Спор с извечностью. Вышедший из ночи

Легенда о воплощении тьмы

Магия издревле жила бок о бок с людьми. И поныне живы духи леса, озёр и даже самой Ночи дух может являться людям.

Всё в жизни имеет точку, в которой сосредоточенна суть, и духи, это не боги, не призраки, а лишь воплощения природных сил и явлений мира. Они имеют разные обличия, но чаще всего похожи на людей, да и подвержены их чувствам.

Даже смерть, что царит на всей земле и находится одновременно во всех её уголках, имеет своё воплощение, которое на самом деле не властно над своей силой: кого забрать ей с собой, решает незримое время. И только порой в виде светлой девы приходит она к умирающим, чтобы лично провести тех через их привычное бытие.

Она одинока, ведь все, кого бы ни встретила на своём пути Смерть, должны уйти с ней за грань и там остаться, а ей вновь придётся блуждать по земле. Но пусть она лишь воплощение страшной и неизбежной силы, но даже Смерть способна полюбить…

Долгое время не было вражды среди воплощений сил. А если когда-то и случались споры, то они были забыты, покоились под толщей лет и никто не мог потревожить их.

В этом мире оживают кошмары и мечты, в нём возможно всё. Но в то же время он стоит благодаря своим законам и правилам, одно из которых звучит: «высшие силы могут лишь направлять и помогать людям, но не решать их судьбы». И как раз-то этот закон пожелали нарушить…

Та, кто ставила себя выше других, решила, что люди жалки и способны лишь служить своим господам.

Трудно наблюдать за миром, глядя на него всегда с одной и той же точки зрения, поняла Карнэ. Скучно и неинтересно не участвовать в его событиях.

Люди… Она никогда не понимала их. Даже те, которые считаются особенными, пробуждали в ней отвращение. Карнэ считала, что они ставят себя наравне с высшими силами, когда на самом деле, так и остаются их рабами.

Карнэ являлась воплощением тьмы, забытья, кошмаров, снов и считала себя богиней. И если Смерть, сестра её, имела неразрывную связь с жизнями и зачастую приносила покой, а не страдания, то Карнэ олицетворяла собой забытьё, но наполненное не пустотой, а тьмой, страхом, ненавистью, безнадёжностью, болью…

Карнэ была в родстве с древним колдовством. Она являлась людям, предвещая им погибель, играла их судьбами и исчезала в кромешной тьме.

Кудри её тёмных волос были шёлка нежнее. Чарующий тёмно-синий взгляд горел пламенем звёзд. Кожа как мрамор бела неизменна, не тронет Карнэ ни день и ни год.

Она не богиня, не ведьма, не демон, она та, кто однажды в ночи родилась от пряхи, чьи тонкие пальцы сплетали в нити людские сны.

Мать Карнэ имела власть над снами. Она посылала обманы-миражи, на века вплетала жизни обидчиков в кошмары, и не выйти им было из глубин черноты.

Отца Карнэ не знала, он был простой человек. Она людей презирала, не понимала их боли, надежд. Дева тёмная их проклинала, ненавидя людской жалкий век. С их страданий силу черпала и сулила множество бед.

Сестра её, Смерть, за людей вдруг вступилась, но убить Карнэ не смогла. Мать их со Смертью давно уж ушла, но и это Карнэ не вразумило, она против Смерти пошла.

Смерть силой своей всё же застала тёмную деву врасплох. Карнэ не успела понять, как однажды заблудилась в мире собственных снов. Нить тех кошмаров Смерть носила с собой, пока не случилась беда: со временем чары-оковы истлели, и освободилась Карнэ ото сна.

Тёмная дева отомстить захотела. Но как убить воплощение Смерти? Любовью – пришёл ответ. Карнэ долго ждала, когда появится тот, кого сможет полюбить её сестра. И вот, на одной из войн, Смерть, зримая лишь для избранного человека, шагнула на поле боя.

Подошла она к умирающему воину в облике высокой, одетой в белое одеяние девушки.

Прекрасная. Её чёрный взгляд пронзал не хуже стрел. Серебряные волосы спускались низко с плеч, а в лице белом стояла печаль, что сердце сжимала оковами ночей. И холод от каждого лёгкого движения сковывал и не отпускал. Губы бледные, не звериный оскал, а нежность такая, что страшно дышать, чтобы наваждение это не согнать. Гордый стан, мудрый взгляд, нежный силуэт. Она была прекраснее звёзд. И не найдут десятки поэтов слов, чтобы описать её смертельную красоту.

– Не гони меня, не гони, – протянула руку она к воину, – иначе уйду с тобой… Пока же, живи. Время придёт, а я уже буду рядом. Пока же, не гони. Отныне я вечно с тобой, но не бойся меня, страх в твоих глазах больно ранит. Ты не услышишь моих речей, не увидишь мою тень, пока я сама не уйду… Угадай, кто полюбил тебя, за лазурную глаз синеву?

И Смерть растворилась в тумане, подёрнувшем землю, а воин закрыл глаза и забыл об этой встрече. Время его ещё не пришло, и Смерть не увела воина за грань.

Карнэ наблюдала за этим, находясь в тени скал. Она вернула бы человеку память о полюбившей его Смерти, а потом убила бы его, чтобы Смерть вернулась за ним. Второй раз сестра тёмной девы не могла оставить воина в живых, если только сама не стала бы смертной, что и надо было Карнэ.

Но богиня кошмаров и забытья не подумала о том, что любовь способна не только победить смерть, но и развеять любую тьму…

Карнэ полюбила воина и возненавидела за то, что он простой смертный. Но даже её ненависть к человеческому роду меркла пред любовью…

Вскоре у Карнэ родился сын. Воплощением чего он являлся? Богиня кошмаров считала, что магии.

Дрогнули тайные силы, нарушилось равновесие мира. Рождение этого ребёнка ослабило грань меж людьми и древними силами.

Благодаря сыну, Карнэ могла собрать армию тьмы: порождений магии, проклятых людей, духов, готовых пойти за ней, и неважно, что тогда их назовут демонами. Карнэ не нарушит закон, который гласил: «высшие силы могут помогать и направлять людей, но не решать их судьбы», ведь судьбы людские будет решать её сын, не она. А какие законы могут действовать на воплощение магии?

Осталось вырастить его, направить, подсказать, подарить власть и армию. Но Смерть и на этот раз вмешалась. Появилась она пред воином, жизнь которого некогда сохранила, и вспомнил её человек, и замертво пал он к её ногам. Бросилась к нему Карнэ, желая отправиться за ним за грань и вернуть назад. И Смерти удалось запереть тёмную деву глубоко в бездне, вместе с душой воина, которой пожертвовала ради предотвращения великой войны.

Отныне воин вынужден сотни лет блуждать в одиночестве по тёмным лабиринтам, пока не отыщет светлый путь, ведущий к вечной свободе. А Карнэ, заточённая во тьме, была способна лишь проклинать Смерть и являться во снах своему сыну, надеясь, что он исполнит её давнюю волю и будет властвовать над людьми.

Сыну Карнэ на тот момент было пять лет. Смерть нашла для него девушку, готовую заботиться о нём, но после этого ещё три года следила за ним, так как родного себе по крови мальчика Смерть полюбила как собственного сына.

Затем Смерть ушла, не могла она постоянно разрываться меж двумя гранями мира, не имела право быть с кем-то настолько долго, ведь спутником её было одиночество, а обязанностями – блуждание по бесконечной дороге, сворачивая по пути, чтобы лично забрать погибших и провести их за грань.

Время отвело Смерть от сына тьмы. Решать его судьбу она не имела права, закон никто не отменял.

И порой Смерть, вспоминая воина и своего названного сына, когда во взгляде её появлялась печаль, лишь тихо шептала им обоим слова, которые они не услышат:

Небо смутилось закатом, но мне легче иль хуже не стало. Оно зарумянилось алым, а я побелела внезапно.

Опавшие листья давно почернели в промёрзлой земле. Мне осень запомнилась алыми пятнами крови, на фоне чернеющих веток несчастных деревьев, ещё не готовых к зиме.

Мой город простыл, опустели дороги, а окна в домах загораются рано.

Мне время лишь строит дороги, ведёт по утоптанным тропам заката.

Для меня все времена – вечная осень. И всё, куда ступает моя нога, не что иное, как существование бытия.

Знаешь же, смерти нет для меня, но отныне я не проживу и дня.

Мне бы обнять тебя, да только вместо рук, два жёстких крыла.

Мне бы взглянуть в твои озорные глаза, да только они мертвы.

Мне бы быть рядом с тобой, да только ты тайной ушёл тропой.

А знаешь, ты иди, я буду сторожить твой священный покой.

Спи, моя жизнь, и я засыпаю, я иду в вечный сон, за тобой.

За тобой. За тобой…

Пролог

Каменные замшелые стены и потолок, затянутый чёрной от копоти паутиной. Окна не было, тьму разгоняла только толстая свеча на стене. Деревянная, тяжёлая, обитая железом дверь, за которой была ещё одна, решётчатая, запиралась на два засова и замок. Пол был из утоптанного песка и грязи, что впитала в себя кровь, потемнела от неё и даже запах приобрела тяжёлый, тошнотворный и затхлый. Но Офелия знала, что и под толщей утрамбованной земли лежат каменные плиты.

