Созвездие кошки

Глава 1. Побег к звёздам

Тени уже сливаются с потолком, когда Ева открывает дверь. В узкой комнате с двумя кроватями слегка пахнет хлоркой после вечерней уборки. Соседка Аннабель лежит на одеяле, уткнувшись в роман с потрёпанной обложкой. Её светлые волосы, собранные в небрежный пучок, кажутся почти белыми под мерцанием лампы-ночника.

— Ну, где ты пропадала? — спрашивает Аннабель, поворачивая голову к Еве. В её голосе нет упрёка, скорее лёгкое любопытство. — Уже поздно.

Ева плюхается на свою кровать, скидывая кроссовки с выцветшими звёздами на носках.

— Представь, меня вызвали к кабинету. Пара в костюмах, как из рекламы стирального порошка. Думали, мне десять. «О, какая милая девочка!» — передразнивает она, скривив губы. — А потом спросили возраст. И всё — улыбки как ветром сдуло.

Аннабель прикрывает книгу пальцем, чтобы не потерять страницу. Её глаза скользят по фигуре Евы: худенькие плечи, невысокий рост, длинные чёрные волосы.

— Ну... — она щурится, будто оценивая картину. — Если честно, я бы дала тебе максимум двенадцать.

— Анни! — Ева швыряет в неё подушку.

Аннабель смеётся. Ева бросает на неё прищуренный взгляд, встаёт и выходит из комнаты. Она направляется в конец коридора, к общему балкону. Рука тянется к ручке, но дверь не поддаётся. Снова заперто. Ева дёргает ручку ещё раз с досадой.

— Каждый вечер одно и то же, — звучит голос за спиной.

Ева оборачивается. Аннабель стоит в дверях комнаты, облокотившись на косяк и наблюдая за ней.

— Когда-нибудь они забудут закрыть балкон, — произносит Ева с тоской. — Я хочу посмотреть на звёзды, а из нашего окна видно только козырёк и стену соседнего здания.

— Ты всё ещё корпишь над тем атласом? — спрашивает Аннабель, подходя ближе.

Ева ничего не отвечает, лишь опускает плечи, и в её взгляде читается расстройство.

Аннабель подходит совсем близко и берёт Еву за руку.

— Пойдём, — говорит она тихо, уводя её обратно в комнату.

— Зачем?

— Ложись, — Аннабель кивает на кровать Евы. Сама ложится на свою. — Я, конечно, не разбираюсь в звёздах, но… — она делает небольшую паузу. — Закрой глаза и смотри.

Ева недоверчиво поглядывает на Аннабель, но всё же ложится на кровать, устраиваясь поудобнее, вздыхает и закрывает глаза.

— Закрыла? — уточняет Аннабель, и Ева кивает. — Тогда слушай…

Аннабель начинает говорить тихо, словно боясь нарушить хрупкую атмосферу.

— Представь себе… ты лежишь на спине прямо на траве, мягкой и прохладной. Вокруг тебя ночь, такая тёмная, что, кажется, можно дотронуться до неё рукой. И ты смотришь вверх… а там…

Аннабель делает паузу, словно подбирая слова, и Ева чувствует, как напряжение в плечах немного отпускает. Она послушно держит глаза закрытыми, стараясь представить то, что говорит Аннабель.

— Там не просто точки, — продолжает Аннабель, её голос становится чуть тише, почти шёпот. — Это как… как пылинки света, разбросанные по огромному бархату. И каждая пылинка — это целый мир. Может быть, даже не один.

Ева представляет себе темноту, густую и обволакивающую, и в ней — мириады крошечных, мерцающих огоньков. Слушая голос Аннабель, ей кажется, что она почти чувствует этот холодный, необъятный космос.

— Некоторые звёзды, — говорит Аннабель, — они как старые мудрецы. Светят медленно и спокойно, как будто всё уже видели, всё знают. А другие — как дети, яркие и горячие, то и дело вспыхивают, как будто радуются чему-то. И есть такие, которые… — Аннабель снова делает паузу, — которые светят грустно. Как будто потеряли что-то очень важное.

Ева чувствует, как на глаза наворачиваются слёзы. Она не понимает, почему слова Аннабель так сильно трогают её.

— И знаешь, — продолжает Аннабель, — каждая звезда, даже самая маленькая, она светит для кого-то. Может быть, для тебя, может быть, для меня. Может быть, для того, кто сейчас тоже смотрит в небо. И даже если ты не видишь эту звезду, она всё равно есть.

Аннабель замолкает. В комнате снова становится тихо, но теперь тишина уже не кажется гнетущей. Она наполнена чем-то другим — образами звёздного неба и надеждой, которая зарождается где-то глубоко внутри.

— Красиво, — произносит Ева и открывает глаза.

Аннабель улыбается, садится на кровати, поджав ноги под себя, и затем спрашивает:

— А ты всё же хочешь, чтобы тебя удочерили? Нам осталось всего два года до взрослой жизни.

Ева отводит взгляд и смотрит на свои пальцы, перебирающие край одеяла.

— Не знаю, — честно отвечает она.

***

Тишину ночи разрывает скрип пружин — Ева ворочается, прижимая к груди атлас созвездий. Аннабель, укрывшись одеялом с головой, шепчет сквозь ткань:

— Если будешь продолжать вздыхать, вызову медсестру. Скажу, что у тебя аппендицит.

— Не смешно, — Ева щурится в темноту, но вдруг замечает: из-под подушки Аннабель торчит связка ключей на скрученном скотче.

— Откуда?..

— Не спрашивай. — Аннабель вскакивает, натягивая свитер поверх пижамы. — Хочешь крышу? Надевай ботинки.

Аннабель завязывает шнурки потуже и берёт рюкзак, из которого торчит угол пледа. Ева прижимает ухо к двери и ловит шаги дежурного — тяжёлые, медленные, удаляющиеся к лестнице.

— Пора, — шепчет Ева, и они выскальзывают, как тени.

Путь на крышу — целый квест. Ключ от чердака Аннабель выменяла вчера на пачку мармелада, но ржавая дверь не поддаётся. Ева, стиснув зубы, давит плечом. Петли ворчат, и дверь всё-таки открывается. Ветер бьёт в лицо, когда они выползают на наклонный скат, облепленный голубиным помётом. Аннабель идёт сидя, а Ева тянет её за рукав, скользя в кроссовках по жести.

— Черт, я же не альпинист! — Аннабель хрипит, но смеётся, когда рюкзак с термосом гремит о крышу, как колокольчик.

Они устраиваются под самым коньком, кутаясь в плед с блеклыми оленями. Аннабель наливает чай в крышку термоса — сладкий, с липким привкусом дешёвого смородинового джема. Ева запрокидывает голову, и её зрачки расширяются, вбирая млечное сияние.

— Смотри, Большая Медведица… а вон Стрелец! — она тычет пальцем в небо, будто рисует линии между точками.

Аннабель молча кутается в плед. Над трубой котельной плывёт спутник, внизу, за колючкой ограды, шуршит река, а звёзды… их тысячи. Даже больше.

— Знаешь, почему я так их люблю? — Ева говорит вполголоса, не отрывая взгляда. — Они же не меняются. Где бы ты ни был — они одни и те же.

Они затихают, слушая, как ночь гудит проводами. Чай остывает, но Аннабель достаёт из рюкзака две леденцовые карамельки — последние из тайника. Разворачивают фантики синхронно, пряча их в карманы, чтобы не оставить следов.

***

Ева замечает, что последние пару дней Аннабель ходит как тень, улыбается редко и всё чаще смотрит в окно, словно высматривая что-то в сером пейзаже за стенами. Комната наполняется её молчанием, которое давит сильнее любого крика.

И этой ночью Ева не выдерживает.

— Анни, что случилось? Ты какая-то… другая, — заявляет она.

Аннабель лежит на спине, глядя в потолок.

— Меня забирают. Через три дня, — с грустью говорит она.

Ева вскакивает, цепляясь за подушку, как за якорь.

— Куда? Кто?

— Какая-то пожилая пара. У них овчарка и дом у озера, — Аннабель выдавливает улыбку, которая больше похожа на гримасу. — Говорят, я похожа на их умершую дочь.

Ева хочет крикнуть: «Останься!», но вместо этого хватает атлас из-под подушки. Страницы шуршат, открываясь на карте зимних созвездий.

— Мы можем… — её голос дрожит. — Мы можем найти Полярную звезду. Выйти за ограду, дойти до леса…

— Ева, — Аннабель садится, обхватывая колени. — Там камеры. И миссис Кларк спит, как рысь — одним ухом настороже.

— А если через крышу? Ты же видела вон ту трубу — по ней можно добраться до края здания… — Ева тычет пальцем в окно.

Аннабель тянет её за рукав, заставляя сесть.

— Я думала, что ты не захочешь сбегать, но если ты готова… Есть способ проще, — Аннабель смотрит на Еву с какой-то новой решимостью в глазах. — Завтра утром мисс Эмили расклеивает объявления о кружках. Рисование, вышивание, танцы… какая разница. Мы выберем любой. Скажем, что хотим попробовать. Нас отпустят, сядем с остальными на автобус. И потом… мы просто не вернёмся.

Ева смотрит на Аннабель, видя в её глазах теперь не грусть, а искру азарта.

— Ты… ты серьёзно?

— Абсолютно, — кивает Аннабель. — Это же так просто. Они думают, мы дети. Пусть думают. Мы просто пойдем на свой «кружок» и… исчезнем.

Ева улыбается, уже представляя себе их план в деталях.

— Какой кружок выберем? Танцы? Представляю, как мы сбегаем в пачках и пуантах.

Аннабель смеется, легко и звонко, словно сбрасывая с плеч груз печали.

— Нет уж, танцы слишком заметно. Давай… рисование. С кисточками и красками. Будем выглядеть как самые невинные художницы, сбежавшие на пленэр под лунным светом.

— Идеально, — подтверждает Ева. Сердце бьётся быстрее, наполняясь предвкушением.

Глава 2. Крыша над головой

Городской воздух становится гуще к вечеру, пропитываясь запахом выхлопных газов. Ева прижимает к груди рюкзак и осматривается по сторонам. Автобус с табличкой «Дом Милосердия» рычит мотором у тротуара.

Аннабель цепляется за рукав Евы.

— Смотри... — шепчет она, кивая на остановку, туда подъезжает трамвай.

Они больше ничего не говорят друг другу, дожидаются, когда никто из взрослых не будет на них смотреть, и бегут, спотыкаясь о трещины в асфальте. Трамвайные двери шипят, закрываясь, но Аннабель просовывает руку, и они вновь распахиваются. Кондуктор ворчит, что билеты надо покупать, а не врываться с воплями.

— У нас есть! — Ева лихорадочно копается в кармане, вытаскивая смятые конфетные обёртки вместо билетов. Аннабель фальшиво хихикает, и они плюхаются на деревянное сиденье, пока трамвай дёргается вперёд.

Окна запотевшие. Ева рисует пальцем на стекле созвездие Лиры. Аннабель, прижавшись плечом, шепчет:

— Нам нужно уехать из этого города. Следующая остановка — наша.

Кондуктор идёт по проходу, выстукивая билетёром по ладони. Девушки переглядываются. Аннабель хватает Еву за запястье, и они вылетают на улицу.

— Эй! — кричит кондуктор, высовываясь из двери трамвая.

Улицы сужаются, превращаясь в лабиринт из граффити и пожарных лестниц. Аннабель затягивает Еву в арку, пахнущую кофе и плесенью. Они прижимаются к стене, сердце Евы стучит в такт капелькам, падающим с железного балкона над головой.

— Глупости, — Аннабель задыхается, но глаза горят. — Нас уже ищут. Через час по громкоговорителю объявят...

— Тогда у нас есть час.

Они крадутся по задворкам ресторанов, где повара выбрасывают коробки с испорченными овощами. Аннабель подбирает упавшую грушу, откусывает и морщится:

— На вкус как побег.

— Кислый?

— Свободный.

Аннабель достаёт из кармана мелок и быстро рисует на асфальте двух девочек с крыльями из трамвайных проводов.

— Если нас найдут... — начинает она.

— Скажем, что искали Полярную звезду для атласа!

Аннабель ведёт Еву вперёд, пока они не упираются в вывеску «Автовокзал».

— Туда, — указывает она на здание с грязными стёклами. Её светлые волосы выбились из пучка, делая её похожей на взъерошенную сову.

Внутри пахнет бензином и булочками. На табло мигают номера рейсов: «Виндем, 20:30» — самый ближайший. Ева пересчитывает мелочь из кармана куртки, но этого не хватает даже на один билет. Аннабель вытряхивает на ладонь скомканные купюры, спрятанные в подкладке сумки для рисования.

— Хватит, — шепчет она, будто боится, что деньги испарятся.

Кассирша за стеклом щёлкает жвачкой, не отрываясь от телефона. На экране — сериал с завываниями скрипки.

— Два до Виндема. Родители отправили нас к бабушке, — врёт Аннабель и кладёт деньги на стойку.

Кассирша бросает на них взгляд и пожимает плечами, пробивая билеты.

— Платформа четыре.

Они видят нужный номер и садятся рядом на скамью. Ева дрожит — не от холода, а от мысли, что их отсутствие наверняка уже заметили. Вспоминает миссис Кларк и её сказанную кому-то фразу: «Беглецов находят. Всегда».

— Виндем... — шепчет Аннабель.

— Ты уверена, что... — начинает Ева.

— Нет, — резко отвечает Аннабель. — Но если останемся, меня отвезут в дом у озера. А тебя...

Она не договаривает.

Объявляют посадку. Автобус старый с потёртыми сиденьями. Они садятся сзади, где пахнет сыростью. Ева прижимает лоб к стеклу.

— Смотри, — Аннабель тычет в окно. Сквозь грязь проглядывает Полярная звезда. — Самая яркая, да? Она теперь наша путеводная.

Автобус трогается. Ева думает об атласе у себя в рюкзаке, о том, как Аннабель выдумала для неё целую галактику перед сном. Теперь они сами стали частицей этой галактики — две точки, бегущие по карте.

Виндем встречает их рассветом, пробивающимся сквозь пелену промозглого тумана. Улицы, вымощенные брусчаткой с отколотыми краями, кажутся чужими — ни яблоневых садов, ни реки, только серые фасады магазинов с потухшими вывесками. Аннабель кутается в шарф, её дыхание стелется дымкой, а Ева с надеждой осматривается по сторонам, им нужно найти хотя бы временное пристанище и работу.

Первое кафе — «У Марго», с витриной в жирных отпечатках. Хозяйка, женщина с сигаретным голосом, даже не поднимает глаз от газеты:

— Документы есть? Нет? Тогда до свидания.

Второе — пекарня, где пахнет корицей и отчаянием. Парень за стойкой, с татуировкой якоря на шее, разводит руками:

— Босс не возьмёт без паспортов. Сам бы помог, но...

К полудню они обходят двадцатую точку. Аннабель пинает камень, который закатывается в серый сугроб.

— Может, попробуем на окраине? Там по карте ферма, — Аннабель тыкает пальцем в свой старенький телефон с битым экраном. — Ну вот, опять вайфай потерял…

До фермы приходится около часа добираться на автобусе. Хозяин, мужик в засаленном комбинезоне, осматривает их как скот на продажу:

— Девчонкам тут делать нечего. Да и без документов вы...

Они возвращаются в город с пустыми желудками и гудящими ногами. Ева замечает объявление на столбе: «Требуется уборщица. Без вопросов». Адрес ведёт в подвал за вокзалом, где мужчина с лицом, как смятая бумага, предлагает «рабочу» и койку в углу. Аннабель хватает Еву за рукав и тянет к выходу, пока тот не успел закрыть дверь.

— Мы не до такого скатились, — шипит она, когда они выбегают на улицу.

Сумерки застают их в парке у реки. Скамейки заняты бродягами, спящими под треснутыми статуями. Они находят полуразрушенную беседку, где плющ цепляется за прогнившие доски. Аннабель достаёт последнюю булку, купленную на остатки денег. Делит пополам.

— Завтра пойдём в библиотеку, — говорит она, размазывая крошки по коленям. — Там можно погреться и... может, найдём объявления получше.

— А если нас уже ищут? — Ева косится на полицейскую машину, медленно проплывающую по набережной.

— Пусть ищут. Мы же призраки, — Аннабель притворно улыбается, но голос даёт трещину.

Ночь приходит, неся с собой холод. Они жмутся друг к другу под куртками, слыша, как ветер перелистывает страницы их блокнота, выпавшего из сумки. Ева поднимает его, освещая карманным фонариком последний рисунок: две фигурки под созвездием Лиры.

— Помнишь, как ты рассказывала про Вегу? — Аннабель тычет пальцем в небо, закрытое облаками. — Говорила, что она ярче Солнца.

— Это в радиусе двадцати пяти световых лет, — автоматически поправляет Ева.

— Вот видишь. Сейчас её даже не видно. Но она есть, — Аннабель закрывает глаза. — Значит, и наш дом где-то есть. Даже если мы его не видим.

Утром они находят церковь. Батюшка с глазами, как у старого пса, разрешает помыть полы в обмен на тарелку супа. В подсобке, среди вёдер и тряпок, Аннабель находит брошюру приюта «Рассвет», который помогает бездомным.

— Это в сорока километрах, — Ева мнёт бумагу. — А вдруг они связаны с соцслужбами?

— Рискнём? — Аннабель вытирает руки о фартук, оставляя разводы от грязной воды.

Они выходят на улицу. Над Виндемом сквозь разрывы туч наконец-то проглядывает солнце. Ева задирает голову, представляя, как где—то там Вега плавит железо. И тихо шепчет:

— Рискнём.

***

Суп в приюте горячий и вкусный, но после слов Евы: «Они звонят в детдом», — Аннабель выплевывает последний глоток, будто это яд. И снова они крадутся по коридору, прижимаясь к стенам, где висят плакаты с улыбающимися семьями. Рюкзаки набиты впопыхах: чья-то зубная паста, найденные полотенца, вся еда, что смогла уместиться.

Они проходят вдоль домов, дворов, заборов — Аннабель дёргает ручки подъездов, как одержимая. Одни двери заперты, другие скрипят, открываясь, но везде чердаки закрыты на замки.

— Здесь! — снова повторяет Аннабель, её шёпот похож на шипение кошки.

Подъезд пахнет сыростью и старым линолеумом. Они поднимаются, минуя этажи с заставленными цветами площадками, пока не находят чердак. Замка нет, но люк не поддаётся. Аннабель подпрыгивает на лестнице в попытке открыть его.

— Ну же! — Ева тоже толкает, и тогда люк со стоном открывается, осыпая их градом грязи.

Пыль клубится под лучом карманного фонарика. Посреди развалин из досок — матрас с вылезшей ватой, жестяная кружка, свеча в подсвечнике. На стене — карта Виндема, исчерченная маркером.

— Кто-то уже жил здесь... — Ева проводит пальцем по слою пыли на импровизированном подоконнике. В маленькое квадратное окошко-вентиляцию видно небо.

— Беглецы. Как мы.

Они делят яблоко, сидя спиной к спине. Хруст кажется громким, как выстрел. Аннабель вытряхивает рюкзак и раскидывает плед, поднимая тучи пыли.

Ева задраивает люк старым ломом, найденным в углу, а потом тычет пальцем в подобие окна:

— Смотри.

Между крышами, будто между мирами, видна Вега.

— Ты говорила, там плавится железо, — припоминает Аннабель. — Может, и наши страхи сгорят?

Ева достаёт блокнот и рисует новое созвездие: два силуэта на фоне чердачного окна. Аннабель добавляет им крылья, обводит их серебристой обёрткой от шоколада, найденной на чердаке.

— Завтра найдём работу. Без документов, — говорит Аннабель, укрываясь вторым пледом.

— Как?

— Скажем, что мы призраки. Нам можно не платить.

Они засыпают под вой ветра, доносящийся из вентиляции. Еве снится, что карта на стене оживает — линии дорог превращаются в Млечный Путь, а они с Аннабель летят вдоль них, обгоняя метеоры.

***

Чердак постепенно превращается в подобие жилья. Аннабель метёт пол обломком картонки, поднимая тучи пыли, которые вылетают в вентиляционный проём. Ева, стоя на коленях, выковыривает из щелей пола окурки и скомканные фантики.

— Смотри! — она тянет из-под прогнившей доски полиэтиленовый пакет. Внутри — короткий мужской парик вороного цвета, потрескавшаяся тушь и засохший тональный крем в металлической баночке.

— Бинго! — Аннабель щелкает пальцами. — Помнишь, как ты превращала Славку из пятого корпуса в старуху? Даже миссис Кларк не узнала.

— Миссис Кларк тогда очки потеряла, — Ева морщит нос, разглядывая кисть с осыпавшимся ворсом. — Да и... это было другое.

— Другое? — уточняет Аннабель. — Помню, ты за три минуты состарила меня на сорок лет. И мы сбежали с репетиции!

— И нас поймали у ворот, — Ева хмыкает, но пальцы уже машинально крутят парик, распутывая колтуны.

К ночи они расчищают путь к крыше и ломают ржавый замок на люке, забитый птичьими перьями. Аннабель первой высовывается в проём, втягивая воздух полной грудью:

— Тут как... как внутри гитары. Всё гудит.

Крыша, покрытая рубероидом, почти не скользкая. Ева спокойно раскладывает плед.

— Вон, — она тычет пальцем в россыпь над водонапорной башней. — Лебедь. Видишь, шея изгибается?

— Больше похоже на раздавленного таракана, — Аннабель щурится. — Но ладно, продолжай.

Они лежат плечом к плечу, как в детдоме на узкой кровати. Только теперь над головой бесконечность.

— Завтра пойдём в кинотеатр, — говорит Аннабель. — Нам нужны афиши для стен.

Ева не отвечает. Она считает спутники, пролетающие над Виндемом, и думает, что однажды их заметят. Но не соцработники, не полиция — а кто-то, кто тоже знает цену свободе и звёздам.

А пока ветер доносит из чьих-то окон обрывки музыки. Здесь, на крыше, они — центр вселенной, две точки, решившие, что эта планета слишком мала для их орбит.

Глава 3. Прости

Вечерний город окутан сизым дымком из гриль-баров. Ева прижимается к стене автомата с газировкой, её пальцы сжимают картонную табличку, на которой Аннабель фломастером вывела: «Помогите на билет до дома». Буквы расплываются от дождя, превращаясь в синие чернильные слёзы. Монеты в жестяной банке звенят фальшиво — за час набралось лишь на батон хлеба и жвачка в серебристой обёртке.

Она повторяет заученный взгляд — опущенные ресницы, дрожь в плечах, — как когда-то в детдоме, когда приходилось изображать «удобного» ребёнка для соцработников. Но здесь, под прищуром уличных фонарей, роль даётся тяжелее. Прохожие огибают её, как лужу, одни ускоряясь, другие швыряя: «Иди работай».

Когда банка наполняется до половины, из подворотни выкатывается смех. Двое в кожаных куртках, пахнущих пивом и перегаром, останавливаются перед ней.

— Эй, куколка, — один тычет сигаретой в её табличку. — С таким личиком ты не там деньги собираешь.

Ева прижимает банку к груди, делая шаг назад.

— Отстаньте.

— О, с характером! — второй хрипит, хватая её за локоть. — Мы щедрые. Пятёрка за пять минут, а?

Она дёргается, банка падает, монеты гремят по мостовой. Сигаретный мужчина прижимает её к стене, закрывая ей рот ладонью. Ева с силой кусает его за руку, чувствуя на языке привкус крови.

Не разбирая пути, она бежит, пока рёв «Вернись!» не растворяется в рокоте проезжающего грузовика. Дрожащими пальцами ощупывает карманы — пусто. Даже жвачку потеряла. «Не останавливайся», — стучит в висках. Вспыхивает вывеска аптеки — поворот налево, арка, чёрный подъезд с разбитой лампой...

Аннабель выдёргивает гвоздь из доски, когда Ева вваливается внутрь.

— Ты вся дрожишь. Что...

— Ничего, — Ева стирает кровь с губ рукавом.

Аннабель молча достаёт бутылку воды, мочит тряпку.

— Завтра пойду я, — говорит она, вытирая кровь с щеки Евы.

— Нет! — Ева вцепляется в её рукав. — Ты же знаешь, что они смотрят на тебя иначе. Ты выглядишь...

— На восемнадцать? — Аннабель горько усмехается. — Зато у меня есть это.

Она поднимает нож-бабочку, найденный на вокзале. Лезвие тусклое. Ева вздрагивает — никогда не видела подругу такой.

— Брось. Ты не умеешь.

— А ты умела кусаться? — Аннабель прячет нож в карман. — Мы выживем. Иначе зачем тогда всё это?

Она указывает на потолок, где углём нарисован Млечный Путь.

— Знаешь, почему Сириус такой яркий? — Ева ложится на спину, впиваясь взглядом в точку, где должна быть звезда. — Он двойной. Там два солнца вращаются вокруг друг друга.

Аннабель прислоняется к ней плечом:

— Значит, мы как Сириус.

Ева улыбается, но мысли крутятся уже вокруг другого.

— Думаю, мне пригодится тот парик, который здесь был, — вдруг заявляет она.

***

Магазин «Светлячок» пахнет тёплым хлебом и дешёвым освежителем воздуха. Ева в чёрном парике, сползающем на лоб, изображает сутулость мальчишки-подростка. Она крутится у полки с консервами, подпирая подбородок корзинкой, будто выбирает ужин для большой семьи.

— Сынок, помочь что-то найти? — продавец, мужчина с бородой лопатой, наблюдает за ней из-за кассы.

— Соль, — Ева намеренно хрипит, кивая на верхнюю полку. Мужчина подходит и, пока он тянется, она сгребает в карманы куртки сыр, пачку печенья, две банки тушёнки. Сердце стучит в такт тиканью часов над дверью.

Побег начинается, когда бородач поворачивается спиной. Ева прижимает добычу к животу, делает шаг к выходу. Звяканье колокольчика на двери — и тут крик:

— Держи вора!

Она мчится вдоль витрин, петляет между лотками с фруктами. Сзади топот, свист — кто-то бросает яблоко, оно разбивается о стену в сантиметре от её уха. Ева прыгает через заборчик кафе, выскальзывает в чёрный ход, где пахнет гниющими коробками. Она не останавливается, пока не упирается в знакомую дверь подъезда.

Чердак теперь похож на логово беглых пиратов: стены завешаны афишами из кинотеатра, на полу — матрас, накрытый потертым пледом.

— Смотри, сыр даже не помялся, — кричит Ева и вываливает добычу.

Тишина. Аннабель сидит у выхода на крышу, а в руках — смятый билет до Виндема, превратившийся в бумажного журавлика.

— Анни?

— Я подумала... — тихо говорит Аннабель. — Может, хватит? В детдоме были клопы и манная каша, но... там было проще.

Ева застывает с банкой тушёнки в руке. В груди — пустота, будто украли не еду, а что-то важное.

— Эй, — Ева сбрасывает парик, от которого чешется голова. — Что на тебя нашло?

Аннабель не оборачивается.

— Помнишь, как мы крали яблоки из сада миссис Кларк? — голос её плоский, будто читает чужой текст. — Потом нас заставили мыть полы весь месяц. А я... я тогда радовалась, что наказание общее.

Ева садится рядом с ней.

— Ты хочешь сказать, что здесь хуже?

— Здесь нет «мы», — Аннабель разворачивает журавлика. — Каждая из нас выживает как может. И сегодня ещё… — она качает головой, будто отгоняя какие-то мысли. — В общем, я устала быть призраком.

Ветер приносит запах шашлыка из соседнего ресторана. Где-то смеются, хлопают дверьми, живут.

— Там тебя ждёт дом у озера. А меня — комната, из которой ничего не видно.

— А что нас ждёт здесь? — Аннабель впервые за этот вечер смотрит ей в глаза.

Ева хочет крикнуть, что дом — это не стены, а звёзды, которые не требуют паспортов и не думают, что тебе десять. Но видит, как Аннабель обнимает себя за плечи — точно так же, как в первую ночь в детдоме, когда она плакала в подушку.

— Всё ещё наладится, — пытается успокоить её Ева, но Аннабель на это лишь грустно улыбается.

***

Тени удлиняются, словно пальцы невидимого гиганта, пытаясь дотянуться до крыш домов, окутывая город мягким кружевом сумерек. Ева, переодетая мальчиком, бредёт по вечерним улицам, словно листок, подхваченный осенним ветром — неуверенно и робко.

Из открытых окон кафе доносятся обрывки музыки и смеха, ароматы кофе и свежей выпечки щекочут ноздри, пробуждая аппетит. Но Ева старается не обращать внимания на эти соблазны, вспоминая, что все магазины в районе её уже знают как вора и если заметят, то сразу поймают. Её желудок пуст, карманы тоже, а надежда тает, как последний луч заката.

Она идёт медленно, оглядываясь по сторонам, точно дикий зверёк, который боится попасться в ловушку, и видит парня, стоящего у фонарного столба, он о чём-то громко спорит по телефону. Чёрные волосы падают ему на плечи. Он нервно жестикулирует, его голос — резкий и напряжённый. Парень не замечает, как из его кармана выпадает кошелёк.

Не раздумывая, Ева аккуратно подходит ближе, подбирает кошелёк и быстро прячет его в свой карман. «Может быть, — надеется она, — там есть хоть немного денег».

В этот момент парень оборачивается, замечает пропажу и смотрит на Еву с недоумением.

— Эй! — голос его, как удар хлыста, разрезает тишину. — Мальчик! Стой!

Ева бросается бежать. Адреналин бурлит в крови, заставляя сердце биться быстрее. Но она слышит за собой топот шагов и понимает, что парень догоняет. Он хватает её за запястье, его пальцы — сильные, словно стальные тиски, которые невозможно разжать.

— Зачем ты украл мой кошелёк? — спрашивает парень, его голос звучит резко и холодно.

Ева молчит, опуская глаза. Что тут сказать? Она просто хотела есть. В голове мелькает мысль: «Нужно отдать ему кошелёк и убежать». Она протягивает его парню, словно возвращает потерянную честь.

— Почему ты воруешь? — повторяет он уже мягче, будто разгадывая ребус.

— Я… — голос Евы трещит, как тонкий лёд. — Я хочу есть.

Парень несколько секунд изучает её лицо и вздыхает.

— Пойдём, — говорит он, отпуская её руку, и забирает свой кошелёк.

Ева потирает запястье, на котором остались красные следы от пальцев.

— Куда? — спрашивает она с опаской.

— Идём, говорю же, — повторяет он. — Там тебя накормят.

Ева, недолго думая, следует за парнем. Она слишком голодна, чтобы отказываться от такого предложения.

Он приводит её в неприметное здание с вывеской «Рука Помощи. Благотворительный фонд», открывает дверь и пропускает внутрь. Нос улавливает запах тушёной картошки, и у Евы урчит живот от предвкушения.

— Подожди здесь, — говорит парень и уходит, оставляя её наедине с мыслями.

Ева озирается по сторонам и обдумывает, насколько быстро она сможет поесть, чтобы успеть убежать, если о ней захотят сообщить в детдом. В этот момент подходит женщина с русыми волосами и доброй улыбкой.

— Привет, меня зовут Лилит, — представляется она. — Откуда ты? И где твои родители?

Ева молчит, опуская глаза, ей хочется выглядеть максимально невинно, ведь наверняка тот парень рассказал, что она украла его кошелёк.

— Ты чего-то боишься? Мы тебе не навредим. Ты ведь голодный?

Ева медленно кивает.

— Следуй за мной.

За длинным столом сидят несколько человек. Они едят и разговаривают. Лилит подводит Еву и усаживает на свободный стул. Она ставит перед ней тарелку с супом, кусок хлеба и вторую тарелку с рагу. Ева начинает жадно есть, не обращая внимания ни на кого вокруг, про себя отсчитывая секунды, чтобы не пробыть здесь слишком долго.

— Ты потерялся? — спрашивает Лилит чуть погодя и кладёт руку на её плечо.

Ева колеблется. Она доедает рагу и оценивает обстановку. Выход в зоне видимости, в любой момент можно сбежать, но надо ли? Тут тепло и есть еда. Нужно как-то проверить мотивы этих людей.

— Я не хочу возвращаться. Вы меня сдадите? — спрашивает она прямо, глядя на Лилит с подозрением.

Лилит замирает, её лицо становится серьёзным.

— Мы здесь, чтобы помогать, — говорит она, и в голосе звенит сталь. — Не предавать.

Ева кивает и запихивает предложенные печенья и булки в рюкзак, чтобы принести их Аннабель.

— Пойдём, — говорит Лилит. — Я покажу тебе, где ты сможешь остановиться.

Они уходят из приюта через другой выход и попадают в коридор. Ева оглядывается по сторонам. Она видит плакаты и несколько дверей с табличками, на которых написаны какие-то имена и должности. «Офисы», — догадывается она. Они поднимаются по лестнице на второй этаж. Коридор здесь более неформальный, стены украшены фотографиями.

Лилит останавливается у одной из дверей и открывает её.

— Вот, — говорит она, пропуская Еву внутрь. — Можешь оставаться здесь. Взамен ты будешь выполнять поручения в качестве волонтёра. Помогать бездомным, раздавать еду, убирать… Работа несложная. И… если ты от кого-то бежишь, то здесь тебя не найдут.

Ева заходит и оглядывается по сторонам. Комната небольшая, в ней пахнет свежестью. Стоят кровать, стол, стул и шкаф. Цветок на подоконнике тянется к окну. Ева вдруг понимает: отсюда видно небо, звёзды. Даже воздух здесь кажется прозрачнее.

— А могу я… привести сюда сестру? — голос Евы дрожит, как паутина на ветру. — Мы поместимся в одной комнате. Она тихая. Как мышка.

Лилит улыбается, и в этой улыбке — тысяча нерассказанных историй о таких же мышах, нашедших норы в стенах фонда.

— Если она тоже захочет быть волонтёром, то я выделю ей отдельную комнату, — обнадёживает Лилит.

— Спасибо! Меня зовут Ев… — говорит Ева, поворачиваясь к Лилит, и вовремя останавливается, чуть не назвав своё настоящее имя. Она не должна забывать, что сейчас она в роли мальчика. — Евгений.

— Очень приятно, Евгений, — улыбается Лилит. — Теперь пойдём, я познакомлю тебя с ребятами.

Спускаясь по лестнице, Ева чувствует, как мальчишеский парик душит её, словно вторая кожа. «Евгений», — шепчет она про себя, примеряя имя, как чужой плащ. В большом кабинете её встречают взгляды: девушка с яркими рыжими волосами, черноволосый парень, который и привёл сюда Еву, и мужчина в строгом деловом костюме.

— Агата, Рейвен, Маркус, — представляет их Лилит, указывая на каждого. — Это Евгений, наш новый волонтёр. Из-за личных обстоятельств он будет жить на втором этаже.

— Привет, — улыбается Агата. — Добро пожаловать в «Руку помощи».

Рейвен кивает, не говоря ни слова, и выходит из кабинета, его ботинки стучат по полу, как метроном, отсчитывающий время до неизбежного. Маркус чем-то занят и говорит лишь «Привет».

— С остальными познакомишься позже, — продолжает Лилит. — Когда они будут здесь.

За окном ночь сплетает из звёзд узоры, а Ева думает о чердаке, о крыше, где Аннабель её ждёт. Но здесь, в этом месте среди запахов хлеба и доверия, она чувствует, как трещины в душе начинают зарастать — медленно, как срубленная кора на дереве.

Уходя, Ева быстро добирается до нужного адреса, взбегает по лестнице подъезда, сердце — колокол, бьющийся о рёбра. В рюкзаке болтаются печенья, обёрнутые в шёпот надежды: «Анни увидит цветок на подоконнике. Поймёт, что мы больше не призраки».

Чердак встречает её ледяным дыханием. Воздух густ от тишины, будто кто-то выключил звуки мира. Матрас пуст, словно Аннабель стёрла себя ластиком. Остались только бумажный журавлик, записка и конверт с деньгами.

«Если ты читаешь это, я уже в пути. Прости, что ушла вот так. Эти деньги — твой выбор. Возвращайся или лети дальше. Я буду ждать тебя, даже если ты не придёшь. — Анни».

Буквы идут лесенкой, Аннабель писала на коленке. Ева сжимает конверт, и бумага впивается в кожу. Она вылезает на крышу, таща за собой атлас. Страницы шуршат, как крылья. Орион, Кассиопея, Лира... Все они теперь — тюремщики, заковавшие Аннабель в созвездие «Чужой жизни».

— Вы солгали, — шепчет Ева, чиркая спичкой. Огонь лижет уголок страницы, жадно пожирая Сириус, Большую Медведицу, Млечный Путь. — Никто не укажет мне дорогу. Я должна это сделать сама. Вы больше не властны надо мной.

Пламя танцует в её зрачках, рисуя на крыши театр теней. Ветер подхватывает пепел, унося его в сторону труб тепловой электростанции. Ева стоит на краю крыши и чувствует, как трещина в груди становится бронёй.

— Я — своё созвездие, — говорит она ночи.

Холод впивается в кожу иглами. Ева бежит, поджав плечи, будто пытаясь спрятать сердце в грудной клетке. Слёзы замерзают на ресницах, превращая мир в калейдоскоп из размытых фонарей и чёрных окон. Задний вход «Руки помощи» пропускает её в коридор.

Она пролетает мимо стойки, где Лилит перебирает бумаги при свете настольной лампы. Ева прикрывает лицо и мчится вверх по лестнице. Комната на втором этаже встречает её одиночеством. Она падает на кровать, впиваясь лицом в подушку. Вой, который вырывается из груди, глухой, будто издалека — точно плачет не она, а её тень, оставшаяся на чердаке.

Стук в дверь — три удара, осторожных, как прикосновение к хрупкому стеклу.

— Можно? — голос Лилит мягкий.

Ева стирает лицо рукавом и садится на кровати.

— Да… — выдыхает она, превращаясь в «Евгения» снова: подтягивает плечи, грубеет голос.

Лилит входит, принося с собой запах лаванды.

— Что-то случилось? — спрашивает она с заботой.

— Сестра… уехала, — Ева не выдерживает, сжимая простыню в кулаках. Слёзы текут уже без спроса.

Лилит не задаёт вопросов, садится рядом на кровать и кладёт руку на её спину, аккуратно прижимает к себе. Жар сквозь ткань куртки обжигает. Её объятия — тёплый плащ, наброшенный на промокшую душу. Ева тонет в этом тепле, вдыхая запах лаванды. Но в груди шевелится червь лжи. Ей хочется крикнуть: «Я — врун! Я — девочка». Но под париком слова застревают, превращаясь в комок.

— Иногда те, кого мы любим, уходят не потому, что перестали верить, — голос Лилит звучит, как шёпот листвы. — А потому, что иначе не могут дышать.

За окном начинает идти снег. Лилит гладит её по спине, будто стирая следы побегов, а Ева закрывает глаза, представляя, что где-то Аннабель тоже смотрит на эту метель.

— Ты можешь оставаться здесь, сколько захочешь, — говорит Лилит, и Ева слышит в этом обещании росток нового мира. Мира, где можно вырасти, как бабочка из кокона.

Но когда дверь закрывается, Ева снова смотрит в зеркало. Там, под париком, прячется девочка с глазами цвета затмения. Она шепчет отражению:

— Прости.

Глава 4. Сорванная маска

Спортзал гудит, наполненный тяжёлым дыханием и лязгом железа. Ева стоит перед козлом — деревянным зверем с облезлой кожей, немым свидетелем тысяч прыжков и падений. Ей нужно показать, как через него прыгать, продемонстрировать мастер-класс жителям приюта. Но его спина, потёртая до блеска, кажется горной грядой, непреодолимой и насмешливой.

Она разбегается, но ноги предают её, будто отказываясь участвовать. Вместо полёта — рывок в пустоту. Ева с гулким стуком садится на козла, и на миг всё вокруг замирает. Мужчины ахают хором, их шипение — змеиный хор, обвивающий её шею: «Бедняга, яйца-то целы?».

Она застывает. Ничего не болит, но внутри — ураган стыда. Ева поздно понимает: надо кривить лицо, хвататься за пах, изображать агонию. Её гримаса запаздывает, она как плохой актёр в дешёвой пьесе.

Смешки прорываются сквозь зубы зрителей, а Ева, поднимаясь, ловит в зеркале своё отражение — мальчика с глазами испуганной лани. Кто-то хлопает её по плечу, шутя о «боевом крещении». А сама она про себя подытоживает, что с козлом они не товарищи и лучше уж продемонстрировать что-то другое.

***

Ночью, в безлюдной тишине, Ева стоит под горячими струями, смывая с кожи остатки чужого имени. Вода стекает по её худым плечам. Пар, густой как молоко, заполняет душевую, превращая кафельные стены в размытые пятна.

Она выходит, оборачиваясь полотенцем, которое приятно пахнет порошком. В этот момент дверь скрипит, впуская Рейвена. Его чёрные волосы контрастируют со светлыми стенами, а глаза останавливаются на ней. Ева отшатывается, полотно на груди съезжает, обнажая шрам на ключице — след от падения с крыши. Она не может поверить, что глубокой ночью кому-то потребовался душ.

— И зачем ты притворялась мальчиком? — его голос режет пар, будто нож масло.

Ева вжимается в холодную стену кабинки.

— Думаешь, с внешностью маленькой девочки легко выживать на улице? — выдыхает она, и слова падают между ними, как осенние листья.

Рейвен молча разворачивается, его силуэт растворяется в пару, оставляя после себя лишь хлопок двери. Ева дрожит — не от холода, а от понимания: маска сорвана.

Она одевается дрожащими руками. Свитер натягивается криво, швы кусают кожу. В комнате хватает рюкзак, швыряя внутрь все свои вещи, надевает куртку. Теперь её выгонят, так что лучше уйти сразу самой. Слёзы — солёные, едкие — жгут глаза, но она давит их кулаками: «Сама виновата. Солгала им».

Коридор тянется, словно тоннель в забытье. Ева крадётся к выходу, её шаги — лёгкие, как у кошки, готовой к прыжку. Ручка двери холодная, точно металл детдомовских решёток.

— Ты куда? — голос Лилит мягкий, но останавливает, как барьер.

Ева замирает у порога.

— Ты знаешь… — говорит Лилит, приближаясь. Её тень накрывает Еву, как одеяло. — Здесь многие начинают с лжи.

Ева оборачивается. В руках Лилит — чёрный парик, оставленный Евой в душевой.

— Рейвен принёс. Сказал, что ты обронила, — в её глазах нет осуждения.

— Я… — голос Евы трещит, превращаясь в детский. — Я не хотела…

— Знаю, — Лилит кладёт руку ей на плечо. — Ты хотела выжить.

Слёзы прорываются сквозь плотину, горячие, как расплавленный свинец. Лилит обнимает Еву за дрожащие плечи.

— Здесь можно быть собой, — шепчет она, и эти слова — ключ, открывающий клетку в груди.

***

Суп течёт из половника густой янтарной рекой, пар поднимается волнами, застилая лицо Евы дымкой. Она уже не чувствует запаха лука и лаврового листа — только кислоту усталости на языке. Очередь тянется вдоль стола, как змея, жаждущая тепла: потрескавшиеся ладони, глаза, выцветшие от безнадёги, рты, повторяющие одно и то же: «Спасибо».

— А где Женя-то? — старуха в платке, узоры которого стёрлись до дыр, тычет пальцем в её грудь. — Неделю он тут был, красивый такой…

Ложка замирает над кастрюлей. Капля бульона падает на стол и расплывается.

— Родители забрали, — выдавливает Ева в который раз. — Теперь я за него.

Старуха хмыкает, протягивая миску. В её взгляде — осколки подозрения, но голод сильнее.

— Ну ладно… С мальчиками нынче всё как с нормальными людьми — то есть, нету.

Суп разливается, ложка стучит о край посуды, отсчитывая секунды. Каждое «спасибо» — укол под кожу. Ева ловит себя на том, что всё ещё копирует мальчишеские жесты: резкий взмах половником, чуть грубоватый кивок. Тело научилось лгать без её воли.

Мужчина с бородой, в которой застряли крошки прошлых обедов, присвистывает:

— Да ты, девчонка, кислая какая-то, как этот суп. Парня, что ли, нету?

Смешок прокатывается по очереди. Ева бросает в его миску сухарь с такой силой, что брызги летят на рукав.

— Девчонки умнее, — цедит она. — Вас тут кормить.

Очередь оживает, перешёптывания ползут, как муравьи по земле.

К концу смены руки дрожат от тяжести половника. Ева смотрит на своё отражение в потускневшей кастрюле: с губ сдёрнута улыбка, как старая краска.

В подсобке, где пахнет тряпьём и сыростью, она снимает почти прозрачную шапочку-берет. Волосы, спрессованные в жирные пряди, падают на лоб. В кармане — смятая записка Аннабель, которую она не решается выбросить.

— Родители забрали, — шепчет Ева в пустоту, и эхо возвращает голос, который уже не кажется чужим. Сколько ещё раз придётся повторить эту ложь, прежде чем она станет правдой?

***

Дверь приюта распахивается с громким стуком, впуская холодный воздух и полицейского в форме, которая сидит на нём, как вторая кожа. Его глаза гуляют по людям вокруг.

Ева тут же бросается в офис и хочет сказать Лилит, что пришла какая-то проверка, но полицейский уже заходит следом за ней, и Ева прячется за спиной Лилит, как за каменной стеной. Сапоги полицейского гулко стучат по полу.

— Кто эта девочка? — он указывает на Еву, которая съёживается, пытаясь стать невидимкой. — Мне поступили сведения, что у вас может скрываться беглянка из детского дома.

