Спасая жизни

Глава 1

Военврач Жигунов нашёл командира медбатальона в том же самом наполовину закопанном в землю ангаре, где видел его в первый раз. Внутри стоял привычный запах машинного масла, металла, оружейной смазки и сырой земли. Под яркой лампой подполковник сидел за грубо сколоченным столом. Перед ним на чистой тряпке были аккуратно разложены детали разобранного пистолета. Неторопливыми, уверенными движениями он тщательно прочищал каждую из них, словно это нехитрое занятие помогало привести мысли в порядок после бесконечной череды тяжёлых решений.

Услышав шаги, комбат поднял голову и коротко кивнул.

– Здоров. Ну, как там этот Размахов?

– Извиняться отказался, вины своей ни в чём не признаёт, – кратко доложил Денис. – Считает, что поступил правильно и ни о чём не жалеет.

– Я так и думал… – недовольно проговорил Борщ, снова принимаясь за чистку затвора. – Они там в спецназе все чрезвычайно упрямые и самоуверенные. А этот тем более из такой ямы кромешной выбрался, что ему теперь море по колено. Ничего вокруг не видит, никого не слышит, ничего не боится. Как тот Иван-царевич из русской народной сказки.

Жигунов удивлённо приподнял брови, внимательно глядя на подполковника. Даже машинально потянул носом воздух. На какое-то мгновение ему показалось, будто комбат слегка выпил. Но нет. В воздухе ничем таким не пахло. Никакой сивушной примеси и в помине не было. «Может, он под каким-нибудь препаратом? Принял что-то от усталости? Вот и рассуждает такими странными загадками», – мелькнула у Дениса мысль.

Подполковник, словно прочитав её по выражению лица хирурга, усмехнулся.

– Ты не подумай, Гардемарин, я с ума не сошёл, – спокойно сказал он. – Я это к тому, что в сказках Иван-царевич в таком же шальном состоянии пребывал после встречи с Бабой Ягой. У меня дочка на учителя русского языка и литературы учится. Так вот однажды рассказывала, как им на лекции объясняли, что Баба-Яга с костяной ногой живёт потому, что обитает на границе двух миров – живых и мёртвых. Она словно проводник между ними.

Он ненадолго замолчал, осторожно смазывая тонким слоем масла металлические детали.

– Получается, что Размахов после того задания тоже словно за гранью жизни побывал. Заглянул туда, откуда большинство уже не возвращается. Но ему удалось выбраться обратно. Только обратно человек приходит уже немного другим. Вот его теперь и корёжит. Он сам, может, ещё не понимает, что с ним происходит.

Жигунов покачал головой.

– Я вам, товарищ подполковник, так скажу. Мне тоже доводилось всякое переживать. И тяжёлые операции под обстрелами, и потери товарищей, и задания, после которых руки ещё долго дрожали. Но я ни разу, возвращаясь, не вёл себя подобным образом.

Борщ перестал чистить пистолет. Аккуратно положил деталь на тряпку, вытер пальцы ветошью, поднял голову и долго, не мигая, посмотрел хирургу прямо в глаза.

– А теперь, глядя на тебя, мне уже Библия на ум приходит, – снова заговорил он загадками. – В Евангелии от Матфея Иисус говорит о человеке, который замечает сучок в глазу ближнего, но не видит бревна в собственном. Вот так же и ты сейчас, Гардемарин. Очень легко судишь Размахова, но словно забыл, каким сам сюда приехал.

Слова прозвучали спокойно, без злости, но попали точно в цель.

– Или мне напомнить, как ты здесь оказался?

Жигунов невольно отвёл взгляд.

Перед глазами вспыхнули события первых дней службы, собственные ошибки, вспышки раздражения, конфликт с начальством. Тогда он тоже был уверен, что весь мир настроен против него.

– Не стоит, пожалуй, – виновато произнёс он после короткой паузы, понимая, что с обвинениями в адрес Размахова действительно перегнул палку. – В любом случае вам принимать решение, товарищ подполковник.

– Не мне, – спокойно ответил Борщ.

– То есть?

– Тебе.

Гардемарин недоумённо развёл руками.

– Я-то здесь при чём? Пострадавшая сторона всё-таки.

– Ты пострадавшая сторона, – кивнул подполковник. – А я ему ногу прострелил. Из-за этого он теперь ещё долго не сможет вернуться в строй. Если вообще не комиссуют. А по мне, так военно-врачебная комиссия именно такое решение и примет. И о чём это, по-твоему, говорит?

– Не знаю…

– Зато я знаю. Я вот этим самым пистолетом, – он кивнул на разобранное оружие, – лишил роту спецназа одного из лучших бойцов. Хорошего, опытного, которого заменить будет непросто. Кое-как удалось успокоить их командира Гришаева, чтобы он на меня рапорт не накатал.

– Да, но как же тот выстрел?

– Договорились, что всё признают несчастным случаем. Мол, торопился, резко выхватил оружие, палец случайно лёг на спусковой крючок. Такое, к сожалению, случается. Версия правдоподобная, свидетели подтверждают. В любом случае не мне решать, что теперь будет с сержантом. Это решение должен принять ты.

– Как же?..

– Это приказ, старший лейтенант, – жёстко перебил его комбат, и в голосе снова появились привычные командирские нотки. – Он тебе больше всех навтыкал? Вот теперь сам с ним и разбирайся. Либо найдёшь способ понять человека, либо окончательно его добьёшь. Но это уже будет твоя ответственность.

Военврач Жигунов открыл рот, собираясь привести ещё несколько аргументов, однако договорить не успел. Над расположением медбатальона внезапно пронёсся протяжный вой сирены. Его тут же подхватили другие сигналы тревоги. Размеренная тишина ангара исчезла в одно мгновение. Подполковник мгновенно собрал пистолет, одним движением вставил магазин и поднялся на ноги.

– Всё, разговор окончен. Работа.

Гардемарин выскочил из ангара почти одновременно с тем, как над расположением подразделения вновь завыла сирена. Ещё несколько минут назад лагерь жил своей обычной жизнью: кто-то заканчивал обедать, кто-то приводил в порядок технику, кто-то пытался урвать несколько минут отдыха между дежурствами. Теперь же всё пришло в движение. Люди, давно привыкшие к подобным сигналам, действовали быстро и без лишней суеты. Санитары торопились к площадке, на которую прибывала медтехника, медсёстры готовили перевязочные, дежурные врачи занимали свои места. Никто не отдавал громких команд. За месяцы службы каждый давно усвоил, что делать.

Со стороны дороги послышался рёв двигателей. Через несколько секунд во двор въехали две санитарные машины и бронетранспортёр сопровождения. Борта автомобилей были покрыты толстым слоем пыли, – колонна явно прошла многие километры по бездорожью и без единой остановки. Едва техника успела остановиться, как задние двери распахнулись, и наружу выскочили санитары.

– Трое тяжёлых! – крикнул один из них. – Ещё четверо средней тяжести!

Носилки начали появляться одна за другой. Первый раненый держался, насколько хватало сил и даже пытался шутить сквозь боль. Второй находился в полубессознательном состоянии. Третьего сопровождал военный фельдшер, который выглядел так, будто последние несколько часов удерживал человека на грани жизни исключительно собственным упрямством. «Возможно, так оно и было», – подумалось Денису.

Он подошёл именно к этим носилкам.

– Что здесь, докладывайте.

– Старший сержант разведроты, – быстро доложил фельдшер. – Нашли в заброшенном посёлке на краю серой зоны. Три пулевых. Одно из ранений, судя по состоянию тканей, получил ещё в начале боя, остальные позже. До эвакуации дотянул чудом. Два раза давал остановку по дороге.

Жигунов перевёл взгляд на лежащего бойца и невольно задержался на нём дольше обычного. Даже сейчас, находясь в тяжелейшем состоянии, раненый производил впечатление настоящего великана. Его широкие плечи едва помещались на носилках. Грудная клетка казалась такой массивной, будто её невозможно было пробить ничем на свете. Лицо было покрыто дорожной пылью, короткие светлые волосы слиплись от пота, а огромные руки безвольно лежали вдоль тела.

Перед глазами Дениса неожиданно возник образ Размахова. Тот же рост. Та же богатырская комплекция. Та же массивная, почти медвежья фигура. На мгновение хирургу даже стало не по себе от этого сходства. «Может быть, это его родной брат?» – подумалось на мгновение.

– Срочно в операционную, – коротко сказал он.

Носилки немедленно покатили внутрь. Пока бойца доставляли в хирургический блок, Денис успел быстро осмотреть остальных раненых. Одного направили в перевязочную. Другого – на диагностику. Ещё одному требовалась срочная помощь травматолога. Работы хватало всем. Медбатальон вновь превращался в огромный механизм, главной задачей которого было выиграть для каждого пациента ещё немного времени.

Когда Жигунов вошёл в операционную, бригада уже заканчивала подготовку. За последние месяцы те, кто приехал сюда раньше Гардемарина, настолько сработались, что зачастую понимали друг друга без слов. Каждый знал свою задачу и выполнял её автоматически. Поэтому ему лишь оставалось стать частью этого механизма.

Денис тщательно вымыл руки и несколько секунд стоял неподвижно, позволяя мыслям окончательно сосредоточиться на предстоящей работе. Разговор с подполковником словно остался где-то далеко. Размахов, его упрямство, недавний конфликт – всё это перестало иметь значение. Сейчас существовал только один человек. Тот, который лежал на операционном столе и отчаянно нуждался в помощи.

Раненого уже ввели в медикаментозный сон. Аппаратура размеренно работала рядом, а анестезиолог внимательно следил за показателями. Денис привычно окинул взглядом помещение. Яркий свет ламп, сосредоточенные лица коллег, металлический блеск инструментов – всё это давно стало частью его жизни. Иногда ему казалось, что именно здесь он проводит больше времени, чем где-либо ещё. И когда всё это закончится, он будет страшно об этом скучать.

– Начинаем, – спокойно произнёс хирург.

Первые минуты прошли в напряжённой сосредоточенности. Каждый член бригады был полностью поглощён своей работой. Никто не отвлекался на разговоры. Даже обычно словоохотливые медсёстры предпочитали молчать, чувствуя серьёзность ситуации.

В какой-то момент дверь операционной ненадолго открылась, и внутрь заглянул один из врачей приёмного отделения. Поскольку Гардемарин ещё не успел со всеми познакомиться, он не узнал, кто это.

– Как он? – спросил врач.

