Спирит-панк-опера "Бэздэзъ" 3

Глава 12.1

31.12.919

Седьмой час вечера.

Кадавр стоял под Дюком, как вкопанный, будто околел, только пар из ноздрей и мелкие судороги на шее выдавали в нем живое существо. В сером вечернем небе восходила полная луна — в новогоднюю ночь такую луну называют прощальной. Отряд Дюка стоял в прозрачной, как старая марля берёзовой роще тянувшейся тонкой полосой вдоль одноколейной железной дороги с ржавыми рельсами, заиндевелыми шпалами и сухой неряшливой полынной порослью пробивающейся сквозь гравий. За путями открывался вид на перекресток Хороводской и Салаирской дорог, церковь Демьяна Отступника, кирпичные цеха хрустального завода и небольшой рабочий поселок состоявший из маленьких частных домиков, кривых заборов, косых электрических столбов и трехэтажек с березками на крышах.

По левую руку от Дюка стоял Гелла, он задумчиво ссутулился в седле покуривал трубочку на тонкой длинной ножке, расчесывал гребнем свои длинные черные волосы, он настраивал себя к предстоящей схватке, разминал свою сильную, как матерая волчица меланхолию, кручинился о том, как наскучила ему глупая игра за чужую корону, грустил, что его преданность Дюку и верность долгу дожирают его молодость, в то время, как он мог бы посвятить себя совсем иному: например путешествиям по этому брошенному миру, добыче росы, и беседам о чудных полевых загадках в компании диковинных часовщиков и очаровательных сестриц. Но мысли о Кляста Полоне (Проклятое Поле на пелазгийском языке), хоть и имели в себе много досады, но срывались в мечтательность и не давали в душе необходимого оттенка печали. Тогда Гелла тронул память в недавнее прошлое, в служебную спаленку его последней мимолетной любовницы, миленькой подавальшицы Омута. Он и имени ее не запомнил, а может и не спросил. Так они понравились друг дружке, особенно он ей, что и не поговорили толком. Но это были приятные воспоминания, от которых в груди будто поднималось сдобное тесто, а нужны были воспоминания печальные, от которых душе жалко себя. Гелла провел память чуть вперед и увидел закрытую дверь в ванную, услышал громкий напористый шум воды, а сквозь него счастливую песенку, которую без голоса и слуха напевала его миленькая подносчица.

…на ракитовом соке лаванс

я не сыт, не одет и не пьянс

я с тобой ты со мной до утрас

титры фильма, последний сеанс…

Минуту назад на улице трубач сыграл “молнию”, и Гелла уже сидел одетый и собранный. Можно было зайти в душ и прижать на прощание мокрое голое тело к колючей шинели, но Гелла был опытным печальником и умел так заканчивать свои близкие и быстрые знакомства, так чтобы конец их оставался сломанным и острым чтобы при необходимости об него можно было пораниться. Гелла встал с кровати, поправил ремни портупеи, натянул перчатки и вышел не попрощавшись. Подойдя к коню он обернулся нашел на грязно розовой стене крематория небольшое окно с синей занавеской. В окне было пусто. По сердцу чиркнуло нужной холодной искрой. Отлично. Она не выглянула напоследок, мазала наверное перед зеркалом свое молоденькое лицо кремом, пела песенку и не видела, как он вскакивает в седло взмахнув черным подолом шинели, крутит под собой кадавра, дает разряд на стремена и с копытным перестуком по лбу ледяной мостовой уносится в зимний вечер. И именно сегодня, когда он действительно скорее всего сгинет какой-нибудь жестокой смертью, его последняя девица не посмотрела ему вслед. Что она вспомнит о нем когда пройдет сытость между ног? Завтра когда станет известно что все дюковцы перебиты, поднимет ли она рюмочку за упокой его души? Поднимет и что вспомнит? Как он натягивал штаны сидя на краю кровати и смолил свою трубочку на тонкой ножке? О эти нелепые мысли. Да не все ли равно, как запомнила его подавальщица с накладной мушкой и шрамом от кесарева рассекающего татурованную розу? Нет, не все равно. Что вообще может быть важней? Сам Господь Василиск смотрит на него глазами женщин. Гелла вздохнул, провел ладонью по волосам, спрятал гребень в нагрудный карман и ещё раз огладил волосы.

Дюк посмотрел на печальника он был готов, дайте ему противника и он утащит его на дно мировой печали.

По правую руку от Дюка сопел простуженным носом восемнадцатилетний крепыш Яхонт. К седлу юного подпевалы был приторочен клинок на полтора пуда. Яхонт отстегнул от него древнюю рукоять покрытую заговорной резьбой и эмалевыми цветами, достал из расскольной камеры патрон, потер его о синюю бархатную грудь, проверил расскольный курок — щелкает, вставил патрон обратно, поцеловал перекрестие и вернул рукоять на клинок. Яхонту впервые в жизни предстояло пойти в клинковую атаку, и он уже раз восемь проверил рукоять. Дюку не нравилась это неподобающая рыкорскому фатализму дотошность, впрочем Яхонт во всем был таков, он и пулеметную ленту в коробке проверял и поправлял по сто раз, это не помешало ему стать вторым после Горвата голосом в отряде и чемпионом на весенних пениях.

При Дюковом седле тоже ждал своего грозного мига меч “Свисторез”. Для Дюка этот клинковый навал станет седьмым.. и последним. Весьма вероятно последним.

Дюк обернулся и посмотрел на звено свинособак. На остатки звена. Все семеро чудо-витязей прошедших Соловар и Рыкотиаду стояли в ряд, сапог к сапогу на таких же как у Дюка неподвижных кадаврах. С Великого Простора их возвращалось тридцать четыре, но два месяца боев и вот все что осталось от золотой сотни. Да еще повредившийся умом Горват, неизвестно будет ли он еще годен к боевому делу.

Семеро закутались в бурки и хмуро глядели перед собой. Вожак завел их в недоброе место, к самому краю Кляста Полона. Стволы тонких молодых берез вокруг хрипят, как больные дети, снег острый как металлическая стружка, ветер пахнет приемным покоем госпиталя. Ночная тьма вокруг ясная и прозрачная, все видно будто днем, только как будто сквозь поцарапанное синее стекло. Будь это сон было бы ничего, но это явь и всем от этого не по себе.

Только их проводник Скрипка в диковинном шлеме похожем одновременно на ритуальную маску и почтовый ящик пребывал в приподнятом расположении духа. Ему-то все вокруг было привычно. Прибрежные глубины Проклятого Поля опытному проводнику нипочем, это как хорошему гонщику мчаться по хорошей дороге, не более чем прогулка с небольшим риском.

Со стороны Хоровод с минуты на минуту должна была появиться колонна Сцилл. За дорогой и за длинным озером в Черном Лесу, вершины которого были хорошо-хорошо видны отсюда, ждали сигнала к атаке Грушин и его егеря. План был простой и дезкий — ударить из неожиданного хронотопа и порозить врага в самую голову. В хитрую одноглазую голову. Скоро все решится, этот бой не будет долгим. Нужно было настроиться как следует, но Дюк не мог собраться с мыслями, он чувствовал себя в странном полусне, наполненном призраками минувшего. Дюк никогда прежде не жил воспоминаниями и сердце его не искало в прошлом. Всегда только шум будущего манил его и только настоящее давало пищу уму. Но с тех пор как он оказался в опасной близости Кляста Полона ему будто свернули голову задом наперед, он больше не слышал гула грядущего и впереди стояла затылочная тишина. Зато минувшее разворачивалось перед ним во всей красе. Всякая мысль цеплялась за цепкие крючки воспоминаний и тянула за собой старые сети с ненужным и трогательным хламом, неразборчивыми образами, наводящими тоску ароматами и скребущими по сердцу звуками. Кажется, все это к скорой смерти.

Дюк нащупал за пазухой ампулу с ядом. Если будут оставаться силы, то он предпочел бы убить себя прощальным рыком, способ пускай болезненный и не быстрый, зато как говорят рыкарские “Путеводители” возносящий прямиком на свадебный пир Василиска, минуя мытарства и другие коварные посмертные испытания. Редкий рыкарь осилит прощальный рев, но Дюку наверняка хватит голосовой силы, чтобы разорвать себя насмерть.

На Великом Просторе его заклятые враги были ему и лучшими друзьями. Что говорить, если его свирепый противник Нейола, попадись Дюк ему в плен, кормил бы его молоком жены и подкладывал бы дочь на ночь. Что поделаешь — дикие Просторские нравы. Но раз уж тебе достался достойный противник, то “возлюби своего врага”, как учил братец Василиск. Хороший враг это единомышленник в военном искусстве, с ним беседуют железом и ударами рыкарских звеньев. Хорошие враги на Великом Просторе братья по скрещенному оружию, любовники начинающие друг друга свинцом, как девиц мужским соком. Дюк хорошо знал боль, он тысячу раз был ранен и уважал хруст собственной плоти под ударами свинца, рыка и стали. Как будто бы красные руки войны приправляли его ароматным металлом, пряной болью, украшали шрамами, делали его ещё отчаяннее, крепче и вкуснее, для подачи на свадебный стол братцу Василиску.

Но Сциллы — это противник не по Великому Простору. Это ущербный и злой враг, у которого вместо старинных правил войны - свои правила, а вместо великодушия - обида и затейливая живодерская жестокость. Говорят, что Сциллы заражены проклятым искусством Соло, и что они тайно приручили великана предателя. Бывший оратай, которого называют Косолапик и ведьма Соло по имени Гнашенька составляют вместе слитнораздельный тандем чудовищной силы, как говорят. Но вживую Косолапика и Гнашеньку разведка пока не замечала — так возможно это всего лишь обыкновенная для странного Приполья байка. Зато Дюк прекрасно знал, что Сциллы не оставляют пленнику шансов сохранить достоинство, к каждому попавшемуся в их холеные лапки они найдут подходец. Так бесславно сгинул его друг смельчак Трувар Несгедов. Дюк поморщился, стер воспоминание со лба как паутину, еще раз потрогал ампулу с ядом на груди, и проверил вздохом легкие — хватит ли силы в случае чего на прощальный рык? Хватит.

Скрипка подошел к Дюку, поднял маску на шлеме и сказал.

— Все неплохо, погода тихая, - потом обернулся к свино-собакам - Эй, парни, встряхнитесь, а ну, давайте-ка не морозьтесь, посмотрите друг на дружку, оглядитесь, нечего в одну точку пялиться. Вот так, головами потрясите, плечами поводите. Вот так молодцы! – прокричал он голосом гимнастического учителя и прошел мимо строя, отщипывая каждому жевательной смолы от разноцветного кома размером в половину кулака. Кому-то достался белый кусочек, кому-то бирюзовый, кому-то оранжевый.

Дюк получил темно-красный. Он зажевал угощение, во рту растекся сильный, очень знакомый барбарисовый вкус, запустивший в задумчивой памяти цветное представление с картинами горящей станции, запахом огнеметной смеси и наваристых щей не дне тарелки, с бронзовой спиной бэра на капоте пилигрима, размытым образом его жены и маленького сына, жарой, синим небом, черным дымом, мягким хрустом хвойных игл на скрипучих половицах веранды, зубами намертво сцепленными барбарисовой конфетой, танцующей мухой на губах покойника, гордыми глазами Аллегро, тяжестью красивого коловрата в детской руке и обгоревшим стонущим телом Ригарда в стороне от полыхающего “Хорона”. Дюк выдохнул голубым паром и вдохнул морозного воздуху. Скоро, скоро все решится.

– Идут. Идут.

Послышался голос Ермолова, стоявшего крайним со стороны Хоровод. Все посмотрели направо и увидели как в полусотне шагов из-за здания котельной вышли два всадника на невысоких кониках захрайской породы. Оба были неспокойны, как мухи, они крутили головами во все стороны, то привставали в стременах, то садились сгорбившись колесом. Это были разведчики мермеланцев. Гул колонны уже был слышен с севера. Разведчики шли вдоль слепой рощи и пристально всматривались в ее тень беспокойными и мутными от Рогервайнера глазами.

— Парни, спокойно. Стойте как стоите. Они нас не видят! — крикнул Скрипка, так громко, что несколько ворон поднялись с верхушек берез и улетели.

Разведчики вздрогнули и проводили птиц взглядом. Дюковцев они не слышали и не видели, хотя их беспокойные глаза вернулись с темнеющего неба на полосатую стену рощи и ползали в сумерках, по серебристым стволам берёз, по кадаврам и по фигурам рыкарей. Они даже как будто встречались с ними взглядами, но только ежились от недоброго блеска в сумерках. Когда то они с мермеланцами плечом к плечу рубились на Великом Просторе - шкуры продажные. Разведчики подняли воротники, думая, что это с рощи сквозит таким холодным презрением, пригубили из фляжек Рассекателя поежились, растирая усы рукавами, задвигались быстро как герои немых комедий и уехали дальше.

Вскоре на Хороводскую дорогу вышла колонна Сцилл: грузовики с пехотой, броневики, заправщик, орудийные тягачи, семь дюжин егерей на бакрайских полуторомерах и дванских тяжелоходах. Следом из-за леса показался ковчег Гекатос — цель всего безрассудного предприятия. Он плавно шел на безопасном отставании от главной колонны под защитой двух броневиков и трех десятков мермеланских рыкарей. Курсовое орудие Гекатоса было мощнее и дальнобойней на треть, броня намного крепче, но ход вдвое медленнее чем у Хорона. Также Гекатос носил на стальных плечах три башни со стодольными орудиями и две пулеметные мачты, третью ему срезал Хорон удачным выстрелом ещё в первом их бою под Стужевом. В ответ ковчег самозванца получил сквозную пробоину кормовой будки. С тех пор Хорон и Гекатос держались друг от друга подальше, выжидая для удара более верного случая.

Иначе, как на Хороне к такой крепкой цели было не подступиться, а подкрасться незаметно на стотонном стальном великане невозможно, видимо думали Сциллы, наверное чувствовали себя в полной безопасности и предвкушали скорую победу. Такую ли скорую? Сейчас злые глаза врага глядят на них из заколдованной рощи, как на добычу. Вдруг, на верхней палубе Гекаты открылся люк и из него поднялся невысокий человек в пальто песочного цвета и кажется, да нет.., наверняка, с повязкой на глазу. Дюк заволновался, поднялся и сел в седле. Вот он Сцилла! Достать его, задрать его одноглазую голову на пике и вся его продажная сила со стыдом разбредется по домам.

— Дюк, пора! Пейте по два глотка, не больше. Только по два не больше, — крикнул Скрипка и погрозил пальцем. Нужно было выпить некую кислотную дрянь, которая снимет с них морок прозрачной рощи, вернет телесную силу и непрозрачность.

– Давайте, братцы, по два глотка - скомандовал через плечо Дюк, достал из-за пазухи маленькую бутылочку “Салюта” весившую намного тяжелее чем могло показаться на вид. Он проследил, чтобы все товарищи свинособаки приняли полевое зелье, и сам скривившись, два раза отхлебнул из горького горлышка. Как будто два живых ядовитых червя скользкими шнурками юркнули между губ, переплетаясь и щекоча язык скользнули в глотку, оттуда горячими, как кипяток отростками резво расползлись в глаза, нос и уши, колючей ясностью распустились в черепе. Хотелось пить еще и еще.

— Хватит, хватит, дурни! Сплевывай лишнее, кусай и сплевывай - кричал Скрипка бегая среди рыкарей и лупя их по ногам. Он знал, что каждый выпьет сколько необходимо, а лишнее выйдет обратно. Но нечего добро переводить. Теперь Скрипка собирал немного опустевшие флаконы у рыкарей и посмеивался, глядя, как они терпели, крутили головами, трясли плечами, рычали и фыркали, то и дело нервными руками лезли в уши и глаза светящиеся в сумерках змеиной надеждой.

– Все, парни, удачной охоты! Дальше без меня, — крикнул Скрипка, пряча флаконы в сумку. Потом он неуклюже взабрался на кадавра и, пригибаясь от березовых плетей, быстро поехал в сторону Василькова.

— Счастливо, парни! Прощайте!

Глава 12.2

Теперь Дюк ощутил резвую бодрость, которой давно не испытывал, как будто каждую клетку его тела отдраили мочалом и сбрызнули крепким одеколоном. Ух ты! Он весь шипел, как игристое в стальной кружке, и состоял из бесконечного количества рычащих слов “пора” и “скоро”. Только Сциллы уже не было видно на палубе. Ничего, жертва слишком близко чтобы пережить ближайшие несколько минут, под ударом Дюка с дюжиной свинособак и Грушина с его егерями. Дюк, крутанул под собой кадавра и быстро проехал мимо короткого строя. Расклад сил, как на ладони. У всех на лицах было веселое “Подумаешь жизнь... Было и было.” Зато прямо сейчас их всех ждала не очередная перестрелка с перемаха, а кровожадная, близкая, как любовь, схватка — редкое лакомство, как стекло с муравьиным медом — хруст, кислая сладость и кровь. Уух… Скорее бы… Скорей бы.

Пора было выпускать Геллу. Дюк подъехал к нему, старые друзья переглянулись, Гелла дал разряд на стремена, пустил своего лёгкого длинноного кадавра рысью через железнодорожный путь и вниз по склону прямо на противника. Гелла не принимал “салюта” ему пробуждаться было ни к чему, печальным колыбельным песням вредна излишняя бодрость духа.

Рыкари, тем временем, достали из нагрудных карманов небольшие коробочки с заговорной глиной, надежно залепили ею уши и погрузились в крепкую тишину, но тревога заскреблась под закрытую дверь когда Гелла затянул свою тайную песнь. Держа перед глазами пустое вечернее окно во внутреннем дворе Крематория, он упиваясь ломящей зубы негромкой ледяной нотой, бросил кодавра в галоп, взял вправо наперерез колонны и помчался, поджигая вокруг себя ледяную меланхолическую задумчивость. На всей скорости он поскакал вокруг колонны, закручивая врага в поэтическую воронку непродыхаемой тоски. Эффект был незамедлительный. Гекатос стала съезжать с дороги, будто желая остановиться и поплакать на обочине, мирмиланцы сникли в сёдлах и пошли медленней. С запада, со стороны Василькова раздались узнаваемые залпы, взрывы и пулеметная стрелкотня - это головная часть колонны дошла до засады и была встречена огнем Хорона. Шум боя мог стряхнуть печаль с противника, Гелла запел громче, развернул кадавра, помчал против часового хода, рассекая сумерки самой пронзительной и горькой нотой, торчащей из его груди как игла, которой он пригвожден к последней странице его недолгой повести.

Гелла невидимкой, рысью скакал вокруг противника. Голос слабел, петь становилось больно. Петь печаль - это как пить табачную водку и курить мышьяк - пьянеешь и травишься. Голова начала невыносимо болеть, а тоска и тревога накручивалась на шее тонкой струной оборот за оборотом и затягивалась. Пока не поздно пора было давать сигнал к налету. Гелла махнул Дюку, а сам помчался через дорогу в сторону церкви, чтобы найти тихое место отдышаться и собрать обратно в груди все вывернутые наружу серебрянные пружины музыкальной души.

Дюк увидел, как Гелла подал знак. Тогда он достал сигнальный пистолет, зарядил в него красный патрон, пустил ракету для Грушина и его егерей, дождался когда красный цветок вспыхнет в сером небе, открыл клапан на перчатке и посмотрел на часы без трех минут шесть, дал разряд на стремена и пустил кадавра рысью. Его примеру последовали Яхонт и свинособаки. Гремя гравием они перевалили через пути. По земле с черными сырыми листьями, стеклянистым снегом и мертвой полынью пошел копытный гул.

Ходу! - рявкнул Дюк и пустил кадавра галопом. Рыкари засвистели, закричали свои боевые кличи и копыта дюжины ударили по земле.

В воздухе, в ветвях деревьев у дороги и в черных проводах на сером небе ещё звенела песня-печаль, мермеланцы заметили несущегося на них противника, но как же тошно было им просыпаться от навалившейся тоски, чтобы защищать свою никчемную жизнь и исполнять обрыдлый священный долг Василискова контракта.

Свинособаки рассыпались цепью и открыли огонь на ходу. Мармеланцы еще не совсем опомнились, они зарычали, но голоса их были пока слабы и не сдержали дружного пулеметного огня. Трое упали вместе с кадаврами, двоих выбило из седел, остальные семеро отступили за корпус Аришты. И тут проснулся с диким ревом мотора бронеход, он сначала рассеянно завертел башней, как пьяный, проснувшийся в незнакомом месте, но тут же опомнился, нашел жалом противника, дал залп кортечным зарядом, промазал угодив в землю под ноги набегающей коннице, и открыл термитный огонь из курсового пулемета по несущемуся впереди Дюку. Когда зажигательные снаряды врезались в голосовые покровы его удалого рыка, то взрывались оранжевыми цветами, белые искры осыпались на снег шипели и поджигали торчащую из него сухую траву.

Яхонт шел чуть позади Дюка, и сердито пел свой голосовой покров. Дюк подал ему знак и младший товарищ обошел его и вышел вперед. Вот и на Ариште очнулись и открыли встречный огонь из бортовых башен и с передней мачты. Голос Яхонта заколебался будто его стали бить по поющему горлу.

— Режь! — крикнул он весело, Яхонт дал полный разряд на стремена и залился молодым раскатистым рыком, вражеские пули, прежде отклонявшиеся от цели и кувырком разлетавшиеся в стороны, стали с противным скрежетом стучать и отскакивать от остекленевшей голосовой стены, как майские жуки от лобового стекла. Дюк скакал следом в два корпуса позади, он затянул густой полутон покрыв твердую но хрупкую звуковую броню Яхонта вязким басом. Затем он замкнул лёгкие, перевел голос на дно живота, воздух на десять шагов вокруг стал безопасным и медленным, как в детской спальне, часы на руке погорячели. Голос отца-командира, как огромный плащ-одеяло, распростерся по сторонам и под его крыльями спрятались от свинцового дождика злые свинособаки. Яхонту выдалась секундочка, чтобы перевести дух и дать горящей глотке глоток тишины. До захлебывающегося пулеметными брызгами первого броневика оставалось тридцать махов и пара мгновений.

Пора... Яхонт стиснул в ладони рукоять меча, загудел, захлебываясь от волнения, ударный заговор своего племенного бога Града-Буслаевича.

Бронеход, скрипя броней съежился и трусливо отвернул заткнувшееся раскаленное дуло. Высоко в низкое небо взлетел пудовый клинок Яхонта, молнией обрушился на башню с зажмуренными бойницами, вмял ее в сутулую железную спину, раздавил, как банку с живой консервой, и намертво застрял в раскуроченном железе. Яхонт уже щелкнул курком на крестовине рукояти, выстрел.. и рукоять освободилась от клинка. Он взял вправо от убитого бронеполоза. Получилось. Он упал на гриву своего кадавра. Легкая рукоять приятно жгла ладонь. В глотке было так хорошо от извергнутой силы, что он не хотел больше сражаться, злая кутерьма кругом не даст ему немного вздремнуть, только умереть. Яхонт встряхнулся, в руке его вместо рукояти сам собой оказался холодный приклад дробовика. Яхонт обернулся и увидел, как Дюк в оглушительном реве, похожем на невидимое чудовище, обрушивает свой трехпудовый клинок на бронеход с такой силой, что в развороченном нутре его вспыхивает пламя, от жара даже загорается попона на голове его кадавра, а голосовая волна бьет так, что идущие следом свинособаки прижимаются к гривам своих коней, а вражеских стрелков на палубе Гекатоса сбивает с ног.

От скорости в глазах Дюка побелело. Курок. Выстрел. Рукоять сорвалась с клинка. Дюк крутанул на месте оглушенного коня с горящей гривой. Все вокруг оглохло и замедлилось. Дюк рыкнул на конскую гриву и сбил огонь, подвел его к борту Гекатоса, встал в седле, перепрыгнул на лестницу, забрался по ней на палубу, выхватил из кобуры коловрат, слева распахнулась стальная дверь. Выстрел. На порог упал палубный стрелок. Дюк перешагнул его и оказался в тикающей наклоненной темноте коридора ведущего, если верить чутью, прямо к двери в ставку Сцилл. Быстрые шаги в железном полумраке и вот - дверь. Закрыто. Надо постучать. Враг близко. Дюк перемахнул грудь тремя знаками, присел, как перед ударом.. и распрямился, внутри него будто сорвало рессору, из груди вырвалось тяжелое, как горящее пушечное ядро, слово “къара” с раскатистым огневидным хвостом “рррааааа” и выбило дверь. Дюка обдало собственным жаром, тяжело толкнуло назад откатом голосовой волны. Он устоял. Затем прошел вперед, перешагнул выломанную дверь, оказался в задымленном пространстве, звенящим от голосового взрыва, шипящем паром из перебитой трубы отопления. Дюк разрядил барабан в силуэты, показавшиеся живыми. Где же ты, братец, Сцилла? Ни черта не видно, под усами клокочет защитный рык, в любую секунду из тьмы, дыма и пара кто-нибудь недобитый может пустить в него пулю. Дюк перезарядил коловрат.

По лакированному полу в белой форме с кровавым кругом на спине, длинными эполетными лентами и кортиком на золотом поясе пытался уползти и спрятаться капитан Гекаты — Сан Боште, прозванный свадебным капитаном. В стороне, убитыми лежали старший помощник и два палубных старцина. Капитан перевернулся на спину, вытянул руку к Дюку, лицо его было перекошенным и жалобным, как у сильно нашкодившего ребенка в ногах жестокой матери. Он хотел, что-то крикнуть, но получил пулю в грудь и умер. Дюк не любил видеть как люди унижаются и поскорее застрелил капитана. Даже Сциллу он хотел просто убить, быстро-быстро, чтоб пикнуть не успел. Но где же он? А что это у нас здесь? Из-за перевернутого стола, с которого упали штабные карты, фигурки солдатиков, хрустальные бокалы, пепельница с сигарными окурками и серебряное блюдо с колотым шоколадом, из под песочного пальто торчала задница в бордовой замше. Дюк отвернул стол. На него уставились перепуганные огромные как две тарелки глаза. Лицо дрожало как студень. Это правильно — смерть пришла. Но почему два глаза? Человек в пальто скулил на мушке. Это не Сцилла… Подмена. Засада. Сзади послышался шорох. Потом нервический женский визг. Дюк обернулся, у дальней от входа стены в густом дыму обломках мебели заворочалось что огромное.

Кося! Косолапик! Вставай! Он здесь! Он здесь! – испуганно кричал женский голосок.

Огромный силуэт кряхтя поднялся и сел. Вот тебе раз. Значит не слухи. Сцилла и правда позвал на подмогу косолапого. Когда Дюк голосом вышиб дверь, великан, видно, стоял прямо за ней и его снесло в дальний конец. Да только, что ему сделается. Дюк подался спиной к выходу.

Открой. Открой створ… - быстро зашептал женский голос.

Великан потянулся впотьмах и дернул за рычаг в стене. Что-то щелкнуло и в правой стене начала открываться вниз тяжелая створка. В растущую щель полез свежий зимний воздух, слабый серый свет и шум боя смазанный глухотой разбитого рыком слуха. Дым немного рассеялся. Великан стоял в полной соловской броне, только лицо без защитной маски, но его великан прикрывал железной ладонью, в другой руке он держал оратайский дробовик. Стрелять было бесполезно. Голос еще слабый. Дюк искал спиной выход.

А ну, стой! Вот он! - завизжал голосок, - еще секунда и успел бы скрыться в коридоре.

— Стой! - крикнул бас. Великан вскинул дробовик на Дюка. Выстрел.

Оратайский дробовик с заговорными гвоздями и термитной картечью с дистанции в пятнадцать шагов — это не шутка. Дюк подумал, что сейчас умрет. Он зарычал так, как ему еще не приходилось, во рту в глазах, в ушах и глотке его затрещали и стали лопаться стержни. Внешний мир отделился от него, как скорлупа от незрелого плода, что происходило снаружи он уже не мог знать. Только треск плоти и страшный крик смертельной силы. Доля секунды пока свинец и термит рвались сквозь его голос паказались Дюку долгой схваткой. Он отразил выстрел, но на плечах теперь вместо головы звенящий ободранный череп, из него в пору делать чашу на стол Сцилле. Легкие и глотка будто сгорели, в груди и шее пусто и дьявольски больно. В ушах красная тишина. Дюк протер глаза от крови заливающей лицо. Великану тоже досталось, он упал на спину и пытался подняться, но ему мешал тяжелый заплечный короб.

Вставай, вставай Кося. Давай рохля! Ну же! — слышался писк из-под закрытой крышки.

Дюк разрядил в великана обойму, развернулся и пошел обратно в коридор. Сил почти не оставалось. Связки сожжены насквозь. Внутри, как будто еще один человек, который не успевает ни за одним его движением и ему все больно. Дюк испугался, что попадет в плен. Голоса нет, только ошметки. Направо. Как тут все красиво. Красный шелк, картины. Налево. Золоченые сабли, тонкая резьба по черному дереву. Его уже не будет, а хитрые Сциллы продолжат здесь лазить как тараканы, счастливые и довольные. Вместо голоса - мучительная ангина, выскочи кто из-за угла и пикнуть будет нечем. Никогда Дюк не бывал так беззащитен. Застрелиться показалось довольно разумным. Его захотят взять живым на потеху Сцилле. Перезарядил на ходу коловрат, роняя каждый второй патрон на пол. Поднялся на палубу. Здесь по счастью живых противников не оказалось. Глянул на восток в сторону Черного Леса, — Грушина и его егерей нигде не видно. Они не явились к бою. С юга по-хорошему должны были доноситься звуки боя Хорона с головой колонны, но Дюк был глух и не мог знать этого. “Я разорен,” - крикнул Дюк про себя и улыбнулся. Почти стемнело. Со стороны Хоровод показалось второе звено мермеланцев, они расступились широким строем, и открыли пулеметный огонь короткими очередями.

С неба посыпало сухим быстрым как искры снегом. Дюк потянул холодным воздухом, кровь в носу стала гуще и слаще, кругом все было таким серым, все так безвозвратно таяло в наступающей навсегда ночи. Надежда на победу, на корону и веселые торжества погибли окончательно. Как будто можно погибнуть неокончательно. Впрочем, это он так погиб. Его вещи уже собраны, и скоро за ним приедут. Из мира уже убрали цвета, будущее и звуки. И снег этот похож на финальные титры в которых не разобрать имен. Рядом свистнули несколько пуль, которых Дюк не услышал, но почувствовал, он заворчал болезненным как сдирание кожи рыком и пошел к лестнице, у которой спокойно ждал хозяина кадавр с опаленной гривой.

Оставшиеся в живых свинособаки, их было четверо, собрались под бортом Гекатоса и поддерживая друг друга усталыми голосами вели перестрелку с наступающими мермелацами. Они ждали Дюка, чтобы всем вместе убраться отсюда. Дюк спустился в седло, дал сирену на отход. Впятером они поспешно развернули кадавров и только поскакали обратно к Слепой роще как из-за кормы яхты на беду себе и беглецам выскочил великан с визжащей ведьмой в заплечном коробе.

Косолапый на ходу разрядил дробовик в скокавшего первым Яхонта. Силы его усталого голоса не хватило, чтобы остановить шквал огня и гвоздей. Ярким растрепанным факелом он вылетел из седла, упал на тонкий снег, поднялся пытаясь снять с себя огненную шинель, прокричал красивым обиженным голосом, захлебнулся пламенем и упал замертво.

Следом на великана выскачил Вольга Волков, он дал очередь, но было слишком близко Косолапый увернулся, хотел сбить его кадавром, но конь струсил, отвернул от чудовища и подставился ему правым боком. Косолапый ухватил Вольгу железной левой ладонью за спину, так, что шинель и портупейные ремни лопнули под его пальцами, правой лапой он сцапал конскую гриву, рванул вниз, подломил ноги кадавра, сбросил всадника на землю и растоптал тяжелыми сапогами.

Следующим скакал Дюк, и ему косолапый был не рад, он увидел как в руке рыкаря блеснул клинок. Великан хотел защититься трупом Вольги, но острая боль коротко ударила по руке и чуть повыше локтя стало легко и свободно.

— Кося, осторожно - визгнула ведьма.

Косолапый закрыл лицо отсутствием руки и в следующую секунду ослеп.

Дюк не пожалел себя и крикнул напоследок. Этот рык был все равно что удар острыми костяными обломками раздробленной руки, которую уже не спасти, он получился, расхлябанный будто пьяный, но острый и жестокий. Косолапого на несколько шагов отбросило назад и он грохнулся на бок. Какая-то ветка попала под крышку люка ведьминого короба, не дала ему вовремя захлопнуться и открылась нараспашку. Ведьма забилась на самое дно своего убежища, но не спаслась.

Дюк схватил ее за волосы и потянул на себя белую тоненькую, почти невесомую вечно юную ведьму с суетливыми культями вместо рук и ног. Дюк вырвал ее, как нерв из зуба, содрогнулся от омерзения и дал полный разряд на стремена. Кадавр рванул вперед, Дюк поволок позади визжащий голый обрубок сквозь ракитовые кусты с замерзшими ягодами в сторону Слепой рощи.

Все ударные силы Дюка исчерпаны, остается только Хорон с ранеными и остатками команды. С трех сторон - Детское Море с Кляста Полоном, позади - враг, а вся его добыча - ведьма, проклинающая судьбу, Вия и Василиска жалобным голосом. Этот фильм заканчивался как-то скомкано и бестолково. Хотелось бы Дюку, как в юности, верить в загробные пиры, где б они с Василиском и удалыми друзьями покойниками… но Дюк не верил, а по правде и не хотел этого. Он устал. Мучительно болел сорванный голос. Унять бы боль, спастись и выспаться — вот чего он хотел по-настоящему.

Дюк обернулся, за ним скакали только Бружинский на хромом кадавре и Луговцев, кажется мертвый в седле. Битва при церкви Демьяна Отступника была кончена.

Глава 12.3

Гелла прохаживался вокруг своего кадавра на месте сбора у ворот васильковского трамвайного депо. Снег слабо бил по лицу сухими крыльями, небо с половиной мутной луны было похоже на старую недописанную картину. Шум боя под Гекатой прекратился, затихла и перестрелка Хорона с головой колонны. Наступила тишина с ветром и снегом похожая на ночной радио эфир после окончания последней передачи. Может всех перебили и нет больше ни Дюка, ни свинособак, ни Ригарда, ни Радуги, может и Горват шальная голова не вынес последствий полевых приключений и околел в лазаретном блоке.

Послышался топот и хруст гравия. Через железнодорожную насыпь перевалили трое всадников. Первым шел Дюк, зачем-то он волок за рыжие волосы что-то похожее на голое девичье тело без рук и ног. Следом шел Луговцев, его раскачивало в седле, кажется, он был мертв. Замыкал сотню Бружинский он сгорбился в седле развернутом назад и устало водил пулеметным жалом по темноте и звукам отставшей погони.

Гелла тихонько свистнул, тройка повернула и пошла к нему. Дюк остановился возле старого клена на краю Слепой Рощи, и посмотрел на свою добычу. Тело ведьмы было похоже на засохшую окоченевшую мышь, какую можно найти в пыльном углу чердака. Много она задолжала у смерти, раз за несколько минут превратилась из красивой и вёрткой калеки в мумию с сухими как пакля рыжими волосами. Без особого труда Дюк поднял ее одной рукой, второй намотал волосы на сук дерева, так что заплечная ведьма повисла на нем нелепой потрепанной куклой с перекошенным лицом и криво закушенной верхней губой. Дюк жестом подозвал Геллу, он подъехал колено к колену. Дюк вытер ладони о шинель посмотрел на Геллу и кивнул на тело, мол полюбуйся, что добыл, потом махнул и устало ссутулился в седле. Он тяжело и болезненно дышал, очевидно было что голос его сорван, судя по острому присвисту на выдохе у него пробито легкое осколком, пулей или сломанным ребром.

— Чертовы грушинцы не явились. Сциллы не было на Гекатосе.. это была заманка, - отрывисто с перерывами на болезненные сглатывая просипел Дюк голосом умирающего от ангины. Гелла не думал, что Дюк настолько плох, он положил руку ему на грудь, и взял тихую мягкую ноту. В ладонь отозвалось неприятное дрожание и Дюк закашлялся в кулак, потом махнул рукой, мол — всё бесполезно. Чуть отдышавшись он зашептал болезненно сглатывая и вздыхая.

— Гелла братец, ты ступай поищи Грушина, куда его лярвы дели. Мы будем держать перекресток. Ночью они не пролезут. А потом.. Потом соберемся и пойдем на прорыв. Найди мне чертовых грушинцев,найди и приведи, братец.

Что ж на войне бывает так, что дело выглядит обреченным и уже бессмысленным, но если его доделать, то будет толк. Об этом знал и Гелла и Дюк. Так во время Соловара был памятный случай. Шли тяжелые бои, Соло громили все направо и налево, семнадцатый бронедуховой полк пробивался из окружения, нес тяжелые потери, их прославленный полковник Торопов был тяжело ранен. В его рубку прилетел бронебойный, старпома убило, а полковник ослеп и остался без обеих рук, но смотря на такую малость, он продолжал командовать остатками полка, как остатками своего тела. Он действовал звеньями из пары тройки раненых егерей и рыкарей так же, как если бы они имели полный состав. Но тогда в состоянии веселого отчаяния бредя от усталости, боли и не помня себя они все же вышли к своим. А полковник Торопов выжил, ему спасли один глаз и Гелла однажды видел его годы спустя на Великом Просторе в ставке четвертой армии. Полковник казался вполне довольным даже мог закурить трубочку при помощи своих хитрых протезов.

— Хорошо, я найду их, - ответил Гелла. Они кивнули друг другу и Дюк тронул коня на юго-восток через Слепую Рощу. Следом за ним прошел кадавр с Бружинским, он уже упал на гриву коня, Гелла так и не понял жив он, или нет. Последним уехал Варугин задом наперед, он хмуро улыбнулся печальнику и по-дружески толкнул Геллу в бок. Это было лишним. Впрочем, сейчас, когда их осталось так мало, почему бы и не показать друг другу немного дружеской нежности. Гелла неумело улыбнулся в ответ.

На ветке осталась висеть слегка раскачиваясь невеселая новогодняя игрушка. Все таки слухи о Косолапом в войске Сцилл оказались правдой. Гелла подъехал к ведьме, остановился, чтобы разглядеть ее и пополнить свой печальный гербарий памяти. Зрелище это в гаснущих зимних сумерках и правда было грустным. Гелла тихо запел куплет из отпевальной колыбельной Несмеянки Косточки. Он снял перчатку и провел ладонью по ведьминым волосам — она не так давно приняла ванну и волосы ее были тщательно расчесаны прежде чем превратиться в ломкие истлевшие пряди мумии. Колыбельная разрядила в окружающей ночи гнетущую ауру. Покойница будто посвежела, мышцы на лице расслабились, криво сведенные челюсти разжались, над верхней губой остался след укуса, выпученные, как у добитой на палубе глубинной рыбины, глаза укрылись веками, перекошенные плечи бессильно опустились и ключицы красивыми острыми линиями встали ровно. Спи спокойно злая ведьма.

Гелла только на Соловаре изадалека видел тандем — великана бывшего оратая и заплечную ведьму. Ходили слухи что нескольких взяли в плен и потом использовали на Великом Просторе и исследовали. Как эта соловская диковина попала Сциллам один четр знает. Геллу всегда занимала эта странная любовь между увечными ведьмами и их оратайскими скопцами-любовниками. Соло из всякого извращения человеческой души могли добыть много силы. Уродства они выращивали как цветы, или деревья, разводили как скот и строили как дома. Если у них получалось собрать из покалеченных душ слитнораздельную двоицу - пару с крепкой чероной любовью, то создавался нечестивый союз почти бессмертных и нестареющих бывших людей обожающих чужие страдания, изысканные и скверные телесные наслаждения и друг дружку.

