Спящий Ангел

Глава 9: Упавший Ангел

Его щупальца рушат здания, Его пасть извергает пламя. Он обязательно всех достанет.

Anacondaz

Где умирает надежда, там возникает пустота.

Леонардо да Винчи

Я никакой. Я пустой. Выскобленный, как ноябрьская тыква.

С. Кинг

– Совсем одичали алкаши уже! Вон, молодая женщина… Ну?! Ну как так-то?! – Стёпа слушал нытьё фельдшера, пока скорая под крик сирены несла их через город на вызов.

Странный вызов. Молодая женщина. Возгорание.

– Ну а от чего ещё она загореться могла? – продолжал фельдшер. – Налакалась, облилась. И вот, пожалуйста. Человек-факел.

Детская площадка. Стёпа оглянулся: корабль с мачтами и верёвочной лестницей со спусками в прозрачных горках-рукавах.

О ногу Стёпы отёрлась охрипшая кошка, сопящая вместо мурчания.

Скрипящие на ветру качели, у которых и лежала женщина. Тело – в ожогах. Без сознания. Без следов возгорания.

Обгоревшая кожа. Подплавленная одежда местами прилипла к покрывшей влажными пятнами коже.

Стёпа узнал её.

***

Ева стояла посреди детской площадки. Тусклый фонарь мигал в густой апрельской ночи. Девушку била дрожь. Голова кружилась. И Тайра нервно тёрлась о хозяйскую ногу, издавая протяжные стоны, лишь отдалённо напоминающие мяукание.

Еве казалось, что она нежная рыбка, угодившая в уксус. Даже обычное прикосновение пальцев обжигало… А уксус растворял, как кислота. И куда ни метнись, везде едкий раствор. Где-то под сердцем бился предсмертный крик. Не её – чужой. Но проживаемый ею как свой собственный.

Ева впервые получила столь сильную проекцию чужих чувств и боли…

Пять минут назад Ева бежала, резко сворачивая во дворы, сокращая по газонам. Тайра неслась впереди, прокладывая путь. И Ева с трудом поспевала за взбесившейся кошкой.

Десять минут назад Ева захлопнула за собой входную дверь квартиры. Даже на ключ не закрыла. В голове стучало: «Бежать! На помощь! Беги! Помоги!»

Пятнадцать минут назад Ева проснулась в своей постели, посреди тёплой и тихой весенней ночи от беззвучного крика. Крик, невыносимый, стоял в голове, заполнял все мысли и нутро. В ту же минуту проснулась и Тайра, заметалась по квартире, взвыла, прыгнула в форточку, но, видимо, вспомнив про хозяйку, вернулась и принялась сокрушать передними лапами дверь. Ева прямо в пижаме влезла в кеды и вывалилась на лестничную клетку, лишь притворив за собой дверь.

Девушка бежала к эпицентру – источнику странного крика, разраставшегося словно изнутри.

Она была готова обнаружить человека в предсмертной агонии; убийцу, изощрённо пытающего жертву; насильников; недобитого самоубийцу, сиганувшего с крыши высотки и способного лишь хлюпать, вместо того чтобы душераздирающе вопить от боли.

Только не звенящую пустоту. Вот она на месте. Тайра вжалась в хозяйскую ногу, значит, и кошка уверена, что они прибыли в точку отсчёта.

Девушка в пижаме и голубоглазая кошка окидывали взглядами мирную детскую площадку: качели на цепочках, карусель, песочницу, спортивный центр из горок, лестниц, качелей и канатов в виде корабля. Уютный дворик, спрятавшийся в колодце пятиэтажек.

Глаза Тайры сверкнули. Зрачок вздрогнул и замер, сфокусировался на чём-то невидимом человеческому глазу. Тайра напряглась и вытянулась как по струнке.

– Что такое? – шёпотом спросила Ева, пытаясь всмотреться в невидимую точку в воздухе.

Тайра странно загудела.

Ева постаралась сфокусироваться, но глаза упорно ничего не видели в том месте, где замер взгляд кошки. Тогда Ева закрыла глаза и постаралась вчувствоваться, сосредоточилась, медленно вдохнула.

Душераздирающий, произрастающий изнутри крик разошёлся мощным всплеском и стал угасать. Еве казалось, что его источник почти растворился. И нечто умирающее уже впадает в предсмертное забытьё.

Горькое чувство несправедливости.

Ева обернулась вокруг себя.

Никого.

Площадка-корабль. Прозрачные рукава винтовых горок. Качели. Песочница.

И тут её осенило. От странной мысли стало страшно и холодно. Испарина прошибла девушку. Но вслух она сказала только одно слово:

– Да.

Время замерло. Растянулось.

Последнее, что слышит Ева в залитом свете пространстве, – тревожный и отдалённый гул колоколов.

Яркий свет заполняет детскую площадку. Еве кажется, что она взрывается от переполняющего слепящего света. Её обжигает холодом изнутри. Скорая приедет только через час.

Стёпа узнает её.

– Ева, - скажет он без удивления. И примется за оказание первой помощи.

– Ух ты! Снова эта! Ну девка-то бедовая, - запоёт фельдшер удивлённо, как свидетель страшного чуда. Как ребёнок, увидевшей фокус с птичкой в схлопывающейся клетке, которая вылетает из рукава.

Стёпа посмотрит жёстче. Холоднее, как человек, ищущий у того же фокусника место, где тот припрячет мёртвую птаху в то время, как все смотрят на её живого двойника.

Глава 1. Кошка на обочине жизни

«Шерше ля фам»«Сон разума рождает» Гойя«Я обычно решаю проблемы, позволяя им поглотить меня» Ф. КафкаДвор, трёхэтажный кирпичный дом в три подъезда. Маленькая женщина отразились в линзе кошачьего глаза.

Шелудивая кошка растянулась под кустом, в ажурном пятне солнечного света. Куцая шерсть свалялась. Кончик уха повис. Яркие голубые глаза. Заглянешь – провалишься. Кошка косилась в сторону подъезда.

Кошка видела усталую молодую женщину на лавочке. Подростковая фигура. Мешком сидящий пиджак. Юбка-карандаш. Остроносые туфли на шпильке. Волосы с парой серебристых прядей зачёсаны в пучок. Можно было бы принять их за работу модного стилиста, но весь остальной вид выдавал в светлых прядях обычную седину. Неловкие попытки макияжа. И пятна шершавой кожи, расцветающие от уголка рта к подбородку. Рука в кармане что-то мяла, перебирала. Глаза кошки распахнулись и заблестели, когда из кармана выглянуло и блеснуло на свету что-то тонкое, серебристое. Кошка перевернулась, прицелилась играючи, от резко очерченных лопаток по позвоночнику до кончика хвоста прошла волна. Мотнула хвостом, сбрасывая напряжение.

К кошке вернулась надменная ленца. Хвостатая потянулась, открыла глаза и неспешной походкой, заваливаясь на один бок, пошла в сторону новой знакомой с блестящей игрушкой.

Кошка, конечно, не знала, что та в смятении.

Кошка, конечно, не знала, что та приехала с собеседования с «мы вам перезвоним» вместо заветного «заполняйте трудовой договор и завтра ждём».

«Мы вам перезвоним» на вакансии телемаркетолога. На холодных звонках. Ниже падать некуда.

Кошка, конечно, не знала, что женщина впроброс, метает взгляды на ненавистную вывеску «Пятёрочки». И испытывает противоречивые чувства. Гордость за то, что ушла одним днём. Что решение позволило почувствовать ей уважение к себе самой. И горечь. На её проездном осталась последняя поездка. Оплатить дорогу в один конец? В холодильнике – запас свежего воздуха. А на карте 78 копеек.

Кошка, конечно, не знала, что женщина не просто так спрятала напряжённую руку в карман пиджака. Что в руке она судорожно сжимает тонкую стальную трубку двенадцати сантиметров длиной.

Кошка просто шла и жмурилась весеннему солнышку. Она остановилась около лавочки. Но женщина не заметила гостью – губы сжались в нитку, а глаза сверлили вывеску Пятёрочки. Кошка развалилась у ног в остроносых туфлях. И только тогда их обладательница посмотрела на голубоглазую наглую гостью и… брезгливо отодвинула ноги. А кошка развалилась понаглее, понахрапистее. Она смотрела с лукавым прищуром и как будто улыбалась.

Несостоявшаяся карьеристка центра холодных звонков вздохнула. Отвращение сошло с лица. И она просто печально и устало покачала головой:

– Барышня, Вы ошиблись, - обратилась женщина на лавочке к кошке на асфальте. – Бесплатная столовая для нищих по другому адресу.

И, вздохнув, добавила:

– Похоже, вместе туда пойдём.

Кошка громко заурчала, продолжая улыбаться.

А женщина до боли сжала трубочку в руке, заставляя металлическую ось впиваться в подушечку большого пальца.

Пятёрочка подмигнула вывеской, приглашая на поклон. Женщина испытала прилив гнева. До этого момента она наслаждалась чувством внутренней гордости. И даже теперь, когда очевидно, что пришло время жалеть о потерянной работе, непроизвольно расправляла плечи, гордо лелея всплески воспоминаний. Финал тяжёлой двенадцатичасовой смены. Она была уже в дверях, когда начальница попросила её задержаться и помочь разобрать товар, который с утра был вверен менее ответственному и успевшему вовремя уйти сотруднику. Отказ взбесил руководство.

Наверное, впервые за год работы женщина возмутилась, а не испугалась при виде перекошенного лица начальницы: накопленное раздражение от вызовов на работу в выходные, бесконечные требования задержаться после смены и срезы премий по надуманным причинам взяли верх. На хамское «Тебе что, работа не нужна?», она неожиданно ответила: «Такая – не нужна». Получилось дерзко. Самоуверенно. Молодая женщина даже расправила плечи, вот как сейчас на лавочке, когда самодовольная кошка у самых ног.

Выкинули одним днём. Показательная порка.

Кошка скосила на женщину невозмутимый взгляд и опять зажмурилась. Улыбающаяся кошачья морда. Такая могла отразиться на небе улыбкой чеширского кота.

Бывшая сотрудница «Пятёрочки» вздохнула, клацнула каблуками по пяткам, чтобы туфли сели на ноги, перешагнула кошку. Каблук подвернулся, попав на асфальтовый бугорок. И женщина чуть не полетела носом вперёд, в последний момент с трудом удержав равновесие, брезгливо скинула неудобные туфли и зашла в подъезд босиком. Капрон потянулся длинными зацепками от пяток по икрам. Кошка проводила её милостивым взглядом и мяукнула, перетягивая скрежещущее «мяу» в зевоту.

– Тебя ещё не хватало, - бубнила, шлёпая босыми ступнями по пыльным стёсанным ступеням, сильнее и сильнее сжимая железную трубочку в кулаке.

Мягко колыхнулось в сердце мысль: «Тебя тоже жизнь не пожалела…»

– Ну я же не живодёрка, морить зверя голодом, - сказала себе, заглянув в холодильник.

– Тоже мне спасатель, есть силы – спасай себя, –сказала себе в душе. – Запрети, – приказала. – Обрежь дорожку мыслей. И они перестанут упираться в голубоглазую кошку. Ты же знаешь, если очень захотеть, переломить ход мыслей, они начнут обтекать запретную тему. Точка.

– Ты просто видишь в этой побитой дворняге себя. Хочешь жалеть себя – жалей, только не нужно лицемерия, - сказала себе, кутаясь в одеяло и проваливаясь в сон.

Второй этаж. Крохотная однокомнатная квартирка, газовая колонка на трёхметровой кухне. Спальня, напротив балконной двери. Стол. Кладовая, служащая и складом, и шкафом. И ветвь яблони, от ветра стучащая в балконные рамы.

Хозяйка квартиры проснулась от пристального взгляда небесных глаз.

Кошка просто сидела посреди комнаты, на деревянном облупившимся полу и смотрела на выбранного человека.

Хозяйка квартиры проморгалась, не веря глазам, потёрла лицо ладонями, ущипнула себя.

Невозмутимая кошка ждала и самодовольно щурилась.

Женщина, убедившись, что гостья ей не снится, перевела взгляд от кошки к открытой балконной двери, от двери к открытому окну и качающейся ветви яблони.

– А ты умеешь настоять на своём, - почесала голову. – Ну что-ж, я не могу позволить себе новое пальто, не могу позволить проездной, не могу позволить такую роскошь, как работа, или простой поход в магазин. Позволю себе хотя-бы кошку.

Хвостатая гостья качнула головой и посмотрела на хозяйку квартиры исподлобья. Если бы могла, она наверняка изогнула бы бровь.

– Ладно-ладно, — примирительно проворчала хозяйка квартиры. – Ты можешь позволить себе человека. Сойдёмся на этом и больше не станем возвращаться к этому разговору.

Опустила ноги с кровати, нашарила тапки и сказала:

– Меня Ева зовут, так, если что…

Новая жительница квартиры на удивление спокойно приняла ванную и потом долго вылизывалась у батареи. Она оказалась яркого сиамского окраса в бежево-каштановых тонах. Как будто кофейные зерна перемололи и смешали со сливкам – тёмные носки, хвост и мордочка светлели и отливали молочным на боках.

Вечером кошка пристроилась под бок новой хозяйки, а потом и вовсе забралась под одеяло. Ева обняла её, обе грустно вздохнули и уснули.

Две потерянные души спрятались под одеялом в крохотной квартирке на втором этаже старого кирпичного дома.

Уже на следующий день новая жительница освоилась. Обошла квартиру по периметру: крошечная кухня, перерастающая в гостиную с узким ответвлением коридора. Закрытая кладовка, под дверью которой элегантно села и стала мяучить, глядя на дверную ручку, хвостатая гостья. Почёсываниями за ушком Ева пыталась отговорить кошку от запланированного исследования кладовки, ведь для этого нужно было собрать диван, но та настаивала.

Пришлось провести экскурсию по кладовой, которая заменяла в квартире шкаф-купе. Диван же влезал в крохотную квартирку, только перекрывая дверь кладовой.

Помимо дивана комната насчитывала письменный стол, три книжные полки и пластиковую тумбу с ящиками под канцелярию. На этом пространство квартиры беззастенчиво заканчивалось. Зато в комнате нашлась ещё одна дверь, ведущая на балкон, который стал излюбленным местом кошки. И чтобы не суетиться с дверью, Ева просто стала оставлять форточку, ведущую на балкон, открытой.

Так кошка, которая гуляет сама по себе, вернула себе свободу: балкон, приземистая яблоня, так удобно раскинувшая ветви до дворовой лавочки. Маршрут налажен.

И если хвостатая питомица сделала балкон частью повседневного маршрута, то Ева любила его по вечерам. Балкон становился её лофт-зоной. Ещё работая в Пятёрочке, она соорудила из деревянных поддонов некое подобие дивана, укрыла одеялом, подушками, мягкими игрушками и пледом. Вечерами представляла, как сидит на веранде усадьбы, а то и итальянской виллы, и смотрит на свои владения.

Она наливала в любимую чашку-аквариум крепкого чёрного кофе, брала плитку горького шоколада, укутывалась в плюшевый плед и погружалась в блуждание мыслей.

Крошка горького шоколада тает на языке. Её смывает горячий густой кофе. Взгляд летит над деревьями, над зубьями монастырской стены, мимо кирпичных башенок библиотеки за парком. Мысли текут рекой сквозь время и сквозь сознание – спроси потом, о чём думала – белый лист в ответ. Хотя мыслей было так много – поток.

И поток мыслей сливается с образами – караван нарядных бл*дей проплывает в сторону продуктового прямо под окнами. Шлейф сладких фруктовых ароматов доносится до второго этажа, отголоски жеманного хохота и щебет разговоров. В памяти помимо воли отпечатываются броские макияжи, такие густые и яркие, что можно перепутать с маскарадными масками. Пышные юбки, палетки и стразы, платья со шлейфами, засаленные. Наверное, бордель учредили в нулевых. Тогда и закупили гардероб. Проносится в голове мысль и утекает, не оставив следа. Иногда щебечут и распивают прямо под окнами Евы. На её лавочке. Отправляя в небо клубы сигаретного дыма и алкогольный амбре. Но повелительницу балкона это не беспокоит. Она где-то далеко. И щебет, и дамы – только одно течение в русле огромной реки, одна нить в пышной косе.

В противоположную сторону, от продуктового к сердцу района, к массивам новостроек, идут реконструкторы: средневековые одежды, капюшоны, броня, клацают на спине мечи, в руках – плотные щиты с гербами. Разговоры о побеге из города. О своём городе, острове, судне – для своих. Автономия – цепляется и царапается мысль в голове Евы. Хочет задержаться, но течение огромной реки уносит её, не давая зацепиться. Ева не видит здоровых бородатых мужчин. Она видит маленьких мальчиков в костюмах из картонных коробок с палками в руках, которые хотят построить свой домик на дереве. Она видит мальчиков, которые пытаются сбежать из своего времени и спрятаться в придуманном городе. Иногда, она машет им рукой. Как махали люди на пристани пассажирам Титаника. Блаженно улыбается. И забывает об их существовании. Только клацанье металла вызывает приятные ассоциации не с консервами банками, а с эпохой романтизма.

Бомжи у большого мусорного контейнера. Бомжи под яблоней. Кислый запах пота. Пьяные разговоры.

Маленькие дети, кричащие в колясках, играющие в лужах.

Стая собак, что лает и воет, играет и гоняет по двору.

Они не превращаются в воспоминания – они тают в голове, как крошка горького шоколада на языке. Тают.

Кофе и шоколад закончились. Плед – в стирке. Зато появился хвостатый компаньон. И молодая женщина, которую со спины можно было бы перепутать с подростком, в растянутой толстовке, с накинутым капюшоном и в смешных плюшевых наушниках продолжала коротать вечера на своей «усадьбе».

Ева закрывала глаза, и её подхватывал странный поток энергии. Тревоги и страхи отступали. И девушка погружалась в приятное забытье. Только здесь, в подушечном раздолье, Ева чувствовала, как внутреннее напряжение спадает.

– Кайфуешь? – спросила Ева у зажмурившейся кошастой. В ответ – громкое урчание.

Кошка спрыгнула с импровизированного дивана и отёрлась о ноги хозяйки, мол да, я всё понимаю.

– В моём лице индустрия шаманов и магов многое потеряла, - продолжила Ева разговор с хвостатой подругой. – Была б я чуть потупее, вместо посиделок на балконе посвящала вечера ритуалам на снятие порчи.

Кошка уставилась на неё ясными голубыми глазами.

– Ну а как ещё объяснить, что удача обходит меня стороной? Да что там удача, просто нормальная работа… И просто нормальная жизнь. Только порчей.

Кошка хитро прищурилась и снова заурчала, на этот раз тихонько, для себя.

– Хочешь сказать, что не только маги могут помочь? Что я забыла про психологов, астрологов и классическую литературу?

Кошка потянулась лапой, потрогала Еву за рукав и зацепилась когтём за ткань толстовки.

– Одни взвалили бы всю вину на меня, - Ева осторожно освободила коготь любимицы из плена. – Правильно, на кого ж? Заставили анализировать детство, разделять ответственность и потребовали бы перестать быть жертвой (за неисполнение – строгое наказание и домашняя работа).

Кошка прицелилась, пару раз качнулась вперёд, запрыгнула на колени.

– Другие бы вычислили аспекты планет, переселили бы меня в другой город, а лучше в деревню и переставили стол с диваном так, чтобы по фен-шуй.

А вот классическая литература потребовала принять страдания и нести свой крест, отсвечивая святостью. Можно ничего не менять и быть в выигрыше. К тому же за бесплатно. Поэтому я и предпочитаю книги.

Кошка уже во всю развалилась на коленях и вывернулась, подставляя пузико.

Одинокая кошка, которая устала гулять сама по себе. И одинокая женщина, которая просто устала. Так и жили: спали вместе, ели вместе. До тех пор, пока продукты не закончились.

Отскребая последнюю пришкваренную макаронину от сковородки, Ева чувствовала странное опустошение: не было беспокойства, паники. Не было прилива активности. Не было идей. И даже вопрос, «что делать?» в голову не приходил.

Просто день сменялся днём. А Ева тратила время на чтение книг, пролистывание газет. Смотрела ролики в интернете. Не выходила из дома и ни о чём не думала.

Вскоре пришло чувство голода. Пока его перебарывала лень. Живот урчал. Но Ева решила, что сон – хорошее средство от голода. Разбудило протяжное «мяу». Кошка сидела напротив кровати и смотрела на Еву своими большими голубыми глазами.

–Прости, ты тоже голодная, - сказала Ева. – Я могу только выпустить тебя.

Ещё одно «мяу». Настойчивое. Упрямое.

– Ладно, пошли, - Ева вздохнула.

Они вышли на улицу. Кошка вилась у ног. Зашагали.

Новая знакомая не торопилась убегать на охоту. А уверенно семенила у ног хозяйки. Иногда чуть забегая вперёд, топорща хвост и с нетерпением оглядываясь на отстающую Еву.

Ева кончиками ногтей теребила коросту у губ – шелушение успело затвердеть. И смотрела на вьющийся в предвкушении прогулки хвост кошастой.

– Киса… - Ева осеклась. – Вот я балбесина! До сих пор не придумала тебе имя. Будешь…ммм… – вспомнилось имя смуглой модели из модного шоу. Тёплый цвет кожи, кошачий взгляд. Голубые глаза и расцветка молочная, с шоколадными носочками, ушами, хвостом и мордочкой. –Будешь Тайрой?

Кошка благодарно зажмурилась, принимая имя.

Со времён работы в Пятёрочке Ева знала, что продукцию с истёкшим сроком годности просто выставляли в лотках у мусорных баков. Ева бы ни за что не подумала, что так легко и без сомнений перешагнет невидимую черту, и еда из баков перекочует к ней на стол: торт, мясная и сырная нарезки (ну там-то портиться нечему), карбонат, хлеб, лаваш и партия консервированных супов.

Раньше Ева выставляла контейнеры с едой и смотрела, как группка бомжей разбирает «товар». Сегодня она оказалась по другую сторону фронта. Она была готова затеряться в толпе грязных опустившихся людей… Но в этот день к бесплатным харчам подтянулся только один - высокий, рослый казах.

– Один за всех? – не удержалась Ева.

Мужик утёрся, бросил на неё внимательный взгляд, распробовав в словах насмешку, или издёвку.

– С*ебались, бросили меня, - наконец излил душу он. – Суки.

Ухватил, что первое попало в охапку и, приволакивая ногу, потащился прочь.

Ева только плечами пожала. Их с кошастой ждал настоящий пир. Довольная Тайра даже не пошла спать на диван и развалилась прямо у миски. А на утро преподнесла хозяйке оригинальный подарок, видимо, в благодарность за царский ужин.

Еву разбудил странный скрежет, доносившийся из приоткрытой балконной двери. Девушка приподнялась в постели, и через секунду на балкон запрыгнула Тайра.

– Уф, напугала, - Ева откинулась на подушки.

Балконная дверь тихонько скрипнула. Тайра зашла в комнату. Ева не сразу поняла, что кошка несла в зубах… комочек шерсти? Тонкий облезлый хвост безвольно болтался из стороны в сторону. Ева подскочила на кровати.

– Крыса, - сказала скорее себе. – Просто крыса, - а Тайре приказала уже грозно:

– Брось.

Тайра послушно опустила голову и ослабила хват. Добыча шевельнулась и метнулась к стене, за батарею.

– Отлично! – Ева с досады ударила подушку. – Теперь у меня дома живая крыса. Тайра, тебя не учили, что крыс надо душить?

Тайра смотрела на Еву невинными глазами. И, казалось, вообще забыла о существовании нового жильца.

Ева подумала от крысы избавиться. И мозг услужливо предложил несколько вариантов: приобретение яда, мышеловки…

Для этого требовалось выходить на улицу, что-то придумывать. Нет. Ева не была готова к таким подвигам. Она просто спряталась под одеялом. Крыса спряталась за батареей. Они обменивались взаимно недоверчивыми взглядами. Тайра устроилась на подоконнике и блаженно нализывала лапу, потом спину, хвост, а потом и вовсе уснула.

Крыса изредка поглядывала и на неё. Наконец, крыса осторожно и очень медленно доковыляла до угла комнаты, держа упрямый взгляд на Еве. Скосила мордочку и принюхалась к кухне, не сводя глаз с Евы. И, видимо, не учуяв ничего интересного, быстро убежала обратно под батарею.

Когда Еве захотелось в туалет, она, крепилась поглядывая на крысу. Вдруг, опустит ноги, а эта бешенная набросится?

Но желание пересилило страх. Ева опустила ноги на пол. Крыса ещё плотнее утрамбовалась под батареей. Ева сделала несколько шагов. Крыса повела носом. Ева добежала до туалета и заперлась в нём. Нужно было что-то решать.

Ева вздохнула: к принятию решений она была готова меньше, чем к проживанию с крысой. Оказалось, смириться с чем-то недопустимым легче, чем принять на себя ответственность и действовать. Крыса? Ева просто смирилась. Поставила ей лоток с песком и миску. Крыса быстро смекнула что к чему. И получила кличку Крысь. Порядок был восстановлен при приложении минимума усилий.

Крыса, как ни странно, оказалась сообразительной и быстро прижилась. Возможно, что раньше была домашней, так как не боялась человека и не проявляла агрессии. Самое интересное, что Тайра и Крысь будто не замечали друг друга. Жили в параллельных реальностях, и только сознание Евы наслаивало одну реальность на другую, выдавая странную картинку.

Редко глаза Тайры вспыхивали охотничьим светом, непроизвольно фокусируясь на резкое движение и шуршание. И Ева чувствовала, как инстинкты втягивают кошку в кровавый сценарий. В эти моменты Ева затаивалась и наблюдала. Тайра прицеливалась, огонь в глазах нарастал, Крысь жала уши, чувствуя на себе взгляд охотника. А потом в голове Тайры как будто что-то щёлкало, и она опускала уже приподнятый зад, жмурилась и принималась нервно нализывать лапу или бок. Как если бы прогнала в голове кровавую сцену и теперь умывалась после воображаемого лакомства и успешной охоты.

Тайра приобрела здоровый вид. Шерсть залоснилась. Правда, краешек уха так и не восстановился. Крыса первую пару дней отпивалась и отлеживалась. Возможно, отравилась, поэтому Ева положила ей парочку таблеток активированного угля, которые вскоре были благополучно съедены.

А спустя ещё пару дней произошло совсем из ряда вон выходящее событие: Еве позвонили и пригласили на собеседование в библиотеку – пересечь пару дворов пешком, или три остановки на автобусе. Даже последнюю поездку тратить не нужно! На собеседование девушка пошла без особых ожиданий. Она знала, что многим специалистам по подбору персонала платят премию за явку кандидатов на собеседование. Поэтому, если сроки поджимают, можно звать кого попало и перебивать качество количеством. Ну что-ж, пусть заплатят премию той приятной девушке, что побеспокоила её звонком. А то так недолго разучиться говорить, сидя дома в изоляции. Приглашение на работу. Шуршание бродяги под батареей. Урчание другой бродяги на коленях. И ещё одна, главная бродяга на балконной вилле.

Ева погрузилась в благодушные мысли и не заметила, как её тень удлинилась и слилась со тьмой в углу комнаты, потекла под дверь, вниз по лестнице, по ночному шершавому асфальту, скользя от теней деревьев к мрачным пятнам зданий, вверх по ступеням под маленькими кирпичными башенками, чтобы отразиться в глазах старой птицы.

Глава 2: Библиотека

Есть люди, которые не умеют страдать, как-то не выходит. А если уж и страдают, то стараются проделать это как можно быстрее и незаметнее для окружающих.Ильф и ПетровСтеллажи книг тянулись длинной кишкой к высокой клетке с попугаем, за которой пряталась неприметная белая дверь без таблички. Ева подумала, что кто-то набил огромную гусеницу, как старый мешок, книгами и вывернул наизнанку.

Книги взлетающими до потолка рядами следили за каждым её вздохом.

По спине пробежали мурашки. Казалось, что входная дверь, пользуясь тем, что Ева не смотрит, оттягивается в пространстве всё дальше и дальше. Что дверь к каждому её шагу прибавила ещё сотню. И что если она сейчас развернётся и побежит к выходу, то вместо нескольких десятков шагов ей придётся преодолеть сотни и сотни. Ева не выдержала и тревожно обернулась, проверяя наличие входной двери в поле зрения. Та была на месте, или, по крайней мере, делала вид.

За окном мелькнул чёрным ворон.

До того, как пойти по пути книжной пещеры, Ева успела наткнуться на стол-абонемент в проходном читальном зале.

Рыжий парень с лицом херувима сосредоточенно занимался библиотечными обязанностями: вместе с очкастым напарником тасовал книги по икеевским стеллажам: длинные чёрные рельсы стеллажей жадно смотрели на книжную добычу, заглатывая её из рук библиотекарей.

Стеллажи маскировались: прятались за уютными белыми столами с круглыми креслами и пуфами. Но Ева чувствовала их жадную силу.

Не успела Ева и рта открыть, как попала в библиотечный оборот. Рыжий взмахнул рукой, предупреждая её слова.

Парень окинул девушку внимательным взглядом:

– Судя по всему, книг у Вас с собой нет. И внутренний Шерлок подсказывает, что в библиотеке вы впервые – не припомню Вас среди читателей.

Ева уже подобрала слова и хотела было ответить, но парень вскинул указательный палец вверх, а другой рукой почесал подбородок.

Очкарик перекидывался с рыжим весёлыми взглядами и пытался подавить улыбку.

– Студентка, - шикнул подсказку в сторону очкарик, замаскировав слова под тихий кашель.

– Какие у меня есть варианты? Студентка, решившая воспользоваться библиотекой? Не подходит – есть интернет. Студентка, решившая воспользоваться интернетом? Опять мимо, нет смысла ради этого тащиться в библиотеку.

– Фрилансер, - прилетело от «суфлёра».

– Фрилансер, или студент, который хочет поработать вне стен дома? – рыжий просиял.

– Поработать – ключевое слово, - Ева чуть расслабилась, подхватывая игру.

Напряжённые тучи внутри расступились.

И вместе с улыбкой на веснушчатом лице, казалось библиотекаря, пробились первые лучи света.

– Ааа! – на лице парня засверкала искренняя радость. – На собеседование?!!! Коллега?

Ева кивнула.

Вихрь библиотечной суеты подхватил молодую женщину. Рыжий радостно отбросил книги и покинул пьедестал у полок, он увлёк Еву экскурсией по библиотеке, во время которой перед ней раскрылся живой мир. Из пыльных полок библиотека выросла, распахнула крылья и пронеслась чередой ламповых бесед, живых концертов, встреч с писателями, психологами, коучами, с квартирниками и квестами, квизами и… Ева захлёбывалась в многообразии того, что могут сделать шесть человек (она – седьмая, если возьмут) на ста двадцати квадратных метрах. Кипели социальные сети и игры в них. Коробки с книгообменом, тайными посланиями, печеньем с предсказаниями, раздельным сбором, домики для батареек и пластиковых крышечек.

Гонг. И резкое падение. Прямо к подножию кабинета за неприметной белой дверью.

Когда рыжий Жека удалялся, Еве казалось, что её скинули с карусели в большую лужу. И теперь настоятельно просят набрать в рот воздуха и нырнуть поглубже.

У кабинета стражем стояла высокая клетка с жёлтым попугаем.

Важная птица зыркнула на Еву левым глазом и выдавила надменно-презрительное «здрасссьте». Прогремело за плечами оглушительное «Кааар!». Ева вздрогнула, обернулась. За панорамным окном никого не было. Только гул в ушах. И мурашки от испуга по коже.

Кисель в спине, в ногах, сбежать из-под нависшей двери. Возьми себя в руки. Вместо себя сжала стальную соломинку в кармане, смогла расправить плечи, опираясь на сталь в руке.

Набрала воздуха, и под пристальным взглядом пернатого стража постучала.

Строгое «войдите», и Ева потянула дверную ручку.

Шаг вперёд под пристальным взглядом обитателя кабинета. И Ева полетела вниз – пропасть вопросов разверзлась и поглотила соискателя.

Худой высокий мужчина в очках поджимал губы после каждой фразы. Он не смотрел на Еву, что-то спешно заполнял в ноутбуке, из-за экрана которого выглядывал, чтобы окинуть Еву придирчивым взглядом. Что такому ответишь?

– Анатолий Синица, - короткий взгляд из-за экрана и несколько бесконечных минут только клацканье клавиш. И не смотря на сосредоточенность Анатолия на мониторе, Ева чувствовала, что находится под его бдительным наблюдением. Не глядя, он оценивал потенциальную кандидатку.

– Почему решили работать в библиотеке?

Ева поёжилась от формального и от того такого неловкого вопроса. Как часто люди отвечают на него правду? Ева собралась.

– Думаю, это то место, где я смогу раскрыться. У меня много интересов. А тут такая разноплановая работа.

И Ева выдавила кислую улыбку – вишенку на тортик лицемерия.

– Какие у Вас планы на ближайшие год-два? – ещё один бросок формальностью в цель.

– Я планирую не умереть с голода.

– Я планирую отдать долги по кварплате.

– Я планирую дотянуть до завтра, а на завтра повторить сегодняшний план.

Но вместо правды Ева тянула старую песню про саморазвитие и многозадачность, приправляя намёками на неисчерпаемое трудолюбие.

Ева умела играть в эту игру. Тебе нужно расшифровать, угадать слова, которые хочет услышать работодатель, и вытянуть их из себя. Если пройдёшь первый уровень – окажешься на втором: нужно будет делать вид, что увлечённо исполняешь все задачи работодателя, на самом деле уворачиваясь от работы. Работодатель будет стараться выжать из тебя по максимуму, заставляя работать за двоих, ещё лучше за троих. А твоя задача – создать видимость бурной деятельности. И продолжать работать за одного – только за себя.

Ева заливалась трелью из мотивационных пабликов и политических выступлений по подведению итогов года: высокая мотивация, быстрая обучаемость, прогресс и рост на благо общества, от каждого зависит качество работы на его месте, а значит качество жизни всего общества.

Во время мелодичного (по возможности) монолога в кабинет вошла задумчивая девушка с копной густых чёрных волос и изящными, тонкими, выдающими румынскую кровь чертами лица. Она мягко кивнула присутствующим и отвернулась – занялась цветами на тумбе.

Потенциальный руководитель метнул в Еву пику вопроса:

– А Снежную королеву сыграть сможете? – и видя недоумение дожимал. – На детском утреннике. А экскурсию провести? Что-то голос тиховат. Не похож на ораторский.

Ева старалась держаться полубоком, открывая взгляду правую часть лица. От левого уголка губ тянулись шершавые пятна экземы. Руки девушка тоже держала в рукавах, позволяя лишь кончикам пальцев. В левой руке пряталась сжатая в кулаке, быстро нагревающаяся металлическая трубочка. Нужно было не дать Синице увидеть… Ева сосредоточилась на этой мысли. А ответам просто позволяла литься из себя – как в потоке. Ева спряталась в этом самом кулачке с трубочкой. А внешний мир поставила на автопилот. Ева и Анатолий закружились в танце понятных вопросов. Проводящий собеседование делает вид, что разделяет цели и идеалы компании. А соискатель подыгрывает ему. Тебе задают поверхностные вопросы. А ты даёшь поверхностные ответы. Чинно. Красиво. И не имеет никакого отношения к реальности. Священный танец лицемеров – обязательный обряд.

Девушка с цветами занялась ощипыванием лепестков.

– Ну а на самом-то деле верите, что у библиотек есть будущее? Библиотекари где-то в начале списка умирающих профессий. Книги мертвы. И Вы всерьёз хотите работать в этом мавзолее?

Ноздри Анатолия Синицы дрогнули, как у кошки перед охотой. Он снял очки, оторвался от монитора, посмотрел на Еву прямо и устало (а так не положено, представитель принимающей стороны должен пыхтеть энтузиазмом и убеждать всех, кто встретится, в величии и необходимости эффективной работы. Убеждать, конечно, с помощью картонно-приторных фраз).

Он сбил мантру священного танца лицемеров. Взгляд пробил Евин автопилот. Она как будто оступилась. И Синица увидел её, свернувшуюся калачиком на собственной ладони. Заглянул глубже, чем положено (и дозволено) работодателю. Да как он посмел? Внутри Евы взметнулась злость.

– Книги мертвы, пока не раскрываются в воображении читателя. Работаешь с книгами, значит твоя миссия доносить их ценность людям. А начинать правильнее до того, как человек успеет вырасти, - оскаливалась в защите Ева, придерживая маску благородного пафоса на лице. Трубочка чуть не сгибалась под нажимом пальцев.

– Чтобы посоветовали почитать мне? – Синица явно отказывался возвращаться на рельсы приличий.

– Я посоветую читателю то, что есть в нашем фонде, - держала удар Ева. – И прежде чем давать советы, познакомлюсь с ним.

Синица хмыкнул, вернул очки на переносицу, проницательность испарилась с его лица и взгляд снова стало водянисто-размытым.

Тут же в Еву полетела воображаемая туба с картотекой – сможете разобраться в сортировке и библиотечных номерах? А вот тут детский праздник – выберете ракурс, чтобы фото не стыдно в соц. сетях разместить, чтобы передать атмосферу. А каким текстом сопроводили бы фото?

Румынская принцесса, лепестки, опадающие в раскрытую руку. Резкий запах от сока растения. Взгляд черноокой, искоса. Пальцы Синицы по столу. Быстро падающий потолок и сдвигающиеся стены. Свет от ноутбука, как свет костра в лесной глуши, как свет последней надежды.

Синица вернулся к ритуальному танцу, скорость движений возросла. Воздух накалялся. Слова спотыкались друг о друга.

Атмосферу разряжала только потусторонняя брюнетка – она как будто уравновешивала напряжённого Синицу, буквально электризующего воздух в кабинете.

Ровные, неспешные движения в противовес буре ритуального танца.

– Она как жрица травы, танец разворачивается для неё, - подумала Ева. И пальцы сорвались с металлической трубочки.

Ева импровизировала, пытаясь предугадать мысли будущего руководства, пытаясь угодить с ответом. Она затаилась. И забыла о себе. Она на охоте. И ей нужно выхватить добычу из пасти другого хищника – работодателя.

– Муж есть? Дети?

Финал.

Ева ответила сухим «нет» и отвернулась.

Девушка скосила на неё взгляд через плечо.

– Были? – уточнил потенциальный работодатель.

Ева передёрнула плечами, стряхивая дрожь унижения. Она на собеседовании, а не на приёме у гинеколога. Были ли у неё дети? Муж? Нелепо, унизительно и предполагает глупые оправдания. А когда тебе тридцать пять, то любой ответ скинет с твоей анкеты десяток баллов. Ты или признаешь, что порченный товар, или распишешься в скором декрете. Есть ещё один путь: вывернуть душу наизнанку, рассказывая коротенечко так, по верхам про жизненную драму (а куда ещё мог деться муж и дети, если они были)?

Пошло. И смотрится просто нелепо в лицемерном танце древнего ритуала трудоустройства.

– Это имеет значение? – Ева помрачнела.

Брюнетка вернулась к растениям и продолжила двигаться в том же темпе.

Мужчина по ту сторону стола встрепенулся – привычный скрипт разговора дал осечку. Он окинула Еву внимательным взглядом, лёгким движением поправил очки и сказал:

– В сущности, нет.

Вернулся к работе.

– Мы Вам перезвоним, - прозвучала финальная и ожидаемая реплика.

Битва проиграна.

– Я провожу, - брюнетка оторвалась от растений и доброжелательно посмотрела на Еву.

Попугай кинул Еве в спину картавое «до встречи!». И закивал собственному отражению. Ева грустно ухмыльнулась. Раздели, прощупали и выставили за дверь, не накинув даже пары сотен на такси. Может податься в эскорт? Там всё то же самое, только честнее. И попытки залезь в душу от мужчины, который уже залез в трусы, кажутся более уместными.

Мужчина с холодным взглядом остался за дверью – в ледяной пещере своего кабинета.

И потянулись стеллажи тёплых книг. Рядом неторопливо шла брюнетка. Еве даже пришлось замедлить шаг. И когда она сравнялась в темпе с брюнеткой, внутренняя суета отпустила. Напряжение от общения с Синицей по имени Анатолий развеялось. И Ева подумала: «хорошо, как в бане».

– Как Вам? - спросила брюнетка, когда белая дверь закрылась за ними.

– Мистическое место, - ответила Ева. – Заходишь – и проваливаешься в другой мир.

Брюнетка улыбнулась одним уголком рта и кивнула, соглашаясь.

– Жаль, я ему не понравилась, - сказала Ева.

– Думаете? – нахмурилась брюнетка. – Он просто человек такой… - она замялась, подбирая слово. – Строгий.

У входной двери брюнетка остановилась. Стеклянные створки, почуяв людей, разъехались в стороны.

– Мы так и не познакомились, - сказала Ева.

– Маша, - представилась брюнетка и добавила. – Заведующая библиотекой.

– Заведующая? – переспросила Ева удивлённо.

Брюнетка только улыбнулась и шагнула назад, в библиотечный полумрак.

Дверь в волшебный мир книжных приключений закрылась. Вывернутая наизнанку гусеница исторгла из себя чужеродный элемент по имени Ева.

Пора было возвращаться домой. А по пути заглянуть в мусорный бак Пятёрочки, выбрать что-нибудь к ужину.

У места «кормёжки» она опять встретила рослого бомжа.

– Не вернулись? – спросила Ева про товарищей бедняги.

Тот отрицательно покачал головой, нахмурился, отвернулся.

В другие дни Ева видела пенсионерок, новых бездомных и пьянчуг, но тех, из старой гвардии, которым во времена своей работы в магазине выставляла еду, не заметила.

Ева потянулась к колбасной нарезке, бомж успел взять первым, глянул на Евину застывшую руку, понял, что перехватил намеченный ею продукт, и виновато протянул нарезку девушке. Достал из своего пакета пирожное, политое розовой глазурью, и тоже сунул Еву в руку.

То ли рыжий Жека напитал Еву теплом, то ли библиотека вытащила её из панциря, но в этот вечер Ева разговорилась с мрачным бомжом.

Не смотря на запах. Не смотря на угрожающий, угрюмый вид. Великан замялся, когда она спросила имя.

– Евсей, - сказал он застенчиво, словно делясь с Евой чем-то интимным, как будто показывая тайный свет, прячущийся в ладонях.

Пара незначительных фраз. Пара открытых взглядов без пренебрежения, в глаза. Никаких вопросов про родителей, жён и детей. Просто разговор приветливых соседей. Соседей по мусоропроводной кормёжке.

Дома Тайра увидела хозяйку с отпечатком светлой грусти на лице. Ева привычно повесила ключ на торчащую металлическую спицу, сбросила обувь и подхватила любимицу на руки. Их ждал вечер на балконном лофте.

Ева проводила взглядом мужчину с большой, набитой книгами сумкой.

– Из библиотеки, - с теплом подумала она и зябко поёжилась, переводя взгляд на свинцовые облака.

Старый попугай сидел и смотрел на белую дверь без таблички. В линзе его глаза замерла Евина тень.

Глава 3: Библиотечный лабиринт

И только кровь, как вода, в батарее стынет, И мы блуждаем по белой дикой пустыне, Несём грехи свои, будто святыни, Чтобы поставить кресты им в кэш всемирной трясине. AnacondazВ большой картонной коробке лежали листовки с детскими лицами. Ветер на улице нападал на плакат с красивой молодой ведьмой, обкусывал, обтрёпывал его углы. На листовках и плакате ещё не отпечатались Евины пальцы. Но маховик времени щёлкнул и сложил отдельные фрагменты дорог в линию пути. Мир замер, ожидающий пока все фигуры на доске пройдут отмеренный участок. И тогда раздастся следующий щелчок.

Ева была уверена, что собеседование провалила. И когда она шла домой вдоль длинной монастырской стены, то вспоминала своё восхищение древним ансамблем зданий. Строгий, светлый, стремящийся вверх собор с основательным гранёным куполом. Беж стен с белыми кружевами. Заходишь в распахнувшиеся двери, обретая дом. А собор, впуская тебя, обретает душу. Каменное тело наполняется жизнью. У человека бренное тело и вечная душа. У собора наоборот.

Насмешливая косая улыбка повисла на Евиных губах. Она давно перестала верить во все эти глупости. И давно перестала надеяться на приличную работу. Библиотеке не нужна её душа, чтобы воскреснуть. Библиотека привередливо выберет себе душу получше.

Каково же было удивление Евы, когда на следующий день её утвердили на испытательный срок и пригласили прийти с полным пакетом документов.

Кошка и крыса встретили новость по разные стороны от батареи под окном. Обе начищали мордочки.

— Удачу намываете. Молодцы, намыли, - похвалила питомцев Ева.

Тайра кинула хищный взгляд на Крыся и заставила себя с усилием отвести глаза. Крысь нервно заумывался, быстро перебирая лапками. Тайра дёрнула хвостом. Крысь потянул лапки. И прошелся мелкими покусываниями от кончика лапки к бедру, нервно щурясь, словно чувствуя, что пару секунд назад над ним нависла смертельная угроза.

Библиотека готовила бойцов-универсалов, взаимозаменяемых и носящих улыбку, как обязательный элемент боевого костюма. На передовой расположилась стойка-абонемент – выглядываешь из окопа со стопками книг, присматриваешься. По негласной инструкции полагалось то шикать одним «Не спать в библиотеке!», то шепотом кричать «соблюдайте тишину в библиотеке!». А появятся на пороге читатели со стопками книг – шасть и спрятался в свой окоп, авось не заметят. Этим премудростям Еву обучали Жека с Никитосом. Рыжий и очкарик.

Извилистый коридор выплюнул Еву в кабинет администрации: приёмка книг, отчётность, правила ведения социальных сетей. Строгий Синица объяснял быстро, чётко и тоном, не терпящим ни вопросов, ни возражений. Сразу становилось понятно, кто держит порядок в этом учреждении. Ещё одна рокировка с сотрудником архива – и погружение в мир сосланных книг. Бросок, и Ева опять на абонементе, на этот раз на приёмке: щёлкает чекером по корешкам.

— А Вы не посмотрите, есть в Вашей библиотеке Айн Рэнд? «Атлант расправил плечи»?

— Есть, но только вторая и третья части, - это выглядывает из-за плеча Жека.

— А как же первая? – озадачивается читатель.

— Похищена, - строго и печально отвечает Жека и откидывает чёлку на бок.

— Ну, нужно как-то заменить, - укоризненный тон. – Мы всё-таки налоги платим. А без первой части…

— Написали заявление в полицию, - это появляется хмурый Никитос и поправляет очки. – Пусть на наши налоги разбираются.

— Пусть, - соглашается читатель.

— Может быть «Пятьдесят оттенков серого»? – пытается сгладить конфуз Ева и читает название верхней книги в стопке из только что сданных.

Жека подхватывает стопку и начинает уносить её в читальный зал, проходит за спиной озадаченного читателя и крутит пальцем у виска, выразительно глядя на Еву.

Ева запинается, не зная точно, в чём её ошибка. Но ситуацию спасает Никитос.

— Бестселлер, - тянет он вальяжно. – Но лучше Маркеса. Или, если про финансовые пирамиды хотите и успех, то у нас целый шкаф набит книгами по коучингу. Пойдёмте покажу!

Никитос уводит читателя, а вернувшийся Жека просвещает Еву: шкаф эротической литературы грамотно замаскирован под любовные романы. Шкаф рекомендован к прочтению только определённому кругу читателей. И книги на нём расположились зачитанные, помятые и востребованные. Такой степенью мятости не могли похвастаться ни ряды современной литературы, ни номинанты многочисленных премий, ни даже классика школьной программы. Определённый круг читателей оказался очень активным.

Ещё Еве запомнилась дама – высокая, интеллигентная с тяжёлым взглядом из-под толстых очков. Она нервно водила плечами из стороны в сторону, приближаясь. Остановившись у стойки-абонемента, брезгливо протянула Еве творение Дэна Брауна. Потом долго отчитывала библиотекаря за безвкусицу в вопросах подбора фонда. За профанацию. И содержание на казённые деньги дешёвого псевдоинтеллектуализма. Лицо её преисполняла брезгливость.

— Я такую гадость, конечно, не читаю, - заметила она надменно. – Это муж. Но и ему было бы неплохо привить вкус получше, на казёные-то деньги. – Обвела холодным взглядом полки под потолком и вернулась к Еве. – Посоветуете мне что-нибудь на подобии «Пятидесяти оттенков серого».

И Ева, только что бившаяся с ней в дуэле за интеллектуальное чтиво авторства Дена Брауна, почувствовала себя глупо. И указала на шкаф востребованных книг.

А после обеда стойку-абонемент посетили молодые ребята в доспехах, с мечами, в забралах и шлемами в руках.

Жека деловито сдвинул Еву в сторону и сам принял у гостей книги.

Ева переключилась на шкафы современной литературы – нужно было вернуть книги на место.

До неё доносились обрывки разговора.

— …следующую в храме проведём, - это Жека.

— … Егор обещал помочь, - ответил один из ребят. – Они же на районных всегда помогают. Округ их на коротком поводке держит и пользует во все щели за помещение, - гогот гостей и хмурое херувимское лицо Жеки.

Ева подхватила стопку биографий и серию ЖЗЛ. У стеллажа стояла задумчивая юная девушка в длинном славянском платье с тканным поясом. Она шла взглядом по корешкам. Ева стала расставлять книги. Девушка попадала только в край поля зрения. Гостья библиотеки потянулась за одной книгой, пролистнула, вернула. За следующей. Наконец, одна из книг её всерьёз зацепила. Девушка несколько раз перелистывала страницы, жадно вчитываясь в текст. Она заглянула в книгу, но не вернула на полку, а радостно провела по корешку… и из-под пальцев брызнули искры.

Ева подскочила. Но девушка просто держала книгу в руках. И с недоумением смотрела на подскочившую Еву.

— Извините, - Ева покачала головой и потёрла висок. – Просто показалось… Не важно. Вы будете брать?

— Да, - девушка мило улыбнулась.

— Вы записаны в библиотеку, - Ева хотела отвести внимание от неловкости. В голове крутились мысли про статическое электричество, но крутились как-то чахло, невыразительно.

— Даша Соловьёва, - ответила девушка.

— Давайте отнесу Вашу книгу на абонемент, отложу. А Вы пока, можете ещё что-то выбрать, - пыталась держать лицо Ева.

— Оооо, конечно, - девушка протянула книгу.

Ева взялась за корешок. Он был горячим. Не тёплым. Как от влажных рук. А нёс сухое тепло, как если бы его только выхватили из печи.

Ева снова смутилась, но просто отвела взгляд и понесла книгу на абонемент.

Ближе к вечеру округ спустил плакаты. Распечатать и повесить в фое.

Весь штат библиотеки долго смотрел на метровый плакат модной экстрасенши Бри Соболь: точёная фигура, пронзительный взгляд, сухие черты лица.

— Сколько ей? – Жека кривил губы. – Моя ровесница? Младше? Второй курс ПТУ?

— Прочитаю твою судьбу, - задумчиво цитировал надпись на плакате уже в десятый раз Никитос.

Маша только печально вздыхала и выдавала что-то негромко о корпоративном духе, потребности библиотеки во взаимной рекламе с лидерами мнений и о партнёрских программах. Но взгляд её выдавал глубокую печаль.

— Просвещение – центральная наша задача, - издевательски пропел Синица и ушёл в свой кабинет.

Остальные сотрудники, ворча и тихо негодуя, тоже разбрелись по углам. Только Маша ещё долго стояла в фое в компании Бри Соболь.

Книжная дуэль началась за час до закрытия.

Крупный мужчина в обтягивающей рельефный торс футболке и девушка-лучница зашли в зал абонемент с разных сторон. Девушка с прямым лицом, в накидке морской волны вынырнула из поворота в детскую зону. А мужчина зашёл с улицы.

Они увидели друг друга. Глаза расширились. И Ева почти почувствовала ударную волну от столкновения ожесточившихся взглядов.

Он – со стопкой потёртых книг в неопознаваемых переплётах. Она – с подборкой детских.

Силач в несколько размашистых шагов добрался до стола-абонемента. Девушка опоздала. Жека, как почуяв, уже нёсся на помощь Еве из компьютерного зала.

Девушка почти обогнала противника, но силач опустил свои книги на край стола-абонемента, одновременно корпусом отодвигая девушку. Ева инстинктивно спряталась за экраном и съехала пониже в кресле.

Девушка пошатнулась и с трудом удержала равновесие.

— Ну и воины в Егоровском стаде, - сквозь зубы зло бросил силач. – С трудом на ногах держатся.

Ева медленно потянулась к сданным книгам, но девушка смахнула их со стола на пол. И поставила на их место свои. Силач развернулся к ней полным корпусом и навис над девушкой. Она и не думала робеть, подалась навстречу.

— На ринге разберётесь, всё, всё, тайм-аут, - Жека влез меж ними, махая руками. Гости библиотеки отпрянули. Жека быстро подхватил разлетевшиеся по полу книги и поспешил на другой край стола-абонемента.

— Чьи книги!? – громко заговорил он. – Сегодня возврат принимаем с двух мест. Подходите, чьи книги.

Силач рыкнул, глядя на лучницу, и пошёл за Жекой.

— Маргарита Конасова, - прочитала Ева в системе. – Две сданы. Двенадцать новых взяты.

Читательница кивнула, глядя поверх Евы, подхватила книги и пошла на выход.

Жека что-то бубнил силачу, явно оттягивая время.

— Знаю я, - бросил силач, смеряя Жеку недобрым взглядом. – Ты тоже из Егоровских прихвостней. Только и можете, что пакостить по мелочи и хорохорится.

— Хорошего дня, - Жека и не думал поддерживать разговор.

Когда силач ушёл, Жека рассказал Еве, что в их районе есть исторический клуб: воссоздают быт и костюмы славян. И занимаются историческим фехтованием. Во главе клуба парень по имени Егор.

Жека рассказывал, а Ева наминала-наглаживала шелушащуюся корочку на лице.

Жека обмолвился о сотрудничестве исторического клуба и библиотеки, о храме, который поддерживает традиции, но Ева воскликнула от боли и посмотрела на пальцы – корочка на лице закровила.

Синица закрепил за Евой детский зал. Теперь одна из надбавок к зарплате зависела от порядка на стеллажах. Ева, как бывшая сотрудница «Пятёрочки», спокойно относилась к наведению порядка на полках.

Но детский зал встретил её недружелюбно. Стоило зайти – уронил стопку книг прямо на голову Еве. Та в последний момент успела закрыться руками, но книги больно врезались углами в спину и плечи, оставив синяки.

— Видно, кто-то на край поставил стопку, а ты пошла, и стопка съехала, нет, ну кому в голову могло прийти на верхатуру стопку прятать?! Дети, может, - ворчал Жека виновато, помогая Еве подняться. – Библиотека тут своенравная. Каждый зал со своим характером. Приручить надо, - продолжал бормотать Жека, но теперь, вроде, уже больше себя уговаривая, чем успокаивая Еву. – Детский зал не любит порядок. Развалит книжки руками детей по всей библиотеке и радуется. Вечно с ним хлопоты, как с ребёнком.

Минут через двадцать, отпившись чаем на кухне, Ева вернулась в детский зал. Она намеревалась показать, кто тут хозяин. Она этот зал выдрессирует! Как полку с акционными товарами в Пятёрочке.

Детский зал как будто даже принял её условия. Книги послушно рассортировались по алфавиту и зонам. И теперь Ева возвращала их на свои места. Попутно проверяя, не играют ли книги в прятки, а то бывает, возьмёт читатель книгу на одной полке, а потом нет, чтобы на стол положить – ставит её на другую полку. И вот книга в потеряшках. Сидит себе, хихикает. Поглядывает на читателей, в прятки играет. Ждёт, когда её найдут.

Ева даже втянулась. Однообразные действия стали напоминать медитацию. Мысли потекли сквозь сознание, не оставляя в нём отпечатка, когда Ева услышала тихий разговор.

— Мы ей нужны. Для девочек – просто работа. На месяц-два, подыскать новую вакансию для выпускницы МГУ. На безрыбье… На полгода для красоты в трудовой книжке – психологине. Мы для них просто работа. А Еве мы нужны. Мы ей нужны. Она может даже сама до конца не понимает… - мягкий голос Маши.

— И не только она, - перебил её Синица. – Я не понимаю. Взять вредную ленивую тётеньку вместо нормальных кандидатов. Пусть они месяц порботают, пусть два, но так, что ого-го! Чем эта, только и делает, что по углам отсиживается, книжки перебирает. Что не предложи – извините, не могу, не хочу, не знаю. Хватит, Маша, играть в благотворительность за чужой счёт! Это библиотека, а не приют потерянных душ.

Ева нащупала в кармане железную трубочку и поплотнее сжала её в кулаке. Представила, как продавливает ею железную банку колы. И делает глоток. Всего один. В носу щиплет. Напряжение спадает.

Маша, лукаво:

— Пусть будет и то, и другое.

— Нет Маша! Я на это не подписывался! Работать за десятерых за три копейки. Я-то впахиваю, почему ты меня спасти не хочешь!? Есть у тебя потребность в благотворительности – переведи пятьсот рублей умирающим детям и успокойся. Сходи в фонд помощи животным – брошенную кошку погладь и покорми. Сюда не тащи всех этих хромоножек, в которых надо просто поверить! У тебя синдром спасателя – а у меня отчёт. Да что там у меня – у библиотеки отчёт. А ты – заведующая. Библиотекой, Маша, библиотекой! А не сиротским домом!

Кулак пульсировал, сильнее и сильнее сжимая железную трубку, стремясь уплотнится до состояния камня.

— Спасибо, - Ева по голосу поняла, что Маша слегка улыбнулась.

Ева сдвинулась ближе к краю стеллажей и теперь видела, как двое беседуют между рядами книг.

— За что? – Синица поперхнулся залпом новых обвинений.

Ева перехватила трубочку и зашкрябала ей по шву внутри кармана.

— Что ты есть. Мне важно, чтобы рядом были такие как ты. Твёрдо стоящие на земле люди. Люди с чёткими границами. Ты не даёшь мне заплутать.

— Боже, Маша! Оххх… - Синица схватился за голову и пошёл прочь по коридору.

Ева посмотрела в окно: убей их и позвони мне – говорила ей стена жирными красными буквами. Большая чёрная птица зябко ёжилась над буквами, сонно мигая подслеповатыми глазами.

Ева отпустила трубочку и вытащила руку из кармана.

Её ждала горячая точка – компьютерный зал.

Вечером, в опустевшей библиотеке, сотрудники разносили книги по залам и возвращали на свои места. Они тасовали книжные стопки, а потом ловко раскидывали книги на нумерованные полки. Пустые полки провожали разинутыми голодными пастями. И Ева, проходя мимо, следила краешком глаз за угрожающими пустотами чёрных ниш.

Неожиданно она услышала странный звук, глухие ритмичные удары. Как будто кто-то гонял мячик-прыгун по полу. Неужели они закрыли библиотеку, не заметив ребёнка?

Ева последовала за звуком, но он словно держал дистанцию. Ева шла. А звук не становился громче, не приближался. Ева обошла библиотеку. А звук продолжал пульсировать внутри головы.

Ева проходила мимо углового шкафа с глянцевыми новенькими книгами, когда что-то кольнуло. Она остановилась. Книги смотрели на неё ровной кладкой. Как стена. Может быть звук потерялся за книгами? Или просто странное эхо чужого ремонта передаётся по стенам и отдаёт в Евиной голове? Она потянула одну из книг – никем не тронутая, и правда как новая, книга почти десятилетней давности по истории культуры кочевых и тюркских народов. Ева уже хотела вернуть её на место, как заметила в глубине шкафа бутылку – бутылка пряталась за вытащенной Евой книгой. Молодая женщина потянулась, но подлетел Жека и перехватил её руку.

— Ты слышишь? – тревожно выпалила Ева.

— Теперь ты принята в братство книжной интеллигенции, - пробасил Жека угрожающе и нахмурился. – Что я должен слышать?

— Звук… бум…бум…бум…

— Здесь всё время какие-то звуки, сквозняки, вытяжка. Ты привыкнешь и перестанешь обращать внимание. А лекарство тебе в этом поможет.

Жека кивнул на пузатую бутылку с «лекарством».

Никитос Жекин энтузиазм не оценил.

— Без году неделя… - пробубнил он. – А ты ей уже готов все секреты раскрыть. А вдруг она начальству настучит?

— Очкастому? – Жека прыснул. – Ему бы тоже не помешало. Для расслабления. А ещё она в газету в местную напишет. И ролик для Ютуба запилит. А потом нас попрут за хранение в особо крупных размерах, - Жека едва сдерживал смех. И Никитоса тоже отпустило.

Никитос с Жекой провели Еве экскурсию по тайным библиотечным «погребам». Ребята самодовольно хихикали, снимая тома философии, литературной критики, истории религии и прочие серьёзные, гладкие, ни разу ни кем не открытые томики и извлекали из-за них то пузатую бутылку коньяка, то бренди, то ликёр.

— Главное, знать шифр – назидательно вводил в курс дел коллегу Жека.

Раз в пару дней ребята меняли местоположение алкогольных запасов. А когда душа просила – по паре глотков снимали стресс.

— Нервная работа, нервная, - серьёзно говорил Жека. – Ты того, тоже угощайся.

— Всё хорошо, прекрасная маркиза, - проскрипел попугай строчку из детского мультика на прощание и зыркнул на Еву через зеркало.

Ева вышла из библиотеки, но в спину смотрел не кирпичный флигель, а средневековый замок. Оставшись вне поля зрения, внешний лоск икеевской мебели и современного ремонта перестал резать глаз, заставляя наивного гостя видеть то, что библиотека выставляла напоказ. Ева стала частью организма. И внутренним зрением она видела библиотеку странным местом на краю мира, забытым и разрушающимся, сохранённом по привычке. Древний монстр упорно цеплялся за жизнь. Прятал влажные каменные стены за модный пластик. Укрывал ветхие фолианты в катакомбах, выставляя на полки-витрины блестящие глянцевые издания, которые цветами обложек сочетаются с интерьером. Обложки, которые будут выигрышно смотреться в наманекюренных пальчиках. Плотные тома с хрустящей офсетной бумагой, которые не стыдно оставить в дорогой машине. Библиотека притаилась за этими приманками. Но от Евы спрятаться не могла. Ева вдыхала пряный воздух, густой от парящих под потолком мыслей. И чувствовала сгущающуюся, ещё незаметную угрозу. Люди покинули каменный замок, предали его. Его душа умерла. И он облачился в доспехи дорогого пластика и модных полок не для того, чтобы понравиться, а для того, чтобы отомстить. Кажется, никто кроме Евы не замечал этого за будничной суетой завывающих сквозняков.

Порыв ветра зашуршал плакатом. Ева посмотрела на ведьму. Ветер дразнил Еву уже отодранным, трепещущим под порывами уголком. Ева просто потянула за уголок, и бумага большой завитушкой легла у её ног. Ещё пара движений – и вот ветер уже гоняет бумажные стружки по асфальту. Нет Бри Соболь в полный рост на улице. Ева почувствовала удовлетворение и зашагала.

Ева шла домой. Библиотека за спиной отдалялась и становилась всё меньше и меньше. И в ней осталась Бри Соболь в полный рост. С вырезанными глазами и заклеенным скотчем ртом. Только через пару дней Синица заметит осквернение спущенного сверху плаката. Синица будет кричать о депримировании и позоре! Депримирование будет вызывать в Еве страх. Позор – смех. Все сотрудники библиотеки поддержат версию Евы о шкодливых подростках, или православных старухах. Никто не подумает на Еву, которая после тяжёлой рабочей смены уносила глаза Бри в своём кармане.

В большой картонной коробке лежали листовки с детскими лицами. Ветер на улице получил свою игрушку и гонял по мостовой скрученную завитушкой голову молодой ведьмы.

Глава 4: Детские лица

Зима однажды пройдёт. Как чудо, наступит весна.

Anacondaz

Утята-пушинки катались на волнах, когда крупная крыса спустилась из зарослей к реке. Ветки нависали над поверхностью воды. И Крыса стала осторожно подбираться к малышкам-пушинкам на волнах.

Утка-мать заметила угрозу. Вильнула зигзагом по поверхности воды. И малыши собрались у матери. Она грозно двинулась на крысу. Но та только с любопытством водила носом в направлении утят.

Утка коротко гакнула. Крыса сделала несколько резких выпадов лапой в сторону утят, в попытке ухватить одного из малышей. Те рассеялись в стороны, подбирая малюсенькие тела под головы, выпячивая грудки вперёд.

Из зарослей камыша спешно выплыли подросшие утята – старший выводок матери-утки, по размеру уже сровнявшиеся с родительницей. Всем выводком они ринулись на крысу. Та поспешила вернуться на берег, но от резких движений ветки отпружинили и крыса свалилась в воду, поплыла, помогая себе хвостом. Утки окружили её, стараясь отбить от берега, стали клевать и махать крыльями. Несколько раз крыса ушла под воду под атакой выводка. После очередного удара крыса надолго исчезла под водой. И вынырнула в полутора метрах от уток, быстро уцепилась за торчащие с берега коренья, подтянулась и скрылась в траве.

Тайра вернулась с очередной охоты. На этот раз она несла воробышка.

— Ты становишься предсказуемой, - заявила Ева со скепсисом и забрала у неё из пасти птаху. Воробей смешно забился, раскрывая маленький клюв. Но не взлетел. Ева вытянула его крылышко: кто-то остриг бедняге перья.

— Чтоб тебя! – выругалась Ева.

Теперь батарею оккупировали трое: слева Тайра (поближе к заветному выходу на балкон). Справа, в тёмном укромном уголке, Крысь. И Птах на подоконнике.

Ева стала выходить днём на прогулку в ближайший лесопарк. Тайра неизменно сопровождала её, семеня рядом и запрыгивая на руки или на плечо при приближении чужаков, особенно собак (в этом случае она могла залезть в капюшон или под балахон, в котором Ева обычно прогуливалась, и затаиться в темноте под одеждой.

Еве нравилось сидеть у озера (вода, камыш, низкие кустарники): от этой картины мысли упорядочивались.

Во время одной из прогулок Тайра отстала. Ева услышала её призывный протяжный восклик. И поспешила на зов. Тайра отчаянно виляла хвостом и смотрела на чахлое дерево с оголёнными корнями и повреждённым стволом. Оно расположилось слишком близко к парковке у лесополосы.

— Пойдём, что тут поделаешь, - сказала девушка кошке и зашагала прочь.

Тайра ещё несколько секунд постояла напротив дерева и вприпрыжку бросилась догонять хозяйку. В этот день Птах впервые поднялся в воздух и, навернув пару кругов, вернулся на обжитый подоконник.

Ева почувствовала металлический привкус на языке. Как будто она клыкастой пастью впилась в хрупкую птичью спину, зажмурилась и сделала глубокий кровавый глоток. Ева резко обернулась.

Тайра почти перехватила Птаха в полёте. Но то ли промахнулась, то ли в последний момент свернула с траектории. Еве показалось, что её взгляд сбил Тайру с пути охотника.

Мерцающий огонёк в глазах Тайры, который то появлялся, то гас в её взгляде первобытным инстинктом, заставлял Еву нервничать. Пальцы сами потянулись к стальной трубочке. И, когда Ева нервно гладила любимицу, она представляла, что делает глоток.

Ближе к вечеру Тайра затеяла охоту на хвост Крыся. Лапами – и в рот, хруст. Визг крысы и мелкие злые удары крысиных лапок по потрёпанной Тайриной морде.

Наконец, Тайра обрела дзен, переключив свой охотничий дух над диван. Она ходила кругами, с удовольствием набрасываясь на подлокотники, повисая на них четырьмя лапами, то с гудением, то с урчанием. Тайра так неистово покоряла диван, словно охотясь на буйвола и впиваясь в его хребет.

Даже пшикалка не спасла диванную шкуру.

В твердыне Евиного дома поднимался пожар кровожадных глаз. И Ева чувствовала, что она мечется, пытаясь потушить вспыхивающие то тут, то там очаги пламени. Одно узкое оконце. И никаких лестниц вниз. Единственное спасение – раз за разом тушить. Мечущаяся в башне женщина не заметила, как наступила ночь, не заметила бисера звёзд на почти игрушечном небе. И яркого алого всполоха двухвостой кометы на горизонте. Хвосты кометы напоминали вытянувшиеся крылья. Но хозяйке башни было не до них.

Мысли Евы шли по кругу. Она словно металась внутри себя, как принцесса внутри башни.

Ей нужно было вырваться из потока.

Пшик – ключ от жестяной банки под пальцами. Звук выбросил её обратно в реальность, разорвал цепочку повторяющихся, мельтешащих мыслей.

Вот она маленькая. И этот пшик ярко врезается в память. Нельзя газировку. Нельзя. Держи сок. А у мальчика рядом – кола в жестяной банке. А у неё – сок. Выхватила этот пшик, украла из собственного детства. Ева нынешняя протягивала той маленькой Еве жестяную красную банку. Глоток. Едкие уколы газов в нёбо. Полсекунды – и Ева посмотрела вокруг глазами маленькой девочки. Выдох.

Ева оставила животных в комнате и перешла на кухню. Взяла в руки чашку. И как будто не узнала её. Ей почему-то захотелось увидеть в руках глиняную чашку.

Ева привыкла не замечать ключи в собственных руках, оставаться в своих мыслях во время приёма пищи. Ева испытала тот редкий сорт растерянности, когда вдруг смотришь свежим взглядом на привычные вещи. И пытаешься осознанно выбрать ключ из связки, но не можешь, хотя годами на автомате и не задумываясь вставляешь в скважину верный.

Ева подумала, что странно было бы обнаружить себя в ставшем автоматизмом браке и неожиданно обратить внимание на партнёра. Раз очнулся через десять лет и точно знаешь, что рядом должен быть совсем другой человек. Странно было бы очнуться в офисе крупной компанией над годовым отчётом.

Или в далёкой дикой стране за ловлей рыбы.

Вот так же странно Еве стало в своей собственной чужой жизни.

Ева вернулась к раненому дереву вместе с лопатой, подкормкой, опрыскивателем для листвы и специальной лечебной замазкой, предназначенной для замены коры. Дереву предстоял переезд к озеру. А также косметические процедуры. В этот раз с Евой на прогулку вышла не только Тайра, но и Птах. Он кружил у Евы над головой, что-то радостно начирикивая. До дерева они двигались такой странной компанией: девушка, кошка и воробей. Обратно шли уже вдвоём. Воробей остался в компании спасённого дерева.

Псориаз и экзема незаметно угасли, не оставив следов. С первой зарплаты Ева погасила долги. Со второй оплатила абонемент на курс скалолазания. А с третьей – приобрела доступ к небольшой образовательной платформе и стала изучать английский онлайн.

Тайра поддерживала: клубком мурлыкала на коленях, когда Ева учила слова. И растягивалась в причудливой йога-позе во время Евиной домашней зарядки.

Как жительница башни, тушащая возникающие то тут, то там пожары, Ева успевала отбиваться от рабочих задач. Синица подсунул статистику запросов от читателей – Ева внесла данные наобум. Представить себе организацию масштабного опроса она не могла. Прожорливое пламя, претендующее на территорию Евы, оказалось придушенной на корню искрой.

Бланк списаний на полторы тысячи наименований нужно было заполнить в течение полутора часов. Еве предстояло проверить наличие книг на полках и отметить те, что стояли, и те, что отсутствовали. Ева представила себе, как перебирает книги на полках, ставя отметки в бланках. И заполнила на авось, опираясь на голос интуиции. Всполох погашен.

И, наконец, Синица попал в цель. Пламя разгорелось прямо на Евиных руках: он передал Еве листовки.

— Помогаем фонду, приказ сверху, - прокомментировал Синица. – Нужно разложить по почтовым ящикам жилых домов и оставить стопки в магазинах.

Жека деловито закивал. И по его лицу Ева поняла, что листовки мёртвым грузом осядут на дне ближайшей мусорки. А Жека с честным лицом отчитается по фронту проделанной работы. Жека давно выстроил приоритеты: собственная жизнь и собственное время дороже. Если исполнять все падающие сверху задачи с полной отдачей и ответственностью, то и трёх жизней не хватит. И переквалифицировался из перфекционистов в функционалистов – главное, чтобы работало. А совершенство оставим грядущим поколениям.

Двое детей – брат с сестрой, жители их района, - смотрели на Еву с листовки. От этого пожара Ева не могла отмахнуться. Она забрала партию Жеки. И посвятила вечер рабочего дня и два своих выходных исполнению этого проекта. Когда последняя листовка легла на дно почтового ящика, Ева почувствовала себя сгоревшей. И только запасы сладкой газировки в жестяных банках помогли Еве доползти до работы и не упасть от усталости.

Глава 5: Район-остров

– Ты устал, старик, – сказал он. – Душа у тебя устала. Э. Хемингуэй

Женщина стояла у окна своей квартиры. И смотрела за тем, как робкая сотрудница библиотеки не решалась сделать шаг. Тяжёлая глиняная чашка в руках смотрящей. Глоток, горячий, обжигающий. Ну же, девочка, иди. Расправь крылья.

Ева стояла у дороги, как на берегу реки. «Река» бурлила потоком машин. А по ту сторону зло поглядывала на Еву бездомная собака. Металась туда-сюда вдоль проезжей части, не решаясь перейти.

В руке Ева держала пакет с рабочими папками.

Несколько минут назад она узнала, что здание районной администрации находится по ту сторону дороги.

Раньше Ева играла с собой в аутотренинги. Говорила своему отражению: «Это только у тебя в голове, это только у тебя в голове. Нет никаких границ района. Опасности нет. Твоя жизнь – в твоих руках. Ты просто притягиваешь к себе события. Ты должна победить…»

В то время она ещё верила в диеты, покупая банку колы, клялась себе, что это последняя, и надеялась буквально завтра заняться спортом.

А потом… смирилась. Если не можешь вылечить энурез, научись им городиться. Так вредная привычка превращается в изюминку. И у Евы этого изюма – пара мешков.

Ева нащупала в кармане металлическую соломку. Ей срочно нужно было сделать несколько освежающих глотков. Чтобы защипало-закололо нёбо. Чтобы откликнулось и защипало в носу. Чтобы услышать «пшик». Чтобы металл опустился в бурлящую и пенящуюся бездну. И потекла фонтаном пена, которую нужно ловить языком. Надо просто сжимать железную банку руками. И делать мерные глотки. И не думать. Глоток-другой. Шаг-другой. Вот уже и дорогу перешла.

Ева ещё раз сверилась с картой. Через мост, два здания вдоль дороги, подземный переход, на месте. Ничего сложного.

Ева думала о Синице. Как быстро он нащупал её слабость, ахиллесову пяту. Как точно ударил в цель.

На утренней планёрке Ева ловко вынырнула из-под гнёта разбора и презентации новых стандартов оформления социальных сетей. Ранним утром округ спустил многостраничный документ. Ева отсиделась в тени собственной непросвещённости: мессенджерами она пользовалась только для обмена сообщениями, и то редко.

Уклонилась от проведения внеплановых мероприятий.

И героически подписалась под инвентаризацией и разбором фонда. Сидеть в тиши стопок книг и перекладывать их с места на место, делая отметку в соответствующем бланке.

Казалось, все задачи были разобраны, и Ева уже поднялась, чтобы укрыться в недрах библиотеки, но Синица предупреждающе вскинул руку:

– Не торопитесь. Ева, сегодня отвезёте бумаги в штаб. Это срочно.

Штабом библиотекари называли окружное управление.

Ева поёжилась. Но смогла выдавить из себя только удивлённое:

– Я-я-я?

– А кто? – Синица поправил очки. Еве показалось, что если он их снимет, то будет, как Циклоп из «Людей Икс», прожигать окружающих испепеляющим лучом собственного взгляда. – Регламент по социальным сетям разбираем мы с Родионом. А Мария с Евгением готовят мероприятие. И у них всего-то час до выхода в эфир. А на них вся администрация смотреть будет.

– Но как же фонд… - протянула Ева. – Инвентаризация.

– Подождёт Вашего возвращения. Что непонятного в словах «срочно»? – сдержанно отчеканил Синица. Раздражение в его зрачках сгустилось, ужимая их в два колких буравчика.

Ева покачнулась от волнения.

– Далеко ехать? – уточнила Ева.

– Несколько остановок на автобусе. Можно дойти пешком.

Синица сказал адрес. И Ева с облегчением выдохнула. Здание находилось в черте района. Может быть, ей показалось, но на губах Синицы мелькнула хищная улыбка. Быстрая, как язычок ящерки.

Маша отвлеклась от бумаг, посмотрела затуманенным, рассредоточенным взглядом сначала на Синицу. Потом на Еву. Нахмурилась. Она что-то хотела сказать, но передумала и промолчала.

– Срочно, - повторил Синица.

И Ева выдавила покорное:

– Выезжаю.

– Птица Говорун отличается умом и сообразительностью, птица говорун… - бубнил попугай, как на репите.

Только утром Ева узнала, что его воспитывал телевизор с большой коллекцией советского мультипликационного искусства. Хозяева уходили на работу, а его на 8-10 часов оставляли с зацикленным диском. Наверное, однажды попугай сошёл с ума, потерял себя и стал диском.

Теперь очередь Евы сходить с ума.

Ева посмотрела на птицу и подумала:

«Интересно, что произойдёт, если поставить к клетке телевизор и включить тот самый диск?» Говорливая птица обрадуется воспоминаниям детства? Или впадёт в панику, как жертва, встретившаяся со своим мучителем? А может, просто замрёт, словно его попугая и не существовало? Вот он оригинал. А попугай был нужен только на подмену?

Но сегодня эксперимент проводили не над попугаем. А над Евой.

Жека вяло помахал ей с Абонемента. Попугай напутствовал: «От улыбки станет всем…» Ева хлопнула дверью, прерывая птицу на полуслове.

Теперь выяснилось, что, сообщая адрес, Синица не посчитал нужным сразу сказать и корпус, который прятался за чертой машин, под охраной пса. Для Евы - в соседнем государстве.

А внутренний голос шипел:

– Эта работа убьёт тебя. Библиотека требует кровавую жертву. И верховный жрец Анатолий Синица преподносит. Он же не просто так тебя, нового, непроверенного человека отправил. Нет. Он чувствует твою слабость. Вслепую нащупывает уязвимую точку. Он знает, как порадовать систему, – кровью, твоей кровью.

Ева подняла взгляд к небу. Сизые облака.

Пока взгляд летел по этажам, заметила в окне женщину. Та явно разглядывала её, потягивая напиток из большой глиняной чашки. Холодный внимательный поверхностный взгляд…Как взгляд программиста, проверяющего код на ошибки.

Стоило пересечь улицу, отделявшую один район от другого, как злая дворняга ринулась в сторону библиотекарши, та выставила вперёд пакет с бумагами. А дворняге, кажется, оно и нужно было. Она смачно вцепилась в пакет, тот лопнул! Быстро обнюхав листы, псина поморщилась и потрусила прочь. Верно, на другую добычу рассчитывала злая бродяга.

Ева достала папки из целлофановых ошмётков, еще пара шагов, и торопящийся прохожий выбил ценную ношу из рук. Папки распахнулась. Листы вывалились. Ева успела схватить основную стопку, но пара листов отлетела в сторону. Порыв ветра, и вот один из них юркнул под мост. И девушке оставалось смотреть, как намокает лист на волнах, и расползается по нему лиловое пятно, бывшее когда-то печатью.

Ева выдохнула. Окей. Нужно доставить документы в два места. Потерянный лист отправят вдогонку. Здания упорно отказывались находиться. А после того, как оказывались обнаруженными, прятали входное крыльцо. Дальше – препятствие из секретарей, предложений подождать, вопросов, на которые Ева не знала ответов. И бесконечного перенаправления по кабинетам, у двери каждого из которых нужно подождать.

Птах скакал по линии высоковольтных проводов, не замечая оголённых мест. Не слыша похрустывания. Как по острию лезвия.

Ева успела подвернуть ногу на лестнице, дважды. Прислониться к меловой стене. И прищемить закрывающейся дверью пальцы. А после того, как Ева посидела минут двадцать в одном коридоре с кашляющей и покрасневшей старушкой, почувствовала, как наливается простудной тяжестью голова.

К 18 часам вечера Ева чувствовала себя разбитой, уставшей и начала кашлять. Домой приехала с температурой.

Ветер качнул провода. И те заискрили. Испуганный Птах улетел.

Тайра и Крысь сползли на кровать к ослабшей хозяйке, и Ева почувствовала, как тепло исходит от них и заполняет опустошенные резервуары души. Тайра громко урчала, поглядывая аквамариновыми глазами на засыпающую хозяйку. Ева ещё не знала, что завтра Тайре придётся уклоняться от деревянного меча.

Женщина у окна смотрела на поток машин. На бездомную дворнягу. Её взгляд полетел по крышам района. И остановился на уголке крыши Евиного дома. Женщина долго сверлила этот клочок открывающегося вида на дом взглядом. А потом перевела взгляд на небо. Упала звезда. Женщина улыбнулась:

– Тише, тише – сказала она пустой, утонувшей во тьме квартире. – Уже скоро.

Глава 6: Предсказание библиотечной цыганки

Мне подойдет любой нелестный и грубый эпитет,

Так что можешь выбрать сам, за что меня полюбить

Anacondaz

Девушка в откровенном модном наряде шла к отелю. Вечером её ждал трансфер на загородную виллу. Мимо красотки прошла скромная проводница, она тянула за собой по мощённой камнем дороге тяжёлый чемодан на колёсиках. Они прошли друг мимо друга, как жители параллельных миров.

…

Ева закружилась. И красная лоскутная юбка взвилась вверх, замелькала красными бликами перед глазами, поднимаясь выше и выше, заливая красным маревом улыбающихся людей, детей, пока не залила всех. Красная волна.

– Утонули в крови, - мелькнуло у Евы и кольнуло резью в животе. Больно. Как от удара.

Цыганка в пышной лоскутной юбке, с десятком подъюбников, приветствовала детей на входе в детский зал. Тянулась руками, хватала за одежду:

– Эй, - кричала библиотечная цыганка, - дай ручку позолочу! Эй, красавица…

Перед ней – столик. На нём – колода бывалых, пожелтевших карт. А на плече Тайра поблёскивала озорными глазами.

Родители тянулись к предсказаниям. И, независимо от вытянутой карты, цыганка сулила дамам мужа щедрого, детей дюжину, жизнь долгую и богатую и просила положить побольше денег в бочонок-копилку. Мужчинам – жену-купчиху и сына-наследника. А чтоб сбылось - денег в бочонок. А дети норовили потрогать голубоглазую кошку, устроившуюся вместо попугая или совы на плече хозяйки. Кошка метала на детей строгие взгляды и ластилась к рукам их мам.

Кто бы узнал в цыганке Еву?

Грим преображает. Перестаешь быть собой. Прячешься на дно собственной души, давая надетому образу отыграться.

После гадания гостей ждала детская зона. Там ребята из клуба исторической реконструкции обучали детей фехтованию и боям на деревянных мечах.

Над головой Тайры пролетел как раз такой – игрушечный и деревянный.

– Чёртов детский зал! – выругалась Ева. – Одни опасности.

Синица метнул на неё грозный взгляд. И Ева прикусила язык.

Ева потянулась к очередному посетителю. Коснулась. И внутри всё упало – тоска. Ева заглянула в глаза – в печальные глаза. И сказала что-то, не успев понять что. Слова сами вырвались. И Ева увидела, как на дне зрачков забрезжили искры жизни и надежды.

Живот пронзил спазм. Ева почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

Пару раз крутанулась, позволяя лоскутной юбке взлетать вверх. Тайра прижалась к хозяйской спине и слегка выпустила когти. Это отрезвило, взбодрило. Вдох, выдох. Мысли прочь. Отпустило. И Ева потянулась к следующему посетителю. Тайра отёрлась о Евину щёку.

И опять внутри всё погасло. И отразилась волна радостных всполохов. Ева ухватилась за счастливую молодую мать.

Прикосновение за прикосновением – с каждым Ева на несколько секунд теряла себя и внутри разворачивался чужой мир.

Еву замутило от внутренней карусели.

В кармане ждала металлическая трубочка. Нестерпимо захотелось почувствовать бодрящий вкус газировки. Переключиться с цикла чужих миров, с дурмана в голове. Целиком впиться в одно простое ощущение. И Ева стала поглядывать на Синицу и прикидывать, как бы незаметно улизнуть в магазин. А до этого успеть стрельнуть денег у Жеки до зарплаты.

Мимо прошёл парень в тканом доспехе. Он слегка задел Еву плечом. И её словно на удочку подцепило, развернуло. Внутри поднялось большое тёплое солнце. И оно тянуло Еву за собой.

– Егор, – кто-то окликнул парня, подошёл. Связь рассеялась.

«Что со мной вообще происходит?» – подумала Ева.

Мысли отправились к началу дня – пробуждению.

Этим утром Ева проснулась здоровой, несмотря на приключения с доставкой бумаг накануне. Но тёплый плен кроватного лона не отпускал. Тайра свернулась на груди, а Крысь устроилась в коленях. Внутренний голос сладко уговаривал продлить утреннюю негу: пять минут, десять, пятнадцать…

Ещё чуть-чуть. И ещё чуть-чуть. Глубокое моргание. Время выхода из дома. И ещё чуть-чуть…

Опоздание на пять минут… Чёрная комета за окном, прогорклое «Ка-а-ар». Ева вздрогнула, моргнула, и резко в лицо заглянул Синица. Поправил очки и прокашлялся. Ева подскочила. Сонная нега развеялась. Видение исчезло. Но холодок от взгляда начальника остался под кожей. Если она опоздает, Синица просто испепелит её взглядом.

Через пять минут, ещё не успев до конца проснуться, она вышла из подъезда и на автомате зашагала вверх по узкому бульвару, по направлению к проезжей части.

– Дворами быстрее! – с запозданием возмутился здравый смысл. Но ноги уже несли Еву в выбранном направлении. И мысль о том, чтобы сейчас менять маршрут, отозвалась волной раздражения. Бульвар вёл к эстакаде, поэтому Ева шагала вверх и могла видеть более короткий маршрут с высоты. Девушка заметила, что её обычный маршрут перекрыт: вскрытый асфальт приветствовал её разинутой пастью.

Краем глаза заметила знакомую тень: за ней увязалась Тайра. И когда успела? Выскочила вместе с ней из квартиры, а она, растяпа, и не заметила? Возвращаться домой поздно. Ева подхватила кошку и посадила за пазуху.

Не успела Ева выйти к дороге, как подходящий трамвай встретил на прилегающей остановке.

– Двойная удача, - отметила Ева и ощутила странную тревогу. Мысли упорно клонились в сторону чудес и повышенной интуиции. Она обрубила этот поток наивных метаний. Как человека, не раз битого, большая удача пугала - вызывала в ней ожидание расплаты. Вот и теперь волна радостных мыслей принесла на гребне страх получить увольнение за опоздание. Или прийти к закрытым и опечатанным дверям.

Но, как ни странно, стечение событий спасло девушку от опоздания.

Библиотека встретила её менестрельными мелодиями. И попугаем в полном парадном обмундировании: на голове миниатюрный шлем, а на шее повязана цветастая мантия.

Ева и забыла, что в библиотеке сегодня день Средневековья, турниры и прочие увеселения.

– Костюм, быстро! – прошипел Синица, проплывая мимо в образе придворного шута.

Жека в ростовом костюме медведя похихикал.

Тайра выглянула из кармана балахона.

Ева осваивалась в роли цыганки. А Тайра старательно исполняла роль наплечного попугая, отвлекаясь на обнюхивание клиентов и фотосессии.

Строгий Синица бросал острые взгляды на расшалившихся читателей, от чего они каменели, как от взгляда Горгоны, и спешили спрятаться за ближайшим стеллажом.

Никита играл средневекового крестьянина, путался в роли и периодически пытался фотографировать.

Маша радушно встречала гостей в барском костюме.

А вот Жека блистал вовсю! Он менял облачения каждый час: вот он рыцарь в доспехах, уже лучник в легком трико. И каждый костюм сопровождался то боями на тямбарах (мягких мечах, как выяснила Ева, к удивлению Евы, он неплохо фехтовал), то меткими выстрелами из спортивного лука (стрелял хуже, но луком владел уверено).

На щитах воинов герб - падала под ударами молний массивная башня. На любую силу найдется большая мощь.

Мечи глухо стучали, и удары мягким эхо стихали в библиотечных коридорах. Еву привлёк странный отзвук. Глухой, ритмичный. Но его ритм не повторял звуки ударов. Ева вслушалась. Тот самый, как будто мячик-прыгун по полу. Ева вздрогнула и обернулась. Толпа гудела, рассеивая звук. И всё же Ева улавливала его. Она подошла к знакомой полке с пузатым ликёром, выдвинула книгу. Прислушалась. Тишина. На всякий пожарный коснулась бутылки. Тишина. Вернула книгу на полку. Звук спрятался. Ева выдохнула и вернулась к празднику.

Толпа гудела, переливалась, растягивала Еву, противоречивые указания от Синицы и Маши, которые приходилось ловить на лету и разрываться, успевая везде. Все это сливалось в единый шум суеты – мельтешащий, зернистый, выматывающий.

Вечером небо урчало и предостерегающе гремело. Люди рассеялись.

И Ева получила возможность высказать свои восхищения звезде сегодняшнего шоу – Жеке-Великому.

Спортсмен-реконструктор умело прятался под личиной смешливого библиотекаря. Жека стал рассказывать о своём хобби. И Ева погрузилась в мир средневековых боёв, эстетики неоязычников и культуры восстановления быта тринадцатого века: одежда, оружие. Возможность отправиться на несколько сотен лет в прошлое.

Звучали имена, названия фестивалей. И Еве хотелось идти и идти по тропинке рассказа Жеки, захотелось своими глазами увидеть реконструкторов не на библиотечном шоу, а в своей среде. Нечто забрезжило странной надеждой внутри Евы, как будто кто-то зажёг маяк, или хотя бы керосиновую лампу. Даже Тайра навострила уши и накренилась в направлении рассказчика.

– Смотри, - Жека прервал рассказ и указал на странноватого молодого парня, завсегдатая компьютерного зала. Вот и сейчас он сидел, уперевшись в монитор.

– Что? – спросила Ева с недоумением. А Тайра, которая воротником успела растечься по её плечам, заговорщически заурчала.

– У нас же данные всех наших читателей. Так вот, у этого товарища, Арсения Володкова, сегодня день рождения.

Ева печально вздохнула.

Жека захихикал:

– Новый год такие вот Арсении тоже к нам придут отмечать. Библиотека – ближе, чем семья. Лучше, чем семья, – это возможность сбежать от семьи.

Закончился вечер тасованием книг. И маленькими глотками зелья, которые во время расстановки позволяли себе Жека и Никита.

На улице продолжал своё выступление оркестр ударных облаков. И Ева была уверена, что буря сопроводит её на пути домой. Но буря вместо этого разразилась, как только Ева закрыла за собой подъездную дверь.

Вечер Ева провела «на вилле», в обнимку с Крысей и Тайрой, которые присоединились к созерцанию дождя. Мысли растворялись в шуме. И Ева чувствовала, как её, словно Дюймовочку в скорлупе, несёт по волнам. Она то погружалась в меланхолическую печаль, то взрывалась внутренней энергией: эмоции качали её от злости к сонному забвению, от печали к радости.

На одной из таких волн она заметила старого знакомого – бомжа Евсея, он жадно припал к мусорке у её подъезда и, не обращая внимания на дождь, перерывал её содержимое. Житель компьютерного зала – не по факту, а по своей сути.

Ева подумала сползти пониже, но бомж успел перехватить её взгляд, и Ева внутренне выругалась, но прятаться не стала. От бомжа веяло тревогой, Ева считывала её на внутренней карте.

– Чего не прячешься в убежище?

Так местные бомжи называли небольшую подземку у линии горячего водопровода.

Евсей пробубнил что-то неразборчивое про проклятое место, про то, что больше не вернётся туда, ибо там сгинули все его друзья.

– Там хоть тепло, а то так и помереть от холода и пневмонии какой-нибудь недолго, - возразила Ева сурово.

– Уж лучше по-людски сдохнуть, чем пропасть и поминай как звали.

Непутёвый суеверный мужик вернулся к мусорке.

Где-то в Бангладеше к мусорке юркнула крыса. Она опасливо косилась на людей, проворно перебирая мусор. Бомж хотел кинуть камнем в маленького конкурента, но в последний момент пожалел, обессиленно опустил руки и покачал головой. Крыса углубилась в мусор.

Тем временем у Евы мелькнула мысль скинуть бомжу еды. Но Ева тут же устыдилась этого порыва. Он же человек, почему к нему как к животному. И вообще, он взрослый самостоятельный мужик. Она же работает. Пусть и он найдёт работу!

За этой мыслью потянулись не успевшие погаснуть воспоминания о собственных походах к мусоркам. И как соблазнительно звякали рюмки и булькали горлышками пузатые бутылки на тайных стеллажах библиотеки. Пшик колы в голове.

А потом Ева и вовсе увидела за панцирем из огрубевшей кожи и замызганной одежды маленького несчастно мальчика, чьего-то сына.

«Мужчин жалеть нельзя», - напомнила себе Ева, но не удержалась и вынесла Евсею бутерброды.

Тот расплылся в счастливой улыбке. Поговорили за жизнь.

Он соловьиной трелью пел душераздирающую историю. А Ева чуяла в ней жалостливую оправдательную выдумку. Выдумку человека, с которым не могла не приключиться одна из сотни подобных историй. Историй про:

умершего сына,суку-жену,неспособность пережить смерть матери,аварию,чёрных риелторов…– Можно, я завтра тоже приду? - жалостливо спросил бездомный великан.

– Нет, - твёрдо ответила Ева.

Она оправдывала себя тем, что её согласие утянет беднягу ещё ниже на дно.

Она боялась, что согласие утянет обратно на дно её.

Он грустно покачал головой, поблагодарил и поплёлся, разрезая мощными плечами стену дождя.

Бангладешский бомж бросил вынырнувшей из мусора крысе корку плесневелого хлеба. Та осторожно подскочила к подачке. Принюхалась. Попробовала на зубок. Не в силах ждать, крыса убежала с добычей. Бомж ещё не решил, чем встретить гостью в другой раз: хлебом или камнем.

Томатный сок, приобретённый на взятые у Жеки в долг деньги, расплескался по полу. Кроваво-красные пятна резанули глаза. Ева вздрогнула. В пятнах она увидела караван людей, уходящих вдаль. Вон там, впереди, – крохотная томатная капля – маленький кровавый человек.

И самая последняя, отстающая красная клякса о том, как женщина в платке с котомкой за спиной.

«Надеюсь, это не я», - подумала Ева.

Маленькая канарейка суетилась в раскрытой пасти крокодила.

Женщина с глиняной чашкой снова смотрела в окно. На этот раз её внимание приковали облака. На этот раз перед ней на подоконнике лежала стопка листов с отпечатанными на печатной машинке литерами. Она переложила рукопись с подоконника на стол.

Кукушка подкинула яйцо в крохотное гнездо маленьких суетливых птичек.

Глава 7: Сквозняк

Алое солнце в зените, звенит будильник respawn. На душе не то Питер, не то Припять, не то Газтаун.

Anacondaz

«Жизнь всё время отвлекает наше внимание; и мы даже не успеваем заметить, от чего именно» Ф. Кафка.

Молодой доктор посмотрел на текст. Он каждый раз перенабирал его вручную. Глазами ловил и фиксировал тонкую связь, зарождающуюся между бумажной книгой и появляющимися на экране копиями книжных слов. В этот момент слова становились настоящими. И вписывались в реальность.

Вот он, молодой доктор. Может тратить слова на то, чтобы строчить на форумах советы по медицинским вопросам. Может тратить слова, чтобы давать советы нуждающимся в помощи. Слова – серебро. Молчание – золото. И он гасит свой голос, уступая его место в мире уже когда-то сказанным словам. Старым словам.

– Собирать цитаты – какая глупость, - усмехнулся напарник на минувшей смене - фельдшер на скорой. - Глупее хобби не мог придумать? Бессмысленное прожигание жизни.

– Жизнь-то моя, - улыбнулся в ответ коллекционер цитат.

– Потрачено, - добродушно отмахнулся фельдшер.

Осталось только выставить таймер. Решить, когда набранные слова вольются в большой мир.

И пока молодой доктор неспешно выбирал время на таймере, Ева вязла в липучем болоте секунд. Они растянулись, размякли, как хлебные крошки под дождём. И Ева слышала глухие удары собственного сердца, а между ними - гулкие паузы. Она слышала паузы, хотя сердце учащённо билось. Время растянулось, замедлило ход. Глаза что-то искали, мозг перебирал детали – хаотично. Ева сама не знала, что ищет.

Душно. Душно. Душно. Пульс стучал в голову. Ева расстегнула куртку, оттянула воротник. Взгляд выхватил маленькую девочку на мосту. Взгляд сфокусировался. Ноги сами понесли к девочке.

Шаг…

…Это началось утром.

По детскому залу носился вой. И дети с криками разбегались.

– Там приведение, - то и дело слышались всхлипы, крики, жалобы детских голосов.

И все библиотекари по очереди повторяли набившее оскомину:

– Это просто сквозняк.

Сквозняк пришёл без приглашения. Просочился под дверью, влетел в щель приоткрытого окна. Зашелестел старицами. Завыл на поворотах. Подхватил детский смех и разлил его по библиотеке жутковатым эхо.

Окно закрыли. Под дверь положили полотенце. Задёрнули шторы. Но сквозняк не уходил.

И дети упорно называли его привидением. А взрослые – сквозняком.

Сквозняк пробрался и к Еве в голову – обрывал мысли на полуслове, не давая вспомнить начало фразы. Сбивал взгляд. Лязгал чем-то над ухом. И когда старик зашуршал газетами, Ева воскликнула так, как если бы шелестели у неё в голове.

Синица, конечно, проходил мимо и поймал этот восклик, неодобрительно посмотрел на Еву, которая неодобрительно посмотрела на шуршащего старика.

– Соберись, - прошипел мини-босс и поправил очки.

И за его спиной заклокотали спрятанные бутыли. Ева знала, за какими книгами они стоят. И на мгновение испугалась, что Синица сейчас услышит их клокот. Но Синица не слышал.

А детский смех, который разнёсся по библиотеке, пронзил голову Евы как стрела.

Странная девушка без лица говорила что-то усталому приятному парню. Стоило Еве посмотреть на неё – вот они черты, стоит отвести взгляд, и девушка в памяти превращается в дымчатый силуэт с пятном вместо лица.

Она говорит:

– Эй! Не слушай никого! То, что ты делаешь, важно. Лицом к лицу лица не увидать. Те, кто рядом с тобой, просто не могут увидеть картину в целом. Ты собираешь жемчужины на дне реки. Ты своими цитатами говоришь с океаном смыслов, тревожишь их.

– Софи, ты всегда так увлечённо говоришь, что хочется верить, - отвечает парень.

– Верь. Верь мне. Твои цитаты – жемчужины. А ты – охотник за сокровищами.

Взгляд в сторону. И кажется, что парень сидит один. Может быть, это он беседует с призраком? А вся библиотека слышит гул и свист сквозняка.

Железная соломинка больше не помогала, горячая лежала в кармане. Пара выпитых почти залпом банок колы тоже. В полдень Ева поняла, что стены играют с ней – то сужаются, то расширяются. Ещё минута в библиотеке, и она просто сойдёт с ума.

И Ева вышла на обеденный перерыв раньше времени. Решила променять обед на прогулку по парку. Но внутреннее волнение нарастало. Мозг судорожно примерял причины, как наряд на вечеринку. Ева понимала: череда причин – подтасованные карты. Нечто поднималось из глубины. А причины подбирались для оправдания этой странной волны.

Но сквозняк, похоже, решил выйти на прогулку вместе с Евой. Прямо внутри её головы. Взгляд выхватывал детали – стальной половник на рекламном плакате вместо улыбающейся женщины, которая его держала.

Красная буква «Я» в начале слогана: Ярче! Живи ярче! Живи интереснее!

А при попытке прочитать фразу на боковине трамвая в голове помутнело и живот скрутило от подкатывающей темноты.

«Хорошо им там в библиотеке оставаться без сквозняка», - зло подумала Ева.

Яркие образы и концентрация на деталях. В спину с ухмылкой смотрел кирпичный флигель библиотечного крыльца. В спину с оскалом смотрел кирпичный флигель библиотечного крыльца.

Ноги идут по дороге – или по воде? Вода-вода-вода, не проточная – в раковине течёт, заложила – стылая вода и дорожки вен на руке. Как застыла вода, застынет и кровь в жилах, остановится. Перед Евой – узкие дорожки родников. Она смотрит – и видит вены. Смотрит на свою руку – такой же рисунок.

Петли дорожек привели к подмосткам над заболоченным озером.

Тревога отступила, когда в поле зрения Евы попала маленькая девочка. Она лежала на животе, свесив голову с мостика, и прутиком водила по воде. Мысли рассеялись. Вакуум пустоты и девочка. Ева сделала несколько шагов в сторону ребёнка. Девочка потянулась к воде чуть сильнее, потеряла равновесие и окунулась вниз.

Плюх. Испуганный крик, хлюпанье. Ева подскочила и, прежде чем выхватить ребёнка из воды, увидела, что малышка зацепилась капюшоном, неудачно завернулась и не могла поднять голову, чтобы схватить воздуха.

Ева вернулась в библиотеку. Сквозняк потерялся где-то в парке. Может быть, остался охранять девочку, завывать сочувственно над её ухом.

Ева поняла, что её жизнь изменилась. На мероприятии, когда цыганская юбка взлетала к потолку, в Еве отпечатывались тени отдельных людей – ярко выступали внутри их чувства. И вот теперь в ней отразился сразу весь район, как в зеркале.

Приступы беспокойства стали регулярно выгонять Еву на улицу. То она помогла мужчине, валявшемуся у обочины. Прохожие шарахались от него, как от бездомного. А у него по пути на работу случился сердечный приступ.

То вызывала скорую старой бомжихе, которая вывихнула шейку бедра, пробираясь к тёплому месту ночёвки через теплотрубы.

Тайра верной тенью сопровождала свою госпожу.

Именно она смело шагала в тёмные переулки и бесстрашно шла вперёд, навстречу нарастающему страху.

А однажды вместо тревоги накатила злая безысходная тоска… Она пульсировала и звала. Ева следовала за ней по улицам, меж домов, пока не нашла источник – пожилого мужчину. Он сидел на лавочке. Его губы шевелились: мужчина что-то зло обсуждал сам с собой.

Несмотря на то, что мужчина выглядел агрессивно, Ева не почувствовала угрозу. Она нащупала интуитивную тропу и последовала внутреннему зову, села рядом. Тайра аккуратно устроилась у ног хозяйки и заурчала.

– Можно? - спросила девушка, спрятала руки в карманы и чуть нахохлилась, вжимая голову в плечи.

Мужчина только фыркнул в ответ и бросил на Еву недоброжелательный взгляд.

– Охамели совсем, нигде покоя нет, – бурчал мужчина себе под нос, явно сам с собой обсуждая Еву.

Ева вновь почувствовала странную волну. Мысли исчезли. Сознание смолкло. И Ева просто заговорила. Позже она и сама не могла вспомнить о чём. Речь лилась мерным потоком. Было что-то гипнотическое в её словах. И слова эти проточной рекой уносили обиду и злость из старика. После разговора он ушёл умиротворённым, на мягких ногах, как после сеанса хорошего массажа и качественной психотерапии. Глядя в удаляющуюся спину, Ева отчётливо поняла, что спасла старика от опрометчивого поступка, что его внутренний назревший взрыв развеялся. И он сам, и окружающие в безопасности.

Район развернулся картой на поле её чувств. И Ева стала чувствовать жизнь в нём, как будто район жил внутри неё, а разные люди лишь сочетание голосов и откликов.

Ева шла мимо домов и чувствовала настроение жильцов. Они сплетались в букете, как мазки красок на холсте, и создавали общую картину. Можно сосредоточиться на одном чувстве из букета, погрузиться в него, и перед глазами встанет картина, порождающая эти ощущения. И если поначалу картины вырисовывались смазанные, если поначалу все тревоги раскрывались лишь смутным пятном, то с каждым днём Ева видела картину, порождающую чувства всё чётче.

Иногда она ощущала напряжение, такое, как если бы живот крутило. И девушка спешила к источнику дискомфорта. По мере приближения ощущение усиливалось. И Ева шла навстречу боли. Однажды девушка позволила себе остаться дома и не идти на тревожный сигнал, не усиливать его при приближении. Он достиг пика, взорвался и раскатом прошёлся по телу. Бытовая ссора: сын ударил мать ножом. Ева узнала о преступлении на следующий день из паблика местных новостей и слухов. Что могла сделать Ева? Просто постучать в окно – они жили на первом этаже. Поймать мать на выходе из продуктового и дать возможность высказаться, послушать её, разрядиться.

Чужая трагедия стала Евиной. Беда не просто терзала душу, а как незажившая рана вытягивала силы, вылезла простудой над губой, усилилась псориазом за ушами. Район отразился не только внутри неё, но и рисовал узоры на теле: сыпь, шелушение, корки. Теперь Ева знала: это маячки, стоит прислушаться к себе, заглянуть внутрь и почувствуешь, кому помочь, чтобы спасти себя. Кому помочь, чтобы найти целостность.

Ева часто ходила на работу и обратно вдоль монастырской стены. По пятам трусила Тайра, поблёскивая красными зрачками. Ева больше не думала о зданиях как о телах, которым нужны человеческие души. Она всё чаще смотрела на невысокое одноэтажное здание, примыкающее к древней монастырской ограде, – часть монастырского ансамбля. Часовня святого Крестителя Иоанна Предтечи. Ничто не предвещало перемен в Евиной уверенно катившейся вниз жизни. Ничто, кроме наглой дворовой кошки.

Раз за разом натыкаясь взглядом на часовню, Ева ловила себя на повторяющихся мыслях. Мозг бросил якорь. И вид часовни работал как кнопка «пуск» для заезженной дорожки с мыслями: каменные храмы, пожирающие души. Вечные души, ищущие пристанищ в вечных каменных телах.

«Книга должна быть топором для замерзшего в нас моря» (Ф. Кафка).

«Всё, в том числе и ложь, служит истине. Тени не гасят солнце» (Ф. Кафка).

Таймер выставлен. Теперь хозяин цитат-жемчужин знает, когда они выстрелят. Маховик времени с хрустом проворачивается. Цитаты заряжены. Выстрел состоится. И уже известно, в кого попадут жемчужные пули слов.

Глава 8: Город-река

Солнца не видящий город сам тут живёт, словно морлок. Anacondaz

Бывает, что кот или пёс смотрит за спину хозяина или в пустоту. Говорят, видят привидений или другой мир. Бывает, что две кошки одновременно поворачиваются и смотрят в одну точку. Кот в Будапеште у камина, барсук в Канаде, Жираф в зоопарке Москвы, пингвины, опоссум, коала и ещё несколько животных из разных уголков Земли обернулись разом, как по щелчку. Никто не заметил. Животные смотрели в пустоту. Их взгляды бессмысленно замерли на несколько секунд. С ними одновременно обернулся парень в доспехах. Он единственный из всех зафиксировал взгляд не на пустоте, а на человеке. На молодой женщине в объёмной толстовке с голубоглазой кошкой на плече. Кошатница переходила дорогу.

«Не ходи», - хотел сказать рыцарь.

…

Когда удар рассёк щёку Евы и глаза залила чёрная пелена, в голове прозвучал насмешливый голос Синицы:

– Ну что? Что с тобой случится? Орлы тебя унесут? С такой стопкой отчётов не унесут! Или машина собьёт? Так ты по светофору переходи. А ещё лучше – по подземному переходу. Там современно так, красиво, как в галерее. Полы из розового мрамора. Красота! Почти командировка.

В голове – гулкий треск от удара, как у арбуза. Она упала пластом навзничь. На полу подземного перехода. На красивом мраморном полу.

…

Этим утром болезненное состояние смешалось с тяжёлым предчувствием. По пути на работу Ева не успела отделить одно от другого. Думала выйти на больничный, но не хотелось портить репутацию в самом начале на новом месте работы. Хотелось зарекомендовать себя. И совсем не хотелось звонить Синице. И отвечать на чёткие короткие вопросы. Где заболела? Какие симптомы?

Ева шла по улице, и над ней вился ворон, бросая хищные взгляды на сопровождающую её Тайру.

Несколько раз Ева заметила злой взгляд пернатого стража на себе, птица жадно заглядывала в глаза, словно прикидывая, удастся ли выковырять эти блестяшки? И унести.

Тайра, приметив птицу, сиганула Еве на плечо и юркнула в большой продольный карман балахона на животе.

Ева поднялась по ступеням, потянула за ручку двери, обернулась и увидела, как чёрная птица тяжело села на ветку, как страж у входа в царство мёртвых.

Библиотека стояла на месте. Синица радушно приветствовал Еву. И это радушие мурашками пробежало по спине. Внимание хуже, чем безразличие, когда проходят, не замечая, как мимо пустого места.

Тогда Ева ещё не знала, что буквально через тридцать минут Синица отправит её развозить бумаги по разным округам. Тогда Ева ещё не знала, как глупо будет чувствовать себя, подбирая слова для отказа. Что не сможет под взглядом поверх очков с чувством собственного достоинства рассказать о предчувствии. Не сможет подставить своё самое нежное, розовое, мягкое под пики едких замечаний руководителя. Что ей будет проще согласиться, чем услышать: «Ну нет, милая, если мы ещё будем считаться со всеми вашими депрессиями, видениями, вещими снами и гороскопами, то совсем никто работать не станет. Работать надо тяжело. Работа – это испытание для души. Бери квест – и топай выполнять задание. А капризы, вон, для кошки своей оставь. Господи, как тяжело работать с людьми магического мышления! Нет, ну почему не выдадут мне нормальных образованных, собираем тут всяких вот таких вот с предчувствиями!».

И стоило Еве заикнуться о внутренних ощущения, как Синица отрезал:

– Я не твой психотерапевт. Давай быстренько, два часа, туда-сюда и на месте.

А увидев печально-кислое выражение Евиного лица, добавил:

– Господи! И что Маша в тебе нашла?! Взяли бы девочку с МГУ или бы вторую, с психфака… Нет, вцепилась в тебя как в родную. Она так только за раритетные книги цепляется. И за тебя вот, раритет недоделанный. Так, всё, хватит, не звезди. Сними корону. Все мы туда ездим. И ты как все. У нас тут равноправие – избранных нет. Ну не убьют же тебя, в конце концов! – суетно всплеснул руками Синица.

– Если убьют, то я больше на работу не приду, - ответила Ева. – Возьмёте тогда свою девочку из МГУ.

Синица поправил очки, глядя на шантажистку, и ответил:

– Ты это, или работай, или другим работать не мешай.

А когда Ева скрылась в дверях кабинета, вздохнул печально:

– Девочка из МГУ прям сидит и ждёт моего звонка. Девочек из МГУ разбирают как горячие пирожки.

На этот раз разные уголки родного города скалились ухмылками с карты и ждали девушку в гости.

Ева попыталась прочувствовать Синицу – находила же она невидимые кнопки в душах случайных прохожих… Но тут чувствовала только непримиримость и звенящую принципиальность. Синица был на пике внутренней силы, и любое возражение только подпитывало эту нервную самоуверенность.

Ева поняла, что, уступив боссу в прошлый раз, подписалась на разъезды по городу. И соскочить будет непросто.

У границы района Тайра занервничала, стала дёргать хвостом из стороны в сторону и предупредительно гудеть, заглядывая в глаза хозяйке.

Но стоило Еве пересечь невидимую границу, как кошка, взвизгнув, спрыгнула с хозяйки и большими быстрыми прыжками скрылась.

– Предательница, - пробурчала Ева с обидой. – Ну и добирайся сама домой, как хочешь.

Ева оглянулась. С фасада бледно-салатового старого особняка на неё смотрела каменная кошка. Изваяние как будто обернулось, провожая молодую женщину тревожным взглядом. И даже боязливо поджало одну лапку.

– Сплошь хорошие предзнаменования, - пробубнила себе под нос Ева.

Интуиция активно пульсировала красным. Но Ева шла ей наперекор. Себе наперекор.

На этот раз приключения закончились на пешеходном переходе, когда металл стареньких «жигулей» толкнул девушку и та повалилась на асфальт.

Его в свою очередь бортанул сзади гонщик на «Ладе», который резко вышел из поворота и не вписался в распорядок светофора.

Ева чётко поняла: выбор стоит между работой и её жизнью.

Но даже внутренний образ Синицы ничего слушать не хотел и вымученно закатывал глаза.

Ева разыграла разговор с начальством внутри своей головы:

– Авария – случайность. И в нашем районе могла произойти.

– Могла, но произошла за его пределами.

– Лёгкий шок бывает полезен, адреналин разгоняет кровь.

– Тотальная кармическая невезучесть? Вздор, бредни и женская глупость!

Ева выдохнула и выложила последний аргумент внутренним оппонентам - увольнение.

Да, она боялась потерять работу. Да, работа ей нравилась. Да, опыт голодания и сбора находок по помойкам повторять не хотелось. Но жить хотелось больше, чем работать.

– Увольнение? Из-за такой фигни? Возьми денёк выходного за свой счёт, выдохни и снова в строй, – воображаемый Синица театрально кривил брови.

Пути к отступлению закрыты.

Ева неспешно шагала по подземному переходу. Ворон, верным стражем следовавший за ней от библиотечных дверей, покинул девушку на входе в подземное царство. И когда трое крупных ребят догнали её и прижали к стене, Ева услышала только протяжное и жалкое «Кар», больше похожее на всхлип.

Телефон, наличные, тонкое колечко перекочевали в карманы парней. Пара тупых ударов под рёбра. Боль расходилась мягкими ватными волнами: судорогой к коленям, тошнотой – в глаза. Ева сползла на пол. Один из парней приказал другим встать на стрёме, а сам взял Еву за подбородок и поцеловал, нагло. Она укусила и ухмыльнулась. Красные капли на полу. Томатный сок? В голове гудело. Нет, чья-то кровь. Капли, похожие на уходящих людей. Чья кровь? Пальцы на подбородке. Он развернул Евино лицо к себе. Удар. Хруст в черепе. И глухие шторы тьмы.

Он подмял девушку под себя прямо на сраном полу перехода. Ева впала в странный безмятежный ступор. Ей казалось, что она наблюдает за происходящим со стороны и даже не может сообразить, как ей нужно относиться к этому – осуждать? Злиться? Жалеть? Странная растерянность.

С потолка на неё смотрела надпись: «Убей их. И позвони». Но Ева не видела – густая пелена тьмы перед глазами.

Неожиданный визг. Парень закричал, подскочил и стал пытаться стряхнуть нечто шипящее с головы.

Тьма развеялась. Зрение прояснилось. Ева удивлённо признала в напавшем звере Тайру.

Кошка орала как сирена. И звук разбудил Еву. Девушка тоже закричала, попыталась подняться, но ноги не держали, и она повалилась обратно на пол. Ребята на стрёме бросились в рассыпную. Несостоявшийся насильник сумел схватить извивающуюся кошку и швырнуть её о стену. Убежал вслед за дружками. Тайра поднялась, пошатнулась и на некрепких ногах пошла к хозяйке, завалилась ей на грудь. Заурчала. И Ева потеряла сознание.

Когда Ева открыла глаза, перед ней был все тот же переход. Бумаги на полу. И верная урчащая Тайра на груди. Над ней склонился уставший доктор. В носу горел горький запах нашатыря.

– Слышите меня? – хмуро спросил медик.

Усталый медик. Знакомый медик.

Ещё несколько стандартных вопросов про количество пальцев, помнит ли она, кто она, и тому подобная муть.

– Госпитализируем? – спросил парень то ли у Евы, то ли у напарника, что-то быстро фиксирующего в бланке.

Ева взялась за бейдж на жилетке парня: «Степан».

– Стёпа, - Ева как будто пробовала имя на вкус. И если бы не привкус крови, то имя легло бы легко, как леденец. - Не надо госпитализировать. Мне домой надо.

– Наблюдать Вас надо, – сказал Стёпа серьёзно. – Внутренние кровотечения. Сотрясение мозга. Так можно и не проснуться.

– Что ты возишься с ней, - шикнул напарник. – Пусть пишет отказ и домой валит… отправляется.

– Мне правда домой лучше, – Ева смотрела в его серьёзные серые глаза. И чувствовала свет, тонкий, собранный в один лучик-нить, по которой нужно идти. Нить, по которой можешь выйти из лабиринта. Выйти с жемчужиной в руках.

– Родным позвонить можешь?

– Телефон украли.

Молодой доктор Стёпа покачал головой. Протянул Еве свой мобильник.

– Жемчужины… – Ева посмотрела ему в глаза. – Ты собираешь жемчужины.

Она признала в докторе посетителя библиотеки.

– Откуда… – Стёпа не успел договорить.

– Случайно услышала. В библиотеке. На днях…

Короткий разговор. Оказалось, что Стёпа закрывает смену в Евином районе. И сам живёт недалеко.

– Ладно, пусть едет с нами, - напарник нервничал. – Так даже быстрее получится, чем с госпитализацией. Нам машину сдавать нужно. Поехали, а?

В дороге Ева лежала на больничной кушетке. Поглядывала на затылок Стёпы. И думала, что нельзя его терять, такого хорошего. Нужно где-то найти место ему в своей жизни.

Из скорой пересели в такси. Уже вдвоём. Без фельдшера.

