Спорщик

Глава 1

Своей позиции у меня в суде нет. Я очень стараюсь, чтобы ее там и не было. В этом секрет моих выигранных дел. Проигранные научили не подставлять свое горло. Иначе мне принесут еще и счет за укус.

Коридор арбитражного суда пах, как обычно: кофе из автомата, дорогими духами и, конечно, деньгами. Последнее порой ощущалось не носом, но на этот раз всё говорило, что клиент будет в плюсе. До заседания еще четверть часа.

Я сидел на стуле у дверей зала, самоуверенно оставив материалы дела в портфеле. Все четыре тома и так знал наизусть, а в руках было нечто более ценное – трактат древнего логика. Он еще полторы тысячи лет назад объяснял, как выиграть спор, не утверждая ничего вообще. Не «Арбитражный процессуальный кодекс», а потрепанная пальцами и временем книга стала моим оружием и талисманом.

Клиент – Ветров Прохор Семенович стоял у окна и нервно сморкался. Санаторий, который он как-то отжал в девяностые, остался без красивого вида на реку.

Хотя какая река… Скорее, ручей, который по картам еще носит гордое имя Пензятка. С тех пор она пересохла и обмелела, а сотню метров русла закатали в трубу. Торговый центр прямо на ней.

Наш Прохор Семенович был, естественно, против, но остановить стройку не смог.

– Вы хорошо подготовились? – промямлил он наконец. – У вас есть что сказать?

– Есть что спросить, – небрежно кивнул я. – Дело в шляпе, не беспокойтесь.

– У нас ведь соловьи там, Артем Сергеич... Тишина, а тут стройка…

– Соловьев в смету не включишь, дорогой Прохор Семенович. И тишину.

Как правило, такие слова лишь усиливают беспокойство клиента, но тем сильнее будет его облегчение. Это иногда увеличивает мои гонорары.

– Ну, наша позиция-то какова? – не отставал он.

– Нам она не нужна, – улыбнулся я снисходительно. – Любую позицию можно разбить и оспорить, поэтому не стоит давать оппоненту подарки.

Команда ответчика появилась за пять минут до начала, показывая, что ценят время. Двое юристов: дорогие костюмы, туфли, портфели. И гордость на лицах, раз выиграли первое дело. Младший опасливо на меня покосился, старший кивнул. Он вежлив и уверен в себе.

За ними появился и Гарин. Причем так, словно вошел сюда первым. Тяжелый взгляд, короткая стрижка. Под ней – не законы, а скорее понятия. К счастью, мы не на стрелке и пока не в тюрьме.

Юристы расступились перед ним, как вода перед баржей. Не посмотрел на меня – в иерархии Гарина я мелок и жалок. Но чем больше ты, тем падать больнее – это в суде видел не раз.

Первую инстанцию Ветров проиграл честно и глупо. Его прежний представитель, юрист по трудовым спорам, три заседания спорил с экспертом охраны ресурсов. Ответчик поставил перед судебной экспертизой вопрос: как здание влияет на экологию реки и безопасность людей. Лягушки за это были бы благодарны.

Дверь открылась, и секретарь, не отрывая глаз от журнала, назвала номер дела. Ветров пригладил редкие волосы, сунул платок в карман и посмотрел на меня, как смотрят на хирурга перед наркозом – без любви, но с надеждой.

– Пойдемте, – сказал я, показав на дверь томиком. – Узнаем, как здоровье реки.

«Спорящий не утверждает истину, он лишь указывает на тень противника» – напомнил себе перед тем, как войти. Цитаты трактата помогали собраться.

Этот зал для меня пока был счастливым – я в нем еще не проигрывал. Стол коллегии, два для обеих сторон и еще один, где сидел секретарь.

Председательствующую судью я уже знал. Усталое лицо, седая прядь в волосах, дорогие очки. Перед ней тома дела, но взгляд сверлит меня, а не бумаги.

Уже хорошо.

Судья смотрит в них, когда всё решила. На юриста – когда думает, что он испортит ей утро.

– Апелляционная жалоба Ветрова Прохора Семеновича на решение Арбитражного суда… – начала скучным голосом.

Она перечисляла обстоятельства дела. Юристы Гарина опирались на экспертизу, стоившую им уйму денег. Их взыщут с истца, если суд подтвердит выводы первой инстанции. Неудивительно, что Прохор Семенович хмур и бледен.

Толстая папка в синей обложке лежала у старшего на столе и уже выглядела изрядно потрепанной. Наверное, еще никто не исследовал Пензятку настолько дотошно: стоки, утечки, шум, вибрация и всё остальное.

К досаде истца, речушка выглядела теперь безопасней, чем прежде. Права русалок и водяных не нарушены. Им в трубе даже спокойней. Воды там по пояс, с мостков люди не валятся.

– …суд первой инстанции исходил из того, что заявителем не доказано негативное воздействие спорного объекта на водный объект и безопасность граждан, – продолжала бубнить судья. – В связи с чем в удовлетворении требования о сносе отказано.

Прохор Семенович шумно втянул носом воздух и посмотрел на меня в ожидании чуда.

Старший юрист наклонился к Гарину и что-то сказал. Тот не ответил. Для человека, набравшего под проект уйму кредитов, такое напряжение легко объяснимо.

Я тоже любил заранее знать результат, но не платил за это экспертам. В каждом деле есть несущий элемент, который тщательно прячут за актами. Достаточно толкнуть только его, чтобы рухнуло всё остальное. У ответчика он лежал на столе в синей папке.

Судья перелистнула бумаги.

– Представитель заявителя, доводы поддерживаете?

Я встал.

– Конечно, поддерживаю.

Старший юрист Гарина держал ручку над блокнотом, как дуэлянт свою шпагу. Мне стало даже неловко: не знает, что схватка будет нечестной. Я заряжаю против него пистолет.

– Мы не оспариваем выводы экспертизы, – добавил веско.

Ручка упала на стол.

Прохор Семенович повернул ко мне голову так, что хрустнула шея.

Судья сняла очки.

– Не оспариваете?

– Нет, Ваша честь. Эксперты добросовестно ответили на поставленный перед ними вопрос.

Младший юрист вопросительно посмотрел на коллегу. Тот на меня.

Гарин повернул голову, точно собака, которая не поняла, что говорят. Он не был глупцом. У подобных людей нюх на засады.

– Тогда поясните, пожалуйста, в чем состоит довод жалобы, – предложила судья. Опыт подсказывал ей, что где-то ловушка.

Я раскрыл свою папку и выдержал паузу, добавив ей драматизма. Трудно отказать себе в небольшом удовольствии.

– Вопрос в том, что именно установила экспертиза. Ответчик спросил: как здание торгового центра влияет на экологию реки и безопасность людей.

– Именно так, – немедленно подтвердил старший юрист.

Приятно, когда противник повторяет слова, которые его похоронят. Особенно когда он об этом не знает.

– Я принимаю этот вопрос целиком. Но примите и то, что из него тогда следует.

В зале стало вдруг тихо. Муха билась в стекло. За окном тревожно гудела машина.

– Ответчик поставил вопрос о влиянии здания на реку, – продолжил я. – Не о том, находится ли здание над рекой. Не о том, есть ли она. Не о том, можно ли строить там вообще.

Старший юрист нахмурился, уловив вектор мысли. Младший ее даже не понял.

– Потому что вопрос о влиянии входил в предмет доказательства, – сказал первый. – Это же очевидно.

– Допустим, – согласился я. – Но спорный объект расположен в пределах водоохранной зоны. Это установлено, так?

Он посмотрел в бумаги.

– В пределах территории, прилегающей к водному объекту.

– Я не прошу кадастровый план, – перебил я. – Только ответ: здание стоит над руслом реки, заключенной в трубу?

На этот раз ответил уже не юрист.

– И что? – не выдержал Гарин. – Стоит безопасно. Это, вообще-то, ручей.

Я повернулся к суду.

– Принимаем. Здание стоит над руслом. Но судебная экспертиза говорит о реке. Это же указано в градостроительном плане. Ответчик этот факт не оспорил. Более того, он сам поставил экспертам этот вопрос.

Судья посмотрела на меня поверх очков.

– Продолжайте.

Я кивнул. Вот теперь главное.

– Итак, то, что это река, нам любезно подтвердил экспертизой ответчик. А для капитального строительства на берегу реки есть строгие ограничения.

Гарин впервые посмотрел на меня, как на угрозу. Неприятный взгляд. Так запоминают лицо человека, чтобы уже не забыть.

– Позвольте, – вмешался старший юрист. – Мы не оспариваем общие положения, но объект был согласован. Разрешение на строительство выдано. Экспертиза установила отсутствие негативного воздействия. Следовательно, требование о сносе является чрезмерным способом защиты.

Он сказал хорошо. В первой инстанции бы такое сработало.

– Принимаю, – вновь согласился я.

Прохор Семенович рядом тихо икнул. Старший юрист развел руками.

– Принимаете? – удивилась судья.

Я подождал. В суде молчание всегда выглядит долгим. Особенно когда напротив тебя люди, у которых тонут в этой паузе деньги.

– Полностью. Если разрешение выдано законно, если объект допустим в охранной зоне, если стройка не нарушает запрета, то снос был бы чрезмерным. Но она нарушает.

Старший юрист открыл синюю папку. Младший лихорадочно листал другую. Его пальцы дрожали. Возможно, открыл для себя, что папка за несколько миллионов рублей не защищает от одной строчки вопроса.

– На схеме… водоток обозначен как технический коллектор! – выпалил он.

– Коллектор, – повторил за ним старший юрист уже с облегчением. – Русло заключено в трубу много лет назад. Фактически это инженерное сооружение, а не водный объект.