Цепи, на которых уже несколько часов висела девушка, время от времени позвякивали, и это был единственный звук в камере, не считая тяжёлого, хриплого дыхания пленницы. Офелия старалась не шевелиться. Уж лучше терпеть оглушающую тишину и недвижимость, от которой ломит тело, чем ощущать, как даже из-за малых движений кандалы глубже врезаются в её израненные запястья.

С плеч девушки спадали спутанные, выпачканные светло-серые длинные волосы, которые некогда блестели на солнце и идеально-прямыми прядями развевались на ветру. Побледневшие, потрескавшиеся тонкие губы были чуть разомкнуты, из них вырывались клубочки пара от прерывистого дыхания, а с уголка рта до круглого, аккуратного подбородка тянулся засохший ручеёк крови. Большие, светлые, матово-серые глаза с поволокой смотрели вниз. Офелия рассматривала свои босые ноги, их окровавленные, посиневшие от пыток пальцы едва доставали до пола. Из-за того, что девушка висела на цепях, в спине у неё что-то защемило и дышать стало труднее. Грязные серые тряпки в бурых тёмных пятнах, едва прикрывали истерзанное, избитое тело пленницы, которое больше не было безупречным: из-под побледневшей, изрезанной, изуродованной шрамами и свежими рубцами кожи выпирали рёбра. Офелия истощена, ослаблена, кровоподтёки стали ей привычным одеянием.

Она попала сюда давно, и потеряла бы счёт дней, проведённых здесь, если бы не её палач, который, в перерывах между пытками, делился с ней новостями из города.

Вот, в который раз, с протяжным скрипом отворилась крепкая дверь камеры. Офелия болезненно поморщилась от режущего слух звука.

Затуманенный взгляд пленницы устремился на вошедшего человека в мешкообразной красной одежде. Это был лекарь, что скрывал своё лицо за деревянной, пропитанной отварами пахучих трав, маской. Его Офелия ненавидела не меньше своего мучителя, а может и больше. Леча её раны, приводя после пыток девушку в чувства, следя за тем, чтобы она не умерла, он подготавливал для палача почву для новых пыток. Зачастую он назначал для них дни, решив, что Офелия уже достаточно окрепла, но и всё ещё слаба, из-за чего перенесёт истязания с большими страданиями.

Лекарь осмотрел её, заставил выпить что-то приторно сладкое и вышел из камеры. Офелия знала, что сейчас к ней зайдёт другой человек, и долго ждать его не пришлось.

— Не виделись целых пять дней, — отрывисто поприветствовала она вошедшего, высокого, темноволосого небритого мужчину, лицо которого пересекал рваный белый шрам. Офелия за несколько недель не сказала ему ни слова, но палач не удивился, услышав теперь её голос.

— Не думаю, что ты скучала, — он положил на принесённый с собой раскладной столик, свёрток красной ткани, развернул его, и стал перебирать инструменты пыток, размышляя, с чего начать на этот раз.

— Нет, что ты, — говорить ей было трудно, но голос всё равно сочился ядом и ироничной учтивостью, — добро пожаловать в мою камеру, тёмную обитель боли и страданий. Что нового в мире? — поспешила она задать вопрос, когда палач, держа тонкий маленький ножик, подошёл к ней.

— Да ничего особенного, кроме того, что скоро Онар вернётся к отцу и уже у него во дворце отпразднует свою помолвку и день рождения. Два великих рода объединяться, слава богам! Это будет замечательный союз.

— Всё равно это не поможет вам стать сильней моего господина…

— Ты до сих пор надеешься, что он сровняет наш город с землёй? — его синие глаза недобро сузились, отчего в уголках образовались мелкие морщинки. — Вэриат не пойдёт на нас войной, поймёт, что тогда мы убьём тебя. А на побег и спасение не рассчитывай, охраняешься хорошо, сама знаешь.

— Пусть вы защищаетесь мной, пусть я стала вашим щитом, но я не буду предательницей. Вам меня не сделать оружием против моего господина!

Палач медленно вонзил лезвие ножа ей под кожу. С раненой руки тут же потекла горячая густая кровь, и Офелия стиснула зубы, терпя боль от срезаемой, как с яблока кожуру, кожи.

— Посмотрим, три года ты сражаешься, может, теперь сдашься? Назови имена тех, кто служат Вэриату. Расскажи, как можно незамеченными пройти в Нижний мир, открой, какие слабости у твоего господина, чем легче всего победить его в бою? — он задавал эти привычные вопросы между её криками, разукрашивая порезами руки и живот Офелии. Потом у её ног палач поставил тиски. Он заново спросил её о Вэриате, но она лишь плюнула в мучителя, за что получила пощёчину, после чего из лопнувшей губы опять потекла кровь.

— Это не честно! — сквозь ненавистные ей слёзы выкрикнула она. — Вы сковали меня, чтобы себя обезопасить, вот, пожалуйста, нет войны, Вэриат живёт в своём замке, почему же вам так хочется уничтожить его?!

— Тебе ли о честности говорить, ведьма? — зажимая сильнее тиски, спросил палач. — Его слуги время от времени появляются у нас и изводят людей! Да твой господин только и ждёт момента, чтобы захватить власть! Он уничтожит наш мир, обратит его в пепел, разве не понимаешь? Ты служишь монстру.

— Не смей! — рванулась Офелия, и чуть не потеряла сознание от боли. — Не смей, — уже тихо, практически шёпотом сказала она, — так называть его.

Палач отошёл к столику и взял длинные металлические щипцы.

— Девочка, мне уже давно, совсем не хочется мучить тебя, просто ответь на вопросы и закончим с этим.

— Девочка? — её тонкие светлые брови метнулись вверх. — Джек, я хоть и выгляжу на двадцать семь, что уже не так мало, но я вдвое старше тебя… Выказывай хоть немного уважения к своей пленной ведьме.

Палач ухмыльнулся и продолжил работу. В подземелье ещё долго слышались громкие крики Офелии, которые со временем становились всё тише и, наконец, перешли в хрип.

Так и не добившись своего, Джек помыл руки в деревянном ведре с водой, что стояло у двери, завернул в красную ткань инструменты, сложил столик и собрался уходить.

— Ты дорога ему, — сказал палач, — и Вэриат, рано или поздно, пострадает из-за этого. Тебе было бы проще сразу помочь нам его победить, чем ждать, когда он допустит ошибку, стараясь тебя спасти. А может Вэриат и вовсе оставит эту затею, зачем ты ему сейчас нужна?

— Это было бы хорошо, вы меня из-за ненадобности казнили б за магию, и конец мучениям… — выдохнула она.

— Офелия, — подошёл к ней палач, — Вэриат питается людской болью, когда он видит страдания, то становится сильнее. Твой повелитель жаждет силы и власти. Почему ты верна ему и до сих пор не положила конец своим мукам?

Офелия прикрыла глаза и улыбнулась. О, какая это была улыбка! Настоящая, ведьменская усмешка, от которой даже сердце палача на миг охватил страх. После этой улыбки Джек уже не ждал каких-либо слов от пленницы, но когда дверь за ним закрылась, Офелия сама себе прошептала:

— Потому что я не предательница… Вэриат меня не оставит. Я верю в него… — а затем, глядя как на пол капают крупные капли крови, Офелия печально улыбнулась: — Бедные-бедные людишки. Я не хочу, чтобы вы погибли от рук моего короля, но вы сами идёте к этому… Жаль.

В камере царил полумрак. На стене тускло горела свеча, чей язычок пламени вдруг погас. И пусть теперь Офелии было трудно рассмотреть даже дверь, но всё же, в дальнем углу, она заметила какое-то движение. Пленница, насколько могла, повернула туда голову и увидела, как у стены сгустилась темнота. Казалось, там кто-то стоял, и от этого гостя тянуло кладбищенским холодом. Офелия вздохнула и опустила взгляд, к своему незримому посетителю она привыкла. Не было смысла заговаривать с ним, всё равно ответа не последует. Эта странная тьма навещала ведьму не первый день, поэтому Офелия уже почти никак не реагировала на неё, тем более, странный гость исчезал через пару мгновений после своего появления. Быть может, это и вовсе сон, если же нет, то кто посещает Офелию, а главное — зачем?

Глава первая

Четверо человек пробирались сквозь лесную чащу. У одного из них был разорван рукав дорожного плаща, а у другого на плече расползалось кровавое пятно, остальные держали в руках мечи.

— Они учуют кровь, — вполголоса проговорил тот, что шёл впереди, чувствуя, как ветер взъерошил копну его светлых волос, — наш запах… надо как-то перебить его.

— Не выйдет, всё-таки не от зверей уходим, — ответил раненый, придерживая здоровой рукой левую, истерзанную, разодранную в плече руку. — У меня есть лучше вариант, я пойду в другую сторону, уведу от вас эту тварь. И меч мой возьмите, — отдал он своё оружие светловолосому парню, — ваш меч потерян, а мой меня уже не спасёт.

— Ты же на смерть идёшь… — прошептал парень, но клинок принял.

— За вас — с радостью.

Теперь продолжили путь только трое, кляня ту дорогу, на которой их лошади взбесились, скинули с себя всадников и унеслись, почуяв опасность, оставив людей посреди враждебного леса, в новолуние, когда просыпаются силы богини Карнэ.

