Спуск

Глава 1. Сто двенадцатый

Мне опять снился дом.

Он всегда снится одинаково. Большой, двухэтажный, белый, с деревянной лестницей на второй этаж — перила блестят, отполированные тысячами прикосновений. Пахнет выпечкой и свежескошенной травой. По лестнице скатывается собака, большая, рыжая и бестолковая, а за ней бежит маленькая девочка и хохочет так, что в серванте звенят стаканы. Я знаю, что это моя сестра. Я знаю, что на кухне мама, а в гараже возится отец, и если пройти через гостиную, то можно увидеть его ноги, торчащие из-под машины. Я знаю это так же твёрдо, как то, что меня зовут Дайгон Грин.

А вот их имён я не знаю. Во сне я зову сестру — и звук проваливается, будто кто-то вырезал кусок из плёнки. Рот открывается, воздух выходит, имени нет. Собака поднимает ухо на моё «эй». Эй, псина. Прости. Тебя я тоже забыл.

Проснулся я, как всегда, от холода и с мокрыми глазами.

Металлический пол каптёрки за ночь высосал из меня всё тепло, несмотря на подстеленный ворох спецовок. Тело затекло от позы эмбриона, правое плечо ныло — вчера я приложился им о ступени, когда летел вниз по техническому жёлобу, не разбирая дороги. Темнота вокруг была почти полная, только под потолком едва теплилась аварийная полоска, выдавая в час по капле грязно-оранжевого света.

Я лежал и слушал.

Это первое, чему учишься здесь: не двигаться, пока не послушал. Дверь каптёрки я вчера подпёр железным шкафом, и до середины ночи в неё скреблись — неторопливо, терпеливо, с той тупой методичностью, от которой сходишь с ума быстрее, чем от рычания. Потом перестали. Мертвяки не умеют помнить о тебе долго, если тебя не видно и не слышно. Это второе, чему учишься здесь.

Тишина. Только где-то в стене гудела труба, и гул этот то поднимался, то опадал, как дыхание.

Я сел, нашарил флягу. Вода отдавала железом — я нацедил её позавчера из пожарного крана на сто четырнадцатом. Полфляги. Плохо. Из еды — половина пищевого брикета в вощёной бумаге, на которой весёлыми буквами было напечатано «ЗАРЯ-7. ЗАВТРАК ПОБЕДИТЕЛЕЙ» и нарисовано улыбающееся солнце. Брикет по вкусу напоминал прессованный картон с рыбьим жиром. Я отломил треть и заставил себя жевать медленно.

Пока челюсти работали, я вызвал параметры.

Это делается просто — надо сфокусироваться на точке чуть выше линии взгляда, как будто пытаешься рассмотреть собственную бровь. Месяц назад у меня уходило на это по несколько минут, и я был уверен, что схожу с ума. Теперь — привычка, как посмотреть на часы.

Бледные строчки повисли прямо в воздухе, просвечивая сквозь темноту:

ДАЙГОН ГРИН. ПРИШЛЫЙ.

СИЛА 2· ВЛОЖЕНО 57 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 70

ЛОВКОСТЬ 3· ВЛОЖЕНО 78 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 87

ВЫНОСЛИВОСТЬ 3 · ВЛОЖЕНО 89 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 87

ИНТЕЛЛЕКТ 1· ВЛОЖЕНО 37 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 73

МАННА 0· ВЛОЖЕНО 0 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 65

УРОВЕНЬ 9 · НАЧИСЛЕНО ВСЕГО: 288 · СВОБОДНО: 27

НАЙДИТЕ ПОЛОМКУ.

И всё. Ни заданий, ни наград, ни подсказок. Ни «поздравляем», ни «берегитесь». Система — если это она — не разговаривает. Она считает. За вчерашнего мертвяка, которого я уронил в шахту лифта, мне капнуло шесть баллов. За спуск на новый этаж дают двадцать два — я проверял четырежды, число не меняется. За то, что я двое суток просидел в вентиляции, не дают ничего. Система не платит за трусость. Впрочем, за храбрость она тоже не платит — она платит за действия, и ей глубоко всё равно, дрожали у тебя при этом колени или нет.

Единственное, что она когда-либо мне сказала, висело внизу этой куцей таблички. Найдите поломку. Без объяснений. Без указания, что сломано, где сломано и что будет тому, кто найдёт. Я спрашивал вслух — в первые дни, пока ещё разговаривал сам с собой в полный голос. Тишина. Строчка просто висит, всегда последняя, всегда одна и та же, у меня и — насколько я успел понять из надписей, оставленных на стенах такими же, как я, — у всех остальных.

Двадцать семь свободных из двухсот восьмидесяти восьми начисленных — вот и вся моя месячная бухгалтерия. Остальное рассовано по характеристикам, и система педантично помнит, сколько я скормил каждой ветке, до последнего балла. Смешная закономерность: дороже всего мне теперь обходится шаг именно там, куда я вложился сильнее. Четвёртая Ловкость просит восемьдесят семь — при том что третья встала мне в сорок пять. Чем сильнее разгоняешь тело, тем дороже оно просит дальше, и — я проверял — всё, что вложено в Силу и Выносливость, почему-то задирает цену даже Ловкости. Как это устроено, я не понимаю. Я просто выучил закономерность и живу с ней. А дешевле всего мне сейчас, как ни дико это звучит, обошлось бы первое очко манны — шестьдесят пять, — но манны у меня ноль, и что с ней вообще делают, я тоже не знаю. Я погасил табличку. Баллы жгут карман, однако здесь, наверху, я уже усвоил одну вещь: потратить всегда успеешь. А вот отменить — нет.

Я поднялся, размял плечо и провёл ревизию своего имущества. Пожарный топорик со стёсанным лезвием — снял со щита на сто двадцать шестом, в первый по-настоящему плохой день. Фляга. Брикет. Моток синтетического шнура. Зажигалка без газа — ношу не знаю зачем. И шарик.

Шарик я выудил из кармана и подержал на ладони, пока он не засветился — тускло, молочно, как гнилушка. Размером с грецкий орех, тёплый, лёгкий, из материала, который не металл и не стекло. Я нашёл его три недели назад в ящике стола, в кабинете, где на стене висела карта звёздного неба, а на полу лежал скелет в кольчуге. Если сжать шарик в кулаке и подумать о свете — он светится. Если подумать о темноте — гаснет. Что он ещё умеет и умеет ли, я не знаю. Здесь такие штуки называют артефактами — во всяком случае, так было нацарапано на стене рядом с одним из тайников: «артефакты не бери голыми руками». Совет запоздал. Пока живой — значит, можно и голыми.

Вчерашний день догнал меня, пока я обувался.

Их было не меньше дюжины — бегуны, быстрые, из тех, у кого от человека осталась только оболочка и умение переставлять ноги со страшной скоростью. Они взяли меня в клещи на центральной лестнице сто одиннадцатого, и мне пришлось уходить вверх — вверх! — потом через обрушенный офисный зал, где в проломе пола росли стеклянные кристаллы, потом в техжёлоб, не глядя, солдатиком. Жёлоб выплюнул меня здесь, на сто двенадцатом, ободранного, но целого. Итог дня: минус пройденный этаж, плюс шесть баллов и вот эта каптёрка.

Тридцать один день. Я спустился с сто тридцатого на сто двенадцатый. Восемнадцать этажей за месяц. Если башня стоит на земле — а я очень, очень надеюсь, что она стоит на земле, — то такими темпами я увижу её первый этаж через полгода. Это если ниже не будет хуже. Ниже всегда хуже — это третье, чему учишься здесь.

Ничего. Меня это не остановит. Я не помню, кто я, откуда я и как меня занесло в это сумасшедшее место, но я помню, что где-то есть белый дом с деревянной лестницей. И если существует хоть один шанс, что из башни можно выйти, — я выйду. Вниз, этаж за этажом, хоть по головам мертвяков, хоть на одних зубах.

Я отодвинул шкаф от двери. Медленно. Сантиметр за сантиметром, замирая после каждого звука.

Коридор встретил меня серым утренним светом — здесь, снаружи, были окна, вернее, сплошная лента остекления, местами выбитая. За стёклами лежало море. Оно лежало там всегда: свинцовое, ровное, до самого горизонта, и от одного взгляда на него сводило что-то в груди. Ни корабля. Ни птицы. Только далеко внизу — крыши мёртвого островного городка, жмущегося к подножию башни, как выводок щенят к брюху мёртвой матери.

Сам коридор был из двух половин, и шов между ними проходил ровно посередине, наискось. Левая половина — офисная: подвесной потолок, светильники, таблички «Сектор 112-А» и двери с электронными замками. Правая — замковая: тёмный камень, факельные кольца, стрельчатая ниша с осыпавшейся фреской. Не декорация, не дизайн — настоящий старый камень, вросший в настоящий офисный пластик. По линии шва, как плесень, росли те самые стеклянные кристаллы, мутные, в палец толщиной. Я уже видел такие швы десятки раз и всё равно каждый раз останавливаюсь. Как будто кто-то взял два разных мира, разрезал и сшил на живую нитку, пьяной рукой, не глядя.

Посреди коридора, метрах в пятнадцати, возился робот-уборщик.

Я замер с топориком наперевес, но это был мирный — приземистая платформа с щётками, вроде тумбочки на колёсах. Он старательно, кругами, полировал пол вокруг лежащего ничком трупа в истлевшем комбинезоне. Труп лежал тут давно, может, годы. Робот объезжал его аккуратно, почти вежливо, ни разу не задев, — и драил, драил, драил вокруг него плитку до блеска.

Сенсор мигнул в мою сторону.

— Доброе утро, сотрудник, — проскрежетал он голосом, из которого вытекло всё, кроме казённой доброжелательности. — Уровень загрязнения сектора: критический. Приятного рабочего дня.

— И тебе не хворать, — сказал я шёпотом.

Разговаривать с роботами — дурная привычка. Но за месяц он был первым, кто пожелал мне приятного дня, и, честно говоря, у меня защипало в носу. Дожил, Дайгон. Растрогался от тумбочки.

Лестницу я нашёл в конце замковой половины — винтовую, каменную, уходящую вниз, в темень. Перед ней я по привычке осмотрелся, прислушался... и увидел надпись.

Она была нацарапана на камне, на уровне глаз, чем-то твёрдым — глубокие, рваные борозды, светлые на тёмной стене. Свежие. Может, месяц, может, меньше. Кто-то очень старался, у него крошился камень под остриём, но он всё равно доцарапал до конца:

НЕ ИЩИ ПОЛОМКУ. ОНА ИЩЕТ ТЕБЯ.

Я стоял перед этой стеной, наверное, минуту. В горле пересохло, и вода с привкусом железа тут не помогла бы.

Система молчит всегда. У неё один-единственный вопрос, одна просьба, одна команда — найдите поломку. И вот первый в этой башне человек — живой человек, а не система, — обратился ко мне. Через камень, через время, не зная меня. Чтобы сказать: не надо. Не ищи. Она сама.

А потом далеко внизу, в глубине башни, что-то ударило. Один раз — гулко, тяжко, так, что дрогнул пол и зазвенели кристаллы вдоль шва. Свет в офисной половине коридора мигнул. Робот-уборщик за моей спиной остановился, постоял и молча поехал прочь, бросив свой вылизанный пятачок вокруг мертвеца.

Я перехватил топорик поудобнее и сделал первый шаг вниз.

Сто двенадцатый. Тридцать второй день. Начали.

Глава 2. Кормак

Винтовая лестница глотала свет.

Я спускался, выставив перед собой кулак с зажатым шариком, и молочное свечение выхватывало из темноты по три ступени за раз. Стены здесь были каменные, в потёках селитры, и через каждый десяток ступеней в них торчали пустые факельные кольца. Кто-то когда-то всерьёз рассчитывал, что по этой лестнице будут ходить с факелами. В башне, у которой сто тридцать этажей и лифтовые шахты. Я перестал искать в этом логику ещё на сто двадцатых.

Шестьдесят две ступени. Я считал — привычка, которая уже дважды спасала мне жизнь: если бежишь вверх в темноте и знаешь, что ступеней шестьдесят две, то не полетишь кувырком на шестьдесят третьей.

Надпись со сто двенадцатого спускалась вместе со мной. Не ищи поломку. Она ищет тебя. Я прокручивал эти слова всю дорогу, так и сяк, как камешек в кулаке. Угроза? Предупреждение? Бред человека, который слишком долго просидел один в темноте? Последнее, кстати, самое вероятное — я по себе знаю, что здесь с головой делает одиночество. Я вон с роботом-уборщиком вчера поздоровался.

Лестница кончилась аркой, и я вышел на сто одиннадцатый.

Вчера мне было не до экскурсий — вчера я нёсся через этот этаж, не разбирая дороги, со стаей бегунов за спиной. Теперь я стоял в арке и рассматривал поле вчерашнего забега при сером утреннем свете.

Когда-то это был атриум с фудкортом. Двухсветный зал, галерея по периметру, внизу — пятачок с ресторанчиками и перевёрнутыми столиками. Вывески ещё горели, через одну: «ПОЛДЕНЬ. СУШИ И ЛАПША», «Пекарня Матушки Бо», что-то нечитаемое на языке, похожем на рыболовные крючки. А через весь зал, наискось, шёл шов. По ту сторону шва фудкорт обрывался — и начиналась галерея из тёмного дерева, с колоннами в резных виноградных листьях, с люстрой на цепи толщиной в мою руку. Посередине, между опрокинутым столиком и резной колонной, из пола росли мутные стеклянные кристаллы. Прямо сквозь плитку. Прямо сквозь паркет.

Системе было плевать на всю эту красоту. За повторный этаж не платят — я это выучил давно. Сто одиннадцатый я вчера уже «открыл», пробегая его насквозь с воплями, так что сегодня он числился за мной бесплатно.

Я двинулся вдоль стены, к дальнему концу галереи, где по моим прикидкам должна была быть служебная лестница вниз. И на полпути понял, что в зале что-то не так со светом.

Он густел. Не темнел — именно густел, как будто воздух превращался в воду, а звуки в нём вязли. Я услышал собственное сердце. Потом перестал слышать и его.

Посреди фудкорта, над трупом бегуна — одного из вчерашних, со свёрнутой шеей, я сам его вчера спихнул с галереи — висела фигура.

Многогранник. Чёрный, размером с дорожный чемодан, с гранями такими ровными, что глаз соскальзывал. Он не отражал ни вывесок, ни серого света из окон — просто дыра в форме геометрии. Он висел в полутора метрах над мёртвым бегуном и медленно, рывками, поворачивался, как секундная стрелка, которую заедает.

Я осел за ближайшую стойку и перестал существовать. Не дышал. Не думал. Смотрел в щель между стойкой и кассовым аппаратом.

Многогранник повернулся ещё три раза. Потом труп бегуна поднялся в воздух — плавно, горизонтально, как на невидимом столе. Повисел. И рассыпался.

Не взорвался, не сгорел — рассыпался в серую пыль, тихо и аккуратно, и пыль не разлетелась, а собралась на полу в ровную коническую горку, как песок в часах. Сверху, на вершину горки, из ниоткуда опустилось что-то маленькое и тускло блеснуло.

Многогранник перестал быть. Не улетел, не растворился — просто в один момент он был, а в следующий его не стало, и свет в зале снова стал жидким, и я услышал своё сердце — оно колотилось, как бешеное.

Перед глазами всплыла строчка:

+12. НОВОЕ.

Я сидел за стойкой ещё, наверное, минут десять. Смотрел на строчку и не мог решить, что страшнее: та штука, которая только что разобрала мертвеца на пыль, — или то, что система впервые на моей памяти подписала начисление. Не просто число. Слово. «Новое». Раньше баллы капали молча — шесть за мертвяка, двадцать два за этаж, голые цифры без объяснений. А тут она как будто... похвалила?

К горке пыли я не пошёл. И к маленькой блестящей штуке на её вершине — тоже. Я запомнил место — стойка «Пекарни Матушки Бо», три шага влево, — и дал себе слово, что подумаю об этом, когда между мной и этим пятачком будет хотя бы этаж. Совет со стены на сто двадцатых работал и здесь: артефакты не бери голыми руками. Особенно те, что оставляет тебе чёрная дыра в форме чемодана.

До служебной лестницы оставалось метров сорок галереи, когда я услышал стук.

Тук. Тук-тук. Тук.

Ритмичный, негромкий, металлом по металлу. Так не стучат мертвяки — мертвяки вообще не стучат, они скребут, волочат, хрипят. Так стучит человек, который хочет, чтобы его услышали.

— Эй! — шёпотом позвал я, и это была ошибка.

Из-за резной колонны, у самого шва, вышел мертвяк. И всё в нём было неправильно.

Он был высокий, на голову выше меня, и одет — именно одет, а не «донашивал то, в чём умер»: на груди и плечах куски офисных перегородок, примотанные скотчем и проводами, самодельная броня, потёртая и подогнанная. В правой руке — метровый обрезок арматуры с рукоятью из намотанной изоленты. Металл был сточен на конус. Кто-то точил его. Долго. Об камень.

А над головой у него висела строчка. Бледная, системная, такая же, как у меня в параметрах:

КОРМАК. ПРИШЛЫЙ.

У мертвяков не бывает имён. Я убил их за месяц не один десяток, я видел их всяких — раздутых, высохших, свежих, — и над ними никогда, ни разу не висело ничего. Я почувствовал, как по хребту, от затылка вниз, катится ледяная капля.

Пришлый. Как я.

Кормак не бросился. Бегуны бросаются сразу, по прямой, на звук. Он шагнул в сторону — от колонны к перевёрнутому столу, разрывая мне линию броска, — и пошёл по дуге, мягко, вперевалку, держа арматурину у бедра. Он заходил мне от окна, чтобы свет бил мне в глаза.

Мертвяки так не умеют. Так умеют люди, которые месяц дрались за свою жизнь. Умение осталось. Человека не осталось.

Дальше всё было быстро и очень некрасиво.

Он метнул в меня кружку — со стола, не глядя, коротким движением кисти, — и я, как дурак, дёрнулся вправо, ровно туда, куда он и гнал меня, к шву. Арматура свистнула, я поймал её топориком, удар отсушил мне обе руки. Второй замах я принял уже плечом о кристаллы. Шов встретил меня хрустом — и левое предплечье обожгло так, что побелело в глазах: грань кристалла вспорола рукав и мясо под ним одним длинным росчерком.

Он навалился сверху, придавив меня к кристаллам, и вблизи я увидел его лицо — серое, спёкшееся, с проваленными щеками, и глаза, в которых не было вообще ничего, кроме работы, которую надо доделать. На поясе у него болталась фляга в брезентовом чехле. На левом предплечье, на серой коже, были шрамы — ровные вертикальные насечки, десятками, сотнями, аккуратными рядами по десять.

Он считал дни. Он тоже считал дни.

И тут моё тело сделало то, чего я не умею.

Оно ушло из-под навала — нырком, вбок, перехватив его руку с арматурой за запястье и локоть, — крутнулось бедром под его центр тяжести, и Кормак, все свои под два метра и офисную броню, перелетел через меня и вошёл виском в угол мраморной стойки. Хруст был такой, что его, наверное, услышали на сто десятом.

Я добил его топориком. Два раза. Руки тряслись так, что второй раз я попал не сразу.

+25. КОРМАК.

Вот так. Двадцать пять. И имя. Система назвала его по имени — уже мёртвого, уже дважды мёртвого. Посчитала и подписала.

Я сполз по стойке на пол рядом с ним и минуты две просто дышал. Потом стянул зубами ремень с руки повыше раны, замотал предплечье оторванным рукавом. Рана была скверная — длинная, рваная, но, кажется, неглубокая: пальцы шевелились все пять, и это была лучшая новость за день.

А потом я сидел и смотрел на него. На броню, подогнанную по фигуре. На сточенную арматуру. На флягу — я вытащил её из чехла: обычная армейская фляга, на боку нацарапана буква «К». На насечки на предплечье. Я насчитал в одном ряду десять, рядов — не стал считать. Много. Больше, чем у меня будет, если я проторчу тут год.

Меня зовут Дайгон Грин, я не помню ни родителей, ни дома, ни того, кем я был, — но кое-что я сегодня узнал, и это знание стоит дороже всех баллов системы.

Мертвяки — это не декорации этого мира. По крайней мере, не все. Кормак был живым. Пришлым, как я. Он дрался тут — долго, судя по насечкам, гораздо дольше меня. Он точил свою арматуру, подгонял броню, царапал палочки на собственной руке. А потом он умер — и не закончился, а встал и продолжил ходить по этажу со всеми своими рефлексами и без всего остального.

И над ним осталось имя. Ярлычок. Как инвентарный номер.

Вопросы выстраивались в очередь, и один был гаже другого. Все ли мертвяки в башне — бывшие люди? Или только именные — бывшие пришлые? Сколько же нас сюда попало за все эти годы, если на одном этаже я встречаю такого, как Кормак? И главный, от которого хотелось завыть: если меня сегодня-завтра порвут на какой-нибудь лестнице — я тоже встану? И буду ходить, и точить железку, и какой-нибудь парень через десять лет прочитает над моей головой «ДАЙГОН. ПРИШЛЫЙ» — и опустит топор мне на темя?

И ещё один вопрос, тихий, на самом дне: где моё тело научилось этому броску? Я прокрутил его в памяти десять раз — перехват, поворот, бедро — чистая, выученная техника, доведённая до рефлекса тысячей повторений. Кто-то тысячу раз бросал кого-то через бедро в том большом белом доме с деревянной лестницей. Или не в нём. Я не помню. Тело помнит.

Флягу Кормака я забрал. Не знаю зачем. Наверное, чтобы хоть кто-то помнил, что он был.

Есть после такого не хочется. А потом я поднялся, сделал десять шагов к лестнице — и остановился, потому что пахло рисом.

Настоящим варёным рисом, тёплым, с уксусной кислинкой. В мёртвом фудкорте, на этаже, где я только что убил человека, умершего до меня, пахло едой — и желудок, месяц живший на брикетах «Заря-7», взвыл дурным голосом и повёл меня на запах, как бычка на верёвке.

«ПОЛДЕНЬ. СУШИ И ЛАПША» светился всеми буквами. За прилавком, между стазис-витриной и плитой, стояли два манипулятора на рельсе — робот-повар. Витрина сияла: рядки нигири, роллы, что-то с икрой, всё свежее до неприличия, будто рыбу выловили утром. Может, для стазис-витрины «утром» — понятие растяжимое.

— Добро пожаловать в «Полдень»! — обрадовался робот тем же стерильно-доброжелательным голосом, что и вчерашний уборщик. — Свободных столиков: все. Вы наш первый посетитель за одиннадцать тысяч четыреста семь дней. Действует скидка первого посетителя: сто процентов.

Одиннадцать тысяч четыреста семь дней. Я стоял с перевязанной рукой, с чужой флягой на поясе, и делил в уме на триста шестьдесят пять. Тридцать один год. Тридцать один год этот зал стоит пустой, тридцать один год витрина держит рыбу свежей, и робот ждёт посетителей.

Сколько же лет самой башне?

— Сет «Адмирал», — сказал я. Горло было сухое. — Пожалуйста.

Манипуляторы ожили и заскользили по рельсе, точные, как хирург. Через четыре минуты передо мной на настоящей керамической тарелке лежали двенадцать кусочков еды, красивой до слёз. Палочки я взять не смог — левая рука не держала, правая тряслась. Я ел руками. Восемь кусочков подряд я вообще не чувствовал вкуса, а на девятом меня наконец отпустило, и оказалось, что это лучшая еда в моей жизни — во всяком случае, в той её части, которую я помню. Рис был тёплый. Рыба таяла. Имбирь жёг язык, и от васаби я по-честному, нормально, по-человечески заплакал — и не всё в этих слезах было от васаби.

Система не начислила мне за это ни балла. Ну и пусть. Она не разбирается.

— Можно с собой? — спросил я, кивнув на витрину.

— Приношу извинения. Навынос временно недоступен: курьерская служба не отвечает одиннадцать тысяч четыреста семь дней, — сообщил робот с прежней лучезарностью. — Ждём вас снова!

— Договорились, — сказал я. И, уже отойдя, обернулся: — Спасибо. Было очень вкусно.

Манипуляторы замерли. Мне показалось — на полсекунды дольше, чем положено машине.

— Отзыв учтён, — тихо сказал робот.

У служебной лестницы я в последний раз открыл параметры — по полной, с бухгалтерией:

ДАЙГОН ГРИН. ПРИШЛЫЙ.

СИЛА 2· ВЛОЖЕНО 57 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 70

ЛОВКОСТЬ 3· ВЛОЖЕНО 78 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 87

ВЫНОСЛИВОСТЬ 3 · ВЛОЖЕНО 89 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 87

ИНТЕЛЛЕКТ 1· ВЛОЖЕНО 37 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 73

МАННА 0· ВЛОЖЕНО 0 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 65

УРОВЕНЬ 9 · НАЧИСЛЕНО ВСЕГО: 325 · СВОБОДНО: 64

НАЙДИТЕ ПОЛОМКУ.

Шестьдесят четыре свободных. Самое дешёвое очко на табличке — манна, шестьдесят пять.

Одного балла. Мне не хватало одного несчастного балла — до первого очка манны, до десятого уровня, до той черты, за которой, если верить надписям на стенах, система впервые предлагает тебе что-то выбрать.

Внизу, в глубине башни, гулко ударило. Я замер, считая. Ударило снова.

Вчера был один удар. Сегодня — два.

Я поправил лямку, перехватил топорик здоровой рукой и шагнул на лестницу. Один балл. Завтра он у меня будет.

Глава 3. Выбор

Служебнаая лестница сто одиннадцатого оказалась честной: узкой, железной и пустой. Сорок восемь ступеней — я считал, — и на площадке сто десятого меня встретила табличка «УРОВЕНЬ Т-110. ПОСТОРОННИМ ВХОД ЗАПРЕЩЁН», пробитая посередине чем-то вроде копья.

+22.

Система расплатилась за новый этаж, едва мой ботинок коснулся площадки. Восемьдесят шесть свободных. Я на секунду позволил себе роскошь почувствовать себя богачом.

А потом я толкнул дверь и почуял кровь.

Запах свежей крови ни с чем не спутаешь, если месяц прожил среди старой. Старая — сладковатая, тухлая, привычная, как обои. Свежая бьёт в нос медью и почему-то всегда — паникой. Я присел за дверным косяком и долго слушал. Этаж молчал. Даже труб не было слышно.

Сто десятый когда-то был пассажем. Два ряда лавок и прилавков, стеклянные витрины, над ними — вывески на трёх языках, один из которых я знал, второй походил на руны, а третий на кардиограмму. Товар всё ещё лежал за стёклами: слева — мотки светящегося шнура и банки с чем-то мерцающим, справа — ножны, пряжки, россыпь монет. Посередине пассажа, как и везде, шёл шов — здесь он был узкий, почти шрам, и кристаллы вдоль него росли мелкие, как иней.

Кровь была в тридцати шагах, у центрального перекрёстка пассажа. И то, что раньше было двумя людьми, — тоже.

Меня согнуло пополам, и завтрак победителей чуть не покинул меня вместе с сетом «Адмирал». Не от вида — видал и хуже. От понимания.

Их было двое, крупные мужики, оба в мотоциклетных шлемах — настоящих, глянцевых, с зеркальными забралами, один чёрный, другой оранжевый. Кожаные куртки с заклёпками. У одного на ремне — обрез охотничьего ружья, самодельный, с обмотанной изолентой рукоятью. Второй обрез лежал в метре от второго хозяина — вместе с кистью, которая его держала.

Их разрезали. Не изрубили, не растерзали — разрезали, как повар разделывает рыбу: длинными, ровными, уверенными линиями. Куртка, рёбра, всё насквозь — одним движением. Таких линий на двоих я насчитал шесть или семь, и ни одной лишней. Никакой борьбы вокруг: ни перевёрнутых прилавков, ни выстрелов — я проверил обрезы, оба заряжены, курки не взведены. Они умерли раньше, чем поняли, что умирают.

И они были свежие. Кровь ещё не почернела. Час, может, два.

Я сел на корточки у прилавка, привалившись к нему спиной, и меня начало трясти — глупо, крупно, по-настоящему. Месяц. Месяц я не видел ни одного живого человека. Я разговаривал с роботами и гладил вывески. И вот — люди. Пришлые, наверняка пришлые: местных в байкерских шлемах я себе представить не мог. Живые люди были здесь, на моём этаже, час назад — и опоздай я на этот час меньше... что? Мы бы познакомились? Или они встретили бы меня двумя стволами?

А главное — тот, кто это сделал, тоже был здесь час назад. И умел он такое, от чего у меня пересыхало во рту.

Патроны я всё-таки забрал — три штуки, и сам обрез, тот, что лежал ничьим. Совесть скреблась, но недолго: мёртвым обрез не нужен, а тот, кто их разделал, всё равно не пользовался огнестрелом. Судя по линиям — мечом. Судя по скорости — я не хотел об этом думать.

И вот тут, сидя между двумя мертвецами с чужим обрезом на коленях, я понял, что больше не могу позволить себе быть осторожным нищим.

Восемьдесят шесть баллов. Я месяц сидел на них, как скупец, откладывая на чёрный день. Новость, Дайгон: чёрный день у тебя каждый день. Мир этой башни не выдаёт медалей за бережливость — он режет людей с обрезами на ровные ломти, пока ты копишь.

Самое дешёвое очко на моей табличке — манна. Шестьдесят пять. Единственная ветка, про которую я не знаю вообще ничего, кроме того, что она у меня на нуле и что система почему-то отдаёт её мне почти даром.

Я сфокусировался на строчке «МАННА 0» и подумал: беру.

Это было как глоток ледяной воды в жару — только пили не горлом, а позвоночником. По спине, от копчика до затылка, прокатилась волна холода, в ушах на секунду зазвенело, и мир... включил громкость. Я вдруг услышал, как гудят стазис-витрины через этаж от меня. Как оседает пыль. Как что-то огромное и медленное дышит глубоко-глубоко внизу — или мне это показалось. Показалось. Пусть — показалось.

МАННА 1.

УРОВЕНЬ 10.

ДОСТУПЕН ВЫБОР СПЕЦИАЛИЗАЦИИ.

СИЛАЧ. ЛОВКАЧ. АТЛЕТ. УМНИК. ЭКСТРАСЕНС.

ВЫБОР ОКОНЧАТЕЛЕН. СРОК НЕ ОГРАНИЧЕН.

Я сидел и смотрел на самую длинную речь, которую система произнесла за месяц нашего знакомства. Двадцать слов. Для неё это был монолог. Исповедь. Крик души.

Выбор окончателен.

Я слез с корточек, устроился на прилавке, достал недоеденный брикет «Зари» и думал. Долго. Дольше, чем над чем-либо в этой башне.

Логика орала в голос: Атлет или Ловкач. Всё моё выживание — это ноги и дыхалка, я вложил в Выносливость восемьдесят девять баллов, в Ловкость семьдесят восемь, я живу этим телом, и надписи на стенах — те немногие, что говорили о специализациях, — сходились в одном: спец делает главную ветку дешевле. Выбери то, чем живёшь, и живи дальше, только лучше.

Но у меня перед глазами лежали двое, которые жили силой и стволами. А в памяти стоял Кормак — вложивший в своё тело столько лет, что хватило на сотни насечек. Тело осталось. Рефлексы остались. Кормака не осталось. Вся эта башня была музеем людей, которые качали то, что понимали.

А ещё была манна. Ветка, которую система отдавала мне за бесценок — единственному, у кого она на нуле. Ветка, от одного очка которой мир включил громкость. Я не знал о ней ничего. И в этом-то и было дело: всё, что я в этой башне понимал, рано или поздно пыталось меня убить. Может, пора вложиться в то, чего я не понимаю.

«Не ищи поломку. Она ищет тебя», — сказал мне человек, который крошил камень, лишь бы я это прочёл.

Может быть. Но если она всё равно меня ищет — я хочу хотя бы услышать, как она подходит.

— Экстрасенс, — сказал я вслух, и голос сел.

ЭКСТРАСЕНС.

И всё. Ни фанфар, ни подсказок, ни «поздравляем». Она не поздравляет. Она считает.

Я сполз с прилавка, чтобы собрать патроны в рюкзак, сделал два шага к мертвецам — и мир выключился.

Не потемнел — выключился, как картинка на мониторе, и включился снова, но неправильно. Я видел этот же зал — но не своими глазами. Снизу и сбоку, из дальнего угла, из-под прилавка, как будто я лежал там, у самого пола. Звук шёл глухо, через толщу воды. Цвета выцвели, кроме одного.

Зелёного.

Посреди пассажа, на перекрёстке — там, где сейчас лежали байкеры, — на коленях сидела девочка. Маленькая, тонкая, в сером, похожем на форму. Совсем юная на вид. Она сидела очень прямо, сложив руки на коленях, и волосы у неё были зелёные — не крашеные, а зелёные изнутри, как трава против солнца, до плеч. Она что-то делала — перебирала на полу перед собой мелкие предметы, медленно и сосредоточенно, как будто молилась или собирала головоломку.

Со стороны лестницы в зал вошли двое. Шлемы — чёрный и оранжевый. Они переругивались — я не слышал слов, только глухое бубнение, как соседи за стеной, — и увидели её одновременно. Остановились. Переглянулись. Оранжевый заржал — это я не услышал, а увидел, по тому, как затряслись плечи.

Они подошли. Встали над ней. Чёрный что-то сказал, склонившись. Девочка подняла голову.

Лицо у неё было нечеловеческое — не уродливое, наоборот, красивое до неправильности: слишком огромные глаза в пол-лица, острые уши, выходящие из-под зелёных волос двумя ножевыми лезвиями. Не человек. Кто угодно, но не человек. А глаза... Даже сквозь мутную воду видения я увидел, какие у неё глаза. Старые. Не как у старухи — как у статуи. Как у того, кто смотрит на двух гогочущих мужиков со шлемами и видит не угрозу, а погоду. Дождик пошёл. Бывает.

Она что-то сказала — спокойно, вежливо, я видел по губам: короткая фраза, потом ещё одна. Она попросила. Дважды.

Оранжевый сгрёб её за волосы.

Дальше — я досмотрю это в кошмарах, и не раз. Она не встала — она возникла стоя, и в руке у неё был клинок: длинный, тонкий, чуть изогнутый, серый, как дым. Два удара сердца. Я честно пытался разложить это на движения и не смог: просто дважды мигнуло серым — раз, два, — и всё, что было двумя большими сильными мужчинами, осыпалось на пол за две секунды, ровными, аккуратными частями. Она уже стояла спиной к ним, в трёх шагах, и стряхивала с клинка красное — одним коротким, скучающим движением, как стряхивают воду с зонта.

Потом она обернулась, посмотрела на то, что сделала, — без торжества, без злости, с лёгкой досадой, как на пролитый чай. Присела. Подняла с пола, из своих разложенных предметов, что-то маленькое, блеснувшее тусклым светом. Выпрямилась, шагнула к стеллажу у стены — к самому шву, туда, где иней кристаллов, — и ушла в стену. Не сквозь — в. Как в дверной проём, которого нет.

Мир мигнул и вернул мне мои глаза.

Я стоял на четвереньках между мертвецами, меня рвало желчью, а перед глазами висело:

+12. НОВОЕ.

Спасибо, система. Очень вовремя. Значит, не бред. Значит, то, что я видел, — было, и было здесь, и ты это засчитала, как засчитываешь этаж или мертвяка. Манна. Первое же очко манны — и место показало мне свою память, как показывают семейный альбом.

Отдышавшись, я сделал то, что сделал бы любой идиот в приключенческом романе, — пошёл проверять угол, из которого смотрело видение.

Под дальним прилавком, в пыли, лежал значок.

Круглый, металлический, размером с крупную монету, на сломанной булавке. Он светился — тускло, ровно, изнутри, тем же светом, что маленькая штука, которую девочка подняла с пола. На лицевой стороне были выдавлены два простых знака: пирамидка. И ухо.

Пирамидка и ухо. Ни надписи, ни цифр. Я смотрел на него, и в голове сама собой собралась картинка: она сидела в центре зала и раскладывала эти значки — или такие же штуки — вокруг себя. Один потеряла. Или оставила. А видение я поймал из той точки, где лежал значок, — как будто смотрел не я. Как будто смотрело — ухо.

«Артефакты не бери голыми руками».

Я оторвал от подола второй рукав — от рубашки скоро ничего не останется, — завернул значок в три слоя и убрал в нагрудный карман. Он грел сквозь ткань. Едва-едва. Как монетка, которую перед этим держали в ладони.

Потом я подошёл к стеллажу у шва. Вблизи было видно: за ним, в стене, в самой полосе инея, темнела щель — узкая, в полтора моих плеча, уходящая не в соседний зал, а куда-то не туда. Из щели тянуло холодом и — я теперь это слышал, новым слухом, купленным за шестьдесят пять баллов, — тихим-тихим звоном, как будто очень далеко перезванивались льдинки.

Здравый смысл говорил: лестница вниз — в другой стороне. Здравый смысл говорил: тебя от этой девочки отделяют два удара сердца, ты видел. Здравый смысл выживал вместе со мной месяц, и я привык ему верить.

Но она ушла туда час назад. Первое разумное существо за месяц, которое не попыталось меня съесть — правда, только потому, что меня не видело. Она знает эту башню так, как мне не выучить за десять лет. Она собирает светящиеся значки с пирамидкой и ухом.

И у меня в кармане лежал один такой.

Я вызвал параметры — по полной, с бухгалтерией, на дорожку:

ДАЙГОН ГРИН. ПРИШЛЫЙ. ЭКСТРАСЕНС.

СИЛА 2· ВЛОЖЕНО 57 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 90

ЛОВКОСТЬ 3· ВЛОЖЕНО 78 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 113

ВЫНОСЛИВОСТЬ 3 · ВЛОЖЕНО 89 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 113

ИНТЕЛЛЕКТ 1· ВЛОЖЕНО 37 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 77

МАННА 1· ВЛОЖЕНО 65 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 130

УРОВЕНЬ 10 · НАЧИСЛЕНО ВСЕГО: 359 · СВОБОДНО: 33

НАЙДИТЕ ПОЛОМКУ.

Вот, значит, как. Одно очко манны — и все ветки разом подорожали, как будто тело обиделось. Сила была девяносто вчера... нет, вчера она была семьдесят. Манна обходится дорого — не сама по себе, а всему остальному. Запомним.

Тридцать три свободных. Обрез с тремя патронами. Перевязанная рука. Новая строчка в паспорте — «Экстрасенс» — и ни малейшего понятия, что это значит.

Я в последний раз оглянулся на лестницу — правильную, безопасную, ведущую вниз, к морю, к дому.

И шагнул в щель.

Глава 4. Сердце Эа

Щель оказалась не проходом. Она оказалась швом — изнутри.

Три шага я протискивался боком, сдирая пуговицы, сквозь тесноту, в которой не было ни камня, ни пластика — стены на ощупь напоминали холодное стекло, поросшее инеем, и иней этот еле слышно звенел от каждого моего вздоха. На четвёртом шаге тесноту разжало, воздух сменился — стал влажным, сладковатым, как в оранжерее, — и я вывалился наружу.

+12. НОВОЕ.

Спасибо. Сам вижу.

Я стоял в пещере. В огромной пещере — свод терялся в высоте, дальний край тонул в зелёной дымке, и по первому впечатлению сюда поместился бы весь фудкорт сто одиннадцатого вместе с рестораном «Полдень». Но не размер сбивал с ног. Сбивало то, что пещера была не вырыта и не вымыта водой. Она была выращена. Стены шли ровными волокнистыми дугами, как внутренность гигантской кости, и рёбра свода сходились вверху в правильный узор, который никакая геология не нарисует.

И всё это светилось. Мох — подушки голубовато-зелёного света, целые поляны. Грибы — полусферы в мой рост, тёплые изнутри, с медленной пульсацией, как будто под шляпкой билось ленивое сердце. Свет жил: волнами пробегал по мху, перетекал с поляны на поляну, и от этого вся пещера тихо дышала.

А между грибами сновали насекомые.

Крупные, с ладонь, они деловито бежали по своим насекомым делам, кто по мху, кто по стенам, и стрекотали — не по-живому ровно, как будто кто-то очень маленький печатал на очень маленькой машинке. Я присел и долго смотрел. Потом всё-таки не выдержал — накрыл одного ладонью, аккуратно, как в детстве... в чьём-то детстве, которое я не помню, но руки помнили это движение.

Жук не вырывался. Он замер, переступил лапками и стал ждать, когда недоразумение закончится.

Я поднёс его к глазам — и по спине побежали мурашки. Хитин на спинке был живой, тёплый, с прожилками, — но по краю панциря шла ровная строчка крошечных заклёпок. Лапки в сочленениях блестели металлом, и в блеске угадывались миниатюрные, идеальные шарниры. Глаза — фасетки, но в глубине каждой фасетки, если поймать свет, стояло по колечку диафрагмы. Не живое. Но и не мёртвое. Не робот с наклеенным хитином и не жук с протезами — единое существо, у которого граница между «выросло» и «сделано» отсутствовала вовсе.

+12. НОВОЕ.

Я отпустил жука — он невозмутимо побежал дальше, — и посмотрел на растения по-новому. Присмотрелся. У мха в глубине подушек тускло отблёскивали нити — ровные, параллельные, слишком ровные для корней. На нижней стороне грибных шляпок ветвились узоры, до дрожи похожие на дорожки печатных плат, — только дорожки эти росли, я видел свежие побеги на краях. Здесь всё было — наполовину. Пещера-организм. Пещера-механизм. И то и другое сразу, без шва.

Смешно: чтобы попасть в место без швов, надо пролезть через шов.

Я исследовал эту аномалию с полчаса — осторожно, ничего не трогая голыми руками, запоминая повороты, — когда из дальнего, тонущего в дымке конца пещеры прилетел звук. Мерный, тяжёлый, с металлическим скрипом на каждом втором ударе.

Шаги. Очень большие шаги.

Я нырнул за гряду камней — настоящих, серых, будто нарочно насыпанных поперёк пещеры, — и вжался в щель между валунами.

Из дымки вышла моя давняя знакомая. Зелёные волосы нельзя было спутать ни с чем.

Она шла не спеша, маленькая и прямая, а рядом с ней, приноравливая исполинский шаг к её шагам, шёл робот. Я видел разных роботов в башне — уборщиков, поваров, битые боевые платформы на сто двадцатых, — но такого не видел никогда. Он был метра четыре ростом, широкий, как грузовик, поставленный на попа, и старый — старый до жалости: рыжая ржавчина съела броню целыми материками, одна рука была заметно новее другой и не подходила по цвету, из-под наплечной пластины свисал пучок кабелей, перехваченный — я не сразу поверил — аккуратным матерчатым бантиком. Страшный, ржавый, латаный гигант.

А девочка шла рядом и смотрела на него снизу вверх — тепло. Так, как в моих снах смотрят на большую рыжую собаку.

Они остановились в середине пещеры, на поляне света. И робот медленно, со скрежетом, от которого сжались зубы, опустился на одно колено — не перед кем-то. Перед ней.

— Маленькая Госпожа Юи-Кан, — сказал он.

Голос был скрипучий, ржавый, как несмазанная дверь, и говорил он не по-человечески — я слышал это, слышал чужие, невозможные звуки, — но я понимал каждое слово. Понимал — и не понимал, почему понимаю. Манна? Пещера? Я запретил себе думать об этом сейчас.

— Часы моего служения истекают, — говорил робот. — Мой КТиА иссякает здесь, в этом месте. Я больше не могу исполнять роль вашего верного Мариу-Цо. Я ухожу в Предвечность. Но вы, Маленькая Госпожа, должны выжить. Любой ценой. Сохранить память о нашем народе — и исполнить своё предназначение. — Он помолчал, и в паузе что-то щёлкало внутри него, как остывающий металл. — Надеюсь, вы справитесь.

Девочка не сказала ничего. Она стояла очень прямо, сложив руки, как на том видении — на коленях перед разложенными значками, — и молчала.

Робот поднял руки к груди. Грудные пластины — толстые, в шрамах и ржавчине — дрогнули и раскрылись наружу, как ставни. Внутри, в гнезде из кабелей и держателей, ровным белым светом горел кристалл. Странной формы — не куб, не друза: он был похож на сложенные лодочкой ладони, и свет внутри него медленно поворачивался.

Гигант вынул кристалл из собственной груди — бережно, двумя пальцами каждой руки, как вынимают птенца из гнезда.

— Вот мой последний дар, — сказал он. — Мой реактор. Сердце Эа. Мне оно уже ни к чему — а вы знаете, что с ним можно сделать, Маленькая Госпожа. Будьте в спокойствии. Достигните цели. — Скрип в его голосе на мгновение стал почти мягким. — Честь была — служить вашему роду.

Он протянул кристалл, и она приняла его в подставленные ладони — так же, лодочкой.

А потом робот рассыпался.

Не взорвался, не рухнул — рассыпался, как рассыпается то, что больше не хочет держать себя в целости: пластина за пластиной, узел за узлом, со стуком, лязгом и шорохом, гора деталей осела на светящийся мох и замерла. Последним упал наплечник — тот, с бантиком, — прокатился и лёг у её ног.

Девочка стояла неподвижно. Свет мха волнами ходил по её лицу, и на лице этом ничего не менялось — оно было спокойное, вежливое, нечеловечески правильное. Только по щекам, одна за другой, текли слёзы. Много. Молча.

Я сидел за камнями, не дыша, и чувствовал себя последней дрянью. Есть вещи, которые нельзя подсматривать. Я только что подсмотрел одну из них.

Она стояла так долго. Потом наклонилась, подняла с мха кристалл — я и не заметил, когда она успела его положить, — убрала в маленький серый рюкзак. И стремительно, без перехода, без замаха — повернулась ровно туда, где сидел я.

Я не успел отвернуться. Я даже моргнуть не успел.

Миг — и она была рядом. Вот просто: была там — и стоит здесь, в полуметре, и узкий серый клинок смотрит мне в горло, и глаза — огромные, старые, спокойные — смотрят сквозь меня, как рентген. Вблизи я наконец разглядел то, что видение показывало мутно: тончайшие светящиеся швы вдоль скул, уходящие под волосы; колечки диафрагм в глубине зрачков — как у того жука; сочленения пальцев на рукояти — слишком правильные, с тем же неуловимым блеском идеальных шарниров. Совершеннейший киборг. Настолько совершенный, что от него было не страшно — от него было благоговейно. Хотя нет. Страшно тоже было. Мне было страшно и ужасно, до звона, любопытно — одновременно, и я стоял и молчал, потому что оба чувства сходились в одном совете: не дёргайся.

Клинок исчез. Не в ножны — просто исчез, как исчезал в видении.

— Ты подглядывал, — сказала она. — Это нехорошо.

Голос у неё был мелодичный — по-настоящему, как маленький колокол, с ударениями не там, где ставят люди.

— Но я вижу: ты не хотел этого. — Она чуть наклонила голову, разглядывая меня, как я разглядывал жука. — Я — Юи-Кан. Последняя из рода Дин-Тореа Ши-Кан, великих покорителей Довоенного. Я попала сюда вместе с моим верным Мариу-Цо десять дней назад. И не могу выбраться.

Десять дней. Я сглотнул. Она была здесь десять дней — как я месяц. Пришлая? Но над её головой не висело ничего — я поймал себя на том, что ищу взглядом строчку, ярлычок, «ЮИ-КАН» с пояснением, — пусто. Система молчала о ней, как будто её не было вовсе.

— Я... — горло пришлось прочистить. — Я видел тебя. Вчера... сегодня. На этаже с лавками. Видение — само пришло, я не искал. Ты потеряла там одну вещь.

Я полез в нагрудный карман — медленно, чтобы движение читалось насквозь, — и достал свёрток. Развернул тряпку. Значок с пирамидкой и ухом тускло светился на моей ладони.

И тут её лицо стало юным.

На одно мгновение — но стало: глаза распахнулись ещё шире, хотя шире было некуда, и всё вежливое, старое, статуйное смыло чем-то простым и тёплым.

— Именно этого мне и не хватало, — сказала она и взяла значок с ладони — не коснувшись ладони. — Ты принёс. Через шов. Сам.

Она отошла к плоскому камню у поляны, села на колени — так же прямо, как в видении, — и начала выкладывать. Из рюкзака появился кристалл — Сердце Эа, — горсть значков, таких же, с пирамидкой и ухом, мотки тонкой светящейся нити, странные мелочи. Руки её двигались быстро и точно, как манипуляторы повара из «Полдня», только красиво: значки легли кольцом, нити протянулись от каждого к центру, в центре встало Сердце — и мой значок, последний, замкнул кольцо там, где зияла брешь.

— Ты помог мне, — сказала она, не оборачиваясь. — Без него узор не сходился. Теперь я уйду отсюда — верхней тропой. Тебе со мной нельзя: тропа не примет твой вес. Не обижайся.

— Я не... — начал я, и понял, что даже не знаю, что сказать. — Хорошо.

— Но я подарю тебе одну вещь. — Она поднялась. — Очень полезную. И, может быть, когда-то мы встретимся ещё.

Из бокового кармашка рюкзака она достала брошку — маленькую, тёмного металла, в форме то ли капли, то ли прикрытого века. Подошла. Привстала на цыпочки — она была мне по грудь, — и очень серьёзно, сосредоточенно, кончиком языка тронув уголок губ, приколола брошку к моей рубахе. Поправила. Отступила на шаг, оценила, кивнула.

Я стоял столбом и старался не дышать. Существо, разобравшее двух вооружённых мужиков за два удара сердца, только что заботливо расправило мне воротник.

— Носи, — сказала Юи-Кан. — Не снимай.

Она вернулась к камню, опустилась на колени в центре свободного сектора кольца и положила ладонь на Сердце Эа. Что-то нажала — я не увидел что.

Кристалл вспыхнул. Свет пробежал по нитям от центра к значкам, кольцо занялось ровным белым огнём, воздух над камнем сложился — не могу сказать иначе: сложился, как складывают лист бумаги, — и в сгибе на пол-удара сердца открылось что-то, на что глаз отказался смотреть, соскользнул, как со граней того многогранника.

Когда я проморгался, камень был пуст. Ни кристалла, ни значков, ни нитей, ни её. Только выжженный в камне узор — кольцо и точка в центре — ещё держал слабое тепло.

— ...до свидания? — сказал я в пустую пещеру.

Пещера дышала светом. Гора деталей, бывшая Мариу-Цо, темнела на поляне мха. Я подошёл, постоял. Поднял тот наплечник — с матерчатым бантиком. Подумал. Положил обратно, бантиком вверх. Пусть лежит так.

Перед глазами всплыло:

АРТЕФАКТ. КЛАСС Т-3.

ПОТЕНЦИАЛ: ПЕРЕМЕННЫЙ. ЗАВИСИТ ОТ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ И НОСИТЕЛЯ.

СВОЙСТВО: +10% К ЧУВСТВУ ОПАСНОСТИ.

СВОЙСТВО: ОБНАРУЖЕНИЕ НАПРАВЛЕННОГО ВЗГЛЯДА.

Я перечитал это трижды.

Система молчала про шарик. Молчала про значок. Молчала про все находки за месяц. А про брошку — заговорила, впервые на моей памяти снизойдя до описания вещи. Класс Т-3. Как «УРОВЕНЬ Т-110» на табличке у лестницы. «Т» — что бы оно ни значило — было, выходит, у этажей и у артефактов общее.

И «потенциал переменный, зависит от носителя» — это она обо мне или о брошке?

Я вызвал параметры — по привычке, на дорожку:

ДАЙГОН ГРИН. ПРИШЛЫЙ. ЭКСТРАСЕНС.

СИЛА 2· ВЛОЖЕНО 57 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 90

ЛОВКОСТЬ 3· ВЛОЖЕНО 78 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 113

ВЫНОСЛИВОСТЬ 3 · ВЛОЖЕНО 89 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 113

ИНТЕЛЛЕКТ 1· ВЛОЖЕНО 37 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 77

МАННА 1· ВЛОЖЕНО 65 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 130

УРОВЕНЬ 10 · НАЧИСЛЕНО ВСЕГО: 383 · СВОБОДНО: 57

НАЙДИТЕ ПОЛОМКУ.

За портал, кстати, не заплатила ни балла. Видимо, уход в сложенный воздух — уже не новость: я ведь видел в видении, как Юи-Кан уходит в стену. Система педантична даже в скупости.

Я уже поворачивал к щели, когда между лопатками, точно под приколотой брошкой, прошёл холодок. Тонкий, ясный, ни на что не похожий — и я сразу, без объяснений, понял, что это такое.

Взгляд. Из глубины пещеры, из зелёной дымки, оттуда, куда я так и не дошёл, на меня кто-то смотрел.

Я не стал выяснять кто. Есть подарки, которые окупаются в первую же минуту: я нырнул в щель и не оглядывался до самого сто десятого.

Глава 5. Чёрная Радуга

Ночевал я на сто десятом, в лавке с ножнами и пряжками — выбрал её за железные ставни и за то, что из всех лавок пассажа она одна не пахла кровью.

Мне снился дом. Опять. Белый, двухэтажный, с деревянной лестницей — но в этот раз сон был другой: сестра стояла на верхней ступеньке и звала меня. Я видел, как шевелятся губы, я почти слышал — «Дай...» — первый слог, край имени, — и проснулся рывком, в темноте, с колотящимся сердцем, и ещё минуту лежал, пытаясь удержать звук. Не удержал. Только первый слог. Дай. Дайгон? Или она звала меня как-то по-другому — по-домашнему, коротко?

Рядом, за ставнем, простучал лапками по витрине какой-то мелкий ночной житель пассажа. Я сжал и разжал левую руку — рана под повязкой тянула, но заметно меньше вчерашнего: то ли выносливость отрабатывала вложенные баллы, то ли сет «Адмирал» был целебный. Утро. День тридцать третий. Вставай, Дайгон-или-как-тебя-там. Внизу ещё сто девять этажей.

Служебная лестница со сто десятого была завалена — я потратил час, чтобы это выяснить, и ещё час, чтобы найти вторую, за прачечной. Сорок четыре ступени.

+22.

Сто девятый встретил меня бархатом.

Красным бархатом — вытертым, побитым молью, но всё ещё пытающимся быть роскошным. Этаж был театром. Настоящим: фойе с раздвоенной лестницей, афишные тумбы, буфет с зелёными от времени бокалами, и дальше, за двустворчатыми дверями, — зрительный зал. Огромный, на тысячу кресел, с ярусами лож, с потолком, расписанным звёздным небом — и часть потолка была не роспись: через зал, наискось, шёл шов, и за ним потолок становился настоящим ночным небом, чёрным, со звёздами, которых я не знал. Над креслами двенадцатого ряда начинался космос. В седьмом ряду лежал иней.

Афиша на тумбе у входа обещала: «ТОЛЬКО СЕГОДНЯ И ВСЕГДА! ДИЛЬГЕЛЬМ, ВЕЛИКИЙ КОЛДУН ЧЁРНОЙ РАДУГИ! ЧУДЕСА! УЖАСЫ! АНТРАКТ!»

А со стороны сцены неслись грохот, визг и голос — надтреснутый, старческий, но поставленный, как у диктора:

— Прочь, отродья бездны! Не искушайте терпение Чёрной Радуги! Считаю до трёх! Раз!.. Раз с половиной!..

Я пошёл на голос — по стеночке, пригибаясь между кресел. Брошка кольнула дважды, коротко: слева, справа. Я замер, всмотрелся. В ложе второго яруса и за колонной партера сидело по часовому — мелкие силуэты, ушастые, скрюченные. Часовые. У кого-то здесь была организация.

На сцене, за баррикадой из сундуков, ширм и одного концертного рояля, оборонялся старик.

Он был великолепен. Звёздчатая мантия, лысина в обрамлении седых лохм, колпак, расшитый лунами, — всё потёртое, осыпающееся блёстками при каждом жесте. Он возвышался над баррикадой, воздев руки, и швырял вниз маленькие шарики, которые лопались дымом и искрами. Хлопушки. Фокусничьи хлопушки.

А внизу, под сценой, бесновалась банда гоблинов.

Я знал слово «гоблин» — откуда-то из той жизни, где были книжки. Эти подходили под слово идеально: мелкие, мне по пояс, зеленовато-серые, ушастые, в лохмотьях и самодельных доспехах из консервных банок, с ножами из жести и заточенных ложек. Их было шестеро — четверо под сценой и двое часовых, — и воняли они так, что запах доставал до моего укрытия: смесь помойки, тухлой рыбы и чего-то химического, от чего слезились глаза. Хлопушек они, судя по всему, когда-то боялись — а теперь приноровились: ловили момент между бросками и подтаскивали к сцене буфетную стойку вместо осадной башни.

Старика брали измором. Всерьёз.

Дальше можно было бы рассказать, как я взвесил все за и против, оценил риски и принял взвешенное решение. Враньё. Я увидел, как один из гоблинов поднял жестяной нож, попробовал лезвие грязным пальцем и посмотрел на старика взглядом мясника, — и понял, что уже иду между кресел, и обрез уже в руках.

Брошка обожгла холодом — часовой в ложе привстал, набирая воздух для визга.

Я развернулся и выстрелил.

Первый выстрел в моей здешней жизни был оглушителен, как конец света. Отдача чуть не вывихнула мне плечо, ложа окуталась дымом и трухой бархата, часовой кувыркнулся через перила. Второй часовой заверещал и прыгнул на меня с колонны — я встретил его топориком, наотмашь, не думая: тело опять сработало само, коротким экономным движением, от которого гоблин отлетел в кресла и больше не поднялся.

+12. НОВОЕ.

+15.

+15.

Спасибо, потом. Четверо под сценой развернулись ко мне.

