Союз трёх девиц и последнее приключение

Пролог. Давным-давно. Русские земли.

Последняя, четвёртая, книга цикла

— Отец не благословит, — выдохнула Марфа едва слышно. — Сам ведаешь, не бывать тому.

Юная княжна Корсак смотрела на возлюбленного сияющими глазами. Как же он красив! И за что только полюбил её, такую непригожую? Обличьем она пошла в князя — статная, крепкая, с тёмно-русыми волосами, что плела в простую косу, и карими глазами. От материнской красы Марфе достались лишь точёный носик и нежный изгиб губ. Женские плавность и округлость только приходили на смену девичьей нескладности тела.

Возлюбленный улыбнулся и ей почудилось, будто она в вешнюю полынью окунулась — сперва перехватило дыхание, а потом бросило в жар.

— Ведаю, — спокойно отозвался он. — Оттого с тобой речь веду, а не со сватами.

— Братья мои… — она запнулась. — Не по нраву ты им.

— Сестру единокровную отдавать всегда боязно.

— Отец говорит, что ты… — Марфа снова замялась, подбирая слова, — … много ведаешь, да мало открываешь.

— Всё то суета, — отрезал он. — Важно лишь, что ты мне люба. Не нынче, так вскоре придётся тебе долю выбирать. Я лишь прошу — сердце своё слушай, а не чужие наветы

Марфа подалась вперёд, вглядываясь в него внимательнее.

Он сидел напротив, на самом краю дубовой лавки, готовый в любой миг сорваться с места и кануть в сумерках. От него всегда пахло чем-то терпким, нездешним. В княжество он прибыл в месяц Зимобор, самое начало новолетия, когда солнце начинает подтапливать снег и веет весной.

Она полюбила его сразу. Отец же почуял в нём чужака, как старый волкодав чует волка среди дворовых псов. Ни имени его князь вслух не произносил, ни взгляда на нём не задерживал без нужды.

— Негоже мне от рода своего отрекаться, — наконец вымолвила Марфа. — Я княжна.

За узким окном темнел княжеский двор. Тянуло горьким дымком и яблоневым цветом, лето только входило в силу. Слышно было, как фыркают кони у коновязей и перекликаются дозорные на стенах. Она любила этот дом: мшистый камень крепостных стен, суровый голос отца, шумные трапезы, звон булата во дворе. Здесь была вся её жизнь, ясная и прочная.

— Я тебя не неволю, — вкрадчиво промолвил он. — Слишком ты думу думаешь. Я прошу лишь выбрать.

Сердце Марфы дрогнуло. Она любила его так, как княжне не полагается — без оглядки, до стыда за собственную слабость.

Он открыл небольшой сундучок, с которым пришёл в её горницу, вынул из него сосуд тёмного стекла, не похожий на работу местных мастеров, и две тяжёлые чаши, отливающие холодным серебряным блеском. Он разлил густой, тягучий напиток по чашам и протянул одну княжне.

— Что это? — насторожилась Марфа.

— Сладость, — ответил он легко и в глазах блеснул лукавый огонь. — Ручаюсь, такой услады и на княжьем пиру не сыщешь.

Она знала, что не следует брать из чужих рук ничего, что не видела прежде. Так учила мать, так твердил отец. Но отказом она обидит его.

— Ты свет очей моих, — сказала Марфа и поднесла чашу к губам.

Мир поплыл. Лучина вытянулась в золотую полоску. Последнее, что Марфа ощутила, как сильные руки подхватывают её.

Во рту было сухо. Хотелось пить. Марфа с трудом поднялась, разминая затекшие, будто чужие ноги. Каждое движение отзывалось в висках тупой, давящей болью. Вокруг царил мрак, и лишь далеко впереди, как лезвие ножа, тускло блестела узкая полоска света. Шаг за шагом она добралась до неё и вышла наружу.

Она стояла посреди равнины, окруженной незнакомым лесом, который освещало закатное солнце. Это было не её княжество.

Марфа обернулась. Позади неё, точно гигантская ночная птица, раскинул крылья черный шатёр. Из него она и вышла.

Голова закружилась. Ноги ослабели. Дыхание сбилось. Она побежала. Споткнулась, упала, в кровь сдирая ладони, поднялась и снова рухнула. Потом вскочила и побежала, путаясь в подоле тяжёлого парчового сарафана, спотыкаясь о камни и корневища.

До стен родной крепости она добралась лишь к следующему вечеру, изможденная, с запекшимися губами.

Княжество встретило её мертвой, звенящей тишиной. И гарью. Она вошла через распахнутые ворота. Догорали избы, над пепелищами дрожал сизый воздух. Земля пахла кровью, впитавшейся в неё. Во дворе лежал щит старшего брата, рассечённый надвое. У крыльца — отцовский меч.

Никто не вышел ей навстречу. Лишь ветер-лиховей толкал в спину, гнал вперёд.

Марфа сделала шаг. Потом ещё один. А затем побежала.

За княжьим теремом, сваленные в небрежную кучу, перепачканные кровью, лежали защитники крепости.

И вороны уже клевали мёртвую плоть.

Глава 1. Об именах и бумагах. Зима 1899 г. Москва - Санкт-Петербург

— Бюрократия — штука полезная, — важно рассуждал Фокусник, откинувшись на спинку стула с видом, с каким обычно изрекают истины, не терпящие возражений.

Чёрные глаза его, живые и блестящие, смотрели на всех с хитрецой, а на угольно-чёрных вихрах, вечно торчавших в разные стороны, играл свет от люстры.

— Означает буквально «власть канцелярии», — подхватила Поля, оживляясь и слегка розовея от удовольствия. — От французского слова bureau, что значит «канцелярия», и греческого kratos — «власть».

— Впервые этот термин ввёл в обиход Жак Клод Мари Венсан, маркиз де Гурнэ, — добавил Михаил. — Французский экономист и реформатор, сторонник свободной конкуренции и знаменитой фразы laissez faire, laissez passer.

— О, «позвольте делать, позвольте пройти», — перевела Матильда.

Она была в платье, пошитом из тонкой шерсти лавандово-розового оттенка, что так шёл к её светлой коже и серым глазам. Замысловато уложенные белокурые волосы обрамляли точеное лицо-сердечко мягкими локонами. Один завиток выбился из прически и девушка задумчиво накручивала его на палец, поглядывая на Давыдова, который сидел напротив, и делал вид, что изучает меню. Матильда чуть улыбнулась ему уголками пухлых губ, когда он поднял на неё глаза.

— А что именно это означает? — поинтересовалась Поля.

— Так называемый принцип невмешательства, — охотно принялся объяснять Михаил. — Экономическая доктрина, согласно которой государству следует как можно меньше вмешиваться в частные и хозяйственные дела.

Фокусник драматично вздохнул.

— Это, на минуточку, должен быть мой бенефис, — сказал он с печалью, достойной провинциального актёра-трагика. — Я давно не видел красивой жизни и рассчитывал ошарашить почтенную публику рассуждениями о высоком. Чтобы вы ловили ушами мои слова. Также надеялся на овации и всеобщее признание моего таланта. Друзья, я извиняюсь, но вы таки превратили всё в урок экономии.

И все, включая самого Фокусника, рассмеялись.

Они сидели в ресторане клуба «Медведь», празднуя успешное преодоление последнего, и по общему мнению самого тягостного, чиновничьего препона. Позади остались бесконечные коридоры, запах канцелярской пыли, скрип перьев, неодобрительные взгляды и то особое молчание, которым мастерски владеют люди, в чьи руки на время попадает чужая судьба.

Для оформления бумаг Матильда перенесла из лесной избушки Полю и Фокусника с помощью шара малахитницы. Волчок тоже был теперь с ними. Его поселили вместе со всеми во флигеле и выгуливали по очереди. Вольный зверь тяжело переносил городские условия, но тут уж ничего не поделаешь. Знахарка и Поля каждый день объясняли жалобно скулящему волчку, что нужно потерпеть. И он в конце концов смирился.

Причина всей этой бумажной суеты была проста: ни Поля, ни Матильда, ни Фокусник, ни Лиза ещё не достигли того возраста, когда человеку дозволяется иметь собственную волю, удостоверенную государством. У них не было паспорта. Не достигнув двадцати одного года, человек считался существом бесправным, требующим присмотра и поручительства.

Сопроводительные листы оформили на себя графиня, Матвей Давыдов и Павел Черныш, у которых с паспортами всё было в порядке.

Будущим путешественникам подали обед.

На большом блюде красовался румяный жареный поросёнок, окружённый двумя видами капусты — хрусткой, квашеной с клюквой, и деликатной, тушёной с тмином. Они лежали двумя пышными горками, контрастируя с нежно-розовым мясом.

В фарфоровой супнице с неизменными розами-агашками исходила ароматным паром тройная уха из стерляди с кореньями. Рядом возвышалась пышная кулебяка, покрытая глянцевой румяной корочкой, под которой пряталась начинка из нежной визиги, душистых лесных грибов и перепелиных яиц.

Для Лизы отдельно принесли в бульонной чашке её любимое консоме, в сопровождении профитролей, начинённых гусиным паштетом.

— Так давайте же выпьем, — поднял наполненную рюмку Фокусник. — Як нема бумажки — буде ты букашка. Получил бумажку — буде чоловик.

— За то, что нам повезло, — сказала Поля и улыбнулась. — Я так рада побывать в Москве. Я же тут давно-давно была. С артелью нищих, на заработках. Мы правда жили в трущобах, а не в таких хороших домах. Я тогда была совсем маленькой и тощей. Меня сажали на паперть у церкви и велели просить милостыньку.

И Поля затянула хорошо поставленным тонким жалобным голоском:

— Люди добрые, подайте коп-е-е-е-ечку! Ради Христа и божьей его ма-а-а-а-атери!

Посетители ресторана принялись недоумённо оглядываться. Матильда и Фокусник расхохотались, а Михаил укоризненно покачал головой.

Потом все с аппетитом принялись за еду. Кроме Михаила. Он пил чай и вспоминал…

Чиновничий кабинет, где их принимали, был длинный и узкий, как коридор, словно нарочно устроенный для того, чтобы проситель сразу почувствовал себя неловко. Единственное окно выходило во двор, заваленный грязным серым снегом. На подоконнике чахла герань, а в треснувшем стакане остывал чай.

Писарь сидел за массивным столом спиной к окну. Он читал медленно, вчитываясь в каждую строку документа с тем особым усердием, какое вырабатывается годами служения на ниве превращения чужих судеб в аккуратные строчки.

— До двадцати одного года… — протянул он. — Значит, паспортов не положено. Оформляем сопроводительные. Под ответственность.

Последнее слово он произнёс нарочито медленно, по слогам, словно напоминая Михаилу, стоявшему рядом, кому именно придётся этот вес нести. Задача Михаила заключалась в том, чтобы разъяснить непонимаемое, а в случае нужды — оплатить неустранимое.

Первой в кабинет пригласили Полю.

— Имя, — не поднимая глаз, произнёс чиновник.

Она порывисто шагнула вперёд, тоненькая, как тростинка, в простом опрятном платье, и толстая рыжая коса качнулась за спиной. Выцветшие зелёные глаза, в которых у самого зрачка таились карие крапинки, с любопытством разглядывали писаря.

— Поликсена, — сказала она отчётливо. — По святцам. А по-простому — Поля.

— Редкое имя, — буркнул чиновник. — Фамилия?

Она вдруг почувствовала, как холодеют руки. Словно от этого момента зависело не только разрешение на путешествие, но и то, кем она станет дальше.

— Ильинская, — произнесла Поля с лёгкой запинкой.

Михаил предложил ей взять его фамилию, раз уж он назначил её названой сестрой, в благодарном порыве после спасения Матильды. Поля тогда растерялась, затараторила про то, достойна ли она, а потом замолкла на полуслове и просто кивнула, пару раз шмыгнув вострым носиком.

Теперь она смотрела на выведенные чернилами буквы и на лице проступил слабый румянец, который всегда делал её очаровательной.

Теперь у неё есть настоящая фамилия. Взаправдашняя. Доподлинная. Записанная на бумаге. Ведь всем известно: что написано пером, того не вырубишь топором.

Следующей вызвали Матильду.

Чиновник с откровенным удовольствием наблюдал, как она устраивается на неудобном, слишком узком стуле. Он уже открыл рот, собираясь отпустить какую-нибудь дежурную любезность — из тех, что ни к чему не обязывают и потому считаются безопасными, — но Михаил кашлянул, и писарь тотчас передумал.

— Далее, — он перелистнул страницу. — Матильда… фамилия?

— Северова, — улыбнулась она чиновнику.

Да, фамилия у меня красивая, думала она. Да и имя не хуже. Вполне себе сценическое. После экспедиции стоило подумать в эту сторону.

— Возраст, семейное положение? — писарь явно не желал расставаться с прехорошенькой посетительницей.

— Это моя воспитанница, — вмешался Михаил. — Ей девятнадцать, и она помолвлена.

Матильда удивлённо посмотрела на опекуна, но ничего не сказала, потому что поняла: Михаил всегда будет её оберегать.

Наступила очередь Фокусника.

— Так… — чиновник приподнял очки. — Бронислав… Мечиславович… Пшев…

Фокусник страдальчески вздохнул и закатил глаза.

— Пшевлоцкий, — подсказал он. — Я вас умоляю, не ломайте язык, он вам ещё пригодится.

— Прошу соблюдать порядок, — сухо ответил писарь.

— Та я ж соблюдаю, — вздохнул Фокусник. — Просто желал поберечь ваши нервы. Може, шановный пан сумеет вписать в документ имя получше? Как насчёт Фокусника? Оно вам надо — малевать три слова, когда можно вже обойтись одним?

Чиновник сделал вид, что не расслышал, и продолжил писать, считая, что имя, однажды оказавшись на бумаге, перестаёт быть предметом для обсуждений.

Со знахаркой вышло труднее всего, но и тут дело в конце концов уладилось. Михаил столь щедро вознаградил усердие чиновника, что тот даже с фамилией решил вопрос без лишних расспросов.

— Род занятий? — равнодушно спросил писарь.

— Знахарка, — ответила она спокойно.

Ручка в чиновничьих руках на мгновение замерла.

— Так и запишем… — пробормотал он. — Лада Знахарева.

Пока оформляли бумаги остальным, Мария отвела Лизу к окну. Они стояли рядом и никто уже не усомнился бы в их родстве. Мать и дочь — одна и та же горделивая посадка головы, прямая спина, словно обе были написаны одним художником.

Достоинство и простота, с которыми держалась графиня, выделяли её среди остальных. К ней вернулись ясный взгляд и великолепные манеры.

Лиза за прошедшие годы переменилась. Ушла полнота. Исчезла рыхловатая нескладность, уступив место женственной округлости линий. Тёмно-русые волосы, уложенные в низкий пучок, открывали лицо, на котором исчезло выражение детской наивности. Карие глаза смотрели спокойно. Такие же как у матери изящный нос и губы красивого рисунка ещё больше подчёркивали сходство.

Но если приглядеться к Лизе внимательнее, то было заметно, что тень окутывала её лицо, словно легчайшая тёмная вуаль, слегка размывая черты.

— Ты должна узнать имя своего отца, — сказала Мария тихо. — И решить, что именно будет вписано в документ.

Лиза смотрела на мать внимательно и без волнения. Удивительное спокойствие охватило её, словно речь шла о давно решённом вопросе.

— Иван Петрович Щербаков, — продолжила Мария. — Младший сын уральского промышленника. Тогда он жил в Москве. И был… свободен, насколько это вообще возможно.

Она произнесла это без оправданий, как факт, которому просто настало время быть сказанным вслух.

Лиза кивнула.

— Я возьму твою девичью фамилию, — сказала она после короткой паузы. — Корсакова. И отчество Ивановна.

Мария на миг прикрыла глаза. Она испытывала двойственное чувство: гордость за дочь, сделавшую верный выбор, и тихую грусть оттого, что сама она когда-то не смогла бы поступить так же.

— Это твой выбор, — сказала она наконец и спрятала эмоции за привычной сдержанностью. Но потом взяла дочь за руку и Лиза ответила на пожатие.

На следующий день Михаил отбыл в Санкт-Петербург, повидать старого друга Бориса Лебедева.

Тот поднялся высоко. Борис служил заместителем начальника одного из департаментов Министерства иностранных дел Российской империи в чине статского советника. Кабинет его находился в штаб-квартире на Дворцовой площади.

— Добрый день, ваше высокородие, — почтительно произнёс Михаил, входя.

— Миша! — радостно воскликнул Лебедев. — Какими судьбами? Как матушка, как сёстры? Не женился ещё?

— Обручился, — рассмеялся Михаил. — Маменька, как всегда, в полном здравии. Они с сестрицами сейчас в Баден-Бадене, на водах.

Борис внимательно просмотрел список путешественников, кивнул и пообещал всяческое содействие. Михаил, в свою очередь, пригласил его на предстоящее бракосочетание с Ниной.

Попрощались они тепло и без лишних слов. Михаил тотчас же отправился на вокзал и первым же поездом отбыл обратно в Москву.

Список:

Мария Верейская, графиня, вдова, 42 года

Лада Знахарева, крестьянка, 61 год

Матильда Северова, незамужняя девица, 19 лет

Елизавета Корсакова, незамужняя девица, 19 лет

Поликсена Ильинская, незамужняя девица, 18 лет

Матвей Давыдов, офицер в отставке, 26 лет

Павел Черныш, управляющий рестораном, 23 года

Бронислав Мечиславович Пшевлоцкий, без определённых занятий, 20 лет

Глава 2. О потворстве своим страстям

— Анна… душа моя… — возбуждённый Лебедев осыпал поцелуями её обнажённую грудь совершенной формы, пахнущую ванилью и чайной розой. — Любимая… ангел мой…

Фарфоровая бледность и кроткий взгляд позволяли куртизанке блистать в амплуа ingenue. Всё, от нежного голоса до выбора духов, работало на этот искусственный фасад. Она была обречена на вечное белое платье и её подташнивало от собственной чистоты. Густые русые волосы приходилось укладывать короной на голове. Это вызывало глухое раздражение.

«Надеюсь, всё это скоро закончится, — мрачно думала Анна. — Сил моих больше нет! Хочу смыть этот елей в ванне с ледяным шампанским и согреться в жарких объятиях гренадера… да покрупнее…»

Её страстью были военные. Один из которых и стал её первым амантом. Но сейчас об этом приходилось только мечтать, да представлять мысленно во время соития с Лебедевым. Господин не прощает промахов.

Задача Анны была простой и хорошо ей знакомой — выдоить дипломата досуха. Пока Лебедев переводил дыхание, лёжа на своей стороне постели, Анна легко встала и, как была, в батистовой сорочке и босиком, скользнула в будуар, рядом со спальней и вышла оттуда через несколько минут с дивной красоты колье на шее — сапфиры в серебре.

— Ты ведь купишь мне его, сладкий?

Лебедев побледнел. Он знал цену.

— Анна, но…

Она надула губы и отвернулась. В комнате стало очень тихо.

— Хорошо, — обречённо сказал он через минуту.

И куртизанка тут же бросилась целовать и тормошить его.

Через неделю она ловко свела дипломата с одним человеком, столь неприметным, что встретив его утром, уже к вечеру невозможно было вспомнить его лица. Человечек этот говорил мало, платил щедро и никогда не просил лишних сведений. Кроме тех тайн, к которым имел доступ Лебедев.

В первый раз он изрядно терзался своим предательством. Анна ждала его в спальне, с бокалом шампанского и даже не спросила, как всё прошло. Просто прижалась к нему и прошептала: «Ты мой герой». И убаюканная совесть отступила.

Человеческая добродетель редко гибнет сразу. Она подтачивается изнутри, в единственном слабом месте. Как крепко сложенная плотина, внезапно рушится из-за трещины, в которую просачивается тонкая струйка воды.

Сведения, полученные от дипломата, Недобрый использовал с большой пользой для себя. А теперь у него оказался список путешественников, в котором есть та, которую он желал заполучить.

— Что ж, шахматная партия становиться занимательнее, — потёр руки Недобрый. — Как вовремя я вспомнил про одержимого игумена.

Вот уж кого не придётся подгонять или направлять. Гонимый завистью и одержимостью, тот сам ринется туда, куда его мягко подтолкнут. Сделает всё в наилучшем виде.

Недобрый, впрочем, не питал иллюзий. Он не мог предсказать исход. Ни приблизительно, ни в общих чертах. Но именно это и придавало происходящему особую прелесть. Слишком скучно знать результат заранее.

— Значит, Игнат Верейский… — произнёс он медленно, словно пробуя имя на вкус.

Игнат приходился Аристарху Верейскому кузеном. Именно это родство сделалось для него источником раздражения. Но зависть к Аристарху не вспыхнула в нём внезапно — она росла и укоренялась.

С детства он знал своё место и ненавидел его.

Аристарх был старше и удачливее. Ему доставалось всё то, что Игнат почитал своим по праву: титул, семейные деньги, благосклонность старших, красивые девицы, вес в обществе. Брак матушки Игната, потомственной дворянки Верейской, был мезальянсом — она вышла за человека умного, образованного, но не дворянина. Закон гласил, что знатная женщина оставляла за собой титул, но передать его мужу и детям не могла. Единственное, что получил Игнат — материнскую фамилию. И теперь он всегда жил с ощущением, что у него отняли предназначенное ему по праву рождения.

Ещё ребёнком он доставлял родителям немало хлопот. Лгал без нужды, просто из удовольствия, ломал вещи, мучил животных. Наказания действовали недолго: Игнат делал выводы не о проступке, а о том, что не нужно попадаться в следующий раз. Уже тогда в нём обнаружился дар нравиться людям. Он умел очаровать так, что взрослые теряли бдительность.

Женская прислуга его боялась. Игната интересовало не столько удовольствие, сколько власть и возможность сломать человека, заставив подчиниться. Ходили слухи о горничной, которая ждала от него ребёнка и которую он довёл до самоубийства. Доказательств не нашлось, и Игнат, как всегда, вышел из скандала целёхоньким.

В пятнадцать лет он завёл связь, которая окончательно его сформировала. Его подругой стала знатная дама, вдова, почти вдвое старше. Циничная, опытная, пресыщенная, она не питала иллюзий относительно его характера и не пыталась его исправить. Напротив — стала его наставницей. Именно от неё Игнат перенял искусство прятать грязные цели под оболочкой благочестия, научился говорить правильные слова и изображать добродетель.

С тех пор Игнат всегда носил маску. В обществе он был учтив, внимателен, умел слушать и делать вид, будто всё понимает. Вспыльчивость проявлялась лишь с зависимыми от него людьми. Он никого и никогда не любил. Кроме себя, разумеется. Говорил о чести, не понимая её смысла. Ему требовалось постоянное возбуждение. Для этого он плёл интриги, подставлял людей, радуясь чужим поражениям. Без этого он скучал, а скука делала его опасным.

Аристарх Верейский даже не подозревал, какие страсти бушуют под личиной спокойствия кузена, и искренне считал его своим другом. Они вместе пьянствовали, волочились за женщинами, посещали бордели. Но когда Верейский женился на Марии, это стало для Игната последней каплей в их негласном противостоянии.

Мария Корсакова приехала в Петербург семнадцатилетней. Лучший возраст для замужества. И хотя за плечами было три года обучения в гильдии «Время дочерей», в которой она научилась многому, девушка всё ещё оставалась романтичной особой и мечтала о любви.

Не красота, но достоинство, с которым она держалась, горделивая осанка, ясный взгляд, великолепные манеры, выделяли её из множества дебютанток на балах. Мария держалась просто, не стараясь понравиться, и этим притягивала внимание.

Игнат заметил её на очередном скучном приёме. Высокая, с гордо поднятой головой, словно королева.

Он сразу понял, что Мария именно та, кого он ждал всю жизнь. Но не в смысле чувств, любви и будущего брака. Он ощутил возбуждение, какое возникало у него всякий раз, когда перед ним оказывалось нечто цельное, неиспорченное и потому подлежащее переделке. Только в этот раз волнение было особенно сильным.

Игната представили ей. Мария держалась вежливо и сдержанно. Никакого кокетства и многообещающих улыбок, как подобает девице в поисках будущего супруга. Она не искала признания и не боялась неловкого молчания.

Это восхитило его — будущая жертва была не из легкодоступных.

С тех пор Игнат зачастил на балы и всюду искал её общества. Он наблюдал за девушкой. И мечтал.

Мария легко вливалась в общество, но не растворялась в нём, не позволяла собой управлять. В ней чувствовалась та внутренняя ось, которую невозможно согнуть, не разрушив.

К концу бального сезона родители Марии сделали свой выбор.

Аристарх. Старший братец. Человек с титулом и положением.

Для Игната этот брак оказался ударом по голове.

Сам он не собирался жениться на бесприданнице. Но мысль о том, что именно Аристарх оказался тем, кому она отдана, ударила в самое уязвимое место. У него вновь отняли то, что принадлежит ему по праву. Его будущую игрушку, которую он жаждал изменить или сломать. А лучше и то и другое.

Но когда Аристарх приставил его смотреть за женой, пока сам по холостяцки жил за границей, Верейский воспрял духом.

С Недобрым они познакомились несколько лет назад. Посредницей, как водится, была женщина — красивая, умная, амбициозная, прокладывающая через постели путь к независимости. Именно ей Игнат в минуту расслабленной откровенности рассказал о своих амбициях: о церковной карьере, о желании быть выше, о ненависти к тем, кто поднимается без усилий.

Через неделю после этого разговора Игнату помогли. Потом ещё раз. И ещё раз. Недобрый тогда ещё не показывался, действовал через людей. Игнату расчистили путь наверх. Там, где прежде требовались годы, двери открывались сразу.

Он быстро понял, что кто-то составляет ему протекцию не из благодеяния, а под будущие услуги.

— Я дал тебе, чего ты хотел, — заявил Недобрый.

— Я всего добился сам, — холодно ответил Игнат.

— Разумеется, — согласился Недобрый. — Ты шёл по головам. Ты использовал слабости. Ты знал, что сказать и где промолчать. Я лишь следил, чтобы головы были нужными, а слабости — известными.

Игнат сжал губы. Крыть было нечем.

Место игумена Преображеньевского монастыря в Сысертской волости он получил быстро и развернулся там вовсю. Проповеди его были безупречны по форме и пусты по сути — именно поэтому они действовали.

Во вторую встречу Недобрый довольно заметил:

— Ты оказался особенно удачным приобретением.

— Я не служу вам, — резко сказал Игнат.

Недобрый наклонил голову, соглашаясь:

— Конечно нет. Ты служишь себе. И это лучшее, что могло быть. Желаешь что-нибудь ещё?

— Мне нужно знать всё о Марии Верейской, — выпалил Игнат. — О её передвижениях, о людях рядом с ней.

— О, что я слышу? — поднял брови Недобрый. — И стоило уединяться в монастыре, когда у тебя есть нерешенные вопросы в миру?

— Она… — замялся Игнат и это было непривычно слышать из уст человека, который несколько минут назад спорил с властителем тьмы, — … моя невестка. Жена кузена, оставленная на попечение.

— А ты очень предан кузену? — ухмыльнулся Недобрый, мигом просчитавший всю ситуацию.

Игнат угрюмо молчал.

— Хорошо, — легко сказал Недобрый. — Буду держать тебя в курсе жизни твоей невестки. Но ты сделаешь для меня следующее…

После того, как за Игнатом закрылась дверь, Недобрый встал и прошелся по комнате.

— Как же я всё хорошо придумал, — довольно произнёс он. — Пешки приходят с просьбой, а уходят с обязательством.

И вот третья встреча. Всё та же комната, с камином, креслом и тьмой по углам.

Игнат вошел без стука, так как считал, что это просьба, а быть просителем унизительно.

— Ты не спешил, — негромко сказал Недобрый.

— Я пришёл, когда счёл нужным, — ответил Игнат и непринуждённо устроился напротив собеседника, в таком же кресле. — Вы писали, что знаете об интересующей меня особе.

Недобрый усмехнулся.

— Мария Верейская отправилась в Маньчжурию.

— В Маньчжурию? — недоуменно спросил Игнат. — С чего бы это?

— Помочь своей дочери, — пояснил Недобрый.

Он внимательно рассматривал Игната, решая стоит ли рассказывать всё или ограничиться полуправдой.

Глава 3. Экспедиция началась. Зима 1899 г. Поезд Москва-Екатеринбург

— Шоб я так жил, — протянул Фокусник, с наслаждением усаживаясь на мягкое сиденье и проводя ладонью по гобеленовой обивке. — Цэ не поезд, а чистый курорт на колёсах. Вот уж не думал, что на край света мы помчим с таким удобством.

— Маньчжурия — историческая область в Северо-Восточной Азии, — важно сказала, явно подготовившаяся к поездке Поля. — Это название придумал союз чжурчжэньских племён в семнадцатом веке. Состоит из провинций Хэйлунцзян, Цзилинь и Ляонин. А также префектур Хулунбуир, Хинган, Тунляо и Чифэн.

Фокусник ошалело посмотрел на девушку, явно ничего не поняв, и выпалил:

— Хань-мань-фань-цзю-ляо-пинь, мяу-мяу-мяу!

Экспедиция начиналась как увеселительная поездка. Дорога с самого начала была обставлена с таким удобством, будто сама судьба, в лице Михаила, решила побаловать путников напоследок.

