Союз трëх девиц и тайна Медной горы

Пролог. Лето 18.. года. Медный рудник Гумешки, Пермская губерния.

Привет. Это не фанфик про Хозяйку Медной горы. Хотя сказы Бажова и вдохновляли меня. Здесь — приключения трёх девушек, против которых алчные люди, славянская нечисть и даже маньяк. Медная гора и её Хозяйка помогают героям, и приоткрывают свои тайны. Первая книга цикла. Желаю приятного чтения.

Ваша Тата Галак

Он наткнулся на шар случайно. Огарок свечи дарил последние отблески огня, умирая как и он сам, и в его дрожащем свете что-то блеснуло на полу шахты.

Подполз из последних сил и наткнулся рукой на каменный, гладкий, тёплый шар. Каторжник сжал руку. Камень удобно устроился в ладони и стал медленно нагреваться. Сил удивляться уже не осталось. Впадая в смертельную дрёму, не сводя глаз с догорающей свечи, он погружался в воспоминания.

Детство. Ранее летнее утро. Сосновый бор, исхоженный вдоль и поперёк. Светлый, радостный. Высокое голубое небо виднеется в просветах между ветками. Тёплый ветерок ласково касается волос. Переливчато журчит ручей. Гомонят птицы. Босые ноги погружаются в ярко-зелёную траву, влажную от росы. Холодные капли бодрят. Ступни после них горят огнём. Помстился аромат сосновой смолки.

Свеча угасла, сознание померкло, и тьма милосердно окутала его черным покрывалом.

Глава 1. Лиза. Весна, 1895 год.

Жизнь горничной — не сахар, особенно если на календаре 1895 год от рождества Христова, тебе 15 и служишь в борделе. Столь незавидная участь не являлась верхом чаяний Лизы, ей хотелось тихой, спокойной и счастливой жизни. Разве не об этом мечтают все девицы на просторах Российской империи?

Но папенька отбыл в очередную долгую поездку, а маменька, пользуясь моментом, отвезла Лизавету в Сосновоборск, городок в Сысертской волости, что в Пермской губернии.

Урал бурлил и кипел. Стране требовался металл. Модернизировались заводы и фабрики. Строились железные дороги. Провинциальные городки внезапно становились центрами новой жизни. Вот в такой и попала Лиза из размеренного порядка жизни под предлогом, что дальней родне нужна девушка в услужение.

— Кобыла здоровая, а всё на шее сидишь! Пора деньгу в общий котёл вносить, — причитала маменька, собирая нехитрые Лизины пожитки в облезлый сундучок. — Изнежил папаша девицу. Шутка ли, панталоны ей купляет! На те деньжищи младших неделю кормить можно! Ишь, вертопрашка сыскалась. Сплошное разорение! Детоньки мои, малые!

Мамаша, привычно доведя себя до истерики, прижала пальцы к вискам, словно желая усмирить головную боль, и уже спокойно продолжила:

— Послужишь, дак почуешь, как копеечка достается. Взамуж аще рано. Приданое соберешь, а потом и сговорную можно с Никиткой. Там Урал. Руднишные да мастеровые, небось, лопатой деньгу гребут. Бешеные тыщщи! Дак про нашу глушь и не слыхивали. Дурочка, о тебе пекусь!

— Маменька, а Никита как же? — всхлипывала Лизавета. — Ведь он суженый мой, с малых лет вместе и обещались друг другу. А ну как женят его без меня?

— Никитка? А что Никитка? — отмахивалась родительница. — Если суженый, то дождётся. Уклюжий парень да корысть с ево одна — сын соседский. Хоть за курицу да на соседню улицу. А семейство-то тьфу — ни хозяйства, ни капиталу. Нишкни, дурёха!

Ехать пришлось неожиданно далеко, сперва до станции на извозчике, а потом два дня на поезде. Она с любопытством разглядывала попутчиков, весенние пейзажи, станции за окном, и не замечала неудобства вагонных скамеек и скудость дорожной еды. Её первая поездка! Да ещё чугункой! Ух ты!

По соседству расположился благообразный господин, в очках и коричневой дорожной паре. Сопровождающий его вихрастый мальчик, лет 10, в клетчатом костюмчике, гордо восседал рядом. Вероятно и он в первый раз путешествует. Господин объяснял юному спутнику разнообразные явления и Лиза, с удовольствием, прислушивалась.

— Лев Степанович, а почему железную дорогу называют чугункой? — вопрошал мальчуган. — Потому что рельсы из чугуна?

— Видишь ли, дружок, — господин отложил послеобеденную газету, снял очки в тонкой золотой оправе и стал протирать их суконной тряпицей, извлеченной из нагрудного кармана. — У самых первых паровозов труба для дыма напоминала котелок, что в просторечии называли чугун. В народ и ушёл такой термин.

— Вот вздор! — ворчливо встряла маменька. — От болтовни вашей голова пухнет. Лучше вздремну. После обеда в сон клонит.

А Лиза промолчала, улыбнулась и придвинулась ближе, чтобы ничего не пропустить.

— А знаете ли вы, сударыня, — обратился Лев Степанович уже к ней, заметив интерес, — что первые пассажирские вагоны выглядели как изба-телега? Всё из дерева, кроме колёс. Даже тормозные колодки делали из осины — влажная древесина, знаете ли, загорается с трудом. А когда колеса поезда попадали на стыки рельс, удары были довольно чувствительны. Словно едешь на крестьянской телеге по ухабам и кочкам. И пассажиры запасались мешками с сеном или подушками.

Лиза слушала и представляла, что не вагон перед ней, а рубленая изба на колёсах — катит, поскрипывая, по рельсам, из трубы дымок вьётся белыми клубами, улетает в небо. А внутри, вместо вместо лавок и кроватей, стояли вагонные скамейки, заваленные мешками с сеном. Сидят там румяные бабы в цветастых сарафанах и платках, серьёзные усатые мастеровые в форменных кепках, дети в костюмчиках, как у мальчика-попутчика, и старушки всех мастей. Картина была настолько уморительной, что Лиза тихонечко рассмеялась.

Лев Степанович прищурился добрыми глазами и продолжил:

— А на товарных вагонах раньше писали: «40 человек или 8 лошадей». Да-с, простой люд вроде рабочего скота считался. Один немец даже предлагал российским чиновникам экономный проект: надеть на мужиков хомуты, пусть тянут.

И снова живое Лизино воображение нарисовало картину. Тянут мужики вагон, надрываются, жилы на лбах вздулись от тяжкой ноши, плечи в кровь стёрты верёвками. А другие, что едут на заработки в денежные края, вперемешку с измученными тяжким трудом лошадьми, понуро сидят на сене. И она чуть не заплакала от жалости к ним.

— Но нынче мы путешествуем в комфорте, — завершил рассказ Лев Степанович и, заметив слёзы на её глазах, добавил: — А вы, барышня, не лишены воображения, я по глазам вижу. Берегите, ныне это редкий дар и иному человеку великую службу сослужить может.

Лиза смутилась. И ещё слегка расстроилась окончанию неожиданной лекции. Её любознательность в семье порицалась, а Лиза была охоча до знаний. Домашнее образование позволяло читать, писать и немного разбираться в географии. Книг в доме не держали, газет не выписывали и она довольствовалась учебниками и тем, что одалживали знакомые девицы, в основном приключенческие романы и книжки религиозного содержания. Правда учитель достаточно много и интересно рассказывал о прочитанных им книгах. Поэтому Лизавета радовалась возможности узнать что-то новое, но стеснялась этого и привычно ощущала себя виноватой.

Наконец прибыли на нужную станцию. Лиза грустно распрощалась с попутчиками.

— Счастливого пути, Елизавета, — Лев Степанович на прощание пожал ей руку. — Славная вы барышня.

Маменька, отмахнувшись от навязчивого носильщика, всучила дочери сундучок, чай не барыня, дотащит. Пройдя сквозь здание свежепостроенного, еще пахнувшего краской и побелкой, вокзала они вышли на небольшую привокзальную площадь и остановились, озираясь и оглядываясь.

Глава 2. Заведение мадам Жанетт. Весна, 1895 год.

Сосновоборск впечатлил Лизу. Аккуратные домики с мезонинами, большие сады за деревянными белёными заборами. Ухоженный привокзальный сквер с чугунными скамейками и урнами. Приличного вида экипажи, ожидавшие пассажиров. Нарядная публика, неспешно фланирующая по чистой, мощеной, скорее всего, центральной, улице.

Маменька и Лиза в потертых салопах смотрелись смешно и Лиза, чутьем юной, пробуждающейся женщины, остро ощутила свою нелепость, глядя на красивые манто и шляпки дам. Конечно, в разношёрстной толпе хватало плохо одетых людей, но Лиза замечала и сравнивала себя именно с модницами. Маменька, приказав опять взять сундучок, схватила дочь за руку и потащила к стоявшим в стороне извозчиками.

— Куда прёшь, деревня! — заорал кучер, управлявший непонятно откуда возникшим экипажем, под копыта коней которого они чуть не попали. — Глаза раззявь, чучело!

Маменька тут же ввязалась в свару и принялась браниться. Лизавета сгорала со стыда, казалось, что вся улица смотрит на них и смеётся. Наконец, наругавшись всласть, маменька уговорилась с одним из возниц, и они поехали.

Когда Лизавета узнала, что они едут в публичный дом, с ней случилось что-то вроде ступора, ибо открыто проявлять эмоции мать запрещала категорически, и плакать Лиза могла только в одиночестве, которого у неё почти не было. Будучи совершенно неопытной в интимной стороне жизни, она наделила бордель всеми ужасами, которыми стращают юных девушек строгие родители. От совращения беспутными мужчинами в логове порока до смерти в канаве от срамной болезни.

Маменька, заметив её испуг, усмехнулась:

— Да не пужайся ты, горничной тебя берут. Хозяйка мне троюродной племяшкой приходиться. Женщина сурьёзная, толковитая. Будешь у неё, как у Христа за пазухой.

Понимая, что маменька всё уже решила и мнение Лизы никого не интересует, девушка смирилась, как овечка, которую ведут на убой и не стала смотреть на улицы, по которым пролегал путь.

Она вновь ощущала себя никчемной и беспомощной. Ей хотелось вернуться домой, в привычный мир — к папеньке, няне, к вредным младшим братьям и сестрам, грубой кухарке. И Никите… Мысли и мечты о нём, о будущей свадьбе, немного согревали в минуты, когда хотелось плакать. Но если маменька что-то решила, то…

Никогда не получалось у Лизаветы убедить её. Она обладала над дочерью непонятной властью. Как змея над мышонком нависала она над Лизой и всегда добивалась своего. В ход шли угрозы, слёзы, истерики, обмороки и разные приёмы из обширного арсенала.

— Тпррууу! Приехали!

Елизавета вздохнула, неловко вылезла из экипажа вслед за матерью и привычно ссутулившись, побрела навстречу новому месту жительства. Бордель, как и заведено в провинции, располагался на окраине. Пролетающие над ним птицы взирали сверху на П-образное строение, с двускатной, крытой железом, крышей, а людскому взгляду представал двухэтажный особнячок, светло-голубого колера, с претензией на элегантность. Лизе он не пришелся по сердцу — ничего хорошего её там ждать не может, думала она.

Чтобы познакомиться с новым местом, она обошла дом вокруг и очутилась в маленьком, несколько запущенном, парке, который сразу очаровал её и немного смягчил сердце. Гармонично высаженные, но явно давно не стриженые, деревья и кустарники услаждали взор, как прическа красавицы, взлохмаченная ветром, но ещё хранящая тщательно уложенные локоны. Садовые дорожки, свободные от сорной травы и посыпанные желтым песком, манили к прогулке, а побелённые, уединенные беседки приглашали спрятаться в них, от мирской суеты, немедля. В глубине парка виднелся флигель, выкрашенный в тон дому.

Матушка, недовольная Лизиным отсутствием, сердито позвала её. Лиза стояла в прихожей, не решаясь выпустить сундучок из рук, пока мадам Жанетт разглядывала её.

— Годится, — вынесла она вердикт.

И повела новоиспеченную горничную по особняку. Лиза ожидала чего-то тёмного и грязного, но всё было не так.

Пахло первосортным табаком, шампанским и дешевыми духами, на натертых паркетных полах, там и тут стояли диванчики, кушетки и оттоманки, на которых так легко принять выигрышную и томную позу. Обивка мягкой мебели в красно-золотых тонах перекликалась со стенами, увешанными картинами в тяжелых золочёных рамах. Большие полотна изображали сцены из жизни дам полусвета и являли собой плохонькие копии шедевров живописи, рисованные местными художниками. Эти картины смущали Лизу, она так и не разглядела ни одну из них. В углу поблёскивало чёрное лакированное фортепьяно.

На втором этаже, в серединной части дома, находились малая и большая гостиные, на первом же располагались столовая, кухня и всевозможные кладовки. Жилые комнаты для девушек обустроены в правом крыле по пять на этаже, «рабочие» помещения, убранством повторявшие гостиные — в левом.

— Заведение моё элитное, — важно объясняла мадам Жанетт, хозяйка борделя. — Поэтому девушки принимают гостей в отдельных апартаментах. Нужно будет успевать прибираться везде. Сейчас гостей нет, а вечеру будет полон дом.

Крохотная комнатка, куда её привела хозяйка, оказалась кладовой с утварью для уборки. Лиза поставила сундучок, села на лавку и замерла. Сил не осталось. Она сидела и смотрела на трещину в стене, извилистую, точно русло пересохшей речки.

Из задумчивости её вывели девичьи голоса. Несколько девушек шли по коридору. Она не хотела подслушивать, но деваться было некуда.

— А этот-то, вчерашний, в сюртуке аглицком, — сдерживая смех, рассказывала одна, — весь визит мне про рисунки какие-то толковал. Чертежи называются. Чуть не уснула!

— Зато заплатил не торгуясь, — отвечал голос постарше. — Инженеры, хоть и с затеями, но не чета купчишкам, что за всяку копейку торгуются, да ещё и обижаются, коли лишнего не позволишь.

— А мне на прошлой неделе, — встрял третий голосок, совсем молоденький, — рудничный мастер стихи читал. Собственного сочинения про любовь. Ей-богу, не вру! «О скалы бьётся луч заката, как сердце девы одинокой…»

Раздался смех, такой искренний, заразительный, что Лиза невольно улыбнулась.

— Дурочка ты, Глашка, — сказал старший голос. — Барин тебе скромный попался. Стыдно ему, вот и старается. Такие с деликатным обхождением к девушкам подступают. Понимать надо.

— Главное, чтобы бесплатно не просил, — захохотала невидимая Глашка.

Постепенно голоса смолкли. Странное дело: она готовилась к плачу и крикам несчастных, а услышала обычную болтовню, не слишком-то и отличавшуюся от женских разговоров.

Дом понемногу оживал: хлопнула парадная дверь, зазвучало фортепьяно, потянуло запахом жаркого. Пришла мадам, позвала Лизу обедать на большую уютную кухню. А потом привела в какую-то каморку, где из всего убранства была тяжёлая штора во всю стену, которую она отдёрнула.

— Гляди. Вот этот, в синем мундире, главный горный начальник. Под ним Сосновоборский завод, две тысячи душ. А тот, в клетчатом костюме, ревизор из Петербурга. Третью неделю здесь и каждый вечер у нас.

Лиза прильнула к стеклу. Это была одна гостиных. Господин в синем, дородный и пузатый, вёл себя важно, даже чванливо, сразу видно, привык, чтобы перед ним расступались.

Она не видела ни одного завода, но представила себе огромный дом с большими комнатами, где бряцает железо, пламя печей бросает красные отблески на стены, и этот самый человек ходит там хмурый, властный, покрикивает на мастеровых. А вечером, в том же синем мундире, сидит здесь, в бархатном кресле, и говорит о чём-то с девушками. Интересно, о чём? О заводе? О семье? Или просто молчит, глядя в огонь?

