Сперанский. Начало пути

От автора

Эпоха конца XVIII – начала XIX века не менее важна для истории России, чем иные периоды. Если углубиться в события этого времени, роль и величину людей, их характеров, поступков, то эпоха становится на один уровень с самыми судьбоносными годами не только российской, но и мировой истории.

Можно немало говорить о внешней политике и её влиянии на развитие истории. Но все разговоры будут сводиться к тому, что в это время происходили тектонические сдвиги, повлиявшие на ход человеческого развития. Причём, это развитие было во многих сферах, а не только в военной. Торт «Наполеон» или тушенка, научные исследования и углубление промышленного переворота, усиление колониальной экспансии – это далеко не всё, что случилось в исследуемое и описанное время.

Такие имена, как Наполеон, Александр, Талейран, Суворов, Кутузов, вошли в историю и знакомы любому мало-мальски образованному человеку. А были ещё и Луи Пастер, Авогадро, и много людей, заложивших основы для будущего развития.

В начале XIX века в Англии, Бельгии, других странах лавинообразно растут тенденции к развитию промышленности, научным открытиям, к подготовке фундаментальной науки, к практическому внедрению новых технологий, окончательной победе промышленной революции. И это ведёт к появлению, с оглядкой на опыт Великой Французской революции, новых политических систем.

На фоне глобальных личностей, чьими именами называют торты и коньяки, в тени трудятся не менее значимые люди, без которых условные «наполеоны» никогда бы не появились на свет. Это исполнители или те люди, которых можно было бы называть «серыми кардиналами». Их словами могут говорить Великие, заучивая подготовленные речи, их мнения могут выдавать за собственные.

Я считаю, что таким человеком был Михаил Михайлович Сперанский – Великий Бюрократ и гениальный чиновник. Сперанскому повезло войти в историю, как одному из сподвижников Александра I, создателю конституционных проектов России и не только.

Его судьба была сложной и одинокой. Он летал в облаках, но был «заклёван воронами», упал на землю, а после решил уже не взлетать. Но что важно – он взлетал сам, только при малой толике помощи иных людей. Сын рядового священника стал вровень, часто и выше, чем самые властные люди его времени.

Это он был один из самых образованных людей мира, с глубокими, основательными знаниями. Это он обладал феноменальной работоспособностью, был исключительно пунктуальным и исполнительным. А ещё… в это сложно поверить, но вроде бы как, не брал взяток, а жил на своё жалование.

Я захотел посмотреть на эту эпоху глазами именно Сперанского. Увидеть Россию через призму восприятия сына священника, ставшего одним из самых видных чиновников в истории России. Прекрасно понимая, насколько эпоха сложна, изобилует именами, событиями, тенденциями, я всё равно решился.

Но Сперанский в книге не может быть тем, кем был в реальной истории. Разве может попаданец спокойно взирать на то, что происходит вокруг? Как к власти приходит Павел Петрович, как его убивают, как корпус Римского-Корсакова терпит поражение, а Суворов оказывается в окружении французов? Или позор Аустерлица и вторжение Наполеона в Россию. И нет, попаданец не захочет, чтобы Москва сгорела. Правда, а что он может?

А вот это, надеюсь, вы узнаете в книгах моего нового цикла «Сперанский».

Приятного чтения!

Глава 1

Москва

17 июля 2024 года

Сырость, потрескавшаяся тёмно-зелёная краска, частично осыпавшаяся вместе со штукатуркой. Отхожее место не предполагало наличие унитаза и было страшно зловонным, источая едкую вонь, которая щипала глаза. А ещё в небольшой ямке, откуда и смердело, кишело насекомыми.

Как в закрытую тюремную камеру могли проникнуть мухи, кружащиеся над нужником – это та забава и квест, который волновал меня последние часов шесть полного безделья. Были варианты проникновения в закрытое помещение насекомых, уже как минимум три.

Я устал сидеть, устал ходить, всё меньше реагируя на внешние раздражители, и даже мухи кажутся мне подружками. Сложно вот так, из практически роскоши, когда меня грубо ночью положили мордой в пол в современной квартире, вдруг очутиться в одиночной камере, где из мебели только одна шконка, прибитая и к полу, и к стене. А! Ну, конечно! Ещё нужник, который точно – не мебель, но весьма антуражный, в виде дырки в полу.

Двое суток я нахожусь здесь, и со мной никто не разговаривает. Как привезли сюда телом, так только и приоткрывают окошко в двери, чтобы дать крайне сомнительную еду. Впрочем, такой психологический приём мне, как имеющему некоторое отношение к ФСБ, известен. Скоро должны прийти, мягко и ненавязчиво сделать предложение, от которого я, по мнению интересантов, не посмею отказаться.

Я – это Михаил Андреевич Надеждин, секретарь заместителя министра юстиции. Ну, ещё я сотрудник ФСБ, так скажем, «по совместительству». У меня даже есть догадки, почему я здесь, и если мои предположения верны, то я сам себе не завидую. Странно вообще, что меня до сих пор не «колют».

— В одежде на выход! - в окошке показалась неприятная физиономия сотрудника того учреждения, куда меня приволокли.

Когда меня брали в квартире, укололи какую-то гадость, поэтому я даже и не представляю, где я нахожусь, как, впрочем, не имею полного разумения, сколько времени прошло, лишь догадываясь о двух сутках.

Думаю, что я недалеко от столицы и в отключке был не более трёх-четырёх часов. Вообще странно, что я всё ещё здесь, судя по всему, не в бандитском подвале, а в государственном учреждении. Неужели Александр Осипович, мой руководитель по министерству, ничего не предпринимает, чтобы меня вызволить? Коковцев наверняка понимает, что я знаю немало такого, чего знать другим никак нельзя.

— Встань прямо, чтобы я тебя видел! - грубым тоном потребовал надзиратель.

Меня вели по коридорам даже не следственного изолятора, а какой-то тюрьмы. Немного зная систему исполнения наказаний, я мог предположить, где именно нахожусь. Вот только что мне это даст?

— Стой! К стене! – командовал несимпатичный, всем недовольный, надзиратель.

Меня привели, видимо, к следователю. За железным столом, намертво приваренным к полу, сидел пожилой мужчина с уставшими от жизни глазами. Небольшое помещение пребывало в тумане табачного дыма. Я тоже покуриваю, хотя это и мало соотносится со здоровым образом жизни и тренировками, но сразу стало понятно, что сигареты здесь курились недешёвые. Простые следователи, да и не очень простые, такие сигареты не курят.

Невысокого роста мужчина встал и улыбнулся. Понятно, сейчас последует предложение, и будет отыграна роль, что мне делают одолжение. Моя же задача – прояснить ситуацию и потянуть время.

— Ну, что ж вы стоите, Михаил Андреевич, присаживайтесь! - мужчина угодливо указал на стул напротив него. – Курите? Знаю, что курите. Угощайтесь сигареткой! Здесь, наверное, с кормёжкой всё плохо. Хотите, нам бутербродов с чаем принесут? Перекусите. А через пару часов уже и в ресторане поужинаете. И всё будет хорошо.

— Только для этого мне нужно сделать что? Заключить контракт с дьяволом и продать душу? – спросил я, присаживаясь на полумягкий стул, показавшийся мне роскошным креслом.

— Ну, да, - задумчиво проронил мужик напротив. – С кем я играю? С «засланным казачком» из Конторы? Хочешь на чистоту? Давай! Бумаги! Их вернёшь, и ступай на все четыре стороны, с попутным ветром меж ягодиц.

Тон мужика изменился, и я понял, что напротив меня не усталый, дряхлеющий мужик, а акула с острыми зубами не в один ряд.

— Какие бумаги? – я всё же сделал попытку пойти в «несознанку».

Вот только у моего собеседника слишком много сведений обо мне. То, что я законспирированный конторщик в министерстве юстиции, знает крайне ограниченное количество лиц, по пальцам одной руки можно сосчитать. И этот мужик явно указывал на то, что мне не следует юлить и выкручиваться. Уже факт, что меня похитили, говорит о том, что задействованы большие силы, у которых на меня что-то имеется. Но главное, эти люди пошли войной на тех, чьи интересы представляю я, а это государство. Какой бы ты крутой не был, но против системы нечего переть.

— Майор, прекращай! Не заставляй меня разочаровываться! Неужели ты хочешь, чтобы тебя ломали, пичкали химией? Скажи, и просто разойдёмся. Забудешь обо всём, как о страшном сне. Ещё успеешь поесть кутьи на поминках своего министерского начальника, так скоропостижно покинувшего этот мир. А что поделать? Напряжённая работа, а сердечко уже немолодое, - собеседник переигрывал.

Коковцев – представитель одной из башен Кремля. Не будут конкуренты с других башен развязывать войну. Это просто вышло бы за грани правил игры, которые соблюдаются уже не один десяток лет. Я почти уверен, что Александр Осипович жив, но, вероятно, каким-то образом нейтрализован. Может, его отправили в командировку и держат заграницей или ещё что-то в этом роде, чтобы убрать из столицы на время, но он жив.

И те, кто меня взял и держат в тюрьме, сильно рискуют, поэтому в моих интересах тянуть даже минуты, потому как бумаги – это разработка одного из чиновников министерства обороны, за которым тянется длинный шлейф. И документы действительно у меня. Только они находятся не в кабинете, куда, в чём не сомневаюсь, заглянули интересующиеся люди. А вот где эти документы, мне сообщать никак нельзя.

— Пожалуй, я бы не отказался от бутербродов и нормального обеда уже здесь, - сказал я, отслеживая реакцию собеседника. - Вы, может, представитесь?

— Выбирай имя! Без разницы, - сказал мужик и нажал на кнопку рядом под столом.

Моментально материализовались три спортивного вида парня, при этом они были в балаклавах. Странно, что собеседник лицо не прикрывает, а его миньоны боятся, чтобы я их не узнал.

— Ты решил время тянуть? – устало на выдохе сказал Петух.

Да, именно Петухом я и буду его звать. Это имя, учитывая антураж и место нахождения, ему более всего подходит. А также такое прозвище более всего характеризует моё отношение к человеку напротив.

Между тем, Петух достал какие-то бумаги из своего портфеля.

— Это твоё новое имя – Евгений Андреевич Петухов, - на лице плагиатора, считай, укравшего выбранное мной имя, расплылась искренняя улыбка. – Ты осуждён за изнасилование несовершеннолетней и последующее её зверское убийство. Десять лет колонии строгого режима. Отправишься в Челябинскую область. И, сколько хочешь кричи, что ты – не ты, и чтобы дали кому-нибудь позвонить, поверь, контора тебя уже вычеркнула, я не блефую. Ты же не думаешь, что ради тебя кто-то серьёзный будет ссориться? Да, твои бумаги дадут щелбан по носу тем силам, что я представляю, да и только.

А вот здесь я серьёзно струхнул. Пусть всё и выглядит как-то нереально, слишком сложно, но это лишь на первый взгляд. Я сам знаю о нескольких случаях, когда сюжет был ещё более изощрённым, чем тот, который предлагают мне. Ну, а то имя с фамилией, которые мне достаются, - Женечка Петухов. Ну, и статья ещё та…

— Парень, не дури, не трать наше время и побереги своё здоровье! - сказал Петух, а его миньоны продемонстрировали мне электроаппарат.

Это жёстко. Месье знает толк в извращениях. Если присоединить провода с гениталиями, то «колются» все. Я, конечно, могу побарахтаться, и даже настроен на это. Кроме того, химия меня не возьмёт, не должна, учили ей сопротивляться, да и антидоты какие-то постоянно освежают. А вот полностью отключить болевые рецепторы не получится.

Ходили слухи по конторе, что есть такие люди, которым удаётся не чувствовать боль, но подобных монстров сам я не встречал. И что тогда делать? Только идти на обострение. Пусть лучше меня вырубят в драке, чем методично и жёстко пытают. Убивать не будут, так, попинают, а после ещё и в чувства приведут. А это всё время.

— Не дёргайся! – не такой простой мужик сидит напротив, словно читает меня.

Я не стал ничего говорить. Резко поднялся и в два быстрых шага приблизился, на мой взгляд, к самому опасному мужчине, что сейчас находится в комнате. Мой удар фалангами пальцев в кадык спортик пропустил. Минус один! От хука слева я увернулся, подныривая под руку бьющего и отталкивая его к стене. Сразу же бью локтем себе за спину и попадаю по третьему миньону. Вот только удар получается по касательной и не останавливает моего противника.

— Хр, - я слышу и лишь потом чувствую, как вминается мой череп в районе виска…

Темнота…

* * *

Лёгкость… Нет, правильнее было бы сказать, отсутствие тяжести. Как же мы, люди, можем жить с такими грузами? И я не о физических, хотя и они изрядно тяготят, но больше всего тяжесть присутствует в мыслях. Мы постоянно о чём-то думаем. Даже, когда считаем, что настало время отдыха, отключая себя от внешних раздражителей, мозг продолжает думать, а клетки организма несут необычайно много информации. И теперь я в пустоте, и больше ничего меня не тяготит. Казалось, что я бестелесное существо… А теперь и не кажется, пришло понимание, что так и есть. Я не напрягся в мыслях, а словно кто-то вложил в голову разумение. И ничто преобразилось в картинку.

Вот он я, лежу в крови, неестественно подогнув ноги. Вот мужчина, тот мой собеседник, имя которого сразу же из ниоткуда стало мне известно. Его зовут Николай Васильевич Ядренцев. Он следователь по особо важным делам, представляет здесь интересы никого иного, как министра юстиции. Это квинтэссенция подлости. Это же он и есть мой главный начальник. Получается, что Коковцев начал игру против своего босса? И почему меня в конторе не предупредили!? Здесь бы мне разозлиться, впасть в истерику, испытать полные негатива эмоции, но нет, я лишь спокойно констатирую факты, ничего не ощущая. Жаль… нисколько, так как эмоций нет.

А межу тем события там, в том мире, куда мне нет доступа, и на который я взираю из пустоты, стали развиваться более, чем активно. Вот вбегают бойцы в масках, наглухо укладывают всего тремя выстрелами двоих спортиков. Николай Ядренцев успевает выхватить пистолет, но вот выстрелить ему не дают. Ещё две секунды, и в камере два трупа и два избитых мужика. А нет, я же забыл себя, не посчитал. А мой труп самый симпатичный, эффектно возлегаю. Люди о чём-то говорят, я их не слышу. Понимаю, что речь идёт обо мне, так как один из бойцов начинает делать мне непрямой массаж сердца. Пусть я и не чувствую ярких эмоций, но отчего-то пришло понимание, что я не хотел бы, чтобы этот рослый мужик сидел на мне, тем более лез делать мне искусственное дыхание. Гомофобия есть и в пустоте, возможно, это более сильная эмоция, и она пробивается даже через ничто.

Я прекрасно понимаю, что ничего у них не получится. Я мёртв, и этот мир знает только один случай воскрешения, и то бестелесного. Но, что дальше? И, как только я об этом подумал, пришло понимание, что дальше – вон туда. Куда именно, не понимаю, но туда. Такая она эта нелогичная пустота.

Пришло осознание, что у меня мало времени на выбор, а ещё, что этот выбор, оказывается, у меня есть. Никто со мной не говорит, мысли сами собой всплывают. И вот на очередном «всплытии» я понимаю, насколько происходящее редкость, эксклюзивность. Мне предлагают вторую жизнь. Сложную, но жизнь. Хотя, живой человек сам творец своего счастья и может прожить её и сложно, и относительно легко. Это здесь душа ограничена в праве на передвижения и действия.

И за какие заслуги мне предоставлен выбор?

Я был чиновником, не так чтобы близко находящимся от финансовых потоков. Взяток не брал… Может потому, что мало предлагали. А если брать, то так, чтобы совесть явно была поглощена алчностью. Квартира, машина, уровень жизни – всё это вполне возможно за зарплату и премии. Ту зарплату и те премии, да ещё и в двух местах: Конторе и Министерстве Юстиции.

Может быть, нечто даёт мне шанс за то, что я не имею семьи, лишь только больную мать и память о погибшем на войне отце. В голове всплыли мысли, что я не такой уж и дрянной представитель рода человеческого, несмотря на то, что грешен. Здесь, в пустоте, понимание греха иное, впрочем, как и в жизни. Порой грех спасает души, но судить об этом не берусь, пусть религиозные люди думают такими категориями.

Мироздание не хочет меня терять. Человек продолжается, он живёт вечно или почти вечно, но в своих детях. У меня не было детей, нет и братьев-сестёр, которые могли бы пронести нашу семейную ДНК сквозь столетия. И, видимо, этот код ценный для Порядка – почему-то именно так мне хочется называть те силы, которые сейчас завладели моей душой. И ДНК не только в материальной оболочке, она заложена и в душу.

Что же такого ценного во мне? Всё время провожу… проводил на работе, выполнял много рутинной, но важной работы. Люблю я бумагу перекладывать, папки составлять, вычитывать приказы и законопроекты. Не терплю непорядка в делах.

А так… служил честно, был солдатом государства.

Шаг…

* * *

Это была девочка, она смотрела пронзительными глазами из своей люльки. Он осознал, что должен был увидеть в этих глазах горечь, страх, боль, безысходность, истинный грех. Но… он не видел этого. Должен сейчас ощутить истинную боль, но и её не было.

- Ты её убил. Эта девочка умерла во время штурма Константинополя, когда солдат Игнат Платов оставил её одну, спеша исполнить твой приказ, - нагонял жути Карл Петер.

- Но я не чувствую скорби, боли, сожаления! – спокойно ответил он.

Наступила пауза, а я, Михаил Андреевич Надеждин, отчётливо ощутил сконцентрированный на некоем человеке взгляд миллионов глаз, большинство из которых были благодарными. Я оказывался сторонним наблюдателем, смотрел на этого человека, понимал, что он прожил вторую жизнь, и сейчас происходит суд. Судьёй выступает не Бог или какие-то иные Высшие, а сам человек.

- Значит, ты сделал многим много добра, и благодаря тебе множество душ нашли себе новые телесные оболочки. Ты сделал всё правильно! – раздался громоподобный голос [отсылка к циклу книг Дениса Старого «Внук Петра»].

Всё исчезло. Остался я. Пришло понимание, что подобный Суд ждёт и меня. Будет другая жизнь, прожить которую я должен так, чтобы миллионы глаз спасённых людей смотрели с благодарностью, перекрывая обзор тысячам, которые пострадают от моего вмешательства.

Вмешательства во что?..

Глава 2

Петербург

8 января 1795 года

Из сна меня вырвало, словно кто-то сильно толкнул в спину. Именно из сна, потому что я спал. Я – Михаил Михайлович Сперанский. Осознание этого факта пришло в голову, как само собой разумеющееся. Между тем, я ощутил некоторое разочарование. Всё-таки безмятежность в пустоте была по-своему привлекательной, ни тебе переживаний, ни болезненных ощущений. Смирение, а более ничего. Теперь же я был погружён в мысли. Они накатывали лавиной, заполняя только что бывшее свободным пространство. Это были мысли двух человек, в чём-то похожих, но во многом очень разных.

Пульсирующая головная боль ещё больше укрепила понимание, что это не сон, не какие-то выверты сознания. Я – живой человек. Или я – это два человека, воюющих прямо сейчас внутри моего сознания, захватывая вражескую территорию, казалось бы, с использованием стратегического ядерного оружия. Ставкой в этой войне было само существование. И я, Михаил Андреевич Надеждин, захватил большую часть территории Михаила Михайловича Сперанского. Но и я, Сперанский, не сдавался, а занимал круговую оборону в самых важных узлах сопротивления.

Каждая война заканчивается миром. Случился такой мир и в моём сознании. Две личности смогли ужиться, договориться и разделить сферы влияния. Правда, человек из будущего всё же превалировал над сознанием человека из прошлого.

Только сейчас я полностью осознал себя, вспомнил, где нахожусь и что вообще должен сделать. Сейчас решается моя судьба, а я устроил войну в собственном сознании.

Покрутив головой на все сто восемьдесят градусов, осмотрел помещение, в котором оказался. На ум почему-то пришло понятие «ампир». Хотя, если я есть Сперанский, то… В голове всплыла словно справка из интернета, указывающая на ошибку. Ампир ещё не начался. Этот художественный стиль интерьера и архитектуры связан, скорее, с Наполеоном. А Наполеон также ещё не пришёл к власти. Нет, он где-то во Франции строит свои «наполеоновские» планы, но пока он никто, и звать его никак.

Излишне вычурные стулья, стол на кривых ножках, барельефная лепка на потолке, стенах и над дверьми. Классицизм. Да, именно так назовут этот стиль, но вот часть моего сознания, Сперанского, не помнит такого названия, а этот человек, точнее я, ходячая энциклопедия.

Если бы я не знал точно, что нахожусь в доме у князя Алексея Борисовича Куракина, то всё равно определил, что помещение принадлежит человеку небедному, скорее всего, аристократу.

Невыносимое, жуткое, непривычное желание покоряло мой мозг. Я захотел работать, закончить начатое. Нет, и в прошлой жизни я был трудоголиком, по крайней мере, чаще, чем позволял себе леность. Но испытывать такой дискомфорт от осознания не до конца выполненных дел? Создаётся впечатление, что я могу здесь и сейчас упасть в обморок, или начнётся приступ эпилепсии, если не начну работать. Мой разум превалирует над разумом молоденького Сперанского, хотя его привычки, знания присутствуют во мне и уходить никуда не собираются, о чём, в том числе, свидетельствует желание работать. И как мой донор позволил себе уснуть, если не доделал какое-то дело?

Что ж, посмотрим, что нужно сделать, иначе трудоголик внутри меня взорвётся термоядерным взрывом. А там ещё не затянулись воронки от недавних боевых действий.

Письма. Я должен написать одиннадцать писем. Причём, это абсолютно разные по своему настроению и сюжету эпистолярные сочинения. Князь Куракин решил испытать меня, дал задание написать одиннадцать писем, а сам преспокойно отправился спать. Не гад ли? Но это шанс, тот, который выпадает далеко не каждому человеку, и то раз в жизни. Быть бы мне преподавателем в семинарии всю свою сознательную жизнь, если бы Куракин не возжелал заполучить себе грамотного секретаря. Ну, или если бы Алексей Борисович знал русский язык в той достаточной мере, что и французский.

Последнее письмо. На самом деле, я молодец и уже написал десять писем. И на последнее есть время. Судя по темноте в непривычно маленьких окнах, ночь ещё не готова сдавать свои позиции. Но в январе день такой короткий, что может быть сейчас уже и за шесть часов утра. Князь не особо рано поднимается. В голову загрузилось воспоминание, что вчера после того, как Алексей Борисович дал мне задание, князь отправился играть в карты. Так что его светлость лёг спать поздно.

И с кем играл, если нынче Куракины в опале и подверглись остракизму со стороны высшего света? Ну да, ищущий, да обрящет!

— И какое же письмо у нас осталось? Что я не осилил? – сказал я, перебирая исписанные каллиграфическим почерком листы.

Любовь. Любовное письмо. Действительно, откуда молодому человеку, проживавшему до того в высокоморальном обществе священников, закончившему семинарию, где не участвовал в попойках и карточных играх, хоть что-то знать о любви?

— Не боись, теперь я у тебя есть. Чего-нибудь эдакое напишем, - сказал я, напрягая мозг в поисках «эдакого» из будущего, что можно было бы использовать для красивого любовного письма.

— Я вас любил, любовь ещё быть может… Стихи Пушкина – было первое, что ворвалось в мою голову. Нет, у «нашего всего» красть не хочу. Слишком он по времени близок. И пусть эта близость составляет лет двадцать до первого стихотворения гениального поэта, коробит что-то красть у него, - вёл я беседу с замечательным человеком, то есть с самим собой.

Марк Твен – а насколько меня коробит воровать у него? Конечно же, Тома Сойера я переписывать не буду, а вот письмо Твена к жене, которое отчего-то помню, напишу. Взяв письменные принадлежности, чуть ли не выматерился на неудобство письма, но работаем с тем, что имеем. Испортив два листа кляксами, я немного приноровился, а, может быть, часть навыков перешла от моего второго Я, но писать начал: «Мой милый друг! В глубине моего сердца протекает великая любовь и молитва за то сокровище, которое было передано мне, и которое я обязуюсь хранить до конца своих дней. Ты не сможешь увидеть во мне этой любви, моя дорогая, однако они текут к тебе, и ты сможешь услышать их, подобно лёгкому шуму прибоя вдалеке» [письмо Самуэля Кременса (Марка Твена) к жене Сьюзи Клеменс].

А ведь отлично получилось. Да, чуть выходит за рамки образов и стиля, существующего в этом времени, но гениальное – оно во все времена гениально. Я не почувствовал ни единого противоречия, протеста от того, как было написано это коротенькое, но эмоциональное письмо. Тот я, который от Сперанского, ничегошеньки не понимал в женщинах. Тот же я, который от Надеждина, кое-какой опыт имел. Не сказать, что большой, но женщин не страшился и рядом с ними не терялся.

А почерк у меня изменился. И тот, который я сейчас наблюдаю, великолепен. Отнюдь не против, если получится взять от реципиента что-то хорошее, и удачный навык от Сперанского - только начало. Ну, и разбавить всё это умениями Надеждина, тогда и вовсе может получиться взрывная смесь.

А вообще, мне, наверное, да нет, точно повезло. Вот только сейчас пришло осознание того, что Михаил Михайлович потенциально более сильная личность, чем Михаил Андреевич Надеждин, хотя и тот, то есть я, точно не был слабаком. Сперанский мог целиком поглотить сознание человека из будущего.

Сложно нам придётся. Ладно, высокая работоспособность от Михаила Михайловича – главнейшая характеристика, а подобному рвению я даже рад. Но вот то, что он полностью отрицает насилие… с этим я собираюсь бороться.

Серафим, гадёныш! Это он полгода назад в семинарии принялся позорить преподавателя математики, то есть меня, Сперанского. А я всё это проглатываю и делаю вид, будто не слышу оскорблений [по всем свидетельствам современников, Сперанский мало реагировал на многочисленные оскорбления, даже на те, которые касались не его работы и творчества, а личности]. Скорее всего, всё же это не трусость, а некая философическая позиция.

Итак, что мы имеем? Среднего роста мужчина, даже чуть выше среднего, худощав, но несимметрично худобе чуть выпирает живот. Больше о внешности сказать и нечего, так как зеркала не наблюдаю, да и в потёмках сижу, так что вообще сложно что-то рассмотреть. Это вам не лампочка на квадратный метр помещения, это шесть свечей. Кстати, и на том спасибо, так как не сказать, что это дёшево.

Но вернёмся ко мне новому, Михаилу Михайловичу Сперанскому. Ощупав лицо, я не нашёл явных уродств. Нос, глаза, уши – всё на месте. Может, только показались глаза чуть раскосыми, но точно не узкими. Осмелюсь предположить, что в целом я нормальный мужчина. По физической форме сложнее. Ранее Михаил Михайлович не озадачивался физическими упражнениями и, как всплыло в памяти, чаще всего имел бледный нездоровый вид. Но это мы подправим. Насколько присутствует во мне теперь стремление к работе, настолько я привнёс и желание развиваться физически, не забывая навыков из прошлой жизни. А ещё этот Серафим! Как же он раздражает! Сколько же стоит сил не поддаться порыву придушить его? Но с подобными типами мы справимся.

Теперь вопрос другой. Зная, как пойдёт история дальше, могу ли я участвовать в её изменении? Не окажется ли, что я, Сперанский, вволю неких обстоятельств окажусь не способен возвыситься, как это было в известном мне будущем? Задача. Но я же здесь для чего-то? Явно не для того, чтобы поставить шалаш в сибирской тайге и налаживать контакты с волками. Значит, кто-то или что-то от меня ждёт действий. В такой связи появляется новый ряд вопросов. Из вороха интересующего я выделил один вопрос, который негромко, но озвучил вслух.

— Почему Сперанский?

Может быть в том, что я сейчас и есть Сперанский, кроется моё предназначение? Неужели продвинуть конституцию? Что там я в иной реальности надумал? Государственную думу, выборность? Но проблема заключается в том, что та моя часть, которая от Надеждина, она не слишком-то либеральна. Нет, я за выборность против самодурства правителей. А, может, консерватор в будущем – это ни что иное, как либерал в прошлом?

