Созданный в Валуйском Котловане
Часть 1. Глава 1: Дварф, полюбивший жизнь.
Открыть глаза посреди медленно тянущейся жизни бывает очень трудно. Будто очнувшись от длительного сна в неудобной позе голова раскалывается, а веки никак не могут оголить белок. Но спустя несколько неудачных попыток передо мной возникает знакомый пожелтевший от табака потолок. После недолгих раздумий о произошедшем в последний вечер я встаю с кровати.
Надев свой любимый синий комбинезон с красивыми латунными пуговицами, которые превышают размер своих заурядных собратьев на других костюмах, я направился к покосившейся двери и наконец почувствовал, что чувства, а вместе с ними и биологические потребности, возвращаются ко мне. Срочно, мне нужно выкурить хорошенький косячок, иначе вновь буду задумываться о разных лишних для спокойной и беззаботной жизни вещах. Дварф, особенно в моем положении, стоически держится на своем месте, крепко сжав зубы. А это намного проще вынести с крепко набитым блантом в этих вот зубах.
Мой прадед был шахтером, мой дед был шахтером, отец, да и я тоже – все шахтеры на этом забытом всеми богами руднике, пусть в Нижнем и есть местный молиториум. Каждую неделю большая часть населения выходит на РАБоту в эти опасные коридоры, которые с улыбкой на лице создала для нас корпорация. Мол, все делают для народа нищего – и города строят и рабочие места выделяют, прям-таки настоящие филантропы. Но вот сами живут на поверхности и всю добытую непосильным трудом руду наверх тащат для своих гигантских мануфакторий. А Нижнему только и остается довольствоваться талонами на еду и скромными каменными лачугами.
Конечно, многие говорят, что только труд может развить личность, но как по мне это лишь бредни людей, не работавших ни одного дня и смотрящих на всех из своих высоченных шпилей, торчащих в необъятное ослепительно голубое небо поверхности. Слышал я как-то такую поговорку – «Человек создан для счастья, а дварф создан для счастья с поправкой на рост». Наверно, выдавший подобное изречение хотел сыронизировать, якобы мы, дварфы, более холодны и вечно работаем в Котловане, не зная, как выглядит небо. Но ведь счастье может по-разному меняться в зависимости от роста. Может чем меньше рост, тем для большего счастья ты предназначен? Если это так, то мне повезло – даже среди дварфов я был низок.
Да и счастливым я был намного чаще, чем остальные мои собратья. Шахтерское дело выбивало его из них, вытряхивало как из мешка с картошкой, и они возвращались в свои серые домики и читали серую газетку в томительным ожидании следующей отправки в глубины земли. Своего отца я помню таким еще с самого младенчества. Сидящим с шелестящей газеткой с большим гербом «Камнепад inc. NEWS» и все та же скромная квартирка с облезлым зеленым креслом. Его глаза упорно вглядываются в газету, но по выражению лица видно – он просто притворяется читающим.
И теперь, выйдя в гостиную, я вижу его – состарившегося отца с длинной, заплетенной в косички, седой бородой. В отличие от моей, она причесана, уложена и как снег в светлый день отражает белый светодиодный свет. Моя борода коричневая, как табак, и свалявшаяся, будто шерсть грязного животного. Не сбрив доброй половины, вряд ли можно ее как-то облагородить. У многих ровесников это вызывало отторжение, которое они совсем не скрывали. Молодые дварфы с ухмылкой посматривали в мою сторону, а девки тихо хихикали и старались скорее отвести взгляд, будто из приличия пытаясь не обидеть.
Пусть думают и говорят все, что хотят. Должен же быть в окружение индивид, способный выплеснуть их комплексы наружу. Без таких, как я, общество и не существовало бы, и толпы не упокоивших свое чувство ущербности среди остальной массы дварфов вырвало бы из-под своих ног ветхую табуреточку и повисли бы на веревочке, приделанной к ним еще с самого рождения. А кто приделал эту веревочку к потолку и, главное, нацепил ее на нас – уже разговор совсем другой и часто заканчивается не очень удачно для его зачинщика.
Отец читал старые письма и записки прошлых поколений нашей семьи. Это было единственным наследством, полученным нами после смерти дедушки Козлодоя. Картина отца, аккуратно открывавшего конверты писем, стараясь не повредить давным-давно сорванную печать на уголках бумаги, и перелистывание небольших записных книжек-дневников веяли чем-то аристократичным, благородным. Благочестивый отец семейства, хранитель традиций приводит в порядок историю своего древнего рода.
По правде говоря, наш род действительно уходил далеко в прошлое. Даже было генеалогическое древо, больше похожее на чертеж инженера, судорожно старавшегося, не потратить впустую ни одного сантиметра холста. Незнающий подумал бы о секретных технологиях нашей семьи, которая точно может привлечь заинтересованных лиц.
Только вот ирония в том, что члены моей семьи были самыми заурядными шахтёрами, ничем не отличавшимися от других и, тем более, друг от друга. Даже имена на наследственных чертежах не вносили разнообразие из-за странной привычки давать имя младенцу в честь своего родственника.
- Опять куда-то собрался? – прервал мертвенное молчание отец.
- Пока не знаю.
- Как я понимаю, ты обдумал наш прошлый разговор и все-таки согласишься, что так больше не может продолжаться. Что ты скажешь на мое предложение?
Того разговора я совершенно не помнил, но быстро догадался по интонации и его вырвавшемуся тяжелому вздоху, к чему он клонит. Эту шарманку он заводил при каждом нашем разговоре. По-другому он не мог поступать, и это было понятно. Жили мы в съемной квартире мещанского дома. А платить за все, как было заведено в семье, должен младший. И все всегда повторялось по кругу – родители уходили на пенсию, а их отпрыски выходили на работу сразу после достижение совершеннолетия. Догма была одна – работай, чтобы потом работали на тебя и всегда опускалось, что работает никто иной, как ты сам, только в новом молодом теле с твоими внешними чертами и генетическим кодом. За такие мысли малым детям били по губам, а уже взрослых можно было и «наследства» лишить и из семьи в шею гнать. Правда и работничка ты потеряешь и придется дожидаться новенького. Жизнь у дварфа длинная, еще заведет…
- Пап, может потом поговорим, я что-то себя не очень хорошо чувствую – я сразу решил скорее ретироваться, чтобы не развивать события в ненужную мне сторону.
- Шлюхобор! Ты думаешь я не знаю, почему тебе плохо? Прекращай курить дурь и займись делом. Тебе же предлагают хорошую возможность, хорошую работу, можно сказать, по блату! – начинаю припоминать. Еще месяц назад он говорил о какой-то работе, которую мне может предложить один старый знакомый отца, дослужившийся до бригадира шахты. Якобы она не такая опасная, спускаться в глубину придется очень редко и вряд ли я встречусь с местной живностью. Понимаю, возможность и правда очень заманчивая, и, наверно, я бы согласился год назад, но теперь я совсем другой дварф. Даже мысль о работе в этих темных коридорах с запахом серы и память о боязни любого подземного толчка приносят невыносимые муки. Так что, пусть предлагает работу кому это действительно нужно.
Но отец настаивал на своем, ведь деньги в нашей семье уже давно не водились и все сбережения, которые я когда-то заработал, были спущены на оплату жилья и мою дымно-травяную слабость.
На его психологическую атаку и слова о семье и деньгах на квартиру я давно уже не реагирую. Это с каждым разом все сильнее и сильнее его злит, и, боюсь, когда-то терпение старика не выдержит. Только вот что за этим последует?
- Ага, совсем тебе плевать на папку. Ясно, чего ты тут ошиваешься – траву свою где-то припрятал, а теперь хочешь подзарядить своего змия? Знаешь, все выбросил, все! Так что не ищи. – Он сильно ударил своим тяжелым жилистым кулаком по подлокотнику кресла, из-за чего оно затрещало то ли вскрикнув от неожиданности, то ли поддакивая отцу.
После этого он опять вернулся к своему занятию, но я заметил его пристальный взгляд из-под густых бровей, ожидавшей от меня какой-то реакции. Но я не стал потакать и сразу вышел из комнаты через сквозной проем, ведущий на кухню.
Конечно, я не исключаю возможности обнаружить мою заначку, но сильно в этом сомневаюсь, после многих месяцев ее сохранности. Этим тайным местом была моя засаленная борода, в которой можно найти много всякого интересного.
Я вышел из квартиры, оставив дверь полуоткрытой, и ввалился в узкий проход на общий балкон. С улицы бил запах свежей сырости, который стоял в Нижнем целыми днями. Мне открылся вид на широкую мощёную улочку, по которой спешили по своим делам местные шахтеры, прибывшие с вахты, и их замена. Также среди них можно было заметить народ другого толка – торговцев, работников разных министерств и прочую обслугу заведений и учреждений Города. Иногда на глаза попадались экзотичные расы, полурослики, гномы и другие существа. Кто-то зазывал люд в свои заведение, а некоторые предлагали всякие особенные услуги по доступным ценам.
Вид на эту улочку меня удовлетворил и, со спокойной душой, я начал копошиться в колтунах волосяного покрова. Борода напоминала дреды, которые часто свивают некоторые расы из своих волос. Пусть такое и не принято в обществе дварфов, но может стоит взять с них пример?
Еще немного терпения (кайф любит ждать) и, наконец, победа. Маленький сверток бумаги оказывается в моей ладони. А теперь забьем трубочку и подожжем припрятанным кем-то на подоконнике огнивом. Несколько резких движений, выскакивает поток искр и вдруг моя борода загорается синим огнем. За мгновение я забываю обо всем и резко начинают бить ладонями по вспыхнувшим колтунам. Пахнет, как горелая резина.
К счастью, огонь лишь слегка подпалил бурную растительность лица. Я огляделся и с ужасом вспомнил – куда же делся мой заветный сверток!? Трубку я сразу увидел на подоконнике, но свертка нигде не было. В моменте сердце сжалось в бесконечно малую точку, а ладони в панике сжали мою прокуренную голову от понимания куда могла деться драгоценная заначка. Упавший с такой высоты, сверток вряд ли удастся найти.
С надеждой я посмотрел на трубку и ее наполненность необходимой смесью немного улучшило мое настроение. Уже плевать, есть у меня этот сверток или нет. Раз я его уронил, то так тому и быть. Если бы я волновался о подобных вещах, то мой образ жизни сильно отличался бы от нынешнего. Я такой какой есть и ничего не попишешь. Пока работяги спешат по мостовой, спотыкаясь и с трудом припоминая свое имя и место, к которому они стремятся, другие проводят жизнь в дурмане и забытие от дорогих наркотиков и излишеств привилегированной должности. Но с каждым днем мне становится все яснее, что те и другие находятся в своей дремоте, вялотекущем трансе, изредка прерывающимся в моменты прозрения. В один из таких моментов откровения я окончательно прервал этот порочный круг. По крайней мере, мне так казалось. С каждым днем, отдаляясь от увязшей в своем болте толпы, я все более сомневаюсь – смог ли я преодолеть гравитацию? Нахожусь ли я до сих пор в вечной спешке в борьбе за выживание или же все-таки увяз в нескончаемом сне?
* * *
Не знаю, что меня могло привести в Администорум, но я действительно стою тут, в очереди из разношерстных граждан. Обслуживающих окошек недостаточно, поэтому приходится мириться с томительным ожиданием встречи с лицом этой системы. Слышны вздохи и причитания рабочих, разговоры о быте и работе. То какой-то дряхлый дед рассказывает про своего сына-шахтера, то коренастый полурослик хвастается своим повышением и красуется перед хорошо сохранившейся женщиной средних лет в рабочей одежде. Очередь казалась неизмеримо длинной и стоять в ней пришлось бы не один час, но, видимо, служащие Администорума не зря едят свой хлеб. Я довольно быстро из хвоста очереди оказался в ее центре, а через несколько минут уже ближе к голове. Задержка была только с немного нервным и туго думным эльфом, который никак не хотел признавать, что какой-то из документов он забыл и теперь придется, после спешной пробежки до дома, вновь ждать своего череда с конца.
Ну наконец, мужчина с седыми бакенбардами подзывает меня к окошку, и я молча протягиваю свою трудовую книжку, чтобы мои намерения были понятны без слов, пусть я и сам не знаю чего хочу. Они-то в Администоруме не просто так работают, должны разобраться. Мужчина посмотрел на меня, на потертую книжку и, без ожидаемого мной недоумения, принял на рассмотрение. Придерживая книжку двумя пальцами, он начал перелистывать страницы, по ходу смачивая слюной пальцы другой руки. И тогда я увидел ту самую реакцию. Понял я ее по нахмуренным бровям и более плотно сжатым губам.
- Гражданин, вы по какому делу? – этого вопроса я и не хотел услышать. Мой голос, скрипуче сорвавшись, донесся до него после неловкой паузы в несколько секунд.
- Да я за получкой пришел…
- Вы говорите о зарплате? Я вижу, что вы числитесь в шахтерском штате, но за последние полгода здесь ни одной записи. За что вы просите зарплату?
- Понимаете, да я работал исправно, просто получку мне задержали, посмотрите, за отработанные дни я точно ничего не получал.
- Что вы мне голову морочите!? Вы и тогда, как я вижу, работали два-три раза в неделю, и за каждый месяц имеется роспись и печать.
- Да я клянусь вам! – мой голос от волнения опять сорвался, сделав мои слова еще неубедительней.
- Если это все, то прошу, освободите очередь, у других граждан есть дела. – После этих слов, он, выглядывая в щель между мной и окном, подозвал мужчину в каске.
Ощутив всю безысходность, я забрал книжку и подчинился движениям следующего в очереди, желавшего поскорее занять мое место. Конечно, чего стоило ожидать? Наверно, выкуренная мною трава только сейчас отпустила, и я вновь в здравом уме не понимаю своих же мотивов, которые сподвигли меня на это пару часов назад.
Изобразив лицо человека, думающего о чем-то важном и озабоченного своим положением, и почесывая бороду, я побрел к выходу. Перед большими резными дверьми я остановился. Сквозь неразборчивый шум толпы до меня донесся разговор на повышенных тонах. Я обернулся в сторону сцены, разыгравшейся около одного из окон. Из него выглядывала молодая девушка в зеленом деловом костюме и рыжими кудрями. Она, с недавних пор знакомым мне выражением, раздраженно смотрела на интеллигентного молодого мужчину, выяснявшего отношение с толстым сотрудником охраны.
- Уважаемый, попрошу вас не устраивать скандал. Вам выставили счет, поэтому платите.
- Почему я должен платить, когда уже заранее все уплачено? Таки сами посудите, разве это моя проблема, что платеж не дошел?
Охранник, которому явно не нравилось происходящее и внимание большинства находящихся в помещении, начал сильнее гонять воздух ноздрями. Рубашка, и так с трудом удерживающая его необъятное пузо, начала испытывать все большие перегрузки, что несло серьезную опасность для черных пуговок.
- Тебе говорит представитель Администорума – плати или будешь иметь дело уже с полицией или вообще с СБК. Что ты мне пихаешь эту бумажку? Всем плевать кто ты и что ты!
Попавший в неудобное положение мужчина все усердней продолжал размахивать сложенным пополам листом, который должен был доказать всем окружающим, что он не заслужил такого обращения. Ситуацией начали интересоваться другие охранники, видящие своего немного растерянного коллегу перед особенно упертым гражданином. Заметив возросшее внимание людей в форме, гражданин все-таки унял свой пыл - он достал что-то вроде бумажника или кошелька, сказал несколько острых слов в сторону приближающихся охранников и демонстративно вывалил все имеющиеся грины перед сотрудницей в окошке. Далее девушка с невозмутимым и разгладившимся лицом резко спустила сверху разложившиеся жалюзи, отделив себя от зала.
Видимо, судя по опустившемуся занавесу, представление закончилось и уже никому не было дело до кудрявого господина, неловко и с досадой опустившегося на лавочку. Охранник почему-то не уходил. Он подошел ближе к гражданину и что-то ему сказал. Из-за возобновившегося галдежа в зале, я не смог его расслышать и даже не представлял, к чему эти слова меня приведут.
Охранник указал в мою сторону, продолжая разговаривать с кудрявым. Палец его вытянутой руки начал изгибаться, будто подзывая к себе. С начала я не понял жеста и оглянулся в поисках того, на что он указывает. Но ни на пути руки охранника, ни около меня никого не было, а сзади только гранитная стена. Пришлось ответить охраннику жестом, означающим «Вы это мне?». Со страхом я увидел его кивающую толстую физиономию, а значит я и правда зачем-то ему нужен. Сразу в голове появились разные мысли, связанные со способами избежать нежелательной встречи и дальнейших разговоров. Я встал в ступор и начал машинально обшаривать свои карманы на наличие запрещенных материалов, за которые меня могли бы повязать, но сразу же остановился, когда мысль о глупости страха перед каким-то охранником кольнула меня. К тому же, с собой у меня точно меньше разрешенного. Проблема только в моем текущем, не совсем трезвом состоянии – но это же не повод меня под ручки брать? Или нет? Такое вообще может быть? У него ведь точно есть возможность подозвать кого-то из полиции, да хоть с улицы. При этом не игнорировать же его, когда я уже начал наш невербальный диалог.
- Дружище, что такое? Я ничего не делал, этого индивида в первый раз вижу! – с этими словами я, как мне показалось, уверенной походкой зашагал к охраннику. Я приблизился, и на меня с прищуром уставился кудрявый мужчина. На нем был серый сюртук, из-под которого виднелась зеленоватая жилетка в полоску. Вытянутый подбородок, длинный орлиный нос и мелкий бес на голове выдавали в нем черты аристократизма.
- Товарищ, можете помочь новоприбывшему? Отведи его куда-нибудь на ночлег, а то идти ему некуда, только и делает, что бумажкой своей размахивает.
Не дослушав охранника до конца, я медленно начал разворачиваться, чтобы поскорее закончить эту неловкую сцену, а то на кой черт мне этот бедолага, небось еще денег начнет клянчить. Меня самого это ждет в недалеком будущем.
- Да что вы говорите! Если б вы не были такими дремучими, то не пришлось бы ни вам, ни мне унижаться перед незнакомыми людьми. – сказал кудрявый мужчина, приподнявшись со скамейки и сложив руки на груди.
- Гражданин, хотите сами решайте свои проблемы, это не входит в мои обязанности. Но я вижу, в каком вы положении, поэтому хочу вам немного помочь.
Охранник опустил тяжелую руку мне на плечо, от чего я вздрогнул и повернул в его сторону голову.
- Прошу, сделайте доброе дело, этот человек неделю ехал на лифте в Нижний и только что попал в очень неприятную ситуацию и теперь ему некуда идти. Уверен, он вас отблагодарит как надо. – охранник сверху вниз смотрел на меня, будучи на три головы выше, и почему-то я инстинктивно захотел подчиниться. Я отклонил голову, чтобы взглянуть испуганными глазами на кудрявого мужчину. Охранник посмотрел с широко открытыми глазами в сторону мужчины, что означало фразу «Правильно же говорю?».
Видимо прошлое представление, которое закончилось несколько минут назад, перетекло в не менее странную ситуацию – зачем-то охранник начал меня потряхивать и теребить мою белую рубаху, будто родитель подбадривает ребенка перед важным экзаменом. Потом, ощутив всю мою тяжесть бытия и похрюкивая, он подтащил меня чуть ближе к мужчине. Мужчина закатил глаза и начал отдаляться от нас двоих в сторону двойных дверей выхода. Казалось, что своим решительным поступком он стал единственным человеком, догадавшимся разорвать этот бесконечный круг неудобных ситуаций, оставив всех остальных в дураках. И правда - и мне, и охраннику стало как-то не по себе. От этого обстоятельства я как ужаленный вырвался из-под его руки.
- Тьфу, помочь человеку пытаешься, а ему все равно – как об стенку горох.
- Так, а с чего ты это взял, что ему помощь нужна? Он же, наверно, какой бюрократ с поверхности. Пусть катится! – под конец я немного повысил голос, от чего мне стало еще более неловко.
