Спасти СССР. Бифуркация

Глава 1

Вторник, 23 сентября. Ближе к вечеру

Ленинград, Измайловский проспект

Золотая осень хорошо ложится на печальную, но светлую музыку. Несуетную и плавную, как державное течение Невы.

И никакой мрачности, никакой тоски в нотах! Вслушайтесь только, как лирично опадают жёлтые листья, пережившие своё лето! А эта бездонная холодная синь над великим городом? Разве можно назвать её хмурой?

Лапчатый лист клёна спланировал мне под ноги, чиркнув по штанине, будто подлащиваясь – и я перешагнул сей шедевр, выше которого нет. Верил же старина Уитмен, что листик травы не меньше поденщины звёзд. Вот и нечего топтаться по украшениям небесных гостиных…

Пройдя мимо булочной, я вернулся – вспомнил, что мама просила купить хлеба. По магазинчику гулял тёплый ржаной дух…

О, как я скучал по нему, дожив до будущих бездушных лет! Полки в «Перекрёстке» были завалены хлебами всяких-разных сортов – и ни одной булки, от которой хотелось бы откусить украдкой. Проминать зубами хрусткую корочку, ловить сытную маслянистую кислинку…

– «Бородинский» и «плетёнку» с маком, пожалуйста.

Под ловкими пальцами продавщицы сухо клацнули костяшки счётов.

– С вас сорок четыре копейки.

Расплатившись, я решительно пошагал домой. Хватит ностальгировать о «прекрасном далёко»! Что, член обкома, соскучился по сгущёнке с «пальмой» пополам? Или по «Докторской» из сои да мелко перемолотых свиных кишок? По малышне, звонко матерящейся в песочнице? По мажору-выпускнику, сдохшему от передоза?

«Ничего я не соскучился… – заскулило дрожащее нутро. – Просто навалилось… Не одно, так другое, не другое, так третье!»

В декабре помрёт Косыгин, и тут уж я ничего поделать не могу. Сердце изношено, инфаркт за инфарктом, клиническую смерть перенёс, когда тонул на Москве-реке...

Но вот Машерова можно и нужно уберечь. Пётра Мироновича зовут старым партизаном – за то, что сохранил честь и достоинство на высоком посту! – а ведь ему шестьдесят два всего…

Пугануть – и жёстко потребовать, чтоб выезжал, как полагается, со всем кортежем! Иначе его «Чайка» снова вмажется в «газон», гружёный картошкой…

Врагам гибель «Батьки» на руку, а вот живой он здорово укрепит позиции и Андропова, и Громыко. В отличие от прошлого, пережитого мною варианта реальности, один белорус уже засел в Политбюро – товарищ Мазуров. Спрашивается: и кого же из кандидатов изберут членом Политбюро на осеннем пленуме ЦК КПСС – прогибистого Горбачёва или прямодушного Машерова?

Плетёшься вот так, помахивая авоськой, перебираешь факты, как паззлы, и сам собой задаётся хороший вопрос: а случайно ли погиб Пётр Миронович?

И не было ли таким же «рандомным» отсутствие Романова в тот роковой день, когда Михаила Сергеевича поспешно выдвигали в генсеки? Совпадение? Ага…

Кто-то упорно пропихивал «Меченого», подталкивал его наверх, убирая конкурентов! Вопрос: кому выгодно?

Я длинно вздохнул. Поисками ответа можно и потом голову грузить. Сейчас главное – дозвониться Андропову.

И не попасться при этом.

«Времени мало… – покусал я губу. – Но надо успеть. Надо, Дюха, надо…»

Оттянув на себя дверь, я вошёл в гулкое парадное.

То ли преломление света в окнах повлияло на мою память, то ли шарканье ботинок по выщербленным ступеням, но мне лишь сейчас пришла на ум Тамара Афанасьева.

Знаю точно – Яся сильно тревожится за неё, а вот из моего сознания «зеленоглазка» как бы выпала. Иные дела, иные люди заслонили «трагедию» Рыжей Томы.