Он оплатил им пять двухместных купе первого класса. Путешественники сидели на мягких диванах, обитых гобеленом с изящным узором. Стены, обшитые полированным деревом, были гладкими и элегантными. Тёплый, чуть приглушённый свет ламп не резал глаз. Зелёные плюшевые шторы на окнах скрывали то дневное солнце, то ночную темноту, отгораживая вагон от внешнего мира. Тяжёлые медные ручки дверей, натертые до блеска ладонями пассажиров, приятно холодили пальцы.

В воздухе пахло путешествием — угольным дымом, дёгтем и машинным маслом. Этот запах дарил то особое чувство начала пути, когда прошлое уже осталось позади, а будущее ещё не обрело чётких очертаний.

Разместились без споров и суеты. Мария с Лизой заняли одно купе. Поля устроилась с Матильдой, а Давыдов ехал вместе с Павлом. Бронислав, предпочитавший привычное — Фокусник, расположился с волчком, который поворчал, но освоился и улёгся у двери. Знахарке, по общему молчаливому согласию, уступили отдельное купе.

Солидный багаж был сдан в багажное отделение. Путники оставили в ручной клади лишь самое необходимое да принадлежности для сна — подушки, одеяла, постельное белье. Всё это придавало поездке оттенок благоустроенности, почти домашнего уюта, к которому быстро привыкают и который так легко принять за должное.

Завтракали, обедали и ужинали в вагоне-ресторане. Молодые мужчины обладали отменным аппетитом и не скрывали его. Фокусник, откинувшись на спинку стула и с явным удовольствием оглядывая опустевшую тарелку, всякий раз довольно приговаривал:

— Не жизнь, а чистый марципан… Когда человеку дают мягкое сиденье, чистую скатерть и мясо каждый день — это таки счастье.

Ехать им предстояло далеко. На бумаге маршрут выглядел чётким и ясным. Сначала — до Екатеринбурга, затем пересесть на поезд до Омска, дальше — до Новониколаевска, Красноярска и, наконец, до Читы, конечной станции железнодорожного пути. А дальше перейти на южную ветку Транссибирской магистрали — Маньчжурскую железную дорогу.

Но основная сложность заключалась в другом. Из Маньчжурии в Сибирь знахарка добиралась когда-то пешком, иным, запутанным путём, который ныне не могла вспомнить. Потому постановили считать Екатеринбург опорной точкой, а дальше решили действовать по обстоятельствам.

Но планы пришлось корректировать почти сразу. Хотя билеты были до Екатеринбурга, прямых поездов на дальние расстояния не существовало, и маршрут рассыпался на череду пересадок. В каждом крупном городе. Им предстояло проехать через Рязань, Самару, Уфу.

К тому же, через несколько дней в пути даже самая решительно настроенная молодёжь приуныла. Отсутствие нормальных гигиенических условий и усталость от долгого сидения в ограниченном пространстве, давали о себе знать. Никто из них не ездил поездом так далеко.

В конце концов решили останавливаться в каждом городе. Отдохнуть, помыться, сменить одежду, размять затекшие члены и хоть ненадолго почувствовать себя не пассажирами, а живыми людьми.

Чем дальше поезд удалялся от Москвы, тем более зимним становился пейзаж за окном. Заметённые снегом, белые поля, тёмные полосы лесов, безлюдные деревни — всё сливалось в однообразную картину. Это повторение навевало чувство покоя, создавая иллюзию, что так будет всегда. Как будто впереди не ожидал долгий и тяжёлый путь, полный испытаний.

Именно в такой обстановке напряжение от нерешённых вопросов ощущалось особенно остро. Не было возможности спрятаться за суетой и делами.

Поля сидела у окна, уткнувшись лбом в холодное стекло, и делала вид, что внимательно следит за мелькающими пейзажами. Тяжёлый узел рыжих волос на затылке подрагивал в такт колёсам. На ней было платье из тонкого сукна жемчужно-серого оттенка, без какой либо отделки. Она предпочитала этот цвет любому другому, с тех пор как Матильда нарядила её в Полевском.

Мысли её раз за разом возвращались к Павлу.

Она вспоминала, как впервые увидела его в Сосновоборске четыре года назад, румяного, улыбчивого, похожего на свежевыпеченный пирожок. Он служил в кондитерской вместе с Лизой. Павел удивился её впалыми щекам и поклялся откормить. Он готовил кушанья, объявив войну её худобе.

«Отведайте, Поля, — говорил он, ставя перед ней тарелку. — Это по моему особому рецепту. Больно смотреть на вас, в чём только душа держится. Как же можно отказываться от мяса?»

Она краснела и вмиг хорошела, сама того не замечая. Тогда-то он в неё и влюбился. Павел дарил цветы и безделушки, робел и во время своих визитов, открыв рот, слушал её рассказы.

Никогда травница не являлась центром жизни для кого-нибудь. Влюблённость Павла одновременно нравилась и смущала еë.

Потом была избушка в лесу и он взял на себя все хлопоты. Колол дрова, носил воду, готовил, добывал продукты. Он помогал без требований, просто потому, что иначе не умел.

А ещё он спас её, когда она попала в Серый мир после нападения кикиморы. Поля зябко поёжилась, вспомнив об этом.

— А ведь я сама его прогнала, — прошептала она себе, глядя в окно. — Но я же не со зла. Так надо было.

Ей тогда казалось, что так будет лучше обоим. Желание учиться у знахарки, идти своим путём, не быть чьей-то тенью оказалось сильнее её тихой привязанности к нему. Она всю жизнь была никому не нужна. И было страшно потерять эту свободу и принять незнакомые обязательства. А он всегда был так добр с ней и поэтому её терзало сожаление, от которого не удавалось избавиться.

Конечно, Павел жил в Москве, в большой квартире, управлял клубом «Медведь». Носил костюмы от столичных портных. У него наверняка были… соблазны. Эта мысль, неоформленная до конца, была как заноза, которую не удаётся вытащить. Она видела, какими глазами смотрят на него красивые женщины в ресторане. А кто она?

Но вина — вещь упрямая. Она не исчезает от разумных доводов и не признаёт благих намерений.

И всё же он сейчас был рядом. А что с этим делать, Поля не знала.

Павел тоже чувствовал себя виноватым. Он довольно быстро понял, что Поля не знает об Аделаиде. Не знает ни о том, что было, ни о том, чего уже нет. Письмо, написанное в порыве покаянной откровенности, когда тоска по бесхитростной Поле стала невыносимой, так и не дошло до неё.

Ада пропала, исчезла словно и не было её, а он даже не стал разыскивать. Знал, что она не для него. Слишком красивая, искушённая. Сколько таких как он было в её жизни? Лучше у него останутся сладостные воспоминания, пусть и с лёгкой горчинкой.

Он снова рядом с Полей. Но не станет бередить прошлое, навязываться или оправдываться. Он просто будет рядом, окружая её заботой. И если есть хоть малейший шанс начать всё сначала — не упустит его.

Поезд дёрнулся на стыке, и Поля зябко повела плечами. Павел тут же поднялся, достал из саквояжа пуховую шаль и, не спрашивая разрешения, укутал травницу, задержав руки на её плечах чуть дольше, чем требовалось.

— Ты замёрзла, душа моя, — сказал он негромко. — Я принесу тебе чаю. Тут ресторан неплохой. Чай, конечно, не то что твой, но с лимоном и сахаром.

Фокусник наблюдал за этим с нарастающим раздражением.

«Откуда только взялся этот франт, — злился он. — Где он был, когда нам нужна была помощь?!»

Павел был для него чужаком. Спокойным, уверенным в своём праве быть рядом с Полей. И, что хуже всего, она не отталкивала его. Не отстранялась, на что Фокусник втайне надеялся.

Ревность жгла его изнутри, не давая покоя. Он ловил себя на мыслях, от которых становилось стыдно. Как легко было воспользоваться своими способностями и внушить Павлу неловкость, тревогу, желание держаться подальше. Он хорошо умел это делать.

И тут же, в противовес, приходили иные мысли. О том, что он впервые едет не убегая и не скрываясь, по настоящим документам. Эти люди приняли его таким, какой он есть, не требуя объяснений и не заглядывая в прошлое. А впереди у них дело важное и опасное, и он — часть этого дела.

Фокусник метался меж злостью и благодарностью, как между двух берегов, не решаясь пристать ни к одному.

Знахарка заметила это сразу. Она видела многое из того, на что другие предпочитали не обращать внимания. Пришла к Фокуснику в купе, села напротив — высокая, худая, с серебристой косой до поясницы — и принялась гладить волчка, который радостно завилял хвостом. Амулеты на кожаных шнурках покачивались в такт её движениям.

— Мучает тебя что-то, — спокойно сказала знахарка. — Поделись.

И замолчала, давая ему время и право начать самому. Фокусник молчал, разглядывая её. Она не выглядела как деревенская ведунья. Вытянутое лицо с тонкими чертами, высокий лоб, породистый нос, бледный тонкогубый рот подошли бы скорее потомственной аристократке. Светлые, серо-голубые глаза, смотрели спокойно. Под таким взглядом врать не хотелось.

— Та шо там… — начал он. — Долго рассказывать. Сюжетец унылый, бедность, як плесень, в каждом углу.

Родился Бронислав в Польше. В семье имелось пять детей — два парня и три девчонки. Он был средним сыном. Когда ему исполнилось шесть лет родители перебралась в Одессу. Мать надеялась, что там будет легче прокормить детей, что море спасёт от нужды. Отец пил. Тяжело, зло, без просвета, словно нарочно старался утопить в себе всё человеческое. Мать же, наоборот, держалась из последних сил. Стирала чужое бельё до кровавых трещин на руках, нанималась подённой работницей, возвращалась домой поздно, сгорбленная, молчаливая, но упрямая. Она тянула на себе всё, знала, что кроме неё некому.

— Старший брат… — Фокусник криво усмехнулся, — …быстро смекнул, шо честным трудом не выжить и подался в банду.

Он приносил деньги и следил, чтобы отец не пропивал всё до последней копейки. С братом, промышлявшим разбоем, жилось полегче. Потом его поймали, отправили на каторгу и вместе с этим, словно из дырявого мешка, посыпались несчастья.

Умерла мать. Болезнь подкосила её быстро, без долгих прощаний. Отец продолжал пить, будто смерть жены была для него не ударом, а оправданием. Сестрёнок забрали в приют. А он… он просто ушёл. Не из злости или гордости, а потому что в доме, где больше не ждут, оставаться невозможно.

Он прибился к беспризорникам. Улицы стали новым домом. И именно тогда Фокусник заметил странную вещь.

— Звери меня слушались, — сказал он, не поднимая глаз. — Собаки, лошади и даже крысы штоб их…

Сначала он не придавал этому значения. Потом его умение заметили другие. Так он попал в бродячий цирк. Тамошний фокусник, старик с хитрым, цепким взглядом, разглядел в мальчишке нечто большее, чем способность подчинять зверей. Именно он начал учить его гипнозу, показывать, как удержать внимание человека, что и как говорить, чтобы сломить чужую волю.

— Получалось, — Фокусник произнёс это без хвастовства. — Дюже хорошо.

Но в цирке он не задержался. Свобода для него всегда была важнее крыши над головой. Он ушёл и прибился к банде. Там его умения пришлись к месту. Фокусник почти не говорил о них, не любил делиться с кем попало. Просто слыл удачливым вором, тем, у кого всё «как-то само выходит». Его слушались, не трогали и даже побаивались, не понимая почему.

Потом был арест, суд, пересыльная тюрьма и отчаянный побег, удавшийся чудом. И так он оказался у Лесного хозяина.

— Я думал, шо и там смогу… — он запнулся, — … фокусничать. Привык вже.

Но его быстро разоблачили. Волхв не стал ни торговаться, ни пугать. Просто нейтрализовал и лишил привычной опоры, как выбивают костыль из-под ноги.

— А потом меня отдали вам, — Фокусник наконец поднял глаза на знахарку.

Волчок тихо сопел, уткнувшись мордой в его колени. Знахарка слушала внимательно и во взгляде её не было ни жалости, ни осуждения. Только спокойное, бесстрастное понимание.

— Скажи, — спросила она наконец, глядя уже не на него, а в окно, — стоит ли Поля потери того, что имеешь сейчас?

Глава 4. На пепелище. Давным-давно. Русские земли

— Не смотри, княжна… не смотри…

Кто это сказал, Марфа не поняла. Может ветер, дувший теперь в лицо. Может ворон, сидящий на обугленном бревне терема.

Смотреть всё равно пришлось.

Княжество сгинуло в огне. На месте деревянных стен, ещё вчера укрывавших от холода и темноты, теперь чернели обугленные остовы. Крыши провалились, оконницы зияли сломанными зубами. Над всем стоял тяжёлый запах гари, смешанный со сладковатым смрадом мертвечины. Страшно жужжали мухи.

Сначала она искала живых, потом перестала.

Тела свалили за княжьим теремом так, что получился курган. Только вместо земли — люди, наваленные грубо, без разбора. Мужчины, женщины, отроки — все, кто взял в руки оружие и встал на защиту дома. Ни одной девушки или ребёнка. Эта мысль чуть задела её и пронеслась мимо. Внутри Марфы была пустота.

Она не стала кричать, падать на колени, рвать на себе волосы, как плакальщицы на погосте. Она начала копать могилу и разбирать мёртвых.

Сначала оттащила одного. Потом другого. Тяжёлые, неподатливые, они цеплялись друг за друга. Земля была утоптанной и твёрдой, как камень. Лопата входила туго.

Копала. Тащила. Снова копала. Снова тащила.

Тела были изуродованы так, что разум отказывался принимать увиденное. Не все раны от мечей и стрел. У иных тел не хватало целых кусков плоти, словно их терзал огромный зверь. Кости торчали белыми осколками.

Ныла спина. Мозоли на ладонях лопнули и кровоточили. Она не замечала боли. Двигалась как во сне.

Марфа не позволяла себе думать. Как погибла её семья. Что произошло в ту ночь. Как она оказалась в том шатре. Куда исчез он.

Она словно шла по краю пропасти и не смела смотреть вниз. Если начать думать — можно сойти с ума.

Когда солнце уже клонилось к закату, за её спиной послышались шаги.

— Княжна…

Марфа медленно обернулась.

Около неё стояли девушки. Десятка два-три. Те, кто ещё вчера смеялись на княжьем дворе, носили воду лошадям, пели песни, шептались о женихах. Теперь лица их были бледны от горя и страха.

Они пришли посмотреть на дом, а увидели кладбище.

Никто не бросился к Марфе. Не было ни объятий, ни громких рыданий. Они просто начали помогать.

Тяжёлая работа объединила их быстрее слов. Девушки копали могилы, переносили и укладывали тела, закрывали мёртвым глаза, расправляли изломанные руки и ноги, засыпали землёй. Кто-то всхлипывал, кто-то тихо шептал имена погибших. Кто-то молчал, как Марфа.

Стояла глубокая ночь, когда последняя могила была засыпана. Девушки без сил рухнули рядом. Одна из них начала плакать, раскачиваясь и закрыв лицо ладонями. Бледная луна равнодушно взирала с небес на девичье горе.

Марфа сидела неподвижно. Волосы её были распущены, и вся она была перепачкана землёй.

Вороны, лишённые своего пиршества, кружили над ними, недовольно каркая.

— Они пришли ночью, — дрожащим голосом сказала девушка с волосами цвета льна. — То не люди были.

Она замолчала, с усилием сглотнула и продолжила:

— Длинные… дюже длинные… чешуя зелёная. Глаза змеиные, зрачки — что щели. Зубищи огромные… Когти вострые… Кожаные доспехи на них. Страшные, холодные…

Девушка поёжилась, вспоминая:

— Я хоронилась… под крыльцом. Видела, как наши бились… Не сдюжили… Они рвали плоть у живых… и поедали… тут же… Другие хватали детей… не убивали, уносили…

Марфа подняла голову.

— Куда? — спросила она глухо.

Девушка покачала головой.

— Не ведаю. В ночь.

Резкий крик вспорол воздух:

— Зачем ты ей сказываешь?!

Темноволосая девушка вскочила, глаза её лихорадочно горели.

— Пособница она им!

— Да что ты говоришь? — зашептали другие. — Она княжна наша! У неё вся семья сгинула!

— Я видела! — в исступлении взвыла темноволосая. — Своими глазами видала! Детей волокли к тому… к полюбовнику её! К чужеземцу, с кем она миловалась! Он их в мешки запихивал да в повозку кидал! Спросите-ка её — где она была, когда отцов наших убивали?!

Она вдруг замолчала, а потом пробормотала:

— Сестрица моя там была… три годочка всего… в месяц Цветень исполнилось…

И упала на колени, сотрясаясь от рыданий.

Все взгляды обратились к Марфе. Та сидела растерянная, измождённая, с землёй под ногтями и засохшей кровью на рукавах.

— Это ложь, — сказала она тихо, но в её голосе не было уверенности.

Потому что она не знала.

Где был он? Что делал? Во что ей верить?

Над ними плыл тяжёлый запах гари и тлена. Вороны кричали громче, будто подстрекая. Воздух сгустился. Ещё миг и страх толпы обратился бы в ярость.

Но тут раздался зычный, хрипловатый голос:

— Довольно!

Старуха-ведунья вышла из-за обгоревшей коновязи тихо, словно выросла из земли. Сухая, сгорбленная, с острым взглядом, она опиралась на посох и оглядывала девушек.

— Не для того я вас прятала, чтоб вы друг дружке глотки рвали, — сказала она жёстко. — Ни единая из вас всей правды не ведает. А потому — языки попридержите.

Девушки замерли.

Именно у неё они скрывались, в лесной избушке, стоящей в стороне от княжьего поселения.

Голос ведуньи заставил Марфу опомниться. И она подумала, что горе ещё не достигло дна. Какова же она, вся правда?

Ничего не сказала тогда ведунья. Развернулась и повела их обратно в лес, к своей избе, что стояла на поляне в окружении старых елей. Девушки брели, спотыкаясь босыми ногами о корни. Кто-то всё ещё всхлипывал.

Надо было помыться и переодеться. Волосы, платки, сарафаны, рубахи пропахли гарью и смертью. В неглубокой ласковой речке, что текла неподалёку, они мылись и стирали. Терли ткань до красных ладоней, словно хотели смыть не только грязь, но и память о ночи, что переломила их жизнь надвое.

Лето стояло тёплое и девушки надели тонкие рубахи ещё влажными.

Все повалились спать в душистое колкое сено, разложенное неподалёку от избы ведуньи. Небо светлело, погасли звёзды, а на востоке занималась заря. Уханье ночных птиц сменил щебет дневных птах.

Марфа ушла от речки последней. У избы её ждала ведунья.

— Спать в доме ложись, — ровным голосом произнесла она. — Негоже княжне промеж людей спать.

Они вошли в избу и Марфа рухнула на указанную ей постель. Она не смыкала глаз третьи сутки. Тяжёлая работа затуманила боль утраты, но измотала тело. Плечи ныли, ладони горели огнём, спину ломило. Старуха намазала ладони Марфы густой, пахнущей сосновой живицей и воском, мазью и обмотала тряпицами. Княжна провалилась в густую, чёрную пустоту.

Проснулась она после полудня. В избе стояла тишина. Солнечные лучи пробивались сквозь щели в ставнях и полосами ложились на пол.

Марфа медленно поднялась. Голова была тяжёлой. Она вышла на улицу, попила воды из огромной бочки, умылась. Хмуро посмотрела на девушек, умолкших при её появлении.

— Собирайтесь, — сказала она глухо.

Никто не пошевелился. Марфа шагнула вперёд.

— Собирайтесь, — повторила она громче и твёрже. — Тризну справим.

Она не раз видела как хоронили воинов, павших в бою.

Сначала тело старательно обмывали. Облачали в лучшие одежды и клали рядом оружие — меч, щит, лук — всё, что служило ему при жизни. Воитель должен войти в Правь в подобающем убранстве. Соратники устраивали состязания, силой и ловкостью славили павшего. Родные пели величальные песни. Потом тело предавали погребальному костру. Тот горел долго, иной раз по несколько дней. Пепел развеивали в поле.

Марфа когда-то спрашивала отца, отчего простых людей так не хоронят. Князь ответил тогда:

— Смерть ратника в бою нить судьбы разрывает. Прежде срока он уходит. Чтобы боги да пращуры с честью его приняли, надобно живым славить его. Самое дорогое отдал он — жизнь за других.

И добавил, погладив её по голове:

— Вернуть его нам невмочь. Но проводить, как подобает, и о тех кто остался позаботиться — наша доля.

И вот — ни костров, ни обряженных тел. Их близкие лежали в сырой земле. Это всё, что они смогли сделать для них ныне.

«Нет, — подумала Марфа, — не всё.»

Она ощутила трепет в груди и жгучее желание объяснить всем свою мысль. Княжна взобралась на широкую колоду, на которой обыкновенно кололи дрова.

— Лихо… — голос её сорвался, но она продолжила: — …разорило дом наш. Пролита кровь родных наших. Положили они жизни свои за нас. Не в силах мы погребальные костры зажечь. И поминальную трапезу учинить в разорённом доме невмочь. Но боги и пращуры встретят близких наших с честью.

Голос её креп. В важные моменты речи Марфа помогала себе решительными жестами:

— Ибо не станем сидеть во скорби, ровно овцы беспомощные! Возьмём оружие отцов да учиним состязания. И песнями воспоём им славу! Да услышат небеса — не напрасно кровь пролита! Возвеличим матерей, братьев, отцов наших! Да не забудет их Явь! Да примет их Правь!

Она стояла, тяжело дыша. Щёки горели, глаза сверкали.

С каждым её словом в девушках что-то менялось. Потухшие глаза широко раскрывались и загорались прежним ясным светом. Светлели лица, учащалось дыхание, расправлялись плечи. Это было то, чего они ждали и потому в едином порыве все последовали за княжной.

Марфа привела девушек к пепелищу и остаток дня до самой полуночи они провели там.

Сперва рыдали словно плакальщицы, громко и исступленно. Потом шептались с могилами, прощаясь.

Когда слёзы иссякли, Марфа указала на кучу оружия. Там было всё, что удалось собрать среди развалин — тяжёлые мечи, лёгкие топорики, луки с тугими тетивами.

Сначала метали топоры и пускали стрелы в обгоревшие стены. Потом каждая выбрала меч. Металл был тяжёлым, руки дрожали, но они поднимали оружие снова и снова. Несколько девушек сошлись в неловких поединках. Звенели удары, слышалось тяжёлое дыхание.

Потом пели. Кто какие песни знал. Боевые, ритмичные сменялись величальными, размеренными. Запевали протяжные погребальные, порой переходившие в колыбельные. Невесты выводили свадебные распевы, оплакивая женихов.

Песни звенели над пепелищем и улетали в звёздное небо.

В эту ночь не было княжны и дочери правителя. Вместе со всеми плакала, состязалась и пела девушка, потерявшая всё.

Глава 5. Сиреневая. Зима 1899 г. Рязанский вокзал в Москве

Игнат Верейский стоял на перроне Рязанского вокзала, ожидая посадки на поезд. Он опирался на клюку с серебряным набалдашником. Трость была непростой, с секретом. Дородный, с благообразной профессорской бородкой, облачённый в пальто толстого сукна с бобровым воротником, он равнодушно смотрел сквозь толпу. Спешащие пассажиры, носильщики с чемоданами, дамы в дорожных костюмах — всё это скользило мимо его внимания, не задевая.

Из задумчивости его вывел запах. Густой, насыщенный, сладкий аромат сирени, совершенно невозможный посреди зимы. Он поморщился и оглянулся.

Она стояла в нескольких шагах. Молодая женщина в меховой шубке поверх светло-сиреневого платья, в нелепой шляпке, которая была ей велика и то и дело сползала набок. Выразительные глаза, полные яркие губы, гибкая фигура — незнакомка была хороша, даже очень, и явно это знала. В руке она держала небольшой саквояж.

Заметив его взгляд, незнакомка лучезарно улыбнулась, будто встретила давнего хорошего знакомого на светском приёме.

— Чудесный день, не правда ли, сударь? — спросила она непринуждённо, поправляя шляпку, которая немедленно сползла обратно.

Игнат холодно оглядел её. Вся она была какой-то вызывающе неуместной, как бабочка на похоронах.

— Молчание — это да или нет? — не сдавалась незнакомка.

— Эм-м-м, вам что-то угодно, сударыня? — поморщился Верейский.

— Кто-то, — поправила она его. — Ведь вы Игнат? Игумен Преображеньевского монастыря, Игнат Верейский?

Игнат сделал шаг в сторону от навязчивой дамы, но взгляда не отвёл. Рука на набалдашнике трости чуть напряглась.

— Кто вы такая?

Незнакомка слегка склонила голову, опустила взгляд, словно приветствуя Верейского, и сказала, манерно растягивая слова:

— Я та-а, кого ва-а-ам велено жда-а-ать.

— Я никого не жду, — повысил голос раздражённый Верейский.

— Напрасно, — незнакомка подошла ближе. Запах сирени усилился. — Господин решил иначе.

— Мне он не господин, — пробурчал он, наконец поняв причину особенного к себе интереса.

— Почему же? Разве подчиняться подобному человеку недостойно? — заявила она.

В её голосе не было издёвки, только насмешливое любопытство.

Игнат внимательно осмотрел её с головы до ног. А ничего так, аппетитная. Роскошные волосы, выразительные глаза, полные яркие губы. И фигурой, вроде, бог не обидел. Высоковата только, на полголовы выше него. Этого он женщинам никогда не прощал.

— Милочка, — осклабился он. — С чего вы взяли, что кого-то интересует ваше мнение?

Она драматически вздохнула и с наигранной грустью молвила:

— Он предупреждал меня, что вы — напыщенный болван.

— Что-о-о-о-о! — побагровел он. — Да что вы себе позволяете! Да я вас… Да мне…

Незнакомка кокетливо захлопала ресницами и лукаво улыбнулась:

— Успокойтесь же, ми-и-илый мой. Это просто шутка! Коне-е-ечно же, господин вас ценит. И прислал меня, чтобы я позабо-о-отилась о вас.

— Мне не нужна нянька, — отрезал Верейский.

— А вот это решать не вам.

В голосе её впервые прозвучала твёрдость, но она тут же зазывно стрельнула в него глазами, смазав всё впечатление.

— Вы вообще кто? — презрительно произнёс он.

— Ведьма, — широко улыбнулась она, словно сообщала приятнейшую новость.

— Всё понятно, — усмехнулся Игнат. Надо же, теперь они себя ведьмами прозывают. Вот же, девки непотребные на выдумки гораздые пошли.

— Экспедиция выехала два дня назад, — заговорщески понизила голос ведьма. — Если поедете этим поездом, то успеете застать вашу невестку Марию на конечной станции.

Игнат не изменился в лице. Но пальцы на трости побелели.

— Откуда вам это известно?

— По-моему, у вас что-то со слухом, — заявила она.

— У меня? — возмутился Верейский.

— Да, у вас, — уточнила ведьма и добавила, ласково улыбнувшись: — По-моему. Уже полчаса как — я твержу вам кто такая.

Тут подошёл усатый носильщик, в огромном белом переднике, с тремя большими чемоданами.

— Кудой нести, барыня? — просипел он.

— Вот в тот синий вагон, любезнейший, — указала она. — Поднимайтесь и оставьте чемоданы в третьем купе.

Носильщик удалился.

Ведьма поправила шляпку, которая, по видимому, была ей велика и поэтому постоянно сползала набок, и вновь обратилась к Игнату с игривой улыбкой:

— Господи-и-ин отправил меня к вам. Сказал, что вы слишком прямолинейны и совершенно не умеете обходить препятствия. А их впереди будет — ой, немало.

— Его поручения я выполню сам.

— Разумеется, я не собираюсь вам мешать, — согласилась она, томно улыбнулась и вкрадчиво, с придыханием, добавила: — Я буду… незаметна… и предприимчива.

— Ну по поводу незаметности я бы не стал обольщаться, — ехидно сказал Верейский, намекая на дурацкую шляпку.

— Ах! — воскликнула ведьма и жеманно захихикала. — Мерси вам за комплимант! Вот видите, даже самый напыщенный болван, рядом с правильной женщиной, становится обходительным джентльменом.

«Вот же дрянь,» — подумал он, а вслух сказал:

— Зачем вам это путешествие?

В её глазах что-то промелькнуло, он не понял что. Он совершенно не умел читать по лицам. Верейский презирал людей, особенно женщин, которые годились только для определенных дел.

— Когда-нибудь мы побеседуем на эту тему, — прощебетала ведьма. — А сейчас нам пора. В станционный колокол уже звонили дважды.

Паровоз издал два гудка. Из-под него повалил белый дым.

Она обернулась к вагонам и принялась восторгаться:

— Ах, сударь, вы только взгляните на этот поезд! Какая мощь! Какая стать! Я непременно хочу осмотреть всё изнутри. Как вы думаете, меня пустят в вагон-ресторан? Говорят, там подают шампанское. Я хочу шампанского. И фруктов. Я давно не ездила по железной дороге! Говорят, вагоны сейчас необыкновенно удобны.

Игнат нахмурился.

— Это не прогулка.

— Несомненно, — охотно согласилась ведьма. — Но я не намерена страдать больше, чем требуется. Так что давайте поторопимся, дорогуша. Если не догоним экспедицию этим поездом, придётся немедля мчать в Уфу. А мне бы хотелось посетить увеселительные заведения и модные магазины.

«Ладно, пусть обслуживает, если ей так хочется и Недобрый распорядился, — решил Верейский. — Конечно, на язычок она остра, но кто-то же должен следить за его костюмами и обувью. Прислуга в гостиницах делает это преотвратно. Опять же, не нужно отвлекаться на организацию питания. Да и постель будет кому согреть. А в остальном, он самый умный и сделает всё в наилучшем виде».

