Спаси и сохрани

Пролог

В тексте упоминаются социальные сети Instagram и Фейсбук (продукты компании Meta, запрещённой на территории РФ).

Посвящается Сергею Стефановичу Сухинову и Дмитрию Александровичу Емцу. Спасибо за хорошие книги в моём детстве!

Кто ты?

Корни — раздутые вены на теле земли.

Как попал сюда?

Шершавые стволы сгорбились.

Что ждёт тебя впереди?

Ветви без листьев — пальцы старика.

Ты стоишь у стены огромного чёрного леса. Ответов нет. Лес умеет охранять свои страшные секреты.

А за спиной уже вздохнула алая царапина заката. Вздохнула — и исчезла в одеяле ночи. Звёзд не видно. Лишь кисло-серый туман пробирается змейками по земле. Шипит в траве, трётся об обувь, будто пёс, учуявший нового гостя, — проверяет, не опасен ли? А затем, обдирая бока об изрезанные линии деревьев, взбирается на самый верх и лижет небо.

Тебе нужно идти!

Но ноги не слушаются — страшно. Страшно шагнуть, страшно переступить границу и ворваться в лесное нутро. Кто знает, какие чудовища затаились во мраке, что темнее самой тёмной ночи?

Монстры рыщут. Пронзают тьму лучами жёлтых глаз, предвкушая скорый пир. Вот и лапы задёргались, топчут почву, заходятся в исступлённом танце под клокочущий где-то в утробе дьявольский ритм...

Бум! Бум!

Под ногами содрогнулось.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Воздух стонет от ударов. Невидимый кулак обрушился со свистом. Бум! Бум! Вонзает клинья горя. Монстры поджимают хвосты. Бум! Туман меркнет и тончает. Стекает с тебя выброшенной на берег медузой и сворачивается в беззащитный комок. Авось не заметят! Авось пронесёт!

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Всадник спешит к тебе.

Поторопись и ты!

Бежать через лес — другой дороги нет! Как нет и времени собраться с силами. Зажмурься, словно перед уколом. Секундный комариный укус — и всё, считай, ничего не было. А ты боялся…

Главное — решиться.

Главное — сделать шаг!

Набираешь воздуха — и разрываешь спутанную чащу. Тьма проглатывает тебя, урчит и причмокивает.

— Кр-р! Кр-р! — Просыпаются скрипучие деревья, раскачиваются на возникшем ветру. — Кто-о-о нарушил наш покой?

Мелькают изогнутые силуэты. Вперёд и только вперёд! Не разбирая дороги! Ветви хлещут по рукам, хватают за плечи, бьют по макушке, тычут в лицо.

— Он наступил на нас! Наступил на нас! — хнычут корни.

Кидаются под ноги, опутывают и тянут вниз.

Ты падаешь. Земля скользит по щекам. Холодно и склизко. Земля лезет в рот, залепляет глаза, тяжелит разодранную одежду.

Ты застрял во мраке, а грохот стальных копыт всё ближе и ближе. Ближе и ближе…

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Ом-м-м. Почва пружинит и чавкает. Отхватывает кусок темноты и утаскивает его на дно. Какое ещё дно? Что происходит? Кто ты? Как попал сюда? Что ждёт тебя впереди?

А вокруг — тишина. Глухая, давящая, неестественно мёртвая. Только сердце колотится в рёбра, да кровь барабанит в висках. Всё будто исчезло. Испарилось. Без следа и остатка на веки вечные...

— Сынок, что случилось?

Свет вспыхнул слишком неожиданно и слишком ярко. Ваня открыл один глаз. Закрыл. Открыл другой. Увидел, как мама присела на край его кровати.

— Ма, а ты — это точно ты?

— Есть сомнения?

— Да. Вдруг ты — монстр.

— Я что, так плохо выгляжу?!

Ваня понял, что ходит по тонкому льду.

— Прости. — Быстро вылез из-под простыни, чмокнул маму в щёку и запрыгнул обратно. — Мне опять приснился кошмар.

— Запомни, сынок: ни одно чудовище, услышав твои крики в полвторого ночи, не побежит проверять, всё ли в порядке.

Мамин голос, хоть и звучал строго, заметно потеплел. Поцелуй любимого сынули ещё ни разу не давал осечек.

— Со мной всё ок. Можешь не переживать. — Могу. Но пока тебе снятся всякие ужастики, я буду переживать. А в последнее время они снятся каждую ночь. Может, записать тебя к психологу?

Ваня накрылся простынёй с головой.

— Я не псих.

— А я такого и не говорила. Но в одной умной книжке сказано, что половое созревание в раннем подростковом возрасте…

— Ма-а-ам!

— …неизбежно связано со стрессами. Нервная система ещё не готова к столь мощной атаке гормонами. И, как следствие, срабатывает защитная реакция…

— Ну, ма-а-ам!

— Подростки начинают отрицать реальность и уходить с головой в мир фантазий. Это может проявляться по-разному, в том числе в форме навязчивых повторяющихся сновидений. Твоё подсознание как бы не хочет взрослеть.

— Я не подросток! — Ваня приподнял своё укрытие, образуя щель.

— Вообще-то тебе почти тринадцать.

— Двенадцать с половиной.

— В любом случае, это уже много... Рано или поздно придётся взрослеть. Учиться принимать жизнь такой, какая она есть. Я ведь не всегда буду рядом, чтобы прийти на помощь.

— А папа? — Ваня высунул голову целиком.

— А папа… тем более.

— Он опять не ночует с нами?

Тут мама заметила пустой пакет из-под чипсов, неудачно спрятанный под кровать.

— Что у тебя вечно за бардак?! — Наклонилась и вместе с пакетом подняла разобранный спиннер, обмотанный старыми проводными наушниками, остатки слайма с налипшей пылью, продавленный поп-ит и надкусанный сквиш. — Чтоб завтра же устроил генеральную уборку! Понял?

— Понял, — сердито засопел Ваня.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Тогда спи. — Мама поправила простыню. Явно собиралась добавить что-то ещё, но махнула рукой. — Надеюсь, больше ничего плохого тебе не приснится. Но свет на всякий случай оставлю.

— Я не маленький, чтоб спать со светом!

— Да? А минуту назад ты утверждал обратное. — Мама подмигнула. — Спокойной ночи.

Ваня перевернул подушку холодной стороной, затем сам перевалился на другой бок. От нечего делать стал разглядывать комнату. Вот комод в левом углу, вот шкаф с одеждой в правом. Левая створка распахнута. С неё, подобно лиане, свисают камуфляжные джоггеры. Рядом стол, оставшийся от большого стационарного компьютера, — теперь на нём обитает компактный ноутбук, горя одиноким зелёным глазом. Возле ноута раскиданы тетради. За ними растёт круглоголовый кактус, втиснутый в коричневый горшок. Жалюзи опущены. Подоконник забаррикадирован стопками книг. «То-о-очно! Сегодня же двадцать восьмое мая! Сдаём учебники, завтра выставляем оценки. И всё. Прощай, школа! Здравствуйте, три месяца летних каникул!»

И так обрадовался скорому наступлению лета, что не поленился встать, дойти до комода и достать MP3-плеер. В наушниках тут же зазвучал ритмичный рэп молодого исполнителя ЭнДжея. Его плакат в полный рост красовался над кроватью. Разноцветные дреды, татуированное лицо… Родители не понимали, как их сын может слушать такую музыку.

А Ване нравилось. Чёткий бит всегда поднимал настроение и помогал расслабиться. Вот и сейчас Ваня лёг на спину, зажмурился и сладко потянулся, напоминая довольного жизнью кота. Три месяца лета! Целых три! Чем же он будет заниматься?

Во-первых, конечно же, гулять. Прям с утра и до вечера. Жаль, что ночью пока нельзя. Зато ночью можно рубиться в онлайн-игры. Да, гамать — это во-вторых. Хоть всю ночь, до самого утра! А утром… А утром хорошенько поспит, позавтракает где-нибудь в обед и снова пойдёт гулять. А ночью снова играть. Гулять, а потом играть. Играть и гулять. Гулять и… играть?

Ваня открыл глаза и уставился в потолок. Мда, что-то мало в этом списке разнообразия. Да и пофиг! Не первое лето в его жизни. Что он, не найдёт чем заняться, что ли?

Глава 1. Странный лагерь

Ваня стоял у ворот. Машина с мамой уехала, но пыль ещё вихрилась и узорилась над дорогой. «Ми-ми, ми-ми», — попискивали на лёгком ветру вытянутые вверх ржавые створки. Прилипшее к небу солнце стремительно выцветало. Облака крупнели, наливались сизым.

Зрела гроза.

— Сусликов Иван? — Из ворот возник темноволосый парень лет двадцати, в клетчатой рубашке с закатанными рукавами.

— Он самый.

Ваня поднял с земли рюкзак и двинулся навстречу.

— А я Михалвалерич, — протянул руку парень, — вожатый твоего отряда. Первый раз здесь?

— Я вообще впервые в лагере. Обычно лето дома проводил.

«Я тоже», — чуть не брякнул вожатый, но вовремя осёкся. — Раз ты у нас новенький, давай, что ли, о правилах расскажу… Точнее, об одном, но главном. Никаких гаджетов.

Ваня замер.

— Что, совсем?!

— Увы. Распоряжение директора.

— Странный у вас директор.

«Есть такое», — подумал Михаил Валерьевич, но вслух опять себя не выдал. — Да ты пойми, это для твоего же блага! Директор любит повторять, что от современной навороченной техники один вред. Дети тупеют — раз. Портят зрение — два. Вражеские спецслужбы прослушивают — три. В сорок пятом никаких смартфонов не было, а фашистов победили! И ничего, жили же.

— А если я маме захочу позвонить?

— Не вопрос. Все телефоны лежат у меня в сейфе, под присмотром. Надо будет — приходи, выдам. Правда, ненадолго, но с родителями поговорить времени хватит.

Сусликов насупился.

— Да брось! — Михаил Валерьевич ободряюще похлопал новенького по спине. — Ты сюда зачем приехал? Отдыхать? Вот и отдыхай. А в смартфоне залипать и дома можно.

Ваня пожал плечами. Ему и до этого неплохо отдыхалось.

— Плеер хотя бы оставлю?

Вожатый почесал в затылке.

— Так-то о плеерах распоряжения не было…

«Скорее всего, пожилой директор не в курсе, что это такое».

На ближайшем дереве кто-то каркнул. Ветер усилился. А впереди уже проступали очертания замка…

Замка???

Сусликов замер во второй раз.

— Удивлён? — подмигнул вожатый. — Ты при слове «лагерь», по-любому, представлял что-то советское, унылое. Однотипные серые корпуса с запахом тумбочки, да? А тут, видишь, целая княжеская усадьба.

Замок походил скорее не на барскую загородную усадьбу, а на рыцарский шлем, только исполинских размеров и высеченный из камня. Громоздились башни, щерились окна-бойницы, тощие шпили кололи небо.

— И это место назвали «Улыбкой»? — поразился Ваня.

— У чувака либо нехилые траблы со стоматологами, либо очень чёрный юмор.

— Зато какая романтика! Ты ж старинные замки только в играх и в кино видел, а теперь тут жить будешь. Это ж круче, чем 5D! И вообще, сто лет назад здесь кипела настоящая жизнь! Горели огни, стучали колёсами роскошные кареты, лакеи услужливо подавали прибывшим руки, дамы в пышных и богатых платьях спешили по дорожкам в просторные залы, томно прикрывали лица веерами и кружились в беззаветном вальсе...

Михаил Валерьевич и сам не заметил, как увлёкся и стал говорить чужими фразами, хотя историю лагеря узнал всего неделю назад.

— В конце Гражданской войны много бандитов разной масти ошивалось в здешних лесах, — продолжил вожатый,

— и княжеский дом, конечно же, разграбили. Простоял он заброшенным до начала двухтысячных, пока силами нескольких энтузиастов не решили вернуть его к жизни. В итоге превратили в детскую базу отдыха.

Молодой вожатый перешагнул деревянный мостик над змеившейся ниткой ручья.

— Так, про лагерь рассказал, порядки объяснил. Осталось с отрядом познакомить. Надеюсь, тебе тут понравится… Эй, ты идёшь?

Ваня нерешительно переминался с ноги на ногу.

Каррр! Каррр! Птицы сорвались с веток, а ветер предупредительно стукнул в грудь.

Вдруг на невыразительном тёмном фоне появилось более чем выразительное розовое пятно. Ваня даже моргнул — не померещилось ли? Но пятно никуда не делось, увеличилось и обрело человеческую фигуру женского пола с головой, руками и ногами. Впрочем, последние мало участвовали в движении — казалось, приближающаяся мадам не столько идёт, сколько катится.

И как такую скорость мог развить человек, похожий на персик?

— Михалвалерич, наконец-то! Весь лагерь оббежала: и там была, и сям, и везде заглянула, а вас нигде не найти! — затараторила женщина в розовом платье.

Говорить дальше ей мешала одышка.

— Я новенького встречал. — Вожатый подскочил обратно к Ване и выставил его перед собой живым щитом.

Женщина заметила мальчика.

— Какой прелестный ребёнок! Как зовут тебя, малыш?

От «малыша» Сусликова передёрнуло.

— Ваня. Ваня Сусликов.

— А я Нина Сергевна. Но для тебя, — щёлк по носу, — просто Ниночка!

«Просто Ниночка» сгребла Ваню в охапку и силой втащила на мост — тот отозвался жалобным скрипом.

— Я секретарша Лаврентия Палыча, нашего директора. Ох, какой он мужчина! Какой мужчина... Вы с ним обязательно познакомитесь! А ты у нас новенький, значит? Первый раз? Ох, помню, я в детстве из пионерлагерей всё лето не вылезала... Ну ничего, всё когда-нибудь бывает в первый раз. — Сусликова вернули на землю. — Хочешь конфетку?

— Спасибо, я не…

— Нет, ну до чего чудесный ребёнок! Вежливый. Не то что некоторые. — Ниночка потрепала новенького по волосам и сунула ему под нос потёртую карамельку. Вспомнила про вожатого: — Михалвалерич, пойдёмте! Срочно пойдёмте! Вас к телефону.

— Но я сейчас занят…

— Ничего не знаю! Я для чего весь лагерь оббежала? Имейте совесть, я вам не девочка! Хочется на старости лет покоя, стабильности, знаете ли, а тут звонят всякие, грозятся факс прислать. Чего-то они в ваших документах напутали. Так что идёмте! Я вас второй раз искать не буду!

На счастье вожатого поблизости обнаружилась беседка, а в ней — Тёма Булочкин из нужного третьего отряда. Михаил Валерьевич завёл к нему новенького и помчался вслед за Ниночкой.

Тёма уплетал шоколадку.

— Ты кто? — настороженно спросил он.

— Я Ваня, — в третий раз представился Ваня.

— Я знаю всех в этом лагере, но тебя ни разу не видел. Это странно?

— Я новенький.

— А, так это ты! — Тёма засиял, как натёртая до блеска лампа Алладина. — Давай дружить?

В его голосе звучало столько неподдельной радости, что Ваня замешкался. С сомнением оглядел нового знакомого. Кудрявый, невысокий, широк душой и телом. В очках, только отчего-то Тёма смотрел не столько сквозь них, сколько под ними, задирая голову и забавно открывая рот. В жёлтой футболке и в синих шортах. Левый носок кричащего зелёного цвета, правый — кричаще-красного, на одном принт с крупными кусками пиццы, на втором — с крохотными бегемотами.

Не мальчик, а ходячая иллюстрация к слову «радуга».

— Ну-у-у… давай, — протянул Ваня.

— Слышь, Пухлый! Опять хомячишь в одно рыло? — На витиеватые, с просветами, стены беседки легла тень. — Те калории не жмут?

Раздался хохот — шершавый, как напильником по деревяшке на уроке труда. В беседке появился парень года на два старше Вани. В спортивных штанах, белой безрукавке. Накаченные руки со свежим июньским загаром, бритая голова. Лицо гостя не обременял интеллект, а нос, скорее всего, пострадавший во множестве драк, смотрел вправо.

— Чё тормозим, как старая Винда? Давай, мелюзга, делись со взрослыми!

Радостный Тёма понурился и зашевырял в карманах. Нашёл ещё одну шоколадку, но этого оказалось мало. Здоровяк схватил его под мышки и, перевернув, тряхнул будто копилку. Посыпались мелочь, обёртки от конфет, брелок без ключей, скрепки, огрызок карандаша, мятая книжная закладка, хлебные крошки и жвачечный вкладыш с портретом Эйнштейна — взлохмаченный старик показывал миру язык. Ничего съедобного на пол не упало.

— Пофиг, пляшем!

Здоровяк отбросил Тёму и вскрыл упаковку. Открыл рот, готовясь откусить за раз не меньше половины, повернул голову и… встретился взглядом с Ваней.

Щёлк! Челюсти сомкнулись вхолостую.

— Ты кто ваще?

— Я В-ваня Сусликов… — Голос предательски заикнулся.

— В натуре?! Суслик?! — Снова тупой смех. Похоже, кличка, приставшая с начальных классов, сохранится и в лагере.

— Чёт я тебя тут раньше не видел.

— Я н-новенький.

Говорят, лежачих не бьют. Может, это правило распространяется и на вновь прибывших?

Кажется, нет. Ваня развернулся, хотел бежать, но здоровяк схватил его за шею и сдавил, словно в тисках.

— Слушай сюда, новенький Суслик, и запоминай…

Ваня зажмурился — так и новая информация усваивается лучше, ничто не отвлекает, и удары легче стерпеть. Однако ни того, ни другого не последовало. В беседку вошёл кто-то ещё.

Ваня осторожно разжал веки.

Здоровяков стало двое, только у другого нос свёрнут влево. Между ними, утопив руки в карманах, стоял ровесник Вани с Тёмой. Худой и бледный, вылитый пломбир в обрамлении золотистого вафельного стаканчика! Дорогая обувь, укороченный брюки, светлая рубашка, тонкие губы, один висок выбрит, второй прикрыт крашеной чёлкой, глаза… Глаза под непроницаемыми тёмными очками.

«Не лагерь, а «Модный приговор» какой-то!»

— Похоже, я подоспел вовремя, — заговорил «кэжуал». Голос его звучал вполне миролюбиво. — Сорри за моего приятеля. Обычно у людей много увлекательных занятий, но у этих, — кивнул на здоровяков, — всего два: тягать железно и щемить лузеров. И ещё неизвестно, что из этого им доставляет больше удовольствия. В остальное время они вполне безобидны. Предлагаю познакомиться: Мирон Алексеев и Лёха Миронов.

Кто Лёха, а кто Мирон, Ваня не запомнил, но переспрашивать не решился. Даже рукопожатие у обоих крепышей было одинаковым.

— А ты..?

— Ваня, — в пятый раз ответил Ваня.

— И ты, как я понял, у нас новенький. Хорошо, что мы сразу встретились. Я именно тот, кто тебе нужен. Меня зовут Влад. Влад Рукомойников.

«Кэжуал» замолчал. Ожидал реакции? Но какой?

Пауза затянулась.

— А-а-а…

— Мой брат — известный бизнесмен и спонсор этого лагеря, — высекая каждое слово, продолжил Влад. — Можешь считать, что всё здесь, — обвёл руками, — моё.

И снова пауза.

— А-а-а…

— Это мой друг! — Между Владом и Ваней встал Тёма. — Пойдём, — взял новенького за руку, — я покажу, куда положить вещи. Обед уже был, но скоро полдник. А потом свободное время. Я люблю читать. А ты читаешь? Ещё можно весь вечер собирать мозаику, загадывать шарады или составлять ребусы. Вчера я загадал слово «гелиоцентризм»! Представляешь? Целый час придумывал, как это можно изобразить, ещё час сам же отгадывал. Интересно, ты бы сразу отгадал? А ещё у меня полная коллекция карточек с портретами великих мыслителей двадцатого века. Хочешь, покажу? Пойдём, будет весело!

— Это твой друг? Рил? — Влад вскинул изогнутую бровь.

— А с виду ты вроде норм чел. Или я ошибаюсь?

Ваня осмотрел Тёму внимательнее. Ну уж нет! Не хватало, чтоб его с первого же дня занесли в список каких-то неполноценных! Ему тут две с лишним недели жить. К тому же, весь вечер расшифровывать нудные ребусы — такое себе занятие.

— Так-то дружить первым предложил он, не я. Знакомы мы минут пять, не больше.

И Ваня отодвинулся от Булочкина.

— Понял, Пухлый? — оживился второй здоровяк. — Ливай отсюда, пока ноги растут из правильного места! А то оторву

— бушь кататься как смешарик.

И загоготал. Его смех напоминал лязг плохо смазанных железных качелей.

Тёма ужалил Сусликова взором побитой собаки, но остался на месте. Ване даже сделалось неловко и захотелось спрятаться за Влада. С другой стороны, он же не тысяча рублей, чтоб нравиться каждому встречному?

— Уши жиром заплыли? Вали, пока тя в сборную по футболу не взяли вместо мяча! — Кто-то из здоровяков — то ли Лёха, то ли Мирон — стал заносить ногу для пинка.

Тёма всхлипнул и выпрыгнул из беседки.

— Залог успеха в любом деле — грамотно расставленные приоритеты, — удовлетворённо заключил Влад. — Плюс умение выбирать партнёров. В этом лагере — как в жизни. Ты сделал верный выбор. Приятно иметь дело с умным человеком.

Рукомойников осклабился в тридцать два белоснежных зуба.

— А теперь позволь показать тебе здесь всё.

***

Сначала Ваню восхитила люстра. Массивная, свисающая низко, обряженная хрустальными нитями и занимающая почти весь потолок гостиной. Затем камин — настоящий, в прожилках мелких трещин. Вдоль стен — раздутые от осознания собственной важности диваны. Парчовые подушки, резные ножки, занавески с бахромой. Такое убранство Сусликов и правда видел только в кино.

Но на гостиной связь со стариной закончилась. Бальный зал перестроили под дискотеки, комнаты — под корпуса. Мальчики третьего отряда спали в левом крыле, девочки — в правом. Другие отряды обитали дальше по коридору. Особо статусный Влад ночевал отдельно, где-то на другом этаже.

Ваня бросил рюкзак с вещами на свободную кровать и отправился знакомиться с лагерем.

— Директор — дядька своеобразный, — рассказывал Рукомойников, выходя во внутренний двор. — Бывший военный, так что любит затирать про дисциплину и порядок, хотя в этом не шарит. Злой, но я его не боюсь. Если надо, смогу отмазать. Если б не я, моих пацанов, — Лёха и Мирон послушно вышагивали рядом, — давно бы уже турнули отсюда. А вот вожатый в эту смену — та ещё вафля. Можешь сразу на него забить, ничего не сделает. Первый раз на этой работе. Хз, продержится ли.

На лице Влада появилась настолько нехорошая ухмылка, что Ваня понял — не продержится.

За замком высились заботливо причёсанные ряды деревьев. Лабиринтами расходились тропинки, зелёной гусеницей на них наползали густые кусты. Разбросанные то тут, то там беседки и скамейки, некогда роскошные фонтаны и каменные статуи соседствовали со спортивной площадкой: волейбольная сетка, теннисный корт. Бликовал на солнце, напоминая рыбью чешую, вычищенный от зарослей пруд. Вокруг него тянулась пляжная зона с шезлонгами.

— Видишь вон ту блондинку? — указал Влад. — Ирочка Рейфшнайдер-Хрюкина.

— Рейф… Кто? — не расслышал Ваня и вдруг заметил:

— У неё что, телефон?!

— Хах! Перед правилами все равны, но некоторые равнее. — Влад как бы невзначай вынул из нагрудного кармана Айфон последней модели. — Мы с ней на особом положении. Её мать удачно вышла замуж за немецкого дипломата. Отсюда двойная фамилия и статус королевы лагеря. Плюс у неё свой бьюти-блог на Ютубе и пол-ляма подписчиков в Инсте. Девочка знает себе цену.

— А кто рядом с ней? — Ваня указал на двух подружек.

Первая — тёмненькая и с длинным носом. Причём всякий раз, когда девочка вертела головой, нос как бы сам перемещался по её лицу. Вторая наоборот — русая и с настолько плоским лицом, что на нём запросто можно было бы печь блины.

— Верка Балбесова и Катя Лисичкина, — отмахнулся Влад. — Свита при королеве.

Похоже, Рукомойников испытывал уважение только к тем, у кого были или деньги, или популярность. Ване страсть как захотелось стать богатым и знаменитым — прям сразу, здесь и сейчас. И зачем он прожил свои двенадцать с половиной лет настолько бездарно?

А вот Ирочка и правда соответствовала своему негласному званию. Изумрудные глаза, аккуратный носик, ямочка на подбородке и умело нанесённый тональник, позволявший обходиться без дополнительных фильтров на фото. Держа в руках монопод для селфи — на ногтях сверкнул жемчужный лак, — Ирочка о чём-то мило щебетала в камеру.

Ваня прислушался.

— Добрый день, мои гламурные человеки! С вами снова я, ваша зайка, радость и ваше солнышко. Да-да, вы угадали, это всё я, ваша любимая Ирочка! Предупреждаю заранее: выпейте успокоительное, а лучше — позвоните своему семейному психологу. Сегодня у нас шок-контент! Я не знаю, как смогу это пережить, наверное, у меня даже начнётся депрессия…

Но я просто обязана рассказать вам о некрасивых людях! Боже, произнесла это вслух, и мне уже захотелось сделать гиалуроновую маску… Нет, речь не о тех несчастных, кому — в отличие от нас с вами — не повезло с внешкой при рождении. Бедняжки не виноваты, что помочь им может только пластический хирург. И, конечно же, мои советы, как правильно делать укладку, наносить майкап и создавать топовый лук. Кто пропустил — ссылки на предыдущие выпуски в описании! Я имею в виду тех, кто не только не скрывает свою некрасивость… Святая пудра, как же тяжело об этом говорить… Наоборот, всячески её подчёркивает и выставляет напоказ! Это такой трэ-э-эш!

Ирочка направилась к ещё одной девочке, что сидела в стороне от остальных, из-за чего Ваня не сразу её заметил. Выглядела она более чем странно. Тяжёлая обувь — что-то вроде берцев, — вытертые джинсы, растянутая толстовка — и это в жаркую погоду! Волосы обильно выкрашены в синий цвет и собраны в хвост, на губах чёрная помада, пирсинг в носу. Если б люди стали птицами, она точно была бы чёрной вороной. Той, что презирает стаи, комфортно чувствуя себя в одиночестве.

С такими Ваня ещё не сталкивался.

— Только представьте, — Ирочка подошла к «вороне» почти вплотную, — какой запущенный случай. Тотальная некрасивость. Просто эталон! Эти грязные спутанные волосы, эта отвратительная дешёвая косметика. Я уже с пяти шагов почувствовала запах перехода в метро. Девочки, упаси вас румяна хоть раз очутиться в метро! Если же вы всё-таки туда попали… Никогда! Слышите? Заклинаю вас последней коллекцией от Запорио Мамани и Фигенди! Никогда ничего там не покупайте…

— А откуда ты знаешь, как пахнет в метро? — подала голос «ворона». — Неужели до того, как мамочка вышла замуж, жила жизнью обычной московской школьницы? И вообще, Хрюкина, не хрюкай тут. Я открыла канал энергетической связи с природой, а твоя болтовня негативно сказывается на моей ауре.

— РЕЙФШНАЙДЕР-Хрюкина! — Королева лагеря ткнула пальцем вверх. — Девочки, вы видели? Она считает эту трансляцию пустой болтовнёй. Но мы-то с вами знаем, что некрасивые всегда нам завидуют. А конкретно эта завидует не только моей красоте, но и моим зубам. Конечно, я могу дать номер личного стоматолога. Только, боюсь, ей придётся ограбить банк — никакой кредит не покроет этот кариес!

— Нам, ведьмам, положены чёрные зубы. — «Ворона» откинулась на спинку каменной скамьи. Похоже, происходящее её только забавляло. — А вот когда такие милашки, как ты, много разговаривают… — перешла на зловещий шёпот, — угадай, что с ними происходит?

— Что?

— Их кожа покрывается мимическими морщинами!

— О нет!.. — Ирочка от волнения чуть не выронила селфи-палку.

— О да-а-а… — продолжала «ворона». — Ты ведь знаешь, что такое морщины, не так ли? Уродливые глубокие складки по всему лицу. Они везде! Вокруг губ, носа, под глазами и на лбу. Бороздят тебя вдоль и поперёк! Скапливают пыль, пот и жировые выделения. Выдают твой истинный возраст. И когда тебе стукнет двадцать пять — а это произойдёт гораздо быстрее, чем ты ожидаешь, — ты станешь очень-очень старой! Тебя похоронят заживо, потому что решат, что ты… мумия!

— Нет! Нет! Нет! — Ирочка отпрянула, словно ошпаренная. Побежала и затараторила в телефон: — Девочки, вы слышали? Я старею! У меня морщины! Я превращаюсь в живую мумию! Разрази меня пилинг, мне ведь нужен саркофаг! Девочки, кто-нибудь в курсе, какие саркофаги будут в тренде через двенадцать лет!? Хочу розовый с блёстками!..

— Кто это с ней так? — слегка опешил Ваня.

— Энжел, — процедил Рукомойников, став серьёзнее. — Настоящее имя то ли Анжела, то ли Ангелина… Не помню. Все зовут её просто Энжел. Говорят, она ведьма. Один раз навела порчу на одноклассницу — подбросила той в сумку дохлую птицу. После этого перевелась на домашнее обучение. Живёт без родителей, с сумасшедшей бабкой. Я считаю, таким отбросам место в тюряге, а не в нашем лагере, но брат говорит, брать кого-то из неблагополучных семей полезно для имиджа. Инклюзия, все дела. Не советую к ней приближаться.

В этот момент Энжи встретилась взглядом с новеньким. Нет, не просто встретилась — прожгла насквозь. Ваня почувствовал себя перед рентген-аппаратом и по привычке задержал дыхание. Не помогло. Энжел просветила его, отметила отклонения и поставила диагноз. После чего отвернулась и вновь приняла вид, исполненный безразличия ко всему сущему.

А что если действительно ведьма?

Сусликов сглотнул и поспешил за Владом.

За одной из статуй — ангелом со сложенными крыльями и воздетым к небу мечом — столкнулись со смуглым пареньком. Из его плеч торчали непропорционально длинные руки, а в тёмном пушке над губой угадывались будущие усы. Паренёк разговаривал сам с собой, будто репетируя.

— Ринат Архимедов, — пояснил Влад, не дожидаясь вопроса. — Местный пикап-мастер. По уши втюрился в Ирочку, но где она, а где он? Вот и пытается теперь склеить хоть кого-нибудь из тянок.

— И как успехи?

— А сам как думаешь?

— Понял, — быстро кивнул Ваня, чтобы замять тему.

Он ещё не пробовал ни с кем встречаться, но знал, что этот момент рано или поздно настанет. Опасался, что на первом свидании будет выглядеть не лучше, чем этот Ринат.

Кубиком, случайно брошенным в сад, смотрелось здание столовой: прямые углы, бетон и окна во всю стену — ничего лишнего. Наверное, построили недавно. Низкими холмами, похожими на домики гномов, пролегал в отдалении ряд хозяйственных построек.

Вдруг в кустах зашебуршало.

— Стой! Фылькаюсий Ёз из племени Остлоухих обезьян наконетс выследил тебя, ковбой Дзо!

Из зарослей на дорогу выскочил мальчишка лет шести. С лицом в полосках аквагрима, птичьим пером за ухом и самодельным луком в руках — из кривой ветки и лески. Стрелой служил плохо заточенный карандаш.

— Сдавайся! — Мальчишка нацелил оружие в грудь Владу.

— Брысь отсюда, мелочь пузатая! — шикнул не то Лёха, не то Мирон.

— Я не мелоть! Я индеетс!

Подручные Рукомойникова по привычке хотели применить грубую мужскую силу, но юный хозяин лагеря их остановил. Наклонился к Фыркающему Ежу из племени Остроухих обезьян и спросил:

— А слабо повторить? В недрах тундры выдра в гетрах тырит в вёдра ядра кедра.

Мальчуган опустил лук.

— В недлатундлы выдла в ветлах… в етлах… в гетлах… В недлатунды… тулды… тундлы… выдла… Да ну вас!

И индейца как ветром сдуло.

— Ну, а это кто? — Ваня перестал чему-либо удивляться. Мда, странный лагерь. Мажоры, блогерши, ведьмы, выдры в гетрах, индейцы…

— Дима Веснушкин, сын секретарши Ниночки.

Картина вроде бы прояснилась.

Глава 2. Если друг оказался вдруг

Ночью Ваню впервые за долгое время не мучили кошмары. Спал настолько сладко и крепко, что чуть не пропустил подъём. Пока разлепил глаза, пока встал, пока умылся, отряд уже построился и отмаршировал на завтрак. На ходу впрыгивая в кеды и натягивая футболку, Сусликов помчался в столовую.

В бетонной коробке пищеблока было душно, шумно, многолюдно, и, несмотря на открытые окна, царил специфический запах. У входа тортом «Наполеон» слоилась башня из пластмассовых подносов. Отряды наваливались на неё дружной гурьбой, перетекали к витрине с раздачей, а после разбивались на отдельные компашки за столиками.

Казалось бы, ничего сложного. Но новенькому не повезло.

Сначала ему, опоздавшему, не досталось подноса. А когда кто-то из персонала вынес запасной, выяснилось, что блюда в витрине почти закончились.

— И картошки с котлетой не осталось? — вопрошал Ваня, заглядывая в вывешенное на стенде меню. — И макарон с сосиской?

— Нету ничего! — проорала работница столовой. Орала она всегда и всюду, по выработанной за долгие годы профессиональной привычке. — Спать меньше надо! Остался салат «Весенняя свежесть»! Возьмёшь?

Ваня с сомнением оглядел расползшуюся кучку зелени, увенчанную редиской.

— Что-то свежесть у него не очень свежая…

— Так и весна у нас всякая бывает!

Дальше произошло совсем жуткое. Контролёрша раздачи, кряхтя, подняла с пола жестяное ведро с красной надписью «Компот», зачерпнула из него ковшиком и плеснула мутную жидкость Ване в стакан.

Ок, салат так салат, компот так компот. В конце концов, от витаминов ещё никто не умирал. А вот от голода…

Свободных столиков не было — кроме того, где сидел Влад. Лавируя между другими ребятами, Ваня причалил к нему:

— Приятного аппетита. Я тут приземлюсь?

Сегодня столичный мажор был без очков. Одной рукой строчил в Айфоне, второй катал шарики из хлеба. На секунду прервавшись, Рукомойников окинул Ваню беглым взглядом и уставился обратно в гаджет.

Что ж, молчание — знак согласия. Сусликов поставил поднос, выдвинул стул, стал опускаться и… свалился на пол!

За его спиной уже стояла неразлучная парочка — Лёха Миронов и Мирон Алексеев. Или наоборот.

— Гы! — заржал Мирон (или Лёха).

— Хы! — заржал Лёха (или Мирон).

— Эй, вы чего? — Ваня встал и потёр ушибленный копчик.

— Полагаю, мои спутники не без помощи специфического чувства юмора пытались намекнуть, что я привык принимать пищу один. — Влад заговорил, продолжая прыгать пальцами по виртуальным клавишам. — Исключение только для тех, кого я считаю своими друзьями.

— Со вчерашнего дня я твой друг!

— Рил? — Рукомойников отложил смартфон и, хитро щурясь, вновь взглянул на Ваню — так, словно тот стоял перед ним впервые. — Если я правильно помню, вчера ты сделал верный выбор, попросившись в наше элитное сообщество. Но это ещё не значит, что ты стал одним из нас.

— И что мне нужно? Выполнить какой-то квест, да?

— Шаришь, Суслик.

— Хы! — отреагировал Мирон (или Лёха).

— Гы! — согласился Лёха (или Мирон).

— Видишь во-о-он того уничтожителя продуктов? — Влад указал на стол у стены. За ним сидели Тёма, Ринат и ещё один мальчик из их отряда — Матвей Огурцов, но Ваня сразу догадался, о ком идёт речь. — Пока эти двое не свалили, ты подойдёшь к Пухлому и кое-что сделаешь.

— Мне нужно его побить? — испугался Ваня.

Негласный хозяин лагеря брезгливо раздул ноздри.

— Как грубо!.. Запомни, Суслик: переизбытком физической силы страдают люди с нехваткой мозга. А нет мозга — нет денег. Нет денег — нет успеха. Так говорит мой брат. — Рукомойников вытер руки салфеткой. — Отбросы общества должны сами осознать свою никчёмность. Так что у меня всё гуманно.

— Так чего ты от меня хочешь?

— Просто покажи, что ты круче, чем он. Мои парни подойдут, скрутят Пухлому руки. Тебе всего-навсего останется взять тарелку с супом и на глазах всего отряда вылить ему за шиворот.

Ваня растерялся. Подобные выходки он видел только в фильмах про американских подростков.

— Но… Ему такое вряд ли понравится.

— Кого клепёт чужое горе. — Рукомойников понизил голос: — Жизнь так устроена. Или унижаешь ты, или унижают тебя. Выбирай.

— Это тоже намёк?

— Инфа к размышлению. Ты здесь новенький и ещё не занял своё место в социальной иерархии. Хочешь быть в элите? Докажи, что достоин этого. Заставь уважать тебя. Укажи остальным на их место. Если же струсишь, то в глазах всего лагеря станешь отбросом. Будешь тусить с такими же. Хотя… — Влад притворно задумался. — Вчера они уже видели тебя в моей компании, а дружбу Пухлого ты отверг. Так что вряд ли тебя примут. Никто не будет с тобой общаться. Ты станешь изгоем. Изгоем в незнакомом месте, в окружении незнакомых людей, вдали от дома. И если что-то случится — никто не придёт тебе на помощь.

Вот так. Один неосторожный поступок может испортить жизнь как минимум на две ближайшие недели. Сусликов мысленно отругал себя за малодушие.

— Хорошо. Я согласен.

Тонкие губы мажора растянулись в полуулыбке. Рукомойников подал знак. Отодвинув Архимедова и Огурцова, Лёха с Мироном окружили ничего не подозревающего Тёму. Не давая опомниться, заломили ему руки за спину. Ринат, возмутившись, вскочил, но свободной рукой то ли Мирон, то ли Лёха вдавил его обратно в стул.

— Не рыпаться! — пробасили подручные Влада.

— Прошу прощения, что отвлекли от трапезы. — Влад вышел из-за стола и встал напротив ребят. — Просто новенький изъявил желание кое-что сказать вашему соседу. Настолько важное, что даже попросил нашей помощи. Рекомендую и вам послушать.

— Отпустите меня, — взмолился Булочкин, — пожалуйста. Мама говорит, меня нельзя бить. Вдруг я достояние нации? Правда врачи считают иначе… Хотите бутылочку Колы? У меня в тумбочке ещё не начатая. Удовольствие от углеводов даже больше, чем удовольствие от драки. И безопаснее. Вы любите углеводы? Только отпустите…

— Не скули! — Влад поморщился и брезгливо, двумя пальцами отогнул у Тёмы вырез футболки. — Ну, Суслик, твой выход!

Столовая замерла. А может, это Ваня потерял ощущение времени. Медленно, как на эшафот, он приблизился к столику, за которым сидел Тёма. Нащупал взглядом тарелку. Потянулся к ней, но рука плохо слушалась.

Что ни говори, а сознательно гадить другим — особое умение.

Тёма следил за Ваней сквозь очки, но его наивный и совсем детский взгляд — словно Булочкину было не тринадцать, а все пять — передавался даже через стекло. И вообще, вблизи кудрявый, курносый, разноцветный Тёма больше походил на ожившую мультяшку, чем на реального человека.

Ваня отдёрнулся.

— Не, это слишком! Фиг знает, что у вас за непонятки, но меня в это впутывать не надо! Разбирайтесь сами!

— Ты хорошо подумал? — с нажимом уточнил Влад.

— Я сказал, что не буду. И точка. — Сусликов отвернулся.

— Ну и дурак. — Рукомойников пожал плечами. — Думаешь, ты ему помог? Напротив. Раньше страдал только он, а теперь пострадаете оба.

Влад взял суп, плюнул в него и занёс над головой Тёмы.

В этот момент Архимедову удалось вырваться из лап не то Лёхи, не то Мирона. Со всей дури он пихнул подручного Влада в бок, тот отшатнулся и задел Ваню. Лёгкий Сусликов не устоял и налетел на Рукомойникова.

Тарелка перевернулась, её содержимое вылилось на дорогую фирменную одежду мажора.

Влад вскрикнул, Тёма охнул, Ринат присвистнул. Раздался звон разбитой посуды.

— Эй, хулиганы! — Из кухни выбежала румяная тётка в высоком белом колпаке и воинственно затрясла половником. — Чего тут устроили, а? Где вожатые? Какой отряд?

Ваня повернул голову — протискиваясь в толпе, к ним уже спешил Михаил Валерьевич.

— Простите нас, тёть Клав! — Смеялся Матвей Огурцов. — Прост вы так вкусно готовите, что Владик попросил до-

бавки!

Ваня рванул к выходу. Последнее, что он услышал — брошенное в спину:

— Жди весёлой ночки, Суслик!

***

Когда до ворот оставались считанные метры, Сусликов свернул с дорожки и подкрался к последнему препятствию — будке охраны. Втянув голову и пригнувшись, прошмыгнул к открытому окошку. Прислушался. Изнутри доносилась негромкая музыка — возможно, работало радио. Живых голосов нет. Неужели удача? Досчитав для верности до двадцати, Ваня резко выпрямился, подпрыгнул и заглянул в окно.

Стол с расстеленной газетой, какие-то пульты, погасший экран, недоеденная сухая вобла, стакан в массивном металлическом подстаканнике — как в поезде, календарь на стене, вентилятор — всё, что успел разглядеть. И никого из людей.

Обрадованный Ваня побежал к воротам.

— Эй, малой! Створку закрыть не забудь!

Ваня вздрогнул. Справа от него, у ближайшего к воротам дерева, стоял охранник и неспешно лузгал семечки. Из нагрудного кармана чёрной спецовки торчала похрипывающая рация.

— А если не закрою?

— Тогда придётся мне. — Охранник сплюнул шелуху под ноги. — А мне лень.

— И вы меня отпускаете?

— Да вроде не держу.

— Так просто?

— А чего тут сложного? Хочешь, туда иди, — неопределённо указал вперёд. — Там поле. До ближайшей деревни километров тридцать, не меньше. До остановки ещё десять. Автобусы ходят раз в день, и то рано утром. А хочешь — туда, — ещё менее определённо махнул назад. — Там вообще непроходимый лес. Смотри не споткнись.

У Вани внутри будто что-то обрушилось. Плечи поникли, ноги сделались ватными.

— Издеваетесь?

— По факту говорю. — Охранник догрыз семки и, отряхнув ладони друг об друга, направился в будку. — Думаешь, ты первый, кто по мамке соскучился? Когда лагерь только открыли, у меня таких по пять человек в день было.

Хлопнул дверью и оставил Ваню одного. Одного со страхами, проблемами, в чужом, малознакомом месте. А теперь ещё и без надежды сбежать.

Пришлось вернуться.

Весь оставшийся день Ваня гулял по аллеям парка, не попадаясь на глаза ни своему отряду, ни своему вожатому. Даже спать пришёл последним, когда уже объявили отбой. Свет погас, и Сусликов мышью проскочил к своей кровати. Накрылся простынёй прямо так, в одежде — мало ли, какую месть приготовил ему Влад?

Лучше быть начеку.

Ваня ждал, внимая каждому звуку и движению. Вспоминал, как весело и безопасно проводил летние каникулы раньше. Думал о родителях — прошло всего полтора дня, а он уже скучал. А потом в голову без спроса влезла та странная девчонка в чёрном макияже. Ведьма Энжи. Интересно, её ведьмой прозвали только за внешку? Или правда умеет в магию? Странная она… Ваня в подробностях представил Энжи — та вдруг раскрыла рот и плюнула мохнатым чёрным пауком. Паук взглянул на Ваню лицом секретарши Ниночки. Перебрал многочисленными лапками и ка-а-ак начал скрестись прямо в душу...

Чур меня! Чур!

Стряхнув ползучие обрывки сновидений, Сусликов вытянул шею и помотал головой. Мужская половина третьего отряда синхронно посапывала. Возможно, Влад обманул. Специально пригрозил Ване, чтобы тот всю ночь лежал и трясся от страха.

«Подожду ещё часик. Если всё будет ок, усну».

Но сдался, задремав гораздо раньше.

Дверь в спальню отворилась. В помещение на цыпочках прокрались два силуэта. С Вани сорвали простыню…

Всё будто исчезло, испарилось. Без следа и остатка на веки вечные.

Ни леса, ни чудовищ, ни всадника.

Громоздкие кулисы облаков отползают, небесная гладь рябит. По ней величественно плывёт корабль лунного диска. Ты ахаешь в изумлении. Луна не только необъятных размеров — она светится багрово-ярким!

Болота вокруг орошаются кровью. Опасная и обманчивая, завлекающая в плен трясина стыдливо прикрывается наростами тины. Кое-где она квохчет и булькает, как сильно переваренный бульон, исторгает наружу пузыри ядовитых газов. Веет гнилью — испарения перешёптываются в воздухе.

Поверх болот редкие вкрапления кочек. Только по ним ты можешь перебраться на ту сторону. Если не оступишься...

Один неверный шаг — и топи поглотят тебя навсегда.

Но где же зловещий всадник?

Дыхание его коня у твоего затылка. Ледяное дыхание самой смерти — мороз тут же пробирает до костей. Теперь не успеешь убежать! Не успеешь перебраться на другой берег! Враг настиг тебя. Вот он, уже за спиной, на расстоянии вытянутой руки!

Конь издаёт торжествующее ржание. Что-то бьёт тебя в спину — боль успевает прокатиться с головы до пят. Ты пытаешься ухватиться, но пальцы беспомощно скребут пустоту. Картинка кренится, земля и небо меняются местами, всё сливается в единый неразборчивый поток.

Ты чувствуешь, как летишь вниз.

— Не-е-е-е-е-е-т!

Сусликов открыл глаза, но не успел ничего сделать — ему бесцеремонно зажали рот. Обхватили со всех сторон, подняли и поволокли в холл. Ваня кусался, пытался кричать — выходило невнятное, глухое «м-м-м», — вырывался и пинал похитителей. Ничего не помогало. Наоборот — пару раз ему заехали кулаком в живот. Ваня замычал сильнее — теперь уже от боли — и обмяк.

Его притащили в абсолютно тёмное помещение.

— Что, Суслик, — чиркнула спичка, — продолжим экскурсию по лагерю?

Свет отразился в зрачках Влада. Рукомойников открыл вход в подвал.

— Бросайте его! Пусть привыкает к перемене обстановки!

Глава 3. Зло пожаловать, или Живым вход воспрещён!

Полуовальный лаз несколько метров шириной и метра два в высоту, подпоротый поначалу каменной кладкой. Там, где кирпичи кончались, лаз становился ниже и теснее, разделяясь на множество уходящих вглубь ходов. Некоторые из них обвалились, из оставшихся тянуло сыростью.

Ваня дошёл до одного из ответвлений.

— Эй! Есть здесь кто-нибудь?

Глаза застлало едким дымом. Земляной пол скрадывал шаги, но Ваня расслышал — сюда приближаются!

В дыму засуетились нечёткие тени. Воздух пожирали пляшущие верхушки факелов.

— Здесь! Нашли!

— Все за мной!

Факелы мчались прямо на Ваню. Сусликов отпрыгнул в сторону.

Нужно срочно спрятаться! Но куда? Пустой тоннель, никаких заграждений.

А руки сами уже копали яму в земляной стене…

— За мной! Сюда!

Шаги всё ближе, дым всё гуще. Почва плохо поддавалась, налипала кашей. Тут Ваня наткнулся на что-то твёрдое. Обламывая ногти, выкорчевал валун. Земля провалилась, камень выкатился без особых усилий. На его месте образовалась ниша — слишком плоская для взрослого человека, но достаточная для подростка.

Факелы мелькнули в считанных метрах. Ваня поджал ноги и забился в укрытие.

Мимо пронеслась толпа с десяток деревенских мужиков. Жилистых, коренастых, с оружием наготове. Лица перемазаны сажей. Выпученные глаза, перекошенные рты, тёмные бороды.

— Где она?

— Лови её! Лови!

— Она свернула туда!

Гул ругательств заполнил подземелье. Толпа свернула, очертания исчезли в темноте.

Кто эти люди? Почему они так странно выглядят? Откуда они здесь?

Вскоре погоня вернулась.

Часть факелов погасла, догорев до основания, часть вяло и горкло чадила, почти не добавляя света. Кто-то растерял всё оружие, кто-то был ранен. Круглые лица осунулись, глаза ввалились. Путники вразброд слонялись по тоннелям.

— Четвёртый круг уж наворачиваем.

— Сил моих больше нет!

— Будь она проклята!

— Это нас бес водит…

Один из мужиков остановился и принялся плевать через левое плечо. Его взор случайно упал на лежащий у стены камень. Бородач пригнулся, вороватым жестом выхватил из голенища самодельный нож — массивная рукоять, узкое длинное лезвие — и подкрался к тому месту, где прятался Ваня.

Ваня почти слился с землёй, стараясь стать ещё меньше и ещё незаметнее. Его сердце стучало так рьяно, что, казалось, звук разносится по всему подземелью.

Бородач занёс нож и сунулся в нишу. На миг их глаза встретились — перепуганный взгляд мальчика и уставший, а оттого ещё более свирепый взгляд преследователя. Деревенский мужик опустил нож и ощупал земляное днище. Его рука прошла через Ваню — Сусликов даже ничего не почувствовал.

Вообще ничего. Будто его здесь и не было.

Из-за спины у преследователя вырвался девичий плач. Бородач встрепенулся. Выпрыгнул на середину тоннеля — откуда только силы появились? — и побежал на звук. Переборов страх, Сусликов выполз следом. В конце лаза он различил невысокую стройную девушку. Преследователь мчался к ней.

— Скорее! — закричал Ваня, замахал руками. — Уходите отсюда!

Но настигнуть жертву не вышло. Человек с ножом всё бежал, а расстояние не менялось. Движения его делались размеренными, в какой-то момент он сбился на шаг, после вовсе остановился. Его волосы заметно поседели, клочьями падая на плечи, обнажили быстрорастущую лысину. Фигура согнулась, придавленная невидимой ношей, защёлкали суставы, и без того латаное одеяние измочалилось в труху. На голом теле безразмерным чехлом повисла морщинистая кожа. Человек завопил от отчаяния — голос фыркал, шипел и становился тише. Упал на колени. Кожа начала трещать и отваливаться…

Прямо на глазах у Вани таинственный преследователь превратился в высохший, полупрозрачный скелет! Припав к земле, скелет в последний раз потянулся рукой и рассыпался. Девушка шумно дохнула — прах развеяло, словно дым.

Ваня не успел ни прийти в себя, ни осознать увиденное, а девушка уже стояла прямо перед ним. Длинные волосы скрывали лицо, с плеч стекала вода.

— Нет… Нет…

Ваня хочет отступить, да не может.

Из небытия протягивается ладонь. Сусликов зачем-то хватает её, но ладони больше нет, теперь он сжимает мокрые волосы. Распущенные косы перепутываются, наматываются на запястье, меж ними медленно проступает белый лик…

Ваня закричал. Дёрнулся. Понял, что падает. Падает как тогда, там, в ночных кошмарах, падает долго, бесконечно долго, ловит пустоту и захлёбывается тьмой…

***

Сусликов очнулся во второй раз.