Между тем, заниматься только лишь законами и делопроизводством, пусть это и очень важная работа, я не могу и не хочу. Сидеть в тёплом помещении с бокалом вина и гольштейнскими устрицами, когда русские будут умирать на полях сражений? Не смогу. Уже сейчас просыпается желание бить врага. Я солдат своего Отечества, хочу им и оставаться. Вот только и военная карьера претит. Создать бы свою военную компанию!

Жить на оклад – тоже не в моих силах и желаниях. Сейчас я получаю двести семьдесят шесть рублей в год. При этом у меня ставка преподавателя математики в Александро-Невской семинарии, там же полставки русской словесности, почти ставка философии, а ещё во всём помогаю ректору этого же заведения, занимаю должность префекта.

Получается, я везу, а на мне едут. Удобненько устроились! А если я изменюсь и потребую изменений условий труда, уважительного к себе отношения, чтобы не нагружали чуть ли не всей работой семинарии только лишь по той причине, что я могу её выполнить? Но здесь есть очень серьёзная опасность, которую уже сейчас, на третьем часу своего попаданчества, я начинаю понимать. А не была ли причиной быстрого взлёта Сперанского именно эта его характерная черта – быть молчаливым, неконфликтным, необычайно скрупулёзным исполнителем?

— Эй, там, а можно мне в кого-то другого? В царя, например? – воззвал я к Силам, но мне не ответили, лишь складывалось ощущение, что из пустоты кто-то показал неприличный жест с оттопыренным средним пальцем.

Что ж, играем теми картами, что выпали при раздаче. А между тем, за дверьми уже началось какое-то шевеление.

*…………….*………….*

Петербург

9 января 1795 года

— Vous avez termine ma mission? – в комнату вошёл заспанный, в цветастом домашнем халате, князь Алексей Борисович Куракин [фр. вы выполнили моё задание? Далее диалоги на французском языке будут писаться по-русски].

— Да, мсье, - отвечал я на языке Вольтера.

— Признаться, меня это удивило. Я не ограничивал время лишь ночью. Впрочем… Подобное рвение мне нравится, если только письма справно написаны, - сказал Куракин и стал читать мои произведения эпистолярного жанра.

Что сказать о князе? Хлыщ, повеса, манерный мажор. А ещё не лишён обаяния, приветлив, вполне себе не глуп, скорее всего. Это не только моё наблюдение сейчас, за те пару минут, что я созерцал Куракина, это мнение и того Сперанского, который жил – не тужил до появления моего сознания в голове, нынче общей.

Лучше всего о таких людях сказал, ну, или ещё скажет, Александр Сергеевич Пушкин: «Мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь. Так воспитаньем, слава Богу, у нас немудрено блеснуть» [поэма «Евгений Онегин» А.С. Пушкина].

Нахватался князь всяко разных штампов, заучил их, как стихотворение, и бросается фразами везде, где надо, да и там, где не стоит. В целом же, как человек, а не эрудит или чиновник, Алексей Борисович был более чем симпатичен, если сравнивать приторно-лживые нравы современного русского общества. Наверное, его с некоторой долей допущения можно назвать порядочным человеком. Вот и меня приютил, почти что.

Понятно было, что князь ищет такого исполнителя, чтобы пользоваться талантами человека для своих окологосударственных дел. И задание об этом красочно говорило. Но тут он рискует попасть под влияние амбициозного секретаря, который попытается вложить в голову князя свои нарративы.

— Напишите мне одиннадцать писем, словно это я сам их пишу! - говорил мне вчера Куракин.

Потом князь объяснил, что хотел бы сказать в каждом из писем, при этом изъяснялся на французском языке. В прошлой истории Сперанский с блеском справился с задачей и смог удивить своего будущего покровителя. В этом тоже должно получиться. Всего одно письмо написано мной, частью и Михаилом Михайловичем Сперанским. Так что я уже рассчитывал войти в ближний круг Куракина.

— … и ты сможешь услышать их, подобно лёгкому шуму прибоя вдалеке, - зачитывал вслух последнее, любовное, письмо Алексей Борисович.

Наступила пауза. Куракин за гранью приличия стал рассматривать меня. Так вот что чувствуют кони, когда их покупают? Что? Сейчас потребует открыть рот, и князь проверит зубы? Кстати, у меня великолепные зубы! В прошлой жизни с этим имелись проблемы, и были потрачены немалые средства на протезирование и лечение. В этом теле проблем с зубами нет совершенно. Может быть, и потому, что я, Сперанский, почти не ел сладостей.

— Вы были в море? – задал неожиданно вопрос князь.

— Нет, Ваша Светлость, - отвечал я, стоически выдерживая осмотр.

— Странно, такие образы использовали, незнакомые, но весьма поэтические, – задумчиво говорил Куракин, он резко остановился и воскликнул. – Ну, это никуда не годится! Мой секретарь должен выглядеть идеально. Что это за платье? Не комильфо!

— Простите, Ваша Светлость, но вы меня фраппируете, - сказал я, используя ранее мне незнакомое слово.

— Я? Тебя, Миша? Это ты меня удивляешь и шокируешь, - сказал Куракин, а я понял, что слово «фраппируете» использовал неправильно.

Я же хотел сказать, что поведение князя вызывающее… Впрочем, чихать мне на всё. Согласится ли пригласить к себе в секретари или нет, всё равно освоюсь во времени и сделаю себе имя. Талант пробьётся везде, а я талантлив. Без ложной скромности. Если нужно, то для достижения цели я использую таланты других людей. Хорошо, что на память никогда не жаловался, оттого и стихи, и школьную программу, как и не только школьную, помню. Ну, а что не прямо сейчас могу выложить, то обязательно вспомню после.

— Сегодня же придёт мой портной, и не противьтесь быть обряженном в достойное платье, - князя больше задевала моя одежда, но он так и не сказал главного.

Из того, что мне предлагают сменить гардероб, понятно, что я принят, да это уже и прозвучало. Но вопросов только прибавилось: сколько платить будут, как сопряжать работу в семинарии и у Куракина, тем более, что без разрешения митрополита я никуда. Такие правила. Ну, и хотелось тогда понять, где я буду жить, и когда, наконец, тут покормят?

— Вы хотите предложить мне работу? – задал я насущный вопрос.

— А это, разве не понятно? – удивился Куракин.

— Безусловно, Ваша Светлость. Но каковы условия моего приёма на работу, и как договориться с митрополитом? – сказал я, прикрывая своё нетерпение церковным иерархом.

— С митрополитом Гавриилом договорюсь. В конце концов, это он посоветовал мне тебя, Миша. Оклад будет четыреста рублей. Жить будешь у меня, ещё учить станешь сына и племянника, - озвучил условия Куракин [такие же условия Сперанский получил в РИ].

— Благодарю, Ваша Светлость! – искренне сказал я.

Четыреста рублей – это… А не знаю я, насколько это много. Я не так чтобы сильно интересуюсь ценами, только если поверхностно, и то в отношении одежды. Кормят в семинарии, теперь и у князя столоваться стану, а на большее и не трачу деньги. Нет, вспомнил, что несколько раз ходил в театр, покупая самый дешёвый билет за двадцать пять копеек. На книги мог тратиться, но это уже за счёт семинарии.

Так что я вообще хотел бы оставить преподавательскую стезю и искать возможность заработать денег. Я не бессребреник, деньги люблю. Не казнокрад, не сибарит, однако, и не аскет. Мне деньги не для роскоши нужны, хотя и глупо отказываться от комфорта, если он возможен, а для того, чтобы я имел дополнительные инструменты для своего становления и развития. А взятки? Принципиально буду честным. Нужно же быть кому-то и таким в сонме русских чиновников. Ну, и для честности также лучше иметь доход.

— Митрополит Гавриил не отпустит меня, - произнёс я.

— Пока я в некотором отпуске, работы много не будет. Только два-три письма в день и обучение детей. Так что справишься и успеешь преподавать в семинарии, - сказал Куракин.

Тупенький у меня покровитель, но это, скорее всего, для меня в плюс. Я ему намекаю, что нужно уговорить митрополита, а он только усложняет. Уже понимаю, что примерно может меня ждать, и нельзя, чтобы история пошла по другому сценарию, а я, Сперанский, в лучшем случае, остался бы при своём статусе никому неизвестным преподавателем. Что-то в будущем я не слышал об удивительных исследователях-преподавателях Александро-Невской семинарии.

— Как чуть потеплеет, мы отправимся в имение Белокуракино. Императрица... – Куракин вздрогнул, словно прозрел. – Я не должен тебе это рассказывать.

— Смиренно прошу прощения, Ваша Светлость, но был бы я более волен в своих решениях, то отправился бы с вами, если таковая вероятность присутствует, - сказал я.

— Я поговорю с митрополитом, - решил для себя что-то князь.

— Премного благодарен, Ваша Светлость, - не так чтобы искренне отвечал я, но титулярное обращение выделил.

Принимаем условия игры, если сам не модератор игрового процесса. Стрессоустойчивость во мне есть, это одна из главных характеристик разведчиков или других сотрудников, работающих под прикрытием. Поэтому я не стал исполнять истерику, кричать о невозможности реальности, щипать себя до синевы, чтобы проснуться. Отчего-то сразу пришло понимание, что нужно работать под прикрытием, осмотреться на местности, постараться не выдать себя ничем.

Здесь и приходят на ум слова, которыми только иногда заигрывал с женщинами. Это те, что: сударыня, а не совершить ли нам адюльтер? Позвольте заглянуть Вам в душе… в душу. Ну, и всяко-разно. Сложность была определиться: князь – это «светлость» или «сиятельство»? И тут приходит на помощь Михаил Михайлович, оставивший свой слепок в уже моей голове.

— Коли всё так, как тебя, Миша, отрекомендовал Владыко Гавриил, то мне нужен такой человек… МОЙ человек, - Куракин пристально посмотрел на меня.

Не тот это взгляд, от которого стоит содрогаться. Конъектурный он человек, этот князь, не сказать, чтобы с сильным характером. И это понимание пришло после быстрого сопряжения мнения бывшего хозяина тела и оценки меня, Михаила Андреевича Надеждина. Такими людьми можно пробовать манипулировать, хотя это и опасно. Если вдруг подобный типчик поймёт, что озвучивает не свои мысли или поступает не сообразно обыденному, то горе манипулятору.

— Прошу простить мою дерзость, Ваша Светлость, но что вы имели в виду под эпитетом «мой человек»? – спросил я не без участия слепка сознания другого человека.

Вот только вопрос дался мне сложно, были силы внутри меня, которые протестовали от подобного тона, как и вообще поднятия вопроса о личной свободе. Но лучше я окажусь вдалеке от царственных особ, чем стану, по сути, чиновником в крепости.

— Не во всём был прав Владыко, - после некоторой паузы сказал князь. – Ты, Миша, ещё ничего для меня полезного не сделал, чтобы являть строптивость. Да – мне нужен МОЙ человек.

— Прошу простить меня, Ваша Светлость ваша, - я даже не заметил, не успел среагировать, как стоял покорнейше склонившись в глубоком поклоне.

Это как? Я не хозяин тела? А мои мысли могут быть быстро скорректированы? Но, наверное, правильно было повиниться. Я, Сперанский, хотел сотрудничества с князем. Не для того, чтобы прорваться в российскую элиту, об этом я ранее и не думал, и не предполагал, что такое вообще возможно. Моё второе сознание, которое было грубо потеснено сознанием Надеждина, требовало чуть большего кругозора, вырваться из замкнутости кельи в семинарии.

А ещё… митрополит Гавриил. Это он окрутил меня и решает какие-то собственные задачи с Куракиным. Владыко манипулирует мной, как хочет. Накидывает должностей, а достойно не оплачивает мой каторжный труд, работающего на разрыв. Я же преподаю три предмета, фактически исполняю обязанности руководителя Александро-Невской семинарии, участвую в коррекции некоторых текстов от Гавриила. Пользуется он мной, сыном сельского священника. А что взять от поповича? Он должен быть благодарным, что сам митрополит одаривает своим вниманием. Оплата труда? Нет, не слышали.

Но это я так понял, а вот для Сперанского подобное стечение обстоятельств было более чем привычным, приемлемым и не встречало противление жизненной позиции.

— Через месяц мы уезжаем. Поговорю с Гавриилом, чтобы дал отпуск тебе, Михаил. Если покажешься полезным, и мои недоросли станут покорно учиться словесности и математике, поговорим о будущем. К середине лета я имею планы вернуться в столицу, но надеюсь, что сие случится ранее, - Алексей Борисович пристально посмотрел на меня. – И почему я тебе рассказываю о своих планах?

— Покорнейше благодарю, - отвечал я, заполняя начавшуюся паузу.

— Так-то лучше, - сказал Куракин, сделал шаг ко мне, согнувшемуся в поклоне, и потеребил волосы.

Сука! Пришло в голову воспоминание, как сложно и муторно я наводил марафет. Как выстраивал модный нынче хохолок – мини-ирокез на голове. Противным гусиным жиром поднимал волосы. И всё это…

— Одеть тебя нужно, - придирчиво-оценивающий взгляд князя признал мой «лук» не годным. – Поспи пока, умаялся, небось, а к вечеру прибудет мой портной, сам подберу тебе платье. Поживёшь у меня, на то есть договорённость с митрополитом [есть упоминания, что князь Куракин лично выбирал наряды Сперанскому, впрочем, с поступлением Михаила Михайловича на государственную службу, Сперанский стал одеваться сам и слыл очень аккуратным].

Вот, ей богу, крепостной и есть. Князь Куракин делит холопа с митрополитом Гавриилом. Но не устраивать же революцию? Покориться, затаиться, иначе провал и неотвратимость преподавать в семинарии до конца своих дней, а там этот… Серафим.

— Пришлю какого халдея к тебе, - Куракин рассмеялся.

Вот только ни я, человек из будущего, ни я, современник князя, не поняли юмора, совершенно. Недаром придёт время, и князь превратится в посмешище, когда его слова будут восприниматься, как глупость, даже если они не лишены глубокого смысла.

Придётся полгода побыть вне столицы. Зачем мне вообще переться на Слобожанщину, к Харькову? Всплыло в голове знание, что именно там расположено большое имение Куракиных Белокуракино. А для чего мне переться туда, отвечу.

В России, этой России, зарабатывать деньги можно не так чтобы и многими способами. Не развита промышленность, всё ещё мало финансово-обменных операций. Главным источником дохода является земля, в чуть меньшем объёме винокуренное производство, ну, и промышленность Урала. Земля – кормилица, и то, что вырастишь, то и продашь. Может, что-то предложу в реорганизации имении, посмотрю, что можно сделать. Это ещё один шажок, чтобы стать незаменимым для Алексея Борисовича и упрочить своё положение.

Между тем, Россия конца XVIII века, именно в этот период я попал, - поле непаханое для всякого рода ухищрений. Насколько я знаю период, тут многие хитрости пока не в ходу. А я всё же о времени имею представление – хорошо учился, с интересом, огоньком, да и сознание Сперанского мне в помощь, тут можно развернуться и заработать большие деньги. Отсутствие промышленности – это не только минус, но и жирнейший плюс для коммерсантов и всякого рода дельцов.

Напрашивается сравнение с 90-ми годами предпоследнего столетия в моей прошлой жизни. Простым людям жилось тогда сложно. Рухнул СССР с его коллективизмом и простой бывший советский гражданин оказался в замешательстве. Предпринимательскую жилку никто не развивал, если только она не дарована природой, ну, или не был функционер замешан в расхищении социалистической собственности.

Но для того малого процента людей, которые всё же были готовы к риску, имели мозги и стальные яйца, начало демократической России – кладезь возможностей. Одни стремительно нищали, другие же ещё более богатели. Любой открытый ларёк, глупая, непродуманная, но реклама, и всё – уже потекли рублики в карман. Поделился с крышей и спи спокойно в строящемся дворце-коттедже.

Но об этом я ещё подумаю. Одно дело знать об эпохе по учебникам, да хоть по документам, иное – полное погружение, понимание психологии людей. А ещё всегда есть такие моменты, о которых не напишут даже в мемуарах. На чём строятся отношения людей? Какие не прописанные правила имеются в разных средах общества? Ну, и всё такое…

Кроме того, я собирался системно и очень много работать. Имею совершенно невероятные возможности стать поэтом, математиком, философом. И пусть обкрадывать Пушкина я не хочу, но Есенина… Он же родится задолго после. Не хочу обкрадывать Александра Сергеевича, но не против своровать творчество Сергея Александровича? Цинично, но лишь потому, что Есенин далёк, а Пушкин может даже и родился. А есть ещё в памяти Афанасий Фет. Да, хватает в моей голове квартирантов.

Тут не в воровстве дело, а в выживании. Не смогу я без достаточных средств существования. Деньги – зло, но и его можно направлять на благие цели. А ещё будь Сперанский, кроме прочего, важным промышленником, Александр не прогнулся бы тогда под шепотком недоброжелателей Михаила Михайловича и не сослал бы выдающегося человека, то есть меня, в Пермь, лишая Россию, может, и единственного честного чиновника.

— Сударь, не соизволите ли проследовать за мной? – сказал лощённый слуга, выверено, я бы сказал «дрессированно», зашедший в комнату.

Всё здесь… напыщенно как-то. Слуга смотрел, словно в сторону, при этом повёрнут был ко мне. Такому учиться нужно, опять же, быть выдрессированным. Любит князь фасон держать. Или здесь во всех домах аристы так живут? Сознание Сперанского не подсказало ответа, он и сам в первый раз бывал в подобном доме. А вот мне, человеку, обладающему послезнанием, кажется, что Куракин не менее, может, и более остальных стремился к подобному уровню. Позёр.

— Могу ли я испросить завтраку? – спросил я.

Вдруг накатил волчий голод. Не помню, чтобы когда-нибудь чувствовал такое непреодолимое желание поесть. Может быть, это последствие переноса, так как знал, что перед приездом к князю Куракину очень плотно ужинал в гостях у митрополита. Не могла прошедшая ночь спровоцировать такой голод.

— Его Светлость распорядился оказывать Вам всяческое внимание. Вам принести завтрак в Вашу комнату? – спросил слуга.

Альтернатив тому, чтобы есть в выделенной мне комнате, предоставлено не было. Видимо, слуга не был уверен, что мне можно питаться в столовой. Но и я больше предпочитал поесть в одиночестве. Прошлый Сперанский был знаком с этикетом, где и в чём держать какую вилку, но подобные знания были больше теоритическими из-за отсутствия практики присутствия на приёмах.

Да и не только отсутствие публичного приёма пищи смущало, но и то, что просто хотел есть в одиночестве, ибо я очень хотел есть, а не ковырять блюдо больше часа к ряду.

Комната была простой, но лишь в сравнении с теми помещениями, которые мне пришлось видеть. И тут была лепка, но чуть менее вычурная; двери, но менее массивные и с меньшим украшательством резьбой; кровать, можно сказать, «полуторка», да ещё без балдахина. И как я буду спать без этого самого балдахина? Если что, то это сарказм.

Не думаю, что такие же комнаты у прислуги. Получалось что-то среднее между господскими и халдейскими помещениями. Вот и я сейчас себя осознаю, как нечто среднее. Не барин, но уже и не сын сельского священника.

Из мебели порадовал основательный стол, выкрашенный почему-то в ярко-красный вызывающий цвет. Я бы предпочёл нейтральный, тёмный оттенок. С таким ярким рабочим местом быстрее будут уставать глаза. Стулья были красивые, но накатила тоска по своему рабочему креслу из будущего. Спина может болеть, если долго засиживаться на тех стульях, которые были мне предложены в этом доме. Но вариантов нет. Привык, понимаешь, окутывать себя ортопедическими прибамбасами.

Стук в дверь прервал моё любование помещением.

— Да! – выкрикнул я, и слуга, тот самый, который меня сюда привёл, вошёл в комнату.

— Завтрак подавать? – всё таким же механический голосом спросил слуга.

Или приказчик? Мажордом? Управляющий? Дворецкий? Похоже, именно этот мужчина лет пятидесяти, но вполне моложавый и с пышными чернявыми бакенбардами, главный среди слуг. За спиной управляющего стояли ещё три лакея с подносами, но говорить с господами было позволено только этому… Ивану. Сперанский знал, как зовут дворецкого.

— Подавай… те! – стушевался я, не понимая, как именно обращаться, на «ты» или «вы».

Сегодня на завтрак было… Хотелось бы перечислить много чего из деликатесов, но это оказалось бы перевиранием и необоснованной фантазией. Гречневая каша, солёные огурцы, глазунья из двух яиц, да краюха хлеба.

Я удивлённо поднял брови, но мажордом Иван никак не отреагировал на моё безмолвное возмущение. В голове всплыли предпочтения Сперанского. Пусть этот человек и не предавался чревоугодию, да и предложенная еда вполне себе соответствовала обычному рациону префекта семинарии, но всё мое сознание, без разделения, разочаровалось. В доме князя Куракина должны были кормить более изыскано.

Мы то, что едим! Так гласит мудрость, которая звучала в будущем. Вот только в том времени, из которого я переместился, подобный подход стирается. Уже нет больших различий между едой богатых людей и менее богатых. В будущем тот, кто имеет более-менее оплачиваемую работу, может позволить себе достаточно много изысков в еде. Морепродукты? Пожалуйста, но замороженные. А богатому человеку могут из Лондона чартерным рейсом прислать устрицу, только что извлечённую из морских глубин. Я видел в этом только выпендрёж. Есть огромное количество продуктов в доступе в каждом магазине.

А здесь иначе.

Ладно, кормят, и то хорошо. А так завтрак получается даже «зожным». И пусть распорядитель Куракина не имеет понятия, что гречка – это сложные, полезные, углеводы, а яйцо – отличный белок, но мне же нужно искать положительное во всём. Как сказал Пьер Бомарше: «Я спешу посмеяться над всем, иначе мне придётся заплакать».

Вот и я смеюсь над всем, что со мной произошло. Там, в будущем, уже наверняка похоронили, мама расплачется, тётка будет стоять рядом и обнимать резко постаревшую мать… Жутко становится от нарисованной в голове картины. Но… этого же не произошло? Более того, если верить Рею Бредбери про его бабочку, которая способна изменить всю историю, то попадание меня, со всем грузом знаний, фобий, устремлений, способно сотворить много дел. Армагеддон для вероятностных линий развития история выходит.

Необходимо как можно быстрее заняться планированием. Пусть планы и будут корректироваться, так как вводных для анализа маловато, но нужны ориентиры, куда двигаться, уже сейчас. Если брать в расчёт, что мне в этом мире, облике, обществе, существовать долго, сколько и будет длиться жизнь, то нужно построить долгосрочные цели и задачи. Меня приучили планировать, разделять оперативное планирование жизни, стратегическое. Жить по наитию не хочу, да и не умею. Посему – планы.

Первое – социализация. Не Сперанского, а той психологической химеры, что родило единое сознание Надеждина-Сперанского. Нужно окунуться в эпоху, при том посмотреть на мир не только разумением Михаила Михайловича, но и умом Михаила Андреевича… Надеждиных. Вот только сейчас догадался, что Сперанский и Надеждин, почитай, единая фамилия. Спераре – надеяться с латинского. Есть какая-то ниточка, иллюзорная, но зацепка, почему для меня был уготован именно Сперанский, а не тело, скажем, Аракчеева, если брать эту эпоху.

Кстати, интересное совпадение – поместье брата моего покровителя, Александра Борисовича Куракина, называется «Надеждино». К чему это, не понять, что факт – слишком многое крутится вокруг слова «Надежда». Я – надежда на что-то? Такой посыл намёка от неких сил?

Но вернёмся к планам. И второе, что мне необходимо – создание собственной финансовой независимости. Для чего? Почему бы и не жить на жалование? Так я не тот Сперанский, чтобы жить за зарплату, я Сперанский этот, другой, мне, как ещё скажет незабвенная Фаина Раневская, «королевство маловато». Россия велика, и я не о ней. Я о тех рамках, в которых мог жить и работать Михаил Михайлович Сперанский, не обрушься на него я, такой-сякой непоседа. А деньги – это ещё и крепость позиций в государстве.

Был бы Сперанский промышленным гигантом, доля которого в системе вооружения страны оказалась немалой, разве же поступил бы с ним подленько император Александр Павлович? Уверен, что ни о какой ссылке и речи бы не было. Такой промышленник не мог ни иметь дополнительное лобби в правительстве или даже собственную партию. Вот и я хочу влиять на людей в высших эшелонах власти, причём без разницы как именно: полюбовно ли или по принуждению через компроматы, шантаж и другие грязности. Хотелось бы иметь вес и в армейской среде, даже купеческой. Для всего нужны деньги. Сидеть на задворках, когда непонятные сверхсилы послали меня сюда, не стану. Должны же на меня иметь какое-то воздействие те, кто придумал подарить вторую жизнь.

Что ещё по планам? Поспать. Чем сейчас и займусь.

Глава 3

Петербург

9 января 1795 года (Интерлюдия)

Двое мужчин буравили друг друга взглядами. По своему положению в обществе сложно было решить, кто из них стоит выше, слишком много факторов нужно было сравнивать. Однако, именно сейчас тот мужчина, который выглядел постарше из-за морщинистого лица, а не только из-за пышной окладистой седоватой бороды, занимал более выгодные позиции в обществе.

Дело в том, что статус митрополита Гавриила неизменный, а вот князя Куракина вариативный. Был он в фаворе, дружил со своим коллегой по масонской ложе Новиковым. Потом попал в опалу с предписанием отправиться в имение под Саратовом. Вернулся, был принят императрицей-матушкой, после вновь почти что опала. Тут причины разнились, но Алексей Борисович не мог скрывать своего раздражения личностью и деятельностью фаворита императрицы. Так что выходили не статус, а качели.

Нынче же от одного слова Куракина митрополит не побежит исполнять княжеские желания. Гавриил, проживая в Петербурге, прекрасно лавировал в околодворцовой круговерти, понимал, что Алексей Борисович Куракин нынче чуть больше, чем никто.

— Владыко, наследник Павел рано ли поздно ли, но станет императором, - непрозрачно намекнул Куракин своему визави.

Митрополит усмехнулся и как-то укоризненно посмотрел на князя.

— И ты знаешь, что сего не случится. Александра поставят, - Гавриил наставительно поднял палец.

— Того нет. Павел Петрович в наследниках. Было бы иное, так матушка-императрица оповестила бы, - не соглашался Куракин.

Алексею Борисовичу было даже больно думать, что существующее положение дел не изменится. Если вольнодумство и произвол Платона Зубова останется и после смерти государыни, то плохо придётся. Ну, или это, конечно, не хорошо так думать, если государыня сильно повременит на Суд Божий.

— Политика сие! Не говорит всему миру, а сама уже и завещание написала. Никто же не отменял указы Петра Великого о престолонаследии. Вот она и назначит, – тон митрополита насыщался наставительными нотками.

Гавриил никуда не уезжал. Прибыв вчера в дом Куракина в Петербурге, митрополит тут и остался. Чего в ночь ехать, если у князя великолепные повара, а блюда столь искусные, что Новгородский митрополит ужинал более трех часов, выдержав шесть смен! Был у владыки грешок чревоугодия, проявлявшийся, правда, не столь часто, а по случаю.

Не уехал Гавриил ещё и по другой причине. Ему было крайне любопытно, чем закончится остроумное испытание Куракина. Надо же! Написать одиннадцать пространственных писем, да ещё и, чтобы мысли были не свои, а князя… Это хитро и сложно для исполнителя.

Митрополит разгадал и второе дно в таком испытании – Куракин хотел понять не только глубину ума Сперанского, уровень его исполнительности, самопожертвования во имя работы, но и как именно Миша понимает его, Алексея Борисовича Куракина. Князь хотел получить себе что-то вроде бы исполнительного, всем ему обязанного приятеля. Пусть Сперанский делает всю работу за Куракина, который, конечно, будет направлять в нужные стороны семинариста. Работать будет Сперанский, а князь получать похвалу и более материальные выгоды от такого работника.

— Я поспешаю уехать на Слабожанщину, чтобы не отправили в имение у Тобольска, - произнёс Куракин.

— Бежишь, значит… Павла Петровича оставляешь без своего участия? И не слухи всё то, что ждёт нас царствование Александра в обход отца его, - Гавриил не мог скрыть своей радости.

Это митрополит соломку подкладывает, продолжая общаться с Куракиными, чтобы, если вдруг, когда Павел придёт к власти, то у Гавриила было знакомство с теми, кто непременно станет у трона. А так митрополита всё вполне устраивало. Главная семинария исправно получала финансирование, он стоял во главе епархии. Церковь вообще находилась чуть в стороне от политических игр, но вопросы финансирования и покровительства оставались важными и несколько зависели от воли государя.