— Ну что, в путь? — произнёс Игнат.

— В добрый путь! — восторженно подхватила ведьма.

И они пошли к поезду, на котором было написано «Москва-Самара».

Сиреневая ведьма была чертовски старой.

Она помнила времена, когда Навь и Явь не стояли по разные стороны Смородины под тяжёлым, огненным взглядом Змея Горыныча, а перетекали одна в другую, как туман над рекой. Когда люди не прятались в страхе, услышав шорох в лесу, а звали по имени тех, кто выходил из чащи. Когда с нечистью дружили, враждовали, торговали, спорили, влюблялись.

Она жила тогда. И продолжает жить сейчас.

Ныне среди уральских лесов у неё было несколько избушек. Обычные, посеревшие от времени, с покосившимися трубами и кривыми крылечками. Одна лачуга в глухомани, где ельник стоит стеной, а болота дышат ядовитыми испарениями. Другие — вблизи человеческого жилья.

Ведьма забавлялась, занимаясь убранством хибар и создавая декорации из предметов, которыми не пользовалась. Сундуки, обитые медью, наполненные обветшалыми платками и шалями. Связки сушёных трав развешены по стенам — полынь, зверобой, багульник и любимая сирень — от которых воздух становился духмяным.

Да и обряды, которые она якобы проводила над страждущими исцеления, она тоже ловко разыгрывала, пользуясь доверчивостью и незнанием людей.

Сиреневая переходила из одной избы в другую по необходимости. Достаточно было прочесть заклинание. Воздух становился густым, пространство слегка смещалось и вуаля. Для неё это было так же просто, как для других переступить порог.

В обычной жизни она выглядела безобидно. Старушка в цветастом ситцевом платье, подвязанном холщовым передником. Узелок жидковатых волос на затылке. Чуть согнутая спина, мелкие, шаркающие шажки. Мягкая, нарочито простая речь.

И только глаза не играли в эту игру. Взгляд ясный, цепкий, не старческий.

Если сравнивать её со знахаркой, то они были противоположностями, как речная вода и болотная тина.

Знахарка, с её монастырскими знаниями, травами и строгими принципами, понимала устройство мира. Она знала, что миров несколько, и соблюдала законы, как хирург соблюдает чистоту рук. Умела сказать «нет», даже если от этого зависела жизнь близкого.

Сиреневая ведьма владела магией. Древней, тяжёлой, пахнущей болотом и кровью. И новой — витиеватые заклинания, кристаллы, ароматы. Но законы мироздания были для неё пустым звуком. И она не лечила. Она знала, что мир лишь часть огромного бытия, что таких миров множество, что границы между ними условны и что любую можно раздвинуть, если заплатить. Вопрос только в цене.

Справедливости ради, она не создавала зло. Только открывала для него дверь. И находила того, кто станет носителем. Бес Лизы — её рук дело.

Как истинная ведьма, она обманывала при любой возможности. Заключая с ней сделку каждый должен быть настороже. Оберег Екатерины защитил от ножа, но привязал её к Недоброму.

Двойное дно в договоре — почерк Сиреневой ведьмы.

Она не раз видела, как смещались границы между Явью и Навью. Видела, как умирали одни хозяева тьмы и приходили другие. Недобрый не последний её хозяин.

Их союз не основан на верности. Это лишь контракт. Ждать преданности от ведьмы, не имея на неё инструмента влияния — смешно и глупо.

Ей нужна молодость, которую она не умеет возвращать себе. И на время Недобрый даёт её. Пока ведьма ему полезна.

Когда Недобрый отнимает дар, тело костенеет, кожа становится сухой, как пергамент, дрожат руки, мутнеет зрение. И тогда страх становится острее любого ножа. Но боится ведьма не смерти. Снова стать старухой навсегда — вот её боль.

Потому и служит Сиреневая ведьма не за страх, а за совесть. Но она умна, хитра и терпелива. Ведьма ищет лазейку и умеет ждать.

Игнат для Сиреневой стал возможностью путешествия в молодом теле и вдалеке от Недоброго. Конечно, тот всегда мог следить за ней через тьму. Но она знает множество уловок, чтобы этого избежать.

Потому что даже ведьме, прожившей больше, чем помнят летописи, хочется хотя бы на короткий срок почувствовать себя не служанкой тьмы, а хозяйкой собственной судьбы.

Глава 6. Грибы с глазами. Зима 1899 г. Рязань

Экспедиция прибыла в Рязань к вечеру. С поезда сошли шумно, с тем особенным оживлением, которое приходит после усталости долгого пути. Забрали багаж и на трёх пролётках, благо средства позволяли, отправились в гостиницу.

Разместились почти так же, как в поезде. Четыре двухместных номера встретили путешественников скрипучими половицами, ароматом воска для дерева и легким запахом карболки. Разве что Фокуснику и волчку пришлось жить в небольшом флигеле, с низким потолком и крошечным окном. Но Фокусник любил уединение, а волчку всё едино, лишь бы место побегать было рядом.

С утра желающие отправились осматривать город. Матильда пошла с Давыдовым, Павел с Лизой и Полей. Фокусник, Мария и знахарка остались в гостинице. Нужно было договориться о бане, распорядиться насчёт ужина, закупить припасы в дорогу, пополнить аптечный запас.

На заднем дворе, в загончике для лошадей, носился кругами радостный волчок, взметая снег и громко порыкивая. Фокусник стоял рядом, прислонившись к столбу, и смотрел на него с лёгкой, едва заметной грустью.

К вечеру все вернулись в гостиницу, сходили в баню, а потом собрались в обеденной зале, где им на длинном столе, застеленном скатертью в мелкий цветочек, накрыли поздний ужин. Подали еду простую и сытную — пожарские котлеты с кашей, солёные огурцы и моченые яблоки, блины со сметаной и вареньями, щи с пирогами. Волчок увлечённо грыз большую мозговую кость.

Выезд назначен на утро следующего дня на самарском поезде.

За столом стоял оживлённый гомон. Все наперебой рассказывали о прогулке.

Давыдов откинулся на спинку стула и молча вертел в пальцах столовый нож. Поверх излюбленной белой рубашки, к ужину он надел жилет из бархата цвета мха с бронзовыми пуговицами, сидевший на его широких плечах так ладно, словно был сшит вчера, а не вынут из походного саквояжа. Матильда украдкой любовалась его мушкетёрским шиком.

— Ни одного памятника Евпатию Коловрату, — произнёс он наконец с досадой, отложив нож. Голос его, хрипловатый и приятный, прозвучал чуть громче общего разговора, и все замолчали. — А ведь он уроженец и герой Рязанской земли. Господам градоначальникам должно быть стыдно.

— Зато в Лазаревском некрополе, — тут же подхватила Матильда, — мы видели захоронение блаженного. Его в народе звали Божьим казначеем.

Она сидела напротив Матвея, в платье из светло-серой тафты, отделанном по вороту и манжетам, узким кружевом. Белокурые волосы были уложены идеально, в розовых ушках — жемчужные серьги в виде капли, глаза блестели, щёки разрумянились и Давыдов засмотрелся на неё, забыв о том, что его опечалило.

— В молодости он был дворянином, офицером, — продолжала она живо, увлекаясь всё больше. — Сражался с Наполеоном как настоящий герой. А потом оставил службу, отказался от всего — чина, имения, положения — и стал юродивым. Всё, что ему подавали, раздавал бедным. Сам жил почти впроголодь, ходил в рубище. Говорят, у него был дар — предсказывал болезни, семейные беды, даже войны. Представляете? Боевой офицер и вдруг…

Давыдов помрачнел. Сначала просто перестал улыбаться. Потом сжал челюсти и уставился в стол. Он словно примерил чужую судьбу на себя. Офицер, герой, контуженный — а дальше что? Отставка в двадцать четыре года? Мигрени, от которых темнеет в глазах? Скука смертная, переводы французских романов да уроки фехтования, когда ты уже не знаешь, зачем тебе всё это? Он вдруг увидел себя через десять лет: оставленный близкими, блаженный, бормочущий пророчества на паперти.

— Этот несчастный, скорее всего, начал сходить с ума, — произнёс он сухо, не поднимая глаз. — Возможно, получил ранение в голову. А из него сделали скомороха, на потеху публике…

Слова прозвучали грубовато. Он и сам это понял и осёкся. Поля перевела тревожный взгляд с него на Матильду. Фокусник замер с ложкой в руке. Все ожидали, что Матильда вспыхнет и осадит Матвея за резкость, как она хорошо умела.

Но Матильда промолчала. Глаза её погасли, улыбка медленно сошла с лица. Она спокойно смотрела на Давыдова, и в её взгляде не было ни гнева, ни упрёка.

Матильда вдруг увидела то, чего не увидели остальные. Страх. Он говорил сейчас не о рязанском блаженном. Он говорил о себе — человеке, который боится, что контузия отнимет у него всё.

— Знаешь… — сказала она тихо и впервые за вечер не вставила ни одной французской фразы. — А ведь, пожалуй, ты прав.

Давыдов поднял голову и взгляды их встретились. И почему-то ему стало легче дышать, словно обруч, стянувший грудь много месяцев назад, ослабил хватку.

Разговор никак не возобновлялся. В воздухе повисло невысказанное, словно лёгкая тень. Каждый вдруг задумался о своём пути и о том, как причудливо судьба может распорядиться жизнью любого из них.

Лиза поспешила разрядить обстановку:

— А мы ездили на городище Старой Рязани, — сказала она живо. — Правда, там даже развалин не осталось. Одни поля да овраги. Только земляной вал сохранился.

— Не мудрено, — тут же влезла Поля, которой давно хотелось блеснуть познаниями. — Её же войско хана Батыя разрушило. В тринадцатом веке. С лица земли стёрли. Зато мы видели Алатырь-камень. Огромный гранитный валун, лежит в овраге. Его, говорят, при закладке города привезли, чтобы Рязань под его защитой стояла.

— Но ей это не помогло… — тихо подвела итог Лиза.

— А как вы так быстро успели? — спросила Мария, разливая всем чай.

— Да тут всего вёрст сорок, — ответил Павел. — Мы извозчика брали.

После ужина подали самовар, мёд, пряники и видов пять варенья и всё разомлевшие, сытые принялись чаёвничать.

— А хотите, я вам кое-что расскажу? — спросила Поля и не дожидаясь ответа, начала: — Эта история случилась в здешних местах.

Она прочла этот рассказ в старой пыльной книге с жёлтыми, ломкими страницами, которую обнаружила в лесной обители.

— Летом 1521 года, — начала Поля, — когда крымский хан Мехмед-Гирей шёл по русской земле, разоряя города и уводя людей в полон, он дошёл до самой Москвы. И тогдашний князь Василий Третий, прижатый к стене, выдал хану грамоту. О том, что признаёт себя верным данником и вассалом Крыма.

Все за столом притихли. Начало было интересным.

— И с этой грамотой хан подошёл к Рязани. К городу, который только-только стал московским. А воеводой там был Хабар Симский.

— Какое странное имя, — удивилась Матильда.

— Да там и человек непростой, — оживилась Поля. — Достойный отдельной книги. А «Хабар» — это прозвище. Получил в юности за удачливость. Хабар значит это барыш, прибыток, удача.

— И-эх! — воскликнул Фокусник. — Роскошное погоняло!

Все рассмеялись. Даже Давыдов.

— В общем этот Иван Добрынский-Симский, по прозвищу Хабар… — попыталась продолжить Поля.

— Стой, — перебил Фокусник. — Я трохи запутался. Как его звали-то?

— Звали его Иван, — терпеливо пояснила Поля. — Из рода Добрынских. Прозвище Хабар.

— А Симский-то куда делся? — возмутился Фокусник. — Ты сказала Добрынский-Симский по прозвищу Хабар Симский. И откуда этот Симский вообще взялся?

И все с интересом посмотрели на Полю, потому что тоже не понимали всей путаницы с фамилиями и прозвищами.

— Симским назывался по деду, — растерянно объяснила она. — У него дед владел селом Сима во Владимирской губернии. Оттуда и пошло.

Поля смотрела удивлённо, не понимая почему не понятно.

Фокусник шумно выдохнул:

— Всё же, Полька, рассказывать — это не твоё.

— Ну и подумаешь, — фыркнула она. — Можно подумать, ты со своим суржиком шибко понятный.

Фокусник хотел что-то ответить, уже набрал воздуха, но вдруг передумал. Лицо его потемнело, и он угрюмо замолчал.

— Полечка, — мягко обратилась Лиза. — А дальше что было? Интересно же.

Поля, не удержавшись, показала Фокуснику язык и продолжила:

— Так вот. Когда хан потребовал подчинения и заявил, что у него есть грамота, никто не поверил. Говорили, мол, не мог государь такого подписать. Хабар Гирею говорит, а покажи-ка грамоту, мил человек, нерусь пришлая. Может ты брешешь и зубы нам заговариваешь. Голову морочишь…

— Бабушку лохматишь, крутишь бейцы, гонишь тюльку, — не выдержав, вмешался Фокусник.

— Одним словом — обманываешь, — прекратила словесный поединок Матильда.

Поля благодарно кивнула подруге и продолжила:

— А соратники его в бок толкают, мол, не перечь хану, сила за ним. Мало ли что. Хану деваться некуда, предъявил грамоту. С печатью. Всё честь по чести. А Хабар взял грамоту…

Поля выдержала паузу…

— … и не вернул — она звонко рассмеялась. — Понимаете? Он мог просто подчиниться и сдать город. Сказать, раз государь признал, чего мне спорить? Но воевода отказался. Татары осадили Рязань, жгли окрестности, пытались взять хитростью. Подступали к воротам, шумели, уговаривали. Но город устоял. А потом уже во владения Мехмед-Гирея вторглись захватчики. Войску пришлось спешно уходить.

— Что с документом, то есть с грамотой, случилось? — спросила Лиза.

— Её в Москву отвезли и уничтожили. В Разрядной книге об этом записано. А самого Хабара пожаловали в бояре.

— Да, русские воинские традиции сильны, — грустно улыбнулся Давыдов. — Поэтому я в своё время и стал офицером.

— Эх! — воскликнула Поля. — Вот бы и мне сражаться, уж я бы…

Поля не договорила. Давыдов и Матильда, знавшие про войну не глянцевые картинки, а всю страшную её изнанку промолчали. Зато Фокусник насмешливо бросил:

— Ух, берегись вражина, сама Поликсена Ильинская с тобой биться желает.

В наступившей тишине тихо свистел самовар.

Павел уцепился за край стола, готовый в любой момент встать и вмешаться. Он хорошо знал, как теряется подруга от чужой насмешки. Но прежде чем он открыл рот, хрупкая, всегда тихая травница неожиданно выпрямилась на стуле и ровным голосом жёстко произнесла:

— Думаю, Лубистиха бы с тобой согласилась.

Фокусник прищурился, его побелевшие губы сжались в тонкую линию. Он шумно отодвинул стул и уселся на пол, рядом с волчком, притянул к себе зверя и уткнулся лбом в его тёплый бок. Волчок радостно фыркнул и попытался лизнуть его в щёку.

В зале повисла неловкая тишина.

— Кстати, — оживлённо начал Павел, старательно заполняя паузу, — есть такая потешная фраза: «У нас в Рязани грибы с глазами». Кто-нибудь знает откуда она взялась?

Поля оживилась мгновенно, будто только этого и ждала.

— Это поговорка, — заторопилась она. Глаза её блестели. Ведь тема ей знакома, она про это читала. — И полностью звучит так: «Говорят, в Рязани грибы с глазами. Их едять, а они глядять». Так говорят, когда кто-то небылицы сочиняет или слухи разносит. Подобная есть про Москву: «Говорят, в Москве кур доят».

Фокусник усмехнулся, но промолчал. Только почесал волчка за ухом.

— Повелось это, может, с древних времён, — негромко произнесла Знахарка, до сих пор молчавшая. — Считалось, что грибы — глаза Лешего. Смотрит через них, кто в лес вошёл, кто вышел. Оборачиваются не просто так в сказках грибы в старичков-лесовичков.

Не звучали в словах её ни насмешка, ни назидание. Только спокойная уверенность человека, который видел всё сам.

Лиза поёжилась, явственно представив, как десятки глаз в тёмной чаще глядят в спину.

— Есть ещё одна версия, — подхватил Давыдов.

Он откинулся на спинку стула, сцепил пальцы на животе, устроился поудобнее, словно собирался читать лекцию.

— Во времена набегов Золотой Орды через рязанские земли шёл самый короткий путь к Москве. Рязань первой встречала врага. Чтобы не пропустить ордынцев, усилили охрану границ и придумали собственную систему наблюдения.

— С грибами? — не удержался Фокусник, приподняв голову.

— Именно, — сухо подтвердил Давыдов и продолжил рассказывать. И чувствовалась в его словах большое уважение к смекалке древних воинов. — Нетронутый гриб называли спящим. Значит, тропой давно никто не пользовался. А если гриб срезан или раздавлен — кто-то прошёл недавно. Человек, отряд, зверь — неважно. Дозорные видели знак.

— Тю, так може рязанцы сами те грибы збирали? — снова вмешался Фокусник, прищурившись.

— Местным, под страхом сурового наказания, запрещали собирать грибы в приграничных лесах, — продолжил Давыдов. — Чтобы не вводить дозорных в заблуждение. Такая вот грибная разведка.

Поля слушала, затаив дыхание и с чуть приоткрытым ртом. Потом наклонилась к Павлу и спросила:

— Павличек, а что такое Золотая Орда? И почему все эти ордынцы и татары рвались к Москве, если столица у нас Санкт-Петербург?

Она сказала это тихо, но в тишине залы шёпот прозвучал отчётливо. Матильда и Давыдов едва заметно улыбнулись. Павел сперва растерялся, потом уже было открыл рот для ответа, но Мария опередила его и мягко улыбнулась Поле.

— Я расскажу тебе, дитя моё, — сказала она спокойно. — Нас ждут Самара, Уфа и Екатеринбург. В дороге будет достаточно времени для краткого курса Истории Отечества.

За столом ещё некоторое время пытались поддерживать беседу, но разговор не клеился. Поля, сославшись на усталость, ушла первой. Павел вызвался её проводить и отказа не получил. Постепенно обеденная зала опустела, и Давыдов остался наедине с Матильдой.

За окном давно стемнело, и в стекле отражались огоньки свечей. Матвей смотрел на девушку и чувствовал знакомое стеснение в груди, что охватывало его всякий раз, когда она была рядом.

— Ты ведь поняла, о чём я думал, — произнёс он негромко.

Матильда встретила взгляд его зелёно-карих, с длинными ресницами, глаз без смущения, но её понадобилось несколько секунд, прежде чем она ответила:

— Догадалась. Думаю, испугался, что однажды станешь таким же, как этот блаженный.

Давыдов криво усмехнулся:

— Как говорит моя матушка — все олухи, а ты — мушкетёр. Да только я уже не воин, а так, ряженый.

— Матвей, ты несправедлив к себе.

— Зато честен, — он пожал плечами. — Я не боюсь драки, боли, смерти, в конце концов. Но я боюсь другого: что если однажды перестану быть собой? Проснусь и… Проклятая контузия! Уже сейчас бывают дни, когда голова раскалывается так, что я не могу читать. Не могу смотреть на свет. Лежу в темноте и жду, пока отпустит. А что будет через пять лет? Через десять?

Матильда слушала молча, без тени жалости и снисхождения.

— Когда меня продали в бордель, — сказала она тихо, — я думала, что это конец. Что хуже быть не может. Месяц я не разговаривала. Просто лежала и смотрела в потолок. Меня кормили с ложки.

Давыдов замер. Он не знал её историю.

— А потом я решила, что не позволю этому меня сломать, — она чуть усмехнулась. — Отец учил меня: страх — это всего лишь чувство. Оно приходит и уходит, а ты остаёшься. Я встала и начала жить заново. И ты встанешь, Давыдов.

Он молча смотрел на неё, но Матильде было всё равно. Даже если сейчас он бросит ей в лицо какое-нибудь оскорбление и прекратит всякое общение.

Осторожно взяв её руку и коснувшись губами тёплой ладони, Давыдов чётко и раздельно произнёс:

— Я никогда… не упрекну… тебя…

— Ты увлечён и искренне считаешь, что правдив, — парировала Матильда.

— Я умею быть терпеливым, — повторил он когда-то сказанные слова. — А ещё я упрямый и всегда держу данное слово.

Она одарила его той самой улыбкой, от которой у него всегда перехватывало дыхание и на загорелое лицо его вернулось прежнее насмешливое мальчишеское выражение, за которое многие дамы простили бы всё на свете.

— Я утомил тебя своими стенаниями, — комически поклонился он Матильде. — А между тем, впереди нас ждут приключения. Во всяком случае, я очень на это надеюсь.

Глава 7. Я - княжна. Давным-давно. Русские земли.

— Макошь-матушка, судеб пряха, обереги нас!

Так ежеутренне благословляла Марфа девушек, вспоминая, как это делал отец. Правда, он говорил о Перуне и Роде, но княжна считала, что им нужна женская богиня.

Иногда Марфа, изнемогая от изнурительной работы, останавливалась посреди двора. Она поднимала голову и смотрела на крепостные стены, сложенные из тяжёлого, грубого камня, который казался вечным. Мудрые предки не пожалели ни сил, ни времени. Теперь эта стена, заслоняя от ветра, врагов и отчаяния, спасала жизни их дочерей.

Княжий терем, тоже каменный, уцелел почти целиком. В первые дни, когда горе ещё застилало глаза мутной пеленой, девушкам казалось, что и ему пришёл конец. Как будто вместе с огнём сгорела и забота погибшего князя о своём народе.

Огонь прошёлся по терему жадно, с ненасытной яростью. Сожрал всё деревянное: двери, полы, резную обшивку стен, оконные рамы, крышу. Убранство, ткани, сундуки — всё превратилось в прах. Внутри поселилась пустота, хрустящая углём под ногами, словно дом скрежетал зубами от боли. Но жадный огонь не смог повредить камень. Только облизал его, оставив на память густую чёрную сажу.

Марфа подходила к стене и прикасалась к ней. Под холодной поверхностью камня она ощущала его силу. Её пальцы дрожали от усталости и голода, но стена под ладонью была незыблемой.

— Подымем, — говорила она тихо, более себе, чем другим. — Всё подымем.

Даже думать об этом было тяжело, не то что делать. Но иначе нельзя.

После того, как горе было вытеснено насущными проблемами, девушки обнаружили, что всё не так ужасно, как казалось на первый взгляд. По всему, задачей страшного неизвестного ворога не было полное уничтожение княжества. И девушки обнаружили на пепелищах много полезной утвари. А в подвале терема их ждали два сокровища.

Первое — несколько сотен пар поршней. Обуви, сделанной на манер лаптя, из цельного куска толстой дублёной кожи, загнутой вверх и стянутой поверху ступни ремешком, продетым сквозь множество дырочек по краю. Видимо, ключница сделала запас на чёрный день. И этот день настал.

Марфа никогда не думала, что будет так радоваться простой, грубой обуви для работы. Когда девушки, стоявшие босиком на грязном полу, начали примерять поршни, на их лицах впервые появились улыбки. Кожа скрипела, ремешки застревали в отверстиях и туго затягивались. Кто-то из девушек неловко притоптывал обутыми ногами об землю, проверяя, как сидит обнова.

Теперь они могли работать, выходить в поле, на лесную тропу, к пасеке, не рискуя разодрать ноги в кровь.

Началась расчистка терема.

Они рубили обгоревшие, рухнувшие балки. Топоры глухо врезались в почерневшее дерево. Выносили останки мебели, от которой остались лишь искорёженные остовы. Сгребали золу лопатами и руками в уцелевшие корзины. Вытаскивали гвозди из обугленных досок, разбивая их топорами в щепки.

Чтобы уберечься от пыли, девушки отрывали от подолов сорочек полосы ткани и повязывали на лица. Ткань быстро становилась влажной от дыхания и пропитывалась копотью. Повязки приходилось часто менять и стирать. Но это хоть как-то спасало. А вот глаза оставались красными, воспалёнными и слезились.

К вечеру у всех дрожали руки. Порой Марфа, присев на край бревна, пыталась развязать ремешки на поршнях, и пальцы не слушались, будто стали чужими.

Наутро всё начиналось заново.

Пришёл черёд крыши. В дальней части крепости, за яблоневым садом, они обнаружили незаконченный сруб. И брёвна от него подошли в самый раз. Делать скаты было им не по силам. Откуда девушкам взять смекалки сделать подобное? Они положили крышу плоско. Брёвна поднимали наверх с огромным трудом. Подвязывали верёвками, тянули, упираясь ногами в стены. Плечи наливались синяками, ладони покрывались мозолями. Иногда бревно срывалось и с глухим стуком падало вниз. Кто-то вскрикивал. Потом девушки смеялись, ругались и вновь принимались за дело.

Марфа всегда была первой там, где труднее всего. Дважды она чуть не падала со второго этажа. Сердце в те мгновения уходило в пятки. Чьи-то руки каждый раз успевали схватить её за одежду. Она отмахивалась, будто ничего не случилось, а ночью долго лежала без сна, чувствуя в сердце холодный клубок страха.

Удалось восстановить баню, которая тоже пряталась за яблоневым садом. Она пострадала намного меньше терема. Несколько гвоздей, свежая глина для замазки щелей в печи и баня снова дышала теплом.

Это было не просто удобство. Без бани нет чистоты, а без чистоты — силы. Девушки радовались будто вернули себе не баню, а право жить. Снимали пропитанную потом и запахом гари одежду, опускались на лавки. Раскрасневшиеся, мылись в горячем тумане и смеялись. Пар обволакивал плечи, стекал каплями по телу. Усталость таяла, силы возвращались.

Те, кому не по силам было таскать брёвна, занялись пропитанием и припасами. Не за горами осень, а потом и зима.

Серпами жали тяжёлую, золотистую рожь. Связывали в снопы, ставили в копны. Потом обмолачивали, сушили, ссыпали в мешки.

Корнеплоды копали, оставляли для просушки, а когда влажная почва высыхала, отряхивали. Потом замешивали глиняную болтушку, окунали корнеплоды в неё, вновь просушивали и отправляли на хранения в подвал. Таким образом поступали с брюквой, репой, редькой.

Лук просто сушили, связывая в косы. Копали едкий хрен. А его листья и серую листовую капусту рубили ножами на широких досках, мяли руками, пока не выступит сок. Квасили в бочках, присыпав ржаной мукой и солью. Из этого крошева зимой получались густые щи и сытные тюри.

В изобилии рос ревень. Из него, так же как из малины, готовили варенье и начинки для пирогов, смешивая для сохранности с мёдом. Собирали в корзины краснобокие яблоки, сладкие, пахнущие солнцем. Для чая рвали все съедобные листья и травы: малину, липу, землянику, мяту, берёзовые почки. Резали ножами, раскладывали на полотнах, вялили на солнце и по воздуху плыл травяной аромат, как обещание уютных чаепитий.

Косили на лугах травы. Косы звенели в утреннем воздухе, трава ложилась мягкими волнами. Запах скошенного сена, густой, сладковатый, пропитывал одежду и волосы. Сено собирали в стога. Заготавливали его для лошадей и коров, уцелевших в пожаре и вернувшихся в родные стойла. Животные с испуганными глазами, тянулись к рукам девушек. Тёплое дыхание щекотало ладони, и в этом было больше благодарности, чем в любых словах.

Собирали мёд. Пасеки изначально ставились на лесных полянах, вдали от крепости, и дым их не коснулся. Деревянные борти стояли целыми, пчёлы старательно собирали цветочную пыльцу.

Среди девушек была дочь бортника. Она знала, как говорить с пчёлами. Объяснила, что весь мёд забирать нельзя. Роям нужно оставить запас. А на зиму предлагала аккуратно перенести борти в подвалы, чтобы пчёлы впали в спячку и пережили холода.

Под её руководством, девушки зажигали подвяленные пучки трав, они тлели и сизая дымка стелилась между ульями. Пчёлы гудели тревожно, иногда жалили. Укусы опухали, болели, но никто не жаловался. Мёд был необходим.

Марфа старалась поспеть везде.

Когда другие без сил ложились прямо на траву, закрывая глаза на несколько минут, она обходила свои небольшие владения. Говорила с девушками, считала мешки, перебирала корзины, прикидывала, где что разместить, какие бочки или корзины ещё нужны, какие закрома укрепить. В своё время она часто оставалась на попечении ключницы и многое смогла запомнить.

Она уставала даже больше остальных. Но ей положено заботиться о выживании рода.

— Я — княжна! — говорила она себе, когда было совсем невмоготу, хотелось упасть на траву и забыться хоть на минутку.

Иногда ночью она лежала, глядя в темноту, и чувствовала, как страх тонкой иголкой колет сердце: а вдруг она что-то не учла? Или сделала неправильно?

Утром страх отступал. Его вытесняла работа.

Человек привыкает ко всему.

Крепкие, молодые девушки, с детства привыкшие к труду, вскоре приспособились работать тяжело и много. Тело ныло, но уже меньше. Мышцы наливались силой, шаг становился решительным.

И теперь, как бы ни уставали, вечером все выходили во двор. Упражнялись. Сперва мечи были деревянные. Потом попробовали настоящие, но для девичьих рук отцовское оружие было слишком тяжёлым. Замах был слишком медленный, а удар - непослушный. Руки уставали быстрее, чем должно.

— Надобны нам клинки полегче, — сказала Марфа. — Лёгкие да скорые, по руке нам кованые.

