Сознание земли
Глава 20
В подвале ветеринарной клиники Георгия Павловича Грача усадили на стул посреди лаборатории. Он сидел прямо, портфель по-прежнему лежал у него на коленях. Взгляд стеклянный, дыхание ровное, лицо спокойное, как у человека на скучном совещании.
Олег снял кошачью маску и положил её на стол. Мышцы лица тут же задёргались: правая бровь поползла вверх, губы растянулись в улыбке. Он прижал щёку ладонью, будто хотел её успокоить.
– Георгий Павлович, вы меня слышите?
– Слышу, – ответил директор голосом диктора, читающего прогноз погоды.
– Расскажите о закрытых совещаниях с Виталием Сергеевичем и Комаровой. О чём вы говорили?
– О финансировании. О квартальных отчётах. О необходимости расширять лабораторную базу.
– Это не то, – поморщился Соколов. – Он увиливает.
– Он не может увиливать, – возразила Вера Крамер, не отрываясь от планшета. – Лобные доли подавлены. Но подкорковая память работает, и ответы он формулирует так, чтобы не говорить лишнего. Привычка. Тридцать лет в науке и бюрократии.
– Что-нибудь про Комарову и объект? – спросил Олег.
– Объект находится на балансе центра и числится как сингулярность. Доступ ограничен.
– Да сколько можно с ним миндальничать? – Соколов шагнул вперёд. – У деда в подкорке стоит блок на секретность, твой гипноз в него упирается, как в бетон. Дай пассатижи и пять минут. Когда первый ноготь пойдёт с мясом, вся государственная тайна вылетит из башки без всякой телепатии.
– Нет, – сказал Олег.
– Почему?
– Потому что он хорошо ко мне относился.
В комнате стало тихо. Мурзик на подоконнике поднял голову.
– Когда умерла мама, я пришёл на работу с чёрными кругами под глазами. Он ничего не спросил. Просто дал неделю за свой счёт и сказал: «Иди, Олег. Здесь всё подождёт». Он единственный в центре называл меня по имени-отчеству. – Лицо Олега скривилось в оскал, а в глазах стояла тоска. – Никто из вас его не тронет.
– Ты сам его сюда привёз, – напомнил Соколов.
– Привёз. Но не для того, чтобы ломать ему рёбра.
– Есть другой путь, – сказала Вера. – У меня есть состав на основе амобарбитала и модифицированного скополамина. Он снимает контроль над речью и вызывает желание говорить. Боли нет, потом человек ничего не помнит. Профессор, вы разрешаете?
Анатолий Михайлович, сидевший в углу над остывшим чаем, пожал плечами.
– Это гуманнее, чем плоскогубцы. Но дозу нужно подобрать по весу и возрасту. Ошибёмся, получим не свидетеля, а овощ.
– Не ошибёмся, – холодно сказала Вера.
Олег посмотрел на директора, потом на кота.
~ Делай, – сказал Мурзик. – Он не виноват. Просто стоял не там, где надо.
– Хорошо, – кивнул Олег. – Но после допроса я сам отвезу его к машине. Целым и без следов. Все поняли? Без следов.
Через минуту игла вошла Георгию Павловичу в вену. Он чуть вздрогнул, расслабил плечи, улыбнулся и поставил портфель на пол.
– Лёва, голубчик, попробуй ты, – сказал профессор. – Поговори с ним на одном языке. По-научному.
Лев придвинул стул вплотную, поправил панаму с мухомором и мягко спросил:
– Георгий Павлович, скажите, вы любите грибы?
– Люблю, – охотно отозвался директор. – Особенно белые. Жена маринует их в банках, по три литра каждую осень.
– Прекрасно! А в вашем центре есть один особенный гриб, да? Тот, который вы называли объектом?
– Двенадцать лет назад привезли образцы. Глубоководный паразит, нашли на дне после аварии. Военные приезжали, всё забрали. Как Катиных родителей не стало… Но кое-что мы с Виталием от них спрятали и молчали.
– А парадокс в том, что в живом носителе его мицелий работает как часы, а в чистой культуре или в другом животном дохнет за три минуты! Как Катенька заставила его прижиться? Там ведь не химия, там генетика! Кто в этой паре главный?
– Она как-то поняла, как с ним жить. Я подробностей не знал. Виталий мне говорил: «Не лезь, Гоша. Девочка нашла ключ». Я не лез.
– Какой ключ? – голос Льва дрогнул от нетерпения.
– Симбиоз принудительный, – тихо проговорил Грач. – Обычно гриб выступает паразитом, но в редких случаях жертвой становится сам гриб. Есть механизм, генетический. Он заставляет паразита подчиниться. Катя нашла способ, чтобы гриб служил, а не командовал. Она называла это порабощением. Как у орхидеи.