— Прислушивайся, приглядывайся, — продолжала мадам. — Мужчины здесь особые и обхождения плохого не потерпят. Не мастеровщина пьяная, что последний гривенник в кабаке пропьёт. Инженеры путейские, горные начальники, купцы не токмо третьей, но и второй гильдии. Всё должно быть прилично.

Она помолчала, внимательно вглядываясь в происходящие за стеклом, а потом снова заговорила.

— Им разговор подавай, а не только… — она усмехнулась, — телесное. Оттого и заведение у меня не вертеп, а дом, где господа душой отдыхают. Усвоишь это и внакладе не останешься. Не усвоишь… Но по тебе видно, что девица смышлёная. Справишься.

Лиза вернулась в крохотную комнатку. Завтра её приставят к работе. Справится ли она? А как подавать ужин? А вдруг потребуется… что похуже? Мадам Жанетт рассуждала слегка туманно. Или это она, Лиза, недалёкого ума, не понимает экивоков и обиняков? Значит ли это, что от неё потребуется то же, что от Глаши и её подруг?

Она, не раздеваясь, устроилась на огромном сундуке, укрывшись колючим одеялом до подбородка. За стеной на фортепьяно исполняли что-то грустное — Лиза не знала названия, но мелодия брала за сердце. Ей вдруг отчаянно захотелось домой. К скрипучей лестнице, к запаху печного дыма, к Никите, который смешно щурился, когда улыбался. Она зажмурилась, пытаясь представить его лицо и не смогла. Вместо Никиты перед глазами стоял попутчик из поезда. Только бы выдержать. С этой мыслью она и уснула.

Глава 3. Обитатели весёлого дома. Апрель, 1895 год. Сосновоборск.

— Лизхен!!! — зычный голос мадам Жанетт дрожал от гнева.

Пышнотелая, со следами былой красоты, и обычно добродушная дама негодовала в двух случаях — проблемный визитёр и нерасторопная прислуга. Гостей опытная хозяйка борделя видела насквозь и ловко отсеивала неблагонадежных. А вот с челядью было сложнее. На скромное жалование и неприличное место, хорошие работницы в очередь не стояли, приходилось выбирать из того что есть или приглашать издалека и обучать всему. Мадам и была той самой дальней родственницей матери, которой понадобилась девушка в услужение.

Когда всё шло своим чередом, она была просто душкой — любила вкусно поесть, посмаковать понюшку-другую крепкого табаку да употребить пару рюмок сливовой наливки за обедом и коньяку за ужином. Отставная жрица любви, выйдя в тираж, помнила тяготы продажной жизни и относилась к подконтрольным девушкам достаточно мягко, потакая их слабостям. Девицы, знамо дело, вовсю пользовались её либерализмом.

Лиза выпала из своих мыслей и бросилась на зов. Так непривычно, её теперь называли странной формой родного имени. Будучи услужливой, но медлительной, Лиза часто навлекала на себя гнев благодетельницы. Работа требовала сноровки и неторопливой девушке приходилось нелегко. Но многое искупал Лизин спокойный нрав — она привычно терпела недовольство хозяйки со смиренным достоинством, поэтому мадам Жанетт, спустив пар, обычно снисходила к горничной. До следующего раза.

— Я здесь, медам`с! — Елизавета присела в реверансе, весьма неловком, этому в отчем доме не учили. — Чего изволите?

— В большой гостиной на подоконниках пыль! Нужно быть внимательнее, Лизхен! Дело наше нечистое, но это не повод творить его в грязи, — бушевала хозяйка. — Безукоризненная чистота — вот о чём надобно радеть хорошей прислуге. Из букетов цветы вялые повыдергай да воду в вазонах смени, того гляди, завоняет. И передай Аксинье, чтобы щуку непременно с чесноком запекала.

Выплеснув гнев, она успокоилась, взмахом руки отпустила горничную и Лизавета бросилась исполнять поручения. Пока она вытирала пыль, мадам Жанетт степенно удалялась и паркет скрипел под тяжёлой поступью. Исполнив назначенное, Лиза поспешила в самое душевное место в доме — на кухню.

Причиной тому являлась кухарка Аксинья, жизнелюбивая и гостеприимная. Бездетная, 30-летняя солдатка не ладила с семьёй мужа и после его гибели, в Памирской экспедиции генерала Ионова, предпочла жить в заведении, заняв одну из кладовок. В лице Аксиньи мадам Жанетт приобрела хорошую работницу и подругу по рюмке, они частенько по вечерам, когда все дела переделаны, а девицы принимали гостей, посиживали в кухне за бутылочкой и вели долгие беседы.

Шустрая, говорливая Аксинья привечала Лизу, к тому же всегда имела в запасе забавные рассказы и свежие городские сплетни, почерпнутые из походов на рынок за провизией. Не женщина, а альманах историй. Любознательной горничной нравилось слушать Аксинью, выросшая в глухой уральской деревушке, она пересыпала свою речь интересными словами.

Вот и сегодня кухарка, покатываясь со смеху, рассказала, что они с торговками обсуждали презабавнейшее брачное объявление. Брат одной из лавочниц служил в почтовом ведомстве и присылал ей старые газеты для упаковки. Аксинья сунула типографский лист в руки девушке, и та прочла:

«Дряхлый холостяк, престарелый барон, знатнейшей фамилии,

средств к жизни не имеет, желает путем брака передать баронский

титул даме, девице; происхождение и вероисповедание безразлично;

нужен капитал 5-6 тысяч. Может усыновить, удочерить малюток».

— Представляешь, Лизок! — хохотала кухарка. — Хрыч престарелый, здоровьем хезный, но холостой, желает сочетаться браком с любой юбкой, но капиталу должно быть 5 тыщ. Я, мол, не какой-то там прощелыга, а барон знатнейшей фамилии. Вот охлест, вот пройдоха! Поиздержался, проигрался, денежки пропикнул, нищий как голодная церковная мышь. Желает ощипать будущую супругу! И ведь чем обахмурить хочет, стервец — может с дитём взять. Зазнамо, что баба второго сорту, с прицепом, женихами не балована и ей любой сойдёт — рябой, кривой, нищий. Сам то небось ремками трясёт на Хитровке. И какой из него мужик в постеле? Как пустодымка в печке — не сожжёт полено, а закоптит только. И ведь найдутся гусыни, поверят. Шутка ли — за смешные деньги из купчих да в баронессы! Вот уж кока с сокой! А-ха-ха-ха!

— Ой, Аксюта, жалко же, — ужаснулась Лиза, не поняв над чем смеётся собеседница. — Не по-людски как-то. Неужто такие коварные мужчины бывают?

— Дур не жалко, — отрезала Аксинья. — Обуй по ноге бери, а человека — по сердцу, а коли по расчёту желаешь любиться, то расчёт должно правильно думать. Иначе ревливать горючими слезами придётся.

— Газета местная? — сменила тему Лиза, не желавшая спорить. Слишком разные у них были взгляды, но от этого Аксиньины истории не становились ей менее интересны. — Неужто здесь и бароны обитают?

— Ужо он барон как я танцорка — опять рассмеялась Аксинья. — Нет, это из столичной газеты. Интересуешься? Ноне в городке своя газетка выходит. Там новости, объявления, смотни — господа почитывают за кофеем. Годи, сыщу.

Кухарка зашуршала корзинами в одной из каморок и вытащила кипу листов с типографским шрифтом.

— И то верно, ты девица молодая да баская, — ухмыльнулась Аксинья. — Глянь, может найдешь себе боярина! Здыморыльничать начнешь, заважничаешь!

— Я газет не читаю, — смутилась Лиза. Ей было неловко говорить, что она не интересуется реальной жизнью, предпочитая узнавать новости в пересказе кухарки. Так проще, не нужно составлять своё мнение о каждом событии. — А жених у меня уже есть. Знаешь он какой?

— Какой? — хитро прищурилась кухарка и засыпала Лизу вопросами. — Фартовый старатель? Высокий, любочестивый? При капитале?

— Нет, — растерянно сказала Лиза. — Никита совсем обычный, соседский сын. Денег скоплю на приданое, вернусь домой и повенчаемся. Жить станем в его доме, деток заведём, трёх мальчиков и дочку, а бог даст и поболе.

— Значит, любовь промеж вас? — улыбнулась кухарка.

— Любовь? — растерялась Лиза. — Нуууу… наверное. Мы с детства вместе. Я привыкла к нему и к мысли, что он мой суженый. А Никита…

— Запомни, Лизон! — перебила её Аксинья. Она подняла указательный палец и сделала сверхсерьёзное лицо. — Главное в супружнике — это рост! Марьяжить нужно высокого, чтобы дети шибздиками не рождались. Статным мужем ощо и похвалиться не грех.

— Мой Никита не высок, но… — попыталась оправдаться Лиза, но увидела, что собеседница еле сдерживает смех и поняла, что она опять шутит. — Аксинья!

Тут кухарка захохотала в голос, а глядя на неё засмеялась и Лиза. Успокоившись, Аксинья приобняла девушку за плечи:

— Не слушай никого, голубка. Чуешь, что твой человек — хватай и люби, что есть сил, покуда можешь.

За исключением Аксиньи и Лизы, обитатели весёлого дома просыпались поздно. Хлопотать насчет еды кухарка принималась с раннего утра, ведь кормить дюжину человек каждый день непросто. А уж угодить взыскательным гостям? Право, разве могла обыкновенная кухарка изготовить томлёных в трюфелях перепелов или лосятину, запечённую с белыми грибами? Но Аксинья варила отличные щи и уху, запекала ароматное жаркое, стряпала отменные блины и вкусные пироги, так что с повседневной стряпней справлялась прекрасно. Большинство девиц совершенно не избалованные, и довольствовавшиеся ранее тюрей с квасом и печеной репой, объедались местными кушаньями, особенно по первости. И мадам Жанетт нашла наилучшее решение — для званых вечеров и гостей блюда доставлялись из ресторана, а кухарка кашеварила для работниц.

Аксинья ходила на рынок 2-3 раза в неделю, разбирала провизию, топила печь и готовила. Попутно шпыняла поваренка, мальчишку лет 12, обязанного натаскать воды и дров, почистить овощи и сделать прочие несложные дела. Помощник огрызался, кухарка ворчала — день продолжался как обычно.

Лизавета с утра прибирала комнаты. Бутылки, бокалы, вазы с пирожными и фруктами, обертки от конфет, огарки свечей — гости и работницы борделя в шальном веселье совершенно не стесняли себя. К обеду приходила баба-подёнщица, и пока она отмывала и натирала паркет, обычно просыпались девушки, и Лиза с помощницей шустро наводили порядок в их комнатах.

В борделе проживало девять постоянных девушек. Брюнетки, блондинки, рыжие — на любой вкус и кошелёк, любила повторять мадам Жанетт. Работниц в заведение брали не за красоту. Миловидность, опрятность, зачатки хоть какой-то культуры, отсутствие комплексов и иллюзий — вот критерии, по которым выбирала мадам. У каждой девушки в прошлом своя история, зачастую трагическая, и если это не привело к печальным последствиям, то кандидатка вполне могла справиться с незавидной жизнью продажной женщины.

Мадам строго смотрела за своим цветником, заботилась о здоровье, требовала неукоснительного соблюдения гигиены и чистоты. Кокотки щеголяли в основном дезабилье — корсеты, панталоны, чулки, но на «официальные» мероприятия надевали платья — короткие, с глубоким декольте, оголяющие то, что прятали обыкновенные дамские наряды. Всё это текстильное великолепие постоянно чистилось и стиралось городскими прачками.

Среди девушек выделялись двое — Матильда и Катеринка.

Матильда, которую все ласково звали Мати, изящная сероглазая блондинка, всегда тщательно причесанная, в роскошных нарядах пастельных оттенков, являлась примой заведения с полагающимися ей привилегиями — капризами и шалостями. Матильда неплохо музицировала на пианино и гитаре, и исполняла шансонетки, романсы, народные песни. Сцена её голосу не светила, а вот для борделя он звучал весьма недурственно. Вечера, в которых принимала участие Мати, привлекали больше состоятельной публики, чем обычно, по причине неизбалованности местных жителей заезжими артистами, и за это ей прощали все капризы. Деньги в веселом доме любили.

Но переплюнуть Катеринку в этой любви было трудно. Вторая по значимости куртизанка желала денег до дрожи, до истерик. Страсть её к золотому тельцу изумляла даже, повидавшую жизнь, мадам Жанетт. Внешне Катеринка являлась полной противоположностью Матильде, а на фоне остальных глуповатых и незлобивых товарок, она и вовсе выглядела звездой порока. Густые черные волосы, распущенные по плечам или уложенные в высокую причёску, шелковые платья всех оттенков красного и тугие корсеты. Этакая femme fatal Пермской губернии.

Обе девушки вели неправедную жизнь в веселом доме. Но одна из них просто жила — ярко, весело и не собиралась там задерживаться. А вот вторая…

Глава 4. Подробности про Лизу.

Семья Лизы относилась к зажиточным мещанам — сословию городских обывателей, что выше крестьян, но ниже дворянства. Аккуратный домик в большом селе Нижне-Исетской волости Пермской губернии принадлежал их семейству, сколько она себя помнила, хотя няня рассказывала, что Лизавета появилась на свет в деревне, где родители крестьянствовали, а бабки с дедами были крепостными.

Отец, столь существенный скачок в сословной иерархии, объяснял собственной деловой хваткой и смекалкой. Да и маменька, обожавшая супруга нездоровой любовью зависимой женщины, поддакивала и с придыханием рассказывала всем, как умен и оборотист её муж. Папенька, оптовый торговец продуктами, сбегал от любящей супруги в деловые поездки, длившиеся по несколько месяцев. Дом и восемь детей, 4 девочки и 4 мальчика, находились полностью в её власти. Елизавета была старшей.

Маменька, женщина малообразованная и недалёкая, весьма гордилась, что в доме всё как у приличных людей — кухарка, нянька и приглашенный учитель. Младших со временем отдадут в гимназию, а с Лизки довольно и того, что есть, ни к чему ей образование.

Это материнское пренебрежение Лиза чувствовала, сколько себя помнит, и братья с сёстрами также стали к ней относиться, и даже кухарка. Только отец и няня немного любили её. Она не понимала причин и старалась изо всех сил заслужить любовь домочадцев. Первой начинала смеяться грубоватым шуткам батюшки, исполняла все прихоти матушки. Лет с 8 присматривала за младшими и терпела их капризы, помогала на кухне, мыла полы и окна.

За малейшую провинность Лизу сурово наказывали. Там, где младшим матушка грозила пальчиком, её карали ледяным молчанием, лишением еды или заключением в тёмном чулане, смотря какое настроение было у маменьки. Она ни разу не ударила старшую дочь, но Лиза была готова подставить спину под розги, лишь бы не страшный материнский бойкот.

Но отец опять уезжал надолго, родительницу это раздражало, и она отыгрывалась на Лизе. Братья и сестры не ставили её заботы ни в грош и даже кухарка отчитывала за то, что Лиза плохо делает её работу. Немного скрашивала непростую жизнь няня, мастерица рассказывать истории. Заслушиваясь байками про леших, водяных, домовых, русалок и ведьм, Лиза погружалась в сказочный мир, представляя всё как наяву.

Подросшая Лизавета обратила внимание, что и внешне отличается от семьи. Как-то она подслушала беседу кухарки с няней, те перемывали косточки хозяевам и соседям. Девушка не обратила бы на него никакого внимания, если бы они не заговорили про маменьку.

— Да иди ты! — скептически сказала няня. — Ни в жисть не поверю, что хозяйка такая.