— Нет же, не бегу. Нужно проверить, как дела обстоят в поместьях. А что до Павла Петровича, так он никого нынче не принимает, - Куракин не хотел признаваться, что Павел Петрович уже как четыре месяца отказывался принимать своего друга, то есть самого князя.

Мало было друзей у наследника, и Куракин условно считался одним из них. Почему лишь «считался»? Всё просто. Даже друзьям нельзя постоянно общаться с Павлом, иначе в свете вообще принимать не станут. Это таким, как Аракчеев, без разницы. Его и раньше в высшем свете не жаловали, а вот Куракин не мог допустить в отношении себя забвения.

Более тесно же из Куракиных с наследником общался Александр Куракин. После того, как были разгромлены русские масоны, арестован Новиков, в опалу попал и Александр Куракин – личный друг Павла Петровича. Ну, а после, не сразу, но начали оттирать от всех дел и других Куракиных, лишившихся единства и возможности взаимопомощи.

— Платоша чинит бесовство? – ухмыльнулся митрополит. – Молодой он, неразумный, но любим государыней.

— Владыко, мне с тобой не с руки обговаривать придворные сюжеты, - отмахнулся Куракин.

Ох, как же он ненавидит «сынка», именно так для себя князь называл выскочку Платона Зубова. Был бы жив Светлейший Потёмкин… Вот, кто мог бы укоротить молодого, зарвавшегося фаворита Зубова. А так и нет никого, кто мог бы указать на место Платону. Он уже решает, кого принимать государыне, а кому и отказывать. Расскажет смешную историю императрице, а та и подписывает любые документы, что подсовывает фаворит.

Платон ненавидит Павла, который пылает той же зловещей страстью к последнему маменькину фавориту. Последнему, потому как уже многие ожидают, что в ближайшее время всё изменится. Императрица уже сильно больна, хотя медики и говорят, что не так всё плохо.

А ещё Алексей Борисович не скажет митрополиту, что причиной бегства князя, кроме прочих, являются долги перед кредиторами. Задолжал Куракин немалые средства, некоторые имения уже и заложены. Оно и не мудрено, с таким эпикурейским образом жизни [эпикурейство – философское течение, главным образом направленное на достижения удовольствия и счастья любым путём]. И пусть ситуация не такая уж уникальная, многие аристократы в подобном положении, но на фоне отлучения князя от двора, кредиторы заволновались и начали требовать свои деньги.

— Скажи, князь, что ты решил со Сперанским? Оказал ли я тебе услугу? Доволен ли ты? - Гавриил решил сменить тему и, по сути, начать торговлю, где главным товаром оказывался префект Главной семинарии.

— Чего ты, Владыко, хочешь за него? – напрямую спросил Куракин.

Митрополит сделал вид, что задумался. На самом деле он хотел, скорее, приручить князя, сделать его зависимым от Сперанского, ну, и от него самого, от Гавриила. Священнослужитель прекрасно знал Куракина, понимал, что такой человек, как князь, может работать только там, где работать, собственно, и не нужно. А Сперанский работает и там, где можно и не работать. Князь привыкнет к тому, что ставленник митрополита выполняет всё за него, и тогда можно многое спросить с Алексея Борисовича.

Но приходят иные времена. Будь кто придёт к власти: или молодой и романтичный Александр, или обозлённый на весь мир Павел, всё равно будут повороты политики, реформы и новые решения. И тут уже придётся работать всем. При этом, если императором станет всё же Александр, то Куракину будет жизненно важно показать свою полезность молодому правителю, так как без круга опытных царедворцев Александру Павловичу не получится царствовать. Если князь не будет в этом круге, то он пропал. С долгами нужно расплачиваться [судя по свидетельствам, Куракин имел много долгов, которые выплатил за него Павел Петрович].

— Я не отдам тебе Сперанского, покамест не отдам, - установившуюся тишину нарушил бас митрополита.

— Какими обязательствами перед тобой, Владыко, он осложнён? – хоть Куракин и раздосадован, но в князе уже просыпался азарт.

Любитель игры в карты, особенно в фараона, Алексей Борисович, загорелся идеей забрать себе Сперанского любой ставкой… ценой. Если до встречи с Гавриилом князь ещё сомневался, брать ли себе семинариста на ответственную должность личного секретаря, то сейчас Куракин уже и не представлял, что может быть иначе.

Гавриил же молчал. Не в том нынче положении князь, чтобы митрополиту отвечать ему сразу и быстро, как и идти на уступки. Будучи в силе и зените своего благополучия, князь Куракин помогал и поддерживал Гавриила. Тогда первенствующий член Священного Синода сотрудничал с Александром Борисовичем Куракиным, как и с другими братьями Куракина. Немало средств было пожертвовано Александро-Невскому монастырю, в котором Гавриил был, ко всему прочему, священноархимандритом. А нынче что взять с Куракина?

— Владыко, ты же понимаешь, что отплачу? Иначе нашей встречи и не состоялось бы. Зачем ты показал мне этого разумника? Не для того же, кабы забрать?

Куракин всё понимал: и своё положение, и мотивы поведения Гавриила, оттого и задавал те вопросы, которые должны подвигнуть митрополита, наконец-таки, озвучить условия.

— Он поработает у тебя, но после примет сан. Ты же, княже, поможешь в этом! Ну, и не забудешь о бедном служителе Господа, обо мне, когда вновь в силу войдёшь! – озвучил условия митрополит.

Куракин хотел было рассмеяться, но сдержался. Не преминет Гавриил поискать свою выгоду. Неужели так хорош этот Сперанский, чтобы заполучать за него долги, которые, может быть, более опасные, чем денежные? Но и отступать князь уже не будет, о чём прекрасно знает митрополит. Что же касается сана, то тут, что бы ни говорил Гавриил, князь ничего делать не будет. Сам человек принимает такое важное решение.

— Я заберу его в имение, - констатировал Куракин, показывая норов.

Если бы сейчас Гавриил стал артачиться, то сделка могла сорваться.

— Сожалею я, что на время уйдёт Михайло Сперанский, но что же не сделаешь для доброго и честного человека, - митрополит улыбнулся.

Дальше разговор пошёл уже в совершенно ином ключе. Гавриил рассказал о сложностях монастыря, какие нерадивые слушатели в семинарии, что и по десять лет учатся, никак не могут сдать все испытания.

— А что нынче делает Михайло? Может мне с ним распрощаться? – спросил Гавриил, собираясь уже покидать дом Куракина.

— Франсуа Лебре, тот, который ученик самой мадам Розы Бертен, которая обшивала французскую королеву Марию-Антуанетту, снимает мерки с Миши, - похвалился Куракин.

Гавриил не проникся тем, что сам Франсуа Лебре будет шить платья семинаристу-секретарю. При всём своём интересе к светским делам, священник не был достаточно в них погружён, ограничиваясь больше политическими перипетиями. Между тем, имя Розы Бертен знали все модники высшего света. Это имя было на устах у дворян, и митрополит, общаясь с аристократией, не раз слышал про распутную девку. Как же? Она обшивала саму французскую королеву Марию-Антуанетту, больше года назад, как казнённую.

Что же касается Франсуа Лебре, то он частью проходимец. Сделал себе имя, всем рассказывая, что это именно он подавал большинство идей для нарядов французской королевы, а не знаменитая Бертен. В России французу поверили, тем более, что он был поистине отличным портным. Вот только более всего у Лебре выходили именно мужские платья, а не женские. И услугами Франсуа Лебре пользуются самые, что ни на есть, аристократы, чтобы только чуточку прислониться к французской моде и величайшей модистке Розе Бертен.

*…………..*……………*

Петербург

11 января 1795 года

Из дома Куракина я сбегал. Ощущение золотой клетки, а мне и нужно было чуточку посидеть вне общества, смириться с существующим положением дел, что-нибудь уже написать, сплагиатить из будущего или же по физике-математике трактат подготовить. Но не мог долго находиться в четырёх стенах.

Я и так писал, меняя перо за пером, постоянно требуя у дворецкого Ивана чернил и бумагу. На той основе знаний, которая досталась мне от бывшего хозяина тела, да приправить это частичкой знаний из будущего… Это же имя! Академия наук!

Вот скажите, на кого проще наезжать: на Сперанского, который отличный исполнитель, много работает, но даже проглатывает оскорбления, или на знаменитого пиита, математика, физика, академика, богатого промышленника? Ответ очевидный. Чем более медийная фигура, да ещё и при больших возможностях, что сулят большие деньги, тем больше этот человек защищён от опалы.

Безусловно, я понимаю, что сметут и такого, но в подобном варианте развития событий я всё равно останусь тем, кто будет влиять на будущее России. Предприятия отжимать тут не так чтобы принято, потому буду не просто просиживать штаны где-нибудь в Перми, а работать и создавать новое, что станет двигать прогресс. И тогда не настолько будет важно даже решение государя, если только тот не захочет меня арестовать. А вот тут нужно вести себя так, чтобы все знали, кто является главным патриотом России.

А ещё в этой России сильно оглядываются на мнение Европы. Если мной, как… ну, физиком, будут восхищаться во Франции, Пруссии, Англии, то даже самодержец будет выискивать во мне только лишь положительные качества. Только бы Наполеон не хвалил. Такая похвала в иной реальности сильно подкосила Великого Чиновника Сперанского. Но я сработаю на опережение и стану главным противником Наполеона, правда, только после того, как Павел… того… Ну, если только моё мнение кого-то будет интересовать.

Я говорил про своё почти идеальное терпение? А вы были на примерках у дотошного француза, который чуть ли не стал замерять то, что в Средние века засовывали в гульфик? Три часа длилась работа портного со мной. Потом… ещё четыре.

Поэтому, когда настало время вернуться в Главную семинарию, я не тратил ни единой минуты. При том надел свою старую одежду, хотя один наряд от француза был уже готов. Зная обстановку в учебном заведении, я не хотел шокировать ни учащихся, ни своих коллег новыми одеждами. Да таким дорогим костюмом я бы смутил и самого ректора, если б только застал его на месте. Нет, не хочу я, будучи префектом, заниматься всей бумажной волокитой за ректора, притом, почти что на общественных началах.

«НЕ ХОЧУ!» - мысленно потребовал я, задвигая протест от части своего сознания.

Вдруг пришло чувство неловкости, брезгливости от непорядка. Сперанский только-только привёл в систему всю документацию семинарии, он и работал дальше, потому что не мог допустить прежнего беспорядка. А я требую больше не делать того, что никак не поможет в дальнейшем. Не буду я работать в семинарии, так и Бог с ней и с её документацией. Ладно бы митрополит был в курсе событий, так нет же, ректор приписал себе все заслуги в делопроизводстве в семинарии.

«ЛОХ – ЭТО НЕ ПО-НАШЕМУ!» - мощный импульс кругами отправился во все закоулки сознания.

Что сказать про семинарию? Критиковать учебное заведение? Говорить о том, что коридоры слишком узкие, или что кабинеты маленькие, с давящими стенами? Не стоит – это не основное, что может характеризовать уровень образования. Тот Сперанский, который после нашего некоторого выяснения отношений в едином сознании замолчал, соизволил послать волну знаний о других учреждениях образования. Нормально тут всё, оказывается, даже очень. Ну, а самообразование даётся честно или почти честно.

Семинария – на самом деле это не только подготовка будущих священников. Тут учились и для того, чтобы получить достойное светское образование. Не хватало в России учебных заведений. Один Московский университет не справлялся к количеством соискателей образования.

Что же касается того, чему учили в семинарии, то, как это ни странно, кроме богословия, семинаристам давалась вполне глубоко математика, история, даже философия. При этом изучались и французские вольнодумцы. Конечно, Вольтер, Руссо, Монтескье учились пол лозунгом «знай врагов в лицо», но учились же.

— … Таким образом, Вольтер мог использовать достижения Дидро… - читал я лекцию по философии.

Я доверился себе же, не выдумывая ничего лишнего, только озвучивал выверенную лекцию на тему, которая звучала в этих стенах в тысячный раз. На минуточку… В семинарии изучают Вольтера и других просвещенцев-извращенцев. Я в шоке. Ладно в университете, но в семинарии… Даже Сперанский рассказывал про Вольтера с толикой симпатии, скрыть которую не получалось.

— Отчего мы учим безбожника? – перебил меня… Серафим.

— В просвещении есть суть. Мы должны понять, почему он безбожник, обличить заблуждения, чтобы уверовать ещё больше и без сомнений, - пока что спокойно отвечал я.

Серафим Пылаев – сын не самого бедного купца, скорее даже богатого. Его отец отправил сыночка получать образование, так как лелеял надежду, что кто-нибудь из рода станет-таки дворянином. Тут могли быть варианты: стать таким богатым, чтобы быть замеченным императором, и тот даровал бы дворянство, выслужиться в армии и стать офицером, что для Серафима недопустимо уже по морально-психологическим характеристикам. Ну, и третий путь – чиновничья служба.

Оказывается, я немало знал о Пылаеве, собирал информацию о нём. Так вот, пусть его отец и является одним из меценатов семинарии, поддерживает в Калуге три храма, что-то там ещё с монастырями у него, снабжение что ли. Но даже несмотря на это, его сынок учится уже восемь лет. Вот тут и есть честность заведения: если не успеваешь, то остаёшься на второй год. Есть такие, что учатся и по двенадцать лет. А в первый год и вовсе отсевается половина всех учащихся.

— Я удивлён, Пылаев, что ты добрался до философии, - сказал я с вызовом.

— Вы ошиблись, наставник, я господин Пылаев! – сказал Серафим и вызвал смех в аудитории.

Руки стали подрагивать. Как же, оказывается, я ненавижу этого человека. Я младше его на пять лет, преподаю, но он всегда, или почти всегда, срывает мои лекции. Раньше я молчал, не шёл на конфликт, механически, словно бесчувственная машина, исполнял свои обязанности, как казалось, с честью и достоинством. Ну, не опускаться же мне до уровня глупца? Я, Надеждин, так не считаю.

— Господином ты станешь лишь в том случае, если получишь дворянство, а пока халдей, - спокойным тоном я пошёл на обострение.

Хотя, какое обострение, если я в любом случае стою выше.

— Ты… попович! – последнее слово прозвучало, словно оскорбление.

В понимании Серафима, так и было, но вот то, что в семинарии восемьдесят процентов поповичей, он не учёл, оттого гогота в аудитории не случилось. Напротив, Пылаев получил множество неприятельственных взглядов. Однако, нужно закрепить результат и окончательно поставить на место зарвавшегося ученика. Это же насколько нужно запустить ситуацию, чтобы сын торгаша меня задевал? А, господин Сперанский?

— Ты мне, говоришь, что я попович? В стенах семинарии оскорбляешь служителей церкви нашей православной? Мне, помощнику князя Куракина, указываешь место? – козырнуть титулом покровителя было важно, чтобы знали. – Десять палок тебе!

— Не посмеете… - неуверенно сказал Пылаев.

Все молчали. Этот курс был всегда невыносимым, им я всего лишь зачитывал лекцию, невзирая на полное отсутствие дисциплины на занятии. Но стоило только вступить пока что в словестное противоборство, и все сдулись. А палочное наказание… Как префект я имею право назначать «палочное научение», как преподаватель, нет. Если ректор захочет отменить наказание, то пожалуйста, пусть снимают с должности префекта. По деньгам префект – это плюс пятьдесят рублей в год. Куракин будет платить четыре сотни, да ещё с полным пансионом.

— Занятие закончено. Все свободны, а тебя, Пылаев… - не мог я превозмочь себя и почти процитировал «мгновения». – Я попрошу остаться.

— Господин префект, я имею намерение замириться. Осознал, что был не прав, - сказал Пылаев.

Мой кулак вписался в место, где у Серафима печень. Рослый, даже слишком, а ещё и тучный, он осел со скривлённым лицом.

— Ты всё понял? – прошипел я.

— Да, - болезненным тоном ответил Серафим.

— Уходи! – потребовал я.

Ну, что? Получилось избавиться от одной из фобий? Сперанский начинал учиться с этим Пылаевым, оттого, вероятно, сын торгаша и был столь дерзок, что знал префекта, как замкнутого, где-то забитого, а на самом деле отрешённого от весёлого коллектива, человека. Михаил Михайлович никогда не давал отпора, а в семинарии были и пьянки, и драки, даже карточные игры. И вот во всём этом Сперанский не участвовал, он читал, учился. А как к таким ботанам относились в будущем? Так же, как и в прошлом [по свидетельствам современников, в Главной семинарии того времени были и пьянки, и карты, и все атрибуты теневой стороны студенческой жизни, ну, а Сперанский чурался подобного общества].

Один раз позволишь себя унизить, и после очень сложно вернуть уважение. Сперанский позволил, а после считал, что находится выше всех этих дрязг. Подобное он стал бы проявлять и своём будущем. Я так не смогу.

Через два часа, когда я давал урок математики, вновь высвобождая часть сознания семинариста, прибыл сам митрополит Гавриил. Хотя, что ему прибывать, если «офис» митрополита располагался буквально в десяти минутах ходьбы. Ладно, по снегу – двенадцать минут.

— Скажи, Михайло, ты отчего сменился так? Это потому, что князь пригласил тебя в секретари? По чину ли ведёшь себя? – засыпал вопросами Гавриил.

Пришлось частью пересказать суть конфликта с Серафимом Пылаевым, акцентируя внимание на оскорблениях. Естественно, умолчал про «урок» в печень. Камер слежения нет, свидетелей не было. Моё слово против слова набившего оскомину Пылаева?

— Владыко, вы имели разговор с князем Алексеем Борисовичем Куракиным? – спросил я после того, как митрополит пропесочил за то, что вообще допустил перепалку на занятиях.

— Говорил, - сказал митрополит, нескромно рассматривая меня.

Хотя, чего ему скромничать? Он – величина. И то, что вообще со мной разговаривает, должно наводить шок и трепет. А я веду себя спокойно, без раболепия. А вот не могу иначе, не получается. Так и прёт наружу чувство собственного достоинства. Как там у классиков? Служить бы рад, прислуживаться тошно? [Грибоедов А.С. «Горе от ума»].

Сидим. Молчим. Чего сидим? Чего молчим? Ну, ведь напрашивается вопрос, о чём договорились Владыко и князь, это понятно. Так чего бы и не рассказать.

— Смирение, Михайло – это была и должна остаться главная твоя добродетель… - начал нравоучение Гавриил.

Вот чего они все так хотят меня заполучить? И митрополит намекает, что Куракин – это лишь проходной вариант, своего рода практика. А моё предназначение – быть монахом. И в этом большое будущее. Гляди, так и епископом стать могу. И все эти разговоры, как мягкое масло стелились на разум Сперанского. Кабы не Надеждин, то сложно было бы не поступить по наводке митрополита [в РИ Сперанский сильно сомневался уходить на светскую службу, всерьёз рассматривая предложение принять обет и строить карьеру в церкви].

А на каком поприще можно больше сделать? Вот убрать всё то, что является моей нынешней сущностью, оставить только долг служения России. Где возможности шире? И сложно ответить. Быть митрополитом – это иметь немалое влияние хоть на что, особенно на людей, обряженных властью. И тут никто не упрекнёт, что низкого социального положения. Так что плюсы есть. Но обет безбрачия… А ещё я настолько свыкся с тем, что работаю над своим телом и навыками бойца, что не смогу без этого. Тренировки были частью меня, они… как поесть, как поспать, без них нельзя. В сане же уделять внимание своему физическому развитию сложно. Получился бы такой воинствующий епископ или архимандрит. Да у меня монастырь был бы больше шаолиньским с монахами-воинами. Нужно такое Церкви?

Нет, не хочу сана, да и не быть мне достойным священником, особенно после того, как влилось сознание человека будущего.

— Владыко, спаси Христос за науку! – я поклонился. – Но дым Отечества нам сладок и приятен [строки из «Горя от ума», но раньше они были в стихотворении Г. Державина «арфа»]. Служить России хочу, православной, но светской.

— Не отпущу! – громоподобный бас разнёсся по кабинету префекта, где и происходил разговор.

Я проявил спокойствие. Ну, не учить же мне прописным истинам митрополита, не «прописывать» же ему удар в печень?! К слову, а почему я не могу уйти? С этим вопросом я обратился к сознанию бывшего хозяина тела. А я на контракте, письменном уговоре о службе в семинарии. Минимум три года я, словно крепостной.

— Ты подумай, Михайло! Как там может сложиться с князем, то только Богу ведомо, а церковь будет всегда в России, при любом царе. Поезжай с Алексеем Борисовичем! Через две седмицы прибудет тебе замена. Но опосля ты возвернёшься и будешь при мне, - сказал Гавриил и для убедительности даже пристукнул посохом. – Я так решил!

И этот хочет себе литературного раба, решала нашёлся.

Глава 4

Москва

21 февраля 1795 года

Не читайте имперских газет до обеда! Пищеварение будет нарушено напрочь. Как же не хватает доступа к информации и толковой, пусть и желтушной, работы журналистов?!

Стараясь быть в курсе событий и проникнуться духом времени, я читал газеты. Главный рупор «екатерининского курса» - газета «Петербуржские ведомости» - это что-то с чем-то. Может для современника всё написанное интересно и архиважно, но для меня подобная писанина – халтура. Может только описание европейских событий чуть трогает, но и только.

В пути я старался читать газеты. И понял, что быть в курсе событий посредством прессы сложно. Вот возьмём «ведомости» за 12 января этого года. Так там на четырёх страницах расписывается повышение в званиях. И описывают не то, чтобы генералов или полковников, а всех гвардейцев до сержантов. И немного, как по мне неинтересно, описаны события в Европе.

— Французы распоясались, - высказал своё мнение Куракин после того, как я сообщил ему, что прочитал очередную газету.

— Безусловно, Ваша Светлость, - отвечал я.

Мы ехали в карете-санях, удаляясь от Москвы. Складывалось впечатление, что это не что иное, как бегство. Десять экипажей стремительно скользили по снегу. Погода благоволила, и метелей не было, потому по свежему, немного морозному воздуху мы скользили в южном направлении. Остановки были только на ночлег, и нигде не останавливались более одного дня. Я понимал, что такое поведение Алексея Борисовича не типично. В иных условиях он давал бы приёмы в каждом заштатном местечке, уж тем более в Москве, где столичному франту легче щеголять меж московской знати.

Говорить о причинах подобного стремительного перемещения было не принято. Но многие оказались осведомлёнными о проблемах князя. Алексей Борисович метался между двумя огнями. Платон Зубов охамел и оборзел в конец, это он сейчас даже не правит, а куражится с государством. Примыкать к партии фаворита Куракин категорически не желает, тем более, когда его лишили всех должностей. Думается мне, что в эту партию его особо никто и не приглашает, но легче же полагать, что это решение его собственное.

С иной же стороны – Павел Петрович, пока ещё официальный наследник, такой, судьба которого крайне неопределённа, но, скорее всего, незавидна. Как сказали бы в будущем: «хромая утка». Мало того, что ходили слухи о переходе трона к Александру, так ещё и поведение фаворита, Платона Зубова, многие считали доказательством наличия плана по лишению Павла прав на престол.

Ну кто же будет так наглеть, ссориться с людьми, собирать вокруг себя только лишь лизоблюдов, если нет уверенности в завтрашнем дне? Ну не настолько же тупой Зубов, чтобы вести себя подобным образом, при этом рисковать головой? Всем известно, что Павел ненавидит Платона.

Да и «сынок» Платоша может нашептать на старческое ухо Екатерины всё, что угодно. Наверняка он задумался о своём будущем и смог в чём-то убедить государыню. И это «в чём-то» не может предполагать восхождение Павла Петровича.

Куракин, было дело, рванул к Павлу, но тот проигнорировал своего старого друга, как, впрочем, и всех остальных. Новый приступ меланхолии и самобичевания накрыл наследника. Теперь только грусть и упражнения на плацу помогут. Дня два такого настроения у наследника, и можно вновь пробовать набиться к нему на аудиенцию.

Ну, и куда деваться князю? Нельзя долго отмалчиваться, не определяя свою позицию. Вот прибудет кто иной от Платона Зубова, да спросит напрямую и нагло, как это чаще всего и бывает у хамоватого фаворита, и нельзя отказать, чтобы элементарно не попасть в жёсткую опалу с лишением, может, даже и поместий. Нельзя выбирать сторону, неправильно это. В любом случае – предательство и осуждение от всех сторон.

Потому и бежит Алексей Борисович. Можно отсидеться в усадьбе под любым предлогом, да выждать стабилизации обстановки. А ещё у Куракина долги. И чем сильнее становится очевидной более жёсткая опала, тем чаще имеют наглость напоминать о себе кредиторы.

Вот кого нужно в журналисты – прислугу. Казалось, что все слуги непробиваемые, словно обесчеловеченные, безэмоциональные, но нет, они люди, притом весьма разговорчивые. Нужно только слушать и быть чуточку рядом с прислугой. Но это нетрудно, так как люди Куракина говорили на всех стоянках и в полный голос. Сам князь всегда держался в стороне, а я как-то посерёдке, но больше всё-таки недалеко от Алексея Борисовича. Я же для него единственные «свободные уши», а дорога сложная, с частыми остановками. Тут без разговора вообще можно со скуки чего дурного надумать.

— Ты же, Мишель, читал о деле Жана-Батиста Каррье? – спросил Куракин, которому становилось всё более скучно.

— Да, месье, конечно, - отвечал я на французском языке, на котором и был задан вопрос.

— Это же ужасно! Сколько уже крови пролилось! – деланно возмущался князь.

Это не был разговор, Куракин, можно сказать, имитировал пустую светскую беседу. Всё же он человек двора, не хватает ему общения и сплетен, промывания косточек всем и каждому. И во всей его свите, что отправляется в Белокуракино на Слобожанщину, я оказался единственным «в теме».

Разбавить скуку Алексея Борисовича могла бы его супруга, Наталья Ивановна, но эта шальная женщина решила остаться то ли в Берлине, то ли в Вене ещё на недельку-другую, а то и на полгода.

Странные у них отношения, мне не понятные. Живут чуть ли не разными жизнями. Наталья Ивановна певица, по крайней мере, она именно так себя позиционирует, любит общество, но, скорее, европейское. Ездит по Европе по нескольку лет без посещения России. И всё это без мужа. И всё равно все считают, что у них счастливый брак. Ну, да это их личное.

— Этот ужас будет во Франции продолжаться, пока не появится монарх, - поддерживал я тему под болтанку в карете.

— Ты предполагаешь, что могут пригласить Бурбонов? Роялисты побеждены, не будет этого, - князь снисходительно улыбнулся. – Конвент не допустит. Там столько крови роялистам пустили, что просто некому сопротивляться.

— А я не о Бурбонах. Среди революционеров выделится персона и возглавит Францию. Думаю, что это будет решительный военный. Вот мне на ум пришло имя… Наполеон Бонапарт, - включил я оракула.

— Что-то слышал о нём… А! Да, припоминаю. В числе тех, кто смещал Робеспьера, было такое имя. Нет, Мишель, этот офицер не может возглавить Францию. Это против всего: и республики, и монархии с ее преемственностью, нет, решительно ты не прав, - с чувством превосходства объяснял мне князь.

Во мне просыпался азарт. Я хотел поспорить с Куракиным на приличную сумму денег. Он любит подобное, не отказал бы в пари. Но зачем же создавать проблемы на ровном месте? Вот поспорю, что Наполеон захватит власть и даже станет императором, выиграю, ну, сто рублей, пусть пятьсот, а сколько подозрений будет? Такие предсказания нельзя объяснить анализом. Сейчас Наполеон ещё сильно в тени иных военных и просто лидеров-демагогов. Вот устанет народ от постоянно трёпа без существенных изменений и элементарно хлеба, да и будет искать сильную руку.

Но вот говорить и даже писать о будущем, якобы анализируя, я собираюсь. Тут без имён, только сущность тенденций. Подобное может привлечь внимание вплоть до императора, кто бы им ни был. Наряду с тем, что я собираюсь ещё делать, подобное быстро выделит меня из толпы даже без Куракина, но с ним будет легче.

— Но частью, Мишель, я с тобой соглашусь. Республика – это красиво, но даже во Франции, которая, не в пример России, просвещённая, не сработало. Вокруг только пролитие крови и мракобесие. Ты же слышал, что Робеспьер даже предлагал поклоняться какой-то там богине, отрицая христианство? – продолжал разговор Куракин.