Ева чувствует, как сердце бьётся в горле, словно пытаясь вырваться наружу. Лилит, однако, стоит спокойно, как статуя. Она протягивает полицейскому бумаги — какую-то чёрно-белую копию с синей печатью и листок с аккуратным текстом.

— Это Элли, — говорит Лилит, её голос ровный, как поверхность озера. — Ей двенадцать. Родители отправили её сюда на перевоспитание. Могу позвонить им прямо сейчас, если это требуется.

Полицейский хмурится, рассматривая документы. Его взгляд скользит по Еве, которая старается не дышать.

— А почему тогда ваши постояльцы говорят, что её зовут Ева? — он поднимает бровь.

Ева чувствует, как страх сменяется решимостью, нужно что-то сделать, снова притвориться, на этот раз избалованной девочкой. Она выпрямляется, делает лицо обиженным и говорит тонким, детским голосом:

— Это имя из моей любимой книжки! Оно мне больше нравится!

Полицейский замирает, потом его лицо расплывается в улыбке.

— Кажется, я понимаю, о каком перевоспитании речь, — он складывает документы и возвращает их Лилит. — Что ж, не буду вас больше беспокоить.

Когда дверь за ним закрывается, Ева выдыхает, как будто её выпустили из оков. Она поворачивается к Лилит, глаза её полны вопросов.

— Это ты… подделала документы? — она шепчет, боясь нарушить тишину.

Лилит качает головой, её лицо остаётся спокойным.

— Документы настоящие. У моих знакомых дочь похожа на тебя. Они согласились помочь.

Ева смотрит на неё, пытаясь понять, как можно так легко верить в доброту людей.

— Почему? — её голос дрожит. — Почему они согласились?

Лилит кладёт руку на её плечо.

— Потому что мир состоит не только из чёрных полос.

Ева молчит, чувствуя, как в груди что-то разжимается — кулак, который она сжимала всю свою жизнь.

— Получается, ты сбежала из детдома, — заключает Лилит, убирая бумаги в стол.

— Да, я сбежала с подругой, — голос Евы теперь чист, как вода после дождя. — Но она решила вернуться. А я не захотела.

Глава 5. Вселенная в кармане

Приют вздрагивает от крика — звук, острый как лезвие, режет тишину. Ева застывает с тарелкой в руке. Другой волонтёр, рыжий паренёк с шокированными глазами, хватает её за локоть:

— Позови кого-нибудь! Срочно! Там много крови…

Ева мчится по коридору, её кроссовки шлёпают по полу. Офис пуст, второй этаж тоже. На крик никто не отзывается.

— Пристройка с донорским пунктом, — шепчет она себе, вспоминая, как Лилит строго говорила не ходить туда, ссылаясь на какие-то санитарные нормы.

Но у неё нет выбора. Она бежит туда, толкает дверь, и воздух бьёт ей в лицо. Внутри пахнет антисептиком. Рейвен выходит навстречу. В уголке губ — алая капля, которую он быстро слизывает.

— Ты чего тут? — его голос хриплый, будто он только что проснулся.

— Ищу Лилит, — Ева старается не смотреть на его рот. — Кто-то поранился.

— Она внутри, — он указывает на дверь, за которой слышны приглушённые голоса.

Ева протискивается мимо него. Внутри всё помещение светлое, идеально белое. Лилит стоит над мужчиной в донорском кресле.

— …двадцать минут, и я вернусь, — говорит она мягко. — Не двигайтесь.

Ева замирает на пороге. Лилит поворачивается:

— Что ты тут делаешь? Я ведь просила…

— Там человек! — выдыхает Ева. — Ранен, нужно…

Лилит срывает перчатки и бросает их в бак.

— Идём, — командует она.

Ева кивает, но в голове крутится одно: кровь на губах Рейвена. Он слизал её, будто это было что-то привычное.

***

Солнечный луч, пробивающийся сквозь пыльные жалюзи, разрезает воздух офиса на полосы света и тени. Ева стоит у входа в кабинет. За столом Лилит, привычно перебирающая бумаги, поднимает глаза, а рядом — незнакомец. Светлые пряди волос спадают ему на виски, а голубые глаза сверлят пространство.

— Ева, это Айзек, — голос Лилит ровный.

Айзек откидывается на стуле, его взгляд скользит по Еве сверху вниз. Уголок губ дёргается, словно он уже нашёл слабое место в ней.

— Значит, ты наша местная Золушка? — он щёлкает ручкой, ритмично, как метроном. — Только вместо туфельки — парик.

Ева сжимает край двери, ногти впиваются в дерево. За её спиной, на стене, висит плакат с надписью «Надежда — лучшая помощь», но сейчас эти слова кажутся насмешкой.

— А ты — крёстная фея? — бросает она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Лилит вздыхает, будто предвидя бурю. Айзек смеётся — звук сухой, как треск сломанной ветки.

— Лилит, ты что, в материнство ударилась? — он указывает ручкой на Еву, будто ставит диагноз. — Брошенный ребёнок…

— Мне не нужны родители! — Ева перебивает его, резко выпрямляясь. Голос звенит, как разбитое стекло. — Я уже взрослая!

Она не замечает, как подходит к Лилит, будто ища защиту за её спиной. Предательское движение. Айзек ловит его мгновенно, его ухмылка расширяется.

— Взрослая, говоришь? — он поднимается, и его тень накрывает Еву. — Взрослые не прячутся за чужими спинами.

Лилит встаёт между ними:

— Айзек, хватит.

Но он уже разворачивается, чтобы выйти из кабинета.

***

Атмосфера в офисе напряжённая. Женщина в строгом жакете тычет пальцем в бумаги, её голос — дробь метронома, отсчитывающего секунды до взрыва. Лилит стоит, скрестив руки, но в глазах — не покорность, а холодная сталь.

Рейвен у стойки мнёт листы, его пальцы оставляют на них морщины-иероглифы. Ева скользит взглядом по стопке в его руках. Бумаги те же, что и у жужжащей осы в жакете: текст и печати.

— Это должно быть у той истерички? — шепчет она, кивая на женщину.

Рейвен коротко кивает. Ева берёт листы и заносит их за спину, чувствуя, как края впиваются в кожу.

Разбег. Три шага — и она летит, крича «Осторожно!», будто несёт не документы, а бомбу. Женщина оборачивается, её глаза расширяются, рука с бумагами взлетает вверх, как белый флаг. Столкновение — театральное, с разлетом листов, которые кружат в воздухе, словно осенние листья, подхваченные ураганом.

— Простите, я... — Ева подменяет документы в хаосе падения.

Женщина вскакивает, отряхивая юбку. Ева замирает, поджав губы, взгляд — невинный, как у ангела с поломанным крылом.

— Да сколько можно! — шипит та, хватая подменённые листы.

Ева отступает в соседний кабинет, прислоняясь к стене. Ладони дрожат, но внутри — пожар победы.

— Проверьте ещё раз, — говорит Лилит мягко, будто предлагает чай. И Ева улыбается: Лилит всё правильно поняла.

— Неплохо, — бросает Айзек, проходя мимо Евы. Слово висит в воздухе, как дым после выстрела.

Ева демонстративно отворачивается, делая вид, что ей всё равно на его похвалу. Но всё же ей чуточку приятно.

— Ты рисковала, — шепчет Рейвен, когда женщина, ворча, уходит.

— Я привыкла, — Ева смотрит на свои ладони, где остались следы от бумажных порезов.

***

Комната погружена в полумрак, лишь слабый свет уличного фонаря пробивается сквозь занавеску. Ева входит, сбрасывая кроссовки, которые падают на пол с глухим стуком. Усталость тянет её к кровати, как магнит, но она видит на подушке коробку и замирает. На крышке — логотип, который она замечала в витринах магазинов электроники, но никогда не смела мечтать.

— Что это? — шепчет Ева, будто боится, что коробка исчезнет, если говорить громче.

Пальцы дрожат, откидывая крышку, и внутри — телефон. Новый, блестящий, как кусочек будущего, вырезанный из её грёз. Экран отражает её глаза, расширенные от изумления.

Ева садится на кровать, держа устройство в руках. Оно кажется невесомым, но в то же время наполняет её тяжестью воспоминаний. Последний телефон — старый, кнопочный, с потёртым экраном. Она использовала его не для звонков, а как молоток. Гвоздики, вбитые в стену детдома, до сих пор держат те самые картины, которые она вешала с Аннабель.

— Лилит! — имя вырывается раньше, чем ноги касаются пола.

Эхо шагов звенит в ушах. Лилит, стоящая у окна с чашкой чая, оборачивается. Пар поднимается к её лицу, словно рисуя нимб.

— Это Рейвен, — говорит она, прежде чем Ева успевает раскрыть рот. — Благодарность за тот инцидент с документами.

Слова застревают в горле, как рыбья кость. Ева сжимает телефон. Рейвен — тот, кто молчал, наблюдал, исчезал в дверных проёмах — подарил кусочек мира, который не снился в детдоме.

В комнате она щелкает сим-картой, вставляя её в слот. Зелёный огонёк загорается, как Полярная звезда в миниатюре. Экран оживает, заливая лицо синевой: 00:00, без пропущенных, без сообщений. Но это не важно. Важно, что теперь в кармане лежит целая вселенная — с картами, звёздами, возможностью написать Аннабель... если бы только Ева помнила её номер.

Она тыкает в иконки, будто археолог, нашедший древний артефакт. Камера. Диктофон. Приложение с картами, где можно увеличить любой город до атомов. Здесь, в этой холодной плитке, — больше свободы, чем на всей крыше с воображаемыми созвездиями.

За дверью слышатся шаги. Ева замирает, прижимая телефон к груди, детдомовские повадки всё ещё при ней. Тень под порогом задерживается на секунду — может, Айзек, может, призрак прошлого. Но шаги удаляются.

Ева ставит телефон на подоконник и прислоняет к окну. Два экрана теперь отражают её жизнь: один показывает время, другой — отражение девушки, которая всё ещё учится быть собой.

— Завтра, — шепчет Ева, глядя на смятый конверт с деньгами от Аннабель. — Завтра найду Рейвена. Скажу...

Но слова растворяются. Что сказать человеку, подарившему свет в кармане? Просто спасибо?

Телефон вибрирует — уведомление об обновлении. Ева вздрагивает, потом смеётся. Смех звенит, как стеклянные шарики, забытые в дальнем углу шкафа. За окном горят фонари, и их отражение в экране сливается с созвездием иконок — новым небом, где можно нарисовать свои узоры.

***

Утро вползает в комнату Евы полосками бледного света. Она лежит на спине, рука свисает с кровати. Экран телефона, потухший за час до рассвета, хранит в памяти десятки вкладок: «Аннабель», «поиск людей», «как найти человека без фамилии».

Глаза Евы красные, будто её всю ночь бил песчаный ветер. Веки тяжёлые, как свинцовые ставни, но сон не приходит — только тупая пульсация в висках, ритм которой повторяет стук её сердца: не-на-шла, не-на-шла.

Она приподнимается, и одеяло соскальзывает, обнажая смятую футболку с надписью «Беги, пока можешь». На полу — листки с вырванными из тетради заметками: «овчарка у озера», «дом у озера», «миссис Кларк».

— Почему ты не оставила свой номер телефона? — шепчет Ева, ударяя кулаком в подушку. Пыль из наволочки вздымается облаком.

В коридоре слышны шаги — лёгкие, быстрые. Ева закрывается одеялом на всякий случае, если вдруг Лилит зайдёт её будить. Она не хочет объяснений. Не хочет жалости.

Глава 6. Подозрения

Ева стоит посреди коридора в костюме, который сидит на ней, как мешок. Перчатки с белыми варежками свисают до колен.

— Почему я должна быть Микки Маусом? — её голос звучит, как предупреждение перед штормом.

Агата, держащая голову от костюма Евы, пожимает плечами.

— Потому что ты из всех самая маленькая, — говорит она, как будто это всё объясняет.

Айзек, проходя мимо с папкой, останавливается. Его голубые глаза сверкают, как лезвия.

— И потому что больше всех похожа на мышь, — добавляет он, ухмыляясь.

Костюм Айзека огранивается чёрной футболкой с надписью «Я не клоун, я менеджер».

— Айзек! — Агата бросает на него взгляд, полный негодования.

Ева делает шаг вперёд, но огромные ботинки Микки цепляются за ковёр. Она едва не падает, хватаясь за стену.

— Я хочу ему врезать, — шипит она, пытаясь вытащить ногу из коврового плена.

— Не ты одна, — Агата бросает в Айзека ватный шарик, который он легко ловит.

Айзек поднимает руки в знак капитуляции, но его ухмылка говорит обратное.

— Ну что, пора, — подытоживает Агата и одевает на протестующую Еву голову от костюма, помогая ей идти.

В приюте непривычно громко из-за детского смеха, руководители водят свои небольшие группки младшеклассников, показывая им всё вокруг. Бумажные гирлянды трепещут под потолком, как стая испуганных бабочек, а шарики-смайлики подмигивают Еве со стен, будто смеются над её нарядом. Она встаёт в углу, гигантские лапы Микки Мауса беспомощно опущены.

К Еве подходит маленький мальчик в очках, отбившийся от какой-то из групп.

— Хо-хо-хо! — Ева напрягает голос. Звук выходит хриплым, как у курильщика с тридцатилетним стажем. — Ой, не тот мотив...

Мальчик замирает. Его губы дрожат, глаза за стёклами становятся огромными.

— Ма-ма… — всхлипывает он.

Ева вздыхает, с трудом снимает перчатку и протягивает мальчику леденец из кармана костюма. Он тут же меняется в лице, радостно принимает его и убегает с улыбкой.

Спустя час мучений костюм Микки Мауса падает на пол с глухим шлепком, словно сброшенная старая кожа. Ева стоит над ним, дыша прерывисто, как марафонец на финише, снять его оказалось той ещё задачей.

— Больше никогда, — бормочет она.

— Не скажу, что дети в восторге, — раздаётся голос Айзека. Он стоит, прислонившись к дверному косяку. — Но свой хлеб ты отработала.

Ева поворачивается, стоя в носках с оленями, купленными по хорошей скидке, и майке, прилипшей к телу.

— Ещё хочешь мне врезать? — Айзек поднимает бровь. — Тогда спускайся в спортзал.

Она замирает. В голове всплывают картинки: Айзек, корчащийся от боли, и её триумфальная улыбка. Что может этот парень со смазливым лицом и тонной сарказма? А вот она, закалённая детдомовскими драками с младшими по поводу и без!

— Давай, — рычит Ева, сжимая кулаки.

Спортзал пахнет потом и старыми матами, которые, кажется, помнят ещё первые дни приюта. Ева разминается, её мышцы напряжены, как струны, а глаза сверкают решимостью. Айзек стоит напротив, его поза расслаблена, руки в карманах, будто он пришёл сюда не драться, а просто посмотреть.

— Правила простые, — Айзек щёлкает суставами. — Без ударов в пах. Остальное — легально.

Ева бросается первая — резко, как научилась. Правый хук в челюсть, левый в живот. Но Айзек исчезает, будто растворяется в воздухе. Ева по инерции летит вперёд и едва не падает.

— Слишком предсказуемо, — он появляется сзади, дразняще хлопая её по плечу.

Три попытки. Четыре. Пять. Она мечется, как щенок, гоняющийся за лазерной точкой. Айзек уворачивается, смеётся, зевает.

— Кончай прикалываться! — Ева бьёт ногой в бок, но он ловит её лодыжку, вращает, и она падает на спину. Воздух вырывается из лёгких со звуком спущенного шарика.

— Вставай, — Айзек стоит над ней, протягивая руку.

— Зачем? — Ева поворачивает голову к стене, где трещина рисует карту её поражения. — Мне и так нормально.

Он садится рядом, доставая из кармана леденец — точно такой же, какой она дала мальчику, когда была в костюме Микки Мауса.

— Знаешь, в чём твоя ошибка? — он кладёт конфету ей на грудь. — Ты дралась, чтобы победить. А надо — чтобы выжить.

Ева смотрит на леденец. Красная обёртка блестит, как капля крови.

— Я выживала. Всю свою чертову жизнь.

— Ты всё ещё там, в детдоме, — Айзек встаёт, его тень накрывает её целиком. — Но тут… — он указывает на окно, где закат красит небо в цвет синяка, — …нужны другие навыки.

Он уходит, оставляя дверь приоткрытой.

Ева со злости сжимает леденец, пока на нём не появляется трещина. «Навыки», — повторяет она про себя, поднимаясь. Может, в следующий раз она ударит даже не в челюсть, а в сердце. Но пока — леденец на языке сладок, а спина болит ровно настолько, чтобы помнить: даже смазливые парни могут преподавать уроки выживания.

***

Спокойствие приюта резко нарушается. Тарелки взлетают вверх, разбиваясь о стены хрустальным дождём. Двое мужчин — один с лицом, искажённым яростью, другой с глазами, горящими как угли, — сплетаются в драке. Ева застывает как вкопанная в шоке от происходящего.

Лилит врывается в эпицентр раньше, чем Ева успевает крикнуть. Её движения — точные, как удар смычка по струнам. Руки, привыкшие втыкать иглу, теперь ломают захваты, её колено прижимает одного к полу, локтем пригвождая другого к стене. Но тут сверкает сталь — нож скользит по её руке, оставляя алый росчерк.

— Не двигаться! — её голос грохочет, как гром над полем.

Кровь стекает по пальцам, падая на линолеум тёмными розами. Ева прижимает ладонь ко рту, пытаясь осмыслить увиденное.

— Бой-баба, — хрипит кто-то из толпы, и смешки шипят, как масло на раскалённой сковороде.

Лилит не реагирует. Она выводит одного мужчину за дверь, второго волокут за шиворот другие постояльцы. Внезапная тишина кажется громче драки.

Тем же днём поздним вечером Ева сидит в комнате. Свет от экрана телефона рисует на стене голубоватые узоры, похожие на замерзшие молнии. Ева щурится, пытаясь попасть по пиксельным врагам, когда в дверь стучат. На пороге оказывается Рейвен.

— Тебя Лилит ищет, — говорит он и разворачивается, чтобы уйти.

Ева откладывает телефон, экран гаснет, оставляя комнату в полумраке.

— Тебя давно не было, — она встаёт, поправляя свитер с выцветшими звёздами. — Я хотела сказать спаси...

— Не стоит, — обрывает её Рейвен и уходит, оставляя открытой дверь.

— Ну ладно, — бросает она, пряча руки в карманы штанов. Гул холодильника в коридоре напоминает насмешку призрака.

Ева спускается на первый этаж. Лилит перебирает бумаги за стойкой. Луч настольной лампы выхватывает её движения, быстрые, точные, будто дирижирующие невидимым оркестром. Ева замирает, цепляясь взглядом за руку Лилит: кожа гладкая, без шрама, без намёка на рану, что была там днём.

— Как твоя рука? — Ева щурится, пытаясь понять, правильно ли она всё помнит.

Лилит отодвигает руку за стойку, в тень.

— Всё нормально, — говорит она. — Я позвала тебя не за этим.

Она протягивает листок с расписанием. Буквы на нём выстроены в стройные ряды, как солдаты на параде. «Онлайн-занятия. Пн/Ср 15:00» — начинает Ева читать и хмурится, листок мнётся в её пальцах.

— Опять уроки? — она закатывает глаза, представляя скучные формулы.

Лилит наклоняется, и свет лампы скользит по её лицу.

— Если репетитор будет тобой доволен, ты станешь получать карманные деньги, — произносит она, и слова мягко падают на стол. — Свободный компьютер есть в пятом кабинете.

Сердце Евы дёргается, как рыба на крючке.

— Договорились, — кивает она, пряча улыбку.

***

Ева сидит у окна в своей комнате, завернувшись в плед больше для уюта, чем для тепла, и наблюдает. За стеклом — донорский пункт, его вывеска мигает красным. Агата исчезает за матовым стеклом с плакатом «Сдай кровь — спаси жизнь», но спустя десять минут возвращается без бинта на локтевом сгибе. За ней выходит Рейвен и с ним та же история. Они без верхней одежды и сразу возвращаются в офис.

Ева прижимает ладонь к стеклу. Холод проникает под кожу, смешиваясь с жжением любопытства. Она столько раз проверяла их руки украдкой — ни царапины, ни намёка на иглу.

— Что вы тогда там делаете? — шепчет она в темноту, и пар от дыхания рисует на стекле карту её подозрений.

И вот, последняя капля: Кассиан. Он появляется из тени, его длинные пальцы перебирают ключи, пока он идёт к донорскому пункту. Ева знает его всего пару дней, но он уже успел рассказать ей о связях фонда, о том, как важно «держать нити в руках».

— Почему мне туда нельзя? — бормочет она, сжимая край занавески. — Если туда ходят все! Там же не было ничего особенного, когда я заходила, или…

Вспышка памяти: Рейвен, проходящий мимо, его губы сжаты в тонкую нить. Он проводит языком по уголку рта, и там — алая капля, исчезающая за секунду. Кровь.

— Пьёт кровь? — смех давится в горле. — Да ну, это же бред…

Она отталкивается от окна, падая на кровать.

— Порезался. Жевал ручку. Пил томатный сок, — перечисляет Ева вслух. — Вариантов много.

Но что-то здесь не сходится.

Глава 7. Раскрытие

Весна стучится в город капелями, превращая снежные сугробы в зеркальные лужи. Ева идёт по тротуару, где солнечные зайчики прыгают по витринам, а её кроссовки — те самые, на которых звёзды уже почти стёрлись, — аккуратно обходят трещины в асфальте. В кармане куртки жужжит маленький кошелёк, туго набитый купюрами. Каждая — заработана решёнными уравнениями, вымученными эссе, покорными кивками репетитору.

Магазин встречает её звонком над дверью и ароматом свежего текстиля — смесью стирального порошка и надежды. Стеллажи ломятся от пастельных свитеров, джинсов с вышивкой, платьев в горошек. Ева замирает, ослеплённая. Раньше её гардероб состоял из «что дали»: серые кофты на три размера больше, штаны, протёртые на коленях. Теперь её пальцы скользят по рукавам, ощущая разницу между акрилом и хлопком, как астроном отличает звёзды от планет.

— Могу помочь? — продавщица с розовыми волосами улыбается.

— Нет, спасибо, — Ева кашляет, пряча дрожь в голосе. Она привыкла, что помощь всегда имеет скрытую цену.

В раздевалке, за шторкой с выцветшими ромашками, Ева становится алхимиком. Жёлтая куртка превращает её в подсолнух, синие джинсы — в осколок неба. Платье с рюшами заставляет краснеть: «Как Аннабель…». Она снимает его быстро, будто обжигается.

У кассы её руки дрожат. Она выкладывает джинсы (чёрные, узкие), свитер (бирюзовый, как льдинка) и носки с котиками — роскошь, которую не стыдно спрятать под обувью. Кассирша называет сумму, и Ева вдруг видит, как цифры пляшут, забирая почти весь её бюджет. Она закусывает губу, вспоминая, как Лилит учила её «держать резерв на чёрный день».

— Уберём носки? — предлагает кассирша, но Ева резко качает головой. Котики остаются.

Ева заходит в приют, но вместо привычного гула голосов — вопли, рвущие воздух на клочья. В холле двое ссорятся: женщина с ребёнком на руках тычет пальцем в мужчину в рваной куртке, их крики сплетаются в ядовитый клубок. Рыжий волонтёр-подросток, похожий на испуганного лисёнка, мечется между ними, его попытки утихомирить — капли против пожара.

Ева бросает покупки на стул и мчится по коридору. Дверь кабинета Лилит распахнута настежь — внутри лишь ветер шелестит бумагами.

— Лилит?! — зов эхом отскакивает от стен.

Тишина. Ева сворачивает к донорскому пункту. «Шанс», — шепчет инстинкт, и ноги сами несут туда.

Она входит в пристройку, но вместо того, чтобы пройти дальше, где Лилит занимается с донорами, Ева толкает дверь с табличкой «Только персонал». Внутри — стерильный свет, холодильники с пакетами крови, и… Агата.

Рыжеволосая всегда улыбчивая Агата сидит на стуле, подняв к губам трубочку. На коленях — пакет с тёмной жидкостью. Губы её прижаты к пластику, горло движется ритмично, а глаза закрыты — будто пьёт не кровь, а забытье.

— Ты… — вырывается у Евы, и слово падает на пол, как молот.

Агата вздрагивает и открывает глаза. Трубочка выскальзывает из губ, капля крови стекает по подбородку.

— Я могу всё объяснить… — начинает она, но Ева уже отступает, натыкаясь спиной на чью-то грудь.

Лилит. Она стоит сзади, неподвижная, как монолит. Её рука ложится на плечо Евы, тяжело, словно пытаясь вдавить в пол.

— Я всё объясню, — говорит Лилит, но голос её звучит не как обещание, а как приговор.

Агата встаёт, пустой пакет из-под крови падает в мусорную корзину с глухим шлепком. Ева видит, как дрожат её пальцы, как она тупит взгляд, будто ей стыдно.

— Мы не плохие, — произносит Агата. — Просто…

— Просто мы не совсем люди, — заканчивает Лилит.

Холодильники гудят. Ева вдруг понимает, почему у Лилит рана залечилась за день и почему у Рейвена была кровь на губе. Здесь хранится не просто донорский запас — это их меню. Их способ остаться в тени, не становясь монстрами.

— Вы… — Ева пытается собраться с мыслями.

— Выживаем, — продолжает Лилит. — Как и ты. Только наши методы… другие.

Агата вытирает губы салфеткой, оставляя на бумаге алый отпечаток, и говорит:

— Теперь ты в курсе. И тебе решать, оставаться или уходить.

— Я… — Ева глотает ком. — Я уже убегала. Теперь хочу понять.

Лилит кивает и направляется к выходу. В дверь донорского пункта стучит рыжий волонтёр со словами: «Кто-нибудь! Где вы все?».

А Ева остаётся стоять, чувствуя, как реальность трещит по швам, выпуская наружу мир, где приют — не просто убежище, а граница между людьми и теми, кто перестал ими быть.

Близится вечер, приют уже привычно гудит, сосредоточившись в столовой. Пар от супа клубится под потолком, смешиваясь с запахом тушёной капусты и усталости. Ева разливает суп по тарелкам. Рядом рыжий волонтёр с веснушками, как россыпь медных монет, наливает компот и раскладывает второе блюдо, бросая на Еву восхищённые взгляды.

— Я не понимаю, как ты можешь так спокойно ходить в донорский пункт, — говорит он. — Я туда ни ногой! Не переношу вида крови.

Ева кивает, но её мысли далеко. Она автоматически кладёт кусок хлеба на каждую тарелку, её пальцы движутся сами, будто запрограммированные. В голове крутится карусель вопросов, ответы на которые ей пообещали дать после ужина. «Когда все соберутся», — сказала Лилит.

— Ты вообще слушаешь? — парень щурится, поднося стакан к её лицу.

— А? Да, конечно, — Ева моргает, возвращаясь в реальность. — Лиам, а что ты говорил?

Он пожимает плечами, его рыжие кудри прыгают, как пружинки.

— Да так, ничего особенного. Ты, видимо, из тех, кто не боится ничего.

Ева улыбается, но улыбка получается кривой. Она не боится? От вида Агаты с пакетом крови её сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди.

Лестница на второй этаж кажется для Евы бесконечной, каждый шаг отдаётся в висках, словно сердце бьёт в колокол. Дверь в общий зал приоткрыта, сквозь щель пробивается тёплый свет и запах кофе. Ева делает глубокий вдох, собираясь с духом, и заходит.

Присутствует все, кроме Рейвена. Агата сидит в кресле-мешке и листает журнал с кричащими заголовками; Маркус с Кассианом перебрасываются картами за столом, где дымится кофе в фарфоровых чашках; Айзек сидит на кресле, щурясь в телефон. Лилит — единственная, кто стоит, опёршись о каминную полку, её тень пляшет на стене в свете двух декоративных свечей.

— Я… — голос Евы трещит, как лёд на луже. — Я никому не расскажу.

Тишина. Кассиан откладывает карты.

— Вы приютили меня. Скрыли, — Ева делает шаг вперёд. — Мне не важно, что вы…

— Вампиры, — холодно вставляет Айзек. — Можешь говорить это слово. Мы не рассыплемся.

— Я хочу сказать, что вы не делаете ничего плохого, — Ева глотает ком, чувствуя, как Агата впивается в неё взглядом. — Наоборот, вы помогаете другим.

— Мы пьём человеческую кровь, — внезапно говорит Маркус, вертя в руках туз пик. — Но только донорскую.

— И не убиваем, — добавляет Агата.

Ева садится на край свободного дивана, её пальцы впиваются в бархатную обивку. Есть ещё столько вопросов, которые хочется задать.

— Солнце причиняет вам дискомфорт? — она не может сдержаться.

— Нет, это мифы, — Айзек щёлкает языком.

— Вы… вечно живёте? — вопрос висит в воздухе, как паутина, сотканная из любопытства.

Лилит поправляет серебряную заколку в волосах.

— Никто не знает, — отвечает она. — Мне, Маркусу и Кассиану — по пятьдесят с хвостиком. Самому старому из знакомых нам — чуть за семьдесят.

Ева моргает, её взгляд скользит по лицу Лилит — гладкому, без морщин, словно застывшему на пороге тридцатилетия.

— Но вы выглядите как…

— Как те, кому не дали билет в старость, — перебивает Айзек. — Впрочем, остальные из нас выглядят на свой возраст. Агате и Рейвену и вовсе ещё нет двадцати.

Агата закрывает журнал.

— Улучшенная регенерация клеток, — говорит она, будто цитируя учебник. — Раны заживают быстрее, морщины не появляются. Но сердце бьётся, лёгкие дышат. Мы… улучшенные люди. С побочным эффектом в виде зависимости от крови.

Маркус кладёт карты на стол.

— Предположительно, можем жить долго, — добавляет он. — Но проверить пока не успели.

Ева медленно кивает, пытаясь вписать новую информацию в свою картину мира.

— Значит, первые фильмы о вампирах… — она вдруг хмыкает, — старше вас самих.

Айзек усмехается:

— Мы — новое поколение монстров. Без замков, без летучих мышей. Только холодильники с кровью и счета за электричество.

— И не забывай про охотников, — бросает Агата.

Ева моргает, переводя взгляд с Агаты на Лилит. Слово «охотники» повисает в воздухе.

— Если услышишь что-то об охотниках или их агентствах — сразу говори нам, — Лилит скрещивает руки. — Они опасны даже для людей, у которых есть связи с вампирами.

— Значит, охотники, кровь, вечно скрываться... — говорит Ева вслух, встречая взгляд Лилит. — Я бы не смогла. Хочу просто дождаться, когда стукнет восемнадцать, я буду свободна и меня больше никто не будет искать.

Айзек направляется к выходу, но останавливается. Его глаза сверкают, как лезвия.

— Расслабься. Тебя никто не тащит в наш клуб, — отвечает он. — Мы тут не феи-крёстные, чтобы раздавать проклятия по заявкам.

Ева морщится, но Лилит поднимает руку, останавливая язвительность.

— Мы не предлагаем превращение, — говорит она мягко. — Это не дар, который можно вручить. Это… участь.

Глава 8. Семнадцать

В приюте Ева раздаёт тарелки с горячим рагу, её пальцы механически кладут хлеб, а глаза — сканируют улыбки. «Как раньше не замечала?» — мысленно корит она себя, вспоминая клыки Лилит, которые, конечно, не как иголки, но всё же выделяются на фоне людских.

— Спасибо, — бормочет старик с седыми усами, принимая миску. Его улыбка обнажает зубы — обычные, пожелтевшие.

Ева кивает, но её взгляд уже на следующем: женщина в мешковатой кофте. Она улыбается, благодарит, и Ева видит лишь слегка заострённые клыки, также привычные для людей.

Уже вечером, убирая посуду, Ева ловит своё отражение в ноже. «Они кажутся такими… обычными». Она вспоминает уроки биологии в детдоме: «Клыки человека короткие, притупленные». Но у вампиров они похожи на те, что у хищников. Хищников, спрятанных под маской овец.

***

Ева вываливается из кабинета, как пробка из шампанского.

— Я не могу пройти капчу, я робот! — её голос звенит, как разбитый стакан, ударяясь о стойку, где Агата и Айзек перешептываются.

Агата поднимает глаза, рыжие брови взлетают к чёлке.

— Ева уже не маленькая, не оценит, — продолжает она какой-то разговор.

— Проверим? — спрашивает Айзек с хитрой улыбкой.

Ева замирает, чувствуя себя мышью в лабиринте.

— Что происходит? Почему я слышала своё имя?

Айзек поворачивает голову и обращается к Еве:

— Видела парк аттракционов, который открыли неподалёку? Хочешь сходить туда?

Ева сужает глаза, подозрительность смешивается с детским любопытством.

— И что нужно сделать для этого?

Айзек поворачивается к Агате с выражением «Ну я же говорил». Та вздыхает, с треском закрывая папку.

— Пройти капчу и сделать десять аккаунтов, — произносит он, разворачиваясь к Еве. — Или ты предпочитаешь считать себя роботом?

Ева смотрит на свои руки — обычные, человеческие, способные и бить, и гладить, и тыкать в проклятые капчи.

— Ладно, — она выдыхает, встряхивая головой, будто сбрасывая паутину сомнений. — Но если я увижу хоть одну картинку с автобусами…

Агата фыркает, доставая из кармана жвачку.

— Добро пожаловать в цифровой ад. Здесь даже вампиры плачут над снимками светофоров, — говорит она.

Ева возвращается в кабинет, где экран компьютера всё ещё мигает зловещим запросом: «Выберите все изображения с велосипедами». Она плюхается в кресло, пальцы сжимают мышку так, будто это рукоять меча.

— Десять аккаунтов, — бормочет она, щёлкая на первую картинку. — Десять. И тогда — колесо обозрения и сахарная вата.

Спустя полчаса дверь кабинета хлопает, выплёвывая Еву в коридор. Она размахивает распечаткой с десятком аккаунтов, как победным флагом.

— Я это сделала! Я не робот! — её голос звенит, смешиваясь с гудением ламп.

Айзек, прислонившийся к стене с билетами в руке, выпрямляется. Его тень, вытянутая и острая, скользит по полу.

— Готова идти? — бросает он, не давая ей перевести дух.

— Уже? Сейчас? — Ева замирает, но Айзек уже направляется к выходу.

Вечерний парк аттракционов встречает их какофонией музыки, визгом тормозов и запахом жареного теста. Огни колеса обозрения мерцают, как созвездия, опустившиеся на землю. Ева задирает голову, забывая о капчах.

— Эй, девочка! — грубый голос разрезает шум. Охранник в слишком тесной форме преграждает путь, его глаза-щёлки сканируют её потрёпанные кроссовки. — Тебе сколько лет? Где твои родители?

Ева цепенеет. В кармане — только телефон и пара купюр «на чёрный день». Но Айзек шагает вперёд, его голос вдруг становится мягким, но уверенным:

— Она моя дочь.

Ева инстинктивно прячется за его спину, цепляясь за кожаную куртку. Охранник скептически щурится.

— Какие-то проблемы? — уточняет Айзек.

Но охранник отступает.

— Спасибо, — бормочет она, когда они останавливаются у лотка с сахарной ватой.

Первым сладкое облако берёт Айзек, заставляя Еву ждать новой порции, но на этот раз она на него не злится. Только на этот раз.

— Не благодари, — он откусывает кусок ваты.

***

В спортзале Айзек крутит в руках бинты. Ева стоит напротив, капая потом на пол.

— Атакуй, — говорит он, не глядя.

Она бросается вперёд, кулак летит в его сторону — резко, но предсказуемо. Айзек ловит её запястье, ногой подсекает под колени. Ева падает на мат, воздух вырывается из лёгких со стоном. Он нависает сверху, коленом прижимая её руку, лицо в нескольких сантиметрах от её носа.

— Мертва, — констатирует он.

— Ну что, можешь целовать, — Ева выдыхает, закрывая глаза с преувеличенной театральностью, но приоткрывая один, чтобы подсматривать за происходящим.

Айзек замирает. Его ухмылка вспыхивает, как холодный луч фонаря в подвале.

— Боюсь, ты меня в этом плане вообще не интересуешь.

— Как так?! — Ева дёргается под ним, как пойманная рыба. — Агата говорила, что ты бабник!

— А про тебя Агата говорила, что ты очень вынослива. Ну что, осилишь пробежку в десять километров перед сном?

Она закатывает глаза, её пятки бьют по мату в ритме раздражения.

— Это не честно, ты вампир и сильнее! Это был не равный бой!

Айзек наклоняется ближе, его голос становится шёпотом, который щекочет кожу:

— Я не услышал ответ.

— Ладно! Слезай! — Ева извивается, пытаясь вырваться. — Ааааааайзек!

Он отпускает её, вставая с грацией кошки. Его тень отступает, и свет лампы слепит Еву.

— Десять кругов по залу. Начинай сейчас, пока я не передумал.

Она поднимается, отряхивая крошки резинового покрытия с локтей. Её лицо красное — то ли от борьбы, то ли от ярости.

— Ты невыносим!

— Это комплимент? — он бросает ей бутылку воды, она ловит её на лету.

***

Очередь за едой тянется от раздачи до двери — ссутулившиеся спины, руки в карманах, нетерпеливые вздохи. Новый волонтёр, девушка с русой косой до пояса, растерянно крутит в руках пластиковый пакет с одноразовыми перчатками.

— Шапочку надень, — говорит Ева, кивая на стопку белых сетчатых колпаков. — Санитарные нормы. Иначе Лилит тебе уши оторвёт.

Девушка моргает, будто слышит неожиданную команду на иностранном языке.

— А… а как, если волосы вылезают?

Ева вздыхает, вспоминая, как сама в начале мучилась с этим, и быстро натягивает шапочку на голову новичка, подворачивая выбившиеся пряди.

— Вот. Теперь ложки клади справа, хлеб слева.

Очередь ворчит. Мужчина в потёртой куртке стучит подносом по стойке:

— Давайте быстрее, я с ночной смены!

Ева сжимает зубы, но не отвечает. Отходит к краю зала, срывает шапочку и запускает пальцы в волосы, пытаясь вернуть им форму. Она устала и надеется, что новенькая со всем справится. В крайнем случае, там есть Лиам.

Офисный коридор, обычно пропитанный запахом кофе и бумажной пылью, сейчас пахнет иначе — ванилью и клубникой. Ева едва успевает сделать шаг в коридор, как Агата хватает её за рукав и тащит за собой. Дверь кабинета Лилит распахивается, и Ева замирает: воздух дрожит от гирлянд, натянутых между стеллажами, а на столе в углу возвышается торт — трёхъярусный, усыпанный ягодами, с цифрой «17» из шоколадных завитков.

Ева стоит в шоке, пытаясь осознать происходящее. И тут дверь снова открывается. В проёме появляется светловолосая девушка с глазами цвета весенней травы. Кажется, она тоже удивлена.

— С днём рождения, дорогая Ева, — Лилит и Агата поют фальшиво, но искренне. — С днём рождения тебя!

Айзек появляется словно из тени с ухмылкой и со стаканом сока в руке. Его взгляд оценивающе скользит по Еве.

— «Дорогая» — это не элемент уважения, — замечает он. — А факт. Ты тут живёшь и ешь за наш счёт, так что… с днём рождения, дорогуша.

Рейвен, стоящий у окна, поворачивает голову. Его взгляд — холодный клинок — вонзается в Айзека, но тот лишь усмехается. Ева, не раздумывая, даёт Айзеку локтем в живот, но не сильно, чтобы самой не получить.

Маркус, прислоняясь к шкафу, прячет улыбку в чашке кофе, а Кассиан, скрестив руки, делает вид, что изучает узор на обоях.

— Ионна! — восклицает Лилит, заметив светловолосую девушку в дверях. — Ты вернулась!

Ионна смеётся — звук лёгкий, как звон колокольчика. Лилит подходит и обнимает её.

— Мы тут празднуем день рождения Евы, — продолжает она, указывая на девушку, которая направляется к торту. — Ей сегодня семнадцать. Она уже полгода помогает нам в приюте.

Ионна улыбается и подходит к Еве, нарушая её план забрать себе побольше сладкого.

— С днём рождения, — говорит она. — Я — Ионна.

— Ева, — отвечает девушка, отводя взгляд, чтобы оценить, не претендует ли кто-то ещё на торт. — Приятно познакомиться.

В детдоме дни рождения отмечали тихо: стакан компота и общая открытка. А тут — огромный торт.

— Спасибо, — шепчет Ева, но глаза уже прикованы к шоколадной цифре. Семнадцать. Возраст, когда уже не ребёнок, но ещё не знаешь, куда лететь.

— Режь, — Агата вручает ей нож, украшенный лентой. — И не вздумай скромничать.

Лезвие врезается в бисквит, кремовые слои плывут, как облака. Ева кладёт кусочек на тарелку, отламывает пальцами — неловко, по-детски — и отправляет в рот. Вкус взрывается воспоминаниями: тот раз, когда в детдоме испекли пирог, и она спрятала свой кусок под подушку, чтобы растянуть до завтра.

— Лучше, чем суп на раздаче? — Айзек поднимает бровь, отрезая себе небольшой кусочек торта.

— Лучше, чем всё, — признаётся Ева, и это чистая правда.

Маркус угощает всех шампанским (безалкогольным, как тут же уточняет Лилит). Кассиан включает музыку. А Ева вдруг замирает с вилкой в руке. Семнадцать. Число ударяет, как колокол. Она не отмечала дни рождения — будто время застыло в детдомовских стенах, где календари рвали на самолётики, а даты стирались, как надписи мелом под дождём.

— Ещё год, — шепчет она, и цифры складываются в мост к свободе. К Аннабель.

Лилит кладёт руку на её плечо, прерывая поток мыслей. В её ладони — коробка, обёрнутая в бумагу с рисунком созвездий. Лента, как Млечный Путь, вьётся вокруг.

— Это тебе. Все скинулись, — голос Лилит звучит мягко.

Бумага шуршит, разрываясь под дрожащими пальцами. Внутри — небольшая коробка, на которой нарисован нетбук.

— Теперь будешь заниматься с репетитором со своего ноутбука, — Лилит улыбается.

Ева достаёт подарок и проводит пальцем по клавиатуре. Кнопки ощущаются как ребристая кожа вселенной. Её вселенной. В детдоме компьютеры были музейными экспонатами за стеклом: смотри, но не трогай. А тут — целый портал в руках.

— Это… сон? — она поднимает глаза, и слёзы, горячие и солёные, катятся по щекам.

Айзек, до этого молча жевавший торт, фыркает:

— Если это сон, то беру на себя роль кошмара.

Но Ева не слышит.

— Спасибо, — роняет она, и слово разбивается на тысячу осколков, которые подхватывают остальные.

Агата обнимает её, Маркус хлопает по спине. Даже Рейвен слегка приподнимает уголок губ.

— Хочешь, покажу, как им пользоваться? — спрашивает Ионна. — Если ты чего-то не знаешь…

— Потом, — перебивает Ева, закрывая крышку нетбука. Она хочет сохранить этот момент в вакууме — между прошлым, где дни рождения были тихим горем, и будущим, где свобода пахнет счастьем.

На улице дождь рисует на стекле узоры, похожие на карты. Где-то там Аннабель, быть может, тоже смотрит на это. И Ева верит: через год их пути точно пересекутся.

Глава 9. Рейвен

Вечерний свет льётся через высокие окна приюта, окрашивая стены в медовые оттенки. Ева стоит у стола и сортирует документы, а взгляд то и дело скользит по новому волонтёру — Даниэлю. Он высокий, с тёмными кудрями, которые падают на лоб, и улыбкой, слишком яркой для этого места.

— Мне помочь? — он подходит так близко, что Ева чувствует запах его одеколона — морозный, как лес после дождя. Его рука касается её локтя, и она дёргается, будто обожжённая.

— Нет, — слишком резко. Поправляется: — То есть, спасибо, я сама.

Но Даниэль уже берёт стопку бумаг, его пальцы намеренно задевают её ладонь.

— Ты тут давно работаешь? — спрашивает он, и его голос звучит, как мелодия из рекламы — навязчиво идеальной.

— Полгода, — бормочет Ева, отступая к окну.

За её спиной — город, где зажигаются фонари, а внутри — тихая буря. Она не понимает, к чему столько внимания к её персоне, и из-за этого не знает, куда девать руки, как держать лицо. Улыбается — уголки губ дрожат, словно рисуют знак вопроса.

Рейвен появляется в дверях, как тень, сорвавшаяся с цепи. Глаза горят — два уголька в пепле. Он смотрит на Даниэля, потом на Еву, и его челюсть сжимается так, что слышно скрип зубов.

— Коробки надо вынести, — бросает он, врезаясь взглядом в Даниэля. — Тебе и сейчас.

Новичок поднимает бровь, но подчиняется — уходит, оставляя за собой шлейф недоумения. Ева остаётся с Рейвеном наедине.

— Ты его… учишь? — Рейвен произносит последнее слово так, будто это диагноз.

— Да. Он новенький, — Ева пожимает плечами, её пальцы теребят край свитера.

— Учи поаккуратней. А то сожрёт с улыбкой и комплиментами.

Он уходит, и дверь за ним захлопывается с грохотом. Ева вдруг замечает, что её ладони влажные, а сердце бьётся чаще, чем после драки с Айзеком.

На следующий день Даниэль приносит ей кофе. Чашка с рисунком совы — «Чтобы не спала на ходу», — шутит он. Ева смеётся, слишком громко, и тут же ловит на себе взгляд Рейвена, который в последнее время очень часто возникает рядом. Его глаза — лезвия, разрезающие воздух между ней и Даниэлем. Она отодвигается, но новичок не замечает — приближается, чтобы показать что-то на экране телефона.