— Ага, — неприятно захихикала кухарка. — Нешто не видишь, что Лизка на других детушек не похожа? Те короткие да коренастые, а она дылдища. Волосы и глазья одной масти, но носишко у ей маленький и уста приглядные, не в родню.

— Хозяин говорит, что в бабку она, его порода, — защищала няня благодетелей. — Чего ты болтаешь, злословница!

— Да знамо дело, наблудила в своё время жинка — ехидствовала кухарка. — А хозяин срам прикрыл, охомутался. Лизка на пять лет старше второго сына, а остальные погодками повыскакивали.

— Вот же зловредная баба, — рассердилась нянюшка. — А ну рот закрой и ступай щи варить, смотница пустозвонная! Вот ужо хозяйке расскажу, она тебе всыпет!

— Хозяяяйка! — продолжала злобная баба. — От сохи ища недавно, а заважничала. Потаскунья, прости Господи. Тьфу!

Разговор глубоко запал в душу Лизе. Может в этом причина семейной холодности и она живое напоминание материного позора? Лизавета жалела её и старалась ещё больше угодить, но напрасно.

Равнодушие домочадцев подтолкнуло Лизу к поиску одобрения вне семьи. Примерно в 10 лет она обнаружила, что церковь это место, где её понимают и принимают безусловно, батюшка хвалит за обладание «высшей христианской добродетелью — скромностью» и дурного про неё не знают. И пару лет Лиза с удовольствием ходила на утренние и вечерние службы.

Маменька, посещавшая храм только по церковным праздникам, сжимала губы куриной гузкой, слушая похвалу старшей дочери и по пути домой, говорила, что расскажет настоятелю про грехи её сатанинские — неуёмную любознательность и мотовство. Она считала, что Лиза дорого им обходится, потому что слишком быстро растёт и чересчур много ест. Девочка молила не делать этого, но маменька только радостно смеялась над её унижением. Вскоре Лиза перестала ходить в церковь.

А в 12 лет она поняла, что любит Никиту, соседского сына. Они жили рядом давно и даже играли вместе, когда были совсем юными. Потом Никиту увлекла мальчишеская жизнь, а Лизу отдалили от совместных беспечных забав учёба и домашние хлопоты. Но он продолжал защищать девочку от мальчишек-задир, приносил кусочки колотого сахара, заменявшие недоступные конфеты, и Лиза потянулась к нему всей нерастраченной нежностью. Они стали встречаться, не позволяя себе ничего лишнего, разве что кроме нескольких целомудренных поцелуев, и уговорились, что поженятся, когда придёт время.

Лизавета примирилась с ссылкой в Сосновоборск. Она выдержит, вернётся и исполнит своё яркое, страстное желание — выйти замуж. Уверенная в том, что только став доброй женой и любящей матерью, она обретёт истинное счастье и стремилась уложить жизнь в простую формулу — жила, родила, померла.

— Привычка свыше нам дана: замена счастию она, — твердила Лиза каждое утро, глядя в крохотное зеркало. Ощущать себя образованной особой было приятно, и она с удовольствием цитировала «Евгения Онегина», которого задавал учитель. Хорошо, что маменька не знала об этом, она бы не одобрила.

Лиза уже поняла, что положение её вполне неплохо, начала получать удовольствие от новой жизни и, несмотря на большую загруженность, ощущала себя свободнее, чем в отчем доме. А сердечную тоску заглушили свежие впечатления. Девушка уже осмеливалась на длинные прогулки в свободное время. Особенно по душе пришлась ей вокзальная площадь. Мадам посылала Лизу к прачке, что обитала вблизи вокзала, на извозчике, а обратно дозволяла не спешить, и девушка пользовалась этим, чтобы посидеть в сквере на скамейке и поглазеть на людей. Бытовые сценки, повседневные хлопоты, случайно подслушанный разговор — всё удивляло, восхищало и вызывало приятное чувство сопричастности к другой, более интересной чем у неё жизни. Городок нравился Лизе всё больше.

Прежнее размеренное и скучное существование, где годами ничего не менялось, кроме чисел в календаре, осталось далеко. Конечно, ей не хватало родителей, скупых на ласку, но привычных. Первое время она даже немного скучала по истерикам маменьки и в ушах звучали её наставления:

— Что бабе для счастия нужно? Дом полная чаша, деток поболе да муж справный. Тогда всё верно в твоей жизни, всё по-людски. Так нам родители твердили, так и мы вас напутствуем. Родители плохого не посоветуют.

Странно, что, поучая Лизу такими словами, она услала её за много верст от жениха. Но матери лучше знать, она опытнее, мудрее. Маменька всегда и всё решала за неё, это было очень удобно.

Зато здесь никто не унижал Лизу — мадам строгая, но справедливая, Аксинья приветливая и душевная, и большинство девушек ласково с ней обращались.

Лиза пробовала писать домой, но в ответ пришла только одна весточка. От батюшки. Он сожалел о разлуке и призывал к терпению. Ну и ладно, думала Лиза, не очень-то и хотелось. Хорошо, что у неё есть Никита, он любит, не предаст, дождется и всё у них будет как положено. Правда жених тоже не отвечал на её письма, но Лиза всегда придумывала ему оправдания.

Она ни с кем, кроме кухарки, не сблизилась. Девушка привыкла быть одинокой среди множества людей, даже Никита не понимал её. А так хотелось иметь подле себя родственную душу! Но если бы вдруг Лизу спросили, для чего собственно ей это нужно, она бы не нашлась с ответом.

Вот в романах всё было просто, и возлюбленный понимал героиню с полуслова, и верные друзья спешили на помощь по первому зову. Вот только не написаны в книгах инструкции как искать таких друзей, поэтому, каждый раз, повторяя молитву для отхода ко сну, Лиза просила:

— Боженька, пожалуйста, пошли мне подругу. Ну хоть самую завалящую. Мне многого не нужно. Пусть будет рядом и понимает меня. Спасибо, боженька.

Жалование Лизе назначили небольшое и чтобы накопить денег на приданое потребуется много времени. Аксинья хохотала, предлагая подработать. Девушка сердилась.

Она дурнушка — высокая, нескладная, полноватая, ни интересных форм, ни стати, длиннорукая и длинноногая. Круглое лицо с невнятными бровями и невеликими карими глазками да тёмно-русые тонкие волосы, теперь собранные в пучок. Немного скрашивали общее плачевное зрелище аккуратный носик и красивые, словно нарисованные умелой рукой художника, губы, и выражение лица — немного детское, всегда готовое удивиться.

Конечно, её женская непривлекательность служила охранной грамотой неопытности и целомудрию. Хотя кухарка ехидничала, что на каждую внешность найдется ценитель. Но как же хотелось красоты, притягивающей к себе восхищённые взгляды!

Утешением и предметом восторга неискушённой Лизы стало новое платье, которое мадам называла чуднЫм словом «униформа». Наконец-то, как и подобает юной девице, она начала обзаводиться нарядами! Девушка ласково касалась платья, висевшего на плечиках, и хлопчатая шотландка, из которой пошили наряд, приятно шуршала в ладонях. Облегающий лиф с наглухо закрытым декольте, юбка средней пышности, серый мышиный цвет — то что нужно для рабочей одежды. Из украшений — крахмаленный кипенно-белый воротничок и белоснежный фартук с рюшами. Дополняли наряд исподняя маркизетовая рубашка и нижняя юбка из хрустящего кремового коленкора, их было по несколько штук и полагалось менять ежедневно.

Это первое приличное платье, купленное для неё, а не перешитое из старых маменькиных салопов, батюшкиных сюртуков и пожелтевшего тюля. Модистка приходила в родительский дом раз в полгода и неделю строчила на привезенной с собой машинке Зингер, в специально отведенной комнате, перелицовывая одежду для всего семейства. И хотя мастерица пыталась украсить скудными художественными средствами Лизины наряды, они получались жалкими — мешковатыми, затасканными.

Не доверяя прачке, Лиза чистила обожаемое платье сама, для чего завела специальную щетку. Обедала она теперь с обязательной салфеткой, заткнутой за воротник. Шутка ли — малейшее жирное пятно испортит весь её гардероб! И проходя мимо больших зеркал, всегда украдкой любовалась собой, стесняясь вертеться перед отражающей гладью как остальные местные барышни. Дешёвенькие чулки и удобные туфли на низком каблуке из грубой воловьей кожи также восхищали неизбалованную девушку. Каждый вечер, невзирая на усталость, Лиза смазывала обувь гусиным жиром и натирала суконной тряпицей до блеска.

К приятностям новой жизни относилась и комната во флигеле, стоявшем за домом, в глубине сада. Лизавета, которая всегда делила помещение с младшими сестрами, наслаждалась покоем и уединением в маленьком, зато теплом и светлом жилище.

И столовалась горничная неплохо — её наняли со столом, чаем и сдобой, до которой она большая охотница. Кухарка подкладывала Лизе кусочки повкуснее и пожирнее, резонно отвечая остальным девушкам, что Лизавете поправиться не страшно, она фигурой на жизнь не зарабатывает. Говорила Аксинья по-доброму и никто не обижался.

За одежду у Лизы вычитали из жалования, остальное она откладывала, так как не умела обращаться с деньгами. Нужно накопить рублей триста. Каких-нибудь два-три года службы и она наберет на приданое. Ей будет 18. Почти старуха!

Глава 5. Матильда

Когда Лизавета уже смирилась с мыслью, что одиночество — это ниспосланное ей свыше испытание, она внезапно обзавелась подругой. Да какой!

Как-то вечером она заменяла гардеробщицу, разбитную соседку-вдовушку, славившуюся доступностью. Очередной гость, низенький плотный человечек в мундире титулярного советника, отдавая пальто, хлопнул пониже спины отвернувшуюся горничную, и мерзко захихикал.

— Ах, оставьте! — пролепетала растерявшаяся Лиза. — Вы с ума сошли!

Гость, по всему удивлëнный реакцией, разглядел, что перед ним не та девушка. Оглядев её масляными заплывшими глазками, он ухватил Лизавету за талию и заявил слегка заплетающимся, пьяным голосом:

— О, да ты премиленькая!

Неизвестно, чем бы закончилось безобразие, не пробегай мимо Матильда. Она-то сразу поняла, что происходит.

— Господин Стромынский! — защебетала девушка, сцапав коротыша за рукав. — Мы там без Вас скучаем, а Вы прислугу развлекать изволите, шалунишка!

— Тут новая девочка, — лопотал неприятный господин. — А ведь я, Матильдочка, люблю свеженьких!

— Пойдёмте, пойдёмте, — продолжала тянуть его за руку Матильда. — Там поручик Лебедев следующую колоду распечатывают и ждут только Вас!

С этими словами она решительно потащила коротыша в общую залу, не удостоив Лизу взглядом.

На следующий день Лизавета то и дело шмыгала мимо комнаты, так любезно вступившейся за неё, Матильды. Наконец, дверь отворилась, и прима вышла, чтобы спуститься в столовую для обеда. Была она не в духе: изящные брови нахмурены, губы сжаты в полоску, но Лизавета всё равно бросилась к ней с изъявлениями благодарности.

— Что такое? — пробормотала Матильда, откашлялась и громко, раздраженно сказала — Ах, отстань, девИца! Какой пустяк!

Но, смягчилась, увидев, как Лизу задели её слова:

— Право, дружочек, невозможно быть такой шляпой и позволять помыкать собой. Ну ладно, не дуйся. Ты вот что, зайди ко мне в три пополудни, поможешь. Заодно и поболтаем.

Для костюмированного ужина Матильде предстояло надеть наряд в стиле Марии-Антуанетты. Короткое, до колен, платье из переливчатой тафты, оттенка топлёного молока, чрезвычайно шло девушке. Цветки персика, разбросанные по пышной юбке и собранные в букетики у смелого декольте, подчеркивали румянец щек. Платье дополнял белокурый парик, уложенный в высокую прическу и украшенный цветами. Белые панталоны из нежного пу-де-суа, отороченные кружевом по низу, не прятали изящные щиколотки, обтянутые шёлковыми чулками. Завершали образ розовые атласные, расшитые бисером, туфельки с серебряными пряжками.

Облачение в костюм не доставило много хлопот — шнуровку на спине Лиза затянула весьма умело, наловчилась помогая одеваться девушкам, разгладила шуршащую юбку, поправила букетики. А вот парик несколько раз падал, пока они пытались взгромоздить и закрепить его, упрямо не желая держаться на красивой Матильдиной голове. Девушки хохотали, собирали рассыпавшиеся цветы и втыкали их на место, и наконец, одолев упрямца, присели отдохнуть.

В который раз, глядя на Матильду, Лиза задавалась вопросом, как такая красавица попала в бордель. Большинство обитательниц весёлого дома ни наружностью, ни умом не блистали. Елизавета не знала жизни, но даже она понимала, что с подобной внешностью и темпераментом Мати здесь не место — замужество, сцена, ну на крайний случай содержание.

Шелковистые, белокурые волосы, доходящие до пояса, завивались в мягкие локоны. Лицо сердечком, большие серые глаза, опушенные длинными темными ресницами, изящный носик, пухлые губы. «Щёчки персик, зубки жемчуг, губки коралл» — Лиза теперь поняла, как выглядят девушки, которых подобными эпитетами описывали в романах. Невысокая, гармонично сложенная, изящная, обладающая светлой чистой кожей — каким ветром занесло её сюда? Но спрашивать было неловко.

Комната Матильды находилась на втором этаже, из окон были видны внутренний дворик, сад и Лизин флигель. Конечно, горничная здесь не первый раз, но время уборки не считается, она хоть и неопытная, но исполнительная, и подробности не разглядывала, как-то неловко. Теперь она могла смело потешить своё любопытство. К её удивлению и даже разочарованию никаких намёков на род занятий и темперамент хозяйки, как у других девушек.

Красивая и удобная, но обыкновенная, девичья светёлка с простой белой мебелью из сосны — туалетный столик с зеркалом, кровать, пара стульев. На окнах колыхались нежные кисейные занавеси. Лавандовый аромат сухих букетиков, расставленных повсюду, смешивался с благоуханием, издаваемым изящной пудреницей, раскрытой на туалетном столике, среди множества серебряных баночек и хрустальных флаконов.

А собственно, что ожидала увидеть тут Лиза? По каким признакам комната падшей девушки должна отличаться от обычной? Тут разве что множество коробок с обувью, подобно башне, громоздились около дальней от входа стены. Да на трехстворчатой ширме, скрывавшей гардеробную комнату, развешены чулки броских цветов — жёлтые, лиловые, красные, зеленые, голубые, словно яркие экзотические змеи.

— Перебирала богатства. На предмет ветхости, — девушка перехватила любопытный взгляд своей гостьи. — Хочешь, выбери себе по вкусу, в подарок.

— Нет-нет, — залилась смущенным румянцем Лиза. Как неловко. Наверное, она преувеличенно выказала своё любопытство. — Это для меня слишком…

— Развратно? — Матильда правильно поняла паузу.

— Что ты, Матильда! — залепетала Лиза, — Смело. Я хотела сказать — смело.

— Это сценические, — пояснила хозяйка комнаты. — Можешь называть меня Мати. К чему ненужные церемонии меж своими. А я буду звать тебя Лиза.

— Да, конечно, — обрадовалась смене темы Лизавета. Она коснулась платья Матильды. — Дорогое? Я ничего в этом не понимаю, но ткань премиленькая.

— Угу, дорогое… премиленькая… — бормотала Мати, занятая поисками на туалетном столике. А найдя, развернулась к Лизе лицом и заявила. — Есть и подороже. У меня всегда всё самое лучшее.

— Чудесно, — вновь смутилась девушка.

Она приняла слова Матильды как «Завидуй, дурнушка». Никогда у неё не будет такого роскошного туалета. Её и маменька всегда представляла новым знакомцам «Моя старшенькая. Не смотрите что дурна собой. Она очень скромна, что для девицы важнее красоты». А Лизе всегда слышалось «Моя страшненькая…».