Я кивнул. Чтобы защитить экспертизу, ответчик говорит о реке. Чтобы защитить разрешение, нужно, чтобы ее уже не было.

– Очень хорошо. Вы утверждаете, что Пензятка уже не река, потому что в трубе теперь часть ее русла? Есть акт, по которому она ей быть перестала?

– Я утверждаю, что правовой режим участка определялся исходными данными уполномоченных органов.

– Для экспертизы Пензятка у вас река. Для разрешения – коллектор. Я принимаю обе бумаги. Вы сами дали два взаимоисключающих документа. Теперь объясните суду, какой из них ложный. Как один и тот же водоток успел сохранить статус для первого и потерять его для второго.

В моем трактате это называлось «противоречие в основании». Если два утверждения не могут быть истинными одновременно, значит, одно из них ложно. Или оба.

Старший юрист стоял и смотрел в синюю папку, будто надеялся, что в ней откроется люк, куда он провалится, чтобы уйти от вопросов.

– Такого акта в материалах дела нет, – признал он после паузы.

– Прекрасно. Значит, уместно заключение о несоответствии разрешительной документации фактическому объекту.

– Первая инстанция... – забормотал снова старший юрист.

– Проверила, не задохнулись ли от смеха там рыбы, – прервал его я. – И установила: с ними порядок. Нам станет легче жить с этим знанием.

У секретаря дрогнули губы. Судья, наконец, улыбнулась.

– Но требование истца не о защите природы, – продолжил я. – Оно о сносе постройки, возведенной с нарушением закона. Ответчик строит вопреки ему и доказывает, что делает это аккуратно и бережно.

– Ваша честь, – старший повернулся к судье. – Заявитель фактически меняет основание иска в апелляции.

Вот оно. Последний щит.

Я едва не хлопнул в ладоши. Хороший юрист. Почти успел.

– Нет, Ваша честь. Основание прежнее. Ответчик сам принес доказательство, чтобы опровергнуть вред от строительства. Непонятно, почему это превращает запрет в разрешение.

Судья посмотрела на документы. Потом на Гарина.

Он медленно выпрямился. До этого он позволял говорить юристам. Теперь, похоже, решил, что можно продавить своим весом. Люди подобного склада обычно это делают раньше. Вероятно, до этого дело казалось бесспорным.

– Ваша честь, – сказал Гарин. – Этот центр строится третий год. Есть арендаторы. Люди работают. Со всеми согласовано. А нам предлагают снести готовое здание из-за едва журчащей трубы. – Он кивнул в мою сторону. – Ему всё равно. Он бумажками с нами играется, а на остальное насрать.

Неплохой заход. Грубость, эмоции. Но платят мне не за них.

Гарин вновь повернул ко мне голову. Прохор Семенович перестал дышать шумно.

В тишине щелкнула ручка секретаря. Гарин смотрел на меня долго. Потом перевел взгляд на судью.

– Мы представим дополнительные документы.

– Какие именно? – спросила она.

Старший юрист пришел в себя:

– Документы, подтверждающие правовой статус водотока, согласование проектной документации и обстоятельства выдачи разрешения.

– Они у вас есть?

– Мы полагаем, что можем истребовать.

Судья кивнула.

– Коллегия удаляется для разрешения ходатайства.

Все встали.

Судьи ушли в дверь за столом. Секретарь поднялась следом, прихватив журнал и бумаги. Дверь за ней закрылась беззвучно.

Прохор Семенович схватил меня за рукав.

– Артем Сергеич, – прошептал он. – Это… мы выиграли?

– Не проиграли, – сказал я. – Чтобы изменить юридически установленный вид водных ресурсов, нужен пакет документов, который придется собирать очень долго. И не факт, что получится сделать реку ручьем.

Глаза клиента заблестели, словно я только что вернул ему санаторий и молодость.

– Вы нас спасли! – зашептал он. – Шум, люди и большая стоянка санаторий убьют. К нам едут за тишиной. За соловьями!

Он замолчал, когда к нам, не торопясь, подошел Гарин. Взгляд как прицел.

– Хороший фокус, – сдержанно кивнул мне. – Я строю стены, а ты – бумажки. Мои будут стоять, а твоими я подотрусь. – Он перевел взгляд на клиента. – Прохор Семенович, пойдемте поговорим. Наедине.

Это прозвучало не просьбой, и тот втянул голову в плечи, прижимая к груди портфель, словно там хранил свое сердце. Но голос прозвучал неожиданно твердо:

– Разумеется.

Я проводил их взглядом. Стены-то, понятно, куда крепче бумаги, только вот она иногда превращается в исполнительный лист.

И всё же царапнуло. Скорее не страх, а предчувствие. Словно уже что-то летит, а не вижу. Неприятный такой холодок.

Клиента Гарин повел в конец коридора к окну. Его юристы остались со мной, словно боялись, что я пойду следом. Но мне было уже всё равно. Свой гонорар отработал, а за советы не платят. Они стоят друг друга, поэтому не надо совать нос в чужие дела. Возможно, в следующий раз буду уже на другой стороне.

Я сел и спокойно стал читать свой потрепанный томик, отдавая дань древнему мастеру логики. Это стало почти ритуалом. Без него этот процесс был бы совершенно другим.

Через несколько минут Ветров вернулся и подошел ко мне. Чувствовалось, что он взбудоражен и немного растерян. Но не запуган – уже хорошо.

– Нам предлагают… – начал Прохор Семенович.

– Вам, – поправил я.

– Вот.

Он показал мне листок с цифрами, и у меня, видимо, поднялись брови.

– Что? Мало? Много? Что делать, Артем Сергеич? – заглянул мне в глаза.

Я еще раз посмотрел на листок. За эти деньги можно сделать много всего. К примеру, уехать из этой дыры, снять офис в столице, чтобы сидеть там с участливым и серьезным лицом.

Дело выиграл я, деньги предлагают не мне. Где справедливость? Обдерет застройщика только Прохор Семенович, не сделав для этого почти ничего.

Вероятно, мою мечтательную улыбку он понял по-своему и затараторил быстрей:

– Это же… Артем Сергеич, это всё решает. Долги закроем. Ремонт котельной, опять же... Приведем в порядок наш номерной фонд. Мы...

– Вы, Прохор Семенович, – вновь поправил его. – Зачем вам всё это, если клиентов не будет? Соловьев тоже. Сами будете петь?

Не знаю, зачем я так сказал. От зависти и досады, наверное. А главное, Гарин это просёк. Он бросил на меня такой взгляд, что захотелось уйти, не дожидаясь вердикта.

На лицо Ветрова легла тень. Ему нужно время, чтобы подумать, а его сейчас нет.

– Думаете, надо идти до конца? – спросил растерянно он.

– Думать должны вы, Прохор Семенович. Бизнес ведь ваш.

Чувствовалось, что ему хочется переложить на кого-то ответственность. На самом деле выбора нет. Он же понимает, что торговый центр убьет его бизнес и с новым ремонтом. Гарин собирался строить еще один корпус. Значит, остается только продать. Причем по цене лишь земли, потому что санаторий будет не нужен уже никому.

– Я понял. Отказываемся, – сглотнув, решил, наконец, он.

Подошел Гарин. Пожевав губами, мрачно спросил:

– Ну, что? Мировую?

Он почему-то смотрел на меня. Наверное, потому, что Прохор Семенович отступил мне за спину.

– Мой доверитель отказывается, – пожал я плечами. – Только снос.

– Зачем? – спросил тихо Гарин, серея лицом. – У меня вложено больше, чем всё.

Мировая оставляла ему торговый центр. Но решение суда мне давало победу. Да и у Ветрова разумной альтернативы попросту нет.

Он открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но судьи вернулись, и я не стал его слушать.

Заседание закончилось быстро. Мой клиент не пошел на мировую. Юристы убедить не смогли. В ходатайстве о приобщении новых материалов им отказали.

Сразу после этого Гарин ушел. Синяя папка осталась лежать на столе, подсказывая, что документ больше не нужен.

Я знал, что дело этим не кончится. Будет кассация, дойдут до самого верха. Торговый центр вряд ли снесут, но всё это время и деньги.

Глава 2

Странно всё же устроен наш мозг. Я вспомнил про Гарина лишь через год, когда купил папку синего цвета. Поинтересовавшись, узнал, что торговый центр не сломали. Вот только кредиторы его отобрали. Ветров разогнал соловьев и продал санаторий.

Но это всё в прошлом. Жизнь закрывает дела быстрее людей.

А в своем настоящем я занимался другим: город собирается изъять участок под строительство объездной, и клиент был этим очень расстроен. Компенсацию предлагали в три раза ниже, чем стоит земля.

Я неторопливо листал документы: выписка, кадастровый паспорт, экспертиза, схема границ. И нашел, что искал.

На северной стороне участка стояла пометка: «Граница проходит по линии древнего курганного комплекса согласно межевому описанию 1836 года».

Возможно, там дорогу вообще строить нельзя. Федеральный закон «Об объектах культурного наследия» требовал археологическую разведку, историко‑культурную экспертизу и много возни. В краеведческом музее про курган должны знать.

Я позвонил клиенту.

– Мне ехать с вами, Артем Сергеевич? – спросил радостно он, когда понял.

– Со мной ваши деньги, этого хватит, – ответил я. – Как видите, юриспруденция смыкается с археологией. Придется копаться и там.

Я поехал в этот же день, предварительно позвонив в городской департамент культуры. Управление дорожного хозяйства с ним бюджетом не делится, и будет повод что обсудить.