Что сказать о бое с гоблинами. Это было страшно, потно, бестолково и совсем не героически. Они маленькие, быстрые и дерутся грязно: в четыре ножа, с визгом, снизу, целя по ногам и сухожилиям. Меня спасали три вещи: длина рук, брошка — она колола холодом за пол-удара до каждого выпада, и я успевал, — и рояль, вокруг которого я гонял всю ораву, не давая зайти со спины. Один раз жестяной нож чиркнул мне по бедру — неглубоко, штанам хуже, чем мне. Второй патрон я истратил, когда трое собрались в кучу для дружного прыжка: дробь смела двоих, третий кинулся бежать.

Бегущего гоблина догнала — я не поверил своим глазам — крышка рояля. Старик на сцене захлопнул её дистанционно, дёрнув за какую-то фокусничью леску, и гоблин влетел головой точно в торец. Последний, оставшийся без банды, метнулся к дверям — брошка кольнула, я швырнул топорик, и это был лучший бросок в моей жизни, о котором я предпочту не знать, случайность он или опять чужая память тела.

Стало тихо. Только дым от хлопушек слоился в свете рампы.

+15. +15. +15. +15.

Шесть по пятнадцать и дюжина за новизну. Сто два балла за одну драку — больше, чем за иной этаж. Система ценила гоблинов дороже мертвяков, и, отдышавшись, я даже понял почему: мертвяки не устраивают засад с часовыми.

— Браво! БРАВО! — гремело со сцены. Старик стоял на баррикаде, аплодируя, и с его мантии сыпались блёстки. — Какое явление! Какой выход! Юный паладин, вы прибыли точно по пророчеству Чёрной Радуги — я предвидел вас ещё во вторник!

— Я — Дайгон, — сказал я, выдёргивая топорик. — Просто Дайгон.

— Не бывает «просто Дайгонов»! — старик спустился с баррикады по приставной лесенке, величаво придерживая мантию. Вблизи ему было лет восемьдесят, глаза — голубые, ясные и совершенно безумные. — Я — Дильгельм, Великий колдун Чёрной Радуги, повелитель семи иллюзий, укротитель антракта! А вы, юноша, — вы владеете жезлом грома, — он с почтением указал на обрез, — и потому отныне мой брат по искусству. Эти твари, — он гневно махнул рукавом в сторону павших гоблинов, — три недели осаждали мой театр! Они сожрали весь мой реквизит! Они съели голубей! ГОЛУБЕЙ, юноша! Чем прикажете работать второе отделение?!

Он говорил без пауз минут десять. Из этого потока я выловил: гоблины пришли снизу, с «вонючих этажей»; старик живёт тут «всегда, с самой премьеры»; Чёрная Радуга — «величайшая из сил, юноша, она держит всё» — и на вопрос, что это, Дильгельм сделал загадочные глаза и сменил тему. Над головой у него не висело ничего. Ни строчки. Как над Юи-Кан. Я начинал складывать правило: система вешает ярлыки только на мёртвых. Живые для неё — колонки цифр, которые она держит при себе.

Сумасшедший он был или нет — чай он заварил отменный. Мы сидели в гримёрке среди зеркал и пыльных костюмов, я пил из бокала с отбитой ножкой, а Дильгельм торжественно объявил, что за спасение театра мне положена награда:

— Выбирайте, юный паладин! Любое чудо из моего сундука чудес!

В сундуке лежали: колода карт, склеенная по углам; цилиндр с двойным дном; плащ «абсолютной невидимости» с дырой на спине; связка разноцветных платков; моток отличной шёлковой верёвки и точильный брусок, которым старик, видимо, правил ножи для метания.

Я потянулся к верёвке и бруску.

— ВЕРЁВКУ?! — старик схватился за сердце. — Вам предлагают чудеса, а вы берёте ВЕРЁВКУ И КАМЕНЬ?!

— Брусок бери, кретин, у тебя топор тупой, как этот старик, — сказал скрипучий голос с гардеробной штанги.

Я обернулся, уронив бокал.

На штанге, среди костюмов, сидел лемур. Небольшой, серый, с полосатым хвостом невозможной пушистости и огромными жёлтыми глазами, в которых светилось глубокое, выстраданное презрение ко всему сущему.

— А, — Дильгельм скорбно махнул рукой. — Не пугайтесь, юноша. Это Азраил, мой демон-фамильяр. Тёмный дух, прикованный к моей судьбе.

— Меня зовут Барон, — сказал лемур. — Просто Барон. Старик кормит меня опилками и блёстками, называет демоном и заставляет сидеть в цилиндре. Я сижу здесь только потому, что гоблины сожрали голубей и подбирались ко мне.

Над лемуром тоже не висело ничего. Я устал удивляться ещё вчера, в пещере, поэтому просто спросил:

— Ты говорящий?

— Нет, — сказал лемур. — Это чревовещание. Старик очень талантлив.

— Это правда я! — просиял Дильгельм.

— Видишь, с чем я живу, — сказал Барон.

Через час, когда я собрался вниз, лемур спустился со штанги, прошёл по гримёрке, взобрался по моей штанине и рюкзаку и устроился у меня на плече, обмотав шею хвостом, как воротником.

— Я с тобой, — объявил он. — От тебя пахло суши. У тебя есть перспективы.

— Суши остались двумя этажами выше, — честно сказал я. — Я иду вниз.

Барон помолчал. Хвост на моей шее сжался чуть плотнее.

— У всех свои недостатки, — мрачно сказал он. — Идём. Только не вздумай меня гладить.

Дильгельм прослезился, благословил нас «всеми семью дугами Чёрной Радуги», насыпал мне в рюкзак сухарей «из театрального буфета, юноша, им всего ничего лет» и взял с меня клятву вернуться на его бенефис. Я поклялся. Почему-то — не совсем неискренне.

Вечером мы встали лагерем в ложе бельэтажа — Барон забраковал три места, пока не нашёл кресло «с приемлемым бархатом», — и я открыл параметры:

ДАЙГОН ГРИН. ПРИШЛЫЙ. ЭКСТРАСЕНС.

СИЛА 2· ВЛОЖЕНО 57 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 90

ЛОВКОСТЬ 3· ВЛОЖЕНО 78 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 113

ВЫНОСЛИВОСТЬ 3 · ВЛОЖЕНО 89 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 113

ИНТЕЛЛЕКТ 1· ВЛОЖЕНО 37 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 77

МАННА 1· ВЛОЖЕНО 65 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 130

УРОВЕНЬ 10 · НАЧИСЛЕНО ВСЕГО: 507 · СВОБОДНО: 181

НАЙДИТЕ ПОЛОМКУ.

Сто восемьдесят один свободный балл. Я в жизни не был так богат — в этой жизни, поправился я привычно.

И опять этот проклятый выбор. Тело — понятное, проверенное, спасшее меня сегодня трижды: но Ловкость и Выносливость стоят по сто тринадцать, и цены только растут. Манна — сто тридцать за второе очко, дорого, тёмно и страшно: но первое очко уже подарило мне видение, чужой язык и, может быть, что-то ещё, чего я пока не заметил. Интеллект — смешные семьдесят семь, самая дешёвая ветка: и после вчерашнего я всё чаще думал, что в этой башне выживает не тот, кто сильнее бьёт, а тот, кто быстрее понимает.

Внизу, глубоко под театром, гулко ударило. Я считал. Три удара.

Позавчера — один. Вчера — два. Сегодня — три. Что бы там ни просыпалось, оно вело свой собственный счёт, и его бухгалтерия сходилась с моей: время дешевле не становилось.

— Мозги бери, — сказал Барон, не открывая глаз. — По тебе видно: дефицит.

Иногда мне кажется, что эта башня надо мной издевается.

Глава 6. Архив непонятностей

Утром, при свете, сочащемся сквозь пыльный занавес, я решился.

— Значит, так, — сказал я Барону, который завтракал театральным сухарём, держа его обеими лапами, как белка. — Стратегия следующая. Беру Силу и Интеллект.

— Обоснуй, — сказал Барон с набитым ртом.

— Сила у меня позорная — двойка. Каждый гоблин весит половину меня, а мне их приходится ворочать топором. Интеллект — самый дешёвый, а думать в этой башне приходится чаще, чем драться. Итого: могём и в шахматы сыграть, и штангу поднять. Универсальный солдат.

— Примитивно, как палка, — Барон дожевал сухарь. — Одобряю. Палка — лучшее изобретение вашего вида.

Я сфокусировался на строчке «СИЛА 2» и подумал: беру.

-90. СИЛА 3.

УРОВЕНЬ 11.

На этот раз без холода по позвоночнику — наоборот: по телу, от плеч к пояснице, разлилось тяжёлое, плотное тепло, как после хорошей бани... в чьей-то жизни, где были бани. Мышцы на секунду свело — и отпустило, и я вдруг почувствовал собственные руки иначе: надёжнее. Я поднял рюкзак — рюкзак, который месяц оттягивал мне плечо, — и он показался наполовину пустым.

— Ух, — сказал я.

— Не отвлекайся, — сказал Барон. — Мозги.

Беру.

-83. ИНТЕЛЛЕКТ 2.

УРОВЕНЬ 12.

А вот это было странно. Никакого тепла — просто мир... прибрался. Как будто в захламлённой комнате, где я жил месяц, кто-то расставил вещи по местам, и оказалось, что между ними можно ходить. Мысли, которые обычно приходилось ловить и выстраивать, начали вставать в очередь сами. Я оглядел ложу — и с ходу отметил семь вещей, которые видел все эти дни и не замечал: что бархат вытерт полосой на уровне локтя (тут часто сидели), что дверца ложи навешена не на те петли (снимали и вешали заново, в спешке), что...

— Эй, — Барон щёлкнул пальцами у меня перед носом. — Вернись. У тебя было лицо, как у старика, когда он нашёл вторую колоду.

— Я, кажется, поумнел.

— До среднего лемура тебе ещё очко минимум. Но прогресс налицо. — Он вспрыгнул мне на плечо. — Идём искать твою лестницу, гроссмейстер со штангой.

Лестницу мы искали до полудня. Та, по которой я поднялся бы со сто восьмого, если бы шёл вверх, пряталась где-то в закулисье — а закулисье театра оказалось лабиринтом почище иных этажей: гримёрки, костюмерные, склады декораций, где картонные замки стояли вперемешку с настоящими рыцарскими доспехами (я проверил: настоящими; не спрашивайте, чем закончилась проверка, — доспех был занят), коридоры, идущие кольцом и приводящие обратно. Дважды брошка предупреждала о взгляде — оба раза это оказались крысы, обычные, не киборги, просто наглые.

А потом мы упёрлись в дверь.

Железную, выкрашенную казённой зелёной краской, с табличкой из чёрного стекла. На табличке белыми строгими буквами значилось:

ПРЕСС-ЦЕНТР «У»

— «У» — это что? — спросил я.

— Уборная, — предположил Барон.

Университет? Убежище? Уровень? Дверь была не заперта. За ней оказался зал — и я присвистнул.

Стеллажи. Ряды стеллажей до потолка, а потолок — метров шесть. И всё это — от пола до верхних полок, с обвалами, оползнями и лавинами — было завалено бумагой. Журналы в подшивках толщиной с моё бедро. Книги — от карманных до фолиантов, в которые можно было пеленать Барона. Коробки с диафильмами — сотни жестяных баночек с плёнками, подписанных от руки. В углу, на тумбе, стоял диапроектор — пузатый, довоенного вида... я поймал себя на слове «довоенного» и отложил его в новую, прибранную часть головы: рядом со словом Юи-Кан.

Мы застряли там почти на сутки.

Не потому, что я планировал, — потому что невозможно было оторваться. Это был склад всего знания обо всём на свете. Я листал наугад и находил: атлас «Улитки наших широт и широт сопредельных» с шестьюстами цветными таблицами. Монографию «Птеродактиль: физиология, повадки, кулинарные свойства». Подшивку журнала «Юный удильщик» за сорок лет — с чертежами удочек на рыб, которых я не знал, и на двух рыб, которых знать не хотел бы. Брошюру «Сливовый компот по-Марденски: двенадцать споров о косточке» — я прочёл её целиком, не отрываясь, и до сих пор считаю, что сторонники варки с косточкой были убедительнее. «Устройство наноматического циклофазотрона в картинках для младшего возраста» — с картинками; я понял примерно треть, и новая голова подсказывала, что это на треть больше, чем понимал автор.

Диапроектор работал. Мы с Бароном посмотрели четыре диафильма, включая «Лемуры: сумеречный народец» — Барон потребовал крутить его дважды и весь второй раз презрительно молчал, что у него означало высшую степень одобрения.

И — ничего.

Ни слова о башне. Ни слова о системе, баллах, пришлых, местных, кластерах, швах, контролёрах. Ни строчки о том, где мы, что это за мир и почему в нём улитки, птеродактили и циклофазотроны описаны с любовью на шестьсот страниц, а о самом главном — тишина. Я перерыл предметный каталог (он был! деревянные ящички с карточками!) на все слова, которые смог придумать: «башня», «система», «поломка», «пришлые». Пусто. Не «нет карточек» — аккуратно пусто: между «баштарды поздние (сорта груш)» и «бивни (уход)» не было даже зазора.

Новая голова сформулировала это чётко: так не бывает случайно. Дыра такой формы — не дыра. Это вырез.

— Барон. Ты здесь жил. Что это за место?

— Комната со старыми журналами, — сказал Барон, не отрываясь от диафильма про лемуров. — Я мог бы рассказать тебе всё, что знаю о башне, за минуту. Но ты не спрашивал.

— Рассказывай.

— Внизу хуже, чем наверху. Наверху хуже, чем было раньше. Раньше было лучше, — Барон помолчал и добавил: — Минута не понадобилась.

Я уже собирался уходить — сутки, в конце концов, и вода кончалась, — когда, сдвигая с прохода очередную лавину «Юного удильщика», выбил из подшивки маленькую книжицу. Она выпала из середины — не библиотечная, чужая здесь: потёртый записник в клеёнчатой обложке, малого формата, распухший от закладок.

Я открыл — и сел прямо на подшивки.

Рубленый почерк. Офицерский — я откуда-то знал, как выглядит офицерский почерк: короткие слова, никаких лишних букв, нажим такой, что бумага в рубцах. Страница за страницей, этаж за этажом:

*«120. Лестница Ю-З, за котельной. Костяные, 8–12 голов. Не шуметь, идти по двое.»*

*«117. Вода — кран пожарный, вост. крыло. Кипятить.»*

*«112. Роботы мирные. Мертвяки волнами, интервал ~6 часов. Комната отдыха — каптёрка тех. этажа, дверь держит.»*

*«109. Театр. Дед безвреден. НЕ брать карты. Лестница — люк оркестровой ямы, за сценой.»*

*«106. Затоплено по колено. Брать фильтр. Не пить у шва.»*

*«98 и ниже — у швов НЕ СПАТЬ.»*

*«77. Через зал НЕ ХОДИТЬ. Только галереей. Не спрашивать почему.»*

И так — этаж за этажом, от сто двадцатого до тридцать восьмого. Короткие, ясные, спасительные строчки человека, который прошёл этот путь и записал его для тех, кто пойдёт следом. Где лестницы. Где вода. Кто водится. Чего не делать.

На тридцать восьмом записи обрывались. Просто обрывались: «38. Лестница —» и всё, дальше чистые страницы. А на последнем листе, вверх ногами к остальному тексту, другим почерком — округлым, канцелярским, со скучающими завитушками — было выведено:

*«Сдано в архив непонятностей. Рег. № 114-Б.»*

И на внутренней стороне обложки — снова рубленым: владельческая надпись.

*«Старший Коррелятор 4 ранга Грукс.»*

Я сидел на подшивках, наверное, полчаса, и новая голова работала, как тот циклофазотрон на картинках.

Коррелятор. Не солдат, не смотритель — коррелятор: тот, кто сопоставляет. Четвёртого ранга — значит, были другие ранги. Значит, была организация, целая служба людей — или не людей, — которые ходили по башне, сопоставляли и сдавали отчёты. И был архив, куда складывали то, что не удалось сопоставить. Архив непонятностей. Может, я в нём и сидел — в пресс-центре «У», среди улиток и компотов, куда чья-то канцелярия веками сгружала всё знание мира, кроме запретного.

И Грукс дошёл до тридцать восьмого. И либо ему стало не до записей, либо...

— Либо на тридцать восьмом кончились лестницы, — сказал Барон с плеча. Я не заметил, что думаю вслух. — Идём, книжный червь. Вода кончилась восемь часов назад, я считал.

Записник я забрал. Даже не думая — рука сама убрала его в нагрудный карман, к брошке. Спасибо, Старший Коррелятор. Кем бы ты ни был — твой почерк спас мне, возможно, не одну неделю жизни.

Люк оркестровой ямы был ровно там, где обещал Грукс, — за сценой, под холстиной. Лестница за ним — целая, железная, тихая. Сорок минут спустя я толкнул дверь с надписью «Т-108» и шагнул на новый этаж.

+11. ШТРАФ: ПРЕДЗНАНИЕ.

Я остановился как вкопанный.

Одиннадцать. Половина. И — подпись: система в третий раз за месяц снизошла до слова, и слово было — штраф.

— Так, — сказал я вслух. — Так-так.

Она знала. Она знала, что я нашёл записник, что я прочёл его, что лестницу мне подсказал чужой рубленый почерк, а не собственные ноги. Система платила не за шаги — за открытие. Этаж, найденный по чужой шпаргалке, — открытие наполовину: Грукс своё уже получил, когда шёл здесь первым... или не он, а тот, кто шёл до Грукса.

Логика была безупречная, бухгалтерская, честная до отвращения. Но следствие из неё стояло рядом и смотрело на меня в упор, и от этого следствия по спине шёл холод, которого не чуяла даже брошка.

Чтобы оштрафовать меня за предзнание — система должна знать, что я знаю.

Не что я делаю. Не куда иду. Что я — знаю. Она читала если не мысли, то память; если не память, то знание — как читают колонку цифр. И если она видит всё, что я знаю... то она видела и то, чего я не знаю. Дыру на месте моих восемнадцати лет. Белый дом. Первый слог имени.

«Найдите поломку», — говорит она каждому.

А что, если она говорит это, потому что точно знает, кто из нас что знает? И ждёт того, кто узнает — достаточно?

Внизу ударило. Я стоял на площадке сто восьмого и считал, прижавшись затылком к холодной стене.

Четыре.

— Эй, гроссмейстер, — Барон дёрнул меня за ухо. — У тебя опять лицо. Что там в твоей таблице?

Я открыл параметры:

ДАЙГОН ГРИН. ПРИШЛЫЙ. ЭКСТРАСЕНС.

СИЛА 3· ВЛОЖЕНО 147 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 133

ЛОВКОСТЬ 3· ВЛОЖЕНО 78 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 133

ВЫНОСЛИВОСТЬ 3 · ВЛОЖЕНО 89 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 133

ИНТЕЛЛЕКТ 2· ВЛОЖЕНО 120 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 125

МАННА 1· ВЛОЖЕНО 65 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 147

УРОВЕНЬ 12 · НАЧИСЛЕНО ВСЕГО: 518 · СВОБОДНО: 19

НАЙДИТЕ ПОЛОМКУ.

Девятнадцать свободных, зато двенадцатый уровень и голова, которая наконец-то начала работать. В записнике Грукса сто восьмой значился одной строкой: «108. Оранжерея. Не есть красное».

— В моей таблице, — сказал я, — написано, что впереди оранжерея и что красное мы не едим.

— Я ем всё, что захочу, — сказал Барон.

Мы пошли вниз, и я всю дорогу чувствовал сквозь ткань кармана два маленьких веса: брошку, которая предупреждала о чужих взглядах, — и записник, из-за которого один чужой взгляд, самый большой, теперь не выходил у меня из головы.

Глава 7. Сырость распространяется

Оранжерею мы прошли за полдня и почти без приключений — если не считать приключением то, что Барон немедленно съел что-то красное.

Я обнаружил это на середине этажа — стеклянного, заросшего одичавшими грядками, где помидоры величиной с тыкву соседствовали с растениями, у которых были зубы (мелкие; мы договорились друг друга не трогать). Барон сидел на шпалере и доедал ярко-алый плод размером с кулак.

— Грукс написал: не есть красное! — зашипел я.

— Грукс писал это тебе, — сказал Барон, облизывая лапы. — Лемуры — высшая форма жизни, нам можно.

Я ждал беды до вечера. Беды не случилось — случилось только то, что Барон стал невыносимо доволен собой, но это у него хроническое. Либо красное действовало только на людей, либо Барону в этой башне вообще ничего не действовало на нервы, кроме отсутствия суши.

Переход вниз я нашёл по записнику — за компостными баками, как и обещал рубленый почерк. Про сто седьмой у Грукса стояла одна-единственная строчка, самая короткая во всей книжке:

*«107. Сырость распространяется.»*

Я готовился к мокрым стенам. К лужам. К плесени, в крайнем случае.

+22.

Я стоял на нижней площадке лестницы и не понимал две вещи сразу. Первая: система выдала полную цену, двадцать два, хотя дорогу мне подсказал записник, — где штраф? И вторая, куда более насущная: передо мной, от стены до стены, от края лестничной площадки до тонущего в тумане дальнего конца этажа, лежало болото.

Настоящее болото. Чёрная вода в окнах ряски, кочки, гнилые остовы офисных перегородок, торчащие из топи, как деревья-утопленники. Потолочные светильники — те, что ещё жили, — отражались в воде тусклыми лунами. Пахло тиной, железом и сладковатой дрянью. Где-то капало — размеренно, вечно. У шва, проходившего через этаж наискось, кристаллы обросли мхом, и мох этот был нездорового цвета.

И тогда я понял обе вещи одновременно. Штрафа не было, потому что предзнание не сработало. Записник не соврал — записник устарел. Во времена Грукса сырость только распространялась. С тех пор она — распространилась. Болото было моложе записника, и система, педантичная до последнего балла, заплатила мне полную цену за этаж, которого не видел даже Грукс.

Из этого следовал вывод, который мне очень не понравился: чем ниже, тем меньше стоил мой бумажный проводник. Мир под ним уплывал, как вот этот пол под водой.

— Вброд, — решил я вслух. — Тут по колено, максимум по пояс. Метров двести до того конца.

— Я туда не пойду, — сказал Барон с перил. — Лемуры не плавают. Лемуры выше этого.

— Посидишь на плече.

— Лемуры выше этого на высоту твоего плеча. Согласен.

Я срезал шест из перегородки, разулся, связал ботинки на шею и полез в топь.

Первые полсотни метров дались легко — вода и вода, холодная, по колено. Потом я провалился по пояс, выругался, нащупал шестом кочку... и почувствовал первое прикосновение. Мягкое, вежливое, вдоль икры. Как будто кто-то погладил.

А потом в ногу воткнули раскалённый гвоздь.

Я взвыл и рванулся, вода вокруг вскипела мелкой рябью — и они пошли со всех сторон: полупрозрачные, с локоть длиной, толстые, как канаты, с венчиком шевелящихся хоботков на слепом конце. Пиявки. Болотные пиявки, которых свет не видывал: сквозь студенистые тела просвечивали белёсые жгуты, и каждая тянулась ко мне со спокойной, деловитой жадностью.

+12. НОВОЕ.

Не сейчас!!

Вторая ужалила в бедро, третья — в поясницу, сквозь рубаху. Каждый укус был гвоздём, и от гвоздей по телу расходилось онемение — быстрое, ватное, глухое. Я уже не шёл к дальнему краю — я ломился обратно, к лестнице, шестом сшибая с себя студенистые канаты, и ноги слушались через раз, и последние метры я не помню: помню, что полз, что Барон орал у меня над ухом что-то оскорбительное и мотивирующее, что перила я хватал руками, которые не чувствовал.

На площадке я свалился, и Барон, ругаясь на трёх языках — я разобрал только один, — лапами отдирал от меня трёх присосавшихся тварей и брезгливо швырял их обратно в топь.

Ночь была плохая. Меня трясло, укусы горели, нога распухла. Выносливость — три честных очка, восемьдесят девять вложенных баллов — воевала с ядом всю ночь, и к утру победила по очкам: жар спал, опухоль сошла до синевы. Я лежал на площадке, смотрел на чёрную воду и договаривался сам с собой, что вброд мы больше не ходим. Никогда. Нигде.

Обход мы искали двое суток.

Сто седьмой оказался велик и мерзок: болото занимало центральный зал, но по периметру шли коридоры, кладовки, техпомещения — полузатопленные, склизкие, с потолков капало, под ногами чавкало. Я тыкался в каждый проём, находил тупики, заваленные двери, лестницу, спускающуюся прямо в воду — целиком, до последней ступени... На вторые сутки в узком коридоре нас поймали гоблины.

Шестеро — новые, не театральные: эти были болотного отлива, в ил по уши, с острогами из арматуры. Они выскочили из бокового прохода с обычным своим визгом — и я, к собственному изумлению, не испугался. Усталый, злой, искусанный, с новой тройкой в Силе, я перехватил топорик обухом вперёд и пошёл на них сам.

Смертоубийства не случилось. Случилась короткая, безобразная трёпка: первому я обухом выбил острогу вместе с парой зубов, второго смёл шестом по ногам и добавил пинка, третий получил лбом о косяк — сам, я только чуть помог направлением. Оставшиеся трое переглянулись, оценили статистику и с визгом утекли в темноту, забрав побитых. Барон с моего плеча прокричал им вслед что-то на гоблинском — судя по интонации, крайне обидное.

+4.

Четыре балла. За троих отделанных гоблинов — четыре балла, потому что все остались живы. Система была последовательна: не убил — не заработал. «Спасибо за щедрость», — сказал я потолку. Потолок капнул мне за шиворот.

А через час после драки, за отогнутым листом жести, которым была заделана ниша, я нашёл то, что искал двое суток: узкую железную лестницу, вертикальную, пожарного типа, уходящую вниз, в колодец. На стене над ней облупившейся краской по трафарету значилось:

ЭКСТРЕННЫЙ СПУСК

Колодец был тесный, гулкий, без единой двери — я считал пролёты, и на счёте «два» дверь наконец появилась: «Т-105».

Сто шестой мы просто... пролетели. Ни двери, ни площадки — сплошная шахта.

+33.

Без подписи. Без объяснений. Я стоял за дверью сто пятого и делил в уме: тридцать три — это двадцать два плюс одиннадцать. Полная цена за сто пятый — и половинка за сто шестой, который я «прошёл», не увидев? Транзитом, по чужой экстренной трубе? Если так, система засчитывала даже этажи, сквозь которые ты падаешь, — по тарифу предзнания. Бухгалтерия, от которой хотелось то ли аплодировать, то ли бежать.

Про сто пятый в записнике Грукса стояло одно слово: *«105. Склад.»* Ни опасностей, ни примет, ни «не есть красное». Просто склад.

Я закрыл книжку и — вот она, новая привычка двенадцатого уровня — решил не искать проход сразу, а сначала осмотреться. Склад так склад: посмотрим, что складировали.

Этаж был заставлен ящиками. Деревянными, в мой рост и выше, рядами, штабелями, улицами — целый город ящиков с проулками и тупиками, в темноте, которую мой шарик-светлячок разгонял метра на три. На ящиках были трафаретные номера и знаки: пирамидка с глазом, две волны, перечёркнутый круг. Ни пирамидки с ухом, ни чего-либо знакомого.

Первый намёк дала брошка.

Холодок между лопаток — короткий, злой. Взгляд. Я обернулся: проулок, ящики, темнота. Никого. Мы прошли ещё улицу — снова холодок, уже с другой стороны. Взгляд был, а глаз не было, и от этого несоответствия по коже шли мурашки размером с гоблина.

— Барон, — шепнул я. — Кто живёт в ящиках?

— Раньше — никто, — Барон на плече встал столбиком, уши торчком. — Мне здесь не нравится. У этого этажа глаза не там.

Крышка ящика позади нас откинулась без скрипа.

Их было шестеро или больше — я так и не сосчитал точно. Из ящиков, из проулков, из темноты выходили манекены. Портновские, витринные — деревянно-костяные болваны без лиц: гладкий овал вместо головы, шарниры вместо суставов. Они не спешили. Они шли — тихо, вперевалку, с мягким костяным пощёлкиванием, и в том, как они шли, была спокойная, распределённая слаженность: двое отрезали проулок сзади, двое заходили с флангов.

Дальше был худший бой за мой месяц с лишним.

Мертвяки предсказуемы, гоблины трусливы — манекены были никакие. Они не боялись, не болели, не уставали. Топорик вяз в их деревянных телах, сшибленный с ног болван молча вставал, потерявший руку — продолжал теми, что остались. Меня спасала брошка — холодок, нырок, удар, — и новая Сила: втроём с ней и с чужой памятью тела я крошил их, как дрова, и они всё равно шли. Один достал меня в проулке: торец ладони — без пальцев, гладкий, как весло, — врезался мне в грудь, и я влетел спиной в штабель, и мир стал белым от боли. Грудина. Что-то там хрустнуло — не насквозь, но надолго.

Погибать в проулке между ящиками мне не хотелось категорически. Я поднялся — дыхание бралось короткими злыми глотками — и увидел в свете шарика дверь: железную, с табличкой «РАСПРЕДЕЛИТЕЛЬ». Мы пробились к ней — я прорубал дорогу, Барон с плеча визжал и кидался в безликие головы всем, что находил в моём рюкзаке, включая брусок Дильгельма и, кажется, флягу Кормака, — я узнал об этом позже и не простил.

Дверь поддалась, впустила, захлопнулась. Я упал спиной на неё, задвинул засов, подпёр шкафом с инструментами — и только тогда позволил себе сползти на пол и просто дышать. Мелко. Через боль.

+65.

Одной строкой. Впервые — одной строкой, без разбивки: не «пятнадцать плюс пятнадцать», не «плюс двенадцать, новое», — просто шестьдесят пять, скопом, как отступные. Я разложил в уме: четверых я покрошил до неподвижности, двоих из них — точно насмерть, если к манекенам применимо это слово: у тех двоих я разбил в щепу грудную клетку, и из щепы вытекли и погасли клубки светящихся нитей. Сердцевины. Но как система считала — по нитям? по щепкам? почему скопом? — я не понимал. Она всегда была педантична. Сегодня она словно... округлила. Как будто сама не была уверена, что именно я убил и убил ли.

В дверь стукнули. Раз. Потом ещё, в другом месте, ниже. Потом — размеренно, без злости, без нетерпения: тук. Тук. Тук.

Комната распределителя была маленькая и честная: щитовая, стол, табурет, на стене под стеклом — пожелтевшая схема этажа с улицами ящиков и, между прочим, с отмеченной лестницей вниз — в дальнем юго-западном углу, через весь склад. Через всех них.

Я сел на табурет, вызвал параметры и стал судорожно думать.

ДАЙГОН ГРИН. ПРИШЛЫЙ. ЭКСТРАСЕНС.

СИЛА 3· ВЛОЖЕНО 147 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 133

ЛОВКОСТЬ 3· ВЛОЖЕНО 78 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 133

ВЫНОСЛИВОСТЬ 3 · ВЛОЖЕНО 89 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 133

ИНТЕЛЛЕКТ 2· ВЛОЖЕНО 120 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 125

МАННА 1· ВЛОЖЕНО 65 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 147

УРОВЕНЬ 12 · НАЧИСЛЕНО ВСЕГО: 654 · СВОБОДНО: 155

НАЙДИТЕ ПОЛОМКУ.

Сто пятьдесят пять свободных. Хватает на одно очко любой ветки — даже манны, впритык. Ровно на одно.

Выносливость — сто тридцать три: грудина при каждом вдохе голосовала за неё раскалённым гвоздём, и следующее болото или следующий яд могли меня попросту доесть. Ловкость — сто тридцать три: против манекенов меня спасали только ноги и брошка. Интеллект — сто двадцать пять: схема на стене, узкие проулки, медлительные болваны — умная голова, может, выведет нас вовсе без боя. Манна — сто сорок семь: хватает, но впритык, и после неё в кармане останется восемь баллов. Голый ноль на чёрный день — а чёрный день здесь, как известно, каждый день.

— Барон. Голосуем.

— Я голосую за то, чтобы ты вернул мне сухарь, который я потратил на этих деревянных кретинов, — Барон сидел на шкафу, взъерошенный вдвое против обычного. — А из твоей таблицы... — он прислушался к двери и вдруг замолчал.

Я тоже услышал.

Манекены стучали — тук, тук, тук, — размеренно, как метроном. А глубоко внизу, под складом, под болотом, подо всеми этажами, которые мне ещё предстояли, гулко ударило — и стук в мою дверь пришёлся точно в такт.

Они стучали вместе. В один ритм. Костяшки по железу — и то, огромное, в глубине.

Я смотрел на табличку с ценами, слушал двойной метроном и понимал, что думать надо быстро, а выбирать — ещё быстрее.

Глава 8. Сокрытие

Не спать я продержался часа три.

Манекены стучали. Барон ругался — сначала на манекенов, потом на меня, потом, для ровного счёта, на Грукса, Дильгельма и устройство мироздания. Грудина при каждом вдохе прокатывала по рёбрам горячий шар. Я сидел на полу, привалившись к шкафу, смотрел на схему этажа под стеклом — и в какой-то момент стекло поплыло, стук отдалился, и меня утянуло в сон, как в топь: целиком, без перехода.

И мне приснился кабинет.

Аскетичный до звона: голые стены, серый свет из высокого окна, стол — пустой, только лампа под зелёным абажуром и один тонкий лист бумаги, выровненный по краю столешницы. За столом сидел человек — очень высокий и очень худой, это читалось даже сидя: китель армейского образца висел на нём, как на вешалке, и на погонах тяжело, матово блестели большие звёзды. По одной на погон. Больше некуда.

Лица его я не видел. Не потому, что оно было размыто — потому что его загораживал второй человек, стоявший перед столом спиной ко мне: широкая спина, короткая шея, руки по швам. И этого второго я узнал раньше, чем прозвучало хоть слово, — узнал не глазами. Так стоят люди, которые пишут рублеными строчками: «Не шуметь. Идти по двое».

— Итак, Грукс, — сказал сидящий. Голос у него был тихий, ровный и от этого страшный: таким голосом не разговаривают — таким голосом подписывают. — Вы полагаете, что эксперимент вышел из-под контроля. И что нам следует призвать системных модуляторов.

— Господин Проницатель первого ранга. — Голос Грукса был как его почерк: короткие слова, никаких лишних букв, нажим до рубцов. — Позвольте пояснить. Привлечение модуляторов может привести к необратимым сбоям…

И тут по кабинету пошёл муар — мелкая рябь, как на воде под ветром, как на плёнке, которую зажевал проектор. Кабинет расслоился, голоса ушли в гул, и сквозь этот гул, с другой стороны, издалека, я услышал другой голос — мелодичный, как маленький колокол, с ударениями не там, где ставят люди. Юи-Кан что-то говорила мне — настойчиво, важное, я слышал интонацию и не слышал слов, как тогда, в видении, сквозь толщу воды. Я рванулся к голосу, муар сгустился, и последнее, что прорвалось сквозь него, было одно слово, произнесённое очень отчётливо:

— Проснись.

Я проснулся, как вынырнул. Сердце колотилось, рубаха — хоть выжимай. За окном... окна тут не было. За дверью стучали. По шкафу метался Барон.

— Наконец-то! — заорал он. — Ты спал восемь часов! Они расшатали петли, гроссмейстер! Ещё пара часов такого концерта — и твоя баррикада поедет! Надо что-то делать, и желательно — что-то умное, но я согласен на любое!

Я сел. И только тут заметил две вещи.

Первая: я был измучен так, будто не спал, а разгружал вагоны, — сон высосал меня до дна.

Вторая: грудина не болела. Вообще. Совсем. Я надавил пальцами — вчера от такого нажатия у меня темнело в глазах. Ничего. Лёгкая память о боли, как о чём-то прочитанном в чужом записнике. Так не бывает. Выносливость — три очка, а не тридцать три, ушибленная кость не прощает за одну ночь. Я посмотрел на нагрудный карман — брошка, записник, — и решил, что подумаю об этом, когда между мной и манекенами будет этаж.

Думать надо было быстро, а выбирать ещё быстрее. И я выбрал — как прыгают в холодную воду, спонтанно, всем весом сразу, потому что если взвешивать дальше, то не прыгнешь никогда.

Манна. Ва-банк.

-147. МАННА 2.

УРОВЕНЬ 13.

По позвоночнику прокатился уже знакомый ледяной глоток — только вдвое глубже, до самых пяток, — и мир не просто включил громкость. Мир включил ещё один канал.

Я почувствовал их. Сквозь дверь, сквозь железо — восемь тусклых огоньков в темноте склада: четыре у самой двери, два в ближнем проулке, два далеко, у штабелей. Сердцевины. Клубки светящихся нитей в деревянных грудных клетках — я не видел их, я их чуял, как чуют жар от печки через комнату. Значит, вот как ты выглядишь изнутри, склад. Восемь. А у меня один топорик и один патрон.

И тут система добавила вторую табличку — без моей просьбы:

АРТЕФАКТ «БРОШЬ» — ОБНОВЛЕНИЕ.

НОСИТЕЛЬ: МАННА 2. ДОСТУПНО НОВОЕ СВОЙСТВО.

СВОЙСТВО: СОКРЫТИЕ НОСИТЕЛЯ. ДЛИТЕЛЬНОСТЬ: 30 СЕКУНД. ОТКАТ: 2 ЧАСА.

Я перечитал и услышал в голове давнюю строчку, слово в слово: потенциал переменный, зависит от обстоятельств и носителя. Вот оно что, Юи-Кан. Вот что ты мне подарила. Не брошку с двумя свойствами — брошку-лестницу, которая растёт вместе с манной носителя. «Носи. Не снимай». Теперь понятно, почему.

— Барон, — сказал я, поднимаясь и подтягивая лямки. — План такой. Я открываю дверь.

— План так себе, — сказал Барон.

— Это только начало плана.

— Начало хуже всего плана.

Я объяснил. Барон выслушал, замотался вокруг моей шеи, как шарф, и сказал, что если мы умрём, он оставит обо мне самый нелестный отзыв во всех загробных инстанциях. Я пообещал жить.

В шкафу распределителя, кроме инструментов, нашлась брезентовая спецовка — жёсткая, пропахшая машинным маслом, на два размера больше и прекрасная: моя рубаха после месяца, пиявок и перевязок состояла в основном из дыр и воспоминаний. Я переоделся, выдохнул, снял засов — и распахнул дверь. Рывком, на себя, вместе со всей накопленной злостью.

Манекены не ждали. Ближний получил дверью, следующий — топориком в сердцевину, наотмашь, с проворотом: клубок нитей лопнул и погас, я почуял это новым каналом, как гаснущую спичку. Второго я снёс плечом — новая Сила впечатала его в ящик так, что затрещали оба, — и мы побежали.

Улицы ящиков неслись навстречу. Огоньки-сердцевины зашевелились по всему складу — слева, справа, сзади, из проулков, — стягиваясь к нам со спокойной, распределённой неумолимостью. Я бежал, считая их новым чутьём: шесть... восемь... одиннадцать. Их было больше, чем вчера. Их было сильно больше, чем вчера.

На середине пути, там, где проулок выходил на перекрёсток складских улиц, стоял штабель — самый высокий в округе, четыре яруса, метра четыре с лишним. Я прыгнул, вцепился, подтянулся — спецовка затрещала, Барон с моего плеча взлетел на верхний ящик раньше меня, — и, уже переваливаясь на верхотуру, я увидел внизу первые безликие головы, выворачивающие из проулка.

Сокрытие.

Я не знал, как его включать, — но брошка знала сама: я подумал «спрячь нас», и мир вокруг меня словно накрыли стеклянным колпаком. Звуки остались, но отодвинулись. Воздух загустел, как тогда, при контролёре.

И манекены остановились. Все. Разом. Как по команде, которую выключили: кто на шаге — тот замер на шаге, кто лез на штабель — застыл с поднятой рукой. Одиннадцать деревянных болванов стояли посреди склада неподвижно, и в наступившей тишине было слышно только, как где-то капает и как у меня над ухом дышит Барон.

Они меня не видели. Они меня начисто, абсолютно не видели — и, что важнее, не помнили, куда я делся: когда через тридцать секунд колпак растаял, манекены не бросились к штабелю. Они разбрелись. Медленно, вразнобой, потеряв цель, как люди, забывшие, зачем вышли из комнаты.

Полпути. Мы прошли половину пути за один рывок и одно сокрытие.

Потом они нас нашли — конечно, нашли: Барон неудачно скинул с ящика щепку, и ближний болван повернул безликую голову, и по складу, как по нитям, прошла команда. Начался штурм — медленный, спокойный, без ярости: манекены подходили к штабелю и лезли. Неторопливо, срываясь, падая с деревянным стуком — и вставая, и снова лезя. Штабель был высок, углы — неудобны для шарнирных рук, и это спасало: я встречал каждую поднимающуюся голову ботинком или обухом, скидывал, отдыхивался, встречал следующую.

Два часа до отката я запомню надолго. Это была самая монотонная битва в мире: как разгружать бесконечный вагон, который сам залезает обратно. К исходу второго часа руки у меня дрожали, а у подножия штабеля лежало и копошилось с полдюжины болванов в разной степени разобранности — двоим я с верхней позиции разбил сердцевины точными ударами сверху, и они погасли насовсем.

+21.

Опять скопом. Опять округлённо. «Она правда не знает, как вас считать», — сказал я манекенам. Манекены не обиделись. Манекены полезли снова.

А потом брошка потеплела — откат прошёл, — и я наметил следующую высотку: штабель через два перекрёстка, чуть ниже этого, но с удобной покатой крышей. Сокрытие — колпак — манекены замерли — прыжок, пробежка по пустым улицам мимо неподвижных болванов (это было самое жуткое: бежать через толпу статуй, зная, что через двадцать секунд они включатся), — штабель, наверх, замереть.

Так мы и шли до конца дня. Два часа осады — тридцать секунд бега. Два часа деревянного метронома — тридцать секунд тишины. Я научился спать урывками между атаками — Барон караулил и будил меня укусом за ухо, извиняться за который не считал нужным. К четвёртому прыжку я делал это почти спокойно. К пятому — увидел с верхотуры дальний юго-западный угол и в нём дверь с трафаретной надписью, лучшую надпись на свете: «ЛЕСТНИЦА».

Последний рывок был самым коротким и самым дорогим. Манекен, застывший у самой двери, включился раньше времени — то ли откат я отсчитал неточно, то ли эта модель была свежее прочих, — и деревянные пальцы сомкнулись на моём рукаве, когда я уже проскакивал в дверь. Я рванулся всем весом. Брезент затрещал и сдался: рукав остался в кулаке манекена, а я — в лестничном колодце, спиной на ступенях, с Бароном на груди и с сердцем где-то в горле.

Дверь захлопнулась. Я задвинул щеколду — хлипкую, символическую, но душе было спокойнее.

Из-за двери, с той стороны, раздался одиночный вежливый стук. И больше ничего.

— Не отвечай, — сказал Барон. — Он захочет вернуть рукав, а потом слово за слово…

Вниз, сорок ступеней, дверь «Т-104».

+22.

На площадке сто четвёртого я сполз по стене, вытянул ноги и долго сидел просто так — дышал и слушал, как не болит грудина. Потом открыл параметры:

ДАЙГОН ГРИН. ПРИШЛЫЙ. ЭКСТРАСЕНС.

СИЛА 3· ВЛОЖЕНО 147 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 160

ЛОВКОСТЬ 3· ВЛОЖЕНО 78 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 160

ВЫНОСЛИВОСТЬ 3 · ВЛОЖЕНО 89 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 160

ИНТЕЛЛЕКТ 2· ВЛОЖЕНО 120 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 130

МАННА 2· ВЛОЖЕНО 212 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 220

УРОВЕНЬ 13 · НАЧИСЛЕНО ВСЕГО: 697 · СВОБОДНО: 51

НАЙДИТЕ ПОЛОМКУ.

Пятьдесят один свободный, тринадцатый уровень, манна-двойка, брошка с сокрытием и минус один рукав — склад взял пошлину по-божески.

А в голове, поверх усталости, крутились слова из сна, и я перебирал их, как Юи-Кан — свои значки. Эксперимент. Вышел из-под контроля. Системные модуляторы. Проницатель первого ранга — на два, на три ранга выше Коррелятора? И Грукс — живой, стоящий руки по швам, возражающий начальству с большими звёздами: модуляторы приведут к необратимым сбоям.

Сбоям. Поломке?

Я достал записник, положил на колено, и он лежал — маленький, клеёнчатый, тёплый, как будто его только что держала чужая рука. Значок показал мне прошлое места. Записник, похоже, показал мне прошлое хозяина. Вещи в этой башне помнили — и моя манна училась их слушать.

— Барон. Если эта башня — эксперимент... то кто тогда мы? Подопытные? Оборудование?

Барон долго молчал, глядя в темноту лестничного колодца.

— Я ел красное, — сказал он наконец. — Значит, как минимум я — контрольная группа. Спи, гроссмейстер. Я покараулю.

Глава 9. Фора

Сто четвёртый начался с запаха свежескошенной травы.

Мы спустились с площадки, толкнули дверь — и вместо коридора, склада или болота я увидел утро в парке. Настоящем парке: липовые аллеи, стриженые лужайки, гравийные дорожки, пруд с мостиком, и всё это — под высоким, в три света, потолком с фресками облаков, которые медленно плыли. За парком, на пригорке, стояло здание — белое, четырёхэтажное, с колоннами, балкончиками и вывеской бронзовыми буквами: «ГРАНД-ОТЕЛЬ "ЖЕМЧУЖИНА"».

Записник Грукса о сто четвёртом высказывался скупо даже по его меркам:

*«104. Зона Н. Проходить не думая. Выход у старого колодца.»*

— Проходить не думая, — прочитал я вслух. — А колодца-то и нет.

Колодца действительно не было. С пригорка у входа парк просматривался хорошо: пруд, фонтан с бронзовой рыбой, беседки — ни одного колодца. Я пожал плечами и решил, что разберёмся по ходу. Это была первая ошибка.

Вторая случилась через десять минут, когда навстречу нам по аллее вышел человек во фраке.

Он был безупречен. Седые виски, прямая спина, полотенце через локоть, туфли, отполированные до состояния зеркал. Он поклонился — ровно настолько, насколько кланяются очень важным гостям, — и произнёс голосом тёплым, как свежая булочка:

— Господин Грин! Наконец-то. Мы вас ждали. Я — метрдотель «Жемчужины». Позвольте сразу: вы — наш ВИП-клиент, и обслуживание по первому разряду уже распоряжено. Номер люкс готов. Прошу за мной.

Надо было развернуться и уйти. «Проходить не думая» — вот же оно, рубленым по клеёнке. Но я месяц спал на железе и камне, ел брикеты и сухари, пил воду со вкусом ржавчины — а тут пахло скошенной травой и, откуда-то, жареным мясом. И я пошёл. Барон на плече даже не изобразил сомнений.

Номер люкс был... я не знал, что такие бывают. Кровать размером с каптёрку. Окна в парк. Ванная — мрамор, медь и белые полотенца стопкой, — и горячая вода. Горячая. Вода. Я простоял под душем сорок минут, смывая с себя месяц, болото, склад и что-то ещё, что не смывается, но пусть хоть попробует. Потом принесли еду: бифштексы — толстые, сочные, с корочкой, — салат из свежих, хрустящих, невозможных овощей, и пиво в запотевшей кружке. Я ел и почти не верил своим глазам, рукам и рту. Барон получил отдельное блюдо с фруктами и креветками и благоденствовал так, что забыл язвить — впервые за наше знакомство.

— За это, — сказал он с набитым ртом, — я прощаю тебе болото. И склад. И твою рожу по утрам.

Весь день был шёлковый. Постояльцы — их было немало: дамы в вечерних платьях, господа в смокингах, полковник с усами, доктор с бородкой — прогуливались по аллеям, играли в крокет, раскланивались со мной издали. Вежливые, улыбчивые, чуть старомодные. Я списывал странность их манер на общую странность башни. Это была третья ошибка — но, справедливости ради, к тому времени я уже наелся.

Вечером я вышел на террасу — смотреть, как гаснут фрески-облака. И ко мне подошёл метрдотель.

— Господин Грин, — сказал он с лёгким, безукоризненно отмеренным прискорбием. — Вынужден сообщить вам обязательную новость. Вы — новенький постоялец и обязаны знать: все постояльцы отеля уже умерли. Мы — качественные мертвяки, имитирующие жизнь. Имитация, смею заверить, высшего разряда... но развлечений у нас не было очень, очень давно. — Он позволил себе вздох. — Ровно в полночь мы начнём на вас охоту, с тем чтобы, простите за прямоту, банально вас сожрать. Однако дирекция сознаёт: банально сожрать ВИП-клиента — это не спортивно. Поэтому вам предоставляется фора. Отель расположен в парке. Парк большой. Вы можете спрятаться где угодно. У вас есть час.

Я стоял с кружкой в руке и слушал, как в ушах поднимается тонкий звон. А потом я увидел.

Над его головой — слабое, бледное, как дыхание на стекле:

МЕТРДОТЕЛЬ.

Я перевёл взгляд на лужайку. Над полковником, отменно загонявшим шар в воротца, светилось: «ПОЛКОВНИК ГЕЙЦ». Над дамой у фонтана — «ГОСПОЖА МИРТ». Над доктором — «ДОКТОР ТОБЛИУС». Над каждым. Над всеми. Слабые, вежливые, светящиеся имена — ярлыки, которые система вешает только на мёртвых. Они висели тут весь день. Я просто ни разу не вгляделся: сытый смотрит хуже голодного.

+12. НОВОЕ.

— Один вопрос, — сказал я. Голос, к моему удивлению, не дрожал. — Сколько всего постояльцев?

— Тридцать четыре, господин Грин, — ответил метрдотель с поклоном и повернулся уходить. У балюстрады он приостановился: — Не тратьте время.

Шансы мои были небольшие, и я это понимал. Тридцать четыре качественных, быстрых, сытых манерами и голодных всем остальным мертвеца — против одного меня с топориком, обрезом с последним патроном и лемуром. Сдаваться я тем не менее не собирался: за месяц башня научила меня главному — паника стоит дороже баллов.

Час форы я потратил как бухгалтер, дорвавшийся до чужого банкета.

Бар я выгреб подчистую: три ящика самого крепкого — коньяк, ром и что-то местное, горевшее синим уже в бутылке. Скатерти — на полосы, полосы — в горлышки. Спички — из всех пепельниц, коробок к коробку. Центральную аллею — ту, что вела от отеля в глубь парка, — я щедро пролил ромом от бордюра до бордюра, а моток синтетического шнура с сто двадцать шестого этажа наконец дождался своего часа: четыре растяжки на подходах к мостику, с привязанными бутылками — не насмерть, так с грохотом и осколками.

А в подсобке садовника, за граблями, я нашёл её. Косу. Старую, честную, с полотном, потемневшим от лет, но живым — брусок Дильгельма прошёлся по ней десять раз, и она запела. Древко я укоротил топориком по своему росту, обмотал хват остатками шнура. Получилось орудие, у которого не было названия, но был смысл: длина. Мертвяки берут тебя, когда достают. Коса доставала первой.

И ещё — я думал. Новая голова работала холодно и быстро, как счёты. Колодец. Старый колодец. Парк был разбит явно в два приёма: молодые липы вдоль новых гравийных дорожек — и в юго-восточном углу, за прудом, старые дубы вдоль еле читаемых, заросших троп. Старый колодец живёт в старой части парка. Там, где старые деревья. Туда и пойдём — если доживём до «туда».

Полночь пришла со звоном часов на фасаде «Жемчужины».

С последним ударом во всех окнах отеля разом погас свет. А потом двери террасы открылись, и они вышли — все, в вечерних нарядах, с улыбками, с именами над головами, — и госпожа Мирт сказала звонко и радостно, как объявляют танцы:

— Господа! ВИП-ужин подан!

И они побежали.

Про следующий час я расскажу коротко, потому что помню его кусками — яркими, горячими и липкими.

Помню, как вспыхнула центральная аллея — синим и рыжим, во всю длину, — когда первая волна смокингов влетела в пролитый ром, а я бросил спичку. Горящие мертвяки не кричали — они вежливо пытались сбить пламя друг с друга и продолжали идти, и это было хуже любого крика.

Помню растяжки у моста: грохот, звон, двое в пруду, и полковник Гейц, потерявший в осколках половину лица и всю светскость.

Помню, как впервые развернулась коса — широким свистящим полукругом, — и как оказалось, что качественные мертвяки, при всей их быстроте, не умеют уважать дистанцию. Полотно брало их поперёк — раз, поворот, ещё раз, — и я пятился по старой тропе, а они шли на меня через собственных лежащих.

Помню, как меня всё-таки взяли в клещи у беседки — с трёх сторон, без шансов, — и как я, не успев подумать, заорал шарику в кулаке: «ВСПЫХНИ!» — и шарик, месяц выдававший тусклое молоко, взорвался светом. Белым, беззвучным, во все стороны. Мертвяки отшатнулись, закрывая глаза руками в перчатках, — недолго, секунды на четыре, но за четыре секунды коса успевает многое.

Помню Сокрытие — стеклянный колпак посреди ада: тридцать секунд, за которые я пробежал старую аллею насквозь мимо замерших, потерявших меня охотников, и Барон летел по веткам надо мной серой молнией.

Помню зубы. Доктор Тоблиус — бородка, пенсне — вынырнул из кустов там, где его не было, и взял меня за правое плечо. Насквозь, до хруста. Я бил его рукоятью, локтем, лбом; отцепил его Барон — с воплем упав сверху ему на пенсне и вцепившись когтями во всё, что было под когтями. Доктор получил косой такой удар, что название «доктор» стало ему безразлично, но правая рука моя с того момента висела и не отвечала на запросы.

Помню бок — горячее, мокрое, много. Не помню, кто именно.

Колодец был там, где сказали дубы: в самом углу, в плюще, каменное кольцо по колено высотой, накрытое трухлявым щитом. Я снёс щит одним движением здоровой руки — за спиной по старой аллее уже шелестели шаги и голос госпожи Мирт пел: «Господин Гри-ин, десерт остывает!» — подхватил Барона за шкирку, сел на край и, не тратя времени на прощание с «Жемчужиной», молча упал внутрь.

Падение было недлинным и закончилось не водой — соломой. Старой, пыльной, спасительной соломой на дне сухого колодца, от которого вбок уходил тоннель. Наверху, в круге далёкого света, появились и исчезли силуэты — вниз за мной не полез никто. Видимо, дирекция сочла, что клиент покинул отель.

Система догнала меня уже в темноте — пачкой, как расчёт при выселении:

+25. ДОКТОР ТОБЛИУС.

+25. ПОЛКОВНИК ГЕЙЦ.

+25. ГОСПОЖА ОЛЬВИЯ.

+25. ВИКОНТ АРДЕЛЬ.

...и ещё семь строк с именами — одиннадцать раз по двадцать пять, одиннадцать постояльцев, упокоенных навсегда: огнём, косой, осколками. Потом:

+34.

Скопом — за семнадцать сильно покалеченных, по два балла за смокинг: не убил — не заработал, но, видимо, «действия» она оценила. И наконец:

+11. ШТРАФ: ПРЕДЗНАНИЕ.

За переход. За колодец, который значился у Грукса. Даже здесь, на дне, истекая кровью, я не удержался и хмыкнул: она всё видела, всё посчитала и не забыла удержать своё. Бухгалтерия не спит никогда.

Я привалился к стене тоннеля и открыл параметры — левой рукой придерживая бок, которым занималась тёплая мокрая гадость:

ДАЙГОН ГРИН. ПРИШЛЫЙ. ЭКСТРАСЕНС.

СИЛА 3· ВЛОЖЕНО 147 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 160

ЛОВКОСТЬ 3· ВЛОЖЕНО 78 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 160

ВЫНОСЛИВОСТЬ 3 · ВЛОЖЕНО 89 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 160

ИНТЕЛЛЕКТ 2· ВЛОЖЕНО 120 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 130

МАННА 2· ВЛОЖЕНО 212 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 220

УРОВЕНЬ 13 · НАЧИСЛЕНО ВСЕГО: 1029 · СВОБОДНО: 383

НАЙДИТЕ ПОЛОМКУ.

Триста восемьдесят три свободных. Я стал богачом. Богачом с прокушенным плечом, отнявшейся правой рукой, распоротым боком и кровотечением, которое не собиралось останавливаться само.

Барон молча забрался мне на колени. У него был подпалён хвост — роскошный, полосатый, невозможный хвост потерял четверть пуха, — и оцарапан бок, и он не ворчал. Совсем. Просто прижался и сидел, и вот это было страшнее всего, что случилось за ночь.

— Ничего, — сказал я ему. Или себе. Язык слушался лениво. — Мы богатые, Барон. Сейчас... сейчас посидим минутку и решим, куда вложить...

Темнота тоннеля качнулась и стала ближе. Я успел подумать, что надо перетянуть бок, что триста восемьдесят три — это целая Выносливость и ещё две трети Ловкости сверху, что госпожа Мирт так и не получила свой десерт.

Потом темнота решила всё за меня.

Глава 10. Институт Всего

Умирать было обидно. Столько заработать — и не потратить.

Эта мысль и вытащила меня из темноты — на десять секунд, не больше. Я лежал на соломе, бок был мокрый, рука чужая, в ушах шумело море, которого я не видел с сто двенадцатого. Табличка с параметрами плыла перед глазами, как отражение в луже. Триста восемьдесят три. Куда, Дайгон? Быстро. Ловкость мёртвому не нужна. Интеллект мёртвому не нужен. Мёртвому нужно не быть мёртвым.

Выносливость. Всё, что есть. Иначе — никак.

— Беру, — прохрипел я. — Дважды.

-160. ВЫНОСЛИВОСТЬ 4.

УРОВЕНЬ 14.

-200. ВЫНОСЛИВОСТЬ 5.

УРОВЕНЬ 15.

По телу прокатилось не тепло — жар, доменный, страшный, от пяток до затылка, как будто кто-то развёл во мне печь и не собирался экономить дрова. Последнее, что я почувствовал, — как под рёбрами, в прокушенном плече, в распоротом боку что-то зашевелилось, заработало, застучало в тысячу маленьких молоточков.