И Марфа вспомнила про второе сокровище, найденное в княжеском подвале.

Два меча.

Материнский она знала с детства, не раз видела, как мать упражняется с братьями. Клинок короткий, на треть меньше мужского, вспыхивал на солнце. Гарду украшала затейливая вязь гравировки. Рукоять венчала гладкая сердоликовая гемма — красновато-розовый камень, размером с берёзовый листок. Марфу всегда притягивал этот камень. В детстве ей казалось, что в нём спрятано чьё-то сердце.

Пальцы сомкнулись на рукояти. В памяти всплыл строгий голос матери, её ласковый взгляд. Требовательная материнская любовь, что не позволяла быть слабой.

Второй меч незнакомый. Сделанный проще, без украшений, но такой же ладный, видимо предназначавшийся со временем ей.

Марфа вынесла оба клинка во двор.

— С этого и начнём, — сказала она.

Когда стало ясно, что тёплой обуви и одежды им взять неоткуда, Марфа решилась ехать к соседям.

Собралась дюжина девушек. Одни умели владеть оружием, другие — словом. Оба умения могли спасти жизнь.

Перед дорогой они постирали свои лучшие, а по сути, единственные, платья. Сушили их, разглаживали ладонями складки. Туго заплели косы, чтобы ни одна прядь не выбивалась. Они ехали не как нищие, а как дочери княжества, устоявшего в битве.

Правитель соседнего княжества принял их немедленно. В большом зале накрыли стол и уставили его кушаньями да сладостями. Он усадил их с показной заботой, желая попотчевать с дороги «несчастных сироток, оставшихся одинёшенькими на всём белом свете».

Но девушки не притронулись к угощениям. Пили только чистую воду.

Дородный князь, в парче и соболях, улыбался широко. Щёки его лоснились, пальцы были унизаны перстнями.

— Слыхивал я, какая беда с вами стряслась, — печально сказал он. — Надобно было сразу ко мне, по-соседски. К чему вам развалины? Переселяйтесь сюда, я дам вам кров, пропитание, защиту.

Разумно говорил князь и некоторые девушки переглянулись. Усталость — плохой союзник гордости. Марфа встала.

— Благодарствую, ясный князь, — она поклонилась ровно настолько, насколько требовал обычай. — Дом и пища у нас свои. И защитить себя мы в силах.

Князь смотрел на неё с любопытством пресыщенного мужчины.

— Истинная княжна, — протянул он. — Что ж… оставайся ты. Гордячки мне по нраву. Взамен я сохраню жизнь твоим девкам и дам им всё, чего ни попросят.

В зале наступила тишина.

— И кем же ты зришь меня подле себя, ясный князь? — спросила Марфа.

Лицо её побледнело, но ни единый мускул не дрогнул.

— В жёны взять не могу, — усмехнулся он. — А вот наложницей… Соглашайся. Родишь мне сына, тогда можно и о браке поразмыслить.

Кровь бросилась Марфе в лицо, но голос её остался твёрдым.

— Собой не торгую. И девушками своими — тоже.

Маска добродушия сползла с лица князя.

— Жаль. Хотел помочь дочери соседа, — процедил он и резко крикнул: — Эй, стража! Взять их!

Глава 8. Звезда водевиля. Зима 1899 г. Поезд Москва-Самара

Игнат Верейский терпеть не мог поездных рестораций. Он находил их шумными и беспокойными, а обстановку — в высшей степени неблагоприятной для размышлений. Там нельзя было ни поесть спокойно, ни привести в порядок мысли, ни уклониться от чужих разговоров, которые, как назло, всегда касались предметов пустых и даже неприятных.

Всё в этих харчевнях на колёсах его раздражало — качка, звон посуды и запах подгорелого масла, смешанный с табачным дымом. Однако голод не спрашивает убеждений, потому Игнат, помаявшись немного в своём купе, направился в ресторан.

Вагон покачивало. Посуда звякала, стулья скрипели, а тарелка с супом слегка подрагивала, разделяя общее волнение. Игнат держал ложку осторожно, опасаясь пролить бульон на рубашку. Льняных салфеток, к коим он привык, здесь не подавали, и это обстоятельство показалось ему ещё одним доказательством убожества заведения.

Можно было заказать жаркое или курицу, но он предпочёл суп. В его возрасте следовало обедать правильно. Игнат ел сосредоточенно, с видом человека, который исполняет обязанность, а не предаётся удовольствию.

За соседним столиком расположились две дамы. По всему было видно, что они принадлежат к числу тех женщин, для которых наблюдение за ближними составляет главное занятие в дороге, а то и в жизни. Они говорили шёпотом, но так громко, что слышал их весь вагон.

Игнат нахмурился и сильнее сжал ложку. Подобных женщин он терпеть не мог. Казалось бы, ну имеешь ты склонность душевную к перемыванию косточек всех, кто находится в поле зрения в данный момент, ну так делай это тихо и благопристойно. Ему вдруг остро, до ломоты в висках, захотелось очутиться среди монастырских трудниц — молчаливых, смиренных женщин, что внимали не только его слову, но даже взгляду.

— А я вам говорю, это возмутительно, — сказала первая дама. — Она строит глазки буквально каждому. А в особенности офицерам. Один вышел из её купе без кителя! Без кителя, вы понимаете?

Игнат невольно замер с ложкой в руке.

— Ах, вы про ту даму в нелепой шляпке? — подхватила вторая, и негодование в её голосе так и переливалось сладострастием. — Я ещё в Москве на неё внимание обратила. Как можно носить такие шляпы? Немыслимо! А эти её сиреневые наряды? Сейчас не носят цикламеновый. В моде лаванда и амарантовый пурпур. Какая безвкусица!

Игнат медленно опустил ложку.

— А сейчас она ушла с каким-то молодым человеком, по виду офицером, — продолжала первая. — Официант нёс за ними корзинку с шампанским и фруктами. Что за нравы!

— Ах, какой моветон, — вздохнула вторая, и в её голосе прозвучало не столько негодование, сколько живой интерес.

Игнат аккуратно положил ложку на край тарелки. Ему стало не по себе. Он почувствовал лёгкое стеснение в груди и неприятную тяжесть под ложечкой. Сиреневые наряды, нелепая шляпка, офицер без кителя…

— Не может быть… — пробормотал он.

Дверь в купе ведьмы была приоткрыта, поэтому Игнат распахнул её без стука.

Картина явившаяся его взору была совершенно недвусмысленной. На столике стояли откупоренная бутылка шампанского и два бокала с недопитым вином. Виноград и яблоки остались сиротливо лежать в корзине. Было ясно, что присутствующим не до них.

Сиреневая ведьма расположилась на диване. Роскошные волосы длиной до лопаток, более не скованные шпильками, рассыпались по плечам красивыми волнами. Полуобнаженная грудь, в откровенном декольте, высоко вздымалась. Подол платья бесстыдно задран, обнажая соблазнительные ножки в тонких чулках и круглые коленки. Она обернулась на звук открываемой двери и Верейский увидел разрумяненное лицо и сверкающие глаза.

Подле неё стоял на коленях молодой мужчина, стриженный по военному коротко и с гусарскими усами, в дорожных брюках и белой рубашке, расстегнутой до пояса. Дышал он прерывисто и вид имел слегка одуревший.

— Вы… — начал Игнат и замолчал.

Офицер обернулся, некоторое время смотрел на вошедшего затуманенным взором, затем поднялся и пересел на свободный диван. Он нахмурился и обратился к Сиреневой:

— Э-э-эм, сударыня… Это… ваш супруг?

— Разумеется, нет, — спокойно ответила ведьма.

Офицер прищурился:

— Отец?

Игнат побагровел, а офицер задумался.

— Любовник? — осторожно уточнил он.

— Молодой человек! — воскликнул Игнат, делая шаг вперёд. — Вы забываетесь. Я требую, чтобы вы немедленно покинули это купе.

Сиреневая ведьма вздохнула:

— Игнат, дорогуша, не повышайте голос. Вы пугаете мальчика.

— Мальчика?! — Игнат указал на офицера. — Этот… мальчик стоял перед вами на коленях, в то время как вы… Ради Бога, приведите себя в порядок!

— Он хотел… совета, — заметила она невозмутимо, не делая даже попытки прикрыть свои прелести. — В одном деле.

— На коленях?!

— Дело весьма деликатное, — подтвердил офицер, стараясь придать своему виду серьёзность.

Игнат ощутил, как ноги его ослабли.

— Я не позволю делать из меня болвана, — холодно произнёс он.

— Да нам и делать для этого ничего не нужно, — пробормотала Сиреневая.

Офицер поднялся с дивана. Ростом он оказался на голову выше Игната и гораздо шире его в плечах.

— Послушайте, сударь, — произнёс он уже более уверенно. — Вы кем приходитесь этой даме?

Игнат на секунду замялся.

— Я… сопровождаю её.

— А-а, — понимающе кивнул офицер. — Значит, не муж.

Он поправил рубашку, совершенно не стесняясь того, что она открывает во всём великолепии его мощную волосатую грудь, и лениво потянулся.

— В таком случае, — решительно продолжил он, — не вам распоряжаться здесь.

Игнат выпучил глаза, побледнел, затем покраснел и вдруг, сам того не желая, вскрикнул слишком высоким голосом:

— Пошëл вон отсюда! Немедленно!

Офицер шагнул к нему вплотную, аккуратно взял Верейского за шкирку, словно надоедливого кота, приподнял, отчего ткань сюртука затрещала, и выставил за дверь.

— Прогуляйтесь, сударь, — произнёс он ласково. — Мы тут… заняты.

И, прежде чем Игнат успел возмутиться повторно, офицер аккуратно, но весьма решительно закрыл дверь в купе.

Игнат остался в проходе, поправляя сюртук и стараясь восстановить дыхание. Сердце билось часто и неровно. Из-за двери донёсся приглушённый смех. Игнат сжал кулаки.

— Недобрый… — процедил он сквозь зубы. — Это и есть твоя помощь?!

На следующий день, как будто судьба решила, что вчерашнего позора недостаточно, поезд их не тронулся с места. Они стояли на станции небольшого города. Пассажирам объявили, что паровоз неисправен и по этой причине не пропустит другие составы. Следовательно, всем следует набраться терпения и ждать починки. Дней пять.

Игнат медленно закрыл глаза. Пять дней означали, что экспедицию в Самаре им не догнать. В груди у него сделалось пусто и холодно, будто там тоже что-то вышло из строя.

Сиреневая ведьма, напротив, захлопала в ладоши.

— Как прелестно! Маленький уютный город! Добрые жители и новые… знакомства. Я обожаю провинцию!

Игнат посмотрел на неё так, словно именно она и устроила поломку паровоза.

Городок оказался невелик. Несколько лавок и единственная гостиница с претенциозным названием «Европейская». Название это особенно трогало, потому что здание требовало покраски, а вывеска покосилась.

Пассажиры, кто мог уехали с извозчиками дальше, в том числе и вчерашний офицер. Кто не мог — разошлись по домам сердобольных жителей или остались ночевать в вагонах. Игнат и ведьма заселились в гостиницу. Им отвели соседние номера.

Ведьма, едва войдя в свой номер, распахнула окно, впустив в комнату запах морозной свежести, разложила вещи и достала из чемодана очередное сиреневое платье.

— Прелестный номер, — заметила она, оглядывая облупленные стены и скромную обстановку. — Тут есть всё, что нужно.

Переодевшись, Сиреневая уселась перед зеркалом. Некоторое время поправляла волосы, прищуриваясь и наклоняя голову то в одну, то в другую сторону. Потом тронула губы помадой и удовлетворённо улыбнулась.

— Всё-таки я чрезвычайно хороша, — сказала она своему отражению. — В водевиле бы мне рукоплескали. Там я была бы яркой звездой.

Игнат тем временем заперся в своём номере, где пахло варёным мясом и клопами. Он снял сюртук, аккуратно повесил его на спинку стула и сел за стол, который одновременно служил и письменным, и обеденным.

Ему следовало думать о важном. О Марии, её непокорности и дерзости. О том, что он скажет ей, когда наконец настигнет. О том, что сделает, когда доберётся до неё. Он священнослужитель. Его сан не просто позволял, он обязывал наставлять и, если потребуется, карать заблудших. Жестоко, если на то будет господня воля. В его трости для таких случаев спрятан клинок.

Игнат расправил плечи, стараясь принять строгий, даже торжественный, вид.

— Я приведу её к смирению, — сурово произнёс он.

В этот момент из соседнего номера раздался звонкий смех, следом мужской баритон, потом гитарный перебор и песня.

Игнат замер. Стены были слишком тонкими.

— Ах, сударь, вы так играете на гитаре, что у меня сердце замирает! — донёсся жеманный голос ведьмы.

Игнат побледнел. Он кашлянул и попытался продолжить:

— Мария…

— Ещё раз! — весело крикнула ведьма. — С припевом!

Раздался топот. Кто-то, судя по всему, кружил её по комнате. Потом скрипнула кровать и раздался хохот.

Игнат сжал кулаки. Он попытался читать молитву.

— Отче наш, иже еси… — начал он.

— Ах, какой вы шалун! — донеслось в ответ.

Игнат вскочил. Комната вдруг показалась ему тесной. Он прошёлся от стены к стене. Потом прислонился ухом к перегородке, исключительно для того, чтобы убедиться, что это точно Сиреневая, а не ещё какая-нибудь... распущенная дама. За стеной раздался звон стаканов.

— За очаровательницу, с которой свела меня судьба! — провозгласил мужской голос.

— За вашу храбрость, поручик! — кокетливо ответила ведьма.

Игнат отпрянул, словно обжёгся.

— Это недопустимо, — прошипел он.

Он сел обратно, попытался вернуть себе величественную осанку. Представил Марию, упрямую, гордую, и то, как она наконец склоняет перед ним голову.

Из-за стены грянул припев дуэтом.

Игнат вздрогнул так, что ненадёжно стоявшая чернильница качнулась и едва не опрокинулась. Его грозный внутренний монолог рассыпался, словно карточный домик. Он встал, потом сел, снова встал и несколько раз стукнул по стене кулаком.

За стеной воцарилась тишина. Довольный Игнат усмехнулся. Но спустя несколько мгновений из соседнего номера донёсся дружный хохот.

— Господин сосед, — раздался голос ведьмы, — если вам одиноко, присоединяйтесь!

Игнат побагровел и заорал, что было сил:

— Никогда!

— Как жаль, — заявила она.

И вновь забренчала гитара.

К полуночи Игнат сидел на кровати, в мятой рубашке, с растрёпанными волосами и видом побеждённого человека. Он ещё раз попытался представить себя карающей десницей, но из-за стены раздался сладострастный стон. Игнат закрыл лицо руками.

В эту ночь грозный охотник за заблудшими проиграл сражение весёлой соседке.

Глава 9. Неожиданная встреча. Зима 1899 г. Рязань-Екатеринбург

— У меня хорошая новость, — объявил Павел, вернувшись с вокзала, куда утром ушёл хлопотать о билетах. Он стряхнул снег с пальто и сразу прошёл в обеденную залу. — Сегодня вечером формируют поезд прямо до Екатеринбурга, но с длинными остановками в Самаре и Уфе. И нам не придётся перегружать багаж, но будет время отдохнуть и привести себя в порядок. Я снова оплатил для нас пять купе.

Новость встретили радостно. Даже Фокусник, который ходил надутым индюком, заметно повеселел. Казалось, что подобная удача вдруг примирила его с миром. Он расправил плечи, подбоченился и заявил:

— Та я вас умоляю… Я вже говорил, шо спешат только поцы. Умный человек сидит тихо и смотрит, как жизнь сама разбирается с этим цирком.

— Когда это ты говорил? — немедленно спросила Поля.

Фокусник на секунду задумался и благоразумно промолчал. Давыдов отвёл его в сторону.

— Послушай внимательно и запомни, — сказал он негромко. — При дамах не употребляй словечко «поц» и всё, что на него похоже.

Фокусник округлил глаза и попытался отвертеться:

— А шо такое? Мои гимназии — одесская подворотня и казематы пересылки. Вы, на минуточку, образованные люди и должны розумить этакие тонкости. Мой говор...

— Я сказал — ты услышал, — спокойно ответил Матвей.

И, чтобы разговор не превратился в спор, похлопал его по плечу.

— Рад стараться, вашбродь! — шутовски отсалютовал Фокусник.

Он всегда старался, чтобы последнее слово осталось за ним.

Все разошлись по номерам, чтобы собрать пожитки. А когда вновь вернулись в обеденную залу гостиницы, к столу с самоваром, то обнаружили исчезновение Фокусника и волчка.

Поля уже начала нервно поглядывать в окно, когда случилось новое исчезновение. Знахарка поднялась со скамьи, надела валенки, накинула тулуп, повязала платок и молча ушла.

— Как же так? — спросила Поля ни у кого и у всех сразу.

Матильда пожала плечами, Давыдов нахмурился, Лиза и Мария не откликнулись, занятые каждая своими мыслями. И только Павел ободряюще улыбнулся.

— Давайте пить чай, — предложил он спокойно. — Паниковать рано, время ещё есть. На крайний случай поедем на следующем поезде.

Фокусник появился первым. Дверь распахнулась, и он вошёл в залу бодрый, румяный от мороза и чрезвычайно довольный собой. Следом важно шагал волчок. Серебристая шерсть его местами была выпачкана чем-то тёмным.

— Где вы были? — сразу спросила Поля.

— Гуляли, — ответил Фокусник.

— Больше трёх часов?

— А шо вы хотите? Волк — не канарейка, ему простор треба. Мы с ним допёхали аж до края города.

— До леса? — спросила Лиза.

— Та конечно! — оживился он. — Зимний лес, на минуточку, немножко располагает к размышлениям. Снег хрустит, а воздух такой, шо его можно ложкой есть… Шарман!

Он ласково потрепал волчка.

— И таки знаете шо? Этот кабыздох даже беляка споймал.

— Зайца? — удивилась Поля.

— Его, родимого, — гордо подтвердил Фокусник. — Я ему сказал: «Бери, приятель, не дрейфь. Мы люди щедрые, нам чужого не жалко».

Он захохотал над собственной шуткой. Волчок довольно фыркнул.

— А где заяц? — спросила Матильда.

Фокусник кашлянул.

— Ну… не донёс. Я вас умоляю, зачем вам тот заяц…

Знахарка вернулась примерно через полчаса, после них. Зашла бесшумно, как всегда. На платке её таяли крошечные снежинки. Неподшитые валенки оставляли на полу мокрые следы.

Где она была, никто не спросил. И объяснять она, разумеется, ничего не стала.

До Екатеринбурга добрались без происшествий. Во время остановок в Самаре и Рязани ничего не случалось. Правда Фокусник, волчок и знахарка опять уходили.

Екатеринбург встретил их серым небом, дымом из труб и бодрым уральским морозцем. С волком в центре города их, разумеется, никто селить не собирался, поэтому пришлось искать постоялый двор на окраине.

Хозяин осмотрел компанию и, поглаживая бороду, сказал:

— Нумера имеются. Однако зверя вашего туда не пущу, токмо во двор.

— Это не зверь, — возразил Фокусник. — Это la compagnon.

— Во двор, — повторил хозяин.

Постоялый двор оказался далёк от того уюта, к которому они успели привыкнуть. Старые скрипучие полы, щелястые окна, обои в пятнах. Пахло дымом, сыростью и варёной капустой.

Матильда брезгливо огляделась.

— Уверена, здесь и клопы имеются. Impossible! Мне здесь не нравится.

— И без ватерклозета, — вздохнул Павел.

Фокусник усмехнулся.

— А шо такое? Господина не устраивает гальюн на улице?

— С нами дамы, — спокойно ответил Павел.

Фокусник развёл руками.

Но деваться было некуда. Решили переночевать здесь хотя бы одну ночь.

Вечером Лиза в одиночестве перебирала вещи в чемодане. Темноту комнаты разгоняли три толстые парафиновые свечи, предусмотрительно купленные для экспедиции. Их жёлтый свет ложился на пол и стол неровными кругами.

Иногда решительность, появившаяся после встречи с Недобрым во время святочного гадания, вдруг покидала её. Тогда Лиза старалась занять себя, как например сейчас, перекладывая одежду, перебирая ленты, аккуратно складывая перчатки. Но стоило остановиться, как грустные мысли возвращались, как волны, которые снова и снова накатывают на берег.

Сколько у неё времени? Месяц? Неделя? А может быть всего несколько дней. Спасти её можно… но можно и не успеть.

Лиза замерла, держа в руках сложенную блузку. Взгляд её остановился на чемодане, но она уже не видела вещей. Она смотрела сквозь них.

Эта неопределённость лишала её сил и каких-либо желаний. Ждать конца, который мог наступить в любой момент, если бес снова вырвется из заточения, было хуже самой смерти.

Лиза чувствовала холод. Он поднимался изнутри, будто кровь остывала в жилах. Ей на мгновение показалось, что кто-то стоит у неё за спиной. Лиза невольно обернулась через плечо. Никого не было. Только колеблющийся свет от свечей и тени на стенах.

Она обхватила плечи, словно пытаясь согреться.

— Значит, — тихо сказала она себе, — надо успеть всё.

Спасти себя и тех, кто рядом. А если не получится… Мысль оборвалась.

В этот момент её пальцы наткнулись на гладкую холодную поверхность. То был шар малахитницы, каменный, тяжёлый, размером с большое яблоко. Лиза знала, что когда на него попадают солнечные лучи, он сверкает искорками. Она скользила пальцами по шару, словно гладила котёнка, и думала о малахитовом мире, куда ей удалось заглянуть несколько лет назад. А можно ли ей укрыться там? Спрятаться и не принимать своей судьбы?

Мысль показалась спасительной, но только на первый взгляд. Сможет ли обычный человек жить среди каменных людей? Малахитница ведь говорила, что рядом с ней никто долго не задерживается. И потом… Кто знает, что натворит бес в чужом мире.

Лиза невольно сжала шар. Нет, это не выход. Тем более что здесь остались её подруги, мама и… Александр. Где он сейчас? Жив ли? Что было между ними? Любовь? Или только благодарность за то, что он был рядом, когда казалось, что жизнь закончена?

На неё нахлынули воспоминания. Она вспомнила его голос, сильные руки и то, как он смотрел на неё. И рядом с этими воспоминаниями вдруг возник образ Екатерины. Странно, но теперь Лиза уже не чувствовала к ней былой неприязни. Словно смерть и воскрешение Екатерины стерли прежнее, начав иной отсчёт.

Лиза зажмурилась и так ясно представила Александра, что почти увидела его перед собой.

Шар в её руках нагрелся, воздух вокруг задрожал, как над раскалённой печью…

Лиза открыла глаза. Она стояла посреди тёмного и душного помещения с низким потолком. Пахло плохо. Бедностью, кислым дымом, старой одеждой. Сквозь окошко с мутным стеклом пробивался тусклый свет.

В углу стояла кровать, на которой лежал человек. А рядом, на грубо сколоченном табурете, спиной к Лизе сидела женщина в городском платье.

Лиза шагнула к ним и сердце её оборвалось.

Александр лежал неподвижно. Закрытые глаза, бледная кожа, покрытая испариной, посиневшие губы. Дышал он тяжело, со свистом, каждый вдох-выдох давались ему с усилием. Внезапно Александр закашлялся, вздрагивая всем телом от грубого лающего кашля.

Лиза бросилась к нему:

— Саша! — Она упала на колени рядом с ним, схватила его холодную руку. — Что случилось? Как ты здесь оказался?

Александр открыл глаза. Он сразу узнал её и взгляд его на мгновение прояснился. Он попытался улыбнуться, но не смог. Кашель снова скрутил его, и он отвернулся, тяжело дыша.

Женщина, сидевшая на табурете, поднялась, молча подошла к печке, взяла кружку и вернулась. Поддерживая Александра за плечи, осторожно напоила его, и вскоре кашель утих. Александр обессиленно опустился на подушку, глаза его закрылись. Он уснул почти сразу. Так засыпают люди, которых измучила болезнь.

И только теперь Лиза смогла рассмотреть лицо женщины.

— Он не может говорить, — тихо сказала Екатерина. — Сил нет.

Она тоже была измождённой, под глазами темнели круги, но всё такая же статная, горделивая и простое платье не скрывало безупречную грудь, тонкую талию и округлые бёдра.

Екатерина посмотрела на спящего Александра, а потом снова на Лизу.

— Он проспит несколько часов, — сказала она. — А мы сможем поговорить.

Екатерина пересела за стол. Движения её были спокойные, но всё же от внимательного взгляда не укрывалась усталость человека, который уже слишком долго держится на одной лишь силе воли. На осунувшемся лице ярко выделялись соболиные брови и большие карие глаза, в тени пушистых ресниц, но когда-то чувственные губы поблёкли, а в пышных смоляных кудрях серебрились несколько седых волосков.

Лиза ещё немного постояла на коленях у постели, не выпуская руки Александра. Горячая сухая ладонь была незнакомой и отталкивающей. Лиза виновато подумала, что ей всё также непросто принять изменения, произошедшие с прежним возлюбленным. Она осторожно положила его руку на одеяло, поднялась и присоединилась к Екатерине.

— Что случилось? — тихо спросила она. — Я думала, вы ищете сына и… счастливы вдвоём.

Екатерина усмехнулась:

— Ты что же, думаешь что у нас с Бирюком была любовь?

Лиза поморщилась, услышав прежнее прозвище Александра, но ничего не сказала вслух.

— Послушай, этот человек воспользовался моей молодостью и неопытностью. Изменил мою жизнь полностью и не дал даже шанса на благополучный исход.

И Екатерина рассказала Лизе свою историю до момента, когда они встретились в Сосновоборском борделе.

Она рассказывала спокойно, без эмоций и жалоб, как давно свершившееся и оплаканное. И когда закончила рассказ, ошеломлённая Лиза долго не могла прийти в себя. А ведь она считала, что именно с ней жизнь поступила несправедливо. Но оказывается, что есть истории печальнее.

— Ну, а теперь послушай историю о том, как мы очутились здесь, — и Екатерина рассказала всё, что произошло с ними после того как они отправились на поиски припрятанных богатств и сына.

— Вода была такой ледяной, что я даже не ощутила холод сразу. Помню только, что не смогла сделать вздох… меня охватила паника.

Лиза невольно сжала пальцы. Екатерина говорила негромко, но каждое слово звучало отчётливо:

— Я опускалась ко дну. Одежда тянула вниз, сапоги налились водой… Он вытащил меня каким-то чудом.

Она кивнула в сторону кровати и Лиза невольно посмотрела на Александра. Даже когда он спал, было слышно его затрудненное дыхание. При каждом вдохе грудь поднималась высоко и замирала на несколько мгновений, будто лёгкие старались вместить как можно больше воздуха.

— Он вытащил меня на противоположный берег, — продолжала Екатерина. — Аспиды исчезли. Мы лежали без сил, мокрые, замерзающие на холодном осеннем ветру. А сверху падали пушистые белые хлопья. Знаешь, я никогда ещё не видела такого красивого снега. Мне казалось, что бог простил меня за всё и утешил перед смертью…

— Боже… — прошептала Лиза.

— Из последних сил мы поднялись и стали пробираться сквозь лес, — рассказывала Екатерина. — Я помнила, что там должна быть дорога, большой тракт. Мы падали и вставали, понимая, что если остановимся, то погибнем.

Она на секунду замолчала, словно вновь увидела перед собой ту картину.

— Мне казалось что мы шли целую вечность… Одежда заледенела. Вокруг был только лес. И снег…

Лиза почувствовала, как холод пробежал по её спине. Она заметила, что пальцы Екатерины всё время сжимают край табурета так, словно она удерживает себя, чтобы не дрожать.

— Он не давал мне упасть, — она снова посмотрела на Александра. — Я говорила ему оставить меня, но он не слушал. В какой-то момент я поняла, что оба больше не можем идти. Мы просто сели на землю, в этот прекрасный белый снег. Сначала стало невыносимо холодно. Потом… стало всё равно. Помню, что снег казался мягким. Очень мягким. Хотелось лечь и закрыть глаза.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Лиза почувствовала, как у неё сжимается сердце

— Если бы нас не нашли, мы бы просто заснули, — Екатерина на мгновение закрыла глаза.

— Кто вас нашёл? — тихо спросила Лиза.

— Мимо шёл крестьянский обоз и нас учуяли собаки. Мы, оказывается, сидели возле самой дороги. Нас привезли в эту деревню. Здесь есть знахарка… Она вытащила нас обоих, но…

Лиза подняла голову. Екатерина помолчала и продолжила:

— Лихорадку мы пережили, — сказала она наконец. — Я оправилась быстрее. А у него началось воспаление. Он так кашляет уже третий день. Иногда задыхается так, что я думаю…

Она не договорила. В этот момент Александр снова закашлялся. Тело его содрогалось. Екатерина встала за питьём, а Лиза бросилась к кровати, чувствуя как страх холодной рукой сжимает сердце.

Она вдруг ясно поняла. Он не просто болен. Он умирает.

Александр открыл глаза. На мгновение его взгляд остановился на Лизе. И в этом взгляде была такая усталость, что у неё перехватило дыхание. Он едва заметно сжал её пальцы. Потом снова закрыл глаза.

Екатерина тихо сказала:

— Иногда он дышит легче… а иногда вот так.

Она посмотрела Лизе в глаза и впервые в её голосе прозвучало то, чего раньше не было - страх.

— Если ему не помочь… он не переживёт этой ночи.