- Чего мелишь то? Мог бы стрясти с него чего-нибудь, да хоть раздеть. – он ткнул меня пальцем в лоб и щелкнул пальцами. Я непонимающе смотрел на него.
- Эт тебе помощь нужна была, а не ему. Я тебя здесь уже больше месяца вижу, все подходишь к окошку и требуешь чего-то. И удивительно, как часто! Не знаю даже, почему тебя сразу в шею не гонят, как у входа замечают. Но знаю, времена тяжелые и у меня самого месяцами получку задерживали, бастовали – без толку. Только и приходилось ходить в Администорум, унижаться. Но эт раньше, когда еще шахтером был. Мне вот жалко тебя стало, решил этого ненормального тебе сбагрить. Думал ты из наших, все с полуслова понимаешь, а в итоге просрал все.
Охранник поправил фуражку и попрощался. Действительно, это был неплохой вариант разжиться, пусть у этого кудряша толком нет денег. Раз с поверхности – деньги найдутся. Правильно же говорят: не все золото, что блестит. Хотя, что я могу ему сделать? Если буду грабить, то сил у меня не хватит, да и пацифистом я был всегда, даже мальчишек со двора не колотил. Обманом выудить ценности тоже не получится – кто поверит обкуренному грязному дварфу, который неожиданно от всей души желает помочь случайному приезжему. Может и сам план этого охранника нежизнеспособен, да и что это вообще за странный охранник? Подшутить решил надо мной, говорит мол уже месяц я здесь ошиваюсь, а я при этом ничего такого не помню. А помогать случайному прохожему, пусть и местному, так же глупо, как и случайному приезжему с поверхности.
Выйдя на улицу Администорума и оглядев широкую каменную площадь с большим фонтаном в ее центре, я начал поиски того кудрявого господина. На поверхности солнце было в зените, о чем свидетельствовало отсутствие привычного полумрака подземного города. Я обратил внимание на возвышающийся купол Администорума, когда подошел ближе к освежающему спертый воздух фонтану. Белизна купола и всего остального здания, сделанного из полированного мрамора, слепила глаза. Всю площадь залило светом из гигантской дыры, красующейся на потолке колоссальной пещеры, частью которой был город. Страшно представить, на сколько же сейчас светло на поверхности. Дварфам тяжело жить наверху, их глаза приспособлены видеть в темноте, поэтому многих рвущихся покинуть это место пугают рассказами о лишившихся зрения дварфов, которые только на мгновение посмотрели на солнце. Если это действительно так, то зачем оно нам? Эта дыра, что сияет над нашей головой, ничем не хуже, и смотреть на нее можно сколько угодно. Но перспектива остаться без глаз не пугает дварфов покидать Нижний, пройдя через множество препятствий: «чрез терни к солнцу»! Смотрите, чтобы это солнце вам крылья не подпалило.
Улочки пронизывали площадь и по ним, как по артериям, текли потоки людей. Здесь расположен деловой центр, главная часть которого - Администорум. Чуть северней находился полицейский участок, а южнее главный офис корпорации. Каждый занят своим делом и по внешнему виду не сложно понять каким. Босяки в рваных мешковатых одеждах плетутся вдоль улочек в поисках лучшего места для выпрашивания милостыни, белые воротнички спешат по своим делам. Привычный вид широкой площади, на которую то и дело выходят все новые люди, высматривающие нужную им дорогу, всегда меня успокаивал. Когда тебе не нужно спешить и можно полностью погрузиться в созерцание окружающего, такая картина города приносит умиротворение и чувство правильности всего происходящего. В такие моменты счастье наполняет меня, и я вспоминаю свою прошлую жизнь, как раба злополучных шахт. Иногда я замечаю, как некоторые шахтеры на несколько минут останавливаются у мощеных ступенек рядом с фонтаном и будто начинают думать о том же. И кто знает – может быть и они когда-нибудь поймут истину, как я когда-то. Сколько не работай, а жизнь одна – пусть и очень длинная, но обычно к этому приходят только к ее концу.
От знакомой копны черных кудрявых волос поднимался сигаретный дым. Господин с поверхности стоял с папиросой в зубах, прислонившись широкой спиной к фонарному столбу. Его бледное лицо, направленное на яркий свод пещеры, сияло от лучей солнечного диска. Заметив меня рядом с собой, он быстро перевел взгляд, но через мгновение опять смотрел вверх.
- Дварф, чего надо? – в его голосе чувствовалась уверенность и твердость, он не был похож на напуганного приезжего. Отчетливые лучи света среди дыма папиросы пронизывали его пижонский двубортный костюм.
- Вы зачем это на солнце смотрите? Ослепните же.
- Не бойся, не ослепну. – разговор никак не шел. Еще несколько минут он продолжал пялиться в одно и то же место, иногда отвлекаясь на редко проезжающие служебные автомобили. Особенно долго он засмотрелся на представительский броневик с вытянутым бампером и отполированными крыльями. Большинство граждан оказались не равнодушны и обступили диковинный автомобиль, что замедляло движение. Самые смелые ребятишки набегали на автомобиль и барабанили по тонированным окнам и пытались поближе рассмотреть позолоченную лепнину колесных дисков. Солдат в шлеме с серебряной личиной высунулся из люка автомобиля и принялся отбиваться прикладом крупнокалиберного ружья от вертких сорванцов. Не боясь повредить казенную технику, он с размаху бил по тянущимся рукам, пока несколько раз не попал в цель, и ревущие дети не побежали в рассыпную.
Я тоже был не против поглазеть на правительственный броневик, а в особенности на его пассажира. По слухам сами братья Валуевы передвигались по городу на таком транспорте, но не думаю, что главные лица «Камнепад inc» решат посреди бела дня ехать по городской площади в сотнях километров под землей. Может быть, внутри серьезная шишка Администорума, не желающая показываться на глаза, или молиториумский архиепископ незаметно собрался отправиться на переговоры с одной из фанатичных сект. В любом случае, броневик оставлял впечатление непреступной крепости, которую босякам из трущоб Нижнего никаким образом не пересечь. Элегантные контуры, гремящий звук парового мотора и идеальные, точные стыки каждой детали — это и есть главная сила корпорации. Недосягаемые возможности, сосредоточенные в нужных, достойных руках уже многие тысячелетия.
- Звать тебя как? – прервал молчание гость с поверхности, докурив сигарету, от которой остался лишь маленький клочок, и выдыхая ее последний дым.
Не стоит представляться человеку своим настоящим именем, учитывая мои намерения к нему. Но рефлекторно я все-таки представился.
- Приятно, Шлюхобор. Мое имя – Бенедикт, я приехал сюда с одним очень важным делом. Поэтому мне необходимо поскорее освоиться в вашем подземном «царстве». И раз я имею не так уж много времени и возможностей, рассчитываю на вас. – он говорил с почтением, чего я практически никогда не слышал, поэтому его слова мне показались какой-то заученной формальностью, которую произнес бы любой человек на службе. Если он действительно рассчитывает на меня, то можно получить из этого выгоду. Не каждый день на голову случайно сваливаются такие персоны прямо с поверхности.
Он поинтересовался, где можно остаться на ночь, учитывая его бедственное положение. Я, прокрутив в голове несколько вариантов разных ночлежек, отбросил их – слишком простовато для гостя с поверхности, привыкшего к комфорту. Может отвести его домой? Тогда он действительно останется в долгу за великодушно предоставленное ему постельное место и пищу. Вдруг я вспомнил слова охранника. Зачем с ним церемониться – отвести в ближайший переулок, треснуть по голове чем-нибудь тяжелым и дело с концом! Даже если я помогу, не факт, что он решит помочь мне в ответ, особенно чем-то ценнее обычного «спасибо».
Мы двигались по полупустой улице в сторону торгового квартала, разделявшего богатый деловой район и рабочие трущобы. Бенедикт не без интереса смотрел на здание, постепенно сменявшиеся с каменных многоэтажных домов в готическом стиле до небольших жилых деревянных построек, из труб которых обильно валил черный дым. Рядом с главным храмом Молиториума нам пришлось задержаться, чтобы Бенедикт тщательно его рассмотрел. Готический храм был самым большим зданием Нижнего, после Администорума, из которого отовсюду торчали пинакли и декоротивные башенки, а над главным входом-порталом красовалась огромное окно-роза с витражным стеклом. Фасад украшали разные фигуры неизвестных мне богов, из которых особенно выделялись всевозможные рогатые чудовища и терялись на взгляд обычные человеческие фигуры. Храм был утоплен в стену пещеры, поэтому казалось, будто он был высечен в скале многие столетия назад, и теперь является неотъемлемой, естественной частью подземного мира.
- Вижу, вам очень интересна наша архитектура. – сказал я задумчиво убравшему за спину руки Бенедикту.
- Не то, чтобы интересна, просто здесь мне все в новинку. Будто в другой мир попал. На поверхности не увидеть подобного сооружения, точнее в таком месте… Безусловно, это произведение искусства – вряд ли нынешний Молиториум, даже при поддержке корпорации, сумеет построить нечто подобное. Я бы с удовольствием посетил одну из проповедей, чтобы понять – какого молиться своему богу в таком храме.
— Значит, люди с поверхности тоже имеют свои храмы и Молиториум?
- Конечно, нам не чужда духовность и вера. Каждый человек или гражданин другой расы, неважно с поверхности или нет, в поиске своего пути и предназначения, приходит к одному из множества божеств. Народу тяжело жить без Бога, способного направить на путь и забыться посреди насущных дел, а также преодолеть трудности. Вера помогает людям развить в себе внутренний стержень – принципы и мораль.
- Бенедикт, а вы верующий человек?
- Вопрос не в «верующий ли я человек?», а «нуждаюсь ли я в вере?». Могу сказать только одно – я восхищаюсь архитектурой храма Молиториума Нижнего Города! – Бенедикт по-дружески хлопнул меня по спине, и мы зашагали далее по проспекту.
Недалеко от торгового квартала мы свернули в переулок, который имел много поворотов и ступенек, поднимаясь по склону городской возвышенности. До сюда не добирался солнечный свет, и я заметил, как гостю с поверхности стало намного тяжелее преодолевать каждую каменную ступеньку. Понятно, людям с поверхности тяжело привыкнуть к мраку нашего родного подземелья. На сколько же темным ему кажется то, что мы здесь называем днем? Раз он может так спокойно смотреть на местное солнце, то что он скажет о здешней ночи?
На нашем пути попадались редкие полицейские патрули, взгляды которых я периодически ощущал у себя на загривке. Мое дело требовало тишины и подобные встречи все больше попирали мою и так смехотворную решимость.
- Шлюхобор, как я понимаю, вы всегда жили под землей. Я слышал о дварфском долголетии и всегда хотел узнать какого это – жить сотни лет, при этом имея с собой соседей, которым уготовано не более одного века. При этом все наслышаны о дварфийских традициях, неизменно предающихся поколениями. Ваш род наверно тоже имеет большую и долгую историю, может поведаете мне? – этот вопрос с его стороны был достаточно уместен, как для «интересующегося» туриста, но будто вымучен, чтобы разбавить обстановку и занять нас обоих разговором – ничего особенного. Я все-таки растерялся. Мои мысли были где-то далеко и совершенно не хотелось вспоминать отца и других своих глубоко призирающих меня и мною проклятых родственников.
- Честно вам скажу, это не слишком приятная для меня тема. Ничего общего я не имею со своей родней и рассказывать здесь нечего.
- Ох… Ранее встреченные мною дварфы много говорили об их семье, один даже показал мне генеалогическое древо, идущее аж от момента заложения Котлована…
- Определенно, я сильно отличаюсь от своих собратьев и мне не близка их культура бесконечного восхваления тысячелетнего рабства. Люди загнали нас под землю и сами навязали все эти правила. К своим тридцати пяти годам я точно понял – это проклятье нашего народа, и никто не может этого окончательно принять, а чуждость свободы навязана сверху искусственно.
Мы остановились в захламленном бочками и ящиками переулке, двое из трех проходов которого были прикрыты высоким небрежно сколоченным забором, видимо, для отделения внутреннего двора дома. В одном из них я нашел знакомую дыру и жестом пригласил своего спутника, придерживая хлипкую доску. Имея средний по меркам человека рост и довольно худощавое телосложение, он ловко протиснулся и через мгновение оказался по ту сторону.
Пространство за забором было намного светлее и просторнее. Я осматривал окрестности и вспоминал дорогу, когда заметил краем глаза, как Бенедикт со змеиным прищуром и широкой улыбкой потянулся.
- Получается, вы считаете себя особенным дварфом? Я хорошо вас понимаю, ваши мысли походят на человеческие. Но не слишком ли самонадеянно быть изгоем для всех, и к чему это все приведет одному лишь Богу известно. Я знаю это не понаслышке, а знаете ли вы? – я ощущал самодовольствие этого человека, каждое слово отдавалось в моем мозгу, как яд. Он отравлял, и я чувствовал, как гнев наполняет меня. Бенедикт достал из внутреннего кармана серебряный портсигар, вынул папиросу, закурил и продолжил: – Можете мне не отвечать, ответ мы и так знаем – одиночество и отчужденность. А может быть и ссылка в глубь котлована, как ренегата и смерть. Но всегда есть и другой путь… Но для него необходима исключительное честолюбие, которого многим не хватает.
Бенедикт меня раздражает, я понял – это тот самый насмехающийся человеческий выродок, которого я всю жизнь ненавидел, но никогда не мог встретиться и поквитаться. Он часть системы, и мы находимся по разные стороны баррикад. Пора вершить свою судьбу, ибо к этому моменту я и шел.
Пока Бенедикт высказывал мысль, я приметил в паре метров от себя приставленный к бочке лом. Как удачно, никто даже не спер такую полезную в хозяйстве вещицу. Гость с поверхности смотрит совсем в другую сторону, раздувая дым ноздрями – он ничего не ожидает. Пару шагов назад, еще немного и отдающий холодом продолговатый предмет в моих руках. Теперь один шаг и тяжелая рука опустит лом на голову Бенедикта, а его самодовольная улыбку останется в прошлом.
Я действительно хочу именно этого? Страшно.
Рука под тяжестью лома на мгновение дрогнула, будто пытаясь задать угол получше и сделать этот удар единственным и последним. Но маневр не дал завершить револьвер, приставленным прямо к моему лицу и ловко высунутый из-под серого сюртука. От испуга и неожиданности лом выскочил из рук, с грохотом упав в моих ногах. Выражение лица Бенедикта: от былой усмешки не осталось и следа. Оно было как никогда серьезным и напряженным.
- Я разочарован… Скажи мне хоть одну причину не пристрелить тебя на месте?
Значит это все? Никакой кульминации, не будет свершено правосудие над власть имущим и хозяином этой жизни. Он был прав. Путь для таких как я всегда один – бесславная смерть в канаве за свои идеи, забытый всеми и каждым. Так не честно! Мир слишком несправедлив.
- Господин Бенедикт, я проиграл… - я зажмурился в ожидании окончания моей истории на этой ноте. Смерть была так близка, что каждая секунда ее ожидания превращалась в минуты и сожаления о содеянном подступали к горлу комком. Я слишком любил эту жизнь.
Часть 1. Глава 2: Дварф, полюбивший жизнь, как никогда.
Темнота рассеивается, и вот уже новая жизнь за гранью прошлого бренного бытия простирается перед моим взором. Сложно поверить, что эта новая реальность никак не изменилась после моей неминуемой преждевременной смерти, вызванной необдуманным поступком, из-за приступа юношеского максимализма. Холодные и пыльные камни двора впивались мне в спину, а над крышами знакомых мне домов на, как обычно, черном, наполненном ниспадающим туманом потолке родной пещеры, померещились слабые отблески чужих этому миру звезд.
Все ощущалось как сон, который никак не может спасть после особенно долгого отдыха. Даже этот знакомый кудрявый человек в сером сюртуке и широко, развалившийся справа от меня на откуда-то взявшемся по среди улицы резном кресле, казался наваждением.
Кажется, его зовут Бенедикт – причина моей недавней смерти. От его начищенных черных штиблетов отражался свет от единственного фонаря: в Нижнем уже был поздний час. Кудрявый человек, как и раньше, всматривался куда-то в потолок и задумчиво вздыхал, будто его постигла глубокая тоска. Почему-то мне стало его жалко.
- Наконец очнулся, я уж подумал, что придется здесь пережидать ночь. – не смотря в мою сторону, сказал Бенедикт.
- Что произошло? Кажется, я хотел вас ударить, а потом…
- О чем это ты? Мы с тобой спокойно разговаривали, как вдруг ты упал, у тебя пена пошла изо рта, ты начал кричать что-то невнятное. Знаешь, как я перепугался! Думал, тут и останешься. Пришлось тебя оттащить вон оттуда и припомнить университетские знание по оказанию первой медицинской. – Бенедикт указал на то самое место, где совсем недавно я замахнулся на него чем-то тяжелым. – Ты чем-то болеешь что ли? Было похоже на припадок. Не хотелось бы мне, в первый же день приезда потеряться посреди незнакомых улиц, да еще и с проводником при смерти.
- Не помню ничего такого, я ведь замахнулся, а вы наставили на меня пистолет…
- Какой еще пистолет? Мой парабеллум забрали еще при досмотре на лифтовой таможне. – он отодвинул край сюртука и показал пустую кожаную кобуру на поясе.
- …потом вы сказали… - я остановился. С каждой фразой я все больше сомневался в действительности произошедшего. Наверно, все было не взаправду – страшным сном, бредом моего больного сознание. Это подтверждали слова Бенедикта, который говорил взволнованно, как если бы и правда увидел умирающего перед собой человека, а затем получил облегчение от миновавшей беды.
Сквозь темноту различались черты двора, на который смотрели выстроенные колодцем дома с редкими темными окнами. Двор казался брошенным, и только перетянутая над ним нить со свежестиранным бельем придавала вид обжитости этого места. Мне не хотелось лежать на пыльном камне, но Бенедикт настоял немного передохнуть – ему не хотелось вновь тащить мою тушу в укромное место, да еще и в кромешной темноте. После еще нескольких попыток встать и получше оценить свое состояния, я заметил под собой старый рваный плед, неудачно скомкавшийся подомной и сильно мешавшийся. Бенедикт заботливо подложил его под меня, но, видимо, его сил не хватило как следует уложить на эту материю бесчувственный центнер дварфского мяса. В своих волосах и бороде я нащупал плотную ломкую корку, бурыми полосами остающуюся под ногтями – тут же Бенедикт пожаловался на испорченный мною платок, который он, не имея ничего лучше, приложил к моему разбитому затылку, которым я сильно приложился об ящик. Действительно, рана сзади головы немного кровоточила, но боли я не чувствовал – у дварфов довольно высокий болевой порог – лишь неприятное ощущение легкого головокружения, как при похмелье.
- Бенедикт, зачем вы спустились в Нижний? – приподнявшись, спросил я у сидящей мрачной фигуры с тлеющим огоньком в зубах. - Мне кажется странным, что человек с поверхности в первую ночь будет ночевать на улицах, да еще и по соседству с трущобами. Выходит, неприятная ситуация.
- Кто-бы говорил – не я только что без сознания и пробитой головой лежал на земле несколько часов к ряду. – с усмешкой ответил он, согнувшись. Его костюм тройка был расстегнут и выглядел менее опрятно, чем на кануне, а серый сюртук висел на спинке кресла. Его образ был комичен: посреди улицы по-домашнему рассевшийся в кресле человек расслаблено курил очередную папиросу. – Но все-таки ты прав: неудачно получилось с этим переездом и вашими из Администорума. И так огромную сумму отдал при оплате счета за переезд, да еще и здесь нашли повод содрать последние гроши. Этого я никак не мог ожидать. Если хочешь знать, для чего я здесь, то скажу: работа есть такая, проверять добросовестность исполнения чужих обязанностей. Похоже, вашу «администрацию» давно не посещали нужные люди, вот и работает все из рук вон плохо, и неизвестно когда они заявятся. К сожалению или к счастью, моя область работы не здесь. Мне необходимо сформировать представление о работах в Котловане и прилегающих рудниках, выявить любые отклонения и замечания.