– Пока держится, – ответил Денис, не поднимая головы.

– Понял.

Дверь снова закрылась.

Время постепенно потеряло привычное значение. Минуты складывались в четверти часа, но никто этого почти не замечал. В операционной всегда существовал свой собственный ритм. Иногда часы пролетали незаметно, а иногда одна минута казалась бесконечной.

Жигунов чувствовал, как постепенно накапливается усталость. День выдался тяжёлым ещё до прибытия колонны. Он успел обойти пациентов, провести несколько сложных консультаций, поговорить с Размаховым, выслушать командира батальона. Организм настойчиво напоминал о необходимости отдыха, но сейчас подобные мысли были совершенно неуместны. Гардемарин давно заметил одну особенность своей работы. Пока человек находился на грани жизни и смерти, усталость словно отступала. Она терпеливо ждала где-то в стороне, чтобы навалиться позже, когда всё закончится.

– Давление стабилизировалось, – сообщил анестезиолог.

– Хорошо.

Эта новость немного приободрила всю бригаду. Любой положительный признак в подобных ситуациях воспринимался как маленькая победа. Несмотря на тяжесть состояния, организм раненого продолжал бороться. Возможно, свою роль играли его возраст, физическая подготовка и невероятно крепкое здоровье. Денис уже не раз видел, как именно такие огромные, физически сильные мужчины цеплялись за жизнь с удивительным упорством. Иногда казалось, что само их тело отказывается признавать поражение.

Спустя некоторое время удалось добиться первого серьёзного успеха. Напряжение в операционной заметно уменьшилось. Кто-то из медсестёр даже позволил себе облегчённо выдохнуть. Однако Жигунов прекрасно понимал, что радоваться ещё рано. Слишком многое оставалось неизвестным и ещё больше предстояло сделать.

Он вновь вспомнил Размахова. Тот тоже когда-то оказался на грани между жизнью и смертью. Тоже вернулся оттуда вопреки здравому смыслу. Возможно, именно поэтому слова подполковника не выходили у Дениса из головы. Может быть, комбат действительно оказался прав: человеку, заглянувшему в бездну, требовалось время, чтобы снова почувствовать себя частью обычного мира.

Однако сейчас размышлять об этом было некогда. Операционная вновь потребовала полной концентрации.

Прошёл ещё почти час. На лбу Дениса выступили капли пота. Спина начала неприятно ныть от долгого напряжения. Пальцы устали, хотя движения по-прежнему оставались точными. За годы работы хирург научился не обращать внимания на подобные мелочи. Несколько раз показатели пациента заставляли всех нервничать. В такие моменты в помещении становилось особенно тихо. Даже воздух словно сгущался. Каждый понимал, насколько хрупким остаётся равновесие между успехом и катастрофой.

Но раз за разом ситуацию удавалось удерживать под контролем.

– Молодец, дружище, – негромко произнёс анестезиолог, словно обращаясь к лежащему без сознания бойцу. – Давай ещё немного.

Обычно врачи старались не разговаривать с пациентами во время работы. Однако подобные фразы всё равно иногда звучали. Скорее для самих медиков, чем для раненых. Постепенно операция подошла к очередному важному этапу. Жигунов ощущал это почти физически. Вся предыдущая работа вела именно к этому моменту.

Несколько секунд он внимательно оценивал ситуацию, после чего продолжил действовать с предельной осторожностью. Никто не произнёс ни слова. Даже опытная операционная сестра замерла, наблюдая за его действиями. Прошла минута. Потом ещё одна. Наконец Денис почувствовал, что долгие усилия начинают приносить результат.

– Есть, – тихо сказал он. В голосе не было торжества. Лишь спокойная констатация факта. Вторая пуля, извлечённая из тела раненого разведчика, со звоном упала в лоток.

Напряжение, державшее операционную последние минуты, немного ослабло. Кто-то облегчённо выдохнул. Кто-то едва заметно улыбнулся. Однако сам Жигунов не разделял общего облегчения. Он поднял взгляд на коллег и покачал головой.

– Не расслабляемся, коллеги.

Медсёстры сразу посерьёзнели. Анестезиолог вопросительно посмотрел на хирурга.

– Что?

– Это только вторая.

На несколько секунд в помещении повисла тишина. Все прекрасно поняли, что он имеет в виду. Позади осталась большая часть работы и самые опасные моменты. Но бой ещё не был выигран окончательно. Где-то оставалась третья пуля. Именно она теперь становилась главным препятствием между огромным разведчиком, лежащим на столе, и его шансом однажды вернуться обратно к своим боевым товарищам. Либо вернуться домой «грузом 200».

Жигунов медленно выпрямился, чувствуя, как устало ноют мышцы спины. Затем снова перевёл взгляд на пациента и глубоко вздохнул. Работа продолжалась. «И всё-таки почему мне кажется, что он имеет к Размахову какое-то отношение? – мелькнула странная мысль. – Может, они из одного подразделения? Но ведь мне ком роты Гришаев сказал, что вся группа Размахова погибла, и он вернулся один. Очень всё это странно…»

Глава 2

Операционная снова погрузилась в ту особую, напряжённую тишину, которая бывает только тогда, когда каждый из присутствующих понимает: сейчас решается всё. Денис стоял над столом, чувствуя, как усталость постепенно накатывает на него (сказывалось время, проведённое в СИЗО в бездействии, организм отвык от напряжённой работы), но он не позволял себе отвлекаться. Перед ним лежал старший сержант разведроты – огромный, мощный мужчина, чьё тело, казалось, было создано для того, чтобы выдерживать любые испытания. Его грудная клетка тяжело поднималась и опускалась в такт дыханию, которое поддерживала аппаратура.

Даже в бессознательном состоянии он производил впечатление силы, которую невозможно сломать. Но даже такая богатырская стать не могла защитить от трёх пуль, две из которых уже были извлечены из его тела, и теперь оставалась только одна – самая опасная, наиболее коварная, засевшая там, где любое неверное движение могло стоить ему жизни или навсегда лишить возможности ходить.

Денис смотрел на рентгеновский снимок, который висел на подсвеченном экране негатоскопа, и мысленно прокладывал маршрут к пуле. Тёмная точка застряла в области таза, чуть ниже поясницы, где-то глубоко, почти у самого позвоночника. Рядом проходили крупные сосуды – подвздошная артерия и вена, – а также нервные стволы, которые отвечали за движение ног. Одно неосторожное движение скальпелем, и боец навсегда останется прикованным к инвалидной коляске или просто не выйдет из операционной.

Военврач Жигунов перевёл взгляд на рану, которую только что зашил – вторую пулю он достал из правого бока, там, где она застряла в мягких тканях, не задев жизненно важных органов. Эта операция была сложной, но предсказуемой. А вот третья… она становилась вызовом, который заставлял даже опытного хирурга замереть на мгновение перед тем, как начать.

– Она там, – сказал Денис, указывая на снимок. – В тазовой области. Застряла в кости, почти у крестца. Её нужно доставать, но это очень рискованно. Одно неверное движение – и мы можем повредить нервные окончания или задеть крупный сосуд. Если я задену подвздошную артерию, мы его не спасём, – произнёс Денис, говоря это скорее самому себе, чем коллегам. С недавних пор он стал замечать за собой эту манеру проговаривать задачу вслух, чтобы в процессе этого, возможно, возникли какие-то новые мысли, как её выполнить.

– Может, оставить её там? – предложил анестезиолог, бросая взгляд на экран. – Если она не смещается и не причиняет вреда сейчас, может быть, не стоит рисковать? Организм со временем сам изолирует инородное тело, пуля обрастёт соединительной тканью, и он сможет жить с ней до конца дней.

– Нет, – твёрдо сказал Денис, качая головой. – Она сидит слишком близко к кости. Если она начнёт её скрести, поскольку сильно деформирована, то со временем может начаться воспаление, остеомиелит. Кость начнёт разрушаться, и если пуля начнёт смещаться, то обязательно заденет спинной мозг. Тогда боец не только не сможет ходить – он может вообще остаться парализованным ниже пояса. Мы должны её достать. Сейчас. Пока у нас есть шанс.

– Может быть, стоит перевести его в госпиталь? – поинтересовался пришедший на помощь доктор Пороховщиков.

– В таком состоянии мы его не довезём. Он нетранспортабелен. И я боюсь, что во время пути пуля может сместиться, – сказал Жигунов и взял скальпель. Лезвие блеснуло в свете операционной лампы. Он сделал разрез в нижней части спины, чуть левее позвоночника. Операционное поле к этому времени уже подготовили, обильно полив антисептиком, из-за чего кожа приобрела почти оранжевый, ближе к светло-коричневому, цвет.

Пальцы хирурга задвигались с той уверенностью, которая приходит только после сотен и тысяч операций. Кровь выступила сразу, но не сильно – слава богу, поверхностные сосуды были целы, ассистент тоже не терял времени даром и вовремя убирал всё мешающее. Денис работал медленно, почти ювелирно, разделяя слои тканей, обходя мышцы и связки. Каждый разрез – выверен до миллиметра, каждое движение – продумано. Он знал, что пуля сидит глубоко, и чтобы до неё добраться, нужно пройти через плотный слой мышц, обойти костные структуры и не задеть нервные окончания, которые здесь, в этой области, были особенно уязвимы.

– Зажим, – сказал он, раскрывая кисть.

Пороховщиков бесшумно вложил в его ладонь нужный инструмент. Его лицо было сосредоточенным, без тени эмоций, но Денис знал, что лейтенант чувствует то же напряжение, что и он сам. Они служили вместе уже несколько дней, хотя этого времени обычно недостаточно для того, чтобы сработаться, но у них это почему-то получилось, оба хирурга научились понимать друг друга без слов.

Денис закрепил края раны, открывая доступ к пулевому каналу. Он увидел его – тёмный, узкий проход, который вёл вглубь, к самой кости. Пуля прошла почти по касательной, но, как оказалось, застряла в тазовой кости, не пробив её насквозь. Это было и хорошо, и плохо. Хорошо – потому что она не повредила внутренние органы, не задела кишечник или мочевой пузырь. Плохо – потому что сидела она прочно, глубоко, и чтобы её извлечь, нужно было либо расширять рану, рискуя повредить окружающие ткани, либо использовать специальный инструмент, который позволял добраться до неё с минимальным ущербом.

– Дайте мне костные кусачки, – сказал Денис, не отрывая взгляда от раны. Голос его был ровным, почти спокойным, но внутри всё напряглось до предела.