Двухэтажное здание краеведческого музея само было историей, успев побывать купеческим особняком, госпиталем и Домом пионеров. Судя по ветхости, оно мирно готовилось завершить длинный и непростой жизненный путь.

Перед крыльцом меня встретила баба – скифская, каменная и массивная, точно скала. За тысячу лет ее лицо стерлось настолько, что выражение к нему подходило любое. Проводив кочевников, царя, пионеров, наверняка многое узнала о людях, но, как всякий мудрый свидетель, молчала. Пережила всех очевидцев. Жаль, что камни не выступают в суде.

Дверь с противовесом, видимо, была почти такая же древняя и, лязгнув, едва мне не отрезала пальцы, буквально втянув в полумрак. В нем пахло нафталином, пылью и древностью. Первый экспонат стоял уже в вестибюле, и не заметить его было нельзя.

Из-под скелета огромного мамонта ко мне шагнул высоколобый очкарик в твидовом пиджаке с кожаными заплатками на локтях.

– Артем Сергеевич? Мне звонили из администрации. Виктор Николаевич. Старший научный сотрудник. Вы интересовались курганом?

– Скорее, земельным участком. Он плоский, как блин.

Мне снисходительно улыбнулись.

– Его распахали, но культурный слой еще есть. Знаете, этот курган дважды копали, но так и не нашли погребальную камеру. Зато привезли оттуда скифскую бабу. Пойдемте, покажу, что еще у нас есть.

– Не стоит, – остановил я, не собираясь рассматривать его черепки. – Мне не хотелось бы отнимать ваше время.

– Вас не интересует история? – поскучнел он лицом.

– Интересует, если есть дата, подпись, печать. Всё, что можно отнести в суд. Этот курган признан культурным наследием или уже как бы нет?

– Он, видимо, разграблен, но предположительно – да. Там проходила засечная черта, а еще раньше половцы и печенеги…

– Достаточно, – остановил его я. – О них мы наслышаны. Большое спасибо за труд.

Чувствуя спиной разочарованный взгляд, я вновь выдержал испытание дверью. Выйдя, покосился на скифскую бабу. У нее-то было время понять, насколько тщетны надежды людей. Наверняка многое бы могла о них рассказать.

В отличие от нее мне надо работать: найти межевую книгу в архивах, заехать в департамент культуры, подать исковое заявление в суд.

Я садился в машину, когда кто-то окликнул. Обернулся – никого. Одна только скифская баба, но та вряд ли бы меня позвала. Хотя кто ее знает. Каменные глаза смотрели сквозь время, словно я уже в прошлом. Отчего-то стало не по себе.

– Артем Сергеевич.

Оказалось, всё же звал человек. Гарин сильно похудел. А с весом ушла и властная основательность, что заставляла расступаться людей перед ним. Той былой грозной ауры нет. Возможно, потому, что на нем рубашка и джинсы, а не строгий костюм. Но держался спокойно, без той нервной резкости, когда слова уже не нужны.

– Доброго дня… Борис Павлович, – поздоровался я, с трудом вспомнив имя и отчество.

Ни рукопожатия, ни фальшивых улыбок. Мы снова будто в зале для заседаний, но уже без судьи, секретаря и свидетелей. А главное – без талисмана, который я брал на сложные встречи. Выложил трактат дома, когда искал цитату. Совсем как охотник, что вышел в лес без ружья. А этот хищник умел, видимо, ждать.

Напряженное молчание затянулось. Первым заговорил он.

– Думал, в столицу переберетесь.

– Пока рано, – сухо ответил я, давая понять, что не хочу затягивать наш разговор.

Опять молчание.

– Меня признали банкротом, – сказал Гарин внешне спокойно.

– Сожалею.

Он кивнул, словно именно такого ответа и ждал.

– Конечно. Ты же мне не оставил другого пути. Ничего не оставил – ни бизнеса, ни дома. Жена даже собаку с собой забрала.

– Такая работа, – пожал я плечами.

– «Сегодня я сыт и здоров, и ум мой ясен, как солнце. Но жизнь обманчива и коротка, а тело, как вещь, одолженная лишь на мгновенье» – негромко продекламировал Гарин. – Кажется, так писал ваш мудрец?

Однажды в статье я поставил эту цитату эпиграфом. Он раскопал и ее. Вряд ли случайная встреча – следил, изучал. Хочется, видимо, мстить.

– Это угроза? – спросил я, не выпуская его руки из вида.

– Констатация факта. До встречи, Артем.

– До свидания.

«До свидания»? И всё?

Я проводил его взглядом. На чем он приехал? Неужели пешком?

Раньше у него был дорогой седан и водитель. Но Гарин скрылся за углом, и марку машины я не увидел.

Зато услышал потом.

Она рванула ко мне из-за дома. За лобовым стеклом я увидел лицо Гарина – неестественно бесстрастное, словно давно всё решил.

Я даже не почувствовал боли, когда сбили, как кеглю. Меня бросило на скифскую бабу. В нее же, с брызгами крови и лобового стекла, полетел и сам Гарин. Удар размазал по тысячелетнему камню кости и плоть.

Мелькнула горькая мысль, что древний логик был прав – любую позицию можно разбить. Ее отсутствие тоже позиция. Гарин это сейчас доказал.

Последнее, что я еще видел – отколовшаяся каменная голова рядом со мной. Идол пережил половцев, но не ошибку юриста. Стертые песком и ветром глаза смотрели из вечности, словно хотели спросить: «говоришь, победил?»

А потом скифская баба вдруг скосила их на меня.

Последним, что получилось услышать, был странный хлопок. Такой, будто кто-то захлопнул книгу на странице со мной.

Глава 3

Звук хлопка повторился, и тьма вокруг дрогнула и расступилась. В светлой прорехе вновь проступило лицо каменной бабы. Ее губы вдруг шевельнулись:

– …дыши, дурак…

В рот хлынула холодная вода, заставив закашляться. Мир качнулся, ослепил светом, налился запахами деревни из детства: дымом, навозом и сеном.

Каменное лицо ожило. Надо мной стояла старуха в истертом халате. Кожа сухая, морщинистая. Глаза узкие и злые, как у зверька. В одной руке она держала чашу, другой поддерживала мой подбородок.

– Вот, бестолочь! – рявкнула, вонзив мне острые, как крючья, ногти под челюсть. – Не смей помирать, Найдан. Сраму и так на весь род.

– Энхе, не мешай! – рявкнул ей кто-то.

Я судорожно вдохнул.

Нет. Так не бывает. Невозможно.

Зажмурился, открыл глаза снова.

Старуха всё еще здесь. Видимо, кома. Галлюцинации. Повреждение мозга. Любая из версий звучит убедительней, чем то, что я вижу. Халаты этих людей не были белыми, как стоило ждать. Похоже на слет реконструкторов или снимают кино. Не надо было столько смотреть исекай.

Паническая атака накатила и понесла обрывки мыслей, как ветер листву, но мне снова плеснули в лицо, и это привело меня в чувство.

– Какого х… – захрипел я.

В голове хаос. В горле будто горячий песок. Но страх бесполезен. Сейчас просто хочется жить.

Вероятно, увидев более осмысленный взгляд, старуха с облегчением выдохнула и отпустила.

– Заговорил, – буркнула она кому-то у меня за спиной. – Цела, выходит, головушка.

В этом у меня как раз были сомнения. Мне стало полегче, и я машинально потянулся к внутреннему карману за телефоном. И обнаружил, что пиджака нет. Как и кармана. Вместо костюма Brioni – грубая холщовая рубаха, подпоясанная пеньковой веревкой, и широкие штаны с заплатами.

Эти босые и грязные ноги моими быть не могли. Какой-то подросток. Кожа смуглая, в ссадинах. Там, где запястье украшали дорогие часы, сейчас грубый красный шнурок. На нем висел деревянный кругляш с выжженным символом двух слившихся капель инь-ян.

Я сел слишком быстро, и мир снова качнулся. Подо мной утоптанная земля, а не щербатый асфальт у музея. Над низкой глинобитной стеной серело небо. На ветру трепетали разноцветные флажки на веревках между шестами. И вокруг много-много людей.

Мужчины в восточных халатах. На женщинах платки. Чумазые пацаны в одинаковых темно-красных одеждах. У стены невысокие лошади нервно переступали копытами. Крыши домов, как перевернутые чаши, и желтая степь до горизонта.

Я смотрел на всё это со смешанным чувством, где страха больше, чем облегчения. Не мертв – уже хорошо. Но и не сказать, что повезло с новой жизнью. Всё лучше, чем жук. Мстительная скифская баба отправила, вероятно, к своим. Грех жаловаться – здоров, да и ладно. Еще одна босоногая юность.

– Найдан, – уже тише сказала старуха. – Ты меня слышишь?

Больше того – ее понимаю. Но вслух ничего не сказал. Только кивнул, не зная, на том ли скажу языке.

Наверняка другие обычаи, само восприятие мира и словарный запас. Давать признательные показания рано. Одержимых не любят, а далеко не всё можно списать на удар головой. Меньше говорить, больше слушать – лучшее правило для новичков.

– Найдан? – отважился повторить я. Надо дать им понять, что не прочь отдохнуть.

Вокруг стало тихо. Недоверчиво фыркнула лошадь, ветер зашептал подозрительно тканью флажков. Люди же молчали, как в зале суда, когда юрист сказал что-то не то.

Старуха побледнела, став менее смуглой, но глаза сузились до пары щелей.

– Не притворяйся, Найдан. И не думай, что бегство со спора сойдет тебе с рук, – прошипела она.

