Справедливости ради

Глава 0

В свете тусклых подвальных ламп Марти писал почти вслепую.

«Моя милая Дженни», — начал он.

Я тебя никогда так не называл, но я всегда думал о тебе именно так. Ты лучик света в нашем доме. Я так рад, что ты моя сестра.

Когда ты родилась, я не помню этого момента. Помню только, что в один прекрасный день я услышал крик, и он был не мой. Когда мне было лет пять, я учил тебя говорить всякие дурацкие слова. Козявка, какашка. Я так смеялся, когда ты подошла к папе и сказала: Я хочу съесть козюлю. Прости меня за это.

Не знаю, почему я вспоминаю сейчас такие глупости. Но знаешь, это неважно — глупости мне вспоминать или нет. Все, что связано с тобой — это все хорошее. Доброе и светлое.

Спасибо тебе, Дженни, что ты была всегда со мной такой доброй. Без тебя я бы не стал тем, кем являюсь. Я бы обозлился. Я бы стал похож на отца.

Не злись на него сильно. И на маму тоже. Я знаю, ты будешь. Но они не виноваты. А папа, я не могу тебе сказать, но… Так странно, я все еще что-то не могу сказать или написать. Хоть и знаю, ты никогда не прочитаешь это. Просто есть вещи, которые нужно унести с собой в могилу. Жаль, что вы не будете знать, где она. Может, ее и не будет вовсе. Может, он меня сожжет и развеет пепел по полю. Знаешь что, Дженни, а приходи ко мне к океану. Вся вода попадает в океан. Мой пепел просочится в землю вместе с дождем, а потом, через грунт и подземные воды я попаду в океан. И мы с тобой будет снова рядом.

Папа. Не злись на папу. У него кое-что произошло в жизни, поэтому он стал таким злым. Он тоже чья-то жертва. Просто иногда не получается вернуть зло на место. Приходится его передавать дальше. А если не передавать, то приходится нести самому. А это очень тяжело, я думаю. Внутри папа все еще наш папа. Я рад, что он никогда не наказывал тебя. Значит, он правда хороший.

Я многое понял за последние недели. Хотел бы я не знать этого.

Дженни! Моя маленькая сестра! Я так хочу, чтобы ты не страдала обо мне. Я так хочу этого, но знаю, ты будешь. Как мне тебе помочь? Что мне сделать? Хотел бы я явиться тебе во сне и сказать все это. Я слышал, людям становится легче, когда к ним во сне приходят их умершие близкие. Но мне не верится, что я могу на это повлиять. Сон — это просто работа твоего мозга. Но, может, у тебя получится увидеть меня во сне? Я буду на это надеяться.

Пожалуйста, помоги миссис Гленн. Не знаю как, но Тони хотел бы, чтобы она не страдала. Но она будет. Это точно. Все это странно, Дженни. Все всё знают, но сделать правильно все равно не могут. Все знают, что любимые не хотели бы, чтобы их любимые страдали. Но от этого они страдают даже сильнее.

Я много думаю тут, в подвале. У меня много времени. И это единственное, чего здесь так много. Я много думаю о любви. Это очень сложная штука. Я ее еще не разгадал. Но я знаю, это самое главное в жизни. Надеюсь, ты тоже это поймешь.

Я всех вас очень сильно люблю. Может, поэтому я еще не умер от горя. Найди, пожалуйста, Дженни, найди того, кого ты будешь любить. Без этого нельзя жить. И чтобы этот человек тоже любил тебя. Я так этого хочу.

Я так хочу, чтобы ты прожила жизнь на всю катушку. Как Ричард Фейнман, помнишь? Не грусти обо мне. Пожалуйста, Дженни, пойми, что самое большее, что ты можешь сделать для меня сейчас — это жить дальше. Не плачь, пожалуйста, не плачь.

Все будет хорошо, Дженни.

Твой брат,

Марти.

P.S. В детстве я ел козявки. Никто не знает, я прятался.

Глава 1

Прошло уже полдня, как первые капли окрасили асфальт в черный цвет. Но дождь так и не дал слабину. Вода лилась с крыш, стекала по стенам и, собираясь в бурные ручейки, уносилась в сточные канавы.

— Вонючий дождь, — выругалась Дженни, в который раз посмотрев на мокрые дорожки за стеклом.

Ей самой дождь был нипочем, но вот бумага… Бумага имела свойство намокать. Скатываться в комки, распадаться на хлопья, в конце концов превращаясь в серый мусор.

— Когда же ты закончишься? — прошептала Дженни, и сама же ответила: — Видимо, не сегодня.

Положив шариковую ручку на стол, она встала, переоделась, а после вернулась к математике. Отрицательные числа давались ей легко.

— Представьте, что у вас есть яблоко, — объясняла днем ранее их учительница, миссис Браун.

Вместе с тем она нацарапала на доске крупную единицу с еще бо́льшим по размеру плюсом.

— Если я заберу у вас это яблоко, то сколько останется?

— Ноль! — выкрикивали дети.

— Правильно! — кивала миссис Браун, выводя мелом ответ. — А если я скажу, что вы должны мне еще одно яблоко, тогда сколько?

— Минус один! — на этот раз голосов было меньше.

Уже после уроков, расклеивая на столбы листовки, Дженни вновь подумала: Минус один.

— Минус один, — прошептала она, глядя на только что повешенный постер. Совсем еще свежий, местами влажный от клея.

На самом верху, крупными черными буквами было написано: «ПРОПАЛ РЕБЕНОК». Далее шла строчка поменьше: «Мартин Келли». Основную же часть бумаги занимала черно-белая фотография, взятая из ежегодного школьного альбома. По ней едва ли можно было догадаться, что у мальчика голубые глаза и темные, чуть рыжеватые волосы. Об этом сообщалось мелким шрифтом под фото, где также указывался его возраст — 14 лет; во что он был одет — черные джинсы и голубая футболка; и куда звонить, если кому-то станет известно его местонахождение — «Пожалуйста, незамедлительно обратитесь в полицию».

Минус один.

Вот что случилось. Вот что произошло! До своих двенадцати Дженни жила и не знала, что там, слева от нуля, на самом деле есть что-то еще. Но стоило Марти пропа́сть, и эти числа, что только и могут, как яма, как черная дыра, забирать и обкрадывать, ворвались в ее жизнь.

Так вышло, что шесть недель назад ее старший брат не вернулся из школы. Было совершенно обычно, что Марти не пришел домой спустя полчаса после своего последнего урока: столько времени у него занимал кратчайший путь. Но прямой маршрут брат выбирал редко. Школа располагалась в центре Джертона, их маленького городка на юге Северной Каролины, и Марти частенько прогуливался по его тихим улочкам сначала на север, а уже после на восток, где и находился их дом.

Когда к ужину комната Марти все еще пустовала, Дженни начала волноваться. И вовсе не от мыслей: «Что же с ним случилось?». Все ее беспокойство умещалось в вопросе: «Что будет?».

Последний раз, когда Марти задерживался так надолго, отец избил его ремнем, не жалея ни того, ни другого. Он все взмахивал и взмахивал кожаной плетью, со свистом рассекая воздух, так что Дженни пришлось заткнуть себе уши. Из кончиков пальцев доносился шум морского прибоя, в то время как по щекам лилась соленая вода.

А затем отец прищемил Марти руку дверцей от духовой печи, и Дженни закричала так громко, словно голодная чайка.

Наутро пальцы Марти опухли и стали похожи на вареные сосиски с гладкой красноватой кожицей. В тот день, как и на протяжении нескольких следующих, он с трудом мог писать. Иногда Марти пытался делать это больной рукой, прижимая больши́м пальцем ручку к ладони. Иногда он использовал левую, что выходило еще хуже. Постепенно синяки сменили цвет с темно-фиолетового на синий, затем с синего на коричневый, пока от них не осталось лишь еле заметное желтоватое пятно.

В день, когда Марти пропал, отец не настолько сильно напился. Это давало Дженни надежду, что все обойдется обычным выговором или хотя бы ремнем. Но во время ужина, пока она старалась отвлечь внимание родителей от пустующего стула, отец то и дело поглядывал на часы. Мать, казалось, отсутствия Марти не заметила, увлекшись вместо этого телешоу, где одинокий и богатый жених пытался найти себе невесту среди таких же одиноких девушек. Узнать, кто же должен покинуть передачу на этот раз, маме так и не удалось.

Бам! — все ее внимание перехватил на себя отцовский кулак. Тот, что с грохотом упал на стол.

Дженни вздрогнула. Вздрогнули и тарелки. Мать же забегала глазами по кухне.

— Где Марти? — спросила она, уставившись на место, где он обычно сидел. — Дженни, где Марти? — повторила мама.

— Я, я не знаю точно, но, может, он в своей комнате. Я посмотрю, — испуганно проговорила Дженни, прежде чем вскочить на ноги и выбежать из кухни.

Она не вернулась сказать, что Марти все еще нет. Это и так было понятно. Позже Дженни слышала, и не раз, как отец врывался в комнату брата, будто надеясь застать сына прячущимся где-нибудь под кроватью или в шкафу. Один раз он заглянул и в ее комнату. В руках у него красовалась почти пустая бутылка.

— Его здесь нет, — ответила Дженни, глядя, как тот продолжает рыскать вопрошающими глазами по углам.

Когда отец убедился, что в комнате Дженни находилась только Дженни, он посмотрел ей прямо в глаза и со злостью в голосе сказал:

— Как только он вернется, я сломаю ему руку.

После отец вышел, не закрыв за собой дверь, и в тот день они больше не разговаривали.

Дженни хотела дождаться Марти, но сон сломил ее детскую волю, и она заснула, не расстилая постели. Глубокой ночью, когда она встала, чтобы сходить в туалет, мысль о брате не сразу пришла ей в голову. Уже проходя мимо его комнаты и увидев широко открытую дверь, Дженни окончательно вернулась в тревожную реальность. Она остановилась в дверном проеме и не решалась пройти дальше. Лишь просунула голову вперед до тех пор, пока ей не стал виден дальний угол кровати. Тихий и пустой.

— Как же… — запричитала Дженни. — Как же так?

Ей снова стало страшно, но уже по-другому. Если раньше в ящике с кошмарами она видела лишь отцовский ремень, то теперь, прячась в темноте, там таилась неизвестность. Так долго Марти не было еще никогда.

Закрыв дверь своей комнаты, осторожно, чтобы не разбудить родителей, Дженни обхватила себя руками и принялась хаотично расхаживать по ковру. Сначала ей хотелось сообщить обо всем матери. Может, та сумела бы объяснить, почему ее сына до сих пор нет дома? Что если, пока Дженни спала, звонила мама его школьного друга Тони, чтобы сообщить, что Марти останется у них дома с ночевкой. Да, это на него не похоже, но ведь все бывает в первый раз. Может, наутро он вернется и расскажет ей, как здорово провел вечер, а протрезвевший к этому времени отец не станет его наказывать. Может, после они поедят вафли с сиропом, и Марти прочитает ей одну из своих выдуманных историй. И в следующий раз, когда он опять не придет домой к ночи, она будет знать — такое уже случалось.

Но Марти не вернулся к утру. Так же, как он не вернулся к полудню. Ближе к ночи, после того как мать обзвонила всех возможных знакомых, родители наконец обратились в полицию. Через двадцать минут они уже сидели за столом на кухне вместе с прибывшим на вызов офицером.

— Добрый вечер, — он не представился.

Родители и так знали, что зовут его Эрл Стивенсон, что служит он офицером в их городке вот уже лет тридцать, и об этой их осведомленности ему тоже было известно.

— Ну и душно сегодня, — сказал офицер, протирая платком вспотевший лоб.

Им же он промокнул залысину на макушке и блестящие от влаги виски. Синяя ткань потемнела от пота и теперь казалась испачканной в краске. В серой или даже черной.

— Очень душно, — повторил офицер.

Немного приподнявшись на стуле, он с трудом добрался до кармана брюк и, тяжело вздыхая, убрал в него платок.

— Ну, — произнес мужчина без особого интереса, — рассказывайте.

Может, тридцатью минутами ранее офицер Стивенсон надеялся вздремнуть в участке, вместо того, чтобы ехать среди ночи на вызов. А может, ему и вправду было так скучно. В любом случае, он то и дело зевал, прикрывая ладонью рот. И почти не поднимая глаз на родителей, он продолжал записывать их ответы в свой маленький черный блокнот на пружинке.

— Когда Вы собираетесь начать поиски? — спросил отец.

Он сидел напротив офицера, держа руки под столом, и было слышно, как звонко хрустят его пальцы. На плечах у него была рабочая куртка, которую он не успел снять, вернувшись домой только под вечер. Где отец пропадал всю субботу, Дженни не знала. Единственное, что было понятным — он не пил в тот день.

— Сегодня уже поздно собирать поисковую бригаду из добровольцев. В участке нас тоже немного, только я и два моих напарника. Поэтому самое раннее, когда мы можем начать — это утром, — ответил офицер, все еще не отрываясь от записной книжки.

— Утром? Что же нам делать до этого? — развела руками Дженни.

Она не решалась сесть за стол и стояла возле холодильника, прислонившись к нему плечом.

— Скажу вам из своего опыта: вам не о чем волноваться. Очень редко, когда с подростками что-то случается, — офицер выдержал паузу. — Что-то по-настоящему плохое. Как правило, они хорошо проводят время вместе с друзьями, о которых родители просто не подозревают. Или сбега́ют на два-три дня в соседние городки. Пошататься по улицам. Это обычное дело. Тем более для нашего Джертона. Вы лучше меня знаете, что у нас ни черта не происходит.

Мать закивала, отец нахмурился, а Дженни посмотрела на плиту, что стояла у другой стены кухни. И в тот момент ей пришло осознание. Все эти обнадеживающие слова, которым так хотелось верить, никак не могут относиться к ее брату. Марти знал, что с ним может сделать отец. Он знал, что отец обязательно сделал бы это. И те наивные объяснения, которыми она заполнила последнюю ночь, теперь казались особенно глупыми и детскими.

— В любом случае начать мы можем только утром. Мы соберем людей — чем больше, тем лучше. Завтра воскресенье, многие будут дома. Я вызову поисковую службу с собаками, а вы подготовьте какие-нибудь вещи вашего сына. Это может быть футболка или ботинок. Я буду у вас в шесть утра, — сказал офицер.

Он уже встал из-за стола и направился к выходу, когда решил добавить:

— И я думаю, к этому времени ваш сын вернется сам. Так что мне останется только прочитать ему лекцию по правильному поведению.

«Собаки — это хорошо, — подумала Дженни. — Собаки помогут».

— Душно сегодня, — снова заметил офицер, когда все четверо вышли на улицу.

А под утро, когда до его приезда оставался всего лишь час, пошел ливень. Он был первым за прошедшие две недели и, впервые за последний месяц, настолько сильным. Шум воды, хлеставшей по крыше, разбудил Дженни, и к моменту, когда она все поняла, из ее широко раскрытых глаз полились слезы. Можно было убрать подготовленную для поисков одежду. Собаки не помогут.

С тех пор дожди возвращались регулярно. Не возвращался только Марти. Через две недели активных поисков офицер Стивенсон вновь посетил их дом. Докладывая о результатах, а точнее, об их отсутствии, он снова не смотрел родителям в глаза, в этот раз стыдливо пряча взгляд среди своих пальцев.

После этого отец, крепко стоя́щий на ногах все эти две недели, запил сильнее, чем когда-либо прежде. Мать, в свою очередь, почти не изменилась. По крайней мере, не подавала виду. Но однажды, зайдя на кухню, Дженни застала ее, сидящую за столом.

— Все в порядке? — позвала она маму, на что та, быстро опустив голову, подтянула к себе один из многочисленных журналов. Светлая челка закрыла глаза спереди, а руки, костяшки которых она приложила к вискам, сбоку. Но гравитация сделала свое дело, и Дженни увидела то, что мама так старательно пыталась скрыть. На странице, куда она смотрела, стали появляться и расти темные пятна. Прошло мгновенье, прежде чем Дженни поняла — это капали слезы.

«Минус один», — снова подумала она, записывая число в тетрадь. Ответ на последний пример.

Покончив с математикой, Дженни перешла к биологии. Пятница подходила к концу, впереди маячили выходные, но каких-либо других дел, кроме учебы и расклейки листовок, все равно не было. Да и здесь за нее решил дождь.

Заняться чем-нибудь еще ей раньше предлагали друзья. Последний раз — две недели назад.

— Я уже пропустил его раз сто! — кричал Кевин, когда он, Дженни и еще одна их подруга Мисси спорили после уроков. — Сегодня пошлите в кино!

Рыжий и очень бледный, он мгновенно вспыхивал розовыми пятнами, когда волновался. И большими, и маленькими. Фраза «Буквально на лице написано» подходила ему как нельзя кстати.

— Кино?! — возмущалась Дженни. — А листовки?

— Я уже устал их клеить! Все равно от них нет толку, — Кевин отошел от нее на шаг назад и чуть не угодил в лужу. Перед школой, недалеко от входа, их было в изобилии.

— Что это значит? — спросила Дженни. Дождь закончился совсем недавно, но солнце уже успело выглянуть и теперь светило ей в глаза. А может, те заслезились вовсе не от этого.

— То и значит, — ответил мальчик. Он повернулся к Мисси: — Так ты идешь?

Девочка, пухленькая и низенькая, мечта всех бабушек, завертела головой, замотала косичками. Наконец, она сказала:

— Извини, Дженни. Я давно хотела посмотреть Стального Гиганта.

И они ушли.

— Друзья познаются в беде, — жалела ее в тот вечер мама. Как именно эта фраза должна была помочь, Дженни не знала. Ей от этого стало только хуже. Но, может быть, думала она, Кевин и Мисси просто не понимают, насколько большая у нее беда. Что это не камень, не валун. Это гранитный купол или даже сфера, внутри которой ей теперь предстояло жить. Где было сыро и холодно. Где не хватало воздуха. И единственное, что еще оставалось делать — это ковырять измученными ногтями твердую породу в надежде когда-нибудь увидеть просвет.

Дождь, из-за которого люди в западной части Джертона не найдут утром новых листовок, закончился далеко затемно. Дженни не спала и в это время сидела в комнате брата. Подобрав под себя ноги и обняв подушку, она разглядывала стену. Плакаты, постеры, вырезки из журналов, маленькие записочки, сделанные Марти, смешные картинки, нарисованные Тони и большой кусок картона с числом 42 посередине. Неужели Марти никогда больше не повесит на стену что-нибудь еще?

Ногти начали крошиться.

Глава 2

Библиотека в младшей школе, как и ее бумажные обитатели, казалась светлой и воздушной. Белые полки пестрили яркими корешками совсем еще тонких книг, где на страницах частенько мелькали картинки. Ими же были украшены и стены. Даже пол мог похвастаться цветными отпечатками ног, подсказывающими юным читателям, куда им следует идти.

— А эту ты читал? — спросил Марти, указывая на одну из книг. Кроме названия «Ветер в ивах», на обложке красовались крот, мышонок да жаба, все в костюмчиках и ботинках.

— Конечно! — отвечал Тони, слегка возмущаясь бровями. — Мистер Пуп.

— Понял Вас, Мистер Козявка, — смеялся Марти.

В тот день каждый из них утащил домой по экземпляру Робинзона Крузо. А уже через две недели Крузо вернулся на место. Теперь, шныряя между полок, Марти и Тони охотились на что-то похоже. И такое им удалось поймать. Тоже про остров, тоже про выживание на нем, но только теперь главными героями были дети, такие как они, и внутри оба подпрыгивали от предвкушения. Она называлась Повелитель Мух.

— Хрюша… — плакал Марти в ту ночь, когда закончил и эту книгу.

— Опять папа? — спросил его Тони на следующий день, когда он ходил по школе грустный и задумчивый.

— Нет, — ответил Марти. — Я дочитал.

— Дочитал? Я тоже! — Тони поднял над собой крепко сжатый кулак. — Я этому Джеку так бы задницу надрал!

И Марти, к своему удивлению, засмеялся.

К средней школе библиотека, казалось, повзрослела вместе с ребятами. Полки потемнели, корешки уже не кричали цветами, и картинок стало намного меньше. Как в книгах, так и на стенах. Указателей, разбросанных по полу, здесь тоже не было. И, может быть, поэтому пути Марти и Тони в этом бумажном мире навсегда разошлись.

— Вот! — показывал Тони свою находку. — Толкин, Властелин колец.

— А мне эта понравилась, — отвечал Марти. — Какой-то Роберт Хайнлайн.

Тогда он не знал об этом авторе ничего, и его внимание больше привлекло изображение кота на обложке.

— Холодный сон… — читал Марти, а сам все никак не мог заснуть в ту ночь.

«Дверь в лето» он заставил открыть и Тони.

— Не знаю. — лениво вытягивал друг, когда Марти пришел к нему за ответом. — Я пока только самое начало прочитал. И как-то не очень. Все эти контрольные пакеты акций и выяснения отношений…

— Да это ведь не главное! — Марти схватил книгу, лежащую у Тони на парте, и потряс ею перед лицом друга. — Там, там ведь столько всего! Путешествия во времени, роботы. Наука! Физика! А не просто магия…

Последнее он сказал тихо, себе через плечо, но Тони, казалось, только это и услышал.

— Просто магия?! — взорвался он, и книга полетела из рук Марти на пол. Помялись лишь два уголка, но Тони пришлось выложить два доллара в библиотеку. Один из них ему дал Марти.

— Я тоже виноват. — сказал он другу, протягивая ему две монетки по 50 центов.

— Тоже. — улыбнулся Тони.

Больше на эту тему они не ругались. И в то время как Тони засыпа́л с одним лишь Толкиным в обнимку, на кровати у Марти успели побывать и Айзек Азимов, и Артур Кларк. Рэй Брэдбери тоже там частенько засиживался. А порой и сам Филип К. Дик. Но, как и в настольном теннисе, где рано или поздно становится скучно играть с самим собой, отбивая от стенки мяч, Марти начал мечтать о настоящих собеседниках. Живых, а не тех бумажных, что лежали у него на полке.

Подвинуть Фродо ради какого-то там Рика Декарда Тони так и не захотел. И Марти пришлось взяться за Дженни. Ей к этому времени исполнилось десять, и она как раз заканчивала дочитывать книги из школьного списка. Поэтому, когда возник вопросом — «Что бы ей такого почитать?», Марти понял — время пришло, и на следующий день в библиотеке ей был выдан изрядно потрепанный экземпляр «Я, робота».

А еще через неделю, когда Дженни осилила добрую половину рассказов, они с Марти устроили свое первое собрание их личного книжного клуба. Прямо на полу в его комнате.

— Думаю, лет сто, — отвечал Марти на свой же вопрос о том, сколько потребуется времени, чтобы создать робота Робби.

— Да, — кивала Дженни, обнимая подушку.

— Хотя, наверное, и больше. Может быть, и тысяча, — продолжал рассуждать он.

— Точно, — снова поддакивала сестра.

После Дженни предлагала и другие варианты ответов: конечно, ага, угу, ты прав, сто процентов, так и есть. На что Марти лишь легонько тряс головой, улыбаясь ей и ее стараниям. Но внутри он тосковал по недоступным ему диалогам.

К сожалению, недолго.

За полгода до своего исчезновения Марти получил от Тони флаер, который тот взял в книжном магазине «Странная птица». На нем сообщалось, что со следующей недели любой желающий может присоединиться к их новому клубу по интересам.

— В мире научной фантастики! — прочитал Марти вслух, прежде чем продолжил знакомиться с остальным текстом. Он гласил, что участников ждет приятное времяпрепровождение за совместным чтением книг и их последующим обсуждением.

— Ждем Вас каждую пятницу в 5 вечера, — закончил Марти.

Только через месяц он наконец сумел переступить через собственную застенчивость. Войдя в книжный, Марти не сразу сообразил, куда именно ему следовало идти. Пришлось прогуляться вдоль книжных полок, прежде чем найти что-то похожее на собрание. Людей было немного, и все они выглядели явно его старше. Он постарался незаметно сесть на один из свободных стульев, однако тот предательски заскрипел, стоило только его подвинуть. Многие обернулись на шум, и Марти нервно сглотнул. Седоватый мужчина в сером костюме-тройке, до этого момента о чем-то увлеченно говоривший, опустил очки со лба на нос и тоже посмотрел на него.

— Добрый вечер, молодой человек, — начал он. — Известно ли Вам, где Вы находитесь?

Марти чуть привстал от волнения:

— Здравствуйте, сэр. Извините, я искал собрание клуба любителей научной фантастики. Это оно?

— Верно, — ответил мужчина, слегка улыбнувшись. — Как ваше имя?

Уже полностью стоя на ногах, Марти продолжил:

— Меня зовут Мартин Келли. Можно просто Марти.

— Рады Вас сегодня здесь видеть, Марти, — мужчина беззвучно похлопал в ладоши. — Меня зовут Дэвид О’Брайан.

Марти кивнул ему и улыбнулся.

— Сегодня мы обсуждаем один из азимовских рассказов, который называется «Двухсотлетний человек». Знаете такой? — с вызовом спросил Дэвид.

— Конечно! Я его читал.

— Великолепно! И что Вы можете рассказать нам о нем?

— Я очень люблю эту историю. В ней рассказывается о двух аспектах превращения робота в человека, — Марти прокашлялся, подбирая про себя слова. — Первый включает в себя способность робота к творчеству. Туда же входит гибкость мышления, некая его непредсказуемость. И туда же можно отнести неизбежность смерти.

— Неизбежная смерть, — медленно повторил за ним Дэвид. — Продолжайте, пожалуйста.

— Второй аспект — это способность общества принять такого человека как равного. Поверить в его человечность и признать ее, — закончил мысль Марти. Он замолчал, усиленно делая вид, что деревянный орнамент на полу ему очень интересен.

Дэвид же, разбуженный возникшей тишиной, наконец оторвал взгляд от его лица. Он снова натянул очки на лоб. Затем откинулся на спинку стула.

— И как Вы считаете, какой из этих двух пунктов для нас менее доступный? — не смотря на Марти, спросил он.

Теперь уже Марти получил шанс как следует его разглядеть. Волосы вовсе не седоватые, а самые что ни на есть серые.

«Как у Гендальфа», — сказал бы Тони.

Глубокие морщины вокруг рта. Темные пятна на руках. Если Марти можно было смело назвать самым молодым среди участников, Дэвида с той же уверенностью — самым старым.

— Можно, конечно, здесь пофилософствовать и сказать, что второе. Ну, что никогда обществу не удастся смириться с тем фактом, что робот может быть человеком. Но на мой взгляд, искусственно повторить человеческий мозг намного сложнее, — ответил Марти. Его ладони вспотели и ему пришлось вытереть их о джинсы.

— Вам следует больше мечтать, Марти. — перевел на него взгляд Дэвид. — И давайте начнем это прямо сейчас.

В тот вечер они еще долго обсуждали возможность создания такого робота, попутно разбирая строения человеческого мозга и первые успехи по его воспроизведению. И это было волшебно! Нет, научно-фантастически! Именно так, как Марти и хотел. Вопросы сыпались со всех сторон, споры не утихали, а ответы не всегда находились. И вскоре он потерял счет времени. Только когда собрание закончилось, и его участники повставали со стульев, Марти обратил на него свое внимание. Уйти он планировал в шесть, за полчаса до возвращения отца с работы. Однако выйдя на улицу и взглянув на наручные часы, Марти ужаснулся: десять минут восьмого. Со всех ног он бросился домой.

Наказание его неизбежно настигло. Через час после этого, когда он уже лежал в своей комнате, Дженни тайком принесла ему лед для пальцев. А после, сэндвич с тунцом, ведь поужинать Марти так и не удалось. Она тихонечко присела на край кровати и своей ладонью обхватила его руку. Ту, что была здорова, и не увеличивалась в размерах прямо на глазах.

— Сильно болит? — спросила его Дженни, вытирая свои же слезы.

— Нет, теперь намного лучше, — улыбался Марти. Его глаза уже успели просохнуть. — Послушаешь про клуб?

— Конечно.

— Это было очень круто! Я столько узнал! Например, про персептрон. Рассказать?

— Ага.

Они поболтали еще немного, и Марти почти и вправду забыл о боли. Однако она быстро вернулась, стоило сестре уйти.

— Зачем, пап? — спрашивал он, поправляя на руке подтаявший лед.

Через две недели после своего первого визита, когда спали последние пятна на коже, Марти опять пришел в книжный. Теперь он смотрел на часы постоянно, каждые пять или десять минут, заметив, что так время шло медленнее.

— Давайте послушаем, о чем же мечтает Джессика, — торжественно озвучил Дэвид.

— Ребекка, — поправила его женщина.

— Прошу прощения, Ребекка. У меня отвратительная память на имена, — извинился он.

Да, эта встреча сильно отличалась от предыдущей. Здесь не было Азимова, не было Герберта, зато была Ребекка и написанный ею рассказ. Его она раздала всем присутствующим на листках. И его же она прочитала. Как только голос женщины смолк, на смену пришли аплодисменты, вогнав Ребекку в пунцовую краску.

— Прекрасно! Спасибо, Ребекка! — Дэвид не торопился прекращать хлопать в ладоши.

Все оставшееся время, пока часы не показали шесть вечера, Марти не проронил ни слова. Активное обсуждение, с кучей вопросов и чуть меньшим количеством ответов на них, доносилось до его сознание не более отчетливо, чем звуки проезжающих за окном автомобилей. Вот чего ему так сильно не хватало все это время! Вот в чем он так нуждался. Все эти годы, впитывая как губка труды великих, Марти ни разу не задумывался, какая сила двигала ими. Но теперь она возникла и в нем. Растекаясь по венам вместе с теплой кровью, эта сила уже успела достигнуть его сердца. В пятнадцать минут седьмого, когда он был на полпути от дома, она добралась и до его мозга.

— Она его сама написала, — шептал Марти сестре, когда та прочитала принесенный им рассказ.

Лицо его сияло от восторга, и, глядя на него, Дженни закивала:

— Да, очень здорово!

— Я тоже хочу что-нибудь написать. Думаешь, у меня получится? — Марти опустил взгляд себе на колени.

— Конечно! — ответила Дженни.

Прошли все выходные, понедельник и вторник, прежде чем Марти смог соорудить историю, достойную для пробы пера. В школе, почти на каждой перемене, ему приходилось запираться в кабинке туалета, чтобы творить там подальше от любопытных глаз. Вооружившись карандашом, ластиком и парой листов, вырванных из тетради по биологии, Марти выводил слово за слово, иногда полностью стирая написанное.

К четвергу его первый рассказ был готов. Он прочитал его, наверное, раз двадцать, прежде чем считать его таковым. Однако некоторые предложения не всегда звучали складно. Необходимо было правильно делать паузы и ставить ударения на определенные слова. На какие именно знал только Марти, поэтому свою дебютную историю он зачитал Дженни вслух:

— Когда ядерная война наконец закончилась, на Земле не осталось ни победителей, ни побежденных. Остались лишь выжившие. Люди объединились против их нового врага — холода, — Марти громко произнес слово «Люди», сделав после этого короткую паузу, а затем еще одну, более длинную, сразу перед «холодом».

— На Антарктиду теперь был похож не только Северный полюс, но и весь остальной мир. Европа, Америка и даже Африка. Ресурсов становилось все меньше, а температура опускалась все ниже. Люди продолжали умирать, и оставалось так мало тех, кто мог бы решить эту проблему. Одного из таких звали доктор Фейнман. Он был не только гениальным изобретателем, но и безнадежным мечтателем. Когда другие начинали сдаваться, он продолжал идти вперед. Доктор Фейнман никогда не выходи́л из своей лаборатории. Она была организована в старом заброшенном ледоколе на Аляске. Там он пытался использовать атомный двигатель корабля как источник огромного количества энергии. Но по его расчетам этого объема хватило бы только на несколько лет работы. То, что доктор Фейнман искал, была идея. Идея, как использовать запас энергии за один раз, но так, чтобы это могло согреть Землю. Он знал, что до того, как он ее найдет, двигатель нельзя было приводить в действие. Поэтому он продолжал свои исследования. В это время в остальном мире начинался твориться хаос. Люди дрались друг с другом за остатки еды и дров. Люди убивали. Бывшие друзья становились врагами, а родные люди чужаками. Постепенно они добрались бы и до Фейнмана. С помощью собственноручно разработанной системы оповещения он знал, когда за ним придут. У него не осталось никого, кто мог бы его защитить. Но у него были все эти люди, которых необходимо было спасти. Все, что он хотел, — это время. Он не спал ночами, чтобы успеть, и через несколько дней его изобретение было готово. Это было устройство, состоящее в основном из усилителя микроволнового излучения и внутренностей обычных микроволновок. Доктор Фейнман потратил еще целый день, проверяя расчеты. Все должно́ было работать. Он собирался разом использовать энергию атомного аккумулятора, чтобы распространить микроволны в радиусе тысячи милей. Это растопило бы снег и лед, позволив Солнцу достигнуть земли и согреть ее. И это вызвало бы цепную реакцию, так как освободившаяся почва продолжала бы поглощать солнечные лучи и передавать тепло дальше. Что и хотел доктор Фейнман. Он также соорудил устройство дистанционного запуска двигателя, чтобы убраться подальше от источника микроволн и при этом иметь возможность управления. Он не хотел умирать. В его планы входило увидеть результат своих трудов. Однако когда он наконец собирался покинуть свою лабораторию, на радарах он увидел людей. В тот момент они были в безопасности, в нескольких милях от границы радиуса действия. Времени не оставалось. Доктор Фейнман нажал на кнопку. Конец.

Марти сложил листок пополам и убрал его в карман брюк. Его брови вопросительно поднялись, когда он посмотрел на сестру:

— Ну? — спросил он.

Дженни сидела на полу, обняв подушку, и выглядела такой удивленной, какой она была, когда четыре года назад Марти притащил домой кота.

— Мааартиии… — улыбаясь, прошептала она. — Это все… ты сам?

— Ну да, — он покраснел. — Так понравилось тебе или нет?

— Вааау… — протянула Дженни. — Это! Было! Круто!

Она вскочила на ноги и принялась трясти Марти за плечи, смеясь при этом совершенно безумно и все повторяя:

— Круто, это было круто!

— Спасибо, — выдохнул он. Голова его болталась из стороны в сторону.

Когда Дженни отстала от его плеч и села на кровать, она заговорщически спросила:

— Возьмешь его завтра с собой? Ну в клуб?

— Не знаю, посмотрим, — ответил он. На самом деле Марти знал, что рассказ он с собой не возьмет и уж точно никому его не покажет.

— Хочешь пойти со мной завтра? — спросил он, добавив серьезным голосом: — Там дают печеньки.

Дженни залилась смехом:

— Печеньки?! Вкусные, надеюсь? — а затем ответила: — Нет, я боюсь.

Марти не стал ее уговаривать. В целом он и сам понимал, что для Дженни их собрания покажутся чересчур заумными, а порой даже скучными.

Когда сестра уже собиралась пойти в свою комнату, Марти попросил ее:

— Обещай, что никому не расскажешь. Ну, что я начал писать. Даже Тони. Я ему еще ничего не говорил.

Дженни кивнула.

С тех пор Марти приносил ей на рецензию по одному рассказу в неделю и каждый раз читал его вслух. И ей он либо нравился, либо очень нравился. Презентовать свои истории на собрании Марти пока не решался, хоть Дженни всякий раз пыталась сподвигнуть его на это. В свою очередь он каждый раз брал с нее обещание молчать.

Постепенно у него накопилась довольно большая стопка исписанных им листов. Они быстро мялись и пачкались, и Марти решил перенести все рассказы в тетрадь. Когда на внутренней части передней обложки он написал: «Автор: Мартин Келлер», ему пришлось стыдливо обернуться, хотя он знал, что в комнате был один, и дверь в нее плотно закрыта. Эту тетрадь Марти всегда носил с собой, под футболкой, прижав ее к телу поясом от джинсов.

Глава 3

Бессонную ночь Дженни с лихвой возместила утренними часами, проснувшись в итоге довольно поздно. Быстро позавтракав, она вернулась в свою комнату. Велосипед стоял в гараже, поэтому ей оставалось только сложить листовки в рюкзак, где уже лежали ножницы, скотч и клей для бумаги. С тех пор как Марти пропал, она их почти не вынимала. Захватив на кухне пару резиновых перчаток, слишком больших для ее маленьких ручек, и несколько мешков для мусора, Дженни вышла в гостиную.

На диване все еще спал ее отец. Прямо в грязной рабочей форме, в которой он пришел домой вчера. Местами она не успела высохнуть и была заметно темнее остальной ее части, где на груди красовалась нашивка в виде автомобильного колеса. АЗС “В путь!” гласила она. Отец работал там уже лет пять, сначала обычным заправщиком, а затем и управляющим. И хоть звучала эта должность внушительно, на самом деле, большую часть времени он проводил, стоя за кассой. Каким-то образом ему удавалось не вылететь с этой работы, несмотря на его пьяные загулы. Иногда Дженни думала, что это из-за того, что он никогда не курил, как многие другие мужчины. Поэтому, по ее мнению, доверять ему бензоколонку было куда безопаснее, чем какому-то там куряге.

Когда Дженни надела резиновые сапоги и уже собиралась повернуть ручку входной двери, она обернулась на шум. Над спинкой дивана торчала голова отца.

— Ты куда это? — спросил он, щурясь от света и причмокивая пересохшими губами.

— Гулять. Вчера дождь, вот, листовки хочу повесить, — ответила Дженни.

— Гулять? А школа?

— Так суббота же. 12 часов, — устало произнесла она.

— Да? Ну ладно, — отец снова скрылся за спинкой дивана.

Он повернулся на другой бок, и одеяло, которым его укрыла жена, упало на пол. Сама она ушла в церковь еще часов в девять, как делала это обычно.

На западе Джертона располагался старый железнодорожный вокзал с прилегающим к нему рынком под открытым небом. В выходные там было весьма людно, и Дженни старалась следить за листовками в этом месте и в это время особенно тщательно. Большая часть пути от дома до вокзала пролегала по Мидл-стрит — широкой прямой дороге, идущей через весь город и соединяющей его западную и восточную границы. Но прямой улица казалась, только если смотреть на нее сверху. Если же идти по ней, глядя на горизонт, который то маячил где-то вдалеке, то скрывался за ближайшими зданиями, становилось понятно, какой волнистой она была. Дженни с трудом крутила педали, когда поднималась в гору, и отпускала их, наслаждаясь отдыхом, когда летела вниз. Потратив на этот нелегкий путь добрую половину завтрака, до вокзала она добралась только к 12:20.

Велосипед Дженни оставила ждать у забора. Надев перчатки и достав из рюкзака все свои пожитки, она принялась исследовать территорию. В одной руке пачка листовок, в другой мусорный пакет. Как только в поле зрения попадала взмокшая и скомканная бумага, еще вчера бывшая постером, Дженни тут же присаживалась на корточки и собирала ее в мешок. Затем на пустое место клеился новый. Когда стопка в ее руках уменьшилась почти вдвое, а мешок был полностью набит, Дженни вернулась к велосипеду. Замешкав с замком, все никак не желавшим открываться, она не заметила, как к ней кто-то подошел. Лишь когда из-за спины упала тень, и знакомый голос произнес ее имя, она наконец обернулась.

— О, Тони, привет! — обрадовалась Дженни. — Что ты тут делаешь?

— Да я же живу здесь, недалеко. Вот, за продуктами пришел, — ответил Тони. Он держал руки в карманах и раскачивался на ступнях туда-сюда, прижимая плечи к подбородку.

— Понятно. Просто никогда тебя тут раньше не видела.

Тони ничего не ответил, лишь улыбнулся, поджав губы и растопырив руки в карманах, будто говоря: “Ну вот так.”. На самом деле он уже видел Дженни в округе несколько раз. Он смотрел, как она клеит листовки, и не решался подойти. Тогда, совсем недалеко от того дня, когда семью Келли коснулась трагедия, он не знал, как себя вести.

Шесть недель назад, когда в его доме раздался телефонный звонок, Тони был обычным, беззаботным подростком. Он любил свою маму, своих аквариумных рыбок, любил фруктовое желе, если оно было не яблочным, любил читать и играть настольные игры, любил смотреть телек и просто в окно, любил передачи о выживании и дикой природе, любил свою коллекцию карточек по Властелину колец, любил влюбляться в девчонок и их подруг. Тони любил быть ребенком и еще не знал, что совсем скоро ему придётся резко повзрослеть.

Он сидел в своей комнате и раскрашивал недавно купленной акварелью старый рисунок. Это были одни из тех красок, которые продаются в профессиональном магазине для художников.

В дверь тихо постучали.

— Тони, сынок, когда ты в последний раз видел Марти? — спросила мама, появившись в дверном проеме.

Тони развернулся к ней на стуле. В руке он держал кисточку с краской, капля которой соскользнула с влажного кончика и упала на белые штаны. Красное пятно расплылось по ним неровными краями.

— Вчера после школы, — ответил мальчик, добавив с подозрением: — А что?

— Звонила его мама, говорит, он дома не ночевал. До сих пор его не могут найти, — сказала она. — Где он может быть, как думаешь?

— Что?! Марти? Думаешь, он из дома сбежал? — отложив кисточку, воскликнул Тони.

— Не, он не мог. Тем более у него отец злющий, — ответил он сам себе.

— А куда он пошел после школы?

— В книжный. Там у них клуб по интересам, — Тони затряс ногой. — А в полицию уже сообщили?

— Не знаю. Наверное. Про клуб они в курсе, его сестра сказала. Попробую им перезвонить, расскажу, что ты видел, что он туда пошел, — нахмурилась мама.

Когда она закрывала дверь, и в просвете оставалась лишь ее голова, она добавила, натянуто улыбаясь:

— Не волнуйся, он найдется.

Но Тони не мог не переживать. Хоть он и являлся, как и его мать, полным оптимистом, в этой ситуации бокал был определенно пуст. Раньше ему приходилось терять вещи: игрушки, книги, часы и даже хомячков, но лучшего друга — никогда.

В своих воспоминаниях Тони вернулся во вчерашний день, где после последнего урока они с Марти все еще были вместе.

— Представь: Земля, планета, на фоне космоса. Сверху должна быть вода, ну океан какой-нибудь. Из нее торчит огромная соломинка, ну для напитков. Как из кокоса. И из нее пьет гигантская голова инопланетянина. Какой-нибудь пришелец, можно обычного самого. Тело у него должно быть маленьким. И зеленым. А ногами он должен стоять на Марсе, который на заднем фоне, — старался описать свою идею Марти.

— Да понял я, понял. Земля как кокос, пришелец, Марс. Нарисую, — ответил Тони сквозь смех. — Это из какого фильма?

— Да так, не из какого. Просто захотелось, — улыбался друг.

В этот момент мимо проходили девчонки из класса постарше. Они были взрослее всего лишь на год, но разительно отличались от одноклассниц мальчиков как поведением, так и внешностью. Одна из них улыбнулась в их сторону, когда заметила, как они пялятся.

— Тебе еще нравится Энн? — спросил Марти, когда девушки скрылись за углом школы.

— Уже нет, — пошутил Тони и рассмеялся, — Ну еще нравится, но уже не так сильно. Какая-то она… неинтересная, что ли.

— Зато красивая, — закончил за него Марти. Он посмотрел на часы.

— Может, пойдем со мной сегодня в книжный? Я просто одну книгу тебе хотел показать, — уговаривал он друга.

— Извини, Мартини, — так Тони его иногда называл. — Что-то не хочется сегодня. Может, в следующий раз?

Они стукнулись кулаками и разошлись в разные стороны от того места, где до этого сидели. Напоследок Марти обернулся и крикнул:

— Рисунок не забудь!

Так Тони его и запомнил. Небольшая фигура, уходящая в даль. Если бы он тогда знал, что видит его, возможно, в последний раз, он бы побежал за ним так быстро, как только мог. Тони жалел, в первый раз по-настоящему, что магией, который сочилась каждая прочитанная им книга, нельзя было воспользоваться в реальной жизни.

— Нужно было мне с ним тогда пойти, — сказал он Дженни после продолжительной паузы.

Улыбка на ее лице мгновенно погасла. Затем уголки рта стали опускаться все ниже, глаза заслезились, а нос налился красным. Ей пришлось несколько раз натянуто улыбнуться, чтобы сохранить контроль над лицом, но соленые капли уже катились по прохладным щекам.

— Куда пойти? — выдавила она.

— В книжный, на собрание клуба. Он же меня просил, а я не пошел, — ответил Тони. Его глаза тоже начали краснеть, но он всеми силами этому сопротивлялся, крепко сжимая кулаки в тугих карманах.

— Ты не знаешь? Я же сразу все рассказала полицейским. Они опросили работников книжного, его в тот вечер там видели, — сквозь слезы рассказала Дженни. — Он пропал уже после.

— Я не знал, — ответил Тони. — Но… Если бы я тогда пошел, может быть… может, все было бы по-другому? Мне очень жаль.

Когда он закончил, Дженни уже во всю рыдала, громко содрогаясь при каждом вздохе:

— Я так скучаааюю… — плакала она.

Тони неловко оглянулся на прохожих, которые начали проявлять к ним интерес. Он вытер рукавом куртки свои слезы и решительно подошел к Дженни, положив ладони ей на плечи.

— Он найдется, Дженни, найдется. Вот увидишь. Я в это верю. Ты тоже верь. Ну Дженни, ну не плачь. Прости.

Про себя Тони иногда отмечал, что Дженни очень походила на брата. У нее тоже были голубые глаза и темные, слегка рыжеватые волосы. Правда они вились гораздо сильнее. Сейчас же, держа ее за плечи и смотря в ставшие ярко-синими из-за слез глаза, Тони впервые заметил ее красоту. Это чувство было внезапным, но приятным, как когда радуются неожиданному подарку.

— Ты знаешь, я вчера ходил в этот клуб. Ну, то есть в книжный, а там он как раз шел, — продолжал Тони, пытаясь хоть немного отвлечь Дженни.

— Они о Марти что-то говорили? — та все не унималась.

— Нет. Ну вроде. Я, честно, прямо на собрании не был. Ходил там по магазину, слушал иногда, о чем они там разговаривают, — ответил он. — Оказывается у них там теперь писательский кружок. Они там читают свои рассказы.

— Да, я знаю. Марти мне говорил. Он мне их приносил даже, на листочках, — на этих словах Дженни снова затрясло.

— Да, листки! Я вчера, когда все ушли, взял со стула несколько. Там рассказы. Хочешь, принесу! Они у меня в комнате, но я сбегаю, мне тут быстро, — оживленно сообщил ей Тони и, не дожидаясь ответа, бросился в сторону дома.

Дженни осталась ждать у велосипеда, провозившись почти все время с замком. Ласковое солнце высушило ее слезы, и она уже ничем не отличалась от себя обычной.

Тони, как и обещал, быстро вернулся. Весь запыхавшийся и взъерошенный.

— Вот, — сказал он, протягивая ей большой белый конверт. — Я их в конверт положил, чтобы не помялись. Там есть один рассказ, хороший, какой-то мужик читал. Про вечную зиму и…

— Спасибо, Тони. Марти тоже хорошо писал.

— Марти тоже писал?! — спросил Тони. Он немного огляделся, надеясь, что его громкий возглас остался незамеченным для прохожих.

— Да. Уже давно. Просто просил никому не говорить. Только мне их читал. Очень крутые, — Дженни хотела бы передать свой восторг, но в голосе звучала лишь безысходность.

— Вау. Я и не знал. Вот это да, — примерно с той же пустотой ответил ей Тони. По затылку ударила мысль:

“Почему я НИ-ЧЕ-ГО об этом не знал?”

Она стукнула его еще раз, и из раны прямо на душу полилась тягучая смесь из жалости к себе и ощущения собственной ненужности. Он спросил:

— А можно мне почитать?

— Так у меня их нет с собой. Марти их на листках хранил где-то. Может, у него в комнате, — ответила Дженни. Она резко замолчала и нахмурилась:

— Но я все равно не могу тебе их дать. Просто, я же обещала, — ее глаза опять намокли.

— Конечно. Извини, — тихо произнес Тони. — Я на следующей неделе тоже пойду в книжный, возьму тебе рассказы, если будут.

— Ага, — безразлично согласилась Дженни. Она открыла рюкзак, чтобы убрать конверт с рассказами, и замерла. С постера на нее смотрел Марти. “Все уже всем расплела?” -— спрашивал он. Не поднимая глаз, Дженни пролепетала:

— Ты иди, мне тут нужно, кое-что. Пока, спасибо.

— Хорошо, пока, — ответил Тони, и чувство, возникшее у него ранее, усилилось.

Когда он отошел достаточно далеко, Дженни наконец подняла глаза, полные слез, и посмотрела ему вслед. Фигура Тони медленно растворялась вдалеке.

Добравшись до комнаты, Дженни бросила конверт к остальным листам, не став его даже распечатывать. Стопку эту она хранила в ящике стола, и не прикасалась к ней с того самого дня, как Марти пропал. Только через две недели после встречи с Тони, в пятницу после школы, Дженни наконец решилась достать конверт. Три листка с тремя небольшими рассказами. Пробежалась по первому, проглотила второй.

— Не может быть…

Читая третий, Дженни почувствовала, как ее рука начинает неметь. Она не могла поверить своим глазам, которые снова и снова пробегались по тексту. Он начинался так:

Когда ядерная война наконец закончилась, на Земле не осталось ни победителей, ни побежденных. Остались лишь выжившие… .

Глава 4

— Рисунок не забудь! — крикнул Марти.

На этих словах Тони резко обернулся и, не переставая передвигать ногами, махнул ему рукой.

Рисунок был очень важен, и сюжет, который Марти запросил у друга, в самом деле не был ни из какого фильма. В понедельник, когда мальчики опять бы встретились в школе, Марти собирался рассказать Тони о своей страшной тайне. Скрывать ее, будто заразу, ему надоело не меньше, чем придумывать каждый раз, что так подолгу он делает в туалетной кабинке.

Сцены признания Марти прокручивал в голове по несколько раз. Вариантов было немного, и все они казались ему какими-то неловкими. Сказать, ни с того ни с сего: «Эй, Тони, я тут уже полгода как писателем заделался!» категорически не подходило. Сунуть ему под нос тетрадь с рассказами и быстро убежать — тоже. Но решение нашлось!

На обеде в столовой, Тони, по своему обыкновению, изводил очередную шариковую ручку, рисуя новый сюжет в блокноте собственного производства. Неизвестно, можно ли было называть его блокнотом, так как творение это состояло из склеенных в длинную ленту тетрадных листов. Наподобие туалетной бумаги, но с другими функциями. Этот исписанный, а точнее, изрисованный блокнот, содержал в основном непрерывные фэнтезийные мотивы из Властелина Колец. Там можно было встретить Гимли и Леголаса, стоя́щих спиной друг к другу, Гендальфа на орлах и даже Фродо, дающего Саурону в глаз. И для Тони было обычным делом заставить друга слушать предысторию какого-нибудь рисунка, так что Марти, не читавшему никогда книгу, вскоре стали известны почти все персонажи.

Иногда, среди хоббитов и эльфов, в этом блокноте можно было увидеть роботов различного телосложения, инопланетян в суповых тарелках и другие объекты мира научной фантастики. Это, по доброй воле Тони, возводилось всякий раз, когда уже Марти делал свой ход и начинал рассказывать другу прочитанную им книгу. Вот и в этот раз он хотел провернуть аналогичную затею. Только теперь это была его история!

— Ну ты даешь, Мартини! — звучало из уст воображаемого Тони, и улыбка у Марти поднималась до ушей.

— В понедельник! — объявлял он шепотом. День, когда страница перевернется, обнажая следующую — чертовски хорошую. Да что уж говорить — потрясающую!

Он все еще летал в облаках, когда его окликнули. Услышав свое имя, Марти лишь ускорил шаг, так как быстро понял, кому принадлежал голос.

— Стой, Марти!

Звук скрежета колес доносился все ближе, пока наконец не догнал его за спиной. Марти пришлось остановиться и, принимая неизбежное, повернуться назад.

— Привет, тезка! — поздоровался с ним парнишка и больно ткнул кулаком в плечо.

Словно гусь, готовый напасть, он вытянул вперед шею и поправил красную кепку на белокурых волосах. Козырек на затылке, а спереди ремешок, трущийся о такие же светлые брови. Под ними глаза, серые, незаметные, но так и пышущие вызовом.

— Марти, — поприветствовал его Марти.

— Я знаю, что ты Марти. Зачем ты произносишь свое имя? Ты дебил? — пошутил парнишка, смеясь и продолжая тыкать пальцем ему в плечо. Его правая нога стояла на скейте, и он двигал ею взад-вперед, задевая чужой кроссовок.

— Очень смешно, — ответил Марти. — Ты какой-то радостный сегодня? Наконец, закончились?

Собственно в этом и состояла его основная проблема. Та самая, которую он так старался избегать.

— Марти, какого хрена? Можешь ты хоть раз промолчать? — возмущался однажды Тони, подавая ему бумажные салфетки.

— Могу! — их же, но уже покрытые соплями и кровью, Марти выбрасывал в мусорное ведро. — Но не буду.

— Блин! — Тони просунул палец в дырку на ткани. — Порвали мне футболку, сволочи! Видишь? — он помахал им другу.

— Хаха! — тот засмеялся. — Зато не поражение!

— Серьезно?! — палец завилял совсем быстро, как хвост собаки.

Зато не поражение! — был его девиз, его клич, который Марти произносил в конце как оправдание собственного упрямства.

— Чего?! — спросил его противник. Серые глаза прищурились, а рот, обрамленный необычайно пухлыми для мальчишки губами, наоборот, чуть приоткрылся. Он уже не елозил ногой и стоял неподвижно, слегка нагнувшись вперед. Воротник желтой футболки съехал вниз, и стали видны костлявые ключицы.

— Извини, календарика с собой нет. Ты мне напомни, пожалуйста, а то за вами девчонками не уследишь, — ответил Марти.

— Слышь? — с угрозой сказал другой и подошел к нему вплотную. Дыхание отдавало жвачкой. Банановой.

Противник был на целый год старше и на полфута выше, так что глаза Марти приходились ему на линию рта.

— У тебя какая-то дрянь на губе. Белая, липкая. Вот тут, в уголке, — не унимался Марти. В это время рот, на который он смотрел, расплылся в довольной ухмылке. Это означало, что точка невозврата пройдена, и Марти победил свой бой. Оставалось только получить приз в виде синяков и ссадин.

Далеко не каждый день в школе заканчивался так же. Конечно, Марти общался в основном с Тони, и других близких друзей у него не было, но в целом основная масса учеников относилась к нему либо хорошо, либо как к пустому месту. В том смысле, что особо не трогала.

На этом описание его школьной жизни можно было бы закончить, если бы три года назад, когда на Марти в первый раз серьезно нарвались, он не стал бы подливать масла в огонь. Но судьба сыграла с ним злую шутку, и Марти вдруг подумал:

«Какого черта ты лезешь ко мне?» — нажив себе первого неприятеля. Его, как ни смешно, тоже звали Марти. Мартин Ллойд-Джонс. За первым появился второй, за вторым третий, и, к счастью, на этом очередь закончилась.

Лесной пожар легче предупредить, чем потушить. Так и Марти старался избегать конфликтов. Обходил их стороной. Но иногда случалось и так, как случилось в тот день, когда он пропал.

Марти был один, Марти пришел в довольно безлюдное место, и Марти нарвался.

Глава 5

Тони не видел глаз Дженни. Они были направлены вниз, куда-то вглубь рюкзака, но он заметил, как вены у нее на висках вздулись, а на лбу появились небольшие бугорки. Повернувшись в сторону дома, Тони медленно зашагал, с трудом передвигая ноги. Одна его половина хотела вернуться к Дженни, обнять ее, успокоить и, может быть, снова увидеть синеву ее сапфировых глаз. В то время как другая тащила его подальше от того места, где случайно всплывший секрет забрал почву у него из-под ног.

Вернувшись домой уже второй раз за последние двадцать минут, в прихожей Тони встретился с мамой. Она оглядела его от макушки до пят и, уставившись на пустые руки, спросила:

— Где продукты?

Тони тоже посмотрел на свои ладони. Будто секунду назад в них еще были пакеты, которые вдруг исчезли.

— Блин, забыл! Прости, мам, сейчас сбе́гаю, — прокричал он и уже направился обратно к выходу.

— Стой! Ты куда бегал то, только что? — остановила его мама. Она подошла к сыну поближе и потрепала волосы у него за ухом.

— Да так…

Тони был очень близок с мамой, и до определенного возраста рассказывал ей буквально все. Когда в первом классе ему понравилась девочка с соседней парты, мама знала ее имя, фамилию, цвет волос и цвет глаз, какой она носила браслет, и кем работали ее родители, как звали кота, и какой он любил корм, любимое число и любимый цвет, какое мороженое она предпочитала и какие мультики смотрела. В пятом он влюбился в новенькую одноклассницу, и маме было известно только ее имя и то, что она обожает фильм «Бесконечная история». В седьмом Тони тайно вздыхал по дочке их новых соседей, и маме он сказал всего лишь: «Ничего такая, симпатичная».

Тот малыш, которым Тони был лет до девяти, не сомневался — все им услышанное и увиденное обретает смысл, только если поведать об этом маме.

— Случилось что-то? — она продолжала гладить его светлые волосы и, чуть наклонив голову, заглянула в глаза.

Тони мельком встретился с ней взглядом, но потом снова опустил его в пол. Он сплел пальцы между собой и принялся хрустеть ими, как делал всегда, когда нервничал.

— Я встретил Дженни возле вокзала, сестру Марти. Поговорил с ней немного, — сказал он ей все-таки.

— О, Тони, — вздохнула мама, сменив голос с обеспокоенного на грустный. — Что она там делала? Листовки?

— Да, — коротко ответил Тони.

— Бедная девочка, — покачала головой мама и спросила без особой надежды. — Есть какие-нибудь новости?

— Нет, — как и прежде был краток Тони.

— Хочешь об этом поговорить, сынок? Я знаю, он был твоим лучшим другом, — мама все еще стояла рядом, но теперь гладила сына по плечу.

— Нет, мам, все в порядке. Я пойду, — успокоил ее он и повернулся к выходу.

Тот малыш давно уже вырос.

Она ничего не ответила. Уже на улице, закрывая входную дверь, Тони увидел через прозрачное стекло, что мама стояла на том же самом месте, смотря ему вслед.

Своего отца Тони не знал. В детстве мама пыталась показывать ему фотографии, но для Тони этот молодой мужчина особо ничем не выделялся. Не более, чем те рекламные лица, которые можно увидеть в рамках для фото, когда покупаешь новую в магазине. Единственное, что он, уже достаточно выросший, для себя подметил, было их с отцом внешнее сходство: оба высокие, с крупными чертами лица, на котором в первую очередь выделялись серо-зеленые глаза и ямочка на правой щеке. Русые, а летом почти платиновые от солнца волосы он унаследовал от матери.

— Что это, Тони? — спрашивала его учительница, миссис Адамс. Минутой ранее она дала задание для первоклашек — нарисовать папин портрет ко Дню Отца.

— Портрет моего папы, — ответил Тони, протягивая ей пустой лист.

«Бедный, бедный мальчик», — читалось в ее грустных глазах.

«Здорово я пошутил!» — говорила за Тони его довольная улыбка.

То, что отец в его жизни отсутствовал, Тони никогда не тяготило. Белым и пустым лист был всегда. По ком же ему тогда скучать?

Когда Тони проходил мимо вокзала, он взглянул на то место, где совсем недавно разговаривал с Дженни. Может быть, она все еще стоит там со своим синим рюкзаком и велосипедом? Может, ей нужна помощь с замком? Может, получится еще хоть немного с ней поговорить? Но у забора никого уже не было, и все эти вопросы быстро растворились в воздухе.

У магазина, куда Тони пришел за продуктами, висел очередной постер с Марти. И глядя в его черно-белые глаза, Тони впервые после пропажи ощущал что-то еще, кроме жгучего желания вернуть друга. Сейчас ему хотелось спросить у Марти:

— Лучшие ли мы друзья?

И пусть от мыслей этих ему стало стыдно, Тони вдруг почувствовал, что Марти сделался более живым и реальным теперь. Будто Марти был жив, точно жив, и сидел сейчас у себя в комнате. И что можно было прийти и накричать на него:

— Какого черта, Мартини? Какого черта ты мне не рассказывал?

Следующая мысль заставила Тони остановиться:

«Может, ты все же сбежал?»

Несмотря на то, что у Марти было оба родителя, а не как у него — только мама, Тони всегда знал, что жизнь его лучшего друга далеко не сахар.

— Как ты с ним живешь? — спрашивал Тони, все больше убеждаясь, что для некоторых горе-отцов уйти из семьи — это лучшее, что вообще можно сделать во благо своих детей.

— Так я и не выбирал, знаешь ли! — смеялся в ответ Марти.

В день, когда друг пришел в школу с кольцами из синяков вокруг пальцев, Тони мысленно поменялся с ним местами.

«Это какой-то ад!» — заключал он про себя.

— Марти, что случилось? — спросил он тогда. — Ты где так?

Они сидели в классе в ожидании урока и смотрели на кисть Марти, лежащую у него на парте. Марти ничего не ответил, лишь убрал руку под стол и посмотрел другу в глаза с выражением: «Ты и сам все знаешь».

— Это он? Твой отец? Что случилось? — продолжал допытывать его Тони.

— Ничего, все в порядке. Не парься. Все не так плохо, как выглядит, — успокаивал его Марти, но глаза у него заблестели. Их он тоже спрятал куда-то под парту, а потом и вовсе отвернулся.

— Нужно сказать кому-то, Марти. Так нельзя. А что твоя мама? — не унимался Тони.

— А что она? — снова повернулся к нему Марти. Голос его звучал зло: — У нее все хорошо, она отцу не перечит. Да и что она бы сделала?

— Давай скажем кому-нибудь в школе! Директору! Пусть поговорят с этим уродом!

— Нет! — резко отрезал Марти. — Садись уже, все со мной нормально.

Тони послушался и весь урок наблюдал, как его друг то и дело роняет ручку на пол.

— Это ненормально, Марти! Этот урод должен получить! Вот же козел! — переходя на крик, говорил Тони, когда на следующей перемене Марти все же рассказал ему в подробностях, что и по какой причине произошло.

Марти снова молчал, глядя в одну точку перед собой, пока наконец не заговорил тихим и спокойным голосом, который так контрастировал с восклицаниями друга:

— Не называй его так. У него, у него были причины. Он не всегда был таким.

Тони смотрел на него изумленно и пытался понять, все ли верно он услышал.

— Ты чего? Совсем, что ль? Он же тебя так убьет когда-нибудь! — уже злясь на Марти, прокричал он.

— Ты просто его не знаешь. Ладно, давай больше не будем об этом? Пожалуйста, — устало попросил его Марти и добавил потом намного бодрее: — Про клуб давай расскажу!

Тони согласился, но рассказ про собрание он слушал вполуха. До конца занятий в школе он погрузился в собственные мысли и лишь изредка разговаривал с Марти, в основном, чтобы ответить на какие-нибудь его вопросы. Но когда они прощались, Марти попросил его немного задержаться. Чуть помедлив, он сказал:

— Спасибо, что беспокоишься обо мне. Извини, я не могу сделать так, как ты просишь. Просто, для меня это все неважно. Я знаю, просто знаю, что все будет хорошо. У меня впереди целая жизнь, и когда-нибудь я уеду из дома, и все это закончится. А папа… Папа тут так и останется. Кого еще из нас жалеть? Понимаешь?

— Кажется… — неуверенно ответил Тони.

— Иногда, — Марти начал махать руками, будто пытаясь подогнать как можно больше воздуха к своему лицу, — иногда меня переполняет… счастье. Я верю, что все самое хорошее еще впереди. Поэтому не нужно так обо мне волноваться. Я в порядке. Полном.

— Хорошо, Марти, я понял, — сказал Тони. — Но я всегда помогу тебе, если что. Ты мой лучший друг.

— Спасибо. Ты тоже мой лучший друг, — с улыбкой закончил Марти.

В тот вечер, вернувшись домой из школы, Тони обнял свою маму так крепко, как только мог. Он сказал ей, как сильно ее любит, и как счастлив, что она его мама.

— Где же ты, Марти? — спрашивал себя Тони, шагая из магазина домой.

Глава 6

Он оглянулся, сначала налево, потом направо, прежде чем сжать руку в кулак и ударить Марти прямо в живот. Тот постарался смягчить удар, скрестив руки вдоль туловища, но бо́льшая часть заложенной в атаку силы достигло своей цели. Воздух в его желудке поднялся и с резким выдохом вышел наружу. Марти слегка согнулся в пояснице, держась за место, куда пришелся удар, и посмотрел в глаза своему обидчику. Когда он поднял голову, гримаса боли на его лице сменилась насмешливой ухмылкой:

— Для девчонки неплохо, — выдавил Марти и, не дожидаясь ответа, набросился на противника. Обхватив его руками за талию и с силой оттолкнувшись ногами, он повалил Ллойд-Джонса на землю.

— Ах, ты, урод! — завопил тот, пытаясь вырваться из цепкой хватки Марти. Он принялся колотить его спину руками, одновременно стараясь перевернуться на четвереньки, а затем сгреб густые волосы Марти в правую ладонь и потянул в сторону. Ослабив руки, Марти переместил их к своей голове, что позволило его противнику наконец освободиться. Тот уже был сверху, продолжая держать Марти за волосы, когда услышал:

— За волосы… как по-бабски… — тихо проговорил Марти, лежа на животе и стиснув зубы. Руку Ллойд-Джонса он прижимал к голове своими, не давая ему вырвать клок волос.

— Заткнись, урод! Я тебя урою! — со злостью прорычал другой Марти и свободной рукой начал бить его по спине. Кулак уперся во что-то плоское и твердое под футболкой. Ллойд-Джонс резко остановился и, задрав ее нижний край, обнаружил тетрадь.

— Что это? — спросил он, хватая ее освободившимися руками и вскакивая на ноги. — Твой бронежилет?

Марти повернул голову и впервые за всю драку испугался.

— Это твой дневник, что ль? — листал тетрадь Ллойд-Джонс. — Ха-ха, ну и бред!

Марти с ужасом смотрел, как страницы перелистываются одна за другой.

«Спокойно, спокойно, — сказал он себе мысленно. Поднявшись на ноги и слегка отряхнувшись, он добавил уже вслух:

— Можешь оставить ее себе. Жаль только ты читать не умеешь.

Поначалу это сработало, и Ллойд-Джонс перевел на него свой взгляд. Но затем на его лице появилось хитрое выражение, будто он прочитал на лбу у Марти, как важна ему эта тетрадь.

— Хочешь забрать? — спросил он с ухмылкой. Тетрадь все еще лежала в его левой руке раскрытой, поэтому ему ничего не помешало положить на нее правую руку и сгрести страницу в кулак. Послышался звук рвущейся бумаги.

— Вот, держи! — сказал он Марти, бросая ему под ноги смятый комок.

Марти уже не скрывал беспокойства. Он дернулся к противнику, сделав несколько шагов вперед.

— Ха-ха! — тот тут же отбежал назад.

Марти тоже перешел на бег, но скейт, бесхозно валяющийся на земле, не позволил догнать своего хозяина. С грохотом и скрежетом он перевернулся колесами вверх.

— Эй, не трожь, урод! — прокричал Ллойд-Джонс, кидая еще один клочок.

«Отличная идея!» — Марти удалось удержаться на ногах, и он, молниеносно схватив скейт в руки, бросился бежать к рядом стоя́щему зданию. Довольно низкому, чтобы закинуть на него скейт, и достаточно высокому, чтобы потом его было трудно оттуда достать.

— Отдай мне тетрадь, Марти, — прокричал он противнику, который все еще стоял на прежнем месте и пытался осмыслить, что только что произошло.

— Только попробуй, и я тебя убью! — наконец крикнул он, тоже подбежав к зданию.

— Просто верни мне тетрадь, и я верну тебе твой скейт! — спокойно, насколько это было возможно, ответил Марти. Он медленно двигался назад, в противоположную от Ллойд-Джонса сторону, чтобы не дать тому выхватить его добычу.

— Верни мне тетрадь, Марти! Сейчас же! Верни мне тетрадь! — продолжал уговаривать он.

Другой Марти молчал, не отрывая глаз от скейта. Его верхняя губа приподнялась к носу, сморщенному настолько, что, казалось, он учуял запах гнилой рыбы. Затем он снова посмотрел на Марти. Серые радужки горели от злости:

— Ладно, — сказал он с сопротивлением в голосе и подошел чуть ближе, так что между ними оставалось еще шагов пять.

— Листки, которые вырвал, тоже собери! — приказал Марти. Все его тело было напряжено в полной готовности в любой момент забросить на крышу скейт.

— И без шуток, иначе… — он слегка согнулся в коленях, всем видом показывая, что он уж точно не шутит.

Ллойд-Джонс послушно подобрал смятую бумагу, постоянно оглядываясь на Марти. Он положил листки внутрь тетради, которая теперь с трудом закрывалась, и вернулся на прежнее место.

«Что дальше, что дальше?» — от волнения Марти тяжело дышал.

— Без шуток, Марти. Ты даешь мне тетрадь, я тебе скейт. И мы расходимся, — сказал он.

— Хорошо, — согласился другой с притворной легкостью в голосе. — Но я тебя еще достану, ты знаешь, Марти.

— Да, да, конечно, — нетерпеливо ответил Марти. — Теперь кидай тетрадь! А потом я тебе скейт.

Через секунду тетрадь плюхнулась перед ним на землю. Часть вырванных ранее листков высунулись из нее словно кишки из туши убитого зверя. Он не спешил ее подбирать, так как все еще беспокоился о том, что будет дальше.

— Давай сюда скейт, урод! — крикнул ему его противник. Судя по его сжатым рукам, он уже начал терять терпение.

«Будь что будет», — решил Марти и, поставив скейт на асфальт, со всей силы оттолкнул его в сторону. Звук движущихся колесиков начал отдалялся от них обоих, и Ллойд-Джонс бросился вслед за ним. В это время Марти, подобрав тетрадь так быстро, как только мог, побежал в противоположную сторону. Но пара клочков бумаги все еще остались лежать на земле. Позже, поднявшийся ветер разъединил их друг от друга и разнес по округе.

Марти остановился только тогда, когда каждый глоток вдыхаемого им воздуха начал обжигать разгоряченные легкие. Людей вокруг него стало чуть больше, чем ноль, поэтому он перестал оглядываться в надежде, что за ним никто не гонится. Отдышавшись, он осмотрел тетрадь, все еще зажатую в правой руке.

— Ну ты козел, Марти! — оценив ущерб как незначительный, он убрал ее к себе на прежнее место.

Марти опаздывал уже на минут десять. Еще столько же ему было нужно, чтобы дойти до книжного. Он попытался вновь побежать, однако это удавался с больши́м трудом. Наконец, сдавшись, Марти перешел на ускоренный шаг, найдя компромисс в том, что так он придет на собрание не запыхавшись.

Бетонные плиты, по которым они с Ллойд-Джонсом катались, пока дрались, были сухими и сравнительно чистыми, поэтому по дороге в книжный Марти лишь несколько раз хорошенько отряхнулся. Достаточно, чтобы придать одежде вполне опрятный для подростка вид. Он также причесал рукой волосы, что было значительно труднее. Вьющиеся пряди то и дело застревали между пальцами. Проходя мимо витрин, Марти пару раз остановился, чтобы проверить свое отражение и улыбнуться ему.

Только год назад он обратил внимание на некоторые приятные особенности его внешности. Однажды, рассказывая одно своей однокласснице пропущенную ею тему по физике, Марти заметил, как пристально она смотрит ему прямо в глаза. Он спросил:

— Эм… Что?

Кейси, так ее звали, была одной из тех открытых девчонок, которые, в хорошем смысле этого слова, уверены в себе и не боятся говорить людям то, о чем они действительно думают. Поэтому, продолжая разглядывать его радужки, она с восхищением ответила:

— У тебя такие голубые глаза!

В тот день Марти задержался в ванной дольше обычного. Казалось, мальчика, который смотрел на него из зеркала, он видит впервые. Словно в текст, описывающий его внешность, вдруг добавили новых прилагательных, и он наконец-то узнал, что обладает глазами — голубыми и прозрачными, как горное озеро; аккуратным, чуть вздернутым вверх носом; и тонкими, немного застенчивыми губами. Жизнь заиграла новыми красками, но в целом не сильно изменилась. Однако улыбка на лице Марти теперь появлялась значительно чаще.

Когда до книжного оставалось минуты две неспешной ходьбы, ушибы на теле вдруг проснулись и дали о себе знать. Марти остановился, чтобы растереть их немного, и, потянувшись руками вверх, почувствовал, как верхний край тетради уперся ему в спину.

За мыслями о предстоящем собрании и заботами о внешнем виде он забыл о чувствах, которые испытал, когда чуть было не потерял тетрадь. Теперь они снова всплыли на душе, но уже не страхом, а злостью. В голове, как когда-то давно, вновь зазвучало:

— Какого черта ты лезешь ко мне?

Марти продолжил идти дальше, думая о себе, о своей личности, о том, как возводил ее по кирпичику всю свою недолгую жизнь. Как много сил он потратил на строение этого здания, на его фундамент в этой скупой, болотистой почве, что досталась ему при рождении. И сейчас он был в ярости, что есть люди, такие как Марти Ллойд-Джонс, которые считают, что имеют право заявиться и начать крушить стены в построенном им доме.

Все эти годы он шел на свет путеводной звезды, которая теперь, засияв квазаром, обличила его предназначение. Он был тем, кто создает, а не рушит. Он был воином света, а не тьмы. И сегодня он обнажит свое оружие. Сегодня он поделится с миром своими рассказами.

Глава 7

Первой ее мыслью было то, что она просто-напросто ошиблась. С того самого раза, когда Марти прочитал ей свой первый рассказ, прошло несколько месяцев, и Дженни могла забыть его содержание.

Но это было не так, как когда приходится оборачиваться на случайного прохожего, так как показалось, что это твой хороший знакомый, а потом выясняется, что у них просто шапки похожи. В этот раз случайный прохожий имел не только такую же одежду, но и глаза, нос, губы и тело.

Была еще одна деталь, которая как родинка на коже, не давала обознаться.

— А почему Фейнман? — спросила Дженни на следующий день после дебюта Марти.

— Ну, — Марти пожал плечами, — потому что Ричард Фейнман.

— Кто? — прищурилась сестра.

— Ричард Фейнман. Физик, гений, нобелевский лауреат.

— Ага, — закивала Дженни, но уголки ее рта опустились вниз. Так она делала, когда была не очень то и впечатлена.

— Но это еще не все! — поспешил Марти, увидев хорошо знакомую реакцию. — Он был удивительным человеком. Знаешь, часто эти ученые только о науке и думают. А Ричард Фейнман жил на всю катушку. И все у него получалось весело и интересно. Еще он на барабанах играл! И рисовал!

— Здорово! — уже бодрее добавила Дженни.

— Я тоже так хочу, — Марти уставился на свои колени. — Все делать с весельем.

Он посмотрел на Дженни и улыбнулся ей своей полуулыбкой. А она промолчала.

— У него тоже была младшая сестра, — продолжал Марти. — И она тоже стала ученым.

— Правда?

— Да. Я читал, он рассказывал, что их отец в детстве помогал им, ну знаешь, познавать мир. Отвечал на всякие вопросы о природе и все такое. Как наш папа.

Дженни нахмурилась и поморщила нос.

— Ну раньше. Еще давно, — добавил Марти.

— Фейнман. Ричард Фейнман, — шептала Дженни, отворяя дверь.

Вещи в комнате Марти лежали давно нетронутыми. Вот уже восемь недель никто не спал на кровати, не сидел за столом и не запирался изнутри. Даже ношеная футболка, которую, казалось, целую вечность назад Дженни приготовила для поисков, валялась все еще не стиранная на краю кровати. Неизвестно почему, но мать, строго следящая за порядком даже после того самого дня, избегала стирки вещей своего сына. Может быть, надеялась Дженни, маме было невыносимо думать о том, как она стирает, гладит и складывает одежду Марти, чтобы потом отнести ее в его комнату также, как она делала уже тысячу раз, но с одним таким исключением: больше Марти эту одежду не наденет.

Дженни подошла к столу и начала исследовать его содержимое. Открывая полку за полкой, она аккуратно перебирала лежащие в них предметы. Когда Дженни отворила третий по счету ящик, ей в голову пришла горькая мысль, что последний раз, когда она в него заглядывала, Марти сидел позади нее, на кровати. Она обернулась.

— Привет, Марти, — ей нужно было что-то сказать, чтобы перебить рвущийся на волю крик.

И светильник она включала последний раз целых пять месяцев назад, когда Марти был, пусть и не дома, а в школе, но все таки точно был. Она тогда искала набор карандашей, которые брат позаимствовал у нее на время. К ним Дженни тоже прикасалась в последний раз еще до пропажи Марти, и ей вдруг подумалось, что сто́ит взять их в руки, как какая-то ниточка между ней и им порвется. За все эти вещи еще держалась частичка его души, пусть и еле-еле, как парашютик на одуванчике. И Дженни до боли в сердце не хотелось беспокоить это нежно поле.

Когда каждый уголок в комнате был исследован, и от одуванчиков остались лишь голые стебли, Дженни со жжением в легких поняла, что листков здесь нет. Она вернулась в свою комнату и перечитала текст снова, вслух.

— Нет, ну это точно его рассказ, — сомнений почти не оставалось.

— А листки как раз с ним и были! — Дженни виртуозно перевернула с ног на голову свои убеждения.

Тяжело дыша, будто после забега на долгой дистанции, она принялась расхаживать по комнате, нервно хватаясь за голову и потирая лоб. Иногда Дженни садилась за стол, смотрела на листок с рассказом и снова резко вскакивала. Похожее состояние можно было бы наблюдать у людей, играющих в телевикторину. Когда до главного приза остается последний вопрос, и они знают, что на кону все деньги. Хотела бы Дженни, чтобы и ее потери измерялись жалкими купюрами.

И как бы она ни противилась, мысли, что рассказ брат мог просто откуда-то украсть, все таки пришли к ней в голову. Они возникали словно вспышки света, в виде абстракций и образов, пока наконец не сформировались в законченный вопрос:

— Что, если Марти взял эту историю из какой-нибудь книги?

Может быть, это какая-нибудь редкая книга, о которой мало кто знает? Тогда могло бы оказаться, что человек, читающий этот же рассказ на собрании, также взял его оттуда. Или даже он и есть ее автор.

— Бред! — Дженни не знала, что делать с такими умозаключениями, и ей они сильно не нравились. Но в них заключалась логика, которую она не могла отвергать. Разум выдал следующую загадку:

— Мог ли Марти меня обманывать?

Даже если он никуда бы не пропадал, этот вопрос все равно звучал бы ужасно. Что уж говорить о настоящей ситуации. Дженни легла на кровать и закрыла глаза. Кинофильм из воспоминаний о брате проносился на внутренней стороне век в ускоренном темпе, изредка переходя на паузу и перематываясь назад. И ни один из этих многочисленных кадров не запечатлел момента, когда Марти обманывал бы Дженни. Но при этом она спрашивала себя:

— Всю ли правду содержит эта пленка? Не осталось ли что-то за кадром?

Ответа на эти вопросы Дженни уж точно не могла знать, поэтому ей пришлось перейти к следующим. Они зазвучали внутри нее, и по телу, от самого затылка до пят, пробежали неприятные мурашки:

— Если рассказ написал Марти, и о нем знали только он и я, то как его могли читать на собрании клуба? Кто его читал? Знает ли этот человек, где Марти? Не он ли его похитил? Что он с ним сделал? Жив ли еще Марти?

Думать об этом лежа было невыносимо. Дженни встала и посмотрела на часы. Без четверти шесть. Ей срочно нужно было позвонить Тони.

Глава 8

Войдя в книжный и проделав свой привычный путь между полок, Марти сел на ближайший свободный стул между мужчиной и женщиной, и теперь испытывал небольшое стеснение, так как соседи его оказались людьми довольно крупными. Когда он протискивался между рядами, стараясь не наступить никому на ноги, они оба кивнули ему в знак приветствия, и Марти с досадой отметил, что не помнит их полных имен. Женщину, кажется, звали Бетти, а мужчина имел фамилию Честер, как сыр. На собраниях, во время обсуждений и горячих споров, они нечасто называли друг друга по имени. И кого-то Марти успел запомнить полностью, кого-то лишь частично, а некоторых и вовсе не знал.

Дэвид, как и всегда, сидел по центру, в широком жаккардовом кресле с низкими ножками, бросаясь в участников клуба вопросами. Они обсуждали чей-то рассказ, прочитанный незадолго до прихода Марти. Насколько он понял из разговора, история повествовала о роботе, созданном любить, но что-то пошло не так, и он, вместе с тем, еще и обладал способностью ненавидеть.

Когда последнее «поэтому я считаю, что Вы не правы» было сказано, Дэвид посмотрел на часы и, сложив перед собой пальцы домиком, произнес:

— Д.Д.Д. Кто-нибудь еще хочет нам сегодня что-нибудь почитать?

Д.Д.Д. означало «Давайте Двигаться Дальше» — личное изобретение Дэвида, которое он часто использовал и которым, судя по всему, сильно гордился. Марти тоже находил это забавным. За четыре месяца, в течение которых он посещал клуб, ему так и не удалось пообщаться с Дэвидом наедине, и Марти об этом иногда сожалел. Однажды, он в шутку пожаловался Тони:

— Я как чертова золушка! — имея в виду необходимость покидать собрание не позже шести вечера, чтобы потом отец не превратил его в тыкву.

Марти всегда уходил тихо, не попрощавшись, о чем сильно беспокоился, особенно в первые разы. Но из-за небольшого роста и предусмотрительно выбранного места с края, это обычно никого не смущало. Кроме, конечно, самого Марти.

— Эм, можно? — он встал со стула, неуверенно приподняв руку. Прямо как в школе, когда ответ на вопрос учителя вроде известен, но к доске идти все равно страшно.

— А, Марти! — воскликнул Дэвид. На удивление, его имя он запомнил сразу и без проблем: — Вы, насколько я помню, еще ни разу не делились с нами?

— Да. Вот, теперь захотелось, — ответил мальчик. Щеки у него залились красным, и он уже немного жалел, что не промолчал секунду назад.

— Замечательно! Очень интересно послушать! — как всегда, беззвучно похлопал в ладоши Дэвид.

Все взгляды устремились на Марти, который только в этот момент осознал, что не подготовил листы с текстом. И тетрадь все еще находилась у него сзади, под футболкой. Ему хотелось провалиться под землю, когда, извлекая ее оттуда, он ощущал движение глаз его соседей. Но самый пик его волнения пришелся на секунду, когда он понял — рассказ-то тоже еще не выбран.

— Извините, тут просто. Нужно найти. Одну минутку, — бормотал он себе под нос, перелистывая тетрадь. Начали вываливаться листочки. На лбу проступила испарина, а в груди закололо. Наконец, секунд через десять, показавшихся Марти вечностью, он остановился на одном из разворотов.

— Извините, я забыл подготовить листы.

— Не страшно, продолжайте. Мы будем Вас слушать. У нас тут клуб СЛУШАТЕЛЕЙ научной фантастики! — пошутил Дэвид и, не дожидаясь остальных, сам же посмеялся.

Марти немного отпустило. Он улыбнулся Дэвиду, остальным, подобрал упавшие на глаза волосы и, глубоко вздохнув, начал читать:

— Это был год, когда прилетели они. Ничто другое уже не имело значения. Даже 27-я всемирная олимпиада интеллектуальных игр никого уже не интересовала, а она проводилась только раз в десять лет и была самым долгожданным событием для всех землян, ведь принять в ней участие мог абсолютно каждый. Празднование фестиваля «Земля без преступлений», тоже не состоялось, а ведь в этот год был поставлен новый рекорд — 30 лет без единого убийства по всему миру. На первую в мире говорящую собаку — результат новейших достижений нейрофизиологии — тоже никто не пришел посмотреть. В тот год все взгляды были устремлены вверх, туда, где были они.

Инопланетяне появились внезапно. Вечером их еще не было, а уже наутро город был покрыт тенью от их корабля. Позже люди узнали, что, на самом деле, инопланетяне прилетали и раньше. Все эти истории про сумасшедших, которые уверяли остальных, что их похитили и исследовали, все эти изображения коров, поднимающиеся над полем в свете противогравитационного луча, все эти похожие на подделку фотографии НЛО, все это было, и все это предупреждало, что настанет день, когда прилетят они.

Весь мир, все пять стран — Евразия, Африка, Америка, Австралия, и Антарктида — объединились, чтобы изучить инопланетный корабль и, что более важно, ответить на главный вопрос: опасен ли он?

Снаружи корабль был черный и гладкий, как опал, без изъянов, без уязвимостей. Какой он был внутри, узнать так и не удалось. Самое мощное ядерное оружие не смогло оставить ни царапины на его поверхности. Люди перепробовали все и не добились ничего.

Когда через год бездействия корабль вдруг начал издавать странные звуки, все поначалу обрадовались. Вокруг корабля снова начали летать вертолеты, и сновать люди в белых халатах. Но, как и раньше, он снова был неприступен. Только вот звук все не прекращался.

Так продолжалось еще год. Казалось, так будет всегда, но однажды ночью корабль исчез. Исчез так же внезапно, как и появился. Люди, конечно, удивились, но позже привыкли видеть над головой только чистое небо. Казалось, жизнь вернулась туда, где она была еще до возникновения корабля.

Но земляне ошиблись. Очень сильно ошиблись.

Первые тревожные звоночки пошли, когда обнаружилось, что у всех годовалых детей в мире была задержка в развитии. Эти дети не ползали, не вставали, не кричали. Даже кормить их приходилось насильно, через трубочки. Они просто не делали всего того, что делает любой новорожденный, будь он щенком или котенком — они не стремились жить.