Пороховщиков замер на секунду. Костные кусачки использовались редко – обычно для удаления осколков кости или для доступа к глубоким структурам. Но здесь они были нужны. Он подал инструмент, и Денис аккуратно ввёл его в рану. Рука его дрогнула – совсем чуть-чуть, почти незаметно, – но он заставил себя успокоиться, глубоко вздохнул и продолжил.

Кусачки сомкнулись на краешке кости, и Денис почувствовал, как металл входит в твёрдую ткань. Звук был глухим, неприятным – хруст, который всегда заставляет хирурга на мгновение замереть, даже если он делал это сотни раз. Он сделал небольшое усилие, и кость поддалась, отломившись маленьким кусочком, позволив расширить «посадочное место» кусочка металла.

– Есть, – сказал он, извлекая кусочек кости, а за ним – виновницу происходящего.

Пуля упала в лоток – маленькая, тёмная, с неровными краями. Денис смотрел на неё несколько секунд, чувствуя, как напряжение, сковывавшее его тело, начинает медленно отпускать. Он промыл рану тёплым физиологическим раствором, обработал антисептиком, зашил слои тканей – аккуратно, слой за слоем, чтобы минимизировать риск образования гематомы и нагноения. Когда был установлен дренаж и наложен последний шов, он отступил на шаг, снял перчатки и выдохнул.

– Давление? – спросил он.

– Сто на семьдесят, – ответил анестезиолог. – Стабильно, без скачков.

– Отлично, – сказал Денис. – Теперь он будет жить. Если не будет осложнений, через пару недель сможет встать на ноги, а дальше как пойдёт.

Он вышел из операционной, чувствуя, как усталость, наконец, наваливается на него всей своей тяжестью. Пороховщиков последовал за ним, и они остановились в коридоре, где было тихо и почти безлюдно. За спиной осталась операционная, а впереди – нескончаемое дежурство.

– Ты как? – спросил Пороховщиков, глядя на Дениса с тревогой. – Выглядишь так, будто сам только что из серой зоны выбрался.

– Нормально, – сказал Денис. – Просто устал. Этот парень… он здорово меня вымотал. Три пули, и каждая в опасном месте. Первая застряла в плече, чуть не задела подключичную артерию. Вторая – в боку, у самого кишечника. А третья… ты сам видел, где она сидела. Одно неверное движение – и я бы его…

– Но ты справился, – сказал Пороховщиков. – Так что можешь теперь выдохнуть.

– Да уж, хорошо бы как следует отоспаться, – он помолчал, глядя на дверь операционной, и вдруг спросил: – Где его медицинская карта?

Пороховщиков удивлённо поднял брови.

– Зачем тебе? Ты же уже прооперировал его. Насчёт карты не волнуйся, я сам всё заполню.

– Просто хочу посмотреть, – сказал Денис. – Мне кажется, я его где-то видел. Нет, не его… кого-то похожего на него. Телосложение, лицо… что-то знакомое.

Пороховщиков пожал плечами, но спорить не стал. Он пошёл в регистратуру, где хранились документы на всех поступивших, и через несколько минут вернулся с тонкой папкой и протянул её Денису.

– Держи, – сказал он. – Я пока пойду проверю, как там остальные раненые. Если что – зови.

Он ушёл, и Денис остался один. Он прошёл в ординаторскую (так здесь назвали импровизированную комнату отдыха для хирургов), сел на табурет, открыл папку и начал читать. Фамилия бойца была Ломакин. Старший сержант разведроты, позывной Лом. Родился в Ростовской области, заключил контракт два года назад. Множество наград, несколько ранений, в том числе тяжёлых. Отличные характеристики от командиров.

Денис читал и чувствовал, как внутри него нарастает странное беспокойство. Ломакин. Старший сержант. Разведрота. Позывной Лом. Эти слова застревали в голове, как гвозди в дереве. И вдруг что-то щёлкнуло у него в голове – как затвор, когда передёргивают, как выключатель, когда замыкается контакт. Размахов. Буян. Тоже старший сержант. А номер части… Показалось или они одинаковые?

Он перечитал карту Ломакина, потом снова, пытаясь найти объяснение этому совпадению. Неужели это просто случайность? Он быстро пошёл в регистратуру. Нашёл стопку папок, начал перебирать их одну за другой. Старший сержант Размахов. Тот самый буян, который чуть не покалечил пятерых медиков. Пьяный здоровяк, набросившийся на Дениса с кулаками и чуть не убивший прямо в операционной. Тот самый, кому Сальников прострелил ногу, чтобы спасти остальных. Про него известно, что он во время отхода после выполнения тяжелейшего задания потерял всю свою группу и напился до такого состояния, что перестал себя контролировать.

Денис перечитал карту Размахова, потом снова взял карту Ломакина и положил их рядом на стол. Он смотрел на них и не верил своим глазам. Так вот откуда это ощущение дежавю. Они оба служат в одной роте! Но связано ли это как-то с тем самым заданием?

Денис закрыл глаза и попытался собраться с мыслями. Совпадений было слишком много. Возможно, они были вместе в той самой группе, и Размахов, когда его привезли, был в таком состоянии не только из-за потери всей группы, но и из-за того, что потерял лучшего друга. Того же Ломакина. Может быть, Ломакин был тем самым человеком, которого он считал погибшим. И теперь, когда Денис спас его, эта встреча могла стать для Размахова поворотным моментом.

Он взял обе карты и направился к Сальникову. Комбат сидел в своём ангаре за столом, что-то читал в планшете? Рядом с ним стояла кружка с горячим чаем, и он, казалось, был погружён в свои мысли. Увидев Дениса, коротко кивнул.

– Докладывай.

– Все поступившие прооперированы. Лично я занимался старшим сержантом Ломакиным из разведроты. Состояние стабильно тяжёлое. Прогноз оптимистический, если не будет осложнений.

– Молодец, – кивнул Сальников, но потом, заметив выражение лица хирурга, нахмурился. – Что-то не так? Выглядишь как-то странно.

– Я нашёл кое-что интересное, – сказал Денис, протягивая ему обе карты. – Вот, посмотрите.

Сальников взял документы, пролистал их и удивлённо поднял брови.

– Размахов и Ломакин, – сказал он. – Оба из роты Гришаева. И что в этом такого особенного? В его роте человек сто, наверное. Плюс-минус полсотни.

– Я не знаю, – сказал Денис. – Но думаю, что они были в одной группе, которая недавно возвращалась с задания. Возможно, Размахов считал Ломакина погибшим. Поэтому он был в таком состоянии, когда его привезли.

Сальников задумался. Он положил карты на стол и посмотрел на Дениса долгим, изучающим взглядом.

– И что ты хочешь, чтобы я сделал? – спросил он, не скрывая раздражения. – Занялся выяснением причин? Я же тебе уже сказал, это твоя проблема, сам занимайся. Мне некогда. У меня есть другие дела. В медбате полным-полно раненых, а мы их из-за вражеских «птичек» вывезти никак не можем. Я не могу позволить себе отвлекаться на расследование того, что, возможно, является простым совпадением.

Денис открыл рот, чтобы возразить, но Сальников уже повернулся планшету. Это был жест, который ясно говорил: разговор окончен. Военврач вышел из ангара, чувствуя себя одновременно и злым, и растерянным. Но одна мысль не давала ему покоя: если Размахов и Ломакин действительно были в одной группе, то кто-то должен был знать, что случилось с ними. И этим кем-то мог быть только один человек – их командир капитан Гришаев.

Гардемарин прошёл к связистам, попросил соединить с подразделением, номер которого значился в медкарте. Боец включил рацию, настроил её на нужную частоту и начал вызывать. Вскоре послышался ответ, и Денис сказал в микрофон:

– Грифон, это Гардемарин. Я прошу срочно прибыть в расположение медбата. У меня важный разговор. Касается вашего бойца с позывным Лом. Ещё одного, который позавчера к нам поступил. Тоже из ваших.

На той стороне послышалось шипение, потом короткая пауза.

– Принял, – ответил голос Гришаева. – Буду через час.

Денис почувствовал, как внутри него нарастает напряжение. Что-то во всей этой истории ему сильно не нравилось.

Глава 3

Особисты прибыли в прифронтовой госпиталь на рассвете. Их машина – закамуфлированный, ничем не примечательный «УАЗ» без опознавательных знаков – остановилась у КПП за минуту до того, как часовые успели смениться. Из неё вышли двое. Первый – высокий, худощавый, с проницательными серыми глазами и лёгкой полуулыбкой, которая не выглядела искренней. Второй – коренастый, молчаливый, с не выражавшим никаких эмоций лицом. Одеты они были в камуфлированную форму без опознавательных знаков. О том, что это офицеры, свидетельствовали пистолеты в наплечных кобурах.

Старший из них, тот, что повыше, предъявил удостоверение часовому: просто протянул «корочку» к его лицу в раскрытом виде, ни слова не говоря. Солдат, внимательно всмотревшись в документ через прутья ворот, кивнул, затем прошёл к будке КПП. С кем-то связался по рации. После этого, видимо, получив добро, вернулся и раскрыл ворота, пропуская визитёров внутрь.

Они остановились у административного корпуса. На крыльце их уже ждал помощник начальника госпиталя Свиридов. Он открыл было рот, чтобы доложить обстановку, но высокий особист сделал знак рукой, давая понять, что в пояснениях старшего сержанта не нуждается. Графит с Колосом проследовали в кабинет начальника госпиталя. При их появлении Таисия Петровна встала из-за стола. Она выглядела бледной и напряжённой.

– Здравия желаю, – сухо приветствовала их. – Прошу вас, располагайтесь.

Они заняли места. Колос, как всегда, чуть в отдалении. Графит расположился напротив рабочего стола Рубцовой. Она тоже села.

– Ситуация сложилась следующая, – начала докладывать. – На территории госпиталя совершено убийство военнослужащего. Это рядовой автомобильного взвода, водитель Родион Раскольников. Его тело вчера было обнаружено на отдалённом участке между ангарами. На тот момент, когда его нашли, Раскольников был ещё жив, поэтому врачи попытались его реанимировать, но неудачно. Место преступления я приказала оцепить. Охрана госпиталя находится в состоянии повышенной боеготовности.

– Как можете охарактеризовать этого водителя? – поинтересовался Графит.

– Исполнительный, аккуратный, машину водил хорошо, за техникой ухаживал. Дисциплину не нарушал. А если это и происходило, то из-за какой-нибудь мелочи несущественной.

