Спирит-панк-опера "Бэздэзъ" 2

Глава 8.1

31 декабря 919 года. Васильков.

Левша и Иванка вышли из маленькой кабины лифта и оказались в узком коридоре с оранжевыми светильниками. Миновав несколько поворотов в обитых персиковым бархатом стенах, они оказались перед зеркальной тайной дверью в покои Панны. Левша потянул за шнур звонка — как будто издалека пропела звонкая канарейка.

Иванка обняла Левшу за талию, положила голову ему на плечо и любовалась их отражением. Золотой свет расширителя покрывал обоих и грел изнутри. Неотразимая красота, чистая как праздничный хрусталь юность, ощущение непробиваемой алмазной неуязвимости, звонкий покой, прозрачная ясность и все это не химический обман, и не баловство воображения, а подлинное преображение.

Действие Расширителя похоже на золотые рельсы в пространстве и времени — совершенная надежность, уверенность и дружелюбное спокойствие. Если окружающая действительность идет своим чередом и не выказывает признаков опасности, то золотой человек будто бы путешествует первым классом. Расширитель укрощает сомнения. Чего сомневаться, когда золотым человеком движут лишь лучшие намерения, а все свои действия он легко и безошибочно просчитывает на десятки ходов вперед? Золотой человек не взвалит на себя неподъемной ноши, не пойдет слишком опасным путем, но и малые риски не покажутся ему слишком значительными. У золотого человека всегда есть время продумать маршрут, спокойно и заранее распутать вероятные узелки на нитях будущего, проложить от всякого препятствия разветвленную сеть отступных, объездных дорог. Из всех возможных будут выбраны лучшие решения, ни об одном из которых не придется жалеть, даже когда золотые лепестки временного совершенства все же опадут один за другим, потому что всякая оттепель заканчивается, а снаружи обыкновенно зябкая осень, или, того хуже, серая зима.

В конце концов, если до верхней палубы с бесконечным безмятежным утром, бумажными журавликами спокойных мыслей и доберутся невзгодные ветры, то лайнер превратится в поезд с сильным, как господь бог, локомотивом и вагоном — надежным и теплым, как каменный дом. И пусть снаружи ледяные метели и лютые люди с тупыми ножами бродят на ощупь, ведомые в темноте и стуже только глупыми и злыми намерениями — то снаружи, а внутри только мягко покачивает, только стакан со сладким чаем и лимоном приятно поскрипывает в мельхиоровом подстаканнике. И если на пути этого поезда в свете сверкающего встречным снегом прожектора попадется хоть сам лысый Мон с выщербленным обсидиановым мечом, то от удара, внутри только ложечка звякнет, обломки сокрушенного зла пронесутся за окном и немного сбитой золотой пыльцы упадет на плечи.

Сейчас план действий был простой — зайти к Полуторолицей Панне разведать обстановку и узнать, где друг Казимиров. Скорее всего, в исходнике. Сейчас он уже, наверное, знает о том, что его Яна выбралась из захоронения и бродит по окрестностям как приведение. На этот раз они вместе похоронят ее и закроют каменной плитой эту неизлечимо печальную историю. Да, Яна Лисовская продолжит идти за каждым из них, особенно за Казимировым, но по крайней мере не будет слоняться куклой по Приполью и пугать добрых и злых людей. Золотой человек по возможности обходит стороной неприятные дела, но дело долга должно быть выполнено, нельзя допустить, чтобы, когда золото сойдет, остались сожаления.

Всё это позже, а пока что станция “Полуторолицая Панна”. Зеркальная дверь щелкнула невидимым замком и дружелюбно распахнулась.

— О, мои маленькие, а я вас и не ждала сегодня. Чмок. Чмок. Заходите, мои хорошие. Ох какие вы! Как из света сделались, аж дух захватывает. Ох, батюшки, прямо голубиные ангелы с неба. Проходите. Как раз к ужину. И гости у нас глядите какие.

Панна ввела Левшу и Иванку в свою избыточно роскошную гостиную, на сорок слоев украшенную сотнями дорогих, ценных и бесполезных вещей… Левша и Иванка остановились и замерли.

На почетном месте справа от Панниного обеденного престола, сидел и внимательно глядел на вошедших Самозванец Дюк.

— Гости у нас, — сказала Панна, лукаво ломая голос.

После того как нехорошо вышло с гуляй-головой, такая встреча была едва ли не самым опасным, что только могло случиться. Левша мгновенно оценил обстановку, просчитал шаги до всех окон и дверей. Все пути отступления по всем тайным коридорам до самых темных недр Крематория промчались перед глазами, как киноленты на бешенной перемотке, но Левша остался на месте — если это ловушка, то спастись от матерых рыкарей ему никак не удастся. Прошла секунда — ничего не случилось, сзади не напали и из-за шторы не выскочили. Дюк ленивым и дружелюбным жестом позвал Левшу и Иванку.

За столом, по обыкновению накрытом как у маркиза людоеда из детской сказки, помимо Дюка сидели столовые подруги Панны: Ионовна и Томила, обе — несколько тучнее самой хозяйки, они были ей соратницами в застольях, собеседницами во всех рыбакитских сплетнях и перетолках под рюмочку наливки. Ионовна заведовала кухней Омута, а Томила — прачечной Крематория.

— Милые мои, наливайте чаю, угощайтесь. Всё хорошо, господин царевич нас не обидит. Пейте, кушайте, мои красивые. — Панна приказала, и Иоановна принялась ухаживать за гостями, энергично кряхтя и раскачивая своими преобильными телесами, она налила Левше и Иванке чаю, а Томила наложила в тарелки кусочки радужной белой рыбы под сливочным зо-зоем, пододвинула сдобу, варенье вишневое и абрикосовое.

Левша отпил чая. Свежий солоноватый кренделек, проведенный боком по варенью, даже вкуснее, чем кажется. Быстрого взгляда на самозванца поверх кружки сквозь чайный дымок было достаточно, чтобы понять, что он не прячет за пазухой зла, обеспокоен своими делами, а неожиданная встреча с золотыми людьми только вызвала в нем естественное любопытство.

Панна тем временем суетилась у стены, где висели афиши ближайших и недавно прошедших концертов в большом зале “Марта”. Зачем-то среди них висела неуместная карта Дельты. Причем держалась она плохо, в какой-то момент покосилась, и из-под нее показался кусок другой афиши с чьими-то черными волосами. Под золотым светом ничто не ускользает от внимания — что она там прячет?

— А мы так мило беседуем с царевичем, — приговаривала Панна. — И с господином гуляй-головой уже все в порядке. Верно? — обратилась Панна к Дюку.

— С господином гуляй-головой не все в порядке… — ответил лжецаревич.

Он как будто не закончил фразу, прервался и потер шею. Да-да, именно здесь поперек горла сидел у него плохо управляемый Горват со своими злобными выходками. Но все же сейчас наискосок от него сидел этот странный юноша со своей очаровательной спутницей. Буквально час назад, даже меньше, Панна умолила Дюка не мстить Левше за инцидент с Горватом, ведь злой гуляй-голова хотел обидеть мальчика ни за что. А мальчишка сам большой враг Сцилл, и именно он искалечил Холоса этим летом в столице. Хоть никто и не знает за что. Ладно. У Дюка и без того голова была занята, и он поклялся с рукой на погоне, что ни он, ни его люди не будут мстить за Горвата. Поклялся-то Дюк поклялся, но, естественно, он ожидал, что зловредный мальчишка в жизни никогда не встретится на его пути. Но вышло так, что Дюк и второго чая не успел допить, а в дверь покоев позвонили, Панна заохала, проверила, кто пришел, вернулась, быстро-быстро залепила зачем-то афишу с какой-то черноволосой певичкой, попавшейся под руку картой Дельты, затем только отворила дверь и ввела пред Дюковы очи эту парочку. Неловкости в их неуместной встрече было бы больше, но боже, эти двое были похожи на ангелов.

Дюк впервые видел золотых людей и был чуточку смущен их красотой и безмятежностью. Несколько часов назад чертов часовщик выглядел болезненным, взбудораженным и был похож на обиженного сироту. А теперь, поглядите-ка на него.. Сциллу покалечил, Горвата чуть не убил, и сидит чай пьет как ни в чем не бывало. Еще и светится. Впрочем, спутница Левши вызывала у Дюка куда больший интерес. Несколько часов назад при первой встрече она и так показалась ему весьма хорошенькой, но сейчас.. Дюк старался на нее не слишком заглядываться. Мало того что она обрела этот ангельский золотистый свет, так еще и как будто.. да не как будто, а точно, неисчислимо прибавила в каком-то драгоценном достоинстве. Несколько часов назад Дюк, встретив несколько ее лакричных взглядиков из-под накинутых ресниц, легко мог представить соседнюю клетку жизни, где в каком-то подсобном местечке он, намотав на кулак ее светлые волосы, таранит ее так, что у нее каблучки от пола отлетают.

Теперь же она и ее юный спутник похожи на картинку с атласной страницы новой дорогой книги, еще пахнущей красками небесной типографии. Оба исполнены такой чистоты, что нет желания касаться их даже грубым взглядом. Чудно. Чудно. Дюк сто раз слышал про волшебные расширители и золотых людей, но представить не мог, до чего же они удивительно красивы в жизни. Так же и с Проклятым Полем, пока не увидишь над Детским Морем его живой чернильно-синей туши — не поймешь по-настоящему, о чем столько разговоров.

Проклятое Поле. Не хотел Дюк вводить в свою игру еще одну неподвластную ему коварную силу. Да пришлось. Он долго петлял своим войском по внутреннему простору, нанося врагу чувствительные уколы. Он употреблял все свое искусство маневра и скорость, шел от победы к победе, громил неуклюжие и не очень стойкие отряды Сцилл, но беда в том, что врага становилось только больше, а его опыт и выносливость росли под обидными, но не смертельными ударами. В итоге неделю назад в стычке на Бродах свино-собаки Горвата понесли большие потери убитыми и ранеными, а это было самое любимое и быстрое оружие Дюка. Возможность обескровить противника до недееспособности, заклевать его до смерти, и без того таявшая, погасла окончательно. Требовалось менять тактику. Самым разумным было бы в пару ходов покинуть Внутренний простор и до поры оставить борьбу за ставрийскую корону.

Так бы Дюк и поступил наверняка, но тут пришло известие о том, что Сцилла женится на своей сирене в январе. Это означало, что если Дюк оставит свои притязания и позволит случиться ублюдочной свадьбе, то Холос ввиду отсутствия других охотников за короной получит царство по Праву Покорителя. Игра и закон признают новый царский род Сцилл, произойдет обряд панцарского коронования, и с того момента новый царь получит знаменные бумаги и государственные гарантии от любого посягательства на свой ставрийский трон и безопасность.

Так что выбор был прост: или признать поражение и отступить, или идти до конца, сорвать нечестивую воровскую свадьбу, разгромить магнатские отряды, найти себе невесту-сирену, призвать поместных отцов трех надежд, совершить обряд привития, после чего уведомить панцарскую власть о переходе короны к наследнику по Праву Привитка. Тогда корона, знаменные бумаги, панцарские гарантии, полное царское право и место в царской ложе при панцарском престоле достанутся Дюку и его наследникам на самых законных основаниях.

И у Дюка, и у Сциллы, помимо необходимости уничтожить соперника и жениться на сирене, имелось еще одно узкое место на пути к заветной короне — нужно было провести достойный обряд, который примут и светские, и духовные силы. Здесь Сцилла мог рассчитывать на свои деньги и связи, а Дюк — на свою славу. Он от всей души ненавидел Сцилл, и его солдатское сердце ломило от желания покарать паскудных магнатов за их богатство и безнаказанность.

"Был бы жив царь Ставрии, мы служили бы ему верой и правдой, но раз нет, а над остатками родной земли глумится жестокий хищник, то благое дело поднять упавшую корону, вернуть порядок на несчастные земли", — так кричал Горват на совете, когда принято было решение вернуться в Ставрию и бороться за корону. С Горватом соглашался и Ригард, но, положа руку на сердце, Дюк знал, что обоим война нужна больше, чем мир, оба искали скорее смерти, чем жизни. У Горвата от постоянного рыка и табачной водки уже начали происходить изменения в мозгу. Он стал мало управляем в бою и невыносим между схватками. Потерь в его отряде все больше, а толку от него, как от самого быстрого оружия полка, все меньше.

Теперь вот еще и сегодня, в решающий день всей компании, накануне главного боя, когда бойцам нужно было поесть и передохнуть, Горват устроил черт знает что, а по итогу лежит теперь в медицинском прицепе и бредит про какие-то шесть двадцать. Проблема в том, что не Горват поет своим голосом, а голос поет Горватом. Да, его яростное одухотворение порой приносит самые сокрушающие победы в самых безнадежных положениях. Но вот в последнем бою, когда Горвата вновь накрыло вдохновенным жаром, он поперек приказа бросился со своими свино-собаками поперек отступающих мирмиланцев, завяз в каком-то мелком ручейке с широкой топкой поймой, попал под сильный огонь, сорвал голоса всему своему эскадрону, насилу выбрался оглушенный и без семерых матерых братьев. Дюк был в тихой ярости, а Горват хоть бы что! Доволен собой и своими парнями, как обычно: "Все по реке прошло, все по руслу. Вася видел нашу кровь". Так что даже хорошо, что брат Горват выбыл из строя. Сегодня не до шуток, все на кону. Сегодня Дюк сам поведет свино-собак в бой, сегодня на сцене понадобится первый голос, все его искусство и хладнокровие.

Этой ночью все решится — так или иначе. Так или иначе… Кажется, впервые эта мысль не нравилась Дюку. Всегда раньше он знал, что будет так! А не иначе. И уж особенно когда он сам поведет свинособак в атаку. Еще утром он чувствовал себя прекрасно, когда в штабной рубке ковчега вплывал в Васильков. Глядя поверх крыш на силуэт Крематория с косматым столбом дыма и на жуткую полосу Проклятого Поля, он ощущал вполне привычное приятное волнение от скорой решающей схватки. Даже когда у него на глазах отчаянный и бесстрашный Горват превратился в визжащее ничтожество, рвущее на себе бороду, Дюк не потерял ни толики привычной уверенности. Хотя… хотя чего греха таить, вся совокупность: происшествия с Горватом, нестихаемый шепот Проклятого Поля и сам болезненный дух всего окружения — сподвигли Дюка к ошибке. Кляста! Не надо было этого делать, но Дюк решил наведаться к провидице Крематория, чтобы испросить благословения на добрый пламень и намек на грядущий день, а точнее ночь. На Великом Просторе, дважды в тяжелых обстоятельствах, он посещал священные места и обращался к пророчицам. Одна была прокаженная девица с детским голоском — она напиликала ему большую удачу, победы, костер, чужую корону; и запомнилась в основном едким запахом какой-то мази и гниющей плоти. Другая была молодой слепой красавицей, она попросила покормить ее с ложечки перловой кашкой с какими-то черными ягодками и рассказала, что Дюка ждут победы, чужая невеста и бесконечное путешествие на горящем корабле, которое будет длиться полсекундочки.

И на этот раз Дюк ожидал подобного расплывчатого и таинственного пророчества. Он сказал Панне о своем намерении повидаться с знаменитой печальной Воробушкой. Панна позвала свою подругу Томилу и велела проводить царевича в котельную. На медном лифте они спустились в роскошный просторный зал с двенадцатью дверьми: по количеству больших и малых зверей Бога, оттуда прошли коридорчиком и оказались в черной, пахнущей сырым углем и угарным дымом громадной котельной Крематория. Там напротив разинутой печной пасти с оранжевой горой непрожеванных бревен пела свою песню краматорская пророчица. Подождали немного, Воробушка допела и спустилась со своей площадки, чтобы попить воды и поесть приправленного сажей черного хлеба с солью. Томила подтолкнула Дюка, он подошел к пророчице и поклонился. Она, увидев его, как будто расцвела, Дюк увидел в ее неожиданно живых и милых глазах вполне себе женский интерес. Как следует разглядев красивого царевича, горбунья усмехнулась, криво и громко, чтобы пересилить гул и грохот котельной, сказала: "Сегодня вы все умрете. Но некоторые спасутся".

Вот тебе спасибо. Ни побед, ни короны, только скорая смерть, как глухая стенка поперек жизни.

Дюк никому, даже Ригарду не сказал, что накаркала Воробушка. Отмахнулся, усмехнулся улыбочкой горбуньи: "Ерунда, не ведьм надо слушать, а храбрость рыкарского сердца и Василисков задорный крик, он всегда гонит вперед и вверх, он раздирает упавших и никогда никому не велит остановиться. Сегодня лучший день для победы, достойной высшей похвалы старшего брата! Враг уже ликует, уже чует глоткой скорую выпивку победы и горячие бедра награды на ляжках. Но нынче ляжки врага будут быстры или холодны. Единственный способ одолеть сильнейшего противника — это дать ему попробовать на кончик штыка неминуемость успеха, чтоб голова у него закружилась от чувства безнаказанности и скорейшего торжества. Впервые Сцилла показал свою осторожную голову из безопасных мест, чтобы вблизи посмотреть свою победу. Прекрасно! Пусть сунет наглую свою морду еще поближе. Еще поближе! Этой ночью я лично проведу свино-собак в ставку противника. Язык муравьеда достанет из кислого меда поганого короля. Он умрет от разочарования и досады прежде, чем мой рык превратит его в холодную кашу. В ту же секунду злые чары рухнут, наемники почувствуют себя больше ненужными, и весь муравейник разбежится. Такое Мое пророчество. И будет Так!” — закончил Дюк читать свои, несколько приукрашенные Ригардом, слова.

Дюк закрыл черновик.

— Так все и будет. Так все и будет. Сегодня же.

Дюк допил чай одним глотком. Вокруг его стакана образовалось немного сора, пара масляных бумажек от пирожных, салфетки, зубочистка, он сгреб это вместе с приборами, стаканом и блюдцем в кучу, решительно двинул от себя, окинул сотрапезников быстрым веселым взглядом и сказал:

— Всё на семерку! — рассмеялся сам себе, надел фуражку набекрень, набросил на плечи китель, встал из-за стола и по гвардейскому обычаю не прощаясь ушел за Ригардом.

Глава 8.2

Панна проводила самозванца взглядом и вздохнула. На ресницах у нее вдруг заблестели слезы, и она замахала на них ладошками, чтобы спасти тушь.

— Ох матушки мои, видели, глаза какие? Как у покойника. Хорохорится, конечно.. Это ему Воробушка что-то недоброе начирикала. Вернулся от нее серый весь… Слишком уж ему везло.. хотя, может, и опять повезет?

Панна поглядела на Левшу, он пожал плечом. Золотой человек не будет строить предположений, если недостаточно данных. Панна высморкалась в большой шелковый платок.

Часы на башне пробили пять раз. Панна со вздохом поднялась и пошла к образам на вечернюю молитву, зажгла от лампадки свечку под большой старинной иконой Дунавы, одетой в золотые чеканки на обнаженное тело. Помолилась шепотом и негромко запела напутственный гимн "Белые Лебеди Вия":

Левшу от этого тягучего молитвенного заговора поклонило в золотой сон. Расширитель в нечетные часы, бывает, располагает к недолгим и глубоким погружениям в дрему. Тогда далеко отступают картонные декорации настоящей жизни и вперед выходят, как сказочные звери, образы далекого прошлого и скорого будущего. А все-таки, что так суетливо закрывала Панна картой Дельты на стене с афишами? На самом деле, Левша знал, что под картой, но золотое волшебство берегло его от этого знания.

Левша поднялся и пошел к стене с картой.

— Левушка, ты куда? — забеспокоилась Панна, но было поздно.

Левша уже подошел к стене, карта чуть вогнулась внутрь, будто под ней была дыра и сквозняк. Он поддел ногтем неприятно острый край канцелярской кнопки, отцепил ее, край карты отогнулся, за ним открылась непроницаемо черная дыра, и потянуло солнечным прибрежным духом с пряным запахом морской травы. Левша сорвал карту, отверстие в стене было размером с ладонь. Он сунул в него нос и заглянул внутрь одним глазом. В кромешной тьме слышался тихий шум волн и отдаленные голоса с летней набережной Герники в окрестностях ратуши. Еще он услышал, как его детские ноги шуршат по песку с тополевыми сережками и как рядом пружинисто ступает еще кто-то, от чьих черных и запутанных, как муравьиные норы, волос пахнет приторно-сладким лаком. Хотелось бы Левше повернуться сейчас, но как? Он сунул пальцы в отверстие и попытался расширить его, чтобы хотя б голова влезла, но края были из сырого, твердого камня. Своими тщетными попытками он как будто что-то нарушил внутри, звуки родной Герники, запах Маргаритиных волос и моря сменила глухая тишина с запахом старого молитвенника и сырой известки, зато черноту вдруг смыло белым снежным вихрем, сквозь который на Левшу шла, звеня консервными банками, его несчастная подруга Севастьяна Лисовская.

— Левушка, малыш. Задремал, что ли? — Левша вздрогнул и очнулся обратно в золотой день, где золотые лепестки тут же уютно укутали его, а сон немедленно забылся. Панна, сидевшая уже на своем месте за столом, продолжила свое размышление, начало которого Левша пропустил. Рассказывала она о том, что если Дюк одолеет Сцилл, то тогда ему и корона и слава. Да, близок локоток, вот только…

— И все то он охотника из себя строит. Голова в петле, а все хорохорится.

Потом она рассказала, что, оказывается, Дюк сговорился со Скрипкой, они тут сидели часа полтора назад, карту смотрели. Решили, что Скрипка проведет Дюка вместе с его ковчегом и свинособаками через Старый Порт и Муравейное Поле, и там в районе Слепой Рощи устроить засаду на колонну Сцилл. Дюк выскочит, как из под земли и разом всех… — Панна показала руками, как открывают банку с пудрой.

Скрипка объяснял ему, что муравьиное поле тяжело пройти, может, и все там остануться. Или в таком виде выйдут, что не до драки будет… Нет, ну если повезет, звезды лягут, карты встанут, то, может, и проскочат. Тогда шанс есть, потому что оттуда удара точно не ждут. А Дюк говорит, что это будет не удача, а проведение судьбы. И капитан с ним был, обгоревший который, сам молчит и за Дюком все записывает.

Скрипка и Мурашин говорили ему, давай выведем вас краем Паутинной рощи, там поле легче и можно выскочить на запад к переправе в Рорьские леса, а уж оттуда беги куда хочешь. Нет. Он ковчег бросать не хочет, а нынче же ночью вырезать обоих Сцилл и всю их верхушку — очень хочет.

Левше надоело слушать про самозванца. Пропади он пропадом, раз посягнул на чужую корону. Известие о том, что Казимиров в городе, интересовало его куда больше.

— Да бог с ним, с самозванцем. Давай лучше про Казимирова, ты сказала, он в городе?

Панна и правда увлеклась судьбой царевича, и ей резануло слух, когда Левша назвал Дюка самозванцем. Они здесь его так никогда не звали, Дюк — честный соискатель на корону, и все добрые люди желают ему успеха… но он, бедолага, сгинет сегодня или в Проклятом Поле, или в лапах Сцилл. Одно утешение — друг Казимиров вернулся. И Панна рассказала, как сегодня, вскоре после неприятности с гуляй-головой, заявился Казимиров, раньше срока. Нанял Свита изловить Янку, сообщил, что в девять сегодня надо встретиться в Исходнике, и ушел в подземелья в свою тайную мастерскую.

Левша чувствовал радость от скорой встречи с Казимировым. Без него даже в золотом состоянии он просто не знал, как провернуть дело со сбытом такой бесценной добычи. Так или иначе, все равно пришлось бы выходить на него, а тут Казимиров сам приехал. Пора было действовать. Левша решил не мешкать и быстро сходить в номер, достать из тайника добычу. Левша, попросил Иванку подождать и взял со стола маску.

— Буду через пять минут.

Сказал он и сразу же пожалел о категоричности своего утверждения. Всегда, когда Левша слишком четко обозначал время, оно как будто обижалось и мстило ему. Поэтому обычно он использовал слова “скоро”, “пару часов”, “недельку-другую” и тому подобное, а тут "пять минут" — прости, товарищ время.

Левша спустился в красный коридор, зашел в большой зал. Здесь было пусто, ни души, в южном окне первые сумерки, мелкий снежок, и Проклятое Поле в этот раз как будто спавшее, даже шепот его почти стих. Все вымыто, убрано, проветрено, и на столах лежали свежие скатерти и стояли чистые, еще мокрые пепельницы.

Левша прошел через зал к зеркальному коридору, через него об руку с красивым отражением золотого человека вышел на злосчастный двор, где часов десять назад его чуть не пристрелил Пулев.

Тут, к сожалению, оказалось, что не все дюковцы убрались из Крематория, или зачем-то вернулись — вернувшийся гость хуже незваного. Егерей и стрелков было человек десять, все по виду легкораненые. При входе в арку стоял рыкарский кадавр, рядом с ним санитарный прицеп с открытой крышкой и рыкарем, укрытым с головой буркой. Раненые чему-то радовались, может, тому, что избежали сумасбродного похода через Проклятое Поле, или близость скорой гибели их так развеселила, но на гулком дворе играла гармошка, гудел и корчился солдатский гогот — ах вот в чем дело… смеялись над уродливым бедолагой Аллегро. Смешной им казалась роскошная попона, которой Левша укрыл своего кадавра. Да, старое тупомордое животное выглядело нелепо под расшитым бархатом с алой бахромой. Заводил толпу маленький рыжий усач. Он расхаживал вокруг нарядного коня и строил из себя ухажера, а Аллегро получался смущенной престарелой жертвой обольщения.

Даже сквозь золотую броню Левша почувствовал досадную жалость. Колючим ветром сдуло немного пыльцы и пару лепестков.

Бедный Аллегро — про него-то Левша совсем забыл. Когда он с Иванкой уйдет тайным ходом, то уже не вернется, а кадавр так и будет стоять здесь под снегом и ждать, пока на смену смешливым дюковцам явятся живодеры присциллы. И никого, кроме Левши, он не послушает, даже сахара ни от кого другого не возьмет. Совсем гадко стало. Что ж такое! Кадавра сейчас жалко сильнее, чем Лисовскую, когда они встретились утром на набережной. “Это мне себя жалко,” — подумал Левша и сбежал по ступенькам во двор, прошел через толпу и предельно предупредительно отодвинул от коня заводилу егеря. Гогот стих, гармошка запнулась. Все удивленно посмотрели на дерзкого мальчишку-часовщика в невидимом небесном свете и расступились с непривычным чувством благоговения перед высшим существом.

Левша снял с коня попону, отряхнул ее от снега и набросил обратно. Потрепал Аллегро по спутанной гриве, заглянул в мутный глаз под большими ресницами, погладил по тупой и упрямой морде, и твердо решил, что ни за что не уйдет из Василькова, пока не пристрелит своего верного друга.

Оставив у копыт Аллегро еще пару волшебных лепестков, Левша сунул руки в карманы и пошел к парадной.

Уже поднявшись на крыльцо башни, он вдруг услышал позади злой окрик сорванным слабым голосом.

— Эй, зайчик! — следом раздался лютый пронзительный свист, от которого у Левши под шинелью между лопаток будто бритвой провели. Левша обернулся — ну конечно, это был клятый Горват, бледный и очень злой.

Это он спал под буркой в санитарном прицепе и, видно, проснулся, когда стихли смех и гармошка. Поднялся и — о радость! — увидел на ступенях своего обидчика.

Горват был очень зол. Мало того что от этого кислотного гаденыша он пережил худшие минуты в своей удалой жизни, так еще Дюк не взял его на решающую схватку. А она сулила две развязки, и обе хорошие — славная победа, или смерть. Причем смерть казалась вернее и слаще. Вместо этого он будет ждать исхода среди раненых и слабых, и славы не получит точно, а погибнет в лучшем случае на денек позже. Проклятье, Дюк сам поведет в бой его славных свинособак. Обида. Все из-за этого носатого хорька и трижды проклятого поля. Горват чувствовал, что внутри у него, вместо привычного сухого пороха, жеваная бумага и горькие таблетки. Что-то тлеет в потрохах, но ни огня, ни тепла, один вонючий дым. Ничего, немного справедливости не повредит этому поганому миру. Горват отпил из фляги.

— Так, так... На чем мы остановились? — сипло заговорил он, не спуская с Левши глаз, и проворно, как паук, полез из прицепа в кабину своего кадавра.

Даже благорожное золото не смогло удержать Левшу от дерзости.

— Кажется, вы плохо себя почувствовали, — ответил он, понимая, что ничего Горват не посмеет ему сделать поперек обещания самозванца. Только вот Горват уже забрался в седло и рывком поставил пулемет из походного положения в боевое.

— Эй, Горват, не дури. Дюк не велел местных обижать, — крикнул кто-то по-настоящему взволнованным голосом.

Горват усмехнулся, навел прицел на Левшу, дернул затвор пулемета и дал очередь.

Оглушительный грохот тяжелого пулемета встряхнул двор. Левша конвульсивно дернулся и впечатался спиной в дверь, весь его золотой человек сошел, как ошпаренная кожа, а лепестки и пыльцу сбило, будто ударом сапога. Гуляй-голова стрельнул наугад, по вдохновению, убьет не убьет, пятьдесят на пятьдесят. Левше повезло, пули прошили дверь близко по сторонам, на уровне живота. Ему понадобилось время, чтобы сообразить, что он цел. С толку сбивала острая боль во рту и вкус крови — язык прикусил. Проклятый двор — точно убьют здесь, подумал он слабым голосом. Гуляй-голова дал разряд на стремена и подвел кадавра к крыльцу, вороненый ствол оказался на расстоянии вытянутой руки.

Теперь черное жерло с дымком, похожим на дымок Крематория, было так четко направлено прямо в лоб, что у Левши защипало глаза. Левша перевел взгляд на роевого с противной надеждой увидеть на его лице что-то вроде удовлетворения. Но роевой был сух, зол и смотрел на него с ледяной яростью убитой змеи.

— Кукарекай шесть раз, — сказал он одними бледными губами.

Теперь все стало убийственно безнадежно. Теперь хоть закукарейся, единственным удовлетворением для этой бешенной собаки будет расстрел Левши в клочья, а “кукареку” будет просто сладкой приправой.

Вот так Левша застрял на крыльце Марта, как на сцене, перед толпой, навострившей глаза в ожидании казни. От беспомощности Левше хотелось хотя бы плюнуть в поганое дуло, но во рту пересохло.

Сейчас, Горват еще секунду посмакует последнюю секунду чужой жизни, как барбарисовую конфетку, потом легко тронет гашетку, тяжелый пулемет дернет приятной стальной дрожью, и на крылечке парадной станет сыро от крови.

Но вместо этого гуляй-голова почувствовал смутное беспокойство, будто что-то забыл. Это ощущение в секунду выросло в невыносимо гадкое чувство, как будто у него чека на пальце, а где граната, он не знает. Кадавр крутанулся под Горватом, резво, как крыса, так что седок чуть не вылетел из кабины.

В следующий миг в скрипучей морозной тишине из арки послышались шаги и легкий посвист. Шаги приближались, а Горват уже ничего не видел и не понимал, ужас, похожий на жар открытого пламени, душил его, лез в беззвучно раскрывшийся рот и снова корёжил лицо. Мозги будто пилило ножовкой с мелкими кривыми зубьями, каждый из которых был злым словом "опять".

Левша тоже почувствовал на себе подступающий полевой вал, но после растянувшейся секунды на мушке пулемета его будто свежим воздухом обдало.

По арке во двор, лязгая железом, вошел задом наперед проводник в тяжелой кислотной броне. Левая нога его, сломанная в колене, гнулась при каждом шаге то внутрь, то наружу, сорванные суставные ограничители гремели, а часовщик, насвистывая незатейливую мелодию, пятился, выставив перед собой кислотное копье. По номеру “37” на плече и двум скрещенным свечам на шлеме и алым лентам на шейной защите Левша узнал в отступающем старого проводника Свита.

Тут и Левше стало не сладко. Полевой вал все еще нарастал, и он уже наверняка знал, от чего пятится проводник. В следующую секунду в арке показалась босая и синевласая Яна Лисовская. Неспешно и задумчиво, будто что-то припоминая на ходу, она вошла во двор и остановилась.

Свит не успел вовремя отвернуть и оказался в ловушке. Он уперся спиной в стену, и теперь ему некуда было отступить, а Лисовская стояла всего в десятке шагов от него. Левша слышал, как скрипит его полевая броня и как тихо стонет Свит.

Тем временем раненые упали на брусчатку, попрятали головы в воротники и, суча ногами и стеная, будто от нестерпимой зубной боли, поползли подальше от Лисовской, за высокое крыльцо Марта. Там масса белых егерских полушубков и шинелей медленно, как под водой, стала забиваться в дальний угол и слипаться в один стонущий ком.

Обезумевший кадавр вместе с Горватом заржал, выбил искры железными копытами и бросился в угол, полный егерей и рыкарей, — захрустели солдатские ребра.

Яна же, не обращая внимания на производимый ей беспорядок, прошла через двор, поднялась на крыльцо Марта, по-обезьяньи небрежным движением вырвала дверь и вошла внутрь. Поле поползло за ней.

Спустя некоторое время послышались первые робкие стоны задавленных в углу. Солдатская масса разлиплась и осела. Как новорожденные зверьки бойцы стали неуклюже расползаться по двору ища себе простора и воздуха. Только Левша и безучастный Аллегро остались на ногах. Кадавр и ухом не повел, а Левше потребовалось некоторое усилие, чтобы прийти в относительный порядок.

Какое уж тут сияние, два часа — и лепестка не осталось, а можно было месяц плыть на верхней палубе и чувствовать во рту не кровь и боль, а муравьиный мед. Но от чего-то сейчас Левша ощутил не опустошение и усталость, а приятную полноту — во рту кровь, в носу ледяной запах грязного снега, легкие обожжены холодом, хочется жить, и по сусекам еще струится последняя золотая пыль. Сияния от нее уже не хватит на золотой свет снаружи, только чтобы немного греть внутри. И на том спасибо. Левша рассеянно зашарил по карманам — хотелось папиросу, какую-нибудь конфету или орешков. Ничего такого не нашлось. Вспомнились барбариски в его номере.

— Ох ты ж, батюшки мои. Дьявол, силы нечистые, — услышал Левша знакомый сиповатый голос Свита. Он заворочался, закряхтел в своем углу, попытался подняться на корточки, но взвыл в голос от боли в сломанном и вывернутом колене. С проклятиями он стал крутить на браслете подачу чистоты.

Левша спустился к Свиту, убрал его трясущуюся руку с дозаторов и выставил нужные значения. Свит успокоился, затих и откинулся к стене. Через минуту Левша снял подачу препаратов и приоткрыл забрало шлема, чтобы побаловать товарища морозным воздухом.

Это проводник с длинной русой бородой, заправленной за отворот комбинезона, много раз работал в командах, встречавших и провожавших Левшу, Лисовскую и других часовщиков. Но сейчас он был так крепко заправлен “каравеллой” и обезболивающими, что не мог узнать Левшу, в глазах его все плыло и троилось. Кто это? Еще, кажется, и под легким золотом. Но тут проводник услышал хорошо знакомый голос:

— Здравствуй, Свит.

И расплывчатый образ незнакомца мгновенно собрался в Левшу.

— Вот тебе раз — пробормотал Свит и потрогал Левшу за плечо. — Веришь — нет, а я знал, что ты не сгинул, — Свит укоризненно погрозил пальцем Левше, все еще соображая, не морок ли это и не видение ли опустилось перед ним на колено. Но Левша достал из его набедренного пенала пару ключей и принялся аккуратно чинить поломанный коленный ограничитель. Не ожидал Свит, что прочности его легкого костюма не хватит для задачи, не связанной с погружением. Но чертова Янка погрузила его как следует, как будто на границе Клятвы побывал. Левша быстро справился с ограничителем и убрал инструмент на место. — А я знал, братец, что ты живой. У меня на розыгрыши чутье, меня не проведешь.

Левша сел рядом. Дюковцы еще ползали и стонали. Послышался горестный вой гуляй-головы:

— Вася, Вася, да что за дрянь! Ва-ася!

Свит приобнял Левшу. Хорошо — остатки золотого света тронули его сердце, аж задышалось легче и в глазах прояснело. Видно, Левша с добычей. С хорошей добычей.

— Чуял я, что ты не сгинул. Думал обдурил всех, удрал и где-нибудь на Овиде устроился, коктейли пьешь… пока мы тут за твоей Янкой бегаем.

Свит вязко ворочал языком и, казалось, вот-вот уснет на последних золотых перышках золотого крыла. Но он не уснул, а путано и обрывисто стал выговаривать сегодняшний день, выблевывая его, как кошка, нажравшаяся женских волос.

Рассказал, как рано утром они заправились “каравеллой” и в очередной раз пошли за Яной, но подошли не очень удачно, когда она просто стояла ссутулившись, ковыряла пальцем гранитный парапет набережной, глядела на Проклятое Поле и бормотала что-то на обратном языке. Свит зарядил копье и дал ей тройную дозу красного оборотника с двойным растворителем.