Дальше все было еще хуже. Эта болезнь, которую прозвали Синдромом Лени, захватывала все более взрослое население планеты. Школьники, студенты, молодые люди сразу после колледжа — многих из них ждала эта учесть.

Один из умерших, 28-летний Дин Кофф, писал в своем дневнике:

23 мая: Я чувствую, что мне все труднее вставать по утрам. Я уже не могу заставить себя сделать зарядку.

28 мая: Я ем хлопья прямо из пачки, запивая молоком из бутылки. Смешать их вместе в одной тарелке лень.

3 июня: Бакки гадит прямо в квартире. Я не выгуливал его уже больше недели.

10 июня: Не могу заставить себя есть. Я чувствую голод, но мозг не подает мне сигнала что-нибудь найти. Пью воду.

20 июня: Умер Бакки.

25 июня: Не могу пить. Горло не глотает.

30 июля: Умираю.

Людей, которые также как Дин переставали сами себя обслуживать, помещали в специальные лагеря. Их строили все больше и больше. Там, увешанные трубками, они продолжали медленно угасать.

Постепенно, в безопасности не остался ни один из возрастов. При этом некоторые люди могли сопротивляться этой болезни дольше остальных. Почему, сначала было неизвестно. Но достаточно скоро ученые обнаружили, что среди них число заболевших значительно меньше. Дальнейшее исследование показало, что синдром влиял на людей с высокоразвитым интеллектом слабее, позволяя им дольше оставаться мотивированными жить. Дольше, но не навсегда. Вскоре, и среди таких людей появились первые жертвы.

Катастрофа была беспощадна. Люди умирали дома, так как отвезти их в лагерь было уже некому. Люди умирали в лагерях, так как все больше их работников становилось пациентами. Люди умирали. А те, что еще были живы, продолжали надеяться.

В это время небольшая группа нейрофизиологов бились над спасением человечества. Это была команда тех самых ученых, которые научили собаку говорить. Они выяснили, что звук, который полтора года назад начал издавать инопланетный корабль, был результатом работы неизвестных им импульсов. Эти импульсы за год непрерывного воздействия повлияли на мозг каждого человека. Почти каждого.

Примерно 32 года назад был пойман последний преступник. И хоть он был последним пойманным, по величине сделанного его можно было бы смело поставить на первое место. Дерек «Дверь в Ад», так его звали. И лучше не знать, за что ему дали такую кличку. Он убивал людей просто так, для забавы. Когда его поймали, в подвале его дома были найдены фрагменты костей 136 человек. И что хуже всего, 12 еще живых, но покалеченных детей.

Дерек содержался в глубокой подземной тюрьме, где была только одна камера — его. Человеческий гуманизм не дал его убить, но его лишили всякого взаимодействия с другими людьми. Для этого его камера была полностью автоматизирована. Конвейер приносил ему еду, конвейер уносил тарелки. Поэтому, когда люди наверху продолжали умирать, Дерек в своей цинковой камере продолжал прекрасно себя чувствовать.

Почему он был так важен? Дело в том, что героическая группа ученых, каждый день терявшая кого-нибудь из команды, нашла решение. Они доработали свое устройство, используемое для обучения собак, и теперь с его помощью можно было бы переносить импульсы из мозга одного человека к другому, по сути, его клонируя. Это должно́ было вылечить людей. Нужно было только повлиять на ту часть мозга, которая отвечала за мотивацию, за стремление к жизни. Перенести ее из здорового места. И так как заражены были все, кроме Дерека, его и планировали использовать.

К сожалению, к началу эксперимента от некогда дружной команды остался только ее руководитель — доктор Браун. Он чувствовал, что и ему осталось недолго, и поэтому хотел поскорее вылечить себя, чтобы затем помочь всему миру.

Когда все было готово, доктор Браун из последних сил нажал на кнопку. Шлемы на его голове, и голове Дерека засверкали синими молниями, а затем все смолкло.

Когда доктор Браун наконец очнулся, он чувствовал, как жизнь вернулась в его вены. Как вернулась мотивация. Он ощущал сильное желание есть, пить, двигаться. Но было что-то еще в его сознании, доселе ему неизвестное. Какое-то странное желание…

… убивать!

Марти поднял взгляд на слушателей, которые продолжали молча на него смотреть, и на всякий случай добавил:

— Конец.

— Марти… — нарушил возникшую тишину Дэвид. Он надел очки и теперь смотрел сквозь них на мальчика, будто пытаясь удостовериться, что перед ним именно он. Пауза длилась долго, и улыбка на его лице успела несколько раз пропа́сть и вновь вернуться.

— Я, честно говоря, поражен, насколько это было замечательно! — закончил предложение Дэвид. Он принялся громко аплодировать, и его быстро подхватили остальные.

Марти же расплылся в неподвластной ему улыбке, заливаясь румянцем все больше и ярче. Реакция Дэвида — как раз такая, о которой он и мечтал, однако услышав все эти слова, Марти захотелось убежать. Вместо этого он сел на стул позади себя, стараясь не встречаться глазами со своими соседями, которые, казалось, не переставали на него пялиться.

— Я должен сказать, что… — начал было Дэвид, но затем запнулся, вновь посмотрев на Марти, и спросил:

— Сколько Вам лет, Марти?

— 14, — ответил тот.

— Должен сказать, это великолепный рассказ не только для 14-летнего подростка, но и для всех нас. У Вас явный талант, Марти! — похвалил его Дэвид, снова негромко похлопав в ладоши.

— Спасибо, сэр! — поблагодарил его мальчик. Он поерзал на стуле, стараясь занять тело от неловких движений, которые так и напрашивались от смущения.

— Часть с дневником была очень трогательной, — вмешалась Ребекка. — Как ты ее придумал?

Кроме Дэвида, к Марти в основном обращались на ты, чему он был даже рад.

— Ну я просто подумал, что бы я делал в такой ситуации. Все эти изменения с мозгом, с поведением, мне кажется, их сложно отслеживать. Сложно их запоминать, когда ты сам меняешься. Поэтому я бы вел дневник, — ответил Марти.

— Здорово! Я запомню этот прием с дневником. Мне кажется, через него удобно описывать эмоции. Особенно от третьего лица, — заключила Ребекка, передав слово следующему участнику.

Вопросов задавали немного, но каждый вызывал долгие и бурные споры. На некоторые из них Марти удавалось ответить лишь парочкой предложений, и затем уже другие подхватывали волну обсуждений. Ему же оставалось только ждать следующего вопроса.

Не обошлось и без колких замечаний, заставивших Марти как следует понервничать. Так, его попросили описать, как именно в его представлении он видит возможным научить собаку говорить, воздействуя при этом только на ее мозг. Здесь Марти вынужденно согласился, что с ее голосовыми связками тоже непременно нужно что-то сделать. А его сосед, тот, что по фамилии Честер, спросил у него, почему он считает, что стран будет пять, и почему Южная и Северная Америка станут одной страной. На этот вопрос не дал ответить Дэвид, начав говорить еще до того, как он прозвучал до конца:

— Это все детали! Основа все равно прекрасна! — перебил он мужчину, продолжив затем:

— Здесь есть идея, есть проблема, и есть исход. Все здесь на своих местах. Но у меня есть небольшой комментарий. Не в обиду остальным, но ввиду Вашего юного возраста, шанс стать настоящим писателем у Вас значительно выше. Поэтому я бы хотел дать совет на будущее: описывайте ваших героев более подробно. Вот Дерек из вашего рассказа. Я понял, какую роль он играет в истории, но я не понял, что это за человек. Я не почувствовал это. Опять же, это на будущее, ваша работа все равно прекрасно. Но я уверен, Вы могли бы описать нам сейчас этого Дерека. Как Вы его видите?

— Да… Хм. Ну, я думаю, этот человек может быть из обеспеченной семьи. Это бы показало, что его особая жестокость — это не результат воспитания. Далее… Далее, я бы сказал, что он ничем особо не увлекается. У него нет хобби, нет дела, в котором он был бы хорош. Он может только разрушать. У него нет любимых ему людей, и его никто не любит, — ответил Марти, не заставив себя долго ждать.

— А что насчет внешности? — продолжал спрашивать Дэвид.

— Внешность… Хм, я вижу его больши́м мужчиной. Ну, чтобы быть способным напада́ть на людей. Он выглядит старше своих лет, имеет лишний вес. Не красавец. Волосы пусть будут темные, с сединой. Глаза зеленые.

— А характер? Какой он?

— Наверное, скверный. Но на людях он бы притворялся дружелюбным. В целом его можно описать как человека, обиженного на весь мир. Он завидует другим людям, это одна из причин, почему он убивает, — вошел в азарт Марти, даже не заметив, как его сосед тихонечко покинул собрание.

— Замечательно! Теперь мы тоже увидели это! — наконец закончил Дэвид, удовлетворенно закрыв глаза и, вероятно, рисуя портрет Дерека «Дверь в Ад» у себя в голове.

— Спасибо, Мартин! Д.Д.Д. Уже без пятнадцати семь, но я бы хотел послушать еще один рассказ. Есть желающие? — продолжил собрание мужчина.

Марти кивнул ему в знак благодарности и расслабленно обмяк на стуле. Все было даже лучше, чем он себе представлял. Теплая радость окутала сознание, в которое так настойчиво пыталась пробиться назойливая мысль.

«Без пятнадцати семь?» — наконец очнулся Марти, произнеся этот вопрос у себя в голове.

«Без пятнадцати семь», — утвердительно ответили ему часы, когда в ту же секунду он взглянул на циферблат.

Когда Ребекка начала читать свой очередной рассказ, Марти, полусогнувшись, незаметно прокрался к книжным полкам. Там он выпрямился и бросился к выходу. Из дверей книжного он выскочил уже на полной скорости, чуть не сбив стоявшего неподалеку мужчину.

— Извините! — пролепетал Марти. — Я тороплюсь просто.

Он уже собирался вновь броситься в бегство, когда услышал:

— Тебя подвезти, Марти?

Глава 9

Без особой надежды Дженни набрала номер еще раз. Предыдущие два ей так никто и не ответил. Гудки раздавались с равными интервалами, но иногда ей казалось, что с последнего прошло слишком много времени, а следующего еще не было, и тогда она неуверенно произносила «Алло?», слыша в ответ только хорошо знакомый звук.

Когда последняя попытка дозвониться до Тони не увенчалась успехом, Дженни наконец повесила трубку и посмотрела на часы. Начало седьмого. Она не знала, во сколько с работы приходит его мама. Видимо, достаточно поздно, раз ее еще нет дома. Объяснить, где в такое время может находиться Тони, было сложнее.

— Книжный! — воскликнула про себя Дженни, вспомнив, что сегодня пятница — день собрания клуба. Сама она ни разу его не посещала, в чем втайне ото всех горько раскаивалась. Ведь если бы она, как и просил ее Марти, ходила с ним на собрания, она была бы с ним каждую секунду его пути. От школы до книжного, от книжного до дома. Она была бы с ним тогда, восемь недель назад. А он был бы с ней сейчас.

Отец все еще не вернулся с работы, поэтому Дженни не беспокоилась о том, выпустят ли ее в столь поздний час. Но внизу, на кухне, она пересеклась с матерью.

— Ты куда? — спросила ее мама, указывая мокрой рукой на рюкзак. Фартук, надетый на ней, был тот, что когда давно ей подарили Дженни и Марти. Они сшили его из старых занавесок нежного голубого цвета с редкими изображениями ярких птичек. Одна из них красовалась спереди, на подоле, часто покрытая пятнами после готовки. Раньше Дженни радовалась, видя на матери их фартук, будь он грязным или нет. Но теперь, смотря в глаза этой птички, перья которой покрылись томатным соком и каплями бальзамического уксуса, она с грустью подметила, что мать продолжает им пользоваться.

— Мам, мне очень нужно! Я потом тебе все объясню, — ответила Дженни, продолжая идти к входной двери.

— Никуда ты не пойдешь! — резко отрезала мать. Она вытерла руки о фартук, и птичка на подоле испачкалась еще больше.

— Мама, послушай, мне очень нужно! Это ради Марти! — на последних словах Дженни повысила голос.

— Что? — снова спросила женщина. — Куда ты собралась?

— Мне нужно в книжный. Срочно! Помнишь? Книжный. Туда Марти ходил на свой клуб. Я вам рассказывала, — быстро проговорила Дженни. Время шло. Она боялась не успеть встретить Тони, а еще больше — все-таки встретить отца.

— И что с этим книжным? Я не понимаю, — продолжала другая.

— Они там свои рассказы читают. Марти тоже их писал. Но он их никогда никому не показывал. Ну кроме меня. А теперь их кто-то другой там читает. Эти рассказы. Кто-то их нашел. Мне нужно узнать, кто. Мама! Мама, ты понимаешь, мы можем его вернуть. Марти! Мы можем его найти! — перешла на крик Дженни. Она подошла к матери поближе, боясь, что иначе до нее не дойдет смысл сказанных слов.

— Марти? Какие рассказы, ты о чем, Дженни? Кто читал? Я не понимаю! — воскликнула мать. Она начала раздражаться, будто ей пришлось услышать что-то неприятное. Что-то, на что она так не хотела обращать внимания.

— Он вам не рассказывал просто, но он писал их. Рассказы всякие, про фантастику, хорошие такие. Я бы показала тебе их, но я не нашла листочки. Наверное, Марти их с собой взял, а тот, у кого сейчас Марти, их забрал. Но теперь мы его найдем! Теперь… — кричала Дженни. Глаза у нее намокли.

— Дженни! — перебила ее мама. — Замолчи! Ты остаешься дома. Скоро придет отец! Ты видела время?

Дженни замерла, смотря ей в глаза. Слезы уже вовсю лились по щекам, соединяясь в одну большую каплю где-то под подбородком.

— Мама?! — то ли восклицая, то ли вопрошая, прокричала она. — Мам?! Почему ты меня не слушаешь?

Лицо матери резко обмякло. Она несколько раз пыталась что-то сказать, но каждый раз останавливалась. Наконец, она подошла к дочери поближе и опустилась перед ней на колено.

— Дженни, прости, но тебе нужно остановиться. Мне тоже очень, очень плохо, я тоже очень по нему скучаю. Но чем раньше мы это примем, тем быстрее мы его отпустим. Мы должны его отпустить, — она обхватила запястья дочери своими руками и слегка потрясывала ими в начале каждого предложения.

Дженни отпрянула от нее с отвращением.

— Заткнись! Закрой свой рот!

Мать поднялась на ноги и теперь тоже плакала.

— Тебе нужно это понять. Марти сейчас в лучшем мире. Он… больше не вернется. Так долго. Его уже так долго нет. Я не могу смотреть, как ты мучаешься. Все эти листовки. Тебе нужно смириться, — продолжала говорить она.

— Смириться?! Это то, чем ты занимаешь? Ходишь, будто не случилось ничего! Дура! — со злостью на лице и в голосе прокричала Дженни. Все ее тело трясло, а ноги переступали из стороны в сторону.

— Да! Я пытаюсь жить дальше! У меня есть ты, есть папа. Я должна думать о вас. Я не могу просто бросить все и страдать, страдать, страдать. Кому это нужно? Марти бы не хотел… — защищалась мама. Мокрые щеки надулись от недовольства.

— Марти бы хотел, чтобы его спасли! А не твои… — перебила ее Дженни. — Это вы виноваты! Он вас ненавидел! Почему ты разрешала его бить?

— Не ори на меня! Это тут ни при чем! Думаешь, такая умная? Думаешь, ты все знаешь? — мать погрозила ей пальцем. — Отец придет, и ты тоже получишь! Марш в свою комнату!

Но Дженни не пошла наверх, как ей велели. Вместо этого она выбежала на улицу, прихватив с собой резиновые ботинки. Уже там, стоя на тротуарной плитке, она надела их на ставшие влажными от луж носки. Рюкзак все еще болтался у нее за спиной, а возвращаться за велосипедом она не решилась. Поэтому, оглядевшись, Дженни побежала в сторону книжного, надеясь все еще успеть к концу собрания.

Было уже около семи, когда она тихо вошла в двери книжного. Дженни нечасто там бывала, поэтому ей пришлось хорошенько оглядеться. Хватило бы пальцев одной руки, чтобы пересчитать всех покупателей. Просто следуя за голосами, она быстро отыскала нужное место.

Поначалу Дженни сильно обрадовалась, узнав, что успела, но не увидев Тони, ни среди участников, ни среди книжных полок, она расстроилась. Кроме того, что сегодня ей не удастся как следует его расспросить, Дженни печалил сам факт его отсутствия. Она не говорила этого Тони, да и самой себе тоже, но его сопереживание все равно что кружка какао промозглым утром. Все равно что новый друг на необитаемом острове, где она так долго пребывала одна.

Но Тони сегодня не пришел. Дома Дженни тоже не ждало ничего хорошего, поэтому она решила не уходить с пустыми руками. Спрятавшись за книжками, она ждала окончания собрание, не забывая при этом осматривать каждого из участников, до которых могла достать глазами.

— Кто? Кто из вас? Может, это ты? — думала Дженни, переводя взгляд с одного человека на другого. Холодок пробегал по коже, когда она представляла рядом с Марти всех этих хорошо разодетых мужчин.

Когда собрание закончилось, и его участники начали подниматься со своих мест, Дженни нырнула как можно дальше от коридора, ведущему к выходу.

«Тони говорил про мужчину. Это определенно должен быть мужчина, — размышляла она в углу из книжных полок. — Нужно попробовать спросить у какой-нибудь женщины. Осторожно. Очень осторожно».

Одна из участниц клуба как раз стояла неподалеку. Она разглядывала корешки книг из секции с научной фантастикой и, по мнению Дженни, выглядела вполне заслуживающей доверия.

«Как Дана Салли, только блондинка», — думала она, рассмотрев как следует лицо незнакомки.

Когда рядом с женщиной не осталось никого, Дженни потихоньку вышла из тени и подошла к ней.

— Извините, — сказала она, держа в руках приготовленный заранее лист. — Вы не могли бы мне помочь?

Женщина повернулась на ее голос и только после заметила неловкую фигуру. Она одарила ее теплой улыбкой, и Дженни стало гораздо спокойней продолжать запланированное.

— Конечно! Чем я могу? — ответила женщина.

— Вы ведь состоите в клубе научной фантастики, который только что закончился? — спросила Дженни.

— Ага, — Дана Салли продолжала улыбаться.

— Мне друг передал один рассказ, который кто-то читал у вас в клубе. Мне он очень понравился. Но мы не знаем, кто автор. А так хотелось бы почитать у него что-то еще, — наврала ей девочка, протягивая листок с рассказом. — Может, Вы знаете, кто его читал?

Сердце у Дженни, казалось, вот-вот выскочит из груди в ожидании ответа. Но женщина молчала, продолжая всматриваться в текст.

— Не помню, если честно, такого рассказа. А когда его читали? Когда друг тебе его передал? — спросила она наконец.

— Две недели назад, после позапрошлого собрания, — ответила Дженни, уже начиная расстраиваться.

— А, понятно. Меня тогда как раз не было. Извиняюсь, не могу тут помочь, — грустно сообщила другая. — А спроси у Дэвида, это ведущий клуба. Он бывает всегда. Он должен знать.

Дженни сконфузилась. Мужчину она спрашивать не хотела, ведь каждый из них мог оказаться тем самым.

— Спасибо, спрошу. Может, это вообще его рассказ! — схитрила она.

— Нет, это точно не его. Он не пишет. Ты спроси, спроси. Он вот там, — ответила женщина, указав ладонью в сторону места, где проводилось собрание.

— Спасибо большое! — поблагодарила ее Дженни.

Как выглядит Дэвид, она понятия не имела, но быстро догадалась, увидев одинокую фигуру, склонившуюся над толстенной книгой. Он сидел в единственном среди остальных стульев кресле и, слюнявя пальцы, медленно и нежно перелистывал пожелтевшие страницы. Дженни медлила, опасаясь сделать ошибку.

«Не, это точно не его. Он не пишет», — она шагнула навстречу неизвестному. Аккуратно подойдя к нему спереди, Дженни оставила мужчине возможность заметить ее приближение.

— Добрый вечер! — поприветствовал ее Дэвид, нацепив очки на нос.

— Здравствуйте! Можно попросить Вас помочь мне с одним вопросом? Вы ведь руководитель клуба?

— Да! Дэвид О’Брайан. Чем могу помочь? — весело ответил он, сняв перед девочкой воображаемую шляпу.

Дженни заулыбалась, и, как и с предыдущей собеседницей, у нее возникло схожее чувство доверия.

— Меня зовут Дженни. Я ищу автора этого рассказа, — протягивая ему листок, продолжала она. — Мне дал его друг, и нам он очень понравился. Хотели у этого автора что-нибудь еще почитать. Друг рассказ взял тут, в книжном. Вот я и решила спросить, кто его читал?

Дэвид снял очки и принялся знакомиться с текстом. Не прошло и десяти секунд, как он снова посмотрел на Дженни.

— Да, я помню его. Но вы знаете, у меня отвратительная память на имена! Не могу их запомнить, как бы не старался, — говорил он, в то время как улыбка на его лице медленно сползала вниз.

— И Вы совсем не помните? — с надеждой спросила Дженни.

— Я? Нет, не помню. А вот мой блокнот помнит все. — ответил ей Дэвид, доставая из внутреннего кармана пиджака маленький зеленый блокнот. На его обложке Дженни разглядела полицейскую будку из Доктора Кто, что заставило ее вновь улыбнуться.

— Так, этот рассказ, он был, он был… — бормотал Дэвид.

— Две недели назад, — подсказала Дженни.

— Верно! Так, посмотрим. Ага! — продолжал мужчина. — Вам очень повезло! Вы знаете, мы наш клуб прерывали на долгое время, и вот только две недели назад провели первое собрание с тех пор. А я еще и решил начать всех записывать, кто выступает. Так сказать, полностью дисциплинироваться!

— А почему прерывали? — из любопытства спросила Дженни, отойдя на шаг от своего плана.

— А Вы не слышали? Мальчик пропал, наш коллега. Совершенно замечательный ребенок! — сообщил он ей.

— Слышала. Марти Келли, — к носу и глазам подкатила хорошо знакомая тяжесть.

— Да, Марти. Марти Келли, 14 лет, — только что бодрый, теперь его голос погас. — Моему сыну было примерно столько же, когда…

Дэвид вскинул голову к потолку.

— Когда что? — аккуратно спросила Дженни.

Дэвид, до этого смотревший то в пол, то на листок, теперь поднял взгляд на Дженни. «Стоит ли делиться с ней подробностями?» — спрашивали его глаза.

— Он умер уже давно. Очень любил научную фантастику. Любил мечтать, — снова смотря куда-то вниз, сказал Дэвид.

— И этот клуб в его честь?

— Можно и так сказать.

Дженни молчала, чувствуя внутри боль. Но не как от пореза. Скорее это была боль заживления.

— Имя! — нарушил возникшую тишину мужчина, — Вы ведь за именем пришли? Секундочку.

Он открыл в блокноте чистый лист и нацарапал на нем два слова.

— Вот, возьмите, — сказал он Дженни, протягивая ей вырванную страничку.

Она взяла ее расслаблено, без особой спешки, хотя внутри с трудом сдерживала свое нетерпение. Не глядя, Дженни сунула бумажку в карман.

— Спасибо большое! Мы ему позвоним, — поблагодарила она Дэвида, добавив: — А сегодня его не было случайно? Может быть, я бы успела…

— Нет, сегодня его не было, к сожалению. А Вы в следующий раз приходите, если не дозвонитесь. Может, он будет.

— Да, может быть. Спасибо! Вы только не говорите ему, ну автору, что мы его искали. Не хочется его беспокоить, ну знаете, раньше времени, — спокойным голосом попросила она мужчину.

— Конечно! — ответил тот.

Глава 10

— Что? — оглянулся Марти. Вопрос этот вылетел случайно, против его воли, ведь смысл слов он понял и так.

Мужчина, в которого он чуть не врезался, стоял у стены, недалеко от входа. На нем было серое поло и такие же серые, но чуть более темные брюки, поэтому он не слишком выделялся на фоне бетонного покрытия. Начинало темнеть, и Марти пришлось немного прищуриться, чтобы разглядеть лицо незнакомца. В черных, чуть с сединой волосах и в специфической форме носа, которая выдавала его сходство с Джорджем Вашингтоном, Марти узнал своего недавнего соседа по стульям. Хоть он и сидел к нему ближе всех, его лицо Марти почти не видел, а если такое и случалось, то преимущественно в профиль.

«Честер. Как сыр», — проговорил про себя Марти, планируя наперед, как бы ему повежливей отказать. У мужчины в руках была сигарета, и Марти решил, что тот просто вышел покурить на минутку.

— Говорю, давай подвезу, раз торопишься, — повторил предложение Честер. Он затянулся в последний раз и, выбросив окурок, слегка притоптал его ботинком.

— Да нет, спасибо. Я дойду, мне тут недалеко. Спасибо, мистер Честер! — отнекивался Марти, махая перед собой рукой, будто приветствуя кого-то вдалеке. Но за этими словами он скрывал мысль — не так уж и плохо добраться до дома вовремя.

— Я все равно сейчас домой. Мне нетрудно, — сказал Честер без особой заинтересованности. Он достал ключи из кармана и сделал несколько шагов в сторону парковки.

— Вы не знаете? Собрание еще идет. Там еще один рассказ. Ребекка читает, — сообщил ему Марти, поглядывая на часы. Стрелки безжалостно неслись по кругу.

— Да? Ну ладно. Пропущу в этот раз. Не хочу возвращаться, — Честер остановился напротив мальчика и, указывая в сторону припаркованных автомобилей, спросил: — Так ты едешь? Вон моя ДеЛореан.

Идея успеть домой и не быть наказанным отцом обрела вполне себе реальные очертания. И хотя Марти все еще не хотелось утруждать человека, он решил в этот раз побороть свою скромность и выбрать то, что лучше для него самого. В такой-то чудесный день!

— ДеЛореан? Как в фильме? — с улыбкой поинтересовался он, пытаясь разглядеть среди привычных моделей ту самую.

— Нет, не как в фильме! — резко отрезал Честер. Встретившись с мальчиком глазами, он заулыбался.

— Я просто называю ее так — моя ДеЛореан. Пойдем, покажу, — не дожидаясь согласия, Честер направился к одному из автомобилей.

Марти послушно поплелся за ним. Он уже смирился с потерянным временем и теперь лишь надеялся, что ему удастся нагнать его поездкой на ДеЛореан. Чем бы она ни оказалась.

На парковке они подошли к сверкающей от чистоты Шевроле Каприз глубокого вишневого цвета. Отполированной так, что обойди ее хоть по кругу, луч отражающегося закатного солнца не прервался бы на ее поверхности ни разу. Это была из тех моделей, у которых заднее колесо закрывалось дополнительной аркой. Глядя на ее плавные линии, Марти подумал, что что-то футуристическое в этом действительно есть.

— Я ее так называю, ну просто, в шутку. Услышал в фильме, и как-то понравилось. Ты садись, садись, — помахал ему Честер и открыл себе дверь со стороны водительского сидения.

— Понято, — ответил Марти. Он тоже не стал медлить и быстро забрался в машину.

«Неловко, но ладно. Зато десять минут, и я дома», — уже будучи внутри, Марти порадовался такому стечению обстоятельств. Хоть в этот день ему пришлось быть немного побитым, он чувствовал себя окрыленным своим успехом, своим, теперь уже признанным другими талантом. И сейчас, эта случайно возникшая поездка, обещающая быть приятной и, что еще важнее, позволяющая успеть домой к ужину, завершала этот чудесный день.

— Ремень! — внезапно рявкнул Честер, как только они оба оказались на передних сидениях. Он повернул ключ зажигания и посмотрел на Марти.

— Что? — переспросил тот, не совсем понимая, о чем он говорит.

— Ремень пристегни, — объяснил мужчина и, вновь не дожидаясь ответа, потянулся за ним сам. Марти пришлось изо всех сил вдавиться в спинку кресла, чтобы не дать задеть себя.

— Извините. Я нечасто езжу на переднем, не привык, — промямлил он, поправляя уже накинутый Честером ремень.

Как только Честер пристегнул и себя тоже, Каприз тихо выехал с парковки. Почти сразу после этого мужчина заговорил.

— Марти, расскажи о себе, чем занимаешься? — спросил он мальчика, несколько раз повернув в его сторону голову.

«Неловко, конечно», — говорить о себе вот так вот сразу Марти не привык. Это тебе не книги обсуждать, не фантастические рассказы.

— Ну в основном я учусь в школе. Я в 9 классе сейчас. Когда есть время — читаю. Люблю научную фантастику, — выдал он выразительно, стараясь сделать очевидное и скучное интересным.

— Ясно, — коротко заключил Честер и больше ничего не спросил.

Вместо этого он потянулся было к радиоприемнику, но затем быстро вернул руку на руль. Марти, заметивший это неловкое движение, с досадой поглядел на динамик. Тот продолжал молчать.

— Мистер Честер, а кем Вы работаете? — наконец спросил он.

— Я? Да так. Немного тут, немного там, — загадочно ответил мужчина, не отрываясь от дороги.

Марти совсем сконфузился. Беседа явно не задавалась, и он лишь утешал себя тем, что скоро доедет до дома. Повернувшись к окну, он стал любоваться закатом. Тем, что окрасил неповторимой смесью желтого и фиолетового не только небо, но и окна пролетающих мимо домов. Марти спрашивал себя, почему же он раньше не замечал этих волшебных цветов, разливающихся яркими красками по стеклам. Особенно вон то здание, думал он, глядя на строение, полностью покрытое зеркалами и теперь похожее на огромный самоцвет.

«Стоп! Я его тут раньше не видел! — воскликнул про себя Марти. — Тут? А где я вообще?»

Холодные как лед иголки забегали по спине. Залезли в подмышки. Что-то было не так.

— Мистер Честер, кажется, нам не в ту сторону! Мой дом в другой стороне! — юношеское самообладание не справилось с лавиной тревоги. Голос задрожал. Услышав свои же слова, Марти испугался еще больше.

«Я же не говорил, где я живу!» — снова раздался крик у него внутри.

— Я же не говорил, где я живу! — уже вслух произнес Марти.

Честер продолжал молча вести автомобиль. Лицо его выражало полное спокойствие, будто Марти и вовсе не было рядом, не говоря уже о его восклицаниях.

— Мистер Честер… — начал было Марти, но его перебили.

— Все в порядке, Марти! Мы едем домой.

— Но Вы же не знаете мой адрес?! Я не понимаю. Куда мы едем? — спрашивал мальчик, оглядываясь по сторонам и пытаясь найти знакомые пейзажи. Он уже не мог спокойной дышать, и воздух выходи́л из его ноздрей мощными потоками, раздувая их все сильней.

— Домой! — ответил Честер. Он слегка потряс плечами.

«Что за глупый вопрос?» — читалось в этом безобидном движении. Затем он добавил, также дружелюбно:

— Ты можешь называть меня просто по имени.

— Мистер Честер, я не… — с круглыми от волнения глазами пропищал Марти, вновь будучи прерванным свои собеседником.

— По имени, называй меня по имени! — со злостью в голосе повторил свой приказ мужчина. — Честер — это моя фамилия, Марти, не имя.

Марти съежился, не в силах пошевелиться. Он всем своим умом пытался оценить ситуацию как адекватную, цепляясь за надежду, что странность происходящего только у него в голове. Но его тело и все его инстинкты продолжали яростно сопротивляться. Руки стали все равно что ледышки, а из живота исчезли внутренние органы. Их пожрал страх, доселе ему неизвестный.

— Мистер Честер, пожалуйста! — продолжал Марти.

Он был бы рад, радёхоньки выполнить его странную просьбу, но имени Честера, к своему ужасному сожалению, Марти не помнил.

— Остановите машину! Я дальше сам!

В ответ лишь на мгновение брошенный взгляд, полный раздражения и гнева.

Через минуту колючие цепи страха спали, освободив Марти из своих оков. Только цепи. Сам страх никуда не делся. Марти заелозил из стороны в сторону, не зная куда приложить руки и ноги. Он уже было хотел напасть на Честера, чтобы заставить его остановиться, но решил — это может быть опасно и для него самого. План выпрыгнуть из машины Марти тоже рассматривал.

«Давай же, ну, пожалуйста!» — ремень не желал расстегиваться. Сейчас, когда Марти так нуждался в силе, руки превратились в две вялые тряпочки.

В это время они уже миновали наиболее людные части города, и им навстречу перестали проезжать машины. Наконец, Честер остановил свой Каприз недалеко от пустынной парковки, огороженной сетчатым забором. Никаких построек рядом не находилось, и было непонятно, для чего эта парковка вообще там нужна.

Как только колеса перестали вращаться, и машина по инерции отдала немного назад, Марти с бешеным энтузиазмом принялся мучить замок от ремня. Тяжело дыша, он обхватил механизм двумя руками и, пытаясь тянуть их в разные стороны, со всех сил, что смог наскрести, нажимал на выступающую вперед кнопку. Острые углы пластика впились в кожу.

— Ну не откроешь ты его, — с безразличием в голосе сообщил ему Честер. Совершенно безобидно, все равно что о банке с арахисовой пастой.

— Мистер Честер, что происходит? — спросил Марти на выдохе. Он уже отстал от замка и теперь пытался освободиться от ремня, просовывая через него ноги.

— Да хватит уже! Сядь! — закричал на него Честер. Он положил левую руку ему на плечо и с силой надавил, впервые за всю поездку коснувшись Марти. Тот в ужасе отпрянул, перестав двигаться.

— Мистер Честер, я хочу домой, — тихо промямлил он.

— Я СКАЗАЛ! НАЗЫВАЙ МЕНЯ ПО ИМЕНИ! — Честер заорал ему прямо в ухо.

«Господи, это сон?» — но ноющие на пальцах вмятины не давали забыться. Нижняя губа задрожала, а под глазами проснулся вулкан.

— Имя, Марти. Мое имя. Мы же с тобой так долго знакомы. Неужели ты не помнишь моего имени? — голос Честера звучал ласково, даже приторно.

Марти молчал, не отрывая глаз от его лица.

— Ребекку ты ведь помнишь, да? Конечно, Ребекку ты помнишь, — продолжал говорить мужчина, нарочито растягивая гласные. — А как же я, Марти?

— Извините. Я просто забыл, — еле слышно ответил мальчик, и две слезинки почти синхронно скатились по его щекам, оставляя блестящие водяные дорожки.

— Нет, нет, Марти! Не извиняйся! — ухмыльнулся Честер. — Кто я такой, чтобы запоминать мое имя? Кто я такой. Ты согласен?

— Нет, — прошептал мальчик.

Марти уже не мог удерживать зрительный контакт, сохраняющий хоть какую-то иллюзию безопасности. Он опустил взгляд себе под ноги и тихо заплакал.

Все эти восхитительные мысли, которые еще сегодня днем извергались у него в голове, теперь совсем потухни. Мысли о его личности, о его достоинстве, о будущих возможностях. Мысли о Тони, который в понедельник должен был узнать наконец его секрет, и о рисунке, который тот должен принести. Мысли о новом рассказе, идею для которого Марти уже придумал, и о Дженни, которая, возможно, гадает, где же сейчас брат. Мысли о том, что все непременно будет хорошо. Все это было так далеко. В тысячи миль отсюда. Где-то на Луне. Или даже на Марсе. Здесь и сейчас остался только Марти, из плоти и крови, и дикого, пожирающего изнутри, страха.

— О, а давай сыграем с тобой в игру! — воскликнул вдруг Честер и расплылся в довольной улыбке.

Марти посмотрел на него сквозь слезы.

— Знаешь, кто такой Румпельштильцхен? — весело спросил Честер.

Марти кивнул, уже догадавшись, что тот задумал.

— Отлично! Я буду Румпельштильцхен, а ты, кто там был по сказке? — увлеченно разбрасывался ролями мужчина.

Марти молчал.

— Неважно! Ты будешь просто, ну я не знаю, просто Марти! — продолжал Честер. — Итак, я Румпельштильцхен, и ты должен угадать мое имя. Если угадаешь, то я тебя отпущу, а если нет, — он погрозил указательным пальцем.

— Итак, Марти, как меня зовут?

Марти не знал имени Честера, в чем честно признался самому себе. Честер никогда не читал рассказов, к нему никогда не обращали за вопросом. Последняя перекличка случилась очень давно. Да и то, она была в стиле Дэвида, с постоянной путаницей имен и людей. Марти не знал ответа, которого от него хотели.

Но Марти все еще был самим собой. Тем же самым Марти, который не переставал острить даже перед нависшим над ним кулаком. Таким же Марти, что и всегда, просто очень сильно напуганным.

— Румпельштильцхен? — сказал он, зная заранее — это не то, что от него ждут. Подтянув воротник футболки, он вытер мокрое от слез лицо и посмотрел на своего обидчика.

«И что дальше?» — спрашивал себя Марти в ожидании реакции на свой остроумный и, если рассуждать логически, верный ответ.

Лицо Честера сначала выразило недоумение, но как только он все понял, оно скривилось в уродливой гримасе злости. Его губы сжались в тонкую полосочку, в то время как область вокруг них, наоборот, надулась. Густые брови налезли на переносицу, где уже образовались две глубокие от недовольства складки.

Последнее, что увидел Марти, был летящий в него локоть.

Глава 11

Было уже совсем темно, когда за Дженни захлопнулись двери книжного. Улицы, опустевшие от людей и машин, теперь наполнились огнями ночных фонарей, под один из которых ей пришлось подойти, чтобы открыть рюкзак. В тусклом свете она с трудом отыскала внутренний карман, осторожно убрав в него листок с именем. Просто кусок бумаги. Три ровных края и один шершавый, в клетку, внизу логотип канцелярской компании.

Просто кусок бумаги.

Первые несколько минут Дженни бежала. Теперь, когда у нее на руках имелось что-то большее, чем просто слова, она была убеждена — в этот раз ей точно поверят. Ближе к середине пути, когда она устала и перешла на быстрый шаг, у нее появились сомнения насчет своей уверенности.

Что изменилось с тех пор, как она босая выскочила из дома? Поверит ли мать, для которой ее сын уже мертв, в чье-то имя на клочке бумаги? Дженни чувствовала, как вверх, от желудка до горла, поднималось неприятное ощущение. Ощущение, которое бывает после контрольной, когда уверенность в правильном решении испаряется с каждым следующим шагом, пока наконец полностью не исчезнет.

Но, может быть, думала Дженни, ей поверит отец? Когда ей было лет пять или шесть, он только начинал пить, и ей казалось, что в их семье не один, а два отца. Первый — добрый и заботливый, на плечах которого можно было прокатиться перед сном, весело перебирая ладошками по потолку и смеясь, смеясь, смеясь… Второй — злой и нетерпеливый, в присутствии которого нельзя было делать всего того, что он не любит, а что именно, догадайся сам. Первый часто просил прощения за Второго и говорил, что тот больше никогда не вернется в их дом. Но с каждым следующим разом Первый появлялся все реже, пока наконец не исчез вовсе, оставив их с Марти на растерзание Второму. Но даже этот Второй никогда не говорил, что считает Марти погибшим.

Когда до дома оставалась какая-то пара сотен шагов, Дженни замедлила ход до скорости улитки. Крылья, на которых она летела домой, сгорели об очевидные факты, и теперь ей приходилось тащить себя к неизбежному. Уже стоя перед дверью, она гадала, случится ли чудо, или же ей снова придется столкнуться с жестокой реальностью.

— Да что я теряю? — в любом случае она была готова бороться.

Тихо приоткрыв дверь, Дженни с трудом протиснулась в образовавшуюся щель. Рюкзак за спиной дал о себе знать. Она сняла сапоги и положила их рядом с отцовскими кроссовками, которые валялись как придется. Тяжесть в груди усилилась. За последние несколько лет Дженни научилась определять, буквально с порога, в каком состоянии отец вернулся с работы. В те редкие дни, когда он приходил трезвым, его обувь была сложена не совсем аккуратно, но достаточно прилично для человека, который уставший пришел с работы. В дни, когда он вваливался домой пьяным в стельку, его ботинки с него снимала мать, поэтому позже ее можно было видеть у порога, педантично укладывающей его обувь: ботинок к ботинку, перпендикулярно к стене, со шнурками внутри.

В этот раз, судя по анализу положения обуви, его состояние оценивалось как среднее. Если он не догнался парой стаканов уже будучи дома, с ним еще можно было иметь дело. Дженни сделала несколько шагов в сторону кухни, когда услышала топот спускающихся с лестницы ног. В этот же момент из кухни выскочила взволнованная мать.

— Вернулась? — спросила она. На руках — черные резиновые перчатки для мытья посуды. На лице — сложная смесь эмоций. Будто бы дочь только что разбила ее любимую вазу, сильно при этом порезавшись.

Дженни не успела дать очевидный ответ.

— Где ты была? — без шанса на спасение закричал отец. Он уже переоделся в домашнюю одежду, поэтому ремень в его руках был взят с рабочих брюк.

По его блестящим глазам, тоже голубым, как и у всех в их семье, но с широкими черными зрачками, Дженни поняла — отец таки выпил лишнего. Кожа у него на лице покраснела, и даже второй подбородок, которым он обзавелся пару лет назад, выглядел розовым и теплым. Тогда же отец начал стричься совсем коротко, и теперь его ничем не прикрытые уши торчали в разные стороны. Тоже красные и, скорее всего, горячие.

— У подруги! Она была у подруги! — теперь за Дженни ответила мать. Ее глаза бегали от мужа к дочери и обратно, останавливаясь на второй с выражением, говорящим «Ну же, подыграй».

Дженни не шевелилась и не отводила взгляда от отцовской руки, в которой болталось его любимое средство общение с Марти. Она много раз видела подобную картину, но еще ни разу ей не приходилось в ней участвовать. Теперь, когда над ней висела реальная угроза быть выпоротой, все казалось иначе, нежели минуту назад по ту сторону входной двери, когда она думала, что ей нечего терять. Все же она была всего лишь 12-летней девочкой, которую никогда раньше не бил ее собственный отец.

До этого момента она также никогда не задумывалась, почему же всегда доставалось только Марти. Возможно, причина — ее возраст. А может, отец, как настоящий мужчина, считал ниже своего достоинства бить представительниц женского пола. Нельзя сказать, что в отличие от брата, Дженни не давала повода для наказания, так как по адекватным меркам, и сам Марти никогда по-настоящему его не искал. Скорее повод искал Марти.

— Какая подруга? Ты говорила, что она в книжный пошла! Пусть сама ответит! — продолжал допрашивать ее отец.

— Дженни, ты ведь у подруги была, да? — заискивающе спросила мать.

Отец перебил ее, отмахнувшись рукой:

— Не мешай!

— В книжном, — тихо ответила Дженни. Будь что будет, но они должны узнать все.

Отец поправил ремень в ладони. Наверное, хотел удостовериться, что он крепко в ней держится. Увидев это, мать слегка дернулась в его сторону, сказав тихое «Не смей».

— И что ты, мать твою, там дела? — он заговорил немного другим голосом. Дал почувствовать, что теперь-то все серьезно.

— Папа, я тебе сейчас все объясню! Послушай меня, пожалуйста! Это ради Марти! Я уже рассказала маме, но теперь, имя есть. Пожалуйста! — затараторила Дженни. Она умоляюще сложила перед собой руки, будто читая молитву перед алтарем.

— Мама мне уже все рассказала! И я не буду слушать этот бред еще раз! — перебил ее отец.

— Но я нашла имя! ИМЯ! Ну послушайте меня! Ну, пожалуйста! — кричала во весь голос девочка.

— Ну говори, давай, какое имя?! — спросил ее он.

— У кого рассказы Марти, кто их читал! Его имя! Я спросила в книжном у людей, мне дали имя, понимаете? Если у него его рассказы, то и Марти у него! Марти! — быстро заговорила Дженни, боясь, что не успеет рассказать все за отведенное ей время.

Она с надеждой, скрестив воображаемые пальцы, смотрела на отцовское лицо. Пыталась по движению мускул предугадать его реакцию. Но по тому, как отец отрицательно замотал головой и громко цыкнул, легко можно было понять — сказанное ему очень не понравилось.

— Дженни! Какого хрена? У людей?! Про Марти? Ты в своем уме? — он дернул рукой, и ремень слегка колыхнулся. И Дженни, и мать тут же посмотрели на него. Мама подкралась поближе к отцу и обхватила его запястье своей ладонью.

— Да отойди ты! — отец стряхнул ее руку.

— Ну поверьте мне, ну, пожалуйста! Я не вру! Просто вы не знали, Марти вам не рассказывал, только мне! Только я знала, понимаете? Поэтому вы должны мне поверить! — Дженни подпрыгивала на месте.

— Бред! Я бы знал об этом. Не выдумывай, — ответил отец, перекинув взгляд с дочери на стенку.

Дженни как водой облило.

— Заткнись! Да Марти вас всех ненавидел! Особенно тебя, папочка! Ты бы знал? Серьезно? Да ты был бы последним, кто узнал! И я тебя тоже ненавижу! — кричала она. Начала подходить к отцу все ближе. Он, в свою очередь, на секунду потерял контроль над лицом, смотря на дочь с изумлением, но затем снова напряг каждый мускул.

— Да, зря я тебя не бил.

— Ну давай, бей! Теперь ведь нет Марти, теперь тебе некого пороть! Я тебя не боюсь! — продолжала Дженни, стоя уже в паре шагов от отца.

— А зря! — ответил он и, сжав покрепче ремень, замахнулся. Широкая кожаная лента хлестанула Дженни по предплечью, и она завизжала, отпрянув от отца на шаг. Слезы, которые и не думали литься еще секунду назад, хлынули.

— Не смей! — накинулась на него мать. Она схватила его руку и с усилием потянула вниз. Отец оттолкнул жену от себя.

— Она напросилась! Она получит! — объяснил он ей такую простую истину.

— Не смей, — строго повторила мать. — Дженни не бей! Я говорила тебе!

Отец повернулся к ней и подошел лицом к лицу. Он буравил жену взглядом, ожидая, что та скажет что-то еще, но она молчала. Тогда он треснул ремнем по столу, за которым они ужинали по особым случаям. Последний раз — когда-то очень давно. Мама зажмурилась.

— Я буду делать то, что хочу. Поняла?! — последнее слово отец прокричал громко и резко. Мама снова вздрогнула, но после, совладав с собой, продолжила:

— Не смей ее трогать! Иначе я Всем. Все. Расскажу. Как ты бил Марти. Сейчас же позвоню в полицию, и тебя быстренько упакуют, вот увидишь, — с небольшим смешком угрожала она.

— Чего?! — отец совсем перестал ее узнавать. Ремень в его руке повис как дохлая змея.

— Что слышал! Еще расскажу, что в субботу, в тот день, ты куда-то пропадал. И в ночь, когда Марти не вернулся, тебя тоже не было дома. Пусть они спросят у тебя, где ты был, дорого́й, — все больше наступала мама, и Дженни показалось, что плечи у той расправились.

Но больше, чем неожиданное поведение матери, Дженни поразили ее слова.

— А ведь тебя и вправду не было дома в субботу, — как факт, заключила она и с подозрением посмотрела на отца.

— Дженни! — крикнула на нее мать, приказывая глазами остановиться.

Но было уже поздно. Отец повернулся к жене спиной и медленно подошел к дочери. Когда он был уже достаточно близко, ей пришлось начать пятиться назад.

— Да как ты смеешь?! — прошипел отец. Ремень танцевал перед лицом Дженни.

— Ты ведь избивал его. Постоянно! Помнишь, что ты сделал с его рукой? Помнишь? — злость в глазах проступала сквозь слезы.

— Он это заслужил! — все еще тряся ремнем, ответил отец.

— Он ничего не сделал! Это все ты! ТЫ! — кричала Дженни, хоть и понимала, о чем он.

В день, когда брат вернулся домой слишком поздно, все могло бы закончиться парой ударов ремнем. Но в тот раз Марти решил ответить.

— Урод! — прокричал он тогда отцу, плача от обиды и боли.

— Ты просто жалкий алкаш! — его средний палец не заставил себя долго ждать.

— Ну все… — прошипел отец и потащил сына на кухню.

Теперь же он рывком схватил за запястье Дженни. Та не успела отскочить и теперь отбивалась от него свободной рукой. На помощь к дочери подоспела мать.

— Отстань от нее! Отстань! Я позвоню в полицию! — кричала она, вцепившись руками мужу в шею и волосы.

— Отпусти! Отпусти! — царапала ногтями отцовскую руку Дженни.

Отец выглядел яростным и в то же время испуганным, как лев, на которого напала стая антилоп, когда тот пытался сожрать их маленького жеребенка.

— Да отстаньте! — прокричал отец. Он выпустил руку Дженни и оттолкнул жену.

Они, как только отец отошел назад, прильнули друг к другу и, обнявшись, продолжили плакать. Мать прижимала голову дочери к груди и с отвращением смотрела на мужа. Тот тоже не отводил от них взгляда, из которого теперь пропал всякий гнев, и остались лишь стыд и испуг. Его руки обмякли, и ремень с тихим звоном бляшки упал на пол. Отец умоляюще протянул ладони к своей семье.

— Я не… Вы ведь не думаете так… на самом деле? Что я мог… что я Марти… убил? — тихо произнес он. Глаза его заблестели еще сильнее. На сей раз от слез.

— Я уже ни в чем не уверена, — бросила мать небрежно.

Отец перевел взгляд на дочь.

— Дженни? — с надеждой взмолился он.

Девочка выпустила мать из объятий. Вытерла рукавом слезы.

— Где ты был тогда ночью? И куда пропадал в субботу? — спросил она.

Отец несколько раз моргнул, чтобы смахнуть собравшуюся на поверхности его глаз влагу и, шмыгнув носом, начал говорить:

— Я его искал. Я думал, он прячется где-нибудь. От меня. Я думал, он боится. Я хотел его наказать, но потом испугался, что его так долго не было. Он же никогда так долго не задерживался. Я просто хотел привести его домой.

Дженни никогда раньше не видела, как плачет ее отец. Она не понимала, что ей следует делать, но неконтролируемая часть ее сознания хотела его пожалеть. Дженни не шелохнулась.

— Я думал, я найду его. Хотел его успокоить. В субботу искал его тоже. Я так испугался, Дженни, что он сбежал из-за меня. Что если, он сбежал из-за меня? — отец опустился перед ней на колени, склонил вниз голову. Руки уперлись в пол. Плечи содрогнулись.

— Я не хотел, я не хотел. Я так виноват. Бедный мой мальчик… — слезы капали вниз, собираясь в маленькую лужицу.

Мать подошла к мужу сбоку. Склонилась над ним и начала потирать дрожащие плечи.

— Милый, это не твоя вина́. Прости. Прости меня. Я знаю, ты его любил. Мы все это знаем. Ну не плачь, ну же, милый, — говорила она с монотонной интонацией, раскачиваясь взад-вперед, следом за движением своих рук.

Дженни тоже подошла к отцу. Она постаралась собрать в воспоминаниях все то хорошее, что связывало ее с ним, надеясь, что внутри него все еще живет тот Первый, которого она так любила.

— Неважно, кто виноват. Надо Марти спасать. Я знаю, вам сложно мне поверить, но вы должны. Нам нужно позвонить офицеру, — сказала она спокойно и рассудительно.

Отец поднял голову и еле заметно кивнул.

Глава 12

Все плохое резко закончилось. Страх погрузился во тьму, где уже пребывал без сознания Марти. Иногда в этой темноте он ощущал яркие вспышки, освещающие ему небольшие кусочки происходящего. В них он находил себя лежащим на чем-то мягком и укрытым чем-то теплым. Воздух вокруг витал душный, наполненный парами из его же легких. Что-то плотное не давало открыть рот. Руки, так же как и ноги, не желали размыкаться. В какой-то момент, когда связь с реальностью почти отыскалась, Марти почувствовал тряску под собой. Машина, в которой он находился, тронулась с места.

Марти вынырнул из теплого моря спокойствия, где притупленное восприятие дарило ему ощущение безопасности, и волна ужаса вновь накрыла его. Он повторял про себя без остановки:

— Как же так? Все ведь было хорошо. Ну как же так?

Словно червяк, он начал извиваться всем телом, крича сквозь плотно сжатые губы. Выходило плохо, но через пару минут машина затормозила. Вместе с этим двигаться перестал и Марти, замерев в тревожном ожидании. Еще через мгновенье край покрывающей его ткани поднялся, и Марти пришлось зажмуриться от света уличного фонаря, проникшего в салон. Прохладный воздух хлынул к нему в легкие, еще больше взбодрив сознание, и боль в виске усилилась. Затекшие конечности тоже дали о себе знать.

Когда глаза привыкли к свету, Марти начал бешено вращать ими, озираясь перед собой, пока не увидел склонившееся лицо Честера. Тот сидел на водительском сидении Каприза, перекинувшись через край кресла. Голова и руки висели над мальчиком. Марти вжался в спинку позади себя, отталкиваясь ногами о переднее пассажирское сидение. Закричал в заклеенный скотчем рот.

— Отвали, отвали! Помогите! Кто-нибудь! На помощь! — его язык и связки честно выполняли свою работу, но из-за парализованных губ в результате получалось одно лишь мычание.

— Очнулся? Быстро ты, — прошептал Честер. Он оглянулся по сторонам.

Марти почувствовал подступающую тошноту, начало которой возникло где-то в затылке, а не в желудке, как это бывает обычно, когда выпьешь испорченного молока. Голова закружилась. Он, итак, был напуган до смерти, но перспектива вновь потерять сознание вывела его страх на новый уровень. Марти отчаянно забился в конвульсиях. Ноги уперлись в дверцу автомобиля, и он начал, сколько хватало сил, бить ими о нее. Послышался треск пластика и дребезжание стекла.

— Черт. Хватит! — забеспокоился Честер. Он попытался ухватить мальчика за ноги, но тот не останавливался.

— Ну ладно, — услышал Марти, прежде чем его лицо настиг кулак. Марти притих, обмякнул всем телом. Тошнота усилилась, и в горле уже ощущались остатки школьного обеда с кислым привкусом желудочного сока. Он тихо застонал от боли и дискомфорта. В ответ на это Честер что-то пробормотал, и затем уже второй удар отправил Марти в безмятежный сон.

Когда Марти очнулся, он не сразу понял, открыты ли у него глаза. Моргнув пару раз, он убедился, что да, просто вокруг было совершенно темно. Под собой Марти нащупал бетонный пол, покрытый тонким слоем песка и пыли. Он попытался встать, но боль в голове не позволила ему удержать равновесие. Дотронувшись рукой до виска, где обычно находилась небольшая вмятина, Марти нашел вместо нее внушительных размеров шишку. С другой стороны, над правой бровью, кожа на ощупь казалась горячей и натянутой. Каждое движение тела с неприятной вибрацией отдавало в мозг, так что Марти старался лишний раз не шевелиться.

Ощупав воздух в радиусе длины своих рук, он обнаружил позади себя стену. Марти подтянул к ней свое тело и, облокотившись спиной, обнял себя за колени. Он надеялся, что постепенно глаза привыкнут к темноте, и он сумеет разглядеть хоть что-нибудь. Несколько раз он махал кистью перед лицом, но ощущал от этого лишь дуновение ветерка. В воздухе чувствовалось присутствие сырости. Иногда доносился еле заметный запах плесени. Было холодно. Марти обхватил себя за плечи и принялся растирать их, чтобы хоть немного согреться.

Живот капризно забурчал. Сумки, в которой должен был оставаться злаковый батончик, рядом не оказалось. Так же как и тетради у Марти под футболкой. Ее пропажу он заметил сразу, как только очнулся, но теперь это не сильно волновало.

В темноте раздавался его тихий голос:

— Идиот, какой же ты идиот. Дебил. Пошел как последний дурак. Идиот.

Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились ему в кожу. Марти заплакал.

— Ну как же так? Как же так? Как так можно? Что за идиот, — причитал он.

Несколько раз Марти резко срывался и бил себя по щекам, вызывая новые приступы головной боли.

— Мог бы сейчас быть дома, в своей комнате. Тупой идиот!

Когда волна злости на самого себя потихоньку спала, к ней на смену пришла другая. Марти, возможно, первый раз в жизни, ругал свою судьбу.

— Гребаный неудачник, — называл он себя.

Раньше ему приходилось слышать из новостей о том, что иногда дети пропадают и больше никогда не возвращаются. Фотки с их мордашками крутились по телевизору неделю или две, пока не случалось какое-нибудь новое происшествие. Особенно хорошо освещались случаи, когда сразу несколько школьников пропадали друг за другом, так что среди родителей поднималась волна паники из-за, возможно, орудующего в их городе маньяка. Детей инструктировали о потенциальной опасности и проводили всевозможные профилактические мероприятия. После этого каждый школьник знал, что нужно быть начеку. Каждый был предупрежден. Но что делать тем бедолагам, которых сцапали первыми? Тем, кто не мог и подумать, что в их тихом и унылом городке может случиться что-то такое. Тем, кто был как Марти.

— Это нечестно, — невольно срывалось с его губ.

Позже, некоторых из таких потеряшек все-таки удавалось отыскать. Закопанными где-нибудь во дворе их собственного дома или просто лениво присыпанными листвой в осеннем лесу. Кого-то вылавливали из рек, кого-то из канализационных стоков. Кто-то находился целиком, а кто-то не совсем полностью.

Мысли о том, какой конец у его истории, Марти, как бы ему ни хотелось, игнорировать не мог. Варианты, один хуже другого, сами приходили в голову, вызволяя на волю еле сдерживаемый страх. Наконец, вернулась и паника. Марти закрыл лицо ладонями и глубоко задышал, выпуская сквозь пальцы теплые струи воздуха. Вскоре через них полились и слезы. Марти сполз по стене на пол и, все еще рыдая в ладони, перевернулся на бок.

— Я труп. Я просто труп. Все кончено, — бормотал он себе под нос и спрашивал у пустоты. — Неужели я тут умру?

Незаметно Марти уснул. В мире грез он увидел самого себя, бегущего откуда-то домой, взволнованного и взлохмаченного. На пороге его встретила Дженни. Она спросила:

— Ты чего такой странный?

— Так я же пропал! — выпалил ей Марти из сна.

— Ахаха, ну ты придумаешь, Марти! Вот же ты! — засмеялась сестра, показывая на него рукой.

Марти облегченно вздохнул и тоже засмеялся. Все казалось таким реальным. Будто сном на самом деле был Честер со своей фальшивой ДеЛореан, и теперь этот кошмар закончился. На душе стало так радостно, так спокойно. Настоящее счастье.

Его разбудил яркий свет, проступающий сквозь тонкую кожу. Марти сначала показалось, что это солнце, и он с надеждой открыл глаза…

Обнаружив себя лежащим на том же самом бетонном полу, в той же самой комнате, только теперь освещенной двумя неприятно потрескивающими лампами. Честера, к счастью, рядом не оказалось.

Марти вскочил на ноги. Голова все еще кружилась, но уже не так сильно, как раньше. Хотелось пить и есть. И в туалет. Он начал осматривать помещение, похожее на подвал, но без каких-либо окон и решеток. На одной из стен имелось вентиляционное отверстие, небольшое, размером в футбольный мяч. Сразу под ним находилась дверь, под цвет стен заполненная изнутри бетоном, так что разглядеть ее сразу было трудно. Ручек и замков на ней тоже не было. Только небольшое отверстие для ключа. Марти без особой надежды попытался ее толкнуть, но она не поддавалась.

Еще одна дверь — совершенно обычная, из дерева. За ней Марти нашел ванную. Вернее, что-то на нее похожее. В углу унитаз, странного кофейного цвета, таких Марти никогда раньше не встречал. На полу сточная решетка, под потолком кран без лейки, на стене две ручки от него с красным и синим указателями. Марти повертел синюю, и из трубы полилась желтая вода. К его облегчению, через секунд тридцать она сменила цвет на более светлый, пока наконец не стала чистой и прозрачной. Унитаз, после нескольких попыток, тоже заработал. Прежде чем воспользоваться им, Марти прикрыл дверь, хоть и осознавал бессмысленность своих действий. Он также попил воды из-под крана. В такой ситуации выбирать не приходилось.

Больше в комнате не было ничего. Обойдя ее по кругу несколько раз, Марти вернулся на прежнее место.

Все-таки это был не сон.

Как ни странно, паника, поглотившая его вчера, не возвращалась, и Марти смог воспользоваться своим холодным разумом. Он пытался обдумать, что ему следует делать, когда явится Честер, возвращения которого он ждал и боялся одновременно. Взгляд был прикован к двери, которая, казалось, вот-вот откроется, обнажив Марти его будущее.

«Что же будет? Что же делать?» — спрашивал он себя. Ногти на его больших пальцах изгрызлись подчистую, прежде чем он наконец принял решение. Между смертью без боя и ею же, но встреченной с кулаками, он выбирал последнее, поэтому, когда дверь резко отворилась, стряхивая с себя бетонную пыль, Марти кинулся всем телом в появившийся зазор.

— Отвали от меня, урод! Пусти! Помогите! Кто-нибудь, пожалуйста! — кричал он во все горло. Воздух царапал глотку.

Рука уперлась ему в грудь и, продолжив свое движение, затолкала обратно. Еще один толчок швырнул его на пол. Марти упал на спину и приложился затылком о бетонную поверхность. Боль, как звон гонга, раздалась внутри черепной коробки, заставив Марти обхватить ее обеими руками и застонать.

— Успокойся! — словно эхо услышал он. В ушах зазвенело.

Марти открыл глаза и с горечью понял, что дверь снова закрыта. Только теперь он находился в комнате не один. Честер возвышался над ним и казался еще больше, чем обычно. На ногах коричневые ботинки. На теле зеленый комбинезон, который в основном носили садовники. Марти отнял руки от головы и, выставив их перед собой, отчаянно закричал:

— Отвали! Не трожь меня, козел! Отвали!

Честер схватил брыкающегося Марти за шкирку и оттащил его к стене, оставляя на полу протертый от пыли след. После мужчина отошел от мальчика на несколько шагов и повторил:

— Успокойся, я сказал.

На сей раз Марти его послушал.

— Пожалуйста, можно я уйду? Я хочу домой. Я никому не скажу, честно. Просто отпустите, и я просто вернусь домой. Никто не узнает. Клянусь! — упрашивал он не своим, каким-то скрипучим от плача голосом.

— Интересно, — произнес Честер с наигранным любопытство. — Правда никому не скажешь?

Марти перевел на него взгляд, полный искреннего удивления и даже надежды, но увидев ехидную улыбку, ничего не ответил. Это была всего лишь игра.

— Пробовал уже кричать? — продолжал издеваться Честер, указывая на вентиляционное отверстие.

— А смысл?

Честер рассмеялся.

— Ты в точности он!

Марти взглянул на него с отвращением. Не меньшее он испытывал и к себе, представляя со стороны, как он, скрючившись на полу, валяется в ногах у Честера, рыдая и унижаясь.

— А ты тупой ублюдок! Все видели, как мы вместе ушли из книжного. Пару дней и тебя вычислят. Тебя поймают, тупой ты урод! Вот увидишь! — прошипел Марти сквозь злость, внезапно пришедшую на место страха.

Честер перестал хлопать. Он резко подошел к мальчику и, взяв его за горло, поставил на ноги. Марти обхватил обеими руками его запястье, попытался с силой оттянуть от себя. Но все было тщетно.

— Нет, Марти, не так. Когда ты отрубился, я вернулся назад и даже успел дослушать рассказ Ребекки. Ты знаешь, как долго она их читает. А потом я спрашивал у нее вопросы, много вопросов. Так что все запомнили меня в тот вечер. А когда я уходил, прикупил еще и книжку. Если меня кто спросит, я покажу им чек, где указано время задолго после того, как ушел ты. Так что же это получается? Не такой уж я и тупой? — ответил ему Честер. Слюна брызгала в разные стороны.

Он отпустил мальчика, и тот упал на пол словно тряпичная кукла. Последние ниточки надежды, за которые Марти так держался, оборвались.

— А знаешь, что еще? После того как ты отрубился второй раз, я поехал в строительный, чтобы Джерри, который там работает, отгрузим мне в багажник мешки с галькой для сада. А заодно Джерри как следует запомнил, какой чистый и пустой был мой багажник. Поверь мне, меня и мои чаевые он еще долго не забудет. А ты думал, я положил тебя на заднее сидение из-за заботы? Никто никогда не проверяет заднее сидение! Ну что, я все еще тупой? — продолжал добивать его Честер.

Услышав все это, Марти в первый раз задался вопросом, почему именно он. Он так и спросил у Честера:

— Почему я? Что я тебе сделал? Я не понимаю. Что тебе от меня надо?

Честер нахмурился.

— Ты сделал мне очень много, Марти. Ты и тебе подобные! — сказал он раздраженно, тыкая пальцем в сторону мальчика, а затем обведя им по кругу, будто рядом с Марти в самом деле были все эти ему подобные.

Марти ни черта не понял. Это отразилось на его лице поднятыми высоко бровями и прижатым к нижней губе подбородком. Но он не стал расспрашивать об этом дальше. Его интересовало немного другое.

— И что теперь со мной будет? — спросил он с удивительным спокойствием.

Честер не ответил. Вместо этого он направился к двери, где достал из кармана большой металлический ключ. Вставив его в отверстие на бетонной поверхности, он с легкостью открыл дверь.

— Ключ! — весело сообщил Честер, прежде чем захлопнуть ее с другой стороны.

Глава 13

— Он приехал! — крикнула Дженни куда-то вглубь дома. Последние пять минут она не отходила от окна, высматривая проплывающие мимо огоньки фар, пока наконец одни из них не остановились напротив их калитки.

Офицер Стивенсон явился так же быстро, как и в самый первый раз. Только теперь он выглядел заинтересованным в визите. Бег трусцой, исполненный прямо на газоне, говорил сам за себя.

— Вы сказали, что у вас есть информация о том, где сейчас может быть ваш сын? — спросил офицер у родителей, как только все четверо собрались на кухне. Его глаза немного сузились, когда он посмотрел на отца: — Это странно, учитывая, как много времени прошло.

— Мы сами только об этом узнали, — отвлекла его внимание мать. — Дженни сейчас все объяснит.

— Интересно, — сказал офицер. Он посмотрел на девочку.

Дженни пожалела, что не провела последние минуты за подготовкой речи, и теперь не знала, с чего начать. Она сделала глубокий вздох и выхватила одну из спутанных в голове мыслей.

— Марти писал рассказы. Он начал уже давно, после клуба. Ну, то есть когда уже начал посещать клуб. Но он их никому не показывал, только мне. Читал их с листков. А его друг Тони, он две недели назад был в книжном. И там взял листок с рассказом, который на самом деле Марти написал. А его читал кто-то другой, какой-то мужчина, на этом их собрании. Они на собрании иногда читают свои рассказы. Только Марти там не читал никогда, я знаю это точно. А у этого мужика был его рассказ. Понимаете? — Дженни посмотрела на офицера. Она начала спокойно и размерено, но ближе к концу снова затараторила.

— Так, — сказал офицер. Он выглядел несколько сконфуженным, пытаясь разобраться в этом потоке информации: — То есть кто-то читал то, что написал Марти, хотя кроме тебя, Дженни, об этом никто знать не мог?

— Да! — выпалила она, неуместно при этом улыбаясь.

— Хорошо, это я понял. А есть ли какие-нибудь листки с рассказами Марти? Что-то, что бы подтверждало, что он действительно писал? — спросил ее офицер.

Улыбка пропала.

— Нет, нету. Я пыталась найти в его комнате, но там пусто, — Дженни замотала головой, но затем вновь ожила. — Марти их собой таскал, и поэтому тот, кто его похитил, их забрал. Да, да, думаю так.

На последних словах она закивала головой, будто бы это помогло бы убедить остальных.

— Рассказ принес… Тони? — офицер посмотрел в записную книжку. — Это его лучший друг, верно?

— Да, они с первого класса дружат, — на этот раз ответила мать.

— Ага, хорошо, — произнес мужчина. Он потер подбородок. — А мог ли Марти сам передать свой рассказ Тони, а он уже показал его тебе? Раз Тони его лучший друг, он ведь мог и ему их читать?

Дженни совсем не нравилось то, куда начинал заходить разговор. В ее представлении они уже мчались с мигалками по адресу того человека, имя которого написано на бумажке.

— Нет, я спрашивала Тони, когда он передал мне рассказы. Он не знал ничего! Я сама узнала только сегодня, когда села их читать! — почти крича, сообщила она.

— То есть ты прочитала рассказ и вспомнила, что слышала похожий от Марти? — спросил офицер скучающим голосом. Весь его запал, которым он полыхал, войдя в дом, куда-то испарился.

— Не похожий, а именно его! Я ничего не перепутала, если Вы об этом! — перебила его Дженни. Краем глаза она заметила, как отец начал хмуриться и нервничать. От этого ей стало еще хуже: — Я знаю, что это рассказ Марти, там, там все, как он придумал, Фейнман, атомный ледокол, микроволновки.

Отец резко встал. Он подошел к мойке и налил себе немного воды. Рука вцепилась в стакан. Мать же продолжала сидеть рядом. Дженни пыталась привлечь ее внимание, заглядывая прямо в лицо, но та будто бы этого не замечала.

— Могу я взглянуть на этот рассказ? — продолжал офицер.

— Да! Я сейчас принесу, и имя тоже! — крикнула Дженни и выбежала из кухни за рюкзаком.

— Имя? — спросил ей вслед офицер.

Дженни схватила рюкзак и бросилась обратно, попутно пытаясь открыть его на бегу.

— Да, имя! Я ведь пошла туда, ну в книжный, думала, Тони найти, а его не было. Но я спросила у их главного, кто читал этот рассказ, он написал мне имя. ИМЯ! — тряся бумажкой перед лицом офицера, выпалила Дженни.

— Главного? Это у Мистера О'Брайена? — с недоверием спросил мужчина. Он опустил взгляд на бумажку и посмотрел на Дженни исподлобья.

— Да, у него! А что? — она все еще искала листок с рассказом.

— Даже если это все правда, про рассказ и так далее, — начал офицер, но Дженни ставила свое:

— Конечно, правда!

— Я не был бы так уверен, что Мистер О'Брайен назвал правильное имя. Видите ли, мы с ним беседовали через день после пропажи, — продолжал он, но в этот раз его перебил отец:

— Вы его подозреваете?

— Нет, нет. У него 100% алиби, он пробыл в книжном до самого закрытия, это подтверждают все работники. Затем посетил своих друзей в ресторане, которые тоже это подтверждают. Здесь дело в другом. Когда мы хотели узнать имена всех тех, кто был на собрании в тот день, он с трудом вспомнил только половину. Пришлось спрашивать у других участников. Так, потихоньку, все имена установили и всех допросили. Я вам уже говорил, у всех 100% алиби. Но я не могу быть уверенным, что Мистер О'Брайен назвал правильное имя. Он сам признался, что обладает плохой памятью на имена. Он еще назвал ее начальной стадией, как это? А, начальной стадии аномической афазии. — рассказал мужчина, вытащив из записной книжки название медицинского термина.

— Да, да, он мне тоже рассказал про это! Но это имя он не вспомнил, он его выписал из блокнота! — Дженни бросила искать листок с рассказом и теперь кричала офицеру в лицо. — Он сказал, что теперь всех записывает. Так что это точно то имя! Точно! Я вам гарантирую!

Офицер поднял брови. Такого он не ожидал, и его однозначно пренебрежительное отношение ко всей этой истории перестало быть таким явным.

— Можно? — спросил он Дженни, указывая на бумажку с именем.

— Конечно! — она протянула ему руку.

Офицер повернулся к столу и открыл блокнот где-то в начале. Перелистнув несколько страниц, он приложил листок с именем к ним и начал бегать глазами туда-сюда, сверяясь со списком. Дженни наблюдала за этим не дыша, боясь помешать тому, чего она так долго добивалась. Наконец, мужчина поднял голову и оглядел всех присутствующих.

— Интересно. Этого имени нет в списке тех, кто был на собрании. Мы его не допрашивали, — заключил он с искренним удивлением.

Дженни сияла. Мать оторвала взгляд от точки, в которую она пялилась последние минут пять, и тоже выглядела удивленной. Напряженные плечи отца расслабились, и можно было слышать, как он облегченно выдохнул.

— Вы его допросите? — спросил он с надеждой. С той, которую, должно быть, уже позабыл.

Офицер переписал имя в блокнот и положил бумажку на стол. Он выглядел задумчивым и, казалось, не услышал вопроса. Возникшую паузу нарушила Дженни:

— Допросить? Да его нужно сразу схватить, чтобы он не успел сделать что-нибудь с Марти! Езжайте сейчас же! Чего Вы ждете?

— Дженни, замолчи! — прикрикнула на нее мать.

Очнувшись от своих мыслей, мужчина закрыл блокнот и повернулся к девочке. Взгляд его был скорее усталым, чем раздраженным.

— Дженни, ты должна понять, этого очень мало, чтобы обвинять человека в таком страшном преступлении. Какой-то рассказ, о котором знаешь только ты. Ты его получила от Тони, который мог бы тоже знать. Может быть, Марти этот рассказ вообще откуда-нибудь взял. Слишком много что, если и может быть. Я знаю, что ты чувствуешь, но мы должны действовать по правилам, — объяснял он.

— Ну почему, ну почему? Как вы меня все бесите! Я вас всех ненавижу! — взорвалась Дженни, начав прыгать на месте с трясущимся в такт рюкзаком. Она чувствовала отчаяние по величине еще большее, чем часом ранее, когда не могла заставить родителей слушать себя. Марти, которого она уже обнимала в своих мечтах, вновь был у нее отобран.

— Дженни, следи за языком! — мать вскочила на ноги и подошла к дочери. Она положила ей на плечо руку и постаралась прижать девочку к полу, но та резко скинула ее с себя. Мать мельком бросила взгляд на мужа. Настороженный взгляд, но тот стоял как вкопанный, продолжая смотреть на офицера.

— Так Вы его допросите? — переспросил он.

Офицер повернул к нему голову, но затем снова вернулся к Дженни, подсказывая ей остановиться.

— Дженни, послушай. Дженни! Послушай меня! Мы его допросим. Завтра же, я обещаю. Если у него не будет алиби, если я замечу что-то странное, я сразу же его арестую, хорошо? Ты можешь дать мне этот рассказ? Мне нужно быть уверенным, что этот человек читал именно этот рассказ. Даже если Дэвид записал его имя. Понимаешь? — сказал он. Его ладонь двигалась вперед-назад в так речи.

Дженни послушалась. Она вся обмякла, и теперь рюкзак болтался своей нижней частью где-то на полу. Тихонько кивнув, она ответила:

— Рассказ я, кажется, у Дэвида забыла.

— Ну хорошо, с ним я тоже хотел переговорить. Тогда завтра я заеду сначала к Мистеру О'Брайену, возьму рассказ и спрошу про имя еще раз. Хорошо?

— Хорошо, — ответила Дженни и добавила еле слышно, почти шепотом: — Спасибо.

— Вот и отлично. Если нет больше вопросов, я, пожалуй, пойду, — вставая из-за стола, заключил мужчина.

— Подождите! — вдруг воскликнула девочка. — А если это действительно он, но он придумает алиби, и Вы уйдете ни с чем? Он будет знать, что его подозревают. Что, если он после этого что-то сделает с Марти?

Офицер закатил глаза:

— Дженни, давай ты доверишь нам нашу работу, хорошо?

Дженни хотела сказать, что уже это сделала, прождав впустую восемь недель, но подумала, что не сто́ит портить тот прогресс, которого она с таким трудом добивалась.

— Хорошо, — устало ответила она.

Когда офицер покинул их дом, часы показывали уже больше десяти. Дженни пропустила ужин и теперь делала себе сэндвич с арахисовой пастой. Она размышляла о завтрашнем дне и гадала, в какое самое раннее время ей лучше позвонить офицеру. Иногда она повторяла себе под нос:

— Да, да. Все будет хорошо. Да. Все получится. Они его найдут.

А иногда ей в голову приходили другие настойчивые мысли:

— Что, если они ошибутся? Что, если это все только навредит Марти? Вдруг я сделала только хуже?

Она прогоняла их своей надеждой, которой теперь было много. Больше, чем полдня назад, когда она только-только распечатала конверт. Она вспомнила про Тони. Ей хотелось поделиться с ним последними новостями, заразить его своей верой, хотя она знала — это под запретом. Уходя, офицер наказал им никому ничего не рассказывать.

— И не ходите никуда сами. Не делайте глупостей, — добавил он, глядя отцу в глаза. Дженни лишь ухмыльнулась его ошибочному предположению. Знал бы он, с каким усердием ей пришлось уговаривать отца хотя бы позвонить в полицию.

— Завтра, Марти, дождись завтра. Осталось немного. — приговаривала она, орошая бутерброд слезами.

Родители уже легли спать, когда Дженни все еще торчала на кухне. Ей хотелось заесть свое беспокойство, накормить его хлопьями с молоком и тушеными овощами, только чтобы оно не сжирало ее изнутри. Около полуночи Дженни наконец домыла за собой последнюю вилку и собиралась отправиться спать. Но ее дремоту развеял телефонный звонок. В такое позднее время от него веяло тревогой и опасностью.

— А вдруг это офицер? Вдруг они уже нашли Марти? — эта мысль закралась в сердце, таща за собой следующую: — Нет, этого не может быть.

В болезненном предвкушении Дженни сняла трубку.

— Алло? — спросила она.

— Алло! Дженни, это ты? Это мама Тони. Я только вернулась со смены. Вы нам звонили сегодня вечером? — ответил ей взволнованный женский голос.

— Миссис Гленн? Да, это я звонила, хотела у Тони кое-что спросить. Ничего важного, я ему потом расскажу, — соврала девочка, помня инструкции офицера.

В трубке молчали.

— То есть Тони не у вас?

Глава 14

Лампы зажигались и гасли с некоторой периодичностью. С какой точно, Марти сказать не мог. Часы, которые он не снимая носил на запястье лет с одиннадцати, тоже пропали. Однако через два таких цикла Марти заметил, что лампы горят примерно половину суток, и столько же длится темнота. Так ли это на самом деле, он не знал, но другого способа отмерять дни у него просто не было. Теперь для Марти всходило не одно, а целых два солнца, на востоке и на западе. Слева и справа.

С того момента, как Честер со своим ключом-ручкой скрылся за дверью, прошло уже четыре таких импровизированных дня. Все это время Марти коротал в одиночестве, окруженный лишь холодом, голодом и извечным вопросом: «Что будет дальше?» Эти враги, безмолвные и бестелесные, набрасывались на него друг за другом, проникая глубоко в кости, выгрызая желудок и отравляя сознание.

Сначала Марти терзала неизвестность. Что скрывалось за улыбкой Честера, которую он послал ему вместо ответа? Что-то невообразимое? Что-то мучительное? Будет ли это больно? Будет ли это мерзко? Каков будет его приговор? Гадая об этом, Марти искусал в кровь нижнюю губу.

Постепенно вопросы стали разбавляться мыслями о холоде и о том, как бы побыстрее согреться. Волосы на теле приподнялись, и Марти от нечего делать рассматривал поверхность руки на фоне свечения лампы. Тонкие светлые ворсинки, как маленькие центурионы, стояли один к одному, подняв над собой щиты из слегка загнутых в одну сторону концов. К сожалению, их усилий оказалось недостаточно. Горячая вода, на которую Марти тоже надеялся, так и не полилась из трубы, хотя та не переставала тарахтеть и плеваться воздухом, издевательски притворяясь, что еще чуть-чуть, и тонкая струйка, окутываемая жарким паром, засочится из ее конца.

Последнее, что Марти оставалось сделать, это самому стать источником тепла, и он принялся прыгать и бегать по комнате настолько усердно, насколько на это хватало места. Но сил оставалось все меньше. На конец пятого дня Марти уже не мог заставить себя сделать приседание или отжаться хоть разок. Его организм выжал соки из последнего грамма пищи, которую Марти съел совсем давно, и теперь высасывал их из собственной плоти. И без того худенькой.

Все, что попадало в желудок, была вода — прямо из-под крана и в виде слюны, которой наполнялся рот всякий раз, когда Марти начинал мечтать о еде. Как бы он хотел вонзить зубы в румяную корочку куриной ножки, щедро политую медовым соусом, а затем заесть ее нежным, как само облако, картофельным пюре. Тыквенный суп его матери, который она обычно разливала по огромным тарелкам, посыпая сыром и гренками, он бы проглотил за минуту, попросив еще и добавки.

Марти ощущал, как во рту проносится тень каждого из этих вкусов, но не мог поймать и удержать хоть на секунду ни один из них. Даже пальцы, которые он постоянно прикладывал к губам, чтобы почувствовать на них хоть что-то, не помогали.

— Как же… хочется… есть… — произносил он вслух, медленно проговаривая каждое слово.

Пытки настоящего и страх грядущего были не единственным, что мучило Марти. В мыслях он отматывал назад все те события, которые произошли с ним до того, как он сел в Каприз. В каких-то точках он останавливался и, стирая все то, что случилось после, писал в мечтах совсем другой сценарий. Занятие это не приносило Марти ничего, кроме новых страданий, но в нем же он находил необъяснимую для себя усладу. Как когда ковыряешь почти зажившую болячку, зная, что придется снова ждать, пока она затянется, чтобы потом опять начать ее сдирать.

Первым был момент, когда Марти выбежал из книжного.

— Подвезти тебя, Марти? — он снова слышал этот ненавистный ему голос.

— Отвали, урод! — отвечал воображаемый Марти, показывая Честеру средний палец и удаляясь в сторону дома.

— Бам! И все хорошо! — заключал он в своем уже не совсем здоровом сознании.

Марти открутил еще немного.

— Д.Д.Д. Кто-нибудь еще хочет нам сегодня что-нибудь почитать? — вновь спрашивал Дэвид, сразу перед тем, как Марти поднял руку. Но по новой ветви событий этого не произошло, и Марти не пропустил шесть часов вечера, уйдя домой вовремя и успев к ужину.

— Бам! — повторил он.

Марти улыбался.

Он лежал на бетонном полу, который протер своей одеждой почти дочиста, и теперь его футболка из небесно-голубой стала цвета грозовой тучи — серой, с разводами, а местами черной. На потолке, куда Марти смотрел не отрываясь, все его фантазии оживали и казались более реальными, чем весь этот подвал с его низкими стенами и трескучими лампами.

— Бам! — выкрикивал Марти, заливаясь нервным смехом и тут же плача.

В какой-то момент он почувствовал, что становится жарко. Марти приподнялся, чтобы ощупать стены и пол вокруг себя, но они по-прежнему отдавали холодом. Тогда он приложил ладонь ко лбу и с грустью отметил, что в очередной раз стал единственным источником тепла в этой комнате. Жар колотил его тело похлеще июльского солнца. Выпаривал жидкость везде, где только можно, так что вскоре даже волосы намокли словно после дождя.

Марти смеялся.

«Не ты меня убьешь, урод. Не ты», — думал он, представляя, как Честер отворяет бетонную дверь и видит его уже окоченевший труп. Если, конечно, он придет.

Волна жара сменилась ознобом, и Марти пришлось признать, что раньше, в принципе, было не так уж и холодно. Обхватив себя руками и свернувшись калачиком, он попытался заснуть под аккомпанемент, исполняемый его собственными зубами. Сон и бред смешались воедино.

— Тони, ты здесь? — спросил Марти, не открывая глаз. В ответ лишь тишина.

— Я знаю, ты тут, — продолжал он. — Я хотел тебя попросить. Знаешь, в следующий раз не приноси мне больше флаеров, хорошо?

В комнате раздавался лишь треск ламп, дополняемый шумом вентиляционного винта.

— Спасибо, — поблагодарил Марти друга, ответ которого, минуя уши, возник сразу у него в голове.

— Можно мне еще мясного рулета? — теперь Марти обращался к матери. — Очень вкусно!

— Дженни! — закричал он затем. — Дженни, принеси одеяло! Где оно?

— Нет, я тебя не ненавижу, пап. Я знаю, я знаю. Да, — его глаза все еще были закрыты. — Мне тоже очень жаль.

— Заберите меня отсюда. Я хочу домой, — сказал Марти совсем тихо, еле шевеля губами, прежде чем полностью погрузиться в сон.

Лампы все еще горели, когда он очнулся. Может быть, они и не гасли с последнего раза, а может быть, прошли уже сутки или двое. Сейчас Марти больше беспокоили шаги, которые вибрацией доносились по полу. В ванной кто-то был.

Чужое присутствие так привлекло его внимание, что он даже не заметил, что лежит теперь не на бетонной постели с песком и пылью вместо простыней, а на самом настоящем матрасе. На вид он был старым, местами сильно протертым, с редкими дырками на швах и засохшим подозрительно желтым пятном на боку. Марти лишь понадеялся, что кто-то имел неосторожность пролить на него чай, и старался не предполагать ничего более. Подушки он не нашел, но зато его плечи теперь покрывал колючий плед грязного зеленого цвета. Таким обычно рисуют болота или лица у ведьм.

Марти уже не ощущал лихорадки, свалившей его совсем недавно, и почти не чувствовал холода, от которого теперь мог хоть как-то защититься. Есть все еще страшно хотелось, хотя его желудок перестал издавать характе́рные для этого звуки уже на третий день. Видимо, решил уйти в спячку, не дождавшись от своего владельца ни крошки.

В ванной что-то громко упало, издав звонкий металлический звук. Марти вздрогнул. Он лежал на боку и не сводил глаз с деревянной двери. Волосы упали ему на лицо, закрывая обзор, но страх пошевелиться не дал ему их поправить. Дыхание сделалось тихим и прерывистым, будто воздух вокруг Марти был вынужден потреблять украдкой, незаметно для чужих глаз и ушей.

Через пару минут дверь резко отворилась и, описав полную дугу, громко ударилась о стену. За ней Марти увидел Честера со все еще занесенной вперед ногой. Силы, подгоняемые страхом и неожиданностью, вдруг возникли в обмякших мышцах. Заставили мальчика подняться и сесть, забившись всем телом в угол комнаты.