Гнаша. Гнашааа!!! - услышал вдруг Гелла жалобный однорукий вой.

Гремя гравием, на железнодорожную насыпь взобрался великан и побежал к повешенной. Гелла отступил глубже в слепую рощу и стал свидетелем весьма печальной даже для него сцены. Великан не смог распутать волосы на ветке, сломал ее, прижал покойницу к груди и заливисто рыдая стал расхаживать кругами. Он только причитал, скулил, но не показывал ни ярости ни желания расквитаться с убийцами. “Похоже на настоящую любовь,” - отметил про себя Гелла, впрочем, что он может в этом понимать, он не знал и не мог представить себе человека над которым бы так убивался. Хотя может Косолапый просто сожалеет о том, что все кончено, потерян единственный источник радости, впереди больше нет наслаждений, только страдания и страх возмездия за веселые деньки.

Несколько мермеланцев показались со стороны перекрестка и остановись глядя, как великан причитает над своей ведьмой. Гелле же пора было отправляться на поиски грушинцев в Черном Лесу. Он развернул кадавра и тронул его в сторону Василькова, там недалеко Слепая роща подходила близко к шоссе и можно было быстро и незаметно перейти на другую сторону. На ходу Гелла достал из-за пазухи полевой атлас - подарок Скрипки, и включил на перчатке книжный фонарик. Судя по карте, путь ему предстоял недолгий, минут на тридцать ровным шагом. Пересечь шоссе, полевым проселком дойти до Причальной улицы, по ней мимо Хрустального завода и поселка, к озеру, по дамбе на другой берег и там, сразу за улицей с особняками, Черный Лес. Только все было не так просто, карта была раскрашена цветными пятнами - это как сказал Скрипка - каверны в них лучше не соваться, но, если вдруг нужно через такую пройти, то только по маршрутам. Также на карте были нарисованы цветные линии маршрутов. Ничего особо опасного на этой странице Приполья нет, сказал он, но если не повезет то можно и здесь сгинуть, главное на Причальскую сущность не напороться.

Пока что вокруг было много суеты, подалеку носились всадники, по дороге то и дело проезжали боевые машины. Гелла решил дождаться в Слепой Роще когда совсем стемнеет и стихнет. Когда он уже собирался продолжить путь, послышался шум мотора, весьма породистого, в этом Гелла был уверен и через секунду убедился в своей правоте. Из-за поворота, со стороны Хоровод выехал золотой Блюмишель. Он промчался бы мимо, но тут, откуда не возьмись, с другой стороны шоссе на дорогу выскочили верхом два присцильских егеря, поперек дороги выехал броневик. Блюмишель резко затормозил, его стало таскать по скользкой дороге, но водитель не растерялся, смог объехать броневик, чуть не сбил егерей и помчался заливаясь прекрасным ревом в сторону Василькова. Броневик повернул и поехал следом, один поскакал следом, а другой остался один на дороге. В момент когда машина промчалась в свете фар броневика, Гелла смог разглядеть водителя — это была молоденькая брюнетка в желтом платье. Через несколько секунд машина скрылась, а гул мотора был слышен еще долго. Это был не просто Блюмишель, а Блюмишель “Зодиак”, какой-то невиданной новой серии. Уже месяцев шесть, как Гелла не получал своих любимых журналов “Медведь” и “Лунный огонь” и мог отстать от новостей моторной моды. В конце года могла выйти новая модель, но что ей делать здесь в глуши на зыбких границах проклятого поля?

Гелла пожал плечами. Что тут скажешь, - странное место. Нужно было двигаться дальше, но оставшийся на обочине егерь мог видеть всю дорогу далеко в обе стороны. Пройти можно было только невидимкой. Голосовой меланхолии осталось мало, Гелла припомнил лицо ведьмы с прокушенной губой, однорукого великана с пустой корзинкой и,.. достаточно.. — сердце его нашло нужную ноту, он запел подходящий стих, достал из за кресла тонкую пику и растворился в ночном пейзаже, вышел из Слепой рощи, невидимкой спустился на дорогу, проходя мимо загрустившего егеря, аккуратно ткнул его острием пики между ребер, тот ойкнул, повесил нос стал крениться набок и выпал бы из седла, но Гелла придержал тело крюком на копье, откинул покойника на спинку кресла, взял равнодушного кадавра под уздцы, отвел в лес на другой стороне шоссе и привязал к дереву. Вот еще одна бестолковая жизнь оборвалась и концы ее потерялись в темном лесу.

Вдруг, налетел теплый ветер и большие, рыхлые хлопья сырого горячего снега. Гелла почувствовал на сердце гадкое и одновременно волнительное предчувствие. Он прибавил ходу, но сильно разгоняться не рисковал, видно стало шагов на двадцать по сторонам, Гелла пригнулся к шее кадавра и внимательно глядел вперед, снег все валил, стирая края дороги и очертания столбов, по которым можно было ориентироваться в пространстве. Вскоре все вокруг стало белым-бело, сильно запахло горькой сыростью, как будто бы звук глубокого дыхания кого-то большого и близкого наполнил густую и теплую метель. Гелла почувствовал что теряет счет времени и снежная сила растворяла его, как хлебный мякиш в парном молоке. Ни боли, ни страха, еще немного и от него останется только белая жижа с мокрыми крошками. Но так же вдруг неожиданно как началась, метель закончилась.

Теперь все вокруг изменилось, как будто глаза привыкли и стали видеть по-новому. Мелкие детали казались заметнее и приобрели значимость — черная кожа на перчатках, стала похожа на лысые горы с высоты василискова полета, с морщинами безводных рек и лунной бронзовой пуговицей на запястье. Рукав шинели сверкал замерзшими каплями и… “Стоп! “ - одернул себя Гелла — это похоже на тот морок, который он сам наводит на врага своими песнями. Стоило быть внимательней и трезвее. Он снял с конской гривы пригоршню снега и растер им лицо. Но вместо бодрости испытал отвращение, он почувствовал, что это не снег, не замерзшая вода с неба, а как будто что-то живое, или бывшее живым. Гелла выдернул из краги платок и насухо вытер лицо.

Гелла понял, что заблудился, он медленно ехал через черные заросли, небо затянуло низкими тучами, выпавшего горячего снега и след простыл, под копытами снова захрустела подмороженная грязь. Вскоре он вышел на проселочную дорожку, она вывела его на широкую асфальтовую дорогу. Впереди виднелась черная бездна Детского Моря. Слева в темноту уходили пустыри, от самой дороги заросшие невысокими кустами с ветками оранжевыми от ягод. Вдалеке за пустырями виднелись огоньки Василькова с тусклым сквозь зимнюю хмарь прожектором на трубе Крематория. Гелла достал из сумки полевой атлас и включил фонарик — пустырь слева это Ракитовый пустырь. Справа тянулся кирпичный забор, толстые паровые трубы двумя огромными червями выныривали из бетонных недр, ползли сквозь чахлые березки, переплетались, терлись друг о друга рваным рубероидом, кусками стекловаты, и снова ныряли под землю — за этим забором Хрустальный завод. Эта каверна “Цеха” и она закрашена бордовым цветом - опасность 13. За ним по правую руку начинались домики поселка хрустальщиков - это каверна “Причал” - опасность 39. Отсюда добраться до Черного Леса можно было либо пройдя завод, через него вели два безопасных розовых маршрута, либо по набережной мимо причала и поселка хрустальщиков, это более опасный маршрут, нарисованный фиолетовой линией. Гелла не раздумывая выбрал фиолетовый. Во-первых, оба безопасных розовых пути были длинными и запутанными, они петляли в цехах завода, а один еще зачем-то дважды огибал пунктиром здание котельной. Во-вторых, брать самый безопасный путь у рыкарей считалось плохой приметой. Впрочем, в окрестностях Кляста Полона, возможно, совсем другие приметы, этого Гелла не знал.

Маршрут предлагал свернуть на ближайшую дворовую улочку и просматривался отсюда довольно далеко. Ничего особенного — пустырь, площадка для игры в биту, два ряда сараек в каких заводчанские женщины разводили кроликов и кур, большая голубятня, двор между двух длинных трехэтажных домов с маленькими бедными балконами. В день Исхода эти дома избавились от жильцов, как от паразитов и извергли им вслед весь их человеческий хлам: белье, одежду, детские игрушки, кипы фотографий, рецепты пирогов и салатов, открытки, квитанции, письма и пачки таблеток. С тех пор вся эта остывшая обывательская рвота так и лежала на нетленном мартовском снегу.

Из поселка послышался вскрик, затрещали ветки, кто-то невидимый не то пролетел, не то пробежал между домов. Гелла не смог определить человек это, зверь или птица, и потому решил что это сама Причальская сущность вышла его встречать. Он поежился, и качнул в горле голос, подогрев ударную ноту на всякий случай. Как же скверно, что он ничего толком не знает об этом мире, ничего не умеет, он как дитя здесь — и даже снежинка горячая, как пуля, может убить его. Он очарованный гость в удивительном жутком саду у безликого чудовища. Кто ты хозяин? Покажись. Или хозяйка?

Гелла чувствовал азартное возбуждение, хотелось столкнуться с этой сущностью и испытать себя, и напоить неведомого противника печалью. Ему нравилось ехать здесь одному по границе этой живой ночи. Все ее мрачные и таинственные опасности, казалось, очень хорошо подходили его душе и нервам. Он опять почувствовал досаду, от того, что глупо провоевал все свои лучшие годы, вместо того, чтобы бродить здесь по краю жестокой сказки и разгадывать тайны этого удивительного мира. С его прекрасным лицом, женскими волосами и грустным бесстрашным сердцем он бы мог бы стать здесь большой звездой. Увы, как же поздно он попал в эту мрачную страну.

Глава 12.4

Подъезжая к Причальной набережной, Гелла увидел вдалеке всадника ехавшего по пляжу Детского Моря от Василькова. За ним на сцепке катился катафалк на больших колесах с тонкими спицами. Гелла узнал всадника по выразительному профилю – это был часовщик из Крематория, тот который довел Горвата до припадка. Гелла снова почувствовал досаду и что-то наподобие зависти как будто этот мальчишка живет его жизнь. Ерунда… Часовщик тоже заметил печальника. Гелла небрежно козырнул ему, тот как будто усмехнувшись почтительно кивнул. Ерунда все это. Каждому свое. Гелла продолжил путь, задумался, потерял бдительность, свернул за угол крайнего дома с гипсовыми фигурами плавчих, выехал на набережную улицу и вдруг заметил замершую в тени рябины фигуру другого всадника. Гелла сразу почувствовал, что оказался на мушке, немедленно узнал по силуэту с высоким шлемом и светлой шинели, что перед ним грушинец. Всадник сидел в седле болезненно сгорбившись, он был ранен. Только бы не стрельнул без разбора. “Свои” - хотел сказать Гелла, но увидел вспышку на стволе пистолета и запоздал со“своим” печалевым рыком. Первая пуля свистнула в доле от головы. Еще вспышка – голосовая стена заскрипела, в горле треснуло, Гелла почувствовал, как под ребра прожгло острой болью. Рука стрелка выпустила пистолет, он брякнулся в тонкий снег на асфальте. Но на этом раненый стрелок не успокоился и с болезненным стоном неуклюже потянулся через плечо за карабином.

Стой. Я свой. — крикнул Гелла в рифму.Гелла это ты?Да, черт тебя.Ты цел?

Геллу всего покрыло холодным потом и заколотило, он оказался не готов к такому повороту. Его нежный голос не предназначен, чтобы останавливать пули своей тонкой перламутровой скорлупой. Все от ногтя мизинца в сапоге, до корней волос под шлемом заломило пульсирующей болью, как будто медвежатник вставил фомку ему под основание вздоха и ритмично пытался взломать его ребра.

Ты цел? – переспросил стрелок почему-то шепотом. Кадавр его фыркнул и махнул гривой, конь печали ответил тем же.

А ты?Нет, братец, мы умираем.Где остальные? Где Грушин.Все пропали в черном лесе. Грушина сожрал сугроб.

Гелла достал из поясной сумки сахарную ампулу ледоморфина и раскусил ее. Мерзкий вкус — как будто пожевал окисленные провода под легким напряжением. Это должно снять боль, но чем снять гадкий вкус. Под руку Гелле, как рука попутчицы, попалась ветка рябины, одна красная ягода сама собой оказалась в ладони.

Не ешь это.. Лучше возьми моего Промаха и возвращайся к нашим.А ты?Я попросил и нас отпустили. Я жил здесь. Жил здесь в детстве. Вот мое окно, - показал стрелок на черную вытаращенную глазницу первого этажа.

Гелла закинул ягоду в рот, раздавил зубами ледяное тельце и лекарственную желчь смыло брызгами сладкой горечи, под языком словно вырвали пробки и горячая слюна стала наполнять рот как чрево пробитого корабля, из глаз большими струями потекли две реки слез. Гелла закашлялся высморкался как будто сладким ягодным чаем, вытер лицо платком из рукава и обнаружил что боль сошла, как старое заклинание, а голова на плечах прозрачная и чистая, как лампочка из тонкого стекла.

Тем временем, стрелок со стонами преодолевая боль спустился на землю, достал из седельной сумки сверток, развернул кусок серого возвратного сахара и погладил морду своего кадавра. Конь понюхал, взял губами прощальное угощение, прожевал его похрустывая, постоял с минуту, глядя на хозяина, а потом фыркнул, покачал головой и пошел мимо Геллы по набережной на восток в сторону Василькова. Стрелок немного посмотрел ему вслед, скомкал, бросил под ноги сахарную упаковку и поковылял к центральной парадной.

Гелла все никак не мог понять кто это именно из грушинцев. Никто из них не был ему близким товарищем, но каждого он знал много лет. А кто этот, Гелла понять не мог. Не спрашивать же. Форма и фигура дюжинного, белая шинель, эполет с ромбом, короткий меч, все это должно было принадлежать Витовту, старому егерю с косматыми рыжими усами и голосом как из бочки, но голос стрелка был молодым, двигался он, как будто нес на себе невидимое тело, кисти из рукавов торчали тонкие и длиннопалые, такие из всех грушинцев, пожалуй, могли быть только у их лекаря Петра Лопатина. Лица же разглядеть было нельзя, стрелок прятал его за поднятым воротником. Подойдя к парадной он потянул за ручку и дверь с пронзительным скрипом открылась. Даже не со скрипом а со скрипучим вздохом и как будто из глубины вынырнуло что-то большое, старое и давным-давно не дышавшее. Вдруг, все переменилось и кадавр под Геллой затоптался на месте.

В одном из окон зашипело и запело тихонько радио, потом в другом еще одно заговорило голосом вечернего диктора, кто-то в третьем окне засмеялся.

Стрелок пропал в черноте подъезда, Гелла было тронулся дальше, но снова почувствовал под ребрами острую боль, стал ощупывать под ремнями шинель. Черт, сыро и липко. В окне второго этажа показался силуэт. Гелла почему то без сомнения узнал в ней его подавальщицу с которой он не попрощался. Так вот где живут девушки из сумасшедшего странного Крематория Она позвала его к себе к себе. Гелла накинул уздечку на ветку рябины спустился с седла и вошел в парадную и стал подниматься по темной лестнице. За одной из дверей было слышно как будто двигают мебель, за другой что-то жарили, слышно как шкварчит на плите, и из почтовой щели на двери тянет капустой и пьяным дрожжевым тестом горящим в масле. Услышал как наверху открылась дверь. “Скорей сюда”, - услышал Гелла, знакомый голос. Поднялся придерживая боль ладонью под ребрами, оказался в полной темноте, только приоткрытая дверь чуть виднелась, точнее еще более кромешная тьма запертая в квартире. Голос девушки стоял внутри и ждал. Гелла не мог ее видеть, только слышал как она дышит.

— Ну же заходи. — Гелла шагнул внутрь. Горячие голые наощупь руки ухватили его за ремни и затащили внутрь.

…я с тобой ты со мной до утраститры фильма, последний сеанс…

Внутри было жарко и накурено. В губы, в зубы ему сунули рюмку какой-то сладкой крепкой выпивки: половину выпил, половина стекла по подбородку за шиворот. Липкая, как кровь. Пальцы заплясали на тугих холодных пуговицах. Гелла сам искал руками в этой завалившей его чернотище и всюду находил голое горячее, как только что из ванной тело.. Она расстегнула гимнастерку , ощупала рану. Она была пьяной, как если бы пила все время с их расставания. Принялась расстегивать ремень на штанах. “Ерунда, красавчик, жить будешь.” Он сошелся с ней не снимая шлема, чувствуя себя семимаховым столбом на который навалили сырого горячего сена, шестом, которым мешают зелье в колдовском чане и трамбуют тугую горячую опарину в ступе. Он забылся от того, что из него будто всю живую душу вытянули через пах. Очнулся не понимая где верх, где низ в теплом сыром ворохе темноты, плоти и воздуха. Горячая нагота подруги была и в ладонях, и на груди, и у щеки, и на бедрах, но не собиралась в целое. Оно как будто бы уснуло каким-то несливаемым множеством разнесенных в темноте частей.

Гелла поднялся на ослабших ногах, подтянул штаны, застегнул ремень оправился. Шаря перед собой невидимой рукой нашел дверь, замок, ручку, на себя, от себя, на себя. Не открывается. “Толкай сильнее, можешь ведь”, – услышал он в самое ухо и вздрогнул от неожиданности. Хозяйка была повсюду в этой квартире, как будто она и была этой квартирой. Гелла толкнул дверь изо всех сил вывалился из теплой черной темноты квартиры в холодную серую темноту подъезда. На дюжине неуклюжих ног, хватаясь руками за стены и перелила он прогрохотал по двум лестницам вниз, высадил плечом дверь на пружине, вылетел на лунный морозный свет и пошел прочь не оборачиваясь. В руке его оказались поводья, кадавр тронулся следом. Гелла шел в сторону Черного Леса. Он обернулся, увидел как в черном окне шевельнулась занавеска, несколько раз чиркнула зажигалка, Гелла отвернулся, но чувствовал как темнота в окнесмотрела ему вслед тоскливыми глазами подавальщицы. Ну вот и попрощались… И вдруг снова налетела горячая метель, в лицо ударило большими брызгами горького снега. Гелла взобрался на кадавра, укрылся отворотом попоны и дал разряд на стремена. Будь что будет.

Гелла промчался остаток маршрута глядя в гриву коня ориентируясь по трясущейся стрелке компаса и остановился когда стук копыт по асфальту сменил рыхлый гравийный шелест. Снова кончилась метель, будто и не было. Гелла огляделся на ходу. Поселок остался позади, впереди открылась не широкая долина с озером и летними особнячками на том берегу. Ближний край озера заканчивался дамбой. Слева черная водная гладь без отражения, справа овраг и ручей, невидимый но хорошо слышный, как будто местный бог вышел по малой нужде, задумался опорожняя свою бездонность и загляделся на небо без звезд.

Старая мощеная булыжником дорога вела по дамбе на другой берег, миновав крайний особняк с башенкой и стальным петушком на спице, она сразу же ныряла в Черный Лес. Там под высокой опорой похожей на человека с раскинутыми руками должны были ждать сигнала атаки Грушин и его егеря. Ни одной живой души видно не было. На деле Черный лес оказался белым, если везде вокруг снег лежал бледно-серой пылью, то черный лес и его окрестности на сотню махов вокруг укрывало плотным снежным одеялом. Так же и небо над лесом нависало белым потолком и с него сыпало крупным сырым снегом. Как будто к картине одной ночи зябкой и жуткой приклеили фото другой ночи - теплой, тихой.

Кадавр остановился и не хотел подходить ближе к этой странной внутренней ночи с заснеженным лесом внутри. Гелла спрыгнул с оробевшего коня и медленно пошел к лесу. Все вокруг засыпано мелким сухим снежком, но впереди тонкий покров сухой поземки заканчивался и начиналось толстое одеяло жирного тяжелого снега схваченного ледяной стяклянистой коркой. На вид глубина снега доходила до колена, может чуть выше. До рощи оставалось махов пятьдесят. Гелла вглядывался в ее тень и ему казалось что кто там бродит. “Эй! Есть кто живой?! – крикнул он – Братцы! Грушин! Это я - печаль.” Ответа не последовало, но как будто хруст тонких веток и слабое немое мычание донеслись до чуткого слуха Геллы.

Гелла пнул сугроб. Тяжелый плотный снег. На вид и по ощущению он лежал тут со времени Исхода. Такой старый, грязный, какого Гелла в жизни не видел. Кто-то есть в этом лесу. Он пойдет туда. Но уже вряд ли вернется. Черный лес шевелил чернотой и поскрипывал будто невидимым черным огнем. И Гелле невыносимо хотелось у него согреться. В мир пока еще живых товарищей нужно было надо послать прощальную весточку. Гелла вернулся к кадавру, достал из заветной сумки “прощальное письмо” для погребальной урны, вырвал из походного дневника лист и написал на нем, о том, что грушинцы пропали в Черном Лесу, он пойдет за ними, и вряд ли вернется. Вместо прощания, он как принято поставил старинную заглавную букву “В” — знак Василиска и конца истории.

Гелла вложил записку в прощальный конверт и представил как Дюк прочитает ее, по лицу его пройдет тень, будто ему взяли кровь из пальца. Еще одна выносимая потеря, жаль друга, но сколько ему самому осталось? - “Прощай, милый Гелла. - Прощай, добрый Дюк.” - Так попрощавшись в уме с гуляй-головой, Гелла спрятал письмо в заветную сумку. Из соседнего кармана он достал сверток возвратного сахара, развернул его, и скормил голубоватые кристалы кадавру. Конь разгрыз, проглотил угощение, повесил голову на длинной шее и стал топтаться на месте. Теперь только путь к родной кормушке на ковчеге волновал его. Гелла хлопнул кадавра по спине и тот немедленно умчался по своим следам обратно, подальше от странного леса и хозяина, который то ли расхотел жить, то ли уже мертв.

Гелла чувствовал себя в конце фильма. Ясная ночь, снегопад титров идет поверх последнего кадра и из пустого зал недавно ушел последний зритель. Теперь он чувствовал себя совершенно одним и даже единственным на всем черном мраке. Такая тоска навалилась, как будто ни до него никого не было, ни после него никогда никого не будет, и ему скоро неведомо откуда придет конец и эта ночь с разным снегом останется полностью пустынной, на веки вечные без единой живой души. Черный лес оживился и зашумел с аппетитом. Что ж пора было идти. Гелла оправил ремень, и одернул шинель. Боли в мокром от крови боку почти не было. Черный лес глядел на него как голодная бездомная собака на падаль. Холодный лоб вспотел, захотелось снять шлем и почесать череп под волосами. Да... а потом идти лохматым, или расчесывать их полчаса. Гелла подтянул шлем потуже, если он погибнет, то с опрятными волосами, и ступил на сугроб, который по словам полулопатина сожрал Грушина.

Гелла начал подниматься к Черному Лесу. Снег оказался как будто еще более настоящим, чем обычный, еще более плотным и холодным, пахло от него ледяной и свежей электрической горечью. Несмотря на то, что он шел в горку, Гелла вдруг почувствовал, что поверхность под ногами вдруг встала ровно, а потом вместе с лесом и снегом наклонилась вперед, так что стало легче идти. Сугроб обмелел и закончился, Гелла подошел к границе леса, здесь под ногами была мерзлая земля и хвоя, с каждым шагом, Гелла чувствовал, что поверхность наклоняется все сильнее: вот сапоги уже заскользили и, его будто с горки потянуло в черную чащу. Он хватался за ветви кустов и стволы, но его все круче тянуло вниз.

Вокруг все светилось едва заметным серебристым светом, этого хватало чтобы видеть все вокруг, как кости на просветном снимке. Казалось что все нарисовано полупрозрачной свинцовой краской по черному стеклу, роща же как будто сама состояла из тонких медленно текущих по темноте мазков и потеков. Незнакомая прежде зыбкость и какая-то рукотворная красота всего этого жуткого окружения навели Геллу на грустную мысль, может быть какая-то другая печаль, большая чем он сам, одолела его своим мороком? Сопротивляться ей уже не было ни сил, ни желания.

Вдруг среди струящихся в темноте стволов Гелла увидел непроницаемо черный силуэт. Это был боец в шинели и шлеме, он сидел привалившись спиной к дереву и что-то, не то напевал, не то нашептывал, не то тихонько звал на помощь. И опять Гелла знавший каждого грушинца по фигуре и по осанке, способный без труда отличить каждого с сотни шагов,не мог понять, кто перед ним. Казалось, будто это сам Грушин, но как будто и не он: ниже и шлем на нем не полковничий, а даже и не понять какой. Черт знает что…

– Эй, кто здесь? - спросил человек из-под дерева, полузнакомым голосом, или точнее сказать дважды знакомым, как будто одновременно слышался голос Грушина, а вроде бы и его плечевого Гуськова.

– Это я Гелла.

– Зря ты здесь.

– Погоди, я тебя вытащу, — прошептал Гелла, позабыв, что у него ни коня, ни сил. Полузнакомец усмехнулся. Гелла пошел к нему, цепляясь руками за кусты и корни, наклон был уже таким, что одно неверное движение и полетишь кубарем в черную чащу. Хуже того было то, что с каждым движением становилось темней, чернота силуэта полузнакомца расползалась непроницаемой кляксой.

Гелла погрузился в эту темноту, он стал искать перед собой, и нащупал лицо: сухая холодная кожа, короткая борода как у Грушина, а лицо гладкое, а не грушинское, с глубоко прорезанными чертами. Гелла почувствовал как его ухватили за руку. Рукопожатие. “Пойдем,” - сказал голос рядом в самое ухо. Гелла же чувствовал, что его ладони, не ладонь а тыльница, но пальцы крепко сжимали его кисть. Как это? Он с отвращением попробовал отдернуть руку, но они будто срослись в одну неконечность. Ну уж нет, это слишком близко. Гелла насилу оторвал руку, но теперь он весь как будто стал липким и чужая тень приросла к нему. Гелла с криком изо всех сил рванулся в сторону, и оказался снова в призрачном ночном полумраке. Он съехал вниз по склону, чуть было не сорвался вниз, но зацепился за корни, уперся сапогами в стволы. Ладонь. Ладонь изменилась, он не мог узнать ее, ни по ощущению, ни по виду. Широкая, с мозолями, с толстыми пальцами. Гелла почувствовал, что сейчас заплачет от обиды и страха. Что со мной? Он коснулся лица своей рукой. Борода, небритые пухлые щеки, под шлемом густая жирная кучерявая шерсть. Гелла застонал, не удержался, его потащило под уклон все быстрее и быстрее, чужая тень цеплялась за ветки и, наконец, оторвалась, а он со всего маху ударился об дерево, ухватился за крепкую ветвь, в ладонях брызнул маслянистый сок. Кровь? Нет.. нет боли. Это ракитовый куст, запах раздавленных ягод и сок стекающий в рукав, по локтю и под мышку.

Целый куст золотых ягод принял его как в гнездо. Тысячи рыжих ягод. О, кажется это будет последним вкусом в его жизни. Гелла принялся пожирать эти ягоды с мятными косточками прямо с ветки как с шампура. Он захлебывался густым соком, чужими липкими пальцами, он пригоршнями сыпал их в чужой сладкий рот, голова его растворялась и превращалась в брызги. Его самого как будто медленно крутили на вертеле смертельного вкусового наслаждения. “Пусти,” – крикнул Гелла с набитым ртом неизвестно кому. Или “впусти”? Сквозь текущий серебристый мрак и висящий в воздухе снег было не разобрать. Пальцы измазанные ракитовым джемом расцепились, Гелла сорвался и полетел вниз к вершинам деревьев, где тихий ветер размешал его со снегом в белом облаке.

Глава 12.5

Радуга проснулся и чувствовал себя хорошо отдохнувшим. Это был настоящий богатырский сон крепкий и сладкий как хмельной мед Лирики. Не хотелось даже смотреть который час. Вот бы снаружи все утряслось и отступили все опасности. Пока что он лежал носом к теплой моторной стене и никто его не тревожил. Хорошо. Темно, тепло и тихо, все как он любит и тяжелая дверь закрыта изнутри. Но все же сон сошел, в голове прояснело, под меховым плащом стало жарко. Радуга отвернулся от любимой теплой как спина матери стены, полежал на другом боку, зевая и чеша сонными пальцами мягкую светлую бороду. Вот и второй бок поспел, сон совсем сошел, Радуга сел на печи потянулся и отодвинул завесу. В темноте напротив бледно светила последним маслом лампада, в красном стекле устало плясал маленький огонек и играл бледным румянцем на иконе Василиска … Радуга перемахнул себя знаком, спустил ноги на железный пол, по нему тянуло холодом.

Вчера, или когда это было, он упал спать. Жара в духовом отделении стояла как духовке, последний бой был таким жарким и долгим, что Радуга едва не сварился. Без сна он провел почти трое суток, в бесконечных маневрах, ускорениях на пределе возможности духовой машины. А когда случались передышки, он все время и силы тратил на то, чтобы аккуратно ослабить систему, и подтянуть раскаленные трубы в местах слабых сочленений и выровнять музыкальное давление в сопящих шлангах преобразователя. Радуге и раньше доводилось участвовать в таких же горячих боях, и в таких же долгих, но в этот раз все было вместе и Радуга думал, что его сердце и легкие не выдержат, он умрет от усталости и его найдут на горячем железном полу, как разварившуюся пельмешку.

Но бой кончился, Радуга получил команду “отбой!”, потом команду “покой!”, тогда он видимо слишком широко открыл заслонку вытяжки, недостаточно закрыл подачу воздуха с улицы, забрался на свою печку под меховой плащ и уснул. Теперь было даже прохладно. Не хватало простудиться. Радуга нащупал на стене выключатели, щелкнул. Первым загорелся малый дымчатый свет и осветил грозный железный иконостас Покоя с эмалевыми ликами, бронзовыми крыльями поклонников, медными мечами, золочеными лучами звезд, лазуревыми цветочками на серебряных стебельках и маленькими человечками из сандалового дерева в их сени.

Радуга сунул ноги в меховые тапки, встал, скинул меховой плащ и в белой длинной рубахе за пять шажков прошел через свою железную келью наискосок к душевому шкафу. Там он вывернул краны на полный напор, настроил погорячей и оставил шкаф как следует прогреться. Тем временем, он подошел к иконостасу, зевая и почесывая белый живот, собрал свечные огарки и сложил их в переплавочную голову, достал из сундука новые свечи, двенадцать штук, бубня под нос лиры Первой Звезды расставил их перед иконами святых хранителей Ноктюрна, покрутил рычаги и настроил давление в остывшей системе, так, чтобы стрелки в нимбах не метались и не лежали мертвыми в белом поле, а едва заметно дрожали на синей ризке. Стрелки на часовом циферблате, помещенном на щите зверовида Кроника, показывали двенадцать минут девятого и Радуга, кажется, впервые в жизни не мог сообразить утро сейчас или вечер. Какая разница, главное что тихо, нет команд и, ему дали как следует выспаться.

Радуга подал питание на голосовую и музыкальную машину, вмонтированные в угол духового отделения, поставил негромко ленту “Быстрых гитар” и свиток с голосом Бояна Рэглифа и свел их на шустрой песне про то “как на летней на реке заправляют водой паровоз”. Под бодрые звуки южанских струнных и расхлябанный голос пьяницы Бояна, он стянул рубаху и залез в душевой шкаф полный пара, шума воды и яркого белого света. Радуга следил за тем, чтобы в плафоне всегда стояла самая яркая лампочка. На печи должно быть темно, как на дне морском, а в душе светло как на солнце. Радуга как следует отмылся от вчерашнего пота, прогрел шею, и не обращая внимания на внешнюю музыку распел горло стихом из арии Лератта:

Пробил час - пора вставать

Горлом сердце полоскать

Грудью выгладить рубаху

И головушку на плаху

Горло гудело как надо — чувствовалась усталость на низах, но верха звенели легко — духовое отделение отозвалось на его голос, заскрипели трубы, задрожали стрелки в циферблатах и захрустел током приемщик накопителя.

На славу помывшись и насухо обтеревшись мягким полотенцем Радуга залез в свежий фланелевый комбинезон и почувствовал, что у него немного кружится голова. Он присел к заправочному столику, торопливо помолился, перемахнул себя знаком, открыл коробку первого приема и подкрепился лакричным пряником с изюмом, сгущённым молоком, кулебякой с рябиной и медом и запил все еще довольно горячим шиповником из термоса и бутылкой томленых сливок.

Славненько подкрепился. Кулебяка была хорошей. “Лента” и “Свиток” перестали играть. Радуга услышал тикающую тишину духового отделения. Снаружи по-прежнему ни звука. А вдруг они проиграли, всех его друзей убили и теперь Сциллы готовят термитный прожигатель, чтобы вскрыть дверь в его убежище и достать его из железной скорлупы, как нежного моллюска, вытащить на колючий мороз внешнего мира и замучить. Радуга тонко отрыгнул лакрицей и неуверенно посмотрел на могучую броневую дверь отделения, встал, подошел к ней и заглянул в смотровой прибор - в коридоре темно и пусто. Радуга поежился, ему стало страшно, но он представил прекрасного Геллу и приказал себе верить, что он защитит его, осторожно открыл тяжелую и тонкую слуховую заслонку и услышал в коридоре возню и напряженное покашливание. Невидимые в темноте люди что-то делали. Хрустел металл, кто-то нервно дышал. Как будто кто-то кого-то душил. Радуга весь сжался.

“Давай говорят тебе.. Ключ на семь давай.” - “Шестерку надо. Ты им не подлезешь, дурак.” - “Давай семерку говорят тебе.” - “Ладно, держи.” - “Не подходит… Давай на шесть.” - “Тьфу ты, черт тебя. Нету.” - “Да как нет то? А.. вот.. он у меня. Посвети.”

Услышал Радуга знакомые голоса палубных мастеров Ногина и Сабо. Слава Богу, выдохнул он, и трижды перечертил себя знаком. Что ж.. пора было выбраться из милого убежища, узнать что к чему, и заодно подкрепится по-настоящему, пока опять не закрутилась боевая карусель.

Радуга накинул на плечи свой палубный плащ, отомкнул все засовы на двери, открыл ее напором мягкого плеча и вышел в коридор.

“Здрасте, братцы. Бог в помощь. Чего вы тут?” Мастера поднялись и поклонились духовому: “Здравствуй, сердечный, доброй допробуды, — вытирая руки о спецовки, они пошли навстречу Радуге, сложили грубые серые ладошки лодочками протянули их под руковложение, поцеловали беленькую, теплую тыльницу и отступили. — “Да вот пробило тут. Кабель старый. Чиним. Починим,” — заговорили они хором, как голуби, показывая на поломку.

Радуга прошел до конца коридора мимо порохового погреба, спустился по узкой лестнице на приютную палубу. Здесь было светло и тихо, сквозняк свистел в незадраенном загрузочном люке. Слева открытая дверь лазарета. На своем кресле закинув ноги на кушетку курил лекарь Трокшин. Увидев духового, он лениво сложил ладони и получил в них меткое воздушное вложение шагов с пяти. В углу из бальзаминового короба торчали красные сапоги и слышался дявольский храп Горвата.

Как он? - спросил Радуга.Теперь получше кажется. Почти баллон эфира на него ушел, а все равно проснется и давай орать, - Трокшин махнул рукой.

Радуга пошел дальше по коридору, поднялся по трем ступеням и оказался на приюте. Здесь было почти совсем темно, совсем тихо и ни одной живой души. Радуга поежился. Обыкновенно не бывало в сутках такого часа, чтобы здесь было пусто — всегда кто то проводил здесь свой выходной, всегда кто-то пил, пел, болтал с товарищами, дежурные офицеры штаба играли в карты или кости, костровой вслух читал для товарищей журнал “Медведь”, “СтолицеР” или “Хроники Большой Игры”, пока собравшиеся вокруг несколько егерей и рыкарей чистили оружие, правили снаряжение и ухаживали за усами. На приюте нельзя было только спать, для этого имелись покойные соты: для команды ковчега личные, и еще три десятка для полковых.

Люк на верхнюю палубу был приоткрыт. Через него в желтом свете мигающего фонаря сыпал мелкий искристый снежок, слышалось как на мачте Полунин пел своим цепким голосом ночную дозорную. Ни выстрелов, ни взрывов не слышно впервые за… впервые задолго.

Радуга заглянул в кухню. Старый повар кашевой Рицо спал в своем отсеке. Радуга пошарил по кастрюлям и нашел только остывшие с ужина щи в подвешенной на цепях янтрической кастрюле. Он достал из паровой мойки тарелку и набрал полную. Заварил чаю кипятком из самоварного котла. Чаю Радуга мог пить без остановки кружка за кружкой, было б спокойное время и что-нибудь сладкое вприкуску. Шумом Радуга нечаянно потревожил кока, тот открыл глаз, услышав, как пухлый божек хозяйничает на его кухне и гремит крышками. Кок сел на койке зевнул и сложил ладони под воздушное вложение. Радуга благословил старика.

“Смотри там в боковом над жаровней, к чаю.. возьми себе. Из Омута угощение.”

Радуга заглянул в шкафчик над жаровней и едва успел придержать руками туго набитый новогодними угощениями прозрачный мешок. Прямо на него с обертки глядела румяная девочка в пушистой шапке – плитка белого шоколада, пришлось потрудиться чтобы достать ее. Радуга собрал на подносе тарелку холодных щей, черствую булку, горячий чай, шоколадку и пару мандаринов в фольге, и спросил: “А где дежурный? “ - “А кто сегодня?” - уточнил сонный кок. - “Кажется Юсов.” - “А так его убило. Сладких ему пиров,” - грустно зевнул кок и снова полез в свою соту: “Скоро всех нас.., “ - Кок завнул и замер.

“Прими братец храбрую душу Льва Юсова. Сладкого пира и нового мира,” - прошептал Радуга. От выносимой потери старого знакомца он испытал очередную легкую грусть, и перенес долговязую фигуру Юсова, молчуна с басистым глуповатым хохотанием из поредевшей колоды живых, на большое-пребольшое кладбище занимавшее в голове его уже почти необозримое пространство в районе затылка справа. Странное чувство - как будто последние ходы на пасьянсе. Еще несколько карт и игра окончена.

Радуга сел за свой стул ошую командорского места и принялся хлебать щи. Как странно, слышно каждое звяканье ложки и причмокивание. Ему припомнился летний лагерь, как в последних числах восьмого месяца родители приезжали забирать своих мальчиков. А его мама задерживалась. Она не была строга ни к сыну, ни к себе. Ей в тягость было ее кроткое пухлое дитя, и даже просто приехать вовремя, чтобы перевести его из лагеря в голосовую школу у нее не получилось. Без тени неловкости она сообщила, что сможет приехать за сыном только второго или третьего числа девятого месяца(*). И вот лагерь пустел, детей забирали, освобождались койки, в столовой на завтраках, обедах, полдниках и ужинах становилось все безлюдней и тише. Радуге запомнилось объемное и звонкое эхо этого обезлюдевшего еще недавно такого шумного пространства. Позже, когда голос Радуги окреп, это эхо стало важным тоном его могучего лирического баса. Потом мама задержалась ещё на день и Радуга уже чувствовал себя местным призраком и представлял как зимними вечерами будет один бродить по коридорам. В лагере остался только завуч и нянечки. Они лениво готовили корпуса к закрытию, в основном возились с бельем и матрасами, а вечером выпивали и звонко пели и хохотали со сторожами. Еще остались несколько сирот из детского дома, они жили сами по себе, Радуга боялся их потому что они курили трубки. Четвертого или даже пятого числа мама все-таки приехала, обняла его, потискала как игрушку, и увезла сначала к деду в Ставроссу, и оттуда, через пару дней, в духовую школу.