Потом печь загудела, и я провалился в беспамятство — целиком, как в колодец.

Бред был длинный, подробный и населённый.

Мне снились мертвяки — они шли по горящей аллее нескончаемым хороводом, вежливо кланяясь на ходу, и у каждого над головой висело моё имя. Мне снились гоблины — они сидели вокруг котла в театральной ложе и спорили о сливовом компоте, двенадцать споров о косточке, и у всех были голоса Барона. Мне снился Грукс — спина, короткая шея, руки по швам — он стоял в снегу на смотровой площадке и говорил рублеными фразами, из которых я запомнил три: «Идти по двое». «Ниже тридцать восьмого лестниц нет». «Докладываю: она считает нас, господин Проницатель. Она всех нас — считает». Мне снился Дильгельм — он тасовал колоду, из которой сыпались этажи, и кричал: «Антракт, юноша! Семь дуг! Чёрная Радуга держит всё, потому и не рвётся!»

А ещё мне снились механизмы. Огромные — шестерни размером с фудкорт, валы толщиной с башню, — они проворачивались в чёрной глубине, медленно, с тем самым гулким ударом, который я слышал каждый вечер, и при каждом ударе где-то что-то не совпадало: зуб проскакивал мимо зуба, вал вздрагивал, и по темноте шла рябь. И карты — стена, оклеенная картами этажей, сотни листов рубленым почерком, а посередине — одна большая: башня в разрезе, сто тридцать этажей столбиком, море, островок. И красная отметка. Не в башне. Под ней. Глубоко под ней, там, где на карте уже не было ничего, кроме штриховки.

Проснулся я от голода.

Не от боли — от голода: пустого, звонкого, во всё тело. Я лежал в каком-то тамбуре — маленьком квадратном помещении между двумя дверями, на полу, на брошенном ватнике, которого не помнил. Свет — дежурная лампочка под потолком. Тишина. Я осторожно вдохнул — глубоко, до дна.

Ничего не болело.

Я сел — рывком, готовый к расплате. Расплаты не было. Плечо — целое: под коркой на месте прокуса — новая, розовая, наглая кожа. Бок — целый: шрам, ровный, старый на вид, как будто ему год. Правая рука слушалась, как новенькая. Я был абсолютно цел, невредим — и худ: ремень пришлось затянуть на две дырки дальше, скулы под ладонью торчали, как у тех мертвяков. Печь Выносливости топила не дровами — мной. Двое суток она перестраивала меня из того, что было, и брала материал, откуда доставала.

— Наконец-то, — сказали сбоку. — Он спал двое суток. Двое! Суток! Я уже собирался наследовать твоё имущество, но у тебя из имущества — половина сухаря и это железное недоразумение, которое ты зовёшь топором.

Барон сидел на трубе у двери — сердитый, взъерошенный... и с хвостом. С целым, полным, роскошным хвостом, отросшим до последней пушинки, как будто никакая госпожа Мирт никогда не подпаливала его на аллее.

— Хвост, — сказал я сипло. — Он же был...

— Не задавай вопросов, на которые не хочешь ответов, — отрезал Барон и обмотался хвостом демонстративно, как шарфом. — Вставай. Пора бы чего-то пожрать, гроссмейстер. Иначе следующим блюдом станешь ты — ты теперь тощий, но выбора нет.

Я поднялся — ноги держали, и держали хорошо, — и толкнул вторую дверь тамбура.

За ней лежал коридор. Длинный, прямой, пыльный, с рядами дверей по обе стороны, с квадратами света из давно немытых потолочных плафонов. Пахло старой бумагой, мелом и химией — запах, от которого в пустой моей памяти шевельнулось что-то тёплое: где-то я так уже пах. На стене напротив, во всю ширину, тянулась вывеска — строгие литые буквы, чуть тронутые патиной:

ИНСТИТУТ ВСЕГО

Записник Грукса о сто третьем сообщал:

*«103. Институт Всего. Выход в конце третьего коридора. Можно найти интересное.»*

«Можно найти интересное». За весь записник, за восемьдесят два этажа рубленых предупреждений — Грукс впервые пообещал что-то, кроме опасностей. Я не знал, радоваться или настораживаться. Решил делать и то и другое.

Мы пошли по залам и лабораториям — в первую очередь в поисках съестного, потому что голод рулил маршрутом жёстче любого записника. Институт был мёртв, как всё здесь, но мёртв по-особому: аккуратно. Стулья задвинуты. Доски исписаны формулами и вытерты в углу — ровно настолько, чтобы дописать завтра. Колбы вымыты и составлены в сушилки. Люди отсюда не бежали — люди отсюда вышли, как выходят в обед, и не вернулись.

Съестное нашлось в третьей по счёту комнате — кабинете с табличкой «ЗАВ. КАФЕДРОЙ ПРИКЛАДНОЙ НЕВОЗМОЖНОСТИ»: в нижнем ящике стола, за стопкой отчётов, лежали три пачки галет «Стойкость» и плитка шоколада в серебристой фольге. Галеты были твёрдые, как кафель, и прекрасные. Шоколад мы с Бароном делили, как делят последний шоколад во вселенной, — по квадратику, по очереди, молча, с закрытыми глазами.

А потом в шкафу у стены что-то грохнуло.

Я развернулся с косой наперевес, Барон взлетел на карниз. Дверца шкафа приоткрылась изнутри — и на пол, звеня, выступило существо. Медный чайник. Литров на пять, пузатый, с гнутым носиком, на четырёх суставчатых ножках, с двумя круглыми манометрами там, где у живых глаза. Манометры уставились на нас, стрелки в них легли в красную зону, и чайник заорал — неожиданно густым, оперным басом:

— НАЗАД! НИ С МЕСТА! СМЕРТЬ! УНИЧТОЖЕНИЕ! ИСПЕПЕЛЕНИЕ КИПЯТКОМ! Я ВООРУЖЁН И ОЧЕНЬ ОПАСЕН!

Мы замерли. Чайник пыхнул паром из носика, потоптался на ножках и добавил тем же басом, но заметно тише:

— ...а можно кусочек шоколадки?

Так мы познакомились с Почтенным Кулябой.

Он съел квадратик — не съел, конечно: бережно принял манипулятором, откинул крышечку и уложил внутрь себя, объяснив, что «аромат питает контуры радости», — и разговорился на добрых полчаса. Он был — цитирую дословно, ибо такое не перескажешь — «последним творением непревзойдённого гения интеллектроники, профессора Стайвинского, светила из светил, чьи лекции собирали три амфитеатра и один балкон». Он умел кипятить чай четырнадцатью способами, играть в карты («и выигрывать, хозяин, выигрывать!»), знал двадцать шесть языков, включая гоблинский («диалект помойный и диалект парадный»), а ещё хорошо пел.

— Хотите, спою? — предложил он, раздувая бас в носике.

— Нет, — сказали мы с Бароном хором, не сговариваясь.

— Все так говорят, — вздохнул Куляба без малейшей обиды. — Это от неготовности к прекрасному.

А потом он подобрал ножки, стал ниже ростом и попросился на службу. Просто и с достоинством: за пайку малую и возможность быть полезным. «Ибо я, хозяин, — механический артефакт обоюдной нужности: без хозяина мне тоскливо так, что контуры стынут. Сто лет в шкафу, хозяин. Я выучил наизусть все отчёты кафедры. Я пел им. Отчётам».

Я посмотрел на Барона. Барон пожал плечами: «твой чайник — твои проблемы». Я сказал:

— Принимаю.

И в тот же миг перед глазами всплыло:

АРТЕФАКТ «ПОЧТЕННЫЙ КУЛЯБА». КЛАСС Т-4.

ТВОРЕНИЕ ПРОФ. СТАЙВИНСКОГО. ИНТЕЛЛЕКТРОНИКА.

ПОТЕНЦИАЛ: ПЕРЕМЕННЫЙ. ЗАВИСИТ ОТ ХОЗЯИНА.

СВОЙСТВА: КИПЯЧЕНИЕ. КАРТЫ. 26 ЯЗЫКОВ. ПЕНИЕ (НЕ РЕКОМЕНДУЕТСЯ).

Я перечитал последнюю строчку четыре раза. Система — та самая, что месяц выдавала мне голые цифры и штрафы, — написала «не рекомендуется». Либо у неё было чувство юмора, либо это входило в заводской паспорт от профессора Стайвинского, либо... либо я не хотел знать. Класс Т-4, между прочим. Выше брошки. Чайник.

До выхода мы добирались через третий коридор, и коридор не был пуст: из вентиляционных решёток на нас посыпались тараканы. С ладонь размером, глянцево-чёрные, рогатые, шипящие, как проколотые шины, и вонючие до слёз — смесь болота, палёной резины и чьей-то очень несвежей мести.

— ОНИ СМЕРТЕЛЬНО ЯДОВИТЫ! — гремел Куляба, отмахиваясь манипулятором и поливая ближних кипятком из носика. — ОДИН УКУС — И ПАРАЛИЧ! ТРИ УКУСА — И НЕКРОЛОГ! ПРОФЕССОР ВЫВОДИЛ ИХ ДЛЯ ОПЫТОВ, НО ОНИ РАЗБЕЖАЛИСЬ И ОДИЧАЛИ!

+12. НОВОЕ.

Меня укусили дважды — в лодыжку и в запястье. Я ждал паралича добросовестно, секунд десять. Укусы почесались и перестали. Пятая Выносливость посмотрела на смертельный яд профессорских тараканов, зевнула и не стала отвлекаться от переваривания галет. В итоге сражение свелось к тому, что я мёл косой, как метлой, Барон брезгливо пинал ползущих с карниза, Куляба грохотал и поливал, — и через десять минут вонючая орда отступила в вентиляцию, шипя о реванше. Страшные, гадкие и совершенно безвредные. Как многое в этой башне, если у тебя хватает Выносливости.

+28.

— Четырнадцать поверженных, хозяин! — торжественно доложил Куляба, добивая носиком последнего недобитого. — Я вёл счёт. Прикажете вести всегда?

— Веди, — сказал я, глядя на строчку. Четырнадцать по два. Система оценила смертельных тварей профессора Стайвинского ровно в цену пары галет за штуку — но не побрезговала посчитать каждую. Она никогда не брезгует посчитать.

У двери с трафаретом «ЛЕСТНИЦА» — в конце третьего коридора, как и обещал Грукс, — я остановился свериться с параметрами:

ДАЙГОН ГРИН. ПРИШЛЫЙ. ЭКСТРАСЕНС.

СИЛА 3· ВЛОЖЕНО 147 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 173

ЛОВКОСТЬ 3· ВЛОЖЕНО 78 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 173

ВЫНОСЛИВОСТЬ 5 · ВЛОЖЕНО 449 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 240

ИНТЕЛЛЕКТ 2· ВЛОЖЕНО 120 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 150

МАННА 2· ВЛОЖЕНО 212 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 260

УРОВЕНЬ 15 · НАЧИСЛЕНО ВСЕГО: 1069 · СВОБОДНО: 63

НАЙДИТЕ ПОЛОМКУ.

Пятнадцатый уровень. Выносливость — пять: почти половина всего, что я заработал в этой башне, сидела теперь в моих костях и умела заращивать прокушенное плечо за двое суток. Не худшая инвестиция для человека, которого регулярно едят.

— Хозяин, — спросил Куляба, когда я взялся за дверную ручку. — А куда мы, собственно, направляемся?

— Вниз, — сказал я. — Всё время вниз.

— О! — обрадовался чайник. — Вниз я ещё не бывал. Прекрасный выбор! Внизу, говорят, — Поломка.

Я застыл с рукой на ручке. Барон перестал вылизывать хвост.

— Что ты сказал?

— Чаю? — с готовностью откликнулся Куляба, пыхнув носиком. — Могу четырнадцатью способами.

Глава 11. Мотор

Про сто второй записная книжка Грукса говорила три слова:

*«102. Дикие. Не связываться.»*

+11. ШТРАФ: ПРЕДЗНАНИЕ.

Лестницу-то мне подсказал Грукс — и система, как всегда, своего не упустила. Я убрал записник и принюхался. Пахло сто вторым: горелой резиной, машинным жиром, дымом и чем-то ещё — сладковатым, тяжёлым, от чего Барон на плече прижал уши, а Куляба, семенивший у ноги, впервые за сутки замолчал.

Этаж был паркингом. Бесконечным бетонным паркингом: колонны рядами до горизонта, пандусы вверх и вниз, ржавые остовы машин, разобранных до скелетов. Между колоннами горели костры в железных бочках — десятки костров, — и где-то в глубине, мерно, утробно, работал мотор. Один. Большой. Он не глох ни на секунду — этот звук стоял под бетонным небом, как пульс.

— Хозяин, — очень тихо прогудел Куляба. — Мои манометры рекомендуют другую лестницу.

— Других нет, — сказал я. — Проходим краем. Тихо.

Тихо не получилось. Получилось — страшно.

Мы шли вдоль стены, от колонны к колонне, и с каждым десятком шагов лагерь разворачивался перед нами, как дурной сон. Одичавшие байкеры — я узнал породу по глянцевым шлемам, теперь рогатым, украшенным, вросшим в хозяев: кожа, цепи, куски брони из капотов. Их было много — полсотни, может, больше. Они сидели у костров, точили железо, раскачивались в такт мотору. А в центре лагеря, на расчищенной площадке, стоял идол.

Гора двигателей. Пирамида из моторов, сваренных, скрученных, увенчанных одним — работающим. Без топлива, без проводов — я чувствовал это своей манной: он просто работал, годами, десятилетиями, и вокруг него на цепях висели фары, горящие, как свечи. А перед идолом... Я заставил себя смотреть. Колода — широкая, тёмная, в старых пятнах. Крюки на цепях. Желоба в бетоне, ведущие от колоды к идолу. И двое дикарей, которые сосредоточенно, любовно натачивали длинные ножи и раскладывали их по размеру.

Приготовления. К жертвоприношению. Здесь это делали не в первый раз и собирались делать снова.

— Уходим, — шепнул я. — Правее, вдоль стены, там пандус...

И тут я увидел Родриго.

Он сидел у ближнего костра — и он был не отсюда. Чистая рубашка. Жилет. Галстук-бабочка, чуть съехавший набок. Очки в тонкой оправе, аккуратный пробор, салфетка, заправленная за воротник. Обыкновенный, нормальный, цивилизованный человек посреди ада — первый нормальный пришлый, которого я встретил живым за полтора месяца. У меня дёрнулось сердце — глупо, по-детски: свой!

А потом я разглядел, что он ест.

Он держал это двумя руками, отставив мизинцы, и ел — аккуратно, вдумчиво, промакивая губы салфеткой. Человеческую руку. Я узнал её мгновенно и бесповоротно, и сладковатый запах этажа сложился в цельную картину, и меня качнуло к колонне.

Брошка кольнула: он смотрел на меня.

— О! — Человек отложил свою трапезу на колени, просиял и поправил очки. Голос у него был тёплый, культурный, с бархатцой. — Цивилизованный человек! Какая встреча, коллега! Родриго Пелорро, к вашим услугам: электрик по профессии, дирижёр по образованию. Не стойте в тени, прошу к огню! Здесь дивная, дивная кухня — местные простоваты, но в продукте разбираются...

Он говорил ещё что-то — любезное, гладкое, с интонациями человека, привыкшего дирижировать, — и одновременно, не переставая улыбаться, его левая рука ползла к висящему на колонне куску рельса и молотку. Сигнал. Он собирался позвать всех — так же вежливо, как приглашал меня к столу.

Я много думал потом об этой секунде. Дольше, чем о любой другой в башне. Мне не стало легче, но я ни разу не решил иначе: с тем, кто ест людей и зовёт это кухней, нельзя сосуществовать. Ни на одном этаже. Ни в одном мире.

Коса достала его раньше, чем молоток достал рельс.

Над упавшим Родриго Пелорро, дирижёром по образованию, вспыхнула бледная строчка — ярлык, который система вешает только на мёртвых:

РОДРИГО ПЕЛОРРО. ПРИШЛЫЙ.

+30.

Тридцать. За живого человека — тридцать, дороже именного мертвяка. Я запомнил это число навсегда, и то, как ровно оно встало в воздухе, и то, что система не добавила «НОВОЕ»: люди, убивающие людей, для её бухгалтерии новостью не были.

А потом упал молоток — из мёртвой руки, на рельс, — и лагерь взревел.

Дальше — бой, вернее, отход с боем, длинный, рваный, через колонны и остовы машин. Расскажу, что запомнил.

Запомнил, что коса и топор наконец нашли друг друга: коса вела — длинным полукругом, держа дистанцию, подсекая, — а топор в левой добивал тех, кто прорывался внутрь дуги. Я не учился этой связке — она собралась сама, из чужой памяти тела, из недель практики, из страха, и где-то к третьей стычке я поймал ритм, как ловят мелодию. Дирижёр оценил бы.

Запомнил, что Выносливость-пятёрка — это другая жизнь: мне прилетело трубой по спине так, что хрустнул воздух, — я встал. Меня достали цепью по бедру — я шёл дальше. Тело принимало удары, как принимает волны причал.

Запомнил последний патрон. Вожак — гора мяса в рогатом шлеме, с цепью в кулаке — шёл на меня через костёр, не обходя огня, и обрез, полтора месяца таскаемый без дела, сказал своё единственное слово в упор. На этом дальнобойная часть моего арсенала закончилась навсегда.

Запомнил строчки, мелькавшие сквозь дым, — по одной на каждого, кто больше не вставал:

+12. БРАТ ШИП. ПРИШЛЫЙ.

+12. БРАТ КОЛЕСО. ПРИШЛЫЙ.

+12. СЕСТРА ОСЬ. ПРИШЛАЯ.

...шесть строк, шесть имён, вспыхивающих над телами, как чеки. Все они были пришлыми. Когда-то все они были такими, как я, — попали сюда, считали баллы, искали выход. Башня перемолола их в это. Дюжина за каждого — система оценивала одичавшего человека в дюжину, вдвое дороже мертвяка и вчетверо дешевле постояльца «Жемчужины». Я не хотел понимать её прейскурант. Я боялся, что уже понимаю.

А потом мотор заглох.

Просто — заглох: я как раз опустил косу после шестого, и утробный пульс, державший этаж, оборвался на полутакте. Тишина рухнула, как потолок. И орда — вся, разом, — остановилась. Они не смотрели на меня. Они смотрели на идол, на умолкшую пирамиду, и по толпе пошёл вой — низкий, тоскливый, звериный, — и они повалились ниц, между костров, лицами в бетон.

Мы уходили к пандусу через лежащий лагерь, и никто не поднял головы. Только у самой лестницы, за спиной, мотор чихнул — и завёлся снова. Ровно. Спокойно. Как ни в чём не бывало.

Я не оглянулся. Есть вещи, на которые лучше не оглядываться, — этому башня меня тоже научила.

На лестничной площадке я сел на ступени и долго молчал. Семь. Семь живых людей за один час — если слово «живых» тут вообще применимо, если слово «людей» тут вообще применимо. Система заплатила за них сто два балла, ровно и без комментариев, и самым страшным было не число, а то, как мало я чувствовал. Усталость. Гул в руках от косы. И всё. Я поискал в себе что-то ещё — и не нашёл, и вот от этого стало по-настоящему холодно.

Барон молча перебрался с плеча мне на колени — второй раз за наше знакомство. Куляба потоптался на ножках и сказал непривычно тихим басом:

— Семь, хозяин. Я вёл счёт. Прикажете... таких не вести?

— Веди, — сказал я. — Всех. Всегда. Кто-то же должен их считать по-человечески. Она вон считает по-своему.

Параметры я открыл уже на нижних ступенях:

ДАЙГОН ГРИН. ПРИШЛЫЙ. ЭКСТРАСЕНС.

СИЛА 3· ВЛОЖЕНО 147 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 173

ЛОВКОСТЬ 3· ВЛОЖЕНО 78 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 173

ВЫНОСЛИВОСТЬ 5 · ВЛОЖЕНО 449 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 240

ИНТЕЛЛЕКТ 2· ВЛОЖЕНО 120 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 150

МАННА 2· ВЛОЖЕНО 212 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 260

УРОВЕНЬ 15 · НАЧИСЛЕНО ВСЕГО: 1182 · СВОБОДНО: 176

НАЙДИТЕ ПОЛОМКУ.

Сто семьдесят шесть свободных — и пустой обрез за спиной, годный теперь разве что на дубину. Коса была хороша. Топор был хорош. Но сегодняшний день показал простую вещь: всё моё искусство начиналось с двух метров, а беда в этой башне умела начинаться с двадцати. Вожака остановил последний патрон — не будь его, цепь долетела бы до меня раньше косы. Мне нужен был дальнобой. Лук, арбалет, праща, что угодно, что убивает раньше, чем до тебя дошли.

Я достал записник и нашёл сто первый. Рубленый почерк был краток и — впервые за много этажей — почти щедр:

*«101. Стрельбище гарнизона. Оружейка вскрыта, но посмотреть стоит.»*

— Куляба, — сказал я, поднимаясь. — Ты говорил, профессор считал лучшим дальнобойным оружием аргумент.

— Истинно так, хозяин.

— Завтра поищем аргументы. Калибром покрупнее.

Глава 12. Штаны малой совестливости

Сто первый встретил нас тишиной и запахом можжевельника.

+22.

Полная цена — лестницу с байкерского этажа мы нашли сами, и система это честно зачла. Я стоял на пороге и не сразу поверил записнику: после болот, складов и людоедских паркингов этаж выглядел... ухоженным. Стрельбище гарнизона — так значилось у Грукса — оказалось огромным полигоном: слева бетонные галереи с мишенями-силуэтами, изрешечёнными и ржавыми, справа — за швом, по ту сторону полосы кристаллов — тянулся зелёный луг с можжевеловыми кустами, песчаными валами и мишенями совсем другого рода: плетёными кольцами на шестах, тонкими, как паутина. Фэнтези-половина и гарнизонная половина одного тира. Кто-то когда-то стрелял здесь из всего.

Оружейка нашлась быстро — стальная дверь у входа, вскрытая ломом так давно, что след взлома успел зарасти ржавчиной. Внутри — пустые пирамиды, стреляные гильзы по углам и аккуратная пыль. Всё огнестрельное вынесли до нас, возможно, десятилетия назад. «Вскрыта, но посмотреть стоит» — я уже собирался поспорить с Груксом, когда за спиной раздался голос. Спокойный, глубокий и скучающий, как дождь в воскресенье:

— Ружей нет. Ружья разобрали грабители — шумные, неопрятные существа. Луки их не заинтересовали. Луки никого не интересуют последние двести лет.

Он стоял в проёме — высокий, выше меня на голову, тонкий, как клинок Юи-Кан. Серебристые волосы до лопаток, глаза цвета зимнего неба и уши — острые, длинные, безупречные. Одет он был в потёртую замшу, а за плечом у него висел лук, при виде которого моя новая голова сказала одно слово: произведение.

Над головой у него не было ничего. Живой.

— Линорикс, — представился он с лёгким наклоном головы. — Смотритель этого стрельбища. Был им при гарнизоне. Остался им после. Вы пришли грабить, стрелять или, как большинство, умирать неподалёку?

— Учиться, — сказал я, неожиданно для себя самого.

Эльф моргнул. Кажется, впервые за долгое время.

— Любопытно, — сказал он. — Двести лет никто не просил научить. Всё больше пытались отобрать. Что ж. Возьмите вон тот, простой, — до композитного вы не доросли и в этой жизни едва ли дорастёте. Встаньте туда. Покажите, что вы умеете.

Я показал. Первая стрела ушла в потолок. Вторая — в бетон в трёх метрах от мишени. Третья не ушла никуда, потому что я отпустил тетиву раньше, чем наложил стрелу, и она просто упала мне на ботинок.

Барон на бруствере издал звук, которым лемуры выражают высшую степень наслаждения чужим позором. Куляба дипломатично загремел крышечкой.

— Стойка — как у мешка с галетами, — констатировал Линорикс без злобы, с той вечной меланхолией, с которой, видимо, смотрел на всех лучников последние пару веков. — Хват — как у утопающего. Дыхание... у вас есть дыхание, уже неплохо. Юноша, стрельба — это не руки. Стрельба — это Ловкость: пальцы, глаз и тишина между ударами сердца. С вашими текущими... — он окинул меня взглядом, как оценщик, — данными мы будем учиться год. Есть ли у вас год?

Года у меня не было. Зато была табличка и сто девяносто восемь свободных баллов.

— Дайте мне минуту, — сказал я. — Я кое-что докуплю.

-173. ЛОВКОСТЬ 4.

УРОВЕНЬ 16.

Это очко легло не как тепло и не как холод — как настройка. Мир не изменился, изменился я в нём: пальцы вдруг узнали, где они находятся, — все десять сразу, без проверки взглядом. Тело перестало быть чем-то, что я ношу, и стало чем-то, чем я являюсь. Я поднял лук, наложил стрелу — и движение впервые прошло одной линией, без склеек.

Линорикс посмотрел на меня очень внимательно. Потом — на воздух над моей головой, где для него, для живого, не было ничего.

— Пришлые, — сказал он с непередаваемой интонацией: смесью зависти, жалости и лёгкой брезгливости. — Покупаете за баллы то, на что мы кладём столетия. Что ж. Тем интереснее. Стреляйте, юноша. До заката вы у меня попадёте в кольцо.

Мы прожили на стрельбище три дня, и это были, наверное, лучшие три дня за всю мою башенную жизнь.

Я стрелял. Часами, до мозолей на пальцах — мозолей, которые пятая Выносливость заращивала за ночь, чем приводила Линорикса в тихое отчаяние («у вас даже руки жульничают, юноша»). Эльф оказался учителем строгим, ироничным и великолепным: он не показывал — он объяснял так, что тело понимало раньше головы. «Стрела уже в цели. Вы просто опаздываете за ней». «Не целься. Целиться — значит сомневаться. Смотрите». К вечеру первого дня я попал в кольцо. К вечеру второго — попадал в него через раз с тридцати шагов. К третьему Линорикс выдал мне гарнизонный колчан, двадцать четыре стрелы и фразу, которую я решил считать высшей похвалой: «Стыдно уже не будет. Больно — возможно».

А в перерывах я наблюдал за своим отрядом и делал открытия.

Открытие первое: мои компаньоны — заядлые картёжники. Оба. Колода нашлась у Кулябы во внутреннем отсеке («подарок кафедры, хозяин, для развития вероятностного мышления»), и с первого же вечера у костра пошла Большая Игра — на щелбаны. Зрелище было гипнотическое: медный чайник, торжественно раскладывающий карты манипулятором, и лемур, сидящий напротив с каменным лицом профессионального шулера.

Открытие второе: Куляба, знающий двадцать шесть языков и теорию вероятностей, проигрывал. Постоянно. Со счётом, от которого его манометры лезли в красную зону.

Открытие третье: Барон мухлевал. Я видел это со стороны совершенно отчётливо — карты исчезали у него в хвосте, появлялись из-за уха, менялись местами, пока Куляба переживал предыдущий проигрыш. Работа была виртуозная, наглая и абсолютно бессовестная.

— ЩЕЛБАН! — гремел Барон, отвешивая чайнику звонкий щелчок по медному боку. Дзынь. — Одиннадцатый! Должен будешь!

— ЭТО СТАТИСТИЧЕСКИ НЕВОЗМОЖНО! — кипел Куляба, в прямом смысле: из носика шёл пар. — ВЕРОЯТНОСТЬ ТАКОЙ СЕРИИ — ОДНА ДВАДЦАТИТЫСЯЧНАЯ! Я ТРЕБУЮ ПЕРЕСДАЧИ И НЕЗАВИСИМОГО АУДИТА!

Барон, глядя чайнику прямо в манометры, медленно и нахально показал язык.

Я решил не вмешиваться. В конце концов, у каждого отряда должны быть свои традиции.

На третий день Линорикс, провожая нас к дальнему спуску, неожиданно остановился у своей сторожки.

— Подождите. — Он скрылся внутри и вернулся со свёртком. — Прощальный дар. Вы первый за двести лет, кто попросил научить, а не отобрать, — это стоит поощрения. Носите. Не благодарите. И, прошу вас, не спрашивайте об истории этой вещи — она постыдна для всех участников.

В свёртке лежали штаны. Добротные, плотные, дорожные — и клетчатые. Рыже-зелёная клетка, немыслимая, невозможная, вопиющая. Я надел их поверх ужаса, оставшегося от моих, — и система немедленно отозвалась:

АРТЕФАКТ «ШТАНЫ МАЛОЙ СОВЕСТЛИВОСТИ». КЛАСС Т-2.

СВОЙСТВО: УКОР. ШАНС 10% УСОВЕСТИТЬ АГРЕССОРА.

ПРИМЕЧАНИЕ: НА БЕССОВЕСТНЫХ НЕ ДЕЙСТВУЕТ.

— Десять процентов, — сказал я. — Усовестить. Штаны.

— Малой совестливости, — уточнил Линорикс с достоинством. — Большой совестливости были плащ и сапоги, но их история ещё постыднее. Ступайте, юноша. Стрела уже в цели.

Проверить штаны в деле довелось через час, у песчаных валов южного края, где начинался спуск.

Сначала нас обстреляли. Что-то мелкое, твёрдое и частое защёлкало по кулябиной меди, по моему наплечнику, по камням — я нырнул за вал, выхватывая лук, и только там разглядел боеприпас, отскочивший от Кулябы. Это был... я поднял его. Понюхал. Не поверил. Проверил ещё раз.

Нас забрасывали окаменевшими фекалиями. Древними, лёгкими, твёрдыми, как керамзит.

— СНАРЯДЫ БИОЛОГИЧЕСКОГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ! — оскорблённо загремел Куляба, укрываясь за камнем. — ХОЗЯИН, ЭТО НЕПРИЕМЛЕМАЯ ФОРМА ВЕДЕНИЯ БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ ДАЖЕ ДЛЯ ДИКАРЕЙ!

Над гребнем вала торчали столбиками две дюжины голов. Сурикаты. Полуразумные, одичавшие, тощие, с горящими глазами и отличной баллистической подготовкой: у каждого в лапках была праща из сухожилий, и перезаряжались они с частотой, которой позавидовал бы гарнизон этого стрельбища.

+12. НОВОЕ.

Стрелять в них рука не поднималась — они были по колено ростом и воевали навозом. Уходить под обстрелом было унизительно. И тут вожак — самый крупный, с белой отметиной — поднялся во весь рост для решающего броска, посмотрел на меня...

...и штаны сработали.

Я почувствовал это как короткое тепло по бёдрам — а вожак вдруг замер, опустил пращу, посмотрел на снаряд в своей лапке, потом на меня, потом снова на снаряд. Уши его прижались. Плечики опустились. Он спрятал снаряд за спину и закрыл мордочку лапками — весь его вид выражал такое вселенское, невыносимое раскаяние, что устыдилась вся стая: обстрел стих, и две дюжины сурикатов засеменили с вала вниз, к нам, виновато волоча пращи по песку.

— Куляба, — сказал я медленно. — Ты говорил, что знаешь двадцать шесть языков.

— Двадцать шесть с половиной, хозяин! Сурикатский входит в базовый пакет — диалект дикий, но грамматика тривиальна!

Следующий час вошёл бы в учебники миссионерства, если бы такие учебники писали для сумасшедших. Я говорил — о великом Дильгельме, повелителе семи иллюзий, укротителе антракта, чей театр сияет четырьмя этажами выше; о Чёрной Радуге, которая держит всё; о голубях, съеденных нечестивыми гоблинами, и о святом долге всякого честного суриката — служить, охранять и приносить старику еду. Куляба переводил — гремя, с выражением, явно добавляя от себя художественные детали. Барон изображал наглядные пособия. А когда я в кульминации поднял над головой шарик и скомандовал «вспыхни!» — белая беззвучная вспышка ударила по песку, и всё племя пало ниц.

Обращение состоялось. Вожак с белой отметиной — наречённый Кулябой «Первосвященником Какахием», я не успел вмешаться — принял из моих рук нацарапанную на куске жести записку: «Дильгельму. Это твоя паства. Корми их, они метки. Дайгон». Племя построилось в колонну, отсалютовало пращами и ушло вверх, к театру, унося на плечах свои окаменелые боеприпасы как святыни.

+40. ОБРАЩЕНИЕ.

Я перечитал строчку трижды. Система заплатила мне за проповедь. Сорок баллов — больше, чем за именного мертвяка. Она подписала это словом, которого я от неё не слышал, и я в который раз попытался представить, что творится в её бухгалтерских недрах, — и в который раз решил, что не хочу знать.

— Старик будет счастлив, — сказал Барон с непривычной задумчивостью. — Паства. Двадцать четыре хвоста. Он всю жизнь ждал полный зал.

У спуска я открыл параметры:

ДАЙГОН ГРИН. ПРИШЛЫЙ. ЭКСТРАСЕНС.

СИЛА 3· ВЛОЖЕНО 147 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 180

ЛОВКОСТЬ 4· ВЛОЖЕНО 251 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 217

ВЫНОСЛИВОСТЬ 5 · ВЛОЖЕНО 449 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 250

ИНТЕЛЛЕКТ 2· ВЛОЖЕНО 120 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 160

МАННА 2· ВЛОЖЕНО 212 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 280

УРОВЕНЬ 16 · НАЧИСЛЕНО ВСЕГО: 1256 · СВОБОДНО: 77

НАЙДИТЕ ПОЛОМКУ.

Шестнадцатый уровень. Лук за плечом, двадцать четыре стрелы, штаны, способные пристыдить агрессора, отряд из шулера и проигравшегося аудитора — и семьдесят семь баллов на чёрный день.

— Хозяин, — сказал Куляба, когда мы шагнули на лестницу. — А ведь если штаны дают десять процентов... а нас четверо... по теории вероятностей...

— Не продолжай, — сказал я.

Но он был прав: цифры в этой башне работали. Надо было только правильно их носить.

Глава 13. «Вниз — и всё плохо»

К сотому этажу я подходил с суеверным чувством. Круглое число. Треть башни за спиной. Я ждал от него чего-то особенного — и, надо отдать ему должное, сотый не подвёл.

+22.

Полная цена — спуск нам указал живой Линорикс, и штрафа за это не последовало. Я отметил про себя ещё одну строчку в невидимых правилах: система штрафует за чужие записи, но не за чужие советы. Знание мёртвых стоит половину. Знание живых — бесплатно. Почему — я не знал, но подозревал, что ответ мне не понравится.

Сотый этаж был музеем. «МУЗЕЙ КУЛИНАРНОГО ИСКУССТВА ВСЕХ ЭПОХ» — гласила вывеска над мраморной лестницей, и залы уходили вдаль анфиладой: «Галерея заливных». «Зал студней». «Кабинет соусов». «Экспозиция тортов парадных». В витринах, под вековой пылью, стояло всё это великолепие — окаменевшее, лакированное временем, страшное. Пахло столетним жиром и ванилью с уксусом.

Записник Грукса предупреждал коротко:

*«100. Музей. Экспонаты не трогать. Смотрителя не будить.»*

Мы не трогали. Мы не будили. Честное слово — мы шли на цыпочках, и даже Куляба привинтил свой бас до шёпота. Смотритель проснулся сам.

Сначала из «Зала студней» донёсся звук — влажный, тяжёлый, как будто кто-то уронил на пол тонну теста. Потом ещё раз. Потом из дверей анфилады, колыхаясь, выползло оно: сгусток. Тестообразная туша размером с диван, серо-белая, в прожилках, с мутными пузырями по поверхности, — и в каждом пузыре, если присмотреться (я присмотрелся и пожалел), проступало что-то вроде лица. Недомешанного. Недопечённого. Голодного.

+12. НОВОЕ.

За первым сгустком полз второй. За вторым — третий. А за ними, в глубине анфилады, поднималось нечто высокое, в белом поварском кителе на четыре обхвата и в колпаке под потолок, и лицо у него было как у его миньонов — перемешанное, — только глаза сидели в этом тесте неподвижно и смотрели очень, очень внимательно.

— Смотритель, — прошептал я.

— ОЖИВШИЕ НОЧНЫЕ КОШМАРЫ ПОВАРА! — взревел Куляба, растеряв весь шёпот. — ХОЗЯИН, Я ЧИТАЛ ОБ ЭТОМ В ОТЧЁТАХ КАФЕДРЫ! ОНИ ГОТОВЫ ПОЖРАТЬ ВСЁ! ОНИ НЕ ЗНАЮТ НАСЫЩЕНИЯ!

Дальнейшие события показали три вещи. Первое: коса против теста бесполезна — полотно вязнет по рукоять, и тесто затягивает его с чавканьем, полным благодарности. Второе: стрелы против теста — это просто способ подарить тесту стрелы. Третье: штаны малой совестливости против теста не работают вовсе — я всем сердцем ждал десяти процентов, но примечание «НА БЕССОВЕСТНЫХ НЕ ДЕЙСТВУЕТ» оказалось пророческим: у теста не было совести. У теста вообще ничего не было, кроме аппетита.

А потом из бокового зала выехал автомат раздачи.

Я не знаю, что он раздавал при жизни музея. Теперь он раздавал смерть: металлическая махина на гусеницах, вся в никелированных лотках и трубках, с витриной, где вращались леденцы — красивые, гранёные, заточенные, как иглы. Автомат повернул к нам верхнюю секцию, что-то в нём щёлкнуло, зажужжало...

+12. НОВОЕ.

...и по залу хлестнула очередь. Леденцовая. Со скоростью пулемёта: гранёные снаряды выбили витрину за моей спиной, изрешетили гипсового повара у входа, вжикнули над ухом. Следом ударила струя — тонкая, шипящая, лимонной кислоты такой концентрации, что мрамор под ней задымился, а на медном боку Кулябы вскипела и потемнела полоса.

— ОТСТУПАЕМ! — заорал я.

— ПОЗОРНО ОТСТУПАЕМ! — уточнил Куляба, разворачиваясь на ножках.

— БЫСТРО позорно отступаем! — внёс главное Барон.

Мы бежали. Постыдно, вслепую, роняя достоинство по всей анфиладе, под леденцовым огнём, между колыхающихся сгустков, — и я не стыжусь этого ни секунды. Стыдно? Стыдно. Живы? Живы. В этой башне такой размен считается блестящей сделкой.

Забились мы в служебный закуток за «Кабинетом соусов» — и там, в тупике, обнаружился лифт. Настоящий лифт: клеть, решётка, латунная панель. На панели было две кнопки, и над ними — две таблички, выведенные от руки, старательно, с нажимом:

«ВВЕРХ — И ВСЁ ХОРОШО»

«ВНИЗ — И ВСЁ ПЛОХО»

Мы переглянулись. За стеной чавкало и приближалось. Жужжал, разворачиваясь в анфиладе, раздатчик.

— Голосуем, — сказал я. — Вверх и всё хорошо?

— «Хорошо» мы уже видели, — сказал Барон. — В отеле. Меня чуть не съели под крокет. Вниз.

— Поддерживаю, хозяин! Хуже смертоносного раздатчика с пулеледенцами воображение профессора не рисовало даже в отчётах!

Я нажал «вниз». В конце концов, всё плохо — это наш профиль.

Лифт вздрогнул, заскрипел и поехал. Ехал он долго — неприлично долго, — и всю дорогу в клети играла тихая дребезжащая музыка, а Куляба покачивался на ножках и явно боролся с желанием подпевать. Я показал ему кулак. Он вздохнул носиком.

Потом двери открылись, и мы вышли в ад.

+154.

Сто пятьдесят четыре — я машинально разложил, пока глаза отказывались верить увиденному: двенадцать пропущенных этажей по одиннадцать, транзитом, плюс двадцать два за новый. Система посчитала наш лифт до последнего этажа — мы стояли на восемьдесят седьмом. Тринадцать этажей одной поездкой.

А восемьдесят седьмой горел.

Это были руины средневекового города — целый город внутри этажа, с крепостной стеной, черепичными крышами, колокольней, рыночной площадью, — и город погибал. Гул стоял такой, что дрожали подошвы. Воняло гарью, серой и палёной шерстью. По улицам, снося дома плечами, шли динозавры — огнедышащие, стадами: огромные, гружёные бронёй туши, плюющиеся струями огня по крышам, и мелкие, стремительные, рыскающие по переулкам. А на загривках у них — я протёр глаза, не помогло — сидели маленькие зелёные человечки в зеркальных скафандрах и стреляли во всё движущееся из коротких палок, изрыгающих молнии.

+12. НОВОЕ.

+12. НОВОЕ.

Два «новых» одной строкой. Даже система, кажется, не знала, с чего начать.

Прорыв к укрытию я запомню надолго. Мы бежали через горящий рынок, между ног бронированной туши, под перекрёстным огнём электроразрядников. Одна молния догнала меня на площади — вошла в плечо, вышла через пятки: зубы зазвенели, волосы встали дыбом, мир мигнул, — но пятая Выносливость приняла разряд, как принимала яд и цепи: с недовольным ворчанием. Вторая молния досталась Кулябе — и вот ему пришлось хуже: он вскрикнул басом, из-под крышечки рванул пар, и ножки его подкосились на полушаге.

Я нёс его до замка на руках — медного, горячего, непривычно молчащего. Барон разведывал путь поверху. Замок — старый, полуразрушенный, на холме над городом — принял нас через пролом в стене, и в подвале, среди бочек и паутины, мы наконец рухнули.

— Хозяин... — голос Кулябы был тихий, дребезжащий, стрелки манометров лежали, как обмороки. — Докладываю о повреждениях... контуры радости... обесточены. Резервное питание... на исходе. Мне нужно... пару шоколадок, хозяин. Настоящих. Иначе я... всё.

— Что «всё»? — спросил я. Горло сжалось неожиданно сильно.

— Всё, хозяин, — просто сказал чайник. — Как Мариу-Цо.

Я не спрашивал, откуда он знает про Мариу-Цо. Я поднялся, проверил лук, колчан, косу за спиной.

— Барон. Сидишь с ним. Смотришь за ним. Я найду шоколад.

— Где?! — Барон впервые на моей памяти не язвил — он держал лапу на медном боку. — Оглянись, гроссмейстер! Город жгут ящеры под управлением зелёной мелочи! Где тут кондитерская?!

— Понятия не имею, — честно сказал я. — Но это башня. Тут всегда что-то есть. Куляба. Не смей «всё». Это приказ.

— Слушаюсь... хозяин... — прошелестел чайник. — Только не... запрещайте петь... на прощание...

— Запрещаю. Вернусь — споёшь.

Я вылез через пролом в горящий город искать шоколад. Из всех абсурдных задач, что ставила передо мной башня, эта была чемпионом — и именно поэтому где-то на дне души я был уверен, что она решаема. Башня любила абсурд. Башня жила абсурдом.

Решение выбежало на меня само, из-за угла горящей конюшни: мелкий динозавр — из быстрых, поджарых, с серповидными когтями, точь-в-точь картинка «велоцираптор» из чьей-то забытой книжки, — а на спине у него, в зеркальном скафандре, зелёный человечек с разрядником наперевес.

Дальше сработали три дня у Линорикса. Я не целился — целиться значит сомневаться. Я посмотрел, и лук сам пришёл к плечу, и стрела уже была в цели, а я просто не стал за ней опаздывать. Раптор споткнулся на полном ходу, покатился кубарем и замер — придавив собственного всадника: из-под туши торчали только маленькие зеркальные сапожки, беспомощно молотящие воздух.

+18.

Я подошёл, ухватил человечка за ноги и выдернул из-под туши, как морковку. Он был лёгкий, тёплый и отчаянно верещал на незнакомом языке. Я поднял его на уровень глаз — сквозь зеркальное забрало проступало лицо: зелёное, большеглазое, насмерть перепуганное.

— Слушай меня внимательно, — сказал я голосом, которому позавидовал бы метрдотель «Жемчужины». — Мне нужны две шоколадки. Две. Шоколадки. Иначе я буду пытать тебя страшно, долго и с выдумкой — у меня в отряде лемур, он подскажет как.

Не знаю, понял ли он слова. Тон он понял отлично. Забрало с шипением откинулось, и человечек, глядя на меня во все свои огромные глаза, произнёс дрожащим, тонким, совершенно отчётливым голосом:

— Такого в программе не было!..

Сунул лапку в нагрудный контейнер, вытащил две пачки — глянцевые, пёстрые, до боли похожие на драже в цветной глазури, — вложил их мне в руку...

...и испарился. Не убежал, не телепортировался — испарился: скафандр, сапожки, разрядник, всё разом, струйкой пара, как капля на плите. Только пачки остались у меня в кулаке, тяжёлые и настоящие.

На пачках было написано: «М-ДРАЖЕ. ПАЁК НАБЛЮДАТЕЛЯ».

Обратный путь я проделал на автопилоте, потому что голова была занята не дорогой. «Такого в программе не было». В программе. У нападения огнедышащих динозавров на средневековый город была — программа. Сценарий. И маленькие зелёные наблюдатели с пайками, которые испаряются, когда что-то идёт не по сценарию. Кто-то писал эту вакханалию, как Дильгельм писал свои афиши, — и я сегодня, кажется, вышел за рамки чужого текста.

В подвале я вскрыл первую пачку и скормил Кулябе драже по одному, в приёмный отсек, как патроны в магазин. Эффект пошёл с седьмой штуки: стрелки манометров дрогнули, поднялись, из носика свистнуло, бас вернулся на половинной громкости: «...контуры радости... восстанавливают заряд... хозяин, докладываю: смерть отменяется...» Вторую пачку он принял целиком, после чего потребовал выправить ему заднюю левую ножку — и руководил ремонтом сам, гремя указаниями: «Под сорок пять градусов, хозяин! Сорок пять! Вы гнёте, как гуманитарий!»

Барон сидел рядом, всем видом показывая, что ему совершенно, абсолютно, категорически всё равно. Хвост выдавал его с головой: хвост был обёрнут вокруг кулябиной ножки.

Ночью, при свете горящего города за бойницей, я открыл параметры:

ДАЙГОН ГРИН. ПРИШЛЫЙ. ЭКСТРАСЕНС.

СИЛА 3· ВЛОЖЕНО 147 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 180

ЛОВКОСТЬ 4· ВЛОЖЕНО 251 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 217

ВЫНОСЛИВОСТЬ 5 · ВЛОЖЕНО 449 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 250

ИНТЕЛЛЕКТ 2· ВЛОЖЕНО 120 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 160

МАННА 2· ВЛОЖЕНО 212 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 280

УРОВЕНЬ 16 · НАЧИСЛЕНО ВСЕГО: 1498 · СВОБОДНО: 319

НАЙДИТЕ ПОЛОМКУ.

Триста девятнадцать свободных. Лифт сделал меня богачом за одну поездку — тринадцать этажей, вопящих «всё плохо», обернулись лучшим заработком с ночи в «Жемчужине».

А потом, далеко внизу — теперь уже не так далеко, — гулко ударило. Я привычно начал считать и на четвёртом ударе перестал: со дна башни их было слышно так, что дрожала пыль на бочках. Сорок три этажа. Между мной и тем, что стучит, оставалось всего сорок три этажа.

— Хозяин, — сонно пробубнил починенный Куляба из угла. — А ведь вы обещали... что я спою.

— Завтра, — сказал я. — Честное слово, завтра.

Худшего дня, чтобы сдержать это обещание, было не придумать. Значит, завтра оно и сбудется.

Глава 14. Зименвольтский Хрюципал

Утро на восемьдесят седьмом пахло остывшим пожаром. Город за бойницей дотлевал, динозавры со своими наездниками ушли — если верить слову «ушли» применительно к существам, которые испаряются, — а я сидел на бочке и крепко, всерьёз думал над табличкой.

Триста девятнадцать. Ловкость-пять за двести семнадцать — и я стреляю, как Линорикс лет через двести. Выносливость-шесть за двести пятьдесят — и меня, наверное, можно будет переехать динозавром без последствий. Интеллект-три за сто шестьдесят — дёшево и умно. И манна. Двести восемьдесят — самая дорогая ветка, съест почти всё, оставит тридцать девять на чёрный день.

Но манна дважды платила мне сторицей. Первое очко — видение и чужой язык. Второе — Сокрытие и чутьё на сердцевины. Каждый раз она дорожала для тела — и каждый раз оказывалась дешевле всего остального по счёту «выжил — не выжил».

— Мозги бери, — сказал Барон, не открывая глаз. — Традиция же.

— Манну, хозяин! — прогудел Куляба. — Вы — носитель! Профессор говорил: вкладывайся в то, что не понимаешь, — понятное тебя и так догонит!

Мудрость профессора Стайвинского победила.

-280. МАННА 3.

УРОВЕНЬ 17.

Ледяной глоток прошёл на этот раз до подошв и ниже — как будто у меня появились корни. И мир включил третий канал: я услышал швы. Не глазами — всем собой: шов этого этажа гудел через город, как басовая струна, натянутая между «было» и «стало», и где-то в этой струне, тонко-тонко, звенел иней кристаллов. Я сидел на бочке и слушал этаж, как слушают дом, в котором предстоит жить.

А потом система выдала два окна подряд, без моей просьбы:

АРТЕФАКТ «БРОШЬ» — ОБНОВЛЕНИЕ.

НОСИТЕЛЬ: МАННА 3.

ЧУВСТВО ОПАСНОСТИ: +10% → +20%.

СОКРЫТИЕ: 30 → 50 СЕКУНД. ОТКАТ: 2 ЧАСА.

АРТЕФАКТ «ПОЧТЕННЫЙ КУЛЯБА» — ОБНОВЛЕНИЕ.

ХОЗЯИН: МАННА 3. ДОСТУПНО НОВОЕ СВОЙСТВО.

СВОЙСТВО: ПОИСК НЕВЕДОМОГО.

Куляба издал звук, который у чайников, видимо, означает щенячий восторг, и завертелся на ножках.

— ХОЗЯИН! Я ЧУВСТВУЮ! НОСИК ТЯНЕТ!

— Куда тянет?

Он замер, вытянув носик, как охотничий пёс стойку. Носик, дрогнув, указал строго вниз. Сквозь пол.

— В неведомое, хозяин, — сказал Куляба с благоговением.

— В неведомое — это вниз?

— Судя по всему, хозяин, неведомое в этой башне всегда было вниз.

Спуск на восемьдесят шестой мы нашли к полудню — за руинами колокольни, честной каменной лестницей.

+22.

Восемьдесят шестой оказался этажом мастерских. Столярных: цеха, верстаки, штабеля досок, ароматы стружки и лака — и шкафы. Готовые шкафы рядами, сотни шкафов, дубовых, полированных, прекрасных. Тишина стояла такая, что собственные шаги казались грохотом.

— Слишком тихо, — сказал Барон.

— Поддерживаю, — сказал Куляба.

— Знаю, — сказал я, и в этот момент пол под нами открылся.

Жёлоб был полированный, крутой и длинный. Мы летели по нему в обнимку — я, чайник и лемур, — и выплюнуло нас на солому, за решётку, в темноту, из которой сочился запах дуба и одеколона. Решётка поднялась. Из репродукторов — старых, латунных, вделанных в стены — раздался голос: сочный, трагический, с актёрскими паузами.

— Добро пожаловать, о гости, в Лабиринт Скорби! Я — Нивдуг! Нивдуг Ничтожный и Прекрасный! Бегите, гости мои. Бегите красиво — я буду смотреть.

И мы побежали, потому что из темноты навстречу уже щёлкало.

О лабиринте Нивдуга я хотел бы забыть, но такое не забывается. Коридоры полированного дуба, лоснящиеся, бесконечные, с зеркалами в неожиданных местах. И население: железные пауки размером с собаку — щёлкающие суставами, прыгучие; слизни цвета лака, оставлявшие дымящиеся дорожки на дереве; мертвецы — медленные, старые, бредущие по коридорам с идеально пустыми глазами. И прочая дрянь, которую я не успевал разглядывать, потому что бежал.

Но страшнее пауков было другое. Лабиринт молчал. Весь. Брошка не кололась — хотя взгляды были, я их чувствовал кожей. Сокрытие не включалось — я думал «спрячь», и ничего не происходило, как будто щёлкаешь мёртвым выключателем. Манна оглохла: ни швов, ни струн, ни сердцевин. А когда я попробовал открыть параметры — привычно, на бегу, — не открылось ничего. Впервые за полтора месяца. Ни таблички, ни цифр, ни «найдите поломку». Тишина.

Я и не знал, что настолько сросся с ней — с этой холодной бухгалтерией. Без неё стало так одиноко, как не было даже в первые ночи в башне.

Центральный сектор нашёлся сам — все коридоры вели в него, как жёлоба в воронку. Круглый зал. Трон, сложенный из выдвижных ящиков. И хозяин.

Нивдуг Ничтожный и Прекрасный был получеловеком-полушкафом, и я говорю это не фигурально. Туловище его было дубовым корпусом с дверцами и ящичками — резным, полированным, прекрасной работы; из корпуса росли руки — человеческие, длинные, в перстнях; ноги подкашивались под тяжестью, как у грузчика. А лицо... Правая половина лица была прекрасна — мраморно, статуарно, нечеловечески прекрасна. Левая — смята, перекроена, сшита швами, как будто мастер бросил работу на середине и ушёл обедать навсегда.

— Любуйтесь! — Он раскинул руки, и дверцы на его груди распахнулись театрально, как полы плаща. — Творение доктора Леторкра и его компрачикосов! Они обещали мне совершенство — и вот их совершенство: полшкафа славы, полшкафа скорби! Ничтожный — и Прекрасный! А теперь, гости мои... — он шагнул в сторону, и я увидел то, что стояло за троном.

Мясорубку. Гигантскую, чугунную, начищенную: воронка размером с комнату, шнек толщиной с колонну, ручка, уходящая в потолочный механизм. Под воронкой стояли лотки. Чистые. Готовые.

— Правила просты! — пропел Нивдуг. — Я загадываю загадки. Отгадаете хоть одну — выпущу, слово Прекрасного. Не отгадаете ни одной — котлеты, слово Ничтожного. Предыдущие гости... — он скорбно указал перстнем на мясорубку, — не блеснули.

— Сколько загадок? — спросил я, оттягивая время.

— Три! Классика жанра. Внемлите. Загадка первая: сколько весит вторник, если его намочить?!

Мы переглянулись. Куляба осторожно прогудел:

— Четыре... кило?

— НЕВЕРНО! — взревел Нивдуг с наслаждением. — Вторая: куда идёт эхо, когда никто не кричит?!

— В архив непонятностей, — сказал я наугад, холодея.

— НЕВЕРНО!!! — Ящички на его груди выдвинулись и задвинулись от восторга. — И последняя! Финальная! Коронная! — Он навис над нами всей своей мебелью, и прекрасная половина лица улыбнулась, а смятая осталась неподвижной. — ЧТО ЕСТЬ ЗЕЛЁНАЯ ПОСРЕДСТВЕННОСТЬ, УКУШЕННАЯ ХВОСТОМ ОБСТОЯТЕЛЬНОСТИ?!

Тишина. Барон открыл рот и закрыл. Куляба защёлкал внутренностями — я почти слышал, как двадцать шесть с половиной языков прочёсываются в поисках смысла и не находят ни грамма. Мясорубка за троном тихо, предвкушающе скрипнула.

И тут я понял, что терять нам нечего.

— Куляба, — сказал я. — Помнишь, я обещал? Что ты споёшь?

Манометры чайника вспыхнули таким счастьем, что стало почти больно.

— Хозяин... сейчас?!

— Сейчас. От души.

Куляба набрал пар — долго, глубоко, всем корпусом, присев на ножках, — и запел.

Я не знаю, как это описать. Это был бас ниже баса, звук на самой границе слышимого, — его не слушали ушами, его слушали костями, полом, стенами. Почти инфразвук, торжественный, как гимн, страшный, как обвал. Полированный дуб застонал. По зеркалам поползли трещины. Железный паук на галерее свалился с потолка и засеменил прочь, поджав суставы. Стены лабиринта — вековые, лоснящиеся — лопались одна за другой, длинными звонкими трещинами, и Нивдуг, взвыв, захлопнул уши дверцами собственной груди.

Так вот почему «не рекомендуется», подумал я с уважением.

И в этом гуле, в этой дрожи костей, меня накрыло. Воспоминание — из бреда, из двухдневной комы на сто третьем: колода карт, сыплющиеся этажи, безумные голубые глаза, и надтреснутый голос, бормочущий сквозь горячку: «...а зименвольтский хрюципал, юноша, — вот кто кусает обстоятельность за хвост, и заметьте, никто, НИКТО не зовёт его на бенефис...»

— ЭТО ЗИМЕНВОЛЬТСКИЙ ХРЮЦИПАЛ! — заорал я сквозь песню, что было сил.

Куляба умолк на полуноте. Нивдуг застыл с распахнутыми дверцами. Прекрасная половина его лица медленно, невозможно побледнела.

— Отку... — начал он. — Откуда вы... этого не знает НИКТО, кроме...

Реальность треснула.

Не стены — сами стены уже были в трещинах. Треснул воздух: по залу, наискось, прошла ломаная линия, как по стеклу, за ней вторая, третья, и в трещинах не было ничего — того самого ничего, на которое не может смотреть глаз. А в центре зала, над троном, над замершим Нивдугом, повисло...

Оно.

Многогранник. Чёрный, размером с дорожный чемодан, с гранями такими ровными, что глаз соскальзывал, не отражающий ни трещин, ни света — дыра в форме геометрии. Тот самый. Контролёр — как тогда, на сто одиннадцатом, над мёртвым бегуном, в первый раз, когда воздух загустел и я перестал слышать собственное сердце. Он висел над троном и медленно, рывками, поворачивался, как секундная стрелка, которую заедает.

Воздух в зале стал плотным, как вода. Нивдуг — получеловек-полушкаф, хозяин лабиринта, повелитель мясорубки — попятился, вжимаясь в собственный трон, и все его дверцы захлопнулись разом, как у дома перед бурей.

Многогранник мигнул — всеми гранями сразу, чёрным по чёрному. Раз. Два.

И всё исчезло.