На Честере была все та же зеленая роба, которую он носил в их последнюю встречу. Ботинки сменились на резиновые, и теперь он больше походил на рыбака, чем на садовника. Позади него Марти увидел ящик с инструментами и невольно подумал, не для него ли припасены эти потенциальные орудия пыток. Но слова Честера развеяли его страшные догадки.

— Починил трубу. Теперь горячая пойдет, — сказал он довольным голосом и уставился на Марти, будто ожидая от того благодарности.

— Зачем? — спросил мальчик.

— Что значит зачем, Марти? Тебе жить тут еще так долго. Я не хочу, чтобы ты опять заболел, — заботливо ответил Честер. Он подошел к матрасу поближе и теперь возвышался над Марти, смотря на него сверху вниз. Тот вжался в стенку еще сильнее, натянув плед до самого подбородка.

Марти хотел сказать, что не хочет быть здесь еще так долго, что он хочет домой, хочет в свою комнату, хочет снова жить своей прежней жизнью, а больше всего он хочет, чтобы Честер сдох или отправился в тюрьму, где ему самое место. Но вместо этого он лишь произнес:

— Я голоден.

Честер вернулся в ванную, из которой извлек большой мешковатый рюкзак, светлого песочного цвета. Положив его перед матрасом, он присел возле него на корточки. Принялся доставать содержимое.

— Держи, — сказал он Марти, протягивая ему крошечную упаковку галет с томатным вкусом. Марти с трудом управлял своим телом, чтобы не позволить ему схватить еду с тем животным безумием, которым он был преисполнен. Аккуратно взяв пакетик с сухарями в дрожащие руки, он надорвал его с края и принялся есть их один за другим, медленно кладя в рот каждый кусочек. Но как только пища попала на иссушенные голодом вкусовые сосочки, те неистово взорвались от внезапно свалившейся на них работы. Уже через несколько секунд Марти ел прямо из пачки, зарываясь в нее подбородком.

— Проголодался? — Честер продолжал выкладывать еду на матрас. — Извини, не мог прийти раньше. Не хотел рисковать.

Услышав его голос, Марти наконец опомнился и оторвал почти пустую упаковку от испачканного лица. Он вопросительно посмотрел на Честера, параллельно пытаясь стереть оранжевую пыльцу с губ.

— Да, Марти, тебя все ищут. Весь город стоит на ушах, — ответил ему Честер.

Марти молчал. Конечно же, его ищут, что же в этом удивительного, но от услышанного по его спине пронеслись мурашки. Тихий призрак радости затлел в сердце слабым угольком.

— Всех из клуба опросили. Я чуть было не обделался, когда увидел у себя на пороге двух офицеров. Кто-то им успел наплести, что я выходи́л покурить как раз перед твоим уходом. Говорят такие: «Вы последний, кто его видел», представляешь? Хотя, конечно, в этом они правы, — продолжал рассказывать Честер. — Вот я и решил залечь на дно, пока все не уляжется. Слежка, все дела. Даже в твоих поисках успел поучаствовать. Весьма увлекательно.

— Зачем я здесь? — перебил его Марти, задав затем вопрос, который он так долго вынашивал: — Что будет дальше?

Честер отложил рюкзак в сторону и сел на матрас у ног Марти, заставив мальчика подобрать их под себя как можно ближе.

— Как ты думаешь, Марти? Расскажи? — ответил он вопросом на вопрос.

— Я не знаю. Просто убьешь меня? — Марти выдвинул свои не самые жуткие предположения.

Честер отрицательно замотал головой.

— Нет, это не то, чего я хочу, — сказал он.

Марти боялся спрашивать, чего же он хочет. Он сжался в комок, окутываемый колючим пледом, и молчал, стараясь не издавать ни звука.

— Видишь ли, Марти, все, что мне нужно — это справедливость, — повернулся к нему Честер. — Сейчас тебе это сложно понять, я понимаю. Я все объясню, и ты научишься понимать это правильно.

Он встал, подхватив рюкзак, и отошел к стене напротив.

— Вообще, я не такой злой, как ты думаешь. Просто ты меня здорово рассердил в прошлый раз. Знаешь почему? — спросил Честер, слегка вскинув бровями.

— Это все из-за имени? — пролепетал Марти. После того как Честер отошел подальше, его мышцы немного расслабились, и он смог вытащить из-под себя затекшую ногу.

— Это было обидно, да. До сих пор обидно, если честно, — медленно закивал Честер, смотря стеклянными глазами куда-то рядом с Марти. Затем он перевел взгляд на мальчика: — Но не это меня так разозлило в тот раз.

Честер поднял сжатую в кулак правую руку и принялся бить ею в левую ладонь.

— Вспомни, Марти, в том твоем рассказе, там был преступник. Ты его очень здорово описал, я прямо-таки увидел его своими глазами. И… — он вдруг остановился и воскликнул: — О, а сегодня ведь пятница, почти пять вечера!

Марти никак не отреагировал, но внутри у него промелькнула мысль — «Господи, я здесь уже неделю».

— Клуб, кстати, отменили. Из-за тебя, ты представляешь? — усмехнулся Честер: — Но у нас с тобой теперь будет свой клуб. Прямо сейчас!

Он засмеялся.

— Так вот. Ты так хорошо описал этого Дерека, что я бы послушал еще разок. Давай, Марти, расскажи!

— Я, я не помню точно. Так много времени прошло, — ответил мальчик. Он старался не показывать виду, но не мог не смотреть на еду, валяющуюся сейчас рядом с ним. Честер заметил этот полный голода взгляд.

— Ты можешь поесть еще, Марти. И я принесу больше. Но сначала сделай то, что я тебя попросил, — сказал он строго и в то же время с некоторой заботой в голосе, так что со стороны это больше походило на серьезный разговор отца с сыном. Если, конечно, не считать холодного подвала, запертой двери и грязного вонючего матраса.

— Хорошо, — ответил Марти. Он зажмурился, пытаясь вытащить из потемок памяти нужные ему слова: — Он большой, немного полный, не красавец, волосы темные, чуть с сединой, серые гла…

— Зеленые! Ты сказал, они зеленые, Марти! — громко перебил его Честер.

— Наверное, я не помню точно. Наверное, зеленые. Почему это так важно? — Марти боялся снова его разозлить.

Не успел он договорить вопрос, как Честер подлетел к нему так быстро и так близко, что теперь Марти имел возможность как следует разглядеть радужки его глаз.

— Очень важно, Марти! Скажи, как так получилось, что этот твой Дерек выглядит ну точь-в-точь как я? — кричал ему в лицо Честер, тряся за плечи.

— Это не так! — возразил Марти, хотя именно сейчас заметил его зеленые глаза. — Это совпадение! Я сказал это не думая, честно. Я, я не хотел…

Он отвернулся. Страх снова схватил его за горло. Впился когтями глубоко под кожу, пуская сердце в болезненную гонку с самим собой. Честер же, наоборот, оттолкнул от себя мальчика. Развернувшись, он начал пинать воздух у себя под ногами, заставляя Марти каждый раз вздрагивать.

— Совпадения, ага! Совпадения. Всю мою жизнь эти совпадения, — со злостью говорил Честер, бормоча себе под нос некоторые из слов.

— Я, наверное, не знаю, может быть, видел Вас рядом, и потом это первое, что пришло в голову, — оправдывался Марти, перейдя зачем-то с Честером на «Вы»: — Кроме внешности, остальное ведь не совпадает. Ну то, что я говорил про него еще. Что нет интересов, про характер. Про зависть, кажется, я еще говорил. Это ведь по-другому.

На этих словах Честер замер, стоя к нему спиной. Марти не видел его лица, но по напряженным, сжавшимся в кулаки рукам понял — он сболтнул лишнего. Живя с отцом, ему не раз приходилось предсказывать, грянет ли гром, по таким вот малозаметным деталям.

— Ты это специально? — повернулся к нему Честер. — Нравится надо мной издеваться?

— Что? Я не… — начал было Марти, но не успел закончить. Честер подскочил к нему в один широкий шаг и, схватив его за запястье, начал выворачивать руку. Так сильно, что внутренняя часть ее сгиба развернулась под пугающе неестественным углом. Сине-зеленые вены обнажились сквозь тонкую кожу.

— Мне больно, хватит! — закричал Марти без сопротивления. Он старался повернуть свое тело вслед за рукой, чтобы хоть как-то уменьшить боль. Честер завернул ее еще больше. Наконец, он отпустил руку, небрежно отбросив ее в сторону.

— Не зли меня, Марти!

Глава 15

В тот день, когда Тони испытал укол обиды на друга, столь неуместной, учитывая все случившиеся обстоятельства, его мама приготовила чудесный ужин. На субботу у нее выдавался выходной, и она часто тратила его добрую половину на готовку, с которой у них наблюдалась взаимная любовь. Все эти сложные манипуляции, требующие терпения и сноровки, давались маме так легко и просто, что со стороны казалось, что они таковыми и являются. Тонкая пупырчатая кожица снималась с курицы словно одежда, а кости вылетали, стоило их только потянуть. Бисквиты, идеально ровные и пористые, как только что выпавший снег, сами выскальзывали из форм и никогда не опадали, наполняя весь дом своей сладкой ванильной душой.

Но главная мамина гордость или, как она сама говорила, секрет последнего штриха, размещалась вдоль одной из стен, где десятки баночек со специями, педантично отсортированных по цвету и абсолютно чистых от надписей и этикеток, украшали кухонные полки своим содержимым. Если мама и забывала, где что находится, она открывала какую-нибудь из склянок и, вдыхая освободившиеся ароматы, произносила вслух что-то вроде «Тмин» или «Орегано. Определенно орегано». Это фортепиано кулинарного искусства она собирала долгие годы, банка за банкой закрывая пустое пространство пастельно-розовых обоев в цветочек, с увлеченностью, присущей людям, желающим занять свое стремление к поиску чего-то действительно важного.

— Фух, я наелся, — сказал Тони, отодвинув от себя пустую тарелку. Он откинулся на стуле, позволяя животу занять все пустое пространство, возникшее перед ним, и чувствовал, что побежден. Но когда мама вытащила из печи еще и горячий черничный пирог, Тони подумал, что сейчас умрет.

Вернувшись в свою комнату, он рухнул на кровать и старался не шевелиться первые несколько минут. Приятная истома, исходившая от сытого желудка, отодвигала все плохие мысли, и вскоре Тони заснул своим самым сладким сном.

«Друг ее брата, только и всего», — всплыло у него в голове, когда он мыл руки в школьном туалете и, стоя у зеркала, вдруг решил примерить очки, через которые на него, должно быть, смотрела Дженни. Следующая мысль отвечала ему:

— Но ведь так было всегда! Почему тебя это волнует?

От этого тяжелого и душного, как сигаретный дым вопроса Тони поспешно отмахнулся, хотя ответ на него, дрожа и почти не скрываясь, прятался в его сознании на самом видном месте, где-то под самой тонкой простыней. И сейчас ему меньше всего хотелось приподнять ее край, вновь поговорив с Дженни.

Да и что сказать ей, Тони не знал. Как предлог для разговора он собирался принести ей новые листки с рассказами, день за днем томясь в ожидании пятницы. А пока он провожал Дженни взглядом всякий раз, когда видел ее из-за спины, и убегал, когда она шла ему навстречу.

На уроках Тони по возможности старался сидеть рядом с Марти, обычно размещаясь на парте позади него. Так он мог рисовать, дольше оставаясь незамеченным. И теперь, когда его друг пропал, ему приходилось расплачиваться за это решение, созерцая перед собой пустое место, которое так и манило к себе его взгляд, ни на секунду не давая забыться в потоке школьной рутины. Особенно мучительными были первые дни после пропажи. Тони все время казалось, что вот-вот, и Марти войдет в класс и займет пустующий перед ним стул, и все будет как обычно.

Однажды, на это место захотел сесть один из их одноклассников, мальчик по имени Патрик. Он был нормальным, не из придурков, с ним они часто перекидывались шутками и вели беседы за обедом в столовой. И почти наверняка он не имел никаких дурных намерений, когда закинул свой рюкзак на парту, за которой когда-то сидел Марти, но Тони словно пощечину получил.

— Ты чего? — сказал он тогда Патрику, указывая глазами ему на рюкзак.

— Здесь же никто не сидит, — ответил одноклассник, уточнив, — больше.

Возможно, если бы он не стал добавлять это слово в конце, Тони бы не вскочил на ноги, переваливаясь всем телом через парту, чтобы схватить рюкзак Патрика и швырнуть его в другой конец класса. Но это случилось, и никто больше не пытался занять место Марти. А от Патрика теперь доносилось тихое «Чокнутый», всякий раз, когда Тони проходил мимо него.

Со своим беспокойством Тони пытался справиться самостоятельно, занимая себя просмотром тупых телепередач и сериалов, которые могли, хоть и на время, но отключить мозг, не позволяя тому копошиться в тягостных мыслях. Но каждый раз, капля за каплей, они все равно просачивались через эту плотину, наскоро скроенную из телевизионного смеха и шуток ведущего.

— И сегодня у нас в гостях Лиза Майерс из, Мерлинова борода, из самой Англии! — читал мужчина с карточки. Он начал хлопать себя по запястью, и его костюм, покрытый синими блестками, засиял в свете софитов, переливаясь четырехконечными серебристыми звездочками.

«Марти так и не посмотрел Монти Пайтона и его Священный Грааль», — донеслось до Тони издалека.

— Могу я предложить Вам чашечку чая, мисс? Нет?! Ах да, еще ведь нет пяти! — продолжал шутить ведущий.

«В пять у Марти был клуб», — стучалось к Тони изнутри, и он послушно впускал непрошенных гостей к себе в голову.

В первую неделю после исчезновения Тони не прикасался к краскам. Раньше, когда он шел из школы домой, позволяя ногам нести его тело по пройденному в тысячный раз пути, Тони улетал в бескрайний мир своего воображения.

— Ты можешь видеть все как-то иначе, — говорил ему однажды Марти, не отрывая глаз от синего следа шариковой ручки, который Тони оставлял в своем блокноте.

— Ты о чем? — спросил он друга. «Думаю, я знаю, о чем ты, Мартини», — осталось несказанным и проглоченным у него внутри.

— Ну… Ты как будто сразу знаешь, как будет красиво. Как будто сразу видишь, куда нужно рисовать дальше, — объяснял Марти. Одна его рука подпирала голову у виска, а другой он активно жестикулировал, смотря куда далеко перед собой.

— Я не знаю, оно само получается. Я иногда даже не думаю, пока рисую. Просто рисую и рисую, — говорил Тони расслабленно, с небольшим оправданием в голосе. «Спасибо, Марти», — упало на дно желудка.

— Вот, я про это и говорю! Оно у тебя само как-то выходит. Я могу сказать, что красиво, а что нет, когда уже все готово, но нарисовать самому — нет. Хотя ведь я знаю, как я хочу, и как должно быть. Короче, ты крутой, — зачитал свой приговор Марти, хлопнув ладонью по столу.

Мимо проносились автомобили, мелькали вывески и лица прохожих, а Тони шел их не замечая. Глаза его устремлялись внутрь, а уши, глотая и переваривая, превращали шум улиц в однородные помехи, такие неприметные и тихие, что если бы кто-нибудь вдруг крикнул: «Только здесь и только сегодня, Джон Толкин восстал из могилы», Тони поплелся бы мимо с блаженной улыбкой и стеклянным взглядом, не расслышав из этого ни слова.

Там, позади его глазниц, существовал мир, всегда открытый его взору, но запертый для посещения. Такой близкий и такой далекий. Мир, который Тони мог только рисовать, по кусочку перетаскивая его в реальный. И казалось, не рисуй он его, мир этот начнет раздуваться, сметая все на своем пути, пока не упрется в черепную коробку, а потом еще немного, пока та не лопнет, взорвавшись драконами, эльфами, гномами, темными подземельями и гигантскими пауками.

В понедельник, когда Марти не пришел в школу по той уважительной причине, что пропал, Тони шел домой, также не замечая ничего вокруг. Вот только теперь стеклянный взгляд болтался под ногами, а улыбка на лице сползла по уголкам рта вниз, к подбородку.

В тот вечер попытки что-то нарисовать были сродни каторге. Как и в следующий, а за ним еще и еще.

— Что-то ты давно не рисовал? — спросила его мама, для которой этот факт не остался незамеченным.

— Да что-то не хочется, — пробормотал ей Тони, ломая костяшки пальцев на руках. — Нет идей.

Тогда она ничего ему не сказала, лишь положила ладонь ему на запястье, легонько сжав его и пару раз похлопав. Но на следующий день за завтраком она вернулась с ответом.

— Знаешь, а нарисуй мне врача в образе супергероя. У нас у главного скоро день рождения. Он с юморком, ему понравится. Сможешь? — предложила мама, говоря будто отвлеченно, между делом, но Тони чувствовал знакомую отрепетированность в ее словах.

— Врач-супергерой? Интересно. Я попробую, — согласился он, осознанно клюнув на эту удочку. Вечером мама получила то, что хотела: рисунок и вернувшееся к сыну желание рисовать.

И если раньше Тони позволял руке свободно плыть вдали от моря сознания, то теперь он погружался в процесс целиком, как в шахматах, планируя свои ходы наперед. Где должна лечь вода, прежде чем пройтись по этому месту кисточкой с краской? Где желтое должно смешаться с красным, создавая плавный оранжевый переход? Где нужна сухая кисть, чтобы создать реалистичные блики на воде? Вопросы заполняли голову, вытесняя из нее все то, что так отчаянно просилось обратно.

— Его убили. Да, Тони, его убили. Четыре недели, а его все нет, — мысль эта, как пиявка впилась ему в затылок, внезапно и больно вонзив зубы прямо в мозжечок. Он дернул плечами, пытался смахнуть ее, убрать рукой.

— Тело не нашли. Значит, он жив. Просто, нужно время, — тащил он ее за скользкий конец.

— Тебе себя не обмануть, — хихикала пиявка.

— Марти вернется! — он почти отцепил ее пасть.

— Не врииииии… — улетала она в темноту, чтобы набраться сил и вернуться еще толще, еще свирепей. «Пять недель, а его все нет», — скажет она в следующий раз.

В четверг той недели, когда Тони собирался тайно посетить клуб второй раз, он тоже рисовал. Это был сюжет, который он так долго и старательно избегал, боясь вновь потерять страсть к рисованию. Сидя перед чистым листом своей самой лучшей хлопковой бумаги для акварели, он вспоминал слова Марти.

— Земля как кокос, марсианин пьет воду, через соломинку.

В этот раз у него не получилось убежать от реальности. Вода на листе то и дело смешивалась с солеными слезами, оставляя причудливые разводы, так хорошо дополняющие его воплощение космоса.

— Не знаю, что это, Мартини, но надеюсь, тебе понравится.

Этот рисунок он подписал снизу, выведя маленькими аккуратными буквами два слова «Для Марти». Тони прислушался к темноте внутри себя — пиявка скрежетала, цокала, но вылезти не решилась.

На следующий день Тони явился в книжный еще до начала собрания. Время он коротал в секциях с фэнтези, перебирая различные издания любимых произведений, поражающих своим разнообразием и еще больше искусности иллюстраций на обложках.

— Когда-нибудь и я так смогу, — то ли вопрос, то ли утверждение проносилось над Тони.

Некоторые из книг восхищали до протяжного вздоха, какой можно услышать в картинных галереях, на выставках, а еще в кондитерской, напротив витрины с пирожными. Особенное наслаждение у Тони вызывали цвета. Если бы кто-то попросил его пода́ть «вон ту, зеленую» или «вон ту синюю», он бы, конечно, все понял и выполнил просьбу, но внутри сильно бы возмутился такому упрощению.

Цвет, который рождался из трех капель кобальта бирюзового и капли сиены жженой, нес в себе не только глубину еловых веток, слитую воедино с игривостью зимнего солнца, но и благородство изумрудных кристаллов, переливаясь льдом, пламенем и свежестью. Это не был просто зеленый, которым дети раскрашивают листья деревьев, или которым покрыты стены в больницах, и Тони эту разницу видел.

Когда собрание наконец началось, он занял наиболее удобную для наблюдения позицию, которую обнаружил еще в прошлый раз. Из нее не было видно всех присутствующих, но зато слышимость была великолепная. В руки Тони взял какую-то книжку, чтобы не выглядеть совсем уж подозрительным, и принялся рассматривать ее с наигранным интересом. На удивление, она оказалась весьма увлекательной, и невольно ему пришлось отвлечься от первоначальной цели.

Из мира, в который сейчас был погружен Тони, его вырвал громкий мужской голос.

— Аналогично тому, как люди, живущие на Земле, называют себя землянами, существа с Марса гордо величали себя марсианами… — выразительно читал какой-то мужчина, которого Тони, к сожалению, не видел.

— Интересно, — подумал он, но все же решил ненадолго вернуться к чтению, где буквально с первых страниц разворачивался круговорот бурных событий.

— Только вот реки на Марсе были наполнены не синей прохладной водой, а красным, как сама кровь, колючим песком… — доносилось до его притупленного книгой сознания. Тони читал дальше.

— Как бы он хотел подарить своей планете красивый синий цвет и зелень свежей травы, куда, думал он, должно быть, так приятно зарыться щупальцами ног, позволяя этому нежному ковру ласкать их своей прохладой… — продолжал мужчина, однако сюжет книги в руках у Тони все еще не отпускал его.

— Ах, если бы он только мог помочь. Но маленький Зуулу Йуф 0049, которому исполнилось лишь 49 марсианских лет, был слишком молод, чтобы совершить такое. В то же время, столь юный возраст был для него и подарком, ведь определившись с целью на пороге своей жизни, он бесповоротно следовал к ней… — слышал он откуда-то издалека, перелистывая страницу за страницей.

— И не было умнее марсианина, чем Зуулу Йуф 0360. Однако перед законами планеты равны были все… — в это время Тони был на самом интересном месте в книге.

— Стуча по трибуне сжатым в кулак щупальцем, Зуулу Йуф 0361 продолжал продвигать свою страстную речь:

— Она голубая! Голубая как сама вода. Голубая, потому что вода! Вода, которая нам так необходима, есть здесь, совсем рядом, на соседней для нас планете! Это ведь настоящее чудо, которым мы не имеем право не воспользоваться! И я клянусь, дайте мне только возможность, и я высосу из Земли все до последней капли, выпью ее, словно воду из кокоса…

— Чтооооо? — Тони прошибло. Он забыл, о чем читал, хотя еще секунду назад скакал по полям волшебных трав на славную битву с разрушителями его деревни.

Теперь он слушал внимательно, не пропуская мимо ушей ни единого слова.

— Свою соломинку из телепортов он запустил прямо в центр Земли, в ту часть, которой она была повернута к Марсу… — читал мужской голос.

— Соломинка! Значит, мне не показалось, — подумал Тони, чувствуя подступающую к вискам боль.

Такое порой случалось в моменты особого напряжения. Но сформулировать точно, что же его так задело, Тони не мог. Единственно, что он ощущал наверняка, это был Марти, который будучи так далеко и неизвестно где, вдруг дотронулся до его плеча, и от этого прикосновения кровь в жилах заледенела.

Тони слушал, и чем дальше, тем больше ему хотелось увидеть того, кто это читал. Он дошел почти до края книжной полки, но рассказчика все еще не было видно.

— Да это просто совпадение, — убеждал он себя, дыша все быстрее и заходя все дальше.

Наконец, он полностью вышел из укрытия, показавшись в проходе между полок во всей своей красе: высоко вздымающаяся грудь, красное лицо и круглые, широко раскрытые веки, полные удивления и нескрываемого интереса. И Тони не просто увидел читающего, он встретился с ним взглядом, на долгие секунды уставившись в его зеленые, испуганные глаза.

Глаза человека, которого застали врасплох.

Глава 16

— Откуда ты? — спросил Марти мокрицу, когда та вдруг выглянула из трубы, словно луговая собачка. Маленькая и коричневая она больше походила на вытянутую скорлупку грецкого ореха, если не считать пары изогнутых усиков, торчащих в разные стороны как антенны. Мокрица хотела перебраться на внешнюю часть трубы, но перегнувшись через ее острый край, свалилась на пол, пролетев почти шесть футов. Приземлилась она на спину, обнажив свое беленькое с неровностями брюшко и шевелящиеся без остановки лапки. Марти хотел было помочь, но не решился к ней прикоснуться.

К счастью, через несколько секунд она замерла, будто размышляя — «Как там меня учили? Раскачаться и вперед!», и еще через две принялась извиваться, всеми своими чешуйками имитируя танец волны. И вот, уже лежа на боку, она сделала последний рывок и как в замедленной съемке приземлилась на лапки. Мокрица не бросилась убегать, лишь прошлась немного вперед, немного назад, а затем, выбрав совершенно новое направление, медленно двинулась в эту сторону. Лапки лишь изредка высовывались из-под ее смешного панциря, и, казалось, что она плывет или катится на четырех маленьких колесиках как детская машинка. Марти последовал за ней, аккуратно сохраняя дистанцию, но вскоре она скрылась в темноте за унитазом, куда заглядывать ему совсем не хотелось. Позже она приходила, и не раз, ползала по стенам, исследовала углы и двери.

— Вуди, — так называл ее Марти, когда изредка вел с ней короткие беседы.

— Хорошо, что ты появился сейчас, Вуди. Три дня назад я бы тебя сожрал, — сказал он в день их знакомства, искренне улыбнувшись впервые за последние десять дней.

Именно столько он не видел ни неба, ни солнца. Даже себя он видел в последний раз только в отражении витрин, когда шел в книжный в тот злополучный день. Зеркала в его новом доме не наблюдалось.

Позже Честер принес ему подушку с простыней, и немного чистой одежды, которую, вероятно, снял со своего плеча. Футболки и свитер, в которые могло бы поместиться два Марти; спортивные штаны на завязках — спасибо им, иначе ходить в них он бы не смог; носки на четыре размера больше, натянуть которые можно было бы и на его кроссовки; и трусы. Последнее Марти получил в запечатанной упаковке.

«Почему мне стыдно?» — борясь с отвращением, спрашивал он.

— Мне кажется, ты должен сказать мне спасибо, — посоветовал ему Честер, когда выкладывал свертки с одеждой перед ним на матрас. В этот момент Марти как раз думал о том, какую из смертей он желает Честеру больше. Электрический стул — должно быть это больно, но не так мучительно, как быть погребенным заживо.

— Что? — переспросил он Честера, не веря своим ушам.

— Спасибо, ты должен сказать мне спасибо, — повторил тот с нажимом. Он встал рядом с сидящем на матрасе Марти, так что тому пришлось отвернуться от возникшей перед его лицом ширинки.

— За что? За это? — ответил Марти, обведя глазами всю комнату. Последняя горсть земли упала на могилу Честера в его воображении.

Упругая и звонкая пощечина вернула Марти в реальность. Он прижал ладонь к мгновенно ставшей красной щеке и с изумлением поднял взгляд на Честера.

— Не зли меня, Марти, — сказал Честер спокойно. Он снова занес над ним руку, но замер, держа ее на весу. — Хочешь что-то сказать?

Марти смотрел, как пальцы его руки дергаются туда-сюда в предвкушении нового удара, и снова летел в про́пасть. Все сделалось таким ненастоящим, таким невозможным, даже боль, пульсирующая под ладонью, даже колючки пледа, впивающиеся в его лодыжки, даже звук капающей воды.

«Все очень плохо, ПЛОХО, все ПЛОХО!” — кричал его разум, убегая от этого всего подальше и снова возвращаясь, словно морской прибой. Раз — он разбивался о камни, взрываясь тысячью брызг, два — гладкими волнами утекал обратно. Три — новый удар развеял эту карусель.

— Пожалуйста… не надо, — взмолился Марти.

Когда его бил отец по еще не зажившим синякам, было больнее, намного больнее. Но в них, в тех ударах заключалось самое страшное, что Марти мог ожидать от него, его предел. Теперь же горизонт скрывался за высокими горами, и неизвестно как далеко мог зайти Честер.

— Я не такой злой, как ты думаешь, Марти. Просто не зли меня, — сказал он уже не в первый раз.

Марти посмотрел на его лицо и по чуть поднятым уголкам рта, завернутым совсем немного, на пару градусов, он с ужасом открыл для себя, что понимает правильный перевод его слов:

— Я злой, Марти, я очень злой. И мне нравится, когда ты меня злишь.

Когда на следующий день Честер принес ему зубную щетку и другие туалетные принадлежности, Марти не стал дожидаться вопроса, а лишь тихо, сквозь сложенное из губ иголочное ушко́, сказал:

— Спасибо.

Еду Честер тоже приносил, но почти всегда в виде снеков, заламинированных полуфабрикатов, консервов в пластиковых баночках и, иногда, фруктов, которых Марти ждал и которым радовался, одновременно удивляясь этому возникшему чувству. Слезы стекали по их привычному, ставшему уже таким родным пути, чтобы смешаться с сахарным соком на губах, когда он вонзал зубы в нежную сладкую плоть груши или яблока.

Теперь Честер приходил каждые два дня. Он не задерживался надолго, лишь приносил еду и забирал мусор. И почти не разговаривал, да и Марти тоже не горел желанием, хотя иногда из него вырывались вопросы:

— Что я сделал? Что именно? Объясните, ну, пожалуйста, — в ответ была лишь улыбка, которая пропадала так же быстро, как и появлялась.

— Вы сказали про справедливость. Что мне нужно для этого сделать? — от такого вопроса улыбка задерживалась на дольше.

— Я отсюда когда-нибудь выйду? — улыбка поднималась и уже не опадала.

«Это просто игра, где я не знаю правил, — думал Марти после каждого такого молчаливого ответа. — И пока я не знаю правил, я буду проигрывать».

— Мы тут оба с тобой заключенные, — говорил он своему другу Вуди. Каждый раз он боялся, что Вуди выскочит Честеру под ноги, и тот его раздавит, оставив Марти совсем одного. Но спустя четыре дня после своего появления, Вуди, как обычно, лазая по стенам, добрался до вентиляционного отверстия и, слегка помедлив, нырнул в темноту. Марти ждал минуту, час, в надежде, что Вуди покажет ему свои усики и вернется в их уютное подземелье, но этого не произошло.

— Скажи им, что я здесь! — Марти кричал ему в вентиляцию, ощущая себя брошенным и в то же время радостным за Вуди. Он смеялся как безумный, запрокидывая назад голову и наклоняясь вперед, так что его волосы били ему по глазам, вытирая слезы. Как бы ему хотелось стать маленьким, как в истории про Крошку Нильса Карлсона, дотронувшись до гвоздика и сказав волшебные слова, чтобы помчаться следом за Вуди не оглядываясь. Как бы ему хотелось тоже уйти. Тоже быть свободным.

— Выпусти меня! ВЫПУСТИ! Я тут больше не могу! Слышишь? Я хочу домой! Выпусти меня, ты урод! — слова продирались сквозь страх, подгоняемые злостью, и Марти в равной степени желал быть услышанным Честером и оставить свои крики незамеченными.

— Кто ты такой, чтобы так со мной поступать? Вонючий урод! Ты сдохнешь! Сдохнешь, козел! Ты сдохнешь, я обещаю тебе! Урод! — ярость затмила все чувства. Ярость пустила корни, и тело теперь управлялось только ею. Марти схватил плед и швырнул его в бетонную дверь. Мягкий, он бесшумно упал на пол, подняв вокруг себя облачко пыли.

— Я тебя ненавижу! — следующей полетела подушка, издав два гулких звука — когда ударилась об стену и когда об пол.

— Ты просто жалкий неудачник! — простынь, смятая в комок, взмыла к потолку и пилотировала все туда же на пол, раскрывшись в полете как парашют.

— Хоть бы ты сдох! — матрас Марти оттащил к двери, пнув как следует ногой и отдубасив кулаками по его текстильной поверхности.

Рот жадно глотал воздух, вдыхая его так глубоко, что даже самые дальние туннели легких наполнялись давно позабытым кислородом. Слова накапливались в желудке и с криком вылетали наружу, как пробка из-под шампанского, ударяясь о стены и падая на пол. Все в итоге оказывалось на полу. Предметы, слова, слезы и даже сам Марти. Он свернулся калачиком, прижав ноги к груди, а ладони к глазам, затыкая их, чтобы не плакать.

— Лучше я умру сразу, можно, я умру сразу, пожалуйста, можно, я просто умру, — молитвы срывались с языка, и только после этого Марти их слышал. Он был здесь, в своем теле, и где-то под потолком, вознесясь к нему разумом и наблюдая за корчующимся на полу мальчиком.

— Сдохни, и он все равно победит, — доносилось до него сверху. Разум сопротивлялся. — Ты дашь этому случиться? Вот так вот просто, как сраный опоссум? Ты точно перепробовал все?

Мокрые ладони передвинулись на пол, где к ним прилипли пыль и песок, пока Марти, опираясь на них, вставал на ноги.

— Нет, еще не все. Еще далеко не все, — ответил Марти. Он успел подумать еще немного о том, как сильно Честер пожалеет о сделанном, прежде чем услышал знакомый звук открывающейся двери.

— Господи, что я наделал! — воскликнул его страх. Он потащил Марти к стене, подальше от матраса, на который теперь сыпалась бетонная пыль.

— Что ты там делаешь? — недовольный голос Честера вжал Марти вглубь комнаты еще сильнее. Дверь скромно уперлась в матрас пару раз, а затем одним резким движением нахально сдвинула его в сторону. Честер вошел, отпихивая со своего пути плед. Глаза его пробежались по комнате, задерживаясь на разбросанных по полу вещах, пока наконец не остановились на бледном лице Марти. Взгляд буравил мальчика, пригвоздив к стене намертво, пока руки отыскивали вслепую дверь позади. Громкий хлопо́к затвора заставил Марти подпрыгнуть и моргнуть. Честер снял свой рюкзак, стянув с плеча одну из лямок зеленого комбинезона, в котором он всегда приходил, и двинулся к нему.

— Зачем же ты злишь меня, Марти? — спрашивал Честер, в то время как его рот сложился в улыбку. Шаги медленно сменяли друг друга.

— Я все уберу! — ноги подкосились, и Марти съехал по шершавой стене вниз, задирая об нее нижний конец футболки.

«Господи, не дай ему сделать со мной что-то ужасное. Господи, не дай ему это сделать», — безмолвно шептали губы. Он прижал подбородок к телу и, зажмурившись, накрыл голову руками.

— Хорошо. Вставай, уберись здесь, — так легко и по-доброму сказал ему Честер.

«Это опять игра?» — чуть было не произнес Марти вслух. Он с опаской опустил руки и посмотрел на Честера.

— Ну давай, убирай, — повторил ему тот нетерпеливо.

Марти поднялся. Приставным шагом он двигался вдоль стен, стараясь быть от Честера как можно дальше. Матрас пришлось тащить также по периметру, и теперь он не казался таким уж легким, каким ощущался в порыве ярости. Плед истоптался, грустно красуясь отпечатком ноги Честера, а простынь местами и вовсе посерела. Когда подушка вернулась на прежнее место, Честер вновь заговорил.

— Сегодня пятница, время клуба! — он положил одну ладонь на другую и слегка ими качнул. — Садись, Марти, мы начинаем.

Марти опустился на матрас.

— Я не большой фанат НФ, если ты не знал, — Честер выжидающе посмотрел на Марти. — Ты, наверное, спросишь, почему же тогда я посещал наш дорого́й клуб?

Марти кивнул, предположив в голове — «Чтобы сцапать меня?»

— И я вовсе не выслеживал тебя, Марти, не думай, — Честер внимательно следил за ним и наверняка заметил, как его веки дрогнули, а на шее выступила жилка. — Все дело в моем отце.

«Отце?» — хотел спросить Марти, но Честер его опередил.

— Но это долгая история. Когда-нибудь я расскажу ее до конца, и ты все узнаешь. Сегодня будет только самое начало, — зачитал он пролог.

— То есть я здесь случайно? — вопрос сам вырвался из его уст, и как подброшенная в воздух монетка, заставил Марти подумать о желаемых исходах.

«Если да, то я просто гребаный неудачник, если нет, то я дважды гребаный неудачник».

— О нет, Марти. Ты здесь не случайно. Ты здесь, потому что ты — это ты. И все, что я хочу — чтобы ты это понял, — объяснял Честер с дотошностью учителя начальных классов. — Не почему я притащил тебя сюда, а почему ты ДОЛЖЕН быть здесь.

«Трижды гребаный неудачник», — заключил Марти молча.

— Так вот, — продолжал Честер. — Мы поговорим сегодня о другом. Смотрел ли ты Короля Льва?

— Да, — неуверенно ответил Марти, сконфуженный таким резким поворотом.

Конечно, он смотрел этот мультфильм. Какой ребенок нет? У них с Тони даже была шутка про это. Отец иногда говорил Марти, указывая на его неблагодарность, что все в доме куплено на заработанные им деньги, или короче «Тут твоего ничего нет».

— Если бы Муфаса был моим отцом, он бы сказал: Смотри, Симба. Отсюда и до самого горизонта, всё, на что падает свет — тут твоего ничего нет, — смеялся Марти, и чуть меньше смеялся Тони.

— Что думаешь? Он тебе нравится? — спросил его Честер.

«Ты в игре, где правильный ответ знает только он, — думал Марти. — А может, правильный ответ тот, что ты не выберешь».

— Отвечай, Марти. Только честно, — Честер, как и всегда, подошел к нему вплотную.

— Мне он нравится, — Марти опустил взгляд ему под ноги.

— Нравится, понятно… — произнес Честер, протирая ботинком пыль на полу. — И наверное, ты рыдал как девчонка, когда Шрам столкнул бедного Муфасу с обрыва?

— Нет, — соврал Марти.

— Нет? Ладно. Но тебе ведь было жаль бедного Муфасу? — спросил Честер с интонацией ведущего детских передач.

— Да, — солгать здесь уже не получилось бы.

— И почему же? Почему тебе его жаль?

— Его убили.

— Но Шрама тоже убили. Разве его тебе не жаль? — Честер опустился перед Марти и теперь заглядывал ему в лицо, наклонив голову набок.

— Жаль, — Марти, как мог, прятал глаза. Они его выдавали.

— Не ври мне, Марти, — мужчина схватил мальчика за подбородок и повернул к себе, заставив того судорожно и со свистом вздохнуть. — Правду!

— Не жаль, он это заслужил, — выдавил из себя Марти.

— И чем же он это заслужил? — Честер отряхнул его подбородок будто грязь с руки. — Тем, что просто хотел сделать свою жизнь лучше? Тем, что просто хотел восстановить справедливость? Слышишь, Марти? О какой справедливости я говорю?

— Я не знаю, — вся эта беседа казалась неловкой, детской, и в то же время опасной. Он чувствовал, что ходит по тонкому не натянутому канату, раскинутому над пропастью, готовой в любую секунду его поглотить.

— Не зли меня! — пощечина коснулась лица Марти. — Думай!

Нога соскользнула, и Марти полетел вниз.

Все ПЛОХО, все очень плохо.

— Я думаю, думаю, что он хотел исправить несправедливость, возникшую при рождении. Там говорилось про это. Что он был во всем хуже. Не такой красивый, не такой сильный. Из-за этого вся его жизнь была хуже, — в голове пронеслась мысль «какой абсурд», а затем вторая «если я выберусь живым, к этому мультфильму больше не притронусь».

— Да! Да! Наконец-то! — Честер возликовал, вскочив на ноги. — И после этого, чем же Шрам заслужил смерть?

«Пожалуйста, господи, дай мне выбраться из этой игры», — молился Марти.

— Ничем. Он ее не заслужил, — Марти сделал свой ход.

— Ложь! — Честер занес ногу назад и с силой пнул матрас в то место, куда Марти тут же бросил свой взгляд.

— Нет, это правда! — крикнул Марти таким голосом, которому не поверил бы сам, добавив в сердцах: — Если знаете все сами, зачем спрашиваете?

— Чтобы эти вопросы добрались до твоей тупой головы, Марти! — палец Честера уткнулся ему в темя, постукивая по нему давно не стриженным ногтем.

— Как это вообще связано со мной? — Марти чувствовал, что понимание происходящего было так же далеко, как и его собственная свобода.

Честер отстал от его головы и теперь медленно прохаживался по комнате, заложив руки за спину.

— Я расскажу об этом позже. Пока у меня есть для тебя другая история. Жил-был мальчик. Самый обычный мальчик, с мамой, с папой, которые его очень любили. Этот мальчик радовался своей жизнью. Радовался быть собой. И все у него было хорошо. Пока однажды в их доме не появился еще один мальчик. Это твой братик, сказали ему родители, ты должен его любить. И чем старше становился этот мальчик, тем больше он замечал, что жизнь его становится хуже. Раньше его рисунки висели на холодильнике и казались красивыми, но стоило этому братику повесить свои, как они тут же стали уродливыми. Раньше никто не говорил мальчику, что он уродливый, но теперь он стал чувствовать это постоянно, ведь его братика только и делали, что нахваливали за его прелестное личико. Раньше мальчик любил смотреть телевизор и просто отдыхать, но теперь оказалось, что правильно — это иметь много увлечений и во всех них преуспевать. Все, что было для мальчика нормальным, вдруг опустилось куда вниз. А ведь он не стал хуже. Просто теперь был его младший братик, который все поднимал и поднимал планку. И самое обидное в этой истории то, что братику все давалось так легко, так просто. А мальчик пытался, мальчик старался изо всех сил, но ему было не догнать своего братика. Так его жизнь превратилась в ад, — Честер смотрел на стену, не отрываясь, будто видел там все, о чем рассказывал.

— Это были Вы и ваш брат? — спросил его Марти после долгой паузы. «Молчи!» — прокричал он самому себе.

Честер повернулся к нему сначала лицом, затем плечами, и наконец всем телом. Теперь он выглядел злым, по-настоящему злым.

— И почему же ты так решил, Марти? Расскажи мне, давай! — он медленно надвигался.

«Идиот», — обозвал себя Марти.

— Я не знаю, просто предположил. Обычно все рассказывают истории про себя. Я просто предположил! Честно!

Когда между ними оставалось всего два шага, Честер свернул со своего пути и направился к бетонной двери. Марти облегченно вздохнул в надежде, что тот собирается уйти, и снова напрягся, когда увидел, что Честер всего лишь подобрал рюкзак. Из него он извлек ремень, и Марти чуть было не крикнул ужасные во всех смыслах слова — «Только мой отец может бить меня ремнем». Вместо этого он вскочил на ноги и прижался к дальней стене. Совсем так же, как когда Честер только вошел в комнату.

«Теперь понятно, почему он не отлупил тебя за беспорядок. Он просто оставил это на потом», — с горечью подумал Марти.

— Ты можешь мне врать, Марти, но тогда я все равно тебя высеку. А можешь сказать правду, и тогда, может быть, я не стану, — Честер снова надвигался.

— Я… Хорошо, я скажу. Вы говорили, что Дерек, ну тот, из моего рассказа, похож на Вас. А он как раз как этот мальчик из вашей истории. И все эти слова про Шрама. Я просто. Мне показалось, Вы говорите про себя, — Марти хватал воздух между словами как пловец перед погружением под воду.

— Верно, — закивал Честер. — Теперь ты не врешь.

Он остановился, все еще держа ремень перед собой. Его медная бляшка свисала спереди, угрожающе поблескивая в свете тусклых ламп. На фоне творящегося в голове у Марти хаоса проступила мысль: — «Он держит ремень неправильно. Так бляшка будет попадать прямо в место удара. Это неправильно! Это… слишком. Нужно перевернуть».

— Мой дорого́й брат, — Честер нервно фыркнул. — Такой красивый, такой умный, такой талантливый. Разве это честно, Марти, что кому-то достается все, а кому-то ничего? Разве это справедливо?

— Нет, — ответил тот.

— И как же восстановить эту справедливость? Одна чаша весов полна, а другая абсолютно пуста. Что бы ты сделал, Марти? — он подошел на шаг ближе.

— Я? Переложил бы с одной на другую и… — недоговорил Марти.

— ЭТО ТАК НЕ РАБОТАЕТ! — ремень взметнулся влево, потом снова вправо, пока не ударился металлом об стену, отбив от нее кусочек шпатлевки. Марти подпрыгнул на месте.

— Нельзя перекладывать, можно только забрать, — Честер говорил спокойно, но по согласным, которые он произносил с особой четкостью и нажимом, было понятно — он злился. — Теперь ты понимаешь, что сделал Шрам?

Марти молчал.

— И теперь ты знаешь, что я сделал со своим братом, — Честер улыбался.

— Нет, нет, нет… — Марти замотал головой как болванчик. Глаза открылись так широко, что голубые радужки обрамились белизной вокруг.

«Он убил его, он его убил. Он убийца, и он убьет тебя», — все сомнения, все надежды, все оптимистичные прогнозы рассеялись вмиг.

— Да, Марти. Я вернул себе справедливость. Я убил своего любимого братца, — Честер смеялся, подрагивая мышцами и, казалось, наслаждался страхом и ужасом, которыми Марти наполнил комнату. — А знаешь, как его звали?

Марти все еще мотал головой.

— Марти, его звали Марти, — услышал он до того, как удары градом посыпались на его тело.

«Нужно перевернуть, это неправильно, это слишком», — повторялось у него в голове.

Глава 17

Два мальчика сидели за столом летней веранды, наполненной легким ветерком, солнечным светом и горшками с цветами. Окна занимали бо́льшую часть стен и немного крыши, так что детей не покидало ощущение, что они находятся в теплице. Одному из них, тому, что постарше и повыше, совсем недавно исполнилось восемь. Младшего через пару месяцев ждал его шестой день рождения. Оба были темноволосы, бледны, с яркими зелеными глазами. На этом сходства заканчивались.

Встреть их случайный прохожий где-нибудь на улице или в парке, он бы наверняка приметил и запомнил того, что помладше. Еще совсем юные, не до конца сформированные черты лица уже выдавали в нем богатый потенциал. О таких люди могут невольно подумать — «Мальчик вырастет настоящим красавцем!» Кто-то с радостью, кто-то с завистью, но никто с равнодушием.

Оттого внешность второго блекла рядом с ним и казалась ничем не примечательной. Ни с хорошей, ни с плохой стороны. В глаза бросался, разве что, его орлиный нос, начинающий заметно выступать у самой переносицы, все больше выгибаясь к середине, а затем и вовсе закругляющийся своим кончиком к верхней губе. Повзрослев, он мог бы иметь определенный успех у женщин, неравнодушных к мужественным профилям. Тем, что навевают мысли о греческих богах.

На столе валялись фантики из-под павших в неравном бою конфет и шоколадок. Небольшие прямоугольные кусочки цветной фольги, покрытых с одной стороны тонким слоем белой бумаги. Половина из них все еще была смята, тогда как вторая лежала ровной стопочкой у рук младшего. Он старательно разглаживал чайной ложкой один из фантиков, уделяя особое внимание его нежным краям.

— Зачем тебе этот мусор? — спросил его старший, подбрасывая в кучу цветных комочков еще один.

— Хочу сделать кое-что, — ответил младший. Он посмотрел на брата и улыбнулся ему своими белыми молочными зубами, а затем подвинулся поближе и, чуть наклонившись к столу, тихо прошептал: — Это подарлок. Для папы и мамы.

— Нужен им твой мусор! — старший махнул лежащей на столе рукой, и стопка заготовок рассы́палась по скатерти цветным ковром. Часть упала на пол.

— Рлоорлии! — воскликнул младший и бросился возвращать свои сокровища на место.

Рори, так звали старшего, лишь молча наблюдал за ползающим под столом братом. Он сделал то, что велело его импульсивное сознание, но все еще чувствовал ноющую неудовлетворенность. Когда лицо младшего выглянуло из-под края скатерти, взором устремляясь вверх, Рори увидел его глаза, полные восторга, и чуть приоткрывшийся от изумления рот.

— Ваууу… Как крласииииво! Смотрли, Рлорли! — протянул мальчик, указывая пальцем на потолок.

Рори задрал голову и тоже посмотрел над собой. Солнечные лучи отражались от фольги и разноцветными зайчиками танцевали по потолку. Синие, зеленые, красные, немного желтых и просто белых. Красота, внезапно на него свалившаяся, опустошила мозг от неприятных мыслей, и он лишь подумал о витражах, которые видел когда-то в музее.

— Я прлидумал! Я сделаю даже крлуче! — младший вернулся за стол и уже начал складывать назад собранные фантики.

Внутри у Рори вновь заныло. Он вышел из веранды, оставив брата развлекаться в одиночестве, и поднялся в свою комнату.

— Конечно, ты сделаешь, Марти. И даже круче. И все снова ахнут. Как и всегда, — настойчивые мысли, уже не стесняясь, выплескивались наружу, и Рори с душевной болью смаковал их на языке.

Сколько раз такое уже случалось. И случится снова. Опрокинутая чашка залила листки на столе, окрасив их в желтый, со ржавчиной, цвет — Марти придумал сделать из них пиратскую карту, которая до сих пор гордо красуется на холодильнике. Топча разноцветные листья уже восьмую осень в своей жизни, Рори ни разу не помышлял сделать из них яркие гирлянды, а Марти эта мысль пришла в голову сама и в какие-то пять лет. И это не говоря о многочисленных вопросах, которыми задавался его младший брат, каждый раз поражая всех своим не-такой-как-все.

— А где у нее рлот? — спрашивал он маму, когда та сообщила о болтунье на завтрак.

— Рот? — переспросила она с улыбкой.

— Ну да, рлот. Вот вчерла была глазунья — с глазами! — Марти сложил пальцы на руках в воображаемые очки и приложил их к глазам. — А сегодня болтунья — бла-бла-бла.

Он схватил себя за щечки и потянул их в разные стороны, двигая туда-сюда высунутым языком.

— Марти, ну ты и выдумщик! — хохотал отец.

— Еще какой! — мама тоже смеялась.

— Ха, — выдавил из себя Рори, пытаясь вспомнить в этот момент, смотрели ли когда-нибудь родители на него такими же глазами, что и на Марти.

«Почему не я это придумал?» — эта мысль посещала его все чаще. Он честно пытался отыскать, где бы обогнать брата, как бы опередить его особый ход мыслей, чтобы тоже удивить родителей. Удивить себя. Доказать себе. Кроме зависти, пожирающей его тело, он боялся, что все это ему не кажется, что все это правда. Что Марти просто родился таким, с форой в тысячу очков, которых ему никогда не набрать.

Он лежал на кровати и думал, что бы предпринять в этот раз, чтобы выиграть брата в этой гонке, о которой тот даже не подозревал. Кучка конфет все еще шуршала у него в кармане, упрашивая его разделаться с ними. Через пару минут от них остались лишь фантики, которые Рори скатал в рыхлые шарики и раскидал по комнате.

— Что же ты все-таки придумал с этими фантиками? — думал он о брате. — Что же это, чего мы еще не видели?

Рори резко поднялся. Идея, настоящая и спасительная, зажглась у него в голове как маяк, осветив выход:

«Если я сделаю из них что-то быстрее Марти, то все будет выглядеть так, будто он просто за мной повторил».

Фантики переместились с пола на стол и вскоре превратились в ровную стопку прямоугольных кусочков. До этого момента Рори знал, что нужно делать, но зайти дальше ему не позволяла его спящая фантазия.

— Ну, пожалуйста, ну давай же, — Рори стучал себя ладонью по лбу, не отрывая глаз от фольги, и надеялся, что его вновь осенить. Он немного подвинулся на стуле, и солнечный зайчик прыгнул ему на глаза, заставив зажмуриться и улыбнуться. Фантики разбросались по столу, и его снова поглотила красота.

— Вот бы мама с папой увидели, — подумал он, мечтательно разглядывая потолок комнаты. — Стоооп!

Уже через минуту Рори вырезал флажки из фольги и нанизывал их на нитку, создавая самую настоящую цветную гирлянду.

— Лучше, чем твоя, — шептал он себе под нос, вспоминая поделку Марти из кленовых листьев. Через десять минут его собственная была закончена, и Рори немедленно спустился вниз.

— Папа, мама, смотрите, что я сделал! — родители сидели в гостиной и теперь смотрели на растянутую между рук Рори нитку, оторвавшись от своих прежних занятий. Папа отложил в сторону книгу, а мама журнал.

Находясь на пороге своего 45-летия, отец уже успел обзавестись ранней сединой, и это было единственным, что выдавало его возраст. А над мамой, казалось, время и вовсе было не властным.

— Красиво! — закивал отец и подозвал к себе сына поближе. — Это фольга?

— Да! Фантики из-под конфет. Это я придумал, — щеки у Рори покраснели, то ли от вранья, то ли от стыда. Но чувства эти быстро прошли, и он почти убедил и самого себя, что и вправду придумал все сам. — Пойдемте на веранду, нужно солнце, а здесь темно. Я вам покажу!

— Ну хорошо, — согласилась мама и, строго посмотрев на отца, подняла и его.

За столом все еще сидел маленький Марти, но его присутствие Рори совсем не пугало. О фразу «Я сделал это первый!» разбивались всякие опасения, и он с улыбкой и без тени сомнения шагнул на веранду.

— Марти, что это? — воскликнула мама, как только ее взору открылась поверхность стола. Она подошла к младшему поближе и дотронулась до его макушки. Глаза ее светились.

— Ого! — подоспевший на возгласы отец тоже прильнул к столу. — Сынок, иди сюда, смотри! — подозвал он Рори, аккуратно направляя его за плечи в пространство перед собой. Тот послушно подвинулся, и улыбка спала с его лица.

— Это рлоза, — огласил Марти. Он продолжал прикреплять к ней последний лепесток, нежно закругляя его конец своими малюсенькими пальчиками: — Я отклеил бумажки, теперль фольга хорлошо гнется, — он указал ладонью на кучку белой полупрозрачной бумаги.

— Как ты? Красота! Как настоящая! — слышал Рори из уст матери.

Слышал то, что никогда не слышал в свой адрес. Искреннее, неподдельное, трудно сдерживаемой восхищение. Он знал, всегда знал, что их любовь его берегла, а поэтому вся сказанная в его сторону похвала была сильно преувеличенной и раздутой. Сказанная ему, но не Марти. С Марти им не хватало слов.

— Марти… — вот и сейчас отец не знал, что сказать.

— Еще можно сделать так, — Марти поднял руку с цветком и направил его поближе к окну. Лучи, заботливо собранные немного изогнутым стеклом, заиграли на лепестках, переливаясь всеми цветами радуги, и затем перекинулись на потолок: — Смотрлите!

И все вскинули голову. И мама, и папа, и Рори. И все увидели ту красоту, которую он так хотел им показать. Так хотел сотворить для них. А еще больше — стать в их глазах ее создателем. Но зайчики слушались Марти и его чудесного цветка, а не ставшее теперь таким жалким творение Рори.

— Марти… — на выдохе протянул отец. — Как ты до этого додумался?

— Это мне Рлорли помог! — Марти передал цветок матери и слез со стула.

Он протиснулся между ним и столом, прошелся по ногам мамы, обтирая подол скатерти, и чуть было не упал. Все, чтобы поскорее обнять брата.

— Какой ты хороший, Марти, — отец нежно погладил малыша по голове. — Ты тоже молодец, — вручил он Рори утешительный приз. Крепко приобняв его за плечи, отец даже не заметил, как их трясет от злости.

— Ты тоже… тоже… всего лишь тоже молодец, — будет шептать Рори себе перед сном.

Глава 18

Дженни повесила трубку. Похоже, уснуть этой ночью ей все-таки не удастся.

— Тони пропал… Тоже, — обронила она, все еще держа руку на телефоне. Мозг, занятый перевариванием новой информации, не подавал сигналов для следующих действий. Время, казалось, тоже замедлилось. Не остановилось, разве что, только сердце, которое, наоборот, забилось почти так же быстро, как восемь недель назад. И если тогда Дженни столкнулась с этим впервые, имея возможность упасть на подстилку из надежд и иллюзий, сейчас такого шанса у нее не было.

«То, что пропал еще один мальчик — это плохо. То, что это Тони — хуже вдвойне, — размышляла Дженни, медленно отходя от телефона. — Еще ведь именно сейчас».

От этих мыслей в голове было звонко, будто они бились монетками о стенки медного чана, пытаясь выбраться из западни. Каждый следующий звенящий удар складывался с предыдущим, все больше разгоняя пробудившуюся тревогу. Тревогу-опасность, а не тревогу-предвкушение, которая теперь ушла, уступив место куда более мучительному чувству.

«Что если он что-то знал, и поэтому его…» — что именно, Дженни не решалась произнести даже в мыслях.

«Что, если Тони забрали вместо Марти? Тогда Марти может быть уже…» — она ускорила шаг и, вместе с тем, и дыхание.

К своему стыду, оценивать эти два предположения она могла только по шкале шанса найти Марти, найти его живым, поэтому именно второе заставило ее со всех ног направиться к спальне родителей. Поворачивая ручку их двери, Дженни задалась вопросом, не слишком ли она торопится, но быстро отмела его, предоставив ответ судьбе.

— Мам? — тихо позвала она в темноту. Никто не отзывался. Дженни открыла дверь полностью, и теперь ее длинная тень падала на кровать родителей, покрывая их мрачным силуэтом.

— Мааам… — сказала она чуть громче. Тень на одеяле зашевелилась, изгибаясь причудливыми волнами, пока наконец вновь не замерла.

— Дженни? — ответила ей мама. Она уже выбралась из-под одеяла и спешно шарила ногами по полу в поисках тапочек. Халат висел на спинке кровати, поэтому его она нашла без труда.

— Пойдем, — она подтолкнула дочь к коридору и потянула дверь на себя, зажимая в ладони повернутую ручку. Только когда ребро двери плотно примкнуло к проему, мама аккуратно вернула ручку в нормальное положение, до последнего стискивая ее пальцами.

— Что случилось? — спросила мама шепотом, потирая раздраженные от света глаза. — Сколько времени?

— Около часа. Мама, мамочка, звонила миссис Гленн, мама Тони. Он… он… — неожиданно для себя Дженни заплакала. — Он пропал, мамочка.

— Боже мой, — мама оторвала правую ладонь от глаз и прикрыла ею рот. — Ты уверена?

— Да, — ответила Дженни.

Она переступила с ноги на ногу, пульсируя сжатыми в кулаки руками, а потом резко бросилась к матери, обняв ее за махровый зад. Здесь, уткнувшись лицом в мягкий, как подушка живот, она дала себе волю и вовсю разрыдалась. Шелковистые ворсинки халата то и дело забивались в ее открытый от бесшумного крика рот и быстро становились мокрыми.

— Боже мой, — все повторяла мать, глядя не на Дженни, а куда-то перед собой.

Рука не сходила с ее лица, собирая в себя все сказанные слова. Дженни громко всхлипнула, стиснув мать еще сильнее, и та в конце концов обратила на нее внимание.

— Пойдем на кухню, — также шепотом скомандовала она, приобняв дочь за плечи. Правая нога матери то и дело задевала левую ногу девочки, но Дженни жалась к ней только сильнее.

— Расскажи, что точно сказала миссис Гленн? — уже нормальным голосом спросила мама. В чайнике еще была вода, поэтому его сразу поставили на плиту, сняв предварительно свисток с носика. Мягкий шум струящегося газа и сине-красные язычки пламени возымели успокаивающий эффект, и Дженни, забывшись на мгновение, вдруг представила, что они с мамой просто решили попить на ночь чай. Но ощущение это быстро улетучилось, оставив после себя лишь горечь происходящего.

— Она сказала, что пришла со смены, только что, а Тони дома нет, — Дженни стояла перед сидящей на стуле матерью и теребила подол ее халата. Ей не хотелось отпускать ее ни на секунду, боясь, что тогда вся эта непосильная ноша свалится ей на плечи.

— Почему она нам позвонила? — продолжала мама.

— Я звонила им сегодня, хотела у Тони спросить про рассказ. Помнишь, я говорила, что он мне дал этот листок, — ответила Дженни.

Она ждала, что после ее слов мать тут же вскочит на ноги, разглядев связь между этими двумя событиями, но та лишь поправилась на стуле, не отрывая глаз от точки где-то на лбу у Дженни.

— Понятно, — безразлично произнесла мама.

— Она сказала, что позвонить в полицию прямо сейчас, — добавила Дженни.

— Понятно, — повторила мама.

«А мы вот не позвонили вот так вот сразу. Чего мы ждали, мамочка? Дождя?» — Дженни не выпустила этих слов наружу. Но когда глаза матери метнулись вниз, а затем куда-то в сторону, блеснув росой, на Дженни нахлынуло откровение — мама думала о том же самом.

— Да, это правильно. После Марти. Теперь все знают, что что-то может случиться, — она вновь поправилась на стуле и, сложив на груди руки, уставилась на свои тапочки, кивая в такт слов. — Мы не знали.

«О нет, мамочка, проблема была не в этом», — заметила про себя Дженни.

На плите затрясся чайник, недовольно постукивая крышкой и свирепо выпуская пар из своего стального хобота. Мама повернула ручку, и он быстро затих, продолжая источать горячие волны. Когда ромашковый отвар заполнил собой две чашки, она снова уселась за стол, пододвинув одну из них поближе к Дженни. Эти чашки Дженни не любила — даже пустые они были довольно увесистые, а толстые, почти с палец стенки не давали обхватить их губами как следует.

— Ты его знала? Он мог просто убежать из дома? — спросила мама, пригубив перед этим немного чая.

Знала?

Дженни не понравилось ни прошедшая форма этого слова, ни предположение, сделанное матерью.

— Нет, не мог, — коротко ответила она, снова подумав. — «О нет, мамочка, проблема была не в этом».

Сказать, что она знала Тони, и знала хорошо, Дженни не могла. Он существовал в ее жизни, казалось, всегда, как телевизор или телефон. Но если кто-нибудь спросил бы ее, знает ли она, как устроены эти механизмы, ответа бы не последовало. Также и с Тони — она знала о нем, но не знала его.

Очевидным казался лишь тот факт, что с Марти они были весьма похожи. Разве что Тони вел себя куда веселее и жизнерадостнее. Если им и случалось быть вместе, деля на троих какую-нибудь шутку, смех Тони лился чистым мощным потоком из самого сердца, тогда как у Марти он будто смешивался с ручейками грусти и тихой печали. А может, думала она, все это ей просто мерещится. Дорисовывается ее воображение, подначиваемым картинками из жизни брата за стенами дома.

«Как ты можешь оставаться таким веселым, Марти? После всего», — невольно размышляла она, глядя на смеющегося брата, и уже ее собственный смех разбавлялся печалью.

А смеялись они часто, ведь Тони любил пошутить, и когда он это делал, покидать его совсем не хотелось. Никому. Примерно год назад, летом, у кинотеатра к ним подошла девчонка, и Дженни готова была поклясться, что та не спускала глаз с Марти. Ее самое непредвзятое, беспристрастное и объективное мнение, которое она только могла предоставить, будучи его сестрой, не могло не подметить, что Марти нравился девочкам, нравился им внешне.

«Вот бы и мне такой стать», — была ее первая мысль, когда та девочка поравнялась с ними. Ее смуглая гладкая кожа переливалась на солнце золотистыми блестками, а теплые карие глаза и вовсе сверкали сами собой. Небольшой ветерок подхватил ровные пряди ее волос, и они заструились нежными волнами темного шоколада. Одна из прядок прилипла к губам, покрытым малиновым блеском, так напоминающим Дженни леденец.

— Привет! — девочка подошла со стороны Марти и слегка задела его плечом. Она была заметно выше его, но чуточку ниже Тони.

— Привет, — сказал Марти, отпрыгнув назад от неожиданности и чуть не наскочив на Дженни, которая как завороженная махала рукой.

— Этот день уже не станет лучше! — воскликнул Тони, притянув на себя взгляд их новой знакомой. — Я Тони, а это Марти и его сестра Дженни.

— Я Энн, — девочка улыбнулась, подмигнув ему маленькой ямочкой на левой щеке. — Вы на какой фильм?

— На самый лучший, — тихо сказал Марти, но Энн, стоявшая рядом, его услышала.

Она снова посмотрела на него, продолжая улыбаться белоснежными зубами, но теперь ее брови нахмурились и выражали озадаченность.

— Ловушка для родителей? — спросила она.

— О боже, — пробормотал Марти себе под нос. Он поджал губы и легонько потряс головой из стороны в сторону.

— Марти! — шикнула на него Дженни.

Обстановку разрядил Тони.

— Простите моего друга, вкусы у него специфические. Но угадать название все же придется. Я помогу, — он отошел от них на пару шагов и принялся исполнять свое представление. Скрестив перед собой руки в виде буквы Х, он выжидающе посмотрел на Энн.

— Тони, ты серьезно? — усмехнулся Марти, закрыв лицо ладонью. Дженни залилась смехом.

— Что? Даже не знаю, — ответила Энн все еще смущенно, но лицо ее заметно расслабилось и повеселело.

— Ну хорошо, а так? — Тони достал из кармана воображаемый фонарик и, щелкнув им пару раз, посветил сначала себе в лицо, а потом по сторонам, следуя с наигранным любопытством за невидимым светом.

— Истина где-то рядом, — он направил луч фонаря на Энн. — Агент Скалли, я нашел ее, — сказал он в несуществующую рацию.

— Я поняла, я поняла. Секретные материалы, — сказала она сквозь смех, махая перед собой руками. Тони подошел к ней поближе.

— Я хочу верить, — прошептал он, не отрываясь от теплых карамельных глаз. Энн залилась краской.

«Дурак ты, Марти», — подумала про себя Дженни, когда увидела, как тот, смущенно отвернувшись от них, округлил глаза и посмотрел на нее с удивлением и улыбкой. Да, она была полностью объективной. Хоть Тони и не обладал яркой внешностью, цепляющей из толпы взгляды, он умел, именно умел, нравится девочкам. В отличие от Марти.

— А там есть девочки твоего возраста? — спрашивала она его как-то раз после клуба.

— Неа, там только взрослые, — сообщил ей Марти и, усмехнувшись, спросил: — А чего тебе?

— Проооосто, — протянула Дженни, хитро улыбаясь. — Представь как круто!

— Ну да… — Марти безрадостно улыбался. — Вообще, — глаза его на секунду вспыхнули, но затем вновь погасли. — А, неважно.

— Ну расскажи, расскажи! — заклянчила Дженни. Она сидела на полу его комнаты и раскачивалась взад-вперед, повторяя: — Расскажи, расскажи!

— В школе мне уже нравится одна девочка, — смущенно ответил Марти. Теперь улыбка на его лице сделалась искренней, хоть и немного придурковатой.

— Кто? — выпалила Дженни, вскочив на колени.

— Не, я тебе не скажу. Ты будешь ходить и пялится на нее, я тебя знаю! — засмеялся Марти, розовея на глазах.

— Ну Мартииии, ну кто это? — Дженни поднялась на ноги и набросилась на его плечи. — Ну скажи, ну скажи!

— Ладно, ладно! Но это только тебе! — предостерег ее Марти, сдавшись под несдерживаемым натиском.

Только мне! — повторила про себя Дженни.

— Она из параллельного класса. Венди Смит, — быстро сказал Марти. Щеки его запылали алыми пятнами.

— Ааааа, это та, — Дженни осеклась на секунду, но затем продолжила. — С большими очками.

— Нормальные у нее очки, — Марти кинул в нее подушку.

Поймав ее лицом, Дженни захохотала.

— А почему она тебе понравилась?

— Не знаю, — начал Марти. — Видел, что она часто читает на переменах. Еще видел у нее футболку «Я не хочу верить, я хочу знать», — он мечтательно перевел взгляд на потолок, устремляясь в чертоги памяти, где бережно хранил образ Венди.

— Ваааау! — Дженни тоже ушла в свое воображение. — Ваааууу!

Через несколько секунд их молчаливого транса она вновь засы́пала его вопросами:

— Ты с ней говорил уже?

Марти приподнял уголок рта, улыбнувшись правой половиной лица, но в остальном скривился, будто вспомнив что-то неприятное.

— Не спрашивай, — он нервно засмеялся. — Один раз говорил.

— Расскажи, расскажи! — принялась за свое Дженни.

— Ладно, — Марти не дал себя долго упрашивать. Ему и самому хотелось поделиться своими любовными переживаниями: — Один раз в столовой. Она читала Игру Эндера.

— О нет, — произнесла Дженни обреченно.

— Вот. И я так подумал. Я, наверное, слишком пялился, и она это заметила. Она такая Что? Я растерялся, понимаешь? — рассказывал Марти, а Дженни увлеченно кивала, впитывая все происходящее и ушами, и глазами.

— Я не хотел. Короче, я сказал ей, что это Хорошая книга, — Марти обессиленно засмеялся.

— О нет, — повторила Дженни. — А что она?

— Она сказала, что пока на середине, и пока ей НЕ НРАВИТСЯ! — Марти глубоко выдохнул, осунувшийся. — В общем, еах.

— А что дальше?

— Я ей сказал Извини. И ушел как дурак. Даже не поел тогда.

— Ну, — Дженни искала слова. — Не так плохо. Зато ей тоже не нравится Игра Эндера.

— Зато она думает, что мне нравится.

— Еще раз с ней поговори. Чего ты боишься? — посоветовала ему Дженни, хотя прекрасно знала, чего ее брат так боится.

— Да все уже, поздно, — ответил он, опустив взгляд себе под ноги.

— Ну не знаю. Мне кажется, все нормально, — Дженни пыталась его подбодрить, но подсказать что-то сто́ящее уже не могла. — А что тебе еще в ней нравится?

— Дженни, отстань, — его рот снова расплылся в улыбке.

— Ну расскажи, ну Марти! — подпрыгивала Дженни, ударяя ладонями по подушке. — Я не отстану!

— Да уж, — в предвкушении ответа, Марти уже вовсю сиял. — Не знаю даже, как-то в целом. Как она себя ведет — как будто все время в своих мыслях. Ничего не замечает вокруг. Как будто она одна в этом мире. Иногда она ходит в наушниках и подпевает. Только слов не издает, просто рот открывается. Пару раз видел, она пританцовывала. Так смешно.

— Марти… — потянула Дженни. — А что тебе нравится в ней внешне?

— Всё, — Марти совсем разговорился. — Помнишь, в Назад в будущее его мама в 50-х носила юбку с жирафами? Тебе еще понравилось очень.

— Да, да, помню! Классная! — закивала Дженни.

— Она носит похожие, только с футболками. И прическа у нее тоже, как будто из тех времен. Вообще, она красивая, мне кажется. Волосы такие волнистые и светлые. У глаз она рисует маленькие звездочки или листики. Очень красиво. А, еще носки! Такие цветные с рисунками. Видела? — Марти больше не находился в своей комнате. Сейчас он был в школе, на перемене, где по шумным коридорам ему навстречу плыла Венди, завораживая его своей красотой.

— Нет, не замечала, — голос у Дженни стал больше грустным, чем задумчивым. Она смотрела на брата уже без смеха и чувствовала возникшую откуда-то печаль.

«Так ты выглядишь, Марти, когда влюблен?» — думала она про себя.

— Иногда она красит глаза и прядь волос в какой-нибудь одинаковый цвет. Очень красиво. И браслетов у нее столько, что не видно рук. Всякие ленточки и бусы. Мне кажется, она их сама делает, — все не останавливался Марти.

— Ясно. Здорово, — прокомментировала Дженни, вставая с ковра. — Я пойду, а то мне там еще надо, — она махнула рукой в сторону двери.

— Ладно, — произнес Марти сконфуженно. Глаза его, только что светящиеся ярче луны, теперь потухли: — Как думаешь, мне с ней поговорить еще раз? Думаешь, стоит?

Дженни смотрела в его синие радужки и осознавала, что вопрос этот оказался слишком сложным для нее. Что-то сопротивлялось ее доброй воле. Что-то неприятное, чуждое и совсем новое.

— Да, конечно. 100%, — она прогнала это чувство.

«Я так хочу, Марти, чтобы ты был счастлив», — думала она про себя. — «И если эта Венди заставляется твои глаза так сиять, то я буду только рада».

Звонкий звук стучащей об стекло ложки выдернул Дженни из ее мыслей. Мама размешивала чай.

— Иди спасть, Дженни, — сказала она, когда поймала на себе взгляд дочери.

— Что? Нет! Я сейчас все равно не смогу уснуть. Давай позвоним офицерам еще раз? — ответила Дженни. — Я так боюсь…

— Мама Тони, наверное, уже позвонила. Зачем нам их беспокоить? — не дала ей закончить мать.

— Мам, ты разве не понимаешь? — начала было Дженни, но та ее снова перебила.

— Что еще? — рявкнула она громко и раздраженно. — Что ты придумала?

Внутри у Дженни все вновь оборвалось, проваливаясь даже глубже, чем до их чайных посиделок, а в возникшие пустоты хлынули воспоминания, холодным потом прокатываясь по спине.

«Марти больше не вернется, мы должны его отпустить», — голос матери звучал у нее в голове.

— Мам, что если Тони забрали вместо Марти. У нас же тогда осталось так мало времени. Нужно прямо сейчас его спасать. Позвоним офицерам, пусть прямо сейчас поедут. Чего ждать? — Дженни не оставляла попыток достучаться до матери.

— Тони забрали вместо Марти? Дженни, что ты опять несешь? Куда? Ты знаешь адрес? Знаешь точное место? Куда они поедут? — мать говорила заметно тише, но все еще сердито.

Ноги ее нервно дергались, отбивая чечетку, пока наконец с левой ступни не слетел тапочек. Он, как нарочно, упал подошвой кверху, и ей пришлось почти слезть со стула, чтобы вернуть его на ногу.

— Но имя… — снова начала Дженни и снова была перебитой.

— Какое имя, Дженни? Какой-то листок, какой-то рассказ, о котором знаешь только ты, какое-то имя, все это, зря мы все это затеяли, — мама продолжала хмуриться, но теперь к ее голосу добавились нотки усталости и безысходности.

— Мам, ты чего? — все, что смогла выдавить из себя Дженни, бросив руки висеть вдоль туловища.

— Ничего! Я ведь говорила, — мать с силой сжала ложку в кулаке. — Я ведь почти…

«Почти смирилась», — закончила предложение Дженни.

— Тони! Тони дал мне этот листок! И теперь он пропал! Разве это не странно? Мааам! Мааам! Ну скажи мне, ну разве это просто совпадение? — она снова плакала и больше не сдерживала себя.

— Тише! — шикнула на нее мать. — Разбудишь отца.

— И что? И разбужу. Он, в отличие от тебя, не думает, что Марти уже УМЕР! — кричала Дженни.

— Не говори так! — крикнула на нее мать, тоже позабыв говорить потише.

— А что? Ты ведь так и думаешь? МАРТИ УМЕР! МАРТИ УМЕР! Скажи это сама, мам! — Дженни уже не видела, куда идет. Слезы застилали глаза, и все, на что еще можно было ориентироваться, схлопнулось до двух кухонных светильников. Двух мерцающих желтых пятна.

— Закрой свой рот! — расплывчатый силуэт перекрыл один из них, потихоньку превращаясь обратно в маму.

— Тони пропал, мам! Именно сейчас! Как ты это объяснишь? — спрашивала ее Дженни.

— Хватит орать! — мать озиралась на входную дверь кухни. — Я не знаю. Может, он вернется к утру.

— ГОСПОДИ! ОПЯТЬ! — вовсю закричала Дженни. Она отошла к стенке и снова вернулась. Кулаки ее были плотно сжаты, изредка вздрагивая от нервного спазма: — Какая ты…

— Какая? — грозно спросила мать, тряся перед собой указательным пальцем. — Давай, скажи!

— Тупая! Дура! — с выпадом ответила Дженни, но на всякий случай отошла от нее подальше. — Тупая дура!

На мгновенье лицо матери обмякло, будто еще секунду, и она упала бы в обморок. Но затем оно вновь напряглось, подчеркивая почти каждую морщинку, кроме тех, что были от смеха, пока наконец не собралось в гримасу неприкрытой злости. Мать надвигалась.

— Дженни… Не смей… так… со мной говорить! — прошипела она сквозь плотно сжатые зубы.

— Я тебя ненавижу! — Дженни отходила назад, выгибаясь вперед шею и выкрикивая проклятия. — Лучше бы вы вместо Марти…

— А ты думаешь, я бы этого не хотела? — внезапно, глаза матери изменились, перестав быть частью ее гневной маски. Теперь, смотря на Дженни сквозь прорези, они сочились слезами, болью и горем: — Я бы все отдала. Но, Дженни, нужно мыслить логически. Нельзя сходить с ума!

— Я не сошла с ума! Все логично, как ты не видишь? Марти писал рассказы, они были, правда! И никто, НИКТО, про них не мог знать. И тут Тони находит человека, который ЗНАЕТ! И после этого он ПРОПАДАЕТ! Как такое возможно? — Дженни перестала пятиться назад.

— Говорю же тебе, дождемся от Тони вестей. Может, он не пропал, — голос матери стал мягче. Она бесшумно плакала.

— Господииии… — тихо простонала Дженни.

— Может, он не пропал. И потом, только ты знаешь про эти рассказы, — сказала мать осторожно, будто прощупывая почву перед собой.

— Ты мне не веришь? — Дженни напряглась, вытянувшись как тростинка. Кулаки снова сжались.

— Верю, Дженни. Но ты сама можешь ошибаться, — ответила мама совсем мягко, почти ласково.

«Могу ли я?» — подумала Дженни, но вслух сказала.

— НЕТ! Этот рассказ написал Марти! Сам! И точка!

— Дженни, я больше не могу, — мать вернулась к стулу и обессиленно упала в него. — Я больше не могу.

— Папа? — воскликнула Дженни, когда вдруг заметила его в дверном проеме. Мама тоже повернулась, но не нашла сил что-либо сказать.

— Что случилось? — он все еще был сонный. — Что за крики?

— Дорого́й… — начала было мать, но теперь уже Дженни перебила ее.

— Папа, Тони пропал! — закричала она и ринулась к нему. Но по виду он не воспринял эту новость с должным интересом. Лишь надвинул на глаза брови и сложил на груди руки.

— Тони? Это друг Марти? — переспросил отец.

— Да! Который еще мне листок с рассказом передал. С Мартиным рассказом, — с нажимом ответила Дженни. Она устала. Устала повторять это так часто за день, и уже не ощущала внутри себя надежды.

— И вы решили обсудить это тут без меня? — оправдал ее ожидания отец.

— Мы просто не хотели тебя зря беспокоить… — начала было мать.

— Ясно, ясно, — прервал ее отец, приказывая рукой остановиться.

Он молчал, пытаясь уяснить услышанное. Веки его редко, но быстро моргали. Наконец, он спросил:

— И он пропал именно сейчас?

— Да! Именно сейчас! Это ведь странно?! — маленький лучик света засиял в ее сердце, и Дженни снова подскочила к отцу. — Давай позвоним офицерам! Вдруг завтра будет уже поздно!

— Офицерам? Зачем? Сообщить о Тони? — снова задал вопрос отец.

— Нет, его мама сама позвонит. Уже позвонила, наверное, — ответила Дженни.

— Ясно, — произнес отец и еще больше нахмурился. — А когда он пропал?

— Сегодня вечером. Она пришла со смены домой, а его нет. Позвонила нам, так как я из-за рассказа ему звонила. Сказала, что тут же сообщит в полицию, — быстро описала события Дженни. Сегодняшний день научил ее кратко формулировать мысли.

— Ясно, — сказал он, глубоко вздохнув. Пряча глаза от Дженни, отец добавил: — Может, он вернется еще. Мало же времени прошло.

Дженни снова стукнуло.

«Господи… — думала она. — И он туда же».

— Папа, Тони не мог сбежать, он же как Марти. С ним что-то случилось. И это что-то связано с Марти. С рассказом. С именем. Понимаешь? — объясняла она ему как ребенку. — Нужно срочно что-то делать!

Слушая ее, отец смотрел куда-то рядом с Дженни, но затем, буквально на пару секунд, одарил ее холодным и все еще сонным взглядом. Подойдя к холодильнику, он извлек из него бутылку водки.

— Ты что делаешь? — рявкнула на него мать, привстав со стула.

— Пааап! — протянула Дженни.

— Тихо! — гавкнул он на них. — Я не могу соображать из-за этих ваших. Не орите!

Он наполнил стакан до половины и быстро опустошил его. Затем повторил. Все это время Дженни с ужасом наблюдала за происходящем, то и дело теряя пол под ногами.

«Марти, что мне делать?» — думала она.

— Пап? — тихо позвала Дженни.

— Подожди! — отмахнулся от нее отец.

Он замер, смотря куда-то под стол. Затем продолжил:

— Я долго думал, Дженни, и мне вся эта история с рассказом не нравится.

Дженни посмотрела на мать в надежде получить поддержку, но та лишь беспомощно наблюдала, все еще сидя на стуле и сжимая ложку в руках.

— Я не против, что офицер завтра опросит этого человека. И, скорее всего, ничего не найдет. Рассказ, хах, — он усмехнулся. — И тем более никто. Никуда. Не поедет сегодня среди ночи. Тем более все будут заняты поисками этого Тони. Так что все! Иди в свою комнату!

Дженни показалось, что горячая кровь отхлынула от тканей и опустилась на несколько дюймов вниз, оставив все тело прозябать от холода. Кухня удлинилась, и мать с отцом, стоя́щие по другую ее сторону, отдалялись все дальше и дальше.

— Мам, пап, — Дженни протянула к ним руки. — Неужели вы так просто сдадитесь?

— Дженни… — мать вернулась в разговор. — Ты еще слишком маленькая, чтобы нас понять.

— Понять? Вас? Вам просто плевать! Вам все равно на Марти! Что ты там говорила? Я бы все отдала, я бы все для Марти сделала. Ну так сделай! — кричала Дженни.

— Если в этом есть смысл! А то, что ты предлагаешь просто… — спокойно отвечала мать. Казалось, она вот-вот уснет.

— Я тебя ненавижу! — ответила ей Дженни.

Отцовский кулак стукнул по столу.

— Живо. В свою. Комнату. Мы дождемся завтра, поняла? И только попробуй что-нибудь учудить! — проскрипел он зубами, смотря ей прямо в глаза. Сосуды на белках залились красным, и он вновь стал полностью собой. Тем Вторым, которого Дженни так не любила.

— Иди, Дженни, — тихо добавила мать.

— Вы! Вы… никогда вас не прощу! — злость не дала ей вновь заплакать.

Убегая, Дженни изо всех сил хлопнула дверью, но на лестнице все же обернулась, в страхе увидеть разъяренного отца. Никто ее не преследовал.

В комнате она бросилась на кровать, зарывшись лицом в подушку, и в который раз за день снова разрыдалась.

— Где же ты, Марти? Где же ты, Тони? — шептала она в темноте, глотая скатывающиеся по щекам слезы. Ей вдруг подумалось, что Тони, в отличие от нее, возможно, уже знает, где Марти. Знает, что с ним случилось. Знает, кто это сделал. Знает, жив ли он. На один ужасный миг к ней подступила зависть.

Засыпая, Дженни с горечью представила, как скоро будет клеить листовки с Тони, и как они оба будут смотреть на нее своими смеющимися, полными жизни глазами.

«Ты обещал мне, Тони, что Марти вернется. А вместо этого пропал сам», — была ее последняя мысль в ту ночь.

Утром она проснулась поздно. И хоть злость на родителей все еще сковывала ее по рукам и ногам, Дженни сразу же спустилась вниз. Они сидели на кухне, оба взлохмаченные и встревоженные. И ей хватило одного лишь взгляда, чтобы понять — что-то тут не так.

— Что случилось? — спросила она их осторожно.

Услышав ее, мать резко обернулась. Красные, но уже просохшие от слез глаза теперь опухли, разгладив морщинки под ними. Казалось, она слегка помолодела. В руках мама держала носовой платок, изрядно намокший и грязный. Дженни заметила, как его мягкие края чуть сотрясаются, подрагивая, и только после этого поняла — это дрожала ее мама.

— Мам? — переспросила Дженни уже с тревогой.

— Тони нашли, — тихо произнесла мама.

— Тогда почему ты плачешь?

Глава 19

Лампы все никак не желали гаснуть, вынуждая Марти натянуть на голову плед. Но колючие ворсинки жги кожу, напоминая о себе при каждом движении, так что скоро ему пришлось отказаться от этой идеи. Осторожно, будто лежа на кровати из острых гвоздей, Марти повернулся к стене и крепко зажмурил глаза. Он надеялся побыстрее уснуть, чтобы единственное доступное ему обезболивающее наконец подействовало. Но сон, этот сладкий мир грез, все не наступал.

Никогда раньше Марти не чувствовал себя так паршиво. Набухающие на спине и руках гематомы пульсировали вслед за биением сердца, заглушая его равномерный стук. Как корни деревьев, они проникали в плоть все глубже, нещадно поглощая в себя новые ткани и мышцы.

Мозг не задавал лишних вопросов. Он не спрашивал — за что. Не спрашивал — почему. Не пытался обсудить будущее и не рылся в прошлом. Мозг просто замер, безвольно плывя по рекам страданий, стараясь не тревожить их нежные берега. Пусть и ненадолго, а, возможно, и взаймы, но он сумел приспособиться, и, к счастью Марти, не пытался осмыслить весь происходящий ужас.

Все, что хотел сейчас Марти — это уснуть. Хотя бы на пару часов перенестись из своего подземелья куда-нибудь в другое место. Домой. В свою комнату, которая часто ему снилась. К Дженни. К Тони. В школьный двор, где на ступеньках кто-нибудь да сидел. На Арракис, эту песчаную жаркую планету. На мосты, достающие до небес и уходящие вдаль. Пусть даже будут лестницы, по которым невозможно ходить. Все что угодно, но только не здесь!

На плече заныла шишка. Сверху на нее давил Марти, а снизу подпирал жесткий матрас. Ему пришлось перевернуться, и теперь другие, те, что были на спине, дали о себе знать, окончательно спугнув блуждающий где-то рядом сон.

