Спартанцы

Пролог

(Лебадийское прорицалище в Беотии; месяц гермей, 4-й год 101 Олимпиады)

Главный жрец лебадийского прорицалища Трофония неспешно прохаживался по дорожкам сада, когда появился служитель-неокор и попросил его поскорее явиться в храм.

Старик повернул полное, обрамленное длинными седыми волосами лицо и с удивлением посмотрел на своего помощника. Стояла зима, перевалы Фокейских гор и Парнаса завалило снегом, а болотистая долина Кефиса вся раскисла после недавних дождей. Время для паломничества было самое неблагоприятное, и последние дни жрец почти не встречал в священной роще богомольцев. Храмы и дом, где обычно жили больные, прибывавшие в Лебадию в надежде на чудесное исцеление, также пустовали.

- К нам кто-то приехал, Телевтий? – спросил старик у неокора, - кто-то из тех, что нуждаются в моем наставлении?

Служитель отрицательно покачал головой.

- Нет, светлейший, - отвечал он с ноткой глубокой почтительности, но в то же время доверительно наклоняясь к собеседнику. – Один придурковатый хромец будет ночевать сегодня в святилище. Что же до тех двоих, что остановились в храме Тихи, то они уже получили прорицания и готовы поднести дары. Я решил их не задерживать.

Главный жрец улыбнулся краешками губ, показывая, что понимает чувства Телевтия. Незнакомцы, о которых шла речь, были прибывшие четыре дня назад и не пожелавшие назвать своих имен спартанец и фиванец. Учитывая, что между Спартой и Фивами уже шесть лет шла война, соседство это оказалось для всех крайне неприятным. Ведь по давнему обычаю, прежде чем быть допущенными в подземное прорицалище Трофония, богомольцы должны были на протяжении нескольких суток приносить установленные жертвы, совершать очистительные обряды, пить воду из священных источников и купаться в реке Геркине. Сталкиваясь то и дело в разных местах, враги обменивались неприязненными взглядами и хранили ледяное молчание. Все это порядком надоело общительному неокору. Не удивительно, что он спешил поскорее избавиться от несимпатичных гостей.

- Хорошо, - промолвил главный жрец, - я сейчас распоряжусь кухарке, - и пойдем принимать анафему.

Он вошел в дом, а Телевтий остался ждать на пороге. Время близилось к вечеру. Солнце уже прошло большую часть дневного пути и садилось между облаками, отражавшими вокруг бледный, умирающий свет. Далеко на северо-востоке, среди горных цепей, набегавших одна на другую, красовалась в заходящих лучах узкая, укутанная снегом вершина Парнаса. Вид ее менялся с каждой минутой. Поначалу представлялось, что гора покрыта тонкой пленкой расплавленного металла. Затем она подернулась розовой дымкой. Когда же дымка сошла, вершина вновь засияла первозданной белизной, расчерченной кое-где черными прожилками (чернота проступала там, где не выпал снег). С противоположной стороны, на юго-востоке, тянулась низина Кефиса, а за ней темнели окутанные туманом невысокие прибрежные горы. Внизу, у входа в ущелье, видны были дома богатого торгового города Лебадии. От его окраин по направлению к священной роще поднимался известковый, поросший кустами склон горы. Все это было очень хорошо знакомо Телевтию. Занятый своими мыслями, он рассеяно пробегал взглядом окрестности, ни на чем не задерживая своего внимания.

Появился главный жрец, увенчанный лавровым венком, со священническим жезлом в руках. Кивнув помощнику, он свернул на широкую тропу, ведущую в священную рощу и дальше - на вершину горы, к прорицалищу. Неокор молча последовал за ним. Оба шли не торопясь, высоко подняв головы, со спокойным величием, подобающим служителям прославленного и глубоко почитаемого в Греции святилища. Их длинные белые одежды из тонкой льняной материи мягко спадали с плеч. В роще царила благоговейная тишина, нарушаемая только шорохом прошлогодней листвы под ногами. Стволы священных деревьев возносились вокруг, как колонны храма. Над головами тянули свои голые ветви кряжистые, вековые дубы. Редкие, еще оставшиеся на них с осени листья побурели, высохли и свернулись на концах трубочкой. Сквозь эту редкую, золотистую, бледнеющую по краям листву, просвечивало чуть тронутое пурпуром зимнее небо.

Идти было совсем недалеко. Вот за поворотом показалась черепичная крыша, а потом и весь храм Трофония, окруженный соснами и благородными кипарисами. Здание было приземистое, даже неказистое. Весь его внешний облик, - кирпичные стены, простые деревянные колонны со стороны фасада и почти полное отсутствие новомодных скульптурных украшений, - говорило о значительной древности постройки. И в самом деле, история нынешнего храма насчитывала никак не менее трехсот лет, а сколько простояли на этом месте его предшественники никто в точности не знал. Культ Трофония восходил к глубочайшей древности, и начало его терялось во тьме времен.

На периболе за низкой оградой главного жреца дожидались четверо - все в чистых белых одеждах. Двое из них, со свертками в руках, были приезжие - уже упоминавшиеся спартанец и фиванец, двое других – служители храма: юноша-неокор, исполнявший роль служки при жертвоприношениях (он держал в одной руке корзинку, а в другой - короткую палку, обмотанную паклей), и дежурный музыкант с заткнутым за пояс авлосм. Главный жрец с любопытством оглядел гостей, которые очень мало походили друг на друга.

Спартанец был высокий, чуть сутуловатый мужчина, лет шестидесяти, обладавший настолько характерной внешностью, что его невозможно было не заметить даже в густой толпе. Фигура его отличалась массивностью и какой-то поразительной несоразмерностью: руки были чрезмерно длинны, а одно плечо заметно ниже другого. Увидев приближающегося жреца, он сделал несколько шагов навстречу, раскачиваясь при этом из стороны в сторону и по-медвежьи расставляя огромные ступни ног. Его грузное, мускулистое тело двигалось не прямо, а словно наискосок, заносясь вперед одним боком. Голова с большими мясистыми ушами, клонилась в сторону. Высокий лоб, убегая назад, переходил в поблескивавшую на солнце лысину, тонкие губы, вытянувшиеся в прямую линию, придавали лицу замкнутое, непроницаемое выражение. В густой черной бороде кое-где серебрились седые волоски. Но самой необычной чертой его были большие, ярко-голубые глаза; и взгляд - острый, пронзительный и настолько цепкий, что от него, казалось, не могла укрыться никакая даже самая незначительная мелочь.

Фиванец выглядел значительно моложе своего соперника. Это был невысокий, худощавый, сероглазый мужчина лет сорока пяти, немногословный и спокойный. Его ясное, открытое лицо с крупным, немного горбатым носом, украшенное короткой вьющейся бородкой, свидетельствовало о твердом характере. Глубоко сидевшие, умные, проницательные глаза глядели прямо в лицо собеседнику. В каждом его движении, начисто лишенном какой-либо суетливости, в каждом слове и даже в каждом взгляде чувствовался человек, хорошо знающий то, что ему нужно и готовый упорно добиваться поставленной цели.

- Итак, - спросил жрец после обычного обмена приветствиями, - вы покидаете нас, господа? Надеюсь, данные вам пророчества оказались благоприятными?

- Они туманны и двусмысленны, как всегда, - сухо заметил спартанец, - по крайней мере, те, что касаются меня!

Тут он выразительно посмотрел на фиванца.

- Прорицатели не предопределяют наш путь, они лишь подсказывают правильное направление движения, - спокойно отвечал тот, - не каждому дано услышать ясный голос бога!

- Раз вы твердо решили ехать, не буду вас задерживать, - поспешно сказал главный жрец. – Приступим к церемонии!

Музыкант поднес к губам авлос. Юноша-неокор затянул торжественные слова просодии. Жрецы и гости подхватили знакомый припев. Выстроившись друг за другом, они чинно приблизились к жертвеннику, и служка зажег от тлеющих углей свой факел. Затем все поднялись по ступеням храма и через притвор, заставленный сундуками со священной утварью, прошли в святилище. Последнее представляло собой просторную продолговатую комнату, лишенную окон и освещавшуюся через узкое отверстие в крыше. Багровые лучи солнца, проникая внутрь, падали на древнюю, вырезанную из дерева статую Трофония (предания утверждали, что ее изваял сам легендарный Дедал). Перед кумиром возвышался жертвенник для курений. Тут же располагался изящный стол с мраморной крышкой (сюда следовало класть приношения).

Главный жрец, возглавлявший процессию, остановился в пяти или шести шагах от статуи. Музыкант смолк. Гости с интересом осматривались вокруг себя. Каждый из них уже однажды побывал в этом храме перед тем, как провести ночь в прорицалище. Но то посещение происходило в темноте, уже после захода солнца, и ничего кроме статуи, едва проступавшей из мрака в свете курильницы, они не разглядели. Впрочем, и сейчас они не увидели ничего особенного: святилище оказалось совершенно пустым (богатые приношения, стекавшиеся сюда со всей Греции, жрецы хранили в особой сокровищнице). Рядом с дверью на расстеленной шкуре сидел, вытянув ноги, невзрачного вида богомолец и с глупой улыбкой чесал пятерней заросший клочковатой бородой подбородок. На его правой щеке виден был уродливый шрам – след давней раны. Рядом валялись самодельные костыли. Это был тот самый хромец-калека, о котором предупреждал главного жреца Телевтий. Кирпичные стены не украшали никакие изображения. Лишь над самой головой статуи висел старинный круглый щит, на поверхности которого был нарисован орел, гордо распустивший широкие крылья. И поскольку щит оказался единственной светлой точкой в темном храме, все взоры невольно обратились в его сторону.