Свит подтянул к себе копье и потряс его — легкое, зарядная камора пуста — значит, весь состав ушел по назначению, а уж в том, что укол был глубоким, он был уверен. До сих пор руки помнили ощущение от пробития неживой плоти. Свит был уверен, что Яне этого хватило. Да кому бы не хватило?

Потом на тросах обмякшее тело затащили в кузов фургона и довольные повезли на Исходник.. Ну и награда им немалая полагалась. Все б как по маслу и прошло, но тут в город заходили дюковцы, и заняли всю улицу.

Свит и Шмелев остановились в сторонке, подождать, пока пройдет ковчег и егеря с рыкарями. От Лисовской в кабине очень фонило. Тяжело было. Товарищи проводники поддали еще по паре капель "каравеллы", чтоб продержаться. Дорогу открыли, поехали через город как положено, с сиреной. Но на перекрестке Санаторской и Староцерковского переулка на них выскочил дюковский броневик. Водитель, видно, хватил Яниного поля, бросил руль, как девка, и влетел в фургон проводников.

Машину перевернуло посреди дороги, Шмелев голову разбил, крови натекло как со свиньи. Лисовскую надо было доставать, убирать с дороги, подмогу вызывать, а сил уже никаких. Пока оклемались, пока “каравеллы” приняли, смотрят, а Лисовской нет. Задняя дверь фургона выломана, внутри пусто.

По полевому следу пошли за Лисовской. Скоро стало понятно, что идет она к Крематорию. Вот брал бы ее огонь как настоящую плоть, и проблем бы не было. Тут Шмелев отстал, совсем его развезло, сдавать стал, уже не тот, что раньше. Свит пошел один, дошел до Виевых ворот, думал, Янка уже в арке, а она какого-то черта из-за угла показалась и подперла Свита. Хуже всего было, когда они в арке оказались. Там так поле сжало, что костюм не выдержал. Колено вдребезги. И внутри все перекрутило. Вот так он здесь и оказался.

— Сижу в углу и думаю, еще пару шагов в мою сторону, и все, вывернет навыворот, и прощай. — Свит помолчал. Потом покосился на сорванную с петель дверь в Март. — Там? — спросил он.

Левша кивнул.

— Знаешь, раз уж ты вернулся, то иди-ка ты сам за ней. Будем честны, братец, это твоя работа. А я не могу больше, я ослепну к черту. Нет сил, — сказал Свит еле ворочая языком, всучил Левше копье, отстегнул от груди и передал ему портупею с ампулами и ударными зарядами.

Глава 8.3

Левша поднялся на крыльцо Омута, прошел по зеркальному коридору и, уже подходя к стеклянным дверям, почувствовал край поля Лисовской. Левша взял копье наперевес, осторожно заглянул внутрь.

В зале из духовой машины негромко играл медленный вальс. Старинная мелодия хорошо подходила для завтраков на верхней палубе белого лайнера, но сейчас в больших окнах за черным плечом Проклятого Поля село солнце, и его жидкий розовый свет грязно смешивался со светом недавно зажженных желтых ламп. Было похоже на актовый зал школы после последней рождественской репетиции.

Здесь они виделись с Яной последний раз. С настоящей Яной. Сама виновница происшествия устроилась за барной стойкой в дальнем конце зала. Яна вскинула руку и резким голосом крикнула.

— Ефоки. Дярзар йывреп! Юньлапук йуротв!

В окне Панниного кабинета из портьеры выглянули полтора бледных лица. Левша показал Панне копье. Она благодарно прижала штору к груди. Левша сделал несколько осторожных шагов и переступил за невидимую черту, пол под ним будто наклонился, как на тонущем корабле, но все предметы остались на своих местах, только его одного потянуло вперед.

Край поля чувствовались очень остро и плотно, как на границе Клятвы, ощущались выбросы отторгнутого отсекателя — Свиту использовал неплохой сплав, Левша бы тоже согласился с таким составом, но в полевых делах нет однозначно верных формул, так в хорошем стихе следующая строчка может быть любой, пусть она только красиво звучит и рифмуется со всей поэмой. Какие бы законы и правила не выводили кислотники в своей смертельно опасной игре и десять раз они работают как часы, а в одиннадцатый приводут к катастрофе. А Свитов состав уже показал себя не лучшим образом. Так что Левша решил добавить в зарядную камеру больше ясеневой кислоты, меру Замыкателя и побольше Оборотника. В Свитовом подсумнике все нашлось, кроме Ясеневой Кислоты, Левша заменил ее Мертвецкий спирт и зарядил ампулы. Казимиров бы не одобрил такой состав, а Лисовская была бы довольна. Бог даст, она и будет довольна. Левша медленно пошел вперед. Иногда в полевых делах нужно поступать неожиданно даже для самого себя, и, повозившись с браслетом, он на ходу, достал и добавил в камору получасовую каплю росы. В голове сам собой закрутился Василисков псалом “На опускание тела в жаровню,” он накинул удила, крепко взялся за спусковой рычаг. До Лисовской оставолось дюжина шагов, она сидела спиной говорила какую-то непонятную белиберду:

— Ешлоб енм ишип ен и ящорп ящорп.

Левша не хотел бы узнать, что скрывается в этих вывернутых наизнанку словах, возможно, не сказанных при жизни и вот теперь каверкающихся бессмысленной звуковой кашей.

Хорошо, что она сидела спиной — для Левши было бы лишним увидеть ее лицо. Достаточно изгиба ее длинной худой шеи с прозрачной белой кожей, с родинками, похожими на подсохшие кофейные брызги, и криво торчащей стрелой.

Пристрелить Аллегро, похоронить Яну и навсегда удрать отсюда… Еще бы отдать Иванку в чьи-нибудь добрые руки… Последний золотой свет таял. Надо было поторопится, иначе может случиться, что придется закусить удила, а это даже для него слишком — тогда несколько ближайших дней он будет малодееспосбен.

—Атсулажопидохуьвобюлюупулгундоаноклотатсемецдресемьчеволечмеовтвимиклеммикатяслазакотычтоолшывкакемуанябетуочтесвотэмосологмынйопорпсакчивепяаннярдонваресвебетоньлобнечоемншеаледсочтшеанзыт — рассуждала Яна скрипучим выворотком.

Пока она говорила, поле вокруг нее вибрировало, как кипящее масло. С каждым шагом слова звучали все резче и знакомей. Главное — не отвлекаться и идти не путая шагов. Как заводной солдатик. Левой — правой, левой — правой. С каждым шагом все тяжелее, пол под ногами клонится вниз, как под самой стеной Проклятого Поля. Левша перехватил копье так, чтобы удобнее было при необходимости воспользоваться крюком на обратной стороне. Шаг, еще шаг. Под краем синих волос крупный бугорок в основании шеи, за ним вниз между лопаток бегут бугорки поменьше. Еще год назад, если бы он подкрадывался к ней, то для того, чтобы напугать старшую подругу, запустить ей пальцы под ребра и вызвать смех, похожий на стаю взбудораженных ворон вылетающих изо рта, она обернулась бы, накинула на него свои худые длинные руки и прижала бы к горячей плоской груди своего прохладного юного друга.

Левша продолжал считать шаги. Воспоминания о прошлом сбивали его, если не опомнится от двоемыслия, то запутается. На его запястьях и голенях уже как будто затянулись веревки, стоит ему сбиться со счета, нарушить ритм шагов, и часовой механизм сломается, часовщик будет наказан, черные хлысты щелкнут по спинам рвущих сил, под ногами почувствуется дрожь от уносящихся копыт, послышится плаксивый скрип распрямляющихся берез, и до смертельного рывка останется доля секунды. Но Левша продолжил единственную и главную мысль: левой, правой, левой, правой. Еще с десяток шагов, хорошо, что место укола прикрыто синими волосами. Жалко колоть шею, уже пробитую стрелой. Не жалко. Нечего жалеть — полностью мертвый обмылок, плотяная кукла, бродящая по забытым путям покойницы. Совсем не жалко, хоть и плечи такие же острые, как у Яны. Раньше надо было жалеть. Осталось пара шагов, Левша размахнулся и резко ударил иглой под основание черепа. Игла воткнулась будто в деревянный столб. Левша едва успел нажать на спуск, прежде чем Яна повернулась к нему, копье вывернуло у него из рук, игла сломалась с испуганным звоном, но злые чары не разрушились. Копье отлетело в бутылочную стену бара, упало в осыпающемся звоне битого стекла. В следующее мгновенье Яна оказалась перед Левшой лицом к лицу. Она пошла на него, как ведущий в танце, схватила одной рукой за пояс, а другой за плечо и прижала к жалу стрелы, торчащей из ее груди. О, это слишком близко, Левша потерял вес и чувствовал себя насекомым на острие булавки.

— Алинмопазеняилшорп. Шиламиулецопинделсоп — говорила она вполголоса, склонив голову набок и ища слепыми кукольными глазами взгляд Левши.

Левша изо всех сил пытался вырваться, или хотя бы отстраниться, но его будто затягивало в дробилку Крематория. Лицо Яны с отстраненным выражением и задумчивым взглядом приближалось рывками, а в солнечное сплетение остро давил наконечник стрелы.

Если Лисовская обнимет покрепче, то Левшу уже не достанут живым из ее объятий. За все надо платить. Может, и поделом ему. Но сдаваться было еще рано, Левша чувствовал, что ее хватка слабеет, видел, как начинает действовать сплав, как мутнеют черты Лисовской, будто сбивается фокус на ее лице. Замыкатель заставляет ее повторять движения, зацикливая и ослабляя каждую попытку обнять его крепче. Кукла на глазах теряла черты Яны, силы внешнего мира наконец добрались до нее и стали месить сначала как твердую глину, но через несколько движений уже как тесто. Вся она заклокотала, яростно зашипела, стала горячей и липкой как кипящий сироп, но хватка ее ослабла и Левша освободился из вязких объятий и грубо оттолкнул обессилившую Яну. Сам он стал тяжелым, как чугун, каменный пол под ногами хрустел, как тонкий лед на озере без дна. Он отшатнулся, не удержал равновесия, попятился, перебрал непослушными ногами с десяток шагов и врезался спиной в голосовую машину, за спиной затрещало дерево, заскрипели стеклянные панели и лампы, струны лопнули, как гнилые нити на ране, и из снятого духового бака вытекла глухая песенная смесь.

Лисовская сделала еще несколько слепых шагов, пытаясь выудить в пустоте своего юного друга, но не нашла его, упала на пол и замерла неподвижно, как рисунок мелом на месте преступления. Левша поднялся и поспешно отошел на несколько шагов. Все тело казалось рыхлым и, как губка, пропитанным тошнотой и слабостью. Зато дело было сделано.

Теперь немного отдохнуть, и останется только увезти несчастные останки к месту погребения. Левша потянул за маску, чтобы снять ее. Маска не поддалась, и Левша бессильно опустил руки. Проклятье. Только сейчас он понял, что не чувствует лица, вместо этого под маской ощущалось тугое онемение. Все-таки танец с Лисовской не прошел даром. Левша еще раз попытался — крепко ухватился руками за края, и на этот раз сорвал маску.

Правую руку, которой он отстранял Яну, тоже исковеркало. Левой рукой он ощупал лицо — холодная бугристая мерзость. Левша почувствовал сильный рвотный позыв, и его сломало пополам, но не стошнило. Он достал изо рта и на этот раз нераскушенные удила, сплюнул под ноги густую, будто чужую слюну из не своего рта с толстомясым и кривым нутром пасти, которая теперь даже и не закрывалась. Плевок упал на осколок зеркального стекла голосовой машины. Левша поднял его и смог насладиться своим новым отражением — будто бы две половины разных поросячьих морд косо соединили в одну. Левша отбросил стекло и нащупал кривой рукой стену.

Но откуда-то со дна печени еще подогревали остатки золотого тепла, и Левша не мог испытать отчаяния, оно не могло завладеть им полностью. Какое удивительно крепкое получилось сияние. Если б не все неприятности последних часов, то можно было бы месяц жить под его золотой лампой, как в тихом раю.

Да, по правде, ничего непоправимого не случилось. Он даже не раскусил ампулу в удилах. А это очень даже неплохо. Левша хотел устало усмехнуться, но с новым лицом получилось только неуклюже хрюкнуть.

— Левша! — окликнул его сверху голос Панны.

Левша поднял голову. В окне стояли Панна и Иванка. Увидев его обезображенное лицо, они закачали головами.

— Поднимайся, герой, сестрица тебя починит.

Левша поднялся к Панне. Иванка усадила его в кресло напротив окна на Проклятое поле, быстрым шепотом помолилась на иконы в углу, закусила свои маленькие удильца, подошла к своему безобразному Левушке с чемоданом наподобие того, что тот прятал в вентиляционном продыхе своего номера, достала из него флакон и крышку с тонкой стекловидной иглой. Она макала кончик иглы во флакон с Мышиным ядом, наносила Левше частые неглубокие уколы, шептала над его поросячьей мордой со слезящимися красными глазками и слюнявой редкозубой пастью, а потом тихонько пропела заговор Мышиного Царя "Со дна норы".

После заговоров рассеиватель начал действовать, память, подобная колючему электрическому току, распространилась по изуродованным тканям лица. Иванка закрыла глаза, точно представила любимое остроносое личико Левушки, и, терпя колючую боль, стала пальчиками помогать его лицу вспомнить себя и обрести прежние черты.

— Уф, готово, милый.

Иванка устало отошла от Левши. Получилось даже очень хорошо, хотя руки теперь ломило до плеч.

Но Левша попросил зеркало и долго вглядывался в него под разными углами. В итоге лицо его сделалось печальней и уже не таким свежим. Ладно, пойдет и так. Иванка поставила ему уколы закрепителя и начертила на щеках, подбородке и переносице закаленные знаки.

Теперь если Левша будет спокойным и сосредоточенным, то лицо сохранит свой обычный вид, но стоит ему сильно задуматься или выйти из себя, и его снова разворотит, как кукурузное зерно в кипящем масле. Тогда только с помощью нюхательной "щавельной язвы и большого психического усилия он сможет возвращать себе нормальный вид. Так или иначе в ближайшие пару недель ему понадобятся ежедневные процедуры с закрепителем.

Левша откинулся в кресле с зеркальцем на коленях и знаком подозвал Иванку, она подошла, и он поцеловал ее больные его болью руки своими еще немного онемевшими губами.

Во время процедуры Панна куда-то убегала, теперь она вернулась, похвалила Иванку за хорошую работу, поблагодарила Левшу за Лисовскую, но необходимо поскорее увезти тело несчастной и до ночи похоронить, а то, чего доброго, в город вернутся присциллы, и тогда дело снова может оказаться незаконченным. А на дорожку надо перевести дух и выпить чаю, иначе никакого дела не будет.

Пока Панна возилась с самоваром, Иванка села рядом с Левшой и задремала золотым сном. Увидев, как спит Иванка, Левша вспомнил свой, казалось, прошлогодний сон про карту Дельты и дырку в стене. Левша посмотрел на афишную стену. Итак, что же Панна так неловко прятала под неуместной картой?

Хоть Левша и не признался еще себе, но на самом деле он уже знал, что там, и сердце его взволнованно забилось. Он поднялся, подошел к стене и сорвал со стены карту.

И конечно же, под ней оказалась афиша Маргариты Най-Турс. Надменная брюнетка в желтом платье смотрела на него, и в ее язвительном прищуре мерцали огнем черные угли. “Прощальный тур ставрийской невесты. 7 января — Лефкас, 9 января — Васильков, 11 января — прощальный концерт в Смольне.“

— Девятое января — Васильков. Через девять дней.

Левша почувствовал, что теряет самообладание и что его лицо снова расползается в мерзкое хрючево.

Он отошел, опустился в кресло и расхохотался, прихрюкавая и брызжа слюной, — проклятое Проклятое Поле, оно его просто так не отпустит. Посмотрите на него, он чувствовал себя смешным раздавленным жуком на книжной странице, и чьи-то огромные глаза скользили по буквам его жизни, моргали, огромное лицо смотрело на него и то кривило громадные губы, то шмыгало носом, то зевало, то посмеивалось над его глупой судьбой и свиной рожей.

Иванка проснулась от жалобного хрюкающего хохота, увидела вновь изуродованного Левшу, злосчастную сирену на афише, сразу же все поняла, и с нее разом осыпалась половина золотой пыльцы. Всё — никто никуда не поедет. В Приполье много чудес, но одно чудо невозможно — выбраться отсюда и быть счастливой. Когда золотой свет сойдет, Иванке не будет больно, она уже добудет себе чегира, с золотых ладоней свалится в приторную зеленую карамель, а дальше уже не важно. Она тихонько встала от Левши и не прощаясь пошла к лестнице. У двери она остановилась, чтобы напоследок поглядеть на Левшу, но передумала и, чтобы не стать полуторалицей, вышла не оборачиваясь.

Левша не заметил, как ушла Иванка, она и из памяти его пропадала мгновенно, как только ее прекрасное личико переставало мелькать перед глазами.

Панна села в кресло напротив и подала ему флакон "щавелевой язвы" и стакан чая. Левша собрался, вздохнул, открыл крышку, понюхал-понюхал, и к нему вернулся зыбкий человеческий облик. Осмотрев себя в зеркало, которое так и оставалось у него в руках, и вытерев рукавом лицо, он поглядел на Панну и вопросительно указал на афишу с Маргаритой.

Панна тоже вздохнула, отпила чаю и недовольно повела плечом, досадуя на то, что так и не убрала афишу подальше к черту.

— Видно, не судьба тебе просто взять и уехать. Я, сам видишь, хотела, чтоб ты не узнал… Слушай, а может, ну ее, догони Иванку и бегите отсюда. — Левша как будто не слышал ее и спросил:

— Что значит прощальный тур невесты?

Панна махнула рукой — против судьбы не отоврешься — и рассказала ему все как было, и про то, что Холос Сцилла, чтобы получить корону по Праву Покорителя, берет себе в жены сирену — она кивнула на Маргариту, и про то, что Маргарита выступит с прощальными концертами и закончит этим свою недолгую карьеру вольной птички, — и про то, что если он сейчас разобьет последнего лесного царя, то сыграет свадьбу и станет законным Холосом Первым.

— И как его род будет называться? Холосовичи? Это холосо — Левша усмехнулся, ему показалось ужасно неуклюжим это родовое имя. Он снова дыхнул из флакона.

— Сейчас прощальные концерты, а в конце января свадьба. — закончила Панна.

За окном вечерняя синева лежала на розоватом снежном просторе замерзшего Детского Моря. Проклятое Поле замерло, обычно угрожающий шепот его сменился знакомым, словно из детства, добрым голосом, который будто звал гулять. Левша прикрыл глаза, Рита Най распустила по его сердцу душистые черные волосы — она где-то близко, и как бы то ни было, скоро он увидит ее…

Глава 9.1

30 ноября 911 года. Зэмбла.

— Вы мои орлики, соколики. Ладненькие, добренькие апочоли кини лесли кавачки апольнириналики. А где же мой ястребочек младшенький?

— Он дома остался бабуль

— Ну и хорошо, он еще маленький, а вы-то у меня вон какие.

Бабушка трясущимися руками склонила к себе сначала Вар-Гуревича, потом Мамонта-Ноя и подолгу целовала то одного, то другого в бородатые щеки, шептала им на уши старинные наговоры, чертила старым шершавым пальцем знаки на лбу и снова целовала, обняв за шею цепкими ручками.

— А где же мой ястребочек?

Бабуле было под двести лет, юбилей ее должен быть года через три, кажется. Пахла она курениями, сухим веником лекарственного травяного сбора и старым отрывным календарем с гороскопами, рецептами и полезными советами на нескольких оставшихся листиках. Двести лет и для матрены немало, старее ее на всей земле только степикийская матрёна Аварпа да последний из Иониных зверовидов Чуд Буслаевич.

При своем внушительном росте и ширине бабуля казалась почти невесомой, когда Ной похлопывал и поглаживал её по плечу, казалось, что под ее зеленым выцветшим халатом мягкий ворох сухого тряпья. С детства она казалась ему куклой сказочного театра, и правда: все в матренином доме было похожим на декорации сказки, и все местные обитательницы вдовушки, кормилицы и монашенки, двигались как куклы на палочках, они охали, причитали, хихали или нарочито кряхтели, и казалось будто их озвучивают артисты детского театра.

Комната у бабули большая, на половину этажа под сводчатой крышей. Все из старого дерева, только замочки, петли, дверные и оконные ручки из серебра и латуни, а самовар медный. Ковры, пестрые стеганые одеяла и подушки, фотографии и портретики государей и внучат, в северном углу иконостас под конек крыши, лампадки горят голубым перневилом(*) и рыжим ладанцем(*).

Наконец бабуля выпустила соколика и орлика из объятий. Ной зевнул в кулак, за окном сквозь черные еловые дебри бледнели первые рассветные сумерки. А Вар спросил ласково

— Как твоя нога бабуля, помогла мазь?

“О-о-о, вот спасибо, братец”, — Ной уже думал прощаться, пятясь задом к двери. Откуда у Вара эти нежности к старикам, битый час может с ними старушечьи разговоры разговаривать. Но тут спасибо бабуле, она только рукой махнула:

— Этим ногам разве что поможет? Слава матушкам, встаю еще. Поскорей бы уже в глухую кроватку и землей укрыться. Не хочу больше огорчаться, успеть бы норле морта агвазали. Давайте, вас благословлю и пойду лягу, скоро газеты принесут.

Она благословила орлика и соколика.

— А где же мой ястребочек?

— Он дома остался, бабуль.

— Ну хорошо, хорошо, он мал еще, пусть дома сидит, не надо ему хорти наврози, ненедо. Целуйте бабушку и ступайте ступайте, сил нет, лягу.

Вар и Ной отвели бабулю к огромной кровати у печи, заваленную гадальными картами, календарями и конфетными фантиками. Уложили ее, она укрылась пледом, отвернулась к горячей печной стене и тут же уснула.

Братья, тихонько скрипя половицами, вышли из матрениных покоев на широкую дубовую лестницу, где уже пахло утренней утиной кашей и слышно было, как молятся в кельях вдовушки. Одни тарахтят как заведенные, другие причитают, кто-то стонет не то от тоски, не то от восторга. Ноя всегда немного пугал матренин дом — столько женского, слезливого и старушечьего так тесно собрано в одном месте — брр! Поскорее хотелось наружу.

А вот Вар всегда, когда заезжал сюда, становился как плюшевый медведь, сутулился, опускал лапы едва не до колен, ходил небольшими косолапыми шагами, умилялся всякой старушенции, останавливался, беседовал по полминутки. Перед иконами, что висели над келейными дверьми, и перед всяким иконостасиком, какие попадались на поворотах темных коридоровов, он так же останавливался, вздыхал, мелко метил знаком робко вогнутую богатырскую грудь и низко кланялся. Иногда можно было услышать, как он шепчет: “Тайное место, тихое место, покрой меня пречистая невесто”. Чудак.

Вышли на высокое крыльцо, Ной с радостью вдохнул еловый утренний воздух и посмотрел на часы. 6:40.

— Все, братец, давай к дедам, неизвестно еще, сколько у них проторчим.

Спустились по сырым ступеням с тающей ледяной коркой, прошли по настилу, чавкающему в черной грязи с ледяными блестками, вышли за ворота с мамонтовым черепом на высоком венце, сели в машину, хлопнув тяжелыми дверьми, тронулись и скрылись в темной чаще Комосварского леса.

Через двадцать минут они выехали из чащи на туманную просторную полянку, с трех сторон окруженную стеной елей, а с четвертой открытую на север, где за полем над Черевичным покатом высился замок Бэздэз. На дальнем краю поляны, спиной к лесу, к оратаям передом стоял на невысоком пригорке, на высоких еловых ногах крепкий терем, сложенный из черных от времени толстых лиственничных бревен.

Мужской дом рода Оленичей казался нежилым, как избушка на детской площадке, но это только с виду, за теремом виднелось несколько машин, “Блюмишель” старика Кия и громадный двухэтажный “Манамут” его семейства.

Вар и Ной поднялись на крыльцо широкой скрипучей лестницей со ступенями из сосновых полубревен, толкнули тяжелую дверь, обитую медью с чеканными узорами, вошли в дом. Внутри оказалось шумно и суетно, дочери и снохи деда что-то готовили на кухне, гремели посудой, болтали наперебой. Семеро пухлых детей, старшему из которых десяти не было, носились по залу охотников, врезались в громадные оратайские стулья, буравили ковры и пронзительно пищали. Детей Вар тоже обожал и тут же выловил пару своих двоюродных племянников и усадил на плечи. Остальные тут же с визгом бросились к дядькам. Досталось дикой детской любви и Ною, хотя детенышей он побаивался еще больше, чем старух. Если последние, казалось, вот-вот сами развалятся при всей своей неуклюжей осторожности, то первые как будто только и желали что б разбежаться посильней, расшибиться вдребезги.

Только минут через десять появился дед Кий и спас оратаев от детской расправы. Правда, Вар-Гуревич к тому времени сам увлекся и, усевшись на полу, помогал племянникам собрать модель паровоза.

— Конструктор на четыре тысячи деталей. Мишке всего семь исполнилось. Там семафоры и стрелки на рельсах и пульт управления, — рассказывал Вар с неуклюжим безразличием, когда они поднимались к Деду.

Зашли в покои урочьего деда Кия. Просторная гостиная, потолок на шести деревянных столбах, на стенах старопросторское оружие и трофеи: боевые колуны, ружья с ремнями и прикладами, украшенными речным бисером и пестрыми перьями. Боевые маски просторцев, султаны из крыльев и звериных морд, один полный обрядный доспех просторской княжны с султаном из лебединых крыльев и фигурным панцирем с вызывающе торчащими медными грудями. По правде, старик не любил всей этой экзотики, это его предшественник Виг натащил сюда этой варварского дряни. Кий убрал бы это все в нижнее хранилище, или увез бы на ярмарку в Ставроссе, но Вигова вдова была еще в силе, раз в неделю приходила в дедов покой и протирала от пыли дикарское барахло. А у Кия у самого есть чем обставить помещение, своего часа ждут аккуратненькие манекены в форме классических образцов, стенды с наградными иерархиями, родовыми древами, заветами почетных пращуров. И все это ждет, пока дивы приберут к себе на досаду живучую Вигову вдовушку.

Дед Кий поприветствовал вошедших оратаев ленивой большой как лопата ладонью, засунул кипятильник в старый пузатый самовар и, пока в медном брюхе закипала вода, принялся рассеянно ковыряться в календаре. Дед любил обряд напутствия. Перед отбытием оратаев на заставу или в поход урочий дед должен был провести с ними беседу. Темы: любовь к отчизне, любовь к панцарю, ненависть к врагам, питание правильное и своевременное, исполнение годичных обрядов молодым оратаем, почитание матери, польза древней оратайской снеди и тому подобное.

Сам Кий еще годился в строй, трехпудовый дробовик его руки еще легко вскидывали, и на мишенях он выбивал семерку даже на ходу. Где-то в команде ковчега, гуляй-города или хотя бы ставки он мог быть полезен, но стариков решено было оставить на крайний случай. В июне их уже стали было собирать, и деды достали из сундуков свои походные панцири, но вскоре армия зацепилась на Сквозном Канале, и обошлось без стариков. А теперь уже победа близка, и старые кости, привыкшие к теплу и уюту, можно не тревожить. Чему Кий, конечно, рад: оратай — не рыкарь, если есть малейшая возможность не лезть в свинцовую вьюгу, он и не полезет.

Кий разложил на столе несколько толстых тетрадей в ярких пластиковых обложках и с разноцветными закладками, нацепил на нос очки и вооружился красивой серебряной указкой. В этот раз дед решил начать с темы оратайского боевого питания и важности посильного переедания за сутки до вероятного сражения.

Вар знал о боевом питании, побольше многих стариков и слушал в пол уха, его очаровывали уют и покой этого места. Конечно, будь он урочьим дедом, он по-другому бы все тут устроил. Вон там, в углу, у него стояла бы игрушечная железная дорога, а в книжных шкафах он собрал бы все номера журнала "Выживание и долголетие" и поднял бы из запаса семистворчатую икону Укрощения. Кий совсем холоден в делах надежды, молится наспех и кланяется иконам, будто превеликое одолжение делает. “Матушка Иона, Божечка Вий, клянусь, я не стану таким. Только дайте мне дожить и занять такие палаты с видом на пасеку, и клянусь, я буду хорошим урочным дедом” — Вар задумался, в своих мечтах он как всегда пропустил молодость, его ближайшая мечта — стать дедом. Занять кресло под кабаньей головой, пропустить все бедствия молодости, сражения, раны, тошнотворный риск смерти, который омерзителен ему, как вид дерьма накануне обеда. Миновав все томления проклятой юности, он сию секунду хочет сидеть стариком у солнечного окна и раскрашивать мундиры солдатикам. Тем временем Кий продолжал.

— Во-вторых, как учит нас благочестивый Кри, любая поспешность, в особенности необдуманная, ведет к ошибкам и порой… порой роковым. Помните, что спеша сохранить минуту, можно потерять жизнь… потерять жизнь.

Киа медленно отклонился, погладил себя по гладким щекам, отпил чаю, поправил усы, потянулся к сушкам, но коротким волевым движением отодвинул их. Перелистнул страницу одной из тетрадей, смерил кузенов взглядом.

— Во.. в-третьих…

Кий посмотрел на Ноя, тот моргнул и подался вперед, как мог изобразив внимание “что же там во в-третьих? Жизнь прожить — не поле перейти? Или семь раз отмерь, один отрежь?

— Во.. в-третьих... Подвергая в глупой поспешности риску свою жизнь, ты забываешь о близких, о семье. О семье оратайской, в которой каждый член — как орган единого тела. Орган, потеря которого приносит боль всемуу телуу.

Ной подумал, что ему сейчас вывернет челюсть, таким сильным был позыв зевнуть. После отвергнутого зевка в шее что-то хрустнуло и заело. Ной аккуратно пощупал слева от горла, он последнее время часто ловил себя на том, что, задумавшись, трогает свое горло и вспоминает Богомола, душившего его, как котенка. Клятый Яврос, ну где еще на всем свете посреди бела дня можно было чуть не погибнуть от костлявых пальцев долговязого урода с младенцем в заплечной котомке?

Месяц назад Ною и Вару еще раз посчастливилось столкнуться с богомолом. Для юного Гила-Лютомила, замещавшего в их тройке Ягра, эта встреча стала и первой, и последней, а кузены Оленичи насилу отбились и весь следующий месяц провели в госпитале и на домашнем восстановлении.

В этот раз они встретились со столь опасным противником во всеоружии, хотя и теперь враг оказался хитрей и проворней, а его термитное ружье оборвало жизнь Гила Лютомила мучительной смертью. Но это уже был настоящий близкий бой, и при некотором везении они бы праздновали победу. Теперь Ной только и мечтал о новой встрече с богомолом. Он видел, как сквозь дым бросается на долговязый силуэт, разрывая на броне колючую проволоку, как финишные ленты, обрушивает на него всю зубастую ярость своего “Рвача” и сокрушает нечестивого врага, как осиное гнездо. Мечты… мечты… Хотя, раз уж их так срочно вызывают в полк, то, возможно скоро быть наступлению.

А Кий все про семью… а нет, уже о долге перед родителями. Божечки, в семидесяти перемахах на север из динамиков визжат дети, на рейде Понурты стоят чертовы саркофаги с заключенными внутри богатырями, которых пользуют как батарейки. Тех ортаев, что попали в плен в эту войну, истязают до потери воли, выдают новую вражескую броню, тяжелые термитные ружья, и сажают им на загривок ведьму. И оратаи слушаются новых подруг во всем и идут против своих. Наверное, потому что они пропускали мимо ушей наставления своих племенных дедов, о пользе пользы и вреде вреда. В придачу ко всему в небе стали замечать, не то огромных птиц, не то как будто бы даже ангелов. Ной видел своими глазами крестообразный крылатый силуэт высоко наверху. Мир сошел с ума и катится в Звероворот, но дед Кий слишком стар и слишком понял жизнь, чтобы менять что-то в своей тетрадке. Вот он опять говорит, что Оратай — сильнейший разумный вид, оттого на нем много ответственности и тд. А ведь Ной лично рассказывал старику, как они с Варом и Ягром насилу, чудом одолели чертова богомола, и он был сильнее их троих. Но Кий слушал этот рассказ, как ветер в листве, как пересказ глупого современного фильма, так же, как Ной слушает его ветхие заветы.

Закончил Кий политической повесткой о том, что их наимудрейший панцарь Иллуянка трезво смотрит на вещи и, остепенив горячих генералов, относит наступление на февраль, а то и вовсе на апрель, чтобы еще больше измотать врага за зиму и взять его потом ослабшим. Но Вар и еще накануне получили весточку от племенного дядьки, все время находившегося при ставке ставрийского войска, что началось невиданное прежде и очень скрытное движение войск, и похоже, что наступление на ближайшие дни. Так же и Вар уверенно заявил, что наступление будет — у него был страшный сон об этом. Ной снам не верил, да и за Варом ранее мистических способностей не замечалось.

Начальство и газеты писали о подготовке наступления только ближе к лету, и многие в войсках жалели о нерешительности руководства. Все хоть и скудные данные из-за линии фронта и с захваченных территорий говорили о том, что враг ослаб и тоже понес огромные потери в осенних боях на Сквозном канале, а пополнение из-за моря, с другой стороны мира, весьма затруднительно. Тем более остатки легкого флота Варвароссы и новые небольшие суда довольно успешно атакуют караваны Соло и топят множество транспортов, в то время как вражеских саркофагов не хватает для защиты путей снабжения.

Последний месяц Соло практически отказались от морских набегов на побережья. На местах собирались дружины самообороны, местные жители оставляли трудные для защиты города побережья и уходили вглубь материка. В устьях рек, по которым Соло посылали свои отряды на катерах, устраивали засады, а с середины осени, когда на охрану побережий стали направлять вновь собранные полки, набеги практически прекратились. Военная промышленность набрала большую силу, производство оружия и боеприпасов. Также ставка осуществила масштабный маневр силами: с Великого Простора подошли три гуляй-города, также были переброшены боевые гвардейские части, на Просторе их заменили хотя и намного менее опытными, зато более многочисленными и неплохо оснащенными полками нового формирования.

В это время силы противника заметно убавились и общую численность Соло в Полонне оценивали не более чем в двести тысяч бойцов. Их пополнение было затруднено морскими атаками на караваны и едва позволяло поддерживать численность и снабжение на достаточном уровне. Уже не было риска, что враг прорвется к Ставроссе и овладеет Узкой Глоткой, и многие говорили “зачем жертвовать сотнями тысяч жизней, прорывая мощные укрепления за Сквозным Каналом, когда можно дождаться прибытия главного аргумента этой войны, плавучей батареи драконобоиц. Когда это случится, морское превосходство Соло закончится и они, или уберутся восвояси, или их саркофаги получат второй Гроболом”.

Но другая партия настаивала на немедленном наступлении, потому что, кто знает, что в рукаве у Соло? Соло — это черный ящик, ничего, ровным счетом ничего, не известно о тех возможностях и силах, которыми они могут располагать. Что там у них за драконьими водами, все свои силы они исчерпали, или это была только разведка боем? А вдруг сейчас через драконьи воды идет армада втрое большая первой, а вдруг они успеют создать более дальнобойные термитные пушки и сделают бесполезными драконобойные батареи? Оттого представители второй партии настаивали на немедленном наступлении, пока соотношение сил в пользу Варвароссы.

Мамонт-Ной сам держался второго мнения. Уж лучше бы наступление, чем трехнедельная смена на проклятом окопном концерте. А хуже всего сидеть в засаде на переднем крае, караулить вылазку богомолов и робко мечтать о возмездии. Ной опять трогал себя за горло, глядя в бородатый рот Кия.

Сейчас толька одна надежда грела сердце Ноя — скоро дед Кий занавесит свой рот усами, как занавесом, посмотрит долго на своих подопечных, закроет журнал и встанет из-за стола, после чего какое-то время будет обнимать оратаев и до хруста за ушами целовать их в уста и щеки. Потом он уйдет к столу, вернется к своим делам, братья молча уйдут.. а следующая их точка визита.. Ной протяжно моргнул с предвкушением, — поганый Яврос, где среди неприятных и странных людей и пугающих плохо пахнущих предметов томится прекраснейшее существо на всем белом свете — Прекрасная Полея.

Глава 9.2

Лея прикоснулась лбом к ледяному окну и так замерла. Высоко серых облаках кружили незнакомые большие птицы. За окном все засыпало снегом, точнее, мелкими, живыми шариками. Как будто с неба на землю изгнали негодный народец. Суетливые толпы снежных крупинок сбивались в углах, быстрыми ордами бегали по садовым дорожкам, маленькие группки и одинокие человечки прятались где придется от колючего серого ветра, забивались в щели между камней, хоронились в лесах пожухлой давно не стриженной травы, дрожали, забившись в жестяной угол на подоконнике.