Не двигаясь и почти не моргая, Марти уставился в потолок. Слезы, еще теплые у уголков глаз, скатывались прохладными дорожками по вискам, чтобы затем запутаться в кудрявых волосах. Они лились сами, непроизвольно, выжимаемые дрожащим от ужаса подсознанием. Тем, что отчаянно сопротивлялось спокойствию мозга. Разрастаясь от носовых пазух и медленно захватывая все лицо, подсознание заставило Марти искривиться в безмолвном плаче. А подобравшись к горлу, оно жадно набросилось на его легкие, выдавив из них звериный рев. Собственный крик пробудил его разум.

— Почему? Почему? Почему? — повторял Марти снова и снова.

В душевной агонии боль в теле понемногу отступала, затаившись в предвкушении следующего броска. Затем они менялись. Волнуемый качкой в этом штормящем море Марти пытался ухватиться за что-то, за какое-нибудь воспоминание, чтобы спастись на нем как на плоту. Ладонь, лежащая на матрасе, зашевелилась сама собой, постучав по нему быстро и коротко.

— Пич? — позвал он как когда-то давно. Невидимый кулак прошел сквозь грудную клетку и сжал его сердце со всей силы. Горечь засочилась сквозь пальцы.

— Пич! — снова произнес Марти. Горечь полилась и из глаз.

Четыре года назад, в сентябре, тоже шли дожди. Еще не такие холодные как в ноябре, но уже и не теплый, как в июле. Марти шел домой своим, тогда еще безопасным путем, когда его глаза приметили что-то странное, что-то непривычное. Разум скомандовал:

— Этого здесь быть не должно́! — и Марти остановился.

На земле, мокрой от дождя и слегка покрытой первыми опавшими листьями, сидел кот. Уже не котенок, но и не взрослый. Подросток, как подумал про себя Марти. Шерсть его намокла, извалявшись в слякоти, так что ее заостренные грязные концы грустно свисали до самой земли. Но даже так Марти не мог не заметить, какого нежного цвета она была. Как только что созревший персик.

Высоко задрав голову и прикрыв глаза, кот украдкой нюхал моросивший мелкими каплями дождь, будто пытаясь уловить что-то. Но присмотревшись, Марти заметил, что он просто так дышал — чуть приоткрыв рот, через силу втягивая прохладный воздух. Из глаз его сочилась желтоватая жижа. За ушами виднелись кровавые расчесы.

Марти стоял как пригвожденный. Из ловушки, в которую его угораздило попасть, он не видел исходов без последствий и шрамов. Уйти, оставив бедняжку прозябать под дождем, означало бы обрести себя на вечные муки от угрызения совести. Забрать к себе — наверняка его все равно не разрешит оставить отец. Да еще и всыпет в придачу, чтобы не повадно было. Марти уже жалел, что пошел этой доро́гой, но глаза, полные жалости и смятения, так несуразно соседничали с улыбкой на его лице.

— Эй! — сказал он коту. Тот даже не пошевелился.

Марти подошел поближе и дотронулся кончиками пальцев до его ушей. Кот чуть дернулся, но все же остался сидеть на том же месте, в той же позе.

— И что мне теперь делать? — спросил себя Марти.

А дождь все лил и лил. Мысленным взором Марти увидел себя, в одиночестве возвращающегося домой, где на теплой кухне его будет ждать вкусный ужин. Он представил, как будет пить чай, ароматный и согревающий. Как наденет носки, потеплее да посуше. Как ляжет в кровать, под мягкое одеяло и… наверняка не сможет уснуть, думая о бедном коте, которого он хоть и на одну ночь, но мог бы приютить. И если это случится, если он действительно его не возьмет, это место, где он тогда находился, станет помеченным, осквернённым. Оно оживет, и всякий раз, когда Марти будет проходить мимо, куст неподалеку будет кричать ему проклятия:

— Эй, Марти! Помнишь меня? Гляди-ка, сейчас здесь нет никого! А знаешь почему? Потому что он умер! Из-за тебя!

Нет, такую жизнь Марти выбирать не хотел. Может быть, да что уж говорить, скорее всего, коту придется уйти из дома. Может, его приютит Тони, может, соседи, но Марти будет знать, что он сделал хоть что-то. Что он не прошел мимо. И тогда, куст скажет лишь:

— Ты старался, Марти, ты старался.

Марти опустил сумку на асфальт. Сняв куртку из светлой джинсовой ткани, он аккуратно накинул ее на кота, боясь, что тот начнет активно сопротивляться, увидев, как его пытаются сцапать. Но кот лишь тихо и жалобно промяукал, вытягивая вперед лапы и не оглядываясь по сторонам. Несмотря на дождь, он был горячий. Очень горячий.

«Должно быть, жар», — подумал Марти.

Завернув кота словно младенца и взгромоздив обратно на плечо сумку, он медленно двинулся в сторону дома. Пушистый комок в его руках дрожал как будильник, вытягивая крошечный нос в поиске воздуха и опасностей. Но через пару десятков шагов его золотистые глаза прикрылись, лишь изредка округляясь в испуге. В такие моменты Марти замедлял шаг.

— Тише, малыш, тише, — шептал он ему.

— Что я делаю? Отец меня прибьет, — говорил Марти себе.

Перед глазами то и дело всплывала картинка: отец, пьяный и злой, выгоняет их из дома, и уже они оба сидят на тротуаре, мокрые и грязные. Марти слегка хихикнул, представив себя под кустом, грустными глазами взирающего на прохожих.

На пороге дома он приостановился. Снова взвесив одно большое за и много маленьких против, Марти открыл дверь и спиной протолкался внутрь. Обувь пришлось снимать ногами, и он чуть было не упал, пытаясь стянуть с себя кроссовки.

— Мартиииииии… Это кто? — глаза-блюдца уставились на сверток у него на руках. Маленькая Дженни прибежала молниеносно. Она всегда ждала его после школы.

— Это котик, — объявил Марти, исследуя пространство у сестры за спиной. — А где мама?

Дженни открыла рот, но ответа за этим не последовало. Лицо ее замерло в иступленном изумлении, будто бы Марти принес домой не кота, а единорога или драконье яйцо.

— Дженни! — окликнул ее он.

— Мама на кухне, а папа еще не пришел, — она наконец очнулась. — Мартииии… Где ты его взял?

— Нашел на улице. Думаешь, мама разрешит?

— Мама? Да! — закивала Дженни, подпрыгивая на месте. Она закрыла рот ладонями и засмеялась.

— Надеюсь. Я боюсь, Дженни, что если нет? А папа? — Марти все еще стоял на пороге в одних носках.

— Папа? — улыбка спала с ее лица. — Не знаю.

Из кухни послышались шаги. Они все приближались и приближались, пока наконец на повороте коридора не возникла мама. Она чуть приостановилась, увидев Марти и его сверток, но потом вновь двинулась к ним.

— Марти! Что это такое? — воскликнула она, дергая перед собой руками. — Что ты притащил?

Марти лишь сильнее прижал ношу к груди.

— Мам. Мам! — начал он. — Не ругайся, пожалуйста. Там же дождь идет. Можно, мы его оставим? Ну, пожалуйста? — голос его, в то время еще не сломавшийся, звучал совсем тоненько и по-детски.

— Да, мам, пожалуйста! — пришла на подмогу Дженни. Она подольнула к матери, обняв ее за подол, и смотрела на нее снизу вверх своими голубыми глазами-блюдцами.

— Ну зачем, Марти? Ты же знаешь, что отец скажет, — мама глубоко вздохнула. — Выноси его! Еще и куртку стирать!

— Нет, мам, ну, пожалуйста! Он же болеет! Ну, пожалуйста! — Марти слегка подпружинивал на месте.

— Мамочка! Ну мамочка! — Дженни дергала ее за подол.

Та хмурилась, нерешительно переводя взгляд с Дженни на Марти, а с Марти на кота, перетирая суставы пальцев на левой руке.

— Папа будет ругаться, Марти. Ты знаешь, как он ругается, — пригрозила она сыну.

Марти взглянул на нее с надеждой.

— Попроси его, пожалуйста.

— Ну нет. Ты его притащил, ты и будешь просить, — замотала головой мама. — Дженни, ты тоже не лезь!

Марти стоял в коридоре, в котором собралась почти вся его семья, но чувствовал себя одиноким. Брошенным где-то на берегу необитаемого острова, в то время как все остальные уплывали на корабле подальше от опасностей.

— Ну мам, — заклянчила Дженни. — Помоги Марти, мам!

— Нет! Сам пусть разбирается, — мама подтолкнула ее в сторону кухни. — Иди мой руки и за стол!

Она повернулась к Марти.

— Ты тоже. А кота в дом пускать не смей. Отнеси его в гараж, если так хочешь показать отцу. Давай, давай! — скомандовала она.

В гараже было не так холодно, как на улице, но все еще прохладно. Он положил куртку с котом на деревянный стол, за которым когда-то давно что-то стругал отец, и развернул ее сверху. Кот, освобожденный от своих пут, сначала резко вскочил на лапы, но потом снова улегся на прогретую собственным телом ткань.

— Малыш, — тихо погладил его Марти. На душе было неспокойно.

Вернувшись домой, он направился в ванную, чтобы помыть руки и, как и велела ему мать, сесть за стол. Раковина была высоковата для Марти, и вода то и дело неприятно стекала по рукам до самых подмышек. Когда он наконец переоделся и спустился вниз, его уже ждал отец.

— Папа? — позвал его Марти. Тот как раз разувался.

— Что, Марти? — спросил отец.

Марти открыл было рот, но не решился вот так вот сразу сказать о коте. Эта новость зависла в воздухе, утяжеляя его своим весом, так что скоро Марти стало тяжело дышать.

— Как дела в школе? — продолжал интересоваться отец, не дождавшись от него ответа.

— Нормально. Пап, ты только не ругайся, — набравшись смелости, начал Марти.

Отец в это время уже снял второй ботинок и стоял, согнувшись над ним. Услышав сказанные сыном слова, он замер, медленно повернув в его сторону голову.

«Прямо как в фильмах ужасов», — подумал Марти.

— Я нашел кота! — он выдохнул свое признание, сдернул его словно пластырь с руки.

— Вот те на, — произнес отец. Он смотрел на сына и, к его великому удивлению, вдруг улыбнулся.

— Он в гараже. Мама не разрешила его в дом пускать, — продолжал Марти, не теряя ни минуты этого аттракциона невиданной щедрости.

Отец почесал затылок, высоко приподнял брови, но лицо его в этот момент было добрым. Безопасным, как называл его про себя Марти.

— Ну, показывай, — сказал отец, все еще улыбаясь. И хоть от этих слов с души у Марти упал камень, вмятина, оставшаяся после него, все еще ныла в напряженном ожидании.

Кот лежал на прежнем месте и, казалось, не сдвинулся ни на дюйм.

— Эй, малыш, — позвал его отец. — Бедняжка.

— Можно, мы его оставим? — спросил Марти, заглядывая отцу в глаза.

Тот гладил кота по мокрой шерсти и молчал, задумчиво улыбаясь.

— Пожалуйста, папочка, — упрашивал Марти. Не поднимая головы, отец перевел на него взгляд. Губы его выпрямились в тонкую черту.

— Ты будешь за ним ухаживать? — спросил он строго.

— Да, да. Буду! Честно! Я буду все для него делать! Я обещаю, пап! — Марти сложил руки вместе, сцепив их в замок, и тряс ими, будто бы собираясь бросить игральные кости. Отец сверлил его взглядом, не переставая при этом гладить кота, а затем усмехнулся, резко выдохнув из ноздрей воздух.

— Ну ладно. Но если я увижу, что ты за ним не смотришь, выгоню вас обоих, — пригрозил он сквозь возникшую вновь улыбку.

— Я буду, я буду. Спасибо, пап, спасибо, — защебетал Марти. Он уже не владел собственным телом, и его ноги пустились в пляс. Поверить в такое счастье было сложно.

Через две недели котик поправился. Вымытый он стал совсем как персик — пушистый и бархатный, только что поспевший. Грязь, смытая с лап и пузика, обнажила их белоснежный, почти ослепительно-белый цвет. Будто бы его, уже покрашенного в розово-оранжевый, окунули затем в белую краску.

Сначала Марти хотел назвать его Суши, ведь поджав под себя лапки, кот выглядел в точности как комочек риса, покрытый тонким слоем лосося. Но имя Пич (Peach) ему понравилось больше. Оно звучало почти как Пит (так звали кота из «Дверь в лето») и точно описывало внешность котика.

— Пич? — скептически переспросила Дженни, когда Марти сообщил ей свой выбор. — Мы же хотели назвать его Суши. Мне больше нравится Суши. Суши!

— Ты ничего не понимаешь! — отмахнулся Марти. — Ну я так хочу. Можно?

Дженни глянула ему в глаза и снова уставилась в пол.

— Ладно. Пусть будет Пич, — улыбнулась она.

Пич был замечательным. Кроме всех прелестей обычных котов, он обладал собственными уникальными чертами. Фишечками, как говорил Марти. Самая необыкновенная из них заключалась в игре в прятки. Марти высовывался из дверного проема, привлекая его внимание и, как только Пич замечал его, убегал прятаться. И Пич шел за ним. Пич его искал. Иногда он находил его сразу, а иногда нет. В такие моменты Марти, наблюдавший за ним, помирал со смеху, глядя, как тот растерянно озирается по сторонам, зовя его тихим вопросительным «Мяу?» Когда Пич все такие его находил, он чуть ли не подпрыгивал от радости. И бежал прятаться сам.

Еще он любил бегать наперегонки. И любил разговаривать. Именно говорить, а не мяукать. Звук этот был похож на бульканье воды и дребезжание камушков по дну кувшина. Иногда он звучал совсем как человек, который хочет сказать «Неа», не открывая при этом рта.

Всякий раз, когда Марти ложился спать, он с азартом ожидал, что на его закинутые на кровать ноги набросится Пич. Это было своего рода пожелание спокойной ночи. Однако дремать кот любил отдельно, на ковре или на стуле. Марти не обижался, хотя порой ему и хотелось почувствовать тепло Пича. Его любовь он ощущал и так. Марти спускался в гостиную — Пич шел за ним. Марти возвращался в комнату — и Пич туда же. Иногда он спал или просто сидел у него на столе. Марти брал его мордочку в свои ладони, и Пич умиротворенно прикрывал глаза. Казалось, он так и струился нежностью.

В тот год, когда Пич жил с ними, отец улыбался чаще и ругался реже. Может быть, из-за кота пребывание в доме для Марти скрашивалось, и он просто не замечал таких мелочей, как пьяный отец. А может, все действительно так и было. Иногда отец гладил Пича по спинке у основания хвоста, заставляя Марти слегка напрячься, особенно когда тот был пьян. Но ни разу ничего плохого между ними не происходило.

Когда случалось, что отец вздумывал выпороть сына, он говорил Дженни:

— Забери кота, живо, — и Пич никогда не видел, как кричит Марти.

Ему доставались лишь его тихие всхлипы и соленые слезы. Марти брал его на руки и нежно прижимал к мокрым щекам. И вся боль, все обиды сначала вспыхивали с огромной силой, но потом резко спадали. Мягкие шерстинки ласкали его кожу, и Марти становилось гораздо легче.

Недовольной была только мама. Марти до сих пор помнил ее разочарованное лицо, когда они с отцом и Пичем вышли из гаража, огласив ей свой вердикт.

— Как останется? — спросила она с придыханием.

Позже она ругалась на грязь от кота, на запах. На его вездесущую шерсть и поцарапанные дверные косяки. Марти даже начал подстригать Пичу ногти, чтобы такое больше не повторялось. Процедура эта была довольно сложной. И не потому, что Пич отбивался. Марти боялся его поранить. Позже он приловчился делать это незаметно, подстригая совсем чуть-чуть, но достаточно для того, чтобы когти не врезались тупым концом в дерево. Шерсть он тоже собирал сам, брызгая на ковер пульверизатором и скатывая ее в пушистые комочки. Уходя в школу, Марти запирал Пича у себя в комнате, боясь, что его ненароком выпустят на улицу. Лоток он оставлял там же, под столом.

Через год, следующей осенью после появления в их доме Пича, Марти сильно заболел. Его схватил бронхит, отправив прямиком в больницу. Пробыть там предстояло долго. И каждый раз, когда мама навещала его с Дженни, он просил их позаботиться о Пиче.

— Только не выпускайте его на улицу. Я боюсь. У Робинсонов же собаки, — просил он мать.

— Да все с твоим котом будет хорошо, — небрежно бросала она.

Когда до его выписки оставалось всего лишь пару дней, мама начала приходить одна.

— Как там Пич? — спрашивал он ее. А она опускала взгляд себе под ноги, плотно поджимая губы и касаясь рукой мочки уха или шеи.

— Нормально, — отвечала мама, сразу переводя разговор на другую тему. — Ты хорошо тут ешь?

Эти ответы Марти не нравились, но он не решался допрашивать мать.

«Не станет ведь она меня обманывать», — думал он, засыпая на больничной койке.

В день выписки она тоже везла его домой одна. Уже почти подъезжая к дому, мать заговорила:

— Скажу тебе как есть, сын, — начала она, но Марти, переполненный тревожным предчувствием, перебил ее.

— ЧТО СЛУЧИЛОСЬ? ПИЧ? — выпалил он, вскочив на ноги и вывалившись в проем между передними сиденьями.

— Его собаки загрызли.

— ЧТО? КАК? НЕТ, нет, нет… — Марти упал обратно на кресло, прогибаясь животом вперед, будто в страшной агонии, сцепившей его тело. Он снова вскакивал, подбираясь к матери поближе и крича ей прямо в ухо:

— Я ЖЕ ПРОСИЛ! МАМ! Я ЖЕ ПРОСИЛ ВАС ЗА НИМ СМОТРЕТЬ!

Марти ревел и кричал, не позволяя тишине возникнуть ни на секунду. Руки хватались за все, до чего дотягивались, соскальзывая с предметов и впиваясь ногтями в собственную плоть. Марти набирал полные легкие воздуха и кричал, пока те не сдувались как воздушные шары. И потом снова и снова. В этом потоке нескончаемого горя он слышал иногда от матери.

— Хватит, Марти, хватит! Из-за какого-то кота, — голос ее был злой, но говорила она неуверенно, будто сомневалась в своих же словах.

— Я ВАС ПРОСИЛ, Я ЖЕ ВАС ПРОСИЛ! — повторял он вновь и вновь.

Кулаки, теперь плотно сжатые, били по обивке кресла, били по ногам. Марти сунул запястье в рот и с силой сжал, крича сквозь плотно прилегающие губы. В это время мозг издевательски подкидывал картинки. Страшные картинки. В них Марти видел, как острые зубы псов разрывают на части бедного Пича, тянут его в разные стороны, сдирая шкурку с красной плоти. Он практически слышал его душераздирающий вопль. Марти начала хватать ртом воздух как рыба, боясь задохнуться в ужасе своего воображения.

— Марти! — продолжала дозываться его мать. Она уже остановила машину перед гаражом и теперь полностью повернулась к нему: — Марти! Мне тоже очень жаль! Но это просто животное. Нельзя так из-за этого измываться.

Марти все кричал и кричал. Но ее слова он слышал, и слышал прекрасно. Они, все до последней буковки, впитались в него тогда, и через день, и через месяц, и через год, иногда смотря на мать, он вспоминал их в своей голове.

— Мы приехали. Выходи! — продолжала командовать она.

Марти лишь упал на сидение, закрыв лицо руками. Он громко всхлипывал. Так резко и сильно, что казалось, в его животе сидит лягушка, очень сильная лягушка, желающая выбраться наружу. Она все подпрыгивала и подпрыгивала, поднимая за собой и Марти.

Мама обошла машину и открыла дверь с его стороны. Она протянула внутрь руки, но схватила лишь его ноги, брыкающиеся и бьющие без всякого стеснения.

— Ладно, — прошипела она. — Сиди тут, если хочешь.

Марти плакал, но с каждой минутой все тише. Наконец, остался только его шепчущий голос.

— Пиииич. Пиииич. Прости. Прости меня, пожалуйста.

Дверь резко открылась, и к нему на сидение подсел отец, отбросив вниз его ноги. Марти выпрямился, вытирая слезы. Он хотел отодвинуться в другую сторону, но внезапно отцовская рука легла ему на плечо, прижав его поближе. Марти секунду обескуражено смотрел перед собой, но затем кинулся ему в объятия. Он снова зарыдал, но уже не со злостью, а как маленький мальчик, только что столкнувшийся с самой большой в его жизни потерей.

— Пааап… — протянул он, загребая ладошками ткани его одежды. Он хватался за них, будто вот-вот соскользнет с обрыва: — Пааап…

Что спросить, Марти не знал. Не было такого вопроса, ответ на который его бы сейчас порадовал. Метающееся в груди бессилие, как зверь в клетке, разрывало его изнутри.

— Я знаю, Марти, я знаю, — говорил отец, крепко сжимая плечо сына. Он ослабил хватку и теперь просто гладил его ладонью.

— Он страдал? — ужасный вопрос все-таки прогрыз себе путь наружу.

— Нет, Марти, наверное, нет. Все было быстро, — ответил отец.

— Ты видел? — изумленно посмотрел на него Марти.

— Нет. Меня не было дома. Мама сказала. Но я думаю, так и было. Это всегда быстро, — ответил отец, гладя его по голове.

— Что мне делать, пап? Что мне теперь делать? — Марти снова начал задыхаться.

— Все пройдет. Всегда проходит. У меня в детстве тоже был питомец, — начал отец. — Крыска.

— Правда? — спросил Марти.

— Да. Беленькая такая, но большая. У нее еще были такие розовые лапки и хвост.

Марти слушал.

— Ее звали Фасоль. Фасолька, — отец перестал его гладить. — Я очень ее любил. Она могла делать трюки. Я подставлял под ее лапки карандаш, а она через него перелазила. Такая смешная, — он слегка улыбнулся.

— Что с ней случилось? — снова спросил Марти, заранее зная конец истории.

На несколько секунд отец замолчал.

— Она любила спать со мной. Приходила сама и ложилась рядом, — он с трудом говорил. — В общем, я ее задавил нечаянно.

Глаза у Марти округлились. Он представил, как его отец, большой и тяжелый, перекатывается с бока на спину, приземляясь прямо на крысу. Потом он подумал, что тогда отец, должно быть, был маленьким. Казалось, впервые Марти осознал, что его папа тоже когда-то был ребенком.

— Все проходит, Марти. Все забывается. Мы просто живем дальше, — обреченно проговорил отец.

Они сидели еще долго, пока совсем не стемнело, и фонари не засветились желтым. Перед сном Марти ждала новая пытка. Каждый раз закрывая глаза, перед его взором возникали клыки, кровь, протяжный кошачий вопль. И боль. Он пытался представить, какая это должна была быть боль, нарочно ее принижая, но обмануть себя у него не получалось. Марти открывал глаза, и все потихоньку пропадало. Закрывал, и все возвращалось вновь.

Вещи Пича тоже пропали. Его лоток, миски, игрушки. Но под кроватью Марти нашел немного шерсти. Он положил ее в маленькую стеклянную бутылочку из-под специй, украденную у матери, и держал у себя в столе. Когда через год он услышал о существовании овечки Долли, эта бутылочка хранила для него не только память, но и надежду, детскую и воздушную, что когда-нибудь и он сможет получить назад своего Пича. Если бы его тогда спросили один из тех дурацких вопросов, которые люди часто задают друг другу — почему бы ты хотел стать богатым или, что бы ты сделал, имея миллион — Марти ответил бы — клонировал бы своего кота.

Дженни приходила к нему в комнату той ночью. Но он лишь отвернулся от нее к стене.

— Марти? — позвала она его в темноте.

— Уходи, — прогнал ее брат.

— Марти, мне так жаль, — сказала Дженни всхлипывая.

— Я же просил вас. Ладно мама, ладно папа, но ты. Почему ты не смотрела за ним? — повернулся к ней Марти.

Дженни дрожала, топчась на месте.

— Я… Я не знаю. Мама не закрыла дверь, а я не видела, как он выбежал. Прости меня, Марти. Прости, пожалуйста, — она разрыдалась, протяжно воя. — Прости.

— Уходи, — Марти снова уткнулся лицом к стене. Он тоже плакал, но тихо, совсем беззвучно. Когда дверь захлопнулась, он разрыдался в голос.

Следующий день был почти такой же тяжелый, как и предыдущий. За ним был третий — чуть полегче. Четвертый — Марти уже не останавливался посреди дороги в припадке ужаса, жадно глотая воздух. Пятый — в ту ночь он смог спокойно заснуть. С каждым новым днем боль все больше растворялась во времени, пока от нее не осталось лишь колкое послевкусие.

«Вот я уже и смеюсь…» — подумал как-то раз про себя Марти, когда Тони рассказывал ему очередную шутку. Веселье сменилось стыдом, и больше в тот день Марти не смеялся. Но и эта мысль потихоньку ушла в прошлое.

Иногда Марти видел призрак Пича. Нет, это не был полупрозрачный белый силуэт, который так любят показывать в фильмах. Его призрак не обладал ни телом, ни голосом. Но он существовал в глазах Марти. На кровати в его комнате, на столе. Он заходил с ним ванную, как делал обычно Пич, чтобы попить воды из-под крана. Он терся лапками о дверь, прося себя выпустить. Он прыгал на стул, весело опережая Марти. И это не были просто воспоминания из прошлого. Это было его настоящим, но где-то в другой Вселенной, где ничего плохо не произошло. Призрак, который мог бы быть реальностью.

Когда в восьмом классе им рассказывали про теорию большого взрыва, про пыль из частиц, из которых состояло все во Вселенной 13 миллиардов лет назад, Марти пришла в голову горькая мысль, ядовитая и болезненная. Все эти 13 миллиардов лет какая-то горсточка этой пыли существовала, постоянно изменяясь и трансформируясь, пройдя такой длинный путь, чтобы в результате стать Пичем. И он, Марти Келли, не справился. Не сумел сохранить это сокровище. Он все испортил.

Сейчас, лежа на грязном матрасе в темной комнате с холодными стенами, и вспоминая все это, Марти чувствовал успокоение.

— Я заслужил. Так мне и надо, — пазл встал на свое место, и теперь ничего не мешало Марти пребывать в этом мире и дальше. Но мысли, как заведенный конвейер, наплывали без остановки. Он вдруг подумал, что если бы он не взял Пича тогда, может, его взял бы кто-нибудь другой? Может, тогда он был бы все еще жив? Сидел бы на коленях какой-нибудь сердобольной старушки и наслаждался покоем и сном.

— Может быть, — заключал Марти вслух.

Может, думал он, все было бы иначе. Линия событий, приведшая его сюда, не запустилась бы, и уже Марти был бы свободен. Может, тогда через несколько дней после смерти Пича, он не ходил бы по школе, озлобленный от трагедии и изнеможенный от нехватки сна. И, может, тогда он бы не отреагировал на задирки Ллойд-Джонса. И, может, в тот день, когда Честер похитил его, он бы не вступил с ним в перепалку, и все было бы хорошо.

— Может быть.

Но все случилось иначе, и единственное объяснение, которое Марти давал себе, заключалось в наказании. Он не справился и теперь он наказан. Может быть, Честер просто посланник божий, пришедший восстановить эту справедливость. Мама часто говорила, что на все воля божья. Может, это она и была. Что же, думал Марти, так тому и быть. От этих жутких мыслей ему вдруг стало так легко, там просто. Вопрос нашел свой ответ, и Марти был удовлетворен.

Глава 20

Рори разбудил шаловливый солнечный луч. В мае он приходил почти каждое утро — и в понедельник, и в четверг, но только воскресный светил так ярко и тепло, наполненный радостью и свободой предстоящего дня. А сегодня, в этот особенный день, он был лучше вдвойне.

Рори открыл глаза и еще минуту просто глядел в потолок. Улыбка так и налезала на его щеки, обнажая неровные кончики зубов. Он потянулся, и каждая клеточка его тела впитала энергию, доступную людям лишь в детстве. Ее вторая волна прошлась по Рори, когда он поднялся и поймал взглядом лежащий на столе сверток. Одеяло еще не успело осесть на кровати, как Рори уже разворачивал песочного цвета бумагу, уютно шуршащую хрустящими заломами.

— О! — произнес Рори, наконец открыв хорошо упакованный подарок. Вещь, лежащая в груде бумаги, была для него сюрпризом, но лишь в том плане, что такого он не ожидал. Был ли он приятным, Рори и сам не знал. Он точно не мечтал о нем, засыпая с мыслями об этом каждую ночь, но и не чувствовал, что подарок ему отвратителен.

Рори взял в руки фотоаппарат, будто это был камень или кусок дерева. Повертев его со всех сторон, он нашел небольшое окошечко, покрытое изнутри стеклом. Рори посмотрел в него, и комната, такая же, какую он видел своими невооруженными глазами, теперь казалась обрамленной черной рамкой вокруг. Он повернулся вокруг себя, оглядев всю комнату, и вновь вернулся к свертку. На его дне лежала открытка.

Самому десятилетнему мальчику из всех!

Спускайся скорее вниз!

Сегодня твой день!

Теплое чувство предвкушения захлестнуло Рори. Не выпуская из рук фотоаппарат, он помчался вниз прямиком в пижаме.

— С днем рождения!

Мама, папа и, конечно же, маленький Марти уже ждали его в гостиной. В руках брат держал тарелку с небольшим кексом, покрытым сверху светло-желтым кремом и россыпью съедобных блесток. Из его середины торчала красно-белая свеча. Мама зажгла ее, чиркнув перед этим спичкой, которую после тут же потушила быстрыми и резкими взмахами рукой. Белая клубящаяся струйка дыма повалила из конца спички, наполняя воздух ароматом костра и леса.

— Загадывай желание, Рори! — кивнул ему отец.

Рори открыл было рот, но в голове раздалась лишь звенящая пустота. Казалось, еще минуту назад в ней было так много всего, чего он желал, но сейчас Рори не мог поймать ни одну из этих мыслей. Свеча медленно отсчитывала секунды, стекая горячим воском по винтоватому основания.

«Я хочу, я хочу…» — проговаривал он про себя.

— Ну же, сынок, она не будет гореть вечно, — поторопила его мама.

От этих слов пустота в голове у Рори словно увеличивалась.

— Ха-ха! — Марти закрыл ладошками рот, пряча восторженный смех.

«Я хочу быть лучше… — проговорил про себя Рори, добавив где-то на более нижних слоях подсознания, — чем Марти, — и задул пламя».

Марти долгожданно захлопал.

— Ура! — прокричал отец.

Рори заулыбался, но на сердце вновь стало тяжело и душно. В это время маленький братик подошел к нему и обнял. Хоть разница между ними составляла всего два года, Марти был более чем на десять дюймов ниже Рори.

— А что ты загадал? — спросил он у брата.

Рори посмотрел на него сверху вниз и отодвинул от себя.

— Не скажу, а то не сбудется, — ответил он, отводя от Марти взгляд.

Папа обошел журнальный стол и тоже подошел к Рори. Он обнял его за плечи и показал на фотоаппарат.

— Как тебе подарок? — спросил он.

Рори, казалось, только вспомнил о нем и тоже посмотрел на свою руку.

— Спасибо! Хороший, — улыбнулся он отцу. Тот внимательно уставился на сына с застывшей на лице улыбкой.

— Это папа придумал тебе его подарить, — вмешалась в разговор мама.

— Давай покажу тебе, как им пользоваться, — отец протянул ладонь, и Рори передал ему фотоаппарат. Они присели на диван.

— Марти, иди сюда тоже.

Брат залез им за спины и обнял обоих за плечи, свесившись посередине. Рори чувствовал на себе его руку и дыхание у правого уха.

«Это мой день!» — промелькнуло у него в голове.

— Сюда, — отец показал на окошечко, — нужно смотреть, чтобы поймать кадр. Все, что ты увидишь в нем, будет на фотографии. А сюда, — он показал на кнопку, — нужно нажимать, когда хочешь сделать кадр. Попробуй!

Он сунул фотоаппарат обратно сыну в руки и подтолкнул его встать.

— А что мне сфотографировать? — спросил тот, разводя руками.

— Что захочешь!

— Я не знаю, — Рори оглядел гостиную. Раздражение, как глотки горячего чая, обжигало его внутренности. Его бесило, что от него что-то требуют, а еще больше, что он не мог ничего предложить: — Здесь нет ничего интересного.

От этих слов отцовское лицо на мгновенье сделалось серьезным, но спустя секунду он с усилием нагнал на себя маску радости.

— Рори, — начал он. — Это не просто фотоаппарат — это теперь твои глаза. С его помощью ты можешь показать остальным, как видишь ты, понимаешь?

— Как вижу я? — Рори не знал, что точно, но что-то в этом вопросе щекотало его изнутри.

— Да! Мы все смотрим на разные вещи по-разному. Кто-то пройдет мимо, например, — отец прикрыл глаза, придумывая, — брошенной консервной банки, а кто-то нет.

— Консервной банки? — переспросил Рори ухмыляясь.

— Да! Кто-то увидит в ней для себя что-то. А если у него будет фотоаппарат, то он сможет попробовать запечатлеть это и показать другим, — продолжал отец.

В это время Рори смотрел не на него, а на Марти. Тот разинул рот. Глаза его уставились на отца, как завороженные. Рори снова ощутил подступающий к вискам жар. Он думал, он знал, что в этот момент Марти, должно быть, понимает, о чем говорит папа, и чего не понимал он сам.

— Я понял, я понял, — быстро заговорил Рори. — Сейчас.

Он снова прошелся взглядом по гостиной, надеясь, что какая-нибудь вещь зацепит его сознание и позовет к себе. Но все молчало, казавшись скучным и однообразным.

«Консервная банка, — думал Рори. — Мне нужно что-то, как консервная банка».

На столе как раз лежал коробок, оставленный мамой, и сгоревшая ранее с одного конца спичка.

— Вот! — воскликнул Рори. — Я нашел!

Отец вновь натянул на себя улыбку.

— Да, можно и это. Это твой фотоаппарат, Рори. Ты сам выбираешь, что хочешь показать остальным.

Марти тоже смотрел в сторону стола со спичками, но куда-то сквозь него. Куда-то мимо. И в глазах его Рори поймал что-то похожее, что видел в отцовском лице. Скуку?

«Это мой день!» — сказал он ему мысленно.

Он подошел к спичкам и посмотрел на них через объектив. Это не дало никаких чувств. Рори подошел еще ближе, взяв в кадр только поверхность стола. Ничего. Он повертел фотоаппарат еще немного, чуть скривив угол наклона. Пусто.

«Что я делаю?» — подумал Рори, когда наконец нажал на кнопку.

Когда они пошли завтракать на кухню, он сделал еще несколько снимков, удостоив этой чести банановую кожуру, грязную ложку из-под замешивания теста для оладий, яичные скорлупки и, наконец, все мусорное ведро.

Сидя вчетвером за столом, они обсуждали, кто сегодня придет на ужин, и чем мама будет угощать гостей. Делали они это, скорее, втроем, так как Марти не переставал молчать. Он все смотрел на фотоаппарат, пряча взгляд всякий раз, когда к нему поворачивался Рори. Наконец, он спросил:

— Рлорли, можно мне тоже? — указывая пальцем на подарок.

— Нет! — резко ответил тот, но мельком взглянув на родителей, добавил: — Может быть, потом.

Марти заулыбался, кивнул, но глаза его погрустнели.

— Марти, сегодня день рождения Рори, он у нас сегодня самый главный. Но ты потом тоже немножко пощелкаешь, хорошо? Да, Рори? — приободрил его отец.

— Да, — ответил Рори и уткнулся к себе в тарелку.

Ему не было жалко пары снимков. Он боялся, что и здесь Марти покажет себя, как делал это всегда. Что все узна́ют то, что Рори и так знал. Что Марти видел мир иначе, чем он, видел его таким, каким не мог видеть Рори. И все осозна́ют, как это прекрасно, и какая между ними про́пасть. Вот чего боялся Рори.

— Марти так рисует, ему не нужен фотоаппарат, — добавила мама и засмеялась.

Сердце Рори полоснуло ножом. Под недовольным взором отца, который он тут же на нее бросил, мама замолчала, но лучше бы он этого не делал. Так, Рори мог бы надеяться, что ее слов никто не заметил. Что никто не нашел в них тот смысл, который обнаружил он. Но мать перестала смеяться, кольнув Рори еще раз.

— Я уверен, у Рори будут отличные фотографии. Жду не дождусь их проявить, — сменил тему отец. Рори ему старательно улыбнулся. Ох, а как ему этого хотелось!

Вечером дом наполнился гостями. В целом он не сильно отличался от многих других вечеров по выходным, разве что родственников, особенно пожилых, в этот раз было больше. Отец славился своей общительностью, и к нему часто любили заходить его друзья. Друзья Рори сегодня не пришли. Он настоял, что завтра после школы он с ними соберется отдельно.

— Рори! Рори, иди сюда, — позвал его отец. Рори в это время фотографировал просыпанную из цветочного горшка землю на окне, появившуюся там не без его помощи. Он положил фотоаппарат на подоконник и вышел в гостиную.

Там его ждал настоящий торт, а не то жалкое подобие, что было утром. На нем по кругу просторно располагалось целых десять свечей, уютно горящих нежным желтым светом.

— Загадывай желание! — сказала мама.

Воск снова быстро плавился, но Рори не нужно было время подумать. Он точно знал, чего хотел.

«Хочу быть лучше Марти», — он зажмурился и дунул. Открыв глаза, Рори оглянулся, пытаясь отыскать брата, чтобы возникшая в нем стыдливость либо покинула его разум, либо усилилась. Рори хотел проверить это чувство. Но Марти рядом не оказалось.

Когда все поздравления были сказаны, и все подарки подарены, Рори вернулся на кухню. В дверном проеме ему пришлось остановиться. Марти тоже его заметил и уже клал фотоаппарат на место.

— Рлорли! Я только один рлаз щелкнул! Честно! — начал оправдываться он.

Быстро подойдя и схватив фотоаппарат, Рори наигранно оглядел его со всех сторон.

— Больше не бери! Вдруг сломаешь! — крикнул он брату. Марти сидел на стуле, который он всегда использовал, чтобы доставать хлопья из шкафчиков. Высокий, с приделанными снизу ступеньками стул казался неустойчивым и шатким, хоть это было и не так.

В голове у Рори промелькнула картина: он толкает Марти со стула, и тот падает, ударяясь об пол. Может быть, думал Рори, после этого в его башке что-то сломается, и он станет как те, что пускают слюни себе на футболку и не могут связать даже пары слов. Мысли эти вдруг стали мечтами.

— Хорошо, Рлорли! — улыбнулся Марти. — Что ты все-таки загадал? — спросил он опять. Рори посмотрел брату в глаза и ему показалось, что он увидел в них крысиный блеск.

— Ты смеешься надо мной? — спросил он Марти со злостью, прожигая его взглядом и снова представляя, как тот летит со стула и ударяется виском об угол стола напротив.

Марти спрятал улыбку.

— Нет, — ответил он неуверенно и испуганно. — Мне прлавда интерлесно, что ты загадал. Что-нибудь крлутое?

— Я сказал, не спрашивай! — прошипел Рори брату. — И не зли меня!

— Ладно, — ответил тот все еще в замешательстве. — Прлости.

Но потом, благодаря детской забывчивости, добавил, снова весело и радостно:

— А что тебе подарлили?

Рори глядел на брата и ощущал борьбу внутри себя. Он чувствовал, что не прав, но в то же время ничего не мог поделать со своей злостью. Особенно из-за того, что брат даже ничего не понимал. Будто Марти не знал правил игры, не знал, что он в игре, но все равно выигрывал.

— Там, в гостиной. Хочешь, можно посмотреть. Но это, — он поднял руку, сжимающую фотоаппарат, — не трожь!

Марти кивнул и слез со стула. Сначала левая нога, потом правая. Уже полностью стоя на них, он обнял Рори.

— Ты на меня не обижаешь больше? — спросил он брата.

Горечь вины сжало горло, а пламя стыда подпалило щеки. Длилось это всего лишь секунду, но достаточную, чтобы растопить лед, сковавший сердце Рори из-за фотоаппарата.

— Нет, больше нет, — успокоил он Марти и улыбнулся. Тот обнял его еще сильнее и побежал к гостям.

Рори обхватил фотоаппарат двумя руками и посмотрел через объектив. Мир снова сжался в маленькую рамочку. Через нее он выглядел как на картинке. Проще и понятнее. Рори смотрел на него будто издалека, как наблюдатель, а не живущий в нем мальчик. Он повернулся и направил фотоаппарат на бегущего по коридору Марти. Щелчок. Теперь его брат навсегда сохранен, как и этот миг, когда Рори глядел на него с любовью, с теми ее остатками, которые ему удалось наскрести.

Посмотрев через объектив вниз, Рори сфотографировал свои ноги. Они казались длинными и чужими. Ощущение это было открытием. Откровением в том, что он, Рори, способен что-то увидеть. Что-то новое и интересное.

Рори повернулся к окну и увидел заходящее солнце. Буйство красок, таких привычных, но в тот же момент необыкновенных своим существованием. Небо — оно ведь синее. Синее, голубое, иногда серое. Но почему, думал Рори, мы не падаем в ужасе или в восторге, когда видим красный закат, горящий на горизонте? Эти фиолетовые перья и желтые стрелы. Как это возможно? Красота!

— Рори, иди сюда! — позвала его мама, вырвав из забытья.

«Ну что еще», — подумал Рори, но послушно поплелся в гостиную. В ее центре стоял Марти и держащий его за плечо отец.

Нет, пожалуйста!

Плохое предчувствие волной накрыло еще секунду назад бушующий танец чудесных мыслей, смыв из подчистую.

— Рори, твой брат тоже приготовил тебе подарок. Давай, Марти! — объявил отец.

Только не сейчас.

Краски, небо и солнечный свет, в которых Рори только что утопал, рассеялись, позволив ему больно упасть. Как в страшном сне, все внимание теперь было приковано к Марти. Но что хуже, Рори знал — все будут смотреть и на него, ждать его реакции, его оценки. Буду смотреть, как он будет наблюдать.

— Рлорли, — начал Марти и засмеялся от смущения. — У меня еще нет денег, чтобы купить тебе что-то крлутое.

Смех веселыми колокольчиками пронесся от одного гостя к другому.

— Поэтому я прлиготовил тебе стих, — продолжал брат.

Однажды мне на встречу

Прлишли два паука.

Ни добрлого мне вечерла,

Ни добрлого утрла

Не пожелали злюки.

Лишь

Со скорлостью гадюки

И тихо словно мышь

Набрлосили две сети

На два моих уха.

А был я в туалете,

Где делал те дела.

Вы знаете все сами.

Я закрличал от стрлаха.

Со спущенными штанами

Удрлал бы я нерляха.

Но мне на помощь Рлорли

Прлийти скорлее рлад.

Герлой этой исторлии

И мой любимый брлат.

Он живо рласквитался

С обоими из них,

Так что от них остался

Лишь мокрлый след и стих.

Почему?

— Марти… — произнес отец, как делал уже тысячу раз.

Он захлопал. Захлопали и другие. Все звуки — рукоплескание, возгласы, стук каблуков — в голове у Рори слились в единый гул. Он слышал их, будто находясь под водой, на самом дне глубокого бассейна. И если раньше они с Марти стояли в центре оба, теперь круг из гостей сместился к брату. А Рори стал всего лишь его частью.

— Он сам его сочинил! — гордо заявила мама. Она тоже подошла к брату, с другой стороны от отца, и присела возле него на корточки.

Какая замечательная семья!

Рори почувствовал, как зубы налезли друг на друга и со скрипов сдавились. Он вдруг испугался, что, должно быть, на его лице сейчас написано все, о чем он думает, и заставил себя очнуться. Глаза его встретились с отцом, выглядящим таким серьезным, особенно для всей восторженной обстановки вокруг. Рори поспешил улыбнуться.

— Сынок, иди к нам! Тебе понравился подарок? — спросил его отец.

— Да, спасибо, Марти, — ответил Рори. Он поковылял к своей семье, все еще стреляя беспокойным взглядом в отца. Рори не знал, с какой стороны ему встать, поэтому подошел к Марти спереди и потрепал за волосы. Здесь, в последний раз, Рори кинул на отца взгляд исподлобья. Тот улыбался.

«Он не заметил?» — спрашивал себя Рори.

Когда за окном совсем стемнело, и гости потихоньку начали расходиться, Рори сидел в гостиной и разбирал подарки. Папа в это время провожал своего друга. Они говорили негромко, но Рори услышал:

— Не знал… такой талантливый… поразительно… в восемь лет и уже анжамбеман… — доносилось за дверью.

И смех отца. Такой гордый смех родителя. Когда отец вошел, закрыв дверь, он с улыбкой вздохнул и выдохнул, как делал обычно после отличного куска торта. После чего-то действительно приятного.

Рори разворачивал подарки и не видел ничего перед собой. Даже книжку, которую он начал рвать вместо обертки.

— Рори? — окликнул его отец. — С тобой все хорошо?

Рори остановился, и картинка перед ним начала складываться.

— Ой, — только и сказал Рори.

Отец подошел к нему и сел рядом.

— Что такое, Рори? Тебя что-то беспокоит? Ты весь вечер какой-то странный, — спросил он его. Отец взял ладонь сына в свою и легонько потряс.

— Эй! Кто-нибудь дома? — продолжал он с улыбкой.

Несмотря ни на что настроение у него оставалось хорошее.

— Нет, все нормально, пап, — ответил Рори и тоже потряс его руку.

— Вау! — отец уже не смотрел на него. — Это же Азимов! — воскликнул он.

— Кто? — переспросил его Рори, тоже смотря на книжку и читая с нее: — Айзек Азимов — Рассказы о роботах.

— Это очень хорошая книжка, хороший писатель. Очень хороший, — отец все не отрывался от подарка. — Я давно хотел предложить тебе почитать, но думал, что может быть рано.

«Про Марти ты бы так не подумал», — промелькнуло в голове у Рори.

— Но хорошо, очень хорошо, что тебе ее подарили. Здорово! — все восхищался отец. — Прочитаешь, и мы с тобой обсудим, да?

— Да, — ответил Рори и отшвырнул от себя книгу.

— Рори, — отец снова стал серьезным. — Что тебя тревожит? Скажи мне? — он обнял сына.

Рори вдруг захотелось все рассказать. Пожаловаться ему, чтобы его пожалели. Чтобы ему помогли. Помогли спастись от тоски, которая его изматывала. От ощущения неправильности происходящего. Что-то, что он чувствовал почти каждый день. То, что появлялось из ниоткуда. Жгучее желание убежать от этого. Может, отец мог бы ему помочь?

— Рори, — отец произнес его имя совсем мягко и нежно. От этой интонации жалость к себе лишь усилилась, и Рори сделался слабым, растекся как желе. Он тонул в своей обреченности. В горле защипало, запустив упругое лассо повыше, к носу и глазам. Оно подергало за веревочки, и через минуту Рори уже плакал.

— Рори, мой мальчик. Что? Что такое? — отец прижал его к груди. — Кто тебя обидел?

Рори совсем разрыдался. Он понял, что не сможет рассказать ничего. Нет у него ответа на такой вопрос. Кто его обидел? Марти? Нет. Хоть это было из-за Марти, не Марти довел его до слез. Если бы все было так просто.

Просто наказать виновных и все исправить.

— Рори, я хочу сказать, — отец подыскивал слова. — Ты не должен переживать из-за этого.

Рори отпрянул от него, перестав при этом всхлипывать.

— Из-за чего? — переспросил он испуганно. Сердце больно забилось.

— Рори. Я тебя люблю таким, какой ты есть. И всегда буду любить. Ты мой сын. И остальное мне неважно. Я очень рад, что ты мой сын. Я всегда буду тебя любить. Хорошо?

«Таким, какой ты есть… — отзывалось эхом в голове у мальчика. — Остальное неважно…»

Уже в своей комнате, надев пижаму и забравшись под одеяло, Рори разрыдался, не сдерживаясь. Он посмотрел на бумагу из-под подарка и вспомнил, как чудесно начиналось утро. Там, на дне еще лежала записка со словами «Это твой день!» С этой врущей ему в лицо строчкой. Нет, это снова был не его день. Как и вчера, как и завтра. Это был день Марти. И когда через три месяца будет день рождения Марти, они не поменяются. Он будет тоже днем Марти, только возведенным в квадрат.

Рори не мог уснуть. Злость в нем побуждала его вставать и вновь ложиться. Переворачиваться на бок и вытаскивать ноги из-под одеяла. Снова их накрывать.

Все, что было перед его глазами — это Марти, летящий со стула. Марти, бьющийся об угол стола. Марти в луже крови. Марти в больнице. Марти очнулся. О нет, Марти не может говорить! Он лежит как овощ, и мама кормит его из ложечки. Марти ходит под себя и вместо слов издает лишь мычание. Вот тогда-то Рори и покажет ему всю свою любовь. Будет помогать и будет всегда рядом. Его заботливый старший брат.

Бедный, бедный Марти.

Движимый желанием Рори вышел из комнаты и пошел туда, где начинался источник всех его бед. Его маленький брат спал, громко сопя через крошечный нос. Рори подошел ближе. Ему хотелось что-то сделать, как-то выплеснуть это цунами внутри него. Но он не мог. Даже в таком состоянии он понимал последствия. Ну ударит он его, Марти проснется, начнет плакать, придут родители, и снова этот пронзающий насквозь взгляд отца. Смотрящий будто до кишок.

Но с другой стороны — уйти просто так, чтобы снова томиться в кровати? Рори смотрел на лицо брата, и его бесило в нем все. Особенно его маленький нос, издающий этот мерзкий протяжный свист. Рука двинулась к нему и зажала. Звук прекратился.

— Рлорли, что ты делаешь? — спросил Марти с почти закрытыми глазами. Он убрал руку брата и с изумлением посмотрел на него.

Рори стоял как вкопанный. Он не знал, что ответить.

— Рлорли? — повторил Марти.

В голове, когда так нужны были идеи и ответы, звенела пустота.

— Ты что, лунатик? — спросил его Марти.

— Да… — подхватил Рори неожиданно для себя. — Да, я хожу во сне иногда.

— Вааау! — Марти заулыбался. — Ха-ха!

Рори тоже посмеялся.

— Ладно, спи. Только не говори маме и папе.

— Ладно, — Марти упал головой на подушку хихикая. — Я тоже так хочу!

Рори вернулся к себе в комнату и лег в постель. Зудящее в груди чувство ушло, и он быстро уснул.

После он стал приходить к Марти регулярно. Сначала просто зажимал нос. Потом щипал его за лодыжки. Дергал за волосы и уши. Каждый раз Марти просыпался, удивляясь все меньше. Наконец, он лишь поднимал голову, смотрел на Рори и недовольно плюхался обратно лицом в подушку.

Рори не приходил каждую ночь. Это было только в те дни, когда Марти блистал особенно ярко. Очередная его выдумка наказывалась ночным визитом. Каждый восторг, льющийся из родителей, карался.

— Ну Рлорлиии, хватит! — говорил Марти сквозь сон.

— Я не виноват. Ты же знаешь, — извинялся Рори, отворачиваясь и пряча в темноте улыбку.

— Ладно.

— Только не рассказывай папе. И маме тоже, — добавлял он всегда.

— Ладно.

Когда через пару недель вся пленка была отщелкана, папа наконец ее проявил. Он торжественно принес стопку фотографий домой и позвал Рори их смотреть. Марти тоже прибежал. Сначала шли фотографии всякого мусора, отщелканного Рори. Сам он больше смотрел на отца, у которого на лице красовалась улыбка, походившая на спазм.

— Вот эта хорошая, — иногда говорил отец.

Фотографии сменялись одна за другой, и даже самому Рори стало скучно от их однообразности. Все уже не выглядело так интересно, как когда он их снимал. Когда фотография с горсткой земли на подоконнике была просмотрела, отец убрал ее вниз стопки, обнажив следующую. У Рори перехватило дыхание.

— Ого! — воскликнул отец. — Рори… — произнес он, как произносил обычно имя Марти.

Как бы Рори хотелось, чтобы слова эти принадлежали ему по праву, но он смотрел на фотографию и чувствовал, что падает. Это был не его снимок.

— Как здорово! — продолжал отец. — А это, — он замолчал. — Это ты?

На снимке — мамин фикус в горшке на переднем фоне, тогда как на заднем виднелся коридор, по котором шел на кухню Рори. Создавалась иллюзия, что он лилипут. Ну или что фикус из мира гигантов. Рори находился как раз под его листом. Закатное солнце подсвечивало листья, размывая желтым свечением их края. Сказка!

Нога у Рори начала дергаться. Так быстро, что ему пришлось удерживать ее рукой. Он все не отрывал взгляда от фотографии и не мог не признать, что она была особенной. Как и все, что делал его младший брат.

— Марти, это твоя фотография? — спросил отец у сына, который свисал с его плеча.

— Да. Мне Рлорли дал щелкнуть рлазок, — смеясь, ответил Марти.

— Красиво, — сказал отец сдержанно и посмотрел на Рори. Тот встретился с ним взглядом: — Вы оба молодцы.

В ту ночь Рори снова пришел к брату. Он схватил его за руку. Теплую и худенькую. Впился ногтями.

— Рлорли! Отпусти! — Марти тут же проснулся.

Рори не скрывал своего лица. Он со всей злостью смотрел брату в глаза, стиснув зубы и еще сильнее сжимая кисть.

— Хватит! — кричал Марти. Он захныкал. И только тогда Рори его отпустил.

— Извини, Марти. Я не специально, ты же знаешь.

— Не знаю! — Марти накрыл ладонью больное место и тихо застонал.

— Ну Марти, ну прости. Я не хотел, так получилось.

— Ладно.

С того дня Рори фотографировал все меньше, больше по просьбе отца или матери. Фотоаппарат все чаще валялся в ящике стола, пока о нем окончательно не забыли.

Глава 21

Марти лежал на кровати в своей комнате, погруженной в сумеречное свечение бледной луны. Небо за окном почернело, тогда как она белым сиянием окрашивала стены и мебель в различные оттенки серого, от пепельного до древесно-угольного. Марти все поглядывал на часы, которые показывали то ли шесть, то ли семь вечера. Стрелки на циферблате шли в разные стороны, поэтому сказать точнее было нельзя. Почему-то это странное явление его совсем не смутило. Так же как и полупрозрачная дымка, витающая в воздухе и обволакивающая шторы и мебель.

Когда Марти в очередной раз посмотрел на часы, концы стрелок указывали уже на девять. Он вскочил, тревожимый чувством безнадежного опаздывания, хотя куда именно, сказать не мог. В голове лишь звенела досада от опущенного так внезапно времени.

Черная дымка опустилась с потолка на пол и поползла к его ногам. Марти наблюдал за тем, как она поднималась все выше, карабкаясь по его одежде, но не пытался сопротивляться. В конце концов, она добралась и до его лица. Еще мгновение, и темные сгустки забились ему в ноздри, перехватив дыхание. Он отчаянно потянул через них воздух, но лишь плотнее заложил носовые проходы. В легких возникла обжигающая пустота и их болезненный и агрессивный голод. Марти забился в конвульсиях, не переставая смотреть на часы. Затем его глаза открылись.

Первое, что они увидели, было лицо Честера, покрытое тенью от его собственных волос. Потом их внимание привлекло темное пятно, висящее совсем рядом, где-то над лицом. Прикоснувшись к нему взглядом, Марти с ужасом обнаружил руку Честера, старательно зажимающую его нос. Он широко раскрыл рот, жадно глотая воздух, и вместе с тем закричал.

— ААААААААтвали!

Честер убрал руку и поднялся на ноги. Лампы, горящие на уровне его ушей, теперь освещали лицо полностью, обличая довольную ухмылку.

— Да, — сказал он протяжно. — Давно это было.

Марти тоже приподнялся, продолжая сидеть на матрасе и все еще судорожно дыша. Уже от страха. Он мельком оглядел свое тело, с облегчением найдя его в сохранности и полностью одетым.

— Ч-что? — спросил он Честера.

— Ничего, — ответил тот. — Вспомнил кое-что.

Честер принялся прохаживаться по подвалу, почти не отрывая ног от пола, так что помещение сразу же наполнилось неприятным шаркающим звуком. Его руки обхватили голову, сомкнувшись на затылке и запустив пальцы в волосы, позволив ей удобно откинуться назад.

— Кое-что из детства, — продолжал Честер. — Кое-что, — он посмотрел на Марти. — Хочешь узнать?

Марти пожал плечами. Разговор этот не сулил ничего хорошего.

— Да или нет? — повторил Честер с нажимом.

— Да, — угадал правильный ответ Марти. — Хочу.

Честер опустил руки и теперь тыкал указательным пальцем в его сторону.

— Мне кажется, ты мне врешь, Марти, — процедил он сквозь зубы. — Мне кажется, ты уже должен был усвоить урок. НЕ ВРАТЬ!

Марти не мог не отметить, что с каждой следующей неделей глаза Честера глядят на него все безумнее. И злее.

— Я не вру, — с безразличием ответил он. — Расскажите.

Только-только вступив в эту игру, он потерпел поражение, и теперь играть дальше Марти совсем не хотелось.

— Ну хорошо, — с подозрением в голосе проговорил Честер. — Если так.

Он еще немного прогулялся по комнате, прежде чем начать свой рассказ.

— Мой брат, он занимался почти всем. Рисовал, писал стихи, пел. Он играл на гитаре и клавишных. Черт возьми, он даже танцевал, ты представляешь? Хах, — Честер потряс головой, грустно ухмыляясь. — Я тоже пытался все это делать. Но тягаться с ним, ха. Все было без толку. Тогда я понял, что мне нужно что-то свое. То, где не было бы Марти и его вездесущего успеха. Понимаешь?

«Зачем? — думал Марти, глядя на Честера. — Зачем ты упиваешься речами о своем гениальном брате, если для тебя было пыткой, жить с ним на одной планете? Наказание?»

Нет. Скорее всего, размышлял Марти, Честер видел это совсем иначе, нежели он. В негативе на фотопленке. Под другим углом. И возможно, в голове у Честера все эти слова звучали как оправдание, как причина, все глубже въедаясь в мозг. Как объяснение, почему он не мог поступить по-другому. Марти слегка кивнул, отметив про себя с неприязнью, что начинает понимать ход мыслей Честера.

— И я нашел такое дело. Барабаны. Я начал играть на них. И у меня получалось! Это чувство, — Честер сложил пальцы, держа воображаемые палочки, и забил ими по воздуху. — Когда ты выплескиваешь злость и гнев. Это как драка. Как бить своих врагов. Я даже был в школьной группе. Лучшее время, — он опустить руки, бросив палочки на пол. — Но и оно закончилось. Как думаешь, как?

— Снова ваш брат, — ответил Марти.

— Да, правильно. Снова он, — Честер нахмурился. — Я просил его не трогать это дело. Я честно сказал ему отвалить. Я так и сказал: Марти, не играй на них, я прошу. Но он… Я только попробую, только разок. А потом… — он глубоко вздохнул. — Брат втесался в нашу группу. Конечно, он всем понравился. Как иначе-то.

Честер замолчал, перестав двигаться. Веки его закрылись, но под ними виднелись блуждающие туда-сюда глазные яблоки. Нижняя челюсть двигалась из стороны в сторону, скрежета зубами. Он громко и тяжело дышал.

— Я пробовал с ним говорить. Марти, не забирай у меня это. Пожалуйста. Оставь мне хотя бы это. Представляешь, как я унижался? — он открыл глаза и посмотрел на мальчика. — И знаешь, что он мне ответил? Он сказал мне: Нет. Он сказал: Твои проблемы. Но не это было самым худшим.

Марти подумал про себя, куда уж хуже, и на секунду, на одну-единственную секунду, ему даже стало жаль Честера. Того Честера, которым он был в детстве. Честера-подростка, с мечтами и планами, в которые вряд ли входило стать убийцей и похитителем.

— У нас в группе была девочка, которая мне нравилась. Она играла на клавишах. И она была первым человеком, который находил меня особенным. Ей нравилось, как я играю, как шучу. Мы с ней очень мило общались. Нам тогда было лет по 13–14, прямо как тебя сейчас.

Марти нервно заелозил ногами.

— И вот, значит, появляется в нашей группе брат. И все. Больше она меня не замечала. И даже это не самое худшее, — продолжал Честер, уже отвернувшись к противоположной стене. — Однажды она уставилась на меня. С отвращением. Когда я спросил почему, она ответила, что удивлена, что мы с Марти братья, ведь мы так не похожи. Я сказал ей, это не так, мы очень даже похожи. А она ответила: Посмотри на себя в зеркало и сравни.

Марти не видел его лица. Он молча слушал рассказ, все больше поражаясь возникшей к Честеру жалости. Но еще не зажившие ссадины на теле не давали ему полностью в нее погрузиться, постоянно напоминая об истинном обличье Честера. Когда тот повернулся, от сантиментов не осталось и следа.

— Это был мой последний день в группе. Больше я там не появлялся. Но в ту ночь мой брат пожалел, что не послушал меня, — скалясь, проговорил Честер. — Я пришел к нему в комнату, когда он уже спал. Схватил его всеми любимый нос и… до сих пор помню этот восхитительный хруст. Сломал его вот этими вот пальцами, — он сложил их вместе, будто держа что-то между больши́м и указательным, и дернул в сторону.

Марти поморщился, испытав фантомные боли в области носа. Правая рука дернулась вверх, к лицу.

— Ты бы видел, сколько там было крови. Я до сих пор поражаюсь, как мне это удалось, — довольная улыбка не сходила с лица Честера. — Ха-ха. Бедный, бедный Марти. Слышал бы ты как он орал.

В своем воображении Марти действительно это слышал. От этого его корежило еще больше. Но в мыслях он был обращен к той из них, которая утверждала, что за преступлением следует наказание. Какое, думал Марти, но Честер ответил ему без промедления.

— И он меня даже не заметил, ты представляешь? Схватился за лицо и начал кататься по постели, придурок. А я просто тихо вышел и зашел уже после, с родителями. В итоге все решили, что он просто во сне неудачно приложился к стенке. Ты представляешь, Марти? К стенке! — закончил Честер и рассмеялся.

«Монстр», — подумал про себя Марти.

— Как считаешь? — спросил его Честер. — Я был не прав? Только честно.

— Я не знаю, — тихо ответил мальчик.

— Так не пойдет.

Честер подскочил к Марти, все еще сидящем на матрасе и, схватив его за волосы, потянул вверх. Тот лишь скривился от боли, но никак не запротестовал.

— Ответь мне, Марти! — повторил приказ Честер.

— Я НЕ ЗНАЮ! — снова произнес мальчик, громко и ясно. — Я не хочу ни о чем говорить.

Честер внимательно разглядывал его лицо, ища в нем подсказку, но ее там не было. Как и не было самого секрета. Он разжал руку.

— Ладно. Не думал, что ты так быстро сдашься, Марти, — Честер на удивление сразу же от него отстал.

Дверь в ванную была открыта, и Честер мельком заглянул в нее, проходя мимо. Он сделал несколько шагов в сторону, но затем вернулся. Уже стоя внутри и закрывая за собой дверь, он сказал Марти:

— Жди, я сейчас.

«Жду, куда мне еще идти, — подумал про себя Марти, слушая невольно, как тот отливает. — Ну и тупость».

Ему хотелось, чтобы Честер поскорее оставил его одно, позволив наконец снова вернуться ко сну. Вся эта тягомотина его больше раздражала, чем пугала. Все эти бла-бла-бла, только честно, не ври, не зли.

«Тупость», — думал Марти.

Из ванной послышался звук льющейся воды. Честер мыл руки. Они были еще мокрые, когда он вышел, и ему пришлось вытереть их об свою зеленую форму.

— Итак, сегодня пятница, пора нам начинать наш с тобой клуб, — объявил он торжественно, указывая пальцем то на себя, то на Марти. — Ты не поверишь, но в книжном его сегодня опять отменили.

— Хорошо, — устало произнес Марти, предвкушая еще минут двадцать пустой болтовни. В лучшем случае минут двадцать, и в лучшем случае просто болтовни.

— Сегодня поговорим про НФ. Все для тебя, Марти, — улыбнулся ему Честер. — Профессия — читал такой рассказ?

— Читал, — ответил Марти почти одновременно с Честером.

— Конечно, ты читал, кто бы сомневался, — мускул под левым глазом слегка дрогнул. — Так вот, Марти, расскажи, что ты о нем думаешь?

— Хороший рассказ. Я думаю, он… — начал тот, но затем прервался. — Обязательно это все? Все эти разговоры. Зачем, я не понимаю?

Честер насупился.

— Да! — ответил он. — Еще как обязательно!

— Но зачем? Я все равно умру. Рано или поздно, — не унимался Марти, бездумно бросаясь на копья.

— Я все равно умру, я весь такой несчастный, я такая жертва! — передразнил его Честер. — Это. Не. Для. Тебя, Марти. Это нужно мне, понимаешь? Мне! Нужно мне. МНЕ! — Он тыкал пальцем себе в грудь, все повторяя: Мне, мне.

— Когда не стало моего брата, — продолжал он, на что Марти про себя возмутился: Не стало? Ты его убил, идиот. — Я пожалел, что не объяснил ему всего того, что я тогда чувствовал. Это до сих пор меня мучит. Но с тобой, Марти, я не допущу такой ошибки. Поэтому заткни свои вопросы себе поглубже и отвечай на мои.

Он снова спросил:

— Что ты думаешь об этом рассказе?

— Хороший рассказ, — снова начал Марти также устало. — Он о том, что есть знания, которые почти каждый может получить. Просто взять и прочитать. Выучить. Эти знания, которые уже кем-то, можно сказать, получены или выведены. И совсем другой уровень — это быть способным производить новые знания. Идти по тропам, по которым еще никто не ходил. И можно поглотить сколько угодно готовых знаний, если ты не можешь придумать ничего нового, ты не движешь планету вперед. И уж точно этого нельзя сделать без умения учиться.

Марти готов был расплакаться. Он так скучал по своей жизни. Он так ее любил. Каждую ее секунду. Даже самые плохие, они были наполнены борьбой за будущее, светившее ему тогда непрерывно и ослепительно. Сейчас же оно потухло, спрятавшись во мраке его подземелья, черного как смоль.

— И много таких умников, толкающий планету вперед? Как ты думаешь? — продолжал Честер.

— Думаю немного, — ответил Марти, потирая глаза.

— То есть в основном люди — это серая масса, способная разве что копировать в свой мозг полученные кем-то знания, да?

— Ну, как сказать…

— И вот этот рассказ, эта замечательная повесть, восхваляет нам тот один процент людей, что двигает человечество вперед, так?

— Я бы не сказал, что восхваляет. Скорее, заставляет задуматься.

— О чем задуматься?

— О том, что важно уметь учиться, а не просто пытаться все запомнить.

— Но как же? Специальная машина определяет, способен ли ты к обучению или нет, решает твою судьбу. И тебе либо повезет родиться таким, либо нет. Разве не так?

Марти мысленно закатил глаза — «Опять он завел свою шарманку про несправедливость».

— В рассказе так, но это просто рассказ. Там многое не сто́ит воспринимать всерьез.

— Но как же? Он написан для людей, большинство из которых, как ты сказал, серая масса…

«Я такого не говорил», — молча отметил Марти.

— Серая масса, которая увидит себя не в лице тех избранных, — Честер растопырил пальцы веером и провел ими перед своим лицом как фокусник, — а в лице тех неудачников, которых так славно облили помоями там. Объясни мне, Марти, для чего пишутся такие рассказы? Почему всем непременно нужно потыкать тебе в лицо бумагой, на которой написано, что ты сама посредственность?

— Что? — Марти потерял нить, связывающую его с тем, что сказал Честер.

— Эта культура, восхвалять гениальность. И ведь они при этом пишут, пишут, что это врожденное. Что это нельзя получить, нельзя приобрести. На что они рассчитывают, Марти? Объясни мне. Что я, такой, как я, должен чувствовать? — он сжал кулаки. — Собственное ничтожество? Трепет перед такими, как мой брат? Нет. Злость, вот что я ощущаю. Жажду вернуть себе справедливость.

«И вот мы приехали», — подумал Марти.

— Ты понимаешь, о чем я говорю? Согласен со мной? — спросил его Честер.

«Снова эта игра в угадайку», — как же Марти ненавидел эти бестолковые вопросы.

— Я понимаю, но я не совсем согласен, — ответил он как есть. — Во-первых, не все книги об этом. Во-вторых, мне, например, они показали, куда нужно стремиться.

Честер улыбнулся.

— Молодец, Марти, сегодня ты правдивее, чем обычно. Что-нибудь еще?

Марти решил рискнуть.

— При чем здесь я? Как это связано со мной? Ваш брат, судя по описанию, и вправду был гений. Но я-то нет. Ну да, зовут меня так же. Ну да, я что-то написал. Но это несравнимо. Я не рисую, я не играю ни на чем. И тем более я не танцую. Я совсем не такой, как ваш брат.

И он пожалел об этом. Честер, в свойственное себе манере, подлетел к Марти мгновенно, обхватив его голову руками.

— Ты ошибаешься, Марти. Тогда, на твоем последнем собрании, когда ты ПОРАЗИЛ всех своим талантом, я почувствовал, будто МОЙ Марти вернулся, будто и не пропадал никуда. Ты узнаешь, Марти, но позже, — его горячее дыхание с примесью сигарет заволокло лицо мальчика, так что тому пришлось задержать свое собственное.

— Я понял, да, — испуганно промямлил Марти, после того как Честер с силой оттолкнул его к стене. Он отошел, повернувшись к Марти спиной и смотря в сторону бетонной двери.

— Жди, — бросил он Марти и, к его удивлению, опять скрылся в ванной. Никакие звуки оттуда не доносились, и Марти лишь гадал, что он там делает. По его самым скромным предположениям прошло не менее пяти минут, прежде чем Честер вернулся.

— Все на сегодня. Я ухожу, — сказал он эти долгожданные слова, хоть в тот момент Марти совсем их не предполагал.

Когда Честер дошел до бетонной двери, он остановился и вновь заговорил.

— Ты посмотри, Марти! Я ведь дверь не закрыл, ты представляешь? — он повернул голову к мальчику и с наслаждением улыбнулся. — Ты мог бы уже два раза убежать.

Марти сгреб ладонью лежащую под ней простынь.

— И-ДИ-ОТ! — сказал он себе, когда дверь наконец закрылась. Позже Марти успокоил себя мыслью, что с большой вероятностью, это была неслучайность. Возможно, заметь он приоткрытую дверь раньше и попытайся улизнуть, клюнув на эту наживку, Честер изувечил бы его до смерти.

«Одно хорошо, — думал Марти. — Он тоже решил, что я сдался. А это значит, у меня есть шанс».

Глава 22

Дороти всегда нравились мальчики. Стоило ей пересечься с каким-нибудь ровесником на улице, гуляя вокруг дома или в городе, когда они с матерью выезжали за покупками, как ее детское, еще не видавшее настоящей любви сердечко начинало трепетать и искриться. Ноги самым натуральным образом переставали слушаться, превращаясь в две переваренные макаронины. Лицо же, наоборот, делалось каменным и испуганным.

Позже Дороти уже вовсю придумывала сцены, где последний из понравившихся мальчиков играл главную роль. Вот он едет на велосипеде мимо ее дома и врезается в столб, падая и вскрикивая от неожиданности. Дороти, которая по счастливой случайности дома совсем одна, выбегает ему на помощь. Их глаза встречаются, как и их улыбки. Она заботливо помогает ему встать, отводит к себе в комнату, где предлагает воды и перебинтоваться. Он заметит постер на стене с The Beach Boys, которых, как окажется, тоже обожает. Они разговорятся, будут весело шутить, так легко и непринужденно. На следующий день в школе он найдет ее, тихо подкравшись из-за спины и подергав за прядь волос. Она взвизгнет, а потом засмеется, закрывая ладошками рот. И вот они уже держатся за руки, прогуливаясь после школы. А дальше может быть все что угодно. Лежа лицом к стене в темноте своей комнаты, она засыпа́ла, перенося мелькающие перед глазами картинки прямиком в сладкий сон.

Как ни грустно, ни одна из этих сказок не случилась наяву, хотя Дороти об этом совсем не печалилась. Более того, приключись такое, и она бы впала в ступор, не зная, что делать дальше. Все ее надежды умещались лишь в мольбу о том, чтобы о ее влюбленностях никто не узнал.

Допускать даже малейшую вероятность, что она могла бы понравиться мальчикам вне ее иллюзий, Дороти себе не позволяла. Никто и никогда не говорил, что она красивая, а это, считала Дороти, являлось необходимым условием, чтобы быть достойным чей-то любви.

Зеркало тоже в основном молчало, лишь изредка говоря Какие у тебя красивые глаза! или Сегодня твои волосы легли просто отлично. Но Дороти лишь отмахивалась, не давая себя обмануть. Иногда она пробовала выпытать правду у матери, в одиночку ее воспитывающей. Прямо так и спрашивала:

— Мама, я красивая?

И слышала в ответ всегда одно и то же:

— Ты выглядишь хорошо.

Дороти и сама знала, что выглядит хорошо, вот только это не было равносильно тому, чтобы назвать ее красивой. Кто угодно может выглядеть хорошо, достаточно его причесать, одеть и немного накрасить.

«Скажи да, просто скажи, да», — думала про себя Дороти спустя секунду после своего вопроса и за две до ответа матери, так в итоге никогда этого не услышав.

Уже учась в колледже и живя в студенческом общежитии, она узнала, что то, чего ей так сильно не хватало, была вовсе не красота и внешняя привлекательность, а уверенность в себе. Это открытие пришло к ней после трех банок пива и нескольких рюмок текилы, в которых она себя старательно утопила, прежде чем сесть на колени к одному из красавчиков. Дороти и сама не помнила, что сказала ему в тот вечер, но его они провели вместе, разговаривая и весело шутя, так легко и непринужденно. Все, как она и мечтала.

После мир будто расширился. Он удлинился, а небо стало таким высоким и бесконечным. Между собой и выбранной целью Дороти больше не видела преград. Единственное, что оставалось неизменным, это скорость, с которой она меняла возлюбленных. Надолго Дороти не задерживалась. Огонь, в ней вспыхивающий, питался страстью, которая быстро кончалась, стоило им провести вместе пару ночей.

Она ценила предвкушение, с которым наливала это вино себе в бокал, чтобы затем повращать его по кругу, давая полностью раскрыться. Когда первые нотки достигали ее сознания, на самом пике чувств Дороти отпивала немного, слегка пригубив, позволяя им взорваться фейерверком из бабочек и звезд. Она делала еще глоток и еще, с каждым следующим ощущая все меньше. В конце концов, бутылка оставалась недопитой, а Дороти отправляясь на поиски новой.

Колледж сменился работой, та, в свою очередь, другой, но везде Дороти продолжала свое победоносное шествие. Только теперь, такие же свободные и раскрепощенные, как и она сама, вокруг встречались все реже. И все больше она слышала от сверстников такие ужасные слова, как семья, дети, остепениться, ипотека. Поэтому очень скоро ее любовникам пришлось слегка помолодеть. А потом еще немного.

Беззаботная пора, полная любовных приключений, могла бы продолжаться еще долго, до первых морщинок и заломов на коже, если бы на праздновании открытия своего четвертого десятка, Дороти не собрала бы всех свои подруг, одна из которых пришла с ребенком. Мальчиком лет трех, беленьким и светленьким как солнышко. Вопреки опасениям Дороти, он совсем им не мешал. А когда сидя у матери на коленях, он потянулся к ней и нежно обнял за шею, что-то прошептав на ухо, в сердце у Дороти вдруг открылась дверь, за который скрывалась лишь пыль и паутина. Раньше, до этого момента, она и не знала, что такая у нее имеется, но теперь, пустота, хранящаяся в ней, завопила.

Утром следующего дня Дороти приняла на грудь немного виски и отправилась на прогулку. В парке ее внимание привлек паренек, что в целом обычное явление. Но он был и не парень вовсе, а мальчик, лет 14 или даже меньше. Дороти сначала предположила, что, должно быть, на голодный желудок перепила и теперь не гнушалась нарушить дозволенный ей самой и законом границы, но затем, копнув глубже, все поняла.

Она умела мечтать, еще в детстве отточив этот талант до совершенства. И теперь фантазиями Дороти обращалась в будущее, где она была мамой такого вот замечательного мальчика. Мальчика, которым бы гордилась и которым бы жила. Мальчика, в которого влюблялись бы девчонки, и которого окружали бы друзья. Очень хорошего мальчика, красивого и талантливого. И уж она бы ему об это говорила! Каждый день.

И здесь Дороти не видела преград, поэтому меньше чем через два года она уже обтирала угрожающе натянутый живот массажным маслом. К черту талия, к черту ягодицы! Отца ребенка в известность никто не поставил. Дороти решила, что так будет легче для всех, поэтому растить малыша она предполагала в однополой семье, состоящей из нее и ее матери, которая даже переехала к ней жить.

Великий рандом услышал ее молитвы, и в возрасте тридцати трех лет Дороти родила прекрасного мальчика, целых восемь фунтов весу и двадцать дюймов в длину. На его макушке уже красовались беленькие, почти прозрачные пряди.

— Прямо как у тебя, когда ты родилась, — сказала ей тогда мама, и они обе заплакали.

Мальчик рос, не переставая радовать Дороти, с каждым следующим днем все больше приближаясь к той картинке, что была в ее голове. На мир он смотрел с улыбкой. С ней он просыпался, и с ней он ложился спать. И не проходило и дня, чтобы мальчик не заливался смехом, выпуская на волю стайку звонких колокольчиков, наполняющий собой весь дом. Он был ее чудом, ею же сотворенным, ее сокровищем, самым драгоценным на Земле. Совсем маленький, он уже струился любовью, с бархатной нежностью обнимая ее за шею и прижимаясь своей щекой. Все, как она и мечтала.

Свою любовь мальчик обращал не только к ней. Когда в возрасте пяти лет он с силой сжал ее ладонь, за которую держался, Дороти взглянула на него с удивлением, обнаружив, как тот, в свою очередь, пожирает глазами проходящую мимо девочку.

«Ты мой сынок», — подумала Дороти, и ностальгия, эта тягучая теплая субстанция, обволокла ее с головы до ног.

Но мальчик был не из робкого десятка, что продемонстрировал в тот же самый день, выпустив материнскую руку и подойдя к девочке. В этом они отличались. Может быть, это у него от отца, думала Дороти, а может быть, это была ее заслуга.

— Какой же ты красивый, мой мальчик. Самый красивый, — говорила она каждый день, как и обещала себе же в своих фантазиях. Уж она то знала, насколько это важно.

В то время как ее славный сынок подрастал, вытягиваясь все выше и становясь все крепче, ее мать, наоборот, старела. Дороти ловила себя на мысли, что уже и не помнит, в какой момент мама из сильной и привлекательной женщины, которой она была в ее детстве, превратилась в старушку. Пусть и довольно миловидную, но все-таки старушку. Где проходила эта грань? В каком месте кто-то провел черту, отделив до и после? Наверное, ее и не существовало. Это как медленно подкладывать на спину верблюда по хворостинке, не замечая с каждой новой, что что-то меняется, пока наконец ноги у него не подкосятся от невыносимой ноши, и он не рухнет устало на землю.

Так случилось и с ее мамой. В одно солнечное, почти ослепительное утро, она все не выходи́ла из спальни, хотя обычно вставала раньше всех и готовила завтрак. Дороти еще долго будет помнить свое недовольство, которое испытала в первые секунды, после того как обнаружила маму, валяющуюся в постели.

— Мам? — скажет она тихо, а потом будет выкрикивать это слово еще несколько минут, так же как и во сне, днем позже. И хоть погода в тот день была совершенно безоблачная, шелест листвы за окном показался ей ливнем, столь уместным раненому сердцу.

Так это и было, как гром среди ясного неба, ее мама умерла. Дороти жалела, одновременно ругая себя за эгоизм, что все произошло так внезапно. Что ее мама не болела, проведя последние месяцы в больнице, увешанная трубками и напичканная таблетками. Что им не дали время проститься, не дали возможности подготовиться. Что никто ее не предупредил. Где-то последняя крупица в песочных часах упала на кучку прожитых лет, которых было всего лишь семьдесят один, и ее мамы не стало.

— Как хорошо, что ты у меня есть, — обнимала сына Дороти, безмолвно плача за его спиной. Но горе крепко держало ее первые пару месяцев, от которого она убегала самым что ни на есть постыдным образом. Никогда и никому она не расскажет, как упивалась вырезками из газет о смертельных происшествиях и несчастных случаях, трагедиях и крушениях жизней посторонних ей людей. Плавая в чужих бедах, она использовала их как линейку, в конце концов, измерив масштабы собственных страданий. И, к ее удивлению, обнаружила их вовсе не такими огромными, как она считала поначалу. Жизнь продолжалась.

«Как хорошо, что ты у меня есть», — частенько думала Дороти, глядя на сына и добавляя уже вслух:

— Какой ты у меня красивый.

А затем, снова про себя — «Разобьет не одно сердце».

Ее собственное так никто и не смог покорить. Иногда она ходила на свидание, но больше, чтобы проверить, в форме ли она еще. После смерти матери, Дороти боялась, что старость также тихо подкрадется и к ней, особенно учитывая ее растущую любовь к готовке. Позже это все-таки сказалось на фигуре.

— Как хорошо, что ты у меня есть, — повторяла Дороти, и чувство уверенности, что все она в жизни сделала правильно, ее не покидало.

Нельзя всегда оставаться молодой, нельзя жить вечно. Рано или поздно мы все умрем. И хоть с проблемой этой человечество все еще не справилось, у природы уже имелось решение — эволюция. Эта бесконечная череда потомков, где ты всего лишь звено, хрупкое и слабое, но будучи последним в цепи, беспредельно важное. И роль твоя умещается в вопросе — оставишь ли ты что-нибудь после себя? Так считала Дороти, смотря на сына. Сына, в которым жила она, ее мать, и который непременно передаст эстафету и дальше. Бессмертие, самое настоящее!

В ту ночь, когда все оборвалось, Дороти, будучи, как и ее сын, безнадежным оптимистом, не впала в панику, не найдя его в своей комнате в столь поздний час. Прожив долгую и насыщенную жизнь, она знала из собственного опыта, что пустые волнения — это просто трата времени, о котором потом жалеешь, как только все встанет на свои места. И в этот раз, думала она, всему найдется свое объяснение. Поэтому, обнаружив на автоответчике входящие звонки от семейства Келли, Дороти заслуженно похвалила себя за свою благоразумность.

«Очень интересно, Тони, что ты там делаешь», — размышляла она, набирая номер.

Глава 23

В детстве они часто играли в прятки. В их разные вариации. Иногда папа просто отворачивался к стенке, прикрывая глаза, и считал до тридцати. Как только он произносил громкое «Раз», Марти и Дженни бежали искать, куда бы им юркнуть. Первое попавшееся место отводилось сестре, и уже затем в одиночку Марти прятался сам. Стоило больших усилий научить Дженни не кричать «Давай я залезу за диван!» или «Вот сюда, в шкаф!»

— Тише, дурочка! — шипел он на нее, в то время как отец прерывал свой счет и извещал их громко сквозь смех. — Я все слышал!

Еще какое-то время ушло на то, чтобы донести до Дженни, что хихикать при звуке приближающихся шагов — это плохая идея. Здесь уже отец преподавал ей урок всякий раз, когда такое происходило.

— Дженни, я же тебя слышу! — говорил он, отодвигая занавески или заглядывая под стол, где она сидела. — Ах ты любишь посмеяться? Сейчас ты у меня посмеешься! — и его руки прыгали ей на живот и ребра, зарываясь в них пальцами.

— Хватит! Пап, хватит! Ахахаха! — давясь смехом, верещала она. Даже когда он прекращал свои щекоточные пытки, Дженни хохотала еще минуту или две, катаясь по полу и держась за бока.

Да, тогда они много смеялись. Вспоминая раннее детство, когда они с отцом проводили так много времени вместе, снимки тех дней Марти представлял перед глазами в светлых тонах и ярких красках. Будто лето длилось весь год, и солнце никогда не переставало светить.

Но однажды пришла зима, и все изменилось. Она наступила, и с тех пор над их домом не переставал идти снег, грязный и мокрый, с промёрзлыми ветрами и стужами. В тот год на своем седьмом дне рождении, сидя в гостиной и окруженный отцовской заботой, Марти не мог и представить даже в самом худшем кошмаре, что в свой восьмой он будет прятаться от отца, еле сдерживая вовсе не смех, а слезы. Он знал и помнил точную дату, после которой их жизнь наполнилась страхом и серостью. Восемнадцатого декабря, 1992. За неделю до Рождества.

Отец тогда еще работал риелтором, продавая в их медленнорастущем городке новые и старые дома. Приходилось частенько мотаться в соседние, но зато иногда он мог позволить себе вернуться домой пораньше или вообще никуда не уезжать. Так и в тот день он не упустил шанса и самолично приехал забрать сына из школы. Марти так обрадовался, увидев отца и его Форд Торэс, что даже позабыл попрощаться с Тони, помахав ему уже с заднего сидения.

В целом Марти хватило бы и этой поездки домой, но к его восторгу отец завернул в сторону центральной улицы, где перед Рождеством каждое здание и почти каждое дерево украшались гирляндами и цветной мишурой. Инсталляции с оленьей упряжкой, еще пахнущие лесом еловые ветки и стеклянные шары, расписанные картинками по библейским мотивам, вскружили мальчику голову, и он, сам не свой, скакал вокруг отца, держа его то за левую, то за правую руку. Они вышли прогуляться и, может быть, купить что-нибудь вкусное домой.

Уже на обратном пути, сжимая в одной ладони отцовскую руку, а в другой прозрачный пакетик со сладостями, среди которых, кроме всего прочего, затесалась лакрица, Марти почувствовал, как его папа резко остановился. Сам он ничего не замечал, так как на ходу разглядывал эти странные черные полоски, свернутые в тугие спиральки, и все пытался понять, как взрослые их вообще едят. Наверное, думал он, это единственные конфеты, за которые им не приходится драться с детьми.