В воздухе повисла пауза. Наконец, Матильда, поняв, что что-то не так, внимательно посмотрела на собеседницу.

— Эй, ты чего? Обиделась? Брось. Я не хвастаю. У меня и в самом деле много нарядов, дорогих и не очень. Я не хвалюсь. Это специфика моей … хмммм… моей жизни. У тебя тоже премиленькое платьице, особенно воротничок. Обожаю белые воротнички.

Лиза нерешительно улыбнулась.

— Это моё первое нормальное платье, — плохое настроение пропало от участливого тона Матильды и её светлой улыбки.

— Оно тебе очень идёт, — не покривила душой Матильда.

— А тот костюм, с персиками, — продолжила спрашивать Лиза. — Ты сама его купила?

— Вот ещё! — фыркнула Матильда, приступая к рисованию бровей. — У каждой приличной камелии должен быть покровитель. Его дело — покупать туалеты. Кстати, вот за той ширмой, в гардеробной комнате, этого барахла просто завались. Предлагать не буду, всё очень смелое.

— Камелии? — Лиза оценила шутку, но её заинтересовало новое слово. Правда реплика про барахло опять уколола, но она решила не обращать внимания, Матильда с ней дружелюбна, и она не будет кукситься. — А при чем тут конфеты?

— Какие ещё конфеты? — вытаращилась на неё куртизанка.

— Ну, маменька у папеньки раз счета нашла и ругала его сильно, что много денег на камелии спустил. Всё кричала «Что, сладко тебе было?!»

Матильда недоверчиво посмотрела на неё широко раскрытыми глазами и поняв, что Лиза не шутит, хмыкнула:

— Mon cher, дружочек, да ты совсем наивная. Камелии — это цветы, очень красивые и весьма дорогие. А также камелиями называют дам полусвета, куртизанок.

И видя, что собеседница все равно не понимает, о чем речь, принялась растолковывать:

— Ну, это падшие женщины, продажные. Право, ангел мой, нельзя же быть такой несведущей. Забыла, где служишь? Тебя постоянно окружают куртизанки, хотя для местных девок это слишком высокое звание.

— Откуда мне знать, — оправдывалась Лиза. — Мой учитель ничего такого не рассказывал, а уж маменька с папенькой и подавно.

— Ах да, — закатила глаза Матильда, — Ты же из этих, как их там — замуж девицей и любовь до гробовой доски. Выводок деток за юбку держится, а ты варенье из крыжовника подаешь к чаю в вИшневом саду.

— Ты так говоришь, как будто это плохо! — возмущенно сказала Лиза. — Да, я из этих самых. И…

— Пффффф, закипела водица, — замахала руками Матильда и примирительно сказала, — И в мыслях не держала обидеть, но учту, что ты весьма чувствительна и со множеством point faible.

— По фебле? — недоуменно переспросила Лиза.

— О боже, — снова закатила глаза Матильда. — Это на французском, означает «слабое место». Я хотела сказать, что буду поделикатнее. Но вернемся к предмету беседы. Думаю, что грамоте ты обучена. А читаешь ли романы?

— Конечно, — гордо ответствовала Лизавета. Что эта Матильда себе позволяет, Лиза, не какая-то там… падшая. Она честная, порядочная, образованная девица и сейчас она утрет нос этой… выскочке, — Господ Загоскина, Мельникова-Печерского… читала… на уроках.

— А, понятно, — усмехнулась Матильда и махнула рукой. Она видела, что собеседница почти обиделась. Лиза — приятная девушка и она не хочет её огорчать. — Да и ладно. Ну слушай. Обитала во Франции роскошная красавица и знаменитая куртизанка, Мари Дюплесси. Любила камелии, украшала себя и дом, в котором жила. Цветочница, у которой Мари тратила большие деньги на свою прихоть, прозвала куртизанку La dame aux camelias, дама с камелиями. Эта роскошная Мари хлебнула трагической любви до дна. Она не могла быть вместе с предметом страсти, потому что умирала, да и всё было против этого. Один француз написал про неё роман, да такой сентиментальный и галантный, что камелия с тех пор стала символом падших женщин.

— Какая грустная история, — сказала Елизавета. Она предпочитала романы только с благополучной развязкой. Специально бегло просматривала последние страницы и при трагичной концовке даже не начинала книгу, хватало ей грусти и в жизни. — Ты прочла эту книгу?

— Нет, я люблю романы попроще — опять засмеялась Мати. — Мне Мишель рассказывал. Ещё он говорит, что камелиями и другими красивыми словами проституток называют, чтобы не было стыдно ими пользоваться. Вроде как звучит прилично и поэтому не грех. Ага.

— А Мишель это кто? Твой покровитель? Имя странное. Он француз?

— Он Мишка, мой русский медведь! — хихикнула Матильда. — Богатый, между прочим.

— Ага, а как он относится к эээ ммм … — замялась Лиза.

— К моей продажности? — не смутилась девушка. — Так я не совсем падшая. Можно даже сказать порядочная.

Настала очередь Лизавете таращить глаза.

— Понимаешь, — начала объяснять, изумленной горничной, Матильда. — Я самая красивая из здешних девушек и мадам придумала, что моя недоступность принесёт больше денег. Я беседую с гостями, устраиваю игры, ну там фанты, шарады. Ещё бренчу на пианино и гитаре, исполняю романсы, поэтому я здесь в качестве певицы. Так что мадам мной не торгует. Ну ты понимаешь…

— О, я и подумать не могла, что хозяйка столь великодушна! — восхитилась Лиза.

— Ах, дружочек, наивная моя девочка, — ухмыльнулась куртизанка. Она закончила с бровями и сейчас вырисовывала роковую мушку над верхней губой. — Ничто не помешает нашей доброй тётушке Жанетт продать любую девицу, если предложат хорошую цену.

Лизавету, выросшую вдали от соблазнов в виде очаровательных нарядов, прелестных безделушек и категорически запрещенных косметических товаров, чрезвычайно интересовал этот визит. Она перетрогала чулки на ширме, заглянула в пару обувных коробок и, уже без зависти, восхитилась их содержимым, перенюхала все флакончики на туалетном столике и, вернувшись к костюму французской королевы, вновь потрогала его.

— А это готовый наряд? Платье слишком коротко для порядоч… кхм, обычной девушки.

— Шили специально для меня, — похвалилась хозяйка богатств. Она заметила оговорку Лизы, но не стала заострять на ней внимание. В конце концов, Мати её подкалывала, и горничная имела право на реванш. — Называется «Цветок персика». Мне к Пасхе Мишель подарил. В столице заказывал, у дорогой модистки. Цветок персика это… это…

Матильда сорвала с зеркала какую-то картинку и стала зачитывать прямо с неё:

— «… символизирует юность, очарование. Это весна, расцветающая красота, изящество, мягкость, искренность и чистота. Цветок делает девушку неотразимой в глазах мужчины». Так написано в открытке, приложенной к платью. А ещё, оно было завернуто в папиросную бумагу, перевязано лентами и упаковано в картонку, вон в ту, с золотыми вензелями.

И Матильда указала изящной ручкой на большую коробку, стоявшую в углу комнаты.

— Ах, как красиво! — мечтательно сказала Лиза. — Как романтично! Ты собираешься за Мишеля замуж?

— Какой чепухой набита твоя голова! — засмеялась собеседница. — Душенька, мы в борделе, на таких как я не женятся. Брак — это деловой союз с обязательствами, а за любовью можно сходить на сторону. Вот и твой папаша от супруги гуляет. По камелиям!

Лизавете стало обидно за родителя.

— И твой папенька такой?

— Папа́ меня и маму очень любил. По-своему, — Мати снова улыбалась, правда уже грустно, — Что не мешало ему пьянствовать и волочиться за каждой юбкой. От графини до кухарки.

— А что же мама?

— Никогда её не видела, хотя папа́ твердил, что я вылитая мать. Я незаконнорожденная. Плод любви знатной дамы и гусара.

— Мати, мне очень жаль, — смутилась Лиза. — Она умерла?

Матильда молчала. Лиза неловко прикоснулась к её руке, желая извиниться, но Матильда отдернула руку и заговорила:

— Не знаю. Папа́ всегда уклонялся от ответов, а я часто думала, как бы сложилась жизнь, если бы мама могла признать меня. Папа́ не жалел средств на моё воспитание. Я немного болтаю по-французски, скачу, фехтую и стреляю, как гусар, умею обращаться с ножами. Вот музицированию пару лет обучалась. Потом папенька решил, что этого мне достаточно, поэтому репертуар простецкий. Всё, что помню с детства — муштра, физические упражнения, чтение скучных книг. А мне хотелось романтики, безумств, впечатлений, как в романах, из отцовской библиотеки, которые читала тайком. У него было много книг о приключениях, путешествиях, любовных интригах, но мне запрещали их читать.

Матильда опять замолчала. Потом внезапно встала и прошлась по комнате, глубоко вдохнула и резко выдохнула и продолжила:

— Я сбежала от отцовской душной опеки с первым же смазливым купчиком. Думала, что мы вместе против всего мира. Как в романах. А он продал меня в публичный дом, когда мы потратили все, что стащила у отца и нам стало нечем платить по счетам.

Матильда рассказывала об этом спокойно, ни слезинки, ни увлажнившихся глаз, ни дрожащего голоса. Лиза смотрела на собеседницу приоткрыв рот, настолько поразил её рассказ, и у неё получилось только спросить:

— Ты могла вернуться?

— Не успела. Отец умер от апоплексического удара. Или от горя, — глухо пробормотала Матильда. Она все-таки не выдержала и низко склонила голову от тяжести воспоминаний.

Лиза всей душой потянулась к девушке, такой хрупкой, такой уязвимой, в естественном порыве, знакомом всему женскому полу, защитить маленького, слабого… Как вдруг Матильда, в обычной своей манере, весёлой, немного капризной, прелестной куклы, вскинула голову и заявила с усмешкой:

— Вот в чём-чём, а в жалости не нуждаюсь! Всё у меня хорошо. И стоит только пожелать — я стану первой дамой этого занюханного провинциального городишки!

Глава 6. Катеринка.

Катеринка сидела перед туалетным столиком в своей комнате, глядела в зеркало и ничто её не радовало. Окружение раздражало до зубовного скрежета.

Клиентов она презирала за доступность. Лёгкая добыча. Сбегают от толстых правильных жён и законных детей. И тут уж она не гнушалась ничем, стремясь обобрать, облапошить и раскрутить жирного гуся на деньги — в этом ей не было равных. Её способности, расположить к себе мужчину и внушить, что она страстно его желает, противостояли немногие. Катеринка владела эмоциями и любое чувство умело имитировала.

Девушек она ни в грош не ставила, считая рабочей скотиной. Катеринка подчёркивала, что выше их по статусу и густо пудрила лицо — она не простолюдинка с загорелой кожей, её кожа бледная, как и подобает истинной аристократке. Для гостей сильно румянилась и ярко подводила глаза, словно надевая маску. Незачем всякой швали видеть её подлинное лицо.

Тихая алкоголичка, мадам Жанетт, бесила либеральностью и мягкостью. Горничная и кухарка раздражали чересчур вольным и независимым поведением.

Катеринка жаждала власти и денег, желала править борделем, распоряжаться судьбами девушек и прислуги. О, уж она бы выжала из них все соки! Но и это королевство мало для неё. Открыть несколько заведений, да не в провинции, а в столицах, а то и за границей, на модных курортах. Вот где она развернётся! Властвовать над людскими судьбами — что может быть прекраснее?

Но пока приходилось довольствоваться ролью жрицы любви, встречаясь с разными мужчинами — Катеринка пользовалась успехом. В том, чем она зарабатывала на жизнь, внешность — главный козырь и она умело его применяла.

Статная и высокая девушка словно сошла с картины «Незнакомка» Крамского. Породистое, чуть одутловатое, лицо, большие карие глаза под соболиными бровями, прямой аристократичный нос, яркие пухлые губы. Высокую грудь и тонкую талию дополнительно подчеркивала любимыми корсетами, а не нуждавшиеся в фижмах аппетитные бёдра наряжала в пышные юбки.

Она могла бы позировать художникам или стать моделью для рекламных фотографий, набирающих популярность. А что жизнь предлагала незаурядной женщине? Ей уже двадцать лет! Сколько ещё пропадать в провинциальной дыре?

Катрин, так звал её отец, Катенькой окликала нянюшка, Екатериной — строгие бонны и гувернантки. Как давно это было, в почти утерянном прошлом.

Отец владел рудниками и заводами, жил в столице, часто приезжал, а она росла в имении близ Екатеринбурга. Девочка рано узнала, что она незаконная дочь и мама её умерла. Отец любил свою Катрин, баловал и тратил на неё много денег.

У неё всё было первоклассное — красивые наряды, породистые лошади, хорошие учителя, поездки с отцом или гувернанткой в Москву, Санкт-Петербург, в города Франции и Италии. Катя бойко говорила на английском и французском, делала успехи в математике и экономике, прилежно осваивала танцы, этикет. Учителя хвалили её, а батюшка гордился.

Она росла умной, амбициозной, высокомерной и слегка циничной. Такой желал видеть её отец и, посвящая во взрослую жизнь, не щадил нежных девичьих чувств.

— Запомни, доченька, незаконнорождённость закроет перед тобой многие двери. Ты должна быть сильной и безжалостной в способах добиться своего.

Они строили с отцом большие планы на жизнь. Он обещал (с помощью капитала и правильного брака) ввести дочь в общество экономической элиты — состоятельных, деловых людей, добывших богатства умом, чутьём и смекалкой.

Нынче и буржуазия стала аристократией, потеснив дворян. Существовало разделение на старую и новую буржуазию. К старой относились купцы и промышленники, а к новой — техническая интеллигенция и предприниматели в разных областях.

Когда Кате исполнилось пятнадцать лет, отец собирался посвятить её в тонкости управления семейным делом, чтобы со временем возглавив его, Катеринка вошла в высшее общество. В планах было и обучение коммерции заграницей. Но всё рухнуло в один момент.

Зима 1890 года выдалась суровой. Когда отец не появился к сочельнику и не прислал ни письма, ни гонца с известием, Катя забеспокоилась, но такое иногда случалось, и она отпраздновала Рождество и Новый год вместе с прислугой. Но батюшка не объявился и позже, тогда девушка, снедаемая тревогой и беспокойством за единственного родного человека, сама отправилась в Санкт-Петербург. Адрес нашла в бумагах. То, что она узнала, разделило её жизнь на до и после.

В доме по адресу, указанному в документах, она встретила семью своего отца, о которой даже не подозревала. Жена, дебелая молодящаяся немка, напоминающая свинью рыхлыми телесами и узкими, заплывшими глазками и крупная, нескладная дочка, у которой от батюшки были разве что карие глаза. Они сообщили ей, что их муж и отец скоропостижно скончался от холеры. Их срочно вызвали из Швейцарии, где они находились по поводу лечения «либен Анхель», законной дочки, стало быть. Они знали о Кате, но скандала не поднимали. Отец оплачивал семье более чем щедрое содержание, в взамен они закрывали глаза на «кляйне бастард».

Законная супруга позволила Кате присутствовать на похоронах, а после пригласила на оглашение завещания. Отец все свое имущество оставил жене и дочери. О Кате не было ни слова. Причину этого она теперь никогда не узнает. Даже имение, которое Катя считала своим домом, отошло им, и как она не просила и не умоляла, немки его не отдали.

— Куда же я пойду, — растеряно спрашивала девушка, в одночасье лишившаяся всего — семьи, дома, надежд на будущее.