Стёпа помог Еве дойти до дома.

– Спасибо тебе, доктор Стёпа. Ты мне жизнь, наверное, спас. И ещё спасёшь, - Ева хотела сказать «и ещё много кому спасёшь», но заблудилась в словах.

– Надеюсь, больше не понадобится, - горько усмехнулся он.

Квартира встретила Еву вспыхнувшей при щелчке выключателя лампой. И оскалом тёмных комнат. Вечер сизыми пятнами заглядывал в окна. Еве захотелось спрятаться, и она, не включая свет, в темноте, прошла на балкон. Пальцы привычно мяли железную трубочку или разминались об неё, оттягивая боль. Ева распахнула балконную дверь: на полу её ждала раскорячившаяся чёрная птица. Ева вздрогнула. Дохлая птица, да ещё такая огромная – не к добру. Ева сильнее сжала трубочку. Но тут тени качнулись, и Ева отскочила, птица повернула к ней свою голову, мигнула светящимися зелёными глазами и прохрипела тихое, почти жалобное «кар-р-р».

Пока Ева прибывала в оцепенении, Тайра как ни в чём не бывало проследовала на балкон, по пути потёршись о хозяйскую ногу, понюхала птицу, та грозно и напряжённо следила за действиями кошки. А Тайра принялась нализывать лоб незваной гостьи.

Так птица и осталась в Евином доме.

Вот птица хищно смотрит на Тайру, клацкает клювом, телом пружинит, как будто подпрыгивая. Тайра приближается и виляет хвостом.

Тайра лежит в обнимку, вылизывает ворона. А тот косится на её жадно поблескивающие глаза, прицельно, вот-вот клюнет.

Тайра замечает, хмурится, отклоняясь, прикрывает глаза и мягко так, но настойчиво, лапой по клюву, по голове ворона, мол, что смотришь, противный, на благородную даму. Ворон отряхивается, теряет хищный вид.

Ворон скачет за Крысью. Тайра налетает, встревает между ними и передними лапами бьёт ворона по голове, без когтей, но с силой. Ворон отскакивает, прикрываясь крылом.

На следующий день Ева взяла выходной и провела его, прикладывая лёд к опухшему лицу.

Не помогло. На работе появилась с раскроенной скулой, налитым синяком под глазом и вспухшей половиной лица.

Чёрная птица устроилась в коробке в углу комнаты под столом.

…

Ева смотрела на Синицу. Синица смотрел на неё и крутил в руках карандаш.

– Жива, - Синица попытался улыбнуться.

Ева молча смотрела ему в глаза.

– Ну а что, а что ты на меня смотришь? То на тебя книги падают, то меч в тебя летит, теперь вот… Проклятие детского зала какое-то! Не человек, а магнит для всякого… – Синица отвёл взгляд.

Ева чувствовала за собой силу.

– Я работаю только по району, – сказала девушка.

– Работай, работай только по району, - забормотал Синица и отбросил карандаш, теперь он говорил, а руки взмахами сопровождали его слова. – Все люди как люди, а эта лицо готова раскроить, лишь бы доказать свою правоту. А если нет. То что, в лепёшку расшибёшься, лишь бы показать, что права? Всё. Другую работу только делай. Боже… Ева.

Ева не стала отвечать, Синица ещё бормотал, когда она вышла из кабинета и укрылась за стеллажом биографий.

Разбитое лицо помогло смириться: нет для неё жизни за пределами трёх дорог. И это не лечится. Простое правило существует как данность.

Желание перекроить этот принцип и что-то кому-то доказать... Глупость. Надежда на то, что новая жизнь поможет переступить черту собственных границ. Бедная Ева, наивная Ева, - убаюкивал внутренний голос, срываясь на самодовольное урчание.

В обед к Еве заглянула Маша:

– Слышала про твою беду… как ты? Я, если честно, боялась машин…

– Почему? – не поняла Ева.

Маша посмотрела внимательно:

– Да так, просто… Почему-то дороги пугали. У тебя всё хорошо?

Помолчали. Маша перебирала собственные пальцы, тревожно, не решаясь что-то спросить.

– А как ты нашла библиотеку? Вакансию имею в виду?

– Просто вакансия в интернете, - отмахнулась Ева.

– А… просто объявление. Ты же тут живёшь… А я здесь много лет работаю. Начинала как рядовой библиотекарь, как ты сейчас. И вот уже управленец.

– Старый хранитель библиотеки? – улыбнулась Ева, которая была на десяток лет старше Маши.

– Ладно… – Маша опять нахмурилась. – Если надумаешь поговорить о чём угодно… Приходи. Мы не просто коллеги – мы коллектив. Почти семья…

– О чем поговорить?

– О чём захочешь.

– Если есть тема… или я чего-то не понимаю…

– Я не давлю. Просто так. А то тут столько всего – и книги, и меч, и вот эта печальная история. Возможно, психосоматика такая… Магнит на неприятности. Или… желание быть наказанной за что-то. Ты ни в чём не виновата.

– Я знаю, - Еве стало почти смешно. Нелепая Маша со своим научпопом и верой в то, что словами можно лечить, что разговоры меняют мир. В то, что у слов есть вес.

– Я знаю, что утром вы общались с Синицей. Он на самом деле добрый. Просто в нём много сумбура и самоуверенности. Это тоже вроде защиты – иллюзия контроля. Я хочу, чтобы ты знала мне… нам… не всё равно.

Всё равно. Всё равно. Стучало в голове раскатами весь рабочий день. Убаюкивало. Успокаивало. Машиным голосом: всё равно, всё равно. Спокойно и мелодично. Мне всё равно – раскроенная щека. Нам всё равно – подбитый глаз. Никого не видит. Всё равно. Всё равно. Безразличие – эта маскировка лучше тонального крема. Всем всё равно. Не думать – лучшее лекарство.

Как ни странно, Крысь прогрызла ход в углу комнаты и всё меньше времени проводила дома. Тайра как часовой проверяла хозяйку утром и вечером, а в остальное время дома не появлялась – изредка сворачивалась клубком в ногах или под одеялом по ночам. Животные, которые в определённый момент сконцентрировались в доме Евы, потихоньку стали отдаляться. И их место занимали смешанные ощущения, раскрывающие карту района.

Неделя работы на дому помогла прочувствовать район ещё глубже. Ева сердцем слышала призывы на помощь одиноких подростков, лишённых понимания родителей, и приходила к ним добрым другом. Она чувствовала, как засыхают души одиноких женщин, и, ощущая траектории движения мужчин, выступала светлым ангелом: одну задержала в магазине, на другую натолкнулась и рассыпала бумаги на бульваре. И каждый раз она вмешивалась в течение их судеб, привнося в это течение случайного прохожего, открывая дверцы, которые без неё, без Евы, были бы закрыты. Теперь Ева уже не выходила на зов – она жила им: по пути в магазин, на прогулке она шла и играючи создавала свои маленькие чудеса. Девушка не задумывалась – просто подчинялась интуиции, и всё складывалось само. Как будто Ева поймала волну и стала частью процессов организма. Она уходила с работы посередине дня и незамеченной возвращалась обратно, успевая сказать новому чужому человеку какие-то самые важные слова. Заговорить с соседом. Уступить место в очереди. Незначительные для самой Евы фразы, она даже не запоминала сказанного, просто расслаблялась и позволяла словам идти в мир. А в человеке загоралась жизнь.

Ева кружила в ментальном поле, рефлекторно выхватывая то одного, то другого. Поле её возможностей казалось безграничным. До того самого дня, пока она с размаху не врезалась в стену. Точнее, во встречного прохожего – неприметного парня лет двадцати. Холод и грязь обожгли. За ним тянулась кровь. За ним тянулась алая нить жестокости: череда побоев, грубых разборок. Он был по ту сторону закона. Ева даже замерла, провожая его внутренним взглядом. Хотелось взвыть от боли, которую он сеял в мир. И эта боль прорастала в других людях, метастазами перекидывалась от них на новых. От избитых женщин на их недолюбленных детей. От напуганных и униженных мужчин на их беззащитное окружение.

Ева хаотично искала внутри себя верные слова, действия, выход. Но вместо выхода перед ней рисовалась дорога. И Ева пошла по ней. Дорога плутала дворами, приближаясь к источнику странного тепла.

Следуя по ментальной карте, Ева пришла к монастырской стене. По пути на работу она проходила вдоль одной стены. В этот раз свернула, обогнув строение. И вышла к двум вынесенным вперёд симметричным шатровым колокольням с монументальным порталом Святых ворот. Парные башни с зубчатым декором открывали вход на территорию монастыря. Внутренний свет в Еве погас. Она потеряла путь у святых ворот.

Еве понадобилось несколько дней, чтобы вновь нащупать извилистую дорогу на карте собственной души. Ева петляла, пока, наконец, не остановилась у цели. Небольшая дверь вела в подвал. Над дверью красовался герб: разрушающаяся под напором бури башня. Гром и молнии. И двое… Падающих… Летящих вверх в развивающихся одеждах? И полупрозрачная тень алого ангела.

Во второй раз то же крыльцо стало ответом на боль девушек в эротичных костюмах под куртками и балахонами, на глазах у Евы завалившихся в «Пятёрочку». Под откровенными костюмами пряталась глухая привычная боль.

Полномочия Евы в родном районе заканчивались. Возможности лежали в ореоле тепла, за дверью с гербом.

Ева знала: её дорога лежит туда. Двери зовут её.

Она положила руку на ручку двери. И… не решалась. Ева вдруг почувствовала себя как-то глупо. И странно. Что она скажет? Ева отступила. Перед ней нечто больше неё. Она обязательно сделает шаг навстречу. Но не сегодня.

…

В один из особенно тёплых дней Ева взяла раскладное кресло и пришла к границе района. Девушка смотрела через поток машин как через реку Стилл. На тот берег. Теперь за потоком машин для неё – мёртвый город. Она пыталась уловить хоть тень беспокойства, внутренним радаром ощутить, где боль, которую она может утешить? Тишина.

Ева стояла и не могла понять: как же так – крохотный треугольный лоскут города отражается в ней сотнями оттенков чувств и настроений, радостей и горестей, болей, печалей и счастья. Как будто она соединилась с потерянной частью себя. А за его пределами – глухая холодная пустошь. Может, вовсе нет там жизни. Только тлен и усталость. Может, она просто придумала себе остальной город и остальную жизнь? Может быть, она божество, создавшее, но забывшее, и ставшее частью творения?

Мысль напугала девушку: страшно быть Богом и ещё страшнее прогневать Бога, посягнув на его территорию.

Заглянула в часовню, спросила у Бога, что же происходит? Кто она? В чём её предназначение? Только мерный стрекот свечей и запах ладана. Только тёплый свет и песнопения.

Ева закрывала глаза и погружалась в район. Ей захотелось взмыть вверх и, может быть, так коснуться Бога. Но дороги отрезали её от остального мира, словно купол укрывал её от высоких полётов. Только до облаков – на высоте птичьего полёта, рядом с Птахом. Не выше.

Нырнуть под землю – тоже нет.

«Кто же я?» – горел внутри вопрос. И район словно колыхнулся в ответ, изогнулся, и Ева окунулась в манящее тепло. Ответ был там, только настройся на волну этого тепла и, как ищейка, возьми след.

Ева пошла по нему, как охотник. Время утекало сквозь пальцы. И теперь, как когда-то протекали мимо сознания мысли на вилле-балконе, протекала на автомате, мимо сознания, жизнь.

В сознании осталась дорожка воспоминаний:

Жека, хохочущий, рассказывает про тренировки реконов. А потом радушно так:

– Если хочешь, приходи.

Ева смотрела сквозь него и, не отдавая себе отчёта в происходящем, согласилась:

– Хорошо, приду.

И пришла.

Сказала “да” Жеке, словно делая шаг по дороге тепла и света. Ощущение – как в странном, то проваливающемся в смазанный туман, то выныривающем сне. Качнулась – и вот она на трибунах. Качнулась – и вот рядом с Жекой – все смеются, и она улыбается. Качнулась… И рядом Степан. Почему-то в смешной тряпичной шапочке и с колчаном на плече.

– А я думала, что ты лечишь людей, а не стреляешь в них, - услышала Ева свой голос.

Повисла неловкая пауза. Жека хлопнул её по плечу, и все вслед за Жекой захохотали. Серые внимательные глаза Стёпы:

– Хорошо себя чувствуешь? - И что-то про последствия сотрясения.

Ева заверила, что чувствует себя отлично.

Огонёк в его глазах… Нет, он ещё не конечная точка маршрута. Она ещё не нашла искомое. Она тут за другим. Дорожка тепла и света. Дорожка на внутренней карте.

Ева смотрела на массивный дуб, который рос у спортивной коробки, и думала, что Крысь окончательно ретировалась из обжитой квартиры. Птах больше не заглядывал на окно, но радостно чирикал, если Ева посещала спасённое дерево в парке. Тайра верно следовала по пятам и сопровождала на работе. Но всё больше уходила в тень.

А под дубом – рыцари в жестяной броне. Мечи. И тямбары. Снимают фильм?

Ева потёрла висок.

Это сон?

Сдавила виски.

Потерялась во времени?

Зажмурилась. Она что-то ищет. Кого-то. Она напала на след.

Подняла взгляд. Стёпа, в лёгком трико, как Робин Гуд. Рядом с ним – светлый мальчик. Тёмные глаза, русые волосы, но стоит закрыть глаза, и он превращается в голубоглазого печального принца.

Рядом с ним тонкая девушка – Ева видела её в отделе религиозной литературы, прихожанка Жекиного храма… И резкая, грубая, тоже из библиотеки.

– Не знаю, как Софа терпит всё это. Бабы вокруг него так и вьются, - вздыхал рядом Жека немного завистливо. И его слова плавились в голове, растекались по периферии сознания.

– Хочешь тоже вокруг него повиться? Пойдём, познакомлю, - неожиданно предложил Жека.

Ева тупо посмотрела на Жеку, перевела взгляд на голубоглазого принца с карими глазами.

– Я его искала, - негромко проговорила Ева, не до конца себе веря.

– А-а-а, ну это дело понятное. Ты для него, конечно, взрословата. Лет на десять-пятнадцать взрословата, но пойдём, поставлю тебя в очередь.

– Ты не понял, мне сказать ему нужно… – Ева осеклась.

Мысли кипели в груди, в голове, но никак не складывались в слова.

– Ну вот и скажешь, - Жека уже тянул её с трибун к подножию старого дуба.

– Дур на свете не переведётся, – задорно вещал Жека, указывая на девушку в юбке по колено в форме проводницы – вот, пополнение гарема. Такая дура! От повышения отказалась. Живёт тут в клоповнике, лишь бы к Святому Егору Победоносцу поближе.

Ева смотрела на Егора и понимала, что это он – источник её тепла, носитель ответа. Знает ли он, что может ответить на её вопрос? Знает ли она, что спросить? Она должна ему что-то сказать.

Взгляд Стёпы, полный недоумения. Взгляд Егора, усталый, впробрось.

Ева знает: нужно всё рассказать Егору. Просто взять и всё ему рассказать. Передать ему это знание. Он поймёт. Про район. Про реку. Про то, что он – принц с голубыми глазами. Принц без королевства.

Ева идёт за Егором меж трибун. Егор заостряет на ней взгляд и, не поворачиваясь к Стёпе:

– Знакомое лицо.

Стёпа отвечает что-то.

И Ева как будто выныривает. Встряхивает головой.

– Что я вообще делаю? – зло думает Ева. – Ползу по ступеням, как зачарованная, за мальчиком в трико.

Возмущённо одёргивает себя.

И вместо того чтобы последовать за Жекой, Ева резко останавливается:

– Старовата я для этого дерьма, - заявляет Ева. – Посижу на периферии, с галёрки посмотрю.

Егор обвёл их с Жекой недоумённым взглядом и вернулся к разговору со Стёпой.

– Вот это уважаю, - заявил Жека. – Перетопчется.

Ева хотела сказать: нет, прости, неудачно пошутила. Что должна сказать Егору нечто важное.

Наваждение отступило. Сознание прояснилось. Она нашла его. След взят. Теперь она знает его в лицо. Знает его имя. Интуиция не ошиблась. Ева тут. И вот он этот самый человек. Искомый. Он существует.

Дерево трибун с облупленной краской. Люди, уже не смазанные, – каждого может разглядеть. Мысли ясные как никогда.

Ева подняла глаза к небу и не почувствовала купола.

Она закрыла глаза и ринулась вперёд. Девушка почувствовала, как навстречу ей движется нечто огромное, тревожное и словно несущее в себе усиливающийся крик. Девушку резко выбросило обратно, купол захлопнулся, и больше она не могла подняться выше. Но тревожное предчувствие нарастало. Опасность приближалась. Небо смотрело на неё безмятежным покрывалом лёгких облаков.

Глухой повторяющийся звук. За левым плечом. Ева резко обернулась – никого. И совсем рядом, заезжая колёсами на обочину, пронеслась машина. Колкий взгляд водителя зацепился за Еву, как рентгеном просветил. Ева отвернулась, отступая из-под грозного взгляда. Машина скрылась за поворотом. А Еве захотелось спрятаться в поле тепла и света, которое излучал на её внутренней карте Егор.

Комментарий под одним популярным видео впечатался в память девочки-школьницы. Она крутила его в мыслях, как навязчивый мотив. Про маяки. И дороги, ведущие к маякам. Странный, бессмысленный и очень знакомый.

Девочка подошла к доске и взяла новый, длинный кусок мела из пачки. Брусок с ровными, точёными краями. Стала выводить слово, но, не доведя до конца первую букву, уронила мел на пол. Он упал и раскололся на три части. Девочка присела. Вгляделась. Мел как башня, гладкая, каменная. Подломилась в двух местах. Маленькая красная точка на полукак звезда. Она падает – лёгкий розовый хвост тянется от точки.

«Значит, - думает девочка, – это не звезда, а комета».

И крупная крошка мела – это Белоснежка-принцесса выпала из окна. А может, обезумев, бросилась вниз. Может быть, поймает комету за хвост и улетит?

Девочка достала смартфон и сфотографировала сломанный мел на полу. Она сопроводила пост с фото длинным текстом про башню и его летящую обитательницу. Буква на доске так и осталась недописанной.

Глава 10: Нектар и бабочка

Как белый лист чиста, разверзнуты уста Внимай же и вкуси, о, несвятая дама Священных смузи, amen.

Шнур Ленинград i_$uss

– Ты важна. Ты можешь изменить рождающийся мир. Я покажу тебе. Давно хочу тебя познакомить. Не всё же деньги и мужики, - крутились в голове Элли слова Марго.

Подруга вела её переулками. Золотые цепочки побрякивали на Элли из-за быстрого шага. И новая модель босоножек на пухлой платформе клацкала узкими арками серебристых подков по асфальту. И, когда Марго стала спускаться по старым, местами отбитым ступеням в подвал многоквартирного кирпичного дома, Элли слегка помедлила, давая себе возможность разглядеть здание. Грязь сажей впиталась в кирпичи. Небольшой кованый козырёк над ступенями немного покосился и местами поржавел.

Ступени. Дверь. Стены, окрашенные водоэмульсионкой, с разводами от неумелых кистей.

У привыкшей к показной роскоши, виллам, яхтам и дизайнерским квартирам девушки подобная картина могла вызвать отвращение.

– В какой клоповник ты меня привела?! – могла бы возмутиться Элли.

В конце концов, она столько работала не ради того, чтобы тратить минуты своей жизни на нищебродство.

Но Элли – открытая душа. И преображённый подвал навеял ей приятное ощущение забытого детства. Когда строишь домики на дереве, собираешься с чипсами в парковой беседке и пережидаешь с друзьями дождь на обшарпанной автобусной остановке.

Нет, старый ремонт её не смущал. Скорее, вызывал любопытство. А ещё происходящее казалось Элли ироничным. Она представляла, как нелепо смотрится в своих брендовых шмотках, с дизайнерским кожаным клатчем, в колготках телесного цвета в мелкую сетку, в мини-шортах и топе с глубоким дразнящим декольте, в украшениях, купленных на аукционе уникальных ювелирных изделий в Берлине, в короткой синей шубе-накидке из искусственного меха с длинными серебряными пёрышками.

Элли, привыкшая к роскоши шёлкового постельного белья и матовости стен дорогих отелей.

Элли с затонированной химическим загаром кожей, пухлыми от природы губами и подправленным ботоксом лицом в местах, где могут заложиться мимические морщины.

Элли запомнила три волны, с которыми она сталкивалась. Марго представляла её новой группе людей. Три волны лиц. Одни и те же выражения у разных людей. Коридор. Новая дверь. И опять. Как по команде. Волна отторжения и хмурые брови сменялись волной удивления. А потом обитатели подвала как будто расшифровывали смутный сигнал, сплетённый из собственных чувств. И вместо того, чтобы изжить раздражающий элемент – выгнать чужака, начинали её спасать, впитывать в себя, как будто приращивая к телу из десятков людей нового человека.

Элли подумала, что в чужаке вместо угрозы они слышат крик о помощи. Пытаются откопать в куче навоза золото вместе того, чтобы вынести её за дверь.

Некрасивая Элли, с узкими бёдрами, широковатыми плечами и напрочь отсутствующей талией, знала, что запомнилась авангардцам как грациозная соблазнительница. Мягкие движения, как будто Элли не шла, а плыла, танцуя в потоках.

Элли долго водили экскурсией по пошивочному классу, показывали книги и самодельную одежду.

Мечи и доспехи на стенах и манекенах, залы для рукоделия, костюмы под старину. Герб в зале – разрушающаяся башня. Элли подумала, что так мог бы выглядеть портрет души раненого и потерянного человека. Его крепость разваливается, а сам он летит вниз, но не замечает этого – тушит горящую ногу прямо в полете. Нужно решать проблемы по мере поступления: вначале – нога в огне, затем – падение. Элли перевела взгляд с герба на свою подругу Марго.

Шикарная Марго, так ловко управляющаяся со страусиными перьями и дизайнерским макияжем, казалась другим человеком. Без ярко выделенных глаз женственность опадала, и оставалась жесткая структурность скул, прямота линии лба и носа.

Тут Марго звали Ритой. И Рита отдавала приказы.

– Расскажи ей, – приказала Рита неприглядному парню. Тот сидел на сколоченном из палетов диване и крутил в руках короткий клинок.

Тот замялся. Поджал губы, заговорил негромко, как будто стараясь сказать так, чтобы Рита услышала, а Элли - нет. Смешной.

Элли уже раздевала его глазами. Представляла, на какие ласки он бы откликнулся, будь клиентом. Нет, таких нельзя пугать жесткостью, никаких атрибутов власти – верёвок, плёток и наручников. Без резких движений. Благородная нежность. Лёгкие касания. Воздушные поцелуи. Прохлада и умение отступать, манить.

– Расскажи, –повторила Рита. – Она приглашена.

Элли уже мысленно разбирала его зажимы, развинчивала, подбирала слова-инструменты, которые помогут пересобрать его, полить любовью - и вуаля: совсем иначе будет вести себя с женщинами.

Из рассказа парня Элли узнала об Автономии – небольшом поселении, живущем на самообеспечении.

– Эта Автономия как перезапуск, - сказала Марго, когда они отошли от парня. – Щёлк, и жизнь опять на старте, все выборы обнулены.

Сказала, чтобы посмотреть на реакцию своей подруги. И увидела нечто новое. Взгляд Риты метнулся вверх. Боль и надежда. Элли увидела разлом. Огромную трещину, которая раздирала подругу изнутри.

«Интересно», - подумала Элли и ничего не сказала вслух. Время слов ещё не пришло.

Высокий, худой водитель скорой помощи пригласил Элли в Клуб анонимных алкоголиков, который организовал прямо в этом подвале.

Элли улыбнулась лукаво в ответ на приглашение:

– У меня есть проблема – мне сложно себе отказать. В любви и в алкоголе, - Элли заметила, как сверкнули его глаза.

Под его прозрачной кожей Элли чувствовала жизнь. Жилистую. В которую можно впиться зубами. Он держит в себе ураган – дёрни за нитку, вскрой и сметёт полмира. Или полезет на крест, быть распятым за друзей. Герой. Энергия героя. Энергия мужика. Энергия, делающая способным на поступок. Отвага, которой не хватает слабоумия, вот и держит её в узде. Прячет под тонкой кожей и мягким голосом.

Он сострадает как хирург, который заносит нож над пациентом без наркоза. Наркоза нет. Военное время или страна третьего мира. А человеку нужна операция. Долгая. Полная боли. Этот мальчик – такой хирург. В нём хватит жестокости, чтобы спасти мир. Или хотя бы деревню. Что они там говорили про Автономию? Он в этом подвале и с этими людьми по адресу.

Ему в глаза Элли полыхнула бы огнём безудержной страсти – отдала бы поводок, надетый на собственную шею. И разрешила бы делать с собой всё: от плети до нежных поцелуев. И он делал бы с ней всё. Он бы не смог устоять.

Ещё в своей памяти Элли унесла девочку, худую и бледную. Говоря что-то, она водила глазами по несуществующему небу, и Элли готова была поспорить, что собеседница видит облака. Девочка напомнила Элли цветок под стеклянным куполом – следует от рассвета до заката за солнцем. Только кто её Солнце? Она много рассказывала о молитвах, пригласила Элли на службу в местный храм.

«Тоже меня спасает, тоже ремонтирует, – подумала Элли. – Жаль, она так самоотверженно себя не спасает».

Мысли летели под странный разговор о Боге. О дорогах, ведущих к нему. Элли не отказывала себе в лёгкой иронии.

«Как разбудить такую? – ломала голову Элли. – Бурная страсть отпугнёт… Соблазн? Не за что зацепиться соблазну… Прикосновения к бледному телу не вызовут отклика: её тело лишь тень души. Насилие? Нет, спрячется в лабиринтах собственной души, забьётся как мышь в самый дальний угол, пропустив все страдания… Страх… Страх может разбудить такую. Только испугаться должна она, Элли. И дать малышке себя утешить. Она должна попроситься под одеяло и плакать. И захотеть отвлечься от тёмных мыслей. Витающая в облаках девушка позволит вовлечь себя, если поймёт, что может спрятать напуганного и нуждающегося. Спрятать её, Элли, в своём бледном теле. Соблазн через сострадание», - Элли испытала почти эйфорию. Она чувствовала, как перерастает себя.

Девочка задала неловкий вопрос:

– Ты верующая?

– Да, – Элли выдержала паузу. –Служу в храме любви Диониса. Древнейшая профессия – я жрица любви, – последние слова гордо, пафосно.

Элли с удовольствием наблюдала, как глаза собеседницы расширились от шока.

– Ты не догадывалась, – Элли окинула себя взглядом от груди до ног и посмотрела на собеседницу. Та собралась. И ответила тихо:

– Я не сужу о людях по внешности. Бомж не всегда безумен. Человек на дорогой машине не всегда вор. Женщина с глубоким декольте способна и на любовь, и на глубокие мысли. А про Бога лучше не шутить – это не для шуток тема. Можно задеть чувства других людей… Тем более что Диониса не существует. Он не настоящий Бог.

– Шутить можно обо всём, – Элли дружески похлопала её по плечу. – И если я верю в Диониса, то твои слова задевают уже мои чувства.

Недолгий разговор об истинных и ложных богах. И пожар в глазах бледной собеседницы, искры от которого могли бы обжечь Элли, если бы она спорила всерьёз, а не ради куража, не ради софистического удовольствия от спора. Своим финальным ходом в этой битве слов Элли сделала фразу:

– Придумай смысл своей жизни и наслаждайся им. Истинных там точно нет. Есть только те, которые ты собрала в корзину и решила считать их истинными.

Девушка из тонких миров подарила Элле новую грань соблазна – соблазн через сострадание. Настоящее сокровище.

Среди новых лиц Элли заметила одно знакомое. Бывшая коллега, которая несколько месяцев назад исчезла. Элли подумала, что коллега взяла перерыв или нашла папика. И тут неожиданная встреча. В подвале. Заметив на себе внимательный взгляд Элли, девушка покраснела и отвела глаза. Но Элли окликнула её. Сегодня она не готова быть покорным и безмолвным призраком прошлого. Призраком подземелий.

«Кажется, Марго ведёт меня по проторенной дорожке», – подумала Элли.

Несколько поверхностных фраз, обходных, не в лоб. И Элли нащупала в собеседнице горячую вину. Чувство греха. И отвращение к собственному телу.

Девчонка открыла кондитерскую – свежая выпечка у входа в продуктовый.

«Свой бизнес и стыд, – крутила Элли в голове мысль, продолжая разговор. – Вина спряталась не только в теле, но и деньгах. Малышка очень хочет отмолить грехи. И отмаливает работой. Она эти булки готова бесплатно раздавать вместо покаяния».

Собеседница свернула разговор и поторопилась уйти.

А Элли оставила себе на подумать интересную мысль «её тело готовы были покупать за деньги, но вместо повышенной самооценки она обесценила свою красоту. Он смогла открыть бизнес, но вместо уважения к себе стыдится результатов. Почему даже самые хорошие стороны событий она превращает в оружие и обращает его против себя?»

Элли не спрашивала сбежавшую малышку про стартовый капитал. Она и так знала, откуда у коллеги накопления.

«Тело переросло в деньги, – повела Элли мысль. – Из денег вырос бизнес. Тело – источник стыда. Стыдом заразился и бизнес».

Элли знала, как соблазнить эту девушку. Её нужно обнять и утешить. Её нужно поцеловать в лоб, как, видимо, никогда не целовала родная мать. В неё нужно поверить, разбудить маленькую недолюбленную девочку. И она с радостью отдаст тебе всё – все свои игрушки, и даже собственное тело на поиграть.

Элли готова была поговорить с каждым. И только одна девушка вызвала в ней желание держаться на расстоянии. Кружева на платье. Медные застёжки на ушитых бисером туфлях. Круглое лунное лицо. И что-то восточное во взгляде. Ни разрез, ни цвет, а то, как она смотрела. Внимательно, въедливо и одновременно отстранённо. Элли несколько раз пыталась уцепиться за взгляд, провалиться глубже, чтобы словно оглядеться внутри чужой головы и нащупать дорожку к её сердцу. Но каждый раз, проваливаясь в зрачки гостьи, Элли словно слышала звук бьющегося стекла и оказывалась в раме от разбитого зеркала.

Элли отправляла в периферийную наблюдательницу луч страсти, и к ней возвращалась страсть. Отдалялась, маня за собой, начинала чувствовать, как отступает, теряя интерес собеседница. Дружелюбно улыбалась и ловила дружелюбную улыбку в ответ. Не женщина – мираж. Наблюдательница, единственная, кто, испытав отвращение и любопытство, не стала спасать, а оказалась безразлична. Не повелась на призывные огни – откровенная одежда, вычурно женственная манера держаться, презираемая профессия. Три огня жертвы. Три признака уязвимости. Может, отразив Элли в себе, она просто поняла, что спасать не нужно – нечего спасать – не лежит в фундаменте разламывающая боль, не прячется вина? Элли – на своём месте. На месте, которого в мире наблюдательницы не должно быть. На месте, которое могут занимать только больные люди. Вылечишь – и освободится место, как койка в больнице. А вот победит человечество все болезни, и не останется больниц. И коек. Только в этом прекрасном новом мире Элли койку сколачивает. И упорно на неё забирается.

Элли соскальзывала взглядом с новой знакомой, как с лакированной шкатулки. Царапала, пыталась подцепить отвёрткой. Но шкатулка оставалась закрытой.

«Может, и нет там ничего, не шкатулка вовсе, а макет из папье-маше».

На этой мысли Элли отпустила загадочную девушку. Но она выросла на фоне, стоило Элли заговорить с Егором – центральным героем этого подвального мирка. Девушка-загадка за его спиной. То полубоком, то отвернувшись и беседуя с кем-то. Но Элли видела, как девушка-загадка превратилась в слух, как ловит каждое слово в их с Егором разговоре.

Вот он, ключ к её сердцу, к её страсти, к её страху. Всё просто. Мужчина.

Элли расплылась в самодовольной улыбке. Он – ключ. Пробей брешь в его сердечке и увидишь бьющееся сердце луноликой загадки. Протяни руку – и возьми её сердце, придётся только протащить её сердце сквозь его, как через игольное ушко. Ради него девушка-загадка воспламенится яркой страстью. Ради него обрушится ледяным водопадом.

Щелчок, и шкатулка распахнулась в руках Элли.

Теперь осталось понять, как разбудить Егора.

В нём Элли быстро почуяла охотника. Каждый из них искал даже в случайном прохожем ахиллесову пяту. Элли пыталась нащупать среди сплетения энергий луч чувственности и страсти – вытяни такой из общего потока, как прядь волос из косы, и собеседник отплывёт в твои руки податливой патокой.

Какую прядь искал Егор? Элли знала, что поймёт это, нащупав его ахиллесову пяту. Поймает огонь его страсти, и не останется в нём для неё ни загадок, ни секретов. Паутина из слов. Он тоже её прощупывал.

– Мне нравится тлеть, – смаковала слова Элли. – Исходить истомой. Пожары, вспышки – не моё.

Рядом с Егором на полу сидел парень и начищал свой меч. Второй молчаливо участвовал в беседе. На слова Элли он озадаченно хмыкнул.

Но эти двое и остальные жители подземелья расплылись, вышли за пределы фокуса Эллиного внимания. Она говорила только для Егора. Видела только Егора. И плотность этой завесы пробивали только вспыхивающие глаза луноликой. Нет, она не смотрела на них, даже искоса. Но Элли чувствовала, как зеркальная леди ловила каждое слово.

«А ты неплоха, – подумала Элли о луноликой, – раз можешь ко мне пробиться». И отпустив эту мысль, сосредоточилась на Егоре. Есть только он. И он должен это чувствовать.

Элли таяла, утягивая собеседника за собой, заставляя провалиться в мягкость её грудного голоса, как в постель. Обволакивала, окручивала как сладкой ватой, приторной, липкой.

Кто-то начинал нервничать, ужиматься, как будто под кольцами питона, выдавая свои слабости, подсказывая, куда бить дальше. Егор даже не изменился в лице. Доброжелательный. Открытый. Он не замечал удушливой сладости Элли. Не размякал от её гипноза.

Тогда Элли пошла в наступление. И с гордостью заговорила о работе, выпятив вперёд выпадающую из декольте грудь. Конечно, такая провокация не могла не сработать. Жрица любви в этом сообществе воспринималась как женщина в беде, а если она не признаёт, что в беде, то просто ещё не поняла, что заплыла слишком далеко и сил не хватит на возвращение.

Люди подтянулись, влекомые магнитом загорающегося спора.

От окружающих посыпались советы на незаданные вопросы. Элли стали подсказывать, как можно выйти из профессии, как устроиться на нормальную работу. Элли стали хвалить и убеждать, что она может больше, чем просто отдавать своё тело другим. Хвалить её. Приписывать таланты, о которых просто не могли знать. Они ухватили наживку.

Уже можно было переходить к следующему шагу. Но Элли кайфовала от каждого взгляда и обращённого к ней слова, максимально растягивая момент и оттягивая наступление следующего.

Цепочку советов от одного подхватывал другой. Элли покорно слушала.

Егор поглядывал то на неё, то на вещающего. Он выжидал. Он присматривался. Элли продолжала бездействовать.

Она могла бы окунуться в спор, выложить контраргументы. Но тогда Егор отошёл бы в сторону, углубился в зрительный зал и стал бы наблюдать за чужим разговором. А этот разговор не должен стать для него чужим. Элли говорит с ним. И контраргументировать или соглашаться будет тоже только с ним. У него не получится издалека заглянуть ей под панцирь. Придётся самому залезть под скорлупу её защит. А всем советчикам она будет выдавать только нежное, примирительное спасибо. И лёгкий поклон одной головой.

Егор вступил в диалог, прервав очередного спасателя. Он не стал предлагать Элли посетить Клуб анонимных алкоголиков и обуздать своего демона. Не поддержал и идею с церковной службой. Не стал звать помощником и в волонтёрские проекты. Он сделал интересную рокировку. И Элли по достоинству оценила этот жест. Собравшиеся пытались загнать Элли в роль ученика и послушника, который стоит на первой ступени и должен впитывать знания. А Егор предложил ей организовать свой курс: может, у неё есть идеи? Чем она хочет поделиться с миром?

«Тщеславие, любимый из грехов», – одобрительно подумала Элли.

Егор знал, куда бить. Он дал ей роль эксперта. Предложил сделать её центром внимания. Он сказал: «Не нужно искать орбиту в чужой вселенной – я дам тебе твою вселенную».

Собравшиеся притихли. Девушка, витающая в облаках, удивлённо и несколько ошарашено смотрела на Егора: он смог вернуть её на землю. Ведущий Клуба анонимных алкоголиков ухмыльнулся – почуял старт многоходовки, если бы не почуял, то такой клуб вести бы не смог: алкоголики – знатные манипуляторы - вили бы из него верёвки. Парень, рассказавший про Автономию, упёрся напряжённым взглядом в пол и превратился в слух. Он ожидал продолжения. Он как будто вслушивался в Егора.

И только Луноликая чуть сбавила напряжённость вслушивания. Она как будто отступила. Расслабилась. Почувствовала себя в безопасности. Значит, знала, какая именно игра началась. Значит, уже видела подобное.

– Я думала, что, когда уйду из профессии, – Элли заговорила тихо, пусть прислушиваются, пусть потянутся к ней. То, что она скажет, должно прозвучать очень лично, интимно, как секрет, которым делишься в полголоса, – открою тренинговый центр. Секс-просвещение, тантрический секс станут ядром центра. Я знаю, что идея не нова. Но мне кажется, что такие тренинги – это моё. Помогать людям нащупывать свою сексуальность. Формулировать желания в слова. И наслаждаться. Многие ведь даже от себя замалчивают собственные желания… – Элли говорила искренне. В такие моменты нельзя выдумывать – нужно вытащить что-то настоящее. И Элли рассказала о своих реальных планах. – Молчание пропускает в мир тени – я за прямое озвучивание. Озвучить – выйти на свет и впустить свет в отношения. - Элли заметила, как Лада сжала кулаки. Нежная небесная девочка. Элли явно неверно использовала слово «свет». - Открыто говорить о потребностях и без стеснения озвучивать их.

Элли говорила и тайно восхищалась Егором. Вот так легко он снял внешние защиты с неё и со своих людей. Взмах рукой – одна рокировка, и собравшимся, которые поместили Элли на первую ступень духовной иерархии, со скрипом приходится отправить её на самый верх. А если бы она была попроще, то под давлением советов спряталась бы за непроницаемой стеной из вежливости или ринулась убеждать окружающих в своей правоте, как загнанный в угол зверёк. А так… так они разделили с ней её мечту и стали ближе.

И тут Егор ещё раз перевернул картину. Заговорил о свободе и смыслах. Со ссылкой на Камю.

Будь Элли чуть менее начитанной, чуть менее образованной и чуть менее любопытной, то, раскрывшись на предыдущем шаге, тут бы спасовала. И попала бы в ореол влияния Егора.

Раз – зажата в роль послушника.

Два – Егор спасает её и ставит в роль наставника и учителя. Она раскрывается, доверяет, теряет внутренние границы и способность мыслить критически, ведь все собравшиеся путешествуют внутри её мечты, внутри её сакрального поля.

Три – и Егор возвращает роль наставника себе, а Элли оказывается в роли открывшего рот слушателя, внимающего и благодарного за возможность исполнить мечту.

Но на третьем пункте Егор споткнулся. Элли ответила ссылками на Сартра.

Кружок экзистенциалистов объявляется открытым.

Егор заговорил о модернизации общества и рождении новых смыслов. Элли продолжила темой постмодерна, ведь эпоху модерна сменяет постмодерн, а значит, она опять на шаг впереди.

Егор - о моментах, которые нужно прожить. Элли - о необходимости запечатлеть их на фото и поделиться с миром.

Егор - о сексе как об искусстве, которое рождается по вдохновению. Элли - о приручении музы и превращении секса в ремесло.

Егор - об идеале, к которому нужно стремиться, как к абсолютному центру, постоянно перерастая и обгоняя самого себя. Элли – о разрушении идеалов и свержении кумиров. Утратить смысл, испепелить его и развеять страх над рекой, а потом искупаться в ней – вот рецепт Элли.

– Пока ты будешь создавать новые смыслы, я буду разбирать тебя на цитаты и в каждую цитату заливать свой смысл, – Элли пушила павлиний хвост. – Передавать по цепочке следующему человеку. И он опять будет видеть в цитате что-то своё. Не нужно искать новое – зачем? Можно бесконечно повторять старое, вливая в него новые смыслы. Это ли не постмодерн? Пока модернисты создают новые формы, изобретают, постмодернисты тасуют смыслы и наполнение.

Элли исходила нектаром под взглядами подтянувшихся на дискуссию людей.

Наконец, Егор ступил на лежащую на поверхности тему. Мир телесности.

Это была территория Элли. Неужели он надеялся победить на её поле? Она познавала мир с помощью тела. Это её инструмент познания. Он, видимо, просто ещё этого не понял.

Ох, сколько козырей крутилось у Элли в голове:

«Либидо – это природные данные, как энергия, – один спит по четырнадцать часов, а другому достаточно восьми. Для здоровья. Даже не ради удовольствия. И с сексом так же – принимать по назначению врача».

«Телесное – не сакрально. Сакральность – не выше, чем в приёме пищи. Вы же не сильно задумываетесь, с кем выйти на обед».

«Всегда хотела жить в обществе, где принятие тела и сексуальных желаний будет среди основ. Ревность и коммуна из «Чужак в стране чужой» Хайнлайна – разве не идеал?»

Но Егор оступился. Он сослался на авторитеты Священных Писаний, на мудрость предков, прошедшую на страницах книг сквозь время. Проститутки участвуют в дебатах о священных текстах и грехах чаще многих верующих. Издержки профессии.

И Элли осторожно, почти заботливо заметила:

– Твой аргумент не работает, – слушатели дискуссии насторожились. В этот момент они вспомнили, что в их стае чужак. – Священные Писания для меня не аргумент. Это бы сработало, будь источник для меня таким же авторитетом, как для тебя. А так мы остаёмся на предыдущем ходе – твоё слово против моего.

Никто не понял, что Егор проигрывал. Он упал на маленький пятачок своих убеждений. Цена его проигрыша – сомнение в сердцах паствы, что, возможно, Элли права. Сомнения в глубине души. Такие сомнения вселяют тревогу. Её причину сложно понять. Сложно отыскать в памяти услышанные в случайном разговоре слова. Но эта тревога, родившись, заставляет искать защиты. Человек хочет изжить неосознаваемый источник тревоги, вырвать, как сорняк. Сплачивается. Начинает убеждать других в том, во что хочет верить сам. Начинает активно транслировать свои убеждения. И многократно проговаривать их в кругу единомышленников. Иногда сорняк удаётся затоптать. В другие моменты он даёт побеги и в голове рождаются вопросы, приходят новые мысли.

Егор тяжело вздохнул.

И тут Элли поняла: вот оно, Егор постоянно тяготится:

бремя мира слишком тяжело для него, и поэтому он хочет сбежать, Автономия – мертворождённый ребёнок – она родилась под гнётом бремени, а не вдохновения;бремя тела – сексуальность, открытая, яркая, - утомляет его;в жизни он сосредоточен на неизбежности смерти.А Элли испытывает кайф от мира, кайф от собственного тела и живёт на бесконечном праздник жизни.

– Пока вы ищете способ всех спасти, я отказываюсь от самой идеи поиска, – промурлыкала Элли сочувственно.

Егор был больше ей не интересен. Он убегает, сломя голову. Он бежит не оглядываясь, хватаясь за новые идеи и фантазии, как за спасительные тросы. Ему нужно предложить побег. И он пойдёт с ней на конец света.

И даже тут, в их маленькой внешне непринуждённой беседе, она, Элли, помогла ему сбежать от победы. Дала возможность проиграть. Он искренне шёл к победе. Он искренне боролся за падшую душу нектарной гостьи. И честно проиграл, сделав всё для выигрыша. Изощрённая ценность.

Элли думала, что таким, как Егор, нужны такие, как она, чтобы противопоставляться.

«Нас делают наши враги, - крутилось у Элли на языке. – Сильный враг повышает твою стоимость».

Егор заговорил о спасении. О команде. Красиво. Вдохновляюще. Заколосились сердца его слушателей, подвальных жителей тени, которым он дарил надежду на свет. Элли прервала его.

– Нет, малыш. Я просто заберу твою паству.

Добродушная, принимающая улыбка на мальчишеском усталом лице. Егор вошёл в образ умудрённого старца. Он заговорил о том времени, когда ей надоест праздность, когда она устанет жить в мире фантиков. И он, Егор, будет, как всегда, тут. И будет ей рад.

– Это вряд ли, – Элли вбивала последний гвоздь. – Мы служим разным богам. Ты – богу страха, в вечных скитаниях и бегах. Я – богу любви, который помогает мне найти общий язык с каждым, ведь я люблю тебя.

Элли говорила про разных богов, а сама думала, что они оба – и она, и Егор - умеют использовать людей. Люди – батарейки. У него – в мире зомби-апокалипсиса, как и положено мертвецам. У неё - в мире надкусанных яблок на тонких панелях дорогих девайсов.

Каждый получил то, что хотел. Элли выудила свою победу. Проиграв, Егор оказался в центр композиции, сплотил ряды, в очередной раз повиснув на кресте поражения. Каждый из слушателей дискуссии знал: Егор будет бороться за него до конца. Егор умирает именно за него.

Элли потянула за ту самую центральную нить, красную в сплетении потоков. И увидела Егора: напыщенная пустышка и маленький нарцисс, которого Марго, Луноликая и остальные выращивают в большого.

Пустой мёртвый мальчик. Ни одного признака жизни не наблюдается. Только корона.

На выходе Элли коснулась девочки-лучницы. В моменте почувствовала жадный призыв и просто положила руку на её запястье. Не стала отказывать себе в сиюминутном удовольствии. И словно не просто коснулась, а схватила искру с поверхности ее кожи – почувствовала волну рождающегося мира, которая разошлась по телу. Вышла из подвала и поднималась по ступеням, с недоумением разглядывая собственную руку, пытаясь переварить и не упустить странное ощущение.

– Зачем так себя ведёшь? – Марго нависла над ней с верхних ступеней. Руки в боки. Брови сведены.

– Мне можно, – отмахнулась Элли и обогнула подругу, вышла на улицу.

– Кто тебе сказал? Кто тебе разрешил?! – Марго догнала её и схватила за руку, заставляя остановиться.

– Просто, всё просто: я себе разрешила. Я разрешила себе всё.

Марго не отпускала. Молчала.

– Злишься, что я не оправдываюсь перед тобой, как перед мамочкой? Отыгрываешь роль родителя, а я так нагло не впадаю в детство? – Элли пошла в наступление. – Я давно выросла. И в мамаши себе подруг не приглашала.

Марго запыхтела, смотря исподлобья.

– Ты моя меценатка, – сменила тон на озорной Элли. – Спасительница душ. Нет, ну правда, ты, когда смотришь на меня, сама-то веришь, что меня нужно спасать?

– А ты всю жизнь так и хочешь сосать за пять тысяч и чпокаться по десятке?

– Это ты у нас за пятак сосать будешь, – промурлыкала Элли совсем незлобно. – Я наездница опытная, с портфолио. У меня другие расценки.

– Мир, крутящийся вокруг мужиков, - фыркнула Марго презрительно.

– Я для девочек стараюсь, – возразила Элли. – Мужчины от меня другие выходят. Себя знают. И партнёршу удовлетворить могут. Я несу в мир свет, позитив и принятие своего тела. Посмотри на меня: угловатая, без талии, с широкими бёдрами и плечами. Но двигаюсь так, что в памяти у людей остаюсь кошкой. Я некрасива изначально. Но окружающие запоминают меня красавицей. И я живу как красавица.

– Цена невысока – быть мёртвой внутри, – съязвила Марго.

– Я всё про себя знаю, – спокойно ответила Элли. – И люблю себя. Живи я в Древней Греции, пошла бы служить в храм Любви. Предавалась бы там на потоке утехам. И одаривала бы мужчин собой. Почему делиться душевным теплом – хорошо. Вещами – хорошо. А телом – плохо? Может, потому, что именно туда выгнали все комплексы, боли и слёзы? Тронешь, выведешь на свет – и болит? В сексе, как в чулане, привыкли держать своих демонов. И молчать. Ты уверена, что хочешь перетащить эту систему в свой лучший мир? В свою Автономию?

Марго отпустила руку подруги и зашагала прочь.

Элли шла за ней. Подруга сбавила шаг. И они поравнялись.

– Жалко, что вы можете помочь только сильным, – задумчиво проговорила Элли. – Дом для бездомных, странствующих путников в поиске своей стаи. Хороший мальчик твой Егор. И девочка у него интересная. Многогранная. Но я бы с ними третьей не пошла. А посмотреть – посмотрела бы.

И подумала о мальчике с огнём под кожей. Вот с ним бы она пошла. За ним бы она вернулась.

Марго покачала головой, неодобрительно. Внутренний вулкан в ней уже погас. Остались только усталость и разочарование.

– Ты всё пытаешься меня спасти, – продолжила говорить Элли. – Спасая кого-то, спасаешь себя.

И добавила задумчиво:

– Ты даже не знаешь, насколько ты счастливая. Где бы ни оказалась, люди любят тебя, принимают. И готовы помочь. Хоть я. Хоть твои подвальные друзья. Ты – классная. Жаль, что раненая идеалистка. Жаль, что вместо наслаждения проживаешь разрушение. Они вот, – кивок в сторону всплывшего в голове Егора. – Думают, что тебя можно отремонтировать. Как старую башню, из которой выпала уже добрая половина камней. И от фундамента до крыши – огромная трещина. А я всё жду, когда ты окончательно развалишься. Пока друзья замешивают цементный раствор, я молюсь о буре с громом и молниями. Пусть разряд попадёт в тебя, чтобы башня рухнула, вся до основания, развалилась на пыль и камни. И тогда можно будет собрать что-то новое. Без травм и трещин.

«Ты познаёшь мир через борьбу, а я - через секс. Познаю мир телом», –подумала Элли, прежде чем окончательно отпустить маленькое приключение этого дня и поставить точку в завершённой охоте.

Глава 11: Победа над победой

И в груди, где ссадины и осколки, родилась и быстро растет душа.

А тебя нельзя оставлять надолго так, в прямом эфире, без монтажа.

Л. Киргетова

Две башни из картонных коробок с небольшими флагами раскинулись в противоположных концах спортивного зала. Вокруг них в предвкушении боя толпились люди в доспехах и с мечами в руках. Лучники заняли свои позиции внутри картонных крепостей.

Даша смотрела на Егора. Он, в броне славянского рыцаря тринадцатого века, с остроконечным шлемом в руках, шагал от мешка с бронёй до пары скрещенных мечей на полу и обратно. Шаги его с каждой проходкой становились быстрее.

Даша уже переоделась в мягкую броню лучника и надела защитные очки. Сражение ещё не началось, но ей было спокойнее со спрятанными под пластиковую броню глазами. Руки требовали дела. И Даша проходила пальцами по древку стрелы, разглаживала жёсткое оперение.

С каждой минутой Егор нервничал всё сильнее: шаги ускорялись, руки не находили себе места. Егоровская «Армада» явно проигрывала противнику и в навыках боя, и в экипировке.

На обрезиненном полу спортивного зала лежала броня Стёпы. Без Стёпы егоровская «Армада» оставалась как без генерала.

Даша перевела взгляд на команду врага в противоположной стороне зала.

Давние враги «Армады» – «Топтыги» - красовались в дорогих, отлитых в Европе доспехах, за плечами каждого бойца - тренировки по 5-6 часов в день. Почти что профессионалы. Куда против них задорным егоровским мальчишкам? Да, их «Армада» скорее напоминает авантюрную команду Джека Воробья. Только, в отличие от легендарного пирата, они играют честно. И честно проигрывают.

Даша отправила стрелу в колчан и взяла из пыльника следующую. Пальцы заскользили по древку.

Егор остановился, развернулся на каблуках и резким взглядом впился в команду противника. Даша подумала, что от мысли о честном поражении его скулы резко свело. Егор плотнее сжал зубы.

Даша помнила его таким. В первую встречу. Она пришла по объявлению. Попробовать себя в роли лучницы. Егор, такой же неспокойный, взъерошенный, заходил в тренировочный зал, где уже расставили мишени. Даша ждала своей очереди и вот также наглаживала стрелы, представляла, как пальцы высекают искры при соприкосновении с древком. А Егор… такой смешной. Такой наивной. Ей хотелось помочь ему. Даша смотрела на Егора и видела мечтателя. Он будет рассказывать про деревянные крылья, которые смогут поднести тебя к солнцу. А ты улыбаться и кивать. И не посмеешь заикнуться о том, что для освоения полёта нужно оставить в покое изучение птиц и заняться законами аэродинамики.

И ты даже будешь приходить в его мастерскую и разглаживать перья, как Даша в тот день на древке стрелы, помогать собирать его сумасшедшее творение. Просто, чтобы делать это вместе. И черпать золотую пыль из его мечтательных глаз.

И однажды услышишь по телевизору, что молодой изобретатель погиб: солнце опалило его деревянные крылья.

Даша смотрела на Егора. И в его спутанных словах, в его волнениях находила ту самую золотую пыль, которая может зародить жизнь даже в самых безнадёжных творениях.

В тот день Даша, впервые державшая в руках лук, выбила десять из десяти. Наглаженная стрела попала в цель.

Это было давно. А сегодня – «Топтыги». Картонные крепости. И глаза под куполом твёрдого пластика.

Глаза Егора продолжали сверлить «Топтыг», а Даша окинула взглядом армадцев. Вот на башне лучница Лена. Старенькая кольчуга не сбережёт тело от синяков. Видавшие виды защитные очки – сколько ударов они выдержат, прежде чем развалятся? Она одна из немногих, кто тренируется шесть дней в неделю не меньше двух часов. Всего два часа против шести! Ещё работает – парикмахером. Могла бы тренироваться по четыре часа, но записалась волонтёром в местный хоспис.

Мечник Гриша, а в обычной жизни программист, экипирован лучше всех. Он, как и Лена, мог бы тренироваться больше. Но они вместе с Егором запустили еженедельные рейсы по району в поисках местной шантрапы – вытаскивают ребят с улиц и ещё три раза в неделю занимаются с ними: Егор – спортом, Гриша – программированием и конструированием.

Лучница Рита, мечники Костя и Максим запустили на базе «Армады» Клуб гуманитарной помощи. Пару лет назад профсоюз предпринимателей предложил «Армаде» помощь продуктами: предприниматели выдают продукты, ребята их распространяют. Поток продуктов большой: поставки два дня в неделю. Разбор, формирование продуктовых наборов. Раздача. И проект съедает уже пять вечеров в неделю. Вот ребята и взялись на добровольных началах помогать пенсионерам и незащищённым слоям населения. В ущерб тренировкам.

На задних рядах трибун устроилась Лада. В полном обмундировании лучника и с колчаном стрел.

Гонг. Начало построения. Через пять минут начнётся битва.

Даша вернулась глазами к Егору.

Построение. Бой вот-вот начнётся. А Стёпы всё нет. Нет Стёпы – нет победы. Телефон – вне зоны. Из друзей – никто не видел. Егор даже набрался наглости и позвонил другу на работу. Даша слышала нелепую путаную речь Егора. Его суетное объяснение с промежуточными звеньями на пути к Стёпиному непосредственному руководителю. Стёпа как сквозь землю провалился.

На зрительных трибунах – около сотни пар любопытных глаз. Под тенью купола, на балконе, устроилась девушка в балахоне с кошкой. Ева. Кошка самозабвенно вылизывала заднюю лапу, а девушка пристально следила за происходящим на поле брани. Кошка расположилась на Евиных руках.

Даша видела, как взгляд Егора сфокусировался на гостье, как на раздражителе. Даже когда отворачивался, казалось, что силуэт засел в глазу и тенью висит на периферии взгляда.

Она не занималась реконструкцией. Была безразлична к историческому фехтованию, стрельбе из лука и алебардам. Воссоздание костюмов прошлых веков тоже не входило в круг её интересов.

Её лицо примелькалось Даше на серии открытых тренировок во дворах. Молодая женщина с кошкой и седой прядью у лица.

Примерно полгода назад она стала мелькать на галёрке. Часть их небольшой группы поддержки. Всегда в тени. Всегда внимательно наблюдает.

Даша помнила, как Стёпа не раз заговаривал с этой с галёрки, подводил к Егору, познакомил. Даша запомнила взгляд – колкий – Евы, внимательный – голубоглазой кошки, которая во время их разговора с Егором выглядывала из-за воротника Евы и ныряла обратно под броню безразмерного балахона.

Сейчас Даша перехватила раздражённый взгляд Егора в сторону Евы. Мельком. Вскользь. И всё равно Даша почувствовала недовольство. Его беспокоило то, что она вошла в жизнь Армады через Стёпу. И вот теперь Стёпы нет, а она сидит на трибуне, ожидая зрелища.

Даша вложила стрелу в колчан и вытянула следующую. Прошлась пальцами по жёсткому гребешку перьев. Она знала, что без Стёпы хлипкая стратегия превращается в пустое место. Людей не хватает, заменить некем.

Все стрелы перекочевали в колчан. Пыльник пуст.

Даша смотрела на Егора в ожидании команды на построение. Вместо этого он подошёл к судье. Обмен несколькими фразами. Судья объявил о 10-минутной задержке. Дашин взгляд скользнул по трибунам: женщина с кошкой исчезла.

Взглядом по верхам, по первым рядам. Обратно к картонному бастиону, у которого Егор собрал командиров отрядов. Кошатница там. Кошка успела перебраться на плечо и жмурилась в сторону Егора. Даша легко подхватила колчан, перекинула через плечо, подошла ближе.

– Хочу помочь, - кошатница.

– Как? – Егор иронично.

– У вас людей не хватает. Я могу вместе с вами…

По лицам собратьев по оружию пробежали улыбки. Гриша прикрыл рот рукой, а Максим деликатно отвёл взгляд.

– Исключено, - процедила Рита, тренер и глава лучников. – Без подготовки и экипировки на поле допуска нет. Клуб самоубийц взял на сегодня выходной.

Егор жестом подозвал командиров своей армии ближе.

Ева не двинулась с места.

– Мы со Стёпой планировали и репетировали двусторонний захват, - объявил Егор. - Нашей задачей было тесниться по краю с минимальными потерями и застать противника врасплох с тылов. Но эта стратегия возможна только при синхронных действиях. И рассредоточении сил противника – пусть мечутся под огнём лучников между равновесными противоположными отрядами.

Стёпы нет, поэтому мы с Максом создадим внешнее кольцо и возьмём противника на слабо неожиданностью: пойдём напролом в самое хорошо укреплённое место лоб в лоб. Костя, вы со своими ребятами будете прятаться в кольце наших с Максом ребят. Мы соберём на себя, как на щит, основные силы противника, а потом потесним их, создавая для вас безопасный проход для лобовой атаки.

– Троянский конь, - ухмыльнулся Гриша.

– Он самый, только без подарков и фальшивых примирений.

– Я с вами, - повторила Ева.

– Нам в бою нужны проверенные люди, - Максим мягко. – Если вместе не тренировались, то сложно стать единым организмом.

– Я быстро адаптируюсь.

Егор сдвинулся на пару шагов в сторону от назойливой кошатницы, оставляя её за спиной, вне круга обсуждения.

Егор продолжал говорить, но Даша заметила, как по его лицу промелькнула тень. Он бросил взгляд через плечо на кошатницу, которая продолжала невозмутимо стоять на месте.

Прервал речь. Даша подумала, что сейчас он выпроводит выскочку. Но вместо этого Егор окинул Еву внимательным взглядом. Кошка громко заурчала на её плече. И лицо Егора просветлело. Даша замерла: что это было? Проблеск надежды? Секундное безумие?

Всё же безумие.

– Чёрт с ней, - махнул рукой Егор. – Хочет в бой – пускай идёт.

– Ты в своём уме? Пускать человека без подготовки в мясорубку, да ещё против «Топтыг»? Она-то сумасшедшая, а отвечать нам! – Рита возмущённо – бравая лучница в забавном крылатом шлеме и двумя косичками, в скандинавском стиле идущими по плечам. Прямое лицо. Накидка цвета морской волны. Свирепый взгляд. – Тебе что, проблем с безопасностью и родителями мало?! – Рита сорвалась на крик, но неожиданно взяла себя в руки: – К тому же экипировки нет.

– Пускай Стёпину берёт, - распорядился Егор.

– А вдруг она подставная, от «Топтыг», - зашипела Рита. – У нас и так позиции слабые, а ты в последний момент тактику меняешь, чёрт знает кого вводишь! Или ты так Стёпе мстишь: пускай его подружку искалечат, назло! Будет знать, как бои прогуливать!

***

Гонг. Старт. Участники боя быстро заняли свои позиции. Лучники забежали на башни и стену импровизированного замка.

Даша заняла позицию на открытой стене. Двое самых метких – суровая Рита и религиозная Лада - спрятались в башнях с бойницами. Их смогут снять или самые меткие – а у «Топтыг» с этим туго, они хороши на мечах, их поле – грубая сила, или в последний момент, захватив бастион и поднявшись на второй ярус.

Неуклюжая Лена, которая недавно влилась в ряды лучников, отвлекала внимание на самой открытой и хорошо простреливаемой позиции.

Даша видела, как кошка наворачивала круги вокруг сумки хозяйки и что-то ворчала себе под нос. Ева тонула в неудобной броне Стёпы, которая с непривычки сковывала движения, давила на плечи. Новая мечница с трудом и не с первой попытки смогла наклониться, чтобы поднять тяжёлый меч. Она попыталась перевернуть его лезвием вверх, но после пары неудачных попыток просто поволокла его за собой на построение. Оперлась на меч, как на трость. Рита ударила по картонной стене, чуть её не пробив, – тоже видела горе-мечницу.

Максим качал головой. Только Егор самоуверенно и зло смотрел вперёд.

– Эй, - Даша тихонько позвала Риту. Та зло глянула в ответ. Даша протянула руку. И взгляд Риты смягчился.

– На удачу, - ладонь Даши оставалась открытой, и Рита вложила в неё стрелу.

– Стрелы тебя любят, - Рита негромко.

***

Егор и семеро с ним - в левом крыле. Максим и десять с ним - в правом. Внутри – Костя, пять его бойцов и Ева.

И тридцать два бойца противника.

Взмах флагом. Звук гонга. В бой!

Даша переключилась на противников и стала посылать в них стрелы одну за другой. Попадание в любого противника из лука – удар на поражение. А вот мечникам нужно уложить друг друга на лопатки для победы. Она и остальные настенные бойцы сосредоточились на мечниках. Рита с Ладой прицельно били в лучников противника.

Попадание – глухой удар и синее пятно от красящего мягкого наконечника стрелы. Следуя правилам, Даша отложила лук и легла на стене. В этой игре она погибла. Зато теперь могла видеть, как Ева бежит за Гришей, бултыхаясь в броне, как в консервной банке.

– Справа! – закричала Ева. И Гриша заметил засаду – мечника за картонной стеной. Отразил. Вперёд. К башне с флагом. Почти у цели. На мгновение Даше показалось, что победа у них в руках. Рита чётко отстреливала мечников, приближающихся к их бастиону. Лучники противника все были сняты. Ладу тоже умудрились снять через узкую бойницу. Теперь она лежала в башне с флагом. И противнику нужно было только подняться. Один мечник пробежал, петляя, в их башню. Его топот - уже на ступенях.

Рита вынырнула из своего укрытия и выстрелила вниз, в поднимающегося по лестнице врага. Если они окажутся на одном этаже, она автоматически погибает: в ближнем бою все участники без брони попадают в поле технического поражения. Но скрыться в башне Рита не успела. Вражеский лучник попал в цель. Синий овал остался на мягком костюме, Рита взвыла, ударила в стену и с криком опустилась на колени. Она ненавидела проигрывать.

Даша вернулась взглядом к сумасшедшей кошатнице. Та была уже на стене противника. Костя сделал последний взмах мечом, и противник повалил его за спиной у кошатницы. Еве шаги давались тяжело – сколько ей до победы? Меньше десятка шагов. Будь на её месте Стёпа, уже бы выхватил вражеский флаг. Топтыжий рыцарь переступил через Костю. Нагнал кошатницу. Она, словно почуяв траекторию удара, стала уворачиваться в сторону, но в последний момент замерла, распрямила плечи и приняла всю мощь корпусного удара.

Конечно, он сразу опрокинул её пластом наземь. И подняться она уже не сможет. А вражеский рыцарь, вместо того чтобы вернуться к подножию башни или занять более удобную позицию на подходах к флагу, накренился над Евой и обрушил на неё удар. Ещё один.

– Нарушение! – Даша подскочила, указывая на беспредел.

Рыцарь вошёл во вкус и уже кромсал Еву градом мощных ударов.

– Он же сейчас её покалечит! – крик Даши терялся в гомоне поля боя.

И тут крик сменился на шёпот:

– Невозможно… - Даша увидела, как Ева не просто поднялась, а подскочила, так легко, как будто на ней вовсе не было брони, как будто сила гравитации не имела над ней власти. Ударила обидчика головой в живот и побежала вперёд, тараня врага.

– Они в разных весовых… Невозможно, - продолжала шептать Даша.

Ева повалила обидчика и рухнула сверху поверх него.

Униженный враг скинул ставшее безвольным и тряпичным тело Евы с себя. И отполз подальше. Встать не посмел.

Даша видела, как «Топтыги «с победным воем крушат картонные декорации, разнося крепость в клочья, оставляя голый скелет лесов и трибун зала, спрятавшихся под картонной шкурой антуража.

Ева не успела схватить флаг во вражеской башне. После падения Риты флаг в их башне сорвали меньше, чем за минуту. Вместе с победой.

Даша видела, как поднялся Максим и подал руку Грише. Как обошёл Егора, который лежал на спине и смотрел вверх. С момента гибели на поле боя он не смотрел на происходящее, только стрелы пролетали перед его глазами.

Даша оказалась недалеко от слегка обглоданной по краям крепости Топтыг. И услышала:

– Мы победили? – кошатница, с отдышкой. Видимо, кто-то помог ей подняться. Голова, освобожденная от шлема, с узкой прядью проседи, показалась на стене противника.

– Ох, – кошатница печально. Видимо, увидела истерзанную крепость своей команды.

Даша обернулась. Только сейчас заметила, что шум и рёв на заднем фоне сложился в голоса. Топтыги больше не терзали крепость врага – они насмешливо звали на пир. Предлагали проставиться за вечный покой проигравших.

Егор, Максим и Гриша уже успели освободиться от обмундирования и просто сидели на куче доспехов. Мрачные и молчаливые.

– Ты сегодня была молодцом, - Егор с уважением, когда кошатница, пошатываясь, спустилась из вражеской башни.

Рита только скептически хмыкнула, но возражать не стала.

– Если бы мы победили, - Максим подбадривающе, - то твой вклад в победу был бы не на последнем месте.

– Если бы, - ехидно передразнила Рита.

К Егору подошёл Максим. До Даши долетели слова: «бездомные», «реабилитация», «медикаменты заканчиваются».

Максим вместе с Егором и Стёпой вытаскивал бомжей и алкашей с улиц. Он работал на скорой. Много вращался в медицинских кругах. Вот и отправлял бездомных и пьянчуг на реабилитацию. И именно на Стёпу так рассчитывал сегодня Егор. Он должен был стать вторым воеводой. Они с Егором планировали разыграть манёвр на двоих. И благодаря военной хитрости выиграть бой. Они должны подарить авангардцам эту победу! Победу над превосходящим противником. Победу над тем, кто больше и сильнее.

Даша смотрела на Егора. Он напоминал мальчишку-дошколёнка, который изо всех сил старается, вырезая из картона открытку для мамы. Не получилось. Он плачет. И Даше хочется его обнять. То, что он так старался подарить эту открытку, эту победу, важнее, чем сам подарок.

Егор не просто мальчик. Он – принц, бредущий по пустыне. А они – его свита. Верные самураи.

Даша оглянулась. И сиротливое «где же Стёпа?» резануло по сердцу.

Она не видела, но между пальцами и стрелой, которую она зажала в руке, и правда рождались крохотные озорные искры. Она не знала, что под её пальцами рождается душа. И рождённое в её руках служит ей верой и правдой, как пёс хозяину.

Искры от её рук, искры от её пальцев всё ещё играли на коже девочки по имени Элли.

Глава 12: Бал мертвецов

Осознание того, что мы умрем, превращает нашу жизнь в шутку.

А. Камю

«Убей их. И позвони». Маленькая надпись под потолком спортивного зала, над развалом коробок-крепостей. Один из «Топтыг» заметит её, когда будет разбирать фото. И приблизит кадр в высоком качестве. Что-то отзовётся внутри от бессмысленных слов. Фраза быстро забудется. Но останется плавать на дне души.

– Софи-Мария поднимает глаза на Егора, Софья – для авангардцев. Софи – для рун, оставляемых на стенах. Сколько их там? Софи-Аннет? Анна-София – есть там маски для аристократичных европейских домов? Со – для азиатских гостей? – раздражённые мысли клубились на дальних горизонтах в голове Евы.

Ева закрыла глаза. Открыла. Опять закрыла. Она казалась себе землёй, землёй, набитой мертвецами. И по ней идут, протаптывают тропу, протыкая её острыми пиками-гарпунами. Идут в поиске своих, пытаясь сквозь землю нащупать кости.

Всё тело ломило. А в голове - «Так тебе и надо. Так и надо. Ещё».

Бой окончен. Тайра, которая пряталась под одним из кресел на трибуне и поблёскивала в течение боя взволнованными красными огоньками глаз, бросилась к хозяйке с громким урчанием, легко, как белка, запрыгнула на башню, где лежала Ева.

– Ты проиграла. И все проиграли из-за тебя. Ты же этого хотела? Гордишься собой? – звучал насмешливый голос в Евиной голове.

Тайра голоса не слышала. Она топтала по ногам и бёдрам распластавшейся на полу Евы в приливе любви, отиралась, а Ева чувствовала боль. Броня оставила синяки и ссадины, удар топтыги разошёлся, казалось, разом по всему телу.

Ева с трудом освободилась от экипировки. Взгляд остановился на собственных руках – тонкий слой морщин покрыл кожу кистей – казалось, что руки похудели и кожа стала похожа на ломкую целлофановую плёнку.

– Невозможно, – подумала горе-воительница, но что-то отозвалось в ней тревогой. Ей не показалось. Ослепительный свет подступал. И Ева знала: ещё одна вспышка, ещё один вырвавшийся свет может убить. Как она позволила свету проснуться и вырваться? Ядерная бомба.

В этот раз смогла втянуть свет обратно. А если бы волна разошлась дальше, то уже не хватило бы силёнок откатить нарастающий свет. Рассекла бы уже саму Еву на пыль. И она бы на ветру пыльцой поблёскивала.

Ева постаралась обнять источник света, внутренне. Просто представить, что обнимает себя и делится теплом с ним, живым осколком света, застрявшим в её теле. И одновременно хочет, чтобы он резко расправил крылья, доводя боль до пика и тем самым отключая её. И продолжал безмятежно спать.

Тайра притихла, её взгляд замер. Она сверлила солнечное сплетение так, как будто там показывали рекламу корма, так, как будто ждала, что вот-вот из-под Евиных рёбер вынырнет жирная мышь.

– Эй! – Ева потрепала любимицу за ушами. – Не пугай меня.

Тайра настороженно дёрнула ушами и загудела, не сводя глаз с солнечного сплетения хозяйки. Зрачки дрожали быстро и мелко. Ева вгляделась в кошачьи глаза. Суженный зрачок как будто покачивался в блестящей линзе на фоне голубой радужки. Как мелькают поезда на фоне моря. А ты стоишь у железнодорожных путей и ждёшь, когда промелькнёт последний вагон, чтобы увидеть упирающееся в горизонт море. Вот-вот… вот-вот… и чистый горизонт. Или не ждать? Промелькнуть между вагонов? Не мысль - молния. Даже порыв – резкий, быстрый - вперёд. Неосознанный. Рвануть между вагонов, не дожидаясь, пока поезд пролетит. Рвануть между мельтешением кошачьего зрачка, не дожидаясь, пока глаз остановится. Мысли только спешат за порывом, не поспевая, в панике объясняя мозгу самоубийственный шаг вперёд. Взгляд проваливается за мельтешащий кошачий зрачок. Но вместо боли - падения, вместо горизонта - тёмная пещера грузового вагона. Запах соломы. И кто-то покачивается - спит на ящиках. Ева приближается. Всплеск света и взметнувшиеся над спящим ослепительно белые крылья. Ледяной взгляд глаза в глаза.

Зрачок Тайры сузился до толщины нитки и резко замер.

Ева тряхнула головой, приходя в себя.

– Так, всё, хватит! – Ева переложила Тайру на пол, скинула ненавистную броню и влезла обратно в свою толстовку.

Тайра опустила напряжённый взгляд и устроилась у бёдер хозяйки, наминая ляжку Евы когтистой лапой. Она урчала, прикрыв глаза.

Ева почувствовала напряжение. В каждой мышце, даже в фалангах пальцев ног. Тело вот-вот взорвётся. Ей хотелось упереться железной трубочкой в нёбо, а другим её концом - в жестянку с колой, в том месте, где нужно надавить ключом, только вместо открывашки Ева уперлась бы трубочкой. Надавить так, чтобы на нёбе выступила кровь, потекла по трубочке, щелчок - и под давлением сдалась бы жестянка и пена хлынула прямо к круглой ранке во рту.

Волна свежести приближалась к спортивному залу. И Ева посмотрела на дверь за мгновение до того, как та распахнулась. На пороге стояла девушка в винтажном платье ниже колен. Медная ткань, украшенная чёрной вышивкой, бисерное колье на шее и густые вьющиеся чёрные волосы, спадающие по плечам. Аристократичные черты лица и тёмно-синие глаза.

Взгляд девушки казался отстранённым, гипнотическим.

Ева сосредоточила взгляд на вновь прибывшей, а пальцы нащупали в кармане толстовки трубочку. И стала играть с ней пальцами, не вынимая из кармана.

– Ну что, погибшие товарищи! – воскликнула синеглазая задорно. – Позвольте пригласить на бал мертвецов!

– Софья? – удивился Егор.

– Не могла же я пропустить столь грандиозную битву! – отозвалась девушка, подошла ближе к Егору и обвила его шею.

Ева смотрела на Софью и испытывала странное чувство, как будто бы Софья двоилась, оставляя шлейф размытых масок позади. Ева стала крутить большим пальцем по ребру узкого отверстия, по металлическому срезу трубки в кармане. Ева испытала к девушке странную неприязнь, как от обмана, а затем сосредоточилась на образе Софьи внутри себя. Большой палец ускорился и теперь нагревался сильнее и сильнее на ускоряющихся кругах. Вот он, Егор – и он ждёт ласки, признания. Серый кардинал внутри Софьи откликается и подаёт желаемое на блюде, сплетает из ветров и туманов. Она не девушка – она туман, готовый принять любой облик. Девушка без своего лица. А позади стоит Максим. Нужно будет проявить строгость? Тогда к нему обратится другое лицо. Толпа верующих спросит, веришь ли ты в Христа, и с Софьиных губ сорвётся: «Христос – это моя жизнь». Толпу верующих сменит собрание атеистов. И вот Софья уже говорит, что смешно поддаваться на провокации мракобесов в эру научного прогресса. Софья задаётся вопросом: «Как можно покупать обереги, когда Илон Маск запускает космические шаттлы?» Софья-вода, заполняющая щели чужих ожиданий.

Софья-вода развернулась и накрыла волной всех присутствующих. Оказалось, она успела подготовить нечто вроде пикника у подвального здания Армады – пара костерков в мангалах, шашлыки и напитки.

Ева смотрела на всплески рук в медной, испещрённой чёрной вышивкой ткани и видела плеск волн. Софья говорила. А Ева слышала только журчание ручьёв. Успокаивающее, убаюкивающее. Софья отходила от одних и подходила к другим, а Ева видела движение пластов океана во время вечернего бриза. Эмоции на лице Софьи только блики на воде. Смех – пена. Под волнами, пеной и бликами угадывался камень на песчаном дне.

После боя Еву ноги не держали, она доплелась до лавочки на детской площадке, примыкавшей к месту празднования. Тайра бежала на пару шагов впереди, кокетливо подёргивая хвостом и то и дело оборачиваясь, как бы ожидая подтверждения от хозяйки. У лавочки Тайра в очередной раз обернулась, и, когда Ева кивнула, кошка запрыгнула на лавочку.

– За проигравших! – не уставала поднимать стаканчики с соком Софья. – За тех, кто выбирает путь обречённых!

Софья притягивала, но Ева словно проваливалась сквозь неё, как сквозь порыв ветра. Вот он дует тебе в лицо и надвигается стеной, ты налегаешь вперёд всем телом, раз – поток прекращается, и ты проваливаешься, падаешь вперёд.

Ева отпустила трубочку и вытащила руку из кармана.

Около входа в «Армаду» остановились неприметные «жигули». Из них вышел высокий мужчина в лёгком пальто.

– Нарушаем, - весело пожурил он собравшихся и покосился на костёр, затем на Егора.

Егор подошёл к гостю, пожали руки.

– Есть разговор, - сказал тот.

Егор кивнул. Отошли на угол дома. Порывы ветра доносили до Евы обрывки фраз:

– Как там ваш вопрос с оплатой электричества, решился? - спросил незнакомец.

– Нет ещё, долг висит, - ответил Егор.

– Смотри, долги растут. Вам вот-вот электричество вырубят, будете при свечах упражняться и вправду вернётесь на пару веков назад.

– Это всё? – резко спросил Егор.

– Я ж не позлорадствовать приехал, а помощь предложить. Нашёл лазейку. Закроют вам этот долг на уровне города, спишут.

Незнакомец смотрел на Егора, ожидая реакции. Егор молчал.

– Так сказать, дружеская поддержка. Ребятам тоже нужны друзья. Они разберутся с электричеством. А вы помогите им с роликом, - продолжил незнакомец лениво. – Всё по-честному. Просто рассказать на камеру о поддержке от города и от Чуева, помнишь, продуктовые наборы, игрушки. В общем, поручиться за него…

– Аркадий, снова вы меня пытаетесь в свою политическую игру вписать, – ответил Егор. – Я не по этой части.

– Егор, хватит ломать комедию. Ты уже по уши в игре, со всеми твоими социальными программами, молодёжью, алкашами и персональным городом.

Глаза Егора блеснули.

– С городом? – переспросил он.

– Ну что ты как маленький. Конечно, про все твои деревенские игры знают. Никто не против. Расти, наращивай жирок, укрепляй позиции. Только дай людям понять, что ты играешь с ними на одной стороне, чтобы они не нервничали. И все будем в выигрыше. Ну! Хорошее же дело делаешь! Не дай ему завалиться на подростковом максимализме!

– Я вне политики, - отрезал Егор.

Ева почувствовала пристальный взгляд. Метрах в ста, у мангала, со стаканчиком в руках замерла Софья. Она внимательно смотрела на Егора и Аркадия, практически слившихся с темнотой сумерек.

Теперь она напоминала настороженного суриката у норки. Черты заострились, превращая лицо в мышиное. Только носик не дёргался.

– Хватит, - Егор жестом прервал незваного гостя и вернулся к ребятам у костра.

– Мы вне политик! Мы сами по себе, - поднял пластиковый стаканчик он.

И ребята поддержали его дружным гвалтом голосов.

Только Софья, Гриша, Максим и ещё пара человек не влились в общий радушный отклик.

Ева почувствовала, как в Софье словно щёлкнул тумблер, сменяющий маску: щёлк - и лицо куклы с сосредоточенного меняется на весёлое.

– За победу мертвецов! – вслед за Егором подняла стаканчик Софья. – За тех, кто не боится умирать! За тех, кто не боится проиграть! За тех, кто не боится быть с брошенными, отверженными и преданными! За нас, ребята!

Егор расслабился, развеселился. Бой, опротивевший Аркадий со своей политикой – всё осталось там, за периметром их праздника.

Все веселились, и он позволил легкомысленной волне подхватить себя.

Ева впилась взглядом в продуктовый магазин на углу дома. Запах костра и шашлыка раздражал. Сладости вызывали отвращение. А сок – кислую мину. Ева хотела только одного – холодной колы. Вместо ключа пробить банку железной трубочкой и ухватить поднявшуюся пену. Сделать несколько ледяных глотков. И отпустить напряжение.

Но… для этого нужно подняться. Пройти несколько десятков шагов. Открыть дверцу холодильника. Расплатиться на кассе. Пытка из череды мелких движений. Тело ныло, требуя замереть без движения и немедленно получить колу.

Ева прикрыла глаза. И её отбросило на несколько часов назад.

Вот они с Тайрой в зрительном зале. Тревожный Егор. Её человек-солнце. Его затянула хворь тревог. Брошенная на полу броня. Кого-то не хватало. Стёпы. Конечно, доктор Степан. Он должен был прийти. Раз Стёпа должен прийти, то он придёт – иначе никак.

– Ты должна быть там, - услышала Ева чёткий приказ. Приказ поднимался от сердца вверх. Эхом по грудной клетке. И громогласно в голове. Что-то внутри неё, что-то недавно появившееся, что-то спасённое рвалось туда. Ева как будто подслушала чужой сон.

Тайра подняла на хозяйку заспанные довольные глаза и громко урлыкнула.

Броня. Меч. Ни единой тренировки. Ни единого боя. Абсурд. Инстинкт самосохранения и здравый смысл включили в голове сирену. И теперь Еве нужно было не попасть под её влияние. Чутьё подсказывало: каким бы абсурдным не казалось это решение, она, Ева, на верном пути!

Ева запретила мыслям течь в сторону сирены логики и здравого смысла. Обрубила одним махом путь к сомнениям. Просто стёрла островок сомнений с карты собственных мыслей. Отрезала все мосты. И теперь вся внутренняя энергия потекла по одному руслу, набирая мощь.

Карта района развернулась внутри Евы чувственным полем. И в руках как будто красная нить. Единственный способ приблизиться к цели. Девушка крепко ухватилась за неё и пошла навстречу самоубийственному решению сквозь потоки нарастающей паники:

– Я на верном пути. Закрою глаза – и ринусь в бой… - приказала себе Ева.

Броня. Бой. Страх. Мысли отступили. Только инстинктивные порывы. Тонкая красная нить на поле боя, настолько реальная, что Ева почти видела её.

Ева побежала вперёд. Доспех стал продавливать кожу и тереть с первых шагов. При беге бил, подскакивая на плечах. Нельзя останавливаться! Ева отрешилась от собственного тела. Сосредоточилась на нащупанной где-то внутри красной нити.

Всполох холодной сосредоточенной злости нёсся прямо на неё, рассыпался о сопротивление левого и правого крыла, рассредоточился, перестал быть монолитным – волна гнева разрезалась на отдельные всполохи, рассыпалась очагами локальных сражений.

– Расступись! – громкий крик Егора. И ребята из левого и правого крыла шагнули вперёд, оттесняя противника, образуя коридор. Костя и его пятёрка ринулись вперёд. Правые и левые крылья смыкались за ними. После рывка ребята чуть уступали противнику, не давая заметить диверсантов, опьяняя тех победой от отступления врага.

Ева изо всех сил бежала за Костей. Шлем мешал обзору. Пот заливал глаза. Она замыкала диверсионную группу. Глухой железный удар, вибрация по всему телу. Ева не сразу поняла, что это удар в спину. Значит, со спины прорвали. Ещё несколько жёстких ударов. Ева ещё сильнее погрузилась во внутреннюю карту, нащупала Максима, он не заметил прорыва, сосредоточился на бое с конкретным противником. Девушка мысленно позвала его и Егора на помощь. Ещё пара ударов. Девушка мысленно смыкала за собой двери, укрепляла ряды. Удары прекратились. Максим расправился с противником и взял преследователя Евы на себя. Опять угроза прорыва. На этот раз впереди. Девушка почувствовала опасность, в засаде за картонными коробками.

– Костя! Справа! – крикнула она.

И парень заметил засаду. Отразили. Вперёд, к башне с флагом, почти у цели.

И Ева почувствовала победу. Вот она – протяни руку и возьми. Но красная нить обрывалась. Стоп. Здесь. Ни шагу вперёд.

«Победа – это тупик» - предчувствия сложились в слова.

«Ты должна проиграть. Вы должны проиграть» - вот чем заканчивалась путеводная нить в одном шаге от победы.

Ева сопротивлялась – принести флаг противника Егору, вырасти в его глазах. Показать всем авангардцам, что она, Ева, то самое недостающее звено. Ей они обязаны первой победой. НО… Победителей не жалеют.

Ева чувствовала, как нарастала угроза со спины. Ещё можно внутренне позвать Максима или окликнуть лучников, ещё можно предотвратить падение и сделать так, чтобы план Егора сработал. Она, Ева, не просто замена Стёпы. На поле боя она лучше, чем Стёпа.

Ева потянулась к флагу и почувствовала, как красная нить выскальзывает из рук. Схватить флаг – ошибка? Ева опустила руку.

Любовь пробуждается страданием. Чтобы принять, авангардцы должны увидеть её слабость, помочь, проявить сострадание.

Мы больше любим тех, кого спасаем, чем тех, кто спас нас. Утешать проще, чем отдавать другому венок признания. Приятнее жалеть павшего в шаге от победы, чем поздравлять победителя.

Победа в полушаге. Враг, наступающий на пятки. В ушах – гулкие удары чужих сердец. Сердце авангардцев, которые собрались защищать картонную крепость. Холодные гулкие удары егоровского сердца. Они отпечатывались на внутренней карте района, как кратеры от падающих с неба метеоритов. Удар-удар-удар – три кратера егоровского сердца и тонкая взвесь превратившегося в пыль инея. Мелкая россыпь ударов Дашиного сердца. И где-то очень далеко один-единственный удар. Огромный. И тишина.

Стёпа. Ева распахнула ресницы. Одно моргание – доля секунды. Стёпа… Как молния у ног. Остальные сердца продолжали биться фоном. Стёпа. Почему один удар?

Ева опустила руку.

Красная нить опять бьётся меж пальцев.

Егор. Ева представила, как поворачивается спиной и показывает белые крылья. В такое можно поверить, только если доверяешь человеку. Если видел, как человек жертвует собой. Егор увидит и поймёт.

И Ева открыла спину. Мощный удар сбил девушку с ног. Если бы у неё и вправду были крылья, то одно сейчас упало бы наземь. И Ева увидела бы, как колыхнулись при приземлении ослепительно-белые перья. Пришла глупая мысль: теперь Егор увидит только шрамы от крыльев.

Она почувствовала нарастающий и приближающийся вихрь, но ничего не стала делать, повалилась наземь. И уже не смогла подняться: слишком тяжёлый доспех. На голову и торс стали обрушиваться удары.

Что за чёрт, она же уже лежит – по правилам игры – мертва. Нечто внутри всколыхнулось, вырвало Еву из междумирья. Окунуло в реальность. Она попыталась подскочить, дать отпор. Злость прилила к щекам. Волны боли покатились по телу. И что-то внутри зашевелилось, словно просыпаясь от боли и напряжения. Девушка почувствовала, как земля уходит и сознание гаснет, окутываемое светом. И прежде чем потерять связь с реальностью и раствориться во вспышке, Ева почувствовала, как внутренний вихрь подхватывает её, как тряпичную куклу, поднимает на ноги. И тело бросается на врага, валит его наземь. Сознание гаснет.

Ева пришла в себя от потока свежего воздуха. Кто-то снял с неё шлем.

Лавочка. Пластиковые стаканчики. Усталые улыбки. Бал мертвецов.

Надо сказать Егору… Слова закончились. Ева просто смотрела на него волчонком. Он должен подойти. Должен спросить, почему помогла. И тогда она расскажет ему. Про детскую площадку. И про свет. И про то, что она должна… должна что-то. Не знает что.

Но подошла Даша. Подняла пластиковый стаканчик с соком:

– Я видела, как ты бьёшься. Ты – настоящий танк.

Ева вымученно улыбнулась дрожащими губами:

– Потратила годовой запас калорий.

Ева чувствовала за словами Даши молчание. Что-то другое хотела сказать эта девушка. Она как будто держала искру в руках и боялась, что если раскроет ладони и спросит напрямую, позволит чужим глазам увидеть крохотный огонёк, то малыш на ладони погаснет.

Егор подошёл позже. Подсел рядом.

– Как ты? О чём думаешь?

Ева посмотрела на него. Егор хочет спросить, почему бросилась на помощь? Егор открыт. Он слушает. Вот он, тот момент, за который она боролась. Вот узкая полоса света в закрывающемся дверном проёме. И нужно успеть проскочить. Сейчас, всеми словами, которые сможет собрать.

Но Еве не хватило сил на то, чтобы сложить смыслы в слова.

Ева почувствовала раздражение. Разве он сам не понимает? Он же всё знает и просто провоцирует её – заставляет сказать вслух, как признание из преступника вытягивает.

Ева сделала над собой усилие – из последних сил собрала волю в кулак. Нужен рывок, чтобы распахнуть перед этим мужчиной душу.

Волнение перехлестнула через край. Ева не удержала равновесие. И почувствовала, как начали дрожать руки, и кожа истощаться, сердце стало пухнуть в груди и разрываться и ребра раздвигаться, перекрывая дыхание… И вместо того, чтобы признаться, вместо слов о район-реке, о живом свете на детской площадке Ева услышала собственные слова:

– Со Стёпой всё хорошо…

Ева и сама не поняла, что это было: вопрос или попытка успокоить Егора. Прервалась на полуслове. Силы просто раз - и кончились.

Упустила шанс рассказать… она и сама толком не знала что. Знала только, что Егор важен. И именно он должен ей поверить. Если не поверит, конец. В сердце прятался-качался крылатый гость. Он спал. И его пробуждение… Ева не могла его вместить. Перехлёст, через край, через Еву. Ответы у Егора. Егор – её Моисей. А она – песчаная буря, которая должна его пробудить. Он уже собрал свой народ. Еве осталось только стать чудом.

Егор вскинул брови, ощетинился:

– Это Стёпа тебя послал? Он просил передать, что с ним всё нормально?

Ева затрясла головой.

«Ну что, молодец, спасительница, - бурчал внутренний голос. - Подставила спину, получила дюжину синяков ради того, чтобы слить шанс в унитаз. Могла бы просто на гопоту в переулке напасть, получить свои тумаки. И радоваться». Ева с досадой пнула землю. И нога ответила волной боли по всему телу.

И не успел Егор ещё что-то сказать, как мягкие руки Софьи скользнули по его плечам, обняли за шею. Золотое кольцо на её руке нежно блеснуло в приглушённом свете.

От прикосновений Егор выдохнул. Подозрительность отступила. Ева почувствовала, как мелькнула на задворках его сознания мысль: «Что может знать эта Ева? В самом деле, прекрати. Стёпа скоро выйдет на связь и сам всё объяснит».

– Я снова всех подвёл. Мы снова проиграли, - сказал он Софье.

– Бедный мой потерянный мальчик, они с тобой, чтобы быть с проигравшими, - слышала Ева её тихий шёпот. - Они давно на балу мертвецов. Купили билет и попали в партер. А ты сейчас своими мытарствами предаёшь их доверие. Дай им тебя спасти. Дай им увидеть твою благодарность. Шестёрка бьет туза. Мы на американских горках. И должны пасть так низко, как только сможем. Мы с криком летим вниз и только тогда заслуживаем своё право быть.

Егор позволил Софье увлечь себя. И Ева смотрела им вслед. И тихо таял нежный, еле слышный голос Софьи, обращённый только к Егору. И незаметно похищенный, услышанный Евой.

Софья тревожила Еву: девушка никак не могла уловить её на своей внутренней карте, настроиться на неё, поймать её волну.

Безобидные слова Аркадия преображались в памяти в зловещие.

И тонкие морщины на руках, нарастающий свет на поле боя пугали.

Ева могла сидеть на лавочке при входе в «Армаду», но тогда прямо над головой раскинулось бы небо. А девушке хотелось спрятаться. Она сидела хмурая под своим куполом. На несколько секунд они с Егором встретились взглядами, и часть её неуютной тревоги поселилась в нём. Отмахнуться и выкинуть из головы не получилось. Поймал волну Евы, и иллюзорная безопасность начала таять перед его внутренним взглядом. А за ней нарастала угроза.

– За мертвецов! – разразился очередной шквал голосов.

А бледная лучница Лада добавила:

– И за живых – за Стёпу.

Егор сверкнул глазами как на предателя.

Софья добродушно улыбнулась.

Егор ещё не знал, что именно в этот день местные власти подписали бумаги о передачи помещения, где размещался его клуб, его «Авангард», новым арендаторам.

Глава 13: Статистика

Спаси, но не сохраняй

Anacondaz

Революционный этюд Рихтера оборвался на восходящих тонах. Игла подпрыгнула и соскочила с пластинки, та заболталась на крутящемся механизме патефона.

Ева, не включая свет, шагнула в конференц-зал и провалилась, как бывает прежде, чем провалиться в сон, оступаешься и вздрагиваешь. Ева не вздрогнула, взгляд поплыл. Ева видела, как в темноте щупальца осьминога опутывают помещение.

Внешний мир прорывался в коробочку их библиотеки. Что-то назревало, что-то за пределами района, как спицей, прощупывало их замкнутый мирок.

Еве захотелось спрятаться – провалиться под землю вместе со всеми помещениями библиотеки и затаиться. Лежать там, как останки человека. Бродить по выбеленным залам, как по пустотам черепа и костей, чувствуя себя в безопасности, сокрытой под пластами земли. Хрясь – и прямо перед носом стальной наконечник. Это поисковик шёл по тропе, пробивая землю тонким стальным прутом. Ищет останки павших в бою воинов, чтобы раскопать и предать земле с почестями, которых достоин герой Великой Отечественной.

Скелет в форме офицера Великой войны. Череп, упокоившийся в стальном шлеме. Ева спряталась в Ржевском котле, в мясорубке 1942-го года. В месте поклонения и поиска века текущего. Нарушили её покой, чтобы подарить покой приютившему её защитнику.

Ангел всколыхнулся под рёбрами, словно пытаясь на что-то намекнуть Еве. Но та не успела поймать волну его сна. В конференц-зале вспыхнул свет. И на Еву смотрели обычные белые стены. Не кости.

- Мне не спрятаться, - тихо сказала Ева.

- От меня тут никому не спрятаться, - напускно-страшным голосом провыл Жека. – Чё стоим?! Стулья помогай расставлять! До мероприятия минут пятнадцать.

***

Невысокий мужчина, в очках с выпуклыми линзами, возвращался домой на пассажирском сидении авто представительского класса. Водитель молча выполнял своё дело.

Хозяин был раздражён. Даже очень разражён. Он что-то нервно бурчал себе под нос, то и дело срывал очки и начинал протирать стёкла.

«Полгода работы – коту под хвост. Не успел! Не успел завербовать парнишку. Обошли. Обхитрили, сволочи! Вскрыли карты», - мысли хаотично носились в голове.

Так долго и аккуратно подбирался к парнишке. Всего двадцать два года. Свой белый бизнес: репетиторство, подготовка к школьным экзаменам, няни для дошкольников. Соучредитель благотворительного фонда. Никаких пересечений с госслужбами – абсолютно самостоятельный фонд – просто подарок, а не благотворительная организация. Планировал начать лоббирование профсоюзов: уже активно дружил с педагогами и врачами, собрал несколько форумов по обмену опытом. Пока что закрытых. Не успевший засветиться на публичном поле. Не успевший привлечь слишком много внимания. Хорош был пацан! Хорош!

Стратег аккуратно выкупил бизнес через третьих лиц, оставив создателя в управлении и на процентах от прибыли. Перешёл к фонду. Парень долго удивлялся, почему информация о деятельности фонда пропадает из интернета. Почему маленькие СМИ и сайты перестали интересоваться проектом? Конечно, парень не мог знать, что тайный покровитель создал параллельный проект с хорошим рекламным бюджетом. Пустышка с той же вывеской, что и у парня. И мужчина просто выкупал долгосрочное партнёрство с каждой площадкой, которая упоминала проекты парня. Долгосрочное сотрудничество, помимо прочего, предполагало не размещать информацию конкурентов.

Не понял парень и почему заглох проект по профсоюзам.

Стратег больше всего переживал за эти профсоюзы – на них и погорел! Всего на два года хотел увести их в подготовительную стадию: анализ законодательства, расписывание бизнес-процессов и механизмов работы, подготовка каналов сотрудничества, личные знакомства с ключевыми и самыми авторитетными педагогами, лоббистами образования и инфлюэнсерами.

Всё поломал Международный союз защиты прав трудящихся. И мужчина до сих пор не знал, кто их надоумил. Пришли со своими благими целями. И давай продвигать идею профсоюзов в широкие массы. Парнишка засветился по полной. Попал даже на федеральные каналы. Эти скоты обанкротили политическое будущее парня. Слишком рано вывели в свет. Теперь нет смысла в него вкладываться. Он уже на политической арене в поле зрения всевидящего ока правящих партий. Живой труп. А он, дурачок, обрадовался – мальчишка, что тут скажешь.

Тайный покровитель хотел спрятать его от всевидящего ока. Дать накопить потенциал, финансы, связи – в тени. Помочь собрать верную команду.

Эххх, молодёжь! Не умеют ждать! Не умеют…

Вот так приходится пацанов и барышень по одному, как бисер из грязи! И всё вручную. Не перепоручишь никому.

В его коллекции пока только восемь «заготовок» надёжно законсервированы. Ещё пяток – в обработке. А нужно минимум двенадцать – двенадцать воспитанников на ключевые позиции. В идеале – двадцать. Но где их найти? Сильных лидеров, способных к адекватным действиям, которые ещё нигде не успели засветиться? Лидер и в тени противоречивая история. Они все слишком рано вырываются в свет. Это их и губит.

Ну ничего, ничего! Не зря он держит крупные центры по социологическим и статистическим исследованиям в России и за рубежом. Время «БигБазы». Статистика не врёт.

Стратег на пару недель ушёл в затворничество – погрузился в статистические данные, перестраивая и анализирую «БигБазу», отправляя новые и новые запросы, формируя новые и новые выборки.

- Нашёл, нашёл, - зашептал он и гнусаво захихикал. – Вот они, мои аномалии! Вот они, мои хорошие!

Уровень преступлений по районам и округам, общее настроение жителей и объёмы реализации социальных проектов выдали в паре районов города статистические погрешности. Мужчина знал, что за каждой такой погрешностью – люди. Осталось их только найти. Посмотреть. Оценить.

«Снова всё сначала… снова время! - сокрушался стратег. – Маленькими шагами, не торопясь, чтобы всё выглядело естественно и не вызывало подозрений!»

Его новых героев, как только он их найдёт, ждут неожиданные озарения. Инсайды. Новые мысли. Они будут получать пасхалки и отсылки, завернутые в блестящие фантики других пасхалок и отсылок. Раскусил один слой, не заметил второго. Ходишь гордый, петушишься в то время, как затерянная во втором слое мысль тобой управляет. Как демон, властен над тобой, пока не назовешь его по имени, не осознаешь.

Пока защитники животных смакуют абьюз в фильме «МАМА!», режиссёр подкладывает им идею главенства природы и свержения Бога-Отца. Маленькая капля яда, и старик на небе уже не кажется таким всемогущим и привлекательным.

Стратег мечтал, как слепленные им герои понесутся, увлечённые сверкающими идеями (каждому идеи-фантики свои, а начинка у всех одна) по волнам жизни. И не заметят простой уловки: «как написано» подменит «что написано». Форма обойдёт и заменит смысл в их подготовленных и размятых мозгах. Каждый из них опишет подселённого стратегом демона от рогов до копыт, уверенный, что держит его в клетке. Опишет, так и не узнав его имени, не заглянув в глаза и не задав единого вопроса. Наивно полагая, что, удерживая оболочку (она же форма) в поле зрения, держит ситуацию под контролем, не понимая при этом, что, заглядывая в пропасть, даёшь пропасти шанс заглянуть в себя. Мозоля демоном глаза, не замечаешь, как начнут пробиваться на лбу рога.

Будут в подробностях рассказывать о пленённом демоне как о подвиге, подбрасывая его образ в чужие головы.

Высказываясь и комментируя, становятся соавторами, подопытными и героями идеи, а каждой идее нужен свой Данко, который вырвет сердце и осветит путь. Любой комментарий – следующая глава и новый глоток жизни для идеи. Для подселённого в голову демона.

Стратег был убеждён, что из кого угодно может сделать свою маленькую копию: заставить думать и говорить своими фразами, заставить транслировать вовне ту искру, которая живёт в его голове.

Мужчина не раз повторял в твитах и жж-шках: «Мне не нужна тысяча читателей. Мне нужны двенадцать. Честолюбивых и самых влиятельных. Двенадцать апостолов нового мира».

Конечно, люди при власти льстили себе идеей избранности, не замечая, как становятся марионетками в руках философа нового времени, ведь философ нового времени выходит за пределы текста и пишет жизнь настоящими людьми. Власть имущие, друзья, сами того не понимая, заносили дамоклов меч над собственной головой.

Пока теневой игрок путешествовал по «БигБазе», Ева инвентаризировала книги. Она ещё не знала, что ей предстоит организовывать встречу с великим писателем, философом нового времени, метафизиком…

А Софи с Егором ещё не получили приглашения на эту встречу.

Только щупальца спрута проглядывали в вечерних сумерках, отражались в окнах соседних домов и сдавливали, сдавливали сильнее хрупкую коробку библиотеки.

Глава 14: Убей их и позвони

Сжигая мосты, не сгори заживо М. Ховертова

Между мировосприятием и действительностью часто существует болезненное несоответствие. Ф. Кафка

Линия железной дороги проносилась над трамвайными путями, образуя мост. Облупленная стена. Два силуэта в арке моста.

«Убей их. И позвони», - Софи-Мария дописала и одёрнула руку, прислушиваясь к внутреннему эху голосов. Слова, как литые, вписывались в полотно реальности, сверкали под светом внутренней луны. Софи писала инстинктивно, не задумываясь, внутренне точно зная, что делает верный шаг. А потом сделанное могло удивить её. Вот и сейчас – странно. В последнее время в собственном голосе нарастала жесткость, как будто она выхватывала из городского шума самый яркий мотив. Вот они, шумят тысячи голосов, и среди них повторяется на разные голоса одна фраза. Фраза-маяк.

- Всё не успокоишься? – ухмыльнулся Егор. – Со своими маяками? Осталась в нашем городе хоть одна стена, одна лавка, один подвал без твоих клинописей?

- Может, я, как эльф-друид, покрываю город защитными рунами перед великой битвой? – парировала Софи-Мария.

- Ладно, - добавила Софи-Мария примирительно. – Я просто Сейлор Мун.

- Уже нет, - покачал головой Егор. – Место Сейлор-Муррр занято. Его заняла девушка, у которой есть мур-мур. И с луной у неё связь поярче. Ты слишком нормальная.

Егор притянул Софи-Марию к себе.

- Можешь быть огненной Рэй Хино: она тоже часто сама не знает, что делает.

- Во мне для этого мало огня, - Софи-Мария отвела взгляд, на несколько секунд задумалась и посмотрела Егору прямо в глаза:

- А каким героем хочешь быть ты?

Взгляд Егора прошёлся по арке, вернулся в исходную точку.

- Георгием Победоносцем.

- И всё-таки тебе нужно было идти в семинарию. Священнослужитель – это твоё, - Софи-Мария говорила и рисовала маленькое солнце на стене. – С другой стороны, зачем заканчивать чужую семинарию, если можно построить свою?

Софи-Мария добавила последний штрих – изогнутую линию внутри круглого солнца, таким образом вписав в него полумесяц.

- И что станет твоим копьём? - в глазах Софи заиграли огоньки иронии.

- Слово. Я за альтернативную версию. Буду побеждать змея в каждом и вести за собой. Говорят, драконы – неплохие соратники.

- Надо написать в комментарии под последние видео ЮрГеса.

- Надо будет как-нибудь погадать и узнать, кем ты была в прошлой жизни. Готов поставить деньги и один рабочий день на то, что мостила дороги. Камешек за камешком вела людей в верном направлении.

- Теперь комментарий за комментарием. Послания одиноким сердцам.

- Ну, Гриша с Ладой по этой дорожке до нас успешно добрались. Поэтому, какая разница: глупая система или нет, если она работает?

- То есть могу хоть заклинания над котелком читать – тебе главное, чтобы люди приходили?

- Слабо представляю тебя ведьмой.

- Кем представляешь? – на её щеках заиграли застенчиво-лукавые ямочки.

- Героем… - Для Егора ответ лежал на поверхности. Он даже не задумался. - Кто твой герой, а, Софи-Мария?

- Помнишь приключения воздушных пиратов? И человечка в странном комбинезоне с колпаком, закрывающим лицо?

- Который оказался девушкой, не прошедшей инициацию в племени великанов-людоедов?

- Великанш, - подчеркнула Софи-Мария.

Они шли вдоль белоснежного жилого дома с панорамными окнами во всю длину и говорили о хрупкой маленькой книжной девочке, несколько лет скрывающийся от своего клана и от необходимости пройти инициацию, ведь после инициации её ждёт не только трансформация тела – её ждёт безумие, агрессивное и жестокое. От неё не останется ничего. Ни одной мысли. И когда единственным шансом к спасению стала её инициация, соплеменники-людоеды загнали её друзей в тупик, она согласилась. Не просто погибнуть, а переродиться в монстра. Пожертвовала собой, став антагонистом, чтобы друзья спаслись.

В воздухе повис вопрос: что героичнее - продать душу дьяволу или победить дьявола словом?

Софи задержала взгляд на белых стенах. На обновлённых окнах. Не так давно дом был в аварийном состоянии. Вывернутые из окон рамы, трещины на стенах, исписанные граффити внутренности здания. Дом умирал. Реконструкция. И вот уже крохотная квартира в историческом гиганте стоит как три сопоставимые по метражу.

- Когда ты станешь людоедом-великаном, - Егор крепко обнял любимую и зашептал на ухо: – я разбужу внутри своего героя. И он словом приведёт тебя обратно домой. Переплавит тебя словом. Изменит тебя словом. Слово станет антидотом. Победоносец, укрощающий дьявольскую змею-людоедку, перерождающий и заселяющий её в твердыню.

Поцелуй.

Софи подумала о том, что почти век назад дом возвёл смелый архитектор. И когда творение деда стало умирать, на сцену жизни вышел внук. Он смог возглавить реконструкцию творения деда.

- Или выяснится, что в легенде было всё-таки копьё, - промурлыкала Софи-Мария, вернув взгляд к Егору.

Егор заговорил о герое, готовом умереть за своё дело. Софи-Мария - о герое, готовом ради своего дела жить в аду, среди мерзких тварей, осознавая себя одной из них, не менее мерзкой, и уж точно тварью.

«И тот, кто к ней ближе, как крайняя мера, сгорает в ней правым и первым. М. Придворов», - оповещение одновременно зажужжало на двух телефонах. Егор и Софи-Мария улыбнулись. Разговор, замерший на полуслове, унесло течением жизни. Егор взял лицо любимой в свои руки и поцеловал её.

Он прикрыл глаза, а Софи-Мария, отвечая на поцелуй, смотрела на надпись за его спиной: «Убей их. И позвони».

Случайный прохожий мог бы заметить в её глазах сосредоточение, опасение и тревогу. Но их уединение нарушил поезд, уносящий в своём чреве девушку, которой, как и Софи-Марии, вскоре предстоит предать Егора.

А пока Софи-Мария отвечает на поцелуй Егора, девушка в брюхе поезда, свернувшись калачиком, смотрит новую серию про ведьму Бри Соболь.

Егор и Софи-Мария. Двое в ночи. Они таят друг в друге. Золотой кулон падает на дно коробочки. Звук скрепляемой упаковки. Теперь кулон неизбежно попадёт в руки… Золотая карта шута, дурака и джокера.

Глава 15: Гость библиотеки

Захочешь тронуть мое сердце?

Тебе придется для начала его отыскать.

Anacondaz

Ева смотрела на миниатюрный золотой кулон. Цепочка улиткой свернулась на ладони, перекрывая линию жизни. Рядом, на столике, стояла синяя бархатная коробочка. Напротив сидел грузный мужчина и ядовито улыбался, внимательно следя за Евой цепким взглядом поверх очков.

Он сказал что-то колкое. Слова пролетели мимо.

- Я не могу принять такой дорогой подарок, - Ева уверенно протянула ему кулон.

Они сидели в конференц-зале библиотеки. Полчаса назад завершилась встреча читателей с известным в интеллектуальных кругах автором, прячущимся за псевдонимом Друг Утят.

Его персона обросла легендами. Поговаривали, что он филантроп, пророк, политик и успешный бизнесмен.

Очкарик Никитос был единственным из библиотечного коллектива, кто знал Друга Утят и трепетал перед его грозным и таинственным образом.

Распоряжение о проведении встречи пришло сверху. И Маша поставила Еву в ведущие. Приятная новость застала её за военными действиями. Девушка разбирала еженедельно образующийся в разделе бардак, собирала посеянные по всей библиотеке книги, сортировала и возвращала издания в свои ячейки на стеллаже.

Встреча с писателем обещала быть малолюдной, а коэффициент к премии мудрый руководитель старался распределять поровну, пропорционально обязанностям. Проводил мероприятие – хорошо, так и запишем в табеле.

Все две недели подготовки Никитос только и делал, что жужжал о таинственном госте. Ева даже почувствовала лёгкое разочарование, когда в компании двух плотных и неприметных мужчин появился чуть поплывший мужчина в очках с залысиной и проседью.

Никитос заранее занял место в первом из трёх рядов.

Двое мужчин тоже устроились поближе к Другу Утят.

Потихоньку в зал стали стягиваться сухие люди с хищными взглядами, они кружили, поглядывая на гостя. Некоторые здоровались. А Друг Утят приветствовал их коротким кивком, часто даже не удостаивая взглядом. На первом ряду устроился мужчина с буравящими глазами и ухоженными усами.

Ева старалась быть вежливой, но гость откровенно хамил и насмехался.

На уточнение, как его называть, промурлыкал:

- Друг. Если хотите, друг мой. Если очень хотите, то друг мой сердечный.

Еве хотелось ответить: знаешь что, друг…

Но - работа. В – вежливость.

Перевела тему на творчество. В ответ - уже шовинистское «лапочка, в вашем возрасте ещё рано забивать голову всякими глупостями, ум женщин не красит».

Стали в зале появляться и знакомые лица: молодая женщина – председатель Районного совета матерей, старик-ветеран – от Общества ветеранов, при медалях и опирающийся на неизменную трость, местная активистка – председатель молодёжной палаты, несколько маленьких бизнесменов, организатор поэтической студии. Пришла бледная девушка-лучница. И парень в футболке с лего.

Пока люди собирались, Ева предложила обсудить вопросы, так как гость не согласовал их в письме.

- Хорошему танцору и ноги мешают, - с показной скукой ответил Друг Утят. – Разговор должен быть живым, настоящим. Спрашивайте, что хотите. Спрашивайте, что интересно. Не расстраивайте меня костылями заготовок. Я слишком редко устраиваю творческие встречи, чтобы отказать себе в удовольствии живого общения.

Ева хмыкнула и, пробурчав что-то про чай, пошла в сторону кухни. Она решила пересидеть там время до официального начала авторского вечера.

- Я человек старый, - донеслось ей в спину. – Лапушка, будь любезна принести мне чаю с сахаром. Четыре кубика сахара. И ложку чайную. Заварной кипяток – остывающие чаи не пью.

Ева вернулась ровно к заявленному началу. И её встретило фривольное:

- Я уж подумал, что вы из вежливости опоздаете минут на пять. Жаль, что перевелись в нашем равноправном мире настоящие леди.

Ева не могла отделаться от затхлого ощущения, как будто комнату наполнили пыль и плесень.

Ева проигнорировала его слова и кратко представила паре десятков собравшихся гостя:

- Непризнанный гений, аскет и, по слухам, успешный бизнесмен.

Ева мстительно сделала акцент на «непризнанном».

Разговор шёл сложно, ломко. Гость то не слышал вопрос Евы про своё настоящее имя и начинал говорить про социальные лифты, то неожиданно давал лайфхаки про то, как манипулировать людьми, делая из них послушных рабов, верящих в свободу собственной воли. А когда Ева напрямую спросила про строящийся подземный город в Новой Зеландии, гость расхохотался, не отрицая и не подтверждая сказанного Евой.

А потом и вовсе достал из потёртого кожаного портфеля плакат и развернул его.

На собравшихся посмотрел носорог, на носу которого уютно пристроились утята.

- Милахи, - самодовольно сказал Друг утят. – Вот так сидят на моём носу и даже не догадываются о моём существовании.

- У Вас ошибка на плакате, - сказала уставшая изображать любезность Ева.

Собеседник вопросительно вздёрнул бровь.

- Вы перепутали носорога, которого, как известно философам, нет в комнате, с крокодилом. И птенчики, полагаю, устроились в пасти – каждый на костяном зубе. Хрясь, и Друг Утят пообедал без свидетелей.

Никитос на первом ряду побледнел.

Две пожилые дам на втором ряду переглянулись.

Сухой худой мужчина на галёрке гоготнул и поправил чёрные усы. Рыцарь в футболке с лего перевел заинтересованный взгляд с Евы на гостя и обратно.

Напряжение возросло. И на секунду Еве показалось, что скорузлую корку вечера может прорвать извержение нефти из недр.

Гость смерил Еву оценивающим взглядом. Ева взяла одну из книг непризнанного гения.

Готовясь к встрече, девушка успела прочитать в литературоведческих сводках, что Друг Утят вошёл в литературу как создатель текста, в котором комментарий важнее самого повода для комментария. В сущности, каждая страница книги, как Священное Писание, состояла из пары предложений и длиннющего, часто на несколько страниц, комментария к начальной мысли. Часто комментарий содержал комментарий к комментарию и так до бесконечности, уводя читателя в дебри противоречий. Форма романа вписала его в историю литературы. Книга даже попала в оксфордский курс современной литературы.

А вот в сердца читателей автора вписала беспрецедентная жестокость. Грубая, прямолинейная, без изысков. Он дразнил читателя мечтой только ради того, чтобы вырвать её из рук у несчастного и растоптать. Он заставлял сопереживать персонажу ради того, чтобы сбить его поездом или смешно и нелепо убить поскальзыванием на льду, который вовремя не очистили от снега и не посыпали солью жилищные службы.

И Ева спросила гостя-гения о литературных героях: не жалко ли убивать хороших людей?

Друг парировал, мол, а вам жаль дрова, которыми топите печь? А камни на солнце? Герои – дрова сюжета, фундамент повествования. Куда авторской мысли нужно, туда их и положат. Нужно – в цемент. Нужно – в огонь. А эстетическое любование пнём или куриным богом оставьте кисейным барышням.

- Рассуждаете как палач, - недобро улыбнулась Ева.

- Прошу без ярлыков, моя хорошая, – гнусаво, сквозь улыбку. – Сравняем счёт. Я понимаю, что Вы за ценность жизни. Вот вам задача. Две линии железной дороги, несётся тачанка. На одних путях привязано пять человек, на других – один. Тачанка несётся на пятерых. Вы слишком далеко, чтобы помочь. Но у вас под рукой пульт от стрелок – нажатие кнопки, стрелки будут переведены, и тачанка перескочит на пути к одному несчастному. Нажмёте на кнопку?

Ева заелозила во вдруг ставшем неудобном кресле. Предательски хрустнул шейный позвонок.

- Ну так что, милая, времени на размышления нет. Пять секунд, четыре. Вот-вот и переедет пятерых.

Позвонки у Евы как будто разъехались под давлением, как рушащаяся под давлением бури башня. В руках не хватает стальной трубочки для опоры.

- Нажму, - Ева прогнулась под давлением и тут же пожалела.

- И молодец! – воскликнул гость. – Совершенно верный шаг на пути к капитализму. Начинать навешивать ценники на бесценное. Сначала оценить жизнь в граммах, потом - в деньгах. Европейский подход. А если пятеро – маньяки, а один – многодетный отец? И вот к ценнику добавляется моральная оценка. Её тоже можно монетизировать. Благочестивая жизнь стоит десять миллионов, а жизнь преступника – всего миллион. С моральным коэффициентом вы с кнопкой и тачанкой проигрались на пять миллионов.

Бурная речь гостя вдавила Еву в кресло.

В голове забубнили голоса:

«Все кишки коричневыми станут – брось ты эту гадость», - ворчал дедушка.

А Ева словно сгибалась под гнётом его слов.

«Асфальт разъедает твоя кола. До язвы доведёшь!»

Раз за разом Ева расправила плечи и делала по-своему. Пила разрушительный бурую жижу через трубочку.

Она тряхнула головой и заставила себя вытянуться и расправить плечи.

- Спасибо Вам за философский ребус, - сказала она гордо. – Это достойное завершение сегодняшнего вечера.

Ева проговорила финальную благодарственную речь и вручила гостю подарок – стеклянную банку чёрного кофе из ближайшей «Пятёрочки».

Ева быстрым шагом вышла из малого зала, оставив писателя подтягивающимся к нему фанатам.

Ей нужно было выплеснуть накопившееся раздражение. На помощь пришли стопки детских книг, как всегда оказывающиеся в беспорядке благодаря неизменному интересу читателей.