Открыл глаза, но светлее не стало. Сколько так пролежал? Час? Два? День? Ноги и руки затекли. Ваня надеялся, что его скоро хватятся, начнут искать, ну, или во Владе проснётся совесть. Хотя откуда совесть у модных столичных мажоров? Денег она не приносит, славы тоже.

А ведь ещё вчера он жалел, что не вырос таким же…

Время шло, и надежда на быстрое спасение таяла. С земли подбирался холод, озноб уже вовсю хозяйничал по телу.

Тут на Ваню что-то взобралось. Сусликов осторожно приподнял руку — вроде слушается, боли нет, значит, без перелома — и ткнул в темноту. Попал во что-то мягкое и тёплое. Провёл воображаемую линию, упёрся во влажный кончик, провёл обратно — ухватился за нечто, похожее на тонкий металлический шланг.

Раздался возмущённый писк. До Вани дошло…

Крыса! Огромная крыса у него на груди!

Сусликов завопил, вскочил и запрыгал, стараясь сбросить с себя противного грызуна. Под ногами началось шевеление. Похоже, хвостатый гость привёл с собой многочисленную родню. Кто знает, сколько их тут? Десятки? Сотни?.. Тысячи?!!

Ваня побежал. Ориентироваться в глухой черноте было трудно — врезался в стену, отскочил, кинулся в другую сторону… Или только казалось, что в другую? Там тоже наткнулся на препятствие.

Крысы бежали за ним.

Наконец их писк смолк. Ваня выбился из сил, еле-еле брёл в темноте, цепляясь одной коленкой за другую. Неужели подвал замка вправду настолько большой? Неужели помощи ждать бессмысленно, его и за год не отыщут? И догадаются ли вообще искать его здесь? Что, если Влад так никому ничего не расскажет?

Глупо умирать в расцвете юношеских лет. Глупо, обидно и страшно.

До сегодняшнего дня Ваня мало задумывался о смерти. Смерть представлялась ему чем-то далёким, полусказочным, эдакая выжившая из ума старуха с косой, что приходит к людям в играх и фильмах. А если в жизни, то к кому-то незнакомому, чужому.

Смерть всегда не про меня.

Интересно, а какой он, переход на ту сторону? Такой же длинный тоннель с закруглёнными сводами? Словно арка, бесконечный путь из комнаты в комнату, из мира в немирье…

Стоп!

Тоннель. Арка. Глаза не могли привыкнуть к темноте настолько, чтоб без света различать детали.

Но в том-то и дело, что свет был! Тьма ёжилась и нехотя отступала, пропуская жидкий, полупрозрачный луч. Ваня наклонился и дотронулся до него. На ощупь луч напомнил нежную шёлковую ткань. Слабая струйка вспыхнула сильнее бирюзовым оттенком и потянулась дальше. Это что, очередной мираж? Новое видение?

Луч просочился сквозь пальцы, засиял настойчивее, будто звал куда-то. Ничего не понимая, Ваня поспешил за ним.

А тьма позади уже смыкалась обратно…

Я сном безмятежным покойно спала,

От страсти волненья свобода была.

Ласки твои пробудили меня,

Милый, ты знаешь, люблю я тебя.

Милый, ты знаешь, люблю я тебя…

Где-то впереди, за пеленой загадочного света, Ваня отчётливо разобрал женский голос.

Жизнь без любви, один только сон,

Обманчивым призраком дышит мне он,

Сон мой нарушен, прости мой покой,

Милый, до гроба я буду с тобой.

Милый, до гроба я буду с тобой…

Голос приятный, но хрупкий — звуки осыпаются, каждый звук — как острый осколок. Лабиринт заполняет печалью… Неподдельной щемящей тоской.

Насмешкой лишь злой отвечаешь ты мне,

Меня же любовь приковала к тебе,

Милый, отдай мне мой прежний покой,

Где же ты, где же, мой сон золотой.

Где же ты, где же мой сон золотой… [1]

Сусликов с трудом протиснулся в расщелину, разделявшую два больших валуна. Бугристые, морщинистые камни перекрывали вход в пещеру — подземные своды расходились вверх и вниз, словно разверстая звериная пасть. Сверху, меж застывших натёков, маялись неясные отблески. Игра света, отражения поверхности озера — в него упирался песчаный уклон. Вода шевелилась и брезжила волшебным свечением.

Это она распускала бирюзовые щупальца по рукавам тоннелей.

— Ай!

Ваня споткнулся, потерял равновесие и, упав на песок, покатился к воде. Замер у самой кромки.

Только теперь он рассмотрел, что озеро было сплошь усыпано блуждающими огоньками. Пульсирующие мелкие шарики — не крупнее кулака ребёнка — сонно покачивались на поверхности. Сусликов дотронулся до одного из них. Огонёк вспыхнул ярче и вопросительно поднялся в воздух.

— Привет. — Ваня не знал, как общаются с волшебными созданиями и выдал первое, что пришло на ум: — Как дела?

Несколько мгновений огонёк висел неподвижно, а потом проскочил у Вани над головой и клюнул его в затылок.

— Ты чего дерёшься?!

Ваня бросился за обидчиком. Только куда там — светящийся шарик легко увернулся, взлетел выше, где его нельзя достать. А когда Сусликов отвернулся, спикировал и врезался Ване в лопатку.

— Эй! А ну стоять! — разозлился Сусликов.

Ваня хлопнул в ладоши, но огонёк успел исчезнуть. Потом возник снова и снова ужалил. Хорошо, что не больно — касание походило на холодный и щекотный поцелуй. Огонёк то возникал над головой, то игриво тыкал в спину, то мелькал на противоположном берегу, то налетал снизу. Ваня прыгал, отмахивался, пытался ловить… И получил такой крепкий удар под зад, что второй раз кувыркнулся и упал — теперь уже в воду.

В кристально чистом озере не было ни рыб, ни водорослей. Одно лишь дно… и кое-что ещё.

Вернее, кое-кто.

Под водой на Ваню смотрело синее девичье лицо.

— А-а-а!

Ваня вынырнул и, отплёвываясь, попятился на берег. Нет! Нет! Опять видение? Опять сон? Да что ж это такое!

Развернулся, кинулся к расщелине. Клац! Зазубрины на краю валунов шумно захлопнулись. Путь отрезан. Куда теперь? В тоннель! В любой из тоннелей!

Сзади что-то ухнуло. Озеро забултыхалось, взвился поток воды.

— На по-о-омощь! — вопил Ваня. — Кто-нибудь!

Невидимая сила подхватила его и вернула к воде. Ноги увязли в мокром песке. Зелёные огоньки зарябили, вспорхнули под потолок, их место заняли тени. Поползли, извиваясь, чёрные силуэты.

— Спасите! Помогите! — отбрыкивался Сусликов.

Перед ним замерцало лицо утопленницы. Девушка не старше восемнадцати. Длинные светлые волосы, аккуратные носик и рот, как у куклы, широко распахнутые глаза — смотрят пронзительно, будто выспрашивают. Светятся голубыми сапфирами на серо-бледной коже.

Ваня заморгал. Лицо не исчезло.

— Мама… Мамочка…

С воем рухнули тени, погребая под собой пещеру. Блуждающие огоньки тревожно заверещали и рванули врассыпную.

Призрак утопленницы вытянул руку.

— Нет! Нет! Уйди! Отстань!

Ване подвернулся гладкий камешек. Замахнулся — камень просвистел в густеющей мгле, разрезал призраку грудь и скрылся в озере. Девушка заплакала — по полупрозрачной коже полоснули капли. И хотя руку не убрала, действие её странных чар ослабло.

Нельзя упустить момент!

Ваня собрался с силами, перепрыгнул через вьющиеся тени и, будто в сказке про немецкого барона, выдернул себя из мрака.

Стены пещеры плясали размытыми пятнами, постепенно удалялись.

Тьма неслась следом, но дробилась и распадалась. Теперь это была совсем иная тьма, не такая колючая и всепоглощающая, не такая живая и злая. Теперь это была хорошо знакомая, уютная ночь, что обнимает город по ночам, оставляя прорехи для фонарей.

Там тьма твердеет, здесь, наоборот, чахла всё быстрей.

Мрак расслоился в сумрак, сумрак — в свет. Электрический, сначала широкий, размашистый, но чем дальше Ваня бежал, тем больше он сужался, заканчиваясь маленьким белым диском.

Сусликов со всего размаха в кого-то врезался.

— Ля, хто здесь?!

Свет дрогнул и погас.

[1] Романс «Жизнь без любви». Стихи Х.С., музыка Е.Ф. Лащинского.

Глава 4. А всё так хорошо начиналось…

Вообще-то Доходягин Лаврентий Палыч был человеком сдержанным и рассудительным. Возможно, сказывалось армейское прошлое. Но сейчас директор лагеря «Улыбка» рвал и метал. В прямом смысле — рвал ненужные листы бумаги и метал взоры, полные возмущения.

— Диверсия! Аншлюс! Перестройка! — Доходягин не стеснялся использовать самые грубые слова из всех, что знал. — Ерундистика творится на вверенном мне участке фронта! Евгения Александровна прибыла в расположение вашего отряда по рабочему вопросу, а у вас пусто, как в голове у противника! Ни детей, ни вожатого. Доложить в моём присутствии причину вашего отсутствия!

— Мы... эмм… — замялся Михаил Валерьевич, сражённый таким напором. — Мы ходили купаться.

— Кто разрешил?

— Я…

Лаврентий Палыч навис над молодым вожатым. Так близко, что кончиками усов стал щекотать тому лицо — Михаил Валерьевич еле сдержался, чтоб не чихнуть.

— А кто разрешил вам? Самовольно покинули диспозицию? Дезертировали всем личным составом к пруду, не поставив в известность командование?! Без медсестры! Без огневой поддержки более опытных подразделений вожатых!

Директор замолчал и вернулся в кресло — перевести дух и подсчитать боевые потери. Первая атака прошла успешно.

— Ну… ребята сказали, что не хотят спать в тихий час. Была хорошая погода, вот и попросились на пруд. Вовремя успели — сейчас, видите, опять тучи.

— Отставить не хотеть спать! Слушать вопрос, отвечать ртом! Почему тихий час называют тихим?

Михаил Валерьевич пожал плечами:

— Вероятно, чтобы дети вели себя тихо.

— Так точно, товарищ вожатый! — Директор лагеря снова приблизился. Его указательный палец застыл у переносицы подчинённого. — Тихо, смирно, в полном составе и в переделах чётко обозначенного командованием радиуса квадрата. А не занимали иные объекты обороны. Тут вам не там! Тут детский лагерь, а не детский сад! И тут не барышня в халате перед вами командует!.. Евгенисанна, пардоньте за мой французский... Я не допущу новобранцам расшатывать порядок и дисциплину. — Палец превратился в большой красный кулак с синими прожилками. — Вопросы есть?

— Никак нет, товарищ командир!

— То-то же! — удовлетворённый Лаврентий Палыч забарабанил по столу. — Евгения Александровна, голубушка, — замурлыкал он другим тоном, — вы же видите масштаб поражения.

— Вижу, товарищ директор, — согласилась Евгения Александровна, наставница четвёртого отряда и по совместительству исполняющая обязанности старшей вожатой. Всё это время она молча стояла у другого края стола.

— Так, стало быть, значит… понимаешь ли… — Лаврентий Палыч подбирал нужные слова. — Подсобите. Окажите содействие. Поделитесь опытом. Возьмите, так сказать, на поруки. Организуйте шефство над более молодым и менее опытным коллегой. Сделайте из салаги достойного члена зрелого общества!

— Не переживайте, товарищ директор. Будет исполнено.

Если б какой-нибудь художник взялся за портрет Евгении Александровны, ему пришлось бы променять кисти на транспортир с линейкой. Настолько у и.о. старшей вожатой были правильные и строгие черты лица. Гордо отточенная осанка, деловой и цепкий взгляд, крепко сжатые губы. Не человек, а прямой угол с золотисто-русыми волосами.

По крайней мере, так определил Михаил Валерьевич, выходя из кабинета начальства. Евгения Александровна трудилась в этом лагере не первый год и служила живым вдохновляющим примером для остальных работников. Дети из её отряда не сбегали, не терялись, даже не болели, зато всегда побеждали во всех соревнованиях.

— Ответственность.

— Что? — Михаил Валерьевич обернулся.

— Ответственность — первое и главное качество вожатого. — Евгения Александровна смерила коллегу настолько скептическим взглядом, что тот почувствовал себя товаром на полке с уценкой. — Если вы осознаете это, у вас всё получится.

Мда, с такой будет непросто. А в душе вдруг кольнуло давно похороненное чувство…

Нет! Девушки — это несерьёзно. Приятно провести время — да, что-то большее — нет. Охмурить, закрутить романчик, чушь прекрасную нести. Мы были оба, я у аптеки, а я в кино искала вас, знаешь, извини, но мне надо бежать, дела, пойми, дела, дела… Но ни в коем случае не давать им прописку в своём сердце! Натащат вещей, раскидают волосы, ногти — пометят территорию, — разложат всё по фен-шую, привезут родственников, затеют перепланировку, а потом так громко хлопнут дверью, что пол провалится к соседям. И всё, прощай квартира.

Не в этот раз…

— Сорян. Мама с детства жаловалась, что я та-а-акой безответственный... — Молодой вожатый изобразил вздох сожаления. — Но! Вашего опыта явно достаточно, чтобы это исправить. Как вы смотрите на то, чтобы я зашёл к вам сегодня после отбоя? Посидим, пообщаемся, вы мне что-нибудь покажете…

Улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой, а затем ещё и подмигнул. Чтоб наверняка.

Девушки ведь существа простые. Даже примитивные. Во-первых, им нравятся улыбки. Во-вторых, они западают на плохих парней. В-третьих, обожают музыкантов. Для большинства неприступных мадемуазелей серенада под окном — вершина романтики.

На лице наставницы не дрогнул ни один мускул:

— Зачем ждать так долго?

Михаил Валерьевич аж замер с занесённой для шага ногой.

— Вы хотите прямо сейчас???

Ого, как быстро! А представлялась твёрдым орешком.

— Во время ужина. Когда будете с отрядом в столовой, я дам вам крайне полезную книгу по педагогическому мастерству.

— Книгу?

— А что вы так удивляетесь? Рассчитывали на что-то другое? У меня нет времени общаться с вами тет-а-тет. Вдруг книга увлечёт вас больше, чем должностная инструкция, о существовании которой вы, судя по всему, даже не подозреваете.

С этими словами Евгения Александровна развернулась и на негнущихся ногах направилась к лестнице.

Последний раз молодого вожатого так отчитывали в школе, когда сосед по парте Олежка Востриков кинул в сумку училки зажжённую петарду, а маленький Миша решил её достать. Незаметно, в последний момент до взрыва. Но не успел… Все решили, что виновник он, а Олежка промолчал. Друг, блин! Сначала истерила училка, потом ругала завуч, читала нотации директор, дома влетело от предков.

Даже в универе с ним обращались лучше. Несмотря на то, что Михаил Валерьевич отучился все пять лет, но каким-то чудом (или хитростью) избежал педагогической практики. Вызвали к декану, поставили ультиматум: или отрабатываешь смену в любом детском лагере, или… Об отчислении без пяти минут выпускник и думать боялся. Куда сейчас без диплома?

Так он и стал вожатым. Первый раз в жизни.

— Чуть не забыла. — Евгения Александровна остановилась. — Поздравляю с пополнением в вашем отряде.

— Неужели кто-то родил? Они же дети…

— Я про новенького. Ваня Сусликов. Приехал два дня назад.

— А-а… Что ж, премного благодарен. С вашего позволения, пойду к себе в отряд — надо же когда-то исполнять должностные обязанности.

— Моё позволение для этого вам не нужно. Не забывайте, дети — наше будущее! Взываю к вашему разуму: осознайте, какое доверие оказало вам государство, вложив в ваши руки заботу о своём будущем. Судьба нашей страны зависит от вас!

Молодой вожатый не особо уловил связь между будущим России и своей скромной персоной, но предпочёл не спорить.

А всё так хорошо начиналось!

Например, Ваня закончил учебный год всего с одной тройкой. И то по физкультуре. Конечно, кто-то скажет, что почти тринадцатилетнему пацану стыдно иметь такую оценку по физ-ре, но что поделать, если Ваня не умел подтягиваться? Зато отлично висел на перекладине и болтался, как вечный двигатель — туда-сюда, туда-сюда... Отжиматься Сусликов тоже не любил. Мало того, что можно стукнуться подбородком об пол, так ещё и равновесие держать нужно. А у него то живот провалится — здравствуй, Марианская впадина! То зад слишком оттопырится — вот она, гора Эверест!

А уж всякие футболы и баскетболы Ваня вовсе терпеть не мог. Ошибёшься ты — проиграет вся команда.

Мама не ругалась из-за тройки. Только молча вздыхала и думала о своём, подолгу застыв у окна. А потом обнимала и целовала Ваню как маленького, но Ваня не обижался. Чем более примерного сына ты изображаешь, тем выше вероятность, что тебе что-нибудь купят.

А в первый день лета вернулся папа! Без предупреждения, просто позвонил в дверь и вошёл как ни в чём не бывало. В той же рубашке и в тех же брюках, только пах незнакомыми духами — Ваня заметил, но не стал спрашивать. Папа вернулся! Папа! Папочка! Подбежал, обнял. «Не уходи от нас больше, слышишь?»

Папа смеялся, был веселее, чем обычно. Вечером рассказывал анекдоты и обещал взять с собой на рыбалку — два дня в настоящей резиновой лодке с ночёвкой в палатке. Ваня тут же стал мерить сапоги, что долгие годы пылились в углу кладовки. Те достали почти до пупка.

Наутро отец исчез. Исчез вместе со всей своей одеждой, зубной щёткой, электробритвой, шампунем и некоторыми вещами. У мамы начался завал на работе. А потом ей сообщили: через несколько дней ехать в другой город. Ехать обязательно — крайне важная для бизнеса командировка.

А всё так хорошо начиналось!

«Детский лагерь». Ваня не понял. Это что такое? Полез в инет. Лагерь — это когда живёшь в одной комнате с незнакомыми людьми, ешь в общей столовой, причём не то, что хочется, а то, что дают. Отбой когда скажут, подъём когда скажут. Словом, вся жизнь по распорядку. Брр, жуть какая!

Правда, имелась ещё мамина двоюродная тётя Варвара Степановна, что жила в деревне. Образцово-показательная старушка: румяное лицо, белый платочек, круглогодичный ватник и галоши на босу ногу. Старушка опрыскивала деревья, но услышала гостей ещё на подступах к калитке. Ловко спрыгнула со стремянки, добежала до крыльца, перемахнула через ступени и, как Двое из ларца одинаковых с лица, только в количестве одной штуки, выросла перед мамой и Ваней.

Ваня аж позавидовал — вот кому нужно нормы ГТО за него сдавать! Или сразу в российскую сборную.

За столом Варвара Степановна долго расспрашивала про учёбу Вани и работу мамы, про совсем дальних и совершенно не знакомых Ване родственников, про жизнь в городе. Жаловалась на цены и экологию. Мама в ответ так же долго извинялась за причинённые неудобства, разводила руками и объясняла, что другого выхода нет. Пыталась дать денег — старушка запричитала, заохала, деньги, конечно, взяла, но взамен нагрузила целой авоськой солений и компотов.

Ваню чмокнули в лоб, попросили быть умницей. Так Сусликов остался с двоюродной маминой тётей, её домом, огородом и трёхцветной кошкой Анфисой.

Боевитую старушку сразу сразила неведомая хворь. Варвара Степановна схватилась сначала за сердце, потом за голову, потом за живот и слегла в кровать. Ваня собрался вызвать скорую — старушка заворчала, как травят людей таблетками, обвинила во всём магнитные бури, прививки и масонов.

Опрыскивать деревья она теперь не могла по понятным причинам. Сие почётное занятие перешло к Ване.

Стремянка дребезжала и качалась. Два раза Ваня чуть не навернулся. В первый раз на узкие ступеньки запрыгнула кошка. Прогнал, но удержался. Второй раз кошка залезла на дерево, чтобы оттуда познакомиться с гостем из города. Но промахнулась и повисла на Ваниной штанине. Лестница начала заваливаться. К счастью, Ваня успел ухватиться за ветку яблони. Кошка плавно спустилась по его ногам, устроилась на упавшую стремянку, а хвост изогнула в форме знака вопроса. Мол, чего это ты на дереве болтаешься? Вообразил себя синичкой?

Глупое животное!

Днём Варвара Степановна смотрела политическое ток-шоу и ругала Америку. Ваня решил, что ей стало лучше, однако к вечеру «магнитные бури» разыгрались с новой силой. Сусликову пришлось поливать огород. Но сначала — набрать воды из колодца.

Привязал к бревну ведро, крутанул ручку — ведро шарахнулось о дно. Крутанул в обратную сторону — цепочка вернулась без ведра. Сбегал в дом, отыскал в своих вещах фонарик. Держась за край, зашарил лучом света по колодцу. В этот момент кошка подкралась сзади и потёрлась об ноги, громко замурчав. Вероятно, намеревалась загладить вину и начать общение с чистого листа. От неожиданности Ваня вздрогнул и разжал пальцы. Всплеск — и фонарик скрылся в глубине.

Хорошо, что в сарае у маминой тётки нашлась старая, но крепкая удочка. Выловив ведро (три раза оно срывалось), Ваня привязал его крепче и всё-таки зачерпнул воды. Побежал к грядкам. Металлический край слишком сильно бил об ноги, и Сусликов расплескал всю воду по дороге. Пришлось вернуться к колодцу.

И так семь раз.

Но самая жесть началась на следующий день, когда рано утром к хозяйке дома заглянула соседка Антонина Родионовна.

— От нынче молодёжь пошла! Совсем старших не уважають! — восклицала Антонина Родионовна, намазывая на хлеб малиновое варенье. — Мы вот в своё время-ти пионерами были, тимуровцами. Ходили по домам, по квартирам. Надо, не надо, а всё равно помогали. А от ентих разве чаво дождёсси? Один токмо мат-перемат!

— Ой, Родионна! И не говори-ка, — соглашалась Варвара Степановна.

В эту минуту Ваня кормил кур. Птицы бестолково копошились, сталкиваясь клювами друг с другом.

— Они щас токмо о деньгах и думають, — продолжала соседка. — Даж не о деньгах, о деньжищах! Где б чаво урвать побольше. А енто всё гнилой капитализьмь виноват! Вот у нас никакого капитализьма не было, мы о деньгах-ти и не думали. Вообще ни об чём не думали, за нас всё партия решала!

— Ой, правду говоришь, Родионна. Ой, правду!

Соседка налила чай в блюдце, долго-долго на него дула, а потом начала отхлёбывать так жадно, что Ваня решил, будто включился насос. Сам он в это время полол грядки.

— А всё почему? Да потомушта идеалы у нас были! Идеалы светлого будущего. Коммунизьмь. И вера была, шо мы ентот коммунизьмь сумеем построить. Была вера-ти, а, Степанна?

— Ой, была. Была вера. Вот те крест!

Ване предстояло доить корову. Упитанная Зорька — белая, с рыжеватыми подпалинами— лениво мусолила сено в загоне, не проявляя должного интереса к проблемам молодёжи. Ваня посмотрел на её рога, копыта и розовую бляшку вымени. Снова на рога, на копыта, на вымя. Рога. Копыта. Вымя.

Пришёл к выводу, что процесс дойки слишком интимен для мальчика-подростка.

После обеда Антонина Родионовна подалась восвояси, а Варвара Степановна провалилась в спокойный и глубокий сон. Даже в объятьях Морфея она оставалась верна своим убеждениям и напевала мотив жизнерадостной комсомольской песни. Или общалась морзянкой: один протяжный храп, два коротких, шумный вздох, лёгкий присвист и далее по кругу.

Ваня прокрался в сени. Случайно в темноте наступил на кошку, отпрыгнул, задел плечом вешалку, кое-как выпутался из-под накрывшей одежды и вылетел за калитку.

Здравствуй, дивный новый мир!

Ничего интересного в деревне, конечно же, не нашлось. Ну, речка на окраине — Ваня всё равно не умел плавать. Ну, лес вдалеке — что может быть скучнее, чем собирать грибы и ягоды? Тем более, после ночных кошмаров Ваня остерегался ходить в лес один. Ну, магазин — штукатурка облезла, мухи лениво жужжат на клейкой ленте. Видавший виды прилавок. На полках всё подряд: от тушёнки до одеколона, от детских игрушек до дегтярного мыла. И всего почему-то по одной штуке.

Продавщица — необъятная женщина в рабочем синем фартуке, накинутом поверх цветастого халата, — освежала губы яркой помадой. Химическая завивка на её голове напоминала одуванчик.

— Мальчик, тебе чего?

— Ничего.

— Тогда брысь отсюдва!

Зато в деревне имелась шпана. Разновозрастная и очень наглая. Любимым развлечением шпаны было приставать к нездешним. Сначала у Вани спросили закурить, потом мелочь, потом позвонить. А когда начали медленно обходить со всех сторон, Сусликов почуял драку. Голиаф вырастал пред Давидом. Вожаком, разумеется, был самый задиристый. Без его команды никто не нападал, но он пока молчал, лишь смотрел и приближался кругами. Остановился и смачно сплюнул на разбитый асфальт. Всё, сейчас начнётся! У Давида хотя бы праща была, а у Вани…

Сусликов наклонился, якобы завязать шнурок. Схватил горсть земли, резко выпрямился и зарядил землёй вожаку в лицо. Секундное замешательство — и дал дёру.

Ваня улепётывал как никогда. В спину летели камни, палки и просто обидные слова, но Ваня ничего не слышал. Нёсся к дому Варвары Степановны, перепрыгивая через всевозможные препятствия: высохший ров, колонку, серого пса, что сморился на солнце прямо посреди дороги, покосившийся заборчик… Рядом промелькнула знакомая калитка. Руки вцепились в дверь, рванули на себя.

Миг — и всё стихло. Только частое-частое дыхание, словно в лёгких догорал и возрождался Феникс.

Дрожащими пальцами выловил из заднего кармана телефон, с третьей попытки нашёл нужный номер.

— Алло?

— Мам, забери меня! Я согласен на лагерь!

А всё так хорошо начиналось…

Глава 5. "Общество отверженных обществом"

— А теперь, хлопец, давай рассказывай, шо делал в подвале?

— Я… — Нужные слова разбегались, как тараканы при виде тапка. — Я…

— Немец, шо ли? Якаешь мени тут... Или язык проглотил?

— Вот! — Ваня высунул язык.

— О, есть контакт! Моя твоя понимать. Продолжим допросные мероприятия. Таки що? Зачем поперся?

— Это не я! Меня столкнули!

— Тю-ю! Партизан з тебя хороший, а вот брехун — не дуже. Шо мне з тобой делать-то, а?

Молчание — тягучее, как утратившая аромат жевательная резинка. Дворник дядя Коля напряжённо сопел, поигрывая рыжими косматыми бровями. Это с ним Ваня столкнулся под землёй. Случается же такое: впопыхах выбрал правильный тоннель, а ведь мог бы заблудиться окончательно. Неожиданный спаситель помог выбраться и устроил, как он сам называл, «допросные мероприятия».

— Значит так, хлопец. Прикид у тебя такий, шо хочется рубль дать, но глаза до того умные, шо и копейки жалко. Так шо на первый раз прощаю. Вожатым и Палычу сдавать не буду. А ты до конца смены даже близко к подвалу не суйся. Усёк?

Ваня не ответил.

— Та ты не бийся, хлопец, не бийся. Я в твои годы тож сорванцом был. Но тут, — дядя Коля многозначительно указал на вход в подвал, — завсим другая арифметика. Тут для твоей же безопасности.

«Какая ещё безопасность, — проворчал про себя Ваня, — когда средь бела дня привидения к несовершеннолетним пристают! Для полной коллекции ещё вампира не хватает и парочки оборотней. Можно подумать, я по своей воле стал бы туда спускаться, ага!»

Вампир нашёлся сразу — через общий холл на улицу вырулил Влад. Весь такой байронически бледный, отгородившийся от солнца тёмными очками, руки в карманах, беспроводные наушники. Идёт себе спокойненько, неторопливо, болтает с кем-то, будто ничего не случилось. А вот оборотни — Лёха и Мирон — пока отсутствовали.

Впрочем, Ваня о них и не думал. Вообще ни о ком не думал, кроме этого подлого мажора. Руки сжались в кулаки. Вижу цель — не вижу препятствий. «Сейчас ты у меня за всё ответишь!»

Позабыв про дворника, Сусликов рванулся в бой.

Влад направился к статуе льва, покровительственно опустившего лапу на шар. Возле статуи уже крутились Ирочка, Катя и Верка. Королева лагеря, взобравшись на невысокую спину зверя, искала наиболее выгодный ракурс для селфи. Лисичкина пролистывала каталог с косметикой и тёрла запястьем ароматизированные страницы. Страниц было больше, чем запястий, запахи смешивались, перебивая друг друга, и Катя показательно куксилась. В такие минуты она ощущала себя самым несчастным существом на планете. Ну, а Балбесова полностью оправдывала свою фамилию — красила лапу льва ярким лаком для ногтей.

Опередив Влада, около девчонок возник Ринат Архимедов. И сразу подкатил к Лисичкиной.

— Эй, малыш! Скучаешь?

Катя скосила взгляд. Смотрелся юный обольститель нелепо: светлая майка-безрукавка, руки-спички и безразмерные пляжные шорты — на апельсиновом фоне чернели силуэты пальм с фиолетовыми попугаями. Завершали образ шлёпанцы с носками.

— О, властелин френдзоны нарисовался! — оживилась Балбесова. — Что, в твоём дворце закончились запасы обломов?

В этот раз Ринат подготовился. Развернулся к Верке, наклонил голову — Балбесова едва доставала долговязому Архимедову до плеч — и дыхнул мятным освежителем рта:

— Цыпа, будь любезна, покажи мне пальчиком на вора.

— Какого ещё вора?

— Который украл твоё чувство юмора.

— Оу, панч засчитан! — отозвалась сверху Рейфшнайдер-Хрюкина и перевела камеру на юного пикапера.

Верка насупилась. Лисичкина хоть и продолжала хранить молчание — крепкое, как объятия маньяка, — на её плоском лице заиграл румянец.

— Я тут однажды зашёл в Гугл, — продолжал бурю и натиск Ринат. — Ты в курсе, чьё фото я встретил в статье про неземную красоту? Твоё, малышка!

Ирочка прыснула, чуть не свалившись с царя зверей.

— Ага, а твоё фото выдаётся по запросу «диарея»! — съязвила Балбесова.

— Эт почему?

— Потому что от тебя тоже фиг избавишься!

И Верка отвернулась, надув губы. Может, ревновала, что Архимедов, отчаявшись добиться внимания Хрюкиной, стал подбивать клинья не к ней, а к её подруге?

Ринат открыл рот, но ответить не успел. Кто-то выскочил из кустов и стащил с Архимедова шорты — одним махом до самых колен. Взору лагеря предстали легкомысленные семейные труселя в розовых сердечках.

— Ах ты, зараза! — Ринат подхватил шорты и резко развернулся. — А ну, стой! Стой, кому говорят!

Рыжая голова Димы Веснушкина, заливаясь смехом, скрылась в кустах. Архимедов, разрубая кулаком воздух, кинулся вдогонку.

— Всё сняла? — Катя заглянула в смартфон Ирочки.

— Ага, — хрюкнула довольная Хрюкина. И крикнула удаляющейся спине Рината: — Ищи себя в ТикТоке, Ромео!

В этот момент к Владу подскочил разгневанный Ваня.

Рукомойников, заметив нарастающую тень, отшагнул в сторону. Ваня не успел затормозить и промчался мимо.

— Опа, Суслик! Ты как выбрался?!

— Да ты меня чуть не угробил, мажорище столичное! Щас я тебе покажу!

И Ваня набросился снова.

— О, всесильный лифтинг! Пошла жари-и-ишка! — обрадовалась ещё больше Ирочка, снимая начало драки.

Мысленно она уже подсчитывала лайки у нового выпуска на своём канале. Два эксклюзивных видоса за один вечер — это вам не получасовой рассказ про маску для лица и коллагеновые патчи. Такое даже у топовых блогеров не встретишь. Кстати, о топовых. С кем бы вступить в коллаборацию?

Новенький, не успев достать до противника, споткнулся и шмякнулся на землю. Проехался лицом до самых ног Влада — из носа потекло тёплое с привкусом железа. Драки не вышло.

— Это фиаско, братан. Теперь тебе придётся их мыть.

— Влад брезгливо стряхнул капли крови с ботинок. — Мне их вообще ни разу не жаль — двести баксов, прошлогодняя коллекция. Зато нашёл тебе применение. Понял, Суслик, где место для таких нищебродов, как ты? Правильно. У моих ног.

— Да ты!.. Да я!... Да иди!.. — Разбитый нос мешал говорить.

Ваня попробовал встать, но Рукомойников ступнёй надавил ему на спину.

— Вякать я не разрешал! Какой-то ты дикий... Мож, прививку сделать? Щас свистну, пацаны пропишут тебе постельный режим до конца смены.

— Себе пропиши! — Сусликов всё-таки стащил с себя ногу Влада, но накатившая злость начала выдыхаться. — Зачем ты это сделал? Я же мог заблудиться и умереть от голода! И эта утопленница в озере совсем не ок!

— Реально, больной. — Столичный мажор на всякий случай отошёл в сторону. — Ты чё базаришь? Какая утопленница?

— Которая песню пела!

— Какую песню?

— Про несчастную любовь.

— Чью любовь?

— Призрака!

— Какого призрака?

— Утопленницы!

— Какой утопленницы?

— Которая поёт!

— А как она может петь, если она утонула?

— Так она призрак!

— Чей призрак?

— Утопленницы!

— Какой утопленницы?

— Которая поёт!

И Ваня разве что не взвыл от бессилия.

— По ходу, новенький на солнце перегрелся, — выдала экспертное заключение Лисичкина. — Или в детстве его часто вниз головой роняли.

— Ой, девочки! — спохватилась Рейфшнайдер-Хрюкина. — Я читала в одном паблике, что при изготовлении дешёвых шмоток добавляют какую-то особо токсичную краску. И когда человек долго носит паль, то вдыхает этот запах и съезжает с катушек.

— А ведь мы сидим рядом с новеньким целых пять минут! — заёрзала Балбесова. — Вдруг это заразно?

— Эй, я не хочу быть психом! — испугалась Катя. — Все психи носят немодные смирительные рубашки. Белое меня полнит!

— Девочки, у меня есть санитайзер с ароматом манго и добавлением увлажняющего крема, чтобы не сушить кожу при частом использовании. Мы просто побрызгаемся с ног до головы, и коварный психический вирус тут же погибнет! — успокоила всех Ирочка.

— Ирочка, ты гений! — захлопала в ладоши Балбесова.

— Да уж, никогда б не подумала, что стану кладбищем для бактерий, — философски изрекла Лисичкина.

И вся женская процессия, прихватив с собой Влада, чинно продефилировала мимо Вани обратно в замок. Сусликов так и остался лежать на земле.

— А когда я в первый раз приехал в лагерь, меня макнули головой в унитаз. — Над Ваней кто-то навис и протянул носовой платок. — На фоне того, как поступили с тобой, можно сказать, легко отделался. Хотя всё равно унизительно, да? Я сначала расстроился, думал, что заболею, но потом вспомнил, что на поверхности смартфонов опасных бактерий больше, чем в туалете. А ты боишься заболеть? Я читал, что самая страшная болезнь на Земле — чума Юстиниана. Но вряд ли ты заразишься — её победили ещё в восемнадцатом веке.

Ваня прижал платок к носу и поднялся. Рядом стоял Тёма Булочкин.

— Ты знал, что ожирение официально признано чумой нашего времени? Лишним весом страдает каждый третий, а склонность к нему имеет каждый второй. Как ты считаешь, если ожирением не страдать, а наслаждаться, оно перестанет быть проблемой? Мама говорит, мне нужна диета, а школьная врачиха считает, что у меня недобор по весу. Ты вот не качок, но не побоялся дать отпор Владу. Ты всегда был таким смелым? Может, у тебя нарушена выработка адреналина? А ещё у тебя нос разбит…

— Подожди, — остановил его Ваня.

Взрослые любят повторять: «Как тебе не стыдно?!» Сначала Сусликов не понимал, чего от него хотят, но со временем просёк — они делают это тогда, когда ты не подчиняешься их глупым правилам и установкам. Наверное, чем чаще тебе будут пенять стыдом, тем сильнее в тебе укоренится чувство вины. А виноватым человеком легче управлять. Поэтому Ваня быстро приноровился строить скорбный вид и просить прощения. Чем быстрее извинишься — тем быстрее от тебя отстанут. И можно делать всё что хочешь.

Но в этот раз ему стало стыдно по-настоящему.

— Ты это… Не сердись на меня, плиз... За беседку и за столовую… Я не хотел… Меня заставили!

Теперь уже Тёма остановил Ваню. Свесил голову на бок, как собачка, посмотрел — проницательно, одновременно радостно и грустно, словно предвидел, что Ваня это скажет. А потом взял новенького за локоть и повёл к ближайшему фонтану — умыться.

— Я в этом лагере с первого класса. Папа говорит, что человек быстро ко всему привыкает. А если я привыкаю медленно, значит ли это, что я не человек? Да и Влад не всегда таким был. Может, у него половое созревание началось? Я у себя пока ничего не чувствую. А ты чувствуешь?

Ване было не до созреваний. Он придирчиво осмотрел в воде своё отражение. Распухший нос и пара ссадин. В принципе, ерунда. Шрамы даже украшают мужчину.

Только вот шрамов и даже синяков у тихого и домашнего Вани Сусликова никогда не было, ведь до сегодняшнего дня он ни с кем всерьёз не дрался.

— Ну, ты готов? — шепнул Тёма.

— К чему? — насторожился Ваня.

— Пойдём, нас уже ждут.

И Булочкин заговорщически подмигнул.

***

Пришлось обогнуть почти весь замок. Вздёрнутые крылья жилой части остались позади, перед ребятами возникла остроглавая башня — приткнутая к основному зданию сбоку, с крыши до основания обвитая зеленью. Ваня видел это место в первый день, но мельком, отчего принял башню за огромное дерево.

— Хорошая маскировка, правда? — Тёма словно прочитал его мысли.

В углублении между замком и башней пряталась деревянная лестница. Сколоченная наспех, в засохших кляксах краски, явно забытая здесь после ремонта.

— Ты первый. — Тёма уступил дорогу.

— А что там?

— Увидишь!

— А выдержит?

— Узнаешь!

Булочкин держался подозрительно воодушевлённо. Куда делись его вечные сомнения в себе и мире? Заинтригованный Ваня покрепче вцепился в шершавую боковину и полез наверх.

Уходила лестница не на второй этаж, а в маленькое круглое окно под самой крышей.

— Теперь стучи, — Тёма пыхтел следом, — условным стуком.

— Это как?

— Тук-тук-тук, пауза, тук-тук.

Сусликов постучал.

— Заползайте! — кашлянули изнутри, и окно открылось.

Так Ваня впервые очутился на чердаке.

Чердак оказался не только жилым, но и вполне уютным. Гамак из старой простыни, надувной матрас, самодельные полки, заваленные чипсами и лимонадом, стулья с длинными резными спинками — почти не сломанные, лишь протёрты сиденья, — подсвечники из потускневшей бронзы, перевёрнутый деревянный ящик вместо стола, выцветший коврик для ног. На дальней стене развешаны картины — кто на них изображён, Ваня так и не разобрал, слишком уж зашкаливал уровень гротеска.

— Вот, доставил в целости и почти в сохранности!

Булочкин облегчённо выдохнул и прыгнул на матрас.

Из гамака высунулась та странная девчонка с густым чёрным макияжем и синими волосами. Энжел.

— Видок у тебя, как у бездомной собаки. — Энжел хмыкнула. — Команду «сидеть» знаешь?

— Чего?

— Я говорю, сидаун плиз! В ногах правды нет. Гость не кость, за дверь не выкинешь. Чувствуй себя как дома… Что ещё говорят в таких случаях?

Ваня робко придвинул к себе стул. Сначала пещера с призраком, теперь логово ведьмы. Всё чудесатее и чудесатее.

— Отвечать готов?

— На что?

— Есть такая штука, называется вопросы. Обычно на них отвечают. — Энжел выбралась из гамака и, пристроившись на ящик напротив Вани, извлекла крафтовый скетчбук и гелевую ручку. — Итак, вопрос первый. Открыв ночью холодильник, первым делом ты…

А) быстро хватаешь колбасу и убегаешь.

Б) медленно, в сладком предвкушении достаёшь баночку ледяной Колы.

В) смотришь несколько секунд, а потом закрываешь, чтобы тут же открыть заново.

Г) Ты его вообще не открываешь, просто изучаешь магниты на дверце и идёшь дальше спать.

— Мои родители ругаются, когда я ночью хожу на кухню, — отозвался Тёма. Он уже успел взять с полки чипсы, открыть лимонад и теперь устраивался на матрасе поудобнее. — Но это не из-за того, что я много ем, а потому, что у папы слишком чуткий сон и мои шаги его будят. С другой стороны, кухня для того и нужна, чтобы в неё ходили. Но я не очень люблю куда-то ходить, если честно. Вы знали, что в средние века люди выплёскивали содержимое ночных горшков из окон прямо на улицу?

Ваня промолчал, а Энжел что-то добавила к своим записям.

— Продолжим. Вопрос номер два. Если в автобусе тебе наступят на ногу, ты…

А) втащишь нарушителю личного пространства в лобешник.

Б) вежливо попросишь убрать ногу.

В) дотерпишь до своей остановки, чтобы в полночь, склонившись над глиняной фигуркой обидчика, истыкать её иголками.

и Г) Если кто-то стоит у тебя на ноге, значит в кабине посторонние, потому что ты — водитель автобуса.

— Мне не разрешают пользоваться общественным транспортом, — пожаловался Тёма. — Вы верите в гадалок? Цыганка на вокзале нагадала родителям, что меня похитят из поезда. Родители не поверили. Но когда мы приехали в Москву и спустились в метро, у меня случилась паническая атака. Я испугался большого скопления людей, оторвался от маминой руки и затерялся на перроне. Про паническую атаку мне потом объяснил психолог, сам я ничего не помню. Я был тогда маленьким, а события в возрасте до семи лет помнят лишь тринадцать процентов детей. Потому что до семи лет не развито линейное восприятие мира. А вы помните себя в детстве?

— Смутно-приблизительно, — пожал плечами Ваня.

— Вопрос номер три, — объявила Энжел. — Когда остаёшься дома один, ты…

А) затеваешь уборку, чтобы родители пришли и сказали, какой ты молодец.

Б) врубаешь музыку на полную громкость и подпеваешь в расчёску, представляя, что это микрофон.

В) сразу же ложишься спать, ибо в тёмных углах квартиры прячутся монстры, но на спящих они не нападают.

Г) Я никогда не бываю один, со мной всегда невидимые друзья Евлампий и Аристарх.

— Да что это за шняга?! — не выдержал Ваня и вскочил со стула.

Энжел захлопнула скетчбук и уставилась на гостя. Ей как будто нравилось, что тот примерил на себя роль чайника — начал кипятиться.

— Не шняга, а специальный психологический тест «Насколько ты не такой как все». Что-то вроде испытания. Должны же мы понимать, кого принимаем в свои ряды.

— Вы — это кто?

— Мы «Общество отверженных обществом»! — гордо изрёк Тёма.

Чуть пошевелив губами, Ваня пожевал новое название.

— Чёт масло масляное это ваше общество.

— Щито поделать, все крутые названия уже застолбили. — Энжел развела руками. — Просто отверженные были у Гюго. Иные — в «Ночном дозоре». Мы хотели назваться дивергентами, но и это слово уже заняли.

— Диви… Кто?

— Суслик, ты кино совсем не смотришь?

— Не называй меня так!

— Как прикажете, гражданин Сусликов. — Энжел усмехнулась. — Сейчас во всех фильмах встречаются подростки с разными особенностями. Окружающие их не понимают и не принимают. Поэтому они вынуждены объединяться в группы таких же изгоев, чтобы вместе противостоять буллингу со стороны социума.

— И что же в вас особенного? Угадываете вкус печенек по надписи на упаковке? Или заказываете роллы голосом президента, чтоб скидка была?

— Не, мы круче, — похвасталась самопровозглашённая ведьма. — Тёмыч, например, матом не ругается. Прикинь? Вообще никогда!

— Я читал, что активный лексический запас взрослого человека составляет пятнадцать тысяч слов, — рассказал Булочкин. — Тогда я решил записать все слова, что знаю, чтобы их посчитать. Но так как других тетрадей, кроме школьных, у меня не было, пришлось это делать на туалетной бумаге.

— И как, посчитал?

— Да! Я выяснил, что вместо заявленных пятидесяти шести метров в рулоне только пятьдесят пять!

«Глупость какая, — подумал Ваня и тут же сам себя одёрнул: — Хотя до сегодняшнего дня я и привидений считал детскими сказками. А оно вон как обернулось».

— А кто у тебя любимый писатель? — вдруг спросил Тёма.

— С литературой как-то не сложилось. До сих пор в шоке от финала «Колобка».

— Я люблю читать. — Тёма мечтательно заулыбался. — Жаль, зрение плохое. Врачи говорят, что астигматизм, а родители считают, что это из-за книг. Как думаешь, театральным режиссёрам нужно много читать? Я вот хочу ставить спектакли. А ты кем будешь, когда вырастешь?

— Не знаю, — соврал Ваня. — Может, буду стримить и жить на донаты.

— Какой-то вы не определившийся по жизни, товарищ Сусликидзе, — с нескрываемым разочарованием протянула Энжел. — Тринадцать лет, а никакой индивидуальности.

Вот это предъява! Что эта девчонка, косящая под Мерлина Мэнсона и бродягу с вокзала одновременно, о себе возомнила? Подослала Тёму, чтобы затащить на этот чердак, тесты устраивает, насмехается, всем недовольна…

— Во-первых, мне ещё только двенадцать с половиной, — начал Ваня. — Во-вторых…

— Ай, мелюзга, — прервала его Энжи. — Кажись, мы выявили вашу особенность, сэр Сусликофф. Вы самый младший в нашем отряде!

Такая себе особенность.

— Перестань меня перебивать! — разозлился Ваня.

— Во-вторых, пусть во мне и мало индивидуальности, но вот в тебе её чересчур много!

— Пригвождена к позорному столбу. — Энжел насмешливо кивнула. — Но если серьёзно, я гармонично развитая личность. Так что можешь мне завидовать. Разрешаю.

— Да ты себя в зеркале видела? Или вы, ведьмы, не отражаетесь? Ты красишь губы в чёрный цвет!

— Это мой стиль, детка.

— У тебя пирсинг в носу!

— И не только там.

— Тебя ненавидят одноклассники! Ты подкидываешь им дохлых птиц!

— Если ты про тот случай, то это было всего лишь чучело из кабинета биологии. И вообще, это было давно и неправда. Просто хотелось проучить одну крайне мерзкую особу. Да, герр Суслиберг, на свете бывают ещё более отвратительные люди, чем я. К сожалению… Так что слухи о моих колдовских способностях сильно преувеличены. Единственный человек, на полном серьёзе принимающий меня за исчадие ада, моя поехавшая бабка. Каждый год она сбагривает свою ненавистную внученьку в этот лагерь на целое лето — как говорится, от греха подальше. А тебя за что к нам сослали?

— Ни за что. У меня нормальная семья.

— Нет ничего более ненормального, чем заверения в нормальности. — Энжел вновь пробуравила Ваню своим фирменным пристальным взглядом. — Знаешь такие лампы над детскими кроватями, с висюльками в виде сказочных существ? Выключаешь свет, а они отбрасывают страшные тени во все стороны. Почему-то считается, что ребёнок должен от этого кайфовать, а не ловить шизуху. Тебе явно не хватило в детстве таких висюлек. А ещё мультиков и ложечек «за папу» и «за маму».

— С чего такие далеко идущие выводы?

— Был бы ты из нормальной семьи, не стал бы сочинять страшилки про призраков и утопленниц, чтоб привлечь к себе внимание.

Ага, так она уже в курсе!

— Я ничего не сочинял! Под этим замком реально пещера. В пещере — озеро. В озере — призрак. Я видел собственными глазами!

— Да, да, да… Игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце… А ещё там леший бродит и русалка на ветвях сидит… Запомните, сеньор Сусликез, глаза на детекторе лжи не проверишь. Они — последнее, чему стоит доверять в этой жизни.

О, прям целый философ! Мало того, что издевается и не верит, так ещё и жизни учит. Ей бы в пабликах с цитатками на все случаи жизни админить. И чем эта компашка лучше Хрюкиной и Влада?

— Я люблю джаз. Энжи слушает вич-хаус. А ты какую музыку любишь? — вклинился Тёма.

Наверное, хотел разрядить обстановку. Не получилось.

— Знаете, что… — Сусликов шагнул к открытому окну. — Я в ваши меньшинства не играю. Я не изгой, понятно? Никогда им не буду! И рисунки у вас на стене дурацкие!

«Пошли все нафиг! — думал Ваня, вылезая наружу. — Сегодня же позвоню родителям и свалю из этого концлагеря!»

Глава 6. Есть ли рифма к слову "падик"?

— Михалвалерич, к вам можно?

Вожатый сидел за столом, погрузившись в книгу. На секунду отвлёкся, побродил рассеянным взглядом по вошедшему в кабинет. Долго вспоминал — а, новенький. Махнул рукой — проходи.

«В процессе социализации особо важную роль следует отвести отношениям «ребёнок-общество», поскольку именно общество выступает центральным системообразующим вектором самоопределения человека... Что-то слишком много сложных и непонятных слов. — Михаил Валерьевич сразу перешёл в конец абзаца. — Таким образом, мы можем констатировать, что личность в процессе социализации — не только пассивный объект и продукт общественных отношений, но и активный субъект деятельности. Ну, с этим не поспоришь. А где про то, как общаться, чтоб эти оболтусы тебя слушались? Должно же где-то быть…»

Вожатый перелистнул наугад несколько страниц.

— У меня к вам дело, — сообщил Ваня. — Важное и срочное.

— Минуту!

«Девиантное поведение — действия, нарушающие официально регламентированные или сложившиеся под влиянием традиций нормы поведения в обществе или внутри отдельно взятой группы. Свойственно подросткам с агрессивным характером: конфликтность, неуступчивость, склонность решать проблемы с помощью драк…»

— Что у тебя с лицом? — Вожатый рассмотрел гостя внимательнее.

— Упал.

— Прямо на чей-то кулак? Причём раза три, чтоб наверняка.

Ваня потупился.

— Подрался.

— Ага! — почему-то обрадовался Михаил Валерьевич.

«Наиболее распространёнными формами девиантного поведения на стадии раннего подросткового возраста являются: побег из дома, бродяжничество, а также формирование у несовершеннолетних пагубных привычек и зависимостей — алкоголизация, потребление табачных, наркотических и токсичных веществ. В последние годы участились случаи выявления различных интернет-зависимостей…»

— Сбежать хочешь?

Ваня опешил.

— Как вы догадались?

— По глазам. Да и разбитая моська тоже как бы намекает. — Вожатый откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди. — Уже успел всё попробовать, да?

— А всё — это что?

— Всё плохое и ничего хорошего. Думаешь, ваш вожатый такой лох и не знает, зачем вы в лагеря ездите? Три недели без родителей!