Холодный ветер поднимал пыль с груды брошенной мебели и от загрязненного воздуха хотелось чихать. Движение затруднял несуразный самострой, в котором погрязла добрая половина города. И так узкие улочки все больше превращались в труднопроходимые коридоры с иногда встречающимися грязными попрошайками и сумасшедшими. Запах дешевого алкоголя и блевотины бил по рецептарам, а образы местных обитателей – высушенные костлявые существа в бесформенных лохмотьях, чьи руки дрожали и тянулись к моим ногам – подстегивали на более быстрый шаг. Рядом раздался протяжный стон: кажется, мой спутник потревожил чей-то неспокойный сон. Переступая через развалившиеся зловонные тела среди укромных закоулков, до которых, даже днем, редко достигает свет, мы наконец вышли к наполненной огнями улице.
Ночью на проспектах жилого квартала в невысоких домах горел теплый свет, падающий на почти безлюдные каменные дорожки. Знакомые и такие родные постройки, покрытые от сырости мхом, переходили в причудливые изгибы полуразвалившихся лачуг. Здесь кончалось благополучие нижнего общества, и начинались быт и жизнь бедных рабочих, а еще южнее расстилались владения забытых всеми богами отбросов и трущоб.
Несколько кварталов позади, но, почему-то, я не понимал – куда конкретно нас занесло. Да, все в округе казалось до боли знакомым, но будто вырванным из моей памяти и беспорядочно перемешанным. Как случайно разбросанные проросшие мицелии подземного гриба, неумело спроектированные мещанские дома заполняли все возможное пространства без какой-либо логики. Возможно, последствия моего «припадка» не прошли мимо - оставалось лишь продолжать двигаться дальше вглубь города, в надежде встретить хоть какие-то ориентиры.
Бенедикт молчал, и я представить себе не мог, о чем он может думать – возможно он жалеет о своем прибытии в Нижний и жаждет поскорее покинуть эти злачные места и опуститься в горячую ванну под светом местного «ночного солнца» - говорят оно светит ночью не хуже привычного нам «солнечного диска». И множество прекрасных дам-горничных хлопочут над его измученным длинной дорогой телом, подают с любовью приготовленную еду из не снившихся мне деликатесов. Но, похоже, его не тяготил вид запустелой окраины. Он лучился уже знакомым мне любопытством и жаждой увидеть больше. Бенедикт что-то говорил про свои обязанности делать замечания и проводить проверки и, может быть, это его обычное состояние, профессиональная деформация – постоянно выявлять как можно больше ошибок и оценивать состояние окружающего мира?
Пришло осознание бесплодности моих попыток выйти на верную тропу, когда я остановился в нескольких метрах от ярко освященного керосиновыми лампами дома, сильно отличавшегося от виденными нами ранее. Он имел двускатную крышу, широкие резные рамы окон с толстыми запотевшими стеклами и добротную дверь из мареного дуба. Внешнее благополучие и уют постройки дополняли звуки общего веселья и празднества, а также выпивохи, выбегающие наружу и изливающие содержимое желудка на мостовую.
Внутри было оживленно. Каждый широкий стол, чередующийся с небольшими круглыми, был занят компаниями пьянствующих личностей, преимущественно дварфов. Зал наполнялся звучными тостами, грохотом с размаху опускающихся кружек, некоторые из которых вдребезги разлетались, и запахом спирта с чем-то медово-сладким. Лился смех, крики и споры, в один из которых Бенедикт чуть не влез, пытаясь посреди разговора спросить что-то совсем неуместное и странное.
Пока мы шли через длинный коридор из столиков и обходили движущиеся на выход потоки посетителей заведения, я начал замечать на себе проскакивающую заинтересованность во взглядах совершенно незнакомых мне людей. Сразу обвинил в этом свою хроническую паранойю, но сомнения рассеялись, когда человек в длинном балахоне, темной кожей и тюрбаном предъявил ко мне претензии. Мол, неделю назад я взял у него больше пятидесяти гринов, и теперь: «Не требую, а прошу - дай сколько можешь, позарез нужно…». Ответить было нечего, понятное дело, что попрошайка какой-то.
У стойки принимала заказы от официантов пышногрудая девушка, к который я обратился за просьбой выделить комнату на ночь для двоих. Судорожно перелистывая страницы пожелтевшей записной книжки и выслушивая поступивший заказ от коренастого дварфийского мальчишки, она объявила о занятости всех имеющихся комнат. Значит, нам нечего здесь делать. Пора возвращаться на улицу и двигаться дальше в глубь трущоб, искать менее популярное заведение.
- Эй, это же ты тот самый чудак! – услышал я со стороны широко стола в углу трактира. Ко мне обратился низенький, но хорошо сбитый полурослик. На нем была старая кираса с крупными заклепками, местами покрытая следами коррозии. – Иди сюда, как раз тебя вспоминали.
За столом сидели трое: высокий человек в круглых очках и зачесанными назад волосами. Его левый рукав болтался на весу – отсутствовала рука. Получеловек полуптица с черным оперением склонился над миской и длинным клювом выедал содержимое, а также полурослик с кирасой, в которой он походил на тяжеловесную гирю или пушечное ядро. Однорукий в знак приветствия помахал мне рукой, и я в ответ тоже. Никто из здесь присутствующих не был мне знаком.
- У него, видимо, постоянно память отшибает. Неделю назад он заходил сюда, я выпивкой угостил, а теперь как будто ничего и не было. Тогда здешние тоже удивились. Думали, может придуривается, под дурака косит. – заговорил безрукий мужчина.
- Колись, чем это ты таким закидываешься, чтобы так из башки все вытряхивать? – добавил полурослик.
Странно слышать о себе факты, которые в моем сознании воспринимались как полная чушь и несуразица. Окружающая обстановка, эти случайные люди, откуда-то знающие меня – все так не по-настоящему, искусственно. Как спроектированный специально для меня спектакль, где я и зритель, и непосредственный участник. Так пугающе и загадочно. Я никогда не видел это заведение и местных обитателей, а кисло-сладкий запах здешнего пойла совершенно не знаком. И алкоголь я не люблю, с чего бы мне принимать угощение от однорукого очкарика?
Компания предложила нам присесть за их стол, и Бенедикт сразу принял их предложение, подтащив свободный стул. Делать все равно нечего и оставалось, как обычно, плыть по течению и соглашаться. Человек-ворон никак не отреагировал на нас. Я попробовал рассмотреть его получше, и, неожиданно, заметил, как он в ответ разглядывает меня – его птичий черный глаз, не выражающий никаких эмоций, смотрел на меня и оценивал. При этом он продолжал клевать что-то похожее на гречневую кашу с кусочками тушеного мяса. На нем была иссиня-чёрная накидка, скрывающая выглядывающие из-под нее когтистые лапы, вцепившиеся в край стола, как к насесту.
Бенедикт всем представился, заявив о своем статусе приезжего с поверхности, и ничего не утаив. Конечно же, присутствующие оживились и начали усердно расспрашивать о жизни на поверхности и сравнивать личные представления с текущей реальностью.
- А правда, что на поверхности сейчас живут только люди, а все дварфы работают на лифте и крутят его великую шестерню?
- Слышал, что всех пидорасов запрягают в телеге и заставляют тянуть плуг на фермах.
- Говорят, Рем и Булат умеют гипнотизировать и доить из людей какой-то баблос.
Бенедикт внимательно их слушал, с усмешкой подтверждая или опровергая безумные теории темных жителей подземелья. Смех Тимофея – полурослика в кирасе – и однорукого Радована разносился по всему заведению от осознания несуразности народных мифов и представлений о Верхнем Городе, и еще сильнее он становился, когда самые глупые догадки оказывались правдой. Всем нравился выделяющийся из толпы помятых жизнью бродяг утонченный житель поверхности, неожиданно сошедший к ним. Он не без остроумия рассказывал и шутил о жизни на поверхности. Казалось, что он лишь внешне является частью другого мира, а в душе такой же притягательно вульгарный и циничный как по-особенному смотрящие на мир местные воры и рэкетиры.
Молчаливый ворон, которого звали Грохотун, закончил свою трапезу и тоже принялся внимательно – так мне показалось по его повернувшейся боком к Бенедикту клювастой морды – слушать. Он бросил только пару слов, больше похожих на звук скрипучей двери или ударов кусков кремня друг об друга.
- Слушай, вижу ты хороший парень, – начал полурослик Тимофей – редко встретишь таких ребят с поверхности. Но не удивляйся, я ведь тоже когда-то жил там!..
- Ну давай, опять про свою небылицу. Он же всегда как начинает эту историю, так все сразу смеются… – Прервал Тимофея однорукий Радован.
- Эй, я же серьезно, это как никак история моей жизни. Как бы глупо она не звучала, но все это правда. – Тимофей с размаху ударил кулаком по столу, да так сильно, что все сидящие, кроме человека-ворона, подскочили от неожиданности, и ближайшая кружка опрокинулась. – Как я уже сказал, давным-давно я в заправду жил там, наверху. Члены моей семьи имели посевные поля и небольшую ферму, а вы должны знать, какое высокое положение землевладельцы-фермеры занимают в «том» городе. У нас даже есть свое фамильное поместье! – Он умолк на небольшую паузу, как бы выделяя всю важность сказанного. Как ни странно, я допускаю возможность случайной встречи в не менее случайной таверне с настоящими сливками общества среди людей, не евших ничего за свою жизнь, кроме пещерных грибов, разбавленных тертой галькой. Но, все-таки, я усмехнулся, показал свое недоверие – хрен я ему поверю после издевательской шутки над мной.
- И какой случай привел тебя сюда? Может, как господин Бенедикт, лишил провести отпуск среди наших родных гор отбросов? Еще скажи, что жестянка, в которую ты одет, какой-нибудь фамильный доспех, перешедший от далекого предка.
- О, мой друг, еще раз подтверждаешь свою забывчивость. При тебе я уже рассказывал эту историю, и вопросы эти ты задаешь не первый раз. Но это и к лучшему! Вот бы всегда кто-то так слушал и не высказывал свое фи по поводу несвежести моих историй. – он посмотрел на Радована, который единственной рукой подпер свою скучающую голову, без энтузиазма ожидая начала речи Тимофея. – Все было бы хорошо и спал бы я на теплой перине в окружении слуг, но, сам не знаю как, у отца отняли все заработанное нашими предками. Может задолжал или перешел дорогу не тому человеку – в итоге разбрелись мы кто куда. Обвинили его в сговоре с Мятежниками, от постоянных терактов многие настрадались. Отца упекли за решетку или сослали куда подальше и поглубже – может он совсем рядом доживает свои последние дни глубоко в рудниках изнеможденный вечной каторгой. Да, вечная каторга, так можно назвать всех живущих здесь. Мне с матерью и братом пришлось совсем несладко. – Тимофей очень оживленно жестикулировал и давал предложениям свойство тягучести. Каждое слово заканчивалось протяжным окончанием, от чего он уставал говорить и делал глубокие вдохи. По увеличивающейся толпе, собравшейся вокруг нашего стола, его истории были на много популярнее заявленного. Полурослик-пушечное ядро воодушевлялся и периодически подскакивал, чуть ли не залезая на стол.
- Есть во мне одна особенность, вы, конечно, это подметили, я очень небольшого роста даже для представителя моего народа, и, как бы мне это не нравилось, от правды не убежишь. Иногда меня принимают за гнома, что сильно бьет по самолюбию. А теперь представьте, каким был мой младший брат! Представили? Так вот, он совершенно на меня не похож. Если я, карликовый полурослик, то он – гигант переросток. Под него даже приходилось отстраивать отдельные помещения в десять метров в высоту и даже так ему было тесно. А сил было сколько! Одной рукой мог выкорчевывать пни уже где-то в десять лет. – Собравшиеся люди весело начали смеяться или перешёптываться. Кто-то усмехнулся, кто-то был удивлен, а кому-то было все равно – в большой дружной компании увлекательным будет любое представление. «Да ерунда какая-то.», «А мамаша то его как не порвалась?», «Раз он такой огромный, так я б его и за три версты увидел…».
Господин Бенедикт, попивавший что-то из деревянной кружки, приподнял руку, желая что-то сказать рассказчику.
- Да, уважаемый… Бенедикт.
- Ваш случай похож на несколько прецендентов, свидетелем которых я был лично. Все дело в постоянной борьбе за плодородные территории, ограниченные городской зоной Верхнего. Многие становятся жертвами репрессий, которые сами по себе являются частью нашей системы. По мнению правительства – речь о всем известной «Камнепад inc» - необходимо раз в несколько столетий передавать «неоспариваемый» статус землевладельца другим достойным членам общества (хотя обычно они выбираются случайным образом). Так совет директоров боролось с застоем в управлении, добиваясь лучшего результата. Как и самой земле нужны сезонные посадки и отдых, так и управлению одного из главных источников экономики необходимы массовые чистки.
Когда Бенедикт замолк, Тимофей переваривал услышанное. Видимо, он впервые сталкивается с правдой или подтверждением своих догадок о природе произошедшего. Его лицо выражало волнение, а глаза без устали бегали от одного собравшегося посетителя таверны к другому. Никто не ожидал, что человек может так серьезно отнестись к истории, которая воспринималась как обычная небылица частого постояльца, отличавшегося немного большей открытостью и заводивший толпу.
- Конечно, это не совсем соответствует действительности. С недавних пор данная схема была полностью упразднена по распоряжению совета директоров корпорации, о чем во всеуслышанье было объявлено. – Бенедикт развел руками, как бы пытаясь немного успокоить всех и вернуть только что исчезнувший запал сконфузившемуся Тимофею. - Не знаю, что их на это сподвигло, наверно какие-то внутренние разборки противоборствующих сил.
Попытка Бенедикта не возымела успеха и через несколько секунд пространство вокруг нас опустело. Тимофей с задумчивым выражением лица присел на свое место.
- Уж не думал, что просто так получу ответ на вопрос, который задавал огромное множество раз. Сюда редко доходят новости с поверхности и тяжело найти правду среди множества слухов. – С тем же выражением глубоких раздумий он посмотрел на Радована. – Пусть я слабо с тобой знаком, но я верю в твою историю, как ты поверил в мою.
Бенедикт уже в знакомой мне манере развалился, будто под ним было роскошное глубокое кресло, а не обыкновенный сколоченный из лакированной доски табурет. Его лицо расплылось в улыбке, которая казалась мне зловещим знаком.
- И какие выводы вы сделали из услышанного? – над ответом на вопрос Бенедикта Тимофей еще немного подумал.
- Да в общем то ничего. Все это конечно немного приоткрыло глаза, но чего-то подобного я и ожидал. Сложно удивить крота фактом окружающей его темноты. Очень уж долго жил я на самом дне трущоб, чтобы не научиться понимать несправедливость. Могу только сказать, что стоило бы им устроить такие же чистки уже с засидевшимися на своих местах Валунами. Или кому-то еще…
- Ты чего такое говоришь, Бенедикт же сам с поверхности, не стоит при нем так прямо… - почему-то я чувствовал сильное напряжение, будто вот-вот произойдёт что-то страшное и непоправимое. И виной всему – я, пришедший сюда с этим человеком. Не было понятно, кто такой Бенедикт на самом деле. Он точно в чем-то темнит, скрывает свои намерения. После моего предупреждения Тимофей выдохнул и продолжил:
- Мой забывчивый друг, вы до сих пор не поняли? Никто просто так не попадает в Нижний. Чтобы встретить человека с поверхности в этих забытых богами местах должны переплестись множества судьбоносных нитей. Обстоятельства, чужие намерения, дело случая – все идет именно к этому, заранее спланированному вселенскому плану. И с каждым днем мы приближаемся к нему малыми или большими шажками и каждому отведена своя роль.
- Мы уже говорили об этом, не все крутится вокруг тебя. Если бы это так и было, то каждый обколотый бродяга в переулке становился мессией. – заявил Радован, пригубив пинту пенного.
- Тут ты не прав, сам факт того, что я здесь, а не там – доказательство моей исключительности. Все по-своему важны для вселенского плана, но попадаются исключения из исключений, которые предшествуют страшным событиям, двигающих практически застывшую картинку. И кто знает, кто из нас запустит реакцию. – Тимофей с прищуром посмотрел на ухмыляющегося Бенедикта. Тому то ли понравились рассуждения Тимофея, то ли под любезной маской скрывалось более темное чувство – в любом случае, я не способен залезть в его голову со свисающими кудрями и пролить свет на истинные чувства Бенедикта.
Гость с поверхности замахал рукой перед лицом, так беззаботно и свободно.
- Меня забавят ваши истории, можете быть с мной сколько угодно откровенны – я всего лишь наемный рабочий, как большинство собравшихся здесь. И моя работа долго ждать не будет. Может закажете еще выпить и заодно угостите? От здешнего климата у меня горло пересохло.
Тимофей заказал пива и жареных пещерных грибов на всех.
Часть 1. Глава 3: Встреча
Уже несколько дней я не видел господина Бенедикта. Он так же резко пропал из моей жизни, как и появился. Сказав о своем намерении попасть на прилегающий к спуску в шахты перерабатывающий завод, на следующий день, после знакомства с завсегдатаями таверны «Старый Мадригал», он попрощался, но пообещал как-нибудь меня проведать. Как я и ожидал, никакой пользы от знакомства с этим загадочным человеком я не получил, но из-за обещания теплил надежду на вознаграждение.
«Старый Мадригал» стал местом, где я мог немного развеяться и побыть в непривычном окружении. Здесь обитали различные отбросы общества – бандиты, наркоторговцы и наемники, которые с радостью были готовы поделиться личными переживаниями и свершениями. Негласным правилом таверны, объединяющей всех ее посетителей под своей крышей, был запрет на любое насильственное решение вопроса. Правда, прямо за углом, рядом со «Старым Мадригалом», можно было часто услышать споры членов разных мелких шаек, которые переходили в жесткую поножовщину. Меня и самого чуть не закололи, когда я решил срезать путь до таверны,. В одном из переулков мне перегородил дорогу темнокожий мужчина с тюрбаном – он же недавно просил вернуть ему долг – и пригрозил кинжалом внушительных размеров с замысловатыми неоднородными узорами на клинке. В ужасе я был готов бежать сломя голову, лишь бы скрыться от этого страшного ножа, готового вспороть мое брюхо. К счастью, ко мне на помощь подоспели еще двое знакомых посетителей Мадригала – полурослик и безрукий мужчина - и так быстро и с задором отпинали замешкавшегося разбойника, что я боялся подойти ближе десяти метров даже когда все было кончено. Разбойника звали Абу, и двое друзей несколько раз крикнули его имя в сочетании с незнакомыми мне ругательствами (какой-то местный жаргон), пока тот спешил перелезть через забор. «Чмо пархатое ты, Абу!», «Абу бандит, бля…», «Иди осла еби, ишак» слышались ото всюду ругательства местных зевак, подхвативших настроение моих спасителей. До сих пор не могу понять почему меня тянет в это злачное место даже после встречи лицом к лицу со смертельной опасностью, с которой самостоятельно невозможно справиться миролюбивому созерцателю.
Этих двоих почти всегда можно было найти внутри и каждый знал их, как главных заводил и желанных постояльцев таверны. Я долго не мог понять, чем они занимаются, кроме постоянного просиживания штанов с задушевными разговорами и кружкой фирменной. Но когда я познакомился с хозяином таверны по имени Волден, кое-что прояснилось.
