Союз трёх девиц и тайна крови

Пролог. Весна 1898 г. Москва.

Третья книга цикла

Мартовский снег лёг на город тяжёлой пеленой, будто вознамерился укрыть от холода то, что проснулось столь рано. Ночь. Молчаливые улицы. А в большом доме на Тишинке светится одно-единственное окно.

Богато убранная гостиная удушливо пахла сиренью. Слишком резко для позднего часа. На столике мерцала свеча в затейливом бронзовом подсвечнике. В углах комнаты колыхалась тьма. Выжидала.

У камина, в низком кресле, расположилась Екатерина. Чёрное платье с золотой отделкой подчёркивало её безупречную фигуру и бледность лица. Она смотрела на огонь, наблюдая, как языки пламени лениво облизывают поленья, пожирая их без остатка.

— Вы слишком довольны, — произнесла она наконец, не оборачиваясь. Голос был ровен, но в нём сквозило раздражение. — А ведь бес ещё не вошёл в полную силу.

— Он именно там, где ему надлежит быть, — мягко прозвучало из темноты комнаты. — Это куда важнее.

В кресле у окна сидел мужчина. Лица его нельзя было разглядеть. Лишь смутный силуэт да уверенный голос.

— Что Вам до этой Лизы, Господин? — осведомилась Екатерина с пренебрежением. — Она же… никто.

— Ты заблуждаешься, — бесстрастно возразил он. — Её мать, графиня Верейская, занимала не последнее место в гильдии.

Екатерина скривилась, словно разжевала ломтик лимона.

— Вы всё твердите об этой гильдии… Но Время дочерей уничтожено. Их нет. Вы же сами…

— Их немного, — резко перебил её собеседник. — Но они существуют. Даже одной искры достаточно, чтобы вспыхнул свет. А свет заразителен!

Он поднялся. Тьма, ожидающая этого момента, пришла в движение и облекла его, словно плащ сотканный из мрака. Не приближаясь к столику, он протянул руку и пламя свечи испуганно дрогнуло.

— Я не спорю, Господин, — пробормотала Екатерина, опуская взгляд. — Я лишь хочу понять, отчего Вы столь… одержимы ими.

Недобрый подошёл ближе.

— Потому что добро сильнее зла, — процедил он, наклонившись к ней. — Даже когда его меньше. Даже если оно умирает. Я желаю, чтобы от него ничего не осталось. Ни следа. Ни имени. Ни отзвука в памяти.

— И Вы думаете, что девчонка поможет в этом?

— Уже помогает, — усмехнулся тот, кого назвали Господином. — Там уже открылся разлом и чудовища из Нави проникают в Явь. А рядом с нею те, кто удерживает равновесие. Эта уцелевшая выскочка и жалкий маг, вообразивший себя Хозяином леса. Девчонка разрушит этот союз изнутри.

— Как изящно Вы всё устроили, — осмелилась польстить Екатерина. — Они же, разумеется, считают, что она оказалась там случайно

Недобрый усмехнулся и похлопал её по щеке узкой ладонью, обтянутой чёрной перчаткой. Лицо его по-прежнему скрывалось во тьме.

— Добро верит в случай, — надменно произнёс он. — А зло предпочитает расчёт.

Глава 1. Что скрывает вода. Весна 1898 г. Лесная избушка около города Полевского.

— А если она умерла?.. — шёпотом произнесла Лиза, не поднимая глаз на подруг.

Матильда замерла, так и не доведя руку до уха волчка. Пальцы зависли в воздухе. Она внимательно посмотрела на Лизу:

— Кто?..

— Графиня Верейская. Моя… мать, — Лиза уставилась на пар, поднимавшийся из чашки. — Вдруг она скончалась много лет назад, и потому…

— …и потому не забрала тебя? — мягко подсказала Поля. — Тогда будем искать её могилу. Кровь действует и после смерти. Так сказала Магистриса. Значит, нам нужно найти её. Живую или…

Она не договорила, но непроизнесённое слово повисло между ними, тяжёлое и холодное. Лиза плотнее закуталась в шаль и продолжила:

— Я совсем её не помню. В видении она была молодой, красивой… А теперь ведь всё иначе. Годы, возможно болезни… И шар не поможет. Он не работает без образа. Нужно представить либо место, либо человека. А я не смогу… не за что зацепиться.

В печи негромко потрескивали сосновые поленья, время от времени щелкая загоревшейся смолой. Кошка Микстура спрыгнула с подоконника и, важно задрав хвост, прошлась по комнате, будто проверяя, всё ли на своих местах.

— Да, в таком случае шар бесполезен, — задумчиво протянула Матильда. — Значит, придётся искать иначе. Вопрос только — как?

— Может быть, в газетах? — предложила Поля. — У Магистрисы их множество, в чулане. Она читает старые выпуски, чтобы понимать, что происходило в то время, пока у неё была… потеря памяти.

Матильда резко подняла брови.

— Да ты что?! — изумилась она. — Знахарка теряла память? Никогда бы не подумала. Она ведь кажется такой… безупречной.

— Да-а-а… — мечтательно протянула Поля. — Магистриса идеальна. Я бы многое отдала, чтобы быть хоть немного похожей на неё.

— Но мы отвлеклись, — заметила Матильда, возвращая разговор в прежнее русло. — Газеты — мысль дельная. Там можно отыскать что угодно. Светская хроника любит подобное…

И она заголосила, стараясь передать интонации мальчишки-газетчика:

— Срочная новость! Только в нашей газете! Таинственное происшествие! Графиня Верейская вышла в свет в сопровождении загадочной малютки! Ожидайте подробностей!

Поля рассмеялась, а Лиза смогла лишь слабо улыбнуться:

— Спасибо вам. Одна бы я не справилась.

— Пустяки, справилась бы, — отмахнулась Матильда. — Просто вышло бы дольше и куда как тоскливее. А с нами быстрее. И, по крайней мере, не так уныло.

Поля кивнула. Она занималась тем, что аккуратно перекладывала травы в полотняные мешочки, которые потом завязывала бечёвкой и развешивала на стенах избушки.

— Я у Магистрисы попрошу тот обряд… с чашкой воды, — сказала Поля после короткой паузы. — Помнишь, Мати, как ты тогда Лизу увидела?

— Ладно, — поспешно согласилась Матильда и тут же отвернулась, будто её внезапно заинтересовала лавка у стены. В памяти всплыло видение того поцелуя, между Лизой и Бирюком, который в прошлый раз показала вода. — Я в чулан, за газетами.

Волчок, дремавший у её ног, поднял голову, широко зевнул, демонстрируя розовые дёсны и крепкие зубы, нехотя поднялся и поплёлся следом, задевая хвостом лавку, стулья, а потом дверной косяк.

Кошка Микстура, напротив, вспрыгнула на подоконник, потянулась и, сев копилкой, застыла, вглядываясь во что-то, только ей видимое, за окошком.

Из-за печи донёсся хрипловатый голос знахарки:

— Будет вам обряд. После обеда…

В печи томилась гречневая каша, медленно доходя до нужной мягкости. По избе плыл аппетитный дух тмина и сушёных грибов. Поля разливала похлёбку в тяжёлые глиняные миски, осторожно, чтобы не расплескать ни капли. Сваренная на подберёзовиках, с крапивой, щавелем и кореньями, она была лёгкой, но сытной, не отягощала желудок и согревала изнутри.

Размахивающая половником, Поля вдруг вспомнила разносолы от Павла и на лицо её набежала мимолётная тень.

Он прожил в лесной избушке осень и зиму, взяв хозяйство в свои умелые руки, будто так и было заведено испокон веку. Наладил житьё-бытьё, раздобыл перины, тёплую одежду. Он же сообразил плотные домотканые занавески, чтобы на ночь разгораживать избу и позволить каждому свой уединённые закуток.

Но больше всего в Полиной памяти удержался его весёлый, неунывающий нрав. Румяный выдумщик превращал каждый ужин в маленький спектакль. Котлеты из лука он объявлял «биточками а-ля рюсс», запечённую картошку величал «гратеном дофинуа», а самые обыкновенные щи — «супчиком с грибцами да кнедликами картофельными». И от этих слов пища казалась вкуснее, а вечера — уютнее.

Даже студёная уральская зима с Павлом оказалась не такой суровой и долгой. Вспоминая то время, Поля вдруг ясно поняла, что обидела его. И практически выгнала из своей жизни.

— Quod habet, non numerat, — грустно прошептала Поля. — Что имеем, того не считаем.

— Эх… — Фокусник откинулся на спинку лавки и с тоской уставился в миску. — Сейчас бы кусман мяса. Не философски, а конкретно. Шоб лежало и не мычало. А не эта зелёная… баланда.

Он вздохнул и снова принялся орудовать ложкой, не переставая болтать:

— Я, конечно, извиняюсь, это не обэд, а так… вступительное слово… пролог, можно сказать… прелюдия к гастрономической трагедии. Где ж та полевская колбаса, я вас умоляю? Она ж была! Или она мине почудилась, как первая любовь?

— Щи и каша — пища наша, — сухо заметила Матильда.

— Та я ж не спорю! — тут же подхватил Фокусник. — Щи — это святое. Но шоб вы понимали, один знакомый поц с Молдаванки говорил, шо если повар с головой, он и из редьки вам плов сделает.

— Из редьки? — фыркнула Матильда. — Это совершенно impossible. Хотя… я как-то ела в «Эрмитаже» faux risotto, с красной чечевицей и миндалём. Тамошний шеф-повар решил потрафить гостям в постную неделю. Вышло недурственно… Но très cher, неприлично дорого.

— Вот! — Фокусник победно ткнул ложкой в воздух. — Я ж говорю — культура! Высокая кухня!

Он приосанился, картинно расправил плечи и продолжил кривляться:

— Весьма приятно, мадемуазель, что вы не держите меня за шаромыжника, как мадам, и поддерживаете со мной высокую гастрономическую беседу.

Скорчив потешную гримасу, он зыркнул на знахарку.

— Паяц, — покачала головой та.

— Та я знаю, — согласился Фокусник. — Меня за это и держат.

— Я даже не знаю, где у мущщины шаромыжник, — пробормотала Матильда.

Фокусник прыснул супом, знахарка нахмурилась, а Поля с Лизой только хлопали ресницами, не поняв шутки.

— Эта похлёбка не просто еда, — поспешила заметить Поля, желая избавиться от неловкости. — Это… оздоровительный настой! Щавель содержит много полезного, тмин стимулирует пищеварение. Ну и urtica, крапива то есть, очищает кровь, укрепляет ногти, волосы и в целом оздоравливает организм.

— Организм — это хорошо, — кивнул Фокусник. — Я за организм, как человек культурный. Я просто привык, шоб супчик был смачный.

— А где соль? — спросила Лиза, заглянув в маленький туесок-солонку. — В прошлый раз она была.

— Много соли — вредно, — заявила Поля. — Это же основа любого отёка, опухоли, вздутия…

— …и хорошего вкуса, — мечтательно протянул Фокусник. — Знавал я одного повара с Ланжерона. Так тот солил от души…

Он осёкся, заметив суровый взгляд травницы, и тут же исправился:

— …но в меру. А борщ у него, между прочим, был такий смачный, что ложка в кастрюле стояла, как памятник. И мяско...

— А какой сегодня чай, Поличка? — полюбопытствовала Лиза.

После еды она разрумянилась. Болтовня за столом напоминала времена их жизни в гостинице Полевского и заметно подняла настроение. Лиза снова почувствовала себя молодой и беззаботной, если не считать тревожащих мыслей о предстоящем обряде.

— Смесь для гармонии души, — отрапортовала Поля. — Лист бадана, чабрец, душица, цветы ромашки и капля мёда на сосновых шишках.

После обеда, когда всё было убрано, знахарка поставила на стол, перед сидящей Лизой, глубокую, чуть щербатую тарелку, в которой не было ничего таинственного. Налила в неё воды из большой бутыли. Затем поднесла Лизе кружку с тёмным питьём. Та отпила, поморщилась, но выпила до дна. Травяной вкус обжёг язык, пробежал по горлу и осел в желудке, согревая изнутри. Знахарка проследила, чтобы кружку опустошили. Забрала её у Лизы и указала на стол:

— Смотри. Молчи. Не жди многого. Духи ленивы.

Лиза ничего не ответила, лишь в испуге покосилась на подруг. Поля ободряюще ей улыбнулась, а Матильда подмигнула, мол не бойся, мы рядом. Знахарка встала за спиной Лизы. Не касаясь, но близко, так что она ощущала её присутствие. В комнате повисла тишина. Казалось, даже лес за окнами притаился.

Лиза, подавшись вперёд, смотрела в чашку. Губы её чуть приоткрылись и дыхание слегка зыбило поверхность воды. Вначале ничего не происходило. Потом вода потемнела, стала глубже, как если бы тарелка вдруг утратила дно. Лиза ухватилась руками за край стола и судорожно вздохнула.

Она увидела женщину. Лица не разобрать, размытое, будто сквозь окно, залитое дождём. Женщина поправила волосы знакомым движением, точно таким же, как делала сама Лиза, заправляя за ухо непослушную прядь.

Хотелось крикнуть, позвать, спросить. Хоть что-нибудь. Но слова застряли в горле. Она вспомнила наказ, сжала зубы до боли и лишь жадно вглядывалась в воду, боясь моргнуть.

Видение стало устойчивее.

Женщина сидела в кресле, слегка склонив голову, и читала книгу. Свет падал сбоку и чуть сверху, скорее всего там было окно. Лицо проявилось яснее. Те же брови, изящный нос, упрямо сжатый рот, как у молодой женщины из их общего видения. Только чуть поплывший овал лица, горизонтальные морщинки на лбу и «гусиные лапки» вокруг глаз — следы прожитых лет.

— Мама… — всё же позвала Лиза.

В тот же миг поверхность подёрнулась рябью, картинка дрогнула, расплылась и вновь стала обычной водой в щербатой тарелке.

Девушка обернулась к знахарке и с мольбой посмотрела на неё.

— Не получится больше, — развела руками та, правильно истолковав взгляд. — Увидела что?

— Это она, — выдохнула Лиза. — Та женщина из видения. Моя мама…

— Ты рассмотрела где она? — спросила Поля.

— Не знаю… Я не успела. Там будто… здание какое-то… дом… большой…

Все молчали и сочувственно смотрели на Лизу.

— Значит, я не смогу к ней попасть с помощью шара, — тихо сказала она. — Я не знаю, куда именно прыгать. Только лицо, но этого, наверное, недостаточно...

— Ещё не вечер, — ободрила Матильда. — Мы только начали. Нам известен титул и фамилия. Михаил обещал разузнать по официальным каналам. Ты же говорила, что приёмный отец называл какую-то деревню?

— Село, — прошептала Лиза. Она боялась расплакаться. — Село Верхнее, неподалёку от уездного городка, где сейчас Никита живёт.

— Вот, — оживилась Матильда. — Туда и надо съездить в первую очередь. Уездный город ты запомнила? Можешь туда перенести нас? Заодно и Никитке в рожу плюну.

— Иди, отдохни, — посоветовала Лизе травница. Потом обернулась к Матильде и пообещала: — Я тебе с собой слабительного настоя дам…

— Тю, какие вы кровожадные! — в притворном ужасе заявил Фокусник.

Лиза кивнула, поднялась. Микстура потёрлась о её ноги, будто подбадривая, и пошла следом. Но отдохнуть им не удалось.

Глава 2. Старые имена, новые лица. Весна 1898 года. Москва.

Утро наполняло московскую квартиру нежным светом весеннего солнца. Большие окна, высокие потолки, наборный паркет с мозаичным узором, изразцовая печь, камин и изящная мебель — всё здесь было устроено с мыслями о долгой и спокойной жизни, какую Михаил намеревался прожить рядом с Матильдой. Но, увы, не сложилось…

В комнатах пахло дорогим одеколоном, кофе и сигарами. В отсутствие хозяйки Михаил не считал нужным удаляться в курительную и дымил прямо в гостиной, не заботясь ни о шторах, ни о мебельной обивке. Вот и теперь он сидел у камина, с сигарой в зубах, рассеянно вглядываясь в письмо, которое держал в руках.

Царившую тишину изредка нарушал шелест газетных страниц. Это Павел, заглянувший к патрону по делам, читал газету, устроившись в кресле. На журнальном столике перед ним исходила паром чашка кофе, из которой он время от времени отпивал, блаженно жмурясь.

— Ты не спрашивал, — вдруг проговорил Михаил, не поднимая взгляда, — отчего он у нас.

Павел оторвался от чтения, аккуратно сложил газету и отложил её в сторону.

— Вы о Бирюке изволите говорить, Михаил Петрович? — осведомился он. — Я полагал, что вы сами сочтёте нужным рассказать.

Сигара, давно погасшая, отправилась в пепельницу. Михаил поднялся, прошёлся по комнате и остановился у буфета, где стояла серебряная бульотка — пузатый чайничек на высокой подставке со спиртовкой под ним. Небольшое пламя поддерживало тепло. Вещица жила собственной жизнью, маленькое домашнее чудо, созданное для долгих чаепитий.

Михаил налил себе чаю в большую фарфоровую кружку, расписанную дулёвскими розами-агашками. Он уселся в кресло рядом с Павлом и, делая осторожные глотки обжигающе горячего напитка, принялся рассказывать трагическую историю одержимости Лизы и появления разбойника в их ближнем круге.

Павел слушал молча. Он ничего этого прежде не знал. Поля в своих редких письмах подобных вещей не касалась.

Михаил говорил, не глядя на молодого компаньона, и тому невольно пришло в голову, что собеседник скорее убеждает самого себя, что поступил правильно, нежели ищет понимания со стороны.

— Ох… — только и вымолвил Павел, когда рассказ подошёл к концу.

— Именно, — с горечью усмехнулся Михаил.

— И что же теперь? — после неловкого покашливания спросил Павел.

Будь это рассказ иного человека, он бы ни за что не поверил. Но патрон был человеком серьёзным, не склонным к пустым выдумкам.

— Я позволил себе слабость, — с досадой проговорил Михаил, — взять на себя обязательства за этого человека.

— Но он ведь едва не лишил вас жизни…, а Матильду с Лизой хотел… — Павел осёкся и замолчал, не решаясь продолжать.

— Именно Лиза и послужила причиной метаморфозы этого зверя, — тяжело вздохнул Михаил.

Павел помолчал, затем тихо спросил:

— Она его… любит?

Михаил устало взглянул на него.

— Полагает, что да. Там всё непросто. Она верит, будто он изменился. И знахарка придерживается того же мнения.

— А Матильда что же? И… Поля?

— Они ему не доверяют.

— Но вы всё же не против?

— Я против многого, — криво усмехнулся Михаил. — Однако всё, что мне ныне остаётся, это наблюдать. Он делает усилие стать человеком… нормальным. И я даю ему один-единственный шанс.

— А если он… сорвётся? — осторожно спросил Павел.

Ответа он не получил. Разговор был прерван резким звоном дверного колокольчика.

— Простите, друг мой, — произнёс Михаил, поднявшись, — это швейцар. Извещает, что экипаж уже подан. Мы едем на приём к доктору.

Всю дорогу Бирюк хранил угрюмое молчание и лишь у самых ворот больницы, когда колёса дрожек замедлили ход, глухо обронил:

— Чую, что угодил в ловушку. Запомни одно… если кто-нибудь меня зацепит, я не стерплю. Я не умею… терпеть.

— Здесь тебе никто не причинит вреда, — заверил его Михаил и с удивлением понял, что Бирюк напуган. — Это весьма приличная клиника. Лечение здесь — дело добровольное. Не понравится, уйдёшь.

Одноэтажное здание больницы, окружённое высоким забором и молодой берёзовой рощицей, напоминало скорее респектабельный загородный дом, нежели лечебное заведение. Лишь на калитке висела неброская табличка: «Частная лечебница для нервных состояний. Доктор Сигизмунд Тарнопольски».

Доктор сам встретил их в приёмной. Высокий, сухощавый, с аккуратно подстриженной бородкой, обрамляющей вытянутое лицо, он производил впечатление человека собранного и замкнутого. Холодные глаза за стёклами очков казались неподвижными. Он мельком окинул взглядом Михаила, после чего задержался на Бирюке, внимательно рассматривая того, кто, как он безошибочно определил, нуждается в его помощи.

— Я готов внимательно вас выслушать, — обратился он к Михаилу, — однако прежде предпочёл бы побеседовать с вашим спутником наедине.

— Разумеется, — кивнул тот. — Прошу лишь не пугаться, если он покажется вам… необычным.

— Не беспокойтесь, — ровным голосом ответил Тарнопольски, машинально поправляя очки. — Всякого рода незаурядные случаи и составляют основную направленность моей практики. Необычные пациенты — мой профиль. Условия в клинике достойные, а результаты, смею уверить, вполне удовлетворительные.

- Ну-с, прошу следовать за мной, милостивый государь, - обратился он к Бирюку.

Тот ничего не сказал, лишь поднялся и обречённо последовал за доктором. Дверь кабинета закрылась мягко и почти беззвучно.

Михаил остался в приëмной комнате. Большие напольные часы тикали чересчур громко, словно нарочно подчёркивая течение времени. Пышные фикусы в кадках казались здесь неуместно живыми. Прошло десять минут, затем двадцать. Михаил поймал себя на том, что невольно вслушивается — не донесётся ли из глубины здания крик или резкий звук. Но нет, кругом царила прежняя тишина.

Когда доктор наконец появился, вид его был вполне довольным.

— Состояние пациента на данный момент стабильно, — сообщил Тарнопольски. — Импульсы приглушены. Не устранены, разумеется, но временно притихли.

— Импульсы? — переспросил Михаил.

— Влечения… позывы… побуждения, — с расстановкой перечислил доктор. — Названия могут видоизменяться, сущность же остаётся прежней.

Он помолчал и добавил:

— Александр осознаёт собственную опасность. И, что примечательно, искренне желает стать другим.

— Это возможно? — тихо спросил Михаил.

Тарнопольски на мгновение задумался.

— Всё определяется глубиной поражения, — уклончиво произнёс он. — Характером травмы. Готовностью пациента к сотрудничеству… и нашей собственной решимостью.

— Стало быть, прогноз…

— Благоприятный, — уверенно ответил доктор. — Даже весьма благоприятный.

Он заметно оживился, и в его голосе прозвучало нечто, близкое к профессиональному восторгу:

— Случай редкий. Я бы сказал — исключительный. Мне бы хотелось понаблюдать за ним дольше, привлечь коллег, возможно, провести дополнительные исследования. Я предложил Александру остаться у нас на две недели. Он согласился без всяких возражений.

— А если его… импульсы, — Михаил сделал паузу, — вновь проявят активность?

Тарнопольски взглянул на него поверх очков. Взгляд его был холоден и остр, словно скальпель.

— Ваш друг далеко не первый пациент подобного рода, — сказал он. — И, уверяю вас, отнюдь не самый трудный. Клиника в состоянии справиться и с куда более... сильными проявлениями человеческой природы.

— Каким образом? — не удержался Михаил.

— Различными способами, — сухо ответил доктор. — В зависимости от реакции больного.

Михаил поморщился, осознав, что Бирюка назвали его другом, но поправлять доктора не стал. Молча подписал бумаги и внёс плату за лечение. Рука его слегка дрогнула, когда он выводил подпись.

— Ожидаю вас через две недели, — сказал Тарнопольски и уже повернулся, чтобы удалиться, но вдруг остановился. — Скажите… имеются ли у пациента родственники? Жена, дети, родители?

— Сын и женщина… любимая, — ответил Михаил после короткой паузы и с тревогой спросил: — Для чего вам это знать?