- Мне рассказывали про вашу реликвию! – сказал фиванец. – Но я представлял ее иначе.

- Вещица явно побывала в хорошей переделке! – заметил с ноткой пренебрежения спартанец. – Мне даже отсюда видно, что весь обод щита покрыт глубокими зазубринами.

- И не мудрено, - вмешался Телевтий. – Щит принадлежал мессенянину Аристомену, а он никогда не прятался за чужую спину.

- Он был всего лишь смутьяном, поднявшим мятеж против могущества Спарты, - возразил спартанец.

- А мессеняне приносят Аристомену жертвы как герою и надеются когда-нибудь обрести с его помощью свободу! – с вызовом парировал фиванец.

- Боюсь, им придется ждать слишком долго.

- Пусть так, но несправедливость не может длиться вечно!

- Что ты называешь несправедливостью, фиванец?

- Что я называю несправедливостью, лакедемонянин? Это когда один греческий народ поработил другой и тиранически правит им, словно они варвары или иноземцы.

Спартанец хотел ответить какой-то резкостью, но главный жрец остановил его движением руки.

- Нет смысла пререкаться по этому поводу, - мягко сказал он. – Для нас, для служителей Трофония, этот щит важен как свидетельство благорасположения, которое боги порой проявляют к недостойным смертным. Именно потому мы и уделили ему такое выдающееся место.

- Кроме того, - опять вступил в разговор Телевтий, - сама история этого щита достойна величайшего удивления.

И с видимым удовольствием неокор начал рассказывать гостям давнее предание о том, как во время второй Мессенской войны, в разгар известной битвы у «Могилы кабана», Аристомен, уже обративший в бегство лакедемонян, оказался возле груши, приближаться к которой ему категорически запретил прорицатель Феокл. В этот момент с героем случился странный обморок или временное помутнение сознания. Очнувшись, он увидел, что его щит бесследно исчез, и стал его разыскивать. Происшедшая вследствие этого заминка позволила многим лакедемонянам благополучно ускользнуть от мщения мессенян. Самое же замечательное заключалось в том, что щит в тот день так и не был найден. Спустя некоторое время Аристомен посетил Лебадию и провел ночь в подземном прорицалище Трофония. Каково же было его удивление, когда, проснувшись поутру, он обнаружил рядом с собой свой таинственно исчезнувший щит! Уезжая, Аристомен преподнес эту знаменитую реликвию (несомненно, побывавшую в руках бога) в дар Трофонию.

Поведанная Телевтием история была хорошо известна обоим гостям, но они покорно выслушали ее от начала до конца – фиванец с легкой усмешкой, а спартанец с непроницаемо-холодным выражением лица. Отдав дань былому, и ненавязчиво подчеркнув славу и древность своей обители, жрецы приступили к обряду жертвоприношения. На алтаре перед кумиром уже лежали маслиновые лучины, вперемежку с кусками древесного угля, добытого из виноградной лозы. Служка приблизил к ним горящую паклю. Сухое дерево немедленно занялось. На стенах храма заплясали багровые отблески пламени. Музыкант обхватил губами мундштук авлоса и, ловко перебирая пальцами, стал наигрывать известный ном Клона. Телевтий затянул гимн в честь Трофония. Его юный помощник опустил горящий факел в кархесион, наполненный водой из источника Мнемосины, и тот с шипением потух. Освященную таким образом воду перелили в серебряную кропильницу в форме змеиной головы. Главный жрец тщательно окропил из нее пол вокруг жертвенника, стол для даров, а потом и всех присутствующих. Когда дело дошло до воскурений, он осторожно извлек из золотой ладаницы несколько янтарно-желтых кусочков дорогих аравийских благовоний и выложил их в курильницу рядом с раскаленными углями. Волны густого, сладковатого аромата быстро распространились по целле храма и устремились в отверстие над головой.

Дождавшись окончания гимна, главный жрец обратился лицом к кумиру и вытянул вперед обе руки. Музыка тотчас смолкла. Выдержав паузу, жрец проникновенно обратился к божеству:

- Волю твою приемля, в горе и радости воспеваем тебя о Всемогущий, Великий и Всезнающий Зевс Трофоний! Прими дары этих честных людей, алчущих света истины. Пусть осветит их путь сияние твоей божественной мудрости, и пусть свершится все, предначертанное судьбой.

Проговорив установленную обычаем формулу, жрец уступил место спартанцу, который возложил на мраморную крышку стола свое приношение – короткую лаконскую махеру с чуть изогнутым массивным лезвием. Отступив затем на шаг, он, повторяя жест жреца, протянул руки к деревянному идолу и веско, выговаривая каждый слог, произнес:

- Моим соотечественникам не пристало просить ни о чем ином, кроме новых побед! Да будет благорасположение богов с нами и нашими детьми, как оно было на наших отцах и дедах! Да внушает грозное имя Спарты трепет всякому, кто вознамерится посеять в Элладе сумятицу и хаос!

Молитва лакедемонянина была по обычаю кратка и по-военному груба. Но он знал, что никакие пышные славословия не смогут произвести на присутствующих большего впечатления. Это была речь человека, представляющего самое знаменитое и самое сильное государство Греции. Его слова, резкие, как свист рассекающего воздух меча, несли в себе отзвук грозной поступи наступающих лаконских мор.

Хотя фиванец прекрасно понял, против кого направлена скрытая угроза его соперника, он никак не выразил своего возмущения. Подойдя к столу приношений, он поставил на него небольшой медный треножник изящной работы, потом протянул к кумиру руки и произнес:

- Всеведущим богам известно, что беотийцы не ищут чужого. Однако они никогда не отдадут обретенную с таким трудом свободу. Боже всемогущий Зевс Трофоний! Открой глаза нашим недругам! Заставь их смириться с неизбежным. Пусть несчастная Эллада обретет, наконец, мир, и греки перестанут убивать греков. А если враги не внемлют твоим знамениям, будь нашим покровителем и защитником.

Смиренно склонив голову, фиванец замер в позе просящего о защите. И вдруг издалека, словно в ответ на его мольбы, донесся гул горного обвала. Плиты под ногами задрожали, а висевшая на длинной цепочке масляная лампа стала мерно раскачиваться из стороны в сторону. Все это были признаки часто случавшихся в этой местности землетрясений. Но поскольку сила толчков оказалась незначительной, и явно не грозила прочной кладке здания, никто не тронулся с места. Главный жрец поднял руку, призывая всех сохранять спокойствие. И как раз в это мгновение щит, висевший над головой кумира, сорвался со своего места и с грохотом рухнул на пол. От сильного удара несколько клинообразных деревянных плашек, забитых (как это было в обычае у старых мастеров) между деревянной основой щита и загнутой по краям верхней бронзовой его частью, вылетело из своих гнезд. Тонкий кусок кожи, выстилавшей щит изнутри, отогнулся, и Телевтий, поднимая с пола упавшую реликвию, заметил под ним какую-то надпись.

- Взгляни на это, светлейший, - воскликнул он, - не иначе, здесь посвящение!

Главный жрец взял щит, подошел к статуе, на которую падали последние лучи солнца, и осторожно сдвинул кожу. Текст был вырезан прямо на деревянной основе. А чтобы выделить буквы, их еще обвели охрой. Пробежав глазами начертанные неведомой рукой строки, старик спокойно возразил:

- Нет, Телевтий, это не посвящение; это знамение!

Он повернул щит к свету и громко прочитал:

«Аристомен, мессенянин, сын Никомеда Эптида

Воле послушный богов, и славу отчизны блюдя,

Скрыл Талисман - дар афинянина Лика

Тайну о том меж четверкой щитов разделя.

Место заветное сыщет избранник богини Великой

Вместе пути их узлом воедино сведя».

Воцарилась тишина. Старик погрузился в глубокую задумчивость. Гости и младшие жрицы смотрели на него с выражением недоумения на лицах. Выждав некоторое время, Телевтий тихо кашлянул.

- Людям малосведущим, - вновь заговорил главный жрец, - прочитанное мной покажется бессмысленным. Но для тех, кто привык размышлять над божественными предметами, слова эти станут ключом к одной древней и весьма важной тайне.

- И что это за тайна? – спросил спартанец.

- Я не знаю, - ответил старик. – Но мне совершенно точно известно: тот, кто сумеет ее разгадать, изменит судьбы целых народов, и прежде других, судьбы мессенян и лакедемонян.

- Сомневаюсь, что такая тайна существует. Но, как бы то ни было, ты должен объяснить, в чем дело.

- Так я и поступлю, - кивнул жрец. – Да будет вам известно, господа, что Лик, сын Пандиона, упомянутый в надписи, есть тот самый афинянин, который научил мессенян торжественным таинствам в честь Великой богини. Он же преподнес им во время своего пребывания в Мессении некий Талисман – тайную вещь. Что представлял собой этот Талисман, никто теперь не знает, да и раньше его могли видеть лишь немногие посвященные. Зато известно пророчество, данное на его счет Ликом: если Талисман погибнет, исчезнет или окажется в руках врагов, то Мессении суждено навеки исчезнуть в безднах небытия. Однако, если Талисман уцелеет, мессеняне, даже лишившись своей страны, с течением времени смогут вновь получить ее обратно.

- Другими словами, - вмешался фиванец, - Великая богиня связала воедино судьбу Мессении и Талисмана Лика?