Глава 10. Благород. Давным-давно. Русские земли

Марфа облизнула враз пересохшие губы и с трудом подавила желание схватиться за оружие. Ледяная, как зимняя вода, мысль сковала тело — не одолеть. Что могут два клинка супротив дюжих воинов с тяжёлыми мечами в жилистых руках?

Стражники заставили девушек встать и взяли их в кольцо, отрезав Марфу от них. На лицах караульщиков играли ухмылки. Они ожидали потехи, когда князь дозволит им проучить строптивых девок, чтобы впредь знали своё место.

Как же ей поступить? Смириться и стать пленницей с неизвестной судьбой или дорого продать свою жизнь? Княжна оглянулась на девушек. Те стояли бледные, испуганные, но не плакали и не просили пощады. Не смогла она отстоять их в беседе, гордыня взыграла. Что теперь с ними будет? И что ожидает княжество, которое они только начали поднимать из пепла?

Марфа уже готова была выхватить меч, когда неожиданно одна из девушек сделала шаг вперёд. Та самая, черноволосая, что ещё недавно обвиняла её в сговоре и похищении детей. Стражники попытались оттолкнуть её, но девушка ловко проскользнула меж ними и выбежала на середину зала.

— Здрав будь, владыка, — сказала она и склонилась перед князем в низком поклоне. — Дозволь слово молвить.

Князь жестом отогнал от девушки двух стражников, пытавшихся схватить её.

— Сказывай, красавица, — он чуть приподнял бровь, с любопытством глядя на черноволосую.

— Я дочь Ратимира Мороза, княжьего воеводы, — ровным голосом произнесла она. — Род наш не худой, и я многому обучена. Дозволь подле тебя остаться.

Она на мгновение замолчала, потом лукаво улыбнулась:

— Сыновей тебе рожу.

По рядам стражников прокатился тихий смешок. Князь прищурился, рассматривая девушку всё тем же пресыщенным взглядом, каким ещё недавно смотрел на Марфу.

— Как величать тебя? — осведомился он наконец.

— Батюшка с матушкой Властой нарекли, — произнесла она ласковым голосом. — А дорогие сердцу — Власточкой кличут.

Князь усмехнулся.

— Подойди, Власта. Погляжу, что за товар ты сулишь.

В звенящей тишине девушка пошла вперёд уверенным ровным шагом и остановилась перед князем. Тот даже не поднялся с кресла, лишь лениво махнул рукой.

— Повернись.

Власта медленно повернулась вокруг себя. При этом она слегка поводила плечами и покачивала бёдрами. Князь довольно хмыкнул, но прежде чем он успел сказать что-то ещё, к девушке подскочил один из стражников, низкорослый рябой мужик с уродливым шрамом на правой щеке.

— Погоди, княже, — оскалился он. — А то мало ли…

Грубые руки заскользили по девичьей фигуре. Стражник нарочно не спешил. Ладони его прошлись сверху вниз, задержались на груди, потом на бёдрах, в поисках спрятанного ножа. Он мерзко ухмылялся и часто облизывал губы, высовывая язык словно змея. Потом бесстыдно задрал подол её платья, оголив ноги до бёдер. Тихие смешки стражей переросли в гогот. Кто-то свистнул. Но были и те, кто нахмурился и отвернулся.

— Нету, — громко объявил похабник.

Марфа стояла неподвижно, сжав пальцы в кулаки так, что кожа на них побелела. Ей хотелось броситься вперёд и разрубить наглую ухмылку стражника. От этого шага удерживало только понимание, что от неё зависят люди, поверившие в неё.

Власта переносила прилюдное унижение с равнодушием коровы, которую доит хозяйка. Лицо осталось спокойным, будто высеченным из камня. Наконец обыск закончился и стражник с усмешкой подтолкнул Власту к князю. Тот медленно поднялся с кресла, возвышаясь над девушкой на целую голову. Князь грубо ухватил её за подбородок, повернул лицо к свету, раздвинул пальцами губы и осмотрел зубы. Подёргал за косу, ощупал грудь и похлопал рукой пониже спины. Кто-то снова засмеялся.

— Хороша, — он отступил на шаг и обратился к Власте: — Ступай за ключницей.

— Княже, дозволь проститься с нею, — попросила Марфа.

Князь равнодушно кивнул. Марфа подошла к девушке. Она хотела обнять её, ободрить, сказать слова утешения, но не успела. Власта прижалась к ней и прошипела в самое ухо так зло, что у княжны похолодела спина:

— Погоди… ты ещё припомнишь меня. Я отомщу. Кровью умоешься.

Марфа отшатнулась. А Власта уже шагала высоко задрав голову, не то сдерживая слёзы, не то выражая презрение, следом за толстой ключницей и не обернулась ни разу. Марфа озадаченно смотрела ей вслед. Она только теперь разжала кулаки и почувствовала, как дрожат пальцы.

Князь перевёл взгляд на остальных девушек.

— Ну что ж, — протянул он лениво. — Есть ли ещё охотницы до моего покровительства?

Ответом ему стала тишина.

— Так я и мыслил, — усмехнулся князь.

Он поерзал в кресле, устраиваясь удобнее и заявил:

— Тогда слушайте. Отпущу я вас невредимыми и дам всё, что надобно, но с уговором…

Марфа нахмурилась.

— …что через год, — продолжал князь, — приведёте вы ко мне ещё одну девицу. Из доброго рода, пригожую да здоровую.

Княжна оглянулась на девушек. Она хорошо понимала, чего хочет князь. Пользуясь бедой, он желает сделать из них своих данников, превратив свободных девушек в рабынь. Марфа не раз присутствовала на воинских советах, наравне со старшими братьями, и помнила, что отец всегда противился недругу за спиной, который в силах обязать платить дань. Этого нельзя допустить. Она должна избавить своё княжество от позорного долга. Это придало ей сил и она спросила:

— Почему должны мы сделать так, княже?

Голос её прозвучал твёрдо, хотя в груди всё ещё теснило после слов Власты. Князь посмотрел на Марфу почти весело и развел руками:

— То будет справедливая дань. Ведь я могу попросту захватить земли ваши, но не благородно то и не пристало добрым соседям. А вы покрыть урон должны, что понёс я, честной добычи лишившись.

Некоторые стражники ухмыльнулись пакостно.

— Эй! — крикнул князь через плечо. — Соберите им одёжи зимней да обуви. И припасов в дорогу дайте, дабы не говорили, будто я гостей с пустыми руками выпроводил.

Потом оглядел зал и громко позвал:

— Благород!

Из тени выступил высокий плечистый воин с суровым лицом, всё это время стоявший в стороне и молча наблюдавший за происходящим. Марфа заметила его раньше. Он не смеялся вместе с другими и глаза его, когда стражник шарил по платью Власты, были мрачные.

— Отбери верных людей да проводи гостей наших, — распорядился князь и добавил с непонятной усмешкой: — Ты воевода, да и имя для таких дел у тебя подходяще.

Воин склонил голову.

— Как велишь, княже, — низким голосом ответствовал он.

Потом развернулся, пошёл к дверям и легко распахнул тяжёлые створки, которые сомкнулись за его спиной с глухим ударом.

В зале снова стало тихо.

Князь, расслабленно раскинувшийся в кресле дородное тело, разглядывал девушек, словно прикидывал что-то на будущее.

Марфа продолжала стоять, как и её подданные. Вернуться за накрытый стол им не предложили, да она бы и не дозволила этого. Неужели всё закончилось и они могут ехать домой? Может это хитроумная ловушка? Она смотрела на князя, пытаясь угадать, что скрывается за его ленивой усмешкой. Может быть он зубоскалил и сейчас воевода с благородным именем готовит для них темницу, куда их потащат стражники стоит только девушкам покинуть княжьи палаты?

Князь вдруг усмехнулся шире и потянулся словно насытившийся зверь.

— Вижу, гадаешь ты, княжна — отпущу аль нет? — он махнул рукой и заявил: — Нынче вы мне без надобности. Мне и воинам моим достаёт наложниц да рабынь.

Марфа почувствовала, как подымается внутри жаркая, тяжкая волна ярости. Они не рабыни! Но она заставила себя смолчать через силу. Сейчас надобно выбраться отсюда да воротиться домой, где ждут их и надеются на них. Она поразмыслит и непременно сыщет выход. А покуда главное — не дать согласия на позорную дань. Хитрить, прикидываться, но посула не давать, что в княжьих устах клятве равен.

Княжна гордо расправила плечи и кивнула:

— Принимаем слово твоё, князь. Одначе быть ли твоими данниками — не мне решать.

В зале кто-то негромко хмыкнул. Князь удивлённо приподнял бровь, чуть подался вперёд, разглядывая Марфу пристальнее, словно впервой приметил решимость на лице её.

— Я рад, — ухмыльнулся он наконец. — Разумное слово злату подобно. Токмо держишься ты, княжна, ровно… войско за спиною твоей стоит.

Марфа посмотрела ему в глаза.

— Кто ведает, княже.

Сказала она спокойно, но сердце её в ту минуту трепетало, как пойманная птица. Мышцы налились тяжёлой, болезненной силой. Сейчас всё решится. Пальцы сами легли на рукоять меча. Она ударит. Пусть даже это будет последний её удар.

Князь смотрел на неё долго, взгляд у него был тяжёлый, холодный, как сталь клинка. Марфа стиснула зубы и не отводила глаз.

Стражники притихли. Ждали, чем кончится этот немой поединок.

А князь вдруг расхохотался. Смех его эхом разнёсся под сводами зала.

— Оттого ты мне и приглянулась, княжна! Жаль, что не осталася, мы бы с тобою поладили.

Тяжёлые двери покоев снова отворились и на пороге появился Благород. За ним шли четверо воинов, державшиеся иначе, нежели стражники — спокойно, уверенно, без наглой дерзости. Марфа невольно приметила это.

Благород остановился перед князем и склонил голову.

— Люди выбраны. И я сам с ними пойду.

— Вот и славно, — князь лениво махнул рукой и снова бросил взгляд на Марфу. — Гляди, княжна, слово своё я держу. И от тебя того же жду.

Марфа не ответила, лишь кивнула. Благород повернулся к девушкам.

— Ступайте за мной.

Он не смотрел на них как на пленниц и девушки сразу это почувствовали. Одна за другой они двинулись к дверям. Марфа шла последней. Тяжёлые створки закрылись за их спинами и княжеские палаты остался позади.

Идя по двору, Марфа вдруг вспомнила слова Власты. Жаль. Девушка была смелая, гордая и сильная, но теперь между ними пролегла злая обида. А времени объясниться у Марфы так и не нашлось.

Обоз тронулся немедля, не дожидаясь следующего дня.

Уже миновал полдень и жар спал. Над землёй раскинулось ясное голубое небо. Бескрайние луга вокруг зеленели сочной травой. Неподалёку темнел густой сумрачный лес и оттуда тянуло прохладой.

Лошади шли неторопливо, фыркая и лениво отмахиваясь хвостами от назойливых оводов. Скрипели колёса нагруженной телеги. На возу лежали тюки с одеждой, мешки с обувью. Рядом стояли два сундука, набитые лентами, позументами и всякими девичьими безделицами. Щедрый и насмешливый дар князя.

Марфа ехала в середине маленького отряда, рядом с Благородом. Их кони шли шагом, почти касаясь друг друга. Некоторое время они ехали молча. Воевода первым нарушил безмолвие.

— Не чаял я, что князь отпустит вас, — голос его звучал спокойно.

— Отчего? — она бросила на Благорода быстрый взгляд. — Слову его веры не давал?

— Веру давал… — он пожал плечами, — …да не шибко. Но уповал на здравомыслие его.

И после короткой паузы добавил:

— Не по нраву мне, когда сильный над слабым глумится.

— Не такие уж мы слабые, — усмехнулась Марфа.

Благород посмотрел на неё пристальнее.

— Сие я уж уразумел, — он чуть наклонил голову. — Держалась ты так, ровно и впрямь войско за спиною твоей стоит.

— Ты слышал? — удивилась она. — Тебя в зале вроде и не было.

— Ведаю я обо всём, что в княжестве моём делается, — серьёзно сказал воевода. — Ну, стало быть, есть за тобой войско?

Марфа ответила тихо, но твёрдо:

— Есть.

Благород хмыкнул, но промолчал. Некоторое время они снова ехали в безмолвии. Ветер перебирал гривы коней. Коснулся он и волос Марфы. Туго заплетенная коса немного растрепалась, и несколько коротких прядей выбились, мягко обрамляя её лицо.

Благород приметил это и не сразу отвёл взгляд. Марфа не смотрела на него, но почувствовала это и вдруг поймала себя на том, что ей отрадно. Мысль вспыхнула и сразу же обожгла.

Не смей.

Она мысленно сказала это себе так резко, словно приказ отдавала.

Не смей даже думать.

Жизнь её боле не принадлежит ей самой. В ответе она за людей, за род, за землю, что ещё защищать предстоит.

Нету у неё права на чувства.

Вспомни, чем кончилось в прошлый раз…

Она чуть сильнее натянула поводья и её лошадь слегка отстала от коня Благорода. Позади шёл оживлённый разговор. Воины ехали рядом с девушками и, похоже, уже успели разговориться.

— Велесом клянусь! — воскликнул один из них, совсем юный, безбородый, с волосами цвета меди. — Медведище был — вот таковский!

Он раскинул руки так широко, что едва не задел девушку, ехавшую рядом.

— И ты его в одиночку осилил? — притворно ахнула она.

— Ясно дело, самолично! — важно заявил рыжеволосый воин.

— Брешешь.

— Чтоб мне пусто было, коли брешу! — воскликнул он.

— Пусто тебе и станется, коли леший услышит! — засмеялась другая девушка.

Рыжеволосый звонко расхохотался, и Марфа невольно обернулась на этот задорный смех.

— Лихарь, — сказал Благород, приметив её взгляд. Он тоже придержал коня, чтобы ехать рядом с княжной. В голосе его слышалась добрая усмешка: — Самый младший средь нас. Отродясь не тужит и первым в сечу кидается.

— А это — Воислав, — указал он на ехавшего во главе отряда дружинника, широкоплечего, с пшеничными волосами и бородой. — Самый старший. Мечом владеет так, ровно сам Перун ему руку ведёт.

Держался Воислав в седле очень прямо, и в движениях его угадывалась недюжинная сила. Словно почуяв, что о нём говорят, он обернулся, и Марфа увидела, что глаза его цвета васильков. Воислав слегка кивнул Марфе.

— А тот? — спросила она, указав на крупного, темноволосого воина с грубоватым лицом, что ехал чуть позади Лихаря.

— Стоян, воин крепкий да верный — ответил Благород и чуть усмехнулся. — Только дюже до женской красы охочий.

Стоян как раз что-то говорил одной из девушек. Та смеялась, а он, улыбаясь, оглаживал шею её лошади, словно успокаивая животное.

Марфа кивнула. Её взгляд скользнул по воину, ехавшему позади всех и замыкавшему отряд. Он был черноволосый, со безволосой смуглой кожей, с непривычными чертами лица.

— То Ратша, — пояснил Благород. — Род его пришёл к нам из дальних земель, когда он мальчишкой ещё был. Вырос средь нас. Верный человек и храбрый ратник.

Ратша рассмеялся над какой-то шуткой Лихаря. Смех у него был лёгкий, искренний. Белые зубы блеснули на смуглом лице.

Марфа помрачнела. Слишком тяжкие воспоминания связаны у неё с человеком, пришедшим когда-то издалека.

Дорога тянулась через поля и перелески. Обоз двигался бодро, без остановок, и к вечеру впереди показались знакомые стены.

Марфа почувствовала, как сердце её сжалось.

— Мы почти дома, — сказала она тихо.

Благород посмотрел вперёд.

— Вижу.

Когда обоз подъехал к воротам крепости, воины остановили коней. Воислав первым спрыгнул на землю. Он взял под уздцы лошадь, запряжённую в телегу, и подвёл её к воротам, ещё закрытым.

Воевода тоже спешился, подошёл к Марфе и протянул руки, помогая сойти с коня. Ладони его были тёплые, крепкие и он не сразу отпустил её. Они стояли друг против друга. Голова княжны едва доставала до мощного плеча Благорода и ей пришлось бы запрокинуть голову, решись она заглянуть ему в глаза. Наконец, он разжал руки, отступил назад, и Марфа ощутила тоскливую пустоту.

— Дале уж сами справитесь, княжна, — молвил Благород.

— Не останетесь ли вы с нами? — спросила одна из девушек.

— Хотелось бы, — засмеялся рыжеволосый Лихарь. — Сроду не бывал в девичьей вотчине! Небось, там сады цветут и в зиму, и в лето. Опасаюсь, что сердцем размякну да от чар ваших сгину. А негоже то воину!

— Прими благодарность от меня и княжества моего, — поклонилась Марфа воеводе. — Ты и воины твои вовек желанными гостями у нас будут. Прощай!

— Береги княжество своё, — он склонил голову в ответном поклоне.

И взгляды их наконец-то встретились. Серые глаза воеводы смотрели пристально и она первой опустила ресницы. Благород улыбнулся, вновь поклонился и легко вскочил в седло:

— В путь!

Через несколько мгновений пять всадников уже мчались по дороге. Марфа стояла у ворот и смотрела им вслед, пока силуэты их не растаяли в вечерней дымке.

Глава 11. Трещина. Зима 1899 г. Деревня близ Екатеринбурга

— Лиза?!

Голос Матильды прозвучал внезапно. Лиза вздрогнула всем телом, резко подняла голову и несколько мгновений смотрела перед собой, не понимая, где находится.

Она сидела на кровати в своём номере на постоялом дворе. Комната освещалась единственной лампой, и жёлтый свет её ложился на лица присутствующих. Здесь были все.

За столом сидели Поля и Матильда рядом, а Павел — чуть поодаль. Давыдов стоял у печки, скрестив руки на груди. Фокусник развалился на полу, прислонившись к стене и закинув руки за голову. У окна знахарка тихо говорила что-то Марии, пытаясь её успокоить. Плечи графини мелко дрожали, и она всё время подносила платочек к глазам.

Поля первой вскочила со своего места.

— Ты где была? — спросила она, быстро подходя к кровати. — Мы не знали что и думать. Уже собрались идти тебя искать.

Все смотрели на Лизу, с тревогой и недоумением.

Мария резко обернулась, почти подбежала к кровати, тяжело опустилась рядом и обняла Лизу обеими руками так крепко, что Лиза почувствовала, как она дрожит. Боясь, что снова расплачется, графиня молчала.

Тишина длилась несколько мгновений. Фокусник, разумеется, выдержать её не смог. Он вытаращил на Лизу свои чёрные глаза.

— Я дико извиняюсь, но шо это было? — протянул он. — Мадам Верейская устроила таки знатный шухер. Местные босяки решили, шо началось второе пришествие. Я вас умоляю, поясните как часто будет повторяться сей фокус? Мы знакомы всего ничего, а девушка вже дважды навела шороху. Можно было предупредить, мол так и так, братва, я погружаюсь в малины. И все радостные расходятся по нумерам.

- Бронислав, давай полегче, - осадил его Давыдов. - Мы тут все за одного и один за всех.

- Таки я о том жи, - переобулся на лету Фокусник. - Но вы жи знаете за моё слабое сердце.

Матильда фыркнула.

— Ах, какой впечатлительный юноша, — съязвила она. — Сердце у него, скажите пожалуйста!

Фокусник театрально прижал руки к груди.

— Таки вы не знаете, за шо вы говорите, — с достоинством произнёс он. — Моё сердце — тонкий музыкальный инструмент. Его нельзя так нервировать.

— Довольно! — голос знахарки прозвучал резко, как удар хлыста. Она сурово смотрела на Фокусника. — Развели балаган, как на ярмарке…

Знахарка повернулась к Лизе и внимательно разглядывала её.

— Случилось что-то? — мягко спросила она.

Лиза медленно подняла голову. Губы её пересохли, а к горлу подступил тяжёлый ком.

— Он умирает, — прошептала она.

В комнате наступила тишина.

— Кто? — осторожно спросила Поля.

Лиза подняла на неё глаза.

— Александр.

Матильда резко выпрямилась и красивое лицо её мгновенно стало жёстким.

— Что?

— Я видела его, — Лиза говорила быстро, боясь, что её перебьют. — Шар перенёс меня… в какую-то деревню. Он лежит там. Совсем плох. И с ним… Екатерина. Мы должны помочь ему.

Матильда нахмурилась.

— Но мы не можем… — сказала она сухо. — У нас есть дела поважнее, чем спасать…

Она не договорила. Лиза умоляюще посмотрела на неё.

— Матильдочка, он умирает…

— Он сам выбрал свою судьбу, — и в голосе её прозвучал холод.

Лиза почувствовала, как горло сдавило, а глаза защипало от слёз. Но она сделала над собой усилие, не заплакала, глубоко вздохнула и спросила:

— И ты предлагаешь просто оставить его?

— Я никому ничего не должна, — выпалила Матильда.

И снова в спор вмешалась знахарка:

— Хватит. Лежит если и вправду между жизнью и смертью, торопиться нужно.

Пол ушёл из-под ног. На мгновение всё вокруг погрузилось в густую, вязкую темноту, будто кто-то набросил на мир тяжёлое чёрное покрывало. Лиза пошатнулась. Воздух ударил в лицо. Она открыла глаза.

Крестьянская изба. Лиза тяжело опустилась на колени, опираясь ладонью о шершавые доски пола. В голове шумело, как после сильного удара. Перед глазами на секунду поплыли тёмные круги. Перенос в этот раз прошёл тяжелее, чем обычно. Намного тяжелее.

Она медленно вдохнула, стараясь унять дрожь в руках. Сердце колотилось так, будто она только что пробежала несколько вёрст. Лиза попыталась подняться. Ноги на мгновение отказались её слушаться. Внутри что-то неприятно шевельнулось. Лиза на секунду замерла, но времени думать об этом не было.

Наконец, она встала и огляделась. Екатерины нигде не было видно.

Знахарка, едва оказавшись в избе, уже направилась к кровати больного. Ни произнеся ни слова, она откинула грубое шерстяное одеяло и склонилась над Александром.

Лиза увидела его лицо и снова почувствовала, как холод пробежал по спине. Он стал ещё бледнее. Щёки ввалились. Губы совсем синие, дыхание тяжёлое, свистящее.

Скрипнула половица. Лиза обернулась. На пороге избы стояла Екатерина. В руке она держала ведро и железные обручи, стягивающие деревяшки, были мокрыми от колодезной воды. Она замерла. Несколько секунд смотрела на них, будто не веря собственным глазам, а потом шагнула внутрь.

— Ты… вернулась! - в голосе Екатерины прозвучала радость, которую она даже не пыталась скрыть.

— Я привела помощь, — сказала Лиза.

Екатерина перевела взгляд на знахарку, склонившуюся над Александром и облегчённо улыбнулась.

Только дыхание больного нарушало тишину, воцарившуюся в избе. Казалось, Александр борется за каждый вдох. Знахарка взяла его руку и долго нащупывала пульс. Лицо её стало мрачным и она взялась за другую руку. Провела ладонью по груди Александра, задержала её у сердца, потом по очереди коснулась висков. Наклонилась ближе, принюхалась к дыханию. Несколько мгновений знахарка сидела неподвижно, словно прислушиваясь не только к телу, но и к чему-то ещё, невидимому для остальных и, наконец, выпрямилась.

— Плохо, — произнесла она с досадой.

Екатерина побледнела так сильно, будто из неё разом ушла вся кровь.

— Но надежда есть?

Знахарка не ответила сразу. Она снова посмотрела на Александра, прищурившись, словно что-то прикидывала.

— Не управиться уже одними снадобьями, - тихо произнесла она.

— Что это значит? — напряглась Лиза.

— Ослабло тело, — ответила знахарка и ткнула пальцем в грудь больного. — Не держится душа крепко…

Екатерина стиснула пальцами кружку с питьём, которое несла Александру.

— ...уходит, — закончила знахарка.

— И что делать? — прошептала Лиза.

Знахарка повернулась к ней.

— Мигом за Полей и назад, — приказала она. — Принеси мой саквояж. Там бубен и всё, что нужно для камлания.

— Я быстро, — кивнула Лиза.

Она снова взяла шар. Тело всё ещё дрожало от предыдущего перехода, но медлить нельзя. Лиза закрыла глаза и через мгновение исчезла.

Когда она вернулась вместе с Полей и тяжёлым саквояжем, сил у неё почти не осталось. Ноги подкашивались. Перед глазами на секунду всё поплыло.

Знахарка уже успела всё подготовить. В печи яростно полыхал огонь, а посреди избы было пусто — стол, лавки и половики были сдвинуты к стенам.

— Уходит время, — поторопила она их. — Доставайте всё.

Лиза и Поля открыли саквояж и извлекли оттуда небольшой бубен из потемневшей кожи, расписанный загадочными знаками, большой отрез кумача цвета крови, дюжину гладких речных камней, несколько мешочков с травами, катушку толстых красных ниток и несколько маленьких тряпичных кукол.

- Рвите кумач на полосы, - распорядилась знахарка. - Режьте нитки. Десяток того и другого.

Екатерина дала девушкам нож и молча наблюдала за происходящим.

— Призову духа, — спокойно объясняла знахарка, быстро раскладывая предметы. — Откликнется какой-нибудь. Поможет.

Она указала на Александра.

— Душу его привяжем. Пока тело слабое, будет держаться здесь.

— Привяжем? — тихо переспросила Лиза.

— Вот сюда, — знахарка взяла одну из кукол. Та была сшита из грубой рогожки, простая, без лица, размером с ладонь. — Окрепнет тело — вернём обратно.

Она положила куклу в карман и бросила в печь связку трав. Огонь зашипел. Из печи повалил густой ароматный дым.

Знахарка ловко выложила круг из камней, взяла бубен и встала в середину окружности. Вокруг, словно кровавые следы, лежали красные нити и полосы кумача.

— Станьте вокруг. Там, где камни, — указала знахарка.

Лиза, Поля и Екатерина послушно исполнили её приказ.

— Держите круг, не сходите с места, — и знахарка ударила в бубен.

Ритмичный стук прозвучал в избе. Потом ещё. И ещё. Ритм стал ровным, монотонным. Знахарка запела. Голос её звучал гортанно, непривычно — то опускаясь низко к полу, то взмывая вверх к стропилам. Слова песни были незнакомыми. Или забытыми.

Бубен звучал всё быстрее. Песня ускорялась. Огонь в печи вспыхнул ярче. Тени на стенах задрожали. Лиза почувствовала, как воздух в избе начал густеть. Словно пространство наполнялось чем-то невидимым.

Потом вдруг знахарка резко замолчала. Глаза её были закрыты. Она прислушалась к чему-то и заговорила на языке, которого Лиза никогда не слышала. Быстро и отрывисто.

Бросила бубен, достала куклу и подошла к Александру, который всё это время так и не приходил в сознание. Она положила куклу ему на грудь.

— Иди сюда… — прошептала она.

Несколько минут ничего не происходило. Потом знахарка перевязала куклу красной нитью, обмотала полоской кумача и сунула её под подушку больного.

— Удержали, — тяжело выдохнула она.

Но в тот же миг Лиза резко побледнела, покачнулась и Екатерина едва успела подхватить её.

— Лиза! — крикнула Поля, бросаясь к подруге.

Перед глазами Лизы потемнело. Где-то глубоко внутри головы раздался тихий спокойный голос:

- Наконец-то ты меня услышала…

И Лиза лишилась чувств.

Когда она пришла в себя, то лежала на лавке. Рядом сидела знахарка, а Екатерина и Поля хлопотали у кровати Александра.

— Очнулась, — улыбнулась знахарка.

Лиза медленно села.

— Что… случилось?

— Камлание случилось, — ответила знахарка, внимательно глядя на Лизу. — Проснулся твой бес ещё.

Лиза на мгновение закрыла глаза.

— Он… говорил со мной.

— И что? — тут же примчалась Поля.

— Ничего страшного, — тихо сказала Лиза. — Просто… говорил.

Знахарка хмыкнула.

— И говорить будет, — она встала, подбросила в печь полено и вернулась к Лизе. — Крепки заклятия на нём, как стена. Но образовалась, видно, при камлании трещина. Не бойся, вырваться не сможет, но языком чесать будет.

Лиза и Поля молчали.

— Непредсказуемый обряд, — продолжила знахарка. — Но не справились бы без него.

И она кивнула в сторону Александра, дыхание которого уже не было таким тяжким.

— Ему стало легче, — сказала Поля и и взяла подругу за руку. — Лечение, конечно, ещё серьёзное предстоит, но жить будет. Это точно. Правда, пока не в сознании. Душа-то в кукле.

Знахарка кивнула.

— Душа теперь держится.

Поля вдруг тихо рассмеялась, а Лиза удивленно посмотрела на неё.

— Кажется я поняла откуда взялась поговорка «В чем только душа держится»!

Знахарка подняла взгляд на Лизу, глаза её прищурились:

— А вот тебе, девица, придётся привыкать, — и она слегка постучала пальцем по лбу Лизы, — к разговорам.

Беспокойный день завершился ненастной ночью. Небо с вечера затянули тучи, тяжёлые и плотные, словно мокрая свалявшаяся шерсть. Казалось, вот-вот пойдёт снег, но он всё не шёл. На рябину, росшую прямо под окном, налетал яростный ветер и голые ветки постукивали о стекло, будто кто-то время от времени настойчиво скребся снаружи. Где-то далеко тоскливо брехала собака.

А в избе было покойно. От печных стен медленно расходилось мягкое тепло. В чугунке томился густой отвар, затеянный Полей. Запах его вытеснил на время прежний дух бедности и пахло теперь лесными ягодами, ромашкой, мятой и ещё какими-то травами, ведомыми только травнице да знахарке.