– А можно об этих мелочах поподробнее? – подал голос второй особист.

– Это связано не собственно с самим Раскольниковым. Просто некоторое время назад капитан Жигунов брал его с собой, чтобы покинуть госпиталь. Ну, эту историю вы уже знаете. Я потом серьёзно поговорила с водителем, он сказал, что Жигунов его обманул: якобы я разрешила ему взять машину с водителем. Собственно, вот и всё. Никаких мер дисциплинарного воздействия я по отношению к Раскольникову не предпринимала.

Графит слушал внимательно, изредка заглядывая в блокнот, который держал в руках. Колос сидел у двери, сложив руки на груди, и, казалось, не проявлял никакого интереса к происходящему. Но Графит знал: молчаливый напарник запоминает каждое слово.

– То есть ни в какие самоволки водитель раскольников не отправлялся? В мелких мошеннических схемах не участвовал?

– Вы это о чём, простите? – нахмурилась Таисия Петровна.

– Среди водителей широко распространен такой способ заработка, как слив топлива и продажа его налево. Некоторые ещё оказывают услуги перевозки людей и вещей.

– Ничего подобного в нашем госпитале нет. По крайней мере, я такого не замечала, – строгим тоном сказала Рубцова.

– Проверим… – прозвучало от Колоса.

– Что вы можете добавить ещё по поводу личности водителя Раскольникова? – спросил Графит.

– Мне больше добавить нечего. Я сегодня с утра просматривала его личное дело. Ничего примечательного там не нашла. Обычный водитель. Правда, был один инцидент в прошлом…

Особисты прищурились, глядя на собеседницу.

– Около года тому назад Родион Раскольников стрелял из автомата в начальника финансовой части Кнурова. Не застрелил, а ранил. Это произошло на фоне бытового конфликта. Кнуров чем-то обидел повариху Марусю. Я не вдавалась в детали этого происшествия. Мне лишь известно, что Родион состоит с поварихой в гражданском браке. Прежний начальник госпиталя даже выделил им отдельное помещение.

– Мы можем побеседовать с ней сейчас? – спросил Графит.

– К сожалению, нет. После известия об гибели её жениха, то есть гражданского мужа, девушка испытала сердечный приступ. К утру ей стало хуже, и мы были вынуждены срочно отправить её в тыловой госпиталь на лечение. Но если вам нужно осмотреть комнату, в которой они жили, то, пожалуйста.

– Разрешите нам взять личное дело водителя?

– Да, разумеется, – кивнула Таисия Петровна, открыла ящик стола, достала оттуда папку и протянула Графиту.

– Да, я ещё совсем забыла сказать, что после того инцидента с начфином Родиону Раскольникову было предложено на выбор: либо дисциплинарное наказание, либо отправка на передовую. Он выбрал второе, там проявил себя, в ходе чего получил серьёзное ранение. После излечения в этом госпитале здесь же и остался, вернувшись на прежнюю должность.

– Мы проверим, – коротко ответил Графит, забирая папку.

В этот момент в дверь постучали, и Свиридов доложил, что прибыла следственная группа из военного СК. Услышав это, особисты переглянулись между собой. В их взглядах читалось недовольство. Кажется, они не хотели бы, чтоб кто-то ещё занимался расследованием этого дела. Но и помешать коллегам не могли, поэтому пришлось смириться с присутствием чужаков.

Рубцова вышла встретить следственную группу. Ей оказались четверо мужчин в камуфляже настолько чистом и отглаженном, что он вместе с начищенными ботинками сразу выдавал в них кабинетных работников. Они представились Таисии Петровне и занялись своей непосредственной работой, из-за чего ей пришлось предоставить особистов самим себе. Они как будто только этого и ждали и постарались куда-то уйти, став совершенно незаметными.

Следственная группа начала опрашивать свидетелей происшествия, осматривать само место убийства. Делали всё быстро, чётко, с профессиональной сдержанностью, не задавая лишних вопросов и не вступая в долгие разговоры. В частности, они очертили ближний круг Родиона Раскольникова. В него вошла повариха Маруся, хирурги Соболев и Жигунов, а также ещё несколько водителей и автомехаников. Но довольно быстро выяснилось, что Маруся отсутствует – её увезли в тыловой госпиталь. Доктора Жигунова тоже нет, поскольку он задержан в Саратове. А что касается коллег Раскольникова по автомобильному взводу, то выяснилось, что ни с кем из них он особо не сближался. Так, перебрасывался каждый день несколькими фразами. Порой стоял вместе с ними в курилке. Словом, это можно было сказать назвать приятельством, чем дружбой.

Отсутствие Маруси, впрочем, не сильно расстроило следственную бригаду. Хотя и некоторым образом усложнила их работу. Они старательно изучили комнату, в которой повариха жила с Раскольниковым. Но ничего примечательного не обнаружили. Ни каких-то подозрительных записей, ни оружия, ни запрещённых препаратов. Всё указывало на то, что здесь жили два совершенно обычных молодых человека, решившие связать друг с другом свою судьбу.

Наблюдая за работой следственной бригады Таисия Петровна почему-то решила, что они пробудут здесь несколько дней. Однако этого не случилось. Буквально через три часа старший группы достал звонивший телефон, выслушал кого-то, после чего коротко бросил коллегам: «Собираемся и уезжаем». Начальник госпиталя подошла к нему, чтобы спросить, что случилось, но в ответ услышала только: «Простите, товарищ майор, мы получили приказ».

После этого группа собрала свои вещи, села в машину и уехала. Рубцова проводила взглядом удаляющийся автомобиль и почувствовала, как внутри разрастается тягучее, липкое недоумение. Что-то было не так. С чего бы вдруг следователям всё бросать на середине и резко покидать госпиталь? «Произошло какое-то другое событие, требующее их немедленного прибытия, что ли? – подумала Таисия Петровна. – Ну, разве здесь не серьёзный инцидент? Или для них убийство на территории воинской части – это мелочь? Ничего не понимаю!»

Она развернулась и пошла обратно в свой кабинет. Села за стол, задумчиво раскрыла ящик и поняла, что личного дела Раскольников нет, поскольку она сама его отдала особистам. Или же оно уехало со следователями? Рубцова недовольно покачала головой. Вся эта возня ей категорически не нравилась. Сначала особисты, которые задают вопросы и ведут себя довольно странно. Потом эта следственная бригада из военного СК, которая резко сорвалась с места.

Таисия Петровна вспомнила, что особисты по-прежнему, кажется, здесь, в госпитале. Ей захотелось найти их и расспросить как следует. Она терпеть не могла ощущать себя статистом в собственном медучреждении, которого заставили находиться рядом и наблюдать, не смея вмешиваться, пока другие решают важные задачи.

– Товарищ майор, – раздался голос Свиридова из-за двери.

– Да, что у тебя?

– Здесь те особисты, которые приехали утром. Хотят зайти.

Она приготовилась к разговору, даже уселась поудобнее. Но прошла минута, другая, а ничего не происходило.

– Сержант! – позвала Рубцова. – Где они там? Пусть заходят.

Свиридов приоткрыл дверь.

– Виноват, товарищ майор, но они просят вас подождать. Сейчас зайдут.

– Хорошо, – недовольно бросила Рубцова.

Прошло пять минут, десять, пятнадцать. Никто не приходил. Начальник госпиталя снова позвала старшего сержанта.

– Где особисты?

– Они в кабинете, который вы им выделили. Разбирают бумаги. Колос вышел, кажется, к машине, а Графит сидит внутри и что-то пишет.

– Когда зайдут ко мне?

– Они сказали, что зайдут, как только закончат. Но не уточнили, когда именно.

Рубцова сжала зубы. Она уже начинала понимать, что особисты не собираются делиться с ней информацией и будут действовать по своим правилам, не оглядываясь на неё. Ей, начальнику госпиталя, отводилась роль наблюдателя, который должен сидеть в своём кабинете и ждать, пока ему соизволят что-то сказать.

– Так, – сказала майор, поднимаясь. – Я сама к ним схожу. И пусть потом не обижаются. Нашли, понимаешь, бабёнку, которая будет сидеть и ждать у моря погоды!

Графит и Колос сидели в небольшом кабинете с минимальным набором мебели: письменный стол, два стула и пустой шкаф. Графит просматривал личное дело Раскольникова, что-то записывал в блокнот. Колос стоял у окна, глядя на внутренний двор, и, казалось, размышлял о чём-то своём. При появлении Рубцовой они не проявили ни тени удивления.

– Таисия Петровна, – Графит поднял голову и изобразил на лице полуулыбку. – Мы как раз хотели к вам зайти.

– Я ждала вас, – сказала Рубцова, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Следователи уехали. Вы остались. Могли бы поделиться со мной информацией? У нас тут, знаете ли, на моей территории произошло убийство, а я не знаю ничего.

Графит отодвинул бумаги и сложил руки перед собой.

– Что именно вас интересует, Таисия Петровна?

– Всё, – сказала она, чувствуя, как в голосе прорезаются жёсткие нотки. – На моей территории совершено преступление. Я имею право знать, что происходит. Кто убил Раскольникова? Зачем? Есть ли у вас подозреваемые? И почему следователи уехали, даже не доложив мне о результатах?

Графит помолчал, переглянулся с Колосом. Тот чуть заметно кивнул, и старший группы, чуть поколебавшись, произнёс:

– Мы не можем пока ничего вам сказать, Таисия Петровна. Идёт следствие. Все данные засекречены.

– Но я – начальник госпиталя! – вспыхнула Рубцова. – Это моя территория! Мои люди! Я имею право знать! Вы не имеете права скрывать информацию, которая касается безопасности моей части!

– Имеете право, не спорю, – спокойно согласился Графит. – Но всему своё время. Вы уж простите, но у нас тоже есть своё начальство и чёткие инструкции.

– Вы хотя бы скажите мне, почему следователи так быстро уехали? Это же не вписывается ни в какие процессуальные рамки.

– Они выполнили свою работу, – спокойно ответил Графит. – Собрали первичные данные и поделились ими с нами. Дальше – наше дело.

– И вы мне ничего не скажете?

– Пока нет, Таисия Петровна. Поймите, это не наша прихоть. Мы действуем в соответствии с приказами. Ваш водитель оказался человеком, чья биография требует дополнительной проверки.

– Что значит дополнительная проверка? Раскольников что, оказался вражеским шпионом? – удивилась начальник госпиталя.