— Да когда я мог успеть? — воскликнул Ваня. — Я только позавчера приехал!

— Вот именно. Не успел за порог переступить, как взрослой жизни захотелось?

Ване стало обидно.

— Я ни разу в жизни не пил и не курил!

— Сначала проговорился, а теперь в несознанку? — Михаил Валерьевич покачал головой. — Не по-мужски это. Так только бандиты в фильмах поступают, когда их копы хватают за… — Вожатый осёкся. — Когда арестовывают. Понятно теперь, на каком кино наша молодёжь воспитывается.

— Вообще-то я не просто так к вам пришёл… — У Вани задрожал голос. К горлу подкатил несвоевременный ком, а в ноздрях защипало. — У меня проблемы, а вы обвиняете не пойми в чём…

— Э-э-э, только не плачь!

Что делать в таких случаях? Вожатый лихорадочно залистал страницы.

«В переходном возрасте важно реализовать потребность в самоутверждении. Подросток более не часть коллектива, сложившегося под влиянием родителей или учителей. Теперь он хочет сам выбирать окружение, завоёвывать в нём соответствующее место, проявляя те или иные стороны формирующейся личности. Авторитет взрослых остаётся в прошлом, на первое место выходят мнения и оценки сверстников. Зачастую ради признания друзей подросток может пойти на нарушение своих же моральных принципов или запрещённое законом деяние.

При этом подростковая дружба — крайне сложный и многоплановый феномен. Друг — не просто одноклассник, сосед или дворовый приятель, а человек, способный выслушать, понять и проявить эмпатию. Посвящая такого друга в самые сокровенные движения души, подросток рефлексирует, как бы зеркально познаёт себя, открывая новые грани собственного Я и постигая их значимость... Подростку важно чувствовать, что окружение его ценит, не ограничивает самостоятельность и не ущемляет достоинство…»

— А ты чего в дверях-то стоишь?

Спохватившись, Михаил Валерьевич вышел навстречу и жестом пригласил Ваню за стол, сам сел рядом. Сусликов растёр лицо, скрывая красноту от наметившихся слёз. Вожатый мягко улыбнулся и похлопал его по плечу:

— Я понимаю, как важно тебе мнение друзей в отряде. Но ты пойми, что и я тоже твой друг…

— Не друзья они мне! — возразил Ваня. — Только и умеют, что дразнить и издеваться! А ещё… Никто мне не верит…

— И не ценят, наверное?

— Не ценят.

— Ограничивают самостоятельность?

— Точно!

— Ущемляют достоинство?

— Да. Наверное…

— Ну, картина яснее ясного. — Вожатый выпрямился во весь рост. — Приехав сюда, ты очутился в настолько экстремальной психологической обстановке, что эта обстановка стала разрушительным фактором твоей саморегуляции… — По взгляду Вани вожатый понял, что тот ничего не понял из того, что понял сам вожатый несколько минут назад. — Короче, у тебя снизились инициативность и вера в себя. Но самое главное, образовалась неустойчивая социальная по- зиция!

В открытом окне запели цикады. Хотя это могли быть кто угодно, например: банальные сверчки, или кузнечики, или жирные жуки-усачи, похожие на больших начальников в маленьких конторах. Но Ване непременно хотелось, чтоб этот безмятежный стрекочущий звук издавали цикады. Как они выглядят, он не знал, но ему нравилось само слово. От него веяло какой-то доброй детской сказкой.

А ещё хотелось, чтобы во всём мире существовали только этот кабинет, этот стул и эта лампа на столе. А все ужасы и потрясения минувшего дня растворились в памяти, как брошенная в горячую воду горстка сахара.

— Что же мне теперь делать?

Михаил Валерьевич сел напротив Вани. Склонился лицом к лицу:

— Какие у тебя таланты?

— Влипаю в неприятные истории.

— А ещё?

Ваня задумался.

— Вот, прочти. — И Михаил Валерьевич протянул лист с распечатанным на принтере текстом.

— Положение о проведении конкурса чтения стихов. В целях воспитания чувства патриотизма, любви и уважения к русской культуре и богатствам русского языка…

— Читай ниже.

— …приказываю: 1. предоставить от каждого отряда по одному участнику на конкурс чтения стихов о России; выбор стихотворения — на усмотрение вожатых отрядов; 2. для согласования выбранных стихотворных произведений и решения прочих организационных вопросов обращаться к Евгении Александровне…, и.о. старшей вожатой. Контроль за исполнением приказа оставляю за собой. Директор лагеря «Улыбка» Доходягин Л.П. Вы хотите отправить меня на конкурс? Нет! Только не это!

— А чего нет, когда да?

— Я не хочу!

— Тебе сейчас необходима психолого-педагогическая поддержка. А коллективное творческое дело — лучший способ быстро адаптироваться в новой среде.

— Не нужно мне адаптироваться! Я хочу домой!

— Взамен проси всё, что пожелаешь.

— Прямо всё?

— В пределах разумного.

— Телефон!

Вожатый присвистнул.

— Ничё се запросики! Где ж я тебе в такой глуши новый телефон куплю?

— Мне не нужен новый, мне нужен мой! Я позвоню родителям. Я не хочу больше оставаться в этом лагере! Не хочу читать стихи! Тем более — со сцены. Я боюсь! Тут происходит что-то непонятное! И страшное! Я очень боюсь! Мне нужно домой. Дайте мой телефон!

— По маме, значит, скучаем… — Михаил Валерьевич задумался, чертя что-то пальцем по столешнице. — Если согласишься участвовать в конкурсе, дам телефон на всю ночь. А? Как тебе такое, Илон Маск?

Теперь уже задумался Ваня.

«В принципе, я ведь ничем не рискую, — рассудил про себя Сусликов. — Сейчас дам согласие, а потом позвоню домой. И, скорее всего, завтра меня здесь уже не будет. На конкурс не попаду. Не будут же они меня силой удерживать, верно?»

«В принципе, я ведь ничем не рискую, — рассудил про себя вожатый. — Он позвонит, попросится домой. А когда вернёт телефон, я сам поговорю с его родителями. Объясню, что у новеньких в первые дни такое часто бывает. Стресс, желание сбежать… Это нормально. Нужно дать их сыну время привыкнуть к резкой смене обстановки. А когда он поймёт, что за ним никто не приедет, будет уже поздно. Придётся участвовать».

— Так что решил?

— Я согласен.

— Вот теперь тебя люблю я! Вот теперь тебя хвалю я! — В омуте памяти всколыхнулись стихи Корнея Чуковского. Михаил Валерьевич разве что не затанцевал от радости. Оказывается, быть педагогом не так уж и сложно! И никаких умных книжек не надо! Загремел ключами, открывая сейф. — С выбором стиха не затягивай. Завтра — послезавтра приноси. Только пиши разборчиво. Ок?

Ваня ушёл. Усталость, навеянную на вожатого скучной книгой, потеснил прилив бодрости. Сейчас бы горы сворачивать, доставать звёзды с неба и давать всем рекордам звонкие имена!

«Что, Евгения Александровна, говорите, ваш отряд всегда занимает первые места? Ничего. Мы ещё посмотрим, кто лучше управляется с детьми!»

Занавеска вздохнула — потянуло робкой свежестью, цветочной пряностью. Перекликнулись насекомые, опрокинулся фонарный свет.

На улице сгущался вечер.

***

«Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Первый звонок мама сбросила. На второй ответила — невнятно, скороговоркой. Сообщила, что занята, забрать его раньше срока никак не может, и пообещала перезвонить позже. Ваня прождал час. Не вытерпел. Набрал ещё раз. «Телефон абонента выключен или находится вне зоны…»

Папа не отвечал.

Лагерь погрузился в сон. Тёма сладко причмокивал, обнимая подушку двумя руками сразу. Мечтательно сопел Ринат, вытянувшись вдоль кровати, как солдат по стойке «смирно». Матвей Огурцов переворачивался с боку на бок через равные интервалы. Другие ребята лежали тихо.

Ваня встал с кровати, на полусогнутых пересёк спальню и скрылся в душевой.

Кремовая плитка, серо-зелёные перегородки, приоткрытое окно. Ваня с ногами забрался на подоконник, рядом положил тетрадь в линейку. Обнял колени, запрокинул голову — стены стягивались кверху и переходили в волнообразный барельеф потолка. Отреставрированные маски фантастических тварей таращились квадратными ртами и глазами без зрачков.

Есть ли вкус у отчаяния?

Вот радость — это новогодний подарок. Весь месяц готовишься, ждёшь, шагаешь в школу: тёмное утро, мороз шершавит лицо, а сам вертишь головой по сторонам. Улица мигает, горит и светится. Считаешь дни до праздника, а они тянутся и тянутся. И плевать на всякие контрольные, итоговые тесты, выставления оценок — вообще об этом не думаешь! Чем томительнее ожидание, тем оглушительнее радость. Радость от обычных шоколадных конфет вперемешку с запахом картонной коробки. Шоколад твёрдый, словно не из школьной подсобки, а прямиком из дворца Деда Мороза.

Кап… Кап…

Вода разбивалась о металлическое днище раковины. Надоедливый звук разрушал всё величие летней ночи. Низводил до примитивной бытовой драмы, что случайным и нелепым образом вклинилась под крышу княжеского замка.

Чёрт бы побрал этот сломанный кран!

Кап. Кап.

Или вот смех — привкус ударяющих в нос шипучек. Когда-то в детстве, лет пять назад, во дворе стоял ларёк. Синяя будка, чуть больше конуры для пса. Ларёк хронически болел — один его бок был облеплен лейкопластырями объявлений. В другом боку — аквариум. Кто решил, что у изобилия есть рог? У изобилия есть рука! И живёт она по ту сторону. Суёшь под стекло мелочь, приоткрывается форточка в тёплую бездну и сыплет тебе в отместку щедрую горсть разноцветных шипучек. Потом с друзьями соревнуетесь, кто больше съест за один раз. Эх, они и кислые! Но всё равно смешно. От них ещё язык красился.

Кап-кап. Кап-кап.

Печаль — вкус пригоревшей жареной картошки. Мама ставит сковородку на плиту, а телефон настырно сигналит. Мама на минуту отходит. Телефон рассказывает новость. «Как умер?.. Когда?..» Газ кипит, шипит, теребит воздух, лепестки синего цветка вот-вот оторвутся. Мама сжимается на табуретке. Это на словах она взрослая, а на деле — совсем крохотная, чуть выше Вани. Взрослым всегда нравится подчёркивать свою значимость. Мамочка, ты меня слышишь? Вроде да, а вроде нет. Не сводит взгляда с пустоты, только руки прижимают Ваню ближе и ерошат волосы. На плите пробуждается вулкан — клокочет, плюётся и стреляет в потолок. За ужином новость сообщается папе. Все молчат, молчит и Ваня. Жуёт, а на зубах похрустывает горькое.

А отчаяние?

Ваня несколько раз облизал губы. Ничего. Запахи выветрились, вкусы стёрлись.

Кап-кап-кап-кап…

Раковине надоело пить воду, ручьи полились на пол. Путанная сеть, огибая препятствия, быстро разбежалась по полу. Заискрил свет. Длинные, прямые лампы с мерным бряцаньем раскачивались на толстых тросах. Словно пришельцы из иного мира.

Ну вот, ещё и с электричеством неполадки! Разве можно устраивать детский лагерь в здании, для этого совершенно не предназначенном?!

Сусликов прижался лбом к стеклу, не успевшему остыть после жаркого дня. Даже в подземелье чувствовал себя лучше. А теперь что? За окном чужой и страшный мир, и последняя ниточка, связывавшая с родителями — со спокойной жизнью, — намерена оборваться.

С пацанами в падике, В городе Владике...

Строки родились сами, без приглашения. Легли на бумагу синими чернилами и сложились в корявые завитки, будто силясь понять: а что, собственно, мы тут делаем?

Красивое оправдание некрасивого почерка.

Ваня жевал колпачок от ручки. Владик — это сокращённо Владивосток, понятно. Но почему именно там? Во Владивостоке Ваня ни разу не был. Наверное, это единственная рифма к слову «падик» — сокращению слова подъезд. Или есть другие?

Загуглил словарь рифм. Фасадик. Детсадик. Лимонадик. Мармеладик. Не рэп, а день из жизни ясельной группы. Что там дальше... Солдатик. Женатик. Волосатик? Типичная судьба российского мужчины. Пневматик. Математик. Систематик. Не, это слишком заумно.

Зачеркнул написанное. Исправил:

С пацанами в падике, Все на стиле в «адике»…

Не, так тоже не годится. Слишком очевидный продакт-плейсмент. И вообще, дался ему этот падик? Что, в русском языке других слов нет?

Когда Тёма спрашивал о будущей профессии, Ваня постеснялся признаться. Обычно на этот вопрос отвечают что-нибудь серьёзное: топ-менеджер, программист, дизайнер, переводчик... Кто-то задумывается о карьере профессионального спортсмена. На худой конец — блогера или журналиста.

А Сусликов уже второй год грезил о славе рэп-звезды. Почему его кумиру ЭнДжею можно, а ему нет? Чем он хуже? Надо только накачать такие же бицепсы и набить такие же татухи. Потом всё, можно выступать, собирать полные клубы. Только вот выступать перед людьми, тем более незнакомыми, Ваня панически боялся. Тут он сказал Михаилу Валерьевичу чистую правду. Ну, это ничего. Бояться, пока тебе двенадцать с половиной — это нормально. Когда вырастет — станет взрослым, а взрослые ничего не боятся.

За спиной у Сусликова началось движение.

С пацанами флекс на вписке. Я — язык, а ты — ириска...

Хм. Почему-то теперь вышло про любовь. А что такое любовь? Люди знакомятся, встречаются, женятся. Но как они узнают, что их чувства друг к другу и есть любовь? Говорят, любовь официально признали болезнью. И как, интересно, ставят диагноз? Какие симптомы? Врач кладёт на язык металлическую пластинку, просит сказать «а-а-а!», долго смотрит на горло, а потом, посмурнев, выдаёт: «Да у вас приступ любви, уважаемый». Так, что ли?

Я — твой кот, ты — моя мышка. Поиграй со мной, малышка...

Стоп. Не так. Это коты играют с мышами, а не наоборот. Зачеркнул. Исправил:

Я — твой мышь, ты — моя кошка. Поиграй со мной немножко.

«Я — твой мышь»? Серьёзно? Видела бы это сейчас училка по русскому... Зачеркнул. Исправил:

С пацанами флекс на вписке. Я — язык, а ты — ириска. Я — твой Джерри, ты — мой Том. Познакомимся потом...

Ха, прям считалка для младших классов! Нужно что-то более тяжеловесное. Зачеркнул последние две строчки. Исправил:

Моя мышка, я — твой котик. Ты дурманишь, как наркотик.

Не, так тоже плохо. Мама ругаться будет, да и папа не одобрит. Любые наркотики — зло, а Ване хотелось, чтобы его треки несли людям добро и позитив. Какие ещё бывают рифмы к слову «котик»? Зачеркнул. В очередной раз залез в словарь рифм. Исправил:

Я твой котик, Я не додик. Ням твой ротик! Ля, какой у бати фотик...

А так — полная белиберда и поток сознания. Наверное, чтобы писать треки о любви, нужно иметь перед глазами облик прекрасной дамы, без этого вдохновение не придёт.

Ваня зажмурился и настроился на романтический лад.

Движение за его спиной остановилось. На отражавший свет кафель легла глубокая тень — вода, свернувшись в спираль, начала обретать очертания.

А у Вани перед носом зачем-то материализовалась сосредоточенная физиономия Энжел. Делает вид, что занята своими делами — рисует гелькой в скетчбуке, а у самой глаза — как выстрелы. Нацепила броню и ждёт, откуда последует новая атака.

Возможно, она не такая уж и язва. Специально хочет выглядеть жёстче, наглее и неприступнее, чем есть на самом деле. Но зачем? Чего она добивается?

Вот если бы тогда удалось доказать, что он говорит правду! Например, сфоткать призрака в пещере или снять на видео. На видео даже лучше. Надёжнее. Вожатый соберёт всех в холле перед большой плазмой и скажет: «Ну, давай, показывай, что там у тебя?» Как бы посмеиваясь. Ничего, хорошо смеётся тот, кто смехом пресс качает. Когда Ваня включит в полный экран видос, где разговаривает с живым привидением, у всех челюсти от шока отвалятся! Подойдёт к какой-нибудь Хрюкиной, подберёт её челюсть с пола и с интонацией Рината скажет:

— Эй, цыпа, это твоё? Я, конечно, знал, что нравлюсь тебе. Но чтоб настолько...

И уж тогда никто б не посмел над ним издеваться! Наоборот, восхищались бы его смелостью. Все, даже мерзкий Влад. А куда ему деваться? Иногда наступает такой момент, когда нужно снять корону со своей головы и уступить её другому...

Сусликов открыл глаза.

Призрак девушки-утопленницы.

Здесь! Прямо перед ним!

Вскрикнуть — да сдавило горло. Ладонь со скрипом заскользила по стеклу. Ваня подскочил…

И выпал из окна.

На подоконнике осталась лишь тетрадь с наброском будущего трека.

Глава 7. Сто лет тому назад

— В тра-ве си-дел куз-не-чик… В тра-ве си-дел… Трунь-трунь трунь-трунь трунь-трунь-трунь… Ля-ми ля-ми соль… Зелёненький он был… Ай! — Палец сорвался. Струна оцарапала ноготь и, грустно провибрировав, смолкла. — Надо было учить по аккордам!

В дверь постучали.

Кого в такую рань?

— Сейчас!

Молодой вожатый отпихнул гитару, выбрался из кровати и отыскал в сумраке одежду.

— Войдите!

Тишина.

Расправив мятую футболку, Михаил Валерьевич отпер дверь. Никого. Балуются, что ли?

Заметил белеющий на полу листок бумаги. Поднял, развернул. Побрёл к окну, на ходу задевая край стола и спотыкаясь об одинокую гантель, неизвестно для чего оставленную предыдущим вожатым. Отдёрнул занавеску.

На обычном тетрадном листе уместились неровные буквы. Короткие строки, выписанные в столбик. Похоже на стихи.

— Вот этот Сусликов шустрый! — присвистнул вожатый и сунул листок в карман. — Надо ему, что ли, шоколадку вручить… За оперативность.

Теперь почти-выпускник-педагогического-вуза мог смело идти к и.о. старшей вожатой.

А надо ли идти?

Михаил Валерьевич вгляделся в пейзаж за стеклом. На горизонте пульсировал рассвет: голубело небо, мягчел воздух, оживала зелень. Как там в песне? Лето — это маленькая жизнь? А в жизни, как известно, случается всякое. Например, сны, которые ты никак не контролируешь.

Сегодня ночью молодому вожатому снилась Евгения Александровна.

За своё короткое юношество Михаил Валерьевич влюблялся не часто. Точнее, всего единожды. Зато всерьёз, по-настоящему, по уши и без оглядки, так, что бабочки в животе и в зобу дыханье спёрло. Закончилось всё печально… С тех пор он поклялся ни к кому более не испытывать таких сильных чувств.

Не в этот раз?

«Я просто поставлю эту выскочку на место! Ничего личного!»

И Михаил Валерьевич отправился в вожатскую. Он не ошибся — несмотря на ранний час, Евгения Александровна уже заступила на боевой пост. Обводила фломастером заголовок стенгазеты.

— Здравия желаю, понимаешь ли, — гаркнул Михаил Валерьевич с интонацией директора лагеря. — Приятно видеть вас в бодром расположении духа.

Выдвинул стул и устроился напротив.

— Аналогично, — проговорила Евгения Александровна, не отвлекаясь от работы. — Позволю себе нескромный вопрос. Вы уже проснулись или ещё не ложились?

— Когда спешишь на встречу с молодой и симпатичной девушкой, привычный распорядок дня летит к чертям.

— Категорически против служебных романов, но мешать вам не буду. Надеюсь, та девушка не заставит себя долго ждать.

И потянулась за следующим фломастером.

— Вообще-то я говорил… — начал было вожатый, но остановился. Перешёл к делу: — Я хотел вернуть вам это.

Пособие по педагогическому мастерству легло на стол.

— Так быстро?

— Вряд ли вы поверите, но я умный. И способный. Я мог бы изобрести таблицу Менделеева, но Менделеев меня опередил.

— При встрече сделаю ему выговор. — Евгения Александровна взяла книгу и раскрыла на сотой странице — с неё начинались полностью чистые листы. И.о. старшей вожатой намеренно одолжила начинающему коллеге бракованный экземпляр. — Так говорите, вы её прочитали?

— Кое-где даже переписал.

— Прочитали полностью?

— Скорочтение — мой конёк!

— Не заметили ничего странного?

— Не-а. Начало бойкое, а вот с середины сюжет провисает. Персонажи не раскрыты, финал скомкан.

Вожатая начала поднимать тетради, двигать стопки бумаг, заглянула в пластиковый стаканчик с карандашами.

— Что-то потеряли?

— Да. Ищу вашу честность.

Михаил Валерьевич понял, что спалился.

— Когда язвите, у вас такие очаровательные ямочки на щеках…

— Это подкат?

— Это констатация факта.

— Для констатаций у меня существует приёмный день.

— И когда же?

Евгения Александровна оторвала квадратный листок для заметок и нацарапала ответ.

— Адгокин, — прочитал вожатый.

— А теперь справа налево.

— Никогда.

— Что ж, читать вы действительно умеете. Хоть тут не соврали.

Убрала книгу в шкаф и вернулась к стенгазете. Фломастер натужно жаловался на жизнь.

Пока вожатая обводила буквы, Михаил Валерьевич мысленной линией обводил контур её лица. Задумался: как воздух не ранит себя об эти острые углы?

— Что-нибудь ещё? — не поднимая головы, спросила Евгения Александровна.

— Скажите, а у вас есть молодой человек? Впрочем, можете не отвечать. Каждая ваша фраза буквально кричит о том, что его нет.

— Я! Не! Кричу! — Евгения Александровна вспыхнула.

«Ага! Вот где трещина в этой броне!»

— Хотите, поведаю ваше будущее?

— Вы ещё и гадалка? Стесняюсь спросить, в каком месте у вас хрустальный шар.

— А вы не стесняйтесь, спрашивайте. — Михаил Валерьевич встал и прошёлся по комнате. На стене висели детские рисунки, немного выцветшие фотографии, почётные грамоты и благодарственные письма. Яркие шляпки булавок удерживали стикеры с напоминалками. — Быть вожатой в детском лагере — явно не вершина ваших мечт. И даже не скромный холмик. Вы приметили себе уютное местечко в районном отделе образования, так? С отдельным кабинетом, кондиционером, фиалками на подоконнике — в милых бежевых горшочках — и личной кофеваркой. Но для претворения оного в жизнь вам необходимо соблюсти правило четырёх кошек.

— ???

— Мы с вами взрослые люди и понимаем, что места в высоких кабинетах людям без связей не достаются. Даже если эти люди — прелестные ударницы труда. Чем-то придётся жертвовать. А пушистые домашние питомцы — нечто вроде сдачи в супермаркете судьбы.

— Знаете, а это интересно. — Евгения Александровна всё-таки отвлеклась от работы, скрестила руки на груди. — Впервые в жизни жалею, что не выбрала стезю психиатра.

— Какие ваши годы, Евгения Фрейдовна, — подмигнул вожатый. — Хомячки — незначительно. Живут мало, а хлопот много. Рыбки слишком незаметны. Собака своей безмерной преданностью будет напоминать о несостоявшемся семейном счастье. Кошачьи — самый годный вариант. С одной стороны, кошка гордая и независимая, с другой — требует любви и ласки. Животные должны быть похожи на своих хозяев.

— Почему же их четыре, а не три или десять?

— Судите сами. Вы — любимица начальства и лучший работник лагеря. По факту, давно выполняете функции старшей вожатой, но Лаврентий Палыч на вас экономит. Работу делаете за двоих, а получаете за одного. Однажды сухому старому солдафону станет неловко и он вас всё-таки повысит. Вам потребуется разделить свою радость с кем-то близким и любимым, поэтому заведёте первую кошку. Британскую вислоухую по кличке Мэри.

Но привычка использовать людей как шампунь «два в одном» у руководства никуда не денется. Мне порой кажется, эта особенность передаётся от начальника к начальнику через кресло, точно вирус. Так что помимо постоянных обязанностей старшей вожатой на вас взвалят обязанности заместителя директора. А когда вы станете замом официально, вам потребуется вторая кошка. Точнее, кот. Как смотрите на сфинксов?

— Как на котов, лишённых шерсти.

— Логично, — кивнул Михаил Валерьевич. — Думаю, имя Георг ему будет в самый раз. Лаврентий Палыч назначит вас не просто так, а с расчётом, что когда-нибудь вы займёте его место. Тогда его детище не уплывёт в чужие руки. Да и кто, если не вы? С вашим-то повышенным градусом ответственности.

Пост директора равно новый котэ. Вы выйдете из магазина с полным пакетом продуктов, а оно будет жаться к грязным ступенькам и со скромным чаяньем заглядывать в глаза прохожим. Короткошёрстный котёнок рыжего цвета с покусанным левым ухом. Вы назовёте его Элеонорой Борисовной.

— Не слишком ли патетичное имя для крохи-найдёныша?

— Через пару лет узнаете. Зато теперь мы подобрались к самому интересному. Потому что директоров и лагерей много, а место в отделе образования только одно.

— Сомневаетесь в моей компетенции?

Расхаживающий по комнате маятником Михаил Валерьевич остановился.

— Правильная вы слишком. Спорю на тысячу копеек, что переходите дорогу только на зелёный свет, перед тем, как съесть творожок, выковыриваете из него всё пальмовое масло и не делите на ноль даже с выключенным светом под одеялом. А путь к власти долог и тернист. Это ж сколько показухи нужно выдавать с постоянной периодичностью и периодичной постоянностью… Не ваш стиль. Но шанс всё равно есть. И если он осуществится, родители подарят вам шикарного перса. Из тех, что больше напоминают мягкую игрушку, нежели живое существо. Вы будете умиляться его плоской мордахой и постить фоточки в Одноклассниках. Как-никак этот кот олицетворяет главное достижение вашей жизни. Пришёл, увидел, заработал. Наречёте в честь этого Императором.

— Только вот, — вожатый оперся на стол, — неужели это действительно всё, чего вам хотелось? Ведь получив долгожданное место, вы довольно скоро начнёте уставать. Выяснится, что с детьми было проще, чем с бумажками. Подчинённые — ленивые тупицы, начальники — энергетические вампиры. Должностные обязанности никто не соблюдает. Придётся орать, перепроверять за каждым по стопицот раз и мутировать, чтоб отрастить глаза на затылке. Иначе как узнать, что за вашей спиной реально работают, а не раскладывают пасьянсы на казённых компуктерах?

Вам начнут нравиться сериалы про любовь. Сериалы, пицца в постели, четыре кошки — сказка, ставшая явью. И так из года в год, из года в год…

Вожатый уставился в пол и горестно вздохнул.

— А однажды вы проснётесь. Посмотрите на себя в зеркало, и отражение скажет вам что-то такое, к чему вы хоть и готовились долгие годы, но всё равно боялись услышать. Тогда поймёте: пора бросать работу и растворяться в объятиях пенсии. Разводить фиалки не в своём кабинете, а в своей квартире.

И уйдёте вы тихо, попив с коллегами чайку, закусив тортом «Птичье молоко», купленным по акции в супермаркете у дома. Поблагодарите каждого — горячо и сердечно — за стойкость и верность делу. Будете убеждать себя, что уходить не стыдно, что прожили жизнь не зря, приносили людям пользу. А коллеги, как только дверь за вами закроется, выдохнут: слава богу! И нальют чего-нибудь покрепче. Наутро они ополчатся друг на друга и начнут выгрызать ваше место себе. Зато кошки будут вам рады двадцать четыре на семь. В этом у меня сомнений нет.

Любимица начальника и лучший работник лагеря молча покусывала губу.

— У вас всё?

— На сегодня — да. — Михаил Валерьевич вытянулся и с наслаждением хрустнул пальцами. — Промо-акция окончена, следующие серии только по подписке. Беременным, лысым и ветеранам войн с шумными соседями — скидки.

— В таком случае, позвольте, я поведаю ваше ближайшее будущее. — Евгения Александровна поднялась со стула и угрожающе надвинулась. — Ещё хоть одно слово в мой адрес, и в этой газете, — ткнула пальцем в ватман на столе, — появится некролог одному чрезмерно болтливому молодому человеку! Настоятельно рекомендую вам вернуться в здравый ум, чтоб не остаться в вечной памяти!

Оказавшись в опасной близости от вожатой, Михаил Валерьевич вдруг резко захотел к ней прикоснуться. Хотя бы просто погладить по руке.

— Расслабьтесь. Режим строгой училки уместен, когда дети рядом. Я вас шокирую, но большинство сумасшедших свихнулись как раз из-за того, что не умели вовремя расслабляться.

— То-то я смотрю, вы вообще не напрягаетесь…

Разговор прервался — в комнату зашёл вожатый другого отряда. Через некоторое время — ещё один. Очередной рабочий день начался.

— Кстати, чуть не забыл, — деланно спохватился Михаил Валерьевич. — Боюсь, в этом году вам придётся потесниться на своём пьедестале. Ну, ничего. Говорят, и на солнце есть пятна. Иногда нужно уметь отойти в сторонку и задуматься не над чужими, а над своими недочётами.

— Вы о чём? — И.о. старшей вожатой нахмурилась.

— Мой отряд примет участие в конкурсе чтецов. Вот наше стихотворение.

Предсказатель будущего извлёк тетрадный лист и положил на стол.

— Удачного дня!

Но у порога его настиг требовательный окрик:

— Михаил Валерьевич!

Обернулся. Глаза вожатой горели огнём, ноздри раздувались. Коллеги заглядывали ей через плечо в раскрытый листок, сдавленно хихикали, прикрываясь кулаком, и отходили в сторону с лицами школьников на уроке анатомии.

— Что-то не так?

— Вы сами видели этот текст?

— Конечно же, да. То есть, нет. Возможно. А что случилось?

— Прочтите. — Евгения Александровна вернула листок хозяину.

— Но я…

— Читайте! Вслух. Громко и чётко.

Михаил Валерьевич уставился в пляшущие строки:

— С пацанами флекс на вписке. Моей бэйбой притворись-ка…

— Дальше.

— Евгения Александровна, я могу всё объяснить…

— Дальше!

— Ты красотка! Инфа — сотка!

— Ммм… Какой слог! Продолжайте.

— Запускай по венам токи, Я найду тебя в ТикТоке.

— И ещё немного.

Щёки вожатого начали пунцоветь.

— Мой воин… Мой воин растёт, как биткоин.

— Пошлость! — Евгения Александровна вырвала листок и потрясла им в воздухе. — Звенящая пошлость! И этим вы собрались покорять сердца членов жюри? Так вы несёте светлое, доброе, вечное в неокрепшие умы молодёжи?

— Мне кажется, вы излишне драматизируете.

— А вы — ломаете комедию! Второсортный ситком, слизанный у Запада, как и этот ваш чудовищный рэп! Что сказали бы великие классики, доживи они до наших дней? Все эти англицизмы. Обрубки мыслей. Лексика ниже плинтуса. Такой язык вам служит поддержкой и опорой? Взяли б лучше что-нибудь из Пушкина — солнца русской поэзии!

— У Александра Сергеевича были не самые русские корни. И погиб он как настоящий ганста — в перестрелке.

— Он пал, оклеветанный молвой! Как и полагается истинному гению! — Вожатая разорвала листок на мелкие клочки. — Хотя к чему я перед вами распинаюсь? Не удивлюсь, если Дантес приходится вам дальним родственником.

— Внучатый крестник моей собаки. Но как вы догадались? Неужто шеи похожи?

Радетельница за чистоту русской речи презрительно фыркнула.

— Ступайте в свой отряд и хорошенько подумайте: а нужно ли вам принимать участие в этом конкурсе? Быть может, ваше призвание в чём-то ином? Работать с детьми дано не каждому. И будет лучше, если вы поймёте это сейчас. Пока ваши безалаберность и специфический юмор не привели к более серьёзным последствиям. Надеюсь, вы меня услышали.

— Надейтесь, — буркнул Михаил Валерьевич и пулей вылетел в коридор.

«Ну, новенький! Ну, погоди!..»

***

Ни шороха, ни звука. Тишина бьёт по ушам, а тёмное озеро покрывается рябью. Дрожь стирает отражённые сосульки сталактитов, пронзающих пещеру, будто зубы великана. Кажется, в прошлый раз их было меньше. Из извилистого лабиринта изредка высовывают головы блуждающие огоньки. Робко и тускло вспыхивают, почти не разгоняя тьму, и тихо прячутся обратно.

Призрак девушки парил над озером в двух шагах от Вани.

— Я рада вас видеть.

Она, может, и рада. А вот он теперь отрезан от внешнего мира. И целиком во власти творящегося здесь необъяснимого.

— Само провидение послало вас ко мне! — Девушка не разжимала губ, но Ваня всё равно слышал её голос.

— К-кто вы? — только и сумел вымолвить Сусликов.

— Я Софья, дочь князя Петра Михайловича. А как зовут вас?

— Просто В-Ваня… Перейдём на т-ты?

— Я согласна. — Девушка-призрак улыбнулась. Её силуэт переменил оттенок на нежно-голубой. — На тебе странная одежда, просто Ваня. Какого ты сословия?

— Эм… Гражданин России.

— А какой у вас век?

— Двадцать первый.

— О нет! — Цвет побледнел до зловеще-серого. Дочь князя схватилась за голову. — Скоро, совсем скоро исполнится сто лет!..

— Сто лет чему?

Призрак Софьи подлетел ближе.

— Пойдём со мной. Я должна показать тебе кое-что.

Ваня отступил.

— Пойми меня правильно. Я ничего не имею против привидений... Надеюсь, ты не обижаешься, когда тебя так называют? Если что, я не хотел задеть твои чувства... И вообще, я могу что-то делать не так, ведь до сегодняшней ночи мне не приходилось общаться с призраками. В некотором смысле, у меня в эту самую минуту происходит первый раз... Но если считать вчерашний день, то второй... Хотя можно ли его считать полноценным разом? Я тогда здорово перепугался...

Рот застегнуло судорогой.

— Вашему миру угрожает опасность! У нас мало времени! Взойдёт кровавая луна... Впрочем, будет лучше, если ты всё увидишь сам.

Голос Софьи утонул в поднявшемся грохоте. Утонул во всех смыслах: вода в озере вспучилась, взметнулась — вне логики, вне физики, орошая округу фонтаном брызг. Выросла в беспросветную гигантскую волну.

— Я не умею пла-а-авать... — беспомощно выкрикнул Ваня.

БАБАХ! Волна накрыла пещеру, всё завертелось и слилось в единый, неразборчивый, всепоглощающий поток. Вода атаковала руки и ноги, облепила лицо, лизнула пружинистыми барашками спину. Сопротивляться, кричать, пытаться вынырнуть — всё бесполезно.

Ты — не ты. Песчинка в буре, капля в океане. Неукротимая стихия подхватывает тебя и несёт в одном лишь ей известном направлении…

Вода испарилась. Горизонт вернулся на законное место, а ноги упёрлись во что-то твёрдое.

Люди.

Много людей — сотни, а может быть, тысячи.

Волевые подбородки, раскрасневшиеся щёки. Рослые мужчины: кто в рабочих тужурках с задранным в мороз воротником, кто в тулупе до пят. Улыбались женщины — пар изо рта не успевал таять в воздухе. На головах яркие шали и платки, перед собой — иконы на узорчатых рушниках. Где-то звонко шумели дети, кто-то надрывно голосил молитвы. Пели песни. Выкрикивали политические лозунги. Устраивали переклички:

— С Васильевского идут?

— С Выборга тоже наши!

— Говорят, со Шлиссельбурга будут…

— Неужто весь город вышел?

— Теперича точно примут! Не посмеют не принять!..

Гвалт голосов, скрип снега под ногами.

Ваня стоял посреди незнакомого города. Нет, наоборот — хорошо знакомого, но по фильмам, фоткам из инета и туристическим открыткам. Петербург. Зимний город без автомобилей, рекламных щитов и неоновых вывесок. Наверное, начала двадцатого века.

Небо брызнуло стайками птиц. Везёт им — всё видно, всё доступно, акт творения — как на ладони. Творения сверхчеловека. Крохотные точки стягиваются в общее тело. Впереди, где скопление самое плотное, — голова. Где струйки людей затухают — там будут стопы. Руки широко топырят пальцы — в демонстрацию вливаются с соседних улиц, шапки подъездов тонут в разноцветной массе. Ангелы трубят в цилиндры фабрик. Башни множатся, фабрики походят на солдатские казармы — такие же серые и угрюмые.

Толпа вздохнула жизнью. Я родился! Вот я! Здесь, перед тобой! Новый Адам! Совершенный твой человек!

Тянутся к реке. За ней обитает предел многотысячных народных чаяний. Блистает чужеземным великолепием отгороженный от нищих и чумазых улочек Зимний дворец. Официальная резиденция Его императорского величества.

Батюшка, услышь меня!

А солнце — как сердце! И будто бы новорождённая радость заставляет его биться жарче. И будто бы уж не одно, а даже два или три светила румянят стылый воздух…

Вдруг движение застопорилось. Задние ряды напирали на передних. Перед лицом замельтешили косые струи снега. Белый снег на чёрном фоне. Хлопья крупные, с полпальца. В воздух пролилась тоска, да настолько сильная, что неизвестно, чего теперь в нём было больше — этого снега или этой тоски.

Метель скрыла людей целиком. А когда ветер стих, всё стремительно переменилось.

Рваный треск орудийных залпов.

Выстрел.

Ещё выстрел.

Крик.

Топот ног.

Плач.

Снова выстрел.

Испуг.

Паника.

Улица пытается опустеть — люди мечутся по ней, как рассыпанный бисер.

Выстрел.

Совсем рядом заржала лошадь. Свистнула нагайка. Плач усилился.

Выстрел.

Выстрел.

Выстрел.

Выстрел…

По Петербургу прокатился стон. Белый снег замызгали красные пятна.

Река времени бесследно смыла жертв, а вместе с ними — понесла Ваню дальше. Теперь Сусликов очутился в богато обставленном доме, напоминающем замок их детского лагеря. Похожий камин — только отделанный мрамором, похожая люстра — но вся в позолоте. Повсюду зеркала, на стенах портреты в тяжёлых и роскошных рамах, играют блики на изгибах канделябров. Людей меньше, чем на улицах Петербурга, да и выглядят они иначе. Дамы в вечерних платьях. Горжетки, дорогие украшения. Мужчины в строгих костюмах или мундирах. Вполголоса переговариваются, прохаживаются по залу, улыбаются, звенят бокалами.

— Алёша? Какое счастье, что вы приехали!

В минуту сильного смущения откуда-то взялась неподобающая для будущего офицера сутулость. Кашлянул, расправил плечи и направился к Софье Алексей Иванович Знаменский, юнкер N-ского военного училища — высокий юноша шестнадцати лет, с тонкими бровями и правильными чертами лица. Соня сидела за роялем. Белое платье, синий бант. Лёгкий румянец оттеняли жемчужные серьги с бирюзой.

Более чем учтивый поклон, застенчивый, но не лишённый галантности поцелуй руки.

— Какой вы стали…

— Какой?

А во взгляде всё те же озорные искорки из детства.

— Совсем взрослый.

Алёша усмехнулся.

— Это всё форма. Папенька говорит, она из любого мальчишки делает героя. А вот вы сегодня необычайно прелестны. Знайте, Софья Петровна, здесь нет никого лучше вас.

— Мне, право, неловко… — Соня поспешила перевести беседу в другое русло. — Как ваша учёба?

— Чуть забрезжила заря, начинается муштра. С утра — строевая, по полудни — верховая… С еле сдерживаемым трепетом дождался отпуска, чтобы успеть на ваши именины.

— Мои именины вам дороже собственных?

— Ах, милая Соня, если б вы только знали…

Конца фразы Ваня не расслышал — кто-то из гостей попросил Софью спеть. Пальцы девушки завальсировали над клавишами.

За роялем, в стороне от основного действа, стояли двое мужчин. Подбоченясь, Иван Фомич Знаменский, облачённый в силу возраста и привычки в вышедший из моды сюртук. Рядом подкручивал лихой ус князь Пётр Михайлович. В его фигуре — рослой и осанистой — издалека ощущалась та мистическая славянская удаль, что в купе с благородным титулом заставляла живо воображать исполинские и полулегендарные фигуры, вроде Александра Невского или Дмитрия Донского — заступников земли русской.

— Что, ваше сиятельство, — обращался Иван Фомич к князю, — стало быть, породнимся?

— Дай-то бог… — задумчиво отвечал Пётр Михайлович.

Он тоже полагал, что из Софьи и Алексея выйдет крепкая пара. Алёша — с густыми, чёрными, как смоль, волосами и карими глазами. У Сони кудри светло-русые и уж больно непослушные. Как ни укладывай перед прогулкой, одна прядь так и норовит вырваться из-под головного убора. А глаза… Широко распахнутые, голубые, как океан, глаза. Такие же, как у её матери — медальон с портретом покойной жены Пётр Михайлович много лет держал у самого сердца. Словом, Софья и Алексей — две противоположные половины идеального целого…

Звуки рассыпались, силуэты растаяли. Картинку вновь смыло водой. В замке князя наступила ночь.

— Где она?

— Княжна! Княжна!.. Софья Петровна пропали!

Засуетились люди, зажглись лампы. В дверном проёме возникла растрёпанная тётка — куталась в шаль, прикрывая одну лишь сорочку, служанка Аграфена.

— Где дочь моя?

Бухнулась в ноги, запричитала:

— Ой, не губи, батюшка! Не досмотрела я! Увёз её Гришка, ирод окаянный! Силой уволок в церковь венчаться! Супротив вашей воли…

Когти ветвей разорвали небо, и в рану просочился рассвет. Заскользил над лесом, прогоняя сумерки, ударил в спину одинокому всаднику. Конь взмылен. Храпит. Копыта взрывают ворохи листьев. Вороным крылом мелькает грива меж деревьев.

Быстрее! Быстрее!

Кнут хлещет бока.

Ещё быстрее! Если не успеть, случится непоправимое…

У просёлочной дороги забелела церковь.

Князь спешился и вбежал в притвор.

— Гришка, пёсья ты морда!

В угол вжался поп — дрожал, дёргал руками, бормотал бессвязное. «Грех это… Нельзя… Не согласен… Горе мне… Грех это…» Софья лежала без сознания. Над ней, широко расставив ноги, склонился Григорий — Гаврилин сын и воспитанник князя.

— А вот и тесть пожаловали! — Безумное лицо похитителя исказило подобие улыбки. — Что ж вы в сенях-то толчётесь? Проходите, принимайте кровинушку….

Князь хлестнул его ладонью по щеке. Настолько звонко, что в храме запели стёкла.

— Не сметь! — Уж на что священник был трусоват, и то в себе силы нашёл выбраться на свет. — Не сметь заниматься рукоприкладством в доме Божьем!

Князь сгрёб Григория за шкирку и силой выволок наружу. Швырнул на ступени.

— Я тебя от голодной смерти спас. В свой дом впустил. Растил как родного! А ты мне вон чем отплатил? На самое дорогое покусился?!

— А если я люблю её? — Григорий не торопился вставать на ноги. Вертелся на четвереньках и рвался в стороны, как пёс, впервые посаженный на цепь. — Вам, господам, можно, а нам, сирым да босым, — кукиш с маслом? Нетушки, ваше благородие! Я на такое не согласен. Я тоже человек, а стало быть, право имею!

— Да что ты такое лаешь, бесовское твоё нутро? — Пётр Михайлович схватил воспитанника за грудки и вздёрнул. С шеи Григория сорвалось и затерялось в жухлой осенней листве что-то блестящее. — Ты дочери моей чуть всю жизнь не загубил!

— Как за соседского барчонка замуж, так совет да любовь? А как за крестьянского сына, так жизнь загубил? — Григорий неприятно оскалился. — Не высоко ли взлетели, тятенька? Все ведь под одним Богом ходим. А что до страданий… Они знаете ли, душу очищают…

— Предал ты меня, Гришка. — На глазах князя через гнев навернулись слёзы. — Как Иуда Христа предал. Нет у тебя больше души, всю на зависть извёл.

— Так убей меня, тятя. Вам, господам, человека прикончить — что гриб трухлявый пнуть.

— Прости тебя, дурака, Господи…

Князь разжал пальцы. Повернулся к дверям, перекрестился, зашёл внутрь. Пока Гришка всё ещё елозил по земле, вышел с иконой в руках.

— Отпущу тебя на все четыре стороны. Катись хоть к чёрту лысому! Но поклянись перед святым образом, что никогда… Слышишь? Никогда! больше не переступишь порог моего дома и не тронешь Софью.

Григорий постучал пальцем по зубу, проверил — не расшатался ли от удара? Цыкнул, харкнул кровью. Затем всё так же по-собачьи приблизился к князю и оцеловал оклад.

— А теперь пшёл вон!

Ваня пробрался к ступеням церкви. Ему хотелось найти упавшую вещицу. Зачем? Он и сам не знал, но внутренний голос шептал: пригодится. Нащупал в траве, поднял. Оказалось — серебряный нательный крестик и звенья разорванной цепочки.

Ваня сунул находку в карман и вдруг почувствовал — он здесь не единственный гость. Мурашки побежали по спине. Со стороны леса, из глубинной чащи, куда не проникает свет даже в солнечный день, за ним неотрывно следило НЕЧТО. Ни расстояние, ни время не были властны над этим тяжёлым взглядом из иного, потустороннего мира.

Ваня резко выпрямился. Неведомая сила обретала знакомые черты. Чёрный капюшон. Красные глаза. Меч на боку.

Всадник из ночных кошмаров.

Глава 8. Мальчики — налево, девочки — направо

Тёма вынул из кармана котлету, заботливо запелёнутую в два слоя салфеток.

— Смотри, арестуют за хищение государственной собственности в особо съедобном размере, — предупредила Энжи.

— Эту котлету мне любезно одолжила Лисичкина. — Тёма жевал и говорил одновременно, но получалось, что жевал всё-таки больше, чем говорил. — Она подписалась на новую мегапопулярную детокс-блогершу и теперь высчитывает калории с учётом движения солнца, поделенного на длину указательного пальца дедушки по папиной линии. Необычно, да? Так что не весь сегодняшний завтрак вписался в её норму, а выбрасывать жалко. Вот твоя бабушка выбрасывает еду?

— И да и нет в одном флаконе. Она называет это подношением духу дома. Отпиливает по маленькому кусочку от каждого блюда и складывает в общую тарелку. Тарелку ставит в тёмный угол, чтоб домовой мог спокойно перекусить, не опасаясь, что его запалят. Такая вот благодарность за то, что оберегает нашу квартиру.

— Только не говори, что тарелка пустеет!

— Конечно, пустеет! Я втихаря скармливаю всё собакенам у подъезда. А бабка наутро думает, что домовой принял нашу символическую жертву. Да-да, она верит в нечистую силу на полном серьёзе. Жду, когда начнёт окроплять меня святой водой, чтобы изгнать всех бесов.

— А я вот одобряю стремление человечества к похудению, — заявил вдруг Булочкин.

— Ещё бы! Тебе так не одна, а все котлеты достанутся! — усмехнулась Энжел. — Стоп! А как же твоя идеология принятия себя? Ценность любой внешности, разнообразие и всякое такое.

— Ну-у-у… Я тут поразмыслил на досуге и выяснил, что моя концепция бодипозитива вступает в конфликт с моей же концепцией экопозитива.

— Чё?

— Смотри. Чем меньше мы едим, тем мы стройнее. Так? А стройным людям требуется одежда меньшего размера. Одежду шьют из ткани. Из чего делают ткань? Из растений. Растения — часть природы. Следовательно, чем меньше мы шьём одежды, тем больше сохраняем природу. А я люблю природу и хочу её сохранить. У меня даже на уроках русского лучшие сочинения — это описания пейзажей. А у тебя есть любимый художник?

— Малевич. Его квадрат такой же замкнутый, как моя жизнь, и такой же чёрный, как моя душа.

Ребята обогнули замок и приблизились к лестнице на чердак. Тёма хотел пуститься в пространные рассуждения о живописи, даже открыл было рот, но Энжел внезапно остановилась. Взглянула вверх.

На всякий случай Булочкин тоже замер, оставив рот открытым.

— Так, Тёмыч, напряги вспоминалку. Мы вчера уходили вместе?

Тёма кивнул.

— Окно за собой закрыли? Плотно?

Второй кивок.

— Ночью не было сильного ветра, распахнуться само оно не могло?

Тёма кивнул в третий раз, что означало: да, не могло. А потом мотнул головой, что означало: нет, не могло.

— Значит, кто-то побывал в штабе после нас, — посмурнела Энжел. — Или находится там до сих пор…

Стараясь быть как можно тише, она первой сунулась под крышу. Повертела головой. Мебель на месте, вещи не тронуты. Только грязные следы тянутся к гамаку.

В нём, отвернувшись, явно кто-то спал.

Энжи забралась в штаб и поманила Тёму. Мол, залезай. Приставила палец к губам: только тсс! Схватила ближайший подсвечник, замахнулась. Хотела застать непрошенного гостя врасплох. Как вдруг…

Булочкин ступил на скрипучую половицу — та прогнулась и недовольно крякнула.

— А? Кто здесь?!

Из гамака прямо на Энжел вывалилось чудовище.

Загремел выроненный подсвечник.

— Ой, мамочки… Чудо-о-овище! — заголосил Тёма.

— Какое чудовище? Это же я!

— Любой может сказать, что он — это он, даже если он — чудовище, — резонно возразила отпрянувшая Энжел.

Тёма кивнул в четвёртый раз, хотя от него этого уже не требовалось.

— Но я — это действительно я!

Чудовище было растрёпанным, с ног до головы пере-

пачканным землёй и глиной. Лишь два глаза вопросительно моргали в том месте, где у обычных людей располагаются глаза.

— И кто ты? — осторожно уточнила Энжи.

— Ваня Сусликов. Не узнали?

Юная ведьма отыскала на полках влажные салфетки. Провела гостю по щеке — проступило пятно нормальной человеческой кожи.

— Потрепала тебя жизнь так, шо пипец. Или бомж-стайл нынче в трендах?

— Чуток переборщил с индивидуальностью. Той самой, что у меня якобы нет.

— О, да! — Энжел заглянула в любимый гамак, проверяя, нет ли там ещё кого. — Теперь тебя трудно найти, легко потерять и невозможно забыть. Полы потом протри.

— Простите, что натопал, — понурился Ваня. — В отряд в таком виде нельзя, а куда ещё пойти, я не знал.

— А куда ты пропал? Кстати, тебя искал Михаил Валерьевич. Он очень зол. Где ты так накосячил? Опять был в подземелье, да? — Тёме не терпелось услышать подробности.

— Если я скажу, вы всё равно не поверите. Но на самом деле, это важно. Очень важно. Супер важно! И без вашей помощи не обойтись.

— Притормози, Шумахер! — возразила Энжел. — Вчера ты нас кинул в ЧС, а сегодня просишь помочь? Мы ж тут типа все изгои. Не твой уровень.

— Как у тебя так выходит, что виноват всегда я? — возмутился Ваня.

— Всё просто. — Юная ведьма и глава «Отверженных обществом» развела руками, как фокусник, показывающий, что не прячет в рукаве стадо зайцев. — Нас здесь трое. Я всегда права, а Тёмыч мой друг. Так что привыкай. Как говорится, в семье не без Ивана.