Всех, кто был с ними ещё, перебили на месте…

Позади людей раздался крик, и светловолосый, поморщившись, натянул на голову капюшон, скрыв до половины лицо. Он не видел, что случилось с его подданным, но знал, что от того уже осталось лишь кровавое месиво, над которым, сверкая оранжевыми глазами, навис их враг.

Оборотни в полнолуние становятся волками, способными укусом заразить проклятием свою жертву, но они не теряют разум, понимают, осознают свои действия, а вот в новолуние, во время слепой луны, они, почти не изменяя своего облика, теряя способность передать проклятие, превращаются в монстров и называются проклятыми.

— Их не должно быть здесь так много, — проговорил человек с разорванным рукавом.

— Это меня и волнует, — ответил Арон, и посмотрел в рассветное небо, отчего светлые пряди непослушных волос упали ему на лоб, — значит, по какой-то причине, силы тьмы зашевелились. Назревает что-то плохое, я чувствую это… Добраться бы до Илиндора, не могу погибнуть и так подвести людей.

Не успел Арон договорить, как путь им преградил некто с длинными руками, по которым стекала кровь, и звериными оранжевыми глазами. Из горла проклятого вырвалось рычание с булькающим хрипом, и он, оттолкнувшись от земли босыми грязными ногами, прыгнул в сторону людей обнаживших мечи.

Ещё пять монстров вышли из-за деревьев, и Арон приготовился к смертельному бою.

***

Золотое поле искрилось под палящими лучами солнца, небо высокое, чистое, голубое, лёгкий ветерок колыхал колосья пшеницы, щебетали птицы, а на горизонте виднелась голубоватая полоса леса.

Девочка в белом платье бежала, смеясь, по полю, и волосы её сливались с цветом пшеницы, лишь красная лента на голове ярким пятном мелькала средь золотистых колосьев.

Немного вздёрнутый носик и пухлые щёчки были усыпаны веснушками, а в небесно-голубых глазах сияло солнце.

— Подожди! Стой! — слышала она за спиной мальчишеский голос и, начиная громче смеяться, бежала быстрей.

— Онар, подожди! — друг был выше неё, и глаза его, тёмно-карие, выделяющиеся на фоне светлых, цвета льна, волос и бровей, казались Онар очень красивыми, тёплыми и живыми.

— Догоняй, Арон! — пронёсся над полем её звонкий голосок, и вдруг красная лента исчезла из виду, будто девочка упала.

Арон остановился, обеспокоено, растеряно огляделся, а затем стремительно направился туда, где только что исчезла Онар.

— Где ты? Что с тобой? — озирался мальчик, не понимая, куда она делась.

С хохотом Онар повисла у него на спине, обвив его шею руками, и они, смеясь, упали на землю, примяв тёплые колосья и спугнув каких-то маленьких серых птиц.

— Испугался? — отряхивая платье, поднялась она.

— Конечно, — серьёзно ответил Арон, — если бы с тобой что-то случилось, то мне бы попало и от моего отца, и от твоего.

— Вот значит как, так ты только о себе волновался?! — делано обиделась Онар, а Арон, решив, что она приняла его слова всерьёз, растерялся. Но когда на её алых губах появилась улыбка, то усмехнулся, взял Онар за руку и направился к замку, откуда они недавно сбежали.

— Смотри, — он протянул ей цепочку, на которой висел кулон в виде серебряной арфы, украшенной изумрудами, — это тебе, носи его и помни про меня. Мы ведь расстанемся на несколько лет, увидимся не скоро, но, прошу, знай: что бы ни случилось, сколько бы времени ни прошло, как далеко бы мы не были друг от друга, мы всё равно неразлучны.

Онар приподняла свои короткие волосы, и Арон застегнул на её шее цепочку.

— Спасибо, — улыбнулась она, из-за чего на щеках образовались небольшие ямочки, а глаза заискрились ещё сильней.

Целое лето они провели вместе. И чаще других слов, на устах Арона было её имя: Онар, Онар, Онар…

То жаркое, яркое лето, имеющее пряный тёплый запах, навсегда поселилось в их сердцах.

И голос Арона, спустя восемь лет, не забылся девушке, ей и сейчас снится их детство. Слышит она во сне лишь: Онар, Онар, Онар... И улыбается, понимая, с каким обожанием произносил это имя её будущий муж.

***

Кровать так мягка, что царевне казалось, будто она тонет в ней. Из-за этого спать было жарко, но ночи во дворце её отца — правителя города Илиндор, были не такими душными, как в замке у океана, где Онар жила восемь лет.

Её мать и отец не ладили, их брак формально пусть и не распался, но, по сути, держится только потому, что он им взаимовыгоден. И Онар для них в основном не дочь, а прекрасное вложение в будущее, создающее перспективы для процветания их земель.

И вот, Онар снова в Илиндоре! Но как бы девушка ни была рада увидеться с отцом и попасть во дворец, в котором прошло её детство, ей было грустно. С балкона её комнаты теперь открывался вид не на бескрайную водную гладь океана, а на вересковое поле, за которым находились холмы и овраги. Но если не смотреть вдаль, а опустить глаза, то взору предстанет сад: плодовые деревья, розовые кусты, дорожки, выложенные камнем, и арки из цветов над ними.

— Ваше высочество, — раздался женский голос, и в глаза Онар больно ударил свет: няня отдёрнула тяжёлые шторы, впустив в комнату яркие солнечные лучи. — Пора вставать, ещё столько дел, к празднику надо приготавливаться, такая суета повсюду, все волнуются и радуются, наряжаются в вашу честь, а вы безмятежно спите! — проверяя, в порядке ли висящее на вешалке платье, приговаривала низкорослая пожилая женщина, чьи тёмные волосы были собраны в пучок. С няней в комнату вошла и другая служанка, она была моложе, с покрытой головой и в переднике.

Когда Онар помогли одеться, расчесали и заплели её длинные светло-русые волосы, золотящиеся под солнечным светом, она попросила оставить её одну.

Не пышное, прямое, длинное белое платье, украшенное кружевом, розовым жемчугом, нежно-голубым поясом и бусами, ещё больше подчёркивало бледность Онар. У её высочества была своеобразная, чахоточная красота: девушка худа, бледна, у блестящих голубых глаз тонкая кожа имела немного розоватый оттенок, из-за чего казалось, что царевна чувствует себя нехорошо. Это предположение подтверждали и яркие алые губы, и некая растерянность в лице, словно у Онар был жар.

Сейчас она, стоя у высокого зеркала в деревянной оправе, охарактеризовала себя так: милое дворцовое привидение голубых кровей.

Стук в дверь вывел её из мыслей и заставил обернуться.

— С днём рождения, моя прелесть! — протянул ей вошедший мужчина маленькую коробочку, и Онар улыбнулась, принимая подарок. — Я имею наглость вам лично это вручить, а не положить на стол, где, кстати, вас ожидает уже груда разного… разных даров.

— Ты хотел сказать барахла? — Онар любила этого человека, взойди она на престол, то сделала бы его своим советником, а сейчас он просто её хранитель и верный слуга.

Только он мог заставить её, где бы Онар не находилась, чувствовать себя как дома. Наверное, виной тому его внешность и соответствующей ей характер. У Джона, несмотря на то, что пока они плыли в Илиндор, он мучился от морской болезни, была совершенно пиратская физиономия, чего только стоили чёрные с прищуром глаза и заплетённые во множество тонких жгутов тёмные длинные волосы! Он смуглый, плохо выбритый, и от него всегда пахло табаком. Джон весел и часто улыбается, из-за чего вокруг глаз образовалась сеточка мелких морщинок. Он не даёт Онар грустить, всегда готов защитить её и заботится о ней так, как никто другой.

— Это кулон из лунного камня! — Онар надела подарок на шею, и на кружева платья, рядом с украшением в виде серебряной арфы в изумрудах, упал нежно-сиреневый, полупрозрачный холодный камень.

— Нравится, да? Я так и знал, — расплылся в самодовольной хитрющей улыбке Джон, и громко щёлкнув пальцами, добавил: — Это ещё и талисман, от зла, говорят, защищает.

— Спасибо, — поблагодарила она.

А дальше был целый день, наполненный шумом и утомительными для Онар беседами, встречей гостей, вежливыми улыбками и учтивыми разговорами. Не так просто праздновать свой шестнадцатый день рождения и помолвку одновременно, когда ты из могущественного рода Вермонд, а вскоре будешь являться его связующим звеном с родом Эйрисандр, из которого был Арон. Онар не терпелось увидеть его, ну, а пока, праздник был в самом разгаре.

Прекрасный летний вечер, на улице мерцают огни. Во дворце бал, играет музыка. Горят искрами золотые кубки, драгоценные камни, различные принесённые Онар дары. Вина текут рекой, на столах так много яств, что после бала, остатками можно было бы вдоволь накормить всех нищих в городе.

Желая подышать свежим воздухом, Онар вышла на балкон. Джон её уход воспринял по-своему и пошёл следом.

— Переживаете о приближающейся свадьбе?