- По крайней мере, так мне рассказывали, - осторожно ответил жрец.

- Бред, блажь, - насмешливо парировал спартанец. – Один из фальшивых мифов, выдуманных на потребу черни.

- А я слышал совсем другое! – горячо возразил Телевтий, задетый пренебрежительным тоном гостя. – Когда лакедемоняне после одиннадцати лет осады с немалым трудом взяли Гиру – последний оплот восставших мессенян, спартанский царь Анаксандр велел перекопать в крепости всю землю. Что, интересно, он надеялся там найти?

- Кто же теперь об этом расскажет? – спросил спартанец. – С тех пор минуло лет триста, не меньше.

- Три века без трех лет, - подтвердил главный жрец. – Гира была взята в первом году 28-й Олимпиады. После этого большая часть мессенян бежала из страны, а те, что остались, обратились в спартанских рабов - презренных илотов. Но вот, что для нас важно: не смотря на усердные поиски, Анаксандр так и не нашел Талисмана. Ведь Аристомен не мог допустить, чтобы единственная надежда его соотечественников оказалась в руках врагов. Еще до падения Гиры он спрятал Талисман в каком-то уединенном месте и молил Великую богиню хранить тайну, ведомую ей одной.

- Допустим, что все, сказанное тобой, правда, - сказал спартанец. – Что это меняет? Триста лет о Талисмане (чем бы он не являлся) не было ни слуху, ни воспоминаний! Очевидно, что он пропал навсегда.

- Три века для богини, все равно, что три дня для человека, - невозмутимо проговорил главный жрец. – Все, предначертанное божественным замыслом неизбежно сбывается в назначенном месте и в назначенное время. Раз Талисман так и не был найден, судьба мессенян не решена окончательно, продлись их рабство хоть сотни лет.

- Разбившийся щит убедил тебя в этом? – криво усмехнувшись, спросил спартанец. – О чем, в конце концов, идет речь?

- Я думаю, ты и сам уже догадался, - глядя ему в глаза, ответил жрец, - этот щит лишь один из четырех, принадлежавших Аристомену. Тот, кто найдет три остальных, сумеет отыскать путь к Талисману.

- Из твоих слов видно, что ты принимаешь меня за легковерного простака. Или, по-твоему, тон в Спарте задают суеверные бабы?

- Мне нет до этого дела. Ты явился в наше святилище, желая проникнуть в будущее. Бог дал тебе ответ. Сам решай, что делать дальше.

- Я ничего не намерен делать! – воскликнул гость. - Господство Спарты над мессенянами длится уже сотни лет. Если среди этого народа и встречались когда-то мужи, достойные скрестить с нами оружие, то теперь он состоит из одних только жалких рабов. И сколько бы старых щитов не сыскали враги – им никогда не поколебать нашего могущества!

Не прощаясь, лакедемонянин быстро вышел из храма. Фиванец проводил его насмешливым взглядом.

- Я должен возвращаться в город, светлейший; мой товарищ, - произнес он, с иронией ударяя на последнем слове, - был недопустимо груб. Но, к сожалению, он прав: старая история Аристомена вряд ли теперь кого-нибудь заинтересует. И все же я рад, что вы сумели щелкнуть его по носу.

Когда фиванец ушел, неокор с возмущением сказал:

- Какая самонадеянность! Отвергнуть столь очевидное знамение Трофония! Их речи были дерзки до богохульства!

- Не беспокойся, Телевтий! – с тонкой улыбкой ответил главный жрец. – Они все прекрасно поняли. И оба сделают надлежащие выводы! Благо, нас почтили посещением не последние люди в своих государствах. Не знаю, кто окажется в выигрыше – Спарта или Фивы, но одно для меня несомненно: события сегодняшнего дня будут иметь последствия для всей Эллады.

- Я верю в твою проницательность, светлейший.

- Отнеси дары в сокровищницу, - приказал старик, - и обязательно упомяни в своих записях о чуде сегодняшнего исцеления.

- Какого исцеления?

Вместо ответа главный жрец указал в угол храма, где на полу была расстелена овчина. Рядом валялись самодельные костыли. Их хозяин, придурковатый хромец со шрамом, бесследно исчез. Никто не заметил, когда он выскользнул за дверь.

Телевтий был явно озадачен его бегством.

- Как видишь, - с комической серьезностью, - сказал главный жрец, - воздух нашего храма оказался благотворным для бедняги. Такого стремительного и полного выздоровления не случалось, наверно, даже в косском святилище Асклепия…

ЧАСТЬ I. Глава 1

- Вперед! Не отставай! Тащитесь, словно стадо обозных мулов!

Рослый юноша быстро сбежал с крутого каменистого склона, легко прыгнул на песок и резко обернулся. Вслед за ним, с треском проломившись сквозь заросли мирта, на берег высыпало еще шестеро меллиренов. Все были коротко острижены, босы и совершенно обнажены. Под смуглой, покрытой испариной кожей буграми ходили крепкие мышцы. Перескочив через обкатанные валуны, они, словно хорошо выдрессированные собаки, замерли, ожидая новых распоряжений. Здоровяк склонил голову набок, поглядел сердито на своих подопечных и уже спокойным голосом, без надрыва, произнес:

- Окунуться и бегом назад. Быстро!

Сам он, однако, остался на месте и, покачиваясь на носках, с усмешкой наблюдал за тем, как исполняется приказ. Его прекрасное, атлетически сложенное тело напоминало одну из тех статуй, что обычно устанавливают на стадионах. Даже праздный зевака, ничего не смысливший в палестрике и гимнастике, мог по достоинству оценить его мощные бицепсы, могучую шею, рельефные грудные мышцы, выпуклый пресс, широкие бедра и крепкие округлые ягодицы.

Меллирены без всякого воодушевления вошли в воду. И в самом деле, вид зимнего моря совсем не располагал к купанию. Темно-стальное под холодным пасмурным небом оно казалось враждебным и словно таило в себе какую-то угрозу. Ленивые волны, накатываясь на прибрежный песок, смывали с него легкие отпечатки ног.

- Окунуться? Здравая мысль, Телеклид, - проворчал темноволосый кареглазый юноша. – Но почему бы тебе не подать нам пример?

- Что ты там бормочешь, Антикрат? – резко отозвался Телеклид.

Вместо ответа Антикрат с громким всплеском бросился в подступавшую волну, размашисто разгребая воду отплыл несколько от берега и, развернувшись, помахал товарищам.

- Эврилеон, Кратесион, Эпикидид, Элад, Зевксидам! – позвал он, с усилием переводя дыхание, - давай ко мне! Здесь не так холодно, как кажется!

Его пример приободрил остальных. Немногословный широкоплечий неодамон Зевксидам бесшумно соскользнул в глубину и даже не поморщился, оказавшись в ледяных объятиях моря. Светловолосый голубоглазый Эврилеон, оттолкнувшись от дна ногами, перевернулся на спину и, мерно работая руками, быстро поплыл прочь от берега. Низенький, но крепко сбитый Элад внезапно подскочил к своему медлившему с последним шагом брату-погодку – высокому, грузному Эпикидиду - и с силой толкнул его в спину. Не удержавшись на ногах, тот с головой ушел под воду. Мгновение спустя Эпикидид выскочил на поверхность, яростно отплевываясь и изрыгая проклятия. Спасаясь от его гнева, Элад быстро поднырнул под неторопливо плывущего Зевксидама. Вскоре его улыбающееся лицо появилось за спиной Антикрата.

Крики и смех встревожили качавшуюся на волнах чайку. Взмыв вверх, она растянула свои длинные пушистые крылья и полетела на север, к видневшемуся вдали аргосскому берегу. Мофак Кратесион, провожая ее взглядом, первый заметил выплывавший из-за дальнего мыса корабль. Это была небольшая эпактрида, которая, курсируя между Брасиями и Зараком, несла у восточного побережья Лаконики обычную сторожевую службу. Несмотря на большое расстояние, черный корпус корабля ясно выделялся на водной глади. Черточки весел, мерно опускаясь и поднимаясь, взбивали у борта белые барашки пены. Матросы отвязали парус, тотчас наполнившийся свежим утренним ветерком. Эпактрида быстро и легко заскользила на юг.

- Вот бы и нам так, - с завистью качнул головой Кратесион. Он явно не спешил присоединяться к остальным.

Телеклид только фыркнул в ответ. Оба знали, что плаванье по зимнему морю – дело опасное. К тому же путь в главную спартанскую гавань Гитион лежал мимо вытянутого скалистого мыса Малеи. Сильные переменчивые ветра, дувшие здесь на протяжении всего года, делались особенно свирепыми в зимнюю пору. Решиться на подобное предприятие можно было только в самом крайнем случае. Пешее путешествие через заснеженные перевалы Парнона, ожидавшее их впереди, хоть и не такое опасное, также было сопряжено с большими трудностями.

Окоченевшие меллирены, толкаясь и перешучиваясь, выбрались на берег. Но здесь оказалось немногим теплее, чем в воде. Окрестные горы были покрыты снегами. Над песчаным пляжем то и дело проносились порывы пронзительного, морозного ветра.

- Не тяни, Кратесион, - сердито промолвил Эврилеон, - одного тебя дожидаемся!

Мофак зло сверкнул глазами, а потом, словно ища поддержки, покосился в сторону хозяина. Телеклид оставил его молчаливый вопрос без ответа, и Кратесиону пришлось вместе с другими отведать холодного моря. Он дошел до места, где вода едва доходила до пояса, затем быстро присел и тут же выскочил обратно. Его товарищи громко засопели. Но Телеклид не стал дожидаться, пока их возмущение примет более откровенную форму, и отрывисто приказал:

- Вперед марш!