Доктор растянул губы в улыбке, показавшейся Михаилу неестественной.

— Пациенту необходим стимул, — произнёс он притворно ласково. — Порой выздоровление требует средств, которые трудно назвать… гуманными. Однако опыт показывает их высокую действенность.

Тарнопольски кивнул, словно ставя точку в разговоре, и вышел из приёмной.

«Ещё один камень для моей души, — мрачно подумал Михаил. — Скорее всего, речь идёт о так называемом лечении электричеством…»

Михаил решил немного пройтись по весенней Москве. Он только что, под хорошую закуску, употребил в трактире графинчик водки, и тягостное ощущение, оставшееся после посещения лечебницы, начало понемногу отступать. Прогулка должна была рассеять хмель. После чего он намеревался взять экипаж и отправиться в клуб, где Павел, без сомнения, уже заждался его.

Улица, мощенная булыжником, оказалась на удивление хорошо почищенной, и шагалось легко. Михаил уже миновал добрую половину намеченного пути, когда вдруг услышал знакомый голос:

— Какое удивительное совпадение!

Он обернулся. Вера стояла поодаль, посреди тротуара, словно нарочно выставленная на всеобщее обозрение. В светлой бархатной ротонде, отороченной песцовым мехом, она резко выделялась даже среди праздной московской публики. Из-под безрукавной накидки ниспадало платье из тонкой шерсти цвета весеннего неба, нежно-голубого, с едва уловимым блеском, будто в самой ткани затаился свет апрельского утра. На волнах светло-русых волос безупречно сидела шляпка-«таблетка», подобранная в тон платью и украшенная плюмажем из крапчатых перьев куропатки.

Вся эта нарочитая простота линий и цвета, доступная пониманию лишь истинному знатоку, в действительности обходилась весьма недёшево. Михаил знал это доподлинно. Он оплачивал счета.

Так наряжаются женщины, для которых платье служит действенным оружием, способом без слов заявить о наличии средств, вкуса и умения приобретать лучшее, заставляя прочих женщин завидовать и сравнивать.

— Вера, — вежливо поклонился Михаил.

— Как давно ты в Москве? — осведомилась она трагическим голосом. — Ты меня избегаешь? Мы живём почти по соседству, а ты даже не соизволил…

Актриса сделала лёгкую паузу, как будто собиралась разрыдаться. Подбородок дрогнул — ровно настолько, насколько следовало.

Мысленно чертыхнувшись, Михаил, старавшийся избежать такого рода сцены, покорно приблизился к ней:

— Я вернулся совсем недавно, буквально на днях. Как ты поживаешь?

— Как женщина, которую бросили посредством письма! — вспыхнула Вера. — Точно так же, как любая в подобном положении.

— Я не думал, что это имеет такое значение, — вздохнул Михаил. Хмель рассеялся окончательно. Как и улучшившееся после трактира расположение духа. — Письмо показалось мне… честнее.

— Разумеется, — с горечью отозвалась Вера. — Ведь у тебя было дело поважнее. Не то что я… Та, которую можно оставить вот так, без объяснений. Чтобы не видеть горьких слёз, которые…

Она театрально отвела взгляд в сторону. А затем вновь посмотрела на него, как будто ожидала реплику, по которой продолжит сцену.

— Вера, к чему вся эта драма? — перебил он её, достаточно невежливо. — Ты всё ещё живёшь во флигеле?

— А где же мне жить, милый? — с притворным изумлением воскликнула актриса. — В театре? Или, быть может, на постоялом дворе, в комнате с клопами?

Её рука смахнула с рукава воображаемую пылинку. В резком, отрепетированном движении сквозило раздражение — красивое, сценическое, как в момент, когда героиня отвергает унизительное предложение.

— Изволь, я съеду…

— Счета твои оплачиваются исправно? — мягко спросил Михаил.

— О, даже так? — язвительно заметила Вера. — Да, благодарю. Я не голодаю.

Михаил тяжело вздохнул.

— Я не хотел тебя обидеть.

— Но у тебя это получилось, — с жаром ответила она. — И не потому, что тебе не хватило мужества сказать всё в лицо. И даже не из-за твоих намёков на то, что я жалкая содержанка. Ты считаешь, что я была с тобой ради всей этой мишуры… Что я не способна любить… глубоко… страстно… Что у меня вместо сердца — гроссбух!

Вера сделала шаг к нему, драматически сжала руки у груди и почти шёпотом, с надрывом произнесла:

— Но знаешь, дорогой… ты мне противен… ты жалок…

— Береги себя, — тихо сказал Михаил. Он действительно испытывал искреннее сочувствие к женщине, которую оставил уже во второй раз.

— О, я уже берегу! — Она склонила голову набок. — Пожалуй это всё, что мне остаётся…

Она развернулась и пошла по улице, не оглядываясь.

Он почувствовал себя виноватым, — отметила про себя Вера. — Мизансцена выбрана безупречно. И я сыграла превосходно. Милый, добрый Мишель пытался упрекнуть меня деньгами. Наивный… А как хороша была я!

Во флигель она вернулась в превосходном расположении духа. Зажгла лампу и подошла к зеркалу.

— Здесь больше не болит, — сказала она себе, прижимая руки к груди. — Я готова идти дальше.

Она попыталась припомнить, из какой пьесы эта реплика, но, не сумев, махнула рукой.

На полочке перед зеркалом стояла маленькая бархатная коробочка. Вера открыла её, вновь полюбовалась кольцом с крупным изумрудом и перечитала записку, приложенную к подарку:

«Никогда более не плачь без причины. Господин предпочитает улыбку».

Актриса надела кольцо. Оно село на палец как влитое.

— Господин… — пробормотала она, опускаясь в кресло. — Что ж, Михаил… сыграем. Но теперь по другим правилам.

Глава 3. Красная лента. Весна 1898 года. Лесная избушка вблизи города Полевского.

Лиза не успела даже прилечь, как раздался стук в дверь. Он был нерешительный, будто человек по ту сторону сомневался, стоит ли ему проситься внутрь. Волчок остался спокоен, не поднял головы и не подал голоса, и потому Фокусник направился к двери безо всякой опаски.

— Интересно, кого это принесло? — пробормотала белокурая и изящная Матильда, уже было собравшаяся что-нибудь спеть. — Никакого покоя. Пожалуй, надобно повесить табличку, как в театре: «Не входить. Репетиция».

Фокусник распахнул дверь и впустил в избу деревенскую девушку в цветастом платке, накинутом поверх драного тулупчика. Толстая светлая коса её была растрёпана, лицо бледное, а глаза красные и опухшие от слёз.

Парень с галантностью помог ей стянуть огромные валенки и усадил за стол. Однако девушка, казалось, вовсе не заметила его участия. Насупившийся Фокусник всё же присел рядом. Поля налила в кружку горячего чаю и подвинула её к нежданной гостье. Вскоре к столу подошли Лиза и Матильда. Знахарка хлопотала подле печи, не вмешивалась, но слушала.

Все молчали, ожидая, что скажет девушка. Та заговорила не сразу. Несколько раз принималась за рассказ, но всякий раз её прерывали всхлипы. Наконец, уняв слёзы, она поведала:

— Любавой меня кличут… Сказывают… вы помогаете… нечистое гоните… Люблю я его… И он баял… обещал, что сватов зашлёт… что к Покрову свадьбу сыграем… А сам к этой… посватался… А как же я?.. Листья с деревьев облетели, а я к цыганке пошла. Ведьма она, сказывают… Обещала Тишу моего вернуть. Как же я без него… Я… я никому зла не чаяла…

— Ты сделала приворот, — тихо закончила за неё Матильда. — На крови?

Любава кивнула, вся словно съёжилась, будто стараясь стать меньше.

— Она велела… ту самую… бабью кровь… И волосы его. Хоть прядочку… Тогда, мол, он точно будет моим. До гроба. Я… я принесла. Прядку тихохонько остригла. Она там что-то поделала и дала мне ленточку красную. Велела спрятать её на старом кладбище. У одной могилы. И я… я всё сделала. Как она велела…

— И?.. — спросила Матильда, потому что девушка замолчала.

— Помирают… — зашептала Любава. — Кто венчались надысь… У Мешковых, соседей наших, Устинья… дочка старшая… и муж ейный… В Ершовке две девки… родители голосят…

— Может совпадение? — с недоверием отозвалась Матильда. — Мало ли. Захворали, перепили, переели.

Любава побледнела ещё сильнее и снова зашептала:

— Три пары… После брачной ночи… Заходят поутру, а там… Тела их… будто зверь какой драл… крови в них нет… словно вылита вся…

— Всё-таки не возьму в толк, при чём здесь ты и твой приворот, — проворчала Матильда, нахмурившись. — Я по молодости и сама подобным баловалась, было дело. Впрочем, без крови, да ещё такой… особенной…

— А мёртвые-то, — всхлипывая, перебила её Любава, — красной лентой перевязаны… кругом всё в крови… всё изодрано…, а лента чистая, будто только что из рук вышла… ни капельки на ней, ни зацепки, ни пятнышка…

С этими словами она снова залилась слезами.

— Н-да, — только и сказала Матильда.

— Люди судачат, будто проклятие это, — продолжила девушка, утирая нос цветастым платком, накинутым на плечи. — Боятся свадьбы гулять… венчания отменяют. А он… Тихон… упёрся. Хочет свадьбу. Через неделю…

— И ты, стало быть, сдрейфила, что следующими будете вы, — подытожил Фокусник, почесав щёку и окинув Любаву внимательным, цепким взглядом. — Ну шо… логика в этом есть, как ни крути.

Он махнул рукой, словно отгоняя дурные мысли, и с важностью изрёк:

— Добре, шо пришла. Зараз будем думать. А думать — это, между прочим, уже наполовину помогать.

— Ты знаешь, как её спасти? — резко повернулась к нему Матильда.

— Ни-и-и, — протянул он. — Зато я знаю того, кто знает. А это, между прочим, уже полдела.

Матильда поджала губы, но всё же кивнула, принимая такой ответ.

— Если крови нет, значит, кто-то ею питается, — задумчиво сказала Поля. — Но не упырь. Те не разбирают, кто венчан, а кто нет. Им всё едино.

— Бес ради крови убивал, — тихо произнесла Лиза. Голос её дрогнул. — Но он… он не делал ничего из того, что говорит девушка. Я бы знала… я бы… почувствовала…

Любава испуганно покосилась на неё и, на всякий случай, отодвинулась, заёрзав на скамье.

— Ласточка моя, — тут же отреагировала Матильда, обнимая Лизу за плечи и притягивая к себе. — Никто и не думает, что…

Она выразительно взглянула на Фокусника, и тот немедля подхватил:

— Та вы шо, та я вас умоляю! — всплеснул он руками. — Тут и без того ужастиков хватает. Лизон ни при чём, это я вам, как дока по таким вопросам, ответственно заявляю. Отставить ходить кругами! Идём к Лесному Хозяину.

— К кому? — несмело спросила Любава.

— К тому самому, — с важностью кивнул Фокусник. — Я с вас удивляюся. Это дядя серьёзный. И у меня с ним, между прочим, имеется некоторый гешефт…

— Ай, балабол, — с досадой отозвалась знахарка.

— Мадам, я бы попросил…

— Ходить всем не надо, — снова перебила она его. — Возьмёте древоподобного стража, что хоронится за домом. Доставит вас, куда следует.

— Но позвольте, — обратилась к знахарке Матильда, сдерживая досаду, — нам ведь прежде всего Лизхен выручать надобно. Какое нам дело до деревенских любовных страстей? Пусть обращаются к властям. Или… как у них тут водится… к сельскому старосте.

Любава всхлипнула и вновь залилась слезами, спрятав лицо в ладони. Знахарка строго посмотрела на Матильду.

— Есть у Лизы запас времени, — проговорила она негромко. — А беда Любавы рядом с нами. Творится неладное. Помочь тут в наших силах. Помогает сильный слабому. Держится на том жизнь.

Матильда шумно выдохнула и сдалась:

— Ладно… Вы правы. У нас есть то, чего у простых людей нет. Например…

Она хотела продолжить, но знахарка приложила палец к губам и едва заметным кивком указала на Любаву. Было решено, что Матильда и Лиза займутся поисками графини Верейской. А Поля и Фокусник отправятся к Лесному Хозяину.

Тот принял их приветливо, без враждебности, скорее с внимательным любопытством. Лесной Хозяин сидел на поваленном дереве, возле шалаша. Выслушал новости, покивал, и надолго задумался, гладя широкой ладонью мягкий ярко-зелёный мох на стволе рядом с собой.

— Скажите мне, дети, — наконец произнёс он, и голос его прозвучал глухо, — как чувствует себя ваша подруга?

Лесной Хозяин перевёл взгляд на Полю.

— Нет ли в ней чего странного, пугающего? Поликсена?

У Поли всё внутри сжалось. В памяти вспыхнула расправа с кикиморой, жар костра, треск пламени и крики. Неспроста, ох неспроста он спрашивает. Лиза ведёт себя спокойно. Это означает, что бес крепко заперт. Но кто поручится, что решит Лесной Хозяин? Может, ему проще устранить саму опасность, нежели ждать её пробуждения.

Эти мысли вихрем пронеслись у неё в голове, и Поля ответила, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— У нас всё тихо. Мы знаем, как помочь Лизавете, и уже начали действовать. Вам не о чем тревожиться.

— Таки да, — встрял Фокусник, делая шаг вперёд. — Мы с неё глаз не спускаем, наше вам с кисточкой. Магистриса колдует, стража ваша на стрёме, все при деле, всё под замком. Отвечаю, как за собственную голову, а голова у меня одна и мне она дорога, как память о родной маме…

Лесной Хозяин прищурившись, внимательно смотрел на него тяжёлым взглядом и Фокусник, наконец, умолк.

— Ладно, коли так. А что до той девушки, Любавы… Есть две сущности, что подходят под описание творимых бесчинств. Лубистиха и Кровохлёбка. А вот которая из них ваша, в том ещё предстоит разобраться…

Лесной Хозяин перевёл дыхание и продолжил:

— Говорят, что Лубистиха была когда-то человеком. Чистой душой да полюбившей непутёвого парня. Тот морочил голову двум девушкам — ей и её подружке, что с детства вместе росли. Невестой подругу выбрал. А с ней любвишку тайную закрутил. Потеряла она голову да и сделала приворот, глупая. А подруга оказалась сердцем тёплая, кроткая голубица и даже когда раскрылась измена, не прокляла, а только сказала: «Будьте счастливы, коли можете».

Но счастья не вышло. Жених сбежал. Подруга вскоре умерла, так же тихо, как и жила, без ропота и жалоб. А Лубистиха осталась. Приворот, ею же сотворённый, лёг на неё камнем. Ни с кем более жить не смогла. Ни мужа, ни ребёнка. Одиноким пустоцветом жизнь провела. Даже кошки не приживались.

Когда настал её срок, душа не ушла в светлую Правь, а застряла в Нави, изливая свою вину и горечь на других. С тех пор возвращается она в Явь всякий раз, как возникает разлом — тонкая трещина между мирами, сквозь которую могут просочиться демоны и неупокоенные духи. Приходит к тем, кто смеет привязывать сердце силой, кто не держит любовных клятв и легко бросает тех, кого обещал беречь.

Тела уродует, ибо до душ добраться не может. Правда, не бывало ещё, чтобы она убивала сразу многих.

Чтобы удержаться в Яви, пьёт она кровь тех, чья любовь стоит на привороте и обмане. Человек убить её не может, она уже мертва. Только ведун, через обряд, может освободить душу, а тело сжечь. А напитавшаяся кровью Лубистиха становится крепка и просто так не даётся. И если её не изничтожить, погубит много душ и укроется в Нави.

Лесной Хозяин замолчал, посмотрел на Полю и Фокусника, которые внимательно слушали его, зачарованные рассказом и улыбнулся:

— Вот так, дети, бывает в жизни. Страшное это дело — пустить магию в свою жизнь, не понимая, что за всё есть своя плата.

— А как выглядит эта… Лу-бис-тиха, — Поля по слогам произнесла непривычное имя. — Она человек или как та…

Она поёжилась от внезапного озноба при воспоминании о злобной твари, которая чуть не отправила её в серый мир. В Навь.

Лесной Хозяин догадался о чём думает Поля и сказал:

— Она не похожа на кикимору. Лубистиха выглядит как высокая женщина, обряженная в лохмотья. У неё красные глаза, длинные спутанные волосы, землистая кожа и острые когти. Смердит от неё как от…

— …как от падали, — снова встрял Фокусник, не способный переносить столь долгое безмолвие. — Панночка, на минуточку, помэрла, так об чём здесь базарить? В гробу и белых тапочках видал я такое нюхать…

— Вынужден согласиться с тобой, трюкач, — усмехнулся Лесной Хозяин. — Но продолжу рассказ. Кровохлёбка — иная сущность. Это древнее зло. И кровь забирает, и тела терзает, да причина у неё другая. Родовая честь. Из тех времён она, когда род и чистота помыслов стояли выше самой жизни. И кто предавал честь рода, платил за то жизнью первенца.

Про неё давно не слыхивали, и стольких смертей в её обычае не было. Но рассказать о ней я обязан, ибо способы умерщвления схожи.

Кровохлёбка является в виде ребёнка. Личико детское, ростом мала, волосы белые, прямые. Руки тонкие, нежные на вид, да пальцы узловатые, старушечьи. Говорит тихо, почти ласково.

Изгнать её нетрудно. Надобно вернуть ей вещь, которой она пометила тело убитого первенца. Наказание своё она совершила и смертоубийство без причины ей ни к чему.

Тут главное не ошибиться. Лубистихе ленту отдавать нельзя ни в коем случае. Иначе останется она в Яви навеки и изведёт множество людских жизней. Приворотами ведь многие балуются, грехом их не считают…

— Что же нам делать? — тихо спросила Поля.

— Найти ту, что сделала приворот для Любавы, — ответил Лесной Хозяин. — Ведьму. И выведать, кого именно она призвала. У какой могилы велела прикопать ленту. Всё разузнайте и тогда вновь приходите ко мне.

Глава 4. Тонкий аромат беды. Весна 1898 года. Москва.

Москва дышала весной, как единый огромный организм. По утрам ещё держалась прохлада, словно выдох прошедшей ночи. К полудню она рассеивалась, растворяясь в солнечном свете, и улицы оживали, наполняясь движением и шумом.

По брусчатке шумно катили экипажи всех мастей. В элегантных пролётках ехали купцы и деловые люди.

Мелькали щегольские фаэтоны с откидным верхом и большими колёсами. Запряжённой в них парой рысаков обыкновенно правили лихие кавалеры, по молодости своей охочие до скорости и внимания.

Изредка степенно проезжало комфортабельное ландо — замена старомодным каретам, в котором предпочитали ездить сильные мира сего, склонные избегать лишней публичности.

И по соседству с этим великолепием, возница в засаленной шапке подгонял усталую клячу, тащившую скрипучие дрожки — незамысловатое средство передвижения горожан попроще.

Эта пёстрая вереница средств передвижения наглядно показывала, что город живёт сразу в нескольких измерениях — от простонародного до чопорно-аристократического.

По тротуарам текла людская река. Мастеровые в долгополых шерстяных армяках, более похожих на халаты, обутые в смазные сапоги, от которых тянуло дёгтем, шагали неторопливо, сжимая в руках предметы своего труда — ящик с инструментами, свёрнутую верёвку или лопату.

Молодые приказчики, напротив, спешили. В костюмах узкого покроя, с крахмальными воротничками рубах, в картузах и клетчатых шарфах, они ловко прокладывали себе путь сквозь толпу, боясь опоздать по делам.

Дамы в светлых пальто несли над собой кружевные зонтики. Их шляпки, украшенные перьями и лентами, напоминали пёстрых птиц, взволнованных весенним ветром. Мужчины в шерстяных пальто и жилетах с цепочками часов, поблёскивающими на солнце, щеголяли аккуратными котелками. Мальчишки-газетчики, в коротких курточках и матерчатых фуражках, громко выкрикивали горячие заголовки, рассыпая их в воздухе.

Запах большого города, пробуждающегося после зимы, перемежался ароматом свежего хлеба из пекарен. В тщательно вымытых стеклах нарядных витрин сияло полуденное солнце.

Павел топтался возле магазина с изящной вывеской «Maison Devineau. Духи и пудры из Парижа». Он заметно нервничал. Михаил велел выбрать подарок для супруги строительного подрядчика Подберёзова, с которым предстояло затеять ремонт нового доходного дома. Французские духи, наверное, хороший подарок, размышлял Павел. Никогда прежде он не покупал презентов дамам. Кроме Поли… Но Поля не дама, а девушка — милая, понятная и простая.

Слишком простая… — с тоской подумал он, — раз променяла меня на учёбу.

Парень прошёл мимо десятка магазинов и всё никак не решался переступить порог хоть одного из них. В подобных лавках он не бывал, и желание бросить всё и вернуться в клуб «Медведь», где чувствовал себя как рыба в воде, становилось почти непреодолимым.

Родившийся и выросший в провинции, Павел до знакомства с Михаилом кочевал по просторам Российской империи, берясь за любую работу. Лишь бы платили. В душе своей он так и остался тем же провинциальным мальчиком, несмотря на превосходную квартиру и костюмы, сшитые у столичных портных. Внешний облик менялся быстрее, чем внутреннее чувство самоценности.

Наконец, собравшись с духом, Павел шагнул внутрь магазина с ароматами Парижа.

Здесь всё сверкало. Бронза светильников, натёртый до зеркального блеска паркет, стеклянные флаконы на бархатных подставках. Большие зеркала множили пространство, заставляя теряться в отражениях. Воздух наполненный благоуханиями щекотал нос и Павел едва удержался, чтобы не чихнуть. Его смущали продавщицы, нескромно наряженные в шелка. С приказчиками-мужчинами, подумалось ему, было бы куда проще. А теперь, под перекрёстными взглядами симпатичных девушек, он чувствовал себя точно выставленным напоказ.

— Вам что-то угодно, сударь? — вежливо осведомилась уже третья по счёту продавщица.

— Э-э… что-нибудь… для подарка… на именины, — наконец выдавил из себя Павел.

— Для женщины или для мужчины? Какого возраста? Брюнетка или блондинка? — посыпались вопросы, произнесённые с лёгкой ноткой превосходства, от чего Павел покраснел до корней волос.

Да что же это за пытка такая, — с досадой подумал он. — Тут, верно, потешаются надо мной. Пойду в лавку попроще…

— Позвольте мне помочь Вам, — раздался у него за спиной чарующий, с тёплым придыханием, голос.

Павел обернулся. И мир вокруг будто потускнел. Никогда ещё не видывал он такой красавицы. Изящная, утончённая, словно ожившая фарфоровая статуэтка, сошедшая с каминной полки. Он не рассмотрел во что она была одета. Что-то светлое, перламутрово-кружевное. Зато увидел глаза. Карие, обрамлённые длинными ресницами, смотревшие на него с вниманием. И губы. Чувственные, полные, ласково улыбающиеся ему.

— Простите, душенька, — обратилась красавица к продавщице, чуть сморщив точёный носик. — Думаю вы согласитесь, что этот растерянный юноша нуждается в особой заботе. Позволю себе взять его под своё крыло.

Она взяла с прилавка красивый флакон, открыла его, вдохнула аромат и протянула Павлу.

— Рекомендую Chypre aux bois… аромат тонкий, почти невесомый, — произнесла она негромко. — Лесные ароматы нынче в большой моде и очаруют Вашу даму. А вот L’Héritage Impérial… Это мой любимый. Вдохните…

Она приблизила запястье к лицу Павла. Жест был столь интимен, что скандализированная продавщица поспешно отошла в сторону, поджав губы.