— Смотри, тут репортаж о нашем приюте, — его палец скользит по стеклу, останавливаясь на фото, где Ева в костюме Микки Мауса держит в руках голову от костюма и старается уйти подальше от камеры. — Ты здесь… милая.

Рейвен роняет папку на пол — звук, как выстрел. Ева вздрагивает, а Даниэль оборачивается с наигранным спокойствием.

— Что-то не так? — спрашивает он с ноткой язвительности.

Рейвен не отвечает. Проходит мимо, нарочито задевая плечом Даниэля.

— Аккуратней, новичок, — рычит Рейвен, не останавливаясь.

Вечерние фонари зажигаются вдоль улицы, отбрасывая жёлтые пятна на асфальт. Ева выходит из здания приюта с пакетами мусора в руках. Рейвен стоит у стены, его чёрный силуэт сливается с тенью от вывески «Рука помощи». Он перебирает в пальцах ключ — привычка, которую Ева замечала у него раньше, будто металл помогает сосредоточиться.

— Что на тебя нашло? Почему ты так строг к Даниэлю? — спрашивает она с внезапной решимостью, останавливаясь в метре от него. Гул машин создаёт фон, на котором её голос звучит тише, чем хотелось бы. — Ты что… ревнуешь?

Рейвен поворачивает голову. Его глаза, отражающие свет фар, вспыхивают на мгновение, как у кошки в темноте.

— Ревнуют к тому, кого имеют, — говорит он, бросая ключ в карман. — А у нас с тобой ничего нет.

Ева сжимает руки в кулаки.

— Тогда почему каждый раз, когда Даниэль рядом, ты…

— Потому что он щенок, — перебивает Рейвен, отталкиваясь от стены. — Лает громко, а зубы ещё не выросли.

Он проходит мимо, намеренно замедляясь, чтобы последняя фраза повисла в воздухе, как предсказание. Ева оборачивается, но он уже растворяется, оставляя её с грузом нерасшифрованных слов.

***

Последней каплей становится оставленная Даниэлем записка: «Ты светишься, как звёзды». Ева не знает, что с этим делать. Её мир раньше состоял из выживания, а не из комплиментов. И при ближайшей возможности она уходит в кладовую, говоря о разборе коробок, чтобы не пересекаться с Даниэлем.

Помещение погружено в тишину, лишь мерцание экрана компьютера рисует на стенах синие блики. Рейвен появляется неожиданно, дверь захлопывается за ним с глухим стуком. Ева не успевает среагировать, когда его пальцы впиваются в её запястья, прижимая к стеллажу.

— Ты играешь с огнём, — его голос низкий, как гул подземного толчка. — А он — спичка, которая сожжёт тебя дотла.

— Это не твоё дело! — она брыкается, пятка ударяет его по голени, но он даже не морщится.

Ева дёргается, но его хватка — стальные тиски, как тогда, когда они встретились впервые.

— Отпусти! — кричит она, и в этот миг его губы прижимаются к её плечу. Боль вспыхивает, острая и жгучая, будто в жилы вливают жидкий огонь.

Она бьёт его коленом в живот, и он отступает, роняя банки с полки. На шее Евы алеют капли крови, как рубиновая роса.

— Ты… монстр! — её голос дрожит, но не от страха, а от ярости.

Ева выскакивает из кладовки в сторону офисного коридора, ноги несут её вверх по лестнице. Она врывается на второй этаж в зал ко всем. Дыхание сбивчиво, а на шее — две маленькие ранки. Лилит, Агата и Маркус оборачиваются.

— Он… он меня укусил! — жалуется Ева, указывая на Рейвена, который бежит за ней, второй раз огибая стол.

— Рейвен, прекрати! — кричит Агата, пытаясь его остановить. — Что ты делаешь?!

— Отстань от меня! — рычит Рейвен, вталкивает Ионну в дверях внутрь и выбегает, хлопая дверью.

Лилит подходит к Еве и осматривает её плечо.

— Ничего страшного, — говорит она спокойно. — Сейчас обработаем.

Она ведёт Еву к аптечке, а Ионна смотрит на них с недоумением.

***

Липкий запах тушёной капусты смешивается с гулом голосов. Ева разливает суп по тарелкам, движения отработаны до автоматизма — ложка, хлеб, кивок. Рана на плече, закрытая пластырем, ноет в такт взмахам половника.

— Пойдём со мной, — Ионна появляется внезапно. — Нам нужно съездить по делам.

Ева замирает с половником в воздухе. За её спиной очередь начинает ворчать.

— Хорошо, — она стягивает фартук и шапочку. — Эй, Настя, подменяй! — кричит она девушке с русой косой, которая тут же вскидывает большой палец в ответ.

— А куда мы поедем? — уточняет Ева.

— В городскую больницу, — Ионна щёлкает ключами от машины. — Я только что получила права, и Лилит дала мне свою машину.

— Здорово! — Ева улыбается, но в её улыбке нет радости. — Отличный день, чтобы умереть.

Ионна бросает на неё осуждающий взгляд.

— Не говори так, — произносит она серьёзно.

— Да ладно тебе, — Ева пожимает плечами. — Я же просто шучу.

Первые десять минут Ева вцепляется в сиденье. Ионна едет ровно сорок в час, останавливается за три метра до светофора и дважды глохнет на подъёме. Слова навигатора: «Вы почти приехали», — звучат как насмешка.

— Ты водишь, как бабушка, — замечает Ева, когда они наконец подъезжают к нужному адресу.

— Зато живая, — бурчит Ионна, объезжая пятый круг в поисках парковки.

В итоге серебряная машина втискивается в узкое место у стройки, в трёх кварталах от цели.

— Вот же невезение, — говорит Ионна, разочарованно вздыхая. — Придётся идти пешком.

— Ничего страшного, — отвечает Ева, выпрыгивая из машины. — Зато прогуляемся.

Они берут каждая по коробке и идут к главному входу в больницу. Расстояние небольшое, но коробки довольно тяжёлые, и Ева быстро устаёт. Они возвращаются к машине за оставшимися, и в этот момент Ева останавливается.

— Ионна, — зовёт она, кивая головой вперёд. — Это ведь Рейвен, да?

Ионна смотрит в ту сторону, куда указывает Ева. Там парень идёт по другой стороне улицы. Он высокий и стройный со светлыми волосами и серыми глазами. Лицо, фигура и походка действительно напоминают Рейвена, но… Рейвен ведь брюнет с карими глазами.

— Не знаю, — отвечает Ионна, прищурившись. — Может быть, и он. А может, и нет. Но какая разница? Мало ли какие у него могут быть причины поменять свою внешность. Может, он на задании.

— Получается, с нами он носит парик и линзы, — бормочет Ева, задумчиво потирая подбородок. — Но зачем?

В этот момент парень замечает двух девушек, смотрящих прямо на него, и резко меняет направление, ускоряя шаг. Он почти бежит, стараясь как можно быстрее скрыться из виду.

— Это точно Рейвен, — уверенно заявляет Ева, глядя ему вслед.

— Бери и идём, — говорит Ионна и кладёт коробку в руки Евы, на что та грустно вздыхает.

Глава 10. Жизнь

Офис наполнен привычным гулом: стук клавиш, шелест бумаг, бормотание Агаты у кофеварки, которая снова сбоит. Рейвен входит как всегда — бесшумно, тенью. Ева наблюдает из-за стеллажа, сжимая в кармане крошечные ножницы — на случай, если парик приклеен. Она ждала, и наконец подвернулся случай.

— Эй, Рейвен! — её голос звенит, как разбитое стекло.

Он поднимает взгляд, но она уже в двух шагах. Рука Евы молнией взлетает, цепляясь за его волосы. Резкий рывок — и чёрная шевелюра остаётся в её пальцах, обнажая светлые пряди. Возникает тишина, прерываемая только звоном упавшей чашки Агаты.

— Что за… — начинает Агата, но Рейвен уже мчится к выходу, сбивая стул. Дверь хлопает, оставляя за собой смятение.

Ева скрывается в первом попавшимся кабинете, где пахнет старыми книгами и пылью. Она прислоняется к шкафу, пытаясь заглушить смех. Но дверь распахивается, и входит Айзек.

— И что ты этим хотела добиться? — бросает он, плюхаясь в кресло. Экран монитора освещает его лицо синим отсветом.

— Добиться? — Ева отодвигает толстовку, обнажая плечо. Две точки от укуса, почти зажившие, розовеют на фоне бледной кожи. — Ты про кое-что забываешь.

— Отомстила? — Айзек приподнимает бровь, но в уголках губ дрожит что-то вроде уважения.

— Да.

Она разворачивается к выходу, но вдруг останавливается. Взгляд скользит по профилю Айзека — тот же подбородок, те же скулы.

— Кстати, Рейвен — твой младший брат? — бросает она небрежно, будто спрашивает о погоде.

Айзек, уткнувшись в экран, отстранённо бормочет:

— Да.

Пауза. Его пальцы замирают на клавиатуре. Глаза медленно поднимаются, встречая её торжествующий взгляд.

— Так, стоп. Ева! — он вскакивает.

Но она уже скрывается за дверью. «Теперь понятно, почему они оба бесят одинаково», — делает вывод Ева.

***

Комната Евы погружена в полумрак, только экран нетбука с «Морским боем» освещает её лицо. На столе — чашка с остывшим чаем и крошки от печенья. В ушах — тихий гул вентилятора и звуки клавиатуры, которые сливаются с голосом Агаты в наушниках.

— Вот эта клетка! — кричит Агата, её голос звучит слишком радостно, она топит пятый корабль Евы.

— Опять?! — Ева стучит кулаком по подушке. — Ты точно не мухлюешь?

— Ну что ты, — Агата смеётся, и этот смех звучит как вызов. — Просто у меня интуиция.

— Интуиция, говоришь? — Ева встаёт, срывая наушники. — Сейчас проверим твою интуицию.

Она выходит в коридор, где свет лампы мигает, как будто предупреждая о чём-то. Дверь Агаты приоткрыта, из-за неё доносится музыка — что-то лёгкое, с гитарными переборами.

— Агата, ты точно не подглядываешь? — Ева врывается в комнату, где рыжеволосая девушка лежит на кровати, уткнувшись в телефон.

— Ну что ты, — Агата поднимает глаза, её губы растягиваются в ухмылке. — Я просто гений стратегии.

— Гений? — Ева скрещивает руки на груди. — Тогда объясни, как ты угадала все мои корабли без единого промаха?

— Может, ты просто предсказуема? — Агата пожимает плечами, её глаза блестят от азарта.

— Предсказуема? — Ева хмыкает. — Сейчас я тебе устрою.

Она выходит и направляется к двери в свою комнату, но в этот момент замечает движение в конце коридора. Даниэль идёт к лестнице, его тёмные кудри слегка растрёпаны, а в руках — папка с документами.

Ева вспоминает последние дни: как избегала его, как искала причины уйти, когда он пытался заговорить. После стычки с Рейвеном она решила держаться подальше от всех, кто мог напомнить о том дне. Но сейчас Даниэль здесь, на втором этаже, куда волонтёрам, кроме неё, заходить запрещено.

— Эй! — её голос режет тишину.

Даниэль вздрагивает, оборачивается. Его лицо бледнеет, словно он видит призрака.

— Ты… что тут делаешь? — Ева делает шаг вперёд.

— Просто… документы для Лилит, — он выдавливает улыбку, но глаза бегают по сторонам.

— Лилит в своей комнате. Давай, передам я, — Ева протягивает руку.

Даниэль отступает, спина упирается в стену. Внезапно он бросается по лестнице вниз, но Ева настигает его на первом этаже. Её рука впивается в папку, рывок — и документы рассыпаются по полу.

Ева поднимает один лист, её глаза бегут по строкам. Документы донорского пункта. Отчёты, списки, анализы. Ничего, что могло бы понадобиться обычному волонтёру приюта.

— Ты что, шпионишь? — Ева вскидывает голову, но Даниэль уже бросается на неё. Его ладони цепляются за её плечи, толкая к стене.

Она вспоминает уроки Айзека, приседает, уходя от толчка, и резко бьёт коленом в грудь. Даниэль крякает, сгибаясь пополам. Она хватает его за руку, крутит её за спину, опрокидывает и прижимает лицом к полу.

— Кто ты такой? — шипит она, усиливая захват.

— Слезь с меня! — он дёргается.

В этот момент на лестнице показывается Агата.

— Что происходит? — она замирает, увидев Еву, которая, словно полицейский, держит скрученного Даниэля.

— Беги за Лилит! Сейчас! — Ева не отводит взгляда от пленника.

Агата исчезает, её шаги гулко стучат по ступеням. Даниэль пытается встать, но Ева бьёт его локтем в спину.

— Говори, что ты задумал! — её голос дрожит от ярости.

— Ты всё испортила… — хрипит он.

Раздаются быстрые шаги. Лилит врывается в коридор, её лицо — маска ледяного спокойствия.

— Можешь отойти от него, Ева, — говорит она, но в глазах мелькает тревога.

— Он шпионил! — Ева показывает на бумаги.

Лилит медленно подходит, её пальцы сжимают плечо Даниэля.

— Мы разберёмся, — её голос звучит как приговор.

Даниэль бледнеет ещё сильнее. Ева отпускает его, отступая. Её руки дрожат, но внутри горит удовлетворение: парень явно не ожидал, что она сможет его одолеть.

Комната Агаты утопает в мягком свете настольной лампы. На полу разбросаны подушки. Ева сидит на кровати, скрестив ноги, её пальцы нервно постукивают по тачпаду. Агата, растянувшись напротив, щурится на экран телефона.

— Так что Лилит сказала? — Ева не отрывает взгляд от нетбука, где очередной её корабль идёт ко дну. — Про Даниэля?

— Что его наверняка подослали конкуренты, — Агата бросает телефон на ковёр. На экране мелькает сообщение: «F-7 — попадание!». — Если бы это были охотники, парень был бы… ммм… профессиональнее.

Ева тяжело вздыхает и говорит:

— Ну нафиг эти отношения. Первый парень, которому я понравилась, оказался шпионом.

Агата хихикает, но звук её смеха быстро затихает, когда она замечает выражение лица Евы.

— Эй, а как же Рейвен?

— Рейвен? — Ева поднимает глаза, её брови почти сходятся на переносице.

— Ну, мне показалось, что ты ему нравишься, — Агата пожимает плечами, её голос звучит небрежно, но глаза выдают интерес.

— Нравлюсь? — Ева хмыкает. — Это не отношения, когда причиняешь боль тому, кто тебе нравится.

Агата замирает, её взгляд становится серьёзным.

— Ты про укус?

— Да, — Ева отводит глаза, её пальцы непроизвольно касаются плеча. — Он мог бы просто поговорить. Но нет.

— Может, он не умеет по-другому, — Агата говорит тихо, её голос звучит почти шёпотом.

— Это не оправдание. Я не хочу отношений, где боль — это норма.

Ева сползает с кровати, её взгляд скользит по нетбуку. На экране — поражение. Все корабли потоплены.

— Как в жизни, — бормочет она.

***

Рейвен стоит в коридоре, прислонившись к стойке. Его светлые волосы, когда-то скрытые под чёрным париком, теперь свободно спадают на лоб и слегка вьются на концах. Серые глаза, больше не прикрытые карими линзами, холодно блестят под люминесцентными лампами. Лилит за стойкой перебирает бумаги.

Ева замирает у лестницы, рассматривая Рейвена. Месяц её посещало волнение, что она могла перегнуть палку с разоблачением, но нет. Она идёт к нему, подбородок задран, шаги гулкие, нарочито громкие.

— Привет, — бросает она, останавливаясь в метре от него.

Рейвен поворачивает голову. Его лицо — всё та же каменная маска.

Ева внезапно протягивает руку и проводит пальцами по его волосам. Пряди мягкие, как шёлк.

— Так тебе больше идёт, — говорит она, ухмыляясь.

Рейвен резко отстраняется, как обожжённый. Его губы сжимаются в тонкую линию. Он разворачивается и уходит.

— Довольна? — Лилит откладывает папку, её голос звучит устало, но без упрёка. — Всё ещё мстишь?

Ева скрещивает руки на груди, глядя ему вслед. Где-то в подсознании шевелится мысль: «Он смутился. Он реально смутился».

— Это не месть, — отвечает она. — Это… справедливость.

Лилит вздыхает.

***

Вечер стелется мягким светом, тени дрожат на стенах, словно листья под ветром. Лилит стоит у стойки, её пальцы перебирают бумаги с шорохом сухой травы. Ева ждёт рядом, чтобы узнать причину, почему её сюда позвали, взгляд скользит по комнате, цепляясь за каждую мелочь — от пылинок в луче света до трещины на потолке.

— Ева, у меня для тебя задание, — голос Лилит режет тишину, спокойный, но властный.

— Опять? — возмущается Ева. — Снова за кем-то проследить? Я твой личный шпион теперь?

— Твой талант к перевоплощению уникален, — Лилит указывает на фото в файле: мужчина в сером костюме, лицо невыразительное, как пустая страница. — Он выйдет из торгового центра «Кристалл» примерно через час, ты туда доедешь за полчаса. Папка в его руках — наш приоритет. Тебе нужно её забрать.

Ева хмурится, но берёт фото, её пальцы дрожат от смеси раздражения и любопытства. Она хорошо знает этот танец — притворство, шаги в тени, добыча. Её сердце стучит, как барабан перед побегом, но она кивает.

— Ладно, — бурчит она и уходит к себе в комнату.

Парик лежит в шкафу, как старый друг, чёрный, короткий. Ева снова надевает его, пряча свои волосы, и смотрит в зеркало. Лицо мальчишки смотрит в ответ — худое, с дерзким взглядом, готовое раствориться в толпе. Она натягивает куртку, шире шагает, подражает походке детдомовских пацанов, что дрались за лишний кусок хлеба.

Улица встречает её холодом, мороз кусает щёки. Пара остановок на автобусе. Торговый центр сияет вдали, как маяк, полный людей и шума. Ева встаёт к выходу, прячась за углом, её дыхание клубится в воздухе. Часы отсчитывая минуты. Она ждёт, глаза ищут мужчину с фото, а пальцы сжимаются в кулаки, готовые к рывку.

Вот он. Мужчина выходит с кожаной папкой в руке. Его шаги быстрые, направляется в сторону парковки.

Ева отталкивается от стены, вливаясь в поток людей. Она держит дистанцию, считая шаги: десять метров, пять, три…

— Эй, чувак! — она резко меняет голос на хриплый, хватает мужчину за локоть. — Ты обронил!

В её руке — пустой кошелёк, взятый как возможный реквизит для этого представления.

— Что? Нет, это не моё… — мужчина отстраняется, но Ева уже прижимает кошелёк к его ладони, а другой рукой выхватывает папку.

— Ой, извини, ошибся! — она отскакивает, смешавшись с толпой громко смеющихся подростков.

Мужчина озирается, хватается за пустой воздух, где секунду назад была папка.

— Эй! Стой!

Но Ева уже ныряет в переулок, где пахнет мусором и отчаянием. Она прижимает папку к животу, смеётся тихо, почти истерически. Где-то за спиной крики теряются в гудках машин.

***

Ева сидит на краю кровати в своей комнате, обхватив горло руками. Глотать больно, как будто внутрь насыпали битое стекло. Она морщится, пытаясь сделать глоток воды из пластиковой бутылки, но жидкость обжигает, словно кипяток. На тумбочке рядом — раскиданные фантики от леденцов, которые не помогли, и смятая салфетка с коричневыми пятнами от травяного чая.

Дверь скрипит, впуская Агату с маленькой коробочкой в руке. Рыжие волосы собраны в небрежный пучок.

— Вот, аптекарша сказала, что это лучшее средство от горла, — она раскрывает коробочку и протягивает Еве пузырёк с розовой жидкостью. — Полоскать каждые два часа.

Ева хмуро смотрит на флакон, потом на Агату:

— Зачем мне лекарства ОТ горла? — голос хрипит, как скрип несмазанных петель. — Мне горло ещё нужно.

Агата замирает на секунду, потом фыркает, прикрывая рот ладонью:

— Ой, прости, я же хотела сказать ДЛЯ горла! — она ставит пузырёк на тумбочку, едва сдерживая смех. — Ты только посмотри на себя — сидишь, как птица с подбитым крылом, а ещё язвишь.

Ева с силой швыряет подушку. Та падает бесшумно, не долетая до цели.

— Это не смешно. Я не могу даже суп глотать.

Глава 11. Полёт

— Ева, — голос Лилит дрожит, словно натянутая струна. Она сжимает в руке тонкую папку, костяшки пальцев белеют от напряжения. — Это очень важно. Ты должна передать эти документы Айзеку и Ионне. Они уже в аэропорту, их рейс через час. Больше никого нет, а я… — она делает паузу, переводя взгляд на часы, — не могу поехать. Доноры ждут.

Папка, перевязанная чёрной лентой, будто тайное послание, оказывается в руках Евы. Лилит сжимает её плечо — чуть сильнее, чем нужно.

— Поняла, — Ева кидает папку под куртку, холод от бумаг просачивается сквозь ткань.

Такси мчится по трассе. Ева впивается ногтями в сиденье. «10:45… 10:49…» — цифры на часах сливаются в тревожный танец.

Аэропорт оглушает грохотом чемоданов, рёвом громкоговорителей и плачем ребёнка где-то у стойки регистрации. Ева, прижимая папку, ныряет в толпу. «Рейс С214, выход B5… Посадка продолжается» — голос диктора режет слух, числа совпадают с теми, что в сообщении от Лилит. Она бежит, лавируя между людьми, ловко проскальзывая мимо охранника, разбирающегося с пьяным туристом, пригибается, скрываясь за другими.

«B5» — табличка маячит вдали, ноги несут дальше. В конце «рукава» Айзек и Ионна уже передают билеты бортпроводнице. Ева замедляет шаг. Нет билета. Нет плана. Она прячется за спинами, когда последние люди перед ней передают билеты.

Бортпроводница отворачивается, и Ева замечает неподалёку дверь туалета. Она аккуратно просачивается мимо людей и забегает туда. Сердце бьётся так громко, что кажется, его слышно даже за стеной. Стараясь отдышаться и успокоиться, она теряет счёт времени.

Толчок. Пол дрожит под ногами. Ева прижимается к стене, чувствуя, как самолёт отрывается от земли. «Я в ловушке», — мысль пронзает, как игла.

Через пять минут, когда дрожь фюзеляжа стихает, она выходит. Салон залит мягким светом. Ионна и Айзек сидят рядом. Ева осторожно подходит к ним.

— Ну и ну, — она осматривается, хватаясь за спинки кресел.

Ионна резко открывает глаза, во взгляде — смесь удивления и тревоги.

— Ева? — голос дрожит. — Что ты тут делаешь?

Айзек поворачивается, его голубые глаза щурятся, выискивая в Еве ответ. Недоумение тенью ложится на его лицо, но он молчит, ожидая.

— Лилит послала, — Ева протягивает папку, пальцы дрожат, выдавая смятение. — Вы документы забыли. И уже в самолёт сели, когда я вас догнала. Мне пришлось спрятаться в туалете, чтобы меня не выгнали…

Ионна оглядывается, её взгляд скользит по пустым креслам салона. За окошком — облака, серые и тяжёлые. Бортпроводники копошатся где-то в хвосте, их голоса тонут в гуле двигателей.

— Если тебя поймают на посадке, я тебя не знаю, — Айзек произносит это сухо, как факт, забирает папку и пересаживается через ряд, оставляя своё место рядом с Ионной пустым.

Ева плюхается на освободившееся кресло, её кроссовки скрипят по полу. Она смотрит на Ионну с невинным видом. Ионна вздыхает, её плечи опускаются, будто она сдаётся под тяжестью этой встречи.

Облака плывут медленно, спокойно, но внутри Евы — буря: смесь страха, что её поймают, и облегчения, что она всё-таки здесь. Самолёт слегка трясёт, и она цепляется за подлокотник, чувствуя, как реальность снова ускользает.

Кажется, что проходит совсем немного времени, когда они приземляются с лёгким толчком, и салон оживает: шорох сумок, щелчки ремней, приглушённые голоса. Ева сидит, вцепившись в подлокотники. За окошком — чужой аэропорт, снуют люди в оранжевых жилетах. Ионна, сидящая рядом, бросает на неё быстрый взгляд — в её глазах мелькает смесь тревоги и решимости.

— Сиди тихо, — шепчет Ионна, поправляя шарф. — Я прикрою.

Ева кивает. Самолёт пустеет, пассажиры тянутся к выходу, их шаги отдаются эхом по узкому проходу. Ионна встаёт первой, загораживая Еву от взглядов бортпроводников, которые лениво проверяют салон. Её светлые волосы мелькают, как маяк, пока она идёт к трапу, нарочно роняя сумку. Вещи рассыпаются — блокнот, ручка, монеты звенят по полу.

— Ой, простите! — голос Ионны отдаёт притворным смущением, и бортпроводница спешит к ней, ворча про нерасторопность.

Ева ныряет в этот момент — короткий, как вдох. Она крадётся вдоль кресел, пригибаясь, чтобы её не заметили. Сердце колотится, заглушая окружающие звуки. Трап близко — холодный воздух бьёт в лицо, когда она выскальзывает за Ионной, прячась за её спиной. И вот она уже в рукаве, среди толпы.

— Быстрее, — шипит Ионна, толкая её к выходу из рукава. Ева ныряет в поток пассажиров, её худенькая фигура теряется среди пуховиков. Она оглядывается — бортпроводники всё ещё заняты, их спины как стена между ней и опасностью.

Терминал встречает её хаосом: голоса из громкоговорителей, очередь на паспортный контроль, мигающие табло. Ева замирает у стены, где висит карта аэропорта — огромная, с цветными линиями и значками. Выход на улицу — в сотне метров, но между ней и свободой — рамки, охрана, камеры. Она сглатывает, чувствуя, как пот холодеет на шее. Без билета её поймают в секунду.

— Думай, думай, — шепчет она. Взгляд цепляется за вывеску: «Туалеты». Это шанс. Ева ныряет туда, ныряет в запах хлорки и мыла, где зеркала отражают её бледное лицо и растрёпанные волосы. Она заходит в кабинку, запирает дверь и прислоняется к стене. Надо ждать.

Через пятнадцать минут — стук каблуков и голоса. Женщина с ребёнком входят, обсуждая задержку рейса. Ева выглядывает в щель: мать копается в сумке, ребёнок, девочка лет десяти, тянет её за руку. Сумка открыта — внутри пестреет детский рюкзачок с мишками. Ева замирает, потом решает: сейчас или никогда. Нужно притвориться ребёнком. Она выходит, делая вид, что моет руки, и, пока женщина отвлекается на дочь, тихо вытягивает рюкзачок. Внутри — бутылка воды и плюшевый заяц. Ева надевает его на спину и выходит из туалета.

Толпа у паспортного контроля гудит. Ева пристраивается к семье — мужчине и женщине с двумя детьми. Они спорят о том, кто нёс документы, их голоса перекрывают гул. Ева становится ближе, изображая сонную младшую сестру: опускает голову, тянет ноги, будто устала. Охранник бросает на неё взгляд, но тут она толкает за локоть старшего ребёнка, и тот роняет бутылку, вода льётся на пол. Все отвлекаются, и Ева проходит рамку, прячась за широкой спиной отца семейства.

Теперь последний рубеж. Люди с табличками, таксисты, обнимающиеся родственники. Ева видит выход на улицу — стеклянные двери сияют, как портал. Она ускоряет шаг, но голос сзади заставляет замереть:

— Эй, девочка, ты чья?

Охранник шагает к ней, его рука тянется к рации. Ева оборачивается, сердце падает в пятки. Но она тут же включает детдомовскую сноровку: опускает глаза, дрожит голосом.

— Я с мамой… она там, у выхода, — она тычет пальцем в толпу, где женщина в красном пальто машет кому-то.

Охранник хмурится, но отвлекается на крик в стороне — кто-то уронил чемодан, и вещи разлетелись по полу. Ева убегает, пробираясь к дверям. Холодный воздух бьёт в лицо, когда она вываливается на улицу.

Она оставляет чужой рюкзачок у выхода и оглядывается — глаза скользят по толпе, выискивая беду, которой, кажется, удалось избежать. Увидев Ионну и Айзека, она ускоряется, и на её лице вспыхивает улыбка — кривая, но настоящая, как звезда, пробившаяся сквозь облака.

— Ты как? — Ионна отрывается от телефона, её голос мягкий, но с тревожной ноткой.

— Всё в порядке, — Ева пожимает плечами. — Нашла выход. Никто не остановил.

Ионна выдыхает и прячет улыбку в шарф.

— Ну и хорошо, — говорит она, но тут же хмурится. — А теперь нам нужно решить, что с тобой делать. Я писала Лилит, но она читает и молчит.

Ионна достаёт телефон, тыкает в экран, включая громкую связь. Гудки режут воздух.

— Лилит, это Ионна, — говорит она, когда та отвечает. — Мы прилетели. Ева в порядке. Но… что с ней делать? У неё же нет документов.

— Да, это проблема, — голос Лилит звучит устало. — У нас завал. Все на заданиях. Никто не сможет забрать её неделю. Придётся вам с ней посидеть и, скорее всего, самим вернуться.

— На автобусе? — Ионна морщит нос. — Без документов только так… Но это долго.

— Да, — вздыхает Лилит. — Автобус дальнего следования. Извини, Ионна, иначе никак.

— И что, две недели с ней нянчиться? — вмешивается Айзек.

— Неделю точно, — отвечает Лилит. — Потом, может, кто-то поедет за ней.

— А прибавка за это будет? — Айзек прищуривается.

— И это я меркантильная? — Ионна бросает на него взгляд, в котором мешаются насмешка и усталость.

Лилит молчит.

— Так уж и быть, будет, — говорит она наконец.

— Отлично, — Айзек кивает, и в его голосе скользит довольная нотка.

Таксист долго катит по улицам в пробках, то и дело дёргая всех внутри торможением. Зимний вечер обнимает город синевой. Ева уже теряет надежду, когда машина тормозит у многоэтажки. Айзек расплачивается с водителем, Ионна ёжится, кутаясь в шарф, её дыхание клубится в морозном воздухе. Ева же смотрит вокруг, глаза блестят — новый город, новые возможности. Она замечает рекламу с лозунгом устроиться курьером за хорошую зарплату и подмечает это в уме.

Квартира на пятом этаже встречает их пустотой и запахом свежей краски. Прихожая небольшая, но дальше — простор: гостиная с пушистым ковром в качестве пола, маленькая кухня в углу. Мебели почти нет — стулья жмутся к стене, журнальный столик в центре, как потерянный остров.

— Я проверю комнаты, — Ионна уходит, её шаги глушит ковёр.

— А где я буду спать? — Ева оглядывается.

— Вон коврик у входа, — Айзек кивает на дверь, но, поймав её злой взгляд, добавляет: — Или с Ионной на одной кровати.

— У меня идея лучше, — вставляет Ионна. — В первой комнате кровать и раскладное кресло. Мы с Евой берём её, а тебе — двуспальная во второй.

— А эта огромная гостиная для чего? — Ева топает ногой по ковру. — Хоть бы диван поставили!

— Для тренировок, представляешь? — Айзек усмехается, скрещивая руки.

Ева щурится, её взгляд — как луч фонарика в темноте, ищет, за что зацепиться.

— Тренировки и тебя коснутся, — добавляет он, глядя ей в глаза. — Чтобы не расслаблялась.

Она молчит, демонстративно разворачивается и уходит в комнату, которую выбрала Ионна. Ева ныряет в шкаф в надежде найти хоть что-то для себя, и её голос взлетает, как птица:

— Ионна, тут одежда есть!

Она выходит, накидывая мужской пиджак — огромный, рукава болтаются до колен, как крылья летучей мыши. Ева крутится, смеётся, и в этом смехе — эхо детдомовских ночей, когда они с Аннабель примеряли чужие вещи, найденные в кладовке.

— Кажется, размерчик не твой, — Айзек ухмыляется, прислоняясь к дверному косяку.

Глава 12. Игра в семью

Тени в квартире сгущаются, сливаясь с углами, когда Ионна и Айзек собираются, чтобы уйти по делам. За окном ветер гоняет снежинки, а в квартире стоит тишина, нарушаемая только гудением старого холодильника. Ионна, уходя, бросает небрежно:

— Ноутбук бери, если скучно станет. Только не сломай.

Ева кивает, провожая их взглядом до двери. Едва та захлопывается, она тянется к сумке Ионны, выуживая тонкий серебристый ноутбук. Его поверхность холодит пальцы, а экран, оживая, заливает её лицо светом. Она садится на пушистый ковёр, скрещивая ноги, и тыкает в клавиши. Свой нетбук у неё остался в «Руке помощи».

Делать особо нечего, на ум приходит только одно. Игра — та самая, с яркими лесами, где крылатые создания парят над реками, а замки построены в облаках. Ева помнит её по редким детдомовским ночам, когда они с Аннабель тайком играли на старом компьютере в библиотеке, а тот постоянно выключался от перегрева. Но пароль… Пароль ускользает, как звезда за тучами. Она щурится, пробует разные слова — всё мимо. Раздражение колет иголками, и Ева, фыркнув, решает начать заново.

Новая учётная запись. Пальцы стучат по клавишам, выдавая «Кошка». Занято. «ЧёрнаяКошка» — занято. Она стискивает зубы, в груди закипает досада.

— Да что ж такое! — бормочет она.

«ЧёрнаяКошка007» — наконец-то свободно. Ева откидывается назад, усмехаясь. Игра загружается, экран вспыхивает красками, и Ева ныряет в мир, где нет ни детдомовских стен, ни холодных чердаков Виндема. Только бесконечные просторы и свобода, которую можно поймать за хвост.

За окном фонари отбрасывают жёлтые пятна на снег, а Ева, забыв про время, растворяется в пиксельных приключениях. Ноутбук тихо гудит, как спутник, летящий над крышей, а её пальцы — всё, что связывает её с реальностью, — танцуют по клавишам, унося прочь.

***

Сумерки в квартире стелются мягким покрывалом, тени танцуют на стенах, пока Айзек стоит у окна, потирая переносицу, будто пытаясь стереть усталость. Его голос, сухой, как осенний лист, разрезает тишину:

— Нам нужно встретиться с главой местного отделения Красного Креста, — говорит он. — Женщина, скажем так, со своими… особенностями. Для неё важнее всего — семья. Она верит, что семья — это основа общества, что семья — это святое. И она готова помогать только тем, кто разделяет её ценности.

Ионна, прислонившись к косяку, смотрит на него, будто видит впервые. Её брови выгибаются дугой.

— И что ты предлагаешь? — спрашивает она.

— Нам нужно сыграть роль семьи, — отвечает Айзек.

— Ты серьёзно? — Ионна выдыхает.

— А у тебя есть другие идеи? — он поднимает бровь. — Если мы хотим добиться её расположения, нам придётся войти к ней в доверие. А для этого нужно стать для неё… своими. И раз уж ты и Ева здесь, реализовать это возможно.

Ионна вздыхает. Айзек ныряет в шкаф, выуживая пакет, и протягивает его Еве.

— Вот, — говорит он. — Это тебе.

Из пакета первым выскальзывает парик — длинные светлые пряди, как солнечные лучи, пойманные в сеть. Ева надевает его, и зеркало в углу гостиной ловит её взгляд — глаза блестят, она не против новой игры, чтобы развеять скуку.

— Как я? — она поворачивается, и её улыбка — лёгкий ветер, играющий с листвой.

— Прекрасно, — отвечает Айзек, усмехаясь. — Знакомься, Ионна. Это наша дочь, Арина.

Ева кланяется, театрально и чуть неловко, как в детдомовском кружке, и Ионна не сдерживает улыбку — слабую, как первый снег.

— Сначала ты, Ионна, — Ева ныряет в пакет, выхватывая косметику. — Тебе нужно стать постарше. Чтобы быть убедительной в роли… матери.

Её пальцы — кисти мастера, танцуют по лицу Ионны: тональный крем ложится, как утренний свет, румяна расцветают, как розы на заре, тени вокруг глаз — сумерки опыта, а морщинки на лбу — нити прожитых лет. Через полчаса Ионна смотрит в зеркало, и оттуда на неё глядит женщина, чья юность осталась в прошлом, но красота закалилась временем.

— Ну как? — спрашивает Ева, довольно улыбаясь.

— Впечатляет, — признаёт Ионна. — Ты настоящий профессионал.

— Я много практиковалась, — пожимает плечами Ева. — В детдоме у нас был театральный кружок.

Она достаёт ещё тюбик, поворачивается к Айзеку:

— Теперь ты, папаша. Нужно добавить тебе солидности.

Айзек садится на стул и терпеливо ждёт. Ева начинает наносить тональный крем, маскируя его гладкость кожи и придавая более зрелый вид. Она слегка подчёркивает скулы, рисует морщинки вокруг глаз и на лбу.

— А парик не наденешь? — спрашивает Ионна с улыбкой.

— Не, парик — это уже перебор, — отвечает Ева, отступая на шаг назад и оценивающе разглядывая свою работу. — Нам нужно просто немного его состарить. Лет на десять, не больше.

Айзек подходит к зеркалу и смотрит на своё отражение. Он выглядит старше, чем обычно. Более зрелым. Но в то же время он не потерял своего обаяния.

— Ну как? — спрашивает он, поворачиваясь к Ионне и Еве. — Похож на заботливого отца?

— Вполне, — кивает Ионна, стараясь сдержать смех.

Вскоре они приезжают на дорогое мероприятие всей «семьёй». Айзек играет роль успешного бизнесмена и отца семейства. Ионна, благодаря мастерству Евы, выглядит как элегантная и ухоженная женщина слегка за тридцать, а Ева с длинными светлыми волосами и невинным взглядом как очаровательная девочка лет десяти.

Просторный зал, украшенный цветами и воздушными шарами, полон гостей. Звучит тихая музыка, официанты снуют между столами.

— Пойдёмте, — говорит Айзек, предлагая Ионне взять себя под руку. — Нам нужно найти главу Красного Креста.

Они плывут по залу, волны гостей расступаются перед ними. Ева держит Ионну за руку, её взгляд — как луч фонаря, ловит всё: блеск бокалов, шорох платьев. Через несколько минут они находят её — женщину с лицом, словно вырезанным из старого дуба, и улыбкой, тёплой, как очаг.

— Добрый вечер, — Айзек кланяется, его голос — бархатный занавес. — Я Александр. А это моя жена Ирина и наша дочь Арина.

— Очень приятно, — улыбается женщина. — Элизабет.

— Мы хотели бы обсудить с вами некоторые вопросы, касающиеся… благотворительности, — Айзек обнимает Ионну за талию, и она напрягается, но играет свою роль.

Разговор течёт, как река: Айзек — мастер слов, его речь — золотая нить, что вьёт доверие. Еве даже становится немного завидно, у него такие хорошие навыки.

— …Мы понимаем, что ваша организация делает огромный вклад в развитие здравоохранения, — говорит Айзек, обращаясь к Элизабет. — И мы бы хотели присоединиться к вашему благородному делу.

— Мы всегда рады новым партнёрам, — улыбается Элизабет. — Расскажите подробнее о вашей организации. Чем вы занимаетесь?

— Мы предоставляем различные услуги, — говорит Айзек. — В том числе услуги по сбору и хранению донорской крови.

Ева осматривается, замечая, как стол с огромным количеством десертов пополняется шоколадным тортом, он прямо так и манит её.

— Папа, — Ева дёргает Айзека за рукав, делая детский голос, — а можно мне вон тот тортик? — спрашивает она, указывая на стол с десертами.

— Позже, Арина, — отвечает Айзек. — Мы сейчас разговариваем с тётей Элизабет о важных вещах. Будь умницей и не мешай нам.

— Такой красивый тортик, — умиляется Элизабет, глядя на Еву с нескрываемой симпатией. — Ты, наверное, очень любишь сладкое?

— Очень, — кивает Ева.

— Александр, — обращается Элизабет к Айзеку, — разрешите вашей дочери взять кусочек торта. Нельзя же лишать ребёнка такого удовольствия.

— Ну… если вы настаиваете, — говорит Айзек, бросая на Еву предупреждающий взгляд. — Арина, иди возьми себе тортик. Но… только один кусочек.

— Спасибо! — радостно восклицает Ева и бежит к столу с тортом.

Шоколадный торт возвышается, как тёмная гора сладости, окружённый свитой из пирожных и кремовых холмов. Ева берёт первый кусочек, второй, а с третьего сбивается со счёта, растворяясь в вседозволенности — редком вкусе свободы, что тает на языке, как снег под солнцем. Её пальцы липнут от крема, глаза блестят, и каждый укус — маленький бунт против детдомовских дней, где сладкое было миражом.

Переговоры с Элизабет текут дальше, голоса Айзека и Ионны плетут сеть слов, но Ева не слышит — она в своём мире, где шоколад стирает границы между прошлым и настоящим.

Они выходят из здания, и Еву почти вытаскивают — её ноги цепляются за пол, словно не хотят отпускать этот праздник. Ночь укутывает их холодом, а снег падает, как звёзды, сбежавшие с неба.

— Ну что, на неделю наелась? — спрашивает Айзек, обращаясь к Еве, которая еле переставляет ноги. — Я заметил, что там, на фуршетном столе, не стало половины торта.

— Я бы сказала… на месяц, — отвечает Ева и охает, прижимая руки к животу. — Кажется, я сейчас лопну.

Ионна улыбается, глядя на неё.

Они немного прогуливаются по парку, который находится рядом, чтобы отойти от душной атмосферы мероприятия и дождаться такси. Снег падает крупными хлопьями, укрывая землю белым пушистым покрывалом.

Ионна глубоко вдыхает, наслаждаясь тишиной и спокойствием. Айзек, похоже, уже по привычке за этот вечер, обнимает её за талию. Ионна вздрагивает.

— Ты можешь… меня больше не трогать? — спрашивает она.

Айзек хитро улыбается и, не отпуская талии, наклоняется к уху Ионны. Он что-то шепчет ей. Ионна отстраняется, её взгляд — молнии, заточённые в стекло. Ева смотрит на них, не понимая, но чувствуя: между этими двумя есть не только ненависть, но и что-то ещё, хотя первое явно выигрывает.

Глава 13. Работа

Дни в квартире тянутся, как бесконечная река, ленивая и вязкая, и Еве кажется, что стены сжимаются, словно пытаются поймать её в ловушку, снова заточить в клетку. Когда Ионна и Айзек вновь уходят, оставляя её одну, тишина становится густой, как туман, и давит на плечи. Она бродит по гостиной, её босые ноги утопают в пушистом ковре, но даже его мягкость не спасает от пустоты, что гудит внутри.

Ева садится на стул, потом встаёт. Она смотрит в окно, где медленно падает снег, и считает хлопья, но счёт сбивается — мысли ускользают, как рыбы в мутной воде. Ноутбук Ионны лежит без дела, но игра с яркими лесами и крылатыми созданиями уже не зовёт — даже сказочные миры тускнеют, когда вокруг нет никого, с кем можно поделиться их волшебством.

Она пробует включить музыку на телефоне, но мелодия тонет в пустоте, не находя отклика. Ей хочется крикнуть, разбить эту тишину, но вместо этого она ложится на ковёр, раскинув руки, и смотрит в потолок.

Проходит минута, две. Ева вздыхает и уходит в комнату, даже не включая там свет. Садится на пол, прижимаясь спиной к стене, её пальцы сжимают телефон, как спасательный круг. Она открывает чат с Агатой.

«Привет, — стучит она по клавишам. — Забери меня отсюда, пожалуйста. Я не хочу тут больше оставаться».

Ева ждёт, взгляд прикован к трём точкам, что мигают в ответ. Телефон вибрирует, и сообщение всплывает, как луч в темноте.

«Что случилось? Ты в порядке?» — вопросы Агаты просты.

«Да, просто… тут нечего делать. Даже суп раздавать было веселее. А Лилит не разрешает мне самой уезжать. Забери меня, прошу», — Ева пишет, её пальцы дрожат, как листья на ветру, и она кусает губу, ожидая.

Точки снова танцуют, и приходит ответ.

«Я постараюсь, правда. Но сейчас не могу — я на задании. Вернусь через пару дней, может, получится что-то придумать. Держись там, ладно?»

Ева читает, и её сердце сжимается, как бумажный журавлик в кулаке. Она хочет сказать, что не выдержит эти дни, что квартира стала клеткой, но вместо этого пишет:

«Ладно, держусь. Только поскорее, пожалуйста».

Сообщение уходит, и Ева откидывает голову назад, упираясь в стену. Телефон гаснет, оставляя её в полутьме. Она смотрит на него, будто там, за экраном, прячется выход, но вместо этого видит лишь отражение своих глаз. Но тут она резко вспоминает про рекламу о работе курьером. Внутри зажигается надежда.

Ева бросается к ноутбуку, пальцы скользят по клавишам, выискивая информацию. Город обещает щедрую ставку за таскание пакетов. Но её мечты разбиваются о стену реальности — нет документов, нет пропуска в этот мир.

Взгляд цепляется за тумбочку, где лежит паспорт Ионны — чужая жизнь, аккуратно сложенная в строки и печати. Он манит, как карта сокровищ, обещает выход. Ева замирает, а в голове уже зреет план.

***

Раннее утро крадётся тенями. Пока Ионна спит, Ева бесшумно выскальзывает из комнаты. Она стучит в дверь Айзека — тихо, но настойчиво. Та открывается, и появляется он — сонный, волосы растрёпаны, как воронье гнездо, глаза щурятся.

— Хочу работать курьером, — заявляет Ева, голос дрожит, но в нём искры решимости.

Айзек смотрит скептически, бровь выгибается.

— Телефон давай, — бросает он, протягивая руку.