Когда с книгами было покончено, она перешла в раздел прессы и принялась разбирать журналы и новостные издания, один из журналов откликнулся внутри. Как будто что-то тёплое вздулось под ладонью. Ева пролистнула его: ничего особенного. Бросились в глаза чёрные усы. Ева вернулась к статье с усами. Их обладатель смотрел на неё со страниц внимательными глазами-буравчиками. В голове раздался гнусавый смешок. Ева заломила журнал и направилась к малому залу. И чуть не столкнулась с человеком с разворота. Он тут же выцепил взглядом собственное лицо с разворота, мелко улыбнулся и поспешил к выходу.

«Губернатор Перми вышел в отставку по собственному желанию: место для фантастики в современных реалиях страны», - гласил заголовок под портретом.

Но не успела Ева что-то подумать, как подлетел Никитос:

- Друг Утят зовёт тебя, - взволнованно заговорил он. – Иди скорее.

Уж что-что, а торопиться к самодовольному представителю литературной братии Ева не собиралась.

Что-то напряжённо звенело внутри, и Ева предпочла бы прислушаться к себе, но неожиданно ставший сердобольным Никитос чуть не силком потащил Еву к своему кумиру.

Зал окончательно опустел. Никитос и те двое, что пришли вместе с гостем, почтительно удалились. И Ева почувствовала, как один из них остался дежурить по ту сторону двери.

- Охрана? – кисло спросила она у Друга Утят.

- Как Вы мудро заметили, без свидетелей, - промурлыкал известный в узких кругах писатель.

- Съедите меня? – ухмыльнулась Ева.

- Ну что Вы! Какая пошлость! Нельзя чтобы в такой хорошенькой голове рождались такие пошлые мысли! Я позвал Вас по делу.

Гость стал неожиданно серьёзным.

Он заметил в руках Евы журнал. Она так и сжимала его на усатом развороте.

- У меня много влиятельных друзей, - сказал Друг Утят уже без елея в голосе. – И мы любим играть в игры.

- Я не азартна, - внутренне отступила Ева.

- Не перебивайте, - строго осёк Друг Утят. – Так вот. Игра даёт много бонусов игрокам. Но только тем, что соблюдают правила. Если же человек правила не соблюдает, ему приходит капут. Метафорический. Он лишается всего. Положения, власти, денег. И фактически оказывается на улице.

- У меня нет ни положения, ни власти, ни денег, - констатировала Ева.

- Поверьте, этот факт не вызывает сомнений. Вы проницательны, юная леди. Что-то в Вас есть.

- Когда меня зазывали в секту, - сказала Ева, – то тоже напирали на избранность. С того дня намёки на мою особенность кажутся сомнительными комплиментами. Мой внутренний переводчик расшифровывает их как «умственно отсталая».

- Я загадал число. Какое?

- Двадцать семь, - не успев подумать, на гора выдала Ева.

- А ещё раньше, в начале большой игры, задумал, что тот, кто ответит на вопрос про число двадцать семь, получит козырь. Вы первая, поздравляю.

Внутренний компас зашкаливал от крайней опасности до спасительной возможности. И уже начал просыпаться внутренний свет. Ева почувствовала, как перехватывает дыхание. Как в ту ночь, когда на пустой детской площадке она подобрала кого-то и он ослепил её изнутри. Её нужно было скорее отвертеться от странного писателя.

А тот внимательно всматривался.

- Ну что, ангел мой, принимай подарок, - сказал он серьёзным, немного мрачным голосом и достал из кожаного портфеля бархатную коробочку.

Внутреннее напряжение нарастало, и от того руки дрожали, когда Ева открывала коробочку. Дрожали и когда кулон с цепочкой скользнули на ладонь. Но стоило металлу коснуться руки, как дрожь унялась.

Миниатюрная игральная карта с прорезью в виде улыбки и хитрых глаз под колпаком. Театральная маска смотрела на Еву.

- Шут, джокер, - сказал Друг Утят. – А теперь о правилах игры. Мы сегодня говорили о социальных лифтах. Большинству доступен довольно узкий диапазон возможностей. И наша игра призвана это исправить. Принцип тот же, что и в дураке. Семёрка бьёт шестёрку. Валет - десятку. Король - Даму. А шестёрка – туза. Но должен быть ещё и Джокер. Сумасшедший. Местный дурак. Большие возможности, большие карты – социально незащищённым игрокам. Мы возвращаем в мир баланс.

- И в чём резон богатых и успешных? Ради острых ощущений? – усмехнулась Ева с недоверием.

- Оо-о-о! Милая, - снисходительно протянул Друг Утят. – У богатых тоже есть свои мечты, идеи и стеклянные потолки. Я помогаю открыть дороги к их желаниям в обмен на участие в безобидной игре. А может, и не встретится им обладатель карт высшего ранга? Может, пронесёт.

Ева с недоверием смотрела на мужчину. Теперь он казался ей не просто неприятным, а странным.

- У каждого в жизни случается несправедливость. Каждого может обидеть вышестоящий, более богатый, успешный, влиятельный. Ты можешь воспользоваться Джокером один раз. Отразить им решение любого высокопоставленного лица.

- Откуда я узнаю, что он в игре?

- Все власть имущие в одной игре. И наша маленькая шалость с золотыми кулонами призвана чуть-чуть одёрнуть их. Теперь, давя того или иного малыша, они будут знать: есть риск вне социального поля, полиции и СМИ. Есть наша игра. И тот, кого он пинает, может оскалиться картой высшего ранга. Переверни.

Ева послушно перевернула кулон. Вместо пробы там стояла короткая ссылка всего из пяти символов: du.ru. Когда все карты будут разыграны и кон закончится, появятся новые карты. И новый сайт.

- А пока наслаждайся золотым веком, - и он кивнул на кулон в руке библиотекарши.

Если тот, против кого выложишь Джокера, не повинуется, напишешь на этот сайт.

- Ему проще меня закопать, - попыталась пошутить Ева.

- Мы присматриваем за безопасностью игроков.

- Я не могу принять от Вас этот подарок.

- Ничего не поделаешь. Ты угадала число.

- Какое глупое условие получение козыря.

- В самый раз для карты дурака.

Ева держала в руках бесценный, если верить дарителю, золотой кулон. А рядом с ним на столе стояла стеклянная банка кофе.

Кулон завораживал. Ева смотрела на него. И внутри нарастали волны. Они качали девушку.

- Бери, - шептал внутренний голос. – Бери.

И она взяла, как совсем скоро возьмёт и ещё одна молодая женщина.

Глава 16: Ярмарка

Последний станет первым для людоедов Anacondaz

Цифры сложились в статистическую аномалию. И привели к порогу хищника. Он уже затерялся в гуще. Выглядывал свою жертву. Цифры подсказали ему, что добыча тут. Нужно только выследить. Поймать. И забрать себе.

***

Ярмарочный балаган. Аромат пряников. Скоморохи у приземистого самодельного театра. Ярморочные столбы с призами на верхушке – доползи до верха и схвати. И пятна пролитой медовухи?

***

Трубочка нырнула в облако шустрых газов. Ева сделала глоток. Под гербом в виде разрушающейся башни, из которой падают, а может, взлетают как птицы король и шут, а за ними наблюдает полупрозрачный ангел. Герб сегодня принесли на ярмарку и закрепили над шатром лучников. По соседству – коробка для рыцарей и маты с мягкими мечами для начинающих мечников. Пара чучел, спортивный козёл и полоса препятствий для бойцов. Узкая доска сантиметрах в двадцати над матами – дети, в шлемах и в мягких защитных… будут сражаться друг с другом.

— Это вовсе не башня, - возмущённо объясняла Лада, светловолосая прихожанка «Авангарда» лет двадцати. Её вполуха слушала усталая девушка в форме проводницы. Именно прихожанка: «Авангард» стал для неё символом веры – вторым по посещаемости местом после храма, а Егора она слушала также внимательно, как, наверное, духовника после исповеди.

— Это разрушающийся храм! – в голосе Лады читалось торжество. – Обновление духа, а не тела. Тело может погибнуть, но душа возродится для лучшей жизни. Всё материальное сгорит, чтобы возродиться из пепла в новой форме.

Ева ловила на себе безразличные взгляды. Знакомо безразличные взгляды. Такими они с Жекой провожают посетителей библиотеки, смотря как бы сквозь них, но смотря неизменно вежливо и улыбаясь.

«Егор – категоричный человек. Один раз определяет, кто ты: друг или враг. И дальше его не сдвинешь. Не поверил с первых слов – можно и не подбирать аргументы», – Ева прокручивала в голове подслушанные, можно сказать, украденные слова Софьи. Та говорила их тихо. Ладе. Ева не повернулась, не склонила голову, только напряжённее вслушалась. И почувствовала, как, сказав, Софья метнула на неё взгляд. Заметила кражу?

«Просто нужно стать своей», – успокаивала себя Ева.

«Авангард» мелькнул перед внутренним взглядом Евы как озёрный змей. Заискрили в лучах солнца чешуйки. Одна чешуйка – один человек. Софья, Гриша, Стёпа просто чешуйки. Все вместе – змей. Поднимают голову и смотрят на неё одинаковыми глазами. Приручить змея. Как Тайру. Хотя скорее Тайра приручила её. Пробиться через безразличные взгляды, взгляды, адресованные чужаку. И Егор тогда её тоже заметит. Ева плыла в глубинных водах. Муть, полумрак, мелькнуло тело с чешуёй. Вздрогнула: «Авангард», пока ещё не показался на свет, только в блёклых, расплывшихся пятнах отсветов от лучей дневного светила. Как свет, отражённый от поверхности Луны, скорее мерцает во тьме, чем рассеивает её. В потоке блёклого лунного света подводная тварь извернулась. Укусила. Попыталась проглотить. Чешуйки – не чешуйки вовсе, а отблески сотен распахнутых глаз, которыми подводное чудище покрыто вместо чешуи. И все впиваются в Еву внимательными взглядами, немигающими глазами. Водоросли мягко опутывают ноги, и, когда Ева замечает, поздно всплывать. Пока ещё озёрный хищник, глубоководный зверь смотрит на неё как на чужака. Как на охотника. Он не поможет ей. Тина держит за ноги, утягивает. Ей уже не всплыть, даже если освободится.

Наперекор коварным водорослям Ева не стала брыкаться, тратя последние силы. Расслабилась. Подводная тварь промелькнула рядом с ней пару раз, изгибаясь длинным телом. Что это? Искристая стрела вошла глубоко под чешую из глаз. Ева потянула. Зверь взвыл. Понёсся от боли на Еву. Подхватил. Ева уцепилась. Всё ближе к поверхности. К глотку воздуха. Он прыгнул над водой, и Ева схватила воздух. Зверь скрылся на глубине. Ева отдышалась. Поплыла – не видно берега. Туман. И когда силы стали покидать почувствовала, как под ногами появилась опора. Склизкая. Илистое дно? Ева закричала, когда дно под ногами заморгало. Зверь пришёл на помощь, давая ей почву под ногами. Почву из сотен мигающих глаз.

Видение-ассоциация мелькнула перед глазами за мгновение, как будто забытый и неожиданно всплывший в памяти сон.

- Стать своей мало. Я должна стать нужной. Встроиться в пищевую цепочку зверя по имени Авангард, собранного из десятков, а может, и сотен (кто его знает?) разных людей. И у каждого свои скользкие любопытные глаза. И у каждого свой интерес, проект, боль, с которой он приклеился к «Авангарду». Нужно подобрать ключик к каждому.

Тайра подняла на Еву взгляд, отвела в сторону. Опять посмотрела. Мол, крыша-то у тебя хозяйка течёт. Куда-то ты совсем в эпичную чащобу залезла.

- Ладно, - проворчала Ева. – Меньше пафоса, больше дела. А то так скоро даже котя перестанет меня узнавать. Религиозный пафос, он такой.

Городская ярмарка резво поднималась на парковой площади позади торгового центра. Друзья районных властей, местные госорганизации и ушлые одиночки оформляли свои стенды. Еву командировали как работника библиотеки: один человек на локацию книгообмена.

- М-да. Непрост фрукт, непрост…

Ева выхватила слова из общего шума. Сердце встрепенулось парой острых крыльев. И Ева несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, чтобы успокоить своего светлого сердечного гостя, чтобы вернуть ему крепкий сон.

Мужчина в не по погоде плотном пальто и забавной узкой шапочке, напоминавшей пилотку, только из каракуля, стоял рядом с вездесущим Аркадием, тем самым, получившим отпор от Егора на бале мертвецов.

Крохотный золотой кулон на шее Евы нагрелся.

Забавный мужчина в каракулевой пилотке хищно смотрел на Егора и Софью. Аркадий что-то комментировал ему, склонившись над ухом.

Забавный мужчина в каракулевой пилотке въедался глазами-буравчиками в лидеров «Авангарда».

Забавный мужчина в каракулевой пилотке тянулся длинными щупальцами по внутренней карте района к тени, слитой из силуэтов двух человек.

Забавный мужчина в каракулевой пилотке был знаком Еве. И кулон пёк на шее. Друг Утят. Писатель. Философ. И странный гость библиотеки.

Он всплеснул руками. И Аркадий повысил голос, отшатнувшись:

- Да приглашение я лично Егору передал! И Софи видела!

Библиотечный гость буркнул что-то недовольное.

- Строптивый мальчик, не умеет дружить, - прокомментировал Аркадий, когда заметил, что его спутник разглядывает беседующих поодаль Софи-Марию с Егором. – Хотел его Вам подарить, но бесполезно: выстрелы в холостую.

- Неплохо, - сиплый голос в ответ.

- А девчонка?

- Его гражданская жена. Хотите сыграть через неё? Она только углы сгладить может.

— Это пока они вместе. А если её от него оторвать… Потянется.

Аркадий пожал плечами. Попробовать можно. От чего ж не попробовать? Но без особого энтузиазма. А Софи тем временем увлекла Егора за собой.

Писатель проводил их и заметил слова на стене – граффити, задержал взгляд. Убей их…

Ева больше прислушивалась к внутренним ощущениям, к тому, что стоит за словами. К образу писателя на внутренней карте. И тёмный силуэт писателя нависал угрожающей дымкой. Дымка меняла цвета: от почти прозрачной до серебристой. И в её микроскопической пыли начинали отражаться ярморочные лица – каждое в тысяче туманных частиц, как в кривом зеркале. Туманность пыталась принять очертания спрута. Но Ева видела, что это просто зеркальная пыль. Сверкающая на солнце. Гаснущая без внешнего источника света. А может, она обманывается и стоит посмотреть на форму, поверить в осьминога из стеклянной пыли?

Внутренний локус контроля дёрнулся. Чёрная клякса патокой расползалась где-то на ярмарке. Пока ещё маленькая, с медленными и тонкими подтёками. Ева потянулась к ней внутренним взглядом и упёрлась в Риту. Клякса рождалась из неё и разрасталась.

Ева подошла ближе.

Они с Максимом обсуждали что-то у шатра лучников.

- Помощь нужна? – спросила Ева. – И Тайра легко вспрыгнула к ней на плечо, как заправский наездник.

- Справимся, - отрезала Рита.

Ева кивнула. Она вспомнила, как Жека, глядя на Риту в библиотеке, качал головой и приговаривал: «Ох, как её только муж терпит, такая мегера. Как в анекдоте: у меня жена – боксёр. Не завидую мужику, ох, не завидую».

Голос Софи. Переливами бессмысленных слов. Ева посмотрела на неё.

Софи щебетала и щебетала, и когда Ева смотрела на неё, то видела искреннего, увлечённого историями открытого человека. Но стоило отвернуться или прикрыть глаза, довериться чутью, как перед внутренним взором представала карнавальная барышня в пышном костюме из перьев и воланов лёгкой ткани. За таким костюмом невозможно угадать тело. Что там, в гуще пышных красок, упругая спортивная фигура или рыхлый холодец времён ренессанса? Плотный корсет мышц олимпийской чемпионки или хрупкое и истощённое тельце анорексички? И маска. Шаг, и карнавальная барышня сменит маску. Что там будет? По-прежнему радостные переливы и улыбка или мрачные тона и зубы упыря? А вот заглянуть под маску Еве не удавалось.

Обычно Ева шла по улицам и чувствовала, как выстроить контакт с человеком, на какую волну настроиться. А тут само желание выстроить связь, как о зеркальный щит, отражалось от внутренней маски.

Ева улучила момент и подсела к Софи. Прежде, чем Софи ответила, Ева заметила секундное замешательство. Мгновение – и на Еву смотрит слегка утомлённая, доброжелательная особа. От прежней лёгкой энергичности не осталось и следа.

- Тебя много, - вырвалось у Евы в тот момент, когда на Софиной душе щёлкнула маска лёгкой утомлённости.

В ответ внутри Софи словно слетел на секунду кадр и жёсткая сосредоточенная брюнетка подняла тяжёлый взгляд и глянула со дна Софиных зрачков прямо Еве в душу. Секунда. Туманы и крылья закрыли незнакомку на дне зрачка, Софи просияла – на свет показалась самое очаровательное из Софиных лиц. Даже улыбка – с ямочками. Даже свет из глаз – медовый, тёплый. Эта медовая Софи крутила, уводила, перекрывала собой странное впечатление, вымарывала из памяти мгновение встречи взглядами.

Софи говорила и говорила, не давая Еве погрузиться в себя и сосредоточиться на своих внутренних ощущениях.

Кто-то позвал Софи, и она легко упорхнула, отражаясь только странной хамелеонящей волной внутри Евы.

Ева не видела, как Софи подошла к Егору и мягко поцеловала его за ухом. Но почувствовала, как совсем рядом на ментальную карту упала капля патоки и тепло растеклась, так, что по животу пробежали горячие мурашки.

Ева продолжала внутренне сосредотачиваться на Софи, словно отбирая энергию её волны из сотен других и, как нить, пропуская между пальцев.

Ева не знала, что Софи увлекла Егора в подсобку ближайшего здания, мимо разрушающейся башни на гербе, мимо брезента шатра, мимо старой кирпичной стены, обклеенной одним тем же повторяющимся объявлением с лицами детей. Ева просто почувствовала, как к нити прибилась ещё одна. Они сплелись и стали то натягиваться, то, как струны, передавать пальцам волну. Ева не слышала, что они говорят друг другу. Только чувствовала, как штормит их души.

Из потока медовых ощущений Еву вырвал внешний мир. Она увидела, как Максим даёт по паре сотен школоте и те бегут к стенке бройлерки и начинают срывать листовки.

Ева подошла ближе. Эти листовки она хорошо запомнила. Ева подошла к Максиму и, не здороваясь, достала такую же листовку из кармана толстовки. Протянула ему. Без слов. Посмотрела в глаза. Прямо.

Он отвёл взгляд. Предательский стыд подсветил щёки. Он начал оправдываться, мол, это требование Управы...

Ева знала, что это не так: Управа спустила листовки библиотеке и поручила библиотекарям распространить.

- Эти толстосумы совсем оторвались от жизни, даже бедных малышей не жалеют, - подыграла Ева словам Максима. – Я так и думала, что нельзя положиться ни на кого, кроме себя и друзей. Давайте сейчас подыграем Управе, ночью расклеим листовки по всему району, так сказать, в режиме инкогнито.

Максим, обычно уравновешенный, стушевался, попытался уйти от темы.

Его спасла Рита. Девушка выхватила листовку из Евиных рук и уверенно распорядилась:

– Конечно, возьмём работу, организуем поиск. Я поделюсь с ребятами. Егору покажу. Думаю, все подключатся. Нас вон сколько. Каждый пусть даже по десять листовок расклеит – и уже полгорода займём. А если родных и друзей каждый подключит, так и до соседней области доберёмся.

И если бы Ева не чувствовала Риту на внутренней карте, то поверила бы её ультимативной уверенности. Но Ева чувствовала напускную фальшь. Рита уверенными словами воевала против неё, Евы.

- Спасибо, Рита, - Ева с трудом подавила гадливую улыбочку, так и рвущуюся на лицо. – Я знала, что на тебя можно положиться.

- А она молодец, - уважительное от Риты в спину. – Не стоит в стороне.

Не успела Ева отойти, как телефон завибрировал. Ничего особенного, обычное оповещение – таких за день приходит несколько десятков. Но именно это откликнулось болью. Ева достала телефон, открыла сообщение. Неизвестный скинул ей коллекцию голых женских фото. Ещё вибрация. И к фото прибавились видео.

Ева уже начала убирать телефон обратно, как сработало узнавание.

Ей прислали не просто странный спам или приглашение в виртуальный бордель. На фото была светленькая девочка, Лена, которая недавно появилась в Ритиной команде лучниц.

Ева могла не оборачиваться: она почувствовала, как вспыхнула Рита.

Обернулась. Да, Рита смотрела в телефон. Лицо её налилось кровью, запульсировала венка на лбу, а костяшки, сжимавшие мобильник, побелели. Телефон жалостливо хрустнул и сложился гармошкой в её руке.

Стыдливо покрасневший Максим и ещё несколько ребят тоже смотрели в сообщения. Молча. Не зная, что делать.

Кто-то разослал голые фотки всем Лениным друзьям.

- Где Гриша? – Рита метнула на Максима молниеносный взгляд.

Максим что-то пробубнил в ответ, и валькирия быстрым шагом пошла разрезать людскую гущу.

Ева метнулась за Ритой, с трудом нагнала и, запыхавшись, выкрикнула:

- Что бы ты ни задумала, я с вами!

Рита смерила её недоверчивым взглядом и коротко кивнула.

Монстр распахнул пасть. У него были наивные глаза и рвущие собственную шкуру зубы.

Священник, с прикрытыми глазами молившийся в маленьком районном храме, вздрогнул. Пасть резко мелькнула перед его глазами. Пугающее ведение – монстр съел его, убил. Глаза распахнулись.

Священник с надеждой посмотрел на белого крылатого ангела под куполом. И горячо зашептал молитву.

Глава 17: Охота

твоя мама Достоевским страсть как увлечена

я, конечно, не чита, но могу зачитать

тебе свой реп шероховатый, как язык Буковски

Как шрифт Брайля — никаких букв плоских.

Anacondaz

Чёрная метка расползалась по ментальной карте района. Тонкие нити как щупальца вторгались в полотно реальности и распахивались полупрозрачными крыльями, набирали плотность, застилали небо над двушкой на двадцать втором этаже.

Прямо над головами Евы, Риты, Гриши и Лены.

Так бы описала Ева, если бы её спросили. Но её никто не спрашивал. А попытайся она сказать, Рита бы перебила её. И Ева поняла бы, что чёрная метка тонким изогнутым корнем тянется от солнечного сплетения Риты, питается ненавистью из её сердца.

Лена плачет на кровати.

Гриша нервно курит в окно. Рита маскирует гнев под заваривание чая: с силой опускает чайник на газовую плиту так, что Ева непроизвольно прячет голову в плечи, врубает газ на полную и, когда поджигает пламя, подхватывает чайник до носика, зло кидает чёрные сухие листья в заварочный чайник.

- Что делать будем? - спрашивает Ева непривычно робко.

Рита отворачивается и опирается на столешницу, нависая над стойкой с ножами.

- Если она, - Гриша кивает на Еву, – в деле, то мы должны ей рассказать.

Рита молчит.

— Это старая война, - тихо замечает Гриша, обращаясь уже к Еве.

Рита передёргивает плечами, отвращение мелькает по лицу, и она отворачивается.

- Он снова это сделал, - резко развернувшись, кричит Рита на Гришу. – Сукин сын! Этот гад преследует меня!

Рита. Маленькая беспомощная девочка из маленького беспомощного города.

Рита, девочка из приморского города, оживающего летом и умирающего зимой. Рита, выросшая рядом с заброшенной, почти достроенной, но так и не ожившей атомной электростанцией, розовым солёным озером, античными руинами, скифскими курганами и непросветной глухой нищетой.

Нищета скалилась раздолбанными цементными дорогами, обшарпанными многоэтажками, серыми скелетами недостроенных домов.

Когда в родном городе Рита устраивала одиночный пикет, местные крутили пальцем у виска.

Когда Рита легла на проезжую часть, требуя зимой включить отопление, её отправили на пятнадцать суток в КПЗ. Когда родной отец по пьяни сбил человека, Рита, сидевшая на пассажирском, свидетельствовала против родителя, чем вызвала ненависть родни. Он, свой, сбил пришлого туриста. Рита стала предателем. Она перебралась на удалённый хутор к подруге. Про Ритины подвиги стали забывать, когда подруга попалась в сети. Простая деревенская девчонка, мечтавшая о большой любви. Прекрасный принц на дальних берегах большого города. Сотни километров между ними.

И просьба выслать эротическое фото. Потом всё более и более откровенное. Эротическое видео. Подруга ударила по тормозам на видеочате – отказалась от близости по сети. Стала настаивать на живой встрече.

Тогда ей и пришла угроза: или выкладывай круглую сумму, или весь твой городок получит компромат, сделанный во имя большой любви.

Рита негодовала.

Подруга была в отчаянии – взяла кредит.

Но шантаж только усилился. Ещё сумма или вечная слава.

Нет денег? Пиши видео.

Рита требовала похода в полицию. Но запуганная, преданная девушка сломалась. Она стала подчиняться несостоявшемуся возлюбленному. Записала видео, потом другое. А однажды ночью собрала вещи и укатила в неизвестном направлении.

Рита отправилась на поиски.

Подруга обосновалась в другом городе. Принимала клиентов. Риту встретила мутным взглядом, как призрака из далёкого прошлого. Прошло несколько месяцев. За них подруга прожила несколько лет: так далеки они стали.

Рита в родной город не вернулась. Смылась в мегаполис. Пыталась выйти на обидчика подруги, но тот потерялся в сети: странички оказались заморожены, динамичные айпи-адреса зашифрованы.

Рита плотно влилась в команду Егора, когда в личку постучали. Она узнала приветственный почерк. Та же мразь. Сообщение, как под копирку из переписки давно потерянной подруги.

И Рита приняла вызов. Только теперь с ней в одной команде был Гриша. Тогда ещё начинающий программист.

- Расколем шифр, выясним айпи, по айпишнику адрес и завалимся к мудаку в квартиру. В доспехах и с мечами. Приговорим его там. Пусть прочувствует унижение и переживёт казнь. А потом сдадим ублюдка ментам. Вирусная гнида, - бушевал Гриша.

Рита вступила в игру. Гад хорошо шифровался. Перекидывался с одного адреса на другой, настраивал дорожку роутеров.

- Мы были в шаге от успеха, когда гондон отправил Рите ультиматум: или обнажёнка, или он не выйдет на связь. Сообщения, просьбы, мольбы не заставляли его выйти в эфир. И я не мог отработать маршрут. Нужно было, чтобы он просмотрел видео. Достаточно долгое. Загрузил и посмотрел. Мы пару раз скидывали что-то из интернета. Но он не вёлся. Уж не знаю как, чуйка, что ли, у него.

И тогда Рита решилась. Даже со мной не посоветовалась. Записала откровенное видео и отправила.

- Прищучили? – вырвалось у Евы.

Ева до белых костяшек сжала железную трубочку.

Получили заветный адрес. Он как раз открыл по Рите огонь – шантаж-атаку. Разные телефоны из разных точек города. Мы подключили ментов и всех наших ребят. Адресок-то вырисовался.

- Только вот, - у Риты на глазах навернулись слёзы. – Только вот это оказалось общежитием одного вуза. Целый дом под общежитие. И один вай-фай на всех.

Мы, менты, рыцари в доспехах с мечами. Целый карательный отряд. Перетрясли всех парней в общаге, просмотрели телефоны и компы. Ничего.

- А потом один из ребят сказал нам, - Гриша грустно опустил глаза, – что на их вай-фае ещё пол соседнего дома сидит. Двенадцать этажей.

Да и любой прохожий, знающий пароль, мог получить доступ.

- Не успели мы сориентироваться, он позвонил, - сказала Рита. – Насмехался. Благодарил за шоу, мол, видел все наши потуги со стороны. Сказал, что я плохая девочка. И меня нужно наказать.

Рита не успела договорить, как Ева вспомнила фото и гифки, зазывающие её в незабываемое порно-приключение.

- Да-да, - грустно покачала головой Рита. – До сих пор висят. Гриша чистит. Но… интернет уже подхватил.

Ева бросила взгляд на дверь в Ленину комнату.

— Это наш шанс, - сказала Рита. – Мою репутацию уже не спасти. Но многих и многих девчонок ещё можно.

- Что ты с ним сделаешь?

- Я его убью.

Ева округлила глаза.

- Знаю-знаю, - проворчала Рита. – Не по-христиански, несовременно, ставит меня в один ряд с ним, и даже хуже. Насрать. Найду и убью.

- И выведешь кровью на стенах имена всех его жертв? – Ева иронично изогнула бровь. Её скулы напряглись и дрогнули.

Риты выдохнула и ухмыльнулась:

- Лучше имена тех, до кого он теперь не сможет добраться.

В комнате всхлипнула Лена.

Рита метнула огненный взгляд на Гришу.

Вдоль набережной в далёком приморском городе шла девушка. Она поднимала тела выброшенных на берег медуз и отправляла их обратно в солёные воды океана.

Даже пенсионеры, каждое утро собирающиеся на йоге, посмеивались над девушкой, доброжелательно и добродушно.

А маленькие подводные призраки уплывали в глубокие воды, поблёскивая радужными переливами прозрачных тел.

Глава 18: Добыча

Если ты чувствуешь, что охота идет слишком легко, что след зверя сам попадается тебе под ноги, то знай: тот, кого ты наметил себе в жертву, уже смотрит тебе в затылок.

Л. Сепульведа

Гриша нервно курил в своей берлоге, в сотый раз пробегая пальцами по повторяющейся комбинации клавиш.

— Вот хитрый гадёныш, – негодовала Рита, глядя через плечо боевого товарища.

Следы сменяющихся айпишников приводили к телефону Лены.

– Учится он, переводит стрелки на жертву, - кипела Рита.

– Я… не знаю… как он это делает. Если бы понять, с помощью чего. Но у меня нет идей, - бубнил Гриша.

Ева смотрела. И липкая, холодящая догадка расползалась от живота к спине, сковывала позвоночник, заставляла челюсть подрагивать.

Ева тихо скользнула в комнату, где расположилась Лена, и села на край кровати.

Лена погрузилась в телефон. Активно чатилась. И её сосредоточенное лицо освещал свет дорогого девайса.

Тонкая, ещё подросток, с выпуклыми ключицами, скулами, косточками на запястьях, острыми плечами. Ева погладила девочку по спине.

Лена бросила на Еву хмурый взгляд, как бросают на надоевшего со своей заботой родителя.

– Мы всё выяснили, - сказал Ева.

Девушка вздрогнула, повернулась и уже сосредоточенно вгляделась в лицо Евы в поисках скрытых подсказок.

Ева кивнула.

– И кто… это…? – неуверенно спросила Лена. – Кто этот…

Она пыталась злиться, но в голосе звучала только наигранность.

– Лена, не надо, – Ева покачала головой. – Театр закончился.

Лена всхлипнула.

– Зачем ты отослала всем, – Ева запнулась, – фото и видео?

Зрачки дрогнули. Глаза расширились. Удивлённо и испуганно. Она могла начать упираться или задавать вопросы, тянуть время, но вместо этого Лена разрыдалась в голос.

Лена рыдала, уткнувшись Еве в грудь. Как могла бы рыдать её дочка-подросток. Но у Евы была только кошка. Крыса. И редко залетающий Птах. У Евы была ворона.

Лена так хотела, чтобы мальчики увидели, какая она красивая, беззащитная. Лена хотела, чтобы они бросились её защищать. Ей даже скинули деньги. Много денег. В первый день. Чтобы она могла прийти в себя. Чтобы могла не выходить на работу. У неё ещё никогда не было столько денег. Она уже почти всем своим френдам написала паническое письмо с красивой историей про любовь, шантаж и падение. С красивой историей про предательство. С историей, которую так хотелось пережить. С историей, которую пережила Рита. Вдруг она именно благодаря этому стала такой… такой…

– Дурочка, – шептала Ева и плакала, прячась лицом в копне Лениных волос. – Дурочка! Рита такая, потому что изо всех сил бежала от этой грязи, боролась с ней, а не бежала купаться в этом болте. Ты же по другую сторону баррикад от Риты.

Лена только всхлипывала и извинялась, жалко, нежно. А потом уснула. Калачиком, на коленях у Евы. И вытесненная со своего законного места Тайра долго сверлила соню недовольным взглядом.

Еве не понадобилось ни погружаться в карту района, ни отгораживаться стеной трезвящего цинизма. Вот она, правда, лежит на коленях, настолько простая и очевидная, что аж зубы сводит. И Еве даже не хотелось запить эту правду колой.

– Как стыдно! – всхлипнула Лена. – Какой позор! Все будут смотреть на меня и… и…

– Перестань смотреть на себя чужими глазами, – попыталась успокоить Ева. – Просто запрети мыслям идти по этим дорогам. Стыд, вина, устремлённые на тебя взгляды – в стоп-лист. И мысли просто начнут обтекать, обходить запретную тему, как остров.

Ева ещё долго гладила волосы девочки.

А потом осторожно переложила её на подушки, укрыла пледом и вышла к Рите.

Если бы Ева рассказала кому-нибудь из «Армады», что за десять минут довела Риту до слёз, ей бы никто не поверил. Рита плакала. Потом кричала, кричала так громко и горько, что из своей комнаты выглянула Лена и тут же юркнула обратно.

Потом Рита несколько раз ударила стену и вихрем вылетела прочь из квартиры, из дома, в пьянящую ночь.

Гриша сидел, сведя руки замком между колен, и приговаривая:

- М-да… М-да…

А тем временем обнажённое фото Лены рассматривал в мессенджере взрослый мужчина. В кабинете. Поправил очки. Ещё один серьёзный звоночек. Картинка постепенно складывалась.

Глава 19: Рокировка

Самое время, чего же мы ждём? Нашей пропажи никто не заметит И на Google Maps координат не найдёт. Anacondaz

Когда ладья делает рокировку, принимает удар на себя и падает за пределы шахматной доски, её сердце продолжает биться? Она, как солдатик картонного королевства, просто лежит и смотрит? И сердце останавливается с завершением партии. Или партия для неё останавливается. И она падает безжизненным каменным истуканом? Три маленьких пешки, прикрывая друг друга, уверенно шагали по разбитому на квадраты и зоны влияния полю. Они даже не замечали, что прикрывают друг друга. Это видел только шахматист, который способен увидеть всю картину целиком.

Удар. Оглушительный. Удар Стёпиного сердца.

Второй. Второй пойманный ей на внутренней карте района за всё время, пока она не видела Стёпу.

Остальные сердца стучали в мерном ритме на фоне. И Ева могла настроиться на каждую отдельную волну сердечного ритма.

Единственный удар. И провал. Молчание.

«Как такое может быть?» - недоумевала Ева.

Ева сосредоточилась. Постаралась поймать громкий звук удара, глухим эхо отражающийся внутри карты района. Звук как мячик-прыгун угасающим эхо отталкивался от стен, с каждым разом проваливаясь: тук – к отголоскам, тук - к силуэтам, тук – к теням. И пустота. Молчание. Тишина. Ева потеряла след.

Она сидела на своей балконной вилле, слышала шуршание крыся в комнате. Видела, как Тайра растянулась на яблоневой ветке.

Ева пыталась понять, что делать с этой внутренней картой. Что делать с живым и дремлющим под рёбрами внутренним светом. Облака на небе складывались в волков и единорогов, раскрывались крыльями белых голубей. Но на самом деле облака просто плыли по небу, без формы и смысла. И только взгляд Евы - проекция внутренних образов - придавал им смысл.

Ева задавалась вопросом, что на самом деле разворачивалось внутри, когда она обращалась к ментальной карте района. И что за крылья бились в её груди? Что она пригрела? И почему так самоотверженно носит в себе эту бомбу замедленного действия? Тонкие морщины на запястье ещё не до конца разгладились. И Ева боялась потерять внутренне равновесие. Иначе – взрыв. Но она не может ходить по лезвию бритвы вечно. Свет убьёт её. Ева не знала почему, но ощущала внутреннюю уверенность, что все ключи и все ответы у Егора. Она должна поговорить с ним. Ей не распутать этот клубок одной. Она не может быть одна.

Ева посмотрела на собственную руку и вздрогнула, она не заметила, как рука вместо того, чтобы привычно нырнуть в карман со стальной соломенной, выудила золотой кулон, и пальцы перебирали миниатюрной украшение, наминали его, не желающий сдаваться мякиш.

Во двор заехал потрёпанный фургончик, остановился под разлапистой яблоней и слился с цементным забором, за которым пряталась замороженная стройка.

На боковом окне вспыхнула новогодняя гирлянда, и внутренний свет окрасил оконные шторы глухим оранжевым светом. Ева думала о своём и смотрела на силуэты в фургончике. Наконец, дверца распахнулась и из фургона вывалился Евсей, отмытый и румяный, в рубашке-косоворотке. А за ним - двое высоких смуглых людей. То ли цыгане, то ли индусы.

Мужчина сел на пороге машины с маленькой трёхструнной укулеле, четвёртая, видно, лопнула. Он заиграл тонкий привязчивый мотивчик, а женщина затанцевала. Евсей устроился смотрел на неё как ребёнок, восхищённо и завороженно. И хлопал в ладоши в такт её движениям.

Еву накрыла тёплая волна, и напряжённые мысли о внутренних ключах и смыслах отпустили.

Дворовые гости казались ей добрым знаком. Она ещё не знала, что они не сулят побед – только поражения.

Радость маленького танца сохранилась в Евином сердце и на следующий день. Она захватила её на ярмарку. И танец незнакомки отражался в фонариках над шатром лучников. И радостные хлопки Евсея звенели в ушах, когда дети впервые неловко бились на тямбарах.

Ева увидела Егора. Он стоял рядом с Дашей и потупившей взгляд Леной. Та внимательно слушала наставления, но после рассылки фото и видео не поднимала взгляд.

Вектор Евиного взгляда прервал плакат, который стали проносить, тяжёлый плакат, около двух метров высотой. Шуршание. Голоса несущих. И Стёпино лицо во всю высоту. Крупные красные буквы: ПРОПАЛ ЧЕЛОВЕК. И номер телефона для любой информации.

- Пропал? – Ева метнула взгляд к одному из авангардцев, который помогла нести плакат.

Тот мрачно кивнул.

У Евы на языке закрутилась дюжина глупых вопросов, вроде «как пропал», «что случилось», «когда видели в последний раз».

«Больше откладывать нельзя, - приказала себе Ева. – Всё по нарастающей. Нужно просто подойти и сказать Егору».

Ева чувствовала, как с каждым шагом скрипит внутренняя ментальная карта. Красная нить вывернулась из рук и извивающимся, неконтролируемым шлангом крутилась, ударяя по ногам.

«Стёпа пропал. Ты – бомба замедленного действия. Просто скажи ему. Криво. Косо. Уже не до выбора интонаций и моментов», - убеждала себя Ева.

А Тайра, тревожно мяукая, вилась-путалась в ногах. Ева боялась споткнуться.

Слова рассыпались в голове. Ева мялась рядом, пока Егор заканчивал с наставлениями.

Заметив её, Егор бросил через плечо:

- Привет.

И больше не смотрел в её сторону. Пошёл к палатке кузнеца.

Ева семенила за ним. А Тайра выписывала всё более живописные и непредсказуемые круги у Евиных ног.

Усталый Егор бросил через плечо: «Не сейчас».

- Сейчас, - у Евы получилось грубее и наглее, чем она того хотела.

Егор резко развернулся к ней. И бородатый кузнец за его спиной впился в Еву глазами вместе с ещё несколькими посетителями локации кузнеца.

Егор грубо и раздражённо:

– Что тебе нужно?

- Сказать.

Топоры недружелюбно поблёскивали лезвиями на солнце.

- Так говори, только кратко.

- Давай отойдём, - Ева стушевалась.

- Нет времени.

Ева чувствовала его нетерпение.

- На всех, кроме меня, находишь, - выдала Ева. И сама удивилась градусу обиды в голосе.

Егор смерил собеседницу взглядом.

Что-то в этой маленькой женщине не давало ему покоя. Вызывало противоречивые чувства. Доверия и отторжения. И Ева чувствовала это смятение на своей внутренней карте. Всё, что она скажет сейчас, Егор воспримет в штыки.

Её слова Егор воспринимает как песню русалки. Поёт, утягивая на дно.

Несколько человек из зевак подошли ближе. Прохожие остановились. Ева почувствовала себя в центре цирковой арены.

Как сказать, что район живёт внутри неё? Как рассказать об испепеляющем свете? Показать, и он сам поймёт.

Она вышла за него, Егора, в бой без подготовки. Какие ещё доказательства ему нужны?!

Унижение, возмущение.

Чего он хочет? Чтобы она сейчас начала уговаривать его отойти в сторону, как верная дворняга, заглядывала в глаза? Свет внутри начал расправлять крылья.

«Ева, что тебе нужно?» - говорил его усталый взгляд.

Ева вскинула подбородок:

- Может, надумала пригласить тебя на свидание? А ты вот так, нижним бельём перед всем честным народом трясёшь.

Реальность заскрипела, переставляя фигуры на шахматной доске. И пешка с потенциалом ферзя пошла против правил – сделала шаг назад, шаг от своего короля. Щёлк – и равновесие восстановлено. Пешка так и продолжила движение, не заметив, что плоский мир превратился в шар. И каждый её шаг от короля одновременно приближает её к нему. И когда ей покажется, что убежала максимально далеко, он вырастет как из-под земли на её пути. Такой же растерянный и ошарашенный её появлением, как и она сама.

Глава 20: Архивное фото

Что будет, если мне нажать на стоп-кран - Прямо здесь, и сойти, скрывшись в кустах; Построить шалаш в неизведанных диких местах Anacondaz

Волк отгрызает себе ногу в тайге. Капкан. Загнан. Кровавый след на снегу.

***

Егор пришёл домой за полночь.

Ужин в микроволновке, - сонно сообщила Софи-Мария.

Но Егор скинул куртку и прямо в одежде забрался к ней под волны одеяла, прижал покрепче своё морское сокровище, аристократичную русалку. Инстинктивно тело Софи-Марии напряглось, сопротивляясь объятиям, и тут же расслабилось, принимая власть любимого мужчины над собой.

– Не отпускай меня, – сказала Софи-Мария, когда мобильный Егора завибрировал в коридоре.

– Надо ответить, – Егор начал подниматься, но Софи-Мария обвила его шею руками и утянула своего героя в пучину простыней.

Егор поцеловал кончики её пальцев, посмотрел в глаза. Софи-Мария кивнула. И Егор вышел в коридор, ответил на звонок.

Когда вернулся, Софи-Мария уже сидела в постели, собрав волосы в петлю.

– Уходишь в ночь? – Софи-Мария мягко улыбнулась.

– Ребята заедут через пару часов.

Софи-Мария кивнула.

– Автономия, «Авангард»? – и с надеждой: – Стёпа?

– Если бы… Кузню выгоняют из ангаров. Нужно организовать переезд.

Слух об изгнании кузнецов мелькнул ещё утром. Ребята взяли ангар на десять лет в аренду. Отремонтировали, оборудовали под себя, и вот, три года спустя, выселение. Утром пришло распоряжение: сутки на сборы. На рассвете приедет техника сносить помещения.

- Как всегда, - Софи-Мария грустно улыбнулась, – спасаешь маленьких людей из пасти злобного мира.

– Не мира. Всего лишь современного общества.

– В чём разница? – Софи-Мария вздёрнула бровь.

Мироустройство – это навсегда. А правила игры любого общества меняются. Егор нырнул в свой любимый разговор про один процент населения страны или планеты, который разворачивает общественное мнение в новом направлении. Когда-то христиане набрали критичную массу – захватили один процент населения и перевернули мир. Люди стали играть по новым правилам.

– Моральная революция, - поддержала Софи-Мария. – Она может идти в обратную от прогресса сторону.

– Ты про смутные чумные времена?

– Я про то, что вектор меняет не просто один процент населения. В этот один процент должны попасть власть имущие. Даже Русь крестили огнём и мечом. Религию спускали народу императоры, когда их власти не хватало на удержание слишком большой территории.

Егор зло ухмыльнулся, отступил, сел на стул, выставив его спинку перед собой как баррикаду.

- Я на днях плакала, - сказала Софи-Мария тихо. – Оплакивала жертв Исигуро. Ты упираешься, как бычок. Но пока мы не имеем голоса, пока не имеем представительства во власти, нас будут пинать, как хотят. И всех тех, кого мы могли бы защитить, будут отправлять в изгнание.

– Не сгущай. У ребят просто забрали аренду.

– Егор… Их изгнали с их земли, с земли, на которую они имели право. Односторонний закон. И никто не вступился. Ты бы мог. Но ты просто помогаешь им собрать чемоданы и похлопываешь по плечу. Их будут убивать за чужие преступления, камнями закидывать, а ты будешь помогать словами поддержки? Держитесь, ребята! Мы с вами!

– Я их перевезу в новый город до того, как…

– Всех не спасёшь, Егор.

– Я всех и не спасаю. Только тех, кто хочет, Софи. Только тех, с кем несправедливы. Только проигравших.

– Что будешь делать, когда проигравших станет слишком много?

– Мне ничего не нужно будет делать. Они поднимут бунт.

Софи-Мария покачала головой.

– Они будут идти и отдавать свои органы, потому что так положено по инструкции. Им скажут, что это норма. Они будут страдать и делать. Плакать, терять любимых, опухать от боли. И делать, как положено по инструкции.

– Максим и Гриша будут отдавать свои органы и органы жён? Софи, о чём ты? Очнись!

– Максима и Гриши мало! Сам очнись! Их перемолят властные структуры. Ты разве не видишь, такие, как они, погибают первыми. Лучшие, которые стоят до конца и не уворачиваются, обречены. Над нами сгущаются тучи. Нас слишком много. Мы перестали быть незаметными. А значит, мы в опасности. Под ударом тех, кто опасаются нашего потенциала. Ты слышал, какие сплетни про нас ходят? Что мы секта, что ты новый революционер, что мы террористы, оппозиционеры, проплаченные Лондоном диверсанты, просто сектанты.

– Софи, - Егор пренебрежительно поморщился. – На кой чёрт ты собираешь эти сплетни?

– Ставь равно между сплетнями и имиджем. Раз слухи доходят до меня, то доходят и до других. Журналисты, полиция, органы власти. У них тоже есть уши. И им нечего противопоставить этим слухам. Они у нас в гостях не бывают.

– Так пусть приходят, - Егор подскочил и развёл руками.

– А ты пригласи, - сощурилась Софи-Мария.

Егор сглотнул и плотно сжал губы.

– Пригласи, расскажи, подружись, потрать время и посети пару их мероприятий - из уважения… Пойми, - Софи-Мария подошла ближе. - Любой произвол, и мы беззащитны. Егор, нам давно пора оперяться и выходить в правовое поле. Нам нужны сильные политические лоббисты – друзья в верных кругах. И тебе не нужно будет ехать и помогать ребятам с кузницы. Их никто не тронет. А если тронет, направишь на защиту армию союзников.

– Так я не хочу отправлять подчинённых на помощь друзьям! Не хочу в окоп из бюрократических игр! Я здесь хочу остаться. Со своей стаей, вживую. А не общаться через приказы. Я сейчас делаю что-то настоящее. А ты предлагаешь променять это настоящее на буффонаду в полуразрушенном цирке. Господи, да как можно серьёзно относиться к происходящему, когда на федеральном канале с серьёзными минами рассказывают об изучении общественного мнения, социальных опросах, безумно важных скрепах общества, а через пятнадцать минут стендаперы разносят все те же новости, рассказывая, как именно подделывались опросы, кому на самом деле нужны эти скрепы и как распилят деньги, выделенные на законопроект. Поименно. Кто на что именно потратит. А зрители ржут, потому что это правда. И новости переключают, потому что невозможно смотреть на эти мины, которые врут с серьёзными лицами. Ты как себе меня в этих играх представляешь? Как, Софи?

- Ты думаешь: тебе на самом деле страну в стране дадут создать? А? Егор, ты можешь перевернуть мир. Ты можешь собрать вокруг себя людей. Так почему ты бежишь в лес и хоронишь там все эти возможности вместе с людьми, которых мог бы спасти? Ты думаешь: ты кузню спасаешь? Да ты её в город мёртвых забираешь. Тебе жизнь предлагает вакансию Зевса, а ты устраиваешься перевозчиком на Стикс.

Софи-Мария сказала всё, что хотела сказать. Егор даже в пылу словесной битвы заметил, как погас огонёк азарта в её глазах: щёлк - и выключился, как экран компьютера. Прохладный свежий взгляд. Как если бы на берегу реки кипела средневековая битва. Веки сомкнулись. Разомкнулись. Пустынный берег в траве и колтунах. Только ветер гуляет.

Егору понадобилось время для успокоения. Прийти в себя. Отпустить животрепещущую тему. А Софи – вот она как ни в чём не бывало. Как не было разговора. Вот она уже смягчает углы, уменьшает дистанцию, подбирается ближе, и он падает в её объятия. Так бы и лежать, и смотреть в эти космические глаза. О чём она думает? Она же не здесь сейчас. Оставляет свою тень, отблески на стекле. Была Софи-Мария, а остались только круги на воде.

– Чуть не забыла! – Софи открыла на телефоне фото.

Егор ещё не остыл, а Софи уже открыла новую тему. Она молча передала телефон Егору.

На фото – один из старых бугуртов, ещё в храмовом дворе. Вот он, Егор, несётся на врага в первых рядах, с занесённым над головой мечом.

Егор с недоумением посмотрел на Софи.

– Среди зрителей, - подсказала та. – Неужели ещё не заметил?

– Ева… - Егор поднял на Софи удивлённый взгляд. – И она с…

Софи утвердительно кивнула.

У Егора вырывается тихий вдох:

– Но тогда получается, что… Она…

Софья перехватила его мысль и сложила в ровные, выверенные слова:

– Да, она одна из тех, кто упал. И ей нужна помощь, чтобы подняться. Даже если она не просит вслух. Иногда людям проще просить, предлагая помощь. Спасая себя, спасаем других.

***

Егор вернётся в парной уют их дома, когда сладкий туман рассвета уже наполнит улицы. Они сплетутся, перемежёвывая сплетения рук ног и тел одеялом. И разделят сон. Один на двоих. И если бы кто-то увидел их в этот момент сна, то ни за что не поверил бы, что меньше чем через неделю она предаст его. А он разорвёт ей сердце.

***

Ева закрутилась по одеялом. Ей стало холодно, бросило в жар. Она проснулась.

- Егор, - прошептала Ева. – Она почувствовала, как в его отношении к ней раздался щелчок, – пазлы сошлись. Всё стало на свои места. Он больше не подозревал в ней угрозу, не выглядывал через плечо русалочий хвост.

Из тьмы пещеры, в которую Егор с опаской вглядывался, вышел ответ на его вопросы. Темнота и вправду скрывала недостающее звено – ещё одного человека.

Ева почувствовала облегчение и беспомощность. Жизнь безжалостно втянула её в игру. И теперь она уже не спрячется и не сойдёт с рельсов.

***

И кулон для Софи-Марии уже повис на цепочке в мужской руке. В холёной руке интеллигента. Кулон червовой масти. Кулон любящей женщины, сердце которой вынесено за пределы тела и стоит на карте, обозначая масть.

Глава 21: Зеркала

Когда я смотрюсь в зеркало, я знаю точно, что вижу себя не так, как меня видят другие … потому что я смотрю на себя так, как мне хочется видеть.

Э. Уорхол

Мир — это зеркало, и оно возвращает каждому его собственное изображение У. Теккерей

Используя для медитации продукты Майкрософт, ты рискуешь возродиться голодным духом. О. Онойко

Безграничная свобода Си

Жемчужины Стёпы горели маячками цитат по всему интернету. Как дорожка следов, в лунном свете.

Софи тоже оставляла след – каждый вечер и каждый день. Вот цепочка комментариев под видео ЮрГесса – слова Софи-Марии казались невзрачными для тех, в ком не жила боль. Егор заглянул через плечо Софи. Она как раз перешла к новому выпуску интернет-ведьмы Бри Соболь.

- Раскидываю хлебные крошки, - сказала Софи Егору. – К экстрасенсу тянутся самые слабые. Пусть лучше приходят к нам. Они заслужили безопасность.

И перешла к ЖЖ. Нужно было опубликовать маленькую статью.

– ЖЖ мёртв, - прокомментировал Егор.

– Мёртвые зовут из могил, – парировала Софи.

Невзрачные комментарии. Отражаются, копятся. Выстреливают, выцепляя своих как по паролю. Для остальных – глупость.

Гриша вычерчивал графичные буквы на листе в клетку.

С++ - в углу листа.

Теперь стилизовал литеры:

MODULE HelloWorld

IMPORT Log

Люди – алгоритмы, небольшие цельные коды. Каждый обсчитывает систему тем способом, которым запрограммирован. Они объединяются в систему. И множество людей-алгоритмов создаёт большую рабочую программу – «Авангард»… и Автономию.

Гриша не смотрел на выступающую Ладу. И не слушал её молитвенный лепет. Он и так знал, что бледная девушка отрабатывает свой инфопоток в соответствии с установленными программами, впитанными установками.

Она расскажет о ночи, проведённой в молитве, о внеплановом жёстком посте для обретения просветления и инсайта, о вещем сне и о своей трактовке этого сна. Может быть, она скажет даже о Стёпе. Или приплетёт другой животрепещущий повод. Это всё неважно. Она прист. Как и положено присту, она кастует. Она запрограммирована религиозными убеждениями и символами. И в момент икс сливает верховные арканы своей религии: озарение, инсайт, откровение и силу духа, способные изменить мир.

Гриша не раз слышал, как стройная аргументация Максима разбивалась о непоколебимые аргументы Ладиной веры:

- Ты сделал это, потому что Бог направил тебя. Моими молитвами к тебе пришла возможность. Именно к тебе, потому что только ты мог ей воспользоваться! Ни к Рите, ни к Егору, даже не к Софии! Понимаешь! Это как дверь: Господь откроет её тебе, но нужно зайти и воспользоваться полученной возможностью.

Лада – божественный винтик одного из монополистов рынка потерянных душ.

Вчера авангардцы узнали о том, что их лишают помещения.

- Тренировочная база, место встречи и мероприятий, хранилище и склад, - перечислил Максим потери.

«Помещение – только тело…» - ответил Егор. Мы, люди, душа.

Гриша ушёл в себя. Вот он, переломный момент, ключевой. Он должен быть внимателен… В такие моменты жизнь сбрасывает броню и можно считать чит-коды на уязвимом брюшке.

И пока Рита говорила о несправедливости, Лада – о испытаниях, которые должны закалить душу и сделать «Авангард» сильнее, Гриша отстранился – вот он момент… Система заметила их… Распознала как вирус и подвергла удалению. Это нормально, но они патч для самой системы. Процесс запущен. Агрессия – первый акт признания. Начало распаковки.

Гриша знал, что «Авангард» на грани перемен. В начале недели появился знак. Лада назвала её нераскаявшейся блудницей. Она появилась вместе с Ритой. Выхолощенные черты лица, ухоженная кожа, причёска салонная, макияж. Синяя шуба с серебристыми пёрышками длинного меха.

Манерное «ну здравствуйте» на приветствия. И тело как будто на шарнирах: покачивания бёдрами и ужимки плечами, когда говорит. Высокий топ, обнажающий рельеф живота. Очень, очень ухоженная девушка.

Гриша подумал о своей жене. Её мягкое родное тело. Как сладкая творожная паста с изюмом. Обнять, уткнуться в мягкую розовую грудь и не отпускать. А лощёное тело гостьи вызывало отторжение. Как пластиковый манекен. Смотреть – да. Руками не трогать.

Гриша видел, как авангардцы моментально вычислили чужеродный элемент. Такую девушку сложно представить ведущей бесплатного семинара, на раздаче бесплатной еды беднякам. Такую девушку сложно представить вне «порше», вне стен дорого отеля. Такую девушку сложно представить женой и матерью, даже просто влюблённой в хорошего парня с района.

Рита подвела её к лучницам. Девушки занервничали, стушевались, отвели глаза. Рита смотрела на них как мать-орлица: мол, принимайте гостью! Где ваше дружелюбие?

- Кем работаешь? – робко спросила Даша.

- Агентом любви! – коварная улыбка на лисьем лице гостьи. И почти мурчащее удовлетворение от смущения окружающих.

- Что, прости?

- Порноактриса, - гордо и громко заявила гостья. Рита поджала губы. – И куртизанка. Очень, очень дорогая куртизанка.

Рита нахмурилась, покраснела от подступившего гнева, но промолчала.

В глазах Даши мелькнуло удивление, сменившееся сочувствием.

- Секс без любви? – сказала она.

- Конечно! Мухи отдельно, котлеты отдельно. Если бы я получала секс только по любви, то давно стала бы конченой злой стервой. А если бы влюблялась в каждого хорошего ёбаря, то давно бы укатилась в психиатричку.

- Или бы стала счастливой женой и матерью, - перебила Рита. А Даша улыбнулась:

- Сложный выбор.

- Ничего сложного. Дети – это не моё. Хочу быть единственным ребёнком в семье.

- Как Рита тебя сюда заманила? – продолжала разговор Даша.

- Рассказала, что есть особое место, где собрались особые люди. Те, кто не вписался в жестокие стандарты современного мира. А я люблю нестандартных, - Элли широко улыбнулась.

- Говорят, что век актрис жанра ню недолог… - Максим протянул руку новой гостье.

Та ответила на рукопожатие.

- Жизнь в принципе непредсказуема. Но моё дело точно даёт заработать на хорошую пенсию. И потом позволяет довольно рано отойти от дел и начать эту пенсию тратить. Везде свои плюсы. Ну и, конечно, если занимаешься чем-то по любви, по признанию, то ценишь каждый день в профессии.

- Не скучно будет молодой пенсионерке? – продолжает Максим.

- Поступлю в университет. Найду чем заняться.

- У каждого свой путь к Богу: у кого-то дорога прямая, у кого-то тернистая, - сказала Лада развязной девушке.

- Ты свою уже нашла? – добродушно спросила девушка в топе.

- Да… - и что-то про свет добро и позитив)

- Как ты почувствовала? - с неподдельным интересом и добром.

Элли признаётся, что ей это знакомо и она поняла, что она на верном пути благодаря таким же переживаниям. Лада, возможно, ты поймёшь, что путь в другом. Элли, да, конечно. И я, и ты в любой момент можем понять, что путь в другом.

Жизнь как система. Элли – предупреждающий выстрел от жизни. Общество как живой организм. Информация не всегда приходит напрямую, но всегда приходит.

Монотонная речь нараспев вернула Гришу из воспоминаний. Лада затянула молитву. Присутствующие терпеливо слушали. Рита опустила глаза под стол – уткнулась в телефон.

Лада – программа, прист - локации; обычно прист вдыхает веру в воинов. Она вдыхает воинов в тело умирающей веры. Спасает своего мертвеца. Она ещё не знает, что на самом деле она некромант.

После Лады, как всегда, слово возьмёт Максим. Адепт критического мышления и разума. Такие, как он, играют за монахов: броня, сильный бой и воскрешение. Ходячая автономия. Внекомандный танк. Бог ближнего боя. Вкачивают, конечно, не из религиозных соображений. Быть монахом выгодно на игровой карте. Максим пойдёт отстаивать и доказывать, договариваться и возвращать. Такие, как он, не любят терять свои земли, свои владения.

Рита – голос мёртвой справедливости, несостоявшийся атлант. Она пытается на просто поддерживать небо, она хочет его перевернуть. Матрица нового времени. Способна разложить противника на исходный код, а потом – разворот с ноги и сломанная челюсть – зелёные цифры фонтанами летят в сторону. Холодное и сосредоточенное лицо Риты. Рита – боец. Она решает проблемы сразу, по существу. Что она скажет? Нашла партнёров? Договорилась с другой площадкой? Слишком гордая, чтобы держаться за то, что отнимают. Рита – та самая женщина, которая успешно выйдет замуж через пару месяцев после того, как предыдущий партнёр её бросит. Выйдет – назло. И будет действительно счастлива. Она захочет показать тем, кто их выгоняет, что «Авангард» круче, чем они думают. Хочет заставить их сожалеть. Смотреть в спину и плакать: «Мы потеряли такое сокровище!» Конечно, Рита уже нашла вариант получше. Её реплики привычно пойдут по восходящей: предложение решения – призыв – клич взойти на баррикады мести и справедливости.

Егор… Только он сможет усмирить успевшую завести себя Риту, приглушить играющую кострами революцию.

Что скажет Егор? Он предложит решение? Если бы. Он заставит взглянуть шире. В любой проблеме есть потенциал, ресурс, осталось увидеть его и забрать. Потребует заглянуть в себя.

А потом слово возьмёт Софи.

Софи... Главное Гришино разочарование. Раньше ему казалось, что именно Софи - патч Егора. Именно она апгрейд для Автономии и её лидера. Долго-долго ему казалось, что она видит ту самую конечную цель. Как оракул в древнем храме, как маршрутизатор в системе координат. Она шаг за шагом ведёт Егора и остальных… Конечно, она же всегда на шаг впереди. И это создаёт ощущение, что видит вперёд на десять. Но проблема в том, что единственное её оружие — это этот самый один шаг. Он всегда верный. Но она не видит дальше. Только одно верное решение здесь и сейчас. Ключевой штрих без знания перспективы. Она не знает, что получится в конце.

Егор, как Джава Скрипт, - оморфен без нужного оформления. Не может глобализироваться. Грише казалось, что Софи – егоровский Оберон, способный из креативного кода сделать транслятор на всю планету. Но нет…

Софи – поисковик. Находит ответ на нужный здесь и сейчас вопрос. Переход от шага А к шагу Б. Просто знает, что дальше на один шаг. И не более. Спроси у неё: для чего. И она ответит то, что ты хочешь услышать. Она знает, что ты хочешь услышать. Но не знает реальную конечную цель.

Может быть, именно потому, что не держит в голове финальную цель, Софи так и не подошла к Элли. Она, обычно встречающая новичков радушной хозяйкой, сохранила дистанцию.

Гриша видел: им не хватает части кода, чтобы всё заработало без сбоев. Они как машина, которая заводится, проезжает пару метров, начинает тарахтеть и глохнет.

В Егоре – гениальный скрипт. Прорыв. Но без несущих конструкций из структур и библиотек он игрушка для друзей. Она Дава в поисках своего Оберона.

Это как придумать фейсбук, но написать код и подобрать железо, которые потянут только пару тысяч пользователей. Мертворождённо без апгрейда. Гриша ждал…

Гриша слушал. И Гриша вырисовывал крутящиеся в голове слова.

В тот день Егор сухо кивнул Элли, смотря сквозь неё. Он не чуял в ней отклика. Человек-призрак, медуза, плывущая в толще солёной воды. Гриша успел обменяться с ней парой фраз: Элли спросила про работу, зарплату, всё ли его устраивает, на всё ли хватает? Гриша рассказал, что ужимает жизнь под зарплату, в своих желаниях исходит из доходов. Элли с искренним непониманием спросила: «Зачем»? Даже предложила помочь с работой.

Гриша понял, что не может донести до неё свою мысль. Что искусство развернуть полную жизнь хоть на пятачке, хоть в капсуле, хоть с холодильником, забитым красной рыбой, хоть с последней корочкой хлеба – это свобода. Это – счастье. Освободиться не за счёт ресурсов, а благодаря внутренней распахнутости. У гостьи-чужестранки - другая система координат. Гриша отступил. И просто стал смотреть ей вслед. Элли не женщина, а цельная, замкнутая на себе система. Ничто не способно сдвинуть. И абсолютно всё проходит сквозь, не разрушая. Магия, напоминающая окна, подстраивающиеся под размер экрана. Когда-то такой фурор и ощущение революции….

Ева… И сладко спящая кошка на её плече? Она для «Авангарда» как сам «Авангард» для мира. Неясно: вирус или патч с обновлением? Пока она как архив: нельзя быть до конца уверенным… нудно разархивировать. Она ещё не проснулась, не показала себя. Как и положено программе в режиме сна, защищается. Ты не можешь посмотреть содержимое, пока не установишь/не скачаешь/не откроешь. Любой запрос и попытка вскрыть – защита, предупреждающая табличка.

В случае Евы циничные шутки и подколки кусают вместо предупредительных надписей. Волшебная Ева. Чудесная Ева. Яд или спасение?

Ева – что бы она сделала? Как жаль, что в день визита Элли Евы не было. Может, хоть блудница разбудила бы кошатницу, дала заглянуть под её броню?

Гришины уши дрогнули. Что-то пошло не по плану.

Софи впервые за несколько лет возразила Егору. Прямо. И без смягчения углов:

- Нельзя всегда убегать и прятаться в чаще, отсиживаться. Нужно идти вперёд. Искать ресурсы и друзей. Потеря помещения – и повод, и возможность собрать единомышленников и заявить о себе. Беда объединяет. Хватит убегать.

- Мы не спасаем мир, - возразил Егор. – Нам не нужна война. Мы тут, чтобы найти своих…

- И успокоиться, - подхватила его слова Софи. – Знаю. Слышала. Но свои – это не пара десятков человек, с которыми ты построишь деревеньку на краю мира и будешь до старости попивать чаи и посещать местную библиотеку.

- Мы вне…

- Егор, проснись…

Егор перевёл взгляд на Еву:

- Ты ещё не высказывалась.

- Бежать как крысы с корабля или принять бой судьбы, - Ева улыбнулась на один бок. – Я бы точно драпала, как крыса. Люблю крыс.

Тайра подняла сонную мордочку и сладко зевнула.

- Софи боится, что ты соберёшь не всех своих. Что кто-то так и не получит приглашение просто потому, что о вас никто не знает. Но, когда корабль тонет, каждый сам за себя. И крыса уносит своих блох на шкуре. Те, кто прятались по щелям, найдут другого спасителя. Есть ещё деревянный помост, всплывшие мёртвые тела…

А потом пришли они. Малиновые пиджаки. Только без малиновых пиджаков. Рейдеры, только без криминальных рож.

Крупные парни. Со спокойными лицами. Выдержанные. Способные вести беседу.

Они показали бумагу.

Освободить помещение. Сейчас. Без промедления.

Официальные. Предубедительные. Агент Смит бы гордился.

Гриша просчитывает их как уровни матрицы.

Подключился Максим, стал выспрашивать-выискивать почему? Когда принято решение? Кем согласовано?

На все вопросы – сухие казённые формулировки «приказ введён в исполнение, обжалованию не подлежит».

- У нас тоже все бумаги согласованы, - прервал дипломатию Максима Егор. – Передайте своему руководству, что будем оспаривать. И никуда не собираемся.

— Это вы зря, - набычился незваный гость.

- Зря, - подтвердил второй и описал неприглядную картину насильственного выселения с возможными арестами и статьями.

К чужакам шагнула Ева. Вышла вперёд Максима. И вперёд Егора.

— Это моя земля. Это мои люди. Ты не пройдёшь, - Ева посмотрела исподлобья.

С плеча, вперёд хозяйки, спрыгнула Тайра. И громко замурлыкала.

Гриша замер: сбой системы? Прорыв в исходный код? Еве не хватало только плаща-мантии и деревянного посоха.

Пиджаки недоумённо переглянулись.

- Уберите припадочную, - приказал один из них Егору. – А то она первой вылетит. И сразу в дурку.

- Посмотри на карту моей руки – там всё написано, все мои права, - Ева раскрыла ладонь, поднося её к лицу одного из пиджаков.

- Что это за херня? – взорвался один из пиджаков и попёр на Еву. Но второй отстранил его рукой. Что-то быстро настрочил в чат смартфона. Нахмурился.

- Ты не пройдёшь, - повторила Ева, продолжая держать раскрытую ладонь, обращённой к гостям.

И у Гриши эхом в ушах отразился второй удар невидимого посоха.

- Не дама мечей, не король кубков, а Джокер локации приказывает – уходи, - продолжала Ева говорить странные, как будто выцепленные из воздуха, как чит-коды, слова. – Или пожалеешь…

Голубоглазая кошка угрожающе зашипела. И морда её исказилась в дьявольскую рожу.

Один из пиджаков попятился от маленького храброго зверя.

В Гришиных ушах захрустел третий древесный удар.

Один из пиджаков, тот, что переписывался, махнул рукой, и все трое покинули помещение.

До того, как Ева спрятала раскрытую ладонь в кулак и сунула в карман толстовки, Гриша заметил золотой отблеск на её ладони. И перехватил взгляд сидящей напротив Софи – она тоже успела поймать отблеск.

Что лежало в её руке?

«Вовсе не карта и не линии на ладони отпугнули верзил, - подумал Гриша. – Что же она им показала?»

На все последовавшие расспросы Ева лишь отшучивалась. Показывала хиромантическую линию власти, пересекающую линию силы на ладони. Намекая на излишнюю уверенность в себе, которая может пробивать горизонты.

- Когда кто-то такой борзый, остальные начинают опасаться, что у него и правда есть основания – крыша, знакомства. Не камикадзе же он, чтобы так отчаянно нарываться… - уклончиво объясняла Ева.

Гриша не слушал слова. Ева развела реальность, как воды Нила, руками. А теперь пыталась спрятать чудо под объяснениями. Она приоткрыла исходный код, показала его мощь…

Не участвовала в расспросах и Софья. Она, задумчивая, сидела за столом и крутила салфетку, провалившись взглядом глубоко в свои мысли.

На лавочке у подъезда поджидал Евсей.

Завидев Еву, он поднялся и поздоровался.

- Привет, - Ева отстранилась и обошла непрошенного гостя. – Видела: ты друзей нашёл.

Евсей раздражённо махнул рукой:

- Так обрадовался поначалу!

- А потом от радости аж рехнулся? – бычила Ева.

- Вроде того, - Евсей вздохнул. – Я с ними пить бросил. Отмылся вот. Они знаешь, какие правильные, едят только овощи да фрукты – берегут природу. Говорят, мы маленький планктон в организме большого города, который очищает воду.

— Это что такое? – Евсей раздражал Еву.

- Ну вроде как перепроизводство еды и прочих благ загрязняет среду. А они посильно используют эти излишки. Вместо того, чтобы покупать, используют отходы, просроченные товары.

- Хорошие люди, - подытожила Ева.

- Хорошие, - грустно согласился Евсей. – Только тошно с ними! Поначалу хорошо так: песни, танцы, светлая жизнь. Грызёшь себе морковь с яблоками, как блаженный, как не от мира сего. А потом хоть вешайся.

- А в дерьме валяться пьяным – это от мира сего?! - Ева смотрела из-под бровей.

- Я вот попрощаться пришёл.

- На жалость давишь?

- Нет, ты просто ко мне хорошо, по-человечески. Руку помощи протянула, и хватит, дальше сам. Хоть мужиком себя чувствуешь. А Грета, она… Без тормозов. И поесть тебе, и попить, и всё простит. В общем, возвращаюсь я в проклятое место. И чёрт бы с ним! Сгину так сгину. Так честнее.

Волнение холодом резануло по животу.

Евсей сказал: «Сгину», и Ева поверила. Всё нутро кивнуло в такт словам. И пока сбитая с толку Ева искала слова, Евсей махнул рукой и размашистыми шагами затопал прочь.

Ева так и смотрела ему вслед, силясь что-то сказать, пока он не скрылся за поворотом.

- Большой мальчик, - отрезал внутренний голос. – Даже не думай за ним бежать. Он не ребёнок. Давно сам выбрал свою судьбу.

Глава 22: Расставание

Истинный путь идет по канату, который натянут не высоко, а над самой землей. Он предназначен, кажется, больше для того, чтобы о него спотыкаться, чем для того, чтобы идти по нему.

Ф. Кафка

раньше, когда отступала боль, оставался зеленый ил на дне реки, по которой уплыл тот, кто меня любил

Л. Киргетова

Ночь. Девушка с бледной кожей в лунном свете. Мертвенные лучи очерчивают белёсым её силуэт. Она смотрит на лунную дорожку, переводит взгляд на глухую чащу. За её спиной меж столов деревьев пробиваются огоньки – это свет в окнах приземистых деревенских домов. И в тот момент, когда она поднимает взгляд на луну, Софья за сотни километров от неё завершает сборы.

***

Шелест и хрупкий хруст под пальцами. Последними Софи собрала в тканевый мешок ароматные сухостои из коридора. До этого методично и отрешённо собирала вещи: верхнюю одежду, домашнюю, костюмы, брюки, юбки, обувь, за ними пришла пора украшений, наборов для хобби, книг. Софи-Мария отрешённо передвигалась по комнате. Шорохи одежды, звуки шагов складывались в зацикленный, как на репите, хоровод звуков.

Егор курил на кухне, пуская нервные, резкие струи дыма в окно. Перед внутренним взглядом Софи вспыхивали идеи и не плыли мысли. Она ушла вглубь и там стежок за стежком выживала узор. Какой? Она сама ещё не знала – просто цепляла один крестик за другой, следуя внутреннему чувству гармонии.

В лучи внутреннего света робко заглянуло веснушчатое лицо. Оно способно вдохнуть тепло, как аромат сухостоев. Сбить механичность движения. Спрятать отрешённость и заглянуть Егору в глаза… зацепиться… Софи-Мария распахивает руки – тупик. Уютный, со светом, падающим сквозь разноцветные витражи. Круг, щелчок и как в коробке. Крышка сверху и полёт. Звуки земли. Софи-Мария выталкивает свою надежду из светового потока. Эта надежда ложна. Последний вздох перед тупиком смерти.

Единственно верный шаг – за порог. Тогда история будет длиться. Тонкий навесной мост над пропастью.

***

Софи-Марию питала уверенность, что она действует правильно.

Она не чувствовала, что нить их с Егором отношений разорвана. И когда к сердцу подступала боль от расставания, девушка словно погружалась под воду и плыла сквозь время. Сколько времени понадобится, она не знала. Но знала, что, когда воздух окажется на исходе, Егор вновь будет с ней.

«Знала или пыталась убедить себя? Знала или стремилась одурачить, сбежать от истины?» – тревожные мысли стремились прорваться в луч сознания, но Софи-Мария не пускала их: стежок за стежком она следовала логике узора. Стежок за стежком она разворачивала формулу. Стежок за стежком она держала концентрацию и не позволяла тревоге сбить эту внутреннюю линию.

«Страх не лучший советчик», - мантрой напевалось в голове.

А тем временем Софи-Мария спиной чувствует, как Егор перебирает воспоминания. Его тяжёлое дыхание. Вот Софи приглашает местное телевидение в гости. И представитель из самоуправления района заглядывает. Так ли случайно он заглянул? Или тогда Софи попыталась у него за спиной выставить его в дружелюбном свете?

Аркадий, который так вовремя узнаёт, что Егору нужна помощь… Всегда ли информация попадает к нему через местных чинуш?

- Я не предавала тебя, - отчеканивает Софи-Мария, не отрываясь от упаковки вещей, не поворачивая к нему головы.

- Просто накинула удавку на шею и потянула, - огрызнулся Егор.

- Ты не знаешь себя так, как тебя знаю я, - спокойно ответила девушка.

Несколько часов назад Егор начал рассказывать о рисках, которые висели над «Авангардом», и о том, как они сами собой развеялись, но Софи прервала его коротким взмахом кисти.

Егор хотел подвести к тому, что за годы они поменяли ментальное поле района. Что люди непроизвольно идут им навстречу. Что их лимит доверия переборол монстра бюрократии.

– Не сами по себе, - посмотрела в глаза, упёрто, без улыбки.

Егор нахмурился и скрестил руки.

Софи-Мария могла бы начать издалека. Могла бы сдобрить начало диалога словами о чести и гордости Егора, о правильности его взглядов. Но девушка не стала юлить, не стала прикрывать свои решения ветошью смягчающих слов.

– Егор, я вступила в союз… - помедлила, но раз уж начала, то лучше всё разом. – От имени «Авангарда». С оппозицией. Это они нас вытащили.

Егор похолодел, Софи почувствовала, как каменеет он по отношению к ней и наливается концентрированным гневом. Софи видела, как заиграли желваки на его лице и заскрежетали зубы.

– Егор, это взвешенное решение. Мы больше не можем отсиживаться в лягушатнике и ходить в ясли. Мы выросли. Я принимаю на себя всю ответственность. Но без влиятельных друзей нам не выжить и не сохранить «Авангард»… Когда ты вырастаешь, приходится чем-то жертвовать… Эта игра. И если ты хочешь остаться и продолжить, нужно соблюдать правила.

– И ты пожертвовала собой? И нашими ключевыми ценностями? – криво усмехнулся Егор.

– Егор, вдумайся, мы могли потерять «Авангард». Наши ворота, через которые случайные путники попадают в Аркаим. Артерию для Автономии.

– Хватит метафор, - прервал её Егор.

Софи умолкла и села напротив него, давая понять, что превратилась в слух.

– «Авангард» – это не жалкий подвал на углу улицы, - сухо прокомментировал Егор. – Это люди. Ты сказала про жертвы? Стенами мы могли пожертвовать. Рита уже договорилась о коллаборации со страйкбольным клубом. Маш, ты хоть понимаешь, что наделала? Это как десять лет строить храм, а потом открыть на его месте торговый центр. «Главное, чтобы люди ходили».

Софи смотрела на него и молча ждала приговора.

Он говорил. О независимости. О продаже души дьяволу. О невозможности идти на компромиссы.

– Ты должна уйти, - заключил Егор. – Из моей жизни и из жизни «Авангарда».

– Если это твоё решение, то я уйду, - покорно сказала Софи. – Но только после того, как буря минует после того, как тучи разойдутся и после того, как мы найдём Стёпу.

Егор отрицательно покачал головой:

– Мы сейчас как никогда уязвимы. И тучи действительно сгустились. Поэтому я и не могу позволить остаться в самом сердце предателям.

– Чёрт возьми! – Егор с силой хлопнул рукой по столу. – О чём ты думала?

– Я боялась, что очередное поражение может тебя сломать, - сказала она тихо.

Повисла пауза. Они долго сидели молча, глядя друг на друга. Софи-Мария поднялась и начала собирать вещи.

Она ждала, что Егор окликнет её, передумает, обнимет… Но вещь за вещью отправлялись на дно коробок, контейнеров и пакетов.

Он не подойдёт.

И Софи погрузилась в странный анабиоз, ушла настолько глубоко в себя, что на рубеже сознания остался только декор, который вырисовывался на пористой ткани шаг за шагом.

Но продолжает создавать красивый узор – страдание высвобождается в ту картину, которую она видит, становится одной из красок, элементом большого математического расчёта и иссекается. Софи всегда сложно было понять, почему Егор так страстно держится за когда-то сказанные слова, возводит их на пьедестал принципов и чуть ли не молится на них. То, что было верно вчера, может оказаться фикцией сегодня. Мир изменчив… А Егор пытается стать нерушимым столпом. Без права на ошибку. Без права на смену вектора. Без права на внезапное откровение.

«Что мне делать?» - в очередной раз мелькнуло в голове, и внутренний радар продолжил хаотичные поиски более простого выхода.

«Убей их. И позвони», - насмешкой выглянула надпись на стене соседнего дома.

– Почему ты так меня и не услышала? Мне казалось, ты ближе всех… Мне казалось, ты понимаешь.

Софи не ответила.

Она обулась. Накинула пальто. Егор поймал её в дверях, легонько, за кончики пальцев.

– Когда, совершая доброе дело и героический подвиг, задашься вопросом, стоят ли пять жизней трёх, вспомни меня и этот момент. – Знай, если ты встанешь перед таким выбором, то ты не выбираешь между добром и злом. Ты уже проиграла. И ты никого не спасёшь.

Слова вспыхнули, как сигнальный огонь, и остались гореть во внутреннем маяке Софи.

Егор погладил широкое медное кольцо на её безымянном пальце. Кольцо, которое подарил ей много лет назад.

Софи вышла из квартиры и выдохнула. Теперь она смотрела в будущее без страха, и будущее шептало, что он простит. А если нет? Софи отмахнулась от тревожных мыслей одним простым решением: простит или нет, неважно, – она всё равно придёт ему на помощь. Даже если эта помощь будет болезненной прививкой. Чувства не должны заставлять принимать ошибочные и опасные решения. Чувства не должны заставлять поддерживать самоубийственные планы. Любовь к нему не должна помогать ему самоуверенно и отважно затягивать верёвку на собственной шее.

Маленький принц, потерявшийся на Луне, в её бледных холодных лучах. Софи-Мария – лисица. И им предстоит разговор, когда они встретятся в пустыне. Разговор длиной в сорок дней.

Я знаю, что на самом деле им нужен ты. Люди пойдут за тобой. А я просто проложу дорогу.

Маленький принц затушил сигарету о дно пепельницы.

***

Девушка с белой кожей и красными глазами сидела у озера. Рядом с ней опустился Егор.

- Я знаю, что это не ты, - сказала девушка, не поднимая на него глаз.

Глава 23: Перешагнув предел

Он ей: девочка, мягко стелешь, а смотришь - жестко. Мы молчим как немые тени уставших взрослых

Л. Киргетова

Ветер прошуршал листвой по асфальту узкой пешеходной дороги. Щёлкнул механизм старинных напольных часов, отмечая начало нового часа. Официант за соседним столиком ловко сменил опустошённые тарелки новыми. И они клацкнули глиняными донышками по лакированному столу.

Софи держала в руках жёлтую коробку размером с коробок. Внутри – странный подарок: одновременно знак поддержки, козырь для интриг и украшение.

Кафе. Запах роз и колбасы. Стол с деревянной столешницей – взгляд Софи бежал по волокнам древесины. Напротив улыбался неприметный мужчина. Среднего роста. С залысинами. В очках с толстыми линзами.

Софи смотрела на него свысока. Попытка компенсировать роль просителя в их разговоре. Собеседника это, кажется, забавляло. Он даже пошутил что-то о нищем, но гордом изобретателе на приёме у богатого дофина. Только Софи-Мария не изобретатель. Она тень. Тени тянутся от ног хозяев. И она дотянулась до этого странного мужчины в очках. Софи ухватилась за его покровительство, как за соломинку.

«Авангард» атаковали. Ожидаемо. И всё равно раньше, чем она успела подготовить людей и сам проект к удару.

У них забирают помещение. Звонки по официальным инстанциям лишь подтвердили намерение. Знакомые юристы развели руками: имеют право и забирают, всё законно.

Какие дальнейшие шаги? Поиск нового помещения – им дали понять, что двери закрыты. Аренда? Бюджета не хватит. А даже если насобирают денег, верхушка нацелилась завалить их проверками.

Нет «Авангарда» – нет Автономии. «Авангард» – это корневая система, питает Автономию новыми людьми.

«Авангард» – отдел продаж.

Автономия – бесценный Продукт.

Егор, как, впрочем, и остальные авангардцы, с такой формулировкой не согласились категорически: Автономия – это семья. Принять человека значило довериться, значило повенчаться с ним с этого дня и до конца времён. Никакого маркетинга. Никакого продукта. Просто люди. Без механики и системы продаж.

Приём в семью или испытательный срок? Продажа продукта или заключение пакта о доверии? Успешная продажа или крещение? Для Софи сменялась только вывеска. За новой формулировкой сохранялся тот же функционал.

Новость о потери помещения заставила семью объединиться. Единомышленники собрались под сводами зала. Слишком много людей. Слишком много шума. Невозможно услышать собственные мысли за рокотом чужих дыханий. Софи-Мария ускользнула от них в парк, на лавочку под фонарём – под покров небесного свода. Пока авангардцы устраивали мозговой штурм и находили поддержку в лицах друг друга, Софи-Мария находила поддержку в лице полной луны.

К утру она составила список контактов. Депутаты, бизнесмены, медийные лица. Начала прозванивать от сильных к наименее влиятельным. В ответ – стена вежливых слов. Глухое молчание обнадёживающих обещаний. И желание поскорее закончить разговор. Те, кто изначально искренне проникался бедой, позже перезванивал с вежливым отказом и осторожными словами поддержки.

На живую встречу никто не соглашался. Никто, кроме странного человека, телефон которого расположился в хвосте списка. Человека, которому посоветовал позвонить Аркадий. Отрекомендовал как влиятельного интеллектуала.

Вот он, странный человек, прячущийся в тенях плохого освещения ресторана. Софи практически не видела его лица во время разговора. Поблёскивающие в минорном освещении брюшки очков. Звяканье посуды. В Софиной памяти отпечатались его слова. Зловещие, как будто доносящиеся из логова хищника. Он очертил карту, ведь, прежде чем спасаться, нужно наметить план. Пришло время котятам-слепышам выползать их корзинки с мёртвой матерью и посмотреть на мир. Пора глазам прорезаться.

- Дам Вам исходные данные, мои наблюдения. Карту, на которой вы, сами того не зная, вовсю играете, пугая пираний и раздражая акул.

Первое. Вербуют молодёжь. Не повально. Выборочно. И втихую. Выбирают лучших, собирают личное дело, рекомендации, прощупывают почву. Придирчиво рассматривают потенциального адепта на просвет. Проверяют на качество. Вот Вы попали в породу избранных. Я бы и сам рад, но человек непубличный. Да и староват.

Второе. Многие активисты и деятели замерли, затаились, ушли в тень, копят ресурс. И настороженно прислушиваются к шорохам на огородах соседей. Что-то зреет… Переворот? Перемены? Ох… не удержался. Как говорится, бунт не может кончиться удачей: в противном случае его зовут иначе. Лучше перейдём к третьему.

Третье. Активно списывают грехи на старую правящую гвардию – всеми ненавидимые козлы отпущения – разменные монеты, которых не жалко. Провластные позиции занимают как на подбор отталкивающие личности. Что ни защитник, мерзкая рожа.

Четвёртое. Душат обличителей и провокаторов. Эти красавцы демонстрируют козлов отпущения взволнованной общественности во всей красе. Но ничего дельного, конструктивного, кроме призывов к восстановлению справедливости, репрессиям и нарастанию злобы, не порождают. И даже им готовят показательную петлю – делают из них святых мучеников.

- Что думаете, Мурка?

Собеседник гнусаво захихикал, вовремя ввинтив искажённую вторую часть имени собеседницы и превратив Марию в Мурку.

Софи ответила уклончиво и деликатно. После таких ответов собеседнику казалось, что она многое знает, но не хочет этого показать.

- А я вот что думаю: зреет переворот.

Комбинация такова:

Списать козлов вместе со всеми грехами.

Тех, кто списывал и успел запачкать руки, списать следом. Одних - посадить, других - лишить рупора и забыть.

Вывести чистеньких и светленьких, добрых мальчиков и девочек, которые всё это время были вне войны, не принадлежат ни к козлам, ни к обличителям. А пока мальчикам и девочкам нужно побыть в тени. Набить очков для образа святых. И немного надрессировать новую элиту. Стране нужны люди с принципиально иным мышлением, с другими поворотами в мозгах. А они не могут пробиться в действующую власть: их мышление несовместимо с мышлением нынешних резидентов.

- Двойная рокировка… - задумчиво произнесла Софи и сменила тень задумчивости на опасную улыбку. – Ни за что не поверю, что вы осознанно выйдете на тропу войны, ещё хуже – ступите в её эпицентр.

Она попала в странный придворный танец и пыталась не выбиться из ритма, который всё нарастал. Кружащиеся люди. Звон бокалов. Щелчки каблуков. И она оказывается всё ближе и ближе к центру. Неважно, что он говорит. Главное, чтобы он открыл двери и помог решить нависшие проблемы. И обошёлся без политических роликов и показательных вступлений в партии.

- Не выйду, милая, - хохотнул собеседник. – Буду сидеть на балконе в удобном кресле и смотреть на происходящее в подзорную трубу. С безопасного расстояния. В эпицентре – Вы, - и он рассмеялся. - А рядом будет дымиться трубка.

В жеманном смехе Софи послышался скользкий хруст, как если бы кто-то наступил на улитку и провернул каблук.

- В свете всего, что я сказал, есть лазейка для вас – решение для ваших проблем, - сказал он. – Вы совершенно правы, что не принимаете приглашений в партии. Дохлый номер. Корабль накренился и скоро пойдёт ко дну. Если и делать ставки, то через перспективные судна. И от одной каюты есть у меня ключ: собирают сейчас молодёжь. Предложу Вам стать частью новой политической системы. Правда, пока никто особо не знает, что это система. И уж тем более, что политическая.

Кто сидел перед Софи?

«Друзей держи близко, врагов ещё ближе, - объяснит он потом в приватном разговоре. – Из врагов получаются куда как более верные фанаты. Уж кто-кто, а они точно будут ловить каждое твоё слово».

Они говорили ещё много. О перспективах «Авангарда». Новый покровитель спрашивал о Егоре. Осторожно. Издали. И Софи неизменно защищала своего лидера.

- Ждёте, когда он созреет? – вкрадчивая улыбка попала в линию света. – Готовите ему место, а, Мурка? Ох, уже это желание женщин реализовать амбиции через подвернувшихся мужчин.

Душные, похожие на всхлипы смешки.

- Стыдно бороться за себя? – в словах, звучащих из мрака, слышалась насмешка. – А вот прокладывать путь герою-бессребренику, этакому принцу без королевства, совсем другое. Наивность и самоотречение юности… Гамлет на троне – мечта писателя. А я как раз писатель, - и он самодовольно погладил свой выпуклый живот. – Я организую встречу. Вам больше не придётся просить. Теперь просить будут Вас.

Разговор закончился. И в руках у Софи осталась маленькая жёлтая коробочка – знак благосклонности её нового покровителя. Знак совершенной сделки. Знак того, что теперь её душа будет жить в тени.

Ветер прошуршал листвой по асфальту. В его порывах можно было уловить обрывки фраз человека в очках с толстыми стёклами. Щелчок – Софи-Мария вздрогнула. Это механизм старинных напольных часов тихо, как на похоронах, оповестил собравшихся, что ещё один час покинул этот мир. Звякнула грязная посуда на подносе официанта.

***

Строгий бежевый костюм. Зеркало в полный рост. Софи окидывала своё отражение внимательным взглядом. Золотые запонки блеснули в отражении. Софи поправила манжет.

Твёрдый взгляд. Естественный макияж. Даже манера движения стала ровной, выверенной: из жестов ушла плавность. Теперь в ней считывались сухость и расчёт.

Через час перед Софи-Марией откроются двери неоготического особняка. Бежевые стены и острые своды узких готических окон. Парадная лестница в десять ступеней. И виноградные лозы кованых перилл, завершающиеся змеями-искусителями.

Дверь в небольшую приёмную захлопнется за спиной, отрезая прошлую жизнь.

Софи не усомнится в верности принятого решения: чуть раньше или чуть позже Егор поумерит пыл и пересмотрит свои взгляды на политику. «Авангард» давно вышел за пределы детской песочницы. Они заложили основу посёлка, сбили в единый организм около сотни единомышленников. Создали уникальные программы по работе с населением: от детей и молодёжи до стариков. Стали источником вдохновения и веры в себя для многих. Да что там говорить, как минимум раз в квартал их посещают журналисты и приглашают телевизионщики. Им нужен свой голос во власти. Они давно уже занимаются политикой.

В ней говорила та самая сухая леди, жесты которой отражались в зеркале. Та самая, которую Софи-Мария сконструировала и примерила для этой деловой встречи.

Мысли скользили в голове, выстраиваясь, как бусины, в цепочки слов. Законченная мысль превращалась в украшение и отправлялась на витрину. Ещё одна готовая к демонстрации вещица.

Девушка в бежевом поправила волосы.

К тому моменту, как Егор изменит угол зрения, она успеет заложить надёжный фундамент. Ключевой аргумент – «Авангард атакуют»: в них видят угрозу, а значит, неприятности будут нарастать.

Радугой личностей встрепенулись голоса.

- А если Егор не изменит взгляды? – тревожный и тихий в голове.

Но его тоже нужно было включить в расчёт. Кладёшь его на невидимые весы, и с лязгом перемалывает его старый механизм ржавыми шестерёнками. Давится, с натягом, но перемалывает, и шестерёнки крутятся дальше.

- Изменит, - уверенно звучит другой голос. И его успокоительная волна отводит взгляд Софи от продолжающего работать механизма.

Голос разума звучал убедительно. Нет сомнениям. Если бы Софи на пару секунд прикрыла глаза и прислушалась к себе, то увидела бы, как по еле освещённой лунной тропе уходит всё дальше и дальше строгая Софи в бежевом костюме. Она не оборачивается. Чувствует внимательные, разочарованные взгляды, тоской упирающиеся ей в спину. Ведь, если обернётся, столкнётся с парой десятков печальных и заплаканных глаз.

Отголосками проснулись внутри тени: Егор смотрит разочарованно и больно, как побитая собака. Гриша высокомерно отворачивается. Максим отводит взгляд и морщится. Рита кричит, прямолинейно и грубо посылает проклятия и требует оправданий.

Софи только и остаётся повернуться к ним спиной. Они осуждают. Все, кроме одной. Ещё дальше, отвернувшись и от теней авангардцев, и от вышагивающей леди Софии, черноволосая девушка выводит витиеватой вязью письмена на бесконечно тянущейся вширь доске.

Внутренний взор летел вперёд, оставляя авангардцев позади. Внутренний взор не давал попасть в поле зрения Егору, отказывающемуся пересмотреть свои позиции. Егору, которого с лязгом и скрежетом затягивал старый шестерёночный механизм. Егору, которого перемалывало, как в мясорубке. Его кромсало за спиной Софиного сознания. И она могла видеть только того Егора, который согласен занять организованное ей место. Спасительное место в кожаном кресле, в тусклом кабинете, на пересечении нитей власти.

Звонкая музыка легко струилась в мрачных коридорах, как будто сотни крохотных колокольчиков звенели под хрустальным дождём.

Бывает время, когда большинство ошибается и прав один. Решение, способности и ответственность выпали на долю Софи-Марии. Делай что должно, и будь что будет. Внутри с треском прорывается сквозь небесный свод гром. И начинается дождь. Он гулко шлёпает по рыхлой земле, по листве, по траве. Он растворяет тени. Он прячет за влажной пеленой уверенную леди. Остаётся только черноволосая девушка и бесконечное панно вязи.

Переливистая музыка сменила тон с наивно-радостной на таинственную. Перед Софи открылась массивная дверь.

В кабинете невысокий мужчина в мягком сером костюме, с красноватым лицом и парой лопнувших звёздочками сосудов на рябых щеках. Его рыжеватые волосы блеснули в тусклом свете.

Деревянная облицовка по шею из узких резных пластин. От шеи до потолка – картины-панно в мрачных серо-голубых тонах, клонящиеся в бурю деревья, кроны которых разрывает буйный ветер.

Елейным голосом собеседник плёл кружева из слов. Софи-Мария видела, как он прощупывает почву, рисует в голове невидимую карту. Ритуальный танец вежливого разговора, из гущи которого на поверхность вынырнуло мурлыкающее: сомневаетесь?

- Нет, - Софи уверенно подняла голову. И заметила источник переливистой музыки: за спиной собеседника крутил пластинку старенький патефон.

Собеседник одобрил её ответ, перехватил взгляд Софи. Кивнул на патефон:

- Джакомо Мейербер, - мужчина отставил кофейник, поддёрнул брюки над коленями вверх и сел:

– Будущему партийному лидеру сомнения ни к чему. Хотя Вас и сомнения красят.

А это хорошо: на политика должно быть приятно смотреть. Пусть люди захотят видеть и слышать Вас двадцать четыре часа в сутки. И домой приглашать, на чашечку кофе, – он пододвинул чашку к Софи. – У меня такого преимущества нет, - мрачноватая улыбка на красном лице. – Впрочем, преимущество молодости тоже давно осталось в прошлом.

Он резко и в упор посмотрел на Софи.

С этого взгляда начался их словесный бой.

Собеседник то сгущал тучи, давя на Софи сгустками страхов и опасностей, то ужом забирался под кожу, стараясь найти трещину в броне, проскользнуть и впиться побольнее, спровоцировать, то старался столкнуть её с уверенных позиций, засомневаться, почувствовать себя жалкой и недостойной вверяемых ей возможностей.

Когда он заговорил об авангардцах, их тени вспыхнули, сверля изнутри взглядом. Собеседник раскачивал лодку, прощупывал девушку.

Софи удавалось увернуться: ускользнуть в тень иронии, уйти от удара, ответить собеседнику встречными требованиями.

Мужчина с красным лицом и звёздами на щеках сомневался, хватит ли опыта юной леди: одно дело подавать патроны лидеру, другое – самой палить по площадям. Намекал на её мышиные позиции в «Авангарде». Заставлял конкурировать с Егором. Что она может – пойти в лобовую, ударяя кулаком в грудь? Поиронизировать? Нет. Софи вернула вопрос вопрошателю. «Практика покажет», - просто сказала она. Оппонента ответ не устроил. Он скривил губы, но продавливать не стал. Переключился на следующую тему. И, наконец, всадил словесную заточку Софи под ребро. На полсекунды Софи потеряла контроль, выискивая, какой из внутренних масок прикрыть лицо и дать ответить на вопрос. И в этот момент рыжая, веснушчатая девчонка-подросток вырвалась наверх – боль попала в неё, боль разбудила её. Собеседник затронул маму: разрыв с отчимом сравнил с предательством. Мол, использовала человека и бросила, когда дети подросли. И девчушка выскочила её защищать. Агрессивно, рьяно. С трудом удалось Софи этот порыв подавить и укрыть девчушку пуховым одеялом, завернуть, утянуть вниз, погрузить в сон. Чтобы ответила коварная, стервозная. Чтобы выдохнула, улыбнулась, утихомирила сердцебиении и по-лисьи ответила:

- Они взрослые люди, сами решат.

Испытание потихоньку сворачивалось. Довольный голос оппонента, потрескивающий, как рыжий, живущий в камине огонь, с удовольствием лопает берёзовые дрова. И похрустывает ими во мраке винтажных комнат.

- Ваша карта – рубашкой вверх. Никто не знает, что Вы уже в политической игре. В нужный момент – раскроетесь. Но пока Вы просто бойкая девица, социальный блогер и журналист, принципиально не желающий мараться властью. С искусственно заниженными просмотрами и подписчиками. А в тени - организатор программ и проектов. У вас будет много встреч с людьми. Вас должны запомнить. И полюбить. По бумагам припишем Вас к одному благотворительному фонду, вроде «Дорога молодёжи!» - получите небольшое финансирование под исследовательский проект а-ля серия интервью и репортажей о городе.

- К слову о проектах, - Софи без тени смущения посмотрела в лицо собеседнику. Теперь её очередь проверять работодателя. – У нас возникли сложности с помещением. Семь лет работы могут покатиться коту под хвост.

Краснощёкий кивнул: не вопрос, решим.

- И пропал один из ключевых участников команды. Я опасаюсь, что это атака на наше движение, - Софи говорила холодно. А внутри проснулся и смотрел на неё укоризненно Стёпа.

«Марусь, ну какой ключевой участник команды! Что за пафос?!» - словно говорил его образ.

- Решим, - снова кивнул собеседник. - Теперь о проектах, о реальных приоритетах. Мы передаём Вам работу над профсоюзами. Сильная оппозиционная профсоюзная система даст нам реальный вес. Поэтому каждая из встреч творческих, молодёжных будет сопровождаться несколькими важными знакомствами. Нам нужно вербовать ключевых игроков, готовить их сделать верный ход и подписать нужные распоряжения в один момент. Они должны вам верить, Софи-Мария. Женщина с двойным именем. И женщина с двойным дном. Это будет кропотливая работа – год, может быть, два, встреч и подковёрного общения. И решительное действие за один день – каскад звонков и нужное решение согласовано.

«Профсоюзы, реальные, обладающие властью и доверием своих подопечных, – это реальная сила». – Софи жадно впилась глазами в протянутые бумаги.

Но собеседник опустил их обратно на стол:

- Успеется, - мягко сказал он и добавил в пробрось: – Не жаль Авангардам отпускать Вас в большое плавание?

- Решение назрело давно. Они меня поддержали, - не моргнув глазом солгала Софи.

– Хорошо, это хорошо, - собеседник прожевал ещё несколько незначительных фраз, перебирая записи на столе и играючи ввинтил Софии словесный удар под дых. В круг обязанностей Софи теперь ещё входила поддержка набирающего обороты экстрасенса Бри Соболь.

Софи подняла на собеседника округлившиеся от удивления глаза.

Краснощёкий говорил, не отрывая взгляда от поверхности стола. Знал, что встретит яростное сопротивление во взгляде молодой женщины. И продолжал говорить, метая бисер слов, надеясь рассеять холодную ярость. Не отрицать, что берёте консультации у Соболь. Подтверждать, что на текущий момент её прогнозы совпадали с реальностью. Туманно намекать на нечто большее, чем видно большинству, чем видно научному и светскому миру. «Реальность шире наших представлений о ней», - крутил собеседник фразу, перекладывая на разный лад, утопая в самоповторах.

Софи-Мария сидела глыбой звенящего льда. Как хрустит Байкал в лютый мороз, так, казалось, хрустел воздух вокруг Софи-Марии.

Собеседник сошёл на невнятное бурчание себе под нос, всё такое же ласковое и медовое, и потянул бумаги с профсоюзным проектом на себя.

- Нет, - уверенно сказала Софи и не думая отпускать профсоюзные бумажки.

- Поверьте, Вас ждёт исключительно выигрышная комбинация, - сластил краснолицый, и звёздочки на его лице подрагивали. - Просто блестящее решение! Всего раскрыть я не могу, но обещаю: будет красиво! Наш проект предполагает доверие. В этом вопросе я не могу раскрыть карт, могу только обратиться к запасу доверия. Если Вы в игре, то дадите Бри Соболь поддержку. Вы для нас тёмная лошадка. Но мы делаем на Вас ставку. Ответьте нам взаимностью. Тут не вопрос лжи во спасение. Тут вопрос веры.

Софи откинулась на кресле.

Разумная часть Софи:

Хороший выбор - ради профсоюзов потерпеть экстрасенсов. Политическая толерантность, проще говоря, терпимость к боли и изображения комфорта при страданиях. Вот она, ткань, которая не хочет приживаться, организм отторгает её. Но нужно терпеть, толерантно.

Глубинные потоки – затягивает, расслабляет, шепчет: «Да». Отпустить мысли. И ответить из пустоты. Тонкая рука – рисунок – бисер. Следующее движение и рисунок гармоничный, логичный, верный для искусства. Крутит рисунок в голове, бисерины – да. Сама себе поражается. Сама себе не верит.

На языке – да. В голове – голубые бусины и горечь.

«Первая сделка с совестью, - процедила внутренняя стерва. – Поздравляю. Открывай накопительный счёт. Сделки будут копиться-копиться, а потом проломят пол, компромиссы станут нормой. И сразу перестанут быть компромиссами. Появятся новые – подпольные.

- Софи-Мария, поймите, вы не можете выбирать. Вы или берёте всё. Либо ничего. Мне казалось, мы прояснили этот тонкий момент в самом начале нашего приятного общения.

Софи медленно кивнула. Аккуратно сравняла стопку профсоюзных бумаг, положила её к себе на колени.

— Значит, экстрасенсы, - мрачно повторила она.

- Вы не пожалеете, - расплылся в улыбке собеседник. - Представьте, что вы не ссылаетесь всерьёз! Вы просто участвуете в маленьком розыгрыше!

Дверь за ней закрылась. И впереди ждала лестница вниз в десять ступеней.

Софи прикрыла глаза. Лестница всего лишь иллюзия. Она больше никогда не выйдет из этого кабинета. Эта дверь – в один конец. Есть только вход и никаких выходов. Шаги вниз.

На Софи смотрела соблазнённая монахиня: она, обвитая змеем-искусителем, пряталась в нише в стене.

На улице небо потрескивало сухой бездождевой грозой. Воздух полнился влагой. Софи-Мария выдохнула. Развеялась и спряталась внутри напряжённая стерва. И на небо посмотрела простая девушка. Она нащупала в кармане пальто коробку со спичечный коробок. И Софи позвонила человеку, заботами которого оказалась в этом особняке.

- Я рад, что Вы, Дева Мария, приняли верное решение и не упустили возможность. Я всегда знал, что Вы разумны и предусмотрительны. Наверняка на встрече этот напыщенный индюк заливал Вам о картах и рубашках – любимая метафора. Он хороший человек. Но в дело годится только как исполнитель. Высококлассный, без сомнения. Ждите, скоро пойдут по-настоящему интересные задачи. Как хороший писатель, я издалека чую драму. И Вы можете сыграть в ней не последнюю роль.

Софи хотела узнать больше о связях нового знакомого. О том, через каких именно друзей её направили на эти позиции. Но влиятельный интеллектуал лишь скромно сослался на дар оказываться в нужное время в нужном месте и заполнять пустоты пространства.

- Я слышу крик пустоты, - сказал он, выдерживая театральный тон. – И я всегда знаю, кем можно насытить бездну.

Горечь предательства. Голубые бусины. Красивый рисунок. Трагедия – это красиво?

Подул пронзительный ветер, и Софи прижала воротник пальто плотнее к шее. Девушка поймала своё отражение в полный рост в узком высоком окне-витраже. Отблеск золотых запонок мелькнул в высоком разноцветном стекле.

- Эта женщина ещё всю страну поразит! – льстиво воскликнул интеллектуальный собеседник на том конце провода, завершая разговор. Трубка повешена. Гудки.

Софи чувствовала себя раздавленной. Так быстро она начала превращаться в монстра-людоеда – поддерживать ведьму. И только один маленький секрет позволял чувству превосходства сохраниться.

- Я знаю, что я вам не нужна, - Софи улыбнулась сама себе. – Я только приманка.

Софи вспомнила недавний разговор с Ладой. Та на ярмарке услышала странный разговор. И узнала в говорившем писателя. Тот досадовал, что Егор с ним не познакомился. И, по словам Лады, решил подобраться к нему через Софию.

Подул ветер, зашумели кроны деревьев, клонясь под его напором к земле. Ледяные капли ударили в лицо.

- Я приманка, которая возьмёт удар на себя. Я – тот самый посредник, которого пустят в утиль.

Софи уже ничего не могла изменить. Потому что пальцы стучали по печатной машинке. Потому что её роль в этой игре уже была прописана.

Белокожая девушка с красными глазами сидела на берегу лесного озера. В её глазах отражались язычки пламени, хотя единственным источником света на сотни метров вокруг были небесные светила.

Глава 24: Единение

Я очутился в сумрачном лесу,

Утратив правый путь во тьме долины.

Каков он был, о, как произнесу,

Тот дикий лес, дремучий и грозящий,

Чей давний ужас в памяти несу!

Данте. Божественная комедия

Вдоль дороги тянулись маленькие фосфорные огоньки. Они мерцали. Ева погрузилась в странное промежуточное состояние, переходя взглядом от одного огонька к другому. Шаг – новый огонёк. Ещё шаг – ещё огонёк. Дорога пошла в гору. И постепенно стала подниматься над деревьями. Внизу раскинулась тёмная пропасть крон.

- Посмотри, - шепнул Егор и кивнул вперёд.

Ева последовала за его взглядом – она различила свет меж деревьев вдалеке. Они с Егором не сбавляли темп. Ветви расступались. И потихоньку стали различимы окна многоэтажек. Ева насчитала восьмиэтажные и пятиэтажные дома. Разноцветные занавески. Уютный приглушённый свет….

Неужели Егор и вправду отстроил город?

Егор появился три дня назад. На пороге её дома. Без приглашения.

До этого она на месяц выпала из его жизни. Из жизни «Авангарда». Оставив за собой только древесный хруст в сухом воздухе. Ева не знала, что от этого хруста иногда подрагивали Гришины уши. А Егор как будто слышал странное эхо и вспоминал о Еве. Ева просто перестала приходить на встречи, отвечать на звонки и сухо отписывать в сообщениях авангардцам о том, что времени на общение пока что нет. С каждым новым днём библиотечного скита Ева чувствовала, как связь между ей и Егором нарастает, наполняется силой и притяжение становится невыносимым.

Егор мерещился ей в прохожих. Засыпая, она проваливалась в его заботливые объятия. Руки тянулись к телефону. А кожа превратилась в душащую плёнку на поверхности всего тела.

Всё чаще, подходя к зеркалу, Ева ловила себя на блаженной мысли избавления от этого бремени: хотелось просто вскрыть эту плёнку, стянуть с себя, как тугой чулок и вдохнуть полной грудью.

Ева нашила на внутренней стороне платья шершавую ткань, похожую на репей. И теперь при каждом движении ткань тёрла кожу, причиняя боль и одновременно даря освобождение. Только бы не сорваться, не прилететь в «Авангард», не позвонить Егору. Не написать ему.

Тайра тёрлась о ноги, вопросительно заглядывая в глаза хозяйки.

Лизала шершавым язычком покрасневшие натёртости. От чего становилось ещё больнее, но Ева терпела, не отгоняя любимицу.

Ева пряталась от авангардцев, заглянувших в библиотеку, в архиве.

Через три недели её отсутствия в «Авангарде» в библиотеку заглянул Егор. Она слышала из своего укрытия, как он назвал её имя.

За окнами библиотеки выли ветра. Маша заваривала Еве чаи, справлялась о самочувствии и смотрела большими, всё понимающими глазами.

В этот период слова Синицы разлетались от Евы в стороны, не достигая сердца. Он нависал, визжал, отчитывая за неверно заполненные журналы, бардак в картотеке и на полках детского отдела. Слова как будто доносились издалека, искажённые и с трудом различимые. Ева вглядывалась в его губы, но стопор в голове мешал понять. Ева слышала только гудение труб. Отдалённый звук автомобильного шоссе. И силилась понять, кто она, где и что хочет от неё этот странный, заполняющий пространство отголосками эхо человек.

Когда Синица скрылся за поворотом и в воздухе повис звук хлопнувшей двери, на плечо Еве легла рука Жеки:

- Ничего, - сказал он. – Ты же знаешь нашего сладкоголосого. Повоет-повоет и успокоится. Не принимай близко к сердцу.

Ева двигалась как в киселе, вяжущем, затормаживающем движения и мысли. Ева рвалась выйти из неги и гипноза детского зала. Волшебник Изумрудного города. Макового поля на пути к Изумрудному городу. Она во сне. Ей нужно проснуться.

Ева держала во вспотевшей руке телефон. Не писать Егору было почти больно. Детский зал. Лестница-стремянка. Верхняя полка. Шаги вверх. Рука с телефоном в сторону. Она как на кресте. Глянула на пол: тот мелькнул алым глянцем. Требовал крови? На столе – волшебник Изумрудного города. Книга раскрыта на иллюстрации: красные маки, заснувшая в них девочка и лев. Ева была в зале одна, но чувствовала на себе напряжённый взгляд – гипноз детского зала. Ей нужно освободиться от этого напряжения, от этого прицельного охотничьего взгляда. Ей нужно проснуться. Если не сбежит сейчас из этого сна, из-под прицела охотника, то… Ева почувствовала, как изворачивается и искажается внутри ментальная карта района. Как становится неспокойно и тесно её крохотному сердечному гостю. Вот-вот зевнёт, потянется и проснётся. А ему нельзя просыпаться. Его бодрствование – её смерть.

Стремянка. Внутренний вихрь набирал обороты. Телефон в вытянутой руке. Красный отблеск на полу как красные глаза Тайры, мелькающие в темноте. Разжала пальцы и увидела, как мобильник полетел вниз и разбился вдребезги. Фонтан стеклянных осколков. Детали вывернулись оскалом. Ева видела пол, ступени, мысы своих туфель. Она расправила руки. Как безвольная кукла на невидимом кресте. Куда несло её течение? Ноги. С ними что-то не так. Ева стянула одну туфлю, другую. Гольфы. Стопы. Они слишком…целые. В них не хватает отверстий. Жаль, нигде не торчат длинные гвозди. Наступить и увидеть, как гвоздь прорывает ненавистную кожу изнутри и выходит на поверхность. А за ним из раны вырываются побеги зелени, вьются по телу и распахиваются куполами цветов. Кожа лопается, и из-под неё вырывается новая жизнь.

Ева осторожно спустилась. Под сердцем словно чернела и утягивала жизнь бездонная дыра, она шевелилась и готова была проснуться. Слишком большое напряжение. Тело как в токе. Нельзя дать ему проснуться. Ева чувствовала, что её несёт как в поезде на огромной скорости, клокоча по рельсам. Нужно сойти. Впереди обрыв – обрыв, в котором распахнуться крылья. Обрыв, который Ева зальёт светом. Еве нужно было вырвать себя из этого движения.

Гость внутри зашевелился, грозя испепеляющим светом.

Осколки поблёскивали на полу. Кристаллы льда. Один такой застрял у Кая в сердце. И он уснул. Стал лунным мальчиком, выполняющим приказы. Вот и ей нужно уснуть.

Ева встала босыми ступнями на острые зубы. Напряжение разрядилось болью. Облегчение. Внутреннее безумное движение прекратилось. Укус осколков, и её выкинуло из несущегося поезда.

Ева обвела победоносным взглядом детский зал.

Детский зал, казалось, ликовал. Стеллажи нависли над ней и с любопытством разглядывали.

Так долго детский зал добивался её крови, и вот теперь…

Ева заметила выглянувшего из-за стеллажа завсегдатая компьютерного зала Арсения. Высокий субтильный молодой человек с тонкими чертами лица. Он переводил свои большие, по-детски наивные глаза с её лица на стопы и обратно. Ева встретилась с ним взглядами. Он смутился. Отвернулся. И молча ушёл. Ева дождалась, пока все детали не войдут в её тело максимально глубоко. Тогда она двинула одной ногой – резкая боль. Ева как будто отрезвела от боли. В зал зашёл улыбающийся Жека, улыбку тут же смыло с его лица. Он подхватил Еву под локоть.

- Я просто, - начала неловко оправдываться Ева, – просто боялась лезть на верхнюю полку в туфлях. А книги нужно расставить, вернуть на места. В детском зале нужно навести порядок. Я разулась, чтобы лучше держать равновесие. Телефон выпал. И я как-то так неудачно пошатнулась…

Жека подхватил Еву на руки, усадил на детский диванчик. Ева продолжала говорить, пока он очищал её стопы от впившихся деталей, выдёргивал занозы осколков. Мрачный Жека. Впервые она видела его таким серьёзным и немного злым.

- Всего несколько ран глубоких, - заключил он, – но я, может, чего не заметил… осколки там, занозы, - его взгляд метался по Евиному лицу, как будто что-то ища в нём.

Ева выдохнула оправдания и расправила плечи:

- Ну что, - Ева окончательно пришла в себя, – кружок садомазохистов объявляется открытым?

Жека посмотрел на неё недовольно. Но Ева почувствовала, как он испытал облегчение.

- Ну что ты так на меня смотришь? – улыбнулась Ева. – Думаешь, я сама, что ли, себе вот эту пытку устроила? – и она рассмеялась. – Думаешь, что я того? – Ева покрутила пальцем у виска.

К ней вернулись трезвость мышления и бодрое настроение.

Ева почувствовала, что победила. Свою внутреннюю гнилую слабость, телефон, детский зал и Егора. Теперь пусть он попробует справиться с этим натяжением. Пусть попробует дать отпор натянувшейся между ними нити притяжения.

В тот день Жека отвел Еву в сторону. И пригласил её на службу в старый деревянный храм, где помогал с приходом. Жека говорил долго. И очень серьёзно. Ева не сказала ему, что много лет была еженедельным гостем этого храма. Она просто кивала Жекиным словам. И смотрела на него тепло и сочувственно.

В тот день Ева принесла детскому залу маленькую кровавую жертву и сбросила с себя упряжь времени. Дни потекли свободно.

В тот день, когда приземлился ворон, Тайра загорала на балконе. Её глаза сверкнули. Она подмяла птицу под себя, защипала мелкими укусами под пёрышками на загривке. Зажмурилась. И прикусила сладко, не ограничивая себя, до крови – не сдержалась. Ворон вскрикнул. Тайра, с окровавленной пастью, отпрыгнула от него. И жалко мяукнула. Ворон тяжело взмахнул крыльями и поднялся в воздух, проседая и летя по неровной дуге, пересел на ветку яблони, обиженно посмотрел на Тайру и спрятал голову под крыло.

Егор появился без звонка. Среди ночи. Ожидал увидеть растерянность на лице Евы, взять на неожиданность.

Она открыла дверь без вопросов и заглядываний в глазок. Так, как будто ждала, открыла и молча ушла вглубь коридора, тем самым приглашая лидера «Авангарда» за собой. Они поменялись ролями. Растерянность, которая предназначалась Еве, опустилась на него. Парень переступил порог и шагнул в неизвестность.

Из темноты коридора на него посмотрело лицо манекена, пригвождённое длинной спицей к стене. Спица впивалась в глаз. И на её кончике болтались ключи.

Егор прикрыл за собой дверь. Лицо манекена очертаниями напоминало Евино.

Узкий коридор. Два красных огонька из тьмы спальни. Залитая тёплым светом кухня.

…Они сидели на кухне, поддерживая священную тишину.

Пока шумел чайник, безмолвно смотрели друг на друга, примеряясь, подбирая слова. Каждый понимал: первые слова должны попасть в странный сложившийся ритм их молчания, продолжить его, а не прервать. Первые слова позволят начать распутывать странную связь. Или поставят точку, оборвав иллюзию взаимности.

- Тебе пора прекратить играть в Иисуса, - Ева смотрела Егору в глаза, произнося эти слова. Мягкие потоки пара поднимались над чашкой с горячим каркаде, которую Ева держала в руках, и проходили между ними с Егором. Потрескивали огоньки свечей на столе и подоконнике. Тайра притаилась под фикусом и сквозь щёлочки полусомкнутых век внимательно следила за двумя людьми, расположившимися на кухне. Со стороны могло показаться, что кошка задремала. Но она ловила каждый шорох, каждое слово и каждое движение.