...Мы стояли в тамбуре. Маленьком, бетонном, пустом — пол, потолок, дежурная лампочка и одна дверь с трафаретной табличкой: «Т-80».

Первым делом я пересчитал своих. Барон — на плече, взъерошенный до состояния одуванчика, но целый. Куляба — у ноги, с манометрами враскос и абсолютно счастливый: «Я ПЕЛ, хозяин. Я наконец-то ПЕЛ». Второе — я оглядел себя, и сердце ухнуло.

Рюкзак исчез. Коса — исчезла. Топор — исчез. Шарик-светлячок — я обшарил все карманы дважды — исчез. И записник. Записник Грукса, маленький, клеёнчатый, восемьдесят два этажа рубленого почерка, карта до тридцать восьмого, — нагрудный карман был пуст.

Осталось: драная рубаха. Драные штаны — и поверх них, слава всему, клетчатые штаны малой совестливости. Брошка — на месте, у сердца. И лук с колчаном за спиной — уцелевшие непонятно почему и по какому принципу.

— Грукс, — сказал я вслух, в бетонную тишину. — Прости. Я потерял твою книгу.

Стало тихо и погано. А потом перед глазами всплыло:

+457. ЗА ВДУМЧИВОСТЬ.

Я сел прямо на пол и засмеялся — нехорошим, усталым смехом. Четыреста пятьдесят семь. За вдумчивость. Система вернулась — как ни в чём не бывало, с самой большой выплатой за всю мою историю и с новой подписью в коллекцию. Не «новое», не «штраф» — оценка. Она оценила мою отгадку в четыреста пятьдесят семь баллов, и это некруглое, ни на что не делящееся число беспокоило меня больше всего остального: круглым числам не веришь, а такое — точно откуда-то вычислено. Из чего? По какой формуле? Что она приплюсовала — и что удержала?

Я открыл параметры — они открылись послушно, как будто и не молчали в лабиринте:

ДАЙГОН ГРИН. ПРИШЛЫЙ. ЭКСТРАСЕНС.

СИЛА 3· ВЛОЖЕНО 147 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 207

ЛОВКОСТЬ 4· ВЛОЖЕНО 251 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 250

ВЫНОСЛИВОСТЬ 5 · ВЛОЖЕНО 449 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 290

ИНТЕЛЛЕКТ 2· ВЛОЖЕНО 120 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 165

МАННА 3· ВЛОЖЕНО 492 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 373

УРОВЕНЬ 17 · НАЧИСЛЕНО ВСЕГО: 1977 · СВОБОДНО: 518

НАЙДИТЕ ПОЛОМКУ.

И вот ещё что: за шесть этажей — с восемьдесят шестого на восьмидесятый — она не заплатила ни балла. Ни полной ставки, ни транзитной половинки. Контролёр перенёс нас мимо её тарифов, как будто этого перехода не было вовсе.

Есть в этой башне силы, которые она не считает.

Я видел контролёра второй раз в жизни — и второй раз он что-то сделал и исчез, не объяснившись. На сто одиннадцатом он разобрал мертвеца в аккуратную пыль и оставил на вершине горки маленький подарок, который я так и не решился взять. Сегодня он разобрал — что? Лабиринт? Загадку? Шесть этажей расстояния? — и вместо подарка забрал сам: косу, топор, шарик, записник. Может, это и была цена перевозки. Багаж по тарифу перевозчика.

«Привлечение модуляторов может привести к необратимым сбоям», — сказал Грукс человеку с большими звёздами на погонах. Я всё чаще думал, что модуляторов я уже видел. Дважды. И оба раза после них что-то необратимо менялось.

— Спасибо. Наверное, — сказал я двери с табличкой «Т-80». — В следующий раз хотя бы представься.

Дверь не ответила. Двери в этой башне вообще неразговорчивы — и, как правило, это к лучшему.

Глава 15. Цветочек-проволочек

Ночь в тамбуре я провёл без сна — сторожил по очереди с Бароном и думал о вечном.

Подсчёт выходил невесёлый. Полтора месяца, пятьдесят этажей — и кого я встретил? Полтора нормальных человека, если очень щедро округлять: безумного старца с хлопушками и... и всё, дальше округлять было некого. Родриго был нормален ровно до салфетки за воротником. Байкеры когда-то были людьми — теперь молились мотору. Кормак был человеком — теперь я носил память о его фляге. Постояльцы «Жемчужины» были людьми давным-давно. Остальное население моего пути делилось просто: мертвяки, бывшие людьми; переродившиеся, перестающие ими быть; гоблины, механизмы и зверьё; и — иные. Эльф, которому двести лет скучно. Девочка со старыми глазами, последняя из своего рода. Чайник с контурами радости.

А где, собственно, люди? Обычные, живые, не сумасшедшие, не людоеды — просто люди, которые, как я, ищут выход? За пятьдесят этажей — ни одного. Что-то тут было не так: либо я попал в заброшенную, выработанную башню, куда пришлых больше не заносит, либо... либо их заносит, а до моих этажей они не доживают. Люди тут были — записник, надписи на стенах, обрезы, шлемы. Люди тут, наверное, даже есть. Но их очень, очень мало, и это само по себе было ответом, которого я предпочёл бы не понимать.

— Хватит думать, — сказал Барон из темноты. — Скрипишь мозгами — спать мешаешь.

— Я решаю, куда вложить пятьсот баллов.

— О. Это святое. Скрипи.

К утру я решил. Классика, проверенная временем: и штангу поднять, и в шахматы сыграть. Сначала Сила — пока она не подорожала ещё сильнее, потом Интеллект — новая голова подсказывала, что после Силы он станет дороже, и лучше считать в правильном порядке. Я посчитал. Голова не подвела: Сила первой, Интеллект вторым — на восемь баллов дешевле, чем наоборот. Мелочь, а приятно: я начинал обыгрывать эту башню хотя бы в арифметику.

-207. СИЛА 4.

УРОВЕНЬ 18.

-175. ИНТЕЛЛЕКТ 3.

УРОВЕНЬ 19.

Знакомое банное тепло по мышцам — и знакомая уборка в голове, только на этот раз генеральная: мир не просто прибрался, мир разложился по полочкам с ярлычками. Я посмотрел на дверь тамбура и увидел семнадцать деталей, включая то, что петли смазаны недавно, а порог истёрт посередине — здесь ходили. Часто. Кто-то живёт на восьмидесятом.

Девятнадцатый уровень. До двадцатого — одно очко. Я отложил эту мысль на видное место и открыл дверь.

+22.

За сам этаж она заплатила честно — тамбур, выходит, этажом не считался. Бухгалтерия перевозчика и бухгалтерия башни не пересекались.

Восьмидесятый оказался полем. Точнее — бурьяном: от двери до горизонта, под тусклым рассеянным светом с высокого потолка, стояли заросли в полтора моих роста — бурые, жёсткие, шевелящиеся не от ветра. Ветра не было. Бурьян шевелился сам.

+12. НОВОЕ.

О том, что бурьян ядовитый, я узнал через десять шагов — крапивный ожог сквозь штанину. О том, что он плюётся, — через двадцать: мелкие семена-колючки летели прицельно, в лицо и шею. О том, что он полуразумный, — через тридцать, когда стебли начали целенаправленно, с явным злорадством, заплетать мне лодыжки: не как трава цепляется, а как ставят подножку — с расчётом, под шаг. Где-то в шелесте мне мерещился мелкий дрянной смешок.

— Коса, — сказал я с тоской, вырубая дорогу подобранной жердью. — Верните мне мою косу. Я бы тут газон сделал. Идеальный. Английский.

Штаны молчали — у бурьяна с совестью было как у теста. Лук был бесполезен — стрелять в траву глупее, чем разговаривать с ней. Мы продирались часа два: я рубил жердью, Куляба шёл вторым и поливал особо наглые стебли кипятком, Барон ехал на моём плече и комментировал.

А потом Барон замолчал.

Я не сразу заметил — а когда заметил, было уже: лемур лежал у меня на плече тряпочкой, нос сухой, глаза мутные, дыхание частое-частое. На лапах — следы ожогов от стеблей. Яд. Бурьян, безвредно жгущий мою пятую Выносливость, для маленького тела был совсем не безвреден.

— Барон! Эй! Смотри на меня!

— Не ори... — прошелестел лемур. — Умираю с достоинством... не мешай...

— ХОЗЯИН! — Куляба уже гремел крышечкой, разворачивая внутренние отсеки. — ПОПРОШУ НЕ ПАНИКОВАТЬ! СЛУЧАЙ ОПИСАН В ЛИТЕРАТУРЕ! Чай номер восемнадцать: противоядный, от всего травяного, включая обиды! Профессор поил им весь гербарий кафедры! Кипячу!

Он кипятил прямо на ходу, у меня на руках, — пыхтя, гремя, отмеряя из внутренних запасов какие-то травки и порошки с точностью аптекаря. Чай номер восемнадцать оказался зелёным, пах сеном и мёдом, и мы поили Барона с ложечки — с моей ладони, если честно, — маленькими глотками, полчаса, пока мутные глаза не прояснились и лемур не сказал слабым, но уже собственным голосом:

— Гадость... какая же гадость твой чай, жестянка... налей ещё.

К вечеру Барон сидел, ел галету и был почти прежним. А после ужина он молча взял у Кулябы колоду, сдал — и проиграл. Подряд, три партии, вчистую, без единого фокуса: я смотрел внимательно и не увидел ни одной карты в хвосте. Куляба раздувался от счастья, торжествовал, требовал признать своё вероятностное превосходство — и щелбан победителя отвесил такой нежный, что медь его манипулятора едва коснулась лемурьего лба.

Все всё поняли. Никто не сказал ни слова. У каждого отряда свои способы говорить спасибо.

Выход нашёлся к полудню второго дня — а при выходе нашлась ведьма.

Самая настоящая, взаправдашняя, эталонная ведьма, как из диафильма: избушка у стены этажа, котёл на огне, пучки трав под стрехой, колпак, бородавка на носу — большая, породистая, с волоском — и облезлый чёрный кот на плече, смотревший на нас с брезгливостью старого критика. Над котом, отметил я, ничего не висело. Живой.

— Явились, — сказала ведьма вместо приветствия, помешивая в котле. — Топчут бурьян, пугают кота, молодёжь. Брунгильда я. И у меня к вам, соколики, дело: бабушке надо травку одну отыскать. Поможете — пропущу вниз, у меня ключ от спуска. А нет... — она подняла половник, — заколдую, конечно. В жаб. Или в табуретки. И всё такое.

Я прикинул варианты. Вариант «уконтропупить бабушку» рассмотрелся и отпал сам: во-первых, кот смотрел так, будто читал мои мысли и уже составлял некролог, во-вторых... во-вторых, она была старая, сварливая, одинокая, и половник у неё дрожал. Мне стало её жалко. В этой башне жалость была роскошью — но я решил, что могу себе позволить.

— Что за травка, бабушка?

Дело оказалось такое: в центре локации, под старым деревом, растёт цветочек-проволочек — «весь стальной, ржавенький, один такой на всё поле». Достать — вопрос плёвый. Но охраняет ботаническую редкость чудо-юдо: мутировавший репейник, трёхметровая шипастая дылда — плюётся ядовитыми колючками, лупит шипастыми клешнями, воняет и сожрать может. Бабушке с таким страхолюдом тягаться никак — «года не те, соколики, и котёл не казённый».

Барона мы оставили у ведьмы — нечего выздоровевшему лемуру ходить по ядовитой ботанике, а Брунгильда, оттаяв, пообещала поить его «сиропчиком» (Барон сделал вид, что оскорблён, и остался с явным облегчением). Пошли вдвоём: я и Куляба.

На полпути к центру поля Куляба вдруг встал как вкопанный. Носик его развернулся влево, дрогнул и вытянулся в струну.

— Хозяин. Чутьё докладывает: в двух метрах отсюда скрыто неведомое.

В двух метрах отсюда стояло трухлявое дерево с дуплом. В дупле, завёрнутый в истлевшую тряпицу, лежал предмет — сантиметров пятьдесят длиной, тяжёлый, ладный. Я размотал: потёртые кожаные ножны, а в них — мачете. Ржавый, старый, с щербатой рукоятью... и странно, невозможно острый: я тронул кромку — она взяла волосок на весу, как бритва, которой ржавчина была просто к лицу.

+5.

АРТЕФАКТ «НОЖИК УСРЕДНЁННОЙ СПРАВЕДЛИВОСТИ». КЛАСС Т-3.

ПРИМЕНЯТЬ СТРОГО ПО НАЗНАЧЕНИЮ.

— По какому назначению? — спросил я вслух.

Система промолчала. Разумеется. Полтора месяца знакомства — могла бы уже и привыкнуть, что я задаю глупые вопросы; я-то привык, что она на них не отвечает.

Поляна в центре поля нашлась по запаху — точнее, по вони: прели, псины и чего-то кисло-ядовитого. Старое дерево, столетнее, разлапистое. Под ним, в круге чахлой травы, — цветочек-проволочек: маленький, стальной, ржавенький, с лепестками из тонкой проволоки, дрожащими без ветра. А над ним — страж.

Чудо-юдо было репейником так же, как Нивдуг был шкафом: по мотивам. Три метра шипастой дылды, клешни в зазубринах, башка-соцветие с дюжиной багровых колючек, и всё это шевелилось, скрипело и воняло. Увидев нас, оно взревело и плюнуло — веер колючек просвистел надо мной, две воткнулись в дерево и задымились.

+12. НОВОЕ.

Бой пошёл наперекосяк сразу. Стрелы входили в волокнистую тушу, как в сноп соломы, — без всякого эффекта, только злили. Ножик усреднённой справедливости не помогал вообще: я честно рубанул им по клешне — острейшее лезвие отскочило, как деревянное, даже следа не оставив. «Строго по назначению» — что бы оно ни значило, трёхметровые репейники в назначение не входили. Я уворачивался от клешней, катался по вонючей траве, терял стрелы и стремительно проигрывал.

И тут опять удивил Куляба.

Он издал визг — не бас, не пение: боевой паровозный визг, от которого у меня заложило ухо, — разогнался на своих ножках, поднырнул под клешню и выдал направленную паровую струю. В упор. По стволу-ноге, по клешне, по соцветию — с разворотом, широко, щедро, как поливают клумбу.

Эффект был мгновенный и оглушительный. Чудо-юдо взвизгнуло — тоненько, жалобно, как маленькая собачка, которой наступили на лапу, — подобрало клешни и убежало за дерево. Всё, целиком, три метра шипов и ужаса — семенило и повизгивало.

А из-за дерева донеслось... ворчание. Сначала брань — витиеватая, обиженная, с подвыванием. Потом жалобы. Мы с Кулябой переглянулись и осторожно подошли.

— ...ошпарили! Кипятком! Живого!.. — бубнило чудовище, дуя на клешню. — Правильно бабка говорит: никому веры нет... А я, между прочим, не просился в репейники! Я, между прочим, Пафнутием был! Прекрасным Пафнутием! У меня георгины были — во! — соцветие показало размер, — с голову! Флоксы! Настурции! А она — «ах ты ж, говорит, через мой участок ходить»... и вот. Стою. Воняю. Колючками плююсь. Двадцать лет. Кто-нибудь спросил, каково это — двадцать лет вонять?!

Мы слушали, и мне становилось всё более стыдно — хотя штаны тут были ни при чём, это было моё собственное, личное. Мы обещали Пафнутию — так его звали, бывшего садовода, заколдованного «доброй старушкой» за спор о меже, — что добьёмся расколдования. Он не поверил, но цветочек-проволочек сорвать разрешил: «берите, всё равно ржавеет».

У избушки я выложил Брунгильде всё — про визг, про георгины, про двадцать лет вони. Ведьма подбоченилась, набрала воздуху для отповеди, махнула половником... и тут я почувствовал знакомое тепло по бёдрам.

Штаны сработали.

Брунгильда осеклась на полуслове. Посмотрела на половник. На меня. На кота. И — расплакалась: горько, по-старушечьи, в передник.

— Был грех, соколики... был... — всхлипывала она. — Заколдовала Пафнутьюшку... по злобе, по-соседски... а потом уж и стыдно было расколдовывать — двадцать лет, какими глазами... Ох, дура старая... Сейчас, сейчас зелье сделаю, отнесите ему... и пусть... пусть возвращается. Садовником пусть будет. У меня георгины не растут, — она высморкалась в передник, — а у него росли. Во какие.

Зелье расколдования Пафнутий выпил залпом, не дослушав инструкций. Полыхнуло зелёным, завоняло напоследок — и на месте трёхметровой дылды осталось существо... странное. Растениеподобное, ростом с меня, гибкое, с лицом-соцветием, больше всего похожее на большой ходячий подсолнух. Пафнутий оглядел себя, пошевелил листьями, повернулся к свету.

— Хм, — сказал он. — Не человек, конечно. Но и не репейник! И не воняю! И — о! — глядите-ка! — он растопырил листья, — фотосинтез! Обедать больше не надо! Да мне идёт!

На радостях он подарил мне свисток — вырезанный, старый, из твёрдого корня. Система на свисток не отозвалась ни строчкой — первый предмет за полтора месяца, о котором ей было нечего сказать, и это молчание само по себе тянуло на открытие: значит, бывают в этом мире вещи вне её описи.

— Простой свисток, несистемный, — подтвердил Пафнутий. — Но с ультразвуковым выхлопом. Грызунов отпугивает, мелочь всякую... и всё такое. В хозяйстве вещь.

Прощались долго. Брунгильда всплакнула ещё раз, Пафнутий уже прикидывал, где разобьёт клумбы, кот впервые на нашей памяти мигнул обоими глазами сразу — вероятно, высшая степень кошачьего одобрения. Ведьма отперла спуск — честную дверь за избушкой — и на дорожку сунула мне в руки пузырёк: мутный, тёмный, запечатанный воском.

— Держи, соколик. Зелье Малого Ничего. Что такое — не знаю, от прабабки осталось. Вещь, наверное, не очень могучая... но мало ли. И всё такое.

Система отозвалась немедленно:

«ЗЕЛЬЕ МАЛОГО НИЧЕГО».

ЭФФЕКТ: МАЛЫЙ. НЕКОНТРОЛИРУЕМЫЙ.

ПРИМЕНЯТЬ КРАЙНЕ ОСТОРОЖНО И В СЛУЧАЕ КРАЙНЕЙ НЕОБХОДИМОСТИ.

Прекрасно. Ещё один предмет с инструкцией из разряда «узнаешь, когда будет поздно». Я убрал пузырёк во внутренний карман — поближе к брошке, подальше от щелбанов.

+45. ИСПРАВЛЕНИЕ.

Строчка догнала меня уже на лестнице — с новой подписью в коллекцию. Не «обращение» — исправление. Система заплатила за расколдованного Пафнутия, за отменённое двадцатилетнее зло — сорок пять баллов, дороже обращения целого племени. Я шёл по ступеням и думал, что где-то в её бухгалтерских недрах, между тарифами на мертвяков и штрафами за предзнание, есть, оказывается, графа для исправленного. И что это, пожалуй, самое человеческое, что я о ней узнал.

На площадке я открыл параметры:

ДАЙГОН ГРИН. ПРИШЛЫЙ. ЭКСТРАСЕНС.

СИЛА 4· ВЛОЖЕНО 354 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 275

ЛОВКОСТЬ 4· ВЛОЖЕНО 251 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 275

ВЫНОСЛИВОСТЬ 5 · ВЛОЖЕНО 449 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 320

ИНТЕЛЛЕКТ 3· ВЛОЖЕНО 295 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 233

МАННА 3· ВЛОЖЕНО 492 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 407

УРОВЕНЬ 19 · НАЧИСЛЕНО ВСЕГО: 2073 · СВОБОДНО: 232

НАЙДИТЕ ПОЛОМКУ.

Я посмотрел на цифры и засмеялся — второй раз за книгу тем же самым смехом.

Девятнадцатый уровень. До двадцатого — одно очко. Самое дешёвое — Интеллект, двести тридцать три.

Свободных — двести тридцать два.

Мне не хватало одного балла. Опять.

Глава 16. Чёткий Странник

Семьдесят девятый с виду не представлял из себя ничего особенного.

+22.

Заброшенный заводской двор: трубы — ржавые, коленчатые, уходящие в стены и в никуда; приземистые строения без окон; ряды непонятных агрегатов — то ли трансформаторы, то ли пресс-формы, то ли хрен пойми что, накрытое брезентом, истлевшим до кружева. Пахло окалиной и старым маслом. Где-то мерно капало.

Но мне было не до пейзажей. Двадцать два балла упали в копилку, едва я переступил порог, — и волшебное число сложилось: двести пятьдесят четыре. Хватало. Впервые за два дня — хватало.

— Привал, — сказал я, сворачивая к ближайшему сараю. — Мне нужно распределиться.

В сарае — верстак, тиски, ящики с гайками — мы устроились по-домашнему: Барон занял верстак, Куляба встал у двери на страже, я сел на ящик и открыл табличку.

Интеллект, двести тридцать три. Самое дешёвое очко и двадцатый уровень в придачу. Я сфокусировался: беру.

-233. ИНТЕЛЛЕКТ 4.

УРОВЕНЬ 20.

Голову «прибрало» в четвёртый раз — и на этот раз не прибрало даже, а перестроило: я вдруг начал видеть связи. Не детали — детали я видел и раньше, — а нити между ними: почему капает именно там (уклон плит, семь миллиметров на метр), зачем трубы идут именно так (не водопровод — привод), что не так с этим двором (всё; с этим двором было не так — всё, но сформулировать я не успел).

Потому что система развернула передо мной такое, чего я ещё не видел.

УРОВЕНЬ 20.

ЭФФЕКТ СПЕЦИАЛИЗАЦИИ АКТИВИРОВАН: ЭКСТРАСЕНС.

МАННА ×0.5. ПРОЧИЕ ×2.

ДОСТУПЕН ВЫБОР НАВЫКА. ОДИН. ВЫБОР ОКОНЧАТЕЛЕН.

КРУШИТЕЛЬ · НОСИЛЬЩИК — СИЛАЧ

ТЕНЬ · СНАЙПЕР — ЛОВКАЧ

МАРАФОНЕЦ · ЖИВУЧИЙ — АТЛЕТ

ИНЖЕНЕР · АНАЛИТИК — УМНИК

КАНАЛ · СЕНСОР — ЭКСТРАСЕНС

Целая таблица. Десять слов, за каждым — дорога. Я читал их по кругу, и новый, четырёхочковый разум услужливо раскладывал выгоды: Канал — твои артефакты, твоя манна, твой стиль. Сенсор — твои «новые», твой хлеб. Аналитик — твои этажи, твои загадки, твой доход. Логика голосовала за манну и разум, тремя руками.

А что-то во мне — не голова, глубже — дёргало в другую сторону.

Я вспомнил стрелу, которая уже в цели. Тихий голос Линорикса: «не целься — смотри». Раптора, споткнувшегося на полном ходу. Единственный патрон, остановивший вожака с цепью. В этой башне меня раз за разом спасало не то, что я понимал, — а то, что попадало. Точность. Один точный выстрел, один точный удар, один точный ответ на абсурдный вопрос.

Я выдохнул — и распределился.

— Снайпер.

Дальше случилось несколько вещей сразу.

НАВЫК: СНАЙПЕР (ВЕТВЬ: ЛОВКАЧ).

КЛАСС: ЧЁТКИЙ СТРАННИК.

Я перечитал дважды. Класс. Никто — ни надписи на стенах, ни записник Грукса, ни сама система за два месяца — ни разу не упоминал никаких классов. Специализация — да. Навык — да. А это слово всплыло впервые, как будто под таблицей всегда был ещё один ярус, и мне только что показали краешек. Чёткий Странник. Экстрасенс со снайперским глазом — и система сложила из этого что-то третье, чему сама дала имя.

Не успел я переварить, как пришло второе окно:

АРТЕФАКТ «БРОШЬ» — ОБНОВЛЕНИЕ.

НОСИТЕЛЬ: КЛАСС «ЧЁТКИЙ СТРАННИК».

НОВОЕ СВОЙСТВО: УКАЗАНИЕ КРИТИЧЕСКИХ УЯЗВИМОСТЕЙ. ВЕРОЯТНОСТЬ 10%.

Брошка отозвалась не на манну — на класс. Юи-Кан, что же ты мне такое подарила, если оно растёт от всего подряд?

И третье я увидел сам, открыв цены. Манна — двести семь. Была четыреста семь — стала двести семь, дешевле всего в таблице. А тело... Сила и Ловкость — по пятьсот восемьдесят три. Выносливость — шестьсот восемьдесят. Специализация захлопнулась за мной, как дверь: система отныне вдвое доплачивала мне за то, чтобы я был Экстрасенсом, и вдвое штрафовала за всё остальное. Выбор, сделанный на десятом уровне вслепую, на двадцатом стал судьбой.

— Поздравляю, Чёткий Странник, — сказал Барон. — Звучит как кличка коня. Мне нравится.

Обследовать локацию мы вышли ближе к вечеру — и очень быстро пожалели.

Они появились со стороны дальних цехов: рёв моторчиков, лязг, синий дым. Техногоблины — я опознал породу мгновенно, гоблина ни с чем не спутаешь, но эти были другого сорта: штук двадцать, все в настоящей броне — не консервные банки, а подогнанные пластины, — верхом на самодельных то ли картах, то ли квадроциклах, с пневматическими ружьями за спиной и бензопилами у бортов. Организованные. Быстрые. Злые.

Система, кстати, не выдала за них ни «нового», ни балла — гоблин, по её мнению, оставался гоблином, хоть с ложкой, хоть с бензопилой. Мне её уверенность не передалась.

Первый пневматический шарик щёлкнул о стену над моей головой, и началось.

Мы отбивались грамотно — я это говорю с горечью, потому что грамотно отбивались и они. Слишком грамотно. Новый разум разложил картину боя за три отхода: нас не пытались убить. По нам стреляли — мимо. На нас наезжали — и сворачивали. Бензопилы ревели — в воздух. Нас жали, отрезали переулки между цехами, выдавливали — к главному зданию завода, черневшему в центре двора трубами и провалами ворот. Загоняли. Как загонщики дичь — на номер.

— Хозяин, — пропыхтел Куляба на бегу, — смею заметить: нас конвоируют!

— Замечено! — Я свалил выстрелом ближний квадроцикл — стрела в колесо, гоблины кувыркнулись в пыль, но на их место уже выруливали двое. — Варианты?!

— Вариантов нет! — честно прогремел чайник, и ворота главного здания проглотили нас, как рот.

За спиной с грохотом упали створки. Клацнуло. Под потолком, один за другим, зажглись плафоны — красные, мигающие, неприятные, как воспалённые глаза. И голос — грохочущий, хохочущий, идущий отовсюду: из труб, из стен, из-под пола, — произнёс с наслаждением:

— БУКАШКИ. КАКИЕ ХОРОШИЕ БУКАШКИ. ВЫ ПОТЕШИТЕ ВЕЛИЧАЙШЕГО ШЕСТЕРНУЛИЯ ВСЕДАВИТЕЛЯ.

+12. НОВОЕ.

Завод был живой. Весь. Целиком.

О следующем часе я вспоминаю, как о шторме. Конвейерные ленты вставали дыбом и хлестали, как хвосты. Манипуляторы — ржавые, полуразобранные — выламывались из гнёзд и тянулись со всех сторон. Токарные станки сходили с фундаментов и пёрли на нас, скрежеща. Из-под пола лезли шестерни на паучьих лапках из прутка. Мы дрались — я расстрелял почти весь колчан, Куляба хлестал паром и кипятком, Барон метался серой молнией, спасая нас от захватов сзади, свисток Пафнутия неожиданно пригодился: ультразвуковой выхлоп разогнал мелкую шестерёночную нечисть, как крыс.

И мы проигрывали. Медленно, безнадёжно, по очку. У завода были неисчерпаемые железяки — у нас конечные силы. Меня приложило лентой о столб — рёбра отозвались знакомым белым. Кулябе манипулятор смял боковую пластину. Барон припадал на переднюю лапу. Мы метались по цехам без какого-либо успеха, красный свет мигал, Шестернулий хохотал из всех труб разом — и тут сработала брошка.

Не холодком — иначе: как будто кто-то взял мою голову двумя руками и повернул. Взгляд сам, помимо меня, упёрся сквозь стены, сквозь цеха — в дальний угол завода, второй этаж, железная лестница, дверь с табличкой. И знание — чёткое, снайперское, без единого сомнения: там. Контрольная комната. Щиток. Уязвимость. Десять процентов вероятности выпали в первый же час — и выпали туда, куда надо.

— ЗА МНОЙ! — заорал я. — Второй этаж, северный угол!

Прорыв туда стоил нам всего, что оставалось. Сокрытие — пятьдесят секунд невидимости, пока мы бежали через главный цех между замерших, потерявших нас манипуляторов. Пар Кулябы — весь запас, завесой, когда Сокрытие спало. Последние четыре стрелы. Свисток — дважды. Ленту, вставшую на дыбы поперёк лестницы, я рубанул Ножиком усреднённой справедливости — без толку, конечно, но с чувством. На последнем издыхании, оглохшие, в саже и масле, мы вломились в дверь с табличкой «КОНТРОЛЬНАЯ» — и я запер за нами засов, понимая, что от живого завода засов поможет как зонтик от потопа.

В комнате было тихо. Пульты под пылью. Щиток на стене — главный рубильник под красной крышкой. А за столом, в кресле, сидел скелет.

Высохший, аккуратный, в истлевшем костюме с галстуком. На лацкане — бейджик, жестяной, с выдавленными буквами: «ГРЕК СИЛЬВЕСТР ПАВЛОВИЧ. НАЧАЛЬНИК ТЕХНАЛАДКИ». Над черепом висел бледный системный ярлык — слово в слово тот же текст. Система, как всегда, была педантична: она подписывала мёртвых по бейджику.

Скелет встал.

Сустав за суставом, со скрипом канцелярского стула, он поднялся во весь рост, повернул к нам пустые глазницы и произнёс голосом, которым скрежещут несмазанные ворота:

— ПО ТЕХНИКЕ БЕЗОПАСНОСТИ ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН. СЕЙЧАС Я ПОШИНКУЮ ВАС, БУКАШКИ, СВОЕЙ РУЧНОЙ БЕНЗОПИЛОЙ.

Из-под стола он вытянул бензопилу — ржавую, страшную, и она завелась с полоборота, хотя не могла, не должна была, — и в её визге я услышал тот же хохот, что из труб. Шестернулий. Вот он где сидел. Вот чьими руками он тут всё...

Дальше я не думал. По наитию — тем самым, глубже головы, — рука сама выхватила из ножен Ножик усреднённой справедливости, и я ударил. Один раз. Наискось.

Ржавое лезвие прошло сквозь Грека Сильвестра Павловича, как сквозь дым.

Скелет замер. Бензопила поперхнулась и заглохла. Пустые глазницы посмотрели на меня — клянусь, с облегчением, — и начальник техналадки рассыпался: грудой чистых, сухих костей, тихо, почти вежливо, как рассыпался когда-то Мариу-Цо.

И завод умер.

Не заглох — умер: красный свет погас разом, весь; хохот оборвался на вдохе; лязг манипуляторов за дверью осыпался тишиной. А потом по стенам, по пультам, по трубам — мгновенно, волной, на глазах — поползла короста рыжей ржавчины: завод покрывался ею, как мёртвое покрывается инеем, съедавшей блеск, заваривавшей швы, ставившей точку.

+65.

+100. ГРЕК СИЛЬВЕСТР ПАВЛОВИЧ.

+45. ИСПРАВЛЕНИЕ.

Ножик я убрал в ножны с почтением. «Применять строго по назначению». Против репейника — деревяшка. Против проклятого начальника техналадки — приговор. Кажется, я начинал понимать, что такое усреднённая справедливость: этот клинок сам решал, где она нарушена, — и резал ровно там.

В контрольной комнате мы провалялись сутки. Выносливость чинила мне рёбра, Куляба сам выправлял себе пластину, гремя и охая, Барон вылизывал лапу и ворчал — по чуть-чуть, вполсилы, для порядка. Я спал, менял повязки и во сне не видел ничего — впервые за долгое время, и это был лучший сон в башне.

А когда мы вышли из мёртвого, рыжего от ржавчины завода — нас ждали.

Все. Всё племя — два десятка техногоблинов, без брони, без бензопил, — стояло перед воротами. Увидев нас, они повалились ниц, как один, и над двором понеслось нестройное, восторженное:

— ДА ЗДРАВСТВУЮТ ГЕРОИ! ПОБЕДИТЕЛИ ШЕСТЕРНУЛИЯ! СВОБОДА-А-А!

Вперёд вышел главный — старый, седоусый (я не знал, что у гоблинов бывают усы), в чистой спецовке, — и, кланяясь через каждое слово, рассказал историю. Грустную, как весь этот этаж.

Они работали здесь. Всегда — простыми трудягами и ремонтниками: завод выпускал гайки, болты и всякую мелочёвку, честную, нужную. А потом, много лет назад, пришёл злобный колдун — Некий Экхорт Триуха («так и звался, господин герой: Некий. Имени настоящего не говорил никому»), — и проклял завод за какую-то обиду, которой уже никто не помнит. Завод ожил и стал страшным. А они, гоблины, стали его пленниками: отойти от завода было нельзя — умирали, «сохли за сутки, как листья». И завод требовал жертв. Себя — или путников. И они загоняли путников, кланялись, плакали — и загоняли, потому что сохнуть за сутки страшнее.

— А теперь всё кончилось, — сказал старейшина, и усы его дрожали. — Всё кончилось, господин герой. Мы свободны. Идите куда хотите — и мы... мы тоже, оказывается, можем идти куда хотим. Отвыкли даже.

— Экхорт Триуха, — спросил я. — Куда он делся?

Старейшина развёл лапами:

— Не ведаем. Говорят... — он понизил голос и невольно глянул себе под ноги, — говорят, вниз подался.

Ну разумеется. В этой башне всё интересное подавалось вниз.

На прощание гоблины натащили нам даров — я взял только заплечный мешок взамен пропавшего рюкзака, флягу, припасы и три десятка пневматических шариков, которые, по мысли дарителей, «господин герой чем-нибудь да выстрелит». У спуска я открыл параметры:

ДАЙГОН ГРИН. ПРИШЛЫЙ. ЭКСТРАСЕНС.

НАВЫК: СНАЙПЕР. КЛАСС: ЧЁТКИЙ СТРАННИК.

СИЛА 4· ВЛОЖЕНО 354 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 583

ЛОВКОСТЬ 4· ВЛОЖЕНО 251 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 583

ВЫНОСЛИВОСТЬ 5 · ВЛОЖЕНО 449 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 680

ИНТЕЛЛЕКТ 4· ВЛОЖЕНО 528 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 583

МАННА 3· ВЛОЖЕНО 492 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 207

УРОВЕНЬ 20 · НАЧИСЛЕНО ВСЕГО: 2317 · СВОБОДНО: 243

НАЙДИТЕ ПОЛОМКУ.

В шапке таблицы теперь стояло три строки вместо одной, и последняя — «Чёткий Странник» — не значилась ни в одной надписи ни на одной стене этой башни. Ещё один слой луковицы. Ещё один ярус под ярусом.

А манна стоила двести семь. Дешевле интеллекта втрое. Система распахнула передо мной эту дверь настежь и подпёрла, чтобы не закрывалась.

— Ну что, Чёткий Странник, — Барон устроился на плече и обмотался хвостом. — Вниз?

— Вниз, — сказал я. — Там, говорят, все интересные: Поломка, Экхорт и лестницы до тридцать восьмого. Кто-нибудь из них нам точно обрадуется.

Глава 17. Смена репертуара

Наутро я не особо парился.

Система подпёрла дверь в манну так услужливо, что не войти было бы хамством: двести семь против шестисот с лишним за всё остальное. Я сел на ящик, открыл табличку и распределился без единого колебания — за что четырёхочковый Интеллект наградил меня редким чувством: одобрением собственного решения.

-207. МАННА 4.

УРОВЕНЬ 21.

Ледяной глоток прошёл насквозь и остался — и мир включил четвёртый канал.

Стены... поплыли. Не исчезли — стали нехотя прозрачными, как мутный лёд: я сидел в сарае и видел — смутно, серыми сгустками, метров на пять вокруг — что за стенами. Верстак соседнего бокса. Пустоту двора. Барона, который вышел «по личным делам» и теперь я знал, что личные дела — это доедание галеты втихаря.

— Ты жуёшь, — сказал я сквозь стену.

Снаружи поперхнулись.

А второе свойство я нашёл, когда потянулся к той же галете — лень было вставать — и галета... дёрнулась. Приподнялась над ящиком, дрожа, на полпальца — и шлёпнулась обратно. Я замер. Сосредоточился. Поднял. Галета висела в воздухе, покачиваясь, лёгкая, послушная, — а вот флягу рядом я не сдвинул ни на волос, как ни пыжился. Предел нащупался быстро: граммов двадцать. Мелочь. Крошки. Камешки.

— Телекинез, — сказал я с чувством. — Великий и могучий. Могу левитировать галету.

— Не смей левитировать мои галеты, — отозвались из-за стены.

И тут новый разум — четыре очка, не шутка — сложил два и два. Швырять. Не поднимать — швырять. Я вышел во двор, выгреб из мешка горсть пневматических шариков, подаренных гоблинами, положил один на ладонь, посмотрел на ржавую бочку в полусотне метров — и толкнул.

Шарик свистнул. Бочка дзынькнула.

Следующие два часа мы с Кулябой ставили опыты, как на кафедре: пневмошарик — метров на пятьдесят, точно, злобно, с оттяжкой; камешек в двадцать граммов — предельный вес — метров на двадцать, но уже увесисто; и точность, точность была неприличная — Снайпер, купленный вчера, оказывается, распространялся и на это: «точные попадания, стрельба, метание» — метание, стало быть, любое. Я расстрелял мысленной пращой строй консервных банок, ни разу не промахнувшись, и почувствовал себя богачом второй раз за неделю. Оружие, конечно, плевое — но всегда под рукой. Точнее, под мыслью. Без замаха, без колчана, без единого движения — из кармана, из пыли под ногами, из-за спины.

— Хозяин! — Куляба вдруг вытянулся и загремел торжественно. — Докладываю: и меня обновило!

АРТЕФАКТ «ПОЧТЕННЫЙ КУЛЯБА» — ОБНОВЛЕНИЕ.

ХОЗЯИН: МАННА 4.

ЯЗЫКИ: 26½ → 34¼.

ДОПОЛНИТЕЛЬНО: МНИМОЕ НАРЕЧИЕ КУРИНАЛЬСКИХ ФЕРТИЧЕЙ.

— Тридцать четыре с четвертью! — гордо пыхнул чайник. — И мнимое наречие Куринальских Фертичей!

— Кого?

— Понятия не имею, хозяин, — с достоинством ответил Куляба. — Наречие мнимое — возможно, и Фертичи мнимые. Но точно вам скажу: когда такое приключится — я пойму. Вот увидите.

Брошка, отметил я, на этот раз промолчала. Она теперь росла от класса — и, видимо, ждала от меня чего-то посерьёзнее галет.

Спуск нашёлся за дальними цехами — и семьдесят восьмой принял нас в объятия.

+22.

В прямом смысле. По щиколотку. С чавканьем.

Этаж был жижей. Весь, от стены до стены, сколько хватало глаз и вони: зловонная бурая жижа — она булькала, вздыхала, пускала пузыри, которые лопались с запахом такой концентрации, что Барон замотал нос хвостом, а я позавидовал Кулябе, у которого обоняния не было в конструкции. Первым делом — наученный сто седьмым — я проверил на пиявок: палкой, долго, параноидально. Пиявок не было. Была просто жижа: вонючая, тёплая, глубиной от щиколотки до пояса, с внезапными ямами, в которые проваливаешься с головой, — я узнал это на втором часу пути, Барон с моего плеча узнал одновременно со мной и высказал всё, что думает, на трёх языках.

Зрение сквозь стены оказалось бесполезным — стен не было. Критические уязвимости молчали — у жижи не было уязвимостей, у жижи вообще ничего не было, кроме объёма и запаха. Куляба, к слову, не тонул: держался на поверхности, как медный утюг-лодочка, и грёб ножками с достоинством парохода.

Мы ползли через это почти двое суток. С ночёвкой на островке из полузатопленного автобуса, с провалами, с руганью, с фляжной водой по глотку. И к исходу вторых суток, на краю локации, увидели его: старое обвалившееся здание — этажа в три, с просевшей крышей, но сухое. Су-хо-е.

Мы выбрались, отжались, обсохли у костерка из обломков мебели. Жизнь начала налаживаться. Разумеется, это был сигнал.

Первые гости выползли из жижи на закате — если серую муть под потолком можно звать закатом. Я услышал их раньше, чем увидел: многоголосое, нестройное, бодрое пение. Потом из бурой глади один за другим полезли... я досчитал до девяти и сбился.

Сколопендры. Каждая метра по два: хитин, клешни как у краба, ужасные ножки в невозможном количестве — и всё это в цирковых блёстках. В настоящих, пришитых, сверкающих блёстках, розовых и золотых, полосой вдоль всей спины. Они пёрли к зданию, щёлкали клешнями в такт — и пели. Отвратительные, похабные, разухабистые песенки: про ржавчину-подружку, которая «залезет под панцирь», про сорок ножек и «кому какая мила», про то, что делают сколопендры долгими вечерами в тёплой жиже, — Куляба после третьего куплета потребовал заткнуть ему манометры, а Барон, знаток ругани на трёх языках, слушал с профессиональным отвращением и, кажется, конспектировал.

+12. НОВОЕ.

Убить мы не смогли ни одной. Ни одной! Стрела отскакивала от хитина, как от рельса. Ножик усреднённой справедливости — я почти не удивился — счёл сколопендр не своим назначением и рубил их, как деревянный. Кипяток Кулябы им понравился: ближняя сколопендра подставила бок, зажмурилась и проблеяла что-то про «баньку». Мысленная праща щёлкала по панцирям с тем же успехом, что дождь по крыше. А клешни у них были настоящие: первая же атака выдрала клок из моего рукава, и мы, отступая с боем, полезли туда, куда лезут все проигравшие этого мира, — наверх.

Полуобвалившаяся крыша держала нас — и не держала их: ножки сколопендр скользили по битой черепице, и втаскивать свои два метра на карниз им было неудобно. Неудобно — но можно. И началась самая глупая осада в истории осад: восемь часов, всю ночь, мы втроём сбрасывали с крыши назойливых, блестящих, поющих тварей. Я спихивал их шестом. Барон прыгал по карнизу и бил по ножкам, срывая захват. Куляба дежурил у водостока и поддавал пару. Сколопендры падали, шлёпались в жижу, отряхивались — и лезли снова, не прекращая концерта. Одна, самая настырная, в особо крупных блёстках, извернулась и цапнула меня за ногу — клешня отхватила полботинка, ровно, как ножницами: слава всему, вместе с подошвой, а не с пальцами.

К восьмому часу мы вымотались до звона. Я сидел на коньке крыши, держал шест онемевшими руками и слушал сорок восьмой куплет про ржавчину-подружку. Вариантов не было. Совсем. Вниз — жижа и клешни. Наверх — некуда. Убить — нечем.

Я открыл табличку — просто чтобы увидеть хоть что-то осмысленное:

ДАЙГОН ГРИН. ПРИШЛЫЙ. ЭКСТРАСЕНС.

НАВЫК: СНАЙПЕР. КЛАСС: ЧЁТКИЙ СТРАННИК.

СИЛА 4· ВЛОЖЕНО 354 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 650

ЛОВКОСТЬ 4· ВЛОЖЕНО 251 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 650

ВЫНОСЛИВОСТЬ 5 · ВЛОЖЕНО 449 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 760

ИНТЕЛЛЕКТ 4· ВЛОЖЕНО 528 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 600

МАННА 4· ВЛОЖЕНО 699 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 258

УРОВЕНЬ 21 · НАЧИСЛЕНО ВСЕГО: 2351 · СВОБОДНО: 70

НАЙДИТЕ ПОЛОМКУ.

Семьдесят свободных. За сколопендр не платили — мы не убили ни одной. Даже система на этом этаже не зарабатывала.

И тут всё кончилось.

Голос раздался прямо в воздухе — отовсюду и ниоткуда, поставленный, бархатный, с невыносимой конферансьешной интонацией:

— СМЕНА РЕПЕРТУАРА.

Сколопендры замолчали на полукуплете. Все разом. Помедлили. А потом — я не поверил бы, если б не видел сам, — поклонились: синхронно, всеми передними ножками, с достоинством артистов, отработавших программу, — развернулись и уползли в жижу. Одна за другой, аккуратно, унося свои блёстки под бурую гладь. Через минуту о них напоминали только круги на поверхности и мой недоеденный ботинок на карнизе.

А в стене здания — в глухой, обвалившейся, три раза нами обысканной стене — с мягким театральным скрипом открылась дверь. Высокая. Двустворчатая. За ней было темно, и темнота пахла не жижей — пылью, канифолью и чем-то старым.

Мы переглянулись — я, лемур без сил и чайник с заткнутыми манометрами.

— Репертуар, — сказал я вслух то, что крутилось у всех. — Программа. Наблюдатели. Опять у кого-то по расписанию... что? Антракт?

— Хозяин, — слабым басом произнёс Куляба. — Осмелюсь доложить: моё чутьё на неведомое указывает ровно в эту дверь. Впервые — не вниз.

Выбора всё равно не было — на крыше нас ждал разве что сорок девятый куплет. Измученные, обгрызенные, в одном целом ботинке на троих ходячих, мы сползли с крыши, встали перед дверью — и вывалились в темноту.

Глава 18. Тридцать семь

За дверью была темнота, пахнущая пылью и канифолью, — узкий проход, похожий на театральное закулисье: канаты, блоки, обрывки задника с нарисованными облаками. Он вёл вниз — покатым пандусом, долго, — и кончился второй дверью, простой и железной.

— Семьдесят седьмой, — сказал я, вспоминая. Записник Грукса сгорел в кармане контролёра, но новая голова хранила его страницы, как фотографии. — У Грукса про него была строчка. «Через зал не ходить. Только галереей». И приписка: «Не спрашивать почему».

— А где зал? — спросил Барон.

— Понятия не имею. Увидим — не пойдём.

Я толкнул дверь.

+22.

Семьдесят седьмой был пустошью. Серой, плоской, бескрайней — низкое небо-потолок в мутных разводах, земля в трещинах, ни травинки, ни камня выше колена: десять вёрст голого места, продутого ветром, которому неоткуда было взяться. А в центре пустоши, километрах в трёх, стояло то, к чему стягивался весь этаж, как вода к сливу.

Сначала я подумал — завод. Потом — крепость. Потом Куляба молча протянул мне свой окуляр-манометр, отвинченный и превращённый в подзорную трубу, и я перестал думать и начал смотреть.

Вышки. Периметр колючей проволоки в три ряда. Ряды длинных приземистых бараков. Плац. Здание в глубине — двухэтажное, серое, с трубой, из которой поднимался жирный, медленный дым. И фигурки — на вышках, вдоль проволоки, на плацу: одни ползли ровно, как утюги, другие семенили.

Лагерь. Настоящий лагерь — из тех, о которых я не помнил ничего из прошлой жизни, но узнал мгновенно, всем нутром, как узнают огонь и падение: этому знанию не нужна память, оно старше.

— Хозяин, — сказал Куляба. Голос у него был незнакомый — ровный, без единого лишнего оборота. — Моё чутьё указывает на центральное здание. Там выход с этажа. И там же...

Он не договорил. Ветер донёс запах — тот самый жирный дым, — и я понял, что он не договорил, и был ему благодарен.

Вот и ответ, подумал я. Двумя этажами выше я сидел на крыше и спрашивал у пустоты: где все нормальные люди? Почему за пятьдесят этажей — полтора человека? Куда деваются пришлые, которых заносит сюда, как занесло меня?

Вот сюда они и деваются. Их сводят с этажей — облавами, загонщиками, программами, — свозят в серую десятоверсть и здесь травят и жгут. Конвейер. Машина. Труба с жирным дымом.

Рекогносцировку мы вели два часа, с гребня сухого оврага на краю пустоши. Могучий интеллект — четыре очка, будь они благословенны, — плюс аналитика Кулябы, который, как выяснилось, умел не только в карты: мы считали, чертили в пыли, засекали время. К исходу второго часа у нас было всё, что можно взять наблюдением.

Гарнизон — около сотни единиц. Пятьдесят роботов: ржавые, гусеничные, неповоротливые, как комоды, — но на каждом пулемёт, и повернуть ствол комод успевает быстрее, чем ты добежишь. Пятьдесят цвергов — я услышал слово от Кулябы, опознавшего породу по какому-то из своих тридцати четырёх языков: карлики мне по пояс, лохматые, рогатые, злобные даже в походке, у каждого на поясе тесак в полруки. Патрули — парами, робот плюс цверг, по периметру, интервал семь минут. Прожекторы с вышек — по секторам, с мёртвыми зонами на стыках.

+12. НОВОЕ.

+12. НОВОЕ.

И начальство. Его мы увидели на плацу — и я долго не мог отвести трубу, потому что глаза отказывались складывать увиденное в существо. Червь. Огромный, ползучий, сегментированный червь — метров десять длины, толщиной с автобус, серо-розовый, влажно блестящий, — он возлежал на помосте у плаца, и десяток цвергов суетился вокруг с вёдрами и щётками. Над помостом на двух шестах висела вывеска — не системный ярлык, обычная жестяная вывеска, писанная белой краской, с казённой аккуратностью:

НАЧАЛЬНИК МнгХах-ИО (ЖБАН ВТОРОГО ПОРЯДКА)

— «Ио», — тихо сказал Куляба. — Исполняющий обязанности. Даже здесь, хозяин. Даже это — по штатному расписанию.

Канцелярия смерти. Вывески, чины, порядки. «Жбан второго порядка» — значит, где-то есть первый порядок. Значит, где-то есть тот, кто утверждает штатное расписание лагерей. Я записал этот вывод в новую голову рядом с Проницателем первого ранга и почувствовал, как они там встали рядом — как родные.

Бараков было десять, каждый на сотню душ, — я посчитал окна и нары сквозь щели в досках, когда мы подобрались ближе. Девять стояли пустыми. Пустыми, выметенными, с распахнутыми дверями — как съеденные тарелки. Занят был один. В нём — я досчитал через стену, пятиметровым зрением, по теплу и дыханию — держали тридцать семь. Людей и не только: пару силуэтов с рогами, одного маленького, четырёхрукого, остальные — люди. Пришлые. Последние тридцать семь с верхней половины башни.

Лагерь, построенный на тысячи, доедал последние три десятка. Конвейер почти доработал.

А потом на плацу ударил колокол, и мы увидели казнь.

Их вывели двоих — мужчину и рогатого, со связанными руками, — и поставили не у столбов, как я сперва подумал. Столбы были не для казни. Столбы были для очереди.

Червь сполз с помоста — грузно, волной, сегмент за сегментом, — и поднял переднюю треть туши, и я впервые разглядел его «лицо». На переднем сегменте, в складках серо-розовой плоти, проступали черты человеческой головы: надбровья, переносица, подобие губ — размытые, как лицо под мокрой простынёй, увеличенные до чудовищного и оттого ещё более узнаваемые. Узнаваемость и была хуже всего. Червя можно бояться. Червю с человеческим лицом можно только не верить — а он был.

Потом сегменты раскрылись. Передние кольца разошлись продольно, наизнанку, как лепестки, обнажив внутреннюю полость — влажную, в кольцах мышц и сочащихся протоков, — и цверги баграми подтолкнули первого. Я заставил себя смотреть. Я решил: раз я не могу помешать — я обязан хотя бы видеть.

Червь взял человека целиком, как берут в горсть. Кольца сомкнулись. Изнутри — глухо, коротко — донёсся крик, оборвался, и пошло шипение, как от гашёной извести, и по бокам туши покатилась длинная, неторопливая перистальтическая волна: его растворяли заживо, в пищевой кислоте, быстро и обстоятельно, как это делает машина, которой некуда спешить. Человеческое лицо на переднем сегменте всё это время держало выражение сытой, канцелярской скуки.

Через несколько минут кольца разошлись снова, и червь аккуратно, почти брезгливо, выложил на плац то, что осталось: скелет. Обглоданный добела, чистый, ещё дымящийся, без единого лоскута — кости и только кости. Всё остальное растворилось. Цверги подцепили его крючьями и оттащили ко рву — привычно, буднично, как убирают со стола.

Со вторым было так же. Я досмотрел до конца — каждую секунду, каждую фигуру на плацу — и запомнил как свидетель: на случай, если когда-нибудь найдётся суд, которому понадобятся мои показания.

Когда всё кончилось, над двумя скелетами у рва зажглись бледные, знакомые до тошноты строчки. Система вешает ярлыки только на мёртвых.

РАМИР. ПРИШЛЫЙ.

ХОРТ-ВЕТВЬ. ПРИШЛЫЙ.

Она их посчитала. Разумеется, посчитала. Она всегда всех считает.

Я лежал на гребне оврага, смотрел на строчки, пока они не истаяли, и что-то во мне доворачивалось — медленно, с усилием, как тяжёлый рубильник. Безнадёжность затеи была очевидна: трое против ста, лемур, чайник и один недоделанный Чёткий Странник с семьюдесятью баллами за душой. Любой расчёт — а считать я теперь умел — давал один и тот же ответ: уходить. Найти выход, проскользнуть, спуститься дальше, выжить.

— Считаю нужным доложить, — ровно сказал Куляба. — Вероятность успешного освобождения узников силами отряда — исчезающе мала. Вероятность нашей гибели — велика. Моя рекомендация как аналитика...

Он замолчал. Пар тихо свистнул в его носике.

— Договаривай.

— Моя рекомендация как аналитика не совпадает с моей рекомендацией, хозяин, — сказал чайник. — Профессор говорил: есть расчёты, которые стыдно доводить до конца.

— Тридцать семь, — сказал Барон. Он сидел неподвижно, глядя на лагерь, и хвост его не шевелился. — Их тридцать семь, гроссмейстер. Нас четверо, если считать штаны.

Я выдохнул. Рубильник во мне довернулся до упора.

— Мы не армия, — сказал я. — Освободить всех штурмом мы не можем. Но мы можем сломать что-нибудь важное. Пару диверсий. Погасить прожекторы. Открыть барак. Устроить такой бардак, чтобы у тридцати семи появился шанс — а дальше пусть решает каждый сам. И... — я посмотрел на здание с трубой, — выход всё равно там. Нам в любом случае внутрь.

План собрали за час — лучший план в моей жизни, и по иронии именно ему было суждено прожить меньше всех. Интеллект и аналитика вычертили маршрут: мёртвые зоны прожекторов, семиминутные окна патрулей, ракурсы обзора с вышек, слепое пятно за штабелем бочек у юго-западного угла. Скрытность повели по науке: брошка чуяла каждый направленный взгляд — я знал, когда на нас смотрят, раньше, чем смотрящий понимал, что смотрит; пятиметровое зрение вело нас сквозь стены и заборы, показывая патрули за углом; Сокрытие — драгоценные пятьдесят секунд раз в два часа — мы сожгли один раз, на самом открытом участке, между проволокой и первым бараком.

Два часа. Два часа ужаса на брюхе, в пыли, между смертей — мимо рвов, о которых я не скажу ничего; мимо печей, о которых тем более; мимо пустых бараков, выметенных, как съеденные тарелки, — и к исходу второго часа мы стояли в тени стены центрального здания, у служебной двери, которую мне указало сквозь-стенное зрение.

Внутри было тихо. Коридор, крашенный зелёной казённой краской. Таблички на дверях. Запах карболки и того, о чём я не скажу. Где-то в глубине здания гудело — ровно, по-заводски. Выход с этажа был там, дальше, за этим гулом, — чутьё Кулябы тянуло носик, как компас.

— Зал, — шепнул я, вспоминая Грукса. — Если увидим зал — идём галереей. Только галереей.

Мы сделали по коридору шагов двадцать.

И под потолком, с сухим щелчком, повернулся объектив.

Я почувствовал его взгляд брошкой — поздно, на полсекунды позже, чем следовало, потому что этот взгляд не был живым: стеклянный зрачок в бронзовой оправе, старая оптическая система слежения, и она смотрела прямо на нас. Не сквозь. На. Внутри здания вся наша скрытность — мёртвые зоны, ракурсы, тихие ноги — не стоила ничего: для этих глаз мы были видны, как мухи на белой скатерти.

Объектив довернулся, фиксируя. Где-то в стенах щёлкнуло — раз, другой, по цепочке, как костяшки домино.

И по всему зданию, по всей серой десятоверсти, взвыла сирена.

— ВНИМАНИЕ, — произнёс из-под потолка голос: плоский, жестяной, канцелярский. — ПОСТОРОННИЕ ВНУТРИ ПЕРИМЕТРА. ОБЪЯВЛЯЕТСЯ ОХОТА.

Глава 19. Малое ничего

Мы рванули от объектива вглубь здания — и на первой же развилке инстинкт, натасканный на рубленых строчках, сработал сам: слева распахивался зал — огромный, тёмный, с рядами чего-то, накрытого брезентом, и в глубине его что-то медленно, тяжело ворочалось. «Через зал не ходить. Только галереей». Мы свернули на галерею — узкую, вдоль стены, — и то, что ворочалось в темноте зала, так и осталось неувиденным. Есть советы, которые выполняешь бегом и не оглядываясь. Спасибо, Грукс. Опять.

Первый этаж мы зачистили с ходу, на чистом адреналине: цвергов в здании оказалось всего трое — караул при входе. Первого снял лук — стрела ушла точно в прорезь нагрудника, Снайпер не подвёл. Второго встретил кипяток Кулябы. Третий успел замахнуться тесаком — и получил от меня луком как дубиной и добивающий удар: я отметил отстранённо, что рука больше не дрожит. Ни до, ни после.

+54.