Ева хмурится, не понимая, но если это цена свободы, она готова. Телефон переходит из рук в руки, как ключ от новой жизни. Айзек кивает, его пальцы скользят по экрану.

— Можешь выйти, но только на несколько часов, — говорит он, возвращая телефон, и Ева уходит радостная, чувствуя, как в груди разгорается надежда, тонкая, как первая звезда на закате.

Она крадётся к тумбочке. Документы Ионны лежат там, беззащитные, как спящий город за окном. Ева берёт их и аккуратно открывает ноутбук. Руки тихо танцуют по клавишам, оформляя Ионну в самозанятые для работы курьером — чужое имя становится щитом. Она берёт с собой только её банковскую карту — всё равно у Ионны их несколько, — натягивает куртку и выходит.

Морозное утро встречает колючими объятиями. Воздух пахнет снегом и свободой. Ева шагает по улицам, где фонари ещё не погасли, а первые прохожие кутаются в шарфы. В кармане — телефон с приложением для курьеров, оформленным на имя Ионны.

Час проходит в ритме шагов и звонков: пакет с горячим кофе из круглосуточной забегаловки, коробка из магазина с вывеской «24 часа», букет цветов для чьего-то праздника. Ева ловит взгляды заказчиков — кто-то улыбается, кто-то хмурится. Её ноги устают, но в груди разгорается тепло: она сама себе хозяйка.

Спустя ещё два часа Ева поднимается в квартиру. Телефон в кармане звонит, но у неё заняты руки, чтобы ответить. Она толкает дверь. В руках — пакеты, шуршащие, как осенние листья — сокровища её первого заработка.

— Если мне звонил кто-то из вас, то у меня не хватало рук ответить, — говорит она, ставя пакеты на пол.

Ионна бросается к ней и заключает в объятия, тёплые, но настойчивые.

— Ева! Где ты пропадала? — в её тоне — смесь тревоги и облегчения.

— Ионна, ты чего? — Ева выворачивается, будто котёнок из рук, её недоумение — пёстрая тень на лице. — Я спрашивала Айзека, он разрешил выйти на пару часов.

— Он со мной не делится, — Ионна отступает, её улыбка гаснет.

— Ладно, в следующий раз скажу тебе. Ты спала, когда я уходила, — Ева пожимает плечами.

Ионна снова улыбается и кивает на пакеты:

— А что там?

— Да вот… купила себе немного вещей, — говорит Ева, начиная разбирать пакеты. — И… тортик. — она достаёт квадратную коробку и лыбится от предвкушения.

— Деньги тебе Айзек дал? — уточняет Ионна.

— Нет, я сама заработала! — говорит Ева, и в её голосе слышатся нотки обиды. — В этом городе хорошо платят курьерам, которые покупки из магазинов доставляют. Я всего два часа поработала, а уже что-то смогла купить!

— Но у тебя ведь нет документов, — недоумевает Ионна. — И банковской карты тоже.

— У меня всего этого нет, зато есть у тебя, — говорит Ева, доставая из кармана банковскую карту Ионны и протягивая её ей. — Ты не волнуйся, я потратила только то, что сама заработала. Там даже что-то осталось. У тебя ведь всё равно денег там не было. А ещё ты теперь зарегистрирована как самозанятая.

Ионна замирает, её лицо — штиль перед бурей, но Ева, не замечая, продолжает:

— Могу я потом ещё твою карту брать? — спрашивает она с умоляющим видом. — Я не всё купила, я ведь здесь вообще без вещей оказалась.

— Только на звонки обещай отвечать, — не выдерживает такого напора Ионна. — Код от карты, я так понимаю, ты и сама уже знаешь.

— Обещаю отвечать на звонки! — радостно говорит Ева и сама обнимает Ионну, вспоминая, как один раз ходила с ней к банкомату и не умышленно запомнила код.

***

Город затянут сизым туманом, фонари расплываются жёлтыми пятнами, как акварельные кляксы. Ева бежит по тротуару, держа в руках пакет с едой, от которой уже давно не ощущается тепло. Куртка нараспашку, шарф сполз на плечи — некогда поправлять. Ветер треплет её волосы, и она щурится, ловя взглядом вывески, пока не замечает знакомую фигуру.

Айзек выходит из аптеки, его силуэт в тёмной куртке чёткий, как вырезанный из бумаги. Ева замирает, её взгляд цепляется за него. Он прячет что-то в карман — маленькую квадратную коробочку, блестящую, как осколок стекла на солнце. Ева хмурится, мысли кружат, как снежинки: лекарства? Подарок? Что-то тайное? Она хочет разгадать, но коробочка ускользает.

Телефон сигналит, резкий звук режет воздух — она опаздывает с заказом. Ева вздрагивает, смотрит на экран: заказ ждёт, время уходит. Ей некогда думать — ноги сами несут её вперёд, пакет шуршит в руках, дыхание сбивается, а Айзек растворяется в толпе, унося свою тайну. Она бежит, улицы мелькают, как страницы старого атласа, и загадка коробочки тонет в суете.

К вечеру Ева возвращается в квартиру, её шаги тяжёлые, ноги ноют. Дверь скрипит, открываясь в полумрак, где тишина встречает её, холодная и пустая. Ионны нет — кровать пуста. Ева бросает взгляд на тумбочку, где лежат документы, но силы на разбирательства отсутствуют — усталость обнимает её, как старый плед, тяжёлый и тёплый. Она падает на разложенное кресло, даже не снимая куртку, только стягивает кроссовки, что валятся на пол с глухим стуком.

Утро врывается в квартиру серым светом, пробиваясь сквозь занавески, как тонкие нити паутины. Ева открывает глаза, её тело ноет от вчерашней беготни, а кресло под ней скрипит. Она потягивается, взгляд скользит по комнате — Ионны до сих пор нет. Ева хмурится и выходит из комнаты. Сапоги Ионны стоят у входа — значит, она здесь, в квартире. Но где?

Её взгляд падает на дверь комнаты Айзека. Ева мотает головой. Нет, Ионна вряд ли там, ведь эти двое не ладят. Но больше ей быть негде, а проверять это как-то не хочется. Впрочем, раз надзора нет и сейчас её никто не держит, Ева решает: это время, чтобы ещё немного поработать.

Она натягивает куртку, хватает телефон и выскальзывает на улицу. Мороз щиплет щёки, но Ева шагает быстро и немного согревается. Первый заказ — пакет с продуктами, второй — коробка с чем-то тяжёлым, но она сдаёт их ловко, как жонглёр. Третий заказ сбивает её с пути: адрес кружит в голове, и она петляет по переулкам, где дома жмутся друг к другу. Её кроссовки скользят по льду, дыхание клубится, и вдруг — слово, произнесённое рядом, цепляет слух: «Вампиры».

Ева замирает, её сердце пропускает удар. Она выглядывает из-за угла, прячась за стеной. Двое мужчин стоят неподалёку, их голоса — низкий гул, как ветер в трубах. Один, высокий, в чёрном пальто, говорит что-то, второй кивает, дым от сигареты вьётся между ними. Ева напрягается, пытается уловить смысл, но слова ускользают.

Телефон в её кармане сигналит, резкий звук разрывает тишину, и мужчины оборачиваются. Ева ныряет назад. Она растворяется в переулке, сердце колотится, а в груди растёт холодное предчувствие, хотя она и не поняла, о чём они говорили. Ева ускоряет шаг, заказ всё ещё в руках, но теперь каждый шорох кажется ей шагом охотника, идущего по её следу.

Когда Ева возвращается в квартиру, её разум всё ещё цепляется за обрывок разговора в переулке. Она хочет рассказать об этом Ионне и Айзеку, выложить всё, что видела и слышала, но события в квартире уводят её мысли в другую сторону.

— Я вернулась! — объявляет она и топает ногами, стряхивая снег с ботинок.

Ионна выходит из кухни, её светлые волосы растрёпаны, а лицо искажено смесью возмущения и вины.

— Тебя всю ночь не было? — её голос дрожит, полный упрёка, но глаза выдают смятение.

Ева снимает куртку, стряхивая с неё мороз, и удивлённо вскидывает брови.

— Нет, конечно! Уже одиннадцать, я в семь ушла, — отвечает она, прищуриваясь. — А ты где была ночью?

Ионна замирает, её щёки вспыхивают, и она бросает быстрый взгляд на Айзека. Он сидит за столом, его ухмылка — кривой серп луны. Ева видит это, и её мысли о странном разговоре в переулке тонут в новом водовороте. Ионна разворачивается и ныряет в свою комнату, хлопая дверью.

— Я что-то не то сказала? — Ева растерянно смотрит ей вслед, потом переводит взгляд на Айзека, потом снова на дверь и обратно. Её лицо озаряется внезапным пониманием того, что могут делать двое взрослых в одной комнате ночью. — Это… это ведь не то, о чём я думаю?

Она вспоминает коробочку из аптеки в руках Айзека и как похожую по размеру видела в сериалах, что тайком смотрели старшие в детдоме, а они с Аннабель подглядывали. И за этой коробочкой обычно следовало… Ева мотает головой. Ей казалось, что Ионна и Айзек терпеть друг друга не могут, но…

— А о чём ты думаешь? — Айзек наклоняет голову, его голос — ленивый шёпот ветра, полный насмешки.

Ева тихо выдыхает.

— Не важно, — бормочет она, бросая на него осторожный взгляд. Она поднимает свои пакеты с вещами и идёт к комнате Ионны, оставляя Айзека в одиночестве за столом.

Ева тихо стучит в дверь и, не дожидаясь ответа, заходит. Ионна сидит на кровати, её пальцы скользят по ноутбуку, экран заливает лицо холодным светом. Вроде, всё как обычно, но на этот раз она выглядит потерянной.

— Ты в порядке? — спрашивает Ева и подходит ближе.

— Да, — Ионна заставляет себя улыбнуться, но улыбка дрожит, как отражение в луже.

— Я никому не расскажу, — Ева садится рядом. — Обещаю.

Ионна смотрит на неё, её брови выгибаются в недоумении.

— Что? — Ева ловит этот взгляд, её тон становится чуть резче. — Все думают, что я ребёнок. Но я ненамного младше вас.

[Книга про Ионну и её взаимоотношения с Айзеком в моём профиле с названием «Меж двух миров» — бесплатно, полный текст, открытый доступ]

Глава 14. Вина

Ева врывается в квартиру, её голос звенит, как колокольчик, полный радости от очередного дня, когда она сама заработала денег.

— Я вернулась! — объявляет она, стряхивая снег с ботинок и снимая куртку, что пахнет морозом и городом.

Она шагает в гостиную и встречает холодный взгляд Айзека.

— Ты больше не должна никуда выходить, — он ставит перед фактом. — Это слишком опасно.

Ева замирает, в груди растёт возмущение.

— Что?! Почему?

— Агентство уже здесь, — Айзек смотрит на неё, и в его глазах нет привычной насмешки, только тень тревоги. — Они ищут не только вампиров, но и всех, кто с ними связан.

Ионна подходит и обнимает Еву за плечи.

— Он прав, Ева, — говорит она, голос спокоен, но твёрд. — Тебе лучше не рисковать. Оставайся здесь, в квартире ты в безопасности.

— Но… — Ева открывает рот, но Ионна перебивает её.

— Никаких «но». Это для твоего же блага.

Ева опускает голову, плечи сутулятся. Она молча берёт свои пакеты и тащит их в комнату. Ионна идёт следом, но от её присутствия лишь немного легче. В комнате Ева садится в кресло, пальцы перебирают покупки — свитер, носки, мелочь, что она выменяла на свою зарплату курьера. Разобрав последний пакет, она достаёт из кармана банковскую карту Ионны, протягивает её, как сдаётся побеждённый воин, который больше не может продолжать свой путь.

— Вот, — голос тихий, грустный. — Там ещё что-то осталось, потом отдашь.

Ионна отрывается от ноутбука, тянется за картой, и в этот миг её свитер сползает с плеча, обнажая кожу — бледную, с тёмным пятном заживающего укуса. Ева замирает, её глаза расширяются от удивления.

— Это Айзек сделал? — спрашивает она, указывая на след.

Ионна быстро прячет карту в карман и одёргивает свитер, закрывая укус.

— Это… не важно, — отвечает она, взгляд её убегает к экрану.

— Но… почему? — Ева хмурится. — Разве вампиры кусают других вампиров?

— Кусают, — Ионна вздыхает. — Это жест… доминирования. Способ показать, кто главный.

— И ты это… просто так оставишь? — Ева смотрит на неё с изумлением.

— Сейчас не до глупых разборок, — отрезает Ионна.

— На твоём месте я бы ему хорошенько врезала, — бормочет Ева, понижая голос до шёпота, чтобы Айзек за стеной не услышал.

Ионна улыбается.

***

Утро на кухне пропитано запахом кофе и жареного бекона. Ионна сидит за столом, её пальцы обнимают кружку, пар поднимается к лицу, как лёгкий туман, а глаза скользят по экрану телефона. Рядом Ева вгрызается в омлет, вилка звенит о тарелку, движения быстрые, голодные, как у зверька, что давно не ел. Напротив — Айзек, его лицо напряжено, мысли где-то далеко, за пределами этой комнаты.

В воздухе висит тишина, пока резкий звонок телефона не разрывает её. Ионна отвечает, включает громкую связь. Голос Лилит врывается в кухню, взволнованный, как ветер, что предвещает грозу.

— Привет, — начинает она. — У нас проблемы.

Ева замирает, вилка зависает в воздухе, а взгляд цепляется за Ионну, та напрягается.

— Что случилось? — спрашивает Ионна.

— Агата пропала, — отвечает Лилит, и слова падают, как камни в воду, разбивая тишину. — Она должна была прилететь к вам, забрать Еву, но теперь не выходит на связь.

Ионна и Айзек переглядываются, их глаза — зеркала тревоги, отражения одного страха. Ева смотрит на них, сердце сжимается, и паника вспыхивает, как искра в сухой траве.

— С Агатой ведь всё будет в порядке? — голос её дрожит, полный надежды и ужаса.

— Конечно, — Ионна поворачивается к ней, тон мягкий, но в нём фальшь, которую Ева слышит слишком ясно. — Мы… мы обязательно её найдём. Правда, Айзек?

Айзек кивает, но его молчание не обещает ничего хорошего. Ева опускает взгляд на омлет и вспоминает последний разговор с Агатой — её голос в трубке, тёплый, как костёр: «Скоро спасу тебя из этой квартиры, держись». Спасёт… Ева сглатывает ком в горле, страх растёт. Агата обещала спасение, а теперь сама пропала — кто спасёт её?

Атмосфера в квартире становится всё тяжелее. Ионна допивает кофе, её движения резкие, как будто она торопится сбежать от напряжения, что витает теперь здесь. Она надевает рыжий парик и уходит, бросая короткое «Я скоро». Дверь хлопает за ней, оставляя эхо в пустоте. Ева смотрит на Айзека, его лицо непривычно каменное, как у статуи, и тихо говорит:

— Хочу побыть одна.

Она уходит в комнату и закрывает дверь, отгораживаясь от мира. Внутри неё буря — Агата пропала, и это грызёт её. Ева хватает телефон и набирает номер Агаты. Но гудки не идут — телефон выключен, мёртв, как надежда, что гаснет в груди. Она ходит по комнате, от стены к стене, её тень мечется по ковру. Время тянется, липкое и бесконечное, но Ева не замечает — её мир сужен до экрана телефона.

Вдруг он вибрирует, и Ева вздрагивает — сообщение: «Абонент снова в сети». Её сердце подпрыгивает, она снова звонит, пальцы торопятся, гудки идут, долгие, но никто не отвечает. Ева стискивает телефон, отчаяние возвращается, пока экран не загорается вновь — сообщение от Агаты. Ева читает, её глаза расширяются: «Помоги мне. Никому не говори. Приходи по адресу…». Ева замирает, дыхание учащается. Она знает, что должна идти, но квартира — клетка, где Ионна и Айзек — её стражи.

Ева ждёт, прислушиваясь к каждому звуку. Ионна возвращается, её голос звучит в гостиной, резкий, как выстрел, — она спорит с Айзеком. Ева не вникает, слова тонут в гуле её мыслей, но спор нарастает, как буря. За стеной раздаются звуки борьбы — глухие удары, шорох, и Ева напрягается, но не выходит. Она ждёт, затаив дыхание, пока голоса не стихают. Слышатся шаги, и входная дверь хлопает снова. Тишина возвращается, тяжёлая, как мокрый снег.

Ева выглядывает — квартира пуста. Ионна и Айзек ушли, оставив её одну. Она хватает куртку, телефон дрожит в её руке, и сердце бьётся, как барабан перед побегом. Агата ждёт, и Ева знает, что это её вина, что та в опасности, что ей нужна помощь. Она открывает дверь и растворяется в холоде улицы.

Адрес приводит Еву в неприметный безлюдный район, где дома жмутся друг к другу, а улицы пусты и молчаливы. Она осматривается, её сердце бьётся быстрее — Агаты нигде нет. Ева зовёт её, но голос растворяется в тишине, возвращаясь лишь слабым эхом. Телефон молчит, на сообщения нет ответа. Воздух здесь пропитан запахом мусора и сырости, и она шагает в переулок, где тени сгущаются, как чернила. Впереди появляется мужчина, и Ева вспоминает его. Это тот самый человек, которого она видела раньше, когда подслушала разговор о «вампирах». Он улыбается, и эта кривая улыбка заставляет холодок пробежать по её спине.

Ева разворачивается, чтобы бежать, но путь назад перекрыт вторым мужчиной — его массивный силуэт словно стена без выхода. Она замирает, паника сжимает грудь. В руке одного из мужчин она замечает телефон Агаты, его выдаёт брелок в форме цветка. Ева понимает: её обманули, это не Агата писала ей, это была ловушка.

Мужчины окружают её, их лица холодны и безжалостны. Ева кричит:

— Помогите!

Но звук тонет в пустоте переулка. Она бросается в сторону, пытаясь вырваться, но один из мужчин хватает её за плечо. Ева сопротивляется, её куртка рвётся. Второй мужчина перехватывает её, его смех режет слух, как ржавый нож.

— Отпустите! — она бьёт кулаками, но они в три раза крупнее, их тела непрошибаемы, точно скалы. Один удерживает её, другой наносит удар. Боль взрывается в теле, пронзая каждую клетку. Ева кричит, её голос ломается, но переулок остаётся глухим к её мольбам. Удары сыплются один за другим, и она падает на холодный асфальт, неспособная больше сопротивляться.

Ева лежит, её тело — лишь оболочка, разбитая и неподвижная, а боль становится далёкой, как эхо в пустоте. Мужчины исчезают из поля зрения, их шаги затихают, оставляя только тишину и запах мусора. Она смотрит вверх, в узкую полоску неба между стенами домов, и там, в серой пелене облаков, появляется самолёт — белая точка, что медленно чертит свой путь. Её взгляд цепляется за него, как за последнюю звезду в ночи, и мысли, спутанные и тяжёлые, начинают кружиться в голове.

Она вспоминает, как другие говорили, что, когда умираешь, вся жизнь проносится перед глазами. «Какая чушь, — фыркает она про себя. — Где детдом? Где Аннабель? Где крыши Виндема? Ничего этого нет. Только этот самолёт». Её сознание цепляется за него, и она думает о том дне, когда сама оказалась в небе — шум двигателей, страх, смешанный с надеждой. Тогда она летела к чему-то новому, а теперь… Теперь этот самолёт кажется ей вестником конца, что унесёт её туда, где нет ни боли, ни звёзд.

Она запоздало отчитывает себя за то, что проникла тогда в самолёт, который доставил её сюда, нужно было просто позвать Айзека или Ионну, крикнуть, или передать папку через кого-то из пассажиров. У неё ведь даже были их номера телефонов. Почему не подумала? Почему правильные мысли приходят только тогда, когда ничего уже не исправить?

«Я умираю, да?» — мысль приходит тихо, как шёпот ветра, и Ева не сопротивляется ей. Она думает о том, как глупо всё вышло. «Я сама себя сюда привела. Это моя ошибка», — мелькает осознание. Самолёт в небе становится символом — не спасения, а ухода. Ева представляет, как он летит дальше, к горизонту, где её уже не будет, и ей вдруг становится обидно, что она так и не нашла Аннабель. Не узнала, как теперь она живёт. Это кажется несправедливым.

Её дыхание слабеет, каждый вдох — как нить, что рвётся, и она думает: «Если это смерть, то почему так тихо? Я думала, будет громче, ярче. А тут только самолёт». Ева хочет протянуть руку к нему, но пальцы не слушаются, лежат неподвижно.

— Я не хочу умирать. Не сейчас. Не так, — шепчет она, но голос тонет в пустоте, как крик в бездне.

Самолёт растворяется за облаками, а мысли гаснут, как угли в костре. Последнее, что она видит, — белый след в небе, как линия, что могла бы стать её картой, если бы не ошибки, что теперь утягивают её в темноту.

Глава 15. Пробуждение

Ева приходит в себя медленно, как будто выныривает из глубокой воды, где темнота обнимала её слишком долго. Её тело не слушается, каждая мышца ноет, всё пульсирует, и она с трудом осознаёт, что лежит на кровати в больничной палате. Белые стены слепят, запах антисептика режет нос, а слабый гул лампы над головой звучит, как далёкий ветер. Она пытается пошевелиться, но руки дрожат.

Рядом сидит Рейвен, его беспокойный взгляд внимательно следит за ней. Он молча подкладывает под её спину подушку, помогая сесть, и Ева чувствует его холодные пальцы на своей коже.

— Пить… — шепчет она, пересохшие губы едва шевелятся, язык прилипает к нёбу. — Хочу… пить…

Рейвен молча наливает воду в стакан. Ева хватает стакан дрожащими руками и жадно выпивает, часть воды стекает по подбородку, но облегчения нет. Жажда не уходит — она жжёт горло, словно неугасающий огонь.

— Ещё, — просит она, протягивая пустой стакан.

Рейвен наливает снова. Ева выпивает второй стакан залпом, но ощущение не меняется. Жажда остаётся, голодная и неутолимая, как зверь, проснувшийся внутри неё.

— Почему… почему я всё ещё хочу пить? — её голос дрожит, в глазах появляется тревога. — Жажда не стала меньше.

Ионна и Агата стоят у двери, их лица напряжены, они переглядываются, словно знают что-то, чего Ева пока не понимает. Айзек открывает рот, чтобы заговорить, но Рейвен опережает его:

— Ты… ты теперь вампир, Ева.

Слова звучат тяжело, как удар под дых. Ева смотрит на него с недоумением, её зрачки расширяются от ужаса и внезапного осознания. В её голове вспыхивают обрывки воспоминаний — переулок, боль, самолёт в небе. Всё складывается в страшную картину. Лицо Евы искажается от разочарования, сердце сжимается от страха. Она понимает: её прежняя жизнь закончилась, а жажда в горле — это не просто жажда, а вечный голод, от которого ей теперь не избавиться.

Дверь палаты скрипит, и входит медсестра. В руках у неё — пакет с темно-красной жидкостью и трубочка, тонкая, как соломинка для сока. Она кладёт их на тумбочку рядом с кроватью Евы, не говоря ни слова, и уходит, оставляя за собой лишь запах антисептика.

Ева смотрит на пакет, взгляд прикован к густой жидкости, что колышется внутри, как живое существо. Её горло сжимается, жажда скребётся внутри, но в груди — буря. Она поднимает глаза на Ионну, Агату, Айзека и Рейвена, что стоят рядом, их лица выражают тревогу и ожидание.

— Оставьте меня одну, — просит Ева, голос хрипит, как ветер в пустом переулке, слабый, но твёрдый.

Они переглядываются, но уходят, шаги их стихают за дверью, и Ева остаётся наедине с тишиной. Она встаёт, тело дрожит, но слушается, делает шаг, потом другой, аккуратно, словно пробует лёд под ногами, и удивляется, как легко она держится на ногах после всего. Но грусть никуда не уходит. Она возвращается на кровать и ложится лицом к окну, пытаясь сбежать от реальности в этот унылый зимний пейзаж, отвлечься.

Проходит не так много времени, когда дверь открывается, и в палату входит Рейвен. Его присутствие ощущается сразу — тень от фигуры ложится на пол, длинная и мрачная. Он подходит к кровати и смотрит на Еву, его голос звучит ровно, но в нём чувствуется холодная уверенность:

— Тебе нужно пить кровь. Ты теперь вампир.

Ева не поворачивается к нему. Её ответ звучит глухо, почти безжизненно:

— Я не вампир. Не буду.

Рейвен не отвечает. Вместо этого он делает шаг ближе, берёт пакет с кровью с тумбочки и открывает его. Ева напрягается, боковым зрением следит за его движениями. Видит, как он подносит пакет к своему рту, а затем закрывает его и кладёт обратно. Она не понимает этого действия, но если он хочет пить — пусть берёт, ей не жалко, всё равно она это пить не будет.

Дальше всё происходит слишком быстро, неожиданно. Рейвен хватает Еву за плечи, резко разворачивает к себе и прижимает свои губы к её губам. Тёплая, солоноватая жидкость вливается в её рот. Ева замирает в шоке, её глаза расширяются, и она машинально глотает. К её удивлению, кровь не вызывает в ней отвращение, а мучительная жажда, которую она пыталась игнорировать, немного отступает, словно тело само принимает то, что она отрицает.

Оттолкнув его, Ева замахивается, чтобы дать пощёчину, но Рейвен с лёгкостью ловит её запястье. В голове крутятся мысли совершенно не к месту. Она думает о том, что он украл её первый поцелуй, чтобы влить эту проклятую кровь. Как он посмел? Это было её, а он забрал это, как будто имел право. Обида и гнев сжигают её изнутри, и она выдыхает, голос дрожит от эмоций:

— Я выпью кровь, если ты больше не будешь меня целовать. И оставишь меня одну!

Рейвен смотрит на неё, его взгляд темнеет, но он молча кивает. Отпустив её руку, он разворачивается и выходит из палаты. Ева снова остаётся одна, в груди бушует смесь гнева, обиды и странного, почти неуловимого облегчения. На тумбочке лежит красный пакет — символ её новой реальности, от которой она больше не может отвернуться.

Пальцы сжимаются в кулаки. «Это не я. Я не хочу быть такой», — думает она, но жажда шепчет громче, зовёт, как звёзды, что манили её с Аннабель. Со скрежетом, как будто ломает себя, Ева садится на кровати, скрип пружин режет тишину. Она берёт трубочку и дрожащими руками вставляет её в пакет — также, как видела у Агаты в тот день, когда застала её в донорском пункте. Сердце стучит барабаном. Ева подносит трубочку к губам и делает первый глоток.

Кровь течёт по языку, тёплая, густая, с привкусом железа и чего-то живого. Её глаза закрываются, слёзы катятся по щекам, горячие, как звёзды, что падают с неба. Она ненавидит себя за это — за то, что теперь она одна из них, за то, что её мечты о свободе стали клеткой из вен и клыков. Но вкус… вкус ей нравится, и это страшнее всего. Ощущения приходят следом — сила, что растекается по телу, как солнечный свет по траве, ясность, что прорезает туман в голове. Ева пьёт, слёзы смешиваются с каплями крови на губах, и она думает: «Я не хочу этого. Но почему это кажется таким… правильным?»

Она откидывается на подушку, трубочка выпадает из рук, пустой пакет шуршит. Ева смотрит в потолок и понимает: назад пути нет. Звёзды, что она искала, теперь внутри неё, но они тёмные, и их свет — это жажда, с которой ей придётся жить. Слёзы всё ещё текут, но вкус крови остаётся, и Ева ненавидит себя за то, что он ей нравится больше, чем она готова признать.

***

В палате тихо, только слабый гул лампы над головой нарушает тишину. Рейвен сидит рядом, уткнувшись в телефон, пальцы лениво скользят по экрану. На тумбочке стоят подарки — коробка конфет в золотой обёртке и кусок торта с кремовой розой — подарок от Ионны и Агаты. Надпись из сахарной пудры гласит: «Выздоравливай!», но Ева даже не смотрит в эту сторону. Её пальцы сжимают край одеяла, ногти впиваются в ткань, словно пытаясь удержаться за что-то реальное.

— Ты можешь уйти, — говорит она, кажется, в сотый раз, но голос звучит почти беззвучно, как шелест засохших листьев.

Рейвен не двигается. Его тень на стене кажется больше, чем он сам — растянутая, бесформенная, она напоминает Еве о том, что они теперь оба принадлежат к миру, где свет искривляется.

— Зачем ты тогда здесь? — Ева поворачивает к нему лицо. На щеках — высохшие следы слёз, глаза красные, злые. — Чтобы напоминать, что я теперь монстр?

— Ты не монстр, — его голос ровный, но в нём внезапно прорывается что-то живое, словно трещина в льдине. — Ты выжила.

Она хочет швырнуть в него подушкой, но руки словно прикованы к матрасу. Вместо этого Ева замечает шрам на его плече рядом с шеей — тонкую белую линию, обычно скрытую под воротником. Раньше она думала, что это след от ножа или чего-то другого. Теперь понимает: следы клыков.

— Как ты стал… таким? — вопрос вырывается сам собой, будто её язык действует наперекор разуму.

Рейвен замирает, глаза больше не скользят по экрану. Его пальцы сжимают телефон, костяшки белеют. Кажется, он вот-вот встанет и уйдёт, но вместо этого начинает говорить, переводя взгляд на стену, словно обращаясь к призракам:

— Это было лет пять назад. Родители уехали в круиз. Оставили дом на меня и Айзека, — он произносит это без эмоций, как будто читает чужой дневник. — Айзек привёл девушку. Она сказала, что мы «слишком красивы, чтобы стареть». Оказалось, что она вампир.

Ева представляет юного Рейвена без этой вечной хмурости. Мальчика, который ещё верит, что мир справедлив.

— Она была слишком сильной — никто из нас не справился. Она привязала нас к батарее в подвале, — его голос немного дрожит. — Вливала свою кровь. Это было… ужасно. Тошнило, тело выворачивало, а она смотрела на нас, как на свои трофеи. Я ненавидел каждую секунду.

Он резко встаёт, подходит к окну. За стеклом — снег, падающий медленно, как пепел. Его отражение в стекле выглядит размытым, нереальным.

— Айзек это принял, смирился. А я… — он обрывает фразу, сжимая кулаки. — Я не хотел становиться тем, кем меня сделали. Каждый день хотел вырвать это из себя.

Ева смотрит на его спину, на напряжённые плечи. Впервые замечает, как он сутулится, будто несёт невидимый груз.

— Поэтому ты не хотел быть похожим на Айзека? — её голос звучит тише, мягче, злость в ней почти стихает.

Рейвен кивает, не поворачиваясь.

Ева отводит взгляд. Её пальцы разжимают одеяло. Она не хочет всего этого, не хочет понимания. Но в тишине, что снова опускается между ними, есть что-то невыносимо родственное.

— Останься, — шепчет она Рейвену, глядя в стену. — Но если ещё раз тронешь меня без спроса — вырву твои клыки.

Уголок его губ дёргается — что-то вроде улыбки. Он садится обратно, достаёт из кармана леденец на палочке, обёрнутый в яркий фантик, и кладёт его поверх упаковки торта. Жест одновременно нелепый и трогательный.

— Совсем забыл, что Агата просила передать, сказала, что это «для настроения».

Ева фыркает, но краем глаза следит, как леденец медленно покрывается каплями конденсата из-за недавнего холода улицы. Может, завтра. Может, через неделю. Но когда-нибудь она его съест.

Не сейчас.

Сейчас ей нужно, чтобы кто-то просто сидел рядом. Даже если этот кто-то — тот, кто украл её первый поцелуй, чтобы помочь принять произошедшее.

***

Ева шагает по больничному коридору, шаги отдаются эхом. Каждый звук бьёт по нервам: скрип тележки с лекарствами вдалеке звучит как грохот вагонов, тихий голос медсестры за углом превращается в шёпот толпы. Запахи атакуют её — спирт, йод, чья-то кровь в пакетах за дверью процедурной. Мир стал слишком громким, слишком резким. Ей сказали, что это скоро пройдёт, когда научится контролю. Но контролю чего?

Она замечает мужчину в белом халате — высокого, худощавого, с короткими светлыми волосами, что блестят под светом ламп. Ева подходит к нему и бесцеремонно уточняет:

— Вы главный здесь?

— Доктор Мортимер, — представляется он. — Я главный врач этой клиники. А ты, полагаю, Ева?

Она кивает и сразу спрашивает:

— Почему меня сделали вампиром?

Мортимер смотрит на неё внимательно, но его голос остаётся спокойным, как поверхность озера:

— Иначе ты бы умерла. Твои травмы были слишком серьёзными. Это был единственный способ тебя спасти.

Ева хмурится, но продолжает, голос дрожит от смеси любопытства и гнева:

— Как меня сделали вампиром?

— Инъекция мутагенов, — спокойно отвечает он.

— Сколько ещё таких инъекций у вас есть? — Ева выпрямляется, её глаза вспыхивают.

— А для чего ты это спрашиваешь? — прищуривается Мортимер.

Ева замирает, не зная, как правильно оформить свои мысли, но потом она выпаливает, не сдерживаясь:

— Я хочу обратить охотников на вампиров в вампиров!

Мортимер смотрит на неё, его лицо становится каменным, как стена, что не пропускает свет.

— Это не выход, — говорит он, качая головой. — Если ты начнёшь это делать, станет только хуже.

— Да куда хуже? — Ева взрывается. — Меня, обычного человека, чуть не убили только за связь с вампирами! Если хочется это изменить, если хочется мира, нужно готовиться к войне!

Взгляд Мортимера тяжёлый, но в нём нет гнева, только усталость.

— Любой мир лучше войны, — отвечает он тихо, но твёрдо. — Мне пора идти.

Он разворачивается и уходит, оставляя Еву одну в коридоре. Она стоит, сердце бешено колотится, а мысли кружат: «Он не понимает. Никто не понимает. Они убили бы меня снова, если бы могли. Мир? Какой мир, когда охотники видят в нас добычу?» Ева сжимает кулаки, её новая сила пульсирует в венах, и она понимает — поддержку нужно искать где-то ещё, не среди тех, кто прячется за словами о мире, а среди тех, кто готов сражаться.

***

Ева стоит перед дверью гостиничной комнаты и стучит в дерево, звук глухой, как её настроение. Она ждёт, пока голос Ионны не раздаётся изнутри, мягкий, но усталый:

— Войдите! Не закрыто.

Дверь открывается, и Ева перешагивает порог. Проходит чуть дальше, собираясь с мыслями. Она смотрит на Ионну, сидящую на кровати, и тихо спрашивает:

— Можно с тобой поговорить?

— Конечно, — Ионна кивает. — Садись.

Ева опускается на кровать рядом. Она молчит, боясь, что скажет что-то не так, и её снова не поддержат, и наконец начинает:

— Вы все спрашивали, что со мной тогда случилось. И… я хочу рассказать. В тот вечер мне написали с телефона Агаты. Кто-то притворился ею. Сказал, что ей нужна помощь, что она в опасности. Попросил никому не говорить. Я… поверила. Мне дали адрес, и я пошла туда, когда вы с Айзеком ушли. Но Агаты там не было. Меня… поймали, а потом…

Ева замолкает, её взгляд падает вниз, на руки, что сжимают край свитера. Она не может продолжить, слова застревают в горле, она не хочет переживать ещё раз тот ужас. Ионна мягко кладёт руку ей на плечо.

— Это… моя вина, — Ева сглатывает, голос дрожит. — Я просила Агату забрать меня. Её поймали… из-за меня…

— Ты не виновата! — Ионна обнимает её, голос твёрд. — Мы все были неосторожны. Никто не мог это предвидеть.

Ева отстраняется, понимая, что пора переходить к другой части разговора. Её глаза вспыхивают — холодный огонь, как звезда, что горит перед тем, как погаснуть.

— Всё равно… это уже не важно, — говорит она, и в её тоне появляется сталь. — Я знаю, как им всем отомстить.

— Как? — Ионна смотрит на неё с тревогой.

— Вкалывать им мутагены, — Ева произносит это жёстко, решительно, как приговор. — Сделать их вампирами. Пусть сами станут теми, кого ненавидят, на кого охотятся!

Ионна качает головой.

— Ева, это не решит ничего, — говорит она тихо, но твёрдо. — Это только увеличит хаос. Новым вампирам тоже придётся помогать.

— Зачем? — возмущается Ева и вскакивает. — Пусть сами выкручиваются! Пусть их тоже ловят охотники!

— Ева, успокойся, — Ионна протягивает руку. — Это не выход.

— Ладно, понятно, — Ева отступает, её слова холодны, как лёд. — Просто забудь. Я ничего не говорила.

Она разворачивается и быстро идёт к двери. Та закрывается за ней с глухим стуком. Ева уходит, унося с собой этот холодный огонь мести, что горит в её груди, осознавая, что союзников будет найти сложнее, чем она предполагала.

Глава 16. Клыки

Коридоры «Руки помощи» теперь кажутся Еве игрушечными — низкие потолки, выцветшие плакаты с улыбающимися лицами, запах старой мебели. Она идёт рядом с Агатой. За спиной гулко стучат каблуки Лилит, обсуждающей с кем-то по телефону поставки крови.

— Получается, Даган вам помог, — Ева щурится, разглядывая трещину в стене. — Но он ведь охотник, был им. И за это его предало агентство?

Агата кивает. Её рыжие волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбиваются пряди, будто языки пламени.

— Они стёрли ему память какой-то инъекцией, — голос её звучит с ноткой неверия. — Выбор работать с ними… это была его ошибка. Но ничего уже не исправить.

— Ошибка? — Ева резко останавливается, заставляя Агату споткнуться. — Он продавал вампиров как скот! А вы его… что, простили?

Агата останавливается, поворачиваясь к ней.

— Он выбрал нас, — шепчет она. — Пожертвовал всем.

— А мы выбрали его? — Ева фыркает, но обрывается. — Главное, что Айзек и Ионна спасли тебя.

Агата улыбается уголком губ, но не успевает ничего добавить — из офиса доносится голос Айзека, резкий, как удар:

— Ева! Тренировка через десять минут.

Ева замирает, её лицо меняется в мгновение — глаза темнеют, как небо перед бурей, губы сжимаются в тонкую линию. Ненависть к Айзеку вспыхивает в ней, как костёр, разожжённый ветром. Она смотрит на него, стоящего в дверях, его расслабленная поза и знакомая ухмылка теперь кажутся ей ядом. «Из-за него Рейвен стал таким. Из-за его глупости», — думает она, и сердце колотится, как молот о наковальню. Ева не отвечает, но её взгляд говорит всё за неё. Она поворачивается к Агате, молча прощаясь, и идёт в спортзал.

***

Дверь кабинета Лилит с грохотом распахивается, едва не срываясь с петель. Ева влетает внутрь, прижимая ладонь ко рту. Глаза её расширены до предела, волосы всклокочены. Она тычет пальцем в рот, бормоча что-то невнятное.

— Он выпал! — выдыхает она, разжимая кулак. На ладони лежит маленький белый треугольник — клык, ещё влажный от слюны. — И второй шатается! Это… это конец? Я теряю их все?!

Лилит поднимает голову от бумаг. В её кабинете пахнет лавандой и старыми книгами, а на столе, как всегда, стоит чашка чая.

— Успокойся, — голос Лилит течёт, как мёд. — Это нормально.

— Нормально?! — Ева хватает себя за щёку, ощущая под пальцами дрожь. Второй клык действительно болтается, готовый выскользнуть в любой момент. — Меня превратили в вампира, а не в старуху! Почему у меня зубы вываливаются?!

— Ты же меняла молочные зубы в детстве? — Лилит поднимает бровь, будто объясняет ребёнку. — Сейчас то же самое. Старые клыки — человеческие. Новые будут… — она делает паузу, выбирая слово, — адаптированными.

— То есть… это как щенячьи зубы? — Ева медленно опускается в кресло.

— Примерно, — Лилит открывает ящик, достаёт зеркальце в серебряной оправе. — Посмотри.

Ева нехотя подносит зеркало к лицу. Приоткрывает рот, отодвигает пальцем зуб. Второй клык висит на нитке плоти, обнажая розоватую лунку. Под ним уже проглядывает острый кончик нового зуба.

— То есть я… я буду ходить… как… — она заикается, представляя себя в роли тыквы на Хэллоуин.

— Как очаровательный бобр, — кивает Лилит, пряча смех. — Не волнуйся, новые вырастут за неделю. Острее, крепче.

— И почему меня никто не предупредил? — Ева вскакивает, начиная метаться по кабинету. — Я думала, у меня какая-то болезнь!

— Вампиры не болеют, — напоминает Лилит.

Ева закатывает глаза, но уголки губ дёргаются. Она поднимает свой выпавший клык, рассматривает его на свет. Человеческий. Хрупкий. Ненужный.

— А это… — она кивает на зуб, — выбросить?

— Сохрани, — Лилит протягивает ей крошечную шкатулку с бархатной подкладкой. — Сувенир. Напоминание о том, что ты преодолела.

Ева хмыкает, но кладёт клык внутрь. Шкатулка пахнет кипарисом — запахом чего-то законченного.

— Только предупреди заранее, — бормочет она, выходя из кабинета. — Когда начнут рога расти.

Дверь закрывается. Лилит поправляет бумаги, пряча улыбку. На стене тикают часы, отсчитывая время до следующего кризиса.

***

Парковые фонари мигают, будто подмигивают Еве, спрятавшей рот под чёрной маской с растянутым белым смайлом. Ветер холодит кожу, пока она ждёт. Шаги Агаты и Рейвена шуршат по гравию, приближаясь. Взгляд парня скользит по маске Евы, и уголок губ дёргается в усмешке.

— Ты… эм… готовишься к карнавалу? — Агата указывает на маску, стараясь не рассмеяться.

— У неё клыки меняются, — отвечает Рейвен за Еву, его голос ровный, с лёгкой насмешкой. — Боится, что мы увидим дырку.

Агата хлопает себя по лбу:

— Ой, точно! Совсем забыла про это.

Ева хмурится под тканью. Ветер треплет её волосы, забираясь за шиворот ледяными пальцами. Где-то в кустах шуршит кто-то маленький — теперь она слышит даже это, но хотя бы научилась контролировать громкость, фильтровать.

— Я не за этим вас позвала, — её голос приглушён маской, но гнев проскальзывает ясно. — Я хочу отомстить охотникам. И сделать их самих вампирами. Нужно только найти инъекции мутагенов и вкалывать им…

Агата и Рейвен переглядываются, их лица становятся серьёзными.

— Ты хочешь уколоть их всех? — Агата делает шаг назад, будто Ева уже держит шприц. — Ева, это…

— Это справедливо! — возражает Ева. — Пусть попробуют жить с жаждой!

— И что? — Рейвен скрещивает руки. — Сделаешь из них вампиров, а они продолжат охоту на таких же, как мы. И при этом станут сильнее. Круг замкнётся.

— Мы поможем, если… если тебя поймают, — Агата кладёт руку ей на плечо, но Ева дёргается. — Но участвовать в этом…

Ева закусывает губу. В груди пульсирует досада — она ждала бунта, криков «Да!», а не осторожной жалости. Этот разговор она откладывала долгое время, боясь именно такого отказа. Но после их слов она не чувствует обиды. Агата и Рейвен остаются её друзьями и их присутствие всё равно даёт ей силы.

***

Ева стоит перед зеркалом в своей комнате. Новые клыки блестят, как отполированные кинжалы. Она скалится, поворачивает голову под разными углами — свет от лампы играет на острых кончиках. Неожиданно она ловит себя на мысли, что они ей нравятся. Не монструозные, а... элегантные. Как у хищницы из старого чёрно-белого фильма, который они с Аннабель тайком смотрели в прачечной, стащив портативный мини-телевизор у кого-то из старших.

Спускаясь в подвальный спортзал, она слышит ещё издалека: глухие удары, ругань, звон упавшей гири. Рейвен стоит в углу зала, сжимая боксёрскую грушу, которая уже давно превратилась в тряпичный труп. Его костяшки в ссадинах — регенерация, оказывается, не успевает за его упрямством.

— Ты дёргаешься как креветка на сковороде, — бросает Ева, снимая толстовку. — Где твой крутой байк? Может, он за тебя подерётся?

— А ты хоть раз попадала в цель, кроме как языком?

Она бросается вперёд без предупреждения. Нога с размаху бьёт в грушу — та летит в сторону Рейвена. Он едва успевает отпрыгнуть, спотыкается о канат и шлёпается на мат.

— Вот так, — Ева встаёт над ним, прижимая его плечо коленом к мату. Её клыки обнажены в победной ухмылке.

Рейвен внезапно смеётся. Смех глухой, будто из-под земли, но искренний. Его грудная клетка вздрагивает под её коленом.

— Это что, месть за больничный поцелуй? — он поднимает руку, смахивая прядь волос с её лба.

Ева фыркает и вдруг вспоминает момент, за который она действительно хотела ему отомстить. Она резко наклоняется и кусает его в ключицу. Не сильно — ровно настолько, чтобы остались две алые точки. Рейвен затихает, его зрачки расширяются от удивления, но потом он продолжает смеяться.

— Почему ты смеёшься? Это жест доминирования! — возмущается Ева, отстраняясь и глядя на него с обидой, словно ребёнок, чью игру не оценили.

Рейвен, всё ещё улыбаясь, смотрит на неё блестящими глазами и на всякий случай уточняет:

— Ты хочешь доминировать? — он пытается сделать серьёзное лицо, но уголки его губ предательски поднимаются.

— Да! — решительно отвечает Ева, её голос звучит громко, но в нём сквозит нотка разочарования. Ей кажется, что она делает что-то не так, но Ионна ведь говорила ей, что если один вампир кусает другого, то это показывает, кто главный.