— Нет, то есть да, но моё переживание не такое, как ты думаешь, — ответила она и облокотилась на перила балкона, а Джон встал рядом. — Я волнуюсь, и это волнение приятное, — продолжила Онар, радуясь, что есть человек, с которым можно вот так поговорить. — Я верю, что Арон красив, добр, справедлив. Я стану ему хорошей женой, у нас будут сыновья, и если не сразу, то со временем, я его полюблю. Должна, обязана полюбить!

— Значит, вас не гнетёт этот долг? — прищурился Джон, и поправил свои волосы, перевязав их кожаным шнурком.

— Нет, — твёрдо ответила Онар и, услышав, как её позвали, вышла обратно к гостям.

В зале звучала музыка арф, Онар улыбалась, смеясь, кружилась в вихре искр от перстней, бус, вышитых бисером платьев. По стенам скользили блики от свечей. За столом слышался смех. Заиграла свирель — любимый инструмент Онар, а её быстро бьющееся сердце всё больше наполнялось тревогой. Арон должен был уже давно прибыть во дворец, он не может опоздать, ведь это их помолвка! Но его всё не было…

Внезапно по залу пронёсся женский хохот, безумный, звонкий, заглушающий собой и музыку, и голоса гостей. Этот смех звучал из ниоткуда, холодной сталью проникал в сердца, вселяя в них необъяснимый страх, поселяя панику среди людей, а с потолка и по стенам стали спускаться извивающиеся, красные, словно кровь, ниточки проклятия.

Ослеплённые страхом люди бросились к выходу, а кто-то оцепенел, рискуя быть сбитым с ног, завороженно глядя на магию, что оплетала всё вокруг.

— Пойдёмте, — Джон потянул Онар за руку, к чёрному ходу из зала, — бал окончен.

Они уже поднимались по винтовой лестнице, освещая себе путь свечой из подсвечника. Только сейчас страх понемногу стал покидать сердце Онар, но на его место пришло смятение, непонимание и беспокойство.

— Нет, не волнуйтесь, — заметил её взгляд Джон, и открыл двери в комнату царевны, — если здесь ведьма, её найдут.

— Ведьма? — голос Онар дрогнул. — Их ведь на всей земле остались единицы! Зачем было так открывать себя и подвергать опасности? Только, чтобы сорвать праздник? А что если и Арон не пришёл из-за чего-то подобного? А вдруг это меня хотели проклясть?

— Хватит, моя королева, довольно! — прервал Джон поток её слов, не давая ей ещё больше разволноваться и расплакаться. — Мы вскоре всё выясним, обещаю.

— Побудешь со мной?

— Конечно, — кивнул он, и на всякий случай замкнул двери, ведущие на открытый балкон.

Ночь раскинула над Илиндор своё бархатное покрывало, украшенное мерцанием звёзд, подарила земле прохладу, объяло всё вокруг тишиной. Онар смотрела в окно и слушала собственное дыхание. Сегодня она не спала, а просто ждала рассвет.

Глава вторая

Средь высоких острых трав синего цвета, которые ветер клонит к земле, она любила сидеть с книгой на коленях и, листая страницы, мыслями уноситься вовне этого мира. К звёздам, за грань миров, презирая временные законы и рамки жизней, она устремлялась туда, где живы древние, забытые, а быть может, и покинутые, чудеса.

Она верила, что нет ничего невозможного. Но при этом всё так же оставалась прикованной к своему миру, который любила, но который заставлял её страдать.

Эта девушка, по сути молчаливая, но всегда готовая поговорить с тем, кому это нужно, просто верила в людей и в то, что все грани этого мира на самом деле лишь проявления человеческих чувств, взглядов, мыслей, слов и многого другого, что вносят в него люди. Она считала, что мир на самом деле светел и добр, ведь тьме силы и жизнь дают люди, без которых она бы зачахла. А эта девушка верила в людей, она надеялась, что они перестанут быть силами тьмы.

Ра не была наивной и слепой, она видела много зла и страданий. Не ставила себя выше иль ниже других, не думала, что способна изменить мир, пусть и надеялась спастись и спасти хоть кого-то. Она не считала себя очень сильной и мудрой, но свою веру в добро готова была защищать и оправдывать. И способность находить свет во тьме, добро во зле, не отворачиваясь от бед и страданий, видеть так же и прекрасное, была не побегом от реальности, не средством скрыться от жестокости, нет, просто Ра умела любить.

Она жила одна, в небольшом деревянном, потемневшем от старости домике у леса. Страшно ей не было, разве что ночью, когда за окнами слышатся шорохи, на чердаке чья-то возня, в стенах треск, а во дворе, ограждённым покосившимся почти разрушенным забором, скользят причудливые тени, отбрасываемые от ветвей лип и сосен, а лунный призрачный свет сталью окрашивает высокие травы.

Дверь запиралась на засов, но Ра не чувствовала себя в безопасности, из-за чего часто засыпала очень поздно. Не было средств переехать в город, много заработать она не могла, так как от рождения была слаба, а девушку из не знатного рода, без хороших связей, могли бы взять только на чёрную работу. Здесь же Ра растила овощи, их продавала и заготавливала на зиму, собирала травы, сушила их и относила лекарю в Илиндор, получая за это пусть и мало монет, но на её жизнь достаточно.

Ра было семнадцать лет, и она могла бы уже выйти замуж, уехать из своего старого домика, но сердце её не принадлежало ни одному мужчине. Два раза ей делали предложение, она была приятна в общении, не обделена внешностью и многим казалась привлекательной. Но сама она не назвала бы себя красивой, в себе ей нравилась только кожа цвета слоновой кости, большие болотно-зелёные глаза и каштановые длинные волосы, слегка вьющиеся на концах. К своему невысокому росту, тонкому носу, выделяющемуся на худом лице, и к маленькому шраму над правой бровью, полученному в детстве, Ра относилась терпимо, считая, что внешность, данную природой, нельзя ругать, но и в восторге от себя не была.

Когда она возвращалась домой из Илиндора, где провела всю ночь, ведь на улицах города праздновали день рождение и помолвку Онар, Ра остановилась на тропе, за поворотом которой находился её дом. С несколько встревоженным видом она заплела мешающиеся волосы в косу и сделала шаг к небольшому оврагу за тропой, откуда услышала чей-то сдавленный стон.

На всякий случай она достала из-за чёрного широкого пояса нож и крепко сжала его деревянную рукоять. Ра слышала, что произошло во дворце. Слухи о сорванной помолвке Онар и прерванном магией бале испугали её не меньше, чем всех жителей Илиндора, поэтому возвращаться в свой дом, за которым стеной возвышался вековой лес, Ра казалось опасным. А ещё этот звук…

Среди низкорослых кустарников и цветов, что-то или кто-то лежал, и Ра не стала бы спускаться по крутому оврагу, если бы ей не казалось, что там находится человек.

Конечно, проще уйти, сделать вид, что ничего не заметила и избежать, таким образом, возможной опасности. Но Ра знала — если она так поступит, её будет терзать чувство вины и размышления, что за человек был там, внизу? Вдруг она могла помочь, а вместо этого сбежала, и он погиб?

Ра сделала шаг, ещё один, и тихо вскрикнула, увидев на земле окровавленного мужчину в дорожном плаще. Копна его светлых волос была выпачкана грязью, одежда изорвана и обляпана кровью, сильная рука до сих пор сжимала рукоять меча.

Ра, испугавшись и не зная, что делать, стала медленно отходить назад. Поднимаясь к дороге, она решила, что вернётся сюда с кем-нибудь из ближайшего поселения.

— Стой! — Ра вздрогнула и обернулась на голос. Мужчина встал на ноги и, прищурившись из-за яркого солнечного света, смотрел на неё. — Не бойся, опусти нож, — попросил он, и Ра только сейчас вспомнила, что всё так же держит перед собой своё оружие. — Я Арон из рода Эйрисандр, — представился он и, спрятав меч в ножны, подошёл ближе. — На меня и моих людей напали проклятые, выжил только я. Проклятых не берёт сталь… Скажи, где я нахожусь, как выйти к городу? Не помню, как дошёл до оврага, теперь не знаю, куда идти…

— Вам не так далеко до Илиндора. Надо лишь выйти на дорогу, пройти поселение Карион, свернуть к озеру, а оттуда Илиндор увидеть можно… Вам нужна помощь? — теперь Ра не столько боялась Арона, сколько волновалась за него. Но вглядывалась в его черты лица, пытаясь понять, правду ли он говорит.

— Нет, — обаятельно улыбнулся Арон, — ты и так помогла. Не ходи здесь в одиночку, в последнее время происходят странные вещи. У леса теперь опасно, лучше находиться среди людей.

Они вместе поднялись к дороге. Арон, когда Ра подала ему флягу с водой, в знак благодарности протянул ей золотую монету, прощально кивнул, и медленно пошёл в сторону города.

Ра быстрым шагом возвращалась домой. Мысль, что ночь ей придётся провести в пустом доме, нагоняла на неё страх и тоску.

Теперь шум листвы казался ей тревожным, из-за тишины Ра ощущала своё одиночество, колыхание трав и шорох зверей в зарослях пугали. Поменялось настроение — изменился и взгляд на окружающие вещи.