— Наконец-то! — тихо рассмеялась красавица. — Наконец-то они оставили Вас в покое. Толку от этих гусынь, право слово, немного. Так что же… Вам нравятся мои духи?

И она вновь поднесла запястье к его лицу. Павел вдохнул, на мгновение прикрыв глаза, словно пробовал вино:

— Здесь… тёплый оттенок шафрана… и что-то терпкое… скорее всего кожа…

— Вы не так просты, как выглядите, — заметила она и, прежде чем он успел осознать уязвительный смысл, продолжила: — Покупайте же скорее Chypre aux bois. Потом мы с Вами идём в кофейню. В соседнем доме подают превосходный кофе и нежнейшие пирожные буше. Возражений не принимаю! Не могу же я так просто расстаться с мужчиной, который сумел разгадать мой аромат.

Разумеется, Павел согласился. Он чувствовал себя словно во сне, где фарфоровая статуэтка в витрине вдруг ожила и протянула к нему руку.

Кафе оказалось роскошным и уютным. Большие витражные окна, пышные растения в кадках, круглые столики с идеально белыми, кружевом отделанными скатертями, чёрные лакированные стулья и лиможский фарфор. К столику их проводил официант в униформе с позолоченными пуговицами. В воздухе витала восхитительная смесь ароматов кофе, ванили и свежей выпечки.

Аделаида не спеша сняла перчатки. Мужчина более искушённый, чем Павел, сравнил бы это с медленным раздеванием перед близостью.

— Здесь очень красиво, — сказал Павел, который мало что замечал, кроме своей спутницы. — И… спокойно.

— Это моё любимое место, — ответила она, поглаживая тонкими пальцами ножку бокала с водой. — А Вы, Павел, умеете удивляться. Нынче это редкость. Большинство мужчин уверены, что уже всё познали. Особенно о женщинах. Особенно о таких, как я.

— Таких, как Вы?

— Красивых, — просто сказала она.

Он не сводил с неё взгляда. Ада вызывала в нём странные ощущения.

— А Вы, Павел… кто Вы?

Он пожал плечами:

— Человек… который хочет чего-нибудь добиться… в этой жизни. Стать… кем-то большим, чем сын… своего отца.

Она наклонилась ближе. Аромат шафрана и кожи от её волос окутал его.

— У Вас чудесные глаза… — тихо сказала Ада. — Прямой взгляд… Что говорит о том, что помыслы Ваши чисты. А это знаете ли, такая роскошь нынче…

Павел смутился, опустил взгляд в чашку. Сердце его забилось часто, кровь сперва прилила к лицу, затем отхлынула и он почувствовал желание, отчего смутился ещё больше:

— Простите, — вымолвил он, — я не очень умею… говорить правильно… когда рядом такая, как Вы…

— Тогда молчите, — мягко ответила она. — Ничего не говорите. Просто смотрите…

После паузы, растянувшейся на несколько долгих минут, Аделаида улыбнулась:

— Мы с вами как разные цветы. Вы — полевой колокольчик, я же орхидея. Им не место в одном букете… но кто сказал, что нельзя попробовать?

Павел хотел ответить, но она легко коснулась его руки и в голове стало пусто…

В когда-то безликом номере гостиницы довлел ныне дух Екатерины — антураж роскоши, власти и демонстративной силы. На ковры небрежно брошены шкуры хищников, словно трофеи, призванные напоминать о превосходстве. Множество тяжёлых хрустальных ваз были всегда наполнены свежими цветами и фруктами. Плётки и стеки для верховой езды покоились рядом с изящными хрупкими безделушками из слоновой кости, не вступая в противоречие, а скорее дополняя друг друга. Стены украшали подлинные полотна, прославлявшие подчинение торжеству сильной воли.

В будуаре, на круглом столике, стояла полупустая бутылка шампанского, рядом с ней два бокала со следами алой помады и пепельница, переполненная окурками тонких египетских сигарет, источавших сладковатый запах.

— Он глядел на меня, как на чудо, — засмеялась Аделаида, застёгивая тесный корсет. — Смущался, благодарил за честь проводить меня. Представляешь, даже запомнил название моих духов.

— И что же ты чувствовала? — спросила Екатерина.

Она сидела в глубоком кресле, небрежно удерживая в пальцах дымящуюся сигарету. Полы чёрного шёлкового халата разошлись, открывая во всём своём великолепии ноги в тонких сетчатых чулках.

— Неловкость, — Ада взяла с туалетного столика щётку для волос и замолчала, подбирая слова. — Он такой чистый… И мне не по себе, как в детстве, когда возвращаешься домой в грязных ботинках и боишься испачкать ковёр.

— Как трогательно, — холодно усмехнулась Екатерина. — Но помни, кто твой господин. А теперь положи мою расчёску на место и убирайся. Надоела…

Аделаида и Павел несколько раз посетили театр, прежде чем стали любовниками. Для него это событие оказалось рубежом, после которого жизнь уже не могла быть прежней.

А для неё стало первым болезненным опытом. Никогда ещё ей не приходилось столь осознанно лгать мужчине, который был ей по-настоящему приятен. В обычной жизни она не обращала внимание на подобных кавалеров.

Прежде чем привести Павла к себе, она отпустила прислугу. Ада воображала, что горничная и лакей способны выдать её тайны о том, сколько мужчин здесь побывало. Ей хотелось завесить стены и убрать зеркала, чтобы стереть память о прежних днях.

В доме пахло жасмином и сандаловым деревом. Кружевной тюль на окнах не скрывал света уличных фонарей, и, пока они проходили комнату за комнатой, большие зеркала отражали их движения. Аделаида шла чуть впереди, мягко ступая по пушистым коврам.

— Почти пришли, — сказала она, не оборачиваясь.

— Очень красивый дом… — пробормотал Павел, и волнение сдавило ему грудь. Он хорошо понимал, что именно сейчас должно случиться.

— Дом? — рассмеялась Ада. — А я?

Она осознавала свою власть. Сейчас он скажет и сделает всё, что она захочет. Это было самым прекрасным в отношениях между женщиной и мужчиной. Эта возможность господствовать и толкала Аду на поиски новых любовников.

Она подняла руки, вынула из шпильки из причёски и шелковистые волосы орехового цвета рассыпались по плечам. Зачарованный Павел смотрел не отрываясь.

Ада распахнула очередную дверь, и они оказались в комнате с большой кроватью. Возможно, там было ещё многое, но Павел этого не заметил. Она очень близко подошла к нему. Провела рукой по его плечу, по лацкану пиджака. Легко, привычно. Так хозяйка поправляет складку на покрывале.

— Вы слишком добры ко мне, — прошептал он внезапно севшим голосом. — Я ведь даже не признался Вам в любви…

— К чему церемонии, — так же тихо ответила Ада, приблизив губы к его губам на опасное расстояние. — Сегодня… я просто женщина… у которой красивый гость, и мне не хочется его прогонять…

Как ртуть и серебро встретились их губы. Павел понимал, что ошибается. Но не остановился…

Потом они лежали на смятых простынях, под нависающим над ними балдахином. Ада смотрела вверх. Он гладил её ладонь, не решаясь нарушить тишину.

— Я люблю тебя, — наконец решился Павел.

Она чуть повернула к нему голову:

— Никогда больше не говори мне этих слов. Я не умею их хранить.

Глава 5. След женщины в чёрном. Весна 1898 год. Лесная избушка

Прямой дороги к старому кладбищу не существовало. Пришлось им дойти до Любавиной деревни по узкой тропе, истоптанной ногами крестьян, приходивших к знахаркиной избе по разной надобности.

Весна уже вступала в свои права. Однако лес не спешил подчиняться её велению и меж деревьев ещё лежал слежавшийся, напитанный влагой, снег. Но уже звонко щебетали птицы, а воздух был наполнен смоляным духом сосен, прогретых вешним солнцем.

Волчок бежал впереди, временами замирая и принюхиваясь. Следом бодро шагали Поля и Фокусник. Любава плелась позади, отставая всё больше. Она то и дело утирала нос краем цветастого платка и настороженно озиралась по сторонам с таким видом, будто ожидала, что кто-нибудь сейчас выскочит из-за деревьев.

Кладбище называли старым, потому что хоронить здесь давно перестали. Не хватало места. Однако и заброшенным оно не выглядело. Меж покосившихся крестов виднелись свежие следы человеческого присутствия. Кто‑то всё ещё приносил сюда поминальные угощения и ухаживал за могилками. И оттого погост не дышал запустением, а жил своей странной, немного тревожной жизнью.

— Вот здесь… — прошептала Любава, останавливаясь и указывая дрожащей рукой на большой камень, служивший надгробием вместо креста. — Велела тут прикопать. Я ямку неглубокую вырыла, ленту завернула… землёй прикрыла. Откопать?

Голос её сорвался. Ох как не хотелось Любаве трогать то, что сама и закопала. Стыдно и страшно.

Поля присела на корточки, провела ладонью по камню, ощутила его ледяной холод.

— Обыкновенный булыжник вместо креста, — произнесла она задумчиво. — Словно нарочно положили камень, чтобы легче было отыскать. А под снегом и не разберёшь, есть ли здесь ещё такие ямки.

Фокусник стоял чуть поодаль, настороженно вглядываясь в чащу. Волчок тем временем вынюхивал что-то в кустах, порой тихо порыкивая. Над головами громко стрекотала сорока, будто спешила оповестить весь лес о пришедших чужаках.

— Давай не будем ничего трогать, — обратился он к Поле. — Мало ли шо…

— Тогда в табор? — тихо спросила Поля.

Фокусник лишь кивнул. Любаву они отправили домой, расспросив напоследок, где искать ведьму.

Табор встретил их неприветливо. Цыгане остановились на зимовье возле жилища ведьмы. Она проживала там давно, в ледащем домишке на окраине деревни. Окна его выходили на опушку леса. И теперь подле жилища ведьмы теснились кибитки, лошади лениво жевали овёс, пылали костры, над которыми вился сизый дымок.

Нашим героям пришлось пройти совсем рядом с цыганским биваком. Волчок теперь держался позади, охраняя Полю и Фокусника. Мужчины в овчинных жилетах, черноволосые кудрявые, молча следили за каждым их шагом.

— Смотри, — шепнула Поля, улыбаясь краешком губ. — Они все на тебя похожи. Такие же черноволосые да черноглазые. Ты, видать, тоже цыган. Давай, поговори с ними. Lupus non mordet lupum…

— Ой, кохана панночка опять меня за профэссора держит, — огрызнулся парень.

— Волк… — набрала воздуха девушка, чтобы объяснить латинскую фразу, но Фокусник её опередил:

— … волка не кусает. Что означает ворон ворону глаз не выклюет. А также рыбак рыбака видит издалека. Не умничай. Не до того сейчас.

Поля только восхищённо цокнула языком. Тем временем они подошли вплотную к цыганам.

— Бахталэс, — поприветствовал Фокусник мужика в собачьей дохе и с серьгой в ухе, мрачно глазевшего на них. — Нам бы погадать. Дело срочное.

— Не принимает, — коротко ответил цыган, прищурившись. — В другой раз приходите.

— Нельзя в другой раз, сейчас нужно, — усмехнулся Фокусник и пристально посмотрел тому в глаза.

Цыган замер. Взгляд его остекленел, плечи опали, руки опустились. Фокусник удовлетворённо хмыкнул и приказал:

— А ну-ка, приведи сюда всю шайку!

Комната тонула в сумраке. В воздухе стоял густой запах ладана, пыли и старческого тела. Окна занавешены наглухо и дневной свет не находил себе дороги внутрь. Одинокая свеча, поставленная на незастеленный скатертью стол, выхватывала из мрака сидящую простоволосую старуху в пуховой шали, небрежно накинутой на узкие плечи.

Морщинистое лицо ведьмы оставалось неподвижным, словно маска из корней сухого дерева. Ни удивления, ни досады, как будто бы она предвидела их визит.

Поля и Фокусник раздеваться не стали. В нетопленной избе холод поднимался от самого пола и пробирал до костей.

— Чего надо? — хрипло спросила старуха, недобро зыркнув исподлобья. — Сказано же, что не принимаю.

— Люди говорят, шо вы немножко за привороты колдуете, — невозмутимо сказал Фокусник. — Меня, понимаешь ли, интересует шо вы там Любаве наобещали.

— Какая такая Любава, — забормотала ведьма, сердито глядя на Фокусника. — Знать ничего не знаю, ведать ничего не ведаю. Уходите подобру-поздорову. А не то кликну в подмогу лихо лупоглазое. Выжжет тебе зенки и волосья повыдергает. Соль тебе в очи, кочерга в зубы, горшок между щёк!

— Ой, а я знаю этот заговор! — оживилась Поля. — Его, когда хвалят, говорят, чтобы сглаза избежать. В обители тётеньки часто повторяли. Ничего ведьмовского в нём нет.

— Ну что, старая карга? — рявкнул Фокусник и сделал свирепое лицо. — Будешь рассказывать, али как? Да не тяни мене за последний нерьв. Мене с этого противно. Надыбаешь себе мощный гембель на ровном месте. Ну?!

— Ой-ой-ой, касатик… — заскулила ведьма, прижимая к груди костлявые руки. — Пожалей бабушку. Жить-то как-то надо. Кушать всем хочется. Ворожу, как умею. Люди верят… хлебушка приносят бабушке. А я-то никому худого не делала…

— Ты ж не цыганка? — уже спокойнее уточнил Фокусник.

— Не цыганка, милок, истинный крест, — поспешно закивала старуха.

— А чего тогда мозги людям пудришь?

— Так цыганям-то веры больше, в смысле колдовства, — жалобно протянула она. — Не то что нам, простым православным…

— А табор у тебя, выходит, заради ширмы, — заключил Фокусник и тут же добавил: — А шо за могила, к которой ты Любаву отправила?

— Ох, да не помню я имена, милок… — завздыхала ведьма. — Бабушка еле-еле душа в теле. Разве упомнишь этих девок. То приворожи, то отворожи, то покрасиветь хотят, то плод скинуть… Разве ж…

— Ты мне зубы-то не заговаривай, хрычка богомерзкая, — вновь посуровел Фокусник.

— Это, бабушка, та, которой ты красную ленту дала, — вмешалась Поля.

Старуха завращала глазами и наморщила лоб, будто силясь вытащить воспоминание из глубин памяти. Но Фокусник видел её насквозь. Он не наивная Поля и ясно понимает, что ведьма знает больше, чем говорит, и молчит не от забывчивости, а по другой причине.

— Ну всё, бабка, ты мне надоела! — гаркнул он и схватил свечу. — Будут потери…

— Не нравишься ты мне, касатик, — противно захихикала ведьма. — Глаза у тебя змеиные. И девка твоя, рыжая-бесстыжая. Табор-то знаешь для чего держу? Сейчас как свистну, тотчас прибегут мои верные помощнички. Мокрого места от вас не останется!

И она действительно, залихватски, по-разбойничьи, свистнула.

Ничего не произошло.

Старуха свистнула ещё раз, резче, отчаяннее. Потом, нахмурившись, подошла к окну и отдёрнула край занавески. И глазам её предстала странная картина. По опушке леса, меж кибиток, выстроившись, словно солдаты на плацу, маршировали с полдюжины цыган. За ними важно топал волчок, покусывая за ноги каждого, кто манкировал хождением строем.

— Дак что ж это… дак как это… — прошептала ведьма.

— Очи чёрныя, очи жгучия… — пропел первую строку известного романса Фокусник. — Угадала про глаза-то, бабка. А теперь, бекицер, повествуй всё про могилу кудой ты баб гоняла. Иначе подпущу к дому красного петуха и аля-улю… И никто тебе на помощь не кинется. Нема желающих до такого гембеля. Биндюжники твои, без моего «ша», так и будут кругами ходить. А хуторянам по… по шарабану…

Старуха молчала.

— Что за могила? — Фокусник не сводил с неё глаз. — Кого там схоронили?

Она вдруг подняла голову. Глаза блеснули слезами в полумраке.

— Ты думаешь, я сама эту могилу выбрала? — слезливо выкрикнула она.

— Кто выбрал? — тихо спросила Поля.

— Женщина приходила, — старуха понизила голос. — Чужачка. Одета хорошо, а глаза…

— А что глаза? — поинтересовалась Поля. — Какие?

— Страшные, — поёжилась она. — Такие, что лучше бы я их не видела.

— И она указала на эту могилу? — уточнил Фокусник.

Старуха кивнула.

— Она знала, что я… — ведьма замялась, но всё же сказала: — … ненастоящая. Сказала, что пусть закапывают всё на той могиле. Что после этого точно всё сбываться будет и я обрету славу сильной колдуньи. А я что, мне только на руку такой расклад. И действительно так всё и вышло. Народ ко мне зачастил…

Поля перекрестилась.

— И эта могила… она что, правда… исполняет?

— А как же! — криво усмехнулась старуха.

— Кто там лежит? — процедил Фокусник, глядя ей прямо в глаза.

Но она вдруг отвела взгляд, ссутулилась, прикрыла лицо руками.

— Не знаю, не знаю… — бормотала сквозь пальцы старуха. — Страшно… Не хочу знать. Старая могила… камень без креста. Никто не плачет… никто не помнит. Только та женщина, что приходила…

— Как она выглядела? — Фокусник подошёл к ведьме и наклонился к её лицу. Голос его стал тише, мягче, но металл не исчез.

— Обыкновенная, — прошептала она. — Ни молодая, ни старая. Вся в чёрном. Лицо белое. Улыбалась так… будто знала обо мне всё. И запах от неё такой был… сладкий, дурманистый… как куст кладбищенский, когда цветёт… такой белый али лиловый…

— Syringa? — оживилась Поля.

— Чаво? — вытаращила глаза старуха.

— Ну сирень, — пояснила травница. — Её часто на кладбищах высаживают. Считается, что она оберегает души усопших и…

— Ох, коса до пояса, язык до колен, — язвительно бросила старуха. — Девка твоя…

Поля вспомнила, что нечто похожее ей говорил настоятель скита Емельян, человек мерзкий, и грустно посмотрела на Фокусника. Но тот и без взгляда обожаемой девушки рявкнул на ведьму:

— Калитку закрой! Я не посмотрю на почтенные седые патлы и гэпну у твою морду от всей моей босяцкой души. Веришь?

— Верю, касатик, — захныкала старуха.

— Смотри у меня, — пригрозил Фокусник. — Имя эта сиреневая называла?

— Нет… — ведьма качнула головой. — Сказала только, никому о ней не говорить. Иначе худо будет.

Фокусник медленно выпрямился, его лицо оставалось спокойным. Он поставил свечу, которую всё это время держал в руке, обратно на стол. Та дрогнула, фитиль зашипел.

— Уходите! — заголосила вдруг старуха, словно спохватилась, что наговорила лишнего. — Уходите, пока не поздно. Не суйте нос туда, куда не звали!

И забормотала что-то себе под нос, будто отгоняя невидимых духов.

— Благодарствую, бабушка, — насмешливо попрощался Фокусник. — За щирость твою и ласку бью земной поклон.

Глава 6. Душа и плоть. Весна 1898 г. Москва.

— Не уходи, Рыжик… пропаду без тебя… дом… заведём… детишек… я тебя не обижу…

Слов почти не слышно. Вокруг простирается голая равнина, затянутая низкой серой пеленой. Сумрачно. Тонкий девичий силуэт медленно исчезает в вязкой дымке. Абсолютное безветрие, тишина и отсутствие запахов. Лишь пустота, тянущаяся до каменной стены впереди.

Павла пронзает мысль. Ясная и страшная. Из-за этой стены возврата нет.

Он бросается за Полей. Ноги тяжёлые, налиты чугуном. Каждое движение даётся с мучительным усилием, словно бежишь сквозь воду. От стены тянет мёртвым холодом. Ему не успеть!

— Не бросай меня одного! — в отчаянии кричит Павел.

Но крик превращается в шепот. Из души рвётся тоскливая песня. Но именно она разрывает пелену. Поля оборачивается. Протягивает руки. Он тянется к ней. И вдруг сам падает в темноту…

... и резко просыпается. Сердце колотилось так, что казалось сейчас выскочит из груди. Он долго лежал, не шевелясь, глядя в потолок, пока дыхание понемногу не выровнялось.

Воспоминание о том дне, когда он спас Полю, и ясное понимание, что ради неё готов был пойти даже на смерть, осталось внутри незажившей раной. Она стала Павлу ещё ближе, роднее. Защищать её стало насущной потребностью. Поля такая наивная, уязвимая и обидеть её всякий сумеет.

Но теперь… теперь есть Ада.

Он долго ворочался в мягкой постели своей московской квартиры, прислушиваясь к мерному ходу часов, и всматривался в потолок, по которому медленно скользили тени, образованные светом уличного фонаря. Смех Аделаиды, её тихий шёпот всё ещё звучали в его памяти, как волнующая мелодия, от которой невозможно было отрешиться. Тело помнило прикосновения её тёплых, нежных рук. От этого вспоминать о Поле становилось ещё тяжелее. На душе словно кошки скребли.

Наконец, Павел не выдержал, поднялся, подошёл к письменному столу и зажёг спиртовую лампу. Жёлтый огонёк дрогнул, осветив чернильный прибор. На подставке полированного дерева расположились стеклянная чернильница с металлической крышкой, простое пресс-папье с гладким округлым набалдашником и перо с держателем, уже не новое, притёртое к руке.

Он сел неловко, чуть ссутулившись, как человек, привыкший скорее к конторке и деловым бумагам, писаным наспех и стоя, нежели к ночному написанию писем, решающих чью-то судьбу. Павел взял лист бумаги из стопки на краю стола. Бумага была хорошая, но не дорогая и слегка желтоватая.

Обмакнул перо, стряхнул лишнюю каплю о край чернильницы и некоторое время сидел неподвижно. Потом вздохнул и написал:

Здравствуй, Поля…

После этого рука замерла. Он хотел было продолжить чем-нибудь значительным, книжным, как пишут в романах, и вывел:

Долгое время я не находил в себе решимости…

Тут же поморщился, провёл неровную черту, перечеркнув написанное. Чернила размазались. Нет. Не так. Ниже он начал снова, проще, без прикрас:

Долго не решался тебе писать...

И чуть помедлив, дописал:

Слова не даются, а в груди тяжело...

Он промокнул строчки пресс-папье и некоторое время смотрел в сторону, туда, где в полумраке угадывалась кровать. Дальше пошло легче:

Ты для меня всегда будешь той, ради кого я полез бы хоть в самый ад...

Он хотел добавить что-то ещё, значительное и красивое, но остановился и оставил как есть:

Помню, как мы тебя тогда выручали, как я шёл туда, не думая о себе...

На этом месте рука дрогнула. С пера сорвалась капля и расплылась тёмной кляксой. Павел тихо выругался, промокнул лист пресс-папье, но пятно осталось. Он посмотрел на него и дописал решительно:

Я готов был остаться в Сером мире, лишь бы ты спаслась...

Дальше писать было легче:

С тобой всегда было легко и понятно. Ты добрая, душа у тебя чистая...

Он хотел написать — светлая, настоящая — но передумал. Самое трудное началось дальше:

А теперь… сам не пойму, что со мной… Я встретил женщину...

После этого слова пошли неровно. Он написал:

Рядом с ней я…

Зачеркнул, резко, почти зло, царапнув бумагу. Начал снова:

Она совсем не такая, как ты. Рядом с ней я другой...

Хотел написать — лучше — но остановился, нахмурился и дописал:

Не лучше, а чужой самому себе...