Быстро вскарабкавшись на склон, он скрылся из глаз. Меллирены бросились следом.

За прибрежной скалой открывалась прелестная, пестревшая цветами, долина. Среди невысокой травы ярко желтели одуванчики, поднимались золотые головки шафрана, трепетали при малейшем движении воздуха нежные ветреницы, и тянул свои стебли белесый, словно тронутый сединой, крестовник. В отраженном от горных склонов бледно-голубом свете тускло зеленели узловатые маслины. Над долиной вздымались поросшие лесом и увенчанные белыми шапками вершины Парнона. Было тихо. На всем лежала печать величия и покоя.

Впрочем, красоты девственной природы совсем не волновали молодых людей. Стараясь согреться, они резво припустили вперед, сбивая ногами цветы, оставляя после себя на мокрой траве мятый, серебристый след.

В четырех или пяти стадиях от моря долина упиралась в узкое ущелье, по дну которого быстро нес свои воды студеный ручей. Над его берегами вился веселый дымок, и ветер разносил по округе дразнящий аромат жарившегося мяса.

По тропинке, которую они сами проложили накануне сквозь густые кусты олеандра, юноши добрались до поляны, служившей местом ночлега. Хотя меллирены провели здесь менее суток, место казалось хорошо обжитым. Горный склон имел углубление в виде грота, который был застлан срезанными ветвями, служившими, по-видимому, ночным ложем. Тут же у стены были свалены сшитые из козьих шкур походные мешки. С ветвей свисали короткие дорийские плащи. Рядом с насаженным на длинную палку гарпуном в виде трезубца сушились сплетенные из ивовых прутьев верша и спурис. Отдельно, на сучковатом стволе сосны, было подвешено оружие: полдюжины лаконских мечей-махер и колчан со стрелами, из которого торчала пехееса лука со снятой тетивой. За бивуаком пасся стреноженный мул.

На краю поляны догорал небольшой костерок, ярко тлели сдвинутые в сторону угли. На четырех рогатинах и двух перекладинах были разложены вертела с нанизанными на них кусками баранины. Перед ними сидел на корточках обнаженный юноша, следивший за тем, чтобы жаркое равномерно прожарилось. Чуть поодаль прилегли два разномастных худых пса терпеливо дожидавшихся, когда им швырнут полуобглоданную кость.

- Куда ты смотришь, Дамипп? – сердито спросил Кратесион, - огонь вот-вот потухнет!

Он схватил валявшуюся на земле ветку оливы и стал с силой ворошить ею угли костра. Сноп искр разлетелся во все стороны, спугнув бродячих собак. Но, отбежав на два шага, они вновь повернулись мордами к костру и остановились, слегка помахивая хвостами.

- Как там наш завтрак? – поинтересовался Телеклид.

- Сейчас все будет готово, - поспешно ответил Дамипп и поднялся. Это был высокий, худой, нескладный юноша с неловкими, несколько суетливыми движениями и какой-то детской, наивной улыбкой.

- Кончай поскорее свою стряпню, – пробурчал толстяк Эпикидид. - Я голоден, как лев! Если мне не дадут мяса, я начну рычать и кусаться.

- Вот будет славно, - усмехнулся Элад, - мы живо посадим тебя на цепь!

- С такой образиной, как у тебя, там самое место, - ввернул Кратесион.

Перекидываясь шутками, меллирены поспешно готовились к трапезе. Они разложили на траве рогожу и высыпали на середину с десяток ячменных лепешек. Рядом легли пучки молодой зелени, головка козьего сыра и несколько горстей соленых олив. Эврилеон принес полный кувшин холодной воды. Эпикидид извлек из-под вороха мешков сморщившийся, на две трети пустой мех и с помощью Антикрата нацедил в деревянный походный кратер полторы или две котилы красного вина.

Когда с хлопотами было покончено, все подстелили под себя плащи и улеглись вокруг стола. Кратесион полил Телеклиду на руки чистой воды, после чего тот зачерпнул немного неразбавленного вина и, как старший, совершил положенное обычаем возлияние богам. Затем вино в кратере растворили в двойном количестве воды и разлили по кружкам. Дамипп подал вертела с жареной бараниной, и завтрак начался. Он был прост и непритязателен, как и вся повседневная жизнь спартанской молодежи. Куски мяса, уложенные на свежие капустные листья, брали прямо руками и отправляли в рот вместе с кусочками острого сыра, пряными оливами и перьями сладковатого лука. Хлеб был давнишний, сухой, и потому его размачивали в терпком, с привкусом камеди, вине.

- Вино дрянь! – проворчал с набитым ртом Элад.

- Панкал из Ферапны, - заметил Кратесион, - тот, что приехал в прошлом месяце с Керкиры, хвастался мне, что в походе они пили такое вино, какого в Спарте никогда не попробуешь.

- Это правда, - промолвил Телеклид, - говорят, Мнасипп даже илотам выдает к обеду аргосское, а его друзья ничего, кроме лесбосского, в рот не берут.

Мнасипп был известный спартанец, наварх союзного пелопонесского флота, который вел успешную войну против острова Керкиры. Проиграв битву в открытом поле, керкиряне отступили под защиту стен и уже несколько месяцев страдали от тяжелой осады. Перипетии этой компании были хорошо известны каждому спартанцу, о ней часто говорили во время вечерних бесед в лесхе взрослые, о ней же не раз вспоминали в своих казармах старшие мальчики и юноши. Вот и теперь, едва речь зашла о керкирской войне, меллирены оставили прежний разговор о вине и стали высказывать различные предположения о дальнейшем ходе событий.

- Керкиряне – торговцы, - презрительно изрек Элад, - богатств у них много, но солдаты они так себе. Думаю, долго им не продержаться.

- Если бы им не помогали афиняне, мы бы уже давно их сделали, - заметил Кратесион.

- Афинянам тоже достанется на орехи, - уверенно предсказал Эпикидид, - эти горшечники вечно лезут не в свое дело. Забыли, как в позапрошлую войну молили нас о пощаде!

Под позапрошлой войной подразумевалась Пелопоннесская, закончившаяся полной капитуляцией афинян. И хотя с тех пор миновал без малого 31 год, любое упоминание о славной победе по-прежнему наполняло сердца спартанцев гордостью. Ведь враг, противостоявший им в той войне, был чрезвычайно могущественным, упорным и опасным. А то, что победа досталась лакедемонянам не сразу, но после двадцати с лишком лет неустанных трудов, многих жертв и разочарований, только увеличивало ее ценность. Именно тогда Спарта стала по-настоящему великой! Ее влияние распространилось далеко за пределы Пелопоннеса. Все греческие государства – ближние и дальние – склонились перед ее могуществом. В ту пору одного только слова какого-нибудь мелкого спартанского гармоста достаточно было для того, чтобы решить судьбу любой политической партии в любом городе на обоих берегах Эгейского моря! Конечно, юноши знали, что за прошедшие годы многое изменилось к худшему: Афины сумели оправиться от поражения и вновь превратились в сильную морскую державу, а многие прежние союзники (и прежде других фиванцы) из верных соратников обратились в непримиримых врагов. Однако, могущество Спарты не иссякло. Оно, как и прежде, повергало ее противников в ужас. И меллирены бесконечно гордились тем, что являются гражданами государства, к мнению которого вынуждены прислушиваться не только его соседи, но даже далекий персидский царь!

- С афинянами тяжело бороться, - заметил Эврилеон. – Говорят, у них сотни кораблей.

- Что с того? – сердито возразил Телеклид. – Разве их флот хоть раз остановил наступление наших пеших мор? Сколько раз мы осаждали их город, а они на своих триерах никогда не добирались до нашего. Пускай море в их власти, зато суша всегда будет за нами!

Эта фраза прозвучала гордо, даже высокопарно, но никто из меллиренов не думал ее оспаривать. Чуть не с первых дней жизни они постоянно слышали речи об исключительном положении Спарты, о ее славном прошлом и были свято уверены в том, что живут в самом совершенном и наиболее значительном греческом государстве.

- Жалко, что мы слишком молоды, - возбужденно воскликнул Эврилеон, - будь мы постарше, нас бы наверняка отправили на Керкиру.

- Зачем ты торопишься туда? – с кривой усмешкой спросил Телеклид. - Или надеешься повстречаться с кем-нибудь из своих родичей?

- С кем, например? – побледнев, отозвался Эврилеон.

- Да хотя бы со своим отцом! Ведь он давно спутался с нашими врагами!

Все знали, что отец Эврилеона Мандроклид двенадцать лет назад потерял в бою под Олинфом свой щит и был объявлен согласно спартанским законам «убоявшимся». Домой он не вернулся, числился дезертиром и с тех пор добывал пропитание наемничеством, в связи с чем вполне мог оказаться на Керкире. Именно на это и намекал Теленлид, зная, как жестоко ранят его слова несчастного сына. И происходило это уже не в первый раз. Сколько попреков и жестоких насмешек перенес за свою жизнь Эврилион! Право, иногда он жалел, что отец не погиб в том злосчастном бою. Насколько бы легче тогда сложилась его жизнь!

- Не неси вздор, Телеклид, - сказал он, сжимая от гнева кулаки, - мой отец служит аркадянам, а аркадяне наши союзники.

- Тю-ю, - насмешливо протянул Телеклид, - разве керкиряне с афинянами не истратили кучу золота на то, что бы переманить с Пелопоннеса всех, кого только можно купить? Разве твой отец не продается как все?