То, что заставило отца замереть на месте, был другой мужчина судя по виду преклонных лет. Седины на его редких волосах почти не наблюдалось, но глубокие морщины и свисающие как у шарпея дряблости на шее вполне выдавали его возраст. Молочно-голубые глаза казались потухшими и безжизненными, как у мертвеца, а высокий рост, в котором когда-то, возможно, заключалась сила и стать, теперь выражал лишь хрупкость высохшего тела.

— Здравствуй, Бенджамин, — обратился мужчина к его отцу. На этих словах он сложил на груди руки и, широко расставив стопы, выпрямился, перестав выглядеть таким уж не́мощным. Отец же, наоборот, будто ужался, втянув в себя шею и придвинув поближе плечи.

— Папа? — голос его дрожал. — Что ты тут делаешь?

Марти поднял голову и посмотрел на отца. Увиденное напугало его. Раньше, когда ему случалось чего-то бояться, он всегда мог довериться смелости папы, его бесстрашию. Но сейчас на отцовском лице был написан страх, почти ужас, и Марти не знал, что делать в такой ситуации.

— Вот. Тебя приехал навестить, сынок. Еле отыскал, — продолжал говорить мужчина. — Хорошо выглядишь.

Отец открывал и закрывал рот, не в силах что-либо ответить. Слова срывались с его губ в виде шумных вдохов и выдохов, застревали в горле и снова проглатывались.

— А это должно быть мой внук? — спросил мужчина, переведя взгляд на Марти. Он поздоровался. — Ну привет! Как тебя зовут?

Все еще держа сына за руку и услышав эти слова, отец потянул Марти себе за спину, обретя наконец дар речи.

— Не, не разговаривай с ним! Даже не смотри на него! — воскликнул он, чем привлек внимание нескольких пар глаз из толпы.

Марти послушно спрятался за ним, вытягивая вперед голову и таращась на незнакомца. Тот выглядел спокойным и, казалось, нисколько не удивился такой бурной реакции.

— Вылитый ты в детстве, — улыбнулся он. Несмотря на уличный шум, Марти услышал, как громко сглотнул его отец.

— Что тебе нужно? — спросил он. — Какого черта ты здесь?

— Не злись, Бен. Я просто хотел тебя увидеть. Узнать, как ты живешь, — мужчина подмигнул Марти. — Познакомиться с твоей семье.

Отец заставил себя двигаться дальше и начал обходить незнакомца по кругу, направляя за собой сына. До их автомобиля оставалось совсем ничего, и он намеревался поскорее до него добраться.

— Нет! Проваливай! — крикнул он старику. — И не приближайся к моей семье!

— Бен, послушай. Нам нужно поговорить, — мужчина поворачивался следом за ними. — Что, если я навещу вас на Рождество?

Отец остановился.

— ОТВАЛИ ОТ МЕНЯ! — он завопил во весь голос. — Когда ты уже сдохнешь?

Мужчина покачал головой, громко цокнув. Он достал пачку сигарет из кармана черного драпового пальто, свисающего до пола, и, подцепив одну их них, направил к себе в рот. Правая сторона губ продолжала сжимать сигарету, когда он заговорил, так что у Марти создалось впечатление, что перед ними не кто иной, как представитель итальянской мафии. Разве что шляпы при нем не было.

— Ты все еще дуешься, Бен? — спросил он сочувственно. — Не нужно, сынок. Все это в прошлом.

Только что пятящийся назад, теперь отец порывался вперед, как цепной пес, скалясь и выкрикивая проклятия.

— Ты больной ублюдок! Зачем ты опять появился? Я ведь почти забыл…

На этот раз незнакомец извлек из недр длинного пальто металлическую зажигалку, которой сразу же воспользовался. Обхватив пальцами тлеющую сигарету, он крепко затянулся, а затем выдохнул тонкую струйку дыма в их с отцом сторону.

— А ты не изменился, Бенни. Все такая же истеричка, — усмехнулся он.

— Садись в машину, Марти, — не глядя на сына, скомандовал отец. — Живо!

Мальчик сжал покрепче кулек и бросился в сторону.

— Приятно было познакомиться, Марти! — услышал он вслед.

Тогда Марти еще не знал, что все происходящее круто изменит его дальнейшую жизнь. Он даже немного расстроился, что его прогнали так быстро, но с заднего сидения открывался отличный вид на то место, где стоял его отец. Марти вздрогнул, увидев, как тот набросился на мужчину, схватив его за воротник и как следует встряхнув. Он что-то кричал, но что именно Марти не слышал. Мужчина же продолжал быть спокойным, растопырив руки в стороны и лишь изредка пуская густые клубы дыма прямо в отцовское лицо. Иногда он посмеивался. Наконец, отец отпустил его, отойдя немного назад, но лишь, чтобы замахнуться как следует и вре́зать кулаком ему по челюсти. Со своего зрительского места Марти приглушенно охнул, закрыв ладонями рот. Отец сказал что-то еще и двинулся в его сторону. Даже отсюда Марти заметил, как тяжело он дышал.

Мужчина удержался на ногах и в это время вытирал рот тыльной стороной ладони. Сигареты в зубах у него уже не было. Он не спускал глаз с отцовской спины и через несколько секунд, резко сорвавшись с места, последовал за ним. От увиденного Марти сначала закричал в закрытое стекло, но после догадался его опустить:

— Пап, сзади!

Отец повернулся, заставив незнакомца замедлить шаг, а затем и вовсе остановиться. Через открытое окно до Марти донесся его разъяренный, но все еще полный издевательской насмешки, голос:

— Вы с Марти также близки, как были мы с тобой?

Ответа на это не последовало. Отец отвернулся от незнакомца и буквально побежал к машине, обогнув ее спереди. Плюхнувшись на водительское сидение, он не сразу смог попасть ключами в замок. Ему пришлось придерживать дрожащую руку, чтобы наконец завести автомобиль и тронуться с места.

— Кто это был, пап? — спросил его Марти, когда они немного отъехали.

— Никто! — прикрикнул на него отец.

По дороге домой они еще раз остановились, но не у булочной или кондитерской. Из магазина отец вышел с черным пакетом, содержимое которого звонко полязгивало при каждом его шаге, а после, на переднем сидении, куда он его положил.

Когда наконец они добрались до дома и припарковались у гаража, отец не спешил выходи́ть. Марти тоже ждал, но скудное детское терпение быстро закончилось, и он не нашел ничего лучше, чем протянуть отцу лакричную пастилку.

— Иди домой, — ответил ему тот. Марти не видел его лица, поэтому решил, что папа просто не заметил его руку. Он придвинул ладошку поближе, почти касаясь руля, но отец продолжал игнорировать ее существование.

— Иди в дом, Марти! — повторил отец и отшвырнул его руку. Лакрица упала на пол.

— Ты чего, пап? — заволновался Марти. На сей раз тот обернулся.

— ИДИ! ДОМОЙ! — прокричал он.

Но мальчик даже не пошевелился, с изумлением уставившись на его глаза, где на нижних веках скапливалась блестящая влага. Когда одна из капель, ставшей совсем тяжелой, соскользнула по отцовской щеке, Марти очнулся и выскочил на улицу.

Весь вечер отец провел в машине, опустошая содержимое черного пакета и периодически ругаясь с женой. Она то возвращалась, громко хлопая входной дверью, то снова уходила к отцу. Ужинать Марти с Дженни тоже пришлось в одиночестве.

— Почему мама с папой не с нами? — спрашивала она его, на что Марти лишь пожимал плечами. В ту ночь отец в первый раз спал в гостиной.

Постепенно звук звенящих бутылок стал привычным в их доме и больше не привлекал внимание. Сначала отец напивался исключительно в машине, после работы, заваливаясь на диван уже в бездыханном состоянии. Иногда у него не получалось доползти, а может, он просто забывал, в какую сторону открывается входная дверь, так что под ночь его спящее тело подпирало ее снаружи. Марти даже умудрялся находить это забавным.

Но совсем скоро ему стало не до смеха. В январе отец начал пить сразу в доме, не вставая с дивана, и всякий раз, попадаясь ему на глаза, Марти все больше знакомился с его новой личностью. А уже в марте она, полностью раскрывшаяся, вовсю порола его ремнем.

В моменты трезвости и просветления, что случались все реже, отец вел себя с Марти вполне нормально, но это не шло ни в какое сравнение с тем, что было до той странной встречи с незнакомцем. Они больше не держались за руки, не обнимались после долгой разлуки и не смотрели телевизор, прижавшись друг к другу, как это бывало раньше. Отец отстранился от сына, стараясь вообще его не касаться, кроме как ремнем, и Марти не понимал почему. После каждой следующей взбучки он ругал себя за то, что досаждает отцу, честно ища в себе причину, но с каждым следующим разом все меньше улавливал связь. Наконец, Марти просто смирился.

На работе себе такого позволить не могли. Регулярные опоздания, стычки с коллегами и жалобы от клиентов сделали свое дело, и к началу следующего года отец превратился в безработного. Еще какое-то время у него ушло на поиски новой, пока он окончательно не остепенился на заправочной станции.

Жену и дочь отец почти не кошмарил, разве что иногда мог облить их звонкой бранью, выбирая слова поострее да похлеще. Марти же это блюдо доставалось всегда и только на первое. Поначалу он все ждал, когда мама вступится за него и прекратит отцовские злодеяния, но та лишь стыдливо отворачивалась и уходила в другую комнату. Должно быть, думал Марти, она что-то знает. Объяснение, почему все должно быть так и никак иначе.

Через два года такой жизни Марти совсем к ней привык, лишь изредка вспоминая былые времена. В мыслях о них он всегда обращался к вопросу, кто же в итоге виноват? Могла ли беда обойти их стороной, и что для этого нужно было сделать? Может быть, маме стоило быть понастойчивее, и не дать отцу оступиться, упав в эту бездонную яму под названием алкоголизм. Может быть, тогда спящие внутри него демоны никогда бы не проснулись, обнажая клыки, готовые к бойне.

Все, так или иначе, сводилось к тому дню. Минуя свое двенадцатилетие, Марти знал о мире достаточно, чтобы начать выдвигать собственные теории. Люди мечтали о космосе, о далеких планетах, они писали о путешествиях, прыжках во времени, порталах и невероятных технологиях, способных победить любую болезнь. Многое человечество уже воплотило в реальность, наполнив мир чудесными открытиями и изобретениями, в которые порой сложно было поверить. Чего стоит уже ставший таким привычным и обыденным самолет. Многотонная махина из стали и груды человеческих тел, летящая где-нибудь над океаном и поддерживаемая лишь воздухом и молитвами особо пугливых.

Но на другом конце, во мраке и зловонии, хранились вещи, о которых не принято говорить. О них Марти тоже был осведомлен. И вовсе не из книг, пропитанных фантазиями авторов, не со страниц с вымышленными рассказами. О таком люди не мечтают. Из новостей и обрывок фраз, из разговоров и сплетен, из реальных историй, Марти знал, что иногда люди совершают чудовищные поступки, после которых раны на душе у тех, кого они изувечили, никогда не затягиваются.

«Вы с Марти также близки, как были мы с тобой?» — вспоминал он, и ужасные догадки, что подобное случилось и с его отцом, навязчиво лезли к нему в голову. То, от чего папа так старательно убегал всю свою жизнь, и что все-таки догнало его в тот злополучный день, положив на плечо гниющую руку и заставив обернуться. Порой Марти ненавидел свое яркое воображение, годами оттачиваемое за непрерывным чтением книг.

Незнакомец в пальто, вот кто всему виной. Вот кто осквернил их любовь. Кто поджег хлопковое поле, в конце концов, спалив его до тла. Вот кто украл у него папу. Возможно, рассуждал Марти, по его милости он сидит сейчас в подвале, окруженный тьмой и безнадегой. Когда-то давно, еще задолго до его рождения, этот человек толкнул фигурку домино, и она упала сначала на его отца, а позже и на самого Марти.

В детстве они часто играли в прятки. В их разные вариации. Иногда отец завязывал себе глаза плотным льняным шарфом и сразу же начинал их искать, шаря руками по воздуху. Марти помнил, что лучшая его стратегия заключалась в том, чтобы прижаться посильнее к стенке и не издавать ни звука. Обычно отцу требовалось немало времени на его поиски, в то время как хохочущая и бегающая туда-сюда Дженни ловилась практически мгновенно.

Вот и сейчас Марти снова собирался поиграть в прятки. На сей раз с Честером. Вряд ли бы тот согласился обвязать глаза шарфом, поэтому Марти придумал кое-что получше. Стоя перед одной из ламп и сжимая в руке простынь, свернутую в длинную мягкую трубку, он долго не решался сделать этот опасный шаг, пути назад после которого уже бы не было.

Как и в шахматах, здесь не существовало гарантированно выигрышной партии, и успех в значительной степени зависел от тупости противника. Догадается ли Честер, войдя во мрак комнаты, что свет погас не просто так? Как быстро он это поймет? Как скоро отреагирует? И хватит ли у Марти времени?

Ответы на эти вопросы скрывались за гранью между настоящим и будущим, и Марти ничего не оставалось, кроме как собрать все свое мужество в кулак, а лучше в два, и, накинув простынь на лампу, с силой потянуть ее вниз. Та упала, но не с грохотом и звоном бьющегося стекла, а тихо и гулко, попав ровно в центр заботливо подложенной подушки. Наполовину подвал погрузился во тьму. Еще через несколько минут уже полностью.

Марти подошел к бетонной двери, расположение которой помнил наизусть. Прижавшись к стене с той ее стороны, где в первую очередь возникал просвет открывающейся двери, он принялся выжидать. Шел пятый день недели, вроде бы как вечер, поэтому Марти был уверен, что Честер вот-вот появится. Что делать после, он тоже продумал, но план этот состоял из сплошных сучков и задоринок. Пару раз им овладевала паника. Он обхватывал себя за плечи и по стенке сползал вниз, тихо скуля и причитая. В тишине ему казалось, что дверь дрогнула, и он вскакивал обратно.

Наконец, она и вправду открылась. Полоска света упала на пол, становясь все шире и обличая тень Честера. Марти перестал дышать.

— Марти? — позвал его тот.

Дверь распахнулась еще немного, но достаточно, чтобы позволить Честеру протиснуться в подвал.

— Ты где? — он сделал еще пару шагов. — Я что, забыл включить тебе свет?

Ладони у Марти так вспотели, что он почувствовал бегущие вниз по коже дорожки. Он уже мог видеть хорошо освещенную спину Честера и ручку, с обратной стороны двери.

«Сейчас!» — скомандовал он себе и бросился к ней. В прыжке Марти шагнул раз, потом другой, и через уже секунду стоял там, где еще не ступала его нога. По другую сторону от двери. Пальцы сгребли продолговатую рукоять и потянули ее на себя. Марти все еще видел затылок Честер, когда дверь скрыла его за собой.

«Как-то слишком просто», — промелькнуло в голове, но ликование, пусть и с примесью первобытного страха, вытолкнуло эту мысль.

Марти захлопнул дверь до характе́рного звука, который слышал уже много раз, но плотно сжатые ладони все никак не хотели отпускать ручку. Он потянул ее так сильно, упираясь ногами в пол, что сомнений в закрытости двери совсем не осталось. Наконец, пальцы разжались, и он смог повернуться назад.

Его взору открылось помещение, длинное и узкое. Так же как и в месте его недавнего заточения, стены в нем не достигали в высоту и семи футов. Как и пол, они были покрыты темно-серым бетоном. Потолок, возможно, тоже, но из-за ярких и частых ламп, расположенных по всей его длине, Марти не мог сказать точно. Где-то в конце этого длинного коридора виднелась еще одна дверь.

Спустя всего лишь пару биений сердца, он, дрожа всем своим телом, обернулся назад, вспомнив о своем продуманном плане. У Честера был его ключ, с помощью которого он в любую секунду мог бы отворить дверь. И Марти в первую очередь собирался это предотвратить.

«Снаружи она должна чем-то запираться. Да, точно должна», — размышлял он днем ранее, когда планировал свой побег.

Теперь же Марти шарил глазами по всему ее периметру, ища что-то похожее на засов или замок. Его зрачки бешено вращались, проходя по кругу уже не в первый раз, но все никак не могли найти спасительной детали. Секунды длились медленно, а может, думал Марти, он и в самом деле мешкает здесь слишком долго, и Честер уже достал свой ключ, чтобы приложить его к двери. Звуков за ней не издавалось, но это лишь сильнее накаляло бушующую в нем тревогу. Когда он осознал, что найти ничего не получится, так как ничего и не было, его легкие принялись усиленно сокращаться, как поршни выпуская горячий воздух. Вместе с ним выходи́л и его сдавленный крик.

— Ааа… нет… ааа… ну как так… Ааа…

Марти попятился назад, продолжая глядеть на дверь, но та все не открывалась.

«Почему он не выходит?» — снова спросил его мозг, и какая-то его часть уже готова была сдаться, чувствуя подвох и тщетность всех дальнейших действий. Но его другая отчаянно сопротивлялась.

Марти развернулся и бросился в противоположный конец коридора, все время оборачиваясь и иногда ударяясь плечом о стену. У двери на крючке висела одежда. Брюки, рубашка и кожаный ремень. На полу стояла пара черных лакированных ботинок.

Марти посмотрел на дверь, тоже бетонную, и ему показалось, что он все еще сидит в своем подвале. Она была абсолютно пуста, без единой ручки или замка. Без надежды на то, что он мог бы ее открыть. Он еще какое-то время бессильно пялился на нее, все шире раздвигая веки, а затем, истошно закричав, принялся лупить руками по ее шершавой поверхности. Плечо, которым Марти, словно тараном, со всей силы набрасывался на дверь, уже начало ныть, когда он услышал скрип в петлях. Дверь отворилась, но вовсе не та, что была нужна ему.

Звук этот донесся сзади. Марти не хотел, но все же обернулся. От страха он немного наклонился вперед, высоко подняв плечи и согнувшись в коленях. Челюсть его ходила ходуном, будто от лютого мороза, и он с трудом заговорил.

— Я должен был попытаться, — сказал он Честеру и самому себе.

— Конечно, Марти, — ответил мужчина с пониманием. — Ты должен был.

Честер стоял в дверном проеме, а за его спиной клубилась тьма. Марти не двигался, лишь дрожал, судорожно втягивая воздух в возникшую внутри него пустоту. Будь у него машина времени, он возвратился бы не на четыре недели назад, а к тому моменту, когда обе лампы в его подземелье все еще горели. Так сильно он жалел о том, что сделал.

— Давай поговорим, Марти. Сегодня пятница, время клуба, — вновь заговорил Честер мягким, почти ласковым голосом. — Хорошо?

Марти опустил взгляд на пол, словно нашкодничавший щенок, и слегка кивнул. Честер не смог обмануть его благодушными речами, и страх никуда не делся. Лишь смешался с безысходностью.

— У меня есть для тебя история. Это никак не связано с тем, что ты тут учудил. Я планировал ее рассказать, — больши́м и указательным пальцем он потер свой подбородок. — Однажды, когда мне было лет пятнадцать, отец заметил на дорожке у дома цветок. Простой такой, я уже и не помню, кажется, обычный одуванчик. Но он рос прямо на асфальте. Как-то умудрился пробиться сквозь него. Понимаешь, прямо раздвинул его собой. Ты слушаешь?

Марти вновь кивнул, но эта была ложь. Волна понимания, что ему снова приходится слышать этот треп, осточертевший ему не меньше, чем отсутствие свободы, только достигла его сознания. Он плакал, тихо всхлипывая, сквозь слезы представляя, что все могло бы получиться. Что он мог бы быть сейчас на воле и бежать, громко зовя на помощь.

— Так вот, — продолжал заливать Честер. — Мой отец этот цветок приметил и… — он усмехнулся. — прямо помешался на нем. Все время, когда мы проходили мимо, он останавливался и начинал. Смотрите, это настоящее чудо! Сила природы! Красота жизни! Мой брат, конечно же, ему подпевал. Как вспомню, ну и бред, — он замотал головой, а затем изменил голос на детский лад. — Это как с людьми, папочка. Кто-то также пробивается через невзгоды и становится сильным. Бла-бла-бла.

Честер открыл рот и высунул наружу коричневый от сигарет язык. Он поднял к нему два пальца, изображая тошноту, и снова продолжил.

— Я думал, отец помрет от восторга. Марти, как верно ты сказал. Бла-бла. Отец любил такое, — он резко улыбнулся. — Но они недолго радовались. Однажды утром мы нашли цветок раздавленным.

«Кто бы это мог быть?» — подумал Марти.

— Я впечатал его ботинком прямо в асфальт, — подтвердил его догадки Честер. — И знаешь, мне стало ТАК хорошо. Ты не представляешь насколько! Словно камень с души. Тогда-то я и понял, что так и нужно поступать. Так я и делал, и продолжаю делать, понимаешь, Марти? Все эти слова о том, что просто пройди мимо, не обращай внимание… Все это пустой звук. Зачем тебе что-то терпеть, если можно просто взять и устранить все то, что тебе мешает? Понимаешь? Взять и уничтожить.

Марти поднял на него взгляд и удивился, что не замечал раньше, насколько его лицо уродливое и отталкивающее. Как он мог не видеть этого раньше? Как его угораздило сесть к нему в машину, когда у того большими красными буквами на лбу написано Безумец.

— Ладно, — вздохнул Честер. — Пора тебе вернуться назад.

Марти покорно двинулся в его сторону, размышляя о том, как бы ему протиснуться мимо Честера в этом узком коридоре. И немного, где-то на заднем фоне, о том, что с ним будет дальше. Сделав всего лишь пару вялых шагов, Марти пришлось остановиться.

— Стой! — приказал ему Честер. — Возьми там, на вешалке. Ты знаешь.

Марти не знал, но снова взглянув на крючок, быстро догадался, что его вряд ли интересуют брюки или рубашка.

Глава 24

— Я ЖЕ ВАМ ГОВОРИЛА! — кулаки прижимались к закрытым глазам, а затем опускались вниз, ударяясь о поверхность невидимого стола. — Я ЖЕ ГОВОРИЛА!

Дженни била ими по воздуху, иногда замахиваясь чуть сильнее и попадая себе по ногам.

— Дженни… — мама тянула к ней руку со все еще зажатым между пальцев платком. — Дженни… — других слов у нее не находилось.

— Как это случилось? Где его нашли?

— Я не знаю, они не сказали, — она вернула руку к груди. — Сказали только, что он мертв.

Дженни взвыла.

— И ты ничего не спросила? А тот человек? Они его уже арестовали?

— Я не знаю. Они обещали позвонить позже.

— Не знаешь? — Дженни развернула кулаки в широко распахнутые ладони и потрясла ими перед собой. — Надо было еще вчера его хватать! Я же говорила вам! Может быть, Тони можно было бы еще спасти! Как я вас НЕНАВИЖУ!

На сей раз досталось двери, которую Дженни схватила за ручку и принялась двигать ею вверх-вниз. Та затрещала, заскрипела петлями. Мать шагнула в сторону дочери, но подойди ближе, чем на расстояние вытянутой руки не решалась. Слишком широко разгорелось пламя.

— Дженни, остановись, пожалуйста, успокойся. Может, это не связано с Марти, мы ведь еще не знаем подробностей.

Дженни остановилась, но вовсе не успокоилась. Наоборот, глаза ее выкатились, уставившись на мать, а руки вновь сжались в тугие кулаки. Она открыла рот и закричала. Слова, сотни и тысячи, слились воедино в протяжное АААААА, конца которого не было видно. Только когда отец резко встал и повернулся в их сторону, Дженни прорычала последние буквы и бросила к лестнице. Она убежала в свою комнату. Убежала от родителей и их бесконечного абсурда. От той бетонной стены, что они выстроили перед собой. О которую разбивались все доводы и аргументы. Все ее надежды.

Скрыться от зияющей под ногами бездны, что открылась после смерти Тони, возможности не было. Кровать, на которую она забралась, еще теплая и не заправленная, не смогла спасти ее от падения.

Быть мертвым гораздо хуже, чем быть пропавшим. Но тем, кто скорбит о смерти, и тем, кто ждет возвращения, плохо одинаково. Одно лишь различие — если ты умер, по тебе можно плакать. Можно не стыдиться предать надежду, которую предать нельзя, если ты всего лишь пропал. Можно рыдать. Можно упасть на самое дно. Не нужно притворяться. Не нужно себя обманывать. Не нужно тратить силы на иллюзии. Можно просто плакать, позволяя слезам литься по щекам. Впитываться в подушку. Быть мертвым — это бесповоротно. Это билет в один конец.

Дверь тихо открылась.

— Уходите! — не глядя, крикнула Дженни.

Кто-то присел на край кровати.

— УХОДИ! — Дженни глубже зарылась в одеяло. Поджала ноги поближе к груди.

Рука легла на нее сверху. Нащупала плечо и сжала его посильнее.

— Дженни, — голос принадлежал отцу.

Она не стряхнула его руку, не прогнала прочь. Лишь ждала, что он скажет дальше.

— Дженни, — как и матери, говорить ему было сложно. — Боюсь — это конец.

Теперь она зашевелилась. Толкнула из-под одеяла его ладонь. Сначала вверх, потом в сторону. Прошипела:

— Заткнись.

Отцовская рука настырно вернулась на прежнее место.

— Я не думаю, что это не связано с Марти. Конечно, это связано. На маму не обижайся, она сама не знает, что говорит. А на меня можешь, потому что я тебе вот что скажу — скорее всего, Марти тоже уже нет. Может, ты и права с этими рассказами, может, полиция и найдет убийцу, но мне это не важно. Если уж Тони убили. А Марти пропал совсем давно. Просто… мы его еще не нашли. Его тело. Может, убийца найдется, но нам то что с того? Марти уже не вернешь. Я верил, что еще не поздно. Думал, может, он просто сбежал и еще вернется, но теперь. После Тони. Не знаю. Это будет чудом. А в чудеса я не верю.

Дженни слушала. Там, в темноте под одеялом, ее глаза не моргали, впитывая тьму сказанных им слов. И худшее в них было вовсе не содержание, а логика, что они несли. Здравый смысл, что противоречил ее слепой вере.

— Я не хочу, чтобы мы сошли с ума, ища убийцу. Возмездие и вот это все — я не хочу, чтобы ты этим занималась. Чтобы тратила на это свою жизнь. Если хочешь кого-то обвинить, то вини меня. Это я виноват. Я это говорю не просто так. Я правда виноват. Если бы я не был… если бы я не пил, то Марти не стал бы прятаться. Он бы не попал в беду. Я виноват, Дженни, только я. Можешь меня проклинать, можешь ненавидеть, но не губи себя. Эту ношу я буду нести сам.

Под одеялом его голос звучал приглушенно, иногда перекрываясь шуршанием тканей. Но даже так она слышала нарастающий в нем надлом.

— Он был таким хорошим. Таким замечательным, — голос сорвался громким всхлипом.

На кровати плакал ее отец. Тот Первый, которого она так любила. Тот Первый, что так любил Марти. Тот Первый, что сдался. И это было хуже всего.

— Ты прав, — Дженни высунула голову из-под своего укрытия. — Да, Марти замечательный. Он замечательный и сейчас, а вы недостойны даже его мизинца. А теперь проваливай из моей комнаты!

Она нырнула обратно и уже там прошептала:

— Страдалец хренов.

Отцовская рука соскользнула на постель, когда Дженни, как гусеница, отползла от него подальше.

— Но я тебя прошу, не лезь к Миссис Гленн, — он подобрал руку и встал с кровати. Через секунду открылась дверь, и прежде, чем закрыть ее вновь, но уже с обратной стороны, отец повторил:

— Я предупредил, не лезь.

Дженни вытянула голову, как черепаха из-под панциря, и повернула ее в сторону двери. Хотела удостовериться, что отец точно ушел.

«Миссис Гленн. Каково ей сейчас?» — зубы схватили край одеяла и крепко сжались. Влага на их концах быстро впиталась в сухую ткань, и в следующий раз, когда они сдавились еще сильнее, Дженни услышала пробирающий до мурашек скрип. Она выпустила изо рта обслюнявленный кусок, вложив вместо него свое запястье. Может быть, боль физическая заглушит ту, что кусалась изнутри?

«Каково ей сейчас, если даже мне жить не хочется?» — за свои недолгие годы Дженни успела примерить на себя лишь роль дочери и сестры. И теперь, когда Марти забрали, исчезла и ее добрая половина жизни. А ведь он, возможно, все еще жив. Пусть надежды на это с каждым следующим родительским словом у нее оставалось все меньше, она не упала до нуля. Большого, железного нуля, что со звоном подковал собой ее сердце в случае с Тони.

Быть мертвым — это бесповоротно.

«Что же будет с мамой Тони?» — роль матери ей была неизвестна. Тяжелее ли это, чем потерять брата? На сколько ей, Дженни, нужно умножить собственную боль, чтобы хотя бы немного приблизиться к материнским мукам? На сто, на тысячу?

Билет в один конец. Туда, откуда не возвращаются.

«То есть Тони не у вас?» — Дженни воспроизводила в голове ее дрожащий голос. Прокручивала его как кассету. Испуганный, но все еще на что-то надеющийся. Что с ним сейчас? Может быть, если замереть, если перестать дышать, она услышит ее истошный крик?

Для мамы, а теперь и для папы, Марти тоже умер, но они, почему-то, не надорвали глотки, зовя его с небес обратно на землю. Не охрипли, не потеряли голоса. Может быть, мысль эта, а вместе с ней и страдания, размазались ровным слоем по последним восьми неделям? Шарик, что сдувается тихо и медленно. Для мамы Тони он взорвался вмиг.

До самого вечера Дженни не выходи́ла из комнаты. Даже с кровати она почти не слезала. Много спала. Много плакала. Так могло бы продолжать вплоть до следующего утра, если бы к шести часам к ним не заявился офицер.

— А где офицер Стивенсон? — спросила она, когда спустилась вниз и обнаружила вместо него высокого и худого офицера Фокса.

— Он занят. Вы знаете, новым происшествием, — ответил молодой мужчина, прокашляв последнюю часть слова, словно это было ругательство. — Я вместо него.

Они снова уселись за стол. Заняли все четыре стула. Только теперь на месте Марти сидел не ее брат. Как и в прошлый раз, как и в два до этого.

— Вы же не думаете, что Тони, что это не связано с Марти? — Дженни кольнула мать взглядом. — Я офицеру Стивенсону вчера все рассказала. Тони знал человека, который Мартин рассказ читал. И вот.

— Да, офицер Стивенсон мне все передал. Я как раз об этом и хотел поговорить, — как и его предшественник, офицер открыл черный блокнот на пружинке. Из него торчал сложенный вчетверо белый лист офисной бумаги.

— Вы его допросили? Это он? — Дженни наклонилась вперед, всем телом навалившись на стол. — Вы его арестовали?

Она покосилась офицеру за спину, зыркнула в дверной проем, потом в окно. Вдруг еще секунда, и Марти появится? Вдруг, как в фильмах, они просто нагоняют драматичности? А на самом деле Марти уже спасен. И сейчас только и делает, что ждет команды от режиссера, чтобы наконец выйти?

— Я начну? — спросил офицер, и она вернулась к нему взглядом. «Нет, нет и нет» читалось на его лице.

— Ясно, — Дженни откинулась на спинку стула, сцепила на груди руки. Старалась больше ни на кого не смотреть.

— Мы его допросили, — снова заговорил офицер. — Но давайте по порядку. Сегодня я посетил Мистера О'Брайена, спросил про рассказ и про имя. Он все подтвердил и передал листок, который ты у него забыла. Я сразу же поехал дальше, к Мистеру Уильямсу.

Слова его, их содержание, были больше, чем пустой звук. Но имеет ли это смысл, если результат все тот же — к Марти они приблизиться не смогли. Ведь прошла секунда, прошло гораздо больше времени, а брат все не выходи́л. Либо фильм — уж больно драматичный, либо они Марти так и не нашли.

— Мистер Уильямс действительно не присутствовал на том собрании, после которого пропал Марти. Его там не было, — мужчина перелистнул пару страниц в блокноте.

— Ну конечно! Я же вам говорила! Это он! — воскликнула Дженни. — Это он!

— Дженни! — прервал ее отец. — И что дальше? — теперь он обращался к офицеру. Спрашивал его с удивительным интересом. Совсем не тот человек, который сидел у нее утром на кровати.

— Дело в том, что его там и не могло быть. Мистер Уильямс переехал сюда только месяц назад. Работать учителем французского в школу Джеймса Э. Холмса. До этого он жил в Квебеке, в Канаде, — офицер пожал плечами.

— Что, — Дженни передразнила его жест, — это значит? Что Вы тут показываете? Мало, что он там сказал. Значит, он врет, это ваш Мистер Уильямс.

— Нет, он не врет. Он показал билеты. Показал чеки на его имя за эту дату. Они все подтверждают, что в день пропажи Марти Мистер Уильямс находился в Канаде. Так же как и четыре недели после.

— И что? Все это можно легко подделать.

— Я уже позвонил на его прежнюю работу. Туда, в Квебек. Все как один подтверждают, — Мистер Уильямс был в Канаде.

Дженни задергала ногой. «О чем ты думаешь, папа? Рад, что был прав?»

— Да, да, — бросила она в офицера. — Про рассказ то что?

Он посмотрел на нее, то ли строго, то ли недовольно, но на вопрос ответил:

— Да, про рассказ я, конечно, спросил. Мистер Уильямс подтвердил, что читал его. Но он также утверждает, что написал его сам, еще давно. Даже показал черновик рассказа. Там многое исправлено, перечеркнуто. Выглядит правдоподобно, — офицер вытащил торчащий между страниц листок и развернул его, расправляя края.

— Бред, — фыркнула Дженни. — Я знаю точно, рассказ написал Марти. Этот ваш Мистер Уильямс врет. А Вы и рады. Повелись, как последние…

— Дженни! — теперь ее окликнула мать.

— Да что? Что Дженни? Этот ваш Мистер Уильямс уже знает, что к нему подобрались. Вы хоть понимаете, что он теперь может сделать? — она уперлась локтями в стол и обхватила ладонями лоб. — Господи…

— Это не он. Подумай, может, ты все-таки ошиблась? Что-то перепутала? Когда ты слышала этот рассказ от Марти? Последний раз? — офицер подкрадывался к ней словами, как дрессировщик к разъяренной тигрице.

Нет, она не даст поймать себя так легко.

— Это. Рассказ. Марти, — отрапортовала Дженни каждое слово. Еще вчера она бы добавила: — Спросите Тони, он знает, что Марти писал рассказы.

У нее перехватило дыхание.

— А про Тони вы у него спрашивали? Где этот ваш Мистер Уильямс был вчера? — ноги твердо уперлись подошвами в пол. Они больше не тряслись.

— Конечно, — ответил офицер, хотя глаза говорили другое: — «Ты нас совсем за идиотов держишь».

— И?

— Он в это время летел из Квебека с пересадками. Вылет был вчера в 19:40. Прилет сегодня в 05:15, — прочитал он со страницы записной книжки. — Всю ночь в небе.

— Как удобно… — Дженни снова обмякла на стуле.

— Сожалею, но Мистер Уильямс неприступен как крепость. Нет ни единой зацепки, по которой его можно было бы подозревать, — он поймал негодующий взгляд Дженни и поспешно добавил: — Кроме рассказа, но это не надежно.

Офицер закрыл блокнот и убрал его во внутренний карман пиджака. Развернутый ранее листок остался лежать на столе.

— Принес рассказ обратно, — он указал на него подбородком.

— Вот спасибо, вот это помогли, так помогли, — Дженни всплеснула руками. — Может, мусор еще захватите? Или в магазин сбе́гаете?

— Хватит! — снова прикрикнула на нее мать.

— Да, хватит. Идите уже отсюда! — подхватила ее Дженни. Она обхватила себя за плечи и сползла ногами под стол почти до самой шеи.

— Дженни!

— Не нужно, я все понимаю, — поспешил прервать ее офицер. — Я, действительно, уже пойду. Сегодня в участке аврал.

Мать понимающе закивала. Вдвоем они почти синхронно встали и направились к выходу.

— Как его убили? — вопрос догнал их в спину.

Офицер обернулся, найдя два сверкающих от слез голубых шара.

— Ему было больно? — повторила Дженни. — Он страдал?

Офицер скользнул глазами по потолку, много раз моргнул.

— Я не знаю, Дженни. Надеюсь, что нет.

Еще секунда, и он ушел. За ним последовала мама. Остались только Дженни и папа. Через минуту он тоже удалился, снова ее предупредив:

— Не приставай к миссис Гленн.

— И что мне теперь делать, Марти? — Дженни спрашивала вслух. На пустой кухне стесняться ей было некого. — Марти, что мне делать?

На столе слегка шелохнулся листок. Он задвигался, пытаясь снова сложиться пополам как оригами. Дженни упала ладонью на его неровную поверхность и, не отрывая руки, подтянула листок к себе. Кусочек Марти. То немногое, что от него осталось.

Может, все они правы? Может, все, что ей остается делать, это пытаться сохранить память о нем? Сохранить такие вот его кусочки. Она развернула листок текстом к себе. Начала читать.

— Это что за хрень? — на пустой кухне стесняться ей было некого. Да будь здесь хоть сам Папа Римский, Дженни воскликнула бы то же самое: — Что это за хрень такая? Это не Мартин рассказ!

Глава 25

Ни в чем другом, кроме как в своей зеленой робе, Честер не приходил. Но теперь Марти знал — в нее он переодевался за дверью. Натягивал как униформу перед работой. Непыльной такой работенки по его уничтожению. Уходя, он снова облачался в костюм законопослушного гражданина — брюки на ноги, рубашку на руки. И притворную добропорядочность на лицо.

Свои рабочие обязанности Честер исполнял безупречно. Неизвестно, на какой срок он рассчитывал по плану, но на конец пятой недели Марти окончательно сдался.

«Наверное, у меня Синдром Лени, — думал он, вспоминая тот злополучный рассказ. — А еще у меня есть свой Дерек Дверь в Ад».

Но он ошибался. По крайней мере, частично. Ведь та часть, что не попадала под определение силы воли, жила в нем и боролась. Она заставляла его есть. Заставляла его пить.

Та часть, что побуждает жить любого новорожденного, будь он щенком или котенком.

Младенцы, что рождаются, окруженные любовью, и те, что из утробы сразу же попадают в приют, одинаково жадно хватают губами сосок, будь он из плоти или силикона. Не зная, что будет с ним через неделю, малыш, ползающий среди шприцев и использованных ваток, продолжает искать еду в куче мусора. Продолжает пить странную жидкость с донышек пластиковых стаканчиков. Продолжает хвататься за жизнь. Ему не нужны высокие цели, не нужна мотивация. Лишь бы положить что-нибудь в рот. Лишь бы встретить следующий день. Им двигала сила, такая же, что все еще теплилась в Марти.

Честер, как образцово-показательный работник, никогда не пропускал пятницы. Всегда являлся по расписанию. Вот и сейчас он пришел вовремя.

— Болит? — спросил он, указывая на синяк. Широкая и ровная полоса на щеке. Как не до конца смытый грим из фильма Коммандо.

— Нет, — Марти повернулся к нему той стороной, где грима не было.

— Боль — это хорошо. Это сильно ощущение. Она помогает запоминать уроки, — кивал Честер. — В школе я не очень любил биологию. Скукота. Все эти царства, семейства, виды, подвиды. Митохондрии, хлоропласты. Но одну тему я запомнил так, что даже сейчас могу тебе ее рассказать. Про кроссинговер. И это очень непростая тема, Марти. Ты, кажется, еще не успел ее пройти. У тебя она должна быть в девятом классе, да? В этом году, получается.

Он прищурил глаза, подтянув к ним лоснящиеся щеки. Они, в свою очередь, подтащили вверх уголки рта. Нижняя губа высунулась влажной частью наружу, обнажая довольную улыбку.

— Боюсь, кроме как от меня, ты эту тему узнать не сможешь. В общем, кроссинговер — это процесс, когда хромосомы обмениваются участками. В результате получаются новые комбинации. Очень много различных вариантов ДНК. Может, ты получишь красивый отцовский нос, а может, нет. Может, у тебя будут зеленые глаза, а может, нет. Там все очень хитро устроено. Сначала цепочки рвутся, потом начинают сливаться воедино с другими участками. И тебе от родителей достается только по одной такой комбинации. Опять же, лотерея! Может, тебе повезет, и ты возьмешь от них самое лучшее. А может, нет. Чистая случайность, заложенная в самой природе.

Честер потер нос, горбинку на переносице.

— У тебя красивое лицо, Марти, — он все еще щурился, но уже не улыбался.

Если бы мог, Марти вывернул бы шею на 180 градусов. Лишь бы не плавиться от мерзкого взгляда. Комплименты — они не всегда приятные.

— Уверен, ты взял от родителей лучшее, — продолжал Честер. — Так вот. Кроссинговер. Когда нам эту тему рассказывали, у меня прихватило живот. Жутко! А наша училка, мисс Тернер, не позволяла выйти из класса. Ну никак! Мисс Тернер.

Честер поджал губы и замотал головой. Через года он пронес недовольство ею сюда, в темный подвал.

— Мисс, а сама еще тогда была старой вонючей кошелкой. Сейчас, наверное, она уже померла. Так вот. Я считал секунды до звонка. Каждое ее слово тянулось словно вечность. Мне было так больно, но я слушал, надеясь, что следующее окажется последним. Я впитывал каждое слово. Каждое из них смешалось с моей болью. Поэтому я до сих помню этот урок как наяву. Боль — хороший учитель, Марти. Ты согласен?

Честер подошел к нему вплотную.

— Марти, ты согласен?

Марти, сидевший до этого на краю матраса, теперь отодвинулся ближе к стене. Все еще отвернувшись от Честера побитой щекой, он направил на него презрительный взгляд.

— Как скажете.

Та часть, что побуждает жить любого новорожденного, будь он щенком или котенком, не позволила ему сказать, что слушать, как Честеру когда-то, пусть и очень давно, было больно — это лучшее, что с ним случалось за последние пять недель. Не позволила снова перейти на ты.

Но даже этого безобидного ответа Честеру хватило, чтобы наклониться к Марти и схватить его одной рукой за щеки. Большой палец вдавился в синюю полоску. Там, с внутренней ее стороны, зубы стройными рядами впечатались во влажную плоть.

— А теперь, Марти? Больно? — губы брызгали слюной, попадая ему на лицо. Марти зажмурился от отвращения.

— Дяа, — он извернулся языком, зажатым между щеками, и заставил себя это сказать.

Той частью, что побуждает жить любого новорожденного, будь он щенком или котенком.

Как и всегда, Честер отшвырнул его от себя. Выпрямился. Начал наглаживать волосы у себя на затылке. Жесткие, они как пружинки нахально возвращались в прежнее положение, как только он убирал руку. На черных, почти угольных прядях, седина казалась особенно заметной даже в свете тусклых подвальных ламп. Тех новых, что он заменил на прошлой неделе.

— Я тоже не знаю, что будет дальше, Марти. Я не знаю, сколько тебе еще здесь сидеть. У меня нет какого-то особого плана. Пока мне просто нравится проводить с тобой время. Для меня это как сеансы психотерапии, понимаешь? После них мне легче дышится. Нет больше этого чувства, будто в этом мире страдаю только я. Что судьба повернулась задницей только ко мне. Опять же — справедливость!

Он подошел к рюкзаку, брошенному у входа недалеко от бетонной двери. Резким и быстрым движением подобрал его в руки. Вернулся. Походка уверенного в себе человека. Человека, на взлете его жизненного пути.

— Посмотрим, в общем, сколько ты еще будешь мне полезен. Кстати, — он забрался рукой вглубь рюкзака, — Полистал недавно твою тетрадь.

Рюкзак упал у его ног. Теперь рукам ничего не мешало открыть тетрадь и начать ее перелистывать. Марти слышал шелест страниц, в которых больше месяца назад заключалось его светлое будущее, и не разрешал себе на него посмотреть.

— А ты говоришь: «Я не ваш брат». Еще какой! — Честер вернулся к обложке. — Слышишь, Марти? Или мне звать тебя Мартин Келлер?

На этих словах Марти встретился с ним взглядом. Поймал его злую насмешку. Плевать ему было на стыд, который Честер так старательно пытался вызвать. Плевать на унижение! Здесь, врытый глубоко в землю, Марти полностью пребывал в его власти. Каждый дюйм тела, каждое сказанное слово. Он болтался на веревочке, как пиньята, в то время как Честер выбивал из него его сущность, его нутро, все меньше оставляя скрытым от собственных глаз. Вот и сейчас к ногам Честера упала маленькая скомканная бумажка с надписью «Мартин Келлер». В тот же миг Марти Келли опустел еще на фунт.

— Скажите, Мартин Келлер, как у Вас получается так писать? — Честер швырнул тетрадь ему в лицо. Закрыл, развернул горизонтально и бросил как фрисби. Она пару раз перевернулась в воздухе, попав сначала мальчику на грудь, а затем плюхнулась ему на колени.

Марти к ней не притронулся.

— Прочитай мне какой-нибудь, — приказал Честер. Он уселся на матрас. Рядом с Марти. Руки мальчика свисали безвольными шлангами. Секунду, вторую, третью.

— Блин, Марти, не беси! Открывай, давай, читай! — Честер отвесил ему подзатыльник.

Ладони нырнули под тетрадь, подняв ее словно кувшинку над водой. Нежно и медленно. Марти повиновался той части, чтопобуждает жить любого новорожденного…

— Неважно какой? — спросил он Честера.

— Знаешь, там есть один. Про траву, жуков, — ответил тот.

Марти открыл нужный рассказ.

…будь он щенком или котенком.

Начал читать.

— Солнце светило в зените, и ничто не отбрасывало тени. Когда к вечеру оно опустилось ближе к горизонту, теней по-прежнему не было видно. В густой и длинной траве, что покрывала всю Землю, падать им было некуда. Куда ни глянь — везде трава. У самых ее корней виднелось немного чистой почвы, но уже в паре дюймов торчали другие ростки.

Обитатели этого зеленого моря — люди, что нырнули в него много десятков лет назад. Вернее, их потомки. Те, что и не видели ничего другого, кроме как травяного леса. Кроме как зеленых вертикальных полосок, которыми был испещрен вид спереди и вид сзади. Слева и справа. Они не знали, откуда пришли их предки, но хранили истории о том сказочном месте, передавая их своим детям.

О месте, где трава не душила другие растения. Где по полям носились зайцы и кабаны. Где росли деревья. Где летали птицы. Где был виден горизонт.

Трава ни горела, ни сохла. Вырывать ее тоже не имело смысла. Ведь уже к следующему утру на месте грустного пенька всходила новая. Еще крепче, еще толще. А через неделю после этого — еще и длиннее.

Ее оторванные стебли рассыпа́лись в труху в ту же секунду, как только их отнимали от корней. Серой пылью они оседали обратно на землю, удобряя ее для своих будущих поколений.

То немногое, чем людское племя все же обладало, кроме историй и рассказов, заключалось в одежде, которую они носили, и паре-тройке инструментов, с помощью которых добывали воду из-под земли. Пищей им служили жучки — единственные живые существа помимо людей, способные выживать в густой траве.

Но в отличие от двуногих, они могли летать. Маленькие, но мощные крылышки, уверенно поднимали их пухлые увесистые тела высоко-высоко, над самой травой. Люди смотрели им вслед и завидовали. Иногда кто-то из них заводил тихо-тихо:

Божья коровка,

Лети на небо,

Там твои детки,

Кушают конфетки,

Всем по одной,

А тебе ни одной!

Кто такая божья коровка, и что такое конфетки, они не имели понятия, но строки эти знал каждый.

Легенды, а может, это были просто мечты, гласили — трава где-то заканчивалась. Где-то существовал ее край. Там, где ты можешь развести стебли руками, и за ними не окажутся следующие. Там, где будет виден горизонт.

Следуя за грезами, а также за жуками, люди бродили среди травы, надеясь, что однажды найдут такое место. Но за зелеными кулисами, что им приходилось разводить раз за разом, они видели лишь новые.

Дети Травы — так они себя назвали. Их собственные дети ничего другого и не видели. Мир для них, весь зеленый, не был ужасным. Не был таким, от которого хочется убежать, ведь сравнить с чем-то, куда более приятным, они не могли. Но мечтатели порой рождались.

— Можешь ты меня подбросить? Может, я увижу, куда нам идти? — спросила девочка, сидя у отца на плечах.

— Венди, трава слишком высокая. Я тебя не докину, — отвечал он.

Венди, все десять лет прожившая среди травы, видела гораздо меньше зеленого, чем ее сверстники. Она часто смотрела вверх, где синее небо и белые облака манили ее не переставая. А ночью ее звали звезды. Яркие, сверкающие на небе точки. Она спрашивала себя, как далеко до них лететь? Тянула к ним руки, соединяя кончиками пальцев их между собой.

— Пап, а откуда приходит Солнце и куда уходит? — от ее глаз не смогло скрыться постоянство движения ослепительного желто-белого диска, что светил над головой.

— Горизонт, — отвечал он.

Как бы она хотела его увидеть! Казалось, там, за ним, скрывались все секреты. Там мир расширялся. Там начиналась настоящая жизнь.

Дни сменялись ночами, а ночи днями. Венди росла и тоже менялась. Но лишь внешне, ведь внутри она оставалась все той же девчонкой. Той, что снился горизонт. Никогда его не видавшая, Венди представляла это место синим-синим, как небо. Только невысоко над головой, а совсем рядом. Так близко, что стоит лишь протянуть руку, и можно его коснуться.

— Божья коровка, ты такая счастливая! Эх, умела бы ты говорить. Рассказала бы мне, куда нам идти, — вздыхала Венди, глядя вслед улетающему жуку. Однажды, она схватила в одну ладонь сразу несколько штук и накрыла их другой. Жучки встрепенулись, зажужжали и принялись биться крылышками внутри своей внезапной тюрьмы. Да так сильно, что потянули руки Венди вверх, к небу. Она испугалась, попыталась вернуть их обратно, но жуки, всего лишь пять или шесть их было, оказались сильнее. Наконец, она отпустила их, изумленно уставившись им вслед.

— Вот это да! Такие сильные! — сказал она.

А потом закружилась в танце. От счастья.

Наутро люди никак не могли найти Венди. Звали ее, кричали, но в ответ слышали лишь шелест травы. Наконец, когда солнце поднялось совсем высоко, на их головы упала тень. Тень от чего-то, что было выше травы. Что пари́ло над ней.

— Венди! — закричал отец.

Там, касаясь ногами кончиков травы, словно гуляя по густому ковру, летела Венди. А над ней — темная тучка!

— Что это? Жуки? — воскликнул кто-то.

Привязанные к платью, они тащили ее за собой. К небу! Венди смеялась и махала людям ладошкой. Ее светлые волосы развевались на свободном ветру, едва ли доставая ей до плеч.

— Я оседлала жуков волосами! — прокричала она сверху. — Я могу летать! Даже над облаками!

Она надела очки. Осмотрелась по сторонам. Горизонт был везде. Полоса, где небо соприкасалось с землей. Где до него, думала Венди, можно дотронуться рукой.

— Я вижу что-то вдалеке! — сообщила она людям. — Что-то высокое и большое. Выше травы!

— Где? — спросили ее люди.

— Туда! — она указала рукой.

И они пошли.

Марти закрыл тетрадь.

— Ну и? — Честер наклонился, пытаясь заглянуть ему в лицо, но Марти надежно отгородился от него свисающими вперед волосами. — Кто такая эта Венди?

Еще одна бумажка упала к ногам Честера.

— Просто имя, — ответил Марти. За шторой из волос его глаза беспокойно блуждали по полу.

— Да неужели! — пальцы Честера коснулись лба мальчика. Тот не дрогнул, лишь заставил глаза остановиться. Пальцы заскользили к виску, загребая спутанные волосы. Завели их за ухо.

— Листал еще твои школьные тетради. Занятное совпадение — у каждой на полях нашел имя Венди, — продолжал Честер. — Что скажешь, Марти? Все еще просто имя?

Марти молчал.

— Что же ты мне врешь, Марти? — Честер снова стукнул его по затылку. Волосы рассы́пались, вернулись на прежнее место. — Это твоя девушка?

Пиньята. Бам, бам. Бам!

— Расскажи мне про нее. Она из твоей школы? Ты уже с ней целовался?

БАМ!

— Не твое собачье дело! — Марти откинул волосы назад, чтобы сказать это Честеру прямо в глаза. Воздух обжигал глазные яблоки, высушивая распахнутые зрачки, но он не переставал играть с ним в гляделку. Не заморгал, даже когда их начало больно щипать.

— Да неужели, — Честер прервал их игру. Поднялся с матраса, выхватив из рук Марти тетрадь.

— Прежде чем я выбью из тебя это дерьмо, Марти, скажи. Какой из твоих рассказов тебе кажется самым слабым? — он помахал ею перед собой.

— Самый первый. Там, где атомный ледокол, — ответил Марти.

Той частью, что побуждает жить любого новорожденного, будь он щенком или котенком.

Глава 26

«Это было странно…» — Тони перекинул взгляд на окно, что находилось позади мужчины. Прищурил глаза, как обычно, делают близорукие люди, когда пытаются разглядеть что-то вдалеке. Подвигал головой на манер танцовщиц из Индии. Всем видом пытался показать, что его интересует вовсе не рассказчик, а происходящее у него за спиной. И тот купился, на секунду обернувшись через плечо — достаточную, чтобы позволить Тони незаметно скрыться из виду.

Корешки книг мелькали мимо ушей, сменяя друг друга все быстрее, так же как и его мысли. Рука Марти все еще лежала на плече Тони, когда он покинул книжный. Однако стоило ему повернуть за угол, как она тут же растаяла. Уступила место неловкости. Должно быть, он сильно смутил этого мужчину, так нахально на него уставившись. Тони уже не был столь уверен, что на это имелись причины. То чувство, что как мимолетный поток ледяного воздуха среди знойного дня, быстро пропало, забылось. Теперь же Тони представлял его лицо, гримасу удивления на нем или даже сконфуженности после своего импровизированного розыгрыша.

— Упс! — усмехнулся Тони.

Но все же, думал он, что это было? Какова вероятность такого рода совпадений? Может, все-таки, сценка, им нарисованная, и прочитанный в клубе рассказ имеют общую природу в виде фильма, который он еще не смотрел? А может, этот рассказ и раньше мелькал на их собраниях? Еще до пропажи друга. И Марти мог просто услышать его там.

«Марти, что же ты мне не рассказал ничего?» — Тони вспомнил их последний разговор. Вспомнил Дженни.

— Блиииин! — листки-то он не взял. Нога зависла, готовая сделать следующий шаг. Тони остановился. Повернулся назад.

«Будет неловко», — он думал о том, чтобы вернуться и все-таки дождаться окончания собрания. А заодно спросить и про рассказ.

«Может, он про меня забудет через неделю. Тогда и спрошу», — Тони махнул рукой и снова пошел по прежнему пути. Желание оставить все дела себе из будущего победило.

Игра в прятки повторилась и на этой неделе. Нет рассказов — нет и разговора с Дженни. О том, стоит ли спросить ее про рисунок, он тоже сомневался.

«Друг ее брата, только и всего», — ему не хотелось снова напоминать себе об этом. Снова произносить при ней имя Марти. Снова видеть, как она плачет.

— Видел такое в каком-нибудь фильме? — спросил он Патрика на обеде в столовой, сунув ему в лицо рисунок. Надпись Для Марти Тони предусмотрительно закрыл указательным пальцем.

Патрик чуть булкой не подавился. Непонятно, чему он удивился больше: вопросу и сопровождающему его рисунку или Тони, впервые за последние несколько недель с ним заговорившим.

— Знал бы, не сказал, — ответил он и отвернулся. В противоположную от Тони сторону Патрик шикнул: — Чокнутый.

— Патрик? Патрик! — Тони не отступал. Он подошел поближе и потряс его за плечо.

— Что? — тот резко обернулся. Стряхнул его руку. — Больше спросить некого?

— Некого. Ты же увлекаешься НФ? Видел? — перед его носом снова оказался рисунок.

— Да не видел я, не видел! Что это вообще такое? — Патрик начал присматриваться к сюжету, но спустя секунду опомнился и выпалил обиженно: — Если не заметил, я с тобой не разговариваю!

Тони опустил рисунок, повернув его к себе. Теперь Для Марти не скрывалось за пальцем.

— Знаешь, а мне плевать. Ты сам виноват. Если хочешь, можешь извиниться. Но я этого делать не буду, — он сел напротив Патрика. Лицо его ничуть не изменилось — не стало более злым или раздраженным. Этих чувств Тони сейчас не испытывал. Он просто перечислял факты.

— Это я-то виноват?! Ты мне фигурку R2-D2 сломал, дебил! — а вот Патрик вскипел, поднявшись над столом и оперевшись об него костяшками.

Тони сложил пальцы в замок и облокотился на них подбородком. Глаза его устремились Патрику в лицо.

— Серьезно? Фигурку? Ты хочешь сказать, что это, — глубоко вздохнув, он закатил глаза, будто прося там наверху дать ему еще немножечко терпения. — Что это действительно сейчас важно? Что после всего, что произошло, я должен тебе посочувствовать? Что этот жалкий кусок пластмассы, о котором ты, наверное, вспомнил только сейчас, сто́ит того, чтобы меня игнорировать? То есть ты считаешь, что я сделал тебе что-то плохое, за что ты имеешь право на меня обижаться?

— Я… — начал было Патрик, но Тони остановил его рукой и голосом.

— Я не закончил. Хорошо, пусть будет так. Я сломал твою игрушку и в результате ранил твои чувства. Ты в ответ со мной не разговариваешь. Справедливо. Но тогда подумай, пожалуйста. Вспомни, не сделал ли ты мне чего-то плохого? Патрик? Что-нибудь?

Пока он говорил, Патрик остыл на пару градусов и уже опустился обратно за стол.

— Я просто хотел сесть на его место, — ответил он совсем без агрессии. Не так, как раньше, когда каждое слово сочилось язвами.

Тони слегка улыбнулся.

— Так вот это совсем непросто, Патрик. Ты же знал, как сильно мы с Марти дружили. Ты сам с ним хорошо общался. Вспомни, как вы постоянно спорили, кто лучше, Энакин или Люк. Да тебе из класса больше и поговорить было не с кем! И это все ты сравниваешь с дешевым ширпотребом? Серьезно?

Патрик, казалось, не то что остыл — он похолодел. Тяжелый и пристальный взгляд Тони заставил его опустить голову. А может, это давил груз вины.

— Это был подарок от папы, — сказал он тихо.

— Я понимаю. Я не хотел тебе что-то сломать. В смысле — в твоем рюкзаке. Это случайно получилось. За это — извини. Но то, что я тогда так отреагировал — я не жалею, — Тони замотал головой, подчеркивая свою уверенность в сказанных словах.

Патрик молчал.

— Он мой лучший друг. Я очень скучаю. Я не мог поступить иначе, — Тони тоже наклонил голову, прислонившись лбом к все еще сцепленным вместе рукам. Но тяжесть, на него давящая, была вовсе не от вины.

— Извини, — произнес наконец Патрик. Он потер мочку уха, уставившись в пустоту перед собой: — Я был не прав. И мне очень жаль.

Тони разомкнул пальцы и сложил руки под грудью. И хоть глаза его заблестели, он не постеснялся показать их Патрику.

— Спасибо, — Тони развернул лежащий на столе рисунок и пододвинул его однокласснику. Надпись он больше скрывать не пытался: — Так что?

— Извини. — снова сказал Патрик. — Я правда ничего подобного не видел. Это Марс?

Тони с мамой ехали из супермаркета домой, когда на повороте, регулируемым светофором, их ярко-желтый Форд Ка был несправедливо подрезан здоровенный красным Гранд Чероки. Мужчина за его рулем выглядел по всем канонам автомобильного юмора — черные солнцезащитные очки (и это в дождливую погоду!), сигарета в зубах и локоть, торчащий из открытого окна.

— Смотри куда прешь! — прокричал он Миссис Гленн, высунув изо рта окурок. И даже не поскупился им, наполовину еще недокуренным, бросив его в их сторону.

— Ответь ему, мам! — возмутился Тони, когда спустя несколько секунд она все еще молчала.

— Все нормально, не обращай внимание.

На кухне, выложив на стол многочисленные покупки, они вновь завели разговор об этом инциденте. Тони стоял у открытого холодильника и выкладывал яйца в пластмассовый лоток.

— Не понимаю тебя. Почему ты всегда молчишь? — половина от дюжины уже заняла свои ячейки.

— Ну а какой в этом смысл, зайчик? — мама запихивала в заварник веточку чабреца и мяты. — Он мне, я ему. И так далее. Разве тебе было бы приятно смотреть на меня, орущую?

— Мне было бы приятно смотреть на него, молчащего, — все двенадцать штук улеглись по местам.

— Тогда я все правильно сделала. А так мы бы с ним еще долго любезностями обменивались, — она засы́пала горсть зеленого чая.

— Я неудовлетворен! — Тони показательно закинул упаковку из-под яиц в мусорное ведро. Он улыбнулся.

— Хорошо! Придумаем, давай, тогда, что сказать. Раз уж так, то нужно что-нибудь остроумное. Задавим интеллектом! — кипяток с паром наполнил стеклянный сосуд.

— Девушка, курить вредно. Вы уже стали похожи на гориллу, — Тони принял ее вызов.

— Неплохо, неплохо. Что насчет — что ты пытаешься компенсировать размерами своей машины? — мама задрала правую бровь, повернувшись этой стороной к сыну.

— Маааам! — возмутился он, но тут же засмеялся.

— Мне нравится! Так и скажу! — она щелкнула пальцами.

— Нет, пожалуйста! Только не при мне! — Тони уже вовсю хохотал.

Через минут пятнадцать, когда стол опустел от упаковок и свертков, наполнившись вместо этого чашками и блюдцами, они сели пить чай.

— Знаешь, — начала мама, — нас на Земле уже больше шести миллиардов. А когда-то было совсем немного. И, я думаю, в этих племенах люди много общались между собой. Примитивно, конечно, не так, как мы сейчас. Но общались. Горсточка людей на всей планете. А сейчас, казалось бы, нас так много, мы все теснее друг к другу. Вроде как должны стать ближе. Но в итоге только отдаляемся.

— Не понял до конца, если честно, — Тони отвлекся от почти доеденного куска вишневого пирога.

— Я просто думаю, что сейчас люди стали более недоверчивы друг к другу. Недружелюбие как нейтральное состояние. Все насторожены, все время ожидают чего-то плохого от других. Шугаются от людей. Орут, когда не нужно. Вот как сегодня! — она показала больши́м пальцем куда-то себе через плечо. — Было бы гораздо лучше, если бы люди всегда могли бы просто поговорить. На лице же не написано, чего ты хочешь. А сейчас человек человеку волк. Это вот печально.

— Понял, да, — такие моменты, когда мама делилась мудростью прожитых лет, он любил. Если только они не были об отношениях между мужчиной и женщиной.

— Нет, иногда, конечно, нужно быть осторожным, — поспешно добавила она, наверное, решив, что сын думает о своем пропавшем друге. — Но я думаю, в большинстве случаев, если верно оценить ситуацию, все всегда можно решить простым разговором. Подойди да спроси, подойди да узнай. Подойди да объясни.

— Угу, — Тони отхлебнул глоток уже остывшего чая.

А на следующий день он испробовал совет матери на Патрике. Подойди да спроси, подойди да узнай, подойди да объясни — это работало.

— Как бабушка? — спросил Тони у Энн. Они встретились в Парке Влюбленных, что располагался недалеко от центра города. Говорящее название оправдывалось расставленными тут и там скамейками с вырезанными на них сердечками и продавцами сахарной ваты, умудряющихся делать ее в форме тех же сердец.

— Хорошо, лекарства помогли. Доктор сказал, что ее выпишут через неделю, — Энн шагала по бордюру вдоль тротуара, держась за плечо Тони. Носки ее сиреневых туфель обрисовывали в воздухе полудугу всякий раз, когда она переставляла ноги.

— Ну вот! Говорил же тебе, волшебные пилюли всегда помогут! — он хлопнул в ладоши.

— То есть я еще неделю буду жить одна, — теперь она закончила, сказав самое важное. Тони повернул к ней голову, продолжая идти, но уже гораздо медленнее.

Подойди да спроси.

Он остановился. Взял ее ладони в свои руки и, заглядывая в сверкающие глаза-карамельки, начал говорить:

— Энн, — ее пальцы казались совсем ледяными в его теплых руках. — Думаешь, мы навсегда?

— Мы с тобой? — уточнила она.

— Да. Ты правда думаешь, что, — он отвел взгляд в сторону и неуверенно произнес, — любишь меня?

Уголки ее рта быстро приподнялись, натягивая улыбку, но настоящие чувства в виде смущения и неловкости проступали сквозь эту маску. Румянцем на щеках, сложенными в домик бровями.

Подойди да узнай.

— Люблю, — ответила она. — Я же уже говорила! В отличие от некоторых.

Энн недовольно закатила глаза, но Тони вновь привлек ее внимание, сжав руки покрепче.

Подойди да объясни.

— Просто. Я думаю, что, ну чисто математически, это маловероятно встретить того самого в четырнадцать. Нет, ну иногда такое случается. Но там тоже непонятно, то ли это правда настоящая любовь, то ли люди просто привыкают.

— Ах, так, значит? — она попыталась вырвать руки из его мертвой хватки.

— Не обижайся, Энн. Я как раз и хотел все объяснить, чтобы ты не обижалась. Просто, я знаю себя. Знаю, что ты ошибешься, если вдруг решишь, что я тот самый. Дело не в тебе, — на последних словах он испугался, что, наверное, звучит избито, а потому неубедительно. — Я просто знаю про себя. В общем, я не перестаю думать каждый раз, что где-то там впереди меня ждет что-то получше.

— Получше?! — Энн потянула к себе руки со всей силы. — Пусти!

— Блин, я не так сказал. Ну, Энн, подожди! Я имею в виду — это не зависит ни от кого. Просто я вот такой, я это признаю́. Ты замечательная! Я лучше еще никого не встречал! — Тони говорил правду.

— Еще! — она продолжала вырываться, но уже заметно слабее.

— Да, еще! И ты тоже, на самом деле, встретишь кого-то получше меня, поверь! Ну, Энн, признайся, нам просто здорово проводить время вместе, но это не то, что ты называешь любовью. Ты, наверное, сама так думаешь, просто боишься признаться? — он ловил глазами ее убегающий взгляд, а когда все-таки поймал, понял — так оно и есть.

— Мне с тобой хорошо, — она подтвердила первую часть слов и не отвергла вторую. — И что теперь? Ты меня бросаешь?

Тони подтянул ее к себе и схватил за плечи.

— Дурочка, нет! Просто хотел прояснить этот момент. Чтобы не обманывать друг друга, — он облегченно улыбнулся. — Давай просто хорошо проводить время и ни о чем не думать.

— Да, наверное, — Энн ответила ему улыбкой.

Они молча прошли мимо скамейки с сердечками, мимо сахарной ваты.

— В фильмах пары всегда признаются друг другу в любви. Там это важно, — вдруг решила сказать Энн.

— Это потому что там про взрослых. Им там лет по 30–40. Конечно они беспокоятся! С них скоро песок начнет сыпаться. Вот они и чешутся о том, кто бы им стакан воды на старости лет принес! Старперы. А у нас вся жизнь впереди! — Тони провел ладонью перед собой, показывая, как много.

— Ага, — согласилась она грустно.

— Скоро 2000! Представляешь? Новое столетие. Новое тысячелетие! И мы его увидим! — он пытался ее подбодрить.

— Думаю, будет круто.

— Сто процентов! — заключил Тони.

В пятницу после школы он сразу же пошел в книжный. Хотел, как и в прошлый раз, зависнуть между полок, рассматривая книжки. Погода, хоть и дождливая, позволяла иногда насладиться солнечным светом. В промежутках, когда облака, как клубки грязной ваты, расходились, обнажая синее небо, лучи золотыми нитями опускались на землю. Попадая на лужи, на крыши домов, на влажную дорогу, они превращали все мокрое в сверкающее и блестящее.

«Человек человеку волк», — нет, он таким не будет, думал Тони, размышляя о том, стоит ли ему спросить про рисунок.

«Недружелюбие как нейтральное состояние», — это не про него. Мама права, людям нужно больше общаться. Что-то подобное он слышал от Марти, когда тот рассказывал про фильм Контакт.

— Карл Саган гений! — слышал он вновь голос друга. — Там, в общем, про внеземную цивилизацию, которая пытается установить с Землей контакт.

— Неужели! — ответил ему тогда Тони с сарказмом, намекая на созвучное название фильма.

— Да, да, — Марти обронил несколько смешков. — Люди там идиоты, но это обычно. Но главная суть — это то, что они, инопланетяне, сказали. Как там было? В общем, общение — это главное. Что они вышли на такой уровень, только когда начали слушать друг друга. Разговаривать. И блин, это ведь правда! Сейчас в мире столько проблем, даже воины есть! Вернее, военные конфликты, что то же самое, как не назови. Постоянно кто-то с кем-то конфликтует. Или взять религию, например. Господи, помоги! Сколько там непоняток. А мы в это время уже в космос слетали! Уже на Луну высадились. Представь, чего мы могли бы добиться, начав нормально друг с другом общаться и взаимодействовать? Все люди на всей планете.

— Ловите коммуниста! — пошутил тогда Тони.

«Нужно тоже глянуть этот фильм», — мысль эта застала его в тот момент, когда он подходил к книжному через безлюдную парковку. Она располагалась сзади от здания, недалеко от мусорных баков и небольших зарослей деревьев, так что парковать машины посетители здесь не любили. Вишневый Каприз стоял там один-одинешенек.

Будучи в десяти шагах от него, Тони увидел, как из переднего сидения наружу вылез мужчина. Тот самый рассказчик, которого он умудрился так неосторожно смутить на прошлой неделе.

Подойди да спроси. Подойди да узнай. Подойди да объясни.

Глава 27

После того неудачного раза, когда «Игра Эндера» сыграла с ним злую шутку, они разговаривали лишь однажды. Марти все никак не мог найти подходящего момента, который, словно парад планет, требовал слаженности многих факторов.

Начать хотя бы с него самого. Не видя перед собой Венди, не ощущая ее присутствия, он не имел сомнений, что вступить с ней в разговор проще простого.

— Привет! Хотел извиниться. В прошлый раз я тебя обманул, — так он планировал начать.

— Что? — она его, конечно, тогда не запомнила и теперь хмурила брови, пряча их за дужками круглых очков в синей оправе.

— Игра Эндера. На самом деле она мне тоже не понравилась, — отвечал ей Марти в своих же фантазиях.

В них она — красивая и предсказуемая — не пугала его ни пристальным взглядом, ни столь желанной улыбкой. Чего нельзя сказать про страшную реальность, где даже еле различимые очертания ее пышных цветастых юбок где-то в конце коридора заставляли Марти поворачивать то влево, то вправо. Куда угодно, лишь бы не в объятья его дрожащих коленок и потных ладоней.

Удивительный факт — чем больше у тебя друзей в школе (если они вообще есть), тем больше времени ты можешь провести наедине с собой. Даже если вас хотя бы трое, ты можешь сказать:

— Ребят, я сейчас отойду, — и с меньшей вероятностью ожидаться, что они ответят: — Мы с тобой.

А если вас только двое, какими являлись Марти и Тони, то вероятность эта стремилась к единице. Они передвигались по школе, связанные невидимой цепью, что не позволяла им отлучаться друг от друга дальше, чем на несколько шагов.

— Тони, я сейчас отойду.

Даже время, которое Марти тратил на написание рассказов, ему удавалось урвать с трудом.

— Мне в уборную.

И то, только потому, что туалетную кабинку посещать вдвоем было как минимум странно. Провернуть такое же, но чтобы прогуляться одному по школьным коридорам и, может быть, встретить Венди, у него не получалось.

— Смотри! — говорил иногда Тони про проходящих мимо девчонок, толкая его локтем в бок.

— Угу, симпатичная, — Марти улыбался ровно на секунду. Ровно в тот момент, когда друг кивал ему взглядом в лицо.

Девочки, на которых указывал Тони, мало отличались между собой, но разительно от всех остальных. Общественное мнение — эта сортировальня, что в четырнадцать лет представляется в виде сплетения самых популярных в школе учеников, звезд молодежных телепередач и, может быть, похвалы, сказанной мамой в сторону дочери ее подруги, обязательно выделила бы их, идеальных, с гладкой бархатной кожей, пухлыми губами и точеной линией подбородка. Хорошо разодетых, в блузках и юбках, которые можно видеть прямо сейчас на манекенах, держащих в пластиковых руках табличку «Новая коллекция». Тех, что идут строго по прямой, плечи назад, а нос кверху, без нужды маневрировать сквозь толпу, расступающуюся перед ними как море перед Моисеем.

— Да. Но Энн в ТЫЩУ раз красивее, — гордо заключал Тони.

Прошлым летом они познакомились, а после, осенью, начали встречаться. И первые пару месяцев Марти благодарил судьбу, что она определила Энн в школу Холмса. Тогда, в их разговорах, она и так занимала слишком много места, что уж говорить о том, находись она все время рядом.

— Представь, если бы мы тогда на фильм не пошли? — спросил его Тони после рассказа об их первом свидании. В глазах его мелькала радость, что этого не случилось, и страх, что такое все же могло произойти.

Так Тони сказал свое спасибо Госпоже Случайности. В то лето Энн только переехала в их городок к бабушке. Подальше от развода родителей и их попыток разделить ее пополам, как и все остальное имущество. Не имея на новом месте друзей, она стремилась их завести, поэтому и подошла к ним троим у кинотеатра. Попав прямиком в сети из шуток Тони и его ямочки на правой щеке.

— Смотри! — ни разу это слово не звучало из уст Тони, когда мимо проходила Венди.

— Смотри! — иногда Марти сам готов был шепнуть его, но каждый раз оттягивал момент до последней возможной секунды, которую всегда пропускал.

— Ну, так себе, — хоть в его воображении Тони и мог произнести такое, Марти ни за что бы не поверил, что друг сказал бы это ему наяву. Однако, не сказал — не значит не подумал. Слова, что будут скрыты за губами, намного важнее тех, что с них соскользнут.

Но однажды, лишь однажды, все звезды сошлись, проделав путь в миллионы световых лет, чтобы сложиться вместе и засиять для него — СЕГОДНЯ.

— Там есть бумага, если что, — Марти как раз подходил к туалету, держа в руке вырванные ранее листки. Он отпросился с урока, прихватив их сложенные в рукаве.

— Что? — Марти обернулся на голос в пустом коридоре. Почти пустом.

— Бумага, — не поднимая руки, Венди указала на нее пальцем. — Там есть обычно. Могу из женского принести, если в мужском нет.

— А, — Марти посмотрел на свою руку. — Это не для этого.

Этого? Чего этого, идиот?

Брови Венди не нахмурились, как он себе представлял. Наоборот, они поднялись, высунувшись из-под очков.

— Ты тот парень? — теперь Венди подняла руку, занеся вверх указательный палец. Задержав его на секунду, она махнула в сторону Марти: — Фанат Игры Эндера?

Я ненавижу эту книгу!

— Я? Нет! — глядя в пол, он замотал головой. — То есть — это я, но я не фанат. Мне эта книга вообще не нравится, — он поморщился.

— Извини, наверное, я тебя неправильно тогда поняла, — ответила Венди.

Удивление заняло место недостающей смелости, и Марти вновь на нее посмотрел. Сначала на лицо, где у ореховых глаз с золотой сердцевинкой красовалась синяя звездочка. Потом на волосы — пшеничные колосья, морскими волнами спадающие вниз и гребнем заворачивающиеся на концах.

— Нет, нет. Все правильно, я в прошлый раз тебя обманул, — сказал он, как и планировал. Идиот! Вслух это звучало ужасно.

— Обманул? — вот теперь она нахмурила брови.

— Яаааа… — Марти так и стоял с открытым ртом, вытягивая гласные. — Хотел сказать, что книга так себе, но не хотел портить тебе чтение. Поэтому решил соврать, что она хорошая.

Вот теперь он ее обманул.

— Понятно, — она расслабила лицо. — Спасибо, Марти, — и тут же на нее наполз испуг. Брови улетели на лоб, а губы, широко распахнувшиеся, спрятались за ладонью. Венди сделала шаг назад, будто бы не она, а Марти сказал что-то шокирующее и, развернувшись, бросилась прочь.

Она знает мое имя.

Пятна пота покрывали листки, когда он наконец выпустил их из рук, заперевшись в кабинке.

Она знает мое имя!

Весь обратный путь он улыбался, радуясь, что никто не видит его придурковатого выражения лица. Сам он, минутой ранее, наблюдал его в отражении, так и не сумев придать ему нормальный вид.

ОНА ЗНАЕТ МОЕ ИМЯ!

С этой мыслью Марти вошел в класс. С ней, постоянно всплывающей в голове, он провел весь оставшийся день. И смакуя ее же, он заснул в ту ночь.

А через несколько дней для Марти включился обратный отсчет до его заточения. Десять страниц на календаре перелистались стремительно, и он не успел вновь поговорить с Венди. Сказать ей:

— Привет, Венди! — чтобы уже над ней висели слова. — Он знает мое имя.

Корочка подсохшей ранки в уголке рта больно натянулась, потрескалась и вновь начала кровоточить.

Она знает мое имя.

Даже здесь, в сумерках ламп, он улыбался. И пусть начиная со страницы после того самого дня, его дальнейшая жизнь была переписана Честером, все то, что случилось до, он стереть был не в силах. Когда-то давно Венди назвала его по имени, и где-то далеко она знает его и сейчас. И этого монстр отнять не мог.

Как обычно бывало по пятницам, дверь отворилась, но не как всегда — сначала чуть дрогнув, сдвинувшись меньше, чем на четверть дюйма, а затем медленно поплыв внутрь комнаты. Сейчас она ворвалась в нее, толкая перед собой сырой воздух, так что даже в противоположном углу подвала Марти почувствовал на коже прохладный ветерок. Следом за ним его левую щеку догнал кулак Честера.

— Ты! — этой же рукой он тряс перед ним пальцем. — Мелкий гаденыш!

Частью удара он попал Марти по носу.

— Что? Что я сделал? — соленые капли смочили пальцы, прижатые к переносице. Ответа не последовало.

Слова Честер заменил на пинки и пощечины, мало о чем говорящие. На острые костяшки и грязную подошву. Единственное, что в них читалось:

ТЫ МНЕ ОЧЕНЬ НАСОЛИЛ, МАРТИ! ОЧЕНЬ!

— Что я сделал? ЧТО?! — продолжал спрашивать Марти. За последнюю ему известную проделку он расплатился еще в прошлый раз, и теперь не имел понятия, за что ему так щедро отсыпают в этот.

Когда Честер решил, что с него хватит (а может, он просто устал), Марти услышал:

— Сегодня был клуб, — Честер прислонился к стене, тяжело дыша. — Наконец-то.

Он принялся растирать разгоряченные кулаки.

— Твой рассказ всем понравился, — несмотря на смысл, слова эти звучали как упрек. — Еще бы.

Марти выглянул из-под защищавших его голову ладоней. Прозрачные сопли соскользнули в рот, когда он открыл его, чтобы спросить:

— Мой рассказ? — он внимательно следил за движением рук Честера. — Тот прошлый?

Заметил, как они остановились, снова сжавшись в кулаки. Честер надул щеки и медленно выпустил из них воздух.

— Нет, Марти, не прошлый, — он проделал это еще раз. — Твой новый рассказ. Тот, что про ледокол.

Марти встретился с ним взглядом.

Ты шутишь?

Мысль эта забралась ему под кожу, подползла к лицу, заколола в мышцах. Верхняя губа подтянулась к носу, так же, как и бугорок между бровями. Он отвернулся.

— Я знаю, о чем ты думаешь, Марти. Думаешь, что я настолько жалок, что выдал твои рассказы за свои, — Честер сцепил руки на груди. — Но ты должен понимать — они мои по праву!

Это шутка?

— Может быть, — продолжал он, — это как раз то, в чем ты можешь быть мне полезен? Помнишь, я говорил про чашу весов? Что нельзя перекладывать, что можно только забрать. Может, я и ошибался. В писательстве есть такой термин — литраб. Литературный раб. Знаешь?

Он не шутит.

— Так называют людей, кто пишет за деньги для кого-то другого. Чтобы потом этот другой продавал книги под своим именем, — на следующих словах Честер повеселел. — Думаю, деньги тебя здесь мало интересуют, Марти. А вот еще немного пожить — с этим я могу помочь. Если, конечно, ты поможешь мне.

Одна страница текста — один день жизни.

К концу шестой недели запас мыслей о скорой смерти и долгих мучениях у Марти совсем иссяк. Поэтому в ответ на перспективы, открываемые предложением Честера, он лишь задался вопросом, достаточно ли хороши его рассказы, чтобы можно было выдавать их за труд взрослого, а не подростка.

— Они годятся для моего возраста, но не для вашего, — озвучил он осторожно.

— Тогда старайся сильнее! — рявкнул Честер, ударив дном кулака по стене. — Ты в точности мой брат, Марти! Тот тоже постоянно скромничал, лишь бы его похвалили.

Честная плата за честный труд.

— Здесь тебя хвалить некому! Так что не нужно придуриваться! — он вытер пыль с руки. — В любом случае, сегодня в клубе все были в восторге! — обвинил он мальчика.

— Это плохо? — спросил его Марти. — Я не понимаю. За что тогда…

Честер подхватил его вопрос.

— За что я тебя избил? — его задница отпружинила от стены, и он двинулся к Марти. — Что ж… Пора тебе кое-что узнать.

Подошвы мальчика заскользили по полу, стараясь как можно скорее оттащить его подальше в угол. Кое-что узнать. Кое-что запомнить. Честер уже поделился с ним своей секретной техникой, и она ему ох как не понравилась.

— Мой отец — он хороший человек. Он всегда старался меня поддержать. Никто и никогда не относился ко мне лучше, чем он, — Честер остановился у его ног.

И ты все равно вырос ублюдком.

— Но в то же время никто и никогда не видел меня насквозь так, как видел он, — читал Честер с потолка.

И он не заметил, какой ты ублюдок?

— Иногда я думаю, что вся моя жизнь — это просто погоня за отцовским одобрением. Просто попытка заслужить его внимание. Но не просто лживую пустую похвалу, а настоящее восхищение. Понимаешь, Марти? Сделать так, чтобы он и на меня ТАК смотрел!

«А он не врал про сеансы психотерапии, — думал про себя Марти. — В конце концов, это всего лишь способ выговориться».

— Как смотрел на моего брата, — Честер опустил взгляд с потолка на Марти. — Как смотрел на тебя.

— Что? — только и выдавил из себя Марти. И чем больше его лицо вытягивалось от удивления, тем больше брови Честера наползали на переносицу.

— Знаешь, что он мне сказал сегодня после собрания? — Честер кивнул с вызовом. — Он спросил меня, точно ли это мой рассказ.

— Кто спросил? — Марти старался не потерять нить повествования, выстраивая в голове предложения и крепко за них держась.

Но Честер склонился над ним, и они рассы́пались.

— Мой отец. Который считает, что тут, — он постучал пальцем себе над виском, — недостаточно мозгов, чтобы что-то написать. Но который не сомневается, что твои, — аналогично он постучал Марти по голове, — на это способны.

Марти зажмурился на секунду, вновь собрав мысли в кучу и вытащив из нее вопрос:

— Ваш отец тоже посещал клуб?

Честер улыбнулся.

— О да, Марти. О да! — он выпрямился. — И ты с ним знаком больше, чем с кем-либо еще из нашего клуба.

— Не может быть, — прошептал Марти, глядя, как Честер беззвучно хлопает в ладоши.

Глава 28

— Я давно не ребенок, мам! — возмущался Рори, но натянутый ранее рюкзак уже слетел с его плеч на пол.

Интересно, она придет сегодня?

— Давай, давай, — мама подманивала его ладонью, держа в другой руке карандаш. В халате, тапочках и с не до конца снятыми с волос бигуди.

— Ну только быстро, — с видом побитой собаки он нехотя поковылял к ней. Встал у дверного косяка: чистого и белого в самом низу, а начиная с середины — исписанного именами и числами.

Сказала, что придет.

— Так… Затылком, затылком плотнее! — резкими и уверенными движениями мама прислонила его голову, поправляя наманикюренными пальцами макушку и плечи. Подол халата неизбежно задрался, когда она подняла над собой руки.

— Ну скоро там? — продолжал жаловаться Рори, как конь выпуская хлопающими губами воздух из легких.

Все-таки надо было вчера помыть голову!

— Стой, торопыга! — уголки ее распахнутого рта дрогнули. Будь он закрыт, то тут же сложился бы в легкую улыбку: — Ого!

Звук скользящего по дереву графита перекрылся материнским возгласом.

— Что? — Рори обернулся.

Сто процентов снова Марти!

Черта, только что проведенная и еще не подписанная, красовалась на белом полотне четкими гранями и насыщенным серым цветом. Ярче всех остальных, но, в отличие от предыдущих годов, не выше.

— Марти-то тебя перегнал! — мама выводила кривыми печатными буквами РОРИ — 14 ровно под МАРТИ — 12.

— Да тут полдюйма разницы! Померь еще раз! — Рори снова прислонился к стене, на сей раз без посторонней помощи.

Как я и думал!

— Ты же торопился? — усмехнулась мама. Поднявшийся край халата вновь обнажил ее колени: — Ну вот, все правильно. Марти чуть выше.

— Да как так?! — больши́м и указательным пальцами он измерил расстояние между МАРТИ — 11 и МАРТИ — 12. Зафиксировал его и, будто держа невидимую пробирку, поднял перед собой: — Сколько здесь?

— Такое бывает, сынок. У меня в школе была подруга. Так вот ее младшая сестра за год перегнала ее на три дюйма. А у них разница в возрасте была еще больше, чем у вас с Марти, — мама убрала карандаш в карман халата.

— Ты все равно у нас очень высокий! — она обняла его, все еще стоя́щего в дверном проеме. Потрепала лохматую макушку.

Все равно.