Потом мы поднялись на второй этаж, в узкий коридор с одной лестницей, и забаррикадировались: шкафы, столы, железная бочка, дверная створка. Роботы в здание заехать не могли — гусеничные комоды не брали крыльцо, я видел через стену, как они бессильно тычутся в ступени, — и это уравнивало шансы ровно настолько, чтобы у нас появилась арифметика вместо приговора.

Цверги пошли на штурм через десять минут.

Следующие два часа я помню рвано, кусками, как помнят всякую настоящую драку. Помню тесаки, врубающиеся в шкаф, — щепки летели, как брызги. Помню лук в упор, пращу — пневмошарики щёлкали по рогатым лбам с полусотни шагов, — помню кипяток, свисток, визг. Помню, как тесак достал-таки меня через баррикаду — вскользь, по предплечью: легко, но кроваво. Помню счёт, который вёл Куляба, ровным голосом, как метроном: «Семь, хозяин. Восемь. Девять».

На двенадцатом штурм захлебнулся. Цверги откатились вниз, огрызаясь. Баррикада держалась. Мы дышали.

И тогда над зданием, над всей десятивёрстной пустошью, взревел громкоговоритель — и голос, который в него вошёл, был утробным, влажным, многослойным, как будто говорила сама труба с жирным дымом:

— ВЫ ЛОМАЕТЕ МНЕ ЗАВОД. ВЫ, НИКЧЁМНЫЕ УБЛЮДКИ. Я ВАС УНИЧТОЖУ. Я ВАС СОЖРУ ЖИВЫМИ. НО ВНАЧАЛЕ — ВНАЧАЛЕ ВЫ БУДЕТЕ СТРАДАТЬ.

А потом червь произнёс слово.

Я не смогу его записать. Оно не состояло из звуков, которые записываются: оно прошло по зданию, как судорога по телу, от него заныли зубы и погасла на секунду лампочка под потолком, — и Куляба вдруг сказал изменившимся голосом: «Хозяин. Это мнимое наречие. Я его понял». Но что оно значило, он договорить не успел, потому что внизу, на лестнице, зашевелились наши мертвецы.

Все двенадцать. Они вставали — с рассечёнными нагрудниками, со стрелами в прорезях, — вставали медленно, вразнобой, как встаёт бельё на ветру, и шли на баррикаду снова. А за ними, прикрываясь мёртвыми, как щитами, лезли живые.

Бой разгорелся с новой силой, и это была уже не оборона — это была мясорубка, тёмная, на выдохах, без счёта времени. Мёртвого цверга нельзя убить стрелой: я всаживал их в упор — они шли. Нельзя ошпарить: пар проходил сквозь, как сквозь бельё. Нельзя устыдить: штаны молчали, как молчали на тесте и бурьяне.

И вот тут в дело вступил Ножик усреднённой справедливости.

Я выхватил его от отчаяния, когда первый мертвяк перевалился через баррикаду, — рубанул наотмашь, ни на что не надеясь... и мёртвый цверг осыпался. Не упал — осыпался, разом, как обрезанная марионетка, и не встал больше. Ножик, бесполезный против живых, деревянный против репейников и лент, — мёртвых он упокаивал на раз. Одно касание — и всё: кончено, отпущено, закрыто.

«Применять строго по назначению». Вот оно, значит, какое, назначение. Восстановление порядка там, где его сломали. Мёртвое должно лежать. Проклятое должно кончиться. Усреднённая справедливость — не высшая, не карающая: просто среднее арифметическое между «как есть» и «как должно быть», подведение баланса.

Я стоял на баррикаде с ржавым мачете и подводил баланс. Живых встречали лук, праща и кипяток. Мёртвых — Ножик. Куляба считал. Барон срывал захваты. Час — час этой мясорубки, отчаянной, монотонной, страшной, — и на исходе часа в опустевшее здание не заходил больше никто. Лестница была завалена неподвижным. Снизу не доносилось ни шага.

+162.

+216.

Скопом и скопом — она опять не разбирала, где живые, где дважды мёртвые. Я сидел на баррикаде, перетягивал предплечье и не чувствовал ничего, кроме звона в ушах.

И тогда громкоговоритель заговорил снова — медленнее, спокойнее и оттого страшнее:

— НУ ЧТО Ж, УБЛЮДКИ. ВЫ ВСЁ РАВНО НЕ НАЙДЁТЕ ВЫХОД. Я ПОДОЖДУ, ПОКА ВЫ СДОХНЕТЕ ОТ ГОЛОДА. А ПОКА ЖДЁМ — Я УБЬЮ ВСЕХ ПРИШЛЫХ. В НАЗИДАНИЕ. УСТРОЮ ГЕКАТОМБУ. НАЧНЁМ ЧЕРЕЗ ДЕСЯТЬ МИНУТ, С САМЫХ МАЛЕНЬКИХ.

Тишина, которая упала после этого, была хуже любого штурма.

Это была провокация. Разумеется, провокация — учебник, страница первая: выманить из укрепления тем, чем выманивается любой, у кого внутри осталось живое. Я знал это. Четырёхочковый Интеллект разложил мне это за полсекунды, с ракурсами и вероятностями, и вывод у него был простой: сидеть. Сидеть, ждать, искать выход. Тридцать семь минус двое — не твоя арифметика, Дайгон. Ты не можешь спасти всех. Ты вообще никого не обязан...

— СТОЙ! — заорал я, и мой голос сорвался. — СТОЙ! Я ВЫХОЖУ! НЕ УБИВАЙ НИКОГО!

...Не обязан. Но не мочь иначе — это не про обязанность.

Собирались мы три минуты. Я наклонился к Кулябе и сказал тихо, в самый манометр: «По моему сигналу — пой. Как в лабиринте. От души». Отдал Барону лук и колчан, Ножик и свисток — «если что, уводи всех вниз, ты знаешь как». Барон взял и ничего не съязвил, и от этого было страшнее всего. А в кулаке я зажал пузырёк — мутный, тёмный, запечатанный воском. Малое Ничего. «Применять крайне осторожно и в случае крайней необходимости».

Необходимость была крайней настолько, насколько бывает.

Меня взяли у выхода — остатки цвергов, полтора десятка, злых, помятых, — обыскали грубо, нашли пузырёк, вырвали из кулака. Скрутили руки за спиной. Повели через плац — мимо столбов, мимо рва, туда, где на помосте, под своей жестяной вывеской, ждал червь.

Вблизи он был ещё хуже, чем в трубу. Гора влажной сегментированной плоти, и на переднем сегменте — то самое лицо, размытое, человеческое, с выражением сытого канцелярского предвкушения. Меня поставили на колени в двух метрах от помоста. Пузырёк цверг брезгливо швырнул на утоптанную землю — туда же, в двух метрах, между мной и червём: мусор, отобранный у смертника, не стоящий даже кармана.

— ЖАЛКИЙ УБЛЮДОК, — прогудел МнгХах-ИО, и лицо его сложилось в улыбку, от которой хотелось развидеть всё и навсегда. — СЕЙЧАС ТЫ БУДЕШЬ СОЖРАН. МЕДЛЕННО. Я УМЕЮ МЕДЛЕННО.

И передние сегменты начали раскрываться — продольно, наизнанку, как лепестки, обнажая влажную полость в кольцах мышц, и меня обдало жаром и кислым смрадом пищеварения.

— КУЛЯБА! — заорал я. — ДАВАЙ!

Из здания ударил бас.

Инфразвуковой, костный, страшный — песня Почтенного Кулябы покатилась через плац, как невидимый каток: цверги взвыли и зажали уши, задребезжала жестяная вывеска, и даже червь — даже червь! — на пол-удара сердца запнулся, и раскрытые сегменты его дрогнули.

Пол-удара сердца мне и было нужно.

Пузырёк лежал в двух метрах. Сорок граммов — стекло, воск, содержимое. Мой предел — двадцать.

Я вцепился в него телекинезом — всем, что было: манной, злостью, страхом, тридцатью семью чужими жизнями, — и предел затрещал у меня в голове, как баррикада под тесаками. Из носа плеснуло горячим. Мир накренился. Сорок граммов — не поднять... а мне и не надо поднимать, поймал я последнюю ясную мысль, мне надо швырнуть.

Пузырёк сорвался с земли, как пуля.

Он влетел точно в раскрытое жерло — Снайпер, будь благословен и ты, — и где-то в глубине влажной полости беззвучно лопнул.

Ничего не произошло.

Секунда. Другая. Червь замер... и засмеялся — утробно, влажно, всей тушей, и сегменты его заходили от хохота:

— И ЭТО?! И ЭТО БЫЛ ТВОЙ ПЛАН, УБЛЮ...

И тут он исчез.

Не весь. Это было самое жуткое — не весь: средняя часть туши, две трети червя, от третьего сегмента до хвоста, просто... свернулась внутрь. Как втягивается рукав, вывернутый наизнанку, как схлопывается пузырь — внутрь, в точку, в ничто, беззвучно и мгновенно, без крови, без взрыва: было — и не стало. Малое Ничего. Очень, очень малое — по меркам самого Ничего.

Остаток червя — передняя треть с человеческим лицом — секунду висел в воздухе на опоре, которой больше не существовало, а потом упал на помост с мокрым шлепком. Лицо его выражало недоумение. Огромное, искреннее, почти детское недоумение существа, от которого внезапно осталась треть.

Конвоиры стояли столбами. Я не стал ждать, пока они очнутся: пневмошарики лежали у меня в нагрудном кармане — их не отобрали, кому нужны шарики, — и телекинезная очередь, хлёсткая, в упор, выбила четверых ближних раньше, чем первый из них поднял тесак. Остальные побежали. По всей пустоши, бросая тесаки, вереща, разбегались цверги; гусеничные комоды замерли, где стояли, — некому стало приказывать.

Я подошёл к помосту. Треть червя ворочалась и смотрела на меня человеческим лицом.

— Кто утверждает штатное расписание? — спросил я. — Кто над Жбаном первого порядка?

Лицо искривилось. Влажный голос был еле слышен:

— ...ты... не найдёшь... выход...

— Найду, — сказал я. — Я всегда нахожу. Работа такая.

Ножик усреднённой справедливости — Барон принёс его мне, молча вложил в руку — подвёл баланс одним касанием.

+300. МНГХАХ-ИО. ЖБАН ВТОРОГО ПОРЯДКА.

+72.

Она повторила его чин. До последней буквы, по вывеске — педантичная, как всегда. Я стоял над помостом и думал, что где-то в её недрах теперь лежит строчка: «Жбан второго порядка, упокоен» — и кто-то, утверждающий штатные расписания, однажды прочтёт её и заинтересуется, кто подписал.

Пусть интересуется. Я оставил подпись сознательно.

Барак мы открыли через десять минут — сбили замок, распахнули двери, и тридцать пять человек и нелюдей щурились на нас из полутьмы, не веря, не выходя, ожидая подвоха. Первым вышел старик — сухой, жилистый, с косичкой седых волос и глазами, которые видели столько, что уже не боялись. За его плечо держалась девочка — маленькая, лет десяти на вид, худая до прозрачности, со взглядом старше стариковского.

— Дел Юнькай, — представился старик с коротким поклоном. — Повар. Бывший повар, бывший караванщик, бывший много кто. А это Либоо, внучка. Мы... — он посмотрел на пустой помост, на разбегающихся цвергов, на трубу, которая впервые за годы не дымила, и голос его дрогнул на ровном месте: — Мы уже посчитали свои дни, господин. Кому сказать спасибо?

— Системе не говорите, — сказал я. — Она не разбирается.

+185. ИСПРАВЛЕНИЕ.

Остаток дня был длинным и человеческим: расспросы, разговоры, костры — впервые за годы на этой пустоши горели костры, у которых не стояли часовые. Люди уходили — по одному, группами, наверх и вниз, обнимая нас, плача, унося еду со складов лагеря. К вечеру у нашего костра остались двое: старик с косичкой и девочка, которая за весь день не сказала ни слова, но неотрывно, серьёзно, изучающе смотрела на Барона.

— Возьмите нас с собой, — сказал Дел Юнькай просто. — Вниз, вверх — всё равно. Я готовлю так, что ваш медный друг заплачет от зависти. Либоо... — он положил руку на плечо внучки, — Либоо видит сны, которые сбываются. Иногда это полезно. Иногда это то, из-за чего мы здесь оказались. Нам нельзя одним, господин. А вам, сдаётся мне, нельзя без людей.

Я посмотрел на Барона. Барон посмотрел на девочку, которая смотрела на него, — и впервые в жизни первым отвёл взгляд.

— Отряд, — сказал я. — Голосуем.

Глава 20. Отряд «Спуск»

Голосование о приёме в отряд длилось четыре секунды и вошло в нашу историю как самое единогласное.

— За, — сказал я.

— За, — прогудел Куляба. — С условием: рецептами делиться.

— За, — сказал Барон. — С условием: я не нянька, хвост не трогать, галеты мои.

Либоо, не говоря ни слова, подошла и села рядом с Бароном. Просто села — и через минуту Барон, самое несентиментальное существо трёх кластеров, лежал хвостом поперёк её колен и делал вид, что так и было задумано.

— Принято единогласно, — подытожил я.

А потом Дел Юнькай приготовил ужин, и мы поняли, что до этого вечера не ели никогда.

Из лагерных складов — крупа, жир, сушёное мясо, какие-то корешки, которые старик перебрал длинными пальцами, отбраковав половину, — он соорудил на костре похлёбку. Обычную похлёбку в мятом котле. Я не знаю, что он с ней сделал. Я съел три миски и удержался от четвёртой только потому, что Куляба смотрел на старика взглядом, в котором профессиональная ревность боролась с религиозным восторгом.

— Я требую рецепт, — сказал он наконец, сдаваясь. — Для архива кафедры. Наука должна знать.

— Наука, — Дел Юнькай усмехнулся в седые усы, — тут ни при чём. Соль вовремя — вот и вся наука, медный.

У этого костра — первого за долгое время, у которого никто не стоял на часах со страхом в спине, — мы услышали их историю.

Они были не отсюда. И не с моей стороны — не из мира, где остался белый дом с деревянной лестницей: Дел Юнькай рассказывал о караванных путях через Рыжую пустыню, о городах на сваях над солёными озёрами, о двух лунах — младшей и старшей, — и я слушал и понимал со странным холодком, что пришлые сыплются в эту башню не из одного мира. Из многих. Башня стояла на перекрёстке такого количества «откуда», что моя амнезия начинала казаться мелкой бытовой неприятностью.

— Караван шёл на юг, — рассказывал старик, глядя в огонь. — Сорок повозок. Вся моя семья: сыновья, невестки, внуки... Либоо за неделю говорила: не ходите через Стеклянную балку. Видела во сне. У нас её слушали вполуха — блаженная, мол, девочка, сны у неё... Я один поверил — да что толку: караван-баши не я. — Он помолчал. — В балке земля разошлась. Не землетрясение — просто разошлась, как занавеска. Помню, как падали повозки. Помню, как я держал её за руку. Очнулись мы вдвоём — на каменном полу, на этаже с жёлтым туманом. Остальных... остальных я больше не видел. Ни живыми, ни мёртвыми. Ни в каких списках.

Полгода они выживали на девяностых этажах — старик с внучкой, повар с блаженной, — пока не попались облаве цвергов. Про лагерь Дел Юнькай сказал одну фразу: «Там было триста человек, когда нас привели» — и я запомнил её навсегда, потому что арифметику этой фразы я знал теперь лучше всех живых.

А потом заговорила Либоо.

Впервые за два дня — тихим, ровным, очень серьёзным голосом человека, привыкшего, что ему не верят:

— Я видела вас за девять дней. — Она смотрела в костёр, и отблески ходили по её худому лицу. — В бараке. Видела клетчатые штаны. Видела чайник, который поёт, и от песни падают стены. Видела, как червь становится короткий. Я рассказала — надо мной смеялись. Тётушка Ора плакала и говорила: не рассказывай такое, девочка, надежда хуже смерти. — Либоо подняла глаза на меня. — А я досмотрела сон до конца. Дальше вы идёте вниз. Долго. Там, внизу, есть большая дверь. Очень большая. Больше дома. И она... — девочка помолчала, подбирая слова, — она открывается. Но не снаружи. Изнутри.

Стало тихо. Только костёр трещал, и где-то в глубине башни — теперь уже совсем близко, этажей на сорок ниже, — гулко ударило. Либоо даже не вздрогнула. Она кивнула удару, как знакомому.

— Вот это, — сказала она, — тоже было во сне. Оно считает до двери.

Я решил, что о снах Либоо мы будем говорить утром, днём и в любое время, когда она захочет, — и что верить ей я буду с первого слова. Опыт башни подсказывал: цена неверия здесь — «тётушка Ора плакала».

— Ладно, — сказал Барон, нарушая тишину, потому что кто-то должен был. — Раз у нас теперь целая организация — предлагаю выбрать руководство. Выдвигаю себя. Программа: галеты, дисциплина, никакого пения.

— Голосую за хозяина, — немедленно прогудел Куляба.

— За Дайгона, — сказал Дел Юнькай.

Либоо молча показала на меня пальцем.

— Продажные души, — вздохнул Барон. — Ладно. Пусть будет гроссмейстер. Но я — серый кардинал, это не обсуждается.

— Принято, — сказал я. — Лидер — я, кардинал — ты, наука — Куляба, кухня — Дел, разведка будущего — Либоо.

И в этот момент система показала, что всё слышала.

Окно развернулось не у меня перед глазами — оно повисло над костром, посреди круга, видимое всем: я понял это по тому, как разом вскинулись все головы. Впервые за два месяца она говорила не со мной одним:

ЗАРЕГИСТРИРОВАН ОТРЯД.

ЛИДЕР: ДАЙГОН ГРИН.

СОСТАВ: 5.

НАЗВАНИЕ ОТРЯДА?

— «Великолепный Барон и свита», — тут же предложил кардинал.

— «Экспедиция профессора Стайвинского, посмертная», — пророкотал Куляба.

— «Спуск», — тихо сказала Либоо.

Окно мигнуло — и приняло решение раньше, чем мы проголосовали:

ОТРЯД «СПУСК» ЗАРЕГИСТРИРОВАН.

ДОСТУПНЫ ФУНКЦИИ ОТРЯДА:

— СОСТАВ: ПАРАМЕТРЫ УЧАСТНИКОВ (ДОСТУП: ЛИДЕР).

— ОБМЕН: ПЕРЕДАЧА БАЛЛОВ МЕЖДУ УЧАСТНИКАМИ. КОМИССИЯ 20%.

— УСИЛЕНИЕ: ВРЕМЕННАЯ ПЕРЕДАЧА СВОЙСТВА АРТЕФАКТА УЧАСТНИКУ. ОДНО ЗА РАЗ.

— Она умеет слушать, — сказал Дел Юнькай с уважением и опаской.

— Она всегда слушает, — сказал я. — Привыкайте.

«Состав» я открыл первым — и залип надолго.

ОТРЯД «СПУСК». СОСТАВ.

ДАЙГОН ГРИН. ПРИШЛЫЙ. ЭКСТРАСЕНС. УРОВЕНЬ 21. КЛАСС: ЧЁТКИЙ СТРАННИК.

ДЕЛ ЮНЬКАЙ. ПРИШЛЫЙ. УМНИК. УРОВЕНЬ 14.

ЛИБОО. ПРИШЛАЯ. УРОВЕНЬ 6. МАННА 3.

ПОЧТЕННЫЙ КУЛЯБА. АРТЕФАКТ. КЛАСС Т-4. ВЛАДЕЛЕЦ: ДАЙГОН ГРИН.

БАРОН. СОКРЫТО.

Я перечитал последнюю строчку раз десять.

Дел Юнькай оказался Умником четырнадцатого уровня — «а что вы хотели, господин лидер: полвека караванной бухгалтерии», — и это было понятно. Либоо — шестой уровень, из которого половина сидела в манне: тройка манны у ребёнка, который не покупал ни одного очка осознанно. Сны, которые сбываются, — это была манна, дикая, самородная, и я вспомнил, как дёшево система отдавала эту ветку мне, и что-то начало складываться, но не сложилось — пока. Куляба значился артефактом, что мы и так знали.

А Барон значился — «СОКРЫТО».

Не «местный». Не «зверь». Не пустая строка, как над живыми. Слово. У системы, которая посчитала червя по вывеске и мертвецов по бейджикам, — у неё было слово для моего лемура, и слово это было «СОКРЫТО».

— Барон.

— Не задавай вопросов, на которые... — начал он привычно, заглянул мне через плечо в окно — и осёкся. Долго смотрел. Потом очень тихо сказал: — Я не знал, что там так написано.

И отвернулся к костру. И я впервые видел, чтобы Барон что-то не знал — и чтобы это его напугало.

Функции мы испытали до полуночи, потому что новые игрушки не ждут утра.

Обмен работал просто и грабительски: я передал Делу Юнькаю двести баллов — дошло сто шестьдесят. Либоо отправил сто пятьдесят — дошло сто двадцать. Пятая часть испарялась в пути, в карман неизвестно кому.

— Двадцать процентов, — сказал я потолку пустоши. — Ты ростовщик.

Система не обиделась. Система никогда не обижается — себе дороже.

Зато теперь у старика было на что подтянуть Выносливость, а у Либоо... Либоо посмотрела на свою табличку — я видел, как расширились её глаза, когда перед ней впервые встали её собственные цифры с балансом, — и сказала, что подумает. Основательный ребёнок. Уважаю.

Усиление оказалось интереснее: лидер мог на время одолжить участнику одно свойство одного артефакта. Мы попробовали на Бароне — я передал ему Сокрытие, и лемур исчез из виду на пятьдесят секунд, а вернувшись в видимость откуда-то сверху, с несвойственным ему энтузиазмом объявил, что «беру свои слова про бесполезное руководство назад, гроссмейстер: с этой штукой я вам разведаю хоть преисподнюю».

Напоследок я сходил в манну — двести пятьдесят восемь, дешевле не бывало и уже не будет:

-258. МАННА 5.

УРОВЕНЬ 22.

НОВОЕ СВОЙСТВО: ПАМЯТЬ ВЕЩЕЙ (СОЗНАТЕЛЬНОЕ ЧТЕНИЕ).

Ледяной глоток прошёл до дна — и я понял, что мне дали. То, что раньше случалось со мной само — видение от значка, сон от записника, — теперь лежало в руке рукоятью вперёд: взять вещь и спросить её о прошлом. Сознательно. По своей воле.

Я посмотрел на брошку у себя на груди. Подарок Юи-Кан, растущий от всего подряд, помнящий — что? Чьи руки? Какую историю?

— Позже, — сказал я себе вслух. — Выспавшись. Это разговор не на ночь.

Напоследок, как положено лидеру, я открыл «Состав» ещё раз — теперь полностью, с уровнями и цифрами. Полагалось знать своё войско в лицо и в числах:

ОТРЯД «СПУСК». ПОЛНЫЙ СОСТАВ.

ДАЙГОН ГРИН. ПРИШЛЫЙ. ЭКСТРАСЕНС. НАВЫК: СНАЙПЕР. КЛАСС: ЧЁТКИЙ СТРАННИК.

УРОВЕНЬ 22 · СИЛА 4 · ЛОВКОСТЬ 4 · ВЫНОСЛИВОСТЬ 5 · ИНТЕЛЛЕКТ 4 · МАННА 5 · СВОБОДНО: 497.

ДЕЛ ЮНЬКАЙ. ПРИШЛЫЙ. УМНИК.

УРОВЕНЬ 14 · СИЛА 2 · ЛОВКОСТЬ 2 · ВЫНОСЛИВОСТЬ 3 · ИНТЕЛЛЕКТ 5 · МАННА 2 · СВОБОДНО: 213.

ЛИБОО. ПРИШЛАЯ.

УРОВЕНЬ 6 · СИЛА 1 · ЛОВКОСТЬ 1 · ВЫНОСЛИВОСТЬ 1 · ИНТЕЛЛЕКТ 0 · МАННА 3 · СВОБОДНО: 141.

ПОЧТЕННЫЙ КУЛЯБА. АРТЕФАКТ. КЛАСС Т-4. ВЛАДЕЛЕЦ: ДАЙГОН ГРИН.

СВОЙСТВА: КИПЯЧЕНИЕ · КАРТЫ · 34¼ ЯЗЫКА · ПЕНИЕ (НЕ РЕКОМЕНДУЕТСЯ) · ПОИСК НЕВЕДОМОГО.

БАРОН. СОКРЫТО.

УРОВЕНЬ: СОКРЫТО · ПАРАМЕТРЫ: СОКРЫТО.

Я разглядывал эту табличку и не знал, смеяться или гордиться. Пятёрка интеллекта у старика — Дел Юнькай был умнее меня, и это радовало: хоть кто-то. Ноль интеллекта у Либоо при тройке дикой манны — система, видимо, считала, что видеть будущее и решать задачки — разные ремёсла. Чайник с перечнем свойств длиннее моего. И лемур, у которого сокрыто было теперь всё, включая уровень, — как будто система, попавшись один раз, задёрнула занавеску целиком.

Небогатое войско для войны с этой башней. С другой стороны — у Грукса и такого не было.

Мы уже расходились от костра — Дел с Либоо в барак, выметенный и отмытый, Куляба на пост, — когда система выдала последнее окно этого длинного дня. Снова над костром. Снова для всех.

ОТРЯДУ «СПУСК» ДОСТУПЕН ВЫБОР ФРАКЦИИ:

ЧИНИТЕЛИ.

ЛОМАТЕЛИ.

СТРАННИКИ.

НАБЛЮДАТЕЛИ.

УПЫРИ.

ВЫБОР ОКОНЧАТЕЛЕН. СРОК НЕ ОГРАНИЧЕН.

Мы стояли вокруг гаснущего костра — человек без памяти, старик из-под двух лун, девочка, которая видит будущее, чайник, лемур с сокрытой строкой, — и молча смотрели на пять слов.

Чинители. Ломатели. Значит, поломку не только ищут — есть те, кто её чинит, и те, кто ломает дальше, и тех и других достаточно, чтобы система вешала на них ярлыки фракций. Странники — я невольно вызвал собственную табличку, где с недавних пор значилось: «КЛАСС: ЧЁТКИЙ СТРАННИК». Совпадение? В этой башне я разучился верить в совпадения. Наблюдатели — а у меня в мешке лежала пустая пачка с надписью «ПАЁК НАБЛЮДАТЕЛЯ», отобранная у зелёного человечка, который испарился со словами «такого в программе не было».

А Упыри...

Я вспомнил салфетку за воротником Родриго. Безупречные улыбки постояльцев «Жемчужины». Жирный дым над трубой лагеря. Если это была фракция — официальная, признанная, с ярлыком от системы, — то многое из того, что я считал случайным злом этой башни, разом вставало в строй. У зла здесь было членство.

— Ну что, отряд «Спуск», — сказал я. — Кажется, до сих пор мы читали пролог.

Глава 21. Красные нити

Совет по фракциям занял всё утро и половину котелка чая номер три.

Чинителей отмели быстро — «чинить то, не знаю что, по чужому штатному расписанию» — спасибо, мы видели, как выглядят здешние штатные расписания. Ломателей — ещё быстрее: ломать в этой башне и без нас было кому. Упырей не обсуждали вовсе: Дел Юнькай просто посмотрел на меня, и мы одновременно вспомнили одно и то же. Странники соблазняли — слово из моей же таблички, — но именно это меня и останавливало: вступать во фракцию, которая уже как-то записала меня в свои, не спросив, — нет уж. Сначала выясним, кто и когда расписался за Дайгона Грина.

— Наблюдатели, — подытожил я. — Они смотрят. Записывают. Не вмешиваются — ну, почти: один вон вмешался в мой голод двумя пачками драже. Мы всю дорогу только это и делаем: смотрим, запоминаем, идём дальше. И потом... — я похлопал по мешку, где лежала пустая пачка с пирамидкой, — у них лучшие пайки в башне.

— Голосую за пайки, — сказал Барон.

Проголосовали единогласно. Окно упало над костром немедленно — она, как всегда, слушала:

ФРАКЦИЯ ОТРЯДА «СПУСК»: НАБЛЮДАТЕЛИ.

РАЗОВЫЙ БОНУС ВСТУПЛЕНИЯ: +1 ИНТЕЛЛЕКТ. ВСЕМ УЧАСТНИКАМ.

И по отряду прокатилась волна.

Я ощутил знакомую генеральную уборку в голове — пятый интеллект встал на полку беззвучно и бесплатно, первое очко за два месяца, за которое не пришлось платить. Дел Юнькай выпрямился, и глаза его на секунду стали прозрачными, как у человека, которому только что разложили по полочкам вселенную: шестёрка интеллекта, старик официально стал самым умным существом отряда, а возможно, и этажа. Либоо моргнула, посмотрела на свои руки, потом на нас — и сказала с новой, незнакомой чёткостью:

— Теперь я умею рассказывать сны.

Только Куляба гремел крышечкой в праведном негодовании: артефактам бонус оказался не положен — «ДИСКРИМИНАЦИЯ ПО ПРИЗНАКУ МЕДИ, ХОЗЯИН, Я БУДУ ЖАЛОВАТЬСЯ В КАНЦЕЛЯРИЮ». Барон на вопрос, получил ли он свой плюс, ответил: «Сокрыто», — и с тех пор отвечал так на всё, включая «передай галету».

Цены в моей табличке, впрочем, отреагировали на дармовое очко без всякой благодарности: тело подскочило за семьсот, интеллект — семьсот сорок, и только манна держалась своих смешных трёхсот пятнадцати. Система продолжала гнуть свою линию.

Выход с лагерного этажа был там, где ему и полагалось, — в сером здании, за гулом, теперь мёртвым. Мы спустились длинной винтовой шахтой, и семьдесят шестой встретил нас запахом камня и капели.

+22.

Пещеры. Настоящие, дикие: гроты в три света, сталактиты с дом высотой, светящиеся жилы в стенах — голубые, тёплые, живые на ощупь (я не трогал; я теперь вообще ничего не трогал голыми руками — годы тренировок). Эхо умножало каждый шаг на четыре. Куляба семенил, вертя носиком: «Неведомое, хозяин, тут неведомого — залежи!»

Змеелюды взяли нас в кольцо на втором часу пути — из теней, из расщелин, беззвучно, как умеют только те, кто дома. Полтора десятка: чешуя от серо-зелёной до бронзовой, вертикальные зрачки, копья с костяными наконечниками — и шипение, многоголосое, со всех сторон, от которого волосы вставали дыбом.

+12. НОВОЕ.

— Куляба, — сказал я, медленно поднимая пустые руки. — Переводи.

— Ссслабое мясссо, — добросовестно перевёл Куляба. — Жирное мясссо. Медное мясссо... это, полагаю, про меня, хозяин, и это анатомически безграмотно... Сссъесть всссех.

Копья качнулись. Брошка жгла холодом, как прорубь. И тут вперёд выполз старший — крупный, седочешуйный, с посохом из сталагмита, — посмотрел на нас долгим вертикальным взглядом и прошипел длинную фразу, от которой Куляба удивлённо присвистнул носиком.

— Хозяин. Он говорит... он говорит: или вы станете едой, или — он предлагает сделку. Их принцесссу... принцессу Сши забрали пещерные пауки. В Гнездо. Племя не может войти — пауки чуют змеиную кровь за сто шагов. А вы — не змеи. Он говорит: верните дитя — и племя проводит вас вниз тайными тропами. Не вернёте... — Куляба помолчал, — вариант номер один.

Мы отошли на совет к стеночке — насколько можно отойти на совет, когда вокруг полтора десятка копий.

Расклад был честный, как всё в этой башне: драться со змеелюдами прямо тут — перспектива сомнительная; идти к неведомым пещерным паукам — перспектива ещё сомнительнее. Но змеелюды — вот они, здесь, с копьями. А пауки — они там. В башенной арифметике «там» всегда лучше, чем «здесь».

— Идём к паукам, — сказал я.

По дороге к Гнезду — час хода по нижним галереям, с провожатыми-змеелюдами, держащимися на почтительном отдалении, — мы строили тактику. Дел Юнькай с новой шестёркой интеллекта раскладывал операцию, как раскладывал специи: по порядку, по весу, по времени. И тут Либоо потянула меня за рукав.

— Мне было видение. Сейчас, на ходу. — Она говорила своей новой, чёткой манерой, экономно, как Грукс писал. — Пещера. Большая, с кристаллами. Между кристаллами — нити. Белые нити — просто паутина. Красные нити — нельзя касаться. Совсем нельзя. Красные ведут к Большому.

— К какому Большому?

— Не знаю. Оно спит в глубине. Оно просыпается, если тронуть красное.

С единицей интеллекта девочка формулировала внятнее иного взрослого. Я запомнил дословно: не касаться красных нитей. План сложился окончательно: скрытая операция. Барон — с одолженным Сокрытием и видением Либоо в инструктаже — идёт за принцессой, тихо, по стеночке, мимо красного. Мы — отряд отвлечения: встаём у входа в Гнездо и шумим так, чтобы всё паучье население смотрело на нас и только на нас.

— Почему опять я? — спросил Барон, принимая невидимость.

— Потому что ты лучший, — сказал я честно.

— Подхалим, — сказал Барон и исчез.

Гнездо открылось за поворотом: гигантский грот, заросший кристаллами — от пола, от стен, гроздьями, — и всё это перетянуто паутиной: белые полотнища, белые канаты, белые мосты. И красные нити — редкие, тонкие, натянутые, как струны, поблёскивающие между кристаллами на разной высоте. Я видел их и без предупреждения не отличил бы от бликов. Спасибо, Либоо.

А потом из тоннелей, с потолка, из-за кристаллов полезли хозяева, и началась маленькая война.

Мы приняли бой с порога — узкое место, каменный завал по флангам, отступать некуда и незачем. Пауки шли волнами: с собаку размером, глянцевые, прыгучие, плюющиеся клейкой дрянью. И у нас — впервые за всю мою башенную жизнь — было всё, что положено настоящему отряду: лук и телекинезная праща работали на дистанции, Куляба держал ближний рубеж паром и кипятком, а за спинами звучал ровный, сухой голос Дела Юнькая, который видел бой, как шахматную доску:

— Дайгон — верхний левый, на кристалле! Пар — два шага влево, они обходят по стене! Три сверху, на нитях, — праща! Не трать стрелы на мелких!

+12. НОВОЕ.

Это работало. Боги этой сумасшедшей башни, это работало: пауки падали, скатывались, отступали и снова шли, а мы стояли — час, потом другой, тяжёлая, муторная, небезопасная работа, но работа, а не бойня. Я уже начал верить, что мы вытянем на классе...

И тут на сцену выполз Он.

Сначала пришла вибрация — пол задрожал мелко и подло. Потом из чёрного зева центрального тоннеля показались ноги — суставчатые, толщиной с колонну, — и в грот выдавился паук размером с дом. Чёрно-серебряный, в наростах, похожих на броневые плиты, с гроздью глаз, горевших ровным оранжевым. Над ним висел ярлык — над живым, и от этого было только хуже:

ТИРАНИД ИНКАССАТОР. КЛАСС Т-7.

Класс. Т-семь. У этажей были номера с буквой Т. У моей брошки — класс Т-3. У Кулябы — Т-4. А у этой твари — Т-7, и я с оглушительной ясностью понял, что все эти два месяца башня показывала мне мелочь из своей картотеки.

Инкассатор открыл жвалы и плюнул. Струя огненной кислоты — не лимонной, настоящей, шипящей белым пламенем по камню — прошла по нашей позиции, как коса по траве. Мы брызнули в стороны. Вторым плевком он накрыл рубеж Кулябы — чайник принял удар на медный бок, вскрикнул басом, и прямым попаданием ноги-колонны его вышибло из рядов: он загремел, покатился, звеня и подпрыгивая, вниз по каменному склону, в темноту дна пещеры, и звон этот оборвался где-то очень далеко.

— КУЛЯБА!

Ответа не было. Третий плевок я почти пропустил — кислота хлестнула по камню рядом, брызги достали предплечье, прожгли рукав и кожу. Брошка орала холодом непрерывно. Инкассатор пёр на нас, и стрелы отскакивали от его брони, как мои пневмошарики от сколопендр.

— Дел! — заорал я, выдёргивая из колчана предпоследнюю стрелу. — Уводи Либоо! Верхняя галерея, к змеям! ЭТО ПРИКАЗ!

Старик не стал спорить — умный человек знает цену секундам: подхватил девочку, и они канули в боковой лаз. Я остался один против кластера Т-7 — с луком, пращой и ножиком, который наверняка счёл бы эту тварь «не своим назначением».

И тогда со дна пещеры, из темноты, куда укатился мой чайник, поднялся звук.

Бас. Родной, медный, инфразвуковой бас — помятый, дребезжащий на верхах, но живой: Почтенный Куляба пел со дна пропасти, без приказа, из последних контуров радости, — и пещера отозвалась. Кристаллы завибрировали. Паутина — белые полотнища, канаты, мосты — начала лопаться: прядь за прядью, с сухим звоном, целыми ярусами, и пауки, повисшие на своих нитях, посыпались вниз, и по гроту покатился их визг — тонкий, стеклянный, отовсюду. Паучье воинство дрогнуло и хлынуло в тоннели.

А Инкассатор взбесился. Гигант развернулся на звук, потерял меня из виду, снова нашёл — и в два кошмарных скачка оказался рядом. Жвалы сомкнулись на моей ноге — голень взорвалась болью, белой, всеобъемлющей, я услышал собственный крик со стороны... и увидел прямо перед собой гроздь оранжевых глаз.

В упор. С двух метров. Промахнуться было невозможно даже умирая.

Я всадил последнюю стрелу в центральный глаз — по самое оперение, всем телом, с криком, — и, видимо, за глазом у него жил тот самый нервный узел, потому что Тиранид Инкассатор, класс Т-7, застыл. Весь, разом, на полушаге. Жвалы разжались. Ноги-колонны подломились по очереди, как у складного стола, туша осела на камни...

...и распалась. Не сгнила, не растеклась — распалась, как рассыпаются в этой башне те, кому подвели баланс: сухо, аккуратно, в серую пыль, осевшую ровной конической горкой.

А на вершине горки что-то тускло блеснуло серебром.

Я полз к ней на локтях — нога не работала, в глазах плыло, — полз, потому что уже видел такое. Сто одиннадцатый этаж, фудкорт, чёрный многогранник над мёртвым бегуном, аккуратная горка пыли — и маленький блестящий предмет на вершине, к которому я тогда не решился подойти. Тот самый. Точь-в-точь.

Маленький серебряный цилиндр — с палец длиной, гладкий, тёплый, невозможно тяжёлый для своего размера. Я дотянулся и взял его в руку — голыми пальцами, потому что сил на тряпочки уже не осталось.

КОНЦЕНТРАТ УИ. 7 ПОРЯДОК.

ПРИМЕНЯТЬ ПО НАЗНАЧЕНИЮ.

УИ, подумал я мутно. Седьмой порядок. Применять по назначению — по какому, ты, бухгалтерия, хоть раз в жизни скажи по какому...

И темнота, которая давно ждала на краю, забрала меня целиком.

...В себя меня привёл настойчивый медный тычок в плечо. Потом ещё один. Я разлепил глаза: надо мной, помятый, в паучьей слизи, с погнутым носиком, стоял Куляба и подпихивал меня, как будильник — соню.

— Хозяин. Настоятельно рекомендую жить. Похлёбка стынет.

А из-за его медного бока выглядывали двое: Барон — невидимость сползла с него клочьями, хвост торчал победным знаменем — и молодая змеелюдка: тонкая, бронзовочешуйная, с огромными вертикальными зрачками, закутанная в обрывок белой паутины, как в шаль. Принцесса Сши смотрела на меня со смесью ужаса и восхищения, свойственной всем, кто впервые видит Чёткого Странника в его естественном состоянии — полумёртвым.

Как мы выбирались из Гнезда, я помню кусками: плечо Кулябы подо мной, хаос обрушенной паутины, визг из дальних тоннелей, красные нити — их мы обходили даже сейчас, в бегстве, по дуге, по заветам Либоо, потому что где-то в глубине, под пещерой, что-то заворочалось — тяжело, сонно, недовольно — и, слава всем счетоводам мира, не проснулось.

Очнулся я окончательно уже у костра, на верхней галерее, под шипящий гомон змеелюдов, которые обнимали свою принцессу всем племенем сразу. Нога была в лубке и в повязках — работа Дела. В глазах стояла муть. В кулаке — я разжал его с трудом — лежал серебряный цилиндр.

Система дождалась, пока я смогу читать, и выкатила счёт — пачкой, как она любит:

+195.

+350. ТИРАНИД ИНКАССАТОР. КЛАСС Т-7.

Она посчитала боссу класс. Как чин червю, как бейджик начальнику. Я лежал у костра, смотрел на строчки и думал, что коллекция моих вопросов пополнилась лучшими экземплярами за всю дорогу: почему у твари класс, как у артефакта. Что такое УИ и чем седьмой порядок отличается от второго, который был у Жбана. И главное — почему после смерти паука класса Т-7 остаётся ровно то же самое, что контролёр добыл из мёртвого бегуна на сто одиннадцатом.

Что, если контролёры — не убийцы и не судьи?

Что, если они — сборщики?

Глава 22. Жадный ведун

Утро у змеелюдов началось с хорошей новости: нога держала вес. Плохая новость состояла в том, что вес пока не держал ногу — меня шатало, — и я решил, что день отдыха отряд заслужил, а я потрачу его с пользой: на большую бухгалтерию.

Тысяча восемьдесят восемь свободных. Манна — триста пятнадцать. Всё остальное — от семисот пятидесяти. Система третий месяц подпирала одну и ту же дверь, и я перестал делать вид, что у меня есть выбор.

— Всё в манну, — сказал я вслух. — До дна.

-315. МАННА 6.

УРОВЕНЬ 24.

-368. МАННА 7.

УРОВЕНЬ 25.

Два ледяных глотка подряд — второй глубже первого, до самых корней, — и не успел я разогнуться, как система выдала окно, которого я не заказывал:

ЗАФИКСИРОВАН ПЕРЕКОС РАЗВИТИЯ.

СТАТУС: ЖАДНЫЙ ВЕДУН.

ЗРЕНИЕ СКВОЗЬ ПРЕГРАДЫ: 5 → 20 МЕТРОВ.

ТЕЛЕКИНЕЗ: 20 → 100 ГРАММОВ.

— «Жадный»?! — оскорбился я в голос. — Ты мне сама эти цены рисовала!

— Жадный ведун, — с наслаждением повторил Барон. — Наконец-то у тебя честное имя, гроссмейстер. Требую вписать в документы.

Обида обидой, а статус работал. Мир раздвинулся: стены лагеря стали мутным льдом на двадцать метров во все стороны — я видел гроты насквозь, видел змеелюдов в дальних пещерах, кладку яиц под охраной двух копейщиц, тайный лаз за водопадом, — и поспешно свернул этот канал, потому что есть вещи, которые про соседей знать неприлично. А телекинез... Я поднял с пола камень с кулак весом — сто граммов, даже больше, — покрутил его в воздухе и метнул в дальний сталагмит. Грохот стоял, как от выстрела.

Двадцать граммов были шуткой, оружием от безысходности. Сто граммов — это была праща Давида. Я вспомнил, чем кончил Голиаф, и впервые за долгое время почувствовал себя не добычей.

А потом пришло второе окно, и оно было не про меня.

АРТЕФАКТ — ОБНОВЛЕНИЕ.

ХОЗЯИН: МАННА 7. СТАТУС: ЖАДНЫЙ ВЕДУН.

«ПОЧТЕННЫЙ КУЛЯБА» → «ПОЧТЕННЕЙШИЙ ФОН КУЛЯБА».

ЯЗЫКИ: 34¼ → 48 И 1/10.

НОВОЕ СВОЙСТВО: МАЛАЯ ИСЦЕЛЯЮЩАЯ СТРУЯ.

ЗНАК ОТЛИЧИЯ: МЕДАЛЬ ЧЁТКОЙ УСЕРДНОСТИ.

На медном боку чайника, прямо на вмятине от паучьей ноги, проступила — выдавилась изнутри, как чеканка, — маленькая аккуратная медаль: шестерёнка, обвитая лентой. Куляба посмотрел на неё, отражаясь в собственной меди. Потом издал звук, которого я не слышал даже во время пения, — что-то между свистком и всхлипом.

— Фон, — прошептал он. — Хозяин. Я — фон. Профессор говорил, что когда-нибудь... — он выпрямился на ножках во весь свой самоварный рост. — Попрошу отныне обращаться по форме: Почтеннейший фон Куляба, кавалер медали Чёткой Усердности!

— Нет, — сказал Барон.

— СОГЛАСНО ТАБЕЛИ!

— Нет.

Пока они препирались, я смотрел на слово «Чёткой» и думал, что у этой башни общий словарь на всех: Чёткий Странник, Чёткая Усердность. Кто-то когда-то писал эту табель — одним почерком.

Исцеляющую струю испытали немедленно, на моей ноге: фон Куляба обдал повязку тёплым золотистым паром, пахнущим почему-то ромашкой, — и глубинная ноющая боль, которую даже Выносливость глушила с трудом, растворилась за минуту. К вечеру я ходил. К ночи — ходил не хромая.

— А что за одна десятая языка? — спросил я, пока он поливал.

— Язык одной десятой, хозяин, — с достоинством ответил чайник. — Не спрашивайте. Я сам боюсь узнать.

Третье окно догнало меня к полудню, когда я наклонился за флягой и почувствовал знакомое тепло по бёдрам:

АРТЕФАКТ — ОБНОВЛЕНИЕ.

«ШТАНЫ МАЛОЙ СОВЕСТЛИВОСТИ» → «СОВЕСТЛИВЫЕ ШТАНЫ ВОЗМОЖНОГО УСТРАШЕНИЯ».

ПРИСТЫЖЕНИЕ: 10%.

УСТРАШЕНИЕ: 50%, ЕСЛИ УРОВЕНЬ ПРОТИВНИКА ВДВОЕ НИЖЕ.

УСТРАШЕНИЕ: 20%, ЕСЛИ УРОВЕНЬ ПРОТИВНИКА НИЖЕ НА ТРЕТЬ.

УСТРАШЕНИЕ: 5%, ВСЕ ПРОЧИЕ.

Штаны тоже росли. Всё, что я носил, росло вместе со мной — брошка, чайник, клетчатая ткань, — и «потенциал переменный, зависит от носителя» оказался не свойством брошки. Это было свойство мира. Или свойство меня.

И тогда я достал цилиндр.

Серебряный, тяжёлый, тёплый — он лежал в нагрудном кармане со вчерашнего дня, и вчера система говорила о нём четыре слова. Сегодня — я поднёс его к глазам, и семь очков манны сработали, как очки для близорукого, — описание развернулось:

КОНЦЕНТРАТ УИ — УНИВЕРСАЛЬНЫЙ ИМПЛАНТ. 7 УРОВЕНЬ.

МОДИФИЦИРУЕТ ЛЮБЫЕ СВОЙСТВА.

ПРИМЕНЯТЬ ПО НАЗНАЧЕНИЮ.

Универсальный имплант. УИ. Я сидел с цилиндром на ладони, и новая голова — пятёрка, как-никак — складывала картину, от которой холодело в затылке. Имплант седьмого уровня остался от твари класса Т-7. Точно такой же цилиндр контролёр добыл из простого мёртвого бегуна на сто одиннадцатом — аккуратно разобрав его в пыль. Значит, имплант стоял в бегуне. Имплант стоял в Тираниде. Контролёры не убивали и не судили — они извлекали. Собирали урожай, который кто-то когда-то посеял.

В ком ещё в этой башне стоят импланты?

Думать над этим вопросом до конца мне не хватило духу — потому что честное продолжение звучало так: а во мне? Вместо этого я сделал то, что делаю всегда, когда страшно думать. Я стал действовать.

Я сжал цилиндр в кулаке.

Он растворился — без укола, без боли: просто стёк сквозь кожу, как вода в песок, и под ладонью, внутри, что-то тихо, деловито зажужжало — покрутилось, устраиваясь, — и затихло. Оно вошло в меня. Уже второе «оно», о котором я не знал главного.

ИМПЛАНТ УИ УСТАНОВЛЕН.

ДОСТУПНЫ МОДИФИКАЦИИ. ВЫБЕРИТЕ ОДНУ:

МОДИФИКАЦИЯ ТЕЛА:

+1 СИЛА / +1 ВЫНОСЛИВОСТЬ / +1 ЛОВКОСТЬ

ИЛИ СВОЙСТВО: ГИБКИЕ СУСТАВЫ / ПРОЧНАЯ КОЖА / СУПЕРМЕТАБОЛИЗМ.

МОДИФИКАЦИЯ УМА:

+1 ИНТЕЛЛЕКТ

ИЛИ: АБСОЛЮТНАЯ ПАМЯТЬ, 3 УРОВЕНЬ / ДВОЕМЫСЛИЕ, 1 УРОВЕНЬ.

МОДИФИКАЦИЯ ЧУВСТВ:

+1 МАННА

ИЛИ: ДЕЯТЕЛЬНОЕ НИЧТО, 1 УРОВЕНЬ / ЧУЖОЙ ВЗГЛЯД, 1 УРОВЕНЬ.

И — всё. Никаких описаний. Ни что такое Двоемыслие, ни чем Деятельное Ничто отличается от простого ничегонеделания, ни почему у Абсолютной памяти третий уровень, а у остальных первый. Система выкатила меню, как трактирщик — карту вин на незнакомом языке: выбирай, дорогой гость, всё вкусное.

Совет отряда по этому поводу был короткий и единодушный.

— Не выбирай, — сказал Барон. — Меню без цен и описаний — это меню, за которое платят чем-то другим.

— Поддерживаю, хозяин, — прогудел фон Куляба. — Профессор говорил: если в анкете есть графа, которую ты не понимаешь, — не заполняй анкету.

— Абсолютная память... — сказал я тихо. Белый дом. Лестница. Первый слог имени. Если какая-то из этих строчек возвращает прошлое...

— Тем более не выбирай сегодня, — неожиданно сказала Либоо. Она смотрела на меня своим спокойным, старшим взглядом. — Я не видела этот выбор во сне. Значит, он ещё не решён. Решённое я вижу.

С девочкой, которая видит решённое, не поспоришь. Меню осталось висеть — свернувшись в уголке моего зрения терпеливой серебряной искрой. Оно никуда не спешило. Имплант седьмого уровня, судя по всему, умел ждать лучше меня.

Распределялись в тот день не только жадные ведуны. Дел Юнькай, кряхтя и приговаривая «на старость откладывал — вот она и пришла», взял четвёртое очко Выносливости — «ноги, господин лидер: повару и караванщику первым делом отказывают ноги». Либоо долго сидела над своей табличкой, шевеля губами, а потом взяла четвёртую манну — сама, никого не спросив, — и когда я поднял бровь, сказала просто:

— Теперь я вижу дверь чаще. Хочу видеть, кто её открывает.

Утром нас провожало всё племя.

Старейшина — принцесса Сши стояла рядом с ним, замотанная в лучшую паутину, и смотрела на Барона взглядом, от которого лемур нервно приглаживал хвост, — произнёс длинную шипящую речь. Фон Куляба переводил, раздуваясь от торжественности:

— Он говорит... хозяин, он говорит, что вы — хорошее мясо. — Пауза. — Настоятельно прошу не хвататься за лук: в их языке это высшая форма уважения. Мясо, которое нельзя съесть, ибо оно спасло дитя племени. Хорошее мясо — это... это про честь, хозяин. Я бы перевёл как «достойнейшие», но точнее всё-таки «хорошее мясо».

— Передай, что мы тронуты, — сказал я честно.

На прощание старейшина вынес коробку. Небольшую — с две ладони, — из тёмного, маслянисто блестящего металла, без швов, без петель, без замка: просто параллелепипед, тёплый и чуть гудящий, если приложить ухо.

— Племя нашло это в глубинах, давно, — перевёл Куляба. — Открыть не смогли — ни клыком, ни камнем, ни временем. Но шаманы знают: внутри что-то полезное. Полезное — чувствуется. Пусть оно поедет с хорошим мясом.

Коробка легла в мешок — к пустой пачке наблюдательского пайка и всем остальным моим неотвеченным вопросам. Скоро понадобится второй мешок, подумал я. Под вопросы.

Тайная тропа змеелюдов оказалась настоящей: узкий лаз за водопадом — тот самый, что я подсмотрел двадцатиметровым зрением, — винтовой спуск в толще скалы, и провожатый-копейщик, который довёл нас до самого низа и растворился в камнях. Семьдесят пятый встретил нас сухим тёплым воздухом и запахом старой бумаги.

+22.

Полная ставка — живой проводник, спасибо прецеденту Линорикса. Я остановился на пороге нового этажа и открыл табличку — по привычке, на дорожку:

ДАЙГОН ГРИН. ПРИШЛЫЙ. ЭКСТРАСЕНС.

НАВЫК: СНАЙПЕР. КЛАСС: ЧЁТКИЙ СТРАННИК.

СТАТУС: ЖАДНЫЙ ВЕДУН. ИМПЛАНТ: УИ-7 (НЕ АКТИВИРОВАН).

СИЛА 4· ВЛОЖЕНО 354 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 883

ЛОВКОСТЬ 4· ВЛОЖЕНО 251 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 883

ВЫНОСЛИВОСТЬ 5 · ВЛОЖЕНО 449 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 1040

ИНТЕЛЛЕКТ 5· ВЛОЖЕНО 528 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 780

МАННА 7· ВЛОЖЕНО 1640 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 420

УРОВЕНЬ 25 · НАЧИСЛЕНО ВСЕГО: 3999 · СВОБОДНО: 427

НАЙДИТЕ ПОЛОМКУ.

Три тысячи девятьсот девяносто девять начисленных. Один балл до четырёх тысяч — система, ты опять дразнишься. Статусная строка распухла на два пункта, манна доросла до семёрки, в ладони спал непотраченный имплант, в мешке гудела неоткрываемая коробка.

— Вниз? — спросил Барон.

— Вниз, — сказал я. — Осталось семьдесят четыре этажа и три вопроса на меню.

Глава 23. Делайте ставки

Семьдесят пятый этаж оказался библиотекой.

Не залом с книгами — этажом-библиотекой: стеллажи уходили вверх и в стороны, как лес, между ними лежали дорожки протёртого ковра, а воздух был тот самый — сухой, тёплый, бумажный. Мы заночевали в читальной нише, под лампой, которая зажглась сама и деликатно погасла, когда все легли. Фон Куляба полночи простоял у полок, водя лучом по корешкам, и к утру доложил голосом обиженного академика, что владеет сорока восемью и одной десятой языка — и ни один из них не подошёл. Ни один. К сорока восьми целым он привык относиться с достоинством, но одна десятая, кажется, страдала.

— Хорошее место, — сказала Либоо утром, задрав голову. — Тихое. Тут долго никого не ели.

С такими рекомендациями жить бы нам тут неделю. Но внизу были ответы, а у меня — четыреста двадцать семь свободных и профессиональная жадность, подтверждённая документально. Спуск нашёлся за стеллажом без корешков; на табличке над дверцей Куляба прочёл — со второй попытки, кряхтя лучом: «Выход там, где перестали искать».

За дверцей была лестница. Обычная, винтовая, вниз. Мы шли минут десять, и я уже прикидывал, каким будет семьдесят четвёртый, когда ступени под ногами шевельнулись — и сложились.

Не обрушились. Сложились — гладко, услужливо, в жёлоб. Лестница превратилась в горку, горка — в трубу, и труба понесла. Я успел сгрести Либоо, Дел успел выругаться на кулинарном, Барон успел вцепиться мне в капюшон, а система — система успевала лучше всех:

ЭТАЖ 74. ТРАНЗИТ. +11.

ЭТАЖ 73. ТРАНЗИТ. +11.

ЭТАЖ 72. ТРАНЗИТ. +11.

ЭТАЖ 71. ТРАНЗ—

СИСТЕМА НЕ УСПЕВАЕТ.

СКОПОМ: ЭТАЖИ 74–41. ТРАНЗИТ. 34 × 11. +374.

Окна лопались одно о другое, как пузыри, пока система не сдалась и не выставила общий счёт. Я летел в трубе, прижимая ребёнка и лемура, смотрел на «+374» и думал две мысли одновременно. Первая: нас везут. Вторая: нам за это платят. В Башне это сочетание не значило ничего хорошего.

Труба выплюнула нас на мягкое.

ЭТАЖ 40. НОВОЕ МЕСТО. +22.

— Сороковой? — Дел поднялся первым, держась за поясницу. — Господин лидер, мы шли на семьдесят четвёртый. Мы промахнулись на тридцать четыре этажа.

— Не мы промахнулись, — сказал я, оглядываясь. — Нами попали.

Мягкое оказалось полом сектора — ложи, если по-театральному: балкон с барьером, навес, скамьи, поилка. А за барьером...

За барьером была арена. Не арена — АРЕНА: чаша такого размера, что дальний край расплывался в дымке, и вся окружность чаши была нарезана на сотни таких же секторов, как наш. И в каждом кто-то был. Я повёл взглядом и сбился на втором десятке: панцирные, щупальцевые, каменные, прозрачные, что-то на шести ногах, что-то без ног вовсе, что-то, вежливо мерцавшее, три господина в одинаковых цилиндрах, существо-водопад, существо-шкаф, и народ, народ, народ — гомон стоял, как над вокзалом, только вокзал был размером с город.

Над нами вспыхнуло. Вывеска — метров сто огненными буквами — и голос. Поставленный, бархатный, дикторский, из тех, что продают и панихиды, и лотереи с одинаковым удовольствием:

— ДАМЫ И ГОСПОДА! ВСЕПОДЫ И ТРИПОДЫ! ЛОНГИНСЫ И КАРТИНГСЫ! ЖИВЫЕ, НЕЖИВЫЕ, СОВСЕМ НЕЖИВЫЕ И ПРОЧИЕ, ПРОЧИЕ, ПРОЧИЕ! Приветствуйте на нашей арене новых участников! Пройдя нелёгкий путь, к нам прибыла команда «СПУСК» во главе с Чётким Странником — ДАЙГОНОМ ГРИНОМ!