Ева сделала глоток. Егор сосредоточился на вине, как будто пытался разглядеть сквозь густую алую жидкость дно.

- Не понимаю, - сказал он, – к чему ты ведёшь. Только давай без игр и усложнений. У меня нет на них сил.

Ева резко выпрямилась и отвернулась к окну:

- Я с тобой никогда не играла.

- Все эти полунамёки… - Егор поднёс вино к губам и разом осушил стакан. – Мне нужна конкретика. Чёткий план. Рецепт. Я ценю твою мудрость. Знаю, что ты видишь происходящее под своим особым углом. Но я не готов пробираться сквозь дым и туман, разгадывать смыслы по теням на стенах вигвама.

Ева задумалась, чуть покачиваясь из стороны в сторону. Ей так хотелось сказать… но на лице отражалось мучительное сомнение.

Ева почувствовала досаду. Неужели он и правда не понимает?

Дороги психологии, драматургии и Библии вели её к Егору. Она ступила на библейский путь. И попробовала донести до Егора мысль через шифр библейских образов.

В её мире Егор, как Иисус, и дал людям надежду, дал им определённые цели, вдохновение и подход к жизни. Им понравилось. Пришло время или принять распятие, или сменить роль. Перейти в позицию Святого Духа. Иначе всё просто развалится или продолжит жить на его крови. Но время кровавых ритуалов пора оставить в прошлом.

Ева плотно прижала свои звенящие от незаживших ран ступни к полу.

Егор поднял на неё недоумённый взгляд.

- Ты дал им рецепт. Они освоили. Теперь осторожно сдавай позиции. Ты всё так же взваливаешь весь груз на себя, пытаешься решить всё сам. Доверься своим людям. Пусть проблему решат они. Помогай, вдохновляй, но уже не ориентируя их на себя, а ориентируя каждого на дело, на задачу. Даже если они провалятся, будет больше желания взять реванш, доказать себе и тебе, чего они да стоят. Вот сейчас проблема с помещением. Ты собрал идеи и выступил цензорам: этим темам зелёный свет, тем – красный. Зачем? Пусть каждый постарается реализовать свой вариант. А не скинет тебе и умоет руки…

- Не уверен, что сейчас подходящий момент.

- Ты хочешь, как Моисей, раздвинуть перед своим народом океан, показать брод? Тебе не нужно ничего никому доказывать. Они и так тебе верят. И как знать, если ты откажешься от идеи разомкнутого океана, быть может, твои люди построят ковчег? Дай им возможность тебя спасти.

- Почему тогда Святой Дух?

- Вместо того, чтобы сосредотачивать внимание на своей персоне и, как ледоруб, вести за собой, ты проникаешь в каждого и в каждом пробуждаешь благодать, свой собственный маленький ледоруб. Люди перестают полагаться на тебя, как на флагман, и начинают полагаться на себя и требовать с себя. Если вначале ты такая точка, вокруг которой собираются все, то, выходя на уровень Духа, ты становишься множеством точек в каждом. Перемещаешься из внешнего плана во внутренний. Вначале (Иисус) ты решаешь сам, а люди смотрят и учатся. Дальше (Святой Дух) они, ориентируясь на то, что видели в твоём исполнении, решают вопросы сами, а ты, если что, подсказываешь и помогаешь, предлагаешь стратегии, корректируешь планы. Активно включаешься в процесс реализации.

- А дальше что? У нас же триединство?

- Уходишь окончательно. Позволяешь людям общаться со сложившимся внутри них образом тебя. Искра божья пробуждена в них Иисусом, осознана и взята как основная направляющая Святым Духом. Больше ты не помогаешь в исполнении, не помогаешь со стратегиями. Теперь ты только ставишь цели, следишь за исполнением, спрашиваешь с ответственных и вдохновляешь.

- Не время для этих игр. Слишком серьёзная ситуация, - возразил Егор.

- А ты хочешь устроить шуточную проверку? Экзамен? Так не работает. Люди чувствуют фальшь. И эксперимент в вакууме точно провалится, ведь реальных рисков нет. И дальше уже народ не раскачаешь. Вспомни апостолов. Христос не умирал понарошку, чтобы проверить, справятся ли они. Он верил в своих учеников. Верил в людей. Вокруг тебя собралась потрясающе сильная команда. Люди притянулись из разных концов страны.

Помолчали.

- А если бы я выбрал психологию?

- Я бы рассказала про родителя, взрослого и ребёнка.

- Литература?

- Законы сюжетных поворотов и люди как функции сюжета.

Опять затянувшееся молчание.

Ева думала, что если бы Господь дал выбор, то не ради того, чтобы мы исключительно ошибались: он дал выбор идти к Нему и своим путём и сделал этот мир достаточно самодостаточным, чтобы приходить к верным решениям. Будь по-другому, мы были бы ангелами, где любое ослушание ведёт к падению.

- Ева, что будет?

Она от удивления подняла брови, звонко рассмеялась:

- Откуда же мне знать?

- Мне всегда казалось, что ты что-то недоговариваешь… знаешь больше. Почему?

Девушка неуютно заёрзала на стуле, выпрямилась, вытянула руки и вцепилась в седушку.

- Я просто, - она мотнула головой, сдула прядь, упавшую поперёк лба. – Я просто всю жизнь в этом районе. Знаю его как свои пять… можно сказать, чувствую, – выразительный, вопросительный взгляд с надеждой в его глаза, будто ища в нём опоры. – Знаешь, когда много лет живёшь на одном месте, то срастаешься с ним. События текут по привычной предугадываемой колее. И малейшие отклонения от курса, новые течения тут же отражаются – создают вибрации. Ты понимаешь: что-то пошло неожиданно. Не то что бы ты мог предсказать… просто появляется чувство дискомфорта. Начинаешь распутывать клубок и приходишь к новому человеку… вот вы появились семь лет назад и просто взорвали тут всё. Бум! – Ева всплеснула руками, а Тайра выгреблась из-под фикуса и теперь наблюдала за разговором сидя. – Бум! И… открылись новые магазинчики, лавочки, появились эти ваши мероприятия. Это впечатлило жителей района – появились новые темы для разговоров, новые мысли. И даже привычные события люди стали рассматривать под другим углом. Вот моя соседка к примеру (пример, как бубнила одно и тоже, Ева её даже не слушала. А тут раз – и бурчание привлекло внимание. Соседка оспаривала себя).

- Хорошо… - Егор несколько раз кивнул, поджав губы. – Просто, кажется, что… то ты танцуешь словами вокруг каких-то других тем. Или просто ты сама по себе такая.

Ева нервно рассмеялась.

- А ты думал, что я экстрасенс, меняющий реальность? Нет… просто…просто… - Ева запиналась, стараясь перескочить комочек мыслей, застрявших, казалось, в горле.

- Мяу? – Тайра вопросительно посмотрела на хозяйку и деловой походкой направилась к Егору. Но тот не обратил на кошку внимания. И она с невозмутимым видом, как будто так и планировала, обошла его по кругу. Скрипнула странным быстрым «мяу» и запрыгнула ему на плечо.

- Иди сюда, - Ева постучала себя по плечу, и кошка, пару секунд помявшись для вида, перескочила, потопталась и улеглась, прикинувшись воротником: свесив лапы на плечи хозяйки.

- А если хочешь увидеть человека, меняющего реальность и при этом не светящего лицом по телеку, приходи в библиотеку через недельку. Там устраивает встречу с читателями философ нового поколения, Друг Утят.

- Автор той странной, запутанной, бессмысленной книги… как её там?

- Культовой книги «Тоннель в никуда», - уточнила Ева.

- Прямо-таки культовой?

- Автору почти что молятся. Если бы он открыл храм со своим портретом, в нём признали бы творца нового мира, - Ева заговорщицки подмигнула.

- Сколько десятков человек? – уточнил Егор.

- Важно не количество, а качество. В его случае это были бы президенты, миллиардеры и магнаты.

- Сайентология уже не в моде? И когда ряды мормонов успели обнищать до такой степени? И что вообще, кроме этой книги, он написал?

- Да и этой одной вполне хватит. Он создал новый жанр – это не говоря о предсказаниях на два десятилетия вперед, точных, с цифрами, названиями регионов и подробной статистикой. Ходят слухи, - Ева перешла на таинственный шепот, - что, написав эту книгу, он проломил пятую стену…

- Чтобы герои общались с читателем напрямую, достаточно проломить четыре стены, как Дэдпул и Фриказойд.

- Он проломил пятую. И теперь пишет реальной жизнью и судьбами реальных людей. Возможно, мы с тобой, наши желания и мечты всего лишь его изощрённая авторская манипуляция. Одним словом, его талант перерос писательскую песочницу и захватил реальный мир, поэтому сейчас он очень богатый успешный бизнесмен с грандиозным политическим влиянием на мировой арене.

Повисло молчание, которое Тайра заполнила причмокиванием во время вылизывания своей шкурки.

- Кстати, - выдала Ева радостно, – он, как и ты, одержим идеей Автономии, но у него все гораздо серьёзнее и технологичнее: свой город и многоярусный бункер под ним. Новейшие технологии, поддержка со спутника, вооружение. Это, конечно, тоже только слухи и домыслы. Но сама Автономия - огромные земли со строительными объектами - вполне реальна. Инфа – 100 %. Гриша подтвердит.

- Наш Гриша? - удивился Егор.

- Гриша-то точно возможность не упустит и с Филом пообщается. В конце концов, затворник, концептуалист и богач не так часто общается со своими верными адептами.

- И как он тебе… чисто по-человечески?

Ева замялась:

- Ну-у-у… он невысокий, спокойный, жёсткий, довольно закрытый. Он любит раздавать унизительные комплименты. И заботиться с издёвкой. Как будто сразу берёт цену за проявленную доброту. Он производит странное впечатление – как зловещий шёпот из темноты. Но рассуждает здраво. И ты просто заслушиваешься им… он завораживает своей речью. Довольно странно…

Егор вертел в руках пустую чашку. Он мог спросить: «В какие игры ты со мной играешь?» Мог спросить, что было в руке, когда пришли незваные гости? Что за тайный масонский язык использовала Ева? И получить в ответ набор слов. Механизм работает – описание не поможет его прощупать, прочувствовать. Егор прожил маленький фокус Евы. Зачем ему описание?

Перед ним сидела симпатичная молодая женщина, в бесформенной толстовке с капюшоном. Приятные черты лица: серые глаза, которые при разном освещении приобретают голубоватый или салатовый оттенок, нос с небольшой горбинкой, тени под глазами – она почти всегда не накрашена, высокий лоб и тонкая сеть морщинок у глаз. Если эти морщинки скрывает плохое освещение, то Еве можно дать от шестнадцати до тридцати пяти лет. Стройное телосложение, небольшая грудь и вечные джинсы. Со спины сложно будет догадаться: парень перед тобой или девушка.

Где прячется вся остальная ее жизнь? За какой ширмой мама и папа? Муж и дети? Только кошка.

Её лицо примелькалось на открытых мероприятиях и фестивалях. Егор встречал её на улице слишком часто для простой случайности, особенно учитывая, что жили и работали они в разных краях одного района. Ева жила неподалёку от своей библиотеки. Егор с Софи обосновались по соседству с своим детищем «Авангардом». Они даже обменивались улыбками при встрече.

В тот день Стёпа пришёл со странной новостью (загадочный такой). Егор как раз закрывал фестиваль: раскладывал вещи, возвращал взятые напрокат и в долг… он говорил о Еве. О странной девушке, с которой судьба столкнула его дважды. О странной девушке, чьи ожоги проступили изнутри.

И странность его исчезновения непонятным образом резонировала со странной болезнью Евы, с её словами.

«Что с тобой произошло?» - так и крутился вопрос на языке Егора. Он и притягивал, и пугал. Как отреагирует Ева? Закроется? Обидится? Солжёт? Или откровенно и обстоятельно ответит… и тогда он, наверное, уже никогда не сможет смотреть на неё, как сейчас. Из неё всегда будет выглядывать эта история. Вдруг её искренность потребует действий? Он обязательно спросит. Но не сегодня. Не сейчас. Сейчас нужно спасти Стёпу, спасти «Авангард». Спасти и сразу задать этот вопрос. И не позволить ей выкрутиться, уйти, солгать и отмолчаться. Что бы там ни было, Ева – в его команде. И он включится в её проблемы.

Егор позволил себе пожалеть себя: сейчас он не готов, просто не способен услышать Еву. Он верил ей. Верил, потому что знал один её страшный и тёмный секрет. И готов был ко всем остальным.

Но вместо этого Егор спросил:

- Что со Стёпой? Где он? – в этот момент Егор понял, что ответ должен быть у Евы.

Ева отрицательно покачала головой.

Вопрос застал девушку врасплох. Волна беспокойства и тревоги поднялись в ответ на вопрос Егора. Внутри неё отразилась ментальная карта района. Стёпа одновременно исчез с внутренних радаров. Но в то же время оставалось ощущение безмятежности и спокойствия. «Мы все живём между ударами его сердца», - могла бы ответить Ева. И она не солгала бы. Его не было в районе, но от него продолжала исходить энергия тепла и гармонии. Человек исчез, а влияние осталось. Он всё так же наполнял своим влиянием район. Ева не могла понять, как такое возможно.

- У тебя есть связь с ним? – Егор накренился к девушке.

- Кажется… – неуверенно ответила она. – Вопросов больше, чем ответов.

- Он жив? С ним произошло что-то плохое? – Егор чувствовал абсурдность своих вопросов.

- С каждым из нас может произойти что-то плохое, - уклонилась Ева.

Егор брёл по плохо освещённой улице. Покинув жилище Евы, он заложил круг ради того, чтобы попасть на эту улицу. И постоять под окнами-сотами. Дом, составленный из двух пересекающихся цилиндров. Дом-автограф. Дом-побег. Дом-автономия. Заказчик и исполнитель – одно лицо. Когда Егор чувствовал, что теряет связь со своей идеей, что теряет веру, он приходил подзарядиться светом, падающим из шестигранных окошек.

Глава 25: Да

у каждой далекой химеры глаза безымянных скитальцев

М. Придворов

Егор целовал Софи, а перед глазами стояла Ева.

Егор садился за планирование программы для подростков, а мысли утекали к ней.

Егор мчался на помощь к очередному подростку, готовому свести счёты с жизнью, а вместо жизнеутверждающей речи представлял, что бы сказала Ева.

Ева в своём безразмерном балахоне. Ева со скрипучей, как половица, кошкой на плече.

Егор помогал Максиму загрузить в небольшую газель очередную группу бомжей и думал, будь среди них Ева, вывалянная в грязи, испачканная в экскрементах, разящая алкоголем, сломанная, потерянная Ева, узнал бы он её? Чаще всего Ева являлась в образе скромной английской леди. Она распахивала дверцу своего лимузина, ставила ногу в босоножке на бордюр, и в следующий момент они оказывались на крыше высотки – Эйфелевой башни или вышки в Дубае. Ева, в полупрозрачном инкрустированном камнями платье, распахивала руки навстречу ветру. Егор оглядывался на 360 градусов. Она дарила ему весь мир.

Что сказала бы Ева со дна? А что сказала бы Ева, родись она в королевской семье? Где бы ни мерещилась ему хрупкая фигура новой знакомой, она неизменно манила:

- Иди ко мне, - раздавался её тихий голос.

Боковое зрение стало часто обманывать Егора: нет-нет да мелькнёт на крыше высотки женский силуэт в балахоне. Посмотришь – никого.

Нет-нет да послышится шёпот мешковатой ткани, как трепет крыльев на ветру.

Что таила в себе эта девушка, спрятанная в подростковую фигуру, укутанную в бесформенный балахон, защищённая кошкой?

Егор надеялся, что Евины секреты помогут вернуть Стёпу. Но в глубине души таилось ещё что-то бесформенное, отказывающееся выходить на свет, манкое. Оно держало власть. Для того, чтобы преодолеть стену, которую Ева возвела вокруг себя и своих секретов, нужно было её расколоть, поразить. Раскрыть ей свои секреты и рассчитывать на взаимность.

Ночью Софи витиевато отказалась от командной поездки в самое сердце их движения, в их большой секрет. Егор видел, что пропасть в их отношениях растёт. Софи общалась с ним общими фразами. От прямых ответов старалась уклоняться. И всё чаще пропадала, ссылаясь на дела. Она отдалялась от «Авангарда». Она так давно не добиралась до сердца их движения, спрятанного в глухих лесах.

- Мостом станет прямой разговор, - решил Егор. – Станет, но не сегодня.

Вместо разговора он поцеловал Софи. Та ответила лёгкими касаниями губ, пробежалась цепочкой быстрых поцелуев по скуле.

Егор целовал Софи. Нежно. Трепетно. И думал, что хочет одновременно расколоть Еву: она должна рассказать всё, что знает про Стёпу. И одновременно защитить эту чудачку.

Софи легко и без вопросов отпустила его в ночь с незнакомкой по имени Ева. С девушкой, о которой никто ничего не знал: ни прошлого, ни друзей, ни любовников. Только одно фото. Только один болезненный секрет.

Три дня за свой счёт. И яд Синицы по телефону.

Ева покидала район. Сумасшествие? Верная смерть? Под крылом Егора умирать было не страшно. И Ева понимала, почему люди готовы идти за ним до конца. Она всего лишь очередной мотылёк, летящий на его свет?

Ева села в микроавтобус. Тайра запрыгнула следом за ней.

За рулём Максим. Егор на соседнем с водителем месте. Егор обернулся, глянул на Еву тепло. И она вспомнила облегчение, то самое, когда кровь очертила ступни и овалом растеклась вокруг них.

Растерянный взгляд Максима.

Машина двинулась. Тайра с сомнением огляделась. Ева погладила любимицу – та прищурилась от удовольствия и развалилась подле хозяйки. И Ева провалилась в безмятежный сон.

Проснулась девушка, когда машину тряхнуло на переезде. И ещё раз, когда съехали с трассы и покатили по раздолбанной лесной асфальтке. Она вывела к полю и каменистой дороге, усыпанной гравием.

- По осени приходится кругаля давать, - весело сказал Максим. – А так минут сорок сэкономим. Правда, не покатаемся на пароме.

Каменистая дорога вывела с поля и потянулась вдоль реки. Ева смотрела на другой берег в своё окошко.

Каменистая дорожка перешла в дощатый настил.

- А это уже наши! – гордо заявил Максим. – Финишная прямая.

Впереди Ева увидела несколько полуразваленных домов: старые деревянные стены покосились, изъеденные термитами и сыростью. Крыши или провалились вовнутрь, сложились, утягивая дом за собой, или были, как после бомбардировки, покрыты кратерами провалов. Темнели прощели окон.

- Старый свет, - усмехнулся Егор. – Эти дома не зарегистрированы. Дореволюционные ещё. Ходит слух, что их то ли бежавшие крепостные сладили, то ли хутор какой тут был. Вот мы и решили пойти по стопам предков – довести их идею самобытности до конца.

Дорога закрутилась извилинами и через пару поворотов машина вывернула из леса и впорхнула на большую поляну.

Грибами росли строения: свежие срубы, покрытые крашеным металлом крыши.

Навстречу вышел молодой мужчина. Пожал руку и приобнял Егора, затем Максима.

- Аркаша, - представился он Еве. – Добро пожаловать на хутор.

И расплылся в добродушной улыбке.

- Как наши дела? – поинтересовался Егор и огляделся.

- Да вот с водонапоркой и генераторами разбираемся, оптимизируем солнечные батарейки и накопители. Это из горячего. Ну я там писал тебе по закупкам и приоритетам. А стройка-то идёт своим чередом. Костя с ребятами выкладываются лучше всяких узбеков. Себя не жалеют. Да и Евсей даёт жару. Я им говорю: притормозите, не торопитесь! Успеется. А они впахивают.

Аркаша добродушно рассмеялся.

- Да, наши ребята, - подтвердил Егор. – Приехали сюда заточенными. Готовы и себя двигать, и из зоны комфорта выходить. Береги их. Не хочу, чтобы перегорели.

- Берегу, - тепло ответил Аркаша. – Ты бы хоть предупредил, - Аркаша укоризненно склонил голову на бок, глядя на Егора. – Мы бы подготовились

- Чего готовиться! – вмешался Максим. – Тут все свои. Как домой к себе едем.

- Девушка остаётся? – спросил Аркаша.

- Нет, пока в гости, - ответил Егор.

- В гости. Без пока, - подтвердила Ева.

- Пойдёмте, сейчас стол организуем! – торжественно пригласил Аркаша.

- Мы прогуляться. Проведу экскурсию человеку, - Егор кивнул на Еву.

- Сам-то как? – поинтересуется Аркаша.

- То пожар, то наезды властей, то турниры. Поспать не успеваю, - расскажет Егор. И добавит: каждый день думаю, а может, к чёрту всё? Бросить и свинтить, да хоть в благотворительную миссию в Африку. Помогать бедным детям. Ни языка. Ни культуры. Ни знакомых. Жизнь без бэкграунда.

Аркаша нахмурится, хмыкнет, промолчит.

- Да это я так… - Соберётся Егор. – Ты же знаешь…

- Знаю, - подтвердит Аркаша. – Знаю, что ни в одной точке мира ты не найдёшь покоя.

Сумерки начали подбирать под себя небо.

- Нам нужно кое-кого проведать, - сказал Егор. И они прошли вдоль лесопилки, миновали пару амбаров, завернули за небольшой дом под листом крыши, прилепленной скатом на один бок.

Ева пригляделась и узнала в чёрной структуре крыши солнечные батарейки.

Егор перехватил её взгляд.

- Поэтому и Автономия. Всё сами.

На крыльце сидела девушка с ребёнком. Малыш приник к материнской груди. Девушка подняла робкий взгляд на Егора, радушно улыбнулась и вдруг покраснела, застеснялась, стала копошиться прикрывая грудь.

Розовощёкая, в теле. Приятная своей гладкой мягкостью.

«Наверное, о таких говорят: кровь с молоком», - подумала Ева.

Егор приветственно кивнул молодой матери в ответ.

Через пару домов Егор остановился:

- Ну вот, пришли.

Их встретила пожилая пара: муж строгал что-то на улице, жена хлопотала по дому, домашняя утварь дрожала в морщинистых руках.

Но стоило появиться Егору, как дела отошли на второй план.

Ева чувствовала напряжение в Егоре. Но пожилая пара встретила его радушно.

- Простите, - заговорил он после суетных приветствий и обмена любезностями.

- Что Егорушка? – не поняла дама.

- Простите. Мы пока, - Ева увидела, как Егор сжал под столом кулак с досады, – пока не нашли Стёпу. И… и я хотел бы сказать, что сделано всё возможное и все силы брошены на его поиски… Но… Но проблемы валятся кучей. И меня разрывают.

Ева чувствовала, что слова Егора звучат жалко, недостойно.

«Мы бросили все дела и сосредоточились на поисках Вашего сына», - так должен был сказать настоящий друг. А вот лидер движения в речи о подчинённом мог сослаться на дела.

«Кто все эти люди, Егор? – мысленно спрашивала Ева. – Твоя семья? Или твоя свита?»

- Егор, не переживай, - мужчина по-отечески похлопал парня по плечу. – Всё образумится. Стёпа найдётся. Я в этом просто уверен.

Разговор продолжился в добродушной манере. Словно они не пропажу единственного сына обсуждали, а потерянный ключ от тумбочки.

Ева заметила, что мать немного нервничает, теребит, теребит салфетку дрожащей рукой и всё силится что-то сказать, но перебивает себя на полуслове и вместо накипевших мыслей предлагает то ещё чаю, то десерт.

Отец, напротив, ведёт размеренный диалог. И с этой уверенной волны не сбивает его ни вина Егора, ни суетливость жены. Как пластинку врубил, они и играет.

Ева не могла отделаться от странного ощущения наигранности.

Вышли от них затемно.

- Странно, - сказал Егор. – В прошлый раз они были в отчаянии… А сегодня…

Не сговариваясь, пошли по лесной тропке. Через пару сотен метров вокруг тропки загорелись фосфорные крошки – маленькие огоньки по обе стороны от дороги. Чем глубже Ева с Егором уходили в лес, тем больше становилось огоньков, тем плотнее они роились.

У Евы внутри встрепенулся, напоминая о себе, Ангел. Ева знала, что должна начать этот разговор. Всё просто. Карта района. И кто-то живой внутри. Кто-то, кому она не дала умереть. Ангел. И ему нужна помощь. Здесь Егор – дома. Она – в самом сердце. Осталось только достать из себя слова и протянуть Егору. Сны Ангела заиграли радужным светом, наполняя Еву эйфорией.

И она почему-то ярко увидела трясущуюся руку Стёпиной мамы.

Тайра глянула на Еву и предупредительно урлыкнула.

- Старички тут на ПМЖ? – Ева начала издалека.

- Да, продали квартиру. Вложились…

- Теперь, получается, они без прописки и без медпомощи? – Ева неожиданно для самой себя переключилась с ангела.

Тайра урлыкнула настойчивее, пытаясь поймать Евин взгляд и забрать себе сбивающие Еву образы.

В голове Евы продолжали дрожать старческие руки.

- Природа, свежий воздух – лучше любых врачей, - парировал Егор.

- У неё рука трясётся, - возразила Еву.

- Конечно, на улице холодно. Видимо, гуляла – продрогла, - ответил Егор не задумываясь.

- Егор, у неё рука трясётся, - сказала Ева настойчивее.

- Нервы, потеряла сына, - пожал плечами Егор. – Тут не то что рука – с ума сойти можно.

- Егор, у неё тремор. Ей нужна помощь. Не свежий воздух. А квалифицированная помощь. Если захочешь сделать для неё лучше, то не организуй место под соснами, а займи место в очереди на энцефалограмму.

Ева разрушила магию момента. Как на американских горках, упала с пика на землю на большой скорости. Егор захлопнулся под напором её осуждения. Они шли молча среди сотен крохотных огоньков, абсолютно потеряв ощущение сказки.

И тут Ева увидела, как в лесу меж деревьев вырос город.

Вот он высится и манит разноцветными огнями прямо посреди леса. Выплывает в ночи как призрачный лайнер из тумана - окна с разноцветными занавесками. В одной квартире стоят на подоконнике цветы. В другой – неряшливая стопка книг. В третьей стражем сидит кот.

- Не обольщайся, - самодовольно сказал Егор. – Это всего лишь муляж – символ будущего города. Наша цель, к которой мы идём.

- Но как?! – удивилась Ева.

— Это Аркашина идея. Так-то он по профессии инженер, но в душе - художник. Предложил создать в нашем городе серию арт-объектов. Мы спрятали окна с занавесками и уютными мелочами вроде ваз в прозрачных пластиковых футлярах, прикрепили их к стволам деревьев. В темноте вырастает город. А днём смотрится странно. Я люблю приходить сюда, чтобы вспомнить, ради чего вся эта суета.

Разговор поюлил, походил кругами и вышел на прямую. Егор заговорил о Стёпе. О его роли в рождении города. О небольшом медицинском пункте, который Стёпиными усилиями пополнился не только лекарствами, но и оборудованием, стареньким, списанным, кое-как отремонтированным.

Ева откликнулась. И выглянула из-за шторки цинизма. Она рассказала о том, как Стёпа неоднократно приходил на помощь: когда напали хулиганы в переходе… когда с ней случился приступ на детской площадке.

Разговор шёл легко. И Ева скользила на грани. Осторожно про внутреннюю карту района, про отражения болей и печалей других людей.

Ева обманывалась ощущением собственной трезвости.

Егор поддержал. Эмпатия, сострадание, умение пережить чужую боль как свою…

Ева не знала, как объяснить, что внутренняя карта её района – это другое. Егор как будто вынуждал её оправдываться.

Еве захотелось вытащить Егора на прогулку. На ту самую, когда люди падают к ней в руки со своими бедами.

Прямо на его глазах, как в танце, вытягивать людей из их жизней…

Ангел внутри даже во сне тянулся к Егору как к знакомому. И нежность нарастала. Ева видела в Егоре то мужчину, то маленького недолюбленного мальчика, которого хотелось обнять, поцеловать. Приободрить: твой город обязательно вырастит, Стёпа найдётся. И никогда не будет войны.

Егор помнил Стёпин рассказ о Еве. О пациентке с ожогами изнутри. Он мысленно просил её рассказать. Протянуть тонкую соломку доверия. Приоткрыть завесу над странностями в собственной жизни.

Они говорили, и стена между ними таяла.

Егор начал различать сквозь слова Евы закрытые до этого темы. Вот-вот, и она заговорит доверительно, вот-вот, и протянет ключ от своей души. И тогда он спросит про Стёпу…

Охотник внутри Егора замер в ожидании.

А она рассказала про перерождение. Про ослепительный свет на детской площадке и зародившуюся в ней жизнь.

А у Егора пронеслась странная, смутная мысль. Что, если он не хочет узнать о Стёпе? Что, если он хочет до рассвета гулять с Евой под разноцветными огоньками несуществующего города? Что если хочет смутно догадываться о том, что она могла бы сказать, но пока не сказала? А если она вот сейчас расскажет про Стёпу, то он потеряет моральное право на эту прогулку.

Он просто слушал и кивал. Как часто женщины, пережившие насилие, рассказывали ему об ослепительном свете. Мозг, не способный видеть в невинном зарождённом малыше продолжение боли, продолжение насилия, словно раскалывал сознание надвое. И жизнь зарождалась вот так, по божественному велению, в ослепительной вспышке света.

Егор знал, от Стёпы, что в Евиной жизни было насилие. И он слушал. И принимал. Не злился, не сжимал кулаки. Сейчас тут нет её обидчиков. Есть она. И её сказочная история. А когда она отогреется, доверится, когда станет достаточно сильной, можно будет пойти дальше и принять не только ослепительный свет, но разбудить и отпустить боль.

Когда Евина боль проснётся, когда Ева поделится ей с Егором, он не будет мстить, оставляя её в одиночестве, наедине с воскресшей драмой. Он будет её обнимать, по-отечески. Он будет её слушать и принимать. Принимать. И слушать. Он спрячет мачизм, спрячет рыцаря и меч, спрячет мужика. И просто будет любить большой человеческой любовью. Когда Ева захочет поделиться, он будет готов.

Круги лесных тропок выливались узором под ногами ночных путников. И вот они сами не заметили, как дорога вывела их к поселению. Когда проходили мимо дома родителей Стёпы, входная дверь скрипнула. И к ним подбежала мама Стёпы. Она была в пижаме и укутана шерстяным платком. Ева видела, как бьётся в нервной дрожи её слишком напряжённая рука, сжимающая на шее платок.

- Не могла уснуть. Прости, Егорушка. Вижу, как ты убиваешься, – не могу молчать! Стёпа звонил нам с отцом. У него всё в порядке. Он просто просил нас никому-никому об этом звонке не говорить. Я вот сказала. Вижу, как ты беспокоишься. Мне прям на душе неспокойно! Стёпа сказал, что свяжется со всеми по очереди, когда придёт время. С каждым – в своё время.

Мама Стёпы погладила Егора по плечу, ещё раз извинилась, чмокнула его в щёку и побежала домой.

Егор, обескураженный, сжал голову руками.

С грохотом рухнула стена в его голове. Да, он искал Стёпу. Да, он боялся за него. Да, он хотел услышать, что со Стёпой всё хорошо. Да, мама Стёпы сказала Егору то, что он хотел услышать и одновременно всадила нож предательства под рёбра. Вот здесь, в самом близком кругу, в сердце движения, где он доверял каждому как себе…

- Что это за херня? – бросил зло в воздух Егор.

Телефон Егора завибрировал. Он глянул на экран и расхохотался.

- В Стёпином блоге вышло обновление. Новая цитата, - Егор процитировал: - «Книга должна быть топором для замерзшего в нас моря». Ф. Кафка. Ну что скажешь? Где наш топор для истины? Вы с ним сговорились? И троллите меня? Жестоко. Ева, если вы со Стёпой на связи, то Бога ради, пусть он прекратит. Пусть он объяснит. Я с ума схожу!

Несколько шагов вперёд. Остановка. Ева в напряжённом молчании последовала за Егором.

- Тебе тоже звонил? – потребовал ответа Егор. – И тоже просил в секрете держать?

- Что? – Ева удивлённо вздёрнула брови; чувствуя растущую угрозу, отступила на несколько шагов и инстинктивно чуть подала корпус вперед.

Вдруг Егор выдохнул, покачал головой, подошёл ближе, взял её за руку, притянул к себе.

- Ты должна мне сказать! – зашептал он. Глаза его бешено блестели. – Если Стёпа звонил тебе, скажи! Что это за дурацкий прикол? Он издевается? Новый розыгрыш?

- Приди в себя, - набычилась Ева и стала отпихивать в один момент ставшего чужим парня. Она не чувствовала больше связи. Ощущение доверия и тяги ощетинилось внутри Евы, встало на дыбы. Внутренний цепной пёс больше не признавал в Егоре своего, рычал, срываясь на лай и норовил укусить.

- Ну же! Мне надо, надо знать! Что у вас со Стёпой за секреты?! Я же вижу: ты что-то знаешь и не говоришь! – Егор потерял контроль, он шептал ей в самое ухо. Горячее дыхание расходилось по коже. – Скажи мне!

Тайра спрыгнула с хозяйского плеча и загудела, перетаптываясь на месте, поблёскивая глазами.

Ева могла бы могла поймать внутреннюю точку гармонии и дать Егору противовес, напомнить, что родители Стёпы могли… ну, скажем так, на фоне стресса уйти в некую фантазию… Но тогда бы Ева была не Евой. Тогда она стала бы Софи, так ловко умеющей порождать верные противовесы для Егора.

Ева могла бы взять за точку старта срыв Егора и раскрутить его внутри себя, выпустить сметающим рывком агрессии, рявкнуть таким тоном, чтобы Егор встал по струнке смирно. Но тогда бы она стала Ритой.

Беда в том, что у Евы не было внутренних ресурсов для того, чтобы переиграть Егора, для того чтобы направить его по другой колее. Она могла только идти за ним. Или бежать от него.

Егор прибавил напор и сбивчивый шёпот стал срываться на полумысли. Его хватка стала больше похожа на стальной корсет. Руки Евы упёрлись в его грудь как в надвигающуюся скалу. Внутри ангел стал просыпаться и нарастать восходящим солнцем навстречу Егору. Ева просто не могла сопротивляться ему. Слёзы встали комом в горле.

Тайра взвизгнула и прыгнула Егору на плечо, вцепилась в волосы и пятернёй когтей подцепила бровь. Егор закричал, стал отбиваться от маленькой бестии. А та продолжала нещадно трепать его голову и бровь. Ева поднырнула под потерявшего разум воина и побежала. Обратно. Как по болотной тропке, по ещё не остывшим следам. В лес. Егор сбросил с себя кошку и издал вопль: когти той порвали бровь. Тайра шмякнулась оземь, но успела сгруппироваться, подскочила и большими прыжками устремилась за хозяйкой. Девушка бежала в свет огней несуществующего города. В голове стучали проклятия. На глаза наворачивались и стекали по щекам слёзы, они размывали картинку. И чем дальше Ева убегала от обидчика, тем громче звенели внутренние колокола. Вначале - тонким переливом, предупреждая об опасности. Нарастали в громкие, раскатистые удары. В голове гудело и звенело. Отдаляясь от Егора, она теряла ореол безопасности. Ева оступилась, подвернула ногу. Покатилась. Трава и комки земли жёстко царапали руки, проехали по лицу. Ева пыталась сопротивляться, выставить руки вперёд, но лишь сильнее ранилась. Еве казалось, что она попала в рой пчёл: они жалят её, а она отбивается на ощупь, но не причиняет вреда пчёлам, а лишь отбивает руки и ноги. И чем больше она отбивается, тем больше вреда себе наносит. Неожиданно внутри расцвело тепло. И Еве показалось, что ангел придержал её руки, от внутреннего тепла она смогла остановиться и расслабиться – расслабиться навстречу боли, отчего боль при каждому ударе перестала быть такой яркой. Наконец, движение иссякло. Тело остановилось.

Ева привыкла, что в родном районе ситуации сами выкладывают перед ней дорогу. Как человек, который ходит по воде и привык, что под ногами при каждом шаге вырастают кочки. И тут он оказывается на новой карте, в новом месте, привычно ступает на воду, даже не задумываясь о последствиях, проваливается и начинает тонуть: плавать-то так и не научился – незачем было.

Ева села. Осмотрелась. Уже рассвело. С деревьев свисали проволоки с верёвками и грязные мутные ящики из прозрачного пластика. Еве понадобилось несколько секунд, чтобы осознать: она прямо под окнами пятиэтажной инсталляции. При свете дня сказка растаяла: больше нет волшебных огоньков в темноте и манящих уютом окон - остались скелеты каркасов, спрятанные в пластиковые гробы.

Тайра долго сидела рядом с хозяйкой на сырой от росы земле, жмурилась, мурлыкала, словно утешая.

Потом мяукнула, вопросительно. Потом ещё раз. Взвыла – уже настойчиво. И стала ходить вокруг Евы кругами. Ева нервно поглаживала кошку. Но та больше уворачивалась, огрызалась. Увеличила диаметр кругов. Завывала уже призывно, словно на помощь звала. То подходила ближе, то начинала уходить, зазывая хозяйку, мол, пошли, хватит.

А Ева уронила голову на руки и расплакалась.

Ева позволила минутной слабости взять верх. И окунулась на дно жалости к себе. Ну почему она доверилась Егору? Почему поехала в это Богом забытое место? Ева плакала, обнимала себя, причитала.

Внутренний голос подсказал, что Тайры давно не слышно. Девушка обернулась. И правда нет. Как давно она перестала слышать её голос.

Ева подскочила. О нет! Она потеряла Тайру! Вдруг та заблудилась в лесу?! Чёрт! Тайра же так звала, а она погрузилась в жалость к себе и не заметила, как верный друг пропал.

Ева ходила вокруг места приземления, увеличивая диаметр, когда меж деревьев мелькнула белая девушка с красными глазами. Казалось, она выпала в этот момент из какой-то сказки. Прямо из верхнего окна покосившейся башни, над которой летал дракон.

Ева непроизвольно замерла, а по коже пробежали мурашки.

Отрешённый, безразличный взгляд девушки летел сквозь Еву. Она шла, то исчезая меж стволов, то опять выныривая.

- Эй! – наконец окликнула незнакомку Ева.

Но девушка никак не отреагировала, словно Евы и вовсе не было.

- Эй! – повторила оклик Ева. – Я кошку потеряла. Небольшая такая…

Глаза девушки дёрнулись из стороны в сторону, но она даже не замедлила шаг, просто попыталась спрятать взгляд.

Девушка уже миновала Еву.

- Вы из деревни? Знаете Егора? – продолжала Ева, прихрамывая за незнакомкой: нога после падения садила. – Я его друг. Он пригласил меня. И я заблудилась. Кошка моя потерялась. Её Тайра зовут. Если увидите, позовите, она откликается на имя.

Нога сильно гудела. Еве пришлось остановиться.

Девушка продолжала идти, старательно не замечая Еву. И вскоре скрылась за деревьями.

«Призраки несуществующего города», - подумала Ева.

В этот момент она бы не удивилась, если бы над головой вместо облаков мелькнули широкие драконьи крылья.

Глава 26: Автономия

Дай мне полчаса надежды

Пусть пока горит сандал

И танцуя без одежды

Дай себе сойти с ума

Kaizen

Я уйду, оставлю повод.

Знаю, ты меня простишь.

Kaizen

Егор шёл по лесу, когда из ближайших кустов выскочила Тайра. Кошка встала посреди дороги и угрожающе изогнула спину.

- Прости, - как можно мягче сказал Егор, присел на корточки и медленно протянул к Тайре руку. Кошка переминалась на месте.

- Я не хотел тебя обидеть и Еву не хотел… - Тайра загудела угрожающе, продолжая топтать землю.

- Видишь? – Егор коснулся брови. Кровь уже успела застыть. Под глазом набрякло. – Я не злюсь на тебя, заслужил, был неправ. Давай теперь вместе Еву найдём. Она же где-то тут. А то заблудится хозяйка в лесу, кто её спасать будет? Кто ей поможет?

Кошка сменила гнев на милость, шикнула на Егора, но спину выпрямила. Несколько секунд посмотрела ему в глаза, развернулась и засеменила по дорожке. Хвост трубой, периодически оглядываясь – приглашая.

Егор последовал за котофеичной. И вскоре они вышли к выдуманному городу.

Ева сидела, прислонившись к дереву. Тайра вприпрыжку бросилась к ней. Егор обратил внимание на то, что одежда Евы была испачкана и местами порвана. Лицо и руки - в ссадинах и мелких царапинах. Кровавое пятно под коленом.

- Тайра! – позвала трущуюся о ноги кошку Ева и протянула к любимице руки. Хвостатая прыгнула в объятия и громко заурчала, затёрлась о хозяйку, искоса поглядывая на Егора.

Радость от встречи прошла, и Ева поглядела на Егора обиженно.

- Прости, - сказал он.

Ева кивнула, покачала головой, отвернулась.

Пошли в сторону поселения.

Тайра семенила впереди, прокладывая путь и строя из себя главную. Ева с Егором шли за ней.

- В вашем городе из огоньков плодятся призраки? – спросила Ева.

Ева настаивала – недолго - на том, чтобы её без промедлений доставили домой. Егор - на том, что ей необходимо обработать раны и поспать.

«Может, так и пополняется поселение? Оставит меня сейчас в домике лекаря - и свалит», - подумала Ева и назло себе согласилась задержаться.

И вскоре познакомилась со Стёпиным творением: вполне себе амбулаторный кабинет из белого кафеля, с железными и стеклянными шкафами и двухместной палатой. В палате Еву и оставили на дневной сон, предварительно протерев антисептиками её раны и наложив заживляющие мази на синяки и ссадины. Ева пыталась пошутить, что проще её сначала окунуть в чан с водкой, а потом в бочку с мазью, но девушка со строгим лицом, та самая, что накануне кормила грудью младенца на крыльце, шутку не оценила и разговор не поддерживала, в глаза не смотрела и порядком поднапрягла Еву.

Обсуждают с девушкой Стёпины цитаты. Ева узнаёт про бложик. И про первое обновление с момента его исчезновения. Обсуждение. Бложик жив. Даже обновляется. Девушка точно не знает. Но Стёпа обычно кидал в отложку…

Стёпа считал цитаты своим сокровищем, жемчужинами в карманах моряка. Автономия – судно. Город – море, которое нужно бороздить и спасать тонущих.

Ева подписалась на его бложик. Может, там удары его сердца – в его деле? Может, цитаты влияют на район, тревожат всполохами близких? Пока не попадёт обратно в своё район, не поймёт.

И Ева вздохнула с облегчением, когда девушка оставила её одну в палате и она смогла забыться сном.

Пробуждение напоминало борьбу. Сон душил, и Ева вырывалась из его потных объятий. Проснулась с гудящей головой в незнакомом месте с поблёскивающими плиткой стенами.

Первой мыслью был морг. А она – на вскрытии. Страшно было приподнять голову и глянуть на собственный живот.

Но потом Ева увидела свернувшуюся под боком Тайру, за окном – лес. И вспомнила свои приключения накануне. Ева отправилась на улицу, пройтись, подышать свежим воздухом. Улицу уже успели укрыть сумерки. Нога гудела. Но перемотанная эластичным бинтом, после пары уколов и сильного обезболивающего, боль скорее откликалась эхом. Ева гуляла меж деревенских домов, слегка припадая на ногу. Девушка старалась обходить дома, перед которыми сидели или трудились люди. Неожиданно Тайра замерла и тихонько загудела. Ева тоже прислушалась. Голос Егора. Девушка подхватила кошку и пошла на звук.

Егор разговаривал с Максимом. Они сидели за столом, рядом с открытым окном. И Ева просто села на скамью у дома, уложила Тайру на колени и стала слушать.

Егор опасался наступившего умиротворения. Нечто угрожающее чудилось ему в затишье и в том, как всё гладко прошло с помещением. Обычно позитивный и рациональный Максим тревогу Егора подпитал:

– Глава Управы и местный депутат сидели кислые, – говорил Максим. – Думается мне, что на них надавили, решение приняли в обход их и их интересов.

– Есть третья сторона? – уточнил Егор. – Кто играет на нашей стороне?

– Или против них, а нас - разменной монетой? – предложил альтернативу Максим.

- Нужно выяснить. Из хвостов: электро оплачено и аренду продлили. Первая зацепка, - говорил Егор задумчиво, а потом добавил: – Я устал. Я хорошо тут всё устроил. И здесь, да и в «Авангарде», вы и без меня справляетесь. Хороший механизм — это тот, который работает в отсутствие создателя. Хорошая идея переживает своего автора. Может, это тот момент, когда пора уходить?

- Егор, ты ещё не устал от трагедий? – голос Максима звучал утешительно и слегка иронично. – На Аркаше эти фокусы работают. Но мы с тобой взрослые люди. Ты или в проекте, или нет. Решай сам. Нужно в отпуск – бери, и в путь. Здесь тебя все любят, все готовы тебе помочь. Не нужно драмы. Давай по существу.

- Да я так… Снова думал махнуть куда-нибудь в Камбоджу, помочь отстраивать дома на 3D-принтерах малоимущим семьям. Или в гетто… куда меня там Марк звал. И тут, и в городе всё так медленно разворачивается. Душно. Так и подрывает махнуть на другой континент.

- Так махни, - легко ответил Максим.

- У тебя всё вон как просто, - заворчал Егор.

Они ещё какое-то время говорили о помещении, потом о новом наборе на реабилитацию для бомжей.

- Транквилизаторов не хватает для старта, - сказал Максим.

Ева напряглась. Транквилизаторов? Не для неё ли случаем? Мысль проскользнула всполохом ярости и тут же укрылась одеялом стыда.

- Стёпа, сука, играет в свои игры. А у нас тут люди сгорают, - психанул Егор.

- Стёпа сам этим проектом горел. Не думаю, что он мог бы…

- Мог! – оборвал его Егор. – Он выходит на связь.

- В любом случае, если Стёпа так поступает, значит, есть причины, - попытался урезонить Егора Максим и добавил: - Меня больше Ева волнует.

Ева замерла; рука, движущаяся по шерсти Тайры, остановилась.

- На черта ты её притащил? – продолжал Максим. - Я понимаю: человек она неплохой, нам помогает. Но ты уверен, что ей можно настолько доверять? Что ей тут крышу не снесёт? Слишком много тут наших секретов.

Ева услышала приближающиеся к окну шаги. Неужели её заметили? Ева вжалась в лавку и прикрыла мордочку урчащей Тайры рукой. Но Максим просто захлопнул окно. Ева ещё несколько минут посидела, поднялась и пошла дальше, вглубь поселения, которое Егор называл своим сердцем.

Ева думала вернуться в местную больницу, когда заметила у небольшого однооконного домика знакомую бледную девушку. Ева видела, как взгляд девушки норовит сорваться и посмотреть на Еву напрямую, но девушка специально отводила голову в сторону.

И Ева впервые за сегодняшний день улыбнулась.

- Эй! – Ева помахала рукой.

Девушка старательно отводила взгляд.

- Мы уже виделись сегодня! – напомнила Ева. – Я – друг Егора. Он привёз меня в гости.

Девушка теребила складки юбки. Ева сделала пару шагов в её сторону.

Девушка поднялась и молча ушла в дом, так и не одарив Еву взглядом.

А Ева в недоумении осталась стоять напротив дома. К крыльцу подбежала пара светловолосых ребятишек.

- Привет! – девочка с двумя аккуратными косичками радостно улыбалась Еве.

Мальчик рядом с ней смотрел на Еву застенчиво.

- Айсылу дома? – спросила девчушка.

Ева улыбнулась и кивнула на входную дверь.

- Спасибо! – хором ответили ребятишки и забежали в дом. Через пару минут они выбежали обратно с пакетом, в котором Ева различила конфеты.

Ребята вприпрыжку убежали, а на крыльце показалась светлая девушка.

- Простите, - сказала она. – Меня зовут Айсылу.

- Ева, - коротко представилась Ева.

- Я приняла Вас… Решила, что Вы… - она выдохнула. – В общем, я подумала, что Вы моя галлюцинация.

Ева удивлённо посмотрела на девушку. Та продолжала смотреть в сторону.

- Не смотрю в глаза, - пояснила девушка. – Если посмотрю, лицо может исказиться, и я испугаюсь. Вы наш гость? Гость Егора?

- Да, приехали недавно. Вчера, получается. А вы тут давно?

- Второй год.

- Тебя тоже Егор привёз?

- Да. И я осталась тут. А вы тоже останетесь?

- Меня ждёт дом и работа, - ответила Ева.

- А меня никто не ждёт, - всё так же в сторону улыбнулась девушка и спросила: – А дома кто?

Ева посмотрела на трущуюся у ног Тайру, вспомнила Крыса и Птаха. Не сказать, что они её ждут.

- Дети, муж? – скрашивала молчание Айсылу.

- Никто, только дом, только стены, - ответила Ева.

- Грустно, - сказала Айсылу. – Простите… Может прозвучать глупо, но я хочу быть уверена. Вы сейчас видите кошку?

Ева подхватила любимицу:

- Да, это Тайра. Мы вместе приехали. А так бы она ждала меня дома.

Девушка улыбнулась, подошла и села рядом с Евой.

Разговор развернулся легко и непринуждённо.

- Важно знать, чего ты стоишь, - серьёзно сказала Ева, когда разговор зашёл о сложных ситуациях в жизни.

- Я стою двенадцать миллионов, - простодушно ответила новая знакомая.

- Ты себе льстишь, - не сдержала иронии Ева.

- Отнюдь, - серьёзно продолжила девушка. – Мои родители потратили двенадцать миллионов на моё создание. Суррогатная мать. Генетическая калибровка. Я родилась идеальной. Они провели тест на родственные связи, мне кажется, из чистого перфекционизма. И выяснилось, что родственные связи у меня есть только с папой. Отцовское семя. И яйцеклетка другой женщины. Моя несостоявшаяся мама была в ярости… Я не соответствовала заявленному качеству и подлежала возврату. Суррогатная мать стала всерьёз опасаться, что её труды останутся неоплаченными, а она окажется матерью-одиночкой. Но не переживайте. Ей заплатили. А вот меня отправили в интернат. Так я дважды осиротела. Потеряла суррогатную мать. И биологического отца.

Ева слушала странный рассказ и пыталась понять – это шутка, розыгрыш, байки сумасшедшей или кусочек не огранённой реальности?

- Как ты узнала? – спросила Ева.

- Родители приложили массу усилий, чтобы замести следы. Чтобы я никогда не всплыла в их жизни. Такое расследование стоило бы больших денег. Бедной девочке из приюта не потянуть. Тем более что меня раз за разом возвращали приёмные семьи. Они очаровывались моим ангельским лицом, - и девушка провела пальцами по лицу. – А потом пугались моей болезни и возвращали. Раз за разом. А я росла. И понимала, что красива. И нашла тех, кого не пугали мои психические проблемы. Мужчин. Богатых мужчин. Влиятельных мужчин. Я очень хотела узнать историю своего рождения. Они готовы были платить за экзотику. Мой любовник дал мне деньги и связи. Вот был сюрприз, когда я появилась на пороге родительского дома. Я стоила им двенадцать миллионов. Они готовы были дать ещё столько же, только бы я исчезла навсегда.

- Почему ты мне всё это рассказываешь? – Еве стало не по себе. Слушать квинтэссенцию душевных травм. Вот так просто. У крыльца. Посереди леса.

-Ты не местная. Ты ещё не почувствовала себя дома, в семье. Иначе бы таких вопросов не возникло. Тут люди с открытой душой.

- Звучит как рекламный слоган, - сказала Ева мрачно.

Ева чувствовала, как история жужжит в голове, сверлит мозг. Это не история. Это вирус: он меняет ход мыслей, заставляет чужими глазами смотреть на чужую жизнь. Это инструмент влияния на неё, на Еву, чтобы она что? Чтобы прониклась и захотела остаться?

Ева попрощалась с новой знакомой и пошла обратно к медпункту. У неё жутко разболелась голова, загудела, как перед бурей.

Ева решила найти девушку, которая обрабатывала её раны, а до этого кормила младенца грудью.

Ева быстро нашла дом, постучала.

Дверь распахнула уже знакомая девушка. Она широко улыбалась, глаза искрились радостью. На щеках - румянец. Ева успела увидеть у неё за спиной двух симпатичных деток, которые брали конфеты у белолицей Айсылу.

Но стоило девушке увидеть Еву, как улыбка сошла с губ, на лицо вернулась гримаса суровости, девушка вышла на крыльцо, плотно прикрыв за собой дверь:

- Что вам нужно? – сдержанно спросила она.

- Очень милые ребята, - попыталась сгладить непонятно откуда взявшуюся неловкость Ева. Девушка побледнела и чуть качнулась.

- Уходите, - сказала она. – Мы гостей не ждём.

- Я просто хотела узнать, где таблетки от головной боли, и быть вежливой, - сбросила маску любезности и Ева.

- Для этого не обязательно вламываться в чужой дом, - процедила девушка. – Идите и ждите там. Если что, Вы всегда можете позвонить Егору.

- Уже ухожу! – взмахнула руками Ева.

А девушка скрылась в доме.

Ева хотела спрятаться от странных жителей егоровского сердца в медицинском убежище, которое построил Стёпа. Построил специально для неё, для Евы. Как спасал Стёпа её в родном районе, так и тут обустроил спасительный остров. Так думала раздражённая Ева, нервно гладя кошку и шагая к медпункту.

Она, как светлая Айсылу, отводила взгляд от случайных прохожих и старалась обходить людей. Неожиданно её взгляд привлёк здоровяк.

Девушка несколько секунд растерянно смотрела на знакомое лицо. Высокий опрятный мужчина в шароварах и косоворотке сидел на пеньке и куче колотых дров и утирал пот со лба.

- Евсей? – не веря собственным словам, пролепетала Ева.

Мужчина услышал её негромкий восклик, поднялся, широко улыбнулся, двинулся навстречу.

- Соседка! – радостно проревел он.

Они обнялись, как старые знакомые, расположились на дровнице.

- Какими судьбами? – спросила Ева.

- Так помнишь: я сгинуть боялся? Так это ребята ваши, оказалось, работают. Попал я в их реабилитационную программу. И видишь: человеком стал. Я вот сейчас уверен, что я на своём месте. Мы тут, знаешь, такие дела делаем! Город возводим! А ты как? Тебя как? Ты же не того, не пьёшь и при квартире… Продала квартиру?

- Я проездом, - ответила Ева.

Евсей помрачнел:

- Жалко, - сказал он. – Жалко. А то уж я порадовался, что ряды наши растут и крепчают. Жалко. А может, того, оставайся. Я как вспоминаю тебя: всё одна на своём балконе. Ни семьи, ни детей. А здесь мы все как одна семья.

- Пугают меня такие большие семьи, - неожиданно мягко вывернулась Ева, без колкостей обошлась. Не хотелось колоть большого, наивного, только что переродившегося Евсея.

- А что за программа? – полюбопытствовала Ева.

Евсей вздохнул.

- Вроде двенадцати шагов? – продолжала Ева.

- Не могу сказать, - ответил Евсей. – Раз ты не в семье, не могу. Не хочу, чтобы выгнали. Если бы тебе можно было знать, ты бы уже знала. Раз спрашиваешь, нельзя, значит. Спрашивай у того, кто тебя в гости привёз.

- Так меня Егор привёз, - ответила Ева.

- Егор привёз и не посвятил? – удивился Евсей. – Нет, правда, хочешь, режь - не скажу!

- Так пойдём, я сейчас и спрошу, - взбунтовала Ева.

Внутри неё клокотало возмущение! Что за секреты! Кучка странных людей с идеями фикс!

Евсей неохотно и робко поплёлся за Евой. А Ева - боевым шагом, с кошкой на плече, к домику, где не так давно мирно беседовали Максим с Егором. Ева приметила нужное крыльцо издалека. Когда оставалось метров триста, на крыльцо выскочил Егор и пошёл прочь. За ним – Макси, что-то объясняя и активно жестикулируя.

Егор сделал решительный взмах рукой. И Максим остановился как вкопанный: Егор разом отмёл все его аргументы.

Злой, всклокоченный Максим. Максим, сверкающий глазами Егору вслед.

Ева ускорила шаг.

- Егор, - начала она, поравнявшись. – Я про программу, по которой Евсей шёл.

- Всё к Максиму, - отрезал Егор и ушёл в сторону от Евы.

Негодование зашевелилось в Еве ангельскими перьями. И злая, она решительно зашагала к Максиму. Потребовала рассказать про программу.

- Что у вас за секреты такие? Вы что, секта? – завершила своё настойчивое требование Ева.

Максим повернулся к ней, несколько секунд сверлил девушку усталым взглядом, положил руку ей на плечо и, глядя в глаза, сказал абсолютно серьёзно:

- Да, Ева. Секта. Мы секта. А теперь пошли, я отвезу тебя домой.

И Еве пришлось смириться: если она не хочет лжи, то ей придётся оставить другим право на их секреты.

На прощание у подъезда… Ева теплом вспомнила взбудораженного психующего Егора. И улыбнулась: что она так перепугалась?

Она отпускала Егора с лёгким сердцем. Не предполагая, что его ждёт ещё одна большая потеря – больше, чем исчезновение Стёпы.

***

Вдоль дороги тянулись маленькие фосфорные огоньки. А в лесу, как грибы, росли пятиэтажки. Ева уносила в сердце тёплую мечту. Стараясь не вспоминать, как она выглядит при свете дня.

Глава 27: Казнь

Когда ты хочешь что-то понять, ты оказываешься с этим «что-то» лицом к лицу, совсем один, без всякой помощи.

Жан-Поль Сартр

Молчаливая художница выкладывала бисером предательство в рисунке – так верно, так гармонично – как черты лица. Смотришь на россыпь бисера на ткани – и ощущаешь горечь предательства.

В этот раз художница вернулась к предательству. Его привкус всего в трёх бусинах и в одном шелковистом слове, сплетённом из двух букв – «да». Как красивое притягательное лицо – по отдельности – длинный нос, уши торчком заострённые, рот слишком большой. Асимметрия. Глаза. А всё вместе – хочется говорить и говорить. Уродливые голубые бусины – от них немеет язык. Просто смотришь – и язык немеет. Предательство и «да» – как будто ударила Егора. Нож ему в спину. Голубые бусины. Голубые бусины. И так хорошо смотрятся в панно в общем плане – к месту.

***

Когда Ева пыталась сосредоточиться, тошнота. Потянуть одну нить… сосредоточиться на знакомом образе. Представить, что заглядывает в глаза и проваливается в них, смотрит изнутри черепа глазами выбранного человека. Лады. Тревога. Загнанность в угол. Беспомощность и пение бесконечной молитвы под куполом собственной души.

На периферии взгляда Лады то рождались, то становились прозрачными рыжие пряди.

Ева – тошнота. Раздражение. Щелчки. Венецианские маски – как в кошмаре - кружатся над ней в кромешной тьме, без людей, без лиц, на которые надеты. И раздаётся зловещий смех. Одна за другой взрываются, как хлопушки на детском празднике, рассыпаясь цветным, конфетти.

Рыжие волосы струились по ветру. Всегда немного запыхавшаяся и всклокоченная, рыжая пыталась усидеть на месте и хоть пару минут не шалить.

Брюнетка с серьёзным лицом, лицом без выражения, и отстранённым взглядом курила тонкую сигарету и пренебрежительно смотрела на рыжую. Проницательный наблюдатель смог бы уловить в её взгляде жалость, смешанную с презрением.

Примерная шатенка с аккуратными кудрями держала в руках блокнот и делала пометки.

Утончённая русоволосая аристократка с космическими глазами сидела у окна и смотрела, как струи дождя стекают по стеклу. Дождь всегда дополнял её декадансный отчаянный образ.

Короткостриженая, в очках, как всегда, пересчитывала балансы и сводки – она вела внутреннюю бухгалтерию. И ещё с десяток маленьких внутричерепных отделов с документооборотом.

Разные причёски и стили. Разные манеры держаться. И у всех – одно лицо. Лицо Софи-Марии.

Рыжая появилась ещё в подростковом возрасте. Софи нужно было вписаться в компанию. Новая школа. Новый класс. Тихоня в прошлом, она решила стать душой этого сборища. Что нужно, чтобы произвести впечатление? Бесшабашность, отчаянность, искромётный позитив. Рецепт готов – и в пустоте загорается искра идеи, расходится цветными лучами и взрывается, оставляя после себя рыжую бестию. Теперь на прогулки с новыми друзьями выходит именно она. Она – инициатор странных шуток и провокаций. Бесшабашная, без тормозов – то танцует на столе в кафе, то набрасывается на шею случайному прохожему и пытается поцеловать, убеждая его, что она его девушка, что они помолвлены. Боже, какой же это был великолепный скандал! Подруги и случайные прохожие снимали эту сценку на телефон. Бедный парень не знал, куда деваться и как отделаться от сумасшедшей. В другой раз эта огненная бестия спровоцировала угон машины. Водить никто не умел. Но за руль села именно она. И через полминуты уже вписалась в столб. Компашка сбежала с места аварии. В тот момент внутреннее собрание образов набросило на рыжую поводок, стало выпускать её дозированно. Она несла угрозу всем. Но в тоже время именно она, оказываясь в новом месте, моментально становилась своей в доску.

- Я скажу, - кивком головы брюнетка откинула прядь волос на бок. - Ты опасна.

Повисла пауза.

- Мы ввязываемся в слишком серьёзную игру… - сказала рыжей утончённая.

- Эй! – рыжая всплеснула руками. – Вы не слышали?! Мы будем появляться в тысяче разных мест! Знакомиться с бесконечным потоком людей. Я – тот, кто вам нужен.

Остальные отрицательно закачали головой.

- Мы уже не подростки. Твои фокусы будут выглядеть глупо. Да и не стоит такой задачи, чтобы всем нравиться. Задача дипломатическая – соблюсти интересы.

- Я просто могу подождать момента… - попыталась защититься рыжая.

- Учитывая, куда мы забрались… Такого момента больше не будет. Даже в компании друзей мы больше не сможем себе позволить всех этих фокусов, - сказала аристократка.

- Такие выкидоны станут компроматом, - подтвердила бухгалтерша.

- Но кто будет покорять людей! – возмутилась рыжая.

- Видимо, родится кто-то новый.

- Мы говорим тебе это, милая, потому что надежды нет – ты больше не понадобишься. Мы долго держали тебя, подыскивая ситуации и возможности, в которых ты бы могла вынырнуть, вздохнуть и хоть немного пожить снаружи. Но больше нет смысла ждать, - сказала Софина вариация с твёрдым взглядом и располагающей улыбкой, созданная специально для Егора.

Рыжая уронила голову на руки и расплакалась:

— Вот как! Все против меня одной! Все, да?!

Остальные собрались вокруг, стали поглаживать, утешать.

- Ты знаешь: никто из нас этого не хочет, - аристократка обвила её шею руками, и за её аристократическим окном сверкнула молния и громыхнул гром. – Но ты становишься угрозой для нас всех. Даже если где-то ты случайно ненадолго выглянешь и успеешь нашкодить…

- Мы выросли из тебя. Тебе пора остаться в прошлом, - тихо добавила зубрила.

- Я не согласна! Пока не поговорю с Софией.

- Мы все – Софи, - парировала стерва.

- Пока я не поговорю с настоящей Софией!

- Ты же знаешь: мы все нужны, чтобы не отвлекать её! – нахмурилась стерва.

- В секретари нанялась! Мы тут, между прочим, все равны, - выпалила рыжая.

Стерва пожала плечами и отвернулась.

Рыжая резко поднялась, слёзы продолжали течь по щекам.

- Я иду к Софи, - заявила она. – Если уж меня приговаривают к казни, то я в праве просить именно её!

И остальным пришлось расступиться.

Рыжая шла по длинному красному коридору. Он петлял. На стенах подрагивали огоньки в оранжевых абажурах.

Очередной поворот – и рыжая вышла на большую светлую террасу с панорамным круговым окном. Открывался прекрасный вид на океан и водопады. Терраса явно располагалась на высокой горе.

Посередине комнаты стояла темноволосая девушка в просторном платье-балахоне.

Она сосредоточенно выводила странный узор: он начинался на мешковине, с бисерного рисунка, переходил в вышивку крестиком и в вышивку гладью, перерастал в батик, лепестки рисунка оживали и перерождались во флористическое панно, которое утопало в акварели. Художница тянула изменчивое полотно и одновременно выводила на нём рисунок. А сверху, на тонком стекле, шёл ровный математический расчёт: тянулась бесконечная перетекающая формула.

Девушка-художник считала и рисовала, выводя одно из другого.

Рыжая тихонько села у стены, она долго смотрела на то, как под тонкими пальцами растёт рисунок. Солнце поднялось в пик, а рыжая смиренно ждала и смотрела. Солнце клонилось к горизонту. И только когда огненный шар небесного тела наполовину утонул за линией горизонта, художница чуть склонила голову набок и рыжая попала на периферию обзора.

Лицо художницы ничего не выражало.

Отстранённый взгляд. Губы перебирали кусочки формулы.

- Я нужна тебе? – спросила рыжая.

Художница прикрыла глаза и отвернулась.

— Значит, я больше не нужна, - проговорила рыжая.

Она ещё немного посидела. Но художница погрузилась обратно в свой странный рисунок. Рыжая поднялась и пошла длинными витиеватыми коридорами.

Она прошла, не поднимая головы, обратно на своё месте, села.

Окинула собравшихся взглядом.

— Это правда, - сказала она, наконец. И добавила тихо: – Я могу погубить всех нас.

Она кивнула, подняла голову вверх и закрыла глаза.

Казалось, что она начала слегка светиться изнутри. Образ её стал полупрозрачными и словно сплетённым из густого дыма. Дым развеялся, как от хлопка, и несколько секунд над стулом зависала маленькая, сверкающая, рыжая искра, которая резко схлопнулась. И в отблесках света закружилась и развеялась пыльца.

Остальные испытали боль и смирение. Рано или поздно может прийти час каждой из них.

Отблеск всеобщей внутренней боли пробился на дно зрачка Софи, которая шла по тротуару вдоль реки. А рядом, подстроив скорость авто под её шаг, ехала БМВ представительского класса. Хозяин разговаривал с ней через тонкую щель приоткрытого тонированного стекла.

Конфетти ослепили Еву. Она не заметила, как вышла на дорогу. И автомобиль, не успев затормозить, ткнул её в бедро.

Боль вышвырнула Еву из потока образов. На бедре расплылся огромный лиловый синяк. Ева добрела до дома. И там оказалась Крысь с перебитой лапкой, видимо, попала в мышеловку.

Никто не обратил внимания на то, что Лада уже третий день не появлялась на тренировке…

Глава 28: Жертвы

Кому какое дело, извини Что мы с тобой останемся в тени Что мы на дне проклятой западни Кому?

Самое Большое Простое Число

Если новость об угрозе «Авангарду» сплотила всех и заставила действовать решительно, то исчезновение Стёпы парализовало. Люди потеряли чувство безопасности. Первую неделю авангардцы патрулировали район и опрашивали друзей, коллег, родственников и потенциальных свидетелей. На вторую неделю людей стало накрывать отчаяние.

Первой в его ловушку попалась Лада: она рассеянно бродила по «Авангарду», сжимая лук в руках и забывая на полпути, куда пошла и зачем. А потом девушка просто села и расплакалась. Даша стала её успокаивать, но зарыдала вместе с ней.

Так печаль поселилась в самом сердце «Авангарда». В тот же день к ребятам заглянули с напоминанием о переезде. Гостей встретила Софи. Беспристрастно выслушала. Она не говорила с ними и просто кивала. Её лицо не выражало эмоций: ни радости, ни презрения.

- Егор, мы теряем «Авангард». Дальше черёд Автономии. Я не хочу уступать, но в этой игре нас просто размажут, - сказала она тихо. – Мы можем попытаться устроить международный скандал, но таким образом просто шагнём из локальной в мировую политику, ослабляя и подставляя собственную страну на международной арене.

- Даже не думай в этом направлении, - ответил Егор. – Мы справимся.

Егор собрал своих рыцарей Круглого стола. И каждый принёс своё зачарованное сокровище для спасения. Молитва Лады вырастала в программный код, который пытался выстроить Гриша, в некий ментальный алгоритм, который дополнялся действиями Максима. И, как топливом, решительной энергией Риты. Софи сплетала паутину и дёргала за ниточки. Рита шла дальше. Максим сохранял территории.

Заседатели Круглого стола смотрели на лидера. Егор проявил смирение. Простое решение – ожидание приговора внешнего мира.

В день выселения ребята просто сидели на ступеньках «Авангарда», плотной толпой на полу в углубляющемся коридоре. Сидели в ожидании нападения местных властей. Никто не пришёл утром. Никто не пришёл днём. Никто не пришёл вечером. Ребята остались на ночь – оборонять свой бастион.

На утро второго дня отправили гонца: как самого дипломатичного выбрали Максима.

Он вернулся с хорошими вестями: переезд отменили. Аренду продлили.

Первый луч солнца пробил сгустившиеся тучи. Ребята вздохнули с облегчением.

- Теперь и Стёпа найдётся, - с надеждой озвучила мысль многих Лада.

- Стёпа… - повторил Егор мрачно.

***

На общем собрании Лада спросила про Софи… уже которую неделю её нет на общих встречах.

- Она ушла в большой мир, - сказал Егор, как помянул.

И собравшиеся за столом потупили глаза и опустили голову вниз, словно минута молчания по умершему. Сомнения на лице Максима. Печаль – на Дашином. Смешанные чувства - на Ритином. И спокойствие на лице Гриши.

- Пока мы создаём Автономию и работаем тут, - Егор обвёл рукой стены «Авангарда», – она несёт наши ценности в большой мир. Она… - Егор сделал над собой усилие, – наш рупор. И дальше она пойдёт в направлении просвещения и публичной деятельности. А мы все, все, кто собрались тут, - Егор вздохнул. – А мы будем работать с людьми лично.

С момента исчезновения Стёпы Лада тоже исчезла. Остался только её призрак. Он бродил от места к месту, поддерживая иллюзию существования.

- Почему ты исчез? – спрашивала Лада у его тени внутри своей головы.

А Стёпа, живший в её мыслях, только загадочно улыбался, устремляя взгляд к линии горизонта. Он казался таким далёким и таким свободным в её мыслях. Она тянулась к нему, но руки проходили сквозь него, как сквозь туман.

Лада молилась, сплетая слова в причудливый узор. И узор тянулся к небесам. Ладе казалось, ещё чуть-чуть и её молитвы коснутся облаков, и тогда всё станет ясно. И может быть, тогда Стёпа вернётся.

Молитвы становились длиннее. Девушка вкладывала в слова все свои силы. В конце концов она стала создавать молитву постоянно, про себя. Она могла идти по улице, разговаривать с людьми, но внутреннее не переставала прясть полотно молитвы. Она засыпала и просыпалась, продолжая свою божественную и безмолвную песню.

А отклик не приходил.

Лада почувствовала, как вера подламывается. И узор под собственной сложностью начинает ломаться и перекашиваться. Ей не хватало веры плести его дальше. Ей не хватало сил на молитву.

И когда поздним вечером она залезла в тёплую ванну, слова закончились. В голове возникла сверкающая пустота.

— Это конец, - подумала Лада. – Я потеряла и Стёпу, и веру. Я сбилась с пути.

На раковине блеснуло отцовское лезвие.

И впервые в жизни девушке захотелось прижать его к своим венам. Мысль пришла так легко и стремительно, что Лада испугалась собственных желаний. Но испуг не заставил отвести взгляд от лезвия. Она приподнялась, взяла его в руки и приложила к вене. Нет, она не надавила, просто примерила лезвие к собственным венам. Сизо-лиловая дорожка, тянущаяся от запястья к внутренней стороне локтя. А рядом холодный блестящий металл… Девушка сжала лезвие так сильно, что оно лопнуло, рассекая пальцы, и кровь ритмично закапала в воду.

Девушка бросила лезвие на пол и разрыдалась.

***

Ева проснулась среди ночи. В районе словно открылся источник, из которого исходило умиротворение. Тревожный образ Лады вздрогнул на внутренней карте и стал преображаться - наполнился спокойствием. И впервые с момента исчезновения Стёпы Ева почувствовала его тёплую энергетику. Расслабление дремотой прошло по телу. Захотелось спать.

- Стёпа нашёлся! – прогремело в голове.

Ева подскочила: отправиться к Ладе прямо сейчас, вломиться к ней в дом среди ночи или подождать утра?

- Стёпа нашёлся! Как можно ждать утра! – скомандовал внутренний голос.

Тайра деловито зашагала к двери. И Ева, перешагивая через собственную застенчивость, быстро засобиралась.

Ночь. Дом на окраине района, зажатый между пустошью, гаражами и заброшенной железнодорожной станцией. Девушка с кошкой под дверью одной из квартир. Ева вздохнула и надавила на кнопку звонка. Тишина. Ещё раз. Еле слышное шевеление в глубине квартиры. Недовольное бурчание.

Ещё звонок. Контрольный.

- Кто там?! – недовольный женский голос. – Совсем обалдели! Ночь на дворе.

- Мне срочно нужно увидеть Ладу, - сказала Ева как можно увереннее.

Из-за двери послышалась брань. И настоятельное требование убраться подобру-поздорову.

Тихие шаги позади кричащей дамы.

- Мама, это ко мне, - мирный голос Лады.

Дверь распахнулась.

Мать Лады продолжала браниться.

А Ева смотрела на преобразившуюся, словно просветлевшую, Ладу: девушку переполняло тепло, которым умел наполнять только Стёпа. Ева не сразу заметила, что с мокрых волос струится вода. Не сразу заметила, что белая ночнушка прилипла к влажному телу. И что с пальцев Лады стекает кровь.

- Стёпа? – только и спросила Ева.

Лада кивнула:

- Да, он приходил. С ним всё хорошо.

- Где он? – спросила Ева.

- Уже ушёл. У него много дел…

На следующий день бледная Лада оказалась в центре внимания. С забинтованной рукой и просветлённым лицом, своим тихим вкрадчивым голосом она рассказывала, что со Стёпой всё хорошо. Он наконец-то на своём месте и нашёл своё призвание. У него очень много работы, и он не может выходить на связь. Но теперь он помогает людям, которые стоят на краю пропасти. И если как врач он часто оказывался рядом с теми, кому не мог помочь, то теперь он всегда там, где ситуация зависит от него.

- С ним всё хорошо… он говорил… не нужно его искать. Не нужно беспокоиться. Он сделал выбор, который коренным образом изменил его жизнь. Нужно просто уважать выбор человека, в десятый раз как мантру повторяла Лада в ответ на вопросы Егора.

Егор не успокаивался и вновь требовал от Лады объяснить, как Стёпа оказался в её квартире, во что был одет? Где работает? Чем именно занимается?

- Егор, всему своё время. К тебе он тоже придёт, когда будет нужен, - Лада гладила его по руке. – Он обещал. Просто не торопи события. Егор срывается, психует.

Ева выходит за угол дому к курящим. Мнение ребят и резкое мнение Гриши, что, возможно, остальные мыслят узко, рассуждение о чит-кодах – некая комбинация в его голове сходится, редкая, но возможная.

Ева чувствует Стёпино влияние на районе – его отпечаток… Но он слишком многим помогал. Слишком многих спас. Вспыхивает нечто – как секрет на карте – находит дневник в подвале – под кирпичами, в целлофане. Глаза Евы бегут по строчкам, брови взлетают вверх. Ева прижимает ладонь к губам.

И чувствует презрение Риты к себе. Спасение Лены, превратившееся в разоблачение, отметило Еву чёрным в Ритиных глазах. Как будто это не Лена, а она всех обманула. Рита про Еву: «Чужая она». Ева стала гонцом, принесшим дурную весть.

Глава 29: Придворный оракул

Раскрыв объятья дождю, ты почти что летишь,

Черное небо скрывает край, на котором стоишь.

«АнтиКлон»

Женские пальцы стучали по печатной машинке, выводя слова. Юлия не видела их – только цифры.

Мужские пальцы стучали по печатной машинке. Юлия не видела их – волны их влияния ритмичным стуком отражались в графиках и процентных таблицах.

***

Юлия Владимировна была правительственным оракулом. Конечно, официально она работала в отделе статистики. Но статистика была лишь её инструментом, как карты таро или стеклянный шар. Стоило ей разложить перед собой статистические графики, отчётные бланки, как в голове начинал проступать рисунок и тихие голоса складывались во вполне реальные предсказания.

Да. Можно было сказать, что она выполняла роль старшего аналитика и хорошо умела работать с цифрами.

Но Юлия Владимировна работала больше, чем с цифрами. Она обращала внимания не только на увеличения и уменьшения показателей, но и на искажения. Иногда из-под объёмных отчётов о рейтингах и узнаваемости, выныривал вдруг маленький, про домашних животных или аллергию на редкий вид пластика. И что-то в голове Юлии Владимировны складывалось. Тонкая лазейка возможностей или угроза, несшаяся с неожиданной стороны.

Конечно, Юлия Владимировна ссылалась в своих отчётах на цифры.

«Цифры никогда не врут. Статистика – вещь упрямая», - веско заявляла она, пряча собственные компетенции за авторитетом цифр.

Последние месяцы статистические отчёты стонали, пытаясь донести до Юлии Владимировны нечто важное. Она слышала их стон, корпела над ними, приходила на работу на пару часов раньше и задерживалась до ночи. Но графики продолжали смотреть ровными, некритическими показателями. Графики обманывали её своей стабильностью и благонадёжностью. Юлия Владимировна чувствовала напряжение, которое скрывается за кажущейся стабильностью. Как будто графики из последних сил подтягивались под норму. Вот-вот рухнут.

Но подтверждения в цифрах она найти не могла.

Отчёты по общественному мнению, по трендам ТВ и интернета, по топовым темам. Что-то творилось с общественным мнением – бродило, ещё не выступая в цифрах, назревало.

Шло глубоководное течение и в линиях власти, под ними, в грунтовых водах.

Да, статистика членов партий, провластных и оппозиционных, оставалась прежней. Укреплялась социальная активность внепартийных граждан. Возникали новые проекты и смелые инициативы. Чего стоила эта девушка с профсоюзным движением. Дело Лизы. И упрямое выражение лица активистки. Но что-то её проект подзатих. Надо будет проверить, чем закончилось, восстановили медиков на рабочих местах? Вот так выныривали случайные разрозненные единичные случаи, словно приоткрывая пласт. Но их было слишком мало, чтобы сквозь туман проглянула, открылась Юлии Владимировне истинная картина.

И ещё бесконечный поток жаждущих предсказаний чиновников и их высокопоставленных друзей. Встречи со всеми, кто хочет посоветоваться по делам государственной важности. Невозможно сосредоточиться и погрузиться в цифры в такой суете. В начале Юлия Владимировна сократила количество встреч с двенадцати до восьми. Слишком много. До пяти. Теперь лишь одна встреча в неделю с главой государства. Всё равно слишком много.

Очередная полночь, встреченная на работе. Муж уже привык к жене-трудоголичке. Наверное, спит. Пора заказывать такси и ехать домой. Юлия Владимировна вызвала такси.

Сидя в машине, решила расслабиться. Заглянула на «Ютуб». Хотелось переключиться. И, чёрт возьми, наткнулась на Петра – рьяного искреннего оппозиционера (ох, как не хватает таких молодых и горячих по эту сторону баррикад!) Там, где можно что-то изменить! Он говорил про ограбление, судебное решение и прочую противозаконную ересь). Юлия Владимировна сглотнула. Ещё один ролик – тоже от хаятеля действующей власти. И та же схема.

Статистические отчёты, где случаи блогеров, обернутся цифрами, попадут на стол к Юлии Владимировне только через несколько дней. Время будет упущено! Картинка сложилась. Оппозицию натравливают на власть. Во всех слоях заложены бомбы – вот о чём молчали графики – бомбы уже лежат, часы тикают. Взрыв – и большая волна собьёт стабильность, перевернёт мир.

Юлия Владимировна сменила адрес назначения. К часу ночи она будет у министра внутренних дел. А пока нужно разослать приглашения ключевым игрокам – срочное онлайн-совещание.

Есть ли среди них враги? И что она может сказать. Что сделать. Чтобы враги не успели поставить палки в колеса…

… Когда компьютер был открыт, министр одет, Юлия Владимировна начала без лишних вступлений.

- Нас спасёт только пандемия.

Вот оно, предсказание оракула. Кто решится с ним поспорить? Кто содрогнётся от неожиданности, понимая, что его карты вскрыты? Кого использовали вслепую, играя на жадности, тщеславии, перспективах, благих намерениях?

Глава 30: Рельсы

Край,

сделай вдох,

Разбегись и прыгни.

Ты же Бог.

Грань

Так тонка.

Kaizen

Элли накрасила губы. Чёрт бы побрал эти поезда. Нижнее бельё. В СВ ждал клиент, в студенчестве – проводник. Теперь – ярый БДСМ-щик. Он нравился ей. А поезда - нет.

Она посмотрела. Представила себя на рельсах. На неё несётся поезд. Кончил бы её дружок или обосрался? Заметил бы, если бы в последний момент кто-то перевёл стрелку, или не заметил несущегося поезда, если он трахает её на рельсах? А потом в новостях – расчленёнка с паштетом из её тела, размазанного по дорогому молочному меху. Или неизвестный спасает их еб*щуюся парочку. А она даже об этом не знает: была слишком увлечена страстью и не заметила ни поезда, ни стрелок. И вот поезд сбивает других людей. Осудила бы она того, кто перевёл стрелку? Грозила бы ему пальчиком как преступнику?

Конечно, никто бы не стал ради неё переводить стрелку. Нарезка ухоженного тела. Её бы жрали, а она кайфовала. Захотелось обнять девочку. Другую. Спрятать её в мехах. Поцеловать. Чтобы она не посмотрела в окно. И чтобы к ней не постучались такие странные мысли.

«Нет, - подумала Элли. – Такое можно проворачивать только зимой. Белый мех должен быть на снегу и по небу кружить лёгкие, крупные снежинки».

Снежинка на ресницы. А ресницы вместе с веком, вырванным клочком на ветке дереве. Улыбнулась. Посмотрела на своё отражение в окне – перевела фокус с проносящихся деревьев. А она хорошо смотрится поверх веток.

- Ты просто устала, милая, - сказала она себе. – Тебе нужно отдохнуть. Желательно – в Монако. Но и Мальдивы сгодятся.

Между роскошью и морем – роскошь. Купаться в роскоши круче, чем в солёной воде.

И потом опять поезд. Билет уже куплен. Проклятие железнодорожное. Бесконечные стрелки.

При этом к людям – с живым интересом.

Отвращение к убожеству.

Чёрная ирония. Элли скорее забавили её мрачные фантазии. Она позволяла себе их. Как уголок роскоши. Уходить с дороги позитивного мышления и тонуть в чернухе, как в чёрной икре. Смотреть фильмы Балабанова и пересматривать «Человеческую многоножку». И вот так нагло фантазировать, не ограничивая себя ни моралью, ни страхом смерти.

- Мне – можно, - любила повторять себе Элли. Упивается моментом разворачивающейся картины. - Мне можно думать о таких страшных вещах. И мне можно представлять себя в центре событий. Без последствий. И без чувства вины. Без страха. И без расплаты. Мне – можно.

За окном гудел город. Софи сидела напротив грузного мужчины. Его голос скакал от раздражающе-скрипящих нот на глухой грудной бас, как будто собеседник говорил в нос.

- На одной ветке железной дороги привязано пять человек. На другой – всего один, - собеседник самодовольно улыбался, в его сдавленном дыхании Софи слышался замятая насмешка. – Сумасшедший профессор несётся на поезде и скоро переедет пятерых заложников. Но ты можешь перевести стрелку на тот путь, где привязан один-единственный несчастный. Что сделаешь?

- Вы поймали меня, - Софи улыбнулась. – Загнали в тупик.

Софи подождала несколько секунд, давая собеседнику насладиться превосходством. Вспыхнули в груди слова Егора: «Когда задашься вопросом цены - стоят ли пять жизней трёх, ты уже проиграла». Софи смяла в руке небольшую бумажку. Шуршание продолжилось словами в голове:

«Ты не обязана принимать решения по указке, - сказала себе Софи, – и отвечать на его вопросы. Если вопрос задан, совсем не значит, что ты должна дать на него ответ».

Софи уверенно смотрела в глаза собеседнику. И в ответ перебирала слова, прощупывая задачу, крутя её с разных сторон:

Перевести стрелку и убить одного? И пятеро не узнают о том, что обязаны спасением тебе. А вот семья погибшего засудит, правозащитники заклюют. Но это эгоизм и циничная реальность. Отложим её в пользу чистоты эксперимента. Совершая выбор, мы должны быть готовы его масштабировать. И в следующий раз пятеро спасённых опять попадут на рельсы. А на другой ветке будет уже десять человек. Придётся задавить тех, кого вчера спасли. Эмоции могут сдавить сердце. Но, с точки зрения логики, всё верно. Что дальше? Десять и сто? Сто и пятьсот? Тысяча против десятка тысяч? И вот мы с сумасшедшим профессором уже взяли курс на обновлённый фашизм. «Нельзя взвешивать жизни в штуках и граммах». Софи развивала мысль о том, что взвешивать ценность жизни в килограммах, как мясо на рынке, – опасный путь. Такой путь превозносит большинство. И приносит в жертву меньшинство. А большинства не существует. Обойтись малыми жертвами – значит проиграть. И всегда только кровь на руках – выбор виден только тебе. И рельсы тоже. А потом ты или станешь тварью, или сойдёшь с ума. Особенно если добрый-сумасшедший-профессор вдруг раскроет тебе секрет и покажет, что тот несчастный один на рельсах был президентом фонда по спасению от рака, а ещё помогал детям. А пятеро спасённых – воры, насильники и убийцы. Навернув круг философских рассуждений, Софи вернулась к исходной. Так какие есть варианты? Бездействие? Позволить поезду переехать пятерых? Не я это устроила, не мне и решать? Раз привязаны, сами виноваты. Главное, руки не замарать. Тоже не выход.

За окном проснулась и стремительно приближалась сирена одной из служб экстренной помощи. На пике её крика Софи подытожила свои слова:

- Поэтому единственный выход из этой философской задачи - отказаться отвечать на вопрос.

Сирена пронеслась и умолкла, унося с собой и слова Софи. Оставляя молчание между собеседниками.

- Неплохо для интервью, - загудел собеседник. – Совсем неплохо. И желание руки кровью не запачкать похвально. И антифашистская позиция должна умилить прессу. Только вот посмотрим, как откажешься от ответа, когда жизнь ткнёт носом в это уравнение.

Софи ответила собеседнику удивлённым взглядом.

- Ты правильно поняла, - и самодовольная улыбка собеседника стала шире, - тебе придётся решить эту задачу вживую. Посмотрим, как сохранишь руки от крови.

Собеседник провернулся на стуле. Лёгкий скрип одежды, трущейся о кожаную обивку. Мужчина поднялся с тяжёлым выдохом, готовым перерасти в стон. Прошёлся вдоль окна туда-сюда. Софи слышала, как скрипнули его суставы. И первые пару шагов собеседник прихрамывал на одну ногу. Великий писатель, даже больше того – философ, заговорил. Важно. Глядя в окно. Спиной к Софи. И одновременно с ним заговорил Егор внутри Софи. Нет, он не сказал заветное «я же говорил». Он, как и философ, стоял спиной к ней и говорил в окно:

- Софи. Вагонетка. Рельсы. Рычаг. Одна смерть или пять смертей. Выбор. Отказ от выбора тоже выбор. После того, как ты примешь решение, на рельсы положат десять против трёх. Тысячу против десяти тысяч. И чем выше ты будешь подниматься, тем грандиознее будут цифры. В конце концов они действительно станут просто цифрами. И чем больше цифры, тем больше внимания. Спасённые не скажут спасибо за спасение: они даже не поймут. Они вагонетки не видели. И рельсов не заметили. А связаны – с рождения. Зато все знают, кто перевёл стрелки и кто виноват в смертях.

Софи не запомнила ни одного слова великого философа. Вместо этого в ней остались слова Егора.

Пока Софи говорила и думала, её мысли содрогали тонкие пласты ментального мира, тянули за струны, порождая вибрации. Одна молодая писательница могла бы дописывать роман, вслушиваясь в одни эти вибрации. Одна молодая писательница, которая была способна настроиться на эту волну, поймать её. И расшифровать – перевести на человеческий язык образов. Роман про рельсы. Про поезда. Про куртизанок. Про расставание ради любви… и это бы было так пошло. И так хорошо. Признак дурного вкуса и гениальности в одном коктейле. Но она так и не проснулась. Поэтому Софи-Мария ей только снилась. В тревожных, рождающих стоны снах. Муж успокаивал её мягкой рукой. И на утро она просыпалась бодрой и радостной. И ей казалось, что она что-то забыла… Она ни разу не смогла вспомнить сон, который ей снился. Хотя сумрачное ощущение действия тенями играло в голове.

Из семейного быта и суеты, из ласковых рук мужа и беззаботности она так и не проснулась в свою реальность, в которой связанная женщина на рельсах решала, перевести ей вагон, чтобы он переехал пятерых (а вдруг они плохие люди, пожалуйста, пусть они будут насильниками и лжецами?), или позволить поезду лететь на себя?

Глава 31: Спрут

Может, мы спим и нам всё это снится И время стекает в пустые глазницы То ли бессонница, то ли бессмыслица Может, нам стоит как следует выспаться Может, мы спим и нам всё это снится

Anacondaz

Феликс Иванович Латунский, в простонародье Фил, или Друг Утят, крутил в руках приглашение: дорогой конверт на льняной бумаге, внутри плотная карточка с приглашением. Дать интервью на Ютуб-канале. Интервью в интернете, а приглашение вот оно, бумажное, плотное в руках. Несколько лет назад Фил, дорабатывая образ серьёзного писателя и философа современности, пустил слух, что не рассматривает интернет-знакомства и интернет-предложения.

«Если людям жаль кусочка реальности, жаль воплотить слова на бумаге, то нам не о чем говорить. Электронное письмо – свидетельство того, что нам не по пути». Фил позаботился, чтобы информацию не вынесло на поверхность информационного поля. Если люди отправляли ему вот такие бумажные послания, значит, потрудились копнуть поглубже.

Бумажное послание вызывало улыбку. Что электронные письма, что бумажные одинаково веселили философа наивным, почти детским способом взаимодействия с реальностью. Фил давно не искал простых путей. Если он хотел с кем-то познакомиться (а такое случалось всё реже и реже), то приглашение писал серией тонких манипуляций, таких, что жертва сама начинала искать встречи. Вот и сейчас наивный блогер думает, что это он пригласил писателя. На самом деле писатель сам себя пригласил. И бумажный конверт только точка этого витиеватого послания.

Заголовком стала ненавязчивая реклама трудов писателя в окружении блогера. Писатель затягивал информационную петлю на шеях редакторов канала: то статейка мелькнёт, то пост в социальных сетях, то инфлюэнсеры сошлются невзначай. Интерес подогрет. Приглашением стали обсуждения: несколько сплетен и постов, напрямую затрагивающих интересы друзей и коллег маленького блогера. То резкое осуждение действий банка – тех самых действий, которые инициировал свояк блогера. То пост с мыслями, схожими с теми, что опубликовал один из редакторов канала маленького блогера на своей страничке на «Дзене».

И ради кого такая тонкая многоходовка? Ради малявки, которую мог приманить мановением руки? Нет, ради самой игры. Ради того, чтобы письма больше никогда не сводились к электронным и бумажным школьным приветам. Ради того, чтобы даже в мелочах чувствовать себя живым. Кто он, этот мальчишка?

Долговязый парень. Успешный ютубер. Приглашает таких же успешных людей для разговоров про путь к успеху. Закрепляет существующую лестницу успешных сценариев. Укрепляет систему, ведь сценарии срабатывают внутри неё. Для того чтобы вышколенные сценарии работали, система должна стоять.

С особым наслаждением и самолюбованием вспомнил Фил, как спровоцировал своих врагов спонсировать проект маленького блогера – в пику Филу они перебили и перекупили. Отвоевали себе спонсорство канала и солидный рекламный пакет на особых партнёрских условиях – хлеб с маслом и икрой для малыша-блогера. А теперь Юра перестал быть ласковым. Заигрался в справедливость. Огрызнулся, укусил и посмотрел в сторону тех, кого «кормильцы» чмырили. Вышел на связь.

Враги думали, что философ борется за рекламное место. А он боролся за то, чтобы направить поток финансирования на малыша и не засветиться.

Фил забрал себе все успешные сценарии. Все прожил – сам, или проводя по дороге успеха других, своих героев – маленьких никчёмных человечков, вроде ведьмы-фальшивки, блогера, Софии, ещё десятка переплетённых между собой персонажей. Всё просчитано, как в математическом алгоритме. Все тупики исследованы. Карта открыта. Нужна новая локация. И жадный до жизни Фил хотел опрокинуть чашу, перезапустить систему и с эйфорией первооткрывателя взяться за ваяние новых сюжетов.

Блогеру он, конечно, откажет. Не резон выходить из тени. Не резон напоминать о себе. Но на встрече осторожно заронит в него любопытство к персонам своих марионеток.

Конечно, маленький блогер не удержится и спросит его о политике. Фил предложит посмотреть шире – заглянуть за горизонт существующего поля, оценить тех, кто ещё не запачкался. Кого бы сам Юра выбрал в политики? Кому бы доверил судьбу страны? Условия: из тех, кто вне игры. Из молодых. А дальше пару-тройку ключевых характеристик и мозг юного блогера сам будет искать нужных Филу людей. Потом таргет настроить на блогера – пусть светятся в его информационном поле филовские марионетки. Пусть очаровывают, влияют. И когда придёт время и перед блогером встанет вопрос: кто? Ответы уже будут жить в его голове.

А после блогера - ещё одна знаковая и долгожданная встреча. Пора вскрывать ведьму. Пора шокировать её публику. Почва подготовлена. Последний год в информационном поле её аудитории крутились мистические передачи и расследования с научным уклоном. Люди готовы увидеть за магией науку. Можно сказать, ждут этого. Осталось только сорвать печать с бутылки знания с помощью инфлюэнсера – центровой фигуры. С помощью маленькой глупой ведьмы. Конечно, Фил не будет встречаться с этой дурой лично – с ней, как всегда, поговорит её продюсер. Но поговорит он словами и установками Фила. А Фил просто не хочет пропустить веселье – кульминацию подзатянувшейся сказки про волшебницу. Правда, в кульминации выяснится, что про обманщицу, притворяющуюся волшебницей. Но зрителя ждёт ещё один непредсказуемый поворот: просветитель под маской мошенницы; мошенница под маской ведьмы. Ух! Сюжетец!

Продюсер поставит пигалице ультиматум: ведьма раскроет карты и потянет коллег по предсказательному шару и таро на дно. Теперь нападение на экстрасенсорную братию пойдет не со стороны, а изнутри.

Ведьма продолжит работать. Одним махом ведьма перескачет совсем в другой эшелон. И начнёт проповедовать культ персональной ответственности. А заодно и академии, которые уже развивают верные философу люди. Философ замахнулся переписать менталитет и установки нации.

Сможет дать свой комментарий и Софи. И другие малыши из кукольного театра Фила-Барабаса. Скандал. Их заметят. Их запомнят. И им поверят.

А пока было время в дороге, Фил занялся ещё одной важной задачей: инициировал списание средств со счетов пары ярких блогеров, разносящих власть, но ещё не примкнувших в ряды оппозиции.

Судебные решения, заготовленные заранее, ждали исполнения, грели сердце прожженного манипулятора. Нет, ну как красиво он всё это устроил! Тихий суд по несуществующему кредиту. Тихий суд по задолженности ЖКХ. Тихий суд за неоплаченные услуги. Всё без извещений. Всё без свидетелей. И, что ещё лучше, – без обвиняемых. Абсурдные, смешные суды. И вот люди уже должны много-много денег. Должны. А не платят. Здесь главное - опять всё было провернуть втихую и затянуть время, проконтролировать, чтобы «признанные виновными» раньше времени о своей вине не узнали. Остался финальный аккорд – списание средств. Под ноль!

Бедняги-блогеры никогда не переходили Филу дорогу. Даже наоборот, подогревали свою аудиторию в выгодном Филу направлении. Но ему было мало: он хотел перевести их счёты с властью в личные разборки. Теперь блогеры будут требовать не справедливости, а возмездия. Теперь они захотят не посадить виновника в тюрьму, а сжечь его напалмом. До обсыпных углей. Некоторым, правда, проще заплатить, чтобы не слились от страха. Пусть устроят достойную постановку.

А ещё на парочку давно зреют дела посерьёзнее – уголовка. Упекут голубчиков на десяток-другой. А слегка припуганные, но самоуверенные, пусть поднимут эти «политические дела» на уши, на гребень волны. Пусть визжат так, как никогда раньше.

В течение месяца Фил активирует и остальных своих карманных юристов, правозащитников, актёров, спортсменов, лидеров мнений и прочую братию. Активирует тех, кто даже не знает, что они в его обойме.

Время палить в облака пришло. Время расстрелять небеса пришло.

Что-то в Софи не давало покоя. Она – эксклюзив. С ней выходил на прямой контакт. Марионетка знала своего кукловода в лицо.

И Ева.

С женщин можно считать вибрацию.

Да, конечно, его успела удивить Ева – его новая Ева. Израненный Ангел нового мира – свежий воздух в затхлом чулане. Она интересная. Не зря он вручил ей джокера. Внутренний статистический центр верно распознал в ней погрешность, верно рассчитал ставки и выдал вклад. Ух… Фил уже сам за собой не поспевает. Не успевает осознавать своих действий, догоняет себя и радуется. Он разогнался так быстро, что главное - не терять темп. Не задумываться. Идти на внутренней тяге.

У Софи ещё всё впереди. И у его ангельской Евы тоже.

Ева видела Софью в репортаже: она комментировала забастовку врачей. Женщина-мем. Краткий комментарий. Стеклянные рыбьи глаза – как будто не глаза, а экраны под проектор. Что так злило Еву? Чувство странной связи с этой неприятной женщиной?

«Мне не нужна тысяча читателей. Мне нужно десять. Самых влиятельных. И впитывающих мои слова, принимающих их за собственные мысли. Мысли, убеждения и идеи. Честолюбивая десятка, готовая за свои, считай, мои идеи идти до конца. Софи-Мария, а Вы честолюбивы. Как думаете, какие из мыслей в Вашей голове на самом деле мои?» - крутились слова в голове философа.

Глава 32: Поезда

Настоящая свобода начинается по ту сторону отчаяния.

По Жан-Поль Сартр

Добрый Санта, прочитай моё письмо» Добрый Санта, я послушным был весь год» Добрый Санта, я хорошим был весь год Прочитай моё письмо, прочитай моё письмо»

Anacondaz

Потную полку под пыхтящем вахтовиком и шёлк отеля «Ритц» разделяли всего сутки.

Нина не знала этого, когда вертела головой, пытаясь спрятаться от смрадного дыхания, смеси алкоголя и солений с чесноком. Пыхтящая туша на ней. Сколько ещё? Минут десять? Только классика. Только классика за деньги.

- Как она оказалось тут? - думала Нина.

И сбегала в воспоминания в поисках ответа на этот вопрос.

С чего всё началось?

И у неё был ответ.

В тот день Нина тащила тяжёлый чемодан по разбитой гравийной дороге. Колёсики затыкались в щели и ямки, чемодан норовил перевернуться.

Общежитие.

Ванна и туалет на этаже.

В комнате её встретила жирная тараканиха с яйцом у прикроватной тумбы.

На потолке у вентиляции гнездилась ещё стайка.

Сраный город. Богатый город. И руководство селит их в клоповнике. В городах поменьше настолько ужасных гостиниц просто нет. А большой город может себе позволить такую роскошь как самое отвратительное жильё.

Нина упаковывала чемодан в чёрный пакет и заклеила скотчем – насекомые не должны прорваться внутрь.

В чемодане алкаха на перепродажу – для вахтовиков. И пара посылок чёрт знает с чём, тяжелых. И ещё пачка книг – тоже посылка. В целлофановом пакете на замке – тёплая спальная одежда, косметичка и средства личной гигиены. На ночь положит туда свой костюм, чтобы тараканы не успели раскинуть гнёзда в карманах и под отворотом воротника.

Последний рывок, и с адом этого города покончено. Её переводят. По приезде останется только подписать приказ. И да здравствуют южные поезда. И никаких тебе гостиниц-клоповников. Чёрт бы их побрал.

Нина – коренастая, с округлым приятным лицом. Анна Каренина 21-го века. Красивые пальцы. Густые волосы. И потухший взгляд. Забитость.

Нина давно поставила в статус: «гавкаюсь по мелочам и отсиживаюсь в жопе по-крупному».

Девиз по жизни. Продавцы в магазинах – с ними она готова была скандалить до посинения, за неверную цену в чеке. Пассажиры без билетов. Чего ради? Что она защищала и так жалко пыталась выцыганить у жизни? Отвоевать свои десять рублей, чтобы ночевать по соседству с тараканами?

Печальные тёмные глаза. Как у коровы, осаживала себя Нина.

Перевернула зеркало отражающей поверхностью к стене. Нина не любила встречаться с собой взглядом – отвращение. К несчастному лицу. К несчастным глазам. Она – живой антипример собственной мечты.

Заглянула Лёля:

– Пойдём, я в прошлый раз ребят нашла. Чаю попьем на халяву.

Нина посмотрела на тараканов. Лёля последовала за её взглядом. На упакованный чемодан. Лёля – опять за ней. Засаленные занавески. И разъёбанный линолеум на полу:

- Ты ещё спрашиваешь? Погнали. Халява – дело святое.

- Они, правда, немного чеканутые. Может, секта какая. Но ненавязчивые, - добавила Лёля чуть извиняющимся тоном.

- Только накрашусь.

- Для кого? Для сектантов? Даже не парься! Погнали.

- Как хоть секта называется?

- Ой, слово такое замороченное, военное. «Армада», «Авангард»… Что-то такое.

Мужик дёрнулся на ней, засаживая поглубже. Член изогнулся внутри. И Нина скривила лицо. Кончил. Нина лежала, повернувшись к стене, пока он застёгивал штаны.

- Чё, не понравилось, что ли? – потормошил за задницу.

- Вали уже, - огрызнулась Нина и лягнула его побольнее в живот.

- Сука.

- Деньги оставить не забудь, герой-любовник, - в стену.

Видеть его не могла.

Ушёл. Защёлкнула дверь своего купе. Спринцовка. Мирамистин. Бутылка воды. С трудом заставила себя.

Чего бояться? Беременности? Венерички? Смерти? Насрать.

Крыльцо с торца старого дома. Залы в подвале. Радушный приём. Первым человеком, с которым Лёля её познакомила, стала Софи. Нина сначала прошла по ней равнодушным взглядом: девочка как девочка. А потом Софи посмотрела на неё, доля секунды, и словно расцвела теплом. Объятия, не формальные, настоящие, как в бабушкиных руках. На мгновение Нине показалось, что Софи, обнимая её, обнимает самое дорогое существо в своей жизни. Теперь, как ни силилась Нина, она не смогла бы назвать Софи девочкой. Женщина, матрона, мать.

Приветливые лица, искренний интерес. Внимательно слушали Нинины жалобы на гостиницу, тяжёлую работу.

А когда Рита – девушка с суровым лицом - услышала, что Нина пробовала себя в стрижках, кинула клич в следующий приход Нины устроить выездную парикмахерскую.

- Может, так и выйдешь на любимую работу. Оставишь проклятое РЖД…

Нина запомнила в углу одного из залов коробку ринга. Туда выходили по два рыцаря в доспехах. И бились на мягких мечах – тренировка.

- Егор тренирует новенького к бою. У нас тут стенка на стенку с ребятами-профи. Никак не можем топтыжек пересилить, - рассказывала Рита.

Быстрая схватка с потоком ударов. Один из рыцарей снял шлем – юноша пронзительным взглядом глянул на присутствующих, задержал взгляд на ней, Нине. Внимательный взгляд, въедливый. Нина не привыкла к такому вниманию, зарделась, пожалела, что не накрасилась. И не переоделась. Рыцарь ушёл, а через некоторое время вернулся. И направился прямо к ней.

- Егор.

Тёплый разговор ни о чём. Кто? Откуда? Какими судьбами в наших краях?

Обсуждение последнего ролика ЮрГиса. Хаханьки над пафосом Бри Соболь.

Егор начал рассказывать про свои путешествия, изучения автономных поселений. Неожиданно прервался. Пристально и внимательно вгляделся в её глаза. Она захотела отвести взгляд, но он тихо попросил:

- Не надо, посмотри на меня. У тебя такой редкий цвет глаз. Светло-карие. Глаза цвета виски. - Он по-доброму рассмеялся. - Придёшь завтра?

- Завтра поезд.

- Когда опять к нам?

Нина замялась. Не знала, как сказать про перевод. Про то, что это единственная встреча.

- Приезжай. Тут тебе всегда рады, - Егор торжественно обвёл рукой присутствующих.

Софи добродушно улыбнулась и кивнула.

- Я по глазам вижу, что ты наш человек. Не от этого мира. В этом мире тебе плохо. Он тебе не подходит. А тут ты своя в доску. Приезжай. Как сказал Балабанов, нужно найти своих и успокоиться.

Холодный поезд. Дальнобойщики. Алкоголь. Посылки. Жизнь в поезде.

***

Любой мог прийти.

Любой мог остаться. Получить свою чашку чая. Баранку. И уголок тепла. И возможность стать больше – нужным, полезным, причастным к проекту нового мира.

Об этом думала Нина. Это важнее богатств?

«Авангард» не спал до поздней ночи. Чай, печенье. Разговоры. Нина помнила, как Софи с Ритой разговаривали сидя на матах, у стены. Нину уже клонило в сон, но возвращаться в клоповник не хотелось. Она устроилась на коленях Софи. И та гладила её волосы. Нина засыпала под мирную речь.

- Они же не понимают, глупые, что счастье – не в деньгах, - говорила Софи. – Счастье - вести тот образ жизни, который ты мечтаешь вести на эти деньги. Ты не купишь на деньги любовь и дружбу. Ты не купишь на деньги само счастье.

- Лучше рыдать в «Роллс-ройсе», чем радоваться жизни на велосипеде, - сказала Рита с насмешкой, явно передразнивая кого-то.

- Лучше не рыдать, - сказала Софи. – А счастье, завязанное на деньги, легко сгорает.

Нина после этого разговора отправилась в путь. Она смотрела на особняки из окон поезда. Нину осенило: она никогда не прорвётся в лучшую жизнь. Потратит годы на ожидание и разочарования. Обернётся назад: вот они, свои. К ним надо было. А она - в мир страз и глиттеров.

Нина провалилась в сон. Ей снилось, что она живёт на далёкой пустой вилле на берегу моря. Холодные стены. Редкие гости с нарисованными лицами и зловещими улыбками-оскалами. А потом начинается пожар и множество людей с нарисованными лицами злобно смеются над ней, сгорающей на огромной вилле.

В этом рейсе, когда пришло озарение, познакомилась с парнем. Вахтовик. Разговорились. 25 000 ежемесячно. На станции подарил шоколадку. Телефонами обменялись.

Работяга стал подгадывать, чтобы отправляться и возвращаться в её смены. Каждому нужен друг. Нина смотрела сквозь него. И видела Софи и Егора. Рыцарей и герб над старой дверью в помещение. Работяга помогал скоротать ей время. От «Авангарда» до авангарда – остальная жизнь вполсилы.

Нина отказалась от повышения. Осталась на линии дальнобойщиков.

Подруга Лёлька на неё взъерепенилась:

- Дура! Из-за рыцаря этого, да? Чтоб тебя! Правда? Из—за него, козла. Мы туда пришли ими воспользоваться, чаю попить, погреться, пообщаться. А ты в итоге себя даешь поюзать.

- Я вообще не хочу жить в мире пользователей, - с отвращением ответила Нина. – Ни сама пользоваться. Ни мной. А они – не гони на них. Они хорошие. Они действительно что-то делают, чтобы не жить в таком дерьме, как мы живём.

- Оооо, - Лёлька схватилась за голову. – Докатились. Промыли они тебе мозги. Ух, промыли. Не думала я, что ты такая слабая на передок. Одного взгляда достаточно. Даже член показывать не пришлось.

Лёлька, насупленная, посередине комнаты в старом деревянном домишке. Девочки-подружки, девочки-одноклассницы из одной деревни.

- Мы же решили завязать с нищетой! – взорвалась Лёлька. – Мы вместе! Выйти на хороший доход. На деньги. Ты, как и я, ненавидишь свою нищебродскую жизнь! Круг богатых мужей, круг путешествий, возможность жить – всё это закрыто для нищебродов!

- Я поняла, что богатый мир так и будет закрыт для меня. Это иллюзия. Бежать, как за морковкой у носа. А морковка привязана к голове над носом. Жизнь пройдёт. Нужно со своими быть. Найти и прирасти. Лёля, милая наивная Лёля. Она и вправду думает, что можно попасть в рай при жизни?

- Ты хоть понимаешь, что перечёркиваешь жизнь ради пустоты?

Лёлька ушла ни с чем.

И где-то в далёком городе приблудная кошка прибивается к кошатнице, которая выносит жрачку на улицу бродяжкам. А в это время её породистая красавица-сибирячка с любопытством и опасением смотрит из окна на кормящуюся стаю.

Женщина гладит напряжённую кошку. И та вдруг расплывается и понимает, что никуда не уйдет. Что будет ждать свою кормилицу и ластиться о ноги. Только погладь. Только приголубь. Только не гони.

Она приходила. Она помогала. Она не отказывала. До смены. Или после поезда.

Грязная от лап вахтовиков.

Злая.

Из теней злости и обиды с надеждой смотрящая на Егора.

Он просил делиться теплом с миром, чтобы мир поделился с тобой. Он просил довериться Богу. Прислушаться. Но она верила Егору, а не Богу. Егор. Не Бог должен был вернуть ей тепло и не возвращал.

Егору нужно найти всех своих ради этого – прошаривать бомжей и подростков. Социальные программы.

Нина и парня-работягу позвала: Егору же все нужны. Светлячок (Нина про себя его так назвала – наивный, прямой) разок сходил и отмахнулся. Нине сказал: перерастёшь, что, мол, он в своё время, после школы, ларьки обносил. Ничего, перерос банду-стаю. И Нинка как гриппом переболеет. А ему уже жениться пора.

С течением времени рыцарские посиделки и холодная благосклонность Егора набили оскомину и разочарование. Приходила назло.

Заметь меня. А он к ней – как к мебели. Как к бродячей кошке.

Ещё хуже, когда выдёргивал из толпы суетящихся, заглядывал в душу своим пронзительным взглядом и спрашивал…

Она старалась улыбаться. Старалась делать вид, что всё хорошо. Она пошла на курс парикмахеров. И он собрал ребят, чтобы они стриглись в их помещении у неё. Она делала отвратительные стрижки. И люди предпочитали платить и улыбаться сквозь зубы. Он поддерживал её. А она уже и не знала, как вывернуться из лап этой неуклюжей поддержки. Она хотела не вот этой публичной и смешной возни.

Она хотела его личной, очень личной благодарности.

Она искала в его глазах восхищения.

А находила чёткий план действий.

Однажды Егор спросил:

- У тебя кто-то есть?

Она глупо (тогда ей казалось, что загадочно) улыбнулась и наивно ответила:

- Нет, никого, - трепетно.

- Когда появится, обязательно приводи его к нам!

Нине показалось, что она умерла.

В поезде Светлячок однажды выпил, поцеловал, отшвырнула от себя. Он ей: да ладно, не так поняла, чего ты в самом деле! Ну прости! Я просто не знал… думал, может, ты хочешь.

- Чего хочу? Трахаться с болванами в поездах? Козёл.

Рыдала полночи. Такой грязной себя почувствовала.

Через пару дней Егор пригласил её в гости. Уазик трясло по шоссе, потом по лесной дороге. Автономия… Нина слышала про неё. Новый мир. Не нужно будет работать проводницей. Не нужно будет встречаться со злыми чужими людьми. Остаться со своими. Разве это не счастье?

Смотрит в окно дома. Как в родной деревне. Картина на деревянной стене. Часы с кукушкой. Вязаные ажурные салфетки. Медная ваза. По ту сторону оконной рамы. Печь пироги. Больше никогда не работать. Помогать в Автономии. Оставить вопросы на ребят во внешнем мире…

- Я знаю, что тебе тяжело, - с этих слов Егор начал приглашение. Он предложил ей остаться. Переехать в Автономию. В домик-барак. Присоединиться к первым переселенцам.

И Нина согласилась.

А потом подслушала разговор о проблемах с деньгами. Вина и… возможность стать незаменимой для Егора.

Отказалась. Егор был в недоумении. Но отказ принял. Кивнул.

Нина поняла: «Я должна помочь. У меня есть работа. Какое я имею право пользоваться, если сама ничего не вложила? Я дам Егору деньги – ресурсы на его идеи. Я могу, значит, должна».

- Возвращайся, и, если передумаешь, буду рад.

С этой фразой она и пошла на рейс.

Опять везти вахтовиков со смены. Плацкарт. Вонючие мужики сомнительной национальности. Сальные шутки. Пьяные шлепки.

И когда один из них зажал в проссанном перешейке между вагонами и дыхнул перегаром прямо в лицо:

- Ты красивая, понравилась. Продай одинокому волку немного женской ласки, а?

Проводница ухмыльнулась словам Егора.

Пьяный вахтовик не стал первым мужчиной. Он стал первым клиентом.

Как это было, Нина запретила себе вспоминать. Вырвала с корнем.

Как чувствовала себя после? Череда одинаково-серых бесконечных дней без времени.

Сидела на рыцарском собрании. Не могла вытащить смыслы из шума слов.

Отдала деньги Егору. На Автономию. Он печально вздохнул, взял. С неохотой, не глядя в глаза. Но взял.

В следующий раз вахтовик был уже не один - порекомендовал другу. Тебе же нужны деньги. Позаботился.

На егоровских собраниях почти смеялась в голос. После помощи детскому дому - смех. После посещения пенсионеров с наборами еды - смех.

Новая рабочая ссылка. Поезд. Светлячок.

- Так, значит, со мной бесплатно не хотела? – орал, накренившись. Перегар. В лицо. Лыка не вяжет. Рассказали за общим столом, пропуская рюмку. Порекомендовали по-дружески. Все вахтовики уже знают. Постоянные клиенты. Только он как дурачок. – Вот чего тебе не хватало, денег?

Ушёл, вернулся, швырнул на столик стопку купюр. Навскидку тысяч двадцать – двадцать пять. Неужели всю зарплату за месяц?

Захлопнул дверь купе, спустил штаны, навалился на неё жадно и грубо.

Нина не чувствовала. Кожа онемела. Попросила тихо:

- Ударь меня…

Город. Собрание. Егор опять отвёл в сторону. Занырнул глазами в самую душу. Шарил, шарил, перебирая как заклинание бессмысленные слова. Шарил-шарил в душе, как чуял.

Как ты?

- Всё хорошо, - улыбка через боль. Он уже заметил, какая она грязная? Почует он со своей светлой душой в ней душу падшую?

- Знаешь, спасибо тебе! Ты столько лет с нами. И я подумал, что так редко говорю тебе, как я и мы все тебя ценим. Если бы не ты, мы бы не помогли столь многим, не спасли бы

Она думала: неужели ты не видишь, как низко я пала? Неужели не видишь, что спасать нужно меня? От моей души почти ничего не осталось. Стесалась, поизносилась под шершавыми растресканными губами, под грязными рабочими руками.

Егор… я засыпаю, укутанная пеленой тьмы и безнадёги. Один твой поцелуй мог бы меня разбудить… ещё мог бы. Я пока что сплю. Но за сном придёт смерть. А мёртвые от поцелуев не просыпаются. Только если на меня снизойдёт этот твой придуманный Бог.

Светлячок больше не появлялся. И стало совсем беспросветно. Поезд как бесконечный туннель, завершающийся тупиком.

Работа – отвращение. Как не два дня, а на два года в вонючий грязный подвал. Дом – тошно и противно. Егор – больно быть рядом с ним. Нина уже знала, что не достойна его светлой Автономии. Ей там не место. Поможет достроить и… и что? И просто не проснётся.

Отель с клопами. Вахтовик за деньги на пропитанной потом полке кибитки проводника. «Мирамистин». Вода. Сперма на бёдрах. Запах чужого пота на теле. Станция. Нужно выйти, проверить билеты.

Перед проводницей нарисовалась гламурная барышня с подкачанными губами и ровной матовой линией скул.

Кокетливый пуховик. Чемодан на колёсиках.

Проводница даже не посмотрела на протянутый билет.

- Вы ошиблись, тут «Сапсанов» и «Ласточек» нет…

- Я не ошиблась, - уверенным низким голосом с приятный хрипотцой возразила девушка. – Посмотрите билет.

Проводница с мыслями «курица тупая» взяла билет. И почувствовала двойную досаду. Во-первых, курица оказалась права.

Во-вторых, крашеная сучка ехала в её вагоне.

Курица тем временем переминалась с ноги на ногу. Проводница окинула её полным сомнений взглядом, но, так как возразить было нечего, отступила, пропуская пассажирку в вагон:

- Проходите, Елена Павловна Азимова, - и проводница вернула ей паспорт с билетом.

Проводница запомнила, как Елена Павловна вильнула пышным, аппетитным, подкачанным задом перед её вахтовиками – те сидели за столиком. Вильнула не специально, брезгливо морщась и выставляя наманикюренные пальчики вперёд от отвращения.

