Спутники Венеры. Книга 5

Глава 1. Три зонтика

О вы, которых ожидает

Отечество от недр своих

И видеть таковых желает,

Каких зовет от стран чужих,

О, ваши дни благословенны!

Дерзайте ныне ободренны

Раченьем вашим показать,

Что может собственных Платонов

И быстрых разумом Невтонов

Российская земля рождать.

Михаил Ломоносов «Ода на день восшествия на Всероссийский престол Её Величества Государыни Императрицы Елисаветы Петровны 1747 года» (1747)

Но мечтается: когда наступит Россия духовно оздоровевшая (ой, когда?), да если будут у нас материальные силы, – учредить бы нам собственные литературные премии – и русские, и международные? В литературе – мы искушены. А тем более знаем теперь истинные масштабы жизни, не пропустим достойных, не наградим пустых.

Александр Солженицын «Угодило зёрнышко промеж двух жерновов» (1998­–2003)

У Яшуты было отличное настроение — он впервые обманул отца. Сам, лично, без подсказки старших братьев. И отец, кажется, ему безоговорочно поверил. Ну а разве могло быть иначе после стольких лет примерного поведения и «пятёрок» в дневнике? Как говорится, сначала ты работаешь на репутацию, а потом репутация работает на тебя.

Доброе имя, похвалы преподавателей, хорошее мнение приятелей и соседей — всё это вкупе представлялось сейчас младшему Ласкину неким большим неосязаемым кошельком, набитым доверием окружающих как деньгами. Да, именно так всё в жизни и устроено! А зачем ещё нужно добиваться расположения чужих и близких, если его нельзя будет потом выгодно вложить в какое-нибудь амурное дельце или потратить на вульгарные развлечения?

Итак, сейчас Яшута должен был бежать на встречу клуба начинающих авиамоделистов. Или шахматного кружка? А, может, общества юных любителей материнского языка? Хлать, всё вылетело из головы! Яшута не сдержал улыбки, будто внезапно вспомнил старый анекдот и наконец понял его смысл.

Спроси молодого Ласкина сейчас, что конкретно он наговорил своему многоуважаемому отцу — учителю года солу Александру, тестю наследника первых Вразумлённых, — он бы и не сказал наверняка.

Хлать! Хлать! Яшута весело повторял про себя ругательства, ступая по первым осенним лужам. Серая, кое-где радужная из-за бензина вода звонко хлюпала в такт его бранным мыслям. Юноша топал, не разбирая дороги, в своих новых начищенных, прогуталиненных туфлях на толстой подошве, не пропускавшей ни одной капли.

Над головой вторым небом раскинулся чёрный зонт с минималистичным изображением льва — эмблемой популярного модного дома. Солу Александру, этому тонкому психологу, стоило бы насторожиться, когда его младший сын внезапно почувствовал тягу к брендовым вещам.

Но гордый отец был слишком уверен в своих отпрысках. Чтоб его любимый сынок, двойняшка единственной дочери, бегал на свидания с системной женщиной? Да ни в жизни! Глупый отец!

Яшута продолжал недобро и весело улыбаться, еле давя в себе желание рассмеяться прямо посреди мрачной улицы. О, Венера, только ты из всех небожителей знаешь, как приятно порой нарушать правила, разочаровывать самых близких! Яшута ликовал, сердце билось в такт всё учащающимся шагам. Зонтик подпрыгивал над головой, скрывая от «преступника» посветлевшие облака.

Прохожие уже попрятали зонты и дождевики, а Яшута всё продолжал вглядываться в свой чёрный «небосвод», с купала которого на него взирал оскалившийся лев.

Паша ждал на последнем этаже гостиницы-высотки для туристов из дальних регионов. Раньше, до Триумфа, в этом комплексе из трёх больших зданий принимали дипломатов и артистов с иностранными паспортами. После победы в Последней мировой владельцы бизнеса не изменили профиль, продолжая ориентироваться на визитёров издалека: всюду здесь висели таблички и объявления на разных заокеанских языках. Жители Равнины и Столицы тут почти никогда не останавливались. Одним словом, это было отличное место для тайных свиданий.

Вот раздались чьи-то нервные шаги. Паша вздрогнул, отчего-то пряча за спиной свой белый зонт, словно передумавший сдаваться солдат — белый флаг. В нескольких метрах от юноши открылась дверь, и в коридоре показалась прекрасная дама в снежном манто.

Нет, это не она — выдохнул Паша. Тем более, роскошную незнакомку сопровождали несколько её спутников. Они, заговорщицки поглядев на бедного юношу, прошли к лифтам. Неужели догадались? Паша проводил временных соседей глазами ни жив ни мёртв. Ему было стыдно, страшно, дико находиться здесь. Элитная гостиница виделась ему злачным притоном.

Когда уже кто-нибудь придёт? — томился Ласкин не находя себе места. Чтоб как-то отвлечься от шальных мыслей, он начал шарить глазами по углам и потолку в поиске скрытых камер. Вот там, кажется, одна есть. Паша поглядел прямо в чёрный стеклянный гриб у дальней противоположной двери. Всё, теперь он попался. Его засняли, и, если что, ему будет не отвертеться.

Сколько людей после увидят эту запись? Сколько судей, адвокатов, прокуроров, присяжных? А потом наверняка и по телевизору покажут в какой-нибудь популярной передаче про реальные преступления.

Паша тяжело сглотнул. Всё внутри него сжалось. Ему не хотелось ни есть, ни пить, ни спать. Даже в компании своей драгоценной возлюбленной. И вместо того, чтобы представлять её, нежную, грациозную, спокойную, он представлял себя — бледного и неподвижного, лежащего где-то в лесополосе.

Сколько уже было таких историй с разгневанными солами и вулканами, которые в порыве ревности хватались за столовые ножи, скалки, револьверы, лопаты и даже бензопилы. Но вряд ли в гостиницу можно будет пронести бензопилу. Да и вообще она говорила, что вытребовала у своих спутников право на «открытые отношения». Что это, кстати, значит? Какой-то оксюморон, белиберда, как «ледяной жар» или «счастливая смерть». Паша всё собирался уточнить, но каждый раз стеснялся показаться невеждой.

А вот и они! Паша отлип от стены и ещё раз встряхнул свой белый зонт, разбрызгивая капли. Навстречу из лифта к нему вышел Яшута, за ним, словно в сопровождении пажа, царственно ступали Любовь Шантеклер Вразумлённая и Луня. Старший брат, как старый важный кавалер, опирался о красный зонт-трость. У девушки в руках ничего не было. Неужели они двое шли под одним зонтом? Это казалось немыслимым. И никто их не заметил, не остановил, не арестовал?

— Что с тобой, Паша? — строго поглядел на него старший брат, подававший самые большие надежды.

С его умениями, знаниями и деньгами, полученными от отца и сола сестры, он сам мог легко стать центром новой системы, завести детей. Сол Александр не раз шутил, что ждёт от него внуков. И вот как Луня решил собой распорядиться.

— Да, сейчас, — пробормотал Паша, давая старшим пройти в забронированный номер.

На самом деле организацией встречи занималась Любовь, а не её горе-любовники, но братья изо всех сил старались строить из себя настоящих спутников, всецело контролирующих ситуацию.

Первыми в комнаты вошли под руку Луня и Любовь. Следом весь в нетерпении, как маленький разъярённый пёсик, ворвался Яшута. Паша, ещё раз окинув взглядом пустой коридор, последним юркнул в номер, осторожно, без хлопка прикрывая за собой дверь.

— Я здесь на пару денёчков, — тихо пела Любовь. Её умиротворённый голос напоминал колыбельную. — Приходите, когда сможете — и не обязательно всем скопом, — улыбнулась она, мурлыча под нос. Похоже, девушка и правда пела колыбельную. Одну из тех, что нравятся её первенцу и наследнику замка «Среди озёр».

— Я тут сегодня заночую, — вызвался Луня.

Младшие братья бросили на него завистливые взгляды.

Луня уже достиг того возраста, когда молодой человек получает право жить отдельно и не отчитываться перед родителями за каждый шаг. Ему даже толком и лгать не приходилось. Старший брат уже как несколько месяцев обустраивался в своей новенькой студии, которую ему подарил отец.

— И ты, Люба, можешь остановиться у меня, — предложил Луня.

— Нет, нет, мои будут мне звонить сюда, — не глядя отвечала девушка, осторожно, пуговицу за пуговицей, расстёгивая свой тонкий плащик. Её изящные длинные пальчики казались прозрачными из-за бледной кожи.

— Ты не замёрзла? — Яшута неуклюже пожал ей руку.

Девушка молча высвободила свою холодную ладонь и продолжила раздеваться.

— Не лезь, — цыкнул на него Луня, помогая гостье снять шарф.

Ласкины старались вести себя как взрослые мужчины, но то и дело сбивались на юношеские братские препирательства.

Сняв верхнюю одежду, Любовь осталась в лёгком, не по погоде, платье на старинный манер: с приподнятой талией. Широко ниспадающий прохладный шёлк и атлас скрывали высокую фигуру девушки почти до пят. Несмотря на дождь за окном, подол и туфли были чистые, словно гостья перенеслась сюда по воздуху, как прекрасная грёза.

— Не верится, что мы наконец собрались. Здорово! — мёртвыми губами проговорил Паша. Чтобы как-то отвлечься, он трясущимися руками полез в буфет.

— Мне только минеральной воды, — попросила Любовь, приглаживая перед трёхстворчатым трюмо свои тёмные каштановые волосы. Они казались тяжёлыми, влажными. На висках красовалось несколько завитков — признак страстной натуры. — А вы так и будете стоять? — не оборачиваясь обратилась она к братьям. — Невежливо заставлять девушку ждать, тем более в таком положении — раздевайтесь.

Через пятнадцать минут ей действительно позвонили. Это были тройняшки Шантеклеры. Перебросившись со своей юни парой дежурных вопросов о погоде, на которые Любовь, как отличница, ответила верно, бдительные спутники попросили её включить камеру на мобильном телефоне.

— Конечно, сейчас, — кивнула девушка, тем самым дав знак своим обожателям.

Луня, Паша и Яшута вмиг попрятали все улики и сами сгрудились в одном углу, чтоб их не засекла камера. Холодный круглый глаз мобильника скользнул по мрачному пустому номеру с тяжёлым жёлтым светом, из-за которого складывалось впечатление, что комнаты находятся где-то под водой, на этажах затонувшего круизного лайнера. Нет, этот номер с привидениями ну никак не мог служить местом для тайных свиданий.

— Ты в постели, дырочка? — подметил один из тройняшек. — Тебе не здоровится? Я сейчас буду… — он говорил так, будто их разделяли один-два квартала, а не океан и континент.

— Не стоит тратить топливо, я в порядке, — улыбнулась Любовь. Улыбка у неё тоже вышла печальная и невыразительная, словно она давно ничему не радовалась.

Яшута, сидевший неподалёку, видел на экране её спутников. Тройняшки Шантеклеры, названые младшие братья его сестры, и следовательно, его самого. И не стыдно ему так поступать с собственными родственниками?

Нет, наоборот, очень волнительно. Юноша представлял себя этаким ловким и удалым плутом, мошенником, почти Робин Гудом, который крадёт у богатых и дарит бедным. И крадёт не деньги, а любовь. Да, в наши дни она в цене как никогда.

Утешая свою совесть, Яшута вспоминал о тех простых ребятах, со многими из которых он учился в школе и институте и которые, скорее всего, никогда не обретут систему, ведь у них недостаточно денег. Максимум, что им светит, это статус энцелада или мутуна-тутуна, ненавидимых остальными спутниками. И даже для этих презираемых ролей нужно ещё постараться — завоевать внимание девушки раз не дорогими подарками, то хотя бы привлекательной внешностью и остроумием.

— Какие же они жуткие, — подытожил Паша, когда «дырочка» повесила трубку. — Нет, я видел близнецов раньше, но там было ясно, что это всё равно разные люди, хоть они и очень похожи друг на друга. А эти… просто одно лицо! У них даже одни движения, одни интонации… — причитал средний брат.

Он был откровенно напуган и не хотел связываться с этим трёхглавым цербером. Мало того, ему показалось, что кровожадный монстр его видел и просто притворился, будто поверил их детской уловке.

А Луня был потрясён тем, как Любовь искренне разговаривала со своими ревнивцами: лаконично, спокойно, без лишних эмоций. Ей бы работать шпионом. Хотя в шпионах уже давно нет никакой потребности с тех пор, как Равнина целебных рек победила в Последней мировой.

— Ты так легко говорила с ними об их ребёнке, — проронил старший брат.

— Ну, это же и мой ребёнок тоже, — погладила его по голове девушка. Интересно, она раскаивалась в своих изменах?

— Ты их любишь? — встрял Яшута.

— Вы же знаете, это вынужденный союз. Мои родители не могли отказать первым Вразумлённым, — избежала прямого ответа на вопрос гостья. — Я с ними связана материально, а вот вас я по-настоящему люблю.

— И скольким дурочкам ты это говорила? — сорвался Паша. Он был на грани, ещё чуть-чуть и парень выбежал бы за дверь, забыв о своих вещах. Кажется, он лишь сейчас до конца осознал, в какую авантюру влез.

— Паша! — одёрнул его, как бывало перед отцом, Луня.

— Не строй из себя воспитателя, — пригрозил ему средний брат дрожащим пальцем. — Отец будет в ярости, когда узнает.

— Паша, — окликнула его Любовь и поднялась с кровати.

Казалось, она хочет удержать его, но вместо этого девушка изящно коснулась своей шеи под волосами, расстегнув невидимые пуговки, — и платье, словно мантия фокусника, скользнуло вниз, давая уже затосковавшим зрителям то, за чем они пришли на представление.

Паша хотел было что-то возразить, но окончательно лишился дара речи, когда увидел специальное широкое нижнее бельё и бандаж для беременных. Из-за просторного пальто и платья этого было не заметно, но теперь Ласкины увидели, что их избранница была на позднем сроке.

— Я же вам сразу сказала, что невежливо заставлять девушку в положении ждать, — пошутила Любовь, привычным движением обвивая руками живот.

— Когда родится ребёнок? — уставился в её торчащий пупок Яшута.

— В этом месяце.

— И спутники отпустили тебя?! — не поверил Луня.

— Да, конечно, между нами полное доверие и взаимопонимание.

Братья не стали возражать: всем известно, что лжецам обычно всегда верят. Это за честными будут следить и требовать с них чеки и билетики, а таким, как Любовь, достаточно простых слов и улыбки, чтоб убедить собеседников даже в прилёте инопланетян.

— Я не могу, — покачал головой Паша и направился к двери.

Глава 2. Совет от скандалиста

Но из гостиницы он не ушёл — остался сторожить своих братьев и возлюбленную. На сердце у него было неспокойно. Он вспоминал, как однажды его родительской системе уже доводилось принимать у себя Вразумлённого.

Да, несколько лет назад их дом навестил Евграф Шантеклер и увёз их единственную сестру. Они с ней с тех пор даже не разговаривали. Тот Вразумлённый тоже вроде как путешествовал один, а на самом деле с ним была большая свита из безликих Джеков, которая постоянно суетилась на заднем плане. Может быть, подобная прислуга есть и у младших Шантеклеров. Не Джеки, а, например, Томы или Джоны. И сейчас они шпионят за ним, Пашей, и его попавшимися на удочку братьями.

При этих мыслях юноша весь подобрался на своём кресле и заозирался. Он сидел в холле гостиницы, напротив у стойки регистрации что-то обсуждали с администратором несколько гостей. Наконец один из них, самый громкий, хлопнул ладонью по лакированной доске и отошёл.

Паша напрягся, заметив, что проблемный постоялец направляется прямо к нему. Похоже, скандалист собирается вступить и с ним в перепалку, но, может, оно и к лучшему. Так Паша хоть на пару минут отвлечётся от дурных мыслей.

Но странный гость, не произнеся ни слова, уселся на соседнее кресло, предварительно задев ногой стоявший рядом журнальный столик, и взял с него потрёпанный глянец. Загородившись прошлогодними страницами, дебошир даже не посмотрел на соседа. И Паша ещё более сконфузился, исподлобья поглядывая на незнакомца и теребя рукав студенческой рубашки.

И зачем он здесь сидит, дурачок — ругал себя юноша, — когда мог бы сейчас вместе со своими братьями наслаждаться обществом Любви. Они ведь так долго планировали эту встречу. Не хватало ещё, чтоб Яшута стал мужчиной раньше, чем он.

Паша уже решил двинуться к лифту, как незнакомец обратился к нему:

— А её спутники в курсе?

— Что? — обмер Паша и рухнул обратно в кресло.

Это что, один из Джеков? Как же быстро свершается справедливость, когда речь идёт о преступлении простых смертных против сильных мира сего!

— Говорю, будь поосторожнее, а то однажды к вам в самый пикантный момент вломятся сол и вулкан вашей голубки в сопровождении охраны, частных сыщиков, вышибал и, кто знает, кого ещё, — продолжал собеседник, не отрывая взгляда от устаревшей коллекции плавок.

— Я вас не понимаю, — выдохнул Паша, решив, что будет всё отрицать и покрывать братьев даже под пытками.

— Эх, завидую я вам, — внезапно сменил тон подозрительный постоялец и отложил журнал.

— В смысле… — уставился на него Паша, наконец у Ласкина появилась возможность хорошо его рассмотреть.

«Нет, это точно не Джек, — выдохнул про себя юноша. — Они так ярко не одеваются». Нет, это не шпион, а какой-то выцветший хлыщ с дурным вкусом и замазанными «мешками» под глазами.

— В смысле романтики, страстей. Вот мою законную юни, например, от меня тошнит — в прямом смысле. Её желудок не переносит одного моего вида, и мне приходится часами сидеть здесь, чтобы она могла нормально поужинать и заснуть.

Что ж, эту юни можно было понять. От одного взгляда на аляповатое, сорочье одеяние незнакомца со множеством блестящих страз и вышивок начинало рябить в глазах, а тяжёлое амбре — смесь духов, туалетной воды, одеколона после бритья, молочка для волос, дезодорантов и кремов — било в голову. Приятные по отдельности, вместе они образовывали гремучую смесь.

— Наверное, дело в том, что она беременна, — нечаянно вырвалось у Паши. Он всё ещё не отошёл после увиденного в номере.

— А из тебя вышел бы отличный дистанционный врач, — усмехнулся собеседник, — ну, ты в курсе, что многие очень переживают, когда их избранница посещает врача. Кто может гарантировать, что конкретно происходит за закрытыми дверями во время приёма.

— Не все женщины такие, — поморщился Ласкин.

— Но ты-то выбрал именно такую, — кольнул хлыщ. Да что он понимает!

— Она просто несчастлива в своей системе, её включили туда против воли. Точнее, её родителям и братьям нужны были…

— Деньги? Связи? И то и другое, — заскучав, незнакомец снова погрузился в изучение глянца. Кажется, он уже много раз слышал подобное.

— У нас с ней духовная связь, она крепче любой официальной орбиты.

— Разумеется, а потом она возвращается домой и ведёт те же задушевные разговоры со своими спутниками, и ложится с ними… — разошёлся гость. Видимо, всё-таки его что-то цепляло в этой расхожей истории.

— Её нынешняя беременность вынужденная, как и предыдущая, — заступался Паша, теряя контроль над своими словами.

— Оу, ну теперь мне всё стало ясно, — заключил собеседник, уткнувшись в магазин с уже вышедшими из моды аксессуарами.

На сопроводительном фото к товарам была изображена счастливая система, только-только образовавшаяся. Совсем ещё юная девушка в пышном платье и с кольцами на каждом пальце и её бесчисленные спутники — все с одинаково ровными белоснежными зубами и подогнанными улыбками. Они спешат навстречу будущему, в котором, похоже, будет много счастливых моментов и брендовых вещей.

— Вам просто завидно, что ради меня с братьями, — Паша почему-то кивнул на праздничное фото со страницы, будто на нём была Любовь вместе с Луней и Яшутой, — наша избранница не побоялась улететь на край света. Рискнула одна, на позднем сроке, отправиться на другой континент, — впал в раж Паша, хвастаясь мужеством своей визави. — И это при том, что мы даже не связаны официально. А вашу законную юни, как вы признались, от вас тошнит.

— Ха! — оживился собеседник, сминая листок с фотографией. — Ты ещё слишком молод, многого не понимаешь. Но так и быть, я тебе объясню. Ваша богатенькая юни — а она богатенькая, если может позволить себе такие путешествия и такие интерьеры для свиданий, — гость развёл руками, приглашая Пашу полюбоваться старинным холлом, — катается к вам на встречи с животом, чтобы случайно не понести от вас или других своих непутёвых любовников. А так, когда дверь на замке, спокойнее, пусть и не так удобно, если ты, юноша, понимаешь, о чём я, — подмигнул собеседник. — И она встречается с вами здесь на краю света, в Столице, потому что тут тише обстановка и пока не действует полиция нравов. У вас здесь ещё полно свободных девушек, и у каждой то и дело не проверяют на улице документы, чтобы убедиться, что она идёт в сопровождении своих настоящих спутников, а не похитителей или — того хуже — любовников. Крути амуры ты с чужой юни где-нибудь за пределами Равнины целебных рек — например в Корабельной крепости или в землях Кирки-реки — давно бы отправился под суд. А где-нибудь на Огненных озёрах или Драгоценных атоллах тебя и вовсе линчевали бы местные солы и вулканы — чисто из солидарности. Ну и на закуску: со своими спутниками ваша зазноба никогда не разойдётся, иначе откуда она возьмёт средства, чтобы летать к вам на свидания, — собеседник закрыл журнал и швырнул в мусорную корзину. — Он уже устарел, нечего прививать постояльцам неправильные вкусы, — прокомментировал свой поступок гость и откланялся, оставив странного юношу в одиночестве.

Глава 3. Накануне войны с "аборигенами"

«И кого же он мне напоминает? — ковырялся в своей цепкой памяти бонус-фанфарон, пока шёл к лифту. — Ах да, точно, вот это встреча!» — вспомнил модник и улыбнулся самому себе в зеркало, висящее в пустой кабинке.

Они с юни поселились на последнем этаже. Там располагались не самые лучшие номера, но его избранницу в последние дни тянуло на высоту — одна из причуд её положения. Кажется, её первая беременность проходила без подобных капризов. Но с другой стороны — в этот раз она носит девочку — наверняка это не могло не повлиять на характер.

У порога номера прежде, чем он успел отпереть дверь своим ключом, ему открыл вулкан:

— Проходи, Зотик, они в ванной.

— Ты не представляешь, кого я встретил внизу, — начал было Сорокопут, но вмиг передумал говорить, решив приберечь козырь в рукаве, — а, впрочем, кого здесь только нет.

— Ты не спрашивал у администратора по поводу батарей? — Чачалака то и дело потирал оголённые плечи. Ничего, кроме набедренной повязки, цветных татуировок и браслетов, не защищало его кожу от осенних сквозняков.

Здесь зловещие рисунки розалистов уже не внушали такого ужаса, как в джунглях Огненных озёр. Артур походил на несчастного, больного ягуара, забытого циркачами шапито под промозглым дождём.

— Они обещали передать несколько грелок и батарей, — отрапортовал Зотик. — Конечно, они могли бы сделать больше, но боятся открыто потворствовать розалистам. Гости вроде тебя, представителя алого лепестка, в Столице нонсенс. Чуть что не так — и кларисты раздуют скандал, сам понимаешь.

Чачалака, и правда, понимающе кивал и умилялся собственной выдержке и готовности пострадать за выбранные учение и клуб.

— Меня согреют руки Розалины, — воздел ладони к люстре Чачалака, воображая, что дочь Венеры сейчас наблюдает за его испытаниями.

— А твоя Розалина в курсе, что ты регулярно нарушаешь данные обещания? — шутливо толкнул его локтем бонус-мажордом и подкрался к двери ванной комнаты, чтобы подслушать.

Услышанное, по всей видимости, вполне его удовлетворило, и он вернулся в главную комнату и развалился на диване.

Артур сел неподалёку, обложив себя подушками и так надеясь сберечь хоть сколько-нибудь тепла, раз дополнительная одежда под запретом. Возле розалиста на сиденье лежала стопка распечатанных досье. И вулкан просматривал одно за другим, ставя свои подпись и печать. Чьи-то заявки отсеивались, чьи-то шли с дополнительными пометками. Сорокопут, делая вид, что погружён в собственные мысли, то и дело поглядывал на однотипные портреты, сопровождающие каждый документ.

Хмурые и серьёзные, весёлые и злые, глупые и бессмысленные — все лица имели одинаковое пустое выражение. Но это и понятно — их ждут Пустые земли. Говорят, кто хоть раз видел эти угнетающие пейзажи разрушенных мегаполисов и перепаханных взрывами лесов и гор, никогда уже не сможет забыть о них.

Хотя среди кандидатов немало новичков. Следя за движениями Чачалаки, Сорокопут подмечал, что в этот раз он набирает на войну в основном первогодок или второгодников и третьегодников, которые неважно показали себя на поле брани. Странное какое-то мероприятие намечается.

— Разве интересно наблюдать за неудачниками? — наконец не выдержал Зотик.

— А? — поднял на него подслеповатые глаза вулкан. — У нас в этом сезоне особая — юбилейная — Цветочная война, посвящённая Розалине.

— Пф, они у вас все посвящены Розалине, — потянулся Сорокопут и прислушался, не проснулся ли Евгений. Но наследник Шантеклеров всегда хорошо спал в дождливую погоду.

— На этот раз в качестве арены выбран старый центр — священные руины, — зашептал Артур. — И там сейчас, в отличие от всех городов Равнины, хорошая погода, как на Огненных озёрах. Это знак.

— Знак? Так зачем вам эти зелёные воители? — продолжал расспросы Сорокопут, предчувствуя неладное.

Его взгляд упал на одно из одобренных досье. Имя он не разобрал, а на фотографии было совсем юное лицо. Неужели сегодня на Цветочные войны идут прямо со школьной скамьи? Какая безнадёга в глазах! А показатели — точь-в-точь как у Зотика. Только Зотику в своё время достался жалостливый проверщик, а этому бедолаге не посчастливилось попасть на приём к какому-то принципиальному доктору, вроде Евграфа Шантеклера.

— Не лучше ли набрать уже опытных драчунов из «ветеранов» и финалистов предыдущих войн, раз битва юбилейная и наверняка съедутся важные гости? — продолжал пытать бонус.

— Да, ты прав, — снял очки и потёр глаза Чачалака. Ему самому не легко было об этом говорить. — Но мы и собираемся пригласить нескольких талантливых ребят, двух-трёх. Клуб решил в этот раз провести Цветочную войну по типу «охоты» или «войны с аборигенами». Ставки повышены до предела. Мы редко проводим подобное. Точнее, я лично никогда ещё таких соревнований не организовывал.

— Война с аборигенами? То есть тем молокососам просто выдадут палки и луки, а ветераны получат огнестрельное оружие и шокеры? — Зотик никогда не отличался человеколюбием или мужской солидарностью, но в этот раз его что-то тронуло. Может, дело в том, что он сам чисто случайно избежал арены. — Это же убийство!

— Зотик, — протянул Чачалака с кислой гримасой, будто прося собеседника не позориться. — Ты ведёшь себя как те безумные активисты, требующие запретить всё на свете. Нет, Цветочные войны никогда не были убийствами, тем более юбилейные — на них же присутствуют высокопоставленные гости. А в этот раз приедут даже представители правящей династии, — многозначительно поднял руку переизобретатель, изобразив на голове корону.

— По мнению розалистов, всё, на что глазеют благородные, тут же приобретает благообразный вид? — хмыкнул Сорокопут.

— И там будет наш будущий айт Любим Акулин, — напомнил Артур. — Ему нужно хорошо себя показать, чтоб получить разрешение вступить в нашу систему.

— Так ты пустишь под нож тех ребят, только чтобы тот прыщавый получил возможность надоедать нам? — Зотик уже сам чувствовал, что заходит слишком далеко, но не мог слезть с осёдланного конька.

— Что?! Под какой «нож»? — несмотря на грозный, даже устрашающий вид розалиста с многочисленными татуировками по всему телу, он боялся всяких претензий и критики.

— Ты сам сказал, что ставки повышены до предела. Это разве не означает… — но Зотика, к его радости, вовремя прервали.

Глава 4. Трапперы

Из ванной комнаты, тонущей в клубах пара, вышла венера Вишенка, комично напоминая свою божественную прародительницу. Закутанная в мохеровый халат до пола и с длинным полотенцем, обёрнутым вокруг влажных волос, она ступила в гостиную в сопровождении своего сола, покрасневшего от жары.

— Ох! — стоило девушке заметить на диване вернувшегося бонуса, как она схватилась за живот, словно ей снова поплохело.

— Я ухожу, ухожу, — поднял руки, сдаваясь, Сорокопут. — Пойду проведаю Евгения, — и он вышел в соседнюю комнату.

Вишенку усадили на его место и накрыли до подбородка пледом. Она выглядела такой разморенной, будто не спала много дней.

— Надо паковать вещи, а то мы не успеем домой к ужину. Отец и братья рано ложатся спать в будние дни, — проговорила девушка, её веки то и дело смыкались.

— Не сегодня, бедняжка, уже поздно, и тебе надо отдыхать, — погладил её по макушке Евграф.

Положив подушку на свои острые колени, он пригласил свою юни лечь. Она покорно примостилась возле него и вытянула ноги, столкнув на пол пару листов с досье.

— Что это? — простонала она, поглядев на старый ковёр.

— Очередная партия храбрецов, — постарался улыбнуться своей избраннице розалист. Но из-за проведённой ритуальной пластической операции у него получился лишь звериный оскал.

— Любим тоже там будет? — зевнула девушка.

— Да, обязательно, — заверил Чачалака. — В главных ролях. Вместе с другими несколькими опытными «трапперами»-охотниками.

— О, вы что, собираетесь разыграть историческую сценку их прошлого Огненных озёр? — предположил Евграф. Он часто вставлял «шпильки» без задней мысли.

— Нет, что ты, нет, — замахал руками-«лапами» Артур, пряча раздражение. — Война будет проходить неподалёку отсюда — на территории древних руин. Да и те «трапперы» из истории Огненных озёр, на которых ты намекаешь, вовсе не были охотниками на людей.

— Разве? — округлил свои до безобразия широко расставленные глаза Шантеклер, став похожим на ошарашенную лошадь. — А я ещё в детстве читал всякие приключенческие романы о путешественниках со Старого континента, которые отправлялись на Молодую землю, чтобы заработать состояние на «ничейных» лесах и лугах.

— Пф, глупые выдумки для богатеньких деток, — обиделся «ягуар» и отложил недочитанное досье. — На самом деле эти пришельцы не были ловкими авантюристами, какими их показывали в дотриумфальных фильмах. Если бы не помощь моих далёких предков с берегов Огненных озёр, эти удальцы сгинули бы в день своего прибытия. И они не были завоевателями, — особо подчеркнул Артур. — То, что тогда происходило, было не силовым захватом, а культурным обменом.

— Письменность и математика в обмен на землю и пищу, — вставила Вишенка. В последние дни она редко участвовала в беседах, ограничиваясь парой-тройкой тёмных фраз — как будто оракул.

— Ты мой историк, — склонился к ней и поцеловал в полотенце сол.

— Забудем, это всё не важно, — отмахнулся от воспоминаний о прошедшем Чачалака. — Триумф всё расставил по своим местам. Все политические и исторические процессы давно остановились, — розалист обвёл пространство вокруг.

В стоячем воздухе левитировали редкие пылинки — и не подумаешь, что когда-то в этих номерах тайком совещались министры и депутаты, расставляли «прослушки» и камеры шпионы и разведчики всех мастей, отдыхали заморские делегации. Однако теперь время даже здесь остановилось — давно наступил предрекаемый конец истории.

Но ни Вишенка, ни её спутники не ощущали этого застоя — потому что родились уже в этом временном болоте.

— Да и теперь никому не выгодно ворошить старые фантомные обиды, — подытожил розалист, возвращаясь к недочитанному досье.

Вишенка в знак согласия протяжно зевнула не прикрывая рта.

— Отнести тебя в кроватку, моя бедняжка? — снова принялся миловать её Шантеклер. Его колкие поцелуи падали на что попало, редко достигая лица — как мелкий дождик или картечь.

— О нет, только не он! — внезапно воскликнул Артур, словно увидел привидение, и тут же сам себе зажал рот, испугавшись собственного возгласа.

В ответ в соседней комнате заплакал ребёнок. Ничего, Сорокопут разберётся — сами родители даже не посмотрели в ту сторону.

— Что стряслось? — раздражённо поинтересовался северный принц. — А, этот? — он заметил знакомое лицо. — Это ведь тот защитник Огненных озёр, гроза амазонок?

— Что? Нет, не он, — помотал головой розалист. — Но ты тоже мог его видеть по телевизору. Роберт Циккаба. Слышал это имя?

— Ну, вроде что-то припоминаю, — задумался Шантеклер, теряя интерес. Раз речь зашла не о герое, то зачем вообще продолжать этот разговор.

— Этот Циккаба, знаешь, что натворил… А, впрочем, ты прав, — вмиг зажёгся и погас Артур. — Нечего о нём вспоминать — авось поскорее забудется, — розалист вынул из своего рабочего портфеля особо яркий алый маркер и начал черкать и расписываться. — Нет, нет, не допущен, отказано, не прошёл, удалить, нет, отказано, — орудовал фломастером Чачалака, словно художник — кистью.

— Ты похож на ребёнка, который стащил родительский паспорт и теперь рисует в нём каляки-маляки, — захихикала Вишенка, сбив розалиста с толку.

Точно, он поддался лишним эмоциям, теряет хватку. И всё из-за этого прощелыги. Странно, как всё-таки ему удаётся всякий раз выходить сухим из воды, целым из мясорубки.

Глава 5. Роберт Живчик

Обычно Артур всегда искренне сочувствовал всем участникам Цветочных войн. Эти несчастные альфы, в его глазах, были совсем не виноваты в грехах предыдущих «вожаков» и «львов». Лишь природа в ответе за то, что они родились с завышенными показателями, которые не в состоянии эффективно понизить ни одни блоки.

Бедные, несчастные ребята, изгнанные из своего прайда львы — им теперь приходится с нуля строить свою жизнь. Страшно представить, что творится у них на сердце. Вот они здесь, солы и вулканы, бонусы и айты, сидят в тёплых квартирах и номерах в обнимку со своей юни и детьми, а альфы сейчас готовятся, мучаются бессонницей в малоудобных пунктах распределения — одним словом, бараках…

Но этот паразит Циккаба! Стоило Артуру да и любому розалисту о нём вспомнить, как его тут же пронзала ярость. Роберт Живчик, Роберт Счастливчик, Роберт Гневливый. Все эти звания и прозвища были широко известны среди участников и организаторов Цветочных войн, почти не выходя за пределы арены.

Хотя каждый финалист мечтал, чтоб о нём узнали обычные люди, особенно юни. Но сегодня начала чётко оформляться печальная тенденция — не включать в системы даже победителей состязаний. А ведь это для бойцов и была главная награда.

Причин у подобного отторжения много. Но официально громче всего говорят о грядущем спаде, дескать, сейчас и «нормальным», достойным претендентам непросто вступить в систему и завести детей. Почему же они, без генетических изъянов, должны уступать место альфам, разжигателям мировых и прочих катастроф?

Но, пожалуй, главная причина заключалась в страхе солов и вулканов. Они боялись не управиться с альфами, которые, вполне вероятно, захотели бы однажды, обвыкшись, свергнуть их с законного «престола» в центре системы.

Благо, Чачалака подобными предрассудками не отягощён и понимает, что альфы — те же люди. Не все они похожи на проклятого Циккабу!

— Этот Роберт, он плохой человек? — как-то неприлично доверительно, интимно спросила Вишенка, взяв исчёрканный документ с его портретом.

Все фото участников были стандартные как на паспорт. На них обычно граждане сами на себя не похожи. У всех какие-то сонные или встревоженные лица… Что не скажешь о Живчике! Он на подобных снимках получался намного лучше, чем был в жизни, — как будто снимался для модных журналов.

— Убери это подальше, Артур, — не спрашивая Евграф отобрал у Вишенки листок и, брезгливо держа двумя пальцами, передал обратно Чачалаке. — Это юни не игрушка, — пригрозил принц своей избраннице как ребёнку. — Девушки с давних пор падки на подобных персонажей, — пояснил он.

— Да, точно, прости, Евграф, — засуетился вулкан, сминая и пряча искусительную бумажку. — Вот, лучше на него полюбуйся. Это твой будущий айт. Мы уже всё обговорили. Ему осталось хорошо себя показать в следующий войне — и он наш!