Вдруг, с железной лестницы спускавшейся из капитанской башни послышались торопливые шаги и в приют спустился капитан Ригард, на ходу натягивающий маску на свое обезображенное лицо. Он был подслеповат и не заметил Радугу. Ригард быстро подошел к скрижалям, потянул за рычаг на стене, броневые створки тяжело разошлись в стороны, на землю опустился стальной подъем. Из ледяной ночи в приют поднялись двое палубных стрелков, с носилками — на них неподвижный Луговцев. Ригард позвал лекаря. Следом в приют поднялся Дюк и еле держащийся на ногах Бружинский. Спуск подняли, скрижали сомкнулись. Ригард велел включить большой свет.

Через несколько минут за большим столом собрались все выжившие, кроме дозорных и раненых. Таких набралось: четверо палубных стрелков, трое башенных пулеметчиков, наряд главного калибра — четверо, два старцина штаба, мехвод, лекарь, кок, казначей-конторщик, мачтовый слухач Полифемов, двое мастеров механиков, мастер-электрик, настройщик духовой машины, духовой Радуга, Ригард и Дюк. В боевом дозоре стояла неполная дюжина - четыре человека. Из свино-собак в строю никого не осталось. Итого - двадцать восемь человек и, в придачу, трое раненых. Вот и все славное дюково войско.

Дюк сел на свое место во главе стола, несколько секунду посидел прямо, потом ссутулился и уставился перед собой. Никогда раньше Радуга не видел Дюка таким рассеянным, как будто он позабыл, что на него смотрят полчане. Все расселись по своим местам, места за столом осталось много, как никогда. Все молчали, вопросов не задавали - итак понятно. В унылой тишине каждый перебирал одни и те же варианты скорого будущего. Радуге казалось что он слышит это немое бормотание. Если дать громкость этим мыслям, то это будет звучать, как несколько пластинок с одной и той же записью, которые пустили наперебой. Рассыпаться, выбираться по одному? Выходить через мелководья Кляста Полона? Или принять последний бой? Опять же, какой бой? Окопаться и погибать под ударами присцилл в осаде? Или собрать последние силы, попробовать прорваться и сгинуть быстро в последней шальной атаке? Что решит гуляй-голова, славно он поводил их боевыми шляхами, да вот сейчас, кажется, точно и приехали.

Через кормовой ход в приют зашел дозорный Лотов и подошел к Дюку. На плечах его лежал рыхлый снег, а лицо казалось незнакомым и пустым. Дюк кивнул ему, чтобы докладывал. Лотов опомнился, неприятные чужие черты сползли с его лица.

— Там метель. Сюда идет. Мерещится всякая чертовщина. Вот. — он протянул Дюку конверт, — Кадавр Геллы вернулся, это из заветной сумки. Дюк вскрыл конверт и прочитал, мотнул головой, как конь, и передал Ригарду, тот прочитал сначала про себя, потом вслух: “Грушинцы застряли в черном лесу, все погибли. Грушина съел сугроб. Я пропал. Никто не вернется.”

Радуга услышал письмо, но не понял из него что друг Гелла погиб. Все здесь так странно и необычно. Грушина съел сугроб? С ними случилось что-то загадочное и не очень хорошее, но разве рыкари так погибают? Просто они заблудились в этом таинственном Кляста Полоне. Радуга привык, что да..., товарищи вокруг него все чаще и чаще погибают, но его друзья - Дюк, Ригард, Горват и Гелла всегда остаются живы, а уж тем более он, ему и вовсе ничего не угрожает. Никто, кроме проклятых Соло, не посмел бы обидеть духового ковчега. И в этот раз они непременно спасутся, сбегут от Сцилл, но тогда потом, пожалуй, он все же закончит с военным делом, выйдет на мирную и, наконец, поступит в оперный театр.

Дюк, Ригард и мехвод обсуждали по какому маршруту попытаться вырваться из ловушки. Ригард настаивал на том чтобы прорываться через броды, под Старой Крепостью. Хотя там наверняка ждал крепкий заслон присцилл. “Больше негде,” - сказал Ригард, разглядывая карту, и как будто поежился, как будто от приятного предчувствия.

Ригард несмотря на свою кроткую интеллигентность всегда выбирал только одно - “Вперед!” Причем, по самой короткой рискованной и близкой к отвесному краю дороге. Ему жизнь давно не мила с его изуродованным телом, и кожаной маской вместо лица. Дюк же, каждый раз старался так победить, чтобы еще и выжить и людей побольше сберечь. Так они побеждали раз за разом, тянув каждый в свою сторону. Отчаянный смельчак гуляй-голова к жизни, а умный и расчетливый, как счетная машина капитан ковчега к смерти. Ригард, как всегда, хочет догореть вместе со своим ковчегом, а сейчас его еще и тянет к бродам, под старую крепость под стенами которой он недопогиб семь лет назад. Радуга насквозь понимал Ригарда и жалел его. Но до сих пор смертолюбивость их капитана, лишь каждый раз спасала их из самых опасных историй. Спасет ли она их и на этот раз?

Глава 12.6

Дюк поднялся из-за своего места и подошел к общему столу. Остаток Семнадцатого бронедухового полка глядел на него устало, но с азартом. Все кто шибко хотел жить погибли, в строю остались фаталисты.

Дюк дал 15 минут на письма. Среди выживших не только рыкари, есть еще и людичи, они и жить любят сильней и родными и близкими побогаче, а потому и прощаются ответственнее и сентиментальней. Прощальные письма у всех написаны заранее и хранятся в Черном Коробе, но если обстоятельства складываются настолько роковым и безнадежным образом как сейчас, то можно приписать, последнюю дату и добавить несколько строк напоследок. Дописали, запечатали письма, на приюте запахло сургучом вперемешку с табачным дымом задумчивых папирос. С грустным прощальным делом было покончено и все повеселели. Радуга тоже повеселел, но по-своему по-духовому, при этом он дышал сквозь ворот рубахи, чтобы не навредить легким табачным сургучем.

Тут и Гарват почувствовал финальную значимость момента и выполз из лазарета. В другой раз он бы, наверняка, приободрил бы всех свирепой жизнеутверждающей речью с матершиной и проклятиями, но сейчас он, кажется, не до конца понимал где он и что происходит, жевал усы как коза сено и забито озирался.

К Радуге подошел Дюк, легонько похлопал его по барабанной груди и спросил как тот себя чувствует. Духовой, ответил, что примерно на восемьдесят пять из ста. Дюк изобразил на лице уважительное удивление, после чего закрутил пальцем над головой воронку и свистнул, что означало всем занять свои места. Двух последних кадавров завели в ясли, задраили все люки и разошлись по боевым местам. Снаружи остались только подступающая метель и враг.

Ригард, сгорбившись над столом, как обычно, с машинной скоростью писал в бортовом журнале свою летопись. Радуга, когда случались передышки, любил подняться в капитанскую башню и почитать легкопёрые записи капитана об их приключениях, но в этот раз, дописав, Ригард взял увесистый том, с усилием придавил им прощальные письма и насилу закрыл ящик, который даже во времена Соловара не бывал так полон. Затем он запечатал замок и бодро отряхнул ладони, как будто, наконец-то, закончил какое-то большое затянувшееся дело. Даже Сциллы не посмеют нарушить святого уклада, и даже если им достанется Черный Короб, они передадут прощальные письма в Поминальную службу.

На приюте остались только Дюк, мехвод, лекарь, полоумный Горват, настройщик, механики и Радуга. Ригард чертил по карте пальцем маршрут. Мехвод кивал. Радуга слышал названия: Броды, старая Крепость, Коряжна, ему не нужно вникать в детали маршрута, он всего лишь слепая и добрая сила, его дело голосом разгонять ток по железному телу ковчега и поменьше беспокоится. Видимо, план состоял в том чтобы прорваться через Броды, уйти в Каряжинские гати, там сбросить погоню и добраться до крепости Радежино, где они получат защиту. Доведя пальцем до конца маршрута Ригард свернул карту, позвал за собой мехвода почти побежал в капитанскую башню. Как же его тяготила жизнь.. и с какой радостью он готов был с ней расстаться.

Значит, впереди гонка, брод и гати. Радуга прислушался к сердцу и гулу в легких, будет нелегко, но он хорошо выспался и чувствовал в себе достаточно сил.

Ну что ж… пора. Не прощаясь оставшиеся разошлись по своим местам. Дурацкая привычка не прощаться, к ней невозможно привыкнуть. Радуга не прочь был бы со всеми обняться. Он допил чай быстрыми маленькими глотками, доел шоколад и с горькой сладостью во рту пошел в духовое отделение будить машину.

Задраив изнутри броневые двери, он пропел на замки и петли защитные заговоры, взял из холодильника картонную коробку козьих сливок, выпил в два глотка, прошел к иконам и молился, пока через несколько минут не получил нотную команду на прогрев двигателя.

Радуга подошел к пульту, перемахнул себя знаком, повернул на столе управления красную ручку. В воздухе зазвенел пронзительный серебристый звук растянутой струны из Болотного железа. Все слова человеческого языка рассыпались в голове в пудру и превратились в гармонии и ноты. Все команды, которые поступали из капитанской башни, он получал в виде нотных знаков, которые печатала переводная машина на бумажную ленту. А задача духового проста - петь приходящие ноты и следить, чтобы машина не перегрелась. Радуга прислонился спиной к колонне, накинул грудные ремнм, подтянул их не туго, подвел к солнечному сплетению медный нагрудник с серебряной маской, уперся горлом в прохладный металл расщепителя, прижался лицом к мягкому покрытию голосовой маски.. губ коснулась сетка голосоприемника. Теперь сквозь прорези он видел только нотную ленту, циферблаты приборов и чеканные образа духовых ангелов на приборной панели.

Командная машинка заработала, бумажная лента медленно поползла наружу и по ней по-насекомьи быстро застучали железные лапки, оставляя на бумаге нотную скоропись. Радуга мягко кашлянул распрямился с артистическим оперным взмахом руки, тряхнул румяной головой, и затянул подъемную духовую ноту, стотонная машина бесшумно подчинилась его силе и, мягко качнувшись назад, поползла вперед.

Первое время команда повторялась одна и та же: “средний вперед” Ковчег шел плавно и ровно, Радуга чувствовал, что они выехали на дорогу. Все было тихо, духовое отделение надежно защищено от самого громкого шума и грохота. В бою чувствовалась дрожь от залпов ковчега и попаданий по броне, а ноты становятся резкие и нервные. Пока что они просто шли по дороге. Пять минут. Пятнадцать. Двадцать минут, а они все идут спокойно на ровной ноте среднего хода. Радуга уже стал тешить себя надеждами о том, что странная метель смешала неприятельские порядки и планы и получится просто уехать прочь, навсегда оставив эту жутковатую землю Кляста Полона.

Но вдруг, все расстроилось. Нотная лента поползла из машинки быстрыми сумасшедшими рывками и ноты на ней стали похожи не на музыку, а на пьяную брань злой ведьмы.

В тоже время Радуга почувствовал как знакомое пространство родного духового отделения делается чужим, живым и телесно липким, будто оно превратилось в плоть незнакомки, которая притворяется стенами, полом, нотной лентой, кривляющимися нотными знаками на ней и даже самим голосом духового. Также внутри Радуги, в черепе, в глазах, в сердце, в животе, паху, коленях и стопах, будто бы разверзлись бесчувственные сквозные язвы. Чужая пустота превращала его в пористую субстанцию и все что он мог - это кричать не своим голосом ноту полного хода, чтобы разбиться, утонуть, сгореть, но не остаться в этом мороке навсегда.

Невозможно сказать сколько прошло времени прежде, чем Радуга лишился чувств, истратив весь голос, воздух из легких, дух из крови, и сколько минут или часов он провел в беспамятстве, повиснув на грудных ремнях.

Очнулся он от нестерпимой жары. Духовая машина утопала в пару, смешанном с горьким дымом проводки и издавала звуки, которых Радуга никогда не слышал. Машина как будто хватала воздух огромными медными губами и цедила его сквозь железные зубы. Радуга вскочил и, качаясь как язык колокола, пошел к стойкам давления и тепломерным клапанам. Стрелки на всех шкалах дрожали в красных полях. Первым делом Радуга крутанул рыжий кран сброса. Через лопнувший патрубок босые ноги обдало раскаленным паром. Радуга взвизгнул, заплясал на месте, но продолжил толкать рычаги и вращать покрытые каплями кипятка краны. В какой-то момент он решил, что пора бежать, иначе он сварится заживо, машина задыхалась и готова была взорваться, настолько он перегрел ее своим безумным воем прежде. Удержала духового от бегства его любовь к машине и то соображение, что ему не хватит сил и времени открыть броневые двери отделения, так что он продолжил сбрасывать излишки ошпаренными руками, причитая невразумительный ком из псалмов и молитв.

Машина понемногу затихла, сопла проветривателей начали справляться с паром и жар начал спадать. Поскуливая от боли и страха, и сокрушаясь, что теперь он будет таким же уродом как Ригард, Радуга пошел к дверям и насилу открыл их. Из коридора по ошпаренным ногам ударило сырым холодом. Радуга вышел на ледяной железный пол и прислушался. Впереди было совсем тихо и темно. Радуга осмотрел себя, руки и стопы были красными и местами налились волдырями, лицо щипало от соленого пота. В общем, кажется не так уж сильно он обварился. Слава Вию!

Впереди тихая накрененная влево тьма коридора. Тусклый свет Духового отделения тает уже через несколько шагов за порогом. Радуга всхлипнул, потом выдохнул и кашлянул, чтобы придать себе немного храбрости. Надо было что-то делать, позвать товарищей, крикнуть в темноту коридора, или снова запереться от греха в духовом отделении и подождать. Второе было разумнее, жар костей не ломит, а тут в коридоре жутко холодно, и одному черту известно, что прячется в темноте. В то же время Радуга чувствовал невыразимую угрозу от того чтобы остаться взаперти. Незнакомый суетливый голос шептал между ушей о том, что как можно скорее надо убраться отсюда подальше. Радуга вернулся за порог, сунул ноги в мягкие меховые боты, накинул тулуп, натянул кроличью ушанку, вооружился фонарем и вернулся в коридор.

Луч фонаря разогнал тьму по щелям, впереди — пусто и по-прежнему тихо. Радуга негромко позвал братцев. Тишина. Кажется все не очень хорошо, подумал он и робко пошел к лестнице. Люк на верхнюю палубу был открыт настежь и в нем зияло черное ночное небо с бледными искринками мелкого сухого снега. Радугу почти невыносимо потянуло туда наружу, но он вовремя сжался в комок и свернул в узкий проход, что вел мимо порохового погреба на лестницу к приютной палубе. Впереди по правую руку - закрытая дверь лазарета. Не нужно было обладать тонким душевным устройством духового, чтобы почувствовать, что там внутри какая-то скверная дрянь. У Радуги на загривке поднялся дыбом мокрый пух, он поклялся себе, что проскочит мимо поскорее, но проходя остановился и постучал в дверь. Его чуть не стошнило от страха. Радуге не нравилось, что он поступает помимо собственной перепуганной воли. Тихо. Толкнул дверь. Лекарь лежал на полу скрючившись и без движения. Один из механиков стоял возле открытого люка и мелко трясся, от его скованной сгорбаченной осанки разило такой тоскливой душевной хворью, что больно смотреть. В углу с безучастным видом сидел Горват, увидев Радугу, он как будто обрадовался, поднялся и подошел к Радуге.

Вдвоем они зашли на приют и остановились по щиколотку в ледяной воде. Меховые боты Радуги мгновенно промокли. Скрижали ковчега были открыты, за ними стояла ночь и черная гладь воды с мутным отражением ночи.

“Открыли прямо на ходу.. и все убежали. Начали раздеваться.. и убежали” — сказал кто-то из темноты. Радуга навел фонарь на голос - это был кок с очень постаревшим и как будто полупрозрачным, словно рыбий студень, лицом. Он сидел на полу, рука его застряла между трубой тепловой подачи и стеной. Она была истерзана, искусана и сильно опухла. Штанов на кашевом не было, куртка снята наполовину, рубаха разорвана на пузе, волосатая грудь расцарапана до крови. Ботинки и штаны валялись поодаль. Судя по всему, кок тоже хотел раздеться и убежать с ковчега во внешнюю тьму, но сунул руку за трубу и тем спасся.

— Где старшие? Гуляй-голова? Капитан? — спросил Радуга ужасно испугавшись, что остался без Дюка и Ригарда. От Горвата теперь защиты ждать нечего, он обернулся на него и впервые Радуга заметил, какого на самом деле он маленького роста. Самообладания оставалось на донышке, губы дрожали. Мамочки, божечки, пусть Дюк будет жив.

— Я ничего не знаю. Помогите мне, — простонал кашевар.

Горват стоял глупо нахохлившись и по виду ничего не соображал. Радуга принес из кухни бутылку табачной водки. Старик выпил половину, опорожнился и заплакал. Радуга, содрогаясь от незнакомого чувства омерзения к боевому товарищу, издал короткий осторожный рык, отогнул трубу и помог вызволить искалеченную руку. Кашевар сунул несчастную конечность под мышку, запричитал благодарности не своим голосом, хитро поглядывая в открытые скрижали, а потом вдруг вскочил, матерно выругавшись, оттолкнул Радугу и с нечеловеческой скоростью, поднимая брызги, бросился в разверстые скрижали, провалился в черную воду и исчез.

Снова стихло. Радуга почувствовал только облегчение, как будто от него убрали, что-то инородное и непонятное. К тому же после короткого рыка, чуть прояснело в голове. Нужно было проверить капитанскую башню. Радуга пошел к крутой железной лестнице в конце приюта. Горват последовал за ним.

Поднялись в капитанскую башню. Радуга насилу открыл дверь, изнутри ее подпирало что-то тяжелое, но податливое. Повозившись, Радуга протиснулся в проем. Войти мешал мертвый мехвод с пулевой дыркой в груди, он лежал ничком на боку в луже крови и в профиль его лицо с выпученным глазом казалось незнакомым и злым. В углу за левым перископом стоял вжавшись в броню капитан Ригард, на нем не было маски. Радуге послышалось, что тот шепчет что-то из псалмов на страшные времена — такие скорее принято петь женщинам в осажденной крепости. Странно что он знает эти строки, но в трудный час нужная молитва сама находит уста.

Дюк сидел на своем командирском месте с зажатыми под мышки руками в совершенно несвойственной его расслабленной манере позе. В ногах его на полу валялся капитанский коловрат. Увидев Радугу Дюк распрямился и как будто вышел из оцепенения. Он поднялся, поднял коловрат, сунул его в кобуру, молча подошёл к центральному перископу, с опаской заглянул в окуляр. Замер, сделав знак всем ни звука. Взялся за ручки, смотровая труба поворотилась по часовому ходу. Когда оборот почти завершился, Дюк вдруг вздрогнул, отшатнулся от прибора, поспешил к выходу, перешагнул труп мехвода и дал знак идти за ним.

Ригард нашарил заброшенную в угол маску и последовал за командиром. Радуга и Горват пошли следом. Дюк прогрохотал вниз по лестнице, спустился в приют и направился к открытым скрижалям. Не успел Радуга крикнуть стой, как Дюк ступил за порог и исчез в черной воде. Ну вот и все. Конец всему. Подумал Радуга. Но в следующую секунду Дюк вынырнул в нескольких махах с громким вздохом, проплыл немного, достал до дна и похохатывая от мокрого холода в несколько шагов вышел на отмель, где ему было по колено. Там он остановился и огляделся. Потом решительно указал в черноту налево сказал “Туда” и зашагал по черной воде. Горват немедленно прыгнул за ним, проплыл, фыркая и вскрикивая, добрался до отмели и поднимая брызги, побежал за Дюком.

Ригард посмотрел на Радугу пожал плечами и прыгнул в воду. Радуга не пожелал и секунду оставаться на палубе родного ковчега один, он чувствовал как со спины к ним бесшумно ползет что то огромное и живое. Зажав нос двумя пальцами Радуга прыгнул следом. Ему показалось что он нырнул не в холод, а в боль. Он яростно загреб руками, вынырнул, поплыл вперед и тут же почувствовал под ногами дно. Ригард ухватил его за рукав и потащил за собой. Несколько шагов и вот они бредут сцепившись под руки по колено в воде, обростают ледяной коркой на сухом искристом морозе, извергают облака голубого пара, торопятся и не оборачиваются. Впереди Радуга увидел огни на высокой трубе с белым дымом. По мелководью Детского Моря они шли к Крематорию.

Глава 13.1

31.12.919

Казимиров сидел один в дальнем кабинете за накрытым праздничным столом и сквозь щель в задернутой шторе неблюдал за тем, что происходит в Исходнике. Во всем зале только несколько новеньких, неизвестных Казимирову парней, похожих на проводников, и с ними скучающие девицы в праздничных платьях. За баром тоже никого, и трон Вар-Гуревича пуст. Все погружено в неряшливую тишину с гулким бильярдным постукиванием, незнакомыми голосами и едва слышной музыкой откуда-то из-за стены или с улицы. Рождественского настроения и близко не чувствовалось. Кое-как все украшено блестками и мишурой, на стене под часами даже плакат с цветными цифрами 9, 1 и 9. За северными окнами то занималась, то гасла далекая трескотня перестрелки дюковцев и присцилл. Казимиров конечно же знал куда бежать в случае чего. Он юркнет в тайные ходы Крематория, вынырнет из них прямиком на пристани, а там его ждет кораблик, на котором прибыл в Васильков несколько часов назад. “Полный назад!” и обратно в Овиду. Но это на крайний случай, а пока более менее спокойно. Просто тревожно, черт. Но это нервы. Плохо когда знакомые места так сильно меняются.

Раньше в золотые времена, даже в простой не праздничный день Исходник гудел кислотным народом, за стойкой бара хозяйничал долговязый Янгл - строгий жрец своего пьяного дела. Стена позади него была похожа на праздничный алтарь древнего задунавского храма, только вместо золоченых божков и святых героев из яшмы, сверкали боками бутылки сотен марок и цветов, а дюжина серебрянных кранов подавала местные кислотные настои. Тут же снаряжали психотопохроны и пропитывали алые нити на вынос. Раньше толстый Ян мог рассказать Казимирову за каждого пропавшего, и это была душевная история, теперь же пропал и сам Янгл. Да и бог с ним, убрался отсюда куда подальше, и молодец. Ему бы книгу написать по байкам и легендам, которые он слышал на своем месте, протирая бокалы и напитывая нити расширителем. Может и написал уже.. о том как когда-то здесь в любое время дня и ночи было полно кислотного народа, заключались сделки на добычу росы, и производство расширителя, принимали в свои ряды новых сподвижников и никогда не поминали сгинувших. Здесь всегда гремела посуда и звенели рюмки. Табачный воздух гудел оживленными разговорами, и веселыми прощальными песнями. Это была забота Вар-Гуревича, чтобы это место не знало покоя и было похоже на круглосуточную Сидонскую биржу. Перед высоким судейским креслом безногого хозяина Исходника всегда парил ароматным дымком огромный котел на пятьдесят ведер и в его черном пропитанном жиром чреве варился вечный оратайский суп, а в крепком, как ртуть, золотом бульоне плавала голова жертвенного теленка с задумчивыми белыми глазами. Вар помешивал варево посохом с ковшом на конце. Всякий его гость или проситель подходил к хозяину с пиалой, получал из ковша на конце жезла порцию оратайского супа, садился на приемное место за столом с горами чеснока, черемши, зеленого лука и сметанными лепешками и, прежде чем обратиться к хозяину, должен был съесть столько, сколько тебе плеснули и выпить, сколько предложат. И только когда клиент, по мнению Вара, был подготовлен, ему дозволялось спросить или сказать. Когда Вар не хотел принять человека, или у него было игривое настроение, он мог поддавать гостю столько табачной водки, что того уносили пьяного. Вар, как древний бог источника, покручивал посохом в огромном чане и закручивал человеческие движения в своем пределе. Он раздавал маршрутные задания молодым часовщикам, делил добычу между старшими, устраивал похороны погибшим, исцеления пострадавшим, возмещения сломленым, устраивал празднества и часовые обряды по тамосветному календарю, проводил встречи и переговоры со Сциллами, земным председателем, областным боеводом, столичными скупщиками росы и поставщиками ценного оборудования и материалов. Всегда при нем ушами и глазами, и псиным носом, был Пулев, его мальчики из дозорной бригады, и Скрипка со своими проводниками и разведчиками. Пулев отвечал за безопасность, сыск воров, клятвоотступников, и за сношения с внешними силами, а Скрипка за картографию Проклятого Поля, маршруты часовщиков и также всякую денежную мелочь, вроде паломничества на малые глубины и преображения в местах силы. Но все нити какие только были в этом сумасшедшем клубке тянулись к трону безногого хозяина, в его большую, как ведро, косматую голову.

Сегодня же, когда Казимиров поднялся в зал Исходника, Вар-Гуревич сидел на своем месте, похожий на раздавленную большим давлением бочку, чегир превратил его лицо в бородатую размазню с обвислыми косматыми бровями и носом похожим на ядовитый лесной гриб. На приветствие Казимирова он только приоткрыл единственный мутный глаз, поковырял в нем жирным грязным пальцем и снова натянул на него толстое веко. Под котлом еще горел малый огонь, на самом дне котла булькал вонючий бульон похожий на слитое из двигателя старое масло, из него торчали почерневшие кости жертвенных бычков, похожие на останки грешников в адском котле.

Потом Казимиров вдруг испугался заметив стоящего в стороне Мамонта-Ноя. Он был так неподвижен, что Казимиров не замечал его, пока великан в блестящем меховом пальто не шевельнулся и не звякнул цепью на своих оковах. Казимиров подошел к своему доброму товарищу и заглянул в клетку. За решеткой безмятежно спало все еще довольно ухоженное лицо. Болезнь бешенец прогрессировала довольно медленно, Ной все еще был на ногах и видимо иногда в своем уме, но его препараты могли остановить его в любом месте и на несколько часов превратить в статую с поникшими плечами и повисшей головой.

Вот уже почти семь вечера, пока - никого: ни Скрипки, ни Панны, ни оратаев. Откуда-то со двора раздался как будто бы одиночный выстрел крупнокалиберного пулемета. Казимиров прислушался. Но дальше ничего не последовало. Кляста, не спокойно на душе. Такого упадка Казимиров не ожидал увидеть, он в очередной раз пожалел, что рискнул вернуться. На сердце как на перекрестке, и ждать непонятно сколько, а тут еще на нетронутом праздничном столе в ведре со льдом красиво стояли две бутылки игристого вина, и при них хрустальный страж — граненый графин дубового спирта. Казимиров научился глубоко держать окопную тварь, и чуть она закопошится внутри немедленно звал Мамочку, но стоило в памяти появиться поросячьей роже с зыбкими силуэтами хромого старцина и Булочки за плечами, как ему невыносимо хотелось закурить и напиться. Рано. Скоро уже. А пока, чтобы унять проклятую тревогу, Казимиров решил заказать маленький психотопохрон (такие называют самолетом), и поддержать себя четвертинкой легкой росы. Немного золота ему не повредит. Казимиров позвал подавальщика и попросил снарядить для него малую машину. Заодно и паренька можно угостить за его старания.

- И на себя возьми немного нити, - юный подавальщик изобразил на лице большую благодарность и исчез.

Казимиров достал из нагрудного кармана черный бархатный футляр и открыл его. На красном шелке лежал моток алой нити и несколько ампул. Всё это четвертинки и доли чистейшего расширителя. Всё, кроме одной, бледно-розовой, — это была почти бесценная мера “Сомы” собственного производства, шедевр духовой химии Казимирова, здесь была выпарка с трех капель крови Левши и семи капель крови Лисовской, всё это он тридцать семь раз перегнал на своей новой и еще неоживленной овидской машине цветка.

Подавальщик вернулся с самолетом и задернул тяжелую бордовую завесу кабинета. Парень принялся ловко настраивать аппарат. Он был очень рад. Последние месяцы были скверными, все гибло на глазах, он и слова-то хорошего не слыхал, а тут откуда ни возьмись такой важный гость, нарядный, вежливый, угощает добрыми каплями. И Рождество не пропадет. Все это - хороший знак. Казимиров же глядя как ловко орудует подавальщик с золотыми вентилями и голубыми стеклянными трубками, уперся щекой в кулак и с тревогой, которую скоро уймет, задумался, о том, что может быть все же зря он вернулся в Васильков. Как зря тогда пошел за мороженым для Яны.”

После того как Лисовская вышла из Проклятого Поля куклой, Казимиров отрекся от своей полевой жизни, плюнул, бросил все и уехал в Василиссу. Там его встретили высокие господа, с большой важностью представили в столичном свете, как того самого большого ученого в загадочной науке. Казимиров оказался очень востребован, роса которую он привез с собой из загадочного Приполья, сделала его желанным гостем в лучших домах. Раньше Казимиров был фигурой малозаметной в тени кислотных звезд: Лисовской и Левши. Сейчас же, впервые в жизни, он оказался на виду и ему это понравилось.

Казимирову даже предложили ипостас в престольном уставе и мастерскую для своих исследований и производства расширителей. Все это сбылось бы.. и зажил бы Иванушка припеваючи. Бы.. Но.. В мае в столицу приехал Левша, он тоже попытался бросить Проклятое Поле. Так же как и Казимиров, он прекрасно влился в столичную жизнь, был ласково принят со своими диковинными полевыми гостинцами и так же мог бы зажить самой прекрасной жизнью, пользуясь своей юной остроносой красотой, хорошими манерами, деньгами от добытой со дна мира росы и образом загадочного героя. Бы.. Но.. На большом балу в панцарском дворце, Левша зачем то, ни с того ни с сего, чуть не убил Линаса Сциллу своим острым как край осоки рыком, и затем исчез.

Обескураживающее нападение не имело никакого разумного объяснения, но это не избавляло Левшу от смертельной ответственности. На панцарском балу покуситься на жизнь богатейшего человека Дельты — это было необратимое действие запустившее весьма скверные последствия. Так вышло, что Казимиров знал где спрятался Левша и с помощью некоторых своих связей помог ему бежать из Василиссы. Тем временем за голову Левши назначили огромную награду. Холос поправился, скандал ушел с передовиц, жизнь как будто потекла по прежнему, но Сциллы совершенно не собирались просто так забыть этого происшествия. Они прекрасно знали, что Казимиров и Левша друзья и полевые братья. Казимиров чувствовал как на него опустилась тень подозрений. Ищейки Сцилл, упустившие Левшу, оборотились на Казимирова. В те дни он ждал что за ним вот-вот придут, узнают, выпытают, что он помог Левше бежать и тогда ему конец. И за ним бы непременно скоро пришли, но тут самого Казимирова спасли. Он был слишком ценен, чтобы отдать его в лапы мстительных магнатов. Таинственный доброжелатель явился к нему и спросил, по силам ли Казимирову создать машину для производства расширителей в далекой и безопасной стране? Казимиров ответил, что сможет, если у него будет лаборатория, команда и достаточное количество болотного железа. Тогда загадочный доброжелатель помог Казимирову бежать, и долго ли, скоро ли, он оказался в Овиде. В благодарность за свое спасение Казимиров должен был жить в этой безмятежной стране, не знавшей, ни Соловара, ни Исхода, ни послевоенной кровавой замятни, построить новую Машину Цветка, и производить на ней расширители для овидской знати.

Так началась новая жизнь Казимирова среди воспитанных, добрых и убаюкивающе спокойных людей. Он получил прекрасную лабораторию с приличным оборудованием, большую квартиру с видом на центральную площадь и большой лоскут моря между зданием оперы и городской управы. Так же щедрейший благодетель придал к его мастерской дюжину молодых ученых помощников.. и помощниц. С одной из них, его репетрессой по овидскому языку, у заморского мэтра скоро сложились весьма близкие и при этом простые человеческие отношения. Оказалось что отношения с девушкой не обязательно должны быть болезненными, и неудобными как колючая как кофта на голое тело и безтелесными, какой была их дружба-любовь с Лисовской. Упокой Вий ее грешную душу.

И жил бы он этой неожиданной новой жизнью, строил бы новую Машину Цветка, но.. Черт возьми, всегда найдется но. Чем ближе придвигался срок запуска машины, тем больше он сомневался, а вдруг не получится. Казимиров чувствовал, что потерял мысль, забыл музыку, рифму, аромат той казалось вросшей в него идеи. В голове кружился пепел и пыль, слова, обрывки фраз, звуки, короткие эхо мелодий, запахи горячего металла и остывающих составов, но в простую и ясную последовательность красивую, как капля утренней росы на мертвом цветке, все это не складывалось.

Чертежи разваливались, проверочные опыты отклонялись от поставленных задач. Чем больше Казимиров запутывался, и терял уверенность, тем больше был похож на грандиозного гения в глазах своих помощников. Но сам он был в ужасной растерянности. Увы, оказалось, что он всего лишь обыкновенный мастер, возомнивший себя гением равным Лютовику, который восстановил машину отца в пятнадцать лет, равным Яворову, придумавшему и создавшему ее на ровном месте, по одному движению и желанию своей мысли.

Казимиров был совершенно уверен будто ему под силу создать свою Машину Цветка. Ведь кто как не он знает ее устройство и душу, смысл и место каждой детали, каждого охладителя, каждого преобразователя, но как собрать все это все вместе так, чтобы оно стало живой машиной..? Он забыл… потому что по-настоящему, как оказалось на деле, не понимал. Стоило ему отвлечься на жизнь, и он просто забыл тот волшебный сон с секретами и тайными кодами.

Но в конце концов, если быть честным с собой, причина того, что он не преуспевал в своей работе был нарастающий страх. С каждым днем он все сильнее боялся пореза болотной бритвой, через который необходимо было пройти, чтоб оживить свою машину цветка. Много раз он видел как Лютовик наносил порез Лее, видел как через болотное железо был проведен Ягр, один раз он и сам делал надрез отчаянной Яне. Каждый раз все они едва не умирали от боли. А он сможет пережить? Видно из-за этого страха хитрая память смешала в его голове ноты и буквы, чтобы он забыл тайну. Может быть не такой уж он и бездарь, а просто трус?

Была пора, в Припольские времена, в опасной и веселой кислотной жизни среди часовщиков, проводников, и полевых чудовищ он был решительным, почти ничего не боялся, и воображал, что случись необходимость, он пройдет через бритву и выдержит. Но здесь в покойной, крахмальной и бисквитной Овиде его стали пугать даже мелочи, вроде головной боли с похмелья. Собравшись тайком напиться в одиночестве, он заранее обеспокаивался обезболивающей нитью и достаточным запасом утренних напитков. Казимиров не заметил как сильно вырос в нем страх болотной боли. Он разрушил в памяти образы машины, которые, казалось, он знал наизусть и навсегда.

И вот осенью машина была как-бы готова, но он не узнает ее. А вдруг он ошибся где-то, или много где? А вдруг он порежет себя бритвой зря? И машина не заработает. А вдруг он умрет от боли. Говорят, что это такая боль, от которой лучше бы не умирать, иначе ничего от тебя не останется. Даже те кто тебя знал - забудут о тебе, будто тебя не было.

Но ведь Лисовская смогла. Прошла через бритву, выжила, выдержала… Да.., но она была одержима идеей обряда на Божьей Крови. Ее увлечение древней поэзией, обрядными книгами и довольно обширные знания в этой области, философские черновики Яворова, которыми она зачитывалась, все это привело ее к мысли, что если собрать все утерянные химические существа - Живой Огонь, Мертвую Плоть и Василискову Кровь, то можно провести обряд Возбожения. Тогда божичья кровь восстановит свою первозданную силу, божич вновь получит допотопное состояние, бессмертие и быстрые крылья. “А может.. может быть и людича возможно будет обожить до какой-то степени,” — говорила Яна Казимирову, поправляя ему очки и прическу: “Ты ведь хочешь немного бессмертия, Ваня?”

Раз уж они смогли современных ничтожных, в сравнении с предками, оратаев превращать в маравар, то и ее сиренскую кровь можно возгнать к допотопной чистоте и силе. И она уносилась в свои отчаянные мечты, где богиней, свободная от головных болей и позорного бремени кишечника, парила над облаками на скоростных стрижиных крыльях, хохотала от безнаказанного счастья, а потом поднималась к престолу Вия, к ногам растерзанного Василиска, горько плакала и умоляла бога дать ей корону Сусанны, чтобы она вывела из плена мира свой малый народ и принялась за возделывание нового сада, куда они будут принимать всех спасенных. Она разбудила бы Вия от его горя по сыну и обрадовала бы его и истерзанного Василиска своим обожением, сказала бы, что мир не сгинул, что дети научились лечить себя сами, и хотят обратно в потерянный город-сад. Теперь, когда они пострадали, они научены благодарности и смирению и им нужно лишь божье благословение чтобы вернуться. Мечтательница.

Но, то Лисовская… А что делать Казимирову? Машина растет, работа кипит, но неделя за неделей он все меньше узнает свое творение, откладывает сдачу и все больше боится поранить себе пальчик кусочком бритвы. Тут и доброжелатель стал заходить в лабораторию чаще и спрашивать: “Когда же? Когда же? Когда же наконец заработает машина и овидские господа получат желанную прелесть?” Казимиров не выносил давления. Беспомощность стала завладевать им, он чувствовал, что где-то неподалеку проснулась в своем временном убежище окопная тварь. Она хорошо знает запах его слабости, ноздри ее поднимаются и хвост под рваным платьем оживленно метет сырую обожженную землю.

Глава 13.2

Впрочем, был еще один способ выхода из сложившегося затруднения, при котором не придется резать себя болотным осколком. Но, черт возьми.! и этот вариант тоже до тошноты рискованный. От одной только мысли о нем во рту появлялось ощущение неприятностей, похожее на вкус прогорклого молока. Да, Казимиров мог на свой страх и риск тайком вернуться в Васильков, пробраться в тайник своей лаборатории, и забрать там заряженный впрок болью Лисовской Живой Огонь и Лютовиковы Ленты с описанием тонких настроек машины, которые позабыл Казимиров. Если он заполучит эти волшебные предметы из прошлой жизни, тогда наверняка воссоздаст и запустит машину, не полосуя себя болотной бритвой. А заодно… А заодно, раз уж он будет в Василькове, он сможет добыть еще и Мертвую Плоть от Яны. Хм... Тогда, со всем этим добром с полным набором химических существ, он сможет исполнить мечту Лисовской о первозданной божественной крови. Быть может тогда получится и себе добыть немного бессмертия? Что ж.. для всего этого нужна лишь одна невинная малость: нужно разрыть могильник Яны и “отщипнуть” от нее маленький кусочек ее Мертвой Плоти. Да уж на вид это гадко, копаться в могилах и добывать мертвечину от бывшей возлюбленной, но, ей богу.., сама Лисовская умоляла бы сделать так, она и от живой бы себя отдала бы что угодно, и даже всю себя целиком, ради своей сумасшедшей мечты.