Запомнила их взгляды, провожающие аппетитно удаляющийся зад.

Запомнила закипающую ярость.

И что решила всем этим ублюдкам сегодня отказать.

И кипяток, пролитый на пассажирку, – та, на свою беду, заказала чая.

Пассажирка взвизгнула от неожиданности, оттолкнула проводницу со словами:

- Что ж ты такая безрукая!

Проводница извинялась грубо оттого, что неискренне и пряча глаза.

- Чёрт… что за дрянь! Ни самолётов, ни поездов нормальных. В сраное купе с трудом последний билет перехватила, - приговаривала пассажирка, промокая пижаму полотенцем. – Сплошное блядство.

- Спишь с ними? – почему-то сочувственно спросила Елена Павловна.

Нина вмиг залилась пунцом и проскрипела сквозь зубы:

- Не ваше дело.

Нина пожалела, что так мало кипятка попала на фарфоровую кожу.

- Не обижайся, - Елена Павловна положила тяжёлую тёплую руку поверх руки проводницы. – Я не чтобы унизить. Просто когда ты в этом деле, то сразу видно.

- В каком деле? – недоверчиво.

- В эскорте, милая, в эскорте. Мне обещали очень большие бабки в одном северном городе. Настолько большие, что я готова терпеть этих тварей и трястись по соседству с плацкартом. Ну и человек, прямо скажем, приятный… Жаль, билеты остались только на этот катафалк… - Елена Павловна обвела взглядом старый вагон.

Нина села рядом с пассажиркой. Как будто кривое зеркало, только она сама – изуродованное отражение этой роскошной женщины.

Елена Павловна окинула проводницу оценивающим взглядом. Протянула руку для рукопожатия:

- Элли, - представилась пассажирка.

- Нина, - ответила проводница.

— Вот что Нина. Не разменивалась бы ты на эту мелочёвку. Люди они, может, и хорошие, но твоё время дороже. Выбирай тех, кто богаче. Молодость проносится слишком быстро.

Элли достала телефон, жестом пригласила гостью сесть рядом, стала показывать фотки. Себя и красивой жизни. Куршавель, Шри-Ланка, Мальдивы, Отель «Хилтон», Отель «Савой», «Ритц»…

- Себя надо любить, - Элли неожиданно переключилась на камеру, сделала губы уточкой, и вот они вдвоём на селфи: куртуазная светская львица и насупленная, голова в плечи, рубашка не по плечу, растрёпанная Нина. Пара движений ухоженных пальцев в каком-то приложении, и вот рядом со светской львицей уже нежная робкая девочка.

– Я вижу тебя такой, – замурлыкала Элли. – Невинной даже в своём блядстве. – Свежая, красивая. Я бы влюбилась в тебя, если бы была способна любить.

– А ты не умеешь? – с недоверием спросила Нина.

– Оооо, милая, разучиться гораздо сложнее, чем научиться. Любовь как ВПЧ. Подхватить легко. Вытравить почти невозможно. Это болезнь. Но очень модная.

Разговор складывался на удивление легко. И вот уже Нина показывала новой знакомой фото. Самые важные фото: рыцари, турниры и Егор. Много Егора.

Нина так увлеклась рассказами о Егоре, что не заметила, как хищно сверкнули глаза Элли.

- Да ты влюблена в него, милая! – воскликнула Эли и рассмеялась. – Это даже хорошо. Когда сердце занято, нет рисков влюбиться в клиента. А безответная любовь в этом плане – лучшая сердечная контрацепция.

- Ты поможешь мне с клиентами? – спросила Нина и опять покраснела.

- Ооо… стыд… так мило. После всех этих вахтовиков. И стыд на щеках. Ты прелесть. Помогу, конечно. С клиентками.

Нина удивлённо посмотрела на собеседницу.

- Ты моя нежность, моя радость, даже не знаешь, насколько женщины щедрее и заботливее. Ты очень красива. И знаешь что. Я стану твоей первой клиенткой. И хорошо заплачу.

…

Элли шла к мужчине и вела развлечение для его жены. Она чувствовала за спиной крылья.

Разве может любовь сравниться с удачной охотой?

Глава 33: Охота ради спасения

Я, как рыба в воде, тут плавал, и знаю Что ждёт меня либо дно, либо уха Я не спал тридцать лет Я считал то овец, то планеты, то деньги в карманах чужих Но сон — это смерть А я так хотел заработать на жизнь

Anacondaz

Тайра прогоркло орала, с подвываниями, ходя по балконным перилам вперёд-назад. Она смотрела вниз и видела, как Ева замерла у подъезда. Взгляд девушки остановился у входной двери. Крысь выполз из подвала, смотрел на Еву и зализывал ранку. А Тайра неистовствовала за троих. Ева её не слышала.

Ева держала в руках потрёпанную тетрадь. Размашистые угловатые буквы с обратным наклоном. Сальные пятна от грязных пальцев. Морщинистые страницы, изуродованные влагой. Заломы. Травинки, прячущиеся между листов.

- Что же ты наделал, - стучало в голове. – Что же ты наделал, Стёпа. Что же ты наделал, Егор.

Тайра увидела, как по щекам хозяйки покатились крупные жемчужины слёз.

Несколько часов назад Ева вышла на улицу. Она поймала странную волну. Ощущение присутствия: когда заходишь в комнату, человека в ней нет, но остался его запах, пара вещей забыта на столе. Вы разминулись. Но ты можешь ощутить силуэт не успевшего развеяться тепла на диванных подушках.

Вот такой след мерцал, дразнил на районе. След Стёпы. Смутный. Ева долго не могла для себя определить, что искать? Что может оставлять такой след, тревожить струны района? Это не сам Стёпа, нет. Это продолжение его души, мыслей…

Цитаты, которые он на полгода вперёд закидывал на таймер в микро-паблике, исправно выходили. И развеивались похожим силуэтом – вспышка Стёпиных мыслей, точнее мыслей, откликнувшихся в нём, сокровищ. Одна яркая вспышка – и растворяется, как капля краски в воде, – мелькнёт щупальцами, как раскрывшийся осьминог, и нет её.

Но здесь нечто другое – более постоянное, более глубокое. Как маленький кусочек самого Стёпы.

Раньше Еву сбивали яркие вспышки болей и радостей других жителей района. Но сегодня она поймала след. Отгородилась от любых помех. И позволила ногам нести себя… к подвальной двери жилого дома. Замок на петлицах. Массивный. Такой не сорвёшь. А вот сами петлицы высверлены в труху. Одну из них Ева, поднажав, и вырвала с корнем.

Вот и подвал. Ева осмотрелась. И тело само подсказало, рука потянулась – тетрадь под камнем. Тетрадь, в которой жили записи. Обратный наклон. Размашистые буквы. Ева узнала почерк человека, который дважды спасал её.

Воспоминания о переходе и привкусе крови. Воспоминания о свете, заполнившем детскую площадку. Пролистнула дневник: записи, рисунки, высохшие травинки меж листов.

«Макс. Ашановские сумки с хорошим алкоголем. Пьяная компания опухших, плохо пахнущих людей. Первая бутылка. Приглашение в уютное место – в то самое проклятое место, в то самое место, из которого Евсей сбежал. Попойка. Большая. Уснувшие бомжи.

- Последние запасы транквилизаторов, - комментарий от Макса. Укоризненный.

Погрузка спящих тел в «газель». В ту самую, на которой совсем недавно Ева была доставлено в самое сердце Автономии. В самое сердце Егора».

Ева помнила тот момент – свежий выдох, как будто на внутренней карте района удалили опухоль. По живому отрезали без анестезии.

«И долгая дорога до широкого русла реки. Две моторки. Безлюдье. Стёпа и Макс развозят товарищей по островам. Один человек – один крошечный остров. На нём - палатка, тупой нож (чтобы не порезали вены), удочка, сеть, блесна, спички, немного дров. Мешок с крупой, луком, морковью».

«Первые три дня самые опасные. Людей тянет на самоубийство. Мы даже верёвку стали в комплект выживальца короткую добавлять. И два острова, что с деревьями, не задействуем. Теперь только кусты и камни».

«Ничего страшного, что на камнях. На улице они вон на асфальте спят».

«Умрут? Так они уже мертвы. Если не проснуться к нормальной жизни, то один хрен…»

«Стонущие, кричащие, матерящиеся люди. По одному. На островах. Демоны выходят, сейчас выйдут. И люди покажутся. Макс в демонов не верит, я когда читаю – смотрит скептически».

«Мужик, бросающийся в ледяную проточную воду и плывущий к берегу. Макс встретил его ружьём с транквилизатором. Погрузил в газель - в ближайший населённый пункт - пару баклашек водки в карманы. Будет потом ходить по городку пьяный в стельку, рассказывать сказки и по кустам прятаться от ментов. Менты же - это их злейшие враги. Такой никогда заявление мусором не напишет. А потом проспится и засомневается. Было али не было?»

«В вечер третьего дня. Первая молитва опустившегося на колени человека. Молитва плавно перешла в разговор с собой и своим демоном. Макс смотрел по квадрокоптеру. Сказал: «Хороший знак». А потом сказал: «Вот этот близок к исцелению». Как учёный на мышей в пробирках. А я смотрел на бедолагу и вместе с ним молился. Его неистовство во мне костёр разожгло. И пока один волк-одиночка молился, баба на другом острове орала и рыдала навзрыд. Одинокая, трезвая и больная. Страшно так проснуться однажды: одинокой, трезвой и больной».

«Макс не дал досмотреть. Собрались и поехали обратно. Бывшие бомжи наладили быт, перешагнули трёхдневный кризис. Можно их и без присмотра оставить на четыре дня».

Рисунок, абстрактный – то ли солнце из мелких штрихов, то ли лотос, то ли распятие на фоне гор и холмов.

«И увидел я свет исцеления. Докричалась смертная баба до волка-одиночки. И бросился он к ней, как смертная душа к смертной душе в попытке заглушить одиночество. По течению. Ледяная вода обожгла, испытала. Ноги ему свело. И он стал уходить под воду. Тогда и баба та бросилась ему навстречу, вытащила. Растёрла ноги страдальцу. И долго сидели в обнимку у костра, как повенчанные одной бедой и одним спасением». Три смайлика.

Пизанская башня - сбоку от слов. Ева пригляделась. Нет, башня не просто наклонилась, она падала; мелкие неровные пятна – это камни, разваливающаяся стена. И тонкие линии-язычки – пламя?

«Десять дней без алкоголя. Десять дней выживания тет-а-тет со страхом смерти. Их встретил Евсей. И толкнул пламенную речь человека, который совсем недавно пережил подобный опыт, и память ещё свежа. Евсей позвал их в новую жизнь. Перед каждым гостем островов встал выбор: возвращение туда, откуда их забрали, или шаг в новую жизнь. Без права на прощание. Или строим новый мир здесь и сейчас, или проваливаемся в прошлое.

Половина пожелала вернуться. Половина пошла за Евсеем и той надеждой, которую он вселил в этих потерявшихся и напуганных людей.

Если бы Егор придумал Автономию в алкогольном бреду и повёл в лучший мир друзей-алкашей, он бы стал Евсеем. Как Евсей верит Егору: смотрит как на святого. Я ревную, наверное, самую малость».

«Тот опыт, который ты получила, меняет жизнь на до и после. Там не только бездомные переплавились. Там и ты изменилась. Не обязательно лично проживать. Иногда достаточно просто видеть. Так что ты будешь делать?»

Ева сглотнула. Стёпа с ней разговаривает со страниц своего дневника?

Просто кружится, представляя, что кто-то найдёт и будет листать его дневник, - подсказывал разум.

Но этот аргумент только приглушал тревогу, не убирал её.

Ева закрыла дневник. И поняла, что из мира на этих строках утекло волшебство. К горлу подкатил ком, но она не заплакала.

Померкла Автономия, «Авангард», померкло и стало пугающим лицо Егора.

Что-то детское, наивное, доброе расплакалось в ночном переулке и вывернулось наизнанку плотоядной пастью.

Теперь исчезновение Стёпы не казалось Еве таким неожиданным и беспочвенным. Стёпа вырастил гигантский кувшиночник. И гордился этим до тех пор, пока тот его не съел.

Сколько ещё таких тетрадей Стёп мог бы спрятать?

Стёпа с Егором померкли. Как будто умерли. А с ней общались зомби – тени когда-то хороших людей. Ева почувствовала, что потеряла этих дерзких мальчишек. Слёзы загорчили в глазах.

«Я не стану вас оплакивать», - приказала себе Ева.

И подавила слёзы.

Ева несла находку домой в растерянных чувствах. У подъезда сиреной выла Тайра. Ева подняла взгляд. Листовка у входной двери привлекла внимание. На Еву смотрели два детских портрета и крупная надпись: «ПРОПАЛИ ДЕТИ». Плохо пропечатанные знакомые лица. Ева видела их. Рядом с бледной девушкой. Ева помнила суровый взгляд их матери и желание спрятать детей от Евиных глаз. Матери ли?

Только сейчас Ева вспомнила лица из полумрака, лица, мелькнувшие за спиной строгой девушки. Лица детей с листовки.

Слёзы покатились по её щекам.

На месте сердца тяжелеющий камень, прорывая внутренности, ухнул вниз. Ева ухватилась за живот, чтобы сердце не вывалилось, зажала, как рану.

- Что же ты наделал. Что же ты наделал, Стёпа. Что же ты наделал, Егор.

Сон Ангела не потревожил ни Стёпин дневник, ни Евино потяжелевшее сердце. Он сладко потягивался во сне. И с падением сердца проваливался во всё более глубокий сон.

- Ты опасен, ты просто опасен, - прошептала Ева, думая о Егоре.

Телефон завибрировал.

«Жизнь все время отвлекает наше внимание; и мы даже не успеваем заметить, от чего именно» Ф. Кафка - оповещение из Стёпиного бложика.

Глава 34: жена философа

После нас останется лишь мусор. Наша культура мусор, наше искусство мусор, Разноцветные стекляшки и блестящие бусы Для современных дикарей с утонченным вкусом.

Anacondaz

Фил вернулся домой под утро, вымотанный, с набрякшими синяками. Жена уже проснулась и кормила ребёнка на кухне. Он как раз присоединился к завтраку.

Она порхала по кухне, упиваясь заботой. Молоденькая домашняя курочка.

Она искренне любила философа и была ему благодарна. Считала, что он спас её, думала, что оберегал, заботился.

А философ видел, как сквозь молодую беззаботную женщину просвечивает другая, так и не появившаяся.

Они встретились, когда ей едва исполнилось восемнадцать. И она впервые появилась на большом литературным форуме. С плотной стопок распечаток, с рассказами в руках. Она потерянно и с надеждой озиралась. Мир сулил ей большие перспективы. И опасности.

Она могла встретить другого взрослого мужчину, помотанного жизнью, который вымещал бы на ней свои комплексы и обиды. Могла бы пройти свой путь с ровесником, позволяя быту потихоньку сожрать большую любовь. Она могла бы познать боль предательств и ошибок, непонимания, скандалов. Она могла подниматься и падать, разбивая колени в кровь и волоча с собой по жизни незаживающие и вдохновляющие раны. Страдание – самые живые чернила. Колени бы так и не срослись. И она бы прихрамывала. И хромота заставляла бы её каждый раз видеть мир жёстче и чётче. Хромота отражала бы в ней боль других людей. И она писала бы зло и яростно.

В той молодой девочке на большом литературном форуме философ почувствовал талант – только разгорающуюся неуверенную звезду. Звезду, которая разгорается от страданий и боли.

Философ похитил боль и страдания. А вместе с ними и энергию сверхновой. Подключил к её энергии, как к генератору, свой талант и помолодел. И стал писать резче и жёстче.

А жена постарела. И остановилась в развитии.

Философ почувствовал, когда впервые она посмотрела на молодого парня, ровесника. И скомпрометировал парнишку в её глазах, выставил дураком и предателем. В другой раз издатели отказывали ей в печати – уйти бы ей на год в депрессию. И написать нечто удивительное в отместку всем редакторам, но философ просто оплатил тираж. Её хотели отчислить, но он договорился с ректором. Она увлеклась живописью, и он купил для неё первых идеальных клиентов. Он просчитывал её, сберегал от провалов и нервов. И она была ему благодарна. За непрожитую боль. За непрожитую жизнь.

«Он так меня бережёт! Он так обо мне заботится!» - часто говорила она подругам.

Философ видела рядом с ней несбывшийся призрак её жизни, как все убийцы видят тени своих жертв. Он видел, как они могли бы встретиться позже. Она бы уже состоялась как автор. Приобрела бы шарм хромоты. И увлеклась красным вином. В её взгляде поселилась бы горечь. Та самая, с которой несбывшийся призрак смотрит сквозь него.

Они бы вели глубокие беседы. И он бы был для неё прозрачен. Она нынешняя наивно верила, что он ведёт бизнес вбелую, помогает несчастным и являет из себя солнечного героя. Она любила оболочку. И он справедливо считал её дурой. Уж кого-кого, а его любовь не ослепляла.

Она, несбывшаяся, курила бы в своём кабинете над рукописями, смело и нецензурно выражалась и нянчила новорожденные рассказы редактурой вместо детей. И он бы всё равно взял её в жёны. И два усталых человека побрели бы по жизни.

Максимализм, свет, глупость и энергию юности похитил Феликс Иванович Латунский. Филя, как ласково звала его жена. Филя-простофиля, как называла, когда злилась на него. Может, эта глупость и наполняла его отвагой? И он решил перевернуть мир, чтобы фабрика жизни поскорее выпустила конфеты с новой начинкой? Чтобы поскорее появились свежие, ещё не исхоженные тропки?

Он поцеловал супругу, малыша. Объявил день литературной работы. И как всегда, в дни литературной работы, отправился к Майе.

Потому что писать под ореолом глупости, под непроницаемым куполом, созданным женой, было просто невыносимо. Ни одна стоящая мысль не пробивалась сквозь плотную завесу счастья.

К Майе, которая семь лет назад легко сказала: «Так женись на своей девчонке, получатся здоровые дети».

Кому-кому, а Майе он верил безоговорочно.

Глава 35: Дорога назад через родник

За себя тревожно, всерьез тревожно, за тебя, пожалуй что, пострашней.

Л. Киргетова

Пиаф на огромном виниловом диске. И помещение наполнил шуршащий, с поскрипываниями и надломами, ансамбль звуков. Он пронёсся по библиотечным коридорам. Шелохнул переплёты старых разваленных книг. Жека поднял руки над винтажным патефоном, как пианист, оторвавшийся от клавиш. И самодовольно улыбнулся. Кожаный кофр, мягкий матовый пластик и крутящаяся под иглой пластинка.

Тайра выглянула из-под стола, легко запрыгнула на картотеку, где расположился патефон. И стала внимательно его обнюхивать.

Мимо пронёсся Синица со стопкой бумаг и, фыркнув, бросил на Тайру недовольный взгляд.

Та почувствовала и словно назло начала громко урчать и обтираться об уголок кофра.

Маша, которая шла навстречу Синице, заметила Тайру. На лице заведующей расцвела улыбка.

- На мне музыка и философия, - весело сказала она.

Жека кивнул и щёлкнул каблуком о каблук, как военные в фильмах, принимая приказ старшего по званию.

Ева, которая вносила данные читателей из анкет в базу, кивнула:

- Ещё две, и я в строю.

- Детский зал ждёт своего героя! – Маша подняла кулачок над головой, как пионер с открыток; другой рукой погладила урчащую Тайру и скрылась в направлении философского отдела.

Посетителей почти не было: пара человек в компьютерном зале и насколько студентов, погружённых в тетради в рабочей зоне. Время священного ритуала – наведения порядка на книжных полках.

Сумерки сгустились. Улицу наполнил разноцветный свет электрических ламп.

Ева зашла в детский зал. Он дохнул на неё пустотой. Книжный стеллаж, столы с пуфами и панорамное окно во всю длину зала. За окном – ночной город и случайные прохожие.

Еве предстояло собрать книги, разбросанные по столам и подоконнику. Но это только первый уровень сложности. Следующая ступень – пройтись по всем корешкам на полках и выловить «нарушителей» - книги, которые читатели поставили не на их книжное место. Книги-слепыши, оказавшиеся в слепой зоне, вне алфавитного указателя.

Детский зал продолжал давить пустотой и тишиной. Он уже выжил из себя людей и подготовил для Евы ловушку. Ева с залом остались один на один.

Ева знала, что хищник просто притаился. Мстительный и злобный. Он не просто молчал – он сверлил её взглядом. Она двинулась к началу алфавита. Стеллах отечественных авторов. Буква А. Пара шагов. Прислушалась. Подняла голову наверх. Вот и первая ловушка. На самом верху стеллажа лежала толстенная книга. На три четверти свешивались. Она держалась буквально на краю. Ну вот кому в здравом уме могло прийти в голову засунуть книгу на эту высоту? Нет. Это охота. Ева подошла бы, начала разбирать книги. Тронула стеллаж. И книга рухнула бы на неё.

Детский зал на самом деле вместилище для души садиста-педофила. Вот он протягивает леденец ребёнку и приправляет подарок слащавой улыбкой. А другой рукой бьёт Еву до крови, до синяков и подтёков. Вот заманивает ребёнка яркими книжками. И…

- Эй! – раздалось за спиной.

Ева резко обернулась.

Маша держала в руках стопку книг.

- Собрала по библиотеке. Куда положить? – Маша доброжелательно улыбалась.

- Ты меня напугала, - выдавила Ева и кивнула на пуф.

Ева ещё раз осмотрела придирчивым взглядом стеллаж и приблизилась. Начала выуживать «нарушителей» и складывать на пустующие ярусы соседнего стеллажа. Для удобства Ева кинула на ярус пару пледов – теперь книги можно было бросать и они приземлялись без шумного шлепка. Ева напряжённо озиралась. Тишина угнетала. И отдалённые звуки музыки, наполнившие библиотеку, не попадали в детский зал, как будто его отделяли коридоры вакуума.

- Мурр, - Тайра легко запрыгнула на полку и отёрлась о руку хозяйки.

Ева почувствовала себя в безопасности.

Вскоре Тайра устроилась на ярусе, вместо подушки использовав небрежно наваленные книги, запутав лапки в складках пледов.

Ева поймала ритм её дыхания, и работа наладилась. Мысли освободились, и Ева действовала на автомате. Указательный палец пролетал у корешков, вылавливая «нарушителей». Тайра посапывала по соседству. Ева прошла стеллажи до конца, оставалось только расфасовать выуженные книги по секторам, раскидать детские книги по верным полкам и вернуть остальные в их отделы. Но не успела Ева вздохнуть с облегчением, как в зал заявился Синица:

- Час до закрытия! Кто не успел, остаётся после работы и дожимает. На завтра не откладываем. Там будут другие дела.

Тайра выглянула со своего яруса и, жмурясь, поглядела на вещателя, не выдавая и грамма уважения.

- Понатащили тут… Господи, не культурное учреждение, а балаган… зоопарк! – Синица резко развернулся и зашагал по коридору, прочь от детского зала.

Тайра соскочила с яруса и зашагала за ним. Ловко встроилась в его нервный шаг и как будто передразнивала его, дополняя шаги повиливанием хвостом и задом, напоследок Тайра обернулась и самодовольно посмотрела на Еву, мол, глянь, как я Его.

Ева села на диван и посмотрела на проделанную работу. Взгляд замер на ярусе с книгами-«нарушителями». Бесформенная куча обрела форму. Ева видела, что на полке лежит маленькая смерть – малыш в балахоне, полметра ростом, уютно устроился, свернувшись калачиком. Было видно зияющую пустоту под капюшоном там, где должно быть лицо. Ева видела, что книги просто сложились в образ, как бывает, складывается в кричащее лицо декор на обоях или складки одеяла. Но, как и с кричащим лицом, она не могла развидеть. Образ не угрожал. Скорее, малыш-смерть казался безмятежным созданием. Но невозможность развидеть парализовала. Напряжение внутри стало нарастать. И Ева почувствовала, как её тревога передаётся дремлющему внутри Ангелу. Он зашевелился, закрутился, как ребёнок, увидевший дурной сон. Нужно успокоиться, чтобы он не проснулся.

Просто книги. И одновременно просто смерть.

Ева стала напевать про себя колыбельную. Для ангела. Но напряжение не спадало.

Что делать? Подойти ближе и потревожить? Разбудить? Разбудить кого? Это просто книги… просто книги!

Сейчас он поднимется своим книжным тельцем и пролепечет, как в «Докторе Кто»:

- Ты моя мамочка?

И если не ты, то берегись. Придётся принять забвение.

Ева поднялась с дивана и резко повернулась к книжным стеллажам спиной. Теперь она смотрела сквозь панорамное стекло на двор. На огни в окнах. Глаз сфокусировался на поверхности стекла и поймал в отражении книжного малыша-смерть.

Случайный прохожий поравнялся с отражением, поднял голову и глянул Еве в глаза. В этот момент его лицо поравнялось с пустотой в капюшоне балахона. И малыш-смерть посмотрел на неё человеческими глазами. Глазами Егора.

Егор узнал Еву, стал что-то показывать жестами.

А глаз то вылавливал его образ за стеклом, то опять перефокусировался на отражение смерти с егоровским лицом.

Ангел внутри шевельнул крыльями, просыпаясь. И Ева почувствовала, как подкатывает комом к горлу тошнота. Ещё один толчок внутри, и Ева осела на край дивана. Ещё одно движение, и она потеряет сознание.

Тайра вопросительно урлыкнула и заскочила на ярус с малышом-смертью. От прыжка книги разъехались. В бледном отражении Ева увидела, как малыш переворачивается и исчезает. Книги посыпались на пол. А Ева подхватила Тайру, метнулась к пожарному выходу, попутно захватив вещи из раздевалки для сотрудников.

- Прикрой меня, - тихо бросила она встретившемуся на пути Жеке.

- Не вопрос, - пожал плечами тот ей в спину. – Синица снова будет орать…

Ева не дослушала и вылетела через пожарную дверь на улицу, побежала домой.

Ева закрыла за собой дверь на ключ и щеколду. Выдохнула. И расплакалась.

Тайра заурчала. И где-то в глубинах дома неуклюже зашуршала Крысь.

На кухонном столе лежал дневник Стёпы. В нём – листовка с пропавшими детьми. Когда Еве казалось, что дневник и листовки сон, она подходила к столу. И тогда начинало казаться, что вся жизнь – это сплошной сон.

Горячее сердце района всё также призывно пульсировало в цоколе «Авангарда». И навязчивая мысль о том, что ей нужно что-то сказать Егору жужжала в голове по нарастающей, иногда не давая уснуть.

Ева не включила свет в квартире. Она почувствовала приближающее тепло. Она знала, что источник стоит у подъезда под её окнами.

Он стал стучаться и звонить. Она плакала и еле дышала по ту сторону фанерной двери. Одёргивала себя зло и цинично: «Кого ты жалеешь? Маньяка? Убийцу?» И тут же убаюкивала себя мыслями: «Ты знаешь, что он не преступник! Ты должна верить своему сердцу!»

Егор как почувствовал. Сполз, сел под дверью и стал наговаривать как молитву, как набат.

Про то, что он знает: она, Ева, важна. Про то, как долго он пытался сформулировать, найти причины. Объяснить себе её важность. Злился. И вымещал злость на ней – в раздражённых взглядах, холодных фразах. Но проблема в том, что первична не надуманная причина, а важность. И он к этой важности уже пытается пришить первоисточник. Что она как будто владеет секретом исчезновения Стёпы. Что она крот. Она просто важна. Потому что.

«Конечно, что ещё ему говорить, - ворочался ядовитый голос в Евиной голове. - Городить всё подряд, чтобы запудрить ей мозг. Он охотится. И выбирает стратегию под жертву».

Егор опасен. Егор – преступник. В подтверждение слов Ева взяла дневник с листовкой в руки. Егор объединяет людей вокруг себя круговой порукой. Преступлениями, а не светлой идеей. Ева ухмыльнулась этой мысли. Светлой идеи не хватает для духовных скреп. Надёжнее держит кровь и металл. Надёжнее держит тотальная изоляция. Скоро они закроют «Авангард», который, как пуповина, связывает их с цивилизацией, и через пару лет начнут молиться Богу-Егору, как и положено в секте. Ева просто застала секту в момент рождения, а не расцвета. Всё так и начинается - с просветлённых слов. С желаний лучшей жизни. Разворачиваешь фантик – а там, нет, не пустота, ядовитый скорпион.

Перед глазами всплыл Максим и его усталое: «Да, Ева. Мы секта».

Но Ангел внутри стонал и крутился от её мыслей. Как маленький уж на сковородке. Разочарование на сердце пекло его. Только бы не проснулся.

Егор прислонился к двери, прислушался. Ева затаила дыхание. И только Тайра скрипуче требовала от хозяйки открыть дверь.

- Ты там? Ты же слышишь меня? – вкрадчиво, мягко.

Даже если бы Ева заперлась в кладовке, она бы почувствовала мёд этих слов.

Егор заговорил, тихо, как будто на ушко.

Он сплетал слова в молитву. И Ева чувствовала, как мир расступается, прогибаясь под силой его слов. Чувствовала, как в районе разворачивается и устремляется в небо воронка. И как её затягивает туда.

По щекам покатились слёзы. Ева задавила всхлип.

Егор призывал её, как шаманы призывают духов леса. Он вытягивал, выкуривал её из логова.

Тайра зло смотрела на Еву, нервно дёргая хвостом из стороны в сторону.Крысь недовольно ворочал что-то в комнате. Тайра развернулась и чинно удалилась, давая Еве понять, что да, сейчас её, провинившуюся, показательно игнорируют.

Егор продолжал говорить. Ева уже не разбирала слов, только поток тепла. И неожиданно к словам добавилось громкое урчание. Ева осторожно посмотрела в глазок. Егор держал на руках Тайру. Значит, она успела выйти на улицу через балкон и присоединиться к Егору.

Он говорил, и говорил, и говорил. И неожиданно замолчал. Воронка, в потоке которой Ева уже летела душой, неожиданно захлопнулась. И Ева упала. Ангел инстинктивно взмахнул крыльями, отчего спину заломило и тело Евы изогнула судорога, заставляя её склониться к полу. Грудную клетку свело. И Ева поняла, что не может вздохнуть. Теряя сознание, девушка сосредоточилась на одном образе: как она обнимает маленького ангела. Тепло-тепло. И наполняет его любовью. Ангел расслабился и вернулся в сон. А Ева распласталась по полу и тяжело, по-собачьи, задышала.

Егор поцеловал Тайру в лоб и оставил под дверью.

- Буду ждать тебя в парке, - сказал он громко. – Знаю, что сижу тут как сталкер и давлю на тебя. Знаю: ты меня слышишь. Если ты не дома… то всё равно слышишь… как бы глупо это ни звучало. Ты действительно понимаешь и слышишь больше остальных. В тебе что-то не сходится, и через этот зазор ты видишь больше.

Ева с горечью крутила слова «больше остальных». Ты такая особенная, Ева. Такая уникальная. Удочка для девочек-подростков. И Еве становилось ещё обиднее оттого, что эти слова так ярко откликались внутри. Что она не могла сопротивляться им, даже осознавая их пустотелость и бессмысленность.

Егор скинул геопозицию для места встречи.

С каждым его шагом квартира как будто становилась теснее, душила.

Тени сгущались, оставляя бледное пятно света от уличного фонаря.

У Евы перед глазами встал Егор в образе маленькой смерти – отражение его лица в капюшоне. Ангел внутри встрепенулся. Егор в опасности!

Стон просыпающегося Ангела почти как приговор: иди или умри. Ева проворчала тихонько: иди или умри – прямо сейчас или там, в парке, от рук Егора.

Сгореть сейчас на полу под дверью или на руках Егора от его руки?

Ева убеждала себя, что всё, что он говорит, – слова маньяка, который хватается за призрачную соломинку. В надежде замести следы. Надеется, что ты ещё не настучала ментам. Думаешь, ты ему нужна? Ему нужно только твоё молчание. «Делай вид, что готова ему служить и веришь безукоризненно, раз уж идёшь в логово зверя», – наставляла себя Ева.

Тайра вернулась и клубком свернулась у её ног. Ева подумала об абсурдной идее границ района – трёх дорог, очерчивающих ореол её благополучного существования. Как долго она отвергала эту идею. Как долго пыталась доказать себе, что не права. Как долго обесценивала свою интуицию? И сколько раз ей пришлось испытать боль. Она решила верить себе. Как бы абсурдна ни была эта вера. Ева решила выбирать себя.

Тайра громко урчала, ободряя её мысли. А квартира как будто выдавливала, выплёвывала хозяйку. Ангел внутри тянулся к Егору, раскалывая Еву.

И Ева решила: какую бы чёрную бездну ни скрывал Егор, она заглянет в неё. И пойдёт до конца. Ева поверила себе, Ангелу и Тайре. Поверила сгущающимся плотным теням в квартире. Если в Егоре живёт смерть, то пора им познакомиться.

Щербатая дорожка извивалась меж деревьев, мостом перепрыгивала узкий родник и стелилась вдоль отвесной, отделанной декоративным камнем, стены. Из-за деревьев выглядывали шатровые колокольни монастырского комплекса.

Увидев Еву, Егор кивнул, предложил пройтись и, не дожидаясь ответа, отвернулся и зашагал по дорожке, заставляя Еву догонять. Ева не спешила собачкой бежать следом. Шла на расстоянии. Промозглая влажность проверяла гостей на прочность. Самыми стойкими оказалась собачница, которая мелькала меж деревьев с огромной овчаркой. И пожилая дама, шедшая навстречу.

Ева промолчала. Интуиция заглохла. Видимо, спящий ангел готов протягивать руку лишь незнакомцам, тем, кого не затмевают пристрастия хозяйки.

Рассказать Егору про спящего ангела. Сейчас. И пусть момент неподходящий. Просто рассказать и снять хотя бы этот груз. Рассказать и уйти, оставив его наедине с сумбурным секретами.

Егор сбавил шаг, позволяя Еве себя догнать.

- Ты должен знать, - Ева положила руку на солнечной сплетение и почувствовала мягкий толчок внутри, как будто бы спящий гость подталкивал её раскрыться. Егор посмотрел девушке в глаза. Спокойный усталый взгляд. Тёплый взгляд.

- Я поставила электронное письмо на таймер. Там рассказ обо всех твоих… делах. Если я исчезну, то всё будет указывать на тебя.

Егор кивнул и улыбнулся кисло:

- Ничего страшного. Под пытками и не такие крепкие орешки отменяли таймеры и отдавали пароли.

В голосе – показное безразличие. Взгляд внимательно уцепился за Еву.

- Ты же этих слов от меня ждёшь? – продолжил он. – Так почему я стал для тебя монстром?

- Стёпин дневник, - Ева ловила вспышку во взгляде. Но Егор только недоумённо поднял брови. Ни о каком дневнике он не слышал.

И тогда Ева стала набатом цитировать дневниковые записи Стёпы. Она говорила, и её голос как громовой колокол клокотал над их с Егором головами.

О женщине, бросившейся на шею мужчине.

Об алкоголе с транквилизаторами.

О выживании на голых островах.

- Ты думаешь, что это жестоко, - подхватил Егор, – вот так бросать людей?

Ева передёрнула плечами.

- Не нравится пачкать руки, - голос Егора стал звучать глуше.

Ева метнула на него возмущённый взгляд.

- Я знаю, ты сейчас в голове крутишь какую-нибудь колкость про фашистов. Про концлагеря, про гетто. Мы отличаемся. Мы спасаем людей. Жёсткости не больше, чем нужно для активации механизмов по выживанию. Мы всех этих людей заочно любим. Мы хотим их в общество вернуть.

«Кто из пленников островов умирал? Сколько смертей на твоих руках? Кто ещё из ребят знает подробности программы «спасения»? Ты похищаешь взрослых и детей… Неужели тебе я хочу рассказать про ту удивительную связь людей и животных, которую обнаружила? На хрена, ну на хрена ты это делаешь, Егор?!» - крутилось в голове у Евы. Но вместо этого она сказала язвительно:

- Тоталитарная секта.

— Это потому, что подбираем никому ненужных людей и перевозим их с мокрого асфальта на мокрый остров?

— Это потому, что подменяете их волю своей. Навязываете им выбор общества, от которого они бегут, - выпалила и сама поморщилась от градуса пафоса.

- Любое общество подменяет волю больных людей своей: принудительное лечение называется. Финансирования не хватило. Дешевле дождаться, пока помрут, чем тратить деньги на реабилитацию.

- Согласна, сомнительные принципы важнее близких людей, важнее нового Города Солнца. Я вообще думаю, что ты как лидер должен обеспечить соклановцам пожизненный срок на Соловках. Вы же мечтаете об изоляции. Самоизолируйтесь на государственные средства. Элегантное решение, - Ева сощурилась. - А то, что тюрьма не красит человека, так это глупости, люди врут.

- Ты тоже думаешь, что я веду всех к краю? – Егор махнул рукой.

Ева шагнула в сторону, преграждая Егору путь. Сейчас или никогда. Ангел внутри встрепенулся, и Ева почувствовала, что за спиной готовы распахнуться крылья.

- Киднепинг далеко за краем, - сказала она жёстко, обрубая притяжение.

Ева видела, как сузились его зрачки. Взыграли желваки.

- Я хотел, чтобы ты увидела, и боялся, что ты не поймёшь, - процедил Егор. – Не зря боялся.

- Почему? Их ищет весь город!

Егор спрятал руки в ладони, отёр лицо.

Безлюдная дорожка бежала за его спиной. Он поднял голову. Теперь смотрел зло и мрачно.

- Тогда почему до сих пор не заявила? – полунасмешка пряталась в уголке губ. – Почему встретилась? Не страшно тет-а-тет с человеком, похищающим людей, не гнушающимся детьми?

Теперь Егор пошёл в наступление. Ева попятилась.

- Может, я выманивал тебя не чтобы объясниться, а чтобы поймать вот такой момент, - Его неопределённо мотнул головой, и Ева поняла, что они одни в парке. Ни девушки с собакой. Ни пенсионерки. Ни души.

Ева смотрела в упор, готовая напасть или убежать. Но вместо этого напряжение сошло с лица Егора, как упавшая маска. Он резко опустился на корточки и схватился руками за голову:

- Я устал топтаться на месте. Устал доказывать. Спорить. Если не веришь мне, если не успела узнать нас – меня, Гришу, Максима, - то проваливай, топай к ментам. Пиши заявление.

- Не оправдывайся - просто расскажи, - Ева присела рядом с ним.

- Лучше Гриша, - сухо ответил Егор. – В конце концов, это его история. В паре дворов отсюда. Пойдёшь рядом или, как ищейка, будешь сидеть на хвосте?

Ева последовала за ним по извилистой дороге. Ветер шелохнул листву. И Еве показалось, что под листьями, как под веками, прячутся глазные яблоки. Они поворачиваются ей вслед. Ева видела их только краем глаз. И старалась удерживать взгляд в центре узкой дороги. Ей стало жутко от мысли, что может столкнуться с глазными яблоками взглядами. А они внимательно следили за ней. Ева видела краем глаз. Видела, но не решалась посмотреть прямо.

Ей захотелось закрыть глаза, упасть в листву и свернуться калачиком, как малыш-смерть на библиотечных ярусах. Может, она просто не заметила, как начала умирать?

Напряжение разрывало голову. Ева поплотнее взялась за ворот куртки, сжимая его у шеи. И почувствовала влагу. Посмотрела на ладонь: кровь. Поднесла руку к носу: кровь. Впереди – спина Егора. Ева утёрлась.

Парк обрывался у родника.

Когда шли по мосту, над скользкой лентой воды, Ева вспомнила булгаковскую Маргариту. Она ведёт Мастера к молчаливому аду? Или Егор прячет её в день сурка? Мастер молчал, подчиняясь дьявольской Маргарите. Ева молчит, хотя Дьявол уже проглядывает в поступках Егора. Последняя надежда, что она ошиблась и огоньки в глазах Егора не отблески адского пламени, а просто лесной костёр – сигнал и маяк для заблудших ночных путников.

- Я чувствую этот район, - неуверенно почти спросила Ева, почему-то извиняющимся тоном. – Во мне есть его карта…

- Хотела сказать: «у меня?», - Егор бросил на неё неожиданно добродушный взгляд. – Или ты ею поужинала? – Егор подмигнул, и напряжение спало.

Ева улыбнулась и покачала головой. Она снова пропустила верный поворот. Взяла не ту интонацию.

«Похоже, наш день ещё не пришёл», - мысленно сказала Ева Ангелу.

Когда пересекали первый двор, Ева думала о Тайре, которая пришла в её жизнь без спроса.

Когда пересекали второй двор, о библиотеке и так удачно найденной работе.

Третий двор и мысли о крылатом поселенце.

«Он ведёт тебя домой, - напевал голос разума под мотив из детской страшилки Фреди Крюгера. – В закрытое помещение к своему сообщнику. Человек, который организует похищение людей и детей, пригласил тебя в гости. Что ждет тебя за порогом? Что?» Мелодия в голове сменилась на заставку криминальной хроники. Самое время бежать.

Интуиция предательски молчала. Внутренняя карта не рисовала угроз.

Ангел безмятежно покачивался в гамаке её сердца.

Но тело стало предавать. Замирать, как парализованное. Егор обернулся, почувствовал, что она отстаёт, услышав сбой в ритме её шагов, осторожно взял за руку.Ангел внутри сладко потянулся и разлился теплом по мышцам. Поплыл за Егором, как плывёт, подчиняясь солнечному лучу, необожжённая глина.

- Всё хорошо, - его голос звучал так заботливо.

- Просто судорога… просто слабость… - пробормотала Ева.

Егор тянул Еву за собой. Ева поморщилась от боли, которая громовыми разломами стала раскалывать голову. И подчинилась его воле.

Голова стала ватной. И Ева почувствовала безразличие к собственной судьбе. Она поплыла в густую ночь, увлекаемая странным чужим мужчиной. И неся в себе нарастающее чувство тошноты.

Дом в пять этажей. Сталинка. Высокие ступени. Сложно поднимать онемевшие ноги так высоко. Запах старых деревянных перекрытий.

«Что-то во мне отключается, когда он рядом», - подумала Ева.

И переступила порог чужого дома.

Сосредоточенное лицо Гриши. Бледный свет торшера. Чёрные тени на лицах мужчин. Кухня. Табурет. Отражение в окне. Лицо поверх зелени в парке под окнами, поверх света фонарей. Лицо на оконном стекле.

Ключ провернулся в замке. Где Гриша может хранить ключ?

- Зачем я тут? – во рту пересохло, и слова давались тяжело.

- Рассказать, куда делся Стёпа? – ухмыльнулся Егор и поднял на Еву внимательный взгляд. Но, видимо, на Евином лице не отразилось ничего интересного. И Егор посмотрел на стол перед собой.

Ева прислушалась к себе.

- Не знаю, - сказала она, наконец. – Но он точно не на районе.

- Точно, - передразнил Егор. – Значит, хоть что-то ты знаешь о нём точнее и лучше меня. Спрашивать, откуда инфа, бессмысленно.

- Я уже говорила тебе про карту внутри меня, - Ева чувствовала, как жалко звучат эти слова. И Егор прервал их – отмахнулся небрежным жестом:

- Понятно. Интуиция, космос, вселенная, карты Таро. Весь набор достоверных источников.

- Если не готов услышать ответ, не задавай вопрос, - огрызнулась Ева.

- Прости, - он помолчал. – Я просто устал. Хочу большего, чем круги на воде.

- Слезами горю не поможешь, - съязвила Ева.

- Она всё знает, - сказал Егор Грише, прежде чем молча забуриться в угол.

Гриша семенил по кухне, что-то бормоча. Егор прислонился к стене, прикрыл глаза. Молчал. Гриша протёр стол, поставил чайник, стал возиться с заваркой и лимоном, что-то всё время приговаривая.

Суета оттягивала время. Давала ему возможность подобрать слова.

Его суета как солома, вот он набивает ей Еву, как тряпичную куклу. Тошно.

Аромат чая.

Гриша пододвинул чай ближе к Еве:

- Пей!

И столкнувшись с недоверчивым взглядом девушки, отхлебнул из её чашки. – Да вот, не отравлено!

- Я не за чаем пришла, - Еву всё ещё качало на волнах тошноты.

- Извини, - Гриша отодвинул чашку на центр стола, разгладил складку на скатерти.

Выдохнул. Приказал себе собраться. Сложил руки на столе, переплёл пальцы.

Егор не шелохнулся. Отрешённое лицо. Закрытые глаза.

- Знаешь, когда рождается новая система? – Гриша больше не заглядывал в глаза. – Когда умирает старая. Перестаёт работать. С моралью так же.

Ева молча смотрела в стол перед собой.

— Это система. Код устаревает. Его заменяют новым, более лёгким, на новом языке. Кусочек тут, кусочек там, глядишь, и в системе не осталось ни куска старого. Когда система не работает, это видно на детях. Их можно сломать. И тогда система не обновится. Следующее поколение просто не вырастет. Оно деградирует. Общество разрушится, если соберёт в себе слишком много сломанных детей.

- Вы ремонтируете детей? – Ева посмотрела сквозь Гришу.

Разве есть в этом вопросе смысл? Преступник всегда найдёт себе оправдание.

- Да! – Гриша просветлел. – Я знал, что ты поймёшь!

Ева продолжала смотреть вопросительно.

- Знаешь, где жили малые? – Егор открыл глаза, впился взглядом в Еву.

Гриша не дождался её ответа. Он стал доставать слово за словом из своей головы, как из мешка рождественского Санты. Выкладывал перед Евой, вырисовывая историю. Пока картина, наконец, не сложилась целиком. Пока Ева, давя слёзы, не прикрыла глаза и не оперлась затылком о стену. Под рёбрами горько рыдал во сне Ангел.

Дети жили в соседнем от Гриши подъезде. Квартира - через стенку. Общий балкон, разделённый фанерной перегородкой. Гриша с женой часто слышали, как родители будущих героев с объявлений о розыске ругались. Слышали, как били малых. Ограничились вызовом полиции. Это ведь довольно странная сделка с совестью: твоя ответственность тянется точно до линии, очерченной законом, и дальше вверяется властям. Опять крики и буйство за стенкой. Звонок. И руки чистые, стерильно чистые. И совесть вроде как может спать спокойно. Это длилось довольно долго. До тех пор, пока однажды зимой Гришина супруга не вышла на балкон и не заметила замерзающих малых за облупившейся и местами дырявой перегородкой. Они лежали в обнимку, и их плед покрылся инеем.

Жена Гриши не стала звонить в полицию. Она просто выломала преграду и помогла малым перебраться к нам. А потом вернула перекрытие на место.

К вечеру девочка уже звала её мамой. И спрашивала, почему она так долго их искала.

Ева почувствовала, как плечи потянулись к полу. Слова легли тяжёлым грузом на плечи.

Гриша с супругой решили, что для кровных родителей дети умерли в тот день на холодном балконе, под покрытым инеем пледом.

Гриша даже навестил квартиру биологических родителей – входная дверь нараспашку, пьяные тела, балконная дверь так и была закрыта. Дети к тому моменту больше двенадцати часов провели в тёплом доме бездетной четы. В параллельной реальности они бы двенадцать часов пробыли на морозе.

Ева почувствовала, как проседает позвоночник.

Нужно было что-то решать. Машина. Егор. Короткий разговор. И Гришина супруга перебралась в Автономию. Так называемые родители хватились чад только накануне посещения социальной службы. К тому моменту прошло три с половиной недели. Наверное, заглянули на балкон. И выдумали, как детки вышли погулять во двор и исчезли. Подключились местные активисты. И превратили убийц в героев. Столько сочувствия. Их мамаша вполне могла бы выпустить значок «не тратьте слова – помогите финансово». Пропавшие детки просто ангелы. Фотогеничные ангелы. Такие мордашки отлично продают социальные проблемы. Так детки попали в ранж госпрограмм, полюбились телевидению. Гришиной жене пришлось затаиться.

Еве хотелось биться головой о стену. В ней как будто не осталось костей. Она не могла возразить, достать из головы циничный комментарий. Вместо этого она нащупала в кармане железную трубочку и спросила:

- Кола есть? В банке.

Ангел безмятежно покачивался на подвешенным меж рёбер гамаке, когда Ева в сопровождении двух хранителей возвращалась домой. Егор следовал по левое плечо, Гриша – по правое. На этот вечер они стали её крыльями.

- Спасибо тебе, - прошептала Ева Егору на прощание. – Ты спас меня от безумия. Мир меня чуть не прожевал, заставив поверить в очернённую версию твоего имени.

- Егор, во мне и правда живёт Ангел, - ещё тише.

- И искры Бога, - ответил он. – Как и в каждом из нас.

Ева снова осталась услышанной и неуслышанной одновременно. Принятой и отвергнутой.

Два крыла – два мужчины. Стало так легко. Они как будто донесли её до дома.

Парни ушли, а ощущение распахнутых крыльев осталось. Это ощущение не выветрила ночь. Не сбил крикливый Синица. Не развеяла угроза выговора и потеря премии. Ева, как блаженная, парила по библиотеке. И даже детский зал скалился, но не осмеливался её кусать. Дьяволят книжных полок отпугивали крылья.

Таким крылом Еве захотелось стать для Маши, когда приставучая старушка, поймав её в коридоре, стала отчитывать за то, что Маша не рожает. Старушка оказалась оригиналкой и не обращалась к набившим оскомину шаблонным аргументам вроде стаканы воды в старосте и вымирания белой расы.

Старушка, прощупав Машу въедливым опытным взглядом, ударила по больному – по самореализации. О том, что Маша не познает себя до конца, пока не познает все возможности своего тела. О том, что Маша не может предсказать себя в материнстве, – это особый опыт и особое чувство. Старушка обескуражила Машу. И библиотечные дьяволята, оставшись голодными без Евиных страданий, вцепились в Машу, как в кость. Они нашёптывали ей идеи с полок по философии и счастливому материнству, сдабривали коучингом. Их шёпот шуршал сквозь перья Евиных крыльев, запутывался в них. И Маше казалось, что она стоит щитом на пути новых аргументов, вспыхивающих в уме престарелой кликуши.

Еве захотелось встать на место Маши. С этого места она могла бы осадить докучливую посетительницу язвительным комментарием, но сегодня, под куполом крыльев, она бы положила руку на плечо женщины, спокойно кивнула и сказала «хватит». Одно волевое слово. Слово, в котором Ева бы спрятала силу спора и десятков фраз. Старуха не смогла бы продолжить. Это «хватит» запечатало бы ей рот.

Ева поймала Машин растерянный взгляд. И постаралась передать ей энергию спокойствия. Попыталась надиктовать ей, как старухе надиктовывают дьяволята, верный ответ. Всего одно слово.

Маша смутилась. Впервые она не увидела колючести и ершистости в Еве. И поток спокойствия, который исходил от неё, – Маша поймала волну. Несколько раз моргнула замедленно. И посмотрела на старуху другими глазами. Маша тихо сказала: «Хватит».

Глаза Евы округлились. И дьяволята злобно зашипели на неё, мол, мало того, что сама перестала быть добычей, так ещё и сбиваешь добрую охоту.

«Отомстим, отомстим, отомстим!» - послышался Еве гул голосов. Жалких и беспомощных.

И в библиотеку потянулись все сирые и убогие, как если бы Лорд подземелий призвал своих вассалов.

Ничто не сбило крыльев и блажи. Синица подозрительно осмотрел Еву и высказался:

- Ты меня пугаешь, мать. У тебя сейчас такая улыбка на лице блаженная.

Ева чуть заерепенилась в ответ. Прилив эндорфинов после счастья даже оскал окрасил зарядом энергии.

Крылья раздувались за плечами как парус, ловили попутный ветер и несли Еву к «Авангарду» так, что ноги едва касались земли. Ева парила по улицам района. Проплыла под колокольной аркой. Нырнула, как в гнездо, в подвал «Авангарда».

Навстречу – бледная Лада и Даша с наивными глазами. Застенчивые улыбки. Ну какие они сектанты? Аутсайдеры и дети на краю мира. Потерявшиеся дети, не готовые бороться с кусачим миром.

Гриша мастерил что-то на верстаке. Бросил на неё беглый взгляд и погрузился обратно в работу.

Ева устроилась на матах под гербом «Авангарда». В полуметре Рита обсуждала с Егором мероприятие в коробке соседнего двора. Они быстро кивнули в знак приветствия. Рита доказывала, что Ладу нужно поставить администратором.

Ева чувствовала, как прорастает это решение и даёт чёрные плоды в виде сумятицы, путаницы и облака негатива, порождённого невнятной административной работой Лады.

Ева не удержалась:

- Ладу, серьёзно? Пожалейте и человека, и мероприятие.

И тут Ева поняла, что оступилась. Её слова покатились, как снежный ком. И Ева почувствовала, что из третьих уст они попадут к Ладе ножом в спину. Ева хотела ухватить, остановить процесс, но ком чёрного снега уже летел с горы, набирая скорость.

Еве захотелось снять свои крылья и отдать их Ладе.

Бежать и извиняться одновременно и слишком рано, и поздно. Ева поморщилась и спрятала боль. Она просто не будет об этом думать. И подумает о Егоре. А потом похитит его. Не всё же ему похищать.

- Я пыталась рассказать тебе, - Ева увлекала Егора и чувствовала, что он поддаётся. – Но поняла, что это бесполезно. Сегодня. Сейчас. Я покажу тебе карту района. И я познакомлю тебя… - Ева хотела сказать: «Со Спящим Ангелом», но осеклась.

Маленькое сокровище, её персональная бомба замедленного действия, дремала под сердцем. Поделиться им даже на словах значило стать невероятно уязвимой. Пусть Егор сначала увидит карту района, тогда и слова про Ангела раскроются для него с иной стороны.

Егор отправился с Евой на прогулку. Егор познакомился с районом её глазами. Егор стал её свидетелем. В то время, как Ангел смотрел сны про Апостолов.

Ему нужно было просто смотреть. Не думать. Запоминать.

Смотреть, как Ева резко останавливается и делает шаг назад. Стоит и ждёт. А через пару минут прохожий со свёртком в руках спотыкается и свёрток летит прямо Еве в руки. Гримаса ужаса искажает лицо прохожего. Егор просто смотрит. Смотрит за тем, как прохожий рассыпается в благодарностях перед Евой и повторяет, как на репите: «Вы спасли меня! Вы спасли меня!»

Не думать, когда Ева шагнёт на проезжую часть, в поток юрких машин и протянет ему руку. И проведёт его через поток. И никто ни разу не просигналит им.

Запоминать слова, которые Ева, как мантру, как медитативную сказку, будет наговаривать старухе. Бабушке с котомкой продуктов и растерянным взглядом. Бабушке, которая вышла в магазин и забыла, где её дом. А Ева слово за словом выцепит, выцыганит из неё её же память.

И на предложение Егора отправить старушку в больницу только покачает головой. Без документов, фамилии и имени бабушку просто прожуёт пасть бюрократической системы.

Егор не скажет, что, пока Ева будет читать молитву из случайных слов, его взгляд выцепит фразу в заломе стены:

«Сжигая мосты, не сгори заживо». Фразу, выведенную знакомой рукой. Маяк, который должен разбудить спящих и привести их к Егору. К кому же этот маяк должен привести самого Егора?

Ева бережно возьмёт старушку под руку. Егор последует за дамами. И остановится у дома-коммуны. Этот дом он уже видел. Дед рассказывал маленькому Егору, как давным-давно на крыше загорались огоньки. И с наступлением темноты зажигался прожектор. Жители дома собирались на ежевечерний кинопоказ. Вместо телевизора – по тем временам роскошь - свой кинотеатр.

- Так что карту района я всё-таки не съела, - самодовольно съязвит Ева, когда старушка зайдёт в свой подъезд.

И Ева оставит озадаченного предводителя «Авангарда». Ради Пиаф. Ради раскрытого кофра патефона. Ради иглы, жадно блеснувшей в мягком свете библиотечных ламп. Потому что пришло время книгам вернуться на места. Потому что Еве пришло время исполнять свой священный долг - упорядочить хаос. Настал вечерний час еженедельного ритуала.

В библиотеке Ева услышала, как по коридорам разнеслась музыка. И вместе с ней - утробное гудение. Детский зал призывал свою жрицу и требовал крови. Детский зал скучал, как садист скучает по своей жертве.

Глава 36: Самка богомола

Последний хозяин

На Севере глушь и снега, На реках полгода лед. Где вечно шумит тайга, Последний Хозяин ждет.

(…)

Хранит он большой секрет: Не злато, не в подполе клад, Он знает, как нам от бед Найти дорогу назад.

Он помнит: любили здесь Хозяев большой страны, Да только сто лет, поднесь, Хозяева — не нужны.

Пока нам поет пурга, Узнаем большой секрет И тихо, по полшага, Пойдем из тайги на свет.

П. Чувиляев

Стопки черновиков Майи на столе и подоконнике. Однокомнатная квартира. Старый письменный стол. Печатная машинка.

Феликс Латунский поднялся по ступеням многоквартирного дома. Пятый этаж, квартира под крышей. Помялся. Робость просыпалась на пороге этой квартиры.

Стройная женщина открыла дверь и посмотрела на незваного гостя. Феликс стушевался. Каждый раз, когда она открывала дверь и вот так на него смотрела, ему казалось, что она может не узнать его. Или просто захлопнуть дверь. Что-то внутри съёживалось под первым пронзающим взглядом железной дамы/леди.

- Майя… - то ли позвал, то ли поприветствовал Феликс неуверенно, с надеждой.

Она шагнула внутрь дома, приглашая его за собой:

- Проходи.

Глядя на подтянутую женщину, сложно было понять её возраст: со спины – подросток. Лицо – с мимическими морщинами, неглубокими, делающими лицо мягче, делающими лицо позитивнее.

Отёкший, опухший, с брылями, холёный, с лишним весом. Рядом с хозяйкой квартиры смотрелся старше, мрачнее. Кто бы мог подумать, что она старше Феликса на тринадцать лет. Его железная леди. Майя Девятая. Девятая Майя. Как она любила повторять, фамилия не склоняется.

Феликс чувствовал себя богомолом на спине огромной самки. Чтобы она тобой не отужинала, ей нужно подношение от крохотного мужа.

Ровно тринадцать лет назад, когда Майе было столько лет, сколько ему сейчас, они познакомились. Он – кассир в продуктовом. Его первая смена. Она – покупательница.

Густые сумерки за окнами-витринами. Обшарпанная улочка. Грязь, въевшаяся в оштукатуренные светлым дома.

Писк пробитого на кассе товара. Резко тронувшаяся чёрная лента с продуктами, липкая от разлитого в полдень сока.

Женщина в невзрачном свитере под горло. И в очках с толстой роговой оправе. Она безучастно наблюдала за дрогнувшими бутылками на поехавшей к кассиру ленте. Могло показаться, что в чёрных зрачках мелькнуло злорадство – за бутылки, разбившиеся до кассы, покупатель ответственности не несёт. Или просто её сосредоточенный колючий взгляд не предвещал ничего хорошего. И от этого у случайного зрителя могли появиться мысли о злобном коварстве посетительницы магазина.

Но перед ней стояли три рослых щетинистых подростка. А на кассе девочки-малолетки в рваных чёрных колготках пробивали чипсы и газировку.

Кассир с внешностью пухлощёкого херувима балагурил, метая бисер острот перед робеющими малолетками. Парни-подростки гоготали, подтрунивая девчонок.

- Ещё что-то? – поинтересовался кассир услужливо, отщёлкав товары девиц.

- Эмм… - замялась одна.

- Пачку «Кэмела», - влезла вторая, побойчее.

Женщина поправила очки и переступила с ноги на ногу. Как же долго. Но её лицо продолжало оставаться безучастным, как отлитая маска.

Кассир чекнул одну пачку, а девушкам протянул две и заговорщицки подмигнул:

- В подарок.

И добавил назидательно:

- Курите по две в день. Тогда уже через год никому не придёт в голову спрашивать у вас паспорт, вот как мне не пришлось.

Девочки залились краской, глупо и смущённо хихикая, засеменили к выходу.

Женщина метнула острый взгляд на кассира.

Кассир в этот момент провожал девочек романтическим вздохом.

Двери за юными нимфами в рваных колготках съехались. И кассир посмотрел на парней. Потом на пиво на ленте. Опять на парней. И сказал строго:

- Паспорт.

- Эй, дядь, да у нас права в машине остались. Ты пробивай, а мы метнёмся сейчас.

- Паспорт, - упёрто.

Недолгий диалог, как штрих-пунктиром пробиваемый чеканным «паспорт», и раздосадованные парни ушли.

Лента скрипнула и двинулась вперёд.

Две бутылки вина. Дешёвый портвейн. Плитка горького шоколада. И пакет развесных апельсинов.

- Романтично, - проворковал кассир сладко. – Вечер на одного?

Женщина только вскинула бровь.

- Хотите исправить? – промурлыкал. – Будет на двоих, - заговощицки подмигнул.

- Не боитесь, что соглашусь? – женщина усмехнулась и посмотрела поверх очков. Её голос оказался неожиданно низким, а в глазах сверкнули искры холодного веселья.

- Как же в гости и без подарка? – ангельский балагур протянул ей лотерейный билет. Но она не торопилась брать.

- Подарок, - кивнул кассир.

- При покупке, насколько помню, заполняют номер телефона, - возразила она.

- Раскусили, - печально вздохнул он и потянулся за апельсинами, пробил шоколадку. – Алкоголь - только по паспорту, - добавил он строго.

Женщина несколько секунд смотрела на него, что-то обдумывая. А потом протянула паспорт.

- Майя Девятая! – воскликнул кассир, куражась. – Не женщина – победа! Девятая Майя. Мечта филолога! Не ожидал встретить победу на кассе, – затем он внимательно и не торопясь зачитал адрес, поднял глаза и воскликнул, хватаясь рукой с паспортом за сердце. – Майя! Я влюбился! Как и положено содержанцу, в женщину с пропиской, - одной рукой кассовый херувим держался за сердце и паспорт, другой пробивал алкоголь.

- Складно, - тяжёлый взгляд Майи неспешно облизнул его от макушки до пояса и обратно, достала наличные и пачку сигарет. Подцепила одну зубами из пачки и попросила прикурить.

- У нас не курят, - строго сказал он, щёлкая зажигалкой и глядя, как тонкая струя дыма тянется к потолку.

Майя закусила сигарету, подхватила покупки, пошла на выход, но остановилась в разъехавшихся дверях: к ней подлетел один из подростков, тех, что стояли перед ней на кассе.

- Тёть, дай прикурить.

Майя посмотрела на него строго и фыркнула:

- Паспорт.

Подростка как ветром сдуло.

Майя обернулась и кинула через плечо кассиру:

- Составишь компанию на одну сигарету, а то молодёжь проходу не даёт.

И тот просто вышел из-за кассы.

Она курила на углу магазина. Он стоял рядом и перебивался мелкими нервными затяжками. Тишина между ними звенела. Маю этот звон пустоты не смущал. А вот новый знакомый нервничал. Но не мог вытолкать из себя в эту плотную, наполненную звоном тишину, ни звука. И каждый раз затыкал обеззвученный рот сигаретой.

Он смотрел, как тает её сигарета, как облачко за облачком вспархивает дым из её рта.

- Вы мне снились, - выдал он, наконец. – В пещере изо льда. Расправляли кожистые крылья. И пили мою кровь.

С десяток быстрых затяжек.

- Романтично, - процедила Майя, перемешивая слово с дымом. – Не только же кассе из тебя кровь пить. Пусть и прекрасная дама полакомится.

Помолчали.

- Феликс, - она скользнула взглядом по бейджу. – Адрес мой, надеюсь, запомнил. – Кивнула на виднеющуюся меж домов крышу пятиэтажки. – Романтический ужин и вправду лучше проходит в компании.

Майя взяла из его рук сигарету и поцеловала парня. Оторвавшись, посмотрела на него, обескураженного. Развернулась. И ушла. Чтобы в сгустившейся за окнами ночи сбросить шкуру старого свитера и сверкнуть в бледном свете, падающем от уличных фонарей, змеиной кожей, чтобы упругое плотное тело извивалось кольцами под пальцами парня, которому она снилась. Чтобы услышать тонкий, похожий на писк, голос утренних птиц. И уснуть до полудня на липком постельном белье.

Грязная сумка с его вещами опустилась на глянцевую поверхность комода вечером того же дня.

Майя смотрела странно, когда Феликс сбивчиво и путано рассказывал печальную историю о потере работы.

Историю, в который его увольняли из-за неё, Майи, по её вине.

Историю, в которой его увольняли из-за их страсти.

Историю, в которой Феликс героически терял работу во имя их неземной любви.

Майя слушала. Внимательно.

Лицо её ничего не выражало. А глаза смотрели сквозь него и силились зацепиться так, как если бы перед ней стоял не человек из плоти и крови, а сгущались в еле различимый силуэт тени. Так, как будто он говорил не ей в лицо, а она вслушивалась в отрывки слов, доносящихся из другого измерения.

Он говорил.

Майя слушала. И не задавала вопросов.

Наверное, это её могильная беззвучная готовность принимать в себя его слова так сильно нервировала Феликса. Он обвивал её липкими лживыми словами, как щупальцами, как спрут свою добычу. А она смотрела, трезво, не очарованно, не поддаваясь гипнозу плавных речей - гладких слов. И не сопротивлялась. Вот сейчас сожмёт щупальца сильнее – и хрустнут позвонки. Он привык, что уже после первого абзаца его начинали ловить на нестыковках, пытались проверить истинность слов, найти свидетелей… Люди кусали щупальца, жгли их. Щупальца приходилось одёргивать и тянуть вновь. Пока собеседник резал одни, другие обвивали со спины.

Почувствовав сопротивление собеседника, Феликс начал бы хорохориться, возражать, раздувать свою сказку. Переубеждать. В пылу словесной битвы он был неподражаем. В огне спора мог доказать, что земля плоская, а его собеседник лишь сон бабочки, снящейся монаху, который снится бабочке. Тогда бы история сложилась. А тут – тонула в тишине внимательного слушателя и разваливалась.

Мая слушала. Просто. И не возражала.

- Хорошо, - легко сказала она, когда Феликс наконец завершил свою историю и подвёл итог, связанный с временной безработицей, как следствием – безденежьем и потерей жилья. Ответственность за финансы и жильё внутри этой истории возлагались на Майю.

«Хорошо», - сказала Майя врезавшимся под кожу щупальцам, нашёптывающим, что это ради её блага.

Просто согласилась. Без торга. Лишних вопросов. И временных рамок. Майя с жёстким взглядом, кусачая Майя, насмешливая Майя… такие женщины могут заставить подписать контракт кровью. Не стала.

В безучастности Майи Феликсу чудилась маска. Если она не сопротивляется и так легко соглашается заплатить несправедливую цену, то это, может, он чего-то не знает? Может, он вовсе и не на совместную жизнь подписывается, где из него будут пытаться вылепить-выдоить мужика? Может быть, Феликс ошибся и Майя его не как мужчину позвала в свою жизнь? А как кого тогда?

Разорванная щупальцами кожа вместо отторжения и нагноений стала прирастать, впитывая в себя осьминога, вращивая его в свой организм.

Намного позже, когда Феликса начнут признавать, он напишет пост про мелкого мошенника из «Мёртвых душ»:

«Если с тобой не торгуются, жди подвоха. Если ты своим спектаклем не набил себе цену, не убедил, не вырвал согласие из глотки собеседника, то как будто и права не имеешь, как будто не отработал, почти своровал. Не феерично своровал одной рукой показывая фокусы, а другой обшаривая карманы, а по-тупому, то, что плохо лежалою Такой преступник чует ловушку. Он уже надкусил сыр, но ещё не заметил мышеловку».

Майя открыла перед Феликсом дверь в свой дом, как секты открывают двери новым робким адептам. И он вошёл.

Вошёл и провалился в параллельное измерении её квартиры. Майя жила, словно не замечая Феликса, в своём ритме: каждое утро – клацканье клавиш за печатной машинкой. Быстрый завтрак. Если он успевал, то мог разделить с ней молчаливую трапезу. Если нет, она оставляла его порцию на столе. Она уходила на работу. Вечером возвращалась с продуктами: сегодня хлеб и немного сыра, завтра – овощи. И так каждый день по чуть-чуть, не утруждая себя тяжёлыми сумками. Чтение книг. Подолгу могла стоять с глиняной чашкой, делая редкие маленькие глотки и разглядывая вид за окном – дорогу, мост, уходящие возрастающей лестницей дома – как в котловане, как в Колизее.

Старенький патефон и звуки винила. Уборка. Стирка. Она его как будто не замечала, не предлагала помочь – он иногда сам включался, неловко встраивался в её молчаливые ритуалы. Иногда она что-то тихонько напевала-намурлыкивала себе под нос.

Намного позже, уже натравливая толпу троллей на своего менее удачливого коллегу по перу, Феликс сравнит толстокожих людей с тонкокожими, покрытыми адамантиевой плёнкой. Под адамантием никто из читателей не разглядит Майю. И только она сама, читая эти строки с экрана смартфона, улыбнётся одними глазами.

Мая жила в своём мире. Феликс жил на её диване. Первое время он пытался встроиться в мир Майи – обнять, встречая на пороге, подтанцевать к ней во время уборки, оставить горячий поцелуй, пока она будет щёлкать пальцами по клавишам старой печатной машинки.

И каждый раз Майя будет изгибаться и шипеть на него, цыкать, как на нашкодившего щенка. И он будет виновато трусить на свой диван, не понимая, в чём провинился и что ему делать. Феликс обиженно лежал на диване, глядя на увлечённую Майю. И каждый раз чувствовал, что уборка, книга, чашка чая и даже грёбаная печатная машинка выше него в списке приоритетов Майи.

Она ныряла под его одеяло ночами. И пару раз он просыпался от её неожиданных ласк. И Феликс откликался. Однажды он решил рискнуть и отказать ей. Она растворилась так же легко и быстро, как и появилась. И следующий день абсолютно ничем не отличался от остальных. А у Феликса родилась фраза, которую впоследствии он вложил в одного из своих героев: «Ей от меня был нужен даже не секс. Обидно. Пугающе обидно».

Феликс почти сдался: неделю он лежал в молчаливой тишине на диване Майи. Он не разговаривал с ней даже у себя в голове. Квартира давила на него звоном пустоты. Квартира выдавливала его из себя, исторгала, душила.

Майя впитывала его в себя ночами, как будто вращивая его тело в своё, как будто сопротивляясь собственному злобному жилищу.

И тогда Феликс ринулся в последний отчаянный бой. Он хотел раскурочить Майю, спровоцировать её, вывести на живые человеческие эмоции. Он стал выдумывать всё более и более фантастические истории: то он встречал знаменитость по пути на собеседование (такое же вымышленное, как и остальная история) и они со знаменитостью сцеплялись языками, как закадычные друзья. То настраивался на волну предков и не мог себе позволить выйти из энергопотока. То его задерживали спецслужбы и он возвращался буквально минут за десять до Майи. И, наконец, жалостливое, почти молящее о разоблачении, рассказанное безнадёжным, бесцветным голосом: «Я видел привидение».

Майя же живой человек! Не может она проглотить эту глупость! Оправдать приходом приведения безработицу, грязный пол и невымытую посуду.

Но Майя просто сказала: «Хорошо».

Тогда Феликс сдался. И замолчал окончательно. Тишина победила. И, кажется, Майе правда от него ничего не было нужно. Ни денег. Ни поддержки. Ни порядка. Даже серпентариевый секс не был чем-то обязательным и действительно важным.

Феликс не зря в своей последней сказке сказал про привидение. Он им и стал. Привидение, которое живёт под крышей старого дома. Не кот. И даже не хомячок. Призрак. Одинокий призрак, наказанный молчанием.

Много лет спустя, когда визиты к Майе станут еженедельными, а дома появится молодая жена, Фил спросит, знала ли он, что он лжёт?

- Знала, - ответит она так же просто, как когда-то кидала «хорошо». – Но тебе важно было выдать свою историю. А мне всегда нравилось, как ты сочиняешь.

Но тогда Феликс замолчал. С его молчания началась их параллельная призрачная жизнь. Майя – в прошлом. Он – в будущем. Пересекаются на изломе времени. Они просто случайно пересеклись внутри одной квартиры. И он подглядывает в прошлое. Феликс, наверное, поверил бы в эту мысль, если бы не жадные ночи.

Пересекаются в моменты холодной близости. Её тело магнитит. Влечёт. Но сколько он ни подкатывает, холод и непонимание. Только сама идёт к нему в руки, быстро раздевается. Он гладит и целует. Она тихо постанывает, извиваясь ледяной химерой. И рассыпается в пике близости.

Феликс пробовал наговориться в магазинах, знакомиться с людьми на улицах, но якорь тянул его в квартиру под крышей. Что-то тягостное и важное ждало его там.

Ему нужно было, жизненно необходимо было разрушить стену тишины между ним и Майей. Фиаско не давало ему упорхнуть из-под крыла любовницы. Фиаско и холодный магнетический секс.

Вскоре он вовсе перестал выходить на улицу. Пух как на дрожжах на её диване. И злился. Майя отбрыкивается от него короткими фразами. Односложными «да» и «нет». Иногда просто вскидыванием руки, требующем немедленной тишины. Погружённая в свои мысли. А он недостоин даже взгляда.

Он невыносимо хотел поговорить с ней – заполнить тишину. Она вскидывала руку, как дрессировщик, отдающий команду: тихо, сидеть, место.

И Феликс покорно кочевал от холодильника на диван.

Она – у печатной машинки, за книгой, с глиняной чашкой у окна. Короткие глубокие глотки. Она подолгу смотрит в окно, всматривается, как будто выглядывает кого-то.

Она может бросить небрежно: «У писателя всегда женская душа».

И Феликс подхватит слова как брошенную кость. Глоток воздуха. Короткий диалог на пять-десять минут. Иногда обмен парой фраз. И он чувствовал жизнь. А потом пальцы Майи возвращались к литерам печатной машинки. И жизнь утекала из него.

Гаснет свет. И Феликс ещё несколько часов лежит без сна. Вслушиваясь в дыхание: сегодня она змеёй к нему? Или уже спать? Сегодня она безразличная? Или животная, жадная, как самка богомола, требующая оставаться в ней до конца? Алчная до плоти, до семени. Почему с её жадностью до тела не родила? Феликс задавался этим вопросом ещё во времена их совместной жизни. Слишком высокомерна для уязвимости?

Уже будучи в браке и поглядывая на люльку с сыном, он напишет о своей любовнице: «Она рожала идеи и, может быть, гениев. Плодородная и жестокая».

Однажды Феликс, листая её черновики, стопкой сваленные у печатной машинки, найдёт стихотворение:

«Во льдах не всходят семена,

Зато играет свет».

«Он хотел наследников. Я испытываю отвращение к перспективе беременности. И безразличие к детям. Не люблю суету», - эти строки вытянет из художественной прозы Феликса один исследователь литературы и обоснует на них свой труд об исповедальном характере прозы главного философа своего поколения.

Критик будет много и увлекательно рассуждать о личных, неосознанных проекциях автора. В этих строках, по мнению критика, Феликс будет смотреть на себя глазами любимой женщины, молчаливой и закрытой, за которую приходится додумывать ответы.

Майя прочтёт исследование и на финальных страницах не сможет подавить улыбку. Читать будет, как всегда, делая глотки из глиняной чашки.

А вот Феликс этого исследования так и не увидит.

Его тело опустят в сырую яму и глянцевый гроб вопьётся в грязь задолго до публикации.

Глава 37: Эхо голосов

Все написано на упрямом лбу твоем всем заметным, простым, тиреточковым языком.

Я уже иду, но пять тысяч пятьсот километров мне нужно пройти до тебя босиком.

Л. Киргетова

Обгоревшая девочка из картона. Она висела на обожженной ёлке. У двери придорожного магазина. Майя подошла к ней поближе. Окинула магазин насмешливым взглядом. Улыбнулась своим мыслям. И зашагала дальше. Даже Фил не смог бы сказать, она специально шла к этому магазину, а остальной маршрут подстроила. Или же завернула к неожиданно привлекшей взгляд картинке упадка и декаданса.

А ещё Фил бы не смог ответить на вопрос: картонная девочка знала, что встретится с Софи с момента пожара? С того момента, как повисла на злосчастной ёлке? Или с того момента, как её нарисовал на картоне местный Бэнкси? Может быть, ответ знала Майя. Но она точно бы промолчала. А пока картонная девочка только ждала встречи с Софи, та уверенно шла ей навстречу. Слово за словом. Не спотыкаясь ни об один контраргумент.

- Теперь ты понимаешь, почему мы недолюбливаем гостей? Не успела толком узнать нас, а уже ищешь к чему придраться, - мужские голоса звучали мягко, доброжелательно, чуть насмешливо.

Один голос раздавался в небольшом поселении среди леса. Другой эхом затихал в коридорах государственного медицинского центра детской трансплантологии. Один голос обращался к Еве. Второй – к Софи. Собеседник Евы кидал отсылку к её предыдущему визиту. Собеседник Софи оправдывался, почему так долго и упорно отказывался встречаться и не допускал её к внутренним вопросам центра.

Ева говорила с Егором. Софи – с главврачом.

Ева вновь была в Автономии.

Софи – на пике большого журналистского расследования, его лицом.

Ева думала, что должна спасти Егора.

Софи знала, что должна уничтожить Глав Врача.

Ева позволила себе перейти на личности и бросила пренебрежительно: «Ваше будущее – авторитарная секта».

Софи не стала подыгрывать. Она жёстко поставила вопрос о нарушении прав персонала.

- Ты мыслишь так, потому что прошлое и окружение диктует тебе, как нужно мыслить, - два мужских голоса. Одинаковые слова. - Ты отравлена циничным и меркантильным миром. Мы тут хотим жить по другим правилам. Исходим из других принципов. Неудивительно, что наши мотивы тебе неясны. А всё, что неясно, кажется подозрительным. Это нормальная инстинктивная реакция. Даже у примитивных животных есть инстинкт самосохранения.

- Всего один простой вопрос, - тут засинхронились уже и Ева с Софией. – О деньгах.

- На чьи деньги возведена Автономия? – продолжала Ева. - Все здания? Облагорожена территория, закуплены мебель, техника, продукты?

- Где государственные деньги? Куда пошли гранды? – жёстко вещала Софи. За ними шла вереница журналистов с камерами. И каждое слово оставалось задокументированным. - Ремонт оборудования? Расширение штата? Где надбавки? И главное, почему центр, созданный для работы с самыми тяжёлыми случаями, получающий дотации и частные пожертвования, отказывает самым тяжёлым больным? Больным с самым дорогостоящим лечением?

В ответ – огорчение: одно наигранное, другое искреннее, но гиперболизированное до предела.

- Ты рвёшь мне сердце… - печальный взгляд вдаль. – Неужели можешь думать только о деньгах? Я ни копейки себе ни присваиваю. Всё тут, - широкий жест руками в стороны, одинаковый у двух разных мужчин.

Главврач ушёл в обвинение системы.

- Она съедает деньги, перемалывает их. А мы заложники. Вот посмотри, - он толкнул дверь одной из палат. – Красная цена этой кровати - три тысячи. Столько она и стоит в обычном мебельным. Но мы связаны по рукам и ногам каталогами, в которых товары прошли сертификацию соответствия. И вот та же кровать стоит уже тридцать тысяч. А тяжёлые больные, - добавил он. – Мы берёмся только за случаи, поддающиеся лечению. Безнадёжно больных, нуждающихся в уходе, ждут хосписы.

Софи парировала примерами других клиник.

Главврач говорил размереннее и печальнее.

- Я понимаю, кажется, что тот, кто во главе, не может удержаться от соблазна, - Егор смотрел мимо Евы, на возведённые дома. – Но посмотри: мой дом тут самый скромный – треугольная крыша, крыльцо, фасад в два окна. – И живут там сейчас те, кто не может позволить себе жильё. Люди вкладывают деньги в постройку домов для себя. Все участки у них в собственности. И скидываются на своё усмотрение на постройки общественной надобности: система электрификации, гидростанция, медпункт.

- Менять элитную городскую недвижимость на избушку с огородом в лесу, которую нельзя продать? Ты серьёзно? – Ева вздёрнула брови. – Всё и всегда сводится к деньгам. Деньги – самый эффективный инструмент проверки. Если все течения на высокодуховных уровнях верны, то и с финансовыми потоками всё нормально. Банальный пример. Отношения. Парень заявляет девушке о бессмертной и вечной любви. Но жмёт даже стольник на неё потратить. Ещё лучше – парень заявляет девушке о любви, увозит её в забытую богом деревню, оставляет там с двумя детьми без медицинской помощи, связи и интернета, а сам возвращается в город: ему же работать надо. А она как будто работать не могла. Ложь. Ложь. И ещё раз ложь.

Никто не мог услышать этой синхронности мелодии. Но Еве было некомфортно. Она словно слышала глухое, шипящее эхо в унисон его словам, эхо, поднимающееся изнутри головы. И Егор, который в этот момент… Почувствовал дискомфорт. Как от тонкого писка, который иногда наполняет квартиры высотных домой.

Егор продолжил:

- Посмотри вокруг. Свежий воздух. Натуральная еда. Ты пытаешься перекрыть реальность, которую можно вдохнуть и пощупать в пользу навязанных и распиаренных ценностей? Те, кто перебираются сюда, теряют блага цивилизация. Зато приобретают лишний десяток лет жизни.

Главврач молча смотрела на Софи, сохраняя на лице выражение оскорблённой разочарованности.

- Допустим, Вы принимаете правила системы, - продолжала Софи. – Но врачи, лучшие и признанные международным сообществом специалисты, уволены из ведущей клиники страны? Сразу весь звёздный штат. Только за то, что не согласились с безнадёжностью состояния пациентки? Оспорили Ваше решение? Оставили умирающего ребёнка в больницу, а не выставили на улицу? Или не отправили в хоспис? И даже нашли способ организовать помощь в обход бюджета на частные средства? Правда?

- Я не верю, что ты, как и большинство, поддашься влиянию профанации, - в унисон говорили глав врач и Егор. – Я кладу свою жизнь на то, чтобы поднять вот это всё, – широкий круговой жест руками. – Мои взгляды и методы сложно понять человеку извне. И сочувствую твоему непониманию.

Тяжёлый вдох. Синхронные покачивания головой двух мужчин под подозрительным взглядом женщин: один в стенах элитной клиники, другой за глухой стеной леса.

- Ты говоришь о коллективе, - продолжил главврач и даже пустил одну скупую слезу на камеру. - Называешь его звёздным и забываешь, что я тоже кладу жизнь на развитие клиники. И если люди вставляют палки в колёса, они должны уйти и строить другую систему по своему усмотрению. Они талантливы. И я дал им свободу. Мы тут пробуксовывали до этого, поверь, сложного решения, во многом из-за того, что мои решения не исполнялись и саботировались. Мы с ними в неравных позициях. Их подвиги видны. Они делали что хотели и теперь предъявляют это прессе. А мои добрые дела они не реализовали и похоронили своим исполнением. Они забывают, что работают в системе.

- Но и вы работаете в системе, - вкрадчиво парировала Софи. – Вы тоже часть игры. И разве не ваша прямая обязанность обеспечить такому талантливому штату максимально комфортные условия работы? Администрация должна работать на благо специалистов, отстаивая их у вышестоящих инстанций. А не спускать им некомпетентные решения сверху ради похвалы руководства. Система – это про отношения, а не про односторонний контакт сверху вниз. Возможно, если разгорелся такой конфликт, уйти стоило вам?

- Общественные деятели, строящие карьеру на скандалах, - главврач брезгливо поморщился. – Развалить, растащить по кускам ради скандала, ради хайпа. Вот и всё, что на самом деле прячется за благими словами. Пусть позвенит, погремит по всему интернету. А там хоть трава не расти. Это сложная структура. И да! Мне приходится жертвовать. Я пожертвовал одним небольшим отделом нашей клиники. Агрессивным, плетущим интриги. Но я сделал это, чтобы сохранить единство ещё девяноста восьми специалистов. Сотня! Сотня первоклассных специалистов. Почему их имена должны быть аннулированы? Потому что они молчат? Потому что они вежливы, воспитанны и не скандальны?

Тон Егора пошёл на повышение:

- Городские девчонки, которые привыкли к стандартам хорошей жизни, к городским ценностям, брендовым шмоткам, одноразовым самцам на одну ночь ради качественного секса, духовным ценностям, феминистским призывам и сменившим заповеди Христа на заповеди Лабковского. Я понимаю. Так удобнее. Так современнее. Мы же живём в цивилизованном обществе.

И голоса опять слились в синхронный поток:

- Но я смотрю на тебя, - неожиданно нежный взгляд одного на Софи, другого на Еву. – Ты другая. Тебе не всё равно. Да, ты заложник системы. Ты играешь по правилам, которыми тебя отравил этот проклятый город. Ты подозреваешь. Ты обличаешь. И готова казнить. Но тебе не всё равно. Посмотри на нас. Мы тут одна семья. Если птенцы готовы выпорхнуть из гнезда, мы отпускаем, - Егор окинул взглядом угодья. Ева последовала за его взглядом и увидела ребят на лесопилке, старую леди у подвязанного куста, детвору у большой сбитой из бруса клумбы. Главврач окинул взглядом мрачные коридоры, толкнул одну из дверей и показал сидящих за столиками женщин в белых халатах. Софи увидела, как они подняли затравленные взгляды на телекамеры, на Софи, метнули испуганные на главврача и выдавили кислые улыбки. – Теперь от тебя и твоих слов, - продолжили голоса синхронно, – зависят их жизни.

В глазах доктора читалось: ты обвиняешь меня в переломе жизни десятка специалистов, а готова будешь взять на себя ответственность за сотню судеб?

В бархатном взгляде Егора Ева ничего не могла считать. Внутреннее пространство не откликалась. Она была не на своей территории.

- Не переживайте, - холодно заявила Софи. – Я о них позабочусь. Так же, как и об отстранённых специалистах. У лучших в стране должен быть доступ к лучшему оборудованию. И к помощи самым неблагополучным детям. А вы предлагаете им отправиться в частные клиники, где оборудование априори хуже? И заниматься платной практикой? Вы серьёзно? И ждёте поддержки?

- Не перекладывай на меня ответственность за этих людей, - твёрдо сказала Ева. – Они на тебе. Я просто задаю вопросы.

- Неужели ты не понимаешь! – синхронный вихрь голосов поднялся на пару тональностей выше. – Я видел всё! Африканские селения. И кочевников Якутии. Немецкие города. Не как турист, а как профи: от клиник до инженерных систем. Европейские деревни. И подворья шейхов Арабских Эмиратов. Техас и Лос-Анжелес.

- Я видел, как организованы общины, - распалялся Егор. – Я видел людей. Цивилизация не делает их счастливыми. Счастливыми их делают те, кто рядом, - другие люди. Счастливыми их делают отношения. И если вокруг здоровые отношения, взаимное тепло и поддержка, открытость и принятие, то их мир наполнен смыслом и счастьем…

- Я собрал под той крышей лучшие решения со всего мира! Я видел всё! В том числе то, как лояльность и демократия разрушает клиники. Как уступки администрации звёздным специалистам ставят под удар всё учреждение, - главврач покраснел, выступили вены на горле, и они пульсировали в такт бегающему кадыку.

Егор не мог сдержать эмоций, он разошёлся в своей упоительной речи и, кажется, сам попал под магию собственного голоса.

Неожиданно оба выдохнули, осмотрелись.

Главврач заметила испуганные глаза опешивших журналистов. Егор увидел, как Ева отступила на пару шагов.

- Ладно, - оба махнули рукой. – Я просто дурачусь, ведь ты хотела услышать и увидеть такого лидера. Теперь-то мы можем поговорить нормально. И у меня осталось совсем мало слов. Я делаю максимум. А ты?

Егор поднялся и пошёл в сторону штаба.

Главврач выдохнул, давая понять, что общение закончено. И хотел скрыться за дверью кабинета.

- Мы вынесем ваше решение на рассмотрение в Конституционный суд. И для экспертизы в международное сообщество. Вы говорите, что делали всё правильно. Пусть компетентные инстанции проверят компетентность ваших решений.

Ева смотрела в спину удаляющемуся Егору. С каждым шагом он становился дальше. А в душе Евы прибавлялось тоски. Ей очень хотелось пойти за ним, догнать, поспорить, может быть, накричать. Она так хотела показать ему, что он ведёт себя и людей к краю. Как искренне он заблуждался. Как искренне говорил шаблонами и, как свои, выплёвывал чужие, уже когда-то произнесённые слова.

«Серьёзно, малышка, – насмешливый голос внутри Евиной головы. – Бежишь за Егором и хочешь спасти его едкими комментариями и прививками цинизма? Этим оправдываешься?»

Она просто сидела и смотрела ему в спину. А когда смотреть стало невыносимо, отвернулась. И теперь наблюдала за тем, как пожилая дама вскапывает землю у куста.

- Лжец, - прошипела Софи в спину главврачу. – Ни слова правды. Красивые слова из воздуха. Я выведу его на чистую воду!

Ева затосковала по городу. Софи-Мария – по Егору.

- Рельса-рельса, шпала-шпала, - молодой парень нарисовал на лакированном столе железнодорожную линию розовым порошком. Пышногрудая блондинка смотрела на рисунок влажными глазами. Парень скрутил бумажку в трубочку и протянул гостье:

- Ну что, поезд готов к отправлению?

Софи-Мария ещё не знала, что ей придётся столкнуться с ним лицом к лицу. Что от него зависит её будущее и будущее сотен других людей. И что ей придётся выбирать между его успехом и собственной жизнью.

Глава 38: Странная ночь

Мне снится один и тот же сон, Как я не запер клетку на засов. И всё, что мне останется теперь, Лишь воспоминания о тебе, воспоминания о тебе

Anacondaz

Егор скинул кеды и, не раздеваясь, повалился на диван. Голову ломило от хаотичных мыслей, обрывками кружащих на рубеже сознания и на доли секунд попадающих в фокус. Они срывались, не успевая быть досмотренными. Размытые, оголтелые, шайкой ворон кричали и перекрикивали друг друга, сливаясь в шум.

Рука по привычке потянулась к второй половине – придвинуть к себе, прижать, уткнуться в волосы и вдохнуть её запах глубже. Но вместо изгиба талии – скомканное одеяло. Егор ещё не успел привыкнуть к свободе. Мысленно срываясь на разговоры с Машиным образом, он по привычке планировал что-то обсудить с ней. Тело привычно ожидало прикосновения её лёгкой руки, и сам он тянулся к ней.

«Софи умерла», - он повторил эту мысль как заклинание. Та Софи, которую он знал и которой верил, умерла. Другая ему не нужна.

Он зарылся лицом в подушку, пытаясь заглушить шум мыслей.

И лежал, лежал, лежал в надежде перетерпеть странное промежуточное состояние.

«Щёлк» - тихонько ключ в замочной скважине.

Шорох – открылась входная дверь.

Пара мягких шагов.

Колыхнулась одежда.

Глухое дыхание.

Софи-Мария. Его Софи. Пришла. Почувствовала. Прилегла с краю, обняла. Уткнулась со спины носом в шею. Поцеловала. Губы шероховатые. Дыхание влажное, тёплое. Объятия лёгкие. И мысли отступили. Он нырнул в её рафинированное тело, растворился мягким туманом на коже. Она нужна ему. Его Софи. Исповедь на простынях. И она снова забрала сомнения. Она принесла выдох. Или такой желанный вдох свежего воздуха.

- Сон? Память ищет лекарство и находит в образе Маши, оживляет воспоминания? Или это правда она? Тогда нужно оттолкнуть, прогнать?

Егор резко выдохнул, стирая мысли. Не думать. Ничего не делать. Ещё один лёгкий поцелуй. И он уснул.

Утро. Он не решался открыть глаза. Хотелось и не хотелось увидеть её. Благодарность разбивалась о принцип. Вот сейчас он откроет глаза. И попросит её уйти. Готов? Решительно открыл глаза. …Один. В пустой комнате. В пустой квартире.

- Я должен защитить Софи… - проклюнулась мысль. – Даже от неё самой. Особенно от неё самой.

Женщина с глиняной чашкой в руках подошла к окну и посмотрела на поток машин. Она чувствовала себя в безопасности. Она чувствовала себя невидимкой. Она знала, что её мысли не отпечатаются на полотне реальности. Никто не почувствует их всполохов.

Она сделала глоток горячего чёрного чая. И вспомнила девочку из картона – странную обгоревшую игрушку на оплавившейся от огня ёлке.

«Интересно, Фил знает, что в ней живёт отблеск его жены? Если рисовать портрет, то точнее не придумаешь», - могла бы подумать женщина.

Но она просто самодовольно улыбнулась.

Глава 39: Шаги акулы

Звенят, гудят джаз-банды, И злые обезьяны Мне скалят искалеченные рты.

А. Вертинский

Червонная дама из жёлтой коробки. Крохотный кулон: прямоугольная карта из золота, с двумя вырезами-силуэтами. В виде дамы и сердца. Сердце – как и полагается масти – в правом верхнем углу карты. Дама, как и полагается, – по центру. Софи испытывала странный дискомфорт, разглядывая странный подарок. Ей хотелось, в нарушение законов карточного жанра, передвинуть сердце в центр женской груди. Почему оно вынесено за скобы её тела? Почему из живого и бьющегося превращено в мёртвый символ?

– Жива ли эта дама? – наверняка спросила бы Ева. – Или выбрала бьющееся сердце, продолжающее её жизнь в других?

Такая интерпретация успокоила бы Софи.

Но Софи видела в образе дамы нечто более зловещее. Но что именно, пока не могла уловить. Только отголоски тревожной музыки из фильмов ужасов. И нежный напев Мэрилин Монро про лучших друзей девушек. Может, и вправду она уже продала душу и стала тем самым кровожадным монстром-людоедом и сама этого не заметила?

– Егор, я думала, что я нужна тебе. Но ты даже не представляешь, как ты мне сейчас нужен. Мне нужна твоя защита. Защити меня от себя самой, - взмолилась аристократичная Софи-Мария, глядя на бесконечные струи дождя за своим высоким и узким окном.

Одиночество. Ночь. Спутанные мысли. Только ночь принадлежала Софи. С рассветом она отдавала себя делу. Первые лучи солнца заставляли сомнения расползтись по углам. И отголоски музыки заглушал шум машин, слов и городской суеты.

Софи стянула с безымянного пальца кольцо. И теперь крутила его в руке. Аркадий оглядывал потолок, взгляд бежал по обгоревшим коммуникациям. Хмурился. Поцокивал, кривя губы.

Картонная девочка повисла на ветке облезлой ёлки у забитой двери придорожного магазина. Точнее, того, что от него осталось: побитые стёкла, развороченные проёмы от витринных окон и дверей, обугленный оскал перекрытий и того, что до пожара было интерьером. Когда-то любимый жителями маленького города магазин стал жертвой вандалов.

Софи задержала на картонной девочке взгляд чуть дольше. Чумазая, пожелтевшая. Принцесса ветоши. Мозг слишком поздно заставил сознание переключиться от образа осиротевшей девочки на то, что это всего лишь картон. Боль во взгляде успел отследить собеседник, прячущийся за тёмным стеклом очков.

Софи достала телефон и сделала несколько кадров. Картонная бедняжка на фоне руин былого успеха.

– Хороший кадр для старта компании в интернете, - сухо пояснила Софи. И не удержалась от оправдания, оно было лишним. – За живое цепляет.

– Хороший был магазинчик. Хозяин самоуверенный такой, бойкий. Думал своими силами разберётся, отмахается от стервятников, налетевших на хлебное место. Какое там! Всем нужны друзья.

– Я считаю, – продолжила Софи, – что экстрасенсорное шоу мои позиции подтачивает. Никто не будет воспринимать всерьёз женщину, верящую на слово другой женщине. Тем более ряженой ведьме. Это подчёркивает мою слабость и глупость.

– Софи-Мария, что Вы захотите, то и будет подчёркивать. Подаёте как слабость и глупость – так оно и будет. Подайте как интригу. Как будто за вашим астрологом стоит секрет, о которым собеседник в силу своих ограниченных возможностей не может догадаться. Пусть глупо почувствует себя собеседник. Завуалируйте фразами «преждевременно раскрывать карты», «всё не так просто, как кажется». Подогрейте интригу. Тем более что подогревать есть что.

Софи не знала, как спихнуть с себя груз в виде экранной клоунессы по имени Бри Соболь.

Софи только что вернулась с забастовки врачей. Три дня без сна и еды. Три дня жёсткой полемики и бескомпромиссной аргументации. Они победили: отстояли премии и новые условия труда - ограниченное количество смен, закупку необходимого оборудования и средств защиты. Ни слова в СМИ. Исчезающие посты в интернете. Информация об успешных забастовках, это как бомба. Хороший пример может быть заразительным.

Но победа опустошила Софи. И теперь она шла, испытывая раздражение и усталость. Но и сон бы её не спас: погрузилась бы в серое тягучее месиво. Нужно было развеяться, отпустить. А тут – звонок. Новое дело для освещения на ресурсах фонда.

– Ты уже показала себя своей для сотрудников госсектора. Теперь нужна лояльность граждан самостоятельных.

Софи вернула кольцо на палец. Кольцо, подаренное Егором на помолвку.

Владелец магазинчика уже год сидел в следственном изоляторе. Его обвинили в нападении и покушении на жизнь Леси Миссо – известной защитницы животных. Леся держала огромный приют для кошек и собак. Пять ангаров. Три сотни хвостатых друзей. Следователи не обратили внимание на то, что предприниматель последние полгода настойчиво отказывался продать свой бизнес. А Леся Миссо не хотела уступать ангары и перевозить приют на новое место. Земля была у неё в собственности.

Но пока Леся находилась в реанимации - находилась она там больше двух месяцев, - приют разгромили проверки. А внезапно нарисовавшиеся люди с доверенностями продали землю.

Первым делом Софи посетила потерпевших. Осунувшегося мужика с волчьими глазами - Виктора. И Лесю. Если мужика держала злость и во время беседы он сочно постукивал кулаком в ладонь, то Леся, потеряв своих подопечных, ушла в тень безнадёжной депрессии. Занавешенные окна. Потерянный взгляд. Кто бы мог узнать в этой блёклой женщине ярого борца за права животных?

Софи общалась с ними и чувствовала, как их слова, их боль проходят сквозь неё, как свет сквозь вуаль. Рассеиваются, ничего не оставляя внутри. Софи слушает. Софи кивает. И в то же время Софи где-то далеко.

Из полного аргументов и содержательных замечаний разговора с Виктором Софи запомнила только фразу: «Эта сука за всё должна заплатить. Я кровью и потом… А он!».

Из тягучей, потусторонней беседы с Лесей Софи забрала с собой только мягкие перепады тона, от жалостливо-ноющего, до бесцветного – даже не шепот, так, тень голоса. Такая игра каплями весеннего дождя на окне.

На два дела следователь оказался один. Он от общения отказался. А вот начальник его отдела согласился. И Софи, прихватив двух независимых журналистов, отправилась к нему.

Софи запомнила, как их тройка шла через стоянку автомобилей сотрудников. Три девушки отражались в глянце новеньких автомобилей. Вот Софи, а журналистки по обе стороны, как два её крыла.

Начальник отдела встретил гостей с распростёртыми объятиями, достал из облупившегося шкафа чай. Радушно угостил всех конфетами. Говорил много, блуждая в казённых формулировках. Ссылался на тайну следствия, доказательную базу, свидетелей… И заверял, что Родион Андреев, сын чиновника и владелец крупных торговых компаний, многократно проверен и точно, ну вот совершенно точно, тут не при чём. Встреча закончилась почти отеческими похлопываниями гостей по плечам и приглашением на дачу на шашлыки.

– Забавно, – заметила одна из журналисток, когда они вышли на улицу, и посмотрела в сторону стоянки. – Ни одной «Лады». Или хотя бы «Тойоты»…

Софи обратила внимание на глянец новёхоньких иномарок на раздолбанной стоянке при низеньком, обветшалом здании местной управы.

- Вон «Бентли» нашего батьки, наверное, он бы нас на нём на дачку подвёз, - присвистнула вторая журналистка.

– Так хочется их прижать, - первая шумно вздохнула, крашенная в седой цвет прядь упала ей на лицо.

А для Софи тем временем пробили встречу с самим Родионом Андреевым. И она прихватила девушек с собой.

Стеклянное здание кристаллом красовалось в одном из элитных районов. Пять минут до центра. Пять минут до аллеи бутиков. Пять охранников на проходной: высокие бугаи в тёмных костюмах. Обыскали. Охрана смотрела с пренебрежением. Забрали телефоны и камеры. У девчонок остались диктофоны. Софи вообще как голая. Ещё тогда подумала, что нужно бежать. Вот сейчас затолкают её в авто у чёрного входа и поминай как звали. Не успела опомниться – уже идут по коридорам. На подходе к кабинету Софи обрезали крылья. Два амбала – на каждую журналистку по одному - преградили им путь. Третий шёл за Софи, проталкивая её вперёд.

Крики и призывы о помощи не спасали. Бугай даже не опустил взгляд, чтобы увидеть её, кричащую. Смотрел вперёд, как будто её и не было. Софи пыталась вырваться и рвануть по коридорам. Но он ловко схватил её руки над локтями и продолжил толкать Софи, как двуручную тележку, перед собой. Софи попыталась выставить ноги вперёд, но они просто проезжали по ковролину. Пустота коридоров пугала.

Наконец – дверь. Девушка-секретарь. Софи позвала на помощь, но девушка даже не оторвала глаз от монитора, как будто происходящее было нормой и мимо неё по десять раз на дню проталкивают сопротивляющихся барышень.

Массивная дверь распахнулась, проглатывая Софи. Амбал втолкнул её. И дверь щёлкнула у неё за спиной.

Вспотевшая, в сбившемся костюме, она огляделась.

В кабинете стоял полумрак. Помещение наполнял аромат благовоний. Звучали мотивы расслабляющей музыки. Перед ней – широкий стол с зелёной лампой. За столом – пустующее кресло из резного дерева, отделанное зелёной кожей. Стеллажи книг.

– Эй, – услышала Софи из-за книжного стеллажа. – Топай сюда, прошмандовочка!

– Какого хрена?! – возмутилась Софи и рванула к двери. Но дверь оказалась закрытой.

– Как хочешь, – послышалось из-за стеллажа. – У меня времени до*уя. Целая вечность времени. Целая пропасть. Сиди там сколько вздумается. А как поймаешь нужный настрой, приходи.

Софи молниеносно прикинула расклад сил. Звать на помощь, кричать, возмущаться не имеет смысла. Её оппонент слишком борзый. Не стоит тешить его самолюбие. Чем больше эмоций, тем более она уязвима. Чем больше криков, тем меньше у неё сил и больше власти в руках того, кто говорит спокойно и насмешливо.

Софи выпрямилась, расправила плечи, отряхнулась. Осмотрелась. Полумрак. Дорогая мебель, резная. Рококо? Позолота. Массивы. Пошло. Показная роскошь. Показная власть.

– Не парься, хрупка моя, – голос из темноты. – Нервная. Подходи и всё узнаешь. Я приготовил для тебя пару приятных сюрпризов. Да не бойся, хотел бы избить или изнасиловать, всё бы уже оформили в лучшем виде. Видела моих жеребцов? За ту зарплату, что я им плачу, они тебя всей стаей и ебать, и пиздить одновременно готовы. Не ссы. Подтягивайся.

Софи выдохнула и глубоко вдохнула. Хрустнула шеей. Равновесие вернулось. Она там, где она есть. Страх не лучший советчик. Внутренний свет выровнялся. Сумбур среди ликов отступил. Веки разомкнулись. Холодные глаза прожжённой стервы с наглухо отбитым чувством страха внимательно смотрели из-под ресниц.

Софи обошла стеллаж.

За ним прятался журнальный стол, кожаные диваны и пара пуфов. По столу бежали белые дорожки. А на диване развалился молодой парень. Он сидел с расстёгнутой рубашкой. На нём уснула полуобнажённая блондинка с шикарным телом – упругой грудью и дерзким изгибом соблазнительных бёдер.

– Я думаю, ты и так уже пожалела, что полезла в это дела, - протянул он, смотря сквозь Софи. – Разговор у нас будет короткий и без свидетелей. Адель, - он погладил по волосам спящую девушку, – не в счёт. Не знаю, кого уже ты напрягла, чтобы меня настоятельно попросили с тобой встретиться и уладить вопросы. Но человек ты маленький. Незаметный. Не станет такого – никто и не дёрнется.

– Угрожаешь? – Софи окончательно успокоилась. К ней вернулась её холодная уверенность.

– Ты девочка неглупая. Проведи статистическое исследование. Для твоей статистики будет достаточно всего двух людей. Этого жадного придурка со своим магазином и сумасшедшей кошатницы. Хочешь статистику пополнить? Валяй. Я тебя предупредил. Вали, короче.

Родион постучал в панель за своей спиной. И не успела Софи и слова вставить, как за её спиной нарисовался уже знакомый амбал, схватил её под мышки и выволок из кабинета в приёмную.

Дверь захлопнулась. Амбал встал между Софи и дверью. Секретарша подняла на неё глаза и спросила спокойно:

– Кофе?

И тут Софи расхохоталась в голос.

Она читала и в глазах секретарши, и в глазах амбала презрение. Такое, какое испытывают к бомжам у остановок. Даже хуже - к разлагающимся тушам животных на обочинах. Опарыши шевелятся в мертвечине, создавая иллюзию жизни. И от этого становится ещё мерзостнее.

– А ты знаешь, он считает, – Софи оперлась на амбала и мотнула голову на двери за его спиной, – что ты за свою зарплату готов будешь меня оттрахать. - И Софи опять рассмеялась, достала визитку, вложила в карман замершего на посту амбала, а вторую положила на стол секретарши. – Если решите пообщаться вне рабочего времени, набирайте. Ладно, где у вас тут выход?

Журналистки ждали на улице, на ступенях парадного входа. Здание сверкало на солнце, когда усталая Софи показалась на пороге и заковыляла на своих каблучках вниз.

Софи ничего им не рассказала. Не сейчас… Рано сбивать фигуры с шахматной доски. Рано говорить в голос.

Вечером того же дня вышло новое предсказание Бри Соболь. Софи брезгливо пролистнула, но потом вернулась и включила. Надо быть в курсе. Хотя бы просто в курсе.

Ярко раскрашенная дива вещала о скорых глобальных переменах в мировом порядке, старательно щурила глаза и держала верный градус загробности в голосе. Бри грозилась, что свобода укусит освободителя. Бри предостерегала своих слушателей от проявления доброты в период ретроградного Марса. Доброта, по её предсказанию, обещала обернуться катастрофой. Забота о ближних – предательством.

- Будет другое время, благоприятное для семян заботы и душевного тепла, - утешала своих адептов ведьма.

Софи вспомнила Егора. С ним не нужны были компромиссы. Ей захотелось обратно в плоский мир.

Софи точно знала, что не будет выходить в публичное пространство с историей про запугивания. Её слово - против его слова. Нет. Тем более что ей придётся выступать с позиции жертвы. Ей нужно заходить с позиции силы. Родион действует грязно, в лобовую. Такой мог наследить. Софи попросила Аркадия раздобыть для неё списки имён – уволенных и уволившихся из головного офиса Родиона за последний год.

Софи ждали затхлые коридоры старых советских зданий с фанерной обивкой под глянцевое дерево, облупившейся и обнажившей уродство старости, бесхозности и запущенности. Облупленные острова и континенты краски на стенах.

Софи оказалась там, потому что Аркадий быстро выполнил просьбу и подал ей перечень списанных людей.

Родион стал для них чёрной меткой. После ухода от него они могли только, как тараканы после дезинсекции, расползтись по углам. Их больше не принимали в белые компании. Мало кто делился догадками – большинство старалось отзываться о бывшем месте работы, о Родионе исключительно хорошо. И часто в их интонациях Софи улавливала животный страх.

Этот страх странно резонировал с её душой. Как будто руку заносили не над собеседниками, а над ней – для удара. Ещё хуже – над Егором.

Если бы Софи закрыла глаза, то услышала бы мерную речь Егора. Это он уговаривает чудище, увещевает его главным своим оружием – словом.

Лёгкий свист. Это зверь занёс над ним хвосты, которые, как у скорпиона, заканчиваются ядовитыми пиками.

В холодной сибирской деревне, в голодной сибирской деревне злого старого пса, помесь с волком… свирепого старого пса спустили с цепи. И он уже взял след. Заячьи лапы на снегу. Злой пёс не просто шёл по следу. Он искал заячью лежку. С нежными малышами. Разворотить гнездо. Сожрать мать с малышнёй. Чтобы кровью по снегу. И спать на сытую.

Софи, конечно, не знала, что в это время ускоренно оформляли допуск по УДО одного рецидивиста. Когда Софи смотрела предсказания Бри, к рецидивисту пожаловал гость. Их общение длилось не дольше ведьминского ролика на «Ютубе». Договорились быстро. И уже на следующее утро коррумпированная изнанка пошла проталкивать по венам инстанций дело об освобождении слишком рано списанного со счетов преступника

Софи – рыжие пряди в отражении в витрине. Тоска. Печаль. Прощание.

Глава 40: Нападение

Ангел спустится с небес и всех нас съест

Anacondaz

Тайра выглянула из-за пазухи. Мордочка со слипшимися глазками и громкое «мррр». Откормленная, толстая, довольная.

– Чщщ, – прошипела Ева, сжимая мордочку любимицы и пряча её обратно, вглубь просторного балахона. - Сиди там, - одними губами приказала хозяйка.

От волнения крупная капля пота набралась над бровью и покатилась вниз, ухнулась на пол.

Рядом сидел, плотно сжав губы, Костя. Две растерянные девочки-школьницы. Ева не знала их имён. Реальность плыла. Сознание похищало Еву, утаскивая в воспоминания, красными тряпками бросая в фокус внимания обрывки прошлого.

Красная кровь на зеркале. На полу и стенах тонкими брызгами. Сегодняшнее утро. Библиотека. Ева стояла у выбитой двери в туалетную комнату. К стене жался парень с тонкими чертами лица. Арсений Володков, библиотечный житель компьютерного зала, – мальчик с тонкими чертами лица. По рассказам старожилов компьютерного зала, он каждый свой день рождения проводил в библиотеке. И новый год бы встречал… Они видели, потому что сами такие. Арсений пришёл в турецком расшитом халате. Ходил потерянный, в облаках витал, иногда вздрагивал, словно неожиданно окунаясь в реальность. А потом оккупировался в туалете. Дверь взломали. И теперь Ева видела его, плитку и зеркало в его крови, шариковую ручку в его руке и окровавленные запястья.

Тайра громко урлыкнула и свернулась полуклубком. Еву выдернуло обратно в тренировочный зал «Авангарда». Бледный худой человек, с дёрганой мимикой, продолжал прижимать изогнутый нож к шее Лады. В распахнутом пальто виднелись красные головки снарядов.

«Правда динамит или блефует?» - стучало в голове.

Динамит или нет, а нож у горла Лады настоящий. Тонкая струйка крови уже бежит: слишком сильно захватчик прижал остриё к горлу девушки.

Слишком громко колотилось сердце Евы.

Глаза-блюдца на бледном Ленином лице.

«Реальное насилие оказалось не по вкусу», - почти злорадно подумала Ева, не отводя взгляд от девушки.

И тут же добавила, обращаясь уже к себе: «Правильно, Ева, кусай своих, чтобы чужие боялись. Ещё подбеги и пни девочку, чтобы перед этим чмошником выслужиться».

А вот Тайра была на удивление спокойной. Вяло огляделась и уснула, тихонько урча во внутреннем кармане, как в гнезде.

Ева оказалась на задних рядах. Так хотелось вжаться в стену, провалиться сквозь неё и проснуться. Или хотя бы оказаться на улице, вдохнуть свежий воздух.

Красная тряпка сознания, красная кровь на стенах… Арсений вскрикнул, задрожал и завопил жалко и беспомощно:

- Они меня заразили! Задели, вот тут – пальцами в рану на запястье. – Подсадили жучка, жучка подсадили. Он стал вверх двигаться по вене.

Пальцы в окровавленной ране. Еву стошнило.

Реальность опять выглянула, рассеяв утренние воспоминания.

- Муляжи, - прочитала Ева по губам, — это Максим, пользуясь тем, что захватчик перевёл взгляд, обратился к Егору.

«Ох, каких глупостей мальчишки сейчас натворят!» - завертелось в голове. А Гриша, стоявший рядом с Егором, сжал кулаки. Тоже понял послание.

Костя и ещё пара крепких ребят поглядывали на Егора украдкой, ожидая команды и готовые действовать. Одно неверное движение, и тренировочные битвы на картонных городах могут обернуться реальным кровопролитием.

Взгляд Евы прополз по собственным рукам, сквозь одежду сжимавшим Тайру. Кольцо из змеевика плотной полоской камня держало безымянный палец.

«Зачем я надела это маленькое надгробие сегодня», - подумала Ева. И взгляд чирканул по ботинкам. Цветные шнурки. Задержалась дома, шнуруя.

Рита смотрела вперёд. Чётко. Руки скрестила у подбородка. Недвижима. Растворилась в ситуации. Отключила мозги. Рита – в боевой готовности. Выпадет шанс – будет действовать на инстинктах, не задумываясь. И не обращая внимания на ребят. Хрупкая Даша сразу за ней, на мате. С ужасом смотрит на Ладу. Даша тоже может натворить глупостей.

А Лада – её трясёт. Она вот-вот разрыдается. Огромный стресс не находит выхода, парализует и разгуливается внутри девушки. Вот-вот рванёт без всяких бомб.

Утренние события опять забрали внимание Евы.

Санитары увели Арсения в карету скорой помощи и отпустили через двадцать минут. Ева видела, как он петлят меж деревьев на бульваре и как ветер раздувает полы его турецкого халата.

На вопрос, почему отпустили, санитары только руками развели. Им он сказал, что порезался, случайно. Значит, вменяем. Стал бы рассказывать про жучков – упаковали бы. А так – адекватный человек.

Но она больше не в библиотеке. Она – на цокольном этаже «Авангарда».

Ева подумала, что тут даже она не возьмётся предсказать последствия. И тут же оборвала себя: тоже мне эксперт.

Трое подростков с благотворительной акции сидят кучкой. Они, кажется, вообще не понимают, что происходит. На их лицах блуждающие улыбки сменяются паническим страхом. Видимо, их качает от надежды на розыгрыш до осознания реального положения дел.

И только Тайра кайфует в гнезде. Под защитой ткани балахона и Евиных рук. Ева склонилась над ней, как беременная над своим животом.

Напряжение момента нарастало. И воздух почти начал звенеть. Вот-вот и пантерой сорвётся с места Рита. Вот-вот и ребята пойдут на штурм. Вот-вот и Ладу сорвёт с катушек.

Страх за себя и Тайру парализовывал, заставлял отступать и жаться в стену.

Страх за ребят тянул вперёд.

«Ты должна всех спасти», - настойчиво требовал внутренний голос.

«Что я могу?» - паниковала Ева.

Страх за других цепляет, провоцирует, заставляет действовать брыкаться, выживать.

- Смотри на меня! – кричит страх, вырывая из воспоминаний, не давая спрятаться в собственной голове.

Ева прикрыла глаза. Страх. Он переполнял.

- Что я могу сделать? – вопрос без ответа.

Накатами, моментально сменяя одно на другое, стали приходить осознания того, что сделать могла.

Уже несколько дней Ева не могла раствориться во внутренней карте района – она словно оступалась, вздрагивала и её выбрасывало. Или погружалась, но натыкалась на странное слепое пятно, оно меняло местоположение, скользило и при приближении выталкивало Еву. Почему не расшифровала сигнал? Почему не подняла тревогу?

Она просто утром пришла в «Авангард» – из-за беспокойства. Тыкалась по углам, как слепой мышонок.

Фургон, проезжавший мимо, вызвал подкатившую тошноту. Фикус с пожухлыми листьями на окне вызвал раздражение. Мелькнула мысль: «Наверняка Даша притащила». В ванной – коробочка с напуганным хомяком. И ворон, больной, облезлый, каркал за окном – шнурок от ноги тянулся к ветке. Надо было освободить его. Но спутанное мутное сознание тянуло в подвал…

Ева не могла настроиться на карту района: она сама оказалась в центре слепого пятна.

Приди Ева пораньше, хотя бы минут на десять, могла бы успеть сориентироваться. Но было поздно.

Чужак схватил Ладу у входа. Приказал закрыть входную дверь на ключ. Показал динамит или нечто на него похожее. И устроил рейд по периметру – собрал всех, обходя комнаты по очереди, пропуская уже собранных людей перед собой. И вот теперь они в самом большом, тренировочном зале «Авангарда».

Ева видела, как шевелятся рты – то захватчика, то Егора, то Максима.

Но не понимала ни слова.

Страх и паника стали захлёстывать девушку. Эмоции искажали карту района. И она совсем, ни капельки, не чувствовала подвал, в котором они оказались заперты: ни себя, ни Ладу, ни захватчика – никого, одно сплошное белое пятно.

Страх затронул спящего внутри гостя. Он шевельнулся. И Ева почувствовала боль от его пробуждения. Но так и не успев проснуться, гость опять погрузился в глубокий сон.

Ева судорожно сжимала Тайру. Та вдруг проснулась, потянулась.

Шорох ветра. Сквозняк.