Вишенка приняла от своего вулкана чистенькое досье — без дополнительных печатей и приписок. Любим Акулин. Тридцать девять лет. Место рождения: Равнина целебных рек, Столица. Всё как надо — ничего интересного. На фото — неприглядный мужчина с бычьей шеей и таким же набычившимся выражением. Подбородок опущен, лоб направлен на зрителей, словно у него пробиваются острые рога. А в целом ничем не примечательное, простое лицо с грубыми чертами. Ни намёка на интригу, как в случае с Робертом Живчиком.

— Ну как тебе, хорош, правда? — заискивающе поглядел на юни Артур. Он надеялся на хорошую оценку для своего протеже. — Только посмотри, какие плечи, а грудь — такого можно в плуг запрягать вместо быка, — нахваливал розалист свой «товар» как заправская сваха. — Его у нас так и называют Двужильный. Однажды, на моих глазах было, он свалился с третьего этажа головой вниз. Ну всё, думали, перелом шеи и позвоночника, сотрясение мозгла, — тараторил Артур, будто на базаре. — А не тут-то было, встал, отряхнулся и пошёл — только вмятина на земле осталась…

Вишенка вновь протяжно зевнула, отворачиваясь и гладя свой чуть округлившийся живот:

— Ну хватит, ты, Артуша, напугал меня с Звёздочкой.

Чачалака поджал губы и умолк. Если с отцом он оговаривался, когда старик называл его ласково Артуша, то юни и слова не говорил. Наоборот, в её исполнении это считалось очень милым.

— Звёздочка? — переспросил Шантеклер. — Вчера же ещё была Умница.

— Я хочу назвать мою дочь Звёздочкой!

— Не слишком ли это мужское имя? — предположил Чачалака. Для него составляло редкое мучительное удовольствие говорить о дочерях другого спутника своей юни. — Всё-таки звёзды — это солы и вулканы — мужчины. Лучше выбрать что-то более нежное.

— Тогда Булочка! — воскликнула девушка.

— Ты не можешь назвать ребёнка в честь лошади.

— И вообще это дело отца — подобрать имя для дочери, — назидательно заключил розалист. — Ему же, в конце концов, её растить.

Растить, да. Интересно только, до скольких лет. До вступления в систему, как все мечтают? Или, может, внезапный Недуг объявится и заберёт её раньше срока. До четырнадцати лет, до первого сентября, до того, как прорежутся молочные зубки. Чачалака перечислял про себя важные вехи в жизни ребёнка и невольно делал ставки. Его-то Роза не добралась и до первой черты — не сумела даже появиться на свет.

— Нет, я тоже буду растить! — закапризничала мать. — Она станет моей лучше подружкой!

— Что за выдумки, бедняжка, тебе явно пора в кроватку — совсем разморило, — спохватился Евграф.

Никто не воспринимал слова юни о самостоятельном воспитании дочери всерьёз. После рождения девочки она должна будет думать о следующем ребёнке. Это долг каждой юни — дать как можно больше наследников. Пустые земли наступают!

Глава 6. Ничего для себя

Итак, как Вишенка ни сопротивлялась, ни ворочалась, через несколько минут она уже лежала в постели. Ну сколько можно! В последние дни девушка практически не встаёт. Всё из-за ниоткуда взявшейся немощи и слабого желудка. Сегодня её уже рвало. До туалета она не добегала, да и вообще не считала это важным. И за ней убирали по всему номеру, как за больным питомцем. Занимался этим в основном Сорокопут, из-за чего Вишенке постоянно мерещилось, что от него дурно пахнет. И при одном только взгляде на бонуса у неё сжимался желудок и шли позывы.

А, может, дело в крепких духах, от которых Зотик не мог отказаться, как его ни уговаривали. Вот и сейчас девушке прежде почудился удушающий аромат, а уже после она услышала шаги.

В спальню вошёл бонус и остановился в дверях, заперев за собой.

— Как Евгений? — поинтересовалась Вишенка, приподнимаясь на подушках, но безуспешно — она то и дело соскальзывала обратно.

— Он настоящий силач, бутылочку держит так, что щипцами не вырвешь, — Зотик снял с себя заплёванный молоком и слюнями жилет и повесил рядом на стул.

Несмотря на грязную и незаметную работу, которую ему приходилось выполнять без выходных, вид у него был счастливый.

— Тебе правда нравится всем этим заниматься? — спросила Вишенка.

Ей самой нравилось лишь играть со своими детьми. И как только они начинали беспричинно плакать или пачкались, тут же звала на помощь спутников, а сама ретировалась.

— Да, забота о детях ничем не отличается от заботы о юни. Ну может, дети не такие взбалмошные.

— Зотик!

— А ещё я узнаю много нового на своей работе, — развёл руками Сорокопут и улыбнулся.

Да, сегодня он определённо был в настроении, что-то радовало и забавляло его, что-то, чем он не собирался пока ни с кем делиться.

— Ладно, иди к себе, — махнула ему рукой, как слуге, Вишенка и вновь утонула в широкой постели.

Но Сорокопут не двинулся с места, с усмешкой уставившись на свою избранницу.

— Ты не слышал? — отодвигая одеяло от лица, обратилась к нему девушка. — И да, ещё Евграфа позови.

Но вместо того, чтобы кинуться исполнять приказ, бонус подошёл к постели.

— Зотик!..

— Ты ведь понимаешь, хозяюшка, что всё это понарошку? — перебил её Сорокопут. — На самом деле ты мне не начальница. Бонус вращается ближе к светилам, чем Венера, а значит, стоит выше неё в системной иерархии. И будь ты на месте Любви или своей подружки Перчинки, ты давно бы это уяснила. В традиционной системе тебе бы не позволили так филонить, — Сорокопут сел на край кровати.

— Ты, нянька моего сына, будешь мне угрожать? — нахмурила бровки Вишенка. Она старалась глядеть как можно строже, но вызывала не больше оторопи, чем рассерженный котёнок.

— Я — нянька главного наследника первых Вразумлённых, — поправил бонус торжественным тоном и ущипнул её за нос.

— Ах… — девушка задохнулась от возмущения.

Она терпеть не могла оставаться со своим бонусом наедине. В присутствии Шантеклера и Чачалаки он был как шёлковый, ни слова — только уборка, подай и принесли. А с ней тут же выходил из-под контроля, начинал строить из себя неведомо кого.

— Хватит, ты что, альфа?! — крикнула юни, не зная, как спастись. Кажется, её сейчас снова стошнит.

Но, к изумлению девушки, слова подействовали. Навязчивый бонус отступил. Да, верно, и чего это с ним? Сорокопут, сколько себя помнил, всегда вёл себя напористо, уверенно, даже бесцеремонно и считал это проявлением здорового мужского характера. А когда на горизонте появилась потенциальная юни, Зотик и вовсе забыл про стыд.

Он, опираясь на свои институтские знания, сразу, при первой встречи проанализировал поведение своей избранницы. Ему казалось, он читает девушку как книгу. И на каждой страннице этой книги Сорокопут натыкался на советы вульгарно одеваться и похабно шутить.

Он думал, что Вишенка одна из тех капризных недотрог, которые любят развязных мужчин. И все её «нет», «отстань» и «я так не хочу» — это лишь завуалированные призывы продолжать в том же духе.

Зотик и продолжал. А мечты о будущей дочери так кружили голову, что он и вовсе перестал слушать протесты своей юни. И лишь сол или вулкан могли её спасти от очередной постельной «расправы».

Но сегодня уверенность бонуса дала трещину. Он, склонившись над Вишенкой, внезапно вспомнил о тех досье участников Цветочной войны. Да, там были ребята с такими же как у него показателями. Были даже те, у кого показатели были ниже. И всё равно они по документам альфы, потенциально опасные элементы, негласные изгои, а он — нет. Он — чист, разве это справедливо?

Да и что там «справедливо»? На справедливость как таковую Зотику было наплевать. Его тревожило другое. Если он, по сути, альфа, значит, и в нём заложена определённая угроза для общества. А вдруг его стойкий, упрямый характер — это лишь проявление ожидаемой от альф агрессии?

Что-то внутри Сорокопута дрогнуло, он по-настоящему засомневался. Сквозь новую тёмную линзу все и всё вокруг показалось ему несколько иным. И в первую очередь — Вишенка.

— Зотик, не наваливайся, — пожаловалась девушка, с надеждой поглядывая за его широкую толстую спину. Может, кто из светил придёт ей на помощь?

Но куда там, наверное, снова обсуждают того айта. Как там его зовут? Ах да, Любим! Почти как Любовь, которая сейчас, должно быть, за тридевять земель ищет лекарство от Недуга. Вот бы она выкроила денёк из своего насыщенного графика и прилетела бы сюда, в Столицу, встретиться с давней подругой.

А ещё Вишенка надеялась повидать отца и братьев; и, конечно, маму. Но это вряд ли. Дядя Марк точно её никуда не отпустит, и у них с отцом снова случится ссора… Девушка медленно утопала в воспоминаниях о доме, который был совсем близко, но всё ещё недостижим. Что там хочет от неё бонус, она в общих чертах представляла и не видела смысла сопротивляться. Сорокопут не воспринимает её претензии всерьёз — пора бы это уяснить.

— Вишенка, — погладил её по щеке Зотик, сменив наглость на милость. — Как ты себя чувствуешь?

— Не очень, — отвернулась девушка, избегая зрительного контакта.

— Снова подташнивает? Принести тебе воды?

— Ты что, Артура передразниваешь? — поморщилась Вишенка.

Розалисту она благоволила, хотя, казалось бы, они никогда толком не оставались наедине и между ними не было никакой физической связи. Чего не скажешь о Зотике, и это его раздражало. Бонус не верил, что в девушке есть хоть что-то, что можно открыть словом, но не массажем.

— Твоя продрогшая кошка сейчас перебирает досье несчастных новичков: кого бы скормить твоему будущему айту, чтоб он наконец набрал достаточное количество очков и ему официально разрешили вступать в систему.

— Да? — кажется, Вишенку совершенно не трогали истории об альфах на Цветочных войнах.

— Прольётся кровь, сломается немало костей. Кто-то, вероятно, лишится передних зубов, а кто-то — глаз, — «поковырял» ещё Сорокопут, чтоб убедиться: его избраннице безразличны все эти чужие зубы и кости. — Сделать тебе массаж? — наконец сдался бонус.

— Нет, — плаксиво простонала девушка, поджимая ноги и подтягивая одеяло к подбородку.

— Ну, ну, хозяюшка, всего несколько минут. А то у тебя скоро появятся пролежни. Ты почти не встаёшь, — схватил её за ступни Сорокопут и мягко потянул на себя. Ему нравилось мять ножки юни, «здороваясь» с каждым крошечным пальчиком. — Смотри, какие они у нас гладкие, розовенькие — как леденцы, — приговаривал Зотик, поглядывая на лицо девушки.

— Нет, только не надо как в прошлый раз… — вновь засуетилась несчастная, стараясь вырваться из нежных и умелых рук своего бонуса.

Но проще было бы высвободить ноги из медвежьего капкана. Однако в этот раз, на удивление, Сорокопут к ней прислушался. Ну и отлично. А то от одного воспоминания о липких слюнях своего бонуса девушку передёргивало.

— Пожалуйста, хозяюшка, расслабься, — строже потребовал Сорокопут, берясь за её пятки.

— Ладно, Зотик, не томись — я знаю, что тебе нужно. Давай ближе к сути, — раскинулась на постели девушка, открывая для искателя вид на «суть» его проблемы.

Но Сорокопут лишь нахмурился, когда перед ним развернулась прямая магистраль.

— По-твоему, хозяюшка, это всё, что мне нужно? — он вгляделся в знакомый розовый горизонт. Где-то там, по ту сторону «неба», спала, созревала его девочка.

— Это же нужно всем мужчинам. Они только одного этого хотят, — с раздражением отвечала юни. Ну как можно не знать таких прописных истин.

Зотик снова задумался, второй раз за день — не часто ли? — но теперь не только об участи одиноких альф, но и о счастливой судьбе системных мужчин, светил и других спутников. Неужели вся их жизнь, все устремления упираются в этот мягкий тупик, преграду из плоти и крови? Неужели каждый из его, Зотика, ровесников, одноклассников, земляков, которые в детстве мечтали стать — кто врачом, кто учителем, кто космонавтом — в итоге оказывался в одной и той же точке? Все эти мечты, похоже, и возникали в головах, только чтобы привести их к ней.

А так самим для себя ни Сорокопуту, ни другим спутникам ничего никогда и не нужно было. Печальное открытие. Может, у него, решил бонус, просто начался кризис среднего возраста? Полжизни позади и всё в этом духе — Сорокопут попытался перевести свои грустные размышления в шутку.

Ему ещё повезло, что он хоть чего-то достиг, пришёл к главной цели, пусть не солом или вулканом, но хотя бы бонусом. Да и чем его отношения с Вишенкой уж так сильно отличаются от её отношений с Евграфом или Артуром? У светил по всему миру один и тот же ракурс. И здесь он не ошибся. Особенно, что касалось Старого континента, по которому уже давно ползла ночь, добравшись наконец и до Столицы, и все юни и их спутники спали или готовились отойти ко сну.

Глава 7. Плохая мать и хороший отец

Правда, например, Вишенка ещё долго ворочалась, прежде чем уснуть. Она пока не привыкла к гостиничной постели. Точно так же сейчас ворочалась и её мать Ягодка, отвыкшая от домашнего алькова. Она впервые за многие годы ночевала у своего сола — Александра Ласкина — с тех самых пор, как её вулкан Марк потерял дочь, и юни пришлось переехать к нему.

— А что, если мальчики сейчас вернутся? — причитала Ягодка, перекатываясь с боку на бок. Она говорила «мальчики», потому что, к своему стыду, уже точно не помнила, кого как зовут из её старших сыновей — детей Александра.

— Нет, не волнуйся, — успокаивал её сол Александр. — Луня уже живёт отдельно. А Паша и Яшута на дне рождения приятеля.

— Они, наверное, злятся на меня? — тоскливо повторяла одно и то же Ягодка, всматриваясь в проступающее в лунном свете пространство.

— Нет, что ты, малютка, они у меня воспитанные, — смешался учитель. И к чему он приплёл воспитание?

— У нас, — надулась Ягодка, вот-вот готовая отвернуться к стене.

— Да, да, конечно, у нас — зашептал ей на ухо Александр. — А как мой братец, как мои племянники?

— Всё никак не вырастут, — вздохнула Ягодка, развалившись на спине и уставившись в потолок. — Знаешь, в книжках написано, что родителям всегда кажется, что их дети растут не по дням, а по часам. Видимо, я неправильный родитель.

— Может, ты просто перечитала сказок? — усмехнулся сол.

Он всё льнул к ней, а она всё отодвигалась, пресыщенная каждодневным вниманием. И Александр, и Марк с возрастом казались ей всё более темпераментными. Или это она охлаждается?

— Не смейся надо мной, — отвернулась женщина, уставившись в стену. Вот и тупик — дальше отступать некуда. — Мы с Марком решили, что этот ребёнок будет у нас последним.

— Ты после каждых родов так говоришь.

— Хватит придуриваться, Алек, — решила перейти в наступление Ягодка. — Я знаю, вы все мной недовольны, ведь я бросила тебя, бросила мальчиков и… и… Вишенку, — с облегчением выдохнула мать, вспомнив имя единственной дочери.

— Мы все понимаем, в какой тяжёлой…

— Ну снова заладил — просто скажи, что я плохая мать, — накликала на себя позор Ягодка.

И почему это её внезапно так растревожило?

— Ягодка?.. — сол сменил тон на более строгий, словно собираясь подыграть ей. — Мне Марк рассказывал, вы были у окулиста, и что он сказал?

— Я плохая мать, — тупо повторила женщина, стараясь не щуриться хотя бы в темноте.

— У тебя резко упало зрение, — констатировал Александр, вглядываясь в её большие выразительные глаза. Вишенка унаследовала их цвет, но не красоту.

— И что? — вновь закапризничала юни.

— Ясно что, тебе запретили целыми днями просиживать перед экраном, — невольно позлорадствовал Александр.

А ведь он предупреждал, уговаривал хотя бы делать перерывы по пятнадцать минут. Но нет, Марк воспользовался его суровостью и переманил к себе их юни, разрешив ей играть днями напролёт. И вот — закономерный итог. Александр уж боялся, что он не наступит и его мрачный прогноз не сбудется. Но нет — есть же на свете справедливость! Сол ликовал, хотя ему, конечно, было жаль свою избранницу.

Он тоже был хорошо воспитан и не обижался на юни, а её пристрастие к компьютерным играм принимал как должное. В первые годы такого увлечения Александр даже радовался, что его избранница интересуется хоть чем-то. Сами братья Ласкины были из системы, в которой юни могла часами наблюдать через окно, как ворона сидит на гнезде, словно вот-вот она взлетит, а из скопища веток и соринок покажется нечто невообразимое. Уж лучше экран, чем окно — думал в ту пору Александр.

И вот этот экран спустя четверть века померк перед Ягодкой навсегда.

— Ничего, будешь играть по паре часов в сутки — ещё не одну игру сумеешь пройти, — начал убаюкивать расстроенную Ягодку её сол.

На самом деле он плохо разбирался в этом вопросе. Компьютерные игры — это всё-таки женская тема.

— Нет, мне вообще запретили, максимум — пятнадцать минут, — в мгновение разрыдалась женщина.

Она плакала так горько, так самозабвенно, с такими раздирающими подвываниями, будто недавно была не у врача, а на кладбище, схоронив любимое дитя. Александр даже позавидовал — ни он, ни его брат, ни даже Вишенка никогда не удостаивались со стороны Ягодки столь глубоких эмоций.

— Пятнадцать минут, — захлёбывалась собственными слезами женщина, обхватив себя за плечи и раскачиваясь, как лодка на волнах. — Пятнадцать минут — это хуже, чем вообще ничего.

— Ну-ну, — обнял её сол, притянув к себе. — Может оно и к лучшему. Эти твои игрушки были слишком жестокими. Особенно та — про ресторан — одни деньги, деньги и счета. Подобные сюжеты плохо действуют на неокрепшие женские умы, делают юни корыстными и меркантильными. — Ягодка тряслась в его объятиях, будто её бил сильный озноб.

Да, если сейчас войдут мальчики, у них возникнет масса вопросов — устыдился Александр. Он всегда учил их быть честными и открытыми, даже когда это невыгодно, а сам всё это время бегал тайком на свидания с их ушедшей матерью. А теперь ещё и домой её привёл. Вулкан Марк будет в ярости, если узнает. Встречи на стороне его не так волновали, но под крышей соперника — это другое дело.

Сол Александр одновременно и пугался, и радовался возможной ссоре с братом и детьми. Он очень дорожил этой своей маленькой тайной жизнью.

— Как ты думаешь, зрение вернётся? — всхлипывала у него на груди Ягодка.

— Возможно, — гладил её Александр, — но вряд ли.

Ему нравилось наблюдать её в таком растерянном, подвижном состоянии. Обычно из неё и двух слов не вытянешь, а сейчас она сама идёт на контакт, задаёт вопросы. Сол намеревался ещё чуть-чуть поиграться, благодарный окулисту за его диагноз. Но тут, как обычно бывает в драмах, раздался звонок в дверь.

Глава 8. Полуночник

Кто там? На часах уже полдесятого. Александр сел в постели, почувствовав, что его поймали с поличным за каким-то жутким преступлением. Ягодка выпустила сола из объятий не сопротивляясь. Ей было всё равно, кто за дверью.

— Сейчас уйдут, — сказала она.

В ответ раздался второй звонок. Нет, не уйдут.

— Кто-то шутит.

— Нет, ему что-то надо, — встал Александр и, накинув халат, направился к двери.

В темноте коридора ему мерещились зрительские смешки. Он видел себя в амплуа недотёпы-любовника. Вот сейчас его схватят обманутые спутники и устроят драку.

— Кто там? — Александр посмотрел в глазок.

— Любим Акулин, — отозвался полуночник. Он вёл себя так, будто был в праве здесь находиться.

— Любим… — повторил хозяин вспоминая.

— Альфа, — скромнее прибавил пришелец.

— Проходи, — заторопился сол, отпирая. Это же будущий айт его дочери!

Александр включил свет в коридоре и прикрыл дверь в спальню. Кажется, Ягодка уже успела задремать.

— Не хочешь перекусить перед сном, Любим? — Ласкин прошёл на кухню, показывая путь своему нежданному, но дорогому гостю.

Акулин, тщательно потоптавшись на коврике перед дверью, ступил в квартиру, по привычке пригнув голову. Он действительно был внушительного роста, слухи и газетные статьи не лгали.

В Столице мало интересуются Цветочными войнами, но новости с «шуточных» полей упрямо публикуются в ежедневной периодике. В основном их читают сами же участники боёв.

— Я пришёл познакомиться с вами, сол Александр, — смиренно признался Любим.

— Я тоже хотел познакомиться с новоиспечённым спутником своей дочери, — выглянул из кухни хозяин.

Он старался выражаться уверенно, как светило, который не испугался бы пригласить в дом и самого судью мира мёртвых Айта. Но лишние нервные движения выдавали настоящее состояние Ласкина.

Как правило, он всегда избегал альф и, особенно, участников Цветочных войн. В педагогическом институте Александра учили, что от них можно ожидать любой неадекватной реакции. И вот один из этих потенциальных сумасшедших сейчас у него дома.

Сол оглянулся, думая, что гость ещё раздевается в прихожей, но он уже сидел за столом позади хозяина.

— Ого, — вздрогнул учитель. — У тебя шаг как у… — он чуть не сказал «кошки».

— Как у хищника? — недобро и одновременно почтительно посмотрел на него Любим. Какое неподходящее имя!

— Да, точно, — согласился Александр, разогревая ужин. — Ты где-то этому обучался, посещал тренировки? — разговор не клеился, хотя у сола накопилось много вопросов к гостю.

Например, как вообще так получилось, что его дочери приходится принимать в систему этого мрачного верзилу? Альфа, да ещё многократный финалист Цветочных войн — все эти «достижения» отпугивали, а не привлекали. Александр с большим удовольствием принимал бы сейчас бывшего заключённого, чем этого медалиста.

— К Цветочной войне нельзя подготовиться, — «огрел» из-за спины Акулин, громко пережёвывая крекер, будто грыз кость. Зёрна надрывно хрустели на его острых, словно нечеловеческих, зубах. — Как нельзя подготовиться к Первой войне.

— К Первой войне? Ты имеешь в виду Первую мировую? — Александр по-учительски ласково улыбнулся, судорожно расставляя тарелки.

Пальцы не слушались, и одна тарелка выскользнула и разбилась. Белые брызги окатили штанины гостя.

— О-о… — сол замер на мгновение, не зная, что делать: бежать за веником или готовиться к обороне.

— Присядьте, — гаркнул на него альфа, — я всё уберу.

Светило невольно подчинился. «Это всё животный магнетизм альф, — подумал он. — Из-за этой их способности командовать людьми в прошлые века гибли целые империи, лучшие умы соглашались исполнять самые бредовые идеи».

Любим быстро нашёл веник и совок, будто он был хозяином квартиры, а Ласкин — гостем.

— Нет, не о Первой мировой, — продолжил Акулин, проворно сгребая осколки. — Все эти войны — мировые и локальные — не в счёт. Они не настоящие. Они, по-честному, вообще не должны так называться.

— Почему? — промямлил сол Александр. Сейчас он походил на слабоумного старика, пытающегося поддерживать беседу со своим продвинутым правнуком.

— Потому что существует лишь одна Война. А все прочие — пародии и подделки, отвлекающие внимание нас, победителей, — отчеканил альфа, смерив Ласкина враждебным взглядом.

— Победителей, — тупо повторил сол, не зная, куда двинуться дальше. Речь ведь не о Триумфе, нет?

— Да, мы все одержали верх в тяжелейшей Войне, — ссыпал осколки в мусорное ведро Любим. Похоже, он совсем не гнушался подобной домашней работой. — Войне за жизнь.

— Верно, мой мальчик, у нас в системе принято отмечать день Триумфа… — начал было Александр, но осёкся под злобным взглядом «мальчика», который был в несколько раз крупнее своего «наставника».

— Триумф — такая же подделка, — осклабился Любим, возвращаясь на своё место за столом.

Сол промолчал. Он больше не хотел участвовать в этой викторине «доведём альфу до белого каления».

Хотя Любим и так был бел, как снег, до синевы. Казалось, его лишь недавно нашли в вечных льдах, и он ещё не успел оттаять — в лице ни кровинки. Глаза светло-голубые, водянистые. Губы бесцветные. И весь этот болезненный антураж странно контрастировал с развитым, точнее — переразвитым телом, в котором, казалось, каждая, даже самая мельчайшая мышца была раскачена до предела.

Единственное, что портило этого зимнего великана, помимо невыразительного лица и постоянно озлобленного выражения, — сеть прыщей и фурункулов, покрывавшая, похоже, всё его тело. От заживших гнойников и язв оставались фиолетовые и сиреневые пролежни и рытвины, избороздившие уже все скулы.

Бедная Вишенка — завертелось в голове отца, когда он слегка отошёл от первого впечатления и перестал бояться. И ей жить с этим типом!

— Настоящая и единственная Война — это та, которая разворачивается за девять месяцев до нашего рождения и длится от нескольких минут до нескольких дней, — наконец раскрыл тайну Любим после затянувшейся паузы.

Он ел без удовольствия, но сосредоточенно, не сводя глаз с тарелки, будто двухдневный жареный цыплёнок перед ним в любой миг мог отрастить перья и выпорхнуть в приоткрытую форточку.

— Момент зачатия, — кивнул Александр. — Это очень остроумно, так сразу и не догадаешься. А ведь и правда в те минуты нам, ещё крошечным гаметам, приходится состязаться с ещё миллионами таких же «пловцов» за право соединиться с яйцеклеткой.

Ему действительно понравилась предложенная Любимом метафора. Тогда получается, что вообще все люди на земле — победители, призёры, получившие в качестве награды жизнь. Звучит очень оптимистично. Но почему тогда Любим так хмуро смотрит? Или он не переносит именно его, сола Александра? Но в таком случае, зачем альфа явился с ним повидаться?

— Ты рад, что вступаешь в систему Вразумлённого? — осторожно начал хозяин.

— Гм, — пожал богатырскими плечами собеседник.

— У всех Вразумлённых очень состоятельные системы. Чтобы войти в одну из них, нужно выложить приличную сумму…

— У меня есть деньги, — обрубил Акулин. — Нам платят, если попадёшь в финал. Я отдам свои призовые. А если не хватит — продам почку, — на последнем слове он отправил в рот крупный кусочек баклажана, склизкий и мягкий.

Это шутка? Надо улыбнуться. Александр поморщился.

— Хотя тебе, верно, и не нужно платить. Как финалист ты имеешь право вступить в любую систему, ведь так? — исправил свою ошибку учитель.

— Теперь уже нет, альф никуда не берут, — стремительно, как в армии, очищал тарелку Любим.

— Но ты… как ты тогда познакомился с Вразумлённым? — сдался сол Александр.

Ему даже стало обидно, что его сыновья, будучи братьями юни Шантеклеров, так и не получили доступ в высшее общество, а какой-то полунемой альфа свободно общается с аристократами-триумфаторами.

— Я с ним не знакомился, — Любим закинул в свою бездонную пасть промокший кусочек хлеба, которым он протёр за собой тарелку. Она будто стала после него ещё чище — хоть сейчас снова на стол подавай.

— Но как же тогда? — замешкался хозяин.

Он уже утомился от этого допроса. Сколько времени прошло? Не хватало ещё, чтобы Ягодка проснулась и отправилась на его поиски. Хотя о чём это он? Его юни наверняка уже и забыла, что ночует не дома вместе с Марком.

— Вас свели организаторы Цветочных войн? Ах да! — спохватился преподаватель. — Вулкан моей дочери — розалист! Это он посоветовал вас Шантеклеру, — ну вот, всё встало на свои места.

— Не-а, — помотал своей бычьей головой гость и налил себе в самый глубокий стакан воды, почти опустошив графин.

— А кто? Неужели её бонус? Но он кларист из Корабельной крепости, — припоминал Александр.

Перечисляя спутников дочери, он постепенно осознавал, насколько отдалился от неё. У Вишенки теперь совершенно другое окружение, другие близкие. А ещё она ждёт уже шестого ребёнка — в голове не укладывается! Кажется, ещё вчера она сама была ребёнком. А сейчас она невообразимо далеко, будто улетела на иную планету или… умерла. Отец споткнулся на этой мысли. Нет, даже покойная дочь Марка намного ближе, чем Вишенка. Они каждый месяц навещают маленький уголок девочки на городском кладбище.

— Я сам познакомился с юни Вишней, — гордо произнёс Любим, задрав подковообразный подбородок. Не хватало только кольца в носу — и вылитый бык с выставки животноводческих достижений. Да, он отлично бы смотрелся с толстым венком и колокольчиком на шее где-нибудь под рекламной вывеской, предлагающей чудо-препараты для ускоренного роста скотины.

— Сам? — не сдержал кривой усмешки учитель.

Он слишком устал за сегодня, его профессиональное терпение на исходе. Почему он должен тратить драгоценное время, выкроенное для своей юни, на этого мутанта? Ах да, он же теперь его единственная связь с дочерью.

Но так ли это? Похоже, альфа просто бредит после приёма каких-то запрещённых блоков.

— Послушай, Любим, ты, кажется, что-то напутал. Моя Вишенка никогда не интересовалась Цветочными войнами.

— Я спас её из сенета, — надвинулся, покачнув стол, Акулин. — Это было на Огненных озёрах, когда она сбежала из дома в компании своей подруги-амазонки, — первое длинное предложение гостя — и какое содержательное! Сенет, побег, амазонка — любой одной детали из перечисленных было бы достаточно, чтобы вызвать шок.

Александр сидел как громом поражённый. Он ничего об этом не знал. Евграф сообщал ему лишь о прибавлении в системе. Высокомерный Вразумлённый верно посчитал, что Александр уже слишком стар для подобных тревожных новостей и дозировал для него информацию, как для маленького ребёнка.

— Ты не врёшь? — в последний момент спохватился сол.

Но нет, Любим не врал. Он был на это просто не способен. Для того, чтобы лгать, нужно иметь хорошее воображение, а будущий айт явно не по этой части.

— Я пришёл за вашим дозволением, — сказал альфа, одним духом опустошив стакан. Куда он так торопится?

— Ты что, кларист?

В ответ гость сделал неопределённый жест рукой.

— Циккаба говорит, что так правильно, — всё-таки нашёл слова Акулин. Объяснения давались альфе с трудом, словно ему нужно было выталкивать их, как пищу из желудка.

И Александру приходилось анализировать эту смысловую отрыжку.

— Циккаба? Один из твоих «коллег»? — На этот раз учитель угадал.

— Роберт Циккаба, — удовлетворённо кивнул Любим. — Мозговитый парень. Он стоит за то, чтоб всё было по-старому.

— Как до Триумфа?

— Ага, — расплылся в зубастой улыбке собеседник. — Люди совершили ошибку, отойдя от прежних норм.

— Отойдя? — возмутился Александр. Пусть перед ним сидит альфа, но это не значит, что он, учитель года, должен пропускать мимо ушей откровенную нелепицу. — Люди не отступали не от каких прежних норм, Любим. У всех глобальных изменений есть причина. И нам всем она известна — Недуг. Это он перевернул всё когда-то с ног на голову. Хотя, признаться, скорее наоборот: с головы на ноги.

— Циккаба говорит… — медленно после затянувшейся паузы начал Акулин.

— В сторону Циккабу! — перебил учитель. — Он не учёный, не специалист — откуда ему знать. Я слышал, что на полях Цветочных войн ежегодно всходят и расцветают десятки лжетеорий. Но поверь, мой мальчик, не стоит срывать плоды с этих ядовитых деревьев, — Александр пожалел, что использовал слишком сложную метафору — собеседник вряд ли уловит суть. Ну и пусть. Зато он уяснит разницу между образованным человеком, профессионалом, настоящим учителем и очередным фальшивым пророком.

— Я хочу пить, — разговор прервала Ягодка.

Она вошла в кухню и уставилась на Александра, ожидая, когда он подаст ей стакан.

— Ягодка! — подпрыгнул сол на своём месте. — Где твой халатик? Нельзя же так?! Ты видишь, у нас гости.

Женщина прищурилась на Любима. Тот отвернулся к окну и спрятал лицо за занавеску, демонстративно отказавшись пялиться на полуголую даму в мятом пеньюаре. Конечно, этому пеньюару было далеко до его дотриумфальных предшественников — ярких, изобретательных, бесконечно соблазнительных для зрителей и неудобных для своих обладательниц. Но сегодня и бретельки вместо обыкновенных рукавов вызывали бурю эмоций.

Укутав юни потеплее и налив ей тёплой воды из чайника, Александр хотел отвести её обратно в спальню, но Ягодка заупрямилась.

— Это будущий айт нашей Вишенки, малютка, — объяснил ей сол, указав на громилу. — Любим, познакомься, это моя избранница, мать Вишенки.

— Большая честь, — кивнул Акулин, наконец взглянув на женщину. Весь вид его выразил одновременно презрение и восхищение: дескать, на какой прогнившей, бесплодной почве иной раз рождаются лучшие розы.

Александр своим чутким нервом разгадал мысли гостя, как он безошибочно считывал по лицам своих учеников, кто из них затеял пакость. Да, хулиганов видно сразу, даже когда они стараются строить из себя образцовых отличников.

И этот горе-победитель, который и может гордиться лишь тем, что он появился на свет, этот альфа, ходячий брак смеет кривиться при виде его юни — оскорбился Александр. Странный негатив Любима становился ещё загадочнее, если учесть, что Вишенка была копией своей матери, только более упрощённой — репродукция ученика с картины мастера.

Неужели кто-то может предпочесть Вишенку её матери? — кольнуло сола Александра. Стоп! Он что, сравнивает свою юни и дочь? Зачем?! Это безнравственно! Ещё и занимает чью-то сторону.

Чтобы прогнать наваждение, Ласкин вновь уставился на гостя, на его испещрённый большими и мелкими гнойниками подбородок. И этот урод смеет от кого-то отворачиваться! Учитель невольно сжал кулаки.

Нет, подожди, подумай. Это альфа провоцирует тебя на конфликт, не иначе. Они так всегда делают. Поэтому к ним и относятся теперь как к прокажённым. И только что у Александра была замечательная возможность самому убедиться, насколько правильны принятые против них меры.

— Держи моё разрешение, — хозяин взмахнул пустой ладонью, как замахиваются на злую собаку, притворившись, что в руке камень. — Этого достаточно, Любим?

— Спасибо, — поднялся альфа и протиснулся к выходу. С такими габаритами везде тесно.

— Вы много людей убили на Цветочных войнах? — в последний момент влезла Ягодка.

Но гость не удостоил её ответом:

— Я не разговариваю с женщинами, — вот и всё, что он сказал хозяйке.

— Я попрошу… — вступился Александр.

— Разве учитель не должен быть примером своим ученикам? — «ударил» его в лоб Акулин.

— Я — школьный педагог, и только. Не хочу брать на себя лишнюю ответственность как ваш Циккаба, — посуровел Александр.

— Где ваши братья, остальные спутники? — не унимался альфа. Молчал, молчал, а теперь прорвало.

— Это не твоё дело, — теснил его к двери хозяин.

— Венера накажет вас за непотребства, — заявил гость напоследок. Ну, слава Венере, что она, а не он сам. Любим сейчас казался Ласкину намного опаснее и ближе прародителей-светил.

— Вот пусть боги и решают, — учитель запер за визитёром дверь и глубоко вздохнул.

И этот лицемер — будущий айт его дочери? Воротит нос от беседы с юни в присутствии её сола, а сам познакомился с девушкой в джунглях.

Глава 9. Кто главный

Любим сбежал по порожкам и вышел на улицу, даже не запомнив, сколько лестничных пролётов преодолел и на каком этаже живут его новые родственники.

Накрапывал дождь, набирая силу с каждым порывом ветра. Тихий благополучный район Столицы с маленькими ухоженными парками и детскими площадками. Акулин чувствовал себя здесь неуютно: слишком тесно и много света. Фонари на солнечных батареях лупили как прожекторы, разрывая темноту на десятки белых лоскутов.

У Любима был при себе зонт, но он забыл о нём, поэтому шёл так, накинув капюшон. На миг альфа замер, решив, что забыл у тестя рюкзак, но нет, вот он, на плече. Совсем все мысли смешались. И, ладно мысли, их всегда было не очень много, и они парили в хаосе, как мошкара. Но даже чувства уже начали отказывать — Любим не ощущал, что у него промокли ноги и что в грудь задувает холодный ветер. А если он простудится?