Вернуться в мир, из которого он чудом спасся.. Есть ли слова страшней и тоскливей чем “обратно” и “вернуться”? Не лучше ли признаться в том, что он не может зажечь огонь, перетерпеть позор и бесславно дожить в уютной Овиде свою жизнь при хорошей должности в уставе? Ведь не выгонят же его обратно в Варвароссу? Даже без Машины Цветка он все еще большой мастер сил и свойств.. Но какое там — человек изуродованный рискованной жизнью, не выберет уже спокойной дороги. Идея вернуться в Васильков прорезалась в нем, и с каждым днем разрасталась свирбящими в нервах стеблями. Всего-то нужно было забраться в к Сциллам на задний двор и стянуть у них из-под носа сокровище, о котором те не подозревали. И все это на виду у Проклятого Поля, а оно, коварное, оно все помнит, ему до всего есть дело. Разве оно великодушно отпустило Казимирова для того, чтобы он вернулся вот так: “Извините, я на минуточку, я кое-что забыл, простите, до свидания..” С Кляста Полоном такие суетливые движения на почве жадности и азарта могут плохо закончиться.

В итоге Казимиров взял больничный, наврал своей милой репетрессе простуженным голосом, что не хочет ее заразить, что не любит когда его видят больным и закрылся в своей квартире с ящиком местного овидского горючего. На третью ночь попоища он проснулся в дешовой загородней гостнице, и разорвав на себе облеванную майку, окончательно решил, что вернется в Васильков.

На утро, пока голова была полупьяной, трещала и он еще не чувствовал себя вполне человеком, Казимиров написал письмо Скрипке. Написал, что ему нужна Мертвая Плоть Яны, нужно раскопать могильник и взять от нее одну-две толики. Так же хорошо, если бы он добыл самой лучшей росы. Тогда, если все получится, он приплывет в Васильков, все заберет, а заодно может взять с собой и Скрипку на Овиду и даже поможет ему получить чистый овидский паспорт. Но согласится ли Скрипка на такое опасное и мрачное дело ради новой жизни? Потому Казимиров и писал письмо в полупьяном состоянии. На трезвую совесть ему было бы невыносимо просить Скрипку копаться в Яниной могиле и обещать за это местечко в благословенной Овиде.

Вернувшись с больничного, Казимиров обратился к своему доброжелателю. Он долго путал его техническими рассказами, а потом заявил, что для успешного завершения работы ему нужны кое-какие компоненты и достать их может только он лично в своем тайнике в Василькове.

“Секундочку, Иван. Разве вы не говорили, что все что вам нужно для создания Машины у вас в голове?” — со строгим упреком спросил его доброжелатель. Казимиров еще немного попетлял в химических дебрях неожиданно возникших трудностей и развел руками: “Иначе никак,” – завершил он.

Доброжелатель задумался, и стал расхаживать вокруг недостроенной Машины Цветка. Она производила большое впечатление даже будучи еще мертвой. Поразмыслив он согласился, взял с Казимирова обещание, что с добычей последних компонентов получится, наконец, запустить Машину и сказал, что устроит его путешествие со всеми возможными мерами безопасности. Казимиров поклялся на сердце, что не подведет. По правде сказать, он все меньше боялся своего благодетеля, он только с виду казался очень строгим, как отец который напускает на себя суровости, но сам все сделает для своих детишек. Он, кажется, обладал такой властью и средствами в этом покойном мире, что не привык трепать себе нервов. Это в Варвароссе большие люди нервны и капризны, они боятся не успеть получить свои блага в своей опасной одичалой жизни. А благодетель спокоен — он был богат и деньгами и властью и терпением и временем, дай ему бог здоровья.

И так они договорились, Казимиров получил и великодушное разрешение привезти с собой человека на полное обустройство в Овиде, если ему это нужно для дела, если надо, то можно и пару-тройку человек, главное, чтобы больше уже не возвращаться в гиблые края. Экспедиция, как называл это благодетель, была намечена на третий день рождественских празднеств. Разумно, в разгар гуляний, среди карнавала и тысяч масок Казимиров легко провернет свои дела и благополучно вернется.

Ближе к отплытию из переписки со Скрипкой выяснилось, что не все идет по плану. Во первых, Скрипка каким-то образом упустил Лисовскую когда раскопал могильник. Она теперь бродит в окрестностях Василькова и никак пока не получается ее изловить и добыть от нее Мертвую Плоть. Во вторых, война между самозванцем Дюком и Сциллами разразилась не на шутку, на дороге к Василькову шли кровавые стычки, власти, решившие не мешать борьбе за березовую корону и в последний момент просто отменили новогодние гуляния. Благодетель забеспокоился и предложил перенести экспедицию, но Казимиров уже настроился, ему было невыносимо новое неопределенно долгое ожидание. Один черт Сциллам сейчас не до него, да может они и вовсе забыли, о каком-то там подозреваемом, в пособничестве Левше, который сам давно сгинул в Проклятом Поле.

“Одним словом.. “сейчас”, - решил Казимиров, и вот, миновав бурное Сиренское Море на быстроходном дипломатическом катере, сегодня утром 31-го декабря, на три дня ранее запланированного срока он ступил с швартовочного трапа на скользкую набережную Василькова. Под ногами хрустнула корка льда, ветер бросил в лицо снегом. Три часа дня — добро пожаловать. Если все сделать быстро, то еще до полуночи он отчалит отсюда и откроет игристое за добрый грядущий год уже далеко от берега. Казимиров натянул на лицо маску Ежа-Тропинника, поднял воротник, перехватил небольшой кейс под мышку, сунул руки в карманы, покосился на Проклятое Поле притворявшееся спящим, и зашагал против ветра по причалу в сторону серой громады Крематория с белым дымом в серое небо.

Позади шел статный человек в гражданском пальто и с военным лицом под маской Медведя-Ракитника. Это был овидский капитан гвардии. Благодетель сказал что это стальной, очень надежный человек и отправил его за компанию, на всякий случай, для безопасности. Перед спуском на васильковский причал, Казимиров строго на строго-наказал гвардейцу идти немного позади и на Проклятое Поле не заглядываться.

Васильков недонаряженный к Рождеству, встретил Казимирова пустой набережной и непривычной тишиной. Казимиров заметил у западных ворот дозор в бирюзовых шинелях, юркнул в “собачий” ход между портовым складом и заброшенной гостиницей. Только местный мог не заблудиться в этом лабиринте с битым кирпичом и колотым бутылочным стеклом под ногами и, отряхнув штаны от снежной паутины, выйти прямиком к черному входу “Омута”. Отсюда Казимиров с гвардейским хвостом спустился извилистым темным коридором в старую заброшенную кухню, пропетлял извилистыми техническими ходами с проводами, трубами, поднялся по почти отвесной железной лестнице, вышел в коридор с зеркальной дверью, остановился перед своим отражением. Он выглядел решительно и благополучно в своем костюме из хорошей шерсти благородного болотного цвета. Позади вырос гвардец в столь же превосходном одеянии неброских цветов. Казимиров усмехнулся, ощутив себя героем шпионской саги.

На птичий колокольчик никто не ответил, Казимиров толкнул дверь: отражение поддалось, повернулось и показало пустую опочивальню Панны. Казимиров велел гвардейцу подождать и вошел один. Позвал Панну, ответа не было. Только снизу из зала Омута вдруг послышался нечеловеческий визг и сорванный сиплый от ужаса голос проорал несколько раз точное время образования Проклятого Поля. С возвращением, Иванушка! Казимиров прошел через кабинет Панны, подошел к внутреннему окну и выглянул за штору. Внизу в главном зале царила неразбериха. На полу визжал, корчился и драл на себе бороду старцин в алом камзоле. Его товарищи не знали, что происходит, мялись вокруг, как коровы, и не решались подойти, чувствуя вокруг несчастного невидимое жуткое поле. Старцин вырвал бы себе всю растительность на лице и лопнул бы от визга как прыщ, но тут к нему подоспела Панна с двумя шприцами. Она навалилась на бедолагу всем своим обильным телом в платье дынного цвета и ловко поставила уколы в бедро и плечо. Старцин затих и замер в позе человека упавшего с высоты часовой башни.

Крематорий и Васильков в своем репертуаре - всегда готовы показать гостям Проклятое Поле под неотразимым углом. Позади послышался стон. Лярва! Это был гвардеец. Он увидел из-за казимировского плеча сцену с визжащим старцином, край Кляста Полона в солнечном окне и поймал полевого зайца, сорвал медвежью маску, брезгливо забросил ее в сторону, лицо его сделалось белым и дерганым, как бледный портрет испачканный злыми каракулями. Казимиров говорил, что ему не надо никакого сопровождения. Но благодетель настоял и сказал, что этот гвардеец крепок, как скала и сумеет позаботится о его безопасности в любой ситуации. Теперь с ним еще возиться. Казимиров достал из футляра ампулу Черной пудры, сломал ее сунул под нос гвардейцу, тот затрясся, чихнул раз пять и обмяк на ногах. Казимиров отвел его в темный угол усадил в кресло у стены с афишами, дал из футляра пару леденцов “мелодии” и “крепкий как скала” закатив мокрые от слез глаза, замер. Так лучше, здесь ему безопасней будет.

Панна разобралась с незадачливым военным, отдала его на попечение боевым товарищам, и вернулась к себе. Здесь ее ждал сюрприз - элегантный как герой детектива Казимиров и его неподвижный спутник в кресле под афишами. Видела бы его таким Лисовская. Нежданный этим суматошным днем дорогой гость получил свою гору объятий, поцелуев и новостей рассказанных, как из шестиствольного пулемета: про Дюка, который утром захватил город, про Левшу с которым они разминулись вот-вот, буквально в пятнадцать минут, это он тут шуму навел, про то, что Лисовскую никак не могут поймать и она бродит по окрестностям, про то что… Секундочку... Что? Левша? Вот уж о нем Казимиров забыл думать, как о живом, и только с горестью поминал грустную тень хрупкого мальчишки. А он оказывается, вернулся из Кляста Полона, натворил новых дел и прячется в купальнях с очаровательной сестрицей Иванкой, пока сверху по зимнему городу бродят самозванцы и призраки наставниц. Сукин сын — Левша! Казимиров рассмеялся, на душе стало хорошо, остро захотелось залить в себя рюмочку-другую горючего. Но сначала дела, потом всех собрать и ходу.. ходу отсюда. Так что бы бой новогодних колоколов они услышали по корабельному радио, и встретили наступивший двадцатый год на палубе, качающейся как утроба сбежавшей от погони матери, полной братьев и сестер, которые будут рождены на мирном берегу Овиды, вдали от злых врагов и старых проклятий. Все получится, все будет хорошо, в полночь они будут плыть прочь, пить сивое вино с табачной водкой и слушать поздравление овидского Принца Микаэля Второго на длинных овидских волнах. Если Поле отпустит.

Казимиров попросил Панну накрыть хороший рождественский стол в их любимом первом кабинете Исходника и собрать всех кто хочет уплыть с ним или проводить убывающих к восьми вечера. Со всеми друзьями и дарами Проклятого Поля они соберутся в новую команду выпьют на посошок и веселой гурьбой покатятся на ждущий их быстроходный катер. И даже если не получится изловить Лисовскую и добыть ее Мертвой Плоти, то и черт с ним: судьба плотяной куклы не стоит риска для живых и жизнь дороже бессмертия.

Ну а пока, не тратя времени на разговоры, нужно было поспешить в лабораторию, в тайник за сокровищами. Только прошу тебя Кляста Полон, молю как бога, не мешай, отпусти нас и забудь. “Отпусти и забудь,” - шептал себе под нос Казимиров шагая длинными шагами, человека которому не терпится поскорее напиться с друзьями. По тайным коридорам Крематория он спускался, в глубокие скальные норы, где среди склепов и усыпальниц, он когда-то выбрал себе незанятую гробницу, прервавшегося на Соловаре древнего рода. Это было пространство с идеальным хронотопом, возможно не худшем чем на Явросе, или даже в Бэздэзе.

Казимиров набрал сорокозначный код на двери, которую не пробить и из пушки, толкнул стальную тяжесть и остановился на пороге. Ну здравствуй, любимый дом, бывший любимый дом. В нос полезли знакомые запахи лаборатории, в которой он сделал тончайшие химические наблюдения, совершил ценнейшие открытия, провел свои плодовитейшие ученые годы, и несколько памятных дружеских вечеров с Лисовской.. Казимиров решительно выдохнул носом, прогнал от памяти ароматы и свет включать не стал. Он не хотел этих лишних воспоминаний, достаточно знать, как в полной темноте не задевая, ни столов, ни стульев, пройти к двери в технический коридор. Там закрыв за собой дверь, он включил свет и оказался в узком зеленом пространстве с проходами в электрощитовую, котельную и с небольшим иконостасом Микаэля Невзгодника в конце коридора; его небольшая статуя размером с кошку держала в руке острую спицу, которой Невзгодник язвил лгунов и сшивал жизни любящих сердец. Сердец святой все же не сшивал, хоть замолись, а лгать Казимиров итак не любил, ведь все знают что вранье вредно для крови.

Казимиров вынул спицу из руки святого и подковырнул ей залоченый нимб фигуры. Под ним обнаружился, ни много, ни мало Зималайский замок. Да, вот настолько ценные сокровища он намеревался хранить внутри и настолько много денег у него было, что он мог позволить себе такое устройство. Чтобы открыть его мало знать последовательность уколов спицей и поворотов шестеренок, что само по себе не легче чем выучить поэму на 40 строф, эту поэму еще и рассказать нужно так, чтобы замок принял. Вы не попадете внутрь если за вами гонятся, или у вас просто мало времени. Чтобы открыть такой замок, надо быть очень спокойным и упрямым. Но для Казимирова который ладил даже с Машиной Цветка этот замок был не сложной игрушкой.

В тайнике Казимиров забрал свои сокровища: лютовиковы ленты, частицы глубинной росы, и среди них, одну особенно ценную частицу, невзрачную на вид, бледно розовую, но содержавшую в себе сложнейший концентрат росы из нескольких погружений, а главное уникальный и малоисследованный сплав полевой крови Левши и Лисовской.

Казимиров бережно сложил ленты и частицы в бархатный футляр, закрыл тайник, помолился Невзгоднику. Его эмалевое личико с красной бородкой выглядело испуганным и грустным. Еще бы! Дверь закроется, щелкнет Зималайский замок, догорит свеча, и он останется в этих недрах навсегда один на дне лабиринта в техническом коридоре тайной лаборатории, пути к которой уже никто не узнает. Когда еще его увидит кто-то живой? Прощай навсегда, святой Микаэль и милый бывший дом. Казимиров запахнул за собой броневую дверь лаборатории, поспешил обратно наверх. Тоннели, лестницы, коридоры Крематория, потайной ход прямиком в Исходник, минуя Омут, и вот он сидит за накрытым столом и смотрит как подавальщик заканчивает настраивать “Самолет”.

Вдруг, завеса бесшумно сдвинулась. Внутрь заглянул ствол пистолета, штора отодвинулось еще немного и в кабинет сунулась бородатая бегемотовая рожа с повисшими мокрыми усами и не добрым, нервным взглядом из под мохнатых бровей.

Глава 13.3

Здравствуйте. Это был Пулев. Казимиров было поднялся навстречу старому товарищу, но тут же вспомнил, что Скрипка рассказывал ему в письме о Пулеве, что тот переметнулся к Сциллам и стал помогать охотникам за головами ловить врагов новой нечестивой власти. Толку, правда, от него было немного, он все больше пил, играл и баловался с чегиром. При виде Казимирова лицо у Пулева сделалось таким будто он получил на раздаче четырех тузов к ряду — Казимиров, еда, выпивка, и снаряженный самолет. Пулев густо хмыкнул, быстро огляделся, шагнул в кабинет и задернул за собой штору. Он был насквозь мокрый, в богатой купеческой шубе покрытой подтаявшими корочками льда, так же и на усах, бороде и усах толстяка поблескивал лед. Пулев сел и брякнув по столу “Поступком”, велел подавальщику сесть где стоит, шумно шмыгнул носом, поправил занавес таким образом, чтобы осталась щелка, и можно было незаметно наблюдать за залом Исходника.

Теперь он уставился на Казимирова. Осклабился:

Вот так встреча! - сказал он простуженным голосом. Увидев в руках Казимирова футляр, забрал его, перебрал ампулы, прикинул на сколько персон накрыто и спросил, - Где он? Казимиров сразу догадался кого ищет Пулев, но на всякий случай решил прикинуться дураком:Кто он? Ты про кого?Не морочь мне голову, друг! - сказал Пулев кинематографично и придвинулся к Казимирову, - имей в виду, Ваня, за твою голову тоже, знаешь, наверное, сколько даютЯ здесь чтобы Яну похоронить. Жду Свита и Шмелева. Они Лисовскую ловят. Задерживаются что-то, — забормотал Казимиров, чтобы не молчать.Пулев хитер, но хитрость — это такая глупость, вряд ли ему по силам слушать и думать одновременно. Так что Казимиров стал рассказывать, о том как тяжело было снарядить людей для поимки Яны и делился впечатлениями о том, как тут все изменилось. Получалось наигранно и суетливо. Раньше он несколько свысока глядел на плутоватого начальника безопасности, а теперь что-то тараторил с перепугу дружеским голосом. Вот бы где пригодился его гвардеец. Пулев стащил с себя тяжелую шубу, стянул с подноса большой ломоть ветчины, сунул его в бороду, прожевал пронзительно глядя на Казимирова, придвинулся еще ближе, уставился вплотную. Он казался опухшим от воды, был похож на выловленного из реки плюшевого медведя, от него пахло канализацией. Он сделал Казимирову двуперстный знак замолчать и задумался. Потом прищурившись посмотрел в толстые стекла казимировых очков и сказал:

- Спрошу тебя так… Не встречался ли тебе человек… которого скажем так, ты не ожидал бы видеть живым? - Казимиров пожал плечами. — Да о ком ты? Я тут многих не вижу, кого ожидал бы увидеть живым.

Пулев отстранился, все еще поглядывая на Казимирова, и стал яростно расчесывать пальцами мокрую бороду. Он считал себя человеком проницательным и деланное недоумение Казимирова показалось ему убедительным. Казимиров, конечно, голова, но врать гладким голосом интеллигенты не умеют. Что ж если Казимиров не знал о воскрешении Левши, то ему и не следовало знать об этом раньше времени. Порывшись в карманах, Пулев достал связку ключей, снял с нее один маленький ключик и положил на стол. Связку сунул обратно и начал раздеваться. “Ты – обратился он к подавальщику, – Неси мне простыней и полотенец. Потом из номера моего принеси костюм, пальто и желтые сапоги, и шапку, которая с хвостом. Вот ключ..” Юноша взял ключ, с горечью глянул на снаряженный самолет и исчез за шторой.

Кряхтя и кашляя Пулев принялся освобождаться от мокрой одежды. На вопрос Казимирова: “Где его так угораздило,” - он только зло зыркнул в ответ. Исподнее: сорочка и кальсоны отошли от него пластами, как с утопленника. Задний клок кальсон, он как бы невзначай понюхал, и скорбно скривившись отбросил. Подавальщик принес простыни. Бледный рыхлошкурый великан, покрытый бледной золотистой шерстью завернулся в них, капризным движением босой пятки отодвинул от себя ворох мокрого отребья. Подавальщик собрал вещи с пола и ушел за одеждой Пулева. Толстяк потер ладони осматривая стол, казалось, что сейчас он как вепрь сунет свое рыло в самое большое блюдо, но Пулев вооружился ножом, вилкой, и начал с легкой оливковой закуски. Кивнул Казимирову на бутылку табачной водки, Казимиров разлил по стопкам. Пулев придержав усы, с большим вкусом и достоинством выпил водку, и причмокнув вернулся к закуске. Выпил и Казимиров рюмочку за Мамочку.

- Ну чего молчишь? Давай разговаривать. Сциллам я тебя сдать всегда успею. Верно? Ночь впереди долгая, я скуки не люблю. Расскажи, где бегал, чего видел?

Что ж и правда, чего молча сидеть, не лучше ли рассказать о тихой и уютной Овиде, глядишь обильный ужин, байки о мирном крае, холодная водка и четвертинка доброй росы смягчат настроение Пулева и с ним получится договориться.

- Я не бегал, дружище. Я провел самые спокойные пол года в своей жизни...

Пулев, поднял бровь, старательно намазывая тост паштетом. Казимиров лукаво вздохнул и завел песню про Овиду. Про мягкую погоду в декабре, тихие трамваи, оперные концерты, изобилие, достаток, про цены на базарах, в лавках, и салонах на Свейском проспекте, о своих апартаментах с видом на площадь Леврона и всяком другом, что в голову приходило. Пулев слушал и ел, иногда кивал, иногда покачивал головой, иногда переставал жевать и замирал, глядя далеко сквозь стену: “Мол, живут же люди,” - потом выпивал, снова ел и напоминал Казимирову, чтобы закусывал. Третья тарелка мозговика и блинейские закуски довели его до теплого румянца, третья оратайская чарка подсоловила глянцем зеленые глаза.

Тем временем с одеждой Пулева вернулся подавальщик и по знаку, казалось подобревшего толстяка, начал готовить Самолет к запуску, разогревая специальной зажигалкой стеклянные и медные трубки. Казимиров уже чувствовал как в голове жужжит веселая муха и раскручивается ярмарочная карусель. Он разошелся и рассказывал про овидский народ, людей зажиточных и довольных жизнью, с хорошим вкусом. Рассказал немного даже про свою очаровательную репетрессу, которая ждет его в прекрасной белой квартире. Рассказывал и поглядывал, как в бороде Пулева, как в печи, пропадают тарелками мясные нарезки, грибы, целыми десертными вазончиками, остывший окорок тонкими кусками и прочее чего бог послал. По этому Оратаям и ополоскам накрыли отдельно, для них стол на двоих взрослых мужчин, это как кукольное чаепитие – одно расстройство. Здесь же накрыто из расчета на четверых людичей и Вар-Гуревича с Мамонтом-Ноем. Так что Пулеву было где развернуться. Он наедался и смотрел на Казимирова все внимательней и лукавей, как бы оценивая и взвешивая про себя его ученую голову. Вот Пулев насытился, аккуратно отрыгнул, облизывая пальцы отвалился на диван, и уставился на Казимирова с напускным сочувствием.

Обожрался, скотина, сейчас будет шантажировать – сообразил Казимиров, но продолжал свой рассказ. Подавальщик уже закончил с самолетом и сидел заслушавшись. Пулев выглядел добродушно. Тут Казимиров решил сходить конем, и сказал, что там в благословенной стране ему нужны свои надежные люди. Что он Казимиров может устроить и место на корабле, и там у него все схвачено, только надежных, своих ставрийских парней не хватает. И что у него там такие связи, что он даже их двоих может забрать с собой за море. У юного подавальщика загорелись глаза, он немедленно представил себя в клетчатой тройке, под черным зонтом на сырой мостовой. Но вот Пулев смотрел на Казимирова, будто тот пытался продать ему утренней росы вместо полевой. Вдруг, толстяк зло и как-то разочарованно хмыкнул в лицо Казимирову и повернулся к мальчишке.

- Вот ты кто? - спросил он хмуро.

- Подавальщик, - погрустнев ответил юноша.

- Нет, ты не подавальщик, ты убиральщик.

Пулев нежно подцепил парня за шкирку, встряхнул, указал на стол, заваленный салфетками, костями и объедками. Тот было дернулся убирать, но Пулев встряхнул его еще разок: “Погоди, дай ка помогу,” – с этими словами он загреб огромной ладонью кучу обглоданных костей и сунул их за пазуху горе убиральщику. Повторив это скотское действие три раза, он вытер жирную руку о плечо бедалаги и гаркнул на того, чтоб проваливал. Подавальщик с глазами на мокром месте и полным воротом объедков исчез. И в общем-то легко отделался.

- Пулев, так не хорошо! Зачем? – пробубнил Казимиров с опаской глядя на вдруг рассвирепевшего здоровяка. Пулев же взявшись за стол, резко двинул его на Казимирова, так что удар пришелся под рёбра. Казимирова прижало к спинке дивана, машинка цветка зашаталась и чуть не упала. Пулев придержал ее.

- А так хорошо?! - прорычал он и чуть погодя вернул стол на место

- Да ты чего, такой злой?!

– Злой говоришь? Злой я был когда проснулся. Ты вот где проснулся сегодня? В теплой постельке, наверное, в номере? Верно? На корабле? Не важно. А я проснулся, как лядский выкидыш, в вонючих стоках из под купален. С Рождеством тебя, Пулев. Знаешь, что меня разбудило? Не чашка чаю, а чертов лодочный багор. Меня вытащили крюком, решили, что утопленник. Думаешь, хотели спасти? Черта рваного, шубу мою хотели. А еще говорят от дорогих вещей нет никакого толку. Какой-то бродяга решил поживиться. Но ему не поживилось. — Пулев ухмыльнулся своему каламбуру. — Вот почему я злой, потому что все вот так. Этот вот всё — опасное и злое место, здесь никто никому не рад. Вот ты мне рад?

Казимиров кивнул. Пулев вздохнул:

— Никому теперь верить нельзя. Все врут друг другу, - вздохнул Пулев. Раньше я бывало мог приврать для пользы дела, а ты вот честненький ходил. Чего тебе врать? Делай себе свою науку, да на дураков поплевывай.. Только вот, когда Лисовская сгинула вы разбежались, как тараканы.. Она теперь бродит в сарафане босиком.. А ведь не май на дворе.

— Так я приехал, как узнал…

— Врешь. Ты ж ее и велел выкопать. Что вы за люди?

Казимиров не нашел чего ответить и невпопад протянул, что мол даа.., теперь такие времена, раньше все иначе было. Откуда он знает про Лисовскую? Скрипка выболтал? Или сам догадался? Не понятно до конца, тупица этот Пулев, или вовсе не дурак. Да только что он может знать и понимать в казимировских делах: “Что вы за люди?” Сам сволочь решил сдать старого товарища врагам на расправу, а чтобы ополоски совести не мучили, решил свою жертву грязью вымазать. Зачем всем надо быть хорошими обязательно? Ну собрался предать, так предай просто без котомышьих игр.

Да что было, то было, но прошло. И хорошо уже не будет. Слышишь, что за окном творится? В золотые деньки такого было поменьше. Верно? А ты спрашиваешь чего я злой? — Казимиров пожал плечами, что он мог сказать? Он понимал что вернуться было ошибкой. - Вот сейчас магнаты дюковцев добьют, явятся сюда и сдам я тебя… Зря ты приехал.. Не сиделось тебе в раю. Чего-то не забрал, чего-то не хватало для счастья да? Это жадность Казимиров тебя до беды довела.Прекрасно, теперь грязная мышка еще и жадной оказалась. Пулев продолжал:

— Не.. не будет тебе теперь ни Овиды, ни квартирки белой. Училка твоя тебя не дождется. Будет кого-нибудь другого учить, кого-нибудь посимпатичнее и не такого жадного, — Пулев задумался перебирая толстым пальцем частицы в футляре. — Ждет тебя судьба лихая. — напел он фальшиво. – Плохая, но не долгая. Ничего не поделаешь, братец, неудачно ты заехал, очень неудачно. Вместе нас уже видели. Плохо это. Сциллы последнее время совсем озверели. Кто к ним не попадись, вяжут, мучают. Мазутом намажут, как утку мёдом и вверх ногами на деревьях вешают, на родовых клёнах и дубах. А как стемнеет поджигают. Ночами такие гирлянды светят… Не видал? — Казимиров не видал, но его таким и не удивить, он был в окопах Соловара.

— Сдам я тебя, наверно, братец. Не охота мне рисковать. Вместе нас уже видели. Понимаешь? Если узнают, что я тебя не повязал, то дело - мазут.

— Так я ж говорю, я тебя в Овиду вывезу. У меня там связи, документы сделаем, – затараторил Казимиров шепотом, чтобы предложение звучало привлекательно. Но Пулев только замахнулся на него локтем.

— Отстань! Не верю! Не могу я на хорошее надеяться, у меня сердце слабое, — Пулев вздохнул, пощупал ребра под жирной грудью. Потом наугад достал из футляра бледную частицу. - Хорошая?

Надо ж было именно ее выбрать. Пулев даже касаться не должен этого сокровища своими жирными пальцами, но за спасение жизни и не такое отдашь.

- Лучшая, такой ты точно не пробовал, - ответил Казимиров.

- Что ж отведаем - с добродушным предвкушением протянул Пулев, раскрошил частицу над чашей, зажег под ней огонь и принялся разматывать алую нить:

- Есть для тебя лазейка Казимиров, если попадется мне в руки один человек.. кое-кто, кого ты знаешь.. Тоо.. — он поставил катушку с красной нитью, и начал аккуратно разматывать ее, по мере того как она впитывала растаявшую в каплю частицу. Тонкая нить тяжелела и как будто оживала. Пулев полностью отдался процессу, сопел от приятного предвкушения, играл с ниткой, как с живой змейкой. Казимиров смотрел, как толстяк жадно и густо напитывает конец нити в чаше, будто дешевую разбавленную “каравеллу”. Даже интересно, что будет с ним от такой запредельный меры. Наконец, Пулев устроился поудобней, откинулся на спинку дивана и пригубил нить. Вдруг лицо его зашевелилось, как чужое, разгладилось, помолодело, порозовело. Поголубели глаза, лохматая борода легла на груди шелковистыми локонами златовласки. Пулев сообразил, что это какая-то не такая “каравелла”, что это что-то, чего он не пробовал, что-то прекрасное и страшное, зовущее родным голосом сквозь теплый летний дождь из змеиного яда.

- Что это? — простонал Пулев томным басом.

- Это лучшее мгновение твоей никчемной жизни, - процедил Казимиров, здорово раздосадованный потерей превосходной росы. Пулева тем временем распростерло на диване, как выброшенную на берег медузу. По щекам его обильно потекли слезы.

- Что это? Что это? - влажно причитал он.

Казимиров почувствовал, как от толстяка стала растекаться вторичная волна. Теплое, как шаль, облако расширения начало густо расходиться от огромной гудящей счастьем туши. Казимиров встал и поспешил убраться подальше, пока его самого не увлекло в лучший мир. Но когда он уже коснулся рукой занавеса, за полу пиджака его ухватила огромная плюшевая рука и нежно потянула его назад. Казимиров дернулся попробовал выпрыгнуть из пиджака, но вот и вторая рука, теплая и мягкая как свежий батон обхватила его и Казимиров оказался под мышкой у великана.

- Останься я не поврежу тебе, я поплыву с тобой в Овиду. Я согласен - тихо пропел Пулев в ухо Казимирову голосом нежного любовника, еще раз сочно чавкнул алой нитью, по телу его прошла рыхлая дрожь, и он окончательно провалился в прекрасные воспоминания лучших дней своей жизни, утягивая за собой и Казимирова, который казался ему колючим игрушечным зайцем из детства.

Казимирова повлекло в яму, которую он приготовил Пулеву. Воспоминания золоченого прошлого навалились и стали теснить память о будущем. Казимиров размякал, как сдоба в молоке, и забывал, что если он уснет сейчас, то очнуться может вверх ногами на высоком дереве мазутным факелом. Да, только это завтра, а память катится в прошлое, увозит от страшного завтра так далеко, что вот оно уже совсем нескоро и неважно, и Казимиров плывет мимо уютной светлой Овиды, мимо очаровательной репетрессы в кремовом платье, он не задерживается там, теплый ветер уносит его через Сиренское море, на золотые пески Золотого века, где почти все еще живы. Но здесь он не касается берега, и летит дальше вспять над голубой водой Детского Моря в довоенную Гернику его юности.

Там ему еще двадцать два. Недавно он получил место в химической мастерской Бэздэза, и работает вместе с юным гением Лютовиком Яворовым. У него захватывающе интересное направление по тонким разочарователям, лаборатория в малой башне замка с высоким стрельчатым окном и видом на Детское Море, Гернику и большое будущее. Милые сердцу безмятежные годы. Завтрак в “Кисельных Берегах” на углу Липовой улицы и набережной, обед обыкновенно прямо в лаборатории, а ужин - где придётся, куда позовут, чаще всего в компании Лисовской, Люта, Ягра, Леи, и других интересных ребят- химиков, инженеров, техников, испытателей, настройщиков их мастерской Бэздэза. Вино, застольные игры, и только и разговоров, что о химии, молодой Машине Цветка и первых расширителях. В том невыразимо уютном хронотопе своей юности Казимиров сидит в компании, на открытой веранде с видом на ночное море, с душистой Лисовской рядышком. Это, наверное, был один из нескольких дней за все их время, когда она была благосклонна к нему, но он все-же робел, не смел ее приобнять и держал одну свою руку на колене, другую на остывшем боку кофейной чашки. Они поменялись очками, у него был изрядный плюс, а у неё небольшой минус, теперь оба не видели дальше стёкол, это было ужасно весело. Лютовик сидел на перилах спиной к морю, рассказывал о вчерашнем опыте на Машине Цветка. В стороне стояла его прекрасная сестра Полея. Часов двадцать назад она прошла через болотную бритву в очередной раз и лишь немного бледна, как будто не смертную боль пережила, а немного не выспалась накануне. Слишком легко ей давался обряд и, возможно, Лютовик злоупотреблял этим. Даже в счастливом хронотопе может тянуть по ногам грустным сквозняком. Тонкое тело Лисовской что легонько грело правое плечо как будто холодеет, летний морской воздух веет сухим ледяным сквозняком, Казимиров стягивает с носа слепые очки, и видит, как мимо него проходит хромой на вывернутую ногу, рассыпчатый Свит. От него на дюжину шагов тяжело фонит Проклятом Полем. С трудом Казимиров сообразил, что Свит вернулся с охоты за Лисовской, но ни сил, ни желания спросить преуспели ли они с Шмелевым и изловили ли Яну у него не было. Свит дошел до капельного кресла в нише напротив кабинета и рухнул в него. Подавальщик позвал техника и тот зарядил капельницы восстановителями, открыл краны, и на Свита опустилось облегчение.

К счастью, от Казимирова ничего не требовалось. Только Пулев родным голосом попросил: “Друг прибавь огня, Я хочу обратно”. Казимиров был согласен, он вывернул кран огня на еше на четверть, забился под мышку к Пулеву, будто к отцу, и снова полетел вверх тормашками в лучшие мгновения минувшего.

На сей раз легкая светлая хмарь острова, заманила Казимирова на туманный берег хмурого тёплого моря. Слишком много он дал огня, волокна настоящего расползаются на пальцах как мякоть сладкого фрукта. В глазницах теплое суфле, все слаще, чем было на самом деле, за окном теплый декабрьский вечер, его уютная гостиная, опущены шторы, чай, сдоба, мягкие тапочки на босу ногу, тревога от скорого рискованного плавания в Васильков дремлет в аквариуме золотой рыбкой. Сегодня вечером - в кино, вчера - театр, Машина Цветка спит в лаборатории, а сейчас по расписанию любимые уроки с очаровательной репетрессой. Непослушные шипящие, совместная ванна, громкий гласные, вечерняя прогулка под фонарями, по сырому снегу, ночная тишина мирного города, безопасность, светофор мигает желтым, трамвай стучит в депо, дома теплая постель, тихая музыка в приемнике, покой, легкий шум в прихожей, незнакомый радостный вскрик, трясут за плечи, трут щёки, всё пропало, схватили. Мазут.

Казимиров открыл глаза и замер вжавшись в диван. Его трепал за плечо Свит и хохотал держась за шест капельницы, а позади него стоял Левша. Казимиров зажмурился и поправил очки, теперь он видел Левшу зыбко, но ясно. Живой, здоровый, в сером северском костюме, он выглядел так, будто последние полгода провёл не черт знает где, а в казимировском овидском сноведении. Всё кругом обветшало, испортилось, покрылось чегировой патиной, а Левша как новенький, словно крестовый валет из новой колоды. Только его бледное лицо казалось скованно сильной болью.

Казимирову дали глоток “сорочьей желчи”, счастливая хватка расширителя немного ослабла, он вспомнил про Пулева, и обернулся к нему. Тот отвалился в сторону на боковую спинку дивана. Он тоже уже очнулся, но теперь моргал, пытаясь переочнуться так, чтобы над ним не стоял Левша с рукой в кармане пиджака и не смотрел на него с недобрым удивлением. Что у него в кармане? Пистолет? Нож для колки льда? Пистолетик Пулева.. Вот он. Рукой подать. Да только так разморило, что придется полминуты как жуку ворочаться на диване, чтоб дотянуться. Похоже не судьба дожить до следующего года. Чего он смотрит? Выстрелит или заколет? Не станет шуметь, заколет как борова, и все. Без разницы. Прошла жизнь дурацкая. Ничего хорошего. Зато хоть помру в тепле, на мягком, сытый, пьяный.. в кругу друзей. Пулев ухмыльнулся.

– Ну чего смотришь? Коли! — Пулев хотел чтобы это прозвучало гордо, но мягкий от алой нити рот развезло и слова вытекли на подбородок теплыми слюнями. Левша наклонился к “самолету”, до упора вывернул кран, огонёк под чашей вспыхнул, цветок вспорхнул голубыми крыльями, алая нить задрожала, Пулев вдруг будто утроился в весе, диван заскрипел под ним, здоровяк расплылся в улыбке, захохотал как от щекотки, стал таять и оплывать. Тут Левша склонился к Пулеву заглянул ему глаза и в следующую секунду лицо его взорвалось, как кукурузное семя на жаровне, волосы, встали дыбом, с концов их брызнула невидимая василискова кровь, а глаза превратились в два пущенных из пушки раскаленных ядра.

Глава 13.4

Спустя несколько минут Левша пришел в себя, пригубил алой нити и чуть расправился. Порывшись во внутреннем кармане кривой распухшей рукой, он достал голубой флакон муравьиного яда и сделал несколько глотков, застонал от боли, скорчился в тугой комок, но, когда распрямился лицо его вновь сделалось молодым и красивым, только черты были еще резче обычного, а нос еще острее.

Рядом сидел Казимиров, ни он, ни Левша, еще не могли разговаривать, один, от еще не отступившей боли, другой от томного удовольствия еще разлитого во рту густым горячим киселем. Откуда не возьмись появилась Полуторолицая Панна, она вернула обоих в курс дел. Левше рассказала о том, как вернулся Казимиров и, что их ждет кораблик спасения. А Казимирову рассказала про то, как в крематорий заявилась Янка, и Левша, слава Господи, успокоил ее, наконец.

Тем временем вернулся Скрипка, за ним следовали Вар-Гуревич и Мамонт-Ной, кативший его лафет-коляску. Вар так и дремал, только бороду ему кто-то расчесал. А Ной выглядел свежее, он переоделся в другой еще более роскошный костюм, белый с шелковым отливом и шуба на нем была ярко рыжая лисья. Он был похож на человека, в нагрудном кармане которого имеется билет на первый класс белоснежного круизного катера. В некотором роде так и было, только вместо лайнера - военный катер, а вместо билета на мелованной бумаге - теплая надежда на сердце.

Скрипка оглядел компанию за столом, Левшу, сцепившего зубы, Казимирова, расплывшегося в светлейшем благодушии, Панну, быстро поедавшую брусничный пирог маленькими кусочками, ловко фехтуя десертной вилочкой и, вот тебе здравствуйте, товарищ Пулев, перебежчик, сало продажное. Он лежал как мертвый на раздавленном диване, и выглядел так, будто упал на него как минимум с высоты потолка.

— А этот здесь откуда взялся? - спросил Скрипка.