— Так что у тебя стряслось? — напомнил Булочкин.

Ваня сел на пол. Скрестил ноги по-турецки и начал рассказ…

***

Визг ветра, шум блуждающих огоньков, рокот воды и собственный голос — всё перемешалось. Ваня барахтался у края подземного озера.

Внезапно что-то сдавило его щиколотку.

— Ай!

В фонтане брызг возникла рука. Коричневая тонкая кость, наросты кораллов, сгнившие ногти.

— Пусти! — Цепляясь за берег, Ваня треснул по ней свободной ногой.

Вымокшие кеды соскользнули, и кость выдержала.

Что-то, медленно раскачиваясь, поднималось со дня.

— Пусти, кому говорят!

Вылезла голова — в потемневших пятнах череп. Дыры глазниц, яма носа, трещина рта шевелится ошмётками синих губ. Проступают зубы.

Ваня врезал ещё раз — теперь по шее. Та хрустнула, и голова, отвалившись, шлёпнулась в воду. Прямо рядом с Сусликовым.

Щёлк! Зубы впились Ване в палец. Брызнула кровь.

— Кусаться вздумал?! А ну, получи, фашист, гранату!

Оторвав от себя череп, Сусликов запустил им в выраставшую из воды грудь. Хватка ослабла — голова проломила хрупкие рёбра, вгрызлась в позвоночник и скелет откинулся. Не теряя ни секунды, Ваня вырвался на берег, отбежал сколько смог и рухнул на колени. Воздух из горла выпрыгивал большими толчками. Тело трясло, лёгкие жгло, кожу мурашил холод, а прокушенный палец пронзало резью.

Пещера менялась на глазах. Из глубины катакомб ровным строем надвигался мрак, неся с собой ужас, холод и смерть. Земляные стены дрожали под его напором. Потолок крошился, осыпались каменные глыбы. Блуждающие огоньки закричали, взроились над озером — воду озарили тревожные вспышки.

— Софья! — просипел Сусликов.

Полуистлевшие тела, вынырнув из тьмы, обступили призрак девушки. Ваня ринулся на помощь.

Впереди возникли ноги. Ваня задрал голову — поздно! Не успел увернуться и получил удар под дых. Картинка смазалась, и Сусликов осел, хватая ртом воздух. Очередной скелет зачерпнул Ваню за футболку и потащил к себе.

Ваня вдарил наугад. Хрясь! Угодил мертвецу в челюсть — та съехала влево. Скелет качнулся, но не упал.

— Отдай меня, зомбяк несчастный!

Блуждающие огни заверещали так, что заложило уши. Запорхали кругом — скелет почти растворился в слепящих всполохах. Сталактит, висевший над ним, затрещал, закачался и, оторвавшись, просвистел в воздухе. Огни распались, каменный клин раскроил мертвецу череп. Ваня подался вперёд, оторвался от скелета вместе с его рукой — выбросил, накрылся от дождя осколков. Мертвец согнулся и ушёл в песок.

— Они возрождаются… Нельзя… Нельзя допустить это вновь! — донёсся слабый голос Софьи — мгла почти поглотила её. — Найди могилу моего отца. Только он может их остановить! Успей до кровавой луны…

Ваня вскочил и рассеянно огляделся.

Кр-р-р! По плечу мазнуло глиной, в волосы посыпался песок. Вдр-р-рщ! Очередной сталактит свалился на землю, потянув за собой своды тоннеля. Те начали складываться, словно позвонки древнего ящера, нанизанные на лопнувшую леску. Взвихрился столб пыли. Пещеру разломило. Покатились в пропасть валуны, и призрак девушки окончательно исчез во тьме.

Остроконечная лапа мрака вонзилась в земляную плоть, пытаясь стянуть провал. Своды задрожали сильнее, накренились и медленно поползли вниз. Глинистый берег, кряжистые груды, обломки потолка, огрызки стен — всё пришло в движение, закручиваясь в чёрную воронку.

— Обещаю… — прошептал Ваня.

И помчался прочь. Прочь от ненавистного озера, прочь от пещеры, путешествий во времени, боли, от живых, непонятно откуда взявшихся мертвецов, туда, дальше, ещё дальше, в другой конец каменного горла, где брезжила надежда на свет, а значит, на спасение.

***

Ваня замолчал.

Энжи покачивалась в гамаке. Тёма поочерёдно скрёб то подбородок, то лоб, то затылок, возвышаясь на надувном матрасе.

— Призрак, путешествие во времени, блуждающие огоньки… — Энжел закинулась жвачкой. — Тебе бы фэнтези писать. Такой талант пропадает.

— Я смотрел один ужастик, — вспомнил Тёма, — там тоже был призрак девушки. Только он был злым. Но тоже связан с водой. Только появлялся не из озера, а из колодца. Но тоже…

— Да как вы не понимаете?! — Ваня вскочил. — Вы в опасности! И я! Мы все! Когда на небе взойдёт кровавая луна, что-то случится. Что-то очень страшное! Это как-то связано со здешними событиями столетней давности. Как именно связаны, я пока знаю. Но хочу во всём разобраться!

— Что-то, где-то, кого-то… Ты нам ещё падежные вопросы перечисли. — Энжи надула белый пузырь.

— Если рассуждать чисто гипотетически, — Булочкин по привычке размышлял вслух, — то перемещения во времени возможны. Это тема старших классов, но наш учитель физики любит забегать вперёд. Кстати, кто-нибудь из вас уже думал: уйти после девятого или остаться ещё на пару лет? Я читал, что в театральное училище можно и с неполным средним. Но режиссёру высшее образование пойдёт только на пользу, согласитесь?

— Ты про перемещения во времени говорил…

— Да?.. Ну да, — согласился сам с собой Тёма. — В движущемся теле скорость времени иная, особенно если тело движется со скоростью света. Надеюсь, все поняли, что я имею в виду тело как условный физический объект, а не тело человека? Меня вряд ли можно разогнать до скорости света, даже если очень постараться. А вот Ваню — запросто. Ты худой, аэродинамические свойства хорошие.

— У меня просто кость узкая, — оправдался Сусликов.

— Но если верить теории относительности, — продолжал Тёма, — попасть можно только в будущее. А вот как в прошлое? И можно ли? Учитель нам про это ничего не говорил. Как и про привидений с точки зрения науки. Кстати, я сейчас подумал, что если бы в русском языке не было буквы Р, то прошлое превратилось бы в пошлое. Забавно, да?

И Тёма хихикнул. А Ваня вздохнул.

— Я предвидел, что вы мне не поверите. Что ж, вот вам пруфы.

И Сусликов извлёк нательный крестик, подобранный у ступеней церкви.

— И что это такое? — Энжел задержала взгляд на находке.

— Презент из прошлого. Его носил похититель Софьи.

— А где гарантия, что он не твой личный?

— Я атеист. Вернее… Не знаю. До этой ночи я мало интересовался такими вопросами.

— Значит, агностик.

— Кто-о-о? Опять обзываешься?!

— Уровень ваших знаний, гражданин Сусликов, заставляет меня сомневаться в надёжности российского образования. — Энжел зевнула. — Ну-ка, Тёмыч, поясни за шмот.

Тёма принял вид, который имела бы Википедия, будь она человеком:

— Агностик — это человек, не знающий наверняка, существуют ли высшие силы, но допускающий, что такие силы могут существовать.

— Вот так! Неученье — тьма, а ученье — свет, севшее зрение, недосып и расстроенные нервы. В матче грязнуль против разноцветных носочков счёт ноль — один в пользу последних.

— Я теперь во что угодно готов поверить! А вы — посмотрите внимательнее, — настаивал Ваня. — Это явно старинная вещь. Видно же! Там и надпись имеется.

Тёма снял очки и склонился к крестику, почти коснувшись его носом.

— Ваня прав. С обратной стороны действительно есть надпись. Только она какая-то странная. Буквы вроде русские, но…

— Дай-ка мне. — Энжел наконец перестала скрывать свой интерес. Спрыгнула на пол и бережно взяла крестик из рук Тёмы.

— Это старославянский. На нём наши предки писали всякие священные тексты много веков назад. Здесь написано: «Спаси и сохрани».

Ваня изумился:

— Откуда ты знаешь?

— У нас дома много церковных книг.

— У Энжи очень религиозная бабушка, — рассказал Булочкин.

— Я б сказала, помешанная. Бьёт себя пяткой в грудь, кричит, что христианка, а сама боится сглазов и порчи. Ходит ко всяким гадалкам, экстрасенсам и прочим шарлатанам. Ставит перед телевизором банки с водой, когда показывают президента. Меня вообще считает одержимой бесами.

— А где твои мама и папа? — спросил Ваня. И тут же поморщился: — Прости. Если не хочешь, можешь не…

Юная ведьма махнула рукой. Ладно, чё уж там.

— Отец спился, когда я была совсем маленькой. Мать от меня отказалась. Заявила, что в одиночку не потянет ребёнка, а сама свалила за бугор с каким-то хахалем. Меня сначала хотели поселить в детский дом, но потом вспомнили про сбрендившую бабку и навязали опеку ей. С тех пор, как любил говорить один исторический деятель, жить стало лучше, жить стало веселее.

— Поэтому ты себя так ведёшь? — догадался Сусликов. — Поддерживаешь имидж трудного подростка назло своей бабушке?

— А что, если я и вправду ведьма?

— Вчера ты стремилась доказать обратное.

— Ой, мы, девочки, таки-и-ие непостоянные… — Энжи притворно закатила глаза и вернула Ване крестик.

— Теперь вы понимаете, что я не вру?

— Допустим, мы тебе поверили. Какой у тебя план действий?

— Я думал, вы поможете его составить.

— Тогда мы сначала должны принять тебя в ряды нашего сообщества.

— И что для этого сделать?

— Во всём слушаться меня.

— С какого перепугу? Кто это вообще придумал?

— Я и придумала. — Энжел невинно пожала плечами.

— Почему тебе так важно быть главной? Всё контролировать, всем приказывать…

— Просто я умная.

— Ага! Ещё скажи, что красивая…

— Сусликов, не борзей. Мы вообще-то тебе помогать собираемся. — Энжел изобразила пальцами пистолет и взяла новенького на мушку. — Ты экономику в школе изучал? Или у тебя аллергия на всё, что не связано со столетними призраками? Это называется разделение труда. Тёмыч — мозг, ты — исполнитель. А я вас координирую. Каждый занят тем, с чем справляется лучше всего.

— Как лебедь, рак и щука, — в очередной раз показал свою начитанность Булочкин. — Ой, нет. Не самый удачный пример.

— И между прочим, — продолжала юная ведьма, — в тесте на дивергента я набрала высший балл. А ты даже не удосужился пройти его до конца. Хотя именно тест — обязательное вступительное испытание. Но… так уж и быть. Запас яда на сегодня я истратила, пару часиков можно побыть доброй. Тёмыч же по жизни укушен гуманизмом. Думается, гражданин Сусликов, мы готовы принять вас в «Общество отверженных обществом». Ура!

Энжел захлопала в ладоши.

— Надеюсь, теперь у меня есть право предложить другое название… — Ваня выглянул на улицу. — Блин, день уже в самом разгаре, а мы ничего ещё не предприняли!

Энжел раскрыла скетчбук на чистой странице и вывела на ней цифру один.

— Предлагаю рассуждать логически. Что нам нужно? Во-первых, узнать про кровавую луну. Правда ли, что существует такое астрономическое явление? А не просто бредни одной девушки-призрака в пересказе одного непризрака-мальчика. И если существует, когда именно оно должно произойти? Так мы точно будем знать, сколько у нас в запасе времени.

— Во-вторых, надо выяснить, что же всё-таки случилось здесь в прошлом веке, — подхватил Ваня. — Дореволюционный Петербург, предполагаемая свадьба, ночное похищение, разговор у церкви… Всё это связано, я уверен.

— А для этого нужно выяснить, какому князю принадлежал этот замок, — добавил Тёма.

— И самое главное — где он похоронен. — Энжел поставила точку, записав весь план. — Четыре пункта, не так уж и много. Осталось придумать, где и как добыть эту инфу.

— Вы прикалываетесь? — не понял Ваня.

— А что тебя смущает? — Тёма вытянул ноги.

Энжел не угадала — сегодня его носки были белого цвета. На одном красовалось много мелких пингвинов, на другом — два крупных единорога.

— Это же элементарно! Берёте любой поисковик, вбиваете по очереди каждый пункт и всё. Тут первоклассник справится.

— При условии, что у первоклассника есть доступ к интернету, — внёс важное уточнение Булочкин.

— Ну… Судя по вашим словам, мне смартфон вожатый точно не даст. Но он может выдать вам ваши!

— Предупреждаю сразу: у меня древний, ещё кнопочный. Полифония — тридцать два голоса, чёрно-белый экран и никакого интернета. Кстати, вы знали, что у первых телефонных аппаратов не было ни кнопок, ни диска с цифрами? До сих пор не понимаю, как по ним могли звонить. Родители боятся, что хороший телефон я или потеряю, или разобью, или у меня его отнимут в драке. Потому что я против насилия и не могу постоять за себя. А ведь когда-то меня записали в секцию каратэ. Я рассказывал? Правда, всё закончилось на второй тренировке. Я отказался надевать кимоно — оно не сочеталось с моими носочками, — предался ностальгии Тёма.

— Ну, а у меня всё ещё проще, — призналась Энжел, — ни компа, ни мобилы. Бабка считает, что вся техника — от лукавого. Кроме телевизора. Она даже калькулятор ходила освещать в церковь.

Ваня не желал сдаваться.

— Смартфоны есть у Влада и у Хрюкиной!

— И ты к ним пойдёшь? Я тоже люблю рисковать.

— А остальные? Можно, например, попросить Рината, чтобы он попросил вожатого, чтобы тот…

— И как ты будешь объяснять, зачем тебе чужой гаджет? Расскажешь всё то, что рассказал нам? В дурку тебя, может, и не отправят, зато местной достопримечательностью станешь точно. — Энжел покрутила пальцем у виска.

— И как тогда быть? Как человечество о чём-то узнавало до изобретения Гугла?

Воцарилось напряжённое молчание.

— Библиотека… — прошептал Тёма.

— Что?

— Я подумал… Здесь в лагере есть библиотека. Не очень большая, но очень хорошая. Я люблю туда ходить, там всегда спокойно и уютно. А какой там запах… Вот вам нравится, как пахнут старые книги? Мама говорит, что это запах плесени, но я с ней не согласен. Плесень пахнет иначе, я специально выращивал, чтоб проверить.

— А разве там не всякие детские книжки? — засомневалась Энжи.

— Да. Детективы, приключения и фантастика. Ну, и классика, конечно. Я их все прочитал!.. Но если в этом замке жил князь, там могут быть материалы и об этом. Книги по истории лагеря, краеведческие справочники, газеты того времени…

— Сто лет назад уже были газеты? — вновь удивился Ваня.

— Так-то их начали выпускать ещё при Петре Первом…

— Тёмыч, ты гений! — воскликнула Энжел и тут же вскочила. — Была б на моём месте обычная слабохарактерная девчонка, расцеловала бы твои пухлые розовые щёчки! Но тебе повезло — я губами куда попало не тыкаю. Можешь на досуге посчитать, сколько микробов передаётся человеку через поцелуй. Решено! Топаем в библиотеку!

— Стопэ, басота! — Ваня перегородил выход с чердака.

— А вы ничего не упустили? Как я пойду в таком виде?

— Да уж. Тебя можно использовать в качестве оружия. Ирочка увидит — в обморок грохнется, — съязвила по привычке Энжел.

— Мне нужно в душ! — настаивал Ваня. — Только если увидит вожатый…

— Поступим так! Мальчики — налево, девочки — направо! — распорядилась Энжи. — Гражданин Сусликов, шуруете в душевую. Если нарисуется Валерич — я отвлеку. Тёмыч берёт на себя остальных в отряде. Как закончите водные процедуры, бегом навстречу новым знаниям! И поторопись — сам пищал, что у нас мало времени. Надеюсь, хоть что-то из твоей истории про князя и его дочь окажется правдой.

«Фюрер в юбке!» — мысленно ругнулся Ваня.

Тут он, конечно, заблуждался. Энжи не носила юбки из принципа.

Глава 9. Хозяйка библиотеки

— Вау! Кто-то до сих пор вешает ковры на стены?

— Это не ковры. Это гобелены.

Ваня присмотрелся.

Вот рыцарь в светлых доспехах пронзает копьём крылатого змея. Рядом воткнута башня, на зубчатой верхушке застыли миниатюрные дамы в красно-синих одеждах. Другой рыцарь предаётся отдыху на берегу озера, вздымает кубок в обществе толстых русалок. Войско выходит в Крестовый поход — на ветру развиваются яркие знамёна. Королева посвящает воина, приложив меч к его плечу. В залах кривляются шуты в смешных колпаках с бубенцами. На них строго взирает король в красной мантии, за вытянутыми столами бражничают верные вассалы.

Не библиотека, а целый музей. Эрмитаж или Третьяковка — Ваня в них не сильно разбирался.

— С чего начнём? — Тёме не терпелось погрузиться в ворох текстов.

— Ты в этом шаришь, тебе и карты в руки, — справедливо заключила Энжел.

Сусликов заглянул в помещение за холлом. Десятка два стеллажей с книгами высились неприступными утёсами. За ними — напольные часы, напоминающие Мойдодыра из мультика, только вместо зеркала с бровями — старинный циферблат

Булочкин направился к стеллажам:

— Папа говорит, что когда не знаешь, с чего начать, начинай со сложного. Сложное делать проще, когда полон сил. А когда устал и силы на исходе, то даже простое становится сложным. Вы согласны?

— Сложнее — проще, простое — сложнее. Логика не просто покинула этот чат, а взяла отпуск и укатила на море! — съехидничала Энжел.

— Ты всегда такая язва? — спросил Ваня.

— Не-а. После обеда я белая, а если потрогать, ещё и пушистая. Запомни, Сусликов: терпение и труд мозги все сотрут. А если нет разницы, зачем платить больше?

— Кажется, я начинаю понимать твою бабушку...

И тут Ваня встретился взглядом с Софьей и её отцом. Вернее — с их общим портретом на стене.

— Интересуетесь живописью, милый юноша? — полился тёплый голос. — Похвально. Раньше сюда часто заходили и дети, и вожатые, но вы первый, кто обратил внимание на эту картину. Она чудесна, не правда ли?

Из гущи книг выплыла худая дама. Будто сказочная птица — такая же яркая и необычная. Каштановые волосы собраны в пучок, деревянные заколки вроде японских палочек для еды — на одной даже выжжены то ли иероглифы, то ли руны, — с шариками на концах. Смуглое лицо, крючковатый нос. Глаза изящно подведены — линии изгибались кошачьими хвостами и приглушали преклонный возраст. Вместо оперения — шёлковый халат с разлапистым драконом. Длинные пальцы, бордовые ногти.

— Вы знаете, кто здесь изображён? — с волнением спросил Ваня.

Дама улыбнулась.

— Конечно. Князь Пётр Михайлович Голенищев-Лощинский. Когда-то именно ему принадлежали и этот замок,

и земли вокруг. А рядом — его единственная дочь Софья Петровна.

— А вы можете о них рассказать?

— Смотря что вы хотите услышать.

И дама подмигнула.

— Суслик, ты где? — Энжел ткнулась Ване в спину. — Увидел знакомые буквы и умер от радости?.. Ой, — заметила хозяйку библиотеки, — здрасьте!

— Так вы тот самый новенький?! Иоанн Сусликов, если я не ошибаюсь? Какое красивое имя с византийско-еврейскими корнями... «Избранный Господом» — кажется, так в переводе на русский. А вы,— обратилась к девочке, — стало быть, ангельская подруга Артемия? Он много рассказывал мне о вас. Как поживает ваша славная бабушка?

— Норм. Цветёт и, к сожаленью, пахнет.

— Передавайте ей от меня сердечный привет. — Дама ничуть не смутилась грубости Энжел. — Но позвольте полюбопытствовать, какая же нужда привела сюда столь прекрасных юных созданий? Признаться честно, ко мне теперь мало кто заходит. У современной молодёжи совсем другие интересы.

— Князь. — Ваня указал на портрет. — Мы хотели бы...

Бом! Бом! Напольные часы пробили полдень.

— Самое время пить чай! — обрадовалась женщина-птица. — Надеюсь, вы составите мне компанию? Я как раз накрыла стол. Словно знала, что прибудут гости.

К экзотической внешности добавилось не менее экзотическое имя. Хозяйку библиотеки звали Изольда Аскольдовна.

За стеллажами стоял стол, по краям — три стула, ровно по числу пришедших. Ваня выдвинул один, но сесть не смог — на стуле, вальяжно развалившись, вылизывал лапу чёрный кот.

— Похоже, у нас пополнение.

— Простите Бодрийяра! — всплеснула руками Изольда Аскольдовна. — Он у нас ночной сторож и, по совместительству, коллекционер мышиных хвостов. Правда, мыши здесь не водятся… Но ведь никто не запрещал пополнять коллекцию воображаемыми трофеями, да? Жан, будьте любезны, уступите место.

Бодрийяр нехотя встал, сладко зевнул и, не удостоив прибывших даже толикой драгоценного кошачьего внимания, спрыгнул под стол.

Новая знакомая налила в чашку Вани золотистый напиток. Над столом воцарился душистый аромат.

— Ммм... А вкусно. Правда, вкусно! — попробовал Сусликов. — Вы туда мяту добавили?

— Совершенно верно, — кивнула Изольда Аскольдовна. — Мята — превосходное средство для успокоения нервов и улучшения сна. Проверено не одним поколением. А ещё там измельчённая малина — она питает мозг, немного лимона — источник витамина С. И корица для вкуса. Один из моих фирменных рецептов.

— Вам нравится придумывать разные вкусы чая?

— Каждый на старости лет обзаводится своими причудами. Ирония судьбы: чтобы в старости начать жить так, как хочется, нужно перед этим прожить всю жизнь так, как не хочется. Вот на пенсии мы и отрываемся. Кто-то вяжет свитер на целого слона, кто-то смотрит под двадцать сериалов в день, а кто-то упражняется в злословии на скамейке под окнами. У некоторых получается совмещать всё вышеперечисленное. Но вы ведь спрашивали о чём-то другом.

— Об истории князя, который жил в этом замке сто лет назад, — напомнила Энжел.

— Ах, да! Пётр Михайлович... Дитя двух знатных родов. По одной линии — дальний родственник Михаила Фёдоровича Лощинского, вице-адмирала и героя сразу двух войн — турецкой и русско-японской. По другой — потомок ещё более легендарного полководца, самого Михаила Илларионовича Кутузова!

Ваня вытянул из памяти толстого дядьку с пиратской повязкой на глазу.

— А Софья была единственной дочерью князя? — поинтересовался Тёма. Его чай пах жасмином и грушей.

— Ах, Софья... Такое прелестное и такое несчастное дитя... Её мать, княгиня Мария Филипповна, и Пётр Михайлович любили друг друга истово и трепетно. Их семейный союз считался образцовым в кругу дворян того времени. Но княгиня была слаба здоровьем... Мария Филипповна умерла при родах. Близкие говорили: если б не красавица-дочка, у которой были глаза матери, князь сошёл бы с ума. Или ещё чего хуже. После смерти супруги воспитание Софьи стало единственным смыслом его жизни.

— А кто такой Алексей Знаменский? — продолжал расспросы Сусликов.

Хозяйка библиотеки задержала на нём испытующий взгляд.

— Дорогой Иоанн, бьюсь об заклад, вы осведомлены о жизни Голенищевых-Лощинских не хуже меня.

— Ну-у… Я слышал… где-то, что-то... — Ваня спешно уткнулся в свою чашку.

— По соседству с этим имением поселился ваш тёзка, Иван Фомич Знаменский, родственник популярного в начале прошлого века историка церкви. Иван Фомич воспитывал сына Алексея. Это был добрый, умный, красивый и хорошо воспитанный юноша, старше Софьи всего на год. Стоит ли говорить, что дети быстро подружились? Софья и Алексей росли как брат и сестра — незамутнённое, живое и светлое чувство, так легко дающееся детским душам… Позже, когда Софья уже стала немногим взрослее вас, их дружба переросла в нечто большее.

К тому времени Алексей поступил в юнкерское училище, располагавшееся в Москве. По сохранившимся воспоминаниям, он прекрасно танцевал и пробовал писать стихи, но несмотря на всю пылкость натуры, выбрал путь служения Родине.

Теперь Софья с Алексеем виделись редко. Знаменский по мере возможности навещал батюшку и ненадолго заезжал к Лощинским. И здесь, в этом самом замке, во время одного из торжественных приёмов выросшие дети поняли, что более не могут жить друг без друга.

— Они поженились? — замечтал Тёма.

— Оба родителя благословили их брак, дата свадьбы уже была назначена. Как вдруг... Прогремела Первая мировая война. Тогда её называли Второй Отечественной — такое колоссальное значение это событие имело для народов Российской империи. Алексей, уходя на фронт, пообещал Софье, что непременно вернётся.

— Неужели он погиб? — Похоже, история Алексея и Софьи проняла даже Энжел.

— Увы и ах, деточка моя… Как часто приговаривают некоторые бабушки, возможно, ваша в том числе, человек предполагает, а Господь располагает. Вы что-то побледнели... Налить вам ещё?

И в руках Изольды Аскольдовны будто бы сам собой возник чайник.

— Это что, свёкла?

— Если быть точным — сушёные свёкла и плоды рябины. А ещё мелко порезанное яблоко и капля гранатового сока. Согласна, рецепт необычный. Но с другой стороны, кулинария всегда была полем для самых смелых экспериментов.

— А как именно погиб Знаменский, вы знаете? — спросил Ваня.

— Обстоятельства его смерти крайне туманны. Очевидцев не осталось, хотя кто что разберёт в адской мясорубке боя... Впрочем, гибель Алексея — не единственная драма, коснувшаяся семьи князя. Через год после начала войны случилось ещё кое-что.

Изольда Аскольдовна помрачнела. Ваня навострил уши.

— Жил в имении князя один крестьянин. Пока крепостным был, служил не хуже прочих — где на пашне, где в конюшне. Всё при деле.

Конечно, крепостное рабство — позорная страница нашей истории. И это не в какие-то древние дикие времена, а всего два столетия назад! А ведь человек привыкает ко всему. В особенности — ко всему плохому. Зачастую раб не представляет своего существования без хозяина, даже если получает свободу.

Вот и наш герой не был готов к вольной жизни. На радостях промотал всё, что имел. Оставил семью ни с чем, хоть по миру побирайся. Пришлось его сыну Гавриле податься на заработки в столицу.

Шёл тысяча девятьсот пятый год.

Петербург в то время сотрясали политические волнения. Горожане не желали повторять судьбы своих предков. Решили, что могут самостоятельно определять будущее страны. Точно так же, как каждый из вас, мои дорогие, когда-нибудь повзрослеет настолько, что захочет жить отдельно от родителей. В январе тысячи жителей объединились и вышли к Зимнему дворцу — напрямую обратиться к императору. Упросить его провести демократические выборы — тогда это называлось созвать Учредительное собрание, искоренить коррупцию, ограничить самодержавие... Словом, простой люд требовал уважения к себе и своим правам. Чтобы власть эти права признавала и защищала. Как и положено в нормальном обществе.

Девятого января люди шли по улицам как на праздник: с цветами и иконами, с песнями, целыми семьями, одетые в лучшие наряды. Никто не предполагал, что правитель — помазанник Божий — откажется выслушать народные чаяния.

— Их всех расстреляли? — прошептал Тёма.

Ваня спрашивать не стал — и так знал ответ. Точнее, видел прошлой ночью.

— Не всех, но многих. Точное количество погибших и раненых не знает никто. Предлагают разные цифры, от нескольких сотен до трёх тысяч. Девятого января девятьсот пятого года на улицах Петербурга развернулась настоящая бойня.

— Но разве можно вот так спокойно открывать огонь по безоружным людям? — не мог поверить Тёма. — Как такое вообще могли допустить?

— Власть призвана делать нашу жизнь лучше. Это единственная её задача. Неважно, выбираем мы её сами или же она достаётся нам по наследству. Но иногда получается так, что забор вокруг императорского дворца настолько высок, что за ним не разглядеть судьбы миллионов людей. И тогда власть забывает о своём предназначении… В тот злополучный день пропал Гаврила без вести. А там жена его вскоре преставилась.

— Медицина в то время была такое себе, — заметила Энжел.

— Ах, деточка! Человек есть самое совершенное существо на Земле. И вместе с тем — самое хрупкое. За место на вершине эволюции приходится дорого платить... Но мы отвлеклись. О чём я говорила?

— О том, что Гаврила сгинул без вести, его жена тоже умерла. И если у них были дети, похоже, они остались круглыми сиротами.

— Да, у Гаврилы был сын. Хвала небесам, Пётр Михайлович сжалился над мальчиком, принял в свой дом, устроил по хозяйству. Кормил, одевал, обувал, обеспечил образованием. Заботился как мог. В замке, правда, новенького невзлюбили. Ни роду ни племени, а замашки барские. При случае так и норовили напомнить мальчику, что он хоть и живёт под княжеским крылом, но князю не ровня. Насмехались, звали Гришка-Приёмыш.

А вот Софья Григория привечала, хоть он и старше её был. Тут уж ничего не поделаешь, такие у неё манеры. И большое открытое сердце, где находилось место для каждого. Григорий, сам того не заметив, влюбился в княжескую дочь. В глубине души лелеял мечту, что Софья ответит взаимностью. Сможет он, сын простого крестьянина, породниться с самим князем Лощинским! Тогда бы уж никто из слуг не посмел дразнить его Приёмышем...

— Но ведь Софья любила Алексея! — возразил Булочкин.

— В том-то и дело. Когда князь объявил о предстоящей свадьбе, Григорий впал в бешенство. Такая обида на весь мир его взяла, такая ненависть, такое презрение к роду человеческому... Обезумел Гришка. Никак не мог смириться с тем, что Софья не его, а другого выбрала.

Изольда Аскольдовна замолчала и долго помешивала ложкой в чашке.

— Поэтому Григорий выкрал Софью? Чтобы насильно женить на себе? — догадался Ваня.

Пазл постепенно складывался.

— А ведь Софья ему доверяла. — Хозяйка библиотеки медленно кивнула. Шарики на заколках вторили лёгким звоном. — Да и как можно не доверять тому, с кем знаком столько лет? Обманул её Григорий. Подло и жестоко обманул. Ночью прокрался в спальню княжны, схватил и повёз в церковь, подговорив местного попа. К счастью, когда тот увидел, кого должен против воли отца венчать, сдал назад. Не решился на преступление. А там сам князь лично приехал. Простил он похитителя, но взял клятву, что тот больше никогда в их поместье не сунется и Софью не побеспокоит.

Но… Где честному человеку спокойно живётся, злодею обязательно неймётся. Поселился Гришка в соседнем лесу, стал вынашивать план мести. В одиночестве рыскал по болотам и чащам, одичал совсем. Поговаривали, будто по ночам над лесом его вой раздаётся. И нет в этом вое ничего человеческого...

Так прошёл год, прошёл другой.

Однажды вышел Гришка на незнакомую поляну, а на ней — избушка. Жила в ней старуха. Смотрит — старуха вся на ладан дышит, того гляди концы отдаст. А домишко у неё ничего, всё лучше его шалаша. Напросился к хозяйке на ночлег. А как солнце скрылось, подскочил к кровати, протянул ручищи к горлу и давай старуху душить! Взмолила та о пощаде. Призналась, что силу колдовскую имеет и может любое желание гостя исполнить. Даже самое сокровенное.

Говорит тогда Григорий: «Хочу, чтоб небо и земля обменялись местами! Тогда б весь мир пошёл вверх дном! Последние стали первыми и вершили суд над неугодными по своему усмотрению!»

Отметнулась старуха от гостя, как от прокажённого. Хотя что есть злоба людская, как не разновидность проказы? Одна болезнь калечит кожу, другая — душу. «О страшном злодеянии просишь. Готов взять грех на себя?» — «Да хоть с потрохами нечистому продаться! На кой ляд мне такая жизнь, коли приходится голодным волком скитаться, пока другие свободно пируют?»

Слово — не птица, в силки не заманишь. Кому нужно было, тот Гришкины слова услышал. Заключили они со старухой договор. Получит он, о чём более всего на свете мечтает, но взамен прольёт кровь князя. Принесёт, так сказать, жертву.

Ровно через год началась в нашей стране революция. Император отрёкся от престола, его место заняли совсем другие люди. По России заполыхали пожары — законов нет,

делай что хочешь! Вот народ и озверел. Громили усадьбы, ценное грабили, хозяев избивали, прогоняли вон. А где и того хуже — вздёрнут на вилы, а потом развешивают по столбам вдоль дорог. Армия разбежалась. В столице — голод и разруха. Магазины не работают, трамваи не ходят. Костры жгут прямо на улице — всё равно дома печку топить нечем. Зато всех уголовников на волю выпустили.

Кто был никем, стал всем.

Так что старуха-ворожея свою часть обязательств исполнила. Наступила очередь Григория. А княжеский воспитанник к тому времени бандитским атаманом заделался. Был Гришка-Приёмыш, стал Гришка-Разбойник. Долго ли умеючи? Ломать — не строить. Шла в России гражданская война — самая безумная из всех возможных. На обычной войне чужих убивают, на гражданской — своих же. Стекались в здешние леса мародёры, бандиты да пьяницы со всех губерний. Ураганили по окрестным деревням и сёлам. А как три года прошло, нагрянули в дом Петра Михайловича.

— Но ведь князь победил, да? Да?! — не мог сдержать эмоций Тёма.

— Мой юный книголюб Артемий, людям свойственно надеяться на лучшее. Но порой жизнь сокрушает даже самые непритязательные чаянья... Пётр Михайлович намеревался переправить дочь за границу, подальше от войн и потрясений. Да так и не успел. Впрочем, и сама Софья отказывалась куда-либо ехать одна, без папеньки. Когда шайка Гришки ворвалась в замок, Софья была внутри. Князь велел ей спрятаться в подземелье — там имелся секретный ход на другую сторону леса. А сам схватил оружие и стал защищать свой дом. Сразил одного, сразил второго... Потом встретился лицом к лицу с сыном Гаврилы.

«Узнаёшь меня, княже? Чего морду воротишь? Аль не рад своему воспитаннику? Выкинул, как щенка, за порог, думал, не свидимся боле, а оно вон, бумерангом вернулось. Накликал ты смертью свою. Так встречай же её как подобает!»

Скрестили они клинки и пронзили друг друга. Пали замертво в одно мгновение. Софью же с тех пор никто не видел. Ни в замке, ни в округе. Люди верили, что девушке удалось спастись, но находились и те, кто прямо говорил: сгинула в подземных тоннелях. Мол, пещера под замком имелась, а в ней — озеро нехорошее...

Ваня сглотнул.

— Прервался род Голенищевых-Лощинских. Ужасно... Ужасно несправедливый финал. — Изольда Аскольдовна промокнула глаза. — Любящий отец, любящая дочь... Даже не успели попрощаться перед гибелью.

Крепла пауза. Ваня разглядывал рисунок из чаинок на дне. Тёма снял очки и тёр переносицу. Энжел мяла салфетку.

Часы в библиотеке пробили тринадцать.

— А вы случайно не знаете, где похоронен князь? — Ваня первым вышел из оцепенения.

— Только я одна и знаю. Раньше здесь было кладбище. Когда банда, оставшись без вожака, убралась восвояси, местные жители отыскали тело Петра Михайловича, отвезли в церковь и на третий день, по всем правилам, похоронили в фамильном склепе Лощинских. Потом, в советское время, в соседнем районе образовали колхоз, куда согнали всех крестьян. Деревни опустели, могилы забросили.

— А как найти это кладбище? Может, сохранилась карта?

— Дорогой Иоанн, ваш интерес к событиям давно минувших дней вызывает уважение, но скажите на милость, к чему такие подробности?

— Я… эм…

— Вожатый задал сочинение про этого князя, — нашлась Энжел. — А Сусликов у нас человек новый, да ещё страдает географическим кретинизмом. До сих пор путает столовую с туалетом! Вы сейчас столько всего рассказали, а он нифига не понял. Был бы у вас рисунок местности, ему было бы проще справиться с заданием.

Хозяйка библиотеки задумалась.

— А ведь вы правы, мой милый ангел. Как же я могла забыть? — Встала из-за стола и скрылась в подсобке. Через открытую дверь долетали отдельные слова: — Мне попадалась карта, выполненная как раз в начале прошлого века... Где же она?.. Сейчас найду. Одну минуту!

Ваня показал Энжел «класс». Та скорчила рожицу.

— Ваш вожатый — большой молодец! Патриоты среди педагогов — на вес золота. Оно и немудрено. Сложно ожидать любви к стране, которая так мало платит и так много требует... — Изольда Аскольдовна зашуршала найденным свитком.

Сдвинули чашки, расстелили карту. На обветшавшей бумаге едва различались капли условных обозначений.

— Здесь мы, — Изольда Аскольдовна заскользила по карте пальцем. — А здесь церковь, куда Григорий увёз Софью. Сейчас в этом месте сплошные руины... За церковью, в низине, и расположено старое кладбище. Найти его несложно, ориентир — большой плоский камень. От него идти прямо, никуда не сворачивая.

— А что за чёрточки вокруг? — насторожился Тёма.

— О, это болота! Места эти и сто лет назад были топкими, а уж теперь туда и вовсе опасно соваться.

Услышав про болота, Ваня поёжился.

— Спасибо вам большое! Было очень интересно! Мы, наверное, пойдём? — Сусликов спешно засобирался. — И так отняли у вас много времени.

— Мой вежливый Иоанн, я всегда рада гостям! Видимо, всё ещё питаю слабую надежду пробудить в подростках интерес к чтению... И потом, кто-то же должен пробовать мой чай? — Хозяйка библиотеки засмеялась. — Если вдруг вам станет скучно, вы всегда можете прийти сюда. Мне приятно иметь дело с такими умными и воспитанными ребятами. Только... Я забыла вам сказать ещё кое-что. Так, пустяки, бабушкины сказки. Не знаю, насколько это будет полезно вам для сочинения...

— Мы вас внимательно слушаем! — заверила Энжел.

— Говорят, в ту злополучную ночь, когда погиб Пётр Михайлович, луна светилась красным цветом и была больше обычного. Теперь-то мы знаем, какова природа этого явления, а вот люди прошлого верили, что кровавая луна — предзнаменование беды. К счастью, оно случается крайне редко.

— А когда будет следующий раз? Не знаете?

Изольда Аскольдовна заглянула в висевший на стене календарь.

— Я, конечно, не знаток астрономии... Но если мои подсчёты верны, то ровно через неделю.

Глава 10. "Трусоват был Ваня бедный…"

Ваню переполняли мысли, Тёму — эмоции, Энжел — сомнения.

Вышли на улицу — жара прилипла к коже. Взмывали ракетами ели. Сверху — раскалённое марево, воздух зыбкий и мутный. Под лапами елей — серый сумрак и спасительная прохлада, дыхание земли.

— Бабкины сказки! — качала головой Энжел. — Из-за них в нашем плане было четыре пункта, теперь больше. Как и неотвеченных вопросов.

— Например? — уточнил Ваня.

— Например, откуда в пещере нарисовались мертвяки. Какое отношение они имеют к Софье и её отцу?

— Меня терзают смутные сомнения, — предположил Тёма, — что опасность, о которой призрак Софьи пытался предупредить Ваню, связана именно с ними.

— Зомби-апокалипсис? — похолодел Сусликов.

— Как вариант.

— И как один мертвец поможет нам в борьбе с другими? — продолжала глава «Отверженных».

— А вдруг князь тоже оживёт?

— Главное — найти его могилу, — настаивал Ваня.

— А там — по обстоятельствам.

— И нужно уложиться в семь дней, — напомнил Тёма.

Поспешили к сетке аллей. К кустарникам, к пересохшим, просящим чашам фонтанов, к потрескавшимся и осыпавшимся — оттого казавшимся ещё более нагими — статуям.

— А как мы выберемся в лес? — задумался Булочкин. — Через забор?

— Там дырок нет, я проверяла, — заверила Энжи.

— В заборе нет дырок, а у ворот есть охрана.

— Через ворота — не такая уж проблема, — просчитывал варианты Сусликов. — Хотя… Одному всё равно легче выйти, чем троим.

— Одного мы тебя не отпустим, даже не думай! — предупредила Энжел.

— Но троих быстрее хватится вожатый, — рассуждал Тёма.

— Это кого я должен хватиться?

Голос Михаила Валерьевича. Ребята вздрогнули и обернулись.

— А мы из библиотеки топаем, — заулыбалась Энжел. — Приобщаемся, так сказать, к культуре.

— Что-то я у вас книг не вижу.

— Перешли на электронки — бережём деревья!

— Пошути мне тут! — пригрозил вожатый. — А ну пулей в отряд! И чтоб вели себя тихо. Тебя, Сусликов, попрошу остаться.

— Зачем? — напрягся Ваня.

— Подарок для тебя. Получи и распишись.

— Где?

— У меня в кабинете.

***

Трусоват был Ваня бедный:

Раз он позднею порой,

Весь в поту, от страха бледный,

Чрез кладбище шёл домой.

Бедный Ваня еле дышит,

Спотыкаясь, чуть бредёт

По могилам; вдруг он слышит, —

Кто-то кость, ворча, грызёт.

Ваня стал; — шагнуть не может.

Боже! думает бедняк,

Это, верно, кости гложет

Красногубый вурдалак.

Горе! малый я не сильный;

Съест упырь меня совсем,

Если сам земли могильной

Я с молитвою не съем.

Что же? вместо вурдалака —

(Вы представьте Вани злость!)

В темноте пред ним собака

На могиле гложет кость.

— Что это? — не понял Сусликов, возвращая стих.

— Александр Сергеич, — ответил вожатый.

— Какой?

— Пушкин. Стыдно не знать.

— Я знаю! Пушкин — наше всё. Пушкин — гений. Пушкин — солнце русской поэзии.

Михаил Валерьевич зевнул.

— А ещё?

Ваня не знал, что добавить. Литература казалась ему самым скучным и ненужным предметом. Придёт старая училка, встанет у доски и давай нудеть: «Пушкин, Лермонтов, Гоголь… Мысль народная, мысль семейная. Онегин — лишний человек, Печорин — лишний человек, Базаров…» Аж зубы сводит.

— Больше ничего…

— А ведь он пал, оклеветанный молвой. Как и полагается истинному гению.

— Бывает, чё.

— Издеваешься?! — Михаил Валерьевич треснул по столу кулаком и тут же скривился от боли. — Что сказали бы великие классики, доживи они до наших дней? Все эти англицизмы! Обрубки мыслей! Плинтус ниже лексики! Звенящее чего-то там… Надеюсь, ты меня услышал?

— Да. Но не очень понял. Точнее, очень не понял. Вообще не понял. В общем, вы поняли, как именно я не понял.

Вожатый подул на краснеющую ладонь:

— Тогда бери этот стих и вызубри как отчий няш! Чтоб ни в зуб ногой! Чтоб зубы отскакивали!

«Нашёл Иванушку-дурачка, ага!»

— Я не буду это читать. Тем более, со сцены, — категорично заявил Сусликов.

— Это почему же, позвольте полюбопытствовать? Пушкин недостаточно хорош для вашего величества?

— Я опозорюсь! Меня до конца смены дразнить все будут! А если ещё и в соцсетях найдут…

— Как своего вожатого перед коллегами подставлять, это норм, а как самому выйти, сразу хвост поджал? — Михаил Валерьевич выпрямился и, подражая Евгении Александровне, важно изрёк: — Нужно уметь отвечать за свои поступки!

— Я в душе не гребу, о чём вы, но этот стих рассказывать не буду! А хвоста у меня нет, я вам не фуррька. И не трус!

— На воре и шапка ворованная. Я о герое стиха говорил, а не о тебе. Хотя напакостить с утра, а потом полдня от меня бегать — это, и правда, не очень смело.

— Всё равно не буду.

— Нет, будешь!

— Не буду!

— А я говорю: будешь! Выучишь этого дебильного Пушкина, отрепетируешь как следует. А потом выступишь на конкурсе, где прочитаешь его громко и членораздельно, а главное — с выражением! Благодаря тебе наш отряд займёт первое место и вырвет победу у отряда Евгении Александровны. Теперь понял?

— Да делайте чё хотите…

Вечно эти взрослые всё делают неправильно. Когда хочется побыть одному, пристают с разговорами. Когда готов общаться, говорят, что заняты. И ведь не переубедишь. Они же взрослые. Им виднее.

Сусликов развернулся и поплёся вон из кабинета.

— Эй, ты куда? — возмутился Михаил Валерьевич. — Мы ещё не закончили! Так ты отказываешься выступать?

— Отказываюсь, — промычал Ваня.

— Не желаешь, значит, выбраться на природу… Лес, палатка, песни у костра. Не разделяешь романтику похода... Ну ладно, сам не хочешь, зачем же остальных ребят этого лишать? Твоих друзей, между прочим. Товарищей! Чем они перед тобой провинились?

Усталость отступила.

— В лес? — встрепенулся Сусликов. — Какой ещё лес?

— Который вокруг лагеря находится.

— А почему именно туда?

— Как, я разве не говорил? — Михаил Валерьевич фальшиво удивился. — Отряд, занявший первое место в конкурсе, в качестве награды получает право отправиться в поход за пределы лагеря. С ночёвкой.

Глава 11. Пароход современности прибывает по расписанию

На сцену вышел представитель первого отряда — семилетний Петя Гвоздиков, пышущий здоровьем, в панамке и смешных брюках с подтяжками. Панамка съехала на глаза, но прилежный Петя продолжал декламировать Тютчева. Фёдор Иванович жаловался на нашу страну, не понимал её умом и не мог измерить общим аршином. Правда, тут же оговаривался, что Россия имеет особенную стать. Какую? Сие осталось тайной за семью печатями — Гвоздиков сбился на последней строчке, вернулся к началу, сбился ещё раз… В итоге разволновался и напрочь забыл стихотворение.

Предвосхищая нотки детских слёз, Евгения Александровна взяла Петю за руку и торопливо увела со сцены. Шепнула что-то ободряющее. Вернулась, подсмотрела в сценарий и объявила следующего конкурсанта — девятилетнюю Наташу Себяшкину из второго отряда. Та затянула что-то заунывно-реалистическое — скорее всего, из Некрасова.

— А я тебе говорю, что Радиоактивная Крокозябра загасит Нежного Человека в два счёта! — с жаром доказывал Ринат Архимедов, сидя в зрительном зале.

— Чем она его загасит? — возражал Матвей Огурцов. — У Нежного щекотка даёт плюс сто к основному урону! А у Крокозябры максимум защиты — это пузырь из соплей!

— Не из соплей, а из ушной серы! — поправил Архимедов. — Сера спасает не только от щекотки, но и от почёсывания за ушком. И даже от комбо-обнимашек!

— Ты вообще не одупляешь? Нафиг ему её обнимать? Она же заразная! — пыхтел Огурцов. — Он отбежит от неё на безопасное расстояние и забросает воздушными поцелуйчиками!

— Зато у Крокозябры лазерные лучи из глаз!

— А у Нежного Человека — бомбочки из рафаэлок и бумеранг-валентинка!

Спору их не было конца и края…

Прибившиеся к третьему отряду Лёха Миронов и Мирон Алексеев играли с Владом в «камень-ножницы-бумага». Играли на щелбаны. Вожак всегда выигрывал, и им приходилось щёлкать лбы друг другу. Когда лбы покраснели, налились шишками, принялись за соседей. Не прошло и пяти минут, как ряды вокруг опустели на расстояние, значительно превышавшее социальную дистанцию.

Катя Лисичкина откровенно спала. Рейфшнайдер-Хрюкина пробовала себя на интеллектуальном поприще — изобретала новый мем. В тайне ото всех она сфоткала Архимедова и теперь сочиняла к фотке смешную подпись. Но то ли Ринат оказался немемасным, то ли Ирочке не хватало креатива и опыта, но подпись никак не сочинялась. С горя Хрюкина решила впасть во вселенское горе, но вспомнила, что уже делала это неделю назад. А два горя за один месяц — это гарантировано сухие и ломкие волосы с секущимися концами!

В почётном первом ряду восседало жюри. Больше всех радовался председатель Лаврентий Палыч. Отставной военный млел, как оставленный на солнце мармелад, задорно хлопал в ладоши, шевелил усами и источал настолько приставучие флюиды, что его настроение невольно передавалось сидящим рядом дамам — Ниночке и Изольде Аскольдовне. Секретарша, вытягивая губы, норовила придвинуться к директору ближе. Хозяйка библиотеки, напротив, отодвинулась подальше. Обмахиваясь веером, затейливо замаскированным под хвост павлина, в чёрной блузе с широкими рукавами, поблёскивая перстнем на каждом пальце, позвякивая серьгами и браслетами, она походила на цыганскую баронессу.

Засмотревшись на Изольду Аскольдовну, Ваня чуть не вывалился из-за кулис на сцену.

— Готов? — Рядом встал Михаил Валерьевич. — Сейчас твой выход.

— Как? Уже?

Ваня запаниковал.

— Первым выступал представитель первого отряда. Вторым — второго. Ты — третий. — Вожатый загнул пальцы. — Как видишь, я математику в школе не прогуливал.

— Но я… я… не могу сейчас! Можно, буду последним?

— Можно, если осторожно… Вот, я уже стихами заговорил. Бери пример!

— Мне с детства говорили не брать всё подряд. Но раз так, можете выступить вместо меня.

— Мечталку спрячь и больше не показывай! Сейчас переговорю с Евгенисанной. Если разрешит, выступишь последним. И смотри у меня! — пригрозил вожатый.

— Куда смотреть?

— Смотри, чтоб без фокусов! У нас с тобой уговор, отряд на тебя рассчитывает.

— Знаю… — ссутулившись, вздохнул Сусликов. — Я первый раз на публике. Мне нужно время, чтоб настроиться.

— Настраивают рояли. А ты человек. И надеюсь, человек порядочный.

Михаил Валерьевич перебежал за сценой в противоположную кулису и поманил ведущую. Вожатые зашушукались.

А Ваня закрыл глаза и представил родителей. Что они ему сейчас сказали бы?

Вернулся Михаил Валерьевич:

— Ликуй, мой юный нелюбитель поэзии! У её высочества Мисс Должностная инструкция сегодня хорошее настроение. Всё будет, как ты просил.

— Позвонить! — потребовал Ваня. — Мне срочно нужно позвонить домой!

— Опять?! Я смотрю, у кого-то наглость не второе счастье, а единственное, — посуровел вожатый. И отрезал: — Сначала выступление, потом телефон.

— Сначала телефон, потом выступление. А не то откажусь. И плевать мне на отряд!

Михаилу Валерьевичу захотелось сдать Ваню учёным на опыты.

— Всего один звонок. Пожа-а-алуйста.

Вожатый сдался. Пойми этих подростков! Семь пятниц на неделе!

— Жди здесь!

Себяшкина закончила мучить зал, отвесила добротный поклон и удалилась со сцены. Зрители пробудились жидкими аплодисментами. Евгения Александровна объявила следующего участника.

Володя Втулкин — тощий старшеклассник с угристыми щеками, тоннелем в ухе и в модной хипстерской футболке

— читал стихотворение Бродского. Про то, как поэт не хочет выбирать ни страны, ни погоста и питает слабость к Васильевскому острову. Читал бодро, порой с выражением, но, как назло, в это время по залу прокатилась волна. «Ай! Ой!» Девочки третьего отряда повскакивали со своих мест.