Да, именно так я воспринимаю её непростую, но весьма банальную ситуацию – беру в кавычки. Разумеется, Яське я никогда не скажу, чтобы сменила жанр своих беспокойств. Буду лишь успокаивать подругу – слишком чисты её переживания – а вот я вижу то, что есть. Драмеди с элементами дешёвого ситкома.

А если уж милой переживальщице по сердцу пришлась именно трагедия, то пусть не забывает перевод этого словечка с языка Эсхила и Софокла – «козлиная песнь»!

Веселов – козёл, но разве он насиловал Тому? Нет же!

Всё чинно-благородно. «А теперь, душа-девица, на тебе хочу жениться!»

Гремит финальный аккорд в оркестровой яме.

Зал рыдает.

Занавес.

Ну, и где здесь трагедия? Покажите мне!

Что-что? Козёл сломает Томке жизнь? Так это и есть жизнь!

Началась она то ли в самом конце апреля, то ли в самом начале мая, когда Тома и Тони поладили, а в субботу у них свадьба…

Понятия не имею, за какое время у мадам Веселовой развеются иллюзии. Месяц на это потребуется или год, не знаю. Но прозрение наступит обязательно. И всякому терпению конец придёт.

«Чего дождёшься от козла? Зла».

Будут обиды, будут сцены из семейной жизни, ссоры начнут перерастать в эпичные скандалы… Пьянки-гулянки, измены косяком… Но однажды Веселову прилетит.

Бумеранг судьбы.

А если будет нелётная погода, сам его запущу! Не за Тому, так за Ясю…

Я потоптался перед дверью на лестничной площадке, и нервно хихикнул.

Сколько пламенных словес, сколько глубоких дум!

Нет, конечно же, товарища Машерова надо спасти. Строго обязательно! Спасём.

И Афанасьевой помочь… Поможем.

Вот только чего ж ты, товарищ Соколов, стоишь и мнёшься на пороге? Заходи, будь как дома!

Вздохнув, я расправил плечи и храбро толкнул дверь – днём она частенько стояла не запертой. В прихожей меня сразу окутали привычные запахи и звуки – на кухне металлически пересыпались вилки с ложками, шипела и брызгала вода в мойке, а из комнаты наплывал бубнящий голос диктора.

Разувался я тихонько, но мама всё равно меня учуяла – выглянула из кухни в своём кокетливом переднике с оборочками. Я вяло удивился – он был накинут прямо на изящный костюмчик, жалованный королём Марокко.

– Привет, сынуля! – заулыбалась родимая женщина, торопливо вытирая руки вафельным полотенцем. – Там жаркое, кушай…

Тут же показался папа, облачённый в строгую пару, при галстуке – и в разношенных тапках.

– Собрались куда-то? – осведомился я, борясь с желанием проводить родителей – и снова отложить важный тет-а-тет.

– Валиевы звали, – сообщил отец в лаконичной манере. – Посидим хорошо! – он шевельнул усами, подпуская улыбку.

Я выдохнул – и набрал воздуху в грудь.

– Мам, пап… – заговорил деревянным языком, сбиваясь и путаясь. – В воскресенье… в это воскресенье, вечером… я приду с девушкой… С моей невестой.

Папа крякнул, а мама замерла – даже глаза не двигались.

– Я её знаю? – прошелестел голос.

– Знаешь! – облегчённо заговорил я, сбрасывая балласт неловкости. – Она ночевала у нас!

– Тома?

– Тёмненькая такая? – уточнил отец, косясь на супругу.

– Да! – несмело улыбнулся я, ожидая слёз и причитаний.

Но мама ни разу даже не охнула – победно сияя, она высказалась, захватывая голосом самые верхи звонких нот:

– Говорила я тебе? А ты не верил!

– Дык, Ирочка… – папино лицо перетянуло растерянной ухмылкой. – Кто ж, кроме тебя, знать мог!

Мама, не слушая его, набросилась на меня, тиская, целуя и в губы, если попадала, и в щёки, и в нос.

– Андрюшенька… – выдохнула она на грани всхлипа, но взгляд сфокусировался прицельно: – А… когда?

– Осенью. Будущей! Летом Томе исполнится восемнадцать, и… И вот.