— Не важно. Давайте и его с собой возьмем. А остальное оставим как есть, сядем на катер и уплывем отсюда прямо сейчас, - ответил Казимиров, давясь непроходящим счастьем.

— Осталось незаконченное дело. Нужно похоронить Лисовскую, — сказал Левша, он поднялся и стал разглядывать свое отражение в зеркальце под светильником.

Казимирову было страшно отпускать Левшу. А вдруг он не вернется? Ему хотелось немедленно бежать на катер и поскорее вернуться в Овиду, в свою безопасную белую квартирку, лечь ухом на белую грудь его репетрессы и спать.. спать… А потом праздновать.. праздновать… со спасшимися друзьями, пока здоровье не выйдет. А потом снова отлежаться, как следует, откапаться тонкими растворами и за работу. За великие дела на Машине Цветка. Сейчас все в сборе и путь к бегству открыт, зачем этот дополнительный риск? Взять драгоценную Мертвую Плоть от несчастных останков Лисовской, отнести их на ближний край Ракитового Поля и ходу.. ходу отсюда.

Все смотрели на Левшу: Казимиров умоляюще, Скрипка нервно. За городом шел бой и кто бы не победил, Дюк или Сциллы, ему не сдобровать. От того любая задержка была ему смертельно опасна. Вару было все равно, что хотите делайте. Ной же выглядел смущенным, нельзя же бросить останки Лисовской, как собачьи кости и просто уплыть. А как потом себя уважать? Сердобольная Панна всегда болела за живых. Господи, да наймет она того же Свита и похоронят они Лисовскую как-нибудь. Ведь не возродится же она за ночь и не начнет с утра бродить по окрестностям. Лишь бы никто уже не рисковал: сели на свой кораблик, попутного ветра, конец романа, а ей счастливо оставаться.

Левша с трудом держал лицо. Оно вот-вот опять готово было развалиться в безобразную харю. Перед глазами стояла афиша Маргариты Най-Турс. В груди щемила детская обида и горячая жажда жалости. Никуда он не поплывет. Он сядет на своего кадавра прицепит катафалк и поедет в другую от причала сторону. Похоронит Лисовскую и выйдет на охоту за своей Маргаритой. Он погибнет и обернется в жалость, как барбарисовая конфета в липкий фантик. Ну вот опять… на глазах у Левши выступили сладкие слезы любви. Эх.. если бы, если бы.. Это решение было твердо в нем, но ему так хотелось на катер с друзьями, в ночное море, в Овиду, и жить… Но как жить с непохороненной Яной и Маргаритой, доставшейся врагам? Его сердце еще слишком молодо для таких выгодных сделок с будущим, от того Левша решил сказать, что никуда не поплывет и останется завершить дело. Правда, посмотрев на друзей, он понял что не готов к сцене, которая последует после того, как он объявит, что остается и потому слукавил. Он сказал, что нехорошо так бросать Яну, и, что море может не принять их слабости и потопить их корабль спасения. Так что он быстро отвезет тело к месту погребения, исполнит все должным образом и вернется. Делов всего то на час, час с небольшим. Но если он не вернется к.. Левша нашел глазами часы на стене.. к одиннадцати, то значит ему не судьба и пусть плывут без него. А еще пусть найдут Иванку и возьмут с собой.

Закончив речь, которая далась ему легко, как всякая безвредная ложь он оглядел друзей. Вару все равно. Порядочный Ной считает такой план приемлемым по соотношению риска и справедливости. Скрипка раздосадован. А у Казимирова и Панны глаза сделались, как будто они лизнули кислого, кажется, они почувствовали его роковые намерения. Впрочем, возражений не последовало. Так что Левша поднялся и не прощаясь пошел на выход.

Во дворе подготовили закрытую прицеп-катафалк. Казимиров не стал подходить к телу. Левша отдал Казимирову футляр со своей добычей, подошел к Лисовской, отрезал перочинным ножом от ее локтя маленький кусочек размером меньше мизиничного ноготка, положил его в капсулу и отдал Казимирову. Затем Левша зацепил тело Лисовской тростью и погрузил в катафалк. Это было не сложно: то, что осталось от Яны, было похоже на пустую хитиновую шкурку насекомого. Под прощальным стеклом она была похожа на скульптуру из папиросного пепла. Ее не хоронить надо, а развеять по ветру в безлюдном месте. Если б так было можно, но нет. Там внутри, под зыбким пепельным покровом, формируется новый бездушный корень плотяной куклы. Да и сколько ночных кошмаров, обиды и душевных болезней разнесет эта бледная пыль по этой и без того нездоровой местности?

“Скоро все закончится, Яна.” - сказал Левша, взобрался на кадавра, и дал разряд на стремена. “Тен-тен..” - застучали колеса катафалка и траурный тандем тронулся в арку.

Миновали мост, проехали набережную. Бутылка “Левого Джокера”, отлетела из-под копыта Аллегро и разбилась. В окнах Иванки темно. И в памяти на ее месте тихо. Зато яркая желтая лампа светит где-то за поворотами, за пологими холмами, за стенами леса. Где-то там, недалеко, Сциллы держат его канарейку, наряжают к свадьбе, готовят к нечестивому торжеству свой поганый дворец. Когда Левша вернется в Крематорий его друзья уже будут плыть прочь по ночному морю, а он поужинает у Полуторолицей Панны. Она будет плакать, наливать себе чаю с капелькой настойки и рассказывать Левше все, что знает о свадьбе. Тогда-то Левша и составит план как все сорвать, всем отомстить и похитить невесту. А может Дюк победит каким-то чудом и Сциллы сбегут.. и возьмут Маргариту с собой? Или выбросят как ненужную вещь. Просто так не выбросят. Покалечат или убьют? А если он найдет ее искалеченную? Будет он ухаживать за ней? Прятаться в черных припольских лесах и заботиться о своем сломанном поруганном сокровище. Как же горько и сладко было от этих мыслей. Душу разрывало в груди, как свежий дымящийся хлеб. На глаза снова навернулся слезный сироп и на него полетели снежные мухи. Как же глупо. Как глупо, когда можно развернуться сбросить с себя, и Яну, и Аллегро, и всю свою полевую шкуру, итак висящую на нем сухими лохмотьями, и посреди опустившейся ночи бегом на скользких сапогах вернуться и порадовать живых. А потом наперегонки катя впереди коляску Вара убежать на корабль, и отчалить в совершенно другую ночь, в которой смех, попойка, и в свой час настанет утро.

Так издеваясь над своим многокрасочным сердцем, Левша не заметил, как кончилась набережная, как проплыл по левую руку Хлебный Дом и впереди перед ним загорелась праздничными огнями парадная арка города с сияющими цифрами 9 2 0. Ровно год назад, такой же новогодней снежной ночью он вылетел из под этой же арки с цифрами 9 1 9 в погоню за Маргаритой. В Крематории уже в разгаре были празднества, гости и паломники со всей Варвароссы бродили толпами по нарядным улицам, оглохшим, от салютов, фейерверков, музыки и голосов. А уж что творилось в Исходнике и Омуте, и описать сложно. Не всякое Рождество праздновалось в Василькове так широко, но дело было не только девятьсот девятнадцатом дне рождения Василиска. В этот раз часовщики отмечали “сделку тысячелетия”. За неделю до нового года на счета “Сообщества часовщиков” поступил вексель на сумму, слишком большую, чтобы называть ее вслух. Казна богатого города на сотню тысяч человек, наверное, могла исчисляться примерно таким количеством нулей. Каждый дольщик полевого сообщества получил свою щедрую долю, но на счету основателей от этого мало что убыло и Левша сам взялся организовать веселье. В этом он раскрылся для друзей с новой стороны. Он заказал и перекупил у больших господ лучших… или не лучших, а, возможно, просто самых дорогих поваров, кондитеров, устроителей, фокусников, кулачных чемпионов, шпагоглотателей, синхронных пловцов, хотя им негде было плавать, крылатых акробатов, хотя зимой они не летают, артистов: и известных, и забытых, и самых высоких господ Ионы, Пелазги, Стипики, Грои и Ройи. Если бы приехали все кто был приглашен, то места бы не осталось, и в топке Крематория. Васильков лопнул бы как хлопушка с блестками. Но и та небольшая часть от званных, что покусились на гонорары и отважилась приехать на праздники в сумасшедший Васильков, заполнили своими нарядами и удивлением каждую соту этого ликующего пространства.

В те времена Левша счастливо почти позабыл о своей Маргарите, решив для себя, что она сгинула в пучине Проклятого Поля. От того, забрасывая невод в поисках гостей и артистов, он не ожидал вместе с тиной и диковинными эстрадными гадами вытащить на свой берег маленькую золотую рыбку, которая нужна была по-настоящему только ему одному.

За секунду до того, как обернуться на необычный простуженный голос, звучавший со сцены, Левша крутил в кармане пиджака подарок для Яны — бархатистую коробочку, в ней колечко с полевым камнем, который он достал с самой большой глубины Кляста Полона. Это колечко с камешком он хотел подарить Яне прямо сейчас, стоит ей закончить беседу с каким-то важным пятном в толпе. Такое колечко, если бы она его надела, могло бы значить, что отныне они вместе навек, а могло ничего не значить, и Яна просто расхохоталась бы стаей ворон и показала бы всем новое сокровище на тонком длинном пальце. Тогда быть может Левша и не обернулся бы на голос песни в праздничном гвалте, но Яна все болтала с пятнами, держала Левшу за рукав: “Мол, секундочку, милый, потерпи, сейчас…” - но Левша не дождался, обернулся и жизнь его неслышно сошла с рельсов, потянув за собой Лисовскую, друзей, товарищей, Крематорий, Васильков и все, что ему было дорого.

Левша обернулся. На сцене заканчивала свою песню брюнетка в черной гриве закрученных, как лопнувшие струны, волос, в желтом платье с открытыми плечами. Она качала стойку микрофона как копье в детском сердце. Левша замер. Как ткацкий станок, строчка за строчкой он ткал в уме новый образ Маргариты. Клубки золотых и черных нитей катались по полу. Ему понадобились все его желтые и черные краски, чтобы новый портрет получился достаточно ярким, но их не хватало. Тень холодной рукой опускалась на глаза. Левша смотрел.. и не мог разглядеть ни черт лица, ни деталей, только желтое платье, черная грива волос, и красные губы, тянувшие последнюю ноту песни.

— Леонора Ясовская! Господа! Аплодисменты! — прокричал ведущий и, размешанная в свете и блеске, толпа отозвалась веселым гулом и небрежной овацией. Маргарита поклонилась еще раз, взмахнула желтым подолом и ушла со сцены.

Так вот почему Левша не узнал ее в списке приглашенных, она выступала под каким-то дурацким псевдонимом. Зачем? Левша потрогал грудь, ожидая нащупать на своем сердечном месте янтарный кулон, но его там не было. Иногда, после погружения он забывал надеть его и, видно, янтарь остался лежать в шкатулке на столе в номере. Левша аккуратно освободил руку из пальцев Лисовской, вложил в ее узкую ладонь футлярчик с кольцом и отступив на шаг растворился в толпе.

В голове у Левши все стало простым как у червя. Он должен проползти сквозь толпу к выходу. Коридор, двор, ненастоящие приветствия знакомым. У него не лицо, а нос корабля рассекающий время, звук и лавирующий среди затылков и масок… Двор, крыльцо, железная лестница, верхний этаж, дверь номера, стол, шкатулка, цепочка. Янтарь на ладони, потом в кармане. Теперь скорее обратно. Где искать ее, на сцене, в гримерке, среди гостей? Желтое платье не сложно найти.

Шагая на выход, Левша вздрогнул, будто увидел незнакомца в своем номере. Отражение в дверце серванта. Просто он не узнал себя в этом нарядном новеньком и каком-то неприлично дорогом костюме. Отражение остановило его. Какая пошлость, нельзя явиться перед ней в таком виде. Попугай. Как можно было выбрать этот цвет? Какой это? Фиолетовый? Пунцовый? Какая мерзость. Левша чуть не сломав дверцу, открыл шкаф, там кособоко висели на плечиках два его повседневных костюма. Они слишком обычные, это тоже будет странно. Левша отчаянно, не понятно для чего, рванул на себе сорочку, отлетела пуговица. Лярва. Лярва. Скинул пиджак, достал свой черный френч, надел. Так лучше. Но сорочка без пуговицы. Время. Время. Вспотел как мышь. Умылся, нашел другую рубаху. Так пойдет. Дверь. Лестница. Проклятье. В пижонском пиджаке кулон. Обратно. Червь запутался и завязался узлом. Как же глупо.

Наконец, в своем привычном черном френче, взлохмаченный и с неровным румянцем он выбежал на крыльцо, через двор в красный коридор Омута. Кулон на месте. Он его постоянно проверяет. Не надо. Он должен быть прохладным, он не должен быть теплым как мелочь из детской ладошки. Найти распорядителя и узнать где Рита. Найти ее желтое платье в толпе, в гримерке, на балконе, где угодно и пойти к ней. А дальше…

Но распорядитель не понимал о ком говорит Левша, а он забыл дурацкий, как его фиолетовый костюм, творческий псевдоним Маргариты. Настоящее имя, желтое платье и описанная обеими руками грива черных волос ни о чем не говорили устроителю. Полчаса до курантов, десятки выступлений, голова кругом. Не беда. Куда ей деться? Праздник только начинается. Левша подошел к управляющему подачами, и он не знал где желтое платье, дошел до конферансье, выудил его после объявления за кулисы. Тот сказал — спросить у агента приглашенных артистов. Ну конечно, с него и надо было начать! Но агента оказалось найти нелегко, у кого еще спросить? У месяца? У ветра? У ясеня? Но вот, в кругу танцовщиц и бородатых карликов нашелся агент и рассказал, что да, конечно, он видел Леонору, Маргариту Най, она спела, взяла гонорар и они с ее женихом, каким-то чернявым здоровяком в мундире просторского гвардейца попрощались и уехали.

— С кем? — переспросил Левша.Агент подумал, что Левша оглох от музыки и весело прокричал:

— С женихом со своим. Он ее и привез. Взяли оплату, сели в машину и уехали.

Каким же чужим и гадким все стало… Но заведенное сердце Левши взревело новыми оборотами. Что ж, так даже лучше, он нагонит беглецов, выследит, если нужно, убьет жениха.

Что за машина? Цвет? Модель? Когда уехали?- Да не видел я машину, минут пятнадцать как. — ответил агент.

Кто-то обнял Левшу за плечи:

— Милый друг, что это? Куда ты сбежал? - перед глазами мелькнуло колечко на длинном безымянном пальце. Духи Лисовской. Синий локон на плече. Левша вывернулся слишком резко, получилось грубо, и не посмотрев на Яну побежал на улицу. Проклятый пиджак, проклятые сорочки, ведь мог успеть.

Левша добежал до своего Пилигрима, запаркованного на набережной, прыгнул в ледяной салон, с помощью угроз и грязной брани завел холодный мотор и помчался из Василькова, дворами и закоулками, чтобы миновать толпы гуляк. Выехал на Святоспасскую, промчался под сияющей огнями и цифрами 9 1 9 аркой и вырвался в снежную ночь. За спиной у него небо взорвалось салютом, башенные часы стали бить двенадцать раз, превращая его сумасшедшую надежду в снежных мух, роившихся в лучах фар, и в летящую под колеса черную-пречерную дорогу.

Глава 13.5

Прошел ровно год. Снова он встречает Рождество не в дружной компании за праздничным столом, снова черная дорога, а позади, в придачу, останки жизнелюбивой Яны. Снег мелким сором сыпал в лицо. Вдруг, впереди под вершиной Косматого холма подсветился оранжевым огнем могучий силуэт “Хорона”, следом донесся гром залпа. По ковчегу открыли ответный огонь в черно-голубом вечернем небе засверкали трассеры. Впереди на дороге завязался бой. Справа со стороны дороги потянуло теплом и Левша увидел, как с неба на землю спускается большое снежное облако. Черт! Это Сырая Метель. Довольно редкое полевое явление, тем более не частое здесь - за внешней полевой границей. Она приходит без каких либо заведомых признаков, бесшумно бродит как перо поэта над забытым стихом, что то правит, кого то вычеркивает, а потом исчезает оставляя по себе массу драматических последствий. Год назад такая же метель уже помешала Левше настигнуть Маргариту и ее жениха. И вот опять. Очень кстати... От нее стоило держаться подальше. Левша свернул с дороги на проселок петлявший черной лентой по серому снежному лесу.

Совсем стемнело. Различать дорогу стало сложнее, но включать фонарь Левша не решался. Звуки боя, развернувшегося, кажется, где-то в районе хрустальной фабрики стихли. Но то там, то тут еще раздавались отдельные выстрелы и пулеметная трескотня. Левша выехал к Детскому Морю. По правую руку от него лежал светясь снегом под луной Ракитов Пустырь, впереди чернели домики Хрустального поселка. Будь Левша без катафалка, он бы рискнул и промчался бы по берегу на фоне черной воды, но траурной процессии не подобают лихие гонки. Левша остановился в тени рощи переждать боевую суету, или дождаться пока большая туча укроет прощальную луну.

Чтобы добраться до старой церкви надо было пройти через поселок хрустальщиков. Это место, хоть и не очень опасное для опытного часовщика, но сильно зараженное, хотя и слабыми, но липкими как репей голосовыми бесами и Причальской Сущностью, от которой немало погибло молодых разведчиков и еще больше полевых зевак. Левша с товарищами хотели в свое время как следует зачистить это место, но маршруты погружений сместились к Салаирской дороге и до нехорошего дома у моря, руки так и не дошли.

Левша посмотрел на небо. На луну наползла туча похожая на дородную пловчиху в косматых волнах. Потемнело. Левша дал разряд на стремена, взял влево к Детскому Морю и поехал вдоль ленивого прибоя с ледяной кромкой. За несколько минут он без происшествий миновал открытый участок и уже подъезжал к озеру, когда услышал позади выстрел. Луна снова показалась из-за туч и он увидел двух всадников перед домом у причала. Они стояли в паре десятков шагов друг напротив друга. Было далеко и Левша не мог разобрать дюковцы это, или присциллы и кто в кого стрелял. Один из всадников спешился и зашел в подъезд веселого дома. В этом доме обитала Причальская сущность. Любвеобильное чудовище. Дванов покойник не даст соврать, разобрала она его как вяленого леща до косточки. Впрочем опасна она в дали от своей квартирки, когда голодна и выходит на охоту. А сейчас в окне ее маячит темный силуэт. Окна на первом этаже зажглись и Левша услышал голоса и звуки ненастоящей давно прошедшей жизни. Все же этим двоим несдобровать. Тот всадник, что остался в седле, кажется заметил Левшу и поднял приветственно руку. Левша махнул в ответ и прибавил ходу, черт его знает, не хватало получить пулю промеж лопаток.

Левша выехал на асфальтовую дорогу ведущую через липовую рощу и, когда вскоре деревья ее расступились, Левша увидел впереди озеро без отражения, дамбу, ведущую на другой берег. Там за улицей с особняками стоял Черный Лес. Сегодня он не соответствовал своему названию. Крона его и вся опушка была укрыта белой шапкой свежего “мартовского” снега. Смотри-ка и здесь прошла Сырая Метель. Что-то необычное происходило с Полем. Левша посмотрел на небо и увидел как с него медленно опускается снежное перо нездешнего снега. Ну уж нет, не сейчас. Он дал разряд и пустил не скорого кадавра рысью на другую страницу. Чтобы выжить в проклятом поле нужно уметь сбрасывать внимание, прятаться среди посторонних символов и рассыпаться на буквы. Поле не добрый, но не внимательный читатель, вовремя юркни между строк и что то плохое случится с другими. Замри без движения костоломные потоки событий протекут мимо в будущие главы. Катафалк позади гремел колесами по дорожным выбоинам. Но лучше всего быть любимчиком и не навязываться в главные герои. Поле давно привыкло к нему, как к дворовому коту, а он возьмет и потеряется.

Через несколько минут Левша оторвался от метели и сбросил ход. Маковки старой церкви уже виднелись над деревьями рощи и тускло мерцали золочеными звездочками. Оставшийся путь он прошел без встреч и происшествий. Только в черных придорожных кустах что-то тяжелое и длинное ползло за Левшой, но он оборачивался, грозил невидимой гадине пальцем и она робко замирала, и вскоре свернула прочь по другим своим темным делам. Одна невидимая злая сущность отстала, другая заворочалась позади, заскрипела коробом катафалка завздыхала Яниным голосом, запела что-то на непонятном языке. Край метели опустился на Левшу, он не успел среагировать и деваться было некуда, редкие тяжелые как плевки теплые хлопья снега зашлепали по лицу и по гриве Аллегро. Левша поднял воротник, сгорбился в кресле и принялся читать “Заветы”, написанные мелкими серебряными буковками на крагах, ладонях и пальцах его полевых перчаток. Но в знакомые строки на старом зималайском языке все туже вплетался голос Лисовской и на этот раз посреди Мокрой Метели Левша понимал некоторые обрывки фраз: “Зря я тогда отказалась от испытания горбуньи. Посмотри на меня теперь. Посмотри что со мной стало. Обернись. Меня почти нет. Казимиров разлюбил меня и зарывает в памяти, как кот собственное дерьмо… То что ты не любил меня — это давно не болит. Но Ваня? Что теперь от него осталось без любви? Очки?.. Он так легко, просто взял и бросил игру… А я все проиграла. Это так жестоко, Левушка… Помнится раньше мир не был таким жестоким. Там в Проклятом Поле не так жестоко, как здесь снаружи. Там за стеной, под куполом старая прежняя жизнь. Ни Исхода, ни Соловара. Это здесь дурной сон, а там потерянный рай и все на своих местах. Если бы я могла снова вернуться туда, то уже не сбежала бы. Если б мне было достаточно того что есть.”

“Ты была за стеной?” - спросил Левша громким криком закрывая рот от мокрого снега. Сущностей нельзя слушать и тем более не стоит их ни о чем спрашивать. Приоткрой только рот и они разворошат тебе лицо как осиное гнездо. Но Левша не мог бояться Лисовской. К тому же он знал, что задать ей вопрос это, как рассыпать проса перед нежитью, она не остановится пока не разберет твой ответ по крупинкам. Она считала себя очень умной, а Левша про себя посмеивался над ней, спрашивая порой первое, что в голову придет и занимался своими делами или мыслями, пока Лисовская, как старательный голубь, не расклюет вопрос до последнего зернышка и не ответит со своей обыкновенной маниакальной скрупулезностью. Но так было раньше, пока она была жива, а теперь у нее не было сил и она ответила коротко: “Зря я вернулась.”

Какое-то время ехали молча. Потом она опять заговорила: “Я ушла из-за тебя, и вернулась из-за тебя, и что мне за это? Куда ты меня везешь. Разве я виновата в чем-то?.. Левушка, может ты сможешь спасти нас всех? Ведь не могло все это не иметь никакого смысла, кроме того чтоб все помучались? Вытащишь нас отсюда? Вытащишь?” — Левше нечего было ответить и он продолжил читать серебряные стихи на черных ладонях:

“…Омутэ заветэ ваго

Нишра ваякта опарэ

Хойдая претра силинги оре

Гитра та палая рада…”

Древние строки рассеяли метель, или так совпало, но сырой снег убрался с дороги и впереди прояснело. Левша увидел в сотне шагов старую церковь Николы Тихобуда. Она стояла на берегу Детского моря, на невысоком утесе с пологим подъемом. В стороне у каменной ограды старинного колодца стояли два грузовика, один с цистерной, другой - самосвал с горой цемента и гравия в кузове. Левша почувствовал, как сжалось сердце, но как будто не его, а Янино. Снова выглянула луна и подсветила белые стены с каменными резными цветами и маковки церкви. Лет тридцать назад в нее дважды за неделю ударила молния, в том же году умер священник и его матушка. Церковь забросили, старая вера тогда уступала новой и многие древние храмы приходили в запустение. Несмотря на мрачную историю и близость к Червячьим Ямам, место считалось у часовщиков спокойным. Сущности никогда не совались сюда, и даже воздух здесь был как будто из далекого прошлого нетронутого Соловаром и Исходом. Яна любила это место. Здесь они с Левшой любили устроить пикник с кофе в термосе и панновской сдобой, а потом пойти на резведку малых глубин в сторону Глуховской усадьбы, или на остров Мортономикон, пособирать мартовские подснежники, и понаблюдать за пограничными сущностями. Об этих местах было что вспомнить. Отсюда далеко можно было уйти средними глубинами и много интересного повстречать и даже порой собрать неплохой урожай росы. Здесь обитали скверные сущности, но Левша и Лисовская хорошо их знали, и сохраняли как стражей своих заповедных угодий.

Панна сказала что слышала как Яночка говорила однажды, чтобы ее похоронили здесь в теньке у Николы Тихобуда. Левша усмехнулся: “Панна, Панна.., откуда можно было такое выдумать, Лисовская никогда не говорила о смерти, и тем более своей. Она верила в свою судьбу спасительницы рыкарской крови и погибать не собиралась ни при каких обстоятельствах. Хотела чтобы ее похоронили здесь — так хотела, что вырвалась из бетонного могильника и бродила по округе, губя живых за свою несправедливую участь. Братец Василиск, почему так несправедливо? Прими ее хоть на этот раз на своем парусном облаке, погладь ее по синим волосам и пусть она успокоится. Эта игра проиграна — Проклятое Поле ее одолело.”

Тихонько напевая разлучную печаль Левша проехал три раза вокруг церкви и остановился у котлована. Приехали. Достал из катафалка почти невесомую колыбель с Лисовской. Сейчас эти останки смогли бы унести и дюжина муравьев. Но дайте этим мощам время и они опять станут куклой неотличимой от живой Яны. Хватит. Братец Василиск, пусть этот издевательский сон кончится. Яна не делала никому зла, всего лишь хотела слишком многого. Будет с нее, братец! Пусть отдохнет. Левша подвесил колыбель на крюк на лебедке и ударил по рычагу, механизм затикал шестеренкой, колыбель поползла вниз в темноту котлована. Пришлось подождать пока снизу послышится едва слышный удар и трос ослабнет. Левша снял конец троса с колеса и бросил его вслед за колыбелью. Концы в темень. Спи Яна, тебя уже давно нет. Смирись.

Левша боялся что с самосвалом возникнут проблемы, но сбоку под кузовом оказалось всего два рычага с черными пластмассовыми ручками. Он дернул за левую. Пневмобаллон щелкнул, так что Левша вздрогнул. Механизм вздохнул и начал толкать белый стальной стержень из черной промасленной ступы. Кузов заскрипел на всю окрестную ночь. Гравий заворочался в железном коробе и посыпался в котлован. Слишком громко, не хотелось бы разбудить кого не следует. Кузов задрался и опустел. Пришло время добавить воды. Левша управился с матерчатым шлангом, приложил немало сил чтобы открыть ледяной кран. Вода с живым шумом обрушилась в темноту. Из черной бездны послышалось жадное чавканье голодного гравия.

Левша задумчиво смотрел на ледяную воду в лунном свете и, кажется, ничего не чувствовал. На душе было пусто. Опустела и цистерна. Гравий покрылся высокой серой пеной. Левша прочитал из книги погребальные стихи и спел прощальный псалом. С этим все. Так заканчивается история тридцати лет одиночества. А что дальше? Что дальше? Яна хоть ты подскажи. Левша трижды перемахнул себя знаком, коротко поклонился могильнику, подошел к Аллегро и взобрался в седло. С этим кончено. Но что дальше? Левша развернул кадавра, осмотрелся кругом, прислушался. Тихо. Без Яны всегда тише. Ночь на краю Проклятого Поля. Черный Лес на соседнем холме засыпало мартовским снегом Сырой Метели. Маленький человечек на опушке леса отпустил своего коня и проваливаясь по колено в сугробы пошел в чащу. Туда на тройном троссе и в крепком кислотном костюме опасно было бы пойти. Левша хотел крикнуть человечку, но почувствовал что поздно. Фигурка зашаталась и покатилась по снегу как под горку. Еще одна несчастная жертва. Зря сюда завернул Дюк со своими ветеранами. Здесь им не Великий Простор, с их удалой храбростью здесь не легко выжить. Сегодня Проклятое Поле хорошо поужинает и обзаведется новыми друзьями. А старого друга потеряет. Пора. Черта с два он сюда вернется, только бы выбраться. Левша дал разряд на стремена и тронулся обратно в сторону Василькова.

Кадавр шел тихо. Его разбитые каучуковые копыта мягко и глухо стучали по дороге. Левше не хватало воздуха от навалившегося безмолвия, он не знал что будет делать дальше. И Лисовскую больше не спросишь. Как же тихо без Яны. Опять подоспели слезы. Может только сейчас бессердечный золотой свет уронил последний защитный лепесток. Лицо Левши задрожало и снова развалилось в бесформенную разваренную картофелину, из глазков потекли ручьи с мусором, корочками льда, ветками, серой цементной пеной могильника и корабликом из тетрадного листка. Кораблик уплывал по щеке закручиваясь и подпрыгивая на волнах. На его бумажном борту с каракулями пели и пили за свое спасение его друзья, а он остался в черном Василькове. Божечки, братец Василиск! Как жалко себя, и как сладко на сердце! Его ломит как зубы от ледяной воды, но впереди в темноте совсем близко единственное чего он хочет по-настоящему - бесполезное и даже вредное, то, что может разонравиться от первого прикосновения, стать неприятным от обладания, но единственно необходимое.

Снова налетела Мокрая Метель, на этот раз не краем а густой сердцевиной, стало так тепло, что Левша расстегнул шинель. Не видно ни зги, чертова снежная баня, будь что будет… Вдруг тишину разорвало будто визгом пилы. Сзади его обдало светом фар, золотого цвета машина чуть не сбила Левшу и Аллегро, врезалась в пустой катафалк и легкая ажурная повозка разлетелась в щепки. Кадавр метнулся в сторону, а машина скрылась в метели так же быстро как появилась. Скоро затих и визжащий рев духового мотора. По свету фар и форме малиновых тормозных огней, Левша предположил, что это не иначе как “Понтифик” последней модели. Золотого окраса? Здесь? Сейчас? Странное, дурацкое видение, но благодаря ему Левша сбился с дороги, а Аллегро захромал на переднюю ногу. Происшествие выбило из Левши плаксивый настрой, на душе полегчало, он принял муравьиного яда и поправил лицо. Если б загадочный Понтифик сбил бы его, то труп Левши нашли бы с поросячьей мордой. Так не годится. Мокрая Метель стала слабеть, какое-то время Левша еще блуждал в поисках дороги, но вот снег вдруг кончился и Левша обнаружил себя неподалеку от Парадной Арки с цифрами 9 1 9. На часах половина одиннадцатого. Он еще никуда не опоздал. Впереди на трубе Крематория в морозном воздухе мигали бирюзовые и золотые огоньки, Левша застегнулся поднял воротник, дал разряд и Аллегро захромал в Васильков, волоча за собой по снегу обрывки буксировочных строп и обломки Яниного катафалка.

Глава 14.1

31.12.919

Последний полдень 919-го года слепил в окно ярким зимним солнцем. Во дворце Улитки все было украшено новогодними гирляндами и рождественскими огоньками. В Зале Свадьбы у циклопического камина с потрескивающим древесным стволом в жерле несколько детей лет семи играли в кукольное чаепитие. В центре зала, во главе длинного стола с белоснежной скатертью, где фарфор и серебро скрестили лучи в бесшумной битве сидели трое: Холос Сцилла, Полоз Сцилла и Маргарита, донашивающая свою девичью фамилию Най. Трое уже пообедали, бесшумная прислуга унесла тарелки, пришло время десерта. На столе появились чайные чашки с дымком и лимоном, подали фисташковые пирожные и по шарику мороженого с муравьиным медом. Рита была сыта, но отказать себе в таком лакомстве она не могла. Последние три месяца ее кормят как рождественскую утку, а она только сильней разжигается страстью ко всем этим кулинарным радостям. Руки уже кажется немного потолстели. Сегодня перед сном она будет плыть в бассейне пока силы не оставят ее. Это она обещает себе каждый день. Новые туфельки, которые она первый раз обула сегодня немного давили, особенно левая. Она тайком стащила ее под столом и зевнула в ладонь.

Половину утра Маргарита провалялась в постели, но так и не выспалась толком. Ее опять настигло то странное сновидение, в котором ей было лет одиннадцать и она баловалась с мамиными сигаретами и спичками, вздрагивая от страха она чиркала щербатой головкой по протертому до лоска боку коробка. Спички были сырыми, зажечь их не получалось. Она уже хотела бросить преступную затею, но, вдруг, на коричневой серной головке вспыхнул рыжий огонь с голубым лицом. Рита испугалась и отбросила спичку, та упала и как будто погасла, но из сухой травы потянулись вверх тонкие дымные ленты и в травяной тени, как будто вечернее одинокое окошко засветил огонек. Рита убежала. На другой день она услышала о пожаре, который не могут потушить. Погиб пожарный. Огонь перекинулся на березовую рощу, а потом на мебельную фабрику. Тогда они с мамой уехали из города, но все еще слышали от людей и из газет, что пожар никак не могут потушить. Потом Рита выросла и уплыла за море, и там сидя в кафе она слышала по радио, что огонь поглотил ее город и почти уже всю страну. Пожар распространялся и, через несколько лет на кораблях и на крыльях горящих птиц доберется до их острова. Она понимала, что куда бы она не бежала, огонь настигнет ее. Но это не скоро. Здесь же, пока дымом не пахнет, и люди безмятежны. Никто не знает, что это она подожгла мир. Никто кроме юного царевича, обитавшего на краю ее сна, он знал ее вину и шел за ней, оставляя белые следы в черном снеге. Но и он ещё блуждает вдали, а пока Рита, забыв о тревоге, стояла на солнечном речном причале и смотрела, как к ней подплывает белый катер на бесшумном духовом ходу. На палубе стоял красивый мужчина в одеянии заморской гвардии. Это была такая яркая картина, будто составленная из больших кусков теплого цветного стекла: слышался луговой аромат ветра, плеск воды и маленький колючий камешек в черевичке давал этой картине чувство невыразимой реальности, как кончик иглы дает голос пластинке. Молодой гвардеец был похож на самозванца Дюка, ветер трепал его чуб и он вглядывался в Маргариту с насмешливым интересом. Здесь Рита понемногу просыпалась, сырая и теплая, как мышонок. Красивое и мужественное лицо Дюка таяло перед глазами, как морозный узор на солнце, но не забывалось.

Гуляй-голова Дюк был ужасно популярен. Его портрет часто печатали не только в газетах, но даже в женских журналах в разделе “наши герои”. Многие светские дамы считали его самым красивым командором панцарства лет за сто. И сегодня солнечным рождественским утром, когда тело Маргариты было размякшим и тяжелым от сна и перин, ее опять взволновал образ этого широкогрудого зверя с небрежной вязью шейной ленты и геройской чешуей орденов на статной груди. Мамочка учила ее, что против настоящего мужчины надо сражаться босиком и без помады, если конечно красоты хватает.

Увы, но со дня на день, а может быть и сегодня Дюк будет загнан в ловушку и убит совсем не такими геройскими и красивыми мужчинами как он сам. Жестокая, жестокая и несправедливая жизнь. А вот она — поджигательница, бессовестно растягивающая ротик в утреннем зевке будет жить и станет новой царицей Ставрии.

Вставать ужасно не хотелось. Только голод и проклятые естественные позывы вытащили ее из пуховых облаков на паркетную твердь. Рита потянулсь и немного примяв к голове сумасшедшую черную гриву пошла ванную залу, а когда вышла, к ней тут же подоспели ее подручные девушки. Они высушили невесте волосы, расчесали, намазали лицо и декольте кремами, размяли пальчики, прошлись бархатными пилками по итак холеным ноготкам, подрумянили, напудрили, подвели веки, сделали ресницы красивыми и длинными, тронули губы розовым блеском, поставили мушку на щечку и исчезли. Рита осталась одна у зеркала. За дверью играл струнный квартет, скрипка фальшивила. Рита сковырнула со щеки мушку. Это была ее немая война. Каждый день эту черную чаинку клеили на одно и тоже место, а она сковыривала ее. Видимо мушка была прихотью Холоса, но он не решался настоять открыто и брал настойчивостью. Рита сощурилась на зимнее солнце, сверкавшее в снежных покровах за стеклом, и стала задумавшись мотать радужную пряжу на ресницах. Позади послышались мягкие шажки и ее позвали завтракать.

Сегодня Рита позавтракала рисовой кашей со свежими ягодами, ракитовым киселем, и чашкой горячего шоколада под пение мальчикового хора. Шесть перезрелых толстоногих, тонкоголосых валетов в белых рубашечках и красных шортиках негромко и очень мило распевали “Зорничные лучи” и стих из поэмы “Поклонник”.

Ближе к полудню приехал целый автобус мальчиков и девочек лет семи. Это был хор голубиных ангелов из северных областей. Царской невесте за чаепитием представили тридцать юных дарований, оказалось что все они сиротки и их совсем недавно собрали в хор. Все дети были ужасно миленькие, с белокурыми или каштановыми кудряшками. Возможно ли, чтобы при своей ангельской красоте они еще и пели хорошо? Рита сомневалась. Почему именно сиротки? Наверное они поют жалобней. При этом все восточное крыло дворца уже было занято другими очаровательными сиротками. Младшим было лет по пять, старшим по семь. Наверное, Рита плохо разбиралась в детях. А вот Полоз разбирался и с большим увлечением занимался своим любимым благодетельством. Младший Сцилла был безумным детопоклонником. Он носил экстравагантные наряды, пестрые смокинги с длинными рукавами, остроконечными фалдами, и высокие цилиндры с перьями тропических птиц. Когда он приезжал во дворец дети окружали его толпой и он доводил их до визга своим не смешным весельем, заразительным как простуда. Он целыми днями возился с детками, разучивал с ними песни и роли к предстоящему свадебному обряду, или просто гулял с ними, играл и веселился, снова и снова доводя спасенную из нищеты малышню до слез своими выспренными ужимками. Рита вот не любила детей и старалась держаться от них подальше, чтобы ни дай бог, кто нибудь не привязался к ней. Брр.

Полоз же весь свой облик посвятил, непонятной для Маргариты, красочной игре. Где он каждый раз являлся своим маленьким божествам в пернатых, чешуйчатых, плюшевых и пушистых мантиях, звеня, сверкая и переливаясь. Сейчас в рождественскую пору даже под сброшенной мантией оказался уничтожающе красочный пурпурный костюм с желтыми розами. Сегодня на нем еще был цилилндр с кукарекающей кукушкой внутри. Дети были в восторге от затейливой птичьей шляпы, тонкие хохотки и кукареканья долго звучали из западного крыла. Полоз и Рите показал как уморительная кукарекушка вылетает из шляпы, она вежливо улыбнулась. Отношения с братом жениха у нее были, как будто неплохими, все-таки он всегда пребывал под тончайшим и легким золотым светом, а к золотому человеку трудно не испытывать симпатии. Жаль только Рите не давали Света. Старший брат Холос, светясь от Золота, объяснил своей невесте, что ей рано принимать много света, к тому же она и без него прекрасна и совершенна. Спасибо, конечно, но всякий кто видел себя в лучах волшебного зелья, знал цену своей настоящей красоте. Все же на ее День Рождения братья угостили ее частицей сияния и она была им благодарна. А на свадьбу они пообещали ей столько, что она будет светиться как солнце. Во всяком случае так сказал Холос, уютный и ладный жених, в своем обычном костюме теплого песочного цвета, ласковым румянцем на щечках и лысинкой в форме куриного сердечка.