Акулин и не помнил, когда в последний раз болел. Однажды, в далёком детстве, его хотели заразить ветрянкой, чтобы мальчик приобрёл иммунитет ещё в раннем возрасте, но он так и не заболел. Феноменальное здоровье — восхищались педиатры. «Не ребёнок, а кукла, — не мог нарадоваться отец. — Ни дня не пропустил в детском саду!»

Пока приятели Любима болели каждый месяц по неделе, подхватив насморк или ротавирусную инфекцию, он исправно посещал все занятия, куда его записывал самонадеянный отец. Гордый, как и все посредственности, он возлагал непомерные надежды на сына, который обязан был обладать талантами во всех областях.

И пока совсем ещё юный Любим оттачивал свои способности в разных секциях и кружках, его отец тратил время на саморазвитие и личную жизнь. Акулин не помнил, работал ли где-то его отец. Вроде нет, не до того ему было. А каким статусом он обладал? Вроде тоже айт. Хотя какая разница, что у тебя за статус при богатой юни.

А мать Любима владела миллионами, приумножив состояние, доставшееся ей от бабушки. У состоятельных женщин все спутники, считай, мутуны-тутуны, принятые в систему, только чтобы развлекать и боготворить свою юни.

Лишь, кажется, сол у матери Любима тоже обладал каким-то капиталом, но его альфа плохо знал. Этот сол вечно держался в стороне и с назваными племянниками вёл себя холодно и враждебно, как злые отчимы-колдуны из сказок.

Ну, Любиму, впрочем, было всё равно. Он с детства жил по графику, и у него не хватало времени на ссоры с многочисленными дядями и их отпрысками. Вроде как, из них человек где-то пять-семь тоже звались Любимами. Матери очень нравилось это имя — так звали её первое увлечение, о котором всегда витали рои слухов и которого никто никогда не видел.

Среди всех Любимов Любим Акулин стоял, кажется, третьим по старшинству, и этой «бронзой» его отец очень гордился. Он посвятил свою жизнь коллекционированию подобных внутрисистемных заслуг и хвастался ими на любом застолье. Среди его наград числились и такие: «спутник с самыми длинными и густыми волосами», «спутник, который знает больше всего юбилейных тостов», «спутник, разбирающийся лучше всех в массаже ступней и лодыжек», «спутник-любимец тестя» — одно из самых дорогих достижений. За пределами же обширной системы об отце Любима никто не слышал.

— Учись прилежно, слушайся старших — и ты станешь таким же, как я, — указывал на свой нос Акулин-отец, весь сияя в ореоле выдуманных добродетелей.

Но несмотря на всю комичность сложившегося положения, Любим всерьёз прислушивался к отцовским советам: стремился проявить себя и в учёбе, и в спорте, и в музыке, и в шахматах, и в танцах, и в рисовании… — но в итоге лучше всего показал себя в борьбе.

Этот ещё доселе не раскрытый бдительным «золотодобытчиком»-отцом талант проявился в мальчике случайно. Однажды он поссорился в школе с одним учеником. Хулиган посмел как-то пройтись по поводу матери и отца Любима, и тот моментально сорвался, что не удивительно: родители для него были почти священными существами. А обидчик как будто только этого и ждал. Ему нравилось обижать младшеклассников, которые не могли дать сдачи.

Но Любим отправил его в нокаут одной пощёчиной. Забияка тут же повалился на пол, к счастью, не задев головой скамейки.

— Ты побил его! — завизжали дети вокруг. Они бесились, словно зрители, наблюдающие сражение гладиатора с диким львом.

Сам же Любим не почувствовал никакого удовольствия, радости от победы. Теперь ему обязательно поставят «кол» за поведение.

Но даже дежурившие на этаже преподаватели, свидетели короткого поединка чести, еле-еле сдерживали восторженные улыбки. Конечно, они чисто для порядка, пожурили тихоню за то, что он дал сдачу хулигану, тиранившему весь этаж, но дневник не требовали и отца не вызвали.

А вскоре к Любиму подошёл один из педагогов-психологов и предложил записаться в секцию по единоборству.

— Мне это не интересно, — признался Акулин.

Оно и понятно. Из-за постоянного перегруза мальчик быстро потерял интерес ко всему, чем занимался, и посещал все занятия на автомате — как работу. Родители хотели, чтоб он мог развлекать гостей пением или игрой на пианино, значит так тому и быть. А ещё они хотели, чтобы их сын закончил школу с золотой медалью — пожалуйста. И знал современные и классические танцы — хорошо. И поступил в престижный вуз. Мать без труда оплатила бы ему обучение в любом университете, но отец настаивал, что он должен поступить на бюджет и утереть нос остальным Любимам.

И где-то на этом прямом пути от победы к победе мальчик сломался, споткнулся. Его начали посещать странные мысли о будущем. Чего-то вечно не хватало.

— Пап, а что дальше? — часто приставал он к отцу с нелепыми вопросами.

— Любим, у тебя амнезия? — раздражался отец, стоило его единственному ребёнку хоть на что-то пожаловаться. — Мы уже вчера и позавчера это обсуждали. Ты окончишь учёбу, мать пристроит тебя на фирму, поработаешь пять-десять лет, а затем юнишься и обзаведёшься детками — конец! — на последнем слове он любил хлопать в ладоши. И юноша всякий раз вздрагивал и моргал при очередном хлопке.

Конец — а дальше? Вступление в систему представлялось тогда Любиму чем-то вроде похорон. Неужели на этом всё?

— А я стану солом? — продолжал Акулин-младший.

— М-м, не хочу тебя зря обнадёживать, но… нет, — поджимая полные губы, говорил отец. — Думаю, ты станешь ближайшим помощником светил: бонусом или айтом. Старшие братья возьмут тебя к себе в систему, и твоя юни самостоятельно родит тебе одного-двух детей.

— Значит, я не буду главой системы?

— Что, разумеется, нет, — смеялся в таких случаях отец. — Чтоб стать солом, мало просто много учиться и трудиться. Надо ещё и родиться старшим сыном в богатой системе. Быть любимчиком состоятельных родственников, которые в завещании укажут твоё имя на первом месте. Короче, это лотерея. Да и зачем оно тебе нужно, приятель? — уговаривал отец, не подавая виду. — Солы, вулканы — какая разница? Ты думаешь, юни больше любит свои светила только за их статус? Чушь! Статус светил гарантирует лишь уважение — не любовь. Посмотри на нас с мамой. Мы души друг в друге не чаем! Она проводит с нами почти все отпуска. Вот что я называю настоящей привязанностью. А её сол — лентяй и мажор, которого ей навязали родители. Моя бедняжка, — вздыхал отец о горькой судьбе своей избранницы, вынужденной для сохранения своего положения купаться во внимании не интересных ей мужчин.

— Ты не работаешь. Значит, ты тоже лентяй? — цеплялся сын.

— Я слежу за собой — это очень большой труд в моём возрасте!

— А где я буду работать?

— Тебе сказали: на фирме!

— А кем?

— Какая разница! — возводил очи отец. — Помощником своей матери. Я выхлопочу для тебя тёпленькое местечко — об этом можешь не переживать, — приосанивался Акулин-старший, давая понять, что он ещё о-го-го.

— А потом я стану директором?

— Нет.

— Начальником отдела?

— Нет, Любим! Зачем тебе кем-то командовать? Вот родятся дети — их и воспитывай.

— Тогда зачем вообще выходить на работу? — терялся сын. Отсутствие перспектив лишало его желания добиваться каких-либо успехов, да и просто жить.

— Чтобы зарекомендовать себя как умного, исполнительного и трудолюбивого юношу, — напоминал отец. — И тем самым завоевать доверие родителей юни. Никто не отдаст свою дочь на попечение разгильдяям, — резюмировал Акулин-старший.

Таким образом, чем бы ни занимался Любим, всё это в конечном счёте должно было послужить его удачному вступлению в систему. А дальше хоть трава не расти.

— Значит, я нигде не буду главным: ни дома, ни на работе? — ныл дорогой сын.

— Снова ты про начальников! И откуда нашла на тебя эта блажь?! — не выдерживал отец.

Чем взрослее становился юноша, тем меньше Акулин-старший понимал его. Сам-то он в молодые годы не задавался подобными вопросами. Просто жил и радовался каждому дню. И единственное, что его тогда тревожило — это отношения. И то — более в политическом смысле, чем в каком-либо ещё. Он пил самые лёгкие, первые блоки — и то больше для вида, чтобы потенциальная избранница не решила, что он слаб или болен.

— Ты весь в мать, — заходя в тупик, вздыхал Акулин-старший, видя в этом утешение.

Если невозможно побороть причуды сына, то нужно их хотя бы прорекламировать. И не было дня вместе с юни или назваными братьями, когда бы отец не упомянул о взбалмошном характере сына, преподнося всё в выгодном свете: «Он унаследовал твой упрямый нрав, Синичка». «Хочет быть начальником как ты». «Любимчик такой деловой. Из него вышел бы отменный заместитель».

Отец толкал сына вверх, вперёд детей сола, но тому будто было всё равно. Да и сама юни особо не реагировала на замечания любимого спутника.

— Сколько Любиму лет? — лишь однажды поинтересовалась она в ответ на очередное восторженное восклицание. — Надо бы вызвать нашего системного врача.

— Да, самое время, Синичка, наш сын уже совсем взрослый, — обрадовался Акулин-старший. Чем раньше доктор вынесет свой вердикт, тем раньше всё прояснится.

Через пару дней пришли результаты. Потом ещё через неделю состоялась повторная проверка. Затем — третья. Отец всё не верил.

— Альфа?! Какой кошмар! Это же просто смешно! — метался он. Единственный ребёнок оказался «браком» — мир рушился прямо на глазах. Столько стараний пропало втуне.

— Что ж, он действительно пошёл в меня, — заключила мать. Она была венерой, можно сказать, женской версией альфы, но венер все, наоборот, принимали с радостью.

— Лучше бы он родился девочкой, — подвёл итог отец.

— Не говори так, — пригрозила ему юни.

За свою жизнь она потеряла не одну дочь — все уходили в раннем детстве. Но Синица не оставляла попыток родить здоровую девочку даже в зрелом возрасте.

— Зря ты так много работаешь и зарабатываешь больше сола, когда это он должен содержать систему, — слёзно упрекал Акулин-старший. После того, как Любима объявили альфой, его родители начали частенько ссориться.

— Я делаю, что мне нравится, — обрубала мать.

Нет, Синица не походила на типичную юни, даже — на венеру. Пробивная, уверенная, она была настоящей альфой и при этом пользовалась всеобщим почётом. А её дорогого Любима, её копию ждало забвение и медленное угасание. Эта ветвь не должна была принести плодов.

Глава 10. Термиты

С того момента, как на юноше поставили крест, все его прежние достижения и навыки перестали восприниматься как достоинства. Чем больше альфа знает и умеет, тем опаснее. Отличные оценки и медали нужны в первую очередь для того, чтобы хорошо юниться. А если Любим всё равно никогда не войдёт в систему, то зачем ему лишний раз забивать себе голову, будить разрушительные инстинкты.

Все же в курсе: эти альфы почти как оборотни. Сначала кажутся весёлыми, харизматичными ребятами, умеющими постоять за себя и друзей и складно говорить. А потом — словно по волшебству — они обращаются в государственных деспотов и домашних тиранов, а их друзья — в кровожадных коррумпированных вассалов. Одним словом, обычные люди уже достаточно насмотрелись на всяких выдающихся лидеров и вождей. Пора бы уже их места отдать рядовым толковым администраторам без мании величия.

Любим, правда, пока в себе желание карать и грабить не ощущал, но первые ростки уже как будто проявились — его странные переживания по поводу того, будет ли он хоть где-нибудь главным.

— Ну что, сынок, теперь твои мечты сбылись — отныне ты сам себе голова, — развёл руками отец, благословляя его на все четыре стороны.

От юноши не отвернулись в одночасье, но родительская система начала постепенно выводить его на всё более дальнюю орбиту, пока сила притяжения не ослабла и он не вылетел в открытый космос.

На работу в материнскую фирму Любима не приняли. Синица посчитала, что у неё уже достаточно сыновей в штате. Ещё один — и бизнесу конец. Ведь нет ничего опаснее для предпринимателя, чем родня на высоких должностях — её не отругать, не уволить.

Долю в большом наследстве Любиму тоже не выделили. Зачем альфам деньги? Пусть лучше побольше достанется сыновьям сола, этим степенным, молчаливым и, похоже, тупым как пробка красавцам.

И так, не потеряв ни отца ни матери, Любим оказался один. Вскоре он забросил учёбу и кружки. Оставил только спортивную секцию и записался-таки на борьбу, где и впрямь в считанные годы добился огромных результатов.

Только и от этих побед выхлопа особого не было. На большие соревнования его брали с неохотой — нечего лишний раз рекламировать альф. И все медали и призовые доставались ребятам вроде Макса Коршакова, подобных которому Акулин на дух не переносил.

Как-то раз Любим даже попал с этим чемпионом на один кастинг — известный спортивный бренд «Рысь» искал моделей и актёров для своих новых роликов и плакатов. Дурацкие бессмысленные слоганы, вроде «Только вперёд», «Дерзай!», «На пути к вершине», «Иди до конца» — должны были украсить билборды всех крупных городов Пояса жизни.

Дерзай чего? До какого конца? Вчитываясь в эти девизы, Акулин чувствовал, как его сердце сжимается. Эти подбадривания что-то будили в альфе, что-то нехорошее. Но, слава Венере, его не взяли.

— У вас слишком серьёзный, недружелюбный взгляд, — ответили Любиму.

— А вы, наоборот, слишком заискивающе смотрите, как щеночек, — отшили и Макса.

Но если Акулин ушёл молча, то Коршаков ещё долго возмущался и ругался, не желая покидать площадку.

— Вы разрушили мою жизнь — я это так просто не оставлю! — грозился Макс, показывая всем кулаки — в общем вёл себя как стереотипный альфа.

Что ж, честным путём, похоже, Акулину славы и уважения не добиться, а выйти на обычную «тихую» работу он не мог. Нет, Любим, конечно, пытался, но ему сразу давали понять, что карьерный рост для альф заказан, и его вечное место будет среди мальчиков на побегушках.

Ладно, пусть так — смирялся Акулин. Но, поработав неделю-месяц, бежал с очередного места, боясь сорваться на очередного идиота-начальника. А они ему все через пару дней начинали казаться идиотами.

Я бы справился лучше — эта гнилая мысль мучила альфу, и он не знал, куда себя приложить. Если всё и дальше так будет продолжаться, он может однажды потерять контроль и кого-нибудь ударить: либо шефа, либо клиента. Клиенты Акулину тоже все сплошь представлялись болванчиками, наглыми и непонятливыми.

Но вот, как избавление, на пути Любима явился Роберт Циккаба. Он уже тогда занимался набором новых солдат для Цветочных войн. Роберт очень удивился, что такой «прирождённый боец» как Любим ещё ни разу не слышал о проводимых несколько раз в год сражениях в честь Розалины, дочери Венеры.

— Это знак, — многозначительно прибавил рекрутер и протянул Акулину бумагу-форму участника. Она была очень короткой: имя, возраст, номер альфы и отказ от любых претензий.

— А что, я могу пострадать? — ухмыльнулся Любим, вписывая свои данные.

— Разумеется, даже умереть, — радостно отвечал Роберт. — Цветочные войны — это дело для настоящих мужчин. Зачем участвовать в состязании, в котором нет риска? Сейчас, когда миром правят слабаки, которые до поноса боятся крупных конфликтов и противостояний, сильным только и остаётся, что выдумывать их самим.

— А деньги? — осторожнее поинтересовался новичок.

Если обычно он стеснялся своего диагноза альфы, то перед Циккабой, наоборот, боялся показаться слишком мягким, дотошным. Ведь настоящие лидеры и вожаки не интересуются заработком, верно?

— Ты получишь награду, если выйдешь в финал, — заговорщицки подмигнул Роберт, забирая у него заполненную форму.

— Финал?

— Да, до него доходят лишь сильнейшие, — пообещал рекрутер.

Сильнейшие — это слово вмиг всё всколыхнуло в Акулине. Вот, это его шанс стать лучшим хоть где-нибудь, хоть в чём-нибудь. Ради такой возможности Любим был готов рискнуть всем, даже здоровьем. Да и чего сомневаться? Ему всё равно не видать ни юни, ни детей. Во имя чего тогда жить?

— Я согласен, я хочу сражаться в следующей Цветочной войне! — пошёл в наступление Любим.

— Ладно, ладно, ты в строю — не беспокойся, — отступил на шаг Роберт.

Интересно, он тоже альфа? Не очень похож. Слишком щуплый и невысокого роста. Более напоминает какого-то ушлого психолога или чиновника-интригана. Трудно представить эту козявку с оружием в руках.

— А ты сам воюешь? — спросил, собравшись с духом, Любим. Он, словно слон перед мышью, испытывал перед Циккабой необъяснимый трепет.

— А то как же, — хитро прищурился рекрутер, пряча заветную бумагу.

На секунду Акулину почудилось, что Роберт не зазывала, а злобный дух, ворующий души с помощью контрактов. Но нет, Роберт так и не растворился в воздухе, окутавшись чёрным блестящим дымом.

Он остался стоять перед Любимом и даже после чуть прошёлся с ним, побеседовав о том и о сём. Но по большей части новый знакомый говорил о вселенской несправедливости.

— Это не альфы, не сильные мира сего развязали Последнюю мировую, — уверял он. — Виноваты так называемые маленькие люди, те, кто теперь у власти. Они своей вознёй всё испортили. Они как термиты, понимаешь? Одно насекомое живёт себе тихо-мирно в своей тесной норке вместе с полчищем ребятишек и никого не трогает. Но вот представь, что таких тихоней десять, сотня, тысяча. И каждый выгрызает в общих стенах свою собственную маленькую норку, каждый борется за своё ничтожное, доморощенное счастье, не замечая, какой катастрофический урон наносит общему строению. Говорю тебе, мелкота всё погубила! — Роберт покрутил у виска, будто желая проделать в нём отверстие. — Эти термиты просто не могут осознать своими ущербными мозгами паразитов красоту того дворца, который они изъедают своими дырочками, уловил?

— Да, — поспешно кивал Любим, боясь, что и в нём новый приятель заподозрит подобного паразита. — Но что теперь делать? Из-за Недуга…

— Недуг — басня! — отмахнулся Роберт. — Это вопрос решённый.

— Решённый? — не выдержал Акулин. — У меня несколько единоутробных сестёр ушли по его вине.

— Твои сёстры ушли по вине слабаков, — постулировал Циккаба, обрабатывая попавшего в его сети простака.

— Что ты имеешь в виду?

— Это слабаки допустили Недуг. Не удивлюсь, что именно они его и поддерживают. Да-да, ведь Недуг им выгоден, — раскладывал всё по полочкам «просветитель». — Ты сам подумай, как бы они ещё, эти омеги, могли бы манипулировать альфами, если бы не нехватка женщин? Да и кто изобрёл Недуг? Заучки-неудачники в своих секретных лабораториях. Ты хоть раз видел этих первых Вразумлённых, «чумных петушков» Шантеклеров! Типичнейшие термиты со следами вырождения на лице, — обвёл свою мышиную физиономию Роберт. Он беспрестанно жестикулировал и заглядывал в глаза, не давая слушателю отвлечься и опомниться.

— Видимо, так и есть, — наконец сдался Любим.

Как бы абсурдно ни звучали слова рекрутера, Акулин проникался ими. Уверенность Циккабы подкупала любого.

Глава 11. На своём месте

Вскоре после знакомства с Робертом Любим отправился на свою первую Цветочную войну. Во время медкомиссии им все восхищались, будто породистым быком. И в бою ему выпала роль Минотавра, чудовища в лабиринте. Акулину следовало нападать на всех, кто забредал в его чертоги. Отвёл же он тогда душу.

Несчастные «герои» разлетались как кегли, а Любим всё махал и махал выданной ему палицей, пока наконец не почувствовал себя настоящим монстром. Всё то, что давно и насильно спало в нём, теперь пробудилось и рвалось наружу.

Какой запал, какой кураж — Акулин сам не ожидал от себя такой прыти. Крики врагов казались небесной музыкой, их кровь — лучшими духами. Раз — по спине, раз — по темечку, раз — по хребту, раз — в грудь. Противники падали и больше не поднимались.

Они, в свою очередь, тоже были вооружены. Многие даже получше, чем Любим. Но их ножи и дубинки казались ему деревянными игрушками, а их удары ощущались не больнее, чем «укус» крапивы.

В первом же раунде Любим проявил себя как бесстрашный боец, берсеркер, и многие зрители признали его таланты и действительно полюбили новичка.

Вскоре Акулин вышел в финал и получил щедрое вознаграждение за участие. Выигранной суммы хватило бы на год кутежа и бесконтрольного шоппинга, чем большинство победителей Цветочных войн и занимались, однако Любим решил отложить эти деньги.

Многие также тратили призовые на операции, чтобы побыстрее восстановиться для следующей войны. Но Акулину по итогу даже услуги стоматолога не понадобились — на нём не оказалось ни царапины.

Разные стратегии, разные роли — Любим не пропускал ни одного сезона и всегда демонстрировал высокие результаты. Скоро он узнал и о главной награде для победителей — вступление в любую систему по желанию. Однако на деле всё было намного сложнее. Солы и вулканы со своей стороны предпринимали любые попытки, чтобы избежать родства с альфами.

Про последних ходило множество нелепых и ужасных слухов. Якобы альфы не могут терпеть чужих детей, поднимают руку на других спутников, ревнуют юни.

Что ж, в этих рассказах была доля правды. Да и не так уж сами участники Цветочных войн рвались осесть и обзавестись сыновьями. Всё равно для вспыльчивых и завистливых альф сам способ устройства сегодняшнего общества считался неприемлемым. Вступать в систему под начало светил, вращаться на определённой орбите, делить единственную юни с остальными её спутниками — мука, а не жизнь.

Вместо этого большинство бойцов с головой погружались в мир Цветочных войн, успевший за короткий срок обрасти разными легендами. Экзальтации солдат способствовали розалисты, которые брали на себя все организационные моменты. Место, дата, сроки — всё должно отвечать единому замыслу.

Часто состязания устраивались в честь спутников Венеры в связанных с их жизнью местах.

— Здесь вы можете наполниться энергией богов, — говорили розалисты. — Пролитая тут кровь вернётся к вам сторицей. Поэтому ничего не бойтесь.

Что стояло за искусными речами? Намёки на смертоубийства? Розалисты, вроде Артура Чачалаки, клялись, что нет. Но сами участники воспринимали напутствия «друзей Розалины» как призыв рубить и колоть без разбору. На священных полях Цветочной войны не действуют законы: твори, что хочешь, всё сойдёт с рук. Это-то более всего и манило. Любим, как и тысячи других альф со всего Пояса жизни, искал выход своему негативу, ярости, недовольству. И вот ему наконец позволили быть самим собой.

Весь этот культ жестокости обильно сдабривался предсказаниями и учениями местных «мудрецов», среди которых был и Роберт Циккаба. Они сравнивали Цветочную войну с моментом зачатия. По их убеждениям, обычные люди проходят этот этап лишь единожды. А вот альфам приходится ещё раз, повторно, отстаивать своё право на жизнь.

— Вы — всего-навсего крошечные гаметы, которым нужно прийти первыми, чтобы родиться в подлинный мир. Победитель получает жизнь, а все остальные — забвение! — тревожили кровожадные философы своих сторонников.

Так ожесточение шло не сверху, а снизу. Сами участники стремились поднять ставки до предела, превращая шуточные сражения для выпуска пара в настоящие побоища.

Любима всё это устраивало, по крайней мере — поначалу. Что бы ни творилось вокруг, он чувствовал себя в полной безопасности и сносил и «своих», и «чужих» как танк — деревья. Ни грязь, ни ужас не касались его. Видя после очередного сезона своих приятелей с выбитыми глазами или оборванными ушами, Акулин лишь удивлялся. С ним-то подобного точно не случится.

Глава 12. Прыщи

И он не ошибся. Словно сама Венера прятала его под своим подолом, сберегая для чего-то. Чего именно? Может, она хочет показать, что благоволит альфам в их жестоких затеях?

Но однажды, сходя с пьедестала после очередного подсчёта баллов, Любим услышал среди водопада похвалы один странный вопрос. Этот вопрос, учитывая обстоятельства, был настолько вопиющим, что его легко было принять за оскорбление.

— Что, прыщи так и не прошли? — раздался тихий голосок одного старичка розалиста. Вид у него был добрый. Он спрашивал без задней мысли.

Любим уставился на смельчака своими маленькими налитыми кровью глазами, готовый в любую секунду поднять обидчика на рога.

— Ох-ох, — продолжил розалист. — Тебе надо попробовать лечебную грязь — она подсушит кожу. Хотя, ясное дело, проблема в другом, — не договорив, старик отвлёкся и тут же забыл, о чём вообще шла речь.

Акулин остался недоумевать. А, просто маразматик в набедренной повязке! Но выкинуть его слова из головы не получилось.

«Ведь и правда, прыщи так и не исчезли», — ломал себе голову Любим, пересчитывая очередной выигрыш.

Очень немногие бойцы могли себе позволить безбедно жить за счёт призовых, нигде больше не подрабатывая. И Любим был одним из «счастливчиков», которые регулярно выходили в финал и срывали куш.

«Я могу чуть потратиться», — решил Акулин.

Однако ни одна мазь, порекомендованная платными дерматологами, не сняла воспаление. Новые прыщи вскакивали и наливались гноем всё чаще и чаще, оставляя после себя всё более глубокие рытвины и пролежни. В какой-то момент даже самому Акулину стало страшно смотреть на себя в зеркало. Уж лучше бы его исполосовали ножами: шрамы украшают мужчин, а подростковая сыпь — нет.

Любим обеспокоился не на шутку, но ему было стыдно говорить об этом с другими ветеранами. Несмотря на суровые испытания, которые им приходилось преодолевать, бойцы вели себя как группка ребят, оставшаяся без присмотра взрослых. Видимо, не зря говорили, что причина жестокости альф — в их неизживаемой детскости. Они губят людей с теми же мыслями, с какими малыш «экспериментирует» над кузнечиками, отрывая им лапки.

И хоть в окружении «своих» Любиму было комфортно, он всё равно многое инстинктивно скрывал от собратьев по несчастью. Осознание этого стало для бесстрашного воина открытием, которое повергло его в новый шок. Неужели Цветочные войны — это ещё не всё, что ему нужно? Неужели искусственные поля брани — не его последний приют, тупик, и надо двигаться дальше?

Но куда? Любим растерялся. Он продолжал участвовать во всех битвах, но они уже не приносили Акулину прежнего удовольствия и облегчения. Из отдыха и прибыльного хобби Цветочные войны превратились в муторную работу. И чемпион размахивал своей палицей, мечом или цепью уже без прежнего куража, с равнодушным выражением, чем заслужил ещё больше уважения в общей «песочнице».

Альфы очень ценили друг в друге показное безразличие, даже если знали, что оно наигранное. Вся эта театральщина уже порядком утомила Акулина, который никогда особо сильно не задумывался над тем, считают ли его окружающие достаточно «крутым».

«Может, я вовсе и не альфа?» — всё чаще приходило ему на окостенелый ум. С каждым новым сражением он видел тому всё новые доказательства. Наверное, анализы были ошибочными. Но их сто раз перепроверили. А вдруг Любим, выпустив пар, перестал быть альфой?

— Наш диагноз — это навсегда, — «утешал» его Циккаба.

Розалисты говорили о том же. И лишь один из них, с виду самый мягкий и безобидный, отнёсся серьёзно к словам прокажённого альфы, будто и не видел всей той крови, что Любим пролил во время Цветочных войн.

— Не все альфы одинаковые, — сказал он почти кощунственную вещь. — Некоторым из них не чужды обычные человеческие радости.

Того розалиста звали Артур Чачалака. И он был злейшим противником Роберта Циккабы в глазах запутавшегося чемпиона. Роберт толкал одно, Артур — противоположное. Первый призывал полностью раствориться в своей «альфовости», воспринимать свой диагноз как знак избранности. Второй обнадёживал, что у бойцов есть выбор.

Тогда в сознании Любима победил Роберт, но лишь потому, что он постоянно мелькал перед глазами, вещая одно и то же. Чачалака же через несколько дней уехал и больше о нём ничего не было слышно.

— Этот чудак родом с Огненных озёр, — подсказали Любиму «однополчане».

Надо будет как-нибудь к нему съездить — решил он.

Путешествие долго откладывалось, но, когда выбранная жизнь стала бойцу совсем невмоготу, он купил билет на самый дешёвый авиарейс и отправился в путь. «И для чего я коплю?» — задавался вопросом Акулин, пытаясь втиснуть в узкое кресло свои геркулесовы бёдра. Он полагал, что это ещё одна блажь, унаследованная им, альфой, от своего тихого отца.

Прыщи тоже продолжали тревожить героя. Перепробовав все средства, врач сказал ему, что причина, вероятно, кроется в нервах.

— Постарайтесь отпустить себя на волю, — посоветовал он.

— На прошлой неделе я размозжил голову своему знакомому — он оказался во вражеской команде, — ответил, нахмурившись, пациент. — У него тяжелейшее сотрясение. Я чуть не убил его — и он вряд ли вновь встанет на ноги, — «похвастался» Любим. Ещё бы немного «воли» — и приятель отправился бы прямиком в могилу.

— Вот видите, — покивал врач. — И вам разве это нравится, так жить?

— Нет, — чуть не признался Акулин. Всё ясно, он хочет выйти из игры. Но куда? За короткий срок Цветочные войны стали смыслом его жизни.

— Вы же победитель, верно, Любим? — врач снял очки и доверительно заглянул ему в лицо, как больному ребёнку. — Вам же полагается юни. Воспользуйтесь этим шансом.

— У любой юни, как правило, есть сол и вулкан, злые как тысяча альф, — пошутил пациент, скрывая любопытство. Ему не хотелось показывать слабину даже перед доктором.

— О, вы слишком пессимистичны, Любим, — поднял руки специалист, словно подстреленный. — Уверен, не все светила такие. Вот вы, например, слышали про Огнеозёрного принца? Он из вашей братии. Спас многих людей во время нашествия амазонок. И, как я слышал, солы и вулканы сами гоняются за ним.

— Сколько диких женщин он убил, чтобы заиметь одну домашнюю, — осклабился Акулин, показывая свою хищную натуру. Да, он слышал о том «герое» и не считал его таковым. На его руках кровь возможных матерей. От неё уже не отмыться.

На этот раз специалист не нашёлся, что возразить. Однако он всё равно советовал попытать удачу.

— А вдруг, если я всё-таки вступлю в систему, прыщей высыплет ещё больше — от ревности? — спросил Акулин на выходе.

— Ревность — это женское чувство, — отрезал врач. — Альфам оно неведомо.

«Ладно, почему бы и нет, попытка не пытка, — размышлял Любим, пока самолёт, опасно лавируя, заходил на посадку. — Может, я лечу сюда, чтобы просто потренироваться, — говорил себе чемпион. — На Огненных озёрах полно сенетов, ягуаров и кровожадных амазонок. Чем я хуже Огнеозёрного принца?»

Но, несмотря на сеансы самовнушения, сразу после посадки Любим отправился прямиком на фазенду Артура Чачалаки. И, как и ожидалось, розалист не узнал его. Что ж, ничего страшного, так даже лучше — решил было гость. Но тут он заметил у ворот лодку, украшенную по древним обычаям маленькими пёстрыми птичками. Гирлянды чучел свидетельствовали о том, что скоро на хай-тек фазенде Чачалаки поселится юни. Вот оно что!

Акулин сразу насторожился и замкнулся. Раньше он видел в розалистах алого и чёрного лепестков родственные души. Ведь они тоже отторгнуты от мира. Но теперь выясняется, что эта изоляция имеет множество тайных допущений. Артур, правда, объяснил разочарованному посетителю, что розалисты алого лепестка не имеют права касаться своей избранницы, заводить с ней детей «естественным» способом.

Но все эти ограничения показались альфе мелочами, лирикой. Главное, что юни станет жить в его доме! И проклятый розалист будет ощущать её присутствие, слышать её голос, дышать с ней одним воздухом. Какой разврат! У Любима руки затряслись от негодования, и чтобы скрыть дрожь он по привычке потянулся к своим пупырчатым из-за гнойников и фурункулов плечам.

Акулин не мог простить розалисту тягу к обычной домашней жизни, манившей и его самого. Гость был в дикой ярости, на которую способны только альфы. Побоявшись, что может в припадке как-то навредить Чачалаке, Акулин ретировался. Так их встреча не окончилась скандалом и рукоприкладством — ура, это маленькая победа, давшаяся Любиму намного тяжелее, чем триумфы на поле брани. Знал бы он, к кому именно розалист направлялся на своей лодочке, обвешанной засушенными пташками, наверняка бы сорвался.

Глава 13. Дама сердца

Вишня Ласкина. Такое имя носил недуг, мучивший альфу. Он являлся к нему ночью перед сном и на заре, подкарауливал днём в тихие минуты. Любим был одержим девушкой как могут быть одержимы своей возлюбленной лишь альфы. Но был ли он помешан конкретно на той самой Вишенке — взбалмошной, то резвой, то сонной — сказать трудно. Ведь Акулин, если говорить начистоту, практические ничего не знал о ней. Он даже не был в курсе, что она уже как год с лишним вращается вокруг Евграфа Шантеклера Вразумлённого.

Впрочем, Любим и не искал никакой информации. Зачем — только сердце бередить. Поэтому в его фантазиях девушка всё ещё звалась Вишенкой Ласкиной. И на воображаемые встречи с Любимом она являлась, как правило, в своём давнишнем спортивном костюме, который хранился теперь где-то в квартире её отца.

Почему именно в таком образе? В другом альфе её никогда не видел. Он занимался борьбой в том же комплексе, где бегала Вишенка. Только стадион располагался в большой пристройке на первом этаже, а секция — на последнем, десятом.

Это была любовь с первого взгляда, на которую способны лишь альфы. Словно взрыв сверхновой. Впрочем, этот взрыв тут же потонул в космической бездне — дальше безответных молящих и голодных взглядов отношения Любима с реальной Вишенкой не продвинулись.

Зато в мире грёз они были идеальной парой, заботящейся друг о друге и понимающей друг друга с полуслова. Кстати, в этих воображаемых отношениях постель возникала редко. В отличие от холодного и сдержанного Шантеклера, альфа не скупал рисунки для взрослых со своей избранницей в главных ролях.

Нет, его мечты посвящались тихой и счастливой жизни. В них было больше нежности, чем страсти. Иногда, правда, когда Акулин ложился спать в дурном настроении, он примешивал к своим привычным сюжетам капельку зверства, представляя, как на Вишенку нападают воры-насильники в безлюдном переулке, а он выскакивает откуда-то из тени и колотит извращенцев.

После героического спасения, по сценарию, девушка берёт его за руку — и вот, по воле распалённого воображения, они переносятся в какую-то гостиную, похожую на ту, в которой отец Любима принимал свою юни. Напротив диванной композиции, обитой плюшем, стоит стеклянный столик для чаепития. Он накрыт к приходу гостьи. Аккуратненький, будто кукольный, чайничек пускает из изящно изогнутого носика ароматный пар.

Любим и Вишенка устраиваются поудобнее на подушках и беседуют по душам, не сводя глаз друг с друга. Акулин, как по волшебству, очистился от следов драки и прыщей. Он — лучшая версия себя самого. Вишенка — та самая, какой он её помнит, наблюдая за ней по несколько сворованных минут в неделю.

Наконец, излив все сокровенные мысли, идеальный Любим признаётся обычной Вишенке в своих чувствах. Она, подумав, соглашается, что они должны жить вместе и завести детей. Ради него девушка даже готова отказаться от всех остальных спутников, хоть это и незаконно. Да, современный кодекс явно не на их стороне. Сегодня считается, что отречься от полноценной системы ради союза с альфой может лишь безумица. За такой поступок легко и к мозгоправу попасть. Но Вишенке всё равно. Она рада бежать с Любимом хоть на край света, за пределы Пояса жизни.

Знал бы только Акулин, как сильно это не похоже на настоящую Вишенку, ценящую комфорт и другие блага прогнившей цивилизации.

А далее, покинув Столицу, девушка и альфа в его мечтах строили дом на границе с дикими джунглями или пустыней. А рядом разбивали висящие сады или огородик с клумбами, кормясь с грядок. Акулин хмурился от удовольствия, представляя, как будет работать на бесплодных Пустых землях от зари до зари, под вечер возвращаясь в объятия своей избранницы, которая будет в его отсутствие следить за скромным очагом. И у которой он будет один-единственный.