— Ты… ты как щенок, который метит углы! — он давится от хохота, вытирая слёзы. — Думаешь, я теперь твой?

Ева краснеет до корней волос. Она ожидала страха, уважения, а не этого дурацкого веселья.

— Должно работать! — она тычет пальцем ему в грудь.

Хочет ударить его, разбить эту идиотскую ухмылку, но вместо этого неожиданно фыркает и начинает улыбаться. Смех заразителен, как зевота.

— Ладно, — Ева плюхается рядом, подбирая колени к подбородку. — А как надо?

Рейвен поворачивается к ней, внезапно серьёзный, садится на мат. Его палец приподнимает её подбородок, заставляя встретиться взглядом.

— Доминирование — не в укусах, — его голос низок, как гул трансформатора. — Оно здесь.

Он кладёт её руку себе на грудь. Под ладонью бьётся сердце — ровно, размеренно. Ева моргает, осознавая: он позволяет ей это. Добровольно.

— Ты… — она начинает, но дверь спортзала с грохотом распахивается.

— Тут у вас оргия или тренировка? — Айзек застывает на пороге. Его взгляд скользит по их позе, и губы складываются в саркастическую улыбку. — Продолжайте. Только мат потом почистите.

Рейвен отстраняется первым. Ева вскакивает, бормоча что-то о «тактике боя», но краем глаза замечает, как Рейвен прикрывает рукой свежий укус.

Айзек качает головой, будто наблюдая за дуэлью клоунов. Он последний, кого Ева хотела бы здесь сейчас видеть. В кармане её спортивных штанов лежит леденец — лимонный, её любимый. Рейвен подбросил его, пока она не видела. Она выходит из спортзала вслед за ним. «Может, доминирование — это когда тебе всё позволяют», — размышляет Ева, разворачивая фантик. Сахар обжигает язык.

Глава 17. Возвращение

Утро стучится в окно солнечными зайчиками. Ева рисует крестик в календаре — толстый, с размаха, перечёркивает очередной день в ожидании. Красный круг вокруг даты «11 июня» кажется ярче на фоне серых чисел. Две недели. Ещё всего лишь четырнадцать дней и она станет совершеннолетней.

На выходе из приюта Ева видит Агату, она стоит у дверей, поправляя ободок. Но внимание Евы привлекает волонтёр Лиам, который подходит к Агате с улыбкой, широкой и тёплой. Он что-то говорит, его голос звенит от энтузиазма, и Ева не может сдержать улыбки.

Когда они отходят от приюта, шагая по тротуару, где лужи блестят под солнцем, Ева наклоняется к Агате и шепчет:

— Лиам на тебя так смотрит… как ретривер на хозяйку. Ты ему явно нравишься.

Агата фыркает, её нос морщится, как у кошки, которой предложили сухой корм вместо мокрого.

— Да ну, брось, — отмахивается она, но её щёки чуть розовеют, выдавая смущение. Потом она хитро прищуривается и смотрит на Еву. — А что между тобой и Рейвеном? Вы теперь пара?

Ева на мгновение замирает, шаги замедляются. Этот вопрос — камень, брошенный в её мысли. Она задумывается, глядя на свои кроссовки, что шлёпают по асфальту.

— Нет, конечно, нет, — отвечает она наконец, её голос звучит твёрдо, но в нём есть лёгкая тень сомнения.

Ева хмурится, перебирая в голове моменты с Рейвеном — тренировки, его смех, подколы, тот поцелуй... Её сердце не бьётся чаще при мысли о нём, нет того трепета, о котором она читала в книгах или слышала от других.

— Он просто друг, — добавляет она, и слова ложатся ровно.

***

Утро приходит тихо, как лёгкий туман, что стелется над землёй, скрывая острые углы мира. Свет пробивается сквозь занавески, тонкими нитями ложится на пол, а в воздухе витает запах кофе и старой бумаги. Ева стоит в своей комнате, её пальцы сжимают лямки нового рюкзака — чёрного, с крепкими швами, набитого всем, что она успела собрать за эти месяцы. Она смотрит на календарь, где красный круг её дня рождения уже позади, и знает: время пришло.

Ева спускается вниз. Лилит выходит из своего кабинета, её волосы струятся, как река, а взгляд — спокойный, но глубокий, словно колодец, что хранит тайны. Она смотрит на Еву, и в её улыбке — тень грусти, смешанная с гордостью.

— Ты можешь возвращаться в любое время, — говорит Лилит. — И оставаться, сколько захочешь. Здесь всегда будет место для тебя.

Ева кивает, её пальцы теребят край майки. Она поднимает взгляд, и в её глазах — благодарность.

— Спасибо, Лилит, — отвечает она тихо. — Но я хочу найти своё место.

Лилит молчит, лишь кивает, и в этом жесте — понимание, как будто она видит путь Евы дальше, чем та сама. Ева сжимает лямку рюкзака, его вес тянет плечи, но она не замечает — внутри неё горит что-то новое.

Агата и Рейвен ждут её у выхода, их силуэты — как маяки в утреннем тумане. Они молча шагают рядом, провожая её к автобусному вокзалу, где изначально всё началось.

Уже у автобуса Агата протягивает ей маленький амулет — чёрную кошку, вырезанную из камня, с глазами, что блестят, как искры. Ева берёт его, пальцы касаются холодной поверхности, и она мягко улыбается.

— Это тебе, — говорит Агата. — Чтобы не забывала нас.

Ева надевает амулет на шею, кошка ложится на грудь, как талисман её пути. Она смотрит на Агату, потом на Рейвена, чья хитрая улыбка прячет тепло, и кивает.

— Спасибо, — шепчет она, и в этом слове — всё, что она не может сказать.

Автобус подъезжает, его двери шипят, открываясь, как врата в неизвестность. Ева забирается внутрь, садится у окна и машет Агате и Рейвену, что стоят на остановке, их фигуры уменьшаются, как звёзды на рассвете. Агата машет в ответ, её рука дрожит, а Рейвен просто кивает, его взгляд — как луч, что провожает её в путь.

Ева приезжает в детдом ближе к вечеру. На улице постепенно холодает, небо серое, как старый асфальт, а солнце едва пробивается сквозь облака. Её кроссовки хрустят по гравию у входа, рюкзак оттягивает плечи, а амулет в виде кошки слегка звенит, касаясь молнии толстовки. Она останавливается перед зданием — угрюмым, с облупившейся краской на стенах.

Дверь скрипит, открывая путь в коридор, пахнущий пылью и казённым мылом. Ева заходит внутрь, её шаги гулко отдаются в тишине, как удары сердца. Она идёт к кабинету директора, где когда-то сидела, выслушивая нотации, и стучит — тихо, но настойчиво. Дверь открывает женщина — немолодая, с седыми прядями, что выбиваются из тугого пучка, и взглядом, острым, как осколок стекла. Ева узнаёт её — воспитательница, что ругала за любые провинности, но теперь в её глазах мелькает удивление. Она заняла пост директора.

— Ева? — голос женщины хрипит, как старый патефон. — Ты жива?

— Да, — Ева кивает, её пальцы сжимают лямку рюкзака сильнее. — Я пришла за документами.

Воспитательница щурится и молча указывает на стул. Ева садится, её колени дрожат, но она держит спину прямо. Женщина роется в шкафу, где бумаги лежат стопками, как старые письма, что никто не открыл, и наконец достаёт тонкую папку. Её движения медленные, неохотные, и Ева чувствует, как воздух тяжелеет.

— Твои документы, — воспитательница кладёт папку на стол, но не отпускает её, пальцы цепляются за край. — Мы тебя искали. Полтора года. Полиция, опека… Ты пропала, и никто не знал, жива ли ты. Пришлось закрыть твоё дело.

Ева смотрит на папку, её сердце сжимается. Она тянется к ней, но женщина не убирает руку.

— Скрипя сердце выдаём, — продолжает она. — Ты сбежала, нарушила все правила. Но раз тебе восемнадцать, держи. Свидетельство о рождении, паспорт… Всё тут.

Ева забирает папку и открывает её — там её имя, её лицо, её прошлое, выцветшее, как звёзды на атласе. Ева Фаер. Когда-то в четырнадцать лет она даже ставила подпись на этот паспорт, но вспоминает это с трудом. В свидетельстве указано, что родители неизвестны. Она хочет спросить про жильё, про очередь, что должна была ждать её, но воспитательница опережает:

— И не спрашивай про квартиру. Тебя исключили из очереди. Сбежала — значит, отказалась. Так решили в опеке. Теперь сама разбирайся.

Ева замирает, её взгляд застывает на папке, как на карте, где путь к дому стёрт. «Исключили? Я боролась, выживала, а они просто вычеркнули меня?» — думает она, и в груди вспыхивает гнев, холодный, острый.

— Почему? — спрашивает Ева с отчаяньем. — Я жива. Я здесь.

— Потому что ты сбежала, — отрезает женщина. — Мы не знали, где ты, что с тобой. Думали, пропала навсегда. А теперь явилась, как ни в чём не бывало. Документы твои, забирай и иди.

— А Аннабель? — спрашивает Ева. — Где она? Что с ней?

— Это конфиденциальная информация, — отвечает женщина, тон её становится сух, как потрескавшаяся земля. — Мы не разглашаем данные о бывших воспитанниках.

Ева стискивает зубы и думает: «Конфиденциальная? Аннабель — моя подруга». Она хочет крикнуть, поспорить, но вместо этого молча забирает папку и поворачивается к двери.

Ева шагает по коридору детдома, её кроссовки стучат по потёртому линолеуму, звук отскакивает от стен. Папка с документами прижата к груди, её края впиваются в кожу. Коридор длинный, узкий, пахнет теперь чем-то кислым, как воспоминания, что цепляются за неё, словно тени.

Рядом раздаётся детский голос — тонкий, дрожащий, как струна, что вот-вот порвётся. Ева поворачивает голову: маленькая девочка, лет пяти, с косичками, что болтаются, точно крылья воробья, идёт, её маленькую руку крепко держит женщина в белом халате. Девочка тянет назад, её пятки скользят по полу, а голос звенит протестом:

— Не хочу! Не хочу, чтобы меня кололи иголкой! Отпустите!

Женщина — медсестра, с лицом, строгим, как лист железа, бормочет что-то про «надо потерпеть». Они проходят мимо, и Ева замирает, её взгляд цепляется за третью фигуру, что идёт чуть позади. Мужчина, высокий, в белом халате, с тёмными волосами. Ева узнаёт его — медбрат, тот самый, что когда-то ставил ей капельницы, когда она болела в детдоме. Тогда он казался ей обычным, просто ещё одним лицом в белом, но теперь… Теперь она чувствует разницу.

Её вампирские чувства — острые, как лезвия, — улавливают то, что ускользало от неё раньше, когда она была человеком. Что-то иное, неуловимое для обычных людей, как мелодия, что звучит за пределами слуха. Его движения слишком плавные, как вода, что струится без усилий, каждый шаг — точно выверенный танец, лишённый человеческой неловкости. Запах — не резкий, металлический, как у крови человека, а тонкий, с ноткой чего-то пряного, как ветер, что принёс аромат далёких трав.

Теперь она видит: он не просто медбрат, он вампир. Её пальцы сжимают папку сильнее, а сердце стучит, как барабан, что зовёт к бою. «Он был здесь всё это время. Сколько их ещё прячется тут?» — обдумывает она, и в груди вспыхивает смесь страха и любопытства.

И тут он поворачивает голову, его глаза — тёмные бездны, где тонет свет, — встречаются с её взглядом. Ева чувствует, как её сердце пропускает удар, а он усмехается — криво, лукаво, как кошка, что поймала добычу. Эта усмешка говорит ей: он тоже знает. Знает, что она такая же, как он, — тень среди теней, кровь среди крови. Ева замирает, её пальцы сжимают папку, а внутри неё всё переворачивается.

Она делает шаг к выходу, но любопытство — острое, как её новые клыки, — побеждает страх. Ева разворачивается, шаги ускоряются, и она возвращается к кабинету директора. Женщина сидит за столом, её пальцы перебирают бумаги.

— Можно мне остаться? — спрашивает Ева. — Временно.

Женщина щурится, её взгляд режет, как осколок стекла, но потом она кивает, неохотно, как дерево, что гнётся под ветром.

— Ладно. Но не жди, что тут всё как раньше. Место найдём, но ты сама за себя.

Ева кивает, её пальцы сжимают папку сильнее, и она думает: «Он знает. И я узнаю. Что-то здесь не так, и я найду ответ». Она выходит из кабинета, шаги теперь тише, а коридор кажется ещё длиннее, чем прежде.

Глава 18. Уйти нельзя остаться

Ева стоит в комнате детского дома, пальцы сжимают амулет кошки, а взгляд скользит по голым стенам. До рассвета ещё час, но внутри неё уже горит искра — нужно выяснить роль того вампира и узнать, где Аннабель. Ева решает начать с Аннабель, с архива.

Она тихо выходит и крадётся по коридору. Кроссовки шуршат, каждый звук отзывается эхом, как шёпот в пустоте. Лестница в подвал скрипит под ногами, а сердце колотится как тогда, перед побегом. Дверь оказывается незапертой — забыли закрыть? Именно сегодня? Или теперь так всегда? Архив встречает запахом старой бумаги и сырости. Ева зажигает фонарик на телефоне, луч света дрожит, выхватывая из тьмы пожелтевшие этикетки. Она ищет что-то более новое, пальцы скользят по папкам с инициалами, где вторая буква «А», пока не находят одну — тонкую, с именем «Аннабель».

Ева открывает её, дыхание замирает. Внутри есть адрес. Она шепчет его, как заклинание. Сверху, на первой странице, стоит красная печать с жирным словом «НЕГОДЕН». Ева хмурится, пальцы дрожат. «Негоден? Что это значит?» — думает она, но ответа нет, только холод, что ползёт по спине. Она фотографирует каждую страницу в папке и поворачивается к выходу, чтобы уйти.

Но путь преграждает он — тот медбрат, вампир. Его силуэт возникает в дверном проёме, высокий и тёмный, как дерево в ночи. Ева замирает, фонарик выхватывает его лицо. Он смотрит на неё, и на его губах снова появляется усмешка, кривая, как серп луны.

— Так и думал, что придёшь, — говорит он, голос режет тишину. — Удивлён, что тебя сделали вампиром. У тебя ведь не было никаких выдающихся качеств.

Ева щурится:

— О чём ты?

Он шагает ближе и спокойно поясняет:

— Ты не родилась вампиром. И не годилась для этого по физическим показателям — слишком слабая. Честно, не понимаю, зачем тебя вообще обратили.

Ева стискивает кулаки, гнев вспыхивает в груди, как костёр в ночи.

— Сейчас я тебе покажу, кто тут слабый, — рычит она и бросается на него.

Но он ловит её с лёгкостью. Одной рукой хватает запястье, другой прижимает к стене. Ева вырывается, её ноги скользят по полу, но он держит крепко, а его голос звучит насмешливо:

— Ещё и импульсивная.

Ева задыхается, но не может сдвинуть его ни на шаг. «Почему? Я же как он! Почему я слабее?» — с горечью думает она и бьёт его коленом, но он даже не вздрагивает, только смотрит на неё ледяным взглядом.

Он отпускает её, отступает на шаг, и Ева оседает по стене, её дыхание клубится в холоде подвала. Медбрат наклоняется к ней:

— Если ещё раз объявишься здесь, живой не уйдёшь. У тебя есть время до вечера покинуть это место.

Ева встаёт, ноги дрожат, как ветки под ветром, и она идёт к выходу. Мысли кружат: «Слабая? Я выжила там, где другие бы сломались. Но он прав — я не могу его одолеть». Она обдумывает, когда лучше вызвать сюда полицию, чтобы рассказать о возможных опытах над детьми, но его голос догоняет её, как тень:

— Кому бы что бы ты ни рассказала, это ничего не изменит. Все, кому нужно знать, уже в курсе.

Она оборачивается, но он уже уходит. Ева шагает к выходу, в тусклом коридоре её тень длинная и тонкая, как надежда, что ещё не угасла, но уже дрожит под тяжестью обстоятельств.

Ева не медлит — ноги несут её прочь из детдома. Воздух звенит тишиной, но уши всё ещё ловят эхо слов медбрата: «Слабая. Импульсивная. Живой не уйдёшь». Она достаёт телефон, дрожащими пальцами набирает номер такси и осознаёт, что боится, опасается того, кто сильнее её.

Машина приезжает через полчаса — старый седан с потёртыми сиденьями и запахом сигарет. Водитель, мужчина в кепке, кивает, не задавая вопросов. Ева швыряет рюкзак на заднее сиденье и говорит адрес. Она смотрит в окно, где детдом уменьшается, как тень прошлого, и набирает текст на телефоне — анонимное обращение в полицию по поводу возможных опытов над детьми в детском доме.

Слова медбрата эхом звучат в сознании — «Все, кому нужно знать, уже в курсе», — но Ева качает головой, пальцы сжимают телефон, как спасательный круг. Сделать хоть что-то лучше, чем сдаться.

Спустя два часа она стоит перед ухоженным домом, кроссовки утопают в росе, что сверкает на газоне. Утренний воздух пропитан ароматом скошенной травы и влажностью озера. Небо ещё бледное, с розовыми прожилками рассвета. Рюкзак оттягивает плечо, а амулет кошки тихо позвякивает об молнию кофты от порывов ветра.

Ева переминается с ноги на ногу, взгляд скользит по аккуратному фасаду — белые стены, цветочные горшки у крыльца, занавески, колышущиеся от утреннего сквозняка. Мысли кружат, как облака перед грозой: «Аннабель здесь? Или я снова потеряла её след?» Сердце стучит, предположения сжимают грудь. Ева кусает губу, клыки касаются кожи, и наконец решает — пора. Она шагает к двери и нажимает на звонок. Звук разрывает тишину, острый, как треск ветки.

Из-за двери доносится лай — глухой, басовитый. Сердце Евы замирает.

— Цезарь, тихо! Место! — раздаётся голос изнутри.

Ева узнаёт его мгновенно. Это Аннабель. Дверь распахивается, и на пороге возникает она — в растянутой майке, с волосами, светлыми, как июньское солнце, собранными в небрежный хвост. Огромная овчарка тычется носом в её колени, его тёмные глаза настороженно следят за Евой, шерсть лоснится в утреннем свете.

— Ева… — голос Аннабель дрожит, как струна, что вот-вот лопнет.

Они замирают, секунды растягиваются в вечность. Глаза Аннабель блестят от слёз, и вдруг она бросается вперёд, обвивая Еву руками так крепко, что та едва стоит на ногах. Ева вжимается в объятие и вдыхает запах её шампуня — ваниль и корица, как в те старые дни, когда мир был проще.

Аннабель всхлипывает, пряча лицо в её плече:

— Я думала, ты… тебя больше нет. Они говорили, ты погибла.

Цезарь обнюхивает кроссовки Евы, его нос холодит её лодыжку. Видимо, решив, что угрозы нет, он укладывается на коврик у порога.

Ева обнимает Аннабель в ответ и шепчет:

— Я искала тебя. В интернете. Но не смогла найти.

Аннабель отстраняется, чтобы взглянуть на неё, руки всё ещё держат Еву за плечи. Глаза красные, заплаканные, но улыбка — та самая, чуть кривая, с ямочкой на левой щеке.

— Ты… изменилась, — её взгляд скользит по Еве с головы до ног.

— Длинная история, — Ева прячет улыбку, чтобы скрыть клыки.

Аннабель смотрит на неё, слёзы всё ещё блестят в уголках глаз, и приглашает Еву в дом. Они устраиваются за столом на кухне. В уютном пространстве царит тёплая атмосфера: деревянный пол поскрипывает под ногами, а через окно льётся мягкий свет, озаряющий стол. Аннабель берёт миску, наполняет её кормом для овчарки и ставит на пол. Пёс радостно хрустит едой, а Аннабель садится рядом с Евой, её взгляд — смесь нежности и лёгкой тревоги.

Ева начинает говорить и рассказывает почти всё: о приюте, о самолёте и другом городе, о работе курьером. Но есть то, о чём она умалчивает — о вампирах, о тёмной стороне своей новой природы, что теперь часть её жизни. Голос дрожит, но она старается улыбаться, словно всё это — лишь приключение. Затем предлагает:

— Давай уедем вдвоём. Хотя бы на месяц или два. Будем путешествовать. Отвлечёмся от всего.

Аннабель опускает взгляд. Её пальцы сжимают край стола, а плечи слегка сутулятся. После паузы она тихо отвечает:

— Я не могу. Мне нужно готовиться к университету. Вступительные экзамены… Если я не поступлю на бюджет, родители не потянут оплату учёбы.

Слово «родители» звучит эхом в голове Евы. Она вспоминает, как Аннабель в детдоме клялась, что никогда не назовёт так чужих людей. Но детдом остался в прошлом, а её жизнь — здесь, в этом доме, где она нашла семью. Ева смотрит на подругу и чувствует, как между ними растёт незримая пропасть.

Но Аннабель поднимает глаза, в них вспыхивает надежда:

— Ты можешь остаться здесь на сколько захочешь. Я уговорю родителей! Мы даже могли бы поступить в один университет — у тебя же уже есть документы? Будем соседками по комнате, как раньше…

Ева улыбается — мягко, чуть печально. Она видит в Аннабель ту девочку, с которой они когда-то считали звёзды, но осознаёт: их пути разошлись. Тихо, но твёрдо она отвечает:

— Спасибо. Но мне нужно идти дальше. Найти свой путь.

Аннабель кивает, её губы слегка дрожат, но она молчит. Ева касается её руки и добавляет:

— Только одно: пусть этой ночью мы посмотрим на звёзды. Как раньше.

Аннабель улыбается в ответ, её глаза теплеют. Эта ночь станет их маленьким прощанием — моментом, когда они ещё могут быть вместе, глядя на небо, прежде чем каждая окончательно пойдёт своей дорогой.

День проходит быстро и на удивление легко. Аннабель знакомит Еву со своей семьёй, пожилой парой, они оказываются очень добрыми и сразу предлагают накормить Еву, на что та не знает, как отказаться. Она улыбается, стараясь быть вежливой, и понимает, что хотела бы познакомить Аннабель с Лилит, они бы наверняка поладили. Аннабель рассказывает много о своём университете, в котором будет учиться на лингвиста, они выгуливают пса и проходятся по городку, где людей немного, а дома малоэтажные.

Ночь встречает светом фонарей, обнимает тёплой тишиной. Ева с Аннабель располагаются у озера неподалёку от дома. Вода отражает звёзды, как будто небо решило спуститься к земле, и лёгкий ветерок колышет траву. Они лежат на старом одеяле, что Аннабель вытащила из дома, его края потрёпаны, но оно мягкое, как их дружба. Цезарь сидит рядом, его тёплая шерсть касается колена Евы, а дыхание пса — ровное, как ритм этой спокойной ночи.

— Вон Стрелец, — Аннабель указывает на созвездие. — Ты же говорила, он приносит удачу путешественникам.

Ева молчит. Её зрачки расширяются, вбирая каждый проблеск света, и звёзды кажутся ближе, ярче.

Аннабель тихо добавляет:

— Следующим летом мы будем путешествовать вдвоём. Обязательно.

Ева улыбается и кивает, повторяя:

— Обязательно.

Голос Аннабель дрожит от надежды, и Ева знает — это обещание, что она, возможно, не сможет сдержать. Но в эту ночь она позволяет себе поверить, что звёзды всё ещё их, как в те времена, когда они шептались на крыше детдома.

Утро приходит тихо, крадучись, как тень. Ева лежит на полу на матрасе рядом с кроватью Аннабель, на которой та занимает всё место. Аннабель дышит ровно, её лицо спокойно, а светлые волосы разбросаны по подушке. Ева понимает — пора. Она встаёт бесшумно, как кошка, и достаёт из рюкзака конверт — старый, потёртый, с деньгами, что Аннабель когда-то оставила для неё на чердаке. Ева кладёт его на тумбочку и шепчет про себя: «Это твоё. Я вернула».

Она идёт к выходу, тихо, насколько возможно, но у двери останавливается. Рука замирает на ручке, взгляд скользит назад, к комнате Аннабель, и мысли кружат, как звёзды в ночи: «Может, всё-таки остаться?» Но тут из кухни доносится шорох — шаги, скрип стула, кто-то из родителей Аннабель уже встал. Ева вздрагивает, её сердце сжимается, и она быстро открывает дверь, выскальзывая наружу.

Утренний воздух холодит кожу, роса блестит на траве. Ева шагает прочь, рюкзак оттягивает плечи, а впереди — неизвестность. Она не оглядывается, но думает: «До следующего лета, Аннабель. Если я доживу».

Глава 19. Кража

Ева приезжает в Гривод следующим днём, когда жара окутывает город тяжёлым покрывалом, а асфальт под её кроссовками липнет, как растаявшая смола. Этот город — её старая рана: здесь она жила с Айзеком и Ионной в квартире, здесь её избили в переулке, здесь её кровь смешалась с мутагенами, сделав её вампиром. Теперь она вернулась с целью, острой, как её новые клыки: найти мутагены, заманить охотников, обратить их в то, что они ненавидят. Но с чего начать?

Гривод встречает шумом улиц. Ева стоит на автобусной остановке, где пыль танцует в лучах солнца. Клиника, где её обратили, маячит где-то на краю мыслей, но она отмахивается от этой идеи, как от назойливого комара. «Там мне не помогут», — думает она, пальцы сжимают лямку рюкзака. Ей нужны мутагены и охотники, но город — лабиринт без начала. Она решает искать в тенях, в тех местах, где шепчутся слухи и торгуют тайнами. Бары и клубы — её отправная точка.

Ева начинает с улиц, где тьма сгущается раньше, чем солнце уходит за горизонт. Она помнит бары и клубы, куда заглядывала, доставляя заказы, — места, где голоса смешивались в гул, а взгляды прятали больше, чем показывали. Её первый выбор — «Ржавый Клинок», заведение с облупившейся вывеской и запахом прокисшего пива, что вырывается из открытых окон, как усталый вздох города. Она заходит, кроссовки липнут к полу. Садится у стойки, где её худенькая фигура теряется среди широких спин завсегдатаев, а лицо — юное, почти детское — выделяется в тусклом свете.

Бармен, лысеющий, с татуировкой змеи на шее, бросает на неё взгляд и хмыкает, его губы кривятся в усмешке.

— Что тебе, малышка? — его голос груб.

— Пиво, — отвечает Ева, стараясь звучать уверенно, хотя пить не собирается. Ей нужно время.

Бармен смотрит на неё, его брови ползут вверх, и вдруг он заливается хохотом, громким, как удар по стойке. Несколько голов поворачиваются, кто-то из угла подхватывает смех, и Ева чувствует, как её щёки горят.

— Пиво? Тебе? — он вытирает слезу с глаза, всё ещё посмеиваясь. — Ты выглядишь, будто вчера из песочницы сбежала. Давай-ка безалкогольное, а то мамка заругает.

Он ставит перед ней открытую стеклянную бутылку с шипучкой, пахнущей лимоном, и ухмыляется, как кот, поймавший мышь. Ева стискивает зубы, её клыки чуть касаются губы, но она молчит, берёт бутылку, пьёт. Смех стихает, и она прислушивается, слух выхватывает обрывки: споры о деньгах, хвастовство краденым. Но ничего о том, что её интересует. Ева наклоняется к бармену, её голос — тихий, как шёпот ветра:

— Слышала, тут можно найти кое-что… необычное. Что-то, что меняет людей, делает их сильнее.

Он щурится, его рука замирает на тряпке, которой он протирает стойку.

— Не знаю, о чём ты, — бурчит он, но его взгляд скользит к двери. Ложь.

Ева кивает, будто ничего не заметила, и отпивает глоток шипучки, пряча раздражение. Ночь проходит впустую, и она уходит, оставляя бар позади, её шаги растворяются в шуме города.

Следующий вечер уводит её в «Красный Фонарь» — клуб с неоновыми огнями, что мигают, как больные звёзды. Музыка бьёт по ушам, запахи духов и пота сплетаются в удушливый коктейль. Ева пробирается к бару, её худенькая фигурка теряется в толпе, пальцы теребят амулет. Бармен — молодой, с пирсингом в брови — смотрит на неё с лёгким удивлением.

— Вино, — говорит она.

Он ухмыляется, его золотые зубы блестят в свете ламп.

— Сколько тебе, четырнадцать? — он хохочет, качая головой. — Вот тебе лимонад, детка. Взрослые напитки для взрослых.

Ева сжимает кулаки под стойкой, но берёт лимонад, её уши ловят разговоры: разборки, драки — ничего нужного. Она спрашивает у девушки с фиолетовыми волосами, что пьёт рядом:

— Не знаешь, где взять что-то… редкое? Что меняет людей?

Девушка хмыкает, её глаза мутные от выпивки.

— Спроси у Тони, он вон там, — кивает она на лысого парня у выхода.

Ева идёт к нему, её голос дрожит, но она держит его ровно:

— Ищу кое-что. Слышал о веществах, что делают людей… другими?

Тони щурится, его пальцы сжимают сигарету.

— Не твоё дело, малышка, — бросает он и отворачивается, как будто она — шутка.

Ева стискивает зубы и уходит. Ещё один тупик.

Она обходит третий бар — «Тихий Угол», подвальчик с тусклым светом и запахом сырости. Здесь тише, но воздух тяжёлый, как перед грозой. Ева садится в углу, заказывает колу — бармен даже не спрашивает, просто ставит бутылку с лёгкой насмешкой в глазах. Она слушает, слух ловит шёпот двух мужчин за стойкой: о «грузе», о «дозах, что лучше не трогать». Ева напрягается, но не успевает подойти — они уходят, растворяясь в ночи. Бармен, когда она спрашивает, качает головой, его взгляд пуст, как выгоревшее небо.

Ночь за ночью Ева бродит по Гриводу, шаги стучат по мостовой. Она обходит ещё два клуба, ещё три бара, но везде одно и то же: подозрительные взгляды, уклончивые ответы, смешки над её юным лицом. «Пиво? Тебе ещё в куклы играть», — хмыкают бармены, ставя перед ней газировку или сок. Она устала, но сдаваться не собирается.

На пятый вечер Ева заходит в «Пепел и Дым» — тесный бар на окраине, где свет тусклый, а стены покрыты граффити, как шрамами. Она садится у стойки и заказывает воду — бармен, старик с седыми усами, даже не поднимает глаз. Её слух ловит разговор мужчин в углу: о «доставке», о «штуке, что меняет людей». Ева замирает, её дыхание становится тонким, как нить. Она делает вид, что смотрит в телефон, но следит — один в кожанке, другой со шрамом через бровь. Они встают, шатаясь, и выходят, оставляя за собой запах дыма.

Ева идёт за ними, её шаги бесшумны. Они ведут её к заброшенному складу за городом, где ржавые ворота скрипят, как старые кости, а окна смотрят на неё пустыми глазницами. Она прячется за углом, зрение ловит движение — люди таскают ящики, голоса говорят о «дозах» и «покупателях», о «вампирах».

Ева подходит, голос предательски дрожит, но она держит его ровно:

— Мне нужны мутагены. Сколько?

Мужчина в кожанке ухмыляется, его зубы желтеют в тусклом свете фонаря.

— Десять тысяч. За одну дозу.

Ева замирает. У неё нет таких денег — её сбережения, заработанные курьером, почти иссякли. Она сглатывает, голос становится тише:

— А можно как-то… быстро заработать?

Мужчина со шрамом хохочет, его взгляд скользит по ней.

— С твоей внешностью? Запросто, — он подмигивает, намёк в его голосе тяжёлый, грязный. — Найдутся желающие, такая юная, свеженькая…

Ева фыркает.

— Пошёл ты, — бросает она.

Мужчина со шрамом хмыкает, но второй, в кожанке, вдруг говорит:

— Погоди. Есть работа. Спроси у Кенни. Он в «Чёрной Шпаге» завтра будет. Скажи, что от Шрама.

Ева смотрит на него, её глаза щурятся, как звёзды в дымке. Она кивает, разворачивается и уходит, краем глаза замечая, как мужчина со шрамом с негодованием косится на второго, её шаги растворяются. Ночь укрывает, как плащ, и она идёт дальше, к следующему шагу в этом городе, что стал её полем битвы.

На следующий вечер Ева приходит в «Чёрную Шпагу» — бар в старом районе, где вывеска висит криво, а окна затянуты пылью, как паутиной. Внутри пахнет табаком и мокрой древесиной, свет тусклый, как угасающий костёр. Ева пробирается к стойке, где сидят угрюмые мужчины с татуировками и женщины с усталыми глазами. Она садится и тихо говорит бармену, бородатому верзиле:

— Мне нужен Кенни. От Шрама.

Бармен кивает, его взгляд скользит к углу, где сидит мужчина — худой, с длинными каштановыми волосами. Ева идёт к нему и садится напротив.

— Ты Кенни? — спрашивает она.

Он смотрит на неё, его глаза — тёмные, как колодцы, — щурятся, но уголки губ приподнимаются в лёгкой усмешке.

— Ты от Шрама, да? — его голос низкий, с хрипотцой. — Если ты про работу, то ты подходишь.

Ева напрягается.

— А какая работа? — спрашивает она, пальцы теребят амулет.

Кенни наклоняется ближе, его дыхание пахнет виски.

— Один богач. У него сынок, лет шестнадцати. Мы хотим его украсть, потребовать выкуп. Я знаю, где и когда он будет. Его охрана слабая. Ты похожа на него — худенькая, юная. Притворишься им, а мы сделаем остальное. Часть денег твои, если всё пройдёт гладко.

Ева смотрит на него, мысли кружат. Она кивает, голос звучит тихо, но твёрдо:

— Я в деле.

Кенни ухмыляется.

— Хорошо. Встретимся в пятницу здесь.

Ева возвращается в «Чёрную Шпагу» в назначенный день. Бар гудит, запах табака и пота висит в воздухе, как туман. Кенни ждёт её также в углу. Он кивает ей, жестом подзывая к столу.

— Завтра в семь утра, — говорит он. — Парк у реки неподалёку отсюда, ты нас заметишь. Максим будет на скамейке у воды. Один охранник, ленивый, вечно в телефоне. Ты подойдёшь, когда мы дадим сигнал, займёшь его место. Вот тебе шмотки, — он суёт ей пакет. — Ты похожа на него — худющая, мелкая. Главное, не выдай себя.

Ева берёт пакет: чёрная толстовка, джинсы, кепка. Её пальцы сжимают пластик. Спрашивает:

— Как я его подменю? Охранник же рядом.

Кенни ухмыляется.

— Мы устроим шум. Мой человек проедет мимо на мотоцикле. Ты в это время подойдёшь с другой стороны, сядешь рядом с ним — он в наушниках, не услышит. Как только шум утихнет, я дам сигнал — хлопну дверью фургона. Ты встанешь, пойдёшь к выходу, а мы заберём пацана. Охранник пойдёт за тобой, если повезёт.

Ева кивает. «Шум, сигнал, подмена. Я справлюсь», — думает она и уходит, её шаги растворяются в гуле бара, а в голове уже прокручивается план мести. Ради этого она готова на кражу, а богач потом просто выкупит своего сына, его даже пальцем не тронут — в фильмах это заезженные сюжеты.

Утро субботы приходит с лёгким туманом над рекой, солнце поднимается, окрашивая воду в золото. Ева стоит у края парка, её фигура в толстовке и кепке почти сливается с утренними тенями. Она видит Максима — подросток с тёмными волосами, в наушниках, сидит на скамейке, уткнувшись в книгу. Телохранитель, широкоплечий мужик в чёрной куртке, стоит в десяти метрах, лениво глядя в телефон. Ева ждёт, её сердце неистово стучит.

Рёв мотоцикла разрывает тишину — человек Кенни проносится мимо, двигатель орёт, как зверь, и телохранитель оборачивается, его взгляд следует за шумом. Ева крадётся с другой стороны и садится рядом с Максимом. Он не замечает, его голова покачивается в такт музыке. Ева сидит, её пальцы сжимают амулет кошки под толстовкой, и ждёт.

Хлопок дверью фургона — сигнал. Ева встаёт, натягивает кепку ниже на глаза и идёт к выходу из парка, её походка намеренно ленивая. Телохранитель поднимает взгляд, хмурится, но следует за ней, не замечая, как из кустов выныривают двое — Кенни и его напарник. Они хватают Максима, быстрые, как ветер, и исчезают в фургоне, пока Ева уводит охрану в противоположную сторону.

Она идёт, слух ловит шаги телохранителя за спиной. Фургон уезжает, его рёв тонет в утреннем шуме, а Ева сворачивает за угол, ныряет в тень деревьев и исчезает, её фигура растворяется в тумане. Телохранитель теряет её из виду, его ругань эхом звучит над рекой, а Ева знает — она сделала первый шаг к своей мести.

К вечеру она приходит на склад — старое здание с разбитыми окнами, где воздух пропитан запахом пыли и сырости — чтобы забрать обещанные деньги. На всякий случай она снова надевает парик и кепку, чтобы настоящую внешность не узнали другие, если там есть кто-то новый или сам парень. Кенни встречает её у входа. Он кивает и говорит:

— Подожди тут, принесу твою долю.

Он уходит в коридор, его шаги гулко отдаются в пустоте здания, оставляя Еву одну у двери, за которой она слышит движения. Ева заглядывает внутрь: Максим сидит на стуле, связанный верёвками, глаза завязаны чёрной повязкой, а тело дрожит от напряжения. Его тёмные волосы растрёпаны, а дыхание — тяжёлое, как у загнанного зверя. Она входит и закрывает за собой дверь. Ей становится жаль его, так не должно было быть, это слишком грубо.

Максим, услышав её шаги, напрягается сильнее и рывком ослабляет верёвки — похоже, они были плохо завязаны, — срывает повязку с глаз и бросается вперёд. Ева не успевает отступить: он налетает на неё, его руки хватают её за плечи, и он толкает её к стене с глухим ударом. Его пальцы цепляются за её кепку и парик и срывают их. Парик падает, обнажая её собственные длинные волосы.

Максим замирает, его хватка ослабевает, а глаза расширяются от удивления. Он тяжело дышит, всё ещё держа её за плечи, и хрипло спрашивает:

— Ты… девушка?

Ева смотрит на него, её взгляд острый, как клинок. Она отвечает твёрдо:

— Да. И я не хочу тебе зла.

Максим отпускает её, отступает на шаг, его взгляд мечется по комнате. Он проводит рукой по волосам, пытаясь осмыслить происходящее, и растерянно спрашивает:

— Как тебя зовут?

— Кошка, — отвечает Ева, её губы чуть изгибаются в улыбке.

Он хмурится, но шаги в коридоре — тяжёлые, как удары молота — прерывают их. Ева шепчет:

— Садись обратно. Притворись связанным.

Максим смотрит на неё, его глаза полны недоверия, но он садится на стул, накидывая верёвки на руки, чтобы они выглядели затянутыми. Ева надевает кепку, пряча волосы, и выходит из комнаты, закрывая дверь. Кенни появляется в следующий момент, в руках толстый конверт, который он бросает ей с ухмылкой:

— Пятьдесят тысяч.

Ева ловит конверт, её пальцы сжимают бумагу, но она слышит, как Кенни продолжает, его голос холодеет:

— Мы подержим пацана ещё. Если подождать, дадут больше. Но ты своё получила, вали отсюда.

Ева кивает, её взгляд скользит по двери комнаты Максима, и она рассуждает: «Пятьдесят тысяч хватит на первое время. Но бросить его?» Её новая мстительная натура шепчет уйти, но что-то глубоко внутри заставляет её замешкаться.

Ева решает действовать. Кенни уходит вглубь склада, крича напарнику, чтобы тот что-то проверил. Ева крадётся обратно к комнате. Она открывает дверь, Максим смотрит на неё, глаза полны надежды.

— Сейчас, — шепчет она.

Кто-то появляется в коридоре, шаги гремят. Ева хватает Максима за руку и командует:

— За мной. Не шуми.

Они бегут через лабиринт склада. Напарник Кенни — здоровяк с лысой головой — замечает их, его крик разрывает тишину:

— Эй, стой!

Ева ныряет в тень, таща Максима за собой. Они выбегают через заднюю дверь и оказываются на пустыре, окружённом высокой травой и туманом. Ева не останавливается — она ведёт его дальше, через поле, к реке, а затем вдоль берега, пока склад не исчезает в ночи.

Они доходят до жилых кварталов, где свет фонарей пробивается сквозь деревья. Ева останавливается, её дыхание ровное, но Максим почти задыхается, его глаза блестят от страха и облегчения.

— Ты скоро будешь дома, — говорит она, копаясь в телефоне. — Сейчас подъедет такси, довезёт туда, откуда тебя украли.

Максим смотрит на неё, его руки дрожат, но он кивает и предлагает:

— Давай я дам тебе свой номер. Если тебе что-то понадобится, звони мне. И не участвуй в таком снова, ладно?

Ева смотрит на него, её губы изгибаются в лёгкой улыбке.

— Диктуй.

Она записывает номер с его слов, и он произносит:

— Звони, Кошка. Я серьёзно.

Ева кивает. Она понимает, что Максим ей не враг, но и союзником он вряд ли будет, просто парнишка богатеньких родителей, которому повезло, что она оказалась рядом, а не кто-то другой. Но звонить она ему, конечно же, не будет, а то вдруг это просто уловка, чтобы её поймать.

Глава 20. Месть

Ева натягивает капюшон своей потрёпанной толстовки и выходит в ночь. Город гудит неоном и шумом машин. Её цель — клиника, адрес которой ей дали поставщики с мутагеном. Здание очень старое, выглядит сомнительно, из опознавательных знаков только закреплённый скотчем лист с надписью «Клиника». Дверь скрипит, когда Ева входит внутрь. В помещении пахнет антисептиком и чем-то металлическим. За заваленным хламом столом сидит мужчина с острым взглядом. Он окидывает её оценивающе.

— Чего надо? — спрашивает он хриплым голосом.

Ева выпрямляется, не отводя глаз.

— Мутагены. Пять ампул.

Мужчина прищуривается, но кивает.

— Дорого. Деньги есть?

Она кладёт конверт на стол. Он быстро пересчитывает купюры и, удовлетворённо хмыкнув, достаёт из ящика пять стеклянных ампул. Жидкость внутри переливается, словно живая. Ева забирает их, ощущая холод стекла в ладонях. Это её шанс на месть.

— Осторожнее с этим, — бросает он напоследок, но Ева уже уходит, не оборачиваясь.

Шприцы она покупает в аптеке неподалёку. Ночная смена, усталый продавец даже не смотрит на неё, когда она платит за упаковку. Ева прячет шприцы в рюкзак, стараясь выглядеть спокойной. Но, выходя на улицу, она чувствует холодок на затылке. За ней следят. Шаги за спиной слишком тихие для случайного прохожего, тень мелькает в углу зрения. Охотники нашли её сами. Видимо, кто-то сдал.

Ева решает проверить свои подозрения. Она сворачивает на людную улицу, где кафе и магазины ещё открыты. Усевшись за столик на открытой террасе, она заказывает кофе, но её взгляд цепляется за парня через дорогу. Высокий, с холодными глазами и натянутой улыбкой. Он пересекает улицу и подходит к ней.

— Привет, — говорит он, голос мягкий, почти дружелюбный. — Кажется, я тебя где-то видел. Не против познакомиться?

Ева напрягается, но улыбается в ответ, играя роль. Её рука уже в кармане, пальцы сжимают шприц — она заранее набрала в него мутаген, пока шла сюда.

— Может быть, — отвечает она.

Он кивает, довольный, и сразу спрашивает:

— Прогуляемся? Тут недалеко парк, тихо, красиво.

Ева встаёт, позволяя ему подойти ближе, и понимает, что этот парень не хочет тянуть с выполнением задачи. Они идут рядом, людей вокруг нет, и она замечает, как его рука тянется к карману куртки — там что-то спрятано, возможно, шприц с транквилизатором. Охотники любят усыплять своих жертв.

Но Ева быстрее. Когда он делает шаг к ней, она видит маленькую пластиковую коробочку в его руке. Он замахивается, целясь в шею Евы, но она уворачивается, резко выхватывает свой шприц и втыкает его ему в плечо, вдавливая поршень.

Парень вскрикивает, глаза расширяются от шока. Ева не ждёт. Она отскакивает назад и бежит, ноги уносят её прочь, пока он в растерянности. За спиной слышатся ругательства, но она уже далеко.

Через два дня Ева возвращается в мотель с пакетом из магазина. Ночь тихая, улицы почти пусты. Она снова слышит шаги — мягкие, настойчивые. Кто-то идёт за ней. Ева сжимает шприц, спрятанный у пояса, и сворачивает в тёмный переулок. Это ловушка, но её ловушка.

Она останавливается, оборачивается. Из тени выходит женщина в длинном чёрном пальто, её глаза зловеще блестят.

— Ты шустрая, — говорит она холодно. — Но теперь тебе некуда бежать.

Ева молчит, наблюдая, как женщина приближается. Та бросается вперёд, в руке блестит нож. Ева уворачивается, чувствуя, как лезвие рассекает воздух рядом. В этот момент она понимает — в другой руке у женщины шприц, очередная охотница, которая хочет её усыпить. Но Ева не даёт ей шанса. Она всаживает свой шприц в бедро женщины, впрыскивая мутаген.

Охотница вскрикивает, теряя равновесие. Ева отталкивает её и мчится прочь. Она не оглядывается, бежит до своего мотеля, запирает дверь на все замки. Сердце колотится, но на губах появляется улыбка. Она снова их переиграла. Ева ложится на кровать, уставившись в потрескавшийся потолок. Охотники не остановятся, но теперь они знают, что она не лёгкая добыча.