Даже личная охрана дворца и братьев по прихоти Полоза выглядела как опереточная массовка в цветных смокингах и цилиндрах. Отборные рослые присциллы даже в таком виде выглядели устрашающе, но сами казались на удивление запуганными и подавленными своими хозяевами Сциллами. Маргарита слышала, что свою охрану братья набрали из переживших Соловар ставросских гвардейцев, тех что когда-то остановили саркофаги в Узкой Глотке Дунавы. Она с трудом могла представить себе, что эти хмурые, с опущенными недобрыми глазами мужики разряженные в цветное, были когда-то стройными бирюзовыми солдатиками Царя-Колесо.

После завтрака, Маргарита обычно прогуливалась по дворцовой роще, иногда верхом в корзине высокого белого кадавра, но чаще пешком. Дважды она уже прокатилась по окрестностям на своем великолепном, роскошном, удивительно прекрасном подарке — золотом Блюмишеле Понтифике, последней 707-й серии. Она обожала духовые машины и хорошо разбиралась в них. Это был презент ко дню рождения, на ее совершеннолетие, и к заодно на день Дряни. Угораздило Маргариту родиться в самый “тёмный” день года, когда по народным поверьям болотные ведьмы раскладывают людям неудачи на будущий год и на остаток уходящего. Последний подарок на день рождения она получила три года назад от матери, это был черепаховый гребень с блошиного рынка для её буйных волос, а тут вдруг “Блюмишель”. Но, чтобы окончательно поверить в то, что это ее игрушка, нужно кататься не в дворцовом парке среди елей и белок, а в городе. И ей не терпелось поскорее проехаться по улицам Карибдиса, чтобы ее увидели, чтобы выйти и с небрежной привычностью хлопнуть тяжелой золотой дверью. Пусть золотой, а не желтый в цвет ее платьев.., но Холос, человек с большими деньгами, а золотой дороже желтого, при том, как он говорил: “По сути – золотой - тоже желтый”. Рита же была так поражена щедрым подарком, что цвет был не важен. Хотя. Хотя.., вот уже месяц прошел с момента, как она получила этот потрясающий пятисотсильный сюрприз, она уже привыкла кататься, освоилась с мощью мотора, всеми затейливыми функциями роскошного салона, и, пожалуй, золотой цвет все же ее немного раздражал.

“Блюмишель 707” придворного класса был оснащен голосовым ускорителем, это значило что с рыкарем, или сиреной за рулем он мог едва ли не взлететь при всей своей холеной тяжести. В детстве Рита хорошо ладила с голосовыми машинами. Могла сама пробить голосом песню на серебряной ленте, могла настроить медные лепестки таким образом, чтобы голос, как бы стелился позади песни долгим бархатным эхом. Могла даже зарядить одним дерзким криком небольшой накопитель кадавра. Возможно, это баловство надорвало ее голос. Хотя глупости это, если что и стало причиной ее прогрессирующей голосовой болезни, так это тот злополучный рождественский бал в Ставроссе. Тогда она так сильно закричала от страха, что чуть не убила себя своим опасным сиренским голосом. Целый год потом она говорила шепотом. Матушка Сирениума наколдовала её голосу новые крылышки на месте сорванных. К шестнадцати годам возрожденный голос стал сильными, но очень необычным будто расщепленным молнией. И пела Маргарита через боль, будто маленькие ножи резали ее горло. Год назад ей поставили диагноз — клубковая медуза. Это значило, что петь ей оставалось считанные месяцы, а потом она сможет только шипеть, как змейка.

Остаток утра и до обеда Рита провела в оранжерейном крыле. Здесь с ней колдовал мастер моды Лорат со своими белошвейками. На свадебные торжества готовили семь платьев. Каждое соревновалось с другими в изощренности, роскошности, вычурности и неудобности. Рита знала толк в концертных платьях, театральных нарядах богинь и цариц, но то были пропитанные чужим потом и подогнанные под ее невыразительную фигуру бутафорские поделки. Эти же одеяния росли на ней как лепестки на цветке. Мастер Лорат слыл большим художником. Он творил не касаясь иголок, ниток и тканей, только с помощью своих “птичек”, “зайчат” и “ежиков”, как он называл своих помошниц, которые исполняли любой его полужест и приходили в забавную суету от его окриков. Сам же он не приближался к Рите и только дирижировал белошвейным ансамблем развалясь в атаманке. При всем несомненном удовольствии от этого действа, Маргарита сильно утомлялась, нужно было подолгу стоять, поворачиваться в нужную сторону, поднимать руки, и иногда идти к зеркалу и вращаться в свете из высокого окна. Порой примерки длились часа по три и утомляли невесту. Что тут скажешь, за последние месяцы Сциллы разбаловали Маргариту. Она заметила, что стала капризной и, даже ловила себя на том, что специально поворачивалась помедленней и немного не так, чтобы портняжкам, которые трудились вокруг нее было неудобно. Впрочем, она стыдила себя за это. А что будет дальше? Она растолстеет от пирожных и пирин и станет вредной царицей. Рита чихнула. Нет, неправда, так не будет. Только не с ней.

Будьте здоровы ваше высочество, - послышалось несколько шопотов.

Маргарита не поблагодарила в ответ, потому что уже не замечала всей этой многорукой, безликой заботы. Когда она чихала ей желали здоровья, когда вздыхала появлялся ветерок от павлиньего опахала, стоило кашлянуть, и ей подавали лимонад со льдом и мятой, стоило устало ссутулится, как мягкие руки начинали мять ее плечи. Она уже не оборачивалась, чтобы посмотреть кто эта безропотная мягколапка. Маргарита привыкла — вся ее жизнь во Дворце Улитки была расписана в соответствии с “часами предсчастья” описанными в поэме Панкрата Златоустры “Поклонник”. Цари романтического века поклонялись своим избранницам как богиням, создавали им на земле дворцы-поэмы, окружали избранниц рукодельным раем и Сциллы решили возродить забытую старинную традицию, чтобы придать веса будущей свадьбе и коронации. И теперь каждый день Маргариты это — прогулки с девушками по саду, примерки свадебных платьев, расчесывания черепаховым гребнем под музыку струнного квартета или духовой семерки, хороводные молитвы Доброму Духу, упражнения в свадебных танцах, конные и санные прогулки, купания на молочных источниках, опевания молодильными стихами, кисельные и ягодные опары, медовые ванны, банные гадания”, разучивания невестовых песен брачного обряда, чтения царского устава, пения огневых заговоров на всякую часть тела и бессчетные количества косметических процедур, от обыкновенных елейных протираний, до срамных и странных, о которых юная невеста только и слышала раньше. Все происходило с избыточной на вкус Маргариты важностью и церемониальной серьезностью, с перерывами только на завтрак, полдник, обед, ужин и сон.

Не только каждый день невесты был подчинен стихам поэмы, но и сам Дворец Улитки. После нэвадоховых реформ Андриана по всей державе случился всплеск нового храмового и обрядного строительства. Не миновала эта мода и Ставрию, где в те годы правил Клим 15-й. То был дедушка Царя-Колесо и во многом он был предтечей круглого царя. Он был также не воинственен, также удачлив в денежных делах и даже еще более романтичен. Царь-Улитка был тих, не любил шумные торжества, а предпочитал создавать сентиментальные признания из камня, прудов, арок, садов и оранжерей. Посвящены эти молчаливые признания были его избраннице рыжеволосой сирене Виатриции. Счастливое время этой царственной пары было недолгим. Она не достигнув и двадцати трех лет погибла от майской простуды и бедный царь остался вдовцом до конца своих дней. Он сдал наследника на попечение двору и, чтобы увековечить память возлюбленной и скоротать остаток обессмысленной жизни, взялся за строительство нового дворца по мотивам поэмы “Преследователь”.

По задумке дворец должен был стать окамененым ритуалом, поэмой воплощенной в зодчестве и состоять из трех глав. Каждая из его приемных комнат соответствовала строфе этой поэмы. Точнее должна была соответствовать по задумке, но как в убранстве и зодчестве выразить стихи?

У зодчих не было хороших идей как изобразить в архитектуре и интерьерах несущиеся в ночи кареты, янтарные пожары распущенных волос и прочие печали распятые на рояльных струнах. Так что мастера просто делали все избыточно роскошно — побольше цветов, птиц и крылатеньких карапузов. К месту и не к месту они выводили золотом строки поэмы и давали залам соответствующие названия: зал несчастной красоты, коридор сброшенного платья, и зимний сад щемящей красоты ит.д.. Ведь убитые горем утраты романтики любят щемящие чувства.

Царь Улитка доморил себя любовью к покойнице и умер от сахарной болезни через тридцать лет после своей возлюбленной. Дворец остался недостроенным и со временем пришел в запустение. Сын и внук Царя Улитки оба были приверженцами старой веры, не собирались венчаться по новому обряду, и тем более достраивать этот дворец уже стоивший царству немалых средств. Царь-Колесо и вовсе выставил дворец на продажу. Хронотоп Тополевого холма считался очень сильным, так что покупатель мог найтись. И через несколько лет желающий нашелся, им оказался местный магнат Холос Сцилла. Это было незадолго до войны. Тогда Сцилла получил место в тайном возлежании и маску. Теперь по статусу ему полагался родовой дом, желательно с достойным хронотопом. Дворец - это не просто богатый дом. К дворцу непременно прилагаются честолюбивые замыслы. И вот… под старинными сводами готовится свадьба во имя новой династии и снова звучат стихи заветной поэмы.

Рита, как и всякая сирена, пела “Преследователя” в Сирениуме, помнила ее наизусть, но особо никогда не любила. Весь этот старый стиль с выспренними оборотами слов и заламываниями крыльев и раньше казался ей ненастоящим. Теперь она сама попала в эту театрализованную сказку и, хотя должна была бы испытывать девичий восторг от происходящего вокруг, но ощущала скорее неловкость. Наверное, все это казалось таким фальшивым от того, что не настоящий влюбленный царь устраивал свадьбу, а странноватые братья с туманными намерениями. Хотя так даже лучше. Если бы ей такие знаки внимания оказывал настоящий влюбленный царь, она бы сгорела от страма ещё на первой поре подвенчального обряда. Как Виатриче, видимо.

Оглядываясь кругом, Маргарита давно с сочувствием отмечала, что нежному сердцу царя Улитки трагически недоставало вкуса. Все, от мраморных цветов, до режущей глаза своей изощренностью лепнины, выглядело на ее язвительный вкус отвратительно. Хуже всего были золоченые мальчики будто заживо вмурованные в потолки и стены. Уродливо отреставрированные, губастенькие карапузы с оттопыренными маленькими петушками, собрав брови в печальные домики, взирали ввысь или в сторону и пели беззвучным хором.

Сцилла был доволен не только местом, но и строением. Он не собирался ничего переделывать, а только восстановить и достроить. Старомодность и изощренная помпезность убранств казались ему замечательными и он считал, что приобретает прекрасный хоть и весьма обветшалый дворец, по цене хорошего пустого хронотопа. Сцилла энергично взялся за восстановление и достройку дворца, но вскоре разразился Соловар, а после еще и Исход. Дворец Улитки стоял довольно близко к Проклятому Полю, и первое время считался опасным местом. Потом границы Поля устоялись значительно северней и Сцилла с подросшим братом продолжили реставрацию. А этой весной они решили посягнуть на Ставрийскую корону, и владение самым большим из оставшихся царских дворцов оказалось как нельзя кстати. Теперь до свадьбы оставался месяц, работы кипели вовсю.

В солнечном воздухе кружила мелкая строительная пыль, слегка чувствовался сладковатый запах побелки, слышался тихий шорох рабочих, всегда затихавших до почти полной бесшумности, когда во дворец наведывались братья. На лесах работали художники.Они перерисовывали образы прежней царицы на будущую, закрашивали рыжие локоны черными кудрями, а белоснежный лик на чуть более смуглый. Сначала Рите это нравилось, впервые когда она увидела, что стены расписывают ею, у нее быстрей забилось сердце от важности, но вскоре она разочаровалась. Нынешние художники были хуже прежних, и Маргаритины портреты получались не такие красивые и изящные как у Салатовой Королевы. А может нечего на художников пенять и это она сама не так хороша. Эта мысль расстраивала Маргариту. Она представляла, как ее “доброжелатели” будут язвительно подмечать все пошлости, безвкусицу дворца, избыточность убранства, золотой блеск ее “Блюмишеля”, смуглость и малорослость самой Маргариты с ее семью платьями и хихикать над всем этим.. Что ж при Сциллах они не посмеют, а в своих норах пусть хоть обхохочутся, с досадой успокаивала она себя. В такие моменты ей хотелось, все прекратить, сбежать и вернуться к своей прежней вольной и неустроенной жизни.

Управлял подготовкой к свадьбе жутковатый комок шерсти Яквинта. Зримо и незримо он всегда присутствовал рядом, следил за исполнением порядка, всякое действие освящал окроплением маслянной охрой с лохматой ведунской кисти, и вычитывал древние псалмы своим глухим звучащим будто из-под подушек голосом. Делал он это, чтобы перевести и нэвадоховский обряд на дух Старой Веры, и получить принятие от местных хранителей. От Маргариты и сироток он держался подальше, остальных же: мастера платьев, белошвеек, рабочих, художников, прислугу, наставника хора, постановщика сцен и прочих, он пригибал своим тяжёлым взглядом из-за толстых стекол очков. Его и братьев все ужасно боялись и буквально сокращались в размерах при их появлении.

Рите это казалось странным, ведь Сциллы всегда и со всеми были учтивы и вежливы. С Маргаритой вели себя исключительно приветливо и ласково, а уж жених Холос и вовсе выказывал кротчайшую нежность, как будто он был не жених, а отец нашедший свою потерянную и скитавшуюся по миру дочку. Он и глядел на нее виновато своим одиноким карим глазом, стеклянный же брат в соседней глазнице неумело подражал выражению движением брови. Выглядело это полуромантично, лучше бы он носил повязку. И как он будет спать с ней при таком безоружном взоре?. И от этой мысли Рите тоже хотелось сбежать. Несмотря на то, что на вид братья казались безобидными, все же в воздухе вокруг них чувствовалась атмосфера запуганности. Большая часть этой силы страха досталась и Рите, никто не смел смотреть на нее. Оттого, вместо глаз, Маргарита в основном видела веки. За последнее время она очень хорошо изучила чужие веки. Молодые, старые, тонкие, толстые, воспаленные, с тенями, с блестками, но всегда опущенные.

Бывал во дворце еще один испугавший поначалу саму Маргариту гость. Точнее сказать не один гость, а два. Это был косолапый великан и его заплечная сестрица Гнашенька. Однажды, в столице Рита издали видела огромную фигуру с коробом на спине, но было далеко и на нее это не произвело большого впечатления, но когда, около месяца назад, возвращаясь с репетиции темным северным коридором она, без какого-либо предупреждения, встретила вдруг это громадное парное существо, состоявшее из бородатого великана и обнаженной безрукой красотки сидевшей в коробе на его спине. Рита не успела взять себя в руки, прижалась к стене и застыла.

— Какая прелесть, она испугалась, — сказала с улыбочкой безрукая мелодичным голосом с акцентом Соло. Великан тоже улыбался, от глаз его в стороны разошлись глубокие добрые морщинки, какие бывают у счастливых стариков. — Дай ей конфетку, - сказала Гнашенька и поправила рыжий локон обрубком руки. Вот кто была так же красива, как замазанная Ритиными изображениями первая царица этого дворца.

– Угощайся, маленькая, - прогудел великан теплым басом и порывшись в нагрудном кармашке камзола толстым пальцем достал из него шарик в золотинке и, состроив добродушную гримасу, нагнулся и протянул Рите. Да-да.. Рита знала, что это за конфета, судя по тому, что весила она тяжелее, чем даже, если бы в обертке была свинцовая пуля. – Ты уже взрослая девочка, тебе уже можно. Но сразу всю не ешь, или лучше оставь до случая.

В общем-то эти двое оказались вовсе не так страшны и Маргарита перестала их бояться. Впрочем, не забывая о всей той жути, что она слышала о косолапых и их подружках: “Скоро ты будешь нашей сестрицей. Будет грустно и весело,” - сказал великан грустно и весело. Рита не поняла о чем он. Вспомнила только слухи о том, что у косолапых великанов и их сестриц особенный брак, говорили что у сестриц нету не только рук, но и ног, а великаны — скопцы, и при этом пары соединяет такая мучительная любовь, что когда они попадали в плен и их разлучали, то они почти мгновенно погибали друг без друга. При этом, как и все поклонники культа Соло они были замечены, в обыкновенных для этого проклятого племени, истязаниях пленников и живодерстве.

Послышались торопливые каблуки, в западных вратах появился мастер платьев, он прошел через зал к обеденному столу, небрежно поклонился братьям и бесцеремонно поторопил Риту:

- Марго, милая, ровно в три я жду тебя на подиуме. Пока высокий свет, примерим канареечные и цитрусовые тона. Жду тебя, — и стук каблуков унес его обратно в оранжерею. Этот швейный король был столичной знаменитостью и никого не боялся.

Рита посмотрела на золотые часики, до трех еще пятнадцать минут. Да, вот такой была новая Ритина жизнь, пора было прикончить десерт за протяженным белоснежьем стола и, через огромный зал расписанный ее портретами, пойти на примерку свадебных нарядов. Совсем не такой была ее жизнь в прошлый канун Рождества.

Глава 14.2

Тринадцатого ноября прошлого года, в день Дряни, как раз на Маргаритино семнадцатилетие, унылый и толстый врач Сирениума сказал ей, что её возрожденный голос болен, уже начал разрушаться и погибнет в течении нескольких месяцев, или в лучшем случае за пару лет. Рита и сама чувствовала это, когда она уставала ее голос становился похож на зазубренный и длинный наконечник стрелы в горле, но звучал при этом так захватывающе и драматично, что в хоре невест ему не нашлось места. Однокашницы тайком жаловались, что Рита Най пугает их своим дьявольским воем. Как же! Эти курицы просто завидовали ей. В придачу кто-то припомнил о том, что по поверью такой голос считается проклятым и разрушает душу поющей и слушающих. Ну и к тому же, никто никогда не забывал, что она родилась в День Дряни, а значит любая родинка на лопатке, или коленке вызывали шуточки о том, что это метки нечистой силы. Рите исполнилось семнадцать, а не семь, и она давно презирала все эти бабьи басни, и ненавидела переносчиц.

Матушка школы посоветовала Рите попробоваться в театры Смольны, может там найдется партия для её редкого голоска. Смольна была ближайшим крупным городом и иногда девочки, те что посмелее сбегали туда и, даже порой чего-то добивались на высоких и низких сценах. Рита итак тяготилась монастырским укладом обители, пресной пищей, кислым квасом, невыносимым бельем из какой-то рыбацкой парусины и тем, что красивого мальчика, или приятного мужчину она могла увидеть только во сне. Два года назад умерла мама Риты и, как будто закрылось последнее окно в котором ее ждали и любили. Мама говорила ей: “Не мучай себя, возвращайся домой”, но Рита была упрямой и не хотела бросить начатого. Теперь она осталась совсем одна, даже без посылок из дома и на всем казенном. Так что, когда ей сказали, что голос ее скоро пропадет и намекнули, что в обители она лишняя, то вместо страха и обиды она испытала большую надежду. Постылую обитель с жадными и гадкими, как двухвостки однокашницами, она терпела только ради выпускного билета. Что до болезни, то ее любимая мамочка учила не слишком верить врачам, особенно грустным и тучным. “Такие, - говорила она, - прежде чем помрешь сорок раз похоронят. Врач должен быть веселый, дураковатый и на все случаи иметь пару советов и две-три таблетки. От таких вреда меньше всего.” Так что Рита не приуныла, а совсем наоборот. В ее груди жил удивительный дерзкий голос, которым было больно петь, но который наверняка сведет с ума многих красивых мужчин. А кто еще должен слушать красивую песню юной сирены? Матушка обители? Змеи-сестрицы? Комиссия по голосовым наукам? Нет молодые мужчины с широкой грудью и крепкими волосатыми ногами в элегантных брюках.

И вот в декабре прошлого семнадцатого года она уже душила кулачком с сигаретой стойку микрофона и сверлила прокуренный полумрак ночного заведения победитовым сверлом своего больного голоса. Сколько он еще будет умирать? Год, три, а может пять. Все это очень долго. В юности бывает один день может стоить пары больших книг, а тут месяцы или целые годы. Рита бросила несколько своих вещей в чемоданчик, подписала пару бумаг, солнечным зимним утром вышла из Сирениума, обстучала каблучки об порог, счастливыми шагами полетела к их конечной остановке и села в автобус до Смольны.

На воле Рита быстро сошлась с группой молодых битов, называвшихся “Бронзовые пиджаки” и выступавших в пиджаках с зеленоватым отливом. Рите нравилось как ее недождавшееся выпускного ярко желтое платье смотрится на их фоне. Они здорово спелись. У Риты завязался ее первый в жизни роман с клавишником, у которого под жидкой бородкой ходил ребристый кадык, размером с детский кулачек. С группой они планировали тур по западным городам до самой столицы. Но тут в жизни Риты Най появился Турс.

Турс искал себе сиренскую царевну на востоке и на пьяной орущей музыкой вечеринке в подвале Малой Оперы Смольны встретил очаровательную юную сирену Маргариту. Она сверлила табачные облака дыма своим ярким как молния голосом и запивала куплеты песни вином из бокала с отломанной ножкой.

Турс оказался яростным и неотступным поклонником, похожим на голодного зверя с задранным хвостом. Он говорил с пугающим и смешным степным акцентом, рассказывал о своем великолепном, богатом, подвижном кочевом царстве на Подгорном Просторе и о том, как они будут царствовать с его царицей, когда его престарелый отец скоро умрет.

Рита забыла о музыке и вспомнила о втором, или скорее даже первом своем родовом предназначении — быть царицей. Голос ее скоро покинет и что ж ей в двадцать с небольшим лет остаться немой и никому ненужной? А степному царю Турсу нужна ее сиренская кровь для производства наследника. Подгорский царевич Пахтор Турс был по степному ладен, высок, красив самым грубым образом и обладал мягким царским рыком, таким от которого сильнее всего звенело между ног.

Устоять перед любовной настойчивостью степного принца было невозможно, а, возможно, даже опасно. Что ж по крайней мере Ритина девственность досталась красавцу кипучих царских кровей. Через несколько дней они обвенчались во дворце нового обряда при двух государственных свидетелях и жрице брачных союзов. В Смольне Турс должен был получить место в моромском гвардейском полку, а Маргарита имела бы шанс устроиться в театр. Но что-то не задалось. Возможно из-за своего диковатого нрава, неотесанности и плохого варваросского языка, Турс получил отказ. Его место в полку занял какой то более цивилизованный сын Простора. К такому повороту Турс был не готов, а его царевическая казна почти вышла. Зато Маргарита в это время несколько раз удачно выступила на ночных концертах, завоевывая публику своим сломанным голосом, а одну из ее песен даже записали в новогодний сборник и неделю крутили на радио. Потом еще она получила приглашение на “Безумные новогодние гуляния в Василькове на краю Проклятого Поля”. Гонорар за выступление, обещали такой, будто она уже знаменитая дива. Турс был не против новогоднего приключения в загадочном Приполье и они взяли билеты на теплоход. В дороге Турса настигла почтовая молния с известием, что его царь-отец совсем плох. Он стал рваться обратно в степь, чтобы поскорее попрощаться с родителем и получить свою лисью корону. Так что, как только Маргарита исполнила на новогодней сцене Крематория две свои самые популярные песни, они тут же помчались обратно. Буквально в последнюю минуту, под вспышки новогодних салютов они взбежали по трапу на борт обратного теплохода и отправились из странного Приполья на запад, в неведомый для Риты дикий край Подгорного простора.

Чередуя Ритины приступы морской болезни со страстными телесными упражнениями, за двое суток они добрались до Больших Крестов. Там они провели еще две ночи в ожидании большого речного лайнера “Болеслав Покой”, и утром шестого января поднялись на его широкие залитые светом, музыкой и заполненные нарядными господами палубы.

Здесь Риту постигло первое разочарование в своем избраннике. Турс завладевший ее гонораром, для сохранности от воров, распоряжался им по хозяйски. В ресторанах на еду выпивку и чаевые он тратил щедро, но билет он купил 3 класса, малюсенький душный и без иллюминатора. Рита постаралась не подать виду насколько она удивлена его неожиданной скупостью, а Турс, казалось, не видел в этом никакой проблемы. Несмотря на более чем скромную каюту, обедали они все же только в ресторане на верхней палубе. После чего Турс неизменно отправлялся в игорные залы. Рита боялась, что он спустит ее деньги прежде, чем они доберутся до Простора и несколько раз Турс проигрывался в прах, до того, что закладывал свой родовой кинжал царевича, но удача любила дикаря, и потрепав нервы отпускала его с тройным, или семикратным выигрышем, который немедленно тратился на угощение приблудных друзей и обслуги.

Вскоре Рита устала от игорных приключений, ей больше нравилось гулять по палубе. Хорошо что их маленькая каюта на корме нижней палубы, располагалась в конце безлюдного коридора и, стоило только выйти из нее и свернуть за угол, чтобы оказаться на довольно большом балконе с завораживающим видом на гребные винты и расходящиеся от них крутые черные волны. Здесь стояла удобная скамейка, два столика, стульчики из стальной проволоки. В хорошую погоду, с которой до поры удивительно везло, здесь можно было проводить добрую половину светлого времени и любоваться ползущими на восток пейзажами исполинской родины. За все путешествие лишь пару раз на балкон вышли покурить работники лайнера, в остальное время Рита могла наслаждаться одиночеством над речным простором в могучем шуме воды и стали.

Обычно теплоход держался северного берега. Тогда, по правую руку открывалась почти бескрайняя власть Дунавы. В ее полированной до зеркального блеска черной воде плыли перевернутые облака и длинные лесные острова. По левую руку, по ближнему берегу, тянулись пейзажи Моромских земель: отвесные скалы розоватого камня, покрытые снегом поля и рощи, длинные просторные деревни с большими одноэтажными домами и церквями под золотыми и зелеными маковками, городки с крепостями, заводскими зданиями, ратушами и речными вокзалами. Многие городки были в удручающем состоянии, с обветшалыми строениями и обвалившимися кусками набережной.

За Моромой началась лесная страна Пелазга, с городами вросшими в еловые дебри и в безвременье. Здесь дома стряли из белого камня и из древних черных бревен, а деревянные треугольные церкви напоминали старых пыльных мотыльков. За Пелазгой следовала Стипика: снова равнины и редкие рощи, большие города с многоэтажными домами, монументальными и длинными заводскими районами, с сотнями труб извергающих в небо дым, огонь, пар и пепельные хлопья отходов горной руды и земной смолы. Еще дальше на запад начинались ройские земли с просторными раскидистыми берегами, березовыми рощами тянущимися порой на десятки перемахов, озимыми полями, хмуроватыми деревнями с пестрыми златоглавыми церквушками и пугающими черными шахтерскими башнями. На пятый день пути стало чувствоваться приближение столицы. Чем ближе к Василисе, тем чаще встречались небольшие селения с богатыми домами, яркой ночной иллюминацией и новогодними огнями на причалах, набережных, фасадах домов и оранжевым светом достатка в больших окнах.

И вот, наконец, начались предместья Василисы. Дома становились выше, а набережные городов шире. Рита вышла на нос корабля, здесь уже было немало народа желавшего посмотреть приближение Василиссы. В сумерках 7 января на западе мешаясь с красным закатным светом поднималось облако света с лимонным оттенком. Впереди Дунава делала изгиб и полоса света как будто перекидывалась с правого на левый берег как сказочным мостом перегораживая саму реку. Розовая шапка заката растаяла над золотой короной Василиссы и, в темноте наступившей ночи столица засияла как взорвавшийся и негаснущий салют удвоенный зыбким отражением в черной Дунаве.

Здесь “Болеслав Покой” стоял два дня, выгружал большую часть пассажиров и брал на борт военные грузы и бойцов из просторских полков возвращавшихся из отпусков и лазаретов. Маргарита и Турс отправились в город встретиться с его друзьями. Столица никогда не занимала важного места в мечтах Риты. Она думала: “Ну город и город.., только больше и дороже прочих.” Но Василисса отличалась от Смольны или Ставроссы, как полуденное солнце от тусклой лампы. Рита представляла столицу по кино и книгам и думала своим скептическим сердцем, что все приукрашено. Но оказалось, наоборот, и девочка из маленьких городков растворилась в сверкающих искрах столицы севера. Всего два дня, как же издевательски мало этого оказалось для Риты. Она не успела ни заснуть, ни проснуться в этом городе. Турс встретился здесь со своими друзьями старцинами из Блаковлакского полка, с ними и их подругами они закутили по-рыкарски. Турс хвастался своей сиреной, они меняли вечеринки с вечерних на утренние, проехали по нескольким музыкальным заведениям, было захватывающе весело, даже намного веселее, чем с ее битниками “Бронзовыми пиджаками”. Риту всюду приглашали спеть ее “Пепел”. Она пела и, впервые в жизни пила горючее, впервые попробовала что-то из серебряной трубочки, от чего в голове как будто накрошили елочных игрушек и счастья.

В какой-то момент в самый разгар самой лихой вечеринки Турс сказал что им пора. С толпой провожающих они взяли два мотора до Дунавского Вокзала. На ночном причале они еще пели, пили и обнимались на прощание, под последний свисток поднялись вдвоем на палубу черной речной громадины, и пошли в ее опустевшие недра мигающими коридорами.

Рита проснулась в их каютке одетая, с тяжестью в голове и гадостью во рту. Как ей не хотелось плыть дальше. Вчера Турс клялся ей сам, что больше всего хочет только столичной жизни, клялся, что они вернутся, когда он станет царем. Он оставит дела царства на мать и дядьев. Он приедет в столицу царем и будет служить панцарству своей короной. Они будут жить в старом городе. Он будет в придворной гвардии, не менее чем подгуляем, будет командовать рыкарской сотней, будет носить белый мундир при красном поясе, а ее устроят в оперу, или чего она хочет, и если она изменит ему, когда он будет в походе, он зарежет ее и его сошлют обратно в его царство, где он будет править пока не умрет. В общем план у него был, а пока надо было плыть дальше, пока не уплыла корона к кому нибудь из братьев.

Следующие два дня на Дунаве штормило и с северо-востока дул ледяной ветер с острым как елочное стекло снегом. Турс опять всё время проводил в игорных залах, нимало не заботясь о досуге молодой жены. Теперь, когда они покинули ее землю и плыли к его земле, теперь, когда сирена завоевана, то уж хватит с нее галантного рыкарства. Василисса позади, следующая остановка Йыркул-Курц. Да, Маргарита была и рада, что ее оставили в покое на “Покое”. Она была счастлива поваляться в их крошечной каюте одна и почитать книжные ленты с романтическими историями, которые ей, опытной женщине, теперь казались совсем неправдоподобными. Тогда она обратилась к старой классике и, в который уже раз перечитала сборник печальных новелл “Раненые птицы” о жестокой любви и трагических разлуках.

Далее на запад Дунавские берега стали пустеть. Все реже встречались леса. Ровней и однообразней становился пейзаж. Речные станции становились похожи на крепости, а люди там попадались все больше военные. Повсюду виднелась боевая техника. По степи разъезжали конные и моторные дозоры егерей и рыкарей. Потом на мир опустился белый туман. Целый день они плыли нигде: в белом поле, под белым небом. Стало довольно тепло и Маргарита снова проводила больше времени на своем балкончике. Она любовалась и пугалась дымчатых силуэтов, неподвижных на ползущих мимо берегах. Они плыли так далеко от ее дома, здесь все казалось другим, и она уже не отличала деревьев от всадников, а домов от камней. Иногда по воде мимо быстро проплывали большие тени встречных теплоходов. На них слышались свои посторонние шумы, голоса и звоны, но более веселые, ведь они плыли по течению, они возвращались в край где много жизни. Маргарите казалось, что если так плыть дальше, то в конце концов в мире закончится все. Сама Дунава растворится в небе. Их пароход вместе с пассажирами и игорными залами растает в этом белом паре. И не останется ничего. Маргарита даже забросила чтение чтобы скорее растаять.

Потом туман кончился, но мало чего осталось в мире после него. Они плыли целый день и за все это время не встретили ни одной живой души, если не считать стада тощих длинноногих коров горбатых и овец. Следующим утром в каюту вернулся подвыпивший и хмурый Турс. Они быстро собрались и спустились на берег. Их путешествие по Дунаве закончилось. Теперь вместо тумана стоял такой ослепительно прозрачный свет, что казалось за несколько перемахов можно было различить птичку на дереве. Это была весьма убогая речная станция Йобогул-Курц с деревянным вокзальчиком бескрайней пыльной площадью и пустыми торговыми рядами. Здесь в Дунаву впадала неширокая река с рыжеватой водой, плавно петляя покатыми берегами она терялась в заснеженной тайге.

Недолго послонявшись вокруг вокзала и, встретив только старушку торговавшую чем-то молочным и попрошайку с пустой жестяной банкой, Маргарита и Турс пересели на маленький пароходик, где они оказались единственными пассажирами, а все остальное свободное пространство было загружено коробками с консервами, патронами и алкоголем.

Остаток дня, ночь и следующий день пароходик сопя котлами и молотя рыжую воду гребным колесом шел против течения через сказочную темную тайгу. Иногда по берегам встречались избы охотников или лесозаготовителей, один раз Рита видела стоящего на вершине скалы дикаря в мохнатой шапке с длинными лентами и волкоподобной собакой в ногах. Они с Турсом помахали друг другу, перекинулись парой фраз на своем курлыкающем голубином языке и посмеялись. Такие гости будут заходить к ним на чай по четвергам?

К вечеру следующего дня прекрасная тайга кончилась. Река стала медленной и вывела кораблик снова в степь, только не бесснежную, а желтую и маленькую, окруженную по горизонту серой цепью холмов. Здесь Турс обнял Риту, прижал животом к перилам и сказал: “Вот это мое царство”, - и вздохнул полной грудью. Река кончилась каким-то болотом. Точнее было бы сказать, что она начинается здесь, но нет - это был конец. Это и есть ее царство — просто пустое место с ямами для мусора в красной земле, серым снегом, прячущимся в ложбинах от дикого ветра, жертвенными столбами с лохматыми султанами лент, огромной горой покрышек и маленьким храмом Великому Подлинному Духу. Это культовое строение было похоже на собачью будку, теплицу из старых оконных рам и шалаш дворовых мальчишек, только с резными золочеными колоннами, медвежьими и человеческими черепами на шестах и в рождественских гирляндах. Если это храм — то здешний бог - бродяга, сумасшедший и пьяница. Все кругом было засыпано пустыми бутылками из-под горючих вод, битым стеклом и красиво сверкало на ярком солнце под синим небом. Из храма и из другого непонятного сарая на краю пустыря вышло несколько человек одетых как дикари и громко курлыча пошли к Рите и Турсу. Турс бросил молодую жену, засмеялся закурлыкал в ответ и пошел им навстречу. Потом они долго обнимались и хохотали. Рита никогда не плакала и сейчас не собиралась, она просто с горечью и злобой смотрела на себя как на дуру и неудачницу. Она уже не удивится, если сейчас ее пустят по кругу и съедят. И спрятаться негде, только что о обширных клоках мертвой желтой травы. Добро пожаловать Желтая Королева. Только с высоты птичьего полета можно было увидеть весь позор и неудачу ее приключения.

Вдруг, Рита услышала какое-то подобие громоподобного бубнежа, как будто пьяный великан возвращался домой с попойки, и увидела вдали несуразный силуэт размером с большое здание. Издавая свои нездоровые звуки оно приближалось и все больше походило на храм Великому Подлинному Духу, только на колесах и гусеницах. Тем временем, дружки Турса, молодые и старые окружили Риту и стали разглядывать и обсуждать ее как какую то овцу на базаре. Один даже ущипнул ее за щеку и зачем-то понюхал в ухе, но получил от Турса по рукам и приятельский толчок, от которого тот отлетел на несколько шагов, что-то прокурлыкал и все рассмеялись. Потом компания дикарей с Турсом отошли в сторону, уселись на корточки и что-то скурили из длинной трубочки. Пахло дешевой полевкой какую покуривали в туалетах неразрядных смольнинских заведений. Теперь все погрустнели и, то и дело озирались на приближающийся гуляй-город. Возможно вспомнили об умирающем отце Турса. Покурив, они поднялись, свистнули коней, что тут же прискакали кто откуда, дикари прыгнули на них и с топотом умчались в сторону Дунавы.

Турс сказал, что это был соседский царь со своими людьми. “А это - наш гуляй-город “Аши”, - с гордостью произнес он, показывая на приближающееся архитектурное существо. Рите доводилось однажды видеть панцарский гуляй-город. Это была потрясающая железная крепость на бронзовых колесах. Но сравнивать их было все равно, что сравнивать каменный дом и кучу мусора, поднятую ветром. Мачты, тряпье, веревки, канаты, кабины, вагончики, фургончики, кибитки, перевернутые лодки, кузова машин и флаги, флаги, флаги — вот из чего состоял этот гуляй-город, громоздящийся на нескольких гусеничных и колесных платформах. Казалось, внутри могут обитать только грязные оборванцы, дикари в перьях и пожиратели живых крыс. Но когда они поднялись “на борт” то в тени всего этого хлама, на главной платформе Рита увидела железный океанический контейнер размером с довольно крупный дом. Внутри к очередному удивлению Маргариты, оказалось тепло и уютно, чисто и опрятно, как в гостях у подруги из приличной семьи. На стенах висели картины и семейные фото с маленьким Турсиком и братьями. Риту встретила мать-царица - приятная женщина. Она выглядела, как богатая бэрэсса из любой варваросской земли, хорошие немного старомодные манеры, строгое платье от столичного модельного дома и почти незаметный голубиный акцент. И перед ней Рита в дорожном костюме, лохматая и уставшая с дороги. Рита готовилась к неловким сценам с полудикой матерью Турса убитой горем, когда нужно будет высказывать соболезнования, держать на лице что-то скорбно-кроткое, и заранее посмеивалась над собой за это. Что бы не представляла себе Рита, все оказалось совсем иначе. Во-первых, батюшка-царь оказался здоров. Он поправился уже давно, да и не так уж сильно болел. Сейчас он на зимней охоте. От сестры жениха - приятной женщины на вид лет тридцати, Маргарита узнала, что братец ее в прошлом году сходил к гадалке с южного берега. С тех пор ему везет в карты и он верит, что до конца следующего года отец его умрет, а он наследует царство, хотя он третий в очереди наследников, и никто не понимает на что он собственно рассчитывает. Очень уж он верит в пророчество. Осенью он уже привозил одну невесту из западных земель, не сирену, но даму высоких кровей, она была старше Турса лет на пятнадцать.

И что с ней? — спросила Рита стараясь не выказать испуга.Она уехала на следующий день.А я могу?Ну конечно же! – ответила сестра Турса с таким “радушием”, как будто разрешала Рите остаться и чувствовать себя как дома.