- Все наймиты служат за золото, а у афинян его больше, чем у кого-либо другого! – уверенно изрек Кратесион.

- Мой отец не наймит, и против своих никогда воевать не станет! – запальчиво крикнул Эврилион.

Телеклид и Кратесион разразились в ответ издевательским смехом. Дразнить Эврилеона, доводить его до белого коленья было их любимым занятием.

Разговоры смолкли, и вторая половина завтрака прошла в полном молчании. Когда с едой было покончено, Телеклид велел готовиться к выступлению. Разойдясь по поляне, меллирены стали быстро складывать вещи. Непродолжительные сборы заключались прежде всего в одевании трибона – короткого плаща в виде прямоугольного куска ткани, служившего спартанским юношам их единственной одеждой. Каждый перекидывал трибон через левое плечо, так что нижний конец его оказывался чуть выше колен. Затем остальную часть плаща ловко оборачивали слева направо вокруг спины, правой руки и груди, а конец перебрасывали назад через левое плечо таким образом, что его задний край оказывался вровень с передним. После этого оставалось только сунуть ноги в красные эмбадесы, завязать шнурки, перекинуть через плечо перевязь с мечом и взять в руку посох. Походные мешки и нехитрый скарб приторочили на спину мула.

Заметив, что все готово, Телеклид махнул рукой, повернулся и быстро зашагал через кусты по направлению к дороге, пролегавшей, как он знал, по краю долины. Следом двигался Дамипп, который вел за узду мула. За ним шагали остальные юноши. Шествие замыкали две приблудные собаки, привязавшиеся к меллиренам еще третьего дня и теперь не пожелавшие их оставить.

Глава 2

Ила Телеклида возвращалась в Спарту после долгого, более чем двадцатидневного отсутствия (меллирены покинули город еще в первые дни молодой луны, сейчас находившейся на ущербе). Большую часть времени они провели на северо-восточной окраине Лаконики, в Фереатиде, где несли дозор на границе с Арголидой. Место было славное, овеянное легендами и воспетое поэтами. Фирейский гармост не преминул напомнить об этом в первый же день при встрече с юношами. Конечно, меллирены и без него прекрасно знали, что когда-то давно, лет сто семьдесят назад, под Фиреей состоялась необычайная «битва победителей». Триста аргивян вышли тогда сражаться против трехсот спартанцев и дрались с таким ожесточением, что по окончании битвы в живых остались только два аргивских воина и один спартанский. Вслед затем противники обрушились друг на друга всей мощью своих армий. И те и другие понесли тяжелые потери, но под конец верх взяли лакедемоняне. Аргивяне в знак скорби постригли себе волосы, ибо их притязания на главенство над Пелопоннесом были растоптаны навсегда.

С тех пор утекло много воды, но аргивяне не переставали питать к Спарте жгучую ненависть. На войну с лакедемонянами в одиночку они уже не отваживались, хотя всегда готовы были поддержать их явных и тайных врагов. Угроза с этой стороны всегда оставалась реальной. Конечно, открытое вторжение при нынешнем течении дел было маловероятно. Но, как всегда в военное время, опасались всякого рода тайных провокаторов, пробиравшихся в Фереатиду, чтобы сеять смуту среди здешних илотов и периэков. Для борьбы с ними и были предназначены летучие отряды молодежи. На протяжении целой декады подопечные Телеклида были заняты тем, что совершали быстрые переходы между пограничными деревнями, исподволь наблюдая за поведением илотов, и просиживали долгие ночи в засадах, подстерегая врага на тайных горных тропах. Все это они делали с удовольствием, отдыхая от той обычной, наполненной бесконечной муштрой жизни, что вели в Спарте.

По обычаю, отбывавшим в поход меллиренам выдали только немного хлеба, короткие мечи и небольшой запас стрел. Все остальное они должны были добывать охотой и воровством. Впрочем, повседневная жизнь молодежи в самой Спарте была нисколько не легче, и потому поход не казался им утомительным. Элад, который умел ловко обращаться с удочкой и острогой, при случае снабжал товарищей свежими карпами и форелью. Молчаливый неодамон Зевксидам каждое утро отправлялся на охоту и неизменно приносил к завтраку парочку подстреленных куликов или чибисов. Приятным дополнением к столу служили овощи с огородов окрестных периэков. Дважды меллиренам удалось похитить у ферейских пастухов овцу и тогда они устраивали настоящий пир. Из всех приключений, выпавших на долю молодых людей, эти оказались самыми опасными. Особенно запоминающейся была схватка со сворой пастушеских сторожевых собак, случившаяся несколько дней назад. Огромные как волки псы внезапно возникли в лунном свете и без лая, в полном молчании, накинулись на Антикрата и Эврилеона (Эпикидид и Зевксидам, волочившие тихо блеявшую овцу, ушли вперед). Схватка была короткой и страшно жестокой. Ведь дело без всяких преувеличений шло о жизни и смерти. Трех собак меллиренам удалось сразить наповал, еще нескольких ранить мечами. Хищницам пришлось оставить добычу в руках похитителей и поспешно ретироваться. Победители продолжили свой путь, унося на руках и ногах глубокие следы их зубов.

Но теперь все это было позади. Быстро продвигаясь вдоль побережья и миновав приморские городки Тирос и Брасии, ила вчера вечером добралась до развилки дорог, из которых левая уходила на Кифанты, а правая поворачивала в сторону Мариоса. За этим городом, прикрытый облаками, лежал горный перевал, который меллирены должны были преодолеть еще до захода солнца. Ночевку Телеклид планировал устроить в другом городке - Геронфрах, располагавшемся в ста стадиях от Мариоса уже по ту сторону Парнона.

Меряя шагами землю, юноши изредка перекидывались между собой короткими фразами, но по большей части молчали. Особенной дружбы в иле не было. Иларх Телеклид, происходивший пусть из обедневшей, но знатной семьи, всегда держался с товарищами надменно и холодно. Увальнем Эпикидидом он откровенно помыкал, словно своим слугой; над Эврилионом и нескладным Дамиппом жестоко подтрунивал, не спуская им ни одной ошибки; молчаливого Зевксидама третировал своими придирками, а с Эладом и Кратесионом, умевшими лучше других подлаживаться под его нрав, общался в фамильярно-высокомерном тоне. Лишь одного Антикрата, каждое слово и движение которого было исполнено достоинства и внутренней силы, Телеклид не трогал. С ним он бывал сух, требователен, но корректен: знал, что тот не простит обиды, и потому никогда не переходил установившуюся между ними раз и навсегда грань.

Всю последнюю декаду держалась обычная для месяца гермея (то есть, очень скверная и промозглая) погода. Цепляясь за горные вершины, бесконечной чредой ползли над землей тяжелые облака. Рассветы были холодными и туманными. То и дело начинал накрапывать дождь. Ближе к полудню небо как будто светлело, ненадолго проглядывало солнце. Ветер стихал, сразу делалось теплее. Но к вечеру погода опять портилась, и юношам не раз приходилось засыпать под мерный перестук барабанивших по черепичной крыше капель. Нынешний день не явился исключением. С утра было ветрено и пасмурно. Однако в тот момент, когда меллирены вступили на пустынные, безлюдные улицы Мариоса, солнце вдруг вырвалось из облачного плена и бросило на землю целый сноп ярких, горячих лучей. Весело заискрились влажные крыши домов и мокрые стволы деревьев. На поверхности маленьких прудиков, вырытых посредине древней платановой рощи, забегали веселые блики. Шагая по шуршавшей прошлогодней листве между голых, с потрескавшейся корой платанов, меллирены могли видеть в глубине рощи кирпичное здание храма всех богов.

Притихший под гнетом непогоды городок медленно пробуждался. Откуда-то из переулка, ероша на спине перья, выбралось на главную улицу несколько жирных гусей. Вслед за ними появилась тощая длинношерстая собака. Она лениво тявкнула на чужаков, потом наклонила голову и стала лакать большими глотками воду из лужи в глубине колеи.

- Может к вечеру совсем развиднеется? – с надеждой сказал Дамипп.

- Едва ли! – проворчал Элад. Он протянул руку, указывая на перевал, скрытый за густой пеленой дождя и тумана. – Гляди, как курится! Помяни мое слово: до вечера наглотаемся водички, а то еще и снега попробуем!

Так оно и вышло. Очень скоро солнце вновь скрылось за облаками, и тотчас начался сильный ливень. Короткие, промокшие насквозь трибоны прилипли к телу и совсем не грели. Холодный ветер, пробирая до костей, дул прямо в лицо, но юноши упорно поднимались вверх.

Местность вокруг выглядела довольно уныло. По сторонам дороги торчали печальные смоковницы, не имевшие в себе ни тени жизни, с землистой, словно слепленной из глины корой. С каждым пройденным стадием деревья делались все ниже и уродливее. На их узловатых, иссеченных зимними ветрами ветвях не было листьев. Поднявшись на очередное плоскогорье, меллирены повстречали большое стадо баранов. Несколько пастухов с длинными волосами и худыми лицами поспешно погоняли скот, желая, видимо, еще до вечера спуститься в прибрежную долину. Им помогали несколько огромных псов, хрипло и зло лаявших на отставших или отбивавшихся от отары овец. Впереди шли женщины и дети, ведя за собой ослика, нагруженного съестными припасами и всяким домашним скарбом: одеялами, котлами и другой утварью. На всех без исключения, как на взрослых, так и на детях. была потрепанная, почерневшая от грязи одежда.