На этот раз это имя всплыло с обрывками чужой, видимо, памяти: холодный пол и сложенные лодочкой перед грудью ладони. Злой мужской голос, хохот, сбившееся дыхание и бег от кого-то. Схватившая за ворот рука.

У Найдана, похоже, большие проблемы. Соскочить не дадут, значит, надо выручать паренька.

Я подумал и осторожно спросил:

– Что за спор?

Старуха посмотрела так, словно вопрос мог стоить мне жизни.

Что, если так? Следующее перерождение может быть хуже. Так и впрямь скачусь до жука. Что им надо вообще от меня?

Все посмотрели на мужчину, которого я не сразу заметил. Он высокий, широкоплечий, в добротном синем халате с серебряной вышивкой. Рядом, видимо, двое подручных. Один держал свиток. Второй – палку с плоским, как у лопатки, концом.

«Будут бить» – подсказывала сейчас интуиция. Она редко ошибалась в подобных вещах.

– Вижу, очнулся, – смерив взглядом, сделал вывод мужчина.

Этот тезис можно оспорить, но оценив толщину палки, я не решился на риск.

Тот устало вздохнул и продолжил:

– Найдан, сын Дулана. Послушник третьего двора. Ты понимаешь, почему стоишь здесь?

Хороший вопрос.

Люди на меня смотрели по-разному. В основном с жалостью, как на должника перед описью. Похоже, я в их глазах обречен.

«Бегство со спора» – говорила старуха. Видимо, Найдан бегал так же плохо, как спорил. Первое уже не исправить, но со вторым еще можно помочь.

– Почему? Скажите мне вы, – попросил я.

Память Найдана вновь шевельнулась: круглый двор. Люди вокруг. Чужие ладони, взлетающие перед лицом. Хлопок. Голос: «Держишь тезис?» Потом паника. Страх такой плотный, что нет места для слов. Оставалось только бежать.

Мужчина чуть наклонил голову.

– Ты был вызван публично. Не ответил на вопрос. Покинул круг. Сегодня решится, оставят в дацане тебя или нет.

Он произнес это без злости, будто речь шла о вещи: выбрасывать или сгодится на что-то еще.

Вот что, значит, было здесь ставкой. Еда, учеба и место под крышей. Раз такой страх, другой у Найдана, видимо, нет.

Стало так тихо, что слышно, как конь жует сено.

Мужчина поднял перед грудью обе ладони. Толпа отступила на шаг. Все смотрели лишь на меня.

– Найдан, сын Дулана, теперь не послушник, – громко произнес он. – Ибо, вызванный на спор, из круга сбежал.

– Ответь, – подсказал кто-то из зрителей мне.

Я посмотрел на ладони мужчины. Потом на старуху, качнувшую чуть головой. То ли просила не спорить, то ли прощалась. Сложно понять.

– Что именно? – продолжил тупить я.

В толпе кто-то ахнул. Мужчина в синем нахмурился.

– Ответь на мой тезис.

Вот теперь наконец-то дошло. Передо мной обвинитель. Он назвал причину и сформулировал вывод. У них и судья, видимо, есть. И всё это называется «спор».

Непонятно, что делать дальше. В суде бы потянул время, задал бы вопросы. Молчать, вероятно, нельзя.

Я вытер с лица капли воды и сказал:

– Значит, вы утверждаете: сбежавший послушник со спора, уже не послушник?

Мужчина посмотрел уже настороженно.

– Именно так.

– Принимаю, что он сбежал.

Старуха, стоявшая рядом со мной, закрыла руками лицо, испустив тихий стон.

Мужчина почти улыбнулся, предвкушая, что буду оправдываться: упал, испугался, заболел, не расслышал. Другими словами – уже проиграл.

Но я произнес на свой страх и риск:

– Ошибка в логике.

– Говори, как принято: «почему», «причина не установлена», «нет всеобщности», – фыркнул парень в толпе, ковыряя зубы соломинкой. Тот, что сказал мне «ответь». Голос насмешливый, немного с ленцой.

Подсказал очень вовремя. Подходит последнее. В моем трактате это называлось «всеобщность» – правило, по которому из причины всегда следует свойство. Если можно найти случай, где причина есть, а свойства нет, правило ложно.

– Нет общего признака. Всеобщности, да? – добавил я.

Мужчина перестал улыбаться.

– Повтори.

– Бегство доказывает, что Найдан сбежал, – сказал я. – Возможно, он трус. Возможно, что он плохо спорит. Но как из этого следует, что он не послушник?

На помосте один из стариков поднял голову и уже с интересом на меня посмотрел.

Я продолжил, потому что в суде нельзя останавливаться, если противник начал вдруг думать.

– Звание послушника дала не храбрость, не умение громко хлопать ладонями, не прямая спина.

Мужчина не ответил.

– Так? – стал давить я.

– Хамбо дал, – подтвердила старуха.

Я благодарно кивнул.

– Тогда покажите, когда хамбо это отнял.

В толпе зашептались.

Я видел такое уже много раз. Еще не возражение, а первый звук, когда люди принимают уже твою сторону.

Мужчина вопросительно посмотрел на стариков, но те промолчали.

– Звания можно лишить за недостойное поведение, – произнес уже неуверенно.

– Можно, – легко согласился я. – Но вы утверждали другое. Что Найдан уже не послушник, потому что сбежал.

Он нервно сжал пальцы.

– Бегство из круга означает отказ от пути.

– Почему?

Мужчина задумался, а парень, подсказавший мне про «всеобщность», одобрительно кивнул, словно я нашел нужное слово. Одна из трех его формул. Надо лишь их точно вставлять в нужный момент.

– Почему бегство означает отказ от пути? – повторил я. – Это лишь бегство. От собаки бегают все, но наставником от этого она не становится.

Кто-то в толпе хрюкнул от смеха. Старуха закрыла ладонью глаза. Мой оппонент побагровел.

– Не смей превращать спор в базар!

– Вы только что сказали: сегодня решится, оставят в дацане меня или нет.

– Сказал.

– Тогда я послушник. Иначе решать уже нечего.

– Бегство лишило тебя права остаться.

– Права остаться – или звания? Выберите тезис. Первый вы еще можете пытаться доказывать. Второй опровергли только что сами.

Он шагнул ко мне. Его халат взметнулся от ветра, перстень блеснул в сером свете. Палка в руках подручного немного качнулась, и тело Найдана испуганно вжало голову в плечи.

Страх был чужим, но настоящим. Старый, въевшийся в плоть.

Но страх не аргумент.

– Ты не держал тезис, – упрямо повторил мужчина. – Ты бежал. Значит, звания ты недостоин.

– Опять нет всеобщности, – произнес тогда я.

– Хлопок! – подсказали мне снова.

Я непонимающе посмотрел на советчика. Тогда он руками показал, как это сделать.

Звук хлопка вышел слабым, но люди вокруг отшатнулись. Старуха выронила чашу, и вода плеснула на землю.

Физическое действие какое-то было. Или магическое? Ни молнии, ни огня, вроде бы нет, но мой оппонент вздрогнул, словно в лицо бросили горсть песка.

Один из стариков на помосте поднялся – сухой, сутулый. Его халат расшит уже золотом. Лицо, как старая карта: морщины и пигментные пятна.

– Защитник тезиса, – сказал он.

Мужчина в синем поклонился, не сводя с меня глаз.

– Хамбо.

– Ты утверждаешь, что бегство само по себе лишает Найдана статуса?

– Да.

– И установил причину?

Мужчина молчал. Тогда старик повернулся ко мне.

– Что скажешь ты?

Я пожал плечами.

– Я ничего не утверждаю о трусости. Защитник заявил, что из бегства уже следует утрата звания. Пусть удержит и подтвердит эту связь.

Старуха дернула меня за рукав так, что ткань затрещала. Но я уже видел, что победил.

Судья не улыбнулся.

– Грубо, но ясно, – подвел итог он.

Мой оппонент побледнел.

– Хамбо, он бежал с публичного спора. Все видели это.

– Видели бегство, – ответил старик. – Но не доказательство, что он перестал быть послушником.

Он постучал костяшкой пальца по подлокотнику.

– Тезис Защитника был не удержан.

Во дворе стало тихо.

По вышивке на халате мужчины будто прошла тень, и половина узора вмиг потускнела, потеряв свой чистый серебряный цвет.

Или так показалось? Может, приложился головой сильнее, чем думал.

Хамбо внимательно посмотрел на меня и вынес вердикт:

– Найдан, сын Дулана – послушник.

Старуха выдохнула, будто не дышала всё это время.

– Через семь дней вернешься в круг, – объявил хамбо. – «Черная Колесница» требует двор за твой старый долг. Второго бегства не будет. Ты ответишь на вызов.

Значит, местное процессуальное право придется всерьез изучать. Еще недавно я был мертвым юристом. Сегодня – трусливый послушник. Эта ступенька карьеры вверх или вниз?

Через неделю узнаю ответ.

Глава 4

Оказалось, что я жил не в дацане. Дома меня облаял собственный пес. Он был облезлым и старым, как всё в этом доме, но держался с достоинством. И явно знал, кто здесь чужой. Подняв от лап голову, он сказал это всем, выразительно гавкнув несколько раз.

– Встал, – заключила Энхе.

Моя ворчливая нянька, как теперь уже знал.

– Да, – не стал спорить я.

– Ешь.

Она положила передо мной лепешку.

– А ты?

– Уже ела. Тебе нужны силы, раз духи с тобой говорят.

Похоже, искренне верила, что выиграли вчера спор они.

– Жаль, я не слышала, – сказала сидевшая у очага девушка. – Но мне рассказали. Ты молодец.