Наличие всего одного мужчины у девушки сразу озаряло её в глазах альфы светом добродетели и целомудрия. Хотя жить со своей избранницей в реальном целомудрии Любим, разумеется, не собирался. Напротив, он мечтал стать отцом большого гнезда, основателем династии вольных поселенцев и всё в том же духе. Одним словом, ко всем любовным, романтическим грёзам Акулина шло обязательным дополнением-соусом честолюбие и непомерные амбиции.

На поле брани, с лёгкой подачи Роберта Циккабы, Любим и другие альфы начали величать своих призрачных возлюбленных «дамами сердца» и «госпожами» на старинный манер. Розалисты с недовольством наблюдали, как бойцы образуют свой рыцарский орден. Никто не хотел повторения истории с захватами альфами власти.

— Их надо лучше настраивать друг против друга, — рассуждали организаторы в кулуарах клуба. — Вместо армий формировать группы по несколько человек. А лучше всего вообще ввести систему «все против всех».

Время шло, и Любим всё глубже погружался во мрак Цветочных войн, не желая этого. Солдаты и их местные лидеры требовали повышения ставок, и розалисты шли им навстречу, рассчитывая, что подобный подход вызовет смуту в рядах недорыцарей.

Постепенно сражения Цветочных войн превращались в массовые акты членовредительства. Но Акулин продолжал не замечать растущее ожесточение среди «однополчан». Возможно, он обратил бы внимание на это, когда вокруг него уже не осталось бы ни одного солдата.

Глава 14. Аквариум для орла

Но всё изменило случайное спасение Вишенки из сенета и приглашение Чачалаки вступить в его с Шантеклером систему. Только тогда Любим и узнал, что его избранница уже давно обрела своих светил и готовится стать матерью. Однако, увидев беременную Вишенку, ревности он не испытал. Реальный шанс завязать с кровавыми игрушечными войнами и войти в систему вызвал совсем иные чувства. И старые, приевшиеся мечты отошли на второй план. Представляя себя единственным главой системы, Акулин в итоге остался вполне доволен и предложенным статусом айта.

Дав Артуру своё согласие, Любим начал думать о совсем другом. Речи Циккабы и новые битвы менее занимали его. Агрессия спала, растворилась, как обмелевшая река, оставив устье, привычку кого-то презирать или ненавидеть.

Первым делом Акулин перестал копить деньги, словно дракон, найдя, на что их потратить.

«Дом, мне нужен дом, — новая навязчивая мысль завертелась в его голове. — Для юни и детей».

«Но она большую часть времени будет жить со своими светилами. И ты вместе с ними», — почти неслышно возражал голос разума. Но кто его слушает, когда влюблён и грезит о системе?

Дом, правда, альфа так и не купил. Отдельные особняки в центре Столицы были ему просто не по карману. Их себе и не каждый Вразумлённый мог позволить. Вот Шантеклеры, например, не могли.

«Чтобы заполучить такую виллу, надо быть вторым Климом Йиннксом», — убаюкивал свою гордыню Любим, тоскливо прогуливаясь мимо высоченных каменных заборов в респектабельном квартале мегаполиса. Клим Йиннкс к тому времени уже стал именем нарицательным, обозначающим сказочно богатого аристократа.

«Отставить дом, поищу квартиру», — решил альфа. И вскоре нашёл в одном из каталогов застоявшейся на рынке жилплощади очень любопытный вариант.

— Как насчёт пентхауса? — улыбался риелтор.

— Это отличная идея! — вскидывался Акулин.

Он хотел бы жить со своей юни и детьми на крыше какого-нибудь небоскрёба, словно горный орёл. Но на пентхаусы сейчас повышенный спрос, и Любим всё время опаздывал с первым взносом.

— Какой этаж? — поинтересовался альфа.

Неужели ему наконец попался свободный пентхаус, да ещё за такую низкую цену. Любим не верил своему счастью — и правильно делал.

— На первом, — отвечал менеджер.

— Что?

— Ну, это вариант по типу пентхауса: отдельный вход с крыльцом и стоянкой. Но на первом этаже. Мы называем подобное жильё атриумариумами.

— Аквариум?

— Нет, атриумариум, но схожесть есть, — продолжал тянуть улыбку агент, обливаясь потом. И откуда взялся этот богатенький альфа? Вдруг он маньяк или мошенник?

Но спустя каких-то несколько дней контракт был заключён, и Любим получил ключи от новенького гигантского аквариума, рассчитанного специально на людей. Не гнездо орла, но всё равно довольно пафосно и претенциозно — альфе не может не понравиться.

«А-три-ум-ар-и-ум», — катал на языке новое слово Акулин, словно карамельку. Может, на всякий случай записать на запястье? Как бы не забыть в самый ответственный момент.

«Надо рассказать тестю», — решил альфа. Он во что бы то ни стало желал повидать отца Вишенки, как было принято в дотриумфальную эпоху. Это так благородно, романтично, по-рыцарски.

Но прежде Акулин никогда не ходил в гости. И, собираясь, сильно припозднился, нагрянув на порог Ласкиных под ночь. Но это ладно. Оказалось ещё, что достопочтенный тесть, глава системы, сол прячет свою юни, с которой тайно встречается вдали от глаз родного брата-вулкана. Что за сцена! Любим не был посвящён в дела Ласкиных, но такие моменты улавливал на интуитивном уровне, как многие альфы.

Оскорбившись, разочаровавшись в своей идее навестить сола Александра, гость сбился с первоначального плана, позабыв всё то, что собирался сказать будущему родственнику. И беседа вышла сумбурная и бестолковая. «Ну хотя бы он хорошо готовит», — пытался как-то оправдать горе-тестя в собственных глазах Любим.

Поужинав в гостях, Акулин вернулся в своё недавно приобретённое родовое гнездо. Многоэтажка, в которой располагался его «аквариум», находилась в неблагополучном районе, несколько лет назад включённом в состав Столицы в рамках программы укрупнения.

Вокруг дома шёл высокий металлический забор с острыми наконечниками, но подозрительные личности всё равно умудрялись проникать во двор новостройки, несмотря на пост охраны и камеры, оставляя на клумбах и дорожках характерные следы. Кто-то из хулиганов мог запросто повредить стеклянные стены атриумариума: разбить или облить краской. Но, удивительно, вандалы всех мастей и возрастов обходили столь лёгкую и очевидную мишень стороной. И даже плохо воспитанные дети, прекрасно понимающие, что их за подобное серьёзно не накажут.

А всё дело в том, что по дому и округе быстро и незаметно распространился слушок, какая «звезда» купила дорогую квартиру на первом этаже. Невезучие соседи Любима шёпотом жаловались друг другу, дескать, они платили деньги за безопасность и тишину по ночам, а в итоге вынуждены ежедневно проходить мимо крыльца ветерана Цветочной войны. Многие далёкие от этой темы люди считали бойцов с «шуточных» полей закоренелыми рецидивистами и маньяками. Но более всего новых соседей Акулина ранило именно то, что он живёт значительно лучше, чем они, честные и законопослушные граждане.

Кто-то — особенно смелый и завистливый — норовил как-нибудь изловчиться и заглянуть в гостиную или спальню необычной квартиры. Но ажурные рулонные шторы, как правило, были всегда опущены до пола.

Что за ужасы там творятся? Как вообще альфа, по сути — официальный изгой, смог накопить деньги на элитное жильё?

Большинство видели в этой несправедливости недогляд властей или, хуже, предательство. Похоже, мироеды и кровопийцы, приведшие людей к Последней мировой, снова рвутся в верха.

Ступив на своё отдельное крыльцо, Любим заметил ровесников со второго этажа, вулкана и айта. Они несли пакеты из продуктового. У вулкана ноша поменьше, у айта — побольше, иерархия ощущалась во всём. Недавно у их юни родился очередной ребёнок — до Любима доносятся ежедневные и еженощные истошные крики, несмотря на шумоизоляцию. Весь дом в курсе, что младенец — девочка, притом очень слабенькая и нервная. Не есть, не пьёт — только орёт — жалуются остальные жильцы. Но без злобы. Все сочувствуют родителям, особенно матери. Велика вероятность, что ребёнок не проживёт и года. Что поделаешь — Недуг. И несчастная юни из-за постоянных печальных мыслей почти лишилась сна и рассудка: гоняет своих спутников за какими-то редкими яствами, причём разрешает их покупать лишь в определённых магазинах, а от доставщиков принимать продукты не хочет. Одним словом, бедные спутники и бедная система.

Глядя на изнурённых вулкана и айта, Любим на время задумывается о правильности своего выбора. А стоило ли вообще во всё это ввязываться? Неужели ему так плохо в гордом орлином одиночестве?

Соседи прошли мимо Акулина и набрали код на двери подъезда. Они не поздоровались с альфой, хотя точно его узнали. Любим тоже промолчал. С соседями он практически не разговаривал, все новости дома: объявления о ремонте, сообщения о пропавших или найденных животных, предупреждения о мошенниках, призывы участвовать в выборах управляющей компании — огибали его «аквариум» как река — стоящую посередине её русла скалу.

«Моя непоседа сейчас тоже ждёт дочь», — на этой мысли Акулин вошёл в квартиру и неслышно запер за собой дверь.

Через несколько секунд тёмно-синий аквариум наполнился тёплым приглушённым сиянием множества маленьких ретро-лампочек, бра и торшеров. Но за плотными льняными шторами, которые походили теперь на гигантские прямоугольные пластыри, всех источников света было не разглядеть. И создавалось впечатление, что в огромный аквариум запустили стаю глубоководных рыб-удильщиков с фонариками на лбу.

Но несмотря на такое мрачное сравнение, изнутри атриумариум напоминал скорее старомодный кукольный домик с дотриумфальных открыток. Кругом оборки, воланы, кружева, банты и вышитые чьими-то кропотливыми руками салфетки, за которыми почти не было видно «бабушкиных» обоев в мелкий цветочек. То там, то здесь в изящно потёртой рамке из тика висело маленькое фигурное зеркальце или миленькая акварельная овечка на фоне однородного зелёного лужка.

В бело-розовом облаке из хлопка и батиста проступала, словно древние кораллы, массивная мебель. Пузатый диван, напоминающий перекормленного тюленя, еле-еле держался на тонюсеньких «дамских каблучках», сверху убранный объёмным покрывалом, на котором разлеглось несколько тёплых пледов, а на них в свою очередь устроились раздутые подушки в наволочках, украшенных золотой нитью.

По соседству с диваном-обжорой отдыхали его добрые сотрапезники — кресла и комоды. Первые — в плотных чехлах, клетчатых или полосатых. Вторые — набитые под отказ одеялами, постельными комплектами и прочими тканями. И все — с мелкими элегантными трещинками и неровностями.

Весь кракелюр Любим делал сам, пройдя деревянные поверхности мелкозернистой наждачной бумагой. Ему нравилось обустраивать своё жилище, но и он, подобно Сорокопуту с его тягой к «мелочам», доходил до крайностей.

Закупив в свой атриумариум дорогую современную мебель, Акулин взялся по-всякому «улучшать» её: начал с декупажа, обклеив все столы разноцветными салфетками, а закончил искусственной обшарпанностью. Даже новеньким с иголочки коврам досталось: они теперь выглядели как реликвии из древнего зверинца, на которых отдыхали царские тигры и ягуары. Продолговатые потёртости и царапины, будто от когтей, Любим получил за счёт острых ножек кофейного столика. Чем винтажнее — тем красивее — верил Акулин.

А ещё: чем мягче — тем удобнее. Поэтому огромные, по сути, помещения элитной квартиры утопали в шёлке и хлопке, тюлях и занавесках, превратившись в тесный коридор со множеством пещер-комнат.

Первоначально атриумариум задумывался как просторная студия, но Любим с помощью фальшивых стен, ширм и тонированных стёкол превратил её в лабиринт, а мягкая обивка повсюду навевала мысли о лечебнице для душевнобольных.

В этих палатах и предстояло временно поселиться Вишенке. Любим был уверен, что ей понравятся все эти пастельные тона и белые лепные потолки, накрахмаленные вафельные полотенца и корзинки с живыми цветами, ванна на драконьих лапах и краны в форме протянутых для рукопожатия ладоней.

А особенно её комната — заключённая в центре «аквариума» — с фальшивыми окнами, за пышными занавесками которых открывался вид на коридорные пасторальные пейзажи цветущих лугов. Эти слащавые картинки в широких белёных рамах должны были подавлять приступы клаустрофобии у своей будущей хозяйки.

Но зловеще-уютная спальня хранила в себе ещё одно «помещение» — высокую кровать, представляющую собой подобие вавилонской башни, сложенную из матрасов и подушек: одни мягче других. Пик этой громады, словно облако, закрывал лёгкий полупрозрачный полог с еле заметным витиеватым растительным орнаментом, напоминавшим паутину.

И, будто чтобы ещё более подчеркнуть ощущение замкнутого пространства, по углам спальни висели декоративные птичьи клетки с позолоченными фигурками-канарейками. А возле дамского столика — столь крохотного, что на нём, кроме шкатулки с тонкошеей вазой, ничего нельзя было разместить — притаилась выкрашенная в сине-бело-голубые узоры фарфоровая крольчиха со своим выводком. Одним словом, вся комната была пропитана атмосферой нежности, чистоты и детской непосредственности так основательно, что нахождение в ней у неподготовленного зрителя могло вызвать панику и шок.

Любим, как главный творец этой избыточной идиллии, не видел, что перестарался и каждый день размышлял, что бы ещё он мог привнести в свой лабиринт-паутину. Но надо отдать «художнику» должное: все элементы его жилища сочетались между собой, ведь чтобы вызвать у постороннего внезапный приступ страха и отчаяния с помощью одних только вазочек и фигурок — нужно иметь определённый талант. И Любим явно им обладал, используя в полную мощь при обустройстве своего орлиного гнезда.

Интересно, хоть одна птица из рода этого короля пернатых выращивает своих наследников на земле? Наверное, всё-таки нет, в низинах прячется много змей, ящериц и других ползучих тварей. Акулин невольно поморщился, представляя, как по его вышитым луговыми цветами коврам скользит липкая гадюка, оставляя вонючий след.

Глава 15. И явился змей

Стоило альфе лишь подумать о чём-то мерзком и ядовитом, как в дверь позвонили. Нежная пастушья дудочка сообщила о визите, и благодаря прозрачным стенам Любим сразу понял, кто пришёл в гости.

— Бонус Зотик, — произнёс хозяин, открывая дверь. Теперь настало его очередь принимать нежданных гостей.

Сколько времени? Наверняка уже полночь. Но, несмотря на поздний час, Сорокопут изучал энергию и бодрость, словно только-только вернулся с утренней пробежки.

— А вот и мой младший напарник, — похлопал его по плечам Зотик, словно не думая застать в такое время дома. — Ну как дела? Готов к предстоящему?

— К церемонии? — смягчился Акулин.

— К войне, — бонус быстро стряхнул с ног обувь и направился на экскурсию по атриумариуму. — Да-а, шикарно, — протянул он, скрывшись из виду. — А это что, патина? О, хрустальная люстра! Будь у меня такие же высокие потолки…

— А что война? — последовал за ним Акулин, боясь, что гость ненароком потревожит покой керамических овечек и плюшевых зайчиков. Стоит лишь извлечь один элемент — и все прочие превратятся в хаос.

— Твой патрон и мой названый старший брат, родившийся на пятнадцать лет позже меня, — съязвил Зотик, имея в виду Артура Чачалаку, — очень надеется, что ты и в этот раз выйдешь в финал. Нельзя, чтобы по итогам сезона юни получил середнячок.

— Я пройду в финал, — заверил Акулин, следя за каждым движением бонуса.

— Вот это уверенность, — покачал круглыми плечами Зотик, изучая узор на обоях с видом физика перед многоэтажной формулой. — Сразу видно, что перед тобой альфа, — но на самом деле сейчас перед гостем было зеркало.

— Вулкан Артур не передумал, договор в силе? — занервничал Акулин. Вдруг всё сорвётся в последний момент.

— Нет, Артур не передумает, — усмехнулся Сорокопут, просовывая толстые белые пальцы в птичью клетку.

— У вас, бонус Зотик, есть послание от него? — понуро выспрашивал альфа, опустив голову.

Всю жизнь ему казалось, что он не потерпит над собой старшего, какого-нибудь сола, а теперь чувствовал непреодолимое желание угодить даже бонусу. Наверное, дело в том, что прежде Акулин общался лишь с такими же, как и он, отверженными и одинокими. А сейчас у него появилась возможность войти в круг системных мужчин, спутников. И они производили впечатление инопланетных аристократов, деловые, важные, внимательные к любым недочётам.

— Ты постарался на славу, — завершив осмотр, разочарованно покачал головой Зотик. — Ты знаешь, по традиции, бонусы должны проводить ревизию новых помещений, куда собирается переехать юни. И я решил зайти без предупреждений, чтобы у тебя не было времени припрятать изъяны, — Сорокопут постучал толстым ухоженным ногтем по сколу на створке кухонного буфета.

— Я специально состариваю вещи, — заступился за неуклюжий и неудобный шкафчик хозяин.

— Зачем? — приподнял одну капризно изогнутую бровь Сорокопут, предполагая, что у Любима не хватит словарного запаса, чтоб объяснить.

— От старых вещей идёт тепло, — вымучил из себя альфа.

Жаль, он давно перестал читать и писать. Избыточная умственная нагрузка в школьные годы отбила у него всякую охоту к интеллектуальному досугу и высушила мозги. Глядя сейчас на Любима, с низко опущенными бровями и туповатым, подозрительным взглядом, и не скажешь, что когда-то он считался умницей-олимпиадником.

— От старых вещей исходит тепло? Да, когда их сжигают. Но всё равно остроумно сказано, — снисходительно улыбнулся ему Сорокопут, хлопая кухонными ящиками. — Я тоже люблю антиквариат. Но я по характеру ближе к археологу, который выкапывает изуродованное изваяние Венеры и собирает его по кусочкам, чем к варвару, который отбивает мраморной статуе руки.

Бледные, синюшные щёки Любима сделались слегка фиолетовыми — он покраснел: на днях он действительно отколол ступни и головы нескольким крылатым младенчикам из цветного стекла, чтобы добавить им «истории» и «тепла».

— Я стараюсь изо всех сил, — наконец заверил Акулин. Это была истинная правда.

— Знаю, — протянул бонус. Он сам редко, лишь ради шутки и необычных ощущений говорил с искренностью, но верно чувствовал её в чужих словах. — Из тебя получится отличный защитник-айт. Я людей насквозь вижу, — Сорокопут постучал себя по виску. — Не переживай. Думай о предстоящем сражении, береги здоровье и силы.

— Я одолею всех соперников. В этот раз набрали салаг, — набычился Любим. В чём же подвох? В сахарном оперном голосе Зотика он отчётливо слышал гадючью трещотку.

— Салаг? — заинтересованно повторил гость-змей, будто ему только сейчас пришло на ум то, что он собирался озвучить. — А набор ещё открыт?

Любим лишь неопределённо мотнул головой, словно прогоняя овода.

— Я бы тоже не прочь поучаствовать, — продолжил бонус. — Хочу испытать собственные силы, — он как бы в шутку напряг бицепсы. Большие мускулы странно смотрелись вместе с ухоженными руками и нежной кожей. Но альфа, пользуясь своим первобытным чутьём, уловил нечто недоброе, пещерное в этом холёном типе.

— А как же дом, дети? — напомнил Акулин. Он по своему отцу помнил, чем должны заниматься бонусы.

— О, у нас в системе всего пятеро детей, и шестой на подходе. Притом четверо из них от вулкана и скоро станут твоей заботой, — неучтиво ткнул пальцем в хозяина Сорокопут. — Ты как, после кровопролитных битв, согласен посвятить себя подгузникам и слюнявчикам? — он уселся на уголок кровати, предназначенной для Вишенки. Старый деревянный каркас жалко заскрипел, прося пощады.

— Да, согласен.

— И больше никаких побед, никаких призов, — искушал бонус.

— Я уже достаточно накопил.

— Никакого всплеска эмоций, триумфа, эйфории.

— Вы просто нас не понимаете, — стоял на своём альфа. — В Цветочных войнах не больше смысла, чем в походах на молочную кухню. Я всегда, как многие альфы, хотел быть обычным спутником с детьми.

— Хотел бы поменяться со мной местами?

— Да.

— Не отвечай сразу, — погрозил пальцем Зотик. — Наша юни — венера. Она очень резвая и переменчивая. Вот, например, сейчас её от меня воротит. И я ума не приложу, как избавить её от этих спазмов.

— И вы решили отправиться на Цветочную войну?

— Ну, я, знаешь ли, сам чуть не угодил к вам, в альфы, — «похвастался» Сорокопут.

— Вы совсем не похожи на альфу, — ответил Акулин, зная, что надо польстить проверщику. На самом деле было в госте нечто такое, что заставляло даже его, чемпиона Цветочных войн, тревожиться.

Глава 16. "Зайцы"

Новый юбилейный сезон начался точно в срок, хотя из-за дополнительных подготовительных мероприятий Артур думал, что розалисты в этот раз не уложатся вовремя. Билетов распродали намного больше, чем рассчитывали. И чтобы не потерять лишние деньги — а розалисты, как и все люди, посвятившие себя духовным и философским исканиям, отличались редким прагматизмом в экономических вопросах — организаторы на ходу оборудовали дополнительные зрительские места с разным уровнем погружения в происходящее.

Представители правящей династии, Вразумлённые и приближенные к верхушке бизнесмены с помощью секретных камер могли наблюдать за траекторией и действиями каждого бойца, переключаясь между ними в любую удобную минуту. И после войны ВИП-гости получали полную коллекцию видеозаписей с прошедшего сезона, чтобы иметь возможность вновь и вновь пересматривать самые яркие, эпичные моменты. Как правило, наибольшим спросом пользовались кадры с фаворитами, финалистами предыдущих войн. Особенно сцены, в которых они «выводят кого-то из борьбы».

Рядовые зрители наслаждались битвой с обычных камер, с которых было то видно, то нет. А кто-то, сэкономив на самом зрелище, приезжал чисто провести отпуск в кругу сильных мира сего и завести кое-какие знакомства.

Но систему Шантеклера не интересовали ни битвы, ни их зрители — они прибыли с благородной целью: поддержать своего будущего айта.

Арену на этот раз возвели в нескольких десятках километров от Столицы — на руинах древнего мегаполиса. Они в обычные дни были закрыты для простых посетителей: на охраняемую территорию пускали только в сопровождении организованных экскурсий. А на время Цветочной войны сюда запретили вход даже туристам. Они могли заблудиться и случайно очутиться на поле боя.

Ещё более организаторы-розалисты переживали за сами полуразрушенные, израненные стены дотриумфального города. Ни один кирпич не должен пострадать, поэтому в этот раз ничего эффективнее ножей и кинжалов участникам не предлагали. А если кто задумает бросить в голову своему «врагу» осколок священных руин, то получит весомый штраф. О древних развалинах розалисты беспокоились сильнее, чем о приглашённых альфах. Последним, если что, помогут обычные хирурги, а для первых потребуется вызывать лучших реставраторов.

— Не надо было вообще планировать войну на руинах, — переговаривались пожилые розалисты чёрного лепестка. Они хранили суеверный ужас перед этим местом. — Там обитают тени древних людей.

А «молодёжь» из алого лепестка, наоборот, бравировала своей решимостью «разогнать привидений». Чачалака был из их числа. Перед войной он досконально изучил каждый обугленный остов, каждый провал и не нашёл в этом тысячелетнем погроме ничего устрашающего или мистического. Кто-то из его впечатлительных коллег жаловался на мигрень и голоса в голове, но это всего лишь иллюзия. Среди розалистов и кларистов было модно выставлять себя эдаким медиумом, поддерживающим связь с богами и тенями прошлого.

Кстати, о кларистах. Они точно есть среди зрителей, но их, как всегда, не вычислить. «Друзья Кларины» пристально следят за Цветочными войнами, надеясь, что когда-нибудь они принесут ядовитые плоды. «Вы обучаете потенциальных преступников!» «У вас эти маргиналы находят единомышленников!» «А потом они поднимут восстание», — наперебой предрекали кларисты, предвкушая, когда же это наконец случится.

Но годы шли, а альфы так и не взбунтовались.

— Никаких катаклизмов не будет, пока существуют Цветочные войны. На их полях возможные бандиты могут выплеснуть весь свой гнев, — отвечали самодовольно розалисты. Среди них и Чачалака.

Он сейчас почти с отцовской нежностью и гордостью наблюдал со своего места у арены за формированием двух команд: «охотников» и «оленей». В первую, малочисленную, группу включили одних только ветеранов. Во вторую, которая насчитывала десятки человек — новичков и неудачников предыдущих войн.

В числе ветеранов Артур заметил своего протеже Любима и кивнул ему. Альфа был в отличной форме, нечего и сомневаться, что он вновь покажет высокий результат.

— Ради Вишенки постарайся, мой друг, — подошёл ближе розалист и похлопал Акулина по плечу, благословляя на новую победу.

— Я вернусь с медалью, — отчеканил боец бодрым голосом.

— Ты не выспался? — заглянул ему в глаза розалист.

— Кошмары, — отодвинулся альфа. Он и правда был бледнее, чем обычно, и под фиолетовыми веками растекалась синева, образовав два полукруга.

— О Венера, Любим, ты похож на утопленника! — не сдержался Артур.

Да и какие могут быть кошмары у завсегдатая Цветочных войн? Впрочем, чего беспокоиться? Акулин — лучший. Будь он смертельно ранен, и то бы раскидал всех этих молокососов — и Чачалака уже с презрением оглядел «оленей», наслаждаясь их испуганными, напряжёнными лицами.

Но тут — заноза! — среди сбившейся в кружок «дичи» розалист приметил знакомое лисье выражение. Роберт Циккаба!

— Что ты тут делаешь? — зарычал на него Артур.

— Приветствую вас, вулкан Артур, друг Розалины! — выступил ему навстречу «мудрец». Он весь лучился радостью, будто его пригласили на приём к самому императору.

— У нас уже достаточно «охотников», Роберт, — сдавленно заговорил Чачалака. — Так что иди к зрителям и не морочь молодёжи голову.

— Ну так я сам принимаю участие в охоте. В роли жертвы. Мне всегда было интересно, как чувствуют себя омеги.

— Омеги не участвуют в Цветочных войнах. Им это не нужно…

— А кто же тогда там? — Циккаба указал в сторону, где в отдалении расхаживал Зотик Сорокопут, пиная камешки.

— Он со мной, он один из гостей, — процедил розалист и, оставив альф, направился к бонусу.

— Зотик, идём, нам пора, — окликнул Артур.

Тот замер и повернулся, словно не узнавая светило.

— Зотик, сейчас дадут старт. А мне ещё надо разобраться с этим проклятым «зайцем» Циккабой. Он обманом проник на эту войну.

— Ну, если он — «заяц», то о чём беспокоиться? Твой бык быстро сметёт его.

— Не стоит недооценивать этого Живчика. Может получиться, как в басне про слона и мышь, — Артур действительно нервничал. Чем очевиднее виделась ему победа Акулина, тем больше он представлял разных нелепых случайностей, которые могли бы помешать триумфу. И с появлением Роберта их стало в разы больше.

Циккаба — слишком опасная добыча. Всё равно что голыми руками ловить ядовитого скорпиона. Любим, вообще, хоть раз выходил против Роберта? Наверняка, и не раз. Но, как ни силился, розалист не мог припомнить ни одной их схватки.

Глава 17. Императорская система

Мыслям Артура помешали раскаты больших труб и тарелок. Оркестр свидетельствовал о прибытии царской четы. Их ждал центральный балкон, с него правители будут наблюдать старт игры. А потом они проследуют в комфортабельную гостиницу со множеством экранов, на которых перед ними развернётся юбилейное сражение.

Чачалаке, как розалисту алого лепестка и устроителю многих Цветочных войн, уже доводилось видеть императора и его систему. Но всякий раз он замирал, будто наблюдал это чудо впервые. И сейчас Артур, как заворожённый, уставился на лица императора и его братьев, родных и названых. Не очень красивые, не слишком дружелюбные и не то чтобы интеллектуальные, они тем не менее казались совершенными и наполненными небесной мудростью и любовью.

Подобное впечатление возникало благодаря сопровождавшему правителей сиянию. Но это не было сияние золота или начищенного оружия. Напротив, цари одевались до претенциозности обычно, выбирая простые ткани и украшения, которые при желании мог бы позволить себе любой их подданный. А в общении вели себя ещё скромнее, постоянно повторяя «большое спасибо» и «прошу прощения».

Такая покорность перед народом граничила с юродством. Но подобного эффекта и добивались государи. Им не хотелось выглядеть львами среди ягнят. Тем более сейчас, когда уже давно отпала необходимость бряцать сталью и драгоценностями, хорохорясь перед королями других держав. Никто сегодня по-настоящему не верил ни в бунтовщиков, ни в шпионов. И у династии, как и у всего человечества, был отныне лишь один враг — Недуг.

А вот, к слову, и венценосная юни. Она ступает, стеснительно опустив голову, в одном шерстяном платье-«лапше» и накидке. По её крепко сжатым рукам кажется, что ей холодно. Но императрица не вынимает из-за тонкого пояска перчаток. Причёска её слегка растрепалась на ветру, и некому заправить под тяжёлую заколку-краба выбившиеся локоны — вокруг ни свиты, ни служанок.

В последнее время правители завели новую моду являться всюду без сопровождения, словно обычная система. Ни одни Вразумлённые, даже наименее влиятельные, не позволяли себя такой роскоши.

Но, правда, многие шептались, что это-де ловушка для воров и покусителей на власть. Если это и так, то в мышеловку пока не угодила ни одна мышь: либо их нет, либо они слишком хитры для этого.

Императрицу зовут Златовласка, хотя локоны её не светлее дубовой коры. Счастливые родители, выбирая дочери имя, не подумали о том, что цвет волос у малышки может поменяться с возрастом.

За императрицей следовали её сыновья — все на одно лицо: дисциплинированные, подтянутые, с чувством собственного достоинства. Несмотря на возможности современной медицины, их было всего четверо. Наученные горьким опытом предыдущих поколений, государи избегали обзаводиться большим количеством наследников. Ещё один принц — ещё один повод для смуты. Но в нынешних преемниках никто не сомневался, из них получатся образцовые правители.

Одно только печалило династию — отсутствие дочери. Государей, как и Вразумлённых, постигло проклятие: девочки если и появлялись на свет, то мёртвые. Особенно это расстраивало Златовласку, уставшую чувствовать себя живой могилой для собственных дочерей.

Да и в глазах общества это был весомый минус. Люди желали видеть на троне здоровую систему. Впрочем, многим было безразлично здоровье государей. Всё больше граждан относились к правителям как к формальности или живым сувенирам.

Всю политику сегодня делало правительство. Но кому-то было не интересно и оно. Например — Вишенке.

Девушка сейчас бродила по наспех сооружённой арене и глядела по сторонам, изучая древние руины. Это место располагалось в часе езды от её родительского дома, но казалось далёким и таинственным. Вишенке рассказывали о нём на уроках истории, географии и материнского языка. Но всякий раз словно чего-то не договаривали.

Однажды её классу даже выпал шанс побывать там на экскурсии, но озабоченные родители подписали заявление о том, что не готовы отпускать своих драгоценных дочерей в столь «опасное место».

Хотя, что в нём такого опасного, Вишенка не могла понять даже сейчас, находясь на его границе. Возможно, дело в том, что за два года до экскурсии одна из учениц школы отправилась туда вместе со взрослыми подругами, а, вернувшись, слегла с Недугом. Но ей, как Вишенке, не повезло. С тех пор среди преподавателей и родителей пошёл слух о том, что священные руины пропитаны дурной энергией. Иногда в разговорах «дурную энергию» заменяли на «вредные испарения» или «сглаз» — в зависимости от того, насколько охотно собеседник верил в потусторонние силы и месть из могилы.

Вот сол Александр, например, не верил. И ещё до юнения он бывал на развалинах, чтобы потом подробнее рассказать об этом месте во время урока истории. Руины как руины — решил тогда Ласкин. Пояс жизни испещрён вот такими «следами» предыдущих эпох. Но эти словно, и правда, производили особо гнетущее впечатление. Тогда сол Александр списал это недоброе чувство на молодость и нервы — он только-только начал работать в школе.

И сейчас его дочь примерно в том же возрасте тоже посетила загадочные развалины. Но лица умерших не мерещились ей над тихим пейзажем. Напротив, девушке казалось, что всё здесь дышит новой, пока не проклюнувшейся на свет силой — будто младенец в утробе.

— Тут такой чистый воздух! — перегнулась она через перила. — Вот бы погулять здесь подольше.

— Погуляй, пока не скажут занять свои места, — позволил Евграф, отводя её от края платформы.

Зрительская зона представляла собой десятки уступов, поделённых на ряды, ложи и площадки. На последних было удобнее всего: там имелось пространство и для комфортабельных кресел, и для фужерных столиков, и буфета с закусками. Площадки обычно занимали Вразумлённые, но Шантеклер в этот раз решил ограничиться одной самой маленькой ложей, чтобы не привлекать лишнего внимания.

— А после войны, может, возьмём машину и покатаемся? — присела к солу на одно колено Вишенка. Сегодня она впервые за долгое время была бодра и весела.

— Не здесь, бедняжка, нас могут снимать, — усадил её на соседнее кресло Шантеклер.

— Ну тогда сам ко мне больше не лезь, — надулась юни.

— Не в этом же дело, бедняжка! — побледнел от досады Евграф. — Я лишь беспокоюсь о нашей репутации. Мы прибыли с розалистом алого лепестка. Что подумают о нас, о Вразумлённых, о клубе «друзей Розалины», если мы будем вести себя как мартовские коты…

— Так поедем? — загорелась девушка.

— Нет, — ухнул принц, оглядываясь на сына в коляске, будто черпая в нём поддержку. — После сражения розалистам ещё понадобится время, чтобы привести руины в должный вид. Вот лучше погляди на императорскую систему. Ты когда-нибудь видела столь представительных и респектабельных господ? — мечтательно вздохнул Евграф. Он, как и положено аристократу, распрощавшемуся с первой молодостью, жалел о «старых-добрых» временах, когда высшие круги действительно вели себя подобно небожителям, а их прислуга служила им преданнее псов.

— Какие-то они картонные, — поморщилась Вишенка.

В детстве она много посмотрела мультфильмов о царицах и княжнах и поэтому воспринимала их как обыденность. А созерцание императорской системы вживую не принесло ей большого удовольствия.

— Они точно такие же как по телевизору, — резюмировала Вишенка. — По телевизору даже лучше.

— Ох, бедняжка, наш Евгений рассудительнее тебя, а ему ведь нет ещё и года, — посетовал сол.

Его сын, и правда, проявил большую дальновидность, и, когда сообщили о прибытии государей, начал тянуться из коляски. Отец поднял его, и мальчик уставился на правителей во все свои очаровательные голубые глаза, корча умилительные гримасы.

— Из тебя получится гениальный придворный, — похвалил наследника Евграф.

— Смотри, кажется, скоро начнут, — отвлеклась девушка на арену.

Там шли последние приготовления. Вишенка снова оперлась на перила животом.

— Бедняжка, прошу, что я скажу твоему бонусу, — Шантеклер опасался, что она так навредит ребёнку.

— А, Зотик ещё там, — обрадовалась юни, не обращая внимания на предостережения сола. — Может, он тоже будет участвовать. — Она многое отдала бы за то, чтоб понаблюдать, как Сорокопута проучат за… За что? Девушка споткнулась на этом моменте.

Нет, Зотик определённо знал своё дело и, главное, любил его. Ни разу юни не видела его сидящим сложа руки. Он присоединялся к общей компании, только когда последняя мелочь окажется на своём месте. Просыпался раньше всех и позже всех ложился — и при этом был всегда полон энергии. Эта-та идеальность как будто и раздражала. Впрочем, далеко не у каждой неприязни есть объяснимые причины. Бывает, для того, чтобы вызвать сильную ненависть, достаточно быть самим собой. И, похоже, это именно тот случай.

— Зотик? Ну нет, — рассеяно слушал Евграф, занимаясь сыном. — Бонус среди альф как овечка посреди волчьей стаи. Вряд ли её примут за свою, даже если она будет такой же серой.