Это всё интересно, но сегодня я больше хотел не языком цепляться с князем, а спать. Последняя ночёвка была, так скажем, бурной. Мы остановились на постоялом дворе, занимая сразу все жилые комнаты. Досталась и мне комнатушка. Такая себе, с высоким содержанием клопов, пауков, муравьёв, к тому же ещё и морозная, так как труба только чуточку выступала из стены, и этого не хватало для комфортной температуры.

Но мне и не пришлось мёрзнуть. Я попробовал своё тело на предмет… Интимный предмет. И так как такие эксперименты лучше всего совершать не одному, пригласил к себе дочку трактирщика. Перекинувшись с девушкой словами, я напрямую предложил денег. Такая торговля была вполне нормальным явлением для Марты, так звали дочь немца-трактирщика в Туле.

Не скажу, что мне край, как нужна была женщина. Нет, я бы даже сказал, что очень странно, но нет, я не испытывал влечения к женщинам. Была в свите князя парочка девиц-слуг, которые непонятно какой функционал имеют, но и к ним я был равнодушен, не хотелось задирать подол. А в прошлой жизни без женской ласки было никуда, я прямо-таки психологически высыхал. Чтобы вот так и без женщин? Раньше через неделю уже был готов с любой. Потому всерьёз испугался, что я какой-то не такой, не дай Бог, что вообще другой. Да ещё вспомнил, прибегнув к послезнанию, что Сперанский провёл в браке только год или чуть больше, но никаких женщин более в жизни чиновника не появлялось. Вот и подумал, что нужно проверить эмпирически.

Результатом эксперимента доволен. Всё со мной нормально. Большую часть ночи провёл в сладострастном упоении, позабыв обо всём. Вот сейчас еду, Куракин втирает мне про французскую революцию, не страшась уже ничего, крамольно расписывает прелести республики, а я думаю: не подхватил ли сифилис. Читал, что в этом времени чуть ли не каждый третий – сифилитик. А то, что Марта уже не любительница, а профессионалка, говорит о том, что многие постояльцы экспериментировали с полноватой немкой подобным мне образом.

Вот же будет хохма, если Сперанский заболеет сифилисом, и на этом его карьера и закончится. Что-то я не слышал, чтобы в России были безносые тайные советники или статские. А лечить тут эту болезнь никто не умеет. Нет, не будет этого. А если что, так у меня будет такая всепоглощающая мотивация создать пенициллин, что я это сделаю.

— Миша, Миша! – перейдя на русский язык, пытался вернуть меня в русло разговора Куракин. – Ты что уснул?

— Нет, Ваша Светлость, задумался. Скоро русским солдатам воевать с французами, вот я представил эти сложные бои, - сказал я.

— Не включай предвидение Кассандры. Россия только пошлёт флот в помощь англичанам для блокировки портов. Воевать с Францией на суше будет кому, - скептически высказался Куракин. – Какие бы французы не были отчаянные, они не смогут разбить славную армию Пруссии. Австрийцы тоже решительно настроены.

Я не стал спорить, незачем. Тут только бы поддерживать разговор. Между тем, уже в этом году должен формироваться русский экспедиционный корпус. Будет подписан какой-то там акт, договор с Англией и ещё с кем-то. Только смерть русской императрицы, как и отвлечение России на войну на Кавказе, не позволят осуществиться острой фазе русского противостояния французской республике. Но после будет Суворов и Альпы.

Куракин не унимался ещё долго. Потому, как только он пересел в другую карету, бывшую более тёплой, я выдохнул и решил почитать. Скоро ко мне в карету придут сын и племянник князя, и я должен провести урок. Куракин посчитал, что дорога – это не повод не учиться.

Однако, началась серьёзная метель. Вдруг пошёл снег, и необычайно сильный ветер метал снежинки, увеличивая сугробы прямо на глазах, если эти глаза получалось разлепить от снега. Наш поезд остановился.

Приоткрыв дверцу, моё лицо сразу же было залеплено снегом. Пришлось закрыться в карете и накинуть тулуп. Куракин и даже его дворецкий, который также ехал в поместье, были в шубах. А мне только и выдали, что тулуп. Ну, да ладно.

— Любезный, кони стали? Помочь чем? – выкрикнул я мужикам, которые суетились у кареты.

— Сяди, барин, тута переждать нужно! – отвечал мужик.

Но я не пожелал сидеть. Задница болела от такой поездки, а ноги затекли. Потому даже в такое ненастье я решил размяться. Куракин, как будто знал, что вот-вот начнётся буря, пересел в карету, в которую была заряжена шестёрка самых сильных лошадей. Вот они и уехали даже в такую погоду, а моя карета с четырьмя кониками встала.

Я взял за уздцы одного из коней и, зарываясь в снег, отворачиваясь от летящего снега, понукал животное двигаться. Если просто стоять, можно зарыться и потом будет намного хуже продолжать движение. Ещё придётся потратить время, чтобы откопаться.

— Барин, а ты прям златоуст! – усмехнулся мужик, когда мы уже двигались, а буря чуть утихла.

Я не ответил. Что тут говорить? Когда тебе холодно, глаза закрыты, и не можешь их открыть, а холод пробивает даже через тяжёлый овчинный тулуп, не особо будешь контролировать слова. Так что, может так быть, я обогатил лексикон мужиков новыми производными от уже знакомых слов.

В дальнейшем до самой усадьбы проблем не было. Если только не считать проблемой то, что вдруг закончились постоялые дворы. За Белгородом до самого Белокуракино ночевали на хуторах и в деревнях. При этом две ночи я провёл в карете из-за недостатка спальных мест. Продрог – не то слово. Если кто меня в те ночи слышал, то ещё больше могли обогатить свой словарный запас.

Но всё заканчивается, как и дорога к поместью. Самое интересное, что это – близко. Были альтернативы. Алексей Борисович мог уехать и в Надеждино к брату Александру. Такое название имения мне нравилось, даже очень, но ехать на край Пензенской губернии… Чур меня. Там же ещё холоднее. Ещё князь имел земли под Саратовом. Так что Слобожанщина – отличный вариант.

Дворцов тут не было, а земли – завались. Сколько людей в имении, непонятно, но, скорее всего, не так чтобы много. Хотя эти земли и заселялись даже до того, как Крым поменял свою гавань, говорить о многочисленности населения не приходится. А вот о том, что тут можно развернуться, создать отличное и прибыльное хозяйство, стоило бы подумать.

Это сколько же тратит Алексей Борисович, что не хватает доходов с такого множества имений? Хотя, это же дело нехитрое, тратить. Слышал, что люди говорили о стоимости некоторых княжьих нарядов. Потратить на одно платье тридцать пять, а то и сорок тысяч? Стоимость, как я узнал, фрегата? Силён мой покровитель позёрствовать!

Странно было видеть тот дом, в котором предстояло жить князю Куракину, уж не знаю, куда меня определят. В будущем я бы мог даже сказать, что этот строение богатого человека, но здесь мне уже есть, с чем сравнивать. Для одной семьи дом действительно огромный. Здесь могли бы спокойно жить четыре, а то и пять семей, скромненько, но поместились бы. Вот только слуг у Алексея Борисовича, которых он забрал из Петербурга, было более двадцати. Да и местных, то ли слуг, то ли каких приказчиков, хотя они тоже для князя слуги, было более десяти человек.

— Господин учитель, прошу вас последовать за мной! - всё тот же строгий дворецкий повёл меня в сторону от барского дома.

И всё-таки я – халдей. Места в княжеском доме мне не нашлось. Хотя… так, наверное, лучше. Отдельный дом на две комнаты, кирпичный, не какая-то мазанка.

— Сударь, вам будут предоставлены десять свечей на три дня. Дважды в день будет приходить истопник. Завтрак, обед и ужин будут подавать, если его светлость не соизволит видеть вас за своим столом, - сказал дворецкий и ушёл.

Ей Богу, будет возможность, сломаю ему руку, раздражает так, что нет сил. При этом я понимаю, что он своего рода ретранслятор. Решает лишь князь, а этот озвучивает решение. Но делает это так, будто он право имеет, а я червь.

У меня создалось впечатление, что кто-то управляет мной, соответственно, моей судьбой. Нет, я не о том, что перенёсся в прошлое, в чём сомнений уже нет. Я о том, что мне, как будто дают время подумать, проанализировать, всё осмыслить, выстроить планы, цели и задачи. Вот и дом отдельный, чтобы пребывать в мыслях.

Это я, словно старик, брюзжал, что меня не пригласили в барский дом, на самом же деле именно здесь, в уединении, у меня больше возможностей для работы, чем, когда быть постоянно на виду у князя. Нужно этим пользоваться, так как скоро Куракин заскучает, и ему потребуется моё общество. С кем ещё Алексею Борисовичу разговаривать о французской революции? Но всего десять свечей дали! Это же так мало. Видимо, у князя дела вообще плохи, или сволочь дворецкий сам решил на мне сэкономить.

— Лэська, пишли! - услышал я голос, когда в углу комнаты раскладывал свои небогатые пожитки.

— Северин, да ты шо, це ж барская хата, - отвечал звонкий девичий голос.

— Не дури, Лэська. Его светлость тута не живёт, - в голосе мужчины чувствовалось, что он теряет терпение.

Ещё мне не хватало сидеть здесь, прятаться, пока какой-то Северин будет приходовать какую-то Лэську. Потому я решил выйти из своего укрытия, а некая игривость и реальная накатывающая скукота создали условия для глупости. Хотя ещё большей глупостью было бы прятаться и слушать всяко-разное.

— Вы, вероятно... - я вышел из укрытия прямо в то место, откуда доносились голоса, сделал это несколько резко, не специально.

— Чёрт поганый! – последнее, что я услышал, прежде чем ожгло скулу.

*……..…..*…………*

Гатчино

21 февраля 1795 года

Двое мужчин обсуждали серьёзные вещи. Глядя со стороны на этих людей, впрочем, даже если подслушивать их разговор, на лице любого человека невольно проступила бы усмешка. Мало того, что мужчины внешне имели массу изъянов, словно рассматриваешь французскую карикатуру, так и предмет разговора казался немыслимым, несообразным положению дел, да и вовсе нелепым.

Это были наследник российского престола, пока не доказано обратное, Павел Петрович Романов и молодой офицер-артиллерист, нынче комендант Гатчино, Алексей Андреевич Аракчеев. Аракчеев был высок, худощав, но жилист, с непропорциональной головой, огромными ушами. А ещё, что несомненно привлекало Павла Петровича, у Аракчеева был несуразный нос, широкий, угловатый, со вздутыми ноздрями.

Нос был важнейшим атрибутом при выборе Павлом Петровичем офицера-артиллериста в свои гатчинские войска. Сам Павел имел чуть вздёрнутый нос «картошкой», и это наряду с низким ростом, часто непослушными волосами делало Павла предметом насмешек со стороны многих, особенно сейчас, во время засилья фаворита матушки Платона Зубова.

Необходимо сказать, что внешность Аракчеева способствовала старту карьеры офицера, но сближению с императором помогли личные качества Алексея Андреевича. Неуживчивый характер наследника натолкнулся на исключительную исполнительность Аракчеева.

И вот, ещё вчера ротмистр, а сегодня уже полковник артиллерии, Аракчеев стал достаточно близким человеком для Павла Петровича. Офицер соответствовал всем тем критериям отбора, которые выстроил наследник. Павел искал офицера-прусака, отлично знающего артиллерию, и нашёл такого в лице уроженца Новгородской губернии Алексея Андреевича Аракчееве.

Аракчеев выполнял любые поручения и приказы Павла Петровича, какими бы нелепыми они ни были и сколь сложными не оказывались. Не задумываясь, Алексей Андреевич делал всё нужное, оставляя инициативу за наследником и никогда не проявляя собственной. Кроме того, Аракчеев был мастером муштры. И то, как овладели искусством шагистики гатчинские солдаты, может быть, было даже на уровень выше, чем подобный навык некогда имелся у лучших гренадёров Фридриха Второго Прусского, кумиром которого себя считал Павел.

— Господин комендант, вы осознаёте степень моего доверия и то, сколь решительное действие я вам предлагаю? – спросил наследник российского престола Павел Петрович.

Павел не любил вести серьёзные разговоры, глядя в глаза собеседнику. Кладезь психологических проблем и фобий привела к тому, что у Павла появились многие привычки, кажущиеся людям пока что забавными. А стань этот человек императором, то забавные привычки станут пугающими. Вот и сейчас Павел Петрович отвернулся к окну, неестественно склонив голову, проявлял изрядную нервозность в разговоре с Аракчеевым.

— Что прикажете, то исполню тотчас, - решительно, словно и не сомневаясь, ответил Аракчеев.

А может он действительно не сомневался, а был таким вот исполнительным механизмом?

— А если мои поступки будут не одобрены матушкой-императрицей? – чуть подрагивающим голосом спросил Павел.

— Что прикажете, то и исполню, - отчеканил Алексей Андреевич.

— Отлично. Я в вас не сомневался! – весёлым голосом воскликнул Павел Петрович.

Настроение наследника российского престола резко изменилось. Он хотел видеть в Аракчееве своего соратника, волновался, что Алексей Андреевич возмутится и станет проявлять верноподданнические чувства к Екатерине. Теперь же Павел был радостен и воодушевлён. Подобные смены настроения у наследника были обычным делом.

— Что ж, давайте с вами рассмотрим диспозицию и наметим план действий, э-э… - Павел хотел сказать: «план действий на момент смерти императрицы», но это было бы явной крамолой.

Между тем, у Аракчеева не было сомнений, чем именно они занимаются. В одной из комнат Гатчинского дворца был составлен макет центра Петербурга за Фонтанкой и дальше, как и на правом берегу Невы. Точные копии домов, храмов, иных сооружений, улиц. Рядом на стене висела большая карта столицы Российской империи.

— Вот здесь, на мосту, нужно поставить не меньше роты, перекрыть вот эту улицу, - Павел указкой показывал места на макете.

Наследник предполагал, что его восхождению на престол могут попытаться помешать. Павел Петрович не мог себе представить ситуацию, при которой Зубовы, прежде всего Платон, чуть меньше Николай Зубов, не попытаются ничего предпринять, будут только ждать и надеяться. Сколько обид и прямых оскорблений пришлось вытерпеть Павлу от этих подлецов! Он уже решил, что пощадит их, чтобы показать свой рыцарский дух, милость. Ну, и для того, чтобы окончательно не испугать всех екатерининских птенцов. Это он знает, а другие, как и сами Зубовы, будут уверены, что снисхождения никому не будет. Вместе с тем, новый император явит своё милосердие, и верноподданные вновь включатся в работу, но уже с удвоенным рвением, так как избавятся от наказания.

Павла Петровича сильно заботили в последнее время распространяющиеся слухи, что матушка-стервь (у себя в голове можно не стесняться говорить так) поставит в обход его, Павла, императором Александра Павловича. Через Николая Ивановича Салтыкова Павел передал письмо матери, чтобы она объяснила, откуда взялись все эти домыслы и досужие рассуждения о вероятном царствовании Александра. Николай Иванович, конечно, ещё тот плут, умудряется быть хорошим и для императрицы и не быть плохим для наследника, но он точно передаст письмо. В обоих случаях нужно проявлять недюжинные таланты, чтобы поддерживать связь с двумя сторонами, если не конфликта, то серьёзного противостояния.

— Ваше Императорское Высочество, - в комнату зашёл единственный приближённый слуга Павла, Иван.

— Что тебе, Ванька? Изрядно отвлекаешь нас, - спрашивал Павел Петрович.

— Так, прибыли-с его сиятельство Николай Иванович Салтыков, - объяснился слуга.

— А-ха-ха-ха-ха, - заливисто рассмеялся Павел. – Вспомни чёрта - и он здесь, прости Господи.

Павел перекрестился, бросил быстрый взгляд на расставленных солдатиков внутри макета Петербурга и поспешил выйти из «Петербурга».

— Господин полковник, а вы останетесь здесь и ещё раз продумайте, как нам осадить гвардейцев и не выпустить их в центр города, - уже выходя из комнаты, не поворачиваясь к Аракчееву, сказал Павел.

Быстрым шагом, семеня своими короткими ногами, Павел направился в свой кабинет.

— Николай Иванович, не думал, не чаял вас нынче увидеть, - с некими нотками сарказма приветствовал графа Салтыкова наследник.

— Отчего же, Ваше Высочество, вы так скверно обо мне думаете? - спросил Салтыков.

— А не от того ли я могу не доверять вам, что Платошка Зубов – ваш протеже? - Павел Петрович пристально посмотрел на Салтыкова.

— Да, когда это было, Ваше Высочество!? Знал бы я тогда, кем станет Платоша, - тон Салтыкова был лилейным, необычайно мягко ложился на любой слух.

— Будет нам пикироваться, Николай Иванович, - Павлу не терпелось продолжить обсуждение с Аракчеевым плана взятия Петербурга под контроль. – С чем прибыли?

— Матушка ваша повелела прибыть вам к 11 марта, - сообщил граф Салтыков.

— А что у нас изменилось, любезный Николай Иванович, что матушка повелела вам сообщить, а не прислала своих янычар? Они-то стребовали бы с меня, а вы просите, – спросил Павел.

Салтыков лишь отшутился. На самом же деле государыня действительно повелела уведомить наследника на одном из приёмов посредством отправки офицеров Семёновского полка. Это уже Николай Иванович Салтыков подсуетился и решил больше нужного не раздражать наследника и не плодить новые проблемы. Павел подчиняется требованиям Екатерины Алексеевны, но всегда делает это столь неохотно, что может и какую глупость сотворить или прилюдно высказать неудовольствие.

Что же касается общения Салтыкова с фаворитом, то Платон Зубов помнит того, кому обязан своим восхождением на Олимп Российской империи. Поэтому и не составляло труда чуточку изменить волю императрицы и послать Николая Ивановича, а не гвардейцев, в обход обыкновению. И так Салтыков поступает во всём. Но он – единственный более или менее прочный мост между бушующим океаном императрицы и пока ещё небольшой речкой, но могущей стать морем, Павла Петровича.

— А ваш нос стал ещё длиннее, - пошутил Павел.

— В сравнении с вашим носом, Ваше Высочество, любой покажется длинным, - ответил Салтыков, и они оба рассмеялись.

Подобные шутки про нос были в манере общения Салтыкова и наследника. Павлу нравилось указывать на чуть более длинный нос графа, ну, а Салтыков всегда тонко чувствовал тот момент, в котором будет удобно отшучиваться.

— Пренепременно буду, Николай Иванович, мне есть, о чём поговорить с матушкой, - сказал Павел и поспешил избавиться от графа, которому не терпелось избавиться уже от компании Павла.

Так что уже через минуту граф, столь быстро выполнивший свою миссию, поспешил в Петербург, дабы рассказать государыне, как сложно было уговорить наследника прибыть на важный приём, но он, Николай Иванович Салтыков, смог заставить Павла Петровича это сделать.

Глава 5

Белокуракино

21 февраля 1795 года

— Ваш… е брод.. ие, - сквозь пелену, размываясь, в сознание проникали звуки.

— Леська, беги! Тебя тут не було! – требовал мужской голос.

— Северинушка, любы, но как же так? – неуверенно отвечал звонкий девичий голосок.

— Дура! Я ударил барчука. Если он какой важный, то меня и сечь станут. Зачем тебе позориться, что была со мной? - настаивал парень.

— Спаси Христос тебя! – уже уходя, проронила та, которую парень называл Лесей.

— Сударь, сударь! – тормошили меня.

— Руки убрал, сука! – взревел я, наконец, придя в себя после нокаута.

Я лежал на полу, в левой щеке пульсировала боль, чуть кружилась голова. Давненько меня так… Впрочем, после похожего удара я и перенёсся в это время.

— Ты кто такой? – спросил я, приподнимаясь.

— Северин Цалко, - отвечал мужчина лет двадцати двух или немного старше.

Зрение вернулось, и я мог отчётливо рассмотреть обладателя весьма тяжёлого удара. Парень был чернявый, имел нос с горбинкой и чуть раскосые глаза, что наводило на мысль о шальных предках, которые ловили татарок для пополнения казацкого войска. Конечно же, не этими женщинами восполняли убыль воинов, а казачатами, рождёнными от полонянок. Парень был рослым и явно на печи не отлёживается, а впитывает казацкую науку. Хотя, есть ли тут казаки? Екатерина же их уже давно того… В будущий рай, то бишь Краснодарский край, отправила, ну, или, действительно, того… в рай.

Могло быть и так, что и не малоросс передо мной, а серб или хорват, последнее в меньшей степени. Здесь рядом, насколько я уже знал, немало станиц и городов, основанных сербскими переселенцами. Впрочем, намешано в этих местах так, что только что индейцев и не было, хотя не факт.

— Так, Цалко, обиды я не прощаю, - сказал я и увидел, как парень понурился. – Вот пока тебя так же не успокою с одного удара, так и буду обиду держать.

Северин поднял глаза, полные недоумения, и посмотрел на меня ещё раз более пристально и заинтересованно.

— Ваш бродь, ты шо со мной на кулачках? Али так решил без ответа ударить? Ты ж, барин, учти, что я не хлопий какой, а казак, и наняли меня до лета, кабы земли охранял. Тому власти твоей надо мной нет. Наказывай деньгой за то, что ударил, слова не скажу, всё, что есть, отдам, но сечь меня и бить – не дамся, - Северин встал, подбоченился. – Только ежели князь прикажет, как батька враз высечет, но не ты.

Было видно, что он не понимает, с кем именно имеет дело. Съезди он так по физиономии Куракину, так засекли бы до смерти, и никто бы слова не сказал, а здесь я, непонятный человек «с бугра».

В это время сложно понять, какого человек сословия, почти что. Знаю, что даже Павел Петрович в иной истории озаботился тем, чтобы человек одевался сообразно сословию, и было сразу понятно: нахрен можно посылать или же послать можно, но после на дуэли биться?

Так вот, я одет, скорее, как интеллигент-мещанин, чиновник самого низшего пошиба. По моей одежде можно было бы предположить, что я – дворянин, но не с той точностью, как при виде князя Куракина. Кто-кто, а Алексей Борисович даже в пути выглядел сущим франтом в цветастых одеждах. Мне же было жаль протирать дорогущие наряды, которые ранее оплатил князь. Так что одет я был простенько, но и не по-купечески, и не по-селянски. Наверняка, смущало Северина и то, что я здесь нахожусь, в домике для гостей самого князя.

— Скажи, барин, кто ты есть? - несколько измученным голосом спросил Северин.

Я улыбнулся. Прекрасно понимаю парня, этой искренностью он симпатичен. Запутался Северин, как ко мне обращаться, и кто я есть вообще такой. Если бы он меня не вырубил, так и вообще проникнулся к нему и сразу же подружился. Мне же нужен партнёр… Как-то двояко звучит… Для тренировок.

— Слушай меня, Северин! Я учитель сына князя и его племянника. Но ты мне должен, - усмехнулся я.

— Барин, так ты лучше мне кулаком, да в морду. Не хочу я должным быть никому, - говорил Северин, явно осмелевший, что я ни какой-нибудь там родственник князя.

— Окстись, решим опосля. Ты, Северин, приходи ко мне завтра поутру, пока ещё князь точно спать будет, поговорим, - предложил я, копаясь в ящике с моими пожитками, чтобы найти зеркало.

— С чего это? – спросил мой обидчик, который, видимо, уже и забыл о том, что сделал.

— А с того, что князь прознает, что ты девок водишь в дом, в который и входить нельзя. Что меня, друга и наставника княжича, по лицу ударил. Так что жду тебя, - решительно, с металлом в голосе, сказал я.

Понурив голову, буркнув что-то вроде «добре, приду», Северин ушёл. Как же хотелось здесь и сейчас проучить этого «недоказака». Именно об этом «наказании» я и говорил Северину. Идти и жаловаться князю? Нет, конечно. Даже тот я, который был до синергии сознаний с человеком будущего, не стал бы так поступать. Что говорить обо мне, Надеждине, чье мужское самолюбие было изрядно задето.

Я уже понял, что все мои навыки из прошлой жизни пока не работают. Дело в моторике. Я знаю, что нужно делать, но не получается, мысли летят быстро, а вот действую медленно. Проводя бой с тенью, приходится, так сказать, «думать медленнее», чтобы успевать сделать то, что планировал. А как можно, к примеру, правильно и эффективно ударить, если рука слабая, растяжки никакой, сухожилия не укреплены тренировками? Так можно повредить конечность даже ударами по воздуху.

Северин. Он удачно попался под руку, вернее, моя щека удачно попалась под его удар. Мне, как я понимаю, сидеть в имении не менее полугода. Чем заниматься я уже знаю: «писать» стихи, готовить трактат по математике и, вероятно, по физике, а также намерен вспомнить из послезнания и сформулировать ту самую Конституцию, которую в иной реальности Сперанский предоставил императору Александру.

Нет, я не столь наивный, чтобы бежать к Екатерине или чуть позже к Павлу и кричать о Конституции. Тут даже это слово нельзя произносить. Но проект будет написан и, вероятно, чуть подправлен. Я учил в университете проект Конституции Сперанского, даже разбирали его на коллоквиуме. Так что задача проста – написать то, что уже знаю, а не вымучить решение о переустройстве общественной системы Российской империи. Мне легче. День-другой и всё – фундаментальный проект готов. Не нужно изучать чужой опыт, вести исследования.

Кроме всего прочего, нельзя забывать об армии. Есть и тут к чему стремиться и не только в технических решениях. Конечно, не престало Сперанскому полки в бой водить, но можно же найти какого-нибудь ретранслятора. Задружиться с Барклаем де Толли или с Аракчеевым и через них прогрессорствовать.

Дел вагон и маленькая тележка, если учитывать, что намерен развиваться физически, ибо испытываю постоянный дискомфорт от этого не совсем удачного тела. Ну, не может человек, не наделённый парой десятков лишних килограммов, задыхаться от пятиминутной быстрой ходьбы! Да и болезненность эта… А ещё психологически мне крайне неуютно, если не сказать больше, от того, что не могу вот такому условному «Северину» набить морду, а лучше провести эффектный приём. Пока что меня на то и хватило, чтобы дать в печень Серафиму, так после того удара я руку три дня баюкал, думал уже, какая трещина в кости.

А между тем, погода стояла прекрасная. Тут, на Слабожанщине, казалось, чуть теплее. Так оно и должно быть, юга всё-таки. Но снега было и здесь вдоволь. Однако, светило солнце и, несмотря на то, что февраль для Петербурга отнюдь не последний месяц зимы, тут уже можно было различить тонкие нотки аромата весны.

Выйдя из дома, сменив дурно пахнувший тулуп на жюстокор несколько устаревшего фасона, с чуть расширяющимися полами, я вышел на морозную свежесть уходящей зимы.

Тот домик, в котором меня поселили, пусть и был основательным, из кирпича, всё же резко контрастировал даже с таким относительно убогим помещичьим домом, где расположился Алексей Борисович Куракин. Что-то мало похоже, что моё жилище – это домик для гостей. Это если только гости с явно низшим статусом, чем у князя Куракина. Но не собирался я жаловаться на своё жилое помещение, а вот что мне выделили крайне мало свечей, при случае скажу.

Моё жилище находилось почти в углу большой огороженной территории, центр которой занимал княжеский сельский дворец. Да, наверное, более всего подходящая характеристика. Чуть вдали виднелись хаты-мазанки с небольшими наделами земли, словно дачи на пять соток. Каждый такой огород был обнесён тыном – плетёным забором. Хозяйственные постройки тоже были. Такие же мазанки, может только менее аккуратные, порой с зияющими дырами.

Как я знал, считается, что люди здесь живут богаче, чем, скажем, на землях сильно севернее. Пусть моим источником информации был сам князь и некоторые более дружелюбные, чем дворецкий Иван, слуги, но не доверять им нет смысла. Тем более, что Сперанский, та некоторая часть меня, прекрасно помнил, как жили крестьяне в том селе Владимирской губернии, откуда он родом. Тут пусть и мазанки, но дома, а там не редкость и полуземлянки. Не шибко хорошо живётся крестьянину. И жить ещё им таким образом долго, тут я вряд ли чем существенно помогу. Хотя, поживём – увидим.

— Михаил Михайлович, - прервал моё прищуренное любование окрестностями знакомый голос. – Вас Его Светлость требует, отобедать с ним.

— Благодарю, - ответил я, демонстративно даже отвернувшись.