Она отложила спицы, что, как я понял, кормили всех нас. Распускает старые вещи, чтобы связать на продажу что-то еще.

Сарана – младшая сестра. В ее улыбке больше тепла, чем во всем этом доме. Большие карие глаза, спокойные и доверчивые в контрасте с хитрым прищуром Энхе. Собака всё еще смотрит недобро, и основания у нее на то есть.

– Пусть молодец закладную оплатит, – пробормотала старуха. – Еще бы разок так головой приложить. Глядишь, придумает что-то еще…

– Закладная? – встрепенулся я.

Возможно, смогу отплатить за кров и еду.

Память Найдана выгрузила наследственное дело в мозги, как реестр: отец – Дулан. Мать заболела, а платить за лечение нечем. Он занял у «Черной Колесницы», но она всё равно умерла. Отец ушел следом – угас, как свеча. Остались: Сарана, Энхе, слуга Бато и Найдан-трус. А еще закладная, с которой и надо начать.

– Первый раз слышишь? – уже с тревогой спросила Энхе. – Головушка как?

– Дайте посмотреть закладную, вот и поймем, – промычал я с полным ртом.

Лепешка божественна. Только нянька соврала, что поела. На другую у нее муки нет.

Старуха опасливо покосилась, сомневаясь в моем здравомыслии, но всё же, ворча, полезла в сундук.

Я понимал, что наверняка читал документ, но память Найдана сказала не всё. Пусть думают, что забывчивость – следствие сотрясения мозга. На это же спишут и остальное. Лучше незнайка, чем трус.

На свет извлекли плотно свернутый лист желтоватой бумаги. К счастью, грамоту Найдан всё же знал.

Я вытер руки и стал читать. Вдумчиво, медленно, как раньше контракты. Про себя, отмечая каждое слово, которое могло выиграть спор.

Двадцать пять лан, срок, набежавшие проценты и формулировка, выписанная особенно тщательно: «А коли к сроку не возвратит – двор и всё, что на нем стоит и растет, переходит Колеснице по воле рода».

Воля рода. Я перечитал строку дважды. Долг не умер с отцом, а отошел нам. Всё, как в моем мире – родственники часто отказывались от наследства, чтобы не платить за кредит. Здесь отказаться нельзя: род – это Сарана и я.

Двор уйдет Колеснице с домом, хлевом и колодцем. Мы останемся без земли, а без двора у рода нет голоса. Хотя на бумаге пока не рабы.

Я свернул лист как было и опустил глаза. Своего рода медитация для погружения в дело – смотреть, но не гнать, не подталкивать мысли. Созерцать сам поток.

Сестра и нянька переглянулись. Видимо, мое лицо стало выглядеть неожиданно умным, и обе затаили дыхание. Раньше Найдан так себя, вероятно, не вел.

Энхе, без сомнений, дала бы затрещину, но «духи губ» могли отомстить.

Пес просек, что лучше момента не будет и, подкравшись, вырвал из пальцев остатки лепешки. Знает, что сейчас это сойдет ему с рук. Мои мысли совсем о другом.

Хамбо дал ровно семь дней – последний срок по закладной. Значит, заказала спор Колесница. Нечем отдавать сейчас долг.

– Кто будет спорить за нас? – нарушил молчание я.

Старуха растерянно моргнула несколько раз.

– За нас? Да кто, окромя тебя, скажет? – охнула и всплеснула руками. – У женщин и в кругу голоса нет.

– Говорит тот, кто держит тезис, – мягко, словно больному, пояснила Сарана. – Старшие рода.

Я прикрыл глаза.

Вот почему понадобилось вчера представление. Взяли паренька на испуг. Иск вовсе не о позоре и трусости. О представительстве. Лиши род голоса, и спорить станет физически некому. А старший, видимо, я.

Если не справлюсь, дом заберут, стариков выгонят, а Сарану…

Я повернул голову и посмотрел на нее.

– Что? – смутилась она.

Броской красоты нет, но что-то тихое, светлое есть. Худенькая, тонкая, точно цветок. Глаза опустила, глаза подняла – любое мужское сердце растает.

– Чаво пучишь? – Энхе занесла было для затрещины руку, но опустила. Видимо, опасалась выбить дух красноречия, что удивил всех вчера. – Сказали, сама Церен приедет судить. Вот ешь и думай, что ей сказать.

Думать было о чём. Дом еще не стал мне родным, но есть чувство вины, что подменил Найдана собой.

Утром видел на косяке две цепочки зарубок. Встал рядом, померил. Одна обрывалась чуть ниже меня, вторая на уровне макушки Сараны.

«Тело, как вещь, одолженная лишь на мгновенье», – некстати вспомнился Гарин. Еще один долг, которого нет в закладной. Мальчишка даже не успел померить себя. Через шесть дней всё это может забрать Колесница. Буду говорить за него.

Я почти не спал следующей ночью. Ворочался на жесткой лежанке, слушая, как за стеной вздыхает старуха. Анализировал то, что узнал. По крупицам собирал в целое то, что осталось в голове от Найдана.

Его тело помнило больше, чем думалось мне. Руки заученно поднимались, складываясь молитвенной лодочкой сами собой. Знали хлопок. Да и ритуальные формулы спора, словно вшиты в подкорке, легко встав на место: «Причина не установлена», «Нет всеобщности» и «Почему?»

Найдан, видимо, не вполне понимал, когда и как их надо использовать. Так зубрят кодекс, не побывав ни разу в настоящем суде. А я там практически жил: находил уязвимость и расшатывал ее, если мог. Но здесь это магия, а не просто слова. Серебро вышивки после вердикта тускнеет, а люди чувствуют то, что не дано пока мне.

Для эксперимента я хлопнул и сказал темноте, что огонь горяч, раз обжигает мне палец. Ничего не случилось. Видимо, эффект срабатывает только в кругу.

Тут же поправил себя: «нет всеобщности». Нельзя по одному факту проводить параллель.

Уже под утро память подняла в сознание больше. К примеру, архивы дацана. Не сами книги, конечно, а только картинку: низкий потолок, холод, запах пыли и туши. Занятия с наставником в группе таких же подростков. Найдан учился плохо, и его заставляли переписывать тексты. Но даже так понять их не мог.

Я узнал один из них с третьей строки – тот самый трактат. Талисман, если верить Найдану, был здесь неполным и обрывался припиской: «утерянный перевод».

К счастью, остальные две трети я помнил почти наизусть. Осознав ценность сокровища в моей голове, едва не крикнул «спасен!», подняв на ноги дом. Возможно, даже станет «тайной техникой рода», если это и правда знаю лишь я.

Полторы тысячи лет назад мудрец написал, как разбить оппонента, не утверждая от себя ничего. В моем мире этот труд легко найти в интернете, но здесь его нет.

На следующее утро я услышал лай и вышел во двор. Бато встал раньше и латал глиной стену из кизяка.

– Это чьи? – спросил я, увидев, как мимо гонят лошадей и коров. В нашем хлеву лежит лишь седло, а скота нет.

Слуга посмотрел на меня почти с жалостью. Энхе наверняка рассказала, что мальчонка слегка не в себе.

– Дацанские, на ярмарку. Другие-то через солончак свои стада гонят вкруг.

Я долго смотрел на прогон в грязи за нашей стеной. Если Колесница заберет двор, будут и своих гнать через нас. Снова дорога по земле и границы. Дело в том мире зеркалилось здесь. Значит, у процесса есть человек с интересом. Возможно, всё дело как раз в этих стадах.

Люди Черной Колесницы пришли в этот же день, задолго до срока. Впереди мужчина в черном халате, за ним двое верзил с бритыми головами. Встали у калитки так, чтобы уже не закрыли. Приставы и коллекторы делают так же. Видимо, это писец.

– Найдан, сын Дулана, к тебе предложение, – произнес он, смерив снисходительным взглядом меня.

– Слушаю, – пожал я плечами, делая вид, что уверен в себе.

– Денег у вас нет, зачем позор в споре? – Он развернул лист. – Отец брал, вам отдавать. Решим дело миром. Сестре найдем мужа, старикам – угол. А ты учись себе дальше. Мы опишем и всё.

Я улыбнулся.

Кнут и пряник. Опись до срока и мировая – этот прием одинаков у всех. Только никто не смягчает условия, если уверен в победе. Значит, не всё уж так гладко у них.

Формулировка в закладной выглядела для меня юридически странно: «… по воле рода». На этом узле висело здесь всё. Долг докажут: вот бумага, вот сумма, вот срок. А волю рода чем?

Отец занимал за умирающую жену, один, в горе, и подписывал за всех живых и еще не рожденных. Волю Найдана никто не спросил. Как и Сараны. За эту нить и надо тянуть.

Возможно, мировую предлагают, чтобы спорный мотивировочный вывод не попал в судебные свитки. Тогда под сомнением будут другие: проигрыш станет прецедентом для десятков других закладных. Или опасаются ту страшную Церен, что приедет судить, как сказала Энхе. Но главное – время: скот на ярмарку гонят прямо сейчас, а им опять придется это делать в обход.

– Ну? – поторопил писец, нетерпеливо переступая ногами.

– Нет. Решим всё в кругу, – самоуверенно заявил ему я.

Верзилы за его спиной напряглись, и Бато на всякий случай взял в руки оглоблю. Едва ли справится с ними, но запал у старика еще есть.

– Уверен? – спросил с угрозой писец. – В кругу таких обещаний уже не дадим. В хлеву будете жить вместе с сестрой. Подумай еще.

– Уже. – Я показал на его свиток взглядом. – В кругу я приму закладную. Но у меня будет вопрос.