Эта фраза далась тяжело. Он перечитал её дважды и не стал трогать. Дальше стало совсем тяжело, но он как-то справлялся пока не написал:

Не могу отойти от того, как она ко мне прикасается...

Павел на мгновение закрыл глаза, словно защищаясь от воспоминаний, и торопливо дописал:

Она такая искусная… у меня руки дрожат...

Он остановился, долго сидел неподвижно, поставив пресс-папье на строки, боясь перечитать написанное. Окончание сочинял медленно, словно уставший после долгой дороги. Последнюю мысль начал так:

Я думал, что всегда буду рядом с тобой…

И после раздумий дописал с нажимом:

Я не смог.

Он переписал всё начисто, поставил точку, аккуратно сложил лист, вложил в конверт и оставил его не запечатанным на краю стола. Лампу он так и не погасил.

Именно таким и нашла письмо Ада на следующий день, около полудня. Как и прежде, она вошла без стука. Швейцару было велено пропускать её беспрепятственно и в любое время. Забытая Павлом ночная лампа отразилась мягким блеском в её серьгах, длинных перламутровых подвесках, мерно покачивающихся при каждом шаге. Шёлковое платье цвета шампанского тихо шелестело, словно крылья прекрасной бабочки, случайно залетевшей в комнату.

— Как же так? Ты ещё спишь? — с искренним удивлением произнесла Ада, наклоняясь и ласково касаясь его плеча.

Павел вздрогнул. Он уснул лишь под самое утро. Смущённый, застигнутый врасплох, он вскочил с постели, поспешно накинул халат, стыдясь своей утренней неопрятности, и, не сказав ни слова, торопливо удалился.

Аделаида, привыкшая к интригам, окинула спальню цепким, внимательным взглядом. Её взор задержался на непогашенной лампе, потом она заметила беспорядок на столе и наконец увидела конверт. Она раскрыла его, быстро и жадно пробежала глазами строчки. Бумага тихо шуршала в её руках, а взгляд скользил всё ниже и ниже.

Здравствуй Поля!

Долго не решался тебе писать. Слова не даются, а в груди тяжело.

Ты для меня всегда будешь той, ради кого я полез бы хоть в самый ад. Помню, как мы тебя тогда выручали, как я шёл туда, не думая о себе. Я готов был остаться в Сером мире, лишь бы ты спаслась. Тогда я понял, что ради тебя готов на всё.

С тобой всегда было легко и понятно. Ты добрая, душа у тебя чистая.

А теперь… сам не пойму, что со мной. Я встретил женщину. Она совсем не такая, как ты. Рядом с ней я другой. Не лучше, а чужой самому себе. Красивая, как картинка в журнале. И когда она рядом… я забываю обо всём.

Поля, мне стыдно. Не могу отойти от того, как она ко мне прикасается. Она такая искусная… у меня руки дрожат. Я и не думал, что женщины бывают такими. Рядом с ней я будто в огне. И мне нет спасения.

Только душа у неё закрыта. За шелками и духами пусто и ничего не видно. Писать такое тебе больно. С тобой мне никогда не было страшно. Ты настоящая. А она как сон и морок, от которого не уйти.

Я думал, что всегда буду рядом с тобой. Но теперь чувствую себя обманщиком. Ты достойна того, чтобы рядом был верный человек, который не предаст. Прости меня. Я не смог.

Павел.

И чем дальше она читала, тем сильнее сжимались её губы, утрачивая привычную мягкость. Ада опустилась на кресло, внезапно ослабев и опасаясь, что ноги не удержат её. Зрачки расширились, дыхание сбилось, а сердце под изысканным шёлком болезненно сжалось.

Поля… У него есть другая… с чистой душой. А она… лишь картинка, вещь для постели…

Откинувшись на спинку кресла, Ада уставилась в потолок. Перед внутренним взором, сменяя друг друга, вспыхивали образы. Разгульные вечера в душных винных погребках. Безудержное кокетство на грани приличий. Тайные опиумные курильни, где часы тонули в сладком забытьи. Разнузданные ночи с любовниками. Потом вспомнилась Матильда. Та нежная девочка, сломанная ею из одной лишь скуки, ради доказательства собственной власти. И это получилось… страшно легко.

«Ну и что ж…» — подумала Ада, с усилием подавляя слёзы, горькие, как дешёвый коньяк. — «Путь в рай для меня всё равно закрыт. Я сама выбрала себе имя. Именно там моё место».

Она медленно сложила письмо, поднесла к лицу и вдохнула его запах — аромат бумаги, чернил и едва уловимый след одеколона. На одно краткое мгновение ей захотелось спрятать его за корсаж, хранить, как тайное сокровище, и целовать в минуты тоски и одиночества. Но письмо было не к ней. Оно предназначалось сопернице.

То, что Ада принимала за интрижку, которую закрутила в угоду существу, что держало её жизнь в своей власти, незаметно переросло в глубокое чувство. И шпионить с каждым днём становилось всё мучительнее. Она ненавидела холодную, беспощадную Екатерину. Но подчинялась. Письмо заберёт позже, через швейцара. Ада знала, что тот любит звонкую монету и не устоит перед мелкой услугой…

Сквозь окна проникал свет весеннего утра. Михаил сидел в своей конторе, за широким письменным столом из дуба. Перед ним расположились аккуратные стопки документов, чернильный прибор, счёты и бокал с остывшим чаем. Он перечитывал проект по новому доходному дому, лениво вертя в пальцах золотое перо. Всё было в порядке, но мысли не задерживались на цифрах.

В дверь тихо постучали, и швейцар подал ему сложенный листок, чуть пахнущий знакомыми духами. Михаил раскрыл записку.

«Мишель… Я больше так не могу. Приди. Ради бога, умоляю! Я одна. Ты знаешь, каково это…»

Он скомкал листок, чувствуя не жалость, а раздражение. Вера. Нет, хватит. Он откинулся в кресле, взмахнул рукой, и бумажный комок полетел в корзину.

«Слишком много было сцен и капризов, — подумал Михаил. — Она сильнее, чем хочет казаться. Пусть сама справляется».

Он снова углубился в бумаги. Сумерки опустились на город, когда дверь скрипнула вновь. На этот раз швейцар принёс конверт. Всё тот же изящный женский почерк. Имя отправителя чуть смазано, словно от капнувшей слезинки.

— Сказали срочно, — пробасил швейцар.

Михаил развернул письмо:

«Мишель… я прошу у тебя прощения. За слова, за сцены… за то, что не умела быть тише. Я… мне худо. Я при смерти, Мишель. Мне страшно. Прости меня. Если можешь — приди. Иначе я уйду, а ты так и не узнаешь, что я могла быть другой…»

Лист дрогнул в его руках. Спустя четверть часа он уже входил во флигель, где жила Вера.

Она была в спальне, лежала на постели. Лампа с бежевым абажуром на прикроватной тумбочке едва освещала комнату. Занавески из тяжёлого зелёного бархата были задёрнуты. Пахло успокоительными каплями и ладаном. В комнате царил лёгкий хаос.

Вера выглядела иначе, чем обычно. Её каштановые волосы разметались по подушке. Но это был умышленный беспорядок. И если бы Михаил разбирался в сценическом гриме, он несомненно заметил бы подвох. Синие тени под глазами, имитирующие круги. Тёмные румяна под скулами, изображающие впалость щёк. На губах — едва заметная помада, уже смытая, но всё равно придающая тёплый оттенок.

Муслиновая ночная сорочка обнажала тонкие ключицы. Актриса производила впечатление потерянной и беззащитной.

— Ты пришёл… — хрипло прошептала она, и сердце Михаила сжалось. Её глаза влажно блестели.

— Вера… — он присел на кровать подле неё. — Где горничная? Нужно пригласить врача.

Она схватила его руку своей, горячей, чуть влажной.

— Не надо… — умоляюще прошептала Вера. — Не хочу… никого… кроме тебя…

— Не глупи, — Михаил хотел встать, но она удержала его.

— Останься… — попросила она и голос её дрогнул. — Мишель… если ты уйдёшь, я не доживу до утра…

И он остался. Позвонил в клуб, ему принесли ужин и бульон для Веры. Он поил её то чаем, то бульоном, сидя рядом на кровати. Поправлял подушки, делал холодные компрессы на лоб. Она то откидывалась на подушки, прикрыв глаза, то приподнималась и искала его взгляд, словно боялась, что он исчезнет.

— Ты… не представляешь… как мне страшно, — шептала она, дрожа. — А я вспоминаю… как ты… тогда…

Её пальцы легко касались его, скользя и гладя, будто случайно. Михаил вздрагивал и отводил её руки. Вера прикусила нижнюю губу. Это всегда сводило его с ума. Потом приподнялась с подушек, словно желая сесть в кровати и Михаил наклонился к ней совсем близко, чтобы помочь. Вера обвила его руками и прижалась грудью.

— Я… помню, — её губы прильнули к его уху и зашептали что-то пикантно-милое, как в то время, когда они засыпали вместе каждую ночь.

Он ответил на объятие и его губы нашли её рот. И Михаил больше не стал сдерживаться. Вера сняла с него жилет, ловко расстегнув пуговицы, и вновь прильнула к нему. Следующей стала рубашка, потом брюки. Поцелуи становились всё горячее, а ласки чувственнее. Михаил помог ей стянуть ночную рубашку — ткань мягко зашуршала, обнажив плечо и округлость груди. Его длинные пальцы принялись настойчиво ласкать гладкую кожу.

Треснула ткань сорочки. Это Михаил, пытаясь освободить грудь и плечи полностью, чересчур увлёкся. Он посмотрел на Веру и она кивнула. Тогда он разорвал рубашку сперва до пояса, а потом и до самого низа. Теперь между ними не осталось преград.

Михаил двигался мягко и неторопливо. И Вера, опытная соблазнительница, хорошо знавшая своего любовника, умело вторила ему. Она знала как быстро довести его до исступления, но не спешила. Ведь постель — единственное место, что соединяет их. Михаил забыл про дела и Матильду. А Вера на время выкинула из головы обиду и обязательства перед Екатериной. Почему бы не совместить приятное с полезным?

Был только сладкий запах её волос, его страстные стоны, тихое поскрипывание кровати и дразнящий мускусный аромат его тела. Они любили друг друга долго, то неспеша, то стремительно, и каждый её шёпот, каждый изгиб тела пробуждал в нём то, что он хотел бы забыть.

Вера уснула, а он не смог заснуть. Михаил смотрел на неё и чувствовал всё сразу — жалость, вину, странную нежность и смутный страх. Он понимал, что снова попался.

Ада, Вера и Екатерина встретились вечером в малой гостиной отеля «Европа». Екатерина, роскошная и безупречная как всегда, была в сером и жемчугах.

Бледная, со следами усталости на лице, Ада пришла первой и молча протянула ей конверт.

— Он написал это другой, — сказала она ровно, скрывая дрожь в голосе.

Екатерина раскрыла письмо, пробежала глазами строки, затем медленно сложила его и спрятала в сумочку.

— Славно, — произнесла она, как будто речь шла о погоде. — Это может пригодиться.

— Я сделала, как хотели ты и Господин. Павел теперь мой. Но знаешь… — она замолчала и, отвернувшись к окну, тихо сказала: — Как же больно читать, что душой он с другою.

— Боль пройдёт, — ответила Екатерина, не поднимая взгляда. — А сантименты тебе не к лицу.

В дверь легко постучали и вошла Вера. Румяная, с сияющими глазами, в элегантном зелёном платье с пышными рукавами. На шее блестел кулон — крупная капля горного хрусталя в серебряной оправе. Она остановилась у зеркала и кокетливо поправила локон.

— Ну? — подняла бровь Екатерина.

— Всё получилось, — довольно улыбнулась Вера. — Он пришёл. Сначала хотел врача…, но я сыграла так, что он сам не заметил, как остался. Бедный Мишель… такой благородный, такой глупый…

— Надеюсь, тебя-то совесть не мучает? — спросила Екатерина с холодной улыбкой.

— Вот ещё! — фыркнула актриса.

— Хорошо, — Екатерина одобрительно кивнула. — Господин будет доволен.

Вера, оживлённая успехом, кружила по комнате, рассказывая о том, как Михаил держал её за руку, как поправлял подушки, как в конце концов не смог устоять.

— Он смотрел на меня, как раньше, — хихикала она. — А потом… ах, Ада, ты бы видела его глаза!

Екатерина достала из стоящего на кресле саквояжа две внушительные пачки ассигнаций и вручила их девушкам:

— Прекрасно. Я же говорила, что плоть победит душу. А теперь оставьте меня одну.

Глава 7. Метаморфозы Кати

— Коли мальчишечку-то найти опосля надумаете, так у его на правой лопатке родинка полумесяцем.

Эту фразу Екатерина пыталась забыть все годы, но безуспешно...

Осень 1891 года. Беглянка разрешилась от бремени в комнате постоялого двора, немного не доехав до монастыря, в котором хотела оставить нежеланного ребёнка.

Крик младенца, громкий басовитый, и слова повитухи «Парень у тебя родился. Богатырь!» Катя слышала словно сквозь пелену. Исчезла ужасная, разрывающая внутренности, боль. И она, страшно вымотанная, грязная, окровавленная, ощутила восхитительный покой.

— Не передумала, девка? — подступила к ней повитуха. — Может от страха напридумывала себе, а сейчас одумалась? Грех ведь какой…

— Нет, — тихо, но твёрдо сказала Катя и подумала «Материнская доля не для меня. Я не могу, не хочу… Это его сын. Я не должна его любить…»

— Ну смотри, — вздохнула повитуха. — Всё как договаривались — кормилица ждёт, деньги за год ей уплачены. Женщина верная, набожная, не обманет. А потом в монастырский приют…

— Да, — бесцветным голосом сказала Катя. — Возьмите там, на столе, за хлопоты…

— Благодарствую, барышня, — довольно сказала повитуха, пересчитав ассигнации. — Ну так, пошла я значит? Не сумлевайтесь, всё путём будет.

Закрывая дверь, деревенская акушерка, бросила ту самую фразу, которая тяжким камнем легла на душу и навсегда изменила Катю. В Сосновоборск она приехала уже совершенно другой.

И когда хозяйка борделя сказала, что лучше придумать себе прозвище, девушка вспомнила событие, с которого начались её несчастья и всё покатилось как снежный ком.

Отец, владевший рудниками и заводами, растил Екатерину как наследницу: лучшие учителя, дорогие наряды, путешествия за границу. Он внушал ей, что незаконнорождённость обязывает быть сильной и безжалостной и сулил блестящее будущее — управление делами и вхождение в высшее общество новой буржуазии.

Но когда Кате исполнилось пятнадцать, мир рухнул. Отец внезапно умер, оставив всё состояние супруге и дочери Анхель, рождённой в законном браке. Девушка оказалась никем и ни с чем, даже родное имение у неё отняли. На прощанье жена-немка, похожая на свинью, сунула ей сторублёвую ассигнацию — «катеринку», не скрывая издёвки, что это всё, чего стоит Екатерина.

А потом была роковая встреча с Бирюком...

Что ж, решила она, вполне подходящее имя, для того чтобы продавать себя как можно дороже и поскорее выбраться из ямы. Девушка быстро поняла правила новой жизни. Никому не доверяй. Ничего не бойся. Никогда не проси. Полная противоположность церковной морали. Будь одиночкой и без страха бери то, что тебе нужно.

Катеринка стала самой дорогой шлюхой. Статная и высокая девушка с красивым породистым лицом словно сошла с картины «Незнакомка» Крамского. Высокую грудь и тонкую талию дополнительно подчеркивала любимыми корсетами, а не нуждавшиеся в фижмах аппетитные бёдра наряжала в пышные юбки в обожаемый красный цвет. Густо пудрила лицо, подчёркивая обладание аристократической бледной кожей. А для ненавистных гостей сильно румянилась и ярко подводила глаза, словно надевая маску. Незачем всякой швали видеть её подлинное лицо.

Благодаря интригам Катеринка заняла место хозяйки борделя, когда та внезапно скончалась. Она придумала себе внешних врагов, чтобы не сгореть от разъедающей её изнутри ненависти. Зло во имя зла стало движущей силой. Именно такие люди становятся оружием против света в руках тьмы. Катеринка попала к Недоброму через ведьму, давшую ей оберег.

Лето 1896 года.

— Пусть льётся кровь! — закричала Катеринка и бросилась на Лизу.

Та инстинктивно выставила перед собой обе руки, в одной из которых сжимала кинжал. Катеринка с размаха налетела на клинок. Захрипела, задергалась в агонии и упала, заливая всё вокруг горячей тёмной кровью…

Катеринка проснулась от невыносимой боли и собственного крика, схватилась за живот и с облегчением поняла, что никакой раны нет. Она лежала голая, укрытая одеялом, на чём то мягком, шуршащем и колком. Взгляд упирался в потемневший бревенчатый потолок. Почему-то пахло сиренью. И сеном. В приятном травяном аромате особо выделялся запах полыни, горьковатый и терпкий.

« — Я в разбойничьей избе, — подумала она. — И мне снился сон, что меня убила Анхель. Или Лиза. Чёрт их разберёт, этих девок. Они похожи».

Внезапно у неё возникло ощущение, что кто‑то за ней внимательно наблюдает. Ощущение было очень неприятным, словно кто-то трогал её ледяными пальцами. Катеринка поёжилась, повернулась на бок и попыталась разглядеть, кто тут такой любопытный. Тусклый свет от керосиновой лампы слабо освещал низкую комнату. Потемневшие бревенчатые стены, связки трав под потолком, большой стол посреди комнаты, печка, старый ковёр с восточным узором, висевший на противоположной стене. Нет, это не разбойничья изба. Где же она?

Она снова пошевелилась, пытаясь встать, но не смогла. В животе, там куда ударил нож из сна, возникла тупая ноющая боль. Катеринка вновь схватилась за живот. Пусто. Ни раны, ни даже следа от неё. Почему же так больно-то?

— Очнулась касатка, — произнёс знакомый хриплый голос.

Катя посмотрела туда, откуда раздался голос. У печи, в старом кресле-качалке, сидела обыкновенная старушка в цветастом ситцевом платье, подвязанном холщовым передником. Та самая ведьма, что предсказала ей Бирюка и дала оберег.

— Где я? — спросила Катеринка. — Что произошло?

— Ох, милая, — запричитала старуха. — Помог оберег-от. Ежели б не он, лежать тебе в землице сырой. Такой молодой да бАской.

Потом вдруг вскочила с кресла, неожиданно прытко для своего возраста, и усмехаясь заявила:

— Ну ладно, чего мокреть-от разводить. Оберег своё исполнил. Долг теперь на тебе, голубка.

Катеринка села на своей лежанке, прикрывая наготу одеялом:

— Какой ещё долг? — голос её звучал хрипло. — Где моя одежда?

— За всё в жизни платят, девка, — сказав это, ведьма вышла в сени и вскоре вернулась, неся в руках красное Катеринкино платье.

Оно было в ужасном состоянии. Смятое, скомканное, разорванное и всё в какой-то бурой засохшей корке.

— Что это? — растерянно спросила девушка.

— Наряд твой, — хихикнула старуха. — Али не узнаёшь? Кровь на нём твоя. Из раны на животе завсегда много её бывает.

Катеринку затошнило. Она бросилась, как была голая, к столу, где заметила крынку, в которой, она надеялась, была вода. Так и оказалось. Почти ополовинив её, девушка вернулась на лежанку. Значит ей не приснилось. А старуха спокойно продолжила:

— Жизнь тебе спасена. Рассчитаться за это нужно…

— Кому я обязана спасением жизни? — глухо спросила Катеринка. — Тебе? Изволь. Съезжу да привезу. Сколько ты хочешь?

— Недобрый тебя ждёт, — тихо сказала ведьма и опасливо посмотрела в самый тёмный угол избы. — К нему поедешь. И не спрашивай зачем.

— Кто? — Катя попыталась усмехнуться, но губы пересохли.

Она вдруг поняла, что старуха говорит серьёзно и ощутила страх. Тот самый, непонятный, детский, что заставляет бояться темноты. Катеринка посмотрела туда, куда глядела ведьма. И ей показалось, что в углу, там где тень от шкафа сливалась с мраком, словно что‑то шевельнулось. Она вздрогнула и отвела взгляд, а когда снова посмотрела — наваждение исчезло.

— Я не хочу… — вырвалось у девушки.

— Не тебе это решать, — отрезала ведьма. — Он ждёт. И ты сама к нему поедешь. Так надо.

Ведьма проводила девушку до развилки дорог, где их поджидала обыкновенная телега, запряжённая ледащей лошадкой. Возница в сером не произнёс ни слова и даже не посмотрел на них. Теперь Катеринка тряслась в телеге и ехала в неизвестность. Впрочем не в первый раз. Правда сейчас ей было очень страшно.

Хотелось просто лечь и ни о чём не думать. Но, как всегда в подобные моменты, Катеринка вспомнила о сыне. Сердце болезненно сжалось. В памяти вспыхнул образ младенца, которого она когда‑то оставила… Сколько ему теперь? Пять? Шесть? Она вдруг ясно представила — худенький мальчишка в заштопанной рубахе, тёмные вихры, упрямый подбородок. Тонкие пальцы сжимают замызганную игрушку, и взгляд… Господи, какие у него глаза? Тёмные, как у неё? Или жёлтые глаза хищника, как у того, кто его зачал?

От этих мыслей защипало в носу, а к горлу подкатил ком. Катеринка стиснула зубы, но слёзы сами потекли по щекам. А если он мерзнет? А если плачет? Узнал бы он меня, если бы я сейчас встала перед ним? В груди стало так больно, что она едва не вскрикнула. Броситься искать по монастырям?! Поздно… путь уже выбран.

В голове стучало — «Коли мальчишечку то найти опосля надумаете, так у его на правой лопатке родимое пятно полумесяцем.» Будь оно всё проклято!

И снова Катя вступает в Москву побеждённой. Ненавистный город страха и унижений!

По дороге сюда она сменила несколько экипажей. Ведь нельзя, право, ехать так долго на телеге. Почему бы не сесть на поезд? Но добиться ответа от своего провожатого, серого возницы, не получилось. Возможно, он просто немой.

Экипаж свернул с широкой улицы в узкий переулок и остановился перед красивым особняком. Высокий кирпичный забор, кованые решётки на окнах, тяжёлая металлическая дверь. Её провели внутрь. Стояла мёртвая тишина. Ни скрипа половиц, ни треска свечей. Пахло натёртым паркетом, сиренью и переплётами старых книг.

Дверь в кабинет открылась сама собой. Большое помещение с высокими окнами, за которыми простиралась летняя безлунная ночь. Два массивных канделябра, на пять свечей каждый, не справлялись с мраком, который словно жил в углах комнаты.

Недобрый сидел в глубоком кожаном кресле. Мужчина неопределённого возраста, с хищными, острыми чертами лица. Его глаза, как два бездонных колодца, в которых не отражалось пламя свечей, пугали.

Катеринка вошла и остановилась посреди комнаты. Недобрый внимательно осматривал её с головы до ног. И она почувствовала себя вещью, которую оценивают перед покупкой.

— Пора тебе вернуть своё гордое имя… — тихим бесцветным голосом произнес он её давнюю клятву. — Отныне ты вновь Екатерина. И на меньшее никогда не соглашайся. Даже в любви.

Она сжала руки, чтобы они не дрожали. Откуда ему известно? Это были только мысли.

— Я… я не знаю, зачем я здесь…

— Знаешь, — прервал он, раздвинув тонкие губы в холодной улыбке, которая не коснулась его глаз. — Ты всегда знаешь, как выжить. Жадность. Страх. Грязные сделки. Ты ведь никогда ни перед чем не останавливалась. И мне очень нравится в тебе это качество. Я восхищён, как ты отомстила за себя этому разбойнику

Екатерина отпрянула, будто мужчина ударил её.