Глава 4

Особисты оставили этот вопрос без ответа. Не выдержав, Рубцова развернулась и вышла, проявив максимум силы воли, чтобы не хлопнуть дверью. Она чувствовала, что её используют, и это было самым неприятным. Топала по коридору и рассуждала мысленно: «Я им кто? Девочка на побегушках, что ли?! Я начальник госпиталя, командир воинской части и должна быть в курсе всего! А вместо этого сижу в неведении, как какая-то санитарка, которую даже не считают нужным посвящать в подробности. Мол, вот тебе ведро и тряпка, знай себе полы натирай! Ну, я этого так не оставлю!» – и добавила ещё несколько непечатных выражений в адрес особистов, назвав их среди прочего «чекистами задрипанными».

Она вернулась в свой кабинет и вызвала Соболева.

Дмитрий Михайлович вошёл через пять минут. Вид у него был уставший: не успел как следует выспаться после тяжёлой смены, а тут вдруг срочно потребовали явиться к начальнику госпиталя. Пока шел, нервничал: «Какая вожжа ей опять под хвост попала?! Кого она попытается сожрать на этот раз? Если хоть слово в адрес моей Кати скажет…» – он не успел придумать, что сделает, – пришёл.

– Слушаю, Таисия Петровна, – кивнул он, садясь на стул.

– Дмитрий Михайлович, – Рубцова внимательно посмотрела на него. – Вы здесь работаете давно. Скажите, почему следователи вместо того, чтобы и дальше заниматься выяснением того, кто убил Раскольникова, так быстро уехали? И почему особисты ничего не говорят мне, начальнику госпиталя?

Соболев задумался. Он провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть усталость.

– Не знаю, – честно ответил. – Может быть, это как-то связано с прошлым Родиона. С тем, что он совершил на передовой.

– А что он там сделал? – прищурилась Рубцова. – Я читала его личное дело. Ничего особенного нет. Сказано, что после нарушения дисциплины, выразившемся в непреднамеренном выстреле в начфина Кнурова, в чём я лично сомневаюсь, что это было случайностью, его отправили на передовую. Потом даже какой-то подвиг совершил, кажется, и был ранен. Поступил сюда, его тут вылечили и решили оставить. Почему полковник Романцов так поступил, не знаю, и звонить и спрашивать не собираюсь. Оттого и позвала вас.

– Мне известно всё то же, что и вам, Таисия Петровна, – сказал Соболев. – Я с Родионом не дружил, в отличие от капитана Жигунова, – он произнёс это специально и угадал со шпилькой – Рубцова едва заметно поморщилась. – Вам бы следовало поговорить о прошлом Раскольникова с его невестой. Но увы, её тут нет, да и в теперешнем состоянии Маруся едва ли что-то сумела бы вам рассказать.

Рубцова вздохнула. Она понимала, что Соболев не виноват в том, что происходит. Но ей нужно было выговориться, и Дмитрий Михайлович оказался единственным человеком, которому она, как ни странно звучит, могла доверять в этой ситуации. Потому его и позвала, а не Бушмарина, к примеру, или Прошину.

– Ладно, – сказала она. – Спасибо, Дмитрий Михайлович. Вы свободны.

Соболев вышел, оставив Рубцову одну. Она сидела за столом, глядя перед собой, и пыталась понять, что происходит. Ничего не складывалось. Слишком много нестыковок и подозрительного молчания.

И тут раздался звонок. Рубцова взяла трубку – внутренняя связь. Голос адъютанта был напряжённым:

– Товарищ майор, с вами будет разговаривать заместитель командующего направлением генерал-майор Хохлов.

Таисия Петровна внутренне собралась. Она знала, что разговор будет непростым. Тот, чьё имя прозвучало, был известен своим жёстким характером и требовательностью. Он не любил, когда в подчинённых ему частях происходили ЧП и сурово пресекал любые даже минимальные попытки нарушить дисциплину.

– Соединяйте, – сказала она, внутренне подобравшись. – Здравия желаю, товарищ…

– Майор Рубцова, – раздался в динамике низкий, жёсткий голос. – Докладывайте, что за бардак у вас там творится.

– Товарищ генерал-майор, – начала Таисия Петровна, стараясь говорить чётко и спокойно, – на территории госпиталя совершено убийство водителя Раскольникова. Мы оцепили территорию, вызвали Особый отдел и следователей. Они выясняют все обстоятельства случившегося, – про то, что представители СК внезапно уехали, сообщать не стала. На всякий случай, мало ли…

– Теперь объясните мне, майор, почему я узнаю об этом не от вас, а из сводки? – жёстко спросил Хохлов. – Вы должны были доложить немедленно, как только обнаружили тело! А не ждать, пока сам позвоню!

– Виновата, товарищ генерал-майор, – ответила Рубцова, стараясь сдержать раздражение и страх перед высоким начальством. – Ситуация развивалась быстро. Мы сразу же перекрыли входы и выходы, начали проверку персонала. Особисты и следователи прибыли…

– Мне глубоко плевать, кто там к вам прибыл, – прервал Хохлов. – Это недопустимо! Произошедшее на территории вверенной вам части выходит за рамки допустимого. Вы должны предпринять все меры, чтобы навести порядок. Убийство военнослужащего – это чрезвычайное происшествие! А вы говорите мне об этом спустя несколько часов!

– Я полностью с вами согласна, товарищ генерал-майор, – сказала Таисия Петровна, чувствуя, как внутри закипает возмущение. – Но мне, как командиру этой части, нужно больше информации. Правоохранители же не говорят ничего. Ни следователи, ни особисты. Я прошу вас о содействии.

– Какое содействие вам требуется? – раздражённо спросил Хохлов.

– Здесь работают представители Особого отдела, – пояснила Рубцова. – Но они не говорят мне абсолютно ничего. Разве не должна быть в курсе происходящего? Я – начальник госпиталя и отвечаю за всё, что здесь происходит.

– Хорошо, – сказал генерал-майор после долгой паузы. – Я с этим разберусь. Ждите. Я позвоню особистам и выясню, что они скрывают. Если это касается безопасности вашего госпиталя, вы имеете право знать. Но если это не вашего уровня – не лезьте не в своё дело, Рубцова. Поняли меня?

– Так точно, поняла, товарищ генерал-майор.

Связь прервалась. Рубцова положила трубку и почувствовала, как по спине пробегает холодок. С ней не хотели делиться информацией. Особисты молчали. Следователи уехали. Генерал-майор был раздражён, но не сказал ничего конкретного.

Что-то здесь было не так. Она сидела за столом, глядя в одну точку, и пыталась понять, в какую игру её втянули. Или не её, а Раскольникова. «Тёмной же лошадкой он оказался, – подумала Таисия Петровна. – А с виду и не скажешь. Простецкий парень. Можно сказать, даже увалень. Вон с поварихой связался. Такие обычно возвращаются домой, стругают детишек и дальше живут себе тихо-мирно. А этого вдруг убили? Значит, он во что-то серьёзное вляпался. Или это был обычный бытовой конфликт? Может быть, кто-то на его Марусю руку поднял или слово нехорошее сказал. Раскольников кинулся её защищать и получил в ответ?»

Рубцова продолжила перебирать в голове разные версии. Может быть, Раскольников был связан с чем-то криминальным? Или его убили из-за того инцидента с Кнуровым? Но Кнурова уже нет на белом свете, – она слышала, что он погиб. Родственник бывшего начфина решил отомстить за своего дядюшку? Вряд ли.

Начальник госпиталя понимала, что занимается не своим делом. Другие люди должны версии перебирать. Она хотела было вернуться к работе, но в дверь постучали. Вошли Графит и Колос. Первый, как всегда, с ледяной полуулыбкой на губах, второй хмурый и сосредоточенный. Они закрыли за собой дверь и подошли к столу.

– Таисия Петровна, – сказал Графит, садясь на стул напротив. – Нам нужно поговорить.

– Мы уже разговариваем, – недовольно проворчала майор.

Колос, как обычно, уселся в сторонке на свободный стул, сложил руки на груди и не произнёс ни слова. Ближе к Рубцовой расположился Графит. Он выглядел серьёзным, даже мрачным.

– Наконец-то, – сказала Таисия Петровна, чувствуя, как в груди поднимается раздражение. –Мне интересно, во-первых, почему следователи так быстро уехали? Разве не они должны заниматься выяснять, кто убил водителя Раскольникова?

Графит немного помялся, переглянулся с Колосом. Тот чуть заметно кивнул.

– Если бы речь шла о простом водителе, – сказал Графит, – то да. Они бы остались и вели расследование. Но в данном случае имеют место другие обстоятельства.

Таисия Петровна замерла. Она чувствовала, что сейчас услышит что-то важное.

– Какие обстоятельства?

Графит откашлялся, выдержал паузу и произнёс:

– Родион Раскольников лишь формально был обычным водителем. На самом же деле он работал на контрразведку. То есть, проще говоря, на Особый отдел. После излечения в этом госпитале его здесь оставили для выполнения специального задания. Подробнее о нём рассказать мы права не имеем, это засекреченная информация. Но у нас есть предположение, что совершенное в отношении Родиона – не случайность и не связано с бытовыми моментами. Это ликвидация. От него избавились, поскольку Раскольников узнал какую-то очень серьёзную информацию.

Рубцова почувствовала, как кровь отливает от лица. Она смотрела на Графита, пытаясь переварить услышанное.

– Что вы говорите? – переспросила майор, чувствуя, как голос срывается на шёпот. – Получается, здесь, в моём госпитале работает, вражеский разведчик?

– Мы не можем пока стопроцентно этого утверждать, равно как и называть конкретных подозреваемых, – продолжал Графит, не обращая внимания на её состояние. – Но следствие будет вестись в закрытом режиме. Представители СК уехали, потому что дело передано в Особый отдел. Они выполнили свою формальную работу, а теперь мы будем заниматься этим делом самостоятельно. Мы остаёмся здесь, чтобы продолжить. Ваша задача – создать нам условия.

– И какие условия я должна вам создавать? – спросила Таисия Петровна, чувствуя, как мир вокруг неё начинает шататься.

– Не мешать, – жёстко сказал Графит, поднимаясь. – Продолжайте выполнять свои обязанности. Никому не рассказывайте о том, что вы узнали. Это вопрос государственной безопасности. Если информация просочится, мы будем вынуждены проверить всех, включая вас.

– Вы что, угрожаете мне? – вспыхнула начальник госпиталя.