«Откуда дует?» – подумала Ева, взгляд побежал по окнам. Девушка заметила щель приоткрытого окна цокольного этажа – узкая линия стекла почти под потолком, над стеллажом. С одной стороны, верхний ярус стеллажа; с другой – асфальт. Окно с видом на ноги уличных прохожих. Горшок на стеллаже, свежий воздух шевелил листья фикуса. Человеку не выбраться. А вот Тайра…

Ева чуть приподняла резинку толстовки, вываливая любимицу на пол. Она старалась сидеть так, чтобы плечи и лицо не шевелились. Захватчику не видно её ниже груди за сидящими впереди.

Ева махнула ей рукой в сторону окна:

– Иди, выбирайся.

Тайра сонно посмотрела на Еву, но вдруг встрепенулась, огляделась.

Страх сменился раздражением: «раскудахталась, тоже мне». Безвыходная ситуация. Паника. А вон - нужно было только осмотреться… и выход для Тайры найден.

Тайра шла, покачивая боками. Сытая, лоснящаяся от довольства кошка. Кто бы мог узнать в неё бродяжку, которую Ева встретила у своего подъезда?

Ева думала: «Будь я на месте Риты, я бы воспользовалась близостью к этому маньяку. На месте Егора я бы пресекла молчаливый сговор. На месте Лады я бы не тряслась, как осенний лист, я бы договорилась с преступником…»

Ева прислушалась к его словам, постаралась сложить звуки в слова и проявить смысл. Потребовались усилия. Что-то складывалось в голове. Что-то новое. И нечто знакомое было в мужчине. Нет, не в его облике - в чём-то более глубоком: как русский узнает соотечественника за рубежом по манере держаться, хотя раньше его не видел. В манерах или чём-то более глубинном…

«Могу на месте Риты, Егора, Лады». Мысль «А что могу на своём месте?» промелькнула вместе с действием. Тайра задела горшок при прыжке на окно, слегка.

Ева резко поднялась на своём месте, почти одновременно с прыжком Тайры. Заложники, головы которых начали поворачиваться на невнятный звук, зацепились взглядом за Еву. Взгляды не успели дотянуться до окна, сосредоточились на ней. И звук их движения скрыл звук Тайриного шествия по подоконнику. Захватчика передёрнула от нервного тика, и новая струйка крови потекла по лезвию ножа.

Ответ вырвался наружу ещё до того, как Ева успела его додумать.

– Она всё равно никому не нравится, – услышала Ева собственные слова. Голос звучал уверенно. Насмешливо. Это и правда она?

Удивлённый вздох в десятке голосов. Прокатился как эхо.

– Убьёшь её – все только вздохнут с облегчением, – продолжила Ева. – Если ты хочешь, чтобы твоя задумка удалась… тебе нужен кто-то более ценный. Например, я. Понимаешь, заложник, он как соавтор произведения. Он важен. Возьмёшь не того заложника – поломаешь картину. Между заложником и захватчиком должна быть связь. Я на твоей стороне. Я ещё никогда не участвовала в чём-то столь значимом. Я не хочу быть зрителем – хочу на сцену. Ты вот-вот потеряешь контроль над ситуацией, а всё почему – потому что выбрал в заложники не того человека.

Краем глаза Ева видела, как Тайра вышла в окно. Спасена!

– Никому не нужного человека, разменную монету. Тут все не знают, как избавиться от этой зануды. Слишком вежливые. Ты только сделаешь всем одолжение. А пока будешь резать её, ребята тебя скрутят.

Ева говорила всё это, глядя на Ладу. Но слова были обращены к самой себе. Она, Ева, самый ненужный, раздражающий и лишний человек в этой компании.

Захватчик смотрел на неё странными, замутнёнными глазами. Рита метнула грозный взгляд. Даша всхлипнула. Максим смотрел растерянно и напряжённо. Егор нахмурился и вдумчиво шёл взглядом по девушке, прислушивался к скрытым сигналам.

– Отпусти девчонку. Ей грош цена. Пусть после того, как ты всё тут взорвёшь, будет хоть один свидетель. Живой, настоящий. Который увековечит твоё имя. И моё заодно, мы же с тобой будем командой! - пафосно заявила Ева.

– Команда, говоришь, – захватчик поманил её.

На ватных ногах Ева двинулась навстречу сумасшедшему. Рокировка. И вот она в руках врага, чувствует, как в спину упирается динамит, а в шею - нож.

Она потеряла своё безопасное место на галёрке. Она в эпицентре.

«Ничего не могла сделать на своём месте?! Ну что, как теперь будешь действовать на месте Лады?» – насмешливо поинтересовался внутренний голос.

Краем глаза Ева заметила, что Тайра сидит на асфальте, у окна, со стороны улицы, и, жмурясь, наблюдает за происходящим.

«Да что с тобой не так! – мысленно выругалась Ева. – Ты же всегда чуешь беду!»

Лада продолжала стоять на том месте, где оставил её захватчик, слегка покачиваясь из стороны в сторону.

– Беги на улицу! – приказала Ева. – Беги, дура!

Лада попятилась, к двери, выскочила.

«Почему всем не взять и разом не ломануться к двери? - подумала Ева. – Ах да, дух солидарности, жизнь заложника и угроза взрыва».

Впервые Ева прочувствовала опасность близкой дружбы и сплочённости. В беде один – под угрозой все. Все, погибающие за одного, смирно сидят на лавках. И один, погибающий за всех, – марионетка в руках психа.

– Ты-то мне и нужна! – прошипел захватчик в ухо и облизнул ушную раковину Евы.

Девушку передёрнуло от отвращения, и она почувствовала, как брыкнулся, просыпаясь, Ангел внутри и круги боли начали расходиться в стороны, Ева обмякла. И, наверное, упала бы, если бы захватчик не вцепился в неё.

– Что, маловата шкурка?! – глумливо прогоготал он.

– Что? – Ева перевела на захватчика удивлённый взгляд.

Тайра метнулась за окном.

«Только не сюда! Не возвращайся! Беги!» - мысленно приказала Ева. И мысли, питаемые болью, видимо, прорвались к кошке.

Глаза Тайры блеснули. Она отошла от окна в сторону палисадника.

А Ева испытала облегчение. В голове крутилась странная мысль: «главное начать, самое сложное – начать. Спасёшь одного и потихоньку потянутся вереницей спасённые».

Сумасшедший гость, казалось, забыл про остальных заложников. Он истерично гоготал и пришёптывал:

– Так вот в чём дело! Вот оно в чём! Неподходящая девчонка! Маленькая дрянь! Спрятала его! Спрятала, так что не видно, не слышно. И я не мог найти, не мог! Крутился совсем рядом. Дрянь!

Краем глаз Ева заметила, как напряглись, словно звери перед прыжком, Егор и ребята. Выжидали момент. Вот-вот и совершат решительный бросок.

– Даша, ты же не приносила фикус и хомяка? – спросила Ева, чувствуя, как внутри нарастает боль и свет.

– Заткнись! – заорал захватчик, а Даша отрицательно замотала головой.

Ева прикрыла глаза, сосредоточилась: «Спи, всё хорошо, друг мой, не нужно меня защищать» и подавила нарастающий свет. Ангел уснул.

– Я заберу его себе! Он мой! Я ждал, о, как долго я ждал его! – гоготал псих.

– Раз нашёл искомое, отпусти остальных. Они больше тебе не нужны, - уцепилась Ева за слова сумасшедшего.

Он загоготал.

– Убирайтесь все! Я нашёл то, что мне нужно! Все вон! – закричал псих.

Обескураженные ребята переглянулись. Крик психа опередил бросок Егора и Максима на доли секунд и сбил атаку.

Заложники как по команде ринулись к двери. Только Максим, Егор и Гриша остались.

Максим негромко сказал Грише: «У тебя семья – иди. Сейчас есть кому».

И Гриша нехотя присоединился к отступающим. Рита задержалась в дверях. И Гриша, покидая зал, утянул её за собой.

«Я присмотрю за Егором».

Тем временем Тайра подобралась к чахлому белому ворону. Тот уныло мотнул головой в её сторону. Сил на взмах крыльями у него не хватило.

Тайра обняла его передними лапками, лизнула макушку. Птица приникла к кошке головой и обречённо вздохнула.

Тайра мелко прикусывала его шею, словно выщипывая блошек, и с силой впилась зубами. Алая кровь брызнула на белоснежные перья. Ворон негромко охнул и безжизненно повалился вниз.

Белая тушка с развёрнутыми крыльями раскачивалась на верёвке. Позади неё горела красными буквами надпись: «Убей их. И позвони». Неряшливые подтёки краски тянулись от букв до узкой кромки асфальта.

Когда кровь хлынула по птичьей шее, психу свело тело, пена подступила к зубам, сокращение мышц вывернуло его руку, и нож глубоко вошёл Еве под ключицу.

Девушка ахнула от раздирающий боли.

И на волне боли резко внутри неё поднялся проснувшийся Ангел.

Ева почувствовала, как раскрылись гигантские шатры крыльев за спиной, и растворилась в свете.

Глава 41: Пробуждение

Я усталый старый клоун Я машу мечем картонным И в лучах моей короны Умирает светоч дня.

А. Вертинский

Болью по щеке как ледяной водой. Темнота. Боль по всему телу – липкая, ломящая. Ещё хлесткая боль по лицу. И голос. Что он говорит? Что он кричит? Господи, только бы перестал кричать: уши трещат.

Ева приоткрыла глаза. Размытые пятна света и теней стали чётче – вот он, силуэт Егора.

– Ева! Слышишь меня? – лидер «Авангарда» тряс её за плечи. – Ева!

– Чщщ, – Максим придерживал его за плечо. – Не горячись: она очнулась.

В углу – на матах, у сцены - сумасшедший странно лежал на одном боку и смеялся половиной рта. Другая половина безвольно повисла.

Ева вздрогнула.

В зал влетел Гриша, бросился было с кулаками к поверженному захватчику, но Максим поймал его:

– Стой! Он и так при смерти. Удар хватил. Тронешь – помрёт. И ты в тюрьме. Не надо. Пусть менты и медики разбираются.

Гриша ещё рыпнулся, отступил, поостыл.

– Не трогай его, - прошептала Ева. – Не трогай. С ним поговорить надо. Кто он? Что? Почему выбрал нас.

– Не видишь, что ли, - взъелся Гриша. - Он больной! Таких усыплять надо!

Тут Гриша задержал взгляд на Еве. Слегка побледнел.

– С тобой-то что? – Он приблизился, хотел взять девушку за руку, но на полдвижении одёрнул свою руку от её.

– Надо поговорить с ним, – прошептала Ева.

Сил на полный голос не хватало.

– О чём с ним говорить! Ты его видела?! – возмутился Гриша.

– Надо поговорить, – настояла Ева. – Перенесите меня к нему поближе.

– Не лучшая идея, – попытался отговорить Максим.

– Это важно. Сейчас. Несите, – оборвала его Ева.

Егор кивнул.

Ева оказалась лицом к лицу с захватчиком.

– Кто ты? – спросила Ева. И почувствовала, как Ангел внутри прислушивается.

– Я… да… просто старый больной человек! У меня и справка есть. Пару лет подержат в изоляторе, и всё – привет, свобода, - радостно заявил он.

– Если доживёшь, – отрезал Максим.

– Как ты узнал? – Ева смотрела в глаза маленького, сморщенного существа. Даже не верилось, что на четверть часа он взял власть над такими, как Егор, Максим, Гриша, Рита…

– О чём? – попытался съехать он и захохотал.

– Обо мне. Как ты узнал?

Только хохот в ответ.

– Я видела фикус. И Хомяка, – сказала Ева тихо. – Тебя сейчас заберут. И от нас зависит: выкинуть подкидышей или сохранить им жизнь, позаботиться о них.

Захватчик напрягся, зарыскал оценивающе скользкими глазками по Евиному лицу.

– Ты знаешь, девочка… знаешь…

– Рассказывай! Всё!

– Голоса, – вздохнул псих, сдаваясь. – Всю жизнь думал, что я больной. Эти голоса звенели в голове. А я ловил только хвосты смыслов, тонул под лавиной звенящих голосов. Терял среди них свой собственный. Меня лечили. Долго. Почти всю жизнь. И знаешь что? Это они психи. Они ничего не слышат! И хотят сделать меня таким же глухим. А я верил…

А потом, потом я стал разбирать голоса – идти по ним, как по ниточкам, приглушая остальные, делая остальные нити тише. Они рассказали про моих зверят, про деревья и камни. Подсказали, как найти свою стаю. Ты ведь тоже свою стаю нашла, да, девочка? Мои-то все оказались болезные, чахлые, такие же, как я. С редкими отклонениями. Или альбиносы. Я их с разных уголков мира собрал. Это неправильно. Это нарушение системы. А ты-то знаешь: они, когда все в одном месте, дают возможность видеть и чувствовать. Я их всех в фургончике вожу. Им так плохо – каждый из них должен быть на своём месте, далеко отсюда. Но если я верну их, то ослепну. Голоса снова превратятся в кашу. Моя маленькая хитрость бьёт по нашей стае рикошетом, вытягивает из нас жизнь. Год – за два, а то и за десять. Зато я получаю свой прозрачный пятачок – в этом пятачке – всё как под рентгеном. Но в отместку – то почки начнут отказывать, то тело сведёт. Я когда своих собрал, голоса, они стали совсем чёткими. Я почти стал различать их владельцев. Они витают мыслями и идеями, пытаются зацепить кого-то, чтобы этот счастливчик его услышал и стал идею транслировать. Мы-то думаем: инсайт, озарение, талант, а это просто умение поймать чистоту и не сбиться с неё.

Максим хмурился и качал головой. Егор сосредоточился, погрузился в происходящее, впитывая каждую деталь. Гриша кивал в такт словам.

Они все ждали Ангела. Нового. Падшего Ангела, который спрыгнул из высокого мира идей, к нам. Мне так и не удалось понять зачем. Но уже несколько наших земных лет они ждали и наблюдали за тем, как он летит. Для него полёт как для нас с крыши. Но разные уровни реальности. Для человека – это годы. Он должен был упасть в меня! Я должен был стать его носителем. Как всё неудачно получилось. Ты успела услышать его первой.

- Я его спасла. Он погибал… - прошептала Ева.

- Конечно, погибал. Ему нужно было зацепиться за физические тело, чтобы не раствориться в потоках волн, излучений, мыслей и других идей. Наше инфополе перенасыщено. Ему нужно было спрятаться. Ты его бункер. Но тебя мало. Не к тебе он падал.

– А к кому?

– К Моисею, – прошептал Псих.

И в этот момент в зал вошли медики.

Они уложили психа на носилки.

Подтянулись и менты. Стали собрать показания. Еву тоже упаковали.

Неожиданно псих резко повернулся, потянулся к Еве и завопил:

– Я вернусь за тобой. И заберу своё. Если до меня не заберут… - затих, а потом вдруг расхохотался и, перемешивая хохот со словами и вспрысками слюны, заорал:

– Он сожрёт тебя! Сожрёт!

Егор хотел поехать с Евой, но его не пустили.

– Пусть поедет, – потребовала Ева.

– У нас правила, – строго прервал её медик.

– Тогда и я не поеду! – взбрыкнула Ева.

Никто не стал слушать бредни человека, неспособного подняться. Несмотря на протесты и сопротивления, её погрузили в карету скорой помощи. Егора мягко, но настойчиво отстранили.

– Привези Тайру, – крикнула Ева. – Привези её ко мне!

Дверца захлопнулась, машина тронулась.

Ева, ещё не оправившаяся от шока, не услышала совсем тихого всполоха интуиции. Она просто уснула. И, конечно, она не знала, что ни в какую больницу она не едет. Что в отчёте скорой помощи по её вызову будет стоять пометка об оказании помощи на дому и никаких пометок о госпитализации.

Даша забрала фикус и хомяка. Когда гладила малыша, она не замечала, что, когда гладит грызуна, тот замирает, ловя и впитывая маленькие искры с кончиков её пальцев.

Глава 42: Наедине с собой

Ты дремлешь с немыми вопросами,

А я отвечаю на них

М. Придворов

Дела о террористической акции заводить не стали. Просто псих. Небольшое хулиганство. Сразу предупредили Егора и ребят.

– Ну сами подумайте, – почёсывая голову под фуражкой сказал участковый. – Будет дело. Всё оцепят. Помещением пользоваться не сможете. Кому от этого лучше? А героя вашего всё равно того, в дурку. Одни минусы вам, убытки.

Так убаюкивал Егора, Гришу и Максима представитель закона.

Егор слушал молча, не давая Грише зарваться и начать требовать справедливости.

В голове Егора вспышка света сменялась измождённым лицом Евы. Часть его души требовала справедливости, расследования, восстановления безопасности: кто из «Авангарда» сможет доверять ему, если расследование не состоится. Нужно вернуть ребятам уверенность.

Но в противовес этому резала душу вспышка света. Что-то не сходилось. Всерьёз не сходилось. Стёпа. Теперь Ева. Тщедушный террорист.

Не обернётся ли расследование непредсказуемыми и опасными последствиями? Не подставит ли он ребят, скормив их системе, если продавит старт расследования?

В другой раз он бы настоял, продавил. Но сейчас реальность словно ощетинилась, отцапывая от его движения по кусочку.

Егор решил действовать через своих.

Когда лишние люди, исполнив свой долг, разошлись, Егор, Гриша и Максим остались в большом зале одни.

– Что ты видел? – Егор смотрел на Максима. – Без интерпретаций, без предположений. Только картинка. По горячему.

Максим сразу понял, о чём спрашивает друг.

– Ева как будто ослабла и начала повисать на этом ублюдке. Дёрнулась. Вспышка как будто от неё. И волна как от взрыва.

Помолчали.

– А ты? – спросил Максим.

– А я видел ангела… – сказал Егор.

Максим с Гришей вопросительно подняли брови.

– Я должен был это сказать, – извинился Егор. – Сплюнуть эту мысль. Она крутится в голове, заглушая остальные. - Ева ослабла, да, - задумчиво продолжил Егор. – А потом время замедлилось: свет от неё стал расходиться медленно, двумя огромными куполами. Я не успел моргнуть, как купола раскрылись крыльями и прямо над Евой в полный рост распрямился ангел. Он посмотрел на меня грозно. Удар в грудь от воздушной волны, и я как будто расфокусировался, потерял картинку. Всё исчезло. И время пошло дальше. Только этот грозный взгляд до сих пор жжёт внутри.

Гриша и Максим от слов Егора приуныли. Максим предположил галлюцинацию. А Гриша развернул теорию про постобработку, рассказывал, что память работает, как сборка пазла: ты каждый раз конструируешь воспоминание из подручных материалов. Обнаружилось слепое пятно – и память затыкает его. Егоровский провал память могла заделать ангелами.

А под конец своей тирады Гриша признался, что тоже почувствовал что-то странное. Волна как за плечо его схватила, развернула. И вот он уже бежит обратно в зал спортивный, хотя только что до этого бежал из зала.

– Если продолжим разговор, то до истины не докопаемся, – закрыл тему Егор. – Только обрастём магическими и конспирологическими теориями. Встретимся, как только Еву выпишут. И обсудим всё вместе с ней. Думается, есть у неё соображения на этот счет.

Договорились пока о происшествии не распространяться. Ни внутри «Авангарда». Ни на посторонних.

Егор прокручивал в голове разговор со Стёпой: Ева, больницы, ожоги. Не впервые с ней такое. Не впервые.

Егор вышел на улицу. На крыльце его встречала Софи. Она не поздоровалась, не подошла обнять.

Он обошёл её, она встроилась в темп его шагов, пошла рядом. Молча. Не поднимая головы. Не глядя в глаза. Тенью, от которой исходила сила. И на которую так хотелось опереться сейчас. Софи умела погасить сумбур и сделать ситуацию ясной, одним своим присутствием заставляя мысли его течь ровным ритмом, ёмко отображая происходящее. Хотелось обнять её.

– Уходи, – сказал Егор.

Софи продолжала молча идти рядом.

– Уходи, – повторил Егор.

Софи не обратила внимания.

– Хватит, уходи, – потребовал его в последний третий раз.

Взгляд девушки взметнулся. Она внимательно вгляделась в его глаза. И остановилась. Он пошёл дальше, чувствуя её взгляд спиной.

Обернулся – словно испарилась.

Егор выругался. Он совсем забыл про Тайру. Вернулся к крыльцу «Авангарда». Позвал Тайру, та не откликалась, не появлялась – стал искать, нашёл под деревом. Тайра развалилась на земле. Над её головой покачивалась на верёвке мёртвая белая птица. Обессиленная, Тайра не могла поднять голову, тяжело дышала и с трудом удерживала глаза открытыми, то и дело смыкая веки и с усилием размыкая их. Егор до поздней ночи провозился в Тайрой в ветклинике. Тайра прошла полное медицинское обследование и для перестраховки получила серию уколов. Однако причину её состояния установить так и не удалось, зато Егор узнал неожиданную новость от ветеринаров.

– Хоть один приятный сюрприз для Евы, - подумал он.

Он забрал любимицу Евы домой. И уже через пару часов телефонных консультаций узнал о том, что официально Еву никто не госпитализировал. Официально ей оказали помощь на дому, сделали укол и уехали.

Егор сидел дома. Тайра беспокойно слонялась по квартире, призывно подвывая (видимо, искала Еву). А Егор тупо сидел с мобильником в руках и испытывал странный ступор.

Из его жизни исчез Стёпа.

За ним - Софи.

И вот теперь Ева пропала.

Тайра мяукнула совсем уж жалостливо, глядя на входную дверь. И кулаки Егора непроизвольно сжались. Хрустнул пластиковый корпус телефона. Егор отпустил на пол крошки.

...

Софи шагала под дождём. Она уносила подальше от Егора сразу две боли. Холод в глазах Егора бил по живому, оставляя долгие ноющие синяки. И сердце ныло за проигранную битву: врачей районной больницы списали в утиль. Руководство пошло на выполнение всех условий. И они уже отпраздновали победу. Сегодня уволили последнего из участников бунта. И новых врачей набрали на старые кощунственные условия.

Софи проигрывала. И каждый её проигрыш заодно тянул вниз «Авангард». Не было смысла жертвовать «Авангардом» и Егором ради их спасения, если она не сможет обеспечить им защиту, если она не сможет проложить для их движения безопасный путь. Софи должна быть достаточно сильной, чтобы развести своды копошащихся гидр и политических чудовищ и под этими сводами, как Моисей сквозь океан, привести «Авангард» к безопасности.

...

Ночью Софи догнала Егора: она заглянула к нему в одном из видео. Софи рьяно комментировала забастовку врачей.

Глава 43: Позднее прозрение

Всегда выбирайте самый трудный путь - на нем вы не встретите конкурентов.

Шарль де Голль

Что ты пропустил — обычная развилка. То, куда ты бежал — это подлая западня. Где ты закончишь — в паутине опустошения.

Когда плачут цикады

Фил даже не задумывался о том, что кому-то снится. И сон этот переливается радостными цветами радуги, а потом оборачивается безмятежной бурей. Чёрное небо, тонкие линии молний, ливень и вырванные с корнями деревья под нежную музыку перестают казаться пугающими. Наоборот, они как-то особенно успокаивают. Как могут успокаивать кадры с раскаткой теста или покраской стен. Смотришь на них из окна, обёрнутый в тёплый плед. И чувствуешь себя в странной, безмятежной безопасности.

***

Накануне Евиного пробуждения Феликс Иванович, он же Друг Утят, он же Фил (для посвящённых), придирчиво изучал медицинские записи, поглядывая на экран с трансляцией из палаты Евы. На другом экране – палата с несостоявшимся террористом.

– Этого в закрытое учреждение и без шума, - Друг Утят кивнул в сторону психа. – Он ещё может пригодиться. А девчонку, вы говорите, ожоги изнутри… и в её медицинской карте уже была подобная ситуация.

Филу очень не хотелось верить в падающих ангелов, цепляющихся за девушек. Но ведь он и сам интуитивно ухватился за Еву, вышел с ней на прямой контакт, без посредников. Было в ней нечто, что хотелось рассмотреть самому… Нечто новое.

И откликались болезненно в голове воспоминания: голодная молодость, квартира Майи и её завораживающая печатная машинка. Его жизнь началась тогда. Он родился в квартире Майи. В каком-то смысле именно она родила его как писателя, дала ему билет в большую жизнь, разбудила в нём талант или подарила ему талант вместе с той самой магией печатной машинки? Или это он, дурак, привязался к машинке, простофиля, поверил фокусу, не разглядев истинной магии, и был в друзьях у Майи кто-то ещё? Кто-то звучащий голосом новых идей в его голове. Фил смотрелся в Еву как в зеркало. Но не мог увидеть отражения.

– Девчонка маловата, – визжал и хихикал псих. – Ангел всегда стремится к более подходящему, но более подходящий, скорее всего, глух к его голосу – приходится вот так, на корячках, через девчонку.

Псих хотел себе этого ангела, сам не зная зачем. А что, если его заберёт Фил? Ожоги… молодая девчонка не тянет. Сомнения. Нет, он цепляется за частности, не видит картины целиком. Ева, район, его детище – революция, Мурка, Егор, Автономия.

– Все процедуры провести до завтрашнего вечера.

– Но… – попытался противодействовать главврач.

– До вечера! Точка. И перевести её в районную больницу, поближе к дому. Устройте там бюрократическую ошибку, повторный вызов с госпитализацией, как вы там умеете. Данные – мне.

Фил задумался.

Ещё пару лет назад подобное происшествие окрылило бы его, стало бы светом в конце тоннеля из повторяющихся типажей сюжетов, людей и их желаний. Но сейчас, сейчас! Когда от скуки, от исхоженности всех возможных маршрутов своими ногами или ногами своих марионеток, от однотипности сценариев, ведущих в этой системе к успеху, Фил решился на невероятное – сломать саму систему, именно сейчас, как насмешка судьбы, появляется Ева со своим чёртовым Ангелом. Сеет сомнения, когда план приведён в исполнение. Если проглядел Ангела, то сколько ещё сокровищ и тайных ходов остались скрыты при существующем порядке вещей? Прочь сомнения. Остановиться сейчас – значит подставиться по всем фронтам. Остановиться сейчас – нет. Ева добавит рисков: может сыграть ему на руку, может – против.

И всё же он врезался в живой нерв времени, крепко ухватился за него – почувствовал что-то в этой девочке, уцепился… Мозг успевает обработать информацию и принять верные решения в обход сознания: внутренний статистический центр работает на ура. Санкционирует верные решения, пусть и перед сознанием, картина вырисовывается с опозданием, и неизвестные элементы вскрываются с течением времени.

Главное, он получил информацию. Вскрыл Евин секрет. Даже если не Ангел сидит где-то под кожей Евы, статистика подтверждает особенность района.

– Я знаю, что Буки не существует и можно спокойно спускать ноги с кровати, не волнуясь, что кто-то схватит тебя за лодыжки, - насмешливо проворчал Фил. – Только вот я не уверен, что Бука знает, что его не существует.

И пока Фил решал для себя, существует ли Ангел, тот смотрел на него из глубин Евиного сердца и делал Фила частью своего безмятежного сна.

Глава 44: Роман с печатной машинкой

Гениальность может оказаться лишь мимолётным шансом. Только работа и воля могут дать ей жизнь и обратить её в славу.

А. Камю

Если бы устроили конкурс лжецов, то победить бы смог только тот, кто говорил бы правду.

И. Ильф и Е. Петров

Мелкий неразборчивый почерк на краях черновиков: *Розанов, Войнович

*Заедающая клавиша новой строки. Стёртая буква Р. И маленькая, не заметной глазом, но чувствительная пальцем трещина на букве У.

*Стопки черновиков Майи. Однокомнатная квартира.

Холодное молчание: придумай себе смысл жизни и наслаждайся им

Печатная машинка стрекотала клацканьем клавиш по утрам. Она щёлкала Феликса по носу из тишины и с гогочущем смехом шкодливого школьника убегала прятаться под пальцы Майи.

Ежедневно, в будни и по выходным, Майя просыпалась в 5:30 утра. Она вставала сразу, без раскачиваний и перестановок будильника на 5-10 минут.

Как на службе. Как на службу.

Вместо молитвы – горячий кофе. Вместо утреннего ритуала – клацканье клавиш.

Полтора-два часа ежедневной работы. Удовлетворённый выдох. И вздох облегчения Феликса: наконец-то жужжание умолкнет и он сможет провалиться в сон.

Майя уходила. А Феликс чувствовал насмешливый взгляд антиквариата на своей спине. И звон пустующей квартиры.

Но Феликс не собирался сдаваться. Он не уступит жильё злобной пустоте. И не уступит Майю дурацкому клацканью. И он не поведётся на обманные уловки собственного мозга – не выбросит одержимую демонами печатную машинку в окно, например. Феликс ещё не знал, что сделает. И просто наблюдал из окопов своей депрессии.

Феликс видел, как от прикосновений к раритету на щеках Майи загорается еле заметный румянец застенчивости, как у смущённой девушки на первом свидании.

Феликс заметил, что Майя не просто нажимает на клавиши, она словно танцует пальцами, растягивая прикосновение, как слегка задерживает объятия влюблённая девушка, как чуть дольше держит рукопожатие переполненный чувством человек.

Такие чувственные касания Майя не оставляла на теле Феликса во время их ночных ласк.

Печатная машинка похищала предназначенные ему ласки, предназначенную ему любовь.

После этого открытия Феликс не мог сдержать раздражения: он не упускал возможности задеть печатную машинку, пнуть письменный стол, на котором она расположилась. Как-то даже рискнул пролить на неё сладкий чай.

Ответом стали убийственный взгляд Майи и её вмиг побледневшее лицо. У Феликса мелькнула мысль, что, будь у неё в руках в этот момент нож, разлитый чай мог бы стать его последним подвигом в этой жизни.

После чайного инцидента мысли сломать или выбросить машинку покинули голову Феликса. И он испытывал почти физическую боль, глядя на то, как Майя выхаживает свою неодушевлённую любимицу: разложенная на детали машинка займёт всю кухню. Майя будет протирать и любовно смазывать каждую деталь, пока, наконец, спустя несколько дней возни, машинка, обновлённая и посвежевшая, как пенсионерка, вернувшаяся из санатория, не встанет на своё место.

Феликс посмотрел на неё как на пережившую ядерную зиму тёщу. А машинка самодовольно клацкнула и заластилась под истосковавшимися пальцами Майи. Ночь напролёт, до рассвета, квартира наполнялась сверчковым стрекотом клавиш, лишая Феликса сна, вытягивая из него жизнь. А на утро усталая, но удовлетворённая Майя ушла на работу. Она предпочла провести ночь с печатной машинкой, а не с ним. Феликс понял, что в иерархии этого дома его статус оказался ниже статуса неодушевлённого куска пластика.

Нежный румянец Майи. Её смущение. Ласковые прикосновения. Звон пустой квартиры раскручивал, подпитывал образы внутри головы Феликса.

Однажды Майе позвонили и попросили выйти на работу в выходной.

Феликс, лёжа на диване, слышал обрывки фраз звонящего и жёсткий голос Майи. Звонивший упрекал Майю, что она подставляла коллектив. Майя предлагала повестить табличку с фразой: «закрыто» или «карантин», предлагала выйти звонящему или директору, предлагала задействовать других, более преданных делу сотрудников.

И холодный разговор обернулся войной, когда на чашу весов этого спора лёг аргумент о бездетности Майи. Феликс почувствовал, как в комнате резко повисло напряжение, а Майя превратилась в столп ледяного пламени.

Губы Феликса тронула самодовольная улыбка. Честолюбивая струна, задетая собеседником Майи, была и у самого Феликса. Майю обвинили не в бездетности. Майю обвинили в никчёмности. Нет детей – ты второй сорт, ты не в приоритете, вопросы могут решаться за счёт тебя.

Феликс метнул мстительный взгляд на печатную машинку. И неожиданно та самая струна в его душе смягчилась, напряжение спало.

Майя, защищающая своё право стоять в одном ряду с матерями. Майя, растягивающая тихий, бессловесный лозунг «Моя жизнь может быть наполнена не менее значимыми вещами, чем забота о детях.

И он, человек, стремящийся попасть в один ряд с печатной машинкой и растягивающий молчаливый лозунг «Я не менее значим, чем станок по набору букв, обслужите меня».

– Работаешь только ради денег! – разнёсся гневный выкрик из телефонной трубки.

– Именно, – самодовольно ответила Майя.

Через неделю ей пришлось искать новую работу.

Но и на ней Майя надолго не задержалась. Просто однажды утром она не завершила свой печатный ритуал через полтора часа. Она продолжила печатать и не остановилась ни в восемь утра, ни в десять, ни в одиннадцать.

Шнур разрывающегося от звонков телефона, Майя просто выдернула из розетки. Она печатала до полуночи, что-то бормоча себе под нос, периодически комкая листы. И отвлекаясь на пополнение глиняной чашки. Кофе сменялся молоком. Молоко - чаем. Чай – ромом.

А на следующее утро Майя сообщила Феликсу, что её уволили. Спокойно, как всегда, без эмоций.

– Из-за машинки… – Феликс кивнул на самодовольный агрегат на письменном столе.

– Из-за прогула.

– Ты печатала вместо работы… – протянул Феликс, так и не подобрав верной интонации для прописной истины.

– Я работаю ради того, чтобы печатать, – спокойно поправила его Майя.

И тут что-то в голове у Феликса надломилось. Звон квартиры разом стих. Феликса как будто выдавило-выкинуло в пространство свободного космического полёта. Недоумение сменилось восхищением. И таким сильным, что Феликс подхватил Майю и закружил её по комнате.

– Ты не только горячее, но и умнее, чем я мог подумать, – сказал Феликс вместо того, чтобы выдать пошлое «ты – идеальная женщина».

Феликс искренне ненавидел все места работы, на которые поступал. Не успев подписать трудовой договор, он начинал бунтовать против системы, в которую добровольно самозаключился. И вдвойне ненавидел систему за то, что у него нет других вариантов не сдохнуть с голода. Феликс чувствовал себя заложником в рабской системе. Наёмный труд – обманка без перспектив. Клетка для рабов. Их мотивируют и кормят иллюзиями. Несбыточными. Жестокими. Подстрой свою жизнь под работодателя, под его расписание, раздели его идеи и ценности. Получи деньги, медицинское обслуживание, дорогие вещи. Но даже не думай жить по-своему и вне системы. Даже не думай организовывать жизнь по иным правилам. Не нравятся идеи работодателя – реализуй свои, запиши их на лист, прочекай внутри устаканившегося порядка вещей, зарегистрируй организацию и пей жизни уже тех, кто захочет работать на тебя.

И не успев заступить на службу, Феликс начинал свой бунт в стиле солдата Швейка. Он искал лазейки внутри правил. И следовал формальной стороне вопроса. Вот он на кассе, но он не кассир, а клоун. И попробуйте ему возразить. А ещё хуже – уволить. Уволите – и он как по часам будет таскаться по судебным заседаниям. В суды – как на работу, вместо работы.

Работа грузчиком? Отлично – от товаров внутри коробок ничего не останется. Кто запретит грузчику быть жонглёром?

Работа на конвейере – рост брака.

Аниматор и промоутер – и жалобы прекрасных дам на использование личной информации, непристойные звонки в непристойное время.

Каждое своё место работы Феликс оборачивал против себя. Каждый раз он то ли мстил системе через работу, то ли наказывал себя за компромисс и вынужденное трудоустройство.

И вот она, Майя, серая мышь, просыпающаяся по будильнику и живущая по часам. Раб системы, со спрятанной под бесформенный свитер горячей плотью? Нет, Майя провела всех. Она не искала работу – она искала удобную попутку. Майя не обольщалась и не брала в долг, не испытывала благодарности за выданную зарплату и сострадания к временным хозяевам. И не сбивала свои собственные приоритеты. Расплата за свой образ жизни потеря работы? Хорошо. Как всегда у Майи, холодное и безразличное «хорошо». Она заплатит эту цену.

Может быть, поэтому Майя не обращала внимания на его диванную оккупацию и лень? Не опровергала дешёвые отмазки? Не разоблачала ложь? Она просто защищала возможность прожить жизнь хреново, но так, как ему хочется, потому что сама проживала похожую жизнь.

Она принимала это. Не мирилась, не терпела – принимала и понимала. Есть крыша, еда, деньги – ну и ладно, ну и будет.

«Мы с тобой одной крови», - подумал Феликс.

Майя не работала – она использовала работу.

Спустя неделю запойной печати Майя отправилась на собеседование. А Феликс неожиданно для себя увидел печатную машинку в новом свете. Она не занимала его место. Она была продолжением Майи.

Её страстью – да. Но страстью к самой себе, страстью с которой она погружалась в книгу. Страстью, с которой она проваливалась в себя и наслаждалась уединением собственного общества.

И Феликс подумал, что за все те месяцы, проведённые в её доме, он жил от вспышек ночной страсти между ними. Но так и не соприкоснулся с внутренним огнём. Страсть, что питала Майю, была ему не знакома. Его огонь рождался только в соприкосновение с другими людьми.

И внутри такого видения печатная машинка стала для Феликса ключом к тому счастью, которое, как ему казалось раньше, печатная машинка крала у него.

В отсутствие Майи Феликс стал усаживаться за печатную машинку. Иногда протирать пыль. Иногда ставить на письменный стол чашку горячего шоколада или чая. Несколько раз он пытался печатать, но неловкие пальцы путались, жали не на те клавиши, пропускали буквы.

Майя нашла новую работу быстро – не прошло и недели.

И теперь Феликс ежедневно от её ухода и до возвращения охаживал печатную машинку. Однако перебирание клавиш завораживало только первые минуты. Страсть не разгоралась, приходила тоска.

Несколько раз Феликс бросал печатную машинку. Пытался спрятаться в книгах. Даже нашёл пару собеседований, которые посетил. И, к его ужасу, его даже пригласили продавцом в мебельный магазин. Феликс, конечно, не сказал об этом Майе. И быстро поставил зарвавшегося работодателя тем, что эта работа ему, Феликсу, не подходит.

Машинка манила. В голове поселилась одержимая Майя. Феликсу хотелось испытать то, что испытывала она. Что-то же она чувствует наедине с этими клавишами. Что-то, что важнее работы, важнее его – Феликса. Вся жизнь Майи сосредоточена и крутится вокруг клавиш. Остальное – фон, с которым не жалко расстаться.

После очередного фиаско Феликс решил сменить подход. Он стал читать её заумные тексты, стопками лежащие в ящиках письменного стола, на полках и даже на подоконнике. Аккуратно подшитые. Набранные на чистовую. Феликс ни черта не понял. Майя в его мире поселилась между Кантом и Гегелем. Сложные конструкции из слов. Неуловимый смысл. Ноль сюжета. И отрицательное значение в поле интриги.

Феликс то печатал, то слонялся по квартире, то выезжал на собеседования. Квартира перестала звенеть. Утренний клёкот клавиш стал складываться в мелодию приятного пробуждения. А Майя, заполняющая листы буквами, стала вызывать вместо раздражения лёгкое возбуждение. Феликс даже стал фантазировать об утренней близости, во время которой Майя не отрывается от текста, нашёптывает что-то себе под нос, погружена в печать, а Феликс погружается в неё. Может быть, талант и одержимость передаются половым путём?

Феликс пребывал в состоянии приятной озадаченности. Постепенно его пальцы привыкли к клавишам. Больше не нужно было искать буквы. Пальцы сам бежали за мыслью, отражая её на бумаге.

Однажды он сочинит рассказ. Совсем короткий. Про демона печатной машинки. И его верную жрицу. И оставит лист на письменном столе.

Заняв выжидательную позицию на диване, Феликс будет украдкой поглядывать, ждать, когда Майя заметит. Любовница возьмёт лист, пробежится по нему глазами. Улыбнётся. Посмотрит на Феликса лучисто. И спрячет лист в сумку.

Через пару месяцев он обнаружит на кухонном столе газету с обведённой красным маркером публикацией. Майя оставила, уходя на работу.

Бутон внутренней грандиозности распахнулся внутри Феликса тяжёлым соцветием влажных лепестков.

Молодой писатель впервые в жизни почувствовал себя на своём месте.

Много лет спустя Фил смотрел, как Майя напевает, разглядывая прохожих за окном.

Фил думал, почему он у неё дома? Не с женой? Не в закрытом мужском клубе интеллектуалов? Что за связь между ними? Он, который так ловко манипулировал другими, не мог просчитать маршрут собственной души. А Майя вообще казалась китайской коробкой: отправь вопрос и получишь заранее запрограммированный ответ.Почему она выцепила его из-за кассы магазина? Почему терпела годы его безделья? Почему не отреклась, а, кажется, даже обрадовалась, когда он променял её на молодую?

- Ты любишь меня? – спросил он устало.

- Ты мой любимый писатель, - ответила она не задумываясь. Щёлк – и выдала китайская коробочка бездумный, чёткий, давно кем-то сформулированный ответ.

Фил хотел спросить: «Майя, у тебя есть душа?», но побоялся честного, давно заготовленного ответа.

Глава 45: Ставка Риты

Если у вас начинается дрожь негодования при каждой несправедливости, то вы мой товарищ.

Че Гевара

Я бы сошел с ума от несправедливости этого мира, если бы не знал, что последнее слово останется за Господом Богом.

Старец Паисий Святогорец

На Риту смотрело её отражение. Чёрный глянец жидкости в белой чашке отражал её лицо.

Рита пришла домой после захвата в «Авангарде». Она помнила тощего бледного мужчину с визгливым голосом и дёрганым лицом. Она помнила напуганную Ладу. И Еву. Храбрую Еву. Еву, которая поменяла себя на заложника. Еву, которая подобрала слова-отмычки, и дверь для заложников распахнулась. А потом – слепящий свет со спины. И волна – как от взрыва. И ангельские голоса как на католических службах. Или ей показалось?

Муж, видя потрясение супруги, стал расспрашивать.

Рита ответила сдержанно, вытаскивая из себя слова под давлением: - Я расскажу то, что видела. И то, что я видела, меня напугало.

Рита говорила и смотрела на своё отражение на поверхности густого чёрного чая. Донышко не просвечивало, а на глянце поверхности Рита видела своё лицо.

Поделившись с мужем произошедшим, она поняла, что явление ангела не шокирует её так сильно, как то, что носитель этой силы - невзрачная городская сумасшедшая, кошатница без проблесков веры, идей и большого сердца. Человек, не сделавший ни шага к просветлению. Диванный житель, готовый протянуть руку, но не готовый идти до конца. Мещанин, обыватель – и вдруг такая сила в подарок.

Каждый из них – и Максим, и Егор, и Гриша, и сама Рита готовы были бы умереть за Ладу, как и за любого другого человека. Пожертвовать собой, спасая жизнь. Они были готовы, но сделала это Ева. Рокировка. И место занято.

Риту пугало, что сумасшедший мог и вправду убить Еву. Случайного и стороннего человека в «Авангарде». Эта жертва обесценила бы все их многолетние труды. Это было бы несправедливо. И Рита мысленно спрашивала у Бога, почему он так жесток? Почему он приблизил к себе именно Еву?! Что в ней особенного?

Рита не могла себе позволить усомниться в любви и справедливости Бога. И тогда она усомнилась в себе. Может быть, это она чего-то не увидела в Еве? Ну что ж, тогда она позовёт Еву в самую тьму. И если та согласится, то всё встанет на свои места. Значит, эта рокировка с Ладой нужна была для того, чтобы открыть ей Рите глаза. Вот он рядом с тобой, источник света, который может помочь вывести девочек из тени… Может быть, Господь для этого указал ей на Еву, не дав ребятам успеть совершить рокировку до неё.

Рита почувствовала, как возвращается равновесие и умиротворение. Мир стал понятнее и яснее. Обида отступила, затаилась за углом, готовая прикусить в любой момент.

Рита улыбнулась собственному отражению в чашке и сделала большой глоток.

Рита сделала над собой усилие. Она как будто закрыла глаза и распахнула грудь. Открыла небу самое сердце. Она доверилась – обязательно появится верный момент для разговора с Евой. И этот момент сам её найдёт. Рита будет ждать. И Рита будет готова.

Авангардцы первую неделю были в шоке: Ангел, раскрывающий крылья, не сходил с языков, расползался по домам, разносился как чума по офисам и дворам.

Обсудив и наговорившись, жители района выдохнули и пошли дальше, вернулись к делам. Их мир не перевернулся – появилась байка для друзей. Затёрлось. В «Авангарде» жило слишком много хороших воспоминаний, они переварили шок и плохое. Стали возвращаться отдохнуть от родителей. Склад с одеждой и продуктами для бедных. Место для тренировок и работы.

Люди со схемой кладут на свою полочку – Лада к молитвам, Леша к науке, Гриша к кодам реальности.

Такие события, как захват заложников и рождение Ангела, проходят вскользь, становясь байкой для друзей, или ломают человека, становясь системообразующим ядром. Переломным моментом в жизни, разрезающим течение на до и после.

Глава 46: Тайна Ангела

А если хочешь постучаться в мое сердце, Тебе придется острым скальпелем рассечь мне грудь.

Anacondaz

Ева смотрела в глаза Максима.

Как странно было видеть в них растерянность, недоумение, даже злость. В Максиме – адепте равновесия и здравого смысла.

Егор с Гришей и Максимом подняли на уши весь район. Двое суток Евы не было на радарах. А потом она нашлась. Вот так раз, внезапно, и нашлась. В одной из палат самой обычной больницы. Егор пытался пообщаться с персоналом, но усталый врач приёмного отдела смотрел сквозь него невидящими глазами. На потоке взгляд замыливался, люди превращались в тени, лица. Раз по документам поступила трое суток назад, значит, так и было.

Бюрократическая ошибка. Путаница в документах.

Егор, Максим и Гриша забрали её из больницы. Ева уже пришла в себя. Слабость отступила. Только истончённая кожа и восемь сгоревших килограммов напоминали о том, что она пережила.

- Просто расскажи, - предложил Егор, хозяйничая у неё на кухне.

Яблоня тянула к Евиному балкону свою руку-ветку, цеплялась изуродованными артритом, взбухшими ветками за перилла. С ветки на Еву косился зелёным глазом ворон.

Ева обвела собравшихся взглядом. Пора. Поняла, что пора. Слова внутри сложилась в ровную, гладкую, как река под полной луной, речь. Ева ещё не знала слов, но чувствовала, что они обязательно сложатся в верной последовательности.

Внутри шевельнулись крылья. Евино волнение будило крылатого обитателя её утробы.

Ева выдохнула, ловя внутренний локус контроля. Можно.

Тайра запрыгнула на руки хозяйки и заурчала.

Ева погладила кошку и начала с неё.

Про район и неудачи за его пределами. Про внутреннюю карту.

Три пары глаз внимательно смотрели на Еву, когда она расставалась с тайной Ангела. Крылатый сладко потягивался под рёбрами, одаривая изнутри медовыми волнами. Его сон становился слаще, оттого что Ева протягивала тонкий мост из слов между Ангелом и Егором.

Иногда Гриша вскакивал, начинал бурно жестикулировать, давясь словами. Но Максим предупредительно вскидывал руку и Гриша, так и не сказав ни слова, утихал.

Ворон внимательно наблюдал, резко дёргая клювом при каждом движении.

Ева выдохнула и заговорила про то, как она понимает, как чувствует происходящее, про душу Ангела, которая не принадлежит человеку, про то, что каждый из нас слишком мал для неё. Душа всполохом искр рассыпана между несколькими существами: человеком, животными и живой природой. Ева впервые говорила напрямую, оставив защиты сарказма и насмешек, отложив щиты.

Из тени выступил Максим. Он старался оборачивать мысли в мягкие слова. – Может быть, это закон бумеранга? Возвращающееся добро? – предполагал он. – Или ещё проще: помогая другим, спасаешь себя…

Еве очень хотелось увернуться. Еве очень хотелось огрызнуться. Еве очень хотелось отшутиться. Ей хотелось спрятаться.

Но она крепилась. Сейчас тот самый хрупкий, неловкий, неудобный момент, когда можно поговорить с Егором начистоту. Когда он слушает. И он полностью сосредоточен на ней. Разве не такого момента она ждала, бесконечно соскальзывая с этого разговора и откладывая его на более подходящий момент? Момент наступил. Егор превратился в белый лист. Ни транскрипций её слов, ни возражений.

Ева ещё раз рассказала про встречу с Тайрой. Та благодушно поглядывала на рассказчицу из-под полусомкнутых век. Про то, как резко начала налаживаться её жизнь. Рассказала хорошо. Убедительно. По рассказу можно было ощутить, почти увидеть, крепкую связь между благополучием хозяйки и питомца.

Ворон всплеснул крыльями, подержал их на ветру. И сложил обратно.

Никаких выводов. Три распахнутые души. И вопросы. Ева понимала: они собрались на этой кухне вчетвером не для того, чтобы поспешно закрыть вопросы подвернувшимися ответами. Нет. Вопросы должны повисеть в воздухе. Настояться. Только потом к ним придут верные, несуетные ответы. Трое мужчин внимательно слушали рассказчицу.

Ева рассказала про встречу с Ангелом, как сумела. Рвано. Натужно. До конца не понимая, что произошло в ту ночь. Рассказала, что, по её ощущениям, он живой. Он дышит. Он качается внутри, как в колыбели, и крепко спит. Но стоит ему проснуться, как Ева умирает. Почти умирает. Его бодрствование – её смерть. И она умирала дважды – на детской площадке и в подвале «Авангарда», когда сумасшедший.

И не могут они общаться. Она только чувствует его мирный сон.

Пришло время теорий и предположений.

Максим переводил глаза с Егора на Еву, с Евы на Гришу и поддерживал свои слова жестами, когда говорил, что человек – стайное животное, рука его летела вверх.

«Это биология. На инстинктивном уровне мы ищем стаю, к которой можем примкнуть», - и руки проводят линию над столом, в параллель столешнице, словно укладывая этот факт перед зрителями.

«Ассоциируем себя со своей стаей. Примыкаем к успешной стае, чтобы погреться в лучах успеха. Делаем свою стаю сильнее, разделяя это чувство силы. Помогая другим, спасаем себя, - руки взлетали то вверх, то вниз, словно путешествуя по невидимым горам, – тут покоряют Эверест, а тут исследуют заболоченную лощину, да, от заболоченности руку следует отряхнуть, чтобы не увязнуть. – И, решая чьи-то проблемы, сосредотачиваясь на них, можем попутно решать свои собственные».

Ворон косился на Максима и поблёскивал хищным глазом, глядя на летающие ладони Максима как на беспомощных птах.

Максим. Он смотрел ей в глаза, когда говорил про самообман. Он моргнул на слове «самовнушение». Бедный, наивный, смешной Максим. Он предположил, что она, сама того не замечая, может подгонять факты под свои теории. Под фантазии.

– Фантазии? – Ева вскинула бровь. – Такие, как ожоги после первой встречи с Ангелом? Или такие, как взрыв света, там, в подвале «Авангарда»?

Ева с удовлетворением отметила, что Максим покраснел и отвёл глаза в сторону. Ева пристыдила его. Но не остановила.

Ворон клацнул клювом.

Ангел. Он стал для Максима самой сложной задачей. Максим смог собрать статистику по самовоспламеняющимся людям по всей планете. Только вот выживших после такого возгорания не нашлось. Максим предположил, возможность аномалий: одни приводят к самовыгоранию, другие – к вспышкам ангельского света. И человек может ощущать опасность, таящуюся в неисправности собственного организма. Есть же йоги, которые способны замедлять дыхание и сердцебиение. Почему бы в таком случае не интерпретировать обратную связь от организма – ангелами?

Ева попыталась возразить, что до той ночи не «взрывалась». Но у Максима нашёлся контраргумент: накопительный эффект, возраст, стресс, изменения в организме. У самовоспламеняющихся людей, возможно, накапливались в организме газы. Что ещё «сияющего» есть в организме человека? Электричество!

– Возможно, что-то не так с электрополем… – Максим постеснялся предложить измерить его и пройти полное медицинское обследование, которое он даже готов был оплатить.

Ворон попрыгал по артритной ветви, стал ближе к балкону, перевёл взгляд на урчащую Тайру.

– Ангел… – Максим пошарил глазами по комнате, словно пробуя слово на вкус. – Мой маленький ангел…

На Еву накатила волна отвращения. Максим отломил ребро и теперь смаковал его на вкус. Шарил у неё в утробе, ощупывая беспомощного спящего ангела, и выдавал что-то вроде: «Не котёнок, не лягушка, а неведома зверушка».

Ева со всей силы влепила ему пощёчину.

Ей казалось, что её бьют и просят оценить силу удара.

– Пока ты самоутверждаешься за мой счёт, - Ева метнула грозный взгляд на Егора, – я под плетьми без кожи. Мне не нужны твои сомнения. Не хочешь верить – не верь, дело твоё.

– Что ты защищаешь так неистово, Ева? – лицо Максима выражало недоумение. Он тёр покрасневшую щёку.

– Вам не стыдно! – Ева подскочила и заходила по кухне. – Вы, трое взрослых мужиков, разбираете меня по косточкам! Под кожу влезаете! Выискиваете, как на допросе у следователя! Как в гинекологическом кресле!

Еве стало горько. Обидно. Она оскалилась, ушла в сарказм. Перестала отвечать всерьёз. Запахнула душу. Егор почувствовал, пересел. Теперь Ева оказалась за его плечом. Выдохнула, сбрасывая напряжение.

И тут в центр внимания ворвался Гриша.

– Есть энергия, и она заархивирована внутри тебя, - Гриша пошёл в лобовую. – Начинает разархивироваться – и сносит твои системы, не тянешь ты эту игрушку. Не можешь узнать, что за секрет в твоём архиве. А Тайра и зверьё как ключевые сохранения, скрижали. И, благодаря архиву и скрижалям, ты вскрыла систему, смогла заглянуть под ковер. И попала в исходный код района. Теперь видишь с изнанки, улавливаешь, как всё работает во взаимосвязи.

Гриша выговорился. Выдохнул.

– Здесь только смотреть… время покажет, – сказал Егор. – Пусть пыль осядет.

Егор подумал: какая разница, что за этим стоит - фокус, изящная ложь, групповое помешательство, божественный промысел или инопланетяне. Главное – работает. Максим, Гриша и Ева накидали метафор, на пересечении которых вырисовался рабочий интерфейс реальности…

Гриша, Максим и Ева пытались дать кнопкам реальности верные названия. Егора больше интересовала инструкция и гарантийный срок.

…

Еву согревал опыт откровения… и Ангел стоял щитом. Поймав себя на этой мысли, Ева испытала странное чувство: вот Максим говорит про психологические защиты, и тут же она называет Ангела защитником. Мысль неприятным звоночком гудела в голове. И Ева решила отложить её на потом.

...

Ворон расправил крылья, подержал их на ветру. И взлетел. Дама с глиняной чашкой стояла у окна. И провожала взглядом птицу, которая поднялась над крышами домов.

Глава 47: Секта

Успел крикнуть: «Я в домике». На самом деле я в панике. У поколения лицо злого школьника С портативным динамиком

Anacondaz

Не могу, приятель.

И душа болит.

Может, эта пуля тебе объяснит

BF

Глава управы Северного района Антон Валентинович неравно постукивал ручкой по столу. Полчаса назад из его кабинета вышел близкий друг его пасынка. Хороший парень. Добрый, ответственный. Пару раз в месяц они встречались и обсуждали один деликатный вопрос.

Антона Валентиновича сильно волновала деятельность благотворительного фонда «Авангард». То они бедным помогают, то многодетными занимаются, то с бездомными возятся. Одним словом, набирают политический вес, заручаются доверием избирателей. А что потом они с этим весом делать будут? С партиями власти общаются сквозь зубы. Как поднимут народ на митинг… А вопросы к нему, к Антону Валентиновичу, будут.

Ещё хуже, если подобные прыщи в каждом районе взбухнут. Вроде от коллег не слышно, а кто его знает, может, коллеги не доработали, может, подобные организации ещё на раннем этапе развития.

Потом слух прошёл, что Егор этот, будь он неладен, свой город строит – государство в государстве. Людей стал вербовать и туда перекидывать. Чем не секта?

Тут Антон Валентинович и попросил помощи; пасынка отправить не мог, слишком очевидно. А вот стороннему человеку в «Авангард» дорога открыта. Тайный разведчик втирался в доверие лидера полгода. А потом съездил в Автономию. И рассказ о поездке Антона Валентиновича неприятно его поразил. В лесу рождался город. Автономный. Без рычагов влияния. Без доступа власти. И полиция далеко. Вот возьмут однажды и отравятся все. Или рабство учредят. Несколько лет Антон Валентинович по своей инициативе держал Автономию на карандаше, благо на раннем этапе внедрил глаза и уши.

Мало им Автономии, так уже люди начали пропадать.

Антон Валентинович взял дело о поиске Степана Петровича Самарова на личный контроль.

А теперь вот у них ещё и чудеса пошли рождаться: какое-то волшебное спасение, похожее на вмешательство высших сил, снизошло на авангардцев во время вооружённого захвата. Да и сам захват похож на впечатляющую постановку… Щуплый террорист с жёлтой справкой, девушка, победившая захватчика «силой света». Нехорошо. Показали людям фокус, а они уже почувствовали себя избранным народом. Как ни посмотри, опасный элемент.

Антон Валентинович честно пытался сковырнуть этот нарост с тела вверенного ему района. Ещё до чудес Антону Валентиновичу и пропажи человека хватило как критического тревожного знака, но сверху пришёл ультиматум: не трогать.

Вот не будешь трогать, бомба эта рванёт, или на выборах обойдут партию власти и как прозомбируют директоров школ, исподволь, так чтобы не подтасовывали, или того хуже: людям жизни поломают своей сектой, а может, вообще и кровавый исход будет, с жертвами массового самоубийства, например. И в любом случае – ответственность на нём: не досмотрел, не принял меры.

Ну да ладно. Ладно. Антон Валентинович старался успокоиться. Своими руками он ребят подвинуть не может. Но может же изжить их с помощью естественной конкуренции или за помощью к кому обратиться. Осталось подумать, чьей поддержкой заручиться. И начать действовать.

Решение принято. Решение приоритетное - уничтожить, вытравить со своего района. До Автономии бы ещё дотянуться, так уж заодно.

А может… В голову бюрократу пришла гениальная мысль. Зайти с двух флангов и параллельно пустить в работу две идеи: и тут помещение оттяпать, и там авангардцам их город изгадить. Ресурсы у них не бесконечные. Многое в будущем «Городе Солнца» уже отстроено – самое время выкорчёвывать. Авось на новое средств не хватит. Землю они там выкупают. Городок отстраивают. Сейчас им туда засланного казачка как организуем. И свой кусочек земли впилим. Изнутри оно ж виднее… А там, может, и пожаришко зайдётся. А может, ещё что интересное, незаконное обнаружится.

Идея пылающего города мёдом разлилась по сердцу бюрократа.

«Всё же пожар», - благоговейно подумал он. И со спокойной душой переключился на бумаги по благоустройству района.

Глава 48: Святой отец

Благими намерениями вымощена дорога в ад

В то время, когда Егор безуспешно искал Еву. В то время, когда Ангел тихо спал под рёбрами. В то время, когда Тайра увядала на глазах у Егора. В то время, когда Маша приняла отказ Егора. В то время Лада поймала новую волну мыслей. Мыслей, которые прогнали в тень даже мысли о Стёпе.

После того, как Ева вырвала Ладу из рук террориста, девушка бежала сломя. В голове – белый лист. И только ноги по земле, быстро настолько, что дыхание перехватывает.

А потом вдруг резко: дзынь! И Лада очнулась. Что она делает? Куда бежит? Там её друзья! Там её вторая семья. Там Егор – лидер нового мира. Нужно позвать на помощь! Нужно спасти ребят!

Лада вызвала полицию.

Что-то малодушное и здравое шептало внутри настоятельно: «Этого достаточно, не суйся».

Но Лада не послушала внутренний голос. Медленно, преодолевая себя, шаг за шагом, она двигалась обратно. Ноги отказывались подчиниться, окаменели. Тогда девушка ухватилась пальцами выше колена, сдвинула ногу вперёд. Вторую. Стали поддаваться. Зашагали. Перед дверью в их подвальчик девушка расплакалась.

«Только не туда, пожалуйста!» - умолял внутренний голос.

Лада плакала, кладя руку на дверную ручку. Всхлипывала и глотала слёзы, поворачивая эту ручку.

Она подошла к двери спортзала, примкнула к щели в тот момент, когда псих радостно кричал что-то о том, что нашёл искомое. А потом он всех отпустил. Только Ева оставалась в его руках, когда люди хлынули из зала. Голоса Гриши и Максима. Лада отступила, пропуская бегущих.

Но сама не бежала: вдруг понадобится её помощь. Псих не знает, что она вернулась, что она победила страх. Побеждает…

Люди стремились прочь, цепляясь взглядами за уходящий коридор, за двери, ведущие на свободу. А Лада смотрела поверх их плеч, смотрела в узкий дверной проём, на Еву. Она видела, как родился свет. Он раскрылся над Евой куполом. Купол разошёлся на два, раскрываясь прекрасными крыльями. Свет стал нестерпимым, ослепительным, грозно метнулся к Ладе. Она не выдержала, прикрыла глаза. И почувствовала толчок, словно чьи-то руки выталкивали её прочь. И она подчинилась. Не размыкая глаз, на ощупь, вверх. На улицу. В сомкнутых веках сохранился ослепительный силуэт крылатого воина – ангела.

Он обжёг глаза. Запечатлел свой образ на зрачках. Стоило закрыть глаза, и он вспыхивал на мгновение и рассеивался.

Именно о нём Лада рассказала на исповеди своему духовнику. И робко попросила оповестить верующих: Ангел спустился на землю – пришёл и защитил детей Божьих. Пришёл и защитил добрых, милосердных людей, не дал свершиться злу. Это ли не чудо?

Отец Николай знал Ладу как глубоко верующую, но спокойную и разумную девушку. Не фанатичную. Не сумасшедшую. Не привлекающую излишнего внимания. И рассказывала она об ангеле искренне, без излишних эмоций.

Церковь давно искала чудо; может быть, эта милая девушка – вестник добрых перемен?

Отец Николай не стал торопиться. Навёл справки. Мутная история произошла в подвале. Но местный участковый подтвердил основные факты: захват, заложники (правда, делу не дали ход), свет.

Отец Николай почувствовал особую ответственность и благосклонность небес: именно ему доверили явить миру чудо….

Посоветовавшись с протоиреем, решили идти дальше. Радостную весть нужно было во что бы то ни стало донести до высшего духовенства. Нельзя позволить пропасть чуду!

Чем больше отец Николай думал про историю Лады, тем сильнее убеждался, что Ангел сошёл на землю. А значит, миссия любого священнослужителя – чудо защитить и показать людям!

Глава 49: Ласковая жизнь

Самая неприятная тишина там, где много людей молчат. М. Петросян

Ева с упоением занималась обустройством балкона: наполнила его подвесными клумбами, длинными горшками, навесными кашпо на подоконник и бочками с землёй по углам, закупилась рассадой и семенами.

Цветы впивались корнями во влажную землю, и Ева чувствовала странное, подламывающее наслаждение, впиваясь пальцами в чернозём. Украдкой облизнула испачканную в земле руку. И испытала наслаждение. Представила себя разлагающуюся наполовину под землёй, пускающую корни и сквозь которую пускают корни. И шапки цветов над землёй. Поёжилась приятно… Съела ещё комочек земли.

Зашуршал Крысь. Давно его не было.

– Ну что, колченогий, подземное царство, корни и норы – твоя вотчина?

Высунул нос из-за угла. Принюхался.

Ева подумала, а вдруг сейчас ни с того ни с сего вцепится прямо в лицо своими жёлтыми зубищами?

Но безмятежный Ангел внутри сладко спал, покачиваясь под рёбрами, как в колыбели. И район переливался перламутром на внутренней карте.

Крысь стал заходить почаще – обустроил себе нору в одной из бочек, возился с землёй. Пару раз прилетал воробушек и громко чирикал на одной из клумб.

После разговора начистоту после того, как Ева открылась Егору и ребятам, дышать стало легче. Она наконец-то затолкала огромный камень в гору. И тот впервые не скатился.

Ева освободилась от бремени тайны. От страха, что её раскроют. От страха потерять «Авангард». От миссии, которая жгла, которая, как магнит, притягивала Еву к сердцу района.

Егор после той встречи на четверых стал смотреть на Еву спокойнее. По крайней мере, она больше не ловила на себе подозрительные взгляды.

Гриша день ото дня всё больше укреплялся в своей теории исходного кода реальности. И часто заговаривал с Евой об архивациях и маршрутизации. Она копалась в клумбах, угукала, а он задвигал сложные схемы.

А вот Максим сохранил свежий исследовательский дух: он редко выдавал предположения и теории, зато задавал много вопросов. Казалось, запасы вопросов неиссякаемы.

Ева возилась с землёй, когда волна тепла стала накрывать и укутывать с головой. Егор приближался. Сегодня он зашёл просто так. Последние три встречи он придумывал натянутые поводы. А вот сегодня – просто так.

Чувствовала, как микротоки нарастающим потоком бегут между ними. Это тревожило и радовало её. Она чувствовала то страх нарастающей уязвимости, то благодарность за то, что может ощущать такое счастье. Этим внутренним изобилием хотелось делиться. И Ева насмешливо называла свою возню с обустройством балкона гнездованием.

Тайра растянулась на только что засыпанной в бочку почве, нежась в луче солнца. И Ева задержала взгляд на её выпуклом упругом животе. Ева погладила живот любимицы.

Возвращая Тайру хозяйке, Егор рассказал о маленьком кошачьем секрете. В ветклинике подтвердили: беременна. Волна таинственной радости накатила, словно маленькие звёздочки замерцали под кожей.

– Стерилизация будет стоить… – прервал звездопад добрый доктор.

Но Ева подняла на него такие глаза, что он запнулся на полуслове, прокашлялся и вежливо предложил УЗИ вместо стерилизации. Чёрно-белый экран засвидетельствовал восемь расплывчатых окружностей. Скорее всего, восемь котят. Целых восемь.

Теперь Тайра ходила, покачивая наливными бочками. А Ева готовилась к родам любимицы, как к собственным.

Егор пришёл без повода, и вместе они склонились над распластавшейся на спине и довольно урчащей Тайрой.

Что-то странное спряталось в этом моменте. Странно, когда они вдвоём погладили выпуклый кошачий живот.

Еву кольнуло под сердцем, кто-то внутри района как будто целенаправленно причинил вред… Ева прислушалась. Нет, вред причиняли не ей – Егору. Его идеям. Ева не знала, что в этот момент их назвали сектой. И не знала, что за словом «секта» потянулось жестокое решение.

Укол прошёл, оставив лёгкое беспокойство. И Ангел продолжил безмятежно покачиваться под сердцем.

… Очередная смена в библиотеке началась с разноса Синицей. Ева разбирала книги в детском зале. А Синица нависал над ней, отчитывая за неверно внесённые формуляры, договоры с ошибками, скопившийся бардак в фонде. Его слова больше не проникали к Еве под кожу, не били электрическими импульсами. Ева посмотрела на Синицу и увидела нервного, дёрганого человека, стремящегося к порядку в мире хаоса.

– Вы ненавидите меня? – спросила Ева. – За что? За то, что я бездетная, взрослая, незамужняя? Опасна для вас? И декрет, и замужество ни к чему?

Синица покачал головой устало, снял очки, сложил перед собой, посмотрел Еве в глаза. Вздохнул.

– Да хоть десять детей. Я против твоей кандидатуры потому, что ты проблемная. Ты человек, который притягивает к себе проблему и все время пытается не встроиться в рабочий процесс, а прогнуть его под себя. Компенсировать эти прогибы, думать, напрягаться приходится мне. Ты не просто свою жизнь организуешь. Ты даже без мужа и детей организуешь за мой счёт.

Тебя нет на смене – это мне надо Жеку или Радика с выходного вызвать. Или Машу. Или самому выйти. Ты думаешь, мне сильно хочется? Опять-таки в свой выходной звонить, орать, мотивировать.

Ты отказываешься документы возить. Опять, кто эту дыру закрыть должен? Святой дух? А уж если у тебя дети появятся. Так вообще все тебе должны будут. За твой подвиг. Должны все. А непосредственно расплачиваться мне придётся. Я сам беспроблемный. И таких же беспроблемных люблю. Вот и всё, Ева. И не надо накручивать.

Когда он говорил, Ева смотрела в сторону. А когда закончил свою речь, просто отвернулась. Синица ушёл. Раньше бы Ева заплакала. Втихую. Уткнувшись в полки детских книг. Пытаясь спрятать слёзы. А теперь чувствовала только лёгкую грусть – тонкую вуаль печали на роге изобилия. Она вспомнила про покачивающийся животик Тайры. И светлая улыбка проснулась на губах. Слёзы закончились. Ева вспомнила, как она счастлива.

Глава 50: Лжеавтономия

Кому какое дело, извини Что нас ждут очень горестные дни Что вдруг погасли разом все огни Кому?

Самое Большое Простое Число

Взгляд чёрных глаз бежал вверх по ровной, как рассекающая воздух стрела, линии. И спотыкался, как будто кто-то, выводя линию по линейке, нечаянно задел бы собственный палец.

Луноликая, черноокая с раздражением отвела взгляд. Ей было почти больно. Эта неправильная линия просто отражение внешнего мира. Что-то не сходилось. Внутренний перфекционизм метал в испорченную линию пики ровных, идеальных линий, только что отрисованных… Но эта так и оставалась неидеальной, висела в воздухе, и Луноликая не могла её исправить.

Она нырнула взглядом во внешний мир. И пробежала глазами Софи-Марии по списку роликов, которые Софи-Мария как раз прокручивала:

- колдовство существует,

- магия – научный факт,

- феи сгрызут мир,

- экстрасенсы сделали науку,

- мы все умрем от порчи и проклятий,

- этого просто не может быть,

- Бри соболь ставит науку на колени,

- Королева шабаша победила здравый смысл.

Новость о том, что Бри Соболь победила в конкурсе Гарри Гудини, взорвала интернет. Очки доверия долетали и до Софи.

Только вот события не ложились в рисунок, не складывались орнаментом. Что-то было не так. И под потолком висела испорченная линия.

Луноликая погрузилась в чертоги. Выдохнула. Бисер. Золотые и гематитовые бусины. Луноликая отрешилась от мира в попытке поймать волну. Два десятка причудливых рядов. Грохот. И бусины рассыпались по полу. В руке у Луноликой – искривлённый, местами пережатый браслет.

На периферии взгляда вспыхнул огонёк. Луноликая утомлённо вздохнула. К ней приближалась новорожденная - девушка-Уют, готовая убаюкать тревогу домашними делами.

- Каждая вещь дома как мысль. Упорядочу дом – упорядочу мысли, - нашёптывала девушка-Уют луноликой, желая попасть в свет.

Луноликая резко вздёрнула руку, и девушка-Уют умолкла, отступила.

Луноликая опустилась на колени. Она могла бы собрать бусины по щелчку пальцев, но скрупулёзно собирала одну за другой.

Софи-Мария перевела взгляд с экрана монитора на окно, на потемневшее низкое небо. Взгляд прояснился, дотянулся до линии горизонта. Софи подумала, какой крошечной песчинкой она является для горизонта. Где бы она ни была, для линии горизонта она на краю мира.

Софи отложила ноутбук.

«Ты слишком погрузилась в проблемы. Нужно взглянуть издалека. Глазами людей с окраины жизни. Из другой системы координат».

Между ароматных сухостоев, так и сложенных в мешочках в деревянном ящике, Софи нащупала конверт. Приглашение. Софи позвонила. Женщина на том конце очень удивилась: приглашение отправили несколько месяцев назад и уже не ждали ответа. Удивилась и обрадовалась.

Хлопок, дверь не закрылась – ещё раз.

- И почему ты не выпишешь мне водителя? – Софи улыбнулась одними глазами, устраиваясь на заднем сидении старенькой «Тойоты». Аркадий, конечно, не заметил, как за одно моргание задумчивый взгляд почти прозрачно-голубых глаз потемнел, внимание вернулось в салон автомобиля, и вот с водителем говорит уже слегка игривая самоуверенная девушка.

- Водитель — это только водитель. А я тьютор и личный психотерапевт. Вот, пользуюсь случаем, чтобы не выпадать из твоей жизни. Даже водителем притвориться готов.

Аркадий стал расспрашивать о пункте назначения. Софи только отшучивалась, что, мол, готовит франшизу для Егора. Раз - и не надо с нуля поднимать город. Нужно просто договориться с существующим о смене вывески.

Аркадий перегнулся через сидение:

- Осваиваешь новый формат депрессивного циника? Первые признаки выхода политика в тираж. Смотри, так можешь и мной стать. Стоит только потерять веру, дать огню внутри погаснуть, как хлоп – и ты политический труп. А в твоём случае политический мертворождённый выкидыш. Так что не обольщайся, принцесса, и не давай мыслям утянуть тебя в болото безнадёги.

Софи могла бы закатить глаза или покачать головой, давая собеседнику понять, что он безнадёжен. Но вместо этого она бросила сухое «спасибо» и продиктовала адрес.

Софи думала о Егоре. О празднике мертвецов. Сейчас она бы могла собрать настоящий бал мёртвых. Городской пейзаж сменился обшарпанными пятиэтажками на пустырях, а потом авто свернуло на узкую дорогу. С одной стороны - цементная стена забора, ограда какого-то заброшенного полигона, как сообщил таксист. С другой - овраг, по дну которого бежала мелководная речушка.

Смотрела на овраг… На воду… Подумала о статистике. Ошибка выжившего. Успешные люди рассказывают свои истории. Бросили учёбу, семью, влезли в долги ради идеи, и вот снятый ими фильм, стартап, завод выстрелил. И кажется, что вот она, история успеха. И совсем никто не знает о сотнях, а возможно, и тысячах тех, у кого, несмотря на отказы и лишения, звёздная роль так и не появилась, фильм не выстрелил. Жизнь просто переломила и прожевала их. Подсвечивая одного, как приманку, заманивая в свои кровожадные лапы. Пускай мотыльки летят на огонёк. Пусть верят, что вот он, сценарий успеха…

Мысли перешли на Автономию. Сколько таких неприметных прячут в лесах и отдалённых регионах? Сколько из них должна прожевать жизнь, чтобы дать одной выстрелить? Вот она, их Автономия, хрустит на зубах чиновников, растаскивается по углам разочаровавшимися соратниками. Гаснет Автономия. Гаснет неподъёмный груз на плечах Егора. Ради чего?

Мелкий дождь заморосил в окно. Тонкая дорога между каменной стеной и обрывом.

Аркадий, время от времени вспыхивающий детской радостью и как бы по секрету делящийся большой-большой тайной – про забор, про тех, кто растащил асфальт, и дорогу пришлось закидать цементными плитами, про…

А в Софиной голове уродливый восьмихвостый монстр, причмокивая, жрал Автономию. Здание за зданием. Человека за человеком. Подкрадывался со спины, кряхтя и гремя, но никто его не замечал. А он брал человека в руку, облизывался в предвкушении пиши, хрусть - и откусывал голову, с удовольствием прожёвывал. Уже прожевал Стёпу. И взялся неужели за Риту? Нет… её он поразил чумой. И она потихоньку чернеет. Монстр ползёт к зданиям. Касается. И здание начинает ветшать, сереть, рушиться и обращаться в пепел, как обращается всё, к чему притрагивается время. Чудовище с наслаждением вдыхает пепел и ползёт дальше.

Софи не заметила, как вид за окном сменился на аккуратные коттеджи за двухметровым резным забором, и авто уже какое-то время стоит у ворот. Её душа продолжала нестись куда-то по мрачным коридорам разворованных цементных заборов и изъеденного асфальта.

Аркадий молчал, видимо, заметив её погружение и решив не тревожить.

- Спасибо, - кивнула Софи и вышла.

Выходя, она скинула груз мрачных мыслей, как дива скидывает дорогую чёрную шубу в начале красной дорожки.

Старая «Тойота» увозила в салоне призрак жующего монстра.

Софи-Марию встречала Автономия. Небольшая деревня, построенная группой добровольцев. Софи подумала об Егоре и испытала священный трепет и наивное, почти детское предвкушение. Вдруг тут живёт то, что они с Егором так долго создавали?

Вдруг им не нужно быть первопроходцами и можно просто учиться у тех, кто смог?

Софи увидела, как по дорожке, к воротам, спешит пожилая женщина, слегка прихрамывая на одну ногу, и машет ей рукой. Софи тоже помахала.

Пожилую женщину встречал лучистый взгляд. Девушка-Солнце смотрела на пожилую даму любящими материнскими глазами и видела в ней маленькую, любимую и самую красивую дочь.

Предчувствие беды. Взгляд в окно. Монстр занёс пики хвостов над Егором. Они даже не успели поднять щиты… они просто не видят его.

Глава 51: Поцелуй ангела

…пусть тебе приснится, как стали чужими мы, как тебя крошит красным пеплом поверх зимы. как ты видишь лед на стенах своей тюрьмы, и они не тают.

Л. Киргетова

Механизмы вселенной с лязгом прокрутились и замерли. Тысячи дорог открывались перед маленькой машинкой, пока механизм был в движении. Но Егор встретил полую тень в углу своего дома. Егор заметил её. Механизм щёлкнул. И теперь автомобиль не мог свернуть. Только одна дорога. Узкая. Обрезанная забором с одной стороны и обрывом с другой. Автомобиль уносил всё дальше и дальше от Егора красивую мудрую девушку. И пустотелая тень росла.

Егор заметил пустующую полку утром. Да, Софи давно забрала медную вазу и сухостои, мешочек лаванды и рассохшуюся красную коробку. Просто раньше Егор не замечал. А сегодня пустота резанула, извернулась и ударила его остриём ядовитого меча.

В рядах авангардцев из него пили соки пустые места: Софи, Стёпа, Ева – от них даже тени не осталось. Там, где раньше была точка опоры, теперь тонкая трубочка прокалывает кожу и оттягивает жизненные силы.

Егор поспешил скрыться в месте силы – в растущей и крепчающей Автономии.

Родители Стёпы. Слегка виноватый вид. Убегающие в сторону глаза. У неё тряслась рука. Сильно. Она уже не пыталась делать вид, что придерживает что-то у шеи. Обследование. Диагноз. Нужно лечение.

Егор кивал. Да, конечно, хорошо, лечение.

- Долгое лечение. Постоянное.

- Мы будем вас ждать, - Егор подставлял своим собратьям плечо.

- Эту болезнь нельзя вылечить, - тихонько призналась Стёпина мать. – Только сдерживать…

– Мы не вернёмся, – сказал Стёпин папа.

– Но Ваш дом… – Егор собрался. – Дом продадим.

Нежная улыбка на старческих губах:

– Кому он нужен.

Стёпин отец потрепал его по плечу.

– Проще сразу сжечь, чем продать, – бросил Стёпин отец. Добродушно так. С молодецким задором.

Уехали. Оставили пустой дом. Вот она, пустота. И сюда добралась.

Пустотелая тварь не остановилась. Оскалилась. И перекусила Гришину жену.

– Они знают, где мы! Нас заметили! По глазам увидела, что узнали. Тут скоро будет полиция. Они стали звонить, прямо там! Прямо там! – кричала она, кидая вещи в сумки и чемоданы.

Гришину названую дочь укусил клещ. Новая мама повезла её в ближайшую больницу. Уколы. Взгляды. Узнавание.

Ещё один дом. Ещё одна твердыня пустоты. Она будет глядеть на него из тёмных окон, ухмыляться и примечать место для укуса.

Ещё в одном доме погас свет. Третьи сутки без сна. Автономия дала трещину. И трещина прошла поперёк Егора.

Из Автономии нужно было бежать. Но куда? В пустующую квартиру? Скитаться по гостям?

…Егора встретило холодное лицо с проткнутой спицей глазом. И озорно покачивающимися на краю спицы ключами.

Он почти повалился на Еву, когда она молча раскрыла ему свои объятия. Она дотащила его до набранной ванны. Она бережно освобождала его усталое тело от одежды. Она расстёгивала пуговицу за пуговицей на его рубашке и оставляла горячий поцелуй на каждом освобождённом от одежды кусочке тела.

Поцелую горячими всполохами, пушечными ударами изгоняли пустоту, которая ледяной коркой успела застыть под кожей.

Он послушно сидел под потоками горячей воды и позволял ей намыливать его голову. Позволял отирать себя круглой пористой губкой. Он просто принимал. А она просто отдавала.

И было как-то естественно и само собой разумеющимся, что она тоже освободилась от одежды и шагнула к нему в наполненную ванну. Она села позади него, он съехал ниже так, чтобы голова оказалась на её груди. Она гладила его по мокрым волосам и напевала странную песню. Может, такую напевали матери будущим кельтским воинам?

Ева вышла из ванной первой. Егор смотрел на неё из горячей воды, сквозь клубы пара.

– Ты сама как ангел.

Ева улыбнулась, прячась в белом вафельном полотенце, заворачиваясь в него, как в белые небесные крылья.

Его голос погас на тревожной ноте. И она звенела в густоте пара.

Егор потянулся к Еве и поцеловал.

Ева почувствовала, как мурашки побежали по коже, ушли вглубь тела и теперь разрастаются рябью внутренних волн: поднимается со дна души и тянется к Егору энергия. Немеет от микроскопических сияющих звёзд язык. И холодная энергия волнами переливается через край. Крылья раскрылись за её спиной, но она не потеряла сознание. Силы переполняли. Егор тянулся к ней и с каждым прикосновением воскресал. Только губы. Только нежные поцелуи. Только объятия. В парном плену. И в плену грубых холщовых простыней на Евином диване, под пристальными взглядами Тайры и Крыся. В гнезде из четырёх стен и оборванных, клоками свисающих обоев.

Как первобытный человек в священной пещере, Егор набирался сил в поле Евиной любви. Только поцелуи. Только касания.

Волны прикосновений сменились затишьем объятий. Они просто замирали, переплетаясь руками и смотрели друг на друга. Или прикрывали глаза и тонули в ощущении близости.

Ева прикорнула на его плече, когда Егор заметил клад, припрятанный в ободранных обоях.

Исписанная страничка торчала из-за отодранного клока обоев, вложенная туда, как в карман или папку.

Маленький рыжий мальчик взял коробок отсыревших спичек с маленькой железной печи, похожей на урну со стеклянной дверцей. За дверцей играл язычками пламени огонёк. Мальчик разложил спички перед собой, перевернул, перетасовал. И стал складывать из них колодец.

Сосредоточенное лицо. Отблески пламени на детских щеках.

Спички закончились. И мальчик нашарил в дедовом ватнике ещё коробок. Колодец рос, обретая форму башни. Так мальчик и собирал, пока все спички не закончились.

Вечером, когда он уснул, бабушка не стала рушить творение внука, отнесла в сени.

А на следующий день мальчик вернулся к своему занятию.

На третий день дед подошёл к внуку, ловко выстраивающему городок из спичек.

Покачал головой:

– Сгорят же, искры одной хватит. Зря стараешься, - махнёт рукой и, покачиваясь, выйдет из сеней на крыльцо.

Мальчик даже ухом не поведёт, руки не собьются с ритма: спичка за спичкой.

Тридцать один день лета мальчик будет проводить в сенях, молча пропускать мимо ушей оханья бабушки: пойди погуляй, ох, без воздуха-то совсем. Будет пропускать колкие замечания деда.

И однажды солнечным днём вынесет своё творение на улицу. Разместит на широкой лавке под солнечными лучами.

И впервые за тридцать один день серьёзное выражение на его лице сменится озорной улыбкой.

Порыв внезапного ветра подхватит искры из дедовского костра и скопом понесёт их к спичечному городку внука. И дед бросится сбивать ветер ватником, прыгнет, заслоняя собой город внука.

А внук, кажется, даже не обратит на это внимания. В его руках – последняя спичка. Чирк. И спичечный город в огне.

Дед поднимется, отряхнёт ватник и с недоумением почешет лысую голову:

– Для чего? – только и спросит дед, глядя на быструю смерть тридцатиоднодневного города.

- Ради этого, - внук укажет на угасающий огонёк, – чтобы горело.

Ева увидит в глазах Егора блики прочитанного пламени.

– Мой мальчик, – Ева погладила его по затылку и поцеловала в лоб. – Мой мальчик.

В углу последнего листа горело имя автора рассказа: Ева.

Она целовала веки Егора и нашептывала слова, сливающиеся то ли в молитву, то ли в колыбельную, как мать над телом собирающегося на войну сына.

Егор не искал себе маму. Он искал Прародительницу – богиню-мать, божество, из которого вышло всё живое, в котором лежит исходная точка. Он искал мать, которая, как земля, порождает и забирает в себя. Он искал матерь. Твердыню, вышедшую из жестокого мира до рождения справедливости и правды. Ему нужно было оказаться там, в начале времён, в начале начал. И Ева провожала его.

Её лицо в сумеречных бликах. Он шагает за ней? Или она до сих пор баюкает его голову на своих коленях? Она вела его сквозь блики и размытые тени. К яблоне. Она сорвала яблоко и жадно надкусила, не давая ему. Обернулась, глянула иссиня-серым лицом кали и высунула красный змеиный язык. Она не соблазняла его. Она упивалась добытым соком. Сок не вмещался во рту, струился по подбородку и шее. Она наклонилась и поцеловала его. Из её рта в его хлынул поток, который заполнил весь рот Егора, тому стало нечем дышать. Он попытался отстранится. Но Ева-Кали крепко держала его. Он стал отталкивать её, задыхаясь. Но она вцепилась в его голову, пока не иссякла, пока не отдала весь поток до последней капли.

На утро Егор проснулся с тяжёлый головой. Рядом с ним лежало обнажённое тело. Чужое обнажённое тело. Что он тут делает? Захотелось сбежать.

Он собрался. Сонная Ева подняла голову. Посмотрела на него мутными и счастливыми глазами. И от этого ему стало совсем не по себе.

То, что тянуло в Еве, то, что магнитом притягивало мысли и заставляло ноги шагать в её направлении, исчезло.

Он почувствовал волчью тоску. И вспомнил лицо Софи. Стало больно и противно.

Егор ушёл, ничего не объясняя, не дав Еве толком проснуться.

…

Еве снилась Софи в дворянском наряде. Она то поливала цветы при входе в обветшалую давно заброшенную усадьбу, то возилась с рассадой, придерживая пышную шляпу с перьями. Казалось, Софи не замечала, что усадьба давно мертва: окна выбиты, краска облетела, пятна гнили и плесени изъели стены, и от окон вверх тянутся чёрные ручейки от когда-то бежавшего по дереву пламени. Потом она поднимала голову, видела Еву и начинала махать ей, радостно улыбаться, что-то щебетать, брать за руки, тянуть куда-то.

А мёртвая усадьба дышала пугающим эхо.

Еве хотелось сбежать. Она не понимала, где она. Не понимала, как из зрителя, сквозь туман наблюдающего за Софи, вдруг оказывалась частью сюжета. Софи не могла понять, кто она, где, во что одета, для чего сюда пришла. Но как только Софи замечала её и одаривала приветливостью, как только начинала призывно гудеть усадьба, Еве нестерпимо начинало хотеться сбежать. Она вырывалась из машинных рук, хотела убежать, но Софи, смеясь, удерживала её. И всё тянула в злополучную мёртвую усадьбу.

Изредка Еве удавалось вырваться и она погружалась в туман, металась в нём, разгребая, как вату, руками. И продиралась в мутный мир больничной палаты. Кто-то склонялся над ней. И до того, как она успевала позвать на помощь, сон утягивал её назад.

В очередной раз Софи стала играть с ней, утягивая куда-то. И Ева почувствовала боль: прикосновения Софи разъедали, оставляя ожоги и ноющие, гноящиеся стигматы. А Софи словно не замечала, какую боль причиняет, продолжала. Ева вся уже покрылась пульсирующими ранами, когда заскрипела и накренилась усадьба. И Ева с ужасом поняла: сейчас она рухнет прямо на них!

Ева проснулась от собственного крика и разрыдалась. И тут же умолкла… Взрыв, его не произошло. Она свалилась в пропасть, а ангел не расправил в её груди светоносные крылья.

Ева почувствовала себя опустошённой. Её как будто ограбили. И только к вечеру она поняла, что пустота внутри – это отсутствие жизни. Ангела больше не было в ней. Она осталась наедине с собой. Он покинул её. Он её покинул.

Ева облокотилась на раковину на кухне и не смогла сдержать слёз, разрыдалась, опускаясь вниз по углу.

Рука не потянулась к стальной соломинке. Еве больше не хотелось найти опору. Ей хотелось раствориться, развалиться, оплыть и перестать быть.

Она больше не пыталась вытащить себя за чуб из болота. Она больше не цеплялась за соломинку.

Она рыдала, воя и крича. Ей не ради кого было больше сдерживаться. Она металась в попытке найти его. Свет покинул её. Егор покинул её. Смысл покинул её.

Только верная Тайра убаюкивала мурлыканьем у ног хозяйки. И красный ангел парил над падающей вниз башней с бледной девочкой.

Глава 52: Авария

За окном воет ветер и все как тогда,

Когда неясная сила меня тянула туда.

Где ливень смоет с меня моей бессонницы бред,

И сквозь завесу дождя увижу твой силуэт.

«АнтиКлон»

Софи захлопнула книгу в мягкой кожаной обложке. И мельком глянула на экран телефона, прижимая его к книге.

Сорок пять минут. Сорок пять минут у ворот на выходе из Автономии. Сорок пять минут вежливой беседы о редких изданиях с пожилой дамой, которая несколько часов назад встретила её у этих ворот.

Что дел ей этот день на природе? Приветливые люди. Вкусная еда. Типовые дома. Пустота.

Забор, дома, люди просто антураж для пустоты.

Их ПГС закончится там, где началось. Это просто дача с возможностью подбора соседей, как можно подбирать мебель. Главное, чтобы удобно и смотрелось хорошо. Не единомышленники. Не горят общей целью. У Егора людям сложно, неудобно друг с другом. Но тоска по лучшему миру их объединяет. По идее, большей, чем ты и твоя жизнь. Эта идея влечёт, заставляет выходить из зоны комфорта. Рисковать. Общаться с теми, с кем сложно и дорожить отношениями с ними. Расширять собственную реальность.

Софи спрашивала: зачем? Зачем сбегать из города? Прочь от поликлиники, автобусной остановки и супермаркетов? Прочь от театров, детских площадок? От быстрого дешевого такси? От бара, в конце концов. Ради собственного домика и вежливых соседей? К чему такие жертвы?

Шашлыки на костре. Бражка, самогонка, домашнее вино. Чтение книг по ролям. Домашний театр. Самодостаточный мир.

А в ответ: «Вы видели урожай тыквы в прошлом году? Мы такой Хеллоуин забабахали! Для малышни из тыкв кареты вырезали».

Софи заметила, что забор чётко ограждает дома – нет места для нового участка. Софи узнала, что расширяться жители деревни не планировали. Новичков тут не ждали и не звали. Только принимали гостей: то писателя приглашали, то бардов. Просто уютная жизнь для себя в кругу приятных соседей. Родственники и друзья. Всего двенадцать домов. двенадцать семей. Три из них с детьми. Две молодые пары. Четыре средних лет. Пара пенсионеров. Брат с сестрой – учёные. И пожилая дама – интеллигентка и организатор поселковой библиотеке – издания все коллекционные, многие из них в коже и золоте, коллекция авторских, переписанных от руки изданий, – арт-книга.

Софи-Мария держала вот такой Новый Американский молитвенник Шепарда, переписанный пожилой библиотекаршей от руки, упакованный в кожаную обложку. Эта книга – лучший символ Автономии.

Солнечная мать разгоралась негодованием к непутёвым детям. И пожилая дама чувствовала странную неловкость рядом с пламенной гостьей. Ту самую, которую испытываешь в младшей школе, до вечера оттягивая момент показа дневника с двойкой. Почему эта молодая женщина вызывала такие чувства в человеке, которые старше её на пару жизней?

Любимая из всех образов Софи-Марии, которая была так нужна Автономии Егора. Солнечная мать для всех авангардцев, принимающая и готовая защищать. Ещё немного – и гнев просочится во взгляд, вырвется наружу. И опалит бедную библиотекаршу.

Софи вызвала такси. Ждала три четверти часа, общаясь с библиотечной одиночкой.

Флёр мыслей нарушил таксист.

Холодное рукопожатие на прощание. Взгляд железной леди. Библиотекарша провожала машину растерянным взглядом.

Стоило сесть в машину, как стало понятно, что своих мыслей пассажиру он услышать не даст, но Софи так боялась их упустить. Она разматывала клубок мыслей, как сакральный дар. Она предчувствовала, что близка к чему-то важному.

Когда темпераментный горец возмущался дорогами, нравами, женщинами, Софи молча смотрела в окно и крутила, крутила мысли. От них веяло разочарованием. На подъезде к узкой части их подрезала шустрая иномарка. Таксист завёлся так, что застучал руками по потолку автор, в окно высунулся и заорал что-то на бусурманском. Софи распахнула внутреннюю дверь… И за ней ощутила пугающую холодную пустоту: в их Автономии нет смысла.

А машинка, оторвавшись всего на десяток метров, резко сдала назад.

Софи подлетела и больно ударилась грудью о переднее сидение, таксист треснулся головой о лобовое стекло. Выругался. Утёр кровь.

Лобовуха покрылась паутиной тонких трещин.

Голова Софи гудела от удара. Она видела, как машина впереди остановилась, показался мужчина с чёрной битой. Но даже сейчас она судорожно цеплялась за мысли. Голова Софи резко прояснилось. Она на себе поняла, что значит «душа уходит в пятки». Она испугалась не за собственную жизнь. Она испугалась, что не успеет додумать до конца. Но водитель такси не испугался, казалось, наоборот, разъярился. Он быстрым движением завёл тачку. Мужчина с битой успел сориентироваться и нырнуть обратно в своё авто. Таксист дал по газам и протаранил авто впереди, стал двигать его по дороге. Тот завёлся и стал отрываться вперёд

- Ах ты падла! – таксист выжал газ на полную. Оппонент не успел разогнаться.

- Ложись! Приказал таксист за секунду до того, как нагнать обидчика и протаранить его. Машину неслабо толкнуло. Нападавший стал вилять по дороге. Таксист пытался подстроиться, чтобы ещё раз баднуть обидчика.

- Лежи там смирно! – заорал таксист. – Мы сейчас эту суку так поплясать заставим! Он думает, что возьмёт и смоется с места преступления. Да я его закопаю!

Софи должна была закричать. Должна была попытаться вырваться из машины смертника. Но она так боялась потерять мысль, что, не выныривая из потока сознания, который в этой сумасшедшей гонке стал особенно чётким, забилась в угол сидения. На лице не была испуга. Угрюмое сосредоточенное погружение в себя. Она вытягивала нить из клубка. Она почти распутала.

- Этот мудак тут явно не про мою душу! – ликовал таксист. - Но он ещё не знает, кому он перешёл дорогу. Кто Рахмеда тронет, тот живым не уйдёт. Так что твоя разборка теперь моя разборка. Знаешь его?! А?! Знаешь?! - Таксист стрелял в неё глазами через зеркало заднего вида, лихо управляясь с рулём порывистыми движениями.

Софи отрицательно качнула головой.

- И я, - захохотал вошедший в раж таксист и заблокировал двери.

У машины пошёл дым из-под капота. И Софи нырнула в пространство между сидений. Она видела, как их клубы проносятся мимо окон.

Рашид бросал авто из стороны в сторону. И Софи почувствовала, что он всё набирает и набирает скорость.

Она шагнула в пустоту за мысленной дверью и полетела вниз. Туда, куда и должны лететь все нежизнеспособные идеи. А если их владельцы осмелятся отстаивать фантазии о новых порядках в реальности, то в ту же пропасть дорога и храбрым испытателям.

- Идём на обгон!

Софи увидела, как цементный забор отдаляется, значит, они обгоняют со стороны обрыва.

В Автономии нет смысла. В их идее нет смысла. Егор – принц без королевства, мальчик, сплетённый из чужих иллюзий и ожиданий. Во всех её действиях нет смысла. Они только приближают её к пропасти. И вот она уже летит вслед за своими идеями.

Девушка непроизвольно закрыла глаза и схватилась руками за голову.

Сильный толчок со стороны забора. Видимо, обидчик сдал в бок, пытаясь столкнуть Рашида. Ещё удар. И ещё.

Такси слетело с дороги, разламывая ограждение. И машина кубарем покатилась в реку, как раз в той её части, где река набирала глубину.

Пол и крыша поменялись местами. В первый раз Софи удалось удержаться, уперевшись руками, ногами и спиной в сидения. В окне мелькнул свет. Посыпались градом осколки. И в их ослепительном фонтане Софи достигла дна мысленной скважины. Дна, на которым упокоились десятки и тысячи несбывшихся утопий. И их отчаянных Дон Кихотов. Как капитан погибает вместе с кораблём, как мать следуют в газовую камеру со своим ребёнком, творец умирает вместе со своей идеей. Они с Егором полетели на свет чудовищной жизни. И попались в её лапы.

Но сила удара при втором перевороте выбросила Софи из укрытия.

И пока она медленно, успевая разглядеть крошечные грани осколков, пыль на сидениях, медленный полёт перьевой ручки и собственного мобильника по салону, летела, мысли с особенной чёткостью пронеслись в голове.

Если чудовищу-жизни нужны тысячи и тысячи жертв ради того, чтобы одна Автономия выстрелила, пусть даже становясь приманкой, пусть даже становясь ошибкой, то, что они делали, стоит того, ведь без статистики проигравших не появится победитель. Если люди перестанут ступать на тропу этой идеи, тропа зарастёт. Софи мысленно улыбнулась. Мысленно, потому что мозг только что отправил сигнал к мышцам, но сигнал не успел дойти. Софи всем телом ударилась о крышу и вырубилась.

Машина приземлилась в воду и сделала в воде ещё один кувырок.

Приземлилась на крышу, на небольшой глубине, по пояс. Над водой продолжали крутиться колёса. Прикосновения воды не привели Софи в сознание. Она лежала на спине, когда рвотные спазмы начали сокрушать тело. Рвота наполнила рот. Мозг продолжал отдавать лёгким сигналы. И вот Софа уже содрогалась, захлёбываясь собственными рвотными массами.

***

И пока вода норовила заполнить лёгкие Софи-Марии, пламя подбиралось к Егору, горело и подрагивало в красных глазах.

Глава 53: Становление

Пусть говорят: не сохранить следы На линии вдоль бешеной воды.

Л. Киргетова

Всё, в том числе и ложь, служит истине. Тени не гасят солнце.

Ф. Кафка

Однажды, когда после очередного плодотворного дня у печатной машинки Майя будет просматривать его текст, Фил спросит:

- Почему ты меня так легко отпустила?

Майя посмотрит на него поверх листа:

- Ты бы вот-вот, как и положено гению, начал качать права, требовать борщи, наследников и водить женщин на мой диван. А я не переношу суету.

- Променяла меня на покой?

- Сохранила покой для тебя, - в её голосе захрустит лёд.

Майя не переносила упрёков. И Фил умолкнет.

ПУБЛИКАЦИИ

Первую серьёзную публикацию, публикацию, с которой начался будущий философ своего поколения, Феликс разместил в своём ЖЖ. Пост начинался словами: «Хаос порождает всё что угодно, но не может породить устойчивое. Его химеры недолговечны. И растворяются в нём же».

Публикация прошла почти незамеченной. Она станет значимой задним числом, культовой постфактум, когда пронырливые поклонники раскопают её под грудой других постов автора.

Больше всего внимания соберёт пафосная и короткая: «Молчание – золото. Самая литературная пословица. Из неё родилась русская литература».

Длинные споры в комментариях под ней потешат самолюбие автора и магнитом потянут вектор развития его творчества на себя. И Феликс уйдёт со страниц толстых журналов и литературных газет.

Последней публикацией в толстом журнале станет эссе «Обделённые» об ограбленном поколении, поколении, лишённом возможностей и задавленном старыми тушами, по привычке занимающими руководящие должности. На страницах журнала публикация останется незамеченной, а вот её зеркало в ЖЖ принесёт автору первую серьёзную волну подписчиков. И под публикацией появится комментарий от Майи: «Попал в нерв времени, спицей в рану».

- Если ты так хорош, как о себе думаешь, то почему не ты директор магазина, а всё ещё твой начальник? Почему не откроешь магазин-конкурент напротив и не разоришь подлеца? – задастся вопросом один из скептических комментаторов.

- Не я директор, потому что место директора занято. Меня не пускают в кресло, а дают задание – разгружать мешки. Вопрос про свой магазин больше похож на насмешку. Конкурировать с сетью, да ещё и открываться напротив уже прикормившего аудиторию магазина, – самоубийство. Поправка - самоубийство, требующее колоссальных денег на аренду помещения, закупку ассортимента, рекламную компанию и наём персонала.

За успехом – провал.

Все бумажные издания хором откажут Феликсу. Завернут то ли эссе, то ли повесть, то ли социальную сатиру на три абзаца, в которой Ленин Гриб возвращается в свою грибницу, находит в ней место, пристраивается, как будто его никогда и не срезали, прикрывает глаза. И вот над травой только грибные шляпки видны. Смотришь сверху – похожи на рыбью чешую в зелёных волнах тины. Отходишь в сторону – и складываются шляпки-чешуйки в женское лицо – лицо королевы грибниц.

Если срезать Ленина оттуда, - задавался финальным вопросом автор, – то королева может остаться без глаза или с провалом вместо носа. Ему нужно было вернуться и обратно прирасти. Очень нужно.

Мир интернета не просто принял путешествие Ленина Гриба и его поиск в жизни, а подхватил с восторгом. И Феликс понял, что его паства – простые, далёкие от профессиональной литературы люди. Люди, которым тесно. Люди, которые хотят вырваться и хотя бы в литературных путешествиях глотнуть свободы и вседозволенности.

«Я кричу о боли загнанных в угол. О тех, кто стоит на лестнице с одной первой ступенькой, остальные – сломаны. Остальные - сломали».

Феликса нарекли Королём Кича, Ярким Графоманом и всё чаще стали называть по имени-отчеству – уважительно так, Феликс Иванович, припоминая фамилию Латунский. Периодически интересуясь, сколько мастеров он зарезал на пути к успеху. И не боится ли мести кровавой Маргариты. Они не знали, что его коварная и холодная Маргарита уже сделала свой выбор. И приютила совсем не мастера. Эта Маргарита выбрала шута.

Может быть, шутов - талантливых шутов - приносить в жертву дьяволу на сатанинской вечеринке не так жалко? А может быть, первый круг игры нужно начинать с нулевого аркана? Сколько там было до мастера распятых и искалеченных, брошенных и выпитых до дна?

И тут Феликс, который уже начал перерождаться в Феликса Ивановича, получил свой действительно стоящий критический комментарий – сокращения по первым буквами ФИО – ФИЛ (Феликс Иванович Латунский) и диагноз: «Замкнутый мир невротика замкнут на себе. Сквозь строчки проглядывает личность автора».

Феликс Иванович заметил, как Майя гордо расправила плечи. Раз у писателя появились преданные враги и сильные оппоненты, он действительно родился на литературном поле.

Феликс Иванович Латунский, пренебрежительно наречённый врагами ФИЛ, превзошёл себя. Он не стал отвечать оппоненту. Он позволил за себя заступиться. Шаг в сторону. И вот уже ФИЛ под защитой своих онлайн-адвокатов. Руками поклонников аббревиатура ФИЛ была исправлена на расшифровку - ФИЛософ. И теперь символизировала не лень оппонентов, которые насмехаются над почтительным и долгим написанием имени и отчества, экономя время на буквах, а о признании. Фил – любимый философ. Так в одном и том же наборе из трёх букв сошлись друзья и враги. И Фил стал Филом.

А сам виновник шума испытал странное, не знакомое до этого момента удовольствие. Он как будто бросил кость сваре врагов и друзей, чтобы следить за дракой. Шаг назад – и вот он в зрительном ряду, наблюдает последствия заваренной им каши. Ему не нужно разворачивать ситуацию: она сама развернётся. От него нужен только щелчок – инициирующее событие.

И ФИЛ бросил в толпу голодных кость: «Любой русский где-то на донышке – самозванец. Вот и стыдно за всех. А мне не стыдно. Я не где-то, а весь, полностью, - на дне».

Реакция стала для Фила откровением. Его приняли всерьёз. Не всерьёз стали оппонировать, сталкивая царя горы с занятой вершины колкими комментариями, не в попытке переиграть. Читатели, случайные зрители этих слов, кричали от боли, ранились, говорили о своих чувствах, как будто слова обвились вокруг них и сломали им ноги. Фила не пытались переиграть. В нём пытались нащупать вину. Призвать к порядку. И, что ужаснее всего, делали это искренне, от чистого сердца.

Вновь прибывшие, со слезами на глазах и чуть ли не образцами на шее, играли ради истины, а не ради филигранных фраз. Не ради победы использовали слова как козыри.

И Фил с сомнением, с недоверием пришёл к мысли-озарению: они всерьёз спорят. Так, как будто бы от победы в споре зависит их собственная жизнь. Так, как будто бы от них, спорщиков, хоть что-то зависит. Так, как будто бы смысл преобладает над формой.

Фил примерился к этой мысли. Вынашивал её несколько дней. И впервые с момента первой публикации испытал странное, тянущее на дно чувство. Люди, которые так яростно и искренне спорили с ним в комментариях и сражались за правду, живут в коробке. Их руки и ноги связаны. Они не могут ничего, совсем ничего в своей жизни. И единственное поле для битвы, единственное место, где они могут хоть на что-то повлиять, - ветка комментариев под его постом. В их лестнице нет даже первой ступени.

А ком комментариев рос, уходя в ветки локальных дискуссий. И наблюдая за запущенной игрой, Фил создал один из самых цитируемых постов: «Новые построят дивный новый мир. Тролли будут беседовать только друг с другом. И это будет Пир Богов. Не идиоты, а будущее России».

Тролли несли за собой флёр холодного ума и намеренной провокации. Без слюнявой беспомощной искренности. Фил хотел разогнать игру. Ради энергии, которая рождается в сердце и высвобождается. Ради того, чтобы вырвать горящее сердце, которое не умещается в груди и повести за собой человечество.

Бумага мертва. Фил пауком залез во всемирную паутину. Вот где кипит жизнь на больших скоростях. Дёргаешь тонкую нить, и по всей паутине летит волна. А вон они, искренние, прилипли и суетятся, с каждым движением запутываясь всё сильнее.

Фил, как в пропасть без страховки и парашюта, без ремней безопасности и обещания вернуться, вошёл в головы своих читателей.

Редактор не может отказать в публикации. Издатель журнала потерял власть отказать в публикации заметки.

Теперь Фил действовал без надсмотрщиков и разрешения. Прямой путь.

Вот он, кассир, взломавший систему. Грузчик без хозяина.

И новым постом Фил пригласил свою стаю на встречу. Собрались в Некрасовской библиотеке, недалеко от Бауманской улицы. Так начался Бауманский библиотечный клуб.

Не нужно спрашивать у редактора и журнала, у прессы и других людей, у родителей, можно ли пригласить гостей. Просто как хозяин написал, пригласил. И начался Бауманский библиотечный клуб в библиотеке неподалёку от метро Бауманская. С библиотекой хорошо получилось. Стоило Филу бросить клич в свой ЖЖ-рупор, как десяток кафе, баров и культурных площадок потянули одеяло на себя.

- Тот, у кого власть, груб, прямолинеен, берёт здесь и сейчас, - вещал Фил за длинным овальным столом. Бутерброды с колбасой, домашнее мясо, сливовая наливка, шпроты. И соления в двух вазах на разных краях стола. Та, что ближе к нему, Филу, дальше расстояния вытянутой руки. Можно привстать и дотянуться. Но Фил так хорошо и важно устроился во главе стола, что потягивания казались просто неуместными.

Маслина смотрела на него внимательным чёрным глазом. Ленин Гриб мог быть таким глазом на лице неизвестной девушки, в образ которой складывалась грибница.

Фил взял с соседнего блюда вилку с длинной ручкой. Потянулся к оливке. И она накололась с упругим сопротивлением на вилку. В этот момент Фил на полсекунды замер. Он поймал себя на том, что манипулирует вилкой, как кончиком своей руки. Вилка стала продолжением конечности, удлинила её. И мозг координирует уже не руку, держащую вилку, а калибрует кончик самой вилки.

Фил поднял взгляд на людей за столом. Вот они – не люди, а инструменты, столовые приборы – такое же продолжение его самого. Только продолжают не руку, а его идеи. Мы пришли, возьми нас в свои руки. Окрути каждого, Бог-осьминог.

Фил продолжил говорить. И рассматривать своих гостей. Ближе всего сидел мужчина с затравленным взглядом. За ним – выпивоха, который когда-то, скорее всего, не состоялся как музыкант. Дальше – мужчина с мелкими глазками и цепким взглядом всё время поправлял очки.

Фил посмотрел на вилку у себя в руках. Простая, алюминиевая, легко гнущаяся. Будь на блюде не оливка, а твёрдый сыр, могла бы и погнуться.

Фил задумался, хочет ли он удлинять себя дешёвой вилкой? Или ему нужно получить стальной длинный крюк? А может, раздать в каждую щупальцу по автомату?

– Глумление – это хорошее тонкое слово. Такие слова непереводимы. В них раскрывается национальная сущность, маркер культуры, - паук в центре сети дёрнул за паутинку как за продолжение собственных сочленений. И стал смотреть за нарастающей волной.

Жизнь долго дрессировала Фила, пытаясь поощрять за хорошее, правильное поведение и кусать за дурное. Ходишь на работу – получаешь зарплату. Прогуливаешь – отправляешься на мороз. Живёшь с женщиной – делишь с ней обязанности по хозяйству, приносишь мясо к столу и зарплату в тумбу. Не делаешь – плохой, плохой Феликс. И опять на мороз. Ещё жизнь подсказала ему чит-коды – уважительные причины. Пропуск по болезни. Отсутствие мяса на столе по причине мирового заговора. Будущему писателю приходилось танцевать на углях; жизнь подкидывала чёрно-белые события: либор радость, либо горе. Приняли на работу – белая полоса, хорошо. Уволили – чёрная. Плохо. Никто не поздравлял с увольнением, никто не сочувствовал в связи с заключением рабско-трудового договора. Так было до Майи. Майя обесцветила жизнь. Лишила события привычных смыслов. Не радовалась и не печалилась от отсутствия у Фила работы. Ни радовалась и не печалилась от новости про новое собеседование.

Щелчок. Новая фаза. Бесцветные события падали Филу в руки. Теперь он решал, как их окрасить и в каком цвете показать миру. Фил оказался единственным среди знакомых писателей своего поколения, кому отказали во вступлении в Союз писателей. Он держал это бесцветное событие в руках. А потом поднял над головой как знамя. Из руки важных достижений перекинул в руку публичности – вот тебе инфоповод, гонимый системой гений, гонимый засидевшимися и впавшими в маразм (раз не признали в гении гения) стариками на руководящих должностях.

- Дедовщина в рядах литбюрократов! – Фил исправил надпись на советском плакате и запостил. – Псевдописатели испугались оказаться в тени истинного гения, — это уже текст самого поста.

Фил с чувством удовлетворения пополнил коллекцию врагов и гонителей. С каждым новым врагом он рос в собственных глазах.

Бюрократы щетинились. И лаяли. Шамкали беззубыми ртами. Но не могли сожрать Фила. Раньше он мог стать костью в горле системы. Грызться с начальником, писать в инстанции. Судиться. Но система всё равно проглатывала и перемалывала его. И каждый раз, пройдя очередной круг, он начинал с нуля.

Теперь же сопротивление системы выталкивало его без всяких лестниц и ступеней наверх. Он оказался на гребне волны.

И когда все издательства, в которые он обратился, отказались издавать его первую книгу «Цикличный тупик», он разнёс эту весть во всему интернету. И самоотверженно упал в самиздат: пятьсот экземпляров. На деньги Майи и своих нищих приверженцев, заседающих за овальным столом. Не просто микротираж – артефакт. Такую книгу нельзя купить – на неё можно охотиться, как на редкость, как на музейный экспонат.

Охота открылась. Тираж разлетелся за неделю по знакомым и друзьям. И пошёл по рукам. Книгу готовы были перекупать за тройную цену. А Фил не мог поверить - всё ещё не мог, - что деньги к нему приходят просто так, за то, что он живёт. За то, что он кайфует от жизни.

– Гений всегда прячется в отрицании, - как-то скажет Майя. И Фил вопьётся в возможность разговора.

– Пешка превращается в ферзя. Шестёрка бьёт туза. Отверженные обновляют систему. Гении всегда мужчины. Мужчины чувствительные, ранимые, тщеславные павлины. Мужчины с наборами женских качеств. Мужчины, которые переломили границу мужского и заполнили себя женским.

– Как в «Матрице», – подхватит Фил. – Нео и Морфеус просто обновление системы. Как оппозиция. Как агрессивная тестировка системы.

Филу хотелось развить мысль, лететь дальше, хватая слова и смыслы из воздуха. Но Майя довольно зажмурилась и кивнула, давая понять, что она удовлетворена короткой беседой. И Филу пришлось зло и долго выливать взбудораженные, невысказанные мысли на бумагу.

«Тупая и злая философия – вот ваш тупик», - вычитал Фил в рецензии, почувствовал себя польщённым и процитировал, разнося комментатора в самых жёстких выражениях.

Про себя рассчитывая, что оппонент оценит столь изысканный комплимент.

А потом произошло нечто из ряда вон выходящее. Фила похвалил его кумир – Розанов. В комментарии под одним из постов его спросили о борзом Феликсе Латунском. Человеке с булгаковской фамилией.

Живой голос среди мертвецов. Не лишён эстетики, - отпечатались в голове Фила слова мэтра.

Нежный румянец, тот, к которому Фил ревновал Майю, заиграл на его собственных щеках.

Фил был польщён, но одновременно накатила тоска. Вот его кумир заворачивает его в саван и упаковывает в коробку с надписью: респектабельный писатель, творец, важный человек, принимает по четвергам, строго по записи.

Каждый месяц Розанов собирал единомышленников в баре на Патриарших. Фил, просветлённый и возбуждённый, почти летел туда, держа в руках нарядный кремовый торт. Майя шагала за ним в раздуваемом ветром плаще.

Фил сразу увидел группу мрачных людей в облаке сигаретного дыма за дальним столом. Майя закурила и осталась при входе.

- Мэтр! Я польщён! – Фил без приглашения ворвался в ореол избранных.

Недолгий вежливый разговор. Восхищение Фила. И высокомерная благосклонность мэтра.

- Лучше вашей дружбы может быть только вражда с Вами! – завершил Фил своё восторженное покаяние. – Ничто не возвышает человека так, как сильные враги! Позвольте начать!

Крышка слетела, открывая нежность сливочного крема. И торт полетел в лицо признанного литературного гения. Розанов успел выставить руки. И до лица дотянулись только мелкие брызги. Основная масса повисла на руках и обляпала брюки.

– Поздравляю нас с открытием войны! – торжественно объявил Фил, ретируясь с места преступления.

Майя хвостом вылетела за ним в хлопнувшую дверь.

– Убил свою репутацию, - отчеканила она на бегу.

– Репутация умерла до меня, - парировал Фил.

– Очень глупо.

– Гениям – можно. Остальным – не простят.

Новость о буффонадной войне, странном уважении, чёрном пиаре пролетела по интернету. Завирусилась и на быдло-форумах. И на гы-гышных сайтах. Кондитерская битва лучших умов страны провоцировала на высказывание даже самых молчаливых. Да и сама клоунская выходка лишала комментатора страха показать себя глупым.

А Розанов стал раз в неделю выдавать критический и едкий комментарий в сторону творчества Фила, который тот разбирал по косточкам и опровергал. Розанов критиковал преобладание формы над смыслом, излишнюю филигранность и эстетичность, показную литературность Фила. Критиковал его происхождение, спрашивал в пустоту про образование и родителей.

- Поведение, – вещал Розанов, - роспись в собственной беспомощности. Он называл Фила исключительно Филом, без имени и фамилии. И никогда не комментировал форму обращения – что это было – унизительная для оппонента экономия времени (мол, недостоин Латунский затраченного времени на набор лишних букв – лишние те, из которых складывалась его имя, отчество и фамилия). Или каждый раз между строк Розанов признавал Фила философом, пусть и гонимым.

На следующую после полёта торта библиотечную встречу к Филу пришло в два раза больше народу.

Фил осмотрел свою паству взглядом сытого патриарха. Больше можно не бежать, крутя землю, как педали велосипеда, ногами. Земля теперь крутилась вокруг него. Теперь ему нужно просто сохранять себя как точку опоры и не суетиться.

Безмятежное довольство заняло пару лет. Встречи. Публикации. Правильные знакомства.

И каждый раз внутренний кассир ликовал в нём. Маленький человек, который разгружал твои товары на складе, которого ты не замечал за кассой магазина, теперь ты приходишь к нему за советом. Теперь ты с уважением смотришь даже на его тень. Теперь ты делишься с друзьями и знакомыми важной новостью: «Сегодня я говорил с Феликсом Латунским!» и просишь сделать фото на память.

Богачи, наследники имён, квартир и состояний, менеджеры, маленькие предприниматели потянулись к голосу поколения.

Самодовольный Феликс, который всё ещё жил в Филе, хотел презирать их, но не мог. Презрение вырастало из той малой части, которая ещё помнила, как стоять за кассой и разгружать фуры. Другая часть уже рассматривала их как … ресурс. Как продолжение руки. Как вилку, которой накалываешь шпротину, чтобы не пачкать руки в масле.