«Проклятые… — думала Ра. — Они обычно не выходят к людям, а я живу у самого леса. Ещё два дня после захода солнца они будут опасны... Ладно, ничего, о них и раньше говорили люди, ничего ведь со мной не случилось. Но тогда не было случаев нападения…»

Придя домой, она первым делом нарвала крапивы, что росла за забором, и положила её на пороге — это защита от магии. Веточку полыни Ра подвесила над дверью — это отпугивает различные существа, находящиеся под властью тёмных сил, а на подоконник положила тысячелистник — защита от оборотней и некоторых сущностей.

После проделанной работы, Ра стало спокойнее, но чувство, что вскоре произойдёт нечто опасное, не давало ей покоя. А предчувствия ещё ни разу не подводили её.

Не подведут они и теперь.

Глава третья

С наступлениями сумерек Ра закрыла на засов дверь и захлопнула ставни, которые закрывались со стороны комнаты, а не снаружи, как обычно бывает. Зажгла свечу, но потом, подумав, что её тусклый свет может быть виден через щель под дверью и приманить к дому незваных гостей, задула огонёк и оказалась в кромешной тьме.

Дом состоял из одной комнаты, в которой были старая кровать за печкой и большой стол у окна. Дверь, из под которой проникал прохладный, пахнувший влагой и листвой ветер, странно поскрипывала и трещала, будто в неё скреблись.

Ра села на полу у стола на круглый, тёплый вязаный коврик и поджала под себя ноги. Её оружие: обычный ножик с деревянной рукояткой – лежало рядом с ней, но Ра это не успокаивало.

В конце концов она вздохнула, улыбнулась и подумала: «Я боюсь того, что ещё не произошло, да и не должно произойти. Действительно, что это я колочусь уже? Травы-обереги на своих местах, меня за ними нечести трудно учуять, случайно натолкнуться на мой дом сложно. Хватит вести себя так, будто меня уже убивают!».

Она поднялась, медленно, тихо, чтобы не скрипел пол, подошла к печи, свернула за неё и попала словно в маленькую узкую комнатку с серыми стенами, которые сейчас были невидны и казалось, что вместо них была одна лишь тьма. Ра легла на кровать, натянула на себя лёгкое одеяло, прислушалась к звукам снаружи и, не услышав ничего необычного, зажмурилась и попыталась заснуть.

К её дому, скрытому высокими травами и ветвями деревьев, метнулась, а затем отпрянула в сторону, пара теней. Кто-то низкорослый, скорченный и очень тихий, разве что дыхание его было громким и прерывистым, подошёл к окну, принюхался, отвлёкся на шорох со стороны повалившегося забора, и юркнул за кустарники.

В эту ночь необычайно много существ рыскало по лесу. Видимо, не только люди ощущали приближение страшных перемен. А ведь почти никто не знал, что именно должно случиться, но чувство тревоги, казалось, заполняло весь лес и улицы города.

Похожее на человека, только с неестественно длинными конечностями и горящими оранжевым светом глазами существо, огромными шагами направилось к дому Ра, протянуло когтистую руку к двери, царапнуло её, оставив на дереве глубокие бороздки, и приготовилось сорвать дверь с петель. Полынь, висевшая над входом, лишь раздражала Проклятого своим запахом, не скрывающим дух человека, что был внутри жилища.

Ра резко распахнула глаза, когда в её дверь что-то гулко ударило. Создалось впечатление, что кто-то резко дёрнул за дверную ручку. Сердце Ра бешено забилось.

Она, стараясь не шуметь, села на кровати и достала ножик, спрятанный под подушкой. Ра надеялась, что ей всё показалось, что проснулась она от тревожного сна, но дверь с грохотом слетела с петель, в дом ворвался холодный ветер, а на пороге Ра увидела чей-то тёмный силуэт и взгляд, полыхающий оранжевым огнём.

Ра резко распахнула глаза, когда в её дверь что-то гулко ударило… Она села на кровати, и долгое время не могла унять колотящееся сердце и выровнять сбитое дыхание.

Неужели всё это было сном? По бледному свету, что просачивался под дверью, Ра поняла, что наступил рассвет.

– Слава небесам! – шепнула она, и вздрогнула от очередного стука в дверь. На этот раз стучали ровно, негромко, но настойчиво.

Проклятых на рассвете можно было не опасаться, но сейчас её это не успокаивало. Кто может прийти к ней, и зачем? Решение притвориться, что её нет дома, возникло самом собой, и Ра затаилась.

Постучали ещё раз, и тут она поняла, что не может не открыть. Ра словно видела себя со стороны, как встаёт, подходит к двери, протягивает руку, снимает засов, толкает дверь…

На пороге стояла высокая женщина, одетая в белое одеяние с широкими длинными рукавами, которые шуршали на ветру и напоминали чуть рваные по краям, крылья.

Мудрый взгляд чёрных глаз, казалось, затягивал Ра в бездну. Длинные волосы серебряным водопадом спускались с плеч гостьи. Бледные губы были плотно сомкнуты. От женщины веяло ледяным холодом и силой. Силой, которая перекрывала собой всё вокруг, даже страх, что ощутила Ра в первое мгновение. Теперь же она чувствовала некую защищённость, обречённость, и одновременно с этим покой, пусть до сих пор и была в растерянности.

– Могу ли я испить вина? – проговорила женщина, не размыкая губ, голос её звучал отовсюду и одновременно из ниоткуда, словно Ра слышала его в собственных мыслях.

– У меня есть только молоко, но оно прокисло… – подобно гостье, не размыкая губ, ответила она и посторонилась, пропуская её в дом.

Гостья кивнула, и Ра подошла к кувшину с молоком, но открыв крышку, порывисто вдохнула, борясь с желанием вскрикнуть: вместо молока там плескалась красная жидкость, похожая на кровь.

Тонкие белые пальцы гостьи приняли из рук Ра кувшин, и женщина испила вина прямо из него.

Губы её окрасились в алый цвет.

– Кто вы? – Ра с ужасом поняла, что не слышит никаких звуков, не чувствует своего дыхания и биения сердца, не может отвести взгляд от прекрасной незнакомки.

– Я та, которой люди откроют двери своих жилищ. Я – Смерть, – рукава её взвились в воздух, и от них по комнате прошло сияние, а лицо Смерти напротив потемнело, лишь глаза сверкали, подобно звёздам.

– Ты пришла за мной?

– Нет, за тобой приходил ночью несчастный Проклятый, но я шла мимо. И он, почувствовав моё приближение, убежал в лесную чащу. Ты погибла бы сегодня, если бы случайность, что вы зовёте судьбой, и великое время, что было благосклонно к тебе, не привели меня к твоему дому. Я шла к тебе напиться, не более. Но так редко бывает, что Смерть, сама не ведая этого, своим появлением спасает чью-то жизнь, что я уже не могу просто так уйти. Отныне ты избрана мной, дочь ночи, дитя света, тебя полюбила жизнь, и в то же время, ты так близка к смерти… Я пройду мимо, будто меня и не было, но ты, за свою спасённую жизнь, окажешь мне услугу.

– Какую?..

– Ты спустишься в Нижний мир, найдёшь властелина тьмы и передашь ему от меня послание: «вышедший из ночи всегда столкнётся со светом, и чтобы не сгореть в огне солнца, нужно облачиться в доспехи, отбросить тень, что заставит пылать землю. Но есть и другой путь: можно просто вдохнуть… в себя… солнце».

– Почему ты сама не можешь сказать ему этого? Что это значит?

– Не все дороги, по которым иду, выбираю я, а пророчества не говорятся прямо и ясно, ведь будущее изменчиво.

– Но я погибну по пути, даже куда идти не знаю, у меня нет ни денег на дорогу, ни оружия, а было бы оружие, я всё равно не умею сражаться!

– Ты сейчас со Смертью говоришь, не приди я, мы всё равно бы встретились. И встретимся в будущем, так зачем бояться неизбежного?

– Но если я откажусь? – Ра стояла прямо и смотрела в глаза Смерти, ей не было страшно, всё происходящее казалось сном, хоть она и понимала, что это явь.

Смерть подошла к двери, волосы её отливали серебром в неясном, призрачном свете, который излучало её одеяние, а вокруг клубилась, пугливо пряталась по углам дома и ползла по потолку, тьма.

– Откажешься, и я заберу тебя с собой, - произнесла гостья. - Откажешься, и смерть настигнет тебя, даже если видимой опасности для твоей жизни не будет. Откажешься, и тогда наверняка погибнешь, – она развернулась и в одно мгновение оказалась вплотную с Ра.

На удивление горячие губы Смерти прикоснулись к её губам, и ледяное дыхание ворвалось в лёгкие Ра. А затем сердце её больно кольнуло, и забилось с такой силой, что рёбрам стало больно.

Когда Смерть шагнула за порог, то не оборачиваясь промолвила:

– У тебя есть двенадцать дней, чтобы передать Вэриату моё послание. Если к тому времени не исполнишь этого, то лёд, поселившийся в твоём сердце, скуёт его, и ты погибнешь.

Дверь захлопнулась, в комнате воцарились тишина и спокойствие. Пыль, поднятая скользящим по полу лёгким ветерком, поблескивала под проникшим сквозь дверную щель солнечным лучом.

***

Онар переживала, но старалась этого не показывать, только Джон, её верный, любимый Джон, знал, как ей тяжело.

Арон так и не объявился. На его поиски послали отряд, который возглавил сам Армир, отец Онар.