– У какой орхидеи? – Лев привстал.
– Пузатка, – блаженно прикрыв глаза, проговорил директор. – Гастродия. Она заставляет опёнок работать на себя. Виталий говорил, Катя два года секвенировала её геном.
Лев замер. Потом медленно повернулся к остальным, и лицо его озарилось, как у ребёнка в новогоднюю ночь.
– Пузатка! Gastrodia elata! Конечно! Как я сам не догадался! Он не просто живёт у носителя, он гриб-жертва! Вот почему не приживается в культуре: ему нужен хозяин с набором генов, который перехватывает управление, а не отдаёт его!
Он схватил Веру за руки и попытался закружить. Она ледяным взглядом посмотрела на свои запястья, и он тут же разжал пальцы.
– Значит, вы знаете, что делать? – спросил профессор.
– Знаю, куда идти! – Лев сиял. – Какие гены орхидеи, какие регуляторы, какие эпигенетические метки…
Он осёкся и сказал тише:
– Только это долго. Мы умеем что-то добавлять, что-то удалять и смотреть на результат, а как всё устроено в ДНК, наука до конца не понимает. Нужны сотни клеточных линий, мышиные модели, сравнительная геномика: у кого прививка прижилась и у кого нет. Тысячи экспериментов, и каждый может завести в тупик. Лет пять, если повезёт. Я буду сидеть над культурами с утра до ночи, а результата дождусь к сорока пяти.
– Пять лет? – прошипел Соколов. – У нас нет пяти лет. Нас найдут раньше.
– Знать, что это пузатка, – всё равно что знать, что сейф сделан из стали, – вздохнул Лев и стянул панаму. – Единственный быстрый путь – Комарова. Взять её живой и вытащить формулу из головы. Она уже сделала то, на что нам нужно пять лет.
– Значит, возвращаемся к исходному плану, – сказала Вера. – Берём Катю.
– Или крысу, – подал голос Олег. – Это та же Катя, только поменьше, но опаснее.
~ Объявить охоту той, что тебя отшила, – классика, – заметил Мурзик.
Олег пропустил это мимо ушей.
У Соколова зазвонил телефон.
– Да, Миша, узнал. Нужна справка на одного парня. Мелкий, лет десяти с виду. Горохов, Гор. Сидит при спецотряде у какого-то Николаева. Скинь всё: документы, ориентировки, связи, слухи.
Он послушал минуту и нахмурился.
– Нет таких бумаг? Как нет? А слухи? Какая ещё «старая сказка»? Давай сюда. – Он усмехнулся. – Лет триста, говоришь? Ну да, ну да. Я ему устрою триста. Но интересно. Давно меня никто не резал. Достойный соперник.
Он провёл пальцем по свежему шраму на бедре.
– Копай глубже, Миша. Заплачу вдвое.
* * *
На парковке научного центра моросил дождь. Георгий Павлович стоял в трёх шагах от своей машины с портфелем в руке. Он моргнул. В голове было странно пусто, будто кто-то протёр её влажной тряпкой.
Позади тихо удалялся тонированный чёрный седан. Директор обернулся и проводил его взглядом. Номера он не разобрал.
Небо было серое, дневное. Он посмотрел на часы: двенадцать пятнадцать.
«Я же собирался домой, – подумал он. – Вечером. Было темно. И фонарь горел…»
Он потёр лоб и заметил, что пальто промокло насквозь, а портфель стал холодным, как после ночи на улице. Охранник у турникета что-то крикнул и замахал рукой. Георгий Павлович не расслышал.
– Старею, – пробормотал он.
Он сел в машину, долго смотрел на руль, потом достал телефон и набрал номер Виталия Сергеевича.
– Виталик. Со мной что-то происходит. Приезжай.
* * *
В переговорной центра Иванова пахло свежим кофе. Длинный стол был завален бумагами. Лавров и Пугачёв сидели по одну сторону, Егор, Катя и Руслан, с Машей по другую.
Пугачёв включил проектор.
– Директор научного центра Георгий Павлович Грач. Вчера вечером он вышел из здания, прошёл несколько шагов и сел в чужую машину.
На экране ожила запись с уличной камеры. Грач двигался странным кукольным шагом и опускался на заднее сиденье чёрного седана.
– Сегодня в полдень его нашли на том же месте. Он ничего не помнит. В крови барбитураты и скополамин.
– Олег? – спросила Катя.
– Мы так и подумали, – кивнул Пугачёв. – Память стёрта, как и в прошлых случаях, следов нет, кроме укола. Но на пальто криминалисты нашли три рыжих кошачьих волоса.
Лавров щёлкнул пультом. На экране появился коренастый мужчина со шрамом через бровь: кадр с камеры отеля «Метрополь», где он отбивается ножом от Гороха. Из-под задранного рукава виднелась выцветшая татуировка: летучая мышь на фоне земного шара и группа крови.