На стеклах за ночь распустились бледные морозные цветы и сейчас когда сквозь тучи выглянуло солнце на фоне открывшегося куска синего неба эти ледяные узоры загорелись тонкими розоватыми и перламутрово-бирюзовыми красками. Лее захотелось позвать брата – они любили вдвоем разглядывать такие секретики красоты, спрятанные на видных местах. Это могло быть отражение в полном воды следе ботинка, когда в черной земле сада зияет голубая эмалевая дыра без дна, или причудливый блик от графина, похожий на уснувшего на стене солнечного кота, или бронзовая муха, прилипшая губами и лапами к рубиновому облизку барбарисовой конфеты на сморщенном фантике, или большое воздушное явление, когда при особенном тугом и теплом ветре, дующем с Детского моря, стоящие на краю Грибного леса огромные ель и тополь шевелились будто подводные танцоры в широких медленных платьях А вот Ягру показывать такие секретики было бесполезно, он любил жизнь полностью, ел ее целиком, не выковыривая и не смакуя изюм отдельно.

Лея и Лютовик имели сердечную необходимость делиться этими мимолетными диковинками друг с другом. По крайней мере если она не поделилась секретиком с братом, то будто и сама не так уж и видела. Вот и сейчас нечесаная серая туча наползла торопливо, загородила голубое солнечное окошко плотной трамвайной спиной, и непоказанные брату цветы погасли. Жаль.

А вот и Лютовик. Вышел погулять по двору с сигаретой в зубах и руками под мышками. Осторожно, тапочки скользкие. Лют заскользил, послышалась бранная присказка, но устоял. Теперь ходит аккуратно. Молодец. Настроение у него сегодня замечательное – с утра вдвое громче обычного. Отошел к яблоне, смотрит в окна гостиной, думает, что Полея там — гении тоже ошибаются. Он не знал, что сестра поднялась к себе забрать шаль и минутку побыть одной. Сегодня в доме людно, повар привел трех помощниц-поварих из гостиницы Герники, скоро будут Мамонт-Ной и Вар-Гуревич, они снова отправляются на передовую и заедут попрощаться. Люта захватила идея устроить им незабываемые гастрономические проводы. Впрочем, это не только от душевной широты, еще Лют имеет некоторые практические виды на кузенов Оленичей. Ну и, конечно же, это хороший повод снять стружку, напиться как следует и желательно при этом не слишком расстроить сестру. Вот он и выглядывает Полею в окнах, прячется в голых ветвях, достает свою красную фляжку, глотает из нее, водя острым кадычком, вытирает рукавом под жидкими усиками и прячет фляжку. До чего же это все-таки смешно, Лютовик взял себе полную власть в семье, в Бэздэзе, в клинике (отец — и тот не был таким уж самодержцем), а от младшей сестры прячется. Если Полея укорит его за то, что он сегодня рановато начал пить, он сначала соврет, скажет, что не пил, и только потом начнет защищаться напористей, мол, “мой выходной, когда хочу, тогда и начинаю, кто празднику рад… как говорится…” Потом он еще пару дней будет пить, пока не ослабнет и Полея не сможет его остановить. Сколько раз она говорила ему что это портит его память, что он губит их дело и дело отца. Но Лют невозмутимо отвечал, что хорошая память необходима посредственностям, а гений выдумывает мир заново каждую секунду, и что хорошей фантазии пара рюмок доброго горючего только способствует. В братце с детства сидел червь-самоед, подталкивавший его к курению, выпивке и беспорядку. Но какого же страшного гада принес в себе их прилежный друг Ваня Казимиров, когда вернулся с фронта. Ни Лют, ни Яна даже не представляли, что стало с ним внутри. Еще и Лисовская не приласкала его и даже наоборот, стала сторониться. Казимирова это добивало. Лют и Яна думали, живой — и слава богу, руки-ноги на месте, чего еще желать по возвращении из такой мясорубки. Только Полея видела, что Казимиров, с виду прямой и крепкий, в своем новом военном кителе и с наградой на груди, пропадал заживо.

Лея сама была обессилена последними тяжелыми опытами на Машине Цветка, но все же провела тайком от Лютовика лечебный сон с Казимировым. Его некогда опрятные и уютные внутренние покои стали похожи на нехорошую квартиру, в которой произошли плохие вещи. За первую неделю по возвращении Казимирова, Полея провела с ним три сна. Воспоминания о них она запрятала подальше, в самый дальний темный угол сознания, где без того уже образовался черный могильник, от которого по утрам голова болела так, что отдавало в коренные зубы. Но зато последний сеанс приблизил Казимирова к состоянию хрупкого покоя. К нему вернулись силы, и сейчас любимая работа на Машине Цветка понемногу залечивала оставшиеся раны.

Если бы Лют только узнал, в каком адском состоянии находилось нутро Казимирова и чего стоило его любимой сестре, и без того выжатой Машиной Цветка, помогать еще и Казимирову, он бы точно не допустил этих спасительных погружений, но тогда и вся работа остановилась бы.

Стекло нагрелось от Леиного лба и запотело вблизи ее губ. Из кухни поднялся запах праздничной еды. Ногтем Полея вывела на окне маленькую рожицу с широкой улыбкой. А вот и знакомый тяжелый гул мотора. Стекло задрожало — едут богатыри. Лютовик тоже услышал, радостно и широко зашагал к воротам, чуть не поскользнулся и засеменил. В воротах показались сперва Вар и Ной в походном снаряжении, они шли, как плыли: колючий ветер, молодые бороды, прыгучий суетливый снежок, тяжелые боевые сапоги и разбитые шипами следы в ледяной корке. В доме великанам придется разуться.

Ной чувствовал себя неловко без своих железных сапог — новый серого-голубой костюм из лосиной кожи, ремень с гербовой золоченой пряжкой, погоны с золотыми ромбами и.. белые пушистые носки. Что делать, прекрасная Полея сказала, что они своими сапожищами добьют несчастный паркет в гостиной. А когда Ной разулся и она увидела его пушистые белоснежные носочки, то рассмеялась. О божечки, пресвятые матушки, что за смех, красивый и добрый, как у голубиного ангела, Ной даже обрадовался, что так ее рассмешил. Вар тоже не подвел, его носки были синие с ярко-красными новогодними игрушками. Ноя поцарапала мысль, что не смешно было бы оказаться на столе хирурга в таких праздничных носочках.

Полея взяла под руки оратаев, повела их в гостиную, туда откуда пахло едой, на сердце у Ноя опять потеплело, но тут на пути у них вырос Ягр. И снова Ной испытал неловкость из-за своего неполноценного босого вида — без сапог он потерял несколько ногтей в росте, но еще хуже было то что и самая высокая подошва не помогла бы ему выглядеть одного роста с младшим братцем. Перед ним стоял гигант на полголовы, ей богу, на полголовы выше Ноя, с невероятным размахом плечей и шеей, похожей на угловую башню крепости. Вар тоже был ошарашен. Сколько они не виделись с Ягром? Пару месяцев? За это время невозможно так баснословно прибавить в росте и широте. Доводилось ли им видеть таких громадных юных оратаев? Нет! Странный, странный Яврос, что здесь происходит?

Скрыть своего удивления не было никакой возможности, пришлось поражаться сказочной богатырской статности Ягра. Вар при этом был хотя бы искренен, а вот Ной натужен. Сам Ягр, видимо, немного страдал от смущения — еще бы, такая гора стоит, сопит, как овидский вулкан, а в бой вместо него другой молодой пойдет.

Дин-Малевич из Родринского дома погиб на прошлой заставе, теперь в тройку Оленичей поставили его младшего брата Тора, тот даже младше Ягра и посвящение прошел спешно, дней десять назад. А Ягрик, по никому (за пределами этого странного дома) не известной причине от войны отстранен, и в тройке, которой он с детства предназначен, гибнут совершенно посторонние оратайские мальчики. Видно Лютовик делает с ним что-то эдакое, нужное для войны — вон как его разнесло, руки как ноги, одет в комбинезон какой-то домотканый, в старое свое не влезает наверное. “Вот бы нынче наступление было, — думал Ной, — разбить Соло, сбросить их в море, чтобы Ягр не успел к драке. Тогда такая горища так и будет ходить сконфуженный, такой большой богатырь, а повоевать не успел. Ха ха…” Ной чуть улыбнулся, укорил себя за завистливый нрав, но не сильно, тут с кухни понеслись такие ароматы, что у него голова закружилась слегка. Он сразу как зашел почуял, что подача будет не по обыкновению этого дома доброй. Вышли поприветствовать богатырей и Лют с Яной. Яна в неброском вечернем платье расшитым птичьими крыльями. Лютовик тоже при параде, в хорошем шерстяном костюме и бабочке, но сидит на нем все это как на покойнике, выпавшем из гроба. Естественно смотрятся на нем только его домашние обноски из гардероба отца. Сколько Полея ни разглаживала на братовом костюме лацканы и, ни поправляла воротник рубашки, все равно, если человек не умеет носить нормальную одежду и вести себя сообразно, то ему не помочь. Он хороший парень, гений, как говорят, и при этом очень радушен, но посмотрите на него — с утра уже немножечко пьян. Ной наклонившись, по свойски приобнял Люта, улыбнулся и постучал пальцем ему по его груди, послышался звук фляжечки в кармане. Лют приставил тонкий пальчик с обгрызенным ногтем к губам, мол "тише, что ты", а потом стал толкать великана в гостиную, как надувной сервант.

Полина и Ягр извинились, сказали, что скоро вернутся, и вышли, Ягр немного похрамывал на правую ногу. Что они тут с ним делают? Остальные расселись за большим столом, Яна взялась расспрашивать оратаев об их отпуске, отвечать вызвался Вар. Лютовик расхаживал у окна и смотрел на белое небо, пару раз обернулся, чтобы забавно пошутить о погоде, пару раз отошел на лестницу, оба раза вернулся, облизываясь и, как бы невзначай, вытирая усики. Ох блестят глазки, любит он это дело. Подмигнул Ною. Озорник.

Казимиров, взявшийся из ниоткуда, сел поодаль и что-то чертил в блокноте. Ною показалось, что он делает вид, что занят, а на самом деле был похож на ребенка, которому обидно, что его не замечают.

Стол накрыли как никогда раньше: белая скатерть была действительно ослепительно белой, на ней фарфоровая посуда, расписанная васильками, корольками и огневыми змейками. Ной с раннего детства бывал в этом доме, но прежде этот сервиз жил в серванте и на памяти Ноя никогда не ставился на стол — обычно хозяева обходились набором из разномастной посуды, дешевой, некрасивой. Все здесь прямо говорило, что в этом доме хозяевам плевать на чепуху, у них, вон, даже шторы на морском окне разные. Одна с рисунком зигзаг, другая с розами — хорошо хоть, цвет похож.

Дверь в кухню приоткрылась, и туда прошмыгнул помощник повара. Ной с Варом переглянулись, кроме симфонического запаха с кухни доносился еще и будто бы звон рыцарской битвы, гремели крышки, стучали ножи, и невидимый повар командовал на стипикийском, как славный Жармин Альман Деварго в битве при Вьедриме. Ничего себе. Сегодня будет что-то особенное. А что за повод?

Минут через десять изнурительного ожидания стали подавать. И черт возьми, начали с огромного блюда голубых садовых улиток. Обычно в этом доме питались как птицы небесные, чем бог пошлет. Ягр, бедолага, ходил за два перемаха в "Полыницу", чтобы подкрепиться по-оратайски, а на недельные обеды подавалась еда из "Роя и Бая". А тут — собственный повар с помощниками, улитки. По какому случаю? И Лютовик с утра под мухой.

В общем, у Ноя было что спросить и хотелось разузнать, но вежливые оратаи никогда не будут задавать вопросов без самой жизненной необходимости. Удовлетворение любопытства так же неподобающе, как самоудовлетворение. Воспитанному оратаю все предложат и расскажут сами. Уже стали подавать, а где же Ягр и Полея? В конце концов, это не очень-то вежливо, оставить гостей без прекрасной хозяйки. Ной почувствовал небольшое возмущение, но тут в руках оказался хрупкий улиточный панцирь, похожий на корочку пирожного из слоеного теста, в следующий миг по бороде потек горячий улиточный сок, и Ной больше не смог думать, а когда сквозь розовую, как обожженный язык, пелену наслаждения он увидел, что на стол ставят рыбу-змею, у которой из лопнувшей черной кожи сочилось кипящее золотистым жиром белое мясо, он совсем забылся на неопределенное время и вспомнил себя лишь через неопределенное время от звонкого груздевого хруста во рту.

Ной чуть перевел дух и потянулся за моченым яблочком в голубой расписной чаше. Оценил положение дел на столе и за столом. Скатерть была самобранкой, не иначе, стол по прежнему полон, уже даже Вар (Ной заметил боковым зрением) чуть откинулся назад, что было верным знаком первичного оратайского насыщения, когда приемный отдел трехсекционного богатырского желудка наполнен. Ной был доволен, потрудились они на славу, даже голова чуть вспотела, но первичная оратайская сытость — это не повод останавливаться, это повод выпить газированного морса, выкурить обеденную папироску, сказать хозяевам приятные благодарственные слова и снова с аппетитом взяться за основные блюда. А основную подачу уже начали приносить. Вар и Ной снова переглянулись — такого они не ожидали, да, в воздухе пахло печным кабаном, но оказалось, что это целая дюжина полупудовых лунных кабанчиков. А где же, собственно, Ягр, или ждут еще гостей-оратаев? Тут без богатырской подмоги не справиться.

Лютовик, Лисовская и Казимиров сидели за человеческой частью стола, клевали из своей кукольной посуды. Лютовик налегал на какой-то красный напиток с пузырьками, Лисовская выглядела уставшей, впрочем, как обычно, но медленно оживлялась по мере выпитого, скоро она будет повеселей — чертова синеволосая ведьма, Ной еще помнил, какие на ощупь ее плоские круди. Никакие. Ха-ха... Он укорил себя за скабрезность, потушил папиросу и попросил Казимирова передать ему графин с грушевым компотом. Пришлось просить дважды, Казимиров был по-настоящему задумчив.

Наконец вернулись к столу Ягр и Полина. Она выглядела уставшей и будто бы даже постаревшей, ее золотые волосы поблекли, а вместо румянца на прекраснейших, прекраснейших, прекраснейших ланитах проступили тени. Ной почувствовал невыносимое игорькое желание владеть ею, как будто без своей священной неотразимой божественной здоровости она предстала перед ним совершенно голой и доступной. Ломота вверху груди и медовое томление под ремнем вызвали в Ное несносную досаду, которую можно было только заесть, к счастью, было чем. Тут и Ягр подошел, устроился напротив,потянул к себе хрустальное ведерко с квашеной капустой и поросенка. Он мельком глянул на братцев. Да, на него смотрели. Двенадцать лунных поросят сами себя не съедят. Ягр начал с капусты, прямо рукой он отправил в рот ухват с капающими сочными хвостами, захрустел и принялся за поросенка. Наметанными движениями разобрал румяную голову, и через несколько секунд на тарелке остались череп, челюсть и подгоревшие кончики ушей. Ягр облизал пальцы и взялся за золотистые ножки.

В отличие от Полеи, он выглядел прекрасно, будто ему досталась часть ее золотого света, к тому же теперь он не был смущен, потому что занимался делом, в котором всегда был хорош, а без своего смущения он казался еще больше. Ной задумался, а есть ли на их складах панцирь, чтобы в него поместился такой великан. Пожалуй, что и нет. Да какое там пожалуй — точно нет. Старая броня огнеметчика Дина в ставрийском музее, и та была бы Ягру не в рост, а разве что по ширине.

Ягр ел без огонька, как будто все эти яства были ему не в диковинку. Он просто закидывал в себя как в печь куски поросятины, закуски, рыбу и жевал как уборочная машина. Даже после недельной голодовки и если жизнь поставить на кон, не получится одолеть такого богатыря в высоком искусстве обжорства. Аппетит Ноя угас и он как барышня принялся клевать причудливые закуски, озадаченно поглядывая на Счастливчика-Ягра. Тут за спиной у него возник Лютовик и сказал, что будет ждать Ноя в отцовском кабинете.

Ной впервые оказался в Яворовском кабинете с тех пор, как однажды отлупил Ягрика. Ною было девять, Счастливчику — семь. Ной просто не рассчитал силы, разошелся, а Ягр попался под руку и получил по носу. Крови-то почти не было, зато слез полведра. Старик Яворов позвал обоих к себе в кабинет, но не ругался. Дождался, пока Ягр перестанет хныкать, а Ной оправдываться. Потом дал им по конфете из вазочки, велел больше не шуметь и отпустил их. Тогда он, кажется, уже был с бородой, как у бродячего монаха. Весна была, кажется, а осенью старик уже, кажется, того.

В кабинете будто бы ничего и не изменилось с тех пор. Большой стол, заваленный тетрадями и книгами, на стене старый пожухлый от солнца большой цветной плакат с продольным разрезом человека, разделенным на силовые области. Вокруг фигура была обклеена десятками, если не сотнями исписанных тетрадных листов. За пыльным окном, выходившим на почти черное сегодня Сиренское Море, кричали чайки и кружил снег. Спиральный обогреватель хорошо жарил по ногам, и Ной убрал ноги подальше. Лютовик тем временем, сидя на краю стола, очень внимательно смотрел на оратая и, кажется, что-то напряженно решал. С него даже хмель как будто сошел.

— Ладно, — сказал он. — Была не была. — Он наклонился, выдвинул ящик стола и достал из него тяжелую черную шкатулку, грохнул ее на стол, открыл. Внутри лежала упакованная пара химических перчаток, Лютовик разорвал бумагу, натянул одну перчатку и двумя пальцами вынул со дна круглый, металлический как бы медальон на толстой цепочке, в таких носят рукописные молитовки от предков, заговоренные на мощах ладанцы, и иконки родовых святых героев. Лютовик положил амулет на ладони и осторожно ногтями нажал на замочек, он щелкнул, крышка на пружине резко открылась. Внутри лежал обыкновенный ладанец. Ну почти обыкновенный, более блестящий, и цвет ярко-красный, а ладанцы матово-розовые. Больше похоже на осколок барбарисовой конфеты. Ной подался вперед, чтобы рассмотреть поближе, но Лют остановил его предостерегающим жестом и закрыл крышку медальона.

— Что за предосторожности? Взрывчатка, что ли? — удивился Ной.

Лютовик рассмеялся:

— Да, можно и так сказать. Но нет. Это конфетка. — Он показал, что как бы кладет ее в рот и раскусывает. Потом протянул Ною медальон. — На… Держи. Спрячь это, но чтобы было под рукой. Просто так не открывай, даже пальцами ее не трогай.

Тут уже Ной рассмеялся:

— Да что это? Зачем?

Лют взял руку Ноя, повернул ладонью, положил на нее медальон и с облегчением убрал, почти отдернул руку. Потом отошел, стянул и выбросил перчатку мимо урны, сел за стол и, широко взмахнув спичкой, закурил.

— С моей стороны очень глупо давать это тебе, но… запомни, пожалуйста, Нойчик, если случится что-то… ну знаешь… — Он замолчал, подбирая слова, но так и не смог ничего придумать.

— Для безвыходных ситуаций у нас есть, вот. — Ной достал из-за пазухи и показал капсуль с ядом на шнурке.

— Да, я немного осведомлен, — усмехнулся Лют, в Бэздэзе разработали два яда из тех пяти, что использовались в войсках, что бы не попадаться живыми в плен Соло.

— Но все же если случится что-то… — Лют опять задумался и закурил сигарету, кажется, он действительно сильно сомневался, будто последнее деньги ставил на Левого Джокера, — впрочем, я уверен все будет хорошо, но если вдруг… — Ною надоела эта дурацкая игра на заедающей пластинке.

— Да что вдруг, Лют? Скажи. Чего ты мямлишь?

— Так, все. Отдай, — Лют вдруг вскочил и пошел к Ною широкими неверными шагами.

Ной пожал плечами и протянул медальон Люту. Он взял за цепочку, задержал дым в легких, застегнул ее на шее великана, отступил на четыре шага и выдохнул сизое облако.

— Пусть будет у тебя. Не открывать, не трогать, беречь как зеницу ока. Как вернешься, первым делом верни это мне.

— Что это? — уже устало спросил Ной. Лют снова подошел, заправил цепочку с медальоном и шнурок с ядом ему за ворот, похлопал по груди и снова отошел. Как будто бы эта штука, то притягивала его, то отталкивала.

— Зачем это? — спросил он еще раз.

— Видел Ягра? – спросил Лют вместо ответа. – Каков стал, а! Если пожелаешь, ты будешь следующим… — Потом приблизился, дыхнул табачным хмельком на ухо и сказал шепотом, — мараваром. Ты мне нравишься, Нойчик, вернись живым, я сделаю тебя новым змееборцем. Ты понял? Просто в случае чего съешь это. Понял? Все ступай, ступай. — Мамонт был вытолкан в коридор щуплым выпившим муравьем и дверь перед его носом захлопнулась.

Ной достал из-за шиворота медальон, озадаченно осмотрел его, нашел защелку, но открывать не стал. Заправил шнур поверх исподней рубахи, чтоб подарочек не касался голой кожи. Мараваром сделает… Черта лысого он пойдет к Лютовику на опыты. Славы ему итак хватит, когда они сбросят Соло в Сиренское море. Ягра даже жалко, замучает он его, — думал Ной, задумчиво бредя по коридору, - но как же его разнесло, шея как башня, а плечи… Но физиономия кислая, в глаза не смотрит, не балагурит, только жрет как дробилка. Но завтрак был что надо. Чертов Ягр и раньше был не слабак перекусить, а сейчас.. Перед глазами встали блюдо виноградных улиток и чисто распиленные бычьи мозговые кости под брусничным соусом. Может, и стоит пойти к Лютовику, раз это родине нужно.

Прощаться Ной не стал и прошел на выход, не заглянув в гостиную, хотя хотелось еще разок взглянуть на прекрасную Полею. Вот за что Ягру все это? Сидит в тылу, жрет за семерых, до седьмого пота, а прекраснейшая оратаица всех времен ему лоб вытирает. Жизнь несправедлива, заключил Ной, садясь в броневик на свое место рядом с Варом. Переглянулись, посмотрели на часы. 15:40.

— Трогай, нам еще Тора надо подобрать — велел Вар механику и густо протяжно отрыгнул.

Глава 9.3

Мамонт-Ной глядел в узкое толстое бронестекло. Дорога среди черных елей припорошенных снегом и рыжих телеграфных столбов мутно поблескивала ледяными лужами. Совсем молоденький и не очень крупный Тор-Малевич попытался завести беседу со старшими богатырями, но Мамонт-Ной велел ему ехать молча. К его старшему брату он успел привязаться, с младшим он такой ошибки не повторит, сердце у него чай не не разделочный камень. Времени в запасе было много, в салоне жарко от мотора, но в открытый бронелюк приятно сквозило морозом. Выехали к парому. Черную воду у берега сковало серым ледком, если так пойдет, Детское Море встанет этой зимой. Погрузились на паром. Зажужжала мощная лебедка. Тронулись через Арфейский пролив, с парой гражданских машин и санитарным автобусом.

Вар уснул. Как обычно. Иной раз Ною казалось, что он глухой. На любую хохму молчит, не улыбнется. Что бы ни случилось — один ответ, пожмет плечом, и все. Зато что ни скажет, все по существу, ни шутки, ни глупости какой-нибудь, только самые проверенные утверждения и самые емкие вопросы. Но при том — странноватое умиление перед стариками и детьми. По крайней мере ему не чужда любовь к охоте… и застенчивая страсть к миниатюрным барышням, проявлявшаяся малозаметным сальным блеском в глазах и втягиванием живота. Хоть что-то, хоть что-то.

Но Вар не спал, он просто закрыл глаза и боролся с тошнотой. Впереди окопный музыкальный ад, и снова из-под платьев вальсов и эстрадных песенок будут выть несчастные пленники. Э-хе-хе, столько хорошей музыки загубилось. Кто слышал песенку в окопе из усилителя, больше никогда не захочет ее услышать. С каждым перемахом пути в нем росло ощущение, что наступление будет. Проклятье, до чего же мерзкое дело — воевать: холодно, мокро, больно, опасно, страшно. От налетов тревоги то и дело кружилось в голове и крутило в трюме. А Ной сопит как медведь, ему подавай драку, дурак! Славы хочет, хвастаться перед другими дураками и перед Леей сверкнуть медалькой! И никакого воображения — ведь любая дрянь случиться может. Эх, матушка Олена, только дай мне эти деньки пережить и не покалечиться сильно. Клянусь, буду каждый день молиться и нищим щедро подавать.

— К Василькову подъезжаем, — сказал Ной, он высунулся в люк, вдалеке очень медленно к ним приближался Крематорий, серый, с густым столбом черного дыма. Минут через двадцать съехали на стальной помост паромной станции, выехали на набережную, запруженную серыми шинелями и грузовиками. Судя по эмблемам с птицей-Лют на зеленых бортах машин, это был один из Стипикийских полков. Лица низкорослых бойцов под козырьками фуражек и шлемов были непривычные, с кнопочными и картофельными носами, румяные, похожие на свежую сдобу — ничего, доберутся до фронта — там музычку послушают, быстро румянец сойдет.

Выехали из Василькова, но и там на дороге, вихлявшей среди древних царских елей, было не разогнаться — теперь из-за бронеходного полка с новенькими, как модельки на полке, броневиками и прицепными орудиями позади таких же чистеньких грузовиков. На броне и бортах техники Ной заметил орла с рыбой в когтях — это был славный 6-й полонский бронеходный полк. Еще в мае, он был почти полностью разгромлен, когда прикрывал отступление войск на Миловановском тракте. В тех боях погибло трое Оленичей из их урочиша. А сейчас смотрите ка полк восстановили и новую технику дали, бронеходы новые двухбашенные, Ной таких и не видал раньше. Дальше по дороге становилось только тесней, то колонна пехоты, то заправщики, то старцинские вездеходы, то егерские звенья, и всюду по пути и на обочинах грузовики с боеприпасами.

Наконец через часа полтора пути, когда уже подъезжали к паромной переправе Лиховодска, вся эта масса людей и техники слилась в бесконечный поток войск.

— Похоже, что-то будет. Что то будет! — весело и громко сказал Мамонт-Ной, хрустнув костяшками.

Вар тоже приоткрыл люк и выглянул. Еще имелась небольшая надежда, что это маневры или подготовка к большой замене фронтовых частей. Механик, хорошо знал местность, лесной дорожкой он объехал затор, они поднялись на вершину Ковачьего холма со старинной брошенной кузницей, под древним дозорным вязом с набатным колоколом, похожим на повешенную девочку, и остановились. Отсюда открывался весь размах внушительного исторического полотна. Оратаи и механик даже вышли из броневика, чтобы размять кости перед остатком пути.

Все улицы малоэтажного Лиховодска, все его сельские окрестности, вся портовая зона, дорога к переправе и весь берег свинцово-серого Детского Моря были заполнены бойцами в темно-бирюзовых поветских и ройских шинелях елового цвета, заполнен грузовиками, бронетехникой и конными сотнями. По Невельскому проливу к другому берегу подходили десятки транспортов, гражданские суда и паромы курсировали туда-сюда, переправляя на материк скопившиеся войска. Но и это было не все — с холма открывался далекий вид, в ясном воздухе под грузными тучами видно было до самого Старо-Святска, и всюду по всему Ставросскому шоссе и попутным дорогам, на восток, в сторону Сквозного канала тянулись бесконечные колонны пехоты, техники и конницы.

— Смотри, — сказал Ной и показал на жирную и черную, как муха, точку, ползущую за лесополосой Ставросского шоссе. Вар пригляделся — черной мухой под горизонтом плыл алознаменный гуляй-город Яго, пришедший наконец-то с Великого Простора и готовый поддержать огнем своей сорокаствольной батареи грядущее со всей возможной неотвратимостью наступление. Что ж, видимо, в ставке решили, что не смогут скрыть движения таких сил и начали действовать открыто и по возможности быстро. Высоко в сером небе кружили несколько крестообразных силуэтов.

Ною хотелось сказать что-то соответствующее моменту, но он не нашел слов и, чувствуя себя полководцем, на господствующей высоте торжественно провел рукой над бесчисленными войсками. Все внутри него клокотало от жажды скорейшего дела. Теперь и волнения отступили, такой силой они навалятся, что никто не устоит перед ними. А Мамонт-Ной будет на самом острие наконечника, он собственным лицом, собственными шагами будет рассекать плоть вражеской обороны, и колючая проволока будет лопаться на его груди, как вареные жилы. Грядет ярость возмездия, за все унижения, страхи, смерти, и мучения начала войны. И может быть, даже повезет и попадутся ему под руку не только всегда безмятежные мальчики Соло, но и богомол. Но только так, батюшка Вий, чтобы самому собственноручно размозжить поганую богомолью голову и этим наконец содрать с шеи его липкие пальцы. Теперь Ной беспокоился только об одном, что раз их тройка только сейчас возвращается из отпуска, то их может быть не поставят в первую волну, они пойдут замыкающими и им может не достаться самой ценной славы.

— Поехали, — сказал Ной, — по таким заторам можно и опоздать.

При виде такой мощи и у Вара на сердце у полегчало. В конце концов, оратай все стерпит.

Без пяти минут восемь подъехали к пропускной оратайского лагеря, расположенного в усадьбе старого генерала Молодова. Его богатые загородные владения оказались в самом близком тылу, и был большой риск, что их отдадут под госпиталь, или огнебойцам, или того хуже — рыкарской сотне. Поместью повезло, и его заняла 78-я отдельная оратайская рота "Зэмбла". “Слава богам, интеллигентнейшие великаны и довольно воспитанные бойцы,” — радовался генерал, но не долго. Через десять дней его владения стали похожи на обычную лесную заставу на Великом Просторе. Рощу вырубили для лучшего обзора, породистую древесину сада пустили на укрепления, еще построили большую полуподземную баню. Но внутри держали полнейший порядок и чистоту, даже железные сапоги снимали при входе. Впрочем все здешние окрестности: заповедные и дачные места превратились в месиво стройки и разбитых техникой дорог, ведущих к новым позициям третьей полосы обороны, складам, госпиталям и центрам подготовки.

Штаб роты разместили в подвале, хоть поместье и находилось в семи перемахах от ближайшей передовой позиции и в десяти перемахах от первой линии вражеских укреплений на другом берегу Сквозного Канала, но и на такое отдаление, бывало, добивали тяжелые вражеские орудия. При этом стреляли они с убийственной эффективностью. Наверное это было связано с неизвестными большими птицами кружившими в небе. Так в прошлом месяце на их участке тыловой полосы тяжелый снаряд прилетел в ставку многострадального Понуртинского полка — убило нового полковника и многих старших старцинов.

А этот подвал был глубок, с толстыми сводчатыми стенами из кирпича. Хозяин, видно, хотел использовать его под винный погреб, но потом передумал, соорудил здесь большой очаг и развесил по стенам трофеи просторской охоты и свою оружейную коллекцию, по правде говоря, слишком дорогую для скромного генерала из внутреннего округа.

В назначенный час в половину девятого все оратаи и дюжинные батальона собрались при пылающем очаге. Все двенадцать оратаев Лой-Агаев, Тол-Иваев, Вир-Парахов, Медведь-Пол, Тис-Собакович, Хор-Тигроволк, Рой-Свинобуд, Рассамаха-Ван, Пар-Громотолк, Тор-Малевич и Вар-Гуревич с Мамонтом-Ноем расселись на недавно сколоченных скамьях (из оратайской мебели в доме было только два расшатаных гостевых кресла). Ван, Рой и Тор заняли места погибшего Дина-Малевича, попавшего в плен Птаха-Горевича и покалеченного Буй-Дуборубича. Капитан батальона Сорокин и дядька оратаев Баз-Тегиляев чуть задержались. Капитан вскрыл первый из трех пакетов и зачитал план-приказ на сегодня. Суть его сводилась к следующему:

До 03:00 оставалось время на подготовку и сборы. В 03:30 ударные тройки должны выдвинуться на исходную точку на двенадцатом участке. В 4:15 начнется огневая подготовка. На рассвете в 06:06 (еще до окончания огневой подготовки) четыре из пяти оратайских троек на подготовленных челнах должны будут быстро преодолеть канал, высадится на другом берегу, сходу пробиться к первой линии и подавить уцелевшие огневые точки противника. 06:15 — окончание огневой подготовки, пятая тройка и дюжины поддержки должны переправиться вслед за ударной группой секачей, подавить оставшееся сопротивление на позициях, прикрыть высадку основных сил полка и инженеров-наводчиков переправы. Здесь ожидался контрудар противника, чтобы опрокинуть их в канал. Но множественность подобных ударов на всем широком участке атаки предполагала, что противник не сможет ответить везде, и в таком случае ударная группа из четырех троек со своими дюжинами должна выдвинуться в сторону Очеретенского леса в район торфяников и тем самым выявить огневые точки противника на высоте 114. Дальнейшие действия зависели от успехов прорыва и общей обстановки.

В завершение выступил дядька Баз-Тегиляев, он сухо зачитал оратаям и дюженным обращение панцаря, в котором вечный дед Иллуянка 4 грозил скорейшей и решительной победой. Никто из молодых не любил владыку и речью не проникся. Затем дядька объявил, что запасной будет тройка Мамонта-Ноя.

Возражение Ноя о том, что такое решение можно отнести на суд жребия, было отвергнуто.

Дядька ответил, что жребий играется, когда все тройки равны, а тройка Ноя только что из отпуска, получила самую новую замену и не прошла никакого слаживания.

— Зато! — сказал он, интригующе возвысив голос. — Сегодня нас посетят матушки и вдовушки зэмблянского дома. А потому он уже велел натопить богатырям закалочную баню.

Пара дюженых тихо перешепнулись и хохотнули, но осеклись под суровыми взглядами больших товарищей. Оратаи не терпят шуток про матушек.

Закалочную баню натопили так, что даже оратайские шкуры трещали от жара. Низкую дверь по обычаю заколотили снаружи. Места в парной на двенадцать великанских туш едва хватало, темно — свет только от прокалившегося до красна листа печного железа, сидели на двух полках по шесть, крепко прижавшись богатырскими плечами, и тяжело сопели, когда кран над каменкой открывался, оттуда выливалось с полведра кипятка с пшеничным маслом. Тогда парную заполнял обжигающий хлебный пар. Худшее место досталось Ною, верхняя полка, напротив печи и у стенки, так что левым плечом его прижимало к раскаленной древесине. Он и так был расстроен тем, что их списали в резерв, а горячая стенка, от которой было не отлепиться, вовсе приводила в ярость. А ведь все это потому, что Ягр — счастливчик — не с ними. Это все сумасшедший Лют, со своим колдовством… и медальон его нагрелся, жжет грудь как клеймо, хорошо еще, если его содержимому не повредит такая температура, а то лопнет, чего доброго, или взорвется..

Наконец-то снаружи заскрипел гвоздодер, сняли запорные доски, пустили размыленный в пару серый свет. Дядька заглянул в парную и поморщился от жара.

— Паровня-матушка дала знак. Выходи! Слава, слава белому пару и алому жару! Давайте побыстрей, весь дух выйдет, — поторапливал он, уже раздетый и с липовым веником на плече.

Оратаи по одному с трудом выбирались из узкого низкого проема, блестящие и красные, как гигантские младенцы из бревенчатого чрева.

— Двадцать минут на помывку, и ровно в десять на смотрины.

Ровно в десять все двенадцать великанов построились голыми в холодном просторном предбаннике, от них до потолка шел сизый пар. Скрипнула дверь, и внутрь стали заходить оратайские старицы, матушки и вдовушки. Из-за того что в роте были потери, пополненные из других оратайских домов, среди оратаиц оказалось много незнакомых лиц. Горький холодный воздух наполнился смесью духов и запахом холодной женской одежды. Старицы — рослые сутулые старухи в белых каракулевых долгополых пальто, разожгли свечи и благовонные веники и запели куплеты из "Песни Ионы, на прощание с первозверем Нэро-Ящером".

Оратаицы все заходили и начинали петь, напротив дюжины богатырей выстроилось плотной печальной и глазастой толпой около тридцати нарядных женщин в своих лучших шубах, птицезмеих шалях и высоких белолисьих шапках. Кто-то прятал горячие цепкие ручки в муфтах, кто-то крепко-крепко сжимал холодными пальцами свечу или дымящий букетик сухоцвета. Кто-то запричитал старушечьим голосом, кто-то заплакал молодым голоском. К нему присоединилось еще несколько звонких плачей. Это плачут молодые вдовы, что недавно потеряли мужей. Плачут Кира и Дафна Оленины, плачет красивая незнакомка в сером норковом плаще, разрыдалась толстая блондинка с большими красными губами, но остальные поют ровно, строго вытягивая ноты. После песни старицы начали читать заговоры, то ласково шепча, то шипя, как злые змеи, то вскрикивая очень громко, они стали ходить мимо оратаев и похлестывать их дымящими сухоцветами по плечам, груди, животам, рукам и ногам. Вдовушки подносили старицам свои горящие букетики, шептали заговоры, подходили к оратаям, перемахивали их знаком, плакали, обнимали, тянули за шеи, чтобы расцеловать бородатые щеки, целовали и отходили к следующему.

Заговоры стихли, в предбаннике резало глаза от ароматного дыма, оратаи остыли, и от них уже не шел пар, вдовушки вышли, остались только три старицы. Они дочитывали малитву на пеласгийском, торжественно окающем языке, кланялись на икону триады в углу и уходили. Оратаи тоже поклонились и пошли в помывочную смыть пепел сухоцветов и помаду. Странный древний обычай, но что поделать, у оратаев девочки — главные.