Магию, что прервала бал, уже можно было не опасаться, но царевне так никто и не объяснил, откуда она взялась, и кто был виновником окончания торжества.

Чтобы хоть как-то справиться с волнением и выплеснуть накопившиеся эмоции, Онар, как она сама понимала, совершила наиглупейший поступок: сбежала из дворца, желая покататься верхом на вороном коне и отыскать поле, которое так знакомо ей с детства.

Поле она нашла: золотистое, большое, вдали него была видна синеватая полоса леса. Ветер гулял средь колосьев, и те плавно покачивались, напоминая Онар морские волны, казавшиеся золотыми под ослепительными солнечными лучами.

Она заулыбалась и совсем по-детски, кулачком, вытерла невольные слёзы.

Вороной, до недавнего времени смирно стоявший рядом, вдруг беспокойно заржал и, словно взбесившись, встал на дыбы. Онар схватила его за вожжи, но он вырвался и унёсся прочь, сбив царевну с ног.

Пышная юбка кружевного платья с шелестом развилась по ветру и веером укрыла траву. Локоны светлых, длинных волос освободились от сковывающей их заколки и разлетелись в стороны. Локоть тоненькой обнажённой ручки больно ударился о камень, и Онар вскрикнула.

Чтобы подняться, ей сначала пришлось встать на колени и освободить прядь волос, запутавшуюся в ветвях колючего куста. Она собиралась встать на ноги, но взгляд её ясных, голубых глаз упёрся в чьи-то туфли... Перед Онар кто-то стоял. Она подняла взгляд выше: кожаные штаны, свободная шёлковая рубашка, цепочка на шее из белого золота.

На Онар смотрел высокий мужчина лет двадцати пяти, может меньше. В его чёрных, как смоль, волосах, плясали на ветру ярко красные, словно кровь, пряди. Его кожа была настолько белая, прозрачная и тонкая, что немного отливала синевой, а у висков можно было разглядеть бледные узоры вен. Это добавляло его и так тонким, аристократичным чертам лица, изысканность и холодность.

Глаза, цвета дождя, серо-голубые, как небо над головой Онар, смотрели на неё высокомерно и жёстко.

Он, немного подавшись вперёд и наклонившись, протянул ей руку, обтянутую белоснежной шёлковой перчаткой. Край широкого рукава, на котором красовался разрез, обшитый золотой нитью, наполнился ветром, что прошёл под рубашкой незнакомца, с приятным шелестом всколыхнув лёгкую ткань.

Онар, затаив дыхание, взялась за его руку, и он помог ей подняться.

Какое-то время мужчина смотрел ей в глаза, и Онар видела в них своё отражение, только теперь его взгляд был мутного серого цвета, как пасмурное небо.

– Я… – хотела она что-то сказать, но запнулась, когда незнакомец, не затруднив себя даже представиться, развернулся и ушёл в сторону дубовой рощи, за которой находились зеркальца озёр.

Пребывая в растерянности, Онар медленно пошла в противоположную сторону, к своему дому.

«Он смотрел на меня высокомерно, но при этом учтиво… Нет, не учтиво, скорее снисходительно. Его глаза меняют цвет, они такие же изменчивые, как небо. В его волосах огонь, во взгляде жгучий лёд. Губы бледные, не тонкие, но и не пухлые. Гордая осанка, сильные руки», – она перечисляла про себя его качества, и удивлялась, как смогла заметить и запомнить столь многое за одно лишь мгновение, но уже понимала, что незнакомец отпечатался в её памяти неизгладимым шрамом.

«Кто же он? Даже имени не назвал…» – Онар обернулась на шум, и с радостью увидела своего вороного, который, будто извиняясь, покачивал головой, а по его длинной гриве плясали солнечные блики.

***

– Вэриат! – чьи-то неестественно длинные, тонкие пальцы закрыли ему глаза, и он досадливо отнял от себя девичьи руки.

– Роук… – голос был чистым, приятным, но чересчур правильным, что, в прочем, ему очень шло.

– Мой господин, – девушка вертелась за его спиной, не давая ему взглянуть ей в лицо, и это раздражало Вэриата, хотя он уже давно привык к характеру Роук. – Мой господин…

– Да, чего тебе?

– От вас веет человеком, – ответила она.

– Девчонку по пути встретил, – он снял перчатку и потёр её в руках, уничтожая человеческий запах, хотя от той девушки пахло лавандой и фруктами куда больше, чем человеком.

Вэриат сжал в кулаке перчатку, на фоне белого шёлка его матово-чёрные, будто накрашенные чернилами ногти выглядели контрастно и устрашающе.

Роук, наконец, вышла из-за его спины и пошла рядом. Она была невысокого роста, едва доходила Вэриату до плеч. Выглядела лет на четырнадцать, хотя было ей намного больше. Тоненькая, юркая, с короткими, зачёсанными на левый бок, золотистыми волосами. Жёсткими, как иглы, в нескольких местах, а в особенности на чёлке, окрашенными в салатовый цвет. Её жёлтые с зеленой глаза были узкими, но привлекательными за счёт коричневых, длинных ресниц.

– Мой господин… – обычно Роук, когда обращалась к нему, делала небольшую паузу и следила за его реакцией, зная, что Вэриат не всегда настроен на разговор с ней.

– Говори.

– Я до сих пор не могу понять, зачем мы были здесь и куда теперь идём?

– Ты здесь, потому что моя мать приказала тебе служить мне, – ответил Вэриат. – А я разбирался с Проклятыми, которых могли перебить люди, не приди я, и не спрячь их подальше отсюда. Теперь даже если о них узнают, то не найдут. А сейчас мы вернёмся ко мне в замок.

– Нет, я вот думаю, что вы не ради своих слуг здесь, вы вновь бродили по округе, гадая, как вызволить Офелию, – поймав на себе мрачный взгляд властителя тьмы, Роук отступила назад.

– Послушай, – очень тихо произнёс Вэриат, и его глаза из серых, стали тёмно-синими, почти чёрными, как грозовая туча, – Карнэ приказала тебе служить мне, ты вышла из её кошмаров. Ты плод её фантазии, ты соткана из нитей снов, из чувств, которые она вплетала в людские сны, или которые забирала из них. Тебя практически нет, ты – оружие, данное мне матерью. Так служи же мне молча, хорошо? – всё это он говорил совершенно ровным голосом.

– Я должна ограждать вас от бед… Сейчас не время в открытую приближаться к дворцу.

Он промолчал, просто не обратил внимания на её слова.

Они шли средь вековых дубов, чья листва шумела так сильно, что казалось, будто приближается ураган.

– А та девушка, которую вы повстречали… – начала Роук, и с опаской заглянула в лицо своему господину, но не увидев на нём и тени раздражения, продолжила: – кто она?

В ответ Вэриат только передёрнул плечами.

– Я узнаю, если позволите, кто она, быть может, вы встретились неслучайно.

– Как хочешь.

Роук сделала несколько шагов назад, поклонилась Вэриату, и обратилась в облачко густого тумана, которое ветер тут же разорвал на части.

Вэриат посмотрел в небо, откинул со лба волосы и прикрыл глаза. Так он простоял несколько минут, а когда продолжил идти, во взгляде его горела ненависть.

– Офелия, я приду за тобой. Приду, и все, кто причинял тебе боль, погибнут. Все.

Глава четвёртая

Онар наивно надеялась, что во дворце никто не заметил её отсутствия, но, как только она пробралась к себе в комнату, в дверь постучали, и царевна нехотя отворила её.

– Ваше высочество… – Джон направил на неё укоризненный взгляд чёрных глаз. Растрёпанные жгутики его длинных волос были собраны в хвост. Он успел немного обгореть на солнце, поэтому казалось, будто Джон вернулся с тяжёлой работы на поле, или спустился с пиратского корабля после долгого плаванья.

– Проходи, – посторонилась Онар

Как только за ним закрылась дверь, она чихнула от запаха крепкого табака, что неизменно следовал за Джоном.

– Представляете, что было бы, заметь кто-то помимо меня, что вас нет во дворце?

На фоне светлой, просторной комнаты, в которой преобладали золотистые, красные и салатовые цвета, где стояла большая кровать под прозрачным балдахином, были раскиданы шёлковые и бархатные подушечки и расставлены сундуки и шкатулки, Джон выглядел нелепо. Онар не удержалась и улыбнулась: он действительно похож на пирата.

– Онар, я скрывал ваше отсутствие и чувствовал себя из-за этого виноватым. Я послал на ваши поиски прислугу, подумал, вдруг вы отправились к полю, в итоге слуга не вернулся, но пришли вы, а я чуть с ума не сошёл!

– Джон, ты хорошо меня знаешь, я действительно ходила к полю, вспоминала детство. Прости, что заставила волноваться.

– Рад, что с вами всё хорошо… А ещё, у меня есть новость.

– Какая же? – Онар подошла к высокому зеркалу в деревянной оправе, и золотистой шпилькой заколола себе волосы, спустив на плечи две светлые пряди.

– Арон вернулся. Ваш отец тоже приехал, они встретились по дороге сюда. В пути на Арона и его людей напали, погибли все, кроме него.

Онар побледнела от страха и округлила глаза, из-за чего стала выглядеть ещё милее. Сейчас она тоже была похожа на очаровательное привидение, только встревоженное. Казалось, что царевна вот-вот лишится чувств.