Антикрат подошел к одному из пастухов, который почтительно поклонившись, стал что-то быстро объяснять ему, то и дело указывая в сторону перевала. Шум ветра не позволял остальным разобрать слов. Антикрат молча выслушал пастуха, а потом подошел к Телеклиду.

- Чего он хочет? – спросил иларх.

- Говорит, что наверху бушует непогода. Советует повернуть обратно.

Телеклид ничего не ответил, только скривил в презрительную усмешку свои красивые губы: мнение илота его нисколько не интересовало. Когда стадо прошло, юноши продолжили свой путь…

Чем ближе был перевал, тем сильнее чувствовались порывы ледяного ветра. Сначала он гнал вниз по склону струи дождя, потом в воздухе закружились крупные белые хлопья. Не успели меллерины опомниться, как снег повалил во всю силу. Горные вершины на севере, долина и темневшее внизу море – все это мгновенно скрылось за сплошной стеной падающих снежинок. Утонувшая в сугробах дорога пропала из-под ног. Вскоре юноши утратили представление о правильном направлении. Крутые подъемы сменялись узкими долинами, а конца пути все не было видно. Из-за сумрака трудно было разобрать, какой сейчас час, но меллиренам казалось, что они уже целую вечность бредут неведомо куда, не разбирая пути и спотыкаясь о скрытые под снегом камни. Было очень холодно. Одеревеневшие пальцы с трудом сжимали палки. Ветер яростно швырял в лицо ошметки мокрого снега. Эврилеон и Антикрат дождались Дамиппа, который устало шагал позади всех и тянул за уздечку покорно трусившего за ним мула.

- Дело дрянь! - сказал Антикрат, - скоро ночь, а мы плутаем неведомо где!

Дамипп повернул к нему серое, с посиневшими губами лицо.

- У меня ноги окоченели, пальцев совсем не чувствую, - пожаловался он. – Сейчас бы к огню.

Об этом можно было только мечтать!

Подошел Элад с братом. Они стали рыться в одном из мешков, навьюченных на спину мула. Усталое животное остановилось, качнуло головой и стряхнуло налипший на ушах снег. Нужная вещь никак не желала находиться.

- Что вы ищите? – спросил Эврилеон.

- Сальпингу, - объяснил Элад, - Телеклид велел подать сигнал, может, кто отзовется.

- Будь он неладен! – проворчал Эпикидид, - охота было тащиться в пургу! Словно кто нас гонит. Сейчас бы сидели в Мариосе и грели ноги у очага.

Элад наконец отыскал сальпингу, приложил ее к губам и с силой подул. Над заснеженным плоскогорьем, превозмогая шум ветра, понеслись хриплые, отрывистые звуки.

Меллирены прислушались. Никакого ответа. Элад вновь протрубил команду «подъем». И вдруг откуда-то издалека раздался переливчатый звук флейты.

- Вроде, кто-то есть! – встрепенулся Эпикидид.

Стоявший впереди Телеклид протянул руку.

- Вон там, - сказал он, - за этой рощей. Туда и пойдем.

Юноши воспрянули духом. Через каждую сотню шагов Элад дул в сальпингу, и всякий раз, словно эхо, сквозь шум ветра до них доносился ответный свист флейты. Шли на слух, не разбирая дороги. Миновали группу засыпанных снегом деревьев, завернули за косогор и оказались на поле, с трех сторон прикрытом холмами.

- Вижу двоих! – доложил Зевксидам. Он был самый зоркий в их иле. Вскоре неясные силуэты путников заметили и остальные. С первого взгляда было ясно, что незнакомцы гораздо лучше подготовились к непогоде. Тела их по самые шеи были закутаны в теплые хлайны, широкополые войлочные петасы на головах укрывали лица от снега.

После обмена приветствиями Телеклид первый назвал свое имя, имя отца и обу. Узнав, что перед ними спартанцы, незнакомцы почтительно сняли шляпы. Тот, что был повыше, сказал:

- Я Менестрат, башмачник из Зарака. Иду на ярмарку в Кардамалу. А это мой попутчик Филокл. Мы встретились вчера в Мариосе и решили держаться вместе. В горах зимой лучше не путешествовать в одиночку.

- Так оно и есть, господин, - подтвердил его спутник. – Сам я из Ферапны, а сестра моя вышла замуж в Кифанты. Вот я и ходил ее проведать.

- А не сын ли ты оружейника Панкала? – спросил Телеклид, внимательно вглядевшись в физиономию говорившего. – Твой отец как-то бывал в нашем доме, да и тебя я, сдается, тоже видел.

- У тебя памятливый глаз, господин! – с подобострастным смешком отозвался Филокл (это был невысокий и полный периэк с круглым, безбородым лицом, обладавший высоким грудным голосом). – Ваш батюшка Алкамен не раз имел дела с нашим семейством. Ведь шлемы, которые изготовлял мой отец, прославили его на всю Лаконику. Лестно, что ты меня запомнил.

Иларх кивнул.

- Я и мои люди хотели заночевать в Геронфрах, - сказал он. – Из-за бурана мы сбились с пути. Вы можете проводить нас до города?

- Нет ничего проще! – воскликнул Филокл. – Дорога нам известна. Мы и сами хотим там остановиться. Если тронемся прямо сейчас, к вечеру будем на месте.

Меллирены шумно выразили свое согласие. Добраться до теплого человеческого жилья – это было для них сейчас самым заветным желанием. Телеклид дал знак двигаться. Филокл зашагал рядом с илархом во главе отряда. То и дело он почтительно обращался к нему с какими-то замечаниями, заключая почти каждую свою реплику коротким бабьим смешком. Телеклид покровительственно качал головой и изредка снисходил до коротких ответов. Менестрат, второй периэк, постепенно отстал от своего товарища. Вскоре он оказался рядом с Дамиппом, Антикратом и Эврилеоном, так что те смогли как следует его рассмотреть. На вид Менестрату можно было дать лет сорок пять. У него была длинная, довольно худощавая фигура и умное, хитроватое лицо с живыми, голубыми глазами. Подбородок его оброс густой, клочковатой бородой, но верхняя губа по лаконскому обычаю была чисто выбрита. На правой щеке выделялся длинный, уродливый шрам. Он-то и привлек в первую очередь внимание юношей.

- Ты бывал в сражениях? – поинтересовался Антикрат.

Менестрат погладил рукой щеку

- Это осталось после Коронеев, - сказал он, - память о моем первом знакомстве с фиванцами.

- Мой отец тоже участвовал в этом деле, - с гордостью сообщил Эврилеон. – Только это случилось еще до моего рождения.

- А как тебя звать? – спросил периэк.

Эврилеон назвал себя. Его имя, по-видимому, ничего не сказало Менестрату, потому что он замолчал и в дальнейшем разговоре почти не участвовал. Между тем ила миновала седловину перевала и начала крутой спуск в узкую, окруженную горами долину Эврота. Снегопад сменился тихой моросью. По пути стали попадаться купы мастиковых деревьев и заросли невысокого вечнозеленого земляничника. По обочинам стелился молочай. Впереди за зелеными холмами постепенно вырастал свинцово-синий, с белыми вершинами Тайгет. Его высокие, дымящиеся склоны окутывали плотные облака. Поначалу было очень холодно, но с каждым шагом, приближавшим путников ко дну долины, делалось все теплее и теплее. Порывы ветра не были уже такими пронизывающими. Среди деревьев все чаще встречались развесистые оливы…

Неожиданно Эврилеон остановился, присел на корточки и стал рассматривать свои эмбадесы.

- Вот незадача! – воскликнул он.

- В чем дело? – спросил Менестрат.

- Опять порвался шнурок! Второй раз за три дня. Если не раздобуду в Геронфрах новый, придется идти босиком.

- Дело поправимое! – успокоил его Менестрат. – Я ведь башмачник. Этого добра у меня довольно.

Порывшись в своем дорожном мешке, он протянул юноше длинный шнурок, свитый из тонкого куска кожи. Эврилеон стал быстро перешнуровывать ботинок.

- Послушай, - сказал Менестрат, - десять лет назад я останавливался в Спарте по торговым делам. Одна женщина любезно предоставила мне приют у себя в доме. Ее звали Пенелопой.

Эврилеон поднял голову и с удивлением посмотрел на периэка.

- Это моя мать, - сказал он.

Лицо его собеседника оставалось непроницаемым.

- Значит, ты Эврилеон, сын Пенелопы? – спросил Менестрат.

- Да, если тебе угодно так меня называть! – с вызовом ответил юноша. – Но вообще-то у меня есть отец. Его зовут Мандроклидом.

Он завязал ботинок и быстро побежал вниз по тропе, догоняя ушедшую вперед илу…

Через час с небольшим, уже на закате, они добралась до Геронфр - небольшого городка, знаменитого на всю Лаконику своим высоко чтимым святилищем Ареса. Телеклид велел юношам расположиться на берегу пруда, вырытого вблизи подножья акрополя, Сам он вместе с Филоклом отправился в священную рощу, откуда слышалась музыка и доносились слова гимна отдохновения. (Его по обычаю исполняли каждый вечер, при закрытии храмовых дверей). Горожане не участвовали в процессии. На паперти, между двумя деревянными колоннами, кроме нескольких зевак, видны были только дежурный жрец и сопровождавший его кифаред. Пока продолжалась церемония, солнце, ненадолго показавшееся из-за облаков, медленно скрылось за одной из вершин Тайгета. Небо над городом еще некоторое время оставалось белым, в то время как восток стал быстро темнеть и там одна за другой начали зажигаться звезды.