Он сразу насторожился.

– Какой?

– Вот там и скажу.

Он открыл было рот, но поперхнулся. Ответить нечем, я принял же закладную.

Вышибала вырвал у Бато оглоблю из рук и с презрением бросил на землю. Ворча про себя, все трое ушли.

Старик поднял оглоблю и, прислонив ее к стенке, покачал головой.

– Пошто отказался? О нас-то подумал? А о сестре? – Энхе стояла в дверях.

– Как раз поэтому, – не отвел взгляда я. – Не бойся, на этот раз не сбегу.

Она нахмурилась, но ничего не сказала. Только хлопнула дверью.

Юрист, как и врач, не должен работать с родными. Но есть внутреннее обязательство перед Найданом. Не хочется его подвести.

Интересно, где он сейчас? А если вернется, что будет со мной?

Я задумчиво посмотрел на следы сапог у калитки. Возможно, приходили не уговаривать, а проверять. Услышали про спор вчера и захотели сами на меня посмотреть. Трус-послушник прыгнул выше своей головы.

Как оказалось, мной заинтересовались не только они. К вечеру нам нанесли новый визит.

На дороге между сопок появился длинный хвост пыли, а через несколько минут пара невысоких лошадок прикатили во двор бричку. Из нее вышла женщина в темно-синем халате с золотым орнаментом.

Первое впечатление: сожрет с потрохами. Второе – так всё и есть. Словно сама Фемида сняла повязку с лица.

Строгая, статная. Черные волосы собраны в аккуратный пучок, который не осмелился потрепать степной ветер. Высокие скулы, прямой нос, властный и внимательный взгляд. Лет на десять младше меня, но глаза словно старше.

На этой мысли я себя и поймал.

Всё еще Артем Сергеевич вожделеет внутри. Найдану всего восемнадцать, а не его тридцать пять. Мальчишка для этой богини как дитё, а для меня в самый раз.

Бато, несмотря на свои годы, ей поклонился. Мне пришлось неуклюже за ним повторить.

Неужто сама Церен решила до нас снизойти?

Она осмотрела двор, а не нас. Покосившийся дом, стену из кизяка, колодец и пустой хлев. И только потом перевела взгляд на меня.

– Найдан?

– Да.

– Окружной судья Церен, – представилась она, рассматривая меня, как досаждавшее ей насекомое.

– Прибыли рано, – отметил я. Возможно, слишком дерзко для такого юнца.

Она достала из дорожной сумки свернутый свиток.

– Через пять дней спор по долгам. Я обязана удостовериться, что стороны дееспособны.

– Колесница не хочет пускать меня в круг?

– Почему так решил? – нахмурилась Церен.

– Вы приехали лично, а не прислали писца. Вероятно, заочно утвердить их просьбу нельзя, – предположил я.

– Мне сказали, что ты сбежал со спора, упал в обморок и ударился головой.

– Наверное, поэтому выиграл.

Отметив, что не прячу глаза, Церен чуть подняла бровь. Наверное, послушники при этом бледнеют и падают ниц. Мне не хотелось бы прослыть дурачком.

– Ты совсем не такой, как говорит о тебе Колесница.

– Люди не всегда соответствуют чужим ожиданиям, – сказал я. – Но это не повод для лишения голоса. Из круга уже не сбегу.

Мне было стыдно перед коллегой. Но нельзя же сказать, что там был Найдан, а не я.

– Кто твой наставник?

– Еще не назначили, – признался я.

– Послушник, который не получил даже халат, снял с защитника серебро? – фыркнула недоверчиво Церен.

– Так получилось, – развел я руками.

– В моем кругу никаких фокусов. Не хочешь позора – кого-то найми.

– Как-нибудь справлюсь. У нас денег нет.

– Что намерен оспаривать: долг, подпись, срок?

– Ничего из этого.

– Тогда ты уже проиграл.

– Если для этого хватит лишь закладной.

Церен взяла паузу, что-то обдумывая. Потом развернулась и пошла к своей бричке. Уже садясь, посмотрела на меня еще раз и сказала:

– Хорошо. Я допускаю до спора.

Бато опасливо посмотрел на нее, потом на меня, и покачал головой. Зато пес ко мне, наконец, подошел, осторожно махая хвостом.

Пять дней. Союзник пока только один, его блох не считаем. Нужен наставник, завтра за ним и пойду.

Глава 5

На следующее утро я встал очень рано. До дацана примерно час быстрой ходьбы босиком. Хорошо, что кожа на подошвах, как буйволиная шкура. Мальчишка вынослив – не изнеженный двадцать первым веком юрист.

Четыре дня. Слишком мало времени, чтобы подготовиться к спору. Найдану не хватило и восемнадцати лет.

Дацан дал о себе знать раньше, чем показался: ветер принес запах дыма, потом из-за сопки выплыли загнутые вверх черепичные крыши, будто небо тянуло их к себе за углы. Невысокие стены, белая известь. Послушники в темно-красных одеждах таскали воду, мели дворы и, раскачиваясь, зубрили вслух тексты.

На меня смотрели так, словно встал из могилы и пришел на работу. Никто не подошел и не поздоровался, словно опасаясь, что трусость заразна. Друзей у Найдана тут, видимо, нет.

Хамбо принял меня во втором дворе, подальше от глаз любопытных. Он сидел под навесом на низком помосте и разбирал бумаги по стопкам сухими, быстрыми пальцами. Канцелярщина есть даже здесь.

Я поклонился, как делал Бато. Вероятно, неправильно, потому что старик улыбнулся.

– Найдан, сын Дулана, – сказал, не поднимая головы, он. – Ты готовишься к спору.

– Да, – подтвердил я. Догадаться нетрудно. – Мне нужен наставник.

– У тебя есть право посещать групповые занятия.

– Мне нужен личный учитель, – заявил нагло я.

– Наставника дают самым лучшим, а ты учился скверно.

– Это не я, – брякнул от нервов уже машинально.

Хамбо поднял голову.

– Хочу сказать, что… Вы видели, как…

– Допустим. – не дал договорить он.

Я решил не тянуть.

– Через четыре дня я выйду в круг против Черной Колесницы. Если проиграю, двор уйдет им, а он стоит на прогоне.

– Знаю.

– Тогда знаете и то, что Колесница гоняет скот через солончак, а будут уже напрямую. Люди, которые ко мне приходили, платить вряд ли станут.

Хамбо отложил бумаги. Тот самый момент, когда судья перестает писать на процессе и начинает слушать.

– Дайте мне наставника, – попросил я. – Всего четыре дня его времени, чтобы не смотреть на чужие стада долгие годы.

Тишина под навесом тянулась, казалось, почти бесконечно. За оградой бубнили молитвы, ветер шелестел листвой и бумагой.

– Изложено хорошо, но неверно, – произнес, наконец, хамбо.

– Простите?

Он вновь усмехнулся, словно я выдал себя одним словом, нарушив с десяток норм этикета.

– Прогон был согласован весной, – сказал хамбо. – Дацан принял дар Колесницы и обещал помочь им с проходом. Ваш двор был помехой, но долг созрел сам. Дело считалось решенным.

Ошарашенный, я стоял и молчал.

Есть особый сорт унижения, знакомый всем, кто строит защиту на документе, который убрали из дела. Ты говоришь двадцать минут, тебя выслушивают, кивают, а потом называют номер тома и лист.

Значит, здесь «своих» нет. Это предательство, хотя хамбо, видимо, так не считал.

– Защитник, – наконец, вымолвил я. – Тот, в синем…

– Он от меня.

– И вы решили дело против него.

– Я вынес по тезису. За ошибки судья тоже платит. Не завтра, а сразу.

Хамбо показал пальцем сгоревшую нить в золотом орнаменте у себя на халате. Многозначительно помолчав, спокойно продолжил:

– Защитник не смог удержать тезис, а судья не признает черное белым. Люди же видят. Двор – только трава. Круг – это дацан. Кто тогда придет к нам?

Вот теперь я понял больше. Здесь не могло быть субъективного мнения. Нет «на усмотрение суда», нет мотивировки, натянутой на требуемый ему результат. Кривой вердикт бил по судье при свидетелях.

– Значит, помощи мне ждать не приходится, – сказал сдавленно я.

– Нет, у тебя будет наставник.

– После всего, что вы мне сказали?

– Именно после, – усмехнулся хамбо. – Если проиграешь, дацан отдаст долг Колеснице. Если выиграешь, у нас будет пришлый, который снял серебро, не имея халата. Плохо, если глупо умрешь неучем в круге. Церен шкуру с нас спустит.

Я похолодел.

Пришлый?

Что он вложил в это слово? В смысле, послушник, который живет вне дацана? Или одержимый? Или мой случай, и такое случается часто?

Энхе бормотала о «духах губ», но хамбо сейчас вряд ли про них. Люди не меняются в одну секунду. Похоже, заметил подмену. И ведь прямо не спросишь. Значит, и Церен уже доложили. Поэтому смотреть и примчалась.

Таких, видимо, ценят, раз «с меня спустит шкуру»? Или так дацану достанется за любого послушника?

– Где мой наставник? – спросил я, сделав вид, что пропустил «пришлого» мимо ушей. Слишком опасно об этом с ним говорить. Возможно, так пытался прощупать меня.

– Гомбо метет третий двор, – произнес, казалось, разочарованно он. Видимо, ждал другого вопроса. – К нему подойди.

– А согласится?

– Не согласится. Ты его убеди, – сказал хамбо и вернулся к бумагам.