– Нет, – ответил Графит спокойно. – Я предупреждаю. Это разные вещи, Таисия Петровна. Мы будем работать. Когда понадобится, придём для разговора. До тех пор – работайте, как раньше. У вас госпиталь, пациенты, персонал. Занимайтесь своими делами.

Он развернулся и вышел, увлекая за собой молчаливого Колоса. Рубцова осталась одна в кабинете. Она смотрела на закрытую дверь и понимала, что теперь у неё нет выбора, кроме как молчать и ждать. Подошла к окну и посмотрела на плац. Графит и Колос стояли у своей машины, о чём-то общались. Первый говорил, второй слушал и кивал в ответ.

– Вот так Родион Раскольников, – растерянно произнесла Таисия Петровна и тут же подумала о том, что госпиталь ей достался ох, какой непростой.

Она даже представления не имела, насколько.

В тот самый момент, когда Графит и Колос вышли из кабинета Рубцовой, в приёмной, отделённой от кабинета начальника госпиталя тонкой стеной, старший сержант Свиридов сидел и, делая вид, что занят работой на компьютере, тайком записывал всё, что происходило в кабинете. Он установил прослушку в первый же день, как только Таисия Петровна заняла новое помещение. Сделано было просто и надёжно: маленький микрофон, прикреплённый к нижней части стола, провод, протянутый внутри плинтуса через стену в приёмную, и диктофон, который записывал каждое слово. Никто ни о чём даже не догадывался.

Когда особисты уехали, а Рубцова пошла в хирургический корпус, Константин сунул наушники в диктофон и стал слушать. То, что он узнал, поразило его ещё сильнее, чем убийство Раскольникова. Он снял наушники и откинулся на спинку стула. Руки слегка дрожали. Не от холода – от осознания.

Родион работал на Особый отдел, был сотрудником контрразведки. Значит, не просто так подошёл к нему, не просто так просил научить его писать. Это была операция. И Свиридов, сам того не зная, стал её частью – сначала как объект наблюдения, а потом как убийца, который избавился от агента.

– Глупо, – прошептал он в отчаянии. – Как же глупо!

Свиридов закрыл глаза и попытался собраться с мыслями. Перед его внутренним взором снова и снова вставала картина: падающий Раскольников, его удивлённые глаза, и тишина, которая накрыла всё вокруг. Тогда, в тот момент, Свиридов не чувствовал ничего, кроме ледяного спокойствия. Он сделал то, что должен был. Устранил угрозу. Избавился от того, кто слишком близко подобрался к истине.

Но теперь, когда ужасная правда раскрылась, и особисты назвали имя Раскольникова и его истинную роль, Свиридов понял: он убил не просто любопытного водителя, а сотрудника Конторы. Это – совсем другой уровень. Не просто преступление, а… пожизненный приговор, если его раскроют. В том же, что это рано или поздно случится, сомневаться не приходилось. Графит и Колос не уедут. Они будут копать, пока не найдут. Найдут следы, зацепки, а потом и его, старшего сержанта Свиридова.

Он открыл глаза и посмотрел на диктофон. У него была флешка большого объёма, куда скидывал записи. Там очень много интересной информации. И о госпитале, и о его сотрудниках, и о многом другом. Сначала записывал исключительно ради того, чтобы использовать в своих литературных целях. А теперь вдруг подумал, что это его единственный шанс спастись, – выторговать себе место под солнцем на той стороне, где его не достанут свои.

Свиридов отлично понимал: если останется, его ждёт пожизненное заключение. За убийство особиста не дают второй шанс. Не простят, не забудут, не сделают вид, что ничего не случилось. Амнистия тоже не светит. Но если перейти на другую сторону и предложить противнику записи разговоров, информацию о полковнике-покровителе, тогда сможет выжить. Тогда ему дадут убежище, защиту, новую жизнь. Враг всегда ценит тех, кто приходит с информацией. Тем более такой ценной.

Оставалось лишь выбрать момент получше, когда можно будет свалить отсюда. Но прежде продумать, куда и как бежать.

Глава 5

– Здравия желаю, товарищ майор! – незнакомый офицер вытянулся по стойке смирно и лихо козырнул. – Майор медицинской службы Прокопчук для дальнейшего продолжения службы прибыл!

Таисия Петровна подняла на него взгляд, оторвавшись от изучения сводки поступивших раненых, которая была перед ней открыта на мониторе. «Ещё один Бушмарин, что ли? Только без усов. А ведёт себя, как лихой гусар. Тьфу…» – подумала она и сказала недоверчиво:

– Здравия желаю. Меня не предупреждали о вашем появлении.

Вошедший на секунду поджал губы, потом пожал плечами:

– Виноват, товарищ майор, но вам должны были обо мне сообщить.

– Странно… – только и успела сказать Рубцова, как в следующую секунду зазвонил стационарный телефон. Она подняла трубку. – Слушаю… Есть, товарищ генерал-майор. Поняла. Да. Прибыл. Хорошо. До связи, товарищ генерал-майор, – она снова посмотрела на вошедшего. – Так вы и есть тот самый Ренат Евграфович Прокопчук, который прежде уже служил в этом госпитале?

– Так точно, служил, – бодро заметил он.

– И был обвинён в ряде уголовных преступлений. Я правильно понимаю? – спросила Таисия Петровна без обиняков, глядя в глаза стоящему напротив офицеру и желая понять: правда это или нет.

– Вы совершенно правы, товарищ майор. Меня обвиняли, но только в том, чего я не совершал, – самодовольно заявил Прокопчук, ни на секунду не отведя глаз. – И после прохождения всех необходимых проверок обвинения с меня были полностью сняты. Я признан ни в чём невиновным.

Рубцова смотрела на него, и он явно ей не нравился. «Хлюст, притом чрезвычайно самонадеянный, – подумала она. – Мнит о себе чёрт знает что. Наверное, думает, что он здесь будет типа местный Авиценна. Ой, фигово с таким работать». Но делать было нечего. Она только что получила указание начальника медслужбы направления принять майора Прокопчука обратно на службу и не чинить ему препятствий.

– Хорошо, Ренат Евграфович. Я не буду стараться выяснить, что у вас там произошло с предыдущим командованием, – примирительно сказала Таисия Петровна. – Если вышестоящие считают, что вы ни в чём не виновны, значит, так тому и быть. Но у меня есть вопрос. Вы, простите, на какую должность претендуете в нашем госпитале?

– Прежде я был заведующим терапевтическим отделением, – запросто ответил Прокопчук. – У меня была надежда вернуться на свою прежнюю должность.

Рубцова задумалась. Место было занято, но всё дело в том, что человек, который там находился, её не устраивал. Он был слишком молод и неопытен для такого места. Кандидатура же Прокопчука, конечно, вызывала некоторые сомнения, но если уж командование поручило взять его обратно на работу, то что делать? И Таисия Петровна скрепя сердце заявила:

– Ренат Евграфович, вы займёте свою прежнюю должность заведующего терапевтическим отделением. Предложения, вопросы, замечания есть?

– Никак нет, Таисия Петровна, – сказал Прокопчук и постарался, насколько мог, очаровательно улыбнуться.

– Что ж, устраивайтесь, ищите себе место, где жить. А дальше выходите на смену. Работы у нас много, сами знаете.

– Так точно, товарищ майор, – с оптимизмом ответил Ренат Евграфович и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. В приёмной он встретил на себе изумлённый взгляд помощника начальника госпиталя.

– Что, Костик? Не ожидал, что я вернусь? – спросил игриво.

– Да я как-то не думал об этом, товарищ майор… – стушевался Свиридов.

– Совершенно напрасно, Костик, – усмехнулся Прокопчук, а после игриво помахал старшему сержанту рукой и вышел, оставив того в полном недоумении.

Когда заведующий хирургическим отделением Дмитрий Соболев узнал по внутреннему телефону о возвращении Прокопчука, он закрыл глаза и несколько секунд просто размеренно дышал, стараясь унять возмущение. Его жена доктор Прошина, сидевшая рядом в кабинете, положила руку ему на ладонь и спросила:

– Дима, ты чего? Выглядишь как-то странно.

Справившись с шоком, Дмитрий посмотрел на неё и ответил:

– Катюша, ты себе не представляешь, какой это монстр.

– Монстр? – спросила она в ответ. – А мне казалось, что эту должность у нас прочно и навсегда заняла Рубцова, – Катерина постаралась обратить всё в шутку. Но заметила, что муж остался печальным и даже каким-то озабоченным. Она смотрела на него и ждала, что тот ответит, но Соболев упорно молчал, уставившись в какую-то точку на столе. Он не мог сказать жене о том плохом, что в его памяти было связано с Ренатом Евграфовичем. Если всё собрать в одну кучу, то получилось бы несколько томов уголовного дела. Главный хирург реально не мог понять, почему такой человек, как Прокопчук, мало того, что остался безнаказанным после всего того, чего натворил, так ещё и вернулся к ним и даже занял прежнее место.

Это казалось чем-то невероятным, фантастическим, безумным даже.

– Катюша, ты меня, конечно, прости, но мне надо срочно переговорить с Таисией Петровной, – сказал Соболев и вышел.

Войдя в кабинет Рубцовой, Дмитрий сходу спросил, буквально с порога:

– Таисия Петровна, вам известно о возвращении в госпиталь майора Прокопчука? – и тут уже подумал, что мог бы, конечно, не спрашивать. Наверняка она в курсе.

– Ну, разумеется, а в чём дело? – напряглась она. «Что-то в последнее время им мне слишком часто приходится беседовать с Соболевым, – подумала. – Уж не придумала ли метить на моё место? То про одного приходит побеседовать, то про другого. Пора заканчивать всё это».

– А вам известно, что этот, с позволения сказать, доктор, вёл себя, мягко говоря, весьма недостойно звания российского офицера?

– И в чём же это, позвольте спросить, выражалось? – как-то устало спросила начальник госпиталя. Поглядев на неё, Соболев вдруг понял, что Таисии Петровне на самом деле глубоко наплевать на прошлое Прокопчука. Да и на настоящее тоже. Только было непонятно, почему. И заданный ей вопрос завёл Дмитрия в полный тупик. Он вдруг ясно осознал: командованию нет никакого дела до прошлого Рената Евграфовича. Ну, было и было, быльём поросло. Тем более что его вернули на прежнюю должность, а это само по себе знак доверия.

Поэтому Соболев смутился, несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, успокаивая нервную систему, после чего сказал:

– Виноват, товарищ майор. Я просто поспешил с выводами.

– В таком случае я вас больше не задерживаю, – пожала плечами Рубцова.