– Славно! – вытолкнул папа.

Родители страшно заторопились, засуетились, собираясь в гости. Потискали меня, уже одетые, стоя в дверях, а мама пробормотала, гладя меня по рукаву:

– Ты приводи Томочку, приводи…

Я даже глупенького «ага» не выдавил, кивал только, пока дверь не закрылась тихонечко, и не клацнула защёлка.

Четверг, 25 сентября. Вечер

Ленинград, Гражданский проспект

Развесистая берёза устроила стриптиз прямо под окнами – отряхнула мелкие жёлтые листочки, и печально свесила голые плакучие ветви. А вот крепкий, кряжистый вяз не сдавался осени – упрямо зеленел, наперекор ночным холодам и утренним туманам…

Я отвела глаза, искоса поглядывая на Николая, восседавшего в кресле, как на троне. Задумчив и рассеян, он листал журнал с эскизами портного. Мои губы дрогнули усмешкой.

Пока что мне не удалось привыкнуть к его дому настолько, чтобы считать его своим или, тем более, ронять небрежно: «Наш дом». То, что муж сейчас был рядом, немного сковывало, но и в его отсутствие я ходила по квартире, как по музею.

Тут все стены были отделаны резными деревянными панелями-буазери, различалась лишь порода – в прихожей и гостиной темнел дуб, спальню украшала карельская берёза, а здесь светился массив ореха. Эту комнату Марков так и называл – Ореховой…

Николай отложил журнал и сказал, как всегда, пряча эмоции за ровным, бесстрастным тоном:

– Кстати, синее платье наконец довели до ума. Сегодня только привезли.

Я оживилась, удивляясь открывшимся в себе манерам тряпишницы, и легко перешла на женский щебет:

– Видела, видела! Очень красивое! И на примерке сидело идеально…

Николай удовлетворённо кивнул, блеснув очками в тонкой золотой оправе. Очки ему шли – мужскому лицу грубоватой лепки они придавали классическую утончённость.

– Марков…

– М-м?

– В субботу у Томы Афанасьевой свадьба. Я буду свидетельницей.

Мои слова не пробили брешь в том футляре, куда спрятался Николай, но глаза напротив выдали некое душевное борение – во взгляде затеплились искорки ревнивого интереса.

– Андрей Соколов тоже придёт?

– Ну, разумеется.

Огонёчки в зрачках у Маркова разгорелись.

– А… Почему «разумеется»?

– Потому что Тома – его бывшая девушка, – терпеливо объяснила я. – Ну… Они остались друзьями. Да и, вообще! Почти вся наша компания будет.

Николай покачал головой, как будто сожалея.

– Тогда я не пойду.

– Почему? – мои брови вздёрнулись. Причём, я не изображала любопытство, а ощущала его.

Однако мне было не суждено дождаться от Маркова даже кривой усмешки. Он ответил хладнокровно и совершенно спокойно:

– Не хочу ставить в неловкое положение ни тебя, ни твоего Соколова. Ему и без моего присутствия будет о чём подумать. – Окинув меня цепким, но одобрительным взглядом, Николай неожиданно добавил: – А вот ты надень новое синее платье! Твой Соколов точно оценит.

– Думаешь? – хмыкнула я, нетвёрдо зная, как реагировать.

– Уверен, – кивнул Марков. – Он производит впечатление человека, который отличает работу хорошего портного от фабричного ширпотреба.

Я усмехнулась, но моя улыбка быстро исчезла. Николай внимательно посмотрел на меня.

– Если судить по выражению твоего лица, – медленно проговорил он, – ты сама этой свадьбе не особенно рада.

Я передёрнула плечами.

– Ты прав, Марков! Не рада. Во-первых, это брак по залёту…

– Вот как? – блеснул очками Николай.

– Вот так. А во-вторых... – мои губы скривились. – Антон Веселов – козёл! Уж кто-кто, а я это знаю отлично. В школе он был комсоргом, всё альфа-самца из себя корчил, и ко мне тоже клинья подбивал, даже лапать пытался… – Я осеклась и неожиданно почувствовала, как вспыхнули щёки.