— Рапотать, майне кляйне фрау, — надменно отвечала ей жена отца. — Фи, рюсски должны много рапотать, чтопы не пить. Фатер дать гут опразофание. Ты есть рапотать гуфернантка.

— Но у меня даже нет денег на обратный билет, чтобы забрать вещи. И с собой только самое необходимое.

— Там нет польше ничего тфоего. Там есть наш земля. Но я не есть бесчустфеный. Терши…

Женщина протянула Кате цветную ассигнацию в 100 рублей, прозванную в народе «катеринкой».

— Ты есть Катеринка, — женщина даже не скрывала издёвки. — Это фсё, чего ты стоишь. Терши, это гут деньги. С умом распорядишься — тепе хфатит на кфартиру несколько месяцев, скромное платье и ессен, кушать, пока ты искать рапота.

Морально раздавленная Катя день проплакала в дешёвом номере, на постоялом дворе. Потеря миллионного состояния, привычного образа жизни стали катастрофой. Но истинное наследство отца — твёрдый характер, гибкий ум и циничный взгляд на жизнь — осталось при ней. Слабое утешение, но всё же…

Когда плакать уже не осталось сил на место растерянности пришла злость. Вначале на отца, который допустил крах. Но поразмыслив, Катя сосредоточилась отцовой жене и её отродье, сводной сестричке Анхель. О, она отомстит им, не сомневайтесь!

Прозябать приживалкой за жалкие крохи? Да она рождена повелевать и наслаждаться роскошью! Ей всего пятнадцать и она хороша собой. Нужно всего лишь раздобыть деньги. Всё остальное у неё есть. Но главное — это месть и она пойдет ради неё на всё. Итак, решено — деньги и месть, вот две цели и каждая из них важна для неё. И день потраченный на слёзы внезапно показался пустой тратой времени.

Для начала Катя поедет в Москву. Отец считал, что это город больших возможностей. И вдали от болезненных воспоминаний она что-нибудь придумает.

Глава 7. Лиза, Матильда и Мишель. Июль, 1895 год.

С тех пор так и повелось — Матильда и Лиза стали проводить время вместе. В редкие свободные минуты они болтали и пили чай во флигеле. Мати приносила лакомства к коим была равнодушна, потому что блюла фигуру и нежную фарфоровую кожу. Негласными правилами заведения дружба между девушками не приветствовалась, но мадам Жанетт смотрела на это сквозь пальцы. Матильду она ценила, а Лизавету не хотела терять, так как непросто найти приличную прислугу.

— Твоя семья очень бедная? — как-то раз спросила Матильда. — Хотя, судя по рассказам про папеньку, не похоже. Может он у тебя игрок?

— Мы из мещан, — удивилась Лиза поднятой теме и уточнила. — Из зажиточных. И батюшка не играет, насколько мне известно. А почему ты спрашиваешь?

— Неужели они не могли скопить для тебя приданое? К чему отправлять дочку батрачить? Да еще так далеко от дома и в бордель?

— Маменька хотела меня научить зарабатывать, — смущенно сказала Лиза. И неуверенно добавила, — Она добра желает…

Вскоре Матильда познакомила подругу с Мишелем. Этот коренастый, широкоплечий мужчина лет 30, действительно походил на медведя. Темные волосы, подстриженные по-военному аккуратно и коротко, крупный нос, волевой подбородок говорили о решительности и собранности, и даже добродушное выражение на круглом лице не могло обмануть. Мати шепнула, что в гневе Михаил страшен, лучше его не злить и сама же рассмеялась шутке, ведь к ней это не относится.

Лизе он понравился. Михаил смотрел на Матильду влюблённо, старался предугадать её желания. Негромко и уверенно, красивым низким голосом, он рассказывал истории из своей жизни, от которых у Лизы захватывало дух. Несомненно, для девушки со скромным жизненным опытом и патриархальным воспитанием, Михаил являлся главным и она тут же возвеличила его в своих мыслях и каждое слово принимала как непреложную истину. Ей было удивительно, с какой непринужденностью и независимостью держит себя с Михаилом подруга.

— Мишель, — дразнила Матильда, — почему ты надел этот костюм? Он такой респектабельно-скушный. Кажется, что английская шерсть, из которой он сшит, только что побывала на приеме у королевы Виктории.

Он улыбался, нежно целовал руку и соглашался со всеми её замечаниями. Но когда на следующий день являлся в ярком жилете, удобных брюках серой фланели и мягкой фетровой шляпе, она вновь придиралась, но Мишель не роптал и смотрел с обожанием на свою богиню. Похоже, игра забавляла обоих.

Михаил учил девушек умению красиво одеваться, выгодно преподносить себя и держаться с достоинством в любом обществе. Конечно, он говорил в основном для возлюбленной, но Лиза тоже грела уши и запоминала. Она с удовольствием следила за их пикировками, когда беседа начинала напоминать дуэль на шпагах — выпад, ответ, туше.

— Lovely ladies, — обращался он к девушкам, и Лизавета таяла. — Для того чтобы выглядеть прилично, необходимо знать несколько правил. Одно из них — правильно сочетать цвета в наряде. Туалет красивой женщины — оправа для сокровища, коим она является. И если вы затрудняетесь с выбором оттенков, то всегда можете подсмотреть удачные варианты у природы. Букет цветов, фруктовая корзина или овощной прилавок станут образцом для вдохновения. Не стоит идти на поводу модных журналов и фотографий богемы. Особо избегайте копирование образов скандальных дам, к примеру, Клео де Мерод или Прекрасной Отеро. Элегантность — это классика плюс модный аксессуар.

— И откуда такие познания, господин галантерейщик? — недобро щурила глаза Матильда. — Уж не от твоей ли подружки-актриски?

— Бывшей, душа моя, бывшей — Михаил мастерски изображал испуг. — Также прошу помнить, что матушка и сёстры вашего покорного слуги — светские дамы, и искусство подбора правильных туалетов впитали с молоком матери.

— Кормилицы, ты хотел сказать? — прищуривалась Матильда. — Светские дамы не кормят детей грудью. Figure avant tout.

— Да, дружочек, ты совершенно права — фигура превыше всего, — склонял голову Михаил. — У маменьки до сих пор девичьи формы.

— Ну а кормилица у вас была не из дворовых, — продолжала ехидничать Матильда. — Неужели это была придворная дама?

— Ну, то была фигура речи, — отбивался Михаил. — Для того чтобы воспитать хороший вкус, истинной леди достаточно вращаться среди людей с развитым чувством прекрасного.

— Ах так! — грозно говорила Матильда, и непонятно — всерьёз ли сердится подруга или притворяется. — Вот и иди к своим ladies. Видали мы таких… ледей!

Но тема была интересная и вскоре она опять слушала возлюбленного. Так, в разговорах и повседневных хлопотах, проходило время. Лиза нашла подругу, именно родственную душу, которую вымаливала ежевечерне. С ней было одинаково легко молчать и говорить. А ещё, Матильда, всегда веселая и жизнелюбивая, могла словами колоть как шпагой — быстро и больно, поэтому Лиза каждый раз радовалась, что острая на язык девица на её стороне. Матильда же заполучила в свою свиту преданную и надёжную особу — Лиза приняла подругу безусловно, со всеми страстями и достоинствами.

Но был человек, который следил злыми глазами за этой троицей. С каким удовольствием она бы придушила их!

— Спокойствие, Катрин, — говорила она своему отражению. — Скоро кто-то заплатит за всё!

Глава 8. Перемены. Июль, 1895 год.

Этот день не предвещал никаких трагедий и всё шло обыкновенным, давно заведённым порядком. Матильда музицировала и распевалась в малой гостиной. С обеда в покоях жриц любви началась привычная суета. Девушки облачались и некоторым требовались услуги горничной. Одной нужно затянуть корсет, другой помочь с чулками и подвязками. Третья затеяла прическу в мелкий барашек и не справлялась с папильотками, накрученными с вечера. Лизавета носилась из комнаты в комнату и боялась, что упадет. Громкий голос хозяйки добавлял красок — мадам Жанетт кого-то бранила в кухне. Вот-вот начнут съезжаться гости.

В суматохе никто не заметил, как Катеринка скользнула в комнату Матильды и пробыв там несколько минут, покинула её. Но именно в это время мимо пробегала Лиза. Она увидела мелькнувший край подола красного платья и почувствовала знакомый аромат духов, но в суете растревоженного курятника, в который превращались девичьи комнаты каждый вечер, не придала значения.

Вечер удался. Гости вели себя прилично и девушки соблюдали хорошие манеры — не визжали и не объедались тортом. Этот огромный, с жирными масляными цветами, сладкий шедевр доставили из кондитерской, по случаю именин купца Подтяжкина.

Часы пробили 2 пополуночи. Почти все разъехались или разошлись по комнатам. Оставались несколько постоянных гостей и 2 неангажированные девушки. Верхние люстры погасили и мрак гостиной слегка разгоняли свечи. Воткнутые в массивные бронзовые канделябры, они истекали стеариновыми каплями-слезами. Пахло табачным дымом и розами — на небольшом столике печально увядал забытый букет.

Матильда сидела на диване с Мишелем и исполняла новый романс, аккомпанируя себе на гитаре:

Гори, гори, моя звезда, звезда любви приветная.

Ты у меня одна заветная, другой такой не будет никогда.

Звезда любви, звезда волшебная, звезда моих минувших дней,

Ты будешь вечно неизменная в душе измученной моей.

Лучей твоих неясной силою вся жизнь моя озарена.

Умру ли я? Ты над могилою гори, сияй, моя звезда.

Опьяненные усталостью и погружённые в романтическую грусть, все молчали. Догорая, потрескивали свечи. Внезапно томность ночи перечеркнул пронзительный женский визг.Тело обнаружила одна из девушек. Проводив гостя через черный вход, она решила полакомиться тортом и пробралась в кухню. Поесть девица любила, а обжираться при гостях им запрещали. Поэтому девушки частенько таскали вкусности и чревоугодничали в своих комнатах. Незадачливая лакомка вошла на кухню с подсвечником в руках, так как было темно, и споткнулась об лежащую на полу, посреди комнаты, мадам Жанетт.

Поднялся переполох. Сбежались все. Девицы плакали, и разбуженная кухарка еле успевала отпаивать их успокоительными каплями и коньяком. Оставшиеся гости, пользуясь суматохой, поспешно уехали. Матильда устало сидела в гостиной, отпустив Михаила командовать разбуженным курятником. Послали за полицией.

Жандармы прибыли рано утром и заведение наполнилось людьми. Пока шло разбирательство, дом окружила любопытствующая публика — кухарки, идущие на рынок за провизией, извозчики, возвращающие с ночного промысла, рабочие, мастеровые, какие-то богомольного вида бабки и вездесущие мальчишки. Ещё бы, такое событие — убийство в срамном доме! Толпа гудела и волновалась. Из общего гомона выделялись несколько голосов.

— Это банда Рябого, точно тебе говорю, — горячился краснолицый, мордатый извозчик. — Всех девок поубивали, а перед этим…

— Тише-тише, тут бабы, не нужно при них, — успокаивал его собеседник, такой же кучер, но комплекцией пожиже. — Рябой не убивец.

— А ты почем знаешь! — обижено бубнил краснолицый. — Я, намедни, в трактире слыхал…

— …точно говорю, полюбовник это! — голосила тощая старуха в черном. — Узнал поди, что гуляшшая от него деньги утаила и порешил. Пистимея мне давеча говорила, что брат деверя тётки её свояченицы, зарезал свою бабу. Она у него деньги тырила, так он…

Наконец, сыщики завершили осмотр и предварительный опрос всех обитателей заведения. Тело мадам Жанетт увезли на телеге в полицейский участок. И, обязав всех присутствующих явиться после обеда в участок для подробного и тщательного опроса, служители закона отбыли. Потом разошлась толпа зевак.

Девушки заперлись в комнатах. Аксинья отмыла кухню, накрыла завтрак в столовой и ушла в свою каморку. Бордель не стали открывать, решив дожидаться приезда хозяина, которому уже отстучали телеграмму.

Михаил предложил Матильде поехать к нему, пережить несколько ближайших дней. Но она не захотела оставить напуганную Лизу в одиночестве. Девушки сидели в комнате Мати и Лиза, ещё не имевшая дел со смертью и полицией, тряслась от страха, а Матильда её успокаивала.

Хозяин борделя — заурядный, ничем не примечательный мужчина, среднего роста, не толстый не худой, в тёмном дорожном костюме и мягкой шляпе — приехал быстро, на третий день после страшного происшествия. Выглядел как самый обычный отец семейства, которого дома его ждут верная супруга и выводок детей. Ничего не указывало на то, что кормился он с недостойного ремесла.

Первым делом хозяин собрал обитателей заведения в гостиной, выразил соболезнования и сказал, что мадам Жанетт скончалась от апоплексического удара, и совсем не мучилась, бедняжка. Он оплатил расходы по упокоению и засел в её кабинете, проверять гроссбухи.

После похорон и поминального обеда хозяин вновь созвал всех, и объявил, что не досчитался крупной суммы. И если девушки не признаются, кто взял деньги и тем самым обидел людей, которые относятся к ним по-доброму, то он вызовет полицию и пусть она разбирается. А желтые билеты он им не выдаст.

Девицы испуганно зашептались. Вперед вышла Катеринка и сказала, что никто из них не мог так поступить, мадам все любили. И пусть проверяют каждую комнату хоть с полицией. Девушки согласились. Тогда хозяин, призвав на помощь Катеринку и кухарку, прошелся по всем девичьим будуарам.

Лиза вспомнила о Катеринке, выходящей из комнаты Матильды, накануне смерти хозяйки и сообразила, что дело нечисто. Пока куртизанки, из любопытства, толпой сопровождали обыски, горничная, стараясь выглядеть непринуждённо и не привлекать внимания, ухватила Матильду за руку и притащила в комнату.

— Ты чего, Лизхен? — удивилась подруга. — Какая муха тебя укусила?

— Нет времени объяснять, — буркнула та, обшаривая глазами светёлку Матильды и думая, где бы она сама устроила тайник.

Заглянула под кровать, в гардеробную, пооткрывала все коробки и, наконец, обнаружила, в большой декоративной вазе пачку ассигнаций, перетянутых зелёной атласной лентой, как обычно делала мадам Жанетт.

— Это ты стащила деньги?! — ахнула Матильда. — Вот это perdit monocle, чтоб я сдохла.

— С ума сошла? — возмутилась Лиза. — Это Катеринка тебе подбросила. Намедни я видала, как она из твоей комнаты выходила. Аккурат перед вчерашним происшествием. Явно она к тебе не за шпильками заходила.

— Извини, дружочек, — покаянно произнесла девушка, порывисто подошла и обняла горничную. — Какая же я бестолочь! Но Катеринка-то, а? Какова поганка! Да я её…

— Мати, надо что-то делать, — испуганно прервала её Лиза. — Не дай бог придут эти, с обыском…

— А мы сейчас вернём эту пачку, — ухмыльнулась Матильда. — И оставим кой-кого в дураках, вернее в дурах. Пойдём со мной.

Обыск не принес нужного результата и все снова собрались в гостиной.

— Вот видите, — обратилась к хозяину разочарованная, но держащая лицо, Катеринка. — Мы честные девушки. Мадам Жанетт была нам лучше матушки родной. И мы отвечали ей любовью и послушанием.

В гостиной воцарилось молчание. Владелец борделя, сидя в кресле, барабанил пальцами по подлокотнику, раздосадованный потерей денег и неприятной ситуацией. Он не любил скандалы и не знал, как бы поступил если бы обнаружилось воровство. Полицию привлекать не хотелось, но денег было жалко до слёз. Катеринка восседала каменной статуей. Матильда расслаблено разлеглась на оттоманке и бросала на неё нехорошие взгляды, размышляя почему Катеринка так поступила и как лучше преподнести весть о деньгах. Внезапно встала Лиза, до этого молча сидевшая в темном углу комнаты.