Голодные и уставшие меллирены стали проявлять нетерпение. Наконец появился Телеклид и приказал им следовать за собой к жилищу младшего жреца, который согласился предоставить им ночлег. Дом, располагавшийся сразу за оградой храма, был каменный, с земляным, плотно утоптанным полом и с тростниковой крышею. Всех жилых помещений оказалось всего две комнаты, скорее означенных, а не разделенных перегородкой, тоже тростниковой. В углу первой из них располагался ярко пылавший очаг, дым от которого устремлялся прямо в широкую дыру, проделанную в крыше. У входа меллиренов встретил сам хозяин, - высокий и осанистый мужчина, успевший сменить свои священнические одежды на теплый хейгидотос. Из-за спины его выглядывала молодая женщина, с тепло укутанным ребенком на руках.

Телеклид велел разгрузить мула, а само животное накормить. Пока Дамипп и Антикрат переносили в дом поклажу, Эврилеон повел мула к сараю. Короткие зимние сумерки уже закончились. На улицы города опустилась плотная тьма. Завернув за угол дома, юноша почувствовал, что возле сарая кто-то есть.

- Нет причин для беспокойства, мой друг, - услышал он голос Филокла. – Я сделаю все, как договорились.

«Не иначе, это наши периэки, - подумал Эврилеон. – О чем это они, интересно, договариваются?»

- Ты сам знаешь, - отвечал собеседник Филокла. – Какие важные люди участвуют в этом деле. Не может быть и речи о провале. Ты должен очень постараться.

Голос говорящего был низкий, сипловатый и совсем не походил на голос Менестрата. Кто же это мог быть? Эврилеон прижался к стене, рассчитывая услышать продолжение разговора. Возможно, ему бы это удалось, но тут голодный мул переступил с ноги на ногу и громко, с хрипом выдохнул воздух.

- Кто здесь? – тревожно спросил Филокл.

- Это я, дядя! – громко отозвался Эврилеон. – Где здесь можно поставить мула?

- Конюшня рядом, иди прямо на меня.

Когда юноша подошел к сараю, он встретил там одного только Филокла. Второй говоривший бесследно исчез.

Глава 3

Устроив мула и задав ему корма, Эврилеон возвратился в дом. Его товарищи, рассевшись вокруг очага, наблюдали за Эпикидидом, который деятельно взялся за приготовление ужина. Чтобы не быть стесненным в движениях, он скинул свой трибон и остался совершенно обнаженным. Отблески огня играли на его плотном мускулистом теле. Никто из меллиренов не придал значения его поступку, только жена жреца, увидев перед собой голого чужака, заметно смутилась, покраснела и отвела в сторону глаза. Эврилеон, исподволь наблюдавший за хозяйкой, усмехнулся. Он знал, что для многих периэков и илотов, особенно тех, что живут на окраинах Лаконики и в Мессении, вольность Эпикидида должна была казаться дикой и непристойной. Культ наготы, культ любования прекрасным телом, царивший в столичной Спарте, был им неведом. В подобные минуты Эврилеон воочию убеждался в справедливости слов их наставника педонома Дамохарета: спартанцы и их соседи совершенно разные люди; разные настолько, что одним никогда не дано понять до конца других.

Женщина скрылась за перегородкой и больше не показывалась на мужской половине. Хозяин сам принес спартанцам лекиф с оливковым маслом. Эпикидид плеснул его на большую сковороду и в мгновение ока соорудил гигантскую яичницу из двух десятков яиц. Пока он колдовал над ней, Элад нацедил в котелок вина, подогрел его на огне и разлил по кружкам. Каждому досталось по нескольку глотков горячего ароматного отвара, от которого начала растекаться по телу приятная теплота. Вскоре подоспела яичница. Шипящую сковородку сняли с очага и поставили посреди комнаты на большой пифос с солеными оливками. Зажаренные яйца клали на лепешку, накрывали сверху ломтиком сыра и запивали молоком. После нескольких часов, проведенных на ветру и морозе, эта простая еда показалась удивительно вкусной.

Как только голод был утолен, меллирены уселись кружком возле очага и стали сушить над огнем свои мокрые плащи. Повсюду, куда не поверни голову, в неровном свете огня мелькали коротко остриженные затылки, безбородые лица, крепкие руки и ягодицы. Сладковатый аромат горячего масла и вина мешался с едким запахом дыма, прелой материи и пота. В гул голосов вливался надрывный плач ребенка.

Занятый хлопотами, Эврилеон не заметил, когда в доме появился Филокл. Периэки устроились на ночлег в соседнем доме. Они знали, что у спартанцев не принято делить трапезу с людьми не их круга, и поэтому поужинал отдельно.

- Пришел попрощаться с тобой, господин! – сообщил Филокл. – Может статься, с утра уже не увидимся.

- Разве тебе с нами не по пути? – удивленно поднял брови Телеклид.

- Всегда рад служить тебе, господин, - отвечал периэк с подобострастной улыбкой. - Да только надо наведаться в Эгии к оружейнику Фуримаху, взыскать с него старый должок.

- Не тот ли это Фуримах, что выковывает щиты? – спросил жрец.

- Он самый, хозяин! – подтвердил Филокл,

- Достойный человек. Передай ему привет от меня. Скажи, что Трохил из Геронфры кланяется ему и желает здравствовать.

- Непременно передам! – пообещал Филокл.

- Сами боги послали сегодня тебя нам навстречу, - важно проговорил Телеклид. – Я не забуду твоей услуги. Сядь, выпей со мной напоследок. И ты тоже Трохил!

Предложение иларха следовало расценивать как выражение милости. И Филокл и хозяин-жрец почувствовали себя польщенными. Пусть Телеклид всего лишь мальчишка-меллирен. Кто знает, кем он станет через несколько лет? Да и отец его не последний человек!

Периэки расположились возле очага. Элад разлил остатки вина и поднес каждому его потир. Телеклид кивнул Трохилу. Тот на правах хозяина провозгласил:

- За нашу встречу, господин. Рад, что принял тебя под крышей моего недостойного жилища.

Телеклид сделал маленький глоток и опустил потир. Филокл и Трохил поступили точно так же. Если бы иларх выпил разом все вино, им следовало поблагодарить его и удалиться. Но поскольку Телеклид продолжал задумчиво вертеть в руках наполненную до половины чашу, это означало, что он расположен к беседе.

- Год был успешным, Трохил? – спросил иларх. – Из-за войны, наверно, было много приношений?

- Война, господин, - отвечал жрец, - одним дает, у других забирает. Нашей обители действительно кое-что перепадает от военной добычи. Но если поспрашивать горожан, найдутся такие, кому нечем похвастаться.

- Ваши оружейники вечно недовольны своими доходами, – презрительно усмехнулся Телеклид. - Пока спартанцы одерживают победы и несут на своих плечах всю тяжесть ратных трудов, вам периэкам, остается только набивать мошну.

Слова иларха не соответствовали действительности, и Трохил при желании мог бы ему возразить. Однако развивать эту тему показалось ему неразумным. Поэтому жрец промолчал.

- Фуримах из Эгии, говорил мне, что не смог распродать половины изготовленных им щитов, - сообщил Филокл. – На рынке в Спарте цены слишком низкие. Конечно, в Элладе лаконское оружие всегда пользовалось доброй славой, но пока наши гавани закрыты для афинских купцов, весь произведенный товар без толку лежит мертвым грузом.

- Глупости! – возмутился Телеклид. – Скажи еще, что мы сами должны вооружать наших врагов!

- Хе-хе, - смущенно хохотнул Филокл. – Твоя правда, господин. Я то же самое сказал Фуримаху из Эгии.

Иларх не удостоил его ответом. Воцарилась пауза. Прихлебывая вино, все трое молча смотрели на огонь в очаге.

- Нет ничего удивительного в том, что щиты подешевели, - вступил в разговор Менестрат, незадолго перед тем тихо вошедший в дом и остановившийся возле двери. – Слава богам, спартанцы бьют врагов, и добыча их не скудеет.

Трохил обернулся и бросил в его сторону быстрый взгляд. Эврилеон заметил промелькнувшее по лицу жреца удивление. Несколько мгновений тот вопросительно смотрел на Менестрата. «Эге! – сообразил юноша, - похоже, они знакомы!» Но башмачник ничем не подтвердил его догадки. Глядя прямо в глаза Трохилу, он невозмутимо продолжал:

- К чему другие примеры? Один здешний храм, если возникнет нужда, может вооружить целую пентекостию. Ведь известно, что после каждой победы цари шлют Аресу самый роскошный из захваченных ими доспехов. Я слышал, все стены внутри завешаны трофейными щитами. Среди них можно отыскать даже щит Орестова сына Тисамена.

Жрец отвернулся от Менестрата и поворошил кочергой угли.

- Увы, это не так, - ответил он. – Щитов в храме на самом деле много, но Тисаменова среди них нет. Едва ли что-то сохранилось от тех далёких времён.

Эврилеон подумал, что Трохил, безусловно, прав. Тисамен, о котором говорил Менестрат, был внук великого Агамемнона, предводительствовавшего греками в их войне против легендарной Трои. Потомки этого могущественного царя правили потом более ста лет в Арголиде, Лаконике и Мессении. Владычеству их, положило конец только нашествие дорийских племен, возглавляемое Гераклидами. С тех пор минуло почти восемь веков.

- Самый старый из известных мне щитов принадлежал мессенянину Аристомену, - вновь заговорил жрец. – Но только его никак нельзя назвать трофеем. Скорее это добровольное подношение победителя.