– Второй фигурант, прикрывавший Олега на маскараде. Соколов Аркадий Петрович, сорок восемь лет. Военный хирург, командир спецгруппы, потом закрытые оборонные НИИ: полевая биоинженерия, реабилитация тяжелораненых. Уволен в запас за превышение полномочий и несанкционированные опыты. Сейчас владеет частным охранным предприятием, где служат такие же отставники. Подозревается в контрабанде редких животных для подпольных лабораторий.
Следующий щелчок. Бородач в панаме и цветастой рубашке в зале прилёта Шереметьево.
– Гринберг Лев Маркович, миколог. Неделю назад срочно вылетел из Таллина, бросив курс лекций. А за сутки до него из Мюнхена частным бортом прилетела Вера Генриховна Крамер, нейробиолог, микрохирургия мозга. Что объединяет Соколова, Гринберга и Крамер?
– В девяностых и нулевых они работали в одной международной группе под руководством нашего ветеринара, – глухо сказал Пугачёв и постучал костяшкой по папке. – Старик собрал старую гвардию. Миколог, нейробиолог, биоинженер-головорез и два телепата.
– Зачем ветеринару с миллионами на счетах связываться с террористом? – нахмурился Руслан.
Лавров переключил слайд. На экране появились медицинская карта и фотография худенькой спящей девушки, опутанной проводами.
– Десять лет назад в ДТП погибли дочь и зять профессора. Выжила внучка Милана. Тяжелейшее повреждение мозга, вегетативная кома без шансов. Профессор открыл для неё целое отделение в частной клинике и десять лет вливает туда миллионы. И тут к нему попадает Олег Петров с простреленной головой, у которого мозг видимо отрос заново.
Повисла пауза. Катя сцепила пальцы и уставилась в столешницу.
~ Он забрал Грача не просто так, – прозвучал в её голове встревоженный голос Маши. – Мы сами проболтались про орхидею. Теперь профессор тоже знает.
~ Знать принцип мало, – ответила Катя мысленно. – Геном пузатки огромен. Они будут искать нужную связку годами.
– Опять шепчетесь, – заметил Егор, глядя на Катю и крысу. – В ближайшее время они попытаются достать либо тебя, либо Машу. Александр, санкция на обыск клиники есть?
– Опергруппа уже выехала, – кивнул Лавров. – Профессора привезут в отдел на беседу. Горошка я бы взял с собой.
* * *
В залитом солнцем кабинете клиники «Лучший друг» оперативники в штатском простукивали стены, отодвигали шкафы и светили фонарями в вентиляционные шахты. Стальная дверь в конце смотровой вела теперь в обычное, до блеска вымытое хранилище рентгеновских аппаратов и клеток для передержки собак. Профессор заранее переключил вход и вентиляцию подземной лаборатории на коллектор соседнего заброшенного бомбоубежища.
В отделе полиции Анатолий Михайлович давал показания Лаврову и Пугачёву. В углу на стульчике болтал ногами Горох и лениво наматывал на палец обёртку от конфеты.
– Господа, я человек науки, а не авантюрист, – мягко говорил профессор. – Да, Лев Маркович и Вера Генриховна мои старые друзья. Мы решили тряхнуть стариной и написать совместную монографию по возрастной нейродегенерации у крупных пород собак. Аркадий Соколов – давний соратник, но нам пришлось разойтись из-за его проблем с законом, лет семь его не видел. А про Олега Петрова я знаю ровно то же, что и вся страна из телевизора. Появись этот ужасный человек у меня на пороге, я бы первым нажал тревожную кнопку.
Горох смотрел на седую бороду, на усталые тёплые глаза, на спокойные руки на коленях. Ни одна жилка на лице старика не дрогнула, сердце билось ровно, без той липкой корысти, которую мальчик привык чуять от преступников. Но сквозняк лжи он всё же чувствовал, а рядом с ним любовь к кому-то слабому и беззащитному. Чувства путались.
– Ну что скажешь, Горошек? – тихо спросил Лавров.
Горох отвёл взгляд к окну и вздохнул.
– Он хороший дедушка. Очень любит кого-то слабого и хочет его защитить. Держать его здесь не за что.
* * *
После совещания и тренировки Катя надела белый халат и вышла в коридор. У двери, в механическом кресле, её ждал Иван Иванович.
– Екатерина Александровна, прогуляйтесь со мной до офиса. Нужно поговорить.
Кресло почти бесшумно скользило по паркету, Катя шла рядом.
– Как вам у нас? Нравится?
– Нормальное место.
– Только нормальное?
– Лаборатория хорошая. Люди толковые. Кофе мог бы быть получше, – сказала она с иронией.