Следующим утром Рита уже плыла на пароходике вниз по течению. В голове ее как камни в банке перекатывались воспоминания вчерашнего вечера: мягко выражаясь, неловкий ужин, ужасно бестолковый разговор с Турсом, когда он даже не попытался извиниться, отсчитал ей ее гонорарные деньги, но почему-то не совсем все, сказал, что если она забеременела и родит сына, то он найдет ее и заберет обратно. Потом он уехал к друзьям, которых давно не видел. А Рита осталась в чужом, несколько насмешливом доме. Молодым выделили просторную спальню с новой мебелью и красивыми бордовыми обоями. Как только Турс ушел она уснула не раздевшись сном похожим на обморок. А проснувшись на рассвете обнаружила, что все готово к ее отбытию – прощальный чаек и сестра, вызвавшаяся проводить ее до парохода. На причале сестра велела не поминать их лихом. Это могло сойти за извинение, какое только могла позволить гордая просторка в отношении варваросской гостьи.

Под вечер того же дня, когда закат розовым телом навалился на острые вершины елей, пароход остановился у причала в лесных дебрях. В густой синей тени горели только окна за красными занавесками. Под одиноким тусклым фонарем Рита увидела одинокого всадника. Он спрыгнул с коня, пошел по причалу и в несколько шагов оказался Турсом. Он приказал что-то капитану и тот ворча убрался в черный лес. Турс подхватил Риту под локоть, поцеловал царапая ее щетиной, травя тяжелым перегаром и потом, отвел ее каюту и без лишних слов, воспользовался ей напоследок. Если бы Рита хоть немного сопротивлялась, это было бы неотличимо от износилования. Но сопротивляться она не хотела. Телесные упражнения были единственным, что хорошо получалось у Турса. Потом он ходил по комнате драматически урча на своем наречии, видимо от от избытка чувств не говоря ни слова по ройски, затем нашел выход, ударил кулаком в дверь,погладил вмятину и вышел. Вернулся капитан, завел машину, катер поплыл по ночной реке. В открытом окне какое-то время еще слышался топот коня и свисты, потом, видно, дорога вдоль берега кончилась, топот отстал и Рита услышала сентиментальнейший звериный всхлип. Хорошо, что она никогда не плакала — это был бы такой страм и пошлость, плакать в этой чумазой каюте, при мигающем свете, в смятой задранной юбке и трусиках на ботинке. Эти ботинки на высокой подошве она купила для просторских приключений. Распишитесь. Степная царица. Рита расхохоталась.

Да уж, повстречала она прекрасного принца, а рассталась с лесным чудовищем. Может быть другая красавица заколдует его обратно.

В Йобогул-Курце Маргарита села на небольшой теплоход В три дня он должен был доставить ее до Василиссы прекрасной. По течению обратный путь был быстрей. Непонятное будущее в диком крае отставало и терялось в речных туманах, погода стояла сырая и тихая. Рита то и дело вздыхала от облегчения и новых столичных надежд. Может из-за этих частых вздыханий голова ее стала кружиться, а вскоре еще и стало подташнивать. Облегчение как рукой сняло и остаток пути она только и была занята тем, что прислушивалась к своему юному чреву, не проросло ли в ней зернышко степного царевича. Ее горькие капли от беременности не гарантировали защиты в самые светлые ночи ее лунного календаря, а она, кажется, не так уж строго ему следовала. Она с тоской представляла как родит в каком-то скорбном приюте из “Раненых птиц”, как Турс найдет ее и притащит обратно в свой дикий край с песком на зубах и остаток жизни она проведет в уютной гостинной с варваским видом в окнах, с насмешливыми свойственницами и зверовидными друзьями Турса. О том, чтобы расстаться с предпологаемым плодом, она и не думала, в детстве Рита была набожна, а детство ее еще не кончилось. Да и никогда и ни за что она не решилась бы на убийство бога.

Но когда в иллюминаторе ее каюты показались огни столичных пригородов и электрическое зарево Василиссы поднялось в ночном небе, она почувствовала долгожданную тянущую боль внизу живота и недостойное чрево испачкало белье лунной кровью.

Глава 14.3

Рита сошла в столице и поселилась у сестёр Сиренской обители, на хромой горе. Старшая сестра погадала на Ритиных волосах, рассмотрела через зеркало ее черные глаза и сказала, что она не годится в обитель. Она еще не повзрослела, а чистоты в ней уже почти нет. Так что на неделю они приютят ее, а за это время она должна найти себе более подходящее место. Что ж и на том спасибо. Из окна у Риты открывался такой вид на сверкающие, как сокровища дракона огни ночной Василиссы, и эти огни так тревожили ее недостаточно чистое сердце, что она приняла самые энергичные усилия и за два дня пронесла свой редкий голос по семи оперным мастерским, побывала на прослушиваниях в трех театрах и у двух музыкусов. Театры и мастерские прослушали ее с интересом и грозились подумать, но ждать быстрого ответа от этих старинных и медлительных храмов голосового искусства не приходилось.

Маргарита могла устроиться на вечерние выступления в опереточные труппы, или в вечерние заведения, но тут она получила письмо от музыкуса Наумова. В нем знаменитый, но несколько подзабытый в последнее время мэтр писал, что полюбил ее голос, не спит вторые сутки и пишет под нее новую оперу. Ну вот, стоило ли беспокоиться? Иначе и быть не могло. Забудься, как дурной сон, глупый Турс.

Так у Маргариты завязался ее третий роман за минувшие полгода, если считать почти невинные отношения с гитаристом “Пиджаков”. Похоже, сестры оказались правы на ее счет. Наумов был автором спирит-опер “Бздна” и “Внутреннее панцарство”, этот пышущий здоровьем горького пьяницы, краснолицый здоровяк лет сорока пяти, еще недавно был на слуху, но потом как-то пропал из хроник высокой музыки и затерялся в столичном свете. Рите казалось, что роман с ним сулил ей глубокие книжные страсти, что вот теперь она как песчинка попала в жемчужную раковину и, быть может, станет скоро большой и драгоценной жемчужиной этого волшебного города-великана. Наумов снял для нее небольшую уютную квартиру с одной спальней неподалеку от себя и проплатил ее на полгода вперед. Квартира на третьем этаже дома из кремового кирпича смотрела двумя высокими окнами в сад академии художеств, а узким окном ванной на тенистый двор с птичьей спиной старинной церкви.

Маргарита уже представляла себе залитые светом пространства скорого будущего: тихие бархатные от шепота коридоры светской жизни, путешествия на Бирюзовые предгорья Зималаев, представления у больших господ и прогулки на яхтах с актерами и молодыми жрецами старой веры, и выступления перед черной пастью больших концертных залов. Возможно, несколько лет назад, так бы оно и было, но увы Маргарита застала своего музыкуса на краю его очередной пропасти. Он вцепился в Маргариту. Он, правда, был восхищен ее голосом, был творчески возбужден, говорил, что почти разведен со своей глупой и жадной как свинья красавицей-женой. Он мучал Маргариту многочасовыми репетициями, гонял ее по всему ее репертуару, просил петь то высоко, то низко, то задом-наперед, то просил стоять молча, а сам сопел над роялем, нерешительно и редко нажимая клавиши в поисках музыки, как будто боясь, что если он тронет не ту ноту, то рояль и весь дом разлетится и провалится к черту. При этом он явно торопился и очень хотел успеть хоть что-то, пока его пересыхающая от трезвости глотка не сведет его с ума и он опять не захлебнется своим любимым жидким огнем.

За неделю, замучив ее простуженный на речных балконах голос, Наумов, наконец, нашел искомый прекрасный мотив и как будто выдохнул. Следующие два дня они провели почти как в книжном романе, они побывали при дворе и в Театре Тысячелетия, и в ресторане при Божественной Опере, и у его друзей из одного из тайных возлежаний столицы. Все это время, сначала не быстро, сначала по одному, потом по паре бокалов, он заливал в себя горючие воды и понемногу менялся. Друзья смотрели на угасающего гения и его спутницу с простуженным нездоровым голосом со все большим сочувствием. На третий день из Наумова полезли звери. Глупая Рита неумело пыталась ему помочь. На седьмой день Наумов превратился в ничтожество, ему стало плохо с сердцем, приехали врачи, забрали его в клинику, а оттуда через несколько дней, пришибленного и виноватого увезли в Зималаи в лечебницу для сломанных богатых людей. Оттуда он написал Маргарите непонятное письмо со скачущими по нотным листам буквами. Он клялся, что любит ее, и ее голос, и закончил нотной записью. Рита проиграла ее в голове. Это была усталая и красивая мелодия. Осенью, когда Маргарита уже почти забыла о нем, Наумов умер. В столице был большой прощальный концерт, все поздравления, то есть утешения принимала его молодая вдова — препечальная наследница прав на произведения музыкуса.

Наумова увезли лечиться, и Рита осталась в квартирке в малолюдных недрах старого города и испытала чувство большой свободы, как будто оказалась в детстве, когда мама уехала на целый день, она одна дома и у нее есть немного карманных денег. Или будто она тайком пробралась в чужой летний особняк, хозяева вернутся не скоро и все это чужое добро в ее полном распоряжении. Волшебное чувство с приятным привкусом незаслуженности. В детстве Рита несколько раз была в столице, но это были поездки от Сирениума на гастроли и в театры, всегда нужно было держать липкую от сладостей ладошку соседки, слушать экскурсовода и внимательно строем по двое переходить улицу, гудящую, как нетерпеливые челюсти животного, которые вот-вот схлопнутся сотнями железных зубов. В последний визит ей понравилось куда больше — степной царевич в спутниках и шумная ночная жизнь в ночных приютах — было бурно и весело как в кино, но города она почти не увидела.

Сейчас же Маргарита была предоставлена сама себе: ни буйного царевича рядом, ни вечно нашептывающего под нос музыкуса. Свобода. За окнами голубело начало апреля, первые листочки проклюнулись в тополевых ветвях за окном. На них прилетела птичка с розовой грудкой и по-весеннему распевалась по утрам. Но природу Рита итак видела всю свою жизнь, и в маленьких городках посреди полей и в Сирениуме заблудившемся в лесу. Этот же город сам был природой, сказочным каменным лесом, где дома это настоящие деревья такие же одинаковые и разные одновременно, населенные невидимыми обитателями, которые негромко шумят, но редко показываются, а если кто и попадется на глаза, то это, или старик в министерском пальто, или журнальная дама в легкой шубе, или школьник в клетчатой куртке панцарской придворной школы, с тяжелым взглядом линейного по легкой промышленности. Здесь как будто даже не видно следов человеческого труда, казалось, все эти стены из речного ракушечника и резного черного мрамора сами выросли из-под земли, а улицы заросли брусчаткой, как чешуей, и асфальтом, как кожей. Здесь живые деревья выглядят каменными от того, что стволы их покрыты вековой коркой ядовитой городской пыли, а породистые машины запаркованы небрежно как, богатырские кони, и они все больше стоят, а не едут. По улицам с платановыми аллеями, петляющим на дне высокого города можно было гулять часами, днями, неделями и пройти лишь малую часть Старого Центра.

Тем временем Маргарита получала ответы из театров. Оперный Театр Тысячелетия с сожалением отверг ее, Панцарский Театр Трагедии тоже, увы, отказал – и это было досадней всего. Там партии особого голоса пел долговязый горбун звучавший как отрываемое ураганом кровельное железо. Рите сказали, что ее голос тоже красив и намекнули, что следует подождать, горбун нездоров и скоро, через год или два его место освободится. Но у Риты самой мало времени, ее связки с каждым месяцем чуть-чуть твердели, в них как будто созревали маленькие колючие косточки, от которых чесалось в горле и иногда, найдя уединенный уголок, она подолгу прокашливалась. После этого голос ее становился еще искристей и резче на верхах и бархатней внизу. Говорила она почти по-прежнему, только звучала простуженно.

Постоянного места ни при одном театре она не нашла, но знакомые ее музыкуса стали довольно часто приглашать Маргариту Най-Турс на малые концерты и вечера, там она исполняла несколько популярных арий из раннего Наумова. Теперь у Риты был заработок, но она боялась даже узнать сколько стоит аренда ее квартиры во внутреннем городе. Скорее всего во много раз дороже, чем она может заработать своими небольшими выступлениями. А что будет через несколько месяцев? С квартиры она уже съедет. Куда? Треснутый голос ее сломается. Где она окажется? Что будет делать? Что ж, пока что она ловила понравившиеся ей секунды в утекающем потоке ее светской жизни, отряхивала от лишних секунд, мысленно как бы упаковывала лощеную бумагу и раскладывала по надежным и тихим местам памяти поближе к детству и воспоминаниям о маме.

Вдруг, Риту срезала жесточайшая простуда с жаром. Вскоре выяснилось, что это была никакая не простуда, а кое-что похуже, видимо от царского скипетра Турса, как выразились бы в сиреневых романах. Впрочем, может и музыкус наградил свою музу позорной столичной заразой. Так на весь жужжащий пчелами, цветущий яблоней, сиренью и липой, удивительно жаркий, как в первый год Соловара апрель, Маргарита застряла в постели и впускала к себе только врача. Это был шумный, веселый, здоровяк с неприличными шутками и парой горьких порошков, на все случаи жизни. В начале лечение не помогало и, казалось, только вредило Ритиному здоровью, а потом вдруг помогло и за несколько дней, к началу мая, Рита почувствовала себя совершенно здоровой. Майское солнце потянуло ее в город гулять, есть горячий сливочный суп и пить красное вино по совету врача, чтобы очистить кровь от ядовитой горечи порошков и остатков болезни. И впридачу ко всему этому солнцу, свежей листве огромных платанов и радостному исцелению она получила неожиданное предложение.

Юноша в бархатной форме отеля Ладобрюц вручил Маргарите приглашение на бал в огромной корзине зимних цветов с гройскими сладостями. Также внутри был золотой талон в мастерскую платьев Ногана и черный бархатный футлярчик, в котором завернутая в подробную инструкцию лежала малюсенькая ампула с половиной минуты Золотого Света. Тогда в столичном обществе все были помешаны на припольской новинке преображающей человека и дарившей невыразимый покой и радость жизни. Рита тоже заняла при дворе тайную очередь на Золотой Свет, но начало этой цепочки возрастающих в знатности и богатстве особ терялось где-то в далеком будущем и она не очень-то рассчитывала успеть испробовать волшебной диковинки. Маргарита лишь дважды видела преображенных, но она не знала их до приема Золотого Света и не могла сравнить насколько они преобразились. Это были действительно прекрасные светящиеся люди, похожие на киногероев сошедших с экранов, причем не на актеров исполнителей роли, а на самих героев.

Открытка в корзине содержала лишь две буквы Х.С. — эти инициалы ничего не говорили Рите, но это было приглашение в Верхний Органный зал панцарского дворца, пред лице самого Иллуянки XXVII. Кто ты, могущественный и щедрый Х.С? Рита приняла приглашение от таинственного незнакомца. В мастерской Ногана ей сшили прекрасное новое платье. Утром в день бала она строго по инструкции приняла Золотой Свет, чуть не сошла с ума от пронизывающего насквозь лучезарного счастья, когда увидела свое преображенное отражение в зеркале и едва касаясь земли полетела на бал. Сам бал, увы, не задался и закончился нелепым несчастьем — какой-то припольский, как говорили потом, очень известный часовщик напал на ставрийского Магната Холоса Сциллу, рыком он выбил ему глаз, проткнул живот ножом для колки льда и сбежал. Свидание с Х.С. было сорвано, но Золотой Свет не разрешал досады и сомнений, а через неделю Маргарита получила новый букет, сотню голубых роз, новый футляр с минутой Золотого Света, уже без инструкции и приглашение в клинику Маренула Опарника. Теперь Рита точно убедилась в своем уже к тому времени крепком подозрении, что Х.С. никто иной, как Холос Сцилла.

В назначенное время Маргарита приехала в клинику. Холос занимал целый этаж панцарского крыла и среди посетителей желающих пожелать невинно пострадавшему скорейшего выздоровления, Маргарита узнала, директора Оперы Тысячелетия и знаменитого своей экстравагантными выходками при дворе узлового высоких уставов. Пришла очередь Риты, она не знала, что дарить раненым миллионщикам и принесла сетку весенней клубники. Братец Холоса - Полоз был там же в палате. Рита только сейчас увидела обоих вблизи в живую. Оба были прекрасны, как полубоги, их заливало крепким как двойной “Крибит”, Золотым Светом.

Холос быстро поправился и через неделю уже выписался из больницы с черной шелковой лентой на пустой глазнице, а еще через несколько дней ему поставили новый стеклянный глаз такой же карий, спокойный и почти неподвижный, как настоящий. Холос принялся ухаживать за Маргаритой так, что через неделю столичные бульварные газеты писали о том, какое колье и какую диковинную жар-птицу подарил северный магнат Сцилла своей будущей царице.

Так же газеты писали о том, что кислотное братство Приполья обезглавлено и почти погибло, а Сциллы воспользовались моментом неопределенности, захватили Васильков своими отрядами присцилл и с помощью примкнувших к ним банд лесных царей. Таким образом, магнаты раньше ведавшие только скупкой и перепродажей Росы и расширителей, завладели источником бесценных химических существ. Это открыло Сциллам прямые и широкие пути к верховным покоям Варваросской знати. Холос решил оформить свое новое положение династически и завладеть павшей короной Ставрии по тростниковому праву. Оставалось найти себе невесту-сирену. И Маргарита Най Турс подходила по сцильским предпочтениям наилучшим образом. Были еще несколько сирен, одна была даже знатная красавица, но она не понравилась Сциллам — слишком уж святоша, как говорил Полоз. Остальные были, кто слишком дитя, кто замужем, кто совсем уж страхолюдина, а кто-то из слишком хорошей семьи, чтобы связываться с такими сумрачными личностями как Сциллы и ехать к черту в их безумные припольские земли. Но Рита не боялась Приполья, ведь это ее родное терновое царство. Так маленькая сиротка-сирена с треснутым голосом оказалась на золотом подносе в сияющем свете всеобщего внимания и покорилась судьбе. В конце концов не об этом ли она мечтала? Не совсем. Но зато у змейки-сирены будет корона, дворец, златокожий царь Холос Первый и бессчетные минуты Золотого Света.

Объявили свадьбу, провели роскошный бал в столице и поехали в Карибдис, во дворец Улитки, готовиться к брачным празднествам и обрядам по воцарению новой династии. К сожалению, в ответ на все эти новости пришли не только поздравления. Вскоре, на страницах газет, шествуя с последних страниц на главную, объявился геройский гуляй-голова семнадцатого бронедухового полка Дюк Буслаев. Он заявил, что это он есть чудом спасшийся наследник короны Елисей Климович Ставрич XVII. Он не позволит свершиться нечестивой свадьбе, и возвращается, чтобы взять малый простор себе. Все знали, что никакой он не царевич, наверное, но, матушки, как же он был хорош. Царь так царь! Это раз, а во-вторых, так и должен вести себя соискатель царства по праву привитка — он объявляет себя наследником, отрекается от своего старого имени и идет за новым.

Тем временем началась новая сказочная жизнь Маргариты в Приполье во дворце Улитки у двух братьев, всюду бывших вместе как срощенные близнецы. Наступала осень, с востока приближалось войско самозванца, Сциллы собирали свои отряды и были уверены, что без труда разобьют малочисленный отряд просторских ветеранов Дюка. Золотой Свет Маргарита приняла лишь в конце лета и он таял, а нового до самой свадьбы принимать было нежелательно и опасно — так говорили знатоки, хотя что они могли понимать в таком новом во вселенной явлении как Золотой Свет.

Когда Свет почти сошел Рита вспоминала некоторые странные моменты, которые изнутри золотого сияния не казались ей скверными и странными. Например, та вечеринка с лесными царями на Северной даче, куда ее пригласили спеть парочку ее песен. Если протянуть ту пленку памяти перед мысленным взором, то это было похоже на начало оргии. Но Рита была только в самом начале, когда еще все выглядело почти прилично. Золотой Свет не оставлял в воспоминаниях неприятного осадка. Все в его лучах выглядело если не божественно прекрасным, то хотя бы просто приемлемым. Любую ли язву памяти исцеляет Золотой Свет? И память о негодных проступках тоже? Возможно. Кажется на совести Риты не было таких уж несмываемых клякс. Или были? Поди знай теперь.

Вдруг послышались шаги знакомой тяжелости, Рита вернулась в настоящее и отпила еще неостывший кофе.

Глава 14.4

В Кремовый Зал зашел косолапый гигант в тяжелом боевом костюме с заплечным броневым коробом, из которого выглядывала Гнашенька в рождественской маске белочки. Она ласково улыбалась Маргарите и братьям, щебетала что-то приветственное на языке Соло. Братья только заслышав шаги великана уже вскочили со своих мест и радостно поспешили навстречу гостям через простор зала. О, эти две пары обожали друг друга. Припольские братья Сциллы и чудовищное порождение извращенных Соло встречались, как дружные родственники в канун праздника, со смехом и шутками. Рита тоже поднялась, поклонилась гостям. Братья подхватили великана под руки и подвели в сторонку к окну. Там они стали расспрашивать его о боевых новостях. Особенно возбужден был Полоз, он прям вился вокруг великана, как будто тот ему не новости рассказывал, а кормил лакомствами с руки. Рита обрывками слышала рассказ, но поняла, что с помощью какого-то Скрипки, Дюку подготовили ловушку, из которой тот уже не выскользнет. Следом в зал зашел Яквинта, он вел с собой Холоса. Что? Второго Холоса? Потрясающе, они подготовили двойника. Действительно похож и лицом и осанкой и ростом, одет в такой же светло-песочного цвета френч, и жидкие волосы уложены также поперек розового черепа. Только вот настоящий Холос светился Золотым светом, а копия демонстрировала каков невзрачен, немолод, рыхл и мелковат образец на самом деле.

Рита вспомнила, что мельком видела двойника пару дней назад, его привезли во дворец вчера и мастер платьев обмерял его. Тогда он показался Рите смертельно испуганным. Сейчас же он держался с большим самоудовольствием, разглаживал френч на груди, живо кивал и слушал, как присоединившийся к разговору Яквинта описывал детали плана по разгрому дюковцев и пленению самозванца. Рите итак была неприятна эта охота на смелого и красивого Дюка, а тут еще поймали маленького человека, вырядили в Холоса и накачали какой-то дрянью, так что он от счастья на месте стоять не может. Яквинта рассказывал, что Дюк выдвинулся с отрядом по окраинам Приполья. Скрипка доведет их до Комариной Балки, там они займут позицию для засады, но сами окажутся в ловушке. Там-то их окружат, отравят сонным газом и наберут пленных. “Сегодня, по всем небесным и жертвенным и гадальным знакам должно исполниться большое пленение царей и, значит, все исполнится,” - сказал Яквинта. “Уж вы только добудьте мне.. нам Дюка живым. Пожалуйста. Пожалуйста живым. Сделайте все как надо. Клянусь, я осыплю вас счастьем, только добудьте мне. Нам. Живым. Ну вы поняли, обязательно живым, и не помните сильно. Я очень. Очень, очень, жду. Мои друзья, я верю в вас и в нашу славную удачу и счастливую победу. Я очень жду. Уж такой праздничек устроим. Главное что б живым.” — приговаривал Полоз, как ребенок, выклянчивая себе уже пообещанный подарок.

И зачем им непременно живой Дюк? До Риты доносились слухи о какой-то особой любострастной жестокости Сцилл, особенно младшего брата, но во-первых, мало ли чего не насочиняют люди о красочном человеке который души не чает в детях и спасает сироток, а, во-вторых, уже несколько месяцев Рита собственными глазами и довольно часто могла наблюдать братьев в непосредственной близости. Жених ее Холос был тихим душкой, полным сдержанности и достоинства. Ему, и правда, пойдут и царские регалии и царские дела. Он явно умеет ладить с людьми так чтобы его слушались и без суеты разбирается в любых вопросах и проблемах. Он окружен уважением и даже страхом, хотя никогда не выказывает ни злобы ни раздражения. Он всегда спокоен и добр, разве что сейчас немного возбужден визитом тандема, Яквинты и двойника. Что ж сегодня у них и правда важный день. А что до Полоза, так он всегда похож на огненную астру, от него всегда летели снопы мягких искр. Он был из тех непоседливых затейников, что любую мелочь могут превратить в игру и веселье. Рита правда считала, что хорошего чувства юмора у него нет, рассмешить ее Полозу ни разу не удалось, пожалуй, только развеселить, а скорее сконфузить. Ну так ей и не девять лет.

Жаль только, братья больше не дают ей ни одной золотой минутки, говорят, что она еще новичок и ей нужны перерывы, а к свадьбе они готовят потрясающий золотой состав, от которого она полгода будет жить жизнью небесной царицы. Золотой Свет это, конечно, прекрасно, но вот хотелось бы еще, чтобы кто-то сильный обнял покрепче за талию, рассмешил и поцеловал. А жених ее за все время ни то что пальцем ее не коснулся, но и как будто не смотрит на нее, а ведь скоро они должны будут остаться наедине в брачной спальне. Мда. Рите и самой эта мысль казалась дикой, или странной, настолько невинные отношения установились между ней и Холосом. Это было не так, что “до свадьбы я буду сама сдержанность и воздержанность, но в глазах моих тлеют угли” — не было никаких углей, только спокойное дружелюбие, как если бы она была его племянницей, например.

Тем временем тандем, Яквинта и двойник ушли. На улице заревели тяжелые моторы и броневики уехали за победой, а братья вернулись к столу. Оба светились от счастья, особенно Полоз. Старший брат блистал скорее отраженным светом, его явно меньше заботило пленение Дюка. Младший же был взбудоражен, он энергично прожестикулировал, полуневидимая прислуга прошелестела за его спиной и перед Полозом появился бокал игристого и новый десерт. Вооружившись ложечкой, он принялся жадно его поедать, то и дело поглядывая на Риту с каким-то новым нагловатым оттенком, который ей не понравился. Очередной его нахальный взглядик она встретила твердо, Полоз потупился, заглатывая шоколадно-кремовый десерт. То-то же.

— Скоро все изменится, — сказал он, после недолгой, чуть не ставшей неловкой, паузы и облизнул ложечку. — Все это обретет другой смысл. Куда более интересный. Уже скоро. Совсем все будет не так, как при прежних березовых царях. Новая Ставрия будет не та что прежде. Новая столица, новые праздники, новые храмы, новая вера, новые школы. Новая династия — новые законы конечно. Ма наведем тут порядок, веселья всем хватит. Внешние старые законы здесь и так силы почти не имеют, а будет так что со своими старинными уставами, они на порог нашей страны не ступят. Будут в гости ездить, удовольствия получать. Если есть чем платить приедут. А уж тут мы им нашепчем чего надо. Наберем себе такую паству. Эх. Новое царство на краю Проклятого Поля. Это как город на берегу золотого озера. Мы будем господами Росы, Расширителей и Золотого света. Даже в Василиссе еще не понимают, что такое Кляста Полон и какие сокровища в нем сокрыты. Они думают что тут все закончилось, кислотники все пропали, и ничего полезного тут больше не добыть. Пускай думают. Когда поймут поздно будет.

Рита ожидала, что свою неожиданную речь Полоз закончит драматических дьявольским хохотом, но обошлось без этого, братец просто вернулся к десерту. Рита еще выносила, когда брат жениха вел себя как придворный шут, веселил ее и запуганную прислугу, но, когда порой он примерял серьезность кино-злодея и выдавал фразы с многозначительным видом, а такое бывало уже не раз, Рита чувствовала раздражение. Если бы на ней было хоть немного золотой пыльцы, она бы легко и дружелюбно принимала все невинные особенности Полоза. Но на ее плечах не было золотой шали, ей захотелось пошалить, выдать что-то язвительное поперек и в этот раз она не сдержалась.

— Видел бы все это настоящий царевич, - сказала она как будто невзначай, обвела десертной ложечкой кремовый зал и усмехнулась.

— Что “это”? - довольно резко спросил Полоз с ударением на “это”.

Рите следовало бы как-то смягчить свою дерзость, но вместо этого она еще раз усмехнулась. Сердце ее забилось быстрее, кажется, назревала ссора, на Полозе как будто лопнуло его сусальное золото, как фольга на шоколадной игрушке. О, кажется, внутри он не так уж и весел, и искры из его глаз не такие уж мягкие. Зря она... Братья помешаны на этой свадьбе и очень серьезно относятся к каждой детали обряда и убранства, даже самой безвкусной. Рита испугалась, что задела и старшего брата, но тут Холос вступил сам и с самой задумчивой и дружелюбной интонацией сказал.

— А ведь мы не раз принимали царя за этим столом, и маленький царевич бывал здесь с ним. Да, да вот за этим самым столом мы обедали, когда они заезжали в гости.

— А когда это было? Когда они были здесь в последний раз? - спросила Рита, чтобы не вернуться к конфликтному эпизоду, который пока-что закончился ее победой.

— В последний раз. — передразнил Полоз Риту и неуместно прыснул. Холос тоже скривил рот. Они переглянулись и разулыбались будто вспоминая, что-то приятное и секретное.

— В последний раз. В последний раз, - просмаковал Холос еще пару раз, чем вызвал веселый смешок братца. - Ой, да я уж и не помню, все это такая далекая прошлая жизнь. До войны дело было. — он махнул рукой.

Ситуация, как показалось Рите, разрядилась. Тут и часы, по счастью, пробили три раза. Рита натянула под столом тесную туфельку. Пора было дальше готовиться к свадебному балу. Она встала из-за стола, улыбнулась братьям и пошла в оранжерейное крыло на очередную примерку.

Закончилась примерка восьмого желтого платья с янтарным оттенком. Мастер платьев и его белошвейки куда-то бесследно исчезли. В закатных лучах последнего дня года все обращенные на запад зеркала и окна светились как разрезаные ракитовые ягоды на просвет. Рита пошла ужинать пустыми коридорами дворца и обратила внимание на непривычную тишину. Дворец как будто вымер и она слышала непривычно громкий стук своих башмачков, один из которых хотелось потерять.

И в Свадебном Зале никого не оказалось. За ее местом был накрыт ужин: парная ветчина, бокал вина, что-то ароматное под золотистой корочкой и фрукты. Ни музыкантов, ни прислуги ни обыкновенного шороха рабочих на лесах. Вообще-то сегодня она ждала какой-то праздник, братья обещали ей сюрприз. Но возможно приключения с неуловимым Дюком спутали планы братьев и все отменилось. В сердце Маргарита пожелала удачи красивому герою гуляй-голове.

Она поужинала в полной тишине, никто так не и появился. Впервые, Рита обратила внимание на колокольчик стоявший рядом с фарфоровым набором солонок, перечниц и соусниц. Она тронула его, подняла и зачем-то позвонила. Никто не отозвался. Ни шума, ни шороха — странная тишина. За большими окнами валил снег, тени деревьев скребли по стеклам тонкими пальцами. Ну уж нет, тишиной и одиночеством Риту не напугать — это ее любимые чудовища. Она смело промокнула губы салфеткой — впереди ванные процедуры, о макияже можно не заботиться. Рита поднялась и пошла в купальни. Вот бы все так пропали и никого кроме нее в этом дворце больше не было. Она и одна бы здесь прекрасно жила, как чудовище из сказки, растила бы аленькую розу на подоконнике и ждала гостя. Ждала, как выйдет он из метели и постучит в ее высокие двери. Красивый и замерзший.

В купальнях было почти темно, горела только пара тусклых зеленоватых ламп, на все достаточно большое помещение представлявшее собой целый ритуально-оздоровительный комплекс. Здесь был массажный стол из мрамора, один большой бассейн с прохладной водой, и два маленьких: первый — с ледяной, другой — с горячими медовыми сливками. То там, то здесь без какого-то видимого порядка стояли статуи высокого человеческого роста, укрытые красной тканью. Их привезли и поставили недавно. Рита еще не видела их без накидок. Наверное — это были изваяния местных святых-героев — из-под ткани виднелись мраморные складки одеяний, чешуйчатых доспехов и руки с длинными волнистыми пальцами, изящно выползающими из серебряных и золотых рукавов-окладов.

В центре зала стояла молодильная ванна, похожая на какое-то научное исследовательское судно с соплами, датчиками, колбами с лекарственных составами, стеклянными и медным трубками. Здесь можно было принимать ионные воды и подземные кипятки. Было несколько видов химических, термических вод с особыми звуковыми и духовыми волнами. Сначала Рите казалось, что это полная ерунда и отъем лишних денег у чрезмерно богатых людей. Но, после приема нескольких ванн, она почувствовала себя, конечно, не как после золотого света, но что-то райское в эффекте было. Сегодня Риту ожидала процедура шкрабления. Немного стыдное мероприятие, проводилось тремя подручными девушками. В результате Маргаритино тело на какое-то время превратится в фарфоровую поделку, фигурку без пуха и без единого волоска на всем теле, потом припары и укутывания ягодной ватой.. кажется.. но девушек все не было.

Раздеваться Маргарите пришлось самой, что оказалось достаточно затруднительно. Это платье не предполагало самостоятельности. Она даже вспотела, закидывая свои располневшие от пирожных руки за спину и пытаясь расшнуровать ленты на спине. Взлохмаченная, злая, она попыталась разорвать их силой. Бесполезно. Лярва. Не зная как позвать прислугу, которая обычно приходит сама и лишь только что то понадобиться, Рита раздраженно крикнула “эй”. Она не ожидала уже ответа в тишине, как вдруг на нее из тени двинулась фигура. Рита вздрогнула, даже в глазах потемнело от испуга, но перед ней оказалась старшая из помощниц, сама с испуганной улыбкой на лице. Она помогла Рите раздеться, и как только та опустилась в ванну сразу же исчезла, будто ее и не было. Ну и хорошо. Напугала до смерти. Опять установилась полная тишина.

На Ритиных часиках было уже 7.15. За окном стояла темная ночь с черными тенями тонкопалых ветвей. Не страшно. Ароматная и маслянистая вода была приятно горячей и покрыта одеялом густой, как у столичного горького пива пеной. Рита посидела немного без движения, слушая тишину и снежный хруст лопающихся пузырьков. Полное удовольствие. Пропади все пропадом. Она сняла заколки, положила их на край ванной, с наслаждением распустила дикую гриву волос и опустилась с головой.

А когда вынырнула, услышала приближающиеся шаги. Как будто животное в лакированых туфлях торопливо било каблуками. Каблуки были не женскими, а тупыми и глухими. Рита захотела немедленно вылезти из ванной и закутаться в халат, но шаги накатывали быстро-быстро, а халата она нигде не видела. Служанка исчезла, только стянутое платье висело на ширме золотой легушачьей кожей, но чтоб одеть его нужен отряд помощниц и уйма спокойного времени. Двери открылись на пороге появились и замерли двое, в мерзких ритуальных масках.

Рита сразу узнала братьев по характерным силуэтам, покатому, обтекаемому у Холоса и вытянутому грушевидному у Полоза. Младший брат щелкнул полдюжиной выключателей и в купальнях стало светло, как в операционной. Маски их были черными, с растянутыми улыбочками на блестящих, смолянистых личинах покрытых шипами, крючками и тонкими блестящими иголками. Не нужно было разбираться в мифологии и обычаях Соло, чтобы узнать их глумливый и безобразный стиль.

Полоз шел впереди брата, игриво пританцовывал, в одной руке он ловко крутил длинноногую колотушку для игры в городки, в другой он держал черный бархатный мешок с чем-то довольно большим. “Размером с голову” — подумала Маргарита. Но тут же успокоила себя. Мешок явно был легким. Холос сел на край ванной в ногах Риты. А Полоз обошел ванну кругом, зашел в изголовье, уселся там по-свойски и погладил ее по волосам. Рита повела плечом, чтобы воспрепятствовать такой хамской нежности. Но услышала тонкое, змеиное шипение Полоза и замерла. Затем брат жениха повернул ручку на борту ванной, Рита почувствовала, как под пятками у нее открылся сток, и вода начала убывать.

Глава 14.5

Братья сняли маски скинули плащи и остались в черных вечерних фраках с красными манишками и золотисто-зелеными бабочками. Отвратительные маски были сброшены, но гадкие улыбочки никуда не делись, даже сквозь Золотой Свет они прорезались на лицах уродливыми царапинами. Вода убывала. Рита должна была бы возмутиться, прогнать их, сказать что-то вроде: “Пошли прочь, отсюда!” - или: “Убирайтесь, вон!” - но в Ритиной глотке замерзло молчаливое понимание того, что с ней случилось что-то скверное и необратимое. Хорошо было бы вместе с водой утечь в слив, и как в сказке стать одной из сестриц Дунавы. Но ее уже никуда не отпустят.

— Мы обещали тебе рождественский сюрприз. Мы не забыли, — заговорил Полоз гладким голосом. — Сегодня ты родишься второй раз, для новой другой жизни. Смотри, братец, она не на шутку перепугалась. — Полоз рассмеялся, как злодей из дешевой киносаги и ловко крутанул в руке колотушку. Холос разглядывал испуганную невесту, избегая ее взгляда. Сейчас невозможно было понять какой из его глаз искусственный, оба выглядели стеклянными. Теперь он не был похож на доброго дядюшку, но жадно следил, как опускалась по плечам и груди пена, открывая его дурному взгляду все больше Ритиной наготы. Золотой свет его стал маслянистым и жирным.

Полоз поднялся, манерно вихляя бабьими бедрами, пошел по залу среди укрытых тканями статуй, и стал артистически сдергивать с них покровы. Рита уже не удивилась увидеть под ними мерзейшие изваяния Соло, выполненные с большим искусством душевнобольными художниками. Все что она могла теперь - это не смотреть на них и гнать от себя все, что она слышала об их живодерских ритуалах. Что толку? Она попалась. Теперь все становилась на свои места, как острые загнутые внутрь зубья в пыточном инструменте: сиротки прирученные Полозом, ловушка подготовленная Дюку, чтобы непременно взять его живым, запуганная прислуга и охрана, и вот теперь мерзкие статуи.

— Да не бойся ты так. Это только начало. Все лучшее впереди. — усмехнулся Полоз, закончив разоблачать идолов и вернувшийся к ванне. Вода опускалась, Рита болезненно морщилась от невыносимо яркого света.

— Не хнычь... Не порти себе и нам праздник. Я знаю, я точно знаю, что ты распутная дрянь и тебе все понравится.

Жалкое пенное одеяние сошло с Маргариты, с противным хлюпаньем закрутилось в воронку и убежало в слив. Она осталась мокрой и голой в пустой ванне.

— Не очень-то ты и хорошенькая без своих платьев. Но братцу ты нравишься. — упивался Полоз своей одетой ролью. — Не хнычь. Не хнычь, я сказал! – вдруг прикрикнул он.

Рита и не хныкала, просто лицо было мокрым и не смытая тушь текла по щекам. Ее назвали распутной дрянью — это было не больно. Что они знают о ней? Обидней было слышать, что она не такая уж хорошенькая. Она, и сама, без насмешек знала, что ничего хорошего, кроме милого личика с большими черными глазами, в ней нет. Кожа ее не атлас и не бархат, и фигуры особой у нее нет, ни плохой, ни хорошей. Из женственности в ней и было: небольшие грудки с темными крупными сосками и черный треугольник внизу живота. Ни изящной линии бедер, ни тонкой талии, только крупные как у деревянной куклы коленки. “Палка, палка, огуречик, вот и вышел человечек.”

И все это прелое богатство, остывающее в пустой ванне открыто любопытным и нахальным глазкам Полоза и затуманенному взору Холоса.

На нее мокрую и холодную, как лягушку нельзя смотреть вот так, с насмешкой при ярком как на прилавке свете. Сама она любила свое тело и жалела его как некрасивую дочку. При первой мизерной возможности, она жестоко отомстит. Мерзкие Сциллы. Рита зло сдула холодную каплю с губ.