***

Ева шагает по Гриводу, её кроссовки стучат по мокрому асфальту, а рюкзак с оставшимися тремя ампулами мутагенов слегка покачивается за спиной. Ночь густая, фонари отбрасывают длинные тени, похожие на когти, что тянутся к ней из темноты. Она уже чувствует себя охотником, а не добычей, но город не отпускает её так легко. Сегодня что-то в воздухе кажется ей тяжёлым, как предчувствие грозы.

Она сворачивает в переулок, узкий и вонючий, чтобы укоротить маршрут. Шаги за спиной — сначала тихие, потом громче, увереннее. Ева напрягается, слух улавливает дыхание, шорох одежды. Она оборачивается и видит их — двоих мужчин, что выходят из тени с кривыми улыбками. Эти лица она не забудет никогда. Это они избили её тогда, в другой ночи, в другом переулке. Они сломали её человеческую жизнь, и из-за них она стала тем, кем является теперь.

— Ну что, — начинает первый. — Опять одна гуляешь? Мы тебя помним.

Второй здоровяк хмыкает, хлопая кулаком по ладони.

— Ты тогда пищала, как котёнок. Давай повторим.

Они улыбаются, их шаги тяжёлые, но медленные, будто они уверены, что загнали её в угол. Ева стоит неподвижно, её сердце стучит не от страха, а от холодной ярости. Она сжимает кулаки, её клыки чуть касаются губы. Эти неповоротливые громилы даже не подозревают, что теперь она — не слабая девчонка, а хищник.

— Улыбайтесь дальше, — говорит она тихо. — Это вам не поможет.

Первый бросается на неё, его кулак летит к её лицу, но Ева уворачивается с лёгкостью. Она бьёт его локтем в челюсть, и он отшатывается, сплёвывая кровь. Второй хватает её за плечо, но Ева выворачивается, её колено врезается ему в живот с такой силой, что он сгибается пополам, хрипя.

Они пытаются атаковать снова, но Ева быстрее, точнее. Она бьёт первого ногой в колено — хруст кости звучит, как выстрел в ночи, и он падает с воплем. Здоровяк кидается на неё, размахивая кулаками, но она проскальзывает под его рукой и бьёт в солнечное сплетение. Он валится на колени, воздух вырывается из его лёгких с жалобным свистом.

Ева стоит над ними, её дыхание ровное, а глаза горят, как звёзды в безлунную ночь. Они лежат, корчась от боли, их лица искажены страхом и удивлением. Теперь они не улыбаются. Ева достаёт из рюкзака два шприца, уже наполненных мутагеном.

— Это за меня, — говорит она, втыкая первый шприц в плечо здоровяка. Он дёргается, но слишком слаб, чтобы сопротивляться, и мутаген вливается в его вены. Ева выдёргивает иглу и переходит ко второму, что лежит, держась за сломанное колено. — А это за всё остальное.

Он пытается отползти, но Ева прижимает его к земле коленом и всаживает шприц в шею. Она встаёт, отбрасывая пустые шприцы в сторону. Они звякают об асфальт, как прощальный аккорд её мести.

Она смотрит на мужчин сверху вниз. Они больше не угроза — теперь станут такими же, как она. Ева разворачивается и уходит. Переулок остаётся позади, а вместе с ним — часть её прошлого. Но где-то в глубине души она знает: это только начало её пути. Охотники ещё ждут, и у неё остался один шприц. Ева сжимает амулет кошки на шее и шагает в ночь, готовая к следующей схватке.

***

Ева сворачивает в парк, где фонари тускло светят, отбрасывая длинные тени на тропинки. Её слух улавливает шорох — лёгкий, почти неощутимый, но настойчивый. Ева напрягается. Кто-то идёт за ней. Она оборачивается, но тень растворяется среди деревьев, как дым. Ева ускоряет шаг, её сердце стучит, но не от страха — от предчувствия. Она знает: охотник близко.

Из тени выступает женщина, её движения точны и выверены, почти вампирские, хотя она человек. На ней чёрная кожаная куртка, облегающая фигуру. Это не обычный заурядный охотник. Ева узнаёт в ней опасного противника, и сердце сжимается от предчувствия.

Женщина улыбается — мягко, но с лёгкой насмешкой, как кошка, играющая с мышью. Её голос звучит мелодично, но в нём звенит сталь:

— Ты Ева, верно?

Ева отступает на шаг, её рука скользит к шприцу, но она не вынимает его, сохраняя спокойствие.

— Зачем тебе спрашивать имя своего заказа? — уточняет она, голос твёрдый, но внутри её охватывает тревога.

Женщина бросается вперёд с молниеносной скоростью, её рука выхватывает что-то из кармана. Ева отшатывается, но она уже рядом, пальцы цепляют её за запястье, выворачивая с такой силой, что Ева едва не теряет равновесие. Это не грубая сила, а точный приём — охотница явно знает, что делает.

Ева шипит, вырывается, но женщина не даёт передышки. Она атакует снова, нанося серию ударов — локоть в рёбра, пальцы, целящиеся в нервные узлы. Ева блокирует, но каждый удар — как молот, прицельный, выверенный. Её сила даёт преимущество, но женщина знает, как избегать прямых столкновений. Ева чувствует, как чужой шприц всё ближе — острие мелькает перед её глазами, готовое вонзиться в шею.

Но Ева не сдаётся. Она припоминает уроки Айзека, и в последний момент, когда охотница делает выпад, Ева ныряет вниз, уходя от удара. Её рука выхватывает свой шприц, и она втыкает его в бедро женщины, та почти не реагирует.

Ева не медлит. Она отталкивает женщину и мчится прочь. Бежит, не оглядываясь, её сердце колотится, а в груди горит смесь триумфа и страха. Когда добегает до очередного мотеля, запирает дверь, дыхание тяжёлое, но ровное. Она смотрит на свои руки — они дрожат, но не от слабости, а от осознания. Последний мутаген использован.

***

Ева стоит у стены мотеля. Ночь тихая, только лёгкий ветер шепчет в ветвях деревьев, да редкие машины гудят вдалеке. Её пальцы сжимают смятый пакет с остатками еды — кусочки хлеба, немного сырого мяса, что она утащила из магазина, пока платила за молоко. Слух напряжён, выискивая звуки, но сейчас она не думает об охотниках. Её взгляд прикован к движению у мусорных баков — там мелькает небольшая тень.

Кошка, чёрная, как сама ночь, с потрёпанной шерстью, торчащей клочьями. У неё нет ошейника, никаких следов хозяина — только дикий, настороженный взгляд жёлтых глаз, что блестят в темноте. Ева замечает её уже третий вечер подряд. Сначала кошка шипела, отступая при виде её, но каждый раз возвращалась, привлекаемая запахом пищи, что Ева оставляла у стены.

Сегодня Ева садится на корточки, её движения медленные, чтобы не спугнуть. Она разрывает пакет, выкладывая кусочки хлеба и мяса на картон, найденный у мусорки. Кошка наблюдает издалека, её уши прижаты, хвост нервно подёргивается. Ева шепчет, голос мягкий, почти как шёпот ветра:

— Иди сюда. Я не причиню тебе вреда.

Животное не приближается, но и не убегает. Ева терпеливо ждёт, её пальцы теребят амулет на шее. Она чувствует странное родство с этим существом: обе дикие, обе выживают в этом городе, где каждый шаг может стать последним.

Проходит несколько минут. Кошка делает шаг вперёд, её лапы ступают бесшумно по асфальту, но глаза всё ещё насторожены. Ева замирает, не шевелясь. Наконец, животное подбирается к картону, быстро хватает кусок мяса и отступает, забираясь на бак, чтобы съесть добычу, но не спускает с Евы глаз. Ева улыбается — чуть грустно, но искренне.

— Мы не сильно отличаемся, — шепчет она. — Я такая же бездомная, как и ты.

На следующий вечер Ева снова выходит с пакетом еды. Кошка уже ждёт у стены, её потрёпанная шерсть чуть лоснится от ночной росы. Ева садится на землю, скрещивая ноги, и выкладывает мясо, не делая резких движений. Кошка приближается быстрее, чем вчера, но всё ещё держится на расстоянии. Ева протягивает руку, но не пытается прикоснуться — только показывает, что не угрожает. Животное нюхает воздух, затем осторожно берёт кусок мяса, но не убегает. Ева чувствует тепло в груди — маленькую, но настоящую победу в этом холодном мире.

К третьему дню кошка уже позволяет Еве сидеть ближе. Её потрёпанная шерсть всё ещё выглядит грубо, но глаза теплеют, когда она видит Еву с пакетом. Ева кладёт еду прямо перед собой, и кошка, помедлив, подходит, её нос почти касается пальцев Евы, но она не двигается, лишь шепчет:

— Ты теперь моя, да? Или я твоя.

***

Дни тянутся, как цепь серых облаков, что висят над городом, не давая солнцу пробиться. Ева бродит по улицам, выискивая угрозы. Охотники не оставляют её, но она избегает их — мутагенов больше нет и нарываться бессмысленно. Нужно заработать на новые порции, но вряд ли её будут рады видеть в барах после того, как она отпустила Максима (интересно, как он там).

Ева учится исчезать. Ныряет в переулки, растворяется в толпе, чтобы ускользнуть из поля зрения охотников. Она не даёт им шанса, становится тенью среди теней, растворяясь, как дым, наблюдает за ними.

Большинство охотников возвращаются в свои квартиры — скромные в жилых районах, где шторы опущены, а окна темны. Ева отмечает адреса, запоминает лица, но ничего не предпринимает. Её любопытство — как голод, что гложет изнутри, но она ждёт, выжидает. Однако некоторые охотники идут не домой. Они направляются к офису — старому зданию на окраине, с затемнёнными окнами и строгой табличкой, которую Ева не может разглядеть издалека, но чует — там их штаб.

Сегодняшний вечер холодный, с лёгким ветерком, что треплет её волосы. Ева идёт за очередным охотником — мужчиной в чёрной куртке с короткими светлыми волосами. Он идёт быстро, но не оборачивается, уверенный, что она не осмелится приблизиться. Она держится на расстоянии, прячась за машинами, деревьями, тенью домов. Её слух ловит его дыхание, стук ботинок по тротуару. Он сворачивает к тому же офису, и Ева раздражённо вздыхает: «Опять? У вас других общих мест, что ли, нет?»

Она останавливается у угла здания, прижимаясь к кирпичной стене. Охотник заходит внутрь, дверь закрывается с глухим стуком. Ева прислушивается, слух напрягается, выхватывая звуки. Голоса — низкие, мужские. Она слышит обрывки:

— …антидот… вампиризм… готов через неделю… лаборатория уже работает…

Ева замирает, её сердце пропускает удар. Антидот от вампиризма? Это меняет всё. Мысль обрывается, как звезда, что падает с неба. Если такой антидот существует, она может вернуться к человеческой жизни, избавиться от жажды, от клыков, от этой проклятой природы, что навязали ей против воли. Её пальцы сжимают амулет кошки, и она решает подойти ближе, узнать больше.

Она крадётся вдоль стены, шаги бесшумны. Заглядывает в узкое окно, где свет пробивается сквозь щель в шторах. Внутри — стол, карты, люди в тёмной одежде. Один из них держит папку, другой указывает на схему. Её слух улавливает ещё:

— …тест на подопытных… найдём подходящих…

Она делает шаг вперёд, но внезапно чувствует движение за спиной — лёгкий шорох, дыхание, слишком близкое. Ева оборачивается, её тело напрягается, как пружина перед броском. Перед ней стоит высокий парень с длинными чёрными волосами, одна сторона лица скрыта прядями, как завесой. В руке он держит пистолет, нацеленный прямо на неё. Ева замирает, сердце колотится в груди.

— Не двигайся, — предупреждает он, голос низкий, но уверенный, как стальной клинок.

Глава 21. Ночь

Ева стоит неподвижно, её взгляд прикован к дулу пистолета, что смотрит на неё, как холодный глаз хищника. Парень с чёрными волосами не опускает оружие, его пальцы на курке неподвижны. В нём есть что-то, что она узнаёт мгновенно. Он вампир. Её сердце сжимается, но она не выдаёт ни тени страха.

— Не двигайся, — повторяет он. В его взгляде нет ни злобы, ни любопытства — только холодная сосредоточенность.

Ева прищуривается, её пальцы чуть расслабляются, но остаются готовыми к действию. Она чувствует исходящую от него силу. Но его молчаливость и сдержанность настораживают.

— Не знаю, знаешь ли ты меня, — говорит она, голос ровный, с лёгкой насмешкой, чтобы скрыть напряжение. — Но я тебя — точно нет.

Он не отвечает сразу. Его пистолет слегка опускается, но дуло всё ещё направлено, теперь на её грудь. Он делает шаг ближе, его взгляд скользит по ней, оценивая. В его глазах только расчёт.

— Ева, — наконец произносит он, и имя звучит как выстрел в тишине. — От тебя слишком много шума.

Ева замирает. Он знает её имя. Не просто знает — произносит его с уверенностью, как старый знакомый, но в его тоне нет тепла, только констатация факта. Её мысли кружат: «Он охотник? Нет, он вампир. Но почему тогда он здесь?» Она не задаёт вопросов вслух — он явно не из тех, кто станет разбрасываться словами.

— Шума? — Ева слегка наклоняет голову. — Это ты со своей пушкой тут выделяешься.

Он не отвечает, но его рука с пистолетом слегка дёргается — не опускается, но и не стреляет. Ева чувствует, как напряжение между ними растёт. Она делает шаг в сторону, проверяя его реакцию, но он следует за ней взглядом, его движения плавные, вампирские. Ева знает: его скорость сравнима с её собственной. Но она видит и слабость — его молчание, его сдержанность. Он не нападёт.

— Отпусти меня, и я уйду, — говорит она, голос твёрдый, но спокойный. — Или ты хочешь продолжить это?

Он раздумывает, но всё же опускает пистолет — медленно, с неохотой, дуло теперь направлено в землю. Его пальцы всё ещё сжимают оружие, готовые в любую секунду снова поднять его.

— Уходи, — произносит он, и слово звучит как приказ, короткий и резкий.

Ева отступает, её шаги тихие, но она не отводит взгляда. Она чувствует, что он знает её слишком хорошо для случайной встречи. Но он не союзник. Она исчезает в тени, её фигура растворяется в темноте.

***

Ева идёт по улице, взгляд настороженно скользит по теням. Ночь холодная, звёзды едва пробиваются сквозь тучи, но её слух улавливает шорох — лёгкий, почти неслышный. Она оборачивается и видит чёрную кошку, что сидит у стены, наблюдая за ней жёлтыми глазами. Кошка не приближается, но и не убегает — просто смотрит, как будто знает, что Ева уже не чужая.

Ева улыбается, чуть грустно, и шепчет:

— Следишь за мной, да?

Кошка моргает, затем исчезает в тени. Ева идёт дальше, её мысли крутятся вокруг антидота, о котором она услышала у офиса охотников. Её пальцы сжимают амулет на шее, пока она обдумывает, как узнать больше, не попавшись. В этот момент её внимание привлекает движение впереди — знакомая фигура. Это он: высокий парень с длинными чёрными волосами, идёт быстро, шаги уверенные.

Он проходит мимо, не останавливаясь, но его движение — лёгкий поворот головы, едва заметный жест рукой — говорит само за себя: иди за мной. Ева хмурится, но любопытство берёт верх. Она следует за ним, держась на расстоянии, растворяясь в тенях, как сама кошка, что где-то рядом. Его путь ведёт к маленькому кафе на углу — тёмному, с тусклыми окнами и запахом кофе, что смешивается с сыростью улицы. Он заходит, и Ева, помедлив, следует за ним.

Внутри пахнет жареным тестом и дымом, редкие посетители погружены в свои телефоны. Парень садится за дальний столик в углу, его спина прямая, волосы падают на лицо. Ева садится напротив, её движения осторожные, но уверенные. Он не смотрит на неё, заказывает чёрный кофе, не предложив ей ничего. Тишина между ними тяжёлая, как предгрозовое небо.

Внезапно парень достаёт из внутреннего кармана куртки четыре фотографии и бросает их на стол перед Евой. Фотографии — чёрно-белые, слегка мятые, но лица на них узнаваемые. Это те, кого она обращала мутагеном: здоровяк и второй мужчина, который был с ним, самая первая охотница, которая следила за Евой, и ещё один, которого она едва помнит.

— Эти люди мертвы, — говорит парень, его голос низкий, отрывистый, без тени эмоций. — Ты их убила.

Ева смотрит на фотографии, её пальцы замирают над столом, как будто боясь прикоснуться. В груди вскипает холодный ужас, но она качает головой, голос дрожит, но звучит твёрдо:

— Нет, нет… я их обращала, а не убивала.

Парень не моргает и сверлит её взглядом. Он делает глоток кофе, ставит чашку с лёгким стуком.

— А ты не знала, что из всех, обращённых при помощи инъекций, выживают всего процентов… десять?

Ева замирает, её зрачки расширяются, мир для неё сжимается в точку. Неверие борется в ней, как бурлящий поток: «Это ложь, он врёт, чтобы сбить меня с толку». Но что-то внутри — может, интуиция, — говорит, что он не обманывает. Её руки дрожат, она сжимает их в кулаки под столом.

— Как… как ты можешь знать? — шепчет она, голос хриплый, полный боли и сомнения. — Это правда?

Парень не отвечает сразу, его взгляд холодный, но в нём мелькает что-то — не жалость, а тень понимания.

— Это правда, — произносит он, и слово падает, как камень.

Её взгляд скользит по фотографиям, и она теперь видит их иначе — не как врагов, которых она наказала, а как людей, чьи жизни оборвала. Воспоминания о Лилит всплывают в голове, как свет во тьме. Лилит, которая всегда помогала. Как теперь Ева сможет смотреть ей в глаза, зная, что её действия унесли столько жизней? Она чувствует, как трещина в груди расширяется, превращаясь в пропасть.

— Я… я не хотела, — шепчет она, но слова звучат пусто, как далёкое эхо.

Её пальцы сжимают край стола, клыки чуть касаются губы, но она не замечает. Она смотрит на парня, и в его молчании — обвинение, которое он не произносит вслух. Ева знает: он мог бы убить её, но пока держит на крючке, как рыбу, что ещё не поймана.

— Чего ты хочешь? — спрашивает она, голос теперь твёрдый, но с лёгкой угрозой. — Почему ты показал мне это?

Парень не отвечает, но его взгляд говорит: ещё не время. Ева чувствует, что он знает больше, чем говорит, и что их встреча — не случайность. Но сейчас, под тяжестью его слов и фотографий, она не знает, как двигаться дальше. Её путь, полный мести, обернулся смертями, и она не уверена, может ли вернуться к свету, который дала ей Лилит. А ведь совсем недавно Лилит снова помогла ей, прислала адрес донорского пункта, чтобы Ева утолила жажду. Помогла! А сама Ева… она теперь убийца.

— Ты знаешь, что я сделала. Но кто ты такой, чтобы судить меня? — спрашивает она сама не знает зачем, чтобы просто не молчать. — Я даже имени твоего не знаю!

Он не отвечает сразу, его пальцы слегка постукивают по столу — ритм медленный, почти гипнотический. Ева ждёт, её слух улавливает его ровное дыхание, а руки выхватывают телефон, чтобы сделать снимки фотографий.

— Меня зовут Илиас.

Имя падает, как капля в тишину, короткое, но с тяжёлым оттенком, будто оно несёт в себе больше, чем просто звук. Ева моргает, её губы чуть приоткрываются, но она не успевает осмыслить это. Илиас откидывается назад, его взгляд не отрывается от неё, и она чувствует, как его имя закрепляется в её сознании.

— И что, Илиас, ты собираешься со мной делать? Убить? Или просто пугать фотографиями?

Он не улыбается, его лицо остаётся непроницаемым, но уголок рта чуть дёргается — едва заметно, как трещина в камне.

— Убью, если придётся, — произносит он, и слова звучат весомо, но без угрозы, как факт. — Но не сегодня.

Ева хмурится. Его сдержанность говорит, что он не торопится действовать.

— Откуда ты меня знаешь? — спрашивает она, голос теперь твёрже, требующий ответа.

Илиас делает глоток кофе. Его молчание раздражает, но она уже потихоньку привыкает к немногословности. Он поднимает взгляд, и в его глазах мелькает что-то — не жалость, а тень усталости.

— Ты оставила много следов, — говорит он кратко.

Ева прищуривается. «Следы» — слишком мало, чтобы объяснить, почему он здесь, с пистолетом, но без намерения сразу её устранить. Она чувствует, что он скрывает больше, но не настаивает — пока что. Её мысли возвращаются к фотографиям, к словам о десяти процентах выживаемости, и имя «Илиас» становится для неё не просто обозначением, а связующим звеном с тем, что она боится принять.

— Илиас, — произносит она снова, теперь с лёгкой насмешкой, чтобы скрыть растерянность. — Красивое имя для того, кто целился в меня из пистолета.

— Уходи, — произносит он, как в прошлый раз, но теперь его голос звучит чуть мягче, как будто он даёт ей шанс.

Ева встаёт, её движения медленные, но уверенные. Она смотрит на него ещё мгновение, запоминая лицо. Она знает: их пути пересекутся снова. Бросает последний взгляд на фотографии и выходит из кафе.

Ева идёт по улице, мысли всё ещё крутятся вокруг Илиаса и его слов. Слух улавливает знакомый звук — лёгкий шорох лап по земле. Она оборачивается и снова видит кошку. Кошка не убегает. Её шерсть всё также выглядит растрёпанной, но глаза теплеют. Ева улыбается, садится на корточки и достаёт из кармана пакетик с кусочками мяса. Она разрывает его, выкладывая еду на землю.

Кошка делает шаг вперёд, её движения осторожные, но уже не такие настороженные. Ева не двигается, позволяя животному привыкнуть к её присутствию. Прошлые вечера научили её терпению. Сегодня она подходит почти вплотную. Ева протягивает руку, но не касается — только показывает, что её ладонь открыта.

— Ты красивая, — шепчет Ева.

Кошка смотрит на неё, её уши чуть приподнимаются, а хвост перестаёт нервно подёргиваться. Она наклоняется, берёт кусочек мяса и ест прямо перед Евой, не отводя глаз. Ева ждёт, не шевелясь, пока кошка доедает. Тогда животное делает ещё шаг, его потрёпанная шерсть почти касается её коленей. Ева медленно поднимает руку, давая кошке время отреагировать. К её удивлению, та не шипит, не отступает — просто смотрит, как будто даёт разрешение.

Ева осторожно проводит пальцами по голове животного, её шерсть грубая, но тёплая. Кошка вздрагивает, но не убегает, а спустя мгновение начинает тихо мурлыкать — слабый, прерывистый звук, как первый признак доверия. Ева улыбается шире, её пальцы мягко гладят спину. Кошка моргает, её жёлтые глаза светятся в темноте, и Ева решает рискнуть.

— Пойдём со мной, — говорит она, поднимаясь. — У меня есть тёплое место. И больше еды.

Кошка смотрит на неё, уши шевелятся, но она не двигается. Ева медленно отходит, открывает дверь своего номера и оставляет её приоткрытой, выкладывая на пороге ещё кусочек мяса. Она входит внутрь, не оборачиваясь, и садится на кровать, наблюдая через щель. Проходит несколько минут, и вот — кошачьи лапы ступают по порогу, тихо, неуверенно. Кошка заходит, осматривает комнату, нюхает мясо, ест, а затем садится, глядя на Еву.

— Иди сюда, — Ева мягко зовёт её, хлопая по кровати рядом с собой.

Кошка медлит, но подходит ближе. Ева протягивает руку, и та позволяет себя погладить — сначала по голове, потом по спине. Мурлыканье становится громче, и Ева чувствует, как что-то внутри неё успокаивается. Она бережно подхватывает кошку, усаживая её на кровать. Животное не сопротивляется, потрёпанная шерсть прижимается к её руке.

— Ты теперь со мной, — шепчет Ева, гладя кошку по загривку. — Назову тебя… Ночь. Подходит, да?

Тусклый свет лампы отбрасывает мягкие тени на жёлтые обои. Ночь сворачивается клубочком рядом, её тихое мурлыканье — единственный звук в комнате, нарушающий гнетущую тишину. Ева смотрит на неё, пальцы машинально гладят тёплую спину, но мысли снова далеко, затянутые в водоворот мрака и вины.

Ева достаёт одну из фотографий, что Илиас бросил на стол в кафе — чёрно-белый снимок парня. Она забрала её тогда, когда ушла, не сказав ни слова, спрятав в карман, как кусочек разгадки. Пальцы скользят по краям фотографии, пока она смотрит на его лицо — незнакомое, но теперь такое навязчивое. Ева хочет узнать больше. Она берёт телефон и загружает фотографию в поисковик.

Выводится новостная статья, опубликованная сегодня утром с той же фотографией. Заголовок привлекает внимание: «Смерть известного архитектора шокирует сообщество Гривода». Ева задерживает дыхание, её пальцы замирают над экраном. Она читает дальше. Статья рассказывает о молодом архитекторе, чьё тело нашли в его доме в пригороде. Официально причина смерти остаётся под вопросом, вскрытие указывает на внезапную остановку сердца.

Её взгляд падает на Ночь, которая поднимает голову, её жёлтые глаза смотрят с тихим пониманием. Ева гладит её по спине, но даже это тепло не смягчает тяжесть внутри. Она представляет, как тот парень сидел за столом с чертежами, как мечтал о будущем, а она, в слепой ярости, отняла это у него. И уже не так важно, что он сам хотел навредить Еве, ведь она могла легко уйти от опасности, а этот человек…

Она встаёт, подходит к окну и смотрит на улицу, где тени танцуют под фонарями. Её пальцы сжимают фотографию сильнее, сминая края. «Я не знала», — шепчет она самой себе, но оправдание звучит пусто. Она хотела мести, хотела наказать охотников, но вместо этого стала тем, кого сама ненавидела — убийцей. Её взгляд мутнеет от слёз, которые она сдерживает, но одна всё же скатывается по щеке. Ночь подбегает к ней, потираясь о ноги, и Ева опускается на колени, обнимая кошку, как единственное, что держит её на поверхности.

Её мысли возвращаются к Лилит, к той помощи, которую она получила. Но теперь она чувствует себя недостойной этого света. Как она может вернуться в приют, зная, что её руки в крови? Ева смотрит на фотографию парня и шепчет:

— Прости меня.

Но слова растворяются в тишине, и она знает: извинения не вернут его жизнь. Кошка мурлычет, прижимается ближе, как будто пытаясь разделить её боль.

— Что я наделала, Ночь? — шепчет она, её голос ломается.

Глава 22. Конверт

Погода пасмурная, небо затянуто серыми облаками. Ева выходит из зоомагазина, её руки заняты пакетами с кормом и принадлежностями для кошки. Она потратила все деньги, но это того стоит, если удастся позаботиться хоть о ком-то после всего содеянного ею. Потом что-нибудь придумает, заработает.

Слух улавливает шорох — лёгкий, почти неслышный. Ева оборачивается и видит Ночь, та сидит у стены, наблюдая за ней жёлтыми глазами. Кошка просто смотрит. Ева улыбается и шепчет:

— Следишь за мной, да?

Кошка моргает, затем исчезает в тени. Ева продолжает свой путь к мотелю, когда замечает знакомую фигуру — Илиас.

Он стоит спокойно, видно, что специально ждёт, его взгляд скользит по улице. Когда Ева подходит ближе, их глаза встречаются. Его присутствие ощущается как холодный ветер, но она не отступает и спрашивает ровным голосом, в котором чувствуется лёгкая настороженность:

— Чего ты хочешь?

Илиас молчит несколько секунд, затем отвечает низким, отрывистым голосом:

— Антидот от вампиризма. Ты можешь его испытать.

Ева замирает. Антидот — это её мечта, шанс вернуться к человеческой жизни. Надежда вспыхивает в груди, и её глаза на мгновение озаряются радостью. Но она быстро берёт себя в руки, не позволяя эмоциям захлестнуть.

Илиас добавляет:

— Но есть условие.

Радость Евы мгновенно гаснет. Она хмурится, понимая, что такие предложения никогда не бывают бесплатными. Её голос становится твёрже:

— Какое условие?

Илиас делает шаг ближе, его волосы колышутся на ветру, а взгляд остаётся холодным и проницательным.

— Работа на охотников, — говорит он.

Ева невольно отступает назад, её пальцы сжимают ручки пакетов. Охотники — те, кто преследовал её, кто сделал её такой, кто убивал подобных ей. Мысль о сотрудничестве с ними кажется предательством. Она качает головой и отвечает:

— Я не буду помогать убивать вампиров.

Илиас не отводит взгляд, в его глазах мелькает что-то похожее на понимание. Он уточняет:

— Не убивать. Нейтрализовать. Вампиров, которые убивают людей по своему желанию. Ты будешь вкалывать им вещество, из-за которого они временно потеряют сознание, и вызывать бригаду, что их заберёт.

Ева молчит, обдумывая его слова. Она знает, что такие вампиры существуют — те, кто стали руководствоваться только жаждой, для них люди — лишь еда, чья жизнь ничего не стоит. Её сердце сжимается от этой мысли, но работать на охотников всё равно кажется ей неправильным. Однако антидот… Шанс стать обратно человеком слишком заманчив. Она размышляет: «Я могу принять его предложение, но буду решать сама. На месте я увижу, достоин ли конкретный вампир нейтрализации. Я не стану их слепым орудием».

Наконец, она смотрит на Илиаса и говорит:

— Я подумаю.

Но внутри уже приняла решение: она согласится, но будет действовать по своему усмотрению. Затем она добавляет, голос звучит твёрдо и уверенно:

— И мне нужны деньги за эту работу.

Илиас ухмыляется — кривая, чуть лукавая улыбка появляется на лице. Его глаза блестят, но он не спорит.

— Согласен, — отвечает он коротко.

Ева чувствует, как часть тяжести в её груди отступает. Это не полное искупление, но шаг вперёд: если она действительно устранит тех, кто этого достоин, то спасёт людские жизни. Но она не позволит охотникам контролировать себя. Антидот — её цель, и она добьётся её на своих условиях.

***

Вечер опускается на Гривод, укрывая город мягким пологом сумерек. Ева сидит на полу своего номера в мотеле, окружённая слабым светом лампы. Она открывает банку с тушёнкой и аккуратно выкладывает еду в миску для Ночи, которая не оценила сухой корм и пришлось импровизировать. Кошка подходит ближе, её глаза блестят от предвкушения, она трётся о ноги Евы, мурлыча тихо, как маленький моторчик. Ева улыбается, её пальцы гладят мягкую ухоженную шерсть (Ночь позволила себя помыть, но не без боя, конечно).

В этот момент под дверь просовывается что-то тонкое — шорох бумаги прерывает тишину. Ева поднимает голову, слух напрягается, улавливая удаляющиеся шаги, но они исчезают слишком быстро. Она осторожно подходит к двери, открывает её и выглядывает наружу. Улица пуста, только ветер шевелит листья у обочины. На пороге лежит конверт, на нём надпись от руки, неровные буквы гласят: «Деньги после выполнения».

Ева наклоняется, поднимает конверт и возвращается внутрь, запирая дверь на все замки. Её пальцы дрожат, когда она разрывает бумагу. Внутри — фотография, изображение размытое, но достаточно ясное, чтобы различить мужчину с бледным лицом и диким взглядом. Рядом — записка с адресом: это неподалёку, маленькая кафешка в нескольких кварталах от мотеля, и время — «сейчас». Также указан номер, на который нужно в конце отправить сообщение с конкретным словом — номер Ева записывает на свой телефон.

В конверте ещё кое-что — маленькая пластиковая коробочка. Это шприц: с одной стороны он красный, с другой — чёрный, совсем небольшой, квадратный, похожий на тот прибор, которым прокалывали палец для анализа крови в детдоме. На красной стороне — кнопка, а на чёрной — острая игла, скрытая внутри до активации. Ева поворачивает его в руках, ощущая лёгкий холод пластика, и понимает: это то вещество, о котором говорил Илиас — для нейтрализации вампиров.

Под адресом крупными буквами: «После прочтения сжечь». Ева хмурится, но следует инструкции. Она достаёт спички из ящика, поджигает записку и фотографию в раковине, наблюдая, как огонь пожирает бумагу, оставляя лишь пепел. Ева вздыхает, открывает окно побольше, чтобы запах ушёл, её мысли мечутся. Это её первый шаг к антидоту, но и первый тест от охотников. Она смотрит на Ночь, которая доедает еду, и гладит её по спине.

— Я скоро вернусь, — шепчет она. — Обещаю.

Кошка мурлычет, потираясь о её руку, и Ева улыбается, чувствуя, как это маленькое существо дарит ей силу. Она надевает потёртую кофту, прячет шприц в карман и выходит из номера, запирая дверь.

Кафешка в нескольких кварталах — маленькое заведение с тусклыми окнами. Ева толкает дверь, и звон колокольчика над входом разрывает тишину маленького зала. Запахи кофе и выпечки смешиваются с сыростью, проникающей с улицы, а тусклый свет ламп отбрасывает мягкие тени на деревянные столы. Она оглядывается, её слух улавливает редкие голоса и лёгкий звон посуды. Кафешка почти пуста.

Ева садится за столик в полумраке, подальше от света, но с хорошим обзором. Её пальцы нервно теребят край кофты, пока она устраивается, стараясь не привлекать внимания. Она замечает его: высокий мужчина с бледной кожей и тёмными волосами, зачёсанными назад, сидит напротив молодой девушки. Он улыбается ей, но эта улыбка — похабная, с лёгким оскалом, что выдаёт его клыки, скрытые за губами. Девушка хихикает, её глаза блестят от восхищения. Он наклоняется ближе, и его рука небрежно ложится на стол, касаясь её пальцев. Ева чувствует, как её кожу пробирает холод — не от страха, а от отвращения. Этот вампир обольщает девушку, как хищник, играющий с добычей, и это вызывает у неё тошноту.

Ева старается не смотреть прямо на него, но её взгляд время от времени скользит в их сторону. Она замечает, как он косится в ответ, его глаза встречаются с её взглядом. Он знает. Чувствует её вампирскую натуру, как она чувствует его. Ева быстро отводит глаза, заставляя своё лицо принять максимально отстранённое выражение. Она достаёт телефон из кармана, наклоняется над ним, имитируя интерес к экрану, хотя видит только своё отражение в выключенном дисплее. Затем она делает заказ — чай, единственное, на что хватает её последних мятых купюр, которые она протягивает официанту с лёгким сожалением.

Чай приносят в простой белой чашке, пар поднимается тонкими струйками, и Ева делает маленький глоток, стараясь не показывать, как её нервы натянуты. Вкус слабый, почти неощутимый, но она держит чашку в руках, чтобы занять себя. Мысли убегают: если ей не заплатят за это задание, придётся возвращаться в центр города и опять работать курьером.

Её взгляд снова цепляется за вампира. Он смеётся, пока девушка краснеет и отводит глаза. Его похабная улыбка расширяется, и Ева замечает, как его рука скользит к её запястью. Ева сдерживается, делая ещё глоток чая. Пальцы в кармане сжимают шприц, и она думает: «Он опасен. Но достоин ли этого? Кажется, он просто развлекается». Она решает ждать, наблюдать, пока не будет уверена.

Разговор вампира с девушкой становится всё более оживлённым, его похабная улыбка растягивается. Он встаёт, предлагая ей руку, и девушка, смеясь, принимает её. Ева напрягается, но ждёт, пока они направляются к выходу. Они выходят, и она, чуть помедлив, следует за ними.

На улице ночь становится гуще, фонари отбрасывают слабый свет, и Ева держится в тени, слух улавливает их шаги. Они сворачивают в безлюдный переулок. Ева прячется за углом, наблюдая. К её удивлению, девушка сама наклоняет голову, позволяя вампиру приблизиться. Он улыбается, его клыки блестят. Ева моргает, не веря своим глазам — девушка сама подставляет шею. Он впивается в её кожу, и Ева ощущает лёгкий холодок: укус с согласия, но так близко к шее? Это слишком опасно. Кровь течёт обильно, стекая на белую блузку, оставляя алые пятна. Ева хмурится — слишком много крови, но она заставляет себя ждать, думая: «Может, девушка знает, на что идёт?»

Но вампир не отстраняется. Проходит минута, и девушка начинает толкать его, её руки слабеют, пальцы скребут по его плечам. Она пытается вырваться, лицо бледнеет. Ева чувствует, как её сердце сжимается — он не останавливается, его клыки глубже впиваются в плоть, и кровь течёт сильнее. И тогда она осознаёт: ещё немного, и он убьёт её. Это не просто укус, это жажда, вышедшая из-под контроля.

Ева действует быстро. Подходит сзади, пока вампир поглощён своей жертвой, и резко втыкает шприц в его оголённое плечо, нажимая кнопку на красной стороне. Игла проникает в кожу. Вампир вздрагивает, его тело напрягается, но почти сразу обмякает, и он падает на асфальт, теряя сознание. Ева смотрит на него — он дышит, но теперь он вне игры.

Она поворачивается к девушке, которая оседает на землю, её глаза полузакрыты. Кровь продолжает сочиться из раны, пятная асфальт. Ева опускается рядом, её руки дрожат, и она почти молится, шепча:

— Не умирай, пожалуйста, не умирай…

Девушка в сознании, её дыхание слабое, но она жива. Ева помогает ей встать, поддерживая за плечи, и ведёт обратно к кафешке, где свет всё ещё пробивается сквозь окна. Внутри она аккуратно усаживает девушку на стул, её голос дрожит, но звучит убедительно:

— Она на что-то напоролась… Прошу, помогите ей!

Пара человек вокруг суетятся, кто-то просит вызвать скорую, а Ева, не дожидаясь вопросов, быстро выходит. Её сердце колотится, и она достаёт телефон, набирая сообщение на номер, указанный в конверте: «Получилось». Отправляет и прячется в тени, наблюдая. Через несколько минут подъезжает чёрный фургон без опознавательных знаков. Двое мужчин в тёмной одежде выходят, подхватывают вампира без сознания и грузят его в машину. Фургон уезжает, оставляя улицу пустой.

Ева стоит, её дыхание выравнивается, но мысли тяжёлые. Она смотрит на свои руки, всё ещё дрожащие от адреналина, и понимает: если бы она не вмешалась, та девушка была бы уже мертва. Её решение было правильным, но запах крови в воздухе и слабый стон девушки в воспоминаниях всё ещё эхом отдаются в её голове.

Ева направляется к мотелю. Тело всё ещё дрожит от напряжения, а мысли крутятся вокруг девушки, которую она спасла, и вампира, которого нейтрализовала. Её слух улавливает лёгкий шорох ботинок, слишком уверенный для случайного прохожего. Она оборачивается и видит его: Илиас стоит у фонарного столба, его взгляд холодный, но с лёгкой искрой.

— Молодец, — говорит он и достаёт из внутреннего кармана куртки конверт, протягивает его Еве.

Ева делает шаг вперёд, её рука тянется к конверту, но в этот момент Илиас с лёгкой усмешкой поднимает его над головой. Его губы кривятся, глаза блестят, как будто он проверяет её терпение. Ева хмурится, рост — её слабость, и она знает это. Она прыгает, пытаясь достать конверт, но Илиас легко убирает руку. Она прыгает ещё раз, её пальцы чуть задевают бумагу, но он снова отводит руку, и его усмешка становится шире.

— Ну же, — поддразнивает он, его голос звучит почти игриво.

Ева закипает, её терпение лопается. Она выхватывает пистолет из кобуры на поясе Илиаса, её пальцы уверенно обхватывают рукоятку. Отступает на шаг и направляет оружие на него, её глаза горят решимостью. Пистолет тяжёлый, но она держит его ровно, хотя внутри всё сжимается от осознания, что делает.

Илиас опускает руку, его усмешка не исчезает, но теперь в ней появляется лёгкая нотка удивления. Он смотрит на неё, склонив голову, и произносит спокойным тоном:

— Ты хоть знаешь, как снять его с предохранителя?

Ева замирает, взгляд скользит по пистолету, но она не опускает его. Она чувствует вес оружия, холод металла в руках, но не знает, как оно работает. Её лицо краснеет от раздражения, но она не сдаётся.

Илиас снова протягивает конверт, произнося с лёгкой насмешкой:

— Обмен.

Ева медлит, но затем берёт конверт свободной рукой, не отводя дуло пистолета. Её пальцы сжимают бумагу, чувствуя внутри обещанные деньги, но она не спешит отпускать оружие. Её голос твёрдый, с лёгкой дрожью решимости:

— Научи меня обращаться с оружием.

Илиас приподнимает бровь, его усмешка тускнеет, но в глазах появляется интерес. Он кивает, коротко и резко, как будто принимает вызов.

— Завтра, — говорит он. — Вечером встретимся у твоего мотеля.

Ева опускает пистолет, но не возвращает его сразу, держа в руках. Илиас протягивает ладонь, но она игнорирует его жест и вкладывает оружие ему обратно в кобуру, их взгляды встречаются на мгновение — её полный огня и его холодный, но с искрой. Она разворачивается и идёт к мотелю, сжимая конверт и ощущая, как сердце бьётся быстрее от смеси гнева, облегчения и нового, странного предвкушения.

Глава 23. Его глаза

Вечер опускается на Гривод, окрашивая небо в глубокий синий оттенок. Ночь лежит на кровати, её чёрная шерсть чуть шевелится от дыхания, а жёлтые глаза следят за хозяйкой. Ева держит в руках чашку с остывшим кофе, но не пьёт — её мысли блуждают, подбрасывая образы мишеней, в которые нужно стрелять.

Она смотрит в окно, где тусклые фонари отбрасывают блики на мокрый асфальт, и её взгляд цепляется за фигуру, приближающуюся к мотелю. Это Илиас, его длинные чёрные волосы колышутся на ветру. Её сердце делает странный скачок, и она ощущает что-то непонятное — смесь ожидания и тепла, как будто она подсознательно ждала его. Но Ева тут же отчитывает себя за неподходящую реакцию и отворачивается от окна, пытаясь подавить эти чувства.

Она переодевается, но через минуту снова выглядывает. Илиас останавливается неподалёку, его взгляд скользит по зданию, а затем к нему приближается женщина средних лет с сердитым выражением лица. Ева прислушивается, её слух улавливает их разговор. Женщина тычет пальцем в грудь Илиаса, её голос резкий и раздражённый:

— Это ты вчера тут шумел? Сидел в машине, орал свою музыку на всю улицу! Я спать не могла! Ты что, нормальных часов не знаешь?

Илиас напрягается, его лицо остаётся непроницаемым, но взгляд становится пугающим — холодным, с намёком на угрозу, и Ева понимает: если она не вмешается, он может сделать что-то плохое. Она хватает кофту, выбегает из номера и быстро подходит к ним. Её голос звучит твёрдо, но с ноткой дружелюбия:

— Простите, это не он! Это был человек через один номер от моего, он вчера же и уехал.

Женщина оборачивается, её гнев слегка угасает, но она всё ещё хмурится.

— Ну, если это не он, то пусть твой сосед следит за собой, — бурчит она и, бросая последний сердитый взгляд на Илиаса, уходит, бормоча что-то про «молодёжь».

Ева выдыхает, её сердце стучит, и она поворачивается к Илиасу. Он смотрит на неё, его лицо снова становится спокойным, но в глазах всё ещё мерцает тень раздражения. Они молча уходят от мотеля, сворачивая в тихий переулок, где свет фонарей не достаёт, а когда оказываются достаточно далеко, Илиас отстранённо произносит:

— Поэтому я и ненавижу людей.

Ева хмурится. Она чувствует его напряжение, что бурлит под поверхностью спокойствия.

— Из-за одной нервной особы? — спрашивает она, но в её тоне нет насмешки, только любопытство.

Илиас усмехается, но это не весёлая улыбка — скорее горькая.

— Не одной. Всегда одно и то же. Люди слепы, а я устал от их игр.

— Но ты ведь помогаешь людям, устраняя сумасшедших вампиров, — возражает Ева.

— Это всего лишь задания, — отрезает Илиас.

Ева молчит, её мысли возвращаются к той женщине, к её гневу, и она понимает: в какой-то мере он прав. Её собственный опыт с людьми — детдом, улицы, охотники — тоже оставил шрамы. Но Ева не отвечает, лишь кивает, принимая его слова, всё равно она не позволит предубеждениям изменить её взгляд на мир, ведь есть и хорошие люди, такие как Аннабель.

Вечер укутывает город мраком, а Ева следует за Илиасом к заброшенному складу на окраине. Они входят внутрь, где осколки на холодном бетонном полу отражают слабый свет луны, пробивающийся через разбитые окна. Илиас останавливается посреди помещения, его волосы падают на левую сторону лица, скрывая её, а руки уверенно достают пистолет из кобуры.

— Держи, — говорит он, протягивая ей оружие рукояткой вперёд.

Ева берёт пистолет, её пальцы осторожно обхватывают холодную рукоятку.

Илиас становится рядом и начинает объяснять:

— Предохранитель здесь. Снимаешь так, — он показывает, как большим пальцем передвинуть маленький рычажок. — Целишься вот так, обеими руками. Дыши ровно, выстрел на выдохе.

Ева кивает, повторяя его действия. Она поднимает пистолет, прицеливаясь в деревянную доску в углу, и делает первый выстрел. Грохот разрывает тишину, пуля уходит в сторону, оставляя след в стене. Она морщится, но Илиас только поправляет её положение рук.

— Руки выше. Локти не сгибай так сильно.