– Суровая характеристика, однако! – усмехнулся Марков.

– Зато честная! – я присела на мягкий подлокотник соседнего кресла.

– А с чего ты решила, что именно по залёту?

– С того, что Томка ещё в начале июля совершенно не собиралась за него замуж!

Николай кивнул, пальцами трогая подбородок.

– Любопытно…

Резко встав, он вышел на кухню. Налил себе чаю покрепче, и вернулся, шагая неспешно и грузно, без давешней порывистости.

– Знаешь, Ясмина... – проговорил Марков глуховато. – А ведь меня тоже несколько раз пытались женить таким способом…

Я зачем-то округлила глаза, изображая комическое изумление. Наверное, потому, что действительно была удивлена.

– Правда?

– Правда. Четырежды! – фыркнул Николай.

– И… как?

– Да никак… Сценарий всегда был один и тот же. Месяц-другой свободных отношений… Потом слёзы – и торжественное заявление: «Я беременна!» А в финале мне делали предложение: немедленно отправиться в ЗАГС!

– А ты? – заёрзала я. – Что ты им всем отвечал?

Марков неторопливо отхлебнул из чашки – её тонкие фарфоровые стенки просвечивали на заходящем солнце.

– А всегда одинаково! – И он произнёс совершенно спокойно: –«Возможно, ты действительно беременна. Но не от меня».

Я осуждающе сморщила нос:

– Жестоко.

– Возможно. Зато эффективно.

– И они просто уходили? – осведомилась я недоверчиво.

– А что им ещё оставалось делать? – Николай покачал чашку, и допил чай.

Я внимательно посмотрела на своего визави. Мне пока не удалось разгадать Маркова, но кое-какие черты его характера прояснились достаточно чётко. Не знаю, способен ли он поступить безжалостно, но на подлость Николай точно не пойдёт.

– Ты был настолько уверен? – спросила негромко.

Марков выдержал мой взгляд.

– Да, – тяжело и коротко обронил он. Помолчав, добавил тем же спокойным голосом: – Ещё, когда мне было девятнадцать, врачи объявили: «Николай Александрович, детей у вас никогда не будет!» – И неопределённо покрутил кистью: – Последствия осложнения после паротита.

Я ничего не ответила, чувствуя некую оглушённость. И мелкое успокоение. И жалость… А из жалости выросло ещё одно понимание, почему Марков именно такой, откуда в нём неистребимое хотение соответствовать наивысшим стандартам.

– Надо ли говорить, – усмехнулся Николай, – что очень скоро подобные спектакли перестали производить на меня впечатление?

Жестом семейной заботы я отобрала у него пустую чашку, и протянула:

– Теперь мне стало понятней, отчего ты так спокойно воспринял моё предложение… Я же пришла не с известием о беременности, а с предложением сделки.

Марков посмотрел на меня с удовлетворением.

– Ну да, – он слегка улыбнулся. – Ты вообще оказалась первой женщиной, которая откровенно, без утайки объяснила, чего хочет. М-м… Ясмина, скажи мне честно...

Мы с ним глянули глаза в глаза.

– Что?

– По-твоему, я тоже козёл?

Подумав, я покачала головой.

– Нет. Ты циник.

Николай несколько секунд молчал, а затем облегчённо выдохнул.

– Ну, Ясмина, ты меня успокоила!

Я рассмеялась, сбрасывая напряжение.

– Это ещё почему?

– Потому что циник всё-таки гораздо лучше козла!

– Ну-у, знаешь… Не уверена.

– А я уверен. – Марков снова улыбнулся – коротко, почти незаметно. – Циник хотя бы честен – и не притворяется романтиком. Хм… – он покосился на изделие мейсенских гончаров в моей руке, и с заминкою предложил, словно растеряв былую уверенность: – Может, поужинаем?

– А давай! – я оттолкнулась, упруго вставая. – Твоя мама вчера кабачков передала, мне оставалось только их запечь. Наверное, тёплые ещё…

– Видел в духовке, – хищно улыбнулся Николай, зажмуриваясь. – С чесночком?

– И с сырком! – рассмеялась я.