Считалось, что звание бонуса требует от своего носителя всех тех качеств, которыми были обделены альфы: скромность, терпение, учтивость, умение вовремя польстить, уступить или промолчать и готовность работать без карьерного роста и видимого результата — помытые полы вскоре снова запылятся, а красиво оформленные блюда превратятся в объедки. Смотреть, как плоды твоих усилий ежедневно уничтожают, забывая даже «спасибо» сказать, не по силам могучим альфам.

— О, гляди, на императорской площадке Филя и… Макс! — выпалила Вишенка, роняя дамский бинокль.

— Там — Клим Йиннкс, — без увеличительных стёкол заметил Шантеклер.

Фигура Вразумлённого возвышалась посреди площадки словно колонна вавилонской башни. А возле этой громады кружились золотые и белые тени — государи и их наследники.

— Поздороваемся? — предложила девушка.

— И давно ты стала такой вежливой, бедняжка? Нельзя являться на царскую площадку без приглашения.

Но вот одна из маленьких фигур — только в красном одеянии — помахала им.

— Нас зовут! — махнула в ответ Вишенка.

— Это не нам, — упорствовал Евграф, но ему пришлось сдаться, когда к ним в ложу явился молоденький розалист и предложил следовать за ним.

Шантеклер не боялся предстать перед государями. Ему уже доводилось бывать на больших аудиенциях. Но подобной публичности он не любил. Сразу после таких встреч ему особенно сильно хотелось уехать на север в усадьбу и больше никогда не покидать родных стен.

— Веди себя как можно естественнее, бедняжка, — шепнул он юни. — У правителей сегодня в моде крестьянская простота.

Глава 18. Суд Вишенки

Вблизи император и его система производили не большее впечатление, чем со стороны. Обычные люди, только по определённым причинам отторгнутые от остального общества — альфы наоборот.

Вместо государей на площадке царствовал Клим Йиннкс Вразумлённый, потчуя несчастных самодержцев своими протеже. С этой же целью он пригласил сюда и чету Шантеклеров. А императору приходилось терпеть и горделиво улыбаться, приветствуя всё новых непрошенных гостей. Корона обязывала его поддерживать образ руководителя, даже когда контроль над происходящим давно был потерян.

Сын императора и его племянники расхаживали неподалёку, цедя кислый морс и нектары из фужеров. Мать принцев с пустым видом слушала жалобы Фили Пижона на собственную непопулярность. Он так и не стал знаменитым певцом, несмотря на доступ к высшей аристократии. Но, может, знакомство с правящей системой придаст необходимый импульс его карьере.

— Да, да, обязательно, — быстро кивала, соглашаясь, Златовласка, словно беседую со своим похитителем.

— А вот и мои добрые друзья: Евграф Шантеклер и его юни Вишня, — презентовал Йиннкс, хотя правители сразу узнали первого Вразумлённого. Но, находясь в плену у владельца «Кита», им приходилось играть по правилам узурпатора.

Евграф вместо всех приветствий мелко поклонился, взяв под руку Вишенку. В другой руке он держал сына.

— Прелестный ребёнок! — посмотрела на Евгения императрица. По этикету она должна была говорить подобное при виде любого младенца из аристократической системы.

— Мой первенец, — похвастался Евграф, смерив взглядом бесплодного Вразумлённого.

Но на этот раз и Климу Йиннксу было что ответить:

— Наследник — у кого их нет. Скажу больше, юни Вишня ждёт дочь.

Откуда он узнал? Хотя было бы удивительно, если бы ему не донесли. Беседовать с Климом Йиннксом всё равно что дружить с небожителем: он всё про всех знает, всё видит.

— Я смотрю, вы сами возитесь с ребёнком — как это прекрасно. Прямо как наши предки воспитывали нас на лоне природы, обходясь лишь своими силами, — продолжала нести чепуху императрица. Наверное, она и сама осознавала, что говорит чушь. Но взятый династией курс на естественность и единение с природой требовал смотреть на каменный век сквозь розовые очки и забыть о том, что нянька — одна из древнейших профессий.

— Я приказал прислуге не вмешиваться без крайней необходимости, — признательно кивнул Евграф. Он с императрицей говорили о ребёнке так, будто речь шла о необезвреженной мине.

Вишенка слушала их переминаясь с ноги на ногу — ей не терпелось уже подойти поздороваться со своим бывшим горе-ухажёром Максом. Они так давно не виделись.

— Вишенка, не верится, какими судьбами! — приобнял её Коршаков, когда их наконец спустили с поводков. И теперь они кружились и прыгали вокруг друг друга, как два пёсика, которым разрешили немного поиграть.

— Ты до сих пор бегаешь?

— Да, но так — для поддержания сил. Мне пришлось подсушить бёдра и ягодицы для съёмки в рекламе. А иначе меня не брали — говорили, что покупатели будут комплексовать, — Коршаков смачно похлопал себя по причинным местам. Ради красоты ему пришлось пожертвовать карьерой спринтера.

— Ну, ты себе льстишь, Сима, — влез Йиннкс. — Не у всех, как у твоих нищих покупателей, одна кожа на суставах, — в доказательство миллиардер вильнул своим слоновьим крупом, нечаянно повалив высокие хрупкие столики с длинноногими бокалами.

Они попадали, словно домино, рассыпаясь на миллионы блестящих осколков.

— Ух ты, какая красота, фейерверк, — обрадовался Йиннкс, топча стеклянную крошку в пыль. — Здесь словно взорвался свадебный кортеж фей и фейри. На что-то подобное походила бы Корабельная крепость, если бы её жители остались верны своим клятвам, а Равнина целебных рек была бы более последовательна в своей борьбе с врагами. Жаль, город стоит — и мы потеряли чудесные развалины!

Император и его братья обомлели от такой грубости. В их учебниках по этикету не рассказывалось, как реагировать на открытое хамство, плевок в лицо и попрание священной истории. Молчание затянулось. Государи, как часто бывало и в старые времена, мельком переглядывались и подначивали друг друга незаметными жестами, ожидая, кто первым объявит войну варвару, а остальные, не сомневайся, подтянутся.

Тем временем, пока венценосцы строили стратегии для достойного ответа, зачинщики — Йиннкс и Коршаков — продолжали крутить крестцами перед Вишенкой, которая старалась с умным видом проанализировать увиденное — словно оказавшись в роли главного судьи на конкурсе красоты.

— Оставьте в покое мою юни, она в положении, — вмешался Евграф, третий конкурсант.

А императрица, оставшись без собеседника, оглядывалась по сторонам, будто потерявшийся ребёнок. Как же всё-таки хрупок образ благородной венценосной системы. Стоит лишь кому-то сказать что-то не к месту, как властители мира обращаются в сущих детей.

Только один Филя Пижон не участвовал в общем балагане. Когда окружающие потеряли интерес к его жалобам, он потерял интерес к ним самим. Его безучастный взгляд скользил с неприметной — одна золотая нить — короны императора к гигантской, словно пушечное ядро, бриллиантовой броши на галстуке Клима Йиннкса, с широко расставленных глаз сола Евграфа к симпатичному, молодцеватому лицу Макса, его неудачливому сопернику. Да, лишь в прогнившем мире денег и связей мерин по кличке Евграф Шантеклер мог отвоевать девушку у идеально сложенного атлета. Неудивительно, что и творчество Фили Пижона не прижилось в такой атмосфере — в каком-то роде это даже признак подлинного таланта. Горе-певец слегка успокоился, придя к этой мысли, и обратился к арене.

Глава 19. На старт

Розалисты вот-вот готовы были начать юбилейную Цветочную войну. Один из них — самый дряхлый старик в набедренной повязке — уже полез на мостик, чтобы дать залп из спортивного пистолета. Представитель «друзей Розалины» еле передвигал полусогнутые ноги, казалось, одно лёгкое дуновение — и он свалится. Это мучительно долгое восхождение чем-то напомнило Пижону торжественное открытие Пифийских игр: только здесь — «колдун» с игрушечным пистолетом, а там — чемпион с факелом.

Но несчастного случая не произошло — и новая война стартовала — под взглядами государей и Вразумлённых, прям как в старые-добрые времена. Однако у Цветочной войны была масса преимуществ перед «настоящей». Во-первых, войну, придуманную розалистами, можно спокойно контролировать, наблюдая за её событиями с безопасного расстояния и не опасаясь, что она перерастёт в глобальное противостояние.

Во-вторых, в Цветочной войне сражались не добровольцы и не мобилизованные, а её реальные потенциальные разжигатели — альфы, те люди, которые, участвуя в бытовой ссоре, быстрее остальных схватятся за нож, и в мировом конфликте поступят так же. Альф боялись, отвергали, и в горнилах Цветочной войны они снова и снова проходили «естественный отбор», постепенно испаряясь, как кипящая вода.

И, наконец, в-третьих, затея розалистов была хорошим напоминанием для тех, кто узнавал об ужасах Последней мировой из учебников.

Филя с удовольствием охотника смотрел, как большая группа новичков рванула с места и побежала врассыпную к ближайшим порушенным домам. Среди них и тот ловкач — Роберт Циккаба.

Певец читал пару его коротеньких статей в самиздате, и ему все тексты понравились. В них было много сумасбродных идей, но автор подкупал слогом и харизмой. К тому же он обращался к огромной аудитории — всем тем, кому не светило вступить в систему. И среди них альфы были лишь малой долей.

Остальные — обычные люди, которым не повезло с работой, родителями или талантами. Филя, несмотря на свои амбиции, видел себя среди этой серой массы. Он поставил всё на подростковую мечту сделать певческую карьеру — и провалился. Оказывается, не все мечты приводят к победе — об этом не плохо было бы снять пару десятков, а то и сотен детских и юношеских фильмов и сериалов — в назидание молодёжи.

Да уж, вновь задумавшись о мировой несправедливости, Пижон и не заметил, как первая партия «оленей» была «поймана». На землю упали первые капли крови. Кто-то громко заплакал, зовя «папа, папа». Но отец этого великовозрастного мальчика далеко и не придёт на помощь сыну-альфе.

Филя вынул из рукава бинокль: плаксу огрел сзади Любим Акулин, фаворит прошлых войн. Его руки работали как молоты, нанося сокрушительные удары один за другим, пока пойманная «добыча» не смолкла.

На первых рядах закричали «браво» и «бис», будто пришли в оперу. Вот где самая вежливая и благожелательная публика. Филя даже позавидовал Акулину. У того было намного больше поклонников — и без денег Вразумлённого.

«Охотники», поймав много «дичи» ещё на старте, прогулочным шагом направились по следам новичков. Сейчас Акулин и ему подобные напоминали тех монстров из проходных ужастиков, которые, двигаясь вразвалочку, нагоняли убегающих героев.

Розалисты были довольны, поглядывая то на участников представления, то на зрителей. И гости подбадривали бойцов аплодисментами и одобрительными кивками.

— Это не тот ли бонус? — не удержался Филя, заметив в группке «охотников» знакомую огненную гриву.

— Мм? — Клим наконец отвлёкся. — Да, это наш Зотик Сорокопут. Глядите на него! Вот до чего доводит готовка и стирка — рука сама тянется к тесаку, ха!

— Он просто хочет испытать себя, — прокомментировал Евграф. По его вялому лицу нельзя было определить, одобряет ли он происходящее или нет.

— Ты же говорил… — дёрнула его за рукав Вишенка.

— Тише, бедняжка, давай дождёмся вулкана, — сжал её руку Шантеклер.

Девушка оборвала свою фразу на полуслове.

— Не будем больше досаждать вам, — вновь поклонился государям Евграф и попятился к выходу.

— Постойте, — неуверенно начала Златовласка, прижав пальцы к губам. — Раз уж ваша юни, сол Евграф, носит дочь, то, может, ей…

— Да, да, — перебил императрицу Йиннкс. — Конечно, какая честь!

По невыразительному лицу Шантеклера пробежала тень. Ну вот, он не смог этого избежать.

— Клим прав, — сдался северный принц. — Моя юни будет только рада. Правда, она не готовилась… — оставалась последняя надежда.

— А к чему там готовится — уже всё при ней, — Йиннкс указал на чуть выпирающий живот Вишенки.

Кто-то из сыновей государей захихикал. Наверное, от нервов. Для царской системы рождение дочери давно было больной темой. О ней никто не говорил, но все постоянно думали.

— Да, прошу, юни Вишня, — императрица бросилась к ней и коснулась её живота.

Вишенка вздрогнула, но сдержала себя и не отшатнулась.

В глазах правительницы мелькнул безумный огонёк. Ещё бы, она недавно похоронила очередную мертворождённую девочку. Надо отнестись с пониманием.

— Клим Йиннкс прав. Я готова, — сыграла в рыцаря Вишенка и поглядела на сола.

Кажется, Евграф одобрил её слова, но вид у него стал совсем унылый. Словно чувствуя его тоску, налетели серые тучи, а белые скамьи, проходы и ложи арены потемнели.

Все места, кроме самых дешёвых, были оборудованы навесами на случай дождя, но непогода проникла и в сердца зрителей. Они уже не хлопали, не шумели. Многие начали собираться, чтобы идти в уютные номера с камерами. За ареной публику ожидали возведённые по технологии скоростного строительства гостиницы и отели на любой кошелёк.

Розалисты тоже стали расходиться по своим участкам: торжественная минута миновала — пришло время тяжёлой кропотливой работы наблюдателей и рефери.

Глава 20. Истинное лицо

Евграф и Вишенка поселились в отдалении, их окна выходили на лес, окружавший арену и развалины. Только постояльцы разложили вещи, как явился Чачалака в своей парадной алой набедренной повязке:

— Извини, Евграф, я его не удержал. Кто мог предположить, что бонус…

— Не страшно, Артур. Он же там не погибнет, — перебил его принц. — Это всё от нервов. Пускай выпустит пар. Мой отец и дядя тоже каждый раз места себе не находили, когда ждали мою очередную сестру.

— Не погибнет, но… — задумался учёный, подбирая слова.

— Ты же говорил, что до первой крови.

— Верно, Евграф. Да мы с коллегами не о его безопасности переживаем…

— Ох, надо же! — отвлекла их Вишенка, тем временем включившая один из экранов. — С этого ракурса Зотик выглядит намного лучше.

— Бедняжка! — возмутился Шантеклер, выхватывая у неё пульт. — Нельзя так говорить, — он перевёл взгляд на экран. — И нельзя так делать, — застыл он, глядя, как Сорокопут размахивает чем-то тяжёлым над головами новичков.

— Это что, кирпич?! — ужаснулся розалист. — Откуда Зотик его взял?! Наверняка подобрал на развалинах — а их запрещено трогать.

— Не думала, что он на такое способен, — поморщилась Вишенка.

— Правильно, бедняжка, в драках нет ничего романтичного, — напирал сол, опасаясь, что в девушке проснутся старые пристрастия средневековых дам, любивших наблюдать за рыцарскими турнирами.

— Что ж, наш бонус, я вижу, крепкий, не пропадёт, — пожевал губы розалист. Ему не терпелось выпить чего-нибудь горяченького — несмотря на солнечную погоду, на арене было довольно прохладно.

— Садись за стол, — пригласил Шантеклер.

— У меня зуб на зуб не попадает, — Чачалаку не пришлось долго уговаривать.

— Эти татуировки вам здорово мешают, да? — обернулась Вишенка.

— Эти татуировки — моё лицо, лакомка, — Артур положил ладонь на «цветущую» у сердца розу. Это прозвучало несколько комично, учитывая, что настоящее его лицо было искажено и обездвижено десятками шрамов и надрезов. — Отказавшись от них, мы, розалисты, стали бы ничем, не лучше кларистов. Эти хитрецы готовы пойти на всё, лишь бы добиться успеха. Много лет назад, когда мы, розалисты, предложили проводить Цветочные войны, эти лицемеры высказались против. А теперь маскируются под обычных зрителей и участников, лишь бы попасть на представление.

— Участников? — не поверил Евграф.

— Да, готов поклясться, этот Роберт Циккаба — засланный кларист. Про него все говорят, что он поддерживает «друзей Кларины». Наверняка и сам входит в клуб.

— А в чём такая уж большая разница между «друзьями Кларины» и «друзьями Розалины»? Кларина и Розалина ведь близнецы, значит, и клубы должны походить один на другой, — не стоило, конечно, Вишенке лезть в эти дела. И, тем более, задавать такие провокационные вопросы, за которые в другие эпохи отправляли на костёр. Да и сейчас ещё в некоторых регионах, где явно преобладают представители одного из клубов, за подобные сентенции можно было получить серьёзное наказание.

— О чём ты спрашиваешь, бедняжка? — вздохнул сол. — Здесь замешаны интересы и страхи множества влиятельных людей. При таких обстоятельствах сами учения клубов уже не играют большой роли, — Шантеклер ответил не лучше.

— Не правда! — встал в позу Чачалака. — В клубе розалистов есть ещё порядочные учителя и знатоки, — он был выдающимся математиком и физиком, отличался трезвым и пытливым умом, но, когда дело доходило до клуба — терял рассудительность, превращаясь в обычного фанатика.

Артур всё громче защищал своих коллег по мере того, как сам постепенно, по шажочку в день, отдалялся от них, нарушая кодекс. Например, он уже не стеснялся брать Вишенку за руку, мог сам одеть и обуть её, касаясь «когтями» запретного тела. Но, отрекаясь в душе, на публике Чачалака играл всё более ярого розалиста.

— Не сердись на нас, — слезла с дивана, подошла и обняла его Вишенка.

Ну вот, вопиющее нарушение! Но Артур сразу успокоился и обмяк. Евграф, глядя на эту сцену, мог лишь закатывать глаза. Поскорее бы война закончилась — и можно было поселиться в системной квартире, а не скитаться по гостиницам. В понятие «системное жильё» входила вся собственность, принадлежащая спутникам конкретной юни. И Шантеклер ждал, когда уже ему покажут расхваленный «аквариум» айта.

Глава 21. Вторая половинка

— Тут Клим Йиннкс, — предупредил Евграф. — Нам бы уехать побыстрее. Я слышал дом твоего протеже в Столице.

— Да, да, — засуетился Артур, роясь в столе. — Любим передал мне дубликаты всех ключей.

— У него атриумариум? — продолжал Шантеклер.

— Верно, я уже несколько раз заходил к Любиму в гости. Очень интересное архитектурное решение. Отлично бы подошло для «умного дома». Но наш айт решил превратить свою квартиру в девичью детскую. Ощущение, что это он ждёт дочь, — розалист поглядел на Вишенку.

Она была вполне здорова, врачи говорили, что с ребёнком всё в порядке. У девочки есть все шансы родиться здоровой.

— А можно взглянуть? — сжала кулачки девушка.

— Разумеется, Любим, уверен, не будет против, — вышел вперёд Шантеклер. Он хотел уехать, не дожидаясь окончания войны, которая обещала завершиться уже через несколько дней.

— Ребята хорошо взялись, — одобрил Чачалака, вновь переведя взгляд на экраны. — В первые же часы треть всех новичков выбыла. Остальные попрятались среди руин. Но наш айт достанет их и там. Кстати, Евграф, хочешь поставить деньги на нашего Любима?

— Артур, я и так переведу «друзьям Розалины» любую сумму — только придумай, как нам тихо уехать. Клим Йиннкс предложил, чтобы Вишенка участвовала в вашем ритуале. Точнее, предложила императрица, но…

— Императрица? — покосился Чачалака. — И ты хочешь отказаться?

— Не знаю… — вздохнул Шантеклер.

— А что нужно делать? — Вишенка была полна сил. Теперь, когда её бонус участвовал в Цветочной войне, она сразу повеселела. Ещё пару дней он не будет ей досаждать.

— О, пустяки, предстанешь перед финалистами в образе Венеры Регины, Венеры Царицы, и раздашь всем цветы и ленты, — объяснил Артур. — Обычно мы так не делаем. Но тут юбилейная война плюс несчастье в императорской системе. Да ещё известия, что Недуг добрался и до Столицы. Одним словом, людям сегодня как никогда нужна поддержка свыше. Надо показать им, что прародители их не покинули. И либо их утешим мы, розалисты, либо наши конкуренты.

— Но больше здоровых девочек от этого не родится, — подметила Вишенка. — Ваши меры не подействуют на причины.

— О, лакомка, на причины ничто не подействует. Учёные и медики даже близко не подобрались к секрету Недуга. И пока они работают, людям надо чем-то жить, на что-то рассчитывать.

— Хорошо, если так, — согласилась юни.

Вдруг с экрана раздался дикий вопль, хотя звук стоял почти на нуле. Какой-то бедолага повредил колено. Парня никто не ударил: просто ногу не так поставил. Порой самые тяжёлые травмы получаются на ровном месте.

А вот снова показывают Зотика. Камеры всё чаще ловят его — значит, он действует активно и создаёт интересный контент.

— О, наш Сол, он напал на другого «охотника»! — обхватил своё застывшее лицо розалист. — Это против правил.

Но никто не остановил войну.

— Зотика оштрафуют? — с энтузиазмом спросила Вишенка.

— Бедняжка, это же отец твоей долгожданной дочери! — погладил её по голове Шантеклер. — Ты должна болеть за него, — он радовался, что, несмотря на общую дочь, юни так и не прикипела к своему бонусу.

Напротив, Зотик стал вызывать у девушки ещё большее отторжение, словно сам плод отравлял её. И Евграф, и Артур были довольны таким исключением из правил. Оба они наслушались в своё время страшных баек о том, как юни, родив девочку, полностью переключалась на дочь и её отца, забыв обо всей остальной системе.

— В этот момент в них, ещё вчера добропорядочных и щедрых на ласку хозяек и матерей, просыпается слепая тяга к однолюбству, — пугали Евграфа и Артура преподаватели по системообразованию в университете. — И тогда эти женщины начинают изменять, обманывать, манипулировать, лишь бы отгородиться со своей «второй половинкой» от других спутников.

Студенты тогда внимали с ужасом. Они боялись сами когда-нибудь оказаться «за бортом» или, наоборот, стать той самой «второй половинкой» (фу, что за людоедское выражение), вызвав гнев кровных и названых братьев. Из-за подобных метаморфоз женского сердца рушились отношения, родственные связи, бизнесы — до мельчайших подробностей распланированное будущее обращалось в руины.

Примером такой катастрофы могла бы послужить родительская система Вишенки, мать которой со всеми вещами перебралась к вулкану после трагедии с младшей дочерью. Евграф, знакомый и с солом Александром, и с юни Ягодой, видел себя с Вишенкой на их месте.

— Я и так болею из-за него, — процедила девушка, поглаживая себя под грудью. Кажется, её снова тошнило.

— Тебе надо попить воды, бедняжка.

— Нет, лучше переключи канал.

Когда Зотик исчез с экрана, Вишенка выдохнула и расслабилась. Она отказывала себе в удивительном зрелище, которым сейчас любовались почти все зрители начавшейся Цветочной войны.

Глава 22. Пришла Любовь

Среди них были и младшие Шантеклеры, недавно прилетевшие в Столицу, чтобы сделать сюрприз своей юни-трудоголичке. И чуть не сделали его самим себе, застав свою избранницу в компании братьев Ласкиных. Но благодаря природной бдительности и щепетильности, Любви этой трагикомической сцены удалось избежать. Юни заявила, что для неё сол Александр как второй отец (а названых отцов у неё было много) и она не может уехать из города, не повидавшись с добрыми друзьями и соседями. К своему же родному отцу Любовь особо не рвалась, за годы детства уставшая от домашних дрязг.

Сол Александр был несказанно рад приезду лучшей подруги своей дочери. А разительный контраст гостьи с предыдущим визитёром — Любимым Акулиным — сделал эту встречу ещё более приятной. С юни же заявились и три её спутника — Коготь Ягуара, Клык Ягуара и Рык Ягуара — они несли на руках наследника второй усадьбы Шантеклеров «Среди озёр» — Коготь Орла. Мальчик был где-то на полгода старше сыновей Вишенки.

По случаю долгожданной встречи Любовь предложила накрыть стол и пригласить юни Ягодку и вулкана Марка, которые явились по первому звонку и очень быстро, будто всё это время прятались за дверью.

В результате соседи провели отличный вечер, созерцая улыбку королевы спонтанного праздника — Любви-для-Шантеклер. Она поднимала бокалы разбавленного сиропа и лимонадов за счастье в системах, здоровье детей (тут дядя Марк пустил слезу) и их будущее удачное юнение. Когда Любовь произносила тосты, сол Александр с надеждой и упоением смотрел на своих ладных сыновей.

Мальчики выросли как на подбор. Луня, Паша, Яшута — сейчас им нужно думать о капитале — но пройдут считанные годы, и из них получатся завидные претенденты на руку и сердце. Да и денег после подарков Вразумлённого требуется подкопить совсем ничего. С таким весомым задатком ребята могут постучаться даже к девушкам из самых верхов. Имея близкое родство с аристократией, они сами приобретали благородный флёр.

Сол Александр не сомневался, что со всеми этими преимуществами его сыновья обязательно добьются успеха. Он с молодости думал о своих детях, готовый жить их радостями после того, как его собственная личная жизнь трагически оборвалась. А Луня, Паша и Яшута, сидевшие в тот знаменательный вечер напротив отца, еле-еле выдерживали его открытый подбадривающий взгляд, чувствуя себя преступниками.

Они ими и были. В регионе Кирки-реки их за свидания с чужой юни могли осудить, выписав внушительный штраф или, в крайнем случае, посадив в тюрьму. А уж за связь с избранницей местных Вразумлённых им бы назначали особо жестокое наказание. Их счастье, что не отягощённая пока Недугом Равнина целебных рек ещё не ввела похожие законы. Но всё к этому шло.

А ещё всё шло к разоблачению. Братья, недавно наперегонки рвавшиеся стать мужчинами, наконец исполнив свою мечту, уже не чувствовали себя ими. Сейчас Ласкины представляли себя нашкодившими котятами, которых вот-вот выметут метлой с кухни на мороз.

Изредка они поглядывали на свою тайную возлюбленную, проведшую их инициацию во взрослую жизнь, в поисках поддержки и сочувствия. Но ответные взгляды Любви были холодны и остры. Она словно в глубине души посмеивалась над глупыми братьями, угодившими в её ловушку. Несмотря на грязную изнанку своей жизни, Любовь держала себя с достоинством королевы-девственницы. Идеальная девушка под защитой идеально похожих друг на друга спутников.

Младшие Шантеклеры вели себя подчёркнуто отстранённо, пробуя то или иное блюдо только для вида. Зачерпнув чуть-чуть, они потом долго жевали, проверяя кусочек на каждом зубе.

— В усадьбе «Среди озёр» подают более изысканные кушанья? — не сдержался Яшута. Несмотря на длительные уверения Любви, что для неё союз с тройняшками — вынужденная мера и она терпит каждое их прикосновение, он начинал ревновать, видя её рядом с Вразумлёнными.

— Ваш младший сын очень ценит отцовский труд, сол Александр, — вместо того, чтобы отвечать напрямик Яшуте, Коготь Ягуара обратился к старшему в системе. — Вы должны гордиться им.

— О, да, да, верно, Яшута — очень добрый и трудолюбивый юноша, — закивал учитель. — Но когда он нервничает, то бывает немного резок.

Как унизительно: его обсуждают, словно малое дитя — обиделся Яшута, надув губы — отчего ещё более сделался похож на подростка.

Паша, средний брат, просидел весь вечер как на иголках, боясь, что сейчас Яшута или Луня решат во всём признаться. Сам он, обучаясь на юриста и ежедневно разбирая десятки дел об изменах юни, реалистичнее остальных смотрел на завязавшиеся у него и братьев отношения. Это всего лишь разовый страстный адюльтер — убеждал он себя — адюльтер, берущий корни в юношеской влюблённости — нелепой, безнадёжной и непостоянной.

Но, к ужасу Паши, несмотря на исполнение заветной мечты, чувство не уходило, и он начал увязать в нём. А тройняшки Вразумлённые глядели на бедного студента, словно голодные сфинксы, понимая, что несчастный не справится с этой загадкой и они скоро сожрут его. Как же юноше выбраться из смертельной западни? Паша прикидывал, просчитывал ходы, но всякий раз соскальзывал вниз по отвесным стенам этой тёмной глубокой ямы под названием «любовь».

Так, что же делать? — лихорадочно размышлял средний брат, попивая горячий чай. Можно разорвать связь сегодня же: перед уходом шепнуть на ушко Любви, что их безумные свидания были ошибкой. Но в таком случае всё будет кончено — больше никаких встреч. Любовь навсегда исчезнет из их тоскливой монотонной жизни. Нет, на это ни Паша, ни Луня, ни Яшута не готовы были пойти даже под страхом смерти. Ладно, а какие ещё есть варианты?

Побег? Нет, невозможно. Вразумлённые достанут их везде, куда бы они не отправились — напоминал себе средний брат. К тому же их возлюбленная вряд ли решится на разлуку со своими детьми. Она же всё-таки настоящая, любящая мать. Их собственной матери, Ягодке, далеко до неё.

Но на самом деле Паша более сомневался, что юни младших Шантеклеров согласиться расстаться с тем уровнем комфорта, который ей обеспечивают тройняшки. Эти церберы при каждом удобном случае стараются подчеркнуть своё превосходство над гостеприимными хозяевами: постоянно поминают свой замок, бизнес, новый «Вендиго» и подаренные Любви на праздники и просто так драгоценности.

Может, тогда Паше просто броситься в ноги братьям Вразумлённым и молить о пощаде? Сказать, что он с Луней и Яшутой готовы на любой самый низкий статус в их системе. Сознаться в обмане, взять всю вину на себя. Кажется, это наиболее здравое решение, ведь тройняшки в любом случае рано или поздно обо всём узнают. В один ужасный день ложь раскроется.

Но смирятся ли младшие Шантеклеры с неожиданным прибавлением? Они не похожи на тех, кто прощают адюльтеры. Скорее их старший брат — Евграф — отнёсся бы к измене с нисхождением. Но не эти. Так Паша и метался от одного варианта к другому, и его с братьями положение виделось всё более безвыходным.

Яшута тоже не находил себе места, елозя и крутясь на стуле словно дитя. Чтобы хоть как-то сбросить напряжение, он то и дело вмешивался в разговор старших, задавая дурацкие вопросы.

— Наша Любовь экстерном заканчивает университет. На сегодня она — самый молодой преподаватель вузов Лиги вьюнка, — хвастался Коготь Ягуара.

— А почему Лига вьюнка так называется? — внезапно перебивал Яшута, роняя со звоном вилку.

— Потому что здания университетов Лиги украшают вьюнки, это старая традиция, пришедшая из дотриумфальной эпохи, — радушно, как ребёнку, объясняет Любовь. У неё приятный успокаивающий голос опытного профессора, один тембр которого проясняет голову, и хочется слушать дальше. А синие ясные глаза смотрят добро, со вниманием, но без желания выискивать себе любимчиков. Да, из неё действительно получится редкий специалист.

— И какова сфера ваших научных интересов? — задаёт неизбежный вопрос сол Александр.

— Лекарство от Недуга, — скромно, потупив на мгновение глаза, отвечает девушка. Она так просто говорит о главной загадке современности!

— Если кому-то и под силу спасти Пояс жизни от вымирания, то только нашей дырочке, — объявляет Клык Ягуара. Тройняшки гордятся своей избранницей как собственным чадом. И своего первенца они тоже ставят очень высоко.

— Наш Коготь Орла весь в мать, — добавляет Рык Ягуара. — Мы не сомневаемся, он пойдёт по её стопам. Уже сейчас мы наняли для него лучших нянек. Многие из них доктора и кандидаты наук.

Ласкины при таком заявлении еле сдерживаются, чтобы не переглянуться. Учёные, превращённые в нянек для годовалого пачкуна, — это ли не пощёчина науке и расход драгоценного человеческого ресурса?

Луня за вечер не сказал и нескольких слов, погружённый в себя. Он держался с достоинством, как и положено старшему сыну, активно помогая отцу при смене блюд и столовых приборов. На Любовь он почти не смотрел, будто её и нет в комнате, большую часть внимания уделяя её спутникам и тем самым подчёркивая их ведущую роль в системе.

Сол Александр не мог налюбоваться на своего первенца, еле сдерживаясь, чтоб не начать хвалить его вслух, как Шантеклеры — Любовь. Интересно, о чём сейчас Луня думает? Он не похож на безнадёжно влюблённого. Неужели несколько коротких свиданий излечили его от страсти, как курс антибиотиков — от пневмонии? Младшие братья поглядывали на него с завистью.

Но для зависти не оказалось причин — после ужина, когда Яшута зашёл за чем-то на кухню, пока все остальные направились в гостиную, он, включив свет, застал целующихся Луню и Любовь. Испугавшись, младший брат издал мышиный писк и схватился за горло, чтоб этот звук подавить.

— Вас… вас убьют, — осипшим голоском напророчил юноша.

Луня и Любовь посмотрели на него в ответ как на несмышлёныша. Они продолжали держать друг друга в объятиях.

— Твои… эти… там, — указал Яшута дальше по коридору, намекая на тройняшек.

Девушка в ответ лишь равнодушно пожала плечами, не произнеся ни слова, и протянула Яшуте руку, предлагая приблизиться.

Юноша, забыв, за чем пришёл, прильнул к груди и выпуклому животу возлюбленной.

— Ребёнок шевелится, — вздрогнул Яшута и отдёрнул ладонь, будто там под кожей прячется ядовитая змея.

— Конечно, глупенький, ему уже пора, — улыбнулась Любовь, удержав его руку на своём пупке.

— А чей он? — тупо проговорил юноша, не сводя глаз с беременного живота под синим шёлком.

— Без разницы, — посмеялась девушка. — Мои спутники — тройняшки. У них один генетический материал. Считай, они клоны друг друга. Поэтому в их случае вопрос отцовства не имеет значения, — снова взяла преподавательский тон возлюбленная. — Признаюсь вам, — она приобняла Луню и Яшуту, — для юни это очень удобно: ни каких подсчётов и графиков. А вот вашей младшей сестрёнке Вишенке не позавидуешь. У неё спутники не то что не близнецы — они даже не родственники. Вот у кого в системе с минуты на минуту может наступить полный хаос, — в прочности собственного союза Любовь не сомневалась.

— Дырочка! — раздалось из соседней комнаты.

— Иду! — крикнула в ответ девушка, не убирая рук с плеч любовников. — Побудьте здесь ещё несколько минут после моего ухода, — шепнула она Ласкиным и грациозно удалилась.

Проследив, когда Любовь скроется за поворотом коридора, Луня подошёл к раковине и начал намывать тарелки. На десерт был черешневый торт, и теперь остатки жидкого джема стекали по ложечкам и блюдцам будто кровь.

— Помочь? — осторожно обратился к нему Яшута.

Луня молчал.

— Луня? — повторил младший брат.

— Нам уже ничем не поможешь, — не отрываясь ответил старший. Вид у него был как у приговорённого к смерти.

— Ладно, я пойду, — сдался Яшута. Несколько минут прошло — и пора бы уже кому-нибудь из братьев вернуться в гостиную.

Пройдя в большую комнату, Яшута услышал, что гости живо обсуждают предстоящую Цветочную войну.

— Мы, конечно, не одобряем насилие, и вообще мы кларисты, — щебетал Рык Ягуара. — Но это чудесная задумка! Как зоопарки для диких зверей. Будь моя воля — я бы не выпускал альф с цветочных полей. Им там намного лучше. А нам лучше здесь без них.

Старшим Ласкиным — солу Александру, вулкану Марку и их юни Ягодке — приходилось беспрерывно кивать на все эти бесчеловечные предложения. Но с какой стати они вообще затронули эту тему?

— А причём тут Цветочная война? — задал очередной вопрос не в тему Яшута.

— Моих дорогих спутников, как Вразумлённых, и меня, как их юни, пригласили поприсутствовать на готовящейся юбилейной войне, которая пройдёт среди священных развалин на окраине Столицы, — вновь вежливо объяснила Любовь.

— Поздравляю в таком случае, — промямлил юноша.

— У нашей Любви будет особая роль, — продолжил Коготь Ягуара. — Она в образе Венеры Регины — то есть Венеры Царицы — вынесет подарки и венки для финалистов. По условиям, это обязательно должна быть юни Вразумлённых. Притом она должна быть на момент войны беременна и уже иметь здоровое потомство. И наша Любовь отлично подходит подо все требования.

— Да, да, — старшие Ласкины, как болванчики, энергично закивали.

— Много кто подходит на самом деле, — прервала их девушка. — Например моя старшая названая сестра — юни Вишня.

Этим верным замечанием она поймала хозяев врасплох. Они не знали, соглашаться сейчас с ней или нет.

— Да, вы знаете, — обратилась Любовь к родителям подруги. — Она ждёт ребёнка, девочку. И её будущий айт будет принимать участие в юбилейной войне.