Дворецкий Иван раздражал. И то, как он смаковал слово «требует», не приближало время, когда я стану относиться к этому человеку с уважением. И пусть князь вправе «требовать».

Вновь переодеваться. В этом времени внимание к одежде столь пристальное, что небольшая деталь не по месту может привести к серьёзному апломбу, а то и к скандалу. Не то, что в будущем, когда и богатый, статусный человек может надеть джинсы и футболку и в шлёпках пойти в магазин. Редкость, но если верить социальным сетям, а кому же ещё верить, если не им, то все богачи в будущем так и поступали.

Чулки и кюлоты – это неудобно. Где нормальные прямые штаны с карманами? Кюлоты, которые в моём понимании больше бриджи, может и ничего страшного, не сильно стесняли движения, но в комбинации с чулками чувствовал себя, прости Господи, каким-то трансвеститом. Не дай Бог! В целом же понадобилось минут двадцать, чтобы облачиться подобающе и в ту одежду, которая была пошита за деньги князя.

— Ваша Светлость, - я обозначил поклон, как только вошёл в столовую, где уже был князь.

— Садись, Миша! - сказал Алексей Борисович, указывая на один из стульев за столом.

Князь выглядел озадаченным, немного отрешённым.

— Сейчас приведут детей, и мы отобедаем, - посчитал нужным, сообщить мне князь Куракин.

— Ваша Светлость, уместно ли мне будет узнать причину вашей озадаченности? – спросил я, усаживаясь на краешек стула.

Да, вот так ещё позировать нужно. Сесть на край стула, предельно, чтобы только не свалиться, выпрямить спину, одну ногу вперёд, вторую чуть подогнуть, а ещё шею вытянуть. Но часть сознания Сперанского так поступала, а я не видел смысла сопротивляться.

— А? Да ничего, Миша, только разные мысли меня обуревают. Отчего же поместье, которое и большое и людей вдоволь, почти не приносит доходу? Был тут раньше немец управляющим, так отчего-то попросился в иное поместье, - сказал князь и вновь углубился в свои раздумья.

Вот и мне это было интересно. То, что мой благодетель «в долгах, как в шелках», я уже знал. И по этому поводу даже без существенного анализа мог дать некоторые рекомендации. Мог, но не буду, так как такие советы, что напрашивались, бывшие на поверхности проблемы, мне давать не по чину.

Девятнадцать человек прислуги приехало с нами. В столичном доме осталось ещё примерно столько же. Зачем так много слуг, я не понимал. А каждый из них – это уже большие траты. Ну, да ладно, в сравнении с остальными тратами, большой штат прислуги – мелочь. Только сейчас, в поместье, князь был одет не менее чем на три тысячи рублей. Это огромная сумма даже в России, в данный момент ощущающей обесценивание рубля. И это, так сказать, повседневная одежда. А ещё аксессуары… Я заметил пять табакерок, каждая по своей стоимости словно фрегат, ну, или сравнима. Это изделия из золота с бриллиантами, рубинами, и бог знает какими ещё камнями.

И так во всём у Куракина. А грабить, как я понял, не получается. Генерал-прокурора Российской империи практически оттёрли от финансовых потоков, к которым присосался Платошка Зубов и те, чьи интересы он блюдёт. Да, я теперь это прекрасно понимаю. Достаточно было соединить три составляющих, чтобы всё сложилось: знания Сперанского, послезнание и некоторый опыт из будущего Михаила Надеждина.

Партия фаворита Зубова, резко усилившаяся после смерти четыре года назад Григория Потёмкина, сметает всех со своей скользкой дорожки. Всех, кроме, конечно, своих, без которых, даже при условии быть любимым и единственным для императрицы, невозможно держаться на вершите российской политической системы.

Сволочи. Золотой век Екатерины нынче превращается в заскорузлый застой с уже нарастающими тенденциями к деградации. Ну, да мне не по чину с ними бодаться, даже думать об этом было бы глупо, не являйся я попаданцем.

Князь молчал, не спеша продолжать начатую им же тему. Я же не мог настаивать. Между тем, было очень интересно вникнуть в экономические процессы. Мне казалось, что я мог бы создать высокоэффективное хозяйство. Есть такое впечатление, что в этом времени всё чуточку, но легче, чем в далёком будущем. Российский рынок не перенасыщен, конкуренции, почитай, и нет. Сколько подсолнечного масла не выжимай, на любые объёмы найдутся покупатели. Также, вопреки расхожему мнению про то, что Екатерина распространила картофель, я, Сперанский, ел этот овощ только один раз. Удивительно, но мне не понравилось, был полусырой. Не распространён картофель, который может открывать большие возможности в сельском хозяйстве.

— Этого управляющего мне отрекомендовал брат мой, Александр. Белокуракино же наша, почитай, вотчина. Вот и хотелось сделать тут просвещённую экономию. А нынче… - после долгой паузы сокрушался Куракин. – Может, что-то я не так делаю. У брата моего в Надеждино, почитай, уголок просвещения и изящества, не то, что здесь.

— Может быть не всё потеряно, Ваша Светлость? – спросил я, только чтобы выразить своё участие в проблеме.

Хотелось, очень хотелось полистать документы, провести расследование, спросив того же Северина о положении дел. Жители поместья всегда могут много чего интересного рассказать про своего управляющего, особенно если будут чувствовать себя в безопасности. И нет такого руководителя, у которого всегда и всё идёт гладко в сложном деле управления. Нередки случаи некоторых нарушений и даже не для пользы своей, а общего дела ради.

Может быть тот Сперанский, тело которого я занял и сознание которого задвинул, был тем единственным в истории России чиновником и управленцем, который взяток не брал и вообще работал честно? Это тогда что? Некие силы захотели в тело праведника засунуть грешника, чтобы воссоздать баланс и не пускать более честных во власть? Шутка… надеюсь.

— Я признаюсь тебе, Миша. Имения приносят всё меньший доход, а пребывание в Петербурге требует всё более возрастающих затрат, - сказал Куракин и пристально посмотрел на меня, как будто удивляясь, почему это он так разоткровенничался и перед кем…

— Ваша Светлость, я многое понимаю, уж простите за дерзость. И то, сколько нужно подарков преподнесть некоторым людям в близком окружении Её Величества императрицы Екатерины Великой, тоже разумение имею. Аппетиты людей всегда растут, - говорил я, а Куракин ухмылялся и чуть кивал головой, соглашаясь.

— Прогнило что-то в нашем государстве, если даже семинарист понимает ущербность некоторых нравов при дворе, - сказал князь.

— Всё течёт, всё изменяется, как говорили великие греки. Между тем, неизбежна и тимберовка корабля, коим является Российская империя, - сказал я, намеренно используя образность, чтобы поддерживать некоторое своё реноме не только человека-канцеляриста, но и пиита [Тимберовка – частичная замена не менее половины принципиальных частей корпуса кораблей].

— Вы ещё и в морском деле разбираетесь? Владыко Гавриил сказывал о великом охвате вашего ума, я начинаю верить словам митрополита, - князь чуть задумался. – А образ с тимберовкой удачный, этого не отнять. Только не стоит подобные метафоры использовать в ином обществе. Опасно называть прогнившим нынешнее положение дел, очень опасно, Миша. Да и я в ином случае выгнал бы тебя взашей и указал митрополиту на излишнее вольтерианства твоё.

Ничто не меняется под луной, и в России лучше промолчать про реальное положение дел, чем что-то менять. Ну, с постаревшими правителями так всегда. Плохо ли начинал Леонид Брежнев? Реформа Косыгина в первые годы брежневской эпохи была хороша. Это её в полной мере реализуют в Китае. А после страна села на нефтепотоки и успокоилась в застое. Или можно вспомнить Московское царство в последние годы правления Ивана Грозного. Царь, начинавший величественно и решительно своё правление, даже прогрессивно во многом, к концу жизни выжал соки из государства.

Вот и сейчас в России полная стагнация всех процессов. Я не могу говорить, что нужны кардинальные реформы, но хоть какие-то изменения необходимы. Или, по крайней мере, нужно прекратить разложение административной системы, что сейчас идёт семимильными шагами. Есть государыня, но нет правящей длани, как и правления.

— Впрочем, свернём с тернистой дороги обсуждения власти, а поговорим с тобой, Миша, о том, как и чему ты будешь учить моих детей. Вот этого вольтерианства нужно поменьше, и сын и племянник должны любить монарха и быть преданным больше России, чем какой Франции, прости Господи, - определял общие цели обучения князь.

Меня сильно смутила формулировка «преданным больше России». Я, как бы, не вижу ни единой причины, чтобы быть преданным, пусть и в меньшей степени, иному государству. Куракин, как я знаю, не особо осуждает французскую республику. Он рад, безусловно, падению Робеспьера, исподволь нахваливает Директорию. На минуточку, Россия сейчас в антигитлеровской… Тьфу ты, антифранцузской коалиции, а князь симпатизирует французской власти.

— Математика, французской язык, основы латинского… - я перечислял науки, которые должен втолковывать княжеским недорослям.

Если все эти предметы давать основательно, то не останется времени более ни на что. Или сам урок проводить, или придётся готовиться к новым урокам, а ещё долгие приёмы пищи, если в компании с князем, время на одевания-переодевания, сон. Вот и всё. А я ещё хотел тренироваться, писать своё, создавать некоторый задел на будущее.

— Прошу простить меня, Ваша Светлость, но, быть может, часть нагрузки будет у господина Колиньи? – с опаской спросил я.

Эжен Колиньи – француз. Он лекарь, но позиционировал себя, как человек большого кругозора. Бежал от революции, ну и, как всякое отвергнутое во Франции, быстро нашёлся в России. Тут уже традиция привечать отвергнутых иностранцев. Правда, по чести сказать, так многие служат России и помогают нашей державе.

— Француз… позже можешь Колиньи передать латинский язык, а пока он будет пользовать моих людей в имении, - сказал князь.

Куракин жил в некотором романтизме Просвещения. Князь и мне говорил, что был бы готов освободить крестьян. Тут, в Белокуракино, есть приходская школа, которая финансируется от мизерных доходов имения. И, несмотря на то, что имение чуть более, чем убыточное, князь требует увеличить охват крестьян для их образования [в РИ князь А.Б. Куракин освободил своих крестьян в большинстве имений, пользуясь законом «О вольных землепашцах»].

— Ты, Миша, хочешь выделить себе время? Для чего? – словно, обличая меня в каком непотребстве, спрашивал князь.

— Когда, Ваша Светлость, вы меня приглашали к себе в секретари, разговор был более про то, что я стану работать над различного рода законопроектами, слагать письма, вести за вас переписку… - подобное уточнение моих функциональных обязанностей было несколько грубовато.

Вот только обучение сына князя и его племянника, путь он и тот самый будущий великий чиновник Уваров, было лишь сопутствующим. Меня просили подучить детей, а тут я, получается, большую часть своего времени и сил буду тратить на обучение.

— Не прав был Владыко Гавриил. Не столь ты, Миша, покладист. Норов показать можешь. Удивительно сие, так как митрополит ранее никогда не ошибался в оценках людей, - я снова ловил на себе пристальный взгляд князя.

Так можно и дыру прожечь.

— Докажи свою полезность сперва! - голос «покровителя» стал чуть жёстче. – Опосля требуй! Более работы, а менее слов об условиях работы.

— Могу ли я провести аудит имения? – спросил я, словно, забывшись, как будто и не отчитывали меня до того.

Это такой психологический приём, чтобы вовремя сбить у собеседника желание продолжать моральную порку. Сперанский, тот, что до синергии, сейчас бы промолчал, да он предпочёл безмолвствовать и по многим другим вопросам. Но я не могу. Не такой. Да и нет во мне раболепия, пусть и перед таким «вельможей в бегах», как князь Алексей Борисович Куракин. Мы, люди будущего, всё же живём иными ценностными ориентирами, и мне непросто приспособиться под современность.

— Аудит? – смаковал слово князь. – Это что?

Я объяснил. Алексей Борисович лишь небрежно пожал плечами. Смысл посыла был такой: нечем заняться, проводи свои аудиты. Куракин был уверен, что ничего я не обнаружу, мол, образование моё не такое.

— Если только твои познания в математике помогут… Впрочем, я препятствовать не стану, - сказал князь, когда нам принесли уже первую очередь блюд.

Всего у князя подавали не меньше пяти перемен. И это даже немного прижимисто. Князь был франтом, модником, профессионалом в позёрстве, но когда нет тех, перед кем можно показывать себя хлебосольным, Куракин обходился немногим. Сегодня мы отобедали ухой из какой-то рыбы, похожей на судака, после были телячьи отбивные с пшённой кашей, ещё какая-то котлета, я бы сказал «шницель», варёные яйца с чёрной икрой, которую князь предпочитал красной, бисквит, ну, и кофе. На самом деле, очень даже скромненько. На ужин же, куда я вновь приглашён, будет запечённый гусь с гречкой.

После обеда князь решил отдохнуть, а мне предписано проводить первый урок с детьми. Знаю я этот отдых одинокого алкоголика. Нет, Куракин не закладывал за воротник слишком часто, но хандру сбивал именно таким образом.

Следует сказать, что во время уроков недорослям я некоторым образом «отключался» и давал волю той части себя, что составляла сознание Михаила Михайловича Сперанского. Вот в чём никогда я, Надеждин, не был замечен, так в преподавании. Включаться всем своим сознанием в непростое дело обучения детей я решил позже.

Только через три часа я понял, что на сегодня достаточно и закончил уроки. Уверен, что мои ученики, Борис Куракин и Сергей Уваров, утомились, и теперь что им не рассказывай, сколько не требуй, на пользу не пойдёт.

— Закончили? – спросил меня князь, который, как будто дежурил под дверьми.

Что-то мне подсказывает, что так оно и было. Я и сам понимаю, что вёл себя несколько не так, как от меня того ожидали. Да и говорил, строил предложения… Ну, и ладно, уроки, в этом я уверен, прошли замечательно и продуктивно. А вот от князя веяло лёгким амбре.

—Ваша Светлость, сегодня мои ученики меня порадовали, - отвечал я.

— Ну, ты, Миша, говори, если что не так. Пороть может и не стану, но внушение сделаю. Впрочем, - Куракин усмехнулся. – Нужно, и выпорю.

При этих словах Борис вжал голову в плечи, а вот Сергей напротив, поднял в горделивой позе подбородок. Вот они характеры, которые уже в столь юном возрасте проявляются. И откуда всё берётся, если воспитываются совместно. Гены?

— Нужно им выписать учителя фехтования, - сказал я, провожая взглядом детей, которых забрали двое «дядек».

У недорослей были своего рода няни, но мужчины. Ветераны, которые, как считалось, не только присмотрят за мальчиками, но помогут им пристраститься к военной службе.

— Ты, Миша, может и был прав. Я вызвал ещё раз управляющего и сказал, чтобы тот принёс все инвентарные и иные книги учёта к тебе. Заволновался, злодей, аж руки трястись начали. Я тебе ещё кого из охраны дам, а то управляющий мой боевой, инвалид, - сказал князь, естественно используя слово «инвалид» в понятии «ветеран». – И не падай более, а то вон щека раскраснелась, будто лошадь лягнула.

На самом деле щека даже чуть посинела, а один зуб стал пошатываться.

Глава 6

Белокуракино

22 февраля 1795 год

Ничто не ново под Луной. Меня хотели купить. Николай Игнатьевич Тарасов, управляющий поместьем Белокуракино, сразу же предложил деньги.

— Сколько? – спросил я тогда.

Просто интересно, насколько меня оценивают. Так-то я был в дорогом наряде от лучшего петербуржского портного, и если Тарасов в этом разбирается, то мелочь не предложит.

— Четыреста пятьдесят рублей дам, Михаил Михайлович. Более того, что вам положил на год его светлость, - прошептал управляющий.

Сперанский внутри забурлил, закипел. У него случилось то, что можно было бы назвать «острой аллергией на взятку и всяческую коррупцию». У Надеждина таких экзотических болезней не случалось. Однако, никакой частью своего сознания я не собирался брать взятку. Напротив, я стремился найти как можно больше нарушений. И тут, конечно, одними бумагами я не обойдусь. Да и так… некоторое хулиганство проявил, покуражился.

— Хм… - я сделал вид, что задумался. – Как же мало я был оценён.

— Ну, знаете ли! Пятьсот рублей – это очень большие деньги, - управляющий поднял цену моей честности ещё на пятьдесят рублей.

Почти уверен, что любой или почти любой, кто оказался бы на моём месте, не преминул поторговаться до шестисот рублей и непременно взять деньги. А мне было противно, аллергия прогрессировала. А ещё был один проект у меня в голове. О том, как можно не сразу, но со временем, иметь стабильный доход с земли, даже не имея в собственности оную. Но об этом чуть позже, когда проект вырастет в перспективный бизнес-план.

— Прекращаем торг, оставляйте книги, пока уходите, завтра пополудни жду вас, Николай Игнатьевич, у себя! Возьмите сани, вероятно, нам придётся осмотреть окрестности, - решительно, с металлом в голосе, как ранее Сперанский не умел, проговорил я.

Если бы Тарасов умел метать глазами молнии, то я был бы уже сражён. Но мне плевать на эти невысказанные угрозы. Нет, я не безрассудный, я уже послал за Северином и рассчитываю с его помощью составить картину происходящего здесь. Как я понял, охрана и управляющий – это две стороны, пусть, скорее всего, охрана поместья и куплена. Ну, не пойдут же они против князя!

Мой обидчик, после удара которого шатается зуб, уже был рядом с домом и не решался зайти, пока там был управляющий. Но не постеснялся это сделать, как только Тарасов вышел.

— Лучше, ваше благородие, я в ответ получил бы кулаком, - отвечал мне Северин, когда уже в потёмках прибыл ко мне. – Не стану я наговаривать на своих.

— Не наговаривай на своих, я всё уже понял. Прикрывали вы, нанятые князем, грязные дела подлеца Тарасова. Завтра же Его Светлость пошлёт в Старобельск или ещё куда, чтобы выслали роту солдат. Так наводить порядок? Или ты, как и твои други, поспособствуете мне, а я скажу князю, что охрана помогла обличить управляющего? - Северин Цалко задумался.

— Со старшим нужно погуторить, - принял решение казак.

— Утром жду тебя. А ещё… Коли на меня ночью кто нападёт, или загорится дом, то я уже передал письмо князю, он прочтёт его утром, и тогда будет плохо всем, - блефовал я.

Ночь прошла нормально, без серьёзных эксцессов, если не считать кабыздохов, непрестанно лаявших до самого утра, пока эстафету не подхватили петухи. Чтоб они помёрзли все! А ближайший куриный бульон, который я буду пить, надеюсь, будет из самого крикливого петуха.

Семь из десяти свечей были использованы, но я, исследуя учётные книги, нашёл, с чего можно было начать расследование. Хотя, признаться, не так чтобы было к чему прикопаться. Очевидно, что управляющий ворует, но доказать это не так легко, по крайней мере, по предоставленным книгам.

Много, считай четверть, урожая было потеряно. Я мог в это поверить, если бы не обоснование потери. «От 6 сентября сего года…», - писалось в амбарной книге. – «Крестьянин Яков сын Терентия по недомыслию своему и неразумению оставил четыре воза пшеницы на дворе под дождями, отчего зерно погнило. Крестьянин был наказан плетьми, и у него отобрана на месяц корова».

Что за чушь? Кто должен отвечать за то самое зерно? Крестьянин? И что это за наказание такое, забрать корову? Если бы кормилицу забрали навсегда, так нужно было ставить её на инвентарь, а так забрали-отдали. Мутит Тарасов, и это хорошо. Для меня, конечно.

Однако, к управляющему нет негатива, напротив, уже по книгам, как всё было прикрыто, можно сказать, что Тарасов или профессионал, но тут, насколько я знаю, такому не учат, либо от природы весьма смекалист.

Я ведь не за деньги Куракина беспокоюсь. У него есть ещё с десяток похожих имений, большая часть под Саратовом, во всех и не разберёшься. А за то, чтобы я перестал быть для князя «Мишей», а быстрее становился «Михаилом Михайловичем». В один уровень с князем мне вряд ли придётся стоять, не сейчас и не через год точно, но получить уважение хотелось бы. А ещё было бы неплохо, чтобы Куракин поступал так, как того хочу я.

Были и иные весьма сомнительные вещи, что я высмотрел в документах. Так, судя по всему, в имении были три лесопилки. При этом две из них вышли из строя и уже не используются. Моя чуйка говорила, что двух лесопилок никогда и не было.

— Господин проверяющий, - раздавалось за входными дверьми.

Я уже проснулся и даже выполнил небольшой комплекс упражнений. Какой же я хилый! Не больше тридцати секунд простоял в планке, и руки дрожат, а по всему телу начались опасные вибрации, которые могли перерасти в судороги. Отжиматься после планки и вовсе не стал. Но о том, что я далеко не боец, понял ещё ранее, практически сразу после попадания в тело Сперанского. Ничего, воля есть, психологическая готовность и мотивация к работе над собой наличествует, а это главное.

На пороге моего дома облепленные снегом стояли три человека. Двоих я знал – управляющий Тарасов и любитель ласкаться с девушками в барских помещениях Северин. А вот третьего, самого сурового на вид мужчину, видел впервые.

— Я Богдан Стойкович, его светлостью назначенный главой охраны имения, - представился мужчина, более всего соответствующий моим стереотипным представлениям, как выглядели запорожские казаки.

Длинные усищи Богдана, наверняка, серба, сосульками свисали почти до плеч. Был ли чуб у этого человека, не знаю, так как тот мог быть спрятан под высокой меховой шапкой. Северин и Богдан были одеты в полушубки с мехом наружу, Тарасов же имел одежду мехом внутрь, как по нынешней моде принято в аристократической среде.

— Кто отвечает за мою безопасность? – спросил я.

— Так я и отвечаю! – сказал Богдан, как-то потупив взор.

Не нравится мне это. Могут прикончить меня и закапать в сугроб? Могут, если на кону их жизни и большие, действительно большие, деньги. Конечно, нужно будет придумать, что именно сказать князю, но тут могут вдруг появиться волки, роль которых сыграют напавшие на меня обученные собаки или ещё какие звери. Могу же «случайно» упасть с какого холма.

— Хорошо, нынче же пойдём к Алексею Борисовичу и обскажем ему, куда и зачем мы отправляемся, - сказал я.

— Нужно ли по пустякам беспокоить благодетеля? – спросил Тарасов, бросив короткий взгляд на Стойковича.

Я решил немного шокировать местных коррупционеров.

— Ну, так не думаете же вы, что можете избавиться от меня? Пусть князь знает, куда и с кем я уезжаю, а ещё что со мной может какое несчастье произойти, из-за чего я не вернусь с проверки. А коли так будет, то пусть и вызывает солдат, да берёт всех под стражу, - сказал я, внимательно наблюдая за реакцией мужчин.

Даже прожжённого шпиона или диверсанта может выдать реакция, особенно при выводе людей из зоны комфорта. Эти товарищи ни разу не подготовленные психологически, чтобы скрыть свои намерения. Но мне показалось, что всё же меня не хотели убивать, скорее, будут давить на то, чтобы взял деньги. Ножик к горлу приставят, пригрозят смертью, а потом и деньги предложат, да пообещают, коли что, так сразу «бритвой по горлу и в колодец».

Но в таком деле есть серьёзная опасность, что это самое «по горлу» и произойдёт. Там рука дернется, тут нервы не выдержат, или так в роль войдут, что при неповиновении и полосонут. Конечно, дальше князь по голове не погладит, но мне-то какая разница, что там будет дальше. Если бы знать, что эта смерть не окончательная, и я вновь попаду в кого-нибудь и желательно более существенного деятеля, например, в тело Александра Павловича или в какого ещё правителя, так и ладно.

Вот только будет ли такое? Всё больше я думаю, что выбор реципиента был некоторыми обстоятельствами обусловлен. Совпадений между мной и Сперанским на самом деле хватает: тут и имя, и фамилия, и день рождения в самый неподходящий день, первого января, отчества только разные, но отца своего в той реальности я не знал. Дед был чекистом, по его стопам и пошёл, а отец, якобы, погиб при исполнении ещё до моего рождения. Так что, при всём моём уважении к маме, которая всю жизнь жила для себя, скинув сына на деда и бабушку, могло быть всякое. Что же касается фамилии, то Сперанский от латинского sperare-надеяться, получается «Надеждин». А ещё я по образованию юрист, пусть и в экономической плоскости, но юрист. Академию ФСБ не заканчивал, а по протекции деда прошёл обучение после экономического ВУЗа в специальной школе, тайно, чтобы иметь возможность работать под прикрытием.

И теперь вопрос: а кто ещё в истории России имеет столько совпадений между двумя личностями? Тут и игра слов, и нумерология. Вот я и пришёл к выводу, что личность Сперанского, как реципиента, не случайна. Так что все мысли от том, что смерть не конечна, нужно выкинуть из головы и жить, стараясь эту жизнь сделать не менее красочной, чем та, которой лишился, а лучше ещё более полезной и яркой.

Пока я успел поразмышлять, мои собеседники, переглядываясь, пришли к какому-то решению. И Тарасов показался мне сломленным человеком.

— Что, господин учитель, детей сиротами отставите? Его светлость человек благородный, но, как я понял, испытывает потребность в деньгах, а имение доходу почитай и не имеет. Казнит, так и есть, что убьёт, - сказал Тарасов, вообще осунувшись.

Мне его жалко не было. Чего жалеть людей, которые сознательно оступаются? Каждому да воздастся по его заслугам! И тут никаких противоречий в общем сознании двух личностей не было. А вот, как только я начинал думать о том, чтобы использовать Тарасова, и не так чтобы в чёрных тонах представить его деятельность, то часть сознания противилась.

— Метель началась, - констатировал я.

Погода и вправду испортилась. Сглазил я, предвещая скорую весну.

— Последние потуги зимы, - сказал Северин, пока другие ждали продолжения моих слов.

— В дом входите! – сказал я, указывая вглубь дома. – Уж не извольте обиды чинить, но у меня и чаю нет, чтобы согреться.

И вправду, как так получается, что я зависим от князя даже в еде. Пусть чай не так чтобы и дешёвый, но мне гарантировался пансион, а не раз на раз обеды с Его Светлостью или сухпай на кухне. Ничего не изменится, так либо дворецкого Ивана в отхожее место мордой тыкну, либо придётся жаловаться моему работодателю.

— Пройдём по всем книгам… - сказал я и углубился в дотошную и скрупулёзную работу.

Таким буквоедом я не был никогда. Сейчас же замечал каждую ошибку, меня коробило от глупых формулировок, чуть ли не подташнивало от явных недоработок в документах или вовсе на некоторые моменты отсутствие таковых. И всё равно я понимал, что документация Тарасова в очень хорошем виде. Даже не хочу смотреть на те документы, которые в плохом.

— Одна лесопилка работает, или вовсе таковых не существует? – спрашивал я.

— Одна, вторая собрана наполовину, думал ентим летом собрать. Колесо заказал, не прибыло ещё, - отвечал Тарасов.

— Вот скажи мне, Николай Игнатьевич, ты рассчитывал, что князь и вовсе не приедет в ближайший год в имение, да никого и не пошлёт? – спрашивал я.

— Так кожный год присылает, кого посмотреть, что тут делается, - понуро отвечал Тарасов.

Куракин присылает, управляющий даёт деньги, присланный погуляет, девок в бане помнёт, да уезжает с отчётом, что всё тут правильно. А охрана на своём рубле сидит. Все довольны, кроме самого князя, которому не хватает средств для выпендрёжной жизни в столице.

— И всё же мы поедем. Я хочу посмотреть на хаты крестьян. Коли и их ты обсчитываешь, то хоть режь, а я всё одно доложу князю, - сказал я, вставая из-за стола. – Только нынче я иду к князю и проведу два урока его недорослям. После и поем, авось метель успокоится.

— Мы обождём, во дворе и обождём, - чуть повеселел Тарасов, почуяв, что в его жизни забрезжил огонёк.

— А ты наперёд не радуйся! Думай, сколь много денег отдашь князю! - сказал я, одеваясь и грубо указывая своим гостям на дверь.

На самом деле, я кое-что хотел предложить и Тарасову, и после князю Куракину. Имение может быть очень даже успешным. Правда, по всем прикидкам нужно будет на один год увеличить количество дней барщины до четырёх, но переживут крестьяне. Я вот был поражён, что в имении трёхдневная отработка на барщинных полях. Четыре, а то и пять – в иных поместьях это нормально. А тут только три, невзирая на то, что князь в долгах, он следует своим устремлениям просвещённого помещика.