Поля дремала, тихо посапывая, на лавке возле кровати Александра. Тот дышал легче, что явилось результатом обряда и начатого лечения. Знахарка устроилась на печной лежанке, спала чутко и изредка ворочалась.

Лизе не спалось. Она сидела за столом, подперев щёку рукой, и смотрела на догорающие в печи угли. Они покрылись седой золой, сквозь которую изредка вспыхивали красные искры. Лиза прислушивалась к тишине внутри, пытаясь уловить хоть что-то, но ничего не ощущала. Тот, кто недавно говорил с ней, снова ушёл куда-то глубоко.

Напротив неё сидела Екатерина. Она держала в руках кружку с отваром. Пар от неё уже перестал подниматься, но Екатерина всё равно сжимала кружку так, словно та могла согреть ей руки. Она тоже смотрела на угли.

— Ты сильно изменилась, — нарушила молчание Екатерина.

Лиза подняла на неё глаза.

— Мы виделись не так давно, — Она чуть наклонила голову, разглядывая её более внимательно. — Скорее это ты изменилась. Стала какой-то… более человечной, что ли.

— Более слабой, — устало улыбнулась Екатерина и провела пальцем по краю кружки. — Зато в тебе теперь слишком много силы.

Лиза поморщилась. Она опустила взгляд на свои руки и тихо ответила:

— Силы? Скорее уж беды.

— Иногда это одно и то же, — серьёзно произнесла Екатерина.

Несколько секунд они снова молчали. В печи треснула и рассыпалась головешка.

— Ты сегодня говорила… про Недоброго, — заговорила Лиза. — Ты знаешь его?

— Да, я служила ему, — Екатерина произнесла это спокойно, но взгляд от углей не отвела. — Отрабатывала своё спасение.

— Как это? — не поняла Лиза.

Екатерина медленно повернула к ней голову.

— Когда ты меня убила, — Она произнесла это весьма буднично, а на виноватое «Прости», готовое сорваться с уст Лизы, махнула рукой и продолжила: — я задолжала ему свою жизнь, потому что оберег одной хитрой ведьмы не дал мне умереть.

Екатерина сделала маленький глоток из кружки и добавила с усмешкой:

— Ведь и она служит тьме, в лице Недоброго.

Лиза некоторое время смотрела на неё.

— Ты знаешь о нём больше остальных, — она наклонилась к собеседнице. — Расскажи мне.

— А откуда ты знаешь о нём? — Екатерина внимательно смотрела на Лизу. — Хотя… То, что внутри тебя, тоже его рук дело. И я почти уверена, что без ведьмы тут не обошлось.

— Беса мне действительно подселила какая-то ведьма, — помрачнела Лиза. — А про Недоброго я узнала от знахарки.

Потом тихо добавила:

— И сама встречалась с ним. При… необычных обстоятельствах.

Екатерина подняла брови, а Лиза смущённо потупившись тихо сказала:

— Он пришёл ко мне через зеркало, когда я… ворожила.

— На суженого? — Екатерина чуть усмехнулась.

Лиза кивнула.

— Понимаю, — сказала Екатерина. — Все девушки делают нечто подобное.

Она задумчиво покрутила кружку в руках.

— Вся история с тобой, очень похожа на многоходовую шахматную партию, — она помолчала и спросила: — Скажи, когда ты жила у знахарки, не было ли рядом кого-нибудь… необычного?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, был ли в твоём окружении человек, кого можно назвать магом или… — Екатерина помедлила, вспоминая: — … Хозяином леса?

Лиза немного подумала и медленно кивнула.

— Тогда всё сходится, — оживилась Екатерина. Она опёрлась локтями о стол и возбуждённо заговорила: — Всех подробностей я не знаю. Но бес внутри тебя… твоё появление у знахарки… всё это похоже на его игру. Ты должна была нарушить равновесие. И всё это как-то связано с гильдией «Время дочерей» и с твоей матерью.

— Я знаю про гильдию. Но при чём тут моя мама?

Екатерина горько усмехнулась, не услышав вопроса:

— А я была слепым орудием в его руках. Купилась на деньги и власть. Они почти сломали меня. Если бы не сын… и Александр.

Екатерина замолчала.

— Я знаю про твоего сына, — заявила Лиза.

Екатерина посмотрела на неё устало.

— А что толку? — Она сжала кружку и горько улыбнулась. — Я даже знаю, в какой монастырь его отправили. Я всё подготовила — план, деньги, людей. Хотела забрать его и уехать вместе с его отцом…

Екатерина посмотрела на кровать, где лежал Александр.

— А теперь сижу здесь и упускаю драгоценное время. Недобрый ищет меня и пустил по следу ищеек и аспидов.

Лиза не нашлась, что ответить и после паузы спросила:

— Кто такие аспиды?

— Их природу я не знаю, — тихо сказала Екатерина и слегка поёжилась. — Но это страшные твари. Полулюди-полуящеры. Безжалостные людоеды.

Лиза почувствовала, как холодок пробежал по спине.

— Недобрый говорил, что их создал его отец, — продолжала Екатерина. — Много веков назад.

— Веков? — переспросила Лиза и нахмурилась. — Подожди… ты сказала — веков?

— Да.

— То есть отец Недоброго жил много веков назад и умел создавать чудовищ? Кто же он такой?

Екатерина покачала головой.

— Я мало что знаю, — она снова провела пальцем по краю кружки. — Но пару раз Недобрый говорил об отце. — Что он был древним и сильным магом, что погиб от руки недостойного противника. И что он жаждет мести.

Она снова посмотрела на Лизу.

— И всё это тоже связано со Временем дочерей.

Некоторое время они молчали. Потом Екатерина вдруг улыбнулась. Улыбка вышла усталой и печальной.

— А вот мой отец умер куда прозаичнее, от болезни, и если бы этого не случилось… — она пожала плечами, — я была бы сейчас уважаемой и богатой женщиной. Мой батюшка — Владимир Щербаков, был сыном известного уральского промышленника Петра Щербакова.

Лиза резко выпрямилась.

— Как ты сказала? — сердце её вдруг сильно стукнуло в груди. — Пётр… Щербаков?

Екатерина удивлённо посмотрела на неё.

— Да, мой дед. Правда, я незаконнорождённая, но это было решаемо.

Екатерина внимательно посмотрела на Лизу.

— А что ты так всполошилась?

Лиза медленно выдохнула.

— Моего отца звали Иван Петрович Щербаков, и он младший сын уральского промышленника Петра Щербакова.

Екатерина несколько секунд смотрела на неё, а потом машинально кивнула:

— Да… батюшка говорил, что у него есть брат, Иван.Он действительно младший и лет двадцать назад учился в Московском университете…

Казалось мысли лихорадочно метались в её голове.

— Постой, — она внимательно посмотрела на Лизу и её голосе прозвучало недоумение.

— Но ты же графиня Верейская и у тебя другой отец…

Глава 12. Община. Давным-давно. Русские земли

После возвращения минуло около двух месяцев.

Дни тянулись один за другим, тяжёлые однообразные, словно жернова, что крутятся без отдыха. С утра и до самой темноты длились бесконечные хлопоты. Только управишься с одним, как уже другое наваливается, требуя рук и сил.

Осень вступила в свои права. По утрам трава хрустела под ногами тонкой корочкой инея, что держалась до самого полудня. Небо всё чаще затягивали низкие, свинцовые тучи. Ветер дул холодный, пронизывающий. Он забирался под одежду, словно испытывая людей на стойкость. А неумолимая зима уже стояла у порога.

Они успели главное. В тереме было тепло, кладовые полны припасов, коровы и лошади под крышей, с сеном. Дрова припасены, сложены, пусть и не в избытке. Но оставалось ещё множество мелких забот, и Марфа по-прежнему не знала покоя.

Часто вспоминала Власту. Понимала, что та ушла из-за неприязни к ней и по своей воле, но внутри всё равно поднималось глухое чувство вины. Не доглядела. Не удержала. Как легко тогда всё решилось… Живого человека сменяла на тулупы да валенки. Мысли эти Марфа всякий раз гнала прочь, но они возвращалась, словно боль в долго заживающей ране.

Много времени теперь уходило на ратное учение. Оно стало частью их жизни, такой же необходимой, как пища и тепло. Каждая из девушек что-то умела. Иначе и быть не могло. Они жили в смутное время, где тревожность была привычной. Когда всякая дорога могла обернуться бедой, а любая ночь — последней.

Основы ратного умения знали все, но этого было мало. Нужно развивать тело, упражнять руки, приучать голову думать как воин. И с мужской силой им не сравниться. Значит нужно искать свои приёмы боя. Девушки стреляли из лука. Осваивали нож — верное оружие на коротком расстоянии. Учились держаться в седле, сливаясь с конём, чувствуя его как себя. Но не хватало понимания устройства тела. Куда бить противника, чтобы победить более сильного.

Среди всех Марфа уже приметила искусных в ратном деле. Особенно по сердцу ей была Златовласа, та самая девушка, что рассказала ей про нападение, когда погибли родные. Она же ездила в соседнее княжество в числе двенадцати девушек.

Похоже, что матушка Златовласы часто наведывалась на льняное поле, потому что родила дочь, в глазах которой отражался цветущий лён. А волосы, словно льняная кудель, приготовленная к прядению, были бледно-жёлтыми, с серым отливом.

Не все, однако, соглашались с происходящим. Некоторые роптали и противились, принимая муштру за придирки княжны. Они сбивались в кучки и шептались, передавая из уст в уста историю Власты, каждый раз добавляя к ней что-то своё.

— Зачем нам всё это? — однажды прозвучало вслух.

Они стояли на площадке, той самой, где прежде упражнялись их отцы и братья. Земля здесь была вытоптана, трава не росла. Уже стемнело, горело несколько факелов, отбрасывая резкие тени.

Девушки тяжело дышали после изнурительного занятия. Волосы прилипли к вискам, рубахи потемнели от пота, руки дрожали.

— Мы могли бы просить защиты, — продолжила одна из них. — У соседей остаться.

Несколько голосов поддержали её. Остальные молчали, но все смотрели на княжну, стоявшую напротив, и ждали ответа.

Марфа вытерла пот со лба тыльной стороной ладони и обвела всех взглядом.

— Могли, — сказала она со спокойствием, которого на самом деле не испытывала. — А дальше?

Никто не ответил. Марфа сделала шаг назад.

— Хорошо, если попадётся честный князь, добрый и справедливый, — заявила она, пожав плечами. — А если нет? Женщина без защиты рода — лёгкая добыча. Её можно выдать замуж без согласия, продать, обменять…

— Так же, как ты обменяла Власту? — с вызовом бросила та же девушка, что начала разговор.

Марфа удержалась и не вздрогнула, но глаза её потемнели и ладонь сжала рукоять меча.

— Власта сама вызвалась, — раздался громкий голос Златовласы.

Все обернулись, а она гаркнула на склочницу:

— Тебе, Дарьяна, в добрый час молвить, а в худой промолчать! Всем известно, какая ты злоязычная.

Девушки одобрительно зашумели и Дарьяна отступила, спрятавшись за их спины.

Марфа коротко кивнула Златовласе.

— Там не до выбора было, — сказала княжна уже жёстче. — Власта нам помогла и мы ей обязаны. А соблазн обидеть слабого велик и князь не устоял. Нас всех хотели схватить.

Она помолчала немного, и, когда заговорила вновь, в голосе звенел металл.

— Потому мы учимся! — Она подняла меч и сталь блеснула в свете факелов: — Владеть этим!

Потом указала на луки и боевые ножи:

— И этим. Мы должны бегать быстрее любого врага. Уверенно держаться в седле и скакать подобно ветру. Раньше у вас были отцы, братья, мужчины, которые вас защищали. Теперь их нет! Теперь у вас есть только вы сами!

Марфа помолчала и сказала уже обычным голосом:

— Но я никого не держу. Кто захочет, может уйти в соседнее княжество. Там, говорят, есть достойные мужи.

Несколько девушек переглянулись и стали шептаться.

— Мы насчитали пятерых, — в голосе княжны прозвучала лёгкая усмешка.

Не дожидаясь ответа, она ушла. В яблоневом саду было тихо. Листья почти опали. На самом верху яблонь темнели несобранные яблоки, оставленные птицам. Марфа села на старый пень и закрыла глаза.

Она отпустит. Всех, кто захочет. Но только раз и обратно никого не примет. Пусть идут, а она скажет, что это дань за несколько лет вперёд. Такова её княжеская воля.

И вдруг Марфа подумала о Благороде. Ни весточки от него, ни слова. Но она тут же одёрнула себя. Так даже лучше. Нельзя отнять того, что не стало явью. Любовь… или то, что она за неё принимает… куда надёжнее, когда остаётся только в мечтах. Спрятанное чувство не предаст.

Марфа крепко сжала рукоять меча и это примирило её с реальностью. Нужно думать о насущном.

Скоро все убедились в прозорливости юной княжны.

Несколько девушек отправились на ржаное поле. Нужно было подготовить его к следующей весне. Льноволосая вызвалась охранять их.

— Этот клинок теперь твой, Златовласа, — и Марфа вручила ей тот, который должен был принадлежать ей, со временем. Материнский меч она не давала никому.

— Злата, — проговорила девушка и с благоговением приняла клинок. — Зови меня так, княжна.

Другие девушки были вооружены луками и ножами.

Землю следовало перепахать и разбить комья, пока не пришли морозы. Это действо требовало больших усилий и поэтому они не сразу заметили трёх грязных, обросших душегубцев в потрёпанной одежде. Лихие люди всегда падки на лёгкую добычу. А уж четверо девушек без мужской защиты показались им верным трофеем. Они налетели сразу, желая взять всё, что можно — коня, припасы, честь, жизнь…

— Бегите за подмогой, — закричала Злата и две девушки бросились к крепости.

Когда Марфа с несколькими всадницами примчалась на поле, она уже приготовилась к худшему. Но картина, явившаяся их взорам, была иной.

Все три разбойника были повержены. Один, со стрелой в шее, видимо умер мгновенно и кровь уже темнела, впитываясь в землю. Второй, исполосованный скользящими ударами клинка, тоже испустил дух. А третий ещё корчился в агонии, цепляясь пальцами за землю и захлёбываясь хрипом.

Над ним стояла Злата с окровавленным мечом, готовая ударить ещё, если понадобится. Она тяжело дышала, плечи и грудь вздымались. Одежда, руки, лицо и даже растрепавшаяся льняная коса, были перепачканы землёй и кровью. Она обернулась посмотреть, кто подъехал. И не было в ней ни страха, ни сожаления, и руки её не дрожали.

Этой ночью Марфе не спалось. Мысли не отпускали. Вроде всё идёт верно и правильно, но что-то тревожило. Её отец был хорошим правителем. Мудрым, дальновидным, строгим к порокам и беспощадным к врагам. Мать скончалась от болезни, когда Марфа только начала взрослеть. Поэтому она много времени проводила с братьями и отцом, наблюдая и участвуя в жизни княжества. У отца был преклонных лет советник, служивший ещё прежнему князю, деду Марфы. И отец часто обращался к нему. Одна голова хорошо, а две лучше.

Вот и ей сейчас нужна помощь. А довериться она могла только одному человеку.

Ведунья не спала. Сидела у печи, в бывших парадных покоях княжьего терема, что теперь служили трапезной, и перебирала травы. С наступлением холодов она всё чаще оставалась в крепости на ночь, возвращаясь в свою избушку утром. Кроме лечения хворей, она взяла на себя ещё и куховарение.

— Потолковать бы надобно, Ведана, — молвила Марфа.

— Долгонько же ты шла, — отозвалась ведунья, не поднимая глаз. — Давно дожидаюсь.

— Досель сама обходилась, — отозвалась Марфа.

— Ну-ну, не серчай, княжна, — усмехнулась Ведана, отложив травы. — Ты для меня не чужая, ибо я с матушкой твоей рожаниц поджидала, что судьбу младенцам напророчивают.

— Что за рожаницы? — смягчилась Марфа, услышав про матушку.

— Три богини, что долю младенца определяют, — пояснила ведунья. — Как дитя малость подрастёт — обряд предсказания чинили. А пред тем особые пироги пекли, рожаниц задабривая. Песни пели, зазывая их. Доставали дитя из люльки да клали на шкуру зверя, отцом его добытого. А на шкуре той игрушки раскладывали. Да не простые, со смыслом. Бусы, меч деревянный, Перунову звезду, куклу соломенную, яблочко. Что дитя выберет — такова, стало быть, и судьба его. На тот лад и нарекали.

— А я что выбрала? — полюбопытствовала Марфа.

— Давай-ка до бани дойдём, — молвила Ведана. — Не станем никому мешать. Да и беседа наша не для лишних ушей. Заедино травы запарю. Завтра девок особым сбором окроплю.

Они накинули тулупы и вышли в ночь.

— Ты меч выбрала, — бесстрастно произнесла ведунья. — Символ власти, защиты и опеки. И нарекли тебя Марфой, что по-нашему значит «госпожа» аль «хозяйка».

— Выходит, гибель батюшки и братьев — воля богов? — выдохнула княжна. Ей на мгновение стало трудно дышать.

— По правде сказать, первой ты иную игрушку схватила, — коли Ведана хотела отвлечь её от душевной боли, то этой фразой своего добилась.

— Сказывай, — поторопила Марфа замолчавшую ведунью.

— Ты звезду Перунову ухватила, — наконец произнесла Ведана. — Токмо символ сей мужским почитается, и матушка твоя надумала предсказание обмануть.

— А что звезда та означает? — взволнованно спросила княжна.

— То символ воинской доблести и славы. Под его защитой русские витязи род свой обороняли. Правителям он верное и мудрое решение принять пособляет. А ещё — знак человека, что у истока великого дела стоит.

Дальше они шли молча, пока не дошли до бани. Марфа обдумывала услышанное, а ведунья готовилась к разговору.

— Так о чём потолковать хотела? — спросила Ведана.

— А я уж и запамятовала, — растерялась княжна.

— Заморочила я тебя, — усмехнулась ведунья. — Ну, тогда молвлю то, что давно тебе поведать хотела. Разумеешь ведь, что не удержать их вечно?

Марфа кивнула, сразу догадавшись, о ком спрашивает Ведана:

— Разумею.

— Всякая из девок к иной доле готовилась, — продолжила ведунья. — Стать женою, матерью, хозяйкой.

Она искоса взглянула на Марфу.

— Пускай замуж идут, дома ставят, детей рожают, — спокойно сказала она. — Но токмо здесь, в моём княжестве. Муж должен сюда прийти да наш уклад принять. И возродим мы род, и отстоим свободу его.

— Мудро, — протянула ведунья. — Да токмо… как ты их к тому приведёшь?

— Властью княжны, — произнесла Марфа решительно. — Условие поставлю.

Ведана задумалась. Они сидели на крыльце, но тулупы защищали их от ночного холода. А над ними раскинулось тёмно-синее небо с россыпью звёзд, которые появились на нём впервые за много дней.

— Задумала ты верное и великое дело, — наконец заговорила ведунья. — Земли пращуров защитить и род сохранить — достойно чести наследницы. Да силы у тебя на то покуда нет.

Марфа хмуро безмолвствовала.

— Нет рати, — продолжала ведунья. — Да и девок твоих ничто здесь не держит — ни старики-родители, ни избы со скарбом. А придёт муж, так с чего ему тебя слушать? Ты для него княжна без силы. Ни решения своего не удержишь, ни земли.

Она говорила спокойно, но каждое слово тяжёлым камнем разбивало помыслы княжны.

— Придёт ворог под стены и крепость падёт. Супротив опытных ратников тебе нечего выставить.

Марфа в волнении стиснула пальцы.

— Златовласа троих порешила! — воскликнула она.

— То резон токмо для вас самих, — мягко ответила ведунья. — Да и одна она у тебя такая. Надобен десяток, а пуще того — сотня.

Марфа опустила голову. Всё, что говорила Ведана сидело внутри неё. Она хорошо понимала слабость княжества под её управлением, но впервые это было произнесено вслух.

— Переиначить надобно задуманное тобой, — сказала ведунья. — Сделай так, дабы они сами захотели остаться.

Марфа подняла взгляд на ведунью и потухшие было глаза загорелись надеждой.

— Не княжество тебе надобно, а община, — пояснила Ведана. — Чтобы нужда у вас общая была и решения сообща принимались.

Марфа задумалась и просияла:

— И клятва… друг дружке… и земле сей.

— Так, — кивнула ведунья и пристально посмотрела на Марфу. — Власть придётся поделить, и не всё по твоему слову станется, а ответ держать всё одно тебе… Сдюжишь — выстоит княжество. Потом, когда всё наладится, они сами тебе полновластие вернут. Нелёгкая это ноша.

Они снова замолчали. Где-то в лесу пронзительно закричала серая неясыть. Марфа вздрогнула и тихо заговорила:

— Батюшка завсегда говорил, что род сыновьями обороняется, а у нас… одни дочери остались. Дюже странно для случайности. Не мыслишь ли так?

— Давно про то думаю, — ответила ведунья и осторожно спросила: — Что ведаешь ты о своём… чужестранце?

— Немного, — печально молвила Марфа. — Издалека пришёл. В сердце сразу запал и верила во всём, без оглядки.

— Вот это и неладно, — нахмурилась ведунья. — Окромя тебя, никто его не жаловал. Тёмный человек, закрытый. Вроде улыбается тебе, а глаза мрачные, токмо губы ощерит, зубы покажет, а радости нету. Дети и псы его сторонились, а то верный признак…

Ведунья замолчала.

— Признак чего? — нетерпеливо молвила Марфа.

— Ведомо чего, — пробурчала ведунья. — Недобрости.

Глава 13. Зимовка. Зима-весна 1899 года. Деревня близ Екатеринбурга

Волчок встретил знахарку тихим, щенячьим повизгиванием, припадая к полу и виляя всем телом. Они с Лизой вернулись на постоялый двор, чтобы сказать главное.

— Нужно лечение, — знахарка не стала ходить вокруг да около. — Везти в больницу нельзя. Не вынесет дороги.

Лиза стояла рядом, сжав пальцы в кулаки, и произнесла тихо, но твёрдо:

— Я Сашу не оставлю.

Верейская только тяжело вздохнула. Матильда нахмурилась, но спорить не стала, лишь коротко и остро взглянула на Лизу.

— Друзья, — сказал Павел, обращаясь ко всем, — предлагаю переждать зиму в той деревне, где ныне находится наш больной. В тех местах, куда мы держим путь, дороги уже, верно, заметены снегом, и железнодорожные, думаю, не исключение. Метели там случаются нешуточные.

— Таки вы там были, шоб так складно стращать? — ехидно заметил Фокусник.

Павел поморщился.

— Чтобы знать, не обязательно бывать, — ответил он сухо. — Достаточно читать или слушать тех, кто читает.

Фокусник хмыкнул, но, не найдя к чему прицепиться, отступил.

Решение было принято. Перемещались постепенно. Чтобы не тревожить больного, Лиза переносила каждого во двор, к бревенчатой завалинке, что опоясывала избу, где жили Александр и Екатерина. Снег там уже слежался и был утоптан.

Давыдов, оказавшись на месте, долго смотрел на неопрятный, занесённый снегом, двор, на старые постройки, в которых угадывались то ли амбар, то ли стайка для скотины, а может курятник или дровяник. Потом потёр висок и сказал:

— Однако…

Павел, напротив, сразу оживился. Осматривался внимательно и вдыхал полной грудью морозный воздух.

Фокусник же оказался самым бывалым из них. После двух походов в Мир магического серебра его уже трудно было чем-то пронять. Он насвистывал что-то бравурное, прохаживаясь по двору и с заметным удовольствием поглядывая то на растерянного Давыдова, то на сосредоточенного Павла.

— Таки катаюсь я, как колобок, по белу свету, — хихикнул он, развёл руки в стороны и довольно прищурился. — Эх, знала бы ридна мати, шо за доля у её сыночка… не поверила бы.

Пристанище нашлось на краю деревни.

Покинутый хозяевами дом, с прохудившейся местами крышей и заколоченными окнами, в которые давно не заглядывал солнечный свет. Внутри пахло лишь сохлой пылью, без липкой затхлости, что обычно бывает в заброшенных избах.

— Жить можно, — решил Павел.

Он и Матвей сразу взялись за дело, а Фокусник старался помогать.

Для начала освободили окна. Доски снимали осторожно, чтобы не повредить, но одну створку всё же не уберегли и пришлось перестеклять. Небольшие стекла нашлись в сенях, отложенные про запас и бережно завернутые в мешковину.

Потом выметали и выносили мусор. Пыль поднялась столбом и начала оседать на волосах, прилипать к потной коже, забиваться в ноздри. Чихали, ругались, смеялись и снова брались за дело. Наконец подступили к печи. Большая, ладно сложенная, она казалась крепкой, только побелка местами осыпалась. Но стоило её затопить, как едкий серый дым повалил в избу.

Павел хмыкнул, почесал в затылке и полез на крышу. Долго там возился, что-то стучало, сыпалась сажа.

— Труба замусорилась, — пояснил он, когда появился в избе, вымазанный жирной сажей. — Теперь должно получиться.

И правда, когда затопили снова, печь быстро и ровно прогрелась. Тепло разошлось по комнате, вытеснив холод.

На следующий день, замешав глину тоже найденную в сенях, замазывали щели в печи. А потом сколачивали лежанки и лавки.

Ещё через день перевезли, до сих пор остававшихся на постоялом дворе, Верейскую, Матильду и волчка, а также весь походный скарб.

Давыдов с Павлом занялись крышей. Забрались наверх, латали дранкой, подбивали, подгоняли, пока ветер не перестал свистеть в щелях.

Фокусник сперва путался под ногами и мешался во всяком деле. То доски уронит, то глину рассыплет. Это раздражало Павла и выводило из себя Давыдова.

— Я ж стараюсь! — драматически всплескивал руками парень, в очередной раз испортив дело.

— Стараться мало, — сердито отвечал Матвей. — Надо ещё и думать.

Но постепенно у Фокусника стало получаться всё лучше, особенно когда старшие товарищи ему показывали, кипя при этом от раздражения. Дали ему в руки молоток, показали как пользоваться и оставили сколачивать лавку.

Он ругался, путал гвозди, бил себя по пальцам и даже заплакал один раз с досады, по-детски зло. За всем этим наблюдали вездесущие деревенские мальчишки, прибежавшие поглядеть на странных гостей. Они весело смеялись над незадачливым столяром, подзадоривали и дразнили его:

— Эй, городской! Растопырки прямые, небось, потерял?

Фокусник огрызался, но не сдавался. И когда у него получилась немного кособокая, но вполне устойчивая лавка, он непомерно возгордился. За ужином он восседал на своём творении и разглагольствовал:

— Та я вас умоляю… У меня, можно сказать, врождённый талант ко всему, за что ни возьмусь. Ещё день-другой и я вам такое замастырю…

Давыдов хмыкнул, а Павел только устало вздохнул.

— Соколы молчат, а цыплята верещат, — съязвила Матильда.

Сама она весь день была в непривычных хлопотах. Повязав голову платком, на крестьянский манер, белила печь — ровно, тщательно, не торопясь. Скребком и кипятком отмывала застарелую грязь с подоконников, стола и пола. Руки её огрубели, потемнели от работы, но она не обращала внимания.

Давыдов всё чаще поглядывал на неё и всякий раз в груди у него становилось теплее. Он видел с каким упорством Матильда делает, в принципе, необязательное дело, но которое сделает их жизнь приятнее и комфортнее. И всё больше влюблялся в эту чудесную девушку. Хотя казалось, куда уж больше.

А Матильда, однажды взглянув на своё отражение в мутном зеркальце на стене, вдруг усмехнулась:

— Ну вот… совсем как баба деревенская. Да и ладно.

Матильда решила, что для полного счастья им необходимы красивые вещи, и попросила Лизу сопроводить её в Екатеринбург. Они переместились в город. У Матильды были грандиозные планы, поэтому наняли извозчика на целый день, чтобы складывать в экипаж покупки.

Первым стал магазин с тканями, где полки ломились от товара, а на деревянных прилавках приказчики разворачивали для покупателей тяжёлые сукна, пёстрые ситцы, глянцевые атласы и замысловатые кружева. В этом царстве материй пахло анилиновыми красителями, аммиачно-сладковатый запах которых так хорошо удерживала шерсть, а также пылью и свежезаваренным цейлонским чаем, которым угощали посетителей.

Матильда остановила свой выбор на декоративных гобеленах и плюшевых тканях приятных расцветок. Управилась она быстро — выбирала решительно, покупала не торгуясь.

— Ты ему веришь? — спросила Лиза, с опаской поглядывая на дюжего возницу. — Не скроется он с нашими покупками?

Они ехали в экипаже, нагруженном большими свертками. У Лизы ещё свежи были воспоминания о том, как её похитил Бирюк, прикинувшись извозчиком да как в Полевском их обманул нанятый кучер.

— Так поэтому мы его на бирже извозчиков и наняли, — важно сказала Матильда. — Видишь у него металлическая табличка на спине? Сто девяносто пять — это номер, под которым он числится. А 1897 — год выдачи этого номера. Легковой — значит пролётка возит только пассажиров. А если бы возил грузы, то написали бы ломовой. Все промышляющие извозом уплачивают в казну пошлину. А клиентов получают на бирже, путём жеребьёвки.

Матильда подняла палец вверх и с апломбом изрекла:

— Учёт и контроль! Тут не забалуешь.

— Откуда ты всё это знаешь? — изумилась Лиза.