Уже повернувшись и отойдя, я услышал, как он тихо фыркнул, разбирая бумаги:

– «Поднимать, но не рано»…

Третий двор был самым дальним и совершенно пустым. Сутулый и мрачный старик мел землю, стоя в облаке пыли. Она оседала, сделав лицо похожим на маску. Учеников у него, видимо, нет.

– Гомбо, – произнес я с поклоном.

Он даже не посмотрел на меня, продолжая мерно мести. Его левое ухо смято, как скомканный лист бумаги. На заштопанном халате еще виден узор старой вышивки. В затейливости она не уступила бы и одеяниям хамбо, но та сияла золотом, а эта выцвела, похоже, давно.

– Хамбо сказал, что вы мой наставник, – сказал после паузы я.

– Значит, не будет жалеть о тебе, – ответил он, чиркнув по земле метлой в мою сторону.

Пыль скрипнула на зубах, но я удержался. Послушники дерзко себя не ведут.

– У меня спор с Колесницей через четыре дня.

Метла не остановилась.

– Я могу вымести двор, – предложил я.

Не просить – убедить. Но с чего-то надо начать.

Старик впервые поднял на меня взгляд. Слезящиеся глаза под маской пыли блеснули.

– Не твое это дело.

– Хамбо сказал, что подготовить к этому спору можете вы.

– Он много чего говорит.

– Сказал, что вы лучший, – соврал льстиво я.

– Значит, старый дурак, как и я, – хмыкнул насмешливо Гомбо.

Метла опять начала двигаться, и мне прилетела новая порция пыли.

– Если я проиграю, Колесница заберет землю дацана.

– Заберет, – равнодушно согласился старик.

– Вас это устраивает?

– Меня устраивает чистый двор.

– Вы должны помочь, – сказал я. Что делать, если так и пошлет?

– Кому?

– Но ведь… – растерялся я.

– Я спросил не «но ведь». Спросил: кому?

У меня появилось ощущение, что круг открыт, и спор уже начался. Просить и давить на жалость бессмысленно. Нужен довод.

– Позор ученика – позор и учителя, а хамбо сказал, что вы мой наставник, – сменил тактику я.

Метла на мгновение замерла.

– Ошибаешься. Скажут – ученик был дураком. А выиграешь – скажут, что хороший наставник. Так уж люди устроены.

Я понимал, что старик что-то ждет, но не мог подобрать к нему ключ. Чтобы потянуть время спросил:

– Почему вы метете двор, если он чист?

Гомбо остановился и выпрямился.

– А почему ты пришел, если раньше сбегал?

– Мне надо учиться.

– Нет. Почему?

– Чтобы оставить двор роду.

– Вот. Причина, которая, наконец, установлена.

Я понял, что Гомбо ждал ее, а не волшебное слово. Для мастера это был повод начать обучение. До этого слова были пустые и громкие: «вы должны», «хамбо сказал, что вы лучший».

– Руки, – сказал он.

– Что?

– Покажи руки. Как их для хлопка складываешь.

Я поднял ладони перед грудью, как это делал вчера.

Древко метлы больно ударило мне по костяшкам.

– Левая ниже и ладонью вверх. Она – то, что держишь. Правая сверху, опускай, как с плеча. Она – то, чем бьешь. Не складывай, как баба, что месит тесто.

– Я вчера выиграл.

– Слышали. Ты выиграл ртом, а руками махал, – покачал головой мастер. – Тебе повезло, что после Защитник был зол. Сердитый бьет мимо. В следующий круг выйдет тот, кто не злится.

Гомбо поднял с земли горшок и дал его мне.

– Смотри. Всё, что в круге, укладывается ровно в три вещи. Есть предмет, о котором спорят. Есть свойство, которое ему приписали. И есть причина, по которой это свойство ему приписали.

– Предмет, правило, основание, – согласился я. – Понял.

Он посмотрел на меня уже с интересом.

– Звук не вечен, потому что произведен. Как горшок. – показал на него взглядом старик. – Предмет – звук. Свойство – «не вечность». Причина – обусловленность, «произведенность». Горшок – пример, который показывает, что правило верно. Скажи мне: почему эта причина подходит?

– Потому что верна?

Палка вновь стукнула, но на этот раз по плечу. Не столько больно, сколько обидно. Я арбитражный юрист, а он только варвар, что метет чужой двор!

– Причина подходит, если у нее три ноги, – сказал Гомбо. – Первая: причина действительно есть в этом предмете – звук в самом деле произведен. Не «говорят, что произведен», не «все так думают», а действительно есть. Вторая: везде, где есть причина, есть свойство. Всё произведенное не вечно. Третья: где нет свойства, там нет и причины. Что вечно – то не произведено. Убери любую ногу, и довод падает.

Я повторил про себя, разложив, как привычно. Первая нога – факт. Вторая и третья – правило. Есть событие, и есть норма, под которую надо его подвести. Это мой хлеб.

– Хорошо, – сказал я. – Что можно ответить на первый удар?

– Только четыре варианта. – Гомбо показал мне четыре скрюченных пальца. – Не пять. Не «я вот подумал…». Четыре. И каждый – против своей лишь ноги.

Он загнул первый:

– «Принимаю». Причина есть, правило есть, спорить не о чем. Ты берешь то, что есть. Иногда это единственный честный ответ. Иногда это яма.

Второй палец:

– «Почему?» Он бросил правило, но не показал, откуда и как его взял. Ты требуешь показать. Это не щит, это отсрочка. За нее не бьют, но и не хвалят.

Третий:

– «Причина не установлена». Ты бьешь по первой ноге. Ты говоришь: того, что назвали, здесь нет. Не «неправда вообще» – а нет именно здесь, прямо сейчас в этом предмете.

Четвертый:

– «Нет всеобщности». Ты бьешь по второй и третьей ноге. Пусть причина есть, но правило из нее не следует. Он сказал «раз есть А, значит, Б». Ты показываешь то А, где нет Б, и уничтожаешь его контрпримером.

Я вслух перевел для себя на понятный язык:

– То есть один щит спорит о факте, другой о норме.

– Скажи по-человечески, – нахмурился Гомбо.

– Один говорит «этого не было». Другой говорит «это было, но отсюда не следует».

Он помолчал.

– Кто тебя учил?

– Никто.

– Врешь. – Гомбо задумчиво постучал древком по ладони. – Но врешь складно. Вставай в круг, сейчас и проверим.

Я оглянулся – круга здесь нет. Есть утоптанная земля и чудной старикашка с метлой.

– Сядь, – приказал он. – Отвечающий сидит. Вопрошающий стоит. Тот, кто стоит, бьет. Тот, кто сидит, держит. Запомни телом, не головой. Она, вижу, у тебя не своя.

Что, тоже знает? Может, вообще знают все?

Я не стал уточнять и сел прямо в пыль.

Гомбо поднял ладони и произнес:

– Звук вечен, потому что слышим.

А потом хлопнул.

Я готовился к громкому щелчку, к звону. Может быть, даже к ветру. Мир всё же странный.

Но меня ударило в грудь.

Не метафора, не «будто». Между ребрами вошло что-то тупое и плотное. Воздух из легких вышел весь разом. Я очутился на спине, глядя в небо. По подбородку из носа потекла теплая кровь.

Несколько секунд не мог даже вздохнуть. Я даже подумал, что умру еще раз. Но на этот раз врезала не скифская баба, а похожий на столь же древнего идола дед.

– Дыши, – равнодушно посоветовал Гомбо.

– Что... – захрипел я. – Что это было?

– Больно, да?

Сочувствия в голосе – ноль.

Я сел, вытирая кровь рукавом. Руки тряслись. До этой минуты считал, что хлопок – ритуал. А сейчас бык словно боднул.

– На споре было не так, – выдавил, держась за грудь, я.

– Тогда ты ответил. – Гомбо сел рядом. – Пока держишь верный ответ, удар уходит в него. Поэтому услышал лишь громкий звук. Думал, в кругу играют словами? – Он усмехнулся. – Ты выиграл бой, приняв его за беседу. Лишь раз в жизни может так повезти. Следующий может убить.

– А если ответ неверный?

– Бьет вдвое сильней. Ты сам подтвердишь удар своим стоном. – Старик скрюченным пальцем вытер с моей щеки кровь. – У Защитника халат с серебром, и ты снял с него нить. А у тебя и халата-то нет.

– То есть за меня платить будет...

– Плоть, – кивнул Гомбо.

Я посмотрел на запачканный рукав и впервые увидел спор по-другому. Значит, верный ответ отразит щит. Неверный – летит прямо в тебя. Если есть нить – сгорит вышивка. Если нет – платит тело. Уже не в бумажки игра.

«Ответишь за базар» – сказал бы мне Гарин. Жаль, в наших судах этой физики нет. Там проигрыш бил по деньгам, репутации, дому и бизнесу. Здесь такой броней был халат – вышивка серебром или золотом. Наверное, какое-то значение мог иметь и узор.

– Где взять такой чудо-халат? – спросил я простодушно.

– Его заслужить еще надо. Повторим, – сказал Гомбо вставая. – Звук вечен, потому что слышим.

На этот раз он не хлопнул и подождал.

– Нет всеобщности! – выпалил я. – Не всё слышимое вечно. Вот горшок. Ударь по нему – мы услышим. Горшок вечен?

Гомбо опустил руки.

– Годно. Молодец. Правило умирает не от десяти доводов, не от цветастой речи, а от другого примера. Запомни: если человек сказал «всё», он сам дал оружие. Бей тогда им.

– Я понял, учитель.

– Тогда еще раз, – продолжил он. – Все, кто ест в дацане, послушники.

– Нет всеобщности. Собака ест. Собака – послушник?

– Годно.