— Попался, который хватался! — Очнувшаяся Лисичкина юркнула под сиденье и извлекла оттуда Диму Веснушкина.

Сын секретарши отбрыкивался и вопил, что он «пливидение», а «пливидение попасться не мозет».

— А хватать меня за коленку может?!

— Мне он сделал кусь! — наябедничала подоспевшая Балбесова.

— Что ж… Пробил час расплаты!

И подруги взялись щекотать Диму в лучших традициях Нежного Человека.

Втулкин заметил, что его больше не слушают, выбросил из стиха вторую строфу, промямлил под нос третью и раньше времени закончил выступление.

Секретарша Ниночка поспешила к Кате и Вере. Отобрала хохочущего сына, шлёпнула его по пятой точке и вывела в запасный выход. Общими стараниями директора и ведущей порядок в зале был восстановлен.

— А сейчас перед вами выступит представительница четвёртого отряда. Неоднократная победительница конкурса на лучшего чтеца стихов о России. Не побоюсь этих слов, заслуженный чтец нашего лагеря! — вещала Евгения Александровна. — В этом году она представит на суд жюри стихотворение собственного сочинения. Встречайте! Маша Крымнашева!

Отряд и.о. старшей вожатой отрепетировано зашёлся в аплодисментах.

Гул затих. На подмостки лебёдушкой выплыла рослая дивчина в цветастом сарафане и в кокошнике — его гребень повторял контуры московского Кремля и мигал пластмассовой новогодней звездой. Дивчина окинула зрителей ясными очами, взмахнула платком и грянула поставленным голосом:

Во поле берёзонька стояла,

Сок берёзовый она источала.

Край берёзовый — поля с берёзками!

А с берёз серёжки свисают слёзками.

И тут же, воздев руки, проникновенно задалась вопросом:

Что ж ты плачешь,

Русь стозвонная?

Ты ж родная нам,

не забугорная.

Увидев на сцене Крымнашеву, Энжел сжала кулаки.

— Переживаешь, что первое место снова достанется ей? — спросил сидящий рядом Тёма.

— Вот ещё! Мне все эти выступления до лампочки.

— Но если Ваня проиграет, мы вряд ли сможем выбраться в лес и найти там старое кладбище…

— Поживём — увидим, — нахохлилась Энжи и ушла в себя.

Маша перешла к пафосным восклицаниям:

Духоскрепная Россия!

Моя священная страна!

Твои поляне вечевые,

Твои цветики степные,

Твои метанья вековые

И поиск смысла бытия.

Не хотим мы перемен!

Мы хотим вставать с колен!

И с лёгкостью Маяковского перепрыгнула с одного стихотворного размера на другой:

Пребогатые селенья!

Все коттеджи в образах!

И тропинка, и лесок,

По утрам росяный сок.

Ночью в поле звёзд благодать —

Их рожает Россиюшка-мать!

За спиной у Маши с опозданием замаячили двое парней, изображавших дорогие русскому сердцу берёзки. С ног по плечи парней обмотали белой бумагой с вкраплениями чёрных пятен, а в руках у них покачивались на воображаемом ветру хозяйственные веники. Когда деревья сгинули, их место заняли три богатыря — на пластмассовых лошадках они промчались вдоль задника сцены. Первого венчал бумажный шлем, примотанный к вискам и подбородку изолентой. Второго — гусарский кивер из ведра и ёршика. Голову третьего — шапка-будёновка. Двое прикрывались картонными щитами и размахивали деревянными саблями. Третьему щита не досталось, да и вместо сабли он держал шашлычный шампур, выдаваемый за шпагу.

А Крымнашева разошлась не на шутку. Распростёрлась над зрителями, аки буревестник над седой равниной моря, и зыркала встревоженно из-под чёрных бровей:

О чём шумите, иностранные агенты?

Не удастся вам свергнуть президента!

Во глубине сибирских руд

Поёте песнь одну и ту же:

Что пришли вы к нам с приветом…

Ну, а нам от вас лишь хуже!

Неужели всю жизнь надо маяться?

Эх, не пора ли раскаяться?

Лаврентий Палыч переживал острый приступ счастья. Ему вспоминались комсомольская молодость и ухаживания за старостой курса — рыжеволосой дылдой Лизой Морковкиной, поездки студотрядом на картошку, походы на сельскую дискотеку, вкус ГОСТовской сгущёнки и песни у костра. Перед глазами восстали лица сослуживцев: все как на подбор, свежие и выбритые, а ноздреватый политрук — живое воплощение бравого солдата Швейка — по-прежнему тыкал в воздух пальчиком, похожим на сардельку.

Доходягин чувствовал себя помолодевшим лет на тридцать. За его спиной взрастали крылья.

Давай же, Маша! Не останавливайся!

И Крымнашева продолжала:

Автозак в вечерней черни

Очертил стожарый лес.

А у наших олимпийцев

Самый мощный в мире пресс!

«Искандеры» удалые,

Да, говорят, ещё какие!

Недаром говорю я деду:

«Спасибо деду за Победу!»

На сцену выкатили поролоновый каравай. Настолько объёмистый, что тот завалился и рухнул на зрителей. Зал оживился — каравай тут же растащили на куски, начали кидать друг в друга.

— Назад! Нельзя! — активно жестикулировала из-за занавеса Евгения Александровна. — Не швырять хлеб! Хлеб — это святое!

Маша подобралась к краю сцены и выдержала эффектную мхатовскую паузу. Настолько эффектную и настолько мхатовскую, что кто-то из зрителей захлопал раньше положенного. Евгения Александровна подала знак — торопыгу зашикали. Крымнашева ткнула себя в грудь и с наслаждением выдохнула:

Златоглавая Русь!

Тобой я любуЮсь!

Вместе с ней облегчённо выдохнул и Доходягин. Достал из нагрудного кармана носовой платок и тайком смахнул скупую мужскую слезу.

Дело двигалось к развязке.

— А сейчас на сцену приглашается последний участник. Представитель третьего отряда…

Ваня услышал своё имя. Беспомощно оглянулся в поисках вожатого, но Михаила Валерьевича нигде не было. Вообще никого не было — Ваня стоял за кулисой один. В помещении пахло краской, в углу пылились сложенные декорации. У стены с отрешённым видом отдыхали два калеки-стула: одному не доставало правой задней ножки, другому — спинки. Над ними гордо реяла размохнатившаяся от времени наклейка «Не курить!».

— Повторяю! Приглашается представитель третьего отряда Сусликов Иван.

Нетвёрдой походкой Ваня шагнул в объятия публичности.

Ты же грезил быть звездой? Вот ты, вот зрительный зал. Камон, чувак! Жги! Твои мечты сбываются! А если что-то не устраивает, в следующий раз формулируй свои желания точнее.

— Эй Суслик, чё застыл? Опять призрака увидел? — крикнул Влад.

Ваня очнулся.

— Трусоват…

Подошёл к микрофону слишком близко, тот зафонил. Сусликов отступил на метр.

— Трусоват… Трусоват…

— Трусы! — подхватил Лёха Миронов.

— Вата! — подхватил Мирон Алексеев.

— Все слышали? — Влад обратился к зрителям. — У новенького трусы из ваты!

И Рукомойников заржал, как ошалевшая лошадь. Следом захихикали другие.

Энжел от гнева чуть не оторвала подлокотники. Повернулась к Владу:

— А у тебя вместо совести — унитаз! Так что будь добр, смойся!

— Жёстко ты с ним, — поёжился Тёма. — Это называется «мне до лампочки»?

Энжел поняла, что краснеет.

Ваню испытывали сотни немигающих глаз. Ощущал их физически. Они, как стрелы, проносятся над креслами, вонзаются то тут, то там. И никакой защиты. Груз ожиданий наваливается на тебя, давит на грудь — лёгкие каменеют, ладони потеют. Ни вздоха, ни голоса — только хрип.

Тук-тук, тук-тук — надрывается сердце.

Тук-тук, тук-тук — торопится всадник.

Изображение актового зала скомкалось — Ваня убежал со сцены. За спиной раздался свист.

— Мда! Вот уж действительно, полный заслуженный чтец! — выругалась Энжел.

Сорвалась с места и кинулась за занавес.

— Стой! Куда? — Мимо проносились неясные лица.

Ступени, кулисы, пыльный коридор. Удаляющийся Ваня — бредёт медведем-шатуном. Сложила руки рупором:

— Камо грядеши, Суслик-сан? Сбрасываем скорость и жмёмся к обочине!

Ваня ответил затравленным взором.

— Издеваться пришла?

— Пришла поговорить. — Энжел прижала Ваню к стене. — Что случилось?

— Я не могу. Мне страшно.

— А с привидениями по пещерам шастать — не страшно?

— Ты не понимаешь. Это другое.

— Куда-а-а уж мне! — протянула ведьма-самозванка. — Я-то из плоти и крови, в случае чего, могу люлей навешать. Хочешь проверить?

Но Ваня её не слышал и твердил своё:

— Прав был Влад. Я трус! Жалкий суслик! Я думал, у меня получится. Думал, что после встречи с Софьей изменился…

Энжи потрогала его лоб.

— Чё делаешь?

— Температуру измеряю, а то ты всякий бред несёшь. Давно ли мажорик стал твоим крашем?

— Да ну тебя. Уйди.

И Ваня попробовал вырваться.

— Сначала ответь! — Предводительница «Отверженных» снова пригвоздила его к холодной шершавой стене. — Ты хочешь сдержать данное Софье слово?

— Хочу.

— Тогда режим неудачника — на офф. Активируем режим победителя, возвращаемся на сцену и рвём зал, как картины Дали — здравый смысл. Если будешь всего бояться, никогда ничего не добьёшься.

Сусликов покосился на неё с подозрением.

— А тебе-то что? Ты ж мне не веришь. Сама твердила, что рассказ Изольды Аскольдовны — это старушечьи сказки. Тебе это всё не нужно!

— А тебе? — Нос Энжел едва не столкнулся с его носом. Ване почудилось, что её взгляд проник в него аж до затылка. — Тебе нужно?

— Да. Кажется…

— Кажется? Или уверен? — разозлилась Энжи.

— Уверен.

— Громче!

— Я уверен!

— Ти ж мой няш-умняш! — Энжел поправила Сусликову воротник рубашки. — А раз ты в себе уверен, то какого лешего здесь торчишь? Иди, переплюнь эту выскочку Крымнашеву!

— Но если…

— Никаких если! Будет стрёмно — смотри на меня. Я по центру, седьмой ряд, тринадцатое место. Шевели мозгами, дыши носом, говори ртом. Не перепутаешь?

— Н-нет…

— Ок. Чем тебе ещё помочь? Дать пинка для скорости?

— Добрая ты, — усмехнулся Ваня. — Аж до жути.

— Это ещё лайт-версия. Просто я давно уяснила одну важную истину. Понты на хайпе — это трушно. Понты на полном серьёзе — зашквар.

И Ваня провалился в подобие сна.

А когда очнулся, к нему уже лезли обниматься, поздравлять и просто ущипнуть на память.

— Красава, братан! — восклицал Архимедов.

— Топовый чел! — радовался Огурцов. — Фристайла! Ракамакафон!

— Я ничего не понимаю… — Сусликов выскользнул из давящих объятий. — Что происходит?!

— Ты рэпчик зачитал, чувак…

К жюри обратилась Евгения Александровна:

— Протестую! Представитель третьего отряда пренебрёг регламентом конкурса. В его выступлении не было ни слова о России. И потом, рэп — не поэзия! Вместо того чтобы сеять в душах разумное, доброе, вечное, третий отряд насаждает тлетворную моду с Запада. Хватит это терпеть! Я считаю, их участник должен быть исключён из соревнования!

— А кто вместо него? — подоспел Михаил Валерьевич. — Ваш Пушкин-Кукушкин? Шестикрылый серафим ему, видите ли, явился… Закусывать надо! И по чужим жёнам не

бегать!

— Как вы смеете? — У наставницы четвёртого отряда дрогнул голос. — Это же классик русской литературы.

— Знаем мы ваших классиков! Крылов мылся раз в год, Гоголь сошёл с ума, Есенин спился, Достоевский все деньги спустил в казино. Чему эти люди могут научить современных подростков? Да вы сами видели реакцию зала! Им ваша Катерина — луч света в тёмном царстве — нафиг не сдалась. С молодёжью нужно разговаривать на её языке. Что и сделал Ваня. Так в чём его вина? В том, что сумел привлечь внимание аудитории? В отличие от вашей Крымнашевой!

— Друзья мои, — робко вставила Изольда Аскольдовна, — это прекрасно, что у каждого из вас есть своё мнение и вы готовы его отстаивать. Но ведь искусство призвано объединять людей, а не сеять раздоры. Лаврентий Павлович, вы позволите?

Растерянный директор облегчённо махнул рукой. Говорите, решение будет за вами. Переложил ответственность на хрупкие женские плечи.

— Благодарю. — Хозяйка библиотеки поднялась с первого ряда и обратилась к залу: — Я полностью согласна с Евгенией Александровной. Наши традиции, наш язык и наша культура — корни, питающие дерево жизни. Если корни отсечь, дерево захиреет и быстро погибнет. Вот почему у всех народов во все века было принято уважать старших и ценить их опыт. А призывы Михаила Валерьевича сбросить классиков с парохода современности — это для нашей страны пройдённый этап. При этом я разделяю его стремление к свободе самовыражения. Как говорил старина Гераклит, всё течёт, всё изменяется. Искусство задаёт вечные вопросы, но всякий раз находит новые ответы. Если б человеческое творчество не развивалось, мы до сих пор довольствовались бы наскальной живописью. И не было бы у нас ни Шекспира, ни Пушкина.

Однако принимать новое всегда тяжело. Мы, старики, оглядываемся назад и произносим: «Раньше было лучше». И жалуемся, что современность деградирует. Ещё Аристофан с печалью глядел на молодые поколения, что уж говорить про Михаила Юрьевича…

Молодёжь любит рэп? Замечательно! Почему бы не употребить такой вид творчества во благо? В конце концов, этот конкурс — не битва тщеславий, не соревнование вожатых между собой, хоть кому-то и могло показаться обратное. Этот конкурс — для детей. И если их что-то заинтересовало, если им что-то понравилось, мы просто не имеем права это отвергать или игнорировать.

Вот почему в качестве исключения я предлагаю объявить не одного, а сразу двух победителей. И присудить первое место третьему и четвёртому отрядам одновременно!

Глава 12. Гроб на колёсиках и автопилоте

Михаил Валерьевич шлёпнул себя по лбу и прибил комара.

— Может, всё-таки остановимся здесь? — предложил кто-то.

Ребята изнурённо переглянулись. Почти два часа бродить по лесу, проламываться сквозь заросли кустов, перебираться через поваленные грозой деревья и чуть не увязнуть в болоте, чтоб в итоге прийти туда, откуда начинали. Их вожатый — прирождённый навигатор. Иван Сусанин и Христофор Колумб завидуют в сторонке.

А всё почему? Потому что соседнюю поляну, метрах в ста, уже занял отряд Евгении Александровны. Разбили палатки, развели костёр, дымили аппетитным.

— Ага, не прошло и года, — тяжко вздохнул Матвей Огурцов. Так вышло, что именно он тащил самый тяжёлый рюкзак.

— Мы есть хотим, — простонала Катя Лисичкина.

— А вы знали, что без еды человек может прожить до двух месяцев? — поделился знаниями Тёма. — Представляете? Два месяца! Это ж почти целые летние каникулы. Выходит, родители могут на нас экономить. Интересно, а сколько получится денег, если не покупать с июля по август продукты? Чисто гипотетически каждый из нас может заработать таким образом на крутой смартфон. Главное, ни в коем случае не отказываться от воды, потому что от обезвоживания смерть наступает гораздо быстрее. Никто не помнит, сколько времени провёл Робинзон Крузо на необитаемом острове?

— Слышь, Пухлый! Если ты щас свою вякалку не оффнешь, я тя сам на необитаемый остров отправлю! Будет у тебя там, как у тусера в клубе, вечная пятница, — пригрозил Влад. И также пожаловался: — Мне не нравится это место. У меня тут вай-фай не ловит!

— Просто здесь твои родственные связи ничего не решают. Как и дорогие шмотки, — встряла Энжел. — Кто ты без них? Фантик без конфетки?

— Гений, миллиардер и филантроп. А ещё я не ведьма!

И показал Энжел язык.

— Не твоя, вот ты и бесишься.

— Капец, вы токсичные, — отозвалась Рейфшнайдер-Хрюкина. — Фу такими быть!

— Тише ребята, тише. — Михаил Валерьевич прихлопнул второго комара. — Зачем вам обзывать друг друга?

— Это называется хейтить, — подсказала Балбесова.

— Ой, спасибо. Чтоб я без тебя делал! — сыронизировал вожатый. И продолжил: — На вас так перемена обста-

новки влияет, что ли? Неженки. Всего пару часов на природе, а уже устали и проголодались. Ведь мы могли бы пойти дальше…

Вожатого прервало громкое урчание в животе.

Матвей стал ныть, что у него отваливается спина. Лисичкина — что натёрла ногу. Ирочка пожаловалась, что в лесу мало света. А раз мало света, то не проникает солнце. А раз не проникает солнце, то не вырабатывается витамин D. А без витамина D её кожа шелушится и теряет блеск. Ей срочно требуются отдых и соответствующий уход. Верный паж Ринат Архимедов героически тащил целый кейс её кремов.

— Всё, сдаюсь! — Вожатый вытянул руки вверх. — Уговорили. Здесь, так здесь. Располагаемся кому где удобно, ставим палатки. Мальчики идут за хворостом для костра, девочки готовят обед. Но, умоляю, будьте осторожны! Места тут топкие, не уходите далеко. Не хватало мне ещё в расцвете лет из-за вас в тюрьму угодить…

И шлёпнул третьего комара.

Рукомойников заявил: «Пусть нищеброды собирают!», и смотался на соседнюю поляну к Лёхе и Мирону. Архимедов отказался тоже, объяснив, что выступает за гендерное равенство, а потому категорически против эксплуатации себя в качестве грубой физической силы. Скрылся в одной из палаток.

Михаил Валерьевич пожал плечами. Чего только современные подростки не подхватят из интернета. Задумался: а каким был он лет десять назад?

На самом деле, в голове Рината созрел очередной план.

Ведь почему в дикой природе одни находят себе пару, а другие обречены на вечное скитание в одиночестве? Ответ прост: самка выбирает наиболее привлекательного. Поэтому среди самцов всегда существует конкуренция. Кто красивее, тот и женится. В этом залог естественного отбора.

С Владом соперничать невозможно — статус, деньги, модный лук. С жизнерадостным Матвеем — трудно. Он может взять обаянием. Даже Булочкин в своих неизменных ярких носках — каждый раз разных — порой выглядит мило, забавно и привлекает интеллектом. А что остаётся Ринату? Как сделать так, чтоб у него, неудачника, появился хотя бы крохотный шанс?

Правильно. Устранить более успешных конкурентов. Например, отправить их в лес.

Архимедов достал переносное зеркало. Пригладил волосы, понюхал подмышки, обильно полил себя одеколоном, замазал прыщ на носу ВВ-кремом, незаметно умыкнутым у Ирочки…

— Кто красавчик? — просил он у зеркала.

— Ты красавчик! — подмигнуло отражение.

Ринат выбрался из палатки и направился к Балбесовой, трескающей арахис из пакетика.

— Эй, детка, не видела тут коня?

Верка чуть не подавилась:

— Лол!

— Коня — нет. А вот какой-то лось забрёл на нашу поляну, — вставила Лисичкина.

— Просто она не узнала меня без коня, — настаивал Архимедов и вновь обратился к Балбесовой: — Я твой принц, детка.

— П-р-и-н-ц, — по буквам произнесла Верка. Хихикнула:

— Целых опять ошибок в слове «лузер»!

При этом Верка заметно оживилась. Зашмыгала носом, будто сначала оценивала человека по запаху, а уже потом — рассматривала полностью. Шея вытянулась раза в два больше обычного. Все, кто знал Балбесову близко, понимали — такое поведение выражает крайнюю степень её заинтересованности.

— Ринат, а скажи: ты Ринат или Ренат?

— Ри, детка. Как и в имени Ирина. — Архимедов натянул свою лучшую улыбку и метнул секундный взгляд в сторону Хрюкиной.

Плох тот солдат, что не мечтает стать генералом.

— Обычно, когда замечают мою неземную красоту, то слепнут, — неторопливо рассуждала Ирочка. — Но Архимедов, по ходу, уникум и заработал косоглазие. Признайся честно, ты — световозвращатель?

— Нет.

— Тогда иди и не отсвечивай!

Верка засмеялась, а Катя зачем-то приблизилась к юному обольстителю.

— Слышишь, принц, а хочешь, я тебя поцелую?

Архимедов остолбенел. Не послышалось?

— Ты… Ты серьёзно?

— А что тут такого? Или тебе Верка больше нравится?

— Вы все мне нравитесь.

— Вот они, современные парни, — скуксилась Балбесова. — Переключаются с одной на другую быстрее, чем коронавирус.

— Детка, пойми, дело не в тебе, — заученно заговорил Ринат. — Просто я родился под звездой по имени Любовь. И её свет указывает мне путь прямо отсюда, — постучал по груди, — вот туда.

И указал на Лисичкину.

Вот она, совсем рядом. Вытянула трубочкой губы, блестящие от гигиенической помады. Сейчас это произойдёт. Столь мучительно желанный первый поцелуй. Момент, которого он ждал целую вечность — лет примерно с одиннадцати… Аж вспотел от предвкушения.

— А-а-а! Змея!

Лисичкина заверещала и отпрыгнула в сторону. Ринат почувствовал что-то за пазухой.

— Спасите! Помогите! — Архимедов забегал по поляне, стаскивая с себя футболку. Запутался в рукавах. — Оно двигается! Оно меня сейчас ужалит!

БУЛТЫХ!

Задел ногой за толстый корень, потерял равновесие и свалился в грязную лужу — довольно широкую, но, к счастью, не глубокую.

— Не пришёл пацан к успеху, — вздохнула Ирочка. — А вот я — могла бы. Жаль здесь инет не ловит. Были бы все шансы превратить первый видос в настоящий сериал.

— Ты что, действительно ему змею подсунула? — недоверчиво уставилась на Катю Балбесова.

— Ага, щаз! Буду я эту гадость в руки брать… Расслабьтесь, девочки. Обыкновенный шнурок от обуви.

Принца без коня выловили. Отмыли, истратив половину запасов воды, развесили одежду. Завернули Рината в плед и усадили к костру. Со стороны он походил на античного прорицателя, способного узреть в пламени туманное будущее.

Сильно запоздавший обед плавно перетёк в ужин.

— А давайте рассказывать страшные истории? — предложил Матвей, когда стемнело.

— Про то, как ты однажды в зеркало посмотрелся? — Вернулся Рукомойников.

— Не, реально жуткие. Но чтоб правдивые.

— Я знаю историю про гроб на колёсиках, — оживился Тёма, перебирая в голове весь нехилый литературный запас. — Рассказать?

— Пфф! Напугал Телеграм блокировкой! — отмахнулся Матвей. — Этой истории тыща лет. Её вон, олды помнят.

И кивнул на Михаила Валерьевича — так, словно вожатый ещё царя застал. Причём далеко не последнего.

— Не на колёсиках, а летающий! — вмешался Ринат.

— Как он может летать, если там пилота нет?

— А он с самонаведением.

— Дурик ты! С самонаведением бывают только ракеты. А гробы, в крайнем случае, на автопилоте.

— Вы такие няхи, когда спорите. — Лисичкина сложила из пальцев сердечко.

— Милые бранятся — только чешутся, — поддержала Балбесова.

Ирочка промолчала. Она ещё сильней начинала страдать без Инстаграма. Прошлась взглядом по лицам ребят, и в порхающих перьях огня ей грезилась новая сториз: треск сухих веток, искры, её белые развивающиеся волосы… И подпись: «Летний вечер. Чилим на природе».

— В той истории, что я слышал в детском саду, а потом читал в одном сборнике, гроб был всё-таки на колёсиках, — продолжил Тёма. — А у вас тоже был такой сборник? Я его брал в библиотеке. Она располагалась рядом с домом, всего в нескольких шагах. Удобно, да? Такое большое, просторное здание на два этажа. Но потом папе выделили служебную квартиру, пришлось переехать. И там…

— Пухлый, рассказывай уже быстрее!

— Извините, предался ностальгии. Хотя мама говорит, это норма. Все люди с возрастом предаются ностальгии. Как вы считаете, тринадцать лет — это достаточный возраст? — Булочкин поправил очки. — В общем. Однажды родители ушли в магазин, а девочку оставили одну дома. Вдруг по радио объявляют: «Девочка! Гроб на колёсиках приехал в твой город!» Но она не обратила внимания, продолжила играть. По радио вновь говорят: «Девочка! Гроб на колёсиках приехал на твою улицу!» Девочка опять не обратила внимания…

— Что-то твоя девочка не блещет умом, — оживилась Ирочка. — Сидит и ничего не делает.

— У тебя есть план на случай столкновения с катающимися по городу гробами? — заинтересовалась Энжел.

— Конечно! Раз по радио говорят про гробы, это плохое радио. Его необходимо выключить и не подвергать организм стрессу. От стресса забиваются поры. А я всегда говорю: в любой непонятной ситуации нельзя забывать про свой внешний вид!

— Знаешь, Хрюкина, я вот иногда думаю: а что у тебя под волосами? Это голова или шариковый дезодорант?

— Могу научить тебя пользоваться и тем, и другим.

— В конце истории гроб заехал в квартиру, крышка открылась…

— …крышка открылась, — Влад перебил Тёму. — И знаешь, кто там был?

Обратился почему-то к Ване. Отряд затих.

— Кто? — насторожился Сусликов.

— Мамка твоя!

И Влад засмеялся. Энжел захотелось заткнуть его рот яблоком, но тут с соседней поляны прилетела ответочка — смех Лёхи и Мирона. Теперь ей хотелось заткнуть себе уши.

Ваня отодвинулся от Влада подальше.

— Мда, история прямо ужос, — разочарованно подытожил Матвей.

И подложил в костёр ещё веток.

— Я знаю страшилку! — вспомнила Верка. — Про синее пианино. Купили одному мальчику на рынке синее пианино. Сел он играть, а оттуда рука высунулась, волосатая такая. И голос скрипучий: «Дай денег!» Мальчик испугался и выгреб всю копилку. На другой день сел играть, снова высунулась рука. И голос: «Дай денег!» Мальчик побежал, тайно взял у родителей кошелёк, отдал руке. На третий день та же ситуация. Мальчик не выдержал и рассказал всё маме с папой. Те вызывали полицию. Пришёл участковый…

— И что?

— И то. Выяснилось, что это вовсе не пианино, а игровой автомат. А внутри сидел опасный вор и мошенник Носопыркин, который находился в розыске уже пять лет.

— Балбесова, да ты рофлишь! — опять вмешался Рукомойников.

— Не хочешь — не верь, — Верка обиженно надула губы. — А я правду говорю. У меня отец этот сюжет по телевизору видел.

— Так по ящику одни фейки показывают! Ты ещё скажи, он у тебя в Деда Мороза верит. Или в помощь государства малому бизнесу! А если этот твой Носопыркин и реален, то передай ему, что слишком мелко плавает. Все знают, лучший способ разбогатеть — пойти в депутаты. Бабло лопатой гребёшь, а делать нифига не надо. Я знаю, мне брат говорил. Он через пару лет тоже хочет в политику податься. О, кстати! Я на тему выборов страшилку вспомнил. Но там прям совсем жесть!

— Рассказывай! — Матвей уже жадно потирал ручонки.

И Влад поведал леденящую душу историю про красный бюллетень. Один мужчина работал в важном и полезном учреждении федерального уровня. Пришло время выборов, и всем работникам велели голосовать за конкретного кандидата. Строго-настрого велели, с отчётом. А мужчина этот не хотел за него голосовать. Пришёл на избирательный участок, зашёл в кабинку и видит там бюллетень. Но не обычный, а красного цвета. Мужчина взял ручку, собрался поставить галочку там, где было велено, тут раздался голос: «Ты ж не хочешь за него голосовать!» Удивился, огляделся. Больше в кабинке никого нет. Понял, что это разговаривает бумажный листок у него в руках. «Не хочу, — согласился мужчина. — Но что делать? Если не проголосую как велено, потеряю работу». «Если проголосуешь как велено, то потеряешь совесть, — возразил бюллетень. — Работу можно новую найти. А совесть будет угнетать тебя до последних дней». Подумал-подумал мужчина, да и согласился. Страшно ему стало до последних дней жить с угрызениями совести. Проголосовал за другого. И так случилось, что его голос стал решающим. Тот, за кого было приказано голосовать, взял да и проиграл.

— И что было дальше?

— Ничего, — взгрустнул Рукомойников. — К тому кандидату, что не выиграл выборы, потом налоговая пришла. Дали «двушечку». А если б стал депутатом, сто пудов отмазался бы. Так что для него это история о-о-очень страшная. Я б сказал, кошмарная.

В разговор включилась Рейфшнайдер-Хрюкина. Её рассказ был про девочку, которая слишком любила редактировать свои фотки. И вот однажды виртуальная копия вылезла из телефона и подменила собой реал. А утром начался настоящий кошмар! Сначала её не пустили в школу, потом родная мать выгнала из дома. Никто из друзей не разрешил ей остаться на ночь у себя. Потому что даже близкие люди принимали оригинал за чужого человека.

Матвей еле подавил зевок. Он уже начинал жалеть о своём предложении. А фестиваль офигительных историй только набирал обороты.

В ход пошли классические страшилки, знакомые по разговорам во дворе и школе. Энжел вспомнила про Железную шею. Тёма, как самый начитанный, — сразу две: про Зелёные зубы и Чёрную простыню. Под конец выступил и Михаил Валерьевич. Его история была про Невидимого студента. Мистика заключалась в том, что этого студента никто ни разу не видел на парах, но на всех экзаменах ему автоматом ставили «отлично».

— Как такое может быть? — не понял Ваня.

— Самому интересно. Поговаривают, его дядя — ректор универа…

— Я знаю! — Вдруг просиял молчавший Ринат. — Я знаю страшную историю про девушку, первой уснувшей на вписке!

— Так, друзья мои! — опомнился вожатый. — Повеселили друг друга — и хватит. Ночь уже. Самое время гасить костёр и ложиться спать.

Глава 13. Там, где оживают сны

Ваня посмотрел на время — ровно полночь. Пора выдвигаться.

Лишь бы никого не задеть и не разбудить ненароком!

Выбрался из палатки, остановился в подступившей тьме, задрал голову. Лунный гребень расчёсывал косматый лес. Пока ещё обычный полукруг. Холодный и белый.

Кто ты?

Корни — раздутые вены на теле земли.

Как попал сюда?

Шершавые стволы сгорбились.

Что ждёт тебя впереди?

Ветви без листьев — пальцы старика.

Ты стоишь у стены огромного чёрного леса. Ответов нет. Лес умеет охранять свои страшные секреты.

На Ванино плечо опустилась рука.

— А-а! — Сусликов подпрыгнул и выронил фонарик.

— Не ори, Сусляндий! Всех перебудишь…

Ну да, а то ведь непонятно!

Нырнул вниз, нащупал фонарик и дрожащими руками высветил перед собой два лица. Энжел и Тёма.

— Вы чего, больные, что ли? — разозлился Ваня. — Я так заикой стану!

— Для рэп-звезды — самый топчик. Мы твой голос зациклим и на бит положим. Взорвёшь хит-парады на изи! — щурилась ведьма-самозванка.

И, обогнав Сусликова, направилась в лес. Молчавший Тёма нерешительно подался следом.

Шли в абсолютной тишине. У Вани болел палец, место укуса распухло и токало. Чем дальше от стоянки, тем нестерпимей.

Может, всё-таки сказать им? Признаться, что уже видел эти места в своих снах. А если испугаются и бросят его одного? Но ведь предупреждён — значит, вооружён. Кто знает, какие чудовища затаились во мраке, что темнее самой тёмной ночи?

Ночные кошмары наливались плотью. Цепенели в буреломе, таились в лесных ложбинах… Как наступит нога, как хрустнет ветка, как дрогнет случайно задетый куст — закричит, завоет, прыснет на тебя и давай рвать на части!

Чур меня! Чур! Сны — неправда. Игра воображения. Фантазии.

Хорошо, что в полумраке не видно, как Ваня бледнеет.

Вскоре вышли на худосочную тропинку — всё, что осталось от дороги, некогда ведущей во владения князя. Деревья молились луне. Вздыбясь, раскинув ветви, тянулись к ней кронами, нанизывали на изгибы и пили серебристый сок.

Монстры рыщут. Пронзают тьму лучами жёлтых глаз, предвкушая скорый пир. Вот и лапы задёргались, топчут почву, заходятся в исступлённом танце под клокочущий где-то в утробе дьявольский ритм...

— У-у-х-х-у-у-у! — прокричал филин.

— А-у-у-у! — разлился волчий вой. Извергнул в мир звериную тоску.

Ребята замерли. Волки?! Здесь?! Откуда?! К счастью, вой быстро удалился — хищник бежал прочь от заброшенного кладбища. Выждав, продолжили путь.

Вскоре лучи фонариков нашарили плотную молочную кисею. Лишь кисло-серый туман пробирается змейками по земле. Шипит в траве, трётся об обувь, будто пёс, учуявший нового гостя, — проверяет, не опасен ли? А затем, обдирая бока об изрезанные линии деревьев, взбирается на самый верх и лижет небо.

Дальше — болота, предугадал Сусликов. Не прошло и пяти минут, как под ногами зачавкало. Пришлось плотнее жаться друг к другу и схватиться за руки. Куда дальше?

Чем дольше нерешительность, тем гуще туман. Белесые клочья разъедают лес. Ночные кошмары выплясывают перед глазами. У Вани закружилась голова. Сдавил запястье идущего впереди. Кто это? Тёма? Энжи? Впрочем, без разницы. Ноги подкосились. Кажется, закатилось сознание. Кажется…

— Что это?! — воскликнула Энжел.

Ваня тряхнул головой и из последних сил подался вперёд.

Навстречу путешественникам пробивался светящийся шар. Кружил, огибал деревья, цеплялся за колючие кусты, падал, но тотчас подскакивал, рассекал туман, то угасая, то вспыхивая с силой. Голубоватым переливом сигналил второй шар. За ним — третий, четвёртый, пятый...

Постепенно светящиеся гости выстроились в ряд, напоминающий ёлочную гирлянду.

— Блуждающие огоньки! — обрадовался Ваня. Страх как рукой сняло, а вместе с ним — оживший морок. Сусликов расцвёл в улыбке. — Скорее! Они указывают верное направление!

Перепрыгивая по освещённым кочкам, без проблем миновали болота.

— Должен заметить, что в сказках блуждающие огни — скорее отрицательные персонажи. И не помогают путникам, а совсем наоборот, заманивают на шабаш ведьм… Что вы на меня смотрите? — смутился Тёма. — Да, я читал об этом.

— По-моему, ты слишком много читаешь, — проворчала Энжел.

— Зато не коверкает мою фамилию, — заступился Ваня, — как некоторые.

— Фиговый из тебя продюсер, Суслизоид, — фыркнула предводительница «Отверженных обществом». — Спасителя человечества не могут звать как тебя. Это слишком банально.

— А человек с таким характером не может называть себя ангелом.

— Ой, много ты понимаешь…

— Если кому интересно, я только что совершил научное открытие! — оповестил Тёма. — К сожалению, гениальные озарения всегда являются в самый неподходящий момент. Архимеду — в ванной, Ньютону — когда он спал под яблоней, мне — на болотах. Кстати, а что великий физик делал под деревом? Почему он спал там, а не в своей кровати? Полагаю, я разгадал природу образования блуждающих огней. Когда вернёмся в лагерь, начну работать над речью по случаю вручения мне Нобелевской премии.

— Ты вроде собирался стать театральным режиссёром, — напомнил Ваня.

— Это да, — озадачился Булочкин. — Дело в том, что у меня хроническая противоречивость на фоне обострённой неопределённости. Душа рвётся к литературе, а голова признаёт только науку. Меня даже водили к врачу. До сих пор не понимаю, как дотрагивание пальцем до кончика носа может… Ой!

Тёма споткнулся. Скрестившись, лучи фонариков метнулись ему под ноги.

Булочкин стоял у большого, похожего на ластик с уже стёсанными и загрубевшими краями, камня. Камень был до неприличия плоским — скальпель природы аккуратно срезал с него все бугры и шероховатости.

— Неужели пришли?

— Библиотекарша говорила, кладбище — сразу за таким камнем. — Энжел поводила фонариком по сторонам.

Других больших и плоских камней поблизости не обнаружилось.

— Крипово… — нервно произнёс Тёма и стащил с плеч рюкзак. — Самое время подкрепиться. Кто «за»?

— Ночь, лес. Там, — Ваня указал в темноту, — заброшенные могилы. А ты на полном серьёзе собрался хавать?

— Я переживаю. А когда я переживаю, мне хочется есть.

— Тебе всегда хочется есть, — возразила Энжел.

— Это потому, что у меня высокий уровень тревожности. — Булочкин зашуршал бумажным пакетом и разложил на импровизированном столе-камне бутерброды с колбасой.

— Чтобы справиться со стрессом… ам!.. организму требуется много калорий. Значит… ам!.. мне необходимо их регулярно пополнять. Налегая в особенности на быстрые углеводы. Интересно, а как правильнее назвать ночной перекус? Безнадёжно опоздавший ужин или чрезмерно спешащий завтрак? Вы будете? — протянул друзьям бутерброд.

— Тёмыч, ты неисправим, — искренне восхитилась Энжи.

— Но я, пожалуй, воздержусь. Приличные ведьмы в полнолуние пьют на кладбищах кровь девственниц.

— Угу, — согласился Ваня. — Или выедают мне мозг.

— Он у тебя девственно чист от мыслей?

— Да ну тебя!

И Ваня скрылся в полумраке.

Раз, два, три, четыре… Сосчитал ровно двадцать шагов и остановился. Чёрное переплетенье леса как будто исчезло, обнажилась волнистая кромка — небесная гладь лоснилась звёздами. Если планеты — это космические корабли, то звёзды — маяки для них. Сбиваются в пригоршни, чтобы было лучше видно, и семафорят дарующим надежду светом.

— Как думаешь, почему древние люди так боялись леса? — Энжел подкралась сзади.

— Не-а. Откуда мне знать? У меня ж в голове нет мыслей.

— Задело тебя? Лан, признаю. Чутка переборщила.

— Зачем ты вообще это делаешь? — покосился на девочку Ваня.

Небо отражалось в глазах Энжи, слегка покачиваясь.

— Я и сама не знаю...

Опустила голову, уставилась на ноги.

— Возможно, мне не нравится, что ты такой пустой. Сделай тебя героем книжки — читатель уснёт на второй странице. Если б не призрак Софьи, чем сейчас занимался бы? Слушал музыку, бегал от Влада и просился домой. Ведь так? Без обид.

— Я что, плохой?

«Бж-ж-ж», — зудел рядом какой-то жук. Разве насекомые не спят по ночам?

— Не, ты хороший. В этом и проблема. Мне хочется масштаба, понимаешь? Хороший человек должен быть сложным, как теорема по геометрии. А ты простой, словно валенок, но всё равно хороший. Бесишь!

Ваня совсем растерялся.

— Я что-то не пойму. Это ты сейчас наехала или похвалила?

— И то, и другое в одном стакане, взболтать, но не смешивать. Это, Сусликов, называется постиронией. Привыкай.

Энжи совсем не весело усмехнулась и погрузилась неспешную созерцательность.

— Открою тебе секрет. Проболтаешься кому — хотя бы Тёмычу — покусаю. Короче, иногда по ночам я долго не могу уснуть. Лежу, пялюсь в потолок и размышляю о жизни. Почему всё происходит так, как происходит? Почему я родилась именно сейчас, именно в этой семье? Почему мои родители так поступили со мной? Кто рулил всеми процессами и принимал решения: случайность? судьба? свободный выбор?.. И вроде каждый из вариантов подходит, а как начнёшь разбираться — узел ещё туже затягивается. Но самый кайф, это когда закрываешь глаза и врубаешь фантазию по полной. Воображаешь себе кино про жизнь, которой никогда не было, нет и не будет. Про то, что я красивая, одеваюсь в модные брендовые шмотки. У меня адекватные мама и папа — живы и здоровы, живут вместе, норм зарабатывают, но главное — меня любят. У меня есть друзья и всевозможные гаджеты, безлимитный инет. Сечёшь? Жизнь, которой живут тысячи моих сверстников и даже не подозревают, что можно как-то иначе. Какой бы я была тогда, чем занималась бы? Наверное, чмырила бы тех, кому повезло меньше, как это делает Влад. А может, каждый день засоряла бы Инсту десятком своих селфи, как Хрюкина. Или же тоже читала рэп, как ты. Делала обзоры на игры. Завела бы себе блог и вытворяла всякую фигню на стримах ради лайков и донатов. А может, просто пилила бы смешные видосики — так, ради рофлов, ни на что особо не претендуя. Фиг его знает. Я всё представляю, представляю… И не могу представить.

— Потому что тогда это была бы уже не ты. Вернее, ты, но не такая ты, как ты.

Энжел вскинула голову.

— А какая я?

— Ну-у-у… Не знаю… Ты особенная.

Снова усмехнулась и отвела взгляд в темноту.

— Все мы по-своему особенные. Знаешь, что объединяет людей на этом свете?

— Желание счастья?

Бж-ж-ж! Назойливый жук атаковал Ване затылок — Сусликов почесался.

— Бинго, Сусликевич! Только счастье — оно как горячая вода. Бывает не всегда и не у всех. Нужно ещё разрешить себе быть счастливым. Не просто радоваться сиюминутной ерунде, как дурачок: о, новый трек вышел! о, шоколадка со скидосом! Такая радость выветрится из башки быстрее, чем знания за прошедший учебный год. Я про истинное счастье, когда ты любишь жизнь и жизнь любит тебя. Но достижению счастья мешает страх. Каждый чего-то опасается, но не признаётся себе. Это и определяет всю его жизнь.

Та же Ирочка. Разве она плохой человек? Нормальная девчонка! И очень несчастная, потому что боится потерять свою внешность. Верит, что если с возрастом красота пропадёт, пропадёт и она сама. Или же Катя с Веркой. Образцовые трусихи — боятся быть непопулярными. А Хрюкина всегда в центре внимания, вот они и трутся возле неё. Или Ринат. Вдолбил себе, что если не найдёт девушку, то его перестанут уважать. Даже наш вожатый Михалвалерич — заметил, как он постоянно напрягается? Чувак боится, потому что вообще не втыкает, как себя с нами вести.

— А чего боишься ты?

— Ничего. Я запретила себе испытывать страх.

Ваня вдохнул, и назойливый жук вдруг оказался у него в носу.

— А-а-апчхи!

Сусликов качнулся и нечаянно коснулся Энжел. Та тут же одёрнулась, но Ваня успел ощутить — тело девочки напоминало натянутую струну.

Боится! Пусть говорит что угодно, но на самом деле она тоже боится!

— Возможно, ты что-то там себе и запретила. Но уж точно не разрешила быть счастли…

Энжи вцепилась Сусликову в плечо.

— Вань, а ты реально считаешь мои рисунки дурацкими?

— Так это были твои?! — Перед глазами всплыли карандашные наброски на стенах штаба. — Стоп. Ты что, обратилась ко мне по имени?

— Ну… надо же когда-то начинать, — улыбнулась Энжел. — Если не нравится, могу до конца смены звать тебя Суперсусликом.

— Нет уж, спасибо! А что касается твоих картин… Я не шарю в искусстве.

Тем временем комбинат по приёму пищи имени Артемия Булочкина завершал свою работу. Оставался последний бутерброд. Розовощёкий кругляш колбаски — самый толстый из своих собратьев — манил и соблазнял. Этому зову невозможно было противостоять. Мясо, сдобренное крахмалом, красителем, имитаторами запаха и вкуса, бесстыдно распластало свою тушку на нежной перине белого хлеба. Вот оно, перед тобой! Такое вкусное, такое сочное. Ну же, смелее! Стоит только открыть рот…

Тёма почти отхватил половину бутерброда, как колбаса вдруг съехала и шмякнулась в траву. Кусок батона остался сиротливо белеть между пальцев.

С одной стороны, Тёма брезговал есть с земли. С другой — ему было жаль терять последний кусок. «Микробы — очень маленькие существа, — рассудил про себя Тёма, — а потому слишком осторожны. Они никогда не нападают на упавший предмет сразу, выжидают пять секунд. Если за это время ты успел поднять еду, просто подуй на неё и съешь».

Булочкин отложил хлеб и полез под камень — луч фонарика заметался над землёй. Приземлившись на ребро, колбаса покатилась вперёд. Тёма кинулся вдогонку.

Впереди послышался шорох.

Фонарик застопорился, растерянно моргнув. Булочкин встряхнул его, постучал по батарейкам — щуплый луч дёрнулся и скоропостижно угас. Звёзды потухли, месяц затянуло шерстью облаков. Тьма обхватила тело, свернулась на груди и заползла в глаза.

«Так, спокойно! — Дыхание участилось, кровь стучала в висках. Тёма пытался пропускать воздух только через нос, как советовал психолог. — Это ведь давно заброшенное кладбище, так? Так. Тут никого нет и быть не может. Нас всего трое. Энжел, Ваня и я. Сейчас позову на помощь и…»

Шорох повторился — теперь ближе и отчётливей.

А Энжел так и осталась висеть у Вани на плече.

— Может, пойдём? — осторожно предложил Сусликов.

— Тёмыч, наверное, уже закончил.

— Постой… — Энжи замялась. — Я хочу кое-что сказать. Только не удивляйся, ок?

— После этой фразы точно удивлюсь.

— Обещай, что не будешь!

— Если сдержу обещание, ты перестанешь сочинять мне противные прозвища?

Энжел не ответила. Обхватила Ваню за голову и быстро-быстро зашептала:

— Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится, говорит Господу: «прибежище моё и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!» Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы, перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение — истина Его. Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днём, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень.

— Это что? Древнеславянский заговор? — Ваня отстранился бы, но юная художница держала его слишком крепко.

— Понятия не имею. Бабка часто бормочет перед сном, вот я и запомнила.

— А-А-А-А-А-А-А-А-А!!!

Тишину ночного леса прострелил отчаянный вопль.

— Кажется, это Тёма…

Ребята бросились к камню.

Глава 14. От заката до рассвета

Темно, зябко и сыро. Ноги упёрлись в тесноту. Перевернулся — вляпался в раскисшее, ногти соскребли грязь. Тёма не понимал, что происходит. Где он? Как очутился здесь? Зажмурился до боли — тьма запузырилась семицветом.

Сейчас наваждение сгинет. Сейчас всё вернётся, будет по-прежнему…

Цветные переливы исчезли, холодная земля — нет.

Земля!

Грудь сдавило ледяными тисками, выдернуло вместе с воздухом хриплый крик. Земля! Вот она! Наползает с четырёх сторон, наваливается зернистым брюхом, дышит сыростью в лицо. Уходишь в неё всё глубже — туда, под толщину слоёв, где нет ни света, ни воздуха. В царство вечного праха.

Тёма бился о стенки могилы. Срывал голос. Царапал почву. Задыхался от отчаянья.

Сверху послышался топот:

— Тёмыч, ты тут?!

— Вытащите меня! Умоляю!

— Прекрати шевыряться! А то сам себя закопаешь, — приказала Энжел. — Ты, — пихнула Ваню, — поищи что-нибудь! Верёвку, длинную палку, ветку — что угодно!

Сусликов завертелся на месте. Пятно фонарика превратилось в белую кляксу. Она прыгала во мраке, выхватывая всё подряд. Покосившийся крест с растрескавшимися перекладинами. Чуть поодаль — ещё один, будто морщинистый каторжник тащил бревно — настолько тяжёлое, что немощные ноги по колено ушли в грунт. Ветхий саван, серое надгробие — одинокий клык с ржавыми проплешинами. Надпись съедена временем, грани начали крошиться.

— Ну, где ты там?!

— Нет тут ничего. — Ваня вернулся к раскрытой могиле.

— Эх… Толку от тебя, как от суслика молока!

— Ты опять? Харэ обзываться!

— Ребят, — жалобно подал голос Тёма, — спасите меня… Пожалуйста…

— Спокуха, братуха! Ща всё будет! — пообещала Энжел. — Иваныч, снимай штаны!

— Что-о-о? — застыл Ваня.

— Что слышал. Джинсы гони!

— Зачем тебе?

— Иванько — он и ночью на кладбище Иванько! Штаны не для меня, для Тёмы.

— У него своих нет?

— Есть. Хочешь, тебе потом подарит? На вырост! — Терпение Энжи таяло с каждой секундой. — Только ему сначала выбраться надо. Твои джинсы послужат верёвкой. Так понятнее, или по слогам повторить?

— А почему не твои?

— Я девочка.

— И что?

— Как это что? Я стесняюсь! Блин, Сусликов, до тебя доходит дольше, чем посылка с Алика! Тебе что дороже — жизнь друга или одежда?

Ваня поразмыслил.

— Отвернись!

Отошёл в сторону, расстегнул молнию, стащил с себя джинсы и протянул командирше.

— Отлично! — Энжел обвязала одной штаниной руку. — Значит так. Держись за надгробие, другой рукой обхвати меня за талию. Только это… Смотри, не увлекайся!

— Не волнуйся, ты — последняя, с кем я захочу играть в тяни-толкай!

— Поздравляю с обетом безбрачия! Теперь держи меня. Крепко держи, а то придётся сразу двоих вытаскивать! — Энжел свесилась в могилу. — Тёмыч, ты физ-ру прогуливал?

— У меня освобождение…

— Тогда с почином! Берись за джинсы и карабкайся наверх. Ногами упирайся в землю, так легче будет. Всё понял? Let’s go!

— Фу-у-ух! — Оказавшись на поверхности, Булочкин шумно втянул свежий воздух. — С… с… спаси… б… бо…

Его колотило, как отбойный молоток, — не то от холода, не то от пережитого ужаса.

— Бум считать, сегодня твой второй день рождения! — Энжел принялась растирать Тёме плечи и руки. — Вернее, ночь. Happy Birthnight, сэр Булочкин!

Ваня тоже хотел поздравить, но лишь невнятно промычал — подбородком он зажимал фонарик, пока натягивал джинсы.

— Сзади! — заорал вдруг Тёма.

Ваня шмыгнул вниз, услышал, как над головой громко клацнули челюсти. В размазанном луче света обозначились руки — костлявые и гнилые, мелькнули скошенное синее лицо, напряжённо вздутая шея.

От переизбытка впечатлений Тёма хлопнулся в обморок.

— Нашёл время! — чертыхнулась Энжел.

Она уже перебирала землю в поисках оружия. Промахнувшись с Ваней, восставший мертвец двинулся на неё.

Наткнулась на обломок плиты, замахнулась и, насколько хватило сил, швырнула в зомби. Обломок врезался чуть ниже шеи — кожа отслоилась, замоталась заплаткой.

— Тёмыч, вставай! — Энжи тормошила Булочкина. — Бежим отсюда!

— Я в раю, да? — прошептал Тёма, не открывая глаз.

— Нет. Но если не встанешь, точно окажешься там!

— У меня идея! — крикнул Ваня.

Подобрав ещё один обломок, Сусликов отбежал в сторону от мертвеца.