— Айт? Он что, альфа? — скривился Паша. Перед его глазами встала вереница различных криминальных дел с участием этих персонажей. Бедная сестрёнка, неужели она попадёт в лапы к рецидивисту?

— Да, альфа и финалист многих предыдущих войн, — говорила Любовь. — Его зовут Любим Акулин, и он живёт здесь неподалёку. Я расскажу вам о нём подробнее, — обратилась она конкретно к солу Александру.

— Спасибо, — произнёс он. — Я рад любым новостям о моей дочери — мы так давно не…

— Да, — перебила Любовь. — Я знаю, она не может с вами связаться.

— Наш брат не выносит чужих глаз, — вставил Клык Ягуара. — С посторонними он держится галантно, но с ним не забалуешь.

Солу Александру пришлось согласиться и с этим, хотя сначала Евграф Шантеклер показался ему довольно мягким и уживчивым человеком.

— Если я увижу Вишенку на войне, я передам ей, что её отец хочет наладить с ней контакт, — добавила Любовь.

— Да, прошу, — растрогался сол Александр. Как бы ему не пустить слезу.

— Дочь — это чудесно, — мрачно пробормотал дядя Марк.

— Да, большое везение, — тоже посуровели тройняшки. Им также хотелось обзавестись здоровой девочкой — для полноты картины. Ведь повсюду не устают напоминать, что для полноценной системы необходимы дети обоих полов.

— Будем довольствоваться тем, что у нас есть, — сложила руки Любовь. — Я благодарна Венере за то, что она подарила мне здорового сына. И второй уже на подходе. И, конечно, воздаю ей хвалы за то, что она наградила меня тремя чудесными спутниками, моими истинными любовями, — под конец у неё заблестели глаза.

Тройняшки пришли в восторг от этой маленькой проникновенной речи — кто-то даже впился ей на секунду в губы. А Паша, Яшута и вошедший Луня наблюдали эту сцену с пустыми выражениями. Но, может быть, Любовь говорила именно о них, братьях Ласкиных? Подразумевала их, а не Шантеклеров?

В подтверждение счастливой догадки девушка мельком подмигнула своим любовникам. Они были довольны и этим.

Глава 23. Альфа и омега

Под вечер Любиму Акулину захотелось передохнуть. Глаза смыкались от чужой спёкшейся крови и усталости. На желудке было не спокойно — хотелось есть. И почему на Цветочных войнах нет перерывов на обед и сон? Это досадное упущение — надо будет сообщить о нём организаторам — поставил у себя в мозгу мысленную засечку альфа. Кстати, сколько уже длится эта битва? Всего полдня?! Непорядок! Раньше он мог сражаться неделями без передышек. Что же случилось?

Любим и стартовал в этот раз вяло — остаётся надеяться, что зрители не обратили на это внимания. Все мышцы словно налились свинцом или забились ватой. Ни повернуться резко, ни замахнуться. Если прежде его удары отправляли оппонента сразу «на боковую», то сегодня только причиняли несчастному жестокую боль.

Это выводило Акулина из себя. Он не привык видеть своих противников орущими и ползающими у его ног — лишь мирно «спящими». «Грязная работа, никудышная», — корил себя при таком зрелище Любим и двигался дальше.

Крики и оскорбления неслись ему вслед. По пути альфа встречал многих поверженных. Кто-то пытался подняться, кто-то просто лежал и кряхтел. Да, тяжело быть замыкающим: перед глазами открывается изнанка войны — кровавые следы, которые оставляют другие альфы. Этому «оленю» понадобится гипс, этому — костыль на год, а этот ещё долго просидит в коляске — кто-то прицельно ударил беднягу прямо по пояснице.

Акулин бесцельно скитался по древним развалинам, забыв о камерах и времени. Другие «охотники» уже давно ушли вперёд зарабатывать очки. А Любим брёл позади, оценивая их работу.

О своих баллах он не переживал — он достаточно «нащёлкал» ещё на старте. Но, конечно, выходить из войны прежде срока нельзя — иначе его дисквалифицируют.

Из серых плотных, словно шерстяных, туч сочился прохладный дождь, сразу пробирающий до костей. Но отсиживаться Любим не собирался. Ему не хотелось подводить того добросердечного розалиста, Артура Чачалаку, который дал ему шанс. Но что же с ним такое, почему в один миг он сделался столь медлительным?

«Всё из-за системы, всё из-за юни, — раздался в его голове голос мудреца Роберта Циккабы. — Обзаведясь женщиной, детьми и назваными братьями, мужчина тяжелеет, оседает. Его больше не интересуют друзья, хобби, приключения. Из вольного перекати-поля он обращается, пуская корни, в дуб, о который чешут прорастающие рога телята. И так свободный искатель и авантюрист заканчивает свои дни домохозяином, путешествующим только от своего любимого кресла до гаража или плиты…»

Слушая подобные речи, Любим и другие альфы обычно скорбно качали головами, сочувствуя своим системным сверстникам. Кто-то из них даже как будто поверил — хотя бы на несколько часов — что им, вечным холостякам, повезло намного больше, чем остальным.

Но для основной массы слушателей рассуждения Циккабы были своего рода терапией, помогающей не сойти с ума. Сам Любим, хоть и являлся преданным почитателем Роберта, никогда до конца не проникался его байками про «свободных искателей». В одиночестве — Акулин знал это не понаслышке — нет ничего интересного и возвышенного. Одиночество не обязательно предполагает постоянные путешествия и новые эмоции. Напротив, можно всю жизнь просидеть, как сыч, и ничего при этом не увидеть, нигде не побывать. А системные ребята нередко успевают вместе со своей юни, назваными и родными братьями объехать весь Пояс жизни. И многочисленное потомство им в этом деле не помеха. Были бы только деньги.

Да, деньги — о них-то Циккаба постоянно забывал, нарочно обходя в разговоре. И всё потому, что деньги были больной темой, денег у альф никогда не хватало из-за порушенных карьерных лестниц и застрявших социальных лифтов. Две-три ступеньки вверх — и обрыв. С двумя-тремя купюрами в кармане особо не поколесишь, не погуляешь. А вот те же Вразумлённые — например Евграф Шантеклер — свои счета вообще не проверяют, черпая золото горстями.

Получив шанс войти в систему северного принца, Любим начал сравнивать себя и других альф с ним. И результат выходил не в пользу первых. Сладкие речи Роберта оказались опиумной настойкой, сильно действующим обезболивающим. Но когда реальная жизнь перестаёт приносить боль и дискомфорт, то и анальгетики больше не требуются. Поэтому и голос Циккабы в голове Любима звучал всё тише и тише.

«Не надо… не надо…» — осталось одно эхо. А что не надо — Акулин уже не мог разобрать. Не надо вступать в систему? Не надо копить?

— Не надо! — голос раздался громче. Неужели это действительно Роберт вопит?

Любим кинулся на крик. За соседней разбомблённой, но тем не менее хорошо сохранившейся многоэтажкой стоял небольшой почерневший фонтан редкой квадратной формы. По четырём углам чаши сидели металлические лягушки с приоткрытыми ртами, в которые были вставлены трубки. Из них, видимо, когда-то и поступала в общий бронзовый резервуар вода. Но сейчас она лилась с неба, вновь наполняя давно обмелевший «лягушачий прудик». Посередине него располагалось несколько вазонов — один на другом — из центра самого верхнего и самого маленького, верно, тоже должна, по задумке, бить струя.

Видение совершенно целого фонтана в окружении многогектарных развалин сначала поразило Любима, и он замер на минуту, но потом его снова отвлёк знакомый голос.

За противоположной стороной резервуара вскидывались и опадали чьи-то руки. Роберт? Акулин никогда не видел его битым. Нет, конечно, и Циккабе часто доставалось, как и всем, и он возвращался после очередного «турне» с фингалами, распухшим носом и выбитыми зубами. Но чтоб его так безжалостно колошматили, а он не мог никак защититься — ни разу.

Большая округлая фигура, плохо различимая за пеленой дождя и сумрака, сгибалась и разгибалась, сжав руки в молот.

— Стой! Ты убьёшь его! — бросился их разнимать Любим. Он не хотел, чтоб на его последней войне кто-то погиб.

Но облакоподобная фигура продолжала наносить удары по голове и груди несчастного философа. Странно, со стороны казалось, что на Циккабу напал разъярённый снеговик — таким массивным и при этом гладким и лишённым углов виделся таинственный силуэт.

— Это я, Любим! Не бойся — всё в порядке, — протянул липкую, испачканную руку снеговик.

— Бонус Зотик, — пожал его ладонь ошарашенный Акулин.

— Ты прям как наш вулкан Артур — такой же опасливый — не зря он тебя выбрал: под стать себе, — весело замурлыкал Сорокопут, утирая с лица воду и кровь. Он использовал платок, в не рукав — даже в припадке гнева Зотик не забывал о манерах. — Но вы оба напрасно беспокоитесь. Я здесь не пропаду, — бонус указал на землю, предлагая полюбоваться на свои деяния.

— Я вижу, — протянул Акулин, глядя на обездвиженного Циккабу. Волосы падали ему на лицо, и было не ясно: проломлен лоб или нет и целы ли глаза. Единственное, что заметил альфа — неестественно раскрытый рот. Похоже, нижняя челюсть еле держится.

— Ну, что скажешь? У меня есть задатки? — помахал руками Сорокопут, нежась под ледяным дождём. От его тела исходил густой пар, будто в животе Зотика пряталась раскалённая печь.

— Это потрясающе, — признал Любим.

— Да?

— Да, — уверенно кивнул альфа.

Он-то отлично знал, как трудно распалить себя, привести в состояние берсеркера, когда хочется ломать и крушить без разбору. Даже неофитам тяжело показать ярость на своей первой войне. Ну а ветеран ходит на сражения как на давно обрыдлую работу — ни эмоций, ни задора. И зрители тоже начинают скучать — они-то платили за зрелище. И вот, наконец-то, они его получают. Такие как Зотик — просто находка.

— Вы похожи на альфу, — на этот раз признал Акулин. — На идеального альфу, о которых пишут в книгах и снимают фильмы. Жесткого, бешеного, ненасытного.

— Спасибо, спасибо, голубчик, я польщён, — потрепал его по плечу Зотик.

Он был немного ниже Любима, и его мышцы покрывал добрый слой жира, но всё равно у альфы от этого домоседа-бонуса шли мурашки по коже. Интересно, если Роберт придёт в себя, что он скажет об этом системном «увальне» и «дубе».

— Пошли? — позвал Зотик.

— Да, — Акулину пришлось повиноваться и оставить своего кумира одного под дождём, с пробитой головой.

Иначе, опасался Любим, Сорокопут может прогневаться и на него. А этот бонус явно слегка с придурью.

— Где вы тренировались, бонус Зотик? Какие методики использовали? — завёл разговор Акулин. Ему, и правда, было любопытно. — У вас такие сильные руки, но при этом нет заметного рельефа.

— О, поносишь подносы с ужином, кастрюли и чугуны с моё — и никакие спортзалы не понадобятся, — шутя Сорокопут согнул руки, демонстрируя холмообразные бицепсы. — И лютости наберёшься, пообщавшись с юни и назваными братьями.

— Здорово, когда есть система, — не согласился Любим.

— Здорово, — передразнил Сорокопут. — Но к хорошему быстро привыкаешь. А потом — опа! — он со всей мочи хлопнул в ладоши, и по развалинам пробежало эхо, словно раздался очередной взрыв. — И у твоей юни сменилось настроение. И ей уже не до тебя. Она уже сыта тобой, ведь она носит в животе твоего ребёнка.

— Девочку.

— Мм?

— Вулкан Артур сказал мне, что система ждёт девочку, вашу дочь, — признался Акулин.

— Верно.

— Мои поздравления! Даже если ей не суждена долгая жизнь, всё равно воспитывать дочь — это великое счастье, — Любим выпалил это на ходу, как очевидную истину. Дочери представлялись ему не людьми, детьми, а неким редким и прекрасным явлением — как падающая звезда или трёхэтажная радуга. Неважно, как долго продлится падение или игра света, наблюдать это — всё равно большое везение.

— Это великое счастье может тебе всю жизнь порушить, ты в курсе? — Зотик рубанул голой рукой в ободранном рукаве по растущему сквозь асфальт репейнику. Его засохшие иглы напоминали ржавые железные шипы. Любим невольно зажмурился, представляя, как они впиваются под кожу. После удара на трещины в дороге просыпались мелкие, как песок, семена.

— Юни Вишня — хорошая. Она не разлюбит вас, — Любим говорил с такой убеждённостью, будто уже прожил в одной с ней системе много лет.

— А ты знаешь, что любовь не от доброты зависит? — покосился на него Сорокопут в забрызганной кровью рубахе. У него был не тот вид, чтоб рассуждать о чувстве и долге. — Я вступил в систему Шантеклера, зная, что его юни от меня не без ума. Но тогда мне казалось, что главное — это, чтоб я сам был доволен.

— Вы с юни Вишней плохо ладите? — нагнал его Акулин.

Дождь усиливался. Два «охотника» перешли на покорёженный тротуар под продырявленные балконы четырёх- и пятиэтажных домов — похоже, это было когда-то историческим центром — не боясь, что они могут обрушиться на их головы в любую секунду.

— Мы отлично ладим, — попытался взять прежний жизнеутверждающий тон Сорокопут, но его привычная механическая весёлость мажордома сейчас сбоила. — Вот, даже дочь зачали. А ещё мы вместе часто гуляем и остаёмся наедине — ещё бы! — ведь я бонус, а значит, почти весь быт на мне. Ну, и на тебе — отныне. Но я тебе признаюсь, лучше искренние отношения в разлуке, на расстоянии, когда приходится встречаться тайком, чем официозная любовь с променадами под ручку. Вот так прохлаждаешься вдоль счастливых витрин, улыбаешься прохожим, здороваешься со знакомыми, а у твоей юни тем временем постная мина, — он изобразил недовольное выражение своей венеры.

Любим из вежливости усмехнулся.

Они прошли ещё немного, пока не наткнулись на двух трясущихся под дождём «оленей». Они замерзали, а Любиму казалось, что с неба хлещет огненный ливень. С этой «дичью» «охотники» разобрались за мгновение — просто запинали. И «олени» так и остались мокнуть под дождём, только уже не тряслись, а расслабленно лежали, закрыв глаза и откинув головы. Из их ноздрей стекала кровь в лужу под затылками.

Вскоре Акулин и Сорокопут подняли ещё «добычи». Дурачки могли бы отсидеться — поначалу «охотники» даже не заметили их — или попытаться оказать сопротивление (всё же их было шестеро против двоих), но вместо этого они запаниковали и кинулись врассыпную, сбивая и топча друг друга. Любим и Зотик уложили их всех, не получив взамен ни одного синяка. При этом альфе приходилось то и дело одёргивать мажордома, чтобы он не переусердствовал.

— Парень уже без сознания — хватит. Стоп — этот не встанет до конца года, — напоминал Акулин, удивляясь жестокости своего напарника-домохозяина.

Неужели это всё от неразделённого чувства? Одним словом, Любим ломал кости и выкручивал суставы, не переставая размышлять о превратностях любви.

— Послушайте, бонус Зотик, — наконец осмелился задать альфа один простой вопрос. — А почему вы вообще продолжаете так жить? Не лучше ли одному, чем с юни, которая вас… ну… не… — он боялся, что Сорокопут взбеситься от «не любит».

— А ты думаешь, ты ей тут же понравишься? — зло посмеялся мажордом. — Я знаю, вы встречались раньше. Но, поверь, она не помнит тебя. И точно не узнает при встрече.

На этом разговор был закрыт, и Любим больше не допытывался. Ему стало ясно, что Зотик не готов прямо отвечать.

Глава 24. Разлад

— Какой кошмар! Ужас! Кровопролитие! Наставники будут в восторге, — подпрыгивал на диване Артур Чачалака, наблюдая за охотой своего протеже и бонуса с экрана.

— Зотик просто шутит, — заверил Евграф. — На самом деле он не такой, только подыгрывает. — Северный принц следил за происходящим, расчёсывая Вишенке волосы.

— Ай! — вздрагивала она, дёргая головой и делая себе лишь больнее.

— Тише, бедняжка, — причитал сол. — У тебя кудель на кудели.

— Но зачем расчёсываться ещё и перед сном? — хныкала девушка.

— Иначе наутро, когда ты проснёшься, у тебя на макушке будет воронье гнездо и поселятся птички, — уговаривал Шантеклер.

— А я буду смотреть войну всю ночь, — розалист показал термос с кофе.

— Смотреть в другой комнате, — строго поглядел на него Евграф. — Вишенке надо поддерживать режим, у неё уже половина срока.

— Да, да, конечно, — закивал Чачалака.

Он переживал не меньше. Потеряет ли Зотик свою дочь, как и он? В душе розалист хотел, чтобы этот нагло улыбающийся мажордом пополнил ряды скорбящих отцов. Но Артур также желал ребёнку здоровья. Он больше не хотел хоронить детей.

— И возьми к себе Евгения, — в придачу нагрузил его Шантеклер. — Мальчик может разбудить нашу бедняжку.

— Но твой сын спит как убитый, — сначала не понял намёка Артур, но, спохватившись, унёс с собой в соседнюю комнату уже задремавшего ребёнка.

Что ж, эту войну розалисту придётся наблюдать в наушниках — издержки системной жизни. Расположившись у себя, Чачалака не сводил глаз с экрана, покачивая кроватку с Евгением. Включённый телевизор освещал комнату ненадёжным светом. То красные, то синие тени скользили по стенам.

— Так их, так их, — шептал Артур, следя за «подвигами» Любима и Зотика. Сам он был, конечно, пацифистом, но не мог не порадоваться за своих названых братьев.

Особо Чачалака гордился тем, что они вывели из игры этого хитреца Роберта.

— Что, Робка, одних мозгов и подвешенного языка оказалось недостаточно, — похихикивал розалист, отмечая триумф над противником очередной кружкой кофе.

Евгений мирно посапывал справа от названого дяди.

— Я не могу тебя так держать, бедняжка, — тем временем ссорились сол и юни.

— Мне как-то пусто и тяжело, — нудела девушка, прячась в одеяло.

— Но, бедняжка, я не Зотик.

— Но ты можешь как Зотик? — жалилась Вишенка.

— Нет, не могу, разумеется! — Евграф старался не повышать голос, чтоб не потревожить розалиста и сына в соседней комнате. — Ты только сравни меня и его!

— Но ты тоже много тренировался…

— Я тренировался со шпагой и клюшкой для гольфа, а Зотик — с топором и полными кастрюлями — он же бывший Джек и мажордом.

— Ты что, не можешь меня поднять, как Зотик? — обижалась девушка.

— Могу, но не так.

— Я хочу либо так, либо никак, — Вишенка целиком скрылась под покрывалом как в коконе.

— Но, бедняжка, ты сама спрашивала меня, когда уже мы сможем от него отдохнуть. Тебе же он так надоел! Он же такой громкий!

Девушка чихнула и высунула голову.

— Ты что, уже соскучилась по нему, бедняжка? — погладил её по голове Шантеклер. — Надо будет ему рассказать — порадовать. Знай он заранее, может, и не пошёл бы на авантюру.

Вишенка помотала головой.

— Что?

— Зотик мне не нравится, — села она в кровати и ссутулила плечи в задумчивой позе. — Просто он столько всего умеет. И у него столько причуд…

— Тебя привлекают его малиновые волосы на груди и раздвоенный язык? — подтолкнул сол.

— Оу, бе-е, — поёжилась девушка, но больше для вида. — Да, странно, — взяла она серьёзный тон.

Её действительно отталкивала вульгарность бонуса, его пошлость и в одежде, и в разговорах. Часто, в самые тонкие, интимные моменты он не мог удержаться от сальных шуточек. Да и вообще, если не брать в расчёт его профессиональные интересы, мысли Зотика не поднимались выше линии пояса.

И ещё Сорокопут без утайки мог рассказывать о своих потаённых желаниях, не стесняясь их объекта, Вишенки. А также её сола. Сама бы она никогда не осмелилась говорить так откровенно и притом не краснея. И, слушая бонуса, девушка смущалась, отводила глаза, отказывалась от его услуг — иногда только потому, что он дерзнул открыто их предложить.

Но при этом юни отчасти завидовала Зотику, его решимости и искренности. Наверное, мажордом испытывал немалое удовольствие, уже просто рассказывая о своих редких предпочтениях. А вот Вишенка так не могла. Она стеснялась даже тех мужчин, которые не особо сильно ей нравились как партнёры — Евграфа и Артура. А уж если девушка встретит кого-нибудь, кто ей по-настоящему приглянётся, — точно и слово не выговорит. Будет лишь глупо хихикать и отводить взгляд. Не то, что Зотик.

А ещё он раздражал и одновременно притягивал тем, что и правда был мастером в бытовых и постельных вопросах. Сначала юни думала, что получать удовольствие возможно только с тем, кто хоть чуть-чуть нравится. Но Сорокопут охотно переубеждал её, что главное в любви — искусство любовника, а не эмоциональная привязанность.

Благо, теперь Вишенке не приходилось выбирать между чувством и мастерством: с Корабельной крепости она уже привыкла засыпать с двумя своими спутниками — Евграфом и Зотиком. Хотя в последние недели девушка стала всё чаще хамить своему бонусу и отталкивать его. И вот он действительно исчез. Теперь он по ту сторону погасшего экрана.

Вишенка глянула в окно. Там тоже было ничего не видно. Удивительно, как быстро она ощутила одиночество. Рядом с Евграфом ей показалось вдруг так пусто.

— Не переживай, бедняжка, — приобнял её сол. — Твой бонус завтра-послезавтра вернётся.

— А что, если ему там сломают шею?

— Зотику?! Да у него шея толще, чем у анаконды, — посмеялся северный принц.

— Хватит! — нежно толкнула его под одеялом девушка.

— Иди сюда, — Шантеклер лёг под неё.

— Лентяй! — продолжала наносить шуточные удары юни.

— Давай, давай, бедняжка, — подбадривал её Вразумлённый.

— Слушай, — на миг задумалась Вишенка. — А, может, тебе тоже разрезать язык?

— Что? Нет, ни в коем случае. Достаточно с тебя и Зотика.

— Но так ведь лучше! Ты сам знаешь, что так лучше, — склонилась над ним юни. Её чёрные волосы, убранные в тонкую косу, упали с одной стороны, щекоча солу щёку.

— Нет, Вишенка, для меня это уже чересчур, — твёрже заговорил аристократ.

— Ну, ради меня, ради меня, прошу, — канючила девушка.

— Вишенка! — повысил голос Евграф. — Если ты не в настроении, я сейчас схожу за Евгением — пусть тогда спит у нас, — на самом деле не в настроении оказался он сам. Юни сильно обидела его.

И Шантеклер, опустив девушку на постель, отодвинулся и притворился спящим.

Глава 25. На ту сторону вселенной

А вот Любиму сейчас действительно хотелось вздремнуть. Через каждый шаг и удар он протяжно зевал не прикрывая рта. И словно именно на этот зёв и сбегались всё новые «олени». Как оголтелые, они выскакивали из разных укромных мест и неслись прямо на него с Зотиком. А Зотик охотно валил их на асфальт. Альфа даже с некоторой завистью смотрел на «спящих», у них на губах играли блаженные улыбки. Ясный Мутун-Тутун освещал их лица. Среди развалин было светло как днём.

— Не случайно эти руины называют местом силы, — радовался Зотик. — Я чувствую себя снова двадцатипятилетним, — но вид у него сейчас был не молодой, а шалый. — Что скажешь, Любим?

— Я бы уже сворачивался, — сквозь зевок выговорил альфа. — Хвала Венере и Айту, это моя последняя война.

— Зря, — прицокнул языком Сорокопут. — У тебя мощный удар — под ним лбы трещат, как ореховая скорлупа. Уверен, сол Евграф и вулкан Артур будут не против, если ты решишь продолжить карьеру…

— Нет, надоело, — Акулин размахнулся и одной оплеухой сбил человека с ног. — Хочется тепла и уюта. — Кто-то под его ногой истошно завизжал.

— У нас какая-то предсказуемая война получается. Все «дикари» отловлены. Никакого сопротивления. Организаторам стоило записать в их ряды парочку силачей — иначе скучно.

— Это юбилейная война — в ней не должно быть сюрпризов, — возразил альфа. — Тем более, вулкан Артур не хотел, чтоб у меня возникли какие-либо трудности. Мне ещё нянчить его сыновей.

— Мм, какая идиллия, — сжал мясистые губы Сорокопут. — Совсем не похоже на историю из мифа.

— Мифы — для детей, — потёр слипающиеся глаза Акулин, размазывая по бровям и переносице кровь и грязь.

— Но мы сейчас на священных развалинах! — энтузиазм Зотика бил ключом. — Глупо будет не посетить то место! Пошли — твой небесный покровитель будет доволен, — Сорокопут указал на тусклую точку среди ярких звёзд.

Они двинулись в путь, уходя всё дальше от арены. Вряд ли кто из «туземцев» решил спрятаться у того самого места.

— Я думал, посещение колодца Айта, наоборот, приносит неудачи, — неуверенно протестовал Акулин, но не смел повернуть назад. Вдруг бонус расценить это как трусость и нажалуется вулкану? Любим боялся сплоховать в шаге от финиша.

По дороге им встречалось всё меньше и меньше «аборигенов», и вот они оказались в одиночестве.

— Мы почти у цели, — подбадривал Зотик.

И сдался ему этот миф! Сам-то Акулин мало интересовался историей прародителей. Всё, что он помнил, он узнал, ещё будучи ребёнком. Отец, истовый приверженец то ли кларистов, то ли розалистов — не столь важно, учил своего сына читать по сборнику гимнов и преданий. И Любим уже к пяти годам мог свободно из него цитировать целые отрывки, чем поражал родню. По праздникам мальчика ставили на высокий стульчик, откуда он, как с кафедры, читал тексты на случай.

Декламируя, маленький Любим плохо понимал, о чём конкретно рассказывает. Многие слова и ситуации были ему ещё не знакомы.

— У моего любимца отличная память, — после очередного выступления гладила его мать по голове и целовала в щёку. Затем она целовала и его отца — но уже в губы.

Все вокруг завистливо аплодировали и поздравляли мальчика и родителя, который так его воспитал.

— А твой сынок знает историю Айта? — как-то сол спросил у отца Любима.

Тот задумался, но мальчик, не дождавшись его команды, начал декламировать и этот миф. Ему было всё равно, какой читать. Любим относился ко всем одинаково, и они, легко ложась на детскую восприимчивую память, однако совершенно не западали в сердце. Мальчик не сочувствовал ни одному из персонажей и не пытался вникнуть в суть их поступков. Отец учил его в первую очередь запоминать, этим-то Любим и занимался.

И гимны об Айте в этом отношении были одними из самых простых. В них чаще, чем в остальных, встречались повторяющиеся слова и целые пассажи. А обилие коротких предложений и глаголов добавляло текстам динамики. Постоянные «увидел», «обидел», «победил», «осквернил» встречались чуть ли не в каждой строке.

— Айт поднялся из рек, из прудов, из колодцев, из каждой капли. Он гневался и ревел, как глубокий океан. Он увидел Венеру и захотел поглотить её, победить её. Наполнить и осушить её… — уверенно читал Любим глядя матери в глаза. — Айт увидел её прекрасные волосы. Он сорвал с них ленты. И осквернил прекрасные волосы Венеры. Он увидел её прекрасное темя. Лишь губы Сола касались её прекрасного темени. И он осквернил голову Венеры… — и так каждую частицу тела богини захватил и осквернил Айт: грудь, живот, лоно…

Любим читал, не чувствуя, как вокруг воцаряется тишина. Никто уже не ест и не поднимает бокалы. Все слушают ребёнка, который декламирует самые мрачные страницы из истории Венеры и её спутников.

Одно время и кларисты, и розалисты даже хотели вычеркнуть эти предания из общего свода мифов, аргументируя своё решение тем, что так называемые гимны Айта ничему не учат, а лишь вносят сумятицу в общее стройное повествование.

— Наверное, это противники Венеры — амазонки и валькирии — придумали эти гнусные, бездарные строки, — громили с трибун знатоки преданий.

Но никто из них так и не решился вымарать из свода одну из самых древних частей. Мало ли что — может, боги действительно разозлятся и покарают высокомерных переписчиков. В конце концов это не людей ума дело — как там должно быть у небесных тел.

Да, кларисты и розалисты могут стереть Айта из преданий, но не снять с небосвода. И вот же он — вращается возле самого центра системы, ближе к светилам, чем сама Венера. Айт, как и Бонус, делает обороты лишь вокруг одного из светил. Бонус — вокруг Сола, а Айт — вокруг Вулкана. Соответственно и в «земных системах» за выбор бонуса отвечает сол, а за назначение айта — вулкан. Но что из себя представляет первый Айт, давший название статусу?

О, это забытая учёными планета, лишённая материков и островов. Всю поверхность Айта омывают глубокие моря, по полюсам сдерживаемые огромными ледниками. Исследователи, обнаружившие этот синий гигант, рассчитывали найти на нём признаки жизни. Но безбрежные океаны Айта оказались абсолютно стерильны из-за высокой радиации и обилия яда в воде. А колоссальная гравитация никогда бы не позволила выйти жизни на сушу, которой здесь просто нет. Одним словом, Айт стал глубочайшей морской бездной для амбиций и финансов дотриумфальных университетов.

Тем же ощущением безнадёжности пропитаны и мифы об Айте. Насколько Любим помнил, Айт явился из пучины мирового океана, и в этом он схож с Венерой, которая тоже вышла на свет из воды. Но, в отличие от богини, он символизирует не живительную влагу, а разрушительную силу стихии: шторм, буран, цунами.

Некоторые кларисты и розалисты полагают, что в образе Айта отражены трагические воспоминания древних о всемирном наводнении, когда волны чуть не погубили всех людей и животных.

Итак, начинается этот мрачный миф с того, что Венера в очередной раз ослушивается своего благодетеля Сола и сбегает посмотреть на заброшенный колодец, который якобы выходит на противоположную сторону Вселенной. Что за «квантовый агрегат» этот колодец, дешифровщики преданий спорят до сих пор.

Наплевав на все предупреждения Сола, богиня отправилась в дорогу, как только повелитель света отвлёкся на свои каждодневные обязанности по освещению земли. В пути Венере повстречался Вулкан. Он вышел к ней прямо из развергнувшийся под ногами земли, сопровождаемый свитой из разодетых в перья и шкуры скелетов и зомби.

— Души наших умерших детей, людей, сказали мне, что ты направляешься к заброшенному колодцу. Не ходи туда — там опасно, — предупредил Вулкан.

— Хорошо, я послушаюсь твоего совета, любовь моя, — отвечала Венера.

Но стоило Вулкану скрыться, как она продолжила путь. У самого колодца её настиг быстрокрылый Бонус, наблюдавший за ней всё это время по приказу Сола.

— Остановись, Венера! — тряхнул он своими железными и острыми, как бритва, крыльями и сверкнул тысячами огненных очей. — Это место опасно, и я не дам тебе приблизиться.

Но и тут Венера нашла выход, ибо давно известно: стоит богине втемяшиться что-то в голову — и её уже не остановишь никакими силами.

— А мне и не нужен колодец, дурачок, — улыбнулась коварная Венера. — Я искала укромное место для нашего свидания.

Тут-то стоило Бонусу заподозрить обман. Ведь его избранница ложилась с ним лишь по необходимости и питала к нему одно только отвращение. Но спутник вмиг поддался её женскому обаянию. В тот раз от их несчастливого соединения родилась на свет то ли чума, то ли лихорадка.

Уснув после любви, Бонус не заметил, как Венера неслышно поднялась и подошла к колодцу. Всю тысячу тысяч глаз великана сковал глубокий сон. Тогда богиня, опершись о полуразрушенную стену колодца, посмотрела в его глубокие недра.

И стоило ей лишь увидеть своё отражение, как чёрная гладь разбилась на мириады осколков. Вода в колодце закипела, забурлила, и земля вокруг затряслась. Бонус тут же проснулся, вскочил; Вулкан вновь возник из-под земли; а Сол спустился с облаков — но было уже поздно: огромное морское чудовище, держащее на своей спине материки и острова, пробудилось и заволновалось.

Оно заревело, забило своим огромным рыбьим хвостом, и при каждом ударе две смертоносные волны расходились в разные стороны. Прибрежные земли вместе с первыми людскими поселениями ушли под воду. В тот день погибли древнейшие высокоразвитые цивилизации, и человечество снова оказалось на грани полного исчезновения. И во всех этих трагедиях снова была виновата Венера.

И вновь никто из спутников не посмел её упрекнуть. Ведь та, кто даёт жизнь, имеет право её и забрать. Но, правда, в тот раз возмездие всё-таки настигло взбалмошную богиню. Сам великий Айт покарал её. Он был настолько силён, что даже Сол не смог сразу усмирить его.

Многие исследователи мифом, в основном розалисты, считают, что проснувшийся монстр был даже сильнее Сола. И, если бы не Венера, Айт сегодня правил бы небесной системой вместо владыки света.

Но как слабая богиня одолела чудовище, которое превосходило по мощи главное светило? Да никак. Слабость — власть, как говорится. Морской зверь сам клюнул на удочку, возжелав беспомощную богиню. В тот чёрный день над праматерью в первый и последний раз совершилось насилие. Она была осквернена и съедена гигантским тритоном.

Бедняжка провела в его брюхе то ли три месяца, то ли три года, во время которых земля тряслась и океаны выходили из берегов. Несчастные спутники — Сол, Вулкан, Бонус — преследовали похитителя, но тот вновь ушёл на глубину и улёгся на самом дне.

Однако вскоре морское чудо-юдо заболело и потеряло сон. Постоянные нестерпимые боли мучали отравившегося Айта. Обезумев, он сам выполз на поверхность и попросил светила богини о помощи.

Тогда Бонус рассёк чудовищу мечом распухший живот. И из него как ни в чём не бывало выпорхнула Венера. Она показалась спутникам ещё обворожительнее, чем прежде. Даже разъедающая слюна и желудочные соки Айта не смогли навредить её красоте, а лишь закалили её.

Чудо-юдо поблагодарило своих «лекарей», и они примирились. Бонус-кузнец прижёг живот морскому монстру, и от глубокого разреза остался только шрам.

— Но как ты жила всё это время, моя любовь? — стали расспрашивать спутники свою избранницу.

— О, я очень люблю рыбу, — просто отвечала Венера.

Оказалось, Айт заболел не только от отравления, но и от того, что богиня полакомилась его филе и молоками. Этот момент тоже очень не нравился кларистам и розалистам. Мало того, что по сюжету мифа над матерью всего живого надругались, так потом ещё и выставили её каким-то хищным паразитом.

— Единственное, что слушатели усвоят из этой истории — это то, что еду надо хорошенько готовить перед тем, как съесть, — иронизировали многие.

Однако и это ещё не всё. Чтобы заключить прочный мир, Сол предложил Айту войти в систему. Айт согласился, сказав, что после болезни уже не сможет править морями единолично, и ему тоже отныне понадобится помощь союзников. Так что в итоге ослабила и победила океанического монстра Венера — благодаря своему аппетиту.

Жить при солнечном свете глубоководному зверю было не по силам, и Вулкан любезно пригласил его к себе под землю, куда не достают испепеляющие лучи и где есть много целебных источников. И так Айт стал судьёй в мире мёртвых, помогая Вулкану в его работе.

А дел у него прибавилось. Ведь от Айта Венера произвела на свет огромных зубастых ящеров, которые скоро выползли на сушу и пожрали почти всех оставшихся после потопа людей и зверей. Они правили на земле, в море и воздухе в течение многих миллионов лет, пока не выродились и не измельчали или пока Вулкан не прогневался, и тогда люди заново начали осваивать родную землю. А сыновья Айта превратились в птиц, крокодилов и мелких ящериц.

Одним словом, не миф о прародителях — а какая-то вакханалия, оканчивающаяся союзом с насильником. Почитатели Венеры не могли принять этот сюжет. И его, скорее всего, вычеркнули бы, не побоявшись гнева светил, если бы не крайне удачное совпадение с научной теорией эволюции.

— Эти гигантские ящеры, дети богини от Айта, это же динозавры! — смеялись «друзья Кларины и Розалины» над учёными-материалистами. — Вот видите, в гимнах уже всё есть. И отрицать их небесное происхождение — бессмысленно.

— Знаете, бонус Зотик, я однажды продекламировал историю Венеры и Айта на системном обеде в юбилей матери, — решил поделиться Акулин. А чего скрывать детские воспоминания от без пяти минут названого брата. — Отец чуть со стыда не сгорел.

— Отец? — обернулся Сорокопут. — Он же тоже бонус, да?