Увеличения на один день барщины должно хватить для того, чтобы поднять ряд земель, сейчас проходящих по книгам, как луга. Но куда нужно более трёхсот пятидесяти десятин для скота, которого, считай, и нет? В барском ведении только двадцать три коровы, и то в большей степени тёлки на мясо.

Уроки прошли обыденно, на завтрак меня не пригласили, а дворецкий Иван только после занятий с детьми представил-таки мне лакея, который должен был меня обслуживать. Ещё, гад, извинялся, что одного слугу предоставляет, что позже девку какую пришлёт. Ну, да ладно, мне-то что нужно? Чтобы было тепло, да еда. Ночные горшки я как-то смущаюсь доверять кому бы то ни было, а убраться в комнате всегда смогу, потому как привычен не сорить.

Меня ждали. Действительно, метель чуть утихла, и была вполне нормальная погода, чтобы прокатиться по деревне. Так-то были видны крестьянские дома, и они кажутся не такими уж плохими, но я хотел увидеть, что у крестьян есть и какой быт.

Мы поехали на санях, хотя вполне можно было и пройтись. Или нельзя? Дорожки никто не прочистил, так что сугробы были серьёзные, и передвигаться по ним без лыж или снегоступов было бы опрометчиво. Так что лучше на санях.

Мне понравилась деревня. Крестьяне не забитые, общались без излишнего раболепия. Тут, на Слабожанщине, наверное, ещё не такие глубокие традиции крепостного права. Не так чтобы и давно эти люди были ещё свободными, при Елизавете Петровне начался процесс их закрепощения. Учитывая, что в деревне оказалось немало сербов и других представителей балканских народов, поверивших России в ее «греческом проекте», закрепощение их происходило в первом поколении. Чуть позже удивили, что были тут и свободные крестьяне, пользующиеся землёй по аренде.

Большая кузница, водяная мельница, хотя по бумагам должно быть две и одна поломанная. Есть и лесопилка. Но главное, что смягчало моё рвение – люди. Они жили не так и плохо. Одна корова на семью может не получалась, но было близко к этому. Имелись у крестьян и свиньи. И почему бы картошку не выращивать для корма хряков? Но никто заморские культуры и не думал высаживать.

— Сколько рублей вернуть можешь князю? – спросил я, когда уже засобирался назад, при этом гружённый салом и вяленым мясом.

Я не отказывался, когда крестьяне угощали. Видел, что их дети с голоду не пухнут, так что можно и взять, чтобы меньше зависеть от доставки еды.

— Девятьсот, не более, - отвечал приказчик.

— Вечером придёшь ко мне. Составим прожект. Попробую уговорить его светлость Алексея Борисовича, чтобы деньги эти пустил на развитие, - обнадёжил я Тарасова, не будучи уверенным, что из затеи что-то получится.

Но начинать влиять на мнение князя нужно с малого. Если получится сейчас убедить, а главное, чтобы позже не разочаровать, то это будет реальным шагом для достижения целей. После очень рассчитываю прицепом ехать вслед Куракина, иногда, или часто, подталкивая его вперёд.

*………….*…………..*

Петербург

24 февраля 1795 год (Интерлюдия)

Две комнаты, находящиеся рядом, буквально через небольшой зал, но такие разные. И дело не в цветовой гамме бархата, которым были обшиты комнаты, или мебели, а в царящем настроении. Две комнаты были объединены лишь одним… Это не характеристика, никакая вещь, не предмет, а человеком, чьё зримое или незримое присутствие было в двух помещениях. Сейчас Россия управлялась по такому принципу: Екатерина управляет Россией, а Платон Зубов управляет Екатериной.

Граф Платон Александрович Зубов объединял две комнаты, периодически находясь то в одной, то в другой. Одно помещение озарялось улыбкой повесы, ставшего самым влиятельным человеком в Российской империи, другая комната чувствовала скорбь и сочувствие от любящего человека.

Платон любил Екатерину. Её ли? Может всё, что было связано с этой женщиной, все те возможности, которые давала любовь: деньги, власть, лесть. И если всё перечисленное в наличии только благодаря этой женщине, то, да – он её любит.

Молодой, особенно относительно старушки-императрицы, человек имел яркую внешность. Его рыжеватые, а скорее, чуть выцветшие светлые волосы было невозможно не заметить. И дело не только в странном цвете волос, сколько в той пышной копне, трепать которую так нравилось императрице. А ещё он был статен. Высокий, стройный, только с чуть выпирающим животом, но без этого атрибута Платон казался бы худощавым и несколько болезненным.

Зубов всегда одевался так, что из сотни придворных, стоящих рядом, глаз падал только на него, а после иные уже не замечались, являясь блёклыми точками. Никто более не мог позволить себе рядиться под павлина, но вот этому человеку подобное шло, что ни могло не вызвать удивление и досужие разговоры.

Но каким же он был актёром! Екатерина сперва насмехалась над многими ролями, которые играл перед ней молоденький красавец, а после так привыкла к нему, что не находила лучшего развлечения, чем общаться с Платошкой, быстро становящимся для всех, кроме императрицы, Платоном Александровичем. Екатерина Алексеевна не принимала тот факт, что она уже давно увяла, не то что поблёкла красота, которой, по сути, не так чтобы много было и в молодые годы, а шарм, флёр женщины, плотным туманом окутывающий её ранее - вот что кануло в Лету.

И Платон был напоминанием всего того, чего с Екатериной не случилось. Она не имела счастливой молодости. После государственного переворота приходилось неустанно лавировать, в том числе и с помощью мужчин. Она боролась всё время, терпела, прятала внутри себя истинные эмоции и чувства, лишь изредка выставляя их наружу. А этот паяц может себе такое позволить, и это Екатерине нравилось в ряду прочего.

— Господа, не скучайте, но мне нужно проверить государыню, я скоро, - весело, задорно говорил Платон, встречая приятные слуху возгласы восхищения и непременного ожидания возвращения паяца.

— Граф, без Вас тоска мертвецкая, ждём, ждём пренепременно, но, конечно же, долг превыше, - щебетали женские голосочки под одобрительные кивки их мужей или сторонних мужчин.

Быть рядом с Платоном Зубовым – это окно возможностей. После Григориев Орлова и Потёмкина, не было мужчины, который имел бы такую власть, как Зубов.

По мере шагов и приближения к спальне императрицы, той самой второй комнаты, выражение лица Платона Александровича менялось. Вот ушло веселье, улетучилась игривость, лицо молодого мужчины стало всё больше принимать серьёзность. А в спальню к государыне входил человек, который чуть ли не плакал от скорби, что его любимая вновь приболела и нынче не может даже сидеть, и со старческой улыбкой наблюдать за любимым арлекином-Платошкой.

— Любимая моя, но как же так… Я молю Господа, чтобы ниспослал тебе веселье и задор. Какие же у тебя красивые глаза, когда они смеются, - лил елей в уши императрицы Платон.

— Сукин ты сын! – прохрипела Екатерина Алексеевна и схватилась за копну чуть рыжеватых волос. – Ты что вновь принижаешь Павла? Не понимаешь, что он способен на безрассудство?

Платон не сразу вспомнил, о каком именно сюжете идёт речь, да и вовсе лишь предположил, что именно имеет в виду императрица из череды шаржево-гротескной болтовни в адрес наследника, которую фаворит себе позволил. Ну, было модно же выискивать или же выдумывать неловкости Павла Петровича, а после обсуждать это в обществе, как бы по секрету. А Платон был модником, более того, при русском дворе кое в чём являлся законодателем моды.

— Если ты, арлекин, ещё где-нибудь скажешь о том, что я собираюсь отдать престол Александру, отправлю в Новороссию, - Екатерина вымученно улыбнулась. – Ты же у меня губернатор Новороссии? А всё время подле меня. Так что смотри, работать заставлю!

Екатерина с силой приблизила покорное и излучающее преданность лицо Платона к себе. Зубову было больно, казалось, что клок волос вот-вот останется в руках старушки, всё ещё обладающей необычайной силой, особенно для своего возраста и болезненности, вопреки маленькому росту.

— Ты всё понял? – с нажимом спросила Екатерина.

— Конечно, - чуть обидчиво отвечал фаворит. – Я же никогда тебя не предам. Жизнь свою положу.

— Я не желаю рассорить Александра с Павлом. Если раньше времени выйдет узнать о приемнике… - Екатерина замолчала.

У императрицы вновь разболелся зуб. Зубы – вот то, что постоянно мучило женщину с ранних лет. Даже императрица не может сделать так, чтобы эта боль не тревожила. Но не только зубная боль мучила Екатерину, куда более её беспокоило то, как могут развиваться события, если прямо сейчас нарушить принцип престолонаследия, который, впрочем, она сама нарушила, заняв трон не по праву.

Да, есть закон ещё Петра Великого, по которому правитель может сам назначить себе приемника, но Павел не такой уж и смиренный, чтобы не попробовать что-либо сделать. Мало того, Екатерине докладывали, что более трёх тысяч отборных войск Гатчинского гарнизона с приданными пушками могут использоваться сыном ненавистного мужа для взятия власти. Пусть случится так, что Павел узнает уже постфактум о том, что не быть ему императором, когда весь двор, гвардейцы, все узнают, а он, неблагодарный сын, будет маршировать в Гатчино. Так что завещание нельзя пока озвучивать.

— Ну, развлекай меня, пока медикус кровь будет пускать! - усмехалась императрица.

Екатерина знала, как Платон не любит видеть кровь, как он бледнеет, порой закатывает глаза, как девица с пережатым корсетом. Так что пусть уроком будет любимому паяцу.

Зубов смотрел в глаза Екатерины, стараясь не замечать, как лейб-медик Роджерсон делает разрез на вене правой руки, как подставляет тазик, и туда стекает императорская кровь, ничем особым не отличающаяся от какой-нибудь иной.

— И ещё, Платошка, я подумала и решила принять твоё предложение. Займись расстройством помолвки Густава Адольфа с Луизой Шарлоттой. Пусть Александра выйдет замуж за шведского короля, - сказала Екатерина и выгнала прочь своего фаворита.

И вот шаг из спальни государыни, и в глазах уже не так чтобы много горечи, ещё шаг, и настроение начинает меняться.

— А вот и я, господа и прекраснейшие дамы! Чем дальше будем развлекаться? – игриво говорил Платон, у которого из головы и вовсе выветрилось всё то, о чём просила Екатерина.

Глава 7

Белокуракино

26 февраля 1795 год

Это было даже немного увлекательно и в большой степени познавательно. Николай Игнатьевич Тарасов оказался, конечно, вором, но крал грамотно. Увидеть и придраться было к чему, даже ко многому, но бумаги он вёл исправно, а вот по ним всё было гладко. Ну, и кроме этого, управляющий знал своё дело. Было видно, что при всех прочих, он двигает поместье вперёд.

Мы много спорили, я приводил факты и аргументы, которые были непонятны Тарасову, но и не отвергаемые им сразу же. Он хотел, сейчас очень хотел, повысить продуктивность имения. А я знал, как и умел считать, составлять бизнес-планы. Только насколько же меня тормозила необходимость пользоваться перьями и не самого лучшего качества бумагой, которая порой рвалась после сильного нажатия заострённого пера! Как не хватало компьютера и пусть старенького, но пауэр поинта для презентаций.

— Вот что получилось, Николай Игнатьевич, - подводил я итоги четырёхдневной работы. – Из нынче имеющихся чуть более двух тысяч рублей дохода от имения через три года оно принесёт уже шесть тысяч, через пять лет – десять.

— По числам так, но вот не верится мне, простите, Михаил Михайлович, сие более всего походит на прожектёрство, - в очередной раз проявлял скепсис управляющий.

— Вы послали людей в Киев купить нужные семена? – не стал я обращать внимание на сомнения Тарасова.

— Да, но нет уверенности в том, что там найдутся семена маиса, - отвечал Тарасов.

— Неужто такой проныра, как вы, и не найдёте нужное? – я улыбнулся, а управляющий насупился, оскорбился. – Ну же, господин управляющий, не стройте обиженную девицу! Я, позволю себе заметить, спасаю вас от гнева князя.

Управляющий ничего не ответил, да я и не настаивал на том, чтобы перестать с ним общаться, как с преступником. Всегда есть запасной вариант, когда Тарасова гонят в шею. Вот только я не хотел этого. Подобное последствие нашего общения с управляющим нисколько не приблизит меня к Куракину.

А я имел краткосрочную цель показать свою исключительную полезность князю. Нужно лишить Алексея Борисовича возможности думать, что я ему не нужен. Нужен, ещё как. И деньги приношу, и законопроекты готовлю, и вообще поэт, пользующийся его покровительством. После, как я рассчитываю, Куракин станет зависимым от меня во многом, и тогда я буду пробовать влиять на его мнение и, вероятно, делать всё, чтобы только продвигать своего покровителя вверх. Сам же стану цепляться за его ноги, чтобы подтянуться ближе к тем вершинам, где станет обитать Алексей Борисович. Нет, предам, оставлю внизу и стану уже сам барахтаться наверх. У меня нет цели сделать Куракина видным государственным деятелем, у меня цель стать самому таковым.

— Предлагаю пойти к его светлости с прожектом, - сказал я, после того как в пятый раз просмотрел все цифры и счёл всё написанное реализуемым.

— И всё же меня смущают разборные улья, - не унимался Тарасов.

— Я же обрисовал, как они должны выглядеть, и нарисовал медогонку, так в чём дело стало? Мастеров во всём имении не сыщется, чтобы сделать подобное? – говорил я, уже вставая.

Модернизацию имения я предлагал делать по четырём направлениям: увеличение количества свиней, посредством посадки картофеля и больше земли засадить репой и свёклой, чтобы кормить свиноводческое хозяйство; увеличение числа крупнорогатого скота, для чего отрядить поле под кукурузу для силоса; заняться вплотную пчеловодством, для того и нужны разборные ульи и медогонки; ну, и увеличить объёмы производства подсолнечного масла, точнее начать вообще давить масло.

Всё нужное для того, чтобы реализовать план, в той или иной степени имеется в имении, но мало и не системно. К примеру, перед Рождеством пришлось забить почти полторы сотни свиней по банальной причине: брюква и репа, как и ячмень, подгнили, и по расчётам хрюшек просто не прокормили бы до весны. Поэтому предполагалось построить одно зернохранилище и два овощехранилища, не считая выкопанных буртов.

Ульев тут не знали, только колодки. И что ещё более ужасное, чтобы забрать мёд, приходилось либо убивать пчелиную семью, либо изрядно выкуривать её, почти что уничтожая. Рамочный улей, вполне мне знакомый, не такое уже и высокотехнологичное изделие, как и элементарная центрифуга, являющаяся медогонкой. Свечных заводов поблизости нет, это, если я правильно понял, всё севернее, в Киеве, Новгород-Северском, а в Крым и Причерноморье доставляются свечи по Днепру из белорусских земель и Северной Малороссии. Так что будет рынок и для воска, тем более для свечей.

Но свечной завод – это вторая очередь преобразований, при условии, что получится нарастить количество ульев до тысячи.

Князь слушал нас недоуменно, вначале лишь по причине своей некоторой демократичности и воспитания. Иначе послал бы по матушке, да и всё. Так что пришлось забежать вперёд и озвучить конечные цифры.

— Через пять лет доход от имения составит десять тысяч рублей, - сказал я, ожидая реакции князя.

Куракин молчал, пристально смотрел на меня, и в его глазах читался интерес, но и скепсис, однако, безразличия не было. Такие подходы в сельском хозяйстве, что я предлагаю, станут обыденным или даже устарелым в начале XXI века. Однако, сейчас это может показаться авантюрным прожектёрством.

— Новая грань вашего естества, Михаил Михайлович? – при управляющем отчего-то Куракин решил звать меня по имени-отчеству и на «вы». – Какие цели вы преследуете, так устраивая мои земли? Чего вам с того, сколько дохода будет приносить имение?

Гибче и хитрее нужно с князем. Он, конечно, человек в большей степени поверхностный, но не может быть чиновник на вершине политического Олимпа полным идиотом. Тут и психология нужна, и людей чувствовать. Так что для Куракина нужно придумать весомый мотив, почему это я лезу не в свои дела. И что двигает людьми чаще всего? Деньги.

— Я хочу десять долей от дохода имения, но когда оно станет приносить более трёх тысяч рублей в год, - привёл я понятный для всех аргумент. – А ещё хотел бы оставаться при Вашей Светлости и быть полезным.

Алексей Борисович задумался. Он молчал и периодически кидал на меня взгляды. Его глаза по кругу заострялись на пяти точках: я, листы бумаги с бизнес-планом, чашка остывшего кофе, окно, Тарасов, снова я. Круг замкнулся.

— Каковы вложения? – после продолжительной паузы спросил князь.

— Тут милости Вашей просим, Ваша Светлость. Николай Игнатьевич… - я посмотрел на Тарасова. – Совершил ошибки в подсчётах и вот решил вложить те средства, что не были отданы Вашей Светлости, на дело процветания имения.

— Вот как? – тон Куракина стал строгим. – Сколь много?

— Пять сотен рублей, - соврал я.

— Немало… - опять князь углубился в размышления.

На самом деле, денег было украдено куда как больше, но назови я окончательную сумму, так Его Светлость может и норов проявить.

— Украл? Али как? – уточнил Куракин, не сводя взгляд с позеленевшего от страха Тарасова.

— Ошибся, но готов возместить. Он не вор, лишь только хотел вложить деньги… - отвечал за управляющего я, понимая, что оправдания звучат так себе.

— Вернуть, как и положено! – решительно сказал князь и начал наседать на Тарасова. – А тебя, подлец… В ноги кланяйся Мише, он просил и просит за тебя, говорит, что ты, злодей, ещё отработать можешь.

— Не серчай, кормилец, я отработаю, жизнь свою положу, - Тарасов так рухнул на колени, что я испугался за его ноги, можно же и сломаться от таких экзерсисов. – Я ноги целовать стану…

Это было неприятно. Только недавно обедневший дворянин, участник русско-турецких войн, как вольноопределяющийся, ставший управляющим большого имения, он был полон чувства собственного достоинства, а сейчас ползает и действительно, не фигурально, целует ноги, причём, как я не отставлял свою ногу, она была поймана и облизана. Тьфу.

Управляющий был прощён. Может, я чего не понимаю, и за то, что сделал Тарасов, даже с условием возврата денег, кожу живьём снимают или варят в молоке, на кол сажают. Какие там самые болезненные казни?

— Иди и вот как тут написано, чтобы через два года вышел на доход от имения в пять тысяч! Это же стыдно мне, князю, генерал-прокурору, что имение даёт только две тысячи! – говоря эти слова, Куракин тряс бумагами.

Я взял под руки реально плачущего Тарасова и вытянул сломленного, как тогда казалось, управляющего из дома. Каким же было моё удивление, когда, как только мы вышли из кабинета князя, Тарасов встал, отряхнулся и даже улыбнулся. Так вот какое ты – раболепие! Всё было игрой, которую Николай… и по имени-отчеству после такого спектакля управляющего не хочется называть … задумал заранее. Может быть, я чего-то не знаю о Куракине или же вовсе об отношениях между аристократией и обслуживающей их прослойкой общества? Не знал об этом и Сперанский, который до семинарии редко встречался с действительно властными людьми, если не считать церковных иерархов.

— Зачем всё это было? – спросил я у Тарасова.

Управляющий не стал сразу рассказывать. Он, это было видно, и сам понял, насколько унизительную роль только что сыграл, пусть главным критиком был сам князь Алексей Борисович Куракин. Но всё же решил объясниться.

— Его Светлость всем известен, как человек сердобольный к крестьянам, как и к иным, кто обслуживает Его Светлость, - скупо сказал Тарасов, отводя взгляд.

Не всё так запущено, если Николай понимает, насколько мелочно и ущербно только что выглядел.

— Будет, - я мысленно махнул рукой. – Работать нужно. Нынче я проведу уроки княжичам, но через три часа есть нужда увидеть тех мастеров, которым можно доверить производство ульев.

— Я отправлю своих людей в Николаев для закупки семян. Там должны быть. Новороссия нынче отстраивается и засевается, так что хватает семян всяко разных, - рассказал мне о своих планах Николай.

Я, было дело, хотел заикнуться об Одессе. Мол, это же морской порт, с турками пока ни шатко, ни валко, но активных военных действий нет, потому можно всё купить в Одессе. Но сознание Сперанского подсказало, что Хаджибей преобразован в Одессу только лишь в прошлом году, и там ещё никак не могли быть построены ни причалы, ни порт со складами. Хорошо, когда вот так можно избежать глупостей в словах.

А вообще, что касается отношений с Тарасовым, я чувствовал, что в нашей связке именно я стал направляющим и даже указывающим звеном. Управляющий, видимо, оценил то, что я донёс князю лишь о меньшей доле украденных денег, пусть остальные средства и потребовал направить на развитие имение. Хотя, а всё ли я нашёл? И не обнаружилось бы ещё большее воровства, если копнуть глубже, с опросами и допросами крестьян, при выходе на поставщиков и анализе сбыта продукции имения. Уверен, что и здесь немало интересного можно найти.

И вот, что ещё важно – тут так поступают все или почти все. Это как в анекдоте, когда еврей устраивается работать на склад, ему сообщают о мизерной оплате труда, а он и отвечает: «А что, тут ещё платят?». И я был почти уверен, что и Куракин сыграл свою роль и не был настроен к тому, чтобы выгонять Тарасова. Найти мало-мальски грамотного управляющего крайне сложно, а такого ушлого, как Николай, уже можно считать удачей. И пусть ворует, так раскаялся, ноги целовал.

— Сергей Семёнович, - обращался я на уроке истории к своему ученику – племяннику князя. – А как бы Вы поняли и восприняли такие слова: православие, самодержавие, народность?

Настроение было замечательным, и я немного куражился, предлагая Сергею Уварову, будущему министру народного просвещения, подумать над лозунгом, который он же и должен был придумать в будущем. Пусть с юности будущий функционер размышляет над проблемой, может так быть, более обдуманно будет вносить изменения в идеологическую систему Российской империи. Наверное, я многого ждал от мальчика. Но слова прозвучали и в нужной последовательности.

Уроки закончились, и я направился к себе в дом, где и пообедал. Скромненько, но более чем достаточно. Щи были вполне себе, на подкопченном сале, пшённая каша с тушёной говядиной также пошла в прок, как и солёные огурчики с солёными грибами. Вместо кофе мне подали кисель, отчего я также сильно не расстроился, хотя кисель этот был, словно пудинг, и поедался ложкой.

Почему князь не пожелал пригласить меня за свой стол, я не знал, надеялся только, что в игнор-лист Куракина я не попал. А так, принимать пищу в спокойном уединении для меня более предпочтительно. Можно поразмыслить и не напрягаться, чтобы поддерживать беседу и быть интересным.

— Вашбродь! – стучал в дверь и одновременно выкрикивал Северин.

Его я уже могу распознать, уж больно узнаваем голос у молодого мужчины, с некоторой, больше присущей старику, хрипотцой и... вот как братки разговаривали в пресловутые 90-е, с чуть тянущими гласными, так и он. Учитывая внушительную внешность казака, то хоть прямо сейчас ставь на рамку любого ночного клуба.

— Чего тебе? Хлеба хочешь? – оглядев свой стол, понял, что только краюха хлеба и осталась.

— Отчего же нет! – сказал Северин и взял хлеб. – Но там это… Николай Игнатьевич прислал меня, чтобы проводить к дядьке Осипу Руке.

Я степенно накинул верхнюю одежду и вышел из дома, увлекая за собой Северина. Было интересно узнать, почему прозвище «Рука», но я всё же стал позиционировать себя, как человека с высоким статусом, чем все окружающие меня люди, уж тем более Северин. Потому и терпение нужно проявлять, манерность.

Мы направлялись к большому, относительно соседских, дому с пристройками и навесами. Сразу было видно, что тут живёт человек, который занимался то ли кузнечным делом, но кузнец живёт на краю села, то ли какой плотник. В последнее верилось больше, хотя что-то похожее на наковальню заприметил.

Осип «Рука» - это потому, что у него нет левой руки. Вот такие добрые прозвища у людей. Почти нет руки, я увидел культю чуть ниже локтя.

— Что ж вы, вашбродь, придумали этакое? – не особо чинясь, спросил Осип.

— Да вот, братец, хочу много мёда раздобыть, кабы и себя побаловать и на продажу, - улыбнулся я.

Слово «братец» немного покоробило, но лишь часть той сущности, которой является сознание Надеждина. Вполне нормальное обращение от человека с более высоким статусом по отношению к тому, кто стоит чуть ниже, как минимум на пару ступенек социальной лестницы.

— Мёд – это хорошо. Я сразумел твою задумку. Добре, коли работать станет, никогда такого и не бачив, - сказал Осип и ухмыльнулся, отследив мой взгляд, который был направлен на почти отсутствующую руку.

У меня действительно был вопрос, как однорукий человек сможет изготовить ульи, которые вроде бы и кажутся несложными в исполнении, но требуют определённых навыков и, как минимум, двух рук. Да и вообще интересно было, где он руку потерял. Тут, в отсутствии новостей и общения, и то, как кобель лапу задирает, начнёшь с упоением обсуждать, лишь бы поддержать беседу.

— Ты, вашбродь, не гляди, что я без руки. У меня затое иное работает справно, - пожилой мужчина рассмеялся. – Вот тем иным я помощников себе и заделал.

Я сперва не понял, что он имел в виду, не думал, что селянин может отпускать такие скабрёзные шутки. Вот и не вдумывался, пока мы не прошли в сарай, который с превеликой натяжкой можно было назвать ремесленной мастерской. Хотя я всеми своими сущностями даже не имел понятия, как именно могла выглядеть та самая мастерская.

Тут были пять парней. Вернее, двоих можно было и вовсе назвать молодыми мужчинами, два подростка и один парень лет десяти, не старше. Каждый имел небольшое, но всё же сходство с Осипом.

— Сыны мои, - сказал Осип, вошедший следом за мной в сарай. – Я же казав, что есть у меня нешта рабочее. А ещё три девки нарадил. Ты, барин, жанатый, али как?

Пришлось смутиться. Не хотелось этому человеку отвечать, что жениться, я и не против, но позже и явно не на его дочерях, а вот в гости прийти они могли бы, да хоть и все разом. Отсутствие чистой и светлой любви, той, что на разочек на сеновале, напрягало. В этом отношении Надеждин полностью завоевал нишу в сознании. Сперанского подобные низменности никогда не волновали.

— Жинка моя взвар добрый варит. Не желаете испить? – спросил Осип, и у меня сложилось впечатление, что этот человек умеет общаться с людьми более высокого статуса, но отчего-то со мной ведёт себя беспардонно.

— А, давай! Но ты же расскажешь, где руку потерял? - не стал я чиниться и согласился на взвар.

Что-то подсказывало, что начни я нос задирать, так просто получил бы отворот-поворот и дело с концами. Так что придется побыть простоватым.

Осип лишился руки во времена очаковские и покоренья Крыма, которые, впрочем, были весьма близки к современности. Вот рекрута, умудрившегося дослужиться до сержанта, и отправили со службы. Не годен он оказался даже для обучения молодняка. Но Осип не отчаялся, у него уже была зазноба, к которой бегал даже в самоволку. Вот и женился, как оказалось, удачно.

К слову, подворье Осипа одно из самых богатых среди крестьян в имении, хотя он и не крепостной, а числится слугой при княжеской усадьбе. Где починить забор, выезд, даже мельницу, почти что угодно. Может даже сам умудриться это сделать, но теперь, когда правильно воспитал сыновей, образовывалась целая артель рукастых мастеров-Кулибиных. Кулибин… а как он там поживает?

Мои руки не были заточены под плотницкую работу, такие себе – аристократические ручки. Всё равно придётся это менять, но не сейчас. Тут нужно было держать фасон. Некоторое панибратство с людьми подлого сословия я уже себе позволил, на грани, но возьмись я за пилу, топор или молоток, то такой порыв только повредил бы.