Соболев вернулся в ординаторскую, где ждала жена.

– Ну что, как поговорили? – спросила она.

– Прости, Катюша, я ничего толком не спросил, потому что… В общем, насколько смог понять, начальнику госпиталя приказали взять Прокопчука обратно на работу на прежнюю должность.

– Они там что, с ума сошли? – искренне изумилась доктор Прошина. От мужа она была немало наслышана о том, что за человек такой этот Прокопчук. Более всего её возмущало то, как он относился к раненым и больным – снисходительно, порой даже с плохо скрываемым презрением. Ей было искренне непонятно, как такой человек вообще мог работать в медицине.

Дмитрий пожал плечами. Сказать ему было совершенно нечего. Он тоже не мог в толк взять, как Прокопчук сумел вернуться в прифронтовой госпиталь, да ещё занять место заведующего терапевтическим отделением после того, что вёл себя как последний… Дальше говорить не хотелось. «Э-эх, Денис, Денис, – думал Соболев. – Как жалко, что тебя рядом нет. Вместе мы бы смогли свернуть шею этому вражине». Но увы, капитан Жигунов был теперь на несколько десятков километров западнее, в медицинском батальоне. И всё потому, что совершил большую глупость, нарушив Устав.

И пока заведующий хирургическим отделением Соболев задавался проклятыми вопросами, Ренат Евграфович с удовольствием вернулся в жилой модуль, где ему предоставили то самое помещение, которое он занимал перед тем, как был этапирован на восток. Прокопчук вошёл в комнату, широко раскинул руки и, улыбнувшись, сказал:

– Ну, здравствуй, Родина моя.

Дальнейшие перспективы пребывания в прифронтовом госпитале ему казались исключительно радужными. И у этих перспектив имелось конкретное звание, имя, фамилия и отчество: генерал-майор Борис Сергеевич Небогатов. Этот человек за последние полтора года сумел построить головокружительную карьеру. От подполковника, командира тыловой службы танкового полка поднялся до тыловика целой дивизии. Прокопчук понятия не имел, как ему это удалось. Он лишь мог представить, сколько цистерн топлива, вагонов армейского имущества и прочего пришлось продать Небогатову налево, чтобы так высоко подняться.

«Да и чего удивляться? – думал он. – Вон сколько уголовных дел заведено. И на людей куда повыше, чем Небогатов». Прокопчук всегда был искренне уверен в том, что сажают лишь тех, кто либо стал брать, как говорилось в «Ревизоре», «не по чину», либо жадничал, прекращая делиться с нужными людьми. От таких сразу и пытались избавиться, чтобы на их месте оказался кто-то более сговорчивый.

Вообще-то он хотел получить место где-нибудь в столице. В одном из тех госпиталей, которые у всех на слуху. Про них публикуют статьи крупные издания, туда ходят блогеры и журналисты. К сожалению, покровителя Рената Евграфовича хватило лишь на то, чтобы вернуть его на прежнюю должность. «Как говорится, и на том спасибо», – думал Прокопчук. Ну конечно, ему было неприятно. Он хотел в Москву. А тут опять эта грязь, необустроенность, холод, ветер и прочее.

С другой стороны, Ренат Евграфович понимал, что если он достойно выдержит все эти испытания, то потом сможет в столице заявить о себе как настоящий герой, спасший «за ленточкой» тысячи жизней.

– Вот тогда я посмотрю на их физиономии, – думал Прокопчук. – Пусть мне тогда и откажут в должности. Только попробуют…

В первый же вечер своего пребывания на новом старом месте Ренат Евграфович позволил себе напиться. Источником послужила привезённая с собой литровая бутылка водки. Всю её майор Прокопчук осилить не смог. Дошёл примерно до половины, а после остановился, поняв, что если продолжит, то на следующий день ему придётся страдать от похмелья. Этого совершенно не хотелось, поскольку, прежде чем сюда приехать, он уже узнал о новом начальнике госпиталя – майоре Таисии Петровне Рубцовой. Она, как оказалось, была жёсткой противницей любого, кто употреблял алкоголь.

Дойдя до определённой кондиции, Ренат Евграфович отставил початую бутылку водки, допил оставшийся апельсиновый сок. Потом подошёл к окну и замер, вспоминая былое. Из приятного на ум пришла повариха Маруся. Та самая, которая крутила роман с водителем Родионом Раскольниковым. Сколько раз Ренат Евграфович пытался добиться её расположения? Не счесть! Девушка была однозначно глупа. Влюбилась в простого водилу и думала, что с ним найдёт своё счастье.

Прокопчуку стало интересно. Они вообще поженились? Может быть, даже уехали отсюда? Исключительно из любопытства он покинул жилой модуль и отправился в терапевтическое отделение. Там нашёл одну из медсестёр, которая работала там давно, и спросил:

– Скажи, любезная, а вот повариха Маруся, ну ты её наверняка знаешь, она вышла-таки замуж за своего водилу?

Подчинённая прижала руки к груди.

– Ой, а вы разве ничего не знаете?

– Не знаю чего? Я же только сегодня прибыл.

– Да, конечно, простите, Ренат Евграфович, но тут дело такое… – медсестра понизила голос до шёпота, и Прокопчуку пришлось наклониться к ней, чтобы расслышать. – Водителя Раскольникова несколько дней назад убили. Застрелили из пистолета между ангарами. Приезжала следственная бригада, но потом быстро уехала почему-то. Остались только два особиста. Чем занимаются – неизвестно, всё секретничают.

– И кто же это его убил? – делано удивился Прокопчук, ощутив, как вдруг на душе стало приятно: «Вот и нет больше главного конкурента», – подумал он.

– В том-то и дело, что никто не знает, – ответила медсестра.

– Ну, а Маруся что же?

– Она как узнала, ей сразу стало плохо с сердцем. Диагностировали сердечный приступ. Сначала хотели здесь оставить, но к ночи ей стало ещё хуже. Короче, первым же вертолётом отправили в тыловой госпиталь.

Прокопчук поджал губы от неудовольствия. «Жаль, такая была аппетитная бабёнка», – мелькнула мысль. Он тут же присмотрелся к медсестре, с которой разговаривал. Около сорока лет, среднего роста, приятного телосложения. «На мордочку, конечно, не красавица, но тоже ничего, – рассудил. – Может, мне с ней замутить?» Но тут же рассудил, что сначала надо быв никнуть в суть происходящего, понять, что здесь и как, а потом уже…

– Спасибо большое за информацию, – очаровательно улыбнулся майор медсестре и ушёл.

Глава 6

Машина подъехала к прифронтовому госпиталю ближе к вечеру, когда за окнами уже начинала сгущаться сизая июльская мгла, а в коридоре зажгли тусклые лампы, отбрасывающие длинные тени на крашенные стены. Двигатель замолчал не сразу – несколько раз чихнул, прежде чем стихнуть окончательно. Из кабины выбрались двое. Оба – мужчины лет тридцати, в пропылённой камуфляжной форме, с усталыми, но ещё цепкими взглядами людей, привыкших смотреть смерти в лицо. Один – коренастый, с обветренным, как старая корка, лицом и глубоко запавшими глазами. Второй – повыше, худощавый, с перевязанной кистью правой руки, левой он держал за ладонь третьего.

Тот, кого они привезли, был маленьким настолько, что на фоне рослых мужчин казался ещё более хрупким, почти нереальным. Мальчишка лет шести-семи, не больше, стоял и смотрел отрешённо. Другой бы на его месте, испугавшись незнакомого места и людей в белых халатах, испугался и сжался в комок, вжавшись в бок худощавого бойца, будто пытаясь спрятаться внутри него.

Этот вёл себя совершенно иначе. Как маленькая статуя. Не пытался ни убежать, ни спрятаться.

Он был лохматый, страшно грязный – волосы спутались в колтуны, кожа от копоти казалась почти чёрной, а одежда, если можно было назвать таковой его лохмотья, висела на нём, как тряпки на пугале. И глаза. Огромные, тёмные, они казались маленькими колодцами, внутри которых поселилась жуткая тьма. Взгляд у ребёнка был абсолютно пустой. Он смотрел на окружающий мир не так, как затравленные зверята, – с ужасом и агрессией. Нет, в его очах была пугающая отрешенность.

Дежурная медсестра Валя Парфёнова заметила прибывших, когда они уже заходили в приёмный покой. Она выходила из процедурной с пустыми лотками и остановилась, склонив голову набок, пытаясь понять, что же такое привезли бойцы на этот раз. Обычно с передовой доставляли раненых – взрослых, тяжёлых, с бинтами, пропитанными сукровицей, с металлическими скрежетом носилок и стонами. Но тут было что-то другое. Слишком маленькое и тихое. Ей даже показалось сперва, что кто-то привёл в госпиталь обезьянку, умеющую ходить на задних лапках.

– Здравия желаю, – Негромко сказал коренастый. У него был низкий, сиплый голос – такой бывает у курящих с юности, но сейчас он звучал глухо, будто он боялся говорить громко. Может, так оно и было, не хотел ещё сильнее потревожить израненную душу своего маленького спутника.

– Здравия желаю, – ответила Парфёнова. – А вам кого?

– Да вот, нашли в руинах, – кивнул он на мальчика. – Нам бы доктора.

– Она в ординаторской, я сейчас, – кивнула Валя и быстрым шагом направилась по коридору, чувствуя на себе взгляд бойцов, но не мальчишки. Тот даже не шевельнулся.

Доктор Прошина оторвалась от журнала учета, когда Валя приоткрыла дверь и сказала по-свойски:

– Катя, там двое штурмовиков ребёнка привезли. Лет пяти-шести, но точно сказать труднее.

– Ранен?

– Вроде бы нет… Но просят его посмотреть. Странный он какой-то.

Прошина отложила ручку и поднялась. Она повидала здесь многое, но дети – это всегда было особым испытанием. Вышла в приёмный покой, окинула быстрым, профессиональным взглядом мужчин.

– Что у вас с рукой? – спросила одного из бойцов.

– Да так ерунда. Гвоздём поцарапал.

– Рану обработали, заражения нет?

– Никак нет, всё нормально, док.

Катерина опустила взгляд на мальчишку. Тот по-прежнему стоял, опустив руки вдоль худенького туловища и не смотрел ни на кого.

– Здравствуй, – сказала Прошина негромко, стараясь, чтобы голос звучал мягко. – Меня зовут Екатерина Владимировна, я доктор. Как тебя зовут?