— Ах, подруженька, — улыбнулась Матильда. — Ты забыла, что красота развязывает язык каждому второму мужчине.

— Да я и не знала об этом, — хмыкнула Лиза. — Где я и где красота?

— Перестань, — отмахнулась Матильда. — Ты очень милая. К тому же теперь богатая и знатная. Так что, оставить уныние.

— А ещё внутри меня сидит тварь, которая может убить всё живое в моём окружении, — съязвила Лиза. — Так что повод для уныния вполне…

— Отставить, я сказала! — прикрикнула на подругу Матильда и резко сказала: — Ты сама тянешь время и осталась в этой деревне добровольно, чтобы излечить этого… душегуба.

— «Я Сашу не оставлю» — передразнила она Лизу и та насупилась.

Следующей остановкой стала большая посудная лавка.

— Мне нужна помощь, потому как в кухонной утвари я не разбираюсь, — решительно заявила Матильда и, хихикнув, добавила: — Любимицей Аксиньи была ты. Должна же быть от этого какая-то польза?

И они вместе выбрали чайный сервиз на 12 персон, обеденные тарелки и приборы, салфетки, скатерти и прехорошенький медный чайник литров на пять. Лиза увлеклась покупками и хандрить перестала.

Потом были лавки со съестным — мясная, молочная, бакалейная. Девушки покупали много и с удовольствием. Наконец, экипаж был заполнен. Они хотели отдохнуть и найти укромное место, из которого перенесут обновы и приобретения к месту проживания, не вызвав недоумения окружающих. Лиза предложила вокзал и Матильда согласилась.

А перед тем, как туда поехать, девушки зашли в кондитерскую, оставив извозчика охранять купленное и распорядившись подать ему горячего чаю с коньяком и лимоном, да блюдо с пирогами. Внутри было оживлённо, сладко пахло мёдом и выпечкой. Девушки разместились за столиком и с наслаждением принялись за еду.

Утолив голод, они молча и неспешно пили чай. Матильда, вынырнув из своих грёз, взглянула на Лизу пристально и чуть прищурившись.

— Ты как-то вдруг сдружилась с Екатериной, — сказала она. — Или мне показалось? Помнишь ли ты недавнее прошлое?

Лиза повела плечами, словно стряхивая с них невидимую тяжесть.

— Помню, конечно, — отозвалась она с кривой улыбкой. — Но кто старое помянет, тому глаз вон .

— А кто забудет — тому оба, — возразила Матильда. — Слыхала такое продолжение?

Лиза тяжело вздохнула. Пальцы её теребили край скатерти, выдавая нерешительность.

— Понимаешь… она мне… мы… мы вроде как сёстры, — с трудом произнесла она.

Матильда вытаращила глаза и подалась вперёд

— Сёстры?! — переспросила она, не веря ушам. — Родные? У графини была ещё одна дочь? Или граф прижил ребёнка от любовницы?

С губ Матильды были готовы сорваться множество вопросов. Лиза поморщилась и быстро сказала, желая пресечь это:

— Двоюродная. Наши отцы — родные братья.

Матильда медленно выдохнула и откинулась чуть назад.

— Вот это perdu monocle… — протянула она задумчиво. Потом внимательно посмотрела на Лизу: — И что ты теперь чувствуешь?

Лиза помолчала. Руки её всё еще терзали скатерть.

— Не знаю, — сказала она наконец. — Сложно это всё… У меня ведь никогда не было… настоящих родных.

Голос её звучал тихо, слова давались с усилием.

— В моей семье... — продолжила она, — ...в приёмной семье меня… не жаловали.

Матильда не перебивая, слушала подругу, подавшись вперёд и превратившись во внимание.

— А тут вдруг оказалось, что у меня есть сестра, которую я почти убила, — тяжко вздохнула Лиза. — А ещё, она и Саша… И я не понимаю, что я должна испытывать к ней. Ведь сестёр принято любить?

Она попыталась усмехнуться, но губы лишь дрогнули. Лиза, наконец, прекратила истязать скатерть и руки её бессильными птицами легли на стол.

«Люди не меняются, — мысленно произнесла Матильда, — и Екатерина не исключение. При первом же удобном случае она поведёт себя по прежнему».

А вслух произнесла, ласково гладя безвольную ладонь Лизы:

— Не спеши. Должно пройти время. Всё сложится само.

Лиза чуть нахмурилась.

— Мы с ней больше об этом не говорили, но мне кажется, что она изменилась…

— Мы не знаем этого точно, — проворчала Матильда.

— Она столько перенесла…

— Возможно, — упрямо сказала Матильда. — Но ты будь осмотрительна и рассказывай нам обо всём. Ведь мы тоже твоя семья.

Глава 14. Желанные гости. Давным-давно. Русские земли

Марфа не стала долго тянуть с созданием общины. Она готова разжать кулаки, в которых сжимала власть и саму себя, пока тяжкая ноша не сломила её окончательно. Она хотела разделить это бремя.

Осень раскрасила багрянцем и золотом кроны деревьев. В прозрачном воздухе ясного тёплого дня летала тонкая паутина. Пахло прелой листвой и яблоками. Бабье лето дарило передышку перед холодными дождями.

Хлопот в крепости поубавилось, поэтому удалось восстановить ещё одну избу, не сгоревшую дотла.

Марфа созвала всех на двор ратных упражнений. Девушки собрались почти в полном составе. Ведунья стояла чуть в стороне. Безмятежный взгляд её навевал воспоминания о глади лесного озера. Все молча ждали, что скажет княжна.

Она обвела их взглядом, ощутила как пересохло в горле и непроизвольно коснулась пальцами застёжки на вороте душегреи, словно тот стал ей тесен.

— С сего дня, — её голос, поначалу тихий, окреп и зазвучал решительно, — боле мы не княжество. И отныне не приказываю я вам.

По толпе пробежал шёпот, похожий на шелест сухой листвы.

— Не хочу я, чтобы участь ваша от воли единого человека зависела. Дабы сберечь наши жизни, земли и вольность мы станем общиной. Изберём Совет и всё сообща решать будем.

Девушки растерянно переглядывались. Все они выросли независимыми и имели право голоса с юных лет, но впервые им предлагали разделить ношу ответственности за важные и судьбоносные решения — бремя, что тяжелее любого меча.

— Совет из пяти голосов, — продолжала Марфа. — Разделим заботы наши на пять путей. Всякая избранная свою долю на себя возьмёт. Первый — ратное дело и чин воеводы. Вторым, хозяйским путём, ключница ведать станет. Лечение хворей и ведунство, мыслю, сразу Ведане отдадим. Четвёртый путь — сбережение знаний и ведение летописи.

— А пятый-то каков? — крикнула Дарьяна. — Каков его удел?

— Пятый над всеми четырьмя стоит, и за ним решающее слово, — спокойно ответила Марфа. — Без главы Совет в торжище обратится, где всяк своё твердит. Главу изберём общим словом.

Марфа высмотрела среди девушек Злату и, глядя на неё, возгласила:

— В воеводы предлагаю Златовласу. Умения её делом испытаны.

— Верно, — зашумели девушки. — Она совладает.

Раскрасневшаяся Злата шагнула к Марфе и низко поклонилась ей, почти коснувшись пальцами земли.

— Принимаю волю твою, — звонко ответила она. — Но и я молвлю! Во главе Совета тебе стоять должно, княжна. Ты сберегла нас, тебе и вести нас дале.

— Ладно! — выкрикнул кто-то из толпы, и этот клич подхватили десятки голосов.

— Стало быть, община всем по сердцу? — спросила Марфа.

Девушки примолкли.

— По сердцу! — ответила за всех Злата.

Марфа поклонилась всем в ответ:

— Благодарствую!

После недолгих споров выбрали ключницу. Ею стала Добродея, русоволосая пышнотелая дочь бортника, с простым добрым лицом, та самая, что ведала пасекой. Основательная и разумная девушка не хуже Марфы разбиралась, где что лежит и что нужно сделать, чтобы накормить и одеть людей.

С летописцем возникла заминка. Грамотой владели многие, но просто уметь писать и читать было недостаточно. Нужно уметь наставлять других. Но и здесь, в конце концов, пришли к согласию. Летописцем стала Яромира, острая на язык, светловолосая девушка, с детским личиком и угловатой фигурой подростка. Говорила и писала она одинаково бойко.

После выбора Совета многие девушки вздохнули с облегчением. Но власть, даже разделенная, вызывает зависть. Дарьяна, стоявшая поодаль и прикидывавшая, кому сколь власти достанется, обиженно спросила:

— А я-то почто? Отчего меня не избрали?

Марфа спокойно посмотрела на неё.

— Оттого, что Совет не для того надобен, дабы всем угождать.

Дарьяна побледнела, потом вспыхнула.

— Стало быть, порешили вы, что я недостойна? — взвизгнула она. — Выходит, хуже я прочих? Аль оттого, что кланяться не умею, как тебе по нраву?

Марфа тяжело вздохнула и в наступившей тишине этот вздох прозвучал как предвестье бури.

— Терпению моему мера есть, — процедила она сквозь зубы, сдерживая вскипающий гнев. — Коли не по нраву тебе уклад наш, Дарьяна, то ворота не заперты. Уйти может всякая. Силком держать не станем. Обдумай всё до заката. Нынче у костра мы клятву дадим, кровью и словом скрепим. Решай — с нами ты аль сама по себе.

Когда солнце закатилось, во дворе развели большой костер. Пламя жадно лизало поленья, рассыпая искры золотыми зёрнами. Девушки вышли налегке и в будничных сарафанах. Недосуг было шить обновы изо льна, это дело отложили на предстоящие зимние дни. Но женское сердце всегда к красе тянется. Из дарёных сундуков каждая взяла шёлковую ленту или отрез узорной тесьмы — кто подпоясался, кто вплёл в косы, а кто обвязал чело. Всем хотелось почувствовать, что они живут, а не выживают.

Марфа стояла у самого пламени и смотрела, как вокруг него собираются девушки, ставшие сестрами по нелёгкой доле. Из темноты вышла Ведана, неся нож в костяных ножнах и чистый льняной отрез. Княжна обвела взглядом притихших девушек:

— Слушайте и памятливы будьте! Отныне мы — единый род. Не просто хлеб делим, а друг за дружку держимся, ровно звенья в кольчуге. Коли одна дрогнет — другая плечо подставит. Грянет беда — не по углам хорониться станем, а встретим её единым щитом. Мы — община. И покуда слово это в сердцах наших крепко, дотоле и мы крепки.

Она взяла нож, и в лезвии отразилось пламя костра.

— Поклянёмся же, что ни по доброй воле, ни по лихому помыслу не отречёмся от круга нашего! Станем беречь друг друга, покуда дыхание в груди не угаснет и покуда кровь в жилах не остынет!

Ведунья подступила к княжне. Острое лезвие холодно блеснуло, укололо кожу на ладони, и на холстину упали горячие багряные капли.

— Клянусь беречь и защищать круг наш, покуда дыхание в груди не угаснет! — воскликнула Марфа. — А коли нарушу клятву, да покарают меня боги, а сестры отвернутся навеки.

За Марфой вышла Златовласа, за ней — ключница Добродея, следом — Яромира. Без страха брали они нож в руки. Та же клятва звучала из их уст, а кровь окропляла лëн.

Следом подходили остальные девушки. Кто-то плакал, кто-то дрожал от страха, но ни одна не отказалась и не воспротивилась. Только Дарьяна, давая клятву, смотрела на Марфу с вызовом, произнося слова сквозь зубы и княжна это запомнила.

Потом, в просторной трапезной комнате, они сидели за огромным столом, уставленным почти забытыми угощениями — золотистыми лепёшками, зайчатиной, томленой с лесными грибами, кругами мягкого сыра и яблочными пирогами. Пили душистую медовуху, которую сготовила одна из девушек, по заветам покойной матушки.

Хмельной мед согрел кровь. Смех, поначалу робкий, зазвенел над столом. Ведь они были молоды, и жизнь, хоть и надломленная лихом, требовала радости.

Первая зима, что должна была показать верно ли они приготовились к лютой поре, наступила. И община, вопреки страхам, выстояла под ледяными ветрами. И понемногу холодные пальцы тревоги, столько месяцев сжимавшие сердце Марфы мертвой хваткой, начали ослабевать, выпуская ее из плена вечного ожидания беды.

Наступила весна. Ноздреватый. потемневший снег оседал, стекал с пригорков весёлыми ручейками. У южной стены крепости уже чернели проталины, пахнущие оживающей землёй. Громко славили жизнь птицы. Ярко светило солнце.

Дорога, что вела к крепости, за зиму превратилась в крепкий тракт, потому что по ней исправно возили на поля подстилку из-под коров и лошадей. Именно по этому утоптанному пути к распахнутым настежь воротам без труда приблизился небольшой конный отряд.

Марфа едва присела к столу, чтобы отведать нехитрую снедь — дымящиеся в глиняной плошке щи и румяные блины, — как в трапезную ворвалась одна из дозорных, что стояла на воротах. Щёки её пылали лихорадочным румянцем, грудь вздымалась:

— Приехали! Приехали!

Сердце княжны гулко стукнуло. Она не стала расспрашивать вестницу, кто именно явился, а схватила меч и помчалась к воротам.

Благород уже спешился и вёл коня под уздцы. Поверх чёрного стёганого кафтана на нём был тулуп из мягкой овчины. Обут воин был в высокие сапоги из кожи и войлока. Голову венчала круглая шапка из волчьего меха. Из-за спины виднелась рукоять меча.

Лицо его выглядело изнурённым, словно он не смыкал глаз несколько ночей кряду. Веки покраснели, под глазами легли тени, скулы заострились. Но даже в усталости он держал спину прямо, а голову — высоко.

За воротами остались четыре его спутника, а сам Благород подошёл к Марфе, поклонился и сказал:

— Мир вашему дому. Ворота настежь, значит гостей ожидаете?

— Добрых и желанных — всегда, а злых да незваных… — княжна на миг умолкла, оставляя собеседнику самому додумать конец. — Здрав будь, воевода.

— Здравствуй, княжна, — ответил он уже именно ей и добавил: — Помнится, здесь нас нарекли желанными гостями. Дозволь воспользоваться гостеприимством. Нужда у нас…

И Благород кивнул на своих спутников, кони которых нетерпеливо перебирали ногами, фыркали и били копытами по утоптанной земле.

Марфа вдруг заметила, что Лихарь криво сидит в седле и прижимает руку к боку. На тёмной ткани стёганого кафтана расплылось большое пятно. Она сразу поняла в чём дело и резко обернулась к перепуганным девушкам, что топтались рядом.

— Бегите за Веданой, — распорядилась княжна. — Готовьте трапезную, грейте воду

Девушки бросились исполнять приказания.

— Рана тяжёлая? — спросила она у Благорода.

— Неприятная, кровь уходит, — нахмурился он. — Шить придётся.

— Несите в терем, — велела Марфа.

Стоян, Доброслав и Ратша спешились, помогли раненому слезть с коня и, уложив его на плащ, понесли к терему. Марфа шла рядом и смотрела на Лихаря. Так ей было легче оставаться спокойной. Она сжимала и разжимала кулаки, надеясь, что никто не замечает её волнения.

— Терпи, воин, — ласково сказала она раненному.

Тот криво усмехнулся побелевшими губами.

— Пожалуй, сдюжу, — пробормотал он. — Наконец-то я попал в девичью обитель. Нельзя осрамиться.

Гостей разместили в той самой чинёной избе. Воины, скинув оружие и доспехи, принялись обустраивать жилище, в котором им предстояло жить. Сколько? Да боги ведают.

Ратша успел даже сходить на охоту и подстрелить кабана. Поэтому вечером на празднике, устроенном для желанных гостей, ели жаренную на вертеле кабанятину и пили медовуху.

Ароматы жареного мяса и мёда, витающие в тёплом воздухе трапезного зала, дарили отраду. Ратники угощались с аппетитом, не забывая уделять внимание хмельному напитку и девушкам, радостно окружившим гостей. То и дело раздавался смех. Даже перевязанный Лихарь сидел вместе со всеми.

Сам Благород ел мало, а пил и того меньше. И непонятно было, то ли стесняется перед княжной, то ли и впрямь всегда такой умеренный. А Марфе кусок не лез в горло.

Они сидели во главе стола, чуть поодаль от общего веселья.

— Мы больше не с князем, — заявил Благород. — Разошлись в правде. Не по сердцу нам идти дальше тем путём, который он указывает.

Он говорил спокойно, без бравады и горечи, словно сообщал о деле обыкновенном. Голос его не дрогнул, разве что только пальцы едва заметно стиснули край стола.

— Оставайтесь, — сказала она. — Нам мужская рука дюже нужна. А там видно будет.

Благород поднял на неё глаза. Показалось ей или нет, что в его взгляде мелькнуло разочарование? Показалось, несомненно. Как можно читать чувства по глазам? И всё же Марфе почудилось, будто он хотел что-то произнести, но не позволил себе ни слова.

И у Марфы сжалось сердце. Ей хотелось… наверное, ей хотелось, чтобы он сказал что-то именно ей, не как княжне, а просто ей, Марфе…

«Прочь, не смей даже думать о нём…»

— Благодарю, — наконец сказал Благород и прижал руку к сердцу. — Мы уедем, как только установится тепло.

И Марфе захотелось плакать.

Глава 15. Хлебные крошки. Зима-весна 1899 г.

Игнату Верейскому не удавалось догнать экспедицию. Сиреневая в этом помогала нетривиально. Вела себя как капризное дитя: требовала развлечений, посещений лавок, салонов и рестораций, а когда, естественно, Верейский возражал — обижалась и отправлялась туда в одиночестве. Находила себе компанию, обычно среди офицеров или людей богемы, и пропадала на несколько дней. У Игната уже ломило скулы от стискиваемых в бессильной злобе зубов.

На все сетования ведьма прикидывалась дурочкой и хихикала, прикрываясь веером, абсолютно ненужным в зимнюю пору. Её тонкие пальцы, унизанные дешёвыми колечками, раскрывали и складывали бамбуковые прутья с натянутым на них кружевом, а глаза лукаво щурились, точно у кошки, забавляющейся с пойманной мышью.

Но при всём этом, неизменно выводила его туда, где экспедиция побывала. И в одном из этих мест их ждала подсказка. То записка, оставленная хозяину гостиницы, то рассказ извозчика о странных пассажирах с настоящим волком, то ещё какая оказия.

Было ясно, что кто-то из экспедиции вел их за собой, рассыпая хлебными крошками подсказки, не давая приблизиться, но и не позволяя окончательно потерять след. Верейский всё яснее чувствовал себя не охотником, а псом, которого дразнят, подманивая добычей и всякий раз отдёргивая её прочь.

В Екатеринбурге эта нить оборвалась, словно город поглотил путешественников. Не было ни записок, ни знаков. Игнат метался по улицам два дня, чувствуя, как время утекает сквозь пальцы, а под ложечкой стынет тяжёлый, злой холод. Сиреневая же радостно предавалась любимому времяпрепровождению.

И тогда, разозлённый донельзя, он решился наконец попросить помощи у Недоброго. Верейский знал, что тем самым признаёт свою беспомощность, но жажда настичь Марию оказалась сильнее унижения.

***

Екатерина всегда следила, чтобы окна не были закрыты ставнями, вечером горели свечи, а ночью — лампадка. Она надеялась, что это убережет её от глаз Недоброго. Однажды Екатерина проснулась от собственного крика с гулко бьющимся сердцем. Ей приснился кошмар. В комнате царил кромешный мрак и сперва Екатерина не поняла где находится.

Когда сердце успокоилось, глаза привыкли в темноте, а она осознала, что лежит на топчане в избе, ей показалось, что в одном из углов тьма сделалась гуще и шевелится. Сердце на мгновение замерло, а потом снова бешено застучало. Она вскочила и трясущимися пальцами, ломая спички, принялась зажигать свечи. Наконец это удалось и комнату осветило ровное пламя трёх свечей.

Проснулся Александр.

— Что с тобой? — хриплым ото сна голосом спросил он.

Екатерина сидела на лавке, в ночной сорочке из мягкой фланели, зябко куталась в шаль и испуганно вглядывалась в один из углов. В последний раз Александр видел её такой в постыдном прошлом, когда она была жертвой, а он — мучителем. Он поморщился от воспоминаний. Осторожно встал с постели, сунул ноги в короткие валенки, накинул поверх исподнего жилет из овчины и сел рядом с ней.

— Что случилось? — он хотел обнять Екатерину за плечи, чтобы унять её нервическую дрожь, но не решился. — Ты получила какие-то известия?

— Я должна забрать моего сына, — прошептала она. — Он увидит меня… через тьму… и тогда…

— Кто увидит? — не понял Александр. — Наш сын?

Екатерина с отчаянием посмотрела на него:

— Недобрый. Он смотрит через тьму, отыскивая людей. Я нужна ему. И мальчик тоже. Он чудовище… он пришлёт аспидов и те вырежут всех… Ты же помнишь аспидов? Мы в страшной опасности… И наши новые друзья тоже. Нужно найти сына и бежать… далеко… как можно дальше… и то я не уверена, что это поможет!

Голос её сорвался, Екатерина прижала ладонь ко рту. Александр наконец решился и обнял её. Они просидели так до самого утра.

Как только рассвело Екатерина бросилась к Лизе. Та собрала всех и Екатерина поведала печальную историю своего материнства, не вдаваясь особо в стыдные подробности.

— Я нашла его, моего мальчика, — проговорила она в конце своего рассказа. — Он в монастыре. Это недалеко отсюда. По родимому пятну и опознала. А ещё он…

Помолчав и виновато посмотрев на Лизу, она тряхнула головой и закончила фразу:

— … очень похож на Александра. Мне одной его не отдадут, даже за щедрый откуп. А вот если со мной будут несколько крепких мужчин…

И тут, ко всеобщему удивлению, в поддержку Екатерины выступила Матильда.

— Мы поможем, — заявила она и посмотрела на Матвея. — Правда, Давыдов?

— Конечно, — тотчас ответил тот, не колеблясь ни мгновения. — Что нужно делать?

Когда Екатерина в сопровождении Давыдова и Павла отправились в монастырь, Лиза подступила с расспросами к подруге:

— Ты меня удивляешь. Вот уж никогда не подумала бы, что станешь ей помогать.

— Chacun à son péché mignon, — Матильда избегала прямого взгляда и смотрела куда-то в сторону. — Все мы не без греха. А мальчишку жалко. Плохо без родителей. Вот травница наша не даст соврать. Правда, Полька?

Та молча кивнула. А Матильда уже пришла в себя и продолжила в своей обычной манере:

— Предпочитаю, чтобы такая особа, как Екатерина, была нам обязана. И убралась от нас подальше, прихватив с собой свою свиту.

— Ты думаешь, она уедет? — спросила Лиза и добавила уже тише: — И заберёт с собой… Сашу?

— Вообще-то я имела в виду Недоброго и его подручных, — нахмурилась Матильда. — Хотя никто не доказал мне, что это реальные существа… Но твоего драгоценного Сашеньку тоже неплохо было бы убрать от нас подальше.

— Поверь, они существуют, — серьёзно сказала Лиза.

— А может, эта дамочка нас одурачила, напугала, чтобы мы плясали под её дуду? — вздохнула Матильда.

— Недоброго я видела сама, вот как тебя сейчас.

— Да ты что?! — хором воскликнули Поля и Матильда.

Пришлось Лизе рассказать им про встречу с Недобрым во время святочного гадания.

— И ты нам ничего не сказала! — возмутилась Матильда, когда рассказ подошёл к концу. — А ещё подруга называется! А ведь мы, кроме того, Союз и клялись друг другу.

Поля, полностью солидарная с ней, принялась декламировать по памяти:

— Союз трёх девиц создан в августе месяце 1895 года от Рождества Христова. В основе Союза — вечная дружба и верность. Никто не должен стать между нами. Мы всегда будем помогать друг другу и приходить на помощь по первому зову. Союз скреплён клятвой на крови, и разрушить его может лишь смерть!

— Вот! — воскликнула Матильда. — Что ты на это ответишь?

— Недобрый очень опасен, — заявила Лиза. — Он охотится за бесом.

— А то, что мы все рядом с тобой и он может этим воспользоваться, ты не подумала?

Лиза ошеломлённо переводила глаза с Матильды на Полю и обратно. Ответить ей было нечего.

Маленькая команда вернулась с выкупленным мальчиком.

— L’affaire est dans le sac, — небрежно бросил Давыдов, входя в избу.

Он был доволен собой. Ещё бы! Дело для настоящего воина. Давыдов легко скинул с плеч тулуп и огляделся, ища взглядом Матильду.

— Давыдов, тебе следует высечь своего учителя-француза, — прыснула Матильда. — Что ещё за «дело в мешке»? Может быть «в шляпе»? Тогда, милый мой, ты истинный мушкетёр. Только мушкетёры меряют дела шляпами.

— Душенька, ты читала Дюма? — делано изумился Давыдов. — Это делает меня счастливым вдвойне.

— Это отчего же? — кокетливо произнесла она.

— Оттого, что я влюблён не только в очаровательную, но и в весьма просвещённую девушку.

— Эй, голубки, — прервал обмен любезностями Фокусник. — Я дико извиняюсь, но долго ли ещё нам слухать ваше воркование? Аж зубы сводит от сахара. А тут, между прочим, мальчонка…

Матильда и Давыдов переглянулись. Она пожала плечами. Он кивнул.

Екатерина выглядела словно ей отменили смертный приговор. Беспрестанно улыбалась, суетилась и сияющими глазами смотрела на худенького, серьёзного мальчика с ёжиком тёмных волос и с большими печальными глазами. Из всех присутствующих только Мария до конца понимала, что испытывает Екатерина. Та всё пыталась обнять мальчика или хотя бы потрогать, ощутить руками его близость, но тот, непривычный к ласке, всё время ускользал от матери.

Поля принялась кормить вернувшихся. Мальчик ел жадно, а все молча смотрели на него. Александр наблюдал издалека, не решаясь подойти к сыну. Да, это именно этот мальчик приходил к нему в видениях, когда Александр боролся, в лечебнице для нервных состояний доктора Сигизмунда Тарнопольски, за будущую обычную жизнь.

— Выкуп состоялся без сучка и задоринки, — рассказывал насытившийся Павел. — Видели бы вы сколько там несчастных ребятишек! Если честно, я не понимаю, почему Екатерине сразу не отдали сына? Ведь такую ораву нужно кормить и одевать. А деньги она заплатила немалые и не торгуясь.

— Отроков мало отдают, — едва слышно произнёс сынишка Екатерины. Он уже всё съел и теперь собирал со стола хлебные крошки. — Мы робим во славу Божию. А вот девчонок отдают охотнее. Они дармоедки и нахлебницы.

Екатерина, не выдержав, заплакала. Подбежала к сыну, упала перед ним на колени и обняла его худые, босые ноги в цыпках. Мальчика привезли закутанного в шаль и тулуп, без обуви, в одних холщовых онучах.

— Никогда… — бессвязно бормотала она. — Слышишь… ты не один… самое лучшее… мальчик мой…

Сытого мальчика потянуло в сон и они устроили его тут же, в избе, где жили путешественники. Матильда с Давыдовым решили прогуляться. Фокусник и Павел, прихватив волчка, отправились поохотиться. Александр ушёл к себе.

Поля, знахарка и Лиза пили чай. Екатерина вышла из закутка, где уложила на кровати сына, и задернула за собой ситцевый полог.

— Уснул, — счастливо улыбнулась она, налила себе чаю и присела за стол. — Я очень вам благодарна.

Некоторое время все молчали. Екатерина, погрузилась в свои мысли. Она отпивала чай машинально, маленькими глотками, застывая с чашкой в руке и забывая поставить её на стол. Она мешкала приступить к разговору и никто не помогал ей начать его.

— Как уже говорила, — вступила она нерешительно, но потом голос её окреп, — пока я рядом с вами — вы в опасности. Недобрый найдёт меня. Это только вопрос времени. Нам нужно уехать.

Лиза уставилась на Екатерину и поставила чашку на блюдце так, что она жалобно звякнула.

— Я не хочу, чтобы Александр ехал со мной, — облизнула та разом пересохшие губы. — Да, я понимаю, как это выглядит в ваших глазах. Но послушайте… Он не имеет права на этого ребёнка. Помогая мне, он лишь вернул долг. Благодаря своему отцу, я могу вернуться к нормальной жизни и тащить за собой этот груз не хочу. Мы с сыном должны исчезнуть.

В наступившей тишине громко тикали ходики, висевшие на стене.

— Решать тебе, — бесстрастно сказала знахарка. — Не откажемся от Александра. Долечим.

Екатерина с облегчением выдохнула, отпила остывший чай, поморщилась и отставила чашку в сторону.

— Есть ещё одно… дело, с которым я могу обратиться только к вам. Недобрый подчинил меня не только богатством.

Она встала, расстегнула пуговки, пришитые спереди на платье, и спустила левый рукав так, что обнажилось плечо. Там, на внутренней стороне, на нежной коже виднелся короткий шрам.

— Они зашили мне шарик… из золота… и стоит Недоброму только захотеть, как меня скручивает от невыносимой боли… я теряю волю и готова сделать всё, чтобы она прекратилась.

Поля охнула и прижала ладонь ко рту.

— Нельзя оставлять такое оружие против себя, — глухо произнесла Екатерина. — Я пыталась выжечь раскалённой кочергой, но испугалась в последний момент. Помогите мне… Я постараюсь выдержать.

— Господи! — вскочила из-за стола Поля. — Ну что ты такое говоришь! Нет нужды в такой жестокости. Я дам тебе отвар. Ты уснёшь и ничего не почувствуешь. Мы вытащим то, что тебя мучает. Правда, тётенька?