– Учту, – ответил Иванов без тени улыбки.
Дверь закрылась сама. Он подъехал к столу, развернул кресло и некоторое время рассматривал Катю единственным глазом.
– Присаживайтесь.
– Постою.
– Как пожелаете. – Он положил механические пальцы на подлокотники. – Тогда прямо. Почему вы не занимаетесь тем, о чём я вас просил?
– Я занимаюсь. Вы видите отчёты.
– Вижу. – Он выдвинул из ящика тонкую папку. – Но не те.
Катя не взяла папку.
– Виктория не просто хороший сотрудник. Она вундеркинд. Физик-ядерщик, микробиолог, в МИФИ она поступила в пятнадцать лет. Вчера она пришла ко мне с графиками, которые вы ей поручили. – Он постучал металлическим пальцем по папке. – Второй день вы ищете способ перестроить геном человека так, чтобы организм отторгал наш грибной объект и атаковал его. Таргетный ретровирус-блокатор. Это ровно противоположное тому, о чём мы договорились. Почему?
Она молчала секунд десять, потом подняла голову.
– Потому что это нужно остановить. Вы не видели того, что видела я. Это ящик Пандоры. Мы его приоткрыли, и если не закроем, пути назад не будет.
– Ящик уже открыт, – спокойно сказал Иванов. – Олег и его кот ходят по городу. У них есть деньги, лаборатория и мотивация. Сегодня только изменённые могут остановить изменённых. Враги не успокоятся, пока не найдут способ изменить себя так же, как вы. Вы хотите проиграть?
– Я хочу, чтобы никто больше не менялся.
– Это утопия.
– А то, что делаете вы, не утопия? – Катя шагнула к столу. – Вы прикрываетесь войной с врагами, а на самом деле хотите измениться. Вылечиться. Я вас не осуждаю за желание, но давайте называть вещи своими именами.
– Допустим. И что?
– Митохондрии когда-то были бактериями. Они вошли в клетки наших предков, и мы разучились сами вырабатывать энергию. Теперь без них не можем жить. С этим объектом человечество тоже изменится как вид, и в абсолютно непредсказуемую сторону. Сначала его захотят диктаторы. Потом террористы. Потом олигархи. Он выжигает тормоза, раздувает эгоизм и агрессию до планетарных масштабов! Я видела это своими глазами: сотни цивилизаций, которые развились до богов и разорвали свои планеты в клочья. Наш гриб сократит этот срок от тысяч лет до нескольких поколений.
В кабинете повисла звенящая тишина. Лицо Иванова побелело так, что проступили синие прожилки на висках. Единственный глаз сузился.
– Ах, ты видела миры, – тихо, с дрожащей яростью произнёс он. – Какая ты возвышенная, Екатерина Александровна. Скажи мне только одно: почему ты ставишь себя выше других?
Металлические пальцы в перчатках с треском впились в дубовую столешницу, оставляя в лаке глубокие вмятины.
– Почему тебе можно, а другим нет?! – голос сорвался на хриплый крик. – Ты изменила себя! Вылечила зрение, получила когти, силу, бессмертие! Ты вколола это своему Руслану! Из-за тебя силу получил ублюдок Олег, его рыжий кот и лабораторная крыса! Крысе, блядь, можно летать и жить вечно, а мне нельзя?! Чем я хуже твоей крысы?!
– Вот об этом я и говорю! – отрезала Катя. – Сплошной эгоизм. «Я, мне, моё!»
– Да что ты знаешь про моё «я»?!
Механические руки рванули борта кашемирового пиджака. Пуговицы с треском брызнули по паркету. Он сорвал шёлковую рубашку.
Под одеждой показался стальной каркас экзоскелета, шарниры, жгуты проводов, крепления. А под ними торс: худой, бледный, в рубцах и швах. Тонкие плечи, ребристая грудь и пустота ниже пояса.
– Видите? – хрипел Иванов. – Я смотрел в прозрачные зеркала. Они ужинали. Вы понимаете, что я видел? Они ели блюда, приготовленные из моего мяса. Меня привязали так, чтобы я мог смотреть. Я чуть не сошёл с ума. Но я их пережил. Разве я не заслужил исцеления? Я что, недостаточно страдал?
– Иван…
– Я жопу почесать не могу! – заорал он. – Я держу рядом Егора по одной причине: он единственный, кто снимает мне боль. Фантомную и физическую. Я страдаю каждый день, каждый час! А вы хотите отнять у меня надежду? Потому что вы что-то там осознали? Вы ещё бо́льшая лицемерка, чем я!
Катя повернулась к двери. Дошла до порога и встала. Закрыла глаза. Простояла так секунд двадцать, потом прикрыла лицо ладонями и приподняла локти.