— Я… я не…

— Тебе нет надобности притворяться, — мягко сказал он. — Я знаю всё.

Недобрый встал. Воздух сгустился и окутал его, словно плащ сотканный из мрака. Двигаясь со звериной грацией, словно ягуар перед охотой, подошёл ближе и взял её за руку. Екатерина почувствовала, как заледенел позвоночник.

— Я дам тебе всё, чего ты так жаждешь. Деньги, власть, положение в обществе, аристократическую красоту… — Он чуть улыбнулся. — И… помогу найти мальчика с родимым пятном на лопатке.

Её дыхание сбилось. Глаза наполнились слезами, но она быстро моргнула, пряча их.

— Что… я должна делать?

Он усмехнулся, словно давно ждал этого вопроса:

— Ничего нового. Просто перестань прятать то, что у тебя внутри. Выпусти его наружу. Всё то зло, что ты так старательно скрываешь. Позволь ему жить.

Екатерина почувствовала, как дрожь прошла по телу, и сжала кулаки, чтобы успокоиться. «Я уже потеряла всё… — лихорадочно думала она. — Чего мне бояться?»

— Я согласна…

И его тень, словно ожившая, накрыла её, а свечи в канделябрах испуганно задрожали и погасли, оплакивая новую жертву.

Глава 8. Тайна в конверте. Весна 1898 г. Село Верхнее.

— Слушай… — сказала Матильда, откладывая холщовую котомку. Она и Лиза собирались посетить усадьбу Верейских при помощи шара малахитницы. Для подобного путешествия саквояжи и чемоданы не годились. А вот небольшая сумка через плечо — в самый раз. — Я всё думаю… про Бирюка. Ты ведь всё ещё... держишься за него, да?

Поля, Фокусник и волчок отправились на поиски таинственного убийцы венчанных пар. Знахарка и Микстура занимались делами на улице. В избушке стояла тишина, лишь потрескивали в печи поленья. Утренний свет проникал сквозь окно, ложился на обеденный стол и скользил по гладкой поверхности каменного шара, заставляя его мерцать искорками. Лиза сидела на лавке возле стены. Её пальцы бездумно скользили по тонкому кожаному шнуру с амулетом, висящему на шее. Оберег дала ей знахарка. Девушка была погружена глубоко в себя и не слышала вопроса подруги.

Матильде пришлось его повторить. — Я не знаю… — Лиза не смотрела ей в глаза, будто ей было стыдно. — Иногда мне кажется, что я его ненавижу. За грязь, в которую он меня втянул. Но…

Она помолчала и заговорила вновь. Голос её стал глуше:

— Потом вспоминаю, что и сама виновата перед ним. А он был рядом, когда никого больше не было. И никто не мог помочь… А он… держал меня за руку, когда я… когда мне… больше не хотелось жить.

— Но он похитил и воспользовался тобой, — не сдавалась Матильда. — Если бы не этот гад, то у тебя появились бы поклонники. Там, в Москве.

— Пробуждение беса было неизбежным, — вздохнула Лиза. — Так Магистриса сказала. Представь, что бы произошло, будь я в это время рядом с кем-нибудь из вас? Да и потом, судя по тебе, не очень-то хорошо в вашей Москве. Извини.

Матильда хотела было обидеться, но подумала что в словах подруги есть истина, и передумала. А Лиза прерывисто вздохнула, не давая воли слезам, и продолжила:

— Он первый… первый мой мужчина, Мати. И мне кажется, если девушка отдалась мужчине… то это уже навсегда. И пусть он… жестокий, изломанный, но это маска. Так он защищается от боли, которую ему причинили. Мне его жаль. Он как ребёнок, который сам не знал, что творит. И мне кажется… он нуждается в моей любви.

Её пальцы сжали амулет так сильно, что побелели. Матильда хотела привычно закатить глаза и брякнуть что-нибудь резкое, но не решилась.

— А дальше? — осторожно спросила она. — Что потом, Лизок? Ты думала о будущем с ним?

— Я не загадывала так далеко, — тихо сказала Лиза. Голос её звучал устало и обречённо. — К чему бесполезные чаяния? Мы каждый день ходим по краю. Я могу погибнуть в любой момент… и он тоже. Зачем строить замки из песка, если их смоет первой же грозой?

Матильда хотела что-то сказать, но Лиза внезапно спросила:

— А ты... с Михаилом... Что между вами? Ты счастлива? Только честно.

Матильда поскучнела. Она опустилась на скамью рядом, откинулась к стене и замолчала, уставившись в одну точку.

— Я… пытаюсь, Лизхен, — наконец вымолвила она. Матильда знала, что Михаил не заслуживал холодного сердца, а оно, увы, её не слушалось. — Думала, что смогу ответить на его любовь. Михаил так достойно себя ведёт. Даже не вспоминает про Данилу. Но…

— Данилу? — удивлённо спросила Лиза.

— Ах, да, — с досадой пробормотала Матильда. — Я не рассказывала вам, потому что... Да просто не захотела!

Матильда с вызовом посмотрела на подругу, ожидая любопытства или обиды. Но Лиза лишь мягко произнесла:

— Видишь, всё не так просто... Каждая из нас сама решает, что ей хорошо. Давай о любови потом. Не до неё сейчас.

Матильда молча обняла Лизу одной рукой. Та склонила голову на её плечо.

— Мы справимся, — шепнула Мати, гладя подругу по волосам. — Мы не одни.

Несмотря на яркое весеннее солнце, на улице ещё держался утренний холодок. Знахарка стояла у поленницы, когда к ней подошла Матильда.

— Послушайте, уважаемая Магистриса… — нерешительно сказала она. — А если… если в Лизе вдруг проснётся этот бес, то что делать мне?

— Крепки печати, — сказала знахарка. — Ручаюсь за них. Но понимаю твой страх.

— Я боюсь… вдруг не смогу помочь ей, если… — голос Матильды дрогнул.

Знахарка кивнула, поняв её без объяснений.

— Девка ты неглупая. Знаешь, что с бесом не справишься. Спасай себя в первую очередь. Поняла? Не геройствуй. Возьми всё что нужно, чтобы вернуться сюда. Одежду, деньги.

Матильда задумчиво кивнула.

— Если вдруг что-то случится, — сказала она осторожно, — я сперва доберусь до Сосновоборска. Остановлюсь у Михаила. Там Аксинья, она мне поможет, если что…

— Вот и правильно, — одобрила знахарка.

Матильда вздохнула, ощутив, как напряжение чуть отпустило. Слова знахарки не развеяли тревогу, но по крайней мере она теперь готова и к плохому развитию событий.

— Спасибо, — тихо промолвила она.

— Иди, — кивнула знахарка. — Не показывай Лизе страх. Нужна ей сейчас твоя сила, а не слёзы.

Лиза сжала в ладони каменный шар, волшебный подарок благодарной малахитницы. Сердце беспокойно стучало в груди, словно она собиралась шагнуть с высокой скалы. Закрыв глаза, она ясно представила зал трактира, того самого, где два года назад она избавилась от иллюзий и Никиты.

Шар нагрелся и завибрировал. Лиза покрепче сжала руку Матильды, велев держаться понадёжнее и в следующее мгновение они оказались посреди знакомого обеденного зала. Пахло жареным луком, свежевыпеченным тестом и редькой. Посетителей ещё не было и только половой выронил поднос, глядя на девиц во все глаза.

— Свят… свят… свят… — забормотал он, крестясь и пятясь к двери.

Матильда крепко держала Лизу за руку, готовая в любую секунду подхватить её, если той станет плохо. Но Лиза стояла уверенно, лишь глубоко вдохнула, чтобы унять дрожь, охватившую её. Девицы немного пришли в себя, вышли из трактира, расспросили дорогу до села Верхнего у подвернувшегося извозчика. Им повезло. Мужичок на видавшей виды пролётке вызвался сам их отвезти. Благо было недалеко.

Возница довёз девиц до входа в усадьбу Верейских. Меж массивных белёных столбов находились кованые ворота. Их решётчатые створки, выполненные в виде ряда пик, были закрыты на цепь и огромный амбарный замок. Они вошли через незапертую скрипучую калитку. К дому вела аллея, обсаженная липовыми деревьями.

Усадьба встретила их тишиной. Чистые мощёные дорожки, ухоженные розовые кусты, аккуратные клумбы — во всём чувствовалась хозяйская рука. Добротный одноэтажный дом, выкрашенный белой краской, с широким крыльцом и зелёными ставнями, тоже не выглядел заброшенным.

Лизе стало тяжело дышать и она замедлила шаг. Здесь жила её мама. Возможно, и она сама, в далёком детстве. Они ходили по этим дорожкам, поднимались на крыльцо, заходили в дом. Сердце бешено заколотилось. Мысли сбились. К горлу подступил ком. Матильда стояла рядом, взяв, на всякий случай, Лизу за руку.

Скрипнула дверь. Из дома вышла немолодая пышная женщина в чепце и накинутом на плечи пуховом платке. Она остановилась на крыльце, принялась вглядываться в девиц, и вдруг глаза её широко раскрылись. — Боже милостивый… Божья матерь Троеручица… никак Светлана… дождались…

Она внезапно схватилась за сердце и бессильно опустилась на стул, стоящий возле двери.

Девицы бросились к ней и захлопотали вокруг неё. Наконец, женщина пришла в себя, уставилась на Лизу и залепетала:

— Барышня… красавица какая выросла… вылитая Марья Васильевна…

— Вы… знали мою мать? — спросила Лиза, и голос её дрогнул. - Где она?

Женщина перекрестилась, смахнула слезу.

— Пойдёмте… пойдёмте, барышни… — проговорила она с нежностью и повела их в дом.

Внутри было сумрачно и тепло. Пахло чаем с мятой и пирогами. Женщина провела их по длинной анфиладе комнат на большую кухню. Видно было, что это самое обжитое место в доме. На стенах, обшитых деревом, висели акварели в застеклённых рамках, в углу поблёскивал нарядный медный самовар.

Она усадила девиц за покрытый нарядной скатертью стол и принялась ставить на него угощения. Большое блюдо с пирогами, розетки с вареньями трёх сортов, мёд, вазочку с конфетами, блюдце с лимоном и красивые чайные пары. И всё время украдкой поглядывала на Лизу, словно боялась, что видение исчезнет.

День клонился к вечеру. За окнами, в саду, расплывались мягкие тени от грушевых и яблоневых деревьев. Экономка с удовольствием смотрела как девицы пили чай с пирогами. И каждый раз, когда её взгляд задерживался на Лизе, в глазах появлялась нежная, почти материнская грусть.

— Ох, чуть не забыла, — она вскочила, достала откуда-то и поставила перед гостьями блюдце с большими зелёными ягодами крыжовника, утопающими в прозрачном сиропе. — Царское. Матушка Ваша очень любит такое. Кушайте на здоровье, Светланочка!

Лиза чуть поморщилась, но промолчала. Непривычное имя. Но это всё потом. Экономка ушла в соседнюю комнату, вернулась с коробкой, обтянутой бархатом и вручила её Лизе. Внутри аккуратной стопкой лежали фотографии в овальных паспарту. Лиза брала их дрожащими пальцами. На каждой — высокая, гордая женщина в элегантном платье. Сходство с Лизой было удивительным. Странно, что девицы не обратили на это внимание в общем видении. Прямая осанка, серьёзный вид. Казалось, мама смотрит на неё сквозь годы строгим, но нежным взглядом. Лиза водила пальцами по бумаге, словно хотела ощутить тепло материнской ласки.

— Какая… — едва слышно сказала Лиза. — Какая красивая…

Глаза заволокли слёзы. Матильда успокаивающе положила ладонь на плечо подруги, но не сказала ни слова.

— Вот ещё… — экономка положила на стол пожелтевший конверт, запечатанный сургучом. — Она велела отдать Вам… когда появитесь.

— Мне? — удивилась Лиза. — Она знала, что я приду?

— Вам, барышня, — женщина захлюпала носом и отошла к печке.

Лиза вскрыла печать и достала сложенный лист. Бумага была дорогая, качественная и чернила совсем не выцвели. Она провела пальцами по строчкам и начала читать вслух слегка дрожащим голосом:

Милая Лиза, доченька моя!

Если ты держишь это письмо, значит, я не смогла прийти за тобой, когда тебе исполнилось 15 лет. Прости меня. Я могла бы на десяти страницах написать о своей любви и почему я отдала тебя чужим людям, но боюсь, что это не поможет. Принять подобное весьма трудно для юной девушки. Я должна рассказать тебе это сама и видеть твои глаза, держать тебя за руку.

Прости что меня нет рядом. Слишком дорогую цену мне бы пришлось заплатить за счастье увидеть тебя. Надеюсь, что ты когда-нибудь поймёшь меня.

Я старалась, я боролась, но случилась беда. Мне позволено лишь написать для тебя письмо. Не вини себя, не вини никого. Живи, как сердце велит. Я всегда любила и буду любить тебя.

С искренней верой в лучшие времена,

Мария Верейская

Лизе хотелось смеяться и плакать. Так вот какая ты… мама. Девушка прижала письмо к груди, словно боясь, что его отнимут. Глаза защипало. Мир вокруг померк, остался только этот лист. Её связь с матерью, которую она не помнила. Матильда крепко обняла её и тихо сказала:

— Ну что ж… вопросов больше чем ответов. Но начало положено.

Лиза лишь кивнула, чувствуя, как по щекам текут горячие слёзы. И впервые за долгое время это не были горькие слёзы.

— Это всё тот страшный человек, — заявила вдруг экономка. — Я всегда говорила Машеньке, что он её погубит.

Глава 9. С глаз долой, а сердце помнит. Весна 1898 г. Лесная избушка и окрестности

— Я выясню, кто там захоронен, — сказал Лесной Хозяин своим низким, красивым голосом, от которого вздрогнули стены избушки. — Есть у меня знаток в таких делах…

Когда Поля, Фокусник и Волчок вернулись домой, он был уже там, встревоженный неладным в его владениях

Мыслимое ли дело? Не мор, не разбой и не людская война, а за одну только неделю шесть человек сгинуло. Молодых, цветущих, таких, которым жить да жить, детей растить, хлеб сеять, песни петь. Ныне судьбы людей волновали его куда меньше, чем прежде. Хотя память о той поре, когда был человеком, ещё теплилась в нём. Да и женщина, к которой тянулось сердце, принадлежала миру людей. Значит нельзя оставлять эту чертовщину без ответа.

— И таки нам-то шо делать? — осмелился подать голос Фокусник, которому вовсе не улыбалось сидеть сложа руки. — Киснуть тут, покуда вы по лесам фланируете?

Сыщицкое ремесло пришлось ему по душе. К тому же был в нём один немаловажный козырь. Держаться возле Поли, без пристального, всевидящего взгляда знахарки.

Лесной владыка резко повернулся к нему, и Фокусник невольно осёкся. Хмурый взгляд исподлобья, хищная сила в каждом движении и вдруг ясно приходит понимание, что человек-медведь вовсе не так уж и безобиден, как показалось сперва. Да такому человека разорвать — раз плюнуть.

«На одну ладонь положит, а другой прихлопнет… — уныло подумал парень. — И наше вам с кисточкой».

— Шо вы кипятитесь, — поспешно пробормотал он, — я понимаю слов.

— Нужно сходить туда, — тихо сказала Поля. — Где… погубили людей. Может там остались какие-нибудь следы. С людьми поговорить, кто что видел, кто что слышал. Я читала про такие вещи. У меня была книжка… «Рассказы судебного следователя» писателя Шкляревского.

Фокусник уставился на неё с откровенным изумлением. Какая девушка! И не только книжки читает, в травах разумеет и жратву варит. Правда хавчик тот так себе, ну да ладно. Но она же ещё и умом рассуждает, как настоящий следопыт.

— Верно, — поддержала Полю знахарка. — Сходите. Поговорите с роднёй, да с местными бабами. У сплетниц язык остёр. Глядишь, отыщется ниточка.

Лесной Хозяин уже собрался уходить. У самого порога он задержался, словно хотел сказать ещё что-то, но не решился. Вместо этого осторожно, почти робко коснулся плеча знахарки могучей рукой.

— Береги себя, — тихо произнёс он.

— Остаюсь дома, что мне сделается, — вздохнула она. И, помолчав, добавила. — Будь осторожен и ты…

В голосе обычно сдержанной наставницы было столько тёплой заботы, что Поля, невольная свидетельница их тихого прощания, невольно улыбнулась.

И вдруг вспомнился Павел, ясно и ощутимо, будто он стоял рядом. Как берёг и опекал без лишних слов. Как грел её озябшие в зимнюю стужу пальцы, приговаривая с мягкой улыбкой: «Замёрзла, Рыжик?». Как осторожно поправлял выбившиеся пряди волос, когда те мешали ей склоняться над травами. И всё без ожидания благодарности. Словно это было самым естественным делом на свете. Поля, не знавшая родительской ласки, не поняла тогда, что ей это нужно.

Теперь между ними пролегли расстояние и время. Поля сама настояла на его отъезде, сама сделала этот шаг.

«Так что же, с глаз долой из сердца вон? — пронеслось в голове. — Нет… С глаз долой, а сердце помнит. Да. Именно так».

— Ну таки шо, вперёд? — бодро воскликнул Фокусник, вырывая её из воспоминаний. — На поиски нечисти? Кто со мной?

И вот они снова шли вместе по лесной тропе. Волчок остался в избушке. Над ними шумели вершины высоких сосен, перекликались птицы, и ветер, касаясь веток, словно шептал что-то своё, недоступное человеческому уху.

Фокусник нарочно не глядел на Полю, но руки его то и дело тянулись к её локтю. То ли поддержать, то ли просто почувствовать, что она рядом.

«Надо сказать шо для меня она самая лучшая, — уговаривал он себя. — Узнать шо про меня думает. Вот дойдём до того кривого дерева…»

— Думаешь, найдём чего? — спросил он негромко совсем не о том, что хотел.

— Уверена, — заявила Поля.

Он помолчал, собираясь с духом.

— Я давно хотел спросить… — сказал он наконец. — Павличек — это хто?

— Мой друг, — просто ответила она.

— Только друг… либо може коханець? — спросил он, стараясь улыбнуться.

— Очень хороший друг, — помолчав, ответила Поля.

— А шо такое, хде ж он тогда? — усмехнулся Фокусник, пряча острое, почти детское разочарование. — Чому не при тебе? Слыхала ж «с глаз долой…»

— …а сердце помнит, — решительно перебила его Поля.

Ответить он не успел. В кустах впереди что-то зашуршало, и на тропинку выскочила Микстура. Она уселась прямо перед ними, пристально оглядела обоих, а затем поднялась и важно пошла вперёд, неспешно перебирая лапами и держа хвост трубой.

— Вот ещё одна сыщица, — хмыкнул Фокусник. — Ну давай, веди нас, хвостатая.

Так, под предводительством Микстуры, они направились к деревне, где их ждали ответы. Или новые загадки.

Родные погибших оказались людьми замкнутыми, недоверчивыми, но всё же им удалось разговорить местную кумушку из тех, чей язык не знает покоя. От неё-то и узнали, что Пелагея, одна из погибших, приходилась внучкой старому Власу, тому самому, что когда-то ездил с братом на золотые прииски и вернулся при больших деньгах.

— А брата его с той поры никто и не видывал, — тараторила баба, не умолкая. Потом наклонилась к Поле так близко, что та ощутила запах кислого молока от её волос, и зашептала: — Говорят, сам Влас его и порешил, а денежки себе оставил… С той поры они и забогатели. Избу справили, скотину завели, работника наняли… Куркули. Да только деньги-то — нечистые…

Она сплюнула и перекрестилась:

— Прости, господи! А у Степана, мужа молодого, Пелагеиного, что с ней вместе преставился, — она снова поспешно перекрестилась, — у того своя беда в семействе. Старшой брат его на войне погиб. Так его жинку, Дарью, из дому-то и выгнали. Приданого не возвернули. Даже лошадёнки завалящей, до родни добраться, не дали. Иди, мол, куда знаешь. Зимой дело было… Пошла она через лес, бедная, да и замёрзла. По весне нашли, тут и схоронили, на нашем погосте.

— Пся крев! — выругался Фокусник, не сдержавшись. — Да шо ж вы за ироды такие… Зверьё и то так не поступает.

Кумушка поджала губы и больше не сказала ни слова.

Фокуснику удалось раздобыть ту самую красную ленту, что нашли возле тел Степана и Пелагеи. Поля не стала спрашивать, каким образом она оказалась у него в руках, Иногда лучше не знать подробностей.

— Кровохлёбка, — тихо сказала она. — Честь рода. И ни слова про привороты и ведьму. По всему выходит, её работа… Думаю, нам стоит навестить могилу Дарьи. Она на новом погосте.

— Таки да, идея завлекательная, — заявил Фокусник, но потом с сомнением произнёс: — Только вот унучка и доня — две большие разницы. Опять же лента эта…

— Ты о чём? — не поняла Поля.

— Пелагея, на минуточку, дедова радость тому выжиге Власу, шо брательника прихлопнул, — принялся он пояснять свою мысль. — А один наш знакомый медведь говорил за первенцев. Улавливаешь?

— Ты хочешь сказать, что если бы это была Кровохлёбка, то должна была погибнуть дочь Власа?

— И именно, как говорят в Одессе, — довольно усмехнулся Фокусник.

Поля задумалась. Даже самой себе она не могла объяснить, почему нужно идти именно на могилку несчастной Дарьи. Просто в книжках так полагалось. Она попыталась это объяснить Фокуснику.

— А как быть с лентой ведьминой? — не сдавался он.

— Не знаю, — понурилась Поля.

Фокусник, довольный, что сумел щёлкнуть по носу девушку, которая решила посоперничать с мужским умом, милостиво кивнул:

— Ну тогда идём на кладбище.

Она, конечно, ему нравится, и к женскому полу он относится с уважением. Однако баба должна знать своё место. Иначе совсем от рук отобьётся и потребуются его способности, а с девушками этого делать он не любил.

Микстура уже скользнула вперёд, словно тень, и они последовали за ней. Вечерело. Кладбище встретило их тяжёлой тишиной и запахом влажной глины. Ни ворон, ни сорок, только берёзы над свежими могилами поскрипывали от ветра, словно стонали.

Они нашли нужное погребение. Обычный деревянный крест, чуть кривой, видимо сколоченный в спешке, с именем и датами, написанными неровными буквами. Фокусник просто стоял, склонив голову, а Поля сложила руки, собираясь произнести молитву, когда за их спинами раздался лёгкий, едва различимый шорох. Будто сухой лист ломался под лапкой мыши.

— Кто здесь? — резко вскинулся Фокусник.

Как-то внезапно стемнело. Словно кто-то накрыл кладбище серой тканью. Наступила тишина. Плотная, в которой собственное дыхание казалось чересчур громким. По земле пополз туман, цепляясь за могильные кресты. Запахло сыростью, плесенью и гнилью.

— Ты заметила, шо как только становится тихо, таки зараз начинается жуть, — дрожащим голосом произнёс Фокусник.

И вновь шорох.

Поля посмотрела в сторону откуда он раздался. Ветка упала? Нет.

Теперь это чьи-то шаги. Шаркающие, осторожные, неуверенные. Будто тот, кто шёл ещё не привык к земле под ногами. Кто-то медленно приближался.

Поля почувствовала, как заледенела спина, а по телу побежали мурашки. Она крепко сжала руку Фокусника. Та была ледяной, как и её собственная. Затаив дыхание, они ждали.