Ближе к одиннадцати оратаи и дюжие со своими стрелками собрались в оружейном шатре, (никакой это был не шатер, а отдельная большая комната в штабном подвале) и начали снаряжаться к бою. Ротный монах-счетовод зажег свечу у походного иконостаса и пел молитвы из тома "Сражения". Дядька ходил между богатырей и приглядывал, чтобы обряд снаряжения происходило по всем правилам. Раньше дюжинный с парой старших стрелков помогали своему оратаю одеться к бою, и они знали все тонкости, но на этой войне всех опытных сооратников выбило в первые недели и месяцы, а от новеньких толку нет — они просто стрелки из строевых частей, которые оратаев только на картинках видели. Теперь вместо дюжины отборных молодцов людичей, верных товарищей и помощников оратаев тройкам придавали взвод пехоты. Как будто из простого стрелка за месяц можно сделать настоящего сооратника, который в гуще самой свирепой атаки способен не теряться, не мешкать, надежно прикрывать тылы и фланги своего оратая и зачищать рубежи, которые тот занял.

Поверх тугого, как вторая шкура, нательника, под заговор царя Никтоса натягивался огнестойкий кожаный комбинезон с суставными блоками и элементами струнной стяжки, следующим слоем шел вязанный из амборитовой нити комбинезон — его надевали под заговоры Полины из "Укрощения Дикобраза". Поверх надевалась латная двойка из слоеных бронепластин и ограничителей, к которым изнутри крепились суставные блоки. Под заговор "Топотун на сахарных черепах, топотун" обувались железные сапоги. Далее надевался пояс с гранатами и оратайским палашом в ножнах с молотом, после чего оратаи укладывали боевые рукавицы в штурмовой шлем и становились на прощальную молитву. Ротный монах-счетовод пропевал имена оратаев с их родами и покровителями-зверовидами, поминал дюжинных и сооратников, зачитывал бисерной скороговоркой напутственные молитвы из сборника пресвятой Матрёны и заканчивал “Гимном оратайской праведной смерти".

Под некрепкие монашеские распевы под ногами вдруг загудела земля, иконы задрожали на алтаре, а со стороны Сквозного Канала послышался далекий глухой грохот. Привычная до незаметности канонада с передовой мгновенно утонула в нахлынувшем море гудения и дрожи — началась огневая подготовка тысячелетия, пора была выдвигаться. Богатыри взяли каждый свое оружие: четырехствольные дробовики, скоробойные пушки, повесили на бедра гранатницы и именные дисковые рвачи. Надели штурмовые шлемы с поднятыми забралами, прикрепили их на замки к стальным воротникам, натянули боевые рукавицы и во внутренний тайный кармашек в запястной части спрятали снятую с груди ампулу с ядом. Ною пришлось постараться, чтобы с неприятным чувством запихать туда еще и подарочек от Люта.

Земблянцы прошли под благословения монаха, лобзания дядьки, обнялись между собой, пожали руки дюжинным и сооратникам — вот кому, по правде сказать, сегодня предстоит самое опасное и, вероятно, смертельное приключение — маленькие людичи, у которых из защиты только что малый рост и некоторая многочисленность. Ной свысока сверху вниз смотрел на этих молодых стрелков в шинелях, с броневыми пластинами на груди, которые не защищали ни от пулеметной, ни от винтовочной пули, а только от осколков и только сердце и часть потрохов, в касках, которые они с братцами на спор руками рвут, на их лица с тонкой цыплячьей кожей, которая горит и рвется, как дрянная обшивка, а потом почти не заживает, на их узкие и слабые плечи, на тощие шеи, торчащие из воротников бледными прыщавыми кадыками, смотрел и думал, а смог бы он, имея такую жалкую немощь, пойти туда, где любая корявая железка из тысяч летящих мимо может мгновенно превратить его в окоченелый кусок некрасивого пейзажа или в визжащего от боли, обиды и ужаса калеку. Их родные дюженные и сооратники, конечно, были намного матерее, крепче, опытнее, чем эти новенькие, но и они совершенно не могли долго выживать в боях против Соло и скоро кончились. Такой густоты огня, свинца и стали не бывало на Великом Просторе, так что и могучие оратаи тратили свои вековечные жизни и родовые дома теряли целые поколения бесценных богатырей за несколько безуспешных атак в этой проклятой Человекодавке.

Так что упаси бог родиться простым людичем на этой опасной и злой земле. И слава премилой праматери Ионике за крепкую, как сталь, оратайскую шкуру, за тугое, как у драконов, мясо, за кости, сохранившие свою твердость от допотопных времен, и за кровь, такую густую от здоровья и горячую от силы, что любая рана или ожог запечатываются ей, как лечебным волшебным сургучом, слава ветхому Вию, и пусть пощадит хоть кого-нибудь из этих не годных к войне, а годных только к самому безмятежному миру слабых человечков.

Мамонт-Ной, Вар-Гуревич и Дин-Малевич запрыгнули в челнок и налегли на весла. Это похоже на сон, только будто спишь на рельсах, под несущимся над тобой составом, такой, и даже в сорок раз более ужасающий грохот сотрясал сейчас окружающее пространство. Били так, будто другой берег решили стереть из мира, пробомбить до небытия, до подземного мира духов и предков — Огневая Подготовка Тысячелетия. Ной на носу держал в руках и подтягивал путеводную леску, другой конец ее был прикреплен к грузилу, заброшенному на другой берег канала. Все вокруг было укрыто белым, как мамина пудра, и театральным, будто в опере, дымом. Соседний челнок слева с фигурами энергично гребущих великанов был похож на лунный театр, видимый сквозь толстую шаль. Как во сне, Вар и Дин гребли, вонзая весла в дрожащую воду. Иногда случались недолеты средних калибров, и тогда в белом тумане поднимались высокие водяные фигуры, челнок качало волной, а сверху на шлемы и широкие стальные плечи лилась вода и перемешанная со свинцом грязь, поднятая со дна. Значит, берег близко.

Стальной нос челнока уткнулся в жирный сырой бок вражеского берега. Оратаи бросили весла, взяли оружие, спрыгнули на сушу и побежали вверх по раскуроченному склону. Вдруг дымовая завеса кончилась, и оратаи оказались в черном снизу до верха мире. Земля была перепахана, будто под звездный дробогоров посев, только небо было затянуто черным дымом, как потолок в тесной горящей комнате. Все было видно словно днем в аду, само пожарное небо освещало оглушенное зыбкое пространство. Из дрожащей под несущимися шагами земли, как вывернутые корни и смятые стебли сорняка из свежей пашни, торчали обрывки колючей проволоки, арматура, руки со скрюченными пальцами, босые ноги, иногда под ногами попадались и похожие на земляные грибы белые лица покойников с выпученными от перепада давления глазами. Тело Ноя звенело от силы и ярости, он сжимал в кулаке обнаженный “Рвач”, но к его неутолимой досаде ни единого целого препятствия на его пути не попадалось и не виделось впереди. Скоро вершина холма, может, за его развороченной хребтиной он встретит хоть пригоршню пуль по броне, а лучше всего — тощую долговязую фигуру богомола на мушке.

Вдруг дрожь земли стала стихать и на счет пять прекратилась, Ной непроизвольно бросил бежать и укрылся за вывернутой из земли бетонной плитой. Вар и Хор последовали его примеру и нашли себе укрытия. Ной открыл на шлеме слуховую заслонку. Где-то далеко впереди стихли последние разрывы, наступила резкая и искрящая, как радиопомехи, тишина. Огневая подготовка тысячелетия закончилась. Ной подал товарищам знак и приготовился к броску, но на вершине показался богатырский силуэт на багровом фоне. За ним еще двое — судя по эмблемам со скрещенными мечами и хмурым глазом, это были оратаи из тройки Хора-Тигроволка. Один из них достал ракетницу и выстрелил синим огнем, она долго летела вверх, потом остановилась и вспыхнула бледным голубым светом в багряном зареве. Ной обернулся к каналу. С того берега уже подходили лодки с мастерами-переправщиками. Стало так тихо, что слышно, как весла трогали воду и с них капала вода.

Глава 9.4

Мамонт-Ной с товарищами поднялся на гребень холма, и им открылась картина, достойная конца мира. В паре перемахов вглубь обороны горел городок Логвин, горело поле с неубранным сахарным борщевиком, горела дальняя часть Свыкского Леса, из Прожайской рощи поднимался дым — это горела деревня Луковинка. Больше всего тяжелого красного света исходило из глубины картины, из района химзавода. Там горело что-то особенное, слышно было гудение и тонкий свист. Все укрепления, все линии траншей и бетонные точки, и огневые батареи были смешаны с грунтом. Ни одного живого или раненого Соло нигде видно не было, лишь иногда встречались покойники, выглядевшие несвежими. Через канал уже навели десятки переправ, по ним пошли оратайские звенья, минные проходчики, огневые батареи, бронеходы и разноцветные ручьи пехоты. Вся эта бесконечная сила расходилась реками по мертвой земле и текла на восток. Позади над вершиной Каменецкого холма показались мачты и флаги гуляй-города Зверовид Зир.

Через четверть часа, на холм поднялся полковник и рассеянно поблагодарил оратаев. Не за что. Они и Соло то ни одного живого не увидели. Не было боя. И приказа что дальше делать нет. Разведка ушла вперед и пока не докладывала о каком-либо сопротивлении, которое требовалось бы подавить. Подошла техника оратаи и сооратники загрузились и в колонне потянулись к деревне Ковалевке на восточной опушке Свыкского леса.

Возле руин деревни колонна остановилась. Получили приказ выгрузиться. Разведка, прошерстившая лес, доложила о возможном наличие там противника. Полковник приказал задержаться здесь и в случае чего прикрыть проходившие мимо войска от возможного удара. Но это врядли в воздухе даже духа Соло не чувствовалось. Вскоре мимо проскакал вестовой и сказал, что разведчики заметили в лесу что-то странное, возможно, что это группа богомолов. Ной взбодрился. А вдруг? Может быть, еще не пропал его шанс поквитаться с долговязыми демонами. Но прошло часа полтора, от конца артподготовки, совсем рассвело, свет пожарищ погас в зеленоватом небе. Пришедший с Детского Моря несильный, но настойчивый ветер понемногу разогнал черный дым, сквозь облака проступило синее небо. Ной, Вар и Лео заняли позицию на пригорке, с которого прекрасно обозревалась опушка леса и забитая войсками дорога на Егерин. Рядом стояла разрушенная каменная мельница, повсюду вокруг торчали из земли обгоревшие и растерзанные ударными волнами садовые деревья. Видимо, здесь была огневая батарея Соло, но от нее осталось лишь два подбитых орудия, стрелянные гильзы полкового калибра, щепки от снарядных ящиков и пара трупов.

Броневик спрятали за мельницу, дюжинные с сооратниками разошлись звеньями по деревне и заняли позиции в руинах перед лесом — честно говоря, излишняя предосторожность, очевидно, что Соло просто убрались отсюда подобру-поздорову. А судя по тому, что и с соседних участков не было слышно даже перестрелок — это было подготовленное отступление. Оратаи уселись на солнышке спинами к порушенной каменной ограде, вскрыли термосы и наслаждались прекрасным, горячим, но на вкус не очень-то заслуженным чаем. У Ноя был шиповник с медом. Вар счастливый, обошлось без геройства и кровавых преступлений, стянул с себя верхнюю броню и аккуратно чтобы не поранить пальцы отцеплял от наплечника намотавшийся кусок колючей проволоки. Покойное чувство мира и безопасности накрыло богатырей уютным солнечным покрывалом.

Вдруг мимо них в сторону переправ пронесся одинокий разведчик, почему то пеший. Оратаи проводили его взглядом. На дороге случилась какая-то заминка, колонна остановилась. За поворотом как будто что-то произошло, но никакой стрельбы слышно не было, напротив, наступила какая-то натянутая тишина. Тихо — как будто и не на улице. Из леса вышло несколько коней без седаков, за ними задыхающийся от бега старцин разведки, на опушке он обернулся, побежал было в сторону переправ, но передумал и рванул к мельнице. Мимо проскакало еще несколько коней с пустыми седлами, следом пробежали несколько пеших егерей. Ной поднялся им навстречу, чтобы спросить, что случилось, но в следующую секунду почувствовал, будто сердце задело чем-то холодным и липким, как дохлая лягушка. Из-под склона выбежали еще несколько пеших рыкарей, молча пронеслись мимо. Бойцы на дороге вылезали из грузовиков, из бронемашин, озирались и тоже начинали бежать, сначала растерянной трусцой, а потом бросив оружие и во весь опор. Встречные старцины пытались остановить бегущих, прозвучало несколько выстрелов в воздух, но это ничего не изменило, и вот уже все сотни бойцов полковой колонны оставили технику и молча пустилась наутек на север в сторону переправ.

Вар вскочил, озираясь, как загнанное животное, швырнул свой термос в стену мельницы и застонал.

— Я знал, я знал, что добра не будет.

Тор уже удирал и был довольно далеко, его так ни разу и не выстреливший в бою дробовик остался рядом со шлемом и боевыми рукавицами.

"Надо бежать, надо бежать, — шептал в голове Ноя перепуганный незнакомый голос. — Но отчего, постойте?" Вместо ответа Ной заметил на вершине Покровской гряды маленькую пронзительно-серую точку со светящимся ореолом ядовито-зеленого цвета.

Из Свыкского леса выскочили двое оратаев без оружия и шлемов — это были Хор-Тигроволк и Медведь-Пол, они бежали сосредоточенно и резво, как на время. За ними из леса тянулись и извивались, самым неприятным образом, черные нити в таком же ядовитом зеленом ореоле, как у сущности на гряде. Нити терялись в горелом буреломе черной лесной чащи, но вдруг и там показалось резкое, будто раздраженное в каждом своем движении, пятно ядовитого света. В этом явлении чувствовалось столько спрессованной злобы и жадной ярости, что великан Ной почувствовал себя виновным во всех грехах и гадостях мира, а от этого пятна исходило возмездие, как от жестокой матери, как от злого бога. Кислотные нити, извиваясь, как бешенные черви, издавали электрический треск, тянулись за убегающими оратаями и настигали их. Одна из нитей, казалось, запутавшаяся сама в себе, вдруг распрямилась, будто выстрелила со звуком порвавшейся струны в спину Хора-Тигроволка. Он извернулся на ходу, словно изобразил балетный прыжок, упал и завизжал совсем не по-оратайски. А Ной, мокрый от липкого пота под броней и задыхающийся от навалившейся слабости, повернулся на север и дальше видел только несущуюся под ногами землю. Иногда он поднимал голову и видел махах в сорока впереди широкую спину Вара. Он дрянной бегун, но сейчас, без верхней брони, он бежал как на гвардейский зачет, и догнать его нелегко. Вдруг Ноя как булавкой прокололо гадостное чувство — нечто злобное заметило его, выбрало, обратило внимание и пустило за ним отравленную вертлявую нить. Бежать быстрее он не мог, а впереди возникли разбитые остатки вражеских позиций — траншея, железные ежи, рваные мотки колючей проволоки, чуть поодаль, вниз по склону стоял броневик, несколько пехотных грузовиков и старцинский внедорожник, от которого опрометью бежали бойцы.

Вар впереди уже выбился из сил и побежал тяжело, нелепо размахивая руками, как умирающая баба, а впереди траншея. Насилу, чуть не провалившись, Вар перепрыгнул ее. Ной прыгнул резвее и обогнал друга. Теперь впереди растянутый поперек моток колючей проволоки с острыми, как края вскрытой консервной банки, зубцами.

Ной почувствовал, как что-то ядовито-зеленое будто травинкой коснулось его загривка, он заорал не своим голосом и на ходу, нелепо отряхиваясь, как от огня, непонятным образом перемахнул через колючку, приземлился, не удержал равновесия, руками вперед, полетел в вездеход, из кабины которого кто-то громко и сипло стонал, и врезался со всего маха в броневой бок машины. Сзади раздался трубный вой Вара.

От удара Ной пришел в себя и резко обернулся. Вар… неуклюжий Вар, не смог перепрыгнуть мотка колючей проволоки и запутался в ней, как жирная бледная рыба в сетях. А ядовитое пятно приближалось, и кислотные нити, исходящие из него, электрически шипели, извивались и подбирались ближе.

Вар с ревом попытался подняться, но лезвия проволоки рвали на нем поддоспешник и кожу, он пытался выпутаться, капризно растягивая стальные ленты, но резал ладони обливался кровью, и кричал от боли.

Ной заметил, что и на его сапогах зацепилась проволока — увяз коготок. Ему уже не успеть выпутаться. Ядовитое пятно еще ближе, вдруг одна из нитей собралась в клубок, похожий на злобную горбатую змею, и выстрелила ярко вспыхнувшим жалом в Вара, это был будто удар хлыста. Вара выгнуло, и он завыл так, будто предыдущая боль была просто неудобством. Поразившая его нить побледнела, набухла, стала похожей на сытую полупрозрачную кишку.

Ной почувствовал, что сейчас просто умрет от страха. Последняя его здравая мысль — во что бы то ни стало не попасться врагу. Много о чем можно было бы подумать в последнюю секунду жизни, но сейчас не об этом — он разрорвал застежку на краге руковицы, сунул руку в потайной карман и достал цепочку с ампулой яда, но на ладони оказался еще и подарочек Люта. Футляр с неизвестно чем на всякий случай. Случай явно предоставился, но и жить как будто уже не хочется, и неохота выбирать неизвестность вместо надежной смерти. Но все же, сам не понимая своего выбора, Ной открыл футляр достал невзрачный леденец, сунул его в рот и раздавил зубами.

В первую секунду ему показалось, что каждый его нерв от корней зубов до пяток, до кончиков ресниц взяли цепкими щипцами и резко потянули. Его дернуло так, что оратайские кости чуть не треснули. Слезы с сильным химическим запахом брызнули так сильно, что показалось, будто это глаза лопнули. Но в следующую секунду боль отступила, словно перелистнули последнюю страницу жестокой книги. Конец истории был печальный, но все кончено, и Ной, слепой и мокрый, как котенок, испытал такое облегчение и безопасность, будто мама-кошка взяла его за шкирку, прыгнула с ним в сухое темное место и он оказался на теплом, урчащем животе с живительной влагой во рту. Вслед за ушедшей болью глотку его наполнило совершенно райской кисловатой сладостью. Вкус прошел по всему телу, как внутренний свет, и с Ноя как будто самым приятным и освежающим образом содрали старую, грязную и потную моржовую шкуру и выпустили на свободу. Здесь стояло ясное морозное утро, голубое небо, прозрачно до того, что звезды видно. Тихо, нигде ни выстрела, ни шума мотора. Только вдали иногда слышались хлопки, это, наверное, подрывались те, кто убегал к каналу через минные поля. В паре десятков шагов монотонно и бесчувственно, как раненое животное, стонал Вар. К нему шел долговязый человек в сером комбинезоне с желтой полосой на груди и окруженный зеленоватой светящейся дымкой. От него тянулись полупрозрачные вертлявые стрекотикулы, как у ядовитого глубоководного гада. Все щупальца его расползались на юг, вслед за добычей, а одно, похожее на хвост, тянулось на север, туда, где Ной впервые заметил черное явление в ядовитом ареоле.

Вдруг одна стрекотикула резко метнулась в нескольких махах от Ноя и ударила одиноко бегущего по склону бойца. Несчастный даже не пикнул, а словно окоченел в секунду и упал на тонкий снег высохшей потемневшей оболочкой. Щупальце же разбухло, потяжелело, наполнилось дрожащими комками, потом по нему пробежала будто бы судорога удовольствия. Судорога перешла на человека с желтой полосой, он издал сытый рык, а дрожь перекинулась на хвост, ползущий из чащи Свыкского леса.

Серый человек с желтой полосой стоял совсем недалеко, и Ной мог прекрасно его разглядеть. Даже сквозь чарующую сладость, пропитавшую все внутри и вокруг него, чувствовалось, что долговязый — очень плохой человек. По лицу его было видно, что он делал в жизни много зла, но не насытился и хочет еще. В его чертах глубоко до самых лицевых костей пропечаталось сладострастие и жестокость. По фигуре и росту он был похож на богомола, но у того лицо было еще не таким злым и немного несчастным, а у этой небожьей твари оно выражало окончательную и самодовольную мерзость.

Вдруг серый человек встрепенулся, как будто вспомнил, что потерял что-то, он посмотрел в сторону Ноя и пошел к нему. Кажется, он искал именно его, но не находил, не видел, не чуял, только помнил, что где-то здесь. Долговязый остановился в паре шагов и стал озадаченно озираться. В ногах у Ноя, по сапогам, по колючей проволоке суетливо шарили вертлявые щупальца, но тоже ничего не находили. Ной испытывал омерзение, как от вида змей, но не более того, ему было сладко и даже интересно, он чувствовал в себя в безопасности и старался подметить побольше деталей, чтобы, когда он выберется отсюда, рассказать обо всем Лютовику — наверняка это будет очень полезно.

Тем временем серый человек получил еще несколько судорог удовольствия, сбросил их по хвосту куда-то дальше, заметил вдали другую цель, растерянно похлопал себя по узкой груди и тощим бедрам, будто проверяя карманы, еще раз огляделся, внимательно посмотрел на Ноя невидящими глазами и ушел.

Ной снял с пояса штурмовой нож, срезал проволоку с сапогов, поднялся и пошел к Вару, тот еле дышал. Удар щупальцы пришелся по ногам богатыря, Ной присмотрелся, но не увидел на них никаких заметных повреждений. Только лицо, голова и руки были сильно изранены колючей проволокой, а из-под левого разбухшего века медленно текла густеющая кровь. Ной ловко разрезал проволоку и аккуратно освободил от нее друга. Достал из лечебного подсумка бинты и быстро перевязал раны. Мимо прошло несколько рыкарских коней, один остановился неподалеку и стал мирно жевать сухую траву на прогалине. Похоже, на животных эти злые чары не действуют.

Ной подошел к броневику, открыл дверь десантного отделения, на руки ему выпало тело старцина, видно, он не смог справиться с ручкой и бился изнутри об закрытую дверь, пока не умер. Ной отнес его в сторону и положил на дно неглубокой воронки. Вернулся к боевой машине и с большим трудом втиснулся в кабину. Попробовал завести, получилось с пол-оборота, прекрасная новая техника, еще пахнет свежим маслом, краской и искусственной кожей, а мотор работает как башенные часики. Вышел из машины и пошел за Варом. В теле такая приятная сила, а на душе так спокойно, что все время хочется широко потянуться и вздохнуть поглубже зверовидским зевком. Да, это катастрофическое избиение, лучшие бойцы севера бегут бросая технику, возможно, теперь все панцарство падет под ударами нового дьявольского оружия. Увы. Но разве это все еще не жизнь? Разве солнце еще не светит в спины бегущим и не греет лица умирающим? И впереди, возможно, еще долгие минуты, часы, а может быть, и годы жизни. В могучем теле море силы, и воздух свежий и с дымной горечью. Ной широко потянулся и тряхнул головой.

Вдалеке из рощи при Марайской дороге снова показался ядовитый цветок. Благодаря своему новому бесстрашному зрению на этот раз Ной смог разглядеть: в его сердцевине едва угадывался размытый человеческий силуэт, а еще как будто бы от ореола тянулись ядовитые нити. Они веером расходились из точки, как поводки из руки загонщика. Ной насчитал пять поводков, и один из них — точно хвост долговязого с желтой полосой.

Ной поднял Вара на руки, отнес к машине, уложил в задний отсек между десантными скамьями. Вар разлепил сухие белые губы и сказал, что сейчас умрет от боли в ногах. Ной погладил его по мягким мокрым волосам и велел другу потерпеть, скоро он отвезет его домой. "Домой?" — удивился Вар и заплакал.

Броневик взлетел на Батаров холм, впереди открылся вид на канал. Ной ожидал увидеть перед переправами затор из массы солдат, но вместо этого оказалось, что бегущие и не пытались ими воспользоваться. Тысячами разноцветных муравьев они сбегали к воде, бросались в ледяную воду и плыли. На другой берег выбирались не все. Крошечные солдатики выползали на той стороне и продолжали свое решительное бегство. Лишь те, кому переправа попадалась прямо на пути, проходили посуху.

Ной высунулся в окно и посмотрел назад. Загонщика видно не было, но он чувствовал его приближение, казалось, что его нечистая сила пробивала защиту небесной конфеты Лютовика. Надо было торопиться. Далеко позади показались броневики и транспорты Соло. Своей ясной головой Ной понял, что неприятель переждал огневую подготовку тысячелетия в тылу и теперь под защитой нового дьявольского колдовства, в полном порядке выдвигается, чтобы нанестить удар по совершенно расстроеному противнику.

Ной знал, что ему делать — надо было поскорее вернуться в Бэздэз и доложить обо всем увиденном Лютовику.

За спиной раздались залпы, над головой прогудело, и далеко на северном берегу прогремели взрывы. Это последовал ответный огневой удар Соло. Ной вдавил газ, спустился с холма, проехал по одной из переправ и по Победимской дороге свернул на восток в сторону Ставрии. Сначала он видел только бегущих, но вскоре обогнал их и стал встречать по пути части, все еще изготовленные к наступлению.

Глава 9.5

Полею разбудил стрекот телефона из гостиной. Она поспала всего часа три — теперь сильно болела голова. Накинув халат и собрав гребнем волосы, она спустилась в гостиную. Как и ожидалось, Лютовик вчера не на шутку разгулялся. К вечеру пришли еще сотрудники из клиники, мастера наук с Бэздэза и пара преподавателей из Коряжинского устава. Лисовская тоже была вчера в ударе. Полея и Ягр наконец то отдохнули. Целый день без работы на Машине Цветка. В конце концов ей тоже надо отдохнуть, Лют — на полном серьезе говорил, что машина живая. Казимиров же от застолья уклонился и ушел к себе на квартиру в Гернике.

Телефон продолжал надрываться, Полея подошла, зевнула, потянулась для бодрости и сняла трубку.

Усталый голос резко представился адъютантом генерала Скврцова и срочно потребовал Лютовика к аппарату. Срочно!

Полея с трудом разбудила брата. Держа обеими руками больную голову и жалобно ругаясь, он дошел до телефона, взял трубку и долго молча слушал тревожную скороговорку. Сначала Лютовик сидел прямо и уставившись в стену, так будто читал на ней пророческие письмена, потом уткнулся ладонью в лоб. Полея испугалась, что это плохие новости о кузенах Оленичах, но Лютовик все сидел, слушал и растирал переносицу, так бывало когда он пытался сосредоточиться. Нет, случилось что-то другое. Полина тихонько включила радио. Знакомый голос радио ведущей с незнакомой интонацией перечислял города и селения, которые требовалось немедленно покинуть. Требов? Потайск? Ведь они же далеко в тылу?

“…в результате неожиданного встречного удара с применением неизвестной силы, воспрепятствовать которой войска были не в силах…

…из окружения пытаются пробиться и вывести гражданских войска 8-й, 12-й и ударной армий… дорога на Ставроссу южнее Плаверны остается под контролем сил обороны…”

Хлопнула дверь, в гостиную вбежал Казимиров с рукой на голове. Полина никогда не видела его таким напуганным. Он увидел, что Лютовик уже у телефона, прижался к стене и замер.

— Да, мне все ясно.. Я подумаю.. Пришлите мне своих людей. Да. Хорошо. Сейчас мне надо подумать. Да. Салют. — Лютовик повесил трубку. Уже и Яна, и один из коряжинских мастеров появились в гостиной. Не все гости были в состоянии вернуться вчера по домам и остались в гостевых спальнях. Пугающие новости с фронта были совсем свежими, еще минут двадцать назад по радио шла передача "Воскресный завтрак с Мариной". На часах без пяти одиннадцать. Лютовик поднялся со стула и тут заметил, что все на него смотрят.

— Катастрофа! — негромко воскликнул он и изобразил руками вокруг себя что-то вроде праздничного салюта. Полея покачала головой, братец еще не протрезвел.

К полудню Полея привела Лютовика в чувства, сводила в душ, дала ему настой солодки, чтобы прочистить желудок, отпоила его кофе со спиртовым маслом и двумя кружками молока. Лютовик все приговаривал: “Спрашивают меня, может, я знаю, что это и что им делать? Уснуть и не проснуться!. Применили неизвестное оружие… это им оно не известное… дали бы мне еще троих оратаев вовремя, и не было бы такого… ну Экстли… не ожидал, что у него так быстро получится.. догнал и обогнал… Лея, да убери ты эту кашу, не лезет уже! Давай сюда расширитель. Мне не до шуток…” — закончил он раздраженно. Но только после того, как братец доел кашу и яйцо, сестрица дала ему пол меры росы от последнего сеанса.

Лютовик, Лисовская и Казимиров ушли в башню к Машине Цветка, Ягра решили не будить, пусть выспится как следует — ему это нужно, а Полея уединилась в своей молитвенной норке и стала готовиться к новому сеансу. Хотя больше всего ей необходимо отдохнуть хотя бы двое полных суток.

Закрывшись в маленькой, как купе, келье под парадной лестницей, она села на кровать, включила настенный плафон и начала свой напев из "Последования к Венчанию".

Потом она бросила кости и выбрала по ним святые строки заговорной песни. Самым тяжелым было настроиться на должный лад. Когда получалось, то строки звучали как струны. Предельной сосредоточенности она пыталась достичь без использования расширителя, но сама глубина, на которую она опускалась вслед за музыкой заговоров, просила о росе. И когда глубина уже начинала умолять, Полея опускала на свечные весы кусочек овеществленной пустоты, похожий на камешек ладана, он вспыхивал розоватым огоньком, и келья наполнялась живыми нитями ароматного дыма, тогда текст перед ней превращался в город, строки причудливо изгибались и становились улицами, буквы становились живыми людьми и спешили по своим домам в подвальные святилища на торжественное таинство, там в тишине и полумраке они переодевались — заглавные знаки в жреческие мантии, а строчные — в певчие костюмчики, затем они строились короткими стихотворными строчками и, помолясь, начинали петь.

В этот раз Полине тяжело давалось прояснение, струны все не начинали звучать и не просили о глубине, вместо этого самой хотелось росы и спать. В довершении всего, вдруг приоткрылась дверь кельи и она почувствовала легкую руку на плече.

— Лея — услышала она встревоженный голос Лютовика и прекратила петь. Снова вернулась головная боль.

***

Первыми к мосту подошли стрелки из охраны Явроса. На той стороне стоял броневик. Из него никто не выходил. Стрелки, покричали. Никто не ответил. Решили подойти, но по непонятной причине не смогли приблизиться к машине ближе, чем на пару десятков шагов. Даль было невыносимо страшно.

Казимирова в это время вышел покурить в сад. Там он встретил перепуганного стрелка, он сказал что “Там, что-то странное”. Казимиров вышел из ворот Явроса и увидел, что за мостом стоит, чуть съехав на обочину, боевая машина. Казимиров закурил и пошел к мосту. На середине моста почувствовал, что еще несколько шагов и с ним случится что то плохое и остановился. Солнце отсвечивало от узких лобовых стекол броневика, не видно было, кто за рулем. Казимиров сунул руки в карманы, закусил сигарету, вжал голову в плечи и глядя под ноги, почти побежал до конца моста, на том берегу он сразу свернул влево и отбежал подальше от машины. Там он выдохнул, тщательно отряхнулся от чего-то невидимого, издал звук наподобие брезгливого раздраженного зевка и выплюнул сигарету, пропитавшуюся тяжелым приторно-электрическим вкусом.

Дверь броневика была открыта. В кабине за рулем сидел Ной, он выглядел скверно, бледно-желтый с ввалившимися в опухшие веки глазами. Он будто хотел что-то сказать, но не мог. Из кузова слышался монотонный стон. Казимиров пожалел, что сунулся к машине, на него навалилась тоскливая беспомощность. Он догадывался, что в кузове Вар, но проверять не стал. Легкое фантомное повреждение он итак, дурак, заработал, и уже чувствовал, как откуда-то из лесу из-под коряги за ним наблюдает окопная тварь. Полея ему легко бы помогла, но сегодня ей похоже предстоит и без того слишком много тяжелой работы.

К мосту подошел Лютовик. Позади него в воротах, сунув руки под мышки жреческой синей мантии, стояла Яна.

— Что там? — каркнула она.

— Здесь Ной и Вар. У них плохи дела. Зовите Полею — крикнул Казимиров, он всегда был рад, когда доводился случай сказать что-то Лисовской по делу. В остальных случаях, когда они пересекались в доме, он только мучительно придумывал фразы и темы, но ничего не успевал сказать, а Яна нарочито не обращала на него внимания. Чертова злая ведьма.

****

Вару казалось, что он в узкой норе вверх ногами, он задыхался от страха и от боли в развороченных ногах. Его раздирало два невыносимых ужаса: первый — что никто никогда не найдет его в этой проклятой норе и он задохнется здесь, другой — что тварь, искалечившая его, вернется, чтобы домучить его. Он ничего не слышал и не знал, где он. Раз или два сквозь темноту ему показалось, что его куда-то везут, может быть, в плен к Соло? Он пытался найти ампулу с ядом на груди, но снова забывался в тесном шатком аду.

Он будто проваливался с этажа на этаж, все глубже и глубже в какую-то невозвратную трухлявую яму, многоэтажную могилу, где нет дна. Вдруг, в очередной раз провалившись из очередной гнилостной тьмы, он как-то иначе приземлился и ударился обо что-то твердое и ровное. Он почувствовал, что лежит на спине. Больше ничего о своем состоянии и местоположении он понять не мог. Вдруг Вар услышал самый прекрасный голос на свете и почувствовал свет на разучившихся видеть открытых глазах.

— Варушка, братец. Не бойся. — услышал он голос Полеи Яворовой и почувствовал, как будто запах горячего печенья: “Неужели его спасут, матушки! Сироту и великана-недорослика. Матушки! Только бы не показалось.”

“Варушка, братец, потерпи, не бойся. Я помогу, — он почувствовал на своих ногах пару порезов, горячих, как поцелуи, ноги приятно раскалились, и из них будто бы стала обильно сливаться ядовитая слюна — перекипевшая, потерявшая свою злую силу и вонючая. Тяжелый смрад наполнил все вокруг, но боль вытекла из ног, и страх вытекал из груди как вода из сливного бачка. Ужас вылетел из сердца, как перепуганная сова из логова. Вар сразу стал видеть, видеть яснее, чем когда-либо. В его ногах сидел прекрасный, точнее сказать, величественно красивый женский ангел. Он как будто состоял из тысяч маленьких крылатых насекомых, похожих на бабочек, но маленьких, меньше, чем цветки незабудки, но от этого ангел не казался легким. Эти бабочки — только поверхность, а под ними литое золото или что-то еще дороже и тяжелее золота. Ангел колдовала иониным гимном над расщепленными, как деревья молнией, ногами Вара. Это была Полея, но такой он ее не видел, она была угрожающе красива, обнаженая, с тяжелой грудью, втянутым животом и бедрами, похожими на раскаленную печь, волосы ее распущены, и каждый шевелился, как живая добрая змея, изо рта ее шел красный свет, а глаза под веками горели, как стекло на трубке стеклодува. Это была живая богиня из металла и электричества.

Боль, вонь и страх прошли, будто их не было и даже быть не могло в этой хорошей и доброй жизни. Вар обнаружил себя на железном полу в накрененном кузове броневика, засыпанным пулеметными дисками. В распахнутые броневые створки он видел розовый зимний вечер, в ногах у него сидела, устало сутулясь, с лицом, закрытым растрепанной пшеничной гривой, Полея. Она была в странном костюме, похожем на покровы покойника и смирительную рубашку. Вар чуть отдышался, но почувствовал, что боль стала возвращаться.

Он застонал и испуганно и заелозил ногами:

— Поля, больно.

— Я знаю, знаю. Потерпи. — Она махнула куда-то рукой. — Все, ребят! Можно. Подходите, — крикнула она слабо.

В дверях фургона появились Казимиров и в нескольких шагах позади — Лютовик. Казимиров держал небольшой шприц, он аккуратно пролез к Вару и ввел что-то ему в шею. Вар почувствовал холод во рту и растворился, будто бы и его не было никогда.

Глава 10.1

7 декабря 911 года. Зэмбла.

Холос Сцилла проснулся от вдруг наступившей тишины. Машина остановилась.

“Приехали”, — сказал водитель и зевнул во всю пасть. Линас протер глаза сухими, пухлыми кулачками, проморгался. Дворники смахнули со стекла жидкую снежную кашу. Впереди, в свете фар черная блестящая дорога заползала под нижние ворота замка Бэздэз с лебединым гербом Герники и кленовым гербом Явроса.

Громадные царские ели смыкались над дорогой мохнатыми черными лапами, с них часто и звонко капало. Навстречу вышел автоматчик в брезентовом дождевике, свет его фонарика носился по черным лужам, как горящая такса в натянутом поводке.

— Проезжай! — крикнул он.

Линейный "Понтифик" Сциллы тронулся, за ним, угрюмо рыкнув моторами, двинулся броневик сопровождения.