Она опустила руки и вернулась.
Подошла к Иванову и обняла его, прижав его голову к своему плечу. Он замер от неожиданности. Катя сдвинула пальцем стенку медальона. Из него выскочила тонкая игла. Она вонзила её ему в шею и ввела содержимое.
– Что… – выдохнул он.
Она отпустила его, взяла со стола нож для вскрытия конвертов, раскрыла ладонь и полоснула по ней. Кровь потекла по запястью. Катя направила острие на Иванова. Стальные руки молниеносно сомкнулись перед лезвием.
– Что ты удумала?
– В прививке только механизм изменения. Остальное передаётся кровью. Если я не прижму свою рану к твоей в течение минуты, ты не изменишься.
Он смотрел на неё секунду, две. Потом с опаской убрал пальцы. Катя неглубоко полоснула его по груди чуть ниже ключицы, прижала ладонь к ране и почувствовала, как под кожей Иванова что-то дрогнуло и потянуло.
Он побледнел. Лоб покрылся испариной, дыхание стало частым. Он застонал, глаз закатился.
Катя держала руку.
Прошла минута. Она убрала ладонь, достала из ящика салфетку и промокнула разрез. Иванов тяжело дышал, моргал и приходил в себя. Катя бросила салфетку в корзину и, не сказав ни слова, вышла.
* * *
В лаборатории Катя сняла кулон, вскрыла крышку и заменила иглу на новую. В полости оставались ещё две капсулы с голубоватой жидкостью.
К ней подошла Виктория.
– Что это за кулон?
– У моей мамы был диабет, – ответила Катя. – Это переносной шприц.
– С инсулином?
– Нет. С тем, что вы так искали.
Виктория просияла.
– Да ладно? Значит, начинаем разработку массового препарата?
– Нет, – жёстко сказала Катя. – Это страховка для нашей команды. У каждого из нас должен быть шанс бороться с силой Олега и его кота на равных. Нам нужно сделать пять инъекционных доз, и никому ни слова.
* * *
В подземном бункере клиники Аркадий Соколов листал на защищённом ноутбуке отсканированные архивные дела.
– Надо же, какая прелесть, – пробормотал он.
На экране сменялись снимки. 1984 год, спецприёмник под Свердловском: белобрысый вихрастый мальчик лет семи с недетскими глазами. 1953 год, архив НКВД, дело о «лесном найдёныше»: то же лицо. Дореволюционная дагерротипия из купеческого приюта, 1908 год. Во всех папках значилось одно прозвище: «Горох».
– Какая живучая мелюзга, – Соколов захлопнул ноутбук и повернулся к общему столу, где собрались профессор, Олег в маске, Вера и Лев. На мониторе висела карта Москвы.
– Итак. Катя в учреждении под охраной, лезть туда всё равно что в гнездо шершней. Предлагаю выманить.
– Как? – спросила Вера.
– Шоу. – Он посмотрел на Олега. – Ты любишь быть в центре внимания. Делаем пиар-акцию: захват заложников с красивой картинкой. Останкино забудь. Нужно что-то компактное, закрытое, с публикой и трансляцией.
– Планетарий, – предложил Лев. – Купол, свет, звук.
– Московский планетарий, – кивнул Соколов. – Ночной показ для блогеров и журналистов, билеты уже продаются. Подменяем персонал, берём штатные камеры. Олег в прямом эфире показывает миру «новую эру»: шоу смертельной телепатии. Нужно, чтобы вся страна смотрела, а те, кто уполномочены решать такие проблемы, пришли на помощь.
– Отряд Николаева примчится, – сказал профессор. – Они специалисты.
– Именно. Прилетят спасать заложников, а мы будем ждать. Газ мне не нужен, у меня есть идея получше. Подробности завтра.
– Это самоубийство, – сказал Мурзик. – Вас убьют.
– Нас не убьют. Мы будем готовы.
– Вы будете готовы убить их? – тихо спросил профессор.
Соколов улыбнулся.
– Отряд очень опасный. По возможности положим всех. Возможно, и парочку заложников, для убедительности. Посмотрим по обстановке.
Олег глядел на карту. Под маской лицо снова поползло в сторону.
– Годится. Начинаем завтра.
~ У меня просьба, – раздалось у всех в голове. – Голова в последнее время болит всё сильнее. Может, перед делом вытащите наконец бомбу?
– Давно пора, – сказал профессор. – Через час начнём операцию.
Кот вновь попал в другой мир. Грибы, розовое небо и бирюзовая река..
– Белая! Бе-ла-яяя! – закричал он, едва очутившись на траве.
– Не ори, – сказала крыса, проявляясь из воздуха. – Что у тебя?
– Они завтра идут в планетарий! Соколов задумал бойню. Говорит, всё готово, и про какую-то хитрость, а какую, не сказал. Предупреди Катю с Машей!