— Можно сказать? — молвила она робко, смущённая всеобщим вниманием.

— Что такое?! — встрепенулась Катеринка и грозно посмотрела на Лизу. — Тебе никто слова не давал, чернавка. Ступай…

— Пусть девушка скажет, — вмешалась Матильда и с вызовом посмотрела на Катеринку. — С какой стати ты её затыкаешь?

— Говори, милая — встрепенулся владелец. — Что ты хотела сказать?

— Мадам Жанетт любила выпить, — щеки Лизы заалели. Все знали о слабости усопшей, но вслух не произносили и сейчас с осуждением смотрели на выскочку. — У неё в комнате есть тайник, где она прятала бутылочку. Может и деньги там лежат?

— О, боже! Как я мог забыть? — владелец вскочил и понесся в кабинет мадам и вскоре вернулся оттуда радостный, с пачкой денег. Если бы взгляды испепеляли, то от Матильды и Лизы осталась только горстка пепла. Взоры, которыми Катеринка одаривала подруг, обжигали словно кончик тлеющей сигары.

Хозяин на радостях, что ситуация разрешилась, назначил Катеринку вместо мадам Жанетт, рассудив, что она будет хорошей заменой, раз так хлопочет о девушках, и со спокойным сердцем вскоре отбыл восвояси.

Кабинет мадам пришелся по вкусу новой хозяйке заведения. Через пару недель, после неприятной истории, она чувствовала себя на своём месте. Сидя в удобном кресле и попивая чай из великолепной чашки тонкого фарфора, стоившей как хорошая молочная корова, Катеринка размышляла. Она не прикладывала руку к смерти мадам, но втайне думала об этом. Слава богу, что всё само получилось, плохо, что Матильду замарать не удалось. Чёртова горничная!

Ну ничего. Катеринка расправится с этими наглыми выскочками. Никто не имеет права мешать ей, рожденной властвовать и повелевать и только страшной случайностью лишённую этой возможности.

Когда Катеринка впервые встретила Елизавету, словно стальная игла кольнула её в самое сердце. Ненавистная Анхель! Та же нескладность и некрасивость. Испуганный взгляд карих глаз. Да, она видела сводную сестру раз в жизни, но обстоятельства встречи ранили её почти смертельно. И не имея возможности отомстить лично Анхель, Катеринка перенесла ненависть на ближайшую похожую девушку. Ею, к несчастью, и стала ни о чем не подозревающая, Лиза.

А Матильду она на дух не переносила из-за соперничества. Плюс она увела Мишеля, на которого Катеринка имела большие планы и потратила много времени.

Да и не нужны ей под боком эти глупые гусыни. Дружить они вздумали. Публичный дом не место для привязанностей, здесь делают деньги. Девки будут мешать, она хорошо это понимала. Катеринка получит большое удовольствие, когда раздавит их, словно тараканов.

Новая владычица борделя наслаждалась моментом, ведь она поднялась еще на одну ступеньку вверх из своего прошлого.

Глава 9. Катя и прекрасный рыцарь. Зима 1890, Санкт-Петербург – Москва.

Чтобы не выделяться качественной, пошитой на заказ одеждой, она купила скромный твидовый костюм, теплое пальто из темного сукна и берет в магазине готового платья, но оставила на себе дорогое бельё и обувь. Носить дешёвые вещи, напрямую соприкасающиеся с телом, было выше Катиных сил. Остаток денег она спрятала на себе. Кате часто приходилось ездить на поезде, но её всегда сопровождал отец или гувернантка, улаживавшие бытовые вопросы. Поэтому девушке вначале было страшновато, что потребуют паспорт или спросят про сопровождение, но потом она успокоилась, увидев, что никому до неё нет дела. Катя хорошо помнила, что вагоны первого класса выкрашены в синий цвет. Она зашла в первый же попавшийся и разместилась в двухместном дамском купе.

Вскоре к ней подсела любопытная пожилая особа, и принялась, охая и ахая, расспрашивать девушку, почему та едет одна, без сопровождения. Катя сообразила и сказала, что на поезд её усадил отец, а в Москве встретит матушка. И попутчица отстала.

Пришло время обеда. У Кати не было с собой еды, и она согласилась на предложение пожилой дамы поесть в вагоне-ресторане. Потом девушка планировала лечь спать.

В ресторане всё прошло прекрасно. Щит, в лице пожилой спутницы, сработал, официант обслужил вежливо и без назойливого любопытства. Девушка задержалась в ресторане, пожелав отведать чаю с пирожным, возвращаться в купе так быстро не хотелось.

Попивая чай из элегантной чашки костяного фарфора, Катя погрузилась в свои мысли. Она так задумалась, что не сразу поняла, что официант уже некоторое время стоит рядом и что-то говорит. Очнувшись, девушка неловко повернулась и рукой смахнула со стола чашку.

Так бы и разбилась изящная вещица, но её ловко подхватил молодой мужчина. Катя задержала на нём взгляд. Широкоплечий, темноволосый, с холеной бородкой и усами. Загорелое, несмотря на зимнее время, лицо. Такое мужественное, в дамском вкусе. Светлые глаза скрывались за очками в тонкой дорогой оправе.

Наконец очнувшись, Катя поняла, что официант просит позволения усадить за её столик приличного господина, так как свободных мест не осталось, а она все равно уже завершает чаепитие. Девушка согласно кивнула и молодой человек присел за столик. Пока он делал заказ, Катя смогла получше рассмотреть его.

Одет незнакомец был роскошно, уж в этом она разбиралась. Элегантный костюм качественного английского сукна, серый в мелкую черную крапинку, пошит у дорогого портного, также, как и белоснежная рубашка. Никакого готового платья, одежда идеально сидела на атлетически сложённой фигуре. Шёлковый галстук великолепного качества — она точно знала его стоимость, купила такой же у Мюра и Мерилиза отцу в подарок — чрезвычайно шёл ему. Массивные золотые запонки простые и элегантные, и черные туфли хорошей кожи завершали образ денди. И только крупный золотой перстень на среднем пальце правой руки, смотрелся слишком вызывающе на Катин взгляд.

И парикмахер у него первоклассный. Густые, темно-русые, ухоженные волосы, доходившие до плеч, не рассыпались в беспорядке, а послушно лежали безо всякой помады. Немного портил незнакомца шрам на мочке левого уха, выглядевший так, словно её разорвали и неаккуратно сшили. Отпустив халдея, мужчина улыбнулся девушке. Улыбка была славная, а зубы великолепные.

— Благодарю Вас, что любезно позволили присесть за Ваш столик, — голос у него тоже славный. В меру низкий, в меру бархатный.

Катя смущенно улыбнулась. Несмотря на горести последних дней, она была взволнована его привлекательностью. Ведь ей всего 15 лет.

— Вы путешествуете с родителями? — молчание не смутило незнакомца со шрамом, и он пробовал завязать беседу, — я вот еду один, домой, в Москву. Возвращаюсь от друга.

— Я тут с компаньонкой, — соврала Катя. Смущение прошло, она вспомнила занятия по этикету и теперь смогла бы поддержать разговор даже с наследным принцем. — Мы едем к тётушке, в Москву, с рождественскими гостинцами.

Дальше беседа пошла непринужденно. Они обсуждали нейтральные темы. Когда у Кати был выпит весь чай, а её собеседнику принесли ужин, они распрощались. Девушка пошла в свой вагон и только в купе вспомнила, что они так и не назвали друг другу имён.

Утром её соседка сошла на какой-то станции и далее Катя ехала одна. Она привела себя в порядок и направилась в вагон ресторан позавтракать, втайне надеясь вновь встретить прекрасного незнакомца.

Да, её мир рухнул, но она молода, полна сил и нужно продолжать жить, наслаждаясь всем до чего можно дотянуться. Например, чашкой кофе, яйцом всмятку и необременительным флиртом с понравившимся мужчиной. Её, так некстати скончавшийся, отец учил добиваться своего и при помощи женских чар, в том числе. Вот она и потренируется.

Не успела Катя выйти из своего вагона как на неё налетел кондуктор, разрешивший сесть в поезд без паспорта. Позже она догадалась, что это отработанная схема. Он потребовал её билет и документы, ссылаясь на то, что перед Москвой будет жандармская проверка. Девушка, похолодев от неприятного предчувствия, пролепетала, что пойдет в свое купе и предоставит ему требуемое.

— Извольте, барышня. Пройдемте-с в купе, — бормотал мужик, топая за ней. Она чувствовала затылком его дыхание. Пахло луком, нечищеными зубами и еще какой-то мерзостью. — Простите-с великодушно, но не хотелось бы из-за Вас попасть на штраф. Жалованье копеешное, ежели и за каждого нарушителя плотить… А у меня жена, детки…

Когда они дошли до купе, он почти втолкнул её туда, заскочил следом и зачем-то запер дверь. Катя похолодела.

— Ну-с, предъявите билет, барышня. И паспорт — он особенно выделил голосом последнее слово.

Катя достала листок и отдала его кондуктору, который даже не взглянул в него. Он смотрел на девушку и плотоядно улыбался.

— У меня нет паспорта. Я оставила его дома, — решительно сказала Катя. Пусть у нее нет паспорта, ведь сей документ выдают только в 21 год, но это не повод трястись перед каким-то ничтожеством. Не выбросит же он её из поезда на ходу, в конце-то концов. И не будет она блеять как несчастная овечка, это унизительно и не подобает девушке её сословия, — Что можно предпринять в таком случае?

— Придут жандармы, отконвоируют в участок, — видя решительный настрой Катерины, мужик пытался её запугать. — Руки свяжут. Может даже в кандалы закуют. А потом… потом…

Кате стало смешно. Именно на моменте про кандалы она поняла, что кондуктор блефует.

— У меня супруга, детки — четверо душ, — заныл он, пытаясь надавить на жалость. — Я один кормилец. Штрафы огромны!

Катя всё не могла понять, чего этот дурак от неё добивается. То, что вопрос решается вульгарной взяткой, не приходило в голову, сказывалось отсутствие опыта.

Мужик, видя, что ничего не помогает и с паршивой овцы хоть шерсти клок, стал творить откровенную дичь. Он хватал Катю за руки, тянул к себе, пытался облапить и лез под юбку.

— Такая милая барышня, — пыхтел он, — от тебя не убудет. А у меня жена… Ой-оуууууууу!

Мужик согнулся от боли. Это разъяренная девушка пнула его между ног, старым как мир, ударом защищающихся от насилия женщин. Растрепанная Катя с трудом открыла дверь купе и выскочила наружу. И попала прямиком в объятия вчерашнего собеседника, проходившего мимо.

После того, как незадачливый кондуктор был изгнан из купе, а Катя успокоилась, они наконец то смогли представиться друг другу.

— Александр, придется заказать благодарственный молебен в Вашу честь, — шутливо сказала она. Катя испытывала смешанные чувства. С одной стороны — хорошо, что именно он оказался прекрасным рыцарем. С другой — она такая растрепанная, раскрасневшаяся. Тут скорее комедия, чем романтическая сцена. — Вы спасли меня. Я желала прибить негодяя. И тогда, увы — жандармы, арест и каторга.

— Да, это было бы весьма печально, — подхватил он её шутливый тон. — Я бы вступил в неравный бой, вызволяя прелестную особу с чудесным именем Катенька.

Он с удовольствием посмотрел на зардевшуюся девушку, и заметив, что она пытается пригладить растрепавшуюся прическу, предложил:

— Давайте поступим так. Сейчас я Вас оставлю, а через 15 минут зайду и провожу в вагон-ресторан. Я, кстати, шёл завтракать, когда…

— Я согласна — быстро сказала Катя.

Во время завтрака Александр деликатно не пытал расспросами девушку. И когда подали кофе, она рассказала всё сама.

— Не бывает в поездах жандармских проверок, — ухмыльнулся Александр, — он тебя на понт взял.

— Что, простите? — растерялась Катя от непонятного слова и внезапного перехода на ты. — На понт?

— Я хотел сказать — на испуг, — очаровательно улыбнулся Александр. И подумал: «Черт, чуть не спалился. Нужно следить за языком. И поделикатнее с девкой, а то сорвётся». — Почему Вы просто не дали ему денег?

— Не сообразила, — улыбнулась девушка. Она была далека от темной стороны реальности и не распознала воровского жаргона.

Они продолжили светскую беседу ни о чем. Официант вновь принес кофейник со свежесваренным напитком и чистые чашки. Сливочник и сахарница, тонкого костяного фарфора, белые с золотом, оставались на столе. Официант разлил кофе. По молчаливому указанию девушки положил в её чашку кусочек сахара, изящными щипцами из серебра, и добавил сливок.

— Вы не выглядите бедной гувернанткой в поиске места, — внезапно сказал Александр, когда официант удалился от столика. — Вы уверенно обращаетесь с обслугой. У Вас ухоженные волосы и кожа. Поверьте, я знаю, что это требует не столько денег, сколько времени и усилий. Которых не может быть у девушки Вашего сословия. У Вас дорогая обувь. Ботиночки из кожи такой выделки стоят не меньше 50 рублей. И, извините, но гувернантки не носят отменного качества нижние юбки. Что скажете?

Катя растеряно молчала. Она не знала, что отвечать. Стоит ли открыться этому мужчине, постороннему и чужому? Но он так любезен с ней, а она совсем одна…

И только многолетняя привычка, в любой ситуации держать лицо, позволили Кате с достоинством выйти из неловкого положения. Гувернантки всю юность твердили ей, что «дама из высшего общества обязана владеть уверенным, без эмоций, голосом. Даже если хочется кричать и плакать. Иначе приклеят ярлык истерички, плаксы и никогда более не будут принимать всерьёз». Женские эмоции хороши в будуаре и дамском романе, повторяла Аннет, её французская бонна.

Девушка расправила и без того прямую спину, высоко подняла голову и ответила бесстрастным голосом, над которым так бились её наставницы.

— Уверяю, Александр, что Вы ошибаетесь и принимаете меня за кого-то, кем я не являюсь. Я обычная учительница. И все, что Вы мне приписываете не имеет под собой никакого основания.

Вот так. Аннет гордилась бы своей воспитанницей.

Александр не стал продолжать расспросы и ловко замял опасный разговор, который мог привести чёрт знает к чему. А Катя думала, что ещё не готова открыться кому-либо. Да, она юна и растеряна, и нуждается в благосклонном участии. Но тот ли это человек?

Они поболтали, допили кофе, Александр проводил её до купе. Прощаясь и дежурно целуя руку, сказал:

— Вы совершенно необыкновенная девушка! Я очень рад нашему знакомству. Это моя визитная карточка. Если возникнет потребность в помощи или просто захотите попить кофе в приятной компании — милости прошу. Да, кстати, я всё уладил и более Вас не побеспокоят. Разрешите откланяться. И, надеюсь, до свидания!

Катя переживала до конца поездки, опасаясь, что кондуктор вновь заявится, но всё завершилось благополучно. И при высадке из вагона, на перрон московского вокзала, он даже помог ей спуститься и вынести саквояж, заискивающе улыбаясь. Девушка в удивлении смотрела на него.

— Доброго пути, сударыня! — угодливо и льстиво кланялся он. — Благодарность Вашему другу от жены моей и деток, за щедрость и доброту.

— В чем дело, любезный? Вы это о чём?

— Ну как же-с, как же-с! Такой щедрый господин за Вас похлопотал-с! Большой человек, надо понимать-с!

Катя догадалась. Александр заплатил за неё! И что он там бормочет про большого человека? Она смотрела на кондуктора, размышляя расспросить или нет. Но высокомерие, и нежелание опускаться до лишнего контакта с обслугой, решили дело. Тем более, что у неё впереди и так много забот. Александр подождёт. Его визитная карточка была убрана в кармашек саквояжа, к другим бумагам.