Поля посмотрела на знахарку, та кивнула. Они не стали откладывать и приступили к извлечению шарика немедля.

Лиза ушла в свой закуток и прилегла на топчан. Ей нужно было поразмыслить в тишине. Она беспокойно крутилась на постели, то и дело переворачивая подушку прохладной стороной. Лизе хотелось облечь в слова те мысли, что крутились в голове.

— Она уезжает, — бормотала девушка. — Может стоит предложить ей остаться с нами, ведь она мне не чужая. С нами она будет в безопасности. Хотя… Я сделала для неё всё, что могла.

«А помнишь, что ещё совсем недавно вы были врагами, — в голове возник голос, а затылок погладили ледяные пальцы. — Ты слишком милосердна. Это делает тебя слабой. Опять же ребёнок будет мешать. А Александр? Теперь он твой, безраздельно. Так может мы никуда не поедем, раз всё так хорошо складывается?

— Это ты? — спросила Лиза.

— Да, это я, — хихикнул бес.

Глава 16. Бронзовый воин. Давным-давно. Русские земли.

Она стояла у окна светёлки и подсматривала за Благородом. Босой, в полотняных шароварах, без рубахи, он сидел на пятках лицом к восходящему солнцу и спиной к ней, встречая весенний рассвет. Благород не ведал холода. Обнажённый торс его казался бронзовым, согретым изнутри кровью солнца.

«Наверно кожа его горяча на ощупь...» — подумала Марфа.

Её отцу когда-то принадлежала статуэтка искусной работы. Воин, отлитый из бронзы, солнечного металла Перуна, широкоплечий, узкобедрый, с буграми мышц на руках и ногах. Девочкой она часто играла с фигуркой и воображала, что таким будет тот, кому она отдаст своё сердце. Пальцы Марфы помнили гладкость металла, который согревался в её руках.

Но девичьи мечты разбил чужеземец — полная противоположность ожившему бронзовому воину.

Он унизывал свои тонкие запястья серебряными браслетами. Гибкое тело облачал в длинные одеяния, полностью скрывавшие его. Марфа не видела даже обнаженной руки. Его узкое лицо и изящные кисти были бледными, будто никогда не знали солнца, движения резкими, а речь вкрадчивой и чарующей. Она вдруг подумала, что он похож на змею.

Любила ли его Марфа? Или стала жертвой обманщика, прекрасного как лунное серебро, посвящённое Марене, что так любят волхвы и маги?

Глаза её наполнились слезами. Марфа стиснула губы, чтобы те не дрожали, и прижала ладонь к горлу, где в такт сердцу билась жилка.

Движение Благорода прервало её думы. Он медленно поднял руки к небу и раскинул их в стороны, развернув широкие плечи, словно птица, расправляющая крылья перед взлётом. Затем стремительно вскочил на ноги и принялся играючи тягать валуны, то приседая, то наклоняясь.

Каждое движение было пропитано ленивой кошачьей грацией, за которой пряталась сокрушительная мощь. Вздувшиеся жилы перекатывались под кожей словно волны на речных порогах, в половодье. Наигравшись с камнями, Благород отбросил их, и Марфа, затаившая дыхание, наконец перевела дух.

Благород взял в одну руку топор, в другую меч и принялся размахивать ими, да так искусно, словно сам Перун спустился на землю, пока спят простые смертные. Оружие шумно рассекало воздух.

Взошедшее солнце било в глаза и мешало Марфе. Она уже позабыла, что печалило её некоторое время назад и даже улыбнулась, но тут же поджала губы. Пора было уходить. Нельзя, чтобы кто-то застал её здесь.

Весь месяц Первоцвет жили у них воины. Рана Лихаря, благодаря искусству ведуньи, зажила. Снег стаял и хотя земля ещё не прогрелась, настало долгожданное тепло. Благород всё медлил с отъездом и Марфа тихо радовалась этому. Она продолжала любоваться воинскими умениям ратников. Небольшой отряд каждый день устраивал боевые разминки.

Светловолосый богатырь Воислав, девичий угодник Стоян и смуглокожий Ратша дрались меж собой деревянными палками и поленьями, прикрываясь тяжёлыми щитами, на потеху собравшимся девушкам. И у каждого воина была своя повадка.

Ратша, легкий и стремительный, легко уклонялся от ударов своих более крупных братьев по оружию и часто заходил со спины, к неудовольствию Стояна. Тот всякий раз оборачивался с опозданием. Воислав лишь посмеивался, когда Стоян принимался бранить Ратшу, ведь сам богатырь, словно медведь на охоте, был весьма ловок и успевал отразить нападение.

Зато Стоян отлично владел боевым топором, который в потешных боях заменяло полено, и мастерски управлялся со щитом.

Девушки глазели на бьющихся ратников и подзадоривали их. После поединка каждая из них старалась подойти к своему кумиру и добиться, чтобы он взял сосуд с водой именно из её рук. Ратники переглядывались с усмешкой, старались не сеять раздоров и отпивали из каждого. Но Стоян нарочито тяжело вздыхал и хватался за живот, показывая, что там уже целое озеро.

Лихарь всё время рвался вступить в поединки, но воины смеялись и говорили, что ещё успеется.

— Охолонись, елоза, — басил Воислав. — Должна затянуться рана не токмо снаружи, но и внутри. Успеешь ещё подраться.

— Братцы, — морщился Лихарь, — да я здоров как бык. Доколе мне в стороне отсиживаться?

— Ой не пойму, чего ты так в бой рвёшься, — ухмылялся Стоян. — Вон сколь девиц вокруг! Одна краше другой. Словно в саду весеннем - и яблоневый цвет, и вишневый, и черёмуховый. Да я б на твоём месте…

— …не пил да не ел, всё на любушку б глядел, — подхватывал Ратша и улыбался, сверкая белыми зубами.

— Мне не спится, не лежится, всё про любушку грустится, — усмехался Лихарь.

Ратники смеялись и Стоян хохотал громче всех.

Благород тоже принимал участие в этих поединках и Марфа, украдкой глядя на него, чувствовала незнакомое прежде ощущение — словно в животе трепещет невесомыми крыльями стайка мотыльков. Щеки её покрывались румянцем и она отворачивалась, делая вид, что смотрит на других. Марфа приписывала эту странную дрожь восхищению бесспорным воинским талантом бывшего воеводы. Ибо на другие чувства она не имела права. Спросить ей было не у кого. Поделиться она ни с кем не могла.

Вокруг Благорода кружило много девушек. Особенно усердствовала Дарьяна, которая была настоящей красавицей: светловолосая и светлокожая, с нежным румянцем и точёной фигуркой. Она будто поставила себе целью обратить на себя его внимание — громко смеялась, подходила ближе, чем следует и всякий раз норовила прикоснуться к нему. Но он поступал как остальные воины, и взгляд его равнодушно скользил по девушкам, не задерживаясь ни на ком. Марфа втайне радовалась этому.

Она не пошла на очередные вечерние гулянья у высокого костра, который разожгли ратники, жаря на вертеле добытую на охоте дичь. Нахлебниками они быть не желали: добывали пропитание сами и щедро делились с общиной. В лесах водились кабаны, олени, зайцы, и весь месяц девушки ели свежее мясо и наваристые похлёбки.

Пока на костре готовилось мясо, Лихарь и Стоян рассказывали всякое из своей жизни. Воислав, Ратша и Благород обыкновенно молчали и слушали. А девушки затевали игрища и пляски, желая привлечь к себе внимание.

Марфа побывала на таком гулянье всего раз. Обычно по вечерам она занималась делами общины либо просто отдыхала в одиночестве. Но сегодня её уединение нарушила Златовласа.

— Дозволь слово молвить, княжна, — обратилась она к Марфе и дождавшись кивка, спросила: — Почто бы славным ратникам не обучить нас боевым приёмам?

— А ты почему не у костра? Там потешно.

— Ужели? — приподняла брови Злата и хмыкнула. — Там просто глупые гусыни обхаживают парней, чтобы заполучить себе мужа. Мне подобное не по нраву.

Марфа внимательно посмотрела на неё. Злата взгляда не отвела.

— Ты ведь тоже замуж пойдёшь, — наконец сказала княжна. — Я заметила, что Ратша отличает тебя от всех.

Злата на мгновение смутилась, лёгкий румянец тронул щёки, но тут же тряхнула льняными волосами, распущенными перед сном.

— Вот ещё, — проворчала она. — Не до того сейчас. Так что скажешь, княжна?

Марфа хотела поправить её, что не княжна она более для них. Злата была ей по сердцу и Марфа желала, чтобы меж ними завязалась настоящая дружба. Но вместо этого сказала:

— Я сама об этом думала. Но захотят ли?

— А ты перемолвись с Благородом, — посоветовала Злата.

— С Благородом? — Марфа не сразу совладала с голосом. — А почему именно с ним?

— Да с кем же, если не с ним? — удивилась Злата. — Он же старший в отряде, да к тому же был их воеводой. Значит его слово решающее, как скажет — так тому и быть. Так поговоришь?

Пришлось Марфе согласиться. Она долго думала, как подступиться к разговору. С того дня, как отряд ратников вошёл в крепость и они перемолвились с Благородом, меж ними не было сказано и двух десятков слов. Марфа всегда была занята. А Благород… просто не искал её общества.

Но теперь разговор нужен был для важного дела. Научиться хотя бы в половину, да что там, хотя бы в четверть, сражаться так, как бьются ратники Благорода… Да и перед Златой нельзя лица потерять. Княжна она или нет?! И Марфа решилась.

В конце очередного разминочного боя, она подошла к Благороду, держа в руках чашу с водой, настоянной на сушёных ягодах и сдобренной мёдом. Этим ведунья поила девушек после упражнений.

Утомлённый воин тяжело дышал. Грива русых волос влажно поблёскивала. От него исходил такой знакомый и родной запах. Марфа, выросшая со старшими братьями, хорошо помнила дух мужского тела после боя. Она вдруг вспомнила всех, кого лишилась и ощутила пустоту в груди.

Благород отпил из нескольких чаш, а его вниманием пыталась завладеть Дарьяна, которая вцепилась в его стеганый поддоспешник и что-то щебетала нежным голоском.

Марфа молча протянула чашу. Благород сделал широкий шаг вперёд. Дарьяна отпустила его рукав и осталась позади. Он принял чашу и на мгновение их пальцы соприкоснулись. Тепло ладони обожгло её. Кровь отхлынула от щёк, а мотыльки внутри неë встрепенулись.

Благород пил, не отводя от неё взгляда и Марфа, как заворожённая, глядела в его серые глаза. В наступившей тишине не осталось никого и ничего. Это продолжалось вечность.

Или несколько мгновений, которые понадобились Благороду, чтобы осушить сосуд до дна. Когда он запрокинул голову, Марфа очнулась.

Посвистывал шальной ветер, а над головой носились птицы. Тюкали топоры. Девушки звонко смеялись над очередной байкой Лихаря. Страшась, что сейчас она должна будет забрать чашу обратно и, возможно, вновь прикоснуться к нему, что лишало её последних сил, Марфа выпалила:

— Послушай, Благород… Научи нас управляться с мечом.

Ободрённая тем, что губы его не растянула усмешка, Марфа продолжила:

— Времена нынче лихие и мы должны уметь постоять за себя и княжество.

Благород протянул ей сосуд и улыбка затаилась в уголках его губ. Марфа замешкалась, не желая ещё раз ощутить смятение. Внезапно появилась Дарьяна, вцепилась в чашу и заискивающе улыбнулась Благороду.

— Дозволь мне? — елейным голоском сказала она и почти вырвала сосуд из его рук.

Благород слегка нахмурился, но чашу безропотно отдал, не обращая никакого внимания на Дарьяну, которая и не думала уходить, а стояла рядом.

— Значит войска-то никакого и нет, — улыбнулся он Марфе.

Она уже смело посмотрела в его глаза и тоже улыбнулась:

— Войско есть, но серьёзного противника не одолеем.

Благород помедлил немного.

— На рассвете завтра приходи, — сказал он и добавил то, от чего у Марфы запылали уши: — А куда — сама знаешь.

Марфа сидела возле бани, желая ополоснуться после трудного дня. В предбаннике слышались голоса нескольких девушек. Она не хотела заходить, желая побыть в одиночестве. Марфа не слушала о чем идёт разговор, но прозвучало её имя, и она насторожилась.

— …так и вьётся округ Благорода, чаши ему подносит, — обычно медовый голос Дарьяны сейчас сочился дёгтем. — Видала, как гляделки свои бесстыжие на него таращила?

— Да полно тебе, Даря — подала голос чернявая Леля, её верная тень. — Она ж княжна…

— Мыслит, коли княжна, так любого охомутает! — взвизгнула Дарьяна.

Подруга что-то тихо добавила, но Марфа не расслышала её слов.

— Возомнила себя воительницей, — продолжала сочиться ядом Дарьяна. — Да Благород привечает её забавы ради, чтоб на дурость бабью поглазеть. Княжна без княжества! Кому такая в жёны надобна? Ни ликом, ни станом не вышла. Токмо лешего в лесу пугать. Пускай железом машет, а я Благороду рубаху вышью — он меня и полюбит.

Марфа прижалась спиной к бревенчатому срубу. Каждое слово больно ранило её. Она опустила голову и посмотрела на свои огрубевшие руки, покрытые ссадинами и царапинами. Обида подступила к горлу, в глазах закипели слёзы и Марфа прикусила нижнюю губу. Права Дарьяна, никогда не была она красавицей. Ни отец, ни братья не нахваливали её нескладное тело, постоянно растрёпанные волосы, простоватое лицо. Любили её целиком, да, но не льстили понапрасну.

Но жалость к себе сменилась на решимость. Марфа подняла голову и посмотрела на зацветающий яблоневый сад. Ради отца, что сажал эти деревья, ради братьев, что ходили за ними и берегли, она должна быть сильной как эти яблони, что умирают каждую зиму и оживают весной. Она стиснула кулаки, высоко подняла подбородок, вскочила со скамейки и зашагала прочь.

Завтра на рассвете она покажет, чего стоит!

Глава 17. Под Екатеринбургом. Весна 1899 г.

Для отъезда было выбрано не самое удачное время, того и гляди грянет весенняя распутица. Но Екатерина спешила. Она сидела в повозке, на сене, в шубке и пуховом платке. Лицо её казалось окаменевшим. Рядом, закутанный в добротный, но великоватый тулуп, сидел мальчик.

Александр стоял у окна и смотрел, как телега медленно выкатывается со двора. Утреннее солнце не рассеивало мрак в его душе.

Екатерина подняла голову, потом наклонилась к мальчику и он обернулся. Взгляд его скользнул по окнам избы и задержался на отце. Александр хотел улыбнуться, помахать сыну рукой, но не стал. Он стоял и смотрел, пока телега не скрылась из виду. В комнату неслышно вошла Лиза.

— Саша...

Он ещё не отправился после болезни. Осунулся, под глазами легли тени, на висках заметнее протупила седина. Но она теперь уже не пугалась его вида, как в прошлый раз, когда даже засомневалась в привязанности к нему.

— Всё хорошо, — произнёс Александр ровным голосом, не оборачиваясь. — Оставь меня… прошу тебя…

Лиза теребила край пуховой шали, накинутую на плечи.

— Так, верно, будет к лучшему, — заметила она.

Он повернулся к Лизе, посмотрел ей в глаза, потом опустил взгляд. Голова его поникла.

Она подошла ближе.

— Ты ведь помог ей, — сказала Лиза. — А она даст ему лучшую жизнь.

Он долго не отвечал. Потом вздохнул, скрестил руки, обхватил себя за плечи и устремил взгляд куда-то за Лизину спину.

— Да, ты права, — сказал он наконец. — Вот только как теперь дальше жить мне? Всё, что делал в последнее время, я делал ради сына. Ради него я готов был сдохнуть!

Он сел на лавку возле окна. Лиза подошла и протянула руку, чтобы прикоснуться к нему, но Александр уклонился и рука её бессильно упала.

— Я думал, что начну жизнь сызнова, — усмехнулся он и хрипло добавил: — Но увы…

Между ними повисло тяжёлое молчание.

По соседству, в другой половине избы, звякала посуда. Это Павел хлопотал над завтраком, а Поля и Матильда накрывали на стол. Обычные звуки показались Лизе особенно громкими. Александр вдруг поднялся:

— Мне нужно на воздух.

— Тебе нельзя на холод, — встревожилась она.

Он накинул тулуп поверх рубахи, сунул ноги в валенки и вышел во двор. Лиза помедлила и пошла следом.

Александр стоял у завалинки, стараясь дышать медленно и осторожно, но всё равно кашель одолел его. Уже не тот надрывный и мучительный, как прежде, но всё ещё лающий и затяжной. Лиза шагнула к нему.

— Саша…

Он поднял ладонь, останавливая её. На глазах у него выступили слёзы, и Лиза не поняла, что стало их причиной.

— Я с вами пойду, — прохрипел он, отдышавшись. - Будь что будет...

На крыльцо вышла знахарка, посмотрела на Александра и нахмурилась:

— Ступай в избу.

Он хотел возразить, но передумал и зашёл в дом. Знахарка задержалась на крыльце рядом с Лизой:

— Не стой на ветру.

— А когда мы будем Саше душу возвращать? — спросила Лиза. — Понадобится ещё одно камлание?

Знахарка повернула голову и внимательно посмотрела на неё.

— Не требует оборотный обряд участия духов. Тело окрепло — душа вернулась.

Знахарка продолжала смотреть на Лизу и взгляд стал оценивающим:

— Разговариваешь?

— А? — Лиза вздрогнула, пригладила волосы, поправила платок на плечах и спросила: — С кем? С Сашей?

Знахарка молчала и это молчание было красноречивее расспросов.

— Я не понимаю, о чём вы, — тихо добавила Лиза.

— Понимаешь.

— Нет.

— Не лги.

Побледневшая Лиза подняла на неё глаза:

— Он просто… говорит.

Внутри поднималась горячая злость. Ей хотелось зацепиться за это чувство, потому что злиться было легче, чем бояться.

«А вам какое дело? Где вы были, когда я умирала каждый раз после кровавого пиршества, зная, что опять отнята человеческая жизнь? Вас не было рядом. Значит, указывать мне, что делать, у вас нет никакого права».

Лиза готова была произнести это вслух, но смолчала. Знахарка тяжело вздохнула.

— Смотри, девка, — укоризненно произнесла она. — Не слушай его.

— А если он прав? — неожиданно для себя спросила Лиза.

— В чём? - прищурилась знахарка.

В горле пересохло и Лиза с трудом сглотнула.

— Иногда он говорит то, о чём я и сама думаю. Только… честнее.

— Нет в нём честности, — отрезала знахарка. — Есть крючок. Цепляет за обиду, за боль, жалость к себе.

Лиза отвернулась.

— Я не ребёнок, — пробормотала она.

— Вижу. Говорю прямо поэтому.

Лиза хотела сказать ещё что-то резкое, но в этот миг из избы донёсся голос Матильды:

— Да сколько ж можно звать к завтраку! Эй, Лизхен, где ты там?

После завтрака перешли к разговору о дальнейших планах.

— Значит, решено, — сказал Давыдов. — Оставаться здесь нельзя.

— И ни к чему, — добавила Матильда. — Екатерина уехала, мальчика забрала, Александр на ногах. Мы потеряли слишком много времени.

Лиза невольно посмотрела на Александра. Он не поднял глаз.

— Два месяца в пути, а до цели мы всё ещё далеко, — добавил Павел. — Если будем медлить дальше, весенняя распутица застанет нас неизвестно где.

Лиза тихо спросила:

— А как быть с Сашей?

Все посмотрели на Александра.

— Он пока слаб, — откликнулась Поля, — но снадобья наши живо поставят его на ноги.

Матильда поджала губы, но промолчала.

— Тогда в Екатеринбург, — заявил Павел. — Там не задерживаемся и садимся на поезд до Красноярска, если получится.

— А если не получится? — поинтересовалась Поля.

— А шо такое? — ехидно сказал Фокусник. — Неужто Павличек не справится с такой простой задачей? Ну, тогда один гарный хлопец придёт вам на выручку.

— Ну вот, ещё и хлопца искать придётся, — усмехнулась Матильда.

Фокусник насупился, а волчок, лежащий у его ног, фыркнул, словно понял шутку.

Они вновь переместились в Екатеринбург при помощи шара и Лизиных способностей. Там они не задержались и вскоре уже садились в поезд до Красноярска.

***

Недобрый явился ночью.

Верейский не спал. Сидел в номере гостиницы за небольшим столом, глядя в стену отсутствующим взглядом и отпивал давно остывший чай из стакана в мельхиоровом подстаканнике. Екатеринбург раздражал его. Город казался ему шумным, суетливым и бесполезным. Экспедиция словно растворилась в нём без следа. Он терпеть не мог томительного ожидания и зависимости от чужой воли.

Сиреневая его тревог не разделяла. Она вернулась поздно, а теперь напевала что-то за стеной и казалась совершенно довольной положением дел.

Спиртовая лампа на столе вдруг мигнула, пламя в ней испугано затрепетало, словно живое и в комнате потемнело. В углах зашевелились тени. Затем тьма в дальнем углу сгустилась и чёртом из табакерки появился Недобрый, окутанный плащом из мрака.

Верейский вздрогнул от неожиданности, но тут же взял себя в руки и напустил важный вид. Уж что что, а делать хорошую мину при плохой игре он умел мастерски.

— Наконец-то, — произнёс он сухо. — Не слишком-то вы спешили, милостивый государь.

Гость, в неизменно чёрном костюме и перчатках, уселся в кресло и принялся ёрзать, устраиваясь поудобнее.

— С тобой рядом опытная ведьма, — усмехнулся Недобрый, когда наконец устроился и небрежно развалился. — Для подобных дел она и приставлена.

— Ваша ведьма… — задохнулся от возмущения Верейский, — занимается чёрт знает чем!

Произнеся эту фразу, он уже поднял было руку, чтобы осенить себя, по привычке, крестным знамением, но, глянув на небрежно развалившегося в кресле гостя, передумал.

Из кресла донёсся негромкий смешок.

— Ты можешь креститься сколь угодно. Что касается ведьмы… Она приставлена к тебе и обязана исполнять всё, что ты… скажем, попросишь. Всё же приказывать ей могу только я.

Недобрый криво улыбнулся и наклонился вперёд:

— Так какой же помощи ты просишь, любезный?

Верейский нахмурился.

— Я не прошу, — язвительно изрёк он. — Я жду обещанных сведений.

— О, разумеется, — тонкие губы Недоброго растянулись в фальшивой улыбке. — Экспедиция укрылась здесь.

Он протянул Верейскому сложенный вчетверо лист. Тот выскочил из-за стола, схватил и развернул его.

— Мария там, вместе с дочерью, — объявил Недобрый. — А с ними остальной сброд — полоумная травница, куртизанка, три молодца и старуха-знахарка, которым она позволяет вертеться возле себя.

Игнату было неприятно слышать, что его жертва находится в подобном окружении. Она, по его убеждению, не должна иметь ни собственной воли, ни защиты. Всё это следовало исправить.

— Я еду немедля, — сообщил он.

— Поезжай, — отозвался Недобрый. — И помни — тебе Мария, а мне — её дочь. С остальными… впрочем не важно, что с ними будет.

Недобрый поднялся с кресла и исчез в сгустке тьмы. Пламя лампы вновь заволновалось и вспыхнуло с прежней яркостью.

Постояв некоторое время неподвижно, Верейский резко развернулся, схватил трость и вышел в коридор. Дверь соседнего номера отворилась прежде, чем он успел постучать.

Сиреневая ведьма стояла на пороге в шёлковом халате цвета увядшей сирени. Волосы её были распущены, в руке она держала веер, свёрнутый и совершенно ненужный в столь поздний час.

— Ах, дорогой, — протянула она насмешливо. — Вы наконец-то решили нанести мне ночной визит?

Верейский уже открыл было рот, чтобы излить своё раздражение, но передумал. Он втолкнул её обратно, зашёл следом и захлопнул за собой дверь.

— Ах, сколько экспрессии! — продолжала глумиться ведьма. — Право же, неужели вы так истосковались по женской ласке, что даже…

— Я знаю, где они, — перебил её Верейский. — Это под Екатеринбургом, в деревне. Собирайтесь. Мы выезжаем немедля!

— Неужели вы считаете, что я поеду? — Сиреневая повернулась к нему спиной и прошла вглубь комнаты.

Верейский последовал за ней:

— Конечно! Господин ваш дал мне понять, совершенно недвусмысленно, что вы обязаны мне подчиняться.

Она уселась на пышно взбитую постель, уже готовую к ночному отдыху, и с любопытством уставилась на визитера.

— Но деревня в этакую пору? — ведьма забавно сморщила прелестный носик. — Вы хоть представляете, что такое сельские дороги весной?

Верейский расположился на стуле, так и не дождавшись разрешения.

— Мне нет дела до дорог, — заявил он.

Сиреневая чуть склонила голову набок и внимательно посмотрела на Верейского:

— И что вы намерены делать, когда туда явитесь?

— Заберу свою невестку, — выпалил он.

— Прелестно, — ведьма лениво раскрыла веер. — А дальше? А с ней, как мне сообщили, путешествуют двое крепких мужчин, один из которых офицер в отставке. Не говоря уже о волке, настоящем, между прочим.

— Мне всё равно.

— Какое редкое мужество, — вздохнула Сиреневая, обмахиваясь веером. — Но они ведь так просто её не отдадут. Ваша невестка, насколько я понимаю, вовсе не стремится припасть к вашей груди.

Верейский театрально вздохнул и с жалостью посмотрел на ведьму.

— Я сдам её свиту властям, — надменно заявил он.

Сиреневая рассмеялась и сложила веер.

— Властям? — переспросила она. — Ах, как восхитительно! Церковник, сотрудничающий с тьмой, вдруг вспомнил о законе.

— У дочери Марии нет паспорта, — холодно сказал Игнат. — Как и у большей части этой компании. Достаточно моего слова, чтобы их задержали до выяснения. А тех, кто им помогает, обвинят в похищении.

Он быстро потёр ладони друг о друга и усмехнулся:

— Закон — прекрасное оружие, если держать его правильно.

— Закон? — Сиреневая расхохоталась и вновь раскрыла веер. — Власти? Местный урядник, который спит в обнимку с бутылью самогона? Или, быть может, жандармы из Екатеринбурга? Пока они соберутся, пока доедут — экспедиция будет уже в Маньчжурии!

Ведьма зевнула, прикрывшись кружевом веера, и заявила:

— Только ехать в эту глушь я не намерена.

Верейский опешил:

— Что это значит?

— Не хочу мерзнуть ради пустой поездки, — пояснила ведьма, ласково улыбаясь. — Экспедиции там уже нет, дорогой мой.

Верейский шагнул к ней и недоверчиво спросил:

— Откуда вы знаете?

Сиреневая медленно сложила веер.

— Ах, ну право же, — она закатила глаза. — Неужели вы думаете, что только мой господин умеет добывать сведения? Пока вы грезили о Марии, я не теряла времени даром.

— Вы лжёте!

— Разумеется, — легко согласилась она. — Я же ведьма. Но вы поезжайте, да, проверьте. Поездка пойдёт вам на пользу.

Он посмотрел на неё с ненавистью.

— Вы обязаны…

— … мне подчиняться, — перебила она его уже без улыбки. — Нет, мой дорогой, я не обязана ехать туда, где никого нет. Я предпочитаю остаться в городе. Здесь, по крайней мере, есть приличная кухня и хоть какое-то общество.

Потом она снова улыбнулась:

— Я выпью горячего шоколада за ваше здоровье. Вернётесь — расскажете, как чудесно провели время и кто из нас был прав…

Он выехал затемно, пообещав вознице тройную плату. Дорога и впрямь оказалась скверной. Ямщик ворчал, лошади фыркали, а ветер швырял в лицо мелкий колючий снег.

Всю дорогу Верейский предвкушал и мысль о властях нравилась ему всё больше. Это придавало преследованию вид праведный, почти благочестивый. Его миссия — спасение женщины, сбежавшей от надлежащего надзора. Некие неблагонадежные люди могли причинить ей вред.

Всё это можно обратить против Марии.

К деревне подъехали около двух пополудни. Низкие избы тянулись вдоль дороги, брехали собаки. Игнат велел остановиться у первого же двора и, не дожидаясь помощи, тяжело выбрался из повозки.

— Приезжие с волком где жили? — спросил он у мужика, вышедшего на собачий лай.

Тот долго разглядывал его, потом махнул рукой в сторону противоположного края деревни:

— Вон тама, последняя изба. Только нету их.

У Игната неприятно сжалось внутри.

— Как это — нету?

— Уехали поди, — равнодушно ответил мужик. — Давеча ещё были, а нонеча — нету.

Игнат не стал больше расспрашивать. Он вернулся в повозку и приказал ехать к указанной избе.

Дом на краю деревни встретил пустотой и тишиной. Верейский толкнул незапертую дверь и вошёл. Внутри ещё сохранилось тепло и оставались следы пребывания людей, явно знакомых с комфортом: пологи и постельное бельё из хороших тканей, яркая столовая посуда, новые половики, два аккуратных сундука. Пахло травами и собачьей шерстью.

Он медленно обошёл комнату. Ни бумаг, ни книг. Уже собрался уходить, когда заметил возле лавки смятый листок. Торопливо поднял и развернул. На нём тем же самым почерком, что и в других подсказках, было выведено — Красноярск.