- Что? Щит смутьяна хранится у вас среди почётных даров царей? – удивился Телеклид. – Нелепость какая-то!

- Отнюдь, - спокойно возразил жрец. – Все именно так и обстоит, как я говорю.

Он обвёл взглядом застывшие лица меллиренов, усмехнулся в бороду и продолжал:

- Ваши наставники, без сомнения, рассказывали вам, что, спустя несколько десятилетий после первой Мессенской войны, началась вторая.

- Еще бы не говорили! – проворчал Элад. - Старик Хареад, наш доморощенный стихоплёт, поминает её по три раза на день.

- Тогда вы знаете, что более других побуждал сограждан к восстанию Аристомен, сын Никомеда, из царского рода Эпитидов. Вскоре после того, как мессеняне взялись за оружие, произошло сражение при Дерах. Исход его остался нерешённым, но Аристомен явил такие подвиги, что мессеняне после битвы хотели провозгласить его царём. Сын Никомеда отказался от этой чести. Тогда сограждане избрали его полномочным предводителем войска. Борьба, конечно, была неравной, и в конце концов лакедемоняне овладели всей Мессенией. В руках восставших оставалась только неприступная вершина Гиры. Отсюда они совершали дерзкие набеги на окрестные земли. Аристомен в этих предприятиях превосходил славою всех остальных. Раз поздним вечером он вышел со своим отрядом в поход и успел появиться перед восходом солнца в лаконских Амиклах. Он взял этот городок, разграбил его и ушёл прежде, чем из Спарты подоспела помощь…

Меллирены переглянулись. В их взглядах сквозило недоверие. Видимо, они в первый раз услышали об этом эпизоде Мессенских войн.

- Мои люди хотят спать, - недовольным голосом заметил Телеклид, - можешь говорить короче?

- Я постараюсь, господин, - кротким голосом произнёс Трохил. Однако Эврилеон, внимательно наблюдавший за лицом хозяина, заметил промелькнувшую в его глазах усмешку. «Определённо, он себе на уме, - решил юноша, - гнётся, да не ломается!»

- Аристомен, - продолжал свой рассказ жрец, - делал набеги и позднее, пока однажды не наткнулся на отряд лакедемонян, вдвое сильнейший, чем его собственный, и находившийся к тому же под предводительством обоих царей. Отбиваясь, он получил много ран и с остатками своих людей оказался в плену. Всех попавших в их руки врагов лакедемоняне кинули в Кеаду - пропасть, куда они обычно сбрасывали своих преступников. Товарищи Аристомена разбились, но сам он сумел каким-то чудом уцелеть и через четыре дня после казни выбрался из пропасти живым.

- Как же это ему удалось? – спросил Телеклид. – У него, наверно, отросли крылья!

- Говорят, Аристомен поймал за хвост лисицу, обгрызавшую трупы, - пояснил Трохил, - а потом, следуя за ней, отыскал едва заметную тропу и взобрался на крутую стену. В другой раз, понадеявшись на перемирие, он ушёл далеко от Гиры и попал в плен к критским наёмникам. Критяне, связав Аристомена, поволокли его в Спарту, а когда пришла ночь, остановились в доме одной мессенской вдовы. Ее дочь узнала Аристомена и постаралась напоить критян. Едва те уснули, она разрезала пленнику верёвки. Аристомен схватил меч и перебил всех врагов. Эту девушку позже взял себе в жёны Горг, сын Аристомена.

- Бабьи сказки! – хохотнул Кратесион. – Послушаешь старых илоток, ещё и не такое услышишь.

- Боги покровительствуют доблестным, - возразил Антикрат. – Так было и так будет. Вспомните Брасида!

Телеклид нахмурился.

- Ты хотел рассказать о щите! – напомнил он жрецу. – А вместо этого кормишь нас баснями.

- Я почти закончил, господин! – ответил Трохил. - По мнению Аристомена, добиться славы в битве даже ценою жизни не откажутся и другие люди; но для себя он считал необходимым чем-либо лично поразить лакедемонян. С этой целью он вошёл однажды ночью в Спарту и положил у храма богини «Медного дома» щит с посвятительной надписью: «Аристомен приносит богине дар из добычи спартанской». Разумеется, это было ужасной дерзостью, и некоторые из геронтов предлагали выкинуть Аристоменов дар вон. Но другие справедливо замечали, что щит теперь уже не просто щит, а подношение богине. Посягать на него – святотатство. Афина могла разгневаться. В конце концов приняли нейтральное решение. Щит отправился к нам в Геронфры, а подвиги Аристомена предали забвению. Помимо жрецов Ареса мало кто знает об этой истории.

- Мы тоже не собираемся о ней вспоминать, - сказал Телеклид, вставая. И не обращая больше внимания на периэков, он повернулся к своим подчинённым:

- Слушай меня! Выходим до рассвета. Всем, кроме часовых спать. Первая стража – Эврилеон и Антикрат, вторая – Дамипп и Зевксидам, третья – Эпикидит и Элад; потом будите меня с Кратесионом. Всё!

Филокл и Менестрат, сообразив, что время задушевной беседы истекло, с поклоном удалились. Трохил исчез за перегородкой. Меллирены стали укладываться, стараясь устроиться поближе к огню. Те, кому посчастливилось раздобыть овечьи шкуры, постлали себе постели, остальные примостились прямо на полу и укрылись влажными плащами. Все юноши, едва их голова касалась земли, мгновенно засыпали. Усталость и многолетняя привычка к дисциплине брали свое.

У очага остались лишь Эврилеон и Антикрат. Они молча глядели на огонь и прислушивались к звукам, доносившимся с женской половины дома. Слышно было, как хозяйка мерно покачивала подвешенную к потолочной балке люльку и тихо напевала колыбельную. Наконец ребенок замолк, и в доме воцарилась тишина, нарушаемая только свистом ветра в тростниковой крыше и сопением спящих…

- Завтра будем дома, - задумчиво проговорил Эврилеон, - как там нас встретят?

Антикрат, как и положено другу, сразу догадался, кого, не называя прямо, имел в виду Эврилеон.

- Она хорошая девушка, - сказал он.

- Конечно, хорошая, - со вздохом согласился Эврилеон, - только в последнее время она стала совсем, совсем другой… И увидится с ней теперь не просто. Порой мне даже кажется, что Горго решила меня избегать.

И юноша замолчал, погрузившись в свои мысли…

Вскоре после полуночи Антикрат разбудил Дамиппа. Тот спал возле двери, свернувшись калачиком, словно маленький ребенок. Грязные ступни ног нелепо торчали из-под рваного плаща.

- А? Что? – пробормотал Дамипп, приподнявшись, и некоторое время бессмысленно таращил глаза на товарища. Будь здесь Телеклид, ему бы здорово влетело за несобранность.

- Твоя очередь стеречь, - сказал Антикрат.

Зевая и почёсываясь, Дамипп побрёл к очагу, где уже сидел с кочергою в руке Завксидам. Пристроившись рядом, он подпёр голову руками и, глядя на огонь, стал что-то бормотать себе под нос.

- Послушай, - сказал он, - «В Спарте великой живу, где Еврот зеленеет осокой…». По-моему, хорошо получается…

И пояснил:

- Просодий для ближайших Гиакинфий.

- А-а, - снисходительно протянул Завксидам. Как и большинство лакедемонян, он не жаловал новых стихов и почитал только тех поэтов, имена которых освящены седой стариной. Уважающий себя спартанец, конечно, не станет заниматься стихоплётством. В Спарте на подобных людей смотрели как на забавных чудаков, тщетно старающихся выговорить на новый лад простые истины, давно уже отлившиеся в бессмертных гекзаметрах великих предков. Именно так относились в иле к Дамиппу: его не принимали всерьёз, над ним постоянно подтрунивали, впрочем, достаточно беззлобно – дескать, чего с простака взять, раз таким уродился?

Какое-то время сохранялась тишина. Потом Дамипп шмыгнул носом и сказал:

- Знаешь, мне надо… Ты посиди пока, я скоро…

Неодамон только усмехнулся в ответ. Покидать пост не полагалось, но пока Телеклид спал, можно было разрешить себе небольшие вольности.

Когда Дамипп оказался на улице, в лицо ему пахнул холодный ветер. По звёздному небу плыл яркий месяц, заливавший бледным светом пологие склоны Парнона. Юноша вздохнул полной грудью морозный воздух и вполголоса пропел пришедшие на ум строчки из Алкмана:

«Спят вершины высокие гор и бездн провалы,

Спят утесы и ущелья…»

Сзади скрипнула калитка, и послышались чьи-то шаги.

- Кто здесь? – с тревогой произнёс Дамипп.

- Это я, парень, не беспокойся.

Юноша узнал Менестрата.

- Что ты здесь делаешь? – спросил башмачник.

- Я… мне надо по нужде.

- Отхожее место сразу за сараем, но тропинка завалена всякой рухлядью. Ступай лучше через перибол.

Дав этот совет, Менестрат спокойно прошёл мимо. «Вообще-то, это я должен был спросить его, что он делает ночью на священной территории», - подумал Дамипп. Но минута была упущена, и теперь ему показалось неудобным окликать уходившего периэка. Дамипп открыл калитку и быстро побежал вдоль ограды. Занятый своими мыслями, он не заметил того, на что бы обязательно обратил внимание любой из его товарищей: лунный свет, проникая под портик, освещал полуоткрытую дверь храма, вопреки обычаю, она была не заперта…