— Да…

— И сгорел от стыда? Перед собственной юни? — Зотику явно не понравился такой расклад.

— Не подумайте дурного, — сразу пошёл на попятную альфа. — Просто моя мать — необычная женщина. Она из очень состоятельной системы и с юности занимается бизнесом. По характеру моя мать и бабушка очень пробивные. С ними не пошутишь. Говорят, я альфа, потому что пошёл в них.

— Так у тебя в родительской системе командовала юни-валькирия? — посмеялся Сорокопут. — Бедняга ты. Но не волнуйся, наша Вишенка — типичная венера. Я бы даже сказал, что с внесением её в реестр венер врачи поторопились.

— Юни Вишня — хорошая… — пробормотал альфа.

— Да, очень хорошая. Только капризная. Но её легко приструнить, — выделывался, храбрился Зотик. — А вот и наша цель!

Они приблизились к разрушенному колодцу. Каменная кладка еле-еле проступала из земли. Какой-нибудь зевака мог с лёгкостью туда провалиться.

— Ты видел его прежде? — заглянул внутри Зотик. — Ты же местный, верно?

— Да, я бывал пару раз на экскурсии. Но не помню, высаживали ли нас возле этого места.

— Ничего особенного, — хмыкнул бонус. Внизу была лишь мутная вонючая вода. — Его не мешало бы почистить.

— Да, этот колодец явно больше не ведёт на «ту сторону вселенной», — неловко пошутил Любим. Ему хотелось уйти отсюда поскорее.

Тем временем Сорокопут громко харкнул и плюнул в чёрную воду.

— Что?! Бонус Зотик! — испугался Акулин, но, чтобы не показаться слишком старомодным и верящим в старинные придания, перевёл стрелки на другое: — Здесь же повсюду камеры!

— Камеры? Ты, наверное, хотел сказать, что светила смотрят? — подловил его Сорокопут. — Ну так пусть Сол и его названые братья судят меня. Пусть проснётся Айт! — топнул Зотик, желая пробудить гигантского тритона.

И на мгновение Акулину почудилось, что так оно и будет.

Но на этот раз боги снесли оскорбление безропотно. Интересно, как отреагируют их «адвокаты» — кларисты и розалисты. В камерах же есть микрофоны?

Любим никогда не задумывался о прослушке: обычно ему не удавалось и одним словом перекинуться во время Цветочных войн. И он редко работал в команде.

Глава 26. Больная и калека

Как и предсказывал Артур Чачалака, юбилейный сезон закончился раньше, чем изначально планировалось. Всё-таки зря Артур перестраховался и решил набрать в «туземцы» только новичков. Опытные бойцы-«трапперы» расправились с ними, словно волки — с детьми. Нынешняя Цветочная война могла вообще войти в историю как одна из самых быстрых и предсказуемых. Но благо нарушители — Роберт Циккаба и Зотик Сорокопут — внесли в её однообразный ход яркие моменты.

Особенно многие завсегдатаи Цветочных войн отметили дуэт Любима и Зотика. «В тандеме они, закоренелый альфа и бонус-домосед, сумели устроить для высокочтимой публики поистине захватывающее и кровавое зрелище», — печатали потом в ежедневных газетах. «Вот это действительно похоже на войну». «Мы с юни и братьями словно очутились в эпицентре Последней мировой!» «Нам так не хватает настоящего героизма», — оставляли положительные отзывы посетители — Вразумлённые, владельцы доходных предприятий, светские львы — все, никогда не знавшие войны за пределами арены.

— Молодчина! Умница! — хвалил своего протеже Чачалака. — Ты — в финале, да ещё с таким отрывом по количеству баллов. — Сорокопуту вулкан ничего не сказал, да тот и не нуждался в его одобрении.

«Трапперы»-финалисты ждали выдачи призов, которая должна была пройти на глазах у императорской системы. Среди победителей оказался и один проигравший — Роберт Циккаба, исполнявший роль «жертвы». Его решили наградить за мужественное сопротивление. Прежде, чем пасть под кулаками Сорокопута, он сам отправил в обморок нескольких сильных «охотников».

Роберт Живчик и на этот раз доказал, что фортуна ему не изменила. Во время церемонии он уверенно держался на ногах, пусть и не без помощи медбрата. «Сослуживцы» смотрели на него как на восставшего из мёртвых. Никто не сомневался, что он уедет с этой войны в карете «скорой» и больше не сможет ходить. Но вот он, жив, цел и почти невредим. Только травма нижней челюсти, похоже, оказалась серьёзной.

— Птичка своё отщебетала, — шутили в толпе, зная о любви Циккабы к разглагольствованиям.

Храня молчание, Роберт то и дело касался повязок на лбу и затылке, притворяясь, что поправляет бинты. Но в действительности у него просто очень сильно болела голова, и он уже не знал, чем унять боль. Перед глазами всё плыло. Врачи не исключали того, что он скоро ослепнет от полученных ударов.

— Ваш мозг весь в синяках, — сострил один из врачей.

Циккаба попытался в ответ улыбнуться, но у него не получилось. Мышцы лица плохо слушались. Но о содеянном Роберт не жалел, убеждая себя, что чем раньше, тем лучше. Нет более убогого зрелища, чем постаревший альфа, одинокая руина, оставшаяся на растерзание стервятникам-мошенникам и соседям-доброхотам. Поэтому планов на будущее Циккаба не строил. Даже на предстоящий вечер. «Вот сейчас подарок получу — и всё», — утешал он себя, призывал ещё чуть-чуть потерпеть.

Но с наградами не торопились. Церемония задерживалась почти на час. А когда наконец заиграл оркестр, на арене показалась Вишенка под руку со своим солом. Это было против правил. По задумке организаторов, Венера Регина должна ступать одна. Она символизировала нерушимую власть Равнины целебных рек, основанную на её здоровых и плодовитых уроженках.

Но Вишенка хоть и была родом из Столицы и носила дочь, но здоровой совсем не выглядела. Синие круги под глазами, опущенные уголки губ, зелень в щеках. Увидевший её в таком плачевном состоянии Зотик сразу догадался, что у девушки был очередной приступ несварения.

— Я предлагал поменять, но этот Йиннкс ни в какую, — шепнул бонусу Артур, который был за кулисами и смотрел, как Вишенку пытались привести в чувства.

Ясно, вместо юни Евграфа Шантеклера хотели позвать избранницу другого Вразумлённого, но владелец «Кита» упёрся, ссылаясь на то, что Вишенка единственная среди претенденток носит дочь, да ещё от одного из участников войны. И что этот Клим добивается? Верно, просто бесится от безделья и зависти. У самого ни юни, ни детей — вот и мучается, выплёскивая накопившееся недовольство на окружающих.

— Поздравляю вас с отличным результатом, — Вишенка протянула дрожащие руки, сдерживая спазмы после каждого слова, и вручила первые венок и букет стоящему с краю шеренги Циккабе.

Он что-то промычал и попытался кивнуть. Печальное зрелище: больная хвалит калеку.

— Только бы обошлось, только бы обошлось, — перебирал «когтями»-пальцами Артур, наблюдая за своей юни и перемигиваясь с Евграфом.

— Мм, — снова промычав, Роберт вынул из-за пазухи какой-то малюсенький свёрток и протянул девушке одеревенелой рукой.

Она приняла не поблагодарив и собралась спрятать свёрток в карман платья.

— Мм, мм, — замотал головой бывший оратор и сделал неопределённый жест возле носа.

Несчастный несчастного понимает с полуслова — Вишенка поднесла странный предмет к лицу и вдохнула. Незнакомый освежающий аромат вмиг привёл её в чувства, тошнота отступила и желудок расслабился.

— Что это?! Спасибо! — щёки у венеры порозовели, и она улыбнулась.

— Мм-м-мм, — проконсультировал Роберт и мотнул головой: дескать, «не за что, иди».

— Бедняжка, дай сюда, — потребовал Евграф, но она сделала вид, что не расслышала.

Напоследок Циккаба приложил ладонь к маленькому животу Вишенки. В этот день на неё специально надели облегающее платье, чтоб финалисты не обвинили организаторов в обмане. Следующий альфа обхватил девушку за талию обеими руками и быстро — речитативом — произнёс отрывок из гимна о Венера и Айте. Остальные тоже в нетерпении касались беременного живота: кто загадывал желание, кто воздавал хвалы богам, кто просто закрывал глаза и молчал, надеясь почувствовать движения младенца в утробе.

И Вишенке с Евграфом приходилось мириться с таким обращением. Когда очередь дошла до Сорокопута, он облапал несчастную от груди до ягодиц, приговаривая:

— Там — моя девочка! — за что Шантеклер был готов прям здесь же, на арене, его и уволить из мажордомов.

— Редкостный кобель! — процедил принц.

Лишь Акулин не притронулся к затисканному животу — постеснялся в последний момент.

— Венера видит ваши подвиги, — Вишенка протянула ему последний венок и букет, уже порядком измятые — как и она сама.

— Вы меня помните? — вместо благодарностей ляпнул альфа.

— Разумеется, мы наблюдали за вашими «подвигами» несколько дней подряд, — с прохладцей ответил Шантеклер. Выбранный Артуром айт не вызвал у него расположения.

— Нет, два года назад, когда вы были ещё свободны, юни Вишня, — разнервничался Любим. — Пирожное в шкафчике, вы помните?

Точно! Она тогда заняла первое место на соревнованиях по бегу, потому что больше никто из её ровесниц не пришёл.

— Да, да, — приветливей закивала девушка. — К сожалению, мне не дали его попробовать. Но оно выглядело очень аппетитно.

Акулин удовлетворённо улыбнулся.

— О чём речь, бедняжка? — заподозрил недоброе Шантеклер.

Но они не успели объясниться — на них вылетел Чачалака.

— Зачем вы разрешили к себе прикасаться?! Это было необязательно! — розалист сам чуть не схватил свою юни за руку на глазах у бойцов и публики.

Девушка лишь развела руками и вновь поднесла к лицу подаренный ароматный свёрток. Два-три вдоха — и в голове сразу прояснялось.

— Идёмте, царская система хочет нас видеть, — скомандовал Артур, выводя из шеренги Зотика и Любима.

Глава 27. Преследователь

Временное жильё императора и его юни напоминало сказочный авиарий — только вместо птиц здесь разместились государи и их дети. Многометровые стеклянные потолки и стены, спрятанные за вазонами и бочками с карликовыми деревцами и монстерами, создавали ощущение безраздельных высоты и пространства.

Император с младшими братьями и юни чаёвничал за позолоченным столиком с вычурными ножками, на котором еле-еле умещались миниатюрные чашечки.

— Приветствуем победителей! — первой заговорила императрица Златовласка, подчёркивая свою близость к «простому народу». — Великолепная война получилась — мы уверены, боги останутся довольны.

— Боги зовут на бис, — в дверях показался Клим Йиннкс. Стоило ему войти, как пространство вокруг словно сжалось. — Обещают грозу. — И как бы в подтверждение его слов раздался приближающийся гром, хотя на небе было ещё чисто.

— Моя юни исполнила предназначенную ей роль — теперь нам пора откланяться, — Евграф повернулся к правителям спиной, перенеся всё внимание на владельца «Кита», которого считал более важной и опасной фигурой. Сегодня он явился без своих скоморохов — Макса и Фили.

— Нас ждёт церемония, — попытался разрядить обстановку розалист, указывая на сконфуженного Любима. Он ещё никогда не видел императора вблизи, хотя царская система регулярно посещала Цветочные войны.

— Вот это настоящий пример милосердия — принять к себе альфу, — высказался один из братьев-государей. — Отрадно видеть, что ваша задумка приносит результаты, — он кивнул розалисту.

— Верно, — поддержал Чачалака. — Наш Любим Акулин прошёл уже несколько десятков «повторных естественных отборов» и доказал, что имеет право на систему и потомство.

— Но дело ведь не только в «повторном отборе», — вмешался Клим. — Уяснил ваш альфа, что ему всю оставшуюся жизнь придётся провести в смирении и скромности, уважая своих светил и названых братьев?

— Да, конечно, — вступился розалист. — Цветочные войны дают выход злым порывам альф. Благодаря сражениям они очищаются от свойственных им страстей.

— А не кажется ли вам, что Цветочные войны лишь поощряют в альфах врождённую тягу к насилию? — не отступал Йиннкс. Ему, похоже, тоже хотелось мучить и докучать. — Я не отрывался от экранов ни на минуту. И, сказать по правде, я был ошеломлён, на что готовы пойти участники за призрачную надежду на юнение.

— Вы, Клим Вразумлённый, считаете, что Цветочные войны следует запретить? — уловил его мысль император.

— Прошу вас! — с тяжёлым вздохом встал на одно колено Сорокопут, сразу обращая на себя внимание. — Позвольте мне поскорее увести юни Вишню. Как вы знаете, она беременна девочкой, и ей сильно не здоровится. Юни Вишне досаждают частые приступы рвоты, — Зотик уставился на застеленный драгоценными коврами пол, как бы намекая.

Государи встревожились — но не из-за вещей — все боялись накликать гнев Венеры за то, что задерживают девушку, исполнявшую её роль.

Вскоре система Шантеклера была на свободе. Клим, словно неупокоенный призрак, последовал за ними, но вдали от глаз императора Евграф уже не чурался грубо с ним разговаривать.

— Может, и тебе, Клим, стоит поучаствовать в Цветочных войнах? — предложил принц. — Кровопускание избавит тебя от излишней энергии.

— Что ты, сол Евграф, я больной человек, — начал жалобиться один из богатейших Вразумлённых, демонстративно растирая гноящиеся веки и размазывая по кулаку и щекам жёлто-зелёные выделения.

— Почему вы никак не обратитесь к окулисту? — не вытерпела Вишенка.

— О, не всё поддаётся лечению, — Клим положил руку на грудь, словно подразумевая свои чувства.

— Мы улетаем домой! — решительно заключил Шантеклер. В «Яслях» их уже никто не достанет.

— А ты разве не попрощаешься со своими младшими братьями, сол Евграф? — «ударил» в спину Йиннкс.

— Любовь здесь? — навострила уши Вишенка.

— Да, они прибыли всей системой.

— Надо бы с ними повидаться, Евграф, — шепнул своему нанимателю Сорокопут.

Но тот до последнего не верил, что тройняшки здесь. «Что они делают на Цветочных войнах?» — задавался одним и тем же вопросом принц, пока не встретил младших Шантеклеров.

Глава 28. В коллекцию

— Люба! — взвизгнула Вишенка, заметив подругу.

— Тише, тише, — умоляла её Любовь, защищаясь от страстных объятий.

— Тебе скоро снова рожать? — растроганно уставилась Вишенка на выдающийся живот названой сестры.

— Это мой долг как юни, — перед давней подругой Любовь вела себя совсем иначе — не то, что перед её братьями — притворяясь стойкой и обессилевшей.

— Надеюсь, вторые роды пройдут хорошо, — выпалила Вишенка.

— Покажите-ка лучше нашего нового главу — кому нам теперь кланяться, — потребовали тройняшки. В их голосах слилось веселье и раздражение.

Нехотя Евграфу пришлось передать им сына.

— О, а вот и наш старший. И года ещё нет, а уже как мудро смотрит! — началось обсуждение Евгения.

Ребёнок, впервые увидев дядей, не расплакался, почувствовав ответственную минуту. И во всё время встречи он вёл себя подчёркнуто важно, не капризничая и не требуя вернуть себя отцу.

Аристократы расположились в номере младших Шантеклеров и просидели до тех пор, пока к ним не зашёл один из розалистов чёрного лепестка и милостиво не попросил покинуть здание, предназначенное под скорейший снос.

Во всё время встречи Вишенка с тоской наблюдала из окна, как разбирают арену и гостиницы — через полгода их снова построят, но где-нибудь в другом месте.

— Тебе понравилась война, Вишенка? — ворковала у её уха Любовь, обнимая за плечи.

— Это надо у Любима и Зотика спрашивать. Я-то в ней не участвовала, — морозилась девушка, сама не осознавая — почему. Видимо, врождённое женское чутьё подсказывало ей, что что-то случилось. И после первой радости от свидания с подругой тут же нахлынула необъяснимая тревога.

Они сидели отдельно в небольшой комнатке, пока их спутники беседовали в гостиной. Лишь периодически девушек отвлекал Сорокопут, интересуясь, не надо ли что принести.

— Нет, Зотик, иди! — с нажимом отвечала Вишенка, стесняясь его навязчивости. — Прости, Люба, они держат меня за ребёнка, — виновато улыбнулась она подруге.

У неё-то в системе всё иначе. Тройняшки и шагу не делают, не проверив, куда при этом шагнёт их юни, и согласуют с ней все действия.

— О, это очень мило, — ещё более смущала Любовь свою названую сестру. — Мы все выходные наблюдали за твоим Зотиком. Он — настоящая военная машина! А рядом с тобой вмиг обращается в галантного официанта. И тот твой альфа — очень экзотично смотрится. Думаю, в глубине души каждая юни мечтает заполучить такого в коллекцию.

— Коллекцию? — Вишенке не понравилось последнее слово. — Мы не коллекционируем людей. То есть… прости… ты так выразилась, будто дотриумфальная…

— Рабовладелица? — раскрыла веер Любовь и начала обмахиваться. Странное зрелище при условии, что сейчас осень.

— Нет, извини, я плохо себя чувствую, — смешалась Вишенка. Воображая долгожданную встречу с подругой, она перебирала в памяти все темы, которые хотела с ней обсудить. А теперь, когда мечта сбылась, не могла связать и двух слов, а подруга казалась ей чужим человеком.

— Я недавно виделась с твоими родителями и братьями, — помогла ей настроиться на приятный лад Любовь. — Они все о тебе расспрашивали.

— Как они? — на мгновение просветлела Вишенка.

— Все здоровы, довольны и очень гордятся тобой.

— Евграф так и не согласился их навестить, — сжала кулачки на своём выпирающем животе девушка.

— Он — сол старой закалки, — закивала подруга.

— А тебе повезло, — выпалила Вишенка. — Твои тебе везде разрешают бывать. Вон, ты даже без сопровождения путешествуешь, — надулась девушка. Она редко испытывала зависть, потому что ей во всём всегда потакали, но это был как раз такой случай.

— А ты думаешь, путешествовать без сопровождения это так здорово? — прищурилась на неё Любовь, словно взрослый на ребёнка.

— Да… наверно… — снова сбилась Вишенка.

— Прислушайся, — подруга на минуту прикрыла глаза и наклонила голову набок. — Голоса за дверью — там много народу. И большая часть — твои спутники.

— Да, и что?

— И с Цветочной войны вы едете прямо на церемонию юнения — с праздника на праздник. Вразумлённый, розалист, альфа — целый сад, фрукты на любой вкус. И плодовых деревьев с каждым годом всё больше, верно? Ты об этом не задумываешься, ты же венера, — с объяснений перешла на отчитывание подруга. — Твоя система будет всё пополняться и пополняться до тех пор, пока не будет спорить по численности с системой самой праматери. Сегодня ты обзавелась айтом, так? Этот Любим настоящий бык. Будь он действительно быком, его одного пустили бы на племя, а не на мясо.

— Любим? Ты его видела? — Вишенка окончательно была выбита из колеи. — Да у него вся физиономия фиолетовая от прыщей — фу! Кажется, слегка пальцем тронешь — и это всё брызнет прямо на тебя, бе.

— Ну ты и правда как маленькая, — прыснула подруга. — Я видела, как он с одного удара валил двухметровых горилл. Представляешь, что он сделает с тобой? — в глазах Любви забегал тёмный огонёк.

— Я не собираюсь с ним драться, — вся подобралась Вишенка.

Увиденное на экране не так сильно впечатлило её, как теперь — слова лучшей подруги. Может, действительно зря она с Евграфом согласилась принять к себе альфу? А вдруг он на них внезапно набросится? У этого Акулина такие кулачища — от неё и мокрого места не останется.

Вишенка за секунды побелела, а в следующий момент её уже вырвало — она даже не успела слезть со стула. И всё это на глазах у Любви. Уж лучше бы её вывернуло на вручении призов или пред царской системой.

Притом, допустив некрасивую ситуацию, Вишенка не знала, как её исправить. Она даже не догадалась вытереть рот салфеткой. Это за неё сделал Сорокопут, снова зашедший без спроса в комнату. Он словно почувствовал, что с его юни что-то стряслось.

Глава 29. Дружба под угрозой

— Как ты понял? — потом спрашивала его девушка.

— Услышал, что вы там затихли, — потрепал её по зеленоватой щёчке мажордом.

Тогда, подойдя к Вишенке, он попросил её подругу выйти. Стоило Любви скрыться за дверью, как у девушки случился ещё один тяжёлый приступ. Вместо полупережёванной пище из опустевшего желудка текла какая-то вонючая жидкость.

— Люба… Люба… — причитала между судорогами юни. — Она… она…

— Тише, ничего страшного не случилось, — нашёптывал ей Зотик, приготовляя лекарство. — Вот, выпей.

— Нет, дай тот свёрток, — взмолилась девушка.

— Он остался в прогулочном платье — пей, — Сорокопут сам влил ей противное лекарство в рот. После него на зубах и языке словно осел песок.

Вишенка закашлялась, готовясь к очередному приступу, от напряжения у неё на щеках выступили мелкие красные точки. Но ничего не последовало — желудок стало понемногу отпускать.

— Мне страшно, Зотик, — в минуту слабости пожаловалась девушка. — Любовь сказала, что Любим как бык. А вдруг он нас всех перебьёт?

— Я уверен, твоя подруга имела в виду другое, — продолжил утирать ей губы мажордом.

— Но и ты сам, — не переставала плакаться юни. — Помнишь, как ты…

— Это просто игра, хозяюшка. Мужчинам нужно иногда развлекаться. Вся эта война — понарошку.

— Но тому человеку, Роберту, ему проломили голову, — забормотала Вишенка, вспоминая. — Ты, ты, Зотик, бил его. Сколько раз ты ударил?

— Пять раз до того, как он отключился, и с десяток после, хозяюшка, — отчитался мажордом, будто речь шла об уборке. — Не думай о них: они — альфы, а ты — венера. Тебе очень повезло. — И он тоже о везении…

Вскоре Вишенку одели и усадили на заднее сидение «Вендиго». За руль сел Евграф. Рядом с ним — бонус. С подругой девушка толком не попрощалась. Возможность была, но Вишенка побоялась, что со стыда ещё раз выставит себя беспомощным ребёнком, которому необходим слюнявчик. Рядом с девушкой посадили альфу. Перед ними на среднем сидении расположился розалист с Евгением. Он то и дело оглядывался на «двух влюблённых»:

— Вы идеально подходите друг другу, лакомка, Любим, — умилялся Чачалака. — Правда же из нашего новичка получится отличный айт?

Сол и бонус молчали глядя на дорогу.

— Не переживайте о случившемся, мои дорогие. Прародители на вашей стороне! Нашу систему ждёт счастливая ночь, — сложил руки Артур.

— И сколько таких ночей нас ещё ждёт? — внезапно выдала юни.

Все на миг замерли. Девушка заметила в зеркале заднего вида, как Евграф и Зотик резанули по ней взглядами.

— Сколько спутников у меня будет? — продолжала распаляясь Вишенка. — Пять? Десять? Двадцать? Я смогу запомнить все их имена? Я запомню имена всех своих детей?

Евгений впервые за день захныкал, услышав враждебные интонации матери.

— Ну, ну, — взялся его утешать розалист.

— У Любви всего трое спутников, и они разрешают ей делать всё, что она захочет, — бросила последний камень юни.

— Она просто завидует тебе, — первым откликнулся мажордом. — Как младшие Шантеклеры завидуют твоему солу. И как их дети будут завидовать нашему Евгению. Среди Вразумлённых и других аристократов подобное поведение — норма.

— Любовь не такая! — огрызнулась девушка.

— Любовь гораздо хуже! — прижёг бонус. — Ещё одно слово — и я камня на камне не оставлю от вашей девичьей дружбы. Тебе ясно, Вишня? — с ней раньше никогда так грубо не разговаривали. — Вишня?!

— Да, — проронила девушка. Она решила, что Сорокопут угрожает запретить ей общаться с Любовью.

— И обещай, что, когда мы сейчас приедем на место, ты будешь вести себя как благовоспитанная юни, по уши влюблённая во всех, я повторяю, во всех своих спутников. Ты поужинаешь вместе со всеми, потом посмотришь фильм и ляжешь спать.

— Это слишком, — вмешался Артур, глядя на девушку.

— Обещай! — требовал Зотик.

— Обещаю, — Вишенка совершенно сникла, уронив голову на грудь, но никто на этот раз не спешил её утешить и вытереть её слёзы.

Всю дорогу до города спутники обсуждали документы о передаче собственности. Только сейчас девушка узнала, что Любим отпишет системе вообще всё своё имущество, включая недавно приобретённый атриумариум.

— Он расположен в элитной многоэтажке на охраняемой территории с шлагбаумом и постом охраны, — хвалился Акунин. — В нём никто до меня не жил, так что никаких проблем с бумагами возникнуть не должно. А ещё там свежий ремонт.

Евграф удовлетворённо кивал в такт его словам, будто накопленное альфой добро хоть что-то стоило по сравнению с его просторной усадьбой «Ясли» и неисчерпаемыми приисками. Нет, «аквариум» Акулина — лишь капля в море золота системы Вразумлённого. И вся эта морока с передачей прав — лишь часть «воспитательного процесса» и проверка. Сол должен быть уверен, что новичок готов на любые жертвы ради юни и названых братьев.

Впрочем, Шантеклер, как и многие светила до него, постепенно становился скаредным и жадным до чужого преклонения. Главам систем уважение часто заменяло любовь, когда, спустя недолгие годы после юнения, их избранница находила себе фаворита среди спутников помоложе, да даже и не обязательно моложе. Женское сердце переменчиво — это всем известно.

Сидевший рядом с Вишенкой альфа избегал смотреть на неё и касаться её руки. Они были совсем близко, на расстоянии мизинца друг от друга, но между ними словно положили острый меч. Будь на месте Акулина Сорокопут, он уже давно бы «случайно» дотронулся и до плеч, и до волос, и до коленей девушки. Такое отличие успокаивало её, она чувствовала, что не справилась бы с ещё одним Зотиком.

На посту охраны машину пропустили без всякого досмотра, даже пропуск предъявлять не пришлось. Один шильдик «Вендиго» уже распахивал все ворота. Люди, проходившие мимо, мельком оглядывались: скорее всего они видят эту марку «вживую» в первый и последний раз в своей жизни.

— Сюда, — показывал Любим. — Для атриумариума есть отдельная стоянка.

Глава 30. Двойник

Квартира альфы действительно производила впечатление — владелец не обманул — но впечатление удручающее.

— Кажется, будто стены вот-вот треснут и все тридцать шесть этажей обрушатся на нас, — поделилась своими соображениями девушка.

— Сейчас, хозяюшка, сниму с тебя ботиночки, — был ей ответ. Спутники не слушали её, расхаживая по комнатам.

— Мебель словно с барахолки, — хмыкал Евграф, расковыривая слезающую с гарнитуры краску. — Тебе бы следовало обновить обстановку, Любим.

— Нет, нет, всё так и задумывалось, — прыгал вокруг него на цыпочках «бык»-альфа, будто боксируя. — Это такой стиль, обшарпэ, понимаете?

— А мне нравится, — поддержал его Сорокопут. — Смотри, какие милые младенчики с крылышками и крольчатами на обоях. Хозяюшка, как тебе?

— Я уже сказала, что… — начинала злиться девушка.

— Вот именно! — перебил её тут же бонус. — Это здорово. Люблю, когда много мягких поверхностей.

— Сколько же ты времени тратишь на уборку, Любим? — ужаснулся розалист. — У меня на фазенде ни одного ковра или занавески, и всё равно я справляюсь лишь благодаря моим механическим помощникам.

— Уборка — моё хобби, — признался Акулин. — Очень успокаивает, — он поднял одну из статуэток, изображающую пастушку с овечкой в руках, и протёр пальцем у неё под фарфоровой юбочкой, проверяя — нет ли пыли.

— О, какая прелесть! — вырвалось у Зотика. Он чуть ли не вырвал фигурку из рук альфы и передал её Вишенке. — На, полюбуйся.

— Это я? — девушка чуть не выронила жуткую поделку.

Да, это она, только с непривычным выражением лица — словно после лоботомии. Безмозглая улыбка навсегда застыла на керамических губах. Вмиг юни сделалось ещё более не по себе. Всю квартиру заполняли лица, как рыбы — аквариум: картиночки, принты, статуэтки, рисунки на посуде. И все эти лица — старомодные девы, пастушки, милые доярочки с кувшинами молока — были копиями Вишенки.

— Гадость! — юни уже намеренно разжала пальцы, выпуская пастушку, но она не разбилась, приземлившись на мягкий ковёр. Лишь у овечки отвалилась голова.

— Так даже лучше, — радостно поднял статуэтку Любим. — Теперь у этой вещи есть настоящая история.

— И овце мою голову приделаешь? — бросила ему Вишенка, порываясь наступить на свою «жертву». Но не смогла пошевелить ногой. Альфа легко удержал её маленькую стопу — кажется, всего одним мизинцем. А он силён!

Бонус захихикал, а сол заулыбался, видя очередное поражение своей юни. И вновь Вишенка испытала отвратительное, опустошающее чувство собственного бессилия.

— Почему у них моё лицо? — зашла она с другой стороны.

— Как напоминание о вас, юни Вишня, — просто отвечал Акулин. Он не обижался и не сердился на неё, потому что не видел в ней равную — что бы это ни значило.

— И дорого это стоит? — вслед поинтересовался Евграф.

— А эротика есть? — прибавил мажордом.

Лишь розалист с сочувствием поглядывал на девушку, призывая смириться.

— Мы любим тебя, ты в надёжных руках, — Артур осторожно положил ей руки на плечи.

— Вряд ли я похожа на такую себя, — юни указала на очередную поделку в деревянной рамке: вышитая крестиком крестьянка поила из колодца прелестную, лоснящуюся от счастья скотину.

— Никто и не требует, — погладил её по спине Чачалака, направляя в столовую. — Настоящая юни всегда интереснее нарисованной. Просто, возможно, твой айт мечтал когда-то о жизни на лоне природы, — розалист сделал особое ударение на слово «лоно».

— Придётся ехать в деревню? — расстроилась Вишенка.

— Нет, конечно! — не удержал смешка «ягуар». — Для того, чтобы качественно ухаживать за юни в деревне, где нет многих городских удобств, нужен большой опыт, сноровка и терпение. Может, лет через десять-пятнадцать Любим и справится с такой задачей, но явно не сейчас.

Глава 31. Украденный подвиг

В небольшой столовой была всего одна стена-окно с видом на зелень и забор. За ограждением сновали прохожие — типичные жители небогатого района, которым подобное экзотическое жильё не по карману. Они со скрываемым интересом заглядывали в «аквариум» и ускоряли шаг, словно боялись, что «хищная рыба» за стеклом на них среагирует.

— Как-то неуютно, — поёжилась Вишенка. Она не привыкла, чтоб её рассматривали. — Мы как будто подопытные.

— Не обращай внимания, хозяюшка, — повязал ей салфетку бонус. — Представляй, что это они — маленькие перепуганные гуппи, а ты — исследователь-океанолог, — он вызвался помочь Акулину с ритуальным ужином. Не ясно только, нужна ли была альфе помощь, но отказать названому старшему брату он не посмел.

— Где будем танцевать? — пощёлкал костяшками на руках розалист, готовясь провести ещё одну церемонию.

— На втором этаже, я снял зал на вечер, — кивнул Акулин на потолок.

— Отлично, я пока пойду располагаться…

— Церемонию будет проводить Роберт Циккаба.

— Циккаба? — сел на место розалист. — Его что, всё-таки приняли в клуб?

— Да, он «друг Кларины».

— Ну, разумеется, — хмыкнул Чачалака. — Цветочные войны проводят розалисты, но уходят они к кларистам, которые без гарантированной выгоды и не…

— Стойте, — перебил Сорокопут. — Всё намного проще: Роберт не придёт — ведь я сломал ему челюсть и череп, — с гордостью напомнил Зотик.

— Он придёт, — повторил альфа.

— Да, придёт, это же Роберт Живчик, — сдался Артур, утопая в кресле. — Уверен, на нём уже ни одного синяка не осталось.

— Неужели? Надо было ему ещё наподдать — чисто ради научного интереса, — загремел кастрюлями бонус. У него украли его «подвиг».

— А я смогла бы принять участие в Цветочной войне? — вдруг ляпнула девушка. Видимо, в ней тоже копился негатив, который искал выхода.

— Это абсолютно невозможно! — вновь оживился Чачалака. — Не знаю, как кларисты, но «друзья Розалины» подобного не допустят, пока хоть один из них…

— С тобой никто не будет драться, — Любим жёстким движением поставил перед юни стакан со «снежком». — Выпей, должно стать полегче.

— Спасибо, — покорилась девушка, расправляя на груди салфетку. Ей не хотелось играть роль куклы в этом кукольном домике, но, похоже, выбора у неё нет.

— Наша юни всегда так, — выбирал столовый нож побольше и поострее бонус. — Тратит свою энергию венеры на всякие глупости, а дома ведёт себя как диана, верно, сол Евграф? — Шантеклер лишь закатил глаза. — Мы с айтом устроим тебе, хозяюшка, в ближайшие дни Цветочную войну, да, Любим?

— Только не переусердствуй, Зотик, — вмешался Евграф. — Бедняжка всё-таки в положении.

— Мы аккуратно, — прищёлкнул змеиным языком Сорокопут. И по нему Вишенка скучала? Нет, воображаемый Зотик более покладистый и менее вульгарный. Жаль, оригиналу далеко до своей идеальной копии.

— Ну что, бедняжка, сначала ужин или танец? — обратился к ней Евграф. — Не переживай, церемония не требует пошагового соблюдения всех норм: принимаем айта, а не вулкана.

— Танец, — ответила девушка, мельком поглядев на Любима. Вразумлённый может себе позволить пренебрежительное отношение к названым братьям, но она не хочет настраивать своего нового спутника против себя. — Я считаю, нужно сделать всё по правилам.

Альфа никак не откликнулся на их разговор. Похоже, он и не ждал к себе какого-то особого отношения. Ему было достаточно и того, что его просто приняли. Акулин согласился бы и вовсе обойтись без церемоний, как часто обходятся спутники с дальних орбит.

— Ну всё, Любим, пора, — когда последняя кастрюля и сковорода были сняты с плиты, заявил бонус, развязывая на талии фартук. — Пускай потомится, а мы пока быстренько станцуем.

Глава 32. Вот и всё

Когда система двинулась на второй этаж, Евгений отчего-то расплакался. Его истошный рёв, кажется, пронизывал весь дом от крыши до подземной парковки, возвещая о прибытии аристократической системы. И когда они поднялись, Роберт Циккаба уже ждал их. Он протянул руки, предлагая передать ему ребёнка. Попав к нему, маленький наследник как-то сразу примолк и сник, испуганно поглядывая на отца, будто умоляя не отдавать его чужому дяде.

— Ты справишься с церемонией? — строго поглядел на бывшего бойца Чачалака. Бывшего, потому что даже с везением Роберта от таких травм легко не оправишься. Но, с другой стороны, Циккаба уже совершил невозможное, явившись сегодня на торжество.

Роберт кивнул, показав карточку клариста, — его действительно пару дней назад приняли в клуб.

Танец прошёл в тишине. Циккаба пользовался языком жестов, читая гимны Венере и Айту. От музыки Любим тоже отказался. Он, как выяснилось, относился к вечерним кларистам, самым строгим из всех.

— Повезло тебе, что он не твой сол, — шепнул бонус Вишенке. — Вечерние кларисты просто ненавидят женщин.

Танец исполняла вся система, но взаимодействовала девушка лишь с альфой. У айта были, пожалуй, самые странные движения: он то и дело подставлял юни подножки или пытался схватить её за ноги. А задача Вишенки была в том, чтоб вовремя переступить, подпрыгнуть или отскочить.

Любим с охотой исполнял партию морского чудовища, приседая, становясь на четвереньки, делая внезапные выпады, корча страшные гримасы. Ему, с его ростом и до уродливости развитыми мышцами, очень шла выбранная роль. Его Айта и правда можно было легко испугаться. И Вишенке к концу ритуала действительно стало не по себе.

Роберт громко хлопну в ладоши — танец завершён — и описал руками круг, славя Сола. В последний миг Любим успел поймать девушку и поднял в воздух — Айт настиг Венеру.

— Ну вот, отпраздновали осквернение богини, — первым нарушил молчание Сорокопут.

— Как ты себя чувствуешь, бедняжка, не надо было тебе прыгать, — подступил Евграф.