У Фила не получалось презирать их, как не получалось презирать свои руки и столовые приборы.

Спрут потянул свои щупальца. Фил больше не сталкивался лбами с другими людьми. И не конкурировал с ними. Он делал их продолжением себя. Впитывал, как питательные элементы, наращивая массу и длину.

К Филу стали обращаться за советом власть держащие. Он щедро советовал. А потом сам удивлялся, как хорошо его советы работают. Должность советника при министре и консультанта при крупном судостроителе. Фил неожиданно почувствовал вкус денег. И они пришли к нему легко. Мало того, он даже морщил нос и отказывался. Работодатели настоятельно просили. Больше не нужно было вырывать копейки из пасти системы, бегать по собеседованиям, вымаливать премии. Деньги потекли к нему.

Казалось бы, чего ещё желать? Оказалось, что не только дно, но и небо можно пробить. Майя оставила на столе распечатку. Фила включили в курс новейшей литературы Оксфорда в числе самых влиятельных интеллектуалов России.

«В книгах – своё особое пространство. Методика литературной провокации. Высокая оценка творчества Фила – приговор обществу, признак его деградации», - читал Фил о себе. И эти слова больше не ласкали сердце. Звучали как-то обыденно. Как само собой. Душу грело только то, что распечатку оставила Майя. Она гордилась им. Нужно было ответить, перехватить инициативу.

«Лучшая оценка моего творчества – высокомерие и ведро нечистот, никто не холит нас так, как наши враги», – перекрыл ход Майи Фил с помощью стикера и старого карандаша.

Вечером она удовлетворённо улыбнулась.

Фил выдохнул, как будто оковы, которые навешивал на него статус оксфордского фаворита, свалились с рук. Раз Майя улыбнулась, значит, его слова оказались достаточно сильными, чтобы выбить прутья этой новой маленькой золотой клетки.

Фил поймал себя на том, что всё ещё испытывает трепет от её холодного одобрения.

– Что дальше? – Майя подняла на него прямой взгляд. – Нобелевка? Или стотысячный тираж?

Фил призадумался.

– Писать для стотысячной аудитории – разбрасывать талант по урнам, –сказал он высокомерно. – Я же не любовные романы пишу, в конце концов. Мне не нужно сто тысяч. Мне не нужно даже сто. Мне нужно десять, самых влиятельных, самых лучших, которые протранслируют мои идеи на сто. А сотня уже на сотню тысяч. Пусть мои идеи попадут на страницы любовных романов переосмысленными и через третьи руки, зато я не стану тратить время на воду. Напишу концентрат, а остальные пусть разбавляют водой в домашних условиях.

– Закрытый клуб? – Майя вскинула бровь.

– Самых влиятельных. Избранных. Посвящённых, - подхватил Фил. – Хочу держать их как вилки в руках – чувствовать их как продолжение себя, своего тела.

– Скорее, в щупальцах, раз решил брать больше двух, - поправила его Майя.

Фил расплылся в улыбке. Эта женщина как никто его понимала.

– Я бы взяла одного, - Майя почти урчала, по-кошачьи щуря глаза. И добавила мечтательно: – Чтобы он дал моему хаосу тело. – Кивнула на аккуратные стопки напечатанных страниц на столе и подоконнике. Ровные стопки. Пронумерованные листы. Годы единения с печатной машинкой в бумажном эквиваленте.

– Хаосу? – рассмеялся Фил. – Да ты самый организованный и последовательный человек на планете.

Рядом с её неопубликованными стопками от пола до подоконника уже выросла стопка публикаций Феликса: каждую его заметку в интернете она распечатывала, а с каждой бумажной снимала копию. И складывала в его отдельную стопку.

– У глубоководных рыб есть фонарики-приманки, - Майя посмотрела на Феликса. – Чем приманит добычу спрут?

«Разбитый компас указывает путь» - первая фраза для избранных. Первый маяк, который Фил выбросил в поток чатов и форумов. – Чтобы клуб был действительно закрытым, а недостаточно интеллектуальные отфильтровывались по пути, Фил проложил тернистый путь.

– Ты делаешь шаг в сторону из потока света, - скажет Майя, когда первые адепты начнут стягиваться под крылья Фила. – Уходишь в тень.

– Пусть на свету будут авторы любовных романов. Я хочу большего, чем слава, - жадно ответил Фил. Со славой он уже наигрался. – Что скажет моя королева теней?

– Я уже распахнула кожистые крылья за твоей спиной. Просто твои глаза ещё не отвыкли от света, – ухмыльнулась Майя. И Фил искренне расхохотался.

Глава 54: Огненная дева

Я в пути, я с бушующим синим перед собой, и оно шипит, как гигантский змей. Подожди идти на весь мир войной, ну еще каких-то пять сотен дней.

Л. Киргетова

Айсылу привыкла не замечать огня. Каждый раз, видя друзей плавящимися в языках пламени, она глубоко вдыхала, выдыхала и объясняла себе, что пламя только у неё в голове. Оно не отражается в зрачках – оно там живёт, закладываясь, как на монтаже, поверх изображения окружающего мира.

Иногда пламя сплеталось в образы, накидывало маски друзей, подбираясь ближе и ближе. Иногда пламя притворялось новыми людьми. И новые лица заговаривали с ней. А потом выяснялось, что она говорит не с человеком, а с пустотой.

Айсылу стала осторожнее. Спрашивала у друзей, есть ли с ними в комнате ещё один человек. Автономия, замкнутый мир, в котором мало новых лиц, стал для Айсылу островком безопасности. Все жители Автономии знали об особенностях Айсылу. И она всегда могла спросить о новом лице. И получить спокойный ответ, без оханий, аханий и сочувствия. Как спросить соль у соседей.

Айсылу ещё спасал здравый смысл. Каждый раз, как появлялся новый человек или пламя прикидывалось уже знакомым, Айсылу взвешивала его слова, пытаясь обнаружить внутренние противоречия. Однажды ночью она проснулась, а на краю её кровати сидела женщина. Дом и кровать, как всегда, были охвачены пламенем. Но если про пламя Айсылу знала, что оно не настоящее, то женщина вызывала вопросы.

Женщина стала что-то рассказывать про своих детей. Про то, что потеряла их в лесу. И просит Айсылу помочь их найти.

Айсылу представила себе женщину среди ночи с детьми в лесу. Что она там делала? Как могли потеряться её дети? Как она набрела на Автономию? И попала в дом Айсылу? И почему незнакомка просит её, Айсылу, которую видит впервые, о помощи?

Может быть, она безумна?

Айсылу предложила женщине получить медицинскую помощь, обратиться в полицию. Но незнакомка только качала головой и звала Айсылу в лес.

Тогда Айсылу пообещала привести помощь, но женщина не намеревалась её отпускать. Айсылу согласилась отправиться вместе с женщиной в ночной лес. И, когда они вышли на улицу, побежала к дому старичков – родителей Стёпы. Женщина ринулась за ней, извергая проклятия.

Старики открыли быстро, запыхавшаяся Айсылу на пороге и бранящаяся женщина, кричащая у неё за спиной.

Супружеская пара смотрела на саму Айсылу, не обращая никакого внимания на странную женщину.

Потом Айсылу пила чай. А женщина стояла у стены напротив неё. Лицо её искажала презрительная улыбка. Глаза не мигали. Она казалась зловещей тенью. Тенью, живущей в пламени её головы.

Айсылу, каждый раз разоблачая новую галлюцинацию, радовалась. Ещё одна победа в сражении. Ещё одна дуэль закончилась в её пользу.

И когда однажды в лесу Айсылу увидела скачущую кошку, а потом и назойливую девушку, то просто не стала вступать в диалог.

Галлюцинации кормились от внимания.

Чем больше Айсылу с ними беседовала, тем сильнее они укоренялись. А если удавалось оставить их на периферии зрения, быстро рассеивались.

Айсылу сидела в нежилом бараке, когда Егор промелькнул за окном, а потом зашёл к ней. Он, как всегда, поинтересовался самочувствием Айсылу. Пламя вокруг нарастало. Но Егор никак не реагировал. И Айсылу верила ему больше, чем себе.

В комнате стало жарко. Айсылу увидела, как падает в коридоре, ведущем к выходу, объятая пламенем потолочная балка. Егор переместился к окну. Пол между ней и Егором загорелся, когда Айсылу увидела Егора за окном. Одного рядом с ней, у окна. А второго – там, на улице.

Обрушилась потолочная балка в комнате, отрезая путь к двери.

Егор, который находился с ней в комнате, зловеще улыбнулся. И его глаза перестали мигать.

- Ты меня обыграл, - обратилась Айсылу к злой копии, искажающей образ Егора. И он засмеялся над ней, продолжая смотреть немигающими глазами.

Сквозь его лицо Айсылу видела лицо настоящего Егора. Он суетился в компании жителей Автономии, что-то рассказывал, бурно жестикулируя. Отдавал указы. Он не видел её. За стеклом, в клубе дыма, в кольцах огня.

В горле запершило. И не осталось сил на крик: она уже отравилась угарным газом.

– Ты меня обыграл, – повторила Айсылу ставшему полупрозрачным двойнику. – И сожрал.

– Ты меня погубил, – Айсылу с тоской посмотрела на Егора за окном.

Айсылу почувствовала, что вот-вот потеряет сознание, и посмотрела в глаза безумному Егору:

– Я так хотела верить, что ты спасёшь меня.

Сквозь него видит в огне настоящего Егора. Переводит взгляд к огненному Егору.

– Мне победа во всех сражениях, а тебе – в войне. Хотя бы обними меня.

Смотрит сквозь него, погружаясь в объятия, на него настоящего. На прощание.

Кашель. Он её обнимает.

– Пока, - сказала фарфоровая девочка в двух кольцах огня. – Пока, Егор. Я ведь так и не успела рассказать тебе, что сгораю.

Егор не знал о её внутреннем огне. Она никому не рассказывала. Казалось, что, пока пламя - её секрет, она имеет над ним какую-то власти. А стоит облачить в слова, и оно обретёт какую-то форму, бросит якорь в реальном мире. Пусть пока якорь из вибраций от звуков, но он проберётся в реальный мир. Пламя должно было жить только в её безумии. И никак, пусть и на словах, не соприкасаться с реальностью.

Глава 55: По воле огня

Судный день вообще не повод чтобы горевать.

Корабль тонет, но оркестр продолжит играть.

Anacondaz

Минутная стрелка лениво, преодолевая пружинное сопротивление, сделала шаг. В гнезде встрепенулась механическая кукушка. Бой настенных часов. Егор перевёл взгляд: за окном несколько крыш и густой шепчущий лес. Чёрный пустой лес. Он и вправду решил обосноваться в чаще? Спрятаться? Поставить точку на карте и развернуть новую жизнь? Разродить идею домами и людьми? Егор был так наивен, что решил наделить идею живой душой и воплотить в теле Автономии?

Максим склонился над картой на большом грубом столе. Показывал что-то и ронял быстрые чеканные слова.

- Они решили заложить поджигательные смеси тут, тут и вот тут, - доносились до Егора слова Макса.

Егор на уровне внутреннего чутья знал, что тьма, пустотелая и холодная, только притворяется лесом. Домики, медпункт, огоньки, красные глаза Айсылу – всё это только тонкая скорлупа пустой ёлочной игрушки. Автономия – блестящий фантик без конфеты внутри. И без жизни. Остатки жизни утекли вместе с родителями Стёпы, вместе с детьми Гриши.

Максим продолжал рассказывать Егору о плане поджога Автономии. О плане, который ему поручил городской депутат. Тот самый Максим, который много лет назад пришёл в «Авангард» засланным казачком, разведать что там да как. И прижился, прирос. И вот теперь Максим старался прикрыть спину Егора. Прикрыть Автономию, которая оказалась хрупкой, как фарфоровая кукла.

Взгляд Егора пробежал по крышам, омертвевшим и каким-то чужим.

- Пора возвращаться в мир, - сказал Егор спокойно. – Мы не будем ничего спасать. Если они хотят нас сжечь, пускай жгут.

Максим умолк на полуслове и поднял на Егора полный смятения взгляд. Его палец так и замер в воздухе.

- Ты с ума сошёл?! – возмутился Максим. Впервые за всю историю их дружбы он повысил голос. И голос этот дрогнул. – Столько сил, денег, людей… Это же… Это же мечта.

- Пора вырастать, - сказал Егор. – Главное – люди. Может, нас ждёт сорок лет скитаний по пустыне. Без дома и мира. Сорок лет гонений.

Максим сглотнул.

«Пора возвращаться в мир» - слова повисли над Автономией приговором.

Евсей плакал – великан сгорбился, сидя на пенёчке у гор, нарубленных на зиму дров.

Автономию наполнила суета сборов, снующих туда-сюда людей. Поникший Аркаша сидел на лавочке у своего дома с собранным чемоданом. И растерянно отвечал невпопад на сыпавшиеся с разных сторон вопросы.

Только Егор, кажется, чувствовал облегчение, подбадривал своих людей.

- Всех предупредили? – спросил он у Аркаши. И тот утвердительно, но не слишком уверенно покачал головой.

- Всех предупредили? – спросил он у Максима. И тот мрачно кивнул.

Егор лично проверил опустевшие дома. Многие оставили в домах вещи, собрав только необходимое. В городе им эта утварь не пригодится.

Когда в лесу зашлось пламя, на душе Егора как будто наступило облегчение. Он хотел, чтобы огонь поскорее охватил его омертвевшее детище.

Максим повёз первую группу. Вскоре прибыл автобус с Аркашиным приятелем за второй группой.

Сам Аркаша повёз последнюю группу на микроавтобусе.

Что-то внутри Егора ликовало. И с приближением огня как будто в груди вставало большое алое солнце. В Автономии остались только они с Евсеем. Егор должен был увидеть смерть Автономии лично. А верный Евсей оставался верным псом у ног хозяина. Когда теряешь единственный дом, остаётся уцепиться только за человека.

Подгоняемый ветром огонь быстро перекинулся на Автономию, стал пожирать дома.

К этому моменту успел вернуться Максим.

Егор что-то говорил Максиму с Евсеем, отдавал последние указания. Вспомнил про генератор.

Максим кричал, хватал Егора за руки, показывал на прожорливое пламя.

А Егор как будто радовался пожару.

Евсей с Максимом на силу затолкали сопротивляющегося лидера в авто. И Максим ударил по газам.

Егор запомнил, как с хрустом рухнула крыша барака.

Под этой крышей неделю спустя волонтёры «Авангарда» найдут обугленное тело альбиноса.

Она окажется в сердце большого тлеющего трупа Автономии.

Егор опустится на колени. И с ужасом поймёт, что уничтожил нечто живое: у Автономии была душа. Он предал и убил идею и человека. Он мог остановить поджог, но поддался языческой пляске, когда зачарованный, словно загипнотизированный огнём шаман осатанело танцует у костра.

Максим будет стоять рядом, как парализованный. А потом положит руку на плечо Егору. И скажет:

- Подумай о живых.

И перед глазами Егора на мгновение возникнет лицо Софи. Он знает, что Софи в огне. И оправдывает себя тем, что это её выбор.

Глава 56: Зенит

Приглашение на кань – это приглашение к бессмертию.

Д. Быков, рассказывая о В. Набокове

Скрежет в кромешной тьме. Очередь щелчков, вспышки света. Кто-то включил софиты? Софи не успела додумать, свет сосредоточился на чём-то, несущемся на неё. Красные губы распахнулись, обнажая жемчужные зубы. Раскрытая пасть неслась на неё, Софи. В искажённом лице девушка в последний момент узнала Мэрилин Монро. Пасть сомкнулась, поглотив Софи. Тьма. Хруст. Софи запоздало поняла, что хрустят её кости на жемчужных зубах легенды. И проснулась.

– Расскажите, что с Вами произошло? – Софи под нос сунули микрофон. – Это конфликт с Радиславом Андреевым? Вы подозреваете его?

Софа пришла в себя в больнице. В отдельной палате, где уже сидел в засаде пронырливый журналист. Стоило Софе открыть глаза, как он набросился на неё с вопросами.

Клацканье затвора вспышки. Шорох микрофона. Противный глухой писк.

Софи попробовала отмахнуться. Речь незваного гостя откликалась треском в ушах. Во рту было сухо, хотелось пить. Вместо слов получилась вялая неразборчивая каша.

– Софья, Вы подозреваете Родиона? Это был его человек? Просто кивните…

Внутренний луч метнулся над несколькими десятками женских голов. Выхватил стерву, потом девушку-печаль неземной, инопланетной красоты. Метнулся в угол. И там вспыхнула новая личность. Быстрая, с въедливым взглядом. Широкая шляпа. Очки. И Широкополое пальто. Без пола и возраста.

– Кто… – с трудом выдавливал сквозь Софины губы новый житель её черепа. – Кто сказал, что я тут? Имя… - силы покинули Софи, и она прикрыла глаза. Она очень хотела узнать имя человека, который рассказал, что она тут. Но вместо этого Софи просто уснула. На прикроватной тумбе осталась визитка того, первого. А в интернете появились уродливые снимки, на которых Софи больше походила на лебедя со свёрнутой шеей. Она лежала на подушке, неестественно согнув шею, из приоткрытого рта струилась слюна. Синяки на лице. Царапины. Опухшая щека и вздутая челюсть.

Потом была ещё вереница журналистов.

У каждого из них Софи спрашивала имя человека, давшего наводку на больницу.

Почти все узнали от коллег и агентов: кто-то из социальных медиа.

А вечером придёт Егор. Софи услышит его голос в коридоре. И закроет глаза, откинувшись на подушке. На тумбе останутся апельсины, вода, средства гигиены и шоколадка. Визиты пронырливых журналистов прекратятся. Он постоит над ней пару мину, положит руку поверх её руки. Тяжело вздохнёт и уйдёт. В воздухе останется запах большого костра.

Через неделю Софи, закрываясь руками от вспышек камер, и нырнула в чёрное авто Аркадия.

– Вот она, обратная сторона известности! – бодро сказал Аркадий, выруливая с больничного двора. – Как ты?

– Как будто я Франкенштейн после удара молнии и части тел грызутся друг с другом, отказываясь приживаться и соединяться воедино.

– У тебя два дня на постельный режим. Мы как раз порепетируем речь. Ну и обсудим детали происшествия. Наши ребята уже ведут внутреннее расследование. Пока всё указывает на Родиона.

Софа медленно кивала. Быстрые кивки откликались множественными раскатами боли, как будто кто-то просыпал в голове металлические шарики. Со скрежетом прожёвывались внутри головы заторможенные мысли.

– Я только одного не могу понять, - Софи внимательно посмотрела на Аркадия, – как они узнали, что я там? Как они узнали, кто я?

– По паспорту, - улыбнулся Аркадий.

– В ту поездку, я не взяла с собой паспорт, - сказала Софи.

– По телефону: открываешь контакты, набираешь последний набранный и вуаля: человек на том конце рассказывает о владельце телефона.

– Телефон разбился, совсем, - задумчиво произнесла Софи

– Вездесущая пресса! – хохотнул Аркадий. – Значит, тебя сдал кто-то из персонала. Ты привыкнешь к популярности. Это только первое время сложно.

Нападавшего поймать не удалось. Машину он угнал.

– Чистенько сработали, - сказал усталый следователь, на третий день бодрствования заявившийся в больницу.

Из воды её вынес таксист. Заехал потом в больницу. Рассказал, что скорая приехала до того, как он позвонил.

– Странно, - сказала Софа.

– Не знаю, во что ты вляпалась, но лучше найми частного водителя. Не звони в такси. У людей семьи, дети, не подвергай никого опасности.

Аркадий не частный водитель. Но и не таксист. Кто он, Аркадий?

Софи хотелось спросить: «Вам не кажется странным, что меня поджидали на той самой дороге, о которой знали Вы?»

Что бы мог ответить Аркадий? Внутри Софиной головы он обернулся, улыбаясь, как от хорошей шутки, и спросил, с трудом сдерживая приятельски-доброжелательную улыбку: «Соф, ты ебанулась?»

А реальному Аркадию Софи вопрос выкладывать не стала. Он как маленький козырь в её рукаве. Пусть все думают, что она верит в версию с Родионом. Уж кому-кому, а Родиону её смерть и тем более известность не нужны. И кто надоумил журналистов про причастность Родиона?

– Ну что, мать, домой или в бар? – задорно брякнул Аркадий, заметив отсутствующее выражение лица своей пассажирки.

Все напряжённо ждавшие внутри и вытянувшиеся через её глаза вглядывающиеся в его субличности с облегчением вздохнули. Угроза шла не от него.

Но тоска в глазах не погасла. Софи вспомнила Фила и краснощёкого бюрократа в дьявольском доме с лепниной и чугунными периллами. И слова Лады. Им нужен Егор. Она, Софи-Мария, только приманка. Что может мотивировать мужчину лучше, чем месть? Месть за несправедливо убитую невесту? Вот как они решили привлечь его к политической карьере?

Софи прикрыла глаза и обхватила лоб руками.

Ей нужно выбраться из этой мёртвой петли.

Философ долго смотрел на очередную новость про конфликт Софи и Родиона. Какая-то тварь узнала, что Софа чуть не захлебнулась собственной рвотой. Но вроде одного камерного телеграм-канала новость не ушла. Софи… Такой потенциал! Неужели она могла умереть так глупо? В собственной рвоте, как подзаборная алкоголичка? Философ точно знал, что такие, как Софи, не должны дожить до старости и уйти на покой, портя своё светлый образ корявыми мемуарами. Такие, как Софи, не должны умирать нелепой и мерзкой смертью. Они должны уходить на пике, сгорая без остатка. Иначе их сюжетная арка будет загублена. Такие, как Софи, зажигают людей при жизни. И посмертно должны выполнять ту же функцию. Чуть не потерять такую звездочку, редкий и ценный экземпляр, в блевотине. Фил замотал головой, отгоняя навеивающие ужас мысли. И застрочил злорадный комментарий, унижающий честь и достоинство автора поста. Добро пожаловать в мир хейта, любитель эксклюзивов!

Мэрилин Монро не скатилась в Бритни Спирс и Мадонну. Человек или символ – кого выбрать? Человека или кумира? Кумир кровожаден. И он съедает своего носителя, того, кто его породил. Хронос – время, пожирает своих детей. И чтобы сопротивляться ему, дети пожирают родителей. Нисходящий Бог создаёт нечто несовершенное – человека, которому нужно стремиться к идеалу. Восходящий Бог – это эволюция. Старый вид порождает новый, и новый затмевает и пожирает создателя. Мы совершеннее обезьян. Обезьяны совершеннее жителей моря. А те, в свою очередь, обогнали бактерий. Мы создаём кумиров. Более совершенные версии себя. И кумиры способны повернуть время вспять. Только для этого им нужно оборвать одну жизнь и выпить её до дна.

В памяти мелькнула дама на крохотной золотой пластине с вынесенным за скобки сердцем. В даме закончилась жизнь. Осталась только оболочка.

Глава 57: Лишний ангел

Мы с ребятами против системы И в основном центральной нервной

Anacondaz

Чёрный ворон крачет, моё сердце плачет Моё сердце плачет и грустит В тёмном переулке, где гуляют урки Мурка окроваленна лежит.

Я. Ядов (вероятно)

Софи отразилась в стёклах витрин, тенью – в подъезде. Пролёт за пролётом по лестнице, вслушиваясь, не следуют ли за ней шаги неизвестного.

Шорохи старого дома. Запах деревянных перекрытий. Колготание лифта в шахте.

Софи, как и в прошлый раз, шла без звонка и предупреждения. Если она под присмотром (а девушка была уверена, что это так), то минимум следов должен указывать на Гришу.

Телефон остался дома. Вся одежда на ней куплена за пару часов до встречи в секонд-хенде.

Внутренние лики ждали. Молча. И звенящая тишина в голове. Даже художница замерла, занеся руку над новой картиной.

Гриша почувствовал странный дискомфорт, когда Софи устроилась рядом с ним за экраном монитора. Как если бы ещё кто-то присутствовал в комнате и смотрел. Жутковатое ощущение могло бы породить страх, но Гришу не смущали двенадцать пар невидимых глаза за спиной Софи. Двенадцать пар, живущих в её глазах. Гриша знал, что Софи – пифия. У пифии должно быть много лиц и варианты обновлений. Софи – проводник Егора. Сцепка работает.

Неделю назад, едва оправившись от аварии, Софи пришла к нему. Также без предупреждения. Просто позвонила в дверь.

Софи попросила узнать про Фила – вытащить на поверхность его тайные связи. А за образец поддержания связи взять пересечения её данных (почты, телефоны, мессенджеры) с его. С кем Фил состоит в подобных связях? Кого ещё курирует?

- Ты в опасности? – спросит Гриша.

- Да, - ответит Софи.

- Почему не скажешь Егору?

- Он ничем мне не поможет.

А потом Софи продиктует Гриши свою почту: ева-ноль-восемьдесят-два-собака-бэка-точка-ру.

- Ева? – Гришу удивлённо поднимет брови.

— Это старая история…

И слегка смутившаяся Софи расскажет, как много лет назад, когда их с Егором отношения только начались, она стала его Евой, а он её Адамом. Потом едя как-то померкла. Его ники и почтовые адреса затерялись, сменились новыми. А у Софи как-то прижились.

Договорились, что Софи придёт через неделю. Также без предупреждений.

И Гриша рассказал то, что узнал. Клацанье клавиш. Шум охладительной системы компьютера. Софи танцевала в мире теней – одна из немногих – на свету. Бри Соболь, ЮрГесс – два публичных имени, через третьих лиц пересекающиеся в сетке контактов. И несколько десятков имён активистов, подвиги которых просто не попадали в публичное поле. Таких же, как Софи, борцов за права и справедливость, только в тени.

В этот раз Гриша не предложил сказать Егору. Вздохнул, шумно и печально. Он понимал. Но не хотел принимать. В строчках кода реальности Софи занимала своё выверенное место. Но для Гриши она была больше, чем кусок алгоритма. Вот она – живой человек. Его собрат. И часть его стаи. И Егор правда не мог помочь.

Софи сражалась на уровне программного обеспечения и серверов. Это просто не тот уровень реальности, к которому Егор имеет доступ.

- Готовится жертвоприношение? И ягнёнок уже закреплён на алтаре? – с обречённой усмешкой прокомментировала Софи.

- Ты можешь просто остаться тут, у меня, - сказал Гриша и глухо прокашлялся, давясь словами. – Спрятаться в Автономии… - помолчал. Софи смотрела на своё отражение в глянцевом коробе системного блока. – А лучше я тебя к родственникам в Челябинск отправлю.

Софи отрицательно покачала головой. Мягкий шелест распущенных волос от движения головы.

- Если тебя не отформатируют, то просто выкинут, - попытался возразить Гриша.

– Это нужно для Егора, - уверенно ответит Софи.

- Ещё кое-что, - Гриша покажет какие-то цифры на экране, попытается объяснить связь между строками кода. Клацкал мышкой, выделяя то те, то другие группы символов.

- В общем, - подытожит он. – Скорее всего, мы не первые на дороге теней. По этому информационному следу уже ходили. Кто-то высчитал связи Фила. И скорее всего, знает большую часть теневых фигур.

Охотница внутри Софи поднимет голову. А вот это действительно важная информация. Эту карту, возможно, получится разыграть.

Софи непроизвольно сжала и прокрутила кольцо на безымянном пальце.

***

– Феликс Иванович, задача деликатная… Они портят репутацию церкви.

– Разве? – гость раздражал философа. По его плану нанёс удар неожиданный громкий проект разоблачений. Толпы собирались на живых чтениях злободневных баллад. И что самое ужасное, двух героев разоблачений отправили под суд. Ситуация становилась неуправляемой. Неуклюжий динозавр бюрократической системы начал разворачиваться и щёлкать зубами. Тонкая щель возможностей стремительно сжалась, рискуя сойти на нет со всеми амбициозными планами Фила. Стоит только попасть в поле зрения монстра… Карточный домик пошатнулся под пальцами Фила.

Основные игроки спрятали головы в норки. Волна общественного негодования, которую Фил несколько лет кропотливо готовил, вот-вот пойдёт на спад.

– Верующим давно не хватает чуда, – философ посмотрел на собеседника прямо. – Ангел, спустившийся с небес, чтобы спасти хороших людей. Вполне себе продаваемая история. Любой маркетолог подтвердит.

На изысканную вежливость Филу не хватало терпения. И архиепископ смотрел неодобрительно.

– Чудеса появляются каждый день, - сухо отрезал тот. – В нашей религии только один чудотворец. И происходят чудеса в церкви. Вашими молитвами мы скоро гадалок и чародеев благословлять начнём.

– Мораторий на чудеса, - задумчиво пробубнил философ. – Понимаю. Почти индульгенция. Хороший бизнес. Прибыльный. Зря вы заворачиваете такую перспективную ветвь бизнеса.

– Надо бы чудо разоблачить. А то низшее звено уже постаралось, распустило слухи. Нужно развенчать. И наказать мошенников.

– А вдруг и в самом деле чудо? Вдруг и в самом деле ангел? – спросил философ сухо.

В глазах собеседника заиграли искорки улыбки:

– Шутите? Шутите-шутите…

– Друг мой, - философ склонился к гостю. Он хотел обойтись без религиозной братии, но ситуация вывернулась другим боком. – Назревают тяжёлые времена.

Философ кинул на стол тонкую папку с парой листков медицинских исследований. Листки одевали чудо в броню из фактов – ожоги, идущие изнутри. Гость ознакомился. Побледнел. Ситуация оказалась хуже, чем он думал. Слово сказочников против слова церкви. Тревожно, но не смертельно. А вот слово церкви против научных фактов – тяжело. Церкви придётся разбивать чудо с помощью научных инструментов – фактов. А потом отбиваться от нападок скептиков на их же поле. Скандал неизбежен.

Пользуясь моментом слабости, философ погрузил гостя в бездну грехов власть имущих. Кому как не церкви публично отвернуться от злодеев, потребовать уплаты морального долга, искупления, жертвы… Кому как не церкви выступить против казнокрадов?

– Они и так жертвуют, - собеседник явно не впечатлился. Он пришёл по конкретному вопросу, а красивые сказки он и сам горазд рассказывать.

– Если конкретнее, - философ собрал браваду обратно и разложил на пальцах. – Намечается схватка. И я зову Вас на сторону победителя.

Сорок минут времени на торги. Сорок минут времени – цена поддержки. Сорок минут времени и публичные обличения. Сорок минут времени и двое мужчин ударили по рукам.

– Друг мой, но с ангелом нам всё же нужно разобраться, - в завершении сказал упёртый гость. – Давайте-ка без разоблачений. Сразу под корень.

И философ согласился.

Ангел… Эта игрушка пробуждала исследовательский энтузиазм. И одновременно жгла руки. Вносила непредсказуемости в большой переворот.

Можно было бы построить арку манипуляций. Можно было бы вытащить Еву из пепла. Можно было спасти ангела. Но… Философ срезал – сэкономил время. А расплатился её головой. И головой Софи-Марии…Как никак она представляла «Авангард» и родившегося в нём Ангела в публичном поле. К ней росла народная любовь. Своенравная девчонка.

– Будет лучше сместить акценты, - вкрадчиво добавил Фил. – На политической сцене есть одна бойкая девчонка, приятельница этой вашей ангельской особи. Будет лучше основной удар по ней нанести. А ангелочка как бы случайно задеть. По касательной. И тогда шум поднимется вокруг активистки. А до ангельских фокусов никому дела не будет на таком-то контрасте.

– Вы, как всегда, мудры, - собеседник расплылся в улыбке. – Чудненько! Я знал, что нужно обязательно с Вами посоветоваться.

Философ уже увидел, в какую пасть кинуть на откуп Софи-Марию. Жаль… Из неё бы получился прекрасный профсоюзный лидер. И сильный представитель новой культуры. Сберечь бы её. Но… жертва должна быть соответствующей моменту. Подделками тут не отделаешься. А то возьмёт себе щит с гнильцой, ещё и самого заденет.

Власть, на которую он исподтишка замахнулся, заметила его разрозненную активность. Круг сужался. Перевести бы стрелки на Софи-Марию – яркое, свежее лицо на арене социальных клоунов и активистов. Переведёт.

Ангел – обидно и сладко было своими руками убивать чудо. Но без этой жертвы рукотворное чудо революции обречено.

Хорошо, что удалось выставить гостя просителем, а не самому идти с тремя бумажками на поклон.

Фил мокнул дорогую ручку в чернильницу. Инструмент для заметок на полях готов. Он принесёт исписанные листы к Майе. И предастся литературному экстазу.

Глава 58: Признание и ключ

– Что тобой двигает? – ЮрГесс смотрел Софи прямо в лицо. Взгляд Софи съехал с лица собеседника. Позади интервьюера она видела их пару на небольшом экране. Она с ЮрГесом. Похоже на сон.

Только утром Софи встретила волка-предпринимателя на выходе из следственного изолятора. Оказавшись за воротами, он глубоко вдохнул:

– Воздух свободы! – прорычал мужчина, и в суровых интонациях Софи распознала радость.

Он крепко обнял Софи, отпустил, пожал ей руку.

– Ты молодец, - сказал он. – Такая маленькая, хрупкая и такой большой человек!

Они говорили долго, перемешивая пешую прогулку с заходами в небольшие кафе.

Волк готов был служить своей Амазонке. Тюрьма на сломала его. Наоборот, каждый день он почти медитировал на образ сломленного Родиона.

– От позвоночника ничего не осталось, - старый волк залихватски подмигнул Софи. – Только месть. Родион отнял у меня опору в жизни – моё дело, моё достоинство и успех. И на место сломанной жерди из костей я образ самого Родиона пристроил.

Софи видела, что этот опасный взрослый мужик смотрит на неё почти с детской радостью, как на Деда Мороза. «Исполни моё желание» читалось в его глазах.

– Одним козлом на вершине мира станет меньше, - приговаривал волк и потирал руки. – Да я сам его готов… Да ради того, чтобы таких, как он, извести, даже порушенного бизнеса и потерянного года не жалко. Теперь-то мы его прижмём!

– Только месть? – лукаво спросила Софи.

– Только справедливость, - серьёзно ответил старый волк.

– Только справедливость, - ответила Софи.

Бросила взгляд на экран и увидела свои медовые глаза на строгом холодном лице.

– Защитница прав, смелая и дерзкая, кто стоит за Вами, Софи-Мария? - игривая интонация, напускная несерьёзность, ЮрГесс закусил губу и смотрел на неё хитро, исподлобья. Как притаившийся хулиган.

Софи чуть отклонилась назад, улыбнулась.

Лицо Егора в полумраке их спальни. Растущие дома в Автономии. Рыжий Аркадий. И старый писатель. Их образы прошли перед внутренним взглядом.

– Конечно, я не одна. Но люди стоят не за мной, мы – команда единомышленников. Нас объединяет чувство порядка и справедливости.

Софи начала рассказывать об Аркадии, о девушках-журналистках, о юристах и правозащитниках.

– Егор… - подхватил её речь на полуслове ЮрГесс. – И «Авангард».

Софи отклонилась и мягко опустилась в кресло, устроилась поуютнее.

Егор. Сейчас, на этом интервью, она занимает его место. Он должен сидеть в этом кресле. Она слишком далеко зашла. Она должна была подготовить ему речь, выступить офф-спикером и следить за чатом. Она лучше на месте второго пилота. Ей не место у руля. Рука поднята вверх. Не так, как она ожидала, но чувствовала, что шаг верный.

– Конечно, Егор – это сердце идей о справедливости, это человек-вдохновение. Наше интервью и всё, чем я занимаюсь в публичном поле, – продолжение того, чем мы занимаемся с авангардцами.

– Хочется уделить внимание всем… Кто ещё часть компании и движа?

– Кто ещё? – Софи вскинула брови.

Здание – старинный особняк с витражными окнами первого этажа, три подъезда.

- Тот, кто помогает сдвинуть дела с мёртвой точки. Тот, кто имеет реальную власть. Вас боятся не из-за острого языка, а из-за последствий. Что подмазывает механизм? Может, вы просто пешка в разборках больших дяденек? В перераспределении рынка?

Черты Софи на мгновение исказились, как если бы тень ей на лицо отбросила хищная птица. Во внутренний свет ринулась защитница, рьяная, острая. С охапкой документов в руках.

Софи гордо приподняла подбородок, стряхивая защитницу из поля внутреннего света. Улыбнулась шире.

- Может, Бог просто бережёт своих ангелов? – Софи не знала, что Егор, которому Гриша принесёт интервью, поставит его фоном и продолжит разбирать спортивный инвентарь. И на этих словах Егор оставит инвентарь и подойдёт ближе к экрану, сядет и досмотрит до конца. – А может, мы наконец собрались в ту самую команду, которая бьёт в цель. Иногда команда посредственных и проигравших оказывается эффективнее конвейера гениев и победителей. Это люди. Математика тут перестаёт работать.

- Выдать этой валькирии доспех и копьё! – ЮрГес захлопал в ладоши.

- Копьё – это не оружие. Оружие – это слова. И переговоры.

И Софи поняла, что дальше зрителей ждёт рекламная вставка. А все вопросы до – разогрев и подготовка к главному – разговору об аварии и Родионе. Образ справедливой воительницы создан. Подавайте антагониста. Зрителю нужна драма.

Реклама в прямом эфире. Вопросы закона и морали как повод для монетизации. Монетизация – мост для встречи со своими людьми. Еве захотелось написать позади себя «Убей их. И позвони». Написать и разрушить всю магию этих слов. Дать им автора – всё равно, что вырвать из контекста города. Имя – а особенно её имя - убьёт идею. Она - маяк.

Софи не рассказала про унижения в кабинете Родиона. Вопреки наставлениям Аркадия, уклонилась от вопросов про аварию и на прямой вопрос ЮрГесса «подозревает ли она Родиона» выдала только сухое «пока рано об этом говорить».

Софи заметила разочарование на лице ЮрГесса. И хриплый, почти отчаянный вздох Аркадия, который захотел поприсутствовать на съёмках.

«Дайте мне оставить хотя бы пару козырей в рукаве, а то не будет повода напроситься в гости в вашу студию».

Егор устало улыбнулся.

Софи говорит слова, сплетает из них предложения. Но на самом деле прячет послание, которые могут услышать те, кто на одной волне с ней и авангардцами: пройди по мосту и увидишь маяк. Вот в такой маяк, как в ловушку, он и угодил. Ангелы и слова вместо копья. Может, она кричит о помощи? Слова пролетели, а в голове осталось «Я должен защитить Софи. Она там совсем одна».

- Тщеславие - самый опасный из грехов, - парировал ЮрГесс.

Софи пригласили на интервью к ЮрГессу, и через час после получения приглашения она уже была в студии. Вот так. По горячему. Без подготовки. Внутренний хор сказал: «Да». И Софи повиновалась.

***

Софи не знала, что в то самое же время Родион, красивый, в пиджаке, с безразличным лицом заявился на пресс-конференцию и делал вид, что не знает Софи-Марию.

«Я – в потоке, - вальяжно заявлял Родион. – Думаете, всех девчонок помню?»

Выходя из студии ЮрГесса, Софи испытывала смешанные чувства. Следовала за Аркадием: вот обернётся - и лицо Егора. Но Егора не было.

Открывая дверь, она ожидала увидеть старинную арку, оставшуюся от колокольни. Разумом она понимала, что невозможно, находясь на другом конце города, увидеть вид из их с Егором подъезда. На полмгновения не узнала себя в зеркале. Качка, как на корабле; пробежали тени от проехавшего автомобиля, как крысы, бегущие с корабля в шторм.

В кармане зажужжал телефон. Софи начала читать сообщение с незнакомого номера и с удивлением обнаружила сообщение от секретарши Родиона. Софи даже остановилась.

- Что там? – Аркадий, оторвавшийся на десяток шагов, обернулся.

- Крысы побежали с корабля, - Софи посмотрела на него

Софи говорила и не знала, что в этот самый момент к её подъезду подходит девушка с суровым взглядом и свёртком в руках. Что эхо от её ровных уверенных шагов замрёт в воздухе, как эхо марша или барабанных ударов оставляет после себя вакуум.

Софи не знала, что девушка будет сидеть на ступенях её этажа, дожидаясь возвращения.

Софи с удивлением смотрела на непрошеную гостью. Та протянула ей коробку конфет.

- Рита, - Софи не успела договорить, потому что Рита горячо обняла её.

Последняя опешила. У них с Ритой никогда не было особо близкой дружбы.

Софи вспоминает, как Рита обвиняет её в полумерах и конформизме. Называла политиком и дипломатом.

- Когда Егор рассказал про твоё решение, я тебя похоронила. Была уверена, что ты перешла на сторону зла. И чуть раньше или чуть позже против нас начнёшь играть. Будешь ходить и просить подписать бюллетени. А ты… Прорвалась в высшую лигу. Ты всю эту чёртову систему нагнула.

Софи общалась с Ритой. С той самой, которой сторонилась в «Авангарде». И не хотела, чтобы та уходила. Софи чудилось, что на Рите осело то самое егоровское тепло. Каждым словом, каждой улыбкой она забирала себе немного этого тепла.

- Нам отрезали пути отступления, - сказала Рита. – Бежать больше некуда.

- Я знаю, - тихо ответила Софи. – Бежать всегда было некуда. Просто мы хотели надеяться.

Рита понуро закивала. Софи чувствовала следы сажи, печалью оседающие на плечах Риты. Автономии больше нет.

Софи чувствовала, как внутренний рисунок выстраивается шелковистой гладью линий. Вот-вот и она докажет Егору, что систему можно переломить. Захватить народную любовь. И место для Егора будет готово. Он перейдёт в большую политику. А она опять станет подавать ему патроны. Он капитан. Она второй пилот. Она в шаге от победы. И появление гордой Риты тому подтверждение.

Шуршание одежды, звуки шагов, гул лифта складывались в предвестники победного марша – в сочетании звуков уже угадывался гимн успеха.

После Риты появился её тёмный покровитель. Скрип шин по асфальту от резкого торможения. Восклик и причитания испуганной старушки во дворе. Авто под окном. Фил с букетом шипастых роз. С поздравлениями. И с коварной улыбкой, о которую Софи кололась. Они, как всегда, поехали кататься по городу.

- Ну что, завтра вас превознесут все оппозиционные каналы? Станете любимицей толпы, моя дорогая Мурка, - ворковал он. – Уже решили, как нанесёте смертельный удар? Мурка, Мурка, а вы знали, что с начала скандала акции вашего козлика стремительно падают?! Он уже сократил три тысячи рабочих мест по стране. Осталось чуть больше двадцати восьми тысяч. У него особая компания. Имя-бренд. Он в шоколаде – акции на высоте. Обосрался – и акции упали. Они уже отозвали спонсирование у трёх крупных фондов. Раково-больные дети. Хоспис. И разработки эффективных лекарств от новых вирусных мутаций. Так, безделица.

- Вы о чём? – струны Софиной души дрогнули.

- Ты вот-вот завалишь короля империи. На когда он там тебе назначил встречу? На завтра? Поставишь ему шах и мат в прямом эфире. Теперь-то он не посмеет отказаться. Наверняка к тебе и менты подтянутся. У них внезапно появятся свидетели и улики… Три тысячи. Ну, думаю, компании перекупят, обанкротят, и максимум ещё тысяч двадцать-тридцать попадут под сокращения. Парадокс, человеческая психика не способна переживать горе массово, страдания народа – красивые слова, а и уж тем более к большим числам. Десять человек или десять тысяч. Ноль эмпатии. Ноль сочувствия. Нельзя почувствовать помноженное горе. Можно сопереживать только кому-то одному, конкретному. Поэтому в ленте новостей лучше идут фотки с крупными планами, а общие – в хвосте. Поэтому фонды рассказывают про судьбу одного конкретного ребёнка, а не зачитывают печальную статистику. Ты, кстати, знала, что во всех компаниях Родиона реализуется европейская модель? Они очень грамотно дают рабочие места инвалидам, те могут работать на удалёнке, неполный день для мам. Ох, и сложно будет таким горе-специалистам найти работу. Например, мамочка-одиночка из далёкой глубинки. Из транспорта – только автобус. До остановки топать минут сорок. Не жизнь, а сказка. Кем она может работать? Продавцом? Воспитателем? Маляром? Кто её возьмёт на не полный день. В её деревне работать берут на 12-часовые смены. И шесть дней в неделю. А тут наш Родион. Со своими рабочими местами на удалёнке. Шестичасовой рабочий день. Такой милый, добрый Родион. И вот её сокращают. Я тут покопался и нашёл страничку такой матери. Точнее, более трёх сотен таких мамаш. И это только вершина айсберга, не копая глубоко. Они в ужасе. Тихие крики в подушку. Прессе и в голову не приходит спросить у них о Родионе Андрееве.

Софи почувствовала, как подкатывает тошнота и бессилие. Она наклонилась к стеклу и прикрыла глаза. Порывы ветра цеплялись-царапались, вгрызались в стекло.

- Ты, как и хотела, спасаешь одного, пуская вагон по скольким там, двадцати восьми тысячам людей?

- Несопоставимо, - прошептала Софи. – Преступление не может оправдываться чьими-то рабочими местами, чьим-то благополучием!

- Десятки тысяч отрезанных рук против одной отрезанной головы, - прыснул смехом собеседник. – София, Вы меня восхищаете! Но победителей не судят. Вас коронуют как народного героя. Так что можете не переживать. Никто не заметит.

Мужчина вложил Софи в руку флешку.

- На ней анкеты сотрудников с профилями в соцсетях. Мне кажется важно хотя бы взглянуть на тех, кому выносишь приговор. Решил оказать тебе услугу, Мурка.

Софи сунула флешку в карман.

- Ну что, прелесть моя! Твоя вагонетка несётся навстречу своим кровавым и безмолвным жертвам.

- Нужно заклинить стрелку или подорвать рельсы.

- Душа моя! Тогда ты создашь непредсказуемую ситуацию. Поезд может развернуть, и он просто размажет всех! И на одних путях. И на других. А заодно и тех, кто внутри. Но воля ваша. Эксперименты – дело благородное. Только, позвольте, я сойду.

Хотя вариант с переводом рычага всё же остаётся. Без Родиона управление развалится. У него ключи от нужных дверей. Он – лицо, которому доверяют в душных кулуарах.Но выход есть – оставить Родиона управляемой марионеткой. И спокойно распоряжаться его ресурсами.

Софи похолодела. Стратегически решение верное. Но его не объяснить, не скормить беснующейся и требующей справедливости толпе. А теперь, под таким пристальным вниманием прессы, невозможно промолчать.

- Если ты у рычага по переводу стрелок, то тебя казнят за любое решение. Поезд задавит людей или на одних, или на других путях. И в том, и в другом случае виноват будешь ты. Когда тебе предлагают купить пять жизней за три, ты уже проиграл, - Софи печально посмотрела на Фила.

А про себя подумала: «Егор был прав. Я проиграла, просто вступив в игру».

Машина остановилась у Софиного подъезда.

Девушка вышла, но прежде, чем захлопнула за собой дверь, покровитель окликнул:

- Эй! Мой подарок ещё у тебя?

Софа растерянно кивнула. Золотая дама червей висела не её шее. Дама с вырезанным сердцем.

- Хорошая вещь, - самодовольно проурчал Фил. - Ко всему подходит: хоть спортивный костюм, хоть вечернее платье. Выглядит благородно и дорого.

Гнусаво хохотнул, оскалился улыбкой. И растворился во влаге надвигающейся ночи.

На одной чаше весов - её амбиции, честное имя и будущее Егора. На другой – люди, благополучие которых она может сохранить.

И на одной из чаш - её собственная жизнь. Просто пока не видно, на какой именно.

А если на рельсах не человек, а одно тщеславие?

Флешка. На ней - брюнетка с малышкой. Щёлк - пожилая мать с солнечной девочкой. Щёлк - усталая женщина с клинической депрессией. Щёлк, щёлк, щёлк…

Животные в лесу бросали тревожные взгляды на потемневшее буйное небо, обещавшее ураган.

Животные Африки отступали, теснимые засухой.

Глава 59: Старт игры

Контент плодится, тащи ружьёAnacondazЧуток и тих сон репликантаЭлектроовцы блеют на удачуКакой им, бл*ть, тест Войта-Кампфа?Им пройти бы капчуAnacondazДля творчества Феликса Латунского характерны:

- эстетика фрагмента,

- обыгрывание чужого слова,

- ранимое всезнающее я,

- образ отца,

- осмысление религиозной и презрение к советской литературе.

Читая такие рецензии, Фил чувствовал, что умирает, мумифицируется заживо и превращается в музейный экспонат. Кураж развеивался, унося с собой вдохновение, злое и голодное, как и положено быть вдохновению, голоса улиц. Серьёзная мина быстро превращалась в скучающую и усталую. Если не найти новый допинг куража, то дальше начнут гудеть колени и проснётся ревматизм.

Вместе с прочитанной рецензией в глаза затёк мумифицирующий раствор. И Фил поспешил на прогулку – выветрить, вытоптать яд.

Фил думал, что сплин всё чаще цепляется за его ноги, тянет не за рабочий стол, не в новую авантюру, а в могилу. Писатель в нём умирает? Или уже мёртв.

Фил пошёл вдоль железнодорожных путей. Листы металла с двух сторон отрезали его от города. Он шёл по кишке с рельсами и шпалами. Ветки деревьев пышными копнами нависали с двух сторон. Граффити тянулись, перерастая друг в друга, сплетаясь тайными символами и взрываясь образами: красивая женщина, фонарь в ночи, стилизованные буквы уходят лабиринтами вперёд и закручиваются в ореол вокруг рогатой бычьей головы, перерождаются в струи огня и выливаются тонкими линиями металла. И вот нарисованный кем-то двойник Фила идёт рядом с ним по нарисованной железной дороге. Одинокий путник, укутанный в плащ.

Фил думал, что рельсы и дорога – это всегда про разочарование. Цель будет достигнута – и разочарует. Не будет достигнута – и разочарует сама жизнь. Стрелка – переключатель между двумя разочарованиями. Все, кто начал путь, обречены. Но идти интереснее, чем лежать на рельсах и ждать.

Стена иногда прерывалась прорехами в виде похищенных секций ограждения или стен хозяйственных построек. У одной из таких кучковались дорожные рабочие.

- А если захочу стать полковником папа? Конечно, станешь сынок! Я стал – и ты станешь, - на два голоса вещал один из них.

- И генералом стану? – ажиотажно. – Нет сынок, - голос ушёл в минор. – Генералом не станешь. У генерала есть свой сын.

Рабочие дружно загоготали. А новая секция ограждения встретила Фила печальным лицом Нео в узких серебристых очках. Он не смеялся, а нависал огромным ликом избранного над винтиками системы – гогочущими рабочими. Щелчок – и каждый из них перевоплотится в Агента Смита. Просто Нео ещё не попался им на глаза.

Фил подумал, что у него никогда не складывалось с карьерным ростом. И, приходя на работу, он знал, что не сложится. И только когда он сам себе придумал работу писателя, то открыл несуществующую вакансию, которую сам и занял.

Фил попытался представить тех, кто на ступеньках директоров продуктовых, менеджеров, госслужащих, полковников и генералов, представить их всех сразу. Фил пошёл против законов работы собственного мозга – его мозг был способен прочувствовать кого-то одного – горе одного человека, боль, злость, зависть, азарт. Представить боль двоих невозможно. Боль и страдания, рассыпанные на сотни и тысячи, перестают считываться: эмпатия не работает на массы. Но Фил не отступил, впился, представляя сотни сливающихся лиц. Мозг стал метаться, пытаясь выхватить одну историю – одно лицо, но Фил блокировал лёгкий путь. Масса слилась в единый организм. Тела сплелись в гомункула – в длинную гидру из сотен тел. И каждый, будучи частью этого тела, тянет на себя, рвёт плоть, стараясь отхватить кусок пожирнее, с чужими конечностями и кусками плоти. И они разрывают её. Гидра, целиком состоящая из прожорливых раковых клеток, – гидра власти. Хаос, способный воплотить из себя же что угодно, но из-за этой жадной подвижности неспособный удержать стабильную форму. Фатум и хаос. Без скелета.

Гидра изогнулась и щёлкнула зубами сотен ртов. Зубы поплыли в потоке тел, скапливаясь в одном месте, и вот чудовище распахнуло огромную, слившуюся из сотен ртов пасть и волной понеслась на Фила. Он тряхнул головой, обрывая жизнь родившегося в голове образа.

Реальность мстительна. Она стучит зубами. И он, Фил, ничего не может сделать. Только продолжить пускать корни-щупальца в систему, обвивая всё больше и больше тел, прирастая к гидре паразитом.

«Я - не ошибка системы и не паразит. Я – вирус. Я инфицирую», - злобствовал Фил в очередном посте.

Не прошло и пары минут с момента публикации, как вторглась Майя. Она вышла к любовнику с прямым вопросом:

- Чего ты хочешь? – Фил сразу понял, что речь идёт о последнем посте. – Жить в вечно больном организме? Или пойти дальше, потакая любопытству, и оказаться внутри цикла разложения мёртвого тела? Тела, которое до твоей работы было живым?

Фил возмутился, взбунтовался и поймал себя на буре этих чувств за мгновение до того, как ответить. Он вдруг понял, как красиво Майя его заземлила. Вот он уже расправил крылья, спустил с плеч плащ и прыгнул, чтобы набрать высоту, как и положено супергерою с плотно сжатыми губами и выставленной вперёд рукой, а она, просто потянув за штанину, вернула на лавочку во дворе перед домом. Как хорошо она это сделала, как ловко.

- Ты настоящая жена писателя, - Фил смотрел на неё с восхищением и благодарностью.

- Нет, Фил, - вспыхнувшая ярость на побледневшем лице. - Я и есть писатель.

В подтверждение её слов сквозняк зашуршал листами из стопок на столе и окне.

Фил прошёлся взглядом по башням текстов.

- Давай просто издадим тебя… - он настолько привык видеть стопки бумаг, что перестал замечать их. И уж тем более задумываться о вложенном в них труде. Это не антураж – это рождённые Майей смыслы.

- Я не твоя домашняя девка, - яд в её голосе мог разъесть металл. – Хочешь – ноготки, хочешь – салон, хочешь – тираж, - шипела Майя угрожающие. Тот редкий момент, когда её лицо исказилось эмоциями гнева и презрения.

Фил видел, как в спокойной Майе рождается опасная фурия. Это пугало. И завораживало.

- Думаешь, вместо щенка завести ручного писателя? – Майя бесновалась и наступала. А Фила её злость гипнотизировала.

И вдруг Майя резко остановилась. Как будто выдернули шнур из розетки. Выдохнула. Развернулась и ушла, оставив Филу возможность наслаждаться послевкусием бури.

Фил посмотрел на свой последний пост. Он тоже лежит в футляре, как и сын полковника. Как и те, кто приходят к нему за советом. Нудные рецензенты не заражают его смертью. Он носит свою смерть в себе. А они просто напоминают ему об этом. Он отвоевал себе место при дворе и теперь работает, чтобы не потерять его.

Посты, посты, посты… Как давно он не садился за печатную машинку? Форумы. Встречи. Застолья. Рутина. Когда они перестали вдохновлять и стали обузой, которую тянешь за собой, как сани, нагруженные камнями?

Фил почувствовал, что творческая энергия - тот самый кураж - в нём кончилась. Нельзя разбудить то, чего нет.

И Фил замолчал. Посты кончились. Встречи отменились. Послушный Фил ходил по мероприятиям, на которые уже успел пообещаться. На одном из таких он и познакомился с молодой начинающей писательницей. Почти подросток. Из благополучной семьи. Любящие родители. Светлое детство. Почти отличница.

Фил впервые встретил человека, у которого не было жизни, – только теплица.

Она пришла как из другого мира. Правильная, хорошая девочка, которая будет стараться выполнять показатели, будет радоваться премиям и точно никогда не выдернет провод телефона, чтобы звонки не отвлекали её от набора текста. Она поставит музу на паузу, чтобы выйти на работу и не подводить начальника. Она ещё совсем ни на грамм себя не знает. И не видит того огромного солнца, генератора энергии, которое лежит у неё в груди.

Фил захотел встретиться с ней ещё раз. И ещё. Коллекция глупых идей, которые она таскала в своей голове, завораживали Фила своей нелепостью. Она всерьёз рассуждала о карьере пекаря и мечтала создавать дизайнерские торты. Она, у которой даже стакан чая валился из рук. Она, которая умудрялась извозить в эскимо всё лицо и обляпать воротник в попытке его съесть.

Ещё она думала над карьерой интервьюера.

И мечтала издать книгу.

Фил смеялся над ней. Искренне. И, наверное, впервые в жизни по-доброму.

А потом женился. Открыл для неё пекарню, не отказав себе в удовольствии арендовать помещение рядышком со старой, уже зарекомендовавшей себя. Конечно, Фил нанял персонал, организовал ведение бухгалтерии и создал план продвижения. А через полгода смотрел, как разорённый конкурент снимает вывеску. Момент с вывеской Майя запечатлела на фото. И приложила к стопке литературных побед Фила.

Когда жене наскучили кондитерские приключения, нашёл оператора и студию монтажа. И человека, который подберёт супруге интересных гостей.

Следом с помпой вышла её книга.

Статью о публикации книги жены Фила Майя тоже приложила к архиву.

Филу показалось, что, когда он съехал, Майя вздохнула с облегчением. Так она могла вздыхать после тяжёлого рабочего дня.

Фил грелся рядом с женой, как на солнечном пляже. Её жизнь как альтернатива всей его философии. Её жизнь как иллюстрация того, что он везде ошибся. Не нужно даже особо стараться - надо просто хотеть, и можно не особо сильно. Не нужно работать над собой и идти вперёд – можно зависнуть в почти детской наивности.

Фил заморозил её в их первой встрече. И откачивал живое тепло неразочаровавшегося человека в свою мрачную прозу. Вот она, его энергостанция.

А потом Фил понял, что супруга, сама того не зная, помогла ему пробурить лабиринты успеха в статичном сером мире. Он уже не давал советы, которые работают. Он стал владельцем прибыльного бизнеса, продюсером канала и литературным агентом. Он уже не помогал кому-то советами. Он помог себе. Он пробивал пути и собирал в кармане ключи от дверей возможностей.

Выпивает энергию её жизни, заточая её в доме, как в башне.

Вскоре появился на арене молодой журналистики Евгений Уткин – evGenius или Duck E. Анонимный журналист, хлёсткий и зубастый. Он быстро добился успеха, не открывая лица. Только псевдоним. Заказные интервью. И разоблачения. Особо любимым у Фила стала интервью, которое Евгений Уткин взял у писателя Феликса Латунского. За придуманной личностью вспыхнули успешные бизнесы. Как оказалось, Фил неплохо плавал в голубых океанах. Фил наелся и пресытился собственными успехами. В его руках были люди. Уже не просто столовые приборы, а элитные инструменты. Но он рассматривал их как свои возможности, как источник благ для себя. Теперь Фил решил сосредоточиться на каждом из них. Писать посты и книги ему стало не так интересно, как попробовать написать чужую жизнь. В конце концов он превратил жизнь своей супруги в беспроглядную розовую сказку. И она даже не заметила игры.

Тесно в текстах – берётся за реальность, перерос себя, перешагнул, перехлестнул в реальность. Писать реальными судьбами и жизнями. В его руках не люди – герои и функции сюжета.

Фил почувствовал кураж, завораживающий вызов.

И вскоре на литературном небосклоне загорелась новая звезда – новое имя. Молодой писатель был даже не знаком с Филом. Но говорил прописанными для него диалогами. А Фил, слушая его, читая его работы, чуть ли не по ляхе себя стучал с криками:

- Ай-да Латунский, ай-да сукин сын!

Но юноша, с гибкой восприимчивой психикой, был не таким ярким вызовом, как пожилая поэтесса. В её строках тоже загорелись заложенные Филом смыслы.

Пиарщик. Политический аранжировщик. От клерка до главы компании. От продажника систем безопасности до соучредителя. От сотрудника склада до владельца собственной сети.

Никто из них не знал Фила. Большинство даже не читали его книг. И не нарывались на посты. Его сокровища. Вот они, его первые публикации из плоти и крови. Такие же слащавые сказки об успехе, как сказка его жены.

Фил мокнул перо в очередную кровавую чернильницу. Теперь он пожелал написать драму. Восприимчивая психика, расшатанная тонким и извращённым гением, – и одним пациентом психушки больше, дремавшая болезнь проснулась. И гордость автора – пьеса про суицид в трёх актах, всё как по нотам. Созданный им труп отправился в морг. Люди – черновики. Смял и выкинул. Оторви себе новый.

- Нельзя жалеть героя: он всего лишь функция сюжета, - рассуждал Фил в своих возобновившихся постах.

Пока он оттачивал мастерство на отдельных людях, можно сказать, тренировался в повестях и очерках. Но чувствовал, что внутри назревает роман.

Ограбленные люди, лишённые возможностей. В начале творческого пути Фил писал о тех, кто родился без богатых родителей и вынужден встраиваться в систему. Он писал о людях с социального дна, запертых в своих ячейках.

Десятки историй успеха и падения, написанные чужими, подвернувшимися Филу жизнями, только убедили автора в бедности социальных сценариев. Он ворвался в литературу как в мир бесконечных возможностей, а в ней оказалось разгуляться негде, все истории в своей основе восходили или к возвращению героя домой, или к путешествию плута. Тогда Фил пробил литературный купол, небо над головой и вырвался в реальность. Но нашёл всего один сюжет, с голубым океаном, с возможностью занять место в мире, создав его себе. В крайнем случае, создав у всех окружающих ощущение, что способен привнести нечто новое. В мире не осталось мест для героев. Только для приключений плутов. И Фил, десятки раз проживший и написавший чужой кровью эту историю, стал сходить с ума от исступления.

Один механизм – разное наполнение.

Один архетип, дремлющий в разных героях, скрытый под маской меняющихся людских лиц. Раздери лицо – и под ней всё тот же заводной плут.

Беднеющий мир вымирающих возможностей. Красная книга несбывшихся сюжетов.

«Нет, генералом не станешь, - стучал в голове старый анекдот. – У генерала свой сын».

Фабрика детей богачей.

Фил так долго тешил себя мыслью, что богачи и власть имущие ограбили тех, кто на дне. Эта славная мысль давала ему право их ненавидеть и презирать. Славная мысль давала ему надежду, что если в его щупальце окажется достаточно жирный феодал, то он сменит алюминиевую вилку на автомат. Но он просто менял алюминиевую вилку на позолоченную.

Заработав капитал, они все захлопывают дверь своего картонного гроба. Их тянет вперёд мысль зарабатывать ещё больше. Дотянуться до следующей ступеньки в социальной иерархии. Обогнать себя. Перепрыгнуть результаты прошлого года. Они привязывают к ноге гирю – и прыгают на дно. Они беспомощны в своих коробках, люди в футлярах. Они приняли правила игры, завернулись в них как в саван и захлопнули крышку. Адепты системы. И система шепчет им языками таких, как Фил-кассир: если ты упадешь, не будет пощади, мы раздерём тебя на тысячи кусков.

Даже минимальный успех – и ты сразу заложник системы, и её сообщник – агент. Пойдёшь против - потеряешь то малое, что захватил.

Люди, панически боящиеся социального дна, не отдавая себе отчёта в том, что они уже на дне. Обделённые, бедные и озлобленные – все слои общества. Только те, кто повыше, мёртвой хваткой держатся за свою коробку. А те, кто в самом низу, на любые перемены смотрят с надеждой, а не со страхом. Как пешки, вглядываются в горизонт и мечтают дойти до последней клетки. Если ты конь или ладья, то, дойдя до финальной клетки, не станешь ферзём. Самые мелкие – вечно проигравшие, вечные пешки и шестёрки - могут трансформироваться в сильнейших, оказываться на пике. Или сломить систему. Поднять бунт и одержать власть, потому что их успех не синхронизируется с успехом внутри системы.

И когда в голове Фила сошлись две простые мыли: о потребности власть имущих шагнуть на следующую ступень и о пешках, способных стать ферзями, внутри вспыхнул свет и прогремело озарение.

Богатые. Острозубые. Доверялись ему – голосу поколения, философу, - как наивная девочка уличной цыганке с колодой Таро. Всплеск интереса к прорицателям – симптом времени застоя, времени, когда ты не можешь рассчитывать на свои силы и остаётся только верить в чудо. Сыну полковника только и делать, что к гадалкам ходить, в надежде выстроить звёзды в верный коридор и успеть по этому коридору проскочить. А сыновьям полковников ох как хотелось перерасти отцов.

И Фил стал приглашать их в игру с высокими ставками. В игру, где случай решал, сорвут ли они куш, приучат ли фортуну. В игру, разбивающую болото. И дающее сыну полковника право стать генералом. Система устоялась. Ей нужен был новый маркер реальности. Как когда-то искусство по-новому разделило рынок шмоток, как товары стали частью культуры потребления, так и игры позволяли по-новому проложить штрихпунктирную линию свои-чужие.

Фил нащупал механизмы, ведущие к успеху. Фил создал свою масонскую ложу-невидимку из вступивших в его игру. Филу осталось только переиграть саму систему.

Голос поколения испытал своё детище на работоспособность. Он придумал себе новое имя – Друг Утят. И занялся информационными вбросами. Вскоре его имя замаралось. У фамилии Латунский появилось несколько альтернатив. Ну кто всерьёз поверит в такое совпадение – литературная фамилия у настоящего писателя?! Конечно, тут кроется интрига, провокация и почва для разумных сомнений. Так Фил оторвал себя от собственного имени. Его личность обросла легендами. И люди стали задаваться вопросами: а был ли мальчик? Может быть, Фил вовсе и не Фил, а содружество авторов – такой утиный клин, большой проект талантливых ботов? И вправду, разве может один единственный человек быть столь талантливым?

Фила стали называть Другом Утят. Утятами он величал своих маленьких бунтарей-последователей. А себя – ну что вы, конечно же, не их лидером, не королем и даже не императором. Скромность красит человека. Просто друг. Желторотых, ещё толком не оперившихся утят. Он по-дружески подует, куда им надо, и малышей, как пушинки, унесёт в заданном направлении.

Друг Утят, как землеройка, прорыл стеклянные тоннели – туда, где больше власти и больше денег. По этим тоннелям можно запускать людей. Ключи – у него в руках. Но кому их вручить – кого запустить в лабиринты? Где найти тех пешек, которых стоит пустить к последней клетке по стеклянному лабиринту?

Жена Феликса Латунского всерьёз обеспокоилась, когда муж стал возвращаться домой в подпитии. И пропитанный странным запахом… Жена Феликса Латунского обеспокоилась ещё сильнее, заметив супруга в компании бомжей.

Он попытался объяснить ей что-то про феномен свободы и исследование выбора: почему люди выходят из общепринятого сценария счастья и благополучия? Ведь многим из них есть где жить, и даже образование наличествует…

Но молодая мать, владелица пекарни, собственного канала в интернете и автор достаточно популярной книги, ничего не хотела слушать. Она суетилась как курочка-наседка, отмахивалась от аргументов. Она видела в таких компаниях первые признаки болезни. Шаг – и вот творческий муж уйдёт в алкоголизм. И вот она, успешная дама, вхожая в высший свет, станет женой алкоголика? Такого допустить нельзя!

Тогда Фил спрятал от супруги свои встречи с маргиналами. Оградил её ореолом незнания.

Майя же, даже ни разу не видя его в новой компании и не почуяв никаких запахов, просто сказала: «Жемчужины водятся на дне океана, но не попадаются в компостных ямах».

И Фил подумал, что он и правда стал так рьяно и ажиотажно исследовать совсем не то дно. И тогда к нему пришли мысли о тех, кто стремится создать свою систему координат. И достичь успеха внутри неё. Не быть первым и лучшим. А быть автономным. Ради чего? Точно не ради первого места и приза, не ради денег и не ради одобрения.

Фил отправился в путь. Он искал бунтарей, а находил рабов. Искал архитекторов, а находил прорабов.

Фил мечтал о том, как в новом мире, со всеми своими достижениями и связями, станет неудачником, даже хуже – неудачником с клеймом павшего режима, как со свастикой на лице. Вот это будет вызов! Новый роскошный вызов! Прогрызть себе лабиринт.

Фил – автор социального чит-кода, понявший, как заменить стеклянный потолок на стеклянный лабиринт, остался без подопытных мышей. Кого запустить?

Система, которую он так искренне ненавидел, приручилась. И теперь трётся об ноги и подставляет зад. Ему не нужно было искать выходы на успешных людей: те сами выстраивались в очередь и стучали в дверь. Добившись успеха, он стал маяком на их карте, появился на ней. И они дошли до той точки исступления в своей коробке, что готовы были на любые риски за надежду отхватить от жизни кусок пожирнее. Попросишь сделать ставкой жизнь – будет жизнь. Скинешь имя нарушителя правил новой игры – и его сожгут на костре. Полное собрание старших арканов на руках. И ни одного младшего. Как их найти? Как стать маяком на карте идущих против течения?

Феликсу стало тесно. Ещё теснее, чем когда воевал с системой. Душно. Так мало ходов. Такой бедный алгоритм достижения успеха. И совсем, совсем нет людей.

Сойти с ума. Как в запертой комнате. Как в палате № 6.

Разбить голову о стену… Или разбить саму стену. Разобрать здание на кирпичи, взорвать фундамент. И не начать собирать новые. А закопать камни, чтобы из них выросли пальмы и арбузы, бульдоги и крепкие сны. Посадить их как семена и прорастить нечто принципиально новое. Может, из одного из камней вырастет улыбка Чеширского Кота? А из другого - дупло с гамаком внутри?

Падающая башня – осталось гром и молнии найти.

Только пешки, упав, окажутся достаточно лёгкими, чтобы выжить, подойти к телу короля и надеть на себя снятую с трупа корону.

Глава 60: Жертва лёгких бабочек

С причала рыбачил апостол Андрей,

а Спаситель ходил по воде.

И Андрей доставал из воды пескарей,

а Спаситель — погибших людей.

«Наутилус Помпилус»

И пока Софи наслаждалась победой, пока тешила себя иллюзией открывшегося большого и ровного пути, упавшей и обессиленной Еве предстояло ещё одно падение.

Егор инфицировал Еву пустотой. Пустота развернулась внутри неё. Под нежным весенним солнцем сидела скорлупа, тонкая кожа скорлупы, притворяющаяся Евой.

Владелица балконной ниши знала, что если встанет, то скорее нырнёт с балкона вниз головой, чтобы врезаться лбом в землю и почувствовать тупую боль, чем дойдёт до телефона.

Телефон надрывался раздражающим звоном из комнаты. Ева с безразличным лицом сидела на своей балконной вилле. Она смотрела на прохожих в надежде почувствовать, уцепиться за кого-то из них и выползти из своей внутренней ямы. Но люди, как призраки, размытыми тенями проскальзывали под окнами.

Да, внутри Евы всё ещё разворачивалась карта района. И она чувствовала блики эмоций случайных прохожих. Но блики играли на стенах её внутренней пещеры. И больше не обжигали.

Без Егора. Без Ангела. Сама по себе. Ева чувствовала себя огрызком человека, культей, опустошённой и ограбленной двумя существами, которым доверилась. Она поделилась своим телом с Ангелом. И Ангел покинул её без прощаний, не погасив счетов за аренду. Она спасла его, а он перебился ей и хлопнул дверью. Она носила его в себе, как замедленную бомбу. Рисковала жизнью. Ева подумала, что он поживился ей, как сама Ева просрочкой из «Пятёрочки».

Да, она хотела, чтобы он мог проснуться. Она хотела, чтобы он расправил крылья. Она хотела дать живому свету лучшую жизнь. Но не готова была оказаться молчаливо брошенной, не готова была к чёрной дыре, которая вместо отпечатка осталась внутри, на месте ангела.

Тайра смотрела на Еву, жмурилась и урчала. Просто кошка. Приблудная наглая кошка, которая привыкла выживать. Прицепилась к Еве, как к сильному соплеменнику.

– И с чего ты решила, что драная кошка пришла тебя спасать? Много чести, - ментально пнула себя Ева. – Конечно, мир же крутится вокруг тебя. Других орбит нет.

Телефон умолк и снова залился раздражающей мелодией. Стоило подняться и отключить его.

– Разрядится и выключится, – успокоила себя Ева.

Ева даже не взяла дни за свой счёт и просто проводила время на балконной вилле. Стальная трубочка лежала на столе. Единственное, что Ева была готова с ней делать, - с силой втыкать себе же в руку и смотреть, как выступает в круглых отметинах кровь. Пусть лежит.

Все предметы, которые попадались Еве на глаза, тут же провоцировали внутри неё больную, злую фантазию. Идея поставить чайник и заварить чай обращалась молниеносной пронзительной фантазией, в которой Ева выливала заварной кипяток себе на голову, он стекал по лицу и груди и следом за ним красными завитушками сворачивалась кожа.

Глянуть в зеркало – кулак по стеклу и брызги осколков.

Причесаться – и вот расчёска застревает в колтуне, рвануть посильнее, резче и вырвать с мясом клок волос.

Даже стена вызывала только желание биться о неё головой, можно с разбега.

Крыся и Тайра несколько раз сцепились в нервных и быстрых потасовках. Утром Тайра спрыгнула с подоконника на пол к Крысю. Вздыбилась, хвост трубой, уши назад. Заходила полукругом, загудела. Крысь, который быстро намывал уши когтистыми лапками, замер, а потом ощерился, глядя на Тару искоса. Мгновение – сцепились. Крысь всеми четырьмя лапами – на морду как намордник, не давая гудящей Тайре и рта раскрыть. А Тайра стала драть его задними ногами. Секунда - и отскочили друг ото друга, разошлись по углам. Ева даже не успела швырнуть в них тапок.

Они как будто оступились, проваливались в инстинкт.

А Ева из пустоты пробивала внутреннее дно и оступалась-проваливалась в саморазрушение.

Пустота прокралась в утробу. Провернулась в ней, вырезала, вырвала, оставив хлюпающие края кожистого разреза. Мертвечина. Завернуться её краями и переночевать внутри тёплых, начинающих разлагаться кишок и матки. Еве было жаль, что она не может нырнуть сама в себя. И сама в себе переночевать.

Ей казалось, что она встанет с кресла и просто развалится на части, как прогнивший зомбяк. Поднимется, а мягкие ткани спины останутся сидеть в кресле, длинными соплями подтягиваясь к вставшей части.

Ева боялась развалиться. И заставляла себя просто сидеть на балконе.

Распутные девчонки в очередной раз метнулись под вывеску «Пятёрочки», к кассам. Две блондинки с уставшими блёклыми лицами и брюнетка с благородным размахом бровей и жёстким прямым взглядом.

Внутренний голос глухо вздохнул, отметив пустующий бомж-пятачок.

А потом что-то зазвенело у Евы в голове. Что-то знакомое было в девушках лёгкого поведения. Впервые за несколько дней вспыхнуло, резануло, потянуло за собой.

Ева бегом бросилась к выходной двери, даже забыв сменить тапки на кеды.

Ева столкнулась с женской братией в дверях «Пятёрочки». Вот теперь лицом к лицу. Сомнений не осталось.

- Рита? – Ева не верила своим глазам.

- Марго, - бросила она пафосно, кивнула блондинкам, мол, идите, догоню, и оттащила Еву в сторону.

- Следишь за мной? – зло зашипела Рита.

- Рита… ты… рассказ про подругу – это ты про себя рассказывала? Это…Это… - Ева давилась словами.

- Какая же ты всё-таки ограниченная и зацикленная на себе баба, - кривились алые блестящие губы.

Рита с презрением смотрела на Еву.

– Ладно, - наконец сказала Рита. – Объясню. Один раз. Я верю, что девчонок можно спасти и вытащить из этого бизнеса. Но спасать их нужно изнутри. Не может их спасти чистюля, которая видит в них грязь. Их может спасти только одна из них, своим примером. Сама выйти из болота и их за собой вывести.

– Но ты же… – Ева не знала, как сказать, что Рита не вывела потерянные души из чащи, а позволила себя заманить. Ева не знала, как сказать, что Ритина душа с каждым днём чернела и теряла призрачный путеводный свет к свободе.

– В тебе есть потенциал, – сказала наконец Рита. – Я помню, как ты самоотверженно бросилась спасать Лену… тебе выпал шанс сделать что-то настоящее, и ты за него ухватилась. Вот и сейчас… За страхом и шоком не видишь этого шанса. Но ты можешь не просто помогать старикам добрыми словами и спасать деток от ссадин и шишек, да, не смотри так удивлённо, Егор рассказал. Ты можешь много жизней спасти, много женщин из цепких криминальных лап. Только нужно стать одной из них.

С этими словами Рита расстегнула усыпанную стразами кожаную сумочку, извлекла нечто ажурное и, по всей видимости, очень дорогое, протянула Еве.

Ева нерешительно взяла вещь. Красивый, прозрачный эротический костюм с отверстиями в нужных местах.

– Пошли с нами, - теперь Рита протянула ей руку.

Нужная Рита. Рита под негой боевого раскраса, настолько яркого, что много раз видевшая её Ева не признавала в ней свою. За этой Ритой хотелось идти. После обидных и унизительных слов Рита в неё поверила.

Ева протянула руку с костюмом и вложила его обратно в твёрдые пальцы хозяйки.

Пальцы налились холодом, словно хозяйка выпустила когти. К лицу хозяйки костюма прилил металл. Металл отразился и в голосе.

– Это был твой шанс, Ева.

– Шанс на что?

– Полюбить людей больше, чем себя. Не отталкивать их. Принять и проституток, и клиентов такими, какие есть. А ты людей ненавидишь, бежишь от них. Прячешься за книгами, клумбами, кошками и лицемерными словами. Ты имитируешь любовь к людям. Выбираешь в них, что повкуснее, и всего остального человека отрицаешь. В Егоре тебе нравится его успех. А вот провалов его и слёз ты не замечаешь. Во мне – решительность, благородство, высокий стандарт – только клейма гостовской высшей пробы не хватает, а стоит увидеть блядство, морщишь нос.

– Никто не хочет любить в нас обыкновенных людей, - тихо сказала Ева.

- Люди тебе всегда будут взаимностью отвечать и бежать от тебя. Куда угодно, хоть на войну, хоть на тот свет. Только кошки, наверное, и не сбегут. Как и ты, гуляют сами по себе. Я вижу, как ты липнешь к Егору. Ты только запомни, что место рядом с Христом заняла проститутка, женщина, отдавшая себя людям. Последние станут первыми.

Рита резко поднялась и решительным быстрым шагом пошла догонять подруг.

Цоканье её каблуков ещё долго эхом раздавалось в Евиных ушах, словно маленькими гвоздями вбивая каждое сказанное Ритой слово.

Ева нащупала в кармане железную трубочку. Но вместо голода и желания почувствовать кислые пузырьки под нёбом подкатила тошнота.

Слова Риты толкнули Еву, как дощечку домино в длинном выстроенным ряду. Вот она упадёт, запуская волну. Только Рита не знала, что следующая в этой череде падений она сама, Рита. И тот заряд слов, которым она сбила Еву, уже сложился за ровными, покрытыми винирами зубами. И совсем скоро выстрелит на поражение в неё, Риту.

Глава 61: Вспышка

И Андрей закричал: «Я покину причал,

если ты мне откроешь секрет».

И Спаситель ответил: "Спокойно, Андрей,

никакого секрета здесь нет».

«Наутилус Помпилус»

Элли наносила макияж у трюмо, внимательно наблюдая за каждым преображением в трёхстворчатом зеркале. Круглые матовые лампы подсвечивали лицо. Элли запомнила две заложившиеся на лбу морщинки, когда Нина, расположившаяся в постели по левую руку от Элли, сказала:

– Хочу заглянуть к ребятам.

– Нет лучше способа понять, насколько сильно ты изменился, как отправиться туда, где не изменилось ничего, - ответила Элли, не отрывая взгляда от собственного отражения.

А про себя подумала: «Ботокс стал так быстро рассасываться».

- Ты пойдёшь со мной? – щенячий взгляд Нины Элли заметила краем глаза.

Элли хотела отказать своей малышке, но вспомнила жилистого парня с огнём под кожей. И ответила:

- Конечно, если ты хочешь.

- Да, пожалуйста, - Нина теребила одеяло.

Элли оторвала взгляд от собственного отражения, склонилась к Нине и нежно поцеловала наперсницу.

Она знала, что ностальгия не приносит счастья. Но Элли нужно самой распрощаться с иллюзиями, прожить этот опыт, а не поверить на слово. И тогда она окончательно оторвётся, снимет последний страховочный якорь. И прошлая Нина, такой, какой её знали подвальные жители, растворится во времени.

Непонимание на лице девушки со звёздами на кожи, из которых одной волной может развернуться мир. Ужас на лице религиозной мечтательницы. Элли захотелось стать птицей и прикрыть Нину большими крыльями. Но она знала, что Нине нужно самой пройти выбранный путь.

И снова волны. Волны людей. Они хлынули к Нине небольшими группами. К томной, ухоженной и отдохнувшей Нине. Хотели вернуть, как волны океана, тянут вглубь. Но не могли: Нина уже стояла на песчаном берегу. Она больше не на глубине. Её не утянуть. И они просто накатами ласкают ей ноги. Элли чувствовала это качание океана и наслаждалась ощущениями. Тело как будто переводило язык эмоций в образы, а образы - в кинестетические ощущения. И с каждым новым человеком Элли чувствовала, как потоки воды омывают ей ноги.

Нина стояла как во сне. Как из другого мира. Ей больше не больно. Она больше не прирастала к ребятам. Она была рада им, но рада издалека. Как радуешься кораблю на горизонте, машешь руками, не рассчитывая отправиться в плавание.

Девушка с невидимыми искрами на коже спросила у Нины, что изменилось в её жизни? Какие перемены она ценит больше всего?

- Я наконец-то могу отдохнуть, расслабиться и не впахивать, - скажет Нина, немного задумавшись. – Мне больше не нужно выгрызать каждую копейку, биться смертным боем, выворачивая себя на изнанку.

- Так что тебе мешало жить также во время предыдущей работы?

Нина замнётся. Повернётся беспомощно к Элли, требуя защиты и опоры. Вернётся взглядом к собеседнице:

- У меня просто не было Элли.

- Дело в роскоши? – ни капли осуждения в искристом голосе.

- В мире… в безопасности… - проговорит Нина неуверенно, как будто нащупывая точки опоры в розовом тумане собственной обновлённой души.

- То есть ты могла жить точно так же? Нужно было только разрешить себе расслабиться? – искристая девочка и правда хотела понять, искала в глазах Нины ответы.

- Я не знаю, - Нина пожала плечами и начала поворачиваться к Элли, как ребёнок к матери за поддержкой. Но взгляды их так и не встретились.

На лице Элли вспыхнула боль.

Когда чёрная пелена развеялась, Элли увидела разъярённую Марго. Марго орала, потеряв всякий контроль над собой.

Несколько секунд Элли не могла понять суть криков.

Марго не знала, что Нина придёт прощаться. Марго не была готова увидеть её мёртвой. А бабочка по вызову в мире Марго нуждалась в воскрешении. В одну секунду Марго пережила смерть, несправедливую и трагичную. Марго видела Нину не в брендовом образе, а в саване в гробу. Она хотела разорвать саван-одежду и вытащить Нину из колдовского кокона. Нина хлопьями пепла опустилась на плечи Марго, которая просто не выдержала этого бремени.

Марго требовала от Элли раскаяния за убийство человека. Марго стыдила. Марго проклинала грядущим отсутствием семьи и детей.

Марго замахнулась для второго удара. Но между ней и Элли выросла Нина. Она распахнула руки как крылья. И Элли оказалась под её защитой.

- Я всё знаю. Элли мне всё рассказала, - произнесла Нина спокойно.

Марго отшатнулась.

Элли показалась, что земля задрожала под ногами. Неужели башня внутри Марго наконец-то разрушится?

Лицо Марго исказилось неожиданным озарением. Она перевела взгляд с Нины на Элли:

— Это всё ты, со своими молниями… Со своей заботой! Ты мне не мать! Вот такую бурю ты решила устроить, чтобы разрушить меня, а потом собрать по кусочкам в красивую фарфоровую куклу. В мёртвую куклу. В куклу-франкенштейна?! На хрена ты пришла?

- Я пришла, потому что Нина попросила пойти с ней, - осторожно ответила Нина.

Марго сделала шаг к Нине, взяла её за плечо:

- Пошли со мной, - прямой взгляд Марго в космические глаза Нины. – Ты должна пойти со мной. Самой не противно?

- А тебе не противно? – Нина выдержала взгляд и уверенно высвободила руку.

Марго обмякла.

- Не надо, - Элли погладила кисть Нины. – Это жизнь Марго. Не надо.

Но Нина содрогнулась. Волна обида проснулась и прорвалась.

- Твой муж знает? – Нина пошла в наступление на Марго. – Ты лицемерка. И ты не лучше меня.

Нина гордо подняла голову.

- Я не стыжусь. Я готова спасать девочек, готова спасать души любой ценой, - захорохорилась Марго.

- Особенно приятно, когда цена высокая, - спокойно сказала Нина. – Ладно, пошли. – Потянула проводницу.

- Прости, - сказала Элли, придерживая припухшую щёку. – Я не хотела тебе ничего доказывать.

Элли и правда сожалела. Она понимала, что потеряла Марго.

Элли с Ниной ушли, оставив Марго в кругу вопросительных взглядов.

- Если бы то, что ты говорила, было правдой, - Элли укоризненной смотрела на Нину, – тебе бы не нужно было унижать Марго.

- Она занимается тем же, чем мы! А строит из себя! – возмутилась Нина.

- Она среди таких, как мы, совершенно по другим причинам. Разоблачение и упрёки – последнее дело.

Элли поцеловала Нину в висок.

- Когда буря в душе уляжется, ты сама всё поймёшь.

А сама с сожалением отметила, что уходит с Ниной, с которой и пришла. А хотела бы сбежать с огненным, внешне холодным парнем с бледной кожей и глазами хирурга. Тоска промелькнула по сердцу, не успев отпечататься глубоко. И Элли вернулась к мыслям о ботоксе.

Глава 62: Сила

не умеешь быть, то умей - казаться. и неважно: ангелом иль мерзавцем - все равно ты-тень.

Л. Киргетова

Родион, отёкший с похмелья, с мрачными трезвыми глазами смотрел на Софи насмешливо. Он поправлял рубашку перед большим овальным зеркалом, прислонённом к столу.

- Сегодня выбрал, оплатил. Уже доставили, - бросил он, застёгивая пуговицы и осматривая своё отражение, подёрнутое мутной пеленой старинного стекла. – Распродавали с аукциона наследие одного британского замка. Очень захотел. А я всегда получаю то, что хочу.

Его пальцы сорвались на манжете. Звук рассечённого рукой воздуха. И лёгкий хруст ткани. Родион остался невозмутимым – ни единого лишнего звука, даже языком не цокнул.

- Умеешь держать лицо, - Софи не испытывала к нему ни ненависти, ни азарта победы. Человек за стеклом. Она скорее говорила не с Родионом, а с его отражением. С его отражением говорили отражения её души. Десятки женских глаз выглядывали со дна зрачка.

Он выглядел уверенным. Суровое лицо. А в глазах – искры насмешки. Он смеялся над ней.

Софи отвела взгляд, перебирая в голове события последних дней. Где она просчиталась?

- Готов к публичному поражению? – Софи посмотрела в глаза его отражению.

- Красивым и успешным многое готовы простить… – протянул он.

Софи вздёрнула бровь.

- Максимум, что мне грозит, – лёгкая условка. Но, скорее всего, спектакля в прессе хватит. Плюс пара пожертвований фондам. Ну и ещё паре влиятельных лиц тоже пожертвования – ухмылка. Душераздирающее интервью на главном канале страны. Ну и для «Ютуба» придумаем. Выйду на прямой мост с Тони или ЮрГессом. Они не откажутся. Дадут злу вещать на свою аудиторию. Если уж мясника и короля дутых губ пустили в эфир… Милая, я герой драмы. Ты видишь это лицо? Пропитое, но ещё красивое. В глазах этих нищеёбов я почти Бог. А богам можно многое. Я мужественно признаю свои грехи. Заметь, не покаюсь – признаю. А потом подниму глаза и скажу, что всё осознал. Женская половина аудитории падёт ниц перед экранами. Каждая баба ждёт этого от своего мужика. Исполню сопливые мечты тётенек всех возрастов. Ну и к закону в нашей стране отношение, знаешь ли… Если создашь образ добытчика, волка, урывающего кусок мяса, тебе готовы всё простить. Главное, переключить их в сознание стаи. А уж светлые образы всяких там Саш Белых сами сделают внутри их мозгов всё, что нужно. Волку, как и языческому богу, простят и кровопролития, и преступления. Лишь бы сериал продолжался. А следующей серией станет история любви. Ты вроде как свободна. Отличный бы сюжет вышел. Или любовь. Или война.

Слова Родиона беспощадно расстреливали мраморную Богиню Справедливости и Закона в душе Софи. А ведь девушка верила, что она больше, чем статуэтка из камня. По камню с хрустом поползли первые трещины.

Выдох. Шумный. Его слова – фарс. Цель – раскрошить в пыль её уверенность. Вдох, выдох. Перезагрузка. Сверкающая в солнце мраморная статуя с закрытыми глазами и Машиным лицом. Она в луче света.

- Войны не будет, - сказала Софи каменно. Внутренняя стерва наполнила голос металлом. – И любви не будет. Ты передашь мне и моему фонду контроль над 80 % активов.

Он рассмеялся, посмотрел на неё через зеркало, потом обернулся и взглянул уже через плечо.

- Самоуверенная маленькая дрянь, - с уважением. – Наш с тобой публичный роман – твой последний шанс не ударить в грязь лицом. А все вымышленные покушения спишем на страсть и ревность.

Он резко обернулся и подхватил её, закружил. Клокот новых, только с конвейера мужских каблуков по лакированному полу, вперемешку с его сиплым, в нос, дыханием.

«Хочет заручиться моей поддержкой, иначе не выписывал бы со мной кренделя», - подсказывала внутренняя канцелярская мышь, не выпускавшая из рук калькулятор.

- Романтику оставь для своих фанаток, - сухо выдала Софи.

Она смотрела на него сверху вниз настолько холодно и презрительно, что, кажется, смогла обжечь, и он поставил её на пол.

- Ну и дура, - пожал плечами он. – Ты правда ещё не поняла, что со всеми своими фокусами загнала себя в угол? Я растопчу тебя. Превращу в сумасшедшую недотраханную дуру, фанатеющую от меня. Дуру, которой я отказал в сексе и которая стала мстить. Нашу переписку уже врисовывают в истории мессенджеров. Да качество подделки не так уж и важно. Главное, чтобы история липла к языкам. А правда или нет – дело десятое. Главное, чтобы, главное, чтобы, чтобы костюмчик сидел. История сядет как влитая.

— Это ложь, - жёстко ответила Софи и ударила рукой по столу, на поверхность выглянул амбициозный политик и тут же отступил в укрытие, возвращая управление стерве.

- Да по херу. Всем насрать, где ложь, а где правда. Главное – чтобы шоу удалось. Если миф хорош, он прилипает надолго. А этот миф ляжет людям на душу.

Что-то из слов Родиона засело в Софином мозгу. Неужели он тоже умел метать маяки? Рассаживать сирен у скал, чтобы они вели людей на рифы? Маяки ложных дорог. Аристократка поймала мысль, забрала её из очага внимания.

- Фокусы? – Софи пробовала его слова на вкус.

- Ну вот эту всю историю с покушением и больницей. Я тебя, конечно, недооценил.

Родион накинул галстук, затянул, и гладкая ткань звонко проехала по рубашке.

Софи выгнула бровь.

- И не делай вид, что не в курсе.

- Хочешь свалить на меня покушение? В твоей версии событий я сама себя заказала?

- Ты же не думаешь, что я бы так всполошился из-за твоего прошлого визита? Всегда ищи того, кому это выгодно. Единственный, кто выиграл от скандала, – ты. Плюс один балл. Теперь вопрос: разовьёшь успех со мной в коллаборации и будешь играть по моим правилам или похоронишь себя заживо, став ещё одним зомби медиапространства? - Родион споткнулся на полуслове. – Стоп-стоп. Ты всерьёз веришь, что это я? Ты слишком умна для этого. Как аргумент в словесной битве, приму. Но…ты же не можешь быть так наивна? Если это не ты… О, девочка, да ты в смертельной ловушке. С одной стороны, я с удовольствием разорву тебя в клочья и разбросаю прямо на ступенях офиса. А с другой – твои плотоядные покровители. Ты как заложница на пиратском судне: капитан подталкивает тебя на прогулку по доске, а у кормы уже акулой вьюсь я. Я думал, ты можешь достойно выйти в пат. А ты уже слегка мертва. Ну что, мертвечина. Твой последний шанс. И так и быть, возьму тебя под крыло.

- Мне нужен контроль, - повторила Софи, но он прервал её взмахом руки.

- Пошла вон, - сказал он. – Проехали. Готовься к публичной казни. И судам. Судов будет много. Тебя должно утешать только то, что стараниями твоей команды ты до них не доживёшь.

Родион вернулся к своему отражению.

Софи стояла у него за спиной. В зеркале было видно только Родиона в кипельно-белой рубашке. Она полностью скрывалась за силуэтом его фигуры. Ева задержала дыхание. Ни одного признака жизни. Её нет.

Родион продолжал наводить марафет. Звуки движений наполняли комнату. Родион мог бы стать мелодией… Может быть, даже кантри, с его суетливой отрешённостью.

Почему ноги не шли к выходу? Софи знала, что здесь и сейчас она на своем месте. Правда и сила на её стороне. Сила… В чём эта сила? Внутренний художник вёл кистью по полотну… Простое движение. Одно движение вверх. Как рука балерины. Как крыло лебедя. И приглушённый блеск металла. Софи не думала. Голова пуста. Она инстинктивно потянулась к шее, провела по ней пальцами.

Родион посмотрел на неё через плечо:

- Что встала? Иди давай или мне охрану позвать?

Почему она не уходит? Почему не чует угрозу?

Софи смотрела ему в глаза, прямо, без страха. Рука легла на шею. Тонкая цепочка поползла вверх, и Софи достала кулон.

- Мне нужен контроль, - тихо сказала она, продолжая смотреть в его глаза.

Взгляд Родиона замер на кулоне. Губы плотно сомкнулись. Он развернулся к Софи корпусом и прошипел зло:

- Маленькая дрянь...

Прикрыл глаза, кивнул. Согласен.

Софи кивнула. На несколько секунд мир стал чёрно-белым. Она так упорно сражалась. И победила на последнем ходе ради того, чтобы выиграть билет в персональный ад.

Она могла просто не доставать кулон. Не трогать шею. И не идти на костёр. Она могла проиграть здесь и сейчас. Устроить свой бал мертвецов, чтобы не гореть заживо завтра.

«Руанской площадью ближе. Руанской площадью дальше. Л. Киргетова» - засветилась оповещение о новой публикации в Стёпином паблике.

Как она скучала по Егору. Как она хотела вернуться в стан проигравших. Их было много. Целая стая. Обогревает друг другу куцыми боками, как беспризорные псы. А победитель – всегда один. Всегда мишень.

Она даже не уверена, что ей дадут довести задуманное до конца.

И, конечно, Софи не знала, что по левую и по правую руку от неё жизнь возводит столбы для ещё двух костров. На одном – место для Фила. А на втором – для матери ангела. Для женщины, которая подарила новую маленькую жизнь её любимому Егору.

Глава 63: Лу

Каждый раз я, засыпая, стал трусить. И неясно, где проснусь, и проснусь ли. Я будильник ставлю на волны и пальмы. Он стоит, но лишь бы не сел, пока спал я.

Anacondaz

Ива увидела в окно, как машина Лу остановилась у подъезда.

Лу – крупная и весёлая армянка с чёртиками в глазах и напускной уверенностью. Она происходила из религиозной семьи. И работала юристом по муниципальной собственности. Но ни серьёзная работа, ни религия не мешала ей проживать жизнь на озорной волне. Луиза Хачатурян. Для своих – просто Лу. Для симпатичных парней – тоже Лу.

Пять поколений жизни в городе. Пять неассимилировавшихся поколений, которые отказываются или убеждают себя, что отказываются сливаться с городской массой, и испуганно держатся за молитвы, кухню и народные праздники. Они не обращали внимания на современную одежду, работу. Православные подруги и друзья-атеисты словно проходили сквозь их дружелюбные и мягкие лица. И вот дочь, в пиджаке и брюках, работает вместо того, чтобы выйти замуж и растить детей, и с усталым пренебрежением смотрит на выученные предрассудки родни, как на выученную беспомощность.

Лу позвонила час назад и сказала, что заедет. Даже не поинтересовалась, удобно ли Иве. Бестактность или харизма? В этом вся Лу.

Лу, привычно улыбаясь, устроилась на диване.

- Мне ещё нужно доделать… - начала Ива.

- Конечно! – подбодрила Лу. – Время ждёт, и ты мне совершенно не мешаешь, – с этими словами подруга уставилась в телефон. И зависла там часа на полтора.

- Ну что, погнали? – то ли спросила, то ли приказала Лу и впервые оторвала взгляд от экрана, посмотрела на Иву. – В кальянной нас заждались. Да и на Дерибасовской ждут. А «Зимний Ананас» просто ночная бомба: сегодня там будет Джо и итальянцы, - Лу зажмурилась от удовольствия. – Готовы веселить нас до утра.

- До утра? – с сомнением повторила Ива.

- А то! Заряд веселия на всю неделю гарантирован, - заговорщицки подмигнула Лу.

«Да уж, на неделю, - раздражённо подумала Ива. – А потом будешь засыпать на работе и сдавать отчёты с вымышленными цифрами и смешными ошибками. Вот коллеги и босс повеселятся.

Но мысль оборвалась, когда скользящий по кухонным поверхностям взгляд Ивы наткнулся на весёлые глаза Лу.

Ива представила, как остаётся сейчас в своей унылой квартирке, в одинокой комнате, и аж взвыть захотелось.

«Ну кого я обманываю, - подумала Ива, - всё равно усну. От тоски сбегу в бесконечный скроллинг лент… Чёрт! А так хоть с людьми пообщаюсь. Лу всегда в центре внимания. С ней охватываешь больше, чем можешь, и изобилие кружит голову. Итальянцы так смотрели в прошлый раз. Наперебой предлагали угостить напитками. А она всего-то с одним из них станцевала.

Да, с Лу всегда растёшь вширь. А потом этот широкий простор начинает давить. Захлёбываешься в избытке. Уже не можешь выплыть. И, оборачиваясь, понимаешь, что, пока шёл вширь, вверх не поднимался, словно остановился в росте. Спрятался за огоньками от страхов и проблем вместо того, чтобы решить их сегодня и перерасти себя вчерашнего.

И за упущенные возможности роста расплачиваться придётся Лу. Она крайняя. Поэтому подруги у неё сменяются бесконечной чередой. И перед каждой она оказывается виновата.

Лу позвонит синеющей от бессонной ночи подруге за час до обеда. И попросит помочь. Впервые попросит, а не предложит помощь.

- Помнишь, заезжали к ребятам в подвальчик в старой части города? – Лу суетилась. – Хорошие ребята. Попали под кат местных разборок. Волну на них катят. Думается мне, что через тебя приказы могут проходить. Ты бы того… притормозила их. А лучше – потеряла.

- Толкаешь на служебное преступление? – Ива говорила небрежно, но чувствовала собственную значимость.

- Фонд «Авангард». В управлении – Егор. Нежный такой парень. Смазливый. Ты тогда сказала, что у него красивые глаза.

- За красивые глаза, - Ива уже шерстила бумаги.

- Есть, - сказала Ива. – И не одна… Хммм… А они и правда кому-то перешли дорогу. Всё потерять не смогу. Но поудержать смогу точно. А может, и выдастся возможность потеряться.

Перед глазами Ивы стоял парнишка с аристократичным, каким-то возвышенным взглядом. И Ива видела, как то и дело проходят мимо их зала пенсионеры. В одну сторону – с пустыми котомками. Обратно на выход – с полными.

«Помочь хорошим людям не преступление, - подумала Ива. – Ну что они могут мне сделать? Ну, в конце концов, уволят меня. Пусть даже по статье».

Ива вспомнила горячие взгляды итальянцев. И без сожалений отправила бумаги в измельчитель.

***

Элли смотрела на Нину. Вальяжная, томная, полная самолюбования. Малышка расцвела под хором ласковых женских рук. В дымчатом корсете, с накинутым на плечи халатом, она ворковала по телефону с уже почти бывшим любовником. Мужчин никогда нельзя отпускать до конца. Кажется, малышка усвоила истину.

Уши Элли вздрогнули на словах «Егор, Софи-Мария, “Авангард”».

Элли нахмурилась. Неужели в этой рафинированной самке живы чувства? Неужели, встречаясь с мужчинами, малышка Нинель таит Егора в секретном месте души? Так не пойдёт. Такая ноша её раздавит. Жизнь одним днём. Любовь одним днём, так, как будто завтра не наступит. И вы с клиентом двое на краю мира без права на завтра. Так, как будто за вами грандиозная история любви, «Титаник» и Кафка на борту… Третьего в этой игре быть не должно. Этот пустышка Егор смотрит и скулит из угла души малышки?

Нинель закончила разговор и бросила телефон в ноги.

- Чувства? – Элли изогнула бровь. – Сгорающим в аду, тлеющим на углях не положено любить. Мне казалось, ты с этими глупостями распрощалась. И оставила сердце свободным для ветра и сквозняков? Чтобы каждую ночь его мог полностью и безраздельно занимать новый человек. Клиентов надо любить… искренне. И недолго.

Элли мурлыкала. А глаза въедались в лицо малышки.

Но нега разврата и довольства не проходила с Нининого лица. Она коротко и медленно кивала в такт словам наперсницы.

- Прощальный подарок, - бросила Нина небрежно.

- Аа-а-а, - протянула Элли, успокаиваясь. – Ностальгия… Да, понимаю. Волшебное чувство. Как будто махаешь себе прежней, стоя на другом берегу Волги. Махаешь и радуешься, что та, старая ты, уже никогда не догонит.

- Когда-то, в прошлой жизни, эти люди были дороги мне. Хорошие люди. Хорошее дело. Красивое расставание, - Нина прикрыла глаза.

- Красивая точка, - завершила фразу Элли.

Этой ночью Элли будет танцевать. И танец окажется похож на сон. Красивый парень в футболке и джинсах, простых, массмаркетовых. Он просто протянет ей руку, молча приглашая на танец. И ей даже в голову не придёт мысль отказать ему. Она положит голову ему на грудь, чувствуя, как концентрированная, похожая на гремучую смесь жизнь течёт по его жилам. И потеряет ощущение времени. Элли так и не поймёт, почему по её щекам потекут слёзы. Как будто потеряла то, чем никогда не владела. Печаль по так и не обретённому.

Глава 64: Падение

Была бы немного проще - Любой из красивых женщин… Руанской площадью больше - Руанской площадью меньше. Твой факел в толпе не вижу, Кидай же, не нужно фальши. Руанской площадью ближе - Руанской площадью дальше…

Л. Киргетова

Мелкая морось. Съёмка под открытым небом. Прямой эфир на фоне пёстрой от плотного граффити стены.

Софиты горели оранжево-алым пламенем под серым нависшим небом. Софи слышался треск огня. Но нет, просто треск в электрических проводах.

Может, она вовсе не королева людоедов, а Жанна д’Арк?

Эй вы, уже запалили костёр?

Камера. Свет. Мотор. Прямой эфир.

Стенающие голоса и благородная леди-химера с глазами скитальцев ушли в тень.

Софи медленно моргнула. И глаза открыла уже спокойная, лишённая эмоций женщина, которая умела смотреть сквозь людей и сквозь время. Её пальцы чуть дрожали. Но тот, кто пригляделся бы, заметил, что они скорее выписывают диковинный танец и прядут новое полотно. Прямо сейчас. Из слов. Из взглядов. Из невидимых нитей реальности.

Софи подняла руку, останавливая поток речи ЮрГеса. Софи не будет оправдываться, отвечая на вопрос, неловко юлить. Она знает цель этой публичной порки. И первой вобьёт гвоздь в собственное тело на этом кресте. Софи объявила, что они с Родионом пришли к договорённостям о сотрудничестве.

Если бы сердце Софи в этот момент не превратилось в покрытый коростой камень, оно бы треснуло от вопля отчаяния и разочарования, боли и поражения, который издал старый волк, владелец магазина. Софи не просто убила его. Она разрядила обойму прямо в лоб. Без тени смущения. Был надежда – хрясь. И только тьма. Гордому волку не нужна поддержка и подачки этого козла. Волку нужна справедливость. Волку нужна месть. Любой ценой.

- Он насилует, но он спасает много жизней? Так получается? Может быть, признаем Родиона героем? – ЮрГесс сидел на своём барном стуле, как петух на насесте. И метал в Еву злые, едкие взгляды.

Мрачная. Уставшая. Осунувшаяся. Софи знала: нет смысла бороться и доказывать. Нужно просто пережить. Физические силы в теле закончились. Просто автоответчик:

- Ты мыслишь внутри бинарной системы. Между добром и злом. Жизнь сложнее.

- Я всегда думал, что зло – это зло. А остальное – словесная дымка, - ЮрГесс выдохнул. – Я стараюсь быть непредвзятым. Но в то же время я – голос поколения и не могу оставить тему, которая волнует всех. Это происходит, как девушка, которая боролась с эскортом и проституцией, чтобы поднять ценник на собственные услуги. Лозунг «выеби революционерку» в такой ситуации был бы уместен?

В Софи летели слова…

«Зачем ты туда идёшь?» - недоумевал Аркадий.

Это рупор. Для света маяка. Пусть люди услышат. Ненависть тоже сильное чувство. Оттолкнуться от меня, как от дна. Главное – вложить верные слова в цепочки… Они придут к идее, – говорила Софи, а про себя думала: – К Егору.

- Когда я спросил у своей аудитории, какой вопрос тебе задать, самым популярным стал: «Какое предательство на вкус?»

- Бри Соболь. Теперь ваша связь не выглядит такой уж невероятной. Как-то всё встает на свои места. Обман разной степени красоты.

- Большие дяди воюют – щепки/чубы летят, и девки летят.

«Убей их. И позвони». Слова терялись в пёстром узоре. И когда он попадал в кадр на фоне говорящих, невозможно было разобрать слова в пёстром месиве.

«То, что их не замечают, не значит, что их не видят». Егор смотрел в уставшие глаза Софи. Он видел слова. И видел призрачную пустоту, которая осталась от все ещё любимой им женщины. Софи стала собственной тенью.

«Как быстро система её прожевала», - думает и мысленно прощается с ней. Пропасть между ними растёт.

«Иногда самое сложное - спасти человека от самого себя» - пришло автообновление из отложки в паблике Стёпы.

Стёпа наверняка сказал бы: «Ты заигрался со своими принципами и просрал настоящего человека. Мы все блуждали в поисках своего пути. Не слишком ли высоко ты задрал планку для Софи, лишая её права на ошибку?»

Её назовут разочарованием года. И даже выпустят статуэтку с её лицом, чтобы разочарованием года награждать квартальные разочарования, чтоб знали, куда стремиться.

А светский хроникёр и сплетник всея Руси – Тони Суворов - долго будет смеяться над падшей принцессой чести и совести:

- Нет, ну вы можете представить себе Чулпан Хаматову, которая пожимает руки ребятам, не выпустившим деток на операции? Но… деньги решают. Конечно, себя надо продать подороже. За тебя, мудрая ты наша, София же значит мудрость? – поднимает бокал. – Красотка! Люблю-ненавижу. Такая дрянь! Ну такая дрянь. Но так всё это понятно и предсказуемо. Скажу честно: разочаровала меня ты, Соф. И в то же время ожидаемо. Сказки не произошло, дорогие мои. Нет в мире сказок. И Деда Мороза нет – не ждите. И настоящей любви, наверное, тоже. Только ширмы, декорации и постановочные фотки в ленте. Живём во времена тотальных иллюзий. Грустно всё это. Да.

Буря прошла. Спасение для зверей. Тёмное небо нависает.

Софи сняла смартфон с авиарежима. Телефон завибрировал от потока сообщений. И первым прорвалось послание Риты:

«Как быстро тебя сломали. Как быстро купили. Не думала я, что твоя душа так быстро сгниёт».

Софи обосновала решение. Хорошо. Гладко. Всё по делу. В ответ – разочарованные ухмылки: всё с тобой понятно. К чему аргументы? Они не лечат разбитые сердца.

Девочки-журналистки из стеклянного кристального здания. Их глаза кричали: «Лучше бы ты нас изнасиловала, чем протянула руку, дала надежду, прикинулась своей, и теперь вот так».

ЮрГесс кивал в такт её словам. В финале речи долго смотрел в упор, закинув ногу на ногу и закусив уголок своего смартфона.

- Окей. Просто окей, - сказал он, пожал плечами, не сводя с неё глаз. Пара секунд тишины. И он просто ушёл. Не прощаясь.

После эфира Софи долго сидела на заднем сидении машины. Аркадий вышел. Аркадий всё понимал.

Софи гуляла по аккаунтам своих подопечных, своей невидимой паствы. Брюнетка с ребёнком. Пожилая мать с солнечной малышкой.

Адепты Егора знают его в лицо. Он спас каждого лично. Подопечные Софи даже не подозревают о её существовании.

«Теперь вы под моим крылом. В моей невидимой Автономии», - думала Софи.

Начитывала себе эту мысль как мантру. И держала в руках сломанный рычаг от невидимой железнодорожной стрелки. Поезд переехал всего одного на путях – её.

- Врачи давали клятву Гиппократа. Они-то тебя спасут, - подкинула насмешливо внутренняя стерва.

Софи вспомнила про врачей, которых отстояла. Маленький бунт, завершившийся революцией. Есть люди, с которыми она знакома вживую и которые знают, что их благополучие во многом её заслуга. Маленький успех из прошлого лучиком надежды выглянул в сердце.

Софи ещё не знала, весть достигнет её только утром. Всех, кто участвовал в забастовке врачей, уволили. Тихо. Без лишних разговоров. Сразу после её падения. До этого следили и опасались. А Софи была на знамёнах. Как благополучие подчинённых Родиона зависело от его имени и репутации, так и благополучие подопечных Софи зависело от её репутации. Стоило ей потерять баллы общественного доверия ради десятков тысяч неблагополучных сотрудников из разных городов большой страны, как столкнули в бездну пять десятков ведущих специалистов медиков из детского ракового корпуса.

Один из них напишет душещипательный пост о том, как Софи шла по их головам, прикрывалась их бедой, зарабатывая себе социальные баллы, чтобы продаться подороже.

Фил нравоучительно прочитает лекцию под заголовком «Первый серьёзный урок». Проверяй правовую базу. Подписывай лично кровью тех, кто обещал в публичном пространстве. И не верь тем, на кого не имеешь компромата.

А Софи услышит, как рухнуло внутри высокое витражное окно, инкрустированное драгоценными камнями. Со звоном. Вдребезги. И потоком осколков. Художница посмотрит на свои руки: они будут испещрены впившимися осколками. Из ран будет литься кровь. А Софи ничего не будет чувствовать. В голове останется мысль:

– Как мне собрать витраж обратно? В руках на всем осколки. Нужно собрать остальные…

И в ответ из-под купола, из глубины коридоров, как гулкий низкий голос колоколов:

– Убей их. И позвони.

Глава 65: Маленькая книжка и разговор за библиотечной полкой

У человека в душе дыра размером с Бога, и каждый заполняет её, как может. Жан-Поль Сартр

Человек обречен на свободу.

Жан-Поль Сартр

И тогда с потухшей елки Тихо спрыгнул желтый Ангел. И сказал: "Маэстро, бедный, Вы устали, Вы больны.

А. Вертинский

Софи крутилась под одеялом. Липкий пот пропитал подушку и простыни. Софи снилось, что она идёт по бесконечной снежной равнине. И маленькие белые снежинки парят в воздухе, переливаясь и поблёскивая на холодном солнце. Иногда они приземляются на обнажённые плечи и впиваются, как острые иглы. Но Софи не успевает их стряхнуть: они слишком быстро таят и исчезают с кожи.

Софи вышла к берегу океана, по которому плавали разломанные льдины. Софи увидела пингвина. Тот сидел в стороне и настороженно наблюдал за непрощенной гостьей. Софи подошла ближе. Пингвин встрепенулся, но не ушёл. И только тогда Софи заметила, что пингвин высиживает яйцо. Неожиданно рядом с берегом вынырнул белый медведь. Он ощерился на пингвина. Тот, зажав яйцо между ног, смешно и нелепо попятился. Софи окаменела от ужаса: огромный зверь легко выпрыгнул на берег, как будто и не медведь вовсе, а ягуар на охоте. Медведь бросился на пингвина. Софи закричала. Окровавленная белая пасть с желтоватыми зубами. Яйцо раскололось. И медведь слизнул его ошмётки вместе со скорлупой. Теперь о пингвине напоминала только окровавленная пасть и несколько крупных клякс крови на снегу.

Медведь повернулся к Софи и спокойно сказал окровавленной пастью:

«Горе передаётся от человека к человеку. Оно становится всё глубже, как вода на прибрежной отмели».

Громко рыгнул и добавил:

«Добро, потерпевшее временное поражение, сильнее победоносного зла».

В этот день в библиотеку пришёл Арсений Володков. Тот самый, отпущенный скорой за вменяемость, измазавший туалет своей кровью. На этот раз он вёл себя мирно, подошёл к стойке-абонементу, протянул Жеке книгу для сдачи. И, когда Жека брал книгу из его руки, свободной поймал Жеку за запястье, отбросил книгу, нырнул в карман и приставил к Жекиной вене скальпель.

Ева услышала, как захихикали демонята на полках. Они жадно наблюдали за происходящим.

Маша нажала красную кнопку.

Нужно было просто потянуть время. Ева представляет себя на месте Жеки. Ей немного жаль, что его так травмируют, а не её.

Арсений что-то орал невнятное. И ликовал. Брызжал слюной. А потом прибыл наряд. Скальпель из рук бедолаги выбили. А его со смачным приземлением опрокинули лицом в пол.

Арсений покинул библиотеку с конвоем.

Ева знала: ненадолго.

Опустошённая, она отправилась прятаться в свою кровавую пещеру – в детский зал.

Ева сделала два шага вниз по лестнице-стремянке. В руках у неё замерла первая книга серии «Тридцать три несчастья». Ева почувствовала острую резь в животе. За ней вышли. Чёрная туча собралась, стянулась в районе и решительно направлялась к ней, искрясь зарядами и громыхая, как громом, пыточными атрибутами инквизиции на поясе. Кто-то решительно шёл спасать её душу. Бороться за её возвращение в рай.

Ева метнулась к узкому проходу, но там стояла, виляя хвостом, Тайра.

«Поздно, - поняла Ева. – Бежать некуда».

Ева почувствовала свою судьбу. Аннушка разлила маслице – хворост для её костра уже сложен под столбом. И когда вспыхнет искра, куда бы она ни побежала, рыжие языки дотянутся до неё.

Рыжий Жека, напевая «От улыбки станет всем светлей», промелькнул в коридоре.

- А я, как назло, пустая внутри, - прошептала Ева, садясь на край разноцветного детского пуфа. – Полое вспыхивает быстро. Спасибо, Егор, за опустошение и быструю смерть.

Ева достала железную трубочку и положила на книжную полку.

- Всё уже состоялось. Всё уже свершилось. Мне только огласят результат, - сказала Ева громко урчащей Тайре.

Бока любимицы упруго выступали. Ева не удержалась и погладила её по округлостям. Мысли о малышах Тайры заставили внутреннюю скованность подтаять.

Тайра стала обтираться о руки. Ева так и гладила вьющуюся у руки Тайру, пока над ними не нависла тень. Он пришёл, её инквизитор.

Ева подняла голову. Над ней нависал Максим.

- Я тебя ждала, - сказа Ева.

- Глупости, - Максим поджал губы. – Ты не могла знать, что я приду. Я не предупреждал.

Ева почувствовала, как инквизитор прижимает её к столбу и накидывает верёвку.

- И всё-таки знала, - твёрдо сказала Ева.

- Предположу, - бодро продолжил Максим и просветлел, – что ты ждала чего-то не совсем ясного. И когда я пришёл, то словно закрыл собой это ожидание. Не пришёл бы я, ожидание закрыл бы кто-то ещё. Посетитель библиотеки, Синица, неожиданная новость в ленте. Ева, - его тон стал серьёзнее, – я беспокоюсь за тебя. Всё то, что ты рассказала, твоё поведение как крик о помощи… Ты ходишь по краю.

- Благими намерениями, - Ева подхватила Тайру, устроила её у себя на коленях и накренилась вперёд, слегка прикрывая любимицу корпусом. Теперь Тайра оказалась в пещере по имени Ева. Женщина не смотрела на собеседника, только на кошку.

Инквизитор читает ей лекции о душе, молится за её рай. Как гуманно. Как героически.

Максим прокашлялся.

- Всё то, что ты говорила Егору про район и ангела…

- Ангела больше нет, - мрачно констатировала Ева.

Эти слова для инквизитора как подтверждение вины. Если даже ангелы отвернулись от неё, то как низко пала душа?

- Тогда тем более нужно торопиться. Ты переживаешь раз за разом, по спирали, одну потерю, которую не можешь себе простить и отпустить. Эта потеря обрастает всё более невероятными и легендарными подробностями. Но внутри всё то же семя. И каждый раз ты не можешь её избежать, проваливаешься в боль и безысходность. Ты каждый раз теряешь своего ангела.