Они тренируются час, второй. Илиас показывает, как менять обойму, как держать баланс, как контролировать отдачу. И Ева вскоре попадает в цель — мишень, нарисованную найденным здесь мелом на доске. Каждый выстрел сосредоточен, но её внимание то и дело скользит к Илиасу. Её любопытство растёт — что скрывается под его длинными волосами, почему он так тщательно прячет левую сторону лица?

Она всматривается, зрение улавливает мельчайшие детали. Волосы падают ровно, закрывая левую щёку и глаз, и она пытается разглядеть кожу под ними, ожидая увидеть шрам. Но вместо этого она видит чистую кожу — гладкую, без следов ран. Ева хмурится, её брови сходятся к переносице. «Нет шрама? Тогда что он скрывает?» Она прищуривается, надеясь уловить хоть намёк, но волосы слишком густые.

Тренировка продолжается, и Ева снова и снова бросает взгляды на него. Её пальцы сжимают пистолет, но мысли дрейфуют. Она замечает, как он слегка поворачивает голову, избегая её взгляда с левой стороны, и это только усиливает её интерес. Наконец, после очередного точного выстрела, она опускает оружие и поворачивается к нему, её голос звучит с лёгкой настойчивостью:

— Илиас, почему ты всё время скрываешь часть лица? Если у тебя всё нормально с кожей, в чём дело?

Илиас замирает, его рука, держащая запасную обойму, останавливается в воздухе. Он не смотрит на неё, взгляд устремлён в пол, и на мгновение тишина становится тяжёлой. Ева чувствует его напряжение, но не отступает, ожидая ответа. Он молчит дольше обычного, затем коротко выдыхает и сдержанно говорит:

— Это не твоё дело.

Ева хмурится, но не настаивает. Она видит, как его пальцы сжимаются на обойме, и понимает, что затронула что-то личное. То, что она не видит шрама, только усиливает её любопытство, но она решает не давить — пока что.

***

Ева сидит на продавленном матрасе в своём номере мотеля и держит звенящий телефон в руках. Экран мигает, отражая её лицо. Она смотрит на него, где отображается имя «Агата», и после нескольких долгих секунд колебаний нажимает «принять».

— Ева? Наконец-то! — голос Агаты звучит тепло, но с ноткой беспокойства. — Мы все тут волнуемся! Ты давно не писала, даже Лилит начала думать, что с тобой что-то случилось. Как у тебя дела? Ты ведь сейчас в Гриводе? Лилит и Кассиан приехали туда по делам, но они могут помочь тебе, если что-то нужно!

Ева замирает, её пальцы сжимают телефон чуть сильнее. Она смотрит на Ночь, затем на свои руки — те самые, что держали шприцы, что принесли смерти. Она сглатывает и отвечает, голос ровный, но пустой:

— У меня всё нормально.

Агата вздыхает на том конце линии, звук длинный и тяжёлый, полный разочарования.

— Ева, я же вижу, что что-то не так. Но хорошо, не хочешь говорить — не заставляю. Просто… будь осторожной, ладно? Рейвен тоже переживает.

Ева кивает, хотя Агата этого не видит, и быстро отключает звонок, бросая телефон на кровать. Её грудь сжимается, слёзы подступают к глазам, но она борется с ними, сжимая колени руками. Она сворачивается в клубок, подтягивая ноги к груди, её тело дрожит. Хочет плакать — горько, громко, выпустить всё, что накопилось: вину за смерти, стыд перед Лилит, страх перед будущим. Но слёзы не текут, застревая комом в горле. Она чувствует себя недостойной «Руки помощи» — того места, где её приняли, где Лилит дала ей шанс.

Кошка медленно подходит и начинает тереться о её руки, мурлыча низко и успокаивающе. Ева гладит её, чувствуя тепло под пальцами. Ночь прижимается ближе, согревает ноги, и это простое прикосновение становится якорем. Ева шепчет, голос ломается:

— Я не заслужила их, Ночь…

Кошка мурлычет громче, её голова склоняется под рукой, и на мгновение Ева позволяет себе поверить, что она не совсем потеряна. Но внутри всё ещё бурлит шторм — вину не заглушить, и она знает, что ей нужно найти способ жить с этим, не отвергая тех, кто к ней добр. Мысли о Лилит, Агате, о том, как вернуться к ним, всё ещё терзают её, но сейчас она просто лежит, обнимая Ночь, и пытается найти в этом тепле хоть каплю покоя.

***

Вечер снова приводит Еву и Илиаса к заброшенному складу. Ева держит пистолет, её пальцы уже уверенно сжимают рукоятку. Илиас стоит рядом. Сегодня он показывает ей новые приёмы: быстрые выстрелы из-за укрытия, контроль дыхания. Ева повторяет за ним и попадает в мишень всё точнее.

Но после очередной серии выстрелов Ева опускает пистолет, дыхание ровное, но мысли крутятся вокруг скрытности Илиаса. Она смотрит на него, и её любопытство, давно зудящее под кожей, перерастает в решимость. «Хватит прятаться», — думает она и внезапно принимает решение.

Она кладёт пистолет на ящик рядом, делает шаг ближе и встаёт на цыпочки — рост не позволяет ей дотянуться до волос Илиаса без усилия. Её руки поднимаются, и она, не говоря ни слова, собирает его длинные волосы в хвост, ловко завязывая их своей резинкой.

Илиас замирает, его тело напрягается, а глаза расширяются от удивления, и на мгновение кажется, что он хочет оттолкнуть её. Но он позволяет ей закончить, его руки опускаются, хотя дыхание становится чуть тяжелее.

Ева отступает, её взгляд сразу падает на его лицо — теперь открытое, без привычной завесы. Она видит у него гетерохромию: правый глаз карий, глубокий и тёмный, а левый — голубой, ясный, как льдинка под солнцем. Разные цвета создают удивительный контраст, и Ева замирает, её губы чуть приоткрываются от восхищения.

— Это очень красиво, — говорит она тихо, её голос полон искреннего удивления.

— Это уродство, — бросает Илиас.

Он хмурится, его рука тянется к резинке, чтобы сорвать её, спрятать то, что он считает своим изъяном. Но Ева быстро перехватывает его запястье.

— Нет, не убирай, — просит она. — Это не уродство. У нас в детдоме была девочка с такими же глазами. Я всегда ей завидовала. Это… уникально.

Илиас замирает, а потом его рука опускается, но напряжение не уходит из тела. Он молча отводит взгляд, его пальцы сжимаются в кулак, а затем разжимаются.

— Продолжим, — произносит он.

Ева кивает, но её мысли остаются сосредоточены на его глазах. Она берёт оружие и поднимает, целясь в мишень, но уголком зрения всё ещё видит его профиль — теперь открытый, с этой удивительной гетерохромией, которая делает его загадочным.

Глава 24. Бал

Ева сидит в своём номере мотеля и держит в руках телефон, прокручивая старые сообщения от Агаты. Ей хочется, чтобы всё стало как раньше, когда она жила в «Руке помощи» и проигрывала Агате в морской бой, но этого, кажется, уже не вернуть никогда. Взгляд Евы скользит к окну, и её слух улавливает лёгкий шорох у двери — быстрый, едва различимый.

Она резко поворачивается, вскакивает с матраса и бросается к двери, открывая её с силой. Холодный ветер ударяет в лицо, но улица пуста — только тени от фонарей дрожат на асфальте. На пороге лежит конверт, на нём неровная надпись ручкой: «Деньги завтра после выполнения». Ева быстро подбирает его и возвращается внутрь, запирая дверь.

Она садится на кровать, Ночь поднимает голову, её жёлтые глаза следят за ней с любопытством. Ева разрывает конверт, внутри — фотография: лицо мужчины с острыми чертами, бледной кожей и тёмными глазами, полными дикого блеска. Его выражение пугающее, как у зверя, готового к атаке. Рядом записка с адресом торгового центра в пятнадцати минутах езды и надпись «В ближайшее время». Далее крупными буквами приписка: «Найти, проследить, нейтрализовать» и комментарий про сожжение после прочтения.

Пальцы Евы сжимают фотографию. Она вздыхает, взгляд падает на Ночь, которая мурлычет, потираясь о её ногу. Ева гладит её по спине, шепча:

— Похоже, мне снова на работу. Оставайся здесь.

Она записывает новый номер телефона, поджигает в раковине конверт с бумагами и прячет шприц — тот самый, с красной и чёрной стороной — в карман. Она не знает, что ждёт её на этот раз, но понимает, что должна действовать. Ева выходит из номера, её шаги уверенные, но внутри она чувствует лёгкий холодок — предчувствие нового испытания.

Автобус довозит её до нужного адреса. Торговый центр возвышается перед ней — яркий, шумный, с мигающими вывесками и гулом голосов, льющимся из открытых дверей. Она делает глубокий вдох, стряхивая последние капли сомнения. Её миссия ясна, но в душе она всё ещё борется с мыслью о том, что это может означать ещё одну смерть, пусть и вампира, сошедшего с ума, ведь куда его увезут и что будут с ним делать не ясно.

Она входит внутрь, её фигура растворяется в толпе. Свет ламп бьёт в глаза, запахи парфюма смешиваются в воздухе, а вокруг — семьи, подростки, спешащие по своим делам. Ева начинает прохаживаться, делая вид, что рассматривает витрины. Она останавливается у магазина одежды, притворяясь, что изучает кофты, но её взгляд скользит по лицам, выискивая того мужчину с фотографии. Ничего. Она переходит к ювелирному магазину, затем к книжному, но ни один из прохожих не совпадает с изображением. Её слух ловит обрывки разговоров, стук каблуков, смех, но вампиров здесь она не видит.

Проходит полчаса. Напряжение от постоянного наблюдения выматывает. «Может, его тут и нет. Может, это ошибка», — рассуждает она, и запал начинает угасать. Ева решает сдаться, поворачиваясь к выходу. Её шаги становятся тяжёлыми, она уже видит стеклянные двери впереди, когда что-то заставляет её остановиться.

В толпе, у прилавка с кофе, она видит его — лицо с фотографии. Он стоит, сжимая стаканчик, и его взгляд скользит по людям, как у хищника, ищущего добычу. Ева замирает, её сердце колотится, но она скрывает волнение, делая вид, что смотрит на витрину с часами.

Его взгляд снова скользит по толпе, и вдруг их глаза встречаются. Вампир напрягается и резко разворачивается, направляясь к выходу из торгового центра. Ева не колеблется, следует за ним, её шаги быстрые, но осторожные, чтобы не привлекать внимания. Она пробирается через толпу, держа его в поле зрения.

Они выходят на улицу, холодный ветер хлещет по лицу, и Ева ускоряет шаг, держась на расстоянии. Вампир сворачивает в узкий переулок, его фигура мелькает между мусорными баками. Она старается не терять его из виду, но в какой-то момент он исчезает, и Ева останавливается, её сердце колотится. Она осматривается, но ничего. Слышит шаги за спиной и оборачивается. Он стоит рядом, его улыбка кривая, глаза блестят дикостью.

— Зачем ты за мной следишь? — спрашивает он, голос низкий, с лёгкой насмешкой.

Ева замирает, рука тянется к шприцу в кармане. Её мозг работает быстро, и она выпаливает вопрос, что приходит в голову, чтобы проверить этого вампира:

— Зачем ты убил ту девушку?

Она не знает, убивал ли он кого-то, это ей и нужно выяснить.

Вампир замирает на мгновение, а затем начинает улыбаться — медленно, хищно, как будто её слова его забавляют.

— Какую именно? — спрашивает он, склоняя голову. — Я уж и сбился с их количества. Неужели вчерашняя блондиночка была твоей подругой? Не волнуйся, она не мучалась.

Ева чувствует, как кожу пробирает холодок. Его взгляд — пустой, безжалостный, тон голоса — самодовольный, ледяной, — всё кричит о том, что он убийца. Её желудок сжимается, и она с трудом сдерживает дрожь.

Он продолжает, его улыбка не исчезает:

— Не в моих правилах трогать других вампиров, но раз ты сама напрашиваешься…

Он бросается на неё, его движения резкие, но неуклюжие. Ева реагирует мгновенно — её скорость и рефлексы берут верх. Он замахивается кулаком, но она легко блокирует этот выпад, отводя руку в сторону. Его второй удар летит к её лицу, но Ева уклоняется. Вампир не умеет драться — его атаки хаотичны, полны ярости, но лишены техники. Ева делает шаг назад, уворачиваясь от его попытки схватить её, и в этот момент выхватывает шприц.

Она хватает его за оголённое плечо, вдавливая шприц в кожу и нажимая кнопку на красной стороне. Вещество вливается в его вены, и вампир вздрагивает, его глаза расширяются от шока. Через секунду он обмякает, падает на асфальт. Его тело лежит неподвижно, но грудь поднимается и опускается — он дышит.

Ева вздыхает и достаёт телефон. Набирает сообщение на номер, указанный в конверте: «Получилось». Отправляет и смотрит на вампира. «Скольких же он убил?» — задаётся она вопросом. Её сердце сжимается от осознания, что она, возможно, остановила ещё одну цепь смертей, но это не смягчает тяжесть её собственной вины.

На следующий день Ева возвращается из донорского пункта, стараясь всё успеть. Она сидит в автобусе, где шум мотора смешивается с приглушёнными разговорами. Держит телефон в руках, её пальцы скользят по экрану, пока она обдумывает планы. Ей нужно вернуться к мотелю до вечера — деньги за вчерашнее задание всё ещё не выплачены, а Илиас обычно приходит в это время.

Её взгляд падает на отражение в чёрном экране телефона. В уголке губ — тонкая полоска засохшей крови. Сердце сжимается, и она поспешно вытирает её тыльной стороной ладони, оглядываясь по сторонам. Пожилой мужчина дремлет у окна, женщина с ребёнком листает журнал. Никто не смотрит на неё, никому нет дела до её маленькой тайны. Ева выдыхает с облегчением, но внутри остаётся лёгкий стыд. Она облизывает губы и прячет телефон в карман, стараясь не привлекать внимания.

Она идёт от автобусной остановки к мотелю. Вечерний воздух прохладный, и она застёгивает кофту, когда замечает знакомую фигуру впереди. Илиас стоит у тротуара, и Ева на мгновение замирает, её сердце делает странный скачок. Она ловит себя на мысли, что рада его видеть, и это удивляет её саму. Ева трясёт головой, отгоняя странные чувства.

Подходя ближе, она подмечает, что Илиас выглядит не как обычно. На нём элегантный чёрный смокинг, облегающий его фигуру, с идеально завязанным галстуком. Его длинные чёрные волосы аккуратно собраны в низкий хвост. Ева моргает, не веря своим глазам. Они идут дальше, и он протягивает ей пакет — внутри, через прозрачный чехол, виднеется чёрное платье, а рядом — туфли на высоких шпильках и белый конверт. Ева поднимает на Илиаса недоверчивый взгляд.

— Для чего платье и туфли? — спрашивает она, её голос звучит с лёгкой настороженностью.

Илиас смотрит на неё, его глаза спокойны, но в них мелькает странная искра.

— Тебе нужно переодеться. Нас ждёт работа, — отвечает он коротко, не вдаваясь в детали.

Ева хмурится, но не успевает возразить. Они подходят к её номеру, и Илиас останавливается у двери, намереваясь ждать снаружи. Ева открывает дверь и, прежде чем войти, оборачивается:

— Мне ещё нужно покормить Ночь. Можешь зайти.

Он слегка приподнимает бровь, но молча проходит внутрь. Ева оставляет пакет на кровати и идёт к холодильнику. В этот момент Ночь поднимает голову, прыгает с кровати и медленно подходит к Илиасу. Ева с удивлением наблюдает, как кошка обнюхивает его ботинки.

Илиас садится на корточки, его смокинг слегка натягивается, а рука, обычно такая уверенная с оружием, осторожно протягивается к кошке. Ночь нюхает его пальцы, затем позволяет себя погладить, её мурлыканье наполняет комнату тихим, уютным звуком. Ева замирает, держа миску в руках, её губы чуть приоткрываются в немом вопросе: «Ночь доверяет ему? Это не похоже на неё».

Но как только Ева ставит миску на пол, наполненную ароматным кормом, Ночь тут же оставляет Илиаса, бросаясь к еде с жадным урчанием. Он выпрямляется, его губы чуть изгибаются в едва заметной усмешке, а Ева не может сдержать улыбки.

— Предательница, — шутит она, бросая взгляд на Илиаса. Его лицо остаётся непроницаемым, но в уголках губ мелькает тень улыбки.

Ева берёт пакет с платьем и уходит в ванную, чтобы переодеться. Её мысли крутятся — что за работа ждёт её в таком наряде; почему Илиас выглядит так, будто идёт на бал? В тесной комнатке она достаёт платье. Ткань скользит под пальцами — элегантная, с лёгким блеском. Она надевает его, чувствуя, как платье мягко обхватывает фигуру. Зеркало над раковиной, потрескавшееся по углам, отражает её силуэт, и Ева задумывается: «К такому образу нужен макияж и причёска». Взгляд скользит по немногочисленной косметике, что валяется на полке: тюбик туши, потёртая палетка теней, полупустая помада.

Она решает попробовать. Запускает пальцы в свои волосы, слегка растрёпанные и неровные, и собирает их в пучок на макушке, оставляя несколько тонких прядей свободными. Пучок получается слегка небрежным, но вполне подходящим образу. Ева наклоняет голову, проверяя в зеркале, и кивает самой себе, довольная результатом.

Затем она берётся за макияж. Открывая тюбик туши, осторожно наносит её на ресницы, удлиняя их и придавая глазам глубину. Из палетки теней выбирает светло-серый оттенок и проводит его по векам, добавляя лёгкий штрих тёмного в уголки для контраста. Помада — бледно-розовая, почти незаметная, — ложится на губы. Ева смотрит в зеркало, лицо теперь выглядит мягче, но с ноткой загадочности.

Она поворачивается, разглаживая ткань на бёдрах, и чувствует себя немного не в своей тарелке, но при этом странно уверенно. Её мысли убегают к заданию, к Илиасу, который ждёт снаружи. Она влезает в туфли и, вдохнув глубже, выходит из ванной. Чёрное платье струится по её фигуре. Она поднимает глаза и ловит на себе удивлённый взгляд Илиаса.

— Как я выгляжу? — спрашивает Ева, её голос звучит немного неуверенно.

Он смотрит на неё, и на его лице появляется редкая улыбка — тёплая, но с лёгкой насмешкой, что заставляет её сердце забиться быстрее.

— Замечательно, — отвечает он с мягкой интонацией, от которой Ева смущается ещё больше и отводит взгляд.

Они выходят из номера, и Илиас достаёт телефон, вызывая такси. Пока они ждут, он протягивает ей шприц и объясняет, его тон становится обычным, деловым:

— Наша цель будет на балу в честь открытия нового культурного центра. Это крупное событие, много людей. Мы должны нейтрализовать его тихо. Войти в доверие, сделать для остальных вид, что он наш друг, который перепил шампанского.

Ева кивает, мысли убегают к шприцу в маленьком неудобном кармане платья и к тому, что ей предстоит. Всё это кажется сюрреалистичным, но она чувствует, как адреналин смешивается с волнением. Такси подъезжает, и они садятся внутрь.

Бал разворачивается в огромном зале с высокими потолками, украшенными хрустальными люстрами, что рассыпают мягкий золотистый свет. Стены обиты бархатом, вдоль них выстроены столы с изысканными закусками и бокалами шампанского, а в центре танцуют пары в элегантных нарядах. Музыка — лёгкая, классическая, — струится от оркестра в углу, создавая атмосферу изысканности и напряжённого ожидания. Ева идёт рядом с Илиасом, туфли на шпильках мешают ей, заставляя ступать мелкими частыми шагами. Она дивится, как другие девушки грациозно скользят на таких же каблуках, и с недоумением думает: «Как они вообще на этом ходят?»

Илиас ведёт её через толпу, останавливается у колонны и кивает в сторону зала.

— Вон он, — говорит он тихо, указывая на мужчину в сером костюме, стоящего у стола с напитками. У этого вампира светлые волосы, аккуратно зачёсанные назад, и мягкая улыбка, он разговаривает с пожилой дамой.

Ева хмурится, не улавливая в нём кровожадности — он кажется спокойным, даже обаятельным. «Не похож на безумца», — думает она, её брови сходятся к переносице.

— Нужно обождать, — добавляет Илиас, его голос низкий и сдержанный. Он поворачивается и неожиданно протягивает руку. — Потанцуем. Так меньше подозрений.

Ева смотрит на его ладонь, затем на свои туфли, чьи каблуки кажутся ей инструментами пыток.

— Я не умею, — признаётся она, её голос дрожит от неловкости. — И эти туфли… на них разве можно танцевать?

Илиас ухмыляется, но в его глазах нет привычной насмешки, скорее лёгкая ирония.

— Я помогу тебе, — говорит он и мягко берёт её за руку, выводя на середину зала.

Ева спотыкается, цепляясь за его руку. Илиас поддерживает её, его пальцы крепко сжимают её талию, не давая упасть. Ева чувствует себя неуклюжей, ноги путаются, но он направляет её, его другая рука поднимает её ладонь. Они начинают двигаться в такт музыке, и, хотя Ева делает неловкие шаги, Илиас не даёт ей упасть. Постепенно она немного расслабляется, хотя туфли всё ещё причиняют дискомфорт.

Ева невовремя задумывается о том, что её грудь касается его смокинга, она ощущает тепло, исходящее от него. Это дезориентирует, и в какой-то момент она вновь спотыкается, её тело наклоняется вперёд. Илиас удерживает её, и в этот момент их взгляды встречаются. Они замирают. Секунда, две, три. Он наклоняется, и их губы сливаются в поцелуе — мягком, но настойчивом, с лёгким привкусом удивления.

Сердце Евы трепещет, как птица в клетке. Поцелуй длится мгновение, но оставляет её в смятении. Когда они отстраняются, её щёки горят, и она смотрит в сторону, про себя задаваясь глупым вопросом: «Можно ли считать это первым поцелуем?» Она вспоминает тот момент в клинике, когда Рейвен поцеловал её, чтобы просто влить кровь, и её сердце тогда не дрогнуло. Но сейчас, с Илиасом, всё иначе — её грудь сжимается от тепла, а трепет в душе кажется новым, настоящим.

Лицо Илиаса снова становится непроницаемым, и он тихо говорит:

— Пора возвращаться к делу.

Ева кивает, её мысли всё ещё в смятении, но она следует за ним, готовая к заданию, хотя в глубине души этот поцелуй оставляет след, который она пока не готова осмыслить.

Они стоят в тени колонны, взгляды устремлены на вампира. Музыка мягко струится по залу, а другие пары продолжают танцевать. Илиас наклоняется к Еве, его голос низкий, но чёткий:

— Когда я коснусь твоего локтя, достань шприц и нейтрализуй его. После выполнения ты сможешь получить антидот.

Ева кивает, её пальцы сжимают шприц в кармане платья, сердце бьётся быстрее от надежды и страха. Антидот — её шанс, но внутри она сомневается в правильности нейтрализации. Они подходят к вампиру, который стоит у стола с закусками.

Илиас заводит разговор, его тон лёгкий, почти дружелюбный:

— Вы часто бываете на таких мероприятиях?

Вампир улыбается, его светлые волосы слегка растрёпаны, а глаза блестят любопытством.

— Да, люблю искусство, — отвечает он. — А вы?

Ева поддерживает разговор, её голос чуть дрожит, но она прячет это за улыбкой.

— Просто впервые здесь, — говорит она, замечая, как он не проявляет ни малейшей агрессии.

Её сомнения растут — он не кажется сумасшедшим, не похож на вчерашнего хищного монстра. Внезапно Илиас тихо касается её локтя, что означает сигнал к действию. Ева замирает, рука тянется к шприцу, но пальцы отказываются что-либо делать. Она смотрит на вампира — его лицо мягкое, улыбка искренняя, и она не может заставить себя сделать укол.

Илиас замечает её нерешительность и действует быстро. Он выхватывает свой шприц из рукава смокинга и втыкает его в шею вампира, нажимая на кнопку. Тот вздрагивает, глаза расширяются от шока, и он начинает оседать, обмякая в руках Илиаса.

— Подыграй, — шепчет Илиас Еве, его голос резкий. — Иначе антидота не получишь.

Ева сглатывает, её лицо бледнеет, но она кивает. Они поддерживают вампира с двух сторон, изображая обеспокоенность.

— Ему плохо, — говорит она. — Нужно на воздух!

Почти никто не обращает внимания — пара гостей бросает любопытные взгляды, но большинство продолжают танцевать, не вмешиваясь. Они выводят вампира на улицу, где за углом их ждёт чёрный фургон с затемнёнными стёклами. Илиас открывает дверь и аккуратно укладывает бесчувственное тело внутрь, пока Ева стоит рядом. Она смотрит на вампира, его спокойное лицо, и чувствует, как в груди разгорается конфликт.

Илиас закрывает дверь и поворачивается к ней, его лицо непроницаемо. Они отходят от уезжающего фургона, и он достаёт из внутреннего кармана телефон, показывает фотографии Еве. На снимках тот вампир стоит рядом с разными девушками — молодыми, улыбающимися. Ева переключается между ними, её пальцы дрожат. Затем Илиас показывает ей новостные статьи: заголовки кричат о пропажах и смертях, там фотографии тех же девушек. «Убита в переулке», «Тело найдено с ранами на шее», — читает она, и её желудок сжимается.

Эмоции путаются. С одной стороны — облегчение: она остановила убийцу. С другой — сомнение: могла ли она ошибиться в своём первом впечатлении? Неверие смешивается с гневом на Илиаса, который не дал ей выбора. Её взгляд поднимается к нему, и она шепчет:

— Я не знала этого.

Илиас молчит, его разноцветные глаза — карий и голубой — смотрят на неё без осуждения, но с лёгкой усталостью.

— Теперь знаешь, — отвечает он кратко, достаёт что-то ещё из внутреннего кармана пиджака и протягивает конверт с деньгами, который Ева задумчиво принимает.

Глава 25. Прощай

Илиас встречает Еву у мотеля. На нём привычная тёмная куртка, волосы снова закрывают часть лица, а его взгляд серьёзен, как никогда. Он молча кивает ей, и они отправляются в путь. Ева идёт рядом, её мысли всё ещё в смятении после вчерашнего, но надежда на антидот горит внутри, как слабый огонёк. Они приезжают к неприметному зданию на окраине Гривода, где вывеска едва заметна: «Исследовательский центр».

Внутри лаборатория оказывается небольшой, но опрятной. Белые стены сияют стерильной чистотой, металлические столы выстроены в ряд, а оборудование — микроскопы, центрифуги, холодильники с пробирками — аккуратно расставлено. Воздух пропитан запахом антисептика и лёгкой металлической ноткой. Еву встречает девушка в белом халате, её волосы собраны в строгий пучок, а очки слегка сползают на кончик носа. Она — человек, её движения уверенные, но в глазах читается осторожность.

— Добрый день, — говорит девушка, её голос мягкий, но профессиональный. — Прежде чем мы начнём, мне нужно убедиться, что вы понимаете все риски. Этот антидот — экспериментальный. Возможны различные побочные эффекты, включая летальный исход. Вы точно уверены?

Ева кивает, понимая, что жизнь вампира не для неё, нужно пойти на риск, даже на такой. Её горло сжимается, но она заставляет себя говорить твёрдо:

— Да, я понимаю. Я хочу это сделать.

Девушка смотрит на неё ещё секунду, затем протягивает стопку документов — согласие на участие в испытании, описание процедуры, перечень возможных рисков. Ева пробегает текст глазами, её рука дрожит, но она ставит подпись, чувствуя, как чернила оставляют след на бумаге. Девушка забирает документы и жестом приглашает её к столу.

Ева садится, закатывает рукав, и смотрит на шприц с прозрачной жидкостью. Но сперва у неё берут кровь. Игла втыкается в вену, укол лёгкий, почти неощутимый. И только после этого ей вкалывают антидот, этот укол оказывается немного больнее. Ева ждёт, напрягаясь, но ничего не происходит. Ни жжения, ни слабости, ни перемен. Она хмурится, её сердце сжимается от разочарования.

— Это всё? — спрашивает она, её голос дрожит.

Девушка улыбается, убирая пустой шприц в контейнер для утилизации, и протягивает визитку с номером телефона.

— Эффект может быть не сразу или не быть вовсе, — объясняет она. — Это может занять часы, дни, а иногда и недели. Если почувствуете что-то необычное, сразу сообщите. Также мы не знаем, сколько может действовать антидот: день, неделю или всю жизнь — это индивидуально.

Ева кивает, её взгляд падает на свои руки. Никаких изменений, никаких признаков, что она больше не вампир. Она смотрит на Илиаса, стоящего у двери. Её разочарование смешивается с надеждой, и она задаётся вопросами: «А вдруг это действительно сработает? Вдруг я смогу вернуть себе свою жизнь?» Но пока она ощущает только тишину внутри, и это заставляет её сомневаться.

Ева и Илиас выходят из лаборатории, прохладный воздух ударяет в лицо, принося запах сырости и бензина. Дверь за ними закрывается с тихим щелчком, и они начинают идти по улице, их шаги эхом отдаются в пустынной тишине.

Ева чувствует лёгкую тяжесть в руке, где был сделан укол, но внутри — ничего. Она украдкой смотрит на Илиаса, его волосы колышутся на ветру. Её мысли возвращаются к его словам о ненависти к людям, и она замечает тень разочарования на его лице. Если она станет человеком, если антидот сработает... Ева хмурится.

Её размышления прерывает его голос, низкий и отрывистый:

— Если останешься вампиром, позвони.

Он суёт ей в руку квадратный листок бумаги, небрежно сложенный, с номером телефона, написанным чёрной ручкой. Его пальцы касаются её кожи на мгновение, но он тут же отводит руку. Ева смотрит на листок, её сердце сжимается, но она не успевает ответить. Илиас отворачивается и бросает через плечо короткое:

— Прощай.

Его фигура удаляется по улице, шаги уверенные. Ева стоит, сжимая листок, её горло сдавливает комок. Ей грустно — неожиданно, почти болезненно, — но она не кричит, не зовёт его. Она смотрит, как он растворяется в тумане, и чувствует, как часть её уходит вместе с ним. Она могла бы его задержать, спросить, что он чувствует, что для него значил тот поцелуй, но вместо этого молчит, позволяя ему уйти. Её мысли путаются: «Он хотел, чтобы я осталась вампиром? Но для чего? Или просто не хочет терять союзника?» Листок с номером дрожит в её руке, и она прячет его в карман, зная, что этот выбор — её собственный.

***

Ева стоит в своём номере мотеля, тусклый свет лампы озаряет потрёпанные обои. Листок с номером Илиаса лежит на столе, но её взгляд рассеянный, мысли уносятся далеко. Она обдумывает вчерашний укол, антидот, который может сделать её человеком. И её осеняет: если она перестанет быть вампиром, то потеряет свою силу. «Я не смогу себя защитить», — думает Ева, и страх холодной волной накатывает на неё. Город, полный охотников и опасностей, станет для неё ловушкой, если она будет уязвимой. Решение приходит само собой: ей нужно уехать, хотя бы на другой конец города, сменить место, чтобы быть не так близко к офису охотников, ведь она больше не будет работать на них, а это значит, что их руки в отношении неё снова развязаны.

Она подходит к кровати, и Ночь навостряет уши, предчувствуя что-то неладное. Ева достаёт шлейку, купленную в зоомагазине накануне. Кошка выгибает спину, её хвост подёргивается, и она шипит, когда Ева пытается надеть ремешки.

— Ну же, Ночь, не дёргайся, — шепчет Ева, её голос мягкий, но настойчивый. Она ловко фиксирует шлейку, несмотря на протесты кошки, и Ночь, ворча, садится, бросая на неё обиженный взгляд.

Ева торопливо собирает вещи. Она запихивает одежду в рюкзак, берёт листок с номером Илиаса, собирает вещи и еду кошки в пакет и поднимает Ночь на руки, та не сопротивляется, но её тело напряжено. Ева бросает последний взгляд на номер и выходит, запирая дверь.

Она идёт к автобусной остановке, шаги тяжёлые от груза и сомнений. И садится в автобус. Ночь сидит на коленях, её шлейка натянута, а жёлтые глаза смотрят в окно. Ева гладит её, чувствуя, как собственное сердце стучит от смеси страха и надежды. Автобус трогается. Ночь быстро мотает головой, наблюдая за пейзажем за окном, и мурлычет. Ева улыбается, понимая, что, по крайней мере, у неё есть верная спутница в этом путешествии.

Час спустя она выходит из автобуса на оживлённой улице нового района Гривода, где здания выше, а улицы полны жизни. Ночь сидит в её руках и недовольно фыркает от шума. Ева выбирает гостиницу получше — трёхзвёздочную, куда можно с животными, с яркой вывеской и шумом, доносящимся изнутри. В холле людно, дети носятся по этажу, их смех и топот наполняют воздух. Ева смотрит на это и чувствует лёгкое облегчение. «Слишком много свидетелей, — думает она. — Охотники вряд ли рискнут здесь появляться». Это место кажется ей безопасным убежищем, по крайней мере, на время.

Она подходит к стойке, где приветливая женщина с улыбкой регистрирует её, оплачивает номер и получает ключ. Поднявшись на третий этаж, она слышит, как чьи-то дети гоняются друг за другом, их голоса эхом отскакивают от стен. Ева открывает дверь номера — тот просторнее, чем в мотеле, с чистой постелью, телевизором и небольшим столом. Она опускает Ночь, которая сразу начинает обследовать комнату, обнюхивая углы. Ева ставит рюкзак на пол, вынимает корм и миску, а затем садится на кровать, её мысли уносятся к антидоту.

«Как понять, становлюсь ли я человеком?» — размышляет она. Её вампирская сила — это то, что защищало её, но, если антидот сработает, она её потеряет. Ей нужно что-то тяжёлое, что-то, чем она могла бы устраивать проверку силы ежедневно. Взгляд падает на кровать — деревянная, с массивной рамой, достаточно тяжёлая, слабая человеческая девушка её роста и веса вряд ли даже сдвинет её.

Ева встаёт, подходит к изголовью и поднимает край кровати, держа его одной рукой. Мышцы не сильно напрягаются, и она ощущает привычную мощь. Она снова садится на кровать, достаёт телефон и отмечает первый день. «Пока я всё ещё вампир», — рассуждает она, и в глубине души надеется, что антидот подействует как можно быстрее.

Проходит день, затем второй. Утро встречает Еву серым светом, пробивающимся сквозь шторы гостиничного номера. Она сразу встаёт, подходит к кровати и снова хватает край каркаса, готовясь к тесту. С усилием поднимает, чувствуя, как мышцы напрягаются чуть сильнее, чем вчера. Но кровать всё ещё поддаётся, хотя кажется, что становится немного сложнее. Ева хмурится, её лицо отражает разочарование. «Может, это начало?» — думает она, но надежда, что антидот сработает, угасает, оставляя лёгкую горечь.

Она вздыхает и подходит к мини-кухне, чтобы достать банку с кормом для кошки. Ночь поднимает голову, её жёлтые глаза блестят, и она с жадностью принимается за еду, тихо мурлыча. Ева смотрит на неё, улыбаясь краем губ, но её мысли всё ещё заняты другим. Она решает отвлечься и садится за небольшой столик, где стоит её нетбук. Она запускает новую игру, которую скачала накануне, где играет за рыцаря в средневековье.

Глава 26. Человек

Ева просыпается в своём номере гостиницы, мягкий утренний свет пробивается сквозь шторы. Она потягивается, ощущает лёгкую усталость, но ничего необычного. Взяв телефон, открывает календарь и отмечает девятый день. Она снова подходит к кровати, не особо надеясь на изменения. Её пальцы обхватывают край деревянного каркаса, и она тянет вверх. Но кровать не поддаётся. Она напрягается, пытаясь сдвинуть её хотя бы на сантиметр, но даже это даётся с трудом. Её вампирская сила исчезла.

Ева замирает, глаза расширяются, и на её лице появляется улыбка — сначала слабая, затем широкая, полная радости. Она оборачивается, её грудь наполняется лёгкостью, и только тогда до неё доходит: уже полторы недели у неё нет жажды крови. Вместо неё — обычный человеческий голод. Антидот сработал. Она больше не вампир. Единственное, что осталось как напоминание — это клыки, и не похоже, что они изменятся, но это её не пугает.

Взволнованная, Ева подбегает к кровати, берет Ночь в руки и начинает кружиться по комнате, её смех звенит в воздухе. Кошка, недовольная таким обращением, протестующе мяукает. Ева смеётся громче, не обращая внимания на кошачье негодование, и наконец ставит её на кровать. Ночь, фыркнув, укладывается обратно в клубочек, её жёлтые глаза смотрят на хозяйку с лёгким укором.

— Прости, Ночь, — говорит Ева, голос дрожит от счастья. — Я сбегаю за чем-то вкусным. И тебе тоже что-нибудь принесу.

Ночь лишь дёргает хвостом и ложится поудобнее, закрывая глаза. Ева улыбается, надевает кофту и берёт кошелёк. Она выходит из номера, её шаги лёгкие, как никогда. Мир вокруг кажется ярче, и она чувствует себя живой, как человек, а не вампир, не тень, которой была.

Раннее утро окутывает Гривод лёгкой дымкой, улицы почти пусты, только редкие машины шуршат по асфальту. Ева идёт по тротуару с пакетом в руках, внутри — маленький тортик с шоколадной глазурью для себя и упаковка куриного филе для Ночи. Её настроение приподнятое, мысли о человеческой жизни греют душу. Она улыбается, обдумывая, как начать свою новую жизнь, когда слышит шаги за спиной — тяжёлые, уверенные, слишком близкие.

Она оборачивается, и её сердце пропускает удар. Перед ней стоит высокий мужчина с короткими светлыми волосами и холодным взглядом. Охотник. Ева бросает пакет и инстинктивно поднимает руки, пытаясь вспомнить приёмы самообороны. Она блокирует первый удар, но её силы уже не те. Как человек она слаба, её движения медленны, и второй удар попадает в плечо, отбрасывая назад.

Охотник бросается на неё, его руки сжимают её запястья, прижимая к стене. Ева борется, но это всё бесполезно против его силы. Она понимает, что проиграла. Отчаяние сжимает горло. Она закрывает глаза, ожидая удара, который должен её вырубить, когда вдруг слышит яростный рык и чувствует, как хватка ослабевает.

Ева открывает глаза и видит Ночь — кошка сидит у охотника на лице, её когти вцепились в кожу, а шипение раздаётся, как боевой клич. Охотник кричит, отпуская Еву и пытаясь оторвать кошку. Ночь отпрыгивает сама, приземляясь на асфальт, и смотрит на хозяйку, словно ожидая команды. Ева, не раздумывая, подхватывает её на руки и бежит к гостинице.

Ноги несут к зданию, но даже эта небольшая пробежка выматывает её. Она пытается отдышаться, грудь сжимается от нехватки воздуха, ноги подкашиваются от слабости. Добравшись до входа, Ева врывается внутрь и захлопывает дверь, опираясь о стену. Её дыхание тяжёлое, пот проступает на лбу, и она смотрит на кошку, всё ещё сжимая её в руках.

— Спасибо, Ночь, — шепчет она, чуть отдышавшись, чувствуя, как её сердце наполняется благодарностью. Она поднимается на этаж, и этот момент напоминает о новой реальности, с которой ей предстоит справляться.

Ева садится на кровать, Ночь мирно сворачивается рядом. Она обнимает колени, мысли в смятении. Нападение охотника всё ещё стоит перед глазами — его холодный взгляд, её собственная беспомощность. Даже здесь, в людном месте, они нашли её. «Если они рискнули атаковать среди бела дня, то я нигде не в безопасности», — подытоживает она, и страх сжимает горло.

Её взгляд падает на рюкзак, где лежат остатки денег — жалкие купюры, едва хватит на еду и ещё несколько ночей в гостинице. Она больше не вампир, её сила ушла, и теперь она уязвима, как любой человек. Мысли о будущем путаются: ей нужно новое укрытие, место, где охотники не найдут её. Но где? Деньги тают, на билет в другой город не хватит, а надежды нет. Она вспоминает Илиаса, но понимает, что про него можно забыть. Он был связан с её вампирской жизнью, а теперь эта связь разорвана. Антидот сделал своё дело, их пути разошлись. Лилит? Нет, тоже не вариант, Ева всё ещё не готова их всех встретить.

В её голове всплывает образ Максима — того парня, которого она помогла украсть, а потом спасла. Он дал ей свой номер, сказав, что она может позвонить, если ей что-то понадобится. Ева моргает, её сердцебиение учащается от слабой искры надежды. «Может, он поможет», — думает она и смотрит на Ночь, которая поднимает голову, словно чувствуя перемену. Ева улыбается кошке, шепча:

— Похоже, у нас есть шанс.

Она сжимает телефон в руке и нажимает на кнопку звонка, сердце колотится, пока ждёт ответа. Наконец, на том конце раздаётся голос — молодой, но твёрдый:

— Алло?

— Максим? Это… это Кошка, — говорит она, её голос срывается. — У меня проблемы. И мне нужна помощь. Сможешь забрать меня?

Пауза, затем он отвечает:

— Хорошо, я вызову тебе такси. Где ты сейчас?

Ева называет адрес гостиницы, голос дрожит, но она старается звучать уверенно. Максим соглашается, и через минуту её телефон пикает — сообщение с цветом и номером машины. Ева кивает сама себе и быстро собирает вещи. Она запихивает одежду в рюкзак, берёт шлейку для Ночи, которая недовольно фыркает. Бросает последний взгляд на номер и выходит, запирая дверь.

На улице ветер хлещет по лицу, рюкзак тянет плечи вниз. Её внимание привлекает чёрное такси, уже стоящее у обочины. Номер машины совпадает с тем, что прислал Максим. Ева садится внутрь, держа Ночь на руках. Поездка проходит в тишине, её мысли крутятся вокруг того, что она скажет.

Такси останавливается у большого коттеджа, окружённого деревьями. Максим уже ждёт у входа, его тёмные волосы растрёпаны, а глаза полны беспокойства. Он быстро подводит Еву к задней двери, оглядываясь, чтобы убедиться, что никто их не заметит. Они входят в уютную гостиную с мягким светом и деревянной мебелью. Максим закрывает дверь и поворачивается к ней:

— Что случилось?

Ева опускает рюкзак, не зная, как начать. Она не может рассказать всей правды — о вампирах, антидоте, охотниках. Вместо этого она смотрит на него и говорит тихо, но твёрдо:

— За мной следят… такие же плохие люди, как те, кто устроил твою кражу. Сегодня один пытался меня схватить, но я смогла вырваться. И не знаю, что делать дальше.

Максим хмурится, но не задаёт лишних вопросов.

— Мои родители не должны знать, но я помогу тебе, — говорит он, и Ева кивает, чувствуя лёгкое облегчение, несмотря на страх.

Максим проводит её по широкой лестнице в комнату — просторное помещение с книжными шкафами и большой кроватью у окна. Ночь следует за ними, её шлейка слегка позвякивает, пока она обнюхивает новое место. Максим закрывает дверь и поворачивается к Еве, его лицо серьёзное, но спокойное.

— До вечера я постараюсь всё решить, — говорит он, доставая телефон. — А пока о тебе позаботится София, наша горничная. Но никуда не выходи, ладно? Это важно.

Ева кивает, её руки нервно сжимают рюкзак. Максим поднимает телефон и делает снимок, ослепляя её вспышкой.

— Это для новых документов, — поясняет он с лёгкой улыбкой. — Я скоро вернусь.

Он выходит, оставляя Еву одну с Ночью. Дверь закрывается с мягким щелчком, и тишина окутывает комнату. Ева садится на кровать, её мысли путаются. Ночь устраивается рядом, мурлыча, и она гладит её, пытаясь успокоиться.

Через некоторое время дверь приоткрывается, и в комнату входит женщина — невысокая, с каштановыми волосами, собранными в аккуратный пучок, и тёплыми карими глазами. На ней черно-белый фартук, и она несёт поднос с едой: тарелку с супом, хлеб и стакан воды. Она ставит поднос на стол и поворачивается к Еве, её взгляд задерживается на её лице дольше, чем нужно. Ева чувствует, как воздух становится тяжёлым.

— Добрый день, — говорит женщина и опускает глаза. — Моё имя София. Максим предупредил о вас. Если не возражаете, я бы хотела спросить, — она осторожно поднимает взгляд, будто боится спугнуть момент. — Ваше имя… Ева?

Ева хмурится, сердце колотится. Она не говорила Максиму своё имя и не понимает, почему София её знает. Голос Евы звучит настороженно:

— Откуда вы знаете?

София снова опускает глаза, её пальцы сжимают край фартука. Она делает глубокий вдох и произносит:

— Ева Фаер, верно?

После этого София говорит адрес детского дома, и Ева замирает, её глаза расширяются. Она смотрит на Софию, и голос дрожит:

— Почему вы всё это мне говорите?

София не отвечает сразу. Её глаза блестят, как будто она сдерживает слёзы, и наконец говорит:

— Прости.

Затем София быстро выходит, закрывая за собой дверь. Ева смотрит ей вслед, её мысли в хаосе. Она не понимает, как эта женщина знает так много, но интуиция шепчет, что это больше, чем случайность. Ночь мурлычет, потираясь о её ногу, но Ева едва замечает — её разум занят новой загадкой.

Три часа тянутся как вечность. Ева беспокойно ходит по комнате, пока Ночь мирно лежит на кровати. Она останавливается у окна, глядя на улицу, и её пальцы нервно теребят амулет кошки на шее. Загадка Софии гложет её, но она не знает, как спросить, не понимая всей правды.

Дверь открывается, и входит Максим, его волосы всё также растрёпаны, а взгляд серьёзный. В руках он держит папку, которую протягивает Еве.