Мальчишка молчал. Он даже не повернул головы в её сторону. Всё смотрел в одну точку – на стену, где висел плакат с правилами внутреннего распорядка, но, казалось, не видел его. Просто уставился и замер, превратившись в маленькую статую, облепленную грязью.

– Вы обнаружили его в таком состоянии? – спросила Валя у старшего бойца.

– Так точно. Мы его случайно нашли, – ответил тот. – Там село Плакуновка, за речкой. От него после того, как врагов оттуда выбили, мало что осталось, сплошные руины. Мы думали, уже никого нет, прочёсывали. А он в погребе сидел под разрушенным домом. Его бы, наверное, так никто и не заметил, если бы один боец берцем в щель не провалился. А как это случилось, разбросал доски, посветил внутрь. Смотрим, сидит там в углу чудо чудное. Сначала подумали: зверь какой. Тот боец даже предложил гранату бросить. Мол, вдруг мутант. Хорошо, до этого не дошло. Ну, я спустился, присмотрелся. Вижу – пацан. Скукожился весь, коленки к подбородку прижал, руками ноги обхватил, глаза вот такие. И молчит. Я уж с ним по-всякому разговаривать пытался. Бесполезно, не слышит. Или отвечать не хочет, или не может, не знаю. Мы его пока оттуда доставали, не пискнул. Посадили в машину. Везли сюда часа полтора, ни слова не сказал.

– Во время пути никаких происшествий не было, обстрелов?

– Нет, нормально добрались.

– Он не ранен? Вы не смотрели? – спросила доктор Прошина, уже подходя ближе и протягивая обутую в перчатку руку, чтобы отвести спутанные волосы с лица мальчишки. Тот не отстранился, не дёрнулся. Просто продолжал смотреть в стену, позволяя делать с собой всё что угодно.

– Не знаем, – пожал плечами худощавый. – Мы его не трогали, чтоб не навредить. Видели только, что порезы на руках и ногах есть. И шрамы. Много шрамов. Но так, чтоб кровь текла, нет.

Прошина аккуратно взяла мальчика за руку – та была ледяной и безжизненно висела в её ладони. Она осторожно отогнула край лохмотьев и зашипела сквозь зубы. На худеньком предплечье, от локтя до запястья, змеились глубокие, уже начавшие затягиваться коркой порезы. Но ещё больше её поразило другое: ниже, ближе к кисти, были видны множественные застарелые шрамы – небольшие, звёздообразные, с неровными краями. Она знала такие. Это были осколочные ранения. Мальчишка пережил миномётный обстрел. Или, может быть, рядом с ним взорвался дрон – осколки посекли его мелко, оставив на теле эти страшные звёздочки, которые уже успели зарубцеваться. Значит, с того момента прошло достаточно много времени.

– Хорошо, мы его забираем, – сказала доктор Прошина. – Пройдёмте со мной. Оставите свои данные. Если что, с вами потом свяжемся для уточнения подробностей.

– Есть, – ответили штурмовики.

– Так, Валя, пока меня не будет, займись, пожалуйста, мальчиком. Подготовь к осмотру, я скоро вернусь.

– Хорошо, Екатерина Владимировна.

– Ну что, пойдём за мной? – ласково сказала медсестра, беря мальчика за руку и увлекая за собой в смотровую.

Валя отвела мальчика, поставила перед собой и начала осторожно снимать с него лохмотья. Ребёнок стоял неподвижно, позволяя делать с собой всё, что угодно. Когда раздела его, на теле стали видны все шрамы. Их было много. На спине, на груди, на ногах. Одни – мелкие, звёздообразные, другие – более глубокие, такие, какие оставляют крупные осколки. Прошина осторожно провела пальцем по одному из них, на левом боку, давно зарубцевавшемуся, и поняла: мальчишка лежал на земле, когда накрыло. Упал и прикрыл руками голову – на локтях тоже были старые порезы. Или от чего-то ещё.

В этот момент в смотровую зашла доктор Прошина. Она подошла к мальчишке, стараясь поймать его взгляд, сказала:

– Послушай, я сейчас буду тебя осматривать. Это не больно. Можно?

Никакой реакции. Он стоял, как кукла, и смотрел в стену. Катерина вздохнула и продолжила осмотр. Она проверила пульс – быстрый, ровный, без патологий. Дыхание чистое, без хрипов. Зрачки реагируют на свет. На голове – несколько застарелых ссадин, но без признаков серьёзной травмы. Врач проверила суставы, кости – всё в порядке, целое. Только порезы на руках и ногах, которые нужно обработать, и старые осколочные шрамы, которые теперь останутся навсегда. Да ещё гипотермия, – видимо, слишком долго пришлось сидеть в плохо отапливаемом помещении.

– Что с ним? – тихо спросила Валя, стоя рядом и держа лоток с инструментами.

– Шок, – ответила Прошина, закончив осмотр. – Глубокий. Может, контузия лёгкая, но больше похоже на психологическую травму. Он просто выключился. Защитная реакция. Я такое же видел раньше. Правда, не у детей, и у взрослых. Но симптомы одинаковые. Конечно, надо бы ещё сделать рентген и УЗИ всех внутренних органов. На, на всякий случай, чтобы убедиться, что нет внутренних патологий. Но в целом мальчик выглядит относительно здоровым, только истощён.

Она осторожно обработала порезы, наложила повязки закрыв их так, чтобы внутрь не попала вода, сделала укол антибиотика – мальчишка даже не дёрнулся. Ни стона, ни всхлипа, ни даже мычания. Он просто стоял и ждал, пока с ним закончат.

– Валя, – сказала Прошина медсестре, – Я вас снова оставлю. Приведи его, пожалуйста, в порядок, отмой как следует и подстриги. Думаю, лучше всего машинкой. Всё это, – она кивнула на спутанные колтуны, – нужно срезать. Там, скорее всего, паразиты.

Парфёнова кивнула. Она была медсестрой опытной, видела всякое, но с детьми ей работать приходилось нечасто. Взяла простыню, обернула в нее мальчика. Потом протянула ему руку и сказала самым спокойным, самым обыденным голосом:

– Пойдём, малыш. Ты со мной.

Мальчишка не взял её за руку. Он вообще никак не отреагировал. Пришлось Вале аккуратно взять его на руки, поражаясь тому, насколько он лёгкий, почти невесомый, – это и был результат того истощения, о котором говорила доктор. Медсестра отнесла ребёнка по длинному коридору в конец здания, где располагался санитарный блок. Там находилась ванна, предназначенная специально для отмывания грязных бойцов. Высокая, на ножках, со смесителем и душевой лейкой, всё как полагается.

Поставив в неё мальчика, Валя сняла с него полотенце и бросила в сторону. Потом взяла электрический триммер. Такие обычно использовали для стрижки солдат перед операциями, но сейчас он пригодился для другого. Парфёнова включила прибор, мальчишка даже не вздрогнул от звука, хотя любой нормальный ребёнок испугался бы, – уж очень громко жужжит. Валя начала аккуратно, прядь за прядью, срезать длинные, спутанные, ужасно пахнущие волосы. Они были такими грязными, что триммер довольно быстро забивался, пришлось несколько раз останавливаться и чистить. Медсестра работала методично, раз за разом освобождая голову маленького молчуна от этого жуткого нагромождения. Волосы, перемешанные с засохшей грязью, с глухим стуком падали на пол.

Мальчишка стоял неподвижно. Ни разу за всё время не посмотрел на Валю. Его взгляд оставался устремлённым сквозь стену. Он даже моргал изредка. Валя не выдержала, остановилась и заглянула ему в глаза – пустота. Абсолютная. Парфёнова даже подумала сначала, что он, наверное, сильно контужен, или вообще не в себе, может быть, шокирован до такой степени, что потерял связь с реальностью. Правда, зрачки реагировали на свет, – уже хорошо. Значит, мозг не настолько сильно повреждён.

– Ну вот, – сказала она тихо, чтобы просто услышать свой голос, – сейчас всё лишнее уберём, и будет легче. Волосы отрастут, не переживай.

Она закончила стричь, затем смела волосы в совок и бросила в чёрный полиэтиленовый пакет («Не хватало ещё, чтоб какая-нибудь вошь убежала», – подумала). Голова мальчишки стала ровной, покрытой коротеньким ёжиком, и теперь можно было увидеть, какие у него тонкие черты лица – остренький нос, бледные губы, огромные глаза, которые теперь казались ещё больше без обрамления волос. Валя включила воду, подождала, пока она нагреется, и проверила температуру на внутренней стороне предплечья, как учили в училище. Тёплая, не огненно-горячая и не холодная. Самое то.

Валя стала аккуратно поливать мальчика, как драгоценное растение. Она думала, что хотя бы этот процесс его как-то приведёт в чувство – вода тёплая, приятная, должна вернуть его к реальности. Дети же очень любят купаться. Но нет. Пацан продолжал оставаться немой статуей. Стоял под водой, позволяя ей стекать по его худенькому телу, и даже когда вода попала ему на лицо, он не проморгался, не отёр глаза. Только рот раскрыл, чтобы не вдохнуть её.

Валя вздохнула и взяла губку. Наливала гель для душа, старательно и осторожно, минуя повреждённую кожу, начала его отмывать. Грязь была въевшейся, застаревшей. Она не отходила с первого раза, приходилось намыливать, тереть, снова смывать и повторять. Продолжалось это долго – на всё ушло около полутора часов. Валя вымыла ему руки, ноги, спину, грудь, каждый пальчик отдельно, за ушками, под мышками – всюду. Вода, стекающая в слив, была сначала тёмной, почти чёрной, потом стала серой, а к концу процедуры – чуть мутной, пока наконец не стала совсем чистой.

Судя по тому, как сильно он был закопчён, мальчишка в том подвале провёл очень много времени, может быть, несколько недель даже или месяцев. И не просто сидел в темноте – он явно разводил там костёр. На ладонях Валя заметила старые мозоли, такие бывают у людей, которые часто берут в руки дрова или сухие ветки. Он выживал. Сам. В этом разрушенном селе, среди руин, каким-то образом держался. Как? Парфёнова не могла представить. И от этой мысли по спине пробегал холодок.

«Наверное, в том подвале были какие-то съестные припасы, – рассудила она. – Или, например, мешок картошки. Вот пацан её и пёк в углях. Да, но где он брал воду? Ну, может, выбирался по ночам через щель. Доходил до колодца, а потом нырял обратно. Как маленький лисёнок. Может, таким же образом и продукты где-то находил и доски брал для костра».