Я не сноб, самооценку не поднял к облакам. Тут иное. Это время не Петра Великого, когда увидеть власть имущего за работой было чудно, но в рамках поведения государя. Сейчас иная эпоха. И я просто рисковал перестать быть для людей «барином». Но я же к высотам устремился. И так «попович» – клеймо на всю жизнь, а тут ещё якшаться с крестьянами. Потому я бросал деловые, короткие, но внимательные взгляды на то, как работала плотницкая артель, претворяя в жизнь проект улья. Моё участие заключалось в том, что я чуть поправлял и нагружал всех действующих лиц работой. Всё равно за сегодня не удалось сделать и одного домика для пчёл, но изделие, когда я уже возвращался домой, имело контуры окончательного варианта.

— Господин Сперанский, меня послали Его Светлость, чтобы служить Вам, - встретила меня возле дома девушка.

Вот это поворот! Лучшая красотка из всех служанок, дочь одной особо уважаемой женщины из прислуги, если не ошибаюсь, молоденькую зовут Агафья. Это проверка от князя? Хочет посмотреть, как я с такой вот прислугой начту чудить? Змий-искуситель!

— Проходи! Жить будешь со мной? – сказал я, любуясь, как девушка зарделась.

— Если так Вам будет угодно, - отвечала Агафья.

— Угодно, - говорил я, также чувствуя неловкость.

Но нельзя. Вот чую, что не стоит давать волю своим желаниям. Хотя один момент нужно обязательно выяснить, как бы это неудобно не звучало.

— Ты девица? – набравшись решительности, спросил я.

Да, вопрос звучал, словно у девушки в будущем при знакомстве спросить, как она относится к разврату, при этом просветив, что разврат – это когда один раз в рот, два раза в зад. Пошло? Неуместно? Такая шутка прогонит более-менее нормальную девушку, даже при условии, что для неё озвученный разврат лишь разминка перед основными упражнениями. Но знать про девственность крайне важно. Это тот барьер, через который переступать нельзя, или, по крайней мере, имеет большие последствия для жизни девчонки. Если она девица, то даже думать не следует о чём-то, даже если я и такой себе важный. Хотя до действительно важного мне ещё очень далеко.

— Да, господин учитель, - сказала Агафья и превратилась в помидор, её лицо покрылось нездоровой краснотой.

— Не смущайся! От тебя только то, что делают слуги, а спать станешь в другой комнате. Утром чай или кофе, варёные яйца, каша, обед с мясом, лучше телятина или курица, ужин – творог. Если продукты нужны, да и вообще, стоит обращаться к управляющему Николаю Игнатьевичу Тарасову, он поспособствует. Ну, об этом после. Я буду много работать и ночью, но ты можешь в это время спать, мешать сильно не стану, - озвучивал я условия общежития.

Интересно, а чего хотел добиться Куракин, направляя миловидную девицу ко мне? Или тут без умысла, все так поступают и мне, как молодому мужчине, предлагают не страдать отсутствием женского внимания? Или это вообще не инициатива князя, а его дворецкого Ивана? В любом случае, я не должен совращать Агафью уже потому, что не хочу идти на поводу у кого бы то ни было.

Но проблема остаётся. Я был в будущем весьма привередлив к женщинам. Почему бы и нет? Выглядел всегда подтянутым, образован, коммуникабелен и изобретателен в общении. А ещё я обладал очень сексуальным атрибутом для мужчины – толстым… кошельком. Но тут, в этом времени, ещё немного, и я начну засматриваться и на дородных баб-вдовушек. Знаю, такие в имении в наличии.

— Как скажете, господин учитель, - отвечала девушка, уже почти избавившись от покраснений.

— Так и скажу, - пробурчал я и отправился умываться.

Было бы хорошо истопить печь, нагреть воды, но вот коробило приказывать сделать эту работу появившейся служанке. Как-то мужская это работа. А тот слуга, что периодически приходил ко мне для таких работ, отчего-то сегодня не явился. Вероятно, что на Агафью и должна лечь и тяжёлая работа.

Стук в дверь прервал мои терзания.

— Дозволите, господин учитель, открыть? – деловитым тоном спросила Агафья.

— Открой! - брякнул я, не решаясь снимать рубаху, чтобы обмыться.

— Приказано мне следить тута за печью, да водой и всем, что потребно, - отвечал вошедший мужик после глубокого поклона.

Агафья встала и загородила проход собой, не впуская мужика. Она ещё и мой охранник!

— Вот и следи! Холодно тут, да и вода, нагретая должна быть утром и вечером. Ещё найди какую бочку или ещё что, чтобы я мыться мог, - приказывал я, вживаясь в роль барчука.

С завтрашнего дня начинаю плотные тренировки, потому и нужны условия для гигиены. Не являться же мне пред светлые очи князя вонючим? А так, всё готово: подобраны брёвна, чтобы работать с утяжелителями, камни, поставлена деревянная перекладина и брусья. А ещё Северин будет давать мне азы сабельного боя, ну, а я ему рукопашного. Это мне сложно продемонстрировать то или иное упражнение, или комбинацию, но я немало знаю, как это нужно делать. А растяжку, силу наработаю, как и укреплю связки и мышцы.

Глава 8

Базель

5 апреля 1795 года (Интерлюдия)

Франсуа Бартелеми сидел за столом и смотрел на прусскую делегацию, возглавляемую Карлом Августом фон Гарденбергом. По лицу этого уже немолодого мужчины, одного из видных членов Конвента, изворотливого французского политика, смене политических взглядов которого мог позавидовать даже Змей Талейран, нельзя было сказать, смеётся ли он, насмехается ли или вовсе грустит. Мимика Бартелеми неизменно была таковой, будто он смеётся над своими собеседниками и оппонентами.

На самом деле, Франсуа был столь истощённым и утомлённым, что сил на радость и веселье не было никаких, несмотря на то, что повод был более, чем значимым. Сегодня он смог, наконец, добиться сепаратного договора с Пруссией, чем расстроил антифранцузскую коалицию.

Франция не может сейчас воевать, слишком много внутренних проблем накопилось, решать которые не получается, в том числе из-за войны. Противостояние антифранцузской коалиции заставляло использовать ресурсы на войну. А территориальные французские приобретения никак не покрывали расходы.

Париж голодал, крестьяне отказывались поставлять продовольствие в крупные города, разбойничьих банд развелось во всей Франции столько, что даже усиленному отряду перемещаться от одного города к другому стало небезопасно. А ещё во Франции процветает замена одних жизненных нарративов на другие, но неизменно с критикой любой религии.

Гильотины не успевают отмывать от крови, но Франция наступает. При всей скудности имеющихся ресурсов французские войска после того, как два года назад корсиканский коротышка выбил англичан из Тулона, идут только вперёд, и никакие коалиции не могут остановить революционный напор французов. Эта точка зрения для французских газет, но Бартелеми имел своё видение проблемы, оттого и приложил максимум сил, чтобы выбить Пруссию из антифранцузской коалиции.

— Вихорд, он над нами насмехается? - спросил у прусского фельдмаршала Мёллендорфа князь фон Гарденберг.

— Я не знаю, - отвечал семидесяти однолетний рослый, мощный прусский военачальник, начинавший служить ещё при славных днях Фридриха Великого.

— Это всё русские и австрийцы. Это они, коварные предатели, - князь фон Гарденберг сказал не в тему.

На самом деле все в прусской делегации искали оправдание своему, по сути, бесчестному поступку. Никому и никогда не нравится ощущать себя подлецом. Поэтому подлецами и мерзавцами будут все вокруг. Кто угодно виноват, но только не сам виновник. Маньяк объяснит свои зверства тем, что это общество его не понимало, либо женщины все поголовно – жалкие существа, не достойные жизни. Взяточник не признается в том, что получал незаконные средства на сладкую жизнь и подарки любовнице, но обвинит в своём поступке либо того, кто настаивал на взятке, либо общество, в котором берут все, и только лишь он, получается, жертва.

Так и прусаки. У них виновата Россия, Австрия, но точно не справедливые и честные подданные Бранденбургского правящего дома.

— Я согласен с вами, князь, - фельдмаршал Мёллендорф поддержал фон Гарденберга. – Как могли они окончательно делить Польшу без нас?

И ведь оба знали, что сепаратные переговоры в обход всем обещаниям и интересам союзников по антифранцузской коалиции начались ещё в июле прошлого года, когда окончательным решением о третьем разделе Речи Посполитой даже «не пахло». Напротив, Россия была озадачена подавлением польского восстания во главе с Тадеушем Костюшко. А пруссаки всеми своими эмоциями болели за Суворова, чтобы тот победил конфедератов, и Пруссии не пришлось участвовать в расправе над поляками.

Не так легко давались победы прославленному Александру Васильевичу Суворову. Поляки сражались отчаянно и не так, чтобы неумело. Немало русских солдат погибло в стычках с восставшими. А Пруссия в это время лишь говорила о приверженности союза с Россией, но уже вела переговоры с Францией.

Не удивительно, что такой демарш не был не замечен в Петербурге. И Пруссию не пригласили к дележу последнего куска польского пирога. При этом, самого раздела ещё не случилось, как и не все конфедераты выбиты. Некоторые небольшие группы польских бунтарей всё ещё скрываются и пытаются перейти к партизанским действиям.

Впрочем, не им тягаться с гением Суворова. Славный и изобретательный русский полководец даже вооружил польских и частью литовских евреев, и те вылавливают недобитых конфедератов, занимаясь обеспечением правопорядка.

Но ведь в своём глазу бревна не заметишь, а вот в чужом – каждая соринка не меньше раскидистого дуба.

— А ещё Россия могла быть более деятельной. Так и не прислала свои полки, - продолжал князь тушить внутри себя пожар.

Вот только нельзя потушить горящий дом лишь тем, что выльешь на него стакан воды.

Между тем французский представитель на переговорах Франсуа Бартелеми встал из-за стола и подошёл к прусской делегации.

— Что, господа, заставили вы меня смягчить требования. Это были сложные переговоры. Но как иначе, если разговариваешь с сильным игроком, - сказал француз, но его лесть не нашла отклика, а лишь вежливые, подобающие в таком случае улыбки.

— Мы лишь действовали, как требуют того интересы родины, - отвечал Карл Август фон Гарденберг.

— Безусловно, теперь Ганновер, эта клякса на германских землях, вполне может стать прусской провинцией, - вставил шпильку Бартелеми.

Как же прусскому князю хотелось сказать, чтобы французы не совали свой нос в германские дела. Ганновер – этот вассал Великобритании, действительно был, как кость в горле, но Пруссия рассчитывала сама решать вопросы со своими соседями, а вот французы начинали вести себя в европейской политике слишком нагло. Хотя… войска Конвента вновь одержали победы, и конца поражений европейских стран нет.

— Не беспокойтесь, Карл, всё вы правильно сделали. России нынче не до активной политики, она стоит на грани династического кризиса, англичане слабы на земле, но придёт время, помяните мои слова, мы переломим хребет и английскому флоту, - Франсуа Бартелеми оставил за собой последнее слово и поспешил откланяться.

— Кто их остановит? – задал сам себе вопрос фон Гарденберг и поспешил ответить. – Вот пусть австрийцы с русскими и останавливают, да слабеют.

*……………*……………..*

Белокуракино

9 мая 1795 года

Если слюна выделяется, желваки трясутся, руки тянутся к горилке, то это как? Я алкаш? Я? Человек, который за несколько месяцев меньше бутылки вина выпил? Нет, это День Победы.

С самого утра ходил, места себе не находил. Мои ученики с князем уже как две недели гуляют, меня с собой не взяли. Я стал свидетелем, или скорее современником, основания города Луганск. Там сейчас готовятся к открытию завода, и все бездельники Новороссии и Слабожанщины отправились на рандеву. Простите, конечно же, это не бездельники – это соль земли русской, аристократы, они собираются на шабаш. И одним из главных экспонатов этой выставки тщеславия должен был быть Алексей Борисович Куракин с сыном и племянником.

— Сева! Сева! – звал я своего партнёра по тренировкам Северина Цалко.

Сева – это же производная от Всеволод. Но, а как мне ещё звать мою «боксёрскую грушу». Не выдумывать же прозвище по фамилии, а то может неловко получится.

— Тута я! – услышал я голос Севы.

— Так иди сюда, остолоп! – я был настойчив.

Не сказать, что наше общение стало, как равных. Некоторая субординация наблюдается, но приятелем Северина я уже обозначаю. А как без друзей или хотя бы приятелей? Тут и так с развлечениями никак, так что хочется хоть с кем перекинуться словами, хоть об удоях или о том, что Буян не хотел залазить на Красуху. Если что, это я о жеребце и кобыле. Да и совместные тренировки допускают некоторое панибратство. Когда лежишь с партнёром, а у тебя его рука на болевом приёме между ног зажата, это, знаете ли, сближает.

Не сказать, что мой организм молниеносно стал здоровым и достаточно тренирован, чтобы считать себя бойцом, нет. Прогресс был, но вполне обыденным, который достаётся потом и железной волей, а не чудом. По крайней мере, я уже пять раз подтягивался, пятнадцать раз жал на брусьях, версту пробегал относительно безболезненно.

Всё свободное время я занимался либо бумагами, либо физическими упражнениями, в которые вводил больше фехтования и верховой езды. Сева не сказать, что мастер клинка, но азы: стойку, движения, правильность ударов – давал. Пока этого более чем за глаза. После, да, я собираюсь продолжать и такие занятия. Уже знаю, что получится. Навыки и понимание ножевого боя из будущего немало способствуют быстрому усвоению техник фехтования.

А ещё мы стали стрелять. Много. Тут были лишь два принципа: хочешь стрелять, тогда оплачивай развлечение, ну, и сам чисть оружие. И недёшево же брал Стойкович, начальник охраны! Явно стоимость каждого моего выстрела обходилась мне в полтора раза дороже, чем цена пороха и пули.

В стрельбе я себя нашёл. Да, гладкоствольные ружья пуляли «в ту степь», а вот нарезной штуцер, бывший в поместье в единственном экземпляре, оказался отличным оружием. Нет, он и рядом не лежал с той же «Мосинкой», но относительно остального огнестрела, это шедевр. Если бы ещё кто заряжал, так вообще… А то пока ту пулю забьёшь деревянным молотком, сем потов смахнёшь.

— Что, вашбродь, нужно нешто чего? Али опять хочешь повалять меня? – как бы это не звучало, но тут речь шла только о тренировках.

— Давай выпьем! Есть тут горилка? Вино хлебное? – сказал я, а Сева только хлопал ресницами.

— Ты, вашбродь, чего? – спросил Северин. – Не было же такого ещё, а вот на те… горилку.

— На вопрос отвечай! – потребовал я. – Коли рубль дать нужно мне на пропой, так скажи!

— За рубль тут можно всё село напоить. Найдём чего. У Осипа водится горилка, по такому случаю будет и у господина управляющего, - размышлял вслух казак.

— Вот и их можно позвать, - сказал я, затыкая свой аристократизм.

Так захотелось общения, забыться обо всём, перезагрузиться. Это всё рефлексы на 9 мая, не иначе. Вот сейчас и скупая мужская слеза появится. Так что работать всё равно не смогу, покровитель умотал, напьюсь.

Северин уходил из дома как-то боком, не спуская с меня глаз. Может, думал, что я в последний момент откажусь, но я не хотел отказываться.

Не знаю, как у кого, но для меня 9 мая – это праздник и точка! Все прадеды служили, все героические. Один, так и вовсе Герой Советского Союза. Так что с самого мальства я запоминал только празднование двух праздников: Новый Год и День Победы. При этом стирались из памяти даже мои дни рождения, а вот каждое 9 мая помню. Первый свой стакан водки я выпил на 9 мая, после всегда праздновал непременно с этим напитком. Это было что-то вроде дня семьи, которой уже в подростковом возрасте не хватало.

И вообще, столько работать, как это делал я, нельзя. Это патология. Настала пора протеста против системы. Изо дня в день я просыпался в шесть утра, делал зарядку, месяц назад начал ещё совершать пробежку, в семь мылся, Агафья меня брила, после завтрак и два часа работы с бумагами. Потом непосредственные обязанности и обучение недорослей. Обед в последнее время был в компании князя, отчего получается, я и в это время работал. Ещё два часа работы с бумагами, потом обучение детей, тренировка, моюсь и работаю не меньше, чем до полуночи. День сурка.

Не сказать, что не было сбоев, бывало. Иногда приходилось заменять тренировки работой с Тарасовым, трижды выезжал в поля, инспектируя и консультируя сельских старост, да и самого управляющего. Здесь много чего неизвестно, что в будущем понятно любому человеку, который имел дачу, ну, или терпеливые разговоры с людьми старшего поколения.

К примеру, как только начал сходить снег, мы изготовили удобрения. И это был не только навоз, но и перегной, в малом количестве имевшийся в имении, сильно разбавленная известь и зола.

Или картошка… То, что её нужно окучивать, никто не знал, и когда это делать, тем более. Пришлось обозначать и пользу от этого овоща. Сложности были с пониманием, зачем нужна кукуруза, семена которой удалось найти в малом количестве лишь в Киеве. Я посчитал нужным указать, что кукуруза имеет некоторые свойства, например, разрыхление почв, что нужно учитывать при определении мест посадки.

Отдельной культурой станут томаты. Да, в этом времени такой овощ-фрукт-ягода считается декором и отравой, но я очень любил некогда кетчуп или томатный соус, да и томатный сок. Так что уважал помидоры. Теперь этот овощ уже прорастает в ящиках в моём доме и в доме Тарасова, как в строениях со стеклянными окнами. Там же и сладкий перец. А вот острый перец найти не получилось. Ничего, в Петербурге найдём или в Одессе. Ходят слухи, что в Одессу всё больше кораблей приплывает, становится, значит, город «Жемчужиной у моря».

— Есть, вашбродь, нашёл, да и Николай Игнатьевич придёт скоро, только за Осипом зайдёт, - сообщал мне Северин.

Казак показал бутыль, на удивление, стеклянную, что уже было некоторой сельской роскошью. Увиденный напиток поколебал моё желание предаться в лапы Бахуса, но я человек смелый, сильный духом и такое малодушие подавил на корню. Раз решил пить, значит так и будет! Сегодня у меня читмил.

Читмил – это такой день, когда «зожник» может превратиться в безобразное жующе-бухающее существо. Главное же оправдать для себя действие. Якобы, нужно «обмануть» организм, который выходит на плато, то есть останавливается в развитии. И многие этим злоупотребляют. Пусть сегодня я буду одним из тех многих, кто остался в будущем и заморачивается своим здоровьем, выделяя один день в месяц на безобразия.

— А это… снеди же нужно. Не дело это пить без доброй снеди, - Северин превратился в организатора празднеств.

— Денег дать? – спросил я.

— Да нешта не найдём? – усмехнулся Сева. – Да для вас, вашбродь? Вы ж и деток посмотрели и енту… обчество взаимопомощи сладили. Селяне для вас последнее отдадут.

Эх, Сева! Знал бы ты, что делал я это не столько из-за своих добродетелей, а, скорее, потому, что таковыми обладает князь. Мне нужно было показать своему благодетелю, что разделяю его устремления казаться просвещённым и добрым хозяином. Именно, что казаться.

Когда я предоставил просьбу проверить детей на предмет болезней и определить болезненным правильное питание, Куракин отверг её, сказав, что медик Колиньи смотрел крестьян. Но я объяснил, чего именно хочу, и Куракин зажегся идеей. Правда, его огонька хватило для того, чтобы дать мне отмашку на действия, и чтобы записать в своём дневнике, что это он додумался и решил, даже выписал продуктов для этого. Вот как получается? Это же личное, пусть я иногда и почитываю тайком дневник Алексея Борисовича. И вот так, даже самому себе лгать? Ну, да это дело Куракина.

Я обкладывал князя по всем статьям, беря в плотную осаду, и не переставал бомбардировать мозг Куракина по разным участкам обороны. То стихи принесу, так, почитать, но неизменно про Россию, то проект какой, например, создания Государственного Совета.

Аршином общим не измерить… [см. в Приложении] Это четверостишье сильно въелось в подкорку головного мозга князя. Казалось, из четырёх строк Куракин создал целую философскую школу, как именно любить и вместе с тем критиковать Россию. Порой я думал, что он хотел предложить мне продать авторство этого короткого стихотворения, как и некоторых иных. Но князь, вероятно, движимый не столько честностью, сколько адекватной оценкой собственных литературных талантов, не стал этого делать.

— Вам нужно издаваться! Правда, не скромничайте, ваши стихи недурственны, - говорил мне в минуты нашего общения князь.

Недурственны… Так он о Лермонтове, Тютчеве, Фете и других поэтах. А вот басней про лебедя, рака и щуку я захватил, как минимум, один бастион обороны сознания Куракина. «Из кожи лезут вон, а возу всё нет ходу… да только воз и ныне там» [см. в Приложении]. И басня эта была посвящена французскому Народному Конвенту.

Как смеялся Алексей Борисович, как хвалил! Именно эта басня ныне живущего господина Крылова стала тем снарядом, который проломил оборону, и я стал вводить в прорыв другие рода войск: математические трактаты, трактат «О кодификации законов» с описанием необходимости разделения уголовного, административного и гражданского права. Пока хотя бы так. А ещё я написал методичку для пчеловодства, скорее, для белокуракинцев, но так увлёкся, что решил немного углубиться в историю. Сперанский знал о пчёлах немало, любил их, отец держал у церкви дупла. Так что три недели я занимался только этим обширным трудом.

Честно ли я поступаю, когда беззастенчиво краду интеллектуальную и творческую собственность у людей, которые ещё никак себя не обозначили, если за скобки выделить современника Ивана Андреевича Крылова? А разве стоит говорить о честности, когда на кону деньги или другая, может и возвышенная, цель? Как сказали бы лаймы: «Ничего личного, только бизнес» [лайм – прозвище англичан]. Вот и я не нарушаю ни чьих прав и не покушаюсь на собственность.

Если я буду активно действовать, что весьма вероятно, то уже иные темы в творчестве станут будоражить умы русских поэтов. К примеру, не дам убить Пушкина, и Лермонтов не напишет «Смерть поэта». Не допущу Бородино, и не будет большого стихотворения.

А что если не пустить Александра Сергеевича в Болдино? Там он затыкал скуку творчеством. А в Петербурге в это же время мог большую часть времени не писать, а волочиться за женщинами, да пистолеты разряжать в обидчиков. Мы не получим «Дубровского», «Барышню-крестьянку» и многое другое. А взамен появятся истории с ещё пятью дуэлями, так как неуёмная натура Александра Сергеевича не может жить в спокойствии.

Поэтому я уже для себя решил, что стихи, которые знаю наизусть или частично, буду использовать на собственное благо. У России появится великий поэт, который не станет упиваться величием в творчестве, но пользоваться положением для своих нужд. Нужно только быть внимательнее, а то уже прочёл басню про лебедя со товарищи, а после долго вспоминал, не написал ли Крылов уже эту басню. Нет, пронесло, а могло бы и не пронести.

— Добро в хату! – с такими словами вошёл Осип, опережая даже Тарасова.

«Вечер в хату, сидельцы», - подумал я, наблюдая, как выкладывается на стол закуска.

Не голодают люди, если имеются такие продукты. Копчёное сало, тушёное мясо, пышные хлеба, да такие, что в будущем стоят в два раза дороже обычных и не везде продаются – с отрубями. Правда, в этом времени такой хлеб – это результат не лучшего обмола зерна, однако, сегодня я хотел позитива и искать во всём только хорошее. Наши же обязательно победят! В будущем, без вариантов нагнут клятого Гитлера.

— А что и тренировки вечером не будет? – спохватился Сева, когда до всех дошло, что сейчас будет попойка по жёсткому сценарию.

— Нужно когда-то и отдохнуть! – сказал я и не сдержался, схватил только что отрезанный ломоть подкопченного сала.

М-м-м! Это очень вкусно. Шкурка не резиновая, мягонькая, тает во рту, как снежинка на тёплой ладони.

Моя реакция после снятия пробы с главного блюда на столе, для меня так точно главного, не прошла мимо Осипа.

— То моя лебёдушка так умеет сало приготовать, - с нотками искренней нежности говорил Осип.

Большой человек умеет любить не менее, порой и более сильно, чем люди размером поменьше.

— Удивили, Михаил Михайлович, я уж, было дело, думал, что мирское вам чуждо, всё в трудах, да заботах, - высказался Тарасов.

— Есть время разбрасывать камни, но есть время их собирать. Время обнимать и время уклонятся от объятий, - цитировал я третью главу Экклезиаста.

Про камни знал и раньше, а сейчас понял, что могу и дальше цитировать Экклезиаста, коротенько так, минут на сорок.

— Мудро, где-то я подобное слышал, - сказал управляющий, ну, а я не стал ничего уточнять, а то уже знаю – могу нудить и умничать часами, только затронь тему.

— За нашу Победу! – провозгласил я тост и выпил сивухи. – Ух!

Быстро закусив соленым огурцом, я выпучил глаза в безмолвном вопросе. Ну не думал, что тут такие крепкие напитки. Не видел ни винокуренного завода, ни самогонного аппарата.

— Это, любезный Михаил Михайлович, от брата моего, стало быть, гостинец. Он в Николаев переехал, да управляющим служит на заводе винокуренном, - Тарасов ответил на мой невысказанный вопрос.

— Я этно, твоё благородие, испросить хотел. За спрос же не судят? – замялся Осип.

— Чего уж там? Спрашивай! – с некоторым недовольством сказал я.

Не люблю я, когда за столом под рюмку вопросы решаются. Если сел за стол да выпил, так и веселись, веди разговоры на отвлечённые темы. Нельзя выпившим работать, это как за руль нельзя, так и в любой работе. А вот Осип, видимо, решил, что как раз тот случай, чтобы и просить.

— Хлопцы у меня справные, да только мастеровитыя, могут и постоять за себя и за семьи свои. А я человек военный, значит, понятия имеем. А ты так справно руками, да ногами машешь, да ухватки ведаешь. А я то… - Осип явно терялся.

— Ну, и что ты хочешь до меня донести, чтобы твои старшие сыны со мной тренировались? – перебил я Осипа.

— О, вот то, да. Слово ентое – тренировать, - обрадовался Осип. – Хорунжий казацкий, что тута есть, не хочет брать хлопцев. Говорит, что запоздал я, уже не сделать с них казаков. А я и не хочу казаков, но уйду я, кто защитит село? – оправдывался Осип.

— Хорошо, - спокойно ответил я.

Тренироваться лишь с Северином – это не самое лучшее решение. Хорошо, когда работает группа, а то я уже знаю на пять ходов вперёд, что хочет сделать Сева. Да, хотелось бы подготовленных бойцов в спарринге, но пусть и сыновья Осипа будут. Отработаю на них некоторые методики тренировок, чтобы понять современные особенности людей.

Есть у меня одна из целей – создать некоторое воинство, по принципу ЧВК. Думаю, что такое можно будет, если, к примеру, начать активно действовать в направлении создания Русско-американской компании. Есть же у бриттов войска Ост-Индской компании. Так что тут не моё новаторство, а лишь калька опыта Англии.

И сыновья Осипа тут не подойдут, молодняк нужно найти, воспитать, выкормить, психологически обработать. И для этого всего нужно самому соответствовать и быть выше тех, кого хочу учить.

Не хотел начальник охраны Петро Зычный давать мне для, как он, видимо, думает, баловства ещё кого, кроме Северина. И в этом хорунжий частью прав. То, как я тренируюсь – песочница, по сравнению с разработкой самосвалами карьера. В прошлой жизни всё то, что я могу сейчас, пришло ко мне к годам пятнадцати.

Но нельзя форсировать тренировки. Пусть мозг знает, как нужно, к чему следует стремиться, но тело не готово. Так что приходится пока работать над тем, чтобы улучшить выносливость, укрепить связки, провести растяжку. А ещё – плотно и хорошо кушать. Мяса на мне не было совершенно, теперь же что-то стало появляться, но слабо и мало. Ну, да, капля камень точит.

Рассчитываю через два-три месяца выходить уже на следующий уровень тренировок и подключать работу с серьёзными утяжелениями. А то, что так возбудило Осипа, наши толкания в спаррингах, так это ещё только попытка нарабатывать мышечную память. То ли ещё будет, коли живы останемся.

Мы пили, потом… пили, а дальше опять выпили. Расслабление не приходило. Только хотел спеть «Как упоительны в России вечера», собрался с остатками мыслей и не стал. Рвались наружу «Офицеры», так даже себе рот рукой закрыл. Не нужно здесь этого, вопросы лишние будут, а Тарасов-стукачёк всё расскажет князю.