— Да, да, — он вернул рюкзак к себе за спину и вышел из дома.

Не стал хлопать дверью при матери, но зато листьям, что росли неподалеку на дереве, досталось как следует. Часть из них упала на землю, остальные он сложил в неровную стопку и разорвал пополам. Потом еще раз. И еще. Так, пока кусочки не стали меньше ноготка.

— Все время так! — зеленым конфетти Рори щедро покрыл поверхность серого тротуара. Потом начал красить его в светло-салатовый, смахивая ботинками остатки листьев и вдавливая их посильнее.

ЧЕМ Я ЛУЧШЕ, ЧЕМ МАРТИ?

Так назывался список, который Рори хранил в голове. Хранил в секрете, в кромешной тьме. Список, который никто и никогда не просил его составлять — это был добровольный акт мазохизма. Сейчас, топая вдоль дороги, он развернул его, и без того позорно короткий, чтобы вычеркнуть еще одну запись.

Марти картавит.

Последнее, что в нем оставалось.

— Рори! — соловьи не пропели бы его имя слаще. — Рори О’Брайан!

Вязкий туман рассеялся, впустив вместо себя запах луговых цветов, мятных карамелек и пряной вишни. Так пахли ее духи.

— Хей! — он повернулся на голос. — Лилиан!

Она пришла!

— Опаздываешь! — прокричала ему девочка с другой стороны дороги.

Стройная и высокая, она была похожа на одуванчик, тонким стеблем раскачивающийся на ветру. Пышная шевелюра, где каждый темный волосок все равно что пружинка, доводила это сходство до совершенства. И хоть платье — цвета морской волны с желтыми вышитыми рыбками — заканчивалось чуть ниже колен, ног ее видно не было. Дальше они скрывались за высокими черными сапогами на шнуровке, покрытыми для пущей убедительности шипами и металлическими заклепками.

Если человеку, достаточно образованному, позволить идти, а потом спросить его несложную математическую задачку, например, сколько будет 16 + 27, то он ответит, не переставая передвигать ногами. Если же задача окажется труднее, он с большой вероятностью замедлит шаг, а может, даже остановится. Во всем виноват мозг, что расставляет приоритеты не всегда в угоду нашим желаниям. В первое мгновение он сам решает, что нам действительно важно, а уже потом мы начинаем бороться с ним, навязывая собственные обязательства и правила. Вот и сейчас, через секунды после своего приветствия, Рори все еще смотрел на Лилиан без движения, впитывая резко нахлынувший на него поток красоты.

— Ну ты идешь? — окликнула его Лилиан, и он, наконец очнувшийся, побежал в ее сторону.

— Что в рюкзаке? — она хлопнула по нему ладонью.

— Да ничего. Вода да палочки, — ответил Рори, скользя взглядом по ее сережкам. Одна — клубничка, вторая — лимончик.

— Картофельные, я надеюсь? — Лилиан продолжала ощупывать почти пустой рюкзак.

— Нет, деревянные, — посмеялся он, перехватив ее руки в свои. Пальцы то и дело натыкались на перстни с черепами и кольца с жемчугом.

— Эй! Я больше не дам вам сожрать все мои чипсы! — она надула губы, смотря на него из-под пушистой челки.

— Кто о чем, а Лили о еде! — Рори повис рукой на ее плечах.

Марти? Кто такой этот Марти?

— Ты же ирландец, Рори! Где твоя картошка? Где? — Лилиан трясла руками перед собой.

В ответ он лишь прижал ее поближе и снова залился смехом.

— А точно ли ты ирландец? — она прищурила взгляд. — Смотри какой чернявый! И картошки нет…

— Ой, боже, — отдышавшись после согнувшего его пополам смеха, Рори ответил: — Я черный ирландец! А картошку я тебе еще принесу. Клубень, хочешь?

К концу дня они шли той же доро́гой, но уже в обратную сторону. Тоже обнявшись.

— Не, это удобно, конечно, — Лилиан ощупывала его мышцы на правой руке. — Барабанишь с утра до вечера, и никакие упражнения не нужны.

Закончив говорить, она продолжала проходиться ладонью по рельефу его предплечья.

— Тогда у тебя пальцы-качки! — Рори выставил вперед указательный и поманил её им. — Защищайся!

Теперь уже Лилиан не сдерживала хохот, еле-еле попадая пальцем-саблей на поле боя.

— Ого! — воскликнула девочка, когда они остановились, очнувшись от своей борьбы. — Это откуда?

Оба начала оглядываться по сторонам. Только к этому моменту они осознали, что почти дошли до дома Рори.

— Это у тебя из гаража? — она потопала на звук лязгающих тарелок. — Кто это играет?

МАРТИ!

Рори побежал следом, а потом еще немного, обогнав ее и перегородив путь.

— Иди домой, Лили! Это просто запись, наверное. Не обращай внимание.

— Какая запись, Рори? Я что, живой звук не узна́ю. Пойдем посмотрим! — она приподнялась на цыпочках, заглядывая ему через плечо, а потом ловко его обогнула.

СВОЛОЧЬ, МАРТИ!

— Иди домой! — он схватил ее за руку и дернул назад. — Нечего там смотреть!

— Ты чего, Рори? — ее озорное настроение испарилось, прихватив с собой улыбку и восторженный блеск из глаз. Но когда она вырвалась из его крепкой хватки, оно вновь вернулось, но уже в виде ног, пустившихся в бег.

Дверь гаража была открыта, и они, достигнув ее почти одновременно, без каких-либо препятствий увидели то, что Лили так хотела узнать. И то, что Рори так хотел спрятать.

— Прливет! — поздоровался с ними Марти, уже вставая со стула и кладя палочки обратно в мешок, который висел на стене. — Ты рлано.

НЕНАВИЖУ!

Рори подошел к нему поближе, встав к Лилиан спиной. Его перекошенного от злости рта и наплывших на глаза бровей она не увидела, поэтому, наверное, сильно удивилась, когда лицо его брата вдруг стало таким испуганным.

— Ты Марти? Брат Рори? — спросила она его кивнув.

Марти оторвал взгляд от старшего брата и посмотрел на нее.

НЕТ! Прошу…

— Ага, — ответил он, подарив ей свою улыбку.

Как много часов Рори потратил, стоя перед зеркалом, пытаясь скопировать ее, безупречную. Казалось, мышцы, что могли все же ее вызвать, были неподвластны его воле.

— Лилиан, — услышал он позади себя.

— Ли-ли-ан, — повторил Марти по слогам. — Уже обожаю это имя! Л — моя любимая буква!

Она засмеялась.

Это конец…

— Ты не пойдешь! — кричал Рори за закрытой дверью.

— Да почему?! — отвечал Марти, вытягивая последний слог. — ПочеМУ?!

Они ругались в его комнате уже несколько минут, оба красные и разгоряченные.

— Я так сказал! — старший брат возвышался над младшим, сидящем на краю кровати. — Это моя группа!

— Непрлавда! — Марти вскочил на ноги, чуть не ударившись лбом о его нижнюю челюсть. — Дэн у вас главный! И он меня позвал!

— Неплавда! — передразнил его Рори. — Я Малти, меня позвали. Сядь уже!

Он толкнул его обратно на кровать. Оглянулся на дверь.

— Бесишь! — тупой ладонью ударил брата по щеке. — У них уже есть барабанщик. И это я!

Марти снова поднялся.

— Я не виноват, что ты отстой! — прокричал он Рори прямо в лицо и, не дав снова себя опустить, напрыгнул на него грудью. — И ты больше не можешь меня бить!

Рори пришлось сделать шаг назад, чтобы не упасть.

— Ты ошибаешься, Марти, — он поднес к его лицу палец. — Зря ты это.

За что? Почему все так?

— Рори! — Лилиан звала его уже в третий раз. — Роооориииии!

На четвертый он обернулся.

— Что? — ни взгляда, ни улыбки ей не подал. Подождал лишь, пока она его догонит.

— Я зову тебя, зову. Ты не слышишь, что ли? — а вот она ему улыбнулась. — Ты к Дэну?

— Нет! — рявкнул ей Рори, как отрезал. Хотел оттолкнуть ее словом и грубостью.

Но в ответ она лишь обвила своими тонкими пальцами его запястье.

— Блин, Рори, что с тобой? Мы тебя все ждем. Твой брат, конечно, классный, но мы тебя хотим вид… — Лилиан недоговорила.

Классный…

— Ну вот и иди к нему! — он вырвал руку из ее объятий. Хватило бы и четверти силы, что он затратил.

— Да что с тобой? — ее ладонь все еще зависла в воздухе. — Я скучала…

— Ага, конечно, — Рори отвернулся и пошел дальше. — Сначала говоришь мне все эти вещи, а потом скучаешь.

Лилиан поплелась следом за ним, но не рядом, а где-то на шаг позади.

— Рори, ты вообще, что ли? — слова догоняли его в спину. — Я просто спросила, на кого ты больше похож!

В кого ты такой урод?

— Ага, конечно… — он дотронулся до своего носа.

— На маму или на папу! Я вообще хотела сделать тебе комплимент, дебил! — перстни уткнулись ему под лопатку. Вдавились немного, а потом опали.

— Да, да, конечно… — ноги несли его вперед, монотонно сменяя друг друга на сером тротуаре.

— Куда ты? — ее голос зазвучал дальше. — Рори, если ты сейчас уйдешь, я больше с тобой не заговорю!

— Отвали… — кинул он ей через плечо.

Иди к своему Марти.

— Я не виноват, пап! Он сам рлешил уйти! — кричал брат громких шепотом.

В гостиной, где они сидели, им было не видно верхних ступенек лестницы, скрытых в тени.

— Ты мог бы хоть постараться. Обязательно надо было туда пойти? — отец говорил еще тише.

Рори пришлось немного спуститься до самой границы света, что падала от лампы на первом этаже.

— Меня позвали, пап! Почему я должен был отказываться? Вечно я виноват, что у него что-то не так.

У него что-то не так.

— Ну а барабаны? Обязательно надо было их тоже? — прошептал отцовский голос.

— А что? — воскликнул Марти. — Мне тоже нрлавится. Даже больше, чем гитарла.

— Не знаю, Марти… — отец шумно выдохнул.

— Пап, ну люблю я это! — говорил брат совсем громко. — Это как дрлака! Как бить своих врлагов! Как…

— А Рори? — перебил его отец. — Что теперь с ним делать?

Что же поделать теперь с этим Рори?

— Так я же объясняю — его ждут обрлатно! Никто его не выгонял! Он сам ушел.

— Из-за тебя.

— И ЧТО?! — прокричал Марти, но потом добавил снисходительно: — Ладно, я с ним поговорлю.

Он со мной поговорит.

— Что случилось? — спросил Рори родителей, выйдя из своей комнаты. Коридор, по которому они теперь бежали, был наполнен приглушенным хлюпающим криком. Он зазвучал громко и пронзительно, как дрель или автомобильный гудок, когда отец с лету распахнул дверь в комнату Марти.

— Господи… — в этом шуме его протяжный стон читался разве что по губам. — Марти?

— Сынок! — мама подскочила к постели. — Что произошло?

Она старалась ухватить Марти за плечи, но он ее даже не видел, шатаясь из стороны в сторону и закрывая лицо ладонями. Красные дорожки сползали до локтей и густыми каплями перебирались на одеяло.

— Марти! — Рори обошел кровать с другой стороны. — Марти, все будет хорошо.

Он подсел рядом с ним и обнял за плечи. Чуть дернувшись пару раз, они замерли, лишь изредка поднимаясь вслед за дыханием.

Бедный, бедный Марти.

— Эй, — позвал он брата утром за завтраком. — Панда?

Глаза, обрамленные черными кругами, оторвались от тарелки с омлетом и перекинулись на Рори.

— Чего? — спросил его Марти.

— Привет, панда! — Рори приделал очки из пальцев к своему лицу.

— Сам ты панда! — брат ответил улыбкой.

Уже на пороге, перед тем как разойтись по своим разным школам, Марти протянул ему мизинец.

— Мирл?

— Мир, — подцепил его крючок Рори.

О да, Марти. Мир! Ты даже не представляешь какой!

Глава 29

«Я что, схожу с ума?» — Дженни утащила листок в свою комнату и теперь вчитывалась в текст уже в который раз.

«Прошел год с тех пор, как я нашел этот странный индейский артефакт…»

«Марти никогда не увлекался индейцами и тем более о них не писал», — она села за стол и включила лампу.

«И все же я решил его разобрать…»

Дженни не стала ждать понедельника, когда типография наконец откроется. Вырвала из альбома для рисования чистый листок, развернула вертикально и начала писать.

«Все завертелось, закружилось, схлопнулось…»

Разум может не верить глазам, когда те утверждаю, что видели. Но отвергать того, что они видят прямо сейчас, он не вправе.

«Я очнулся на красной земле, окруженный пылью от конских копыт…»

Синие чернила на белой бумаге. Над ними не властно время, и их не стереть сомнениями.

«Они тоже люди, и я должен их спасти…»

Она убрала переписанный текст подальше в ящик стола. Положила перед собой новый.

«Когда атомная война подошла к концу, на планете не осталось врагов. Только те, кто сумел выжить…»

Каждое написанное слово Дженни зачитывала вслух, чтобы та часть памяти, что когда-то слышала его из уст брата, ей утвердительно закивала.

«Фейнман…»

Память забила в барабаны.

«Атомном ледоколе…»

Затрубила в гудок.

«Нажал на кнопку».

Жирная синяя точка завершила это глубокое погружение. А затем Дженни нырнула еще раз. Через минут десять уже два рассказа уютно лежали в столе, зажатые между тетрадями и цветным картоном. Другие, такие же, покоились у нее в рюкзаке.

Когда в пути ты остаешься один, то начинаешь идти быстрее. Не нужно оглядываться назад, не нужно убеждать других двигаться вперед. Каждый следующий шаг ждет только твоего решения, пусть и в одиночестве его принять порой очень сложно.

— Мам? — Дженни вернулась на кухню. За окном уже стемнело, и она освещалась только двумя желтоватыми светильниками. Если не смотреть прямо на них, а опустить взгляд себе под ноги, или повернуться к ним спиной, то можно представить, что свет, играющий на поверхности стен и пола, от восковых свечей — тусклых, но теплых.

— Что, Дженни? — после ухода офицера они не ужинали, но мама все равно нашла, что помыть.

— Я хотела спросить тебя, — начала Дженни мягко-мягко. — Помнишь, вчера я рассказывала офицеру Стивенсону про рассказ?

Мартин рассказ.

— Дженни… — черные перчатки вынырнули из-под мыльной пены и замерли на краю мойки.

— Нет, нет. Я не хочу ничего, — девочка подошла на шаг ближе. — Просто скажи, там было про атомный ледокол?

С больших пальцев, облаченных в черный латекс, на пол закапала вода. Ненадолго, до тех пор, пока они не скрылись внутри внезапно сжавшихся кулаков.

— Дженни, я так устала, — мама говорила совсем тихо. Даже пузырьки густой пены, что начали лопаться от скуки, звучали отчетливее.

— Я знаю, мам, — еще один неловкий шаг.

— Особенно за последние два дня, — это она уже сказала заметно громче.

— Я знаю, — подошва тапочка проделала еще одну черту.

— Особенно из-за твоих выдумок, — мама повернулась к ней лицом.

— Я не хотела, — Дженни пришлось остановиться.

— Я больше не хочу слышать про твой рассказ, про все эти атомные ледоколы, микроволновки! — прокричала мама. И хоть голос ее наполнил дрожью всю кухню, слова больше походили на просьбу, чем на приказ.

Микроволновки!

Последние два шага, что отделяли ее от матери, Дженни преодолела, сделав четыре — коротких, но очень быстрых. Руки обвили живот, в том месте где когда-то находилась талия, и крепко сцепившись в районе пупка, обняли заодно и пеструю птичку на фартуке.

— Хорошо, мам, — прошептала Дженни ей в спину.

В тишине она слышала только хлопки мыльной пены, и даже успела удивиться, как быстро и много их возникает.

— Прости меня, Дженни, прости меня, пожалуйста, — в этой же пене мама топила свои слова. — Забыла, что ты у меня совсем еще малышка. Так много на тебя свалилось.

Она завела руку за спину и обхватила дочь за плечи.

— Я так по нему скучаю, — Дженни позволила матери повернуться и теперь прижимала птичку к груди. — Я теперь совсем одна.

Холодные пятна на фартуке смешались с ее горячими слезами.

— Ты не одна, Дженни. Я с тобой. Я всегда буду с тобой. И по Марти я тоже очень скучаю. Я просто не хотела, чтобы ты волновалась.

Тоже слезы, но уже материнские, закапали ей на макушку.

— Я думала, что если ты не будешь видеть меня такой… — руки, лежащие на плечах у девочки, дрогнули. Где-то там, наверху, мама пожала своими. — Если я буду держаться спокойно, то ты и сама рано или поздно успокоишься.

Снова лишь шум исчезающей пены.

— Папа пьет. Пол бутылки, и ему хорошо, — продолжала мама. — Должен ведь у тебя оставаться хоть один нормальный родитель.

В воскресенье они испекли шарлотку и приготовили огромное блюдо рыбных рулетиков с творожным сыром. Дженни потратила не меньше часа на нарезку яблок тонкими ровными дольками, так что первая половина из них успела заветриться и потемнеть. Еще минут тридцать она укладывала их на дно круглого противня.

Билет в один конец. Туда, откуда не возвращаются.

И хоть живые для тебя уже ничего не могу сделать, в их силах остается помочь самим себе. Пусть даже это выражается в шелковой подушке, которую тебе заботливо подложат под голову. В дубовом гробу, гладко отполированном и покрытым лаком. Или куче идеально нарезанных яблок. Но похороны Тони отложились на неопределенное время, и за ужином они все это съели.

В понедельник утром Дженни вышла из дома. Первые пять минут она ехала по своему привычному пути, но затем повернула не налево, как обычно, а направо, где через тысячи шагов располагалась школа Холмса. В ней Дженни раньше не приходилось бывать, но здание это мало чем отличалось от ее родной школы. Трехэтажное строение из красного кирпича, с белыми рамами и небольшим двориком с деревьями и скамейками неподалеку. Левое крыло отделялось от правого главным холлом, куда она сразу и направилась.

«И где же искать этого мистера Уильямса?» — Дженни обшаривала глазами стены в поисках стендов и информационных табло. Сообщение о скором конкурсе талантов, объявление о наборе в школьную команду по викторине, списки победителей на научной выставке. Но ни слова об учителях и их кабинетах.

— О, привет! — кто-то поздоровался с ее затылком.

И хоть голос этот ей помнился смутно, ту, кому он принадлежал, Дженни быстро узнала.

— Привет, — ответила она, а в голове снова зазвенело. — Тони, Тони, Тони.

— Ты Джинни, да? Извини, столько времени прошло, — на смуглой коже нарисовалась ямочка.

— Дженни. А ты Энн, я помню, — забыть ее имя возможности не предоставилось.

— Я все понимаю, но он про нее говорит ВСЕ ВРЕМЯ! Энн, Энн, Энн… — жаловался ей год назад Марти. — Совсем пропал человек.

— Да, все правильно! — ямочка углубилась еще сильнее. — А ты что тут делаешь? Ты же в школе с Тони учишься? Или ты в средней еще?

«С Тони учишься, — Дженни прищурилась, вглядываясь в лицо девочки. — Учишься».

Ей и самой приходилось прятать горе за улыбками, иногда наползающими без всяких усилий, как спазм или судорога. И теперь, побывав по ту сторону, она могла отличить, что есть просто маска, а что настоящие эмоции.

«Она еще не знает! — произнесла Дженни в своей голове. Даже закричала про себя, широко раскрыв глаза: — ОНА НЕ ЗНАЕТ!»

— Мне, — ей пришлось зажмуриться на секунду, — нужно найти одного учителя. Мистера Уильямса. Он вроде французский преподает.

— А! Я знаю, — Энн откинула с плеч каштановые волосы. — Проводить тебя?

Ключицы, что прятались за ними, теперь демонстрировали миру свою глубину и тонкость. Изящество, которое на протяжении веков мастера пытаются запечатлеть в мраморе.

— Нет, спасибо. Я сама, — Дженни отвела взгляд от них, кричащих: — Тони, Тони, Тони.

— Да давай провожу! — Энн прокрутилась на носках в сторону лестницы и поманила ее за собой. — Пошли!

Обогнув внезапно вставшего на пути мальчика, Дженни зашаркала следом, снова крича глазами ей в спину:

ОНА ЕЩЕ НИЧЕГО НЕ ЗНАЕТ!

Теперь уже голубые бусины и белые бантики, вплетенные в кофейные пряди, скандировали имя Тони. Совсем так же, как плакаты и постеры в комнате брата кричали Марти, Марти, Марти. Вот только они не рассыпятся в прах, не растекутся слезами, если сказать им, что он к ним больше не вернется.

— Ты первый раз в нашей школе? — обернулась к ней Энн.

— Ага.

— Похожа на вашу, да? Меня Тони приводил к вам один раз, — каблучки ее сиреневых туфель почти не касались ступенек и, казалось, стоит им только остановиться, и она тут же рухнет назад, а потом вниз, кубарем скатываясь по острым углам.

— Да, — Энн сделала еще один шаг наверх и замерла, оглядываясь на Дженни. — Хотела сказать, что мне очень жаль твоего брата.

— Спасибо.

— Тони про него много рассказывал, — она пожала губами, глубоко вздохнула и слегка покачала головой.

«Все как всегда», — подумала Дженни.

— Это устройство, оно может сработать, а может и нет. И собака внутри коробки может умереть, а может и нет, — рассказывал ей Марти много недель назад.

— И что? — сама она, как обычно, слушала его, сидя на полу, обняв подушку. — Зачем это нужно?

— Это такая сценка, которая помогает описать то, как некоторые вещи работают. Мысленный эксперимент. Есть такие частицы — они и частицы, и волны, одновременно. Все зависит от наблюдателя. Как только он посмотрит на нее, то она станет чем-то одним, — старался Марти.

— А собака зачем?

— Ну вот пока ты не откроешь коробку, она может быть мертва, а может и нет. То есть она жива и мертва одновременно, — его руки рассекали воздух, будто пытались отогнать невидимую, но очень назойливую муху.

— Непонятно, — она уставилась на хлопья пушистой пыли под кроватью. — Шре.. Шру.. Как это называется?

— Шредингеровский мысленный эксперимент, — Марти заговорил совсем тихо. — Еще говорят Шредингеровский кот.

— Кот? А где там кот? — Дженни подняла взгляд на брата. — Там же про собаку.

— На самом деле кот.

— Ясно.

«Шредингеровский Тони, — всплыло у нее сейчас в голове. — Как жаль, что Энн все же придется заглянуть в коробку».

На втором этаже они прошлись до конца левого крыла. Стены, двери, шкафчики — все, как и в их школе. Гул голосов, смех, топот бегущих ног — тоже.

— Вот его кабинет, — Энн остановилась посреди коридора и ткнула пальцем в одну из распахнутых дверей. — А зачем тебе к нему?

— Да так, кое-что, — ушла от ответа Дженни. — А у тебя есть у него уроки?

— Да, раз в неделю. А что?

— Да так, — она снова увернулась. — И как он, нормальный?

— Скучноват. Но, может, стесняется еще. Он же только месяц у нас работает. Из Канады переехал, — Энн засмеялась. — Все время шутит про Канаду.

— Весело, — рот Дженни вытянулся в тонкую полосочку с чуть закругленными на концах уголками. — Значит, месяц назад только переехал?

— Да. А что? — в который раз спросила Энн.

В этот раз от ответа Дженни спас прогремевший звонок.

— Мне на урок! — прокричала ей Энн, показывая ладонью, в какую именно сторону.

— Да, конечно. Спасибо, — Дженни постаралась ей улыбнуться.

— Ну давай, удачи! — Энн махнула ей кончиками шелковистых волос, разлетевшихся, когда она поворачивалась. — Тони привет, если сегодня увидишь. Я только утром вернулась от мамы. Не могу дозвониться до него с субботы.

— Мне очень жаль, — губы поджались сами собой, захотелось глубоко вздохнуть и начать кивать подбородком. По эту сторону Дженни еще ни разу не была.

— Да ладно! Может, с телефоном что? — Энн отходила все дальше. — Ну пока!

— Пока.

Из дверного проема школьники быстро переместились за парты, поэтому Дженни стал виден учительский стол. Только стол — самого мистера Уильямса в кабинете не было. Коридор тоже очистился, и через минуту она заметила идущую по нему одинокую фигуру. В одно ловкое движение рюкзак со спины переместился к ней на руки, а еще через два она уже держала в них альбомные листки.

— Мистер Уильямс? — Дженни двинулась к нему навстречу.

— Да? — он замедлил шаг, остановившись прямо перед ней. Черные брюки, серая рубашка, на ногах коричневые ботинки. Вельветовые, не блестящие, с бахромой вдоль шнуровки. Если не считать крошечных металлических перышек, что висели у него на ушах, то выглядел он на все сто процентов «по-учительски». Особенно из-за залысин, начинающихся чуть выше висков и уходящих куда-то вглубь макушки.

— Извините, что беспокою. Посмотрите, это ваш рассказ? — Дженни подняла над собой один из листков.

— Рассказ? Почему ты спрашиваешь, девочка? — он обернулся вокруг себя, посмотрел Дженни за спину. — Как тебя зовут?

— Дженни, — сказала она. — Про индейцев рассказ, мне очень понравился. Это ваш?

Листок станцевал перед лицом мужчины, и он наконец перевел на него взгляд.

— Ну да, мой. Зачем тебе? — он взял его в руки.

— А вот этот? — Дженни сунула ему второй. — Про атомный ледокол, про микроволновки?

— Я его помню, но он не мой, — ответил мистер Уильямс через несколько секунд чтения. — Так для чего…

— А кто его читал, вы помните? — вместо того, чтобы игнорировать вопросы, она начала мешать ему их спрашивать.

— Рори Честер, — сказал он без промедления. — Все-таки, для…

— Точно? — снова перебила его Дженни. Она слегка разомкнула губы. Так ее тяжелое дыхание выходило тихо и без свиста.

— Да, он каждый раз что-то читает, — мужчина погладил свои скудные волосы. — Я, правда, только два раза был.

— А что еще он читал, вы помните? Дело в том, что я хотела бы с ним тоже пообщаться. Поспрашивать, как писать рассказы, — она обхватила себя руками, чтобы не дать груди вздыматься так высоко.

— О, это здорово! — он закивал ей сверху. — Он неплохо пишет. Про Марсианского ученого рассказывал. Что-то про телепортацию воды с Земли.

— Рори Честер, точно? — дрожащие ноги сдержать уже не получалось.

— Да, точно.

Глава 30

— И как таких Земля носит? — мама проходила через гостиную, когда ее внимание привлек репортаж вечерних новостей. Остановившись, она лишь повернула голову в сторону телевизора, но через несколько минут — так долго он длился — ей пришлось сесть на краешек дивана.

— Скоро не будет, — успокоил ее отец. — Его казнят через неделю.

Он отхлебнул из бутылки и не глядя поставил ее на пол. Такие же, но пустые, со звоном рассы́пались как кегли, когда она задела их своим донышком. Одна из них еще долго лязгала по паркету, пока наконец не докатилась до стены, стукнувшись об нее два раза.

— Ну и слава богу! И откуда только берутся такие чудовища? — мама встала их собирать. Когда она нагнулась, ее волосы, тогда еще длинные и темные, сползли со спины и упали кончиками на пол.

— Все оттуда же, — последнюю бутылку отец не выпустил из рук, продолжая из нее отпивать. — От Бога.

— Перестань, Бен, — мать прервала его зарождающийся смех. — Это не смешно.

Тогда, в мае 1994, Джону Уэйну Гейси посвятили слишком много экранного времени. Так много, что даже Марти, толком не смотрящий телевизор, узнал подробности о его существовании.

— Значит, он таким стал, — ответил отец. — Была причина.

Два бутылочных горлышка уже заняли свои места между пальцами, и мама пыталась ухватить третью.

— Причина? Ничто не может оправдать такие зверства! — возмутилась она, на секунду оторвавшись от своей игры.

Марти закрыл глаза и заткнул уши. Лампы иногда мерцали, а в ванной капала вода.

«Из обеспеченной семьи, — так было легче вспоминать давно сказанные им слова. — Не результат воспитания».

Каких-то семь недель назад Марти жил в мире, куда более безопасном снаружи дома, чем внутри. А места, спокойнее книжного, и вовсе для него не существовало. Как он мог знать, что именно там и нужно было внимательно следить за словами?

— Его жестокость, — произнес Марти вслух. — не от родителей.

В отличие от запертого подвала.

«Какой он, это Дерек? — Дэвид еще не успел закончить вопрос, а Марти уже придумывал, как бы на него ответить. — Как Клоун Пого?»

— Я нахожусь у стен тюрьмы округа Кук. И позади меня ликует толпа. Им действительно есть что отпраздновать, — так начинался новостной репортаж утром десятого мая.

Много ли чести в том, чтобы радоваться чьей-то смерти? Тогда, в день казни Джона Гейси, никто не задавал себе такого вопроса. Также, как никто не пытался копаться в его прошлом. Его детство, когда он был еще совсем ребенком, неспособным на все те ужасы, что обеспечили ему поездку в ад, разобрали и разложили по полочкам чуть позже.

— Личность он в целом вполне однозначная. Я думаю, многие мои коллеги согласятся, что, даже не читая его биографии, многое можно просто-напросто угадать, — звук телевизора доносился через открытую дверь. — Тяжелое детство, жестокие родители. Все это совершенно обычная картина для такого рода преступника.

Мясной рулет мама готовила нечасто. И если в голове воспоминания хранятся как бусины, связанные ниточками друг с другом, так, что таща одну, обязательно прицепятся и другие, это пышущее жаром и ароматом душистого перца блюдо ассоциировалось у Марти со смехом за ужином. С улыбками и разговорами. В каждый из тех вечеров, когда мама взгромождала свой кулинарный шедевр в центр стола, отец приходил домой трезвым. Может быть — это чистая случайность. А может, еще с утра она оповещала мужа:

— На ужин мясной рулет!

И он думал про себя:

— Ну ради такого я сегодня не пью.

Здоровенные ломти, толщиной в два пальца, уже покоились разложенные по тарелкам, тесня скромные кучки зеленого горошка и вареной морковки, где у их подножия скапливалось все больше желтоватого мясного бульона.

— Можно уже есть? — спросила голодная Дженни.

— Ну подожди немного, — ответил Марти, оглядываясь на дверь. — Сейчас мама с папой уже придут.

— Он был алкоголиком, его отец. И очень жестоко обращался с ним. Это правда, — услышал Марти, после чего громкость телевизора в гостиной заметно уменьшилась.

— Зато с матерью у них были доверительные отношения. Это тоже довольно типично, — в тишине голос ведущего звучал отчетливо.

— Ну и завершающим штрихом в его психологическом портрете является факт домогательства в детстве со стороны… — звук выключился, сменившись отцовским покашливанием. Через пару секунд они с матерью вернулись на кухню.

— Вы чего не едите? — спохватилась мама, поспешив за стол.

— Вас ждем, — Марти следил за отцом, который, в свою очередь, направился к холодильнику.

Как только его дверца открылась, Марти отвернулся. Вилка лениво заколола в бок остывший кусок мяса. Где-то за спиной послышалось дребезжание бутылочного горлышка о край стакана. Забулькало. В тот вечер ниточка, что связывала рулет и смех, навсегда порвалась.

«Нет, Клоун Пого — это слишком обыденно. Нужно что-то поинтереснее, — думал Марти, смотря на активно жестикулирующего Дэвида. — Что-то противоположное».

— Вот и довыпендривался, — он закрыл лицо руками. — Гребаный неудачник.

А ведь однажды, спеша домой после книжного, он уже размышлял о Честере, сам того не знаю.

«Интересно, есть ли у Дэвида дети?» — спрашивал себя Марти, немного завидуя им, потенциальным.

«Каково это — иметь такого отца, с которым день и ночь можно было бы говорить о книгах, — думал он. — Который не бьет. И не пьет».

«Каково это — иметь такого отца, который был у Честера?» — сейчас даже Клоун Пого вызывал у Марти меньше ненависти.

— Причина? Ничто не может оправдать такие зверства! — когда давно сказала мама.

«Причина и оправдание. Не стоит их путать», — здесь, в подвале, Марти об этом как следует поразмыслил. Благо времени у него хватало.

— Причина, — говорил он в потолок. — Это что-то, что произошло с тобой, в результате чего ты стал таким. И если бы этого НЕ произошло, то ты бы таким НЕ стал.

Вслух мысли звучали собраннее. Как дым, что вдруг взял и застыл.

Были ли у Клоуна Пого и клоуна, что приходил к нему в зеленом комбинезоне, причины? Возможно. Может быть, если бы отец относился к Пого помягче, если бы ему не посчастливилось приобщиться с малых лет к грязи и мерзости, может быть, тогда он бы не свернул с пути? Может быть, если бы брат Честера родился чуть менее одаренным и чуть более обычным, он, Марти Келли, не сидел бы здесь…

— Размышляя обо всем это, — закончил он предложение.

Гипотезы, где бы он мог быть тогда сейчас, Марти не пустил в голову, вытолкнув их строками:

— Будет ласковый дождь, будет запах земли, — зачитывал он выразительно. — Щебет юрких стрижей от зари до зари.

Как рад он был помнить это стихотворение.

— И ночные рулады лягушек в прудах, — и пусть даже оно делало больно в начале, — И цветение слив в белопенных садах.

В конце него Марти встречала успокаивающая мысль — Когда-нибудь мы ВСЕ умрем. Не только я.

— Оправдание, — он продолжал философствовать. — Это что-то, что произошло с тобой, в результате чего ты стал таким. И если бы этого НЕ произошло, то ты бы таким НЕ стал. Но! Произойди это с кем угодно, он сделал бы то же самое. Оправдание — это когда другого выхода у тебя просто не было.

Ни Клоун Пого, ни Честер оправдания не имели. Иначе ему, Марти Келли, не оставалось ничего, кроме как тоже стать убийцей. Еще до похищения жизнь была с ним жестока. И Дженни он порой завидовал, потирая синяки после отцовского ремня, который ее никогда не касался. Что же теперь, ему стать Клоуном Келли? Марти Честером?

— И откуда только берутся такие чудовища? — спрашивала когда-то мама.

Из всех вопросов, что человечество задавало и продолжает задавать, может быть, этот и является самым главным? Может, ответив на него, мы наконец откроем глаза? Может, тогда мы…

— Победим зло! — заключил Марти.

Причина и оправдание. Возможно, корень всех бед на Земле — это как раз то, что люди путают эти два понятия?

— Оправдывают себя причиной, — Марти повернулся к стенке. — Как Честер.

Начал ковырять пальцем потрескавшийся бетон. Ногти, длинные и грязные, легко подцепляли серые корочки, обрушивая их хрупкими хлопьями на матрас.

«Помяни дьявола. — подумал он, когда дверь открылась. — Может, притвориться спящим? Может, тогда он уйдет быстрее?»

Щелкнул затвор, послышались тихие шаги.

— Марти? — произнес его имя Честер. — Марти?

Он уже ощущал их где-то рядом с матрасом, но продолжал лежать неподвижно.

— Спишь? — спросил его мужчина. — Ладно.

Шаги отдалились к стене, и уже оттуда Честер снова заговорил.

— Сегодня читал твой рассказ. Про… Зуулу Йуфа. Слышишь?

«Просто уйди!» — мысленно умолял его Марти. В ноги напрашивалась предательская джига-дрыга.

— Всем понравилось. Даже Ребекке, — Честер снова начал к нему приближаться. — Думаю пригласить ее на свидание в следующий раз. Я не любитель блондинок, но фигура у нее — что надо.

«Еще пару минут болтовни, и он уйдет», — Марти успокоил свое дыхание.

— Правда спишь? — голос Честера зазвучал совсем близко, над ухом. — А знаешь, кому твой рассказ понравился больше всех, Марти?

Он выждал секунду.

— Одному белобрысому мальчишке твоего возраста. И клянусь, выглядел он так, будто уже раньше его где-то слышал.

Марти распахнул веки. Выкатил глаза из орбит. Сдерживаемые до этого момента легкие теперь вдохнули сполна.

— Нет! — он резко поднялся. — Кроме меня про рассказы никто не знает!

Лицо Честера зависло напротив. Каменное, без каких-либо эмоций.

— Притворялся, значит? — чуть дрогнула мышца над губой. — Да, да. Я уже спрашивал, ты это уже говорил. Но гляди-ка, ты все еще способен на ложь.

«Идиот!» — назвал себя Марти. Сожаление зацепило брови и потянуло их за кончики вверх.

— Нет, я не вру. Честно! Никто не знает. Я их никому не читал. Только тот раз, на собрании. Это все. Никто не знает, честно. Я клянусь. Я не вру! — он не отрывал глаз от Честера, боясь показаться ему что-то скрывающим.

— Не врешь? — спросил тот тихо, а затем заревел как двигатель самолета: — А ЧТО ВОТ ЭТО ВОТ ВСЕ ПО ТВОЕМУ?

Он потряс ладонью перед лицом Марти и, отведя ее чуть назад, треснул по нему с громким хлопко́м.

— Просто… — Марти забился в угол. — Это просто…

Честер вытащил его оттуда за волосы.

— Никто не знает, где ты, Марти. Это место, — он обвел комнату глазами, — это не подвал у меня дома. Это не погреб у меня во дворе. Даже если меня поймают, про это место все равно никому и никогда не узнать.

— Я понял, — Марти слышал, как натянутые струнки вырываются из его головы. Где-то на макушке, у самого темени, один волосок все никак не хотел покидать насиженного места, и ощущение это было сродни раскаленной иголки, упорно проникающей ему под кожу.

— Если меня поймают, поверь мне, Марти, это тебе не поможет. Ты все равно останешься здесь. А через месяц ты сдохнешь как таракан в банке.

— Я понял! — назойливый волос наконец оторвался.

Секунды не дотерпел до момента, когда Честер отшвырнул Марти обратно на матрас.

— Надеюсь. Но это мы еще проверим, — Честер присел рядом. — Итак, Марти, в твоих же интересах помочь мне. Кто это был?

«Как это возможно? — спрашивал себя мальчик. — Что все стало еще хуже?»

Яма, в которую он падал, и так не имела дна. Котел, в котором он варился, уже давно накрыли крышкой. Вода, что его топила, еще две недели назад выжгла все легкие.

«Как это возможно, что все стало еще хуже?» — ладонь Честера легла сзади на шею, пальцы сдавили артерии.

— Как его зовут? Я знаю, что ты знаешь!

«И ни птица, ни ива слезы не прольёт, если сгинет с Земли человеческий род», — напевал себе Марти.

Когда-нибудь мы ВСЕ умрем.

Но ВСЕ — это не только Честер, не только, такие, как Клоун Пого. Все — это все. И мама, и папа, и Дженни.

И Тони.

— Говори! — ногти впились ему в кожу.

«И весна, и весна встретит новый рассвет, не заметив, что нас уже нет», — он принял решение.

Когда-нибудь мы ВСЕ умрем. Но пусть это буду только я.

— Не знаю, — ответил Марти.

Через полчаса, когда Честер наконец понял, что ему не помогут ни пинки, ни пощечины, ни самые жуткие на свете слова, он сложил кулаки и отстал от мальчика.

— Придется затаиться на недельку, — Честер кинул свертки ему на матрас. — А может, и на дольше. Так что ты лучше экономь.

Из рюкзака он достал что-то еще. Что именно Марти не смог разглядеть. Слишком уж сильно заплыл кровью глаз.

— В детстве у меня был фотоаппарат. Подарок от родителей. Пленку у него нужно было проявлять в салоне, — Честер поднес предмет к своему лицу.

— Улыбнись, Марти! — на секунду подвал осветила яркая вспышка.

Он подошел ближе. Снова вспышка.

— С поляроидом таких проблем нет. Представь, как там бы удивились! — засмеялся Честер. Теперь он тряс перед собой квадратными карточками.

— Паршиво выглядишь, — подытожил он, разглядывая готовое фото. — То, что нужно!

Глава 31

Выйдя из Каприза, мужчина сразу же припал спиной к мокрой дверце. Из бордового пиджака с коричневыми кожаными вставками на локтях он вынул пачку сигарет. Убрал ее потом не обратно, а в карман синих джинсов. Оттуда же извлек зажигалку и закурил.

На минутку выглянуло солнце. Мутно-белые завитки дыма подсветились его лучами и теперь казались прозрачными, как вуаль из нежного шелка. Несмотря на недавний дождь поверхность автомобиля сверкала чистотой и, благодаря ему же, еще и тонким слоем крошечных капелек, рассыпанных по крыше и капоту словно горсть алмазов.

«Красиво», — подметил Тони. Сколько он ни пытался, нарисовать свет у него не получалось. Все эти жалкие приемы из книг по рисованию не работали:

«Чтобы нарисовать свечу, Вам потребуется белый цвет в середине. Затем разбавьте его желтым, далее — оранжевым…»

Когда в театре зрителям приходится фокусировать взгляд на сцене, стараясь не замечать обрубков фанеры по краям и торчащие оттуда же куски бечевки и балок, они намеренно сужают рамки своего восприятия. Это как игра, в которой участвуют не только актеры на помосте, но и люди в зале. Одни притворяются, что все по-настоящему, другие — что верят им. Но сто́ит повертеть головой, оглянуться по сторонам, мысленным взором окинуть все происходящее, как образ тут же рассыпется, и станет либо скучно, либо смешно.

— Вот, значит, как ты думаешь? — посмеялась мама, когда однажды он отверг ее предложение посетить спектакль. — Притворяются?

— Да! — кивнул Тони. — Лучше уж тогда фильм посмотреть. Там хотя бы декорации как настоящие.

— Мальчик! — она повертела перед ним пальцем, подвигала подбородком. — Театр — это не про декорации. Театр — это в первую очередь люди! Актерское мастерство!

— Дык! — он улыбнулся, выпучив на секунду глаза. — Фильмы тоже! Просто еще и с нормальными декорациями. Я считаю, что театры — это просто пережитки, когда люди еще не могли фильмы снимать.

— Согласна, — мама погладила его по волосам. — Но когда-нибудь, когда ты вырастешь, ты придешь в театр в нужный момент твоей жизни, и все будет по-другому. Да, может быть, любовь или горе, что ты увидишь на сцене, окажутся не такими, как в реальности, но уже не в смысле, что фальшивыми. Они будут намного сильнее.

«А у самых краев краску нужно разбавить красным», — Тони точно следовал инструкции.

Но то, что получалось, он про себя называл театром от мира рисования. Конечно, перепутать нарисованную свечку с чем-то другим нельзя, но лишь потому, что ты знаешь — это рисунок. Снова игра, снова поставленные границы.

— А… фи… геть… — протянул Тони тихо, хотя будь его воля, он бы воскликнул. Но на выставке репродукций, куда его два года назад привела мама, это не очень приветствовалось.

То, что он одарил своим самым искренним восторгом, был свет, нанесенный на полотно и впитанный им же. Не рисунок света, не его имитация, а тот, в который можно поверить настолько, что, кажется, унеси картину в темную комнату, и она продолжит светиться. После он не сомневался — укротить сияние луны и тепло солнца все-таки возможно.

«Попробую сегодня еще раз», — планировал Тони, стараясь запомнить узорчатое свечение вокруг листвы.

Мужчина не посмотрел в его сторону, даже когда он приблизился совсем близко. Тони пришлось махнуть ему рукой.

— Здравствуйте! — и громко поприветствовать.

Тот вытащил левую руку из подмышки и, переложив в нее сигарету, протянул ему правую.

— Добрый день, — Тони пожал ее крепко и уверенно, хотя внутри поморщился от неловкости. Сигаретный дым ему тоже не нравился.

— Это волки, которые только и ждут, когда тебе станет плохо. Сто́ит дать слабину, и они сразу же набросятся, — говорила мама за чаем про курение и алкоголизм.

— А разве ты сама не курила? Помнишь, тогда… мне еще было лет шесть, — вспоминал Тони.

— Курила, — она встала подлить чая в свой, почти полный стакан. — После бабушки.

Но к его облегчению незнакомец сразу же выбросил окурок и затушил его подошвой.

— Извините, — начал Тони. — Ну за прошлый раз.

— Да ничего страшного, — мужчина оглянулся позади себя. — А на что ты тогда так уставился-то?

Тони следил за его вращающейся головой, но не сумев поймать взгляда, принялся стаскивать со спины рюкзак.

— Ваш рассказ, — он достал из него рисунок, — который Вы читали. Это из какого-то фильма? Или, может быть, из книги?

Он повесил рюкзак на плечо и, снова взглянув на мужчину, вздрогнул от неожиданности. Теперь тот пялился на него не отрываясь.

— Почему спрашиваешь? — незнакомец притянул два пальца к губам, вспомнив только после этого, что сигареты там больше нет. Он кивнул на рисунок: — Что это?

Тони развернул листок, как и раньше закрывая надпись пальцем.

— Меня попросили это нарисовать. А потом я услышал Ваш рассказ. Видите? — он протянул рисунок мужчине. — Похоже, да?

— Можно? — тот схватился за край.

«Да какая разница?» — подумал Тони и отпустил листок.

— Похоже, — глаза мужчины бегали по рисунку, иногда цепляясь за что-то и останавливаясь. — И для чего тебе знать, откуда это все?

Вопрос сбил с ног. Во-первых, Тони и сам не знал точно, зачем ему вдруг потребовалось докапываться до истины. Во-вторых:

«Зачем тебе знать, зачем мне это?» — возмутился он про себя.

— Просто, — все, что он нашел, чтобы ответить вслух.

— Просто… — медленно повторил за ним мужчина.

Он вернул рисунок, теперь развлекая свои глаза лицом мальчика.

«Зачем мне это?» — такого вопроса Тони себе еще не задавал. Но надпись внизу листка помогла определиться.

— Мой друг пропал почти два месяца назад, — продолжал он. — Это он попросил меня нарисовать это. Еще он посещал ваш…

— Да, да, — перебил его незнакомец, снова начав вертеть головой. — Марти Келли, я знаю.

Тони завис с чуть приоткрытым ртом, между губ которого застряло слово «клуб». Глаза немного прищурились. И хоть за нетерпеливостью, что звучала в голосе мужчины, он не заметил безразличия, с которым тот произнес имя друга, ему стало не по себе.

— Простите, что побеспокоил, — он начал убирать рисунок обратно в рюкзак. — Вы, наверное, торопитесь. Я тоже пойду.

— Да все нормально, — успокоил его незнакомец. — С рисунком я сейчас помогу.

Он отодвинул от груди край пиджака и полез ладонью во внутренний карман.

— Секунду, — произнес он, продолжая там копошиться.

«Вот и отлично, — подумал Тони. — Да, мам, ты снова была права. Всем нам нужно просто уметь разговаривать».

Все еще держа руку внутри пиджака, мужчина подошел к нему вплотную. Его другая легла мальчику на плечо. Ступор от этого внезапного действия и вежливость, подначиваемая недавними материнскими словами, не позволили Тони ее скинуть. Он лишь сказал:

— Извините?

Наконец, наружу, перед самым лицом мальчика, выглянула кисть, крепко сжимающая две небольшие карточки. И прежде, чем Тони сумел разглядеть их содержимое, рука у него на плече сжалась.

— Слушай меня внимательно, — изо рта незнакомца повалил сигаретный душок. — Видишь? Узнаешь?

Одним ловким движением он сдвинул карточки веером и затряс ими перед глазами Тони, будто хвастаясь внезапно свалившимся ему в руки роял-флешем.

— Марти! — прикрикнул мальчик, почувствовав, как кольнуло под сердцем. На лицо же наползла улыбка. Но уже через секунду, когда глаза приметили и грязный матрас, и обшарпанные стены, она пропала. Еще через одну, за которую Тони сумел разглядеть кровь и синяки, он на выдохе, вперемешку с ужасом в голосе, тихо протянул: — Что с ним?

Тони повернул голову к мужчине и посмотрел на него снизу вверх. В огромных, как котловины, ноздрях болтались длинные черные волосы. По их быстрому движению, что они проделывали вслед за потоком воздуха, было видно, как часто дышал незнакомец.

— С ним все хорошо. Пока что, — ответил тот.

Заговорив, его сухие губы переманили на себя внимание Тони. Когда в конце нижняя заехала за верхнюю, слегка натянутую, мальчику показалось — он хочет сказать что-то еще. Но затем мужчина склонил к нему голову, и Тони увидел — то была улыбка.

Если бы незнакомец заплакал, если бы он выглядел обеспокоенным, если хотя бы нахмурился — все это еще можно было бы связать вместе с фотографиями в один пазл, под названием «Он что-то знает о Марти и он хочет помочь». Но вместо этого тот улыбнулся, и Тони завопил про себя:

Я В ОПАСНОСТИ!

Он начал вырываться, но мужчина лишь сильнее прижал его к себе.

— Пока что твой друг жив. Но мне ничего не сто́ит сесть в машину и убить его уже через минут десять. И я именно так и сделаю, если ты не перестанешь рыпаться, — горячее дыхание согревало уши.

Тони остановился. Он не знал, куда ему следует смотреть. Справа его плечо сжимала когтистая лапа, слева извергалась кошмарами клыкастая пасть, а спереди открывалась пронзающая своим острием правда.

«Иногда, мама, человек человеку волк», — он постарался оглянуться, но мужчина встряхнул его за плечи.

— И не ори, — прошипел он.

— Что Вам нужно от меня? — выдавил Тони, вновь скользнув взглядом по фотографиям. — Где Марти?

Левой щекой он почувствовал, что незнакомец снова начал озираться по сторонам. Но вскоре слова, обернутые в ужас и теплые потоки воздуха, вновь коснулись его ушей.

— Скажи мне, сынок, какую из смертей ты боишься больше всего? — услышав их, Тони разинуть рот.

— Ну же! — дернул его мужчина. — Ответь.

«Беги! Беги! Беги! — кричало его нутро. Но разум громко перебивал: — А как же Марти?»

Ноги тоже отделились от тела, и, казалось, стоит им согнуться в коленях, и оно рухнет вниз, на залитую дождем и асфальтом парковку.

— Удушье, — тихо произнес он.

— Как же вы все обожаете врать! — прохрипел незнакомец. — Ладно.

Он выпрямился, все еще держа Тони рукой, и зашагал вместе с ним вокруг машины. У переднего пассажирского сидения они остановились. Рука скользнула под пиджак и убрала жуткие фото обратно. Ею же, свободной, незнакомец открыл дверь.

— Сейчас ты тихо сядешь и пристегнешься. Видишь кепку? Надень ее на себя, — теперь рука переместилась за спину и подтолкнула мальчика в салон. — И если ты попробуешь убежать, если закричишь, я за несколько минут доеду до Марти и убью его так мучительно, что удушье покажется ему раем.

«Как же так?» — Тони уперся ногами, начал пятиться назад.

— Почему я должен верить? — спросил он, оглядываясь на тротуар, на угол здания, за которым тот продолжался. Никого.

— У тебя три секунды, после я еду к Марти, — мужчина убрал руку, оставив мальчика полностью свободным. — Раз, два…

— Нет! Хорошо, — Тони нырнул в Каприз.

«Беги! Беги! Беги!» — сердце гоняло кровь, будто он уже мчался на скорости болида, но в пальцах Тони ощущал лишь холод и дрожь. Почти их не чувствуя, он натянул ремень и щелкнул замком. Коричневая кепка накрыла светлые волосы.

— Славно, — закивал ему незнакомец.

«Это ошибка!» — закричало его сознание, отрезвев от звука захлопнувшейся двери. Когда силуэт мужчины, спокойным, но быстрым шагом огибающего капот, перекрыл заходящее солнце, Тони положил ладонь на ручку и потянул ее, сначала на себя, а потом наружу. Он дернулся в чуть приоткрытую дверь, но ремень остановил его, довольно резко и грубо, особенно для бездушной вещи.

— Пожалуйста! — руки прыгнули снова на замок.

Настырный, он приковал к себе все внимание мальчика. Собственное дыхание, тяжелое и со свистами, заглушило тихий звук отворяющейся двери. Козырек закрыл обзор. Только когда Тони снова услышал хлопо́к, и его руки обдул поток пыльного воздуха от плюхнувшейся на водительское сидение задницы, он поднял голову.

— Я, — слова обрывались, — не хочу!

Мужчина не глядел на него. Он повернул ключ зажигания, протянул руку к приоткрытой пассажирской двери и мягко ее захлопнул. Его присутствие вновь парализовало Тони, а когда он встретился с ним взглядом, мальчик и вовсе перестал моргать.

— Не хочешь спасти своего друга? — спросил мужчина, а затем отвернулся. Он нажал на газ, и Каприз тронулся с места: — Ты все еще можешь его спасти.

«Это была ошибка!» — к вискам подступила хорошо знакомая боль. Напряжение опоясало голову. Страх перестал быть эфемерным, он ожил комком в горле, вонзаясь в него шипами как при ангине. Не давал говорить.

«Это была ошибка!» — но сожаление, столь уместное при этих словах, дремало где-то в уголке сознания. В мире, что Тони покинул несколько минут назад, укатив на Капризе с парковки, на многое имелось два решения — правильное и нет. Здесь же, какое ни выбери — все будет ошибкой. О чем же тогда сожалеть?

«Это была ошибка!» — думал бы он, если бы все же позволил ногам пуститься в бегство, гадая затем, исполнит ли незнакомец свое обещание. А потом живя с этим лозунгом, воткнутым в сердце, до конца своих дней, если все-таки да.

Оба варианта лишь разные части одной и той же картины. Тони подбросил монетку, и она выбрала за него. Хотел бы он, чтобы она упала ребром. Чтобы кто-то заметил их, странно обнимающихся у машины, чтобы подбежал и спас его. Чтобы скрутил незнакомца, избавив и Марти от оков.

Но вот уже прошло минут пять, а Тони все еще сидел рядом, наблюдая, как за окном все реже встречаются дома и все больше деревья. Наконец, и солнце скрылось за кудрявой верхушкой леса. Его алый, исчезающий на глазах кусочек, Тони проводил с мыслью, что еще утром смотрел на него, будучи абсолютно свободным. Свободным от заклинившего ремня, от уносящего его в неизвестность автомобиля. Свободным от дилеммы, столько непосильной для подростковых плеч.

— Куда мы едем? — спросил он мужчину.

— Спасать твоего друга, — ответил тот. — Ты не волнуйся, с тобой все будет в порядке.

Тони сжал пальцы в тесных ботинках. Первая половина сказанного никак не вязалась со второй.

«Спасти Марти, — размещалось на одной стороне монетки, тогда как на другой, печально повернутой к низу, было написано: — Спасти себя».

— Меня будут искать, — не отворачивая головы от мужчины, Тони метнулся взглядом к основанию сидения. — Меня ждут дома.

В отличие от его злополучного замка, тот, что располагался со стороны водителя, пустовал.

— Отец? — вопрос вернул взгляд на прежнее место.

— Мама, — ответил Тони.

«Рисунки, мои рисуночки! — закричала та часть мозга, что каким-то магическим образом не подпала под влияние ужаса происходящего. — Мама ведь найдет!»

Помимо гордо висящих на стене творений, в комнате Тони тайно хранил еще и свои особые. Их он начал рисовать меньше года назад, и кроме нижней поверхности матраса их больше никто не видел. Ну разве что некоторые он все же показывал Марти.

Кто же виноват, что ему в руки случайно попался новенький выпуск комикса «Зена — королева воинов»? Кто же виноват, что его создатели решили нарядить воительницу в одно лишь нижнее белье да облегающие сапожки?

«Ты сама говорила, мама, что художник должен уметь рисовать все!» — думал тогда Тони, выводя завитушки на медном бюстгальтере.

«Совсем все», — а иногда рисуя и то, что находилось под ним.

— Воу! — воскликнул сквозь улыбку Марти, когда Тони подсунул ему под нос один из таких шедевров. — Пубертат приносит плоды!

— А у вас в НФ есть такое? — с вызовом спрашивал Тони.

— Дружище! — совсем уже смеясь, Марти похлопал его по плечу. — Лея! Джабба Хатт! Припоминаешь?

— Точно! — и он тоже залился смехом.

«Она обязательно найдет, когда… — Тони закрыл лицо руками, — меня не станет?»

— Ты чего? — это заметил мужчина. — Успокойся.

Но мальчик лишь отвернулся от него, закричав в плотно прижатые ладони.

— Я не хочу умирать! Пожалуйста! Я не хочу!

Машина начала сбавлять скорость.

— Тише! — мужчина переложил руку ему на плечо. — Никто и не…

Он не успел договорить. Не отнимая ладоней от лица, мальчик свернул их в кулаки, показав незнакомцу, что за ними скрывались вовсе не страх и слезы. За нависшими от злости бровями его глаз почти не стало видно. На переносице сморщилась кожа. Верхняя губа обнажила резцы.

Волк, готовый к схватке.

— Что ты с ним сделал? — закричал Тони, набросившись на незнакомца.

Кулаки превратились в лапы, ногти стали когтями. Они обложили шею врага, соскользнули по ней до ключиц. Там им наконец удалось продрать на коже траншею, глубокую и, судя по крикам, болезненную.

— Стой! Ах, ты, маленький сучок! — на свободной руке мужчина сжал кулак и теперь пытался ударить им Тони. Но следя за доро́гой, он то и дело промахивался.

— Как ты посмел его тронуть? — теперь Тони вцепился в руль, поворачивая его на себя.

«Зря ты не пристегнулся, урод!» — ликовал его скроенный на скорую руку план.

Но руль будто примерз к панели, лишь немного покачиваясь в его сторону. Стал одним целым с рукой и плечом незнакомца, держащего их неподвижно.

— Урод! Урод! Урод! — продолжал кричать Тони, скалясь и таща на себя руль.

Он и не заметил, как машина остановилась. Только когда руль резко повернулся, как он и хотел, в его сторону, но при этом ничего не произошло, Тони перекинул взгляд на деревья за окном. Они не двигались.

А потом незнакомец схватил его левой рукой за шею. Правая — та, которой он четверть часа назад пожимал ладонь мальчика, легла на нее сзади.

— Прости! — слетело с губ мужчины. — Прости.

Монетка, которую Тони почти поставил на ребро, снова упала.

Глава 32

— Мне очень жаль, — закончил офицер Стивенсон.

Они с офицером Фоксом расположились на диване, в то время как Дороти была заботливо усажена в кресло напротив.

— Давайте присядем, — так он начал свой разговор три минуты назад, когда они только вошли. Фраза эта не сулила ничего хорошего. Никому и никогда. Но Дороти не впала в панику, не полезла на стены.

«Делай так, будто готовишься к самому худшему — то есть все возможное. Но живи и надейся только на самое лучшее», — правило, слепленное из пепла ее ошибок.

Да, она подняла всех на уши в час ночи. Да, она настояла на незамедлительных поисках сына. Она самолично обошла всех соседей с просьбой помочь. Но предполагать, что с Тони случилось что-то плохое, действительно давать этому шанс, Дороти не собиралась. Однако только что слова ваш сын и мертв прозвучали в одном предложении, и голова у нее закружилась, словно после двух бокалов вина́. Жесткая, немного кусачая обивка кресла под ней начала проваливаться, уплывать из-под рук и ног, углубляться под ягодицами. Как кусочек нежного ванильного суфле жарким летним днем.

— Давайте присядем, — но зачем? Зачем это нужно, если на тебя, так или иначе, упадет бетоноукладчик.

Дороти смотрела в точку между губ офицера, в самую их середину, внимательно следя за движением языка где-то в розово-черной тьме его рта. И чем дольше он говорил, тем шире расплывались в улыбке ее собственные губы.

— Миссис Гленн? — позвал мужчина неуверенно. Чуть нагнул голову, пытаясь встретиться с ней взглядом. Не позволив этому случиться, Дороти подняла глаза к потолку. Замотала головой, вскинула брови. Легким смешком, что вырвался вместе с воздухом и влажными брызгами, она окончательно дала прочитать ему свои мысли: — «Что за небылицы вы мне тут льете? Что за абсурд?»

— Нет, нет, — Дороти продолжала отрицательно качать головой. — Вы что-то путаете. Он дома, да! Да, да, он дома, в своей комнате.

Она вскочила на ноги.

— Нет, нет. Он дома, — бросилась к лестнице.

И хоть мозг отчаянно продолжал отрицать очевидное, в легких, недалеко от сердца, Дороти все уже стало ясно. Динамит, его пухлая тяжелая связка, взорвался там, внутри, и всхлип, короткий и громкий, вынесенный ударной волной, прорвался сквозь безумную улыбку. Офицерам, что поспешили за ней следом, взрыв был также заметен по резко содрогнувшимся плечам.

— Да, он у себя. Тони? Тони! — правый тапочек слетел с ноги, пока она перебирала им по ступенькам, перешагивая через одну.

— Он в своей комнате, идемте скорее, — звала она мужчин, оглядываясь и приманивая их ладонью.

Да, именно им она и хотела показать, что Тони здесь, дома, в своей комнате. Именно им, ведь сама она это уже, итак, знала. Сейчас она откроет дверь, и Тони повернется к ней на своем крутящемся стуле. Он повернется, а в руках у него будет кисточка с краской. Как и всегда. Он улыбнется, и все будет хорошо. И они, офицеры, еще будут извиняться, что посмели ей наплести такие небылицы. Да, да, сейчас они все увидят.

Дороти схватилась за ручку и, не повернув ее до конца, начала толкать дверь внутрь. Пришлось подергать ее туда-сюда, прежде чем та отворилась. Как раз в тот момент, когда она давила на нее сильнее всего.

— Тони? — влетев в комнату, Дороти уставилась на пустой стул. Оглядела углы бегающими глазами: — Тони, сынок?

Пустотой отозвалась кровать. Картинки на стене. В шкафу тоже никто не прятался, затаив дыхание. Второй сдавленный всхлип наполнил комнату звуком.

— Мэм, — тихо произнес офицер Стивенсон. Он стоял в дверном проеме, поближе к Дороти, и переводил тревожный взгляд с нее на напарника.

— Он… он… вышел в ванную! — перебила его женщина. — Тони! Выйди, пожалуйста, сынок!

Она выбежала в коридор и помчалась по нему дальше, в противоположную от лестницы сторону. Тапочек на левой ноге приглушенным стуком отсчитывал сразу по два шага.

— Тони, выходи! Сынок, пожалуйста, выйди! — рука легла на ручку. На ее последнюю надежду. Последнюю попытку отложить принятие новой реальности хотя бы еще на пять секунд. Понимание подкралось уже совсем близко, налезло на лицо, закололо в глазах. Слезы, неконтролируемые и неощутимые, скатывались на дрожащие губы, на еще не упавшую улыбку.

— Тони? — она повернула и эту ручку. Один раз. Спокойно и сдержанно. Толкнула. Унитаз, раковина да ванная. Занавески — белые, в синюю полоску, с орнаментом каната и якорями по нижнему краю. Две зубные щетки в стаканчике у зеркала. Ее — зеленая, его — красная. Корзина для белья, из которой высовывается рукав его рубашки. На столике стоят ее духи и множество баночек из-под косметики. Расческа, где между щетинок виднелись белесые волосы. Коврик на полу — белый, когда был чистый, но сейчас, ставший изрядно грязным, серый.

Все на месте. Все так же, как и всегда. До последней ворсинки на полотенце, до последнего камушка в аквариуме.

Дороти повернулась к офицерам. Смотрела на них секунду, другую. Ждала, может, они скажут ей что-то еще. Что они пошутили, что есть шанс на ошибку, что все еще не точно. Но они держали рты закрытыми, и ей пришлось отворить свой. Губы отлипли друг от друга, чуть хлопнув пузырьком слюны между ними. Продолжили отдаляться, все больше натягивая уголки рта. Обошли даже то расстояние, на которое их отбрасывало друг от друга во время зевания. И вот когда Дороти поняла, что шире он уже не откроется, она закричала.

Уже лежа на полу и свернувшись клубком, окруженная склонившимися над ней офицерами, она подумала:

«Почему я не потеряла сознание? Почему я просто не отключусь? Это невыносимо!»

— Нам очень жаль, — как мантру повторяли офицеры. — Нам очень жаль.

— Мне очень жаль, — услышала она от работника морга, после того как офицер Стивенсон шепнул у нее за спиной: — Это мама мальчика.

Как выглядел это человек, как его зовут и знакома ли она с ним, Дороти не имела понятия. Все, что она успела подметить, были его серые мокасины с изрядно потертыми носками и мужской голос, низкий и немного простуженный. Чуть ниже колен свисал подол его белого халата, закрывая собой выцветшие джинсы. Выше этого она уже ничего не видела, продолжая следовать взглядом за своими ногами.

Всю дорогу, от дома до этого пахнущего хлоркой и формалином помещения, Дороти передвигалась на ощупь. Ее вели под руки, терпеливо ожидая, когда ее стопа приземлится на следующую ступеньку. Ее аккуратно остановили перед машиной, чтобы потом слегка надавить ладонью между лопаток, направляя в салон. Когда они вышли уже перед черным входом в здание, больше напоминающим подсобку продовольственного магазина, Дороти, как только встала на ноги, сразу же двинулась дальше.

Очков на ней не было, и на улице не шел дождь, но картинка перед глазами стояла размытая и блеклая. Дороти медленно моргала, и тогда на ее горчичного цвета ботинках становились видны темно-коричневые шнурки и такого же цвета ободок подошвы. Спустя секунду они снова сливались в одно оранжевое пятно. Она по очереди поднимала и опускала ноги, за левой правую, за правой левую, боясь остановиться, а после упасть. На этом, в обычное время не требующим никаких умственных усилий действии, было сосредоточено все ее сознание, так что глаза и уши остались без дела.

Но когда в ноздри ударил едкий запах дезинфицирующих средств, и кожа, от холода ставшая гусиной, подсказала ей, где она находится, Дороти, не поднимая взгляда, услышала еще одну порцию «Мне очень жаль». Наконец, сфокусировалась и картинка, окончательно вернув ее в реальный мир.

— Я не могу! — сказала она тихо и остановилась. Припала плечом к гладкой стене.

— Конечно, конечно. Вовсе не обязательно делать это сейчас, — поспешил успокоить ее офицер Стивенсон. До этого момента он вел ее под руку, и теперь, осторожно придерживая за плечи, словно увесистую дубовую столешницу, помогал прислониться спиной к стене: — Давайте поднимемся наверх.

— Зачем Вы привели меня сюда? — спросила Дороти. Она уже могла видеть его глаза, его нависшие от старости веки. И ресницы, что прогибались под их тяжестью.

— Мэм, — его веки дрогнули. Сначала вверх, обнажая возникшие от бессонной ночи кровеносные сосуды, а затем вниз, снова налегая на редкие ресницы: — Но ведь Вы сами об этом попросили.

И она вспомнила. Перекатилась по стенке обратно на плечо, рывком оттолкнулась и медленно зашагала.

Делай так, будто готовишься к самому худшему.

«Сейчас я увижу, что это не Тони. Сейчас я увижу, что это не он. Что это не мой сынок. Все это просто ошибка. Да, все так и будет», — на место ботинок вновь вернулись мутные оранжевые пятна.

Но живи и надейся только на самое лучшее.

— Куда? — она прошлась по коридору до двух закрытых дверей. Свет от ламп играл на их стальных поверхностях, обличая многочисленные царапины и плавные края старых потертостей. Там, где время оставило на металле меньше следов, Дороти увидела размытое отражение собственного пальто. Его фиолетовый цвет.

— Проходите, пожалуйста, — офицер открыл одну из дверей, и ее ноги, жаждущие идти вперед, переступили плоскую границу порога.

Пятно света на потолке. Пятна — кажется, это были ведра — на полу. Белые в крапинку пятна вдоль стен — плакаты и памятки. Большое прямоугольное пятно посередине — белая ширма.

— Сюда, — офицер направил ее за это большое пятно.

И вот они уже стоят перед еще одним белым пятном, зависшим горизонтально в воздухе.

— Вы готовы? — спросил ее офицер.

Нет, конечно, она не готова. Как можно быть готовым к такому?

— Да, — ответила Дороти, думая про себя: — «Сейчас этот кошмар закончится. Сейчас я увижу — это не он».

Часть белого пятна вдруг уменьшилась, сменившись другим, розово-серым. Она смотрела на него не отрываясь. Скользила глазами по этой неразборчивой кляксе.

— Нет, — два кружочка, красных и продолговатых, выплыли на поверхность, превращаясь в залитые кровью белки. А в их центре — серо-зеленые радужки. Те, что в первую очередь привлекали внимание.

— Нет! — синие, по-настоящему синие губы чуть разомкнулись, когда Дороти схватила сына за плечи и потянула их на себя. Волосы…

«Совсем как у тебя», — вспомнила она слова матери.

…упали со лба вниз, к остальным, таким же светлым, местами пепельным.

Затылок остался лежать на столе. Нежно опустив худенькие плечи обратно на стол, Дороти подняла пальцы к его голове. Хотела обнять сына, но представшая перед ней картина заставила ее вскинуть руки к раскрывшемуся от надрывного вопля рту.

— НЕЕЕЕЕЕЕТ! — на шее под подбородком красовалась грязная палитра из алых, фиолетовых и черных цветов. Ожерелье, нарисованное на коже. Краска, залитая под нее.

— Тони! — Дороти отняла ладони от своего лица и, сцепив их на макушке сына, приложилась мокрой щекой к его — холодной.

Она стояла так минуту-другую, рыдая и сотрясаясь, пока не почувствовала, что кожа у нее под щекой начала нагреваться. Отпрянув и вновь посмотрев Тони в глаза, Дороти приложилась к его другой стороне, тоже ее обогрев. Потом уткнулась ему в шею, по очереди легла на ключицы.

«Может, — думала она, — если я смогу согреть тебя, может, тогда ты проснешься?»

Переместившись на грудь, ее собственная кожа стала совсем холодной, и в голову пришла другая мысль:

«А может, это я уже начала умирать? Может, это я сейчас превращусь в ледышку и засну вместе с тобой?»

Она прижалась к нему еще сильнее. Под ухом не билось сердце.

«Безжизненная тишина», — вот что окончательно забрало надежду.

— Мне очень жаль, — Стивенсон все еще стоял рядом, когда Дороти кинулась к нему, обвив шею руками.

Он тоже сомкнул свои у нее за спиной. Прильнув к его груди, она услышала беспокойное биение живого сердца, и от этого ее собственное начало выворачивать. А потом она услышала, как он плачет. И ей вдруг представилось, что офицер Стивенсон — это папа Тони, ее, когда-то давно, любовник, а теперь и потенциальный муж, которым он мог бы быть. Что горе они теперь разделят пополам, и что она не одна останется с ним лицом к лицу. И на мгновение, когда она и вправду поверила в это, ей стало немного легче. Но затем в висок уперся острый край офицерского значка, и фантазии эти рассы́пались и сдулись. И лучше бы их не было вовсе.

«Теперь я совсем одна», — Дороти оттолкнула от себя мужчину и снова ринулась к Тони.

— Мой сыночек, — причитала она, заводя его пряди за ухо. — Мой красивый мальчик.

Глава 33

— Господь, — Марти стоял на коленях, на голом полу, сложив вместе ладони и поднеся их к губам.

— Господь, — снова произнес он неуверенно.

Вздохнув поглубже, мальчик поднял взгляд на лампу, возвышающуюся над его головой, и от яркости, столь контрастирующей с тьмой внизу стен, он быстро заморгал. Круглый ореол, желтый и мерцающий, оставлял бледный след на сетчатках глаз, рисуя по ним узоры и ветвистые дорожки. Марти закрыл веки, и в возникшей темноте это ускользающее свечение сопровождало его еще некоторое время.

В детстве это было даже весело — молиться.

— Можешь попросить у него все, что пожелаешь, — шептала на ухо мама.

— Как у Санты? — спрашивал Марти.

В обоих он честно верил, вот только первый своего существования никак не подтверждал, в отличие от второго, который, хоть и через раз, но все-таки угадывал с подарками на Рождество. Конечно, способность летать подарить гораздо сложнее, нежели новенький конструктор, но Марти справедливо полагал, что Бог — персона куда более важная, чем его коллега. Что-то он не помнил, чтобы во имя Санты Клауса строили многочисленные здания с высокими окнами и тонкими витражами, чтобы потом всем городом петь в них молитвы.

Ни летать, ни проходить сквозь стены он к шести годам так и не научился, начав потихоньку разочаровываться в Боге. Не то, чтобы он разом разуверился в его существовании: просто решил, что у того слишком много работы, чтобы выполнять его глупые желания. Все-таки подарки у Санты просят только дети, тогда как к Богу обращаются все кому не лень.

Да и что пожелать еще, кроме неисполненных за пару лет фантазий, Марти не знал.

— Проси, чтобы все было хорошо, — подсказывала мама.

Но тогда, на его шестой год жизни, все и так было просто замечательно. Дженни научилась сносно говорить, и проводить с ней время стало гораздо веселее. Мама, в то время еще не располневшая и милая, пела по утрам песенки, пока готовила завтрак. Папа, тоже стройный и улыбающийся, носил на работу красивый желтый пиджак. Сам Марти к тому моменту уже научился читать, готовился к школе и бед не знал. Что ему, самому счастливому на свете, можно было еще пожелать?

В церковь он продолжал ходить (как будто его спрашивали), но во время общей молитвы, когда все остальные закрывали глаза и складывали перед собой руки, зачитывая пожелания, Марти считал про себя, как долго продлится тишина. Перед этим он загадывал число и иногда, хоть и очень редко, угадывал. В целом, если не считать изнуряющую детскую непоседливость скуку, эти семейные вылазки ему даже нравились.

Особенно те из них, когда они посещали церковь вчетвером. Отец не всегда их сопровождал. Но если такое случалось, визиты в дом Господень украшались его шутками и материнским смехом.

— Бен, перестань! — говорила она, прикрывая ладонью рот. — Это не смешно!

А сама прыскалась и заливалась.

Даже в пасмурную погоду, белые стены церкви сами собой наполняли здание светом. В дождь порой бывало даже лучше. Марти представлял, что все они сидят в ковчеге, и Великий Потоп только-только начался. А впереди их ждали странствия по волнам и невероятные приключения.

К сожалению, будущее готовило для него совсем не это. Мамин чудный голос, что сопровождал собой запах ароматного кофе и свежеиспеченных оладушек, сменился оркестром из их с отцом ругани и стеклянным перезвоном в исполнении бутылок. Потом из желтого пиджака отец переоделся в серую униформу, первое время напоминающую Марти тюрьму и бедные грязные улочки, которые он видел в фильмах про Англию, где в похожих одеждах рабочие с грустными перепачканными лицами вяло шагали на фабрики и заводы. Кроме перемен, к ним в дом пришли и совсем новые, ранее невиданные вещи, вынудив Марти вспомнить материнские слова:

Можешь попросить у него все, что пожелаешь.

И он просил. Сначала про себя, лежа в кровати и смотря на ночное небо за окном. Редкие звезды ему подмигивали, и он видел в этом хороший знак.

— На самом деле звезд гораздо больше, чем сейчас видно. Просто из-за света, который в городе, они стали незаметны. Только самые яркие остались. Видишь вот ту? Это Сириус. Самая-самая яркая, — показывал ему отец еще до своего преображения.

Из окна Марти ее видеть не мог, но молясь, все равно думал о ней. Большеглазый мужик с бородой в женском платье не вызывал у него столько доверия, сколько самая-самая яркая на небе звезда.

Проси, чтобы все было хорошо.

— Пусть все будет хорошо, — повторял за матерью Марти. — Как раньше.

Но хорошо никак не наступало — ни через день, ни через месяц. Может, думал Марти, просьба его слишком расплывчатая, слишком сложная. В сказках про Джиннов такая вот неточная формулировка порой губила героев. Он начал делить пироги на куски, каждую ночь выдавая по одному.

— Пусть папа меня больше не бьет, — его самый лакомый, самый желанный.

— Пусть папа перестанет пить, — тоже нередко звучало в его голове.

— Пусть мама с папой больше не ругаются, — от этого он хотя бы мог спрятаться в комнате.

Сначала он поджимал губы покрепче и проговаривал каждое слово своей молитвы движением глаз, легкими кивками. Но это не работало. На смену пришло нашептывание и ясно сказанное первое Пусть и последнее Пожалуйста. Снова неудача. Тогда Марти, поборов неловкость перед самим собой, начал зачитывать просьбы вслух.

— Главное верить, — говорила когда-то мама.

И он верил. Верил в то, что верит. И в церкви, складывая пальцы в замок, он шептал в него свои желания с искренностью, поражающую даже его самого. Что-то, что нельзя назвать воздухом или кровью, но явное как плоть, продвигалось от легких, от самого сердца, вверх к макушке, и каждый раз Марти чувствовал, что теперь-то он полностью отдал себя. Что в этот раз все обязательно сбудется. И бывало, в вечер того же дня, он как следует получал ремнем.

Отец же в церковь ходить перестал вовсе. Но шутить про Бога и материнское увлечение им не бросил. Только теперь юмор из легкой щекотки и безобидной иронии перешел в разряд пинка под зад и колкого болезненного сарказма.

Раньше Марти наполнял мир бесконечными вопросами. Вернее, вопросы уже прятались в нем: в синем небе, зеленой траве, дожде, снеге и молниях. Он лишь зачитывал их вслух.

— Откуда берется радуга? — спрашивал он, совсем еще маленький.

— После дождя, — отвечала мама.

— Да, но почему? — редко он унимался так сразу.

— Ну, после дождя в воздухе становится влажно, и на нем появляется радуга, — старалась она.

— Почему она цветная? Почему идет красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий и фиолетовый? — пытал ее Марти.

И когда ей больше нечего было ответить, она говорила:

— Таким ее создал Бог, — давая сыну понять, что разговор окончен.

С отцом, с тем, что еще носил желтый пиджак, беседу заканчивал уже сам Марти, когда получал исчерпывающее объяснение или ответный вопрос, заставляющий как следует пораскинуть мозгами.

— Что это за белые полосы на небе? — он поднимал палец и проводил вслед за линией.

— Это след от самолета, — отвечал отец.

— Ну что это такое? Краска? — и его Марти тоже мучил.

— А вот смотри! Когда мама открывает морозилку, что ты видишь? — только тот так просто не сдавался.

— Белый пар.

— Хорошо. Попробуй теперь догадаться, откуда белый след. Подсказка: там, — отец вскидывал голову, — наверху очень холодно. Холоднее, чем зимой. Холоднее, чем в морозильнике.

В пять лет Марти были вручены карточки с буквами, и они с отцом не покладая рук, но выкладывая на столе слоги, а потом и слова, пустились в его обучение.

— Ну ты, Марти, умняха! — хвалила его мама, когда уже через пару месяцев он прочитал ей состав томатного супа на консервной банке.

И книги, книги, море книг, что отец все приносил и приносил, подхватило Марти и понесло его на своих бумажных волнах в далекие приключения, где животные могли говорить, где люди могли летать, где герои проходили сквозь стены и по щелчку пальцев становились крошечными. Где страницы изливались ответами в виде слов и картинок на все те вопросы, что мама лениво подвешивала в воздухе своим Такими их создал Бог.

Что из себя представляет этот самый Бог, и есть ли он вообще, там не рассказывалось — ни текстом, ни рисунками. Да Марти особо и не спрашивал: ни себя, ни папу, ни уж тем более маму. Но в итоге, потратив на мольбы к нему минуты, что складывались в часы, а те, в свою очередь, в дни, и не получив взамен ничего, кроме все увеличивающегося того, что он просил приуменьшить, Марти наконец прижал его к стенке.

— Почему ты мне не помогаешь? — это вопрос тоже остался без ответа, но задав его Богу, тихо глотая слезы после отцовского недовольства, Марти всерьез подумал: — Есть ли ты вообще?

К этому времени мир, раньше казавшийся ему полным прекрасного и только прекрасного, местами потемнел, прогнил и покрылся червоточинами. Оказалось, что простая истина — «Бог воздает каждому по делам их» — не всегда работала. Вернее, совсем не работала.

— Всего Гейси убил 33 молодых людей в период с 1972 по 1978 год, — безжалостно вещал телевизор.

— Да уж! — устало ухмылялся отец. — У Бога отличное чувство юмора.

— Бен, это не смешно! — снова заводилась мать.

— Нет? — спрашивал отец с той же насмешкой. — Сколько было Иисусу, когда его распяли?

— Это совпадение, — когда он вот так вот загонял ее в угол, она начинала нервничать. Лицо ее деревенело, позволяя двигаться только губам и немного подбородку. Глаза замирали в одной точке, но не прямо перед собой, а где-то пониже, так что за ресницами на чуть приспущенных веках их было не видно.

«33!» — думал той ночью Марти, не в силах погрузиться в давно положенный сон. До его десятого дня рождения оставалось несколько недель, и приближаясь к этому двузначному числу (а не цифре!), он начал ощущать их немного иначе, чем прежде. Когда Марти исполнилось шесть, пальцев одной руки перестало хватать, чтобы изобразить его возраст, и это сильно удивляло первое время своей величиной. Своей огромностью! Но с каждым следующим годом, с каждым новым добавленным пальцем, восприятие это, как запах недавно съеденного апельсина, притуплялось. Его возраст увеличивался, а цифры, наоборот, уменьшались на глазах. Будто записывая их на листке, сначала ставилась большая шестерка, потом чуть поменьше по высоте семерка и так далее, до совсем низенькой девятки.

«33!» — сейчас он снова вернулся ко времени, когда и пять пугало его своей грандиозностью. Марти окидывал взглядом комнату, тогда казавшуюся ему просторной, и не мог поверить, что даже в нее, громадную, не поместится такое большое число людей. И хоть в этот момент своей жизни он все еще продолжал молиться перед сном, в ту ночь о чем-то просить Бога ему совсем не хотелось. Он лишь тихо произнес:

— Почему?

Это же Марти спросил у матери за завтраком.

— Почему Бог позволил убить всех этих людей?

А она ответила то, что говорила обычно, когда вопросы касались слишком сложных для нее тем. Какую-нибудь библейскую фразу, одну из ее арсенала.

— Неисповедимы пути Господни.

И в следующую ночь Марти тоже ничего не пожелал. Но о Боге он все же подумал. И даже мысли о Сириусе, о его божественном сиянии, не смогли смягчить навязчиво лезущий в голову образ — большеглазого мужика с бородой в женском платье, но теперь еще и нахально смеющимся над людским горем и бедами.

— В самом деле, — говорил он Тони, — у Бога есть чувство юмора.

Говорил печально, без улыбки. То был день его знакомства с личностью Стивена Хокинга, его достижениями и теми преградами, что он преодолевал, давя их колесами.

— У которого? Я знаю только Эру Илуватара, — шутил Тони.

«Я не хочу верить, я хочу знать», — написал Марти на листке и прикрепил его над кроватью, на тогда еще чистой стене. Вскоре к нему присоединились:

«Пытаюсь ли я найти Бога? Бог умнее меня. Пусть попробует найти меня сам».

и

«Современная теория создания мира согласно Библии звучит так, будто бы ее создатель сидел и пил целую ночь».

Не совсем явно, не совсем заметно — на задних частях постеров и плакатов. Маму, что заходила в комнату, когда ей вздумается, никто не отменял.

А вот большой кусок картона, выдранный из обычной коробки, Марти гордо повесил над изголовьем. 42 красовалось на нем крупными синими цифрами. Чего 42 — фунтов, пачек или лет — он даже не успел разглядеть, немедленно начав уничтожать коробку.

42 — было что-то приятное в этой тайне, которую мама не могла разгадать. Будто в одну ночь он выучил новый, незнакомый для мамы язык, и теперь снисходительно пытался с ней изъясняться. Хотя в то же время ему и хотелось, чтобы она взяла, да и прочитала «Автостопом по Галактике».

Библия от мира НФ — так Марти ее величал.

Может, не сразу, может, не полностью, думал Марти, но что-то в голове у мамы должно́ будет щелкнуть, перевернуться, хоть один шурупчик, хоть винтик, и она сделает шаг навстречу ему. Но все это потом, потом! Сейчас же во главе стояла его жизнь, которую он так старался любить.

«Перспектива рано умереть заставила меня понять, что жизнь сто́ит того, чтобы ее прожить», — эти слова Хокинга он писать не стал, просто запомнил.

Библия — та, которую прочитала мама, а не он — и все те наставления, что можно услышать в церкви от проповедников, тоже, казалось, пропитаны схожим смыслом. Но если из их слов следовало — «Доживи свой век, хоть страдая, хоть умирая, а вот когда умрешь, будут тебе и блек-джек, и шлюхи», то книги, что читал Марти, кричали — «Живи сейчас, живи так, как ты хочешь, и все обязательно будет хорошо!»

И хоть ему, в его 12, в его 13, гораздо больше было симпатично второе, в свои 14, вдруг очутившись в темном подвале, Марти стало сложновато жить так, как он хочет. А вот дострадать здесь свои дни он вполне мог.

«Если ваша религия ложна, вы ничем не рискуете, считая ее истинной; если она истинна, вы рискуете всем, считая ее ложной», — умничал три века назад Паскаль.

Эту фразу Марти читал, он о ней знал, но никогда всерьез не задумывался над смыслом, видя в ней лишь игру логики. Но теперь, хоть это и не создавало нужный настрой, он не мог не признать — в этом и есть вся суть религии. Вера не стоит ничего — ни усилий, ни времени, ни денег.

Будь он чист, как белый лист, так бы оно и было. Но теперь ему приходилось бороться с собственным лицемерием, нападающее на него всякий раз, когда он вспоминал, что молится все тому же большеглазому мужику, который и посадил его сюда.

— Господь, — он снова открыл глаза. На стене, как когда-то на ночном небе, сиял Сириус.

Вера не стоит ничего — ни усилий, ни времени, ни денег.