– А на десерт – сыграем! – с воодушевлением потёр руки Марков, выходя из образа чопорного эсквайра и кивая на доску с расставленными фигурами. – Поспорим с Алёхиным!

Я лишь согласно улыбнулась, подумав, что всякий ужин в семейном интерьере имеет свои причуды…

Суббота, 27 сентября. День

Ленинград, Невский проспект

С утра задувал ветер, нагоняя рваные, раздёрганные тучки. Порой город серел, смазываясь под завесой мороси, но уже через минуту небо очищалось, и лишь сырость напоминала о влаге, выжатой облаками.

А, впрочем, и сплотись хмарь, и заряди дождь, разве ж непогода помешает таинству брака? Свадьба и в метель разгуляется!

Породнившись, Веселовы и Афанасьевы сняли банкетный зал в ресторане «Кавказский». Здесь в самом деле чувствовался и горский дух, и пряные ароматы долин Грузии, вперемежку с Арменией. Даже сочный, пахучий шашлык по-карски подавался с огоньком – с реальным, трепещущим и плещущим пламенем.

А сациви? Хачапури? Чахохбили? Вах!

Оторвавшись от вида за окном, я снова покосился на Ясмину, скользнул взглядом по её простенькому с виду синему платью, приятно облегавшему девичью стать. Единственное украшение касалось левого плеча – расшитый серебром декоративный эполет.

Восхищали и крой, и дорогая ткань, и мастерская работа портного – истинного кутюрье, хотя и безвестного.

– Роскошь casual! – с чувством выразился я. – На сегодняшний день в мире всего два подобных платья. Второе носит Каролина Гримальди…

– Кто-кто? – расширились Ясины глаза.

– Её высочество Каролина Луиза Маргарита Гримальди, принцесса Монако! Кстати, вы с нею чем-то схожи – и внешне, и характерами… – я поспешно договорил: – Но ты всё ж милее, всё ж румяней и белее!

Яся рассмеялась и кокетливо погрозила мне пальчиком.

– Марков был прав, говоря, что ты оценишь мой наряд!

– А народ только и знает, что пялиться, – фыркнул я, оглядывая зальчик, где мельтешили гости. – Не на платье! На ваше сиятельство!

– Да и пусть пялятся! – царственно вздёрнула голову Яся. – Глянь, глянь! – затормошила она.

Я глянул. Отец Веселова, работяга, своим умом вышедший в мастера, горделиво посматривал кругом, словно говоря: «Видали?! Красавец! Богатырь! Моя порода!»

Тони и впрямь отмечен был броской мужской красотой – высокий, широкоплечий, зубастый, он то и дело сверкал голливудской улыбкой, а по команде «Горько!» впивался в нежный рот Тамары, и девчонки, пища от восторга, считали до двадцати…

«Зеленоглазка», облизывая припухшие губы, уловила мой взгляд и покраснела. Я кивнул ей – она смущённо улыбнулась, отводя глаза.

И вроде бы всё шло правильно, «как положено», «как у всех», но иногда какие-то мелочи, пустяки, нет-нет, да и царапали душу.

Тома в ЗАГСе нервничала, не знала, какой ей палец в колечко вдеть, и голосок, вымолвивший: «Да», дрожал…

Так все невесты волнуются! Бывает, что и плачут – страшно им покидать родной дом, уходить к чужим людям…

Однако мама Люба нисколько не переживала – она смеялась, шутила, переговаривалась с новою роднёй, и весьма оживлённо. Вот этого у неё не отнять – не страдала Любовь Антоновна снобизмом. Да и семейку Веселовых трудно было назвать пролетарской. Отец Антона занимал инженерную должность на Заводе турбинных лопаток – чуть ли не главным спецом числился на участке точного литья, а мать из фасовщиц выбилась в завмаги…

Правильная советская семья.

Вырастила правильного сына.

Козла.

Это нехорошее слово сразу просилось на язык, стоило мне услыхать весёлый гогот Антона и его друзей, таких же здоровяков из комсомольско-молодёжной бригады. Или увидеть, как Тони жадно выхлёбывает шампанское из туфли невесты, а в глазах у него набухает хмельная чернота…

– По-моему, это к тебе! – шепнула мне Яся и доходчиво ткнула локотком. – Дюш!