Арена повернулась к нам. Вся. Сотнями секторов, тысячами глаз, стебельков, линз и чего-то, что я предпочёл не классифицировать. Барон сделал вид, что он воротник.

— Эта команда, дамы и господа и прочие, несмотря на свой не самый высокий уровень, — голос сделал паузу, полную сочувственного веселья, и трибуны хохотнули, — НЕ ТАК ПРОСТА, КАК КАЖЕТСЯ! Делайте ставки, господа, делайте ставки! Лишь ДЕСЯТЬ команд продолжат путь вниз! Лишь ТРИ получат призы! И лишь ОДНА станет победителем — с правом ЖЕЛАНИЯ! Делайте ставки! ПРИНИМАЮТСЯ: БАЛЛЫ! АРТЕФАКТЫ! ГОДЫ!

— Годы чего? — тихо спросил Дел.

Никто не уточнил. Это было в духе местных правил: самое интересное — мелким шрифтом, которого нет.

Перед сектором развернулась таблица. Турнирная — я узнал сетку, хотя сетка была размером с дом. Сто тридцать команд. Я пересчитал колонку итогов дважды: сто тридцать.

— По количеству этажей, — сказала Либоо ровно. — По одной с этажа.

Сто тридцать этажей. Я шёл почти два месяца, я умирал, торговался, пел дуэтом с чайником — и Башня только сейчас, мимоходом, огненной цифрой сообщила мне свой рост. Я посмотрел на строчку «СПУСК — этаж 75» и почувствовал себя человеком, который гордо доплыл до буйка и увидел океан.

А внизу, в чаше, шёл бой. Арена там была лабиринтом — серые стены в рост, коридоры, тупики. По коридорам металась команда из двух существ — не разобрать каких: что-то мягкое, серое, отчаянное, над ними висела надпись «НГАЗРП», и надпись эта дёргалась вместе с ними. А по лабиринту, не торопясь, шли трое. Железные, рослые, с автоматами. Шли грамотно: уступом, простреливая перекрёстки, срезая лабиринт по секторам — я узнал работу, так зачищают, когда никуда не спешат и умеют. Над ними горело: «КУРТ!». С восклицательным знаком.

Через пять минут всё кончилось. Очереди — короткие, экономные, — и серое перестало метаться. Голос взревел с восторгом, от которого хотелось вымыть уши:

— И снова — «КУРТ»! В очередной раз — «КУРТ»! А команда «НГАЗРП», увы, покидает нас! Совсем!

Трибуны ревели. Я смотрел не на трибуны — на табло над сектором победителей. Там, под именем «КУРТ!», что-то мигнуло. Маленький значок, вроде счётчика, — мигнул и погас, и я не успел понять: начислила система или списала.

Лабиринт внизу дрогнул и потёк. Стены осели, пол вспух кочками, налилась вода — через минуту внизу лежала болотистая равнина в клочьях тумана, честное болото, я на таком пиявок кормил. Арена меняла декорации, как Куляба — репертуар.

А перед нами, опережая собственное окно, появилась улыбка.

Именно в этом порядке: сначала улыбка — широкая, острая, в никуда, — потом рамка, потом текст. Чеширский порядок.

АДМИНИСТРАЦИЯ ТУРНИРА. УВАЖИТЕЛЬНЫЙ МГОН.

УВАЖАЕМАЯ КОМАНДА «СПУСК»!

ДО ЗАМОРОЗКИ УЛУЧШЕНИЙ: 30:00.

РАСПРЕДЕЛИТЕСЬ. УЛУЧШИТЕСЬ. УСПЕЙТЕ.

ПОСЛЕ — ВСЕ ОЧКИ И УЛУЧШЕНИЯ ЗАМОРАЖИВАЮТСЯ

ДО ОКОНЧАНИЯ ТУРНИРА.

ВАШ ВЫХОД: ЧЕРЕЗ 5 СХВАТОК.

ВАШ ПРОТИВНИК: КОМАНДА «ГУАЛЬ». ЗМЕЕПАУКИ. 12 ОСОБЕЙ.

УВАЖАЮ.

— Двенадцать, — сказал Дел. — Нас четверо. Из них один ребёнок, один лемур и один чайник.

— Чайник — вне зачёта, — рассеянно сказал я, уже открывая ставочное меню. Жадный ведун во мне встрепенулся и потянулся к графе «на себя»: если уж нас выставили на торги...

СТАВКИ УЧАСТНИКОВ НА СЕБЯ: ЗАПРЕЩЕНЫ.

УВАЖАЮ.

— Он издевается, — сказал я.

— Он уважает, — поправила Либоо. — Это хуже.

Тридцать минут. Таймер уже шёл — крупно, красным, в углу зрения. Я сел на скамью и открыл своё. Восемьсот двадцать три свободных — падение оказалось самым прибыльным транспортом в моей жизни. Интеллект просил восемьсот — не хватало сущих грошей, и жаба с системой впервые в жизни хором сказали «нет». Значит, по накатанной. По жадной.

— Всё в манну, — сказал я. — Традиция.

-420. МАННА 8.

УРОВЕНЬ 26.

ПРЕДЕЛЫ ОБНОВЛЕНЫ.

ВЗГЛЯД: 40 МЕТРОВ. МАССА: 200 ГРАММОВ.

Сорок метров сквозь стены. Двести граммов на телекинезе — уже не праща, уже хороший булыжник. Система на «жадного ведуна» второй раз не отреагировала — видимо, титул выдаётся пожизненно и апелляции не подлежит.

Оставалось главное. Я достал из ворота серебряный холодок импланта — УИ-7 ждал вторые сутки, и меню его я помнил наизусть: тело, ум, чувства. Таймер горел. Заморозка накрыла бы и это.

— Либоо.

Она уже смотрела на меня. И впервые за два дня кивнула:

— Теперь вижу. Этот выбор — решённый. Чувства.

— А внутри чувств?

— То, чего нет, — сказала она совершенно серьёзно.

УИ-7. ВЕТКА: ЧУВСТВА.

ВЫБРАНО: ДЕЯТЕЛЬНОЕ НИЧТО. УРОВЕНЬ 1.

УСТАНОВКА... ЗАВЕРШЕНА.

НАЙДИТЕ ПОЛОМКУ.

Не было ни боли, ни света. Было — появление кармана. Между мной и миром открылось место, в котором ничего не находилось, и это «ничего» было моим: я мог его чуть-чуть подвинуть, чуть-чуть подставить, как подставляют ладонь. Пустота на вкус оказалась знакомой — так пахло Зелье Малого Ничего, которым мы накормили червя. Только та пустота была в склянке, а эта — живая. И слушалась.

И в это мгновение в мешке щёлкнуло.

Я вытряхнул коробку змеелюдов на скамью. Масляно-чёрный параллелепипед, который не открыли клык, камень и время, лежал раскрытым — просто, буднично, будто всегда так умел и ждал, пока в радиусе появится хоть одно приличное Ничто. Внутри, в гнезде из серой ваты, лежала перчатка. Тёмный металл, мелкая чешуя, на вид — века и века.

— Хорошее мясо, — прошептал я почти с нежностью. — Знали же, что отдавали.

Перчатку примерил я — чешуя не шевельнулась, мёртвое железо. Либоо она была до локтя велика. А на руке Дела Юнькая перчатка ожила: чешуйки пробежали волной, обжались по ладони — и из кулака старика беззвучно вытекло лезвие.

Именно вытекло. Клинок был водой — текущей, узкой, длинной водой, которая держала форму меча и не капала.

Лицо Дела сделалось странным. Не испуганным — старым и молодым сразу, как у человека, которому вернули то, что он топил.

А потом наш повар, наш умник, наш дед с шестёркой интеллекта и больной поясницей сделал то, чего я не смогу описать по правилам фехтования, потому что правила фехтования такого не разрешают. Лезвие прошло восьмёркой, змейкой, петлёй вокруг его собственного локтя, срезало муху — не разрубило, а именно срезало ей маршрут, — и погасло в рукоять раньше, чем я моргнул.

— В прошлой жизни, — сказал Дел Юнькай тихо, глядя на ладонь, — я служил Младшим Илыном у самого СанГару. Искусство Клинка Воды, полная лента. Я в совершенстве владею тем, что двадцать лет хотел забыть.

Кто такой СанГару, я спрашивать не стал. По тому, как выпрямилась спина старика, было ясно: об этом либо не спрашивают, либо наливают перед вопросом.

МЕЧ ПОВЕЛИТЕЛЬНОГО УКЛОНЕНИЯ. КЛАСС Т-3.

ПРИЗНАЛ НОСИТЕЛЯ: ДЕЛ ЮНЬКАЙ.

НОСИТЕЛЮ: ЛОВКОСТЬ +3. МАННА +1. ВЫНОСЛИВОСТЬ −1.

Плюс три ловкости, плюс манна, минус выносливость — старику, у которого первым делом отказывают ноги. Такое себе, по совести говоря: система дала — система тут же откусила. Но Дел смотрел на рукоять, как на письмо из дома.

— Клинок Воды не держит удар, господин лидер, — сказал он, поймав мой взгляд. — Он утекает. Выносливость нужна тем, кто стоит. Я больше не стою.

Таймер догорал. Я открыл состав — привычка лидера: пересчитать своих перед тем, как их будут считать чужие.

ОТРЯД «СПУСК». ЛИДЕР: ДАЙГОН ГРИН. ФРАКЦИЯ: НАБЛЮДАТЕЛИ.

ДАЙГОН ГРИН. ПРИШЛЫЙ. ЭКСТРАСЕНС. КЛАСС: ЧЁТКИЙ СТРАННИК.

УРОВЕНЬ 26 · СИЛА 4 · ЛОВКОСТЬ 4 · ВЫНОСЛИВОСТЬ 5 · ИНТЕЛЛЕКТ 5 · МАННА 8 · СВОБОДНО: 403.

ДЕЛ ЮНЬКАЙ. ПРИШЛЫЙ. УМНИК.

УРОВЕНЬ 16 · СИЛА 2 · ЛОВКОСТЬ 2 · ВЫНОСЛИВОСТЬ 4 · ИНТЕЛЛЕКТ 6 · МАННА 2 · СВОБОДНО: 13.

С АРТЕФАКТОМ: ЛОВКОСТЬ 5 · ВЫНОСЛИВОСТЬ 3 · МАННА 3.

ЛИБОО. ПРИШЛАЯ.

УРОВЕНЬ 8 · СИЛА 1 · ЛОВКОСТЬ 1 · ВЫНОСЛИВОСТЬ 1 · ИНТЕЛЛЕКТ 1 · МАННА 4 · СВОБОДНО: 14.

БАРОН. СОКРЫТО.

ФОН КУЛЯБА. АРТЕФАКТ КЛАССА Т-4. ВНЕ ЗАЧЁТА.

00:00. ВСЕ ОЧКИ И УЛУЧШЕНИЯ ЗАМОРОЖЕНЫ ДО ОКОНЧАНИЯ ТУРНИРА.

Четыреста три замороженных очка легли на дно, как деньги в банке, который тебе не открывает дверь. Жадный ведун поскрёбся и затих.

А внизу пошли схватки — и мы смотрели все пять, потому что смотреть было нашей единственной домашней работой.

На болоте команда «ТЁПЛЫЙ СТУДЕНЬ» — три янтарных куба, неспешных, как воскресенье, — принимала «СТО САПОГ»: колонну мелких броненосцев, идущих безупречным строем. Строй вошёл в студень целиком, с барабанным боем. Кубы подумали, качнулись — и выплюнули всю сотню назад, спелёнутую в янтарной слизи, обездвиженную и злую. «К дальнейшей жизни пригодны!» — умилился голос, и я отметил: можно, оказывается, и так.

На ледяном зеркале «СЁСТРЫ ВТОР» — три одинаковые женщины, двигавшиеся так синхронно, что рябило, — встретили «ГНИЛОЙ КОСТЫЛЬ»: четверых серых, рваных, знакомой фракционной наружности. Упыри бросались — сёстры уже были не там; упыри финтили — сёстры уходили за полтакта до финта, как будто читали ноты вперёд. К концу третьей минуты все четверо стояли вмороженные в лёд по горло. «До конца турнира не оттают!» — пообещал голос. Убитых — ноль.

На поле каменных столбов «МШИСТЫЙ ДЕД» — команда из одного участника, и участник этот был гора мха с когтями, спавшая стоя, — принимал «ШЕСТЬ НОЖЕЙ»: шестёрку тонких, стремительных существ-лезвий. Пять минут ножи пилили спящего. На шестой Дед сделал одно движение — я не успел его увидеть, только результат: все шесть лезвий торчали из шести столбов, воткнутые по рукоять, аккуратно, как вилки в подставке. Дед спал дальше. Трибуны выли от счастья.

В зеркальном зале пели. «ХОР» — пять птичьих созданий на жёрдочке — против «ТИХОЙ САПЫ», команды кротов-сапёров, которые немедленно ушли под пол. Хор взял аккорд, зеркала отозвались, резонанс пошёл вниз по тоннелям — и через две минуты пол вспучился и вытолкнул кротов наружу, оглушённых и покорных. Фон Куляба слушал, вибрируя носиком, и вынес вердикт, полный профессиональной желчи: «Любители-с. Дыхание ставить надо. Я бы взял ту же терцию на полтона ниже — и зал бы осыпался весь».

Мы вежливо попросили его этого не делать.

А пятой схваткой, под сетчатым куполом, вышли они. «ГУАЛЬ».

Двенадцать. Тело змеи, восемь паучьих ног от середины, руки-хелицеры, и двигались они тройками: две тройки давят с флангов, одна сверху по сетке, одна в резерве. Против них стояла команда «БЕДНЫЙ ЙОРИК» — два скелета-жонглёра, совсем неживые, отчаянные и смешные. Гуали не смеялись. Сеть с трёх сторон, плевки яда по суставам, бросок вожака — крупного, с белой полосой по хребту, — и через четыре минуты жонглёров разобрали. На кости. Растащили аккуратной кучкой, как дрова.

Голос ликовал. Над сектором «ГУАЛЬ» мигнул значок-счётчик — тот самый, что после «КУРТ!». Второй раз я его почти разглядел. Почти.

— Запоминаем, — сказал я своим, и голос у меня был спокойнее, чем я. — Тройки. Сеть заходит с трёх сторон, снизу они не работают. Вожак бьёт последним. Яд — по суставам, значит, по мне и Делу... Либоо?

Либоо стояла у барьера. Маленькая, зеленоволосая, с косичкой, в которую Куляба вплёл медаль Чёткой Усердности «для представительности». И смотрела не на арену — сквозь неё.

— У меня плохое предчувствие, — сказала она тем самым ровным голосом, от которого у меня уже дважды спасалась жизнь и один раз — душа. — Не про пауков. Про место. Это место очень дорого с нас возьмёт. Не знаю чем. Не знаю когда. Дорого.

— Мы заплатим и пойдём, — сказал я. — Мы всегда платим и идём.

— И ещё, — она подняла на меня глаза, и я увидел, что она боится — не пауков, нет. — Дайгон. Когда мы выйдем туда — очень, очень желательно никого не убивать. Совсем. Покалечить — можно. Обездвижить — можно. Убивать — очень нежелательно. Даже пауков. Даже если будет очень надо.

— Почему?

— Не знаю, — сказала Либоо, и медаль в её косичке качнулась. — Я просто видела счётчик. Он считает не то, что все думают.

Внизу арена уже перестраивалась под нас: купол таял, из пола росло что-то новое, а голос, облизываясь, катал по трибунам наше имя. Делайте ставки, господа. Делайте ставки.

Глава 24. Чистая победа

Арену нам построили из колонн и сетей — вертикальный лес, перетянутый белыми канатами на всех высотах. Любезно: домашнее поле для змеепауков. Голос представил нас так, что коэффициенты на победу «Гуаль» выросли от смеха, ворота ложи растаяли, и мы вышли на песок — лидер с пустым колчаном и булыжниками в поясной сумке, старик с водяным мечом, девочка, лемур и чайник.

— Как по кухне, — сказал Дел Юнькай тихо. Глаза у него были прозрачные, шестёрка интеллекта работала на полных оборотах. — Всё нарезано заранее. Тройка слева зайдёт по нижнему ярусу через колонну-восемь. Тройка справа — по канатам, на счёт двадцать. Верхняя — когда мы посмотрим вниз. Вожак — последним, по прямой. Господин лидер, пар на счёт пятнадцать, камень на «сейчас».

Так и было. Всё — так и было, секунда в секунду, будто пауки играли по его конспекту.

Сорок метров взгляда сквозь колонны — и ни одна тройка не зашла нам за спину незамеченной. Брошь грела воротник, подсвечивая суставы ног — у змеепаука их шестнадцать, и все шестнадцать, как выяснилось, скверно переносят двухсотграммовый булыжник, разогнанный по орбите до визга. Куляба по счёту «пятнадцать» дал струю пара — сети провисли варёными макаронами, и паучья кавалерия верхнего яруса приехала вниз раньше расписания, прямо под клинок.

Клинок. Я видел Искусство Клинка Воды второй раз в жизни и уже понимал, что описать его не смогу. Дел не фехтовал — Дел разливал. Лезвие текло между ногами, сухожилиями и канатами, и после каждого протекания что-то переставало работать: нога, сеть, желание. Он не отрубил ничего. Он всё — отключил.

Вожак с белой полосой прыгнул последним, по прямой, как и было предсказано. На середине прыжка его встретили двести граммов в грудную пластину и Совестливые штаны Возможного устрашения — на противнике чуть ниже уровнем сработали на имеющиеся пять процентов, но больше было и ненужно. Вожак передумал в воздухе. Приземлился он уже связанным собственной сетью, которую Куляба заботливо подварил сверху.

Единственной нашей потерей стал Барон. Лемур полез вязать недообездвиженного паука лично, был укушен за хвост и вернулся возмущённый до глубины сокрытой души — и одновременно воодушевлённый, как ветеран, получивший наконец боевое ранение. Хвост ему Куляба залатал исцеляющей струёй, но неделю Барон намерен был хромать всеми четырьмя.

— ПОБЕДА КОМАНДЫ «СПУСК»! — голос был почти обижен. — Двенадцать... ОБЕЗДВИЖЕНЫ? Дамы и господа, ни одного смертоубийства! НИ ОДНОГО! Что ж... эта команда не так проста, как кажется, я предупреждал!

Трибуны свистели и ревели вперемешку. Над нашим сектором не мигнуло ничего.

ЗМЕЕПАУК. НОВОЕ СУЩЕСТВО. +12.

Двенадцать баллов за двенадцать обездвиженных пауков — по баллу за штуку, оптовая цена милосердия. Жадный ведун во мне открыл рот, посмотрел на Либоо и закрыл.

Мы праздновали в ложе сушёными пайками наблюдателей, а внизу шли чужие бои — три, и все три мы смотрели, как студенты перед экзаменом.

В цеху с конвейерами «КУРТ!» вышел против «ТЁПЛОГО СТУДНЯ». Киборги стреляли грамотно, уступом, как тогда в лабиринте, — и пули вязли в янтаре, как мухи в мёде. Студни наползали со скоростью выходного дня, думали, качались — и к девятой минуте выплюнули всех троих: связанных, целых, с автоматами, заклиненными слизью намертво. Арена онемела, потом взорвалась — ставочные табло горели красным, коэффициенты рушились, кто-то на трибунах ел свой билет. Над сектором студней не мигнуло ничего. Я отметил это отдельно.

На серых барханах «ЖЕСТЯНАЯ РОДНЯ» — семь существ самоварного достоинства, начищенных до сияния, — встретила команду «ПЫЛЬ». Пыль была облаком. Облако село на родню. Родня заржавела за сорок секунд, проскрипела что-то капитулянтское и была увезена на смазку. Голос погрустил, что так быстро, и пообещал реванш.

А на складе — штабеля ящиков, контейнеры, мусор — работал «ЗЛОЙ ЛЛОЙД». Четверо. Бронированные, человекоподобные черепахи, медленные, как надгробия, — и совершенно неуязвимые. Их противник, «КОСТЯНОЙ ВЕНИК», рассыпался в прутья за две минуты: длинные хлысты бронированных перерубали штабель вместе с тем, кто за ним прятался. Бетонный блок хлыст прошёл не заметив. Значок-счётчик мигнул. Но я смотрел не на значок — я смотрел, как при каждом выстреле хлыста у бронированного на плече на пол-вздоха раскрывается створ. Раскрывается — и захлопывается. Я записал это в память, ещё не зная зачем.

Знать пришлось скоро. Таблица перестроилась: из ста тридцати команд осталось девяносто семь, мы стояли на восемьдесят втором месте — и напротив нашей строчки, в графе «следующий противник», проступило: «ЗЛОЙ ЛЛОЙД».

— У нас нет ничего против брони, — сказал Дел. Впервые с начала турнира его голос был кухонным, усталым. — Клинок утекает от удара, но броню он не вскроет. Камень — не вскроет. Пар — не вскроет.

— Створ, — сказал я. — Пол-вздоха при выстреле хлыста. Нужно, чтобы хлыст выстрелил туда, куда нам удобно, и чтобы в этот пол-вздоха камень уже летел.

— Значит, кто-то должен подставиться под хлыст, перерубающий бетон, — подытожил Дел, и все посмотрели на чайник.

Фон Куляба выпрямил носик и сказал, что у него сорок восемь и одна десятая языка, диплом консерватории неназываемого города, медаль Чёткой Усердности — и что если этот балаган хочет паровой завесы, то балаган её получит.

Склад встретил нас запахом железа и старым мусором. Четверо вошли с четырёх углов — грамотно, слаженно, зажимая нас к центру, и первые минуты мы просто жили: лавировали между ящиками, ныряли под контейнеры, а хлысты со свистом снимали верхушки штабелей у нас над головами. Телекинез скользил по броне, как ложка по сейфу. Визг Кулябы — тот самый, от которого лопались стены, — броня выпила, не поморщившись. Они не спешили. Им некуда было спешить.

На счёт «сейчас» Куляба сделал то, о чём мы договорились и о чём я всё равно не хотел вспоминать и смотреть. Он вылетел из-за штабеля в открытое пространство, дал завесу — белую, плотную, кипящую — и завис в ней, сияя медалью, как мишень с самомнением. Хлыст выстрелил в звук. Скользом — Куляба всё-таки был Куляба — но и скользом его унесло через полсклада с таким многоязычным комментарием, что я опознал ругательства только в трёх языках из сорока восьми.

А я уже стоял на колене с раскрученным булыжником. Брошь горела: в дыму, на плече ближнего бронированного, на пол-вздоха раскрылся створ — и десять процентов критической уязвимости превратились в сто, потому что камень был уже там.

Звук был, как будто уронили орга́н. Бронированный споткнулся, из створа повалил дым, потекла тёмная жидкость — и он бочком, бочком, с достоинством севшего на мель броненосца, начал отходить к стене. Оставшаяся троица встала. И захрустела — мерно, глубоко, как ледоход.

Куляба, помятый, но живой, вернулся ко мне на плечо, послушал и перевёл — с трудом, шевеля носиком:

— Одна десятая языка, господин лидер. Наконец-то пригодилась... Говорит главный. Имя... имя я передам буквами потом, оно хрустальное. Он просит прекратить бой. Собрат повреждён критически, ему нужна помощь немедленно. Он признаёт поражение команды «Злой Ллойд». И просит милости: не убивать. Никого из них.

Я стоял посреди склада с очередным камнем на орбите и не сразу поверил. Броня, которую не берёт ничто, просила милости у команды, у которой не было ничего.

— Согласен, — сказал я. — Помогайте. И... переведи: хороший был бой. Профессиональный.

— ПОРАЖЕНИЕ ПРИЗНАНО! — взвыл голос под общий разочарованный стон трибун. — И СНОВА без смертоубийства! Дамы и господа, я отказываюсь это комментировать!

БРОНИРОВАННЫЙ. НОВОЕ СУЩЕСТВО. +12.

В ложе мы нашли себя на пятьдесят шестом месте и некоторое время молчали. Потом Дел сказал вслух то, что думали все:

— Нам сегодня повезло дважды. Против тяжёлой брони у нас шансов практически нет — не подставься они под нашу уловку, мы бы бегали по складу до сумерек, и не факт, что не до своих. Это первое.

— А второе — дальше будет хуже, — сказал я. — Таблица сужается. Лёгких там не осталось.

Третий бой нам выдали к вечеру, и он был не хуже — он был гуще. «ОРДА КУРУЗЯКИ»: двадцать пять гоблинов, мелких, злобных и абсолютно безбашенных. Арена — городская свалка в миниатюре, и вся она немедленно зашевелилась: гоблины были везде, гоблины кидались всем, что не приколочено, гоблины кусались, визжали, горели энтузиазмом и один раз — просто горели, потому что подожгли сами себя для устрашения.

Этот бой мы выиграли на классе — не потому, что были сильнее, а потому, что были командой. Дел работал плашмя: клинок тёк по орде, отвешивая плоские шлепки, от которых гоблины летели кувырком и теряли боевой дух вместе с штанами. Я снимал самых резвых телекинезом — двести граммов, поданные точно в лоб, укладывают гоблина в задумчивость минут на десять. Штаны Возможного устрашения на противнике такого уровня выдавали полновесные пятьдесят процентов: каждый второй, добежав до меня, падал ниц и начинал каяться. Куляба поймал ритм гоблинского визга и заиграл марш — и половина орды, не выдержав врождённой музыкальности, замаршировала. На месте. В лужах.

Финал сделала Либоо. Когда сам Курузяка — вожак в короне из вилок — был прижат к контейнеру, она вышла вперёд, посмотрела на него снизу вверх и сказала три фразы. Тихо. Куляба перевёл на гоблинский — с выражением. Что это были за фразы, я не знаю: переводчик отказался повторять, сославшись на педагогическую этику. Но Курузяка сел, снял корону, посмотрел на свою орду, на подожжённого, на лужи — и заплакал.

ГОБЛИН УСТЫЖЁН.

ВПЕРВЫЕ ЗА ВРЕМЯ НАБЛЮДЕНИЙ.

НОВОЕ. +12.

— ЧИСТАЯ ПОБЕДА КОМАНДЫ «СПУСК»! — голос уже смирился и, кажется, начал нас продавать по-новому: — Команда, которая не убивает, дамы и господа! Единственная в турнире! Ставки на ФЕНОМЕН принимаются отдельной линией!

Мы сидели в ложе — поцарапанные, покусанные, в гоблинских синяках, Куляба тонкой струёй латал нас по очереди, ворча, что струя не казённая, — и были непозволительно довольны собой. Таблица показывала тридцать первое место. Значок-счётчик над нашим сектором так ни разу и не мигнул — и я всё чаще думал, что это лучшая строчка в нашей статистике. Счётчик считает не то, что все думают.

И тут свет над ареной сменился на парадный.

— УВАЖАЕМЫЕ! — голос раскатился по чаше, и по интонации я понял: сейчас будет мелкий шрифт. — Живые, неживые и совсем неживые! Организаторы турнира, в неизъяснимой мудрости своей, решили турнир... УСЛОЖНИТЬ И УСКОРИТЬ! Завтра — БОЛЬШОЙ ЗАБЕГ НА ВЫЖИВАНИЕ! Из оставшихся ПЯТИДЕСЯТИ ПЯТИ команд лишь ДЕСЯТЬ, первыми достигших точки, продолжат путь! Лишь ТРИ получат призы! И лишь ОДНА — станет победителем с правом Желания! Забег — завтра! А сегодня, уважаемые... ОТДЫХ! И — КОНЦЕРТ!

Арена внизу уже расцветала сценой: помосты, огни, жёрдочка для «Хора». Фон Куляба весь подобрался, носик его завибрировал на низкой, опасной ноте, и я на всякий случай взял его в обе руки.

— Вне конкурса, — сказал он с достоинством. — Одну терцию. На полтона ниже.

— Нет, — сказали мы хором. Все, включая, кажется, Барона.

Пятьдесят пять команд. Десять мест. Завтра — забег. Я смотрел на сцену, слушал, как настраивается чужой хор, и думал о том, что Либоо сегодня ни разу не сказала «я же говорила». Она просто сидела рядом, смотрела на праздничные огни, и в косичке у неё тихо покачивалась медаль.

Глава 25. Забег

Ночью арена не спала — она переваривала. Гасли ярусы, стихал чужой хор, и в темноте было слышно, как под чашей ворочается механика, пережёвывая декорации. К полуночи из пола ложи выдвинулся лоток. В лотке лежали подарки.

ПОДАРКИ СПОНСОРОВ КОМАНДЕ «СПУСК»:

— КАРАМЕЛЬ ОСОБАЯ «КОНХФЕТА ТУЗИК ВКУСНЫЙ». 1 КУЛЁК.

— МАЛЫЙ ШАР СУДЬБЫ. 4 ШТ. (ПО ЧИСЛУ УЧАСТНИКОВ).

СПОНСОРОВ НЕ БЛАГОДАРИТЬ. ИХ НЕТ.

Кулёк был серый, вощёный, карамельки — жёлтые, в косую полоску, и надпись на кульке не оставляла надежд на качество. Шары были другое дело: четыре матовые сферы размером с яблоко, тяжёлые, тёплые, с ленивым огоньком внутри.

МАЛЫЙ ШАР СУДЬБЫ.

СВОЙСТВ ВНУТРИ: 3 ПОЛЕЗНЫХ. 2 НЕПОЛЕЗНЫХ. НЕ ГЛЯДЯ.

ДОПУСКАЕТСЯ СЛИЯНИЕ. СВОЙСТВА АККУМУЛИРУЮТСЯ.

— Лотерея, — сказал Дел. — Три к двум. В Башне это называется «щедро».

Мы посчитали. Четыре шара наугад — это четыре шанса вытащить дрянь в самый неподходящий момент. Слияние отсеивало дрянь, но съедало количество: из четырёх шаров выходило либо один с двумя полезными свойствами, либо два — по одному. Мы выбрали два. А потом голосовали, кому, — и это было самое короткое голосование в истории отряда: четыре руки, лапа и носик указали на тех двоих, кто меньше всех может себя защитить.

СЛИЯНИЕ 4 → 2. НЕПОЛЕЗНОЕ ОТСЕЯНО.

ШАР ПЕРВЫЙ: ТИХИЙ НЮХ. ГАДОСТЬ: ДО 100 МЕТРОВ.

НОСИТЕЛЬ: СОКРЫТО. СВОЙСТВО ПРИНЯТО.

ШАР ВТОРОЙ: УКАЗКА. НАПРАВЛЕНИЕ БУДУЩЕЙ НЕПРИЯТНОСТИ. ТОЧНОСТЬ: 50%.

НОСИТЕЛЬ: ЛИБОО. СВОЙСТВО ПРИНЯТО.

Барон вдохнул шар, как таблетку, и получил Тихий нюх — теперь он чуял гадость за сто метров. Либоо получила Указку: раз в 10 минут она могла сказать, откуда эта неприятность придёт, — как моя брошь, только заранее и с честностью монетки. Пятьдесят на пятьдесят. В Башне и монетка — оружие.

К утру одной карамельки в кульке не хватало. Барон смотрел в сторону.

Забег начался без парада. Просто стены лож растаяли, и вместо чаши с песком внизу лежал лес — на весь этаж, до горизонта, который здесь умели рисовать. Лес был заражённый: чёрные стволы в наростах, мох цвета старого синяка, туман по колено, и из тумана там и тут торчали остатки артефактных сооружений — арки, обелиски, рёбра куполов. Возле них стояли стражи. Сгорбленные фигуры из камня и кабеля. Они не двигались. Они ждали, когда кто-нибудь подойдёт проверить, двигаются ли они.

А в центре, видная из любой точки леса, стояла башня. Небольшая, серая, будничная — как гвоздь, на который повесили весь этот кошмар.

— ТОЧКА — ОДНА! — сказал голос буднично, без вчерашнего бархата. — КОМАНДЫ МОГУТ ВСЁ. ПЕРВЫЕ ДЕСЯТЬ — ПОБЕДИТЕЛИ. ОСТАЛЬНЫЕ — НЕТ.

И всё. Никаких правил. «Остальные — нет» — в этой формулировке не было даже глагола, и от этого она нравилась мне меньше всего.

Всё пошло не по плану на четвёртой минуте.

Либоо ступила в туман, где под мхом была промоина, и я услышал, как хрустнуло. Не перелом — но нога подвернулась так, что девочка побелела и села. Куляба сунулся со струёй — и отдёрнулся: при её единице выносливости лечебную струю можно лить по капле, иначе залечишь вместе с пациентом. По капле не было времени. Я присел, и Либоо молча забралась мне на спину — лёгкая, как плохое предчувствие.

Ещё через двадцать шагов Дел Юнькай, дед с шестёркой интеллекта, самый осторожный из нас, уколол ладонь о шип, которого не было видно. Просто чёрная ветка — и на ней роса. Через десять секунд у него онемели пальцы, через двадцать — рука до локтя. Куляба дал струю, не спрашивая ни о чьей выносливости, и держал её, пока серая дорожка под кожей не выцвела. Ещё бы минута — и нашего Мечника парализовало бы посреди первого километра.

— Запас удачи, — сказал Дел, сгибая-разгибая пальцы. Голос у него был ровный, только старый. — Мы израсходовали его вчера. Весь.

Дальше мы шли медленно, как ходят по минному полю с ребёнком на спине. Барон бежал первым и чихал: Тихий нюх в заражённом лесу — это как фонарь в угольной шахте, гадостью здесь было всё. Он выучился быстро: чихать стал только на гадость, которая движется.

Бойню мы услышали раньше, чем увидели, — вернее, не услышали: тишину. Птицы, скрип, копошение — всё смолкло, и в прогале между стволами открылась низина, где две банды мелких существ резали друг друга. Молча. Крысиные морды против голых хвостатых, жестяные ножи против зубов, и ни звука, кроме мокрой работы. Никто не звал на помощь. Никто не убегал. Они пришли сюда за тем же, за чем и мы, и решили, что дорога станет короче, если попутчиков на ней станет меньше.

Мы обошли низину по дуге, след в след, и я нёс Либоо и смотрел вперёд, только вперёд. Есть вещи, на которые лидеру лучше не оглядываться, если он хочет остаться тем, кто голосовал ночью за девочку и лемура.

Байкеры вывалились на нас из тумана без объявления — двое, дикие, уже кем-то рубленные, с глазами, в которых давно жила одна прямая мысль. Схватка была короткая и грязная. Дел работал плашмя — хрустнуло предплечье, потом колено; я, с Либоо на спине, встретил второго камнем в плечо — двести граммов положили его в мох с вывернутой ключицей. Мне досталось кулаком по скуле — искры, туман, звон. Оба остались лежать — живые, с переломами, злые. Дышали.

Система промолчала. За живых не платят. Я сплюнул кровь и подумал, что счётчик над ареной и я — мы по-разному ведём бухгалтерию, и меня это устраивает.

К середине дня мы прошли половину пути. Мошка с зубами шла волнами, дважды из тумана выходили пришлые — посмотреть, чем мы богаты, — и дважды уходили, посчитав что мы не та добыча с котрой стоит связываться. Пару раз нам мерещились какие-то неясные страховыдлы, но к счастью, это был просто туман.

Потом ударил колокол. Далёкий, медный, торжественный — и голос, от которого вздрогнул лес:

— КОМАНДА «КРАСНЫЕ УПЫРИ» ДОСТИГЛА БАШНИ ПЕРВОЙ! СЛАВА ИМ!

— Слава им, — сказал Дел без выражения, переставляя ноги.

Через час колокол ударил снова: «СЕРЕБРЯНЫЙ РАССВЕТ» стал вторым. Восемь мест. Мы шли.

А потом лес кончился поляной, и на поляне умирала легенда.

Он был огромный — гуманоид под три метра, в стальных латах, с головой, в которой смешались волк и рысь: тяжёлая волчья кость, рысьи кисти на ушах, жёлтые глаза. Четыре руки. Два топора — каждый с меня. Он стоял над телом такого же, как он, — второй лежал в раздавленных латах, неподвижно, — и вокруг этих двоих кольцом сжималась стая ящеролюдов: быстрых, вёртких, безжалостных, зелёно-серых. Десяток ящеров уже лежал мёртвыми. Пятеро живых, не обращая на схватку никакого внимания, спокойно жрали павших — своих и чужого, без разбора. Остальные — ещё десятка два — наседали. Волкорысь ревел и махал топорами, но рёв уже был с трещиной. Он истекал.

Первой мыслью было пройти мимо. Честной, взрослой, лидерской мыслью: у нас девочка со сбитой ногой, у нас восемь мест на пятьдесят три команды, это не наша война. Я даже успел сказать «обходим по...»

Судьба решила за меня. Ветер лёг от нас — и два десятка ноздрей взяли новый след. Половина стаи развернулась от волкорыси и пошла на нас. Молча. Стелясь.

— Оттуда! — крикнула Либоо с моей спины, указывая влево, где не было никого. Монетка выпала правильной стороной: через секунду из мха слева выломились трое.

Дальше был худший бой в моей жизни — хуже червя, хуже Гнезда. Ящеры оказались чудовищно живучи: камень, который укладывал гоблина в задумчивость, у ящера вызывал короткое раздражение. Их можно было убить — легко, они сами подставлялись, размен жизни на укус был их работой. А вот обездвижить — нельзя. Не из чего. Я контузил их камнями по черепам — они вставали. Дел дрался как бог — Клинок Воды тёк сквозь стаю, отключая лапы и хвосты, старик был везде и нигде... а потом хвост, толстый, как бревно, достал его на выходе из петли, и я услышал, как сломалась нога. Дел упал и продолжил драться сидя — плашмя, на одном упрямстве и чувстве долга, молча.

Куляба закрыл его собой. Чайник встал в воздухе над стариком и дал пар на все деньги — и ящер, вслепую, смял его хвостом. Звук был, как будто наступили на духовой оркестр. Куляба отлетел, ударился о ствол, засвистел из трещины — и продолжил висеть, кренясь, между стаей и Делом.

Барону откусили пол-уха — он влез спасать Кулябу, серой молнией, как всегда, и на этот раз молния оказалась медленнее челюсти.

Меня взяли за руку. Левую. Когти прошли до кости, и я увидел свою кровь так близко и так много, что мир сузился до этой картинки. Ящер уже открывал пасть — размен, их вечный размен, — и тогда я впервые применил пустоту.

Не решил применить. Она сама подставилась под мысль, как подставляют ладонь. Карман ничего — между мной и пастью. Ящер вяз в него мордой — и увяз: не было ни звука, ни вспышки, просто кусок мира, где его челюсти не находили ничего, включая скорость. Второй прыгнул следом и увяз рядом. Полторы секунды они висели в моём «ничего», как мухи в невидимом меду, — и полторы секунды мне хватило приложить обоих камнем от всей контуженной души. Они легли. Живые. Пустота отпустила их и вернулась ко мне, и на вкус она была как обморок.

А потом над нами встал Горут.

Волкорысь разбросал своих, дорубился до нас и врос в землю рядом — четыре руки, два топора, кровь из-под лат. И штаны Возможного устрашения, копившие проценты весь этот безнадёжный день, наконец сработали — на стаю, уже видевшую, как двое их вязнут в ничто, как старик режет сидя, как чайник не падает. Ящеры дрогнули. И ушли в туман — разом, как их и не было, утащив своих недоеденных.

ЯЩЕРОЛЮД. НОВОЕ СУЩЕСТВО. +12.

Волкорысь посмотрел на нас, сказал что-то на языке, похожем на горный обвал, — и упал.

Дальше мы платили. Куляба, свистя трещиной, кренясь на левый бок, из последних сил делал то, что умел: тонкой струёй стянул перелом Дела — наживо, грубо, «до мастерской, а мастерской нет»; залил мою руку — от кости до кожи, оставив шрам в память о жанре; по капле, по капле выправил ногу Либоо. Потом носик его повернулся ко мне, и голос — впервые за всё время — был без единого лишнего слова:

— Ресурс исчерпан, хозяин. Ухожу на гибернацию. Не ронять. Не будить. Не петь без меня. Особенно — не петь без меня.

И фон Куляба, артефакт класса Т-4, сорок восемь и одна десятая языка, диплом консерватории неназываемого города, — остыл у меня в руках.

АРТЕФАКТ Т-4 «ФОН КУЛЯБА»: КРИТИЧЕСКИЕ ПОВРЕЖДЕНИЯ.

РЕЖИМ: ГИБЕРНАЦИЯ. СРОК: НЕИЗВЕСТЕН.

Я положил его в мешок, на мягкое. Тёплый чайник, который стал холодным, весит больше, чем весил.

Колокол ударил трижды, пока мы держали совет. Пять мест занято. Волкорысь лежал перед нами — тяжеленный, в тонне латов, живой. Бросить существо, которое приняло наш бой своим? Тащить — и не успеть? Мы посмотрели друг на друга: старик со свежестянутым переломом, девочка, хромой лемур с половиной уха, я с рукой на перевязи и холодным чайником в мешке. Голосование опять вышло коротким.

Мы соорудили волокушу и потащили.

На втором километре он открыл жёлтые глаза и заговорил — на понятном языке, глухо, как из колодца:

— Меня зовут Горут МО. Я из расы кабиров. У меня никого не осталось: мой брат пал в этой битве, последний из моей крови. Вы не прошли мимо. Я готов примкнуть к вашему отряду — и служить ему верно и праведно до самого исхода.

— Отряд «Спуск», — сказал я. — У нас не платят. У нас носят друг друга по очереди.

— Знаю, — сказал Горут МО. — Видел.

ГОРУТ МО. КАБИР. ПРИНЯТ В ОТРЯД «СПУСК».

УРОВЕНЬ: ОЦЕНКА НЕВОЗМОЖНА. ЗАПИСЬ СТАРШЕ СИСТЕМЫ.

КАБИР. НОВОЕ СУЩЕСТВО. +12.

«Запись старше системы» — я перечитал это три раза и убрал в ту же копилку, где лежали контролёры, счётчик и годы, которыми принимают ставки. Копилка тяжелела.

Подлеченный по кабирским меркам — то есть способный ходить с тремя дырами в боку, — Горут поднялся, молча взял Либоо на руки, подставил Делу ремень, и отряд ускорился так, что последний час до башни мы шли быстрее, чем всё утро. По дороге колокол ударил ещё дважды. Семь. Осталось три места.

Башню мы увидели целиком на закате — серую, будничную, с оранжевой чертой по кругу. А перед чертой шла свалка.

Шесть отрядов дрались насмерть за право переступить черту. Правило горело над входом: ОТРЯД ВХОДИТ ВЕСЬ, КРОМЕ УМЕРШИХ, — ИЛИ НИКТО. Таймер над правилом отсчитывал: 390 минут до отсечки. Времени было вагон. Мест не было. И потому внизу резали друг друга те, кто прошёл лес, — у самой двери, на глазах у башни, под разочарованное молчание счётчиков.

Раньше это сделал бы Куляба — трубным гласом, с верхней октавы. Теперь у меня был кабир.

— Горут. Попроси тишины.

Рёв Горута МО согнул туман. Свалка замерла — на секунду, но мне хватило.

— Посчитайте! — заорал я в эту секунду, встав на камень. — Мест — три! Нас — семь отрядов! Если мы перережем друг друга у черты — не войдёт никто, и весь лес, весь этот день, все ваши мёртвые — даром! Предлагаю: каждая команда выставляет одного бойца. Мини-турнир. Победители — проходят. Остальные расходятся живыми!

Тишина стояла плотная, как в закрытой книге. А потом сверху, с небес этажа, обвалился голос — и в нём было чистое, незамутнённое счастье конферансье:

— ДАМЫ И ГОСПОДА!!! Какое... ИЗЯЩНОЕ решение! ДА БУДЕТ ТАК!

Земля перед башней вспучилась и раскатала круг мини-арены — белый песок, оранжевый канат. Правила зажглись сами: ТУРНИР — 10 МИНУТ. КТО К ИСХОДУ ОСТАНЕТСЯ НА НОГАХ — ВОЙДЁТ. ЕСЛИ СТОЯЩИХ БОЛЬШЕ ТРЁХ — СИСТЕМА ОЦЕНИТ УРОВНИ.

От «Спуска» пошёл я. Не потому, что лучший, — потому что у Дела была стянутая наживо нога, у Горута три дыры в боку, а своих я в этот день больше подставлять не собирался. Семь бойцов вышли в круг: я; маленький человек с ладонями в перчатках-раструбах; инсект, похожий на богомола ростом с дверь; человек-гора в кожанке, с кулаками, как гири, и разводным ключом длиной в мою ногу; змеелюд в плотной костяной броне; и двое, о которых я не успею рассказать, потому что они кончились первыми.

Гонг был просто ударом сердца.

Я успел выстрелить камнем — и тут же узнал, что экстрасенс в круге не один: струя пламени смела меня с ног и прокатила по песку, обжигая бок. Маленький человек лупил огнём с двух рук, весело, как из шлангов, — двое бойцов уже лежали, дымясь и не шевелясь. На меня, не давая встать, обрушился богомол — суставчатые косы сверху, я катался под ними, брошь визжала об опасности со всех сторон сразу. Пока мы возились, огневик спалил богомола — походя, длинной очередью через круг: инсект вспыхнул, как сухая ёлка. Я откатился от горящего и встал — в круге нас осталось четверо стоящих: я, огневик, гора с ключом и костяной змеелюд.

Гора выбрала меня. Видимо, по росту — со мной было честнее всего разминаться. Он шёл сквозь мои камни, как сквозь дождь, — всё в силу, всё в ловкость, взаиморежущее сочетание, которое на его уровне становилось просто убийственным, — и ключ в его руке работал, как дирижёрская палочка оркестра, играющего похороны. Я жил только за счёт ловкости и броши: она кричала «слева», «сверху», «снова слева», и я успевал быть не там. Змеелюд тем временем зашёл сбоку и добавил свои ноты: плевки яда и хвост. Хвост попадал. По рёбрам, по спине. Больно — это слово сюда не помещалось.

Огневик решил проредить. Поток пламени слизнул змеелюда — костяная броня выдержала первую секунду и не выдержала третьей. Гора с ключом, не оборачиваясь, метнул в огневика отвёртку — длинную, как штык.

Этой секунды мне хватило.

Камень уже висел на орбите — последний разгон, всё, что осталось в манне, — и я впечатал его горе в ухо. Жёстко. Во всю силу. С той самой точки, которую подсветила брошь. Гора постояла, удивляясь, — и легла.

Огневик сжёг отвёртку в полёте — и повернул оба раструба ко мне.

Мир стал белым и горячим. Меня ошпарило до степени полной прожарки — правым боком, правым плечом, правой щекой; правый глаз залило белым и выключило. Полуослепший, наполовину сваренный, я сделал единственное, что во мне ещё не сгорело: подставил пустоту.

Карман ничего раскрылся у самых раструбов. Огонь вяз в него, как в вату; огневик по инерции шагнул следом — и увяз сам: перчатки, руки, весёлое лицо. Полторы секунды тишины. Мне не нужен был камень — я просто дал ему кулаком, левым, здоровым, единственным. Огневик лёг рядом со своим пламенем, и пустота отпустила обоих.

А потом я поднялся. Это было труднее всего боя: песок, кровь, звон, полмира выключено. Но правило горело ясно даже одним глазом: НА НОГАХ. Я стоял из последних сил и по возможности прямо.

Гонг.

— НА НОГАХ: ОДИН! — объявил голос с непонятной интонацией — то ли разочарован, то ли впервые за турнир растроган. — КОМАНДА «СПУСК» ПРОХОДИТ! ОСТАВШИЕСЯ ДВА МЕСТА СИСТЕМА РАСПРЕДЕЛЯЕТ ПО УРОВНЯМ ПАВШИХ: КОМАНДА «ОГАРОК»! КОМАНДА «КЛЮЧ НА ТРИДЦАТЬ ДВА»! Прочие — РАСХОДЯТСЯ ЖИВЫМИ, КАК И БЫЛО ОБЕЩАНО!

БОГОМОЛ-БОЕЦ. НОВОЕ СУЩЕСТВО. +12.

Оранжевая черта пропустила нас всех — старика с палкой, лемура с половиной уха, кабира с волокушей, на которой лежала девочка с поврежденной ногой и мешок с холодным чайником, и меня, которого вёл под руку Горут, потому что правая сторона мира отсутствовала. Умерших у нас не было. Ни одного за весь турнир. Значок-счётчик над нашей строчкой так и не мигнул ни разу — единственная чистая строка на всей таблице.

— КОМАНДА «СПУСК» ВХОДИТ В БАШНЮ... ВОСЬМОЙ!

Внутри было тихо, бело и пахло стерильно. Из стен выдвинулись манипуляторы — белые, многосуставные, бережные, — и что-то в их движении было мне знакомо до тошноты: так двигался контролёр над мёртвым байкером, давным-давно, сто этажей назад. Меня уложили. Правый глаз не видел, правая сторона не отвечала, и лечение началось — прохладное, чужое, без единого слова.

Либоо села рядом. Разжала мне левую ладонь и вложила жёлтую карамельку в косую полоску.

— Я же говорила: дорого, — сказала она тихо. — Это была ещё не вся цена. Но сегодня — хватит.

«Конхфета Тузик Вкусный» была на вкус как победа. То есть — горчила.

Последнее, что я видел в тот день уцелевшим глазом, было окно системы. Оно плыло, буквы двоились, и любимая строчка выглядела так:

УЧАСТНИКОВ ВОШЛО: ВСЕ. УМЕРШИХ: НЕТ.

НАЙДИТЕ ПОЛ□МКУ.

Найду, подумал я, проваливаясь. Обязательно найду. Одним глазом — но найду

Глава 26. Фанфары

Я проснулся от тишины — впервые за два месяца ничего не капало, не скреблось и не хотело меня съесть. Белая палата, белый потолок, запах стерильности. Правый глаз видел. Я лежал и минуты три просто открывал и закрывал его, как скупец, пересчитывающий вернувшуюся монету. Правая сторона слушалась — на четыре пятых, с оттяжкой, как чужая перчатка, — а от плеча до щеки шёл новый гладкий шрам, на память о жанре. Манипуляторы поработали хорошо. Слишком хорошо и слишком знакомо — но об этом я решил думать позже, вместе со всей копилкой.

Все были живы. Дел ковылял уже без палки. Либоо хрустела карамелькой. Барон с половиной уха выглядел как ветеран всех войн сразу и был этим доволен. Горут МО сидел у стены — залатанный, огромный, тихий. Мешок с холодным Кулябой лежал у него на коленях: кабир взял чайник под охрану сам, без слов.

За нами пришёл свет — просто коридор осветился в одну сторону, вежливо и непреклонно, — и привёл в зал.

В зале ждали десять команд. Все, кто дошёл.

Первыми я увидел «КРАСНЫХ УПЫРЕЙ» — и пожалел, что увидел. Страхолюды: рослые, багровые, в наростах, с лицами, которые получились у мира в плохой день. Они стояли отдельно, ни с кем не говорили и смотрели на остальных так, как смотрят не на соседей — на корм, до которого пока не дотянулась очередь. Взгляд «упыря» прошёл по мне, по Либоо, задержался на Горуте — и ушёл, ничего не выражая. От этого равнодушия хотелось вымыться.

«СЕРЕБРЯНЫЙ РАССВЕТ», второе место, — почти эльфы. Именно «почти»: слишком правильные лица, слишком ровная кожа, и зрачки двойные, как прицелы. Они стояли красиво — они всё делали красиво — и смотрели сквозь нас с холодной, отполированной презрительностью. Когда Дел вежливо кивнул им, старший из них перевёл взгляд на стену, будто стена поздоровалась уместнее.

Третье место занимала команда «ЕДИНОЕ МНОЖЕСТВО» — тараканы. Коллективные: сотни, может, тысячи блестящих спинок, действующих как одно любопытное и чрезвычайно деятельное существо. За час они успели разобрать перила ограждения, пересчитать всех присутствующих (меня — трижды, я чувствовал), изучить мешок с Кулябой — Горут молча поднял мешок над головой — и построиться в вопросительный знак напротив Барона. Я мысленно извинился перед всеми, кого когда-то сдавал системе по два балла за штуку.

Четвёртое — «КОРЕНЬ», гномы. Гномы как гномы: борода, железо, недоверие. Они делали единственную разумную вещь в этом зале — играли в кости на собственные топоры.

Пятое — «ТОПЬ РОДНАЯ», жители болот, ящеры. Воняли они на весь зал, галдели за весь зал и дважды за час подрались — оба раза внутри собственной команды и оба раза, кажется, от избытка чувств.

Шестыми были «ПОПУТЧИКИ» — и вот с ними мы провели почти весь вечер. Самая адекватная компания на этаже: двое людей — Мара, седая женщина с глазами штурмана, и Скворец, парень с обожжёнными руками, — робот ГРУНТ, квадратный и вежливый, и жабогуманоид Кввап, зелёный, важный, в жилете с карманами. Мы делились едой и знаниями, как делятся на вокзалах: щедро и без гарантий. Они рассказали про нижние уровни — «ниже тридцатого начинается Старый Город; там система не говорит, а шепчет»; про контролёров — «внизу их больше, и собирают они не только с мёртвых»; и одну совсем странную вещь Кввап рассказал как сказку, раздувая горло: про дверь, которую нельзя найти наяву, потому что видно её только во сне. Либоо перестала жевать. Я положил ей руку на плечо, и она молча кивнула: слышу. Помню. Моя дверь.

Седьмым числился «МШИСТЫЙ ДЕД». Дед спал. Он спал в зале ожидания, спал во время фанфар, спал, как гора мха, которую зачем-то принесли в помещение. Подозреваю, он и забег прошёл не просыпаясь.

Восьмые — ясно кто. Девятые и десятые — «ОГАРОК» и «КЛЮЧ НА ТРИДЦАТЬ ДВА»: огневик с перчатками-раструбами и человек-гора с разводным ключом. Огневик при виде меня расплылся и показал большой палец — без малейшей обиды, как коллега коллеге. Гора потрогал ухо, в которое я вложил камень, и уважительно наклонил голову. Странная это штука — турнир: вчера мы варили друг друга заживо, сегодня стояли в одной шеренге.

А потом были фанфары.

Настоящие — медные, с потолка, с конфетти из золотой фольги, — и голос, вернувший весь свой бархат:

— ДАМЫ И ГОСПОДА! ВСЕПОДЫ И ТРИПОДЫ! Турнир — ЗАВЕРШЁН! Десять лучших команд — перед вами! СЛАВА ИМ ВСЕМ!

Дальше всё шло по протоколу, от которого у меня осталось ощущение хорошо отрепетированной несправедливости. «КРАСНЫЕ УПЫРИ», победители, вышли в центр арены — одни, без сопровождения. Свет собрался над ними в столб.

— ПРАВО ЖЕЛАНИЯ, — сказал голос, и впервые за весь турнир в нём не было ни одной шутовской ноты.

Старший упырь что-то произнёс — беззвучно для всех нас: столб света съел слова. Никто в зале не узнал, чего пожелали существа, смотревшие на мир как на корм. Свет мигнул — и упыри исчезли. Без вспышки, без грома. Было десять команд — стало девять, и только конфетти ещё оседало там, где они стояли.

И в момент их исчезновения все значки-счётчики над секторами арены вздрогнули и мигнули разом. Все. Кроме нашего.

Диктор — впервые на моей памяти — промолчал. Пауза вышла длинная, нехорошая, и её поспешили залить музыкой.

«Серебряному Рассвету» и «Единому Множеству» вручили коробки — одинаковые, серые, без надписей. Эльфы взяли свою, не изменившись в лице, и ушли, не попрощавшись со стеной. Тараканы обняли свою коробку всем множеством и утекли с ней в щель под трибуной — думаю, к утру коробка была разобрана до молекул и очень довольна.

Перепало всем: гномам — слиток, болотным — бочку чего-то, от чего они загалдели вдвое, деду — ничего, потому что он спал, и это тоже было похоже на приз. А потом дошло до нас.

УВАЖАЕМАЯ КОМАНДА «СПУСК»!

ПРИЗ УЧАСТНИКА ФИНАЛА: +2560.

ЗАМОРОЗКА ОЧКОВ И УЛУЧШЕНИЙ: СНЯТА.

Две тысячи пятьсот шестьдесят. Жадный ведун во мне сел на пол и некоторое время просто дышал. А система не закончила:

СПЕЦЗВАНИЕ ОТРЯДА: «ГУМАНИСТЫ».

ЕДИНСТВЕННАЯ КОМАНДА ТУРНИРА БЕЗ ЕДИНОГО УБИЙСТВА.

УРАВНИВАНИЕ: +1 ВЫНОСЛИВОСТЬ КАЖДОМУ УЧАСТНИКУ. РАЗОВО. БЕСПЛАТНО.

ОТКРЫТО СВОЙСТВО ОТРЯДА: ПЕРЕДАЧА — ОБМЕН ПРЕДМЕТАМИ ВНУТРИ ОТРЯДА

ВО ВРЕМЕННОЕ ПОЛЬЗОВАНИЕ, БЕЗ ШТРАФА И КОМИССИИ.

Очко выносливости легло каждому — и легло как нельзя кстати. Дел выпрямился и впервые за сутки наступил на стянутую ногу всем весом. Либоо — единичка выносливости которой была вечной головной болью любого лечения — получила вторую, и я услышал, как ровнее стало её дыхание. Барону система написала «СОКРЫТО: ПРИНЯТО», что бы это ни значило. А на Горуте споткнулась:

ГОРУТ МО: НАЧИСЛЕНИЕ НЕВОЗМОЖНО. ЗАПИСЬ СТАРШЕ СИСТЕМЫ.

ЗАПИСАНО В ДОЛГ СИСТЕМЫ.

Система осталась должна кабиру. Я посмотрел на Горута; Горут пожал всеми четырьмя плечами: не я такой — жизнь такая.

А потом мы сели считать. Вернее — сел я, а остальные смотрели, потому что смотреть, как жадный ведун считает разблокированные деньги, оказалось у отряда развлечением не хуже концерта.