Сцилла погладил саквояж со святыней Змеебритвой у себя на коленях. Вот она, виновница его незапланированного ночного путешествия. Прежний хранитель святыни умер, не оставив наследника. Сцилла решительно ввязался в борьбу за право стать новым хранителем и победил. Теперь он не просто магнат, владелец дюжины оружейных мастерских на острове Рыба-Кит — теперь ему открыты двери на в прикровенное общество Дельты.

Уже дважды он бывал на возлежаниях общества, где под масками родовых зверей собирались хранители святынь, совершали обряды Старой надежды, потом пировали всю ночь и под хмелем древнего, кругового кубка с табачной водкой, подняв чудные, старинные маски зверовидов и первозверей, самые важные люди Дельты с глазу на глаз могли обсудить насущные дела века сего. Раньше Холос думал, что на этих встречах происходят всевозможные срамные излишества, подобные легендарным оргиям древних обществ. И хоть он и был весьма пресыщен в своей роскошной магнатской жизни, но воображаемые картины свалки высочайших господ с прекраснейшими юными дивами волновала его не меньше, чем вероятные выгоды и новые связи. Однако оба минувших возлежания начинались как торжественные странные священнодейства, продолжались изнурительным обжорством и деловыми беседами, а заканчивались свирепыми попойками.

В этот же раз само проведение встречи казалось неуместным. Сейчас, когда враг разгромил лучшие, отборные силы Варвароссы изготовленные к наступлению и, сокрушая все на пути, рвался к Ставроссе, чтобы перегрызть Дунавскую глотку, именно сейчас требовалось провести зачем-то срочное внеочередное возлежание? Еще и в Бэздэзе, у черта на рогах.

С начала войны Холос работал при ставке в совете обороны, и хорошо справлялся. Поставки от него шли строго по плану, порядок на своих заводах он поддерживал железный и даже, пользуясь некоторыми свойствами военного времени, резко расширил свое влияние на острове Рыба-Кит, Васильков с его бесхребетным головой он практически подчинил, в совете острова его негромкий голос звучал весомее, чем бас самого мастера председателя, а теперь вдобавок он носитель священной Змеебритвы. Но у большой власти в маленьком крае оказалась и обратная сторона, после разгрома на Сквозном канале военное начальство выдвинуло Сцилле такие требования, под угрозой таких последствий в случае невыполнения, что последнюю неделю он если и спал, то только в дороге, между своими мастерскими, складами и шахтами. Его разрывало между задачами ставки и нуждами собственного производства. Одновременно требовалось и немедленно увеличить выпуск боеприпасов, чтобы закрыть потери от погрома, и срочно перевыполнить призывное задание. То есть снять со станков рабочих и отправить их в новые наспех собираемые полки. А у него и так все работало на пределе. Впрочем жестокости и умения навести страху ему было не занимать, а с ними и в казалось бы задыхающемся от перенапряжения механизме можно найти запас сил и скорости. Тут главное — не сентиментальничать, а суметь выжать из подчиненных все до самой последней капли.

Неделю назад случилось, а точнее началось беспощадное избиение, даже худшее, чем в начале войны после высадки Соло в Понурте и их броска до Сквозного Канала. Тогда войска были не готовы к такой дерзкой скорости и жестокости врага, но все же огрызались и упирались до последнего. Варваросса сумела удержаться на Сквозном Канале и даже сохранила на южном берегу крепость Конь-Егорьевск. Весь остаток лета и всю осень на Канале происходила кровавая битва, прозванная в народе человекодавкой, до середины октября Соло не оставляли яростных попыток пробить Варваросскую оборону. Их дьявольской изобретательности не было границ: они сводили с ума "Дорогими передачами", заливали позиции обороняющихся термитом, травили ядовитыми струями из мощных насосов, засылали в тыл злодейских убийц, поджигателей и подрывников, использовали заговорное колдовство и бесовские совращения, создавали из пленных оратаев свирепых ездовых кукол с ведьмами в бронекоробах на богатырских загривках, они бы и детей пускали бы впереди ударных порядков, если бы дети не были сверхценным товаром для их черных чар и живодерских жертвоприношений.

Но Варваросса терпела, закапывалась все глубже, строила титаническую линию обороны и копила боевой запас, перебрасывала с Великого Простора боевые полки и создавала десятки новых. Тем временем, Соло стали ощутимо сдавать, их удары выдохлись, а огонь ослаб. Тогда в ставке решили бить, и чем скорее, тем лучше. Сцилла на своем месте видел размах подготовки. На ударных направлениях собрали лучшие части. Исконные и вековые рода божичей и людичей боролись за честь первыми пойти на вражескую стену со своим знаменем. Линас даже завидовал военным гордецам, ведь они получат столько славы, сколько ему никогда не купить за все его деньги. Но вместо славы они добыли незавидную смерть и беспримерный разгром.

Никто ни черта не понимал, известно было только, что у Соло есть новые твари и от них все бегут: и рыкари, и оратаи, и гвардия, и егеря и полковые кашевары. Еще вроде как был над этими тварями некий таинственный загонщик, который по каким-то ядовитым проводам ими управлял. Так или иначе, итог был ужасающий, и Сцилла сам млел от беспомощного страха перед будущим. Соло своими чудовищами пробили оборону на всю глубину прямиком по ставросской дороге, а расходящимися, как крючки на блесне, ударами окружили лучшие ударные войска Варвароссы под Каменском и в неприступной крепости Конь-Егорьевск. И всё. Остальные дрогнули. По ним тоже ударили новые твари, но эти были словно неуправляемые, они появлялись на позициях, но не устремлялись в глубину, а как будто просто охотились сугубо ради своего удовольствия.

Каждый день, одна за одной шли вести об оставленных городах, разбитых и окруженных полках. Враг наступал, методично перемалывая рассеянное сопротивление, катил перед собой рев "дорогих передач" и, если встречал где-то более организованное сопротивление, то немедленно выпускал вперед своих чудовищ, а в колонках включал такой омерзительный визг, что он проникал даже сквозь самую громкую защитную музыку. Так что нигде войска не могли закрепиться, их воля была сломлена, бойцы потеряли храбрость, а начальство… Сцилла только за вчера слышал о двоих застрелившихся боеводах. Полки беспомощно и неуклонно, как по скользкой крыше, сползали в пропасть.

В такой обстановке Сцилла, конечно, пропустил бы приглашение общества. Но в этот раз, помимо обыкновенного на черном тиснёном картоне приглашения, пришли еще и два приказа на канцелярских бумажках, оба гласили, что нужно явиться обязательно. Первый приказ был от царя, второй от линейного по делам снабжения войск. К обоим приказам было приписано, что он должен иметь при себе святыню "Змеебритва" и маску родового зверя. Прибыть следовало с охраной, в вечернем наряде и натощак. Линас все исполнил, и теперь под его крахмальную манишку тянуло голодом. В чем такая спешность и важность собрания, он понятия не имел.

Тонкая дорога круто плутала вверх в толстых еловых ногах заповедной рощи. Прежде фары в клочья рвали ночной мрак, и темнота разлеталась с пути светящимся пухом, теперь же они заехали в такую дремучую чащу и их так тесно обступили косматые еловые стены, что на извилистой дорожке легко могли померещиться следы чудовищ, а свет фар лишь вежливо отстранял от машины сказочную черноту. Линас поежился, ни за что в жизни он не решился бы пойти пешком через лес с такой скверной славой.

Пять лет назад отсюда, точнее из шахты н.14 под Сорочьей горой в глубине леса, выходил некий зверь, он убивал людей в окрестностях клиники и даже в Гернике, но больше всего погибло в лесу под Бэздэзом. Говорили, один взгляд на этого зверя разрывал сердце. Потом он вроде как пропал, будто его и не было. О нем писали даже в столичных газетах, приезжали репортеры, брали интервью у очевидцев, снимали на кинокамеру чащи Сорочьей горы и Бэздэз, много было шуму, до самой войны по радио выходили передачи о земблянском звере. В народе же за чудовищем закрепилось прозвище — выворотень.

Машина остановилась на обширной площадке перед замком, вся она была заставлена лангобардами, понтификами высоких господ и эскортными броневиками. Машин было намного больше, чем на прежних встречах, кажется, собралась полная колода общества, а может, были даже и высокие гости из других обществ. По крайней мере на одной машине Сцилла увидел герб со стипикийскими знаками, орлом и рыбой. Больше в замок никто не заходил, каждый гость приезжал в свое назначенное время, некоторые могли еще и утром приехать — это зависело от роли родовой маски в обряде.

Дверь Сцилле открыл рослый привратник с дождем, текущим по зонту, и в ритуальной маске зайца. “Доброй ночи, хранитель сырой колоды, Обр ждет нас в могиле”, — приветствовал он гостя. Сцилла покосился на привратника и усмехнулся себе под нос: "Начинается бессмысленная, древнеобразная чертовщина". С футляром и саквояжем он юркнул под зонт и застучал каблуками лакированных туфель по скользкой брусчатке.

Привратник с трудом отворил кованую дверь и впустил Сциллу в приемный зал. Внутри высокого пространства с недокрашенными желтыми стенами, строительными лесами и старинными статуями святых героев в нишах тускло горел едкий желтый свет, слышался приглушенный голос хора, пахло дымом и заброшенной реставрацией. Сцилла встревожено обернулся к привратнику. "Ступайте", — сказал тот, сломал зонту стальные кости, стряхнул капли с обвисшей черной кожи и указал на лестницу, ведущую вниз. Сцилла уже начал спускаться, когда привратник окликнул его и указал пальцем на свою заячью макушку. "Ах да". Сцилла поставил саквояж на перила и открыл его, из бархатной темноты на него смотрела мохнатая маска снежного змея.

Расправив кожаные ремни, Линас надел маску, шелковая подложка, лощеная чужими лицами, еще пахла одеколоном прежнего покойного владельца. Маска тяжело легла на плечи, Сцилла услышал свое дыхание, которое показалась ему змеиным шипением. Он обернулся к привратнику-зайцу, тот съежился под взглядом змея и низко поклонился. Линас закрыл саквояж и, зажав подмышкой футляр со Змеебритвой, зашелестел вниз по ступеням.

Сцилла аккуратно приоткрыл высокую резную дверь и остановился на пороге церемониального зала с отодвинутыми по углам столами для игры в Некрономикон трибунами для гостей мистерий. То, что он увидел, совсем не походило на обычное собрание общества. В середине зала под громадной люстрой с ястребиными ангелами, вооруженными огнем, был грубо разобран каменный пол. Над образовавшийся дырой с вывернутыми гранитными краями была установлена огромная жаровня, под ней тлели, мерцая красным, большие поленья. Белый дым поднимался под потолок и лениво выползал в слуховые окна. Спиной ко входу стояла высокая удивительно стройная девица в белом платье и алом платке, скрывавшем ее лицо. Она горько негромко причитала на старопеласгийском языке, расхаживая вокруг жаровни.

Справа от плачущей, на длинной трибуне у стены под портретами мастеров Бэздэза стоял мальчиковый хор. Мальчики-зайчики в помятых ушастых масках и серых костюмчиках монотонно раскачивались в лад и пели на древне-ставрийском что-то из гимнов Василисковой Памяти. Сиповатые из-за масок, дыма и, видимо, усталости, детские голоски с недетским почтением протяжно окали на северно-пеласгийский манер. Видимо, у хора было два состава, и второй спал в дальнем углу среди поминальных статуй на расстеленных одеялах, подложив под головы пушистые маски.

Позади жаровни стоял длинный стол, заставленный химическим оборудованием, какими-то хитрыми машинами, скрежетавшими током и мигавшими желтыми и зелеными лампами. Это была целая лаборатория, впрочем, походившая одновременно на колдовской стол ведьмы. Слева от стола возвышалась — тут Сцилла присмотрелся — человеческая фигура, состоящая из переплетений стеклянных трубок, резиновых шлангов, керамических цилиндров и ярко-оранжевых медных проводов. За фигурой в неосвещенной дальней части зала стоял высокий белый шатер, на его флаге Сцилла разглядел золотого петуха с растерзанной змеей в когтистых лапах.

Вокруг фигуры расхаживали двое, в белых халатах, с зажженными паяльными лампами, они грели трубки, по которым поднимались пузырящиеся и дымящие фиолетовыми нитями черные сгустки. Двое гнали их наверх в стеклянную чашу черепа. В одном из странных химиков Сцилла узнал Лютовика Яворова, мастера Бэздзза, сына приснопамятного профессора. В этом году, когда ему исполнилось двадцать лет, он занял место отца в нижней палате Совета Зэмблы и заседал на соседнем от Сциллы месте, являлся он крайне редко, и всегда от него пахло табаком и как будто бы электричеством. Что за фокус он готовил сейчас, Сцилла даже представить себе не мог.

Второй с ним, кажется, был Казимиров — большая ученая голова, он зачем-то вернулся из Василиссы, чтобы работать с чокнутым молодым Яворовым.

В стороне, за другим просторным столом колдовали трое поваров в высоких белых колпаках и картонных заячьих полумасочках. Самого старшего из них, коротышку с золотым сердцем на белоснежном лацкане, Сцилла знал неплохо — это знаменитый повар Аразов из трапезной подворья при храме Ионы Самоотступника. Он со своими помощниками не просто готовили еду, они строили целые города-пиры из огня, пара, ароматных дымов, груд кабанятины, лебединых крыльев, россыпей голубики, клюквы, золотых гор жареных перепелок, из серебряных осетровых спин, бритых, ошпаренных мамонтовых хоботов и многого прочего.

Сцилла так залюбовался работой поваров, что не заметил, как к нему подошла высокая худощавая гостья с синими волосами под красноклювой маской цапли-змееловки. Раскланялись — это была Севастьяна Лисовская, молодая княжна старинного и богатого рыбакитского рода с гнездом в Лукомарах и третий голос юной палаты под сенью Рыкова Трипястья. К тому же она сирена с острым, как гвоздь в ухе, голосом и закадычная подружка Лютовика. В общем, у них тут колдунско-химическая банда на Зэмбле. На голове у нее был васильковый венок с длинными алыми лентами, положенный ведущей возлежания, в руках она держала несколько священных книг с множеством пестрых закладок. Лисовская проводила Сциллу к возлежанию, указала его место и дала программку.

Позади поварских столов стояла большая медная печь, похожая на жабу, набитую горящим жаром, с раскаленной до бледно-розового цвета трубой, выходящей в слуховое окно. У топки орудовал низкорослый толстенький кочегар в оленьей голове, он то и дело шуровал угли длинной кочергой. Это местный лесной дух, он же поминальный жрец старой надежды, Яквинта. На печи стояли два медных двадцатитольных сосуда и бурлили, поднимая над собой клубы пара. В стороне от печи стояли три таких же сосуда, но покрытых ледяной испариной.

Сцилла расположился на подушках по соседству от спящего коротышки в морском мундире и маске Дятла Чревоклюя. Несколько мест с другой стороны были свободны, напротив на своем походном троне клевал журавлиным носом толстый Царь-Колесо. Сцилла открыл программку и пробежал ее глазами.

Глава 10.2

Вступительное представление. (Священные лицедеи Богомильского монастыря.) 20:00 29.11.911Хоровод по Обру. 00:03 30.11.911Отпевание. (Поют тенор Егор Ледогоров и сопрано Людмила Тихозватова.) 04:00Погребение. 06:00Поминальные рассолы, круговой кисель. (Хор Василики.) 11:00Бани. 14:00Битва на могиле. Чемпион Габо, претендент Загрид. 18:00Прощальный костер. Акробаты цирка Торомболь.

Призвание. Хор валетов Ставросской пайдеи. Плакальщицы Русалко-Прорубьского монастыря. 23:00Извлечение (смотреть молча). Отсечение (не отворачиваться). Утешение.Начало Тризны. (Повар Аразов из трапезной храма Ионы.) 00:00 01.12.911Антракт.Облачение.Поход. (Повиноваться привратникам)Торжества.

Сцилла почесал затылок под ремнями маски, все это было для него чем-то новеньким. Получается, первые гости здесь уже сутки, какое погребение, что за отпевание, какого дьявола здесь творится, и еще раз, что за срочность в такой трагически важный момент, что ему приходится бросать дела на помощников? Хорошо, что роль его маски пришлась на конец этого представления и скоро тризна. Повара трудились вовсю, и на длинном столе у дальней стены под облаками пара поднимались горы яств.

В два ночи будет подача блюд, он уже в полуобмороке от голода, а на часах… четверть десятого. О господи, он умрет не дождавшись. Тут рядом со Сциллой, словно сугроб с высокой крыши, обрушился гигантский оратай в маске зверовида Яла-Кротоптаха. Такую носил Мамонт-Ной, бэр северного склона сорочьей горы из рода Оленичей. Он был хранителем зуба птицы Зоко, на собраниях бывал редко, поскольку и его святыня не часто упоминалось в священных текстах. Сцилла мало его знал, слышал только, что его брат-близнец делает заметную карьеру в духовом флоте и служит уже начальником стражи на гуляй-городе "Иф-Древо-Кот". Ной же — обычный великан, разве что, пожалуй, довольно крупный, статный и в гвардейском многоборье, кажется, хорошо выступал.

Тем временем к жаровне в центре зала подошел олень-кочегар с тележкой, вывалил к тлеющим древесным стволам раскаленные угли и пошел нагребать из своей печи новую партию. Минут через двадцать под жаровней образовалось алое шепчущее голубыми лепестками огневище, жар от него горячими ладонями касался рук гостей, нагревал сукно фраков и звериные морды. Тут шестеро валетов на скрещенных пиках принесли тушу теленка и выложили ее на жаровню. Она была разделана наподобие цыпленка табака, с вывернутыми разрубленными ребрами и распростертыми ногами. Двое валетов качали над жертвой опахалами, угли вздыхали румянцем, на них капал прозрачный золотисто-розовый сок, и по залу растекался дух жертвенной телятины.

Тут в круг вышла Лисовская. Хор стих, и сирена запела похоронный оратайский гимн "Зов земли. Пробудись спаситель", такой пели на похоронах и отпеваниях божичей.

Валеты разбудили гостей, все это время спавших в глубоком темном алькове, которых Сцилла до этого не замечал. Видимо, они были с самого начала долгого и, черт его подери, непонятного и совершенно неуместного представления. Откуда ни возьмись из тёмных сонных углов образовались недостающие часовые звери, поправляя маски и потягиваясь, они заняли свои места.

Волк, журавль, жаба, синица, лось, медведь, тетерев, кабан, ворон, змей, барс и златоклювый бог Ионики, поднялись со своих мест на призыв проводницы, образовали полный календарный круг, глядели голодными глазами, как истекает соком телячья туша, слушали, как горько плачет девица под саваном и как широкобокий журавль запевает свою грустную царскую песнь о скорой победе.

Теленок поспел уже и с другой стороны, его на пиках унесли на разделку поварам. Сцилла уже ждал, что вот теперь закончится темная обрядная часть, всех покормят, и тогда наконец объяснится, в чем повод их встречи в столь неподходящий момент. Но вместо этого все пришло в еще менее понятное движение. Хор, до этого спокойно качавший тихий распев, собрался полным составом на сорок заячьих голов и по взмаху журавлиного крыла заголосил звонкую песню мальчишескими голосами.

Проводница Лисовская резкими, неприятными, как бы неподобающими для светской девушки движениями привела себя в странное возбуждение, запела нарочито скрипучим голосом "Песнь пробуждения", ту, что обычно пели в апрельских концертах оперных театров и на весенних службах Старой Надежды. Всегда эта песня звучала красиво, переливчато и гармонично, но сейчас Лисовская то обгоняла хор, отрывисто и остро выпевая слова, то сильно отставала, растягивая слова так, что те скрипели, как кожаные ремни, прежде чем порваться, и рвались с визгом. Хор тоже стал рассыпаться голосами, каждый зайчик пел по-своему. Звучало все это как сильное средство для головной боли.

Валеты принесли к жаровне три сосуда от медной печи. Лисица-проводница, не переставая петь, вооружилась черпаком на длинной ручке, и ринулась энергично и неуклюже плескать из первого сосуда, того, что был с ледяной испариной. На углях хлопнуло, вспыхнуло голубое пламя, в нос Сцилле ударило парами благородного спирта. В зале запахло космическим небытием. Проводница превратилась в настоящую просторскую шаманку и, заливая раскаленные угли ледяным спиртом, кричала:

Ешь, огонь, поднимись!

Ешь, огонь, распрямись!

Коль земля не мертва,

Раствори ее врата.

Затем Валеты поднесли второй сосуд и выплеснули его содержимое на жаровню, на углях зашипело и запузырилось кипящее молоко. Запахло неприятными моментами детства.

Пей, земля, отвори уста.

Пей, прости, пей и отпусти.

Следом валеты принесли и опрокинули в очаг третий сосуд, из него хлынула алая кровь. А проводница, схватившись за лисий нос звонко пропела:

Поешь, росток,

Попей, семечко,

Пробудись, шатун,

Пришло времечко.

Образовавшаяся смесь кипела, пузырилась и жарилась на ошпаренных углях, поднимая над собой клубы пара, липкие хлопья пепла, распространяла вокруг кислую вонь сырого угля, прогорклую молочную гарь, смешавшуюся со сладким зловонием жаренной крови и тошнотворным духом горящего спирта, все это пахло молодой пьяной смертью и горьким ужасом. Что бы ни затеяли в этот раз Лют со своими друзьями, у них это, или не получится, или уже не получилось. От мерзкой вони тошнило и хотелось немедленно выбраться на воздух. Но проводница, заметив нестройные движения в кругу гостей, властно проревела:

— Ни шагу с ваших мест, звери! — И звери остались стоять.

Проводница снова запела, на этот раз протяжно и монотонно, не в лад хору, звучавшему как сошедшая с ума духовая машина. Потом все валеты и кочегар залили водой из ведер еще дымивший очаг, взялись за лопаты, принялись выгребать сырые, бледно тлеющие угли, обгоревшие бревна, погрузили их на носилки и вынесли вон. Очистили очаг до сырой земли, полили ее остатками спирта, крови и молока. Хор запел быстрым перепуганным шепотом. Подошел кочегар-олень с лопатой в руках и принялся копать. Вскоре на глубине в пол-маха лопата его наткнулась на что-то плотное. Кочегар снял свою маску, чтоб не мешала, и стал копать аккуратнее, стараясь не повредить свою находку. Когда в очаге образовалась большая вытянутая яма, похожая на исполинскую могилу, в нее спустилась стройная плакальщица в белой одежде и алом платке. Она принялась копать голыми руками, сначала медленно, берегя ногти от горячей грязи, но потом, под песню ведущей и хора, стала рыть быстрей, и через минуты из белоснежной феи превратилась в грязную ведьму Цинцинату с черными по локоть руками. Она копала и плакала все громче. В земле образовался как будто бы великанский силуэт, зашитый в черный брезент и стянутый толстыми ремнями.

К краю ямы подошел Лютовик и сел на корточки, как будто от усталости или волнения он не мог стоять на ногах. Девица сорвала платок, крикнула ему с беспомощной злостью и отчаянием:

— Лют! Он не дышит.

Сцилла узнал в девице Лею Яворову. Одни звали ее Прекрасной Полеей, другие Полеей Прекрасной, других разногласий насчет ее красоты не было. Когда она стянула с лица платок, всех кругом будто ранило красотой, видеть такое совершенно прекрасное создание на коленях, в слезах, в могильный грязи, зловонии, под безумные завывания хора и проводницы было даже для маловпечатлительного Сциллы зрелищем волнующим и завораживающим.

Лютовик почесал лохматую шевелюру и неуверенно показал сестре, мол продолжай копать. Полея разревелась в голос и стала копать дальше. Тут не выдержал Мамонт-Ной, он снял маску, залез в яму, отобрал лопату у запыхавшегося оленя-Яквинты, и дело пошло быстрей. Только Полея трепетала над великанским силуэтом, что Ной не повредил ему лопатой.

Через пару минут свирепой оратайской копки зрителями открылось захоронение, представлявшее собой брезентовый сверток человеческих очертаний, нечеловеческих размеров, перетянутый ремнями по рукам и ногам и мертвецки неподвижный.

— Это что такое? — крикнул Ной Лютовику, выразив этим общее недоумение присутствующих. Сцилла думал, что те, кто приехал раньше, понимают, что происходит, но все будто оцепенели, и хор смолк, мальчики поднимались на цыпочках на своем подиуме и тянули ушастые головы, чтобы разглядеть, что там в могиле. Лисовская тоже бросила петь, сняла маску, села на край могилы, свесив ноги, ссутулилась и уперлась ладонью в лоб.

Лютовик, бледный как бумага, медленно жевал незажженную сигарету и приговаривал:

— Да нет, не может быть… мы же… Нет, не может быть.

Позади стоял Казимиров, в одной руке он держал чемоданчик медицинского вида, а в другой — громоздкий шприцевой пистолет с длинной иглой. Оба то и дело оборачивались на стеклянного человека, вокруг которого они недавно колдовали с паяльными лампами. Фигура его едва мерцала гаснущими огоньками и быстрыми искрами, в чаше черепа клубились и оседали дымные нити. Стеклянный человек тоже был как будто мертв, и его покидали последние движения жизни.

Полея подползла к голове погребенного, вытерла руки о грязное белое платье и стала расстегивать ремни на его голове, потом она откинула брезент, под ним оказалась родовая погребальная маска. Сцилла, как и все к тому времени, стоял на ногах и с края могилы заглядывал через плечо Полеи. Она сняла маску, тихо вскрикнула и отшатнулась. Ей открылась другая маска — серая, перекошенная, с выпученными тусклыми глазами, с зажатым в челюстях стержнем и неподвижная.

Полея молча подняла глаза на брата, но тот не замечал ее взгляда и о чем-то напряженно думал. Потом посмотрел на часы и оглушительно хлопнул себя по лбу.

— Точно! Вот дурак, — вскрикнул он, посмотрел на сестру, еще раз на часы и показал ей указательным пальцем, то ли погрозил, то ли дал знак подождать секунду, минутку или часик. В зале повисло тяжелым грузом бесшумное ожидание, но тут же не выдержало и оборвалось нечеловеческим и даже не божичьим воплем. Челюсти погребенного великана вдруг сокрушили стержень, как вафлю, и он, давясь осколками железа, прокричал спросонок:

— Блядо! Воздух! Лярвы! Кляста! Пусти! — и рванулся так, что плита, к которой он был притянут, дернулась, пара ремней лопнула. Мамонт-Ной выскочил из могилы, как кузнечик, а Полня бросилась на грудь великану и укрыла его лицо пшеничными волосами. Великан замер и стих. Теперь лицо его не искажала смертельная маска, и Сцилла узнал в погребенном Счастливчика-Ягра, приемного сына старика Яворова.

В могилу спустился Лютовик, похлопал Ягра по руке погладил сестру по волосам, и принялся отстегивать ремни, крепившие брезентовый саван к плите, приговаривая:

— Я ж говорил, все получится. Чего так было переживать. Просто часы подвели, перегрузки времени, сами понимаете. Говорил же, что все как по маслу пройдет. — С ремнями получалось плохо и он позвала Ноя, тот робко снова спустился в могилу, быстро справился и снял саван. Под ним оказалось, что Ягр в белом банном белье все еще скован, его голени, запястья и пояс туго крепились к плите толстыми обручами. Ной хотел помочь освободить Ягра и от этих оков, но Лютовик остановил его и велел выбраться из могилы. Ной сделал как велели, на его место в ноги прикованного спустился Казимиров со своим чемоданом и шприцевым пистолетом.

Прекрасная Полина горячо целовала Ягра в щеки, глаза и губы, но лицо его оставалось белым и не выражало облегчения, зубы его были стиснуты, он тяжело дышал и загнанно озирался, будто ожидая чего-то худшего.

Вдруг к Сцилле подошла Лисовская и велела отдать ей святыню. Сцилла вернулся на свое место, открыл саквояж, достал футляр и протянул ведущей. Она открыла футляр, внутри на черном бархате лежал металлический осколок с некрасивым зубчатым сколом — чистое болотное железо. Взял его с предельной осторожностью — впервые получив святыню, Сцилла из просто из любопытства осторожно коснулся ее и тут же порезался, совсем чуть-чуть, даже крови не было, только розовая ранка, как от книжной страницы, но боль была такой, будто его ободрали с головы до ног, а в каждый зуб вбили по стальной спице. От одного этого воспоминания казалось что кожа на голове начинала отмирать и шелушиться.

Тут Сцилле припомнилось название следующего действия в вечерней программе — отсечение. Спина его поледенела от мерзкого предчувствия. Он посмотрел на Ягра, растянутого на доске. Он был бел, по его лицу катились жирные капли пота, глаза ввалились, губы перекосило. Прекрасная Полея обхватила его голову и со слезами умоляла потерпеть.

Лютовик и Казимиров срезали с великана рубаху, распороли штанины. Лисовская передала Лютовику Змеебритву, он опустился с ней на колени в ногах Ягра, тот замычал, выгнулся, под ним захрустела плита. Звери в кругу оцепенели. Дурной сон. Сцилла давился животным состраданием, похожим на рвоту в глотке. Ни черта не понимая и видя все через зыбкую пелену, он подумал, что сейчас у него на глазах молодого великана искалечат в худшем смысле.

За спиной Лютовика встал Казимиров с марлевыми тампонами и шприцевым пистолетом и Лисовская с книгой песен. Она махнула хору, и зайчики испуганно заголосили горестный гимн Василискового Вознесения. А сама она тихо, жалобно и очень быстро залепетала заговор из поэмы Пробуждения. Она повторяла его снова и снова, тараторя и качая головой, как ребенок выклянчивающий прощения у обиженного, но доброго дедушки.

Лютовик наскоро перемахнул себя знаком, выдохнул, наклонился к Ягру и сделал Змеебритвой надрез на его огромный босой подошве. Сцилле показалось, что никакого крика не последовало, просто ему сдавило уши, а он так сильно зажмурился, что все вокруг пропало. Когда он снова открыл глаза, то увидел, как крошечный по сравнению с Ягром Лютовик ползал по нему, как злой жук, и короткими насекомыми движениями наносил порезы, на второй стопе, на внутренних сторонах бедер, на кончиках пальцев, на ребрах, на животе, на шее. Но Ягр больше не кричал и не вырывался, он с каким-то детским любопытством наблюдал за жестокой работой брата и только немного морщился. Полина держала голову великана, Казимиров обрабатывал порезы красной мазью, похожей на сургуч, и ставил рядом с ними уколы своим пистолетом, и печатные оттиски рукоятью. Лисовская пела колыбельные заговоры старушки Ионы, хор устало подвывал, звери и гости у края могилы стояли молча. Ночь, месяц, звезды, верхушки елей, сонная кукушка и ветер сквозь окна глядели, как на дне земной колыбели великанский младенец, отсеченный от прежней не сказочной жизни, разорвал стальные обручи, как молочную лапшу, сел, потянулся и большими мягкими руками обнял сестру и брата.

Потом Полея и Ягр поднялись из ямы и пошли в белый шатер под флагом золотого певня. В зале загорелся электрический свет, и таинственный старинный полумрак сменился будничным освещением, при котором взрослые люди в масках животных, заячий хор и большая яма в полу выглядели нелепо и, казалось, никак не соотносились со странными чудесами, только что закончившимися прямо здесь.

Лисовская вышла в центр круга и сказала:

— У нас есть новый маравар. А теперь перерыв, господа! Снимайте маски. Ступайте подышите воздухом. Помолитесь триаде и своим духам. Возвращайтесь через час. Будет пир.

Глава 10.3

Час спустя чрево Бэздэза было не узнать, его проветрили от дыма и вони, закрыли окна, и стало тепло. Гости успели немного прийти в себя и расселись по своим местам. На месте очага уже установили пировальные часы. На большой стрелке шел по кругу кубок с табачной водкой, малая стрелка несла на конце осеннюю ритуальную трубку Ионийского Возлежания. Косматый дым длинными серыми нитями тянулся за ней, распространяя вокруг ни с чем не сравнимый дух зималайского табака и как будто бы чего-то еще, незнакомого, но очень приятного.

Похоже, что и в табачной водке сегодня была изрядная мера чего-то зималайского, иначе трудно объяснить ту дружную радость и облегчение, которые вдруг испытали все гости. Сцилла зачерпнул и выпил уже второй ковшик — жидкий огонь с табачной горчинкой и еще каким-то привкусом пустил от сердца к горлу, животу и рукам горячие корни. Сцилла выдохнул и толкнул кубок на стрелке дальше по часовому ходу. Справа подплыла трубка, Сцилла затянулся из горячего пряного мундштука, но в голове его не зашумело, как обычно, а прояснело, будто солнце заглянуло в окна. “Ух ты!” — удивился он вслух, отправил трубку дальше влево, откинулся на подушках, сердце стало радостным и легким, с него будто отвалилась окалина. Голова ясная, люди вокруг добрые и красивые, да и сам Сцилла не так уж и плох. Добрые-добрые табачок и водка, лучше он в жизни не пробовал.

Вся дикая прелюдия пира осталась будто за толстой стеной далеко позади, за окнами темно, как в закрытом крепком сундуке, видно, месяц и звезды закрыло тучами. А что там снаружи — да пропади оно все пропадом. Кроме братца Полоза, конечно же. Жалко, он всего этого не видел, ему б такое понравилось. В животе Сциллы послышалось чавканье и кошачий стон. Поскорей бы уже горячее подали.

Снова запел хор, вернулись отдохнувшие мальчики, на сцену вышли и артисты, скрывавшиеся до этого под масками гостей, вместе они зазвучали торжественно и разноголосо.

Распахнулись завесы белого шатра, вышли Ягр и прекрасная Полея. Как жених и невеста: она в белом платье, он в белом поддоспешнике.

Артисты и хор закончили петь, и Лисовская позвала их к трапезе. Взамен заиграла откуда-то музыкальная машина Гудвина, зазвучали популярные до войны безмятежные песни Взморья на мелодичном и непонятном подунавском наречии. Лисовская что-то прокричала на древнем пеласгийском. Ягр и Полина сели на почетное место одесную царя. Ставрийский владыка был очень растроган, разглядывал громадного Ягра, похожего на горячий свежеиспеченный каравай, то и дело гладил и хлопал великана по плечу, по спине, без конца улыбался, глаза у него были на мокром месте, он никак не мог взять себя в руки, придать себе подобающего венценосному Ставричу вида и напоминал сиротку, которому вдруг на день рождения, подарили громадного плюшевого медведя.

Сцилла нередко бывал при дворе и не любил царя за его несолидность, за какую-то женственность, за тонковатый звонкий смех, за слезливые и яростные вспышки гнева, которые, впрочем, любого могли поставить на пятки. Хотя по правде, и Сцилла при всей своей обыкновенной надменности сейчас забыл выглядеть важным магнатом и с довольно глупо приоткрытым ртом разглядывал Ягра.

Раньше он не видел человеческого существа таких размеров, конечно, мощи древних богатырей в подземелье Малокровского монастыря бывали и намного больше, но то, блестящие сквозь паутину, чёрные как чернослив, иссохшие останки в пыльных доспехах, а это — живой божич, и ростом он, наверное, на пару голов выше такого крупного оратая, как Мамонт-Ной. Все очертания фигуры Ягра обрели тяжелую покатость, какая бывает у грузовых кадавров и корней вековых кленов, при всей это мощи, щеки его подсвечивал нежнейший младенческий румянец, светлая бородка и золотистые кудри казались пуховыми, как у младенчика, но само выражение лица как будто повзрослело грустью и обреченной решимостью. Даже прекрасная Полея, гладившая его светлую новорожденную гриву, не смягчала упрямой сосредоточенности этого задумчивого малыша. Он смотрел на что-то перед собой, что-то тяжелое, опасное, но посильное.

Как бы ни был удивителен Ягр в своем преображении, но взгляд сам собой тянулся к полее Прекрасной. Она задремала на груди великана, как сказочная русалка на теплом белом камне, как жемчужина на крепкой ладони. Мамонт-Ной хмыкнул и вздохнул. “И за что ему такое счастье?” То, что Ягра час назад резали болотным железом, а до этого он, видимо, более суток провел в могиле, его не смущало. Он и сам хлебнул немало лиха за последнее время, но сидел не по правую руку царя, и самая прекрасная из дев не спала на его богатырской груди и не щекотала ему нос своими ангельскими волосами.

Наконец-то начали подавать горячее и закуски, Сциллу и прочих гостей трудно было удивить чем-то гастрономическим, но все не на шутку оголодали, набросились на угощения с весёлым аппетитом. Вскоре почтенная публика была сыта, пьяна и радостно шумела голосами, бокальным звоном и смехом. Мальчики хора так устали, что, едва поклевав, уснули на своих местах. Их заменила музыкальная машина, она крутила песни Юга и Взморья, как нельзя хорошо звучавших в тумане, звяканье приборов и ароматных дымах над новыми подачами. Мамонт-Ной, все не сводя мечтательных глаз с Полеи, взял себе баранью ножку и с задумчивым аппетитом принялся утешаться. Сцилла отдал предпочтение ежам в сметане с белыми грибами и полностью замкнулся над своей тарелкой, жуя, облизывая пальцы и упиваясь сливочным вкусом лесных зверьков.