Волден был крепко сбитым старым дварфом, которому смело можно дать около двухста лет. Его элегантный красный костюм, обшитый велюром, сильно выделялся среди серых жителей улиц и скромных шахтеров, а идеально подстриженные седые бакенбарды выдавали в нем личность, серьезно относящуюся к своему делу и внешности. Когда он появлялся в таверне, заведение начинало сиять новыми красками, благодаря появляющейся в нем неоднородности и стиля. Даже в разговорах начинали слышаться оттенки хорошо вкуса на дискуссии, в которых с удовольствием участвовал сам хозяин таверны. Глубокий бас дварфа разносился по округе и с улиц заходило все больше случайных прохожих в ожидании хорошей бесплатной выпивки, которую Волден, будучи в хорошем настроении, подавал для всех присутствующих. И всех веселило, когда новые пребывающие бранились от осознания, что опоздали на бесплатное пойло, и сильнее всех хохотал надувшийся от удовольствия Волден.
Оказывается, я уже был знаком с Волденом, чему я уже не удивляюсь. Большинство заседающих в таверне видели меня не первый раз, и Волден не исключение. Он относился ко мне снисходительно, иногда давал бесплатно поесть и называл «мальчишкой».
В Волдене я открыл для себя его другую сторону – однажды ночью я видел, как он избивает – мне неизвестно за что, – Грохотуна. При нашей первой встречи этот человек-ворон показался чуть ли не самым подозрительным, вызывающим страх, существом за столом. Но рядом с Волденом в его безжизненных птичьих глазах виднелась печаль жалкого выпавшего из гнезда птенца. Пух и перья летели во все стороны, и когда Волден закончил, побитая птица неподвижно лежала среди разбросанных вещей. Маленький страшный ворон, который в действительности был на голову ниже меня и от которого осталось бездыханное тельце, чудом поднялся и побрел в один из, уже ставших мне близкими, грязных переулков.
Я интересовался у Тимофей и Радована, что же случилось между вороном и хозяином таверны, но те только пожимали плечами. Они не представляли себе, что Волден способен на такое. В окружении своих постояльцев он всегда был не скуп на добрые слова и излучал ауру сильного духом человека, на которого можно положиться. Каждый считал Волдена с его «Старым Мадригалом» жемчужиной Тридцать Третьего переулка. Спорить я с ними не стал – вряд ли кто-то может усомниться в вышесказанном.
Тимофей был отчаянным вором, настоящим жителем улиц. Сложно подумать, что такой человек когда-то мог быть частью благородной семьи. Его коварству и беспринципности мог позавидовать матерый головорез Братства, но из-за постоянного желания влипать в неприятности он часто висел на волоске от гибели или публичной казни. Остановить пылкого полурослика мог только холодный и более рассудительный Радован, имевший намного меньше энтузиазма и отличавшийся пессимистическим взглядом на окружающую действительность. Частенько Радован пропадал на несколько дней и, когда уже среди постояльцев проходит слушок о гибели Безрукого Бандита, он вваливался в таверну в особенно неопрятном виде после длительного запоя под мостовой. По рассказам местный, Радован несколько лет назад владел собственной оружейной мастерской, будучи искусным мастером. По какой-то причине Радован резко начал налегать на спиртное, продал почти все свое имущество и стал наемником. И теперь, Радован и Тимофей работают вместе.
Волден играл важную роль среди наемников, выступая в качестве посредника между заказчиком и исполнителем. Радован и Тимофей, которые уже видели меня как друга, делились со мной деталями заказов. Обычно это были задания на сопровождения, охрану или серьезный разговор со злостным неплательщиком.
- Работа не пыльная, простая, пусть и платят совсем немного. Практически никакого криминала. – Говорил Тимофей. – Если не лезть на рожон, то спокойно закрываешь заказ.
- «Если бы» кое-кто не вставлял нам палки в колеса, то мы бы давно получали во много раз более серьезные задания. Знал бы ты, Шлюхобор, что иногда творит этот низкосракий идиот…
Настал День Смены, когда отдыхающие в течении последнего месяца шахтеры вновь спускаются в опасные шахты, а все это время трудящиеся поднимаются обратно в Нижний. Только через день они пересекутся на механо-транспортерах и доложат своим сменщикам о текущей ситуации в подземельях.
В эти дни на улицах стоит полная тишина. Торговцы и работники сферы услуг готовятся к приему уставших шахтеров, налаживая свое хозяйство. Неделя после Смены была лучшим временем для открытия нового заведения или привлечения новых постоянных клиентов из-за массовых народных гуляний по всему городу. Переполненные рестораны и таверны, жажда чего-то нового и желание залить пивом воспоминания о темных туннелях – важнейшая часть цикла Нижнего Города.
Стихийная смена этапа цикла жизни не обошла стороной трущобы и местных жителей. Многие так же работали в шахтах, не имея альтернатив, но «меньшинство» старалось лишний раз не появляться вне своих крысиных нор. В это время полиция частенько заглядывала в местные переулки и выискивала безработных проходимцев, без лишних разговоров запихивая их в специальные изолированные подъёмники для спуска на глубину отдельно от остальной массы шахтеров. Обычно, брошенного в одиночку несчастного находили растерзанным подземными чудовищами и облепленного маленькими люминесцентными рачками-падальщиками – признак свежего трупа.
Гулять по трущобам в такое время может быть даже опасней обычного, но упустить возможность получить новые впечатление от опустевшего города я не мог. Узенькие мощенные улочки ощущались намного шире, а гробовая тишина наполняла их аурой полной опустошенности. Должно быть, в выкопанном многими поколениями моих предков Котловане они ощущали нечто подобное. Как Верхний Город — это противоположность Нижнего, так и темные и тихие шахты отделились и превратились в еще более адское место. И теперь, когда Котлован слабо напоминал кипящий от потока людей котел, пришло осознание - куда может завести человека, дварфа или другое существо ему самому неведомая причина. Поверхность – мы все пришли оттуда.
Под безразмерным потолком, уходящим высоко-высоко вверх, собрались свинцовые облака. Закрапал дождь, и шум грома эхом носился от одного к другому своду гигантских сталактитов. Тяжелые капли разбивались о камень и гранит, закрывая мой взор плотной водяной стеной. Ускорив шаг и прикрываясь валявшимся на земле куском доски, я за несколько минут добежал до «Старого Мадригала». Ручка тяжелой двери из маренного дуба с трудом поддалась, и передо мной открылся вид пустого зала.
Знакомый смех затмил собой глухую барабанную дробь капель дождя о деревянную крышу. В углу барной стойки сидел Тимофей и о чем-то говорил с необычно просто одетым хозяином. Услышав хлопок закрывшейся за мной двери, они разом посмотрели в мою сторону и Тимофей, поприветствовав, предложил мне сесть рядом.
- Погоди, мальчик, оставь нас на некоторое время. Нам нужно обсудить кое-что очень важное. – Волден был не в настроении и особенно серьезен. Будто вместе с его яркой одеждой исчезло врожденное радушие.
- Да ладно тебе! Пусть послушает – в хорошем деле много рук не бывает.
Волден нахмурился и, фыркнув, нехотя кивнул.
- Твое дело...
Давно я не ощущал подобного чувства, как сейчас. Мне захотелось уйти и не влезать в разговоры, которые особо меня не касались. Как никак, я лишь тень, пытающаяся не выделяться в сумраке колодца. Но Тимофей настоял – как никак снаружи непогода, было бы гнусно оставить меня под дождем. И тут я отпираться не стал, хотя и мог переждать неудобный разговор в одном из отделенных толстыми стенами помещений Мадригала.
Но разговора не последовало, лишь несколько безынтересных сплетен о местных охотниках за головами и еще одна байка о бандах от Волдена.
- Все больше и больше грязной работы переходит к Братьям Анархии, последний год они особенно окрепли и имеют кучу последователей. Так что гляди, не пырни ненароком кого-нибудь из них – проблем не оберешься.
- Эти что ли? У этих бомжей и зубов нет, чтобы скалиться. В прямом смысле. С каких пор ты так лестно о них отзываешься?
- Скажу по секрету, у них с недавних пор серьезные перестановки случились. Я бы даже сказал, это не те Братья Анархии, которых знал этот город. А их лидер, говорят, просто чудовище. И в деле он показал себя уже не раз…
- А что с Синдикатом?
- Их то Братья и перебили до последнего. На прошлой неделе дон Пьеро и его сообщники закололи дона Гульчиньеро, вставшего на сторону нового лидера Братства Анархии. Убили по традиции – каждый сделал по одному удару ножом. В следующую ночь около дюжины донов Синдиката были жестоко убиты, а вместе с ними и больше пятисот людей из охраны и прочих к ним причастных. Не выжил ни один свидетель случившегося, при этом на каждом теле один и тот же почерк… Даже говорить страшно. Братья взяли на себя ответственность и показали, что будет с их неприятелями.
От истории Волден так и несло надуманностью и преувеличением. Я слышал о Братьях Анархии, но о Синдикате я слышал намного больше. Это были не просто бандиты, а короли преступного мира. Организация Синдиката ни на что не похожа. Наполненная древними традициями, мистицизмом, серьезнейшими правилами и огромной военной мощью – вот главные черты, заставлявшие всех остальных трепетать перед могуществом Синдиката. И сложно поверить в рассказы о малочисленной банде оборванцев, которая смогла противостоять такой силе.
Тимофей тоже не верил в эти небылицы и задумчиво поглаживал свои редкие усики.
- Слышал, Абу присоединился к ним. Стоит ждать проблем?
- Да кто ж его знает…
Они оба замолкли и в помещении остался только звук барабанящих по крыше таверны капель дождя. Через несколько секунд Волден и Тимофей залились истерическим смехом до слез. Тимофей стучал по столу и еле держался, чтобы не начать кататься по полу, а Волден с присущей ему выдержкой старался держать себя в руках. Сцена продолжалась около минуты, в промежуток которой дверь в таверну вновь открылась и на пороге показался Радован с бутылкой чего-то спиртного. Он весь промок, а на его красном лице было выражение бесконечной тоски.
- А вот и ты, мы тебя уже заждались. Посмотри на себя, весь промок.
Радован медленно и неуклюже стянул с себя серое пальто и небрежно кинул на ближайший табурет. Выделявшаяся на черной рубашке мокрая поверхность свидетельствовала о достаточно долгом прибывании под проливным дождем, чтобы промокнуть до нитки.
- Кто-то решил меня разыграть. Перетащил в спальном мешке из палатки под мост. Пришлось топать с окраины города. Еще и этот ливень… - Радован постоянно добавлял тяжелые вздохи, перекладывая всю усталость на свои слова. Он, держась за голову и проигнорировав нашу компанию, уселся за длинным столом, который стоял за моей спиной.
- С каких пор ты в палатке живешь? У тебя же вроде дом был. Разве не так?
- Да, я сам там был несколько раз, когда приходилось тащить его пьяное тело. – ответил Тимофей на вопрос старого хозяина таверны.
Радован протирал глаза, стараясь избавиться от остатков недавнего мертвенного сна. Он резко дернулся вниз, когда неловким движением сбил принесенную с собой бутылку дешевого пойла, от чего рухнул под стол. Кряхтя и сопя, он с трудом поднялся.
- Крыша мастерской рухнула, чинить нечем. Теперь живу под открытым сводом котлована. Зато красиво – будто я зажиточный дварф, купивший небольшой участок, который ограждают высокие стены бывшего дома. – Он сделал большой глоток из бутылки и, убедившись в ее пустоте, убрал под стол и поправил покосившиеся на бок круглые темные очки. – Жаль, что бездомные часто заглядывают – не понимают всей искусности моего жилища, думают, что это заброшка какая-то.
- От тебя только требовалось прийти, а рассказывать о своей тяжелой жизни никто не просил, идиот. – язвил полурослик, болтая свисающими со стула ножками.
Похоже, я действительно попал на заранее назначенную встречу. И все, кого ждал Волден, собрались, а значит он мог начать. Радован полусонно слушал его, подпирая подбородок, из-за чего хозяин периодически повышал голос или обращался к засыпающему гостю. Тимофей сосредоточенно слушал, и я старался следовать его примеру. Нахожусь я здесь не спроста – все что сказано и будет сказано непосредственно относится и ко мне.
- Как можете понять, собрал я вас не просто так. Есть новая работа для вас двоих… или правильно сказать троих? А может и четверых… Об этом потом, ближе к делу. Вы, конечно, знаете о моем бизнесе. Разные организации и частные лица на постоянной основе обращаются ко мне за надежной информацией о текущем положении дел в нашем родном городке. У меня много влиятельных знакомых, которых я даже мог бы назвать друзьями. Мальчик, ты же часто здесь ошиваешься, наверно, даже чаще этих двоих. Тебе лучше меня известны их лица. Я предоставляю лучшие услуги и товары и беспрекословно выполняю свои обязательства перед покупателем, за что и уважают старика Волдена.
- Кажется, ты сказал «ближе к делу»? – произнес Радован, равнодушно ковыряя носком облезшее покрытие пола, из-под которого отчетливо слышался скрежет чьих-то маленьких когтистых лапок.
- При торговле товаром, его нужно откуда-то брать, то есть иметь поставщика. Один из моих поставщиков решил выйти из игры в самый неподходящий момент. А мы только сработались, и все шло к продолжительному и продуктивному сотрудничеству. Но мой друг без объяснения причин ушел в закат, что меня совершенно не устраивает. Сможете это уладить? Желательно, без особого шума.
- Конечно, босс, без проблем. – Тимофею не терпелось приняться за работу.
- Отлично, парня зовут Николай. Работает в Администоруме, заурядный клерк. Объясните ему все и постарайтесь убедить вернуться в дело.
- А что по оплате? Раз ты заказчик…
- С этим не обижу, посредника в этом деле нет, все пойдет только вам в карман. Плачу двадцать тысяч гринов за разговор с клерком и столько же, если он вернется ко мне. – Волден отдал Тимофею нужный адрес проживания цели и несколько раз хлопнул в ладоши, будто аплодировал своей же речи. – Приступайте.
Радован, уже привычной раздраженной манере, на тяжелую голову крикнул Волдену, уже собирающемуся исчезнуть на кухню за весящими в проходе полосками разноцветной ткани.
- Старик, ты что-то сказал про четверых. Я понимаю, Шлюхобора, на какой-то черт, мы решили взять с собой, и так нас будет трое. Кто, по-твоему, четвертый?
Волден вернулся к барной стойке с бутылкой десятилетнего бренди и налил бурую жидкость в припрятанный под стойкой стакан.
- С вами пойдет Грохотун. – это имя мне было знакомо, тот самый мелкий человек-ворон, с которым я частенько пересекался в трактире. Кажется, Радован был не слишком рад этой новости, судя по его еще более искривившемуся от отвращения лицу.
- Ладно, пусть идет. Только если в его куриной башке что-то переклинит, то не вини нас.
- Берите его и идите. На этом откланиваюсь.
Дождь все лил и лил, не давая надежды на скорое улучшение погоды. Широкие ручьи заполнили собою дороги, смывая с камней налипшую грязь и пыль подземелья. Крысы, спасаясь из затопленных подвалов, перебегали мощенную улицу в поисках нового дома. Мой же дом скрыт за плотной стеной дождя в нескольких кварталах от сюда. Но как только приходит мысль о «доме», то сразу же возникает вопрос: «А был ли он у меня вообще?». Если бы не сложившиеся обстоятельства, я бы, конечно, вернулся в отчее гнездо, но не по своей воле, а по заложенной в самом детстве привычке. Уже больше тридцати лет, где бы не оказался, я всегда возвращался в этот мещанский деревянный дом с мезонином, куда ноги сами меня вели. И теперь, когда нет возможности покинуть обставленную дешевой мебелью террасу таверны «Старый Мадригал», я по-настоящему почувствовал свободу. А предложение Тимофея поучаствовать в деле, да еще и за достойную награду, окончательно смыло все сомнения, словно маленького и неосторожного зверька бурным потоком мутной воды. Отныне моя река будет нести меня в другую сторону жизни.
Запах дождя перемешался со сладковатым ароматом тлеющей травы. И весь мир, попав на красный кончик косяка, наполнился дымом и распирающим грудь теплом. Жаль, что материал далеко не тот – в последнее время поверхностная травушка пропала на местном рынке. Приходится довольствоваться гидропоникой, которую совсем недавно открыли для себя подсуетившиеся дилеры.
Вместе со мной дождь пережидали Тимофей и Радован, обсуждая новое задание, пока я спокойно себе сидел на крыльце, упираясь головой о резные перила и свесив ноги.
- Не нравиться мне это, зачем нам этот бесполезный идиот? – приглушенно говорил Радован, прикладывая железную флягу к непонятно откуда взявшемуся синяку под глазом. В ответ Тимофей протяжно присвистнул и накинул на плечи широкий черный плащ, который волочился по полу и точно был не по его размеру.
- Неужто ты это обо мне? Не стыдно сомневаться в своем постоянном партнере?
- Будто бы это ты всю ночь кротовуху глушил, а не я. Хоть немного подумай, что нам делать с той курицей? Мы вдвоем и без него справились бы, но Волден, видимо, настаивает.
- Ничего, что-нибудь да придумаем. И не забывай, нас теперь не двое, а трое! – Тимофей подошел близко к моей спине и похлопал по плечу. Я немного растерялся и, неожиданно придя к осознанию, что передо мной стоит старший и чей авторитет мне еще предстоит заслужить в будущем, резко поднялся. Он снял перчатки и протянул мне руку – крупную и рабочую, способную гнуть железо легким движением пальцев. И пусть он был ниже меня на голову и его небритое картофельное лицо обычно вызывало смех, сейчас от него веяло химической связью необузданной физической силы, скромности и веры.
- Теперь ты часть нашей команды. Я надеюсь, что ты оправдаешь свою удачу, ибо я уверен – ты одарен Фортуной и сможешь принести пользу.
Я не понимал, о какой удаче постоянно твердит Тимофей. Он часто говорит о судьбе, предрешённость всего сущего, так при чем здесь какая-то удача? Но, если хорошенько подумать, все сходится. Оказаться в нужном месте и в нужное время – вот это настоящая удача. Что угодно могло случиться и остановить меня сегодня от решения зайти в таверну, где меня поджидал счастливый билет в новую жизнь. Так может, я и правда особенный? Удача наконец повернулась ко мне лицом, и самый проницательный человек из всех, кого я мог бы встретить в этом городе, оказался рядом и оповестил меня об этой прекрасной новости.
Я с чувством гордости пожал протянутую ладонь. И даже в этом рукопожатии я чувствовал символизм – оно не было похоже на обычное «влажное» приветствие, когда оба не понимают, его ли рука выделила столько пота. Нет, оно было абсолютно сухое и это отпечаталось в моем мозгу.
Радован приблизился и спокойно произнес хриплым голосом: «Ну, это твое мнение, а решение тем более, друг…».
Часть 1. Глава 4: Коридор
Свинцовые тучи сменились обычным солнечным диском подземного царства приспособленцев, лизоблюдов и карьеристов. Главная площадь начищена до блеска и сияет под натиском отраженных от купола Администорума и стеклянных башен золотых лучей. Кое-где следили за порядком раздутые от самомнения и власти патрули констеблей, чьи офицеры были верхом на белых конях.
Местом встречи был назначен вход в заброшенную мануфактуру, построенную здесь очень давно, когда для упрощения производственного цикла пытались настроить металлургию в шаговой доступности от самого неиссякаемого источника ресурсов. В итоге, от идеи и тестового предприятия отказались по причине слишком невыгодного соотношения цены терраформирования котлована под новые мануфактории и обыденной доставки добытых ресурсов на поверхность.
Я предвкушал своего «посвящения» и весь взбудораженный ходил в зад и вперед по приятно хрустящему под ногами бутылочному стеклу. Первое дело, как никак, бывает только один раз в жизни. Никогда не имел работы с чем то, кроме кирки и лопаты. От волнения и несвойственной мне спешке я даже забыл дома сверток с гадкой местной травой, из-за чего не мог нормально расслабиться.
Послышались шаги нескольких пар ног, и я, приняв непринуждённый вид, потопал навстречу в обманчивый тупик улицы. Из ниоткуда неуклюжа друг за другом вывалился Тимофей, укутанный черным плащом и в широкополой шляпе, хорошо выглядящий зализанный Радован в облегченном твидовом костюме-тройке, хромающий черный ворон в черных одеждах и еще один знакомый мне человек, которого я точно не ожидал увидеть.
Мы обменялись рукопожатиями. Только ворон оставался поодаль.
- Шлюхобор, смотри кого это мы встретили! Нашего друга с поверхности около «Старого Мадригала», но бедняга не знал, что сегодня Волден решил сделать себе выходной. А мы тут как тут. – рассказывал согнувшийся надо мной Радован. Раньше я не замечал на сколько он высок и болезненно худ.
- Мне нечем было себя занять, хотел зайти поздороваться. Но раз вы проходили мимо, я решил, почему бы вместе не прогуляться до площади. – оправдывал свое неожиданное появление Бенедикт. – Рад видеть, что с тобой все в порядке. Друзья уже рассказали о твоем новом виде деятельности. Надеюсь, у тебя все сложится хорошо, и ты наконец найдешь то, что ищешь.
Я не совсем понял, что имел в виду Бенедикт, но все равно был рад добрым словам. Его статная фигура, вновь оказавшись среди окружающей нас свалки, особенно казалась заморской диковинкой. Получается, что даже спустя месяц пребывания в нашей дыре, человек из Верхнего не теряет своего достоинства. Напротив, Бенедикт выглядел еще более освоившимся и органично вписавшимся, пусть и немного выделялся на фоне остальных. Проведенное время в нашем городе определенно оставило на нем какой-то след, пошедший только на пользу. Его жестикуляция, манеры речи выдавало в нем обжившегося местного.
Из кармана поясной сумки Радован вытащил бутылку пива, за ней еще одну и еще. Последовало предложение выпить всем за встречу, на что Тимофей с призрением высказал свое недовольство и попытался вырвать бутылку из рук напарника, но потерпев неудачу, ловким движением сдернул необычно глубокую поясную сумку, которая доверху была набита разными слабоалкогольными напитками. На удивление, Радован не стал протестовать, даже когда бутылки высыпались на каменную дорогу, наполнив ее новой партией битого стекла. Усмехнувшись, он жадно присосался к бутылке, образовал водоворот парой резких движений, за считанные секунды осушил, а затем протяжно рыгнул.
Мы постояли пару минут в декорациях развалин промзоны, чтобы каждый собрался с мыслями и перекурил. Тимофей подбоченился и, уже готовый приступить к обсуждению предстоящего дела, подозрительно покосился на Бенедикта. Тот посасывал папиросу, грустно и отстраненно посматривал в сторону главной площади.
- Господин Бенедикт, мы были рады вас видеть, но пора и честь знать. У нашей компании важные дела, требующие максимально возможную конспирацию.
Не изменяя своему текущему образу, Бенедикт сухо ответил.
- Конечно… Простите, не хотел вам помешать. – он медленно двинулся в направлении площади, попутно доставая из позолоченного портсигара спичку и самокрутку. Он отдалялся, и мне становилось спокойнее. Как бельмо на глазу, он выделялся на фоне всей картины, которая будто отторгала саму сущность этого человека, а пространство искажалось под тяжестью неведанной души.
Вдруг Радован, как ужаленный каким-то насекомым, подскочил и, неожиданно для всех, начал громко протестовать.
- Ты чего!? Бен, ты куда пошел, вернись. Тимофей так сказал, в шутку.
- Что ты творишь, зачем он нам? – сквозь зубы злобно выговорил Тимофей возвышающемуся перед ним Радовану.
- Бен нам подсобит. Он точно мог бы сойти за офисного или еще кого из Администорума.
- Не неси ерунды, куда нам переться с такой толпой людей! Мы его недостаточно хорошо знаем, чтобы посвящать в дела.
- Почему только ты решаешь кто пойдет на дело? Раз ты взял с собой травокура, который от раза к разу имя свое не помнит, то почему бы и мне не взять своего человека. Бен… Бенедикт, двигай сюда! – Радован активно начал жестикулировать единственной рукой, подзывая достаточно далеко отдалившегося Бенедикта. Он обернулся и в недоумении склонился в сторону срывающегося голоса однорукого бандита.
- Вы что-то хотели? – он вернулся и с виноватом видом смотрел на всю компанию, которая напряженно уставилась на него. Только Грохотун копался в строительном мусоре в углу сетчатой ограды, ни на кого не обращая внимания.
- Слушай, а пошли с нами. У нас сейчас работа горит, нужно с одним парнем серьезно поговорить, слышал, у вас поверхностных хорошо язык работает. Да и выглядишь ты надежным парнем, с тобой всем будет спокойней. Что скажешь на мое предложение? Я, конечно, не настаиваю, если у тебя на нас нет времени.
- Хм, звучит интересно… - Бенедикт задумался и, как и до этого, задумчиво взглянул на край виднеющейся освященной площади, а затем устремил стеклянный взгляд на наручные часы. Он осмотрел всех здесь собравшихся и особенно внимательно посмотрел на меня. На его лице блеснула тень улыбки. – На самом деле сейчас я свободен. У меня были некоторые планы, но ваше предложение мне кажется более интересным время препровождением. Будет чего рассказать, когда вернусь на поверхность.
- Замечательно, в любом деле лишние руки не помешают, особенно, когда у кого-то их две. Тимофей, какой план действий? – полурослик обреченно вздохнул и приготовился объяснять - что, как и где.
Быстро прошел краткий брифинг, который состоял в следующем: человека, с которым нужно было серьезно поговорить звали Николай и он является секретарем при Администоруме. Живет в небольшом общежитии многоквартирного дома недалеко от делового района, напротив раздвижного моста над рекой. Попасть туда проще простого – этот район не значится, как частная территория корпорации (обычно относительно высокие чины селятся именно там), куда без специальных бумаг никак не проникнуть. Работает с десяти до пяти по будням. Сегодня среда, а на часах как раз около пяти – значит самое время выдвигаться. Следует действовать аккуратно, не пересекать черту, по-джентельменски обговорить все накипевшее. Если не пойдет на контакт, то чуть-чуть прижмем и склоним к разговору. Задача звучала действительно элементарной. Смущало только количество причастных, но, как и говорил Радован, лишние руки в серьезном деле не помешают.
Как только все было обговорено, Радован подал знак, и мы выдвинулись в направлении цели. Когда я и Тимофей чуть отстали от Радован с Бенедиктом, которые мило о чем-то беседовали, а невзрачный человек-ворон вплотную к их спинам прислушивался, полурослик приглушенным голосом сказал:
- Шлюхобор, у меня плохое предчувствие. В нашей команде большей части людей я доверяю, и когда Волден настоял взять с собой того чудака Грох… Ворона, мне было не сложно воспринять это как должное. Но этот человек – наш гость с далекой поверхности – по-настоящему волнует меня. Ни за что в жизни я бы не стал вести с ним дела. Его появления, как я уже говорил, несет серьезные изменения в порядке вещей. Кто знает, какую роль мы сыграем в предстоящих событиях, но помни – не приближайся слишком близко к дикому огню, который раздует этот человек. Судьбу крайне сложно изменить, но от нее можно откупиться за свою цену и последствия.
Тимофей затих и побежал к все дальше уходящей компании. Его слова раздавались в моей голове эхом. Он не единственный, кто ощущает нечто подобное – я и сам опасаюсь Бенедикта. Разве это не простая боязнь нового и неизведанного? Первобытные существа много лет назад так же чувствовали страх и благоговение к случайно возникшему перед ними огню, но они побороли его, и теперь для нас это нечто обыденное. Тимофей всегда славился постоянным поиском закономерностей и знаков, и образ мысли его всегда был связан с мистикой и сакральным. Наверно, так он и трактует это чувство первобытного животного, забывая о том, кто мы есть в действительности. Для этого наши далекие предки и побороли боязнь окружающего их мира – чтобы дать дорогу новому витку эволюции, способному менять давным-давно устоявшийся ход вещей.
Стоуленберг авеню проплыло мимо нас, как густое облако табачного дыма, которым оно и являлось от множества курительных и увеселительных домов лучшего качества – одно из единственных мест, где хирургическим образом разделялось влияния мафиозных семей и системщиков контроля над порядком. Монолитными блоками стояли когда-то на скорость построенные рабочие бараки, теперь использующиеся в делах бизнеса и украшенные множеством разноцветных надписей, большими буквами зазывая в свои заманчивые заведения. Странно подумать, что прямо в соседнем районе, рядом с этой зализанной копией трущоб с другого конца города, стоят самые благоприятные и престижные для жизни районы богатеев и их прислуги.
Миновав плотную застройку, усеянную множеством зазывал, шныряющих незнакомцев, желающих поскорее найти для себя подходящее развлечение после унылой работы в преддверье выходных, и раскрепощённых женщин разной видовой принадлежности, мы почти были у цели. Осталось лишь пройти через очередную сплошную стену из криво накинутых друг на друга бетонных блоков, изображающих покосившийся, но вполне функционирующий, дом. Чтобы срезать путь, было принято решение в наглую пройти сквозь внутреннее помещение какой-то забегаловки с замысловатыми иероглифами у входа и причудливым персоналом-амфибиями, подающих сырую рыбу.
- Бенедикт, может расскажешь, как у тебя там с делами? Ты же, на сколько помню, не просто туристом спустился? – неожиданно задал вопрос Тимофей, всю дорогу молчавший. Бенедикт, ловко парируя все доводы су-шефа ресторана и молодой официантки, похожей на зеленоватого гоблина с жабрами, со смешком ответил.
- Ах, это… Разве я не говорил? Пока что уполномоченные лица не получили телеграмму от моего начальства, а значит до объекта меня не допустят еще некоторое время. Так что придется пока что коротать время в вашем подземном царстве.
Все препятствия преодолены и к шести часам мы добрались до нужного кирпичного дома с единственным парадным входом. Широкая улица с гладкой асфальтированной дорогой поражала количеством фонарей, от чего пред нами словно наступил день. Аккуратные одинаковые дома, сооруженные не без вмешательства толкового архитектора, смотрели друг на друга по обе стороны от дороги. Одновременно дешево и сердито, но с некоторым подобие вкуса, как наверно сказал бы какой-нибудь клерк, пытающийся выставить себя разбирающимся в подобных вещах.
Мы закурили и еще несколько минут стояли перед входом. Было выдвинуто предложение оставить кого-нибудь на улице, но каждый приведенный аргумент в пользу чей-либо кандидатуры разрушался желанием другого остаться подальше от точки соприкосновения с нашей целью. После недолгого обсуждения компания так и не пришла к консенсусу. Черные лаковые туфли переступили порог распахнутой парадной двери, и Бенедикт позвал нас за собой. Нерешительно и друг за другом мы все оказались в узкой прихожей с ведущей наверх лестницей. Приглушенный свет скромной люстры освещал стоящую слева от входа и выпирающую из стены будку со стеклянным окном. Как только Бенедикт начал взбираться по скрипучим ступенькам, до нас послышались шаги, за которыми резко открылась дверца будки. Из-за нее выглянула пожилая консьержка с накинутым на плечи вязаным одеялом. Она оценивающе осмотрела всех присутствующих и задала ожидаемый вопрос: «Вы к кому и по какому поводу?».
Забившийся в угол неопрятный ворон скрылся за нашими спинами и в своем обыденном состоянии выглядывал из-за плеча Тимофея, как простая созерцающая птица. Все говорили как-то странно, непривычно. Постоянно в предложения вставлялись протяжные «э-э-э» и шипящие звуки, а мягкие окончания большинства слов куда-то пропали. «Уважаемая, мы-с друзья одного из ваших, а-а-а, жильцов…» начал Бенедикт, и за ним подхватили остальные. Я внимательно слушал, стараясь тоже запомнить этот чудной говор.
Пожилая женщина, представитель людей, в круглых очках сразу обратилась к располагающему к себе Бенедикту с просьбой подробней описать причину прибытия посторонних. Легенда об одноклассниках, решивших проведать давно старого друга ее не устроил и вызвал только больше вопросов и подозрений.
Атака пожилой женщины сразу развеяла ощущаемое мной и проступавшее на лицах наемников смятение. Слаженный ответный удар предотвратил любые ответные действия противника, когда каждый, как по команде, выстроился в выгодном порядке. Нападение шло по каждому из шатких звеньев неидеальной цепи, которая могла в любой момент надломиться и принести огромные проблемы всей кампании. Несколько минут сдерживания вахтерского натиска и вот отличный момент для контратаки. Шахматные фигуры били в нужные точки и вот ферзь в лице обходительного полурослика, прикрывающего его коня-Радована, при поддержке контролирующего горизонт нашего СЛОНА в виде меня выдали отличную «вилку» и принесли победу королю и невзрачной пешке. Кто был пешкой, а кто королем для меня самого трудный вопрос.
Из будки послышался еще один скрипучий старческий голос, зовущий к себе занятую консьержку: «Нина, что ты там застряла? Чай сейчас остынет!». Она вернулась в будку и за поднятой ей занавеской стало видно, что внутри скрывается еще большая помещение – чья-то квартира.
Оказалось, что нужного нам клерка не было дома. На часах было около семи – рабочее время давно уже закончилось – и он до сих пор не пришел. Слова консьержки не внесли ясности, куда он мог подеваться.
Мы миновали лестницу с деревянными ступеньками, покрытыми потрескавшимся лаком бурового оттенка. Смолистого вида покрытие цеплялось за одежду и кусками отслаивалось от перил. В свете аналогичной в прихожей лампы, подмигивающие нам поверхности отливали янтарем.
Ступеньки оканчивались на прямом повороте направо, который вел в небольшой коридор. Каждая дверь вела в одну из дюжин квартир. Стоял едкий запах акрила, след которого вел в конец коридора с настежь открытой кладовой. Мигающая электрическая лампочка била по глазам с каждым новым приступом истерии. Место, где живет работник Администорума, я представлял как-то иначе – помпезнее, что ли?
- По-тихому будем ждать его здесь, время уже много – вот-вот вернется. – Тимофей присел на корточки и начал осматривать содержимое своей пожелтевший от времени поясной сумки.
- Может лучше поймем, где квартира его? Та бабка внизу так быстро улизнула, забыли спросить… - в ответ на слова Радована, Тимофей кивнул в нашу сторону.
- Спуститесь и поинтересуйтесь.
Я, желающий скорее исполнить просьбу, перепрыгнул несколько ступенек вниз, но тут же услышал беспокойный голос Бенедикта.
- Подожди, Шлюхобор, не стоит слишком докучать нашей старушке. – он кошачьим шагом прошелся по коридору, с деловым видом поворачивая голову в сторону каждой из встречающейся двери.
Грохотун, все время следовавший за нами как странный пугливый питомец, страшащийся каждого звука громкой улицы или скрипа пропитанных балок, тихо переступал каждую половицу в след за Бенедиктом. Пройдя мимо нескольких деверей, к одной из них он прильнул пернатым телом, и та легко, с противным визгом, приоткрылась. Перед ним показалось темное помещение. Судя по легкому дрожащему свету свечи, в комнате кто-то был. Темное существо в старых обносках прошмыгнуло внутрь, не обращая внимание на забеспокоившегося Радована, который всеми силами подавлял свой возмущенный крик, переходящий в громкий шепот.
С недоумением и в полной растерянности мы смотрели друг на друга, и только Бенедикт безучастно дошел до конца коридора, сделал неведомые для нас выводы и так же вальяжно побрел обратно. Небольшая пауза прошла и Тимофей, наконец поняв, что произошло, начал активно мотать пухлыми пальцами в воздухе и шевелить губами. Как не удивительно, Радован понял большинство подаваемых знаков и, немного пригнув свое долговязое тело, оказался в том помещении. За ним последовал Тимофей. Около распахнутой двери я пересекся с Бенедиктом, с приподнятыми бровями заглядывающим внутрь.
- Стой здесь, смотри, чтобы никто не зашел. Видимо, у нас намечается форс-мажор. – Он ступил в полумрак комнаты. Его костюм отливал буро-красным оттенком под оранжевым светом далекой свечи. – Ты и сам знаешь, на сколько следующие несколько минут будут важны. Поэтому, оставляю это на тебя.
Помещение представляло из себя просторный зал, уставленный несколькими двухярусными кроватями у западной стены. У одной из них, самой близкой к выходу, стояло несколько спортивных снарядов – пару небольших гантелек и крупная гиря со внушительной надписью «50 кг». У восточной стояла еще одна кровать с небольшим письменным столиком, с которого зловеще светила единственная свеча. Как хищные птицы, сверху до низу глаза моих спутников оглядывали зал, в поисках потерявшегося желторотого птенца.
Увидев нужную цель, от одолевшей ярости Радован резко выпрямился и помчался в сторону Грохотуна. Тот, никак толком не скрывая своего присутствия, копался с чем-то под письменным столом. В его лапах была крупная по его меркам сумка, а вокруг беспорядочно разбросанно куча разных мелких вещиц, трудно различимых в темноте. Разгневанный Радован одним движением резко вытянул несчастную птицу, от чего Грохотун, судя по звуку, неприятно ударился головой. Он, как игрушка, болтался в руках великана, желающего с чувством швырнуть надоедливое существо в стену. Радован все тем же хриплым голосом, прохрипел сплетения всех возможных сочетаний нынче популярных ругательств, каждое из которых я услышал из другого конца комнаты.
Одеяло в красный горошек одинокой кровати скрутилось в произвольную форму, негодуя от происходящего. Высокий мужчина держит перед ним темный пыхтящий комок. Неестественно и неожиданно, как игра света или ночное наваждение. Заметив инородное движение прямо перед собой, Радован понял, на сколько он опрометчив. На кровати сидела женщина восточно-вельдской внешности одетая в белую ночнушку. На ее лице читался истинный ужас и испуг. Она всем телом вжалась в угол стены в полном непонимании происходящего.
- Что вы здесь делаете? – Спросил Радован, отпустив птицу. Грохотун вернулся на свое место и продолжал зачаровано капаться в вещах.
- Я… Может лучше объясните, что здесь происходит? – Парировала женщина, постепенно осознавая всю абсурдность ситуации. Ее голос дрожал, глаза сузились, как и положено ее восточной внешности. Радован отступил, дав дорогу товарищам с подвешенным языков. Замешательство прервал вышедший из сумрака Бенедикт.
- Проводится внеплановая проверка, гражданка. Вас разве не предупреждали?
- Не понимаю… Какая проверка? – она не отводила взгляда от Радована, закурившего длинную папиросу.
- Мы из жилищного кооператива, - заявил Радован. – нужно удостовериться, что жилье соответствует всем стандартам.
Несмотря на объяснения и выдуманную на ходу легенду, не думаю, что кто-то может в подобное поверить.
- Хорошо, проверяйте что хотите. – Она медленно, будто ступая на минное поле, спустила с кровати сначала одну, а потом и вторую загорелую ножку.
Ей не больше тридцати, работает, наверно, секретаршей. Всегда казалось, что жизнь государственного служащего намного состоятельнее жизни заурядного дварфийского шахтера. Но даже небольшая квартира отца позавидовала бы степенью гнетущей жилищной тоски. Уставленные по регламенту койки таких же несчастных окружают ее каждый день в этой клетке, когда она выходит из стерильных загонов молочного Капитолия и с гордостью ступает по до блеска вычищенной каменной площади. И все по кругу, со взводом пружины и заторможенной разрядке в течении дня, продолжая ее вытягивать, пока она не примет форму прямой. Так продолжается, пока в человеке, дварфе или еще в ком не останется только эта давно потерявшая свою форму пружина. У чего-то другого попросту нет места. Жаль, что этот процесс настолько быстр, что даже люди с их коротким веком в полной мере познают отчаяние.
- Прошу, оставайтесь на месте, - Бенедикт протянул раскрытую ладонь, от чего ее тело застыло. – и не выходите из комнаты.
Бенедикт повернул кучерявую голову, чтобы тихо нас успокоить. Мы были напуганы не меньше женщины, и когда он отправил несколько ободряющих слов в мою сторону, резкое движение приковало наши взгляды. Белая ночная рубашка промелькнула справа от импозантного мужчины, не ожидавшего такого выпада. Преодолев несколько метров половиц и успевшего только открыть рот и потянуться на полусогнутых ногах Радована незнакомка приблизилась к заветному выходу. Тимофей занес свой могучий полуросличий кулак, но с криком отдернул руку.
«Шлюхобор, не спи!» услышал я в последний момент. С намерением остановить любой ценой, я приготовился. Запах дезодоранта и клубничного мыла окружал возвышающуюся надо мной фигуру. Она навалилась на меня всей силой, чуть не перевалившись за спину – все из-за разницы в росте. Мои руки сжимали ее хрупкое тело, старающееся вдавить низенького дварфа в пол, чтобы он провалился, и нижний этаж поглотил последнее препятствие. Вдруг я почувствовал боль и теплый след на левой руке. Она сжимала маленький канцелярский нож диметром с мой палец. Осознав, что происходит, от ранящего меня железа и стекающей крови, инстинктивно я почувствовал прилив сил, а адреналин мгновенно разнесся по организму. После того, как она частично показалась в коридоре и даже успела издать зов о помощи, ее тело с грохотом рухнуло внутрь комнаты. Волна вибрации разнеслась по дереву и сжала нутро. Мои подельники приготовились к рывку, в кошачьей манере прижавшись к поверхности, и только Бенедикт смотрел на меня уничижительным взором.
Тимофей прижал несопротивляющееся тело лицом вниз, но тут же отпрянул. «Блять…». Его хриплый голос отразился от стен полупустой комнаты, будто все присутствующие разом невольно выдохнули от удара под дых. Ее неподвижное тело, готовое в клочья разрывать плоть ради выживания, а затем упавшее в развернувшуюся необъятную бездну, где ее изящный изгиб затылка поджидала кем-то, кажется, случайно оставленная гиря с большими, похожими на адскую вязь, буквами, которые выводили надпись «50 кг», испускало последний, предсмертный хрип. Гусиная шея неестественно выгнулась. Складки скрутившейся кожи, заломленные за спину руки и пятна чужой крови на девственно белой рубашке – все это только что было человеком, но теперь это лишь чужая хрупкая оболочка, которую я только что надломил.
Все и правда пошло не по плану. Бенедикт задумчиво склонился над женщиной, констатируя уже известный факт. Монотонной речи не хватило только слов «время смерти…». Я взглянул на часы с кукушкой, стоявшие в углу комнаты. Ровно 9:00 вечера, за небольшими мутными окнами видны рассеивающиеся в голубой дымке лучи уличных фонарей. А работник Администорума так и не явился.
Взявшись единственной рукой за свою шею, Радован расхаживал по комнате в зад и вперед. От легкого толчка ногой однорукого мужчины по гире, голова с растрепанной копной черных волос съехала на дощатый пол. Получив электрический разряд – по крайней мере, что-то подобное почувствовал я – от необъяснимого трепета перед самой возможностью легко и беспрепятственно повлиять на мертвеца, он отпрыгнул.
- Еб твою мать, как так вообще получилось? – вопрошал Тимофей с усмешкой. Защитная реакция или же ирония – мне точно не хочется шутить или смеяться.
- Шлюхобор, останься здесь, мы осмотримся… Нужно понять, где наш клиент. – Радован старался сохранить хладнокровие, но его рот не слушался, постукивая зубами. Пошатываясь, он вышел из коридора, и за ним последовали Тимофей и оживившийся Бенедикт.
Я остался на едине с трупом девушки и удаляющиеся шаги соединились с мертвенной тишиной. «Еб твою мать, как так получилось…», вряд ли можно найти слова, подходящие больше ко всей безвыходной ситуации. В мою голову пришла идея окликнуть товарищей, что следует отказаться от всей этой затеи и бежать подальше, оставить это место как чудовищное воспоминание о страшном сне. Но судорога охватила мои голосовые связки и не давала выдать ничего, кроме сдавленного шепота.
Непроглядное полотно тьмы в углу помещения потеряло свою однородность и перед моими глазами восстала маленькая темная фигура. Пернатое существо, рожденное из самой тьмы, – казалось, что кипящий черный воск выплюнул вспученную смолянистую каплю – нагнулось птичьей головой над белой сорочкой. Разум в стеклянных глазах Грохотуна бесследно исчез и передо мной была лишь хищная птица. Длинный и массивный клюв варьировал вдоль изгибов женского тела на мгновение зарываясь в мятую ткань и тяжело втягивая и выпуская воздух из ноздрей. Небольшая пауза и, когда существо прицелилось заостренным концом птичьего клюва в район живота бездыханного тела, одним точным уколом человек-ворон проткнул брюшную полостью. Свежая кровь тонкими ручейками побежала между половицами, доходя до моих дрожащих ступней. Струя крови и телесных жидкостей обдала черные перья ворона, заворожённого зрелищем вываливающихся разноцветных органов. Брюшина, потеряв свою плотную оболочку, как ливерная колбаса, продолжала извергать из себя запутанные кишки. Комнату наполнил тошнотворный, приторный и сладковатый запах бойни. Человек-ворон копошился в органах, раздвигая, доставая отдельные элементы конструктора женского тела. Пустые глазные яблоки женщины безразлично смотрели вверх, периодически закатываясь. Будто в страшной судороге туловище дергалось от манипуляций ворона, ведя за собой качающуюся из стороны в сторону голову. Что-то желеобразное и мягкое плюхнулось на пол. Грохотун принялся поедать печень цвета спелой вишни, вскидывая птичью голову, чтобы заглотить каждый отщепленный кусочек. Тело женщины перестало дрожать, и ее белесо-синяя кожа сияла в слабом свете свечи. Раскинув в сторону руки, она лежит на полу и смотрит в потолок, и он принимает ее дух мученика, умершего неизвестно за что. И дух, принявший форму тела ее отпечатался белым силуэтом-крестом на пыльной и заполненной паутиной крыше, как свидетельство его существования в нашем мире и напоминании о чуде рождения и смерти.
В помещение кто-то вошел. Я, будто ошпаренный кипятком, развернулся на месте и непонимающе уставился на Тимофея. Он весь был в крови и посмотрел в мою сторону, а затем заметил весь творящийся ужас. Я утер незаметно выступившие на моем лице слезы, успевшие сформировать несколько ручейков, сделав мою рубаху мокрой не только от пота.
- Блядь, я много всякого повидал на последней гражданской войне, но такого – никогда. – За его спиной послышались еще несколько шагов и звук чего-то подпрыгивающего на неровности дощатого пола. Бенедикт и Радован, от натуги жадно хватая воздух, втащили в помещение окровавленного, обмякшего на их руках мужчину. За последним стуком его туфель на высоком каблуке о немного выступающий порог двери последовал раскатистый грохот падающего тела в метре от истерзанной женщины. С остервенением и отвращением мои товарищи бросили его и от уже присутствующей лужи крови в разные стороны полетели брызги. В животе полного мужчины было три кровоточащих дырки, увлажняющие тёмно-синею рубашку и постепенно меняющие цвет бежевых брюк.
- Не ты один сегодня, Шлюхобор, по мокрухе пошел, дяденька слишком напористый был – пришлось вот так некрасиво… - Пробормотал Радован на выдохе, потирая руки, но резко замолк, как только обратил внимание на общую обстановку. Грохотун доел желанный орган и с более осознанным взглядом сидел перед распластанными телами. – Это еще че за херня!? Сраная птица! – Радован, с каждым шагом спотыкаясь, рванул к ворону. Грохотун незамедлительно отреагировал на агрессию и шмыгнул за двухъярусную стальную кровать, а затем много раз ловко увернулся от напористых нападок однорукого. Вымотанный Радован бросил попытки поймать раздражительного зверька, когда понял необходимости второй руки в подобном деле.
- С ним такое часто бывает? Это норма, когда кенку выклевывает печень у человека, - Бенедикт язвительно комментировал произошедшее, показывая на сколько сюрреалистична вся эта ситуация. - превращая все остальное в тошнотворное месиво?
- Он пошел с нами не по нашей воле. Эта птичья башка всегда славилась своей странностью и пугающей непредсказуемости. Не надо было Шлюхобора оставлять с Грохотуном один на один – мы не вводили его в курс дела. – Тимофей еще раз окинул взглядом успокоившегося человека-ворона. – От него ожидал все что угодно, но только не это. В любом случае, нужный нам человек так и не явился, на часах 22:00. Нужно срочно валить отсюда.
- И просто вернемся к Волдену с пустыми руками? Не нравится мне это – ввалились в чужой дом, положили двоих и ни с чем сдристнули.
- Нам стоит еще подождать, все равно ночью будет намного проще скрыться с места преступления. – Бенедикт заглянул в лицо каждого из подельников. На каждом было написано только одно –неуверенность и боязнь неизведанного. – Шлюхобор, иди в начало коридора, правая квартира. Теперь, она свободна.
Мои колени тряслись от пробирающего до костей холода, наполнившего коридор. Каждый шаг дается с трудом, но в конце концов я добираюсь до квартиры. По непонятной причине птица-мутант следовала за мной в нескольких метрах за спиной. Также безмолвно и холодно оно стучало птичьими лапками. Я не мог найти в себе сил развернуться и сказать в ответ высунувшемуся из комнаты Бенедикту, что понял его указания из-за фобии еще раз увидеть эти бездушные глаза стервятника-падальщика. Только знакомые щелчки и выходящая из-за моей спины тень небольшого существа напоминала о его присутствии, от чего ощетинивалась каждая клетка моего тела. Стараясь не думать о пугающем спутнике и владельце квартиры, – не сложно догадаться кем был второй покойник – я проскочил за дверь и оставил небольшую щелку в дверном проеме. Тень не отстала от меня и стояла прямо за мной. Колышущийся воздух обдавал спину и мурашки покрыли мою дварфийскую кожу. От вида просачивающегося оранжевого света люстр через узенький проход начало двоиться в глазах. Прямой и статичный вид на лестничные перила, спускающиеся куда-то вниз, где в любой момент может начать свой подъем любой невезучий гражданин. И судьба его будет ужасна, в этом я точно уверен.
Картинка расплывается на моей сетчатке, а в голове все мутится. Веки не опускаются, и я боюсь пропустить момент, после которого ничего уже нельзя будет изменить. Глаза стали влажными и что-то кололо в их уголки. Смотреть на «солнце» я более не мог, поэтому отпрянул от защищающей меня двери и быстро прошелся по незнакомой комнате. Она кардинально отличалась от прошлой, больше походившей на общую спальню со множеством чьих-то кроватей. Здесь был приличный письменный стол с аккуратно сложенной накрахмаленной и чистой бумагой. К другой стене напротив приставлена двуместная кровать, с весящим над ней балдахином красного оттенка. Рядом с ней стоит стеллаж, покрытый стеклом. Будто в магазине, на импровизированной витрине рядами выставлены всевозможные модели техники, подробно повторяющие каждый технический нюанс. Несколько легковесных автомобилей Sp. Dell-20 «Спиды» от первой версии, до самых последних с приставкой -21, -22, -23, которые внешне отличались только количеством теплоотводных труб и степенью облегченности корпуса. Здесь же стоит машина класса люкс Sp. LAVV-1 «Сплав», представляющая из себя длинный заниженный автомобиль белого цвета, пафосно украшенный на манер богатого дворца. На этом экземпляре красовалось пара купидонов по бокам машины, огибающие крыльями богатые диски передних колес, и еще двое на месте багажника поддерживали золотой развивающийся стяг с изображением героев забытых войн. И, как завершение коллекции, красовалась сильно выделяющаяся на фоне остальных огромная модель машины, напоминавшая широкий железный гроб. К ее концу был приделан длинный сужающийся бур. Вся конструкция передвигалась на громадных гусеницах, и каждый трак был размером с одного «Спида». К модели на контрасте, будто насмешкой, приставлен миниатюрный детский велосипед непонятной марки, из ручек которого торчали невинные цветные дождики. Не сомневаюсь, что и каждая часть велосипеда тщательно была воссоздана в миниатюрной копии. И, как это не было бы печально, такая занятная коллекция вряд ли кому-то теперь будет нужна. Но уже сам ее вид немного привел мое сознание в порядок, поэтому я готов возвращаться в реальность, в место, где я застрял в необъяснимом и пугающем дерьме. Уверен, все будет хорошо, и мои товарищи уже все решили без меня.
Так я думал, пока в блаженстве от увиденных миниатюр, вызванном реакцией моего съезжающего ума в момент маленькой передышки, я не покосился на злополучную дверь. Бегающие глаза рефлекторно посмотрели туда, когда в мою обескураженную голову иглой вошло напоминание, что я здесь не один. Было поздно, и кажущаяся мне горячечным бредом картина предстала передо мной. Тень, моя тень, последовавшая за мной, расправив смолянистые перья удерживала фигуру, слившуюся с ней воедино во мраке помещения. Она боролась, но ее сил не хватало для освобождения. Приглядевшись, и поднеся горевшую на столе керосиновую лампу ближе к сплетению тел, я смог рассмотреть лицо. Гладкая белая кожа, светлые волосы, тоненькие члены миловидного существа храбро дергались в попытках покинуть хватку пернатого чудовища, приставившего кривой кинжал к горлу. Девушка, нет, девочка, одетая в красное платьице, прикрывавшее ее коленки и в разгар борьбы съехавшее с ее розового плечика, жалобно посмотрела на меня. Она перестала дергаться, а с ее щек начали стекать слезы.
- Пожалуйста, не надо. – я сразу растерялся, услышав ее писклявый сдавленный голосок. Пот стекал с моего лба, а широкие ладони оставляли мокрые следы на любимом синем комбинезоне, а крупные пуговицы-шестиугольники играли беспокойными скачущими по темной комнате зайчиками от света яркой лампы. Будто ничего особенного не происходит и не происходило, желтое пятно высветилось на черном сукне ворона, наивно полагая, что такая жалкая попытка сможет рассеять это темное наваждение. И сам я поверил в это, полагая, что осознанный кошмар рассеется, стоит лишь найти - пусть и не правдоподобную в нашем мире, но вполне следующую иной логике сна – закономерность, способную отвести возникшую опасность и разбудить меня или превратить сон ужаса в приятную пустотелую оболочку, которая окутывает тебя, как мягкое одеяло.
- Мы ничего тебе не сделаем, успокойся. Скоро все закончится… Правда ведь, Грохотун? – я посмотрел на человека-ворона с надеждой увидеть в его птичьей морде хоть немного благоразумия. Ответа не последовало – Грохотун сидел на полу, удерживая девочку и угрожая кинжалом. Я видел, как он оценивает ее, рассматривает птичьим взором изящные запястья, вздымающуюся от тяжелого дыхания бугорки на ее груди. Он упивался этим, упивался полученной властью над невинной жертвой.
- Грохотун, отпусти ее! Не надо ее трогать. Мы же не убийцы какие-то серийные, правда ведь? – я не понимал, что нужно сказать кровожадному душегубу, чтобы его остановить. С таким же успехом можно пытаться переубедить пещерного волколака в отсутствие необходимости убивать.
- Мой папа, он судья, если со мной что-то случится… Пожалуйста…
- Грохотун, положи нож! – в истерике крикнул я и приготовился бросаться на него, чтобы любой ценой остановить. Один мой шаг спровоцировал Грохотуна, и он исполнил задуманное. Бьющееся за свою жизнь тело в последний раз застучало туфелькой и плавно выплыло из теплых объятий. Закатившиеся глаза оголили светящиеся во мраке белки и беспомощная, залитая кровью девчонка в мгновение потеряла свое невинное очарование, которому, должно быть, благоговели множества мужчин.
Ворон распахнул крылья, сбросив с себя вздернутые холодеющие руки и принялся тщательно вглядываться в бледное личико. Мне стало тошно. Не сдерживая поток эмоций и так часто встающий в горле ком, я выплеснул содержимое желудка. Мое нутро продолжало сокращаться, даже когда уже нечем было блевать. Даже сама мысль разогнуть содрогающуюся от спазмов спину и вновь увидеть все это безумие, вызывало отвращение. Прикрываясь ладонью, я сделал усилие над собой и, не глядя, рванул в сторону двери. Услышав хлопот крыльев увернувшегося Грохотуна, я чудом оказался в знакомом коридоре. Справа слышались беспокойные знакомые голоса моих товарищей, и я в панике ринулся к ним. Странный шлейф пугающей ауры тянулся за моим следом. Я отчаянно размахивал руками, чтобы прогнать страшное наваждение.
Полурослик, Радован и Бенедикт выстроились кругом и что-то обсуждали. Бенедикт, с огромным, непонятно откуда взявшимся, кухонным ножом на перевес и каменным лицом медленно и монотонно задавал вопросы куда-то в пустоту.
- Еще раз повторяю, гражданин, мы ничего против вас не имеет. Нам нужно только понять, почему вы порвали отношение с нашим работодателем. Должно быть, это какое-то недопонимание… - он заметил меня, еле стоящего перед ним полуметрового дварфа, и тут же расплылся в улыбке.
- Народ… - я с трудом сдерживал рвотные позывы. Сердце в безумном стучащем ритме вырывалось из пищевода. Я еле держался на макаронных ногах.
- Что там с девчонкой? Она зашла в вашу комнату и больше не появлялась…
С большим трудом я набрал обжигающего легкие воздуха, а затем болезненно закашлялся. Речь стоящего передо мной человека эхом расходилась по голове, будто в лихорадочном бреду слова обретали новые смыслы и зловещей песнью выделялись в конце строчки каждого изреченного квадрата. Образы темных фигур и из неоткуда взявшийся щуплый мужчина в бежевом пиджаке и очках, пугливо вжавшийся в деревянную стену, контрастировали под желтым светом тусклой люстры, а коридор тянулся куда-то дальше за спину людей, скрывая что-то еще.
- Мой недорослый друг, прошу, добейся хоть чего от этого несчастного, - Бенедикт что-то передал в грубую ладонь Тимофея и подошел ближе ко мне. – пока я удостоверюсь, что у Шлюхобора все идет по плану.
Как не удивительно, но Бенедикт не пошел проверять комнату, из который я минуту назад в ужасе выбежал. Он предложил мне закурить сигарету из ставшего его приметным символом портсигара, и я любезно принял предложение. Но несмотря на подготовленную сигарету, Бенедикт ее не поджигал, перекатывая во рту из стороны в сторону, а под конец нашего разговора убрал ее за ухо.
- Ну как тебе, непривычно выходить из зоны комфорта? Путь твой нелегок, но если перетерпишь, то все будет проще.
- Господин Бенедикт, я не понимаю… Зачем все это? Все эти бедные люди, погибли непонятно за что. И о каком пути вы еще говорите? Это же все какое-то безумие.
- Безумие таковым может назвать только человек со стороны, ты же теперь часть всего этого, встроенная деталь – не снимай с себя ответственности, ибо ты сам желал подобного. А что на счет пути, попробуй вспомнить наш первый разговор.
Я глубоко задумался, стараясь отбросить охватывающие меня мрачные мысли и копаясь в своих спутанных воспоминаниях. И боль электрического разряда, посылаемой вселенной, охватила мой больной мозг – я вспомнил слова того гостя с поверхности, будто бы прямо сейчас он их произнес. Бенедикт говорил, что существует другой путь, отличный от отчуждения и одиночества, требующий исключительных навыков, но правильно понять эту фразу я был не в силах. Теперь же все начало вставать на свои места, когда истинные последствия явились передо мною.
- Несколько месяцев назад я даже представить себе не мог, что когда-нибудь что-то заставит меня ввязаться в опасную авантюру. – Бенедикт продолжал говорить, всматриваясь в темный приоткрытый дверной проем комнаты, где, должно быть, Грохотун измывается над телом своей жертвы. - Но не обязательно обдумывать риски наперед, стоит лишь на немного заглядывать в будущее. Думаю, лучше всего это на один или, максимум, два дня. Иначе жизнь станет слишком размеренной и тягучей, а ум усыхает в попытке заполнить проплешину – а она всегда вызывает невыносимое раздражение и хандру, особенно, когда у тебя вся душа облысела – алкоголем, наркотиками, беспорядочным сексом и убийствами…
Я попробовал интерпретировать слова Бенедикта через своеобразную визуализацию. Мне представилось широкое поле, такое как его описывают в бесполезных книжках об аграрных ремеслах – бескрайнее однородное пространство, перекатывающееся от одного холма до другого. Деревья, которые я никогда не видел, но мог представить в образе буроватых сталактитов с огромными зеленоватыми отростками, походивших на хитин крупных мокриц, создавали четкую границу с двух боков. Но вместо знакомой мне топорщащейся жухлой травы на редких клумбах жилых районов Нижнего, поле покрыто коричневой мягкой шерстью, на ощупь напоминающий что-то между махрового ковра, гладкошёрстного пса и вельвета. Хотелось присесть на мягкую поверхность и провести ладонью по приятной шерстке. И так тянулась коричневая полянка до самого горизонта, но, к сожалению, весь вид портили выделяющиеся пустующие пористые островки остриженного животного. Правда, все это казалось таким далеким от изначальной идеи, которую Бенедикт хотел до меня донести.
Прокручивая в голове слова Бенедикта, уже забывшего обо мне и вернувшегося к допросу перепуганного мужчины, я почувствовал, как мой ботинок дотронулся до чего-то мягкого. И еще один приступ навалился на мой возбужденный мозг, глаза размывали картинку очередной кровавой лужи на фоне уперевшегося спиной тела. Знакомое тело, консьержка, накануне впустившая нас, истекала кровью, и дряблая кожа опутывала упавшую на грудь седую голову, частями окрашенную в красный.
Это сделали те, с кем я добровольно пришел в этот дом, кому я помогал в этих злодеяниях, с кем я теперь повязан. Конечно, это же они убили того грузного мужчину, в чьей комнате позже человек-ворон жестоко расправился с невинным ребенком. Ничего ужаснее я никогда не видел и вряд ли еще увижу. От некоторых антропологов я слышал, что большинство рас Котлована имеют общие черты и походят на разновидности или гибридные формы человека. Но этот ворон заставил меня усомниться в этой теории – он более походил на дикое животное, совершенно случайно принявшее знакомый нам антропоморфный образ. Или сама природа позволила ему выдавать себя за разумное существо, которому может быть не чуждо сострадание, сдержанность или другие добродетели до поры времени. Может быть, Грохотун не преследовал меня от комнаты к комнате, как я думал, а это я, по своей глупости, сам по себе побрел не в ту сторону и поздно осознал ошибку.
Я искал спасения от зловещего чудовища, расчленявшего своих жертв как коробку конфет, у не менее кровожадных людей. И, как там сказал однорукий, «по мокрухе пошел…», так они это называют. Люди, которые не хотят называть это безумие убийством, придумывают новое название – может быть, потому что сложно оправдать себя иначе. Они хуже Грохотуна. Как разумные существа, ищущие смысла в убийстве, хуже животного, всегда имеющего его на уровне собственного естества. Но стоит ли противиться и гнушаться идеалам убийц.
Разве не этой новой жизни хотел я, не эту ли жизнь обещал мне пришелец с поверхности, пытающий незнакомца. Имею ли я право на нее, когда моя судьба стоит выше судеб других. Всю свою жизнь я бродил по широким улицам города, не видя света и смотря на все и вся с своей точки зрения обычного наблюдателя. Серая, полная разрушенных надежд, которых в действительности никогда и не было, – на столько они погрязли в рутине и прихлебательству перед законами, оставленными нам теми, чей образ даже наши далекие предки не могут представить – жизнь кружилась вокруг меня, стараясь решить все миром, пойти на компромисс. Несколько лет мне удавалось сопротивляться, постоянно находясь в поисках того, что может развеять мою скуку и леность, подарить то, ради чего я смогу жить, а не прожигать дарованные мне часы. Я слышал, что лица с подобными стремлениями называют художниками, людьми искусства. Они крутятся в помпезных салонах, сходятся друг с другом, чтобы поделиться своим откровениями с единомышленниками, чей мозг больше походит на льющийся из ушей кисель, а не привычный всем подмерзший студень. И такие люди есть в Нижнем и их не мало. Художники имеют большой почет, а «Камнепад inc» частенько спонсирует выставки молодых (и не очень) ваятелей символических скульптур не на слишком вызывающую и, желательно, тему вне политики.
Жаль, что я все такой же заложник собственного естества, из-за которого невозможно понять картину, скульптуру или заумную пьесу. Авторы стараются внести ясность в умы поклонников, пытающихся по крупицам собрать пазл из заключенных в искусстве смыслов и лозунгов, хотя прямого объяснения можно добиться далеко не у каждого. И как же мне понять искусство, когда в картине я вижу только холст и краски, а в статуе лишь причудливо выдолбленный зубилом камень. Можно обвинять происхождение, всех окружающих или само понятие самовыражения, придуманное бездомными для оправдания своего нежелания наконец приняться за, пусть и примитивную, но настоящую работу. Факт остается фактом, неспособность преобразовать потоки мыслей в нечто осязаемое и таким же образом расшифровать чужое послание – продукт моего малодушия и бездарности. Неспособный заполнить пробел, в состоянии между полным забытием и безвольной прогулкой по дороге без какой-либо цели, я вообразил себя в центре этой вселенной. Как не отрицал я этого, как не говорил о своем безучастном существовании, но роль нарратора не просто так всегда принадлежала мне. Жалкий дварф, чудом вырвавшийся из системы и преодолевший горизонт событий. Он возвысился над остальными пресмыкающимися и показал самому себе, что есть другой путь вне замкнутого круга осуждающего общественного порядка и обязательств. Но песчинке, покинув песчаный берег, невозможно отказаться от самой себя, ибо одна она не в состоянии построить песчаный замок. Она будет дрейфовать в пространстве, омываясь эфирным морем, пока оно не сточит ее в порошок.
Я вернулся в этот мир, усомнившись в реальности своего существования, при этом поверив в себя. Когда мое эго преодолела все пределы, мир вновь обрушился на меня со всей своей силой, стачивая кости в порошок, срывая кожу с окаменевших мышц и выдавливая глазные яблоки. Дремота рассеивается вместе с несбыточными мечтами. Как это обычно бывает, они куда-то улетучиваются, будто по велению здравомыслия, стремящегося спастись от страданий.
***
Бенедикт передал окровавленное лезвие в широкую лапу полурослика и, давно заметив пропажу сопровождавшего их дварфа, под предлогом «покурить» двинулся в сторону скрипучей лестницы. Несколько размазанных красных капель украшали его выпеченную вперед грудь. Пара легких движений руки и растрепанная прическа вновь аккуратна. Этот человек испытывал истинное удовольствие, осматривая открывшийся вид длинной темной улицы как собственные владения. Высокая фигура, прислонившаяся к дверному косяку парадного входа, одна на всю улицу выделялась ярким огоньком тлеющей сигареты. Бенедикт грустно вздохнул, выпуская через ноздри тяжелый дым. Он чувствовал, как сильно поменялась его жизнь, и как кардинально она отличается в этой забытой всеми богами дыре от прошлой. И ничего, кроме удовлетворения ему не приносят ее резкие повороты.
Где-то впереди, около пятидесяти метров, идет широкая фигура и он узнает этот силуэт. Бенедикт наблюдает за удаляющимся дварфом и досасывает маленький бычок горького табака. Истинный холод выступает на его лице, губы поджимаются и воспоминания о нем пролетают распутанной пленкой с бобины и навсегда пропадают в бездне сознания, словно это был лишь сон и ничего более. Ухоженный мужчина сплевывает на гравий, метко потушив все еще горящий бычок и скрывается в темном лименальном коридоре. И из его взора ускользает знакомая фигура, которая застыла на месте, а затем рухнула под прожектором уличного фонаря.
Дварфа с тех пор никто не видел. По слухам некоторых, он вернулся в шахты, где скоропостижно скончался от какого-то запущенного заболевания легких, которым болели многие шахтеры. Но никто не верил в это – Шлюхобор и работа не имели ничего общего, и еще долго он и его идеи были символом настоящей свободы среди немногих обывателей таверны «Старый Мадригал» и окрестностей гетто. Но и эта история вскоре стала позабытым сновидением.
Часть 2. Глава 5: Неприкаянный
Беснующийся город плещется за пределами отвесных скал в попытках вылиться за пределы поросшей растительностью скалистой чаши. Как кофейная пенка, он омывается темной густой жидкостью – подземными водами глубоких пещер, которые давно потеряли свою девственную чистоту благодаря активной работе гигантских буровых установок и сырьевых заводов в течении многих столетий.
Из-за аварий при добыче огнеопасной черной жижи и халатности стоящего за всем начальства, река окончательно стала походить на огромное хранилище нефтепродукта. Очень долго большинство закрывало глаза на жалобы прибрежных жителей, страдающих от едких испарений. Люди продолжали прогуливаться вдоль песчаного берега, а самые безрассудные умудрялись купаться в зловонной реке. Даже последствия в виде мучительной коросты, кровоточащих глаз, слепоты, непрекращающейся рвоты и еще больше других серьезных побочек их не пугали.
Единственное, что смогло убедить администрацию огородить отравленную воду, это жуткое возгорание, охватившее практически всю площадь водной глади. Причина возгорания – несколько мальчишек, прятавшихся от лишних глаз в нескольких метрах от воды и нервно куривших довольно дорогие для их трущоб краденные сигареты, рядом с выходом на поверхность небольшого подземного притока. Судя по всему, под землей, где имелся обширный воздушный карман, образовалось концентрированное облако газа, которое в момент вырвалось из своего лона. Взрыв был такой силы, что в двадцати километрах от эпицентра у каждого здания было хотя бы по одному разбитому окну. Даже в Молиторуме, находившемся в плотную к отвесной стене пещеры, в дребезги разлетелся витражный облик понтифика Аарена, о чем вскоре сообщил своим прихожанам глуховатый дварф-священник отец Карнелиус.
Самозванные проповедники долго разбрызгивали слюну, предостерегая благочестивых горожан от скорого страшного суда за все земные поступки оных, перед которым следует череда страшных предзнаменований. Услышав такое, испуганный гражданин спешил в Молиториум отпустить свои грехи перед неминуемым падением небес. Он отмаливал грехи в богато украшенной исповедальне перед своим богом, пока повидавший все возможные грехопадения пожилой посредник засыпал за резными завитушками. Ослабшим за многие столетия старческим голосом отец Карнелиус отвечал – на абсолютном автомате. Прихожане уже давно перестали замечать, как даже бодрствуя старый священник находился в ином мире. Карнелиус был блаженен, и никто из прихожан в этом не сомневался. Перед его застывшей в единой для времени физиономии прошли бесчисленное количества лиц, внушительное число эпох. Его не волновало происходящее, слова прихожан не достигали ссохшегося ума. Он был ближе всех к Богу. Как пятьдесят лет назад, как двести лет назад, как тысячу лет назад, святой отец завел в тот самый день намертво приросшую к нему речь: «Оставьте свои горести за воротами храма божеств, ждущих от вас лишь одного – утоления вашей жажды служения…». И поведал он народу о трагедии, о разбитом святом лике и жертвах катастрофы.
Детей – один дварф, двое человеческие дети и сидевшую неподалеку у берега девчонку-амфибию – обнаружили лишь через несколько недель, когда пожар с большим трудом удалось подавить. В расплавленном песке, принявшем форму мутного хрусталя, нашли некоторые уцелевшие вещи, остатки костей и молочных зубов. Силы, брошенные на поиски виновников, совместно с группой экспертов, смогли разработать приведенную выше версию событий, повлекших цепную реакцию.
Река воспламенилась, окружив адским жаром омываемую ею половину Нижнего. Огонь распространялся, перебрасываясь на хлипкие сваи прибрежных домиков. Более тысячи жителей бежали из своих домов, впопыхах втягивая раскалённый, пахнущей соляркой, воздух и вынося на руках пожитки. Тогда приближался вечер, но, когда было пора по расписанию включать уличные фонари, весь город сиял ярче солнечного диска.
Паника охватила абсолютно весь Нижний, и многие начали строить предположения о их скором страшном конце от последнего, самого страшного хлопка, от которого потолок гигантской пещеры погребет всех заживо, или стремительно выгорающем кислороде и неминуемой асфиксии каждой живой души в огромной газовой камере. Но прошел день, второй, а предсказания так и не сбывались. Переливающееся пламя от светло-зеленых до прохладных синих оттенков продолжало светить потерявшему сон городу.
А жизнь продолжала идти своим чередом, подстраивая выбившийся из сил народ. Через несколько дней работяги сумели позабыть о страшном столбе цветного огня, вспоминая лишь перед сном, плотно прикрывая плотными занавесками окна. Очень быстро все приняли это как должное, как небольшое неудобство со своими плюсами – не нужно тратить электричество на освещение, а улицы стали ощутимо теплее.
Теплым погожим вечерком брел по возвышающейся городской мостовой высокий понурый мужчина, грустно всматриваясь в голубую стену сверху вниз, на простирающийся разграничительной линией берег. Он взбирался в горку, дорога была неровной, ее испещряли множества выбоин, в которые то и дело мужчина проваливался или спотыкался о раздробленную плитку. Его одежда неопрятна, полна дырок и неумело пришитых заплаток, и, кажется, он пьян. Человек осматривал окрестности, стараясь найти хоть кого-то, – он сам не знает зачем, но если встретит, то прокричит что-нибудь вызывающее – но из-за позднего часа, на улицах практически никого.
Длинная мостовая огибает окаменевшие под действием времени халупы. Украшающие их вековые наслоения минералов и кальция отражали уставшее лицо мужчины. Что-то странное отразилось латунным блеском в стеклах окон домов жителей, готовящихся ко сну – продолговатое орудие оттягивало руку человека, заменяя собою предплечье. Шаг за шагом мужчине становилось все труднее ступать на отказывающиеся слушаться ноющие ноги, от чего он то и дело истошным скрежетом опирался шестиствольным протезом о встречающиеся гранитно-кирпичные стены, загораживая плотной тенью бьющийся о холодный камень свет голубого огня.
Наконец дорога вывела его к тропе, идущей вглубь покосившихся скоплений зданий. На желанном повороте на вершине отвесной скалы, открывавшей чудесный вид на адское пламя, собралась группа. В покойной позе послушника каждый сидел повернутый в сторону воды. Белые одеяния отливали перламутром, еще более раздражая мужчину в этот вечер, который был ярче любого дня. Бормотания и причитания, мольба за спасения их грешных душ и просьба Червильного Бога остановить грядущий конец времен – очередные фанатики, неприятные воспоминания о них стали первыми после пробуждения от забытия семь лет назад, за которым в памяти простиралась лишь непроглядная тьма. Нелюбовь к тем, кто трепещет перед одним из множества богов в пантеоне Молиториума, казалась Радовану обыденностью, обычной реакцией любого здравомыслящего существа. Судьба одновременно полная смысла и лишенная его же. Жертва собой ради спасения от себя же самого, посвящение в таинства, которые обретают ценность сами в себе.
«Но чем лучше моя судьба от их — полной обретенного из ниоткуда смысла жизни? Почему я беспечно страдаю, когда они под гнетом догмы твердят о счастье?» — Задался вопросом Радован, проходя мимо читающего мантру монаха. Обритый бдитель сжимал четки, сшитые из крысиных черепов, и монотонно зачитывал:
«И не вознесутся рабы Его, пока лик не оплетет мир;
И не кончится образ Его, пока есть кому внимать;
Не позволит покинуть нам сей свет,
Ибо мы сплетение Червивого лика…»
Высушенный бдитель был духовным лидером окружавшей его группы. В своих мычаниях и внутриутробных завываниях они неосознанно дополняли его стих, монотонно тянулись к такту баритона
На с трудом сгибающихся ногах Радован поравнялся с бормочущим фанатиком, стараясь как можно скорее покинуть общество, погрязшее в едином общем экстазе. Перед тем, как войти во тьму, напоследок однорукий мужчина посмотрел в сторону лазурного огня, от которого бежал весь свой путь.
«Красиво. Что не говори, но это и правда красиво…» - думал он, пока свет жег слипшиеся глаза – «…наверно, эти безумцы тоже очарованы этим необычным цветом.»
Радована окончательно доконала тяжелая ноша на левой руке, поэтому весь оставшийся путь он удерживал шестиствольный протез под мышкой и рассуждал: «…обычный человек, не обремененный мыслями о своем страдании не может окончательно для себя решить – случившаяся катастрофа является очередной обыденной погрешностью в скучной рутине или подарок судьбы, отдушина, неотвратимая беда, пугающая красота. Монахи, каждый день упивающиеся своей метафизикой, воспринимают огненную реку как знак их скорой гибели, потому что в их искаженном уме только нечто величественное станет причиной конца света. Поэтому только безумцы, бомжи и наркоманы вышли из сгнивших закутков на встречу снизошедшего до них беснующегося знамения посреди спящего ночного города. Так и я бреду среди них в свой тихий закуток, мучаясь от потери…»
* * *
Рабочая зона была завалена разномастным строительным мусором. Грязно-белые простыни скрывали фрезерные станки, сверла и прочие инструменты для обработки метала и не только – единственные напоминания о том, чем около восьми лет назад была эта лачуга.
Даже здесь, в бывшей мастерской, Радована не оставлял навязчивый свет через зияющую дыру в обвалившемся потолке. Прожектором белесого света он выделял его, присевшего на пыльную полуразвалившуюся кровать среди выглядывающих из полумрака разбитых бутылок, которыми Радован любил бросаться в хлипкие стены, украшая выгнившие доски разноцветными стекляшками.
Если бы кто-то видел Радована посреди обломков халупы, то ни за что бы не поверил в возможность попасть во внутрь комнаты, на единственный маленький островок, не имея сверхъестественных способностей, а единственный здесь человек – это погребенный заживо бедолага, ожидающий помощи. Но Радован уже несколько лет живет в медленно сужающемся жилище, теряя с каждым месяцем неактуальное пространство. Здоровый кусок хрустящего шифера; торчащая из груды непонятно откуда взявшегося грязного белья переломившаяся пополам толстая деревянная балка, под которой каждый раз приходилось нагибаться при входе в рабочую комнату; сами собой собравшиеся неустойчивые пирамидки коробок со стальными чушками и непонятными деталями – все неотъемлемые элементы интерьера, переставшие быть хоть каким-то препятствием на пути исконного хозяина. С грацией изворотливой змеи, в каком бы состоянии не был, Радован без проблем пролезал сквозь нерукотворные баррикады.
Он осматривал медный протез, от которого он давно отвык. Уставшее от тяжести плечо сильно ныло, Радован не ожидал такого долгого восстановления и забыл какого носить пятикилограммовый аппарат с прилагающимся к нему увесистыми снарядами. Несколько месяцев он чувствовал себя практически голым и грезил о необходимых двадцати тысячах гринах, полученных от оценщика. И вот, цель достигнута - спроектированный им лично (пусть он и не имеет об этом воспоминаний) тяжелая пушка-протез вернулась к хозяину. Ради заветного желания пришлось неплохо попотеть…
Конечно расстаться с Волденом после грязно выполненной работы, сохранив с ним хорошие отношение, не было и речи. Он был крайне недоволен новостью о кровавой бане, устроенной шайкой нанятых им головорезов, но Радовану и остальной компании удалось выудить из старого хозяина таверны «Старый Мадригал» обещанную награду. Жаль, что пришлось превратить «Старый Мадригал» в крупное пожарище. О событиях той ночи, последующем расследовании полиции и всплывающих в прессе деталях долго писали и до сих пор пишут в газетах. Новость облетела каждое издание, о ней говорили на улицах, на рабочих местах, на административных заседаниях, в рюмочных и сомнительных заведениях – не было в обществе гражданина, не знавшего о подробностях безжалостной расправы над четырьмя жителями благополучного района Нижнего. Редакторы каждого издательства соревновались в оригинальности остроумных заголовков, а среди народа распространились тревожные настроения. Количество замков на дверях и подозревающих взоров возросло вдвое, а в благоустроенных кварталах усилилась охрана. История о проклятом лиминальном коридоре, питающемся человеческими душами, ушла в народ и ужасала пугливых бабулек и впечатлительных детей в течение многих лет.
Теперь же единственным утешением и «целью» Радована стала дешевая выпивка. Свисающий рукав, болтающаяся культя были связывающими зацепками, помогавшими Радовану не раствориться в настоящем. Человеку, не имеющему прошлого, крайне тяжело иметь будущее. Из-под его ног, по никому неизвестной причине, выбили опору – прошедшие стремления, провалившиеся под землю.
Тимофей часто рассказывал Радовану о Котлованской Войне, где он и потерял левую руку. Полурослик нагонял пафосу, его речь наполнялась множествами незнакомых Радовану лозунгов, хотя, по словам Тимофея, именно Радован больше всех горланил их при любой возможности. Тимофей – единственный, кого Радован мог бы назвать другом, и он не сомневался, что Тимофей думает о нем точно так же. Но чем больше его товарищ заводил историй о прошлом, тем сложнее Радовану становилось бороться с наплывами депрессии и апатии. Если верить Тимофею, Радован Копатич кардинально отличался от нынешнего себя – искусный мастер оружейного дела, идейный контрреволюционер, гениальный ремесленник. Как бы Радован не пытался приблизиться к этому идеальному образу, он чувствовал себя инородно, словно само тело отторгало его душу.
На Радована взвалился груз ответственности за чужое прошлое. Бывшие враги и друзья, которых в действительности он никогда не знал, периодически напоминали о себе. То тут, то там объявлялись реваншисты, которых быстро клала на лопатки в последние годы окрепшая Служба Безопасности Корпорации, но Радован все равно ощущал страх в каждой подворотне и при каждом шорохе. Так алкоголь и стал его спасительным лекарством, притупляющим страх и раскрепощающим чересчур рассудительного и осторожного бывшего контрреволюционера. Но в этот вечер Радован перестал бояться.
Больше не хочется пить, не хочется есть. Зудящий сустав, леденящее железо, стирающее в кровь кожу – последняя деталь, завершающий штрих для воссоздания внешне именно Его. Внутри же только пустота, ничего не изменилось – каким нынешний Радован был до похода в ломбард, в котором охранник, по просьбе хозяина, сразу же собрался вышвырнуть за дверь оборванца, таким он остался после. Только и оставалось прокручивать в голове образ выкупленного железного устройства, не находя в мыслях о нем абсолютно ничего, при этом являясь его создателем.
Спустя годы страданий, смятения, жизни на грани нищеты, попыток хоть как-то установить мир с самим собой и решить личные проблемы, Радован только глубже проваливался на дно, виня себя и никого другого за свою слабость. Лежащая на коленях, с трудом заряженная, шестиствольная пушка-протез – финальный чуждый элемент чужой жизни.
Радован глубоко вздохнул. Протез отливал латунью, покрытие походило на золото. Старый матрас скрипнул, когда одинокий жилец разрушенной мастерской поднес тяжелую металлическую руку к виску. Время остановить агонию инородной души, безжалостно измывающуюся над жизнью.
- Нет места тому, кто не способен найти мира со своим прошлым, будущим и собой… - спокойно прошептал Радован.
Часть 2. Глава 6: Тень над миром
Необычайно яркий и жаркий выходной день настал в Нижнем городе. Казалось, что само сказочное солнце спустилось внутрь Великого Котлована. В такую редкую пору жители толпятся на окраинах города, где преобладает тень необъятных вековых стен, заботливо прикрывавших спасающихся от жары гигантскими, обросшими кальцием, зубами.
Восточная часть города, отделенная от западной глубоким рвом с бурлящей подземной рекой, в большинстве своем не слишком интересовала народ. В основном клерикалы и старые послушники решались потратить освободившееся время на исповеди, моления о прощении грехов и специфические оккультные ритуалы. Разодетые в традиционные костюмы-мантии люди и им подобные существа кучковались в группы и по-своему славили избранное ими духовное учение в храме Молиториума. Оставшиеся точки интереса вызывали только отторжение у рабочих людей, проводящих часы по разные стороны в очередях на прием в Администорум и другие конторы всяческой степени паршивости.
Торговый же район мог бы заинтересовать обывателя своими заманчивыми вывесками, зазывалами, ушлыми продавцами товаров и уличной еды. В центре красуется торговая площадь – место, где в обычное время пахло значительно приятнее сигарет и испарений грязных вод – атрибутов окраин торгового квартала. Но сегодня прилавки пустовали, гуляющий ветер – единственный заплутавший гость среди настилов и дощатых домиков – гонял по открытому пространству забытую газету, раскачивал выцветшие вывески лавок и мастерских.
Чудовищная духота прогнала с торговых улиц ее жителей и теперь торжествовала в полной мере. Толстенные пучки солнечного света сыпались из повисшей прямо над площадью дыры и пробивались сквозь стелящуюся дымку водяного пара и жирной пыли, точечно указывая направление нечеловеческому жару.
Другое дело прохладная сторона города, где попрятались изнеможденные палящим солнцем жители разного достатка. Те, у кого имелся при себе неплохой капитал, пережидали жару в помпезных отелях, ленно упиваясь вином и вкушая фаршированную грушами телятину. К их несчастью, белокаменные гостиницы плохо справлялись с задачей по обеспечению благоприятной для посетителей температуры, охлажденное бренди давало только обратный эффект, а белоснежные простыни не спасали от спертого воздуха, удерживаемого никогда не открывающимися в целях безопасности окнами.
Менее гордый, простой народ шел на поклон к западной стене. Ее холодный камень защищал от света, заброшенные дома всегда оставались в тени.
Разношерстный люд собирался здесь – жара измывалась не только над рабочими и работницами, в обычное время обитающими на востоке, но и жителей близких к этому месту трущоб. Добропорядочные жители прекрасно понимали опасность тех мест и старались лишний раз не светить деньгами и передвигаться близ стены исключительно группами. Но их опасения были напрасны – не только они решили взять выходной и со спокойной душой потягивали холодное пиво, отбросив мирские заботы. Остальные босяки, никому не мешая, остались в глубине разъедающего Нижний город нароста и погрузились в беспрерывный наркотический трип.
Не желающие мириться с общей обстановки лености и безмятежности собрались с силами и подрабатывали чем могли. Лишившиеся на этот день работы бакалейщики прикатили наспех сколоченные телеги с подслащенными льдом и водой. Не представляющие своей жизни без работы, кое-как сводящие концы с концами уличные художники равномерно распределились среди толпы гуляк и за несколько гринов предлагали услуги живописца, портретиста, карикатурщика или еще какого-нибудь ваятеля кистью по холсту.
У выхода из непрезентабельного трактира, похожего на только что выкопанный из земли гроб, в нескольких десятках метров от границы спасительной тени установил свой заляпанный гуашью мольберт дяденька с редкими гусарскими усиками. Наученный опытом уличной живописи, он заранее выбрал место с плотным потоком состоятельных гуляк и задумчиво сидел, мечтая о предстоящем обеде в его любимом трактире за углом, где подают самые пряные и перченые крылышки летучих мышей и копченые свиные пяточки. Голодный желудок дал о себе знать, растянув нутро в перепутанных направлениях. Взгляд художника пал на вывеску ближайшего к нему непрезентабельного, покрытого грязевыми разводами и объятого вскриками не знающих меры маргиналов заведения. Он цокнул языком и сплюнул, — это ниже его достоинства посещать подобные заведения. Уж лучше наслаждаться пусть и не изысканной, но не для всех доступной пищей. Сначала искусство, позже награда за труды.
Долго ждать клиентов не пришлось и спустя несколько мгновений первые жирные капли краски плюхнулись на битую плитку и закатанные рукава его белой рубашки. Художник делал широкие мазки, давал импульс кончику кисти всем своим жилистым телом, перед каждым новым заходом мерив пропорции сидевшей перед ним женщины бальзаковского возраста, и, показательно вскидывая выразительный нос, оценивал получающийся результат. Техника работы с холстом подразумевала представление – дяденька был научен опытом и знал, что без шоу не получится оказать должного впечатления на клиента. Небольшая группа зевак, восторженно обсуждая между собой выверенные движения уличного артиста, встала полукругом за женщиной в нетерпении узреть ее запечатленный образ. Артист заранее выверил положение своего рабочего места так, чтобы даже прохожие не могли заглянуть ему под руку. Он почти прислонялся вспотевшей спиной к стенам трактира. Ею он чувствовал вибрацию мужского баса, доносящегося изнутри: кто-то обсуждал моменты и впечатления, полученные после долгой трудовой недели; за что покупали, за то и продавали странные сказки и небылицы из желтушных газет, которые то ли из-за спроса читателя, то ли по чьему то распоряжению сверху, печатали огромными тиражами, и каждую неделю из ниоткуда в киосках материализовались новые новостные издательства со схожими названиями, а-ля «Крот-обормот» или «Главенствующая линия экстренных комментариев по будоражащим, беспрецедентным происшествиям и единицам ГЛЭК ББПЕ».
У крыльца соседствующего с трактиром многоквартирного дома, растянувшегося по всей длине прикрытой тенью улицы, полурослик в черных круглых очках и котелке выставил на всеобщее обозрение чудо недавнего научного прогресса – радиолу. Аппарат только входил в обиход Нижнего, поэтому льющиеся из сетчатой мембраны металлической коробки давно ставшие классическими увертюры Жака Фретсби к пьесе «Граф Гура-Крит» производили неизгладимое впечатление на останавливающихся насладиться знакомым мотивом прохожих.
Прекрасный день для любителей прогуляться, случайно повстречать старых знакомых, обсудить насущные проблемы за кружкой охлажденного напитка и обдумать свои дальнейшие планы на будущее.
Из трактира повалила толпа доходяг, желающих поскорее вдохнуть прохладный, спустившийся с влажного пещерного потолка, водяной пар. За ними из обветшалого домика последовал спертый землистый аромат табачного дыма и желудочного сока, окрашивая оживленную улицу в новые оттенки. Они разбредаются и разбавляют собою поток чистых, опрятных и благочестивых людей.
Лысый полурослик, выделяющийся своей крепкой мускулатурой, остановился напротив вывески трактира. Он как скала вырос на пути вываливающихся из заведения посетителей, нехотя огибающих его широкий торс, и аккуратно нарезал зеленое яблоко в своей медвежьей лапе. Через мелькающие просветы между людьми матерый коротышка высматривает кого-то среди столиков летней веранды.
Рецепторы раздражали непонятно откуда взявшийся приятный запах свежей выпечки и ванили. Плотный ароматный шлейф исходил от угла веранды, у которого сидело тупорылое существо и что-то писало авторучкой в блокнот, поправляя через чур большое пенсне. Его когтистая серо-голубая лапа останавливается, расправились большие растопыренные уши, а широкие черные радужки выразительных глаз, сдавленные желтоватым белком, покосились на приближающегося грузного полурослика. Лысый коротышка заметил ожидающего его гоблина и, закинув последнюю яблочную дольку и вытерев руки о пышные топорщащиеся усы-гусеницы, перепрыгнул несколько ступенек и в припрыжку затопал по половицам уютной веранды.
Они пожали руки. Сдержанно улыбающийся гоблин поблагодарил за кофе скромную официантку и предложил полурослику что-нибудь заказать, на что тот вежливо отказался.
- Тимофей, рад тебя видеть. Ты, как и говорят, в хорошей форме. – звуки тяжелого баса извлеклись из зубастой пасти деловитого гоблина. Медные мышцы польщенного собеседника перекатывались под кожей и полосатой тельняшкой. – Неделю назад я бы ни за что не поверил, что сам Тимофей Говнов… - гоблин запнулся в нерешительности.
- Что есть то есть. Сами решайте, как ко мне обращаться – для меня это не важно.
- Как скажешь… В антиреволюционных кругах многим известно это имя. Когда я получил твою телеграмму, заметив имя отправителя, коллега из типографии поведал всякого интересного о тебе. Герои прошедшей войны мне крайне интересны, преследующие их персоны истории о великих похождениях хорошо расходятся в печати.
Силач-полурослик расстегнул поясную сумку и вынул мешочек с бурой табачной шелухой. Отщипнув, мощной ноздрей он втянул жгучий табак и в своей обычной манере погладил широкие усы.
- Ослоу, верно? У меня плохая память на имена… Я думал вы сами ветеран Котлованской… - Тимофей Говнов, герой Первой и Последней Котлованской Войны, сконфузился. От снафа саднило в носоглотке, табак неудачно провалился в горло. Тимофей прервался на надрывный кашель, стараясь показать жестами отхлебывающему кофе гоблину набраться терпения.
Мордочка Ослоу с приплюснутыми чертами имела инородное выражение смирения. Прикрытые желто-зеленые глаза рассматривали кружева белой клеенки. Беспечная и легкая улыбка от уха до уха, одна эмоция одухотворения – все это гипертрофировалось на непропорционально большом лице. Его элегантный сшитый под заказ костюм сиял на фоне общей серости. Будто в этом существе сошлись вещи, совместное сопряжение которых никогда не могло бы стать возможным. На сколько медленно и бесшумно он поставил фарфоровую чашку на блюдце, на столько же остервенело и с пугающей метаморфозой его острые как бритва зубы сверкнули, надорвав бумажный пакет с ароматной выпечкой.
- Не совсем… Большую часть отсиделся в секретариате СБК. – Ослоу разом закинул покрытый шоколадной глазурью круассан в широкую пасть – Потом немного постоял на передке, народный подъем был на невероятной высоте – решил внести хоть какую лепту. Та война сплотила нас, никто не мог оставаться в стороне.
- Кхм, сплотила не то слово. В моих кругах все говорили о «расстановке приоритетов» - совсем не похоже на сплочение или единство, как обычно говорят цепные псы Валунов. – Слова Тимофея повлияли на гоблина. Определенно, чувство досады сковали зубастую челюсть. Бугристая каменная скала за долю секунды считала повисшее в воздухе смятение.
- Зачем ты просил встречи? Понимаю, работой мне в единый для всех выходной не отвертеться, но и свободное время тоже, своего рода, рабочее. В письме я…
Гоблин Ослоу поежился. Что-то ледяное коснулось костлявой спины и мокрой каплей скатилось вниз. Гигантские уши, напоминавшие Тимофею крылья летучей мыши, по-кошачьи прижались к голове. Холодный ветер поднял скатерти, остановив находящуюся в самом разгаре игру в карты дварфийской компании за единственным на веранде длинным столом. Изнеможденные глаза низенького полурослика, которого не раз сравнивали с карликовой самоходной бронемашиной благодаря его потасканному доспеху, отрешенно уставились на парящие снежные хлопья – пух и перья революции, в удушение которой он внес огромный вклад. С тех пор произошло многое, он перестал нуждаться в броне. Что-то надломилось в нем, его тело отвергло ржавую кирасу из-за личных обстоятельств. Крайне личных.
Тимофей вытянул ладонь. Несколько ледяных кристалликов прицепилось к расчесанным лицевым гусеницам. Растерев несколько снежинок между пальцев, он замер.
- Скажите, ради чего мы боролись с «НОО»? – Тимофей задал вопрос, смотря в пустоту. Гоблин набрал воздуха, чтобы скорее ответить, но полурослик продолжил. - Август и его ополчение обещало уничтожить этот мир. Я не мог позволить этому случиться, как и миллионы взявших оружие под патронажем ненавистной всем корпорации – большее зло должно было быть уничтожено, даже ценой победы малого…
Тимофей встал из-за стола и заворожённый первым в Нижнем городе на его памяти падающим снегом глядел в черную пустоту, извергшую небывалую погоду на головы жителей.
Удивленный Ослоу, заметив изменения в его окружении, совсем позабыл о теме разговора и, не понимая, что происходит, слушал протяжно бубнящего героя гражданской войны. «Это что, снег?» - все, что он смог прошептать.
- …Но те стремления, порывы героизма, аскетизм, преданность и самопожертвование – ничего не стоят. Все было предрешено еще тогда. – он демонстративно поднял руку, салютуя черному туманному небу. – Его нельзя было спасти и невозможно спасти теперь. Мир рушится - мир будет разрушен.
Больной мир кидает то в жар, то в холод. И нет этому конца.
***
Красно-белые стяги поднимаются под яростным ветром, ревевшим над горячими головами, отмахиваясь от слабых лучей рваного неба. В дали виден высоченный шпиль – сердце затаившегося зла, которое незамедлительно нужно уничтожить. И каждый солдат знал об этом, рвавшись в бой за единую цель. Но время умирать за правое дело еще не пришло – разгневанные мужи ожидали Его.
И он пришел. Кожаный сапог ступил на возвышенность. На Скальный Пик явился тот, кто поведет их вперед. Он уже получил власть, остальное за малым. Его рука крепка, а слово точно.
«Граждане! Господа офицеры! Все мы давно решились – угнетатели поплатятся за свои преступления. Я вижу, как вы жаждите отмщения, и вы его конечно же получите. Но сказать я хотел совсем другое… С этого знаменательного дня наш народ сможет открыть глаза! И я не просто говорю «народ» - близится новый порядок, когда раса, родословная и положение в обществе не будет иметь значения. Но чтобы этот день настал, мы должны его приблизить на сколько это возможно – для этого у меня есть путь. И я поведу вас по нему туда, где этот мир будет предан огню, а на его пепле возникнет нечто совершенно новое! Пойдете ли вы со мной?»
Поверхность задрожала от оваций и рукоплесканий.
***
Больше восьми лет назад всем было невдомек, что происходит за кулисами магического слова «парламент». Очевидно, что «Камнепад inc» имеет безграничную власть, но орган управления с заседающими там представителями народа имел некоторую независимость, что бы кто не говорил.
Набирающие в то время популярность оппозиционные газеты строили цепочки догадок о реальном предназначении парламента. Установка минимального интервала цены на продукты первой необходимости, назначение санитарных дней в административных институтах, сборы средств на постройки наркологических реабилитационных центров – во всем находили «невидимую, но самую настоящую, руку диктатуры», действующую исключительно в своих интересах. Любая инициатива восседающих на парламентских советах рассматривалась с точки зрения корпоративной выгоды.
В 329 году эпохи Гордости новым Верховным Восседающим был избран эльфийский рабочий аграрного предприятия Лор’Тарил Август. Влиятельный партийный деятель, заставший времена Алмазной эпохи, взбудоражил общественность одной фотографией. На ней он жал руку одному из двух самых скрытных и загадочных людей – Булату Валуеву. Тогда вера в независимый от капиталистической диктатуры институт окончательно развеялась.
Глава парламента – условное первое государственное лицо – вместе со своим «всесильным покровителем» единогласно принятым решением обязал украшать собою зал Администорума или другое общественно-государственное учреждение. Фотокарточки улыбающегося высокого, стройного, благодаря вегетарианской пище, длинноухого эльфа в белоснежном двубортном костюме и такого же роста, показательно снявшего пиджак, в красном жилете и брошью-цветком, лежащей на свисающей несколькими золотыми нитями кувшинке, мужчины, воспринимались как объявление начала нового мирового порядка.
Описания последующих событий искажены ангажированными источниками. Возможно, руководство не нашло достаточно точек соприкосновения и начало само по себе разлагаться от внутренних противоречий, и глава правительства воспользовался нужным моментом. По его приказу был поднят внутренний гарнизон Верхнего Города. Народное Освободительное Ополчение перекрыло распространённую в те времена сеть пневматических труб и начало активно дезинформировать СБК, штабы которой массированно обстреляли кассетными снарядами. Поверхность была ввергнута в хаос.
Уцелевшая часть службы безопасности, сохранив верность корпорации, бежала в Нижний, где начала набирать силы для ответного удара. Тогда никто не догадывался, к чему готовилась «НОО»…
Спасибо за чтение
Вернуться к книге