Глава 10. Побег. Июль, 1895 год.

Прошел всего месяц после смены власти, а в их маленьком мирке уже наступили непростые времена. Наши героини чувствовали усиление враждебности Катеринки, по-прежнему не зная причины. И если в отношении Матильды можно предположить соперничество, то неприязнь к Лизавете оставалась за гранью понимания. Они продолжали общаться, но с осторожностью. Когда Катеринка видела подруг вместе, непременно делала язвительные замечания на тему распущенности и лени нынешней прислуги, находила горничной задание и немедленно отсылала исполнять.

Катеринка урезала траты на хозяйство, выбрала из девушек фавориток и стала плести интриги без стеснения, стравливая и ссоря всех между собой. Теперь некому было её остановить. Класс посетителей снизился. Нынче в заведении принимали не только респектабельных господ по вечерам, а ввели дневные посещения, для мелких приказчиков, студентов и даже проезжих извозчиков. Назначались дежурные девушки, которые занимались новой клиентурой поочередно. Несколько работниц уволились, и Катеринка заменила их девками совершенно пошлого пошиба, с большими проблемами по части гигиены и манер. Лизавета, шокированная беспорядком и грязью в их комнатах, изнемогала от работы.

Аксинья тоже ворчала. Готовить приличные блюда из того, что теперь закупалось по распоряжению новой хозяйки, становилось всё труднее.

— Охтимнеченьки! — причитала она и сердито рассказывала Лизе, забежавшей к ней на минутку. — Капуста подгнившая, морква с картохой вялые. Мясо не мясо, а ремьё какое-то, несвежее, нужно вымачивать. Мука с примесью сора. Посыкаться из такого готовить? Пусть почечуй у приказчика на седалище вылезет — сбагрил нам гнильё. У меня вехотка для посуды и то посвежее будет! От готовки вонь на всю округу! Погоди, сейчас яишенки тебе сгоношу. Яйца сама покупала, точно бодрые.

Но еду для хозяйки, её фаворитов и гостей продолжали приносить из ресторана. Респектабельность заведения стремительно катилась вниз.

На фоне неблагополучных перемен Лиза переживала личную драму. На отчаянное письмо, с просьбой забрать её домой и уверениями, что теперь есть деньги на приданое (подарок от Матильды и Мишеля), от матери пришел ответ. Родительница сообщала, что Никита женился и нет никакой надобности возвращаться так срочно. Тем более, что непонятно откуда взялась сумма. В письме содержались ядовитые намеки на неприличный способ заработка и подмоченную репутацию, которая плохо скажется на семье.

Кухарка испытывала к Лизе искреннюю симпатию, и видя, как страдает девушка, поведала, что мадам Жанетт в вечерних беседах за рюмкою, делилась новостями из Лизиного дома.

Мать, сразу после отъезда дочери, стала всем рассказывать о том, что та пошла по кривой дорожке. Встревоженная родительница вынуждена была отправить кровиночку подальше. А сама тем временем сосватала Никите свою двоюродную племянницу.

Лиза не верила. Не мог Никита так с ней поступить, ведь любил, клялся. Но и кухарке к чему врать? Значит правда. Но тут же жарко защищала Никиту перед Аксиньей. Его принудили, а любит он её, Лизу. И на что там польстилась разлучница, ежели маменька говорила о невыгодности Никиты как жениха?

Кухарка отвечала, отчаянно сочувствуя девушке, что всё сладилось быстро, ведь девица шла под венец с заметным пузом, оттого и венчание было тайным. Молодых окрутили и отправили к Никитиной родне, в уездный город, подальше от скандальных слухов. К дядюшке, у которого не было собственных детей, а нужен был наследник мужского пола дабы передать семейное дело — скобяную лавку.

Никита теперь приказчик, чтобы начать с низов и со временем возглавить магазин. Выглядит весьма довольным. Живут они с молодой женой в просторном доме дяди, который выделил любимому племяннику несколько прекрасно меблированных комнат, справил гардероб и приставил к ним прислугу. И они теперь как сыр в масле катаются.

— Поверь, моя хорошая, — Аксинья обнимала окаменевшую от предательства Лизу, — Не для того чтобы больно сделать рассказываю. И мадам зазнамо, жалея тебя, молчала. Хочу, чтобы ты оставила пустые надежды, перешагнула через обальчик и жила дальше.

— Ты же мне сама говорила, — плакала Лиза на плече кухарки, — Что, если встретила своего человека нужно хватать и любить.

— Не нужен тебе такой мала́х корыстный. Неотменно встретишь ещё судьбу свою.

— Прости, Аксюта, — вздыхала Лиза. — Не верю. Сама-то вон одна, без мужа, без дома, без семьи. Извини если обидела. Я не хочу так. Откуда ты можешь знать, если сама …

— Не обидела ты меня, — ласково смотрела на Лизу Аксинья. — Да, напрочапилась жизнь моя, горемычная. Со всех сторон тукманками осыпала. Мужа война забрала. Сорочины еще не справили, а мужнина родня меня выгнала из дому. И живу в людях, у чужих. Деток не народила. А того, с кем на сносях была — потеряла. Но житие идёт. Я уповаю на господа, молюсь и верю. И ты верь.

— За что меня господь наказывает? Я так старалась всем угодить. Почему маменька так поступила со мной? Почему Никита …

Горло Лизы сжал спазм, и она замолчала. Аксинья сказала, что невеста его большим животом шла под венец. Значит он с ней… еще при Лизе. Глаза вновь наполнились слезами.

— Поплачь, горлинка, не со́ромись. Ища настанет момент, и ты неотменно поблагодаришь господа, что отвел от неверной судьбы. Смирись.

Опять, опять ей нужно смирится. Так вся жизнь пройдёт, в терпении и смирении, и пожить не успеешь. Лиза не смогла более слушать кухарку и убежала во флигель плакать. С тех пор она ходила мрачная, не улыбалась, избегая Матильду и Михаила, не в силах смотреть на их счастье. Деньги Лиза вернула.

Матильду не беспокоили, но она чувствовала, что и над ней сгущаются тучи. Жаловалась Мишелю. Тот предлагал девушке уйти и жить у него, на правах воспитанницы, до совершеннолетия. Скорее всего так бы Матильда и поступила, но не успела.

Посетитель, пошлые поползновения которого позволили подружиться Матильде и Лизе, оказывается не забыл девушку. Мадам Жанетт категорически отказывала ему в свидании с горничной, не смотря на солидную сумму. Катеринка же, напротив, пришла в восторг, от возможности убить двух зайцев — унизить ненавистную служанку и заработать денег. Которые, к тому же, легко положить себе в карман. Лизавета не числилась в гроссбухе, она же просто горничная.

Конечно, принуждение к занятию проституцией это нарушение закона и Катеринка ходит по краю, но чёрт возьми, оно того стоило!

Хозяйка заведения твердо пообещала исполнить желание гостя и запросила кругленькую сумму. Она предвкушала месть.

Уральское лето короткое, но жаркое, словно дает шанс поквитаться со студеной зимой. Открытые нараспашку окна только ночью дарили прохладу, хотелось ею насладиться. Поэтому Матильда плохо спала в последнее время.

За хорошенькой внешностью Матильда скрывала разумную личность с трезвым расчетом и практичным подходом к любой стороне жизни. Так, она была твёрдо уверена, что возможность содержать себя для женщины значит многое. И сейчас, когда блаженный сон всё не шёл, она размышляла о том, что не нужно спешить попадать в полную зависимость к Мишелю.

Кто знает, сегодня любит, а что будет завтра? Брак? И какая из неё супруга? Родственники Михаила ожидают, что он женится на порядочной девушке. Разве он сможет её с семьёй познакомить? Ведь правда обязательно выплывет наружу. Смешно право. Она не будет разрушать его будущее.

И хотя он обещает не возвращаться в Петербург, где осталась прошлая жизнь, друзья, сослуживцы, связи. Что уедет в любой город на её усмотрение в России или за границей. Это сейчас Мишель такой уступчивый. А потом? Матильда не питала иллюзий.

Да он и не предлагал замужества. Даже в любви не признавался. Это она догадки строит. А в содержанки Мати не пойдёт. Она, конечно, блудница и певичка из борделя, но отнюдь не дешёвка.

И ещё. Она его не любит. Нет, она ему благодарна, уважает и всё такое. С ним спокойно, интересно. Но он не вызывает в ней трепета души и бабочек в животе. По правде говоря, ни один мужчина не мог похвастаться тем, что владел её душой и телом. Купчик не в счет. Вычеркнут из жизни и памяти. Она любезна с мужчинами ради заработка, флиртует, кокетничает, иногда делит с некоторыми из них постель. Без этого она умрёт с голоду. Но притворятся и обманывать Михаила, который всегда так добр к ней? Так нечестно, неправильно.

Он не скрывал от неё прошлые отношения. Сам рассказывал. Про актрису и про замужнюю светскую львицу. Матильда, в глубине души, ненавидела его прошлых женщин, но не желала признаваться даже самой себе в этой странности. Сейчас Матильда на него никаких прав не имеет. А если у них что-то выйдет? Она постоянно будет думать хорошо ли ему было с каждой из них? Что он говорил, как ласкал, как… Девушка даже головой затрясла, чтобы прогнать всплывающие перед глазами откровенные сцены. А вот интересно, Мишель её ревнует? Она улыбнулась. Нужно как-нибудь спросить у него.

Пусть всё остается как есть. Он её Мишка, милый и ручной медведь. И видит бог, она хочет, чтобы так было как можно дольше. Жить у него она, пожалуй, согласится. Воспитанница? Хм, это будет презабавно.

А ещё Лиза. Как оставить подругу, которой требовалось её участие? Глупенькая, замкнулась в себе, думая, что счастье глаза застит и теперь она не нужна Матильде. Скажу Мишелю, что без Лизы никуда, а там что-нибудь решим.

Матильда ворочалась в жаркой постели и вскоре заснула бы, но чуткое ухо уловило шум подъехавшего экипажа. Девушка выглянула в окно. Около двери черного входа стояла пролётка без кучера, запряженная парой коней. Верх её был поднят и прикрыт подобием полога, словно укрывая нечто в глубине от посторонних глаз.

Странно, думала Матильда. В 4 утра не бывает посетителей. В доме точно никто из гостей не оставался. Она тому свидетель. Матильда продолжала смотреть, пытаясь понять, что происходит. Наступил тот утренний час, когда солнце ещё не взошло, но уже можно разглядеть всё, хотя и без подробностей.

Из подозрительного экипажа бесшумно выскользнули две мужские фигуры в темной одежде и направились в сторону Лизиного флигеля.

Заинтригованная Матильда как была, в ночной сорочке и босиком, выскользнула из комнаты и метнулась вниз по лестнице. Незапертая дверь черного входа отворилась без скрипа. Матильда притаилась за бочкой для сбора дождевой воды. Её не было видно ни от флигеля, ни от повозки, ни из двери в дом.

Через некоторое время мужчины вернулись. Один из них нес Лизу, висевшую на руках похитителя безвольной куклой. Мати закусила губу, чтобы не заорать от неожиданности и испуга. Кто эти люди? Куда он тащат её подругу? И что вообще происходит? Они закинули беспомощную горничную в повозку, задернули полог и встали около чёрного входа. Вскоре дверь отворилась и на пороге возникла Катеринка собственной персоной.

— Погрузили? — тихо спросила она. — Не шумела?

— Спит как убитая, — ухмыльнулся один из них. — Видать знатное зелье у тебя, хозяйка.

— Не жалуюсь, — сухо ответила Катеринка. — Вы сейчас сразу к Стромынскому её везите. Да чтоб без баловства мне. Узнаю чего, быстро по этапу спроважу!

— Ладно-ладно, хозяйка, — выставил руки в примирительном жесте мужик. — То работа, понимаем. Но девку нам подгонишь завтра пофигуристее? Застоялись мы.

И оба похитителя, переглянувшись, загоготали.

— Тихо вы, жеребцы, — шикнула Катеринка. — Зайдите в дом, задаток выдам. Остальное — после того, как господин Стромынский лично скажет, что всё прошло как надо.

Они скрылись в доме, притворив за собой дверь.

Матильда была смелой девушкой. Отец взрастил в ней хладнокровие и решительность в поступках. Некоторое время она размышляла, не поднять ли ей тревогу. Но Катеринкины гости могут просто пристукнуть её. Полицию быстро не вызвать. В доме нет никого, кто бы смог помочь. Даже Аксинья, дружески к ним расположенная, не пойдет против нынешней хозяйки. Кухарке нужна эта работа и крыша над головой. Разбудить Лизу? Они там что-то про зелье говорили и не факт, что у неё получится. А быстро затащить крупную девушку в дом Матильда не сможет.

И она приняла единственно верное, как ей казалось, решение. Не медля ни минуты, вскочила на козлы. Стегнула задремавших лошадей найденным тут же кнутом. Пролётка рванула вперед. Молясь про себя, чтобы Лиза лежала надёжно и не свалилась от бешенной скачки по ухабистым дорогам, девушка хлестала коней. Вперёд из города! А там посмотрим. Мысли о Михаиле напрочь вылетели из головы.

Глава 11. Гувернантка. Январь-февраль 1890г. Москва.

Шумная, разбитная и лихая Москва встретила Катю неласково. Хорошо было ездить сюда с папенькой и его щедрым кошельком, он баловал свою красивую дочку, и сыпал ассигнациями направо и налево. Поэтому лакеи подобострастно гнули спины, а приказчики в лавках сияли лучшими улыбками.

— Ты должна привыкать к тому, чтобы всегда получать всё высшего качества, — говаривал родитель, заказывая в Английской кондитерской дорогие пирожные или снимая роскошные апартаменты в лучших гостиницах. — Именно тогда у тебя будет желание богатеть и не довольствоваться имеющимся.

Теперь Катя, со своими жалкими средствами могла позволить себе лишь каморку в неухоженном домике, владелец которого, мелкий чиновник, сдавал несколько комнат со обедами. Комнатка тесная, еда невкусная и девушка ненавидела каждую минуту нахождения там, но выбирать не приходилось. Надолго она тут не задержится.

Вскоре подвернулась работа. Кухарка, трудившаяся на два дома, по причине плохой платежеспособности хозяев, сказала, что соседи её вторых хозяев, приличная купеческая семья, ищут гувернантку для дочки. Жалование небольшое, зато и рекомендательных писем не требуют. Катя отправилась к ним с визитом.

Скрытые под беретом, роскошные волосы, давешний костюм, освеженный белой блузкой и бутафорские очки с простыми стеклами в роговой оправе — то что надо, для образа умненькой, не очень красивой учительницы. Рост и сложение тела вполне позволяло выглядеть старше своих 15 лет, а про паспорт она что-нибудь сочинит.

Катю встретил типичный купеческий дом — добротный, каменный. Торговая лавка располагалась на первом этаже, жилые комнаты на втором. За оконными рамами, крашеными в белый цвет, виднелись цветущие герани. На одном из подоконников сидел важный, мордастый кот-генерал. В послеобеденное время, три часа пополудни, пору отдыха и расслабления, у лавки было уже не так оживленно.

Дворовый мальчик провел Катю в дом и глазам её открылась сцена достойная кисти художника Перова, полотно которого «Приезд гувернантки в купеческий дом» она видела в картинной галерее, в один из визитов в Москву. В большой, светлой, видимо парадной, зале, стояла палисандровая мебель, славившаяся дороговизной, помпезным видом и долговечностью. Стены были увешаны портретами бородатых стариков в темных рамах и золочеными бра. Несколько разросшихся фикусов в больших глиняных горшках дополняли картинку традиционного купеческого быта.