— Эй, кошмар визажиста! — Камень полетел зомби в спину. — Не думал пойти на шоу мутантов? Или ты слишком уродливый даже для них?

Оживленец остановился и медленно, всем корпусом, развернулся.

— Ого! Кажись, я угадал! — продолжал нарываться Сусликов. Подобрал целую горсть камней помельче — по ожившему телу застучала дробь. — Про таких, как ты, говорят: только могила исправит! Блин, ты и так оттуда… А ты когда мимо зеркала проходишь, вскрикиваешь? Тебе срочно нужен чудо-тональник Ирочки Хрюкиной!

С неожиданной резвостью, разложенец двинулся на Ваню. Сусликов подбежал к одному из покосившихся крестов, повис на перекладине и начал раскачивать заскорузлое основание.

«Прости, — мысленно обратился Ваня, словно крест был живым, — но только ты можешь нас спасти».

Мертвец задвигался быстрее, ещё быстрее, поджал колени, оттолкнулся полуистлевшими ногами. Прыжок! Уродливое тело слилось с тьмой и исчезло.

Ваня замер.

— Эй, чудище! Ты где?

БУМ! Тело обрушилось рядом с крестом. Кладбище вздрогнуло. Сусликов не успел увернуться. Резкий удар! Сорвался с перекладины и шлёпнулся на землю. Мгновение — что-то пронеслось перед глазами, сознание вырубилось. Ваня так и не понял, что произошло. Лишь запоздало ощутил, как зловонная пасть мертвеца уже разинулась над его шеей. Сусликов испуганно сжался, не в силах пошевелиться.

План не сработал.

— Ваня! — завопила Энжел. — Ванечка!..

Зомби отвлёкся на её голос. Ваню прострелило — вот он, шанс! Со всей дури лягнул хищную мертвечину. Разложенец осклабился и завалился. Сусликов вывернулся из хищных объятий, вскочил и прыгнул на крест. Хр-р-р! Подточенное временем основание наконец поддалось. Крест опрокинулся — Ваня еле соскочил, перекатился, расслышав склизкий чавк. Поднял голову.

Металлическим навершием — «голубцом» — мертвецу вспороло брюхо. Повалила пористая требуха. Приколотый зомби продолжал шевелиться, но освободиться и встать без чьей-то помощи уже не мог.

Ваня отполз на безопасное расстояние и поспешил к друзьям.

— Ну что, кто хочет первым доставить мне порцию счастливых обнимашек?

Энжел стёрла со щёк тропинки слёз, шагнула к Ване и… влепила ему пощёчину.

— ЗА ЧТО???

— За то, что слишком рисковал!

— Но… Я же всех нас спас…

— Ты чуть не погиб!

— Но… Но… — Ваня не находил слов.

Энжел демонстративно повернулась к нему спиной.

— Если хочешь, я могу тебя обнять, — пришёл в себя Тёма. — Только, кажется, я потерял очки и похож теперь на слепого котёнка. Буду ориентироваться на голос. Можешь позвать меня «кис-кис»?

— Да идите вы! В следующий раз спасайтесь сами!

Юный герой подобрал с земли свой фонарик. Стекло в нём треснуло, но светодиод продолжал работать.

— Тёмыч, я понимаю, что ты соскучился, но перестань меня щекотать! — потребовала Энжел.

— Это не я, — удивлённо ответил Булочкин.

— Сусликов, ты? Заруби, запили и выстругай рубанком себе на носу: распустишь руки — протянешь ноги! Я не шучу. Мы на кладбище. Закопаю так, что с собаками не найдут.

— Если соизволишь развернуться к лесу задом, ко мне передом, увидишь, что я в двух метрах от тебя.

— Если это не ты и не Тёмыч… Кто же сейчас меня трогает?

И тут раздался визг, способный убить живого и оживить мёртвого. По Энжел, перебирая костяшками, ползла человеческая кисть — почерневшая, в гнойных язвах, с бахромой запёкшейся крови. Энжел тут же спихнула её с себя и с отвращением пнула в темноту.

— Нам пора! — выдавил Ваня выцветшим голосом.

Он увидел, как проткнутый мертвец перестал шевелиться и начал распадаться на части. С вязким хлюпаньем отделялись руки и ноги: волоклись ладони и стопы, подскакивали на неровностях перекатывающиеся локти. Задрожали другие могилы. Земля разверзлась, десятки — сотни! — обглоданных временем тел поползли наружу, окружая ребят.

Тёма вновь закатил глаза и качнулся. В него вцепилась Энжел:

— Даже не думай!

И потащила за собой.

Старая карта лгала: рисованный погост смотрелся невзрачным пятном, на деле — лабиринт из холмов. Целый некрополь! Гнутые кресты, заплесневелые плиты, облезлые статуи, кособокие постаменты. Город мёртвых, потревоженный впервые за долгое время, петлял узкими улочками и заманивал в тупики. Приходилось увиливать от деревьев, перемахивать рвы и промоины, пни, низкие столбики, изувеченные оградки. Вляпываться в грязь, в лужи и насыпи, разрывать тощие побеги — в мире людей царило забвение, в природе продолжалась жизнь, — поворачивать, огибать, подпрыгивать и бежать дальше.

Вдруг Ваня взмахнул фонариком:

— Княжеский склеп!

Энжи сбила его с ног. Ваня свалился и покатился по земле, пока не врезался в дерево. Рядом приникли к траве остальные.

— Эй, ты чего?! Больно же!..

Энжел подползла ближе и зажала ему рот. Заговорила на ухо:

— Там кто-то есть.

Лежали тихо, внимая каждому звуку. Скулил ветер, раскачивались ветви, жаловались на судьбу могильные ограды. Больше ничего не происходило.

— Я посмотрю? — робко предложил Сусликов.

Тёма поёжился, Энжел кивнула.

Не разгибаясь в полный рост, Ваня взобрался на дерево

— благо, его ветви были крепкими, раскидистыми и начинались недалеко от земли.

— Ну что? — глухо, но настойчиво донеслось снизу.

Сусликов спустился и описал увиденное. Склеп похож на шахматную фигуру: без проглядов, с треугольной крышей и побегом скупых узоров вдоль стен. Напротив — небольшое возвышение. Тускло плеснуло — месяц пробился через сцепку облаков и подсветил на возвышении человека. Перед таинственным гостем — трёхногая подставка с раскрытой книгой. Человек неторопливо переворачивает страницы.

— Похоже, не только нам прикалывает навещать могилы по ночам, — заключила Энжел. — Интересно, этот тип связан с мертвяками или он сам по себе?

— По описанию — как будто некромант, — задумался Тёма. — Вы ведь знаете, кто такие некроманты?

— Колдуны, оживляющие мертвецов с помощью магии,

— ответил Ваня. — Видел в играх.

— Как грится, игры — ложь, да в них намёк… Обойдём склеп с другой стороны? — предложила глава «Отверженных».

— С ума сошла?! — испугался Ваня. — А если нас заметят? А если он натравит на нас зомбяков?

— Предлагаю укрыться где-нибудь и дождаться рассвета, — произнёс Тёма.

— Я за! — согласился Ваня.

— А я против! — возразила Энжел. — Вы в курсе, чё тут творится? Мы не доживём до рассвета. В склепе хотя бы можно укрыться.

— Мы точно не доживём, если пойдём туда сейчас! Зато утром нам ничего не будет угрожать.

— Откуда ты знаешь?

— Во всех фильмах нечисть боится солнечного света.

— Что-то я не замечаю камеры и режиссёра!

— Родители говорят, что любая ситуация — как батарейка. В ней есть и минусы, и плюсы. — Тёма привычным жестом хотел поправить очки, но ткнув себя пальцем между глаз, вспомнил, что их больше нет.

— Да? И какой же плюс в том, что нас чуть не сожрал сбрендивший ливер? — поинтересовалась Энжел.

— Я точно определился с призванием в жизни, — поведал Тёма. — Хочу быть писателем. Кстати, вы знали, что первый ужастик Стивен Кинг написал в семь лет?

— Где ещё определяться с призванием в жизни, как не на кладбище, — согласилась Энжи. И насторожилась: — Ну-ка, Суслик, го на разведку! По-моему, там что-то происходит…

Ваня снова вскарабкался на дерево.

Человек на возвышении что-то произносил. Ветер уносил его голос в противоположную сторону, до Сусликова долетали лишь обрывки заклинаний на шипящем змеином языке. Ваня не понимал ни слова, но чувствовал, ощущал почти физически, как голос — как будто знакомый голос — разрастается всё больше и больше, раздувается, как воздушный шар, делается громче и оскверняет воздух.

И тьма ответила ему! Откликнулась нестройным сонмом звуков. Из мрака на лунный свет потянулась вереница мертвецов. Не разложившиеся до конца тела раскачивались в трансе и брели к возвышению. Кто-то выглядел совсем скелетом — на тонких костях почти не было внутренностей, а те, что остались, вываливались по дороге. Их тут же подбирали идущие рядом и пристраивали себе. А кто-то был уже целым, обтянутым волдыристой кожей. Кому-то не хватало сущей ерунды — ушей или носа.

Особо выделялись двое. Мертвяк без левого уха и с дырой в щеке — кожа отвисла, из дыры выглядывала синяя десна с чёрными рытвинами. И мертвяк без правого глаза, распоротый от горла до живота ровной вертикальной полосой. Оба однорукие. Они шумно толкались в очереди, выклянчивая недостающие части у других. Их грубо отталкивали, посылали далеко и надолго, одноухому чуть не откусили единственное ухо, одноглазому чуть не вышибли единственный глаз. Пока оба не наткнулись на бедолагу с одной рукой, одной ногой и половиной головы. Тот стремительно терял последние кости и, в конце концов, развалился, не осилив и полпути. Одноухий и одноглазый подскочили к его останкам. Каждый желал забрать их себе.

— Отдай! Моё! — заорал одноухий.

Голос из дыры в щеке выходил с сипловатым свистом, как из проколотой шины.

— Я первым схватил! — не желал сдаваться одноглазый.

Цепочка распалась. Одноухий вцепился одноглазому в глотку, но не перекусил её — одноглазый успел поджать подбородок, зубы одноухого сломались о прочную черепушку с налипшей землёй. Одноглазый двинул одноухому в колено. Нога надломилась, одноухий повалился на землю, утаскивая одноглазого за собой. Сцепившись, покатились вдоль пустеющих могил. Другие визгливо кружили рядом и приплясывали от возбуждения. С нетерпением ждали исхода. Когда ждать надоело, накрыли их оплывшей массой. Затрещали кости.

Мертвецы растащили дерущихся на куски, словно праздничный пирог.

Некромант поднял руку в повелевающем жесте. Гогот стих.

— …воины… Прошлого века… Потревожил… покой… Час пробил… десятилетья унижений… — Ветер рассеивал фразы на отдельные слова. — Избранные!.. повести в бой… Справедливость!... Кровь… В жертву… сплотиться… Ход истории… Прошлого… светлого… Последние… первыми… Да здравствует… Склонитесь.. повелителем!... Восстань же из праха!

Нет, он точно слышал этот голос раньше!

— … из праха! — подхватили зомби.

Некромант откинул полы мантии и высвободил по локоть руку, в другой руке блеснул ножом. Сделал надрез. Заалела кровь, и тягучая струя коснулась земли, сложившись в рисунок. Рисунок вскипел, опалил траву и растворился в полысевшей почве.

В тот же миг повеяло жаром. Лизнуло щёки, обуглило ресницы. Сухое, бездымное марево, то свисающее лохмотьями, то брызжущее водопадом, выгибало зубчатую спину, тянуло пылающие лапы, обнажало огненные клыки. Что-то приближается. Сейчас что-то будет! Уже гремят невидимые грозы, поют бесплотные трубы: кем бы ты ни был, приветствуем тебя, повелитель! Падаем пред тобой ниц! Множим своё ничтожество!

Лес пугливо расступился. В раззявленную чёрную пасть зашептал ветер. Ваня смотрел, смотрел, смотрел в неё… и не мог отвести взгляда.

Под ногами содрогнулось. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Воздух стонет от ударов. Невидимый кулак обрушился со свистом. Бум! Бум! Вонзает клинья горя. Грохот стальных копыт всё ближе и ближе. Ближе и ближе… Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Быстрый росчерк вспышки — мертвецы попадали на колени. Хлопок. И вот из леса на кладбище просачивается призрачный силуэт. Поднимается из неохватных глубин, наливается и зреет, поглощённый сияющим коконом, обретает узнаваемые черты. Щели глаз под капюшоном. Поводья в руках. Коренастый конь выбивает комья земли.

Всадник выехал на возвышение подле некроманта. На боку покачивался меч.

— Встаньте!

Мертвяки выпрямились во весь рост. Гость откинул капюшон, и Ваня ахнул.

С холма на заброшенное кладбище, объятое неполной луной, взирало постаревшее, осунувшееся и облезлое, но всё ещё хорошо различимое лицо Гришки-Разбойника.

Гришка принюхался.

— Я чую чужаков… Там! — Выхватил клинок и указал на дерево, где укрылся Ваня. — Взять их!

Глава 15. Свидание с зомби на крыше

Михаил Валерьевич собрал волю в кулак.

— Евгения Александровна!

Нет ответа. Молодой вожатый пошумел у палатки, обозначив своё присутствие — врываться без предупреждения было неловко.

— Евгения Александровна!

— Вы что-то хотели?

Михаил Валерьевич обернулся. Старшая коллега стояла скрестив, по обыкновению, руки на груди. Собранная, бодрая и выспавшаяся. Поневоле задумаешься: а существует ли она вне работы?

— Да, — растерялся Михаил Валерьевич, — хотел вас.

— Что, простите?

— То есть, вам! Хотел вам сказать.

— У меня есть уши, у вас — голосовые связки. Дерзайте.

Почти-выпускник-педагогического-вуза почувствовал себя особенно беззащитным.

— Знаю, вы будете читать мне нотации. «Я же говорила…» «Рано или поздно это должно было произойти…»

— Что случилось?

— ЧП. — Михаил Валерьевич виновато опустил взгляд.

— Ребята из моего отряда… пропали.

— Сколько?

— Трое. Тёма Булочкин, Ваня Сусликов и эта… Как её?.. В отряде зовут её Энжел.

— Поняла. — Короткий кивок. — Степень вашей вины установит служебная проверка, а вот детей нужно найти как можно скорее. Кто видел их последним?

Михаил Валерьевич пожал плечами.

— Хорошо. А когда вы видели их последний раз?

Михаил Валерьевич развёл руками.

— Ступайте в свой отряд…

— Но ведь вы мне поможете? — Вожатый готов был встать перед ней на полени.

— Это мой долг. И профессиональный, и человеческий, — отчеканила предполагаемая спасительница. — Ступайте! Соберите максимум информации! Возможно, кто-то что-то видел или слышал.

— А вы?

— Я сейчас к вам присоединюсь.

И молниеносно переключилась на насущные дела четвёртого отряда. Выловила из толпы Крымнашеву. Полился перечень наставлений: я на соседнюю поляну, ты за старшую. Проследи, чтобы все умылись. Завтрак уже готовится. После приёма пищи не расходимся! Помыть посуду и организованно ждать по палаткам. Инициатив не проявлять — проконтролируй! В помощники возьми Миронова и Алексеева — хоть какой-то толк будет от этих обормотов. Если что, я на связи.

И Евгения Александровна поспешила на соседнюю поляну.

— Кто у вас дежурил ночью?

— А зачем дежурить ночью? — не понял вожатый.

— Чтобы следить за порядком и поддерживать костёр.

— А его нужно поддерживать?

— Поражаюсь, что потерялись ваши дети, а не вы.

— Зато я нашёл того, кто всё знает! — спохватился Михаил Валерьевич и подозвал Верку Балбесову.

— Я знаю! Да-да-да, я всё-всё знаю! — затараторила Верка.

— А конкретнее? — Евгения Александровна присела на корточки рядом.

— Мы вчера до самой ночи страшные истории травили. Так вот, эти трое… Эти трое сидели! Такие, знаете ли…

— Какие?

— Такие загадочные! — И Верка округлила глаза, а кончик её длинного носа самодовольно зардел.

— Это всё? — Евгения Александровна выпрямилась.

— Ну… да… — заморгала Балбесова. — Разве мало?

— Их леший утащил. Стопудово! — пошутил кто-то.

— Ты Пухлого видел? Там таких леших целый взвод нужен! — отреагировал Влад.

— Тогда Баба-Яга.

— Подружка Энжел, что ли?

— У некрасивых девочек могут быть подруги? — встрепенулась Рейфшнайдер-Хрюкина.

Около вожатых возник Матвей Огурцов:

— Они ночью ушли в лес. Во-о-он в ту сторону! Все трое: новенький, Тёма и ведьма.

— Ведьма? — не поняла Евгения Александровна.

— Это он про Энжел, — пояснил Михаил Валерьевич. — Кликуха у неё такая.

— O времена, о нравы! — не удержалась будущая владелица четырёх кошек. — У одних фамилий нет, у других клички как у животных. Третьи вообще в лес по ночам бегают…. Ребята! — Евгения Александровна обратилась ко всему третьему отряду. — У кого-нибудь есть соображения, куда именно они могли пойти?

Отряд молчал, с интересом ожидая развязки.

— Ясно. Михаил Валерьевич, попробуйте дозвониться до сбежавших! А я пока узнаю в лагере, вдруг они ночью решили вернуться туда.

Но не успел молодой вожатый вынуть из кармана мобильный, как телефон зазвонил сам. На дисплее высветился номер Вани.

— Алло, Сусликов? — закричал вожатый в трубку. — Сусликов, где вы? Что с вами? Куда вы ушли?

В ответ — помехи, треск и снова помехи. Через них всего раз пробились сдавленные голоса ребят, но тут же смолкли. Звонок сорвался. Вожатый стал перезванивать, но бездушный голос сообщил: «Абонент не отвечает или находится вне зоны действия сети». Нашёл номер Тёмы. Тот же результат. «Абонент не отвечает или находится вне зоны…»

Долбанная связь в этом долбанном лесу! Не зря в отряде весь вечер жаловались, что инет не грузится. И зачем они только участвовали в этом конкурсе? Зачем выиграли? Сидели б сейчас в замке, балду пинали… Ах, да! Ты ж хотел Евгении Александровне что-то доказать. И как? Получилось? Рад?

Михаил Валерьевич вытер выступивший на лбу пот.

— Ну, что там?

— Плохой сигнал. Ничего не разобрать и не дозвониться.

Евгения Александровна закусила губу.

— У вас установлено хоть одно приложение с геолокацией?

— Вроде нет. А надо?

— У кого-то из пропавших есть смартфон?

— Да. У Сусликова.

— Диктуйте номер.

Вожатая четвёртого отряда занесла номер Вани в контакты и запустила определение местоположения абонента. Быстрыми шагами пересекла поляну от одного края к другому. Потом обратно. Остановилась. Опустила телефон.

— Не ловит…

— Можно я попробую? — вызвался Ринат.

Евгения Александровна передала ему гаджет, и Ринат полез на самое высокое дерево из тех, что окружали поляну.

— Будь осторожен! Не упади!

— Шёл 2021-й год. — Сложив ладони рупором, комментировал Рукомойников. — Природа настолько очистилась, что люди превратились обратно в обезьян.

— Вредный ты, Влад, — осудил Матвей. — Богатый, но вредный. Он помочь пытается. А ты хоть раз в жизни кому-нибудь помог?

Влад не ответил. Только кинул исподлобья в сторону Огурцова недобрый, мстительный взгляд.

Но и на высоте сигнал лучше не стал. Ринат забрался дальше, вытянул руку, поводил смартфоном из стороны в сторону. В отряде замерли. В ответ на немой вопрос ребят и вожатых Архимедов отрицательно мотнул головой. Полез ещё выше. Вновь вытянул руку. Нет сигнала. Ещё выше. И ещё.

И ещё…

— Архимедов! — окликнул с земли Михаил Валерьевич, прикрываясь от солнца ладонью. — Не дури! Тебе сказали быть осторожнее! Свалишься же!

Ещё немного, ещё чуть-чуть. Последний рывок — он трудный самый. Верхушка критически накренилась, но Ринат был уверен, что если отыщет сигнал, то в глазах всего отряда станет героем. В том числе, в глазах Ирочки…

Тонкая верхушка, рассчитанная разве что на вес одинокой вороны, согнулась и переломилась. Архимедов ожидаемо сорвался.

— Ах! — ахнула Лисичкина.

— Ох! — охнула Балбесова.

Рейфшнайдер-Хрюкина схватилась за телефон. Матвей бросился к месту предполагаемого падения. Евгения Александровна закрыла лицо.

Мгновение до гибели подростка растянулось в бесконечность…

Из оцепенения и.о. старшей вожатой вывел возглас — слишком жизнерадостный, чтоб быть криком боли.

— Есть!

Евгения Александровна отняла сначала одну ладонь, затем вторую, открыла глаза, подняла голову.

— Поймал сигнал!

Ринат улыбался, размахивал смартфоном и раскачивался вниз головой, как маятник гипнотизёра. Его нога случайно застряла среди веток.

— Ур-р-ра! — подхватил Огурцов, нарезая круги под деревом. — Зарабо-о-отало!

Координаты Энжел, Тёмы и Вани в итоге были установлены. Примерно через час их отыскали. Ещё через полтора — доставили в замок. В целости и почти в сохранности.

***

Кабинет директора лагеря отличался спартанской обстановкой. Письменный стол у окна, лампа зелёного цвета, как в фильмах про разведчиков, глубокое кресло с ортопедической спинкой, диван для посетителей и пара шкафов, перекормленных документами.

Зато почётных грамот и благодарственных писем на стенах больше, чем обоев. «За вклад в восстановление исторического наследия». «За педагогическую инновацию в процессе педагогической модернизации». «За многолетнюю и плодотворную патриотическую работу», а также духовное чего-то там… Подписи разные, шаблоны и рамки — одни и те же.

Но была ещё одна, особая бумага, вывешенная прямо над сидящим в кресле Лаврентием Палычем. Как войдёшь, сразу бросается в глаза. Украшенная драгоценными камнями, переливающаяся на свету и надписью, утопающей в пышных вензелях: «Фонд «Седая древность старины». Чуть ниже, убористее: «Православие. Самодержавие. Доходность».

— Рядовой, имя? — скомандовал Лаврентий Палыч.

— Ваня.

— Фамилия?

— Сусликов.

— Отряд?

— Позвоночные.

— Хм… Хм… — Директор зашевелил усами, уставился в список ребят, прибывших в эту смену. — Отряд «позвоночные» в пределах вверенной мне территории не числится!

— А, так вы про лагерь? — догадался Ваня. — Тогда третий.

Лаврентий Палыч встал и грозно упёрся кулаками в стол.

— Отставить ерунду разговаривать! Закрыть рот и доложить по форме! Причина побега?

Рядовой Сусликов молчал. И надеялся, что точно так же будут партизанить Энжел и Тёма. Директор взглянул на часы на руке — старомодные, со стрелками, красной звездой и надписью «Командирские».

— Товарищ боец! Соображаем шибче! До старта времени ответа осталась всего одна минута!

Но Ваня всё равно упрямился. Упрямился и молчал.

Отведённое время вышло. Доходягин вздохнул, ослабил узел галстука и опустился в кресло. Своим видом бывший офицер опровергал знаменитую аксиому, что чем выше звание, тем толще щёки.

— Эх… — глубокомысленно начал директор, уставившись куда-то в пустоту. — Такую страну развалили.

— Какую?

— Не хотели по уставу, хотели как придётся. — Похоже, Доходягин беседовал сам с собой. — Вот и пришлось. Ты молчишь, а оно и понятно. Мне ведь в твоём возрасте столько же было! А потом жизнь, видишь, какая? Туда-сюда и здрасьте, приехали!

Директор продолжал что-то говорить. Наверное, что-то более разборчивое и связное, но Ваня его почти не слышал. В голове прокручивался блокбастер минувшей ночи. Кнопка стоп-кадра вышла из строя…

***

Ваня молотил кулаками, Тёма кричал, Энжел долбила ногой. Ничего не помогало. Ночных гостей сгребли в охапку и потащили к подножию холма. Гришка уже кривил рот в торжествующей улыбке — водянистые губы, не достигшие полного воплощения, дрожали, отчего рот разбойника напоминал вытекающую из раковины устрицу.

— Первая жертва! — шипел мертвец над ухом у Тёмы.

— Я принесу повелителю первую жертву!

От муторно-сладкого запаха слезились глаза, внутри всё сжималось, перекручивалось узлом — как бельё в стиральной машинке. Горло напряг предупредительный спазм.

— Прощу прощения… — вымучил Тёма, боясь вздохнуть.

— За что? — не понял зомби.

Булочкина стошнило — прямо на облезлую физиономию мертвеца.

— Глаза! — заверещал зомбяк. — Я ничего не вижу!

Выронил Тёму и схватился за лицо.

— Врежь ему, Тёмыч! — кричал Ваня. — Порхай как бабочка! Жаль как пчела!

Но Булочкин растерянно моргал, сидя на земле. Соседний мертвяк его не заметил — споткнулся, кувыркнулся в воздухе и грохнулся под ноги остальным. Стройный ряд пошатнулся. Зомби, волочившие Ваню и Энжел, повалились, ослабили хватку — добыча ускользнула.

Ребята подбежали к Тёме.

— Вы живы? — Тот вскочил.

— На этом кладбище нет неживых, — мрачно сострила Энжел. — Что теперь?

— А разве не ты у нас «мозг»? — Ваня озирался.

— Объявляю демократию! Готова рассмотреть любые ваши варианты!

— Болваны! — прорычал Гришка, размахивая мечом. Конь вздыбился. — Не дайте им уйти!

Его тело костенело с каждым мигом. Ещё чуть-чуть — и всадник сам ринется в бой…

Окрик предводителя хлестнул, словно кнут. Разрозненная толпа сплотилась и двинулась на ребят.

— Укроемся в склепе! — бросил Ваня. — Туда!

И свернул вправо.

— Сюда! — скомандовала Энжел и свернула влево.

Тёма замешкался и врезался в дверь усыпальницы. Та шумно отворилась и заглотила Булочкина.

Зомби нахлынули волной, боднули вход. Отвалилась лепнина, загудели своды, но дверь не поддалась. Мертвецы завыли — пришлось отступить.

А Ваня и Энжел, обогнув склеп, врезались друг в друга.

— Где Тёмыч?! — воскликнули одновременно.

И отогнали жестокую догадку: всё, нет Тёмыча — сожрали. Разбираться не было времени.

— Го как ассасин! — Ваня ткнул вверх — на крышу склепа.

— Как кто?

— А, ты же не играешь… Лезь давай!

Хватаясь за выступы, Энжел забралась на крышу. Полез Ваня, но его ноги цапнула подоспевшая нежить. Дёрнула вниз. Ваня чуть не слетел, чудом зависнув между крышей и землёй.

— Не отдам! — Энжел потянула Ваню на себя. — Это наш Сусликов! Заведите себе своего!

— Телефон… — Ваня стремительно съезжал вниз — слишком неравными были силы. Ещё немного, и затрещат кости — уже его, а не оживших скелетов. — Достань мой телефон. В кармане…

— Хочешь позвонить в Росмертвецнадзор? Давно пора!

— Включи вспышку! Ослепи их!

Опасно перевесившись — как бы самой не свалиться! — Энжел облапала Ваню.

— Быстрее!

Выудив смартфон, Энжи непонимающе уставилась в дисплей.

— И куда нажимать!

— Ты не знаешь?!

— У меня таких игрушек не было.

— Внизу значок камеры… А-а-а!

Тело — натянутый канат. Пальцы горят, разжимаются. Сусликов уже явственно видел, как падает в море, кишащее голодными ртами…

Энжел куда-то нажала и сама чуть не ослепла от внезапного яркого света. Зомби страдальчески завопили и отпустили Ваню. На дрожащих руках, теряя последние силы, Сусликов подтянулся — впервые в жизни! Видел бы его учитель физ-ры… Перевалил ватное, будто ставшее чужим, туловище через край и распластался на склоне крыши.

Всё, отступать теперь некуда. Спаслись, но загнали себя в ловушку. Сейчас сюда взберутся мертвецы и…

Ваня закрыл глаза.

— Не ранен? — Почувствовал горячее дыхание Энжи. — Как догадался, что они боятся яркого света?

— Ну, солнца же боятся… Не хочу умирать, — вдруг всхлипнул Сусликов. — Я ещё маленький. Не совершил ничего выдающегося.

— Учитывая, сколько нам осталось, начинай совершать прямо сейчас.

Никогда не поймёшь, шутит она или говорит серьёзно.

А что, если серьёзно?

Скребли когти, клацали зубы, уже показывались голые черепа — нежить, подгоняемая проклятиями всадника, штурмовала склеп. Облепленная зомби, княжеская усыпальница напоминала гигантский муравейник.

Сейчас или никогда!

Ваня открыл глаза. Его щека почти касалась щеки Энжел.

— Ты офигенная! — только и смог вымолвить Ваня.

— Врёшь…

Улыбнулась, скользнула щекой, щекотнула ресницами. А потом вдруг прижалась к Ване так сильно, словно он был любимой мягкой игрушкой. Даже через одежду передался стремительный бег её сердца.

Мертвецы вползли на крышу с четырёх сторон. Струилась ядовитая слюна, урчало в брюхах.

Теперь точно конец.

— Солнце… — промямлил вдруг один из разложенцев.

Зомби остановились

— Солнце?

Первый луч — заспанный, непрогретый — проступил сквозь копоть ночи. Поцеловал верхушки, опустился, заглянул во все проёмы, трещинки и закоулки — разгладил мир от чёрных складок. Коснулся старого кладбища.

— Со-о-олнце!!!

Восставшие из могил спрыгивали, роняя на ходу части тела. Визжали, затаптывали друг друга, преследовали тающую тень. Скорей бы укрыться!

— Ничего, — прохрипел Гришка-Разбойник. — Мы ещё встретимся!

Пришпорил коня и растворился в воздухе.

Прошла минута. Две. Три. Четыре. Ничего не происходило. Тишина.

— За…ду…шишь…

Энжел всё ещё сжимала Ваню.

— Дурак! — Предводительница «Отверженных» отпустила Сусликова, выпрямилась и кинула ему телефон. — Если что, между нами ничего не было. Понял?

— А если буду говорить, что было? — разозлился Ваня.

— Тогда я тебе не завидую!

— Я сам себе не завидую. Думаешь, это было приятно?

Энжи не ответила. Только топнула ногой.

Треск, шум, визг — ветхая кровля не выдержала и обвалилась. Ваня и Энжел плюхнулись на холодный каменный пол.

— Кхе-кхе! — обрадовался Булочкин. — Картина Репина «Не ждали». Теперь вы согласны, что я был прав? С рассветом мы оказались в безопасности.

— Тёмыч?! — Провалившиеся аж подпрыгнули.

— Узнали, — вздохнул Тёма. — Не быть мне богатым.

— Мы думали, тебя схомячили мертвяки! — признался Ваня.

— Учитывая мои габариты, вряд ли они смогли бы сделать это так быстро. Хотя не скрою, попытки были.

— Но как ты спасся? Мы тебя потеряли! — не верилось Энжел.

— Забежал в склеп и подпёр дверь гробом. Похоже, после этой ночи я расстанусь с врождённой брезгливостью. Папа обрадуется.

— Гроб князя? Петра Михайловича? — Ваня робко подступил к раскрытому саркофагу.

— Наверное, — пожал плечами Булочкин. — Других тут всё равно нет. И самого князя нет. Вернее, его останков.

— То есть как?

— А так. Пусто. Или Голенищев-Лощинский похоронен в другом месте, или тот некромант нас опередил.

***

— Рядовой Сусликов!

Ваня вернулся в здесь и сейчас. Лаврентий Палыч встал с дивана и вернул образ рассерженного начальства:

— Мне ваша троица поперёк горла ребром встала, а ты сидишь и ухом не моргаешь! Вас бы под трибунал, да пока отставить!

Дверь деликатно приоткрылась, и в кабинет протолкнулась секретарша Ниночка. Всё такая же необъятная, излучающая вихри позитива, с добрым лицом и в платье с длинным рукавом в крупную ромашку. Перед Ниночкой блестел поднос.

— Мальчики-и-и, — пропела секретарша, — а я вам тут чаёк сообразила. — Поднос водрузился на стол, загремела посуда. — Что вы просто так сидите? С чаем оно веселее. — Подмигнула Ване. — Лаврентий Палыч, не забывайте, вам вредно нервничать, у вас давление. А ты, Ванюша, чего такой пасмурный? Не заболел? Давай отведу в медпункт!

Обладая комплекцией колобка, Ниночка умудрялась перемещаться по маленькому и тесному кабинету со скоростью и грацией гепарда. Казалось, она всё делает одновременно. Расставляет чашки, хлопочет над Ваней, смахивает пыль, поправляет занавески, забирает со стола ненужные бумаги и подкладывает на подпись нужные.

— Спасибо, но я хорошо себя чувствую, — заверил Сусликов.

— Нет, ну какой замечательный ребёнок! Ты, наверное, родителям позвонить хочешь? Ну, конечно же хочешь! Расскажи им, что у тебя всё в порядке, жив-здоров, много кушаешь, претензий к лагерю не имеешь, а главное, что скучаешь по ним! Скучаешь ведь? По глазам вижу. А там не успеешь оглянуться, как смена закончится. Приедут, заберут. Лаврентий Палыч, можно ему звоночек? Всего один. В качестве исключения.

Директор отошёл к окну и что-то пробухтел в усы. Ниночка истолковала такой ответ по-своему и протянула Ване телефон, отобранный в соответствии с правилами лагеря, стоило Ване переступить за ворота. Телефон Сусликов взял, но разговаривать при посторонних отказался. Секретарша понимающе улыбнулась. Бережно взяла начальника под локоть — Лаврентий Палыч опомнился, только когда его потащили к выходу.

— Что-то мне ваш внешний вид не нравится, — щебетала Ниночка. — У вас обычно нос розовый, а сейчас бледный. Лицо осунулось, глаз дёргается чаще обычного. Волосы в ушах поседели. Уж не заболели ли вы? На работе да на работе дни напролёт, почти не отдыхаете. Пойдёмте, я вам давление померю. Разговаривала с медсестрой, так нам спонсор новый тонометр подарил. Японский! Сам всё показывает: и давление, и пульс, и манжета прямо на вашу руку рассчитана! Могу вам теперь хоть каждый день мерить…

— Но я… — запротестовал Доходягин.

— Никаких возражений! Вам беречь себя надо. Я позавчера смотрела передачу — бури надвигаются магнитные. Кто о вас позаботится, кроме меня? Вы ж у нас мужчина одинокий…

Голос затерялся в коридоре.

Папа не ответил — как всегда. Мама сняла трубку сразу, однако первой же фразой сообщила о серьёзных и потому неотложных делах.

— У тебя всё хорошо, да?

Конечно, хорошо! Сначала чуть не засыпало в подземной пещере, потом всю ночь пришлось бегать от кровожадных мертвецов. Всё просто зашибись! Стандартный летний отдых в двенадцать с половиной лет.

— Почему у тебя всё время какие-то дела? — Ваня начал раздражаться.

Мама вздохнула.

— Сынок, прости пожалуйста, но так складываются обстоятельства. Когда вырастешь, поймёшь.

— Что именно я должен понять? Что случилось с твоей работой, почему ты теперь вечно занята? И почему папа не ночевал у нас дома целый месяц? Куда он пропал перед моим отъездом? Почему я не могу до него дозвониться? Что вы от меня скрываете?

— Сынок, послушай…

— Нет, мам, это ты меня послушай! Вы будто нарочно запихнули меня в этот лагерь. Подальше от дома. Дома что-то неладное? Я чувствую! И это что-то вам важнее, чем я! А вы хоть на секунду задумывались, что мне из-за этого плохо? Я тут, блин, страдаю! В незнакомом месте, среди незнакомых людей. Понимаете это или нет? Меня тут, может, на каждом шагу опасность поджидает. Может, я уже сто раз мог умереть! Пока вы с отцом в шпионов играете.

— Сынок, не говори так…

Но Сусликов уже не в силах был остановиться.

— Я, между прочим, не шучу! И говорю правду, в отличие от вас. Я тут мир спасаю! Ты когда-нибудь спасала мир? Не так-то это и просто. Вопросов больше, чем ответов! Сплошные загадки! А времени почти нет. И что делают два самых близких мне человека? Поддерживают в трудную минуту? Защищают и помогают? Ага, фиг там плавал! Меня игнорят и мне врут! А я ведь вас люблю… Очень-очень люблю. И хочу, чтобы вы всегда были рядом. Как раньше.

В трубке повисло молчание.

Выговорившись, Сусликов встал с дивана. Невольно засмотрелся на рамку с драгоценностями: благородные камни вблизи оказались обычным стеклом, а гербовая бумага — подделкой в фотошопе.

— Что ж… Хочешь правду? — Пауза. Натянутая как струна. — У меня для тебя неприятная новость. Люди не всегда такие идеальные, как мы себе можем воображать. Даже если эти люди — самые родные и близкие. Как раньше уже не будет, и когда вернёшься домой, привыкай жить по-другому. — Струна лопнула: — Мы с твоим папой подали на развод.

Глава 16. Следственный эксперимент

Ваня шёл по коридору. В эту часть замка электричество не провели. То ли ещё не успели, то ли не планировали вовсе. В металлических кольцах чадили факелы — изгибались жёлто-алые щупальца на гуляющем сквозняке.

— Есть здесь кто?

Прокатилось гулкое эхо и сгинуло во тьме.

— Эй!

Коридор длинный и нежилой. Наверное, свернул не туда.

Сусликов побрёл обратно, но на пути возникла развилка — три тёмных полуовала в стене. Факелов меньше — сонно потрескивают, на полу волнятся тени.

И снова ни души.

«Хоть бы указатель повесили», — посетовал Ваня.

Выбрал левый проход.

Длинный и безлюдный коридор. На пути — три тёмных полуовала. Развилка.

Вот теперь действительно странно…

Вытащил один из факелов, выставил руку вперёд, вошёл в середину. Тоннель короче и кончается стеной. Вернулся.

Должен же быть выход из этого лабиринта?!

Вышагнул к развилке, но почему-то из третьего хода. Как так? Он ведь точно знал — зашёл во второй, никуда не сворачивал. Да и куда свернёшь в прямом тоннеле?

Разозлился. «Вот это подстава! Заблудился в детском лагере, как маленький!»

Из-за спины повеяло холодом.

Сусликов узнал это чувство. Такое не забывается — холод был не простым.

Могильным.

Огонь потух, Ваня оказался в полном мраке.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Всадник спешит к тебе.

Бежать! Скорее бежать, спасаться! Но куда? Кругом тупик. И ничего не видно.

Защупал шершавые стены — холодно, пыльно, отчего-то липко, стены теснее, будто коридор сжимается.

Темнота рождает стон. Пробуждаются неясные очертания, растут из кирпичей, множатся, трутся об тебя, копошатся в поисках добычи, шлёпают ладонями. Бери, хватай, тащи! Моё! Нет, моё! Я первый схватил!

А Ваня пробивается вперёд…

Хрум. Хрум. Мгла откусила конец и начало. Теперь не убежишь! Хрум. Хрум. Тоннель свело судорогой, пола нет, ноги застревают, проваливаются в зубастые дыры, потолок крошится, умершие факелы перестукивают, срываются с колец… Хрум. Хрум.

Удар в грудь! Ваня падает, вязнет в рыхлой черноте. Разливается сияние, зигзагом надрезается мрак. Края обугливаются — их отгибают изнутри.

Окутанный мертвящим светом, вылезает Гришка-Разбойник.

— Ну здравствуй, княже…

И без того обезображенное лицо его переменилось. Жилы вспухли, натянулась кожа. Челюсть с машинным скрежетом поползла вниз. Отверзлась пасть: острый крик! розмах крыльев!

Вынеслась стая летучих мышей.

— Кышь! Уйди!

Сухие кожистые перепонки, хваткие когти. Путаются в волосах, цепляют, царапают, рвут одежду. Одна из тварей пролезла под футболку — скребёт беззащитное тело…

— Прочь!

Ваню затрясло.

— Нет! Нет! Нет!

Вертясь, отбивался руками, ногами. Задел что-то мягкое. Мыши отступили, всадник рассыпался.

Больше Ваню никто не дёргал.

***

Сусликов открыл глаза.

— Ты чего? — спросил кто-то.

Приподнялся на локтях и увидел Булочкина у стены мальчишеской спальни.

— Кошмар приснился. А ты чего?

— Я тебя разбудить хотел.

Ваня заметил, что Тёма сложился пополам и держится за живот. Так вот, кому он столь «удачно» врезал во сне.

— Не больно?

— Не-а. Ты знал, что человек может вообще не чувствовать боли?

— Это как?

— Я читал книги о секретных тибетских практиках. Там написано, что боли нет. Вернее, она есть, но существует лишь здесь, — Тёма постучал по лбу, — в нашем воображении. И если очистить сознание от сиюминутных страстей и уйти в нирвану, то с тобой можно делать всё что хочешь. Хоть на раскалённые угли класть, хоть на гвозди. Ты сидел когда-нибудь на гвоздях?

— Я только учителям кнопки подкладывал, — признался Ваня. — Получается, ты йог?

Окончательно проснувшись, он сел на кровати.

— Бери выше! Джедай!

Тёма выпрямился и вынул из-под футболки два смятых пирожка. Ваня засмеялся.

— То-то я думаю, чё это удар каким-то мягким вышел? Обычный человек на восемьдесят процентов состоит из воды, а ты, Тёмыч, из еды!

Булочкин обнюхал пирожки и надавил корочку.

— Всё-таки с капустой, — произнёс он разочарованно. И пояснил: — Пока ты спал, я открыл воображаемую букмекерскую контору и сам у себя принимал ставки: какой окажется начинка? В фаворитах были картошка и яблочный джем. А тебе какие пироги больше нравится?

— Съедобные. Колись, где надыбал?

Блин, понахватался у Энжел! Оказывается, она не только вредная, но и заразная.

— Повар дала, тётя Клава. Она считает, что я худенький. Говорит, что хорошего человека должно быть много, а очень хорошего — ещё больше. — Булочкин протянул пирог. — Будешь?

— Спс. После позапрошлой ночи я постоянно хочу есть и спать.

— Добро пожаловать в мой мир.

В комнате светло и душно: двери заперты, окна захлопнуты, снаружи веселится день. Настырное солнце лезет в промельки зелени, рисует на стенах живые витражи. Тишь, гладь, благодать. Никаких тебе зомби и кладбищ.

Может, ничего и не было? Может, им всё это приснилось?

Было бы неплохо…

— А чего ты меня будил?

— Чтоб ты посмотрел, кто стучит нам в окно. А то я один боюсь. — Вместе с пирогом Тёма сжевал половину слогов.

— Но это же второй этаж!

И тут в окно спальни постучали ещё раз.

Ваня чуть не поперхнулся. Отложив недоеденный пирог, держась стены, прокрался к подоконнику. Резко выскочил из-за шторы и распахнул скрипучую раму.

Окатило сухим воздухом — влетели голоса, затрепыхали птицы, зашелестели листья.

— Вы тего, уснули там, сто ли? Я вам стутю-стутю, стутю-стутю… А вы не леагилуете!

— Частично так оно и было, — согласился Ваня, — пока ты не разбудил. Чего надо?

На дереве напротив окна горделиво восседал сын секретарши Ниночки.

— Ну и зля, — деловито изрёк Веснушкин. — Тихий тяс отменили. Все васи сейтяс на волейбольной плосядке и на плязе.

Не мальчик, а воплощённая в жизнь мечта логопеда.

— Знаем. — Тёма выглянул из-за Вани. — Ты ведь слышал, что в лагерь приехала комиссия из министерства образования? Всех вывели на улицу — изображать массовое счастье. Хотя как счастье может быть массовым? Оно же у каждого своё. Вот для тебя счастье — это что?

— Электлосамокат, — без запинки выдал Дима. — Мне мама в следуюсем году обесяла подалить. И конфеты «Миска на севеле», мои любимые. А вы потему не изоблазаете сястье?

— А мы неблагонадёжные, — хмыкнул Сусликов. — Правила не соблюдаем, Михалвалерича не слушаем… Вот нас и заперли — от греха и от комиссии подальше. А ты сам тут что забыл? Тоже прячешься?

— Я сизу в засаде.

— А-а, ты опять индеец Фыркающий Ёж?

— Нет. Тепель я сысик. Мистел Хелок Солмс! Веду склытое наблюдение за подозлеваемыми.

— Фига ты сталкер! — подыграл Ваня. — И что, кого подозреваешь?

— Не сказу. Вы длугим ласскажете.

— Ты видишь здесь других?

— Тогда сказу. — Веснушкин перекинул ноги на соседнюю ветку, приблизился к ребятам и со всей серьёзностью шестилетнего оболтуса заявил: — Я слезу за васим возатым. Он о-отень подозлительный тип. Весь день себя стланно ведёт. Кладётся и плясестся. А есё у него лука пелебинтована.

— Подумаешь, рука. Растянул, наверное, или порезал…

Порезал!

— Тёмыч! — Ваня поманил Булочкина вглубь спальни. — Помнишь, я говорил, что голос некроманта показался мне знакомым?

— Ты такого не говорил. А что?

— А то! Раньше здесь такой чертовщины не было?

— Не было. И чего?

— А того! Теперь скажи, наш вожатый в этом лагере впервые?

— Впервые. Ты это к чему?

— К тому! Признайся, ты ведь сейчас подумал о том же, о чём и я?!

— Ты тоже считаешь, что банан душистый, а кот пушистый? — обрадовался Тёма.

— Я считаю, что колдун, воскресивший Гришку-Разбойника и всю его шайку, — Михалвалерич!

Огорошенный Тёма почесал макушку.

— Зачем ему это? Да и не похож Михаил Валерьевич на колдуна. Тот злой, а наш вожатый добрый.

— Ты вообще много про него знаешь?

Булочкин напрягся:

— Ну-у… Он молодой. Впрочем, ты и сам это мог заметить. Заканчивает педагогический университет. Работает в лагере первый раз… Ах да, я это уже говорил…

— Вот именно! — Сусликов победоносно вскинул указательный палец. — Мы понятия не имеем, какой он! Но у нас есть факты. Смотри. Как только он сюда приехал, начался весь этот кипеш с призраками и мертвецами. Именно он предложил мне участвовать в конкурсе и настаивал, чтоб я обязательно выиграл. Зачем? А чтоб без палева выйти с отрядом за пределы лагеря! Но самое главное — перебинтованная рука! Я видел, как некромант пускал себе кровь.

— Как-то я слабо верю в эту версию, — не сдавался Тёма.

— Во всех детективах, что я читал, сыщики не только строили убедительные умозаключения, но и искали улики.

— Верно мыслите, Ватсон! И мы их найдём.

— Как?

— Элементарно! Мы проведём следственный эксперимент! Проследим за вожатым. Если вычислим некроманта, то узнаем, куда он спрятал останки князя. Софья говорила, что только её отец способен остановить нашествие мертвяков.

— Но… как мы выберемся наружу?

Ваня кивнул на открытое окно и дерево за ним.

— Но… нам ведь нельзя выходить…

— А если пожар?

— Пожар — это другое. Это чрезвычайная ситуация.

— А зомби-апокалипсис, по-твоему, что?! Вдруг он спецом нас запер — боится, что мы видели его на кладбище? Видели и узнали. И теперь избавляется от свидетелей…

Тёме сделалось жутко.

— Без очков я ничего не вижу. Вряд ли смогу за кем-то следить…

— Ок. Пойду один.

— Ты ведь будешь осторожен?

Сусликов посмотрел строго и многозначительно.

— Ничего гарантирую. Но если вдруг не вернусь, ты за старшего! Расскажи обо всём Энж!

Ваня забрался на подоконник.

— Эй, сыщик! Сеттинг меняется. Теперь ты шпион. Согласен?

Веснушкин не знал, что такое сеттинг, но хорошо знал, кто такие шпионы.

— Вау! А какой я сьпион?

— Суперсекретный! Вот твоё первое задание. На территорию лагеря проник смертельно опасный похититель тапочек Бимбам Тупейн. Особые приметы: рост выше среднего, ниже обычного, мозг отсутствует, вес присутствует. На левой пятке родинка в форме сердечка. Твоя задача: не найти, но обезвредить! Вопросы?

— Где его искать? — Глаза Димы зажглись так, что ими можно было осветить целый город.

Сусликов махнул в сторону дальних зарослей — живую изгородь, примыкающую к воротам в лагерь. Пусть ищет там — и ему безопаснее, и Ване спокойнее: никто не будет крутиться под ногами.

Сын секретарши Ниночки слез с дерева и закосолапил к воротам. За ним спустился Ваня. Выглянул из кустов, оценил обстановку.

И начал следственный эксперимент.

***

С таинственным свёртком и забинтованным запястьем, Михаил Валерьевич подкрался к одному из раскрытых окон первого этажа. Воровато огляделся, подпрыгнул и скрылся внутри. Ваня подполз ближе и обратился в слух.

— К вам можно? Магомет не стал дожидаться, пока придёт гора, и явился, прихватив собственную персону.

— А в обыкновенную дверь вы уже не помещаетесь? — Сусликов узнал голос Евгении Александровны.

— Через обыкновенные двери ходят к обыкновенным людям. Путь к сердцу прекрасной дамы лежит через окно! Кстати, это вам.

Зашуршала бумага.

— И зачем это?

— Да прост. Маленький, скромный и ни к чему не обязывающий подарок в знак моего раскаяния и сердечной признательности. Смена скоро закончится. Хотелось бы расстаться друзьями.

— Но откуда это у вас?

— Купил.

— В лесу?

— В магазине. Онлайн-доставка — великое изобретение человечества! Конечно, не такое великое, как варежки на резинке или чесалка для спины, но иногда без неё не обойтись. Конечно, дорого, но для вас мне ничего не жалко.

— Спасибо… Если честно, мне никто такого не говорил… И тем более, никогда не дарили целый букет роз…

Ага. Значит, в свёртке были цветы.

Ваня вытянул шею и поймал отражения говорящих в стекле открытой рамы. Размытые силуэты напоминали телевизор в доме Варвары Степановны — словно смотришь старый-престарый фильм или пьесу.

Евгения Александровна. А знаете… (Встаёт боком.) Вы ведь в тот раз сказали абсолютную правду. Я действительно веду одинокую скучную жизнь. Развожу цветы на балконе, вышиваю крестиком, по вечерам смотрю сериалы. И любимого человека у меня нет.

Михаил Валерьевич. У вас есть любимая работа. Кто-то о подобном может только мечтать. Эти дети…

Евгения Александровна. Чужие дети. Всё, что у меня есть. Порой даже забываю, что они со мной лишь на короткие две-три недели. Забываю, что у них есть родители. Чрезмерно увлекаюсь, переживаю и в итоге срываю эмоции на посторонних. Например, на вас. Это непедагогично. Простите. (Отворачивается.)

Пауза.

Михаил Валерьевич. Эм… Перейдём на ты? Всё равно никто чужой нас не видит и не слышит.

Евгения Александровна. Да, конечно… Ой, нужно же поставить цветы в вазу! (Отходит в угол, шумит водой в раковине.) А что у вас с рукой?

Михаил Валерьевич (убирает руку за спину). Шальная пуля зацепила.

Евгения Александровна. Не хотите рассказывать?

Михаил Валерьевич. Порезался, когда брился. Ерунда.

Евгения Александровна (решительно идёт к вожатому). Вы недостаточно внимательно относитесь к своему здоровью. Порезы — не ерунда! Если рану своевременно не промыть и не обработать, возможно заражение. Гнойный сепсис! Некроз тканей! Неужели вы хотите этого? Позвольте… (Берёт вожатого за руку, разворачивает бинт.)