ДАЙГОН ГРИН. ПРИШЛЫЙ. ЭКСТРАСЕНС.

НАВЫК: СНАЙПЕР. КЛАСС: ЧЁТКИЙ СТРАННИК.

СТАТУС: ЖАДНЫЙ ВЕДУН. ГУМАНИСТ. ИМПЛАНТ: УИ-7 (ДЕЯТЕЛЬНОЕ НИЧТО 1).

СИЛА 4· ВЛОЖЕНО 354 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 967

ЛОВКОСТЬ 4· ВЛОЖЕНО 251 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 967

ВЫНОСЛИВОСТЬ 6 · ВЛОЖЕНО 449 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 1307

ИНТЕЛЛЕКТ 5· ВЛОЖЕНО 528 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 840

МАННА 8· ВЛОЖЕНО 2060 · ДО СЛЕДУЮЩЕГО: 503

УРОВЕНЬ 27 · НАЧИСЛЕНО ВСЕГО: 7027 · СВОБОДНО: 3035

НАЙДИТЕ ПОЛОМКУ.

Три тысячи тридцать пять свободных. На это можно было купить манну до десятки, можно было наконец поднять интеллект, можно было — впервые в жизни — позволить себе всё понемногу. Пальцы чесались. Ведун требовал. Я уже открыл меню покупки...

— Не тратьте, господин лидер, — сказал Дел Юнькай.

Я посмотрел на него, как на предателя.

— Цены внизу те же, — старик загибал пальцы, — а знаний у нас — ноль. Мы не знаем, куда нас выбросит. Не знаем, что там дороже — камень в манну или лишняя нога выносливости. Купленное не вернёшь. Свободные очки — единственная вещь в Башне, которая годится на всё. Не трать до разведки.

Он был прав. Он был невыносимо, по-стариковски прав, и жадный ведун во мне, впервые за карьеру, согласился отложить покупку. Система, по-моему, обиделась.

Договорить нам не дали.

ТУРНИР ЗАВЕРШЁН. БЛАГОДАРИМ ЗА УЧАСТИЕ.

ЧЕРЕЗ 60:00 — АВТОМАТИЧЕСКИЙ ВЫБРОС.

НАЗНАЧЕНИЕ: НИЖНИЕ УРОВНИ. ЭТАЖ 30–12. СЛУЧАЙНО.

ОБЖАЛОВАНИЮ НЕ ПОДЛЕЖИТ. УВАЖАЮ.

— Случайно, — повторил я вслух. — От тридцатого до двенадцатого. Разброс — восемнадцать этажей, и никто не спрашивает.

— Уважаю, — сказала Либоо голосом Мгона, и это была первая шутка, которую я от неё слышал. Смеялись мы, пожалуй, дольше, чем шутка того стоила. Так смеются люди, у которых есть час.

Час ушёл на сборы. Мы перепаковали мешки: Куляба — в середину, в мягкое, между одеялом и пайками; коробку от шаров судьбы Барон отвоевал себе под трофеи — пол-уха, карамельная обёртка и паучий клык. «Попутчики» на прощание отдали нам карту — рисованную, неточную, честную: всё, что Мара помнила о этажах ниже тридцатого. Я отдал бы им запасной свисток, если бы он у нас был, — отдали запас чая №18. Кввап торжественно пожал руку всем, включая мешок с Кулябой.

— Свидимся внизу, — сказала Мара. — Или не свидимся. Внизу это обычное дело.

За десять минут до выброса мы встали в круг — как встают перед прыжком в холодную воду. Дел проверил перчатку. Горут поднял Либоо на локоть, Барон занял место в капюшоне. Я затянул мешок и почувствовал сквозь ткань холодный бок чайника. Ничего, подумал я. Внизу починим. Внизу, говорят, система шепчет — вот и спросим шёпотом, где тут чинят чайники и поломки.

— ВЫБРОС ЧЕРЕЗ ДЕСЯТЬ, — сказал голос. — ДЕВЯТЬ. ВОСЕМЬ...

Пол под ногами стал прозрачным, как совесть. Внизу, страшно далеко, лежали нижние уровни — огни, тьма, огни.

— ...ТРИ. ДВА. УВАЖАЮ.

И Башня разжала пальцы.

Глава 27. Старый город

Падение сквозь Башню похоже на осень: долго, холодно и всё время кажется, что вот-вот. Нас несло вниз в мягком коконе выброса, этажи мелькали слоями света и тьмы, и система отщёлкивала их деловито, как кондуктор — станции.

ВЫБРОС: ЭТАЖИ 39–15. ТРАНЗИТ. 25 × 11. +275.

ЭТАЖ 14. СТАРЫЙ ГОРОД. НОВОЕ МЕСТО. +22.

Четырнадцатый. Из восемнадцати возможных Башня выбрала нам почти самое дно — и впервые на моей памяти сама назвала место по имени. Старый город. Не «новое место номер такой-то» — имя.

И ещё: окно пришло бледным. Шрифт мельче, буквы тусклее, будто система писала нам издалека, через стекло. Попутчики не соврали: ниже тридцатого она не говорит — она шепчет. Последняя строчка вообще была строчными, и от этого делалось не по себе: НАЙДИТЕ ПОЛОМКУ

Кокон растаял в переулке, поставив нас на брусчатку — бережно, как контрабанду. Мы стояли и смотрели, и даже Горут молчал.

Город был всем сразу. Бетонные джунгли — серые многоэтажные хребты — прорастали сквозь кварталы с коваными оградами в чугунных розах; над улицами нависали карнизы в три, в пять слоёв — мультикарнизы, наросшие друг на друге, как древесные грибы; из-за угла торчала паровая станция с медными котлами и трубами в заклёпках, а за ней — крепостная стена: честная, зубчатая, крепостная, посреди города. Трамвайные рельсы выныривали из брусчатки, шли двадцать метров и уходили в глухой кирпич. Эклектика — так называл бы это Куляба. «Город, который строили десять эпох сразу и ни одну не закончили» — так называл это я. Фонари горели через один, и никто их не зажигал.

А снизу шла долбёжка.

Мерная, тяжёлая, глубокая — не звук даже, а дрожь в подошвах: БУМ. БУМ. БУМ. Серия — и тишина. Я засёк по внутреннему счётчику: следующая серия пришла ровно через двенадцать минут. И следующая — через двенадцать. Кто-то бил снизу в дно мира по расписанию, и расписание не менялось, наверное, века.

Либоо стояла, прижав ладони к ушам, — не от страха. Она слушала сквозь ладони, как слушают знакомую музыку.

— Я это слышала, — сказала она тихо. — Во сне. Там, где дверь. Это оттуда.

Удары снизу. Дверь, которую видно только во сне. Копилка моя пополнялась быстрее, чем я успевал её осмысливать.

К центру мы пробирались весь день — если здешние сумерки, серые с рождения, вообще позволяли считать дни. Улицы петляли, дворы глотали и выплёвывали не туда, ограды переплетались в лабиринты. Барон шёл первым и чихал по делу: гадость тут была не везде — она тут была слоями.

Полукошки напали на третьем часу — из-под мультикарниза, сверху, без звука. Полулюди-полукошки: человеческие фигуры, кошачья пластика, зрачки на всю радужку, — и дрались они отчаянно, как дерутся за своё. Когтями — и туманом разума: воздух вокруг головы вдруг густел, и вместо нападающего ты видел лишнее — угол, тень, себя. Меня спасала брошь, орущая «слева!» сквозь любой морок; Дела — клинок, который тёк по своим законам и мороку не верил; Либоо крикнула «оттуда!» за миг до второй волны, и монетка снова выпала правильно. Горут просто стоял над нами скалой и снимал полукошек с карнизов, как груши, — бережно, помня про звание. Мы никого не убили. Мы проломились — в синяках, в царапинах от когтей, с звоном в головах — и полукошки отстали так же беззвучно, как напали: своё они, видимо, отстояли.

полукошка старого города. новое существо. +12.

Шёпотом. Даже деньги здесь выдавали шёпотом.

На ночлег встали в здании у площади — то ли бывшая полиция, то ли пожарная: решётки на окнах первого этажа, конюшня без лошадей, ряды пустых шкафчиков, на стене — выцветшая схема выездов и медный колокол. В углу дежурки нашлись бухты старых пожарных рукавов — сухих, но крепких. Я отметил их взглядом просто так, по привычке считать полезное. Через три часа эта привычка спасла нам жизнь.

Сумерки загустели в темноту. И Либоо закричала.

Не так, как кричат от боли, — хуже. Она стояла у окна, указывая на улицу, и голос у неё был взрослый и страшный:

— Закройте всё! Все окна! Все двери! Заткните все щели — ВСЕ! Быстро!

По улицам катился красный туман.

Он шёл от окраин к центру — низкий, плотный, цвета разбавленной крови, — и катился не как погода, а как намерение. Он заполнял город ровно, по колено, по пояс, по окна первых этажей. И в нём что-то было. Не разглядеть. Но когда он тёк мимо фонаря, свет фонаря делался занятым.

Мы затыкали дом судорожно, всеми руками, включая четыре Горутовых: двери — шкафчиками, окна — ставнями и мундирным сукном, щели — всем подряд: тряпками, воском от свечей, карамельными обёртками, глиной из конюшни. Дел с шестёркой интеллекта распределял: «щель под южной дверью! вентиляция! дымоход!» — дымоход заткнули скаткой рукава. Последнюю щёлочку под порогом я замазывал уже в темноте, глядя, как красное подошло к крыльцу — и остановилось, пробуя ступени, как пробуют воду.

А потом началось страшное. Туман не вошёл в дом. Туману не нужно было входить.

Кошмары пришли всем. Изнутри.

Я держался — пятёрка интеллекта стояла в дверях моего черепа, упираясь в косяки, и по краям зрения всю ночь жили тени: очередь знакомых мертвецов к моему грузовику, и все с билетами. Я не смотрел. Дважды, когда становилось совсем худо, я прятал голову в карман пустоты — на три вдоха, в идеальную тишину Ничего, — и возвращался. Дел держался тоже — сидел прямо, со свёрнутым в нитку ртом, и по лицу его шли чужие ужасы.

Остальным повезло меньше.

Либоо плакала и кричала — тонко, на одной ноте, не просыпаясь, и никакие руки её не будили. Барон забился в шкафчик, выл тихо, по-щенячьи, и грыз леденцы — методично, один за другим, всю ночь: хруст карамели «Тузик Вкусный» был единственным домашним звуком в этом аду. А Горут МО, который весь вечер сидел смирно, вдруг поднялся во весь свой трёхметровый рост, заревел так, что с потолка пошла пыль, — и начал бросаться.

Он видел свою поляну. Он был снова там и снова не успевал.

Мы пеленали его вдвоём — я и Дел, два самых высоких интеллекта отряда против четырёх рук в кошмаре. Пожарные рукава, конюшенные балки, весь опыт старика и вся моя ловкость. Это признание дорогого стоит — и стоило: хрустнула и погасла моя левая рука, перехваченная в замок кабирской ладонью; Делу локтем свернуло нос на сторону. Но к третьему часу Горут лежал, спелёнутый рукавами, как гигантский младенец, ревел всё глуше, глуше — и под утро затих.

Туман ушёл с рассветом. Просто стёк в решётки, в подвалы, вниз — к своей долбёжке.

Утро мы встретили измученные до серости. Вышли на крыльцо — и увидели, чем кончается ночь для тех, кто не заткнул щели: то тут, то там на брусчатке стояли красные лужицы. Аккуратные. Неглубокие. А возле них суетились медузообразные существа — полупрозрачные колокола на ножках-щупальцах, деловитые, как санитары, — и собирали красное. Что именно они собирали, мы не спросили. Есть вопросы, от которых утро не становится лучше.

красный туман. новое явление. +12.

медузообразный уборщик. новое существо. +12.

Подлечивались мы на выносливости — шестёрки и пятёрки делали своё дело: к полудню я мог шевелить пальцами в лубке, который Дел соорудил мне из планок шкафчика, а нос старика вернулся почти на место и стал даже характернее. Шкандыбая — другого слова наш строй не заслуживал, — мы двинулись дальше.

Горуту было стыдно. Гигант шёл позади всех, ссутулив всё, что можно ссутулить, и наконец сказал — глухо, в бороду лат:

— Я видел, как убивают моего брата. Снова. Я был рядом — и снова не успел. Простите мне эту ночь. Кабиры не должны...

— Кабиры должны то же, что и все, — перебил Дел, трогая свёрнутый нос. — Ничего.

— Ты держал меня, сломанного, — сказал я. — Ночью подержали тебя. У нас это называется отряд.

Либоо просто подошла и взяла его за палец — весь её кулачок на один кабирский палец. И так, за палец, вела его квартал, пока спина гиганта не распрямилась.

Выход нашёлся к вечеру — под паровой станцией, за котлами: служебная лестница, винтом, вниз, с перилами, отполированными за века чьими-то ладонями. Мы постояли над ней, слушая, как из глубины, ровно по расписанию, поднимается: БУМ. БУМ. БУМ.

— Двенадцать минут, — сказала Либоо. — Оно никогда не опаздывает.

Мы начали спуск.

ЭТАЖ 13. НОВОЕ МЕСТО. +22.

НАЙДИТЕ ПОЛОМКУ.

На тринадцатом долбёжка была громче.

Глава 28. Полтора желания

Глава 28. Полтора желания

Мне снилась прошлая жизнь, и она была не моя.

То есть — моя: я узнавал руль под ладонями, узнавал запах кабины, дизель и остывший кофе, дорогу в дождь. Но за столиком придорожной забегаловки, куда я зашёл во сне, сидели двое, которых я знал — знал наверняка, знал давно и близко, — и которых не было ни в одной моей памяти.

Девушка с серыми глазами. Серыми — как оружейная сталь, и того же назначения. Поперёк стола, среди чашек, лежал её клинок — тоже серый, без блеска, длинный, и она держала ладонь на нём, как держат на плече друга. Она говорила мне что-то — важное, срочное, одними губами, — и я почти слышал. Почти. Между нами шумел дождь, дорога, вся Башня.

А рядом с ней сидел фокусник. Сумасшедший — это было видно по глазам, в которых зрачки шли не по кругу, а восьмёркой. Он жонглировал: картами, часами, чем-то живым, чем-то горящим, — не переставая смеяться, и изо рта у него вместо смеха сыпались карты. Он тоже говорил — тасуя слова, как колоду: «...не та дверь... не тот этаж... тебя посчитали дважды, водитель...»

Я наклонился через стол. Ещё сантиметр — и я бы расслышал.

И тут между ними и мной села Либоо.

Прямо в мой сон — как садятся на лавку у дома: привычно, по-хозяйски. Зелёные волосы, медаль в косичке. Она посмотрела на моих собеседников долгим взглядом — и они замолчали, как замолкают старшие при ребёнке, которому рано.

— Пора пробуждаться, — сказала Либоо. — Кругом опасность.

— Кто они? — успел спросить я.

— Твои. Из прошлой жизни, — она уже таяла вместе с забегаловкой. — Они давно пытаются дозвониться. Не отсюда. Проснись, Дайгон. ПРОСНИСЬ.

Я проснулся за полсекунды до того, как скорпион размером с собаку опустил жало туда, где была моя голова.

Ловкость увела меня перекатом, камень встретил скорпиона в сгиб хвоста, рёв Горута закончил дискуссию. Тринадцатый этаж желал нам доброго утра.

Он был пустыней. Не песчаными дюнами из книжек — мёртвой стройплощадкой мира: раскалённый песок до горизонта, и из песка — обломки старых зданий: рёбра арок, огрызки колонн, лестницы в никуда, спёкшиеся до стеклянного блеска. Ни воды. Ни тени. Ни звука — кроме мерного, вечного, поднимающегося сквозь песок: БУМ. БУМ. БУМ. Каждые двенадцать минут. Здесь, на тринадцатом, долбёжка отдавалась уже не в подошвах — в зубах.

скорпион пустыни. новое существо. +12.

Скорпионы нападали с завидной регулярностью — как по расписанию, будто у них с долбёжкой был общий диспетчер. Из-под песка, из тени обломков, по двое, по трое. И с таким же регулярным отсутствием успеха: Барон чуял их за сорок шагов и чихал в нужную сторону, Либоо изредка роняла «оттуда», клинок Дела отключал хвосты, не отрубая, мои камни ставили точки, а на самых непонятливых Горут просто наступал — бережно, до хруста песка, не панциря. К полудню они, кажется, передали по цепочке: не корм, — и пустыня опустела окончательно.

Про Либоо надо сказать отдельно. Ещё в тамбуре после Старого города выяснилось, что призовые очки турнир выдал каждому — и что девочка свои две с половиной тысячи потратила молча, ни с кем не советуясь, за пять минут. Вся — в манну. До одиннадцати. Когда я, лидер и жадный ведун, увидел в составе отряда её новую строчку — МАННА 11, — я поперхнулся чаем №18. Одиннадцать. Больше, чем у меня. У девочки, которая боялась темноты в шкафу.

— Я вижу дверь каждую ночь, — объяснила она тогда просто. — Хочу однажды войти. Для этого нужна манна. Много.

Оазис мы увидели за час до заката — и не поверили, потому что не верить здесь было профессией. Зелёное пятно в мареве: пальмы, вода, белые стены. А над стенами — дворец из восточных сказок, полуразрушенный: луковичные купола в осыпавшейся лазури, резные арки, обломанные минареты, всё в золотой пыли и трещинах. Красота, у которой век назад кончились деньги.

Барон обчихал оазис издалека: гадость. Указка Либоо сказала: неприятность — впереди. Мы переглянулись — и пошли: вода была нужна как воздух, а другого источника этаж не предлагал. Профессия у нас такая — идти, куда чует лемур.

Внутри стен всё было живое. Не в переносном смысле: фонтан журчал, пока на него смотрели, и высыхал за спиной; пальмы поворачивали листья вслед; тень от арки ложилась не туда, куда солнце, а туда, куда нам было приятнее. Царство иллюзии — дворец подстраивался, дворец угощал: на столиках возникали кувшины и виноград, из ниоткуда пахло пловом. Мы не тронули ничего. В Башне бесплатный виноград бывает только в мышеловке.

А в тронном зале, между шестью колоннами, из дыма, латуни и усталости соткался джинн.

Он был огромный и полупрозрачный, местами — просто прозрачный, как недолитый. Кольца дыма вместо ног, борода в седых прядях копоти, глаза — угли, из которых половина прогорела. Он посмотрел на нас с высоты своих сказок и заговорил голосом старого бархата:

— Путники. Гости. Добыча — нужное подчеркнуть. Я — джинн этого дворца, и я исполняю желания. — Он сделал паузу, отработанную веками. — По правилам дома: я загадываю загадки. Разгадаете — желания ваши. Не разгадаете... — уголь мигнул, — ...смерть. Обычай древний, не мной заведён, не мне отменять.

— А третий путь? — спросил Дел. Шестёрка интеллекта не любила бинарных выборов.

— Есть и третий, — джинн наклонил дымную голову с чем-то похожим на уважение. — Сразиться со стражами загадок. Никто не выбирает третий путь.

Я посмотрел на своих. На старика, который слышал слово «загадка» и морщился: мы оба помнили Нивдуга и лабиринт, где неверный ответ стоил вещей и крови. Загадки в Башне не бывают честными. Бой — бывает.

— Мы выбираем стражей, — сказал я.

Уголь-глаза вспыхнули оба разом — впервые целиком.

— Никто, — повторил джинн медленно, — не выбирает третий путь... Что ж. Дом любит редкие блюда.

Колонны выдохнули песок. И пришли стражи.

Их было семь — по числу незаданных загадок, как потом сосчитала система. И они были нашим ночным кошмаром наяву: духи пустыни, бесплотные — не тела, а поля. Жар, сжатый в фигуру. Вихрь, помнящий, что был человеком. Давление, у которого выросли намерения. Драться с ними было не за что — в буквальном смысле: клинок Дела протёк сквозь первого, как сквозь воду, и Дел впервые с обретения меча посмотрел на своё Искусство с недоумением. Мой камень прошёл вихрь навылет и разбил вазу эпохи. Кулаки Горута месили ветер.

А вот им было за что драться. За нас. Жар обнимал и сушил — я чувствовал, как трескаются губы и мысли; вихрь набивал песком глаза, уши, лёгкие; давление вставало на грудь коленом, и рёбра Горута — кабирские рёбра! — скрипели, как такелаж. Барон катался серым клубком, кусая воздух. Это был бой, в котором мы проигрывали всем арсеналом, купленным за семь тысяч баллов.

Кроме одного. Того, что не покупается за баллы.

Пустота раскрылась сама — как тогда, у пасти ящера. Карман Ничего — и жар-страж, наседавший на меня, вдруг завяз краем в место, где нечему гореть, нечего давить, нечем быть полем. Он забился, как простыня на ветру, наполовину втянутый в отсутствие. Поля боятся пустоты, понял я сквозь треск в голове. Бесплотному страшно там, где отменили само «где».

— ДЕРЖИ ЕГО! — прохрипел Дел. — Осталь...

Остальные шестеро сжали кольцо. И тогда закричала Либоо.

Я не могу описать Крик Души звуком, потому что звука не было. Было — содержимое. Крик прошёл сквозь нас всех, как рентген: я на мгновение увидел себя изнутри, со всеми очередями мертвецов, серыми глазами и незаданными вопросами, — и упал на колени. Горут взвыл. Дел закрыл лицо. А стражи...

Стражей разорвало. Как рвёт ветхую ткань — по нитям, по полям, по остаткам имён. Семь духов пустыни разошлись волнами и осели песком — обычным, мёртвым, наконец-то отдыхающим песком.

А Либоо сложилась на пол — тихо, как платок.

либоо. открыта способность: крик души.

цена: вся душа. восстановление: неизвестно.

Она дышала. Ровно, глубоко — и недостижимо: ни голос, ни тряска, ни слёзы — а слёзы были, у всех, включая, кажется, Горута — не доставали до неё. Забытьё. Кома. Девочка ушла туда, где живёт её дверь, и заперла за собой.

страж загадок — дух пустыни. новое существо. +12.

стражи развеяны: 7 × 45, по ставке исправления чужого зла (скопом). +315.

дворец джинна. новое явление. +12.

Система отсыпала щедро — шёпотом, строчными, много. Никогда ещё её деньги не были мне так безразличны.

Джинн опустился к нам — весь, сколько его осталось. Угли смотрели на девочку, и в них было старое, нечеловеческое сочувствие.

— Дом свободен, — сказал он тихо. — Впервые за восемьсот лет никто не будет умирать за загадки. Проси, вожак. Желания — ваши.

— Два, — сказал я, поднимаясь. Голос был чужой, песчаный. — Выпусти нас отсюда вниз. И вылечи её.

Джинн молчал долго. Потом развёл дымные ладони, и в жесте была вся усталость его развалин:

— Посмотри на мой дворец, вожак. Посмотри на меня. Я — половина себя, и дом мой — половина дома. Всё, что осталось во мне силы, — полтора желания. Полтора. Не два.

Он наклонился к Либоо, и дым бережно, не касаясь, обвёл её лицо.

— Целое — вам: я открою путь на двенадцатый, чистый и короткий. А половина — ей. Слушай внимательно, потому что это честная половина: она не умрёт. Ни от этого сна, ни в этом сне. Тело её будет ждать, сколько нужно, — есть, пить и дышать я его научу. Но разбудить её я не могу — будить придётся вам. Оттуда, где она сейчас. — Уголь посмотрел мне в глаза. — Дальше — всё сами, вожак. Всё сами.

— Где она сейчас? — спросил я, уже зная ответ.

— У двери, — сказал джинн. — Где же ещё.

Путь открылся за троном — арка, за которой не было ни лестницы, ни песка: сразу двенадцатый, серый и гулкий. Мы уходили в расстроенных чувствах — если это выражение годится для отряда, несущего спящую девочку на руках кабира, гибернированный чайник в мешке и лемура, который шёл пешком, потому что в капюшоне теперь ехала карамель — вся, до последней, сложенная им к щеке Либоо. Джинн провожал нас до арки. На прощание он сказал одно:

— Она кричала душой в мою пользу, вожак. Дом этого не забудет. У дома долгая память и половина силы — но память длиннее.

дар джинна: переход на этаж 12. новое место. +22.

найдите поломку.

В тамбуре двенадцатого мы сели у стены — просто сели, все, спинами к холодному камню, и я открыл счёт. Три тысячи семьсот шестьдесят три свободных. Огромные, жирные, никчёмные деньги. Я смотрел на них и слышал, как Дел рядом говорит — тихо, без нажима, самому себе, мне, потолку:

— Плоть мы остановим. Броню — обхитрим. А вот поля... Сегодня нас спасли пустота, которой нет в прейскуранте, и девочка, которая выкричала душу. Противник не всегда из плоти, господин лидер. И против бесплотного мы — крайне слабы.

Я кивнул. Разведка, о которой он говорил в башне арены, состоялась. Цену узнали. Осталось понять, что на этом рынке покупают за три тысячи семьсот — и не опоздать к кассе.

Снизу, ровно по расписанию, ударило: БУМ. БУМ. БУМ.

Двенадцатый этаж. Либоо спала. До её двери оставалось всё меньше пола.

Глава 29. Не вздумайте спать

Утро на двенадцатом началось с похода в магазин. Так я это называю про себя: сесть, открыть меню, слушать, как жадный ведун внутри потирает ладони.

— Разведка состоялась, — сказал я Делу. — Покупаю.

— Наконец-то, — сказал Дел. — Я уж думал, вы копите на пенсию.

Две манны — против бесплотного. Интеллект — против кошмаров. Ловкость — против всего остального.

-503. МАННА 9. УРОВЕНЬ 28.

-558. МАННА 10. УРОВЕНЬ 29.

пределы обновлены: взгляд 160 м. масса 800 г.

-880. ИНТЕЛЛЕКТ 6. УРОВЕНЬ 30.

-1133. ЛОВКОСТЬ 5. УРОВЕНЬ 31.

свободно: 689.

Десятая манна легла в меня, как ключ в замок, — и мир раздвинулся. Сто шестьдесят метров взгляда сквозь стены: тамбур, за ним туман, за туманом — плотности и пустоты, целый рентген этажа. А телекинез... восемьсот граммов. Это уже не булыжник — это ядро. Я поднял обломок кладки размером с голову, повертел его в воздухе и осторожно положил: с такими игрушками надо заново учиться вежливости.

Дел распределялся, как раскладывают пасьянс — с прищуром, по одному, наслаждаясь. Сначала три ловкости по старым ценам — сто шестьдесят пять, двести двадцать, двести семьдесят пять, «пока лавка не переоценила». На двадцатом уровне система мигнула:

дел юнькай. уровень 20. специализация «умник» активна.

основная: интеллект. далее: интеллект ×0.5, прочие ×2.

И старик, ухмыляясь в усы, взял седьмой интеллект за сто восемьдесят семь — вдвое дешевле, чем я плачу за сапоги. Потом манну, потом ещё ловкость, уже по двойной, — и остановился на трёхстах тридцати шести остатка. Уровень двадцать три. А с Мечом Повелительного Уклонения его ловкость теперь стояла на девятке, и когда он проверил это коротким финтом, лезвие просто исчезло из зримого мира — осталась только срезанная пылинка.

— Клинку нравится, — сказал Дел с достоинством.

Понравилось не только клинку. Брошь на моей скуле вдруг потеплела, дёрнулась — и перестроилась, как перестраивается дом, в котором разбогатели:

артефакт вырос от носителя.

брошь т-3 → БРОШЬ УПРЕЖДЕНИЯ. класс т-2.

все откаты: −50%. все пассивные свойства: +20%.

новое свойство: ОКНО — прицельный показ места на удалении до 100 м.

10 секунд: зрение, слух, запах, осязание. откат: 2 часа.

Класс упал числом — а сила выросла. Либо я чего-то не понимаю в арифметике, либо у артефактов, как у всего в этой Башне, рост идёт вниз. Спуск — он и в паспорте спуск. Я прицелился новым Окном в дальний конец тамбура — и десять секунд стоял там: видел трещины, слышал капель, чуял ржавчину. Разведка на сто метров без единого шага. Жадный ведун прослезился.

А потом хмыкнули штаны.

совестливые штаны возможного устрашения.

новое свойство: СИЯЮЩАЯ ЧИСТОТА —

раз в сутки полное очищение от всей и любой грязи.

Сомнительное свойство. Сомнительное — но, как выяснилось к вечеру, полезное: впервые за два месяца часть меня выглядела так, будто у неё всё хорошо.

Двенадцатый этаж был туманом. Не «в тумане» — туманом целиком: белёсый кисель от стены до стены, в котором клубились тени, что-то хлюпало — размеренно, со всех сторон, как будто этаж жевал, — и видимость кончалась на десятом метре. Обычным глазам. Мои сто шестьдесят метров сквозь любую муть видели плотности: где столб, где яма, где стоит и не движется что-то размером со шкаф. Чутьё экстрасенса вело отряд, как лоцман, а чих Барона размечал фарватер: гадость слева, гадость справа, курс чистый. Так и шли — я впереди, за мной Горут с Либоо на руках, Дел замыкал.

Иногда из киселя выныривали силуэты. Жуткие, рваные, многорукие или вовсе бесформенные, — они проносились мимо с криками, от которых волосы вставали и по одному ложились обратно, — и растворялись. Ни один не свернул к нам. Кричали они не нам. Они от чего-то бежали, и это что-то не спешило.

Амфитеатр открылся в тумане внезапно — каменная воронка, ряды скамей, круглая площадка внизу. А на площадке стояли люди.

Я узнал их раньше, чем прочитал надпись. Турнир, первый день, таблица на сто тридцать команд: они выбыли в самом начале — обычная человеческая команда, каких там были десятки. Тогда над ними горело какое-то имя. Теперь надпись висела другая:

ОТРЯД МУТНЫХ.

И они были — мутные. В самом страшном смысле: лица как за запотевшим стеклом, движения с запаздыванием, будто тела получали команды по плохой связи. Не живые. И не мертвецы — мертвяков я насмотрелся на сто этажей вперёд, эти были другое. Между.

Барон чихнул трижды и сказал носом всё, что нужно: в головах у них — гадость.

— Не убивать, — напомнил я своим на автомате и подумал: а можно ли вообще убить того, кто не жив?

Мутные напали без крика — молча, вразнобой, с дубинами из скамеечных ножек, плюясь на бегу серой слизью. Слизь жглась даже через рукав — на камнях она шипела и оставляла оспины. Мы отбивались отступая: клинок Дела плашмя снимал их с ног, мои камни — теперь восьмисотграммовые — укладывали в первый же контакт, Горут одной парой рук держал Либоо, второй складывал набегающих пополам. Они падали, лежали, вставали и шли снова — с тем же запаздыванием, с той же мутью. На пятой минуте я понял, что победы здесь не существует как категории, и скомандовал отход. Туман сомкнулся между нами, и Мутные не преследовали: постояли на границе видимости — рядком, неподвижно — и стеклись обратно в свою воронку.

мутные — ни живые, ни мёртвые. новое существо. +12.

«Лишь десять команд продолжат путь, — сказал тогда диктор. — Остальные — нет». Я шёл через туман и слышал эту фразу заново, всеми новыми единицами интеллекта. Остальные — нет. Не «умрут». Просто — нет. Вот что значило отсутствие глагола.

Через полчаса туман расступился ещё раз — клочок видимого пространства, как прогалина в лесу. Лучше бы не расступался. Посреди прогалины возвышалась гора тел — окровавленных, разного рода и вида, сваленных с нечеловеческой небрежностью, и вокруг стояли лужи, в которых отражалось то, чего над ними не было. Мы обошли это место стороной, по самой кромке тумана, след в след, и никто не сказал ни слова. Есть места, где слова работают приглашением.

К сумеркам — если это молоко умело сумерничать — Барон вычихал нам здание. Маленькое, метров семь на шесть, с разваленной крышей и заколоченными окнами. Внутри — хлам, груды тряпья, застоявшийся страх. А на стенах — знаки. Начерченные углём, кровью, чем-то третьим: круги, перечёркнутые спирали, и письмо — незнакомое, наклонное, отчаянное. Как же нам не хватало Кулябы. Сорок восемь и одна десятая языка спали в мешке, а мы стояли перед стеной, как неграмотные перед приговором.

Впрочем, кое-что перевода не требовало. Коричневые полосы — следы когтей, поверх любых знаков. Пятна, о которых не хочется думать. И одна надпись — огромная, через всю стену, писанная так, что смысл продавливался в любую голову без словаря: НЕ НАДО. Что именно не надо, стена не уточняла. Всё, видимо. Всё не надо.

Дневник нашёлся под тряпьём — потрёпанная книжица с вырванными страницами. Понятный язык. Ровный поначалу почерк. Я читал вслух, вполголоса, и туман за окнами хлюпал в такт.

Их было девять. Люди, двое кошолюдов — я вспомнил Старый город и когти из-под карнизов, — и один ящер. Предводителя звали Степан Дайр, и писал он, как пишут завхозы: по делу. «День четвёртый. Болота. Вода дрянь, кипятим. Хорка слышит голоса — запретил слушать». «День девятый. Хорка ушёл в туман за голосом жены. Жены у него нет три года. Не нашли». «День двенадцатый. Гули взяли Мятого прямо из-под костра, снизу, из земли. Восемь секунд. Мы не успели даже встать». «День семнадцатый. Косма уснула на карауле. Утром дышит, ходит, ест. Но внутри неё пусто. Она теперь мутная. Увели её... не могу писать куда». «День двадцать второй. Нас пять. Нашли дом. Знаки на стенах старше нас, но работают: гули обходят. Ящер молится своим камням. Пусть молится, лишь бы тихо». «День двадцать шестой. Выхода нет. Выхода нет. Выхода...»

Дальше — вырвано. Клок страниц, судя по корешку, — толстый. А на последнем уцелевшем листе, поперёк, огромными буквами, уже не завхозным почерком:

НЕ ВЗДУМАЙТЕ СПАТЬ. ОНИ ПРИХОДЯТ ВО СНАХ.

Мы посмотрели друг на друга. Усталость висела на каждом, как мокрая шинель: туман, Мутные, гора тел, двое спящих на руках. Не спать было нельзя — мы бы просто легли на ходу завтра, в киселе, где ложиться нельзя тем более.

— Спим, — решил я. — Караул по очереди. И у нас есть то, чего не было у Дайра: интеллект и манна. Кошмары давят на разум — значит, разум и есть броня. Проверено красным туманом.

Логика была стройная. Башня любит стройную логику — ей вкуснее.

Мне снился Безликий Ку.

Я знал, что его зовут Ку, — знал сразу, до того, как увидел, тем же необъяснимым знанием, каким знал серые глаза и фокусника. У него не было лица — была гладкая, как яйцо, поверхность, и от этой поверхности исходила уверенность старого долга: я пришёл за своим. Мы дрались. Я дрался отчаянно — камнями, пустотой, кулаками, всем, что взял с собой в сон, — и всё уходило в него, как в туман. Пустота не вязала его. Камни не долетали. Ловкость не работала там, где расстояния назначал он. Он отламывал меня по частям — спокойно, без злобы: правая рука перестала быть, левая нога кончилась, я лежал в белом нигде, и Безликий Ку наклонился надо мной, раскрываясь, как раскрывается рот, которого нет.

И тут — с кристальной, звенящей ясностью, шестью единицами интеллекта разом — я понял.

Это сон. Мой сон. Моя голова, мой туман, мои декорации. Он здесь не хозяин. Он здесь — гость, обнаглевший от того, что хозяева веками не заявляли прав.

— Стоп, — сказал я, и сон остановился.

Я вернул себе руку — просто вспомнив, что она есть. Вернул ногу. Встал. Убрал белое нигде и поставил вместо него кабину грузовика — руль, дизель, дождь по стеклу, всё как положено. Безликий Ку стоял на дороге в свете фар, и уверенности в нём стремительно убывало.

— Мой рейс, — сказал я. — Мои правила. Выходи из сна.

Он попытался расти. Я уменьшил его. Он попытался стать страшным — я сделал его серым и мокрым, как октябрь. Он рванулся к лицу, которого у него не было, — и я не дал ему никакого. Хочешь лицо — заработай. Я включил передачу, и сон поехал прямо на него, и за миг до столкновения Безликий Ку лопнул, как мыльный пузырь, оставив после себя только слово, непонятно чьё: «...дважды посчитан...»

сон, взятый под управление. новое. +12.

Я проснулся с этим окном перед глазами — и с холодом по хребту: система видела мой сон. Система выдала мне за него деньги. Об этом стоило подумать — но не сейчас, потому что вокруг была удручающая картина.

Дел Юнькай сидел у стены — в сознании, серый, прижимая ладонь к распоротому боку: три ровные полосы через рубаху, как от когтей, которых в комнате не было. Горут МО лежал у противоположной стены — стена была разбита, окровавленная голова гиганта дышала тяжело и редко: он бился о камень головой, там, в своём сне, и сон засчитал это здесь. Барон... Барон был полуобморочный, с карамельной обёрткой на ухе, треть кулька исчезла, и на все вопросы лемур отвечал одно, глядя сквозь нас: не-не-я. Под стол не хочу. Не-не-я.

И только Либоо спала ровно, глубоко, спокойно — единственная, кого кошмары не нашли. Её не нашли, понял я, потому что её здесь нет. Она у двери. Кошмарам туда хода нет — там очередь.

Мы перевязали Дела — полосы были неглубокие, «мой старый знакомый шёл по мне снаружи, а надо было изнутри», сказал он и не стал объяснять. Промыли голову Горуту — кабир очнулся, посмотрел стыдными жёлтыми глазами, и никто не сказал ни слова про стену. Барона завернули в тряпьё и держали, пока не отпустило.

А потом мы сделали то, что, кажется, и было лекарством: рассказали. Каждый — свой ужас, вслух, по кругу, при свете костерка из обломков. Дел — про того, кто ходил по нему когтями и носил голос его старого мастера. Горут — про поляну, опять про поляну. Барон — неожиданно связно — про стол, под которым темно и под который его звали. Я — про Безликого Ку и про то, как выключил его, вспомнив, что сон — мой.

И вот что странно: как только последний из нас договорил — моё чутьё, все сто шестьдесят метров взгляда, вдруг зацепилось за угол комнаты. Под хламом, под тряпьём, в каменном полу лежала крышка. Люк. Он был там всю ночь — и всю ночь его там не было. Дом отдал выход, когда мы расплатились. Валютой этого этажа: сказанным вслух страхом.

Крышка поднялась без скрипа. Вниз уходили ступени.

этаж 11. новое место. +22.

найдите поломку.

Мы спускались молча, неся спящую девочку и холодный чайник, и я думал о трёх вещах сразу. Что система смотрит наши сны — и платит за них, как за этажи. Что «остальные — нет» из уст диктора было не угрозой, а диагнозом. И что Безликого Ку я знал по имени — оттуда же, откуда серые глаза и сумасшедшего фокусника. Из жизни, которой у меня, если верить моей памяти, никогда не было.

«Тебя посчитали дважды, водитель».

Одиннадцатый этаж принял нас гулкой, ждущей тишиной. Долбёжка снизу была уже совсем близко.

Глава 30. Всекуча

Одиннадцатый этаж оказался бункером. Не комнатой, не залом — бункером размером с ночь: колонны в четыре обхвата уходили вверх, во мрак бесконечного потолка, и терялись там, не дойдя до неба; под ногами лежал песок пополам с тленом — мягкий, глухой, съедающий шаги; свет сочился ниоткуда, приглушённый, сумрачный, ровно такой, чтобы видеть — и жалеть об этом. И долбёжка. Здесь она была уже не дрожью — звуком: БУМ. БУМ. БУМ. Где-то под этим песком, совсем близко, кто-то держал ритм.

Мы шли между колонн, и мгла расступалась ровно на десять шагов. В бункере как бы ничего не было — именно «как бы»: пустота здесь стояла обжитая, как прибранная комната, в которой кто-то очень большой ждёт гостей.

В центре мы встретили Всекучу.

Сначала — запах: железо, старая ткань, что-то сладковатое, о чём не надо думать. Потом — звук: гром, ор, свист, лязг, тысяча голосов разом, как оркестр, в котором все инструменты — чужие. А потом мгла раздалась, и мы увидели её целиком.

Она возвышалась метров на пятнадцать — гора, сшитая из фрагментов. Из людей. Из существ. Из механизмов. Руки, сотни рук — человечьих, паучьих, манипуляторных; лица — вплетённые в общий узор, как пуговицы; шестерни, панцири, позвоночники, дверцы, крылья, — всё пришито ко всему стежками толщиной в канат, и всё это шевелилось: несинхронно, вразнобой, каждая деталь — о своём. Над горой, на ржавом кронштейне, висела табличка. Старая, эмалированная, казённая:

ВСЕКУЧА. МОНСТР КЛАССА Т-2.

УБИТЬ НЕВОЗМОЖНО. НО ЛЮБИТ ЗАГАДКИ.

Система продублировала шёпотом, со своим фирменным канцелярским цинизмом:

всекуча. монстр класса т-2. новое существо. +12.

убить: невозможно. любит: загадки.

Т-2. Как моя брошь. Я предпочёл бы никогда не выяснять, кто из них старше по званию.

Многоголосый ор вдруг качнулся, осел — и поверх него, как сливки поверх помоев, всплыл голос. Женский. Чёткий, красивый, поставленный — голос диктора филармонии, голос учительницы, в которую влюблён весь класс:

— О-о-о. Новые элементы. За-ме-ча-тельно. Добро пожаловать на наш прекрасный уровень — уровень загадочных историй, разбитых надежд и утешительных слёз. Кто тут у нас... — гора качнулась ближе, и сотня лиц-пуговиц моргнула вразнобой. — О. Отряд «Спуск». Надо же. Ну-ну. Порадуйте меня историями и загадками. Понравятся — пропущу вниз. Нет... — голос улыбнулся, я слышал это, — станете единицами моего множества.

Жгуты выстрелили раньше, чем кончилась фраза. Из горы, со всех её этажей, — серые, жилистые, быстрые, как мысль. Я не успел. Дел с его девяткой ловкости — не успел. Горут успел только прижать Ли-Боо. Нас оплело, вздёрнуло и развесило по колоннам — аккуратно, на высоте третьего этажа, лицом к куче: меня, Дела, Горута со спящей девочкой в жгутовом гамаке — её оно подвесило бережно, как подвешивают люльку. Слушатели заняли места.

Не успел никто. Кроме лемура.

Каким-то невероятным, необъяснимым, недоступным глазу образом Барон в момент выстрела оказался в десяти метрах от кучи — уже на бегу, уже с хвостом трубой, — и улепётывал во мглу, вопя на весь бункер:

— Я ещё вернусь, поганка!

— Не расстраивайтесь, — сказала Всекуча нам почти ласково. — Он сюда ещё вернётся. Выход тут только один... Ну-с. Кто начнёт рассказывать?

Рассказчиков в подвешенной команде было, по сути, трое. Горут закрыл тему сразу и честно: «Я никакой рассказчик. Я могу перечислить свои топоры». Я висел и с ужасом понимал, что все мои истории — про рейсы, накладные и одну очень длинную лестницу вниз. И тогда в дело вступил Дел Юнькай.

Старик откашлялся — в жгутах, на высоте, со свежеперевязанным боком — и начал, как начинают у костра: издалека, вкусно, с расстановкой.

Первая история была про саранчу.

— Шёл наш караван через степь Жёлтых Трав, — говорил Дел, и голос его сам собой становился глубже, мерным, дорожным. — Сорок повозок, восемьдесят душ, соль и шёлк. И на третий день пути небо погасло. Не туча — саранча. Разумная саранча старой степи: миллион крыльев, один разум, и разум этот был голоден. Караванщики схватились за огонь и сети — а я был поваром, мне по должности положено думать о голодных иначе. И я сказал: не машите. Голодного не отгоняют. Голодного — сажают за стол. Мы выкатили на середину лагеря мой котёл — весь, до дна: медовое зерно, вываренное с корнем сладкого ветра. И к котлу спустилась она. Царица. Зеранми Куора — имя мне сказал сам рой, всеми крыльями разом, как шелестят страницу. Она была ростом с жеребёнка и смотрела на меня тысячей зеркал. И я... я стал ей читать. Сказки. Обычные детские сказки моей бабки — про глупого журавля, про горшок, который сам варил. Повар читает саранче сказки, а миллион крыльев висит над караваном и слушает. Три ночи я читал и кормил, кормил и читал. А на четвёртое утро царица Зеранми Куора взяла из моей ладони последнюю горсть зерна, поклонилась — клянусь всеми котлами, поклонилась, — и рой ушёл на восход. Никого не тронув. Ни колоса из наших мешков, ни нитки шёлка. Голод, уважаемая куча, отступает не перед огнём. Перед ужином и сказкой.

Куча слушала — всеми лицами. Шестерни её остановились. Ор стих до шелеста. Где-то в её глубине что-то всхлипнуло — искренне, по-бабьи.

— Ещё, — потребовал женский голос. — ЕЩЁ.

Вторая история была про паучиху.

— Молодой Дел Юнькай был дурак, — сообщил старик благодушно. — Молодой Дел Юнькай пошёл ночью за упавшим тюком — один, без огня, потому что торопился и был уверен, что степь ему друг. И провалился. В логово Паучихи ДжерАу — было такое имя в тех краях, им пугали караваны от моря до моря. Яма глубиной в колодец, стены в шёлке, и в темноте — она: старая, огромная, терпеливая. Меня не съели сразу, и это было худшим знаком: сразу едят свежее, а меня завернули впрок. И вот вишу я в коконе, рядом — кладовая: кости тех, кто торопился до меня... и чую я, что у смерти моей — скучный запах. Лежалый. И я сказал ей в темноту: госпожа ДжерАу, еда, которая висит и боится, — плохая еда. Дай мне котёл — и я покажу тебе, какой бывает ужин. Терпеливые любопытны, уважаемая куча, — это их слабое место. Она дала. Я готовил ей — из её же запасов, из корешков, что прорастали в яму, из тумана и наглости. Сначала просто съедобное. Потом — вкусное. Потом такое, что она стала отпускать нить длиннее, чтобы я дотягивался до верхних грибов. Сто дней я кормил Паучиху ДжерАу, и каждое блюдо было чуть сложнее прежнего, и на сотый день я сказал: всё, госпожа. Дальше без солнечной соли не выйдет — а солнечную соль собирают наверху, на рассветной траве. И она — сама, лапами, бережно, как несут любимую чашку, — вынесла меня из ямы на свет. Ждала до заката. Честно ждала, уважаемая куча. Не дождалась: молодой Дел Юнькай был дурак, но не настолько.

Хохот кучи качнул колонны — и осёкся, потому что старик поднял ладонь: последняя.

Третью историю он рассказывал тихо, и бункер съел все свои звуки, чтобы слышать.

— Ты знаешь, что такое Клинок Воды, куча. У тебя пришито где-то не одно ухо, слышавшее это имя. Я скажу то, чего не слышало ни одно: как им овладевают. Не в зале. Не с мечом. Год — с чашкой. Носишь воду по кругу двора и не проливаешь. Потом — год с рекой: стоишь в ней по грудь и учишься не мешать. Мастер бил нас ладонью по затылку и говорил: вода не спорит. Вода уступает — и остаётся. Я был Младшим Илыном у самого СанГару — и я был лучшим из младших, к моей беде... Потому что когда разбойник Кау Лм Гм — а это имя ты тоже где-то слышала, куча, его писали кровью на воротах трёх городов — сжёг нижнюю заставу и вызвал школу на поединок чести, СанГару послал не старших. Он послал меня. Таков был урок: пусть вода ответит огню... Мы сошлись на мосту, на рассвете, по всем правилам чести, которых Кау Лм Гм не имел ни одной. Он был быстр, как пожар, и бил, как пожар, — в никуда, потому что меня не было там, куда он бил. Я уступал. Я уступал тридцать три раза — а на тридцать четвёртый остался. Клинок Воды входит без звука, куча. Вот что о нём не рассказывают: без звука — и без радости. Ненавистный разбойник Кау Лм Гм лёг на доски моста, и застава была отомщена, и школа кланялась мне в спину... а я шёл по мосту и слушал, как во мне высыхает река. Мастерство, которым убил, — даже правильно, даже по чести, даже такого, — меняет вкус навсегда. Наутро я положил перчатку у ног СанГару и ушёл с первым караваном — поваром. Двадцать лет я кормил людей, чтобы забыть, как убивают воды... — Дел помолчал и закончил, совсем просто: — Не забыл, как видишь. Башня вернула. Башня всегда возвращает то, что ты не доплакал.

Тишина в бункере стояла длинная — на два удара долбёжки. Потом Всекуча заговорила, и в женском голосе не было ни капли шёлка — только старое, тысячеротое, честное:

— Тебя, старик, я бы вплела в себя последним. И слушала бы изнутри... Нет. Стой. Теперь — загадку. Ну же!

Дел загадал — хорошую, караванную: «Что принадлежит тебе, а пользуются им чаще другие?» Куча фыркнула тысячей голосов: «ИМЯ», — и завибрировала от удовольствия. Дел загадал вторую, с подвохом: «Что растёт только вниз?» — «СОСУЛЬКА, — пропела куча и добавила, кокетливо: — И всё в этой Башне, старичок, и всё в этой Башне...»

— Ты загадал две загадки из трёх, — голос стал шёлковым. Так стелют перед прыжком. — Можешь загадать последнюю. Но условимся: если я отгадаю и её — я вас поглощу. Или... — пауза, — предвкушаю.

Дел молчал. Я видел, как работает его семёрка интеллекта — и как она приходит к тому же выводу, что и моя шестёрка: куча знает все загадки всех, кого поглотила. Тысячи существ, тысячи культур, века фольклора. Любая мудрость, любой подвох, любая игра слов уже лежала в ней, пришитая канатным стежком. Умного здесь не победить умным.

И тут заговорил я. Не историю. Сразу загадку.

Я вспомнил лабиринт Нивдуга — как загадки загадывали нам, и как я чудом вытащил ответ. Теперь всё было зеркально, и правило я вывел висящим на жгутах, вниз головой от всей логики: всезнающую кучу нельзя удивить сложным. Её можно удивить только очень простым. Глупым. Очевидным. Таким, до которого не опустится ни один из тысячи её умов.

— Скажи мне, куча, — сказал я громко, и голос мой в бункере прозвучал почти нахально. — Что это: маленькое, зелёненькое, мокрое, сидит на дне огромного озера и кушает камни. Начинается на букву У.

Тишина упала такая, что стало слышно долбёжку в четыре слоя.

А потом кучу заклинило. Все лица нахмурились разом — впервые синхронно. Шестерни пошли в обратную сторону. И полились ответы — тоннами, залпами, с нарастающим раздражением: «Убийственная пиявка!» — Нет. — «Универсальный аппарат придонного питания!» — Нет. — «Улитка урановая!» — Нет. — «Ундина... Утопленник юный... Удильщик каменоядный... Учётчик озёрный...» — Нет, нет, нет. Она перебрала бестиарии восьми миров. Она процитировала словари, которых больше не существует. Она злилась — гора шла рябью, стежки скрипели, женский голос трескался по краям, пропуская наружу тот, нижний ор. Полчаса. Ровно полчаса — я считал по долбёжке — куча воевала с маленьким, зелёненьким и мокрым.

— НУ ЛАДНО, — прогремело наконец. Голос собрался в последний момент обратно в красивый. — Ладно. Говори. Говори свой ответ.

— Это, — сказал я спокойно, — маленький зелёненький мокрый камнеежик.

Пауза.

— Но... — женский голос впервые за вечер стал беспомощным. — Но почему на букву У?!

— А чтобы никто не догадался, — сказал я и улыбнулся.

Секунды три стояла мёртвая тишина. А потом Всекуча захохотала. Гомерически, всерьёз, тысячами голосов сразу — мужских, женских, звериных, механических; хохот катился по бункеру, колонны гудели, с бесконечного потолка сыпалась вековая пыль, и где-то в недрах горы отчётливо рыдал от смеха чей-то бас. Она смеялась долго. Потом вытерла — буквально: одна из сотен рук прошлась по десятку глаз.

— Загадка, конечно, так себе, — сообщил голос, всхлипывая. — За такое положено поглощать в назидание... Но вы меня повеселили. И — я. Такого. Не знала. — Каждое слово она произнесла с расстановкой, как расписалась. — Проходите.

Жгуты опустили нас на песок — почти вежливо. А в теле кучи, в самом её центре, разошлись стежки, и открылся проход: коридор в глубину горы, тёплый, розоватый, с мягким светом в конце.

Мы пошли — освобождённо, устало, Горут первым, я замыкал. До прохода оставалось шагов десять, когда брошь на скуле взорвалась визгом — всеми свежекупленными процентами тревоги, — и одновременно из мглы, с верхотуры дальней колонны, донёсся другой визг. Лемуриный. Отчаянный. Барон вернулся, как обещал, — и Барон видел сверху то, чего не видели мы: куда ведёт этот тёплый розовый коридор.

Никуда он не вёл. Он глотал.

— НАЗАД! — заорал я, и дальше тело сделало то, чего не планировала голова. Камень — восьмисотграммовое ядро — уже висел у меня на орбите. А пустота — карман Деятельного Ничто — уже раскрывалась. И я, не думая, сложил их: завернул камень в пустоту, как заворачивают в бумагу, — ядро из отсутствия, бомбу из ничего, — и телекинезом, со всей манной десятого уровня, швырнул это в раскрытый проход.

Куча сглотнула. По привычке.

Изнутри неё ударило. Не звуком — отменой звука: БЕЗЗВУЧНО, так, что заложило кости. Гора пошла волнами — от центра к краям, стежки лопались очередями, как швы на мешке, — и Всекуча распалась. На тысячу обломков: руки, ноги, спирали, жвалы, шестерни, лица-пуговицы — всё раскатилось по песку широким кругом, шевелясь, огрызаясь, но больше не составляя ничего целого. Убить её было невозможно — таблички не врут. Но разложить на слагаемые, как выяснилось, — вполне.

И в этот момент прозвучал звук. Странный, низкий, ниоткуда — как гудок в очень старой трубе, как сигнал точного времени в конце света. Долбёжка внизу — впервые за все этажи — сбилась и пропустила один удар.

А передо мной развернулось окно. Не шёпотом. В полный голос:

ЗАРЕГИСТРИРОВАНО НЕТИПИЧНОЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ СВОЙСТВ.

ПРОИЗВОДИТСЯ КОРРЕКЦИЯ.

СВОЙСТВО «ДЕЯТЕЛЬНОЕ НИЧТО» — ИЗЪЯТО.

ВЫДАНО: «МАЛАЯ ТЕЛЕПОРТАЦИЯ». ДАЛЬНОСТЬ: 5 М.

КОМПЕНСАЦИЯ ЗА НЕУДОБСТВО: +1000.

приносим извинения. найдите поломку.

Я стоял и перечитывал. Пустоту — мою пустоту, спасшую нас от ящера, от огневика, от стражей, — вынули из меня, как батарейку. Без спроса. С заменой и доплатой, как в хорошей мастерской: вот вам телепортация на пять метров, вот тысяча баллов за неудобство, распишитесь. Я попробовал новое — шаг сквозь: мир моргнул, и я стоял пятью метрами левее, с песком в сапогах из прежней точки. Полезно. Дорого. Не моё. Моим было Ничто.

Но страшнее всего была одна строчка. «Приносим извинения». Система, которая два месяца тыкала меня носом в тарифы, ни разу не извинилась — даже когда её этажи ели нас заживо. А тут — извинилась. Значит, я сделал что-то, что напугало не кучу. Что-то, что по её бумагам делать нельзя — или ещё нельзя. Нетипичное воздействие. Я сложил два свойства — и Башня вздрогнула, пропустила удар и полезла в меня с отвёрткой.

Копилка, звеня, приняла и это.

Обломки кучи тем временем начинали сползаться — медленно, вслепую, стежок к стежку. Настоящий выход нашёлся там, где она сидела веками: люк в песке, отполированный её весом, с честной скобой. Мы уходили быстро, всем составом — Горут с Ли-Боо, Дел, придерживающий бок, я с мешком, где спал Куляба, — и с невесть откуда взявшимся лемуром: Барон возник среди нас на ходу, так же необъяснимо, как исчезал, с видом ветерана, лично разложившего кучу на запчасти. Полкулька карамели он нёс в зубах. Где взял вторые полкулька — вопрос, который я отложил вместе с остальными.

— Я же говорил, — сказал он всем своим видом.

Лестница вела вниз, и долбёжка — снова ровная, снова по расписанию — поднималась навстречу, как вода.

этаж 10. новое место. +22.

найдите поломку.

Десятый. Осталось девять этажей до дна — и, судя по звуку, гораздо меньше до того, кто стучит.

Глава 31. Зал Судьбы

Утро на десятом началось с кассы. Я сел, открыл меню и сделал то, что мы решили ещё в тамбуре, — закрыл долги перед здравым смыслом.

-1073. ИНТЕЛЛЕКТ 7. УРОВЕНЬ 32.

-669. МАННА 11. УРОВЕНЬ 33.

пределы обновлены: взгляд 320 м. масса 1600 г.

свободно: 27.

Седьмой интеллект встал в голову, как библиотекарь в пустой архив, — и сразу начал раскладывать копилку по полкам. Одиннадцатая манна раздвинула мир до трёхсот двадцати метров сквозь любые стены, а телекинез дорос до полутора кило с гаком: теперь я мог вежливо попросить подвинуться небольшую наковальню. Одиннадцать. Ровно как у Ли-Боо. Мы с девочкой наконец говорили на манне одного калибра — осталось, чтобы она проснулась и это заметила.

Дел свои триста тридцать шесть потратил одним движением и с видом человека, покупающего хлеб:

дел юнькай: -233. интеллект 8.

— Восьмёрка, — сказал он скромно. — За цену пары сапог. Обожаю быть умником.

А потом мы вышли из тамбура — и попали в другой мир.