Да, я обрабатываю Куракина, но и тот не теля, словно чует, что со мной что-то не так. В своём дневнике князь как-то написал, что не определился: чёрт я или вовсе Богом присланный. Уж слишком разнообразный и знающий оказываюсь. Кстати, эта запись заставила меня чуть уменьшить напор на Алексея Борисовича и скорректировать его.

Могло быть и так, что князь окажется столь сильной личностью, что о каком-нибудь влиянии на него следует забыть. Но, нет. Я уже понимал, что он возьмёт меня следом за собой, протащит по склону горы наверх. Именно я уже веду его переписку, чуточку, лишь малыми штрихами выстраиваю образ Алексея Борисовича, как деятельного и понимающего человека. Главное, что я деятельный и понимающий, спасибо мне, Михаилу Сперанскому, за понимающего, ну, и Михаилу Надеждину за деятельного. Хотя ситуации вариативны, всё может изменяться в характеристиках, какая часть сознания за что именно отвечает.

— Ты скажи мне, учитель, - Осип был изрядно пьян, но, в отличие от меня, уверенно держался на ногах. – За какую победу мы пьём?

— Так за все! Много их было, а будет ещё больше! – отчал я.

— Дай-то Бог! – отозвался Тарасов.

— Ик! – философски заметил Северин.

Глава 9

Кобрин

20 мая 1795 года (Интерлюдия)

— Пиши, Ванька! Мух не глотай! – требовал зычный, но лишь чуть старческий голос. – В походе войску быть асьми часов отдыху…

— А хватит ли восьми часов, Ваше Сиятельство? Тут же пока на постой станут, пока потрапезничают? – выражал сомнения Иоганн Фридрих Антинг, уже как полковник на службе…

А вот тут было не совсем понятно, точно ли художник и литератор был на военной службе у Её Императорского Величества или же являлся слугой другого человека. Доказательством того, что Антинг был на службе матушки-императрицы, являлся факт получения им жалования, как полковника. Впрочем, это было главное доказательство, ну, и единственное.

— Ты, Ванька, дурень! Всё же подсчитано, при переходах есть дневной отдых. Да чего я тебе разъясняю? Твоё дело скрипеть по бумаге, - в своей неизменной манере говорил нынче очень даже не последний помещик.

Поместье Кобринский ключ было выдано Александру Васильевичу Суворову матушкой-императрицей в начале этого года. Более семи тысяч душ! Очень существенно.

Но этого ли хотел Александр Васильевич за то, что он, по сути, польской кровью залил ошибки молодого Валериана Зубова, брата любимого фаворита Екатерины Великой. Конечно, набирали вес тенденции, которые всё равно привели бы к восстанию, но увеличение масштаба польского бунта было не без влияния скверных дел Валериана.

Красавец, может и самый красивый мужчина среди всех приближённых императрицы, тот, кто вполне мог оказаться на месте брата Платона у кровати Екатерины Великой, вёл себя жёстко и ещё более высокомерно, чем какой-нибудь чванливый шляхтич, хотя, казалось, это невозможно. Валериан Александрович решал, кому жить, а кто может и умереть, не желал слушать свой разум.

И вот вспыхнуло. И что смог Валериан? Встать за спину Суворова и уже оттуда продолжать делать всё то, что и до присяги Тадеуша Костюшко в Кракове, что стало началом восстания. И насколько такое поведение вызвало неприятие у Суворова? Да, нисколько.

Гениальный полководец, нынче же диктующий полковнику Антингу труд всей своей жизни «Науку побеждать», не собирался ссориться с Зубовыми. Да и как можно было ругаться с родственниками. Доченька, Суворочка, единственный признанный полководцем ребёнок, в отличие от сына, который, по мнению Александра Васильевича, был нагулян женой Варварой, была замужем за Николаем Александровичем Зубовым.

Что чувствовал Суворов, когда сблизился с Зубовыми? Как ощущал себя? Ведь получалось, что он предал Григория Потёмкина. Никак не чувствовал. Ничего личного, только бизнес. Зато сейчас Александр Васильевич в полном фаворе и фельдмаршал. Спасибо полякам, которые так упорно сопротивлялись, с каждым днём увеличивая значимость победы Суворова.

— И на чём я запнулся? – после паузы спросил Александр Васильевич.

— Так, Ваше Сиятельство… - Иоганн Фридрих Антинг был перебит помещиком Суворовым.

— Ты же, Ваня, военный человек, цельный полковник. А как ко мне обращаться повинен? – Александр Васильевич навис над немцем-летописцем.

— Ваше Высокопревосходительство! – подражая вышколенному военному, выкрикнул Антинг.

— А вот и не верно. Коли лицо генеральствующее граф, то повинно обращаться к нему Ваше Сиятельство, - Суворов засмеялся.

На самом деле Александр Васильевич скучал. Вот есть такие намерения в жизни, которые постоянно откладываешь. Нужно сделать, да всё недосуг. Жизнь течёт бурным потоком и бьёт ключом, и тогда всё, что откладывается, так и остаётся нереализованным. А тут скука и абсолютно нечего делать, потому именно сейчас и рождается гениальная настольная книга военных.

Александр Васильевич пробовал осматривать поместье, словно прусский король Фридрих, кое-кем названный «Великим», общался с крестьянами и ремесленниками, подбадривал их. Но Суворов никогда не занимался хозяйством, даже не знал, как к такой деятельности подступиться.

— Ваня, может у тебя есть кто знающий, чтобы всем хозяйством занялся? – вдруг сменил тему Суворов.

Антинг привык к подобному. Ненадолго хватает Александра Васильевича, когда речь идёт о писательстве. Если фельдмаршал перескакивает с темы на тему, то не хочет работать.

— Обед подавать, Ваше Сиятельство? – спросил Иоганн Фридрих.

— Это да! Щей бы похлебал, да с хлебом душистым, - оживился Суворов. – Никитка, неси обед мне солдатский!

— Я ж нынче ж, батюшка, вот сей же час и всё будет. Сегодня щи настоялись, со вчерась стоят, добрые щи, - приговаривал уже немолодой Никита Рябов, чаще остальных сопровождающий фельдмаршала и взятый в имение, чтобы хоть кто-то разобрался, что тут да как.

— Я подумаю, Ваше Сиятельство, к кому обратиться, чтобы имения оживить и зарабатывать на них, а то после всех событий, только семь тысяч людишек и осталось, а ранее было сильно больше, - говорил Антинг, собирая в папку исписанные за сегодня листы.

— Ваня, а ты щей со мной отведаешь? – прозвучала очередная шпилька от Суворова.

— Э-э, - замялся полковник.

— Да не пугайся ты так. Никита принесёт и тебе чего. Куда тебе, немцу, наши русские щи хлебать? Такие щи и сами поедим, - у Александра Васильевича проснулось хорошее настроение.

Во дворе послышалась возня, словно кто-то ругался.

— Ну? Иди, проверь, что там! – повелительно сказал Суворов, сразу посерьёзнев.

Через пять минут по всему немаленькому дому началась суета. О прибывшем человеке знали многие. И если к одному фельдмаршалу уже все привыкли, то другие генералы, появляющиеся в Кобринском ключе, это событие. Ну, а если это родной брат самого Платона Александровича, так вообще нужно с почётом встречать.

Засуетился и Суворов. Александр Васильевич только напоказ или со своими простак простаком, но фельдмаршал прекрасно знал все расклады при дворе, и что Валериан Александрович Зубов даже без ноги не растерял своей красоты, Суворов понимал. Пожилой военачальник даже делал ставку на то, что Валериан потеснит у кровати императрицы своего брата Платона.

Просто Валериан, когда государыне нужен был новый предмет… в смысле, фаворит, был столь юн, что даже Екатерине Алексеевне это казалось слишком. А сейчас Валериану уже почти двадцать четыре, и этот возраст самое то. Ну, а что до ноги, то государыня любит красивых и статных калик.

— А что? – говаривал фельдмаршал. – Был одноглазый Потёмкин, отчего матушке и не полюбить одноногого Валериана?

При этом Валериан был более приятен Суворову, да и понятен, чем Платон. Младший Зубов, в отличие от своего брата-фаворита, действительно был в бою, да и офицер стоящий, пусть и заносчивый вне службы. Может рано ставить Валериана Александровича на армию, но на корпус, если рядом будут грамотные офицеры, можно.

— Ну, и как ты тут, Валериан Александрович? Решил порадовать старика? – Суворов предпочитал общаться с Валерианом на «ты», если только наедине.

— Александр Васильевич, отец родной, - Валериан обнял Суворова. – Вот ехал мимо, думаю, что и заехать к тебе нужно.

— Тыща верст-то мимо, недалече. Ты же из Санкт-Петербурга? Это матушка Екатерина просила проведать? Или ещё что? Что-то со вторым Новгородским полком или с Самарским, али с Астраханским? – тон Суворова был игривым, но в нём звучал металл.

Фельдмаршал знал, что начинается формирование новой армии, и выдёргиваются полки с разных мест, в том числе из польских земель… Суворову даже писали, в каком именно направлении отправляются озвученные, и не только, войска. Под Москвой и в Воронеже идёт формирование армии. И обидчивый фельдмаршал ждал. Он, может, и отказался бы от высокой чести возглавить новый поход, если только это был не приказ, но должны же были и с ним обсудить. А так получается, что Кобрин – это ссылка.

— Господин фельдмаршал, - Зубов-младший сделал акцент на звании. – Так Вы же сами казались уставшим, о чём и мне говорили. Но я, может так статься, прибыл узнать мнение лучшего русского полководца.

— Тебя, что ли, Валериан Александрович, на турку посылают? – Суворов усмехнулся.

— Меня! – подбоченился Зубов. – Лейб-медики сладили такую деревяшку, что и ходить могу. Только, видать, не на турку идём, а на персов. Ага Мухаммед-хан потребовал со всего Кавказа ему присягнуть, а у нас Георгиевский трактат с Картли-Кахетией.

— Так отчего егерей Кавказской черты не перекинуть али казаков? Полесский егерский полк без дела простаивает. А уже после сопряжать полки в войско? – несколько недоуменно говорил Суворов.

Зубов не знал, что ответить. Самое напрашивающееся решение в сложившейся обстановке – это выдвинуть егерский полк с Кавказской черты или уже сейчас отправить один-два полка на помощь картли-кахетинскому царю Ираклию II из Польши или из-под Воронежа, где и был Кавказский штаб. А сам основательный поход начинать позже. Но этого не произошло. Тогда что?

Что именно происходит, быстрее понял Александр Васильевич Суворов. Понял и, по своему обыкновению, промолчал. Полководец не лез в большую политику, считая, что получить смертельное ранение там, где решаются судьбы народов, можно быстрее, чем в гуще сражения.

Выходило так, что Россия собирается выполнить свои обязательства, но в некоторой собственной трактовке и значительно позже требуемого. Государыня собиралась проучить грузинского царя, который стал вести слишком независимую политику. Ираклий уже заключает соглашения с османскими пашами. А это по Георгиевскому трактату делать нельзя. Так что русская императрица даёт возможность восточно-грузинскому царству проявить себя.

Цинично? А в политике не бывает друзей. Как только держава начинает разыгрывать дружбу, так сразу же получает неожиданный удар по болевому «дружественному» месту. Ни одна империя не может считать интересы иных народов более, чем свои. Это понимала государыня. Видимо, потому и был Ираклий поставлен лицом к проблеме, дабы осознал, что Россия пришла на Кавказ основательно. Что с ней не нужно играть, она не одна из сторон, когда можно присягать то персам, то османам по нескольку раз за год. Россия – та, которой достаточно одной присяги, за нарушение которой – смерть.

И теперь именно там, а не в Европе, предстоит Российской империи доказывать своё величие. И на острие этих доводов, аргументов и фактов будет не он, не Великий Суворов, а двадцатичетырёхлетний Валериан Зубов. Хорошо, как думал Александр Васильевич, что младший Зубов неплохой военачальник, не опытный, но не дурак, точно.

Суворов не стал обострять, хотя гордыня великого человека была задета. Александр Васильевич действительно подустал. Но не в усталости дело, почему именно нынче кобринский помещик не горел желанием отправляться в поход. Он прекрасно помнил, что случилось с фельдмаршалом Апраксиным, когда Елизавете Петровне стало плохо, а он, в угоду новому государю, развернул русские войска. Но тогда многие поспешили выбрать сторону. Рано было хоронить Елизавету и возводить на трон Петра Фёдоровича. Вот и поплатились.

Как же похожа та ситуация на эту, что складывается вокруг трона Российской империи. Екатерина больна. Медики при дворе хорошие, но все знают, что стара стала матушка. Может ещё протянуть три-пять лет или меньше, это, конечно, Господь решает. И в такое время быть военачальником очень спорного проекта уничтожения Османской империи через заход в её пределы с Кавказа опасно.

Именно так. Картли-Кахетинское царство рассматривалось, только как незначительный игрок в регионе. Был проект освобождения балканских народов от гнёта Османской империи, не отказалась Екатерина от этой идеи. Не могла императрица отринуть идею возвести на царство своего второго внука Константина, соответственно данному имени, в Константинополе. Разбить персов, разбить турок, взять Карс, Трапезунд, выйти на Синоп.

А теперь возникает вопрос престолонаследия. И кто бы ни пришёл, война закончится. Может так быть, что и бесславно. Александр Васильевич не хотел быть тем военачальником, который не закончит дело и, что вернее всего, попадёт в немилость. Тут лучше отсидеться да посмотреть, кто там, в Петербурге, следующим будет.

Иное дело – Валериан. Он без Екатерины никто и быстро скатится с вершины армейской славы. Поэтому ему нужны победы, это его может и единственный шанс стать кем-то больше, чем младшим братом бывшего фаворита.

— А ты, небось, ещё за Потоцкой приехал? Признавайся, проказник, к своей голубе ехал! – Суворов сменил тему разговора, показывая, что не хочет говорить о новом витке войны с османами, ну, и не станет помогать в этом Валериану даже советом.

Александр Васильевич осуждал связь Валериана с замужней прелестницей Марией Фёдоровной Потоцкой. Русский генерал в открытую жил с замужней женщиной и даже водил какую-то дружбу с мужем, Антонием Протасием Потоцким, между прочим поляком, как и сама Потоцкая. Сам обманутый своей женой, Суворов так и не принял нравы галантного века и весьма даже переживал адюльтеры супруги. Но ничего Александр Васильевич не скажет, пока Зубовы в силе.

— Принеси матушке победу, Валериан! – несколько пафосно сказал Суворов, приобнимая и троекратно целуя Зубова.

А сам фельдмаршал думал, что не так и плохо, что он тут, в Кобринском ключе. Вот что бы сделал Суворов, если бы императрица попросила его встать на защиту Александра Павловича и посадить его в обход батюшки? Он, боевой офицер и заслуженный фельдмаршал, не хотел участвовать в сражениях внутри своей державы, привыкнув бить врага малыми силами и на чужой территории.

Суворов стоял на крыльце и смотрел, как уезжает кортеж Валериана Зубова.

— Везде братья. Были Шуваловы, потом Орловы, вот Зубовы. В каждое время свои «Орловы», и каждая эпоха имеет тех «Орловых», которых заслуживает. И вот такие мы все стали, что те подлецы Зубовы – это «Орловы» нового времени, - бурчал Суворов, проходя в дом. – Ты, Ваня, только не пиши никогда ни про такие мои слова, ни про то, о чём я разговаривал с Валерианом Александровичем!

Иоганн Фридрих Антинг уже не раз замечал, что фельдмаршал – глубоко мудрый человек, своего рода философ, слова которого порой так и хочется записать для потомков. Но Суворов почти никогда не снимает странную маску балагура и весельчака, человека, на грани принятых норм в обществе. Порой и за этой гранью, но своим служением Александр Васильевич заслужил снисхождение.

*………….*………….*

Петербург

18 июля 1795 года

Я проводил урок Борису Алексеевичу Куракину, сыну своего благодетеля, Серёжа Уваров уехал повидаться с родственниками. Одновременно было слышно, какие страсти разгораются в соседнем кабинете. Приходилось делать вид, что я ничего не слышу, ничего не вижу, последнее было именно так, ну, и ничего никому не скажу, не факт. Будет выгодно, скажу обязательно.

Пошло, глупо, но мне пришёл в голову образ: два подвыпивших мужика, каждый из которых хрен с бугра, заспорили, с кем именно поедет девушка. Э! Але! Я не такая… Тьфу ты, не такой.

Митрополит Гавриил отказывался меня отдавать, а князь боролся с ним, словно лев, при том, что общались они, не всегда соблюдая политес. И с каких это пор я стал закрепощённым? Есть у меня обязательства перед Главной семинарией, которую всё ещё называют Александро-Невской. Но постриг я не принимал, чтобы идти дальше по церковной линии. Именно на это и давит Гавриил, утверждая, что меня, дескать, будет ждать большое будущее на ниве служения Богу. Так и смотри, в епископы пробьюсь.

Эх! Не видел меня Владыко на следующий день после той пьянки на 9 мая. И не нужно было. Перезагрузился, так перезагрузился.

В тот самый День ещё не свершившейся Победы, когда уже, казалось, и ноги отказывают, кто-то что-то сказал. Я так и не вспомнил, кто первый предложил это заветное «по бабам». Подозреваю, что это я сам и был. Накипело к тому времени, аж жуть. А ещё и Агафья постоянно рядом, порой и в ночной рубахе её видел. А мне и не нужны голые ягодицы, воображение дорисовывает до мельчайшей детали всю картину женского тела. Так что уже начал подумывать и о том, чтобы со служанкой.

Я не помню, пошли мы или всё же поплыли, как три леблядя по каким-то там «бабам», оставляя Северина спать. Словно вспышка стробоскопа, всплывают яркие картинки и быстро исчезают. Вот берёзка…, и я читаю, обняв дерево, стихи Сергея Есенина «Белая Берёза под моим окном…» [см. В Приложении]. А вот Осип плачет и целует берёзу, которая укрывалась серебром из снега. Потом…

Я просыпаюсь, рядом женщина, и я в бане. Костюмы Адама и Евы на нас в наличии, а вот иной одежды нет, даже простыни не накинуты. И женщина. О, Боже! Это после стало одной из причин, почему я начал наседать на Куракина, что пора уже и возвращаться. Сейчас вспоминаю, аж дрожь берёт. По современным критериям красоты, она ничего такая. Но по моим предпочтениям… Ну, не считаю я, что настоящая женщина начинается после ста килограмм живого веса, а усы – только изюминка, что украшает и без того красавицу.

Так что дал себе зарок больше не пить, по крайней мере с Осипом и Тарасовым. Всё равно придётся употреблять. Тут же похожий принцип, который мне говорил коллега, долгое время живший и работавший в одной сопредельной стране: колы людына не пье, то вона хворая, али падлюка. И я знал, что к Сперанскому в иной реальности относились предосудительно, в том числе, и потому, что он ни с кем даже вина не пил. Не по-русски это, не пить в высших эшелонах власти. Мне не верите? Спросите у Петра Великого! Там генералом из сержанта станешь, если царя перепьёшь. Впрочем, история умалчивает, удавалось ли это кому-то. Пётр Алексеевич был могуч в пьянстве и не только.

Десятого мая я опасался, как будут развиваться мои отношения со вчерашними собутыльниками. Что было в бойцовском клубе, в нашем случае «клубе пьянчуг», то в бойцовском клубе и остаётся. И тут, на удивление, братья по бутылке проявили честность и никоим образом не стали акцентировать внимание на произошедшем.

Так что работа продолжилась, и я очень надеюсь, что поместье Белокуракино «выстрелит». Когда это произойдёт, есть мысли, что с этим делать дальше. А чем не бизнес? «Передайте своё имение нам в руки на три года, и оно станет приносить вдвое больше денег, чем раньше» - такой лозунг. Ну, и свой процент с этого. Создать команду управленцев, которые могли бы быстро и качественно провести аудит, подготовить бизнес-план развития и ездить с ними «по гастролям».

Как по мне, если грамотно провести поиск клиентов, то подобное возможно за процентов десять от прибыли поместья. Сколько таких занятых помещиков, которые почти и не занимаются обустройством своей собственности? Много, очень много. Да, везде есть управляющие, старосты деревень и другие административные единицы, но не обязательно же выгонять и увольнять, только помогать и контролировать.

— Борис Алексеевич, подите к себе в комнаты! – потребовал раскрасневшийся князь, врываясь к нам на занятие.

— Да, конечно, папа, - сказал на языке французских революционеров Куракин-сын и спешно вышел, подхватываемый своим «дядькой».

— Михаил Михайлович, проследуйте за мной! – приказным тоном потребовал Алексей Борисович Куракин.

Ничего не отвечая, я, степенно, но не мешкая, направился к выходу. Два лакея спешно открыли передо мной дверь, и я с гордо поднятым подбородком, а иначе было и невозможно из-за стоячего воротника, направился в кабинет князя.

— Владыко! – в кабинете сидел митрополит Новгородский и Ладожский Гавриил. – Благословите!

Спешно, словно отмахиваясь от ненужного, митрополит пробормотал благословение, а я облобызал его руку. Антисанитария полная!

— Я желал говорить с тобой, сын мой! – начал разговор Гавриил, а вот князь присел на стул в углу и превратился в предмет интерьера.

— Я всегда рад вашему вниманию ко мне, Владыко, - поддерживал я учтивый тон.

И тут меня стали вербовать. Вот правда, я же знаю некоторые принципы, как это делается. Гавриил обкладывал меня по всем статьям, обещал обильные осадки в виде золотого дождя с градом из бриллиантов.

— Не могу говорить я, сын мой, всё в руках Божьих, но зная тебя, и митрополитом станешь. Ну, а не примешь постриг, так в миру всё жестоко, и никто тебе не протянет руку помощи, как это сделают братья во Христе, - заканчивал свой продолжительный спич митрополит.

— Ведаю я, Владыко, как Церковь наша праведная радеет на благо Отечества. И у меня также есть цели: я желаю сделать многое для императрицы нашей матушки. Много беззакония чинят государевы люди, судят людей зачастую, как сами того измыслили. А я сие пресечь желаю, Владыко, в том и вижу свою благодетель и радение на общее благо, - отвечал я и ведь верил в то, что говорю, отчего слова звучали проникновенно, правдиво.

— Да пойми же ты, Михайло! Ты для них всегда будешь «поповичем», никогда не станешь своим, - было видно, что Гавриил уже сдавался, скорее всего, митрополита утомили разговоры с князем, а тут и я зубы заговариваю.

И тут я проникся этим человеком в рясе. Гавриил так тепло, по-отечески посмотрел на меня, как может смотреть отец, вдруг осознавший, что его сын повзрослел и заимел право на собственные решения. Непроизвольно я встал на колени возле митрополита и вновь прильнул к его длани.

— Спасибо, отче! – сказал я.

Не видел, но почувствовал, что на лице мужчины проступают слёзы. Через несколько секунд я почувствовал, как одинокая слезинка сильного и властного мужчины ударилась о мою макушку. Так мы стояли и сидели с минуту, а после митрополит грузно выдохнул и встал.

— Алексей Борисович, ты ентого заблудшего не забижай! Ну, а коли что, так я тут буду. Отступных семинарии платить не нужно, не бедствуем с Божьей помощью, - сказал Гавриил и решительно вышел из комнаты.

На Куракина было жалко смотреть. После того, как вышел митрополит, он осунулся и выглядел очень уставшим человеком.

— Ну, говори, Миша, что думаешь, как мне поступить? – спросил Куракин.

Эта песня хороша, начинай сначала! Сколько уже оговорено, сколько аргументов приведено в пользу того, что нужно именно сейчас ехать к Павлу Петровичу и заверять его во всём светлом, против всего тёмного. Как же колебался князь, да и сейчас не уверен, чью сторону занимать. Он уже приготовил подарок для Платона Зубова – необычайной стоимости брошь. Хотел идти на поклон к фавориту, но и тут опасался показаться предателем относительно Павла, другом которого числился.

И теперь я в очередной раз искал слова, чтобы убедить своего патрона сделать ставку именно на Павла. Как по мне, чтобы поставить Александра в обход Павла Петровича нужно, чтобы и Александр был другим человеком, и Павел также изменился. Это Платон может витать в облаках, хотя утверждать этого с точностью не стану в виду незнания человека лично. Умные люди должны понимать последствия чехарды в престолонаследии. Не так легко просто взять и отдать трон кому бы то ни было, даже при условии наличия закона Петра Великого, по которому наследовать императору может тот, кого правитель сам выберет. Тем более, что Российской империи крайне важно сохранять реноме стабильной страны, чтобы играть весомую роль в Европе. И давать повод иным державам менять свои векторы политики из-за несправедливости по отношению к Павлу нельзя.

Более того, нынешний наследник, как мне кажется, решительный человек и готов не совершать ошибки своего отца, когда Пётр Федорович бездействовал по время Екатерининского государственного переворота. Павел, если надо, поведёт своих гатчинцев на приступ Петербурга.

А ещё Александр побаивается своего отца или даже больше не Павла Петровича, а той ответственности, которая ложится на лидера, претендующего стать императором. Это же может и кровь пролиться.

Кроме того, мне, как человеку, немного знающему историю, очевидно, что матушка-императрица, да ещё и Великая, до тех пор пока жива. А после есть большая вероятность, что может стать и узурпаторшей власти, а то и произойдёт условный «двадцатый съезд КПСС» и найдётся свой Никитка Хрущ, который станет лить грязь на умершего хозяина. При том, что сам, своими руками, эту грязь месил. Кстати, таким «Никиткой» может стать Николай Салтыков.

Ну, и последний аргумент. Нет Орловых, то есть таких решительных, боевитых и готовых к смерти людей. Зубовы не тянут на эту роль. Или нет условного Александра Даниловича Меньшикова, что приведёт гвардию и всех поставит перед фактом, что даже поломойку-немку назначат императрицей. А кто ещё? Кто грудью стает за старые порядки, когда в престолонаследии, в коем веке, всё просто – есть сын императрицы?

— Хорошо, я поеду. Подготовь мне предложения по законам, что показывал уже, - согласился, наконец, Алексей Борисович и встал, собираясь уходить.

Засыпать Павла проектами нельзя. Сразу. Нужно всегда иметь небольшой козырь в рукаве, чтобы вовремя достать карту. Ещё важно понять, в каком направлении работать. Вдруг, к примеру, предложение о кодификации всех законов Российской империи и определении в отдельную папку неработающих указов, будет сочтено Павлом Петровичем, как якобинство и влияние французской революции? Судя по тому, как о Павле писали историки будущего, он был ещё тот волюнтарист.

Но что, несомненно, будет важно и интересно наследнику, так это законопроект по формированию бюджета Российской империи. Сейчас такого вообще нет, как и отсутствует понимание финансово-экономических процессов. Деньги печатаются и днём, и ночью, а они уже по большей степени ничем не обеспечены. Уже, когда серебряный рубль и рубль ассигнациями стали разниться в стоимости, нужно было крепко думать о процессах, которые к этому привели. Но, нет, всё у нас хорошо, всё стабильно. Позднебрежневское время, блин.

Что предложит Куракин Алексей Борисович? Прежде всего, аудит, то есть проверку всех ведомств на предмет получения средств и их трат. Это нужно, чтобы понять, где сэкономить, а где и прибавить финансирования, хотя последнее менее вероятно. Ну, а, прежде всего, такая мера необходима для понимания процессов. Где, кто и откуда берёт и кому передаёт, ну, и какие документы при этом имеются.

Далее нужно определить доходную часть и ответственного за неё. Нужно понимать, на чём зарабатывает Россия. Но, а главное – определение степени ответственности и элементы контроля.

Такие законы уже принимаются в Англии, но в России нет, и лишь при Александре II появятся. Но при Александре, якобы, Освободителе, прошла реформа, и большой акцент делался на то, кто согласовывает бюджет, роль Государственного Совета и подобные важные либеральные вопросы. Я же предлагаю лишь обозначить порядок и систему в русском финансовом праве.

Кстати, закон о создании Государственного Совета, который и в иной реальности предлагал Михаил Михайлович Сперанский, также уже готов. Мало того, я почти помнил, а где не вспоминал, так писал заново, те самые формулировки. Но время для этого проекта ещё не пришло.

Так что не только картошку высаживаем, но занимаюсь тем, чем должно. Первый подготовительный этап пройден. Теперь настало время реализации планов первой очереди. И я почти уверен, что всё у меня получится.

Но как же сложно писать перьями! Нужно с этим что-то делать.