Из тумана выступила фигура.

Девочка.

Худая, почти прозрачная, обтянутый кожей скелет. Белые, как иней, волосы спадали до плеч. Глаза — пустые, тусклые, как мутное зеркало. Она медленно приближалась к ним.

И с каждым её шагом воздух вокруг становился холоднее. И вскоре их дыхание побелело, превратилось в пар, словно в морозный день.

Поля задрожала и не только от холода, но и от страха.

Кровохлёбка.

Именно так описывал её Лесной Хозяин.

Девочка подняла тонкие руки, вытянула их вперёд и прохрипела безжизненным голосом:

— Отдай… моё… отдай…

Смертельно бледная рука её потянулась к красной ленте, которую Поля привязала к своему поясу, чтобы не потерять. Девушка, как заворожённая, смотрела в большие, пустые глаза Кровохлёбки. Мысли её тонули в вязкой тьме. Рука уже потянулась отвязать просимое…

И тут гнетущую тишину вспороло резкое, злое шипение.

Из-за кладбищенских кустов выскочила Микстура. Кошка выгнула спину дугой. Шерсть вздыбилась, глаза вспыхнули ядовито-зелёным огнём. Она оскалилась, утробно зарычала, а потом издала крик, полный ярости.

Поля вздрогнула, будто очнулась от страшного сна, и резко отдёрнула руку от ленты.

И тут воздух вокруг девочки задрожал, пошёл рябью, словно вода, в которую бросили камень. Тонкая беловолосая девичья фигурка исказилась и пропала.

На её месте появилась высокая женщина с худым сморщенным, перекошенным от ярости, лицом, в тёмном мешковатом одеянии. Глаза её горели как угли. А от тела исходил гнилой смрад.

— Лубистиха… — выдохнула Поля.

— Точно… — прошептал Фокусник.

— Ах вы… — прохрипела жуткая тварь, боясь кошки и отступая. — Отдайте… это моё…

Она вскинула костлявые руки, но Микстура, снова зашипев, рванулась вперёд. Лубистиха отпрянула. Потом снова попыталась атаковать, но кошка прогнала её в туман. Какое-то время над кладбищем раздавался исступленный вой кошки, но вскоре он стих. Лишь ветер донёс жалобное: — Моё-ё-ё…

Вскоре из тумана появилась Микстура и, как ни в чем не бывало, спокойно уселась рядом с Полей.

— Вот это да… — первым нарушил молчание Фокусник.

Голос его прозвучал слишком громко и Поля пришла в себя. Туман рассеялся. В деревьях вновь шелестел ветер. Стрекотали сороки. В воздухе посветлело и Поля с удивлением поняла, что вечер ещё не наступил, хотя солнце уже клонилось к закату.

— Она нас заморочила, — прошептала девушка. — Мы едва не отдали ей то, что она ищет…

— Нам пора, — хмуро сказал Фокусник. — Пока не стемнело.

Они двинулись прочь с кладбища. Поля шла первая, парень шагал за ней, а Микстура замыкала процессию. Но девушка чувствовала, что им смотрят вослед холодным злым взглядом.

Глава 10. Новая жизнь Екатерины. Лето 1898 г. Москва

Сбылись мечты, которые она лелеяла продавая своё тело в сосновоборском борделе. Власть и деньги. Облик патрицианки голубых кровей. И первосортные блудницы в полной её власти. Никакого сравнения с провинциальным притоном с зависимыми девушками. Против холеных, беззастенчивых созданий, знающим цену своей ласки, не устоит никто.

Дамский Цветочный клуб… Название звучало невинно, почти добропорядочно. И в этом была циничная ирония. Такому соблазну поддаются все. И сановник с седыми бакенбардами, и молодой чиновник с ещё не запятнанной репутацией.

Господину нужны люди на всех уровнях власти. Люди зависимые, связанные по рукам и ногам компрометирующими тайнами, боящиеся скандала.

И самый короткий путь завести подобную сеть — внебрачная связь. Можно подсунуть нужному лицу подходящую любовницу, завязать интригу, собрать компромат, а после держать на крючке. Но это требовало времени, терпения. И не давало полной гарантии.

Среди мужчин встречались и порядочные.

«Ха-ха, — думала Екатерина. — Как забавно».

А вот собственный клуб, где на каждом приёме присутствовало не менее двух десятков хорошеньких, свободных от моральных терзаний, гризеток… Где каждая была доступна. Без условий, без оглядки на мораль, а порой и вовсе не стоила приглашенному ни копейки…

Идея прибрать к рукам Цветочный клуб принадлежала ей. И Господин оценил это высоко. Очень высоко.

Но всякий раз, вспоминая начало своей службы у Недобрых, Екатерина чувствовала, как внутри поднимается тяжёлая злоба. Те обряды, через которые её провели… Забыть, затолкать в самый дальний уголок памяти. Иначе, как жить с этим дальше?

Но если вдруг память изменяла ей и возвращалась туда, то заглушить видения можно было лишь напившись до беспамятства. Просто утопить прошлое на дне хрустального бокала.

Зато в двадцать три года она может позволить себе всё, что хочется.

Для поддержания белоснежности кожи, ясных глаз и нежного румянца трудились две ведьмы, исполнительные и молчаливые. Она была вхожа в лучшие дома Империи. Драгоценности Екатерины не уступали императорским, но она не выставляла их напоказ, чтобы не привлекать излишнего внимания.

И всё же было два обстоятельства, не дававшие ей покоя.

Во-первых, полное отсутствие любовных отношений. С мужчинами она спать не могла. Тело отзывалось на их ласки ледяным холодом. А с женщинами не хотела. Она пробовала. С этой… как там её? Аделаидой. Тьфу, мерзость.

Где-то в самой глубине души Екатерина подозревала, что год, прожитый с Бирюком, всё-таки оставил свой тёмный след. Но она запрещала себе даже касаться воспоминаний о том времени, словно одно неверное движение могло распахнуть давно запертую дверь. Проживёт и без постельных утех. Власть, в конце концов, куда надёжнее любви.

И второе, главное. Сын.

Господин обещал, что поможет его разыскать, но любые разговоры обрывал, стоило Екатерине коснуться этой темы вновь. Ну ничего. Она добилась всего, о чём мечтала. И сына найдёт. Если он жив…

Эта мысль возникала непрошено и Екатерина всякий раз прогоняла её, не позволяя задержаться.

Зал ресторана, где в тот вечер проходило собрание Цветочного клуба, сиял роскошью, точно шкатулка, доверху наполненная драгоценностями. Тёплый электрический свет бра, с плафонами цвета мёда, струился по потолку, мягко стекал по золочёным рамам зеркал, дробился в хрустальных подвесках, рождая сотни крошечных звёзд.

Воздух был насыщен пьянящим ароматом розового масла и амбры. Запах шёл от саше, спрятанных в бархатных шторах цвета шоколада. К нему примешивался чуть пряный дух расплавленного воска свечей, стоявших на столах. Иногда, точно лёгкий взмах крыльев, проскальзывала свежая нота. Это разрезанный кем-то апельсин вспыхивал среди пряного марева дерзким всполохом.

Удобные кресла с высокими спинками и тяжелые столы из чёрного ореха покоились на резных ножках в форме лап невиданного зверя. Под ногами лежали толстые ковры с узорами из цветов, листьев и бесконечных завитков, в которых мог потеряться взгляд.

На длинных комодах и высоких буфетах высились хрустальные вазы с пышными букетами камелий, роз и анемонов. Лепестки их, ещё упругие, уже начинали источать ту тревожащую сладость, которая предвещает скорое увядание.

Разноцветные бокалы богемского стекла ловили свет. Тяжёлые гроздья винограда свисали с серебряных блюд, рядом лежали янтарные груши и солнечные апельсины. Всё это создавало впечатление маскарада, перенесённого из венецианской ночи в самое сердце Москвы.

Сквозь приглушённый гул голосов просачивалась музыка. За ширмой квартет выводил вальс, лёгкий, чуть печальный, словно дождливый вечер в Петербурге, когда фонари отражаются в мокрой мостовой, а сердце грустит без видимой причины.

Тёмные вечерние костюмы местных денди, сдержанные и безукоризненно скроенные, перемежались с дорогими, нарочито броскими клетчатыми пиджаками коммерсантов, недавно вкусивших большого капитала. Звенели бокалы, сталкиваясь хрустальными боками, и этот звон перекликался с девичьим смехом, рассыпающимся по залу колокольчиками.

Каждая девушка в зале была произведением искусства. Для соблазнения дипломатического чиновника она отобрала четырёх. Так подбирают драгоценные камни для ожерелья, зная, что каждый из них хорош по своему.

Ирина, льдистая блондинка сверкала голубым атласным платьем, расшитым серебряной нитью, словно морозными узорами на стекле. Жемчужное ожерелье мягко оттеняло белизну её шеи, а в причёске, подобно льдинкам, поблёскивали шпильки с белыми опалами. Она была притягательна именно своей холодной неприступностью.

Саломея, смуглая восточная обольстительница, несла на себе тяжесть тёмно-сливового шёлка. Золотые завитки на ткани вспыхивали при каждом её шаге. Тонкие браслеты мелодично звенели на запястьях. Густо подведённые глаза обещали страсть и безрассудство, о которых мужчины потом предпочитают не вспоминать вслух.

Рыжеволосая Лаура, с задорными веснушками, в зелёном муслиновом платье вела себя непосредственно, будто не осознавала своего очарования. Брошь в виде цветка мака из смальты и золота привлекала нескромные взгляды к её откровенному декольте. Черепаховые гребни удерживали медные волосы в сложной причёске. И это сочетание безыскусности и скрытого вызова смотрелось весьма чувственно.

И, наконец, Анна. Аристократичная красавица, облачённая в закрытое платье из шёлкового бархата и кружева оттенка слоновой кости, казалась неуместной в этом зале. Единственное украшение, тонкий серебряный пояс, подчёркивал её хрупкость. Густые русые волосы, заплетены в косу и уложены короной на голове.

Екатерина не знала наверняка, каких женщин предпочитает Борис Лебедев, чиновник Министерства иностранных дел Российской Империи, человек с безупречной репутацией и образцовый семьянин. Возможно, его привлечёт образ жены в молодости, и тогда Ирина вступит в игру. Не исключено, что ему захочется экзотичную Саломею или незатейливую Лауру.

Но сама Екатерина, до которой дошли кое-какие осторожные слухи, делала ставку на Анну, поразительно похожую на младшую сестру дипломата. Эта камелия сочетала в себе ангельскую внешность и порочность опытной куртизанки. Поэтому, если дипломат выберет её, то выбраться из паутины у него ни единого шанса.

Екатерина скользнула взглядом по залу, уже предвкушая исход. Господин снова будет ею доволен…

Борис Лебедев, мужчина тридцати восьми лет, с безупречной выправкой и привычкой держать лицо при любых обстоятельствах, сидел за столом словно зачарованный. Он почти не различал голосов вокруг, не улавливал смысла фраз в общем гуле беседы. Томный взгляд Саломеи, её медленное, нарочито ленивое движение пальцев по тонкой ножке бокала прошли мимо его сознания. Так же незамеченным осталось и лёгкое, почти случайное прикосновение Ирины грудью к его плечу.

Он видел только Анну.

Она стояла чуть поодаль, в стороне от шумного круга, словно не принадлежала этому залу до конца. Лучистый, спокойный взгляд, кроткая, едва заметная улыбка… Его младшая сестра, что умерла в девятнадцать лет, пока он служил в Самарканде. Смерть эта оставила после себя непроходящую боль и смутный, до конца не осмысленный, страх перед собственными желаниями, постыдными и запретными.

Что же теперь пробудилось в нём? Воспоминания или греховные мысли? Он следил за тем, как Анна движется, как чуть склоняет голову, как смущённо опускает глаза, встречаясь с ним взглядом. Что-то порочное поднялось с глубины души. Желания, которых он прежде не допускал, поднимались одно за другим. Очередной бокал терпкого вина был выпит почти машинально. Борис чувствовал, как трескается его привычный мир. Тот, где были жена, дети, служба, привычный порядок вещей. Всё это вдруг отступило, потускнело перед одним желанием. Неутолённым, давним, слишком сильным, чтобы его можно было отогнать.

Анна посмотрела на него. А потом заскользила по залу, не оглядываясь, но зная, что Борис смотрит ей вслед. Борис торопливо осушил ещё один бокал и поднялся следом. Дверь отдельного кабинета закрылась за ними, мягко и окончательно, отрезав их от посторонних взглядов.

Здесь царил полумрак. Анна зажгла свечи одну за другой. Их свет выхватил из темноты стол и диван, оставив углы комнаты во мраке. Она повернулась к нему и тихо сказала:

— Вы смотрите на меня так, словно видите привидение.

Голос Анны совсем не походил на голос сестры, но это уже не имело значения.

Борис сделал шаг вперёд, ещё не касаясь её, лишь вдыхая тонкий аромат ванили и розовой воды, от которого закружилась голова.

— Я… не должен этого делать, — произнёс он хрипло.

— Да, — согласилась Анна и шагнула к нему.

Её ладонь легко коснулась его щеки, задержалась на мгновение и скользнула к волосам. В этом прикосновении не было поспешности. Борис перехватил её руку, развернул ладонью кверху и поцеловал. В этом долгом поцелуе смешались тоска по утрате, стыд, желание и предчувствие опасности, к которой он приближался добровольно.

«Нет, — твердил разум, — остановись… уйди… ты пожалеешь…»

Анна не торопила. Она умела ждать, зная, что каждая секунда лишь крепче затягивает петлю. Она мягко высвободила руку и отступила назад, чтобы тут же вновь приблизиться, продолжая игру. Ладонь вновь коснулась его волос в долгой ласке, затем скользнула ниже, к его шее. А Борис ощутил как рушится последняя преграда.

«Я так долго ждал этого…» — пронеслось в его голове, прежде чем губы нашли её рот.

За стеной играла музыка, доносясь словно издалека. В тишине остались лишь их дыхания, тихий шелест платья, упавшего на пол, и скрип кожаного дивана…

Дверь кабинета отворилась медленно, словно нехотя. Первым вышел Борис. Смятая рубашка, галстук-бабочка, сбившийся набок, и взлохмаченные волосы говорили о том, что произошло. Он остановился в полутьме коридора, пытаясь привести мысли в порядок, и нервно провёл рукой по влажному лбу, не замечая, как дрожат пальцы.

Почти сразу из кабинета появилась Анна. С безупречной причёской, безмятежным лицом и удовлетворённым взглядом актрисы, исполнившей свою роль. Исцелованные губы чуть блестели свеженанесённой помадой. Она скользнула мимо Бориса, слегка коснувшись его плеча. Для него это касание было сродни электрическому разряду.

Сидя в кресле, в отдалении, Екатерина наблюдала, как Лебедев поправляет галстук. Как оглядывается по сторонам, боясь чужих взглядов. Как поспешно покидает зал, слегка ссутулившись, будто на плечи ему вдруг легла невидимая тяжесть.

Она сделала глоток вина, что горело в её бокале рубиновым огнём. Довольная улыбка тронула её губы.

Очередная пешка сделала первый ход. Вот так. Ещё один, готовый забыть жену и честь. Господин будет доволен.

Михаил с Верой, Павел с Аделаидой… Она ещё не знала, как это использовать. Но непременно придумает. И обязательно отомстит Матильде. Придёт время. Предвкушение было сладким.

Жаль лишь, что Господин слишком увлёкся Лизой, и уничтожить её пока невозможно. Но ничто не вечно. Рано или поздно он вышвырнет эту девку. А она, Екатерина, будет рядом.

На следующий день в роскошный номер гостиницы «Европа», без приглашения, явилась Аделаида.

— Я на минутку, — сказала она недовольной Екатерине. — У меня новости. О двух важных для Вас особах.

И Ада в красках пересказала историю Лизы, Бирюка и беса, услышанную от возлюбленного. Она очень хотела, чтобы Екатерина забыла про неё и Павла. И оставила их в покое.

На лице Екатерины не дрогнул ни один мускул. Она взмахом руки отпустила девушку.

— Так вот значит, Господин, почему эта девчонка так важна для вас, — прошептала Екатерина и испуганно оглянулась.

Но в комнате было светло. Ни одного тёмного уголка.

Значит Бирюк здесь, в Москве. Ну, сына ему не видать как своих ушей. А душещипательную историю про любовь горничной и разбойничьего атамана можно использовать. Надо же, а с виду такая тихоня…

Глава 11. Рассказ экономки. Весна 1898 г. Село Верхнее

— Это всё тот страшный человек, — заявила вдруг экономка. — Я всегда говорила Машеньке, что он её погубит.

Лиза, побледнев, поставила чашку на блюдце. Фарфор жалобно звякнул

— Расскажите, пожалуйста… — попросила она. — Всё, что вы знаете. Про мою мать. Про этого человека.

Экономка глубоко вздохнула и уселась за стол. Воспоминания о печальной истории хозяйки вызывали у неё слабость в коленях. И причиной тому не дряхлость, а душевная боль и горечь от пережитого.

— Да что ж тут рассказывать, барышни… — начала она, сложив руки на коленях. — Давно я служу у графьёв Верейских. Как молодухой к ним попала так почитай годков тридцть, а то и поболее. Аристарх Пантелеймонович, супруг вашей матушки у меня на глазах возмужал. Ох, намучились с ним родители! Плут и негодник вышел, что ни говори. И ведь что странно, всё семейство-то было приличное, чинное, богобоязненное. А он, как сорняк промеж розовых кустов.

Она помолчала, будто раздумывая, стоит ли говорить дальше, и всё же продолжила:

— Сынок-то единственный, поздний. Вымоленный, можно сказать. Аристаша — долгожданная радость. Баловали и прощали многое. Вот и вырос без узды. А Маша, голубка моя, из дворян обедневших. Род хороший, старый, да денег почти не осталось. В семнадцать лет привезли её в Петербурх к тётке, из городка провинциального. Заневестилась, как водится, а женихов-то — днём с огнём не сыщешь. Приданого нет, окромя красоты да воспитания.

Экономка снова вздохнула и продолжила рассказ.

— А тут как раз Аристарх Пантелеймонович… Он тогда только в отставку вышел. Служил в Петербурхе по чиновничьей части. Человек видный, состоятельный, с положением, фамилия громкая. Да только характер… Не приведи Господи. Старше Машеньки сильно, да и человек не домашний. Погулять любил, по Европе шатался, везде его знали — карты, кутежи, девки, прости Господи.

Матильда негромко хмыкнула. Она-то хорошо знала подобных господ. А Лиза слушала очень внимательно.

— Сладилось у них там, в столице, — продолжала экономка. — Привез младший Верейский молодую жену сюда, в родовой дом. А сам то за границу, то в Петербурх. Приедет и нескольких недель не побудет. А Маша-то в усадьбе одна хозяйничала. Как вдова при живом муже. Счета, крестьяне, дом, всё на ней. Граф с графиней, пока живы были, души в ней не чаяли. Умница большая. Характер твёрдый, решительный. Гордая, справедливая. И такая красивая, что глаз не оторвать. Повезло Аристарху с женой, да только не оценил своего счастья.

Экономка поджала губы.

— Когда родители то представились, то выяснилось, что и усадьбу, основной капитал и драгоценности фамильные всё Машеньке отписано. Аристарх-то осерчал шибко и супруге скандал учинил. Но Машенька-то не робкого десятка и за себя постоять сумела. Уж не знаю, что там промеж них вышло, за запертыми дверями происходило. Да только граф в тот же день собрал вещи и укатил. И более здесь не появлялся.

Экономка снова вздохнула, тяжело, с присвистом.

— Но так как был Аристаша с изьяном, — она презрительно скривилась, — то праведности ждать от него не приходилось. Приставил он к Машеньке надзирателя. Братца своего двоюродного. Чином большой, в церкви служил. Но я вам скажу, что не место ему там. Завистник лукавый. Скользкий, говорит вкрадчиво, а сам… Страсть какая в нём бушевала. Замечала я, как он на Машу смотрит, окаянный, когда думал, что никто не видит.

— Он к ней… питал чувства? — тихо спросила Лиза.

Экономка горько усмехнулась, качнув головой.

— Вот уж точно, питал, да ещё какие. Я это сразу почуяла. По глазам его, по интонациям. Не должно человеку, к Господу приближенному, так себя держать. Только барыня-то… — она вздохнула. — Мария Васильевна, душа чистая, светлая, глядела на него, как на духовного наставника. Поначалу-то. Словно на человека, который будто бы к Богу ближе, чем к земле. Я тогда молчала… Кто ж меня слушать-то станет, экономку? И муж — человек пустой, холодный, и надсмотрщик похотливый. Страшно мне было за неё, барышни… страшно по-настоящему.

Она умолкла и долго смотрела в окно, будто за стеклом видела не сад, а прошлую жизнь.

— Она любви хотела, — наконец продолжила экономка тише. — Настоящей, чтоб раз и на всю жизнь, без лжи, без двойного дна. И дождалась… В Москву тогда часто ездила. Не говорила мне ничего, а я и не спрашивала. Не моё это было право. Но я же видела… Влюблена была. Вся светилась, как солнышко. А потом как-то вернулась и осталась надолго. И животик скоро видно стало. Счастливая была, светлая. И я радовалась… Думала, что дождалась счастья моя голубка.

В глазах экономки заблестели слёзы. Девицы молча ждали, пока она успокоится и продолжит.

— Потом снова в Москву поехала, от скандала подальше. И я с ней. Там вы и родились, Светланочка…

— А про отца… — с затаенной надеждой спросила Лиза, — …она что-нибудь говорила?

Экономка медленно покачала головой.

— Ни слова. Никогда.

— А точно это не муж законный? — осторожно спросила Матильда.

— Не знаю, барышня, — поджала губы экономка. — Свечку не держала, как говорится. Уж не обессудьте, Светланочка, за речи непристойные. Но Мария Васильевна графа никогда не любила. Всё ж у меня на глазах происходило. А он… дрянь человечишка.

— Жаль, — искренне расстроилась Матильда. — В том смысле, что получение титула осложнится.

— Да он мне и не нужен, титул этот, — устало отмахнулась Лиза.

Матильда вздёрнула брови и азартно заявила:

— Не скажи. Одно дело зваться Лизой Батюшковой из мышиной волости тараканьего уезда. И совсем другое — графиня Светлана Аристарховна Верейская. Понимать надо, дорогая. Социальная механика, статус, двери, которые открываются сами… Я бы, между прочим, тоже при титуле была, если бы ma maman не струсила…

Она задумалась, а экономка с любопытством смотрела на девушек, ожидая, что они поведают ей свою часть истории.

— А что дальше было? — спросила Лиза.

— Два года мы в Москве той прожили, как в сказке, — продолжила экономка. — Хорошо было… Жили мы тихо. Никому не мешали, ни с кем не знаться не желали. Денег хватало, присылал кто-то. Кто именно, Марья Васильевна не говорила, а я и не спрашивала. Она не хотела пользоваться деньгами Аристарха видать. В банке она сама получала, аккуратно, по числам. Квартиру хорошую снимали, светлую, с окнами на бульвар. У дитяти всё наилучшее было — и доктор, и кормилица, и платья, и игрушки. Всё, как полагается.

Она мечтательно улыбнулась, словно на миг вернулась туда, в московскую жизнь, наполненную тихим счастием.