— Держи, – Полоз достал из мешка маску. Рита содрогнулась увидев ее. Это была черная маска крысы с длинными противными усами, маленькими близко посаженными глазками и улыбочкой, из которой торчало два мелких острых зуба. Прекрасно. Ее маска была самой отвратительной из трех. Полоз рассмеялся — вижу, тебе нравится! - он подошел к Рите, чтобы надеть на нее маску. Она, наконец, не выдержала и стала отбиваться как от осы, выпалила несколько скверных ругательств, оттолкнула маску и та упала на пол. Полоз побледнел, его всего перекосило, и несколько раз он не сильно шлепнул Маргариту по рукам колотушкой. Она чуть не ополоумела от боли, прикусила губы, прижала руки к груди и сжалась в окоченевший комок.

– Что еще хочешь? Еще? Хочешь? А ну руки по швам. По швам руки, - завизжал Полоз шипящим голосом задыхаясь от наслаждения. - Еще хочешь? Еще? - шипел он и явно хотел ударить еще. — Больно? То-то же. Это болотные бритвы, шесть штучек, видишь как блестят? Он сунул колотушку под нос Маргарите. “На них даже смотреть больго. Да? Слушайся, дрянь, а то как дам!” — Он все-таки не удержался и еще раз ударил Риту по плечу, на этот раз сильнее. Полсекунды она думала что сейчас умрет, потом провалилась в полузабытье, перед глазами ползло черное одеяло с красными, как сырое мясо прорехами. Когда боль чуть отступила она путая слова стала читать про себя отговорную молитву на черный день.

— Ну хватит, хватит брат.. — услышала Маргарита взволнованный шепот Холоса,. – Помажь ей маслицем, а то помрет.

Рита открыла глаза и увидела, как Полоз перевернул колотушку, коснулся места удара другой стороной молоточка с кисточкой и осколки боли немедленно смыло теплой золотой волной. Бившееся где-то в горле сердце опустилось на место. Риту будто сначала ошпарили крутым кипятком, а потом укрыли молочным ангельским крылом, она затихла и затравленно смотрела на братьев.

Холос не мог насмотреться на свою мокрую и неровно дрожащую невесту. Как пресмыкающееся, он оцепенел и не двигался, только языком как будто хотел достать до глаза, но доставал лишь до своих усиков и терялся в них коротким красным жалом. Золотая кожа на нем истончилась, полопалась, облазила с него как со змеи, висела сухими сусальными лохмотьями, под которыми виднелась его родная шкура бледная и дряблая как падаль. Потом по телу его пробежала судорога будто его протащили по мелким кочкам, после чего взору его вернулась некоторая осмысленность. Он достал из кармана маленькую костяную трубочку, заправил ее каплями из флакончика, раскурил, затянулся один раз и передал младшему брату. Полоз принял трубочку и в несколько жадных вдохов вытянул ее до дна. Золотой свет сидел на братьях, как кожа жертв на жрецах-шаманах. Эта не прижившаяся шкура отваливалась от них кусками, они освобождались от нее с большим удовольствием, показывая Маргарите свой подлинный человечий образ.

— Бил бы тебя и бил, дрянь! Но не буду. Потерплю, — Полоз глубоко вздохнул и с тонким шипением выдохнул. — Потерплю. Потерпеть ради чего можно? Потерпеть можно ради чего-то большего. А что-то большее нас сегодня ждет. Мы же не животные, мы можем и потерпеть. Все сразу нельзя, даже в нашем деле нужна мера, для наслаждения важно терпение. Мы в самом начале очень долгого ритуала, и в конце, клянусь, тебе будут нравится такие вещи, о которых тебе сейчас и подумать страшно. Ты станешь нашей сестрой. Сестрой по бессмертию. Как хорошо, что сегодня ты вспомнила царевича. Настоящего царевича, как ты сказала. Я так обрадовался, когда услышал. Именно сегодня ты вспомнила о нем. Именно сегодня. Это замечательно. Это знак. Смотри, что у нас для тебя есть. Секрет, который нас свяжет. Лучший подарок - это правда – не так ли? И вот ты узнаешь правду. Мы достигнем с тобой, дрянь, полной абсолютной близости и между нами не должно быть, ни тайн, ни секретиков, — он снова сунул руку в мешок, достал из нее пачку перевязанных фотографий и разорвал ленты.

— Только трое кроме нас с братом знают эту тайну: Яквинта, Косолапик и Гнашенька. Они тоже в нашей семье. Скоро они привезут нам главное лакомство — самозванца Дюка. Ему мы тоже это покажем, – он потряс над головой пачкой фотографий — На! Смотри! — и он протянул Маргарите фото.

Фотографий было наверное около двадцати. На первом снимке Рита узнала Царя-Колесо, судя по фону он сидел в свадебном зале дворца Улитки, только тогда еще на стенах была старая роспись. Царь был одет в домашний костюм, тесноватый, явно с чужого плеча. Выглядел он так, будто скрывал сильную зубную боль. Рита открыла следующую фотографию и вздрогнула, на ней царь лежал на ковре с разбитой головой и выпученными глазами. Рита посмотрела на братьев, они улыбались. Тут оживился Холос и не удержался от торопливых пояснений:

— Тут поверишь в судьбу. Это на другой день после Исхода. Хаос, паника, царя потеряли, а они увидели шпиль дворца и пришли сюда. Сами. Мы их на дороге подобрали. А тогда мы тут редко бывали, только начинали реставрацию. Но в тот день на счастье оказались тут, представляешь? Я-то и не хотел, и не думал ничего такого. Это все брат. Бац его киянкой по царской черепушке, и нет царя. — историю подхватил Полоз.

— О, это было как озарение. Идея алмазной кристальности. Мы тогда были на первых шагах восхождения к Соло, и тут, такая удача! Плохим парням везет, когда у хороших проблемки. Не каждый день, знаешь ли, подворачивается возможность для цареубийства. Тут промысел.. Сама знаешь чей. Смотри дальше.

На следующем фото Маргарита узнала царевича и сердце ее сжалось. Он стоял у стены, кажется в одной из спален, в синей рубахе и брюках немного больших для него и явно был смущен тем, что его зачем-то фотографируют. На следующем снимке его нагло по-свойски обнимал, как закадычного друга, молодой Полоз, с блестящими, как оловянные пуговицы глазами и битой в руке. Царевичу явно не нравилось это и он уже недовольно косился на Полоза. На следующей фотографии царевич стоял на коленях над телом отца. Царь был в той же неудобной позе, с лужей крови вокруг головы. Следующие несколько снимков фиксировали изменения в образе царевича: несколько видов беспомощности, отчаяния, детского горя и наконец лицо с растянутым ртом, слезами и мокрым носом. Жалкое зрелище, мерзкая тишина внутри. Дети плачут от того, что хотят разжалобить и добиться своего — да только, что толку от слез, когда оказался в лапах чудовищ — стыд один. На следующих нескольких фотографиях царевич уже с разбитым лицом, лежал возле тела отца, как дохлый детеныш у тела мертвого зверя .

— Я-то и не планировал их убивать. Само собой вышло, находка, наваждение. Поворот в тайную запретную дверь. — продолжил Полоз, видно было что он с удовольствием выступил бы с этой историей на радио. В его словах явно слышались заготовленные обороты и позы. — Брат чуть не умер со страху когда я проломил царю голову. Верно? Откровение, наитие, судьба. А уж на малом я вдоволь наигрался. Жаль я тогда не умел рачительно работать и он быстро закончился. Попадись они мне позже, когда я обучился искусствам, они б у меня до сих пор бы жили.. Но теперь мы ждем нового яства. Дюк - это ценная дичь. У меня на него такой рецепт, ты уж мне поверь. Дюк - это тебе не дети. Дети это сладко, но слишком мягко. Сегодня и ты шагнешь за порожек. Ты, дрянь, и тебе очень, очень понравится. Позже, когда ты совершишь свои преступления осознанно, самовольно, по науке, тебе откроются огромные миры, внутри, и снаружи этого. Ты узнаешь множество стран, которых нет ни на одной карте. Мир полнейшей вседозволенности от края до края, без запретов, наполненный сладчайшей добычей и наслаждениями. Это в сто раз лучше Золотого света, это как-бы наоборот, но по-настоящему, это не кожа, а костный мозг. Словами не сказать, ты все почувствуешь сама и потом расскажешь, правильно я говорил или нет. В нашем деле главное искусство — это сохранять новизну и поддерживать голод. Поверь мне это сложно, но ты научишься, не переживай. Только представь — целый мир осознанной беззапретной свободы. Ни Вия, ни Василиска, ни мамы, ни деда, только мертвый Мон, а он ничего не запрещает, бери, что хочешь, все можно! У нас с братом, сама понимаешь, какие возможности, и какие друзья. Но мы еще учимся.. Учимся пугать, но мы сами еще боимся. Думаешь это лёгкое бремя? Нет тяжёлое. Но ты его уже не сбросишь, поверь. Кстати, ну-ка примерь-ка все же, — Полоз поднял с пола маску и водрузил ее на голову Маргарите. После чего братья поклонились ей и Полоз начал читать ритуальный заговор на языке Соло.

Маска была легкой, как высушенная голова мухи, маленькие прорези крысиных глазок защитили от света, внутри пахло подвалом. Рита чувствовала себя жертвой несчастного случая и пыталась понять как сильно пострадала. Она застряла в искореженном времени, прошлое исковеркано, в будущем тьма кромешная, а в настоящем, в руках ее липкие снимки, безобразная маска, как проказа на лице, и Полоз поет мелодичные кружева проклятого заговора, ходит по купальне и по-очереди кланялся статуям Соло.

Рита снова посмотрела на фото, сверху оказалась та, где еще живой царевич полулежит у тела отца, обнимает его руку и с бессмысленно смотрит в объектив.

Рита хорошо помнила тот день, когда они прогуляли дотемна с мальчиком, которому она дала насмешливое прозвище Левша. Она была новенькой в Гернике и лишь спустя какое-то время узнала, что тот мальчик был царевичем Елесеем Ставричем. На следующий день началась война. Школу “Сирена” эвакуировали в Смольну. Потом их пригласили на Рождественский Бал, Рита понимала, что встретит там царевича, но не знала, вспомнит ли он ее, не знала понравилась ли ему, не знала даже, понравился ли он ей. Ведь она думала, что это обычный мальчик. Мальчик и мальчик, мог бы и представиться. Обычный мальчик, смешной, немного застенчивый. Защитил ее от курносой змеи. Правда, сам перепугался до смерти. Еще они нашли янтарь с пчелкой внутри и царевич-Левша сказал, что знает ювелира, который может сделать подвес. Вот и все что она могла вспомнить о нем. Теперь же в облако с детским воспоминанием затащили два трупа и смертельную тайну. Больше в памяти ее не блеснет на солнце янтарь с пчелкой, а мальчик-Левша не будет смешно изображать тенора Ниелова. Теперь в том светлом окне в жаркий апрельский день накануне войны всегда будет маячить жалкое искривленное лицо в крови и слезах. Тупое оцепенение и безразличие навалились на Риту, а Полоз все продолжал плести свою дьявольскую паутину из заговорных слов. Вдруг, проходя мимо, он ударил по пачке фотографий. Они рассыпались, упали в ванну, прилипли к мокрому телу. Рита вскрикнула и стала брезгливо стряхивать с себя снимки. Братья рассмеялись. А Полоз снова набросился на Риту со своей ядовитой болтавней.

— Как тебе подарочек? Теперь ты знаешь кое-что, чего не знает никто, кроме нашего маленькой семьи. Не переживай, ты еще станешь нашей задорной сестрицей в наших приятных делишках. В нашей раковине ты станешь прекрасной черной перломутрой. Ты избрана из сирен не за красоту, и не за доброе сердечко. Наоборот. Ты грязная, язвительная сучка с королевским голосом. Мелкая, чернявая дрянь с голосом ястребиного ангела. Седьмое ноября — день дряни, какая нежданная прелесть. Бывает что все бусинка, к бусинке. Тебе мыоткрыли нашу тайну, потому что твоя душа холодная и склизская, как погреб. В самый раз для наших невинных тайн. Вместе мы пойдем вниз к самым недрам земли, где по пути нас ожидают множества наслаждений, а в конце - полный и черный покой. Ты бы и сама нас нашла. Дрянь чувствует, где падаль зарыта. А? Пахнет? Нравится? Добро пожаловать. Слава лярва! Свитые черви! Солнце из грязи! Черный салют! Встань и подай руки своему суженому и верному брату-жрецу.

Рита покорно поднялась, сопя сквозь дыхальца поганой маски. Холос взял ее за правую руку, а Полоз за левую. Рука жениха была горячей и мокрой как плевок в просящую ладонь, рука младшего братца была вертлявой змеей поданной вместо рыбы. Пусть все это поскорее закончится и при первой свободной минутке она сделает то ,что должен сделать всякий оказавшийся в плену Соло. Окно, бритва, уксусная кислота, да хоть ярко горящий камин, все лучше наслаждений, которые ей уготованы. Угораздило же ее родиться в день дряни, спасибо тебе, милая мама.

Полоз снова заголосил ритуальную песнь Соло, и только Холос принялся ему неумело подпевать, как, вдруг, в коридоре послышались быстрые шаги. Полоз вздрогнул и больно дернул Риту за руку.

— Слава Лярва! Это Яквинта. Они поймали Дюка. — зашептал он искрясь и задыхаясь от предвкушения.

— Свершилось, яста! Нам приведут Дюка!

Услышав имя Дюка, Маргарита вдруг ощутила, как в бедрах ее потеплело, она почувствовала постыдную прелесть прижавшуюся к копчику теплой спинкой. Его приведут к ней на истязания. Внутри как будто проснулась змея, красочная и мерзкая с разверстой пастью похожей на срамные внутренности, она двинулась в тесном чреве, предвкушая унижение и вседозволенность. Но выше, под сердцем у Риты, повисла такая тоска, которую хотелось перегрызть, как лисью лапу угодившую в капкан, лишь бы сбежать.

Рита понимала, чего желали братья, особенно младшенький. Зло понятно любому человеческому сердцу. Полоз хотел приволочь ей под ноги гордого красавца и мучить его у нее на глазах. Так же, как он растоптал в ее памяти образ царевича-Левши, он хотел поступить и с Дюком. И, конечно, пусть хоть весь дворец его будет забит невинными сиротками обреченными к изощренным глумливым истязаниям, но Полоз не сможет получить подлинного царского лакомства, если не раздавит красивого и сильного лжецаревича в ногах будущей царицы. Самое омерзительное что ее взволновали эти неведомые, но такие захватывающие возможности безнаказанности. Они заразили ее самым телесным образом. И братья чувствуют это в ней. Содрогаясь от ядовитого предвкушения, Маргарита стала перебирать в уме молитвы, как ключи от двери в убежище, но внутри все так перепуталось, она забыла кажется все слова и слышала только собственное шипящее дыхание.

Дверь распахнулась и в нее быстро вошел Яквинта. Он увидел Маргариту остановился и опустил глаза. По виду его несложно было понять что для братьев у него плохие новости. Ладони Маргариты освободились от гадких пожатий. Братья забыли о ней и пошли к Яквинте. Холос раздраженно стащил с головы маску и шел первым. Полоз отставал. Он сбросил свою маску на пол и вцепился руками в волосы, предчувствие дурных вестей лишило его твердости шага. Яквинта не собирался церемониться. Он с порога заявил, что Дюк напал раньше, не там где готова была засада, в районе Хрустального Завода, Косолапик и Игнашка погибли, а сам Дюк сумел отойти с остатками отряда. Чертова Сырая Метель перепутала все карты. Пропал и начальник ставки, и полковник охранения, и почти все мирмиланцы.. Капитан Гекаты и двойник Холоса мертвы. Где ковчег Хорон - неизвестно, метель по-прежнему бушует и носится по окрестностям как пьяная ведьма.

С Полоза сползла вся его сладострастная зловещность. Он сел на корточки, опустил лицо в ладони, заскулил как щенок, которому наступили на лапку и не отпускают. Он что-то пытался выговорить, но ни черта было не разобрать. Кажется, он не собирался взять себя в руки, напротив, он голосил все громче, как бедное балованное дитя в магазине дорогих игрушек. Он завалился на бок и просто визжал, сучил и дергал ногами.

— Нет, нет, нет! Я хочу! Я так хочу! Достатаньте его мне! Я хочу! — визжал он.

Рита замерла в холодной гусиной коже. С робким удовольствием она наблюдала самую жуткую и мерзкую картину какую ей приходилось видеть в жизни. Взрослый злодей в дьявольских одеяниях визжал и выгибался на полу, как отброшенный ящерецей хвост. О! Ему не позавидуешь.. ему снова придется терпеть и ждать своих наслаждений. Это было нестерпимо для него, он скулил и разряжался жалкими проклятиями. Как можно так сильно хотеть чего-то? Он верещал и извивался будто вместо скелета у него были змеи. Он не останавливался, будто пытался вывернуться шиворот-навыворот и всё визжал на разные голоса: “ Я хочу. Я хочу”, - как будто хотел докричаться до своего равнодушного дьявола.

Холос опустился к брату, обнял его, стал успокаивать, гладить по волосам и целовать в темечко. Что за любовь такая у них?

— Успокойся, успокойся, так даже лучше. Ты сам говорил, что нам не нужны эти двое, от них только неловкости. А Дюку деваться некуда. Не бойся. Я добуду его в назначенный срок. Поверь. Я достану его из-под земли, – Полоз понемногу стал затихать, вытирая обильные длинные сопли обоими рукавами. На Риту он сейчас не решался смотреть, вся его дьявольская страшность обвалилась внутрь, как гнилой пень.

— Пожалуйста, братец, пожалуста! Мы хотим это! Мы очень хотим это!

Маргарита старалась быть незаметной, вроде мебели или статуи Соло. Зло окружило ее со всех сторон, как полуденный свет, так, что тени негде укрыться. Но зло это всего лишь намерение и под пятой мучителя есть место для спасения и острое жало случайности. Она язвительно улыбнулась под крысиной маской Соло. Иногда зло это всего лишь намерение, которое не обязательно должно исполниться.

Полоз с надеждой смотрел на брата. В делах обычного зла Холос был старшим, только в чрезмерном зле Соло он подчинялся младшему братцу, как ученик. Но сейчас было время действовать на серой земле.

— Успокойся. Так или иначе, дело почти выиграно. Все будет по-нашему. Поверь мне. Потерпи. Я добуду Дюка и мы продолжим. Клянусь. — Холос легко встряхнул брата за плечи, поднялся и пошел к выходу. Полоз вскочил и бросился за ним.

— Я с вами. Я смогу помочь, — вдруг он обернулся на Маргариту. Сверкая жалкими заплаканными глазами, он велел ей убираться в свою комнату, а сам поплелся за братом, умоляя взять его с собой, или хотя-бы возвращаться поскорее, иначе он умрет от тоски.

Они вышли из купален. Последнее, что Рита разобрала, это слова старшего:

— Не оставляй ее надолго. Выкури трубочку, отдохни и присматривай за ней — но Полоз не отставал, он полз следом и продолжал умолять, чтобы братец вернулся поскорее и притащил ему их драгоценное яство.

Маргарита осталась одна. Стало тихо. Она сняла маску, но в память от полозовской колотушке побоялась бросить ее. Если услышит его шаги, то лучше наденет обратно. Скорее всего он вернется в скверном настроении. Она выбралась из ванны, сняла с плечиков свое желтое платье и кое как натянула на себя. О том, чтобы самой управиться со шнуровкой на спине и думать было нечего. Сунула ноги в хромые туфли и пошла, как было велено, в свою спальню.

В коридоре и затем в спальне, к счастью, было темно — ничего не хотелось видеть. Кто-то из охраны шел за ней на удалении. Оказавшись в спальне Рита какое-то время стояла на пороге и просто разглядывала в полумраке растрепанные очертания своей незаправленной кровати. Она запрещала подручным девушкам прикасаться к ней. Это было ее единственным убежищем во всем дворце, где ее никто не смел трогать. Но сейчас ворохи перин и пуховых одеял уже не защитят ее. Приползет Полоз и достанет ее. Наступило время, когда она не принадлежит себе, за ней пришли и водят куда хотят. Рита подошла к зеркалу. Хорошо было бы заплакать, но она никогда не плакала. Нужно было что-то делать, но не было сил, она опустилась в кресло в темном углу. Через несколько минут полной тишины, из коридора послышался приближающийся сиплый посвист Полоза. Маргарита надела маску.

Глава 14.6

Полоз вошел в спальню, протянул руку к выключателю, но остановился и не стал зажигать свет. Возможно, и он уже устал за сегодня. Какое-то время он не двигался, только покачивался на месте как заговоренная змея. Рита даже сквозь маску почувствовала резкий запах чигировых капель из трубочки. Потом Полоз встрепенулся, очнулся, подполз к Ритиной кровати, сел в кресло рядом и стал тихонечко скрести каблуком по ножке стула.

– Эй…Все будет хорошо. — сказал он обычным чуть смазанным от чигира голосом и положил руку на край кровати. Что? Кажется он принял ворох подушек и одеял за Маргариту. Она же сидела позади шагах в пятнадцати и не решалась пошевелиться.

Полоз вздохнул, сгорбился и заговорил усталым человечьим голосом, опять о том, что сегодня они станут новой семьей и что все для них только начинается. Потом какое-то гадостное раздражение поднялось в нем и он заговорил быстро и зло. Снова, называл Риту дрянью. От этого он снова поймал волну возбуждения и и стал повторять свои обещания о почти вечной жизни и неземных безнаказанных наслаждениях.

— Пойми, дрянь, скоро, уже ночью, или утром, ты увидишь.. Я даже не должен тебе этого говорить. Но ты увидишь что-то совсем иное, новое. Я уже не хочу, чтобы это было сюрпризом. Я хочу, чтобы... Но не всё же должно идти по плану. Может быть, наш стиль, наш путь такой... Путанный, срывающийся. Так даже веселее. Я знаю, что ты считаешь.. некоторые вещи пошлыми и смешными. Это ничего. Это ничего. Мы ведь не Соло. Мы люди северные, к тому же не очень знатные. Мы не можем быть такими гладкими. Мы северные варвары. У нас всё получается хуже и смешнее.. но страшнее, еще страшнее. Ты увидишь это. Ты увидишь это. И тоогда всё, что ты знала о Соло, покажется тебе смешным. Надо только подождать. Главное.. Главное, что я вижу, что тебе это нравится. Не в каждой такое есть. Мы же из многих выбирали. А ты подошла. Ты подошла. В тебе есть и голод, мало достоинства, и много обиды. Я научу тебя. Я научил брата. Я научил Яквинту. Меня научили. Ох! Как сладко меня научили Соло. Косолапушка и Гнашенька они может и умели больше моего. Но тут важен талант. В тебе он тоже есть. У нас все хорошо получится. Наш братец, он хорош в некоторых вещах, за этого мы его ценим. Но он тоже раненая птичка. Он тоже дырявая шкура, как ты и я. И ты такая же душистая гниль, старая, гашеная, как дохлая кошка. Ты понимаешь, о чем я говорю? Как дохлый котенок. Вот настолько ты понимаешь меня.

Маргарита ничего не понимала, ее тошнило от его тусклого силуэта в темноте и разных голосов которыми он говорил. Полоз будто искал голос, которым сможет вытащить из себя гадость и пустоту. Чувствовалось что ему очень худо в невыносимой ловушке ожидания и неизвестности. Он карабкался, как жук из консервной банки. Он пытался угрожать. Потом пытался понравиться. Пытался быть милым. Пытался быть страшным. Он скребся по жестяной поверхности своей тоски. Но щетинистые лапки внутреннего таракана найдут, где зацепиться, он нащупает своим суетливым язычком слабое место, и выберется из своей унизительной западни. Пока не выходит, но он энергичен и умеет долго стараться. А может быть он и не хотел выбраться, знал, что все само решится и ему просто нравилось елозить как мухе и стеклу, перебирая голоса и образы.

Рита же была обескуражена тем, как у братьев все на самом деле по-дурацки, не продумано и понамешано в одно корыто. Уродливые купидоны на стенах, безвкусные нагромождения роскоши и всех возможных обрядов. Внутри всего этого, черное зло Соло выглядело, как помпезный ритуальный нож на грязной кухне. Все это будто не отрепетированный детский спектакль с капризным мальчиком режиссером и хлопотливой мтушкой устроительницей. Быть может все зло таково и ни черта кроме страха в нем нет и чем оно беспримесней тем бестолковей? Тем временем Полоз все не затыкался, сейчас он примерил на себя мечтательный и сладкоголосый образ.

— Поверь мне.. Завтра, а может и этой ночью, совсем скоро. Будет такой праздник. Будет такой праздник. Праздник - Наоборот. Ты сама понимаешь, что ничего хорошего у тебя бы уже не было. А теперь будет. Ты себе не представляешь, как хорошо будет. И знаешь, что еще? Очень долго. Это будет так долго. Так долго. И ты, сиренская кровь, и мы людская, мы все будем очень долго. Очень долго. До полного избытка. Мы получим все, чего только может пожелать душа. Мы еще мало знаем. Я тебя научу. У меня уже открылись большие авансы. Большие авансы. Ты увидишь. Я вижу, что ты вся уже как теплая, как теплая влажная ткань. Бойся. Обязательно бойся. Обязательно бойся. И ты увидишь. Скоро. Бойся и жди. Очень важно. Очень важно мутное и осознанное ожидание.. и вожделение.. понимаешь? Я тебя уже сейчас начинаю учить. Имей ввиду, сначала тебя могут смущать мысли о бегстве, или вовсе о том чтобы расстаться с жизнью, но поверь мне, поверь, уже на второй, третий день твоей новой жизни, ты все отдашь чтобы жить дальше и жить именно так. Именно так и никак иначе. Я научу тебя такому горькому и сладкому счастью, которого хватит на века, я не шучу, на сотни лет. Я научу тебя, ты поймешь все о человеке, мире, боге, достоинстве, унижении, страдании и наслаждении. Все, все, все. И с этой ледяной свободой в сердце и голове, ты будешь жить как пуля, выпущенная в морозный воздух, и в придачу бесконечные запасы Золотого Света. Если бы ты знала, как счастливы были Косолапик и Гнашенька. Они заботились друг о друге, они были ненасытны. Они и не могли насытиться, а голод имели огромный. Ты даже не представляешь себе, что такое хотеть по-настоящему. Нужно власти а главное опыта и знаний, чтобы легко и вольно желать своего. Это надо уметь, этому надо учиться. Я научу тебя, я вижу, что тебе понравится, я научу тебя хотеть так как я хочу. — Полоз вздохнул, развалился в кресле и раскурил погасшую трубочку с мечтательным и печальным причмокиванием.

— Ты думаешь, что мы - Соло, просто едим детей на завтрак, или на обед. Что ты? Это было бы слишком расточительно и примитивно. Я пока что отобрал себе троих самых смышленых и ласковых и поверь, каждого нам хватит надолго, очень надолго. Остальные мне не так интересны, это как закуски с краешка стола. Я все продумал. Кто-то будет кормом, кто-то украшением, кто-то почти спасется. Хи хи… Если кормить жертву надеждой ее надолго хватит. Мне этот привкус надежды даже очень нравится, когда его в меру конечно же. Ты и представить себе не можешь какие бездны наслаждения содержит в себе наша вера.. Но я хочу Дюка! — снова захныкал Полоз, — Дети – это всего лишь дети, они не удовлетворят моего желания полностью.. Притащите мне Дюка! Я клянусь, он проживет дольше чем я, дольше чем я на одну секунду, мы умрем в один день через тысячу лет. А ты, дрянь, может будешь жить еще дольше. Зависит от того кого ты выберешь своей жемчужиной. У меня целые тетради-записки исписаны рецептиками. Там побеги и надежда и сладкий океан беспомощности. Но ты не думай, мы не будем зацикливаться только на одном. Это я сейчас просто очень сильно хочу этого. Но фантазия, безгранична, а времени поверь мне у нас вдоволь. Прислушайся к себе, как тебе сейчас одиноко больно безысходно, послушай как сладко, а дальше будет еще лучше и горше. Это только начало твоего пряного пути. Поверь мне, я проведу тебя через такие миры, какие тебе, ни в кошмарах, ни в мечтах не грезились. Запомни! Забудь надежду. Отпусти ее змеиный хвост. Просто подожди, просто подожди. Скоро.. Все будет.. Все будет.. Соло слишком грубы.. Они хорошие учителя. Но куда им до северных учеников, выросших в лицемерной добродетели? Они лишь призраки грядущего. На юге все придумано, на севере все будет сделано. Спой мне, но не спи. Теперь ты моя сестрица. Никого ближе меня, и Холоса, у тебя больше… Не будет.. Хотя, знаешь, может быть, Дюк еще станет нашим меньшим братцем. Ты даже не представляешь себе, до чего можно довести совершенно любого человека. Хоть до.. комнатной собачки. Хоть до чайного гриба. Было бы желание, была бы желание и власть. А они у меня есть. — И Полоз снова разрыдался, сопливо причитая, — Хочу.. хочу…— Как молитву. Потом он затянулся еще из трубочки. Речь у него стала рассыпаться на сонные буквы и протяжные ворчания, в которых иногда, как пузыри всплывали неясные фразы.

– А сам по себе ритуал не так уж важен.. Самых глупых скормим самым хорошим.. Прямо сегодня. Трое. Очень хорошо… Очень хорошо… Каждому из них я посвятил тетрадь.. Я всему тебя научу. Каждому из них я посвятил тетрадь... Тебе все понравится…

Полоз затих. Рита не понимала, заснул он, или так подействовала на него его душистая люлька, но он совершенно замер, как манекен, вцепился в край ее одеяла и не двигался. Рита подумала, что может быть... Это ее последний шанс, по крайней мере, свести счеты с жизнью. Но как? Даже если броситься в окно, то здесь второй этаж, она как дура сломает себе руку или ногу. Может подкрасться сзади и раскроить Полозу череп. Вот этим, например, прекрасным подсвечником, а потом разбить зеркало и вскрыть себе горло осколком зеркала? Можно будет полюбоваться собой напоследок, зажимая его окровавленной ладонью. Рита стянула с правой ноги вторую туфельку. Сердце ее заколотилось, как у воровки, которой вдруг подвернулось сокровище без присмотра. Думаешь, это ты здесь преступник? Настроил себе планов. Размозжу тебе голову и швыть на пир к братцу Василиску. Риту так затрясло от нервного напряжения, что, казалось, будто она звенит как будильник и вот вот разбудит Полоза. Но он не шевелился и, кажется, даже тихонько посапывал. Действовать.

Рита тихонько поднялась и ступая на босую ногу стала медленно продвигаться к углу комнаты. Но вдруг заметила движение справа. Дверь в коридор была открыта. На Риту бесшумно шла коренастая тень в черном цилиндре, сделав пару шагов страж остановился на пороге. В мутной темноте проявилось его хмурое лицо. Оно было таким размытым и испуганным ее крысиной маской, что Рита подумала: “А вдруг это просто дурной сон?” - Воспринимать все это взаправду не осталось сил. Когда она уснула? В ванне? На ужине? Может быть она еще спит в своей постели? Или в своей любимой столичной квартирке? Или в каюте “Болеслава Покоя”? Или дома в детстве под боком у мамы?

Позади шумно вздохнул и заворачивался в кресле Полоз. Ну вот и все! удалось.

– Когда ты поймешь меня, когда ты поймешь меня… — заговорил снова Полоз, чуть взбодрившись после своего недолгого оцепенения, — тогда тебе все понравится, ты еще нас всех переплюнешь. В книге “Свитков”, таких как ты, называют спящие красавицы, если тебя разбудить, ты нам еще всем покажешь.

Но Маргарита не собиралась слушать дальше. Из этого сна пора было просыпаться. Она повернулась к стражу, посмотрела на него сквозь хищные прорези маски и сделала знак, чтобы дал пройти. Страж неуверенно отступил придерживая цилиндр, испуганно заглянул в комнату, но Полоз снова замолчал и повесил голову на грудь. Рита вышла в коридор и стараясь не хромать на босую ногу, пошла к выходу. Она не оборачивалась и не знала, что делает страж, смотрит ей в след, или своей бесшумной походкой зашел в комнату и млея от страха перед капризным господинос решает, что лучше разбудить его, или посметь самому остановить крысиную королеву.

Рита шла темным коридором с окнами и зеркалами, построенным для того, чтобы поутру зевающая прекрасная царевна плыла на завтрак в окружении бесшумных, как бабочки, девиц, а не спасалась ночью от безумного бестолкового беса цареубицы. Позади таял в нерешительной тишине бубнящий голос Полоза. Ритино сердце колотилась так, что ей пришлось прижать ладонь под грудью, чтобы оно не порвало кожу между ребер. Вдруг ее нагонит и остановит цилиндр, да и куда она идет, куда ей деваться из дворца полного охраны? Она шла вперед, прокладывая каждый шаг, как по глубоком снегу. Сон становился только гуще. Кажется цилиндр идет за ней. Рита не выдержала, обернулась и увидела как страж мнется на пороге, трусливо зажав хвост между ног, заглядывает в комнату Полоза и видно не решается его потревожить. Рита увидела в окне внизу свой золотой Блюмишель — эта свирепая мощь и роскошь, созданна для веселья и приключений, а не для того, чтобы возить извращенных мучителей детей. Он был так близко. Рита вдруг почувствовала, что ничто ее не остановит. Этот подарок она употребит по назначению. Она разгонится так, что стрелка оборотов будет биться клювом о последнюю отсечку. Она улетит с дороги и разобьется на такие маленькие кусочки, что никто никогда не соберет маленькую Риту, ни на земле, ни на небе. Или же она с разгону так намотается на столб, что вырезать ее останки из искореженного железа будет невозможно и ее похоронят прямо так, в золотом трехтонном платье. От этих прекрасных идей у нее как будто крылья выросли.

Маргарита сбежала по лестнице в обширный приемный зал в статуях и турнирных доспехах. Витражные ворота входной группы сторожили двое цилиндров. Они поднялись на встречу летящей на них желтой королеве в поганой крысиной маске проклятых Соло и оцепенели. Рита произвела руками непонятный даже ей самой раздраженный жест, приказавший им не двигаться и сомневаться, толкнула дверь с витражным павлиньим хвостом и вышла на крыльцо дворца Улитки. Ледяной снег обжег босую стопу, она зашагала еще быстрее. До машины не более пятидесяти шагов. Вон она стоит под снежной накидкой. Вдруг сильнее снега ее обожгла мысль о том, что у нее нет ключей. Позорная и безысходная картина того, как она сидит под закрытой дверью и не плачет, чуть не лишила ее чувств, но сильный хвост отчаянной надежды ударил по мерзлой земле и она оказалась у машины. Ручка фыркнула под пальцами с приветливым звуком. Дверь открылась. Но это полбеды здесь машину и так никто не закрывал, но как ее завести, соединять проводки зажигания, как в кино, Маргарита не умела. Нужен был ключ.

Маргарита села в ледяное кресло, содрала с головы маску и бросила ее пассажирское место. Рука по привычке скользнула в подлокотный карман. И чудо! Справедливое, закономерное чудо, которого не могло не произойти при такой решимости и вере — в ладонь ее сами собой прыгнули ключи с большим брелком в виде ставрийской короны. Она откинулась в кресле и вскрикнула. Ее голую спину обожгла ледяная, желтая кожа салона. Да.. теперь можно было уже и кричать. Черта лысого ее теперь кто нибудь остановит. Рита включила зажигание, мотор усмехнулся и зарычал. Она выкрутила печную ручку до упора и включила музыку. Заиграла пластинка “Зеленых пиджаков”. Их обыкновенное душевное разрывание струн, мелодичные клавиши, дьявольские барабаны, и спотыкающийся колокольный вокал блондина. Если Маргарита сейчас тронется с этого места, то очень скоро погибнет. Может все-таки задержаться? На полминутки. В окно ей постучат, спросят куда это она собралась? Она вернется в дворец, где ее ждет золотая кожа, века наслаждений, раздавленный пленник Дюк у ее маленьких ножек и тепло. Риту затошнило. “Братец Василиск, спаси мою грешную душу,” — прошептала она, рука толкнула рычаг передачи, “Блюмишель” бесшумно тронулся и похрустывая снежком поехал вокруг дворца в сторону восточных ворот.

Часовой старцин на воротах встал поперек выезда и лениво махнул рукой, мол давай к обочине. Но рита ударила по газу, мотор издал такой адский рев, что старцин подпрыгнул козлом и прыгнул в сторону. Колеса вцепились в ледяную брусчатку и в спину приятно надавило холодной силой. Шлагбаум хрустныл как сырая спичка, ворота мелькнули в боковых окнах, под колеса бросилась дорога, по сторонам вырос черный лес. Кругом полно солдат и охраны, но все околели от страха и неожиданности.

Маргарита на приятной скорости и подпевая пластинке промчалась через всю западную окраину Карибдиса и выехала на Рыбакитское шоссе, услышала рассеянную стрельбу далекого боя, увидела впереди огромное светлое пятно в небе посреди ясной лунной ночи. Об этом говорил Яквинта? Это и есть Сырая Метель, которая смешала все карты? Маргарита расхохоталась от свободы и счастья, придавила педаль босыми пальчиками и бросилась своим золотым трехтонным телом в снежную пучину.

По пути попались какие-то егеря перегородившие дорогу. Рита сделала вид что останавливается, но потом снова пнула педаль газа и умчалась от нерасторопных всадников. На душе у нее стало так славно! Уже и печка прогрела салон. Сиденье стало теплым как камень на солнце, ароматическая фигурка Василиска на панели распустила в тепле кофейно-морской аромат. Уже не хотелось расшибиться об столб и сгореть в искореженной машине. Хотелось ехать и ехать, ловко закладывая в повороты, слушать любимую пластинку, и глядеть как дворники смахивают со стекла снежные руки метели тянущися из темноты сквозь свет фар. Может под покровом этой странной непогоды, она и проскочит мимо всех препятствий, покинет проклятый остров, доедет до Смольны и донесет властям о сумасшедших похитителях детей и поклонниках Соло? Но вот только снег стал таким густым, что свет фар ослаб в нем . Несколько махов дороги впереди — вот и все, что она могла видеть. Рита поехала медленно и почувствовала, как начинает терять счет времени, как будто внутренняя часовая пружина вдруг перестала давить на время, часы и секунды рассыпались и перемешались как просо и рис. Маргарита посмотрела на часы на приборной панели, и не узнала ни одной цифры. Песня в кассете не заканчивалась. Она не звучала медленней, и не повторялась, просто продолжалась и продолжалась, как будто в ней добавились слова и куплеты, но Рита не могла сосредоточится на словах, ей казалось, что снег таявший на лобовом стекле живой. Маргарита почувствовала себя в страшной ловушке худшей чем лапы Сцилл. Но сегодня она никому не достанется. Рита щелкнула на панели переключатель голосовой силы, на руле вспыхнул красный знак голосового приема и она завизжала в него, что было сил. Фары вспыхнули духовым светом и “Блюмишель” будто взлетел над дорогой.

Вдруг впереди в свете фар мелькнула фигура всадника на большом кадавре. Что-то деревянное разлетелось вдребезги на капоте. Рита, продолжая свой мелодичный вой, ударила по тормозам, закрутила рулем, подтянула газом, придавила голосом и осталась на дороге. Что это было? К черту. Она просто ехала дальше.

Вдруг метель заканчилась, Маргарита увидела впереди огни Василькова и трубу Крематория с белым дымом. Над машиной вздохнула каменной пастью парадная арка с цифрами 9 1 9. Маргарита заглянула в зеркало, и поправила на плечах желтое платье..

продолжение следует.