Белая крыса помолчала и кивнула:
– Предупрежу. Но, Мурзик, ты теперь понимаешь, что сам идёшь с ними?
Кот опустил уши.
– Понимаю. Я попросил сделать мне операцию специально для того, чтобы предупредить тебя.
– Да, и я надеюсь, не зря. В последнее время я могу связаться с Машей только в стрессе. Надеюсь, я успею.
* * *
Когда Егор спустился в холл, чтобы объявить боевую тревогу, из лифта выкатил Иван Иванович. Он снова был в безупречном костюме и экзоскелете, но двигался странно, а лицо блестело от испарины.
– Егор Вениаминович, – негромко сказал Иванов. – Я уезжаю. Минимум на полгода, возможно, на год.
Егор нахмурился:
– Сейчас? У нас боевой выезд, объявился Олег Петров.
– Поэтому с этой минуты вы получаете полный карт-бланш: центр, лаборатории, счета. Документы подписаны. Делайте с Петровым и группой профессора что сочтёте нужным, но Комарова и крыса должны остаться живы. Это приказ.
Не дожидаясь ответа, кресло развернулось и скрылось за бронированными дверями подземного паркинга, где его ждал медицинский фургон.
* * *
Планетарий залили холодным синим светом. Под куполом кружились звёзды, играла тихая музыка. В тёмных креслах сидели шестьдесят человек: блогеры, журналисты, пара чиновников, школьники на экскурсии. Все ждали «Ночь звёздного неба».
Свет мигнул. Музыка оборвалась. Купол погас.
Потом вспыхнул ослепительный круг, и в центре сцены возник Олег в чёрной маске кота. Рядом сидел Мурзик. С обеих сторон выстроились парни в тактической форме.
– Дамы и господа, – сказал Олег. Голос шёл из каждого динамика и, кажется, из каждой головы. – Не двигайтесь, не пугайтесь. Сегодня вы увидите чудо.
Камеры работали, эфир уходил в сеть. Олег поднял руку, и кресло в первом ряду вместе с женщиной в красном плаще медленно оторвалось от пола. Зал закричал, потом засмеялся, как дети. Олег играл с людьми: заставлял вставать, садиться, хлопать, танцевать. Он улыбался, и улыбка впервые была настоящей.
– Мы знаем, что вы смотрите, – сказал он в объектив. – Те, кто умеет. Те, кто такой же, как я. Приходите. Это приглашение на праздник!
К шести утра планетарий окружила полиция. К семи прибыл отряд Егора.
Они вошли через служебный вход: Егор, Фёдор, Варвара, Горох, Руслан, Катя с Машей на плече и Лавров. Большой зал встретил их тишиной. Купол над головами мерцал неподвижными звёздами, ряды кресел уходили амфитеатром к кольцу верхней галереи. Заложники сидели в креслах с застывшими улыбками. Внизу, на деревянном помосте перед проекционным аппаратом, ждал Олег. Мурзик устроился у его ног.
– Фёдор, щит, – вполголоса сказал Егор.
Фёдор вытянул ладони, и воздух перед группой дрогнул. Варвара остановилась на полушаге, и глаза у неё посветлели.
– Шлем, – сказала она. – Рядом с ним, на пульте. Странный. С лампочками. И… наушники. У всех наверху наушники.
– Какие наверху? – не понял Лавров.
~ Ребята, – прозвучал в голове у Маши тонкий голос белой крысы, проступившей на её плече. – Засада! Он нас ждал. Всё, что говорил Мурзик, правда! Бейте раньше, чем…
Предупреждение запоздало на секунду.
Маша уже рванула вперёд. Она взмыла над рядами, антенна на попоне вспыхнула белым, и вокруг Олега сомкнулась непроницаемая сфера. Он замер с поднятой рукой.
~ Попался, – сказала она.
Перепуганные люди бешено и хаотично побежали к выходу. Группа поднялась на деревянный помост сцены, чтобы не попасть под поток бегущих, и стала подходить к Олегу, пойманному в сферу.
Из тёмной ниши под куполом хлопнул глухой выстрел. Что-то круглое пролетело над рядами и взорвалось прямо перед Машей облачком серого газа. Сладковатый запах ударил в нос. Мир качнулся, лапы стали ватными. Она судорожно отогнала от себя дым телекинезом, разгоняя облако волной и пытаясь не дышать. В это время сфера задрожала, потеряв стабильность.
Этого Олегу хватило. Он схватил со стола шлем: матовый, обвитый тонкими проводами, с ободом светодиодов, кустарную сестру Машинного нейро усилителя. Нахлобучил его на голову, и ободок вспыхнул зелёным.