Ягру целиком подали жертвенного теленка, приготовленного над его могилой, он оживился, но, не растратив ни толики своей сосредоточенности, принялся поглощать его. Он начал с шеи, отрывая большие куски, аккуратно укладывал их себе в рот и методично жевал. Казалось, перемолоть такую гору мяса — непосильная задача, но Ягр только подкладывал себе на блюдо печеной капусты, моченой клюквы и пирожков с начинками из рыбьих брюшек и телячьих легких с мозгом. Вот уже шея блестела на подносе голыми позвонками, а Ягр пригубил от проходящего кубка, глубоко затянулся от трубки, так что угли затрещали и искры полетели из люльки, распустил вокруг себя дымную бороду и с легким вздохом принялся за грудинку.

Захмелевший Ной не мог удержаться при виде такого зрелища, он решил посоревноваться со Счастливчиком в пирном деле, уже, конечно, не для победы, но хоть ради веселья и любви к наилучшее богатырской борьбе. Ной позвал валетов и велел им нести все что простаивает на поварских столах.

— Сразимся!!! — крикнул он Ягру, когда перед ним поставили заднюю часть жареного кабана и блюдо с дюжиной гусей, только что вынутых из печи. Ягр рассмеялся ему в ответ с полным ртом и принял вызов поднятой рукой. Для разминки челюстей Ной начал с гусей, птичьи кости захрустели на зубах, как печенье, прозрачный, как слезы счастья, жир потек по подбородку и шее за шиворот, а руки уже тянулись рвать кабаний окорок. Ягр тоже разошелся, с него сошла задумчивость, и он полностью отдался любимой забаве со своим любимым противником.

Оба богатыря впали в неистовое веселье и, глядя друг на друга помутневшими от азарта и удовольствия глазами, запихивали в себя еду, как дрова в печь. Заливали сверху табачной водкой из разогнавшегося по кругу кубка, запивали ягодными водами, ледяным игристым вином, пряным сидром и горячим медовым пивом, хватали руками хвостатые брызжущие соком горсти квашеной капусты, дымящие куски пирога, половниками подкидывали в разверстые бороды склизких соленых грибов и подлив, тянули с блюд перепелов, ежей, карасей и останавливались, только чтобы отрыгнуть погромче. И это переросло в особое соревнование великанов, их перерыгивание стало подобием морского сражения двух тяжелых броненосцев. Каждый раскатистый нутряной залп сотрясал все вокруг и вызывал счастливый хохот зрителей. И Прекрасная Полея смеялась со всеми и утирала жениху лицо полотенцем, осторожно, чтоб не угодить рукой в пасть, работающую как заводские пресса.

В полном восторге от такого зрелища гости начали делать ставки. Чья возьмет? Кто царь стола? Новоиспеченный маравар или обыкновенный великан? На телячьих костях мясо таяло, как снег, уже и ребра обнажились, но Мамонт-Ной уже замолол половину кабанчика, поднесли лебедя, тетеревов, под хохот и хлопанье полетели в стороны погрызанные кости и перья.

Сцилла заразился молодецкой удалью и не щадя живота не пропускал ни кубка ни трубки, делая такие глубокие затяжки, будто ему больше и не жить. Неудивительно, что в какой-то момент весь мир для него повалился набок, стал заворачиваться, как ковер, вместе со всеми гостями, богатырями, угощениями, прекрасной Полиной и черной ночью за окнами.

В следующий раз Сцилла вспомнил себя, когда он приподнялся на подушках и кричал вместе со всеми, энергично приветствуя идею идти куда-то, чтобы кого-то убить. Мамонт-Ной лежал рядом, раскинувшийся как медведь, разбившийся о камни, и тоже лениво кричал: “Пойдем, пойдем, я помогу!” Ягра тем временем снаряжали в какой-то костюм на толстой шнуровке по всему телу. Лютовик и Казимиров с каждой стороны затягивали шнуры изо всех сил. Сцилла даже не попытался понять, что происходит, проорал вместе со всеми "Вой, вой змеебой!!!” — услышал в ответ китовый рев Ягра и ушел на новый виток забытья.

В другой раз Сцилла пришел в себя, когда его подбросило на кочке и он приземлился на заднем ряду набитого гостями и валетами эскортного броневика. В свете фар покачивался лесной проселок. Везут куда-то. От соседей было тепло и тесно, покачивало, иногда только потряхивало на очередной кочке. Уже неважно, куда едут, лишь бы ехать так и ехать. Но и эту картину как дым размазала плотная рука сна.

В третий раз Сцилла очнулся от прилива раздражения и бодрости, в туфлях хлюпала ледяная вода, его тянула за собой могучая рука Мамонта-Ноя, путь освещали заливающиеся шипением и искрами бенгальские свечи, их на длинных шестах несли валеты. По сторонам туман и темень, под ногами хвойная каша с горьким снежным запахом, изо рта вырывался пар и какие-то сиплые крики — Сцилла опять что-то орал со своими ночными лесными спутниками.

Зло стой, бойся жуть.

Рвать вас зайцы идут.

Правда-молот, Любовь-пила,

Кукареку, сломанная игла.

Вдруг в трезвеющей от холода и скорой ходьбы голове Сциллы неприятно запульсировала дурная мысль. Уж не в шахты ли под Сорочей горой в глубине леса идут такой дружной компанией? Он позвал Мамонта-Ноя и задергал запястьем в его хватке. — Куда мы идем, уж не в шахты ли?

— В шахты! Обр зверь, змея бей.

— Излови, разорви! — закричал кто-то позади.

— Растопчи, растопчи! — ответили из головы процессии.

Впереди забрезжил неприятный бледный свет, похожий на старое молоко в собачьей миске. Сцилле прихватило потроха, он почувствовал, что они приближаются к чему-то очень-очень плохому. Одновременно с этим оно, это плохое, будто тянуло его к себе, взяв за пуговицу на фраке и поднимая на цыпочки. С каждым шагом все вокруг казалось еще более опасным, коряги на земле обещали вывихнуть ноги, огни бенгальских огней грозили ожогами, тонкие ветки подлеска пытались располосовать лицо и высечь глаза.

Что уж говорить про спутников, все они казались враждебными злонамеренными чужаками. Куда-то делся Мамонт-Ной, слышалось только его тяжелое дыхание и хруст под слоновьими ногами. Сцилла готов был дать деру в любом направлении, только бы прочь от бледного пятна впереди, но тут его схватила крепкая рука, Сцилла увидел перед собой валета и получил грубый бесцеремонный толчок в губы — ему затолкали в рот какую-то мягкую пластичную массу, горько-кислую на вкус.

— Жуй, змей, и славь нашего защитника. Час пробил, — прошептал валет и побежал со своим угощением Мамонту-Ною, а затем дальше по колонне. Сцилла почувствовал, как у него во рту растекся металлический вкус и сильное подневольное успокоение стянуло ему виски, неестественное облегчение, тяжелое, как булыжник, болезненным глотком опустилось на взволнованные потроха и придавило их. Теперь Сцилла передумал сбегать и вместе со всеми безразлично плелся на мерзкий свет впереди.

Вышли из жуткого леса и остановилась на краю поросшего сухой полынью пустыря в жидком тумане и рассеянных рассветных сумерках. За пустырем отвесно вздымалось высокая серая скала, по всей видимости, это был отрог Сорочьей горы с заваленным камнями входом в шахту. Сцилла зажевал свою жвачку изо всех сил, до боли за ушами, стараясь выжать из нее до последней капли весь успокоительный металлический вкус.

Из леса вышли последние гости, всем предложили мокрые садовые кресла, сырые холодные пледы и рассадили по краю поляны в том же порядке, что и на пиру, только не в круг, а в линию. Мамонту-Ною предложили сесть на толстый еловый пень с высоким отщепом, вполне годившимся вместо спинки. Сцилла покосился на гостей, они тяжело дышали, тревожно переглядывались, озирались и энергично жевали. Валеты принесли раздали всем родовые маски. Сцилла надел свою, услышал собственное змеиное дыхание, ему стало еще немного спокойней.

В сотне метров впереди в центре поляны на полпути до входа в шахту стоял белый шатер, такой же, что и в зале Бэздэза, только больше и с высокой мачтой, на которой в тихом безветрии неподвижно висел белый флаг. Перед шатром на камне сидел Ягр в непомерно громоздком костюме, похожем не то на глубоководное снаряжение, не то на броню сапера для обезвреживания мощных зарядов.

Перед ним стояла Полея, на ней был туго затянутый по фигуре костюм, наподобие того, в который облачали Ягра в Бэздэзе. Она держала, уперев концом в землю, длинное копье с толстым древком и громоздким наконечником. Сцилла не мог разглядеть, но знал, что в наконечнике наверняка были закреплены его бритвенные святыни из болотного железа.

Чуть поодаль Лютовик и Казимиров возились с аппаратом размером с почтовую тумбу, состоящим из баков, накопителей, переплетения шлангов и чадящей черно-красным дымом трубы. Казимиров подавал Лютовику стеклянные колбы и ампулы с разноцветным содержимым, казалось, некоторые из них, несмотря на свои небольшие размеры, весили как гири. Лютовик принимал их и заряжал разъемы аппарата. Позади стояла Лисовская вновь в полном облачении Лисицы-Проводницы. Она негромко и бегло читала из своей толстой книги, но что именно, было не слышно.

Снаряжение Ягра казалось неподъемным даже для него, но этого было мало, Лютовик позвал всех восьмерых валетов, вместе они подняли аппарат на валун позади Ягра, установив его прямо за спиной богатыря, стали ремнями притягивать к доспеху, соединять патрубки, провода и шланги, подкручивать клапаны и краны, от чего труба вдруг с хлопком выбрасывала вверх то клубы дыма, то облака пара.

Закончив, Лютовик, Казимиров и валеты ушли к зрителям, а Лисовская отступила на несколько десятков шагов и остановилась. С Ягром осталось только Полея, она вручила ему копье, поцеловала, заправила волосы, выбившиеся из-под капюшона, помогла надеть и застегнуть шлем. Постояла рядом еще с минуту, кажется, говорила ему что-то, а потом обернулась и пошла к Лисовской.

Теперь, когда все замерли на своих местах, в утреннем тумане воцарилась кромешная тишина, сквозь которую Сцилла к ужасу своему услышал, как за завалом внутри шахты нечто скверное возбужденно пыхтело, маялось и скреблась наружу. Оно очень хотело к людям, постанывало, тыкалось носом и вылизывало ядовитым языком ароматные щели, из которых пахло человеческим духом. По ряду гостей прошел валет и снова раздал всем по куску жвачный массы. Новая мера окончательно примирила гостей с близостью смертельно опасной твари, но также и окончательно лишила их всяких воли, сил и заставила полностью положиться на силу и волю героя.

Ягр поднялся, при этом печь за его спиной заклокотала, затрещала электричеством, из трубы вырывались снопы искр и клубы дыма. Он поворотился к скале, пошел к шахте тяжелыми размеренными шагами. Возня внутри за завалом прекратилась. Наступила тишина хуже прежней, Сцилла вдруг ощутил тяжелую липкую вонь чужого застарелого голода и с содроганием почувствовал себя желанным, вкусным и полностью беззащитным.

Ягр толкнул ногой камень, запиравший вход, и тот с грохотом ввалился внутрь черной бездны. Выставив перед собой копье, Ягр вошел внутрь и через два шага скрылся в темноте. Вскоре раздался гул, послышался каменный шорох, затем резкий электрический треск, противный скрежет железа о камни, электрический треск еще громче. Потом будто бы стихло. Прошло некоторое время, трудно сказать сколько, туман стал прозрачнее, сырость начала поблескивать на камнях, рассветное солнце заблестело сквозь черную стену леса.

В глубине шахты что-то большое шевельнулось, качнулась от стены к стене, придвинулась к свету, остановилось, покачиваясь, потом сделало пару дрожащих, скользких шагов и вышло наружу. Это было вздрагивающие существо, похожее на дохлую медузу, на озерную тину, на запущенную болезнь. В средоточии своей волокнистой мерзости оно имело человеческое лицо, сдадострастно и грязно ругавшееся человеческим голосом.

“Это выворотень. Зачем-то нас привели к выворотню”, — подумал Сцилла безразлично, в голове между мыслями у него были будто тюки ваты.

Выворотень унюхал несчастных гостей, сидящих рядком на опушке леса, трясущихся, будто вкуснейшие устрицы в перламутровых раковинах, и головокружительно-прекрасно пахнущих страхом. По бесформенному телу выворотня пробежали волны электрической дрожи, и он поторопился к гостям, раскрыв объятия дрожащих стрекатикул, как радушный хозяин.

Но пройдя совсем немного, выворотень вдруг дернулся, как собака в натянувшейся цепи, и с раздраженным удивлением обернулся. Позади на пороге шахты стоял Ягр с обломком копья в правой руке, левой рукой он ухватил волочащуюся за выворотнем плотяную ветошь.

— Отпусти, — сказал выворотень спокойным голосом с приятным акцентом Соло.

Вместо ответа Ягр стал наматывать длинную волосяную дрянь на кулак и тянуть выворотня к себе. Тварь стала хлестать Ягра свободными космами, как плетьми. Ослепительные вспышки и треск сопровождали резкие быстрые удары, желтый дым пополз над местом схватки и смешивался с остатками тумана. Тошнотворное зловоние разлилось по поляне, будто гнилое мясо жарили электрической сваркой. Ягр не выдержал, ослабил хватку и упал на спину, раскинув руки. Выворотень хлестнул его еще несколько раз, стряхнул его со своего хвоста и снова бросился к гостям. Некоторые попадали со своих мест в хрустящую снежную траву, поднялись, побежали к лесу. Обессиленные ужасом, жвачкой с металлическим соком и задыхаясь от тлетворного зловония, скоро они валились на землю и замирали как трупы. Но Ягр крепко запутался в ядовитых плетях, его поволокло за выворотнем огромным якорем, он очнулся, уперся ногами, ухватил выворотня за космы и с жутким ревом снова потянул гадину на себя с такой отчаянной силой, что она не удержалась, полетела на него всей мерзко завизжавшей капной, накрыла его целиком, попыталась задушить, но не смогла удержать, Ягр в снопе искр и тучах красного дыма вырвался, встал, навалился на тварь сверху и стал искать в кишащем ворохе что-то, что можно было бы раздавить.

— Отпусти. Отстань от меня. Чего тебе надо? — рассмеялась тварь, как от щекотки.

Хвосты плетей ползали по броне маравара, как щупальца хохочущего осьминога по крепкой руке повара.

— Помнишь меня? — закричал Ягр.

— Нет, отстань, пожалуйста, кто ты? — ответил выворотень уже без смеха.

— А помнишь Полею? Вон она стоит, посмотри!

— Где, где? — В мерзком ворохе мелькнуло заинтересованное лицо, этого хватило, чтобы Ягр изловчился и поймал ледяную, скользкую, как налим, шею и сдавил ее. В богатырской ладони хрустнул кадых и хрупкие, как у вареной рыбы, позвонки. Косматые щупальца мгновенно потеряли нечистую живую силу замерли.

***

Низкие тучи стали расползаться над лесом, в прорехи показалось бледно-голубое утреннее небо. Тучи изворачивались и недовольно корчились, будто это были вражеские тучи, которые болели за чудовище, но оно проиграло доброй силе. Ветер распрямил над белым шатром знамя с золотым петухом. Солнце показалось над вершинами елей, оно будто через забор заглянуло в соседский двор, где всю ночь творилась какая-то дикость, а теперь тихо.

Никто и ничто не двигалось в этой картине, Ягр сидел посреди останков выворотня, похожих на выблеванную длинную шерсть, подмерзшую на утреннем морозце, и блестящую искристым инеем. Полея неподвижно стояла у шатра, закрыв лицо ладонями. Лисовская без плаща и маски лежала, свернувшись в клубок на полпути до леса. Казимиров сидел на зрительском месте среди тех, среди немногих кто не убежал. Лютовик лежал на опушке леса, обняв деревце. Вокруг него, то там, то здесь, лежали ничком вжавшись в землю гости во фраках и валеты, валялись сброшенные маски, опрокинутые стулья и погасшие бенгальские факелы.

Первая очнулась от оцепенения Прекрасная Полея, она убрала от лица руки, увидела Ягра и побежала к нему, но скоро остановилась, закашлялась, и ее сломало пополам, начало будто бы комкать, гнуть, на костюме захрустела шелковая шнуровка. Мерзкая вонь многомертвой падали, исходившая от дохлого выворотня не пускала ее. Она не выдержала и отступила на несколько шагов.

— Ягрик! — крикнула она. — Проснись, уходи оттуда!

Ягр не отзывался и сидел, повесив голову на грудь. Тогда Полина яростно всхлипнула, обернулась вокруг себя, сплюнула под ноги отравленную слюну, распрямилась и изо всех сил закричала в небо:

— Дождя! — затопала ногами как капризная царевна и провопила еще громче: — Дождя! — как будто бы у нее была власть над погодой.

Тем не менее тучи загустели, налились чернильно-синим, сдвинулись, как божьи брови, на землю упали первые мелкие капли, потом заморосило. Через минуту дождик разошелся и захлестал густым июньским ливнем посреди декабря.

Глава 11.1

20 декабря 911 года. Ставросса.

Левша прислушался и замер, сжимая в ладони горячую рукоять отцовского “Режердаля”. Рита одна в комнате на верхнем этаже, ей страшно, ее надо защитить. В арке под окном послышался грохот соловарских сапог. Человек десять. Подпустить поближе. Раз, два, три, пора! Левша вскочил. В каменном колодце двора, присыпанном свежим сырым снегом, скучно мел дворник. Соловары всей толпой вбежали, злыми волчьими глазами искали Левшу в окнах. Чека уже сорвана, два, три, четыре — и Левша бросил гранату в толпу врагов. Дворник заметил Левшу в окне и ласково пригрозил ему пальцем в рукавице.

Левша спрятался и сжался от взрыва, снова выглянул в окно. Эх, не всех Соловар убило, и слышно, как новые бегут. Сейчас сломают дверь парадной и поднимутся по лестнице. Тут-то их снова ждет сюрприз. Левша сорвался с места, скользя носками по паркету, выбежал из библиотеки в коридор, здесь на стенах в свете нежно-розовых светильников поблескивали холеной сталью старинные шлемы, латные перчатки, мечи и старинные стрилеты, а в конце — полный рыкарский гвардейский доспех седьмого века, в его начищенном до зеркального блеска панцире пробежало отражение мальчишки и завернуло в гостиную. Там Левша прокрался под столом, убранным низко свисающей скатертью с длинной бахромой, и перебрался за кресло у столика для газет. Кажется, няня Панна его не заметила, она сидела на диване, ее ножки в бархатных туфельках были неподвижны, как у спящей. Точно спала. Левша юркнул от кресла к ширме, а там и до выхода несколько шагов.

— Математика сама себя не сделает. Я все расскажу родителям, — услышал Левша вслед.

Но он был уже в приемном коридоре, большая мраморная лестница заворачивала налево, Соло уже вошли и топали по ступеням, Левша занял удобную позицию на полу, удобно устроил стрилет между перил. Тдыщ, дыщ, дыщь, тдыщь! Соло ответили плотным огнем, разбиты зеркала и стекла, но меткие выстрелы хладнокровного стрелка разложили их всех до единого по полу парадной. Стихло… Левша поднялся и сунул стрилет за ремень штанов. Эх, все-таки зацепили. В руку. Ничего, главное, что враг отбит. Скоро прибудет подкрепление. Главное, продержаться. Рядом на колени присела Маргарита.

— Зачем ты спустилась? Тут опасно.

— Левша, ты слишком рискуешь, — Сказала она и стала осматривать рану.

Ее руки — такие же, как у Левши, только чуть смуглее от герниканского загара, такие же тонкие и покрытые светлым пухом. Ее лицо скрыто густой, черной-пречерной гривой волос, только краешек носа видно, как кончик месяца из-за тучи.

— Больно?

— Нет.

Над перилами третьего этажа показалась мать.

— Сынок, мне кажется, что ты бездельничаешь весь день. Сейчас такое время, нужно делать хотя бы то малое, что должен. А ты носишься и минутки не можешь усидеть над книгами. Это стыдно.

— Я ранен.

— Живо к себе, пожалуйста. Ровно через двадцать минут я поднимусь и проверю. Не дай Бог не будет сделана хотя бы математика. Я скажу отцу, ты знаешь, как он расстроится, у него сил уже нет, а ты…

— Да, да.

Левша уже брел к лестнице. Маргарита исчезла. Сегодня уже им не повидаться. Она появляется, только когда он убил штук двадцать Соло и ранен. Причем легко ранен, вчера минут тридцать пролежал со смертельной раной в живот, но Рита так и не пришла.

Левша зашел к себе в комнату. “Ровно через двадцать минут она зайдет”, -Как же. Ни через двадцать, ни через сорок. Да, даже если вдруг и поднимется, то Левша покажет ей позавчерашние уроки, она пробежит по ним красивыми черными глазами, сделает вид, что все поняла, а потом будет обнимать Левшу и плакать. Тревоги войны совсем ее доконали. Все эти невзгоды и страхи совсем не для нее. Ей самой помогать нужно. Отец устраивал ее в новый госпиталь, нужно было делать обходы с врачами и другими придворными дамами, кого-то с ложечки покормить, кого-то наградить. Но она в первый же день при виде молодых калек впала в истерику и пролежала потом неделю в слезах, пришлось ей самой вызывать врачей. Только недавно она немного оправилась, попыталась быть строгой мамой. Когда все закончится, нужно будет уехать в Гернику, поселить ее в клинике, каждый день подолгу сидеть с ней молча и держать за руку, тогда, может быть, она оправится и ей станет легче.

Левша сел за стол, пододвинул тетрадь и учебник, но открывать не стал. За окном серым-серо. Напротив “Дом линейных”(*) с резными женщинами из красного туфа, они спрятались от липкого быстрого снега под балконами, которые сами же держат на сильных, как у мужчин, руках. На одном из балконов, прямо напротив окна Левши, стоял и не прятался от снега человек в пальто, накинутом на домашний халат. Это Баунов — ставровский линейный по торговле. Он вышел покурить, но сигарета давно погасла от снега, на нем самом уже образовалась снежная шкура, а он замер и стоял не двигаясь. Открылась балконная дверь, из оранжевого домашнего тепла выглянула женщина в носорожьей шубе и биатрисковской шапке, она что-то кричала в спину мужу, яростно размахивая одной рукой, другая была занята чемоданчиком для путешествий, за спиной ее стояла служанка с двумя дорожными чемоданами, девушка устала и поставила их на пол, хозяйка обернулась, накричала, служанка снова подняла их. Линейный чмокнул погасшей сигаретой, выплюнул, отряхнулся от снега, как животное, и пошел в дом.

У Бауновых старший сын погиб во время Разгрома, их младшая дочь Лиза, одноклассница Левши — хорошая девочка. Наверное, жена настаивает на отъезде. Заметная часть придворных и городских властей уже сбежали из города, те, кто мог бы их остановить или осудить, подавлены и растеряны. Пока что в Ставроссе осталась царская семья, несколько линейных и узловых, некоторые магнаты, священство еще кадило и пело по храмам, понятное дело, военное начальство пока не решалось испачкать мундиров. Но Соло наступали, не встречая организованного сопротивления, со дня на день ожидался новый удар выворотнями, а тогда можно и не успеть покинуть город и выбраться на другой берег. Так что с каждым часом придворные кварталы пустели, несмотря на клятву, данную высшим начальством и знатью, что они никогда не покинут Ставроссу.

— Сын, я чувствую, что ты не учишь. Учи, умоляю.

— Хорошо! — крикнул Левша, открыл тетрадь и свесил над ней голову. Пеласгийский язык, божья кара, на нем двести лет как никто не говорит, зачем его учить, там двадцать падежей и шестьдесят две буквы, похожих на раздавленных жуков. Но учебный план беспощаден, война, не война, будет завтра твой город или его сожгут, не важно, по плану, помимо прочего, сочинение на пеласгийском. Какое сейчас может быть сочинение? Сам как будто в сочинении, сидишь, как последняя пеласгийская буква в нижней строчке, и не знаешь, что там на следующей странице, а может быть, это вовсе конец истории.

Тема сочинения “Мой обычный день”. Совсем стемнело, в окне напротив загорелся первый свет, тетрадная страница стала серой, по сумеречным строчкам ползли черные жуки. Нужно дернуть за шнур, загорится лампа с эмалевым плафоном, бумага вспыхнет белым, а линии пустых клеток — розовыми. Писать все равно нечего. Дурацкая тема. Лучше бы соответствовала моменту, к примеру, такая: “На землю летит комета-убийца”, или “В наш город пришла смертельная чума”. Вот это было бы в настроение момента. “Мой обычный день” — у Левши никаких событий не было, разве что подслушивал разговор прислуги на кухне. Болтали, что генерал Топалев, потерявший в разгроме все свое просторское войско, выпил яд. Какие-то влюбленные, сцепившиеся в страстных объятиях, голышом выпрыгнули с верхнего этажа Уставской башни, девушка выжила и сейчас в госпитале. Бэрра Вольгова в тайне от мужа, начальника городской стражи, бежала из города на тот берег вместе с детьми, но в ночном тумане их яхта напоролась на мачту саркофага, и все утонули.

Зато отец Левши показывал непреклонную стойкость и верность клятве. Он приказал матери даже и не думать о том, чтобы собрать чемоданчик на всякий случай. Он делал вид, что уверен: враг не возьмет Ставроссу, и вел себя так, будто и правда в это верил.

В июне, когда Соло рвались к Ставроссе, было страшно, но как-то даже весело, были каникулы, никаких уроков, и по улицам мело тополевым, а не гадким настоящим снегом. Город превращали в крепость, готовились к обороне до последнего защитника. Именно тогда все дворяне Ставроссы, придворные крепости Ставрос и высокое духовенство обеих вер поклялись перед народом, что не покинут город живыми и не вывезут свои семьи и потомство. Тогда в городе утопающем в зелени и зное царило отчаянное возбуждение. От окраин до ставросского кремля кипела работа, каждый квартал готовился превратиться в узел обороны, каждый дом — в крепость, и каждый житель чувствовал себя воином на стене.

Теперь же в городе уныние и хмарь, то с северо-востока налетал колючий сиренский ветер, то сутками стояла серая тишина, то с детского моря слабо обдавало теплой сыростью. На небе ни разу не случалось просвета. Тяжелое низкое одеяло укрывало Ставроссу, как больного: ни солнца, ни луны, ни звезд, только грязная лужа над крышами, с которой сыпется какая-то водянистая мокрота простуженного бога.

Люди, особенно взрослые, впали в оцепенение. Никем не предсказанный конец света восходил для них черным солнцем каждое утро и красной луной каждую ночь, с голых деревьев черные вороны хохотали о скором конце времен, на календарях под несколькими тонкими листиками лежало, как чудище на дне болота, дата 11 декабря. Именно тогда, то есть завтра, по многим прогнозам, выворотни могут нанести новый удар, и в этот раз, возможно, они достанут до Ставроссы, узкая глотка будет порвана, по синему телу Дунавы пойдут саркофаги, поднимутся вверх по течению до верфей Стипики и сожгут в доках главную надежду панцарства — драконобойный флот, а потом беспрепятственно пойдут дальше и будут жечь все города по берегам божественной реки. Что тогда делать? Уроки?

Опустели не только придворные кварталы, остальной город будто вымер, от него остались только дома, улицы и патрули, а шум, движение, звуки и даже запахи покинули его почти полностью. Как-то Левша тайком вышел на Малую Конюшенную, прошел по ней, свернул налево на Арсенальный проезд, вышел к Крепостному мосту, за все это время не встретил даже городового, испугался и бегом вернулся домой. И все же он до сих пор не мог прочувствовать всей безысходности момента. Детская надежда сильна, как река, ее молочные воды целебны, на ее кисельные берега выбрасывает белые кости тревог и печалей. Эта река бежит с горы Рай в далекое море Рай, и по пути странника ждут только интересные события и никаких безвыходных кошмаров. Верно?

Да, панцарство падет, его сомнут с двух сторон Простор и Соло, но кто помешает юным спастись в Зималаях и жить жизнью повстанцев, посвятив себя священной борьбе и мести. Кто помешает укрыться в бескрайних пеласгийских лесах и жить жизнью отшельников. Старики боятся разрушения уклада, они повесили руки и головы и похожи на ходячие вешалки с пальто и шапками, но Левша не видел причин унывать, у этой сети слишком большая ячейка, а он слишком маленькая и проворная рыбка, он спасется, даже когда все рухнет, он юркнет между обломков, убежит, заметая хвостиком следы, проберется в Гернику, к дому в конце Еловой улицы, откроет незапертую дверь, пройдет через маленькую гостиную с клавесином и бедными неряшливо задернутыми шторами, заглянет в комнату с плакатом “Слушай молча”(*) на двери, а там будет сидеть на своей кровати Маргарита, не знающая, что делать на руинах мира, когда родителей больше нет и враг повсюду. Заметив Левшу, она посмотрит на него с растерянной радостью, а не насмешливо, он протянет ей руку и скажет, что им надо бежать… и тут Левшу накрывали бесконечные мечты о вечных скитаниях, путешествиях и борьбе, и о тысяче смертей на коленях у Маргариты, когда он спас ее снова, и снова, семьсот восемьдесят шестой своей жертвенной смертью, доказал кое-что, а теперь уходит, и она навсегда остается без него одна. Левша каждый раз доводил себя этими горько-сладкими мечтами до сырых глаз и сжатых губ, когда в груди уже не помещался и лопался плод саможаления, он умирал на минутку и только после этого успокаивался и начинал замечать что-то вокруг себя.

Единственной проблемой, которая его по-настоящему заботила, было то, что Маргариты могло не оказаться в домике в конце Еловой улицы, он понятия не имел даже, в Гернике она или нет, но так как настоящих проблем он решать еще не умел, то просто надеялся, что она все еще там. Это как знать, где потерял, и твердо надеяться, что пропажу никто не возьмет, ее не смоет дождем, не сдует ветром и не утащат птицы. Детская надежда сильна.

Катастрофа казалась ему даже чем-то безумно привлекательным и завораживающим. Ведь необязательно умирать, можно же спастись и жить долго в лесах, в скитаниях и в полной волшебной неопределенности. Огромный мир разрушенного будущего, без родителей, школы, расписанной, как план ограбления банка, придворной жизни, вместо всего этого — только вольная свобода, тысячи опасностей и спутница в желтом платье, что будет с ехидным прищуром оценивать его героические подвиги.

Янтарный медальон, неизвестно как оказавшийся в ладони, нагрелся, и маленькая пчелка разомлела в теплом стекле, вот и Левшу поклонило в сон.

Левша уже перебрался в кровать и сквозь сон увидел, как к нему в комнату зашел отец, погасил настольную лампу, сел рядом. Он сказал, что сегодня под Естафьевкой случилась битва, маравары во главе с Ягром сразились с выворотнями и погонщиком. Маравары победили. Ягр убил погонщика, но сам он тяжело ранен и может погибнуть. Нужно помолиться за него преобразному Никифору и прочитать сорок пятый гимн Василиску. Левша знал их наизусть, и молитву, и гимн. Они нравились ему, но во сне ли, в полудреме ли, никто ему не указ, в своих рассыпающихся под копытами сна мечтах он уже был далеко в разрушенном будущем и не грезил о спасении. Что теперь снова пресная и определенная жизнь по часам? Левша начал читать молитву, сон тут же кончился, и настало утро.

Левша потер глаза, потянулся, зевнул, глядя на кусок синего неба за шторой, и сразу вспомнил ночной визит отца, очень явный, но спросонок сны порой кажутся настоящими. Прислушался — тихо. Выбрался из постели, подошел к окну, выглянул — на Конюшенной улице все как обычно, редкие прохожие хмуро бредут по своим последним и предпоследним делам — никаких признаков спасительной победы. Приснилось.

Суббота, дома только горничные. Мамы тоже нет. Левша позавтракал, посидел у окна со стрилетом, в сотый раз разобрал и собрал его, побродил по дому, лениво и рассеянно продумывая оборону от очередного штурма Соло, снова измерил шагами маршруты отступления и места коварных засад, потом поднялся на чердак к Рите. Здесь среди векового хлама, накопленного поколениями его древнего рода, он прятал воображаемую девочку от воображаемых врагов. В этот раз фантазия сработала как-то не очень, и Рита не показалась Левше. Тогда он спустился, проходя мимо зеркала, заглянул в него и отчего-то вспомнил усталые и грустные глаза отца, когда он выслушивал мамины жалобы на то, что Левша не радеет об учебе.

Отец был мастер праздничных речей и тостов, а назидания у него совсем не получались. Собрав для важности руки на груди и неумело хмурюсь он говорил: “Раз уж мы в городе до конца, то и в наших делах мы должны быть до конца, у меня своя служба, а твоя служба — это учиться и быть примером для сверстников”. Меньше всего Левше хотелось быть примером, он с детства сатанел от того, что его с кем-то сравнивают, или кого-то с ним. Видел он отца за последние недели раза три, но скучал по нему часто, тогда и глаза его замученные вспоминались. От этого Левша, извернувшись, будто его покидал бес лени, плелся к столу и садился за учебники. Все равно это глупо — учить что-то, когда мир стоит на голове и из его карманов сыплется мелочь, чеки, удостоверения, записные книжки, папиросы, зажигалки, часы, дни и годы будущего, которого теперь не будет.

Нечеловеческим усилием заставив себя сделать грамматику и сочинение на два абзаца, Левша выбрался из-за стола, брякнулся на пол и замер, тренируя неподвижность, чтобы в нужный момент притвориться мертвым мальчиком. У него это так здорово получалось, что однажды даже няня Панна, зайдя как-то в его комнату и обнаружив на полу бездыханное детское тело, чуть сама не околела. Левше пришлось немедленно ожить и успокоить впечатлительную бедняжку онемевшим от смертного притворства языком, он сказал, что жив и просто задумался. Но с тех пор, кажется, их домашние отношения изменились, и впечатлительная няня Панна как будто считала Левшу не столько живым, сколько ожившим мальчиком. Это маме спасибо, она окружала себя странноватыми и немножко сумасшедшими работницами. С тех пор, по крайней мере, Панна стучит, прежде чем войти.

В дверь постучали. Стук незнакомый, похожий на стук няни, но быстрее и громче.

Войдя, кормилица взволнованно и путанно сообщила новости с радио: выворотни снова ударили, но их остановили, загонщика убили. Соло нигде не наступают.

Все-таки это был не сон? Ягр действительно уничтожил погонщика. Значит, правда, и значит, Ягр ранен? Левша отметил, что ему не жалко Ягра, ранен — это звучит благородно и по-геройски, и его любимый великан так силен, что от любой раны станет еще сильней. Но вот в спасение еще как-то не верилось. Левша и няня смотрели друг на друга скорее не с радостью нежданно спасенных, а с недоверием. Проклятые колдунские Соло приучили всех ждать подвоха.

К вечеру картина сложилась. Действительно, еще вчера третьего декабря на разорванном и перепутанном фронте замедлились и прекратились движения вражеских сил. Враг нанес очередной удар выворотнями, но на этот раз чудовища были остановлены и уничтожены. Если Левша знал, что эта таинственная победа связана с Ягром и древними мараварами, потому что своими глазами сквозь заячью маску хориста видел часть странного бездэсского таинства и слышал обрывки непонятных разговоров о Новом Медведе, то остальные понятия не имели о том, каким чудом удалось одолеть вражеских чудовищ.

Войска Варвароссы еще продолжали отступать, хотя Соло остановились на занятых рубежах. Но военное начальство было настолько надломлено ноябрьским разгромом, что даже не имело плана на случай успеха и уничтожения неотразимого вражеского оружия. Так или иначе враг остановился, а на следующий день, будто опомнившись, вдруг сам стал стремительно отступать на северо-восток. Варварские части находились в таком разбитом состоянии, что не могли преследовать противника сразу же. Бойцам не хватало простой уверенности. Вчера они беспомощно бежали от невидимого врага, а сегодня вдруг какая-то наша неведомая сила победила их неведомую силу, злые чары рухнули, теперь враг бежит и его надо гнать, как куропатку. А если это опять дьявольская игра Соло? А если они хотят подманить и снова обрушить на них новую колдовскую напасть? Страшно.

Но как бы ни были измучены и подавлены войска, они начали преследовать неприятеля и вступали с ним во все более успешные арьергардные бои. Противнику не хватало численных сил, он не мог держать фронт и отступал все беспорядочней, это давало большой простор действию быстрых рыкарских дружины, егерских сплат и броне-духовых полков. Даже на Сквозном Канале Соло не смогли удержаться, их силы были так растянуты на запад к Ставроссе и так неожиданно для себя повернули обратно, что теперь не успевали занять укрепления на том берегу, и Варваросса на плечах врага легко преодолела неприступный рубеж обороны.

Тем временем, Соло не собирались останавливаться, их отступление стало более организованным и быстрым. Оставляя опустевшие города и свои новые заводы по производству боеприпасов, термита и ритуального снаряжения, они спешили на восток.

Неужели они решили погрузиться в свои гробы и просто уплыть восвояси, не попрощавшись? Увы, но вскоре выяснилось: так просто уступать Соло не собирались и все свои силы они бросили на то, чтобы закрепиться на Малом Канале. Он был втрое короче Сквозного, и там плотности войск становилось достаточно для устойчивой обороны. Там стояли хоть и старинные и давно превращенные в смотровые площадки музеи и гостиницы, но по-прежнему надежные укрепления, а по данным морской разведки в Понурту прибывали значительные подкрепления с живой силой и техникой.