– Истинная леди не оставляет синяков на боках у джентльмена, – чопорно отчитал я княжну Акчурину, и развернулся навстречу дяде Вадиму, обходившему длинный стол и танцующие пары – музыканты из ансамбля наигрывали вальс Доги.

– Пожалуй, я оставлю вас, господа! – хрустально прозвенела Ясмина.

– Вам не хватает веера, мадмуазель, – учтиво поклонился Вадим Антонович, включаясь в игру.

Одарив нас томной улыбкой, девушка удалилась. Её тотчас окружили Ира Клюева с Ирой Родиной из Томкиной свиты.

– Когда я увидел этого дурацкого розового пупса на капоте «Волги», меня всего аж передёрнуло! – глухо выговорил Афанасьев, оборачиваясь к столу, где высиживала «зеленоглазка», издали похожая на куклу, разряженную в кружева.

– Вадим Антонович, – сказал я негромко, – мне самому не терпится потребовать сатисфакции у Антона. Есть за что, вы уж поверьте! Но Тому жалко. Она же расстроится, а ей и без того несладко.

– Во-во… – буркнул дядя Вадим. – А эта дура… – он сделал над собой усилие. – А Любка зудит постоянно: «Ах, Томик, всё будет хорошо! Ах, Томик, потерпи, всё устроится!» Прямо очаровал её этот хлыщ!

– А жить им где? – перевёл я шекспировское негодование в серую плоскость буден.

– В коммуналке! – без радости хмыкнул Афанасьев. – Бабка этого… э-э…

– …Козла, – любезно подсказал я.

Дядя Вадим довольно хохотнул.

– Короче, бабка померла, а жилплощадь внучку́ оставила – две смежные комнаты на Васильевском, где-то на 4-й линии. Потолки высокие, с лепниной… Общий санузел, правда, зато с цветными витражами!

– Лепота! – усмехнулся я.

– Да уж… – Афанасьев набычился и глянул на меня исподлобья. – Я, в принципе, не для того к тебе подошёл, чтобы брюзжать и злословить. Ты знаешь, как я относился к вашему с Томой разладу… Но! – он развёл руками. – Вышло так, как вышло. Андрей, возможно, я слишком многого хочу… И всё-таки! Мне было бы гораздо легче, если ты хоть как-то поддержишь Томку, как-нибудь поможешь, если ей будет трудно… Да какое уж тут «если»! – и, морщась, надавил: – Когда ей будет трудно!

– Вадим Антонович, – сказал я негромко, – мы уже говорили об этом с Ясей. Она переживает за подругу куда сильней моего, но, кажется, мне всё-таки удалось убедить Яську, что насильно помочь Томе нельзя. Она сама должна понять, что совершила ошибку. А пока она верит Антону, надеется на него… Может, и любит.

– Как дитё, ей-богу… – тускло проворчал Афанасьев.

– Вот как просветлеет в её хорошенькой головке, – усмехнулся я, – мигом повзрослеет! А мы рядом, одну её не оставим.

– Ну, я надеюсь на тебя, Андрей, – выдохнув, дядя Вадим пожал мне руку и задержал её в мозолистой и своей. – Ты… Вот что. Надо бы нам как-нибудь поговорить, только без свидетелей. А то… Накопились, знаешь, темы для обсуждения!

– Как-нибудь, – улыбнулся я.

Мы ещё разок поручкались и разошлись, затерялись в толпе гостей – разгорячённых, неумеренно пьющих, неумело танцующих, громкоголосых, шумных…

Томкин отец, распустив галстук и расстегнув тугие верхние пуговки рубашки, плющился от неосознанной радости. Мама Люба выглядела той, кем и была – красиво увядающей женщиной. Томина бабушка с суровым неодобрением оглядывала накрытые столы, а сама Тома показалась мне потерянным ребёнком, одиноким и лишним на этом празднике жизни.

Сильнейший позыв покинуть свадьбу зудел во мне и толкал к дверям, но не бросать же Яську? И я пошёл её искать.