И тогда из-за ограждений галереи, как из прорезей бойниц, поднялись чёрные фигуры. Десять человек в тактической форме, с винтовками с оптикой, в плотных строительных наушниках поверх шапок. Они расположились по всему кольцу над залом, все орудия были нацелены вниз.
– Снайперы! – крикнула Варвара.
На груди у каждого из команды вспыхнули зелёные точки лазерных целеуказателей. Фёдор шагнул вперёд и развёл ладони. Воздух вокруг группы стал плотным и тягучим, как стекло.
– Держу, – прохрипел он. – Не высовывайтесь.
Первые пули ударили в невидимую стену и осыпались на пол, как горох. Щит держался.
Олег закрыл глаза. Светодиоды на шлеме полыхнули из зелёного в белое.
– Теперь вы все мои, – сказал он тихо.
Волна ударила сразу отовсюду. Маша почувствовала её раньше, чем поняла, что это. Сфера лопнула, как мыльный пузырь, ее голову пронзила боль, и крыса, потеряв управление, кубарем полетела в сторону. Она врезалась в стену у входа и сползла на пол неподвижным комком.
Егор, Фёдор, Варвара, Горох и Лавров застыли на месте. Руки опустились, глаза остекленели. Щит Фёдора погас. Только Катя и Руслан продолжали стоять: волна не брала изменённых.
Егор, Фёдор, Варвара и Горох медленно, как марионетки, повернулись к ним.
Вдруг Руслан, предвидя выстрелы, со сверхъестественной силой топнул ногой. Дощатый настил сцены, под которым была только техническая яма с механикой Цейса, не выдержал удара и с треском обрушился вниз в тот же миг, когда враги открыли огонь. Соколов дал приказ через спецсвязь, которая была надета под строительными наушниками, за две секунды до обрушения сцены. Пули пронеслись над провалом.
– Хватайте крысу! – рявкнул Соколов в микрофон. – И валим отсюда!
Из пролома, из пыли и обломков, выпрыгнуло нечто.
Оно было похоже на огромную гибкую лысую кошку без длинных ушей, с узловатыми мышцами под тонкой кожей и чёрной копной волос над головой. Когти оставляли борозды в штукатурке. Тварь в два прыжка взлетела на галерею и пошла вдоль кольца, как ветер.
Первый солдат даже не успел развернуть ствол: когтистая лапа ударила его в висок, и он обмяк. Второй выстрелил, но зверь уже висел под потолком, перебирая когтями по лепнине. Пули выбивали куски штукатурки. Третьему она вцепилась в запястье и выбила винтовку, четвёртого швырнула через перила в зал. Пятому, который успел поднять нож, оторвала голову одним ударом. Тело ещё секунду стояло, прежде чем упасть. Остальные кричали, но не слышали собственных голосов и друг друга.
– Отход! – Соколов выдернул наушник и заорал во всё горло. – Отход, сволочи! К выходу!
Олег, пошатываясь, шёл к лежащей у стены Маше. Он вытянул руку.
Перед ним на пол приземлилось чудовище.
Олег упал на спину и, не вставая, пополз назад, упираясь каблуками в пол. Он узнал это лицо: вытянутая пасть, чёрные ямы глаз, оскал. Узнал по взгляду. Тем же взглядом она смотрела на него в больничной палате.
– Катя… – прохрипел он.
Тварь медленно двинулась к нему. Справа ударила автоматная очередь: Соколов стрелял на ходу. Две пули вошли ей в бок и плечо. Она вздрогнула, свернулась в пружину и, не глядя, ударила лапой в сторону. Когти прошли по бронежилету Аркадия, раздирая кевлар, и он отлетел к стене, выронив автомат.
Не теряя ни секунды, Соколов вскинул второй ствол и открыл огонь. Катя метнулась, подхватила на ходу тельце Маши и прыгнула в провал.
Он стрелял в чёрный квадрат пролома, пока не опустел магазин, потом схватил Олега за шиворот и поволок к служебному выходу.
– Вставай! Вставай, идиот, нас сейчас накроют!
Мурзик пулей пронёсся мимо них в тёмный коридор. Бронежилет Соколова висел лохмотьями. Троих бойцов он навсегда потерял на галерке.
* * *
Они лежали в тёмной яме среди обломков, и сверху сыпалась штукатурка. Катя пришла в себя первой. Звериные черты медленно уходили с лица. Две пули в плече и в боку горели, но ранения были пустяковыми по сравнению с тем, что она видела вокруг.
Фёдор хрипел. Из пробитого лёгкого с каждым вдохом выходила розовая пена. Варвара сидела на коленях, зажав ладонями шею, между пальцами текла кровь. Егор, серый как мел, прижимал руку к животу и пытался одновременно сдавливать рану Варвары другой. Из-под его пальцев тоже сочилась тёмная кровь. Горох лежал на боку, подтянув колени. Две дырки на груди и в боку, рубашка пропиталась красным. Лавров сидел у стены, оглушённый, с кровью на щеке: одна из пуль чиркнула по скуле. Руслан вставал на колени и тряс головой, пытаясь прочистить слух.