Бегство к морю заняло неделю. К середине декабря уже на подходах к Малому каналу Соло стали давать упорные бои, и противоборствующие стороны остановились на новой линии. Варваросса подтягивала тылы и оценивала положение, а Соло энергично укреплялись на восточном берегу канала.

Соло все еще продолжали использовать выворотней, но теперь, когда их загонщик был убит, они были неуправляемы, разбредались кто куда и хотя все еще наносили большой вред, но не могли остановить движения войск. К тому же появился первый отряд загадочных мараваров. Они находили и уничтожали выворотней.

22 декабря

Левша бродил под синим солнцем по ослепительному белому снегу гвардейского парка. В прозрачном воздухе плавали солнечные маленькие медузы, нос щипало морозом. Он будто котенок ласково кусался острыми зубами. Приятно. Город вдруг стал как прежде: фигуры в пальто и шубах как будто еще напуганы, но уже бодры, встречные часто рассеянно улыбаются. Все похожи на смертельно больных, которым сообщили, что их болезнь — фьють, и куда-то делась.

Няня отстала, остановилась поболтать со знакомой. Колонна военных грузовиков с румяной пехотой громко проехала по Морской и свернула на Моховую. Одноногий офицер на костыле с папиросой и его жена прошли мимо, в воздухе остался запах табака с вишней. Статуя обнаженной Ревеллы в сверкающих снежных корочках, красноватое золото на куполах Ястребиной церкви и Зверовидского храма, стёкла в гостинице “Медведь”, водосточная труба, сияющая, как молния на углу Дунавского проспекта, и сотни прочих отражающих поверхностей сверкали, и Левша ловил эти огни ресницами и растягивал их в радужные нити.

Вчера Царь-Колесо объявил городу и панцарству, что в новом дворце, а также на всех площадях Ставроссы будут назло врагу и на радость спасенным устроены празднества - Карнавал Спасения, на котором он поклялся потратить все запасы салютов: “И хотя казна не так полна, как в лучшие годы, и многие потеряли близких на войне и в черную ночь.. но все же! Все кто способен смеяться и плакать, будут пьяны, сыты и утешены. Кровавый морок минувшего будет сорван и сожжен, и время нагою невестой в одном лишь венке из подснежников войдет в чертог нового года, держа над головой клок змеиное шкуры и розовый фонарь надежды”. Царь всегда любил речи, а еще больше — праздники. И когда выдалась малейшая возможность, он вцепился в нее. Бывают такие люди, что на руинах кораблекрушения сделают из консервы и последнего куска сахара праздник по случаю спасения, скажут красивые слова и утешат усталость выживших, но крайне редко бывает, чтобы такой чудак был правителем. Пожалуй, только по наследству такому человеку и может достаться власть. Слава самодержавию!

Вчера отец вернулся из Герники. Там в клинике он навещал Ягра. Великан, герой тысячелетия, уже пошел на поправку и сможет присутствовать на балу в честь великолепной троицы спасителей панцарства: Полеи, Лютовика и, конечно же, самого нового медведя Ягра, а также в честь их друзей и помощников мастера Казимирова, священницы Лисовской, ортаев-маравар и ученых мужей клиники и Бэздэза.

Это сулило Левше много радостей и долгожданных встреч, особенно, конечно, с Ягром и Полиной, но главное, что завладело Левшой полностью, как сказочная мечта, волшебная своей осуществимостью, это вероятность встретить Риту. На этом балу будут девочки из школы Сирениум. На следующий день в фойе гимназии вывесили списки участников бала, среди них был листок с именами девочек сирен. Из сорока учениц большинство уехали подальше от войны и на бал теперь не успевали. Красными чернилами в списке были подчеркнуты имена тех кто сможет явиться. Левша повел пальцем по подчеркнутым именам.

Людмила Ларши

Светлана Волошина

Марина Купел

Ядвига Грозева

Ларисса Шалаева

Неяда Погодина

и…

Маргарита Най.

Когда Левша увидел ее имя над красной чертой, под ним зашевелился пол, а за переносицей возникло то добавляющее искр всякому свету чувство, которое и так не отпускало его и превращало блики на крышах в солнечную вату. Так скоро и так просто он встретится с ней, не у тел погибших родителей, не на руинах мира, а на балу, во дворце родного города, среди друзей и родных. Будто рай обрушился на землю, как люстра с тысячей огней. Левша не мог вместить в себя всей радости и теперь страдал от того, как долго ждать встречи.

Теперь в мозгу его отключился генератор горьких драм, теперь Левша не воображал себе виды героической смерти, позы и выражения лица, с которыми испустит последний дух на руках Маргариты. Раньше, когда смерть наступала, ему рисовались целые миры со скитаниями по Зималаям, охотой на зайцев и куропаток, воровством пищи у туземцев и Соло, волнительно смущающие сцены, где они засыпали в укрытии в корнях огромного дерева или купались в реке. Теперь же, когда новый Звероворот отступил, в будущее снова открыта дверь и всем вернули их прописанные придворные роли, он придумывал способ, как невзначай появится перед Ритой, воображал, как якобы ненароком узнает ее среди других девочек-сирен, но вот только дальше… после того, как она обернется к нему, Левша ничего не мог представить. Маргарита оборачивалась, и все его бурное причудливое воображение отрубалось, как электричество во время грозы.

Глава 11.2

31.12.911

07.00.

Левша вышел из парадной, перекинул через плечо сумку с маскарадным костюмом, пробежал через арку, поздоровался за руку с дворником и часовым, выбежал за кованые ворота с царским гербом и остановился. Дружный шаг и сонный распев его взвода уже был слышен за углом с Морского бульвара. "Салют и месяц!" — Раздался звонкий голосок Паши Ермолова, сына военного министра, он жил в соседнем доме сотрудников Верховного Ответа. "Салют", — ответил взвод. Через полминуты два ряда мальчиков в бирюзовый шинелях с ранцами вывернули из за угла. Салют. Салют. И Левша занял свое место в строю.

07.30

Взвод построился в гимнастическом зале. Наставник провел перекличку, прошел мимо строя, заглядывая в глаза воспитанникам, трепя их по щекам и шеям. В те дни все были очень счастливыми, все были рады друг другу, и самые прежде рутинные обыкновенности казались необыкновенными. Особенно взрослые вели себя чудно, потому что детям итак почти все в диковинку. Каждый долгожданный Рождественский бал и без потрясений войны казался одиннадцатилетним смертельно важным.

С красной трибуны под щитом Стрижекрыла выступил рой-мастер гимназии, он зачитал свой сегодняшний “Добрый сон наместника Телегона”.

“Этой ночью я видел, как ниспадающая с неба заря тянет за собой покров божией мантии. Как бывшие люди, притворившись дарами, едут на пир, как герои смотрят в свои отражения и не видят в них лиц врагов. Салют и месяц растерзанному за любовь! Покой тому, кто пробудил нас от смертного сна! Салют и месяц!”

“Салют и месяц!” — ответили мальчики. Затем рой-мастер зачитал утреннее “напутствие Воробья и Скарабея”. Валеты вычитали три завершающих ночных гимна, закончили утренним приветствием Триаде, поклонились гимназическому иконостасу, зажгли свечи родовым зверям, святым героям и ушли в раздевалку. По праздникам зарядку они не делали, у них итак сегодня долгий день.

Каждый валет пришел сегодня с двумя сумками: одна с формой, еще пахнущей бэздэзовским дымом, во второй — маскарадный костюм. Валя Бирюзов - сын главного явного советника тайного ответа, нарушил порядок, как он это любил, и показал деталь своего костюма — перчатку мастера Огневого Оккультиста, героя последнего довоенного фильма из сверхчеловеческой серии “Апостолы Бесстрашия”

“Эй, тебя в таком не пустят”, — заявил Борис Кротов - сын поднебесного судьи.

Отцы мальчиков были из враждебных придворных партий. Явный советник был весельчак, кутила и друг царя, а судья — двоюродный дядя его величества, большой ревнитель старого уклада, за который он устал бороться и проигрывать. Но вот сын его не устал, и при любой возможности защищал всякую старинность. Сам он принес видавший десятки маскарадов костюм Костея Несмертного.

Левша взял себе костюм витязя-свинопаса Лансерода. В этот раз он выбирал образ не для того, чтобы удивить друзей. Сегодня его наряд не должен быть броским или забавным. Левша чувствовал себя влюбленным героем, и здесь образ Лансерода годился как нельзя лучше. С одной стороны - это молодой человек, пораженный чувством к юной богине Непрядве, с другой — язвительный смельчак и большой мастер боя тонким, как спица, копьем из лучевой стали.

Все последнее время Левша пребывал в мечтательной задумчивости, в полусне прерываемом, как будто дверными звонками, как будто он уже опоздал куда-то. Он уже догадывался, что, когда встретит Маргариту, не сможет быть таким же непосредственным и легким на язык, каким был в их первую встречу. Но он Левша-змееборец и не рассыпется перед девчонкой, быть может, уже сегодня она назовет его настоящим именем.

В начале десятого мальчики-валеты строем пришли во дворцовый парк. Там заканчивали подготовку дорожек лабиринта в саду, заряжали салютные машины, развешивали гирлянды, разжигали костры в чугунных решетчатых очагах, расставляли столы для горячей медовицы, перечных леденцов и фигурных мятных пряников. Мастера-ледорезы еще рубили снежные фигуры зверовидов и ледяные скульптуры неяд, покровительниц уходящего года. Снег для этого красивого дела обычно привозили с Салаира, но в этом году выпало много своего. Когда Левше было лет восемь, эти резчики в меховых робах, с термосами крепленого чая казались ему живыми сказочными героями, и он их даже боялся. Левша хоть каждый день мог смотреть за работой Ангела Воробья, но даже он не производил такого впечатления — чудак-художник, покрытый красками, как второй кожей, и оттого похожий на тропического змея, расписывает своды храма печальными красочными ликами и огромными крыльями это конечно выглядело величественно и завораживало, зато загадочные мастера снежной резьбы появляются всего раз в году, в самое прекрасное и загадочное время, когда последний календарный лист уже сорван. Они рубят фигуры небрежными ударами топориков, приваренных к железным прутьям, хрустят валяными сапогами по ледяной крошке, попивают из термосов, переговариваются на пеласгийском, а потом на целый год возвращаются в свой таинственный и присно праздничный зимний мир.

Никакого дела для валетов в парке не нашлось. Они только замерзли в своих тонких бирюзовых шинелях. Тогда рой-мастер отправил их греться в павильон народных достижений. Здесь было немногим теплее, чем на улице, и, вместо обычных стендов с местными промыслами, расписных ставрийских ангелочков, ставрийского оружия Палевановских мастерских, ставрийских моторов Запрядвинского тракторного завода, ставрийских валяных шапок, ставрийских пестрых эмалевых горшков и прочего стояла одинокая статуя Пересмешника. Под ней закутанные в ставрийские вязанные накидки артисты репетировали свои роли из главы про Пересмешника.

Отсюда рой-мастер и обрядный надзиратель стали забирать валетов по двое и уводить на караульные места. При этом наставники переругивались яростным шепотом. По всей видимости, кто где должен стоять, определено не было. Рой-мастер настаивал, чтобы его парни стояли там, где хотя бы не дует, а обрядный надзиратель шипел на роймастерское маловерие и желал расставить валетов в соответствии с утренним гаданием на красном кофе.

Остальным оставалось ждать своей очереди. Одни собрались на подоконнике большого высокого этажа на балконе, меньшая часть, в том числе Левша, смотрели за скучной репетицией. Без костюмов актеры выглядели как сумасшедшие, а руководитель говорил на стипикийском, на этом языке уже и в Стипике мало говорят — бессмысленный набор каркающих и булькающих звуков, хотя для кого-то это язык великой философии времен Скрежета.

Вдруг, кто-то присвистнул. Левша обернулся. Валеты на подоконнике пришли в большое птичье оживление. Левша и еще несколько одноклассников не устояли перед любопытством и поднялись к окну. Со стороны Витимских ворот по северной аллее парка ко дворцу шли тонконогие девочки в широких и коротких ярко-бирюзовых плащах с накинутыми от ветра капюшонами.

Отношения сирен и придворных валетов веками складывались одним порядком. Сначала самые младшие валеты дразнят сирен, распевают при случае про них гадкие частушки вроде:

Василисковые курицы

Топают по улице,

С языком целуются,

Курят трубку не взатяг,

Все царицей стать хотят.

В ответ они получают самое ледяное презрение, на какое способны маленькие девочки, особенно, когда каждая из них, и правда, претендует на морскую ставрийскую корону. Что им до этих дворцовых мальчишек — каждая из них предназначена единственному, своему царевичу и никому больше. Но опять же, только одна из них, а остальные — несчастливицы, надменные и вредные от бремени василисковой крови. Будущая избранница среди них только одна, а ведут себя как морские царевны все.

Потом, в пору первых прыщей, у многих валетов становится модным безответно влюбиться сирену. Впрочем, иногда, как, например, у кое-кого, такое случалось и раньше, в дразнильно-частушечный период. По правде (хорошо скрываемой правде), особенно в последнее время, и некоторые сирены не так уж были преданы мечте о царевиче и поглядывали на других мальчиков, а то и вовсе считали унизительной и глупой судьбой для дур и кур толкаться в очереди за золотым петушком.

Секундочку. Девочек было всего пять, на Левшу будто сама судьба опять замахнулась тяжелой рукой. А вдруг это Маргарита не смогла приехать? Но он с такой уверенностью отринул эту вероятность, что наставница в белом пальто остановилась и, ежась от холода, замахала раздраженно рукой, тогда из Витимских ворот выбежала шестая девочка и поспешила за остальными. Левша решил, что это и есть Рита, она догнала подружек и тут же смешалась с остальными. Герзон Любаев, все это время возившийся с окном, одолел щеколду, открыл его, чуть не выпал и свистнул пронзительно. Самые мелкие и робкие спрыгнули с подоконника и спрятались, только головы высунули, чтобы посмотреть на реакцию девочек. Сирены обернулись на ходу. Одна из девочек, та, что повыше, отстала от воспитательницы, чтобы та не видела, ответила свистуну забавным дерзким жестом, состоящим из шлепка по ляжке и очень энергичного выверта ладони наотмашь. Левша такого раньше не видел, ему это показалось очень крутым. Эту девочку он узнал — рыжую дылду Лиору Жданову трудно было с кем-то спутать. Но где же Рита? Невозможно узнать ее среди этих куропаток. Кто-то из девочек, наверное, сказал что-то смешное, и сирены рассмеялись. И тут Левша услышал тот самый громкий и отчаянный смех, которым Маргарита несколько раз, если быть точным, четыре, наградила его за удачные шутки на их апрельской прогулке.

Сирен отвели в центральный зал и поставили на голубиный балкон, там они должны будут весь день петь гимны Олены. То есть до самого конца программы они будут там и, может быть, только в обед спустятся к фуршетным столикам.

Левше в напарники достался Марк Коробов. Им выдали взрослые кавалерийские накидки и поставили в караул на второй балкон западного дворцового плеча к снежной статуе Пеласга Яснослава. Уже веселый, неловкий от выпитого чая, ледорез только закончил работу и подметал снег когтистой метлой вокруг своего недолговечного творения — красивого добровидного старика с теплым лицом из голубого льда на снежных плечах. С балкона открывался вид на громадную черную руку Дунавы в ажурном ледяном манжете, на северную часть города с золотыми и бирюзовыми со звездочками куполами, заснеженными крышами и на площадь Семнадцатой Страницы, где тоже уже закончили подготовку, расставили ярмарочные ряды, поставили сцену, повесили на столбы и деревья новогодние гирлянды, василисковые звезды и высокие, как дома, фигуры первозверей из дымчатого неона. Обе стрелки на курантах ратуши показывали на Певца Рыба-Кита, до первой звезды - начала празднеств, оставалось еще два часа, но самый жизнелюбивый народ уже толпился у ограждений, и даже на плечах дворца слышался их веселый гомон.

Будов шмыгнул носом, недовольно вздохнул: “Дурацкая!” — и раздраженно перезакутался в мантию. Он был сыном узлового по делам торговли, обычно холодную часть года их семья проводила в тропической Лабриторне, и ветерок с колючим снегом, и неудобная шерстяная накидка ему не нравились. В другой раз Левша проклял бы судьбу за такую пару. Будов был молчун и ворчун. Если его о чем-то спросить, он будет молчать. А если не спрашивать, он будет тихонько ворчать. Зато совершенно исключено, что он полезет с какими-нибудь разговорами, так что Левша полностью мог сосредоточиться на своем напряженном ожидании встречи с Маргаритой. Изощренным дополнением к этой нервной пытке временем служили башенные часы. Достаточно было лишь чуть покоситься взглядом влево, чтобы увидеть их издевательски неподвижные стрелки.

Левша уже чувствовал, что погибает от нетерпения и скуки, казалось, что часы идут в обратную сторону, будто время так тяжело, что часовые механизмы не справляются, не могут прокрутить его через свои шестерни и оно вот-вот полезет обратно, как вдруг Левша почувствовал на своих ушах нежное тепло. Добрая сила, пахнущая райскими яблоневыми духами, обволокла его, развернула, прижала к себе, чуть приподняла и поставила на место.

Полея!

Лея склонилась к Левше и расцеловала в щеки, как обычно, не жалея помады. Левша раскраснелся, а Будов вжался в свой угол, и его аж перекосило от этой картины ничем не предвещенного нежнейшего нападения на маленького мальчика. Полея дала Левше барбариску, заметила Будова, и ему нашла конфету и, даже потрепала его по шевелюре, как испуганного котенка.

Как тебе мое платье? — спросила она Левшу.

Левша еще не отошел от неожиданности и тер помаду на горячих щеках. Он только и смог что кивать, улыбаться и даже показал большой палец (что, конечно же, тут же показалось ему ужасно глупым) в придачу к: “очень, очень даже…”

Тут неожиданно показал себя Будов:

— Розовый будет цветом этой весны, благодаря вам. — Вот же маленький угодник.

Полина посмотрела на него, изобразив на лице самое приятное удивление, и дала ему еще одну конфету. Прихватила Левшу за нос и со словами: “Еще увидимся”, - растворилась в воздухе.

— Она, и правда, самая красивая, — задумчиво разворачивая конфету, сказал Будов.

Про красоту юной Полеи Яворовой давно ходили слухи, но увидеть ее вживую, столкновение с ее красотой вот так вплотную, действительно обескураживало, и пострадавший, бывало, надолго впадал в задумчивость.

Это неожиданное явление Леи здорово облегчило Левше муки ожидания Время подалось вперед, и секундные стрелки принялись бодро и резво рубить будущее. И вот, еще не развеялись Полеины духи, как пробил час смены караула.

Валетов собрали в большой гардеробной. Здесь стояла сухая рабочая тишина, иногда прерываемая резким и жутковатым хохотом. Пара дюжин артистов столичного цирка тысячелетия готовились к сцене “Грейс в плену собакоголовых людей”. Гимнасты натягивали свои пестрые костюмы лесных огней, гимнастки заправляли плоские груди в тугие декольте золотых трико, силач-ополосок в костюме зверовида Мокеша сидел грустно, семь карликов разыгрывали свои смешные кувырки и человеческие пирамидки, сама Грейс — дива-гимнастка, в самом роскошном и тугом трико, наносила грим, беззвучно гримасничая повторяла свою роль и привычно вздрагивала, когда за соседним зеркалом злой клоун в половине грима взрывался хохотом Пересмешника, похожим на падение люстры на мраморный пол. Раньше Левше не доводилось видеть современной интерпретации знаменитой сцены, ее обычно разыгрывали в классической опере-балете, пару раз он вынужден был высмотреть от начала до конца невыносимый детский спектакль “Миа в стране коротышек”, а тут настоящий столичный цирк. Мальчики, робко поглядывая на артистов и перешептываясь, переоделись в валетское, съели по норгвисту с малиновым чаем, после чего их парами развели по новым цветочным постам.

Левшу и Будова поставили в Спиральном коридоре на Чернильные ворота, за которыми располагались кабинеты главной канцелярии. Здесь все уже было готово к представлению и приему праздничной процессии, по внутренней стене натянута дымчатая неоновая проволока(*), на верхних балконах театральные осветители закончили с последним софитом и закурили, хотя тут нельзя курить. Напротив стоял буфет с глазуревыми пряниками, лимонадом и солнечной водой. Буфетчицей была их молодая учительница по допотопной истории, вместо обычного школьного мундира с высоким воротником и длинной синей юбкой на ней премиленько сидело короткое платье с открытыми плечами. Позабыв про валетов, скучно стоявших в темной нише, она совершала какие-то странные незаконченные движения, наверное, тоже репетировала, представляя, как она в своем миленьком-премиленьком платье будет приветствовать высоких гостей и знатных господ.

Вдруг Левша услышал звонкий грохот каблучков и смех девочек, из-за поворота показалось несколько бегущих и болтающих на ходу сирен.

— Он дурак, скажи ему сама.

— Ты клякса, Неяда, сама скажи. Нерли авира той, полуна ниа.

Снова смех, а Левша так перепугался, что среди девочек окажется Рита, это было бы так неожиданно и подло со стороны судьбы, настолько это не соотносилось с его представлениями о том, как он встретится с Маргаритой, что он заметался на месте. Это заметил Будов и недовольно смерил его взглядом. Левша испугался даже не того, что Рита заметит его здесь, в темной нише, без его героического костюма пастушка-свинопаса, и подойдет к нему. Страшно было даже самому увидеть ее раньше времени. Даже это нарушит нарисованную стеклом, янтарем и звоном незаконченную фантазию, и если его заметят, то она упадет и разобьется, как люстра об мраморный пол. Не придумав ничего лучше, Левша шагнул к стрельчатому окошку, уставился в него, подперев щеку горячим кулаком, и замер, больше всего на свете боясь услышать в затылок насмешливое: “Ой, Левша, привет! Как дела?” — хотя, может, она уже и знает его настоящее имя.

Обошлось. Шлындающий девчачий топот миновал, а Левша так и остался у окна. Внизу происходило что-то необычное. Окно было узким, и из него видно только восточную часть площади. Там, где начинается улица Новодюжиная, стоял почтовый фургон фирмы “Голубой Пегас”. Он уперся радиаторной решеткой в тумбу ограждения, фары его горели, двигатель работал, и он упрямо крутил колесами по сырой брусчатке. Еще недавно на том месте была толпа народу, ожидавшая, навалившись на ограждения, праздничного боя курантов — сейчас никого, ни души, только одинокий почтовый фургон бодает лбом гранитную тумбу.

Что там? — спросил Будов и бесцеремонно влез посмотреть.

Посопев, как еж, над ухом Левши, он предположил, что в фургоне бомба. К ним подошла Вероника, её тоже разобрало любопытство.

Что там? - Она взглянула поверх голов учеников, вскрикнула, - матушки, ужас!” — и тут же пятясь спиной вернулась к себе в киоск.

Почему ужас? Мальчики переглянулись — просто фиолетовый праздничный вечер, огоньки гирлянд сквозь снежный штрих, пустая площадь и странный почтовый фургон.

Вдруг, на площадь со стороны дворца вышли трое. Ничего себе, это же Ягр, огромный, как носорог, Полея и Лютовик. Полея и Ягр пошли к фургону, а Лютовик остался и закурил. Не доходя пару десятку махов до фургона, двое остановились, Полея хотела подойти поближе, но Ягр мягко остановил ее, снял шинель, повесил ее на чугунный цветок фонарного столба и осторожно и медленно пошел к машине. Через несколько шагов он стал ступать по гранитной брусчатке как по топкому болоту, остановился, отступил на пару махов, поежился, будто стряхнул с себя что-то гадкое, тряхнул головой, обошел машину сзади и замахал руками. По снегу замигал оранжевый свет, по бульвару Звездного Шатра из-за церкви Стрекозы Грозовницы выехал снегоуборочный трактор с ярким маячком. За рычагами, к большому удивлению, Левши сидел Казимиров в черном вечернем смокинге. Трактор, непослушный в руках ученого франта, нервными рывками подъехал к фургону, развернулся к нему задом, а передом к Новодюжинной улице. К Казимирову подошел Ягр, тот подал ему через окно буксировочный трос. Ягр зацепил его на крюк трактора, три раза решительно перемахнул себя знаком и со вторым концом пошел к фургону. Когда до машины оставалось несколько шагов, Ягр замедлился, движения его стали прерывистые и причудливые, как у великанского мима, который изображает, будто протискивается сквозь невидимые препятствия в узком проходе пещеры. Наконец, он добрался до фургона, с огромным трудом, будто ниткой попадая в тонкое игольное ушко, нацепил петлю троса на крюк и неуклюже в полуприседе, как обезьяна переступая кулаками по брусчатке, отбежал подальше. Там он отдышался, упершись руками в колени, и махнул Казимирову, тот неловко тронулся, трос натянуло в струну, и трактор потащил за собой фургон по Новодюжинной.

К Ягру подбежала Полея, но он снова остановил ее жестом, не разрешив подходить ближе. Следом подошел Лютовик, достал из-за пазухи что-то размером с пачку сигарет и бросил Ягру, тот ловко поймал, тут же открыл, достал что-то маленькое и засунул себе в рот. Тело его несколько раз мелко резко дернуло, он пошатнулся, устоял, замер на секунду, а потом распрямился, потянулся, сказал что-то, от чего брат и сестра рассмеялись. Ягр снял со столба шинель, накинул на плечи, трое ушли во дворец, и на площади не осталось никого.

Левша и Будов переглянулись и пожали плечами. Посмотрели на Веронику: она сидела ссутулившись, лицом к стене. Мимо скорым шагом пролетел бер-мастер, он отчитал мальчиков за то, что они стоят не по местам, удивился, от чего Вероника так напугана, поднял ее, погладил по волосам, и она как будто вышла из своего странного оцепенения, растерянно улыбнулась, не понимая, что на нее нашло, и, когда рой-мастер убежал, достала зеркальце и принялась поправлять потекшую тушь.

Глава 11.3

Когда сумерки сгустились, в небе над куполом Распокровского храма показалось бледное лицо звезды Грейс. Куранты на Зоркой башне пробили восемь раз и город вдруг содрогнулся, вспыхнул от залпов дворцовой батареи и праздничных салютов. Началось. На площадь Семнадцатой Страницы хлынула толпа горожан. Мигающие гирляндами ряды ярмарки наполнились людьми, на сцене вспыхнули снопы искр, заревела музыка, повалил дым, из него в луч прожектора вышла дива Наговицина.

Народ загудел, и часть его потянулась к сцене. Музыка и песенки здорово потеряли в популярности из-за того, как их использовали на фронте, устроители думали даже ограничиться новогодними мелодиями и ангельскими напевами детей, но Царь-Колесо сказал, что его народ должен ликовать. Все должны знать, что Соло не погубили песню и радость в их сердцах. К тому же дива Наговицина применила все свои связи, чтобы ее репертуар не звучал над окопами, заглушая визги несчастных пленников. За пару дней до празднеств испытали песни на фронтовиках, и они сказали, что Наговицина сгодится. Тогда, в придачу к ней, царь поставил в программу еще и малый духовой ансамбль “Неоновые медведи”, и вокальный квартет “Дунавский вечер”. Последние были местными любимцами и тоже, по счастью, не попали на армейские пластинки глушилок.

Тем временем в парке началось праздничное шествие. Шестеро верховных жрецов Новой Надежды подняли на плечи закрытый златозвездными завесами паланкин с Василиском и Великий Наместник ударил огнивом по посоху. На нем загорелся голубым дымчатым светом неоновый Знак. Наместник воздел его к небу и запел предначальную молитву.

Вслед за ним запели высшие жрецы, потом затянули крепостные священники, а за ними затянул Царь-Колесо с Красной-Королевой, придворные, дворяне и карнавальные гости. Процессия тронулась медленно, мелкими шаркающими в ритм молитвы шагами. Пройдя первую полуспираль лабиринта, наместник и жрецы с паланкином остановились у жертвенной жаровни цветов под снежной статуей Аноиты Привратницы, а остальная процессия бросила на угли жертвенника по цветку и последовала дальше по лабиринту за проводником. За поворотом процессию ожидала сцена на колесной платформе, запряженной тройкой кадавров, возничий тронул поводья, кони выдохнули паром и тронулись, следом покатилась и сцена, тогда занавес ее поднялся, и актеры в алых мантиях начали распевать грозными баритонами шестую сцену оперы “Грейс и собакоголовые люди”, ту, где двое приближенных к подземному трону ставрог спорят о будущей судьбе сошедшего за возлюбленной голубиного ангела.

Это была, пожалуй, самая скучная сцена в и без того тяжеловесной опере, но все гости знали: в лабиринтах Царя-Колесо не будет скучно, и за следующим поворотом процессию встретили уже первые закуски, горячий сбитень и крылатые акробаты на ходулях, а за другим, к гостям стали подбегать карлики, полуголые на морозе девицы, горбуны, силачи и дрессированные мартышки. Они растащили гостей по разным узким рукавам лабиринта: одних в чудно украшенные павильоны с угощениями, где опера продолжалась порой в самой неожиданной постановке, другие продолжали плутать по лабиринту, но уже вместе с актерами, поющими свои арии на ходу, третьих самих приводили еще на одну подвижную сцену со столиками и угощениями. Вскоре, процессия разбрелась по всему лабиринту. С неба сыпало снегом и блестками, со всех сторон наперебой звучали разные отрывки оперы, ряженые, подавальщики закусок и напитков, гадатели, проводники по закоулкам, шуты, фокусники и великаны нападали на гостей со своими затеями.

Левша все это время маялся на своем посту, встречая и провожая по стойке смирно проходы жрецов и священства. Сначала сверху из центрального зала вышла процессия ветходохов — молодые тощие бородачи в красных и черных балахонах во главе с юным белобрысым Поджигателем. Громко распевая гимн возмездия, они стремительно прошлепали босыми ногами по каменным плитам. Вслед за ними, плотно слитой в одно черное шелковое тело толпой просеменили монашки, клацающие каблучками, как печатная машинка. Снизу им навстречу поднималась процессия нэвадохов, старики в серых мантиях шли глядя под ноги и бубнили под нос параграфы благочестия. Впереди брел устало опираясь на посох с неоновым Знаком Великий Наместник.

Процессии разошлись мирно. В Спералии стихло, но вскоре обратно в центральный зал прошли неспешным шагом Великий Наместник и Поджигатель. Они о чем-то переговаривались на пеласгийском. Поджигатель иногда возвышал голос и тыкал пальцем по направлению земного ядра, а Наместник тихонько смеялся, прикрывая рот рукой, и, видимо, в порядке возражения обводил как будто целый мир рукой в переливчатых перстнях. Священники, жрецы и монашки шли следом на почтительном отдалении, с любопытством поглядывали друг на друга. У обеих школ надежды сегодня закончился сорокадневный пост, они завершили праздничные служения, таинства, ночные, утренние бдения и теперь ожидали, когда начнется пир, они займут свои почетные столы, и смогут как следует разговеться.

Вдруг на балконе колоннады грянули духовой и струнный оркестры, заголосили мастера и дивы придворного театра, и в Спералию, как пестраеская змея, заползла праздничная процессия из лабиринта. Если, конечно, это можно было назвать процессией. Это как если бы из пункта “А” выехал состав с локомотивом, вагонами, машинистом, солидными пассажирами и вежливыми стюардами, а в пункт “Б” приехал цирк с хохочущей публикой, говорящими зверями и карликами на загривках у высоких господ. Самым счастливым и шумным среди всех был сам царь-Колесо. Он катился впереди, под левую ручку с Красной-Королевой, а правой с брызжущим бокалом дирижировал певцам и музыкантам, которые следовали над толпой по балкону и играли на ходу. Замечая посты валетов, он подбегал к ним, расцеловывал мальчиков мокрыми хмельными губами, и обещал, что вернет в этот город счастье.

В начале одиннадцатого служба валетов закончилась, и они вернулись в гримерку, где на этот раз кроме них никого не было. Весело щебеча и дурачась, они облачились в маскарадные костюмы и были готовы к балу. Пришел рой-мастер, поблагодарил валетов за хорошую службу и пригласил в малый зал. Мальчики, поправляя свои костюмчики, зашагали за наставником.

Они прошли через еще недостроенный зал “звездный”, где вовсю бушевало взрослое веселье. За столами пировали, в центре зала кружились пары и хороводы, грохотала медью и электричеством музыка духового органа, искры, смех, бумажный снег, пахло пряной едой, табачными дымами, мандариновой кожурой и сырой штукатуркой, а высоко над всей этой отчаянной радостью ползал под куполом с недописанными фресками художник Воробьев Ангел и трудился над грозным ликом ястребиного ангела.

В западном конце зала на небольшом возвышении устроители отвели место для детского бала, старшие валеты, воспитанницы и, наверное, сирены уже были там. Костюмы, маски, но Левша сразу же узнает ее, желтый канареечный везде легко разглядеть.

Немного отстав от остальных, на стеклянных ногах Левша зашел в детскую толпу, неловко обходя драконов, столики с угощениями, волшебниц, первозверей, русалок, танцующих ангелов, героев рисованных историй, вазы с украшенными гирляндами еловыми лапами, зверовидов, царевен и горных чудовищ. Он искал желтое платье, как щука среди множества рыбок ищет свою золотую блесну. А когда найдет – горячая боль пробьет ему небо и он увидит небо. Янтарь на серебрянной цепочке, конечно же, при нем, но вдруг Левшу поразила мысль, которая не приходила ему в голову раньше: а не будет ли слишком нарочитым отдавать Маргарите подвес сейчас, когда он вот-вот встретит ее в этой пестром ворохе, блесток, масок, ленточек и нарядных детей? Получится, как будто он ждал и готовился к их встрече. О нет, это будет ужасно. Но если вдруг она помнит про обещание сделать из камня подвес и спросит его? А он что? Не сделал? Времени не было? Это еще хуже. Сделал, но забыл — это, получается, он совсем недоразвитый какой-то. Катастрофа. Левша вдруг почувствовал, как от беспомощности навернулась слеза. Это как когда в четвертьфинале городского чемпионата по шахматам он понял, что зевнул в почти выигранной партии и теперь ничего не исправить, нет ходов. Тогда, давя в горле горячую обиду, он боролся с желанием как бы ненароком смахнуть локтем с доски фигуры, а сейчас готов был сбежать в тихое пустое место, он слишком мало спал в последние дни, он не готов. Размазня. И вдруг, когда Левша, уже повесив голову, стал разворачиваться к выходу, он, вдруг, почувствовал под мышками легкую силу и в следующий миг взлетел над залом. Дух перехватило, показалось, что сейчас он разобьется о сырые фрески на высоком потолке, но выше он не полетел, а, услышав под собой богатырский смех, догадался, что это Ягр. Только он или Полея позволяли себе такие бесцеремонные шалости. Левша обожал их на Явросе, среди своих, но сейчас на балу, среди одноклассников… ему тоже понравилось. Ягр поставил на пол румяного, смущенного Левшу и поправил ему костюмчик. Как же великан изменился, он стал больше любого живого оратая, какого Левша только видел, и при этом красивей любого, да еще и в парадной диковинной форме волшебного рубинового цвета. С Ягром были еще несколько огромных оратаев в такой же форме, Левша узнал среди них Мамонта-Ноя, тот тоже был красивей и больше, чем раньше, но все же не такой, как Ягр. Левша понял, что загадочных мараваров отправили навестить вечеринку подрастающей ставрийской знати. Кощеи, звездочеты, гадательницы, древолюди, неяды, скалосвяты, радужницы, болотницы окружили великанов и с восхищением разглядывали настоящих сказочных героев.

— Ну-ка, давай, — Ягр опустился перед Левшой на колено и подставил ему открытую ладонь. К этому Левша был готов, это его любимое голосовое испытание, он чуть оттянул тугой воротник, распрямился и рыкнул тонким голосом. Ягр отдернул руку, вскрикнув. Ай! Дурака валяет или правда получилось. Он рассмеялся и другой рукой потрепал Левшу по волосам. Так получилось или нет? Левша бы спросил у Ягра в другой раз, но такой возможности в этом мире ему уже не представится.

Ягр и звонкий рык отвлеки Левшу, он забыл про коварный шах с янтарем, и так как все это никакие не шахматы, а жизнь с миллиардом кривых клеток, двумястами миллионами фигур и путанными правилами, то выход найдется из-под любого шаха. Слава Зверь-Неведу!

Маравары ушли, мальчики понемногу перемешались с девочками, самые смелые уже кружили танец лереприста. Левша решил все же выйти из этого карнавального боя и отступил к панорамному витражу. Сквозь звон и гул послышались особенно громкие крики и смех. Левша обернулся и увидел, как в центре Звездного Зала под сверкающей люстрой выстроились в круг оратаи, им на плечи взобрались гвардейцы и рыкари, образовав еще два этажа. Левша сначала не понял, зачем строится эта человеческая пирамида, на которую вдобавок стали подсаживать Красную Королеву. Оказавшись на плечах оратаев, она ловко полезла вверх по фигурам гвардейцев. Тут только Левша заметил запутавшийся в хрустальном ливне люстры воздушный шарик с лентой, к концу которой был привязан конверт. Видимо, взрослые играли в желания, царица упустила свой конверт с желанием, он на улетел и зацепился за люстру. Недолго думая бравые оратаи, рыкари и гвардейцы образовали человеческую пирамиду, и вот, красавица-королева на самом верху и под хлопот и смех публики тянется рукой к конверту.