Может быть, думал Марти, очень многим верить по-настоящему невозможно совсем, и чтобы прикрыть эту страшную правду от других и от себя тоже, люди тратят усилия на постройку церквей, тратят время на воскресные паломничества, тратят деньги на содержание армии проповедников. Может, путь этот ведет как раз в обратную от рая сторону, только узнать об этом получится слишком поздно.

Он вздохнул и выдохнул. Обмяк в мышцах, расслабил плечи. Вернувшись к матрасу, Марти прилег головой на подушку и накрылся пледом. Он подумал о Сириусе, совсем как в детстве, когда точно верил. Руки тоже забрались под одеяло. Незачем им притворяться, незачем во что-то складываться.

«Прошу, спаси моего друга Тони», — повторял он про себя, отгоняя остальные мысли, пока наконец не заснул.

Глава 34

— Ее зовут Дороти, — Тони развернулся на стуле так, что его правая нога все еще находилась под партой, в то время как левой он мешался в проходе.

— А как папу? — Марти, сидящему позади него, так раскорячиваться не пришлось.

— А у меня его нет, — ответил мальчик, совершенно не поменявшись в голосе, как если бы его спросили, есть ли у него дома пылесос или газонокосилка, наличие которых его совсем не волновало.

Кроме высоко поднятых бровей и вместе с тем широко открытых глаз, Марти не подал виду, но внутри сильно пожалел своего нового знакомого. Казалось, ответ, который он услышал, был о ноге или руке. Будто Тони поднял внезапно возникшую культяпку вверх и сообщил ему «А вот у меня нет!»

— А где он? — не выдержал своего беспокойства Марти.

— Я не знаю. Я его никогда не видел. Только на фото, — как и прежде Тони улыбался.

Столпы, что представляли собой основу для совсем еще юного, бледно-зеленого, как только что раскрывшиеся почки на деревьях мировоззрения, пошатнулись в тот день для Марти. В спину своего будущего друга во время урока он смотрел с неприкрытой для себя грустью, пытаясь хоть на секунду представить, какого же это — жить без папы.

Тогда, приходя после школы домой, он иногда смотрел на стрелки, что обреченно бродили по кругу в гостиной над диваном, и загадывал, до которого часа отец все еще не вернется с работы. Часто он выбирал время попозже, чтобы потом радоваться своему проигрышу, заключая отца в объятия.

О том, как хорошо (в самом деле хорошо!) ему с ним живется, Марти не рассказывал. Со своими семейными ценностями, что были ближе к лебедям, Марти старался не лезть туда, где обитали белые медведицы, и он все реже упоминал отца. Иногда, конечно, ему случалось неаккуратно обронить «Папа мне рассказывал…» или «Мы с папой…», но каких-то переживаний на лице у Тони в такие моменты он не замечал.

Они появились немного позже, когда он все-таки решил поделиться тем, что к тому моменту начало происходить в их доме за закрытыми дверями. И теперь уже Тони молча жалел друга на уроках, всматриваясь ему в затылок. Ко второму классу партами они тоже уже успели поменяться.

Марти больше не видел у него недостающей ноги, а вот у себя он обнаружил растущую и мешающую нормально жить опухоль. Которую он, тем не менее, продолжал любить.

Однажды, в классе третьем, он и вправду провинился. Огонь — этот чертяга, что так и манит детей разжечь себя в своих сердцах и не только, не пощадил и Марти.

«Принцип действия воздушного шара основан на очень простом научном законе: теплый воздух поднимается в холодном», — прочитал он в энциклопедии и немедля решил проверить это на практике.

Небольшой бумажный пакет, в который мама обычно собирала отцу ланч, сыграл роль шара, а огонь, необходимый, чтобы сделать его воздушным, Марти решил взять на газовой плите. Поначалу все шло замечательно. Наполнившись горячим воздухом, пакет в его руках начал вырываться, проситься вверх, и мальчик послушно его отпустил. Какой смысл всей этой затеи, если ничего в итоге никуда не полетит? Но коварный «шар», обманув его ожидания, сразу же завалился набок, ринувшись вниз, в самое пекло. Он загорелся, распадаясь на обугленные ошметки, которые, в свою очередь, вспомнив былое предназначение, вдруг решили взлететь, оседая чёрными хлопьями на белых ажурных занавесках, посуде, на обоях в полосочку и маминых льняных полотенцах.

— Мам! — из-за оцепенения, сковавшего его поначалу, он позвал ее слишком поздно. Что-то уже успело загореться, что-то лишь покрылось тонким слоем сажи.

— Вот не зря тебя папа лупит! — выкрикнула она ему кроме всего прочего.

В тот вечер Марти вспомнил свою старую игру — угадай-ка, во сколько с работы вернется отец. Проигрыш, выигрыш — все это стало неважно. Главным было успеть объяснить ему в те пять минут, за которые мать спускалась вниз, что же произошло, и почему он не так виноват, как может показаться. Когда-то, пусть и давно, но папа поощрял его неумелые попытки исследовать и познавать мир. Когда-то давно, но не сейчас.

— Что у тебя с глазами? — спросил его на следующий день Тони.

Марти провел рукой по волосам, опрокинул кудрявые пряди на лоб. Кончиками они доставали почти до щек, закрывая его воспаленные от слез веки. Особенно нижние, где у самых белков кожа опухла, натянулась и стала ярко-розовой, местами красноватой, точно мякоть грейпфрута. Он ничего не ответил.

— Ты плакал? — Тони дотронулся до его плеча. — Почему ты плакал, Марти?

Он положил на него ладонь, которая тут же задрожала вслед за всхлипами друга. Не поднимая головы, Марти затрясся, иногда выпуская губами воздух. Он опустил ее еще ниже, так что Тони осталась видна лишь его рыжая макушка.

— Папа, — произнес он торопливо, а потом прервался на судорожный вздох, — меня побил.

От сказанного и им же услышанного Марти стиснул зубы и разрыдался, пусть и не в голос, но так сильно, что лопатки на его округленной спине заходили ходуном.

— Он меня. Больше. Не любит, — запинаясь, озвучил он ту правду, которую боялся больше ремня. Ту, что не била, а резала.

Растерянный и обескураженный Тони не нашел тогда, что сказать. Лишь продолжил держать руку на его плече, иногда чуть сжимая и расслабляя пальцы.

— Ты зачем всем рассказываешь про отца? — прошипела мать спустя пару дней. — Теперь люди думают, что он изверг какой-то!

Под людьми она имела в виду маму Тони, который ей все и поведал.

— Я думал, она поможет, — извинялся он, когда получил от Марти совет:

— В следующий раз помалкивай! — и вообще: — В следующий раз я тебе ничего не расскажу!

Но Марти ошибся в своих же словах. А кому еще ему было жаловаться? Да и не жалости он искал, которую и без того всякий раз получал от Дженни, тогда еще совсем маленькой, но удивительно чуткой. Пусть отец ее и пальцем не трогал, но слез она пролила, пожалуй, даже больше, чем брат. Конфетки, что она приносила ему, плачущему в подушку, пусть и подтаявшие от тепла плотно сжатой ладошки, для Марти всегда казались слаще и вкуснее.

В тот промежуток времени, что начинался после отцовских слов «А теперь марш в свою комнату!» и заканчивался громким хлопко́м двери, Марти ощущал растущую в нем с каждым следующим шагом злость. Ту, что изливалась на него из ремня и ту, которую он невольно взращивал сам. Рано или поздно она бы выплеснулась через край, не приходи к нему Дженни, что одним лишь прикосновением крошечных пальчиков к щеке тушила пожар и загоняла штормящее море обратно в берега. В такие моменты грань между добром и злом из хлипкого, легко разрушаемого забора, превращалась в высокую кирпичную стену, и Марти точно понимал, с какой стороны он хочет находиться.

Но Дженни — это семья, где любовь к тебе, если уж она есть, безусловная. Любовь, что своим наличием не объяснит твою значимость, твою весомость как отдельного человека, а не как брата или сына. Поэтому сострадание, молчаливое и, казалось, заключающееся в этой самой тишине, которая рядом с Тони обычно возникала довольно редко, шептало Марти, что в мире он не один. Что вне дома, вне людей, связанных с ним кровными узами, он уже оказался увиденным и услышанным.

И то восхищение, с которым Дженни встречала его рассказы, Марти хоть и безгранично ценил, но все же не мог считать беспристрастным. Он понимал, что своей любовью она, сама того не зная, сдвинула шкалу от нуля сильно вперед, щедро одаривая его похвалой.

Тони же, надеялся Марти, так делать не стал бы. Поэтому он и откладывал этот момент признания, боясь, что тот снимет с него розовые очки, надетые сестрой, обнажив серую действительность с налетом разочарования. Он все откладывал, и откладывал, и откладывал…

«Прошу, спаси его», — о чем теперь горько раскаивался.

В день, когда у него под ногами разверзлась земля, открывая темную, полную мрака и неизвестных ужасов пасть, он, не ведая об этом, схватил друга за ногу и теперь тащил его к себе вниз, где кошмары, хоть и обрели лицо, не стали менее страшными.

«Спаси его», — и отпустить Тони, позволить ему убежать, он тоже уже не мог.

Хотел бы он, чтобы там в прошлом, какая-нибудь неведомая сила подтолкнула бы его рассказать все другу на неделю раньше. Может, тогда у него у самого был бы шанс? А может быть, похищения и вовсе бы не случилось? Оно бы сгинуло и растворилось под шквалом совсем других временны́х событий. Или, если бы тогда, в первом классе, Тони не сел бы за парту перед ним, и они бы не познакомились, не стали друзьями, все тоже случилось бы иначе. Совсем другая жизнь. И Питча он бы не встретил. И с Ллойд-Джонсом не поругался бы. Еще родители могли бы назвать его не Марти, а как-то иначе. Лиам — ему всегда нравилось. Может, книгу с котом на обложке он тоже мог бы пропустить. Например, не повернул бы в ее сторону голову. Обошел бы тот ряд в библиотеке. Или, если бы иллюстратор вместо кота нарисовал бы просто дверь. Или лето. Тогда мир НФ ему бы не открылся, так же как и этот прокля́тый клуб. Этот ненавистный подвал.

Одной лишь бабочке достаточно было умереть у Бредбери, чтобы все стало плохо. Марти тоже нужно было одно лишь изменение где-то там, в прошлом, чтобы все стало хорошо. Одно единственно в этом хитросплетении. Все те события, что привели его сюда, все умножались и умножались друг на друга, образу одно общее, настолько маловероятное, что оно обязательно произошло. И вот уже ничего нельзя изменить. Все сошлось в одну точку, в одну линию, которая, как это бывает на мониторах в больницах, выпрямилась в бесконечную горизонтальную полосу без надежды на перемены.

«Пожалуйста, спаси его», — дверь, что захлопнулась неделю назад, снова открылась.

И за ней не оказалось лета, которое Марти уже и не мечтал вновь увидеть. Лишь Честер, его зеленая роба да рюкзак.

— Привет, Марти, — он поздоровался, но привычной веселости в его голосе, что в этой мрачной обстановке всегда резало уши, Марти не услышал.

«Пожалуйста!» — сам он продолжал просить и верить, хоть и понимал — вот он, Честер, стоит перед ним, и если уж он что-то сделал, ничего уже не поможет.

— Как ты тут? — Честер оглядел комнату. — Не скучал?

Да, издевку из слов он не выкинул, но того насмешливого тона, которым он обычно ее сопровождал, не оказалось. Тяжелой походкой, ему несвойственной, Честер прошелся к противоположной от матраса стене и, опустившись прямо на пол, положил рюкзак рядом. Подтянул поближе стопы, широко развел ноги. Обмякшими руками повиснул на них, согнутых в коленях.

— Извини, что не пришел вчера, — он сцепил пальцы вместе, начал перетирать их между собой. — Сначала клуб, потом свидание.

Марти внимательно слушал, надеясь, что и в этот раз весь его треп окажется обычной болтовней — скучной, нудной и пустой. Что все им сказанное будет лишь строками из его мемуаров, а не заголовками новостей из свежих газет, текст которых Марти боялся предположить.

— Даже не спросишь с кем? — пока что, к его облегчению, таким оно и являлось. — Ребекка.

Имя Честер произнес с легким наслаждение и вполне безобидно, но для Марти, успевшего наслушаться из его уст всяких ужасов и кошмаров, это все равно звучало противно и жутко.

— Можешь радоваться — свидание прошло отстойно. Я будто на продолжение клуба побывал. Она только о книгах и говорила. Ну это ладно. Мне и не разговоры от нее нужны были, а алиби. И вот когда мы вышли из…

— Алиби? — перебил его Марти.

«Пожалуйста! Прошу! Пусть будет еще не поздно», — взмолился он в своей безысходности. Плечи подались вперед, выпуская лишь малую часть того импульса, что возник в нем от услышанного слова.

— Да, Марти, алиби, — Честер улыбнулся. Совсем немного, как-то устало, с тенью грусти на лице, которую Марти заметил даже через покрытую изнутри мраком призму.

Чуть разомкнув зубы, Марти втянул между ними нижнюю губу. Лоб зашевелился и подался вниз. Кулаки стиснулись, словно где-то на теле у него зияла рана, на которую теперь нажимали пальцами.

— Нет, пожалуйста! — он замотал головой, произнося мольбы уже вслух. На сей раз не к Богу, а к Честеру: — Пожалуйста!

Честер не засмеялся, как это бывало обычно. Глубоко вздохнув, он замер и не выдыхал еще долго, казавшись по глазам о чем-то задумавшимся, и потому забывшим выпустить из легких воздух.

— Давай поговорим, Марти, — начал он после долгой паузы. — У меня есть одна тема. Знаешь ли ты, что такое сверхсоциализированность?

— Пожалуйста, скажите, что с ним все хорошо? — спросил мальчик, но Честер не ответил ему, продолжая смотреть неподвижными глазами в пол. Он не ответил ему «С кем с ним?» или «Не понимаю, о ком ты говоришь?», и Марти взвыл: — Нет! Нет, нет, нет!

— Успокойся! — Честер обрубил его причитания своим, ставшим снова сухим как наждачная бумага, голосом. — Сначала мы поговорим. Знаешь ли ты, кто такой Унабомбер?

Теперь уже Марти ему не ответил, обхватив себя руками за плечи и зашатавшись взад-вперед, как часто делают больные в психбольницах. Он заплакал, и горечь, такая сильная и осязаемая, разлилась по телу вместе с кровью.

«Пожалуйста, Господи, пусть с ним все будет хорошо», — вернулся он к безнадежным молитвам.

— Теодор Качинский, — продолжал Честер. — Человек, у которого хватило смелости сообщить людям, как много в них дерьма. Но для этого ему пришлось сначала привлечь к себе внимание. Он рассылал по почте бомбы. Кто-то, конечно, из-за этого погиб. Но, видимо, по-другому люди просто не понимают! И вот когда пиджаки в правительстве поняли, что они слишком тупы, чтобы поймать его так быстро, они пошли на его условия. Быстренько напечатали его манифест во всех газетах. Я читал, и там есть такой термин, как сверхсоциализированность. Сейчас…

Он полез в рюкзак и быстро извлек лист офисной бумаги с напечатанным на нем текстом. Начал читать:

— Моральный кодекс нашего общества настолько требователен, что никто не может думать, чувствовать и действовать полностью нравственно. Например, мы не должны никого ненавидеть, но почти каждый когда-нибудь кого-нибудь ненавидит, признается он в этом себе или нет. Некоторые люди настолько высоко социализированы, что попытка мыслить, чувствовать и действовать нравственно ложится на них тяжелым бременем. Чтобы избежать чувства вины, им постоянно приходится обманывать себя относительно собственных мотивов и находить нравственные объяснения чувствам и действиям, которые в действительности имеют внеморальное происхождение. Для описания таких людей мы используем термин «сверхсоциализированные», — некоторые строки он пропустил, пробежавшись по ним глазами, пока наконец не добрался до нужного ему куска. — И социализация — это не только вопрос морали; мы социализированы, чтобы подтвердить многие нормы поведения, которые не подпадают под определение морали. Таким образом, сверхсоциализированный человек держится на психологическом поводке и проводит свою жизнь, бегая по рельсам, проложенным для него обществом. У многих чрезмерно социализированных людей это приводит к ощущению скованности и бессилия, что может быть серьезной проблемой. Мы предполагаем, что чрезмерная социализация является одной из наиболее серьезных жестокостей, которые люди причиняют друг другу.

Честер опустил листок и посмотрел на мальчика.

— Я оставлю тебе это текст, чтобы ты хорошенько в него вникнул. Это важно, Марти, помнишь? Чтобы ты меня до конца понял.

Марти сейчас не помнил уже ничего, кроме все повторяющегося в голове Прошу, спаси его!

— После смерти брата было некоторое время, когда я по этому поводу переживал. Не удивляйся, так и было. Просто… Все это случилось спонтанно. Я не был из тех, кто подолгу вынашивает планы. Я просто знал, чего я хочу — чтобы Марти исчез, пропал, перестал существовать. Чтобы в моей жизни его больше не было. Но тогда я, видимо, был сверхсоциализированным. Я не мог заставить себя подумать о конкретном плане. Я просто знал, что, когда придет время, и у меня появится шанс — я должен буду им воспользоваться. И когда это случилось — я не мешкал. Взял и сделал. Потому что так всегда — сто́ит позволить себе задуматься, и найдется куча но и против. Это, знаешь, как когда нужно прыгнуть с моста в воду, но ты боишься. Если разбежаться и не раздумывать, то все получится. Если стоять на краю и собираться с духом — то нет. Нужно просто довериться импульсу и не мешкать. После его смерти я какое-то время думал, что совершил ошибку. Мертвый Марти продолжал меня мучить. Взывал к морали, к собственному осуждению. И у него это отлично получалось. Потому что я был сверхсоциализированным. Но после это ушло. Еще до манифеста я все понял. Еще до манифеста я начал жить. Я позволил себе быть тем, кем являюсь. Видеть мир таким, каким он есть. Мир полон дерьма, Марти. Лицемерие повсюду. Сразу его и не видно, а как начнешь копать — можно с ума сойти. Раньше, я думаю, мы были в этом плане намного честнее и лучше. Я про совсем древнее время. Не знаю. Когда были племена и все такое. Смерть была смертью и никак не измерялась. Теперь же смерть смерти рознь.

Они говорят тебе — нельзя убивать. Убивать это плохо. Мы посадим тебя в тюрьму. Мы тебя за это сами убьем. Но все, что не нож, воткнутый в сердце, что не руки, душащие шею — это все можно. Пусть тысячи умрут из-за недостатка денег на лечение. Пусть. Этих людей ведь никто не убивает руками. Так, всего лишь рак, диабет, болезни сердца. Бедность. Или вот другой пример. В чем разница между человеком, который пьяный сел за руль и врезался в столб, и человеком, в такой же ситуации, но только в его случае перед столбом стояла женщина, которую он в результате убил? В чем? Да нет никакой разницы! Абсолютно одинаковые ситуации и размеры проступков, но первому назначать штраф и отпустят домой, а второй поедет в тюрячку на много-много славных лет. И все из-за нашей напридуманной морали — смерть это плохо, а значит, и убивать тоже. Мы уже не можем судить людей за поступки. Мы судим за последствия, которые зависят еще и от случая. Чертово колесо Фортуны! Мы не можем судить объективно, хоть и притворяемся, что так и делаем. Все это ерунда! Игра. Все играют, играют, играют, постоянно нарушая правила. Убивать плохо. Спроси любого, он это скажет. А на войну отправлять ребят — это пожалуйста. Умирайте, дорогие, сколько влезет. Убивайте, сколько душе угодно. И вот какой-нибудь Вилли умрет от пули во Вьетнаме. И никто за это не будет наказан. А если его так же застрелит собственный брат? Тут вдруг все начинают судить по поступкам, а не по результатам. И там, и здесь у нас мертвый Вилли, но брата в тюрячку, а пиджаки, которые все это заварили и пустили Вилли на фарш, так и будут дальше сидеть в мягких креслах, да попивать кофе. Вот она, наша мораль. Мораль! Какое слово. А в итоге оно тоже полно́ дерьма. Ты читал «Джонни взял ружье»? Я принесу тебе. Раньше это было нормальным — убить того, кто страдает. Из жалости, из сочувствия. Если в твоем племени кто-то заболел, кто-то не может больше жить с гниющей раной на животе, то все, секунда боли и он навсегда избавлен от мучительной кончины. В этом ведь столько смысла, столько логики. А сейчас что? Мы можем умерщвлять совершенно без боли. Абсолютное милосердие! Вот оно, в наших руках. И что мы делаем? Продолжаем пичкать больных обезболивающим, надеясь, что скоро они умрут сами. Но не дай боже мы замараем о них руки! Не дай боже даже об этом подумать. Где здесь смысл? Где логика? Одна лишь мораль — тупая, упрямая мораль. Наша мораль позволяет убивать каждый день, Марти. И все это знают, и всем плевать. 50 тысяч американцев умерло во Вьетнаме. Мы говорим, ты задавил человека, ты будешь сидеть в тюрьме. За одного человека мы заберем всю твою жизнь. А кто отдаст, кто расплатится за те 50 тысяч? Никто! Вот она мораль. За что же мне тогда переживать? Не думаю, что я должен. Ты — это всего лишь одна жалкая жизнь. Одна против 50 тысяч. Это просто песчинка на пляже.

Он замолчал.

— Или две песчинки — это тоже ничто. Даже сравнивать нечего.

Марти перестал качаться. Он замер, все еще обхватив себя руками.

— Тони? Это был Тони? — спросил он.

— Да, Марти, это был Тони, — Честер вынул из рюкзака какой-то рисунок.

Глава 35

— Ты это видишь? — Ноа потыкал его локтем в бок, не отрывая взгляда от сидящего позади них паренька.

— Вижу что? — уточнил Рори. Он был занят нанизыванием нежных горошинок на зубчики вилки, чтобы съесть их все четыре разом.

За исключением шумных разговоров, смеха и аромата хот-догов вперемешку с плавленым сыром их школьная столовая сильно отличалась от многих других. Никаких скамеек и пластиковых подносов с разделителями. Только стулья и белые керамические тарелки. Им даже стелили хлопковые бежевые скатерти с вышитой эмблемой школы по краям! Одним словом, администрация делала все, чтобы у родителей не возникло вопроса — «За что я плачу такие деньги?»

И, как и положено любой частной школе, ее ученики носили форму. Качественную, удобную и вполне сносную на вид. Сверху, независимо от пола, на всех надевался пиджак, а дальше уже приходилось учитывать гендерные различия, предлагая мальчикам прямые брюки без стрелок, а девочкам плиссированные юбки. Тот, кто выбирал цвет, явно вдохновлялся рассыпчатым какао и холодной морской галькой, получив в итоге ничем не примечательный серый хаки. Однако внутренняя часть пиджака была пошита атла́сом совсем иной расцветки. Согласно названию из палитры — опалово-зеленые Анды. Согласно ощущениям — голубая патина, что покрывала собой медную поверхность Статуи Свободы в солнечный день после дождя.

— Опять он вырядился, — кивнул ему взглядом Ноа. — Выпендрежник.

Рори не оглянулся. Он и так понял, о ком идет речь. На вилке кончилось место, и он быстро ее опустошил. Начал заполнять заново.

— Вроде сверху он его сжег утюгом, а новый купить нет денег, — ответил он приятелю, хотя тот и так должен был об этом знать.

Уже не первый раз за последний месяц Стивен — этот выпендрежник — выворачивал пиджак наизнанку и носил его запрещенным, слишком красивым, чтобы показывать, цветом наружу.

— Ну и на кой черт он делает в нашей школе? — усмехнулся Ноа. — Пусть валит, нищеброд!

Рори отправил на язык новую порцию горошка. Объяснять, почему же Стивен — этот нищеброд — учится в их дорого́й школе, и мусолить старую тему, которую Ноа видел совсем в ином цвете, он не желал. В то время как однокласснику она открывалась с яркой стороны пиджака, полной унизительных насмешек и пренебрежения, Рори видел в этом лишь собственное ничтожество цвета серого хаки.

Кто будет представлять их школу на следующей математической олимпиаде? Кто уже выиграл две предыдущие? Кто получит стипендию в любом из колледжей? Кто уже получил ее в их школе? Стивен — этот выпендрежник, нищеброд и по совместительству гений. Чудик, шизик и просто странный — это все тоже про него.

Рори мельком обернулся. Вот и сейчас Стивен сидел, блестя атла́сом, вдалеке ото всех, с высоко вскинутой головой, о чем-то думая. Как всегда, рядом с ним на столе лежала раскрытая тетрадь, и, как всегда, за ухом он держал огрызок карандаша. Лицо пустое, будто после лоботомии. Однако уже через секунду на нем возникло восторженное выражение. Стивен тут же оттолкнулся от спинки стула и, нависший над своими записями, принялся строчить новые. Новые стихи, которые он не стесняясь зачитывал в фойе на первом этаже. Новые рассказы. А может, это было что-то совсем новое? Новое-новое. И Рори нисколько бы этому не удивился.

Его не смущали люди, что талантливы лишь в чем-то одном. При рождении, думал он, у всех у нас есть шанс вытащить из мешка с камнями, где, кроме всего прочего, затаились еще и изумруды с алмазами, какое-нибудь из этих сокровищ. И ты непременно сочтешься везунчиком, если так и выйдет. Но у кого-то, по его мнению, есть возможно сунуть руку еще раз. И уже второй выпавший самоцвет перечеркивал собой всякую справедливость.

Стивен, казалось, просто-напросто выпотрошил мешок на землю и, перебрав его содержимое, забрал себе каждый сапфир и каждый бриллиант. Один из них также даровал ему широкие густые брови и вечно смеющиеся глаза, которые даже без улыбки нагоняли на лицо призрак радости. Черные волосы, взъерошенные и не расчесанные, уложенные одним лишь ветром и гребнем из пальцев, лежали так, как если бы перед ними стояла задача — всеми силами подчеркнуть высокий лоб и тонкие скулы. Не говоря уже о бирюзовых глазах, что при наличии вывернутого пиджака самым настоящим образом начинали светиться, отвлекая всякое внимание от щек, густо усеянных красноватыми прыщами и старыми шрамами от них. Одним словом, лохматый, прыщавый урод с рыбьими зенками и идиотской ухмылкой, как частенько говорил про него Ноа.

Рори вернулся к горошку. Да, может быть, сейчас Ноа и многие другие не понимают того, что видит он, но жизнь непременно покажет им всем, как сильно они ошибались. Ему, так долго прожившим с братом, известно о той силе, что пряталась в этой чудаковатости, в этом — не-такой-как-все. Все они считают, что не-такой-как-все — это быть плавающим за бортом их надежного и безопасного корабля. Но он уже выучил — это истребитель, ракета, это космическое судно, что унесет не-такого-как-все в недостижимые для них места.

Ноа этого не понимал, в чем Рори ему даже завидовал. Пребывать в неведении — это своего рода дар. Благодать и спасение. Как наркоз во время операции, позволяющий тебе не знать, что проделывают с твоим телом, как его истязают и режут. Боль, что по праву должна тебя изматывать, не доходит до твоего сознания.

Рори же чувствовал ее всегда.

— Я дома! — прокричал он, еще даже не сняв обувь. Однажды, не задумывая ничего дурного, он тихо прокрался в гостиную, где в это время на диване целовались родители. Хоть и без пошлостей, но необычайно страстно для столь немолодых лет.

— Привет, Рори! — ответила ему мама, в этот раз сидящая на диване одна. Нигде не работающая, она выглядела слишком нарядной и ухоженной для домохозяйки. Не только сейчас, но и в любой другой день, кроме, разве что, субботы — дня уборки. Высокая прическа без единого торчащего волоска, кроме той пряди, что элегантным завитком спадала на лоб, подчеркивая его белизну своим глубоким графитовым оттенком. Идеально выглаженный узкий костюм в розово-голубую клетку из кашемира с перламутровыми пуговицами. И туфли на высоком каблуке цвета слоновой кости. Если бы Первая леди вдруг решила устроить званый ужин для всех женщин в стране, его матери не пришлось бы тратить на сборы ни секунды.

— Привет, Рори! — тут же произнес Марти, чья голова высунулась из-за угла. Рори не посмотрел на него, лишь заметил боковым зрением, что тот улыбался.

— Привет, — он махнул ему рукой и поплелся дальше, к лестнице. Но уже занеся ногу над ее первой ступенькой, Рори замер.

— Как? — он повернулся к брату.

На картине, что висела неизменной в его голове вот уже много лет, и мимо которой он проходил сейчас, Рори вдруг заметил новую деталь. Лодку в доселе пустом море. Выросшее посреди голого поля дерево. Прилетевшую откуда-то птицу.

— Заметил? — весело спросил его Марти.

— Он заметил! — засмеялась мама. — Посмотри на его лицо!

Хотел бы Рори и сам взглянуть на себя со стороны. Он уже не ощущал контроля над мимикой, и лишь гадал, сильно ли на нем отразилось огорчение.

— Как? — переспросил он, на сей раз натянув на себя подобие улыбки.

— Просто, — брат пожал плечами. — Знаешь тот стишок, который я постоянно читал?

Не дожидаясь ответа, он вновь его проговорил:

Ручей журчит,

Река ревет,

Бобер Мурчит,

А рот орет.

— Ну я повторял его, повторял, и сегодня утром, бац, и получилось! — Марти плюхнулся на диван рядом с матерью.

— Да уж, — Рори улыбнулся еще сильнее, обнажив зубы и растягивая щеки. Так ведь делают, когда счастливы за кого-то, да? — Я рад!

Вот и все.

Последний кирпичик занял свое место, и фигура полностью сложилась. Теперь уже ничего не помешает ей засиять, затмив Солнце и остальные далекие звезды. Свет, что отправит его, Рори, в кромешную тьму.

Это конец.

— У меня есть две истории, — Марти сидел рядом на заднем сидении старого доброго Бьюика Эстейта. Несмотря на одинаковый с Рори возраст, автомобиль отлично сохранился и мало чем отличался от своих собратьев, только что сошедших с конвейера. Причина крылась в его низком пробеге, над которым посмеялись бы даже те автовладельцы, что обзавелись новенькими транспортными средствами только год назад.

Машина-дом. Машина-кровать. А из-за своей кофейно-молочной расцветки, еще и машина-капучино. На ней они выбирались в среднем лишь несколько раз за год. В остальное же время она тоскливо ждала своего часа в гараже под брезентом, надежно охранявшим ее от пыли.

Сейчас как раз был один из таких случаев. Всей семьей они направлялись в Шенандоа.

— Шенандоа? — днем ранее удивился Рори.

— Шенандоа, — подтвердил услышанное отец. — Национальный парк на гребне хребта Блу-Ридж. Я думал дождаться весны. Он в это время взрывается алым цветением рододендронов и дикого имбиря. Но осенью, как мне рассказывали, даже лучше.

— Одна про потерю памяти, другая про любовь. Какую рассказать первой? — продолжал вещать Марти.

— Память! — выкрикнул отец, и одновременно с ним озвучила свой выбор мама: — Любовь!

Встретившись взглядами, они засмеялись. Мама похлопала отца по плечу, а он погладил ее колено.

— Рори? — обратился к брату Марти.

Тому пришлось отлепить лоб от стекла, а глаза от пролетающих за окном видов. Деревья, холмы, редкие водоемы — хоть и утомляли своим однообразием, нисколько его не раздражали.

— Ну давай про память, — Рори улыбнулся брату, а потом и отцу. Его глазам в зеркале заднего вида.

Перед тем как начать, Марти со свистом втянул в себя большую порцию воздуха.

— Его звали… — он задумался.

— Ты в следующий раз записывай, Марти. Тяжело ведь по памяти, — посоветовал ему отец.

— Джозеф Форт, — продолжал мальчик. — Еще в детстве он осознал, что способен не только существовать как примитивное животное, но и творить. Он писал рассказы. Каждый следующий все лучше и длиннее. К годам 20 он созрел для романа. А за ним был еще один. И еще, и еще. Известность и успех стали его лучшими друзьями. Но после лет 50 к нему в гости наведалась старуха деменция. Она постучалась, сначала предупредительно, но после ворвалась в его храм разума и больше не уходила. Джозеф боролся с ней как только мог. Лучшие врачи, лучшие лекарства. В результате им удалось заковать ее в кандалы, позволяющие ей хоть и меньше, но все же хозяйничать. Внешне, для Джозефа и всех остальных, это отражалось в его кратковременной потере памяти. На сутки, не больше. Но начиная с 13 марта 1869 года он каждый следующий день забывал все то, что происходило на протяжении предыдущего. Жизнь до этой даты, к его великому облегчению, он не забыл. Так он продолжал коротать день за днем, не двигаясь из этой точки ни на шаг вперед. Вчера для него навечно замерло 12 марта 1869. Только вот мир его не ждал. Мир требовал его книг. И Джозеф не был бы Джозефом, если бы не придумал, как использовать свой же недуг себе же на пользу. За свой долгий писательский путь он всегда мучился от мысли — что же чувствуют его читатели на самом деле, когда берут в руки его книги? Как это ощущается — первые строки, первые страницы. Ведь сам он этого знать не мог, будучи их автором. Но теперь все изменилось. Однажды, проснувшись утром и найдя на столе результаты своих трудов за прошедшую ночь, он удивился. Текст, написанный его же почерком, Джозеф не узнавал. Он воскликнул:

— Какой ужас!

И бросился его немедленно переписывать. Так, на следующий день он прокомментировал его уже с меньшей неприязнью:

— Могло быть лучше.

Затем был еще один, и еще, пока наконец Джозеф не воскликнул:

— Это идеально!

Прошло немало месяцев, прежде чем такими темпами он сумел написать свой новый роман. Но какое это было произведение! Навеки имя Джозефа Форта вошло в историю.

— Вау! — выпалил Рори, не дожидаясь остальных. Сложив правую руку в кулак, он поднял вверх большой палец и показал этот одобрительный жест брату.

«Ну начинайте уже…» — подумал он про родителей.

— Марти… — отец позволил себе отвлечься от дороги и обернулся. — Это отличный рассказ.

— Полностью согласна! — завершила шквал похвалы мама.

— Единственное… — отец снова мелькнул взглядом между сиденьями. — Я не понял, как Джозеф выглядит. Что он за человек?

К началу туристической тропы, что проходила по хребту парка, они добрались рано утром, еще до рассвета. Пару часов после этого отец отсыпался в кузове, пропустив, к его сожалению, восход солнца и молочно-белый туман. Но зато успев к завтраку из приготовленных еще дома сэндвичей и кофе.

Парк стоил каждой мили этого долго пути. Сначала он окружил их деревьями, кроны которых смыкались над головами, соперничая с голубым чистым небом. Уже опавшие и готовые превратиться в перегной листья, своими ярко-желтыми и насыщенно-красными оттенками, в последнюю очередь навевали мысли о смерти, больше напоминая о карнавалах и конфетти. Кроме глаз, лес также радовал и уши, проигрывая им пение птиц и хруст качающихся на ветру сосен и кленов.

Но поднявшись повыше, туда, где мягкий ковер из листьев сменялся серым каменным полотном с вкраплениями красных гранитных пород, они вынырнули над бескрайним взволнованным морем. Горы, покрытые золотом; холмы, усыпанные янтарем. Медь и горсти рубинов.

«Как красиво», — Рори обнял себя за плечи. Дрожь, то ли от прохладного ветерка, то ли от впечатлений, пробежалась мурашками по коже.

Местами утесы, крутые, почти перпендикулярные, утопали в кудрявых волнах своими подножиями где-то далеко внизу. Казалось, и в самом деле туда можно прыгнуть и поплыть.

— Я не знаю. У меня просто совсем нет желания этого делать. Совсем, — ответил Рори, когда Марти поинтересовался у него, не хочет ли он тоже что-нибудь написать.

— Первый раз тебе нужно пересилить себя и все-таки попробовать, — шедший рядом отец услышал их разговор. — И как только ты завершишь свой первый рассказ, нужно наградить себя чем-то. Отличным куском торта, например. Так работает наш мозг. Он запоминает, от каких действий ему поступает вознаграждение, и в следующий раз ему гораздо охотнее это самое действие проделывать. Все благодаря дофамину — это нейромедиатор, ответственный за мотивацию.

Рори ему улыбнулся.

— Попробуй! Вот увидишь, все получится! — продолжал подбадривать его отец.

Откуда ему было знать, что все безнадежно. Что вкалывай Рори себе хоть морфий, хоть героин, ему никогда не стать как Марти. И дело не в мотивации, не в желании.

— Темнеет, — произнес отец с интонацией заядлого выживальщика. — Пора кидать палатки.

Они расположились под высоким раскидистым дубом. У корней, где преимущественно виднелась черная почва вперемешку с ажурными листьями, местами проглядывались каменистые плиты. На одну из них они установили газовую горелку. Огня, уютного и согревающего, который мог бы подарить костер, она не давала, но для кипячения воды и приготовления сосисок подходила как нельзя кстати.

Разговоры вокруг еды и мира, что открылся им сегодня с еще одной своей чарующей грани, не умолкали ни на секунду. И Рори тоже старался, но не так сильно, как когда-то давно, когда еще верил, что на что-то способен. Сейчас он вставлял в беседу два-три слова, чтобы только папа или Марти не начали проявлять заботу, задавая свои дурацкие вопросы: «А ты что думаешь по этому поводу, Рори?» или «Как ты считаешь, Рори?»

Солнце коснулось горизонта, и небо, высоко над головой еще темно-голубое, ближе к краям начало размываться оранжевым и фиолетовым. Хлопья наплывших с севера облаков ловили на себе прощальные лучи и светились алым, как маки, цветом.

— Я хочу посмотреть на закат со скалы, — вскочил на ноги Марти, проснувшийся от гипноза собственных мыслей.

— Не знаю, Марти. Совсем уже темно, — мама покачала головой, окидывая взором возможные опасности, что прятались за деревьями.

— Да здесь же недалеко, мамуль, — брат послал ей воздушный поцелуй и двинулся в сторону зарева. — Я быстро.

— Осторожнее на краю! — прокричал ему отец. — Люди не умеют летать!

Его легкий смешок прервался строгим взглядом жены.

— Сходи с ним, Рори, — попросила она старшего сына.

— Хорошо, — поднимаясь с земли, он схватил охапку дубовых листьев.

— И чур со скалы не писать! — донеслись ему в спину отцовские слова.

Где-то там, сзади, отец с матерью засмеялись, и где-то спереди захохотал Марти.

Желтый букет Рори быстро превратил в невнятные ошметки. День этот — ни лучше ни хуже остальных. Серый и тусклый несмотря на все то великолепие вокруг, что излучали собой кучерявые каштаны, клены, пухлый молочай, папоротники, розовые азалии, горный лавр и густые мхи.

Марти уже стоял недалеко от края, когда Рори нагнал его сзади. Вид открывался…

— Космический! — сказал ему Марти.

— Да, — согласился Рори, глядя на его темный силуэт.

В этой картине и состояла вся его жизнь — черная фигура брата, загораживающая собой восхитительный мир. Космический и грандиозный. И он, Рори, всегда будет стоять позади Марти, довольствуясь остатками, теми обрубками, которые тот снисходительно позволит ему подобрать.

— Я видел нечто, во что вы, люди, просто не поверите, — не замечая брата, Марти громко и по театральному зачитывал вслух. — Горящие боевые корабли на подступах к Ориону. Я видел Си-лучи, мерцающие во тьме близ врат Тангейзера. И все эти мгновения исчезнут во времени, как слёзы под дождём. Пора умирать.

Пора умирать.

За последними словами он не услышал, как к нему подбежал Рори. Как потянулись вперед его руки, и как влажные горячие ладони уперлись в мягкий шерстяной свитер. Резкий толчок сообщил мощный импульс верхней части тела, в то время как нижняя продолжала твердо стоять на ногах. Уже падая, Марти выставил вперед ногу, но лишь сильнее ударился, приложившись к камням еще и коленом. Голова же зависла у самой пропасти. Он развернулся, распластавшись на спине.

— Ты чего? — и хоть глаза его ошарашенно уставились на Рори, он выдавил смешок. — Что за шутки?

Никаких шуток, Марти.

Подпрыгнув к нему, Рори занес над животом ногу. Толстая подошва его туристических ботинок приземлилась на вязаные оленьи рога, на кружащие вокруг них шестипалые снежинки.

— Ро…ри… — выдохнул Марти. — Что…?

Он уже не улыбался, честно кривя рот от боли и замешательства. Лицо Рори тоже исказилось. В стеклянных глазах Марти увидел исступление. В зверином оскале — давно сдерживаемую ярость. Рори ударил его еще раз, заставив схватиться за живот и согнуться пополам. Клубок, в который свернулся Марти, он также ногами начал отпихивать к краю.

— Рори… — стонал Марти. — Рори…

Люди не умеют летать.

Последние попытки дать отпор он предпринял слишком поздно. Ногти заскрипели по гладким камням, зацепились кончиками за острый край обрыва и, не задержавшись ни на секунду, последовали вниз.

И сегодня ты в этом убедился, мой дорого́й Марти.

Рори выпрямился, отряхнулся. Посмотрев в сторону деревьев, где за стволами и кустарниками еще ни о чем не догадывались родители, он приложил ладонь к беспокойной груди. Попытался утихомирить все нарастающий темп тяжелого дыхания.

Что я наделал?

Но вновь повернувшись к закату, он увидел его весь. От края до края, от горизонта до уходящих ввысь облаков. Весь, полностью, и только его.

Глава 36

— Не думаю, что она сейчас с кем-либо готова говорить, — ответила ей женщина.

Но Дженни уже поставила правую ногу на нижнюю ступеньку порога и убирать ее обратно по собственной воле не собиралась. Пусть даже эта незнакомая леди с короткой стрижкой внушала ей чувство абсолютной неприступности.

Большинство из тех немногих коротко стриженных женщин, которых встречала Дженни, производили на нее такой эффект. Почему, она и сама не знала. Просто однажды увидела на улице даму с прической под ежик, и на ум пришли слова взрослые и строгость. Позже к ним добавились самоуверенность и деловитость. И что больше всего удивляло — это их схожесть по многим другим чертам. Голоса, повелительные, а порой и высокомерные; вытянутые в прямую полосочку губы; и любовь к рубашкам свободного кроя.

— Но мне очень нужно с ней поговорить! — Дженни полностью поднялась на первую ступеньку. Втянула подбородок, приподняла плечи. Так было легче состряпать как можно более требовательный голос.

— Я не думаю, что это хорошая идея, — женщина отступила на шаг назад и немного прикрыла дверь, уменьшив расстояние между ее краем и косяком до размеров собственных бедер.

Она не старалась, и, может быть, поэтому ее голос звучал по-настоящему властно, снова обозначив Дженни ее место. Черная, расширяющаяся книзу рубашка тоже была при ней.

— Вы не понимаете! — Дженни приправила слова щепоткой злости. На сей раз искренней: — Это очень важно!

Она поднялась еще выше, быстро переставив обе ноги на следующую ступеньку.

— Иди домой, девочка, — женщина же добавила к своей тональности печальные нотки. — Может быть, позже.

Когда закрывающаяся дверь задела ее, спадающие на лоб рваные пряди слишком ярких, чтобы быть натуральными, рыжих волос, Дженни рванула с места, перелетев две последние ступеньки, и сунула в быстро уменьшающийся просвет руку.

— Нет! — выкрикнула она.

Услышав это и вовремя увидев схватившиеся за край косяка пальцы, женщина остановилась. Она вновь распахнула дверь и посмотрела на девочку округлившимися глазами. Покрасневшими и опухшими, как теперь заметила Дженни.

— Прошу! — взмолилась девочка. — Это очень важно.

Она подумала о Марти, подумала о Тони. О его маме, с которой так хотела поговорить. О том, что и эта женщина, ее подруга или сестра, тоже, наверное, уже успела хлебнуть их общего горя. И вместо слова вредность в голове всплыли забота и любовь.

— Хорошо, — женщина отодвинулась в сторону. — Проходи.

И Дженни вошла. Первое, что бросилось ей в глаза, вернее, первое, что учуял ее нос, был резкий запах специй. Так, в ее фантазиях, пахли картинки с изображением индийских городов, где по улицам из красного песчаника танцевали женщины в разноцветных тканях, а на рынках продавцы выкладывали горы таких же пестрых порошков.

— Она наверху, — закрыв входную дверь, женщина бодрым шагом обошла Дженни. — Стой здесь. Я сначала спрошу ее.

Дженни, так желающая попасть в дом, теперь шагала медленно и, как казалось со стороны, нехотя. Проводив женщину глазами и подождав, пока та не скроется за поворотом лестницы, она осторожно двинулась вперед, направляемая ароматами карри и розмарина. Обогнув диван, который до этого закрывал обзор, она увидела распахнутую дверь кухни.

Да, она хотела прийти сюда. Но не с тем желанием, с которым посещают кинотеатр или кафе-мороженое. Это больше походило на визит к врачу, где, с высокой вероятностью, тебе могут сделать больно и неприятно. Но куда, если не пойти, станет еще хуже.

На полу блестели серебристые металлические крышечки. В некоторых из них все еще торчали крупные осколки недавно целых баночек. Более мелкие лежали отдельно, местами складываясь в небольшие кучки, обсыпанные сухими травами и мелкими гранулами. Остальное пространство, что Дженни все еще могла наблюдать из гостиной, было усеяно приправами и пряностями. Их огромным количеством, образующим собой подобие грязной пустыни или пыльной степи.

Вот чего она так боялась. Вот чем был пропитан этот дом. Болью, что принимала такие вот обличия. Болью, что набрасывалась на любого вошедшего. Болью, которой ей еще предстояло посмотреть прямо в глаза.

«Бедная, бедная мама Тони», — подумала Дженни, обнаружив в этот момент себя не на самом глубоком дне, где пребывала с дня пропажи Марти, а чуть повыше. Совсем немного, но достаточно, чтобы видеть под собой маму Тони.

— Можешь подняться, — раздалось у нее за спиной.

Уже шагая по лестнице и проходя мимо стен, Дженни отметила взглядом торчащие на уровне глаз гвозди, под которыми виднелись более светлые по цвету участки обоев. Прямоугольные, с ровными краями, по размеру напоминающие рамки от фотографий.

На втором этаже, бесшумно плывя по коридору, Дженни наблюдала такую же картину. Здесь уже не пахло так сильно специями, но лишь потому, что их вытеснил тяжелый сигаретный дым.

Запах привел ее к широко открытой двери. Постучавшись и не услышав в ответ предложения войти, Дженни до плеч просунулась в комнату.

— Миссис Гленн? — позвала она фигуру, лежащую на кровати. Рядом, на пастельно-зеленой тумбочке стояла хрустальная креманка, к которой в нормальное время ее воображение дорисовало бы шарики мороженого. Но сейчас, из-за лежащего в ней пепла и еще не потушенной сигареты, ничего такого на ум не приходило. А то, о чем Дженни все же успела подумать, глядя на соседствующую рядом с пепельницей бутылку, был ее отец. Такими вот запотевшими, с красным горлышком и надписью Smirnoff стекляшками, он частенько заполнял дверцу холодильника.

— Миссис Гленн? — повторила Дженни. — Мне нужно с Вами поговорить.

Повернутая к ней спиной и не пытающаяся даже оглянуться в ее сторону женщина промолвила:

— Говорите.

Дженни переступила порог, а пройти дальше не решилась. Стояла на месте и всматривалась в скрюченное под одеялом тело. В торчащую из-под него охапку давно нечесаных, похожих на сухую траву волос. Заметила среди них розовую резинку, которая, казалось, их уже не держала, а, наоборот, висела, цепляясь за спутанные пряди.

— Я Дженни. Сестра Марти, — наконец произнесла она.

В ответ тишина.

— Я хотела… — продолжила она, но резко откинувшееся одеяло не дало ей закончить.

Миссис Гленн, в одном лишь халате да носках, перекатилась на спине ближе к краю кровати и, не теряя полученного импульса, села, опустив ноги на пол. До этого дня Дженни встречала ее совсем нечасто. В их и без того маленьком городке у жителей имелись излюбленные места и навязанные работой или школой маршруты — почти у всех, и у каждого свои. И если уж для кого-то они не пересекались, то эти двое жили все равно что в разных городах.

Сейчас, глядя на сидящую на кровати потрепанную тряпичную куклу с запрокинутой набок головой, Дженни не узнавала в ней ту женщину, при виде которой на ум приходили слова элегантность и женственность. Может, она видела ее в последний раз слишком давно, но раньше она не замечала, что миссис Гленн примерно такой же комплекции, что и ее мама. Может, дело было в V-образном вырезе ее блузок, зрительно удлиняющим шею. Может, это ее пояса, что создавали эффект более тонкой талии. А может, заслуга принадлежала ее манере держаться — вытянув назад плечи, высоко подняв подбородок и прогнувшись в пояснице.

Вафельный халат, пусть даже приятного аквамаринового цвета, подчеркивал, разве что, слишком низкую линию груди и выпирающую внизу живота жировую складку. Дымчатые веки с идеальными черными стрелками, какими их помнила Дженни, теперь были украшены лишь припухлостями и раздраженной красной кожей. Красным светился и нос. А на губах она сумела разглядеть фиолетово-алые покусы.

«Как странно, — подумала Дженни. — Только эта разбитая горем женщина может мне помочь».

— Твой брат был очень хорошим, — не отрывая взгляда от пола и повесив его так же, как и голову — наискосок, сказала миссис Гленн.

— Спасибо, — ответила девочка. — Миссис Гленн, мне…

— Очень жаль, — закончила за нее женщина. — Да, да. Всем нам очень жаль. Мне вот жаль твоего брата. Такой был хороший мальчик. Ты не против, если я закурю?

— Нет, — Дженни замотала головой.

Следующую минуту миссис Гленн сначала искала под одеялом затерявшуюся пачку Marlboro, где от силы оставалось две-три сигареты, а потом пыталась вытащить из пространства между матрасом и спинкой кровати упавшую туда зажигалку. Когда на конце сигареты запылали тлеющие листья, она вновь заговорила.

— Очень, очень жаль Марти. Скучаешь по нему? — затянувшись, она сглотнула попавший в рот дым, а затем выпустила его в другую от Дженни сторону.

— Очень, — Дженни уже не владела их разговором и не знала, куда он ее заведет. Она решила и дальше ждать подходящего момента, ну или просто последней возможности.

— А как мама с папой? Тоже скучают? — снова спрашивала женщина.

— Да, — закивала Дженни, и, неожиданно для себя, громко добавила: — Конечно!

В этот момент миссис Гленн постукивала пальцем по сигарете, сбрасывая еще искрящийся пепел в вазочку. Поднеся кончик к губам, она уже готова была вновь затянуться, но потом отвела руку назад.

— Зачем ты пришла, Дженни? — спросив, она вернула сигарету в рот.

— Вы сказали, что Марти БЫЛ хорошим, — интонацией Дженни выделяла важное. — Но я верю, что он и СЕЙЧАС такой. Я верю, что он все еще ЖИВ.

Уголком рта миссис Гленн выпустила быструю струйку дыма, и Дженни показалось, что вместе с тем она ухмыльнулась.

— Ты пришла похвастаться? — женщина не отвернулась, не спрятала глаза. Она даже не поморщилась, уставившись ими на лицо девочки. Не заморгала, когда потекли слезы.

Дженни же не выдержала этой, смотрящей прямо в глаза боли. Она опустила свои себе под ноги.

— Нет, что Вы, — в носу засвербело. — Я хотела попросить Вас мне помочь.

— Меня? — услышала она в ответ. И теперь смешок, надломленный и удивленный, не вызывал сомнений.

— Можно я сейчас Вам все объясню? Это связано с Тони, — быстро проговорила Дженни. Она хотела и дальше продолжать рассказывать, но звук, показавшийся ей сначала комариным писком, а потом протяжной игрой смычка по струнам, ее остановил. Она подняла взгляд на миссис Гленн.

— Сынок, мой сынок… — выплакивала та между воем и стонами, прижав кулаки к груди и закрыв глаза. Она медленно раскачивалась. Сильно вперед, почти падая туловищем на ноги, и немного назад, запрокидывая голову.

И Дженни тоже захныкала. Она зарыдала, заплакала, в этот момент даже не думая о Марти и Тони. Слезы, что щедро лились по щекам, предназначались только миссис Гленн и ее вселенских масштабов горю.

Потихоньку, движение маятника, в который превратилась миссис Гленн, замедлилось, началось затухать, и она снова открыла глаза.

— Прости, что напугала, — сказала она. — Продолжай.

Дженни вытерла пальцами мокрые щеки и, шмыгая носом, так и поступила.

— Марти писал рассказы, — начала она издалека. — Он никому и никогда их не показывал, кроме меня.

Она хотела сказать даже Тони, но вместо этого снова добавила:

— Никому и никогда.

Миссис Гленн слушала, но насколько внимательно, Дженни не знала. У той в руках истлела сигарета, и она бросила ее на кучку других таких же.

— Он ходил в книжный по пятницам. В пять вечера там каждую неделю проходил клуб любителей научной фантастики. И как раз после этого клуба он и пропал. А две недели назад… — тут она запнулась, — он… — снова сделала паузу, — принес мне рассказы, где один из них был Мартин. Он… сказал мне, что его читал какой-то мужчина. Я, к сожалению, узнала, что это рассказ Марти только в прошлую пятницу. Но как только это произошло, я сразу же побежала в книжный. Там я попыталась узнать, кто его читал. Сначала мне дали неверное имя. Я дала его офицеру, чтобы он допросил этого человека. И в результате оказалось, что его перепутали с другим. Сегодня я ходила на работу к этому человеку и узнала настоящее имя того, кто читал Мартин рассказ. Но мне больше уже никто не поверит. Ни в полиции, ни мои родители. Поэтому я пришла к Вам. Я думаю, этот человек… он… у него мой Марти. И я думаю, что он… что он…

— Убил Тони, — закончила за нее миссис Гленн. Она выглядела…

«Сердитой», — подумала Дженни, увидев, как у той нахмурились брови.

— Да, — добавила она.

Женщина прикрыла ладонью рот. Зажмурилась на секунду. Встала. Послышался звук облегченно вздохнувших пружин.

— Офицер сказал мне, что под ногтями были найдены следы кожи и крови. Чьи-то чужие, не его, — сказала она, подходя к Дженни.

— То есть мы можем проверить этого человека? — спросила ее девочка.

— У меня не было идей, кто бы это мог быть. Но теперь… — миссис Гленн остановилась в паре шагов от Дженни. И во взгляде у нее виднелась…

«Злость», — прочитала девочка.

— Теперь я знаю, кого нужно проверить в первую очередь, — прошипела женщина.

— Кого? — Дженни все еще смотрела ей прямо в лицо, ощущая плохое предчувствие.

— Скажи, твой отец, он все еще бил Марти незадолго до его пропажи? — спросила ее миссис Гленн с интонацией, которая ей совсем не понравилась.

«Нет, только не это», — взмолилась про себя Дженни.

— Бил, но это не он. Точно, — ответила она вслух.

— Точно? Почему ты так уверена? Это он тебя сюда подослал? — женщина вскинула вверх правую руку. На мгновение Дженни показалось, что она собирается ее ударить.

— Нет! — прокричала она, отпрянув на шаг назад. — Послушайте!

«И вот опять», — внутри все упало.

Миссис Гленн опустила руку.

— Когда-то давно мой славный мальчик пожаловался мне, что его лучшего друга бьет собственный отец. Мой добрый мальчик. Он так плакал, когда рассказывал, — и сама она тоже заплакала. Не надрывно, тихо. И так естественно, что казалось, это теперь ее нормальное состояние.

— Я позвонила твоей маме. Хотела помочь, хоть и знала, что это бесполезно. Но мой мальчик так просил меня. Так просил, — она обхватила себя руками за плечи, — Мы с твоей мамой не сильно были тогда знакомы. И, конечно, это было не мое дело. Но она так отреагировала. Сначала сказала, что твой брат все врет. Потом начала оправдываться. А в конце заявила, что это нормально. Что это часть воспитания. И вообще, в ее семье отец тоже порол ее братьев, и все они выросли хорошими и воспитанными людьми. Твоя мама.

«Моя мама», — повторила за ней Дженни, ощущая подступающий к щекам стыд.

— Тогда я еще подумала, что до добра это не доведет. Но не стала лезть в вашу семью. И вот. Твой отец все-таки прибил Марти.

— Нет, — тихо произнесла Дженни.

— Мой мальчик, наверное, тоже его подозревал. И вот. Он тоже мертв.

— Нет.

Миссис Гленн, казалось, ее больше не замечала, разговаривая сама с собой. Она даже на нее не смотрела. Прошлась к окну, где за прозрачными занавесками виднелись фикусы и фиалки. Где за стеклом блестели крыши домов, а за облаками пряталось солнце.

Вот она, последняя возможность.

— Вы поможете мне? С именем, — спросила ее Дженни. — Отнести его в полицию.

— Он его задушил.

— Миссис Гленн! Если Вы мне не поможете, то я пойду сама. И не в полицию, а сразу к этому человеку!

Та и не шелохнулась.

— Мне так жаль, — говорила она цветам перед собой. — Что мой мальчик связался с вашей семейкой. С Марти. Он был хороший, твой брат, но теперь я всех вас ненавижу.

И Дженни воспылала стыдом. Ей хотелось скорее выбежать из этого дома, скорее оставить его позади.

— Я хочу, чтобы Вы запомнили имя — Рори Честер. Я пойду к нему, я буду за ним следить. Рори Честер. Рори Честер. Я оставлю Вам внизу листок с именем, — она начала отходить к двери. Маленькими шажками, медленно.

Миссис Гленн так и не повернулась, продолжая разговаривать с окном и занавесками.

— Он мертв. А я теперь совсем одна, — видно было только кончики ее пальцев, обхватывающие покатые плечи. — Что мне с того, что вы найдете Марти? Это даже как-то нечестно. Вас и так осталось целых трое. А я одна. А если еще и Марти вернется, то, выходит, вы вообще ничего не потеряете. А у меня забрали весь мой мир.

— Это правда, — Дженни уже переступила порог. — Но этого хотел бы Тони.

Глава 37

Марти поднялся. Подтянул под себя левую ногу и, опираясь на матрас правой рукой, встал. Не сводил взгляда с лица Честера. Легкие, как два сдувшихся шарика, слиплись внутри, одеревенели, а у чуть приоткрытых губ в ожидании замер воздух. Лишь веки подрагивали, наполовину прикрыв зрачки.

— Кажется, это для тебя, — Честер так и остался сидеть на полу, разглядывая рисунок. — Очень красиво.

Одним коротким движением глаз он посмотрел на вставшего Марти и лишь сильнее расслабился, прислонившись к стене. Ноги его вытянулись, левая легла на правую.

— И что ты? — спросил Честер. — Чего вскочил?

— Я. Тебя. Убью, — Марти не шевелился, почти не двигал губами. От этого слова звучали именно так, как он и хотел — пугающе. Как минимум для него самого.

А вот Честер страха не выказал, либо хорошо его спрятав, либо не имея вовсе. Он глядел на мальчика исподлобья и иногда переводил взгляд на рисунок в своих руках.

— Лучше сядь на место, Марти, если не хочешь снова харкаться кровью, — сказал он.

— Я убью тебя, — повторил мальчик, задрожав кулаками. Одной ногой он шагнул вперед.

— Мар… ти, — прорычал его имя Честер. Больше раздраженно, чем зло — Я же говорил…

«Да хоть убей меня!» — подумал Марти. Но Честер сказал совсем другое:

— Я должен был его убить, — он приложился затылком к стене и, глядя на потолок, продолжил: — Сначала я хотел просто его напугать. Но он набросился на меня…

Снова посмотрел на мальчика.

— Понимаешь? Мне больше ничего не оставалось, — брови Честера подергивались, а голова слегка тряслась из стороны в сторону. — Он почти не страдал, Марти. Он почти не страдал. Это было быстро. Он почти не страдал. Да.

На последних словах Честер закивал. Глаза его, хоть и были направлены на Марти, смотрели будто сквозь него. А может и наоборот, куда-то рядом перед собой. Следующие пять секунд он молчал, продолжая кивать, но все меньше и меньше. Наконец, он остановился и, словно опомнившись от чуждых ему мыслей, дернул плечами.

— А вообще, мне все равно! Это всего лишь еще одна никчемная жизнь. Это… — внезапный вопль прервал его речь.

— Я убью тебя! — закричал Марти, кинувшись на мужчину. — Я убью тебя!

В два шага Марти очутился рядом с ним, все еще сидящим вытянув ноги, и, не позволяя тому встать, принялся махать руками вокруг его лица. Кулаки он разжал, согнув лишь пальцы и выставив вперед длинные ногти.

Марти не остановился даже тогда, когда Честер, скрестив руки, поднял их над своей головой. Но случилось это не сразу, а спустя мгновение, в течение которого Честер ошарашенно глядел на Марти. На его стиснутые зубы и плотно сжатые веки, сквозь которые просачивались подсвечиваемые лампами слезы. На его свистящие у самого носа когти. Один из них, давно не стриженный и потому острый, скользнул по щеке Честера, оставляя за собой светлую длинную линию, начавшую тут же заполняться алым.

— Я убью тебя! — теперь Марти попадал только по его рукам, облаченным в жесткую ткань зеленой робы. Кончики ногтей цеплялись за ее плотное плетение, пересчитывая собой нити и издавая короткий хлопающий звук.

— Хватит! — Честер схватил его за запястье. Свободной рукой Марти продолжал наносить удары куда придется. Но и ее Честер тоже обезвредил.

Он потянул мальчика на себя, и хоть Марти вырывался как мог, противостоять на равных его измученное побоями и недоеданием тело было не в силах. Оно рухнуло животом на бедра мужчины, который продолжал держать Марти за руки и заламывать их за спину.

Марти плакал. От боли, от страха, от так и не достигнутого им возмездия. Он уже не кричал Я убью тебя. Лицо его опустилось на пол, мокрыми щеками собирая с него пыль. Из открытого рта вниз запала густая слюна. Она забрызгала крупными каплями, когда он начал заходиться кашлем.

— Маленький гаденыш, — на короткий миг Честер отпустил его руки, перебросив свои ему на горло. — Зачем?

Пальцы стиснулись на тонкой шее, сильнее придавливая к полу голову Марти. Сам Честер тоже склонился к нему, нависая губами над правым ухом.

— Я задушил его, Марти. Вот так, — он сжал свои силки еще немного.

Немного, но Марти уже не чувствовал, что может вздохнуть. В это время кровь, собираемая со всего тела сюда вниз, текла к вискам, к затылку, наполняя голову как стеклянный сосуд. А вот выливаться за его края, течь обратно, она не спешила. Его щеки, обычно бледные и впалые, покраснели и надулись. Даже уши, ставшие совсем горячими, ощущались как два увесистых, прикрепленных по бокам головы камушка.

— Видишь, Марти, это не так уж и больно! — услышал он ими. И каждое слово сопровождалось биением его бешеного сердца.

Марти, так много узнавший о боли за последние восемь недель, не мог с ним не согласиться. Не считая бьющих по вискам молоточков и распирающего от давления затылка, ему и в самом деле не было больно. Но невозможность вздохнуть, эта западня, жгла легкие и сотрясала внутренности, пронзала паникой сосуды, заставляя сердце усиленно качать кровь в надежде наскрести хоть чуточку спасительного кислорода.

И страх. Чувство, что сама смерть сомкнула на шее свои костлявые пальцы, нещадно вдавливая их в горло. Еще задолго до этого момента к Марти пришло понимание — этот подвал будет последним, что он увидит в своей жизни, но только сейчас, глядя на трещину в полу, забитую песком и пылью, он всерьез испугался этого знания. Оказывается, где-то в потаенных уголках его разума все еще оставалась надежда. Как зубная паста на стенках давно использованного тюбика. И теперь, когда она тоже начала испаряться и исчезать, он наконец ее увидел.

Марти попытался просунуть пальцы в пространство между шеей и ладонями Честера, но в итоге лишь исцарапал собственную кожу. В глазах, что уже привыкли к тьме и тусклому свету, потемнело и поплыло. И Марти обмяк.

В бреду, как во сне, он вспомнил, как сам просил о скорой кончине. И вот все и случилось. Только теперь Марти был бы рад вернуться назад. Вернуться, чтобы вновь вдохнуть полной грудью. Чтобы ощутить на коже прикосновение сырой прохлады, а на языке свежесть воды. Быть живым. Ему снова хотелось быть живым.

«Тони…» — он подумал о друге. Подумал, что если даже он, Марти, так цепляется за свою жалкую, без какого-либо будущего жизнь, что же чувствовал его друг? Тот, что был волен пойти на все четыре стороны, тот, что мог заглянуть дальше, чем на день вперед. Которому было, что терять.

— Нет, Марти, ты так легко не отделаешься, — быстрые шлепки закололи щеки.

— Давай же! — пощечина, одна, но очень сильная, впилась в кожу.

— Очнись! — ее сестра-близняшка зашла с другой стороны.

И Марти задышал. Не дожидаясь, пока их покинет предыдущая порция воздуха, его оголодавшие легкие жадно втягивали в себя новую. Насыщенная кислородом кровь заструилась по венам, и голова зашлась искрами вперемешку с черно-белым фейерверком. Из глаз ушла мгла, сменившись рассеивающимся на ресницах светом. Когда веки открылись, Марти обнаружил себя, лежащим на спине.

— Фух, — выдохнул Честер, который сидел рядом, на коленях, склонившись над ним.

Он встал.

— Это все твоя вина́, Марти, — слова падали мальчику на лицо. — Сейчас я думаю, что Тони и вправду ничего не знал. Если бы ты мне все объяснил в прошлый раз, то, может, ничего этого бы и не произошло. Не знаю, почему ты все никак не усвоишь урок — не врать.

Горло саднило, и Марти осторожно поднес к нему ладони. Потрогал кожу. Она чесалась от царапин сверху, а снизу ощущалась боль от скользящего по трахее воздуха. Он вновь заплакал, содрогаясь в груди, и от этого горло заболело еще сильнее. Та часть сна, где он так хотел очнуться, забылась напрочь. Но та другая, в которой он вспоминал Тони, вернулась в реальный мир вместе с ним.

— Такое ощущение, что люди в целом, по своей природе, плохо усваивают уроки. Может, виной всему постоянная смена поколений? Не знаю. Но факт остается фактом — мы из года в год совершаем одни и те же ошибки, — говорил ему Честер.

— Как у нас устроено правосудие? Преступление, за ним наказание. Больше там ничего нет. А людям то что с того? Что я должен думать? Если меня кто-нибудь убьет, то его накажут. Этим я должен довольствоваться? Так? Где меры, чтобы предотвращать преступления? Настоящие меры. Настоящих мер нет. Мы просто ждем следующих жертв, а потом наказываем, наказываем и наказываем. Это как покупка в магазине. Ты убил или ограбил? Окей, будь добр расплатиться своими годами. Все честно, так? Честный обмен. Что меня остановит, если я не боюсь тюрьмы? Ничего, Марти! Потому что общество о таких мерах и не думает. Ну хорошо, где-то запрещают хранить оружие. Но черт возьми, пуля сама не вылетит, если на курок не нажать. То, что вот здесь, — Честер наклонился к Марти и постучал себе по виску, — Вот что убивает. И наше общество об этом совсем не думает. Наоборот, оно всеми силами доводит тебя до ручки, а потом: «О Господи, как же так? Как он посмел?» Посмел что? Воспользоваться свои правом? И каждый раз одно и то же. Люди не усваивают уроков, я же говорю. Никто не пытается понять, что в башке у нового для них злодея. Они даже не думают, что можно просто узнать у него, спросить и использовать эти знания, чтобы предотвратить новые преступления. Им легче считать, что есть просто зло. Безусловное, чистое зло. Ведь тогда ничего и делать не нужно. Мы ничего не можем тут исправить, говорят они. Просто ленивые, тупые сволочи. Знаешь ли ты, кто такой Кэри Стейнер?

Марти молчал.

«Его больше нет. Его больше нет, а я все еще жив», — думал он в этот момент, пускаю в голову лишь отдельные предложения из тирады Честера. Последний вопрос в их число не входил.

— Марти? — позвал его мужчина.

Мальчик замотал головой. Волосы, разложенные по полу, задвигались, подметая собой всю ту же пыль и грязь.

— Тогда наверняка ты знаешь, кто такой Стивен Стейнер? — снова спрашивал Честер.

Нет, этого Марти тоже не знал, о чем сообщим ему тем же самым движением головы.

— Что ты вообще знаешь, Марти? — презрительно проговорил Честер. — Ладно. Черт с тобой. Кэри Стейнер. Новоиспеченный маньяк из Калифорнии. Убил в этом году четырех женщин. Сейчас ожидает суда. Вся общественность, кроме тебя, Марти, замерла в ожидании приговора. Все кричат, орут, требуют смертной казни. Накажите его, накажите. Кровь за кровь. И, скорее всего, так и случится. И все облегченно вздохнут, разойдутся счастливые по домам. Ура! И вряд ли кто-то подумает: «Хм, может, сто́ит разобраться, что с этим Кэри не так? Может, у него в жизни что-нибудь произошло?» Нет, Марти, они не подумают об этом. Ни люди из дома правосудия, ни из правительства. Даже родители вряд ли задумаются, что у этого Кэри тоже есть родители, которые такое допустили. Ну, может, они и подумают об этом, но только чтобы лишний раз посудачить. Да. Ничего не меняется. Так вот. Стивен Стейнер. Это младший брат Кэри. Когда ему было семь лет, его похитили. Его похитили, и назад в семью он вернулся только спустя семь лет. Удивительная история, Марти! Извращенцу, который заставлял его жить с ним все эти семь лет дали, как думаешь, сколько? Семь вонючих лет, Марти! Бог любит посмеяться над нами, да?

И Марти как током ударило. Он сел, повернув на Честера голову. Поднял на него тревожный взгляд.

— Отец рассказывал мне, когда еще работал адвокатом, что что-то там было не в порядке с законами штатов. Вот она, мораль, Марти! Весь мир смотрит и видит, как нарушается справедливость, и всем плевать. Зато поступили по правилам. По морали! Как меня от этого тошнит! Знаешь, что еще забавно — этот козел вышел на два года досрочно. За хорошее, мать твою, поведение! И это еще не самое смешное, Марти. Сейчас, в эту секунду, бедного Стиви уже и на свете нет. Его десять лет назад случайно сбила машина, пока он катил на мотоцикле с работы домой. А знаешь, кто все еще живет и дышит? Этот старый вонючий педофил! — согнувшись вперед, Честер захлопал в ладоши перед лицом Марти. — Отличная шутка, да?

«Нет, я не такой, как он. Мы непохожи», — говорил себе Марти.

— Общество позволяет случиться таким вещам, Марти. И всем плевать. И такое происходит постоянно. Тогда почему я должен переживать о своих поступках? — продолжал Честер, прохаживаясь перед ним. Два шага влево, два шага вправо: — Кэри! Кэри, Кэри, Кэри… Я его прекрасно понимаю. Сначала пропадает брат. Наверняка и до этого родители больше любили младшенького. А после пропажи так и вовсе забыли о существовании старшего сына. И он, этот Кэри, продолжает во всем этом жить, вариться. Может, даже привыкает. Но потом брат возвращается, и снова все по новой. Снова все внимание младшенькому, снова никто не замечает старшего. Мне это хорошо знакомо. Очень хорошо. И вся его жизнь в результате оказывается украдена. Всеми этими событиями, его братом. И всем плевать. Так он и живет, никем не замеченный, пока в результате не оказывается вынужден идти и убивать. И вот тогда-то они его и увидели! И думаешь, после всей этой истории кто-то посмотрит на своих сыновей и подумает: «Хм, может, мы слишком балуем младшенького?» Черта с два! Все будут ждать следующего Кэри Стейнера, чтобы снова поохать, поахать. И в итоге успокоиться. И так снова и снова. Понимаешь, Марти?

— Ничтожество, — ответил мальчик. Он смотрел на пол, недалеко от стены, где возле рюкзака лежал перевернутый рисунок.

«Его больше нет», — раздавалось у него в голове.

— Что? — Честер присел перед ним на корточки, загородив валяющийся листок левым плечом.

— Ты убил моего лучшего друга. Этому нет оправданий, — сказал ему Марти.

— Нет, Марти. Это ты его убил. Это твоя вина́. Подумай об этом на досуге, — ответил Честер.

Он встал, положив ладонь на волосы мальчика. Небрежно их потрепав, оттолкнул назад его голову.

— Крепко ты меня, — этой же ладонью Честер потер свое лицо. — Мне пора, но не думай, что тебе не придется за это отвечать. И мне нужны новые рассказы.

Через минуту Честер уже натягивал опустошенный рюкзак на правое плечо. Снова подойдя к мальчику, он бросил ему под нос извалявшийся в пыли рисунок.

— Подумай об этом, Марти, — сказал он, прежде чем выйти за дверь.

К давно засохшим неровным кляксам закапали новые. Соленые, они покрыли собой Марс, зависли в межпланетном пространстве. Некоторые из них растворились в Тихом океане.

— Для Марти, — прочитал вслух мальчик, догадываясь, что пережитые им последние тридцать минут лишь начало его страшного горя.

Глава 38

От заката оставались лишь прощальные лучи уже зашедшего солнца. Распыленные узкой полоской над самым горизонтом, словно тяжелый розовый туман — такой же, но белый, можно наблюдать по утрам в чистом поле — лучи уже не доставали до кроны дуба, не пробивались сквозь ее резные просветы. Оттого свечение газовой горелки, теперь лишенное всяких соперников, казалось ярким. А если смотреть прямо в центр одного из синих язычков, то и вовсе слепящим. Что Рори и делал, не отрываясь и почти не моргая.

— Рори! — отец потряс его за плечи. Голова, словно прикрепленная к ним на хлипкие шарниры, заболталась из стороны в сторону, завертелась по кругу. Но в глазах не переставал отражаться синий огонь.

— Сынок, послушай меня! — он встряхнул Рори еще раз. — Бери маму, и идите к машине. Как дойдете, сразу же езжайте до ближайшей заправки. От туда сможете позвонить. Слышишь?

— Хорошо, — ответил Рори. Оторвавшись от пламени, его взгляд скользнул по отцовскому лицу и, не задерживаясь на нем ни секунды, двинулся дальше.

Отличать теплое от холодного Рори умел уже с самого рождения. Также как сладкое от горького, а благоухание от вони. Чуть позже он научился разделять и звуки — на приятные и нет. Сложнее обстояли дела с красотой. В какой именно день Рори открыл в себе это шестое чувство, он не знал, но произошло это не позднее одного зимнего утра, когда ему было между пятью и шестью годами.

Проснувшись, Рори не стал тревожить брата, с которым ему в то время приходилось делить комнату. Маленький Марти уже вовсю разговаривал, но проявлять спящие в нем таланты еще не начал. Иногда он все же раздражал Рори, но не более, чем надоедливый младший брат, везде следующий за ним хвостиком.

Папа с мамой тоже еще не встали, и в гостиную Рори спустился один. Днем ранее, покидая ее вечером перед сном, он запомнил (не специально — это обнаружилось только теперь), что низкий журнальный столик, стоя́щий рядом с диваном, был, как обычно, пуст. А если даже на нем что-то и лежало, то точно не красно-коричневый горшок с растущим из него кустом.

— О… — выдохнул Рори.

Розы он видел и раньше. На Хайвью Серкл в Уэксфорде, где находился их дом, они красовались пышными кустами и одинокими стройными стеблями вдоль дорожек и декоративных заборчиков. Иногда розы вырастали у отца за спиной.

— Зайчик просил передать… — он протягивал их маме. — Это Вам!

Пышные бутоны, размером с отцовский кулак, и длинные шипастые ножки хорошо вписывались в тот мир, что Рори мог наблюдать из своего маленького тельца. Мир высоченных стен и гигантской мебели.

— Уааау… — Рори подошел к столу.

А вот цветы, на которые он теперь смотрел, появились здесь явно из другого измерения. Может быть, там, думал Рори, все такое маленькое. А может, еще вчера этот кустик радовал соседей через дорогу, пока кто-то (папа?) не уменьшил его до размера футбольного мяча.

Поднеся ладошку к одному из бутончиков, он погладил его лепестки, словно ушки котенка. Среди темно-зеленых листьев их нежный фиолетовый цвет выделялся яркостью. Не кричащей, как некоторые мамины платья, а спокойной и даже приглушенной.

«Как красиво», — думал Рори.

Кроме полностью раскрывшихся цветков, там выглядывали также и все еще крепко спящие, и не до конца проснувшиеся. Темно-лиловые конфетки, с нижнего конца обернутые в зеленую бумагу. Он сжал одну такую — мягкую, но плотную на ощупь.

«Красиво», — на миг Рори захотелось ее съесть.

Он ухватился пальцами за основание крошечного бутончика и, загнув его набок, потянул на себя. Уже держа шелковистую капельку в своих ладонях, Рори передумал класть ее в рот. Он взялся за обрубок стебелька как за кисточку и, поднеся к лицу, ласковым кончиком провел по щекам и подбородку.

Красиво, ему было красиво, и теперь он чувствовал это не только глазами, но и кожей. Рука потянулась еще за одним цветком. Сорвала его, сгребая в охапку свежие, полные жизни лепестки и подбросила их вверх, над головой, так что, в конце концов, они оказались на волосах Рори, на лежащем под ногами ковре. Второй бутон повторил судьбу своего брата, осыпав дождем еще и стол. Третий тоже.

Но Рори хотелось большего. Слиться с красотой, вобрать ее в себя. В надежде получить желаемое, он ободрал на кустике все бутоны, каждый до единого, собрав их кучкой на журнальном столике. Придерживая ее по краям, Рори уткнулся лицом в центр фиолетовой горки. Не считая острых концов от поломанных стеблей, подушка из лепестков прохладными поцелуями обволакивала его до самых ушей. И аромат! Мамины духи, когда она приходила пожелать им спокойной ночи, пахли так же. Уже выветренные, еле слышные, и оттого не содержащие в себе ничего лишнего. Только медленно ускользающий цветочный призрак.

Мысли о маме вернули Рори обратно в гостиную. Цветные лужи от недавнего дождя и лепестковая умывальня превратились в одну большую неприятность. Проделку, величиной с настоящий розовый куст.

— Что я наделал? — спрашивал себя Рори, смотря на валяющийся под ногами ответ. Вопрос Зачем? ему задали уже родители. Хотел бы он знать.

Сейчас, уставившись в темноту лесной чащи, Рори точно понимал Зачем, но смотреть на отцовские слезы от этого было не легче.

— Я попробую спуститься. Здесь должна быть тропа, — отец сунул ему в руки фонарик.

— Хорошо, — повторил Рори.

— Иди к маме. Скорее! — добавил отец, прежде чем убежать в темноту между деревьев. Белый свет от его фонарика виднелся еще некоторое время, вскоре потерявшись за густыми зарослями кустарников.

Рори остался один.

Нужно наградить себя чем-то.

Возле горелки, на расстеленной мамой скатерти он нашел пакетик сушеных вишен без косточек. Высыпал половину на правую ладонь, и запрокинув голову, наполнил ими рот.

Так работает наш мозг.

Остальное он доел, пока шел к матери. Сладость с приятной кислинкой — то, что нужно!

Все благодаря дофамину — это нейромедиатор, ответственный за мотивацию.

— Что я наделал? — снова спросил себя Рори, когда увидел маму у края обрыва. Свесившись над пропастью почти до пояса, она кричала во тьму имя сына. Так громко, что поднеси к ее губам ухо, и любой оглох бы на месте.

— Мам! — Рори посветил ей на макушку.

— Марти! — продолжала выкрикивать она. — Марти!

Поднявшись с земли, мама бросилась к Рори в объятия. Повиснув подбородком у него за плечом, она не перестала звать сына:

— Марти! — раздавалось за спиной у Рори. — Марти!

Свободной рукой он погладил ее по волосам. Спутанные клубки ранее вырванных прядей наматывались ему на пальцы, лавинами сходили вниз и, казалось, не собирались заканчиваться.

«Что я наделал?» — снова думал Рори, смотря на опускающийся в могилу гроб. Рядом стоял отец, а мама лежала там, внутри, окруженная бархатом и ароматом ее цветочных духов.

Она сгорела как спичка. Сначала мир покинул ее разум, вспыхнув в день смерти сына. Мама почти все время проводила в комнате Марти. Сколько ночей Рори не мог заснуть, слушая ее завывания за стенкой — не счесть. Иногда к ней присоединялся отец, и уже вдвоем они выли в голос.

Рори тоже заходил в комнату Марти. Пробегался взглядом по стенам с наградами, по кубкам и медалям. Прокручивал в памяти его последний крик. А потом шел на кухню награждать себя вкусным. Однажды в комнате брата его застала мама, и они плакали уже вместе. Мама о Марти, а Рори о себе, о своей, отвергнутой родителями жизни.

Огонь разгорался и не думал затухать. Мама перестала что-либо делать по дому, перестала ухаживать за собой. Вопреки ожиданиям отца и самого Рори, ей становилось только хуже. Когда пламя добралось и до ее ног, она слегла. На кровать Марти. Так и лежала там, почти не вставая.

— Я не могу… Я не могу… — повторяла она снова и снова.

А потом остались только папа и Рори.

Вечером после похорон отец напился до того пограничного состояния, когда нижняя часть тела уже отключилась, а верхняя продолжала функционировать. Он не распускал язык или кулаки, лишь бормотал себе под нос, иногда плача, иногда смеясь.

— Тебе пора спать, пап, — говорил ему Рори.

— Я буду спать тут! — кричал отец.

Но Рори его не послушал. Накинув отцовскую руку себе на шею, он приподнял его на ноги и повел к лестнице.

— Зачем, Рори? — спрашивал его отец.

— Идем, идем. Еще немного.

— Зачем?

Они ползли до спальни долгих семь минут. И весь путь отец не переставал спрашивать:

— Зачем?

Посадив отца на кровать, Рори помог ему опуститься головой на подушку и закинуть еще обутые ноги. Снял с них черные лакированные ботинки. Первый раз он снимал с отца обувь, узнав, что у того так сильно выпирала пятка, что сделать это было трудно до пота на лбу.

— Я сейчас подумал, — начал отец. — Девять месяцев прошло, как Марти умер. Мама будто ждала, что они пройдут. Девять месяцев ждала его рождения. А теперь наоборот. Забавно, да?

— Не знаю, пап. Но тебе нужно отдохнуть.

— Зачем?

Рори накрыл его одеялом.

— Еще я подумал. Все это мне напоминает тон Шепарда. Знаешь про тон Шепарда?

— Нет, — Рори сел рядом.

— Тон Шепарда. Акустическая иллюзия, когда кажется, что звук становится все выше и выше, и каждую следующую секунду ты чувствуешь, что уже на пределе, что еще немного, и ты не выдержишь. Кажется, что ну вот сейчас, ну вот скоро должен быть конец. Но его все нет и нет. И этот звук, он может продолжаться бесконечно.

— Понятно.

— Тон Шепарда, хах, — усмехнулся отец без улыбки. — Теперь это моя жизнь.

Рори проскользил рукой по одеялу, подполз ладонью к отцовской. Сжал его запястье.

— Ты единственное, что меня тут еще держит, Рори, — сказал ему отец, и в этих слова Рори услышал упрек, а не благодарность.

— Все, — Рори закрыл глаза, произнося следующее слово, — наладится.

— Нет, Рори, это неправда, — ответил ему отец. — Мы просто привыкнем так жить. Вот что произойдет. Только и всего.

— Отдыхай, — Рори поднялся с кровати и зашагал к двери. Щелкнув выключателем на стене, он погасил в спальне свет.

— Зачем ты это сделал, Рори? — донеслось из темноты.

Рори не ответил, закрыв за собой дверь.

«Чтобы ты поспал», — подумал он, смущенный глупым вопросом.

Рори не пошел к себе. Он открыл дверь в комнату Марти.

«Я должен был», — злился Рори на собственные сомнения.

Марти не существовало на Земле уже так долго, его комната теперь навечно пуста, но родителей у Рори стало даже меньше, чем когда он все еще был жив. Маму брат забрал полностью, а отца наполовину.

«Что я наделал? — думал Рори, тут же отвечая. — Нет, все ты сделал правильно».

Чтобы зашить открытую кровоточащую рану, в плоть приходится вонзаться иглой. Еще терпимо, когда острие прокалывает кожу. Уже не так — когда мышцы и нервы. А вот когда нитка своей шершавой поверхностью движется по проделанному туннелю, тогда-то и наступает настоящая боль. Рори зашил рану, он выдернул давно ноющий зуб. Осталось только дождаться заживления, спасаясь от зуда.

На столе он нашел фотографию. Ту злополучную, которую Марти щелкнул без спроса.

Все ты сделал правильно.

И тетрадь с рассказами брата он тоже забрал. Мартин Честер было написано на ее обложке.

«Почему я не могу так? — спросил себя Рори. А потом улыбнулся, подумав: — Теперь и Марти уже ничего не напишет».

Вот она, справедливость.

Глава 39

«Рори Честер. Это он, я уверена. Пожалуйста, позвоните мне. Я буду ждать до завтрашнего утра. В любом случае — завтра я буду действовать», — написала Дженни на листке из школьной тетради. Она оставила его на столе в гостиной, сложенный текстом внутрь.

— До свидания, — сказала она женщине с короткой прической. — Я здесь записку оставила. Передадите ей, если что?

Женщина загнала на совок смесь из черного перца, стекла и гвоздики. Едва ли стало чище.

— Передам, — произнесла она, не глядя на Дженни. — Захлопни за собой.

Оставляя за спиной Дом Страданий, Дженни направилась в другой, под названием Дом «Я ничего не хочу слышать» или Дом «Пора бы уже смириться».

«Она позвонит. Она хорошая женщина», — думала Дженни.

Когда стали видны соседские дома, ей в голову пришла мысль:

«А что, если она звонит прямо сейчас?» — и Дженни бешено закрутила педали, позабыв про усталые ноги.

Вбежав на порог, она, не снимая обуви, окликнула мать.

— Никто не звонил? — спросила ее Дженни. Легкие, борясь за право дышать, перебивали слова.

— Нет, — ответила ей мама. — А кто должен?