Инквизитор уже поглядывает на факел. Спасение души оправдывает пытки тела. Благие цели оправдывают садиста в рясе.

Ева посмотрела на него зло, исподлобья:

- Ты о чём вообще?

- Правда – лучшее лекарство.

Пламя – лучшее лекарство, было бы честнее.

– Спасая других, спасаем себя, - парировала Ева без доли надежды в голосе.

- Не пудри мне мозги, - Ева резко выпрямилась. – Давай начистоту. Ты пришёл побеждать. И желание победить просто завернул в боголепный фантик спасения и альтруизма. Ты хочешь доказать мне, что твой логичный, прагматичный, научный подход лучше моих выдуманных ангелов и предчувствий. Ты хочешь доказать, что твоя правда правдивее. А твои взгляды ровней. За сгоревшую Автономию, за бомжей и Стёпу ты пришёл отыгрываться на мне, прикрываясь маской спасателя и светлым ликом.

Тайра вопросительно урлыкнула, но тут же свернулась клубком на коленях хозяйки.

- Ева, я давно решил, что если буду видеть человека на краю пропасти, то не пройду мимо, - Максим помолчал, подбирая слова. - Ангел поселился в твоём теле, - продолжил Максим. — Это ведь метафора вполне естественных процессов женского организма.

Верёвки стянули туже, ей уже не пошевелиться.

«Я спасу все потерянные души, - вторил Максиму инквизитор в Евиной голове. – Я заберу твою душу и отстираю её в очищающем пламени».

Максим достал из кармана маленькую книжку и протянул Еве.

Инквизитор высек искру из огнива, и она упала к Евиным ногам.

Ева взяла книгу.

Хворост вспыхнул.

«Спящий Ангел» - горели буквы с блёстками на обложке. А под ними в серпе луны спал очаровательный ангел-малыш.

Пламя облизывало её ноги холодными язычками.

Ева усмехнулась:

- Ты всерьёз думаешь, что какая-то детская книга могла меня так впечатлить? Я, по-твоему, сумасшедшая? Увидела книгу и сочинила всю эту историю?

- Открой, - приказал Максим.

«- Гори, - просветлённая улыбка на лице инквизитора».

Ева Сагария – крупными буквами значилось в бланке читателей. И её подпись.

Слёзы покатились по щекам. Ева опустила голову в лодку собственных рук.

- В тот день, - подчеркнул Максим.

- Мы читали её до дневного сна.

- После сна вернули, - продолжил Максим.

- Миша очень хотел поиграть на детской площадке с кораблём.

Пламя обуяло Еву, стеной отрезало от инквизитора. Невыносимый жар.

- У нас там проходил турнир, - Ева услышала слова Максима как в тумане.

Он протянул Еве телефон. На фото она с маленьким рыжим мальчиком. Со своим Мишей-Мишкой. Она сразу увидела свой маленький рыжий огонёк. Своего сынишку. Они попали в кадр случайно. Кто-то фотографировал турнир, а они просто смотрели.

Пустота гулким эхо откликнулась внутри. Ева почувствовала через фото связь с Егором. Именно Егор отдал фото Максиму. Совсем недавно. Иначе бы Максим пришёл в её библиотеку много дней назад. Теперь стало понятным для Евы и неожиданное расположение и доверие Егора. Он увидел фото. И понял, что она из стаи проигравших. Егор, конечно, Егор, забрал её ангела и подослал к ней инквизитора. С фотографии на неё смотрел её маленький рыжий огонёк. За фотографией пряталась тень Егора.

- Последнее фото… Даже его последнее фото не у меня, - Ева провела пальцами по экрану.

- Он побежал через дорогу, - Ева всхлипнула. – Машина.

- Дороги, через которые нельзя переходить, дороги, которые как реки омывают район, - продолжал Максим.

А инквизитор вёл раскалённой пикой по открывшемуся мясу – кожа уже слезла.

- Твой мир просто продолжение истории, которую нельзя закончить, - тихо сказал Максим.

А инквизитор тихо зачитал молитву рядом с корчащейся в огне Евой. Возвышенную и светлую. Да, он принёс в жертву бренное тело. Но спас от скверны и лжи душу.

Ева стояла в центре костра. И пламя взметалось вверх прядями рыжих волос.

Ева могла бы сказать Максиму: «Ты убил меня ради своей правды, ради своей победы. Мы уже не среди замков из картонных коробок – у тебя настоящий меч».

Но Ева просто сверкнула на него злыми, полными слёз глазами.

- Ева, невозможно помочь человеку, который не просит помощи. Тебе нужна помощь.

- Мне?

- Твой страх выходить за пределы района, вечные неприятности. Они же ушли, когда Егор взял тебя под крыло. Это не проклятие. Это фобия. Фобия, которую ты из раза в раз подтверждаешь, закрепляешь.

- Со мной так всю жизнь. На юг поехала – с трудом откачали.

- Ты раз за разом перебираешь воспоминания на подтверждение. И забываешь те, что противоречат твой установке. Ты была в Автономии. И всё было хорошо. Я уверен, если мы поговорим или ты поговоришь с психотерапевтом, то найдётся ещё не один десяток таких примеров.

- Егор… У нас с ним особая связь. Он принц без королевства. У меня был для него ангел. Он забрал моего ангела. Мне нужно было передать ему ангела. Я не выдерживала.

Максим мягко положил руку поверх похолодевших пальцев Евы.

- Ты – представитель метафорического мышления. Идеи, которыми Егор живёт и которые активно развивает, просто дремлют в тебе и пугают тебя. Ты, как и все мы, принесла своего ангела, лучшее, что есть в тебе, в нашу семью. Мы все отдали своих ангелов Егору. И я, и Софья, и Гриша, и Рита, и Стёпа… Просто ты переводишь всё в образы, сказки, метафоры. Так устроено твоё мышление, так ты взаимодействуешь с миром. Это просто интерфейс. Интерфейс реальности.

- Сказочный интерфейс, - прошептала Ева и встрепенулась: - Связь с животными?

- Мы живём в сложном мире. Всё взаимосвязано. Уничтожаешь экологию – порождаешь болезни и катастрофы. Загрязняешь воздух – пробуждаешь демона лёгочных заболеваний. Причиняешь боль животным, и это вернётся.

Ева сжала голову руками и разрыдалась.

Её слезинки, как масло, вспыхивали, коснувшись огня. Она видела вспышки. А Максим видел, как капли разбиваются о пол.

- Ангел, которого ты носила под сердцем. Ангел, с которым не хотела расставаться, и он мог бы вечно спать внутри тебя. Лучшее, что в тебе было. Это ведь не только метафора, - Максим приобнял её. – Скажи, и тебе станет легче. Скажи, и мы сможем помочь.

- Миша, - пролепетала Ева. – Мой мальчик.

- Дорога на окраине района, светофор, машина, что было дальше? – настаивал Максим.

- Сразу насмерть, - отчеканила Ева.

Она долго плакала, качаясь из стороны в сторону. А Максим сидел рядом, обнимал, наговаривал слова утешения как мантру, как молитву.

- Ангел был настоящий. Я нашла его ночью. На детской площадке, - Ева резко прекратила плакать.

- Площадка на окраине района, где сын в последний раз был живым, в последний раз, - продолжил Максим. - Там потеряла, там и нашла.

- Ты просто не понимаешь, - Ева всхлипнула, успокаиваясь.

Ева заметила на плече Максима значок – герб «Авангарда». Рушащаяся башня, гром и молния над ней. Пламя у основания. И две летящие вниз фигуры. Вот она, Ева, летит из окна, кувыркается в полете. И в языках пламени земля и небо перемешиваются.

- Поздравляю: ты победил, ты раскрыл меня, Шерлок, - прохлюпала Ева сквозь слёзы. Тайра безмятежно урчала на её коленях.

- Ева, теперь ты часть семьи. И есть люди, которые готовы протянуть тебе руку помощи. Тебе не нужно держать эту боль в себе. И не нужно верить этим… - Леша замялся, – иллюзиям. Они уводят тебя в сторону от внутренней боли и не дают отпустить её.

- Благородно, Максим. Правда, очень благородно, - Ева покачивалась вперёд-назад.

Она обрушилась пеплом к ногам инквизитора.

Нет ангела. Нет карты района. Нет предчувствий. Нет Егора. Есть только боль. И мёртвый сын.

Хрупкая стена между реальностью и ужасом разрушилась. Нет спасительной мембраны. Прожектор вырубили. И разноцветные пятна света погасли. Перестали бегать, отвлекая взгляд. Осталась только тьма. И тьма поглотила Еву.

Мёртвые не плачут.

Ева посмотрела на Максима. Спокойно. Доброжелательно. Она играла своим телом, как деревянной марионеткой. Она демонстрировала благоразумие и равновесие. Она хотела избавиться от инквизитора хотя бы в своём посмертии.

Максим поверил. И Максим ушёл.

Ампутированная память вернулась. Изуродованные гангреной руки пришили обратно.

Смена Евы давно закончилась. Она сидела на пуфе в детском зале. И чувствовала на себе его хищный взгляд.

- Максим прав, - сказала Ева Тайре. – Это моя тревога. Мои проекции. Мои иллюзии.

Ева шла домой, и случайные прохожие впивались в неё взглядами. Как будто детский зал их глазами бросался на Еву. Как будто Еву вытолкнули из слепой зоны. И все злые духи улиц стали её видеть и пожирать.

Максим упаковал её, повязал красной лентой и отдал тому злу, которое охотилось на неё в детском зале.

Тайра щетинилась. Неожиданное внимание людей нервировало её, сулило угрозу.

«Какая разница, - подумала Ева. – Зло живёт в детском зале, где-то в тонких мирах или внутри меня. Максим отнял у меня щит, обнулил все защиты. И решил, что спас».

Ева попыталась нащупать в кармане трубочку. Но та осталась лежать на книжной полке в закрытой библиотеке.

Дома Ева посмотрела на Тайру и увидела просто кошку. Кошку, которая прибилась к ней. Может, до этого её хозяйкой была одинокая циркачка и кошка привыкла ходить за ней нога в ногу. Маленькое животное. Без души. И без связи с таинственным, недоступным человеку тонким миром. Просто шерстяной комок инстинктов: еда, размножение, выживание, страх, чувство стаи.

Стало холодно и пусто.

Ева отчётливо вспомнила слова Риты: «Ты не любишь людей. Они будут бежать от тебя, хоть на тот свет».

Зря она родила ребёнка. Она недостаточно его любила. Вот он и сбежал. Сразу на тот свет. А она думала, что из неё получится хорошая мать. Она правда старалась.

Опустошённая и оттого лёгкая, Ева уснула. Скорлупа из кожи сомкнула веки.

Глава 66: Раскаяние

Позови меня с собой, Я приду сквозь злые ночи, Я отправлюсь за тобой, Чтобы путь мне не пророчил

Т. Снежина

Ключ щёлкнул в замочной скважине. Сквозняк с лёгким свистом пробежал по полу. Шорох занавесок. Запах живого потрескивающего огня в газовой колонке. Егор чиркнул спичкой и поджёг свечу.

Софи вернулась домой.

Они с Егором устроились в кровати друг напротив друга. Их ноги переплелись под плюшевым пледом. Он пил чёрный чай со льдом. Она держала в руках чашку горячего ароматного напитка, заваренного из сбора горных трав и сухофруктов.

Он позвал её. Всего два слова прожужжали сообщением на телефоне:

«Прости. Вернись».

Слова поймали её в момент падения, когда она летела в пасть чёрной пропасти и не за что было ухватиться. Дело врачей – трухлявая ветка на склоне. Осыпалась от прикосновения. И тут – слова. Его слова.

Слова прозвучали в голове. И внутри Софи открыла глаза Софи-Мария, субличность, созданная для Егора.

Она вошла в свет. И всё остальное, всё, кроме Егора, перестало иметь значение.

И вот они вдвоём на балу мертвецов. Можно сказать, он откопал её, отряхнул от земли и сажи и укутал в плед.

- Я не должен был тебя отпускать.

- Прости, ты был во всём прав.

- Даже если ты пошла на войну, которую невозможно выиграть, я должен был тебя поддержать. Ты не должна была быть там одна.

По спокойному печальному лицу Софи покатились слёзы.

Два раскаяния. Одна комната. Шёпот живого газового огня. Стрекот свечи. Песня ветра за окном.

Глава 67: Ночь. Полёт вниз

Тогда Цинциннат брал себя в руки и, прижав к груди, относил в безопасное место. В. Набоков

Меня у меня не отнимет никто. В. Набоков

Егор жарко обнимал Софью, когда Ева проснулась, как от чужого взгляда, и подскочила на кровати. Угроза нависла над картой района – сразу надо всей. И Ева – в её центре – под ударом.

Кто-то был в её квартире. Кто-то плотоядно смотрел на неё. И Его чёрная пустотелая тень тянулась к изголовью Евиного ложа.

Ева резко метнулась к балконной двери, перемахнула через перила. Побежала, плутая, в ночи. Верная Тайра большими прыжками следовала вровень с ней. Ева услышала, как кто-то спрыгнул с балкона вслед за ней. Обернуться было слишком страшно.Топот ног. Её догоняли.

Ева чувствовала в том, что сейчас разворачивается на районе, отголоски большой игры. Тень – намного больше, лишь её край навис над районом.

Ева юркнула в узкую неприметную щель, в ту самую, через которой попадали на стройку рабочие, не доходя три сотни метров до ворот. Ева пронеслась по узкому мосту, сложенному над оврагом, с коммуникациями из досок. Вот она в недостроенной башне дома. Лестницы уже проложили. Преследователь поотстал. Ева не решалась обернуться. Вверх по этажам.

Софи смотрела на Егора и представляла, как коронует его. Она мертва для всего мира. Но небесполезна. Она сможет действовать в его тени.

«Меня уже не воскресить», - думала Софи-Мария. – Те, кого нельзя воскресить, могут подарить жизнь. Закон жизни. На месте гибели зверя вырастают самые красивые цветы. Я стану кормом для его корней».

Она заглядывала ему в глаза, но видела в них только своё отражение.

Ева забежала на один из этажей, нужно было спрятаться. В тусклом освещении уличного фонаря Ева разглядела дверь. И бросилась к ней.

Спина Егора изогнулась, когда Ева обернулась и одновременно распахнула дверь в надежде спрятаться за ней.

Егор сладко застонал; Тайра завизжала, когда Ева, не рассчитав сил, шагнула в дверь, ведущую в никуда. Там должен был быть балкон, но его ещё не успели построить. Ева полетела вниз из окна дома-башни и упала.

Стон ангела под ребрами у Егора до боли сжал грудную клетку. Хрустнула спина. На языке – привкус металла и резкий запах. Егор остановился и, ошарашенный, сел в кровати.

Ева не дышала – хрипела на ровном новом асфальте.

Фил испытал бы катарсис, увидев, как погибает оставленная оболочка ангела. Сумасшедший террорист упивался бы над её телом, корчился бы, пытаясь впитать потерянного Ангела.

Край глаза выхватил силуэт. Ева с трудом повернула голову.

На прямоугольном цементном блоке сидел Стёпа. Он потягивал сигарету и обеспокоенно смотрел на Еву.

- Ты чего, мать? – наконец, сказал он. – От кого бежала?

Ева хотела ответить, но в горле что-то булькало. Она мотнула головой вверх (или попыталась мотнуть). Там должны были суетиться, шагать силуэты.

- Там никого нет, - сказал Стёпа.

Ева прислушалась: тишина ночи.

Ева прикрыла глаза. Как глупо.

- Эй, эй, – Стёпа замотал рукой с зажигалкой у неё перед носом. – Не спать!

Ева открыла глаза

— Вот, молодец. Даже не думай засыпать.

Ева хотела ответить, что не собирается влачить существование инвалида.

– А это уже не тебе решать. Ты больше себе не принадлежишь, - сухо заметил Стёпа. – Твоя жизнь принадлежит выбранному тобой делу.

Ева подумала, что Стёпа ещё не знает: нет никакого её дела, всё это - побочка психологической травмы, невроз, психоз и иже с ними.

– И факелом ты вспыхнула из-за невроза, - подхватил её мысли Стёпа. – Волна света – это тоже известный признак психоза. Не дури, мать.

- А с тобой что? – хотела спросить Ева, но вместо этого промычала нечто нечленораздельное. – Где ты пропадаешь?

– Я тоже себе больше не принадлежу, - вздохнул Стёпа. – Я думал: моё призвание - людей спасать. Я как медик этим занимался. И с бомжами то же самое. Или цитаты собирать. Ты их собираешь по определённой теме, как бусины в украшении. И в мире что-то упорядочивается, один из потоков хаотичной энергии находит своё русло. Но это в другой раз как-нибудь про энергии. Про спасение жизней я в целом верно догадывался. Только вот… В общем, встал передо мной выбор – или по жизни как по накатанной: медицина, Егор, бомжи, автономия, цитаты. Или для каждого из близких стать спасением, поймать их переломные моменты и укрепить их волю к жизни. Ведь у каждого из нас, из «Авангарда», будет такой момент, а у некоторых и не один, когда ты близок к тому, чтобы сломаться. И я променял обычную жизнь – череду календарных дней - на череду таких вот сложных моментов, чтобы с каждым из важных и любимых людей в час икс оказываться рядом. И теперь вся моя жизнь – это путешествие от момента к моменту. Сейчас вот с тобой закончим, и я к Егору пойду.

- Он обрадуется, - проквакала Ева.

- Ну… для него это ещё не скоро наступит. Лет примерно через десять по земным меркам. Он у нас крепкий орешек. А у меня своя кривая времени. Так что ты того, не сдавайся и поддерживай его. Он важное дело делает. Он злится, наверное, из-за турнира, проектов, что я выпал. Но это ничего, ему полезно. Тесно ему, конечно, с его моисеевским потенциалом в одном районе. Но тут Софи поможет. За год его на уровень страны выведет, а потом и на международный. Вот он развернётся. Ну это ладно. Это забудь вообще. Слышишь?

Ева прислушалась. Ночь разрывали оглушительные и протяжные «мяу». Ева даже зажмурилась от скрипучего голоса любимицы.

– Вон, зовёт тебя! – махнул рукой Стёпа. – Ты бы хоть ответила, «кис-кис» позвала или как у вас там, Тайра. А то человек, тьфу ты, котофей надрывается.

Ева что-то забулькала в ответ.

– А, да, ты пока не можешь. Ну я тогда покричу.

Стёпа приложил ладони к лицу, как рупор, и закричал:

– Тайра! Кысь-кысь-кысь! Мы тут! Иди к нам!

Послышались быстрые прыжки, кошка приближалась.

Зашуршало что-то в ближайшем мусорном баке, и в темноте сверкнули глазки-бусинки.

— Это ещё кто? – удивился Стёпа.

От мусорки к Еве деловито топала Крысь.

– О! Так ты уже работаешь по зоопроекту! Смотри, даже крыса ползёт тебя спасать! Последняя надежда мира животных, ну вот и скажи, куда ты собралась? – возмутился Стёпа.

– Максим… он всё мне рассказал…

– Нашла кого слушать! – окончательно развеселился Стёпа. – У Макса другие задачи. Он вообще неспособен увидеть тех связей, которые ты чувствуешь.

– Метафорический интерфейс реальности…

– Какая разница, если он работает? – парировал Стёпа. – Ты там давай собирайся, – Стёпа провёл взглядом от головы до пят распластавшейся на асфальте Евы. – В прямом смысле собирайся и за дело.

– Люди — это не моё? – жалостливо простонала Ева, боясь, что Стёпа со всеми ответами просто растворится в ночи.

– Тебе с людьми слишком больно. Больно и толку мало. Но противопоказаний нет, я как медик ответственно заявляю. Этой мыслью тебя, наверное, Рита заразила. Чую привкус её яда. Сейчас выдам противоядие. Рита сама людей не любит. Но пытается. Идёт на баррикаду. Вот больше всего ненавидит грязь и блядство – и туда с головой, до тошноты. Она воин. Она на полутонах не может. А после того, как в грязи накупаешься, недостатки остальных людей уже не так глаз режут. Ну всё, Тайра на подлёте, мне пора.

Крысь устроилась у Евы под боком.

- Ещё гости… – Стёпа поднял голову на звук ломающихся веток.

Птах пробивался к Еве сквозь собственную ночную слепоту. Он почти упал в ноги девушки – сильно повредил голову и крылья.

Стёпа, глядя на него, скептически показал головой:

- Бедный, бедный…

Ева услышала приближающееся громкое урчанье.

Тайра пришла и легла на грудь.

– И главное – не забывай про свою миссию! – Стёпа значительно поднял указательный палец вверх.

– Какую? – попыталась спросить Ева, но поперхнулась кровавой пеной.

– Засыпай, - сказал Стёпа, и Ева отключилась.

Стёпа посмотрел немного на спящую Еву, покачал головой. Подул ветер. Колыхнулись кроны деревьев. А когда ветер стих, Стёпы уже не было рядом с Евой.

Животные оттягивали беду. Но всей любви крысы, кошки и израненной птицы не хватало.

И тогда жизнь внутри Тайры повернулась вспять: эмбрионы-котятки стали распадаться, и жизнь из них бурным потоком потекла в Еву.

Через две недели Ева будет рыдать у ветеринара, прижимая Тайру. Врач сообщит об оставшихся облачках и повернувшейся вспять беременности. Малыши рассосались, процессы повернулись вспять.

«Всё из-за меня, всё из-за меня», - будет повторять Ева. А Тайра устало мурлыкать и обтираться о хозяйскую щёку.

«Главное, ты жива», – можно было бы разобрать в её мурлыканье.

«Малыши, все погибли из-за меня», – будет бесконечно причитать Ева.

А Тайра вновь и вновь будет утешать хозяйку.

Но это будет потом. Через две недели. А пока Еву ждёт больничная палата. И покаяние. Раскаяние ждёт Максима. А воскрешение - Софью.

Глава 68: Крушение

Раньше я думал, люди взрослеют год от года, постепенно так... А оказалось — нет. Человек взрослеет мгновенно.

Х. Мураками

Все, что в нас исчезает — даже если оно исчезает навеки, — оставляет после себя дыры, которые не зарастут никогда.

Х. Мураками

Максим в своей одинокой холостяцкой квартирке.

Максим. Всё вернулось на круги своя. Ева – в депрессии, заблокировала память. Ангел – её система обмана реальности – нужно наращивать уровень бреда, чтобы продолжать игнорировать трагедию. Нужны яркие впечатления, миссии, чтобы на них переключаться и сбежать от нарастающей, закипающей, прожорливой пустоты.

Максим успокоил себя: он вернул Еве правду. Вернул равновесие. Спас от сумасшествия.

Мир по-прежнему система закономерностей и типологий. Уникальный как сочетание красок или мозаики, сейчас все камешки на исходной и краски в тюбиках.

Уникальность как часть системы.

Максим расположился на кухне и сделал пометки в рабочей тетради.

Критическое мышление, как всегда, помогло вернуть мир в его чашу. Нужно было зафиксировать шаги.

Максим поставил точку и подумал опубликовать на сайте логические кейсы и системные ошибки мышления, когда почувствовал, что мужская рука легла ему на плечо.

– Как всегда не даёшь миру рухнуть? – насмешливый голос из-за плеча.

Даже без голоса Максим узнал бы этот жест. Сколько раз друг клал руку на плечо. Жест поддержки и солидарности.

Максим точно знал, что он в квартире один. За спиной – стена. Даже если Стёпа прятался в его доме для дурацкого (вполне в его стиле) сюрприза, даже если… он не мог стоять в стене. Он не умеет ходить сквозь стены. Это невозможно…

– Уверен, что готов обернуться? – опять насмешка. – Мы ответственны за тех, кому навязали свою правду. Присматривай за Евой.

Подзатыльник.

Максим понял, что теперь он один дома. Резко. Стёпа исчез. И Стёпа точно секунду назад был.

Реальность рушилась по крупицам, не щадя Максима. На глаза навернулись слёзы.

Макс просто знал, что это Стёпа. Вопреки всем научным теориям, которыми сам себе сейчас мог возразить.

Что он чувствовал – иллюзия, обман, слуховая галлюцинация. Голос ещё можно подделать и подушить, но рука на плече… память тела.

Вопреки всему, Максим просто знал, что это Стёпа.

Уронил голову в ладони и зарыдал.

Свалился на пол, забился между мусорным ведром и холодильником.

Безжалостный мир только что его раздавил и теперь со злорадном любопытством разглядывал.

Страх, сожаление, отчаяние и беспомощность. Это не мог быть Стёпа. И это был он. Потерянный мальчик в большом огромном мире между мусоркой и холодильником.

Глава 69: Демон печатной машинки

Я пришел сюда из ниоткуда, уйду в никуда.

Anacondaz

Майя нырнула в квартиру. Фил устало пошёл за ней. Она устроилась в кресле у окна, поджав под себя ноги. Очки в роговой оправе. И внимательный взгляд побежал по странице черновика – одного из множества, живущих в бумажных башнях-стопках.

Майя, физически оставаясь в комнате, нырнула в текст. И Фил почувствовал, что он один в квартире. Рядом – только скорлупа, имитирующая Маю. Сама она открыла книгу, как дверь, и провалилась в другое измерение.

Фил тяжело опустился за старенькую печатную машинку. Провёл пальцами по клавишам, как будто гладя кота.

На этой машинке он формулировал скелеты, обрастающие мясом в постах. С её клавиш начинались все его очерки, эссе, повести и романы. Эта машинка стала плахой и короной для тех, кого Фил называл своими черновиками. Первых испытуемых в проекте «Пишу реальными людьми».

Фил не придавал ей особого значения до того самого времени, пока не женился. И не съехал от Майи. Он купил тонкий ноутбук и выделил отдельную комнату под кабинет - с панорамным окном и высокими потолками.

Только вот мысли путались. Не было в ноутбуке того особого магнетизма, который тянул пальцы к клавишам, и смыслы начинали рождаться на бумаге ещё до того, как Фил успевал их осознавать. Нет. Тяжело. Путано. Как будто из текстов ушла душа.

Тогда Фил отправился покорять антикварные рынки и элитные аукционы.

Remington с ножной педалью (для перехода на новую строку) раньше принадлежала Марку Твену и требовала к себе особого отношения – капризная, вздорная, заедающая, в случае несогласия с творцом эта печатная машинка кусалась и быстро оказалась покинута Филом.

Columbia Bar-Lock Джека Лондона стояла мёртвым грузом. За ней Фил не выдавил из себя ни строчки. Она преподала плодотворному и разговорчивому автору урок пустого листа. Заправленный лист так и остался пустым.

Remington Home Portable Оруэлла, на которой он набирал легендарный роман «1984», не сохранила отпечатка величия своего владельца. Фил любил ворчать, что андеграундный International Times, к которому машинка перешла после смерти автора, смысл с неё все тени Оруэлла. Underwood 1930s Portable Керуака поддавалась пальцам Фила легко. Он мог печатать и получать от процесса удовольствие. Они скоротали с этой малышкой не один десяток часов. И когда печатал, казалось, что дела идут хорошо. А потом Фил перечитывал получившийся текст и вспоминал Трумена Капоте, который дал один из самых едких отзывов на роман Керуака: «Он не писал, он просто печатал». Фил держал в руках просто листы с наборами слов.

Кабинет заполнили печатные машинки. Квартиру – аромат изысканной выпечки. Дом – счастье юности от молодой жены. Постель – восторженные нежные ласки и влюблённые глаза супруги. И абсолютная творческая импотенция.

Фил ложился спать. И ему снились внимательные, немигающие глаза. Они смотрели на него из темноты. И во сне Фил точно знал, что это глаза Майи. Майя следит за ним. Майя выжидает. И Майя молчит.

Впервые он позвонил бывшей любовнице через два месяца после свадьбы. Гулкие гудки. Тогда у Фила ещё была слабая надежда, что Майя просто вышла из дома и не слышит звонка. Хотя Фил знал, что она просто набирает новый текст на печатной машинке и не считает нужным отвлекаться на такие глупости, как телефонные звонки. Ему было приятно думать, что Майя скучает и ждёт звонка. Что она хочет услышать его голос.

Фил стал звонить раз в два-три дня.

И через полгода разлуки сдался. Появился на пороге. И позвонил в дверной звонок.

Майя распахнула дверь. И Филу показалось, что она не признала его: таким слегка хмурым, слегка удивлённым взглядом с нотками недоумения встречают ДЕЗовских работников, рвущихся проверить газ, воду и проводку. Они точно лишние, но отказать в визите как-то неудобно.

Пара секунд неловкой тишины. Фил как рыба половил ртом воздух. Впервые со дня их встречи он открывал рот и не мог извлечь из него слова.

Лёгкое «проходи» в ответ. И Майя нырнула в квартиру.

Майя вернулась за печатную машинку. Фил сел в кресло у окна. Он просто смотрел, как Майя печатает, и чувствовал, как в жилы возвращается жизнь. И злость. Куражная, злорадная. Кровь закипает, превращаясь в гремучую смесь.

Фил заметил несколько фото на стопке под подоконником – отметил, что Майя так и не убрала архив его публикаций. На фото – кондитерская, по соседству с которой Фил открыл пекарню для жены. Процесс разбора витрин. И красивый кадр, на котором рабочие снимают вывеску. Под фото – чёрно-белая копия журнальных полос, на которых супруга Фила даёт интервью в честь выхода новой книги.

Фил почувствовал, как к глазам подступает горечь.

А Майя продолжала колдовать над печатной машинкой. Её руки летали, как крылья. Взрослое жёсткое тело Майи. Порывистые движения. Сосредоточенный недоверчивый взгляд. Фил отчаянно, до исступления хотел свою бывшую любовницу из маленькой ветхой квартирки. Он подошёл к ней со спины и уткнулся лицом в шею. Его тянуло к Мае, ломало, как наркомана…

Майя, одной рукой продолжая набирать текст, другой похлопала его по щеке:

- Не сейчас, - сказала она тихо.

И Фил послушно вернулся в кресло.

А когда он взмахнула пальцами над клавишами в последний раз, завершая мелодию слов на листе, Фил испытал трепет. Майя уступила ему место у старушки.

Фил сел, испытывая предвкушение и ужас. Она почувствовал, как за спиной с шорохом расправляются кожистые крылья. И нечто с комфортом размещается в нём, как молящийся в храме. Его тело просто вместилище для странного гостя по имени Вдохновение.

Фил понял, что за другими печатными машинками и за тонким ноутбуком он мог писать. Но не мог расправить крылья, погрузиться в поток. Он казался себе опустевшим заброшенным храмом, потерявшим свой приход. Храмом, в котором хор голосов больше не поёт звонкие песнопения. За старенькой печатной машинкой пальцы чувствовали магнит клавиш. В голове пустота, а на бумаге – лучшее из написанного, до слёз, до рези в глазах.

Коснулся пальцами клавиш. Вот она, искра. Фила накрыла волной счастья. Он не успевал за собственными мыслями, за собственными пальцами. Набирал текст и поражался себе.

Но машинка Керуака уже провернула с ним жестокий фокус. И Фил дал напечатанному тексту остыть. Несколько часов на кухне за чашкой чая. Фил вернулся к своему детищу. Пробежал глазами по листу. И правда гениальные строчки. Он не закончился, не выдохся. Он, Фил, всё ещё гений.

Майя заглянула через плечо. Удовлетворённо хмыкнула. Фил повернулся к ней, хотел обнять. Но Майя положила руку ему на плечо, по-дружески, но одновременно помогая себе сохранить дистанцию.

- Уже очень поздно, - спокойно сказала она. – Тебя ждёт жена.

Фил сник. Он понимал, что не может остаться. Не может вернуться. Фил сам перевернул страницу жизни с Майей.

- Ты можешь приходить сюда раз в неделю, поработать, - добавила Майя в дверях. – По четвергам, например. Или по субботам.

- По воскресениям больше не принимаешь? – горько усмехнулся Фил.

- По воскресениям я теперь хожу в бар и на йогу, - серьёзно ответила Майя.

- Ты, на йогу? – удивился Фил. – А мир не стоит на месте.

- Забочусь о своём теле, - ответила Майя. – И о душе: снимаю стресс после забот о теле.

Это уже было больше похоже на Майю. Когда-то давно, перебирая ровные стопки созданных Майей текстов, глядя на аккуратно пронумерованные страницы, Фил спросил:

- Ты перфекционист?

- Функционалист, - ответила Майя. – Неважно, насколько гладко выполнено, главное, чтобы работало.

И теперь Майя, заботящаяся о состоянии своего тела, виделась Филу рабочим, любовно протирающим станок. Если тело даст сбой, она, Майя, не сможет писать. А этого допустить никак нельзя.

Фил стал приходить к ней раз в неделю – она была все также невозмутима, нетороплива и на своей волне. Она то напевала, занимаясь домашними делами, то перебирала рукописи и как будто не замечала гостя: хочешь – сиди.

И он подолгу печатал на ветхой печатной машинке, находясь с покинутой возлюбленной в параллельных реальностях. Она заглядывала через плечо. Иногда приглашала в свою постель, позволяя остаться на ночь.

Фил стал смотреть на Майю голодными глазами так, как никогда не смотрел ни на одну женщину, даже на свою сладкую чувственную жену. Даже когда Майя проваливалась в тексты и исчезала из комнаты. Даже когда напевала что-то. Или подолгу смотрела в окно, летая взглядом над дорогами и домами. И этот тяжёлый взгляд возвращал Майю к нему. Именно этот взгляд Майя почувствовала кожей. И Фил увидел, как от этого взгляда влажная голодная волна поднимается в ней. И когда эта волна накрывала Майю, она поднималась со своего места и припадала к Филу. Отпечатки сухих губ на его шее. Её дыхание на его спине. Её руки и обжигающие поцелуи в паху, пока он заканчивает абзац. И Майя, отдающаяся ему на полу и столе, в ванной и на подоконнике.

- В твоём взгляде столько тоски, - как-то скажет она после очередного соития. – Тяжёлой безнадёжной тоски. Как у человека, поднимающегося на эшафот. Тебе однозначно стоило жениться.

Давным-давно, целую жизнь назад, тогда ещё Феликсу до жути захотелось понять, что притягивает Майю к печатной машинке. Что такого особого она испытывает, пока пальцы летают по клавишам?

Теперь Фил хотел расшифровать, что за магия отличает именно эту машинку от других. Когда он печатал, он стал терять ощущение реальности. Забывать о собственном теле. И становиться одной живой мыслью. Он стал разворачиваться в отдельный большой мир: из точки рождалась вселенная под музыку клавиш. И в те моменты, когда он вставал из-за печатной машинки и покидал место творца, Фил стал задерживать взгляд на антикварной жительнице квартиры Майи. Фил не мог избавиться от ощущения, что полгода назад она выглядела как-то иначе. Но он не находил отличий. Заедающая клавиша новой строки. Стёртая буква Р. И маленькая, не заметная глазу, но чувствительная пальцем трещина на букве У. И Фил подумал, что не машинка изменилась. Он стал смотреть на неё как-то иначе. Как в Майе он нашёл новую глубину, так и в печатной машинке нащупывал что-то, как сокровище, скрывающееся внутри.

И когда они с Майей предались разнузданной близости на полу у письменного стола, Феликс поднял взгляд на печатную машинку и ему показалось, как сквозь неё просвечивает нечто.

В полумраке он не мог разобрать что. Он двигался в Майе и вглядывался в печатную машинку. И вместо того, чтобы провалиться взглядом сквозь ставшую прозрачной поверхность печатной машинки, Феликс провалился в себя. Мыль хаотично понеслась по внутренним схемам, лабиринтам и коридорам. Массив данных поднимался большой волной, разламывался и там, за всеми схемами и правильно выстроенными ходами, за шахматной партией с жизнью, за войной с системой стояло что-то. Еле различимое, на новом, неизвестном Филу уровне реальности. Что-то живое. В кромешной тьме Фил не различил очертаний, не понял, кто это. Но услышал грузное хриплое дыхание огромного зверя. И увидел, как от печатной машинки по стене тянутся две мужские тени.

Фила выкинула из инсайта. Комната. Пол. Старая печатная машинка мирно стояла на письменном столе. Переставшая тихо постанывать Майя смотрела на любовника широко распахнутыми глазами. Что там в них? Испуг? Испуганная Майя?

Тем же вечером Майя заговорила. Она как будто успокаивала, убаюкивала Фила. Такой ласковой она ни до, ни после этого разговора не была. Она говорила про ошибки мышления и особенность человеческой природы. Вспомнила эксперимент с белой крысой. Белую крысу показывали мальчику, и он никак не реагировал. А потом стали каждый показ крысы сопровождать резким звуком. И мальчик начинал плакать. От звука. Не от крысы. Майя говорила и ласково поглаживала основание печатной машинки. Потом крысу опять стали показывать безо всяких звуков. А мальчик всё равно плакал.

Майя говорила, а голос её напевал в мозгу Фила: «Я твоя белая крыса, только вместо слёз - вдохновение».

Майя вглядывалась Филу в глаза, словно стараясь уловить внутри его головы эхо собственного голоса.

- Есть загадки, которые не стоит разгадывать, - сладко скажет она. – Фокус работает, пока ты не знаешь, в чём хитрость. Шоу остаётся шоу. И фонтаном рождаются эмоции. Узнаешь секрет – и фокус перестанет радовать. Магия исчезнет. Перед тобой будет просто лысеющий клоун в потрёпанном сальном костюме.

Майя мелкими шажками уводила Фила от чего-то важного, как птица привлекает хищника и семенит у него на глазах, уводя его от гнезда.

Фил боялся потерять вдохновение. И Майю, новую, страстную, переливающуюся огнями неиссякаемого желания, он потерять тоже боялся.

Но уже не мог остановиться и не искать.

В шестидневные перерывы между их свиданиями Фил искал историю печатной машинки. И поднимал данные по предыдущим жильцам.

Фил оформил на Майю дебетовый счёт и выписал ей ежемесячное содержание. Но в жизни Майи ничего не изменилось. Только старое кресло Майя сменила на новое, круглое, со спинкой-ракушкой, обтянутое мягкой белой тканью.

Майя продолжала исправно ходить на работу, прибираться и готовить.

В очередной раз, когда Фил проводил день за печатной машинкой, уставшая Майя вернулась с работы.

- Зачем ты продолжаешь себя изводить? Низкооплачиваемая работа просто трата времени. Теперь у тебя нет необходимости – тебе не нужны работодатели-попутчики. Ты можешь сосредоточиться на своём творчестве. Издать книгу…

- Ты думаешь, можно создавать миры больше двух часов в сутки на ежедневной основе? – Майя была уязвлена.

- Можно заняться… ещё чем-то, - Фил развёл руками.

- Вязать крючком? Развести палисадник под окном? – Майя насмешливо. – Можешь представить меня в нелепой панаме с садовой лопаткой в руках?

- Только если кого-то закапываешь, - Фил нежно взял её за руку.

- Голубей? – Майя изогнула бровь. – Ходить по району и закапывать мёртвых животных? Не жизнь – сказка. Городская сумасшедшая с тушками птиц кажется тебе более счастливой и самодостаточной, чем женщина, живущая в ритме пять-два?

Свет отразился от ребра печатной машинки, резанул по глазам. И на долю секунды Майя как будто стала прозрачной. Фил провалился в себя и начал тонуть в чёрной жиже… Где он. В пищеводе. Вместе с жижей он провалился куда-то и обнаружил себя в стеклянной склянке. Густая жижа прилипла к телу, заставляя терять ощущение собственного контура. Он просто часть жидкости, часть, ещё не потерявшая способность думать. Фил поднял глаза и увидел, как над ним занесли огромное перо.

Выдох.

Он снова в комнате. И Майя смотрит ему в глаза и обречённо кивает. Он ещё не сказал, но она уже кивнула его словам.

- Работа, зарплата, начальники… - Фил смотрел на кивающую Майю. – Я думал: они твои попутчики. Два часа в день на призвание, а остальное время на то, что поможет оставаться на плаву. Но они не попутчики.

Майя отвела взгляд в сторону. Она уже подтвердила его слова. Теперь нужно просто их услышать. Дать им провибрировать в реальности.

- Я работаю, чтобы печатать, - эхом повторила Майя сказанные когда-то в этой комнате слова.

- Я работаю, чтобы печатать, - повтори Фил. – Работаю, чтобы иметь возможность печатать, подумал я тогда. Но нет. Я ошибся. Тебе нужно работать, чтобы печатать. Втягивать, всасывать, пережёвывать эту жизнь. Смаковать её. Ты ходишь на работу не за деньгами. А за чернилами. Сутки жизни можно конвертировать в два часа плодотворного творчества за печатной машинкой.

Свободное от литературы время. Два часа писатель, десять – раб… Нельзя быть писателем два часа в сутки. Можно или быть писателем, или не быть им.

Фил хмыкнул, осмысляя инсайт.

- Ты просто мясорубка для своих коллег и работодателей. Перемалываешь их и оставляешь на бумаге. Загружаешь в себя неприглядную реальность – и строишь новую высотку из печатных листов. Остановится поток жизни – застопорится и литературная работа.

- Недопустимо, - тихо подытожила его слова Майя.

- Я должен был догадаться. Ты слишком умна, слишком хороша для всех этих контор и коморок. Почему они? – Фил вскинул руку. – Почему не опыт передовых компаний?

- Мне нужны пешки. Только из них вырастают новые ферзи.

Теперь расхохотался Фил:

- Всё-таки сад. И ты с чернильной лентой вместо лопатки. Выращиваешь королев?

- Королевская фигура на доске только одна, - строго заметила Майя. Нельзя абы из кого вырастить королеву. Королем или королевой нужно родиться, получить власть от Бога или зарезать остальных претендентов. Будь Елизавета или Екатерина шахматными фигурами, они бы были фигурами короля, а не ферзя. Ферзь вырастает при королевской фигуре. Ферзь – это не про Бога. И не про кровь. Ферзь – это манипуляции и возможность перемещаться с одного края доски на другой по заранее проложенным для него коридорам.

- Майя, - Фил смотрел на неё и не верил себе. – Ты пишешь людьми, Майя. Ты начала писать людьми задолго до меня.

И Фил окинул взглядом стопки листов.

- Добро пожаловать в Некрополис, - сказал он и поцеловал руку своей королеве.

Майя – зловещая улыбка в темноте.

Фил понимает, как ему найти нужные пешки, – по поступкам. Они должны оставлять след вокруг себя, возделывая свой сад, искажать реальность, и искажение спрячется в статистических погрешностях – в цифрах.

Вскоре после этого разговора Феликс узнает, что машинка осталась от предыдущего хозяина квартиры.

Что до этого в квартире жил премерзкий старикашка, вечно строчивший кляузы, жалобы, подмечавший с неиссякаемой настойчивостью, что и где не так что и где нужно поправить. До заселения в квартиру кляузничества за товарищем не было замечено.

Еще до старика мучился в квартире нереализованными творческими порывами толстяк-грузчик, да так и повесился, не реализовавшись.

И Майя. Долгожительница.

Трое одиночек.

Фил подумал, чувствовали ли они то же самое, что он и Майя, когда касались клавиш печатной машинки? Чувствовали, что от прикосновения пробуждается нечто большее их самих?

Если бы Фил был внимательнее и дотошнее, то он мог бы найти в бумажных башнях Майи первые рассказы. Неловкие. И очень прямолинейные, без нагромождения слов и смыслов. Эти рассказы появились вскоре после её въезда в квартиру с оставленной прошлым владельцем печатной машинкой.

«Жилище подбирало себе подходящих кандидатов, - писала Майя. – Одиноких, свободных от привязанностей и родственных связей. Способных посвятить себя великой идее, обитавшей в квартире и отчаянно цепляющейся за жизнь. Прибиваясь к маленьким, неспособным вынести её людям. Питаясь ими, чтобы перебиться, как временными, слишком быстро перегорающими проводниками.

Идея истощилась, выцвела до того, что бросила якорь в трёхмерной реальности и сгустилась.

Великая в потенциале она скукожилась до размеров мексиканского таракана и заползла в печатную машинку. Вцепилась в неё коготками и затаилась. Ведь именно эта вещь источала слово, цементируя поток информации в желанном мире людей. Она дарила хаосу форму». Конец первого листа.

Если бы Фил прочёл начало этой истории, то не удержался бы от соблазна написать для истории продолжение:

«Печатная машинка жрала слишком тесных внутри людей. Людей без размаха и таланта. Одни вешались, осознав свою неспособность выразить в словах то, что загоралось внутри них. Другие истощались потоком слов, который никак не давал им освобождения, не снижал внутреннего накала доводя до сумасшествие, стенокардии и смерти от остановки сердца.

Когда до машинки добрался весёлый и неплохо образованный проходимец, верно следовавший по стопам турецкоподанного по фамилии Бендер, идея воспрянула и ухмыльнулась полной острых клычков пастью. И расправила кожистые крылья. Вот он, в нём хватит места чтобы развернуться. И, что ещё лучше, у него есть талант. А дар, данный свыше, всегда открывает двери. Демон печатной машинки разместился в новичке с комфортом. И то, что пожирало других носителей клыкастой идеей, сделало талантливого писателя больше и мощнее самого себя», - так бы Фил продолжил рассказ Майи. Он бы увлёкся. Да так и не прочитал бы второй страницы набранного Майей текста. Её история разворачивалась совсем в другом направлении.

Но Фил не знал о рассказе Майи. Но чувствовал кого-то живого, дышащего за корпусом печатной машинки. И ловил в голове эхо шелеста кожистых крыльев. И когда Фил похитит взорвавшуюся ослепительным светом Еву, ему будет не хватать знания о природе собственного дара. Смутные мысли будут блуждать в голове, оборачиваясь странным чувством дежавю. Фил не увидит в Еве отражение собственного таланта. Таланта, которому тесно. Таланта, который ищет кого-то попросторнее Евы.

Новый слой реальности, прячущейся за полупрозрачными оболочками физического мира, открылся Филу. Он манил и пугал. Фил не хотел оставаться с ним наедине. И догадывался, что Майе этот уровень реальности доступен.

Фил нехотя засобирался домой, к жене и ребёнку. Обернулся в дверях. Обнажённая Майя сидела в постели. Впервые ему показалось, что они видит её по-настоящему обнажённой, без адамантиевой кожи.

Фил подумал, что, если сейчас спросит: «Ты любишь меня?», Майя горько улыбнётся и ответит простое: «Люблю».

Но так и не спросил. Храбрости не хватило.

«Молчание – золото. Самая литературная пословица. Из неё родилась русская литература», - написал Фил не так давно. Теперь эти слова казались насмешкой над самим собой. Самосбывающееся пророчество.

Майя смотрела, как он одевается. Он искал повод, чтобы остаться. Но слова, как назло, не складывались в гладкую фразу:

- Ты уже сожрал её, - задумчиво качая головой, спросила Майя. - А она даже не заметила. Считает себя самой счастливой, а тебя – источником её счастья.

В её глазах мерцал свет, как играют солнечные лучи в ледяной пещере. Слепящий. Яркий. Выжигающий, как софиты на сцене.

- Тебе пора домой, - Майя поднялась, подошла, кутаясь в одеяло, и поцеловала его в дверях, долго, с чувством. – Тебя там уже заждались.

Глава 70: Признание в нелюбви

Мне срочно нужны цветные фломастеры и голые стены в любом помещении. Я буду там прыгать от счастья, себя нарисую в объятиях маминых: Это всё, что осталось от нашей семьи, на истлевших серых развалинах

Anacondaz

Маша сидела у Евиной кровати. Гладила по руке. И смотрела в глаза. Маша понимающе кивала и наговаривала слова поддержки.

Маша была библиотекарем, выдавшим им с Мишей последнюю книгу. И помахавшим на прощание.

Она тогда только начала работать. Теперь уже заведующая.

- Ты меня узнала? – прошептала Ева.

- Да, ещё на собеседовании. Ты… хмм… изменилась. И мне понадобилось время, чтобы убедиться, что ты – это ты. Библиотека была нужна тебе. И мы тебя взяли.

- Ты взяла, - исправила Ева.

- Мы взяли… Сколько бы ни шипел и ни суетился Синица, ему нужен был человек, виноватый в его бедах, занявший место идеального сотрудника, который никогда бы не устроился в библиотеку.

- Девочка из МГУ? – улыбнулась Ева.

- Она самая. А ещё идеально дисциплинированные, но при этом креативные Жека и Родик без всяких там алкогольных секретов за литературоведческими томами. И я, допиленная лобзиком до образа идеальной заведующей. Мы все виноваты в том, что не оправдываем ожиданий Синицы. Не вписываемся в его высокие стандарты. И разрушаем стерильные иллюзии своей обычностью.

- Про алкогольные запасы ты тоже знала?

- Лучше секреты, о которых я знаю, чем те, о которых не знаю, - хитро прищурилась Маша.

И Маша протянула Еве баночку колы. Ева улыбнулась, печально.

- В детстве мне запрещали её пить. И с каждым глотком я как будто возвращала себе свободу и власть над своей жизнью, - Ева крутила красную жестянку с газировкой в руках. – Мне пшик запомнился. Всегда хотелось, чтобы он был мой, а не чей-то, не подслушанный-сворованный тайком. А получается, я, когда уже доходила до предела саморазрушения и истощения, вместо удара по тормозам начинала разрушать своё тело. С каждым глотком – удар. Силы воли не хватало. Сил не хватало. Здоровья не хватало. Вместо воли – трубочка. Вместо самоуничтожения – немного чёрного яда.

На утро после падения Еву, замёрзшую, с застывшей кровью на губах, нашли рабочие. Смуглые ребята столпились над скорченной Евой, изо рта которой вместе со слабым дыханием поднималась ажурная кровавая пена.

На груди – распростёртая птица в мелких порезах. Ниже – кошка. Под боком – хрипящая крыса. Один из рабочих хотел тронуть Еву за плечо, но второй перехватил его руку. Другой рабочий забрал птицу в свою бытовку, обустроил в коробке у батареи. А позже закупил в ветаптеке лекарства для маленькой птахи. Крысь смотрел на столпившихся обречённым покорным взглядом. Он привык получать зло от людей. Сил бежать не было. Но и он не остался без помощи добрых мигрантов. В животных они увидели нечто сакральное, неприкосновенное. И Крыся стали выхаживать также трепетно, как Птаха.

- Они сохранили девочке жизнь! Добрые духи города! Их нельзя обижать! – приговаривал самый старый из рабочих.

А вот Тайру от Евы забрать не получилось. Истощённая, она, пошатываясь, упорно шла назад, к своей хозяйке.

Скорую вызывали больше часа: оператор не могла разобрать адрес. За это время Еву успели укрыть лёгким, пропитанным сигаретным дымом пледом.

Егор позвонил с горячими словами поддержки. Приехать не смог.

Максим позвонил. Говорил сдержанно. Чувствовал вину.

Пришла только Маша. Она принесла несколько книг из прибывших новинок. На одной из обложек выглядывал из-за маленькой звезды ангел-херувим. Ева провела по его лицу.

- Вспомнила? – спросила Маша.

- Признала, - ответила Ева.

- Миша? – спросила библиотечная начальница с печальными глазами.

Ева кивнула. И слёзы сами покатились по щекам.

– Помню его, разбрасывал кубики в детском зале, - Маша смотрела в сторону. – Я потом случайно узнала… Кто-то из мамочек рассказал.

- Он просто побежал, - всхлипнула Ева. – Как в замедленном поплывшем мире. Как под водой.

Маша склонилась и обняла её. Ева расплакалась в голос.

- Ты не виновата, - шептала Маша. – Не виновата. Есть события, которые просто происходят. Бог забирает лучших. Собирает ангелов на облаках.

- Мне так стыдно, - Ева отстранилась. – Так стыдно слышать эти слова. Я их не заслуживаю.

Маша гладила её по руке.

- Мы с Мишиным папой, - Ева смотрела в сторону, – никогда друг друга не любили. Он играл на скрипке и гитаре в переходе. Никогда не мечтал стать звездой. Хотел просто петь – изо дня в день. Пухлый домашний мальчик, который не умел любить, но оказался очень одиноким. Летом он решил поехать на юг: петь на побережье. А я мечтала отправиться в путешествие. Ему было скучно. Мне было скучно. И я очень хотела в путешествие. Оба на мели. Он за рулём. Целый день собирает деньги, наполняя улицы музыкой. Ночевали в машине.

Когда поняли, что я беременна, он смотрел щенячьими глазами, умолял оставить ребёнка, его продолжение, его счастье. Вообще все вокруг говорили о счастье материнства. О том, что рождение ребёнка изменит мою жизнь. Вдохновит. Настоятель в Жекином храме там много говорил со мной. О любви.

- Ты ни в чём не виновата, - повторила Маша.

- Маша, тебе не понять… - Ева отвела взгляд в сторону, опустила глаза.

- Пусть у меня не было детей, - не отступала Маша. – Но я знаю, что такое потеря.

- Не понимаешь… - прошептала Ева.

- Я знаю, что такое терять любимых! – Маша схватила Еву за руку.

- А не любимых?! – Ева взметнула на неё злой колючий взгляд. – Тех, кого не любишь, ни капельки, а должна любить! Когда день изо дня уговариваешь себя, что вот-вот любовь проснётся! Откладываешь на завтра. И так день за днём и год за годом. И не любишь. И чувствуешь раздражение. И жалеешь, что родила, - голос Евы срывался на истерику. – И не знаешь, как избавиться от ребёнка… а потом раз – и твои самые чёрные мысли, те, которые гнала от себя, реализуются.

Ева задышала прерывисто, быстрыми глотками хватая воздух и захлёбываясь в нём.

- Я так и не полюбила своего сына, - Ева разрыдалась. – Обещанный материнский инстинкт не проснулся. Только усталость, какое-то внутреннее опустошение. Когда он плакал, я прятала его в шкаф. Просто чтобы не слышать этот ужасный писк. Ни один звук в жизни не выбешивал меня так сильно. Я расцарапывала себе руки и била их железной трубочкой для коктейлей, чтобы не побить его. Он меня мучил. Не давал спать. У меня появилась седина.

Мишин папа появлялся пару раз в неделю до родов с апельсинами и распашонками, дешёвыми игрушками и виноватыми глазами. Ближе к девятому месяцу он начал прятать глаза, говорить что-то о творчестве, изменение взглядов, свободе художника. А потом пропал. Я даже не знаю, жив ли он.

Я помню, как позвонила, а номер телефона больше не существовал. И я подумала, какая разница, бросил он меня или умер: для нас с ребёнком результат одинаковый.

Пока я была беременна, меня окружало столько людей… а родив, осталась наедине с ребёнком. Как в тюрьме: те, кто поддерживал, превратились в требовательных надзирателей.

Священник строго требовал посвятить себя материнству и отринуть эгоизм. Я пыталась. Но в поисках любви к сыну потеряла Бога. Больше я не верю.

Мамочки осуждали, соседи приходили скандалить: их тоже не устраивал детский крик. Так дети орут только у плохих матерей. А он правда орал постоянно. Я ставила разогретую детскую кашу в стиральную машину. А одежду закидывала стираться в микроволновку.

Я так его и не полюбила. Своего сына. Я так его и не полюбила. Понимаешь! – Ева вцепилась в Машину руку. – Не полюбила! Только сожаления и раздражение. И даже никому не могла об этом рассказать.

Мне стыдно, что он умер нелюбимым ребёнком. Мне больно, что за его короткую жизнь я не дала ему любви. Всё, что я делала, просто выполнение инструкции хорошей матери. С переменным успехом. Холодная функциональная машина, скрывающая гнев и раздражение.

Он поэтому и умер, Маш. Материнская любовь его не берегла. Я своей спрятанной нелюбовью подтолкнула его. Я очень старалась быть хорошей матерью, но не была – только делала вид. Я – монстр, сожравший своего ребёнка. Я – зло.

Маша продолжала гладить её руку:

- Ты не можешь изменить прошлое, - сказала она тихо. – Только будущее.

- Могу спасать и любить других мальчиков… - сквозь слёзы горько усмехнулась Ева.

- Они тоже чьи-то недолюбленные дети, - Маша смотрела ей в глаза тепло.

- Чувствую себя исповедником, - улыбнулась Маша.

- Так и есть. Ты первый человек, которому я призналась. Призналась, что не любила своего трагически погибшего сына. И что мне стыдно и больно за это. Казалось, что время ещё есть, что материнской инстинкт проснётся, что я полюблю своего мальчика. Но, мне кажется, тогда я сама просто была не способна любить.

- Мне так больно оттого, что Миша погиб. И так невыносимо стыдно за то, что он погиб нелюбимым.

- Ты была хорошей матерью, дала максимум, что могла дать. Мы не можем любить по заказу. Но можем искренне стараться выполнять свой долг. Ты была хорошей матерью, потому что выполняла свой долг так хорошо, как могла. И теперь нужно стать хорошей матерью самой себе. И полюбить себя. Как ты могла любить кого-то, если родила, не полюбив себя.

Ева вспомнила молодую мамочку с дочками-близняшками. Они были ровесницами Миши. И часто играли с ним на детской площадке. Однажды, после трагедии, эта мамочка нагнала Еву. Принесла соболезнования – она уже знала. И посоветовала поскорее родить. Мол, Мишина душа вернётся на землю в новом ребёнке. Разве она могла позволить себе родить? Как бы она полюбила этого нового второго ребёнка? Даже если бы смогла полюбить, разве имела она права любить этого второго, навсегда оставив нелюбимым первого? Груз вины перед Мишей за эту любовь стал бы невыносимым. Стыдно любить. И невозможно не любить. Но об этом Ева не готова была рассказать Маше.

Ева положила руку себе на живот.

Мёртвая утроба – вспоротый живот для случайных гостей. Для чьих-то недолюбленных сыновей.

Маша и Ева тепло обнялись и долго так сидели в обнимку.

– Принеси мне Тайру, пожалуйста, - попросила Ева.

Когда Ева сказала эти слова, всего в нескольких километрах от неё прозвучали слова: «Стоп! Снято». В кадре стояла известная в районе ведьма – Бри Соболь, без побрякушек, грима и колдовского антуража. Мягкий свитер. Тканевые штаны. Горящий взгляд на камеру. Она открывала свою охоту. И на её прицеле – десятки жертв.

Глава 71: Воскрешение

Когда тебе не с кем поделиться одинокими мыслями, мысли начинают делить тебя между собой.

Х. Мураками

Дама с вынесенным за пределы тела сердцем, с вырванным сердцем, превращённым в символ, как Данте. Она смотрит на собственное сердце, вложенное в руки, и удивляется: почему оно не горит?

*** Паутина сплина погрузила внутренний замок и всех жителей в тяжёлой сон, в морок.

***

Неделю Софи не появлялась на работе. Да и работы как таковой не осталось. Она как прокажённая – прикоснись к проекту, и он стухнет. Зато Родион записал ей сообщение, где обращался на Вы, моя Госпожа и даже делал интеллектуальный шаржик ножкой, мол, жду приказаний! Подводил итог: что угодно, только не афишируй, что мы работаем вместе! Пощади!

Вот так Софи стала грязным пятном на репутации преступника.

Софи вырубила телефон. Отключила интернет. Гуляла по парку. Читала. Сидела в сквере на скамейке.

Она боялась подходить к окнам и электроприборам: казалось, что уже и оттуда начнут вещать о её провалах, продажности и…

Ролик за роликом на неё снимали разоблачения. Смешивали с грязью и Егора. Софи настраивалась на пустую тихую волну. И это тоже пройдёт. Репортажи и разоблачения не приговор, не навсегда. Их нужно переждать. Просто дать времени смыть. Всё встанет на свои места.

- Твоё спасение, Мурка, в том, что у людей короткая память. Затаись, ляг на дно, отдохни.

Софи так бы и пропустила главный выпуск десятилетия, если бы не ребята в парке на соседней лавочке. Они смотрели ролики с «Ютуба» на планшете. Софи услышала знакомый голос. Только вот слова не вязались со звучанием голоса, вызывали диссонанс.

Аналитика, график, психология, разоблачение, расследование – весь этот набор не соответствовал обладателю голоса, а точнее – обладательнице.

Диссонанс прокрутился в голове, и Софи узнала голос. В тот же момент она подскочила и рванула домой. Она должна была посмотреть ролик с начала, не собирая обрывки, доносящиеся от дворовой шпаны.

ПОДАРОК

Пронзительный взгляд из-под каскада струящихся волос. Лёгким движением головы девушка отбрасывает чёлку назад. И одаривает зрителей хищной улыбкой.

Бри Соболь на долгие пять недель зависла в трендах «Ютуба». Она вышла в пятно света в джинсах и приталенном пиджаке. Естественный макияж. И приятный румянец на смуглом лице. Никакого белого грима. Никаких лишних деталей, к которым привыкли зрители, – от перьев и косточек до живых крыс в волосах. Бри казалась моложе. Студентка. Только взгляд и улыбка-оскал выдавали хищницу.

Бри заговорила не сразу. Выдержала паузу. Дала зрителям возможность разглядеть себя.

— Вот это драма! – прихлопывал себя по бедру один старый писатель. – Умеет! Умеет же, дрянь! Талантливая сука!

С первых секунд стало понятно, что видео произведёт эффект взорвавшейся бомбы. Даже если бы Бри Соболь вела канал полностью обнажённой, то не смогла бы добиться такого диссонансного результата.

Бри щёлкнула пальцами, и позади неё появилась голограмма пирамиды. Нужно было приглядеться, чтобы понять, что сложена она из проекций медийных лиц.

- Сегодня я проведу обряд очищения, - без приветствий и прелюдий отчеканила Бри и махнула головой в сторону пирамиды. – Я давно готовлюсь к священной войне против нечисти и демонов. Пора изгнать их из наших умов, - пальцы ведущей легко коснулись виска. – Сердец, - пальцы замерли на солнечном сплетении. – И медиапространства.

Камера плавно приблизила лицо со злой улыбкой. Девушка щёлкнула пальцами, и пирамида голов вспыхнула голографическим пламенем. Камера переключила фокус и сместилась в сторону пирамиды. В огне горели, корчась в беззвучных проклятиях, выдохах и фырчании, самые известные экстрасенсы страны.

Лицо Иллозия Петербуржского корчилось в его знаменитых «уф-уф-уф», с которыми он ходил вокруг своих бесконечных клиенток, снимая проклятия, обеты безбрачия и усиливая ауру. Одно и то же «уф-уф-уф» на все виды порч, проклятий и клиентских желаний. Пять минут фырчания оценивались в двадцать пять тысяч рублей. Бри подставила ладонь под маленькую голову Иллозия, и теперь он уф-уф-уфал над её линией жизни. Остальные головы исчезли.

- Маг Международной Академии Астрального Искусства, Кавалер ордена Святого спасения, кайзер ордена седьмой печати, - Бри прыснула смехом, но продолжила озвучивать титулы коллеги, нежно глядя на пыжущуюся голову. А потом подняла глаза на своих зрителей, по ту сторону экранов. – Бедный, бедный Иллозий. Его магия не работает без подсказок. Всё приходится делать за тебя! Смотрите!

Развернулся репортаж. Иллозия пригласили на эфир. И попросили пройти несколько простых испытаний, с которыми он часто выступал на всевозможных шоу. Отличить живых людей от мёртвых по фотографии, найти, в багажнике какой машины спрятался человек, сказать, что за преступление произошло. Без подсказок. Поухал, поуфал бедняга и ушёл в тень, сославшись на ретроградность планеты покровителя. Ещё одно испытание. Уже от другой команды, в новых декорациях. И с подсказкой, заранее выложенной в интернете. Про автомобиль, в котором озверевший от ревности супруг месяц возил расчленённое тело жены. Только вот машинку Иллозию предоставили новую, с только с конвейера. Ох как красочно рассказывал он про кровь, боль, крик неупокоенной женской души.

- Чудеса, - смеялась Бри.

Репортаж закончился. Бри стиснула голограмму в руке. А когда разжала пальцы, в воздухе повисла посиневшая голова с вываленным языком и закрытыми глазами.

Бри сделала пас рукой, и пирамида из дёргающихся голов с фирменными выражениями лиц вернулась. Только голова несчастного Иллозия продолжала синеть на фоне остальных в нижнем ярусе пирамиды.

- Кого же мне выбрать теперь? – Бри облизнула губы кончиком языка и наклонилась поближе, рывок, укус, и вот одна из голограмм во рту ведущей. Репортаж. Разоблачение. И две мёртвые головы в основе пирамиды.

В конце репортажа Бри встречала зрителей около той же пирамиды. Только сама Бри облачилась в светлую мантию с серебряно-голубым-сиреневым отливом.

- Как часто вы слышали про очищение огнём? Кострами святой инквизиции? – Бри надменно улыбалась в кадр. – Я пришла очистить мир от бесноватой скверны. Посмотреть разоблачение остальных астральных гениев вы можете на моём новом канале Инквизитор. Ссылка в описании и в углу экрана. А нам пора идти дальше. – Бри достала газовую Зипу и по очереди начала подносить к оставшимся головам. Те корчились и синели. В это время позади Бри шла нарезка их разоблачений и сменялись кнопки для перехода к полным версиям роликов. Наконец все ряды повисли грузом мёртвых голов. И только самая верхняя – голова самой Бри - продолжала корчиться, то закрывая глаза и слегка покачиваясь, как в медитации, то резко открывая их и глядя по сторонам выпученными глазами.

Бри захлопнула Зипу.

- Ну что, вот я и осталась совсем одна. Гонением на ведьм теперь занимается моя команда на отдельном канале. И я с чистой совестью могу признать себя верховной и единственной ведьмой, главным экстрасенсом страны, провидицей… Бри взяла паузу. Взгляд её мечтательно блуждал, а потом резко впился в экран:

- Поверили? И зря! Время последнего и главного разоблачения.

И Бри начала методично, шаг за шагом, мелочь за мелочью рассказывать, из каких источников она получала информацию, как организовывала фокусы и проходила медийные испытания и проверки. В конце повествования она скинула мантию, оставшись в тонкой, полупрозрачной белой сорочке.

- Теперь вы знаете всё. Я чиста. И я честна. И счастлива, что этот груз наконец-то упал с моих плеч. И теперь пора рассказать, для чего я всё это сделала. И уверяю, когда вы услышите причины, вы простите меня, ведь я год разыгрывала этот спектакль из любви к каждому из вас, желая каждого спасти…

Кадр сменился и теперь показывал Бри на кухне. Мягкий свитер, спортивные тканевые штаны. Она налила закадровому собеседнику чай.

- Донести правду до целевой аудитории экстрасенсов – стать самым востребованным экстрасенсом, заручиться поддержкой и любовью, а потом рассказать тем, кто тебе уже верит, правду. Все, кто приходили ко мне, получали помощь психологов и юристов. В редких случаях – медиков, наркологов и психиатров. Ещё реже – отправлялись на исповедь. И этого оказалось достаточно. Моя сила – в ваших сердцах. Ваша - в науке. Я знала, что если стану строить карьеру разоблачителя, то оттолкну от себя вас, так желающих обмануться, так жаждущих сказки.

Теперь на лице Бри была нежная улыбка заботливой матери.

– Я знала, что если займусь разоблачениями, то ровным счётом ничего не изменю. Аудитория экстрасенсов будет защищать своих кумиров. Приверженцы циников – злиться и поливать ядом экстрасенсов. И чем ярче обоснованные доводы скептиков, тем жёстче щит верующих. Я знаю, что каждый из вас заказывал билет в сказку. А сказке плевать на логику, здравый смысл, законы физики и аргументы. Простите, но сказку нам придётся строить своими руками. И чтобы у тебя появилось доверие к моим словам, да-да, именно у тебя, – Бри смотрела прямо в глаза зрителю, – разоблачить должен был кто-то из своих. Вот я и стала той самой своей. Для тебя. Чтобы взять тебя за руку и вывести из лона мракобесия.

Цветовой фильтр сменился на алый, и по бокам видео стали бегать блики, как тени от языков пламени. Тембр речи Бри тоже сменился. Вот она уже пламенный лидер, восходящий на баррикады. И вещает о школе интеллектуального развития под руководством известного психолога. Призывает изгонять скверну в первую очередь из головы, вооружаться критическим мышлением. Напоминает об инквизиции – канале разоблачений. Призывает кричать правду, изгоняя бесов! И уже мягче, смущённо краснея, делится новостью о создании Фонда помощи жертвам экстрасенсов, обещает собрать под одной крышей юристов – «засудим мошенников», психологов и психиатров – «поможем тем, кому нужна помощь», наркологов и медиков – «протянем руку помощи отчаявшимся».

– Популяризировать рациональное мышление, разоблачать обман, помогать пострадавшим. Мышление-разоблачение-помощь. Мир Пэ. На смену поколению Пэ приходит мир Пэ, - так Бри завершила пламенную речь.

Пошли титры, и фоном под них Бри в кресле гримёра перед съёмками рассказывает о своих друзьях, благодарит за помощь.

Софи чуть не поперхнулась, когда услышала своё имя. И заверения в пламенной дружбе и бесконечном доверии между ними, и Бри, мол, она, Софи, была чуть ли не у истоков проекта. И целый букет благодарностей. И лукавое обещание, что кому-кому, а уж Софи точно есть чем их удивить. И что её действия нужно расценивать в перспективе, понимать, что каждый шаг – одно из звеньев многоходовки.

Софи сжала в руке кулон: дама с вынесенным за скобки сердцем.

На электронной почте Софи уже несколько часов как лежало приглашение от ЮрГиса на интервью. Вместе с несколькими десятками приглашений от других медиа.

После интервью Софи превратится из продажной девочки, променявшей правду на деньги, в стратега, за решениями которого стоят неочевидные и интересные мотивы. Софи политическим трупом остывала на обочине жизни, когда Бри, как настоящая ведьма, воскресила её. Софи подумала: «Кажется, зомби-апокалипсис начался».

На Софи смотрела крупная надпись:

«Убей их. И позвони».

– Я убила, – послушно сказала Софи. – Даже себя.

И позвонила Егору.

***

Родион. Мрачный взгляд. Злобно: – Воскресшая мертвечина. Живучая мертвечина. Ну что, пиздец, господа. Добро пожаловать в мой персональный зомби-апокалипсис. Похоже, с этой дворовой девкой реально придётся считаться.

Глава 72: Крушение иллюзий

Не его амбиции, Мурка. Твои.

неизв. на форуме.

Здравствуй, моя Мурка, здравствуй, дорогая,

Здравствуй, моя Мурка, и прощай.

Я. Ядов (вероятно)

Софи крутила на шее золотой кулон – подарок мужчины. И этот мужчина сейчас сидел напротив и наворачивал солянку с каперсами и олениной.

– Я знаю, – Софи проводила взглядом очередную ложку, которая перекочевала из тарелки в рот собеседника.

– Заинтригован, – он утёрся льняной салфеткой. – Продолжай.

– Вы дёргаете за ниточки. И я хочу, чтобы мы поговорили напрямую.

– Милая, я только Глас Божий. Сын Меркурия. И архетип Гермеса. Пешка в руках сильных мира сего. Такая же, как ты. Если человек не хочет светиться, то на сцену выходим мы с тобой.

Тонкий лёд. Софи разбудила белокурую следопытку. И она ступала по хрупкой корке инея, прислушиваясь к гудению ветра у земли. Кивок. И внутренний шаг. Кивок – и Софи говорит в унисон внутреннему ветру.

– Пора делать рокировку.

Фил поднял на неё удивлённый взгляд.

– Егор готов. Я знаю. Я подготовила места. И мне пора уйти в тень. Занять кресло второго пилота. Я уже и так слишком много внимания перетянула на себя. Не нужно ему конкурировать с моим «светлым» образом. Теперь мне, как Бри Соболь, нужно разоблачение. Она прятала науку в фантик эзотерики и мистики. Я – продолжение идей Егора. И он красиво в формате шоу выходит из тени.

– Егора? – у Фила с недоумением смотрел исподлобья на свою собеседницу. Прокряхтел, отодвинул тарелку, сложил льняную салфетку и бросил на стол.

– Ну да… вы же к нему подбирались. Все к нему подбирались. Я думаю, он готов, – следопытка выставила вперёд руку, поднялся сильный ветер, и он нёс ледяные осколки в лицо. Невозможно было открыть глаза. Только слушать. Ещё шаг вперёд, и ветер снёс её на несколько десятков метров в сторону, укрыл снежным одеялом.

– Можно вводить Егора, – проговорила Софи, неловко стремясь заполнить паузу.

– Куда?

– Я подготовила для него место… - Софи повторялась, путалась. Она не знала, куда ступить. Внутреннее чутьё оставило её, завернув следопытку в снежный кокон.

– Для Егора? – на лице Фила стало проявляться ироничное веселье. – Он на своём месте. Егор не мой человек… мы действуем на разных уровнях реальности. Пока он озабочен совершенством духа и разговором с Богом, мы тут возимся, решаем земные вопросики. Хотя, не скрою, фантазия увидеть леди-президента и её мужа, патриарха Всея Руси, во главе возрождённой империи тешит мои старые чресла. Союз воли и духа. Власти социальной и власти духовной. С пикантной долькой эротизма…

Фил явно куражился.

– Вы о чём? – Софи окончательно растерялась.

– О-о-о…. Милая, это так умилительно. Ты всё делала для своего героя? Даже не заметила, что народ полюбил тебя, а не его. Ты – стратег. А он духовный лидер. Тянула его совсем не в его грядку.

– Но я думала, что нужна Вам для доступа к Егору… Что ради Егора вы готовы меня даже… устранить… чтобы он мстил…

– Мстил за потерянную любовь, - дразнился Фил. – Красиво. Поэтично. И столько романтики. Но ты нужна мне сама по себе. А Егор нужен для того, чтобы мотивировать тебя. За него ты сражаешься самоотверженно. Пора вырасти, Мурка, и распрощаться с иллюзиями.

Будущее, которое ты видела для него, его карьера, президентский пост (не знаю, что ты ещё там нафантазировала) – это твои мечты и амбиции. Твоё место. А он второй пилот.

Ты херачишь по площадям, пока он подаёт патроны. Быть героем не его мечта – твоя. Твои амбиции.

Ты подписываешь законы и открываешь войны, пока он в утренней проповеди оправдывает тебя гласом Божьим и просит паству помолиться за твоё здоровье.

Чувствую себя девочкой с кукольным домиком. Меня всегда больше привлекали романы королев с кардиналами, императриц с духовными лидерами, чем секс патриарха с монашкой. Дама со скипетром светской власти – великокняжеской указкой. Он с округлостью державы - шар духовности, который нужно оберегать и не уронить. Внимательно слушать через этот шар, как через наушник танкиста, Бога, чтобы дословно передавать его слова своей королеве. Так намного эстетичнее, чем мастурбация властьдержавца со скипетром – палка драгоценного металла в потных ладошках человека с завышенным ЧСВ – ох уж этот фрейдизм и фаллические символы. К тому же мужчина слушает бога, а женщина - мужчину. А не наоборот. Вот пусть женщина слушает своего епископа-иерофанта и правит.

Софи обескураженно смотрела на собеседника.

Внутренний ветер мягко обдувал следопытку, развеивая снежный кокон. Девушка свернулась калачиком, боясь быть снесённый мощными порывами воздуха. Но стоило последним снежинкам кокона развеяться, как ветер стих. Она открыла глаза: перед ней открывалась ледяная долина во всем великолепии блеска и игры света.

– Это всё твоё, - заговорщицки шепнул Фил на ухо следопытке. Та обернулась и наткнулась взглядом на своё отражение в гладкой тёмно-синей льдине. Диадема охотницы обветрилась ледяными сосульками и превратилась в корону.

У черноокой и луноликой перехватило дыхание. Она потеряла связь со следопыткой, перевоплотившейся в принцессу. Линия, с мерзким изгибом, которая так долго мучала её своим несовершенством, крутанулась в воздухе, изогнулась, завернулась в круг.

Луноликая прижала ладонь к губам. Небольшой полукруг, который казался изъяном на ровной линии, был единственно верным. А вот остальные прямые линии были как раз ошибкой. Полукруг, а не линия задавали форму.

Она оглянулась на, казалось бы, хаотично разбросанные портреты Егора: из бисера, парчи, тканей, керамики, мозаики, взметнулась над ними на высоту птичьего полёта. И оказалась под куполом своей башни. Его портреты как части мозаики складывались в её лицо.

Под потолком раздался гул огромного колокола.

Луноликая прижала руки к ушам, перевернулась: откуда в её башне колокол? Огромный медный колокол. И оглушенная, теряя сознание, полетела вниз, на мраморный пол. В бесконечных витражах неслось её отражение. Она вообще человек? Лицо луноликой фарфоровой куклы смотрело на неё из отражений. Что вылезет наружу, если фарфоровая скорлупа разобьётся?

Софи ещё не знала, что первая голова слетела и крупный чиновник «вышел в окно» в своём загородном доме. Не знала, что другой получил пулю в лоб от охранника. Не знала, но внутренние алгоритмы сбоили, и Фил щедро подпитывал сбои своими откровениями.

– Я знаю, - Софи задрожала, тело дёргалось из-за того, что в свет хаотично влетали разные лики. Лицо её тоже исказилось мелкой дрожью быстро сменяющихся масок.

– Я знаю, что это Вы, - стерва, обличительно.

– Вы решаете. Ничей вы не голос. Вы стоите за мной, а не какие-то загадочные люди, - нотки аристократизма в голосе.

– И я знаю, что не одна такая, - сухой бухгалтерский отчёт.

– Люди-невидимки, спрятанные, наращивающие жирок и потенциал, - Софи-Мари, идеал Егора.

Софи могла сказать: «Я знаю, что авария – Ваших рук дело». Но вместо этого произнесла:

-– И я предупрежу Вас: по Вашей дороге теней уже гуляли. Я не первая нашла Ваш секрет, - холодный взгляд политического лидера.

Фил ничего не ответил. Отложил ложку. Отодвинул тарелку. Он видел рассыпающегося кумира. Никто не должен видеть Софи такой. Ох, рано, слишком рано она начала сдавать. И кивнул своим мрачным мыслям.

Софи нужно было выйти на улицу. Она потеряла контроль. Дверь. Лестница. Коридор. Опять лестница. Шаги перемалывали сбои. Возвращали спокойствие.

Аркадий уже ждал у крыльца и, перегнувшись через сидение, открыл Софи дверцу в машину.

– Садись, что стоишь! – буркнул он.

Но Софи вместо этого отступила.

Салон как будто давил. Виделся в мрачных красках. Что-то тут не так!

– Ты чего? – не понял Аркадий.

Ещё шаг назад, ещё один. И волна паники, наверное, впервые в жизни накрыла Софи. Вот так. На пустом месте. Она побежала прочь от автомобиля, дворами.

Софи бежала. А луноликая падала внутри неё.

Софи услышала забористый мат за спиной. Дверца машины хлопнула. Но до Софиных ушей успело донестись:

«За ней!»

Софи свернула в арку, проскочила меж мусорных баков, отчаянно соображая, куда бежать. И пока просто бежала, углубляясь во дворы. Одна машина выскочила наперерез. Мужик бежал со стороны. Софи подалась назад, но там тоже встречали.

Девушка метнулась в кусты, через детскую площадку. Но её опять подрезал автомобиль. Сильные руки помощника Аркадия ухватили девушку.

- Какого чёрта! – закричала она.

Луноликая разбилась на тысячу фарфоровых осколков.

Аркадий приложил к лицу Софи платок. И девушка поникла.

- Как овечка на закланье, - вздохнул Аркадий. – Не твоя это война, девочка. Не твоя. – покачал головой он.

Софи бережно усадили на пассажирское сиденье. И машина рванула в ночь.

Сознание луноликой погасло внутри. И за мгновение до падения она не подхватила себя, не отбросила на высоту.

Звенящий хруст. Все лики Софи вздрогнули и померкли.

Фарфоровая скорлупа на мраморном полу развеялась пылью по ветру. Глаза-стекляшки покатились между портретов Егора, в зрачках, когда они обращались к одной из каменных стен, отражалось: «Убей их. И позвони мне». Глаза замерли на холодном полу и одновременно треснули. И вместе с ними треснули все лики Софи-Марии. Щелчок повис в воздухе. И там, где только что сидел гарем внутреннего дворца Софи, ветер разносил густое облако пыли, когда-то бывшее целой коллекцией фарфоровых масок, разнородных лиц, химер и характеров.

Ветер завывал в пустом дворце, развеивая пыльцу, пепел и прах.

В пустых залах и коридорах раздался телефонный звонок.

Кто-то должен снять трубку.

Глава 73: Придворный оракул развенчивает Фила

Подобно тому как безумец мнит себя богом,

мы полагаем, что смертны.

Делаланд / В. Набоков

Неоперабельный рак правды-матки Anacondaz

Я самый глупый лицемерный бездушный ублюдок,

Самый злой и недалекий бездарный зануда.

Мне подойдёт любой нелестный и грубый эпитет,

Так что можешь выбрать сам, за что меня полюбить.

Я самый умный, и талантливый, и трудолюбивый,

Самый смелый, успешный, харизматичный и милый.

Мне подойдёт любой похвальный и лестный эпитет,

Так что выбери сам за что меня ненавидеть

Anacondaz

А может, в час позора и конца

Безумие за мню шлёт гонца?

И. Голубничий

Аркадий припарковал машину на углу. В голове два лица: Софи-Марии и Друга Утят.

Длинные коридоры с колоннами. Выбеленные стены. Плитка с металлическим отливом на полу. Высокий светловолосый юноша сопровождал Фила от проходной до кабинета.

Дверь распахнулась. И Фила встретил пустой кабинет.

- Присаживайтесь, - юноша указал на широкое кресло у окна, рядом с массивным письменным столом, и удалился.

В кабинете было пусто.

На столе второй том Акиры. Отчётные папки на подоконнике подпирает стеклянный шар.

Клякса на стекле от неаккуратной уборки напоминает щупальца осьминога, который почти ухватил стеклянный шар.

На столе - распечатки с пометками на полях, рукописные записки, исписанные листы, пара тетрадей. И гладкий белый конверт.

Фил самодовольно развалился в кресле. Он чувствовал себя хозяином положения. Его могли пригласить сюда, в цитадель империи, только по одному-единственному поводу: они заметили войну. Следы привели к нему. Его раскрыли. Фил чувствовал признание. Никто не любит нас так, как наши враги. Что предложат? Будут угрожать? Торговаться? Попробуют включить в систему, чтобы выявлял ошибки? Этакий тестировщик большой системы.

Вскоре дверь распахнулась, в кабинет вошла усталая сутулая женщина с приятной, но неприметной внешностью. Высокие каблуки, остроносые туфли, бежевый пиджак и галстук поверх футболки. Красная помада и больше никакой косметики на лице.

Она кивнула Филу, прошла за свой стол, села в компьютерное кресло, придвинулась, на несколько минут зависла в смартфоне, устало вздыхая.

Среди закулисья власти эту женщину называли придворным оракулом. То, что могла выжить из цифр она, не мог выжать ни один другой аналитик. Она словно колдовала над графиками и сводками, заставляя их говорить. За ней стоял свой отдел статистики и аналитики. Не для прессы. Только для сбора данных, которые она анализировала.

Фил смотрел на неё с восхищением: именно она его раскрыла. И пригласила.

Такое приглашение как комплимент. Его смогла рассекретить лучшая из аналитиков. Сильнейшая. Та, чьи способности приравнивали к магии.

- Минуту, - сказала она, когда Фил пошевелился, напоминая о своём присутствии.

Женщина потёрла лоб, скинула каблуки. На несколько секунд закрыла глаза. Отложила телефон. Открыла глаза и посмотрела на Фила уже осмысленно.

- Спасибо, что отозвались на моё приглашение, - сказала она дружелюбно, но без энтузиазма.

- Я Вас слушаю, - Фил снисходительно и повелительно.

- Я хочу дать Вам совет: Вы заигрались….

- Раздаёте советы? - прервал её Фил, перехватывая инициативу. – Не делайте вид, что оказываете мне услугу. Это не я Вас позвал, а Вы меня. Так что можете договориться со мной о консультации, платной, само собой. Но уж точно не надо играть со мной в бюро непрошенных бесплатных советов.

Хозяйка кабинете смотрела на него… сочувственно?

Фил заёрзал в кресле и, поймав себя на этом, расселся пошире, посвободнее. Потёр нос.

- Я долго был в тени, - сказал Фил мрачно, слегка угрожающе. – И у меня нет настроения играть с вами в игры. Я сплёл интригу. И, когда мои идеи выстрелили, стал переигрывать вас.

- Не приписывайте себе чужие достижения, - одёрнула гостя женщина в компьютерном кресле.

Фил хотел возмутиться, но она сделала предупредительный жест рукой, окинула взглядом полки, взяла в руки первый том Акиры.

- Как писателю, Вам это будет интересно, - придворный оракул раскрыла книгу. - Идея пришла одновременно двум авторам. Они разрабатывали её на двух разных континентах. Каково было удивление одного, когда он увидел свой труд, опубликованный под чужим именем?

- Хотите рассказать мне о силе сущностей? – Фил усмехнулся. – Они решают? Живые идеи? Мистика? Эзотерика? Я не захватил свой стеклянный шар.

- Мистика не мой профиль, - спокойно ответила дама, известная в своём кругу как оракул. - Мистику я высчитать не могу, пока. Но вижу людей, которые действительно решают. И это не мы с тобой. А ещё вижу людей, которые могут ловить нерв времени, формулировать его самыми первыми ещё до того, как он стал очевиден массам.

Женщина вздохнула, провела ладонью по страницам.

- Вы о чём? – Фил напрягся.

- Люди всегда были разменной монетой в политических играх, - в её глазах сгустились грозовые тучи. - Этим меня не удивишь. Но Вы совершенно точно не политический гений, раз совершили рокировку с представителями церкви. Обменяли золото на стеклянное ожерелье или чарку горячительного. Вы приняли ту сделку. Поэтому я точно знаю: Вы предсказываете ровно на один шаг. А себе надумываете сложные концепции. Вы путаете озарения с идеями. И присваиваете их себе, как своё достижение и свою разработку. Загляните в зеркало: там будет только ветер.

- Вам не остановить ту игру, которую я запустил.

- Я и не собираюсь, - придворный оракул смягчилась. В глазах – опять отрешённость и сиюминутная суета. - Свобода слова оборачивается мракобесием. Возвращается цензура. Очищает задыхающийся мир слов и смыслов от скверны. И начинает закручивать гайки, давя любые признаки жизни. Бунт. Когда кровавый. Когда… но чаще кровавый. Свобода слова. Расцвет смыслов. И опять засорение эфира. Это естественный круг жизни. Колесо крутится. Глупо ему противостоять. Сейчас колесо крутится, используя тебя. На следующем круге будет другой. Это естественные процессы.

А ты, как старый рокер, отстаиваешь ценность своего слова, ищешь смысл. И защищаешь их. Важна только форма. И энергия, затраченная в пути. Ты тратишь много. И заставляешь тратить других. Как тренер на хорошей кардиотренировке.

Ты себе не принадлежишь. Ты приёмник. Если эпичнее – глас Божий. Открываешь рот – и из него вырываются не тобой придуманные слова. Ты и правда думаешь, что что-то создаёшь? Кого-то провоцируешь. Ты не Бог. Ты только слова. Как и я, – скромно поправила галстук поверх футболки, дёрнулись торчащие плечи бежевого пиджака.

- Вы боитесь? – Фил нахохлился в кресле и сверкал внимательными злыми глазами. – Уже поняли, что запущенный мной механизм будет работать без меня. Вы не можете остановить. И хотите с моей помощью разработать антидот? Все эти разговоры про глас – это понимание, что в построенной мной системе отсутствует клавиша отмены и с корнем вырваны тормоза.

- Раз вырваны, значит, когда-то они в ней были. Изначальный план предусматривал, - искры иронии в глазах. Ехидно изогнувшиеся красные губы. - Ладно, - придворный оракул глянула в сторону. – Почему они? Эти наивные дети? Они же просрут власть, не успев взойти на престол.

- Именно поэтому. Потому что они проиграют. И будет неплохо, если ещё и сядут. Лет на 10-15 каждый. Нужен только прецедент. Новый мир родится, когда титана щёлкнет по носу воробей. Когда я увижу бывшего правителя в тюрьме, вот тогда я вздохну свободно и пойму, что новый мир наконец родился. Им стыдно быть победителями. Они хотят стать проигравшими. Поэтому их и нужно поставить на вершину, вздёрнуть на виселице и распять на кресте. Новой эпохе, новой странице истории всё так же нужно кровавая жертва. И ягнёнком тут не отмазаться. Эпоха хочет сожрать поколение лучших.

Взгляд женщины вернулся к распахнутой на столе книге. Она задумчиво перелистнула несколько страниц.

- Акиру унаследовал призрак в доспехах, - отчеканили красные губы. - Я бы назвала Ангел в доспехах. Чистая душа, закованная в плоть. Ты своих ангелов готов прихлопнуть одним решением, - придворный оракул подняла на него суровый взгляд. Откуда в этих опустошённых глазах вдруг родилась такая глубина? - Твоё решение – их смерть. Мало того – их смерть была запланирована на старте игры. Ты видишь только на один шаг вперёд. Слышишь то, что твоим языком здесь и сейчас озвучивает мир. Ты – хороший приёмник. Но ангелы умеют воскресать. Кажется, путь тебе указывает разбитый компас. Ты писатель, но ты обманываешься в слове. Теряешься в нём. То придаёшь слову слишком больше значение. То слишком малое. То проговариваешься. То замалчиваешь.

- Вы не судья. Я не на приговоре, - отчеканил Фил. – Для чего Вы меня позвали?

- Хотела убедиться.

- Убедились?

- Да. Я надеялась, что ты расчётливый засранец. И понимаешь, что творишь. Но ты считаешь себя королем, властелином. А на самом деле ты оракул, который сошёл с ума. Видишь на один шаг вперёд. И мнишь, что это твоя воля.

Неожиданно женщина подмигнула, отожрала кусок, пробила его броню. У неё на губах не красная помада, а кровь.

- Ты слышишь отголоски времени и принимаешь их за свои цели, – красные губы отпечатались в голове. Не выведешь. Не смоешь. Остаётся только выжигать.

- Красивый план, - продолжали вещать красные губы, а пальцы наглаживать страницы распахнутой книги. - И грубее. Изящные решения – для поэтов. Мир всё ещё подвластен грубой силе. Ваша версия, конечно, увлекательнее. Она мифологизирует грубую силу. Сила – источник перемен. А Ваше слово, Ваша поэма всего лишь даёт ей опору и красивую обёртку. Куску мяса не хочется на войну, тем более на бойню. А вот герою совершить подвиг…ммм, она прикрыла глаза, смакуя образы в голове. – Очень заманчиво совершать подвиги. Даже в наше время. Стать не обедом, а ангелом. Потому что…

- Ангелы умеют воскресать, - подхватил её слова Фил.

- Пусть и на страницах книг, - красные губы.

Фил тряхнул головой, отрывая взгляд от рта женщины.

- То есть миром правлю не я и не мои сказки, - Фил набычился. – Кто тогда? Может быть, Вы прямо из этого кабинета?

Дама в компьютерном кресле расхохоталась.

– Не вы и не я, - в голос вернулась доброжелательность. Моё преимущество в том, что я это про себя знаю. Я знаю, кто я. У Вас в голове – зеркала. И всё. Зеркала и ветер. А Вы принимаете отражения за свои мысли. Вы видите в зеркалах отражение императора и тешите себя мыслью, что это Ваше отражение. И поэтому Вы на краю пропасти. А вы просто зеркало во дворце.

Острая улыбка на усталом лице. Отточенно острая. Не злорадная. Не злая. Вежливо беспристрастная. Такой улыбкой можно скромно откусить голову вместо гильотины, утереть кровь в уголке рта, добавить извините – и никто не обратит внимания.

- Чувствуешь на шаг вперёд, - красные губы выклёвывали мозг изнутри, - а присваиваешь себе силу. Ты ничего не решаешь. Ты перепутал желание с озарением.

- Кто решает? – потребовал ответа Фил.

- Живые люди из плоти и крови, которые дорвались до власти.

***

И пока Фил сидел в кабинете красной королевы, Аркадий обдумывал приказ своего шефа, своего кумира. На одной чаше весов – последняя надежда, интриган и политик, кумир – Феликс Иванович Латунский. Человек, который не ошибается. На другой – кристалл света, надежда на благополучное будущее для всей страны – Софи-Мария. Аркадий сидел в своей машине, припаркованной на углу улицы. Но душой нёсся по дороге на максимальной скорости с перерезанными тормозами. И понимал: вот он, роковой перекрёсток его жизни. Он не успеет сбавить скорость. Кого-то придётся предать. Кого-то придётся задавить.

Глава 74: Похищение Софи

А я кривой и пьяный Зову их в океаны И сыплю им в шампанское цветы.

А. Вертинский

- Да, всё под контролем, - лысый мужик не успел окончить фразу. Пуля пробила череп. И он тряпичной куклой упал наземь у старенькой кирпичной пятиэтажки. Над ним, на стене дома, виднелась облупившаяся старая надпись: «Убей их. И позвони».

Никто бы и не связал его смерть с серией загадочных убийств, прокатившихся по городу.

Ничто не связывало погибших с Филом. Погибший просто был звеном в плане городского сумасшедшего, в плане городского философа.

Телевидение молчало, транслируя привычную сетку передач. А вот интернет взорвался. Тут и там, как грибы на поляне, появлялись и тут же зачищались ролики про повальные насильственные смерти.

Кто-то из мертвецов примелькался – фамилии и лица были знакомы. Кто-то не выходил из тени в публичное пространство. Так и пал безликим воином.

Егор не смог найти Софи.

И теперь вместе с Гришей они погрузились в поток тревожных роликов.

Егор молился, чтобы Софи не мелькнула в криминальной сводке. И каждый раз во время молитвы перед глазами возникало обуглившееся лицо Айсылу, когда-то бывшее белым и почерневшее в огне.

Гриша придирчиво рассматривал фотографии в новостных сводках, обновлял запросы в социальных сетях по хештегам.

Очередное скомканное сообщение. Рыжие выцветшие волосы. Костюм в мелкую клетку. Егор выдохнула и оцепенел. Гриша поставил видео на паузу.

Человека, который распластался на асфальте и рыжие волосы которого окрасились кровью, Егор слишком хорошо знал.

- Чёрт! – выругался Егор. – Чёрт!

Он узнал Аркадия.

Волна прокатилась по телу Егора. И он почувствовал, как будто разрастается изнутри, как будто ему тесно в собственном теле и он вот-вот распахнётся. В голове замелькали искры. Зашуршали эхом сотни голосов.

Из глубины быстро всплыло яркое обуглившееся лицо альбиноса. Его черты исказились. Шум в голове стих. И перед внутренним взглядом оказалось уже лицо Евы. Печальное. Егор вспомнил их близость. Свой постыдный побег. И испытал брезгливую жалость к кошатнице.

Образ Софи сбила резкая боль, пробившаяся меж рёбер изнутри, как будто два коротких стальных крыла резко раскрываются и пробивают его изнутри. Хаотичные мысли неожиданно упорядочились, и шум голосов в голове сложился в мелодичный трепет… В трепете слышались отголоски слов, как будто с Егором говорили на птичьем языке. Софи-Мария. Её лицо. И возрастающая тревога.

- Софи в беде… - прошептал Егор.

- Знаю, - Гриша положил ему руку на плечо. – Знаю. Мы её вытащим. И спрячем вместе с моей семьёй. Они хорошо устроились.

Гул и трепет внутри Егора то нарастал, то утихал. Голова гудела.

«Только Ева может мне помочь», - уверенно подумал Егор.

И настойчивый трепет резко стих.

Глава 75: Холодная, пожирающая мать

Мы не можем вырвать ни страницы из нашей жизни, хотя легко можем бросить в огонь саму книгу.

Жан-Поль Сартр

… И бьются тени в мутное стекло, Как будто чье-то время истекло.

А может, просто жизнь совсем пьяна? Там, на дворе, лихие времена…

Ты скажешь: « - Скучно жить в чужом краю!» Я темные бокалы достаю.

И. Голуничий

Ватные ноги. Испарина. Отдышка. Фил давил на кнопку звонка. Очень не хотелось садиться на ступени, но Фил понимал, что, если Майя не откроет дверь в течение минуты, он просто упадёт на эти ступени.

Всего лишь пятый этаж. А он умирает под её дверью. На втором этаже голова начала кружиться. На третьем лестничный пролёт двоиться и как будто закручиваться сам в себя, вращаться над головой. Фил бежал вверх, к квартире Майи, а этаж хищными кругами летал над ним, примеряясь, достаточно ли ослаб этот больной хорёк? Можно камнем падать вниз, не опасаясь отпора?

Филу нужно было во что бы то ни стало попасть к Майе. Ему нужно было убедиться в том, что его мир реален. Майя реальна. И он – писатель, влияющий на судьбу поколения. Голос, за которым они осознанно или неосознанно идут, а не просто транслятор родившихся в его поколении мыслей.

Его, как на поводке, тянуло в эту квартиру.

В его секретное убежище, о котором не знали водители и помощники.

Майя, живущая в крохотной старой квартирке, как в коробочке. Китайской коробочке.

Иногда Фил думал, что Майя – это не человек вовсе, а какой-то машинный интеллект. Вот он обращается к ней. Её глаза замирают и гаснут на долю секунды – это не пауза на обдумывание, это система обрабатывает запрос. В глаза возвращается осмысленность, она как будто переключает фокус внимания от внутренней базы данных обратно на внешний мир. И Фил получает свой ответ. Если она вообще обрабатывает запрос. А так большая часть запросов – мимо её ушей.

Кто ему отвечает? Женщина или кем-то давно настроенная программа? Он как будто участник эксперимента. Нужно угадать, кто прячется за ширмой – дама или аниматроник.

Кто там, в китайской коробочке, выдаёт ответы: спрятанная женщина или программа?

С кем он разговаривает, когда говорит с Майей? С женщиной, нарисованной собственным воображением в собственной голове?

Фил отёр пот со лба. И ухмыльнулся собственным мыслям: «Майя Шрёдингера» крутится там под оболочкой адамантиевой кожи, а ты не знаешь, есть она там или нет, жива или давно мертва.

Дверь распахнулась.

Опять доля секунды на узнавание. Вслед за ним приветственная улыбка. Взгляд Майи задержался на лбу Фила – испарина, на припухших, как будто заплаканных глазах, на грудной клетке, ходячей ходуном от отдышки.

- Бежал ко мне по этажам? – Майя вильнула ироничной улыбкой, как хвостом, уводя Фила вглубь своей норы-квартиры.

Кухня. Травяной чай. Дыхание начало восстанавливаться. Фил так и сидел за столом, на снимая куртки.

- Автор мёртв? – на лице Майи играла шкодливая улыбка.

Фил вспомнил их первую встречу на кассе, как из-под маски сухаря выглянула и подмигнула ему горячая и авантюрная шкода. Их первый поцелуй.

- Пока ещё жив, - прокряхтел Фил.

- Будет нечестно оставить читателя в комнате из зеркал, где он сможет только тухнуть в болоте из собственных отражений. За одной из стеклянных поверхностей он должен увидеть вместо собственного отразившегося лица лицо автора. А твоим сейчас можно пугать.

Фил отмахнулся.

- Пусть интерпретируют, пусть заливают новые смыслы. Пока будут заливать, не заметят, как впитали заложенные мной, - хотел сказать Фил, но язык путался. Слова, выстроившееся ровными рядами в голове, скакали и путались на языке.

Фил поморщился, услышав кашу, в которую превратилась собственная речь.

Майя помрачнела. Угукнула.

– Душа моя, – сказал Фил, собравшись с силами. – Только ты сможешь, – Фил хотел сказать «распорядиться», но запутался в слове. Просто достал из внутреннего кармана конверт с бумагами и протянул его Майе.

Та приняла подарок, достала бумаги, побежала взглядом по строчкам.

– Передача прав на все изданные и неизданные произведения? – Майя оторвала взгляд от бумаг и посмотрела Филу в глаза.

Тот кивнул. Майя отвернулась к окну, покачала головой.

Вот сейчас поднимется и пропадёт в улицах города, оставив тело с дежурной чашкой в руках. А он, как дурак, будет покорно сидеть, кряхтеть и ждать её возвращения.

– Майя, – Фил сделала несколько прерывистых вздохов. – Ты меня любишь?

Майя посмотрела на собственные руки, подняла взгляд на Фила, покачала головой и произнесла почти бесцветно:

– Ты мой любимый писатель.

На этих словах Майя как будто закончилась. Отключилось от реальности, в которой обитал Фил, и провалилась в свою линию времени. Взгляд женщины снова стал проскальзывать сквозь него, как сквозь призрачную пустоту.

– Машинка свободна, – бросила Майя через плечо, даже не поглядев на гостя, заткнула ушли наушниками и вернулась к посуде, которую, видимо, начала мыть до прихода Фила. После посуды наступила очередь полов.

Фил, сердце которого утихло и теперь стучалось в груди робко и тише привычного, устало ухало от каждого его движения.

Фил, придерживая руку на груди, пошёл в комнату. Творчество всегда возвращало его в верное русло. Нужно было набросать арки развития для ребятишек в это тяжёлое время. Кто останется на шахматной доске? А от кого потянутся только вдохновляющие тени? О ком люди будут сожалеть как о несвершившемся чуде? Про кого будут говорить: «Он ушёл слишком рано, она закончила жизнь на пике?»

Фил принялся за дело. Лист за листом оказывались скомканными, сюжетная линия не складывалась, Фил чувствовал искусственность получающегося рисунка, как будто Еве, Софи-Марии, ЮрГессу и другим его марионеткам мешали двигаться. Большое космическое тело вырисовывало своё влияние на их орбиты. Но Фил пока ещё не понимал, кто это.

«Эпоха перемен вывела нового лидера из подполья, а я не заметил, - думал Фил. – Тогда где его цифровой след? Где искажение статистики от прихода нового игрока?»

Что-то не сходилось.

Наконец, Майя устроилась на кресле у окна, поджала под себя ноги и посмотрела на Фила. Не номинально, невидящим взглядом, а действительно. Холодная отстранённость Майи манила лучше дорогого парфюма. А её жёсткий сосредоточенный взгляд, как удар, бросал в быстрые точные ответные действия. Фил отвечал словами на листах.

И работа пошла. Майя переключилась на читку текстов.

И Фил стал передавать ей лист за листом, она не успевала дочитать, как ей в руки опускался новый.

Искажающий гладкость повествования объект так и не ушёл. И Фил поделился этой загадкой с Майей.

- Сюжет, если он хорошо сложен, сам вытолкнет лишнее, - отчеканила Майя.

Фил пустился в рассуждения о том, что этот объект может быть вовсе не физическим. Это может быть личность, даже давно почившая, но разбуженная памятью людей. Это может быть и идея, которая родилась в сопротивлении.

– Не все интриги должны быть разгаданы сегодня, - мягко, непривычно мягко, заметила Майя.

И они продолжили работу. Он давал ей лист за листом.

Она курила в приоткрытое окно, читала.

Пила чай, читала.

Кивала одним прочитанным строчкам, на другие хмурилась и ставила пометки на полях.

Фил искоса поглядывал на неё.

В какой-то момент к нему пришла мысль, что Майя общается с его текстами лучше и ближе, чем с ним.

Наконец, Фил выдохнул. Отвернулся от печатной машинки. Подхватил листы Майи. Внимательно пробежал глазами по меткам.

- Не зря именно ты будешь распоряжаться моим наследием. Только ты знаешь, что со всем этим делать.

Майя улыбнулась. Быстро и холодно. Как будто не улыбка, а осколок мелькнул на лице.

Творческий поток иссяк, и к Филу вернулась усталость.

- Тебе пора отдохнуть, - сказала Майя.

Фил знал, что отдыхать положено дома. Ему пора уходить.

- Пока тебя не будет, я внесу правки. Допечатаю финалы, - подтвердила Майя его мысль.

Он вышел на лестничную клетку. Майя, как всегда без прощаний, закрыла дверь.

Она не видела, как он запрокинул голову и схватился за сердце, но слышала, как с хрипом повалился на пол.

Майя провернула ключ. Щёлкнул замок. Дверь закрыта.

Фил застонал.

Майя вскинула подбородок.

И направилась вглубь квартиры.

Фил слышал её удаляющиеся шаги. Он хотел закричать, но голос пропал и сменился на сдавленный хрип. Фил не мог вздохнуть. В голове стучало:

«Пока тебя не будет, я внесу правки. Допечатаю финалы.

Пока тебя не будет, я внесу правки. Допечатаю финалы.

Когда тебя не будет, я внесу правки. Допечатаю финалы».

И прежде, чем провалиться в черноту, Фил понял, что фигура, стоящая на пути развития персонажей, искажающая их сюжетные арки, фигура, от которой он так хотел избавиться, – это он сам.

Убираешь его из алгоритма, и сюжетные линии, как вода, начинают течь по своему руслу, становясь мощной рекой.

«Так вот к чему я всё это вёл», - подумает Фил.

И услышит хриплое дыхание зверя в кромешной тьме. Фил обернётся. Зверь откроет глаза, мохнатый и клыкастый, и развернётся в большие скрипучие ворота. Их створки распахнутся.

- Тебя никогда не было, - красивый, сотканный из колокольных переливов голос придворного оракула. – Ты просто ворота, которые открыли.

И Фил поймёт, что хриплое дыхание всего лишь скрип несмазанных чугунных петель. А рёв – рёв ветра.

- «Как написано» подменяет «что написано», очень удобно, - услышит Фил мысли Майи вдалеке и погаснет окончательно.

Майя села за печатную машинку. Несколькими ровными движениями погладила стол перед собой так, как если бы разглаживала салфетку.

Посмотрела на стопку черновиков Феликса. И без сожалений отправила их в мусорную корзину.

«Ты собрал паству, пора усложнить скармливаемые ей смыслы. В моих работах никто не стал бы разбираться – опубликованные под твоим именем они получат верных читателей, готовых ломаться и перемалываться, бросаться в мясорубку, как в набоковский Дар. Пришло время написать для каждой главы «Цикличного тупика» по зеркалу».

Ей не нужно сто поклонников. И не нужно десять. Ей нужен один, который полностью отдастся ей, – отдаст ей свою жизнь и талант. Ферзь при своей королеве. И она его вырастила, выносила в своей квартире, как в утробе. Помогла сделать первые шаги. Майю никогда не раздражало его безделье, не ранила ложь. В то время он был гением в эмбриональной стадии развития. И она просто наблюдала, ждала. Майя подкинула в Фила свой талант, как кукушка яйцо в чужое гнездо.

Справедливо ли дать кому-то жизнь и талант на высиживание? А когда вылупится, забрать?

Об этом Фил скоро расскажет в одной из работ, опубликованных посмертно.

Майя заправила новый лист, прокрутила, чтобы закрепить. Ударила по клавишам, ещё и ещё. На бумаге родились буквы–отпечатки:

«Невозможно любить того, кто не упал. Победителя можно только ненавидеть. Проигравшего – любить и защищать. Если хочешь поднять толпу, проиграй. Сделай это трагично и красиво.

Высказался по поводу идеи – сам стал ее героем, автором и подопытным. Вырвал сердце и осветил людям путь. А пламенем стала искра пламени из печатной машинки. Она ведь почти сожрала тебя. Тебе нужно было умереть, чтобы не состариться и не впасть в маразм. Уступить место кумиру, которым стал, – лучшей версии себя.Тебе нужно было умереть до пика, чтобы тебя любили вечно. Чтобы однажды ты не захлебнулся собственной блевотой, например, в аварии. Тебя настоящего, из плоти и крови, следовало бы скормить тебе кумиру из тонкого мира».

Майя с нежностью посмотрела на лист. Напечатано на одном дыхании. Первая посмертная публикация Фила. Майя улыбнулась, представив, какую волну цитирования она поднимет. Самосбывающееся пророчество рядом с некрологом. Это красиво. Майя положила лист на одну из стопок таких же испечатанных листов. Бумажная башня подросла на долю миллиметра.

Майя посмотрела на печатную машинку и подумала, как будто через неё разговаривая то ли с Феликсом, то ли с обитателем тонкого мира?

Китайская коробочка. Дама за ширмой. Ширмой был ты, Феликс Латунский, кассир из продмага. И я устрою на тебе театр теней. Ты будешь принимать восторги и овации, искренне думая, что они адресованы тебе, ведь на твоей поверхности зрители увидели тени. Мои тени. Потому что я – королева теней. А ты мой ферзь, которому я позволила считать себя королем.

Майя выдохнула, как после тяжёлого рабочего дня. Большая страница её жизни оказалась перевёрнута.

Когда-то Майя сказала Филу: «Я работаю, чтобы писать».

Он так и не понял. Увидел разделённое надвое день: настоящая жизнь за печатной машинкой и оставшееся время, непригодное для творчества, которое можно потратить, например, на работу. Скрасить ожидание рабочими буднями.

Спустя годы Майя повторила: «Я работаю, чтобы печатать».

И он опять не понял. А Майя день за днём пропускала через себя жизнь, как кит морскую воду. И Феликс даже не заметил, что сам был частью этого проживаемого мира, один из представителей мира пешек, на которых Майя выходила посмотреть. Ничем не отличающейся от её коллег. Одна из пешек, которую Майя двигала по доске. Просто Фила она довела до последней клетки. Майя наполнялась этой жизнью, как топливом, проживала её, чтобы писать. Она не могла писать, не проживая. И она специально погружалась в мир пешек, шла в маленькие конторки. Майе нужны были пешки. Общаясь с ними, она наполнялась ими.

«Ты считал себя счастливым, – Майя бросила взгляд на урну. – А меня, мою квартиру, печатную машинку - источником твоего счастья. Ты даже не заметил. А я просто жрала тебя. Перемалывала в чернила. И… - Майя обхватила себя руками. – Любила. Должна была полюбить, чтобы ты подарил мне опыт трагичной любви: разбитое сердце горит ярче».

Майя столько раз слышала от Феликса вопрос «Ты меня любишь?» и много раз хотела сказать:

– Я тебя инфицировала литературой, и ты приходишь под мою крышу, чтобы не выздороветь, как наркоман за дозой, которая приближает его гибель. Ты зависим от меня, Фил.

- Может, я прихожу за спасением? – наверняка ответил бы Феликс, даже не смутившись.

- Говоришь как наркоман.

И они вместе рассмеялись бы.

И если бы Феликс после этого диалога ещё раз спросил её: «Майя, ты меня любишь?», она бы ответила одно простое «да».

Но вместо этого каждый раз она говорила: «Ты мой любимый писатель».

Она так ни разу вслух и не обожглась об это «да».

- Мои химеры недолговечны, – напечатала Майя на новом листе. – Их впитывает слишком мало людей. Ты дал им тело. Отлил их в камне – стал их проводником. Ты писал, что тебе нужно десять человек, которые разнесут твой голос по миру. Мне нужен был всего один – ты. Мужчина, который умеет говорить, сочинять и очаровывать. Ты завоевал мне земли. А я уже возведу на них город. Надеюсь, это будет автономное государство.

Майя достала лист, пробежалась по нему глазами. И подожгла. Бросила горящую бумагу на пол. И смотрела, как та догорает, а потом разваливается на чёрные обугленные лоскуты.

И пока она смотрела, в Стёпином паблике вышла публикация из отложки:

«В моей жизни нет цели, поэтому она легко наполняется смыслом. У меня не было души. Она зажглась при встрече с печатной машинкой»

Ф. И. Латунский.

Глава 76: Время Тайры

А высоко в синем небе Догорали Божьи свечи. И печальный жёлтый Ангел Тихо таял без следа...

А. Вертинский

Дом встретил Еву дыханием пустоты, которая на этот раз не пыталась сожрать. Она печально смотрела на Еву из углов.

Максим забрался на Евин балкон и открыл дверь изнутри.

Ева испытывала странное чувство, попадая в свой дом как гость - не первой.

Она по привычке потянулась к спице, но ключи ждали её на месте – уже болтались на спице. Ева провела по ней взглядом и упёрлась в женское лицо. Она давно перестала его замечать. Ева достала спицу из глаза пластиковой женщины и отправила её голову в мусорное ведро.

– Пора повзрослеть, – подумала Ева.

Мысль зависла и рикошетом ударила по женщине.

– Конечно! – взметнулось в голове. – Давно пора повзрослеть. Пора перестать быть ребёнком. Как ты могла любить ребёнка, если сама им была? Если конкурировала с ним за право быть младшим? Ты так и не выросла. Здравый смысл и силу воли заменила стальной трубочкой для коктейлей. Вместо материнской груди стала припадать к коричневой газированной жиже. Ты бы могла бежать от проблем с криками «мамочка, помоги!», а вместо этого превращала крик в жажду. Потребность получить заботу превращала в потребность упиться колой.

Тайра, уловив настрой хозяйки, с громким урчанием завертелась у ног, отступая на пару шагов к дивану и возвращаясь за Евой.

– Хорошо, мамочка, - сказала ей Ева. – Раз ты говоришь, что мне пора спать, я пойду спать.

… Ночь. Ева проснулась от чужого взгляда. Одна, в своей квартире. Кто на неё смотрит?

Ева попробовала отмахнуться от дурных мыслей. Она только вернулась из больницы. И вот опять… Просто тревога. Чувство вины и одиночества по привычке ищут выход.

Ева не успеет понять, что происходит, когда неизвестный вынырнет из тьмы комнаты и начнёт душить её. Ева забьётся, сопротивляясь. Но нападающего это не остановит. Сильные руки.

Визг и шипение. Мужской крик. Тайра на лице обидчика.

Сильные руки отпустят шею. Ева метнётся к балкону, перевалится через перила, зацепится за ветку яблони, ухнется вниз. Больно, на спину. Заставит себя подняться и постучится в окно первого этажа, истошно крича.

Гудение Тайры прервётся на резком хрусте.

И безжизненная кошачья тушка упадёт с балкона к ногам хозяйки.

Мир поплывёт перед глазами Евы. Боль горячим взрывом разольётся по телу. Сознание покинет её.

***

Утром Максим найдёт Еву, обнимающейся с тушкой Тайры в кровати. Высаженная с плеча дверь. Испачканная в земле пижама. Ссадины. Взволнованные соседи, слышавшие ночные вопли Евы. Соседи, которые нашли её вместе с трупом кошки на земле под яблоней.

Максим сядет на край Евиной кровати. Ему казалось, что он спас её от безумия. И теперь нужно только помочь на свалиться обратно, подавать руку и быть рядом. Он вспомнит руку Стёпы на своём плече.

Максим позвонит Егору.

Егор знал, что не имеет права после всего, что было у них с Евой, переложить эту ответственность на кого-то. Внутри, в сердце, тоска… как будто в нём кто-то плакал.

Егор будет знать, как унять тоску: нужно забрать из Евиных рук Тайру. И закопать.

Егор оставит поиски Софи ненадолго – всего на пару часов. Гриша его отпустит, подбодрит словами: «Ты сейчас всё равно не поможешь – нам остаётся только ждать. Потрать это время на Еву».

Тайру закопали тем же вечером, несмотря на сопротивления Евы и просьбы дать ей побыть с Тайрой ещё немного.

Закопали у забора стройки. Несколько рабочих заметили кошачьи похороны, подошли. Узнали Еву. Узнали Тайру. Запричитали. Завздыхали. Максим придерживал Еву. А один из рабочих держал руку на её плече, пока Егор закапывал голубоглазую кошку.

– Беду твою забрать, – повторял один из рабочих. – Животный просто так не умирать.

Ева кивала. Рабочий сам не знал, насколько прав. Тайра не просто забрала метафорическую смерть на себя. Она переключила на себя вполне реального нападавшего.

– Не слишком глубоко? – волновалась Ева. – Если вдруг Тайра придёт в себя…

– Не глубоко. И земля рыхлая, – успокаивал её Егор.

Успокаивал и думал о Софи… Только бы её не пришлось закапывать. Пусть лучше Тайра. Малодушный торг. Постыдный торг.

После похорон Максим с Егором отведут Еву домой. Максим выйдет вместе с Егором на этаж, прикроет дверь в квартиру.

– Присутствие не обнаружено… Она одна была в квартире, – скажет Максим.

– Хочешь сказать она… Тайру?

– Я попросил знакомого на отпечатки пальцев посмотреть. Ну и так профессиональным взглядом окинуть. Он тут покрутился, пока мы Тайру закапывали. Замок цел, не взломан.

– Так он через балкон мог, – возразил Егор.

– На балконных перилах, на ручке двери не обнаружено отпечатков.

– Перчатки?

– И самого нападавшего нет. Когда он мог успеть выскочить? Ева, как оказалась на земле, закричала, застучала в окно первого этажа. Там тут же её увидели. Если дверь закрыта, преступник мог уйти только через балкон. При этом вслед за Евой, а не перед ней, иначе Тайра бы не пострадала. А вслед за ней никто не прыгал и не убегал.

– Копия ключа, отступление по крыше, – возразил Егор.

Максим покачал головой. Ему такой расклад казался маловероятным.

– Ты поэтому нашим девчонкам не дал с ней остаться? – уточнил Егор.

Максим кивнул.

– Не думаю, что она опасна, - подумав, сказал Егор.

– Тогда подумай ещё раз, - спокойно ответил Максим.

Егор посмотрел на него сосредоточенно, отёр лицо руками, выдохнул:

– Софи надо искать. А не хернёй страдать.

***

Софи открыла глаза. Солнечный свет пробивался в окно. Там шумела сосновая гуща. Софи опустила глаза вниз: онемевшие руки были связаны малярным скотчем. Софи попыталась поднести одеревеневшие руки к лицу – губы под скотчем.

Софи закричала, но крик наполнил её собственный рот.

…продолжение следует.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