Но тут перед Левшой в отражении голубого стекла, как молнией, мелькнуло желтым, он обернулся обратно и увидел, как мимо него в нескольких шагах прошла девочка с черными волосами и в желтом, как взрыв солнца, в костюме Полуденницы. Левша почувствовал только, что из его головы, как из игрового автомата, на котором выпали три семерки, высыпалось все содержимое до последней монетки. Между ушей остался только звон и единственная мысль: “Хотя бы не улыбайся”. Левша пошел к Маргарите. Золотая фигурка остановилась в толпе спиной к нему и разговаривала со смешным зеленым драконом. Осталось шагов пять, нет причин волноваться, нужно просто сказать “привет”. Все хорошо, еще пара шагов и…

Но вдруг он услышал позади знакомый, только искаженный ужасом и не человечески громкий крик: ”Мамочки!” — это был голос Полеи. В следующую секунду все звуки застыли как стекло, все цвета смыло, Левша потерял Риту в черно-белой толпе. Он почувствовал, как его губы стягивает в колючую ледяную нить. Пространство повернулось вокруг него. В центре Звездного Зала под люстрой замерла, корчась, человеческая пирамида с Красной Королевой на вершине. В нескольких шагах стояла Полея. Она вытянулась в струну и семенила на носках, будто пыталась заглянуть за невидимую преграду. Ее золотые волосы поднялись будто она висела вверх ногами, а кожа вспыхивала пронзительным белым светом. Потом она брезгливо затрясла кистями рук, и все живое вокруг повторило мерзкое содрогание. Полея завизжала и весь дворец будто отдали злому сумасшедшему великану, чтобы он потряс как следует. По залу пошел стон, невидимая сила крутила и выжимала человеческую пирамиду, как тряпку из шелка кружев и знатных особ, люди стали кусками отваливаться от нее, но царица еще оставалась дрожащим силуэтом под самой люстрой и тянулась неестественно вывихнутой, рукой к конвертику застрявшему в бронзовых цветах люстры, звенящих, как бур зубного врача.

Те гости, что были ближе всего к Полее, расползались по полу, как кипящее пузырящееся молоко, те, кто подальше, слиплись в кисель с комками и пытались утечь натужными рывками, те, кто был махах в двадцати и дальше, удирали ползком, как бойкие гусеницы. Только дети в за витражным стеклом стояли прямо и с обыкновенным ужасом смотрели, как действует неведомая нечистая сила Полеи Прекрасной.

Вдруг она перестала кричать, ослабела, ссутулилась, руки повисли вдоль тела, волосы упали на плечи, она пошатнулась и чуть не упала. В наступившей тишине со звуком ударов затылком о мраморный пол развалилась человеческая пирамида.

Несколько минут ничто в Звездном зале не двигалось и не издавало ни единого звука. Только из-за окон доносился шум продолжающегося на площади праздника. Потом те, кто забились в дальние углы зала, стали приходить в себя, с трудом поднимались, хватаясь за воздух и спотыкаясь о беспамятных, шли к окнам или выходам. Вскоре весь зал наполнило жалобным стоном и движением.

Ягр поднялся подбежал к Полее и подхватил ее под руки. К ним, еле переставляя ноги подошел, Лютовик. Он что-то искал по карманам, но не находил.

— Царицу убили! — крикнул Мамонт-Ной. Он стоял на коленях над телом в красном платье.

На оркестровом балконе показался Царь-Колесо. Схватив себя за букли парика, он закричал и горько разрыдался, глядя на то, что стало с его королевой и праздником.

— Схватите эту! — закричал женский голос. Потом еще и еще кто-то заголосил: “Схватите их”. Мамонт-Ной, еще один маравар, несколько гвардейцев и рыкарей, что уже пришли в себя, пошли на Полею, Ягра и Лютовика. Ягр молча шагнул навстречу наступавшим. В два удара он, как деревья, повалил маравар, а на остальных не рассчитал сил, и они разлетелись в разные стороны, как куклы. Один гвардеец от удара Ягра отлетел в колонну и расшибся не иначе как насмерть. Затем Ягр вернулся к Полее, взял ее на руки и побежал вслед за Лютовиком.

Глава 11.4

Вечером и ночью 31 декабря выворотни Соло совершили атаки по всей стране. Позже в ходе расследования выяснилось, что все руководство и большая часть сотрудников почтовой службы Пегас были агентами Соло. Еще за несколько лет до вторжения, с помощью засланных агентов и завербованных ранее северян, Соло купили стипикийскую посыльную службу и скоро превратили ее в крупнейшую во всей Варвароссе почтово-транспортную компанию. Не менее семи тысяч агентов врага работали в Пегасе, часть из них была заслана с южной земли под видом перебежчиков с Подгорного Простора, а некоторые завербованы на месте, через Стипикийскую церковь малых дел.

Вездесущие фургоны, грузовики и катера с белым конем на голубом фоне собирали самые подробные разведывательные данные по всей Варвароссе. Внутренняя разведка панцарства уже имела подозрения к Пегасу и вела наблюдения за несколькими отделениями и управляющими, но такого размаха заговора никто не предвидел.

Видимо, заметив внимание со стороны тайных служб и ожидая скорое вскрытие Пегаса, Соло решили напоследок устроить дерзкую и масштабную диверсию.

Подменив груз на одном из дальних морских рейсов, они завезли в парт Тиры две сотни гробов с выворотнями. Там на портовом складе Пегаса они перегрузили их в голубые фургоны и разослали по городам Варвароссы. Дьявольские подарки предназначались даже столице.

Саркофаги в виде холодильников с мороженым с заключенными внутри выворотнями были оборудованы замками с часовым механизмом. Они должны были сработать ровно в 12:00, и под удары ратушных курантов, во время салютов, криков, всеобщей радости выпустить посреди ликующих толп своих чудовищ.

К моменту обнаружения почтового фургона на площади Семнадцатой Страницы службы уже знали, что Соло проводят массовую диверсию выворотнями. Их замысел вскрылся раньше полуночи. Несколько саркофагов не выдержали напора нетерпеливых чудовищ. В Гоголе и Чевенгуре выворотни вырвались наружу вдали от назначенных мест. В Ставроссе, выворотень сорвал замок, но не смог разорвать внутренней клетки и застрял в холодильнике. Его вырвавшееся из саркофага поле убило водителя, и около половины седьмого фургон врезался в столб на площади 17-ой страницы.

К восьми часам вечера все службы уже были извещены о вражеской почтовой атаке. Фургоны задерживали, цепляли на тросы и оттаскивали подальше от людных мест. Где-то их топили в реках, болотах или море. В Рогове отвезли на стройку нового цеха ядовитой фабрики и залили бетоном. В Буратово фургон сожгли в коксовой печи бронного завода.

В Гоголь и Чевенгур прямо с бала отправили молодых маравар, и к утру они изловили и уничтожили выворотней. Только в этих двух местах чудовища немного набедокурили. Остальные 178 фургонов были обезврежены.

Вскрытие шпионской почты и единовременное уничтожение почти двух сотен выворотней могло сделать новогоднюю ночь по-настоящему победной, если бы не два но.

Первое. В двенадцатом часу Соло предприняли беспримерный по размаху и задействованным силам навал на Зэмблу. Сотни плоскодонных катеров с десантом, взявшихся словно из ниоткуда, преодолели огонь береговых батарей и, невзирая на большие потери, высадились под Герникой, Явросом и Бэздэзом. Казалось, что стоявшая там 16 Поветская дивизия избыточна для обороны такого незначительного участка, но она была смята и уничтожена бесконечными волнами десанта.

Так одним ударом Соло захватили Бэздэз со всеми его сотрудниками и мастерской духовых устройств, клинику с ее лабораторией и самое главное — Машину Цветка.

Второе — это трагедия на балу. Ни тогда, ни годы спустя никто так и не узнал, как вышло, что трое главных героев ставросского празднества оказались главными злодеями всего Соловара, и как получилось, что Прекрасная Полея своим колдовством убила сорок человек на месте, а около трехсот попали в больницы в тяжелом беспамятстве, многие из них уже никогда не пришли в себя. Среди погибших и беспамятных оказались старцины высшего боеводства, приглашенные герои, столичные гости, придворные, линейные, узловые Ставрии и Красная Королева.

Казимиров и Лисовская проходили долгую проверку и допросы в соответствующих органах на предмет того, как получилось, что герои панцарства вдруг совершили покушение на царское семейство и верхушку военного и дипломатического руководства. Но у Яны и Казимирова не было ответов. Они говорили, что это похоже на ужасающее недоразумение, совпадение и роковое стечение обстоятельств. Либо заговор настолько тонкий, что… короче говоря, особого доверия двое не вызывали и их бы непременно казнили бы, но они знали секрет производства Расширителя и тайну обращения оратаев в маравар, а без этих знаний Варваросса беззащитна перед выворотнями Соло.

Про Полину, Лютовика и Ягра известно было только то, что, пользуясь неразбирихой и паникой, они сели в свой блюмишель, выехали из Ставроссы по Восходному мосту и поехали по Круговой дороге в сторону Зэмблы. За ними отправили погоню, но в районе городка Пнин преследователи наткнулись на десант Соло и упустили троицу. Больше о детях мастера Яворова никто никогда не слышал.

После бала Левша провел в больнице неделю. Он чувствовал себя нормально, дети, в отличие от взрослых, практически не пострадали. Они, конечно, были напуганы, у многих на глазах погибли близкие, многие испытали сильнейшее потрясение. Левша же получил какое-то отупляющее воздействие. Его как будто всего обкололи обезбаливающей заморозкой, и действие ее не проходило ни через день, ни через неделю, ни через месяц. В больницу попала и мама Левши. Отец не пострадал, но из-за матери его согнуло почти пополам и он стал серым. Левшу выписали, а мать оставили на неопределенное время, она все еще не приходила в себя.

Впечатлительное сердце Левши будто попало в толстую ватную рукавицу, а на глаза опустилась непроходящая дремота. Левша каждый день навещал маму в больнице, просто сидел в десяти шагах от кровати, подходить ближе было нельзя. Кровать закрывала ширма, так что и увидеть маму он не мог. Левша прислушивался, когда больничная суета стихала, но и тогда из-за ширмы не доносилось ни звука.

В больнице он встречал одноклассников Будова и Ларского. У Будова пострадал старший брат — старцин ставки, а у Ларского — отец, узловой внутренних дел. В школе они мало общались, а тут стали почти друзьями. Они подолгу бродили по коридору отделения лечебных снов, там практически никогда никого не было, или сидели на подоконниках, и изредка обменивались городскими слухами и новостями. Ларский тоже был оцепеневшим и хорошо подходил в немногословную компанию. Все трое были едины в недобром предчувствии, что будет что-то еще. В небе, в воздухе, в стенах домов, в холодных прутьях деревьев, в сером снеге, ободранном метлами дворников, в усталой сутулости вновь навалившейся на спины взрослых людей читалось недоброе предзнаменование.

Тем временем по слухам, на восточный фронт прибывали свежие силы Соло с рослыми смуглыми бойцами, новые тяжелые бронемашины и дальнобойные орудия. В море появились два огромных линкора, они пока держались в глубине построения саркофагов. Судя по силуэту с длинными орудиями, они должны были защитить флот Соло от новых драконобойных броненосцев Варвароссы. Всё это лишало надежды на скорую победу и означало, что проклятая невыносимая война затягивается, и конца ей не видно.

В феврале на полях сражений, как ответ на гуляй-города и ковчеги панцарства, появились новые сухопутные броненосцы Соло. Еще больше стало выворотней, которых продолжали засылать повсюду самыми изощренными способами. Появились летающие Соло с огромными крыльями и крестообразными футлярами за спиной. Их иногда удавалось сбивать и доставлять на исследование. В футлярах обнаруживали иногда почти полностью истлевших, иногда еще живых юношей или девушек хрупкого телосложения.

Той безнадежной зимой вся линия фронта напряженно горела непрекращающимися боями, но самой ожесточенной была битва за крепость Грабогорск. Здесь сошлись главные силы сторон, и проигравший терял важную высоту, узел дорог и вынужден был бы отступить: в случае Варвароссы — к Ставроссе, в случае Соло — обратно за к Малому каналу. Но силы сторон были неисчерпаемы, будто работала неутомимая человекодавка, с двух сторон, в нее заходили несчетные полки, а на выходе получалась теплая человекоземляная смесь, богатая железом и пропитанная машинным маслом, горючим и человеческим соком. От некогда могучей крепости Грабогорск остались только подземные ходы, забитые трупами, как тромбами. Наверху же не было ничего, только не прекращающийся ни днем, ни ночью орудийный огонь, уродливые фигуры взрывов и кишение пехоты в развороченных траншеях.

Такое положение дел скоро погрузило людей в то мрачное состояние безразличия и отчаяния, когда на улицах появляются проповедники с громкими инструментами. Они начинают дуть и долбить в них, что есть сил, и вопить, что: “Грядет конец мира, - что - покаяния жаждет растерзанный сын”.

Мимо них по холодным улицам шли по своим бессмысленным делам горожане. Они бросают мелочь, прячут руку от колючего ветра и спешат дальше, кто-то задерживается послушать, а некоторые, махнув на все рукой, отказывается от отца, матери, присяги, долга, службы с пайком, разуваются, бреют полголовы в честь скорого конца и начинают под дудки и колотушки, переминаясь босиком на картонке, петь стихи старой веры о грядущем конце.

У Левши под окном на углу Морской стояли такие босяки-скверноконечники. А в конце улицы, в доходном доме миллионщика Курицина обосновались сектанты обратных взглядов. В богатых окнах с незадернутыми портьерами, в бархатном театральном свете копошились в шелке и дыме ожидающие скорого избавления благоконечники. Эти ожидатели счастливой развязки собрали под свой шепот уставших и проповедуют, что Ветхий Дед не злой и не жестокий на самом деле, и со дня на день заберет их с этой испорченной плохими гостями, пожаром, войной и мором вечеринки. И пока Дед спешит по Воздвижинской улице с верхнего мира, они сбиваются в кучки в самых уютных и безопасных местах и тратят все, что у них есть, без разбору и без счету на самое дорогое, приятное и не творят никакого зла. Пусть нищий отведает морошкового вина с икрой белуги и расскажет, как прошел его день бывшему миллионщику, и погладит промеж грудей голую балерину, уснувшую на руках бывшего учителя краеведения. Всему этому способствует новый удивительный как бы наркотик, но не наркотик, а настоящее волшебное средство — Расширитель-Рэго. Его приносят сестрицы из госпиталя, где лечат пострадавших от выворотней. Он делает больных, некрасивых, жалких, вонючих, растерянных, злых и несчастных людей — свежими, как новенькие книжки, и счастливыми, как дети за день до нового года.

Проходя мимо по Моховой, можно было слышать их смех, крики телесных упражнений, стихи и призывы с угловой башенки под звездой. В это же время в квартале за углом не утихал жестяной грохот и сиплые проклятия страстям, слабостям, и призывания на себя огня с небес. Видимо, чтобы согреться.

Вечерами шайка скверноконечников, подкрепившись и выпив на подаянные деньги, вооружалась палками и цепочками с ворот и, шмыгая простуженными носами, ходила проповедовать свою надежду к исповедникам скорой радости, последнего бокала и смерти в шелковом белье — благоконечникам.

“Полундра, братья и сестры, к оружию, горемычные идут”, - и музыка делалась громче, в ладони врастади серебряные столовые приборы и ножки торшеров с бархатными абажурами. Звон стекла и жадный крик.

Покайтесь и дайте нам Рэго.Хир вам а не Рэго, пока не выпьете с нами игристого с талым льдом.И начиналась битва.

Городовые службы были обескровлены. Все, кто годился в строй, дрались на фронте, а оглушенным, одноногим или обгоревшим сотрудникам городовой стражи скорее понравится идея примкнуть к каким-нибудь проповедникам, чем ловить их и тащить в казематы.

Так сходят с ума люди, которых без объяснения посадили в кромешную темноту, тишину и неизвестность. Без ответа на вопрошания, без счета времени, без причины и цели. Так сходят с ума народы, ввергнутые в кровавую битву с врагом, о котором известно лишь то, что он нечеловечески жесток и желает одного — вашей смерти самым мучительным образом. Но сколько у него сил? Возможно ли его победить или он до конца времен будет слать в Понурту саркофаг за саркофагом? Или вдруг завтра придёт еще десять саркофагов и высадят десант в Стипике? Или завтра не придет ни одного и все закончится? Но все так неопределенно и неизвестно в этом треклятом завтра, что любые предположения стоят не три копейки, как было раньше, а просто ничего.

Сколько мы будем воевать? День? Год? Тысячу лет война? А вот эти босые люди на картонках счастливы и поют, что Дед грядет к ним с копьем, бальзамином и муравьиным медом, что нечестивцы истлеют, жар спадет, а они очнутся царевичами в доме любящего дедушки.

Отец Левши теперь почти не бывал во дворце и говорил, что вся придворная служба остановилась. Всем теперь управляют военные. Они хотя бы делают вид, что знают, что делать. А что там делать-то? Снабжение, доставка, суды полевой чести, награждения, списания по вечности и похоронки. Отец забрал маму из больницы, превратил их затейливую жизнелюбскую спальню в палату и теперь почти все время проводил у ее постели. Частенько он брал бутылку горючего из дипломатического погреба и уходил к постели больной. Тогда он разговаривал громче и больше, и Левша мог слышать о том, какая, неожиданно для него, сильная любовь была у его отца к матери. Было слышно, как он ревет и плачет или часами ей читает. Потом принес туда киновизор и крутил на нем старые фильмы. Левша даже ревновал немного: случись с ним такая беда, страдал бы отец так же? И вообще, зачем человеку настолько близкие люди, если за них так боишься, а случись что, так невыносимо страдаешь? Но и у него в толстой жаркой рукавице, оберегающей сердце от злого мира, спряталось сшибленное градом с поломанной ветки, с помятыми крыльями, со сбитой пыльцой чувство.

Любила ли мать его или отца хотя бы на четверть от того, как Левша любил отца, или хоть на сотую часть от того, как отец любил ее? Невозможно было понять гримас на ее красивом лице и чувств в ее черных глазах. Неразрешимо печальная судьба ее брата сидела в ней занозой и не пускала ей счастья на сердце. И вот теперь она сама лежит без памяти так же, как ее брат. Будто бы господь наконец-то дал ей то, чего она так боялась и хотела. Не хочешь жить, не хочешь достать из раны предмет боли, ну так получи свою такую же, пострадай и успокойся, бога ради. Бедные-бедные люди, дрожащие ощеренные щеночки с колючими зубами на холодном пороге, как боженьке спасти вас всех?

Мольбами пророков и проповедников наступило утро тридцатого марта. Никто, конечно, не знал, что в этот день 13 марта случится нечто особенное. Оттого по всему фронту, в предрассветном мраке с привычным визгом “Дорогих передач” за песенной стеной готовились к новым атакам и отражениям атак. В лесах и глубоких тенях под холмами еще было много позднего хрустального снега, в то время как на освещенных убывающей луной полянах, несмотря на ночные холода, восходили голубые острова с синими и лиловыми огоньками земблянской незабудки и василька.

На сверенных командирских часах в штабах и окопах исполнилось 6:20, а на отстающих часах в маминой спальне только 6:15.

Глава 11.5

13 марта 912 года

Левша дремал у постели матери, с его колен медленно сползал поэтический томик Емельяна Прилучника. Отец дал ему этот сборник переливчатой лирики, и сказал что мама очень любила.. любит такое, а сыновье чтение вслух может действовать лечебно. Хорошо. Левша был послушен отцу. Хотя честно говоря вряд ли ей нравились стихи про спозаранки, искринки и в сладком золоте чаинки.

Вдруг мама резко захрипела и заворочалась. Левша вцепился в почти выпавшую из рук книгу. Нужно что то делать? Кого то звать? Сиделка вчера отпросилась по болезни, а две другие уже слегли с простудой. Отец тоже сипел и кашлял, и Левша проснулся сегодня, точнее вчера с гадкой болью в горле и горячей тяжестью во лбу. Мама затихла. Слава богу.

Левша понял, что больше не уснет, тихонько встал и пошел в столовую стянуть что-нибудь сладкое из буфета. В темном утреннем коридоре он встретил исхудалую тень. Отец попросил Левшу посидеть еще с мамой, а он пока подогреет завтрак. Следящий врач придет только к девяти утра, тетя Лера и того позже, но они уже большие мальчики и отлично справятся сами.

Левша вернулся в родительскую спальню и замер на пороге. Мама вела себя необычно. Всегда она лежала неподвижным изваянием в своем тугом и крепком коконе и лишь изредка предпринимала неистовые попытки вырваться. В этот раз она, плавно двигаясь мелкими сокращениями и глядя на Левшу, как на незнакомца, достала из кокона одну руку. Как ей это удалось? Потом она принялась методично и сосредоточенно открывать ремень грудного держателя. Причем рука ее действовала как механизм по открыванию замков.

Левша попятился, развернулся и побежал в столовую к отцу.

Отец не занимался завтраком, он сидел в своем кресле без движения в неудобной позе и как будто боролся с болью или с какой-то плохой мыслью. Левша тоже уже почувствовал проникающую в утренний сумрак дома и разливающуюся по стенам и полу знакомую нечистую силу. Тоже сдавливающее чувство, что и на злосчастном Новогоднем балу. Только медленней, но при этом намного сильней. Тогда было как бы обжигающее быстрое пламя, вспыхнувшее, но отступившее, сейчас же — невидимая ядовитая лава заполняла окружающее пространство, скрипела стеклом и паркетом как зубами и поднималась, как тесто на спорынье чтобы навсегда оставить сонный мир в своем липком теле.

— Как мать? — спросил отец очень бледным голосом. Он никогда не называл ее матерью, только по имени или “мама”.

— Она пытается встать… — сказал Левша, удивившись незнакомости и протяжности собственного голоса. Его прервал резкий звук из спальни, как будто треснули толстые доски и упал шкаф. В следующую секунду отец схватил сына за запястье и поволок из зала в коридор.

— Стойте, мальчики, — услышал Левша звонкий голос матери и увидел ее в дверях спальни в разорванном, как на проснувшейся бабочке, коконе. Вместо того, чтобы остановиться, подойти к маме, отец рванул Левшу в противоположную сторону к лестнице, не устоял на ногах, и они покатились вниз по ступеням, причем удивительным образом отец не выпустил его руку и каким-то чудом они не переломали костей. Отец с ходу поднялся, потащил за собой Левшу, выдавил плечом обе парадные двери. Оказались на утреннем дворе, освещенном внутренними сумерками. В темноте парадной арки сверкали белые от свежего снега пятки гвардейцев.

— Помогите! — крикнул отец, бросился следом, Левша пустым пакетом полетел за ним, мельком в стороне увидел дворника опершегося на метлу. Через несколько мгновений выбежали на Моховую, по ней уже бежали сотни людей. Их затянуло неровным течением человеческой массы.

Гражданские, военные, взрослые, дети, почти все полуодетые, сосредоточенно и молча бежали по скользкой холодной улице, тапочки, домашние туфли, носки, халаты, пижамы, ночнушки, голые спины и ноги. Встречались и люди одетые по погоде, в основном это были постовые или дворники. Честное слово, Левша не чувствовал такой необходимости в таком паническом бегстве, было гадко, да, очень гадко и страшно, но ведь можно было хотя бы обуться и надеть шапку. Выбежали на Рукавишную набережную и все уплотняющимся потоком дружно двинули к Зэмблянскому мосту. Можно было взять маму на руки и бежать с ней. Но руки отца были заняты, одна тянула его, как толстая цепь маленький якорь, другая энергично рассекала воздух. Спина отца в малиновом бархатном жилете и бедра в бархатных пижамных штанах зеленого цвета двигались тяжело но четко. И все вокруг бежали также собранно, как будто не от чего-то, а за чем-то, за какой-то нечеловечески важной целью, которой Левше не было видно, может, от того, что большие взрослые люди загораживали ее своими спинами, все более и более уплотняющимися.

Вбежали на мост, на том конце стоял шлагбаум и брошенные стрелками сторожевые посты. Толпа замедлилась, образовалась давка, пошли шагом. Сзади напирали, тяжелая теснота сдавила со всех сторон, утренний свет стал пропадать над головой, его закрывали плечи и локти. Левшу прижало к отцу, стало вдавливать ему в бок. Вот он уже не мог не то что закричать, даже пискнуть. Что-то тяжелое и твердое прижало его стопу к брусчатке, через резкую боль, какой ребенку еще не приходилось испытывать, он выдернул ногу. Между людьми не осталось пространства, одно тело отделялось от другого только болью, но и она как будто бы становилась общей. Человеческая гусеница, хрустя костями, тесно ползла по мосту короткими шажочками. Сзади на Левшу навалились так, что хрустнули его рыбьи ребра, в следующий миг что-то острое, как локоть, сильно ударило его по темени, и Левша с чувством глубокого разочарования в жизни стал стекать вниз, где копыта тысяченогого чудовища работали, как биты дробилки.

Левша очнулся на обочине дороги. Первым делом он увидел, что его левая нога разодрана до крови, неряшливо вымыта грязным снегом, и сразу же разревелся. От этого стало только больнее, ребра были все-таки сломаны. Левша сменил плач на поскуливание. Осмотрелся сквозь слезы, толстые, как линзы бабушкиных очков.

— Папа! — крикнул он громко и капризно, как будто отец во всем этом виноват.

— Да, сынок. Я тут, — услышал Левша издалека.

Левша вытер слезы. Он сидел под дорожным столбом, на раскисшей картонке, перед ним черная талая лужа с окурком, спичкой и отражением синего неба с белыми облаками. Мимо проходила проселочная дорога, окруженная прозрачным березовым лесом.

Отец ловил редкие проходящие машины, никто не останавливался. Он вернулся к Левше и сел рядом. Исхудавший и высокий он совсем был не похож на себя.

Мимо промчался войсковой внедорожник, отец даже не попробовал его остановить.

— Не бойся сын, главное, не бойся.

Вдруг послышался звук тормозов такой пронзительный, будто две полосы пластыря сорвали с кожи. Машина покатила назад, а отец подскочил и побежал к ней навстречу. В нем никогда не было этой великосветской важности, приятной его высокому положению. Порой он буквально лебезил перед низшим людским сословием и на служебных встречах с народом норовил поклониться ниже самой горбатой старушки. Иной обыкновенный горожанин сидел бы ровно, видя, что машина сама едет к нему, и имел бы важный вид, а отец подскочил и побежал навстречу. Вдали поселок с железными крышами, черный весенний лес, яркое солнце, ясное небо, чернющая дорога с темно-синими небесными лужами, и отец, шлындая по асфальту домашними туфлями бежит к машине в своем малиновом жилете и рубахе с широкими, как паруса, белыми рукавами.

Навстречу ему лязгнула броневая дверь, появился водитель, почему-то в гражданском. У Левши совсем не было сил, от горячей боли в ноге и усталости он забылся и вскоре только почувствовал, как мягкие руки легко поднимают его и несут. Левша приоткрыл глаза и увидел пухлое лицо с натужным треугольным румянцем. Очень похож на Полоза младшего брата магната Линоса Сциллы. В несколько шагов Левшу убаюкало, и он крепко уснул еще прежде, чем его уложили в машину.\

Левша проснулся в просторной, богатой, даже роскошной комнате. На нем была свежая пижама, немного большая. В незнакомом доме было тихо, только откуда-то из-за двери едва слышались голоса негромкого разговора. Потом Левше показалось, будто кто-то удивленно вскрикнул, голос был похож на отцовский. Потом как будто что-то упало. Потом другой голос продолжил спокойный разговор, послышался знакомый молодой смех, что-то то и дело стукало. Бум-бум. Потом все стихло. Спустя какое-то неопределенное время за дверью послышались будничные шаги. Левша потянулся, зевнул слез с кровати и прошел к окну. Снаружи стоял солнечный день, вокруг ухоженный парк со статуями, над деревьями виднелась радиовышка с золотым петушком на спице, а от дома тянулась по зеленому чистому от снега газону тень башни со знакомым силуэтом, Левша тут же понял, где находится, к тому же на воротах он увидел золотой вензель СЦЛ. Точно, каким-то образом он попал в дом Сцилл. Отец хорошо ладил с Линосом и вел с ним дела по строительству, и продал им этот дворец. До войны они с отцом бывали в этом доме с причудливой башней, и Сцилла сам не раз ужинал у них в ставросском доме. Линос всегда бывал со своим младшим братом Полозом, мальчиком года на три старше Левши. Про него говорили, что он чем-то болен. Потом он слышал, что во время высадки Соло в Понурте, Полоз был в санатории неподалеку и попал в плен Соло, но каким-то образом спасся и с тех пор почти все время проводил в больницах. Как-то отец отозвался о Линасе как об очень сердечном человеке, который сильно болеет по своему братцу и очень заботится о нем и о других сиротах Соловара. Хотя слухи о нем и его брате ходили не очень хорошие. Но Левша по примеру отца предпочитал верить, что все люди хорошие или не такие уж плохие.

В дверь вежливо постучали. “Да-да”, — ответил Левша. В комнату заглянул юноша с треугольным розовым румянцем и пушистыми темными ресницами вокруг темных блестящих глаз. Это был Полоз, он приветливо улыбнулся Левше, зашел и поклонился гостю. Он как будто был немного запыхавшимся, как после игры, в руке он держал битку для игры в крепости, а на шее его весел открытый фотоаппарат.

— С добрым утром. Хорошо спалось?

Левша пригладил ладонью волосы и улыбнулся.

— Да, хорошо. А папа здесь?

— Да, конечно, он внизу. Сейчас пойдем завтракать. Там ванная. Ну и денек был вчера. Полотенца внутри, а вот на столике свежая одежда, может быть чуть великовата.

— Ничего, ничего, отлично, спасибо. Я быстро, есть охота.

— Еще бы, после такого сна! Я подожду здесь. Новости так сыпятся, столько всего происходит, с ума можно сойти, — говорил Полоз устроившись в кресле. Левша зашел в ванную. Что случилось с городом? Что с мамой? Что со Ставроссой? Какое сейчас число? Он ничего не знал. Пока Левша умывался и чистил зубы щеткой из бумажной упаковки Полоз из открытой двери рассказывал последние отрывочные новости. Тогда, на второй день после Исхода, никто, даже самые осведомленные службы еще не знали всего масштаба случившегося и предположить не могли, какие последствия уже наступили. Никто еще не мог видеть общего положения дел, а из разных точек прифронтовой зоны поступали самые противоречивые новости. Более-менее складывалась только картина начала Исхода.

Здесь все показания сходились. Ровно в 6:20 утра тринадцатого марта вдруг стали замолкать орудия, остановилась техника, бойцы в окопах, лагерях и на маршах замерли и прислушались. Всё стихло, остановились все часы, заглохли моторы, погасло всё электричество, и все электрические приборы отключились разом. Вот-вот должны были наступить рассветные сумерки, но тьма не отступала и будто становилась гуще и непроглядней. Бойцы с обеих сторон, жители прифронтовых и тыловых территорий ощутили сильное беспокойство и желание убраться куда-нибудь подальше. Те, у кого были возможность и повод, поспешили ими воспользоваться. Скоро беспокойство сменилось невыразимым чувством пустоты. Оно росло и привело ко всеобщему беспорядочному бегству прочь из этой непроходящей ночи. Солдаты бросали оружие и технику, санитары оставляли раненых, в тылу матери забывали своих детей. Люди бежали толпами и по одному, гражданские и военные, командиры и рядовые, Северяне и Соло, не оборачиваясь, как дикие звери от лесного пожара, как павшие листья, гонимые ветром, бежали, гонимые ужасом, и только ужас указывал им путь. Люди бежали и после того, как ночь, наконец, осталась позади. Бежали до полного изнеможения и останавливались, лишь падая без сил. Те, кто, отдышавшись, решились посмотреть назад, увидели новое явление природы — ночь, как будто заключённую в тело глубоководной гадины. Так на Ставрией появилось Проклятое Поле.

Ещё целый день потом выходили и выползали на солнечный свет из мартовской ночи отставшие, и чем позже они выбирались наружу, тем сложнее было узнать их. Их лица и фигуры исказились и ещё продолжали изменяться. Они были будто кривыми отражениями самих себя. Вскоре они умирали, и их искажённые скелеты ещё долго можно было встретить по всему Приполью. К ним не решались подойти, даже чтобы похоронить. Их не трогали ни звери, ни птицы, вокруг них не росла трава, на них даже не ложился снег внешнего мира.

В первые дни после Исхода случился хаос и неразбериха, погибло и пропало без вести огромное число людей, в том числе самых высокопоставленных, разорвались многие настроенные войной струны управления. Пропал даже флагманский гуляй-город Ио вместе с тысячной командой и всей ставкой фронта. Сначала все думали, что это новое колдовское оружие врага. Разрозненные, зачастую обезглавленные войска пытались собраться, закрепиться на новых рубежах и ждали ударов врага, но из Проклятого Поля выходили только гражданские, остатки своих войск и целые толпы Соло, такие же разрозненные и лишенные управления. Их окружали и уничтожали.

Через неделю, когда хоть какое-то управление восстановили, стала вырисовываться картина и масштаб случившегося. В непроницаемые пределы загадочного явления попали Полонна, часть Поветты, практически все царство Ставрия вместе со столицей.

В прибрежной области, покрытой Проклятым Полем, остались все саркофаги и новый гигантский линкор Соло. Корабли снабжения и поддержки, оказавшиеся снаружи, несколько дней стояли, наблюдали и ждали, видимо, сами не зная чего. К ним направилась эскадра Варвароссы. Не имея сил оказать существенного сопротивления, они, неся тяжелые потери от преследователей, устремились к Драконьим Водам. Немногие корабли смогли спастись в грозовой зоне. Сотни тяжелых транспортов и десятки крейсеров ушли на дно. Так сгинула армада Соло.

На суше случилось так, что, практически вся громадная армия Соло и лишь несколько корпусов Севера оказались под Проклятым Полем. Только одна крупная группировка противника осталась снаружи. Семидесятитысячный корпус, стоявший на западном фланге Баграборской битвы, оказался прижатым спиной к Полю. Враг попал в окружение, лишенный снабжения, руководства, каких-либо приказов и целей. Тем не менее, Соло по своему обыкновению не теряли дисциплины, стойкости и обороняли свой участок, будто ничего не случилось. Только провизии и боеприпасов у них теперь имелось в ограниченном количестве, лишь то, что хранилось в арсеналах небольшого, но превращенного в крепость городка Лигов. Руководство решило не терять попусту людей в кровопролитных навалах. К окруженным стянули огромные освободившиеся огневые силы, они принялись методично ровнять Лигов, его бастионы и окрестности с землей.

Укрепления там были такие могучие, что уничтожение окруженных могло занять много месяцев, а может быть, и год, но кончилось все намного быстрее. Уже через три недели противник перестал отвечать огнем. Выдвинувшиеся к его позициям разведовательные группы обнаружили в окопах жестокую, но справедливую картину. Обнаруженные Соло, рядовые, старцины, ловчие, не оказывали никакого сопротивления, а занимались тем, что сами уничтожали себя, жадно жевали собственные пальцы, с каким-то дьявольским аппетитом отрывали от своих лиц и тела куски плоти, на недолгое время впадали в сытое умиротворенное благодушие, потом, будто снова почувствовав невыносимый голод, принимались разбирать себя, как вяленую рыбу к пиву, и вскоре таким образом доводили себя до смерти от кровопотери. Ни о каком болевом шоке говорить не приходилось, судя по всему, даже обдирая себя до костей, внешне они будто бы испытывали то гадковатое удовольствие, какое испытывает обгоревший на солнце курортник, снимающий с себя целофаны мертвой кожи. Видимо таким образом они замещали чужую боль, которую теперь не могли получать через “дорогие передачи” и праздничные истязания пленников, которых неоткуда было взять. Замещали боль, которую все равно не могли испытывать и без которой Соло выковыривали сами себя из мира, как занозу или шипицу.

Таким образом, враг был уничтожен, война окончена, а на ее месте остался шрам, вечные предрассветные сумерки 13 марта в причудливых границах ничем необъяснимой формы.

В окно ванной слепило весенним светом. Этот день, казалось, был первым солнечным в этом году. Большая детская надежда не пускала скверные воспоминания на порог, они мешали друг другу, толпились у входа, но не могли войти туда, где солнце, шум горячей воды из крана и душистый запах мыла. Выйдя, Левша надел предложенный прогулочный синий костюм, и вправду великоватый. Посмеялись над его видом и пошли завтракать. Полоз открыл дверь и пропустил Левшу вперед.

— Прошу, ваше величество!

Почему он сказал "ваше величество"? К царевичу положено обращаться ваше "ваше высочество". В сердце Левши неприятно кольнуло.