Дженни выдохнула, опустив плечи.

— Мисси.

Мама завернула мокрые руки в подол фартука, и Дженни только сейчас заметила, что это был не тот с птичкой, а уже другой. Новый.

— А где старый фартук? — спросила девочка.

Не выбросила же ты его?

Мама опустила голову и оглядела себя снизу вверх.

— Я его убрала, — она так и оставила подбородок, прижатым к шее. — Не хочу его испортить.

Все еще в ботинках, Дженни прошлась мокрой подошвой по ковру. Ровно по прямой, соединяющую ее с матерью.

— Дженни… — выдохнула та, когда дочь обхватила ее руками.

«Теперь ты меня понимаешь», — думала Дженни, а вслух сказала:

— Я люблю тебя, мамочка.

Руки, еще немного влажные, легли ей на волосы, прижали голову сильнее к груди.

— Я тоже, Дженни, — мама чмокнула дочь в макушку. — Я тоже.

«Может, рассказать ей все?» — Дженни отмела эту мысль в сторону. Нет, иногда нужно просто позволить себе плыть по течению, не двигая руками и ногами. Просто наслаждаться синим небом над головой и теплой лаской водичкой.

«Она позвонит», — тем более Дженни уже знала, куда заведет ее эта река. Скоро та изогнется, набирая скорость, а затем впадет в тихую заводь, на берегу которой ее будет ждать Марти. Скоро, совсем скоро. Нужно только постараться не двигаться.

Плохая идея звонить офицеру прямо сейчас. Дженни им все расскажет, они снова не поверят, и тогда, когда миссис Гленн придет сообщать им имя, они не поверят и ей. Нет. Нужно выждать. Она позвонит. И вместе они сделают все правильно.

— Поможешь мне с ужином? — спросила ее мама.

Дженни поглядела на нее снизу вверх. Второй подбородок с этого ракурса казался даже больше, чем первый.

— Хорошо, — согласилась она.

В обнимку они последовали на кухню. На плите уже кипела вода, булькая и лопаясь пузырьками. Рядом на сковороде грелось масло, готовое злобно зашипеть на всякого, кто посмеет сунуться на раскаленное дно. В глазах защипало. На сейчас раз от лука, который мама уже успела нарезать.

Обычно, сначала в голову приходила грустная мысль, а после начинал идти дождь. Сейчас случилось все наоборот. Дженни заплакала из-за глупого лука, и только после ей подумалось о чем-то грустном.

«Моя мама», — проговорила она про себя.

— Мам… — дальше Дженни хотела сказать: «Я хотела спросить», но осеклась, начав сразу с вопроса. — Зачем папа бил Марти? Он же ничего такого не делал.

Мама посмотрела на нее с выражением Ну вот опять. Поджав губы, она ничего не ответила, вернувшись к готовке. Виновник-лук первым отправился на сковороду. Мелкие брызги горячего масла подпрыгивали над ней, как капельки над лужами во время дождя.

— Марти мальчик. А все мальчики — хулиганы. Потом, — говорила мама, стоя к Дженни спиной, — ты знаешь, папа наказывал его только, когда был пьяным. А все пьяные люди становятся злее.

Дженни поборола в себе порыв гнева.

— Мам, — сказала она снова. — Но Марти никогда не был хулиганом, и ты это знаешь. Я просто не пойму. Может, я была слишком маленькая, но мне кажется, совсем в детстве папа таким не был. Почему он так изменился?

— Да, Дженни, — ответила мама. — Ты была слишком маленькая. Достань томаты из холодильника.

Дженни вздохнула. Подошла к холодильнику и открыла его, подцепив ногтем резиновый ободок по периметру. Так дверца отворялась гораздо охотней. Послышалось привычное дребезжание стекла.

— И мы совсем не могли помочь Марти? — она сказала мы, чтобы не смещать разговор в ту сторону, в которой матери пришлось бы защищаться, а потом и вовсе напада́ть.

— Дженни, я знаю, тебе все это видится иначе, но многие семьи так живут. Папа не делал чего-то ужасного. Это просто…

— Процесс воспитания, — закончила за нее Дженни.

— Да, — произнесла мама, как произносят Да перед алтарем невесты, что выходят замуж не по своей воле.

Глаза бегали по столу, будто что-то ища. Правая ладонь сжимала нож. Мама резко выдохнула и обмякла в плечах, так что шея у нее провалилась ближе к груди, а руки так и остались стоять упертые ладонями в стол. Потом она снова выпрямилась и вернулась к плите. К луку отправилась пачка красного фарша.

— Когда жизнь просто идет, ты особо и не думаешь, что что-то не так. Живешь и живешь. Даже папины пьянки нам быстро стали нормой. И с Марти тоже так. Мне тоже не нравилось все это. Но потом мы все привыкли. И Марти привык тоже. Мы ведь не знали, что нас ждет впереди. Мы просто жили дальше, жили так, как привыкли. Казалось, впереди еще полно́ времени, чтобы все исправить. Мы не знали, что на самом деле нет. Я знаю, мы с папой очень виноваты. Я не меньше, чем он. Но сделать уже ничего нельзя.

Под натиском прохладного мяса сковорода сдалась и перестала напада́ть. Она затихла, лишь приглушенно возмущаясь.

Отец вернулся домой рано. Уже в шесть его ботинки аккуратно лежали у порога, а сам он на диване. От него пахло «машинами», как называла это Дженни. В основном запах состоял из аромата бензина и резины. Она присела рядом.

— Пап, — начала Дженни. — Ты мог бы бросить пить?

Отец опустил ноги на пол и повернулся к ней лицом. Долго смотрел на нее.

— Наверное, — он отвел глаза в сторону. Они заслезились, и ему пришлось потереть их пальцами.

— Мама лук резала, — сказала ему Дженни, и они одновременно слегка улыбнулись.

Да, когда Марти найдется, ему нужна будет хорошая семья. Он должен вернуться не к прежней жизни, а к ее лучшей версии. И она, Дженни, подготовит родителей как следует. Поджарит на сковороде, выпарив из них всю ту дурь, что заставляет плакать.

Звонок. Дженни вскочила на ноги, замерев на секунду, а затем побежала на звук.

— Это таймер. Я спагетти варю, — подсказала ей мама. — Идите за стол.

Телефон же разрывался от молчания. Но в 10:23 он зазвонил.

— Офицер? — спросила в трубку мама.

Глава 40

— Волосы пусть будут темные, с сединой. Глаза зеленые, — рассказывал Марти.

Слушая его, Рори следил за отцом. О, он знал это выражение. Как давно он его не видел? Лет двадцать, может быть, чуть меньше. Так давно, что успел и позабыть. Но стоило ему нарисоваться на отцовском лице, как воспоминания вспыхнули, словно никогда и не гасли. Ничего не изменилось, все осталось таким же, как и прежде.

Он сделал так много, он стольким пожертвовал и столько вытерпел, чтобы, в конце концов, снова все потерять? Как те злодеи, кому в финале сказок достается по полной.

Надевай раскаленные сапоги, Рори, и танцуй, танцуй. О да!

За последние несколько месяцев отец расцвел и повеселел. Даже в самые лучшие годы, когда Рори старался ради него изо всех сил, он не был таким воодушевленным, как после встречи с Марти Келли.

— Ты знаешь, Рори, я не верю в реинкарнацию, — говорил ему недавно отец. — Но этот мальчик. Он будто наш Марти.

— Нет. Марти был другим, — отвечал ему Рори.

— Что-то есть в них общее. Не знаю. Он еще все время так рано убегает. Я все никак с ним не поговорю.

— Он завидует другим людям, это одна из причин, почему он убивает, — продолжал Марти.

Рори встал, поймав на секунду взгляд отца. Он поспешил выйти, чтобы поскорее закурить.

«Чертов Марти», — думал он, шагая вдоль полок.

На улице было прохладно. Не так душно, как в книжном, и дышалось легче. Он затянулся.

Вот он, Рори, стоит тут один. А отец там, разговаривает с этим Марти. Он один, а отец с Марти! Разве это честно? Мысль избавиться и от этого новоиспеченного «братца» его уже посещала. И не раз. Конечно, этот маленький мальчик ничего плохого лично ему не сделал. Но все же. Вопрос был только один — сможет ли он жить, когда рядом ошивается этот Марти? Раньше, до этого дня, Рори сказал бы, что да. Один день в неделю он его вполне потерпит. Да, это будет сложно. И придется сорвать злость на паре кусков торта и, может быть, побить какого-нибудь бедолагу в баре. Может, придется выкуривать по пачке сигарет в день, чтобы унять стресс. Может, придется снять какую-нибудь проститутку в городе побольше, и как следует с ней повеселиться. Может, все это ему и поможет. Но теперь, теперь он знал — мальчишка тоже пишет эти чертовы рассказы!

Дверь позади него отворилась. Кто-то выбежал на улицу и чуть не ударил его в плечо.

— Извините, — пролепетал Марти. — Я тороплюсь просто.

— Тебя подвезти, Марти? — сказал мальчику Честер.

Купив книгу, он вышел из книжного. Быстрым, но не слишком, чтобы привлекать внимание, шагом двинулся к машине. Сел в нее. Мальчик все еще был в отключке. Пару раз Рори стиснул руль.

«Зачем?» — спрашивал он себя.

Ему вдруг захотелось вернуться в прошлое и все исправить. Отвезти этого мальчишку домой и забыть о нем. Хотелось просто поехать вместе с отцом в ресторан и отлично провести время. Но нет, он нажил себе геморрой, размером с грецкий орех.

«Ты все делаешь правильно! — сказал он себе. — Рори, ты все делаешь правильно!»

Кроме того, что уже в следующую пятницу этот Марти не придет в клуб и не поговорит с отцом, было кое-что еще, что преследовал Рори.

Тяжело балансировать на канате. Лучше уж сразу упасть в про́пасть.

С одной стороны, все его действия — это не случайность, и поверни назад, Рори бы повторил все до единого. Потому что знал — если не сделать, рана никогда не закроется. Но это чувство внутри. Этот голос, что твердил ему — ты плохой, Рори, ты будешь гореть в аду. Он должен был его заткнуть. И раз на ногах стоять он уже не мог, не мог вернуться на твердую почву, то оставался только один вариант — сорваться и упасть на самое дно. Наконец почувствовать свободу полета. Свободу от нравственности и лицемерия. Он полетит вниз, и это будет прекрасно! И ничто не помешает ему встречать рассветы и провожать закаты.

— Где ты был? — спросил его отец, когда он все-таки приехал в ресторан. — Я уж думал, ты решил поехать домой.

— Ты знаешь, нужно было забрать гравий для сада, — ответил Честер.

Они чу́дно провели время, и Рори, хороший Рори, вновь подумал, — «Зачем я это сделал? Вот же он, мой отец! Все было хорошо, Рори! Зачем ты вляпался в это дерьмо?»

Но по пути домой отец вновь заговорил о мальчике:

— Я же говорил, Рори, он как Марти. Тоже рассказы, тоже тетрадь. Я знал!

Честер молчал, крепко сжимая руль.

«Больше ты его не увидишь, папа», — смеялся он про себя. Смеялся и плакал. Только так он мог существовать — с улыбкой и слезами на лице.

— Тебе следует починить этот ремень, — сказал ему отец, когда они уже подъехали к дому.

Просто наступи на цветок, Рори, просто раздави, и уже завтра он не будет тебе мешать. Это ведь так просто.

«Да, да. Конечно. Но чуть позже», — думал Рори, оставляя за запертой дверью Марти. Еще живого и не раздавленного.

Это ведь так просто.

«Он издевается над тобой. Этот мальчишка. Он смеется», — говорил себе Честер. Но Марти лежал на голом бетоне и спал. Кажется, у него была лихорадка. Весь мокрый и очень холодный. Может, так и оставить? Пусть умрет тут себе от холода и голода, да и все.

«Нет! — кричал изнутри голос. — Это не то, чего я хочу».

Принадлежал ли он Честеру или Рори, было неважно. В этом решении они пожали друг другу руки, преследуя каждый свою цель.

Мое падение будет медленным. Я должен прочувствовать каждую его секунду.

— Марти, его звали Марти, — говорил мальчику Честер.

И Марти воскрес.

«Давно не виделись, мой дорого́й брат, — думал Честер. — Я изобью тебя так как никогда при жизни. Теперь я могу. За все обиды. За все то, что мне пришлось пережить. Все это случится прямо сегодня. И знаешь, что еще! Я притащил отцовский ремень. Да, именно отцовский. О, Марти! Я так скучал».

Я люблю давить цветы, — написал он в дневнике. В своей тетради, где на внутренней части передней обложки было нацарапано Рори Честер. В конце концов, он тоже начал писать рассказы. Ужасные и невыдуманные.

8 октября:

Мне нравится, когда ты кричишь, мой дорого́й брат. Я тоже кричал, но ты меня не слышал. Я тоже кричал, но никто не слышал моей мольбы. Тебя ждут минуты боли, а я страдал всю жизнь.

22 октября:

Это все равно останется нечестным. Даже тут, пока ты корчишься на полу, я чувствую, что ты все еще сильнее меня. Что на твоей стороне отец и весь мир. Мне остается только бить тебя, чтобы твой крик был громче моего. Кричи, Марти, кричи!

29 октября:

Я знаю, ко всему привыкаешь. И ты, я вижу, тоже привык. Но ничего, я найду способ тебя достать. Когда-то, Марти, ты украл у меня любовь. Давай посмотрим, что на этот счет ты можешь дать мне. Ага! Венди. Я видел это где-то. Конечно. Венди. Венди и маленькие сердечки. Марти, Марти. Придется забрать это у тебя, мой дорого́й Марти Келлер. Келлер. Я думал, ты был Честером. Но, конечно, извини. Кажется, я на время забрал твой псевдоним. И ты выбрал новый. Мой Марти! Мой дорого́й брат!

— Когда ты написал это? — спросил за ужином отец. — Я не видел, чтобы ты писал. Никогда.

— На работе. Это просто глупый рассказ. Это было легко.

— Я рад, — он улыбнулся.

5 ноября:

Никогда. О, папа, я знаю, что ты думаешь. Конечно. Спасибо за веру в меня.Не сто́ит притворяться, папа. Я знаю тебя слишком хорошо. Но, пожалуй, Марти, ты еще поживешь. Кажется, я нашел способ восстановить справедливость. Мы станем отличной командой, мой дорого́й брат.

12 ноября:

Нужно просто его напугать.

19 ноября:

Я убил его! Я убил его. Мои руки. Они в крови. Даже сейчас я чувствую тепло его шеи. Мой брат — он все еще жив. Тогда на скале — нет, это не считается. Мой брат все еще жив — он сидит в подвале. Я не был убийцей. Но теперь. Боже!

Что делать? Где мое свободное падение? Я снова на канате. Почему я вернулся? Это все твоя нравственность. Твоя сверсоциализированность, Рори. Забудь об этом. Летим вниз.

21 ноября:

Почему мне все еще так плохо? Я ведь все объяснил. Это всего лишь еще одна никчемная жизнь.

Если перепутать причинно-следственные связи, то можно запутать и себя. Уже и не знаешь, где конец, а где начало. Сначала давишь цветок, а потом придумываешь, зачем и почему.

22 ноября:

Я люблю давить цветы. Но я не знаю зачем?

Глава 41

Прошло уже три дня с тех пор, как Марти затолкал в желудок последний банан, и теперь он ругал себя, что не оставил хотя бы одну шоколадку или упаковку сухариков. Было бы что положить в рот.

Сейчас же перед ним лежала лишь тетрадь, которую принес Честер, и карандаш — тоже от него. И Марти, втянув нижнюю губу, с больным наслаждением рвал листы. Один, второй, третий. Сминал их гармошкой, быстро перебирая пальцами, чтобы не дать листку упасть. Как только он превращался в бумажный снежок, Марти бросал его об стену. Когда половина тетради оказалась разбросана по подвалу, Марти немного замедлился. Ему хотелось растянуть удовольствие. На последнем листке он остановился.

Писать рассказы для Честера? Открывать для этого свой мир? Безграничный и прекрасный. Ну уж нет! Даже сам Марти не знал, как много там всего. Вселенная.

Ему вдруг подумалось, что если Вселенная и вправду безгранична, бесконечна, как числовой ряд, то, может, где-то есть такая же планета как Земля. Может, там тоже есть мальчик по имени Марти. И мальчик по имени Тони. И, может, там они тоже друзья. Может, там не случилось ничего плохого, а произошло то, о чем он мечтал. Может, понедельник для того Марти наступил не в темном подвале, а в его любимой комнате. Может, сейчас они с тем, другим Тони, живы-здоровы и заканчивают свой первый комикс.

Конечно, в числовом ряду нет повторений, но Вселенная, в отличие от него, не может генерировать бесконечное число различных планет. Конечно, из десяти цифр можно составить бесконечно много чисел, но из них же ты не получишь больше тысячи трехзначных и больше десяти тысяч четырехзначных. А планеты — это далеко не числа. Нельзя сказать, что размеры планет могут возрастать сколько угодно.

«Нельзя ведь, да?» — думал Марти.

Идея, что где-то и вправду есть копия Земли, вселило в него радость. Такую тусклую, чахлую, но радость. Радость, что стояла посреди развалин. Радость, по которой ползали черви. Но это была радость, которую Марти так давно не испытывал.

Если хоть где-то Тони все еще жив, то это полностью меняет дело. Да, где-то он должен быть жив. Обязательно. Тогда где-то они воплотят в реальность все, о чем мечтали. Хоть где-то.

Но все же. Тот Тони, плеча которого когда-то касалась его рука, мертв. Если вдруг кто-нибудь клонировал бы Тони, сделал абсолютно точную копию, до последнего волоска, до последней мысли, а потом убил бы одну из версий, позволив жить той другой, многое бы изменилось? Что именно причиняет нам то горе, от которого сердце жарится как на углях? То, что мы никогда больше не увидим любимых? Или что наши любимые страдали, пока умирали?

Какая разница! Он, Марти Келли не получит ничего! Только и остается, что надеяться на планету-двойника, по которой все еще ходит двойник-Тони.

Марти закрыл глаза. Ему так хотелось бы оказаться на этой планете. Чтобы он сказал тому Тони? Вот бы тот удивился, когда Марти заключил бы его в объятия, такие сильны, что затрещали бы все косточки на спине.

— Ты чего, Марти? — спросил бы Тони.

Что бы он ему ответил, думал Марти.

— Ну ты чего, Марти? — продолжал бы спрашивать Тони, увидев, как его друг начал бы плакать. А Марти бы плакал. Он плакал бы похлеще, чем даже сейчас. Когда ты плачешь от горя, ты плачешь против своей воли. От счастья плачут добровольно. С радостью, а потому очень сильно.

Что бы он ему сказал? Марти развернул последний листок перед собой на полу и начал писать.

Дорогой Тони,

Ты знаешь, и я знаю, что бога нет. И тебя теперь тоже нет. Но многие продолжают верить в бога. Может, и мне начать верить, что где-то во Вселенной ты все еще есть?

Я так скучаю по тебе, Тони. Мне так жаль, что тебя больше нет. Мне страшно думать, как тебе было плохо. Я бы все отдал, лишь бы ты был бы жив. Но даже моя жизнь мне больше не принадлежит. У меня не осталось ничего. Я так думал. Но, оказывается, у меня был ты. А теперь и тебя нет.

Помнишь, как мы говорили с тобой о будущем? Так странно, я сейчас подумал, что будущее — это как бог. Ты лишь веришь, что оно есть. Что оно будет. А его, оказывается, никогда и не было. Для нас с тобой.

Если бы ты был бы жив, я бы сказал тебе, какой ты замечательный. Я всегда восхищался тобой. Тем, какой ты был настоящий. Я никогда не видел, чтобы ты мне врал. А может, ты так искусно это делал? Тогда я восхищаюсь этим твоим умением!

Ты не поверишь, Тони, я сейчас на секундочку засмеялся! Даже когда тебя больше нет, ты продолжаешь меня смешить. Ты всегда меня смешил. Спасибо. Помнишь, я сказал как то раз, что чувствую себя будто самым счастливым. Ты не спросил почему, и я тоже не стал рассказывать. Но это все благодаря тебе. Ты наполнил мою жизнь смехом, а смех дал мне счастье.

Ты знаешь, Тони, я тебе не говорил, но я начал писать. Я тебе не говорил, а должен был. Прости меня, Тони. Если бы я тебе все рассказал. Я просто боялся, что не такой талантливый как ты. Теперь я понимаю, как это было глупо. Теперь я понимаю — мы бы не делили место под солнцем. Мы бы оба сияли. А вместе — так еще ярче. Не знаю, зачем я так думаю. Мне от этого так больно, Тони. Все могло бы быть по-другому.

Ты знаешь, Тони, я сейчас подумал. А что, если есть еще одна Земля? Где-то во Вселенной. И мы с тобой там все еще вместе. Мне приятно думать, что там мы сидим сейчас на ступеньках перед школой и болтаем обо всем на свете.

Мне так понравился твой рисунок, Тони. Спасибо. Мне очень жаль, Тони.

Помнишь, ты рассказывал, что Ван Гог рисовал свои картины только для себя. Не думал, что весь мир их увидит. И я тогда думал, как это странно, наверное, рисовать, переносить на полотно свою душу, изображать ее так ярко и красиво и при этом никому не показывать. Сейчас я пишу тебе это письмо, и никто кроме меня его не увидит. Я хочу вложить в слова всего себя, но прости меня, Тони, от меня так мало, что осталось.

У меня не так много бумаги, но будь здесь хоть весь канцелярский отдел из книжного, мне не хватило бы слов, чтобы выразить тебе свою любовь. Наверное, это просто единственное, что я могу еще делать. Помнишь ту историю про героического мужика, который выкопал себя из снега с помощью собственной замершей урины? Ты мне рассказывал когда-то, и вот я снова засмеялся. Я думаю теперь, что это единственное, что он мог делать. А когда тебе больше ничего другого не остается, то ты просто берешь и делаешь это. Вот и я только и могу, что писать тебе это письмо.

Ты самый лучший друг, Тони.

Я читал, что Ричард Фейнман написал письмо своей первой жене, когда она умерла. Он носил его всегда с собой. И там в конце было написано: что он не знает ее нового адреса, поэтому письмо не отправил. И я тоже не знаю твоего нового адреса, Тони, поэтому письмо пока оставлю при себе. Там, где я нахожусь, нет почтовых ящиков.

Твой друг,

Мартини.

P.S. Я забыл сказать, Тони! Мне нравится одна девочка. Ее зовут Венди Смит. Помнишь? Та, что с большими очками. Я думаю, она хорошая. Я даже с ней говорил один раз. Два раза! Это было так смешно, Тони. Хотел бы я тебе рассказать. Ты бы так смеялся. И еще она знает мое имя! Думаю, я ей нравлюсь.

Распрямив бумажный комок, Марти принялся писать дальше.

Милая Дженни,

Моя милая Дженни. Я тебя никогда так не называл, но я всегда думал о тебе именно так. Ты лучик света в нашем доме. Я так рад, что ты моя сестра.

Когда ты родилась, я не помню этого момента. Помню только, что в один прекрасный день я услышал крик, и он был не мой. Когда мне было лет пять, я учил тебя говорить всякие дурацкие слова. Козявка, какашка. Я так смеялся, когда ты подошла к папе и сказала: Я хочу съесть козюлю. Прости меня за это.

Не знаю, почему я вспоминаю сейчас такие глупости. Но знаешь, это не важно — глупости мне вспоминать или нет. Все, что связано с тобой — это все хорошее. Доброе и светлое.

Спасибо тебе, Дженни, что ты была всегда такой со мной доброй. Я бы не стал тем, кем являюсь без тебя. Я бы обозлился. Я бы стал похож на отца.

Не злись на него сильно. И на маму тоже. Я знаю, ты будешь. Но они не виноваты. А папа, я не могу тебе сказать, но… Так странно, я все еще что-то не могу сказать или написать. Просто есть вещи, которые нужно унести с собой в могилу. Что я и сделаю. Жаль, что вы не будете знать, где моя могила. Может, ее и не будет вовсе. Может, он меня сожжет и развеет пепел по полю. Знаешь что, Дженни, а приходи ко мне к океану. Вся вода попадает в океан. Мой пепел просочится в землю вместе с дождем, а потом, через грунт и подземные воды я попаду в океан. А еще лучше, если ты переедешь жить к океану. Я вот всегда мечтал жить возле океана. И мы с тобой будет снова рядом.

Папа. Не злись на папу. У него кое-что произошло в жизни, поэтому он стал таким злым. Он тоже чья-то жертва. Просто иногда не получается вернуть зло на место. Приходится его передавать дальше. А если не передавать, то придется нести самому. А это очень тяжело, я думаю. Внутри папа все еще наш папа. Я рад, что он никогда не наказывал тебя. Значит, он правда хороший.

Я много понял за последние недели. Хотел бы я не знать этого.

Дженни! Моя маленькая сестра! Я так хочу, чтобы ты не страдала обо мне. Я так хочу этого, но знаю, ты будешь. Как мне тебе помочь? Что мне сделать? Хотел бы я явиться тебе во сне и сказать все это. Я слышал, людям становится легче, когда к ним во сне приходят их умершие близкие. Но мне не верится, что я могу на это повлиять. Сон — это просто работа твоего мозга. Но, может, у тебя получится увидеть меня во сне? Я буду на это надеяться.

Ты, наверное, уже знаешь про Тони. Не знаю, что ты пережила от этих новостей. Пожалуйста, Дженни, береги себя. Как бы я хотел все тебе рассказать. Даже не для собственно спасения. Я бы так хотел защитить тебя. Это так тяжело, Дженни, сидеть тут, быть беспомощным. Я готов был, я уже смирился. Но Тони. Тони мертв, а я еще жив. Как такое возможно? А ведь я всем вам завидовал совсем недавно. И Тони тоже. Я думал, как мне не повезло. Какой я несчастный. Мне так стыдно, Дженни.

Пожалуйста, помоги миссис Гленн. Не знаю как. Но я знаю, Тони бы тоже хотел, чтобы она не страдала. Но она будет. Это точно. Все это странно, Дженни. Все всё знаю, но сделать правильно все равно не могут. Я про то, что все знаю, что любимые не хотели бы, чтобы их любимые страдали. Но от этого они страдают даже сильнее.

Я много думаю тут, в подвале. У меня много времени. И это единственно, чего здесь так много. Я много думаю о любви. Это очень сложная штука. Я ее еще не разгадал. Но я знаю, это самое главное в жизни. Надеюсь, ты тоже это поймешь.

Я всех вас очень сильно люблю. Может, поэтому я еще не умер от горя. Найди, пожалуйста, Дженни, пожалуйста, найди того, кого ты будешь любить. Без этого нельзя жить. И чтобы этот человек тоже любил тебя. Я так этого хочу.

Я так хочу, чтобы ты прожила жизнь на всю катушку. Не грусти обо мне. Пожалуйста, Дженни, пойми, что самое большее, что ты можешь сделать для меня сейчас — это жить дальше. Не плачь, пожалуйста, не плачь.

Все будет хорошо, Дженни.

Твой брат,

Марти.

P.S. В детстве я ел козявки. Никто не знает, я прятался.

И еще одно.

Дорогой папа,

Писать тебе мне сложнее всего. Я знаю, ты это никогда не прочитаешь, поэтому я напишу даже то, что может тебя огорчить.

Я злился на тебя больше всех в первое время. Ведь ты виноват. Зачем ты был со мной таким злым? Ведь я тебя так любил. Ты знаешь, я любил тебя больше всего на свете. Помнишь, как я говорил тебе на у́шко перед сном, что люблю тебя больше мамы?

А ты так меня бил. Ты же видел, как мне больно. И как я потом плачу. Неужели тебе никогда не было меня жалко? Я не понимаю.

Я пытался понять. Ты знаешь, папа, я уже говорил Дженни в ее письме, я много думал. И теперь я знаю разницу между причиной и оправданием. Да, у тебя была причина так себя вести. Может, ты считал, что достаточно натерпелся и теперь имеешь право тоже быть злым. Но это тебя не оправдывает. Тебе следовало бы остановиться и подумать над тем, что ты делаешь. И ты бы понял, что неправ.

Я знаю, что у тебя с отцом были плохие отношения. Я не буду этого писать хоть все равно знаю, ты это не прочитаешь, никто не прочитает, но я ЗНАЮ то, что было между тобой и твоим отцом. Поэтому ты оттолкнул меня от себя? Ты боялся, что наша любовь может стать похожей на ту, что была между вами?

Ну вот, теперь когда мы оба перевернули карты, стоит перестать так делать. Я люблю тебя, папа. И я знаю, ты любишь меня.

Спасибо, что подарил мне те года в детстве. До того как начал пить. Я вспоминаю их с теплотой, и здесь в подвале мне становится от них светло. Спасибо, что рассказывал мне о мире. Что научил читать. Что приносил мне книги. Я бы не стал тем, кем являюсь, без тебя.

Не ругай себя и не вини. Если ты хочешь сделать что-то для меня, то просто перестань пить. Я знаю, от горя ты захлебнешься в водке, но это не то, чего я хочу. Так ты сделаешь только хуже. И вот тогда я начну на тебя злиться.

Но, папа, я должен спросить. Надеюсь, ты этого никогда не прочитаешь. Почему ты меня не спас? Неужели никак нельзя было меня найти? У нас ведь маленький город. Я не понимаю, почему. Я так надеялся. Надеюсь, ты не прочитаешь это. Я не хочу тебя расстраивать.

Берегите Дженни. Пусть все то хорошее, которое вы хотели бы для меня, перейдет ей. Я боюсь, что вы забудете о ней, пока будете меня оплакивать. Я этого совсем не хочу. Совсем. Так вы обидите и меня тоже.

Береги маму. Она тот человек, который похоронит тебя. Или тот, которого похоронишь ты. Я хочу сказать, что вы вместе до гроба, поэтому заботьтесь друг о друге как следует. Мне грустно, что я не спрашивал вас никогда, как вы познакомились. Как жили до нас с Дженни. Простите меня за это. До лет семи я об этом не думал, а потом ты начал меня бить, и мне перехотелось спрашивать.

Ну вот. Я опять тебя расстроил. Выглядит, будто я хочу тебя застыдить. На самом деле нет. Я просто пишу все, о чем думаю. Надеюсь, ты это не прочитаешь.

Я думаю, ты в этой жизни достоин большего. Мне стыдно, что все, чего я хотел в последнее время на свободе — это побыстрее от вас уехать. Хотел вас с мамой бросить, чтобы вы потом обо мне скучали. Мне стыдно. Я был эгоистом. Как бы я хотел поговорить с тобой хоть разочек, папа. Мне кажется, теперь я знаю слова, которые все бы исправили.

Я люблю тебя, папа.

Твой сын,

Марти

И еще.

Дорогая мама,

Пока я писал письмо папе, я точно понял, что пишу для себя, а не для вас. Поэтому я сначала на тебя поругаюсь. Как ты могла, мама? Ты же знала, как я его любил. Но зачем ты рассказал мне о его смерти так больно? Мне было так больно. Мне было так плохо, мама, а ты сделала только хуже. Ты знаешь, мама, а ведь все это в итоге меня сюда и привело. В мою тюрьму. Долго расписывать, поэтому просто скажу — если бы ты сберегла Пича, я бы никуда не пропал. Надеюсь, ты это не прочтешь.

Я уже писал Дженни, что любовь очень сложная вещь. И я не знаю, люблю ли я тебя по-настоящему. Иногда я чувствую, что моя любовь к тебе — это просто жалость. Мне очень жаль, что тебе с папой придется жить до конца своих дней. Что ты всегда такая уставшая и замученная. Я помню, что в моем детстве ты была стройной и красивой. И мне жаль, что тебе пришлось все это потерять. И когда я спрашиваю себя, люблю ли я тебя, мне сначала становится тебя жалко, а потом мне кажется, что люблю.

Я знаю, что бывают мамы просто ужасные. И когда я о них думаю, мне кажется, я тебя люблю. Но любовь ли это? Еще я не уверен, что чувствовал любовь от тебя. Может, поэтому я не могу сказать точно, что люблю тебя. Но сейчас мне хочется тебя любить. Можно ли заставить себя любить? Я попробую.

Я вспомнил! Помнишь, ты купила мне лампу на стол. В виде летающей тарелки. Не знаю, где ты нашла такую, но я ее всегда обожал. Она была как раз такой, которую я хотел. Там даже зеленые человечки сидели в корабле. И светящийся антигравитационный луч! Я помню, первую неделю ложился спать пораньше, чтобы поскорее включить лампу и смотреть на нее. Так она мне нравилась.

Спасибо, что давала мне деньги на подарки Тони на дни рождения. Спасибо, что старалась покупать мне одежду моих любимых цветов. Спасибо, что покупала мои любимые хлопья, а не те, что подешевле.

Помнишь, мама, ты однажды готовила суп и забыла положить вначале говяжьи кости. Все остальное положила, даже черный горошек и соль. Даже лук и сельдерей. А мясо забыла. И суп получился невкусным. Я думаю, со мной у тебя получилось так же. Ты так старалась давать мне такие мелочи, а про главное забыла.

Спасибо, что гордилась мной, когда меня хвалили. Я это видел, мне было приятно. Спасибо, что ты сама меня никогда не била и не наказывала.

Помнишь, как ты гладила мои волосы, когда я сидел на полу, а ты на диване, и мы все вместе смотрели телевизор. Мы еще выключали большой свет и оставляли только напольную лампу. Получалось так сказочно, словно Рождество. Ты копошилась в моих волосах, и я точно знал, что ты меня любишь.

А когда я был совсем маленький, ты укутывала меня в пушистое полотенце и, обнимая, относила в мою комнату. Я тоже пытался тебя обнять, но полотенце никогда не давало мне этого сделать. Я помню, как твои волосы щекотали мне лицо. Я смеялся, я это хорошо запомнил. И мне было так хорошо, так безопасно. Я бы очень хотел вернуться сейчас в то время. Если бы я знал, что оно было самым счастливым, я бы никогда не захотел взрослеть.

Думаю, мама, ты тоже старалась меня любить и показывать свою любовь. Может, просто это был твой предел? Тогда спасибо тебе, что ты так старалась.

Я тебя очень люблю, мама.

Твой сын,

Марти.

Сжимая листки в ладони, Марти уснул. А когда проснулся, их с ним рядом уже не было.

Глава 42

Рори не был из тех, кто с горечью вздыхает при мысли о понедельнике. Он любил свою работу. Конечно, не так, как любят мечту или родителей. Скорее как муж любит жену после десяти лет счастливого брака. Да, когда-то давно он сделал правильный выбор, женившись на должности менеджера по персоналу. Стал охотником за головами. И Рори было сложно представить профессию, подходящую ему больше. Уж он-то умел оценивать людей.

Но в этот понедельник Рори, как только проснулся, глубоко вздохнул. Когда засыпаешь с тяжелым чувством, оно никуда не пропадает. Лишь тоже уходит в спячку. И просыпается затем вместе с тобой, падая с потолка, как только ты откроешь глаза.

«Я убийца», — снова промелькнуло у него в голове.

Когда-то он имел неосторожность испачкаться, и после ему оставалось лишь выбрать — всеми силами пытаться стереть эту грязь со штанов, или плюнуть на все и вовсю поплескаться в луже. И Рори вошел в эту слякоть по колено. Вошел сам, специально. Но потом его толкнули, и он упал в лужу уже полностью, измазав руки и лицо. И теперь все, что ему хотелось — это либо очиститься, чтобы не чувствовать стягивающей корки грязи, которая засыхала у него на коже. Либо оглядеться вокруг и увидеть, что весь остальной мир также погряз в этой слякоти, как и он.

И Рори было тяжело смириться, что он — часть этого мира, который так презирал. Ты всегда в проигрыше, если тебе не нравятся правила игры. Либо ты играешь по этим правилам и ненавидишь себя, либо ты просто проигрываешь. Это всегда тяжело — балансировать.

Это странно, думал Рори. Быть хорошим. Что это значит? Научиться довольствоваться тем, что имеешь? Смириться с тем, что у тебя есть? Со своей горбушкой черствого хлеба, в то время как остальным Господь подает и торты, и пироги. Зависть намного честнее смирения. Смирение — это чистое притворство. И он, Рори, уже давно решил, что смирение — это не для него.

Но почему же мне все еще так плохо?

Если был бы способ сделать всех равными, не отнимая, а подавая, вот была бы жизнь! Но Рори знал, слишком хорошо знал — так нельзя. Весь мир так устроен, что забирать гораздо легче. Разбить вазу не стоит и секунды, а вот склеить обратно… И если где-то куст обрезать слишком сильно, то лучший способ его выровнять — это подрезать еще.

Но почему же мне все еще так тяжело?

Еще и эти письма, которые он забрал у Марти вчера. Рори пытался не плакать, читая их, но слезы пробились сквозь блокаду из притворной ненависти. С каждой новой строчкой образ мальчика в его голове искажался все сильнее. И все меньше походил на брата. Наконец, он полностью сложился, превратившись в чужого, совсем незнакомого ему Марти Келли. Мальчика, окруженного своей собственной семьей и друзьями. Мальчика, не имеющего ничего общего с Рори.

Мне кажется, я ошибался.

Весь день Рори ходил рассеянным. Он взял на обед не тот суп: сырный вместе томатного. Он спросил кандидата два одинаковых вопроса подряд. А на совещании высказался в пользу того, кто ему понравился меньше.

Он забыл заехать в магазин, как делал это обычно по вечерам, и вспомнил об этом только дома, когда увидел на кухне отца, что-то искавшего в холодильнике.

— Черт! — сказал он. — Я забыл купить твой сыр.

Отец промолчал. Неужто он и вправду расстроился, подумал Рори. Он начал готовиться к этому какое-то время назад. К отцовской старости. Хуже, чем потерять ноги или руки — это потерять голову. Старуха деменция, старик Альцгеймер. Все эти шутки перестают быть шутками, когда не ты, а кто-то из твоих родных приближается к тому, чтобы тоже так называться — старик или старуха.

— Рори, — начал отец и посмотрел на сына так, как Рори никогда не нравилось.

«Я знаю, ты что-то натворил. Но я не сержусь на тебя», — читалось в нем.

— Все нормально, пап? — спросил Рори. — Давай я чай сделаю?

Отец кивнул. Он сел за стол и сложил пальцы в замок.

— Меня беспокоит все то, что происходит в последнее время, — продолжал отец.

— Я знаю, пап, — перебил его Рори. — Ты не волнуйся. Сейчас есть множество терапий. Я много читал об этом. Если вовремя начать лечение, то можно выиграть время.

— Рори. Я не об этом. Я не про себя. Я про то, что происходит в городе, — отец надавил взглядом на Рори. — И с тобой.

Рори замер. Он уже открыл банку с черным чаем и держал наготове ложку.

— Что? — спросил Рори. Он попытался улыбнуться, но вышло это в буквальном смысле натянуто.

Нужно было продолжать вести себя нормально, и Рори начал засыпа́ть рассыпчатые сухие листья в чайник. Ложка за ложкой.

— Этот мальчик. Которого нашли мертвым. Я его видел в нашем клубе.

— Я его не помню, — сказал Рори.

Он был повернут к отцу спиной, но все равно пытался сохранить на лице выражение полного спокойствия. Спокойствия большего, чем когда он на самом деле был спокоен.

— Он был в книжном, пока шел клуб. Я видел его, он прятался за книжными полками.

— Интересно, — Рори не стал говорить банального: — Это просто совпадение.

— И тот другой мальчик, — продолжал отец. Вместе они — Рори про себя, а отец вслух — сказали: — Марти.

— Это странно, — проговорил отец, но не так, как говорят это слово, когда хотят создать атмосферу загадочности и тайны. Подозрение, вот что читалось в его голосе, — Рори?

— А? — Рори обернулся.

— Чай!

— Ой, — в чайник к этому моменту перекочевало половина пачки.

Рори снова повернулся к отцу, чтобы виновато улыбнуться. Но тот с обеспокоенным выражением лица подошел к Рори. Он положил ладонь ему на плечо.

— Сынок, — сказал отец так, словно собирался заплакать. — Нам нужно поговорить.

Рори отложил ложку и чай в сторону. Он молчал.

— Сынок, — продолжал отец. — Я знаю.

— Что ты знаешь? — спросил Рори.

— Я хочу, чтобы ты знал. Я все равно люблю тебя.

Казалось, они снова сидят на его десятом дне рождении в гостиной на полу и перебирают подарки. Казалось, Марти где-то в своей комнате и скоро выскочит им навстречу. А мама на кухне сейчас загремит вилками и тарелками.

«Все равно… Все равно…» — повторял Рори в голове.

Странное чувство — когда знаешь, что есть плохая новость, но все еще остается вопрос — а насколько? И ничто не станет сюрпризом.

— Я тоже тебя люблю, пап. Но я не понимаю, о чем ты.

— В прошлую пятницу в книжном ко мне подошла девочка. Ты тогда уже ушел. Она показала мне рассказ.

Рори резко обернулся.

— Какой? — он снова сделал попытку улыбнуться, хоть и понимал — все уже предрешено.

— Твой, Рори. Твой рассказ, — отцовские глаза смотрели на него с болью. — Она сказала, что хочет найти автора. Я ее сразу узнал. Это была сестра мальчика. Та, что клеила листовки.

Рори усмехнулся.

— Ничего не понимаю. К чему ты клонишь?

— Рори, сынок, — отец положил ему на плечи обе руки. — Я все знаю.

— Что?

— Я знаю. Марти… — отец заплакал. — Ты его убил.

— Ты чего, пап? — Рори засмеялся. — Кого его? Мальчика?

— Может, и его тоже. Но я сейчас говорю про другого Марти. Про нашего Марти.

— Пап! — закричал Рори, сквозь смех. — Что с тобой? Ты видишь, что с тобой происходит? Я знал, давно пора было отвести тебя к врачу.

— Не нужно, Рори! — отец не давал ему сдвинуться с места. — Не нужно!

— Послушай, что ты несешь! Я? Убил Марти?

— Рори! Рори! Рори! — пытался перекричать его отец. — Хватит бегать! Все, хватит!

Он тряхнул его за плечи со всей силы.

— Пап?

— Помнишь, я тогда побежал к Марти. К его телу. А вы с мамой пошли к машине.

— Пап.

— Не перебивай, Рори. Прошу, послушай. Мне сложно говорить. Я нашел его. Нашел Марти. Он был весь в крови. Грязный. Поломанный. Я светил фонарем, было темно, но я светил фонарем. Он был таким ярким, Рори. Я все увидел. Помнишь, на нем был свитер. Белый с оленями. Он так ярко светил, Рори. Я все видел. Отпечаток. На животе. И на спине. Рори! Я все это видел! Он так ярко светил!

Рори молчал, уставившись на отца с круглыми от ужаса глазами. Позади его подпирал стол и отступать было некуда.

Отступать было некуда.

— Почему ты молчал? — спросил он тихо.

Отец поднял на него взгляд.

— Потому что ты мой сын, Рори, — он убрал руки с плеч и вытер рукавом рубашки свои слезы. — Я думал, может, ты нечаянно. Может, это получилось случайно. Я боялся об этом думать. Главное было то, что Марти погиб. И то, что у меня оставался только ты. Я так испугался, Рори. Я стер твои следы, замазал их грязью, где не смог убрать. Я так боялся, что мама и остальные подумают на тебя. Я боялся, что потеряю и тебя тоже.

— Папа.

— А когда умерла мама… Я был как в аду. Я так злился на тебя. Но ты остался у меня один. Никого больше. Все эти годы я думал, зачем ты это сделал. Зачем, Рори? Один раз я хотел спросить, но испугался, что ты скажешь. Скажешь, что ты это специально. А потом ты взял фамилию Марти. Тот псевдоним. И я так радовался. Ты не представляешь как сильно. Я был прав, я был прав, говорил я себе. Я думал, ты тоже страдаешь. Что ты тоже по нему скорбишь. А потом пропал мальчик. Тоже Марти. Тоже красивый и талантливый. Я тогда отогнал эту мысль. Но мне было очень тяжело, Рори. Очень тяжело.

— Папа.

— Я сказал себе, не смей так думать, Дэвид! Я закрыл глаза на все эти совпадения. Но ты начал куда-то ездить. Я не знаю, Рори. Я не знал, что происходит. Я просто боялся узнать! А когда пришла девочка. Когда нашли этого мальчика. Потом ко мне приходили офицеры. В субботу. Они тоже спрашивали про рассказ. Я его подменил! Рори, я его подменил! Я так испугался, что тебя заберут. Но теперь, Рори! Что нам делать?

Что же делать?

«Он все знал», — думал Рори, и это было главным. Отец знал даже больше, чем было достаточно, чтобы возненавидеть его, Рори, но все же продолжал смотреть сыну в глаза, продолжал держать его за руку и продолжал любить.

— Пап, — Рори приобнял отца за плечи и подтолкнул к дивану в гостиной. — Пойдем.

Когда они оба сели, он все еще держал его за плечо.

— Что нам делать, Рори? Они посадят тебя в тюрьму!

— Пап, — начал Рори и не смог выдавить ничего больше. Нижняя челюсть опускалась, отворяя рот, и так же бесцельно поднималась обратно. И лишь глаза, щедрые и обреченные, одарили его слезами.

— Рори, — отец положил ладонь ему на голову. Зарылся пальцами в жесткие волосы.

— Пап.

Так они и сидели — крепко обнявшись, плача и зовя друг друга. И катастрофа, ураган и цунами вдруг обернулись для Рори не ужасом, не самым страшным на свете сном, а решение и выходом. Дверью, за которой его ждал конец этого долгого пути. Кровать уже застелена, подушки взбиты, оставалось только лечь и наконец отдохнуть.

— Прости меня, пап. Прости, прости, прости! Я все разрушил. Я всех погубил. Я не знаю зачем. Зачем?

— Рори.

— Это все было так быстро. Я просто делал и… Прости меня, пап.

Рори съежился, прижав скрюченные кисти к груди, и уткнулся лицом в отцовское плечо.

— Я понимаю. Я все понимаю. Для тебя это открытие. Начало. А я уже прошел весь этот путь. Ты, наверное, сейчас гадаешь, почему я простил тебя? Все очень просто, Рори. Это единственное правильное решение. 17 лет мне потребовалось, чтобы это понять. Я не хочу наказывать тебя. Не хочу заставлять тебя страдать. Такого рода справедливости мне не нужно. Где мы сейчас, Рори? В какой точке? От нее давай и двигаться. Вперед! Может, мы можем сделать что-то еще?

— Мальчик Келли. Он все еще жив, пап.

— Рори. Я. Я могу взять вину на себя. Но если мальчик еще жив. Боюсь, что…

Он замолчал.

— Нет. Я тебе не позволю.

— Рори, ты сядешь в тюрьму! — прокричал отец и обхватил руками свою голову. Он тяжело задышал, закачался и стал выглядеть таким, каким Рори больше всего боялся его увидеть.

Ему всегда казалось, что это он оберегал отца, а не наоборот. Что жизнь после смерти матери поменяла их ролями. И теперь, узнав о том, что скрывалось в соседней комнате, в отцовском лице, когда он его не видел, в его слезах, Рори понял, что и в этом он далеко ошибался.

— Я всю жизнь хотел, чтобы ты гордился мной. Чтобы ты мной восхищался. И теперь, когда оказалось, что ты все знаешь, я упал на самое дно. Помнишь, тот рассказ? Мартин. Про Джозефа Форта, про амнезию.

Отец покачал головой, все еще держась за нее руками.

— Нет, я не помню. Я многое забыл.

— Вряд ли ты забудешь все это, папа. А другого мне и не нужно.

Рори взял отцовскую руку в свою.

— Ты и так подарил мне слишком много. Все эти прожитые вместе года. Я счастлив, что ты мой отец. Я очень люблю тебя, папа. И спасибо, что любишь меня. Прости.

— Рори.

Они посмотрели друг другу в глаза и увидели то, о чем каждый из них так мечтал. Рори — восхищение, неподдельное и трудно сдерживаемое, а отец — раскаяние. Самое обычное.

— Я не смогу защищать тебя в суде, Рори. Но Джордж Томас сможет. Он отличный адвокат и…

Рори перебил его.

— Только одно. Давай поужинаем сегодня в последний раз. И давай не будем говорить об этом. Только ты и я. Побеседуем о книгах, как ты любишь. Пожалуйста?

— Конечно, сынок.

Через несколько минут объятий они встали с дивана и разошлись. Отец в магазин за вином, а Рори на кухню, готовить ужин. А еще через двадцать, в дверь позвонили.

Глава 43

Рори отложил ложку, испачканную в томатном соусе, на стол, забыв подложить салфетку или какое-нибудь блюдце, и теперь под ней растекалось мутное оранжевое пятно. Но сейчас это волновало в последнюю очередь.

Это не мог быть отец, он вышел из дома только двадцать минут назад. И в гости они тоже никого не ждали. Стук в дверь давно уже перестал пугать Рори. Только вот в последние четыре дня он вновь начал испытывать тревогу. Но незваных гостей Рори никогда не игнорировал. Если уж это и была полиция, то они нашли бы способ до него достучаться. Не в дверь, так в окно. И сейчас Рори, помедлив лишь секунду, двинулся к выходу.

«Только один ужин, мне нужен только один ужин», — думал он.

Не стал выглядывать в окно. Это только привлекает внимание. Сразу повернул ручку и открыть дверь. На пороге стояла женщина. Она смотрела вниз, ему под ноги. Рори подумал, что это должно быть одна из соседок, которую он раньше не видел. Может, она гостит у кого-нибудь неподалеку, а может, недавно переехала и теперь решила познакомиться. На такую мысль его натолкнули домашние тапочки и растрепанные, стянутые, видимо, уже долгое время, розовой резинкой волосы. Из-под фиолетового пальто высовывались штаны — серые, растянутые, и потому, скорее всего, домашние. Конечно, думал Рори, это не лучший вид для знакомства, но другой теории на ум не приходило.

— Чем могу помочь? — спросил он.

Женщина подняла голову и посмотрела на него красными глазами. Их то Рори и испугался по-настоящему. Они были алыми не только вокруг, но и внутри глазных яблок. Проступившие на поверхность сосуды тянулись кровавыми ниточками к зрачкам, спутывались и перекрывались, оставляя белым только небольшое пространство по центру. Когда-то давно Рори уже видел подобную картину. И он знал, чтобы довести глаза до такого состояния, нужно плакать не просто много. На это требуются часы непрерывных страданий. Нельзя давать глазам передохну́ть, если ты хочешь получить себе такой красивый оттенок. И эта женщина именно так и сделала. Она плакала и очень много, а теперь пришла к нему.

— Можно мне зайти? — спросила в ответ женщина.

В голове Рори пытался решить уравнение. Он знал число, что стояло по правую сторону от знака равно, но не мог найти икс. Это была мама Тони. Но почему она здесь и как нашла его?

— Проходите, — сказал он и отошел от двери, пропуская женщину внутрь.

Она вошла, продолжая держать ладони у себя подмышками. Когда она проходила мимо него, Рори заметил, что одна ее рука была спрятана под пальто. Он вспомнил, как иногда в детстве так делал отец, пряча под пиджаком маленькие подарочки для мамы и для них с Марти. Но сейчас, если уж эта женщина что-то и держала в руке, вряд ли это что-то было подарком. Когда она прошла до середины гостиной, он, не отрывая от нее глаз, закрыл за спиной дверь. Рори пытался прикинуть худшие варианты исходов их встречи, но больше чем это, его интересовало, как же она нашла его.

— Кофе, чаю? — спросил Рори.

— Нет, — ответила женщина.

— Зачем Вы пришли? — он старался не подходить к ней близко. Так и остался стоять за спиной в ожидании, когда она повернется.

Но женщина не спешила. Она оглядела гостиную, задержала взгляд на их с отцом фотографиях, висящих на стенах и стоя́щих на полках. Фото Марти и мамы среди них не было. Как и не было тех, где Рори выглядел моложе своих 16, а отец еще не полностью покрылся сединой. Они решили, не сговариваясь, что все то, что происходило в их жизни до той даты, будет храниться только в памяти и в старых альбомах, спрятанных в нижней полке дубового комода в отцовской спальне.

Женщина подошла к одной из рамок, где под стеклом были запечатлены Рори с отцом на фоне зеленых кустов с красными цветами. Она всматривалась в их лица, один раз придвинув голову поближе. Измученность и усталость на ее лице никуда не делись, но к ним добавилось внезапное сомнение.

— Это Вы Рори Честер? — спросила она, повернувшись к Рори.

Секунду Рори мешкал, думая, что ответить. Пару минут назад все было уже решено. Что вся эта сцена меняет теперь? Ничего, решил Рори. И последнее, что ему хотелось — это усложнять ситуацию. Все ответы нашлись пару минут назад, и добавлять в уравнение новых переменных ему не хотелось.

— Да, — ответил он.

Последний ужин с отцом — все, что он просил от оставшейся у него на недолго свободы.

Рори чуть наклонил голову, чтобы видеть лицо женщины, которая снова смотрела на фотографию. Он заметил, как ноздри ее стали раздуваться, а губы поджались.

— Как Вас зовут? — спросил он.

Не размыкая губ, она ухмыльнулась. Из носа с шуршащим шумом вылетел воздух.

— Вы знаете мою фамилию, — она повернулась к нему.

— Простите? — Рори решил разыгрывать непонимание до конца. Чем дольше он будет это делать, тем больше она расскажет.

Женщина поправила под пальто спрятанную руку, и Рори показалось, это дало ей больше уверенности. Он посмотрел на выпирающий в районе груди бугорок и про себя проговорил:

«Еще один вечер. Все, что я прошу — еще один вечер».

— Не прикидывайся! — ее голос больше не звучал как стон умирающей лани. Слова эти она сказала как хищник, как предупреждение. Но тут же из ее глаз полились слезы. Рори удивился, когда увидел их, быстро сбегающих по щекам, в то время как выражение у нее на лице никак не поменялось.

— Мэм, успокойтесь, — он выставил вперед ладони. Начал обходить диван, чтобы хотя бы он отгородил его от уже неприкрытой опасности: — Пожалуйста, расскажите, что у Вас случилось.

Женщина тяжело дышала, у нее округлились глаза, забегали зрачки. Она снова в чем-то сомневалась. Опустив голову, она замотала ею быстро-быстро, будто стряхивая с волос липкий снег.

— Нет, нет, нет… — говорила она тихо. — Это не может быть ошибкой.

«Только один вечер», — думал Рори.

— Мэм, у Вас все хорошо? Сейчас придет мой отец, мы собирались поужинать. Можем мы поговорить в другое время.

Женщина снова ошарашенно осмотрелась. Она выглядела удивленной и испуганной, будто только очнулась от транса и теперь не знала, где точно находится.

— Простите, — сказала она. — Я не знаю… Я думала…

— Ничего, — успокоил ее Рори. Он развернулся к двери и протянул в ее сторону руку: — Я Вас провожу.

— Да, да. Я ошиблась. Дженни ошиблась, — сказала женщина и двинулась в сторону выхода. Она продолжала озираться по сторонам и кивать. Выглядело это, будто она одобряет недавно проделанный ремонт, особенно выбор мебели и цвет стен. Когда она проходила совсем рядом с Рори, ее взгляд замер у него на щеке. Она резко остановилась.

— Что это у Вас? — спросила она, указывая свободной рукой на его лицо.

Рори посмотрел ей в глаза. Поднял руку к месту, куда они уставились, и нащупал царапину. Его собственные глаза тоже расширились, а рот приоткрылся.

— Просто царапина, — попытался Рори, но, как он и предполагал, это уже ни на что не повлияло.

Женщина отпрыгнула от него назад, к дивану, и наконец достала то, что так долго прятала. Большой кухонный нож. Это был филейный нож. Тонкий, с острым концом.

— Значит, это все-таки ты? — процедила она сквозь сжатые зубы. Рори услышал, как они заскрипели.

«Неужели я так и не поужинаю с отцом?» — думал он, смотря на металл. Лезвие не сверкало, не переливалось, но Рори был уверен — оно очень острое.

— Мэм! — сказал он громко и строго, но стараясь не переходить на крик. Но женщина отреагировала на это взмахом ножа.

— Ты убил моего мальчика! — она еще раз полоснула лезвием по воздуху.

Рори начал отходить назад. Быстро обернувшись, он наметил примерный путь, чтобы не споткнуться, и попятился назад. Рука все еще прижималась к царапине.

— Мэм, послушайте меня. Мне очень жаль. Но я хочу все исправить. Честно. Дайте мне шанс, я все объясню, — слова вырывались сами.

— Жаль? Тебе жаль? — женщина выставила нож острием вперед и не двигалась. Она заплакала еще сильнее и по-настоящему рассмеялась: — И как ты собираешь все исправить?

— Мэм. Мэм. Мэм, — повторял Рори. — Я собираюсь сдаться в полицию. Но мне нужен только один вечер. Мой отец. Мы собирались поужинать. Мэм, послушайте. Я завтра же сдамся в полицию. Прошу, один вечер!

На лице женщины смех боролся с отвращением.

— Просишь? Меня? ТЫ УБИЛ ТОНИ! — закричала она. — ТЫ УБИЛ МОЕГО МАЛЬЧИКА!

— Я не хотел, — Рори продолжал шагать назад. — Так получилось. Мне правда очень жаль.

Женщина уняла дрожь в руке, что крепко сжимала рукоять ножа, и начала медленно двигаться по направлению к Рори.

— Да, сейчас ты об этом пожалеешь… — она опустила плечи, запрокинула набок голову. Говорила устало, почти обреченно, кивая в такт своим же словам.

— Марти еще жив! — выпалил Рори, выставив свободную руку вперед. Другая все еще была приклеена к щеке. Рори напрочь забыл про ее существование. Он стал двигаться чуть быстрее, но поднимать высоко ноги от этого было сложно. Рори зашаркал подошвой по гладкому паркету.

— Конечно… — так же безжизненно сказала женщина. — Только мой мальчик умер. Только он.

Женщина приближалась к Рори, хоть он и пытался ускориться.

— Я скажу, где он. И завтра же я сдамся. Я могу сдаться прямо сейчас. Мы можем позвонить в полицию прямо сейчас!

— Нет, — качнула головой женщина. Перебирая пальцами, она сменила положение ножа в руке, и теперь он был направлен лезвием вниз. После этого, немедля ни секунды, она побежала вперед, занеся нож высоко над собой.

Рори вскрикнул. Он сделал два быстрых шага назад, почти не отрывая стоп от пола. И споткнулся. Пятка левой ноги наткнулась на плотный тяжелый ковер, который не поддался ей ни на дюйм. Аналогично ковер поступил и с каблуком на его правом ботинке. Вскрикнув еще раз, Рори упал. К его крику прибавился громкий вопль женщины. Еще до того, как тело Рори рухнуло с гулким звуком на ковер, она подлетела совсем рядом. А когда он уже лежал на спине, только-только сообразив, что произошло, женщина прыгнула ему на бедра, обхватив в прыжке рукоять двумя руками.

— Неееет! — закричал Рори, пытаясь прикрыть лицо. Но его грудь осталась совсем незащищенной. Туда-то и угодил нож, пройдя мимо ребер и с легкостью вонзившись в правое легкое. Рори с хрипом выдохнул, отведя руки в стороны. Он выдохнул еще раз, немного дёрнувшись, когда женщина вынула из него лезвие. Прижимаясь подбородком к шее, Рори посмотрел на место удара. Потом перевел взгляд на лицо женщины. Казалось, никакого разговора до этого у них не было и, казалось, только секунду назад он стоя да помешивал томатный соус. Такими удивленными были его глаза. Рори откинулся затылком на пол, оглядел гостиную. Кашлянул. Из гортани послышалось приглушенное хлюпанье, за ним еще одно. Рори приложил правую ладонь к ране и нащупал липкую влагу.

«Неужели мы так и не поужинаем?» — он представил отца, прогуливающегося между полок в магазине. Тот всегда выбирал вино как можно тщательнее. Неважно, что было на ужин: рыба, мясо, только десерт. Главное — по какому поводу.

Божоле-ново отец предпочитал, когда повода не было вовсе. Начиная с ноября и заканчивая мартом, он частенько брал его на вечер.

— Божоле прибыло! — говорил он обычно, разливая по бокалам полупрозрачный красный напиток.

Отец рассказывал, что напиток этот хранить долго не принято, и Рори всегда казалось, что идеальнее вина́ без повода и не придумаешь. Хотя за это место он позволял побороться также ви́нью-ве́рде. Игристое, оно всегда поднимало настроение. Но его они старались пить по праздникам.

— Шарики на праздники, — шутил отец.

Когда им случалось что-то отметить — закрытое дело отца, над которым тот мучился долгие месяцы, или повышение на работе у Рори — они пили шардоне или семильон. Проведенное в дубовых бочках пару лет, не меньше, это белое вино словно говорило им:

— Мы отлично постарались! Мы все очень хорошо поработали!

А в поминальные дни они пили неразбавленные виски.

«Должно обжигать», — думал Рори, выпивая со дна стакана все, кроме кубиков льда, и отправляя затем в желудок эту холодную жидкость одним громким глотком.

Такого повода, как сегодня, у них не было еще никогда. И Рори, в ту секунду, когда второй удар ножа вонзился ему в плечо, немного выше предыдущей раны, думал с неподдельным интересом, что отец купит на этот раз. Рори застонал. Боль была острой как само лезвие, но ее пик длился недолго. Как только согретый теплой кровью металл покинул его плоть, боль отступила. Не полностью, но достаточно, чтобы не закричать от нее и не думать о ней все время.

Хуже было с дыханием. Его не хватало, хоть воздуха вокруг Рори не стало меньше. Он старался делать маленькие глотки, как аквариумная рыбка, что хватает крошки корма короткими выпадами вперед. Дышать глубже было уже слишком больно.

Женщина, сидящая на нем, плакала на взрыв. Она уже не выглядела по инопланетному странно, как когда он впервые увидел ее слезы. Она разбрызгивалась слюнями, выпуская изо рта громкий рев и всхлипы. Нож все еще был в ее правой руке, и Рори переводил взгляд с него на ее лицо, боясь потерять из внимания их обоих.

«Неужели мы так и не поужинаем с папой?» — все, о чем он мог думать.

Он был как ребенок, для которого жизнь кончалась сегодняшним днем. Ребенком, который не думал о завтрашнем. Все заботы и проблемы растворились в этой мысли о потерянном ужине, и немного в страхе, что его могут уколоть еще раз.

«Папа. Папа. Где же ты, папа?» — проносилось у него в голове.

— Папа… — шепот сорвался с губ.

Женщина посмотрела ему в глаза. Рори подумал — сейчас она улыбнется, сейчас она начнет злорадствовать, а может, и вовсе засмеется, но вместо этого она продолжала рыдать, изображая на лице боль, большую, чем он когда-либо видел. Хотя, может, и видел тогда, после смерти Марти, но воспоминания эти, затуманенные временем, в любом случае меркли с тем, что открывалось его взору сейчас.

— Тони! — звала женщина, обращая к потолку. — Тони!

И Рори заплакал. Он зарыдал, легонько содрогаясь в плечах, хоть это было и больно.

Он пытался вспомнить все то, что наговорил Марти. Те волшебные слова, которые его полностью и бесповоротно оправдывали, но мысли путались и спотыкались. Наконец, Рори что-то подцепил.

Одна жизнь против 50000.

Но магия этой фразы почему-то не работала теперь. Теперь слова эти ничего не значили. Рори глядел, как извивается в агонии мама Тони, и все повторял:

«Одна против 50000. Одна против 50000. Одна против 50000».

Он уже чувствовал, как легкие начали наполняться теплой кровью. То количество воздуха, что он мог хоть как-то потреблять полминуты назад, теперь казалось огромным.

— Он не страдал, — прошептал Рори.

Женщина не расслышала. Тогда он повторил.

— Тони. Он почти не страдал.

И тогда она посмотрела на него. Тогда она прекратила рыдать, показав ему на лице всю ту злость, что ждала своей очереди. Женщина опустила кончик ножа ему на грудь, ровно посередине и, не прекращая глядеть в его широко раскрытые глаза, медленно надавила на рукоять.

Рори открыл рот, но закричать не смог. Лишь застонал, выпуская из легких драгоценный воздух.

— Марти… — пытался сказать Рори.

Когда лезвие полностью скрылось в его грудине, женщина вслед за ножом, тоже опустилась. Ее лицо нависало над лицом Рори: глаза над глазами, губы над губами.

— Марти… он… за городом… недалеко…

Женщина приблизила свое правое ухо к его рту. Губы Рори шевелились еле-еле, с их уголка начала капать кровь. Но он продолжал говорить. И когда она услышала все, что ему нужно было сказать, он, собрав оставшиеся силы, произнес громко:

— Папа… люблю…

Глава 44

Марти пытался вспомнить, не написал ли он в письмах, что лишнего. Особенно для Дженни. Но тогда, царапая карандашом бумагу, в голове он постоянно держал мысль:

«Не упоминай про рассказы, не упоминай про рассказы».

Она появлялась сама, ненавязчиво, но настойчиво, и теперь Марти был рад, что это произошло. Понятное дело — письма забрал Честер, но почему он не разбудил его? Вернее, почему он не пнул его или не ударил, как делал обычно? Тем более Марти перевел кучу листков, превратив одну половину в смятые комки, а вторую — в ненужные Честеру письма.

«Разве что…» — Марти отогнал эту мысль. И все те другие, что могли хоть как-то очеловечить образ Честера. Тем более еды он, как и в прошлый раз, тоже не оставил.

— Чистое зло, — произносил Марти, невольно думая о Честере.

И тут же вспоминал его слова:

— Людям легче верить, что есть просто чистое зло.

Марти и раньше замечал, что некоторые люди обладают умением преподносить мысли так, что те оказываются повернутыми к слушателям только одной стороной. Демонстрируют их, закрывая ладонями гнилые места и придерживая плечом те, что шатаются и разваливаются.

Отсутствие идеальной системы правосудия не дает никому право считать, что ею можно пренебречь напрочь. Что можно убивать, раз убийства все равно происходят. Это не конкурс, где главное победа. В этом деле главное участие. И да, как общество мы еще не достигли того уровня, чтобы сознание каждого человека было светлым и чистым. Марти об этом много читал. Много историй и рассказов, где в центр выдвигалась как раз проблема человеческой природы. Ее борьба, где инстинкты сплетались в кровавой схватке со способностью к самопознанию и с желанием обрести истину. Но если есть люди, есть умы, которые думаю об этом, которые об этом мечтаю — это значит, мы на правильном пути. Нужно стремиться вперед, к свету, а не отступать обратно во тьму, только потому, что сияние недостаточно яркое.

Такова жизнь. Таково положение дел на той ступени развития человечества, где мы находимся. Его сложно оценить, смотря на него как на точку во времени. Нужно отойти чуть подальше, и тогда станет понятно — человечество идет вперед, вверх по лестнице.

«Неужели я их оправдываю?» — подумал Марти.

Лампы погасли. Значит, вторник закончился, и наступила среда. Марти подумал, что до утра он потерпеть еще сможет. Еще каких-то часов шесть-семь, и он поест. Но Честер не пришел наутро. Он не пришел и к вечеру среды.

«Вот оно — наказание», — думал Марти. Ничто не сравнится с изнуряющим как летняя жара голодом. Тем, от которого нельзя убежать и скрыться. Синяки болят, но проходят, а вот голод только усиливается.

Но почему, думал Марти, Честер не сделал и того и другого?

Разве что… Нет!

Оставалось только терпеть и ждать. И время, будто осознав свою ценность для Марти, завредничало и замедлилось. Ах, если бы у него была хотя бы книжка! Хоть какая-нибудь.

«Властелин колец», — подумал Марти.

Он раньше пытался ее прочитать. Ради Тони, ради совместных разговоров. Но осиливал не больше, чем пару десятков страниц.

Тони было не угодно думать о вымышленных мирах, как о тех, что возможны в их реальном. Марти же, наоборот, нравилось представлять, что все написанное его любимыми авторами когда-нибудь, пусть и очень-очень нескоро, но все же произойдет. Нравились истории, где хоть и не рассказано как, но были использованы законы физики. Все это давало ему надежду, что когда-нибудь… Но сейчас Марти был бы рад почитать историю о Фродо. Унестись из реальности напрочь. Забыть про подвал и Честера. Все мечты о когда-нибудь все равно уже умерли.

«Ну сегодня он точно придет. Пятница», — думал Марти, но к утру субботы понял, что ошибся.

Желудок, как когда-то давно, ушел в спячку. Марти, сколько было у него сил, передвинул матрас поближе к двери. Он боялся пропустить момент, когда она откроется. Если она откроется.

Лежа на боку и смотря на линию, разделяющую поверхность двери и почти неотличимую от нее поверхность стены, Марти представлял себя моряком, а может, даже капитаном, который уже долгие месяцы не может найти землю, плывя по океану. Представлял, что он также вглядывается в полоску между синим небом и синей водой, и надеется. Надеется, что спасение придет. Он представил, что, может, он американский солдат во время Второй мировой войны, который выживает на крошечном плоту, и который давно уже ничего не ел. Дождь для него служит питьевой водой. И он, Марти Келли, американский солдат, надеется, что увидит землю, пусть даже это будут япошки. Кто угодно. Пусть они его потом возьмут в плен. Пусть закуют в кандалы. Но если они смогут дать хоть крошку хлеба, он поплывет к ним так быстро, как только можно.

«Приди», — звал Марти. Звал бесшумно, про себя. Звал громко и ругаясь. Ведь наступило воскресенье, а Честера все еще не было.

Думать становилось труднее. Кружилась голова. Тошнило. Сил хватало только на то, чтобы сосредоточить все мысли на одной:

«Откройся. Откройся», — просил Марти дверь.

В очередной раз, перед тем как заснуть, Марти подумал о книге. Той, что, как оказалось, его сюда и привела. Он подумал, что он кот. Он кот, по имени Марти. Он кот, который ждет, когда же эта дверь откроется. Дверь, ведущая в лето.

Откройся. Откройся.

Марти уже не различал полоску на стене, помнил только, где она примерно должна находиться. Стена, темнота, стена, темнота.

А потом дверь открылась. Она медленно распахнулась, и как только это произошло, в подвал хлынул свет. Не то свечение от ламп, что Марти помнил очень хорошо. Это был белый свет, расплывчатый и пушистый, как дымка, как туман. Весь подвал мгновенно стал белым. Марти поднялся. Голова уже не болела. Тело не ныло. Он чувствовал себя прекрасно и даже улыбался. И вес его тела казался легче. Может, за десять дней голода он сильно похудел, но тяжесть в ногах не ощущалась совсем. Марти легкой, но осторожной походкой подошел к проему. За светом не было видно, что же там. Что же так ярко сияет?

Пройдя в проход, Марти наконец увидел. Синее-синее небо. Солнце! Ног коснулась прохладная трава. Деревья пестрили зеленью. Птицы разрывались от пения.

— Дверь в лето! — засмеялся Марти. Он поднял лицо к небу.

Яркий свет пробивался даже через закрытые веки.

«Но почему здесь так холодно», — думал Марти, улыбаясь.

Глава 45

— Мой мальчик! — раздавалось на всю гостиную, — Мой мальчик!

Дороти сидела на диване и глядела перед собой. А внизу, недалеко от ее ног, росло и кралось в разные стороны красное пятно. В крови испачкался не только ковер. Морщинистые, немного синеватые от проступающих вен руки дрожали, периодически прикладываясь к сочащимся ранам.

— Рори! — кричал Дэвид. И плакал.

На щеках у Дороти дорожки уже высохли. Она сделала все, что могла, и ни о чем не жалела. Даже смотря на рыдающего Дэвида. Даже видя в нем себя саму, которой она была десять минут назад.

— Зачем? — спросил Дэвид, тряся перед собой окровавленными руками.

Он не повернул головы к Дороти, но в гостиной кроме них никого не было, и она ответила.

— Он убил моего мальчика.

Дэвид обернулся на ее голос. Резко, будто только заметил ее присутствие.

— Он собирался во всем сознаться, — выдавил он сквозь слезы и всхлипы, как несправедливо обруганный ребенок.

— Это воскресило бы моего мальчика? — спросила его Дороти. Она подняла брови.

Дэвид молчал.

— Вот и ответ, — закончила Дороти.

Она встала, подошла к телефону на кухне. Набрала номер.

— Полиция. Это Дороти Гленн. Только что я убила Рори Честера. Жду вас в его доме. До свидания.

И повесила трубку.

На плите на медленном огне все еще готовился соус. Влага из него порядком выкипела, оставив его подгорать по краям. Дороти посмотрела на бульканье в маленьком ковшике с длинной ручкой и, взяв лопатку, принялась размешивать густую жидкость. Она попробовала ее на кончике ложки, прищурила взгляд.

— Хм… — сказала она, вытянув губы трубочкой.

Под завывания из гостиной, Дороти оглядела многочисленные баночки и коробочки на столешнице вдоль стены. Заглянула в полки. Нашла пару пакетиков со специями. Немного нахмурилась. Она не любила, когда люди хранят приправу в пакетиках. И даже не стала смотреть на надпись. Открыла, понюхала, кивнула. Сыпучее содержимое отправилось в кастрюльку, быстро утопая под натиском пузырьков.

Из гостиной донесся голос Дэвида. Не его плач, а какие-то слова. Дороти оставила ложку в кастрюльке, выключив под ней огонь, и вернулась в гостиную.

— Он что-нибудь сказал? — спросил ее Дэвид, когда она появилась перед ним.

— Что? — переспросила Дороти.

— Рори. Он сказал что-нибудь? Что-нибудь про Марти? Что-нибудь мне? — губы Дэвида не смыкались, рот постоянно был открыт. И пока он говорил, вниз с его концов капала длинными тонкими струйками прозрачная слюна.

— Нет, — ответила Дороти. — Ничего.

— Миссис Гленн, постарайтесь вспомнить, может, он что-то упоминал про Марти? Хоть что-нибудь? — спрашивал ее офицер уже в комнате для допросов.

— Нет, — повторила Дороти.

Офицер Стивенсон сменил наклон головы с левого плеча на правый, и шумно вздохнул.

— Дороти… — начал он вновь, но в ответ, еще не задав вопроса, получил усмешку.

— Вы думаете, что назовете меня по имени, и я так резко разговорюсь?

— Дороти, мистер О’Брайен утверждает, что убитый сказал ему — мальчик еще жив.

— Подождите… — прервала его Дороти. — Убитый? Кого вы называете убитым? Просто мне не до конца понятно.

— Миссис Гленн, — снова назвал ее по фамилии офицер, видимо, решив, что от имени толка нет. — Я имею в виду Рори Честера. А под мальчиком — Марти Келли.

— Спасибо, что прояснили, — она скривила правый уголок рта. — Рори Честер у нас теперь убитый. Рори Честер теперь наша жертва. А Марти — мальчик, который выжил. Скажите, а где здесь роль для Тони? Я не вижу Тони в титрах.

— Миссис Гленн, если у вас есть хоть какая-нибудь информация, которая могла бы помочь нам найти Марти, прошу Вас, сообщите ее нам, пока не стало слишком поздно. По нашим све́дениям, мальчика держат где-то в подвале. Наверняка у него немного еды. Неизвестно также, есть ли у него вода. Обыск дома, двора и других мест, где Рори Честер мог бы его прятать, ничего не дали. Прошло уже три дня со смерти Рори Честера, а это значит как минимум три дня мальчик сидит там один.

Дороти встретилась с ним взглядом на мгновенье. Вздрогнула. Но затем, снова вернувшись к разглядыванию угла позади офицера, ответила:

— Нет. Я ничего не знаю.

Офицер вновь вздохнул.

— Я надеюсь, это правда. Хотя, если это неправда, я был бы рад даже больше. Если мальчик правда все еще жив, я бы отдал многое, чтобы его спасти.

— Многое? Что Вы знаете о потерях, офицер? — спросила его Дороти.

— Мы также нашли в вещах у Рори Честера некоторые письма. Кажется, это писал Марти, — проигнорировал ее мужчина.

Он нагнулся к портфелю, стоя́щему у его ног, и подняв его себе на колени, открыл. Достал оттуда стопку тетрадных листков, исписанных с обеих сторон.

— Мне бы хотелось, чтобы Вы это прочитали.

Он протянул их Дороти. Ее руки, сложенные на груди, не двинулись ни на дюйм. Офицер подержал листки перед ней еще пару секунд, но после сдался и опустил их на стол.

— Это письма Марти для его семьи. И для Тони. Мне бы хотелось, чтобы Вы их почитали. Это копии, поэтому можете забрать их с собой в камеру.

Он приподнял первый листок, затем второй. На третьем офицер увидел то, что искал, и вытащил его из стопки, положив поверх остальных. Но к его сожалению, Дороти не опустила взгляд. Она так и смотрела в угол, но плечи у нее сжались, будто от сквозняка. Как и губы.

— Я не хочу Вас заставлять, миссис Гленн, но прошу, возьмите письма с собой. Может быть, позже Вы все такие захотите их прочитать, — продолжал настаивать офицер.

Дороти оторвалась от угла и, прищурив глаза, впилась ими ему в лицо.

— Знаете такую дилемму, офицер? — спросила она. — Встретились в пустыне три путника. Двое, не сговариваясь, решили убить третьего. Ночью один из них отравил его воду, а другой, не зная о том, проколол бурдюк с водой так, что вода вскорости вытекла и бедняга погиб от жажды. Кто по вашему убийца?

— Можно спросить? — ответил офицер. — А кто здесь Вы?

Дороти улыбнулась.

— Знаете, что меня больше всего интересует в этой загадке? Почему никто не спрашивает, что такого этот третий сделал тем двум другим.

— Возможно, что ничего. Просто есть люди, которым почему-то нужны чужие страдания. Скажите мне, Дороти, если бы у вас был бы ключ, настоящий ключ от двери, за которым сидел бы Марти и ждал помощи, что Вы бы с ним сделали? Честно. Раз уж Вы решили идти до конца по тому пути, что выбрали, давайте говорить об этом честно. Никто не будет Вас пытать или как-то иначе выбивать из Вас информацию. Если Вы не хотите говорить, то это ваше право. Ваше решение останется только на вашей совести, да и только. Вы, как я вижу, тюрьмы не боитесь, поэтому нечего нам тут играть не свои роли. Так что? Что бы Вы сделали?

Дороти забегала глазами по его лицу, а потом начала опускать их вниз, к столу, но завидев краешек листка, быстро вернула взгляд на место.

— Выбросила бы в реку, — ответила она.

Офицер нахмурился, втянул через зубы воздух, будто от резкой боли, и покачал головой.

— Я понимаю, что Вы убиты горем. Я был с Вами в морге, помните? Я видел Вас. И я понимаю, что смерть вашего сына… Это огромный удар. Я понимаю, что в итоге это оказалось связано с Марти, и Вы можете даже винить мальчика в смерти Тони. Одна моя знакомая попала в аварию, когда в нее врезался другой автомобиль. Она умерла. И ее муж не смог простить ее мать, к которой она в тот момент ехала. Я не думаю, что это правильно. Более того, мне кажется это очевидным, что это не правильно. Ваша ситуация абсолютно такая же. Марти никого не убивал. Он сам жертва. И он уже настрадался настолько много, насколько нам и не снилось. Страшно представить, что с ним делал этот Рори Честер все эти два месяца. Вы знаете, Дороти, я не спал все эти три дня, думая, что где-то под землей, в темном подвале сидит этот бедный мальчик и ждет, когда его спасут. Я думаю, он не заслужил такой участи. И ваш сын, Тони, был его лучшим другом. Наверное, Марти был его лучшим другом не просто так. Наверное, Марти очень славный. Наверное, поэтому Тони с ним дружил. Подумайте, Дороти. Но времени у нас остается все меньше.

Она взяла письма с собой. Она положила их под подушку. Но она не решилась их прочесть. Ночью они хрустели от ее движений, и Дороти убрала их под кровать. Чтобы не соблазняться.

Дороти приняла решение. Решение, в результате которого все должно сложиться так, как она хотела бы. Она была маленькой девочкой, куличик которой кто-то безжалостно сломал, раздавил, и теперь она готова была вернуть себе свою справедливость. Ведерко у нее забрали, не было и лопатки, и новый куличик сделать не представлялось возможным. И потом, она очень любила свой старый. Свой первый и последний. Свой неповторимый, самый красивый куличик на свете. Она любила его больше, чем себя, и будь такая возможность, отдала бы последнюю каплю крови, только чтобы снова увидеть его целым и невредимым.

— Мой мальчик. Тони. Мой мальчик. Где же ты, мой мальчик? Я так люблю тебя, мой красивый мальчик, — когда никто не видел, Дороти плакала.

Она шагнула на одну из тропинок, ведущих в будущее. Там, на рекламном экране показывали, что же будет, если она выберет именно этот путь. Фильм ей не нравился, но он манил. Вот она, Дороти, живет себе дальше без Тони. Живет одна, в тюрьме ли, или в своем доме — это было неважно. Она одна — вот что самое главное. Она ест, она спит, она ходит, а перед глазами как голограмма из фантастических фильмов — Тони, лежащий на металлическом столе. Эти жуткие темно-синие губы и кровавые глаза. Эти пятна на шее. Сквозь эту картинку она продолжает смотреть на мир, видя сначала ее, полупрозрачную, а потом уже все остальное. И так изо дня в день, до конца ее жизни.

Вторая часть фильма — про семью Келли. Их папаша, мамаша и малышка Дженни. Их целых трое. Но все они страдают. Кто-то больше, кто-то меньше, но лица на экране у них грустные и заплаканные. Они больше не увидят Марти. Они даже не будут знать, куда им прийти, чтобы возложить цветы. Все, что будет им известно — Марти умер где-то в одиночестве. Он умирал долго и в страшных муках. И хоть горе они разделят на троих, каждому достанется почти такой же кусок, что и ей, Дороти. И в конце фильма экран окажется разделенным напополам, где слева будет ее грустное лицо, а справа грустные лица семейства Келли. Вполне себе справедливо.

Другой экран поначалу показывал тот же фильм. Тоже Дороти, тоже одна. Но когда сюжет переходил к семейству Келли, все сильно отличалось от предыдущего. Там Дороти рассказывает, где же Марти находится, и его благополучно спасают. Все плачут, но уже от счастья. Марти выздоравливает и возвращается домой. Он живет дальше, возможно, даже сильно грустит по Тони. Несколько минут на экране — его печальная мордашка. Но проходят дни, жизнь продолжается, и на лице у Марти все чаще видна улыбка. Наконец, она перестает исчезать вовсе. Марти взрослеет, становится настоящим мужчиной. Красивым мужчиной. Он обретает свою семью, у него рождаются дети. У них рождаются свои дети и так далее до скончания веков. То, о чем она, Дороти, так мечтала. Все это будет у Марти, но не у Тони. Тони к этому моменту уже давно разложится, оставив в гробу лишь отдельные друг от друга кости. Кости 14-летнего мальчика, которому не суждено было вырасти. В конце фильма их тоже покажут. На половине экрана, тогда как на второй она увидит семейство Келли. Многочисленное и очень счастливое.

И раз уж она тот человек, который теперь определяет судьбу стольких еще не родившихся людей и свою собственную, если за все ее страдания она вознаграждена правом выбора, то можно уж ей подумать о себе? Можно, она решит сама, не оглядываясь ни на кого? Можно, она выберет тот путь, где ей будет чуточку легче?

В камере было неуютно, и иногда к ней приходили мысли — а каково тогда Марти? Но Дороти их ловко отгоняла. А какого было Тони, спрашивала она себя. В воскресенье офицер, кроме всего прочего, задал вопрос:

— Что бы хотел Тони?

И Господи, как же она ненавидела этот вопрос. Вопрос, что звучит все равно как:

— И не стыдно тебе?

«Что бы хотел Тони? — повторяла она про себя со злостью. — Как они смеют?»

Дороти вернулась в камеру, неся в себе острое желание разорвать листки. Как только позади закрылась дверь, она нагнулась, чтобы вытащить их из-под кровати. Взявшись за середину верхнего края двумя руками, Дороти собиралась развести их в стороны, чтобы разделить на две части, а затем на еще две и так далее, пока не останутся лишь жалкие ошметки. Но глаза неосторожно зацепились за первую строчку.

«Дорогой Тони», — прочитали они быстрее, чем Дороти успела опомниться.

Она опустила руки. Глаза прыгали по словам все дальше и дальше, поглощая их быстро и жадно. И Дороти не смогла этому воспротивиться, как жаждущий воды человек, не может напиться с одного глотка.

«Твой друг, Мартини» она читала уже сквозь слезы. Остальные письма поглотились также быстро, и Дороти рыдала уже в голос. Она развернулась и побежала обратно к развилке. Пусть, пусть будет тот второй фильм. Пусть он случится. Пусть!

— Откройте! — стучалась Дороти. — Мне нужно поговорить с офицером.

КОНЕЦ

_____________________________________

Спасибо за чтение!

_____________________________________

Это моя первая книга. Она никому неизвестна. Если есть возможность, расскажите о ней друзьям и знакомым. Ссылкой или просто словами. Буду рада и комментариям на странице книги. Очень рада. Их там совсем мало, к сожалению, несмотря на то, что книгу уже прочитало более 30 человек. Комментарии и отзывы помогают новым читателям заинтересоваться книгой.

_____________________________________

Да, на Автор.Тудей есть проблема, что нужен рейтинг читателя для возможности оставлять отзыв. Но моя книга опубликована еще и на Литресе: https://www.litres.ru/book/arina-nostaeva/spravedlivosti-radi-68912499/, где отзыв можно оставить всегда. Покупать для этого книгу не нужно, насколько я знаю.

Да, странно, что здесь она бесплатна, а там за деньги, но я с ней пыталась участвовать в одном конкурсе, где нужно было опубликовать книгу на Литресе за минимальную плату по условиям.

_____________________________________

Книга о детстве Бена Келли (отца Марти): https://author.today/work/254146

_____________________________________

Группа в ВК: https://vk.com/club217816396

_____________________________________

СПАСИБО!