А Чачалака тем временем поздравил Акулина:

— Умница! Мои ребята будут от тебя в восторге, — он уже мечтал, как его сыновья примут нового няня. Старику Исидору нужна помощь с внуками.

— У меня будут и свои дети? — неуверенно спросил альфа.

— Да, конечно, из «люлек» — уж точно, — обнадёжил розалист и тоже обратился к юни. Казалось, это она тут совершила невозможное, выиграв несколько десятков Цветочных войн подряд и вступив в систему, будучи альфой.

Вдруг кто-то тронул оставшегося без внимания айта за плечо.

— А, Роберт, — обернулся новоиспечённый спутник. — Спасибо, что не подвёл. Как твоё самочувствие?

Живчик кривовато улыбнулся. Он только что вернул Евгения отцу и теперь словно не знал, куда деть руки.

— Остальные соскучатся по твоим разговорам, — подбодрил Акулин.

Циккаба благодарно кивнул. Это маленькое движение, похоже, причинило ему сильную боль.

— Я пытался его остановить. Я остановил, — Любим имел в виду Зотика.

Роберт отмахнулся и указал на бонуса, подняв большой палец вверх: дескать, Зотик — хороший человек, без обид и всё в таком духе.

— Береги себя, — попрощался Любим.

Живчик похлопал себя по узкой груди, как бы обещая: не пропаду! Что бы о нём ни говорили, а Роберт держался как истинный воин — ни намёка на сожаление о случившейся трагедии. Ещё неделю назад он был цел и здоров, а теперь — глубокий инвалид. И какая выносливость! Другие на его месте сразу поехали бы в больницу, где пролежали бы несколько месяцев. А Циккаба отогнал от себя врачей, как только пришёл в сознание.

Впрочем, когда дело касалось участников Цветочных войн, медики не особо и настаивали. Ведь придуманные розалистами состязания для того и были нужны, чтобы развлечь и обезоружить потенциально опасных граждан. И то, что произошло с Робертом, — ожидаемый итог карьеры любого цветочного бойца. До него многие переживали подобное, и после него ребята так и продолжат выбывать.

Всё — альфа по имени Роберт Циккаба больше не представляет угрозы для общества. Немой калека не сможет поднять бунт. Роберт и так не особо был силён, а сейчас его лишили главного его оружия — речи.

— Живчик отлично держится, — даже Чачалака это признал. Теперь, когда Циккаба больше не может доставить ему проблем, розалист был готов его пожалеть. — У него есть стержень. Приятно работать с такими крепкими и выносливыми ребятами, — Артур хотел польстить Любиму, зная, что он с Робертом вроде как дружили.

— Да, держится, за счёт тяжёлых обезболивающих и седативных, — хмыкнул Шантеклер, возясь со своим сыном.

— Наш вулкан, вон, нашёл себе заместителя и намерен продолжить заниматься наукой, а ты что, сол Евграф? — шутил бонус, пока обновлённая система возвращалась в свой новый дом. — Не хочешь перенять бразды правления бизнесом у отца? Пока ты командуешь, я могу сидеть с твоим Евгением. Он с моей дочерью наверняка поладит.

— Ни слова больше, Зотик, — изображал усталость принц. — Меня с младшими братьями воспитывали в другом ключе. Система — и есть мой бизнес и моя наука. А для приисков достаточно и нанятого управляющего.

Розалист ничего не ответил на явный укор. Он, как и его протеже Любим, был доволен уже тем, что смог перехитрить судьбу и устроиться удобнее, чем предполагал.

Глава 33. Генерал

— Тебя больше не мутит, бедняжка? — спросил Евграф, усаживая свою избранницу за новый стол.

— Нет, всё благодаря подарку того клариста-бойца.

— Ну, не надо преувеличивать, — погладил её по макушке сол и устроился рядом за небольшим круглым столом, застеленным белой скатертью.

Хлопковое полотно доходило чуть ли не до пола. Множество складок путалось в коленях. И по всей поверхности бежали вышитые ленточки с романтическими надписями, вьюнки с розовыми цветами, щеночки, цыплятки и прочая милая чепуха.

А вокруг стола почти всё пространство занимал деревянный гарнитур — слишком массивный для столь небольшого пространства. Пока подавали первое блюдо и повязывали девушке салфетку под подбородком, она разглядывала открытый буфет напротив. Коллекция расписных тарелок — образцы почти вымерших народных ремёсел со всего света — стояла перед юни, как перед стрелком в тире. Вот бы по ним пальнуть.

— Ты много путешествуешь, Любим? — поинтересовалась девушка, переводя взгляд на айта, наливающего ей щи в глубокую расписную миску.

— А? — на секунду отвлёкся альфа. — Нет, я купил эту посуду вместе с буфетом. Его бывшим владельцем был один из Вразумлённых. А я ездил только по Цветочным войнам: их проводят в разных уголках Пояса жизни.

— Смотри, какая прелесть, — отвлёк Вишенку сол, подав ей маленькую деревянную ложечку.

— Да, мне нравятся старинные вещи, — заулыбался Любим. Он волновался сильнее юни, которой сегодня предстояло принять очередного спутника. Для неё это была уже четвёртая по счёту церемония. И она знала, что её не оставят с айтом наедине.

Еда на этот раз юни тоже не впечатлила — отец кормил её с братьями всякими щами и борщами, солянками и ботвиньями каждый день. Никакой экзотики.

— Нравится? — отвлёк её от мыслей о доме Сорокопут.

— У отца получалось понаваристее. А эти слишком пресные и жидкие, — вынесла свой строгий вердикт юни, с видом специалиста по ядам помешивая ложкой в своей расписной миске. Кажется, на дне нарисована жар-птица. Её маленькая хохлатая головка промелькивала между кусочками переваренной капусты и лука.

Любим снова не подал виду. Благо он стоял в тот момент спиной к своей избраннице, и она не могла видеть его выражения.

— Чёрный хлеб — удивительно! — хвалил всё, что под руку попадалось, Чачалака, желая поддержать альфу.

— Почему мы не может заехать к папе и братьям?! — внезапно стукнула по столу Вишенка, словно в неё вселился домашний тиран.

— Бедняжка! — осадил её Шантеклер. — Ты уже взрослая, у тебя скоро появится собственная дочь. А ты всё ещё цепляешься за отцовские штаны.

— А Любви её спутники разрешают ездить, куда она захочет.

— Да, я сказал бы, куда она захотела, — гакнул Зотик, развалившись на мягком стуле.

На второе девушке подали картошку в мундире с мелко нарезанной обжаренной говядиной без корочки.

— Я кладу первым слоем на сковороду лук, чтобы мясо оставалось мягким при жарке, — скромно похвастался Акулин.

Но Вишенку и это не впечатлило. Евграф не мешал ей дуться и сердиться: пускай альфа приучается, что общение с юни — это не всегда только любовь и ласки.

На десерт девушке подали кружку с молоком, в которое покрошили кусочки белого хлеба, бросили ломтик сливочного масла и добавили рассыпчатый сахар.

— А торт будет? — глянула юни поверх кружки на своего «повара».

— Да, конечно, это же неотъемлемая часть церемонии, — вмешался розалист, видя, что его протеже совсем растерялся.

— Уже несу, — буркнул альфа.

И вот на обеденное поле брани — когда казалось, что война уже проиграна — явился он. Громадный многоэтажный «генерал» и «император», слепленный из бесчисленных слоёв теста и моря заварного крема и посыпанный сверху крошкой из оставшихся коржиков.

— О, это тянет на отличную дипломную работу, — поздравил Зотик. — По десертологии у тебя точно был бы красный диплом, Любим.

— Настоящее произведение искусства, — поддержал Чачалака, благодарно подмигнув бонусу. — Хоть сейчас на выставку кулинарных достижений. Приятно знать, что среди альф есть истинные мужчины, умеющие обращаться с кондитерскими шпателями и пистолетами. Что скажешь, Евграф?

Если без отзыва Вишенки ещё можно было обойтись — и легко — то мнение сола должно прозвучать обязательно.

— А как этот торт называется? — Шантеклер взял маленькую десертную вилочку и начал осторожно расковыривать слои — словно у него в руках скальпель, а на столе — образец редкой злокачественной опухоли.

— Ну, так и называется: слоёный торт, — Акулин чувствовал себя медведем на собрании светских львов.

— Мильфей! — ринулся на выручку бывшему «сослуживцу» бонус. — На одном из старых языков — мильфей. Или ещё крем-слайс или слайс-кейк.

— Есть и другое название, — продолжал пытать Шантеклер. — Самое популярное в своё время. Этот торт изобрели ещё в дотриумфальную эпоху. И он был назван в честь одного из крупнейших военачальников того времени.

— Евграф… — попытался остановить его розалист, но тот не останавливался:

— Многие исследователи сейчас говорят, что этот генерал был одним из альф, этих кровопийц и деспотов.

— Теперь уже всё по-другому, — отчаянно шептал вулкан.

Как Чачалака ни надеялся, ни полагался на своего протеже, он до конца сам не был уверен, что Любим в последнюю минуту не вспылит, не перевернёт стол и не вцепится Вразумлённому в космы. О, это будет позор для всей системы.

— Что, айт Любим? — накручивал сол. — Скучаешь по прежним временам, когда такие, как вы, гоняли таких, как я?

Акулин молчал, опустив голову, словно задумавшийся бычок.

— А ты читал что-нибудь про Шантеклеров, про первых Вразумлённых? — углубился в воспоминания аристократ. Он говорил так, словно сам жил в те годы. — Нет? И даже не знаешь, почему нас называют за глаза «чумными петушками»?

Любим сохранял спокойствие, крепко прижав руки к груди, будто желая сдержать себя. Его отчитывают, его, многократного финалиста Цветочных войн, в его же собственном доме.

— А дело в том, — упивался Евграф, — что нас заставили открыть лаборатории по производству биологического оружия, нацеленного на женщин Равнины целебных рек. Оно делало здоровых людей бесплодными. И ты в курсе, что случилось потом с этими лабораториями?

— Они взорвались, — подытожил хозяин дома.

— Верно, Любим. На них упала подбитая ракета. И лишь Венера знает, чем она была начинена. А вскоре по всему Поясу жизни начал распространяться Недуг, возникший на основе вируса из лабораторий. Но, мутировав, он уже не делал женщин Равнины целебных рек бесплодными — он убивал их. Убивал любых женщин. И девочек тоже. А большинство просто не рождались и не рождаются до сих пор. У меня у самого умерли все сёстры. И всё из-за вас, — Евграф указал на вздымавшийся величественным монументом торт. — Именно такие вот альфы у власти заставили нас Шантеклеров, зарабатывавших производством лекарств, которые, наоборот, помогали людям, создавать яды и смертельные вирусы. Да ещё и расположить лаборатории в опасной зоне возле границ Равнины целебных рек. И вот результат, — сол обвёл руками миниатюрную ухоженную кухоньку. — Мы с моей юни должны терпеть в своей системе победителей разных бессмысленных конкурсов — лишь бы хоть как-то снизить растущее в обществе напряжение.

— М-м-м, вкусно! — тем временем Вишенка умяла почти весь выделенный ей ломоть. — Так как звали того генерала-альфу?

— Неважно, — одёрнул её Шантеклер. — Мы все должны приложить максимум усилий, чтобы стереть его имя и имена ему подобных из истории.

Никто не стал с этим спорить.

— А я всем доволен, — прибавил от себя Любим. — Я встретил юни Вишню ещё до её вступления в систему. Но у меня не было шансов стать её солом. И, если бы не Недуг, то мы бы никогда не сошлись. До Недуга у людей были очень ограниченные системы. И живи мы без него, юни Вишня, образовав с вами, сол Евграф, систему, навсегда бы исчезла из моей жизни.

— Рассуждения клариста, — вздохнул Чачалака.

— А что? Я тоже за кларистов! — вступился с новыми силами Зотик. — И я тоже всем доволен. У меня есть юни и скоро будет ребёнок. На что мне жаловаться? Устроился бы я лучше, если бы родился до Последней мировой? Я слышал, тогда на свете было ещё больше одиноких мужчин. И им приходилось работать не где хочется, а где больше платят — ведь им не на кого было положиться в финансовых вопросах. А чем больше спутников — тем устойчивее система. Ну, в экономическом плане.

— Довольно, Зотик, — прервал его сол. — Давайте напиток.

В ответ альфа налил Вишенке простой минералки без газа. И на этот раз Шантеклера устроил его выбор.

— Находчиво, — кивнул принц. — Ничего лишнего.

Под конец ужина Артур и Зотик даже поаплодировали хозяину, чтобы он не падал духом.

— Дело осталось за малым, — потрепал его по плечу бонус. — Дальше мы тебе поможем.

Глава 34. По закону

Девушку повели в ванную, а потом в спальню. К изумлению Вишенки, одна из стен ванной комнаты тоже была прозрачной и выходила в укромный внутренний дворик.

— Не бойся, — начал споро, будто на время, раздевать её Акулин. — Прохожие нас не видят.

Никаких прохожих за стеклом и не было. Лишь пожухлая осенняя клумба: низкие кусты «разбитого сердца» и пожелтевшие стебли нарциссов. А вдалеке проступали из сумерек лесенки и горки опустевшей детской площадки. Уже слишком поздно для игр.

Айт поставил гостью в глубокую тесную ванну на чугунных ножках и включил мощный душ в винтажном стиле. Вода под сильным напором больно резала кожу, особенно в интимных местах. Но девушка не стала жаловаться.

А ещё было то слишком холодно, то горячо — но Вишенка и тут стерпела. Растирали её тоже так, будто снимали налипшую за месяцы грязевую коросту. Чтобы отвлечься от физической боли, девушка полностью предалась эмоциональной.

С каждым движением жёсткой пористой губки Вишенка припоминала ту или иную деталь родного интерьера. Теперь каждая мелочь в доме детства казалась ей драгоценностью, хранительницей памяти.

С тоски по вещам юни переходила к более сильной тоске по людям. Отец и братья. Что они сейчас делают? Как живут? Поменялся ли их распорядок дня? Их представление о жизни?

О матери девушка тоже думала, но более как об образе, а не человеке. У Вишенки почти не сохранилось никаких личных воспоминаний о Ласкиной. После того, как Ягодка переехала к вулкану Марку, они с дочерью практически не общались.

Да и о чём? О видеоиграх? Может, ей, Вишенке, тоже стоило перенят это хобби? Так, вероятно, у них появилось бы больше тем для разговоров. Но теперь уже поздно… Девушка совсем поникла, на глаза навернулись слёзы.

— Я виделся с твоим отцом, непоседа, — как бы вскользь упомянул айт. — За день до Цветочной войны. Он принял меня как полагается.

— И зачем ты к нему пошёл? — обернулась на него Вишенка. Она привыкла к тому, что её спутники избегают её родни правдами и неправдами.

— Это старое правило, — Любим как следует растёр юни, снова причиняя ей дискомфорт. — Нельзя юниться без дозволения родителей девушки. Точнее — её отца.

— Нельзя, если ты собираешься стать солом, — поправила Вишенка.

Она вспомнила ту осень, тот праздник Триумфа, когда Евграф Шантеклер Вразумлённый гостил у них. Тогда он был сама обходительность и аристократическая скромность. Но стоило ему войти в статус сола, как сдержанность переросла в снобизм, а холодность — в затворничество. — Но если ты претендуешь на более низкий статус, то достаточно одобрения светил.

— Мы ценим старые порядки, — покачал головой Любим. Кто это «мы»? Вечерние кларисты? — И мне в тот раз удалось добиться согласия твоего отца сола Александра. Его одобрения достаточно. Но и твою мать я тоже видел.

— Маму?! — встрепенулась Вишенка. — Когда? Дядя Марк был с ними?

— Они были вдвоём, больше никого. Я зашёл под ночь, — многозначительно отрапортовал айт.

— Неужели они снова вместе? — девушка мечтала об этом с самого ухода матери.

— Нет, они встречаются тайком, — отрезал Акулин.

— Не может…

— Твоих братьев тоже не было. И это в рабочий день, — петлял спутник. Вернее, он излагал коротко и понятно, но за его словами явно что-то скрывалось.

— А ты не мог бы попросить Евграфа, чтобы он отпустил меня повидаться с ними? — умоляюще поглядела на Любима юни.

— Нет, — так же не раздумывая ответил альфа.

— Но если одобрение родителей так важно…

— Я его уже получил, непоседа. Теперь я всецело подчиняюсь вулкану и солу. Их воля — закон. Как силу притяжения, его нельзя преступить, — с этими словами Акулин подтолкнул её к выходу из ванной.

Глава 35. "Шоссе надежды"

Через несколько минут она уже лежала на высокой скрипучей постели, наряженная в неудобную пышную сорочку с гигантским уродливым бантом на животе. Длинные рукава и подол в рюшах и оборках не давали свободно пошевелить руками и ногами.

— Я хочу свою ночнушку, — вновь закапризничала девушка. — В этой мне не уснуть.

— Не волнуйся, хозяюшка, — расправил её влажные локоны по подушке Зотик. — Сорочку с тебя скоро снимут.

Ширма, окружавшая многослойную, как недавний торт, кровать приоткрылась с одной стороны, и между створок показался экран телевизора. Просмотр начался. Сегодня в ритуальном сеансе принимала участие вся система, кроме Артура Чачалаки, как это было и в прошлый раз.

Поприсутствовав при укладывании Вишенки в постель, розалист сразу же после вежливо попрощался и вышел. Своим названым братьям он не особо завидовал, а юни даже сочувствовал. И какая радость во всех этих «толкучках»? Процесс не столь важен, главное — результат. И здесь Артур оставлял всех прочих спутников далеко позади: он один в системе уже считался многодетным отцом.

— Хоть бы ничего не стряслось, — мурлыкал себе под нос розалист, прохаживаясь по тесным коридорам. И, несмотря на тревогу, он был в хорошем настроении: даже если что и «стрясётся» — он будет к этому непричастен.

Тем временем Вишенка лежала, спелёнатая в свою кукольную ночнушку, между теснившимися по бокам солом, бонусом и айтом. Деревянная кровать «вскрикивала» при каждом их движении, перебивая голоса персонажей на экране.

В этот раз девушку заставили смотреть нравоучительный боевик-антиутопию про недалёкое будущее, к которому напрямую вёл сегодняшний день. Действие фильма разворачивалось в эпоху заката человеческой цивилизации. Свирепый Недуг, мутируя и приобретая всё более агрессивные формы, окончательно истончил Пояс жизни, он в ленте уже именовался Нитью жизни. И эта нить была порвана во многих местах.

Пустые земли к тому времени поглотили все крупные города и мегаполисы, включая Столицу и Корабельную крепость. Последние Вразумлённые, нищие и полубезумные, попрятались по своим виллам и поместьям, почти полностью утратив контроль над миром.

Императорской системы давно нет — её свергли сотню лет назад, заподозрив в предательстве. Якобы государи спонсировали совершенствование Недуга: не понятно только, зачем и почему.

В итоге на свете осталась лишь пара десятков поселений, которые связывало между собой старое двухполосное шоссе — своеобразная дорога жизни. Она-то и стала основной декорацией фильма.

Главные герои — простые, закалённые многими испытаниями парни — перевозят по единственному пути различные ценные грузы, изредка принимая и пассажиров. И сначала их приключения напоминают малобюджетную картину в жанре роуд-муви. Но вот однажды им предлагают доставить до места назначения девушку.

Девушку! Герои — кто в ужасе, кто в восторге. Ни один их них женщин в жизни не видел. Ни у кого из них не было матери — все родились из «люлек», купленных на сером рынке.

Таинственный заказчик объясняет, что девушку необходимо передать её будущему солу, который живёт на самом конце Нити жизни. И дорога к нему пролегает по Пустым землям. Герои сначала отказываются, но наниматель предлагает баснословное вознаграждение — и ребята сдаются. Они усаживают молчаливую пассажирку в самую удобную из имеющихся машин — и «караван» отправляется в путь.

Но стоило им выехать из пункта А, как за ними устанавливают слежку. Позади появляется один автомобиль, потом — второй. И вскоре наблюдатели превращаются в преследователей, а тихая поездка — в погоню. Тут-то и начинается самое интересное: перестрелки, аварии, каскадёрские прыжки с машину на машину. И всё это под задорную музыку.

— Я слышал, один из актёров сломал себе шею, когда попытался сам исполнять трюки, — уважительно заметил бонус.

Вишенка лишь про себя вздохнула: с неё уже было достаточно переломанных позвоночников и выбитых зубов — хотелось чего-то более жизнеутверждающего. Но вопли и проклятия с экрана, окружённого милым абажуром с сердечками, всё не смолкали.

— Как будто мы продолжаем наблюдать за Цветочной войной, — вставила свои пять копеек юни.

Все на миг примолкли, даже герои фильма, словно раздумывая над её словами.

— Если не нравится… — засуетился айт. От нервных движений его мощного тела вся кровать заходила ходуном, будто при землетрясении.

— Нет-нет, оставь, — потребовал Евграф. — Ритуал не терпит прерывания.

— Да и о чём речь! Отличный фильм! — заголосил Сорокопут. — Как, кстати он называется?

— «Шоссе надежды», — подсказал Акулин. — У нас, на собраниях альф, часто его крутили.

— О, я даже знаю, почему, — хмыкнул сол.

Дело было в намечающейся романтической линии между «грузом» и одним из «перевозчиков». Оба сначала долго морозились и кокетничали на фоне переворачивающихся и взлетающих от взрывов машин, но во время второго акта затянувшегося блокбастера перешли к активным действиям.

— Теперь она не сможет вращаться вокруг своего сола? — поинтересовалась Вишенка. Если на кровь и падения она уже успела налюбоваться сполна за прошедшие дни, то за романтическими отношениями мужчины и женщины до юнения наблюдала впервые.

Обычно девушкам и женщинам подобные картины не рекомендовалось показывать. На обложках книг и упаковках кассет с таким «непотребным» содержанием даже ставили специальную маркировку. Притом в этих историях могли отсутствовать сцены насилия, эротика, нецензурная брань и прочий опасный контент — всё равно даже при полной «стерильности» подобные романы и фильмы считались угрозой для общественной морали.

— Нет, конечно, сможет, — успокоил Шантеклер. — Ведь только состоятельный спутник подарит ей достойную жизнь. А все эти приключения забудутся, и этот парнишка, скорее всего, к финалу погибнет.

Но герой всё никак не хотел умирать, живо отбиваясь от преследователей. Пули и кастеты его не брали — сама Венера защищала парня, а она всегда благоволит влюблённым.

— Искренние чувства важнее денег, — решился поспорить с Евграфом его новый названый брат Любим. — Они могли бы прожить счастливую жизнь и без миллионов.

Шантеклер и Сорокопут лишь посмеялись:

— Юни — это не твой товарищ по оружию, не твой напарник или помощник, не твой друг, отец или мать. Она не будет ждать, пока всё наладится. Не станет поддерживать тебя в трудную минуту. Юни — это отражение богини Венеры среди людей. А боги не сходят на землю просто так, в чистом поле — им нужны святилища и алтари. И подношения.

— А солы, вулканы — это разве не отражения богов? — встряла Вишенка.

— Отчасти, — уступил ей из милости Евграф, притянув к себе. — Но статус вулкана или бонуса можно потерять, а юни всегда остаётся юни при любом раскладе.

— Верно, — вздохнул Зотик, вспоминая отца. — И вообще мне не нравится, что наша хозяюшка смотрит на такие непотребства. — И это говорит человек, который в свой черёд показывал своей избраннице запрещённую киноленту.

— А как же твои «Последние валькирии»? — возмутилась Вишенка. — Там бедных девушек чуть ли не растерзали во время двух огромных вакханалий.

— Что плохого в вакханалиях? — пожал своими округлыми плечами бонус, играя с бантом на животе юни.

Та лишь тяжело вздохнула, не находя ответа.

Но вот на экране злодеи наконец изловили главных героев. Оказалось, руководил преследователями один из оставшихся в живых Вразумлённых — худой, высокий, с явными следами порока и вырождения на лице — он выделялся среди всех прочих персонажей.

— Эта девушка — моя законная юни, — он показал сертификат.

Все на миг замерли, словно сол вышел из машины не с документом, а с гроздью взрывчатки.

— Нет, её сол ждёт впереди, — один из второстепенных положительных героев указал дулом своего пистолета на алеющий горизонт.

— Тот человек — преступник, вор, покусившийся на самое дорогое, — уродливый аристократ протянул руку к испуганной девушке.

Эта патетическая беседа между злодеем и хорошими ребятами длилась недолго.

— Не хочу, не хочу, — зарыдала барышня в беде.

Сквозь наигранные слёзы актрисы сложно было разобрать, что именно не хочет её героиня. Возвращаться к своему рябому и неказистому солу? Продолжать путь вместе с парнями? Или ей в принципе всё опротивело? Но пояснять сценаристы ничего не стали, видимо, посчитав, что в любой женщине должна быть неразрешимая загадка, граничащая с неадекватностью.

В итоге всё завершилось грандиозной перестрелкой под аккомпанемент пиротехники. Хорошие ребята, по древним законам жанра, сначала жестоко проигрывали, но на последней минуте как-то разом воспрянули духом, вспомнив о том, как они дружны и благородны.

И вот, кажется, победа добра над злом не за горами, хотя и никаких гор в кадре не появлялось. Но тут раздаётся неожиданный грохот и рёв моторов. Из-за горизонта с другой стороны шоссе появляется уже третья кавалькада автомобилей — это заждавшийся второй сол выехал навстречу своей наречённой.

Зайдя с тыла, новый претендент на сердце крикуньи-молчуньи быстро разнёс оборону героев и вкатал их в старый, потрескавшийся асфальт. Струйки крови и бензина драматично стекали с обочины шоссе и впитывались в бесплодную сухую землю, покрытую редкой щетиной пожухлых репейников и чертополоха.

— А я уж думал, это трагедия, — расслабился Евграф, с блаженным видом наблюдая за кончиной героев-выскочек.

Счастье в шалаше отменяется — и слава Венере! — эта пропаганда жертвенной любви и довела мир до Последней мировой и Недуга. Юни, довольствующаяся малым, — ну что за чепуха! Всё равно что снимать киноленты о парящих под небесами черепахах и потом требовать от настоящих пресмыкающихся, чтоб они летали.

— А я с самого начала предполагал, что так и будет, — зааплодировал бонус.

Во время хэппи-энда два сола договорились между собой организовать одну систему и соединить свои капиталы. Теперь их достатка хватит на безбедную жизнь для юни и детей. Проведя наспех церемонию в ближайшем умирающем отеле, они отправились отдыхать и отсыпаться.

Девушка уже не плакала, а спокойно следовала за ними, будто никакой погони и не было. На её лице не осталось ни намёка на слёзы: покрасневшее лицо просветлело, сорванный голос зазвучал тихо и мелодично. Создатели оставили надежду на вторую весну и возрождение. Человечество и природа очистятся, как эта юни очистилась от страданий и своей глупой любви к нищему. И, вероятно, скоро она подарит жизнь здоровым детям.

— Прекрасно, чудесно, — смахнул слезинку Сорокопут. — Обожаю счастливые концовки со здравым смыслом.

Глава 36. Мужчина и женщина

Этой ночью Вишенке не спалось, несмотря на то, что неудобную, тяжёлую сорочку с неё действительно быстро сняли: где-то развязали, а где-то разорвали в нетерпении. От большого пышного банта-каравая на самом пупке осталось всего несколько ободранных лент. И теперь красивая кукольная ночнушка напоминала лохмотья оборотня. А сама «волчица», потеряв нежный девичий облик, убежала в чащу.

Вишенка на цыпочках выскользнула из спальни, осторожно ступая среди множества хрупких вещей-ловушек. А вот и гостиная — самая большая комната в атриумариуме. И самая светлая. Совершенно круглый диск Мутуна-Тутуна заливал её отражёнными от Сола и Вулкана лучами, ещё более выбеливая и без того выцветшие винтажные обои.

Стояла ясная ночь. Чтобы лучше осмотреться, юни подняла тканевые жалюзи, состаренные с помощью раствора из кофе и чая. И в помещение хлынул белоснежный водопад, сменив «зебру». На небе, глубоком и чистом, сияли дети Венеры и Сола. Они расположились паутинкой вокруг «короля ночи» — Мутуна-Тутуна, затмевающего их красоту.

С предвечными светилами спорили городские огни, блестевшие где-то вдалеке, на горизонте. А все ближайшие дома спального района были погружены в сон. Завтра многим их жильцам рано вставать на работу.

Вишенка прижалась лбом и выпирающим животом к самому стеклу, желая охладиться. Она вся промокла под пуховыми и шерстяными одеялами и такими же запотелыми телами. Да ещё батареи работали на полную. И вот наконец-то свобода, тишина, одиночество. Можно забыться и думать, о чём раньше никогда не думала. Например о…

— Хозяюшка, ты что творишь! — Жалюзи резко пошли вниз. — Это не ванная — тебя здесь отлично видно! — рядом оказался бонус. — Разве можно так выскакивать голышом?

— Ты тоже голый, — буркнула девушка, со смирением узницы наблюдая, как мощный поток света снова распадается на полоски.

— Ну я-то кому тут нужен! — развёл руками Сорокопут, как бы приглашая полюбоваться на свои достоинства.

— Отстань, — девушка вновь обратилась к окну.

— Не обижайся на айта, он просто переволновался. На самом деле у него большие задатки, — начал о «своём» бонус.

— Ты знаешь, что это? — юни протянула Сорокопуту что-то чёрное и блестящее, как обсидиан. — Это было спрятано в том свёртке, который подарил мне Живчик.

— А, наверняка какой-нибудь грошовый кулончик с ёмкостью для ароматических масел, — с видом разочарованного знатока предположил Зотик.

— Да, но что это за фигуры? — продолжала девушка. — Так не изображают ни Венеру, ни кого-либо из её спутников.

— Верно, — закивал Сорокопут, рассматривая таинственных персонажей: мужчину и женщину. — Надо было расспросить Роберта. Скорей всего, это персонажи каких-нибудь баек, ходящих среди альф. Жаль, Живчик больше не произнесёт ни слова, — улыбнулся бонус, мечтательно вспоминая свой триумф. Похоже, будь у него возможность, он с радостью повторил бы свой «подвиг».

Вишенке подобное бахвальство явно не понравилось. Она спрятала фигурки в близстоящую тумбу и вновь замолчала.

— Ну что ты, хозяюшка? — обнял её со спины Сорокопут, давая почувствовать свой вес. — Притворяешься недовольной? Но тебя больше не тошнит при взгляде на твоего трудолюбивого бонуса, да? — он прижался близко-близко, до последнего напряжения.

— Зотик!.. — запротестовала Вишенка, вырываясь.

Но через секунду её, как драчливого котёнка, уже подняли в воздух.

— Ну, ну, хозяюшка, тише, — запел Сорокопут. — Иначе не получишь добавки, — он покружил юни по комнате не спуская с рук. — Наш сол рассказал по секрету, что ты скучала обо мне, пока я был на Цветочной войне.

— Нет! — фыркнула юни.

— Тогда по моим навыкам, — заискивал и шутил Зотик, всем видом показывая, что переменчивое отношение избранницы не ранит его.

— Вы скоро? — в коридоре показалась высокая и светлая фигура Шантеклера. Он ходил проведать сына. — Бедняжка, невежливо отлучаться на разговоры в такую ночь. Твой айт ждёт.

— Да, мы сейчас, Евграф, — весело откликнулся бонус.

Девушке пришлось вновь погрузиться в жаркую, душную постель, в недрах которой обитал монструозный айт. «Осквернение» венеры шло неровно, урывками, под надоедливый стрёкот старших спутников. Юни сильно измаялась, пока над ней бессильно корпел новый спутник, сжав от стыда и страдания зубы. Ночь обещала быть долгой — айт не желал сдаваться.

Чтобы хоть как-то отвлечься, Вишенка представляла яркую ночь за окном и те две загадочные фигурки: мужчина и женщина что-то держали в руках. Но что? Их грустные, примитивно сработанные лица хранили какую-то печальную тайну. И стоит ли в таком случае над ней гадать?

(Далее следует бонусная глава. А я тем временем ухожу в летний творческий отпуск. Но буду на связи, так что не стесняйтесь: пишите — я отвечу.)

Айт и Венера: переписка в стихах

Айт 1:

Красивы в силе, гневе океаны,

Когда они выходят из границ

И потопляют континенты, страны,

Сметая стены радостных Столиц.

Я видел стайки рыб в банкетных залах

И видел волны на вершинах гор.

На памяти подобного немало,

Но лучший вид, конечно же, — простор,

Который остаётся после бури,

Очерчивая новый горизонт.

И небосвод, очищенный и хмурый,

Глядится в допотопный вечный Понт.

Венера 1:

Сол восходит в небо голубое,

Светом колит, будто бы иглою.

А мне жарко, я уйду туда,

Где прохлада, тёмная вода.

Там колодец, старый и разбитый,

Притаился под густой ракитой.

Будут зря искать меня светила

И палить тропинки, что есть силы.

Им колодец наш не отыскать,

Где в глубинах плещет благодать —

Тёмный эликсир былых веков,

Выпьем же за нас, моя любовь.

Айт 2: Жизнь выходит из воды на сушу

Мы спали вместе в иле и песке

На самом дне, где ночь сменяет ночь,

Среди камней и безвоздушных почв.

Мы жили дружно, жили налегке.

Но ты проснулась, распахнув глаза,

Возникшие на заспанном лице.

Загрезила о солнечном кольце

И потянулась вверх, на небеса.

Остался я на изумрудном дне

В родной пещере, но уже один:

Сон не идёт — лишь мысли крутит сплин.

Злорадствуют светила в вышине.

Венера 2:

Я помню дом, родную колыбель,

Хоть провела там несколько недель,

Но в памяти храню воспоминанья.

Однако, извини за ожиданья,

Я не вернусь — и здесь мне хорошо:

Тут рады мне, Венере, и ещё

На берегу я встретила любовь.

Поэтому к приходу не готовь

Мою постель и стол не накрывай —

Не возвращусь уже в родимый край.

О доме буду только горевать,

Когда улягусь в новую кровать.

Айт 3: Падение метеорита

Молчит небесный океан

В пушистых берегах.

И ни один земной буран

В нём не пробудит страх.

Блестит застывшая волна

В потоке звёздных брызг,

Ни ветерка — лишь тишина…

Но что за скрип и визг?

То горизонт вдруг опалил

Восточный яркий свет.

Иссохли воды, сжёгся ил —

И жизни больше нет.

Венера 3:

Зацветший омут, мрачный пруд,

Кувшинки и росянки

Столетний стерегут уют,

А я тут самозванка.

Мне бесполезно здесь ходить,

Месить за зря трясину.

Вдруг в камыше завоет выпь,

Раздувшись, как гусыня.

И коростель скрипеть начнёт —

Поднимется тревога.

Пойду домой, пойду вперёд —

От прошлого порога.

Айт 4:

На прихотливых горных склонах

Лежит застывший океан.

В нём солнце на закате тонет

И начинается буран.

А там, внизу, кругом пустыня,

Ни капельки, ни ручейка.

Зима, весна — одна картина,

Одни скупые облака.

И чахнут города и люди,

Вдыхая копоть и песок.

Тысячелетия так будет,

Пока я буду одинок.

Венера 4:

Мне хорошо одной в пустыне,

Где жизни нет и нет нужды.

Я — целое, не половина,

Ведь цели нет у красоты.

Здесь без друзей и без партнёров

Я прохлаждаюсь в пустоте.

Забыла наши разговоры

О всякой глупой суете.

Но иногда припоминая

О том, как жили мы с тобой,

Я не стремлюсь к порогу рая,

К земле богатой, но чужой.

Айт 5:

Ты — моё сокровище, титаник, клад,

За которым мёртвые стоят

И который рыбы сторожат,

А внутри алмаз в миллион карат.

Ты — мой ураган, шторм и цунами,

Надежда между чёрными волнами,

Связующая нить между портами,

Между мирами, кораблями, нами.

Ты — русалка, ведьма из бутылки

С пышным лотосом, расцветшим на затылке.

Ты холодная, но любишь пылко,

Нет, оговорился, любишь пытки.

Венера 5:

Вели связать и приковать над морем —

Я и тогда останусь с тобой в ссоре.

Мне не указ ни боль, ни смерть, ни страх.

И мир, и космос — всё единый прах

У стоп моих, у трона моего.

Лишь стоит захотеть, и я легко

Все океаны вылью, как помои

Из скотного ведра, и так устрою,

Что под ногами будет сплошь песок.

Все реки, словно нить, совью в клубок

И вырву, будто сорняки, столетние леса —

И на такие я способна «чудеса».