– Он ранен?

– Нет, – поспешил успокоить её Джон, но затем, замявшись, уточнил: – Не смертельно. То есть, не так серьёзно, как мог бы. Немного погодя вы обязательно встретитесь с ним, а пока он отдыхает.

– Хорошо, спасибо,– глубоко вздохнув, Онар немного успокоилась. – Ступай, хочу побыть одна.

Поклонившись, Джон вышел из комнаты, оставив царевну в одиночестве.

Онар вышла на балкон, который, как и сама комната, был залит солнечным светом. Тёплый ветер приятно обдувал ей лицо, и она, закрыв глаза, улыбалась. Арон здесь, во дворце. Он жив. Осознание этого делало Онар счастливой. После долгой разлуки, она, наконец, увидит его.

«Кто же мне помог подняться, кем был тот человек, что подал мне руку?» – вдруг пронеслось у неё в мыслях, и Онар нахмурила тонкие брови. – «С чего это я про него вспомнила? И всё же, какие странные глаза, изменчивые, как небо, ледяные, словно лёд, а между тем в чёрных волосах виден огонь», – поняв, что опять думает про незнакомца, а должна бы волноваться об Ароне, Онар распахнула глаза и сразу же попятилась назад.

Перед ней стоял туман. Небольшой белый столб завис на мгновение перед балконом. Это было похоже на облако, принявшее странную для себя форму и спустившееся к земле. Но вдруг это «облачко» поблекло, а затем и вовсе исчезло.

Онар закрыла дверцы балкона, задёрнула шторы, и решила прилечь. Она подумала, что ей всё причудилось, не призрака ведь, в самом деле, увидела!

Онар легла на кровать и стала думать о предстоящей встрече с Ароном, а так же гнать от себя мысли о магии и нападении на него, о незнакомце, про которого, почему-то, ей постоянно думается и тем более, про его глаза... Цвета дождя.

***

Роук нашла Вэриата у лунного озера, которое имело форму полумесяца. Это озеро, заросшее дикими травами, вьюнком с фиолетовыми цветами и ивами, ветви которых тонули в чистой, прозрачной воде, являлось границей Нижнего мира. Туда можно было попасть, перебравшись через «водный серп». В ту сторону, куда смотрели его рожки, по бокам которых тянулись к небесам горы, а посередине находилась роща теней.

Названа она так не за мрачность. Деревья, что в ней растут, обладали тёмно-зелёными листьями, источающими лёгкий сладкий аромат, привлекающий ночных мотыльков, чьи широкие, рваные по краям крылья, имели дымчатый цвет. Из-за них то место и прозвали рощей теней, ведь когда сотни мотыльков взмывали в воздух, казалось, будто на рощу опускались сумерки.

Пройти туда через озеро было задачей не из лёгких – в водных глубинах таилась жизнь… или не жизнь, это с какой стороны посмотреть.

– Господин, – Роук появилась за его спиной, поправила свою рубаху, которую стягивал коричневый кожаный корсет, и улыбнулась, обнажив белые, как жемчужины, зубы. – Я нашла ту девушку во дворце! Нашла! Это Онар, царевна, недавно приехавшая сюда, чтобы своим браком объединить…

– Я понял. Ты мне вот, что скажи, – Вэриат обернулся к Роук, и та испуганно отступила назад, – о чём ты думала, когда проникала во дворец? В том обличие, в котором ты была, в тебя достаточно пустить деревянную стрелу, и тебе конец.

– Просто… Я лишь в течение трёх часов могу найти то, к чему вы прикасались. Я торопилась. Для вас.

– Онар, значит… – сам себе сказал он, уже не обращая внимания на слугу. – Что ж, возможно, мы с ней действительно не просто так встретились.

– Вы что-то задумали? – подошла к нему Роук.

– Да.

– Что? Это связано с царевной?

– Удовлетворять твоё любопытство я не намерен. А кроме любопытства, другой причины, почему ты задаёшь мне вопросы, я не вижу. Это мои дела, и на мои решения не повлияет твоё знание или не знание о них. А теперь ответь, какой смысл задавать мне вопросы, касательные моих действий, если ты абсолютно ничего не изменишь? Абсолютно ничего.

– Мне совсем молчать? – потупилась Роук.

– Хорошо бы, – вздохнул Вэриат, – но на это я перестал надеяться с тех пор, как хорошо тебя узнал. Молчание выше твоих сил.

Когда на поверхности воды появились пузырьки воздуха, Вэриат повернулся к воде, бросил презрительное: «скройся», и под воду ушло существо, что собиралось выйти на берег. Роук искоса глянула на озёрную гладь и поморщилась: обитатели озера внушали ей отвращение.

Вэриат ступил на кромку воды, и под его ногой она покрылась льдом, острые края которого ажурными узорами захватили воду, и от каждого шага властелина тьмы, по воде расползались ледяные кружева.

Роук пошла за своим господином. Когда она увидела под водой чью-то покрытую бурой слизью руку, тянувшуюся к ней, и обрамлённое редкими светлыми волосами человеческое лицо, с белыми глазами и гнилыми чёрными губами, Роук брезгливо передёрнула плечами, и нагнулась к воде:

– Тебе же сказали – скройся! – но утопленница даже не думала внимать её словам, она схватила Роук за лодыжку и сдёрнула с ледяной дорожки.

Роук с возгласом негодования упала в замутнённую воду, подняв в воздух множество сверкающих искр. Вэриат, даже не оглянувшись на шум, вымученно провёл рукой по лицу, и покачал головой. Ледяная дорожка таяла за ним, плеск воды становился всё дальше. Наконец, в том месте, где только что хотели утопить Роук, над водой поднялось облако пара, и вот уже за Вэриатом вновь идёт девушка.

Роук взъерошила свои короткие золотистые волосы, дунула на косую чёлку, распушив салатовые пряди, и принялась выжимать края одежды.

– Ненавижу этих тварей, – процедила она сквозь зубы, посматривая по сторонам.

То тут, то там, из воды поднимались слизкие руки, мёртвые глаза глядели на незваных гостей, что шли по озеру. Лица, мужские и женские, казались жуткими масками, и выражали только одно желание: забрать с собой тех, кто потревожил их покой. Они хотели утопить своих гостей, как некогда их самих погубили в этом озере, казнив за магию, кого-то справедливо, а кого-то неоправданно, но тех и других ненамеренно этим прокляв, из-за чего их тела остались под властью тёмной силы.

***

К вечеру Онар, переодевшись в синее прямое платье, надев украшения из бирюзы, распустив волосы и перехватив их серебряным обручем, спустилась к ужину.

Когда она, держась за толстые перила из красного дерева, готова была пройти последние ступеньки лестницы и войти в зал, где её ожидал отец, Онар остановилась, увидев, как к лестнице подошёл светловолосый молодой человек с тёплыми карими глазами.

– Арон… – она невольно прижала ладонь к груди так, что чувствовала, как забилось её сердце.

– Здравствуй, Онар, – чуть поклонился он и обаятельно улыбнулся, – рад видеть вас, моя королевна.

Арон подал ей руку, и они вместе прошли в зал. Из-за стола встал мужчина с проседью в тёмно-русых волосах и бороде, но всё ещё крепкий и без единой морщинки на лице.

– Армир, добрый вечер, – они все сели за стол, и пусть Арон поприветствовал короля, смотрел он только на Онар, и, похоже, её отец вовсе не разгневался на это.

– Как ты отдохнул, всё хорошо? – спросил правитель Илиндора.

– Да, благодарю, – принял Арон кубок с вином, который подала ему служанка. –Сейчас и вовсе такое чувство, что никакого происшествия не было. Встреча с вашей дочерью стёрла из воспоминаний недавнее событие. Онар, я так рад видеть вас вновь!

– Я тоже очень рада, – его светлая улыбка смущала её, но Онар не могла не улыбаться в ответ.

– Мне жаль, что я не попал сюда на ваш день рождения… – Арон достал из кармана небольшую, чёрную деревянную шкатулку, расписанную золотом, и протянул царевне, – простите за запоздалый подарок.

– Что это? – она хотела открыть её, но Арон остановил:

– Прошу, взгляните на подарок, когда наступит ночь и погаснут свечи.

Армир усмехнулся в усы, а Онар подняла на Арона удивлённый взгляд, но положила шкатулку на край стола. И весь ужин то и дело смотрела, как по золотым узорам её плясали отблески свечей.

Глава пятая

В комнату Онар, освещённую пламенем свечей, казалось, забрела сама ночь. По стенам плясали красные отблески огня, и тени кружились в вальсе, ползли к потолку, забирались в тёмные углы, шмыгали по полу чёрными пятнами и полосами.

За открытыми дверями балкона звенела тишина, и сияли звёзды на тёмно-синем бархате неба. Дарящий прохладу лёгкий ветер раздувал полупрозрачные светлые занавески и колыхал язычки свечей.

Таинственно и тихо. Онар чудилось, что она находится во сне.

Царевна, одетая в белую сорочку с широкими прямыми рукавами, что затягивались розовыми ленточками, сидела в кресле у зеркала, пока молодая служанка расчёсывала ей волосы, а две других расстилали постель и тихо перешёптывались, пока Онар делилась своими впечатлениями о вечере.