— А потом, как вам около двух лет исполнилось, обратно сюда переехали. Я тогда подумала: ну всё, устроились, Господь смилостивился, будем жить спокойно. Да только… — голос её дрогнул, — недолго продлилось. Вы заболели сильно. И Маша с вами уехала лечиться. А я… на побывку к родне отпросилась, дура старая…

Экономка достала из рукава тонкий платочек и стала промокать им слёзы, которые в этот раз не смогла удержать. Девицы молча ждали продолжения.

— Через три месяца я вернулась, — заговорила она снова, глухо. — А барыня… одна. Сидит, как каменная. Ни слова, ни слезинки, будто язык у неё отняло, а сердце окаменело. Я к ней: «Где Светланочка?» А она — глаза в пол и молчит. Тут у меня и сердце разорвалось. Я сразу подумала всё… умерли вы. Иного мне и в голову не пришло.

Она тяжело перевела дыхание.

— А потом… потом она снова начала ездить к мужу. Будто что-то вымаливала. Или выкупала.

Экономка шумно высморкалась в платок и продолжила. В голосе её проступила давно скопившаяся желчь.

— И этот братец его… — процедила она. — Всё чаще в усадьбе ошивался. Вроде с добрыми намерениями, а на деле… шептал ей про грех, про покаяние, про обеты какие-то. Давил, уговаривал, стращал. Потом его игуменом назначили, в монастырь, кажется, в Сысертскую волость. Преображенский… или как его там. Уж не знаю, что он себе вообразил, только перед отъездом предложил ей уехать с ним.

Экономка всплеснула руками.

— В монастырь! Представляете? «Грехи замаливать», как он выразился. А она… — в голосе её мелькнуло мрачное торжество, — рассмеялась ему прямо в лицо. Так смеялась, что у меня мурашки по коже пошли. Он ушёл. Молча. А я тогда уже чувствовала… чувствовала, что худому быть. Глаза у него…как у бешеной собаки. Пустые и злые.

Экономка замолчала на миг, собираясь с мыслями.

— Потом несколько лет ни слуху ни духу. Ни от него, ни от Аристарха. А Марья Васильевна словно ожила. Повеселела. Говорила мне, что по брачному договору с мужем всё кончено. И что скоро… очень скоро её дочь вернётся.

Она слабо улыбнулась.

— Комнату девичью приготовила. Про ваше пятнадцатилетие всё твердила. Платья заказывала, думала, какую музыку выписать… Я уж, грешным делом, подумала что не в себе она, красавица моя…

Экономка умолкла. В комнате повисла напряжённая тишина.

— А потом? — прошептала Лиза, едва слышно, словно боялась, что следующий ответ окончательно разрушит что-то внутри неё.

— Братец объявился. Да чтоб ему пусто было! Письмо прислал.

Экономка тяжело вздохнула, поднялась из-за стола и направилась к буфету. Из-под стопки аккуратно сложенных полотенец, она достала плотный конверт и вручила его Лизавете.

— После этого письма Машенька и пропала. Только вот для Вас, Светланочка, письмо доставили. И всё. Ни слуху, ни духу от неё нет ужо третий год…

«Дорогая и несравненная Мария Васильевна,

Сердце моё, полное любви, не может молчать. Молю Вас не осуждать страсть мою, ибо она не от плоти, но от Духа. Я, увы, не достоин даже касаться тени Вашей одежды, но, как человек Божий, обязан сказать, отвергнуть любовь значит отвергнуть и то, что в ней сокрыто свыше.

Пусть Вы презираете моё чувство. Я приму. Пусть Вы называете меня змеем, пришедшим в рай Вашей души, я склоню голову. Но не отвергайте милости Божией, что простирается даже к тем, кто пал. Мы оба согрешили. Я в желаниях, Вы в своём дерзновении, но ведь сказано «милость превозносится над судом».

Я прошу Вас, приедьте в монастырь. Пусть не ради меня, но ради Господа. Помолитесь, очиститесь, простите меня, и сами попросите прощения. Если Вы примете моё духовное руководство, я осмелюсь походатайствовать перед Священным Синодом о расторжении вашего брака с Аристархом Пантелеймоновичем.

Ваш брак с моим братом не был по любви, и, быть может, Господь видит в этом искупление. Вы сможете начать новую жизнь. В истине, покое и послушании.

Да укрепит Господь Вашу решимость. Жду Вас в любую пору.

Здесь, в Сысертской волости, в Преображеньевском монастыре, Вас примут как сестру, как заблудшую душу, ищущую путь.

Ваш во Христе и в страдании,

иеромонах Игнатий (в миру — Игнат Львович Верейский)»

— Он заманил её, — глухо сказала Лиза.

— Да, — согласилась Матильда. — Обещание помочь с разводом, который почти недостижим — идеальная ловушка.

— Мамочка… — прошептала Лиза. — Я освобожу тебя… во что бы то ни стало…

— При всём мерзком и липком стиле письма, в нём есть одно несомненное достоинство, — заявила Матильда.

Лиза вопросительно посмотрела на подругу.

— Теперь мы точно знаем местоположение, — улыбнулась ей Матильда.

Глава 12. О людях и чудовищах. Лето 1898 г. Москва

Бирюка поместили в комнату с зарешёченным окном и толстой дубовой дверью, запираемой на массивный засов. Светло-зелёные стены, плитка цвета глины на полу. Из обстановки ничего лишнего. Узкая койка, заправленная тонким шерстяным одеялом, железный кувшин с водой, ночной горшок под кроватью. Ни зеркала, ни часов. Комната больше напоминала камеру. Но кормили отлично. И пахло здесь не тюрьмой, а мылом и яблочным компотом.

Первые два дня Бирюка просто наблюдали. Александр ел, спал, или тупо разглядывал потолок, где тонкая трещина в побелке напоминала изломанную ветку. Иногда разговаривал с санитаром, дюжим детиной с рыжей щетиной на голове и подбородке, словно был обычным пациентом и лишь по недоразумению оказался за дверью с тяжёлым засовом.

Приходил Тарнопольски в компании других докторов. Они осматривали Александра со всех сторон, словно лошадь перед скачками. Задавали вопросы, сыпали непонятными словами, переглядывались и что-то торопливо заносили в толстые блокноты, царапая бумагу остро заточенными карандашами.

На третий день начались процедуры.

Доктор лично настраивал странный прибор, который рыжий санитар занёс в палату с видимым усилием. Белые провода, стеклянные лампы, чёрные эбонитовые ручки выглядели угрожающе, словно не служили медицине, а являлись наказанием. Всё это пугало Александра и, как вскоре выяснилось, не напрасно.

— Ну-с, любезнейший, — радостно улыбался Тарнопольски. — Говорят, у вас имеется сынишка?

Он надевал Александру на голову плотный обруч из ткани с вшитыми металлическими кружочками. А рыжий санитар ловко пристёгивал его к кровати кожаными ремнями.

— Есть, — буркнул Александр, чувствуя, как в груди поднимается смятение, почти переходящее в панику. — А вам какое дело до моего сына?

— Вы человек взрослый, жизнью битый, — доктор наконец закончил возиться с прибором и поднял на него внимательный, изучающий взгляд. — Сейчас мы проведём процедуру крайне неприятную, можно сказать болезненную. Но она есть важный шаг на пути к исцелению. И также, заметьте, к возможность жить рядом с близкими. Полноценно и без опаски. Вы меня понимаете, Александр?

— Да, — сквозь зубы процедил тот. — Начинайте.

Александр был готов к боли, но её сила всё же застала его врасплох. Это не был удар, к которому можно приготовиться. Или укол, что можно перенести, стиснув зубы. Ему показалось, что в голову ударила молния и, распавшись на десятки раскаленных лучей, принялась медленно плавить содержимое черепной коробки. Он выгнулся дугой. Ремни впились в тело. Из горла вырвался хрип. Потом он рухнул обратно, судорожно втянул воздух, снова выгнулся и мир погас.

Они ждали его.

Мальчик — худенький, в истёртых, слишком коротких штанах, с глазами, до боли похожими на его собственные. И женщина, закутанная в белую вуаль, так плотную, что лица её не было видно. Только губы шевелились, будто она беззвучно читала молитву. А мальчик тянул к нему руки и твердил с отчаянием:

— Папка… не сдавайся… папка…

После сеанса Александр лежал без сил, скрючившись на простынях, насквозь пропитанных потом. Голова раскалывалась от боли. Он не различал, где кончается явь и начинается морок, где собственные воспоминания, а где жестокая игра его воображения.

Чьи-то руки перекладывали его обмякшее, чужое тело на кушетку, быстро меняли постель, раздевали его, обтирали влажными полотенцами. Он что-то пил. Ему надевали чистое исподнее, укладывали обратно. Потом являлся доктор, ставил укол и Александр проваливался в густую черноту без сновидений. Чтобы на следующий день всё повторилось вновь.

А вскоре он начал видеть самые страшные моменты прошлого. Память, будто сорвавшись с цепи, стала выталкивать на поверхность затаенные воспоминания...

Он ещё почти мальчишка. Ему нужно завоевать право на жизнь в жестокой стае беспризорников. Иначе его убьют. Просто и без затей, ради забавы.

— Возьми, — старшак суёт ему в руку нож. — Покажи, на что годен.

Рукоять тёплая. Лезвие хищно сверкает в тусклом свете, завораживает блеском.

У кирпичной стены замер такой же оборванец, как и они. Глаза налиты кровью, дыхание прерывистое. Александр не хочет убивать. Но он понимает, что выбора нет. Или он. Или его.

Он бросается вперёд.

Нож входит в тело мягко, почти без сопротивления.

Кровь… Боже, как много крови.

Старшак одобрительно хлопает его по плечу.

А он стоит над телом и вдруг ясно осознаёт, что отныне жизнь никогда не станет прежней...

Позже.

Он — атаман удачливой шайки, о которой гудит вся Москва. Он уже распробовал вкус власти и насилия, и этот вкус кажется ему сладким.

Катеринка… Юная, изящная, со сверкающими глазами и лукавой улыбкой. Ему нравится чувствовать, как она дрожит, как боится его молчания больше, чем крика. Он бьёт её, метя в самые уязвимые места. А потом гладит её смоляные волосы. Медленно, почти нежно… чтобы в следующий миг внезапно намотать их на руку и резко дёрнуть, наслаждаясь вскриком...

Ещё позднее.

Пересыльная тюрьма. Каторга. Побег. Они идут по заснеженной тайге седьмые сутки. Мороз лютый, беспощадный. Еды нет. Жуют сосновую заболонь, срезая кору ножом. Жуют мох. Один из них утром не просыпается. Они сидят над телом, молча. Кто-то пытается бормотать молитву, слова путаются, застывают на губах.

Бирюк достаёт нож…

Память не сохранила вкуса человеческого мяса. Он помнит лишь, как голод, терзавший его до безумия, вдруг резко утих…

Приходил доктор. Ставил очередной укол. Гладил по голове плачущего пациента:

— Это ничего… это нормально, — повторял он размеренно, будто укачивая Александра. — Скоро отпустит. Всё пройдёт.

Когда истекли две недели, приехал Михаил. Он застал доктора Тарнопольски в кабинете, безупречно аккуратного и спокойного.

— Чем вы лечите его? — спросил Михаил без обиняков.

Тарнопольски снял очки, медленно, с педантичной тщательностью протёр стёкла, так же неторопливо водрузил их обратно и лишь потом ответил:

— Экспериментальной смесью. Названия препаратов в её составе вам ровным счётом ничего не скажут. Важно не это. Важно, что Александру она помогает. Я не стал бы применять подобное средство, если бы не видел в нём значительного потенциала.

Он сделал короткую паузу.

— Человек, который искренне желает измениться, достоин второго шанса. Однако путь к этому… тернист, изнурителен и небезопасен.

— Можно увидеть… пациента? — попросил Михаил.

Доктор чуть заметно качнул головой.

— Пока нет, — заявил он. — Александр находится в крайне истощённом состоянии. Разум его ещё не восстановлен. Мы… существенно ослабили агрессивные импульсы. Но теперь необходимо обратное: укрепить личность, собрать её заново. На это потребуется время. Мне нужен ещё месяц.

— Он справится? — тихо спросил Михаил.

Тарнопольски посмотрел на него поверх очков долгим, внимательным взглядом.

— Думаю, да, однако первые недели после клиники он будет… — доктор чуть усмехнулся. — Как бы точнее выразиться… необычайно тихим. Пугливым и мягким.

— А потом?

— Потом, он сможет быть обычным человеком.

Только Михаил знал о перемене, произошедшей с маньяком. Для всех он по-прежнему был зверем, которого следует бояться.

Но были и те, кто кто строил свои планы на него.

— Есть у меня на примете один человек, — сказала Екатерина. — Садист и убийца. Идеальный палач. Он может быть нам полезен.

Недобрый внимательно посмотрел на неё.

— Кто таков?

— Разбойник по кличке Бирюк, Господин, — доложила Екатерина и, не удержавшись, добавила с холодным презрением: — Сердечный дружок интересующей вас девки.

— Действительно… любопытно, — усмехнулся он, и в этой усмешке не было ни тени веселья. — Каким же образом ты намерена с ним управиться?

— Он опасен и неглуп, — осторожно начала она, — но если я найду его сына…

— Так, так, так… — Недобрый забарабанил длинными пальцами по подлокотнику кресла, и этот негромкий звук отозвался в Екатерине тревожным эхом. — Что-то многовато вокруг нас пропавших сыновей.

Она побледнела, но не отвела взгляда.

— Он отец моего сына, Господин, — произнесла Екатерина и внутри неё всё сжалось от страха. — И если вы найдёте его, то я обещаю…

Она не договорила.

Губы Недоброго медленно растянулись в неприятной улыбке, похожей на узкую щель в стене.

— Значит, ты смеешь подталкивать меня к поискам собственного мальчишки? — тихо спросил он. — Хочешь приблизить то единственное, что делает тебя слабой? После всего, что мы сделали для тебя?

— Но вы обещали… — вырвалось у неё.

Недобрый поднял руку и щёлкнул пальцами.

И в ту же секунду боль обрушилось на её тело, как расплавленный металл. Дыхание перехватило. Екатерина рухнула на пол и скрючилась от судорог, как насекомое попавшее в огонь.

Сейчас умру, — мелькнула последняя ясная мысль. — Как собака. На холодном полу.

Её будто пронзили сотни тончайших игл, вгоняя их под кожу, в мышцы, в кости. Грудную клетку сдавили невидимые стальные кольца. В месте несуществующего шрама от кинжала взорвался спазм, словно внутренности зацепили крюком и потянули вверх. Потом снова огонь. Он прошёл по ногам, лизнул позвоночник, взбежал к шее и добрался до горла, выжигая остатки воздуха.

С этой болью Екатерина была слишком хорошо знакома…

Первая вспышка. Чёрный каменный зал. Чадят факелы. Гул голосов, нечеловеческих, гортанных. Существа в тёмных балахонах. Полулюди, полу… Крокодилы? Змеи? Она привязана. Распята на каменном столе в виде креста. Боль в руке. Она смотрит. Её рассекли кожу на внутренней стороне плеча. Золотой шарик… Крохотный… Зашивают его в рану…

Вторая вспышка. Тот же зал. Алтарь. На нём толстый пушистый щенок. Он испуган и жалобно скулит, словно плачет. Она прикусывает губу до крови, понимая, что сейчас будет. Ей протягивают кинжал. Нет! И тут возникает эта боль… Она лежит в позе эмбриона, желая вывернуться наизнанку и сбежать внутрь себя. На третий раз не выдерживает и убивает несчастное животное. Потом было еще много смертей и пыток. Так умерщвляли её душу. «Ты инструмент. Слушай, как кричит тот, кого нельзя спасти. Проникнись нашим величием…»

Недобрый поднялся с кресла, подошёл к корчащейся от боли молодой женщине, и навис над ней, с интересом рассматривая её мучения.

— Рабам воли не давали, — прошипел он. — Что ты себе вообразила, марионетка? Как смеешь ловить меня, своего господина, на слове?

Потом провёл пальцем по её шее и Екатерину отпустило. Она лежала с закрытыми глазами, тяжело дыша и всхлипывая.

— Сама виновата, что пришлось тебя наказать, — поморщился Недобрый и добавил притворно ласково: — У вас, у людей, есть чудесные поговорки на все случаи жизни. Вот, например. Всяк сверчок знай свой шесток. Обворожительно, ты не находишь?

Недобрый прошёлся по комнате. Тьма летала за ним сумеречным плащом. Он вновь уселся в кресло. Полюбовался идеальным состоянием своих ногтей. Потом не спеша натянул черные перчатки, которые почти никогда не снимал. Екатерине продолжала лежать на полу.

— Ну хватит дуться, — капризно молвил он. — Каждому овощу свой срок. Найдём мы твоего отрока, ведь он важен для нас. Без него не состоится обряд. А теперь уходи. И запомни, твой Господин предпочитает улыбку!

Екатерина, шатаясь, выбралась из особняка. Тёплый ночной воздух показался ей ледяным. Она села в ожидающий экипаж. Что он говорил про её сына? Мальчик нужен этим тварям. Если взрослую женщину можно сломать по щелчку пальцев, то что ожидает её малыша…

Она в ловушке. Но если сын жив — она вырвет его даже из пасти самого дьявола.

Впервые Екатерина увидела окружающую её роскошь ясно, без иллюзий. Убранство гостиничного номера — тяжёлый шёлк портьер, бархат и позолота мебели, парча, меха и слоновая кость — это просто декорации. Дорогие платья — тряпки. Драгоценности — стекляшки. Всё обман. На самом деле она в клетке.

Сейчас Екатерина отдала бы всё, что у неё есть, просто за возможность обнять сына. Она думала, что поднимается к вершине. Ошиблась. На самом деле она падала в бездну.

В спальне царил полумрак. Екатерина, не раздеваясь, легла на постель. Хотелось плакать, но не получалось. Словно Недобрые выжгли в ней и эту способность. Выжгли… Кажется она знает, что ей делать.

Вскочила с кровати, сняла и бросила в угол, словно тряпку, вычурное платье стоившее немалых денег. Подошла к камину и положила кочергу в раскалённые угли. Села перед зеркалом. Медленно развернулась боком, под свет лампы, подняла левую руку и нашла шрам. Он всегда немного ныл в непогоду.

Она взяла кочергу в правую руку. Металл раскалился докрасна. Рука дрожала. Жутко. Медленно приблизила железо к коже… Но в последний момент остановилась. От страха. Но не за себя. Нет. Что если она погибнет? Кто спасёт её сына? Кто отнимет его у этих…

Екатерина отшвырнула кочергу. Та громыхнула и упала на паркет. Запахло гарью. Она накинула халат и позвонила портье. Когда всё было улажено, убрано и розданы чаевые, Екатерина наконец-то легла в постель, внезапно ставшую чужой и неуместной. И перед тем как уснуть, впервые за долгое время, вспомнила про отца:

— Батюшка… как же мне плохо без тебя… ты мне так нужен…

Она долго лежала на спине, уставившись в потолок. Вдруг кто-то коснулся её руки. Екатерина повернула голову и увидела отца. Тот взмахом руки позвал её за собой и вышел из спальни. Екатерина вскочила, побежала за ним и внезапно очутилась в прихожей екатеринбургской усадьбы, где провела всё счастливое детство. Она не успела оглядеться. Отец стоял на лестнице, ведущей в подвал.

— Доченька, — сказал он мягко, чуть улыбаясь. — Иди за мной. Я хочу тебе кое-что показать.

Он взял её за руку. Его ладонь была тёплой и чуть шершавой. Такой знакомой, родной. И Екатерина смело пошла за отцом.

Они спустились в подвал. Миновали шкафы с вареньями, ледник с припасами, бочки с капустой и огурцами и полки с яблоками и морковью. Остановились у дальней от входа стены. Отец снял облицовочную плиту. В узкой нише, выдолбленной в каменном фундаменте, стояла шкатулка. Отец открыл её и показал Екатерине содержимое. Мешочки. Он раскрыл один из них и высыпал неровные жёлтые камушки. В другом мешочке оказалось ожерелье с блестящими кристаллами. Отец достал из кармана затейливый ключ, дал подержать его, затем положил в шкатулку и сказал:

— Может получиться так, что я внезапно уйду. И ты останешься одна. Запомни, Катрин. Это — твоя уверенность в завтрашнем дне. И моя любовь. Ключ открывает сейф в швейцарском банке. Предъявишь его и тебе всё отдадут. Запомни: Вегелин и Компания. Вегелин, Вегелин…

— Батюшка! — воскликнула Екатерина и проснулась.

Глава 13. Новый враг и новый друг. Лето 1898 г. Преображеньевский монастырь и Сосновоборск

Окно было узким и длинным, словно бойница. Через него Мария видела только кусочек неба. То серого и хмурого, то ярко-синего и высокого. Лишь этот вид менялся за прошедшие два с небольшим года.

Монастырская комната аскетична. Белёные стены, узкая кровать, кресло с вышитой подушкой, небольшой столик, лампа и стопка книг, в большинстве своём про жития святых. На стене в углу висели икона и небольшая лампадка.

Мария сидела в кресле и читала, точнее перечитывала в который раз, одну из книг. Всё это время она была лишена человеческого общения и, чтобы не сойти с ума, приходилось читать. Даже письменных принадлежностей не разрешил её тюремщик, иначе бы она вела дневник. Игнатий Львович Верейский делал всё, чтобы морально сломить пленницу.

— Мария Васильевна, — голос за дверью был вкрадчивый и елейный, — Я могу войти?

Она не ответила. Слишком хорошо знала, что войдёт и без её согласия. В замочной скважине повернулся ключ, дверь со скрипом отворилась. Игумен, с окладистой ухоженной бородкой и глазами без капли благости, был облачён в белую шёлковую рясу с широкими рукавами, похожими на крылья. На груди висел большой золотой крест. Белый цвет одеяния, символ чистоты и целомудрия, выглядел лишь оболочкой святости, скрывающей внутри чёрную душу.

— Не передумали? Всё такая же гордая? — проговорил он, запирая за собой дверь. — Хотя, это мне понятно. Ведь гордыня — часть падения. А Вы пали, моя дорогая.

Мария промолчала. Игнатий приходил с подобными речами каждую неделю и ничего нового, обычно, не говорил.

— Знаете, я думал, что за эти месяцы Вы станете… разумнее, — он прошёлся по комнате, взял верхнюю книгу из стопки, открыл, а потом закрыл. — Но Вы всё такая же неприступная, как ледяная статуя.

— Что Вам угодно на сей раз? — спросила она.

Одиночество измучило. Хотелось говорить. Даже с таким… ничтожеством. Конечно, она читала вслух, декламировала стихи, но этого было недостаточно.

— Ничего нового, — Игнатий усмехнулся. — Ваше горячее сердце. Ваше абсолютное доверие. И Вашу прекрасную руку, конечно.

Он подошёл ближе.

— Я могу сделать тебя свободной и счастливой, Мария. Тебя будут уважать и даже бояться. В качестве моей супруги тебя ожидает роскошная жизнь.

— Вы монах, — произнесла она с твёрдостью, которую на самом деле не испытывала. — И если Вы питаете ко мне то, о чём твердите уже долгое время, то почему бы Вам не дать мне свободу прямо сейчас?

Она знала, что разговор бесполезен и они говорят об этом на разные лады уже долгое время. Но это хотя бы живой разговор с настоящим человеком. Ох… сколько же ещё она сможет продержаться? И ради чего? Но каждый раз Мария вспоминала про дочь и это укрепляло её дух.

— Всё в твоих руках… — вновь применил он оскорбительное «ты», пытаясь создать иллюзию интимности между ними. — Я человек незаурядный. Мне многое позволено. И я всегда добиваюсь того, чего хочу. Сейчас я хочу твоей добровольной капитуляции. Но моё терпение не бесконечно и готово иссякнуть.