— Ты нас всех спас, — сказал Егор Руслану. — Они целились нам в сердце.
Руслан устало махнул рукой.
Маша лежала на куче обломков, крылья вывернуты, антенна погнута. Она дышала.
Катя сорвала с пояса кобуру. В ней не было оружия, а медицинский инъекционный пистолет с блестящим барабаном металлических капсул.
Она опустилась на колени рядом с Фёдором и прижала дуло к его бедру.
– Что это? – хрипло спросил Егор и перехватил её запястье.
– Препарат. Тот самый. Тот, что дал силу Олегу, коту и мне. Он запустит регенерацию. Без него Фёдор не доедет до больницы.
Егор смотрел на неё долго. Потом, с опаской, кивнул.
Щелчок. Фёдор вздрогнул и выдохнул ровнее. Катя перешла к Варваре, потом коснулась плеча Лаврова. Когда она повернулась к Егору, он уже убрал руки от шеи Варвары. Бледное золото света в его ладонях остановило кровотечение, и девушка тихо выдохнула.
– Теперь ты, – сказала Катя.
– Нет.
– Егор, у тебя пробит живот.
– Я не стану осквернять себя этой дрянью, – сказал он сквозь зубы. – Я лечу природой. Своей силой. Не вашей химией.
– Ты умрёшь!
– Я справлюсь.
Он положил обе ладони себе на живот и закрыл глаза. Свет потёк сквозь пальцы. Катя смотрела на него секунду и отвернулась: у неё не было времени спорить.
Горох лежал рядом на боку, и на губах у него пузырилась кровь. Катя опустилась на колени и коснулась его щеки.
– Держись, Горошек.
Он приоткрыл глаза. Взгляд был тёмным и очень спокойным.
– Не волнуйся за меня, – прошептал он. – Я не умру.
Катя не знала о его регенерации и приставила пистолет к животу.
– Тише, тише, – шептала она, поднося ствол к его животу. – Сейчас будет немножко больно.
Щелчок.
Руслан поднял Машу на руки, как хрупкую драгоценность. И выронил ей крылья. Над ними, в проломе, уже слышался топот ног и крики: подоспели опергруппа и бригады скорой помощи.
* * *
В тот же вечер на глубине в десять этажей под городом, в бетонном бункере без окон, медленно открылась стальная дверь.
За ней начинался длинный коридор, освещённый тусклыми лампами. По обе стороны тянулись камеры за решёткой. Электрическая коляска Ивана Ивановича въехала в проход, чуть слышно жужжа сервоприводами. За ним шёл охранник с карточкой доступа.
В камерах сидели люди. Мужчины и женщины, худые, в серых робах. Они лежали на шконках и сидели на полу, и многие не поднимали голов. Но когда коляска проехала мимо, несколько человек встали и подошли к решёткам.
– Иван Иванович… – прохрипел старик с щетиной на подбородке. – Пожалуйста. Отпустите. Хоть куда.
– Убейте, – сказала женщина у дальней решётки. – Лучше убейте. Я больше не могу.
Иванов не повернул головы. Только металлические пальцы чуть сильнее сжали подлокотник.
– Нет, – ровно сказал он. – У меня для вас другой план.
Он проехал мимо, и крики за спиной стихли.
* * *
В хирургическом блоке пахло спиртом и озоном. Иванов лежал на белоснежном постельном белье. Экзоскелет сняли и положили в углу, как доспехи, а сам он смотрел в потолок единственным глазом и казался маленьким и беззащитным.
Над ним склонился хирург: пожилой, добродушный, с седыми усами и тёплыми руками.
— Процесс восстановления будет долгим, Иван Иванович. Мы пойдём поэтапно, шаг за шагом. С чего вы хотите начать?
— С глаза.
Хирург кивнул и потянулся к телефону.
Двое крепких парней с абсолютно пустыми лицами вытащили из камеры женщину в серой робе. Она сопротивлялась. Бросалась на них, кричала, била ногами воздух, пока они держали её под мышки и тащили по коридору, как мешок. Её крики постепенно затихали за гермодверью.
Через час она лежала на соседнем столе, вымытая, в чистой стерильной простыне, с закрытыми глазами. Грудь мерно поднималась в ритме наркоза. Хирург склонился над её лицом и аккуратно, одним точным движением, провёл скальпелем по коже у края глаза.
А над лабораторией, на тридцать метров выше, над дверью красовалось изображение падающей башни.
Конец первой книги
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