— … я ведь не видела Арона столько лет, конечно, ожидала, что он изменился, но совсем смутилась, когда увидела его!

— И как он вам? — спросила одна из служанок и опустилась на край кровати. Рядом с ней присела и другая девушка. Они были похожи друг на друга, у обоих тёмные кудрявые волосы и чуть загорелая кожа. А вот та, которая расчёсывала шелковистые локоны Онар, напротив, была белокурой и светлокожей, она тоже слушала царевну, и легонько улыбалась.

— Весёлый, — ответила Онар, — добрый, это сразу видно, — быстро добавила она, предвидя вопрос, как это можно было понять за один вечер, — красивый, но это вы и так могли заметить, — все засмеялись, в том числе и Онар. — Он очень милый и внимательный, светлый такой, а улыбка какая! Вы видели? Когда Арон улыбается, хочется улыбнуться в ответ, и так тепло на сердце становится, так спокойно! Вот только… кое-что не даёт мне покоя, портит весь день, сама не знаю, почему.

— Что это? — спросила белокурая девушка.

— Просто, понимаешь, Анна, — она посмотрела на её отражение в зеркале, и голубые глаза царевны вдруг затянула пелена странной, тревожной тоски, — я утром видела… встретила…

— Кого, ваше высочество? — спросила одна из служанок, а Анна перестала расчёсывать Онар волосы, да так и застыла с гребнем в руке.

— Он не назвался. Когда я упала, подал мне руку и, не сказав ни слова, ушёл прочь. Я была у поля, странно, но колосья пшеницы, то, как они колышутся на ветру, напомнили мне не только детство, но и море. Я скучаю по морю…

— Ваше высочество, а дальше, дальше? Вы упали, и? — поторопила её Анна, от любопытства закусив губу.

— Я упала, и вдруг вижу, его… Он был высок, в волосах, угольно чёрных, пламя, в глазах лёд. Я видела его лишь мгновение, но успела заметить, как он держится. Обычные люди не ведут себя так, они более просты, он же… словно… Я не знаю, как описать это, но я почувствовала себя рядом с ним маленькой девочкой. А он… такой гордый, холодный, спокойный, а в глазах изменчивое небо. Мне показалось, они меняют цвет.

Слушали её молча, затаив дыхание, потом Анна стала заплетать Онар две слабых косы и медленно заговорила:

— Опасайтесь таких встреч, ни к чему они вам.

— А я слышала, что по дороге сюда на Арона напали, — вернулась к прошлой теме кудрявая служанка, а вторая, заулыбавшись, взяла её за руку, предвкушая интересные сплетни.

— Это так, только мне мало что рассказали об этом, — вздохнула Онар.

— А мы слышали, что это были проклятые! — царевна вздрогнула, а служанки, довольные тем, что сумели заинтересовать её, продолжили: — Говорят, что тёмные силы теперь часто дают о себе знать, и не известно, почему. Есть предположение, что властелин тьмы желает уничтожить Илиндор и уже готовится к битве.

— Тише ты, — шикнула на неё Анна, — ещё чего. Думай, что болтаешь! Ты ещё войну нам напророчь!

— Не ссорьтесь, — остановила их Онар. — Я жила вдалеке, и очень мало слышала о властелине тьмы, а всегда было интересно о нём узнать. Меня берегли от плохих новостей, при мне мало говорили о бедах и войнах, расскажите мне, что вы знаете о сыне Карнэ?

— Я вот не верю в то, что он её сын, — ответила Анна, — сказки всё это, да и Карнэ, может, не существует вовсе.

— Ну-ну, — в один голос ответили девушки, а Онар задумалась.

— Мне только известно, — продолжила Анна, — что его зовут Вэриат, и он может повелевать всеми существами, связанными с магией, даже если некоторые из них не хотят ему служить. Им очень трудно его ослушаться, да и вряд ли кто-то посмеет. Поэтому люди и стараются уничтожать таких существ, чтобы у властителя тьмы было меньше подданных. Да их и так не много, людей, по крайней мере, больше, иначе давно бы уже война могла случиться. А люди войной не идут на Вэриата, потому что не знают, как его можно одолеть, и не хотят рисковать, они и так против него сражаются, уничтожая магических тварей. И ещё войны пока нет, потому что дракон четырёх стихий должен вначале уменьшить людскую численность.

— Нам про войну сказать не дала, — обиделась одна из девушек, которая накручивала на палец свои кудряшки, — а сама про неё говоришь, да ещё властителя тьмы драконом называешь, когда существование Карнэ отрицаешь. А как по мне, так легче поверить в неё, чем в дракона.

— А разве сама не веришь, что Вэриат дракон? — недовольно поджала губы Анна.

— Верю, — ответила девушка. — Пусть и не видела сама, и не знаю тех, кто видел его, но верю. И в Карнэ тоже.

— Всё, хватит! — встала Онар. — Зря я попросила рассказать о нём, теперь плохие сны мучить будут. Вы знаете, что богиню кошмаров нельзя на ночь глядя упоминать?

— Да что вы, ваше высочество, — принялась успокаивать её Анна, — это ведь легенды. Как там всё на самом деле, нам не известно. Простите нас.

— Всё в порядке, — Онар уже приготовилась ко сну, и вскоре служанки оставили её.

Когда царевна опустилась на подушки, наблюдая, как от потушенной свечи к потолку поднимается сизая ленточка дыма, то вспомнила о подарке. Онар взяла стоявшую на столике у зеркала шкатулку, открыла её и, тихонько ахнув, улыбнулась.

В шкатулке лежал кулон в виде месяца, подвешенный на цепочку из белого золота. От прозрачного, нежно-голубого кулона исходило лёгкое сияние и пахло лавандой.

— Полуночный камень… — шепнула Онар, — редкость какая.

Она знала, что это украшение дороже её золотых серёг и колец, жемчугов и сапфиров, всех украшений, которые у неё есть. Этот кулон принадлежал матери Арона, Онар видела его на портрете женщины с улыбающимися глазами, когда в детстве гостила у Арона во дворце. Этот камень удивителен: ночью, когда поблизости нет огня, а луна поднялась высоко в небо, кулон источает нежный аромат цветов. И в одну ночь это может быть запах лаванды, в другую ландыша, а в третью сирени или розы. И до рассвета он горит нежным светом, глядя на который Онар хотелось мечтать и улыбаться, а глаза её почему-то щипало от светлых слёз.

***

Камера казалась Офелии ещё более тёмной и холодной, а вот кровь, что стекала по её телу, горячей, как кипяток. Спутанные, светло-серые волосы слиплись от крови. Серые с поволокой глаза покраснели от боли. Щека была синяя от кровоточащей ссадины. В голове у Офелии гудело. Сердце болезненно колотилось о рёбра.

Дверь открылась, и в камеру вошёл темноволосый человек, чьё лицо пересекал рваный белый шрам. Как всегда он небрит, и синие глаза из-под сведённых к переносице бровей смотрят пристально и угрюмо.

Джек сделал шаг к пленнице, и с её губ сорвалось умоляющее:

— Не надо… Хватит.

— Сейчас я не причиню тебе боль, — подошёл он к ней и, приподняв за подбородок её голову, заглянул ведьме в глаза, — пока что с тебя довольно. Но если не признаешься, как ты прервала бал, как использовала магию, твои мучения в скором времени продолжатся, — говорил он это усталым голосом, но без злости.

— Джек, — её голос охрип, на бледных тонких губах появилась кровь, — я не виновата. Как я могу колдовать, когда руки железом скованы? Когда я так слаба? Когда мне так плохо? Это не я… Не честно мучить меня за то, что я не совершала.

— Меня всегда забавляло, как ты, ведьма, речь о честности ведёшь, — он отошёл от неё и прислонился спиной к холодной, каменной стене. – Но подумай, что мне-то делать, когда у меня задание выяснить виновна ты или нет, и если да, то, как тебе удалось использовать магию, а если нет, то я должен найти доказательство твоей невиновности.

— Джек, посмотри на меня, — с иронией в голосе попросила она.

Палач направил на неё взгляд, и впервые не смог долго смотреть на подвешенную на цепях пленницу.

— Но как доказать, что это не ты? — произнёс он, устало потирая переносицу.

— Тень… — говорить ей было трудно, потому потребовалось некоторое время, чтобы Офелия продолжила. — Иногда я вижу, как некто стоит рядом со мной в темноте. Чья-то тень, чей-то силуэт, он темнее темноты.

— Ты бредишь, — Джек собрался уходить, — я приведу сюда лекаря.

Офелия уронила на грудь голову. Она бы заплакала, но ей было слишком плохо, чтобы тратить силы на слёзы.

— Кто ты? — заметила она, как сбоку вновь заклубилась тьма, от которой потянуло кладбищенским холодом.

«Я та, кому ты обязана служить», — раздался чарующий голос.

— Это ты прервала магией бал?

«Конечно я, но для них это сделала ты, милая».

— Зачем тебе навлекать на меня беду?

«Затем, чтобы ты погибла. Чтобы ты погибла. Чтобы ты…» — и здесь Офелия проснулась от того, что лекарь, облачённый в красное одеяние, снял её с цепей.

— Карнэ, — в бреду прохрипела Офелия, — за что?