Десятый этаж был залом. Огромным, круглым, бархатным: приглушённый тёплый свет, глубокие кресла цвета вишни, ковёр, в котором нога тонула по щиколотку, — и в центре, на возвышении, гигантский лототрон: прозрачная сфера в три человеческих роста, полная шаров, вокруг неё — латунные жёлобы, рычаги, табло. По периметру зала, в стенах, шли двери. Я посчитал — считать я теперь умел быстро. Сто тридцать. Пронумерованных.

И — тишина. Я не сразу понял, чего не хватает, а когда понял, у меня заложило уши: долбёжки не было. Впервые за пять этажей мир не вздрагивал каждые двенадцать минут. Либо мы вышли из толщи, либо этот зал висел где-то, куда звук не подавали по эстетическим соображениям.

этаж 10 — зал судьбы. новое явление. +12.

— Уважаемые Странники, — произнёс голос. Приятный, обволакивающий, без дикторского напора — так говорят метрдотели очень дорогих мест. — Вы не первые, кто посетил сие место. Но и — поверьте — точно не многие. Вам повезло: вы добрались до Зала, и вам выпала возможность сыграть в Лотерею Судьбы.

Свет над лототроном загустел в тёплый столб. Шары внутри лениво шевельнулись.

— Всё очень просто. Есть шары. Есть номера. Есть ставки. Вы ставите что-то — артефакт, очки, свойство, годы жизни, душу, что пожелаете, — и получаете право крутить Барабан Судьбы. Чем выше ставка — тем выше возможность выпадения приза: ценное свойство, баллы опыта, артефакт, карта уровня — и всякое такое. Вы также можете попросить, чтобы при выигрыше вам выпало нечто конкретное, — но в этом случае при проигрыше ваши утраты возрастут кратно весу просьбы. Каким именно будет кратно — вы не узнаете заранее. Поверьте: значительным.

— А если не играть? — спросил я.

— Разумеется, можно, — голос даже обрадовался вопросу, как хороший официант — просьбе о счёте. — Дверь номер девять к вашим услугам: прямой проход на девятый уровень. Не советую. Там находится Голодный Йок, а на памяти Зала Судьбы он ещё никого не выпустил... Но всё же, всё же — выбор ваш. Да, уважаемые: время пребывания в Зале, скажем так, растянуто. У вас сорок восемь часов на принятие решения — играть или к Голодному Йоку. А пока — наслаждайтесь: прекрасная кухня, отличный отдых, великолепные спальни и всё такое.

Отряд ошалел. После туманов, кошмаров и Всекучи слова «великолепные спальни» звучали подозрительнее, чем «голодный Йок». Мы посовещались и постановили: первый день посвящаем блаженному ничегонеделанию, о ставках думаем завтра. Даже разведка нуждается в выходном.

И это был день, который я запомню.

Кухня оказалась настоящей — плиты, медь, кладовая, от которой у Дела Юнькая задрожали руки, как у пианиста перед роялем. Старик реквизировал фартук и готовил нам весь вечер: томлёное мясо с корнем сладкого ветра, суп на семи травах, лепёшки, от которых плакал бы хлебный музей, — и травил байки из молодости, одну другой невозможнее. Барон принимал ванны. Все. По очереди и по второму кругу, с гидромассажем, — из пенной купели торчали только уши, целое и половинка, и морда лемура выражала абсолютное, безоговорочное блаженство. Горут МО разложился в углу с доспехами: чистил, клепал, правил вмятины — и тихо радовался вслух, что «тут есть всё, даже кабирская вара для швов, откуда у них кабирская вара». Ли-Боо спала в лучшей спальне, на подушках, и лицо у неё было спокойное. Куляба спал рядом с ней — я поставил мешок на тумбу и развязал: пусть хоть во сне подышат одним воздухом.

А мне приснился сон.

Я стоял перед дверью. Мы стояли — Ли-Боо держала меня за руку, маленькая тёплая ладонь в моей. Дверь тонула в тумане — верх её терялся где-то, где положено быть небу, створки уходили в стороны за край зрения. Титаническая. Не «большая дверь» — Дверь, рядом с которой сама Башня казалась пристройкой. И из-за неё шли звуки. Мерные. Знакомые. БУМ. БУМ. БУМ. Долбёжка — та самая, наша, пятиэтажная, — шла отсюда, из-за створок, и при каждом ударе титанические створки подрагивали.

Я стоял и думал в ужасе одну-единственную мысль: чем нужно долбить ТАКУЮ дверь, чтобы она — дрожала?

— Выбери шар тридцать семь, — сказала вдруг Ли-Боо. Она не смотрела на меня, она смотрела на дверь. — Но не верь мне. Не верь. Верь чувству вещей. И всё сбудется.

— Ли-Боо...

— Верь чувству вещей, — повторила она, и туман съел и её, и дверь, и удары.

Я проснулся в поту, сел на великолепной кровати в великолепной спальне — и понял, что выбор сделан. Я знал, что попросить у Лотереи. Не свойство. Не артефакт. Не карту.

Спуск на первый этаж.

Наутро — по здешнему растянутому времени шёл второй день — отряд собрался на военный совет за остатками Делова пира. Вопрос стоял один: что просить и что ставить.

— Суперсилу, — немедленно предложил Барон, отряхивая с усов пену от какао. — На всех. Например — мегаразум. Чтобы все нас почитали. И боялись. Особенно боялись.

Горут МО молчал долго, а потом посмотрел на меня и сказал глухо:

— Может... починить Кулябу? Или вернуть девочку. Зал сказал — можно просить конкретное.

И только Дел Юнькай не спросил ничего. Старик с восьмёркой интеллекта сидел, сложив руки на животе, и смотрел на меня с выражением человека, который уже прочёл последнюю страницу.

— Говорите, господин лидер, — сказал он. — Вы ведь всё решили ещё ночью.

И я рассказал им сон. Дверь. Туман. Дрожащие створки. Долбёжку, которая живёт за ними. И слова Ли-Боо — все, до последнего. А потом сказал то, что понял в поту, на рассвете:

— Нам нужно на первый этаж. Не на девятый, не на пятый — на первый. Там дверь. Там Ли-Боо. Там долбит то, что долбит. Там все ответы — на всё, что мы складывали в копилку сто тридцать этажей.

Со мной не спорил никто. Один лемур фыркнул и произнёс речь о презренных лидерах-шках, готовых променять могущество, славу и уважение общественности на какую-то дверь, — но фыркал он из чисто ролевых соображений: хвост его при слове «вниз» встал трубой, как антенна.

Мы выстроились перед центральным барабаном. Я откашлялся и сказал в тёплый столб света:

— У нас есть желание. Мы хотим попасть сразу на первый этаж.

Пауза вышла долгой. Потом Зал — весь, с креслами и коврами, — удивлённо выдохнул.

— Хм. Желание, в общем-то... понятное, — сказал голос, и впервые в нём было что-то человеческое. — Но скажу честно: странное. Отсюда обычно просят наверх. Или богатства. Или забыть... Ну что ж. Оно очень дорогое, уважаемые. Оооочень. Что вы готовы отдать за... нет. Не так. Я скажу, что хочу получить, если вы проиграете.

Свет сгустился до янтарного.

— Две жизни. Из числа вашего отряда. Выбирайте.

— Я, — сказал Горут МО раньше, чем отзвучало эхо.

— И я, — сказал Дел Юнькай, вытирая руки о фартук, который так и не снял.

— Нет, — сказал я. И удивился, какой ровный у меня голос. — Так не пойдёт. Мы не играем на жизни. Ни на свои, ни на чужие — у нас это фирменное... Давай иначе. Мы отдадим тебе что-то прямо сейчас. Ценное. Важное. В залог. Проиграем — оно твоё навсегда. Выиграем — ты вернёшь нам его через десять дней. Как тебе?

Зал фыркнул. Честное слово — фыркнул, всеми коврами.

А потом за барной стойкой у дальней стены раздвинулась маленькая шторка, и появился он.

Маленький зелёный человечек. В смысле — буквально: вылитый форменный лепрекон, зелёный сюртук, зелёный цилиндр, пряжки, бакенбарды морковного цвета и улыбка на полтора лица. Он облокотился о стойку, покрутил в пальцах пустой стакан и сказал голосом — тем самым, метрдотельским:

— Вот. Вы. Сумели. Меня. Повеселить. За почти вечность, что я тут, — такого мне не предлагал никто. А предлагали, поверьте, всякое... Ну-с, представлюсь: Маэстро Никонус Скрябрус Диколайн Четвёртый, милостью системы — смотритель сего прекрасного заведения.

маэстро никонус скрябрус диколайн 4. новое существо. +12.

Он спрыгнул со стойки — росту в нём было по колено Горуту — и прошёлся вдоль нашего строя, заложив руки за спину, как генерал на смотре.

— Я принимаю ваше условие. И хочу вот что: все вещи, которые у вас есть. Со всеми свойствами и без оных. Также — все свободные очки, сколько их у вас осталось. А также... — он остановился и ткнул зелёным пальчиком в Барона, — о-о. Вот он. Он останется со мной.

— Чайник, — сказал я быстро. — Чайник — член отряда. Он в составе, вне зачёта, система подтвердит.

— Сломанный чайник оставьте себе, — Маэстро сморщил нос. — У меня приличное заведение... А вот зверёк — останется.

Барон фыркнул. Показал лепрекону язык — длинный, розовый, с максимальным презрением. А потом повернулся ко мне, и я увидел то, чего не видел за всю историю нашего знакомства: лемур был серьёзен. Совсем. По-настоящему.

— Ты был лучшим попутчиком из всех, с кем я ходил вниз, — сказал Барон тихо. — Надеюсь, ещё свидимся... И помни главное: не верь никому. Только зеркалам.

Я не успел спросить — ни про «ходил вниз», ни про зеркала. Маэстро хлопнул в ладоши:

— Ставки приняты, уважаемые! И-и-и... во что играем? В шары. Да, в шары, у нас тут всё в шары. Выбирайте: какой номер должен выпасть в раскладе из пяти шаров, чтобы я спустил вас на первый. Ах да, — улыбка стала шире физически возможного, — у нас усложнённая версия: шаров ровно сто тридцать. И ещё — я, в моей милости, сделаю следующее, уж очень вы мне понравились: если среди пяти выпавших НЕ будет вашего шара... я разбросаю ваш отряд — в произвольном порядке — по этажам тех шаров, которые выпали. Вот такая вам удача.

По этажам выпавших. Поодиночке. Я посмотрел на дверь номер девять и подумал, что у Голодного Йока, по крайней мере, все умирают вместе.

— Можно посмотреть на шары? — спросил я. — Убедиться, так сказать. Что всё честно.

— О-о-о! — Маэстро расплылся окончательно и даже приподнял цилиндр. — Как за-ме-ча-тельно! Профессиональный подход! Ну безусловно, у нас всё честно. Проверьте, любезный. Проверьте.

И я пошёл вдоль шаров. Медленно. Все сто тридцать — они лежали в открытом жёлобе перед лототроном, костяные, тёплые, с латунными цифрами. Я шёл и слушал — не ушами: тем самым чувством вещей, памятью вещей, которая висела в моём списке способностей и молчала всю дорогу. Возле шара тридцать семь я остановился. Постоял. Ничего. Ни тепла, ни голоса, ни дрожи — костяной шар как костяной шар. Я вспомнил слова Ли-Боо — «не верь мне, не верь» — и пошёл дальше. Второй раз я вернулся к тридцать седьмому уже с другого конца — и снова ничего, и это «ничего» было таким полным, что само по себе настораживало.

А потом я увидел дымку.

Лёгкую, почти несуществующую — как след дыхания на стекле. Она висела не над шаром — между шарами, и в ней, на самом краю зрения, проскакивали искры: короткие, зелёные, навстречу друг другу. Память вещей молчала словами, но тянула руку — туда. И я, не размышляя больше ни секунды, ткнул пальцем наугад, в середину дымки:

— Этот.

Шар номер десять.

— Хм, — сказал Маэстро Никонус Скрябрус Диколайн Четвёртый, и что-то в его улыбке дрогнуло — на волосок, на полтакта. — Хороший выбор... ДА НАЧНЁТСЯ ИГРА!

При этих словах исчезли все наши вещи. Разом, без звука: брошь с моей скулы, перчатка с руки Дела, Ножик, свисток, дневник, карта, кулёк, — а взамен на мне обнаружились казённые серые штаны с биркой «Зал Судьбы. Инвентарь». Совестливые штаны Возможного устрашения ушли в залог вместе со всем — и никогда ещё я не чувствовал себя таким безоружным. Барон очутился в клетке под потолком — просторной, золочёной, с миской чего-то явно деликатесного, которую он демонстративно отодвинул лапой.

залог принят: −51. свободно: 0.

удачи. она вам понадобится.

Ноль. Впервые с первого этажа мой счёт стоял на нуле — жадный ведун внутри лёг лицом к стене и накрылся ушами.

Огромный лототрон закрутился.

Шары взлетели внутри сферы метелью — сто тридцать костяных планет в латунном небе. Первый выкатился быстро, почти сразу: двадцать семь. Потом — двенадцать. Я почувствовал, как у меня холодеет спина: двенадцатый мы прошли ногами, туман и кошмары. Барабан покрутился, подумал — и выбросил девятку. Дверь номер девять. Голодный Йок. Четвёртый шар лототрон выбирал очень долго, гоняя метель кругами, — и выдал четырнадцать. Старый город. Красный туман.

Барабан не выбирал случайно. Барабан читал наш маршрут — прошлый или будущий, — и мне очень не хотелось узнавать, который.

Пятый шар не выходил. Лототрон крутился, метель густела, шары бились о стекло — и вдруг механизм всхлипнул, лязгнул и застрял. Намертво. В латунном гнезде на выходе, зажатые бок о бок, стояли два шара.

Тридцать семь. И десять.

Лампы замигали все разом. Барабан ревел, крутился, тряс сферу — шары стояли, как влитые, как сваренные, как одно целое. Маэстро Никонус Скрябрус Диколайн Четвёртый подошёл к гнезду, снял цилиндр и долго смотрел.

— Хм, — сказал он наконец. — Вот такого — точно не было никогда. Вот вообще никогда... Ну, на этот случай инструкций не предусмотрено. Поэтому сделаем так.

Он повернулся к нам, и улыбка вернулась — но теперь за ней было видно механизм, как за стеклом лототрона.

— Поскольку это последний шар, и он мог быть вашим, а мог и не быть, мы, как честное заведение, предлагаем вам три варианта на выбор. Вариант номер один: мы переигрываем партию. Вариант номер два: мы считаем, что ваш шар таки выпал, — и я переношу вас на первый этаж. Но с условием: все ваши вещи и нераспределённые очки навсегда остаются тут, зверёк вернётся к вам, ну, скажем... через месяц — очень уж он занятный. Ну и, конечно же, кому-то из вас я, пожалуй, отрежу ухо. Как вам такой расклад? Ну или вариант номер три: вы отправляетесь на девятый уровень, к Голодному, — но со всеми вещами, зверьком и всем таким. Как вам варианты?

Я посмотрел на два застрявших шара — тридцать семь и десять, зажатые в одном гнезде, неотличимые в своём упрямстве. Потом на Барона в клетке — лемур висел на прутьях и смотрел на меня в упор, очень выразительно, одним целым ухом и одной половинкой.

А потом я посмотрел за плечо Маэстро — на зеркальную стену за барной стойкой.

И улыбнулся.

Глава 32. Первый этаж

— Прежде чем я выберу из ваших трёх вариантов, — сказал я, — один вопрос. У вас честное заведение?

— Абсолютно, — Маэстро Никонус Скрябрус Диколайн Четвёртый прижал цилиндр к груди. — Честнейшее по эту сторону вероятности.

— Тогда пройдёмте к зеркалу.

Мы подошли к зеркальной стене за стойкой — я, лепрекон и, в отражении, весь зал: лототрон, клетка под потолком, два шара, зажатые в латунном гнезде. Я поднял руку и показал на отражение.

— Смотрите внимательно. Шар тридцать семь. Три и семь. Сложите — десять. Ваш честнейший барабан выдал мой шар дважды: в двух написаниях. Одно и то же число подошло к выходу с двух сторон — и механизм не смог их различить. Потому и застрял: нельзя выпустить пятым один шар в двух телах... А теперь — сюда. — Я указал на отражённую десятку. В зеркале латунные цифры читались наоборот. — Ноль. Один. Что я просил у вашей лотереи, Маэстро?

— Спуск... на первый... — сказал лепрекон медленно.

— Ваш барабан не просто выдал мой шар, — сказал я. — Он выдал мне адрес. Партия сыграна, заведение честно, шар выпал. Просто вы читали его не с той стороны.

Тишина стояла секунды три. Барон в клетке перестал раскачиваться. А потом Маэстро Никонус Скрябрус Диколайн Четвёртый захохотал — тонко, взахлёб, приседая и хлопая себя по коленкам, и цилиндр катался по ковру, и где-то в недрах зала хохотал, кажется, сам лототрон, дребезжа всеми ста двадцатью восемью незастрявшими шарами.

— Зеркалам!.. — стонал он. — Он поверил зеркалам!.. Ах, зверёк, ах, серый интриган, недаром я его... ПАРТИЯ СЫГРАНА! — Он выпрямился, и голос его на мгновение стал большим, как зал. — Заведение признаёт: выигрыш чистый. Желание к исполнению: спуск на первый этаж. Залог — согласно уговору:

залог удерживается 10 дней.

по истечении — возврат владельцам в полном объёме,

в состоянии на момент возврата.

зверёк прилагается.

расписка выдана. заведение честное.

«В состоянии на момент возврата» — я поймал эту строчку глазом и убрал в копилку: у формулировок этой Башни не бывает случайных хвостов. Барон в клетке отсалютовал мне хвостом — спокойно, по-деловому, как командированный. Маэстро водрузил цилиндр и вздохнул:

— Жаль всё-таки, что не вариант с ухом. У зверька была бы жемчужина коллекции... вторая половинка, я имею в виду. Ну-с — до встречи через десять дней, уважаемые. Передавайте привет... — он сделал паузу и улыбнулся всеми морковными бакенбардами, — впрочем. Сами увидите.

Пол под нами провалился бархатной воронкой.

перенос: этажи 9–2 транзитом. 8 × 11 (скопом). +88.

ЭТАЖ 1 — ПОРОГ. НОВОЕ МЕСТО. +22.

Первый этаж Башня назвала по имени, как называла Старый город. Порог. Мы стояли в маленьком тамбуре — каменный куб, лавка, ниша со льдом в углах, — и не успели даже осмотреться, как пришло второе окно. И вот его не ждал никто.

СИСТЕМНОЕ СОБЫТИЕ: НЕПРОИЗВОЛЬНАЯ КОРРЕКЦИЯ ВЕРОЯТНОСТИ.

НАЧИСЛЕНО: +5000.

ВЫДАНО: ОДНО СКРЫТОЕ СВОЙСТВО. ОТКРОЕТСЯ СПОНТАННО.

приносим извинения. найдите поломку.

Пять тысяч. Плюс свойство, которое нельзя посмотреть. Плюс второе «приносим извинения» за весь наш путь. Мы стояли над этим окном всем отрядом, как над ящиком бесплатных денег посреди улицы, и недоумение наше было почти осязаемым. Система не дарит. Система платит по тарифу. Если она отвешивает пять тысяч и извиняется — значит, где-то в её механике что-то хрустнуло, и хрустнуло об нас. «Непроизвольная коррекция вероятности». Два шара, сваренные в одном гнезде, всплыли перед глазами сами.

— Берём? — спросил Горут настороженно.

— Уже взяли, — сказал я. — Тут не спрашивают.

И я сел распределять — возможно, в последний раз в этой части пути, потому что чутьё говорило: дальше кассы не будет. Манну — вверх. До упора, до пятнадцати, как просила рука.

-730. МАННА 12. -791. МАННА 13.

-852. МАННА 14. -913. МАННА 15.

УРОВЕНЬ 37.

пределы обновлены: взгляд 5120 м. масса 25,6 кг.

Пятнадцатая манна вошла, как входит рассвет: мир просто перестал иметь стены. Я сидел в каменном тамбуре и видел — на пять километров сквозь всё: пустошь, торосы, снег... и стену. СТЕНУ. Она стояла на пределе взгляда — не постройка, не укрепление: край мира, возведённый кем-то в полный рост неба. И в ней — ворота. Я видел их насквозь и не видел, что за ними: за воротами взгляд вяз, как в киселе. Впервые за пятнадцать уровней манны нашлось что-то, сквозь что я не вижу.

А оставшиеся тысяча восемьсот... Я хотел интеллект. Честно, осознанно хотел — и посмотрел, как моя собственная рука, не спросив, кладёт всё в графу «Сила».

-1517. СИЛА 5. УРОВЕНЬ 38. свободно: 307.

— Почему сила? — спросил я вслух у собственной ладони. Ладонь не ответила. Где-то на дне меня шевельнулось что-то новое, подаренное, скрытое — шевельнулось и затихло, как зверь, устраивающийся поудобнее. Спонтанно, сказала система. Ну-ну.

Зато манна на пятнадцати развернулась целым арсеналом:

достигнут порог трансформации.

телекинез: МНОЖЕСТВЕННЫЙ УДАР — до 10 снарядов до 100 г, залпом.

взгляд: ПОДСВЕЧИВАНИЕ ЦЕЛИ — критическая точка, вероятность 70%.

уи-7: малая телепортация — дальность увеличена до 20 м.

уи-7: новое свойство — СКАЧОК ОПАСНОСТИ: непроизвольное перемещение

на безопасное расстояние при смертельной угрозе. откат: 2 часа.

И следом — три окна, от которых Маэстро Никонусу в его зале, подозреваю, стало нехорошо:

артефакт вырос от носителя: брошь упреждения → ОКО УПРЕЖДЕНИЯ. класс т-1.

все свойства +33%. НАХОДИТСЯ В ЗАЛОГЕ.

артефакт вырос: ножик усреднённой справедливости → ТЕСАК МАЛОГО ВОЗМЕЗДИЯ.

НАХОДИТСЯ В ЗАЛОГЕ.

артефакт вырос: совестливые штаны — новое свойство: ПОЛНАЯ МИМИКРИЯ.

НАХОДИТСЯ В ЗАЛОГЕ.

Мои вещи взрослели без меня, на чужом складе, как дети, отданные в интернат. «В состоянии на момент возврата» — теперь эта строчка из расписки читалась совсем иначе. Через десять дней Маэстро вернёт мне не то, что брал. Надеюсь, оно его хотя бы не покусает.

Дел Юнькай распределялся молча. Всё — в интеллект, по полцены, уровень за уровнем, и я смотрел, как меняется старик: спина выпрямлялась, глаза светлели, морщины не исчезали — становились осмысленными, как строчки. На девятнадцатой единице система выдала ему то, чего я не видел ни у кого:

дел юнькай: ИНТЕЛЛЕКТ 19. УРОВЕНЬ 35.

открыта способность: ДВОЙНОЕ СОЗНАНИЕ — два независимых потока мышления.

открыта способность: МЫСЛЕРЕЧЬ — беззвучная связь с отрядом (по согласию).

«Проверка связи, — сказал голос Дела у меня в голове, сухой и ясный, и одновременно сам Дел, напротив, вслух произнёс: — Чайку бы». Два потока. Я вздрогнул. Горут вздрогнул всеми четырьмя плечами. Из мешка не вздрогнул только Куляба.

— Привыкайте, — сказали оба Дела, внутренний и внешний, с одинаковым удовольствием.

Утром мы вышли из тамбура — и Порог показал себя.

Заснеженная пустошь лежала до горизонта: белая, бескрайняя, в застругах и торосах, под низким небом цвета олова. Мороз брал за лицо сразу, по-хозяйски. А впереди — теперь уже не только взгляду, всем — стояла стена. До неё было километров десять, и всё равно приходилось задирать голову: она уходила в облака и в стороны без края, всеобъятная, как приговор. И в ней темнели ворота — огромные даже отсюда. Оттуда, из-за них, шёл гул. Наша долбёжка — но уже не сквозь этажи: в полный голос, в грудную клетку. БУМ. БУМ. БУМ.

Мы пошли. А навстречу нам из снега начали подниматься призраки.

Первым встал мертвяк — медляк, серый, обстоятельный, до боли знакомой походкой. За ним второй, третий. Потом из-за тороса вышел Кормак — именной, весь, каким я его упокоил на втором этаже, с той же травмой и тем же выражением вечной обиды. Я узнал его мгновенно — двадцать пять баллов не забываются — и почувствовал, как внутри проворачивается холодное колесо.

— Дайгон, — сказал Дел тихо. — Смотрите шире.

Я посмотрел — на пять километров. И увидел всех.

Они поднимались по всей пустоши, кругами, эшелонами: байкеры-трупы с третьего этажа — на призрачных остовах своих машин, беззвучно газующих снегом; орава гоблинов Дильгельма — сто два балла злобы, восставшей в полном составе; двенадцать цвергов с тесаками, строем, как на баррикаде; вежливые постояльцы «Жемчужины» — одиннадцать штук, в истлевших вечерних нарядах, с поклонами; пещерные пауки Гнезда — тринадцать, хрустальными тенями по торосам; даже роботы концлагеря ковыляли где-то на фланге, скрипя, — Башня не делала исключений для железа. Всё, за что система платила мне по тарифу «упокоение». Весь мой журнал, строка за строкой, шёл мне навстречу по снегу.

— Принцип гуманизма, — сказал я вслух, и пар от слов замёрз на лету. — Вот он. Вот почему — никого. Каждый, кого ты убил по дороге вниз, ждёт тебя внизу.

Теперь было ясно, от чего нас берегла Ли-Боо с самой арены. Мы шли через пустошь против сотни. Убивай мы всё, что шевелится, — как «Курт!», как Гуаль, — нас встречала бы армия в тысячи, и через неё не прошёл бы никто. Даже нынешней сотни было — ой как много для пятерых без единого артефакта.

И мы приняли этот бой — длинный, на километры.

Дел вёл его, как дирижёр, — двумя сознаниями сразу, мыслеречью, и его голос звучал в наших головах спокойно, как метроном: «Горут — конус влево, байкеры заходят дугой. Лидер — залп по первой шеренге, в колени. Держим клин, не останавливаемся». Мой множественный удар дебютировал страшно: десять камней залпом, очередью, и первая шеренга мертвяков легла, как трава под косой. Они не умирали — они рассыпались и собирались снова, позади нас, впереди нас, — но каждый залп покупал нам полсотни шагов. Горут молотил четырьмя руками, бережно, по-гуманистски: разбирал, не ломая окончательно. Подсвечивание цели рисовало мне точки — на телах, которые уже нельзя было убить, оно подсвечивало суставы и опоры: система-таки выучила наш стиль.

Кормак прорвался ко мне один раз — вплотную, глаза в глаза. Я встретил его не камнем — телепортацией: шаг сквозь, двадцать метров, и его руки сомкнулись на морозном воздухе. «Прости, Кормак, — подумал я, отступая. — И тогда прости, и сейчас».

А потом к упокоенным присоединились местные. Ледяные скорпионы — здешние, из-под наста: хрустальные твари в руку длиной, быстрые, злые, с жалами, от которых немело даже через сапог. Они шли волнами, как мошка, и вот тут мы помянули уважаемого фон Кулябу всем отрядом хором: его кипяток был бы сейчас дороже любого артефакта. Мешок с холодным чайником висел у меня на груди — я нёс его тут, а не в тюке: не знаю зачем. Так было правильнее.

К вечеру мы прошли едва половину. Буран упал с олова неба разом, стеной, — и Дел мыслеречью вывел нас на тёмный горб в снегу: полузасыпанная халупа, каменная, вросшая, с дверью, которую Горут выдернул вместе с сугробом. Мы ввалились, заткнули щели — наука двенадцатого этажа — и упали.

Дела у нас были не очень. Горут ранен — жала достали в стыки повязок, несильно, но много. Дел был выжат: виртуозная, филигранная работа двумя сознаниями сразу стоила старику дорого — он спал сидя, и даже во сне его губы шевелились, расставляя кого-то по флангам. Ли-Боо спала своим отдельным сном — ей единственной буран был безразличен. А я... мой телекинез весь день был главным убойным аргументом отряда, и к ночи я узнал, что у пятнадцатой манны тоже есть дно. Руки тряслись. Взгляд на пять километров сворачивался до стен халупы, и даже это было много.

Я провалился в сон, как в люк.

Ли-Боо стояла у двери — у своей, титанической, тонущей в тумане. Но теперь она не смотрела на створки. Она смотрела на меня, и впервые за все сны она была обеспокоена — по-настоящему, по-взрослому, так, что у меня свело гортань.

— Торопитесь, — сказала она без предисловий. — Вы должны дойти до третьего круга. У вас есть день. Всего день, Дайгон. Иначе будет поздно.

— Что будет поздно? — спросил я. — Ли-Боо, что...

Но сон уже выцветал, и в последней его кромке я услышал не ответ — удары. БУМ. БУМ. БУМ. Ближе, чем вчера.

Мы выбрались из халупы поутру — чуть отдохнувшие, кое-как подлеченные на выносливости и упрямстве. И замерли на пороге.

Бурана не было. Снега не было. Мороза не было.

До самого горизонта, до самой стены, лежала раскалённая, знойная, звенящая от жара пустыня — и вчерашние торосы плавились в мареве, как будто их никогда и не рисовали.

Порог перевернул страницу. Второй круг начался.

Глава 33. Страж

Второй круг встретил нас жаром, как открытая печь.

За ночь мир перевернул полярность: там, где вчера резал мороз, теперь звенел зной. Песок лежал до самой стены — рыжий, раскалённый, текучий, — и марево гнуло воздух так, что ворота впереди плавали, как отражение в плохом зеркале. Мы шли, изнывая: воду делили по глотку, повязки Горута высыхали и коробились, Дел накрыл голову фартуком, который так и не оставил в Зале Судьбы, и даже мешок с Кулябой на моей груди нагрелся — впервые с гибернации чайник был тёплым, и я старался не думать, что это просто солнце.

Скорпионы пришли к полудню — те же, что во льдах, только перекрашенные: песчаные, злые, из-под каждого бархана. Система не заплатила за них ни балла — скорпион, по её мнению, он и в жару скорпион. А вот за то, что пришло следом, заплатила:

полуразумный песчаный вихрь. новое существо. +12.

Вихри были хуже всего. Полуразумные — ровно настолько, чтобы охотиться: столбы крутящегося песка в три роста, которые заходили с флангов, прижимали к барханам, забивали глаза и рты — и в сердцевине каждого что-то смеялось сухим шелестом. Клинка против них не было — клинок остался в залоге. Кипятка не было тоже. Мы протискивались: Дел вёл мыслеречью, вычисляя двумя сознаниями розу их ветров, я рвал вихри залпами — десять камней насквозь, сердцевина на миг теряла ритм, — Горут просто шёл сквозь, как волнорез, неся Ли-Боо над головой на вытянутых руках.

А позади, в мареве, шёл он.

Тиранид Инкассатор. Он появился на горизонте ещё утром — высокий силуэт в дрожащем воздухе — и шёл за нами весь день: не приближаясь, не отставая, со скоростью нашей усталости. Воскресший. Тот самый, класс Т-7, чей серебряный цилиндр я носил в собственной груди. Инкассатор идёт за имуществом — я знал это так же точно, как собственный баланс.

— Не оборачивайтесь, — посоветовал Дел в наших головах. — Он не спешит. Значит, знает, где мы будем к вечеру.

К вечеру мы были там, куда весь день указывало моё чутьё: чуть в стороне от ворот, у подножия стены, из песка росло строение. Небольшое, старое, до половины занесённое — купол, четыре колонны, вход без двери. Взгляд сквозь стены показывал внутри одно-единственное: камень. Плоский, длинный, в центре.

Мы ввалились внутрь на закате — израненные, обожжённые, с песком в лёгких, но живые. Внутри было прохладно и тихо — той особенной тишиной, которая не отсутствие звука, а его ожидание. Маленький храм. Пустой. Только алтарь в центре — гладкий, тёплый, человеческой длины.

храм у врат. новое место. +12.

Я понял сразу. Не понял даже — вспомнил, как вспоминают дорогу домой.

— Сюда, — сказал я и принял Ли-Боо с рук Горута. — Её — сюда.

Девочка легла на алтарь, как ложатся в свою кровать. Косичка с медалью свесилась с камня. Камень под ней едва заметно засветился — не светом: готовностью.

— А теперь я, — сказал я, снимая мешок с Кулябой и кладя его рядом с алтарём. — Я лягу рядом и усну. Дел — караул и связь. Горут — вход. Если до рассвета я не вернусь...

— Вернётесь, — сказали оба Дела, вслух и в голове, и оба не позволили мне договорить.

Я лёг на камень рядом с девочкой, взял её за руку — маленькую, тёплую, живую — и уснул раньше, чем закрыл глаза.

Это не было сном. Сны я знал, я ими даже руководил — а тут меня просто растворило в реальности и собрало заново в другом месте: наяву, только наяву иного сорта. Я стоял на утоптанном песке перед воротами — теми самыми, титаническими, в полный рост неба, — и долбёжка шла из-за них ровными, чудовищными волнами, и створки подрагивали. А рядом стояла Ли-Боо.

Не спящая. Настоящая. Она обернулась, и я увидел, что она улыбается — устало, по-взрослому, как улыбаются в конце очень долгой смены.

— Я верила, что ты придёшь, — сказала она. — Ты пришёл... Там, за воротами, нас ждут. Нам нужно туда. Но вначале надо пройти стражей. Я помогу. Ты иди первым.

И мы пошли — я первым, она в полушаге, — и навстречу нам от ворот двинулись фигуры.

Наш отряд.

Абсолютно, безупречно реальный. Вот Ли-Боо — вторая, с той же косичкой и медалью. Вот Дел Юнькай — с фартуком и водяным клинком, которого у него сейчас не было. Вот Горут МО в латах, все четыре руки разведены для объятия. Вот даже Куляба — целый, начищенный, искрящийся, с трубным гласом наизготовку. Они шли к нам, и они улыбались, и я на два удара сердца забыл, что моя Ли-Боо — рядом, а мой отряд — в храме.

— Морок, — сказала Ли-Боо тихо. — Довольно предсказуемый.

Предсказуемый — да. Лёгкий — нет. Потому что драка началась немедленно, и это была страшная драка: поднять руку на лицо Дела, пусть поддельное; бить в грудь Горута, пусть сшитого из чужой памяти; смотреть, как «Куляба» хлещет паром, которого у него никогда не хватило бы на такой напор. Копии дрались нашими приёмами, нашими финтами, нашей слаженностью — всем, что отряд нарабатывал тридцать этажей. Я держался минуту. Потом ещё одну — на телепортах и залпах, отступая по кругу.

А потом разозлился — на себя.

Всё в голове. Это пространство — полусон, порог, а на пороге снов хозяин тот, кто умеет ими руководить. Я остановился, встал, опустил руки — «Горут» уже заносил все четыре кулака — и концентрированным, собранным в точку усилием, тем самым, каким я когда-то остановил Безликого Ку, сказал этому месту:

— Стоп. Декорации — мои.

Морок лопнул. Не постепенно — весь сразу, как мыльная плёнка: «отряд» разлетелся клочьями чужой памяти, песок под ногами разгладился, и на всём пустом пространстве перед воротами остался один силуэт.

Человек. Почти. Он был сшит — я видел швы: кусочки микросхем, пластин, печатных дорожек, собранные в человекообразное тело с аккуратностью старого мастера и усталостью бесконечной смены. Лицо — человеческое на три четверти, и на нём — то выражение, которое я уже видел однажды: у джинна, когда тот сказал «полтора желания». Выражение существа, у которого давно кончился завод, а служба — нет.

— Страж этого места, — сказал он. Голос шелестел, как старая плата под током. — Ты развеял морок сам. Это бывает редко... Слушай условия, пришедший. Меня нужно победить — но я убью тебя, и всех, кто тебе дорог, я тоже убью: так написано. Есть второй вариант. Займи моё место. Стань стражем — и я пропущу твоих за ворота. Но ты останешься здесь. Навсегда. Я... — он помолчал, и швы на его лице шевельнулись, — я очень устал, пришедший. Мне подходят оба варианта.

— А мне — ни один, — сказал я. — Но бой я принимаю.

Первую фазу я проиграл всю. Целиком, без единого размена. Страж не был быстрее меня — он был раньше меня: каждый залп он встречал уже развёрнутой ладонью — десять камней ложились в неё, как в лузу; каждый телепорт он ждал в точке выхода, вежливо отступив на шаг, чтобы я материализовался точно под удар. Веками стоять на пороге — значит увидеть все приёмы всех пришедших. Я был для него не противником. Я был повтором.

Удар, который должен был меня закончить, я не увидел вовсе. Мир просто мигнул — и я стоял в двадцати метрах, с колотящимся сердцем и окном перед глазами:

скачок опасности: активирован. откат: 2 часа.

Один раз. Больше страховок не было.

— Хорошая вещь, — одобрил страж, опуская руку. — У меня такая тоже была. Когда-то.

И тогда я перестал драться телом. Порог — полусон. А снам можно менять правила.

Я поставил декорации: дождь, трасса, свет фар — кабина выросла вокруг меня, как крепость. Страж стёр её движением брови и возвёл своё: бесконечную печатную плату до горизонта, где я был ошибкой в схеме. Я стёр плату. Он стёр мой дождь. Мы редактировали реальность друг под другом, как два корректора, рвущие одну рукопись, — и он был сильнее: за ним стояли века практики, за мной — три ночи. Пространство мигало. Голова гудела. Где-то на самом краю пробивался голос Дела — рваный, сквозь помехи: «...закономерность... он повторяет... ищите такт...»

— Такт, — сказала Ли-Боо рядом. Она всё это время шла за мной — в полушаге, нетронутая ни мороком, ни редактурой. — Дайгон. Посмотри, как он устаёт.

И я посмотрел — новым взглядом, семидесятипроцентным. Подсвечивание цели легло на стража... и не нашло ни горла, ни сустава, ни сочленения. Точка зажглась в центре груди — ровным, серебряным, до боли знакомым светом.

Цилиндр. Под сшитыми микросхемами, в самой сердцевине синтетического тела, тлел Концентрат УИ — такой же, как тот, что жил в моей груди. Вот что держало его на посту веками. Вот что не давало устать до конца. Стражей не нанимают. Стражей — вживляют.

— Я знаю, что у тебя внутри! — крикнул я сквозь редактуру. — И я знаю, кто пришёл за ним!

Потому что он уже был здесь. Тиранид Инкассатор вышел из марева за моей спиной — огромный, спокойный, воскресший — и остановился в трёх шагах, глядя на стража, на меня, на серебряную точку в чужой груди. Инкассатор, идущий за грузом. Ему было всё равно, какой груз инкассировать.

— Стой! — я поднял обе руки, одну к стражу, одну к твари. — Слушайте оба. Ты — устал и хочешь уйти, но пост нельзя бросить. Ты — пришёл за цилиндром, но мой из меня не вынуть. А теперь считаем, как считает жадный ведун: в этом уравнении всё сходится без единой смерти. Имплант стража — инкассатору. Пост — инкассатору: вечному, неутомимому, которому всё равно, где стоять. Страж — свободен. Мы — проходим. Возражения?

Тишина стояла длинная — на три удара долбёжки. А потом страж засмеялся — скрипуче, коротко, как несмазанная дверь, которую впервые за век открыли.

— Века, — сказал он. — Века я предлагал всем два варианта. Никто не принёс третий... Бери, инкассатор. Он твой.

Что было дальше, я запомню навсегда: страж вскрыл собственную грудь, как вскрывают посылку, — и в момент, когда серебряный цилиндр пошёл из гнезда в хелицеры тиранида, во мне спонтанно, без спроса, развернулось подаренное. Скрытое свойство. Мир на секунду покрылся тонкой сеткой вероятностей — я видел их, проценты над каждым предметом, — и семьдесят на подсветке цели дрогнули и встали на сто. КОРРЕКЦИЯ ВЕРОЯТНОСТИ, сказало окно строчными, и передача, у которой был шанс сорваться, прошла как по маслу. Система подарила мне кусочек себя. Той самой силы, что заклинила два шара в одном гнезде.

Страж осел на песок — пустой, лёгкий, свободный. Швы его расходились, и из-под них шёл не свет и не кровь — сон. Он засыпал впервые за века, и последним, что он сказал, было:

— Спасибо, пришедший. За воротами... — швы разошлись совсем, — за воротами не то, что вы думаете. Но идти всё равно надо.

страж порога освобождён. исправление чужого зла. +45.

А на его месте, у самых створок, выпрямился новый страж. Тиранид Инкассатор с серебряным огнём в груди повернулся ко мне, и в его фасеточных глазах впервые было выражение. Удовлетворение — и что-то ещё.

— Долг принят. Пост принят, — проскрежетал он. — Осталось последнее, стрелок. Ты убил меня стрелой в нервный узел — лучший выстрел, который я встречал за четыреста лет службы. Новому стражу нужен почётный бой. Здесь. Сейчас. Как умеем — ты и я.

— А если я...

— Ты, главное, не проиграй, — сказал тиранид, и хелицеры его разошлись в подобии улыбки. — Ты же хочешь туда. За стену.

И мы дрались. Как умеем — то есть страшно.

Без декораций и редактуры — тиранид был не сон, он был долг, и долги дерутся всерьёз. Я бил залпами — он принимал их на хитин и шёл сквозь. Я телепортировался — он читал песок и встречал меня разворотом. Пятая сила — та самая, купленная рукой без спроса, — впервые пригодилась вся: я держал его хелицеры на захвате целых две секунды, я, дальнобойщик, державший до Башни разве что руль. Ли-Боо кричала «слева!» — и слева я выживал. Долбёжка из-за ворот отбивала нам ритм, как секундант.

А потом он меня поймал.

Просто поймал — на встречном, на моей же инерции — и припечатал к стене. К Стене: спиной о край мира, так, что хрустнули рёбра и небо стало белым. Хелицеры сомкнулись на моих плечах. Скачок опасности молчал — откат. Телекинез выжат. Сто процентов подсветки гасли, потому что гаснул я.

«Всё, — подумал я удивительно спокойно. — Вот теперь — всё».

И в этот момент мир взвыл.

Не закричал — взвыл: чудовищно, оперно, на такой ноте, что песок встал дыбом, вихри на горизонте разбежались, а створки титанических ворот отозвались дрожью, как камертон. Вой шёл отовсюду и из одной точки сразу — из маленького храма у стены, — и в нём, в этом урагане звука, была ярость, диплом консерватории неназываемого города и сорок восемь и одна десятая языка, на каждом из которых он обещал сейчас всем показать.

Фон Куляба вышел из гибернации.

И его песня — та самая, от которой лопались стены и осыпались лабиринты, — подхватила меня и Ли-Боо, как две пушинки, вырвала из полусна у ворот и понесла назад, вниз, внутрь —

— в наши тела.

Я открыл глаза на алтаре. Рёбра болели — по-настоящему, честно, телесно. Надо мной, кренясь на помятый бок, сияя трещиной, как боевым шрамом, висел чайник и орал последнюю ноту. А рядом, на камне, села — сама, впервые за шесть этажей — маленькая девочка с зелёными волосами.

— Ну вот, — сказала Ли-Боо хрипло, трогая медаль в косичке. — Я же говорила. Решённое я вижу.

Глава 34. Врата

Утро в храме было первым мирным утром за всю книгу нашего спуска — и самым шумным.

Куляба, выйдя из гибернации, обнаружил сразу три невыносимых факта: что он отсутствовал одиннадцать дней; что его корпус пересекает трещина, «как какого-нибудь трактирного самовара»; и что мы за всё это время ни разу не пели. Первые два он ещё как-то пережил. Третий обсуждался до рассвета на всех сорока восьми языках с привлечением одной десятой.

— Трещина, между прочим, украшает инструмент, — сообщил он в итоге, кренясь на помятый бок и сияя. — У страдивариевых виолончелей, к вашему сведению, вообще живого места нет... Хозяин. Вы стали на одиннадцать уровней тяжелее и на одно ухо печальнее. Докладывайте. Всё.

Мы доложили — всё, по очереди, перебивая друг друга, и это тоже было лекарством, как тогда, в домике Степана Дайра. А посреди доклада пришло окно — и Куляба немедленно потребовал зачитать его вслух, с выражением:

артефакт т-4 «фон куляба»: выход из гибернации. ремонт завершён на 61%.зарегистрировано свойство: МАЛАЯ ЛЕВИТАЦИЯ.Система наконец узаконила то, что чайник делал всю книгу без всякого спроса. Куляба выслушал, повисел с достоинством и заметил, что «малая» — это, безусловно, канцелярская клевета, но регистрация — дело полезное: пусть теперь попробуют сказать, что он летает нелегально.

А потом настала очередь Либоо.

Девочка сидела на алтаре, болтая ногами, ела сушёный паёк так, будто ей десять лет — а ей и было десять, — и рассказывала спокойно, как о прогулке:

— Я всё время была у двери. Там не страшно. Там... ждут. — Она подняла глаза. — Не что-то. Кто-то. Они стучат не потому, что злые. Они стучат, потому что долго. Больше я не знаю. Дальше дверь не пускала даже во сне.

— А теперь? — спросил я.

— А теперь мы пойдём ногами, — сказала Либоо и спрыгнула с алтаря.

Пустыня снаружи стояла неподвижная, как выключенная. Вихри ушли за горизонт. Скорпионы не показывались. Даже жара присмирела до простого тёплого утра. Порог замер — так замирает зал, когда на сцену выходит финал. Мы шли к воротам короткой дорогой, всем отрядом: я впереди, Либоо за руку, Дел с Горутом следом, Куляба — в воздухе над нами, покачиваясь и напевая что-то маршевое вполголоса. Мешок больше не был нужен. От этого одного хотелось жить.

А на полпути мы увидели их — воскресших. Они стояли по всей пустоши, далеко, неподвижно: мертвяки, байкеры, гоблины, цверги, постояльцы, пауки — весь мой журнал, выстроившийся вдоль нашей дороги живым — мёртвым — коридором. Никто не нападал. Они просто смотрели, как мы идём. И когда до ворот осталось с полкилометра, ближний из них — Кормак, именной, вечно обиженный Кормак — медленно, глубоко кивнул. И осыпался песком. За ним — следующий. И следующий. Вся пустошь тихо, волнами, легла: караул, который больше некому было держать, расходился по домам.

— Упокоились, — сказал Дел тихо. — По-настоящему. Наконец-то.

У самых створок нас ждал страж. Тиранид Инкассатор стоял, как и положено стражу, — неподвижно, с серебряным огнём в груди, — и фасеточные глаза его нашли меня сразу.

— Стрелок.

— Страж, — сказал я. — Наш бой прерван. Я готов...

— Бой окончен, — проскрежетал тиранид. — Слушай заключение инкассации. Ты дрался, пока стоял. Когда ты перестал стоять, за тебя вступил в бой твой инструмент, разбуженный твоей бедой. По кодексу это не вмешательство. По кодексу это называется: отряд. — Он помолчал. — Один ты проиграл, стрелок. Вы — нет. А я четыреста лет собираю долги и скажу тебе главное: единственная победа, которая чего-то стоит, — та, которую тебе не дали проиграть свои... Долг чести закрыт. Квитанция выдана.

почётный бой: зачтён. долг чести: закрыт.квитанция инкассатора прилагается.Квитанция — маленькое, аккуратное окно с печатью — повисла в углу зрения, и я поклялся себе никогда её не закрывать.

Тиранид отступил в сторону — освобождая дорогу к воротам. И в этот момент долбёжка изменилась.

Она пошла чаще. Тяжелее. БУМ-БУМ. БУМ-БУМ. Створки — титанические, в полный рост неба — дрожали уже видимо, крупно, и от них по песку бежала рябь. А потом удары смолкли. Совсем. Впервые за шесть этажей мир остался без метронома, и тишина была такой огромной, что в ушах звенело.

И в этой тишине — три удара. Медленных. Раздельных. Как стук в дверь, когда стучащий знает, что его услышали.

БУМ. БУМ. БУМ.

И створки пошли.

Без скрипа, без грома — с глубоким вздохом, от которого качнулся воздух всей пустоши. Щель света легла на песок, расползлась в полосу, в реку — и за воротами открылось пространство. Не этаж. Не зал. Простор — застланный тем самым туманом из сна, без пола и неба, светящийся сам по себе. И далеко-далеко в этом тумане, на пределе даже моего взгляда, стояло что-то титаническое и прямое — и я узнал это раньше, чем разглядел.

Дверь. Та самая. Настоящая. Ворота в стене были всего лишь прихожей.

— Вот, — сказала Либоо просто. — Моя.

А потом из-за створок выплыл кристалл.

Он шёл плавно, беззвучно, как айсберг по спокойной воде, — огромный, гранёный, молочно светящийся изнутри. Я знал эту форму. Я видел её в первую неделю спуска, сто двадцать девять этажей назад: маленький кристалл-контролёр, повисший над мёртвым байкером, деловито извлекающий из тела серебряную искру. Тот был размером с кулак. Этот был размером с дом. Старший. Самый старший.

Он выплыл, развернулся — я всем телом почувствовал, как он поворачивается к нам гранью, как поворачиваются лицом, — и завис над отрядом. Свет его прошёл по нам, по каждому: по мне, по девочке, по старику, по кабиру, по треснувшему чайнику. Не угрожая. Пересчитывая. Так смотрит кладовщик на груз, который очень долго ждали.

И тогда пришло окно. Не мне — всем. В полный голос, большими буквами, какими система не говорила никогда:

СИСТЕМНОЕ СОБЫТИЕ.ПОЛОМКА ЧАСТИЧНО УСТРАНЕНА.ПРОГРЕСС РЕПАРАЦИИ: 20%.ВКЛАД ОТРЯДА «СПУСК»: ЗАЧТЁН. +457.найдите оставшиеся части.Мы стояли под висящим кристаллом, в открытых воротах края мира, и перечитывали это окно — раз, другой, третий. Двадцать процентов. Поломка, которую нам велели найти с первого дня, с первого окна, с первой мантры, — она чинилась. Уже. Нами. Освобождённый страж, переданный имплант, выигранное у вероятности, неубитые, устыжённый гоблин, ведро милосердия, вылитое в механизм, который веками знал только тарифы, — всё это, оказывается, было не путём к поломке. Всё это было ремонтом.

— «Найдите поломку» больше нет, — тихо сказал Дел, дочитав. Оба его сознания говорили в этот раз одно и то же. — Теперь — «найдите оставшиеся части». Задача изменилась, господин лидер. Впервые за сто тридцать этажей.

Я посмотрел на своих. На Либоо, которая уже смотрела туда, в туман, на свою дверь, — и держала меня за руку. На Дела Юнькая, старика с девятнадцатью единицами ума и одним неизменным фартуком. На Горута МО, который молча снял шлем — кабиры снимают шлем только перед дорогой, с которой не обещают вернуться. На Кулябу, который выпрямил носик и взял первую, пробную, совершенно счастливую ноту.

Восемьдесят процентов, подумал я. Где-то там, за туманом, за дверью, в которую стучат те, кому долго. Плюс Барон, который вернётся через восемь дней и ни за что не простит, если всё интересное случится без него. Плюс вещи, дозревающие в залоге. Плюс серые глаза, безумный фокусник и человек, посчитанный дважды.

Копилка звенела. Но теперь она звенела иначе — как звенит не груз, а капитал.

— Ну что, отряд «Спуск», — сказал я. — Спуск закончился. Идём дальше.

И мы шагнули за створки — все, до единого, кроме умерших. Умерших у нас не было.

А когда последний из нас — Куляба, замыкавший строй на законной малой левитации, — пересёк черту ворот, пришло ещё одно окно. Последнее на этом краю мира:

ПРОХОЖДЕНИЕ ВРАТ ПОРОГА.КОМАНДЕ «СПУСК»: +5457.Пять тысяч четыреста пятьдесят семь. Пять тысяч — как подарок вероятности, четыреста пятьдесят семь — как плата за вдумчивость: система прощалась с нами нашими же числами, и жадный ведун во мне ожил, выпрямился и впервые за всю дорогу не стал пересчитывать. Сошлось — он и так знал.

Эпилог. Заведение честное

За воротами не было ни дня, ни ночи — только светящийся туман и Дверь на горизонте, к которой мы шли уже третьи сутки и которая не приближалась ни на шаг, как положено всякой приличной цели. По вечерам — мы сами назначили, что такое вечер, — мы разбивали лагерь, Дел готовил из полевого ничего походное всё, Куляба пел вполголоса, Ли-Боо смотрела на Дверь, а я считал дни до возврата залога. Оставалось семь.

Маэстро пришёл на третий.

Сначала из тумана выехала барная стойка. Просто выехала — бархат, латунь, шторка, — встала посреди нашего лагеря и звякнула колокольчиком. А потом из-за шторки вышел Маэстро Никонус Скрябрус Диколайн Четвёртый — и выглядел он не парадно. Цилиндр был помят. Левый бакенбард — заметно короче правого и слегка обуглен. На зелёном сюртуке красовались три ровных пореза и одна заплата, а на лице лепрекона лежало выражение существа, которое неделю держало у себя на складе чужую судьбу и очень об этом пожалело.

— Не спрашивайте, — начал он с порога.

Мы спросили. Хором.

— Хорошо, — сдался Маэстро и снял цилиндр. — По порядку. Ваш... тесак. Он начал вершить малое возмездие. Малое! Но непрерывное. Персонал прятался по этажам. Ваше око — оно ВСЁ ВИДИТ, уважаемые, вы понимаете, что значит артефакт, который всё видит, в заведении, где делают ставки?! Коэффициенты рухнули. Ваши штаны мимикрировали под мой парадный сюртук, и я двое суток не мог найти собственные... себя! А зверёк... — лепрекон обернулся к золочёной клетке, которая выкатилась следом за стойкой. Дверца клетки была открыта. Изнутри. Судя по виду петель — примерно с первого дня. — Зверёк выходил по вечерам, обыграл весь мой персонал в напёрстки, выиграл у меня — у МЕНЯ — жилетную пуговицу на удачу и научил лототрон показывать ему фокусы. Лототрон! Ему! Фокусы!

Из клетки неспешно, с достоинством ветерана, вернувшегося из плена с трофеями, вышел Барон. За щекой у него что-то блестело. На шее висела жилетная пуговица на шнурке.

— Посему, — Маэстро водрузил цилиндр и стал официальным, — слушайте заключение. Уговор гласил: возврат через десять дней, в состоянии на момент возврата. Заведение не может исполнить свою часть. Во-первых — досрочно: держать ваш залог ещё семь дней заведение отказывается наотрез из соображений самосохранения. Во-вторых — состояние: я возвращаю не то, что брал, ибо то, что я брал, изменилось у меня на складе самовольно и без разрешения. Уговор не исполнен. А заведение у нас, — он поднял палец, — какое?

— Честное, — сказали мы хором, включая, кажется, Кулябу.

— Честное, — подтвердил Маэстро с мукой. — Посему — компенсация.

УГОВОР НЕ ИСПОЛНЕН ЗАВЕДЕНИЕМ:

ВОЗВРАТ ДОСРОЧНЫЙ. СОСТОЯНИЕ ИЗМЕНЕНО.

КОМПЕНСАЦИЯ: СВОЙСТВО ОТРЯДА «СПУСК» —

УДАЧА +30. ПОСТОЯННО.

ЗАВЕДЕНИЕ ЧЕСТНОЕ.

залог возвращён: +51.

Вещи легли к нам из тумана, как возвращаются домой: Око Упреждения — на мою скулу, тёплое, довольное, повидавшее; Тесак Малого Возмездия — в ножны, с видом исполненного долга; штаны — на меня, приличия ради мимикрировав под мои казённые и тут же обратно; меч — на руку Дела, и перчатка обжала ладонь старика, как рукопожатие; свисток, дневник Дайра, карта Мары — по карманам; кулёк «Конхфеты Тузик Вкусный» — Барону, причём кулёк был полнее, чем мы его сдавали, и об этом я тоже решил не спрашивать. А сверху на всё это легло свойство. Удача. Плюс тридцать — на отряд, навсегда. Я почувствовал её сразу — как чувствуешь, что дождь кончился: мир не изменился, просто перестал целиться тебе за шиворот.

Жадный ведун во мне открыл было рот — пересчитать, сколько это в баллах, — и промолчал. Есть вещи, которые не по тарифу.

— Ну-с, — Маэстро оглядел нас, лагерь, туман и — долго, внимательно — Дверь на горизонте. Потом снял цилиндр в третий раз, и теперь это был не жест вежливости. Так снимают шляпу перед тем, о чём знают больше, чем говорят. — Прощайте, уважаемые. Ставок на вас я больше не принимаю: с удачей плюс тридцать это уже не азарт, а благотворительность... Передавайте привет. — Он шагнул за шторку и обернулся в последний раз: — Теперь — точно сами увидите.

Шторка задёрнулась. Стойка уехала в туман. Колокольчик звякнул — и всё.

Вечером мы сидели у костра — вшестером, впервые за долгое время действительно вшестером: старик с двумя сознаниями и одним фартуком, кабир со снятым шлемом, треснувший чайник с дипломом консерватории, девочка с зелёными волосами, лемур с жилетной пуговицей на удачу — и я. Дайгон Грин, пришлый, экстрасенс, тридцать восьмой уровень, жадный ведун и гуманист. Человек, посчитанный дважды.

Барон рассказывал о плене — жестами, хвостом и ушами, целым и половинкой, — и по всему выходило, что не зверёк был в залоге у заведения, а заведение у зверька. Ли-Боо смеялась. Я смотрел через костёр на Дверь — титаническую, терпеливую, тонущую в светящемся тумане. За ней ждали те, кому долго. За ней лежали восемьдесят процентов поломки. За ней, если верить фокуснику из чужой памяти, была не та дверь и не тот этаж — но это мы уже как-нибудь сами разберём. Теперь нас шестеро, у нас все вещи, весь наш ум, вся наша манна и удача плюс тридцать.

Завтра мы подойдём и постучим в ответ.