Пауза — гнетущая и продолжительная.

Евгения Александровна. У вас всё запястье исколото. И ладонь тоже.

Михаил Валерьевич. Мы же вроде на ты…

Евгения Александровна (отступая вглубь комнаты). Вы слышали, что я сказала? Вы на руке будто «испанский сапожок» носили. И я начинаю догадываться, откуда эти…

Михаил Валерьевич. Только не надо скоропалительных выводов!

Евгения Александровна. Да вы!.. Вы!... Вы снова меня обманули! (Хватает цветы, замахивается, бросает их в Михаила Валерьевича — тот успевает пригнуться, розы вылетают в окно и сыплются на голову Ване.) Вы не покупали эти цветы в магазине, вы сорвали их с клумбы перед замком! Мошенник! Вор! Вандал!

Михаил Валерьевич (прячась за стол). Я не знал, что вы так цените работу здешнего садовника…

Евгения Александровна. Эту клумбу вырастила я! А вы пришли и всё испортили! Потому что вы всегда всё портите! Дайте телефон вашего ректора! Я позвоню ему сию же секунду. Никогда… Слышите? Вы никогда не получите диплом! Вас нельзя подпускать к детям. Вы не педагог, вы уголовник! (Наскакивает на Михаила Валерьевича, тот убегает, вожатые носятся друг за другом вокруг стола в центре комнаты.)

Ваня попятился к кустам. «Это ж надо было так лопухнуться! Хорошо, что Тёма не видит». Подвернулась палка — подобрал, саданул ею по листьям. «Но ведь всё совпало! Всё!» Или почти всё? Ваня напряг память. Вроде колдун резал левую руку. Да, точно, левую! А у Михаила Валерьевича перевязана была правая.

Позабыв про конспирацию, Сусликов выбрался на дорожку. Проплыла шеренга сараев. Завернул за угол… и тут же шмыгнул назад. Фух! Не заметили!

Из замка выдвинулась несвятая троица: Мирон, Лёха и Влад. Отошли в сторонку. Закурили.

Лёха (или Мирон?) гоготал, как гопник-гусь. Мирон (или Лёха?) цедил сквозь зубы и плевал под ноги. Оба смолили дешёвые, вонючие сиги. Влад неспешно потягивал вейп, обрастая кольцами сладкого пара. Со стороны казалось, что у Рукомойникова дымится голова.

«Интересно, а чего боится он? — задумался Ваня, выглядывая из очередного укрытия. — Хотя чего может бояться человек, у которого так много денег? Разве что потерять их».

Разговор затягивался, троица не расходилась.

Блин, придётся или лишний раз столкнуться с наглым мажором и его мордоворотами, или обойти весь замок с другой стороны!

И всё же в поведении Влада было что-то… Наигранное?

Сусликов зашлёпал по дорожке обратно и вдруг увидел разъярённого вожатого. Красное лицо, разорванная рубашка, сжатые кулаки. Даже воздух расступается перед ним. Не хватало ещё, чтобы он сейчас встретил Ваню…

Но что делать? Куда деваться? Вперёд нельзя, назад — тоже. «Между Сциллой и Харибдой», — припомнил бы сейчас начитанный Тёма.

Ваня кинулся к сараям. Деревянные будки, двери, засовы. Залязгали навесные замки, затряслись просевшие перекладины… Нужна всего одна дверь. Всего одна!

Михаил Валерьевич поравнялся с Сусликовым. Пискнули несмазанные петли, и Ваня провалился в древесную затхлость. Чихнул. Загремели лопаты, разбежались мётлы, вскочили грабли. Встревожился ржавый таз, съехал с полки и свалился Ване на голову. Сусликов осел — таз накрыл его целиком.

— Фу-ты ну-ты! Шо за шум, а драки нема?

Голос дяди Коли. Стараясь не дышать, Ваня отыскал в тазу дырку и прильнул к ней глазом. Увидел, как в каморку вошёл дворник — всё такой же взлохмаченный, с кустистыми бровями и бугристым носом, в поношенной спецовке и с нотками перегара.

Дядя Коля врубил фонарь, зыркнул повсюду. Озадачился.

— Шо, опять енти кошки хулюганют?.. Ик!

— Колян, ты идёшь? — донеслось снаружи.

— Не ори ты так, кишки застудишь! Не бачишь, у меня тут ентот… Как его… Ик! Катаклизм!

— У тебя каждый день катаклизм. Пить меньше надо!

— Дезинфекции много не бывает! Замок ентот ещё сломався…

— Оставь ты его! Никто твои грабли не утащит!

— И то верно. Ик!

Дворник погасил фонарь и вышел.

Внутри таз был грязным, с присохшими прутьями и пах прелой листвой. Да и дырка в нём протёрлась совсем крошечная. Но Сусликову хватило: он отчётливо разглядел, что у дяди Коли была перевязана рука. Левая!

Отплёвываясь, Ваня выбрался на свет. Мысли лихорадило галопом. Ведь именно дворник вывел Ваню из подземелья в первый раз. А что он там делал? Явно не клад искал.

Вот всё и сошлось.

Сусликов заспешил к спортивной площадке. По пути налетел на что-то неопределённое.

— Эй, Суслик! Смотри, куда газуешь! — Что-то неопределённое определилось внешностью Матвея Огурцова. — Тебе к глазам инструкцию не выдали, что ли?

— Где комиссия? — задыхаясь, выговорил Ваня.

— Какая комиссия?

— Из министерства.

— А-а-а, эта… Где-то там.

И Огурцов указал на пруд.

Ваня побежал дальше, пока не наткнулся на Катю Лисичкину. Та косплеила Юлия Цезаря: одновременно выгуливала новый купальник, несла стакан с соком и искала тень. Сзади, стоически перенося жару, плёлся Архимедов. Футболка, накрученная на швабру в его руках, служила для Лисичкиной опахалом.

— Здесь комиссия проходила? — Ваня врезался в Катю, та облилась соком.

— Суслик, ты больной??? Ты мне весь пляжный лук зафакапил! Как меня теперь Ирочка будет для авы фоткать? Что в сториз пилить? Я из-за тебя вся сладкая! На меня мухи садятся!

— Мух не обманешь, — согласился Ваня. — Так проходила или нет?

— Были минут пять назад, — сообщил Архимедов. — Пошли в столовую.

— Спасяб! — бросил Сусликов уже на бегу.

Пять минут, пять минут… «Милый друг, поспеши, зря терять минут не надо». Если срезать через спуск к библиотеке, можно опередить! Ваня свернул с дорожки и вломился в новые заросли. Затрещали ветки, накатила, захлестала, заколола зелень. Продираясь вперёд, Ваня поскользнулся, покатился по пологому склону и, вывалившись из кустов, шмякнулся прямо перед входом в пищеблок.

Из открытых окон веяло свежесваренным супом и тушёной капустой.

— Это что за элемент?

Ваня поднял голову.

Две дамы, один кавалер. Первая — широкая, в очках и с тёмными волосами, начёсанными шапочкой вверх — лак переливается, как мишура на новогодней ёлке. Вторая — худая, светлая, с волосами, стянутыми в пучок. Отстающий кавалер — деловой, собранный, полысевший, но таскающий в нагрудном кармане рубашки легкомысленную розовую расчёску.

Процессия остановилась. За их спинами уже мельтешил Михаил Валерьевич — вожатый размахивал руками и что-то кричал. Пыхтел, обтираясь на ходу платком, Лаврентий Палыч — даже в жару директор лагеря не расстался с клетчатым пиджаком.

Женщина с начёсом изучала Ваню. Когда посмотрела на Сусликова, очки сползли на кончик её носа, когда обратилась к коллегам — сами вернулись на место.

— Записывайте, — привычно распорядилась она. Кавалер услужливо протянул папку, женщина с пучком вынула из неё чистый лист и ручку. — В столовой лагеря не соблюдаются элементарные санитарно-эпидемиологические требования, вследствие чего по территории разгуливает… — Женщина с начёсом испытывала некоторые трудности с идентификацией Сусликова. — Разгуливает покемон.

Женщина с пучком энергично закивала.

— Я не покемон, я Ваня из третьего отряда.

Ваня поднялся и, не теряя драгоценных секунд, сбивчиво, захлёбываясь, выпалил про подземное озеро, призрак Софьи, оживших мертвецов, заброшенное кладбище, некроманта и перевязанную руку дворника.

Наконец к нему подоспел вожатый. Оттащил в сторону:

— Вы его простите, он на солнышке перегрелся!

— Записать, что из-за ненадлежащего оказания первой медицинской помощи у некоторых детей наблюдается параноидальный бред? — предложила женщина с пучком.

Глава комиссии поджала губы:

— Послушаем, как эту ситуацию нам прояснит директор.

До столовой доковылял Лаврентий Палыч. Доходягин никак не мог отдышаться, лишь шевелил усами и водил туда-сюда заплывшим взором.

— Аделаида Петровна, — начал он подобострастно, глядя на женщину с начёсом. — Риточка… — более ласково, глядя на женщину с пучком. — Викентий Борисович! — глядя на мужчину с расчёской. — Михаил Валерьевич! — строго и деловито. — Сусликов! — с раздражением.

Больше директор не сказал ничего.

— Так я и думала, — удовлетворённо заключила председатель комиссии и повернулась к Михаилу Валерьевичу: — Будьте любезны, приведите сюда вашего дворника.

— Что? — Молодой вожатый вздрогнул и отпустил Сусликова.

— У вас проблемы со слухом? — Очки снова переместились на кончик носа. — Я вроде понятно объяснила. Приведите сюда лагерного дворника.

Дядя Коля отыскался быстро. Он непонимающе вертел головой и старался дышать только носом.

— Скажите, пожалуйста, вы встречали в подвале под замком этого молодого человека? — начала свои «допросные мероприятия» Аделаида Петровна.

Дядя Коля часто-часто заморгал.

— Подвал? Який подвал? Шо це таке? Не було мене в цих ваших подвалах, — забормотал он, путаясь в суржике.

— Вот этот молодой человек, — глава комиссии кивнула на Ваню, — настаивает, что чуть больше недели назад посетил подземелье под замком, где заблудился и встретил вас. Вы подтверждаете эту информацию?

— Тю-ю! Та шо вы его слухаете! Он же ще дитя. Палыч, — взмолился дворник, глядя на Доходягина, — ты ж розумиешь, я год як в завязке. Ни капли ни-ни! Ик!

Лаврентий Палыч не ответил. Только ещё больше зашевелил усами.

— Разговаривайте, пожалуйста, со мной, — одёрнула глава комиссии. — Подтверждаете или нет?

Не встретив поддержки директора, дядя Коля признался:

— Таки подтверждаю. И шо?

— Хорошо, — Аделаида Петровна потёрла ладони. — Что вы там делали?

— А яка вам разница? Це моё личное дело! Ик! — И дворник опять устремил на директора взгляд, исполненный надежды: — Палыч, та скажи ты им, шо я в завязке! Уж полгода как! Ни-ни даже чисто символически, даже за компанию. Тильки по праздникам, и то через раз! По пять капель. Ну, це ж святое…

— Что вы делали в подвале?

— Аппарат проверяв.

Лаврентий Палыч взмок ещё сильнее и прикрыл лицо платком.

— Какой аппарат?

— Самогонный. Не, а шо, всим можно, а мени низя? Мы люди простые, закордонными шампанскими не травимся. Ик! У мене тесть гнав, дядько гнав, брат гонит… Як гласить народна мудрость: выпить вина — не исть така вина, во как! Вы зрозумийте, я ж не для себе, я ж всё для людёв. Палыч, ты ж знаешь, я месяц в завязке!

— Замечательно! — почти воскликнула Аделаида Петровна. Дала сигнал Риточке: — Пишите. На территории детского лагеря незаконно, с использованием служебного положения производится изготовление алкогольной продукции. А судя по исходящему от вас амбре — это записывать не нужно, — ещё и распитие.

Глава комиссии демонстративно поморщилась.

— А як же дезинфекция? — Дядя Коля аж икать перестал.

— Рука! — вылез вперёд Ваня, про которого все забыли. — Спросите, что у него с рукой!

Дворник разочарованно покачал головой. Мол, я тебя, парень, тогда отпустил, директору не сдал, а ты со мной вон как?

Поняв, что отвертеться не удастся, сверкнул металлическим зубом и размотал повязку. На запястье, будто ноты на невидимом стане, прыгали выжженные чёрные буквы. «Колян».

Лаврентий Палыч охнул и схватился за сердце.

— Восхитительно! — Аделаида Петровна хлопнула в ладоши. — Коллеги, я вас поздравляю. Мы имеем полный набор: от пьяницы до уголовника! И это мы только одного дворника допросили. Я уже представляю, сколько пикантных подробностей выявится, если проверить весь персонал. Между прочим, после нанесения татуировок употреблять алкоголь не рекомендуется. Элементарных вещей не знаете!

— Та шо это за дискл… дикрс… дирск..

— Дискриминация, — подсказала женщина с пучком.

— Оно самое! Дякую. Шо, знова другим можно, а мени низя? Я шо, рыжий? — возмущался рыжеволосый дядя Коля. — Палыч, скажи ты им!..

— Лаврентий Палыч вам ничего не скажет! — отрезала глава комиссии и обратилась к Доходягину: — Я не знаю, в каких отношениях вы и ваш спонсор состоите с местной властью, но предупреждаю: связи здесь не помогут. Разваленное строение посреди леса — не место для массового и длительного пребывания детей. И мы сделаем всё возможное — а мы сделаем, не сомневайтесь, — чтобы прикрыть вашу лавочку. И прекратите симулировать! Я в педагогике уже тридцать лет! И не такое видала!..

Пока взрослые выясняли отношения, Ваня ушёл. Наверное, его окликнули и окликнули не раз, но он не услышал. Только сейчас Сусликов осознал свою роковую ошибку. И как он сразу не сообразил?

Голос некроманта был женским! А значит, и вожатый, и дворник отпадали сразу. Следственный эксперимент не дал результатов: мало того, что потратил день на ложный след, так ещё и невиновных людей подставил. Что теперь будет с дядей Колей? Уволят? Посадят? А с Лаврентием Палычем?

Страшно подумать. Страшно и стыдно.

Жара спала, мир стал плоским, пустым и неинтересным. Ваня брёл, не разбирая дороги. Кусты, деревья, деревья, кусты. Дорожка. Пятна чьих-то лиц. Снова деревья. Снова дорожка. Статуя. Какое-то строение. Кусты. Статуя. Кусты.

Груз пережитых дней навалился, точно небосвод на плечи Атланта. Повезло Атланту — он взрослый. Взрослые сильные, выносливые, с тренированными плечами. А Ваня — обычный подросток, у него таких скиллов нет.

Сусликов не справился с ношей, упал в траву и заплакал…

***

Очнулся под вечер. Многорукое солнце уже черпало за горизонтом янтарь и разбрызгивало щедрыми горстями по верхушкам, облакам и шпилям. С ужина текли потоки ребят. Ваня размял затёкшее тело и пристроился к ним. Странно, но среди идущих из столовой не оказалось Тёмы.

Не было его и в мальчишеской спальне.

— А Тёмыч где? — Ваня недоумённо слонялся из угла в угол. — Булочкина не видели?

— Не знаю.

— Где-то.

— С обеда не встречал.

Пошёл к девчонкам. У входа удачно торчала Балбесова.

— Позови Энжел, пожалуйста.

— Чё? — заморгала Верка. — Ты адресом не ошибся? А то могу послать в верном направлении.

— Вер, ну пли-и-из! Это очень важно! — заканючил Сусликов.

Балбесова надула губы:

— Ой, всё! — И скрылась за дверью.

Вернулась быстрее, чем Ваня ожидал.

— Нет её.

— Как нет?!

— А фиг знает! Телепортнулась. Инопланетяне похитили. Превратилась в кошку и сбежала — у ведьм так бывает. Надеюсь, что с концами.

— И никто не видел, как пропала? — не верил Ваня.

— А я спрашивала, что ли? Нет и нет. Кровать заправлена, тумбочка свободна.

С нарастающим волнением Ваня помчался в штаб «Отверженных». Обежал замок: приставная лесенка откинута, лежит в траве, окно под крышей настежь.

Ваня сложил ладони рупором:

— Эй, народ! Вы там?

Никто не отозвался. С трудом вытащил не тяжёлую, но громоздкую лестницу — Сусликова повело в сторону, — привалил к стене. Полез на чердак.

— Ау!

Гамак сорван, надувной матрас проткнут и спущен, полки опрокинуты, вещи разбросаны по полу, мебель перевёрнута. Картины Энжел бессмысленной грудой топорщатся в углу.

Как ураган прошёлся. Или потопталось стадо слонов.

Да что же тут произошло, пока его не было???

Окончательно зайдя в тупик, Сусликов волочился к главному входу. Прогуливался лёгкий ветерок, обустраивались в нишах замка растущие тени. Неожиданно один из тёмных сгустков оторвался и двинулся к Ване. Проклюнулся обликом Михаила Валерьевича.

— Ты где опять шастаешь? — заговорил вожатый требовательно, но устало. — Ты же наказ…

— Знаю, — перебил Ваня.

Опустился на ближайшую скамейку. От такой наглости вожатый даже растерялся. Хотел что-то возразить, открыл рот, но передумал. Тяжко вздохнул и сел рядом. Оба молча уставились на отцветающий закат.

— Может, хоть вы знаете, где Булочкин?

— Родители забрали.

— Какие?

— Наверное, его собственные.

— А вы их видели?

— Неа. Они к директору ходили.

— А Энжел куда делась?

— Тебе зачем?

— У вас дети из отряда пропадают, а вы не чешитесь.

— Не пропадают, а тоже забрали. Ещё б тебя увезли — вообще бы счастье было!

— Кто её забрал? — не понял Сусликов. — Бабка?

— Ага! Дед, внучка и Жучка! — разозлился Михаил Валерьевич. Встал. — Кто забрал — не знаю. Не видел. Но к лагерю и ко мне претензий нет. А теперь всё, сгинь с глаз моих и до конца смены не попадайся!

Глава 17. Когда кошка говорит немножко

Форточка простучала сигнал бедствия.

Тучи вскипели, сотряслись раскатом грома, высекли искры — взревела гроза. Засверкало. Забарабанил ливень — гулко и ритмично, разгоняя темп. Ване пришлось вытянуться на цыпочках, но до форточки так и не достал. Только холодом ужалился. Исхлёстанный дождём, израненный зазубринами молний, ветер выл и бежал с улицы, просачивался в щели.

— Мужчины веками складывали оды женскому непостоянству, но в сравнении с погодой мы — образец стабильности.

Изольда Аскольдовна помогла закрыть окно. Сегодня на ней был белый воздушный хитон, подхваченный широким золотистым поясом, а распущенные волосы ниспадали на плечи. Хозяйка библиотеки походила на античную царицу — Елену Троянскую или Клеопатру.

В остальном всё было как всегда. На стенах — гобелены и картины, на полках — книги, часы у входа караулят время, на столе — ароматный чай.

— Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя; то, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя, — вспомнил Ваня.

Ля, какие снежные вихри в конце июня?!

— Дорогой мой Иоанн, вас что-то беспокоит. Не желаете поделиться? Тучи рассеиваются, когда изливают последнюю каплю.

Ваня подумал. Ваня вздохнул. Ваня посмотрел на чай и вспомнил «Общество отверженных обществом».

— Похоже, я остался совсем один.

Хозяйка библиотеки отнеслась к этому заявлению философски.

— В мудрой книге сказано, что человек никогда не остаётся один, — припомнила она, помешивая сахар в чашке.

— Вы про галлюцинации?

— Я про то, что пребывают с нами вера, надежда, любовь. И любовь из них — больше. Хотя вы правы, ироничный Иоанн, для кого-то все трое — просто глюки.

Изольда Аскольдовна горестно усмехнулась.

— Ага, легко рассуждать о таких вещах, когда всё хорошо! — запротестовал Сусликов. — Когда живёшь себе, живёшь и думаешь, что всё идёт по плану. У тебя нет особо вредных болячек, зато есть любящая семья, крыша над головой, да ещё со своей комнатой, ноутбук, смартфон и плеер. Ты ходишь в школу, у тебя нормальный класс, надоедливые учителя, а ты не прям лузер, но и в зубрилы не записывался. В каникулы гуляешь, слушаешь музыку, на НГ и ДР получаешь те подарки, что загадывал… Возможно, даже считаешь себя в чём-то особенным. Уникальным, что ли. Думаешь, что умеешь что-то делать лучше других. А всякие жизненные невзгоды — с работы уволили, с лучшим другом поссорился, с девушкой расстались, умер кто — это для других. Тебя огородят от проблем, как раскрытый канализационный люк посреди тротуара.

Но в один не оч прекрасный момент мир ставит тебе подножку. Внезапно и подло — так, что не увернуться. Падаешь, лежишь, а жизнь поворачивается к тебе швами наружу. Видишь то, чего раньше в упор не замечал — не знаю, может, треснулся головой и третий глаз открылся.

Например, что друзья тебя совсем не ценят. Им пофиг с кем гулять — с тобой или с Васькой из третьего подъезда, что под каждой твоей новой аватаркой гадости пишет. Вот так пойдёшь зимой по улице, которая только прикидывается чищенной от снега, поскользнёшься, ударишься или ногу вывихнешь, а они будут рядом стоять, ржать и снимать на телефоны. Никто не догадается подать руки.

Легко и бесшумно ступая по старым половицам, из подсобки выглянул кот Бодрийяр. Потянулся, выгибаясь от ушей до хвоста, с наслаждением зевнул и сел на пороге. Принялся вылизывать лапу.

— Или что семья у тебя не такая уж и крепкая. Возьмём банальную ситуацию. Мама в молодости любила другого, но тот не понимал её намёков: она хотела шубу, а он читал стихи под дождём. Она обиделась и вышла за другого — то ли ему назло, то ли себе, то ли всем троим. По первости ссорились, били посуду, хлопали дверью. Со временем, с трудом и со скрипом притёрлись, научились выносить друг друга. Взяли ипотеку, родили детей, мечтали об отдыхе на море. А отвергнутый возлюбленный с горя хотел отравиться собачьими консервами, но не вышло. Зато придумал, как усовершенствовать их вкус. Подался в бизнес, стал миллиардером, умотал на лазурный берег и поселился в роскошном доме с прислугой, бассейном и пятью ваннами. Спустя время добавился в друзья на Фейсбуке.

Всё. Болячка многолетних самоутешений содрана, подавленные разочарования вылезли наружу. «Ты украл лучшие годы моей жизни! Если б не ты, я была бы женой олигарха!» «А ты загубила мой талант! Если б не ты, я был бы чемпионом планеты по домино во дворе!» Развод и тапки самовывозом.

Но даже это ерунда, это можно пережить. Сложно, но можно. Мир рушится — целиком и без остатка, словно карточный домик, — если осознаешь главное. Что никакой ты не уникальный. На Земле миллионы людей одеваются как ты, слушают ту же музыку, любят ту же еду и смотрят те же фильмы. Не умеешь ты ничего лучше других, просто сравнивать до поры до времени было не с кем. Думал ты сложный, как теорема по геометрии, а ты простой, как валенок. И тебя легко заменить.

А раз в действительности всё не так, как на самом деле, с чего ты взял, что дальше будет иначе? Что всё наладится, будет лучше. Если жизнь с тобой один раз такой финт провернула, где гарантия, что не провернёт ещё парочку? Как в такой ситуации ей верить? На что надеяться? Какая тут может быть любовь? Тут скорее уместно другое чувство. Чувство жалости. Сам себя не пожалеешь — никто не пожалеет.

Кот перестал вылизываться.

— Иоанн, вы пессимистичны не по годам, — заметила Изольда Аскольдовна. — Но в одном я с вами полностью согласна. Люди — главная загадка вселенной. Радуются первому снегу и не замечают озоновых дыр. Объявляют себя атеистами и возводят в идолы других людей. Желают войти в историю, а сами не могут заставить себя проснуться на час раньше. И кто знает, на что способен человек, изгнавший из своего сердца любовь! Можно призывать всех к миру, дружбе и взаимопрощению, и тут же сплетничать на работе, плевать начальнику в кофе, толкать старушек, чтоб пролезть в метро первым, хамить кассиршам и пинать нищих у мусорного бака. И это ещё в лучшем случае. Человек без любви подобен дереву, внешне не отличающемуся от сородичей, но приносящему только гнилые плоды.

— Но откуда взяться любви, когда в мире столько несправедливости? — не сдавался Ваня. — Отсюда все беды, обиды и разочарования. Вот вы рассказывали нам историю Григория, княжеского воспитанника. А что, если он был прав?

Жёлтые глаза Бодрийяра побродили по библиотеке и замерли на Ване.

— Будь он реальным сыном князя, вряд ли бы вырос разбойником. Но ему не повезло. Он не родился в благородной семье, отец был неудачником, окружающие его не принимали, а потом ещё и любимая предпочла ему другого. Что оставалось делать? Только два варианта. Либо пить горькую и сгинуть, как родитель. Либо стать предводителем шайки бандитов и попробовать восстановить справедливость силой.

Отвоевать у жизни своё право на счастье. Может, так и нужно поступать? Не оставлять этот мир безнаказанным.

Хозяйка библиотеки задумчиво постучала ложкой по столу.

— Но ведь мы не обязаны повторять судьбу наших родителей. — Заговорила вполголоса, словно прислушиваясь к самой себе. — Ты — тот, кем хочешь быть. Главное — верить, ибо всё возможно верующему.

— Ага, конечно! — Ваня громко отхлебнул. — Если б Григорий верил в себя, то Софья выбрала бы его, а не Знаменского? Как же! Держите карман шире и, желательно, домкратом! Знаменский — сын папиного друга, а Гришка — крестьянин и нищеброд. Простых крестьян титулованные барышни не жалуют. Что сто лет назад, что сейчас такие, как он, обречены быть неудачниками.

Шерсть на загривке кота встопорщилась и собралась гармошкой. Уши прижались, зрачки расширились. Выпустив когти, Бодрийяр припал к полу.

— Не столь принципиально, какой выбор сделала Софья, — продолжила Изольда Аскольдовна. — У милого щенка, подобранного на улице, может быть скверный характер. Самый надёжный друг может предать в трудную минуту, а любимая девушка — уйти к другому. Даже родители, к величайшему сожалению, будут с нами не всегда. Жизнь, в отличие от кино, не расположена к хеппи-эндам. Без разницы, что в ней происходит. Важно то, как мы к этому относимся.

Сильный духом примет боль, какой бы тяжёлой она ни была. Переживёт, извлечёт опыт и пойдёт дальше — навстречу возможному завтрашнему счастью. Слабый же станет возмущаться, роптать на вселенную, винить незримые силы и захлёбываться жалостью к себе. Отгородится фейками, зарастёт пылью воспоминаний. В итоге так и останется в вечном трагическом вчера. Или того хуже — решит отомстить.

Да, реальность — горькое лекарство, но лишь оно освобождает от плена фантазий.

— Вы говорите прямо как моя мама-А-А-А!..

Ваню оборвали на полуслове. Ему на руку бросился кот — бросился и вцепился в один из пальцев. «Мертве-е-ец! — зашипело животное явственным человеческим голосом. — Живой мертве-е-ец!»

Чашка опрокинулась, разбилась, остывший чай разлился по паркету.

— Жан, как вам не стыдно?! — Хозяйка библиотеки взметнула белыми воздушными рукавами, вскочила со стула. — Немедленно отпустите гостя!

Кот послушался. Одарил напоследок уничижительным взглядом вновь сузившихся глаз и меланхолично удалился. Чёрный хвост реял как мачта — в каждом движении читалось удовлетворение. Миссия выполнена.

— Надеюсь, он не причинил вам вреда? До этого дня он никогда… Понимаете? Никогда не проявлял агрессии в отношении гостей. Не знаю, что на него нашло… Может, из-за погоды? — Изольда Аскольдовна взяла Ваню за руку и осмотрела пальцы. — Хм… Милый Иоанн, откуда это у вас?

Свет лампы упал на место укуса. Сусликов отдёрнулся.

— Да так… Бандитская пуля зацепила, — процитировал Михаила Валерьевича.

Хозяйку сотен книг и одного озверевшего чёрного кота такое объяснение не устроило.

— Дорогой Иоанн, вы знаете, как я ценю личное пространство и стараюсь не вторгаться туда с бестактными и неуместными расспросами. Но сейчас иной случай. Я хотела бы знать, откуда у вас эта рана. Поверьте, это может быть серьёзно.

Капли расшибались о стекло крупными гроздьями. На секунду Ваня задумался, насколько незавидна их участь. Обрести цель, сорваться с высоты, преодолеть сотни километров, чтоб напороться на преграду, которой и не видно толком. А потом — медленно стекать в шаге от пункта назначения. Из стремительной пули — в жалкую слезу.

Прямо как некоторые люди, расплющенные первой же преградой на пути к своей мечте…

Ай, была не была! Всё равно сегодня последний день, вернее, последняя ночь. Завтра он отсюда уедет и больше никогда не вернётся. Он расскажет о своих недавних злоключениях, и плевать, что про него подумают! Пусть считают сумасшедшим, если надо…

Закончив рассказ, Ваня бессильно уронил голову и принялся поглаживать раненый палец.

— Иоанн, если всё, что вы сейчас сказали, правда, то у нас мало времени. Крайне мало. Боюсь, эту ночь мы не переживём.

— Из-за кровавой луны и оживших мертвецов?

— В прошлый раз я поведала вам не всю историю. Осталось ещё кое-что. Как вы помните, старуха-ворожея исполнила заветное желание Григория, мир действительно перевернулся вверх дном и такие, как он, стали выше любых князей и даже самого императора. На практике, увы, это обернулось гражданской войной, голодом и миллионами загубленных жизней. Как говорят те, чьи сердца лишены любви: лес рубят — щепки летят.

Григорий же своё обещание не сдержал. Он должен был принести в жертву заклятого врага, но погиб вместе с ним. А посему жертву не приняли. На третий день после похорон и Гришки и князя, ровно в полночь, пришла из леса во двор замка та самая ворожея. Указала пальцем в небо — ударил с неба огненный столб. Засвистел ветер, грянул гром, разбушевалась гроза — такая, как сейчас. Молнии стрелами кидались на шпили башен. Прокричала старуха страшное пророчество. Мол, и после смерти Гришке-Разбойнику не суждено обрести долгожданный покой. Минуют десятки лет, за поколением пройдут поколения, Россия переменится, вернётся на круги своя. А как стукнет целый век, в ночь, когда звёзды оплакивают безвинно убиенных, а луна умывается кровью людской, сойдутся прежние враги в смертельном поединке. И лишь один в этот раз выйдет из него победителем. Если князь — стоять нашей стране ещё тысячу лет. А ежели Гришка… — Изольда Аскольдовна замолчала. — Не быть России вовсе.

— Разве эта не обычная, ничего не значащая легенда?

Хозяйка библиотеки медленно поводила головой.

— До сегодняшнего вечера я тоже так полагала. Однако у меня пропала одна древняя книга. В ней раскрыты многие секреты чёрной магии, в том числе — обряд воскрешения мёртвых. Тогда я не придала этому значения… Но теперь очевидно: кто-то ещё знает текст пророчества. И этот кто-то готовит сегодня ночью вторжение армии мёртвых.

За окном полыхнуло. Ставни задребезжали, чашки и блюдца на столе подпрыгнули.

— Если князь должен одолеть Гришку, у нас нет шансов на спасение! Склеп Петра Михайловича пуст! Некромант заранее похитил останки князя, чтобы мы не могли его оживить. Он всё продумал! А где и как искать колдуна я не знаю. Да и никто не знает…

— Кое-что он точно не учёл.

Ваня навострил уши.

— Как сказала Софья в пещере? «Только он может их остановить»? Вы искали могилу князя, где хранится его тело. Но ведь человек — не только набор органов, имеющих свойство болеть, стареть и, в конце концов, выходить из строя. В первую очередь, человек — это душа, а душа — дар Господа — вечна. Если найдётся отважный юноша с добрым сердцем и чистыми помыслами, князь сможет вселиться в него, наделив небывалой физической силой.

Сусликов нахмурился. Внутри развязывался узел из ускользающих мыслей, обрывочных подозрений и мутных догадок.

— Но откуда вы всё это знаете?

Изольда Аскольдовна принялась убирать со стола.

— Как, разве я не говорила? Не врёт народная сметливость: возраст — это опыт, помноженный на маразм. Прошу прощения, недоверчивый Иоанн. Дело в том, что старуха-ворожея, жившая в здешних краях сто лет назад, была моей прабабушкой…

Уличное зарево — настолько яркое, что в стекле можно поздороваться со своим двойником. Сусликов повернул голову… и свалился со стула.

Из окна на него взирал князь Голенищев-Лощинский!

— Нет! Нет! — закричал Ваня. — Этого не может быть!

— Вскочил на ноги, прижался к стеклу, но отражение скоропостижно растаяло. Дохнул зловещий мрак. — Я не подхожу! Я слишком обидчивый, слишком несдержанный и слабый… У меня тройбан по физ-ре! Я не чист помыслами, я часто обманывал, думал только о себе. Я ничего не могу и ничего не знаю! Я обычный маленький мальчик. Ещё ребёнок!

— Ты — тот, кем хочешь быть. Главное — верить, ибо всё возможно верующему, — терпеливо повторила хозяйка библиотеки.

***

Сусликов выскочил на улицу — ливень стих. Уже не расчерчивал пейзаж, лишь неприятной изморосью клевал лицо. Зияли океаны луж — соприкасались неровными краями и зеркалили небо. Дорожка от библиотеки виляла меж деревьев, мимо неработающего фонтана, к замку.

У чаши мокли двое. Переминались, озирались, то отходили, то сближались, но, завидев Ваню, уверенно вышли навстречу. Горбатый фонарь высветлил лица.

— Мама?.. Папа?

Это что, оять сон? Жаль, Энжел нет — она бы точно ущипнула.

— Здравствуй, сынок. — Мама выдавила улыбку.

— Мы к тебе, а ты к нам, — пытался шутить папа.

Протянул руку, Ваня поздоровался, но скорее на автомате, чем осмысленно.

— Но… Как? Зачем? Почему?

В любой другой ситуации он бы кинулся к ним обниматься, а не задавал глупые вопросы.

— Хорошенькое дело! — присвистнул отец. — Это так ты по нам соскучился, да?

— Ты что, не рад? — Натянутая улыбка сошла с маминых губ.

— Я ждал вас завтра, после закрытия смены.

— А мы решили тебе сюрприз сделать!

Теперь папа разыгрывал напряжённое веселье. Вышло кринжово.

А замок уже светился разными огнями — прощальная дискотека началась.

— Это всё оч мило, — спохватился Ваня. — Семья — ячейка общества и всякое такое. Но мне пора! Сорян!

Поспешил, но его схватили.

— Постой…

Дождь вернулся.

— Надо поговорить.

— Кому надо?

— Нам.

Мерклый искусственный свет не столько разгонял тени, сколько увеличивал. Мама чуть опустила голову, и круги под глазами ощутимо выросли. Да и папа казался будто на несколько лет старше.

— Так разговаривайте. Я вам не мешаю.

— Нам троим, — с нажимом пояснил папа.

Булавкой кольнула обида.

— По телефону мне сказали, что никаких «нас» нет и не будет. Вы меня разыграли, или успели родить ещё кого-то? Если да, не называйте его Ваней — хочу хоть в чём-то быть эксклюзивным!

Папа двинулся вперёд:

— Это тебя в лагере дерзить научили?!

— Подожди. — Мама встала между ними. — Сынок, я понимаю, ты испытываешь целый ураган эмоций…

— Ага, щас МЧС смс-ку пришлёт!

— Какими б ни были твои чувства — удивление, досада, гнев — это нормально. Твоему возрасту свойственны гипертрофированные реакции на события. Особенно, касающиеся личной жизни…

— Ма, когда мне это станет интересно, я запишусь в кружок психоанализа, ок? Если вы тащились в такую даль, чтоб рассказать мне, какой я непослушный и неблагодарный, то заранее согласен с каждым вашим словом. А теперь мне правда пора. У меня важное дело!

Попытался вырваться, убежать — опять без успеха.

— Запомни! — Папа развернул Ваню к себе. — В жизни нет ничего важнее семьи.

— Ой, кто бы говорил…

— Ты как с отцом разговариваешь!

— Да-да, прости меня, папочка, — энергично закивал Сусликов-младший. — Прости, что сказал тебе правду. Я так больше не буду. А если и буду, ты всё равно не узнаешь, потому что с нами не живёшь.

Ваня дёрнулся, но его держали слишком крепко. И почему взрослые в последнее время так боятся отпустить его от себя?

— Сынок, — вздохнула мама,— ну как ты не поймёшь…

— Это вы никак не поймёте! Сейчас в зале прощальная дискотека. Там все, и я должен их предупредить! Скоро взойдёт кровавая луна! Мы в опасности!

— Какая луна? Какая опасность? Опять ты за своё…

— Нам угрожает зомби-апокалипсис! Целая армия живых мертвецов! Они жуткие и кровожадные. И только я могу их остановить! Точнее, с помощью духа князя, что вселится в моё тело, но всё равно это буду я! Слышите? Я могу всех спасти! Впервые в жизни я что-то могу!

Жахнул гром, дождь полил сплошняком — теперь Ваня едва различал родителей, хотя те стояли в шаге от него.

— Ты издеваешься над нами?! — возмутился папа.

Хватка ослабла. Ваня дёрнулся ещё раз — ура-а-а, победа! Путь к замку свободен! Главное — не опоздать…

— Нет. Он снова погружается с головой в фантазии, — заключила мама бессильно. — Теперь ты убедился, что повременить с разводом было правильным решением?..

Здрасьте, дядюшка нежданчик! Давно не виделись!

— У меня, кажись, пробки в ушах. Не повторите ещё разок для плохослышащих, маловидящих и слабосоображающих? Вы передумали разводиться?

Мама промолчала. Лишь легонько подтолкнула размытый силуэт отца.

— Ну, в общем и целом… Да. Мы действительно приняли решение сойтись… э-э-э… ещё на какое-то время, — пояснил тот без особой радости. — Если хочешь, можем поехать домой прямо сейчас. И жить вместе столько, сколько понадобится.

Ваня почуял подвох.

— А сколько понадобится?

— Зависит от тебя. — Мама опустилась на корточки перед Ваней, погладила его по мокрым волосам. — Дело в том, что нам позвонил директор лагеря. Рассказал, как ты сбежал в лес и тебя насилу отыскали на каком-то кладбище, как хулиганил в присутствии комиссии из министерства образования… Даже сейчас твердишь какие-то сказки про зомби. Но таким образом ты пытаешься привлечь наше внимание, потому что тебе одиноко. Ты чувствуешь себя потерянным, ищешь понимания у нас, самых близких тебе людей. И, увы, его не находишь… Это полностью наша вина. Видимо, мы с твоим отцом слишком сильно были заняты погоней за личным счастьем и забыли о тебе. Прости нас, пожалуйста. Ради тебя мы готовы снова жить вместе.

Когда-нибудь взрослые научатся выбирать для таких огорошивающих новостей более подходящие моменты, но это уже совсем другая история…

Ваня не знал, что ответить. Одна часть его души рвалась спасать человечество, другая призывала ликовать, подпрыгивать и хлопать в ладоши. Шутка ли, мама и папа снова вместе! Мама и папа. Полноценная семья, как у всех нормальных людей. Третья часть завлекающе нашёптывала: «Бросай всё и уезжай! Ты ведь мечтал об этом с первого дня смены…»

— Ты хоть осознаёшь, на какие жертвы мы идём? — не выдержал отец.

О, ещё одни любители поприносить в жертву! Урок Гришки-Разбойника так и не был усвоен потомками.

— Боюсь, он ещё слишком маленький… — ответила мама.

— Неправда! — возразил вдруг Ваня. — Мне почти тринадцать! И я достаточно вырос, чтобы принимать жизнь такой, какая она есть. Подачки от неё или от вас мне не нужны. Тем более — жертвы! Человек не сделает другого человека счастливым, если несчастлив сам. Не можете жить вместе? Так живите отдельно! Нечего тут сериальщину разводить… И за меня не беспокойтесь. Распад четы Сусликовых я как-нибудь переживу. А вот сегодняшнюю ночь — не факт. Так что ноги в руки и марш в машину! Если всё сложится удачно, увидимся завтра. Было приятно поболтать, но вы и так меня порядком задержали!

И Ваня умчался.

Произнесли они что-то в ответ? Скорей всего, нет. Стояли с окаменевшими лицами и переваривали услышанное. Но так даже лучше. Есть шанс, что отнесутся к его предостережениям всерьёз и поскорей уедут отсюда. А слова — просто звуки, звуки — просто ветер. Свистит над лесом, надувая паруса из ливня.

В беседке перед замком курили Мирон, Лёха и Влад. Только этих ещё не хватало!

Ваня рискнул проскочить.

— Опа, Суслик! Ты пойман как дешёвка!

Ваню втащили в беседку.

— Куда путь держим, любезный? — поинтересовался Рукомойников. — Захотелось с нормальными чуваками потусоваться?

— Слышь, мажорик, не до тебя сейчас. Очисти горизонт!

Влад притворно надул губы.

— Ты б борзометр заблочил, а то здоровье небось не резиновое. Мы к тебе как белому человеку, а ты кобенишься с элитой побазарить? Где же твои манеры, Суслик… Мамка в детстве не учила? Давай мои пацаны те быстро распишут по понятиям.

Лёха Миронов и Мирон Алексеев побросали окурки и, тупо скалясь, полукольцом шагнули к Ване.

Вспомнилась деревенская гопота. Ситуация зачем-то повторялась.

— Лан, не кипишуй. Я погорячился, ты тоже. — Ваня выставил вперёд руки. — Знаю, вы меня терпеть не можете и постоянно ищете повод, чтобы придолбаться. Но по-братски прошу, отпустите. Нам всем сейчас угрожает опасность! Если не предупредить народ, этой ночью мы погибнем!

— Чё? — То ли Лёха, то ли Мирон остановился.

— Ты втираешь какую-то дичь! — согласился его коллега по разуму и внешнему виду.

— Пожа-а-алуйста! — взмолился Ваня. — Хоть раз мне поверьте!

— Поздно переобулся, Суслик. — С лица Влада съехала обманчивая ухмылка.

— Да что я тебе сделал-то? — Ваня отступил вглубь беседки.

Где там силы князя? Если они и впрямь могут в него вселиться, то сейчас самый подходящий момент!

Упёрся лопатками в стену.

— Предупреждаю! Твои кенты — лошки, а я без башки! — в отчаянии воскликнул Сусликов. И прикинул: сможет ли оттолкнуть Влада, стоявшего посередине, и прорваться через Лёху и Мирона?

— Вот и проверим! Гы! — Не то Мирон, не то Лёха занёс кулак.

Удар. И Сусликов отключился.

Глава 18. Спаси и сохрани

— Дискач просто пушка! Правда, девочки?

Ринат подмигнул Ирочке, Верке и Кате одновременно — этот фокус он отрепетировал ещё за месяц до начала смены.

Не сработало.

Сложив губы уточкой, Лисичкина потягивала через длинную полосатую трубочку молочный коктейль. Балбесова обмахивалась пышным веером: кто-то сказал, что старомодный веер придаст её облику томности. Верка строила глазки старшим отрядам — выискивала потенциальных папиков.

Рейфшнайдер-Хрюкина парилась с селфи. Опустив голову на бок, откидывала волосы у зеркала, кокетливо согнув ножку, обнимала колонну, поднимала монопод максимально высоко — снимала, как красиво гуляют по её платью блики от дискобола. Фоток было много, но что делать с фильтрами, Ирочка не знала. Наложишь тот, что нравится, — теряется акцент на сумочке и брендовых шмотках, а значит, никакой скрытой рекламы. Не наложишь — фото выглядит до неприличия банальным.

— Го дэнсить? — предложил Архимедов, подходя ближе.

— О, ночной кошмар всех разведёнок! — Глазастая Верка отреагировала первой. — Что, «играй, гормон» зудит и чешется?

— Впервые вижу, чтоб язвы были похожи на ангелов, — сквозь зубы улыбнулся Ринат. — Можно я хотя бы рядом постою, крылья подержу?

— Чолодой меловек, вы подлизываться на крышечках от йогурта учились? — не унималась Балбесова.

— Давай, ливай отсюда! — поддержала Катя. — Не мешай нам устраивать успешную и долгую личную жизнь на ближайшую смену!

Ирочка не одарила юного пикапера и мимолётным взором.

Архимедов вздохнул и отчалил к выходу. Ничего, удача любит напористых! И этим вечером она от него не отвернётся! Имелся у него очередной хитрый план…

Через час Балбесова с Лисичкиной отправились в туалет. Между залом и женской уборной — короткий пролёт с одним окном. Ринат потёр вспотевшие ладошки и спрятался за угол. Где-то там, с другой стороны, должен затаиться Дима Веснушкин. Сейчас Катя с Веркой выйдут, сын секретарши нападёт на них, а Ринат героически заступится.

После такого они просто обязаны будут отблагодарить его хотя бы одним медленным танцем!

Лишь бы Веснушкин не подкачал…

Плафон — светлая ракушка на стене — напряжённо зажужжал. Свет забился в конвульсиях.

— Диман, ты чё? Прекрати с выключателем баловаться! — шепнул Архимедов. — Ты мне всё испортишь!

Нет ответа. В арке прохода послышалась возня.

— Диман, ты тут?

«Выглянуть и проверить? А если девчонки выйдут раньше? Застукают нас двоих и сразу просекут подставу».

Топ. Скрип.

«Послышалось?»

Топ. Скрип. Топ. Скрип.

«По ходу, он сюда идёт. Зачем?»

— Я же сказал тебе ждать у двери!

«Что за глупый ребёнок! Придётся всё-таки проверить. Прям по-быстрому!»

Ринат выскочил в коридор. Свет моргнул и погас.

Это не Диман. Кто угодно, только не он!

Ринату сделалось жутко. Попятился, побежал, но тьма вдруг стала осязаемой. Настигла, захлестнула и рванула. Втянула в себя и бесцеремонно вздёрнула. Архимедов забарахтался.

Кричать? Рот зажало холодным и склизким. По губам мазнуло землёй — Рината замутило. В разрез окна юркнул уличный свет — мелькнуло что-то бледное. Вроде лицо. Синие пятна, стеклянные глаза. Из-под левого века вылезла муха.

— М-м-м! — дёргался Ринат.

Его разжали — грохнулся тряпичной куклой. Вспыхнул свет. От яркости Архимедов ослеп, ткнулся в рукав. Выстрел! Осыпающийся звук.

Лопнула лампа в плафоне.

«Чур меня! Чур!» Ринат плаксиво взвизгнул и на четвереньках устремился в туалет. Дверь, ручка, на себя, закрыто, ещё раз, не выходит, в другую, от себя. БУМ! Захлопнул, щёлкнул задвижкой.

— Архимедов, ты очешуел? Это женский туалет! — Катя и Верка крутились у зеркала. — А ну брысь!

— Там… Там… — Ринат задыхался.

Балбесова убрала косметичку и, сдвинув брови, подошла к Архимедову.

— Я кому сказала? Шуруй давай, извращенец малолетний! Или у тебя проблемы с гендерной идентичностью?

Потянулась к задвижке.

— Нет! Не надо!

Рината била сильная дрожь: глаза на выкате, руки трясутся. Балбесова озадачилась.

— Мож, подадим на него в суд за харассмент? Будет нам до конца жизни компенсации платить, — приблизилась Лисичкина. — Чё это с ним? Мутирует?

В дверь ударили.

— Занято! — недовольно отозвалась Верка.

Ударили ещё раз. Теперь сильнее.

— Что за молодёжь пошла? Никакого соблюдения личных границ! — Теперь Лисичкина схватилась за задвижку, горя желанием провести воспитательную беседу.

— Нет! Нет! Пожалуйста… Нет!.. — как заведённый, бормотал Архимедов, торопливо отползая.

Катя почти открыла дверь.

БАМ! Отвалилась штукатурка, раздался треск — в дверь прорубались снаружи.

Катя застыла как вкопанная.

БАМ! БАМ! ХРУСЬ! Доски не выдержали, проломились, по полу запрыгали щепки. В остроугольную брешь вонзилось лезвие топора.

— Ка-а-атька-а! — донеслось издалека.

Балбесова пихнула подругу — к той вернулось осознание реальности. Лисичкина напоролась на стену и растерянно огляделась.

— А? Что происходит?!

ХРУСЬ! ХРУСЬ! Лезвие прошло сквозь дверное полотно и остановилось в пугающей близости от Катиного лица. Лисичкина вжалась в угол и в панике заверещала. Топор исчез, в пробоину просунулась синяя рука с обглоданными пальцами.

— Бежим! — Верка увлекла Катю за собой. — Архимедов, окно!

Ринат потянул шпингалет. Заржавевший металл нехотя, лишь с третьей попытки, поддался, но мешала краска, застывшая глубоким слоем между рамой и подоконником. Потряс створки — бесполезно. Так и не сдвинулись.

— Что же делать? — Балбесова металась из угла в угол.

Безобразные пальцы нащупали задвижку и с мясом выдрали её из досок. Дверь, похожая теперь на осунувшуюся простыню, начала медленно раскрываться.

— Туда! — Верка кинулась к ближайшей кабинке.

Влетела в неё первой, за ней прыгнула Катя, всунулся Ринат.

Неизвестный — кем бы он ни был — вошёл в туалет.

В кабинке — тесно и жарко. Одежда пристала к телу, скукожился воздух. Тиснутся друг к другу, боятся двинуться — дышат и то через раз. А Архимедов ещё и зажмурился.

По кафельному полу зашаркало. Неизвестный дошёл до середины, остановился. Хрипло втянул воздух. «Духи!» — догадалась Балбесова.

Он учуял их с Катькой духи!

Свернул к кабинкам. Толкнул дверцу первой — та смущённо пискнула. Никого. Дверцу второй — опять пусто. Затем третьей… И вот, четвёртая кабинка.

Шаги приблизились к укрытию ребят.

«Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…» — молила про себя Балбесова.

Узкие перегородки всё больше напоминали ей гроб.

От незваного гостя отделяли считанные сантиметры. Ручка на дверце повернулась. Заперто. Повернулась ещё раз. Потом ещё. Дверцу дёрнули, толкнули.

«Хоть бы… Хоть бы… Хоть бы…» — мысленно плакала Лисичкина.

Гость отступил. Снова шаркнул по кафелю и стих.

Ринат вскинул бровь, что означало:

«Ушёл?»

Верка опустила взгляд.

«Проверь».

Ринат округлил глаза.

«Почему я?»

Балбесова двинула плечами.

«Ты же мужик!» — Кивнула подбородком на дверь: «Ты ближе всех».

Архимедов взмок. Скосил взгляд, прикинул, сможет ли без шума, никого не задев, приникнуть к полу и заглянуть в узкую щель. Замотал головой:

«Не получится. Слишком тесно!»

Стучало сердце, бежали секунды. Ничего не происходило.

Ринат легонько дотронулся до Балбесовой.

«Выходим?»

Катя замычала и сильней прижалась к Верке.

«Не надо! Я боюсь!»

Балбесова обняла подругу.

«Спокойно!»

Снизу засквозило холодом — могильным холодом, словно земля под замком расторглась и выплюнула из себя всю мертвечину. Духота туалетной кабинки смешалась с трупным смрадом.