– Все, кто молчит, согласны.

– Нет всеобщности. Мертвые тоже молчат.

Он хмыкнул, и я понял, что другой похвалы от него не получишь. И ладно, лишь бы учил.

Гомбо стал набрасывать задачки быстрее:

– Дерево не живое, потому что не двигается.

– Нет всеобщности. Спящий... человек... – я сказал и запнулся.

Хлопок.

Земля приняла, уже как хорошего друга. Я лежал и вновь вспоминал, как дышать.

– Нашел, – хихикнул учитель. – Но опоздал. В кругу ищут молча, а говорят, что уже приготовили. Пока ты подбираешь слова вслух, тебя уже бьют. Поднимай щит быстрей.

Я был уверен, что он поспешил специально. Тоже урок.

– Нужно время подумать.

– Перестань думать вслух. Мысли быстрей, чем язык.

Дальше пошло, странным образом, легче. Я приноровился выдыхать раньше, чем Гомбо поднимет для хлопка руки. Это не спасало, но хотя бы ослабляло удар. Иначе бы покалечил меня.

А на седьмом или восьмом заходе я понял, что у мастера перед хлопком чуть менялось дыхание. Короткий вдох носом, а правое плечо немного отставало от левого. Тело подсказывает, и хороший игрок в покер эти признаки видит. Только как их узнать до удара?

– Все, кто носит красное, служат даца… – продолжал терзать меня Гомбо.

– Нет всеобщности, – выпалил я, не дожидаясь окончания фразы. – Мясник в лавке в красном.

Ладони остановились в сантиметре друг от друга.

– Мясник лишь забрызган кровью.

– Но он в красном, – упорствовал я.

Старик медленно опустил руки.

– Хорошо, что слышишь, – произнес он спокойно. – Плохо, что радуешься.

Гомбо сел в пыль и молчал так долго, что я подумал, что урок был закончен.

Оказалось, что нет.

– Двор твоего отца стоит на земле, – вдруг сказал он.

Я сглотнул.

Это ловушка. Всеобщность безупречная, причина в предмете есть, спорить попросту не о чем. Он ждал, что я по инерции ударю щитом просто потому, что привык.

– Принимаю, – сказал я осторожно, ожидая какой-то подставы.

Учитель хмыкнул и кивнул.

– Трудно не бить, когда хочется. Половина наших калек не смогли промолчать. Но принимать надо лишь то, в чем уверен.

Я гордился собой примерно три вздоха.

– На сопке огонь, потому что там дым, – сказал Гомбо.

Легко.

– Нет всеобщности!

Мир перевернулся раньше, чем я услышал хлопок.

Этот удар пришел даже не в грудь, а скорей из нее. Я будто сам себе врезал под дых и упал на этот раз уже боком. В ушах загудело. Попробовал встать и не смог: руки нашли землю, но она куда-то поехала. А главное – не мог говорить.

– Голос скоро вернется, – сказал Гомбо. – Ударил не я.

Я сплюнул кровью, но только через минуту смог хоть что-то сказать:

– А кто же?

– Твой собственный щит. Дым бывает лишь от огня, и всеобщность здесь настоящая. Ты крикнул, что правила нет там, где есть. В кругу за ложь платит совравший.

Я с трудом сел. Горизонт слегка завалился.

Вот оно, значит, как. У нас за неудачное возражение слышишь: «отклонено» и идешь себе дальше. Здесь это признание. Ты выходишь в круг, и каждое твое слово становится в нем обязательством. Его взыщут на месте, исполнительный лист им не нужен.

– Я бы бил вдвое сильнее, но уже старый, – добавил Гомбо.

– Вот спасибо.

– Пока не за что. А теперь думай. Довод гнилой был, и ты это почуял. За это чутье и держись. Только ударил ты не туда.

Я сидел и хмуро перебирал схему.

Предмет – сопка. Свойство – огонь. Причина – дым. Всеобщность есть, тут не поспоришь. Но я всё же огрёб. С «первой ногой», значит, что-то не то.

– Дым, – сказал я. – Дым надо доказать.

– Наконец-то! – хмыкнул Гомбо. – Над родником утром пар. Свидетель клянется, что видел дым, и не врет, ведь правда видел. Но это не дым. Правило безупречно, а причины нет. Что в кругу крикнешь тогда?

– Причина не установлена.

– И что происходит дальше?

– Он... доказывает?

– Он доказывает, – кивнул мне учитель. – Всё останавливается. Спор проваливается на ступень, и спорят уже не про огонь, а про дым. Бремя доказывания теперь на противнике. Пусть покажет: либо твоими словами – «ты сам сказал, что видел». Либо свидетелем, либо бумагой. Чтобы всем стало видно. Не показал – довод мертв. Неважно, насколько был он красив.

Мастер выдернул из метлы прутик и провел на земле пару черточек.

– Глянь, в чём разница. Не путай, потому что путают почти все. Когда кричишь «нет всеобщности», заставляешь вывести правило: «Дай пример. Докажи, что так бывает всегда». Когда кричишь «причина не установлена», заставляешь показать: «докажи, что это было».

Мне стало легче понять, когда для себя перевел, как привычней: правило и вещь, норма и факт. Большая посылка и малая. Сидя в пыли, я слушал, как безграмотный старик раскладывает процессуальное право доходчивей, чем на юрфаке.

– И вот теперь главное, – поднял палец Гомбо. – «Все знают», «само собой», «старейшины решили» – это не установление. Эти слова дают доводу блеск, но не корень, и крик щита его гасит. Но кричать надо сразу.

– В смысле? – не понял я.

– В момент, когда назвали причину. Не через удар, не через два. – Прутик воткнулся в землю. – Пропустил, значит, принял. «Почему?» покупает тебе один вдох. Ты заставляешь показать правило, но по нему еще не ударил. А вот если промедлил, – тогда проглотил. Позже кричать будет нельзя, потому что проглоченную причину не выплюнешь.

– А если я не успел?

– Тогда проглотил.

Гомбо поднялся, отряхнул халат и поднял ладони.

– Твой отец занял серебро у Колесницы, так?

– Так.

– Печать на закладной его?

– Его.

– Занял на лечение жены?

– Да.

– Умерла?

– Умерла.

– Двор стоял на отце?

– Стоял.

– И род согласился. Значит, двор уходит по воле рода.

Хлопок.

Я успел только подумать «почему?», и понял, что уже опоздал. Удар вошел под ребра, и меня бросило на спину, как после броска дзюдоиста.

Вновь небо. Кровь на губах.

– Ну, – сказал Гомбо сверху.

Я лежал и считал ход пошагово.

Он спросил про заем – правда. Про жену – правда. Про смерть – правда. Про двор – правда. Пять правд подряд. Ровный ритм, я кивал, кивал, кивал. А в шестую Гомбо вложил «род согласился». Это единственная ложь в ряду, которая проехала мимо меня, потому что спряталась в колонне правдивых.

– Вы протащили причину в хвосте, – сказал я в небо.

– Конечно, – согласился Гомбо. – Люди Колесницы протащат лучше. Они учились этому с детства. Поставят вилку, назовут пять вещей, которые ты подтвердишь. А шестая тебя похоронит.

Он протянул мне руку. Она была сухая и скрюченная. Пальцы не разгибались полностью.

– Это на споре? – спросил я, когда встал.

– Неверный щит, – кивнул Гомбо, подбирая метлу. – Всего один раз. Мне было двадцать восемь. Я стоял в кругу первым и крикнул «нет всеобщности» там, где была. Одно слово мимо и станешь калекой. – Он пошевелил пальцами. – Четыре ответа – не четыре двери, послушник. Это четыре ямы. Выбрал не ту – проиграл.

Старик рассказал об этом с каменным лицом, как о чужой жизни. Я не знал, что он чувствует. Возможно, ничего. Но его пальцы не гнутся, а учеников нет. Просто метет двор.

Домой я шел уже медленно, потому что дышать полной грудью не мог. Солнце садилось за солончак. По дальней дороге, в обход, гнали стадо – маленькие темные точки.

Уже у дома я остановился и произнес вслух: «причина не установлена». Вот что надо было крикнуть на шестую ловушку. Наконец-то дошло.

Спор решит один вдох среди быстрой речи – ровной и правильной. Не всё решала здесь логика. Это и правда дуэль.

За калиткой встретил мой пес. Обнюхав кровь на рубашке, он посмотрел снизу вверх и пошел со мной рядом.

Внутри пахло кислым молоком и дымом. Энхе скребла котел.

– Живой, – заключила она, словно ожидала другого. – Сядь поешь.

На столе лепешка и два кусочка сушеного творога. Ровно на одного. Я разломил ее и взял половину.

– Мы ели, – сказала Энхе в котел.

– Я тоже, – пришлось соврать мне. – В дацане кормили.

Она перестала скрести и косо взглянула. К счастью, кухня не круг, за ложь в ней не бьют. Но и второй раз не предложат.

Увидев мое лицо, Сарана молча поставила на стол миску с водой и тряпицу. Отжав ее, подала мне. Похоже, побитым Найдан возвращался домой не впервые. Рука девушки на миг зависла у моей щеки и опустилась.

– Сам, – тихо сказала она.

Я осторожно ополоснул царапины, а сестра вернулась к вязанию. Там у нее что-то затейливое, какие-то значки или мантры. На продажу так не стараются. Поймав мой взгляд, Сарана нахмурилась:

– Не смотри. Еще рано.

– Ладно, – пожал я плечами.

– Больно? – спросила она, глядя в очаг.

– Нет.

– Раньше врал хуже.

Хлопка не было. Но мне показалось, что больно обоим.