— Вот твои новые документы и справки на кошку. Теперь ты Эмма Фелтон, — говорит он, вынимая билет на самолёт. — Рейс сегодня в Ксаларию вылетает через два часа. Такси уже ждёт тебя у дома.

Ева смотрит на билет, её глаза расширяются. Ксалария — страна, о которой она слышала только в обрывках разговоров, далёкая, с мягким климатом. Она берет документы, её пальцы дрожат, пока она переворачивает страницы паспорта с новым именем.

— Ксалария? — шепчет она, не веря.

— Да, — кивает Максим. — Когда ты будешь там, я вызову машину, которая встретит тебя в аэропорту и довезёт до этого адреса, — он протягивает ей ещё один документ — контракт на работу в апартаментах на её новое имя. — Ты сможешь там жить сколько захочешь. Это прикрытие — следить за квартирой. Она пустует давно, но там должно быть всё необходимое. Платить за это будут немного, но на жизнь, думаю, хватит.

Ева кивает, её сердце колотится от смеси страха и надежды.

— А… как тебя зовут, кроме Кошки? — уточняет Максим, его тон мягкий, но выражающий любопытство.

— Ева, — отвечает она тихо, вспоминая про Софию, но решает пока оставить всё как есть.

Максим улыбается.

— Хорошо, Ева. Пойдём, провожу тебя.

Они спускаются по лестнице, Ночь на шлейке идёт рядом. Когда подходят к двери, появляется София, её карие глаза блестят. Она подходит и протягивает Еве конверт, её голос звучит с ноткой грусти:

— Открой это, когда обустроишься на новом месте.

Ева берёт конверт, чувствуя внутри что-то небольшое, округлое и твёрдое. Она кивает, её взгляд встречается с глазами Софии, и в этом взгляде она узнаёт что-то знакомое, но не успевает осмыслить. Максим открывает дверь, и Ева выходит к такси, её сердце бьётся быстрее, пока она садится внутрь, берёт Ночь на руки. Машина трогается, а её мысли разбегаются в разные стороны.

Глава 27. Конверт

Ева идёт по узкой набережной. Солнце мягко светит над горизонтом, отражаясь в спокойных волнах моря, откуда доносится приятная прохлада, смешивающаяся с криками чаек, парящих над водой. Воздух пропитан запахом соли и свежего хлеба из многочисленных ларьков. Лавки пестрят цветом: здесь продают еду — жареную рыбу и сладости, там — сувениры — раковины, открытки и украшения.

Она останавливается у одного из ларьков, где на столе разложены браслеты. Они плетёные, с яркими нитками, украшены сердечками, надписями и бусинами. Некоторые гравированы названием города — Амарин, другие — страны — Ксалария, а третьи несут разные фразы: «Любовь навсегда», «Мечты сбываются», «Поймай удачу за хвост». Ева улыбается, её взгляд задерживается на последней фразе. Она тихо смеётся про себя, думая, что Ночь бы не оценила ловлю за хвост.

Ева смотрит на браслеты, размышляя, не взять ли один как напоминание о новом начале, но решает не тратить деньги. Её взгляд скользит по морю, где волны ласкают берег, и она ощущает, как напряжение последних недель медленно отступает. Другая страна, другое имя… Амарин кажется ей безопасным убежищем.

Ева отходит от ларька, когда к ней подходит знакомая фигура. Это Агата с её рыжими волосами, собранными в высокий хвост, и тёплыми глазами, полными беспокойства. Ева замирает, её сердце колотится, и она спрашивает, слегка ошарашенно:

— Как ты меня нашла?

Агата смотрит на кулон в виде кошки, висящий на шее Евы, и виновато улыбается.

Ева вздыхает, её губы изгибаются в лёгкой усмешке, и она качает головой. «Трекер… Конечно», — подытоживает она, понимая, что амулет, подаренный Агатой, был не просто украшением.

— Я лишь хотела знать, что с тобой всё в порядке, — говорит Агата.

Ева смотрит на неё, её голос становится твёрже:

— Всё правда в порядке. И я уже человек.

Агата кивает, её взгляд скользит по Еве.

— Я вижу, — отвечает она с мягкой, немного грустной улыбкой. — Но мне с Рейвеном антидот не помог.

Ева замирает, её глаза расширяются от возмущения.

— Но почему вы не рассказали мне про антидот? — спрашивает она.

Агата вздыхает и говорит:

— На меня он никак не подействовал. А Рейвен был в коме два месяца после укола. Все думали, что он не очнётся. Мы не хотели подвергать тебя риску и давать ложную надежду.

Ева молчит, её гнев немного угасает, уступая место пониманию. Рейвен был в коме… Они замолкают, и эта тишина кажется неловкой, тяжёлой, как морской туман.

Первой не выдерживает Агата, настойчиво спрашивая:

— Почему ты перестала с нами контактировать?

Ева опускает взгляд.

— Ты не поймёшь, — шепчет она, но Агата делает шаг ближе, берёт её за руки, её теплое прикосновение останавливает Еву.

— Даже если ты считаешь, что сделала что-то плохое, это не повод изолироваться, — говорит Агата твёрдо. — У нас у всех есть свои скелеты в шкафу.

Ева смотрит в её глаза и сдаётся. Нет больше смысла держать всё в себе. Если после правды от неё отвернутся, то так тому и быть. Её голос дрожит, когда она начинает:

— Я… я достала мутагены. Уколола пятерых охотников. Но… четверо из них погибли. А я… я не знала, что большая часть обращённых умирает!

Слёзы подступают к глазам, но она сдерживает их. Агата смотрит на неё, и в её взгляде нет осуждения — только понимание. Она делает глубокий вдох и говорит:

— Когда мне было шестнадцать и я ещё ходила в школу, там был парень, который надо мной издевался. В какой-то момент мне это надоело, и я его оттолкнула. Сильнее, чем следовало. Сзади стояла девушка, он споткнулся о её ногу и полетел с лестницы. Сломал шею и… умер на месте. После этого я начала работать в «Руке помощи».

Её голос обрывается. Ева смотрит на неё, сердце сжимается от сочувствия.

— Ты не виновата, — говорит она тихо. — Это было неудачным стечением обстоятельств.

Агата грустно улыбается. Они стоят у ларька, море шумит за спиной, и Ева чувствует, как тяжесть в груди немного отпускает. Агата обнимает её. Впервые за долгое время Ева ощущает, что не одна.

***

Ева и Аннабель сидят в квартире. Утро солнечное, море зовёт прохладой и шумом волн, доносящихся через открытые окна. Ева с энтузиазмом копается в шкафу, разбрасывая одежду. Шкаф полон вещей, но её купальник нигде не виден. Она хмурится, бормоча себе под нос:

— Куда он подевался?

Аннабель, сидящая на диване с полотенцем в руках, поднимает голову и спрашивает:

— А как он выглядит? Может, я где-то видела.

Ева, не оборачиваясь, тянет руку к телефону на столе и протягивает его подруге.

— Посмотри в галерее, найди фото. Я пока поищу в других местах, — говорит она, ныряя в ящик комода.

Аннабель берёт телефон, пальцы скользят по экрану, перелистывая снимки. И в какой-то момент она прищуривается, её губы изгибаются в удивлённой улыбке.

— Эй, Ева, — зовёт она, — а кто этот парень? Он очень похож на старшего из нашего детдома, когда нам было по тринадцать. Помнишь?

Ева оборачивается, её руки замирают над стопкой одежды.

— Кто? — спрашивает она, подходя ближе.

Аннабель показывает ей фото, и Ева смотрит на Илиаса, её сердце пропускает удар. На экране — фотография, сделанная тайком: Илиас стоит в заброшенном складе, его длинные чёрные волосы собраны в хвост, открывая разноцветные глаза — карий и голубой. Ева не помнит его в детдоме, но слова Аннабель цепляют.

— Кажется, его как-то обзывали, — продолжает Аннабель, — А, вспомнила! Его называли «Хаски». Из-за глаз. Он был старше нас и в какой-то момент покинул детдом.

Ева хмурится, её мысли кружат. Она не помнит такого, но если это действительно было с ним, это могло бы частично объяснить его ненависть к людям. Насмешки, одиночество — всё это могло оставить глубокий след. Но она качает головой, отмахиваясь:

— Наверное, просто похож.

Хотя внутри её гложет сомнение. Она возвращается к шкафу, продолжая поиски, но мысли уже не о купальнике. Если Илиас был тем самым старшим, если его дразнили и отвергали, это могло сформировать ту холодную броню, что теперь всегда с ним. Ева вздыхает, отбрасывая рубашку, и решает не зацикливаться — пока что. Купальник так и не находится, и она смотрит на Аннабель, смеясь:

— Придётся в шортах нырять. Потом уже куплю новый.

Аннабель качает головой и говорит с лёгкой насмешкой:

— Ева, ты тут всего год, а уже успела разбросать и потерять все свои вещи. Это что-то невероятное!

Ева оборачивается, её глаза вспыхивают возмущением. Она выпрямляется, уперев руки в бёдра, и отвечает с ноткой обиды:

— Да ладно тебе! Эта квартира слишком большая, вот и всё! — она указывает на комнату. — Посмотри на эти комоды. А шкаф? Он занимает всю стену. Я даже не могу дотянуться до верхних полок! Это не моя беспечность, это просто хаос пространства!

Она тянется выше, всё ещё надеясь найти купальник, и в этот момент что-то падает ей на голову. Ева хватается за лоб и смотрит вниз — на полу лежит конверт, тот самый, что дала ей София перед отъездом. Ева поднимает его, удивляется своей рассеянности и суёт конверт в карман.

Аннабель смеётся, поднимая руки в знак капитуляции, и Ева, фыркнув, поворачивается к кухне. Она берёт банку с кормом для кошки и открывает её, выкладывая еду в миску. Ночь потягивается, медленно подходит к миске, мурлыча, и начинает есть, пока Ева улыбается, гладя её по голове.

— Ладно, готово, — говорит Ева, вытирая руки. — Пойдём уже к морю? А то ты приехала только на два месяца — они быстро пролетят, и мы даже нормально не поплаваем.

Аннабель кивает, пряча улыбку, и они выходят.

День пролетает незаметно. Вечер опускается на Амарин, окрашивая небо в мягкие оранжевые и розовые тона. Ева и Аннабель сидят на берегу, волны тихо плещутся у их ног, а лёгкий бриз играет с волосами.

— Пора обратно, у нас уже закончилась вода, — говорит Аннабель, выбрасывая пустую бутылку.

Ева смотрит на подругу и говорит с улыбкой:

— Возвращайся в квартиру. Я скоро приду, просто посижу тут ещё немного.

Аннабель кивает, поднимая полотенце и сумку.

— Не задерживайся, — отвечает она и уходит, её фигура становится меньше с каждым шагом.

Ева остаётся одна, подтягивая колени к груди. Она смотрит на море, чувствуя, как её сердце наполняется покоем. «Я и правда обустроилась», — думает она, ощущая, что нашла своё место. Её пальцы нащупывают под полотенцем конверт от Софии, и она решает, что пора его открыть.

Она разрывает бумагу, и из конверта выпадает необычное кольцо — серебряное, инкрустированное разноцветными камнями, образующими мелодичный узор. Оно поблёскивает в свете заката, и Ева внимательно его рассматривает, а потом разворачивает вложенную записку. Текст, написанный аккуратным почерком, гласит:

«Дорогая Ева,

Я знаю, что это ты. У тебя на спине есть небольшое родимое пятно в форме звезды — ты родилась с ним, и я видела его, когда ты была младенцем. Прости меня. Мне пришлось отдать тебя в детский дом, я не могла дать тебе всё, что было нужно.

Я навещала тебя, когда могла. Приносила вещи — игрушки, одежду, сладости. Но я не могла забрать тебя, боялась, что твой отец узнает, что не примет тебя. Когда ты сбежала из детского дома, я не находила себе места, нанимала детективов, но всё было тщетно.

Максим — твой брат по отцу, но я не говорила ему об этом. Если посчитаешь нужным, можешь рассказать ему сама. Я оставляю это решение за тобой.

Это кольцо теперь твоё, в конверте есть все сертификаты на него. Оно стоит не меньше миллиона. Продай его, если захочешь. Это не исправит сделанного мной, и я пойму, если ты не сможешь меня простить, но я хочу, чтобы ты больше ни в чём не нуждалась.

На обратной стороне я оставлю свой номер, ты можешь звонить в любое время.

С любовью,

София».

Ева замирает, её дыхание сбивается. Пятно в форме звезды — оно и правда есть. Сладости и вещи из детства всплывают в памяти: конфеты, которые исчезали, игрушки, которые отбирали. Её глаза наполняются слезами, когда она понимает, что София — её мать. Мысли путаются, и она чувствует смесь гнева, боли и странного облегчения. Ева улыбается сквозь слёзы, глядя на море, и надевает кольцо на палец, оно идеально садится.

Решение простить или нет Софию ещё впереди, но теперь она хотя бы знает собственную историю. «У нас у всех есть свои скелеты в шкафу», — вспоминает Ева фразу Агаты, понимая, что она сама не без греха — на ней смерти людей, которых она хотела сделать вампирами, и это никуда не денется, с этим придётся жить, как и с тем фактом, что она дочь горничной и мужчины, который даже не знает о её существовании.

Глава 28. Пять лет спустя

Утро светлое, море за окном искрится под солнцем, а Ночь дремлет на кровати. Ева сидит в гостиной и держит телефон у уха, пока разговаривает с Аннабель:

— Да, жду тебя через месяц! — она смеётся, но прерывается, услышав сигнал входящего звонка. — Подожди минутку, мне с работы звонят.

Она переключается на другой вызов. Голос на том конце мужской, взволнованный:

— Эмма, нам привезли раненого пса, людей мало, нужна помощь. Ты скоро приедешь?

Ева кивает, хотя этого не видят, и отвечает:

— Конечно, буду через полчаса.

Отключившись, она возвращается к Аннабель, договаривается о деталях и завершает звонок. Её взгляд падает на погасший экран телефона, и она набирает Максима. Но номер снова недоступен, и так уже неделю. Ева хмурится, пальцы замирают над экраном. «Странно», — думает она и вздыхает, решая быстро поискать информацию в интернете.

Она вводит имя, фамилию. И первые же результаты заставляют её сердце сжаться: новостная статья пятидневной давности с заголовком «Сына бизнесмена снова похитили». Ева замирает, её глаза расширяются. Последние новости — он до сих пор не найден, похитители даже не требуют выкуп. Ева открывает другие статьи, её пальцы дрожат, пока она читает обрывки: полиция в замешательстве, никаких следов, бизнесмен в отчаянии.

Ева убирает телефон, дыхание учащается. «Как я могла быть такой беспечной? Нужно было проверить раньше!» — отчитывает она себя, её грудь сжимается от вины. Максим похищен, и она даже не знала. Мысли путаются. Ноги подкашиваются, но она заставляет себя двигаться. Ей нужно действовать, связаться с полицией, найти хоть что-то. Но сначала — работа, она уже пообещала. Сразу после — поиски.

Вечером Ева возвращается в квартиру, руки всё ещё пахнут лекарствами, а сердце тяжело бьётся от новостей. Ночь встречает её у двери, потираясь о ноги и мурлыча, но Ева едва замечает — её мысли сосредоточены на том, как начать поиски. Она наскоро накладывает кошке еду, садится за стол, открывает нетбук и включает его.

Статьи выстраиваются в хронологическом порядке: первая о похищении, вторая о молчании похитителей, третья — о безрезультатных поисках. Она читает каждую, выписывая ключевые детали в блокнот: последний раз его видели у офиса отца в северной части Гривода; никаких требований выкупа; следы ведут к заброшенному складу, но там ничего не нашли. Ева хмурится.

Она открывает социальные сети, находя профиль Максима. Последний пост — фото с котёнком, сделанное за неделю до похищения. Комментарии полны беспокойства друзей, но никаких подсказок. Ева переходит к аккаунту отца. В его постах официальные заявления, но один комментарий привлекает внимание: пользователь написал «Ты ещё пожалеешь», аккаунт комментатора удалён. Ева отмечает это, пальцы дрожат.

Следующий шаг — форумы. Она регистрируется под привычным псевдонимом «Кошка» с нулём вместо буквы, чтобы ник не был занят, и задаёт вопрос в разделе о пропажах. Через час приходит ответ от пользователя «ТеньГорода»: «Слухи есть. Говорят, его взяли не ради денег, а из-за дел отца. Можно проверить старый порт в Гриводе, там тёмные делишки». Ева записывает — порт, возможно, ещё одна зацепка.

Она звонит в полицию Гривода, представившись обеспокоенной родственницей, но получает стандартный ответ: «Расследование продолжается, новых данных нет». Ева сжимает кулак — бесполезно. Она открывает карту Гривода, отмечая склад и порт, и понимает, что ей нужно вернуться, хотя мысль о встрече с охотниками пугает. Она смотрит на Ночь и шепчет:

— Я найду его, обещаю.

***

Вечер опускается на Амарин, море тихо плещется у берега, а звёзды начинают пробиваться сквозь пурпурное небо. Ева сидит на песке, держа Ночь на руках, её чёрная шерсть мягко прижимается к её груди. Жёлтые глаза кошки блестят, пока она смотрит на хозяйку, тихо мурлыча. Ева гладит её, сердце сжимается от предстоящего решения. Завтра она возвращается в Гривод и понимает, что брать Ночь с собой слишком опасно.

Она поднимает взгляд к небу, указывая пальцем на звёзды, и начинает говорить, её голос мягкий, но с лёгкой грустью:

— Ночь, видишь эти звёзды? Когда-то один человек предложил ввести созвездие Кошки. Хотел разместить его на южном небе, неподалёку от Гидры. Но другие астрономы не поддержали эту идею, — Ева делает паузу, её пальцы замирают на спине кошки, и она смотрит в жёлтые глаза, которые, кажется, слушают её. — Хотя я верю, что созвездие Кошки всё равно есть. И оно твоё, Ночь. Будет оберегать тебя, пока я уеду по делам.

Ночь мурлычет, её голова склоняется под рукой Евы, и кошка кажется понимающей, хотя Ева знает, что это лишь её воображение. Она прижимает Ночь к себе, чувствуя её тепло, и шепчет:

— Ты останешься в приюте, где за тобой будут ухаживать. Я оставлю всё необходимое, и ты будешь в безопасности. Обещаю, я скоро приду за тобой.

Слёзы подступают к глазам, но Ева сдерживает их, глядя на звёздное небо. Она обнимает Ночь ещё раз, сердце тяжелеет, но решимость возвращаться сильнее. Она знает, что приют — лучший выбор, и эта ночь у моря — их прощальный момент перед разлукой.

***

Ева выходит из аэропорта Гривода, яркий свет дня режет глаза после тусклого освещения. Стеклянные двери с шипением закрываются за её спиной, оставляя позади гул толпы. Она останавливается, рюкзак оттягивает плечи. Воздух холоднее, чем в Амарине, пропитан запахом бензина и сырости, и она чувствует, как напряжение вновь сжимает грудь. Гривод встречает её серыми улицами и знакомым ощущением опасности, от которого она сбежала шесть лет назад.

Она делает глубокий вдох, поправляя кофту. Мысли убегают к Ночи, оставленной в приюте, и к обещанию вернуться. Ева достаёт телефон, проверяя карту: порт и склад, отмеченные накануне, находятся на севере города. Она заказывает такси, и через несколько минут машина подъезжает к тротуару.

Сев на заднее сиденье, Ева смотрит в окно, город проносится мимо. Знакомые улицы вызывают смесь ностальгии и страха — переулки, где она скрывалась, бары, где выведывала информацию. Такси движется к северу, и она замечает, как здания становятся реже, а воздух — тяжелее. Её пальцы сжимают амулет кошки, как символ, что Агата всё ещё рядом, и она шепчет себе:

— Найду его. Что бы ни потребовалось.

Водитель останавливается у старого порта, где ржавые краны возвышаются над мутной водой, а запах рыбы впивается в ноздри. Ева расплачивается, выходит и смотрит на заброшенные склады вдалеке. Её сердце колотится — это начало пути. Она делает шаг вперёд, но сразу сталкивается с первой трудностью: территория огромна, складов десятки. Без точных указаний найти след Максима кажется невозможным.

Ева решает начать с ближнего склада, но дверь заперта, а окна слишком высоко. Она обходит здание, находя дыру, и заходит внутрь. Пол покрыт пылью, в воздухе витает запах плесени, а старые ящики громоздятся вдоль стен. Она осматривает помещение, ища следы — отпечатки, обрывки ткани, что-то, что укажет на присутствие Максима. Но ничего. Только тишина и паутина. Она понимает, что без подсказок это может занять недели.

Выходя из склада, она замечает на земле сигаретный окурок — свежий, не тронутый дождём. Ева хмурится и идёт к следующему складу, но дверь заблокирована ржавой цепью. Она пытается её сдвинуть, но человеческие силы не справляются, и она чертыхается, потирая ноющие пальцы. «Без инструментов не обойтись», — думает она, записывая в блокнот идею раздобыть кусачки.

Переходя к третьему складу, она натыкается на старую газету, прижатую камнем. Заголовок гласит о пропаже Максима, но внутри — ничего нового, только перепечатка старых новостей. Ева разочарованно бросает её, но замечает на обороте карандашную надпись: «Пт, 12:00, док 3». Её сердце бьётся быстрее — это может быть зацепка, но дата — четыре дня назад. Она записывает время и номер дока, надеясь, что это укажет хоть на что-то.

Ева возвращается в центр Гривода, шаги тяжёлые, уставшие. Солнце клонится к закату, окрашивая небо в оранжевые тона, а холодный ветер пробирается под кофту. Она решает, что без инструментов дальнейший поиск бесполезен, и направляется к небольшому хозяйственному магазину. Войдя внутрь, покупает кусачки и прячет в рюкзак. «Надо экономить», — думает она, зная, что деньги тают.

Вернувшись в гостиницу — скромный номер, взятый на ночь, — она садится на кровать, достаёт блокнот и изучает свои записи. Окурок, надпись на газете. Её мысли возвращаются к отцу Максима и его бизнесу. «Может, это действительно связано с его делами?» — размышляет она, но без доказательств это лишь предположение.

На следующее утро Ева возвращается к порту. Туман стелется над водой, скрывая краны, делая всё ещё более зловещим. Она идёт к третьему доку, ориентируясь по ржавым номерам на столбах. Перекушенная цепь падает, дверь открывается, и внутри — слабый запах машинного масла и сырости. Ева осторожно входит, сжимая кусачки, и осматривается. Пол усеян следами шин, а в углу — пустая бутылка воды, ещё не покрытая пылью.

Она выходит и слышит шаги — тяжёлые, но осторожные. Ева прячется за ящиком, её дыхание затихает. Из тумана появляется фигура — мужчина в рабочей куртке, с бородой и сигаретой в зубах. Он осматривает склад, бормоча себе под нос, и роется в кармане. Ева напрягается, но он не охотник — просто рабочий. Она подходит, пряча кусачки, спрашивает:

— Вы тут часто бываете?

Мужчина вздрагивает, но успокаивается, увидев её.

— А, да. Работаю тут. А ты что тут забыла? — спрашивает он, прищурившись.

— Ищу родственника, — отвечает Ева, показывая фото Максима с телефона. — Его видели здесь.

Рабочий смотрит, хмурится и качает головой.

— Не припомню. Но пару дней назад тут были какие-то подозрительные типы. Грузовик стоял у дока, но уехал, когда я подошёл.

Ева записывает его слова, благодарит и уходит, мысли кипят. Грузовик — новая зацепка. Она решает проверить окрестности дока, находя следы шин, ведущие к дороге, и замечает рядом обрывок ткани — тёмно-синий, возможно, от куртки. Ева кладёт его в пакет, надеясь, что это поможет. Но следы обрываются у шоссе, и она понимает, что без машины или ещё одной подсказки дальше не продвинуться.

Вернувшись в гостиницу, она садится за нетбук и ищет информацию о грузовиках, замеченных в порту. Один форум упоминает подозрительный транспорт, связанный с контрабандой, но без имён. Она вздыхает.

Ева проводит ночь в гостинице, её сон тревожный, полный обрывков воспоминаний о Максиме и звуков порта. Утром она просыпается с первыми лучами солнца, её тело ноет от усталости. Она заставляет себя встать, открывает форум и проверяет личные сообщения. Среди спама мелькает новое письмо от пользователя «ТёмныйТорговец»: «Гривод. Продам пушку дешёво. Встреча в 17:00, заброшенный астропарк у реки». Ева хмурится, но её пальцы замирают над клавиатурой. Без защиты она уязвима, а идея оружия кажется заманчивой. После минутного размышления она отвечает согласием.

Ближе к вечеру Ева готовится к встрече. Она надевает перчатки, кепку, заправляя волосы внутрь, и удобную кофту. В рюкзаке — деньги и блокнот. Она доходит до заброшенного парка у реки, он небольшой, качели и горки в нём старые, покрытые ржавчиной. Вдалеке её ждут трое парней: один высокий и тощий с глуповатым выражением, другой — коренастый с тёмной бородой, и третий — кажется, главный, с холодными глазами и шрамом на щеке.

Ева подходит, её шаги уверенные, но внутри она напряжена. Глуповатый парень щурится и вдруг произносит:

— Эй, она похожа на того богатого пацана. Родственница, что ль?

Коренастый шикает на него:

— Заткнись, идиот!

Ева хмурится, но не подаёт виду. Она делает шаг вперёд, её голос твёрдый:

— Я пришла за пушкой. Где она?

Главный парень скрещивает руки, его взгляд оценивающе скользит по ней.

— Ты слишком мала для этого. Забудь, мы передумали, — говорит он, поворачиваясь к своим.

Ева чувствует, как ситуация ускользает, и действует быстро. Она замечает кобуру на поясе парня со шрамом, подаётся вперёд, её рука выхватывает пистолет резким движением. Она отступает, наставляя оружие на них. Парни замирают, их глаза расширяются.

— Детка, ты хоть знаешь, как им пользоваться? — ухмыляется главный, делая шаг к ней.

Ева демонстративно снимает пистолет с предохранителя и делает это с лёгкостью, показывая своё превосходство.

Главный парень поднимает руки, его тон смягчается:

— Ладно-ладно, не горячись. Что ты хочешь?

Ева не опускает пистолет и спрашивает:

— Где Максим Кайрос? Вы явно знаете что-то о его похищении.

Парни переглядываются, и главный вздыхает.

— Мы не крали его, но слышали разговоры. Что-то про старый завод у реки, за мостом.

Ева записывает в уме — завод, мост. Она делает шаг назад и говорит твёрдо:

— Заберу пистолет. Потом решу, возвращать ли вам его.

Парни переглядываются, их лица отражают смесь удивления и неуверенности. Они начинают перешёптываться, и Ева улавливает обрывки их разговора.

Коренастый шепчет:

— Да ей там конец, с пушкой можно попрощаться.

Глуповатый тощий хихикает в ответ:

— Всё равно же мы украли эту пушку.

— Заткнись!

Ева вздыхает. Она убирает пистолет в карман, пряча его под складками одежды, и ускоряет шаг, оставляя парней позади. Её сердце колотится, мысли мчатся: «Они украли оружие, а я им верю? Но завод у моста — это всё, что у меня есть». Она идёт прочь от парка, ноги несут её к гостинице, где она планирует подготовиться к следующему шагу. Её решимость крепнет, но тревога за Максима не отпускает.

Глава 29. Спасение

Ева сидит в гостинице, её мысли лихорадочно крутятся вокруг плана. Она понимает, что полиция не заинтересуется пустой наводкой, сперва нужно определить, там ли Максим или это очередная трата времени. Для этого она достаёт из рюкзака чёрный парик и надевает его, убирая свои волосы под резинку. И хотя Максим вырос, теперь её рост явно меньше, она надеется, что в сумерках и с расстояния её примут за него.

Она берёт телефон и отправляет Софии сообщение: «Если я не выйду на связь через сутки, ищи меня по адресу в следующем сообщении. Ева». Она не объясняет деталей, но надеется, что это даст шанс на спасение, если что-то пойдёт не так. Затем она засовывает пистолет в пояс штанов и смотрит на время — закат уже совсем скоро, пора выдвигаться.

Ева направляется к мосту, их в городе не так много, легко было найти нужный. Туман стелется над рекой, скрывая силуэты зданий, и она идёт вперёд, подражая походке, которую помнит у Максима. У входа на территорию завода стоит мужчина — высокий, с яркой татуировкой на шее, одетый в тёмную куртку.

Ева делает глубокий вдох и начинает бежать, намеренно спотыкаясь и падая рядом с мужчиной, чтобы сделать вид, будто убегала от кого-то. Он щурится, его голос грубый:

— Далеко собрался? Как ты вообще выбрался? А ну иди сюда, а то хуже будет.

Еве везёт — её обман работает и, судя по всему, Максим всё-таки здесь. Она делает вид, что хочет сбежать, но мужчина хватает её за плечо и тянет внутрь. Её сердце колотится, но она сохраняет спокойствие, следуя за ним. Они проходят через тёмный коридор, пропахший сыростью, и заходят в плохо освещённое помещение, где на стуле сидит связанный Максим. Его рот завязан тряпкой, глаза расширены, и он может только мычать, глядя на неё.

— Что за хрень? — не понимает мужчина, поворачиваясь к Максиму.

Он отпускает Еву, и в этот момент она действует: выхватывает пистолет из пояса и наставляет дуло на похитителя. Мужчина замирает, его руки поднимаются, он один и сопротивления не оказывает. Ева подходит к Максиму, всё ещё держа пистолет, и срывает тряпку с его рта, затем одной рукой развязывает верёвки.

— Ева? — хрипит Максим, его голос слабый, полный удивления. — Ты… одна? Как ты здесь оказалась?

Ева старается улыбнуться.

— Потом объясню. Главное — ты жив, — отвечает она и грубо обращается к мужчине: — Сядь в угол и не двигайся, или стреляю.

Мужчина подчиняется, а Максим потирает запястья, его взгляд полон радости и шока. Ева чувствует, как её руки дрожат от напряжения. Они уходят, она идёт спиной, смотря на сидящего в углу мужчину, и отворачивается только тогда, когда он становится не виден за стеной.

Ева шагает впереди Максима уверенно, пистолет в руках даёт ей ощущение контроля. Они пробираются через тёмный коридор, её сердце колотится от ожидания, что скоро всё закончится. Но сбоку раздаётся шорох и, прежде чем она успевает обернуться, что-то тяжёлое обрушивается на её затылок. Мир взрывается болью, и она теряет сознание, падая на холодный бетон.

Чувства медленно возвращаются. Ева ощущает тугое давление на запястьях и лодыжках — её связали верёвками, и она лежит на полу в каком-то сыром помещении. Максима рядом нет, и паника пробирается в её грудь. Она слышит голоса — трое мужчин, их шаги эхом отдаются в комнате. Пистолета у неё уже нет, и она чувствует себя беспомощной. Мужчины говорят приглушённо, но она всё равно их слышит, будто её слух стал лучше:

— Эта девчонка нам не нужна. Надо от неё избавиться, завтра уезжаем.

— Сделай это быстро, — добавляет другой, и Ева слышит, как шаги приближаются.

Она замирает, шок сковывает тело. Страх овладевает ею, дыхание учащается, и она понимает, что её жизнь на грани. Мысли мечутся: Ночь, ждущая в приюте, обещание вернуться. Если она не придёт за ней, то это будет ровно таким же предательством, как поступили и с ней самой, оставив в детдоме. Она не может так поступить, не может оставить её одну. Сквозь подступающие слёзы она ощущает решимость. Нельзя здесь умирать. Гнев поднимается из глубины, горячий и неконтролируемый, и этот гнев пробуждает что-то внутри — силу, которую она считала потерянной.

Ева натягивает верёвки, а потом расслабляет, повторяет это, пока не чувствует, как они ослабевают, и освобождает руки и ноги резким рывком. Она не понимает, почему снова испытывает зуд в горле, такую отдалённо знакомую жажду… жажду крови. Она ощущает себя иначе и осознаёт, что вновь стала вампиром, антидот перестал действовать. Но вместо страха её охватывает странная радость, губы изгибаются в лёгкой улыбке, и она чувствует, что так и должно быть. Эта сила — часть её, и теперь она принимает её с облегчением.

Один из мужчин, высокий с тёмной бородой, подходит к ней, доставая нож. Ева действует мгновенно. Её сила ещё не полностью восстановилась, но движения уже стали быстрее. Она вскакивает и хватает его за руку, выкручивая запястье. Мужчина кричит, роняя нож, и она тянет его к себе. Её клыки впивается в его плечо, чувствуя, как тёплая кровь заполняет рот. Жажда немного утихает, а сила возвращается с каждым глотком. Мужчина перестаёт сопротивляться, и Ева отпускает его, вытирая губы.

Второй пытается убежать, но она хватает его, её глаза горят. Он тут же падает на колени, умоляя:

— Не трогай, я скажу, где парень!

Мужчина, бледный от страха, указывает на длинный коридор, где в конце виднеется слабый свет. Ева бросается туда и находит Максима — снова связанного, с тряпкой на рту, у него усталый взгляд. Она срывает тряпку и развязывает верёвки, её пальцы дрожат от вернувшихся сил.

Максим встаёт и хрипло произносит:

— Как же меня достала эта жизнь, как будто я трофей…

Ева замирает на мгновение, брови сходятся в недоумении. Она выпрямляется, глядя на него, и её голос звучит холодно и твёрдо:

— Ты не рос в детдоме, где каждый день — выживание. У тебя было всё, что ты захочешь.

Максим опускает взгляд, его плечи никнут.

— Прости, — шепчет он тихо.

Ева взрывается, её голос эхом отскакивает от стен:

— Извинения не изменят прошлого! Лучше возьми себя в руки и пошли!

Максим молча кивает, его лицо заливается краской стыда. Ева поддерживает его, и они медленно идут по тёмному коридору. Вокруг тихо, посторонних движений она не улавливает.

— Зачем ты меня спасла? — тихо спрашивает Максим. — Ты рисковала собой.

Ева замедляет шаг, её взгляд устремлён вперёд, в темноту коридора. Она молчит несколько секунд, словно собираясь с мыслями, а затем отвечает, голос звучит твёрдо, но с лёгкой дрожью:

— София рассказала мне, что она моя мать и у нас с тобой один отец.

Максим замирает на месте, его рука сильнее сжимает её плечо, а глаза расширяются от удивления. Он смотрит на Еву, пытаясь осмыслить услышанное. Тишина между ними становится почти осязаемой, но вдруг на его губах появляется слабая, но искренняя улыбка.

Они продолжают идти, и вскоре впереди появляется свет. Выходя на улицу, их тут же встречает резкий блеск мигающих машин, но без сирен. Полицейские автомобили выстроены полукругом, а несколько офицеров в форме стоят в ожидании. Увидев Еву и Максима, двое быстро приближаются, один из них резко командует:

— Отойдите от него, мисс!

Ева инстинктивно напрягается, но не успевает ничего сказать. Максим, собрав остатки сил, повышает голос, его слова звучат хрипло, но уверенно:

— Это моя сестра, она меня спасла!

Полицейские замирают, их взгляды мечутся между Максимом и Евой. Ева стоит неподвижно, её сердце колотится — она не ожидала, что Максим так открыто назовёт её… сестрой. Она смотрит на него, и в её глазах мелькает удивление.

Вокруг всё происходит быстро. Медики из скорой помощи осматривают Максима, проверяют его состояние. Они заключают, что он истощён, но ничего критического нет. Максим, сидя на носилках, коротко рассказывает полиции, что его перевозили с места на место, но похитители, похоже, чего-то ждали и не причиняли ему серьёзного вреда, даже иногда кормили. И самим похитителям, похоже, удалось скрыться.

Вдали слышится шум мотора, и на площадку подъезжает чёрный автомобиль. Из него быстро выходят двое: отец Максима, высокий мужчина с суровым лицом, и София, чьи каштановые волосы слегка растрёпаны, а глаза полны тревоги. Мужчина бросается к Максиму, обнимая его так крепко, что кажется, будто он боится его отпустить.

— Сынок, ты в порядке? — его голос дрожит от эмоций.

Максим кивает, слабо улыбаясь.

София же, не говоря ни слова, подходит к Еве. Её шаги неуверенные, но решительные. Неожиданно она заключает Еву в объятия. Ева замирает, её тело напрягается от шока, а разум кричит от противоречий, но через мгновение что-то внутри неё ломается. Она медленно поднимает руки и обнимает Софию в ответ, чувствуя, как слёзы обжигают глаза.

— Как же я рада, что с тобой всё в порядке, — шепчет София.

Глава 30. Её путь

Ева стоит в номере гостиницы, взгляд скользит по интерьеру, когда телефон у её уха оживает голосом Максима. Разговор начинается с его вопроса, произнесённого с лёгкой тревогой:

— Ева, где ты сейчас?

— В Виндеме, — отвечает она спокойно.

На том конце раздаётся вздох. Максим продолжает:

— Тебе завтра нужно быть в Гриводе! Бал в твою честь, не забыла?

Ева вздыхает, её пальцы чуть крепче сжимают телефон.

— У меня билет на ночной рейс. Я всё успею, не волнуйся, — уверяет она.

— Если не приедешь вовремя, я туда не пойду. Без тебя это бессмысленно.

Ева тихо смеётся и повторяет:

— Я успею, обещаю. Мне пора, скоро увидимся.

Она отключает звонок и поворачивается к кровати, где кошка лениво вонзает когти в одеяло. Ева подходит ближе, гладит её по голове и шепчет:

— Веди себя хорошо, Ночь. Я скоро вернусь.

Кошка мурлычет в ответ, и Ева, улыбнувшись, берёт сумку, проверяет содержимое и выходит из номера. Её шаги звучат в коридоре, когда телефон снова звонит. Ева принимает вызов, слегка замедляя шаг.

— Какое платье мне надеть на бал? Фиолетовое или красное? Я не могу выбрать! — голос Аннабель полон волнения.

Ева вздыхает, её терпение на пределе, и она чуть ли не воет в ответ:

— Анни, на тебе любое платье выглядит отлично!

— Но всё же… — продолжает Аннабель, но Ева перебивает:

— Я перезвоню тебе через пару часов, ладно? Сейчас не могу говорить.

Не дожидаясь ответа, она отключает звонок и выключает телефон полностью, пряча его в карман. Выдыхает, чувствуя, как тишина окутывает её. Она подходит к зданию с вывеской «Рука помощи» и встаёт перед дверью офисов, сердце колотится, а пальцы слегка дрожат. Она делает глубокий вдох и открывает дверь.

Внутри царит спокойствие: мягкий свет ламп освещает стены, покрытые старыми плакатами, а запах травяного чая витает в воздухе, такой отдалённо знакомый. За стойкой стоит Лилит, её волосы собраны в высокий хвост, а лицо озаряет тёплая улыбка, как только она поднимает голову и видит Еву.

— Привет! — восклицает Лилит. — Как твои дела?

Ева неуверенно подходит ближе. Она открывает рот, чтобы что-то ответить, но её внимание привлекает звонкий детский смех, доносящийся из коридора. Маленькая девочка лет пяти с каштановыми волосами и яркими голубыми глазами бегает туда-сюда, держа в руках плюшевого жирафа. Ева замирает, понимая, что эта девочка вампир, а ещё она напоминает ей одну женщину, которую она не может вспомнить, где видела.

— Чья это дочь? — спрашивает Ева.

Лилит смотрит в сторону девочки с нежностью, но её взгляд становится серьёзным, когда она возвращается к Еве.

— Её мать была охотницей на вампиров. Она чуть не погибла, когда ей вкололи мутагены, — отвечает Лилит, голос ровный, без обвинения.

Ева чувствует, как её горло сжимается. Она видит в глазах Лилит понимание, но ей кажется, что та знает, что это она уколола охотницу. Ева отводит взгляд, но всё же спрашивает:

— А… она сейчас здесь?

Лилит кивает, указывая в сторону коридора.

— Да, в пятом кабинете.

Ева кивает и идёт по коридору. У двери пятого кабинета она сталкивается с Маркусом, который как раз выходит. Его лицо озаряет улыбка, и он приветствует Еву тёплым голосом:

— С возвращением! Рад тебя видеть.

Ева выдавливает улыбку, бормоча что-то в ответ, и заходит в кабинет. Там она видит женщину — высокую, со светло-каштановыми волосами. Ева узнаёт её мгновенно: эта охотница хорошо дралась в ту ночь, когда всё произошло, единственная из пятерых, кто выжил после укола. Женщина поднимает взгляд, и её глаза встречаются с глазами Евы. В них нет ненависти, только усталое спокойствие. Но она тоже узнаёт Еву, это заметно.

Ева замирает, мысли путаются. Она думает, что не в её правилах извиняться, ведь это ничего не изменит, но слово вырывается само собой, тихое и искреннее:

— Прости.

Женщина смотрит на неё несколько секунд, затем её губы слегка изгибаются в улыбке. Она отвечает, голос твёрдый, но без злобы:

— Прошлое стоит оставить в прошлом. Да и… если бы я не стала вампиром, вряд ли бы согласилась оставить ребёнка от вампира. Так что, может, всё и к лучшему.

Дверь открывается, и в кабинет заходит Кассиан. Он тут же спрашивает женщину:

— Ты готова?

Ева поспешно выходит, понимая, что она тут лишняя, но чувствуя, как груз вины становится чуть легче. Её мысли кружатся вокруг того, как прошлое продолжает преследовать её, но, возможно, она может научиться с ним жить.

Внезапно на неё налетает Агата, её рыжие волосы взметаются, а руки крепко обнимают Еву. Отстранившись, Агата смотрит на неё с сияющими глазами.

— Наконец-то! Ты обещала, что я смогу потискать Ночь! — восклицает она, её голос звенит от радости.

Ева улыбается, чувствуя тепло в груди, и замечает Рейвена, идущего к маленькой девочке. Она понимает, что нужно сделать в первую очередь.

— Как только поговорю с Рейвеном, отведу тебя к Ночи, — заверяет Ева.

— Ура! — радуется Агата. — Найди меня в комнате потом, ладно?

Она убегает по коридору, а Ева делает глубокий вдох и поворачивает голову. Рейвен стоит рядом с девочкой. Он начинает говорить, его голос звучит задорно.

— Эй, Клоп! — зовёт он.

— Сам такой! — тут же огрызается девочка, её тон полный детской решимости.

— Значит, не хочешь шоколадку? — подытоживает Рейвен, хитро прищурившись.

— Хочу, — бурчит девочка.

Ева подходит ближе, её взгляд пересекается с взглядом Рейвена. Он улыбается, приветствуя её кивком.

— Рейвен, — говорит Ева, подбирая слова, — может, сходим куда-нибудь?

Рейвен указывает на девочку.

— Мне поручили посидеть с Клопом, — говорит он с лёгкой улыбкой. — Если хочешь, пойдём втроём.

Ева кивает, соглашаясь, и Рейвен берёт девочку за руку. Они выходят из офиса, направляясь к ближайшему парку. По пути болтают — о прошлом, о «Руке помощи», о том, как изменились за эти годы. Ева слушает его голос, его смех, и внезапно осознаёт, что внутри неё всё также нет трепета. Между ними просто дружба, тёплая и надёжная.

— Спасибо, Рейвен, — говорит она тихо, её голос искренний. — За всё.

Он смотрит на неё, слегка приподняв брови.

— За что? — спрашивает он, но в его глазах мелькает понимание.

Ева улыбается. За что? Да хотя бы за то, что просто был, что понимал и не отвернулся. Она делает шаг ближе и в порыве благодарности мимолётно целует его в щеку.

Девочка, заметив это, возмущённо топает ногой.

— Эй! Рейвен — мой будущий муж! Не надо с ним сюсюкаться! — заявляет она, сжав кулачки.

Ева не сдерживает смех, не может, её глаза блестят от веселья.

Рейвен, ухмыляясь, поворачивается к девочке и шутливо говорит:

— Я напомню тебе эти слова, когда ты вырастешь. Посмотрим, как тебе тогда стыдно будет.

— Не будет! — уверенно отвечает девочка, упрямо тряхнув головой.

Ева смотрит на них, и в этот момент окончательно осознаёт, что её чувства к Рейвену были лишь привязанностью. Это понимание приносит ей лёгкость, и она улыбается, чувствуя себя свободной от прошлого.

Рейвен, держа девочку за руку, останавливается у ларька в парке и покупает ей сладкую вату — розовую, пушистую, которая тут же вызывает у «Клопа» восторженный визг. Девочка с жадностью откусывает кусочек, оставляя сахар на щеках.

Ева, стоя рядом, достаёт телефон из кармана и включает его, чувствуя, как экран оживает после долгого молчания. Среди сообщений она замечает новое — от Илиаса. Сообщение короткое, но в нём весь он: «Когда вернёшься?»

Ева улыбается, её пальцы быстро набирают ответ: «Завтра». Она отправляет сообщение, убирает телефон и поднимает голову к небу. Там, на фоне начинающегося заката, горит точка. Полярная звезда. Та самая, что ночью ведёт корабли, а сейчас пробивается сквозь оставшийся свет.

Ева замирает, её губы изгибаются в тёплой улыбке. Она чувствует, как всё внутри замирает. Гривод с его туманными переулками, Амарин с шумом рынков, даже этот парк с липкими пальцами девочки — всё это ступени. А звезда… Это не просто точка. Это якорь. Компас. Обещание, что даже во всём этом хаосе есть что-то вечное.

— Смотри! — девочка тычет в небо липкой рукой. Но ребёнок показывает на голубя, шумно хлопающего крыльями.

Ева всё ещё смотрит вверх, губы шевелятся без звука: «Я нашла свой путь».