На претендентку в гувернантки уставилось множество глаз. Дородный мужик в бархатном халате винного цвета стоял, уперев руки в бока, посреди комнаты. Экий самодовольный бык — упитанный да невоспитанный, мысленно охарактеризовала его Катя, знававшая таких из отцовского окружения.

Из-за жирной спины главы семейства выглядывали приземистые тучные женщины, похожие меж собой, только разного возраста. Выражения лиц, не обезображенных интеллектом, были враждебны и высокомерны. Две индюшки, мамаша и старшая дочь, усмехнулась Катя. Стоявший в стороне пухлый молодчик, в темном сюртуке, с завитыми и напомаженными по купеческой моде волосами, с бесстыдным любопытством смотрел на девушку. Как же у быка и индейки этакий порося вырос, розовый да гладкий, хихикнула про себя девушка.

Откуда-то доносились сдавленный шёпот и смешки, видимо прислуга тоже пришла поглазеть. Катя внутренне ухмыльнулась, и постаралась придать себе вид прелестный и конфузливый. Ей нужно это место.

Первое впечатление оказалось верным. Степан Евстигнеевич Телецкий, купец третьей гильдии, из так называемых «бородатых» купцов, был из крестьян, держал небольшую лавку и торговал в розницу местным товаром. Оборот имел небольшой. Сохранил большинство деревенских привычек, несмотря на то, что давно жил в городе. Образованности не доверял и нововведений не любил. Гувернантку для дочери решил завести «для престижу». Имея упрямый и деспотичный характер, семью и прислугу держал в ежовых рукавицах. И только старший сын, будущий наследник, трактирный гуляка и ловелас, жил наиболее привольно.

Папенька как-то зачитывал Кате негласный кодекс купеческой гильдии. Он имел дело с разными людьми и наиболее ярких представителей различных сословий описывал дочери. Катя немного запомнила:

«Следовало держать в доме постоянно накрытый стол, усердно потчевать всех гостей, иметь в собственном доме на первом этаже деловую контору, держать в доме, амбаре и лавках жирных, разъевшихся котов, спать после обеда, ходить по воскресеньям в церковь.»

Полагалось заботиться о всех малоимущих и слабых из своего рода. Вдовам и сиротам выплачивали содержание, невест-бесприданниц выдавали замуж, одиноким старикам находили приют в собственном доме. Под старость для спасения души следовало позаботиться о возведении храма или какой-нибудь богадельни. Каждый купец должен был свято помнить: слово, данное по делу или кому-нибудь из домашних, — должно неукоснительно соблюдаться.

Хозяйка, дородная купчиха третьей гильдии, не понимала для чего дочке учиться, но перечить мужу не смела, поэтому гувернантку невзлюбила сразу.

— Мы люди простые, не из этих благородных, — негодовала она кухарке, не обращая внимания, что, Катя всё слышит. — Испортит мне девчонку своей ученостью. Кто её потом замуж возьмет! Мы отродясь ваших грамот не знали и ничего, слава богу, хорошо живём.

При супруге она не осмеливалась говорить подобное. Тут результат один — кулаком по столу и рёв «Не сметь мне перечить!»

Воспитанница оказалась ужасна. Катя не знала, как совладать с капризной, избалованной семилеткой. Учиться та не хотела, всячески уклонялась от занятий и если Катя не угождала, принималась топать ногами и кричать. Прибегала маменька, успокаивала дитятку леденцом на палочке или пирожком и, окинув гувернантку ледяным взглядом, удалялась с видом королевы. Довольная купеческая дочка ухмылялась. Катя очень уставала и, приходя домой, валилась спать обессиленная.

Но главной докукой стал старший брат воспитанницы, Пульхерий. Катя была твердо уверена, что имя это женское, однако оно идеально подходило розовощекому, пухлому лоботрясу. Домашние звали его Пуша. С первого дня он следил за девушкой маслеными глазками, потом стал подкарауливать там, где не было домочадцев. Выскакивал как чертик из табакерки, довольный, что напугал. Вскоре купчик осмелел и стал распускать руки. Кате подобное поведение было в новинку, ну если не считать истории с кондуктором. Будучи дочерью своего отца, она хотела влепить пощёчину, но позволить себе конфликт и потерю места пока не могла, поэтому приходилось терпеть, уворачиваться и постоянно быть настороже, чтобы не остаться с Пушей наедине.

Прошел месяц. На Сретенье всё семейство, захватив прислугу, поехало на торжественное богослужение в какую-то особенную церковь, наготовив загодя разных пирогов да кушаний. Воспитанница Кати приболела, её не взяли с собой и поручили опеку девушке, раз уж уплачено.

После занятий девочка заснула в своей комнате. Катя стояла у окна в гостиной, погрузившись в невесёлые думы. Размышляла она о том, что нынешнее существование не приближает её к заслуженной прекрасной жизни. Еда и крыша над головой есть. Но что если придется влачить жалкое существование ещё месяц, а то и два? Про то, что можно и всю жизнь провести подобным образом, она даже думать не желала. Это тупик и что делать далее — непонятно.

Катя глубоко погрузилась в размышления и не заметила, что в комнате уже не одна. Очнулась от того, что её обхватили за талию и, щекоча усами, стали неловко целовать в шею, обдавая похмельным духом. Девушка резко обернулась. Пульхерий!

Ему удалось улизнуть от набожной семейки. Наконец-то Пуша застал девушку одну и сможет побалова́ться без помех. Молодчик был уверен, что она не против. Он ей заплатит. Хотя нет, пусть будет довольна, что он обратил на неё внимание. В свои 17 лет Пуша был большим ходоком по горничным и публичным девкам, и мнил себя неотразимым. А раз Катя работала в их доме, то …

Катя, считавшая Пушу кем-то вроде бесполезного и трусливого домашнего питомца, сперва оторопела, но быстро взяла себя в руки и с большим удовольствием надавала Пульхерию оплеух, как нерадивому лакею.

— Иииии! — визжал поросёнком незадачливый ухажёр. На опухшем от пьянства лице краснели следы пощечин — Я маменьке пожалуюсь! Она велит тебя выпороть! На конюшне! Ай!

Катерина хлестала его по лицу и истерически хохотала. Всё напряжение последнего времени нашло выход, прорвав плотину, вынуждено построенную девушкой. Она поняла, что более ни минуты не останется здесь. Катя с наслаждением отвесила Пуше еще несколько унизительных оплеух, накинула пальто, схватила берет и выбежала из дома.

Глава 12. Катя и Александр. Февраль 1890г. Москва.

Катеринка гневалась. Тщательно продуманный и великолепно исполненный план провалился. За ужином она ловко опоила маковым зельем доверчивую Лизавету, не смыкала глаз и в самый сонный предрассветный час руководила этими олухами, а они испортили ей всю обедню!

Проведя перекличку девиц, Катеринка поняла кто стоит за спасением горничной и послала гонцов везде, где могли объявиться Матильда с Лизой. Напрасно. Катеринка сидела в кресле-качалке и, кусая губы, думала, как ей выкрутиться, воспоминания вновь нахлынули на неё…

***

Уход с ненавистной службы был приятен, но это всё эмоции, которые сослужили плохую службу. Вопрос денег возник снова, пять рублей выплаченного жалованья погоды не делали. Катя одна в большом городе, ни знакомств, ни покровителей. Отец всегда учил, что необходимо общаться, налаживать приятельство, оказывать мелкие услуги и знаки внимания, чтобы в нужный момент использовать человека в своих целях. Она вспомнила об Александре.

Несмотря на юный возраст и неопытность, девушка понимала, что дружбой общение с молодым мужчиной не ограничится. Но этот человек — шанс изменить незавидное положение, в котором она застряла. Катя решилась и написала письмо с просьбой о встрече.

В Английское кафе, куда пригласил её Александр, Катя поехала на извозчике. Конечно, жаль денег, тем более что пришлось потратиться на платье. Не могла же она прийти в дорожном костюме, да и пуританский образ учительницы не годился. Катя не бедная сиротка, молящая о помощи, ей было, что предложить, и наряд должен красноречиво говорить об этом. Нет, ничего вызывающе-пошлого. Декольте чуть-чуть глубже, чем дозволено незамужней девушке. Шляпка, кокетливо сдвинутая набок на затейливо уложенных волосах. Помада, делающая губы ярче. Хорошо, что она захватила из отчего дома любимые серьги и кулон на цепочке, золото с перламутром, батюшкин подарок на прошлое рождество. Девушка без ювелирных украшений смотрится дёшево.

Катя приобрела подходящий наряд в лавке старьевщика. Вероятно, его сдала, стесненная в средствах, дама с хорошим вкусом. Там же девушка купила шляпку и перчатки, выторговав солидную скидку. Сама мысль, о происхождении наряда, бесила Катю неимоверно. Но что делать, коли в средствах она ограничена? Как только вернёт богатство, непременно накупит всё самое дорогое, чтобы перебить привкус бедности и принуждения к подобному поступку. Злая и униженная, Катя торговалась особенно ожесточённо.

Ещё несколько монет пришлось заплатить кухарке, которая почистила и отпарила наряд. Та Катю ещё и порадовала, рассказав о переполохе, устроенном в семействе купца Телецкого.

— Купчиха голосила «Стёпа, она нашего Пушеньку изувечила!» — сплетничала служанка, сверкая глазами. — «Иди в полицию! Пусть эту потаскунью заарестуют!» Но сам-то, узнав почему Вы убёгли, добавил сынку зуботычин, дескать, не позорь фамилие. И поделом ему, виноглоту сопленосому, столько девок перещупал! Мамаша ему дохтура привезла, лежит теперя Пуша в своей комнате, красну морду ото всех прячет.

Волосы девушке уложили в цирюльне по соседству, мастерство и откровенная лесть парикмахера подняли настроение. Катерина знала, что хороша собой и с удовольствием рассматривала себя в зеркале. В прошлой жизни она в кондитерской тратила больше, чем сейчас на туалет и причёску. Проклятых денег так мало… Но отец с детства учил её обращаться с финансами и расставлять приоритеты. Да, пришлось раскошелиться, но на Александра возлагаются большие надежды. К чёрту бережливость!

Юность и привлекательность — вот Катины преимущества. Их она и преподносит в яркой обёртке, чтобы Александр не тратил время на поиски достоинств. Нужно обозначить доступность, чтобы он её возжелал и недоступность, чтобы ценил благосклонность, и балансировать этими понятиями, словно эквилибристка. Примерно так французская бонна объясняла Кате отношения между мужчиной и женщиной.

Также девушка делала ставку на свою невинность. Считается, мужчины это ценят и можно выторговать большие преференции. Несмотря на молодость, в ней было достаточно цинизма, чтобы не краснеть от осознания того, чем занимаются мужчина с женщиной наедине. Практического опыта девушка не имела. Ну и что? Она быстро учится и уж эту науку освоит.

Не стыдилась она и намерения использовать мужчину, прикинувшись ранимой и беспомощной, вить из Александра веревки, пока он не выполнит всё, что нужно. Таковы реалии жизни. Её жизни. А что касается моральной стороны, то Катя подумает об этом, когда разбогатеет. Правда, что именно может дать этот мужчина, она пока не понимала, нужна разведка боем. Продавать себя задёшево Катя не станет. Вот и выяснит на встрече стоит ли тратить время.

Запросы у неё немаленькие, но ничего особенного. Кате нужна квартира, не абы какая, а комфортная. И хорошее содержание, ведь приличный гардероб и уход за внешностью стоят немало. Получится с Александром или нет, но скорее всего придётся сходить замуж за старичка побогаче. Необходимы положение и связи в обществе, которые приходят лишь со статусом замужней дамы. Сейчас она непонятно откуда взявшаяся выскочка, без знакомств и капитала. Ах, возможно когда-то настанут прекрасные времена, когда женщина не будет зависима… Мечты, мечты! Во всяком случае, работать Катя более не собирается. Премерзкое занятие.

Встреча с Александром закончилась так, как она и планировала. Неискушенная и самоуверенная Катя приняла результат на счет своей привлекательности. Как оказывается просто управлять мужчиной! Покори его сердце, и он сложит к твоим ногам всё, что имеет. Вот что значит молодость, красота и здоровый цинизм. Сама Катя ни капельки им не увлечена. Что ж, тем проще будет дать ему отставку, когда она выдоит его полностью. Истинная суть человека, которого девушка приняла за обычного ловеласа, осталась для неё тайной.

В грязном хитровском трактире «Сибирь» вечерний разгул шёл по нарастающей — ругань, шум драки, звон посуды, женский визг. Кто-то пытался петь громким басом. В воздухе висел смрад испарений и табачный дым. В дальнем закутке, отгороженном от общего зала длинными, не знавшими стирки портьерами, из когда-то зеленого бархата, за столом, покрытым несвежей скатертью и уставленным разнокалиберными бутылками, рюмками и щербатыми тарелками с нехитрой закуской, расположились двое.

Александр, без очков, в сатиновой рубахе цвета сажи, опоясанной дорогим наборным ремнём с ножнам и брюках из чёрного плиса, заправленных в начищенные до блеска хромовые сапоги, имел привычный щеголеватый вид. Но щеголеватость была иного рода. Этакий шик рыцаря с большой дороги — разбойника. Хмельной, расслабленный и удовлетворённый жизнью, он снисходительно поглядывал на своего собеседника — толстого, лысого, одышливого мужика, который хмуро и недовольно зыркал по сторонам, и говорил без умолку. Беседа шла про деньги.

— Хочешь — гневайся на меня, Александр Степанович, но кто окромя меня, казначея верного, правду до тебя донесёт? Доходец-то наш упал, — бубнил толстяк. — Того гляди, придется кубышки открывать. Робятам-то плотить нужно. А чем? Когда последний раз мы на дело ходили? Еще на Николу, в декабре. И куш невелик был. Пора бы уже о новом деле помыслить!

— Не зуди, Емеля, — лениво отмахнулся от него Александр. — Можно подумать, ты сам на дело пойдешь. Пусть парни отдохнут, повеселятся. Надо будет — распечатаем кубышку. Денег достаточно. Тебе ли, казначею, не знать. А пока — ешь, пей, веселись. Маруху какую, приголубь. Но не порти мне малину кислой рожей.

— Уж и много, — не унимался казначей. — А даже если и так, то кубышки не тратят, а берегут пуще глаза. Мало ли какая нужда? А что касается моего участия в налётах, то…

Александр пристально посмотрел на собутыльника. Емеля так и обмер. Сквозь душные испарения дешёвого трактира на него уставился волк — хищный оскал, холодный взгляд светлых глаз. Казначей мог побожиться, что ещё немного и его собеседник зарычит. Как есть Бирюк, волчище матёрый. Емельян испугано потряс головой и морок рассеялся.

— Так что там про кубышки-то балакаешь? — Александр прикурил папиросу и выпустил дым в лицо собутыльнику. — Давно ли ты вровень со мной бегать стал? Решил, что вправе советовать, как распоряжаться моими деньгами? То, что ты девок за мной подбираешь, не означает, что мы партнеры. Запомни, болван. Захочу — всё спущу на потаскух и марафет. Никто мне не указ!

— Так я… дак ты… ты не так понял меня, Бирюк, — испуганно залепетал Емеля. — Истинный крест, о тебе пекусь, благодетель!

— Ну хватит, не разрушай удовольствие, — Александр вновь спокойный и расслабленный, затушил папиросу в тарелке с квашеной капустой. — Давай-ка, распорядись, чтоб стол прибрали да пожрать принесли горячего. Выпьем, закусим и я тебе расскажу свою новую задумку.

— Есть у меня на примете девка одна, — продолжил Александр, когда халдей принес жаркое, свежие закуски и вышел, оставив дорогих гостей в уединении. — Из благородных. Не понял пока чьих будет, но форсу в ней много. Чисто княжна! Стать как у породистой кобылки.

— Не объездил ещё? — льстиво захихикал Емеля, зная слабость