Кажется, таинственный гость тоже догадался подглядеть снизу.

«Ноги!» — чуть не вскрикнула Верка и полезла на сливной бачок.

Здесь, под самым потолком, отыскалось ещё одно окно — с замазанным стеклом. Слишком маленькое, чтоб пролезть, но достаточное, чтобы позвать на помощь. Балбесова осторожно потыкала в раму, попробовала подцепить ногтем — не вышло.

«Высадить стекло? Но чем?»

ДЗИНЬ! Стекло отлетело само. В отверстие просунулась костлявая рука и схватила Верку за волосы.

— А-а-а! — заорала Балбесова — не столько от боли, сколько от шока.

В тот же миг дверца хрустнула и смялась, как лист бумаги. В проём ввалилось рослое тело, усеянное трупными пятнами. Беспорядочные органы нанизаны на кости, жужжат мухи, лысая голова в бляшках ожогов, нос провален, щёки изъедены.

Мертвец осклабился. Замахнулся топором.

— А-а-а-а! — вопила Балбесова громче пожарной сирены.

Зеркало позади мертвеца обросло паутиной трещин.

— А-а-а-а-а!

Зеркало взорвалось. Осколки разнеслись картечью, впились зомбяку в затылок. Оживленец неуверенно качнулся.

— Верка, поднажми! — успел взмолить Ринат и зажал уши.

Балбесова заорала во всю глотку:

— А-а-а-а-а-а!

ЧВЯК! Череп мертвяка взорвался вслед за зеркалом — разметался по туалету, будто его и не было вовсе. Остатки мозга шлёпнулись ребятам под ноги. Грузное тело выронило топор, осело и завалилось на бок.

Рука в окне разжала Верку и скрылась.

Повисла странная тишина.

— Ну, мать, ты даёшь! — Ринат медленно приходил в себя. — В тебе реально целый бал бесов!

Тут поверх музыки раздался истошный вопль.

На кого-то тоже напали?

Выставив Верку перед собой — новейшее оружие в борьбе против зомби, — ребята поспешили в зал.

***

Небо — первое, что различил Сусликов, приходя в себя. Невычерпанное и безбрежное. Ставшие безмолвными, молнии тлели и уносились прочь. Тучи начинали рдеть, подобно носу, высунутому на мороз. Красный свет обволакивал их вместе со звёздами, выталкивал, расчищал место для лунного лика.

Кровавая луна!

Память воскресла, Ваня вскочил. Закружилась голова, зашумело в висках, картинка начала рябить, и Ваня сел. Палец болел, распухая всё больше, под глазом наливался фингал.

Вокруг — раскисшая после дождя земля, кусты кивают по инерции. Наверное, пока он был без сознания, его перетащили из беседки в более укромное место.

Ваня встал ещё раз — теперь плавнее, выглянул на освещённую площадку.

Последние сомнения выветрились. Нашествие живых мертвецов началось!

Один из зомбяков метнулся к Мирону. Удар! Алексеев встретил нападавшего кулаком в челюсть. Голова мертвеца провернулась вокруг своей оси, руки и ноги обвисли, как плети, и тело шмякнулось в траву.

Лёхе повезло меньше. Пока уделывал одного мертвяка: раз! и выскользнула печень, — два! разорвалась селезёнка, — три! посыпались почки, — сзади подкрался другой. Обнажил клыки, подпрыгнул и налетел на Лёху со спины. Клацнул у затылка. Миронов потерял равновесие, свалился. Противники покатились вдоль дорожки.

«К последней ночи я стал их различать? — мелькнуло вдруг у Вани. — Так, а где мажорик?»

Рукомойникова почти полностью скрывала темнота. Скрючился клубком, закрылся руками. Над ним топтался, пыхтел, упивался зловещим хохотом мертвец, перекошенный огромным горбом. Горбун обрушивал на Влада частые, точные удары.

Влад стонал, срывающимся голосом звал на помощь.

«Интересно, а силы князя уже во мне?» — Ваня выискивал на земле камень поувесистее.

Камня не нашлось, зато подвернулась большая, толстая ветка, сорванная бурей.

Лёха ухватил зомбяка за жидкие волосы, потащил вверх и, наконец, оторвал от себя. Оживший разбойник лишился человеческого вида — кожа съехала с черепа вместе с волосами. Зарычал, ощетинился, попытался вгрызться Лёхе в руку.

Миронов успел согнуть ногу — упёрся противнику в живот и отпихнул. Мертвяк свалился навзничь. Лёха быстро выпрямился, напрыгнул на него и, отработанным ударом, заставил вырубиться.

— Спасите! Помогите! — звал Влад. — Кто-нибудь!

Зажав извивающегося Рукомойникова, мертвец облизал ему лицо и устремился зубами к шее.

Лёха и Мирон переглянулись. Бросились бежать.

Но не в сторону Влада, а от него.

— Ля вы кры-ы-ысы!..

У Рукомойникова почти не осталось сил, чтобы сопротивляться.

— Ну-ка, сдохни ещё раз! — Ваня подскочил к горбатому мертвяку и вогнал ему ветку в затылок.

Ветка прошла насквозь и с хлюпаньем вырвалась из переносицы. Горбатое тело содрогнулось. Мертвец захрипел и, обдав Влада струйкой протухшей крови, неуклюже рухнул — Влад еле успел откатиться в сторону.

— Жив? — склонился Ваня.

— Фиг знает! — Рукомойников отплёвывался и вытирался. — Раз вижу твой понурый фейс, значит, жив.

— А раз дерзишь, то ещё и здоров. — Сусликов помог столичному мажору подняться и выйти на свет. — Беги отсюда! Понял? Беги как можно дальше и зашкерься хорошенько! Сиди до самого утра, не высовывайся!

Через мгновение Ваня уже забыл про Влада — не маленький, пусть сам заботится о своей безопасности. Есть те, кому помощь сейчас нужнее!

Но вбежав в замок, Сусликов понял, что безнадёжно опоздал…

Двери выломаны, люстра разбита, гостиная разгромлена. По гулким комнатам, узким коридорам и завинченным лестницам, словно эхо, бродят тени — невольные свидетели происходившей драмы. Вклиниваются вспышки уходящих молний.

Вспышка!

Музыка в зале оборвалась на высокой ноте. Проводка заискрила, и серебрящий дискобол сорвался. Крики. Толпа распалась, части хлынули к высоким стрельчатым окнам. Окна брызнули стеклом. В пустые пробоины лезут синие мёртвые тела. Визги, испуг. Дети суетятся, взрослые трусливо отступают.

Вспышка!

В зал рванули мертвецы. Хаотичные движенья, чавкающие рты — месиво из давно остывших тел облепило стены. Прижав к груди дорогостоящую сумочку, бежит Ирочка Хрюкина. Дорогу ей преграждает согнутый в запятую зомбяк — совершенно без кожи, подобный сгнившим овощам на костлявой вешалке. Ирочка визжит и сворачивает, согнутый кидается за ней. Успевает мазнуть рукой по платью. Ирочка теряет равновесие. Сумочка ускользает в темноту, её хозяйка падает.

Вспышка!

Дрожа от страха, ребята отступают к выходу из зала. Евгения Александровна раскидывает руки, хочет прикрыть часть своего отряда. Но из темноты выныривает брюхастый здоровяк: шея в складках, тело в красно-фиолетовых червивых ранах, челюсти торчат, разрывая рот. Здоровяк орудует ножом. Вжик! Лезвие проносится близко к вожатой, отсекая ей прядь волос.

Вспышка!

Михаил Валерьевич спешит на выручку к коллеге, Архимедов — к Ирочке. Сплотившись, группа ребят возводит в центре зала укрытие. Переворачивают столы в подобие баррикад. Матвей Огурцов размахивает стулом, отбивается от худого, словно спичка, мертвяка с порезанным лицом. Мертвяк вдвое выше Матвея и втрое сильнее. Выхватывает стул и разламывает голыми руками, швыряет обломки.

На помощь приходит Балбесова, отгоняя зомби звуковой волной. Но со временем её упорство гаснет. Верка заходится кашлем, голос начинает слабеть, переходит в вялый сип и пропадает совсем.

Больше вспышек не было. Гроза ушла. Вокруг спрятавшихся в укрытии ребят в осатанелой победной горячке хороводили мертвецы.

— Эй, ничтожные отбросы! Склоните головы пред нашим повелителем! — прошамкал один из разбойников, ещё при жизни поражённый проказой — его кожа напоминала черепаший панцирь.

— Вы не имеете права! — донёсся из-за баррикад голосок Рейфшнайдер-Хрюкиной. — Мой отчим — немецкий дипломат! У него неприкосновенность. Вы рискуете нарваться на международный скандал! Против вас введут санкции!

— Глупая девчонка! Никто тебя не спасёт. Мы разрушим этот мир до основания. Твоему папочке, как и всем остальным, осталось недолго!

Невозможно сказать, откуда шёл этот голос. Он был как будто нигде, но заполнял всё пространство. Грубый, металлический, по-настоящему холодный, мёртвый голос звучал внутри каждого в зале. Резал слух острее бритвы и струился ядом.

Тьма смолкла. В центр зала вышел закованный в броню от ноздрей до крупа конь. Напряжённые мышцы переливались под металлическими пластинами. Гришка-Разбойник держался в седле спокойно и уверенно, в натяг удерживая повод. Вокруг него по-прежнему вилось болезненное сияние.

Конь тряхнул головой и фыркнул. Передние копыта триумфально стукнули в один из перевёрнутых столов.

— Впрочем, у вас ещё есть шанс сберечь свои никчёмные жизни. — Разрезы глаз под капюшоном сузились. — Примкните к моей непобедимой армии! Вместе мы расправимся с врагами и установим новый мировой порядок!

— Расправимся с врагами… Новый порядок… — громко повторил Ваня. И усомнился: — Не слишком ли грандиозные планы для разбойника, убитого сто лет назад?

За баррикадой прокатился изумлённый возглас.

— Суслик??? — зашептались отряды.

Гришка скинул капюшон. Налитые красным глаза, чёрные вены, скуластое и впалое лицо. Серый высохший рот треснул в подобии улыбки.

— Ну здравствуй, княже! Давно не виделись, не так ли?

— Покойник приветственно воздел руку. — Проходи, чувствуй себя как дома. Ах, да! Совсем запамятовал. Это ведь и есть твой дом!

Шайка мертвецов отрыгнула булькающий хохот.

— А твой дом — могила! — напомнил Сусликов. — Не желаешь вернуться? Могу посодействовать!

— Каким образом? Ты один и без оружия, а за моей спиной целая армия бессмертных воинов!

— Бессмертных? — Ваня повёл бровью. — Поведай это тем ребятам, что лежат у входа!

Всадник рассмеялся. По замку пронёсся ветер — зазвенела опрокинутая люстра в холле, взметнулись бумаги со столов в кабинетах, захлопали уцелевшие двери и ставни.

Конь спрыгнул с баррикад и церемонно, гордо выпрямляя жилистые ноги, зашагал Ване навстречу.

— Нельзя уйти из жизни вновь, — покачал головой Гришка.

Предводитель разбойников сложил руки в призывном жесте. Тотчас на ступенях замка раздался топот. В зал ввалились мертвецы, побеждённые Мироном и Лёхой, за ними — пробитый меж глаз горбун. Со стороны коридора вырулил обезглавленный Веркой мертвяк с топором — тело слушалось его как прежде.

Вот это поворот! К такому Ваня был не готов…

— Целый век я ждал этого момента. — Конь замер. От Гришки не укрылось, как Ваня растерялся и сник. Лицо покойника торжествующе дрогнуло. — Теперь ничто меня не остановит. Ничто и никто! Ты проиграл, князь.

Гришка обернулся на своих последователей, бросил равнодушно:

— Уничтожьте его!

На Ваню рвануло целое полчище голодных и не знающих пощады трупов…

Сусликов невольно отступил. В голове вращались несмазанные шестерёнки слов. Тех самых, что говорила Энжел у заброшенного кладбища.

— Живущий под покровом… Под сенью… Прибежище и защита… Нет, не так! Живущий под покровом… кого? Под покровом Всевышнего. Под сенью… под сенью… Бог мой, на Которого я уповаю! Он избавит… От чего? Избавит меня от… избавит от…

Ваня сжал виски. Давай вспоминай! Ну!

Ощущал себя потерянным странником в людской толпе. Как если бы родители забыли тебя маленького посреди самого большого в мире магазина. Где же ты, мой поводырь? Единственный, истинный! Подбегаешь наугад, нащупываешь в складках одежд чужие ладони, хватаешься — только не разжимай! только не отпускай! А люди шикают: чего надо? уйди! уйди! не трожь! Ворчат и отталкивают…

Все не те! Всё не то!

Зомби навалились отовсюду. Стянули неразрывным кольцом, унося и засасывая хрупкое тело подростка в прожорливую, клокочущую пучину из жижи и трупных миазмов, из полусгнивших ртов, давно просроченных черепушек, полуразложившихся скелетов, выброшенных некогда на свалку истории и лишь по нелепой прихоти некроманта всё ещё теплящих в себе жалкую пародию на земную жизнь. Ваню ломали и растягивали, растаскивали на части, наматывая, как нитку, на колючее неостановимое веретено.

Устремив взор в потолок, — где-то за ним есть небо! — Сусликов взмолился:

— Господи, помилуй мя грешного! Спаси и сохрани.

Жжение в кармане опалило бедро. Мертвяки шарахнулись прочь и тоскливо, по-щенячьи, заскулили. Чуть не закричав вместе с ними, Ваня сунул руку в шорты и извлёк оттуда крошечный предмет.

На ладони сиял нательный крестик Гришки-Приёмыша, обронённый возле церкви.

Что ж, внутренний голос не обманул — находка и правда пригодилась...

А дальше стало происходить совсем уж неожиданное.

Крест словно ожил. Начал расти, горизонтальные перекладины преобразовались в рукоять, вертикальный столб — в лезвие. Ваня и глазом не успел моргнуть, как к его руке прирос и уже не обжигал кожу охваченный шипящим пламенем меч.

— Я велел уничтожить! — рявкнул Гришка.

Мертвецы навалились снова. Подгоняемый будоражащим наитием, Ваня пригнулся. Челюсти врагов бестолково защёлкали сверху. Резко выпрямился, попав в самую гущу, и боднул одного из мертвяков в подбородок. Тот вякнул и потерял равновесие. Ударом локтя Сусликов заставил согнуться нападавшего справа. Слева наплыл ещё один — Ваня развернулся, огненное оружие само утонуло в оживлённой плоти. Мертвяк не успел заверещать — огонь подпалил его изнутри, охватил целиком… И вот на месте зомбяка — лишь горстка пепла. Голубоватое облачко души рассеялось в воздухе.

Теперь их точно можно победить!

Конь подскочил, вздымая передние ноги, безумно заржал и сорвался с места. Свой меч предводитель разбойников обнажил уже на ходу.

Удар! Ещё удар! Ваню закрутило в вихре боя — конь пронёсся в шаге от него. Гришка рубанул мечом, Ваня чудом отразил, но тут же получил сапогом в плечо. Чуть не выронил оружие, отпрянул, еле устояв на ногах. Рядом возникли ещё два зомбяка — испепелил их не задумываясь.

Всадник повернул коня, ринулся в атаку. Наскакивая то слева, то справа, наносил яростные удары. Лезвия рубили воздух, сыпали вулканом искр. Вскоре Ваня и вовсе перестал различать, что происходит. Зал исчез вместе со всем замком — теперь в его маленькой вселенной существовал только один враг. Его меч и жалящий, полный ненависти взгляд.

Удар! Удар! Удар! Гришка-Разбойник вложил в замах такую силу, что Ваню отбросило на несколько метров.

Всадник разгонялся — плащ развивается, как крылья, конь перебирает копытами, парит над полом. С опозданием Сусликов сообразил, что эти копыта вот-вот размозжат ему голову. Убегать слишком поздно! Иван напряг тело, перекинулся со спины на ноги и в последний момент оцарапал огненным клинком броню животного. Ушёл в бок. Выпад никак не навредил жеребцу, но сильно его напугал. Конь взбрыкнул. Передние копыта лягнули пустоту — Иван был уже где-то рядом с седлом. Просвистело лезвие разбойника. Не успел пригнуться, но оружие прошло мимо, овеяв ветром — спас низкий рост.

Иван резанул подпругу. Живой огонь буквально разъел кожаный ремень, и Сусликов потянул наездника за край накидки. Окатив противника ушатом ругательств, Гришка выпал из седла. Балахон разметался по полу.

— Земное притяжение сработало? — сочувственно поинтересовался Иван. — Это мать-земля тебя обратно требует. Приглянулся ты ей. Нечего трупам среди живых разгуливать! Не мог ты, Гришка, жить по-людски, так хоть умри по-человечески.

— Замолчи! — Главарь разбойников заскрежетал зубами. — Не тебе, князь, учить меня уму-разуму!

Подобрал меч, выпрямился.

— Эй, болваны! — обратился к зомби. — Пошто толчётесь зазря? Убейте их! — Мотнул головой на укрывшиеся отряды.

— Убейте их всех! А мы пока с князем наедине потолкуем…

Мертвяки бросились скопом исполнять приказ. Мальчишку с испепеляющим мечом они теперь побаивались. Нападать на безоружных детей и горстку растерянных взрослых было куда безопаснее.

Сусликов понял, что не сможет в одиночку противостоять им всем.

— А ну стоять, лиходейское отродье! — пригрозил Иван. — В этом доме не прольётся кровь невинных!

— Тебе никого здесь не спасти! — злорадствовал Гришка.

И устремился на заклятого врага.

Но прежде, чем их лезвия скрестились вновь, случилось ещё кое-что.

Где-то в глубине еловой аллеи по одной из статуй прошёл чуть различимый шорох. Зашуршала, защёлкала каменная крошка. Чёткий контур дрогнул — дева-воительница, в античном шлеме и с копьём в руках, повернула голову. Напротив высился ангел, опирающийся на меч, как на посох, — ниспадающие, некогда светлые, а теперь облепленные мхом одежды скрывали атлетический торс. Губы скульптуры разомкнулись, самсоновы кудри ожили над плечами.

Истуканы переглянулись, оторвались от постаментов и направились к замку. Шаги порывистые и поначалу неуверенные. Над их головами уже грохотали гранитными крыльями пухлолицые малыши-амуры. Натянутая тетива луков целила

стрелами в оживших мертвецов. Ворошились барельефы в душевых: декоративные чудовища с застывшими гримасами сучили ножками, скребли ручками и сбегали с потолка. Опустели гобелены и картины в библиотеке. Рыцари в блестящих доспехах, на разноцветных лошадях, позабыли про принцесс и драконов. Покачивая винтажным плюмажем, вырвались из прямоугольных рам и во весь опор скакали в бальный зал.

Старинный замок рода Лощинских защищал своих жителей сам…

Если Ивана ещё не пронзил меч Гришки, то уже давно изрубил на куски его остервенелый взгляд. Лицо разбойника менялось, как размякшая глина, всё более теряя человеческое. Мертвец коршуном наскочил на Ивана — клинки упёрлись друг в друга, а после разбежались в разные стороны. Ивана мотнуло. Не успел прийти в себя — ещё атака! Ивана отбросило дальше. Разъярённый вой — разбойник нанёс новый удар. И ещё. И ещё. Каждое касание отдавалось болью. Сусликов измотался и почти перестал обороняться. Скорее уворачивался от порхающего перед носом лезвия, чем пытался перекрыть выпады.

В конце концов, Гришка загнал его в угол.

— Вот и всё! — Гришка булькнул глумливым смешком.

Замахнулся для решающего удара.

Прорываясь сквозь усталость, Сусликов заставил себя поднять меч на уровень груди. Клинки в очередной раз встретились. Гришка врезал коленом Ивану в живот и вдавил ослабевшего противника в стену. Свободную руку просунул под огненной гардой, сжал Ивану горло.

Сусликов понял, что задыхается...

И тут противники перенеслись в другое место.

Глава 19. Тайное становится явным

Громоздкие кулисы облаков отползают, небесная гладь рябит. По ней величественно плывёт корабль лунного диска. Ты ахаешь в изумлении. Луна не только необъятных размеров — она светится багрово-ярким!

Болота вокруг орошаются кровью. Опасная и обманчивая, завлекающая в плен трясина стыдливо прикрывается наростами тины. Кое-где она квохчет и булькает, как сильно переваренный бульон, исторгает наружу пузыри ядовитых газов. Веет гнилью — испарения перешёптываются в воздухе.

Поверх болот редкие вкрапления кочек. Только по ним ты можешь перебраться на ту сторону. Если не оступишься...

Один неверный шаг — и топи поглотят тебя навсегда.

Луна и правда была красной — точь-в-точь как в тех ужасных снах. Зияла алым нарывом на небесной коже. Её свет перетекал на землю и, просачивая лес от верхушки до корней, расчищал болотную дымку. Поливал неосязаемой кровью раскуроченный каменный остов.

Обвалившаяся кровля, продырявленные стены — словно некто всеми силами старался выпустить душу из этого места.

Иван — как канатоходец. Балансирует на грани. Ещё чуть-чуть, и потеряет сознание. А может, и жизнь — организм уже чуял скорую гибель. Нет, это не конец! Это не может быть концом…

Последняя попытка! Продолжая удерживать в правой руке меч, свободной левой Сусликов зарядил врагу под рёбра. Гришка зашипел, но пальцы не разжал. Другим ударом Иван заехал ему в подбородок. Разбойник отшатнулся, продолжая сдавливать Ивану горло. Слабеющей силой — третий удар, теперь уже ногой. Гришка выпустил добычу и отпрянул назад. Огненный клинок бросился вдогонку, описал яркую, но неуверенную дугу.

Поздно. Разбойник улизнул, лишь ткань балахона прошелестела в ночной тишине.

Вдох-выдох! Вдох-выдох! Как припадочный, Иван корчился на земле и шумно глотал отравленный болотный воздух. Вдох-выдох! Вдох-выдох! Лёгкие распирает, грудная клетка вот-вот взорвётся.

Вдоволь надышавшись, Сусликов поднялся. Разбойника нигде не было. Вокруг нависали унылые, заброшенные дольки перекрытий, да выпирали облупленные стены.

— Что, князь, знакомое местечко?

Гришка возник из-за спины. Его меч, проскочив у Ивана возле уха, почти вонзился в плечо. Сусликов кинулся в островок зелени, перекатился. Гришка рубанул сверху — Иван отразил удар, уводя лезвие в сторону.

Перепрыгнув через Сусликова, разбойник снова исчез.

Что это за руины? Почему главарь зомбяков так ловко здесь ориентируется?

Иван махнул вперёд. В глаза бросились родимые пятна фресок, скупо проступающие на заусенчатой штукатурке. Лиц не разобрать, фигуры размылись, краски выгорели и подчинились общему кроваво-алому сиянию. Чернели овалы окон. Под полуразрушенным шатром крыши — земля в волдырях кирпичей.

— В прятки будем играть? — выкрикнул Сусликов. — Как маленькие?!

Гришка вырос у Ивана прямо перед носом — как всегда внезапно, как всегда молниеносно. Мечи, зазвенев, прошли по касательной. Рукоятью мертвец толкнул Ивана в грудь. Сусликов повалился на гору обломков, лезвие врага, ликующе рассекая воздух, устремилось за ним. Кувырок. Ещё кувырок.

Меч Гришки, оцарапав пустоту, задел Ивану ногу. Ломающий жар прокатился по всему телу и застыл там, где должна располагаться рана.

Рассматривать её не было времени. Докатившись до стены, Иван схватил разломанный кирпич и метнул в противника. Вскочил, выставил меч в ожидании нового нападения.

Камень упал в бурьян, догнав разве что хохот злодея. Разбойник успел скрыться. И уже готовил новую — коварную, смертоносную — атаку.

Прихрамывая, Сусликов отправился дальше. Нужно двигаться! Всё время двигаться! Только так спутаешь противнику все карты…

В темноте — низкий свод. Заслонка, некогда служившая в нём дверью, торчала содранной болячкой. Дальше — пыльные и слабо освещённые ступени, уходившие спиралью кверху. Туда, где в перекрёстке четырёх лучей, столетие назад, звонким, но смиренным, пробирающим до самого сердца голосом раскачивался маленький колокол.

Маленький колокол маленького храма, в котором всё когда-то началось.

— Здесь же и закончится! — заорал Гришка, уловив воспоминание князя.

Здесь, в затёртых историей развалинах сельской церквушки, разбойник был единоличным властелином. Здесь было его тайное логово. Здесь одержимый некромант взращивал его демоническую сущность до полного воплощения.

Пока не пробил роковой час.

Гришка начал бой. Дважды чуть не выбил у Ивана меч. Трижды пытался подсечь — на четвёртый ему это удалось. Иван рухнул на ступени, закашлявшись от пыли и песка. Клинок разбойника прочертил сверху, врезавшись в каменные плиты. Прыснули искры. Сусликов атаковал снизу, но враг вовремя перестроился. Ударил Ивана так мощно, что Сусликов взлетел, отрикошетил от ступеней и растянулся на верхней площадке.

Потемневшие доски, настланные с широкими, в два-три пальца, щелями, ненадёжно прогнулись.

— Больно? — наслаждался победным исступлением Гришка. Развивающаяся накидка медленно вырастала в зазоре между первым и вторым ярусами, отбрасывала тени на залитую красным светом стену. Тени сновали в разные стороны, ветвились, но не могли разделиться. — Да-а-а… Я чувствую твою боль. Твои страдания… Теперь ты знаешь, каково было мне! Одному! Посреди дикой чащи! Обречённому тобой на вечное изгнание!

— Окстись, безумец! — увещевал Пётр Михайлович устами Ивана.

— Безумец? — Разбойник ступил на дощатые перекрытия. — Ежели и так, что с того? Все мы безумны, князь! Каждый в своей мере. Неча мне одному адские муки терпеть! Пусть теперь весь мир за меня страдает!

Поднялся ветер. Решив, что исход поединка предопределён, природа кланялась красной луне.

— Грешен я, признаю, — вымолвил князь. После падения Иван не чувствовал внутренностей — жар ушёл, тело сковало льдом. — Не всегда был праведен. Не сумел тебя, приёмыша, отеческой любовью да лаской обогреть… Прости меня, Гришка. Христом Богом молю! Всеми силами небесными заклинаю! Виноват я — мне и отвечать. Не губи души невинные…

Разбойник замер в метре от Ивана. Ночное небо, мохнатый лес и тинистые болота вглядывались в мертвеца сквозь арки в колокольне. Щёки Гришки полностью ввалились, обтянув крепко стиснутые зубы. Лишь глаза, что адским пламенем устремлялись за пределы черепа, выдавали в этой мумии жалко подобие жизни.

— Поздно, — отрезал разбойник.

И обрушился на Ивана в прыжке.

Клинок Гришки прошёл так близко, что задел лезвием футболку, но до тела, к счастью, не достал. Сусликов ощутил сильный толчок и потерял равновесие. Последнее, что успел сделать — поймать рукой кусок балахона.

Воздушная волна схватила противников и ухнула вниз.

***

Буро-ржавые разводы болота. В них — подломленное деревце. Отпало от земли, отсекло трясину от берега. Теперь меж берегом и корой — отдельная жизнь. Ковёр из зарослей в тихой лужице, забегающий по извилистым каналам к туго спаянным корням.

На корнях, как на подушке, в неестественно вывернутой позе лежало Гришкино тело. Позвоночник выгнут, кожа проткнута костистыми шипами, коленка сгреблена под себя, голова распорота. Сорванная накидка валяется рядом.

Ивану повезло. Перевернулся, пока падал, свалился на Гришку, отскочил и ткнулся спиной в трухлявый пень. Вернулась боль: в затылке заныло, к раненой ноге и прокушенному пальцу добавилась тошнота. Иван сидел на земле, а картинка перед глазами продолжала прыгать.

Силы князя оставили его. Вместе с ними выветрилось и умение сражаться.

Хоть бы враг оказался окончательно повержен…

Гришка издал сдавленный хрип.

— Радуешься? — Зыркнул единственно уцелевшим, почти потухшим глазом на Ивана. — Ранёхонько по мне тризну справлять. Гришка-Разбойник один раз от смерти ушёл, второй раз тем паче не дастся!

И мертвяк отхаркнул чёрный сгусток.

Сусликов, превозмогая немощь, поднял выскользнувший при падении огненный меч. Встал на дрожащие ноги и пригрозил оружием. Хотел ответить, да мысли туманились, а фразы застревали в лабиринтах памяти.

— А-а, мальчишка… — протянул разбойник и ухмыльнулся. Гаденько так ухмыльнулся, точно задумал что. Опираясь на уцелевшую ногу, присел. — Стало быть, одолел я князя…

— Стой! — всё-таки вымолвил Иван.

— А то что? Неужто прикончишь меня?

Иван промолчал.

— Сопляк, чтоб в герои рядиться… Хотя… Может, оно и верно, только тут какая беда. Дружки твои — пацан да девка — у меня в плену. Соскучился, небось?

Так вот, куда делись Тёма и Энжел!

Мысль о друзьях растопила в Иване решимость — словно горячим воздухом подули в замёрзшую грудь. Сусликов занёс меч и стал приближаться.

— Где они? Что ты с ними сделал?!

— Не полошись, малец. — Речь давалась покойнику с трудом. Разорванный рот, захлёбываясь смолистой пеной, еле ворочался. — Живы они… Покамест.

Разбойник пробормотал невнятное, и кусты расступились. Из тьмы выплыли пропавшие ребята: отрешённые, бледные, с выставленными вперёд руками, словно сомнамбулы. Закатившиеся глаза безучастно таращились прямо в Ивана, не замечая его.

Живое пламя клинка потянулось к Гришке. Сусликов его не сдержал и сделал ещё один шаг.

— Стой! — рявкнул разбойник. Поднял руку. — Брось меч!

Иван не послушался.

— Брось! Не то погибнут!

От Энжел с Тёмой оторвались невесомые молочные нити, растянулись в воздухе и проникли в кисть мертвеца. Пробоина в черепе Гришки затянулась, позвоночник, хрустнув, сдвинулся и встал на место. Разбойник приподнялся на одну ногу. Тёма с Энжел стали ещё белее.

Вампирит! Безжалостно берёт себе их жизненные силы!

Ещё ни к кому и никогда Иван не чувствовал такого жгучего — до брезгливости — презрения.

— Выбрось меч как можно дальше!

Пришлось подчиниться. Магическое оружие, звякнув о камень, скрылось в траве и сразу погасло.

Гришка облизнулся.

— А теперь на колени!

Что же делать? Как спасти друзей и избавиться от очумевшего покойника?

Сусликов понял, что угодил в капкан. Коварство ловушки не в том, что тебе плохо или больно, а в осознании, что ничего не можешь сделать.

— Я устал повторять каждую фразу… — Гришка сжал пальцы в кулак, и лица ребят исказились страданием.

Стиснув зубы, Иван упёрся коленями в мягкий, волглый мох. Теперь разбойник довлел над ним, как айсберг над кораблём.

— Глупый… Глупый мальчишка…

Мертвец окончательно оправился от падения. В глазу хищно ширился зрачок, а движения сделались чёткими и возбуждёнными. Гришка подобрал свой клинок, примерился к шее Ивана, замахнулся.

Вот и всё.

Такая короткая и такая ёмкая фраза…

Страха не было. Иван, прикрыв глаза, смиренно ожидал удара.

Только вот удара не последовало.

Топот, вздох, рывок! Вскрик и всплеск. Сусликов разжал веки.

Болотная жижа фыркала, плевалась, роняя комочки грязи, бултыхала илом и колебалась меж берегов. В ней беспомощно шарахался Гришка-Разбойник, извергая трёхэтажные проклятия.

Зомбяк схватился за камыш — полый стебель оборвался. Достал до кряжистых ветвей сваленного дерева — ветви рассыпались, не выдержав груза. Навалился на подвернувшийся блин земли — тот отвалился от берега.

Чем энергичнее Гришка рвался вверх, тем ожесточённее топь тащила его вниз.

Бурлящая зыбь превратилась в гигантский рот — беззубый и жадный. Он пожирал тело, словно каша — кусок масла. Рот с хрюканьем заглотил ноги, стал всасывать корчащийся торс, тяжелил руки. Не прошло и минуты, как Гришка увяз в трясине по плечи. Ещё через минуту под лукавой цветущей гладью скрылась его голова.

Болото насытилось. Залатало оставленный разрыв, будто и не было ничего, разве что чуть зримо покачивалась безобидная на вид ряска, да отрыгнулся воздушный пузырь. Вздулся полусферой, разросся и лопнул.

На свитом из корней гнезде — там только что стоял разбойник — теперь дрожал Влад Рукомойников.

— Эй! А ты тут откуда?!

Влад обернулся всем телом.

— Ты сам сказал, спрятаться…

— Но не на болотах же!

Влад обшарил глазами Ивана, вокруг него, спустился взглядом к земле. Похоже, столичный мажор и сам не до конца понимал, что происходит.

— Ну, я бежал… Бежал через главные ворота — почему-то там не было охраны… И в лес. Просто в лес, не разбирая дороги… Пока не наткнулся на этом место. А тут вы... — Влад будто оправдывался. — Я спрятался за деревом. Увидел, как он… Ну, этот, — кивнул на болото, — говорил тебе, угрожал. И Пухлого с ведьмой тоже увидел. И я понял, что если ты его сейчас не того… то он вас этого…

— Ты его столкнул? — догадался Иван.

Рукомойников моргнул.

— Не надо было?

— Да ты мне жизнь спас! И Тёмычу, и Энжел! Прикинь? Ты врубаешься вообще? Ты весь лагерь спас! Да что там лагерь… Всю Россию!

Сусликову впервые захотелось обнять Влада. Не просто обнять — утопить в брызжущих радостью объятиях. Еле сдержался.

— Не думал, что скажу тебе такое, но… спасибо.

Влад пожал плечами:

— Ты спас меня первым, так что квиты.

Иван устремился к друзьям. С Тёмы и Энжел постепенно спадало забытьё: руки опустились, коже возвращался прежний цвет, лица обрели осмысленность. Ещё немного — и чары развеются.

Только теперь Сусликов вспомнил, что ранен. Осмотрел ногу — ни царапинки! Да и палец перестал болеть — опухлость спала, а о клыках пещерного зомби напоминали лишь две чуть заметные точки. Иван облегчённо выдохнул. Кажется, мир спасён! И без разрушительных последствий.

— Прости меня.

Иван вернулся к Рукомойникову.

— За что?

Влад сидел на пне и вертел в руках разомкнутую застёжку с Гришкиного плаща. Говорил как будто с Иваном, а как будто и с ней.

— А за всё. Что чморил тебя, докапывался до каждой мелочи. Бросил в подвал… Ты ведь и правда мог пострадать. Я думал подержать тебя там чутка и выпустить. Чтоб ты знал своё место, понимал, кто в отряде главный… Прости, что подсунул Михаилу Валерьевичу твой рэп... — Рукомойников боязливо вскинул голову. — Да, это моих рук дело. Подслушал про конкурс — не спецом, так вышло. Окно в кабинете было открыто. Потом видел, как ты ночью в душевой что-то сочинял и пропал, а тетрадку оставил. Я взял, прочитал и решил прикольнуться…

Застёжка выпала, но Сусликов успел перехватить её на лету. Молча подобрал с земли Гришкин балахон, завернул в него застёжку, вложил камень для веса и, шагнув к берегу, сбросил в трясину. Пусть ничего более не напоминает об этом человеке!

— Забей. Что было, то было.

Рукомойников заёрзал.

— Это всё из-за брата!

— А он тут каким боком?

Влад вскочил.

— Меня с детства им тыкали! Какой он молодец, как много всего добился. Восемнадцать лет — первый миллион!.. А я должен брать с него пример. Должен соответствовать. Должен добиться. Должен, должен, должен… Достало! Не жизнь, а каторга! И ведь никуда от него не денешься — родной всё-таки. Я родителей почти не видел, брат был за них. И друзей нормальных у меня никогда не было… Он говорил: любая лояльность покупается и продаётся. Тебе нужен вон тот человек? Купи его! Сделай ему такое предложение, от которого он не сможет отказаться. Если цена слишком высока, то изучи, найди слабое место и посади на короткий поводок. Но помни: как только ты исчерпаешь свой ресурс, как только сам дашь слабину — партнёры предадут, враги растерзают. Так что будь всегда успешен! Любой минус обращай в плюс. Будь умнее, хитрее и проворнее остальных. Просчитывай на три-четыре хода вперёд. Добивайся цели любыми средствами! Не бойся идти по головам. Забей на чужое мнение. Не важно, что испытывают другие. Важно, что чувствуешь ты! Докажи всем, что ты главный!

Рукомойников остановился. Его плечи опять задрожали, а речь сделалась прерывистой.

— Там, у замка, когда напали мертвяки… Ты ведь мог убежать, как Лёха с Мироном… Но вместо этого ты рискнул. Рискнул своей жизнью, чтобы помочь мне… Я вот сейчас говорю, а сам снова и снова прокручиваю этот момент… В общем, тогда у меня в голове что-то переключилось. Как будто скачалось обновление, и меня всего перепрошили! И потом, уже в лесу, я твёрдо решил: если этой ночью уцелею, то изменюсь. Нафиг надо таким быть! Нафиг все эти гаджеты, брендовые шмотки… Не в них счастье! Хочу быть обычным человеком, не хуже и не лучше других. Вот как ты… Можно я буду твоим другом?

Иван смутился.

Влад впервые осмелился поднять на него глаза — смотрел горячо и открыто. Протянул руку.

— Ну, ок. — Сусликов ответил осторожным пожатием.

— Можно сказать, благодаря тебе всё и началось. Если б ты меня тогда не столкнул… Короче, не можно, а нужно! Только обещай, что у Энжел с Тёмой тоже прощения попросишь!

— Да. Перед ними я виноват не меньше.

— И больше не будешь ни над кем глумиться!

— Клянусь Айфоном!

Иван засмеялся. Заулыбался и Влад — кажется, совершенно искренне. После чего обнял нового друга, уткнулся в него и беззвучно заплакал.

***

Когда Иван, Влад и пришедшие в себя Энжел с Тёмой вернулись в лагерь, в нём постепенно возрождалась привычная жизнь.

Статуи водрузились на законные места. Вражеская армия исчезла, обретя полноценный загробный покой. Дети и вожатые выбирались из укрытия. Пока одни озадаченно вертели головами, силясь понять, что с ними приключилось, другие взахлёб делились эмоциями. Третьи молча разбирали столы и стулья, растаскивали по углам. Евгения Александровна, сгрудив четвёртый отряд плотной кучкой, вела перекличку. Михаил Валерьевич рассеянно слонялся по залу, выискивая своих ребят. У одной из стен ютилась секретарша Ниночка. Обречённо вздыхала, охала, ахала, заламывала руки, прикладывая их к голове, подмечала что нужно и не нужно, хваталась за сердце, ловила ртом воздух и давала советы Изольде Аскольдовне. Хозяйка библиотеки стояла рядом и терпеливо накапывала Ниночке валерьянки.

В центре зала ползал на четвереньках, скулил и взвизгивал почётный работник образования, отставной офицер и директор лагеря «Улыбка» Доходягин Лаврентий Палыч.

— Нет! Нет! Нет! — бормотал директор. Хватал невидимые предметы, прижимал их к груди, затем резко отбрасывал, исполнившись отвращения, ложился на пол, растопыривал локти и старался объять необъятное. — Отставить панику руками!... Но ведь всё пропало! Ничего уже не верну-у-уть!..

К начальнику приблизилась Евгения Александровна.

— С вами всё в порядке? Может, чем-нибудь помочь?

— Себе помогите! — огрызнулся Лаврентий Палыч. — Шагом марш и кру-у-угом! Дневальный, за время вашего отсутствия вашего присутствия не обнаружено! Иваны, родства не помнящие. Такую страну похерили… У-у-у! — Директор завыл. — Тридцать лет не всё ж коту масленица! На национал-предателей рассчитайсь! Но ведь я сделал правильно. Отставить себя отставлять! Что написано пером, противотанковой гранатой не возьмёшь… И как всё верно подсчитал! Как подгадал!

Доходягин вскочил и заглянул в лицо вожатой.

— Сто лет! Ровно сто лет! День в день, тютелька в тютельку! Пуля — дура, а штык — не пуля. Штык-нож. Ножом сделать неглубокий горизонтальный надрез в области запястья... Что ещё мне оставалось? Продумать план операции! Наша служба и опасна, и трудна. Наше дело правое, враг будет разбит! А теперь — ничего. Ни-че-го! Когда же всё вышло из-под контроля? Когда?..

— Дед уже не тот, — мрачно заметил Влад, наблюдая стенания директора. — Кажись, совсем кукухой поехал.

— Подожди. Сдаётся мне… — вышел вперёд Иван и указал пальцем на Лаврентия Палыча: — Вы! Вы тот самый некромант, ожививший армию зомби! Только… Зачем на кладбище вы разговаривали женским голосом?

Доходягин вперился в обвинителя оскалившимся взором.

— Вот когда всё вышло из-под контроля! Вот когда всё началось! Вы всё поломали! А я говорил, говорил! Главное — дисциплина. Главное — порядок! Но меня не слушали. Понавылезали отовсюду, свободы захотелось! Такую страну потеряли…

И, в очередной раз взвыв, директор бросился на ребят. К счастью, дорогу ему вовремя преградила Евгения Александровна. Вожатая выросла непреступной стеной и грозно сдвинула брови.

— Лаврентий Палыч, что вы себе позволяете?

Доходягин отступил.

— Это не я! Я не виноват! — Захныкал, будто ребёнок, потерявший любимую игрушку. — Это всё они! Я здесь ни при чём!

— Товарищ директор, вы в своём уме? Страна вверила вам жизни и здоровье подрастающих поколений, а вы…

— Страна?! Моей страны нет уже тридцать лет! Распалась! Развалили! Диверсия! Первый, первый, я второй. Объявляем план перехват! Они, — ткнул в сторону ребят, — развалили! Варвары!

— Не впутывайте сюда детей. Их тогда даже в проекте не было.

Доходягин приосанился.

— Защищаете? Вы должны быть на моей стороне! Вас ведь тоже раздражает современная молодёжь? Бесят их глупые песни, дурацкие причёски! А как они одеваются? Мальчик, девочка — никакой разницы! Они же ничего не боятся. Никого не стесняются. Им на всех плевать! Мы для них не авторитеты. Отсталое поколение! Да они смеются над нами! Над нашим прошлым, над нашими идеалами… Это же безвольная масса! Им же в жизни ничего не надо! Таращатся в свои телефоны и хоть трава не расти! Они даже общаться нормально не могут. Вы слышали их речь? Ни одного живого русского слова! Нахватались этой забугорной гадости — затолкать бы в рот мыла да промыть хорошенько!.. Раньше нас все боялись! Весь мир трясся от наших ракет! Вы же помните! А теперь что? Английский с двух лет учить начинают! Им Родину продать — как плюнуть! А я эту Родину на войне защищал…

Навводили всяких там егэ-шмыгэ, вместо мозгов — коробка с тестами! В наше время все по струнке ходили, левой, левой, раз, два, три! А сейчас что? Одно бабло решает? «Я в педагогике уже тридцать лет! И не такое видала!» Бе-бе-бе! Да они детей только по отчётам знают! Почему я должен выполнять их абсурдные приказы?!

А я знаю, кто виноват. Я вам скажу, кто виноват! Напокупали иномарок, шмотки от версачей, гаджеты-фигаджеты… Тьфу! Я даже выговорить нормально не могу! Я что, должен перед ним пресмыкаться, милостыню просить?

Лаврентий Палыч подлетел к Владу:

— Перед его тупоголовым братцем? Поураганили в 90-е, нахапали — раз-два и в дамках! А у самих ни кожи, ни рожи. Да вы посмотрите на него, он щенок бесхвостый! Спекулянт! Асоциальный элемент! А я — боевой офицер!.. Или эта! — Перебежал к Рейфшнайдер-Хрюкиной. — У неё интеллект табуретки! Мать за иностранца замуж! За иностранца! Врага отечества! А я ей: здрасьте пожалста, слушаюсь и повинуюсь. Разве это справедливо?!

Директор выпятил грудь и упёрся в Евгению Александровну.

— Справедливо???

— Лаврентий Палыч, помилуйте! — Секретарша Ниночка перестала охать. — Какую Родину? На какой войне? Вы служили в строительных войсках…

— Цыц, женщина! Твой день — Восьмое марта!

Секретарша вмиг покраснела, став похожей на сочный, спелый помидорчик.

— Ах, вот как? Я, безусловно, женщина. Но что б вы без меня делали? Вообще-то, именно я выкрала для вас книгу! Или вы уже забыли? Я ведь вам верила… Во всём помогала, поддерживала… Я оживила мертвецов. Как сейчас помню: ночью, на кладбище, на растущую луну, лицом на северо-восток, встать, прочесть заклинание, ножом сделать неглубокий горизонтальный надрез в области запястья... И так шесть месяцев кряду. Я поила их кровью, рисковала жизнью! И всё ради вас! Чтобы вы… Чтобы вам… Чтобы вам было хорошо. Чтобы вы вернули себе былое величие. А вы плюнули мне в душу. Отвергли меня! Использовали!

Так вот, кто был тем таинственным некромантом… Не отставший от жизни директор, а его верная секретарша. Ивану даже стало её жаль. Такая верность, такая безотчётная преданность… Воистину безответная любовь ослепляет.

Что ж, всё тайное постепенно становилось явным.

Ниночка гордо выпрямилась, заслоняя собой обозримое пространство:

— Без нас — женщин — такие мужчины, как вы, и дня не протянули бы! Сами теперь делайте себе чай с лимоном и без сахара. Сами измеряйте давление. Сами массируйте себе пятки. Я ухожу от вас к дворнику Коле! Да, он пьёт, но это оттого, что у него болит душа. А вы — сухарь в невидимых погонах. Вам душа по уставу не положена!

Театрально задрав подбородок, Ниночка продефилировала в общую гостиную. Шла нарочито медленно, выводя пышными боками замысловатые фигуры.

— Из-за своих комплексов и обид вы поставили под угрозу жизни невиновных, — подытожила Евгения Александровна, обращаясь к директору. — Не вам теперь рассуждать о справедливости.

Доходягин, не получив поддержки, начал сдуваться.

— Я хотел как лучше… Хотел, чтобы прошлое возродилось… Чтобы было как раньше… Чтоб последние стали первыми…

— Я сегодня же доложу о ваших постыдных махинациях в министерство образования и поставлю вопрос о вашей профпригодности, — продолжила и.о. старшей вожатой. — Обещаю, лагерь мы отстоим, закрытия не допустим. Но директора сменить придётся. А пока не началось разбирательство, я отстраняю вас от занимаемой должности. Пусть это противоречит субординации, но, как выяснилось, не всё можно прописать в должностной инструкции. Извините, но другого выхода у нас нет!

***

Наступил самый тёмный и холодный час.

Электричество починить не удалось. Ребята стали мёрзнуть.

— Давайте костёр разведём? — предложил Архимедов.

— Или камин растопим?

— Ага, тобой! Всё равно у тебя вместо мозгов — опилки, — тут же подтрунила Ирочка.

— Эй, подруга! Ты поаккуратнее, — вступилась за Рината Лисичкина. — Он, вообще-то, наш герой!

Онемевшая Балбесова выразила согласие жестами.

Обе девочки подступили к Ринату и одновременно прижались к нему. Матвей Огурцов даже присвистнул от зависти.

— Можно взять в спальнях одеяла и перейти из зала в гостиную, — придумал Булочкин.

— И музыка для настроения не помешала бы… — мечтательно вздохнула Евгения Александровна.

— У меня есть гитара! — оживился Михаил Валерьевич. И тут же сник: — Только я играть не умею…

— Зато умею я, — сообщила и.о. старшей вожатой. — Могу и вас научить.

— Опять подсунете книгу?

— Зачем? — Евгения Александровна смутилась, провела по волосам. — Живое общение гораздо продуктивнее.

Дважды уговаривать не пришлось — Михаил Валерьевич уже бежал из своей комнаты с инструментом в руках. Евгения Александровна присела на один из уцелевших диванчиков и запела:

Я сном безмятежным покойно спала,

От страсти волненья свобода была.

Ласки твои пробудили меня,

Милый, ты знаешь, люблю я тебя.

Милый, ты знаешь, люблю я тебя…

— Жизнь без любви, один только сон,

Обманчивым призраком дышит мне он,

Сон мой нарушен, прости мой покой,

Милый, до гроба я буду с тобой.

Милый, до гроба я буду с тобой… — подхватила Софья.

Иван повернулся на голос. В распахнутом, приглашающем конусе света — князь и княжна. В изогнутом кресле сидит Софья — в платье, красивая, лучащаяся, совершенно живая. В халате с кистями — Пётр Михайлович, одной рукой держит раскрытую книгу, другую положил Софье на плечо.

Любящий отец, любящая дочь. Вместе через целый век.

Пылятся за спиной фолианты, уходят в бесконечность…

— Я исполнил обещание! — радостно сообщает Иван.

— Я знаю, — улыбается княжна. — Спасибо тебе. Наконец мы с папенькой обретём покой.

— И мы больше не увидимся? — печалится Иван.

— Прошлое должно остаться в прошлом, — качает головой Пётр Михайлович.

Захлопывает книгу, возвращает её на полку…

Энжел клюнула Ивана в бок — свет померк, семья исчезла. Наверное, никто их больше и не видел.

— Чего завис? Пошли, потанцуем!

И утащила за собой.

Что ж, пусть будет как будет…

Сусликов впервые танцевал медляк. Волновался, пыхтел, двигался неуклюже, то и дело наступал Энжи на ноги.

— Прости! — Ойкнул, залился краской.

— Просто расслабься и двигайся в ритме своего сердца.

— Сердце мне настукивает совсем другое.

— И что же?

— Например, что я наконец перестал бояться воды и даже научился плавать. Что я, кажется, нашёл ещё одного друга. И что я не хочу уезжать из этого лагеря.

— Чё, так запали в душу местные мертвяки?

— Не мертвяки, а одна девчонка. Вредная, непохожая на других и постоянно коверкающая мою фами… Ай!

Теперь уже Энжел отдавила ему ногу.

— Ты чего?!

— Ещё раз такое скажешь — и лыжи покупать не надо. Будешь ходить с сорок пятым раздвижным. А у той девочки,

между прочим, имя есть. Зовут её Алёна. Но это — только тебе. Для остальных она — злая ведьма Энжел!

Иван заулыбался.

— Что ж, приятно познакомиться, Алёна. Так вот, я хотел сказать, что эта ведьма мне нра… Ай! Что опять не так???

— Иногда лучше танцевать, чем говорить. Так что танцуй и не говори! Ферштейн?

— Андерстенд, — смирился Сусликов и замолчал.

Насмешкой лишь злой отвечаешь ты мне,

Меня же любовь приковала к тебе,

Милый, отдай мне мой прежний покой,

Где же ты, где же, мой сон золотой.

Где же ты, где же мой сон золотой…

Кто ты?

Как попал сюда?

Что ждёт тебя впереди?

Иван не нашёл ответы на все вопросы. Но ничего, теперь у него для этого — целая жизнь.

А где-то далеко-далеко, за много-премного километров, куда ни за что ни на чём не добраться — разве что в мыслях, мечтах, что парят быстрее скорости света, — за набухшим лесом и вспененными облаками, где воздух всегда прозрачен и юн, а линии, стачиваясь, сливаются в единое безраздельное, уже вовсю купался в небесной лазури розовощёкий младенец рассвета.

Сентябрь 2020 — март 2021