Мария гордо вскинула голову и посмотрела ему в глаза:

— Пошёл к чёрту!

Лицо Игнатия перекосилось от злобы.

— Никто не смеет отказывать мне, — холодно произнёс он. — Особенно те, кто зависят от моей милости.

Он резко подошёл к двери, но прежде чем уйти, обернулся.

— Ах да… — губы его изогнулись в язвительной усмешке. — Вы же надеетесь уберечь дочь. Но боюсь, судьба её… печальна. Скорее всего, Светлана погибла. Такова доля ублюдков.

Он ушёл, тихо прикрыв за собой дверь и заперев её на ключ. Мария склонилась над книгой, но читать не смогла. Буквы расплывались от подступающих слёз.

Внезапно тишину кельи нарушил странный щёлкающий звук. Мария обернулась на шум и подумала, что тронулась умом. Галлюцинации? Перед ней стояла женщина с портрета.

Когда-то, на её восемнадцатилетие, родители заказали картину у студента-живописца. Тот очень хорошо изобразил горделивую посадку головы, выразительные карие глаза, изящный нос и красивые губы. И сейчас перед Марией стояла точная копия этого портрета. В тёмном плаще, с коричневой, словно от загара, морщинистой кожей, с сияющими глазами и робкой улыбкой. Рядом топталась такая же сморщенная монахиня, поменьше ростом и посубтильнее фигурой. Обе смотрели на Марию, не отрываясь.

— Мама… — прошептала Лиза и сделала шаг вперёд.

Мария вскочила. Кресло с глухим скрипом отъехало назад.

— Светлана… — выдохнула она и вдруг качнулась, будто у неё подкосились ноги.

Девушка бросилась вперёд и успела подхватить узницу прежде, чем та упала.

— Мама… мамочка моя…

Мария обняла её, судорожно, крепко, будто боялась, что это наваждение, и если она разомкнёт объятие, то Лиза исчезнет.

— Светлана… девочка моя… — шептала она, прижимаясь щекой к волосам дочери. — Живая... такая взрослая... Я так молилась, чтобы ещё раз тебя увидеть… хоть раз…

Лиза чувствовала, как дрожит тело матери. Она гладила Марию по плечам, по исхудавшим рукам, и не находила слов. Сколько лет у них украдено...

Мария отстранилась на миг, чтобы взглянуть на дочь.

— Ты стала взрослой. Такая красивая, сильная… И всё же та же девочка, которую я качала на руках. Прости, что меня не было рядом столько лет. Прости меня...

Не выдержав, Лиза заплакала. Впрочем, она много плакала за последний год.

— Не смей… просить прощения... - бормотала девушка сквозь слёзы. - Это меня не было рядом с тобой. Я должна была… должна была…

Но слова утонули в рыданиях. Матильда смущённо кашлянула.

— Думаю, нам стоит поторопиться. У этого монастыря не самая лучшая слава.

Мария выпустила дочь из объятий, посмотрела на Матильду, потом перевела взгляд на Лизу:

— Как вы… Что с вашими лицами?.. Скажите мне, что это не сон...

— Это не сон, — всхлипывала Лиза. — Это я. Ваша дочь… Светлана, точнее Лиза…

— Как ты нашла меня?.. — спросила Мария и сама же ответила: — Ты была в усадьбе… письмо… экономка всё рассказала?..

— Долгая история, — вмешалась Матильда, подошла к запертой двери и приложила к ней ухо. — Подробности потом. Сейчас надо выбираться отсюда.

— Но дверь… она… — Мария в ужасе посмотрела на замок. — Там замок, и ключ… он всегда запирает… Лиза, девочка моя, ты не должна попасть к нему в руки!

Успокоившаяся Лиза достала каменный шар малахитницы и показала матери:

— Нам не нужен ключ. Мне следует только представить… Я знала, как ты выглядишь. Фотографии… А до монастыря мы добрались на поезде и пролётке.

Мария больше не успела ничего спросить, потому что в этот момент в коридоре раздался звук шагов.

— Кто-то идёт! — прошипела Матильда. — Быстро!

— Держись за меня крепко, — велела Лиза, протягивая матери руку. — И ничего не бойся. Мати?!

— Готова, — откликнулась та. — Давай, Лизхен, не медли!

В смотровом окошке на двери появилось лицо — женщина в тёмном платке, с испуганными глазами.

— Зовите охрану! — завопила она и исчезла.

— Лиза! Сейчас! — крикнула Матильда.

Шар в руке Лизы нагрелся, завибрировал и в следующую секунду комната опустела.

Когда она вновь обрела способность видеть, то поняла что стоит посреди дороги. Никакой избушки, знахарки, а также Лизы и её матушки не было и в помине.

— Que diable! — выругалась Матильда. — Перемещаться втроём было плохой идеей.

Но это место ей знакомо. Ах да! Та самая дорога, по которой они с Лизой шли из Сосновоборска после побега от происков Катеринки. А в этом месте они встретили цыганский табор, у которого сменяли угнанную повозку на еду и обувь. Да, это именно то место! Вот и верстовой столб, и полянка с остатками кострищ. Видимо, цыгане здесь постоянно останавливаются. А может кто ещё. От этой мысли Матильда зябко поёжилась. Не хватало ей ещё приключений! Правда, она сейчас в образе пожилой монахини. Надо только двигаться соответствующе, а не скакать козочкой.

Ещё светло. Погоды стоят чудесные. Она успеет пройти пару-тройку вёрст. А что потом? Да ладно, что-нибудь придумает!

Матильда оглядела себя. Н-да… Вид, конечно у неё… Тёмная хламида, изображающая монашескую мантию, была сшита наспех из балахона, найденного в кладовой знахарки, и висела на ней мешком. Капюшон ветхого испанского плаща, из того же запаса, скрывал растрепанные волосы. Лицо, смазанное кремом травницы, уже чесалось, отчего под ногтями собралась грязь.

— Манифик, — прошипела девушка. — В самый раз для судьбоносной встречи.

И конечно, судьба не замедлила явиться. Из-за поворота показался экипаж. Щегольской, с лакированным верхом, запряжённый холёным вороным жеребцом. Матильда прищурилась, вглядываясь в силуэт на козлах. Мужчина был высокий, широкоплечий и слишком красивый для кучера. Офицерская дочь сразу распознала в нём военного. Во всех движениях чувствовалась хорошая армейская выправка человека, который умел держать ружьё, лошадь и язык за зубами. Дорожный костюм сидел на нём не просто хорошо, а великолепно. Матильда питала слабость к подобному умению носить одежду.

Когда он подъехал ближе, стало видно что мужчина действительно молод, лет двадцати пяти. Лицо загорелое, мужественное, с упрямым подбородком. Чуть взъерошенные русые волосы, зелёно-карие глаза с длинными ресницами, за которые многие дамы простили бы всё на свете. И вдобавок ко всему — насмешливая мальчишеская улыбка.

Словом, неизвестный молодой мужчина принадлежал той породе брутальных самцов, от которых млеют купчихи, а дворянские дочки влюбляются с первого взгляда. Матильда поморщилась. Ещё один красавчик на её белокурую голову. Ах, как не вовремя! Но сердце всё равно дрогнуло.

Он заметил Матильду, стоящую на обочине, и остановился.

— Матушка, далеко ли путь держите? Позвольте подвезти.

Ах! Какой голос! Матильда уже открыла рот, чтобы молвить что-то игриво-кокетливое, но вспомнила про свой внешний вид и уныло ответила:

— Вы очень любезны, милостивый государь. Буду премного благодарна.

Он легко спрыгнул с козел, подал ей руку и помог устроится в экипаже. И всё это с почтением к её монашескому образу. Матильда уже ненавидела этот маскарад, позабыв, что буквально пару часов назад радовалась своей незаметности в монастыре.

— В Сосновоборск? — любезно уточнил красавец.

— Туда.

— Прекрасно. Нам с вами по пути.

Пока повозка тряслась по дороге, Матильда лихорадочно стирала мазь с лица и ладоней, смоченным в воде платком. Поправляла корсет и нижнюю юбку, скрытые под мантией. Расчёской, найденной в котомке, медленно по прядке распутала волосы.

— Как же хорош, мерзавец, — бормотала она. — И почему ты встретился мне, когда я похожа на варёную репу? Где справедливость, я вас спрашиваю!

Видимо последнюю фразу она выпалила чуть громче, потому что, молчавший всю дорогу, красавец спросил:

— Вы что-то сказали, матушка?

— Вон там, говорю, за углом милок останови - быстро сообразила Матильда.

Повозка остановилась у дома Михаила. Мужчина спрыгнул первым и галантно протянул руку Матильде, желая помочь ей выбраться. Она ухватила его крепкую тёплую ладонь и на мгновение задержала. А он, увидев её изящную чистую кисть руки, сказал:

— У Вас… необычная рука, матушка.

— Господь всех разным создаёт, — пробормотала Матильда.

Затем поднялась по ступенькам, уронила капюшон с головы, обернулась и одарила его жгучим взглядом.

— Благодарю за доставку, — тихо вымолвила она и исчезла за дверью, оставив того в изумлении.

— Кто же ты такая, чёрт возьми… - оторопело сказал мужчина.

Он было рванул к закрывшейся двери, но тут же остановился, подумав, что это неприлично и похоже на преследование. Поэтому красавец уселся обратно на козлы, окинул взглядом дом, запоминая адрес:

- Пожалуй, мне стоит сюда вернуться.

Их окна второго этажа за этой суетой с удовлетворением наблюдала Матильда. Ей было не впервой видеть, как глупо ведут себя мужчины, которым она понравилась.

Глава 14. Свадьба Любавы. Лето 1898 г. Лесная избушка

Где-то под самой крышей упрямо стучал дятел, по недоразумению приняв избушку за старую сосну. Поля проснулась от лучика солнца, просочившегося сквозь щёлку в ставне. Избушка дышала пряными летними ароматами. Шла заготовка припасов. Под потолком и вдоль стен висели пучки трав, на лавках и полу сохли коренья и ягоды, на крыльце гирляндами вялились грибы.

— Летний день год кормит, — важно заявляла Поля всякий раз, когда Фокусник начинал ныть, что ему осточертело бродить по лесам, да ещё и с корзинами.

— Ладно бы чего путного запасали, рыбы там, мясца… — кипятился он, ковыряя ножом корешок. И тут же, мечтательно закатывая глаза, добавлял: — А ещё лучше — бульбы да сальца. Вот это я понимаю — припасы.

— Есть себе подобных — плохо. Homo est animal sociale, — не упустила случая щегольнуть латынью Поля, с самым невинным видом. Правда, заметив как Фокусник выразительно закатил глаза, тут же пояснила: — Человек есть животное общественное.

Парень насупился:

— Поля, ты говоришь обидно. Мне до одного места прочие господа, но я вам не какая-то там животная.

— Homo sapiens, то есть человек разумный, — примирительно сказала она, — принадлежит к виду приматов, роду людей, семейству гоминид. В биологическом, разумеется, смысле.

— Ша, — решительно оборвал её Фокусник, поднимая ладонь. — Попрошу не делать мне нервы. Их ещё есть кому спортить, и без научных подробностей.

— Ты обиделся? — удивлённо спросила Поля, глядя на него с искренним недоумением. Она впервые видела его таким раздражённым. — Брось, это я в книжке прочитала, и вовсе не…

— Ты лучше скажи, — перебил он, ловко сменив тему, — шо у нас с поиском страшил-кровопийц?

— Тишина пока, — пожала плечами Поля. — Ни слуху, ни духу. И где искать непонятно. Магистриса ходила к Любавиным родителям, вроде как обещали венчание отложить.

— Вроде или отложат? — прищурился Фокусник. — Таки это две большие разницы. Давай сходим до них, проведаем. У меня, знаешь ли, предчувствия… скребёт вот тут…

И он прижал руку к сердцу.

— Давай, — легко согласилась Поля. — Хозяин леса сказал, что под камнем никого не хоронили. Обманка это была. Но лесные наблюдатели видели женщину в чёрном. Камень теперь убрали, место очистили и сирень посадили.

— Тю, а почему именно сирень? — заинтересовался Фокусник. — Растение с характером или просто шо под руку попалось?

— Такая традиция, — пожала плечами она. — На кладбищах часто сирень растёт. Символ несчастной любви. А ещё говорят: та, что любит её аромат, либо не выйдет замуж, либо расстанется с возлюбленным.

— Скажите пожалуйста, — усмехнулся Фокусник.

Воодушевлённая его вниманием, Поля тут же оседлала своего любимого конька:

— Латинское название — Syringa, от имени нимфы Сиринги. Правда красиво? Лист сирени помогает от чревных хворей, катара, мигрени, знобухи и гниения ног. А ещё лечит нарывы, язвы, удушье грудное и…

— Та це не куст, а дерево бессмертия, — рассмеялся Фокусник.

— Именно! — с полной серьёзностью отозвалась Поля.

Она уже раскрыла рот, собираясь продолжить перечисление, но в этот самый миг на колени ей запрыгнула кошка и с сердитым видом хлопнула лапой по губам.

— Ай! — вскрикнула Поля, прижимая ладошку ко рту. — Микстура!

Кошка, однако, не отступила, глядела на неё строго и была готова повторить воспитательное мероприятие.

— Всё поняла, — рассмеялась Поля. — Больше не буду.

— От и славно, — обрадовался Фокусник, подхватывая куртку. — Кошка, айда с нами. Чую, что тут без тебя никак.

Когда Поля и Фокусник вышли из леса к деревне, то услышали звуки гармошки и пошли на шум. На распахнутых настежь воротах трепыхались от ветра яркие ленточки. Людской гомон, хмельные выкрики, смех — свадьба! Девушки с тугими косами, перевитыми лентами, задорно плясали под гармонь, запрокидывая головы и махая подолами красных сарафанов. Тут и там мелькали радостные мальчишки, охочие до развлечений.

— Как вам это нравится, — буркнул Фокусник. — Любава с Тихоном, значит, всё-таки решились.

Молодых они заметили в ту минуту, когда тех, под крики поздравлений и величальную песню, заводили в избу. Те же девушки в красных сарафанах, но уже с серьёзными лицами, красиво выпевали:

Тебе дай боже здравствовати,

Да во весь благодатный дом,

Удалому доброму молодцу,

Благодатный, очесливой,

Со своей запросватанной,

Да очесливой, талаиливой!

Со родным батюшком,

Вам жить бы — не стариться,

Со родимою маменькой

Веселиться бы, радоваться!

Нарядная Любава в светлом платье и венке из искусственных цветов, поверх кружевного платка, выглядела испуганной. Она шла осторожно, будто ступала по тонкому льду. Тихон же выглядел как сомнамбула. Шаг ровный, тело оцепенелое, лицо пустое, без эмоций. Его окликали, хлопали по плечу, а он даже не вздрагивал.

— Не нравится мне это, — мрачно сказал Фокусник. Потом изобразил на лице улыбку и шагнул в толпу гостей: — Мой нижайший поклон тому, кто в этом дому…

Их узнали. Засуетились, заулыбались, повели в дом, усадили за длинный стол с угощением. Окны были нараспашку. Раскрасневшиеся женщины в домотканых фартуках, надетых поверх нарядных ситцевых кофточек и длинных юбок, в новых цветастых платках, сновали по комнате, разносили снедь.

Пироги, шаньги, рубленую на кусочки, гусятину и рассыпчатую гречку со шкварками. На столе уже теснились тарелки с соленьями, грибами, мочёными яблоками, миски со студнем, графины с наливками и бутыли с мутным самогоном.

Пили много. Ели жадно. Как будто пытаясь перебить привкус страха перед неизбежным.

Фокусник, несмотря на тоску по мясной пище, ни к чему не прикоснулся. Как и Поля. Они улучили момент и подошли к невесте, будто бы поздравить.

— Любава, не бойся, — тихо, почти беззвучно сказала Поля, наклоняясь ближе. — Мы с тобой. Мы этой ночью будем неподалёку.

— Тихон-то… — выдохнула Любава, и голос её дрогнул. — Я его не узнаю. Что если…

— Ничего не бойся, — перебил Фокусник. И заявил уверенно, будто у него за плечами были десятки побед над нечистью: — Уж мы тут наведём шороху, будь спокойна.

Сумерки подкрались к деревне. Свадебный пир гудел. Молодых, по обычаю, проводили отдыхать в избу по соседству. С бесстыдными шутками, хохотом и намёками, от которых Любава заливалась румянцем. Когда дверь за ними закрылась, гости словно только этого и ждали. Затянули песни и пустились в пляс, пуще прежнего.

Поля и Фокусник отошли, не привлекая внимания, и спрятались за дровяником, недалеко от домика с недавно венчанной парой. Они присели на чурбачки и приготовились к долгому ожиданию. Уже догадались, что явится высокая худая женщина в тёмном балахоне. Лубистиха.

Сумерки перешли в ночь. Ярко светила неполная луна. Свадьба затихла. Деревню накрыла тишина, тревожная и обманчивая. Поля вздрогнула, оттого что ноги коснулось что-то мокрое.

— Микстура… — с облегчением прошептала она. — Вся промокшая. Где ты шлындала?

Кошка устало рухнула возле ног девушки.

— Умница моя, — ласково молвила Поля. — Куда же ты бегала? Мышь ловила?

Фокусник сидел рядом и не мог больше ни о чём думать кроме как о Поле. Она совсем близко. Огненные волосы её пахнут мёдом и травами. Лицо белеет в темноте. Интересно, а она думает о нём?

Там, в деревенском доме, происходит таинство. Два человека, мужчина и женщина, теперь вместе навсегда. Возможно, они зачнут сегодня новую жизнь. Несмотря на то, что он вырос на улице, где дети рано взрослеют и обзаводятся циничным взглядом на все стороны жизни, Фокусник относился к любви, а значит и к девушкам, трепетно и даже благоговейно. Он знал, что когда встретит ту самую, которая предначертана ему судьбой, то сразу почувствует. Да, Фокусник был неисправимым романтиком. И он встретил Полю…

Он смело посмотрел на девушку. Всё равно в темноте не видно, как он глаз с неё не сводит. Тоненькая аккуратная фигурка, роскошная коса переброшена на плечо, нежное лицо с чуть заметными веснушками. Она их не любила и нещадно боролась с помощью мазей. Парень знал, что там, в темноте, она гладит изящной рукой кошку Микстуру. Жаль, что я не кот, грустно подумал он.

— Поля… — тихо позвал он.

Она склонилась к нему. Их лица оказались совсем рядом.

— Что? — шепнула девушка.

Фокусник сглотнул.

— Если… что-то случится… Я вместо тебя вперед полезу. Я не дам тебя в обиду. Никогда.

Поля коснулась его руки.

— Я знаю.

И в момент, когда он просил время остановиться, чтобы девичья рука как можно дольше была в невероятной близости к нему, кошка вскочила, громко зашипела, выгнула спину дугой и шерсть её встала дыбом.

Из тени крыльца выскользнула высокая чёрная фигура. Длинные руки её сжимали белое, безвольно свисающее, тело. Существо, не оглядываясь, стремительно понеслось прочь. Огородами, к лесу, туда где сгущалась ночь.

— Поля! — Фокусник вскочил на ноги, ошалело вглядываясь в темноту. — Та шож это такое… Она её утащила!

Не дожидаясь ответа, он рванул вперёд, перемахнул через огородную изгородь и помчался, не разбирая дороги, в лес. Поля опрометью бросилась к калитке, распахнула её, дёрнула зацепившуюся за ограду юбку и, оставив выдранный клок ткани, устремилась вдогонку.

Чёрный силуэт Лубистихи то нёсся вперёд широкими шагами, почти не касаясь земли, словно тень от тучи, подгоняемой шквальным ветром. То замедлялся, как в дурном сне, из которого никак не вынырнуть. В один из таких моментов, когда расстояние между ними сокращалось и Поле показалось, что они вот-вот её догонят, она крикнула:

— Стой! Оставь её!

Но нечисть только прибавила ходу и в несколько скачков исчезла меж деревьев. Вдалеке мелькнуло белое. То ли Любавина сорочка, то ли клочья поднимающегося тумана.

— Потеряли! — заорал Фокусник и заметался, перебегая от дерева к дереву в попытке разглядеть следы. — Чёрт бы её побрал… Куда же подевалась, паскуда…

Поля сбилась с шага и растерянно огляделась. Сердце в груди сжалось. Всё кончено. Они опоздали.

Вдруг из зарослей кустарника выскочила кошка и, не сбавляя ходу, помчалась дальше. В высокой траве то и дело мелькал её хвост.

— Бегом за Микстурой! — воскликнула Поля.

Они рванули за кошкой.

Вскоре Поля поняла, куда именно она ведёт их. И от неприятного предчувствия почувствовала слабость в ногах. И точно. Лес расступился. Перед ними открылось знакомое место. Та самая, ненастоящая, могила. Где когда-то стоял камень, а теперь росла молодая сирень, тонкая, ещё не окрепшая, с хрупкими ветвями и бледными, поникшими листьями.

Лубистиха металась возле куста, подобно зверю, попавшему в силок. Высокая, жуткая, с растрёпанными чёрными волосами. С глазами, горящими, словно уголья в печи. В грязном полуистлевшем рубище, бывшим когда-то длинным зелёным платьем.

Длинные когтистые пальцы яростно царапали землю возле камня. Она вопила так, что кровь стыла в жилах:

— Где?! Отдайте! МОЁ! Моё-ё-ё-ё-ё…

Неподалёку, на земле, лежала бледная Любава. Живая, но без сознания. Нужно было спасать девушку. Но как обойти беснующуюся нечисть? У неё когти как сабли. Один неверный шаг и окажешься растерзанной. Поля огляделась в поисках кошки. Может она поможет снова? Микстуры нигде не было. Ушла? Испугалась? Или сделала всё, что могла?

— Я отвлеку её, — прошептала Поля топтавшемуся рядом Фокуснику и сама удивилась тому, как ровно прозвучал её голос. — А ты — хватай Любаву.

Парень кивнул, стиснув зубы.

— Эй! — громко крикнула Поля, обмирая от страха. Голос дрогнул, но она продолжила: — Не это ли ищешь?

Она выхватила из котомки красную ленту и помахала ею в воздухе.

Лубистиха взревела так, что заложило уши. Мелькнули чёрные космы. Нечисть взрезала воздух когтями совсем рядом. Поля едва успела отскочить. Холодное дуновение смерти скользнуло у самой щеки.

— Тикай! — завопил Фокусник, выхватывая из кармана нож. — Тикай, Полька!

— Нет! — отчаянно крикнула она в ответ. — Спасай Любаву!

Он не послушался.

Сжимая в руке крохотный нож, Фокусник бросился на Лубистиху. Столкновение было коротким, но сокрушительным, как удар молнии. Когти твари полоснули его по руке и груди. Брызнула кровь. Он не почувствовал боли. И яростно вонзил нож в бок Лубистихи по самую рукоять.

Лубистиха оскалилась.

И, словно ребёнка, отшвырнула его прочь. Фокусник ударился головой о дерево и сполз на землю. Тело его обмякло.

Поля осталась одна.

Сердце колотилось так, что, казалось, этот звук разносится по всему лесу, до самых его краёв. Лубистиха медленно приближалась, вытянув длинные бледные руки, и подвывала

— Отда-а-а-ай… моё… моё-о-о-о-о…

Поля сжалась, стараясь унять дрожь. Дышать стало трудно. Словно ночной воздух сделался густым, тяжёлым, наполненным липким страхом.

— Вот оно, ultimum momentum, последнее мгновение, — неуместная латынь лезла в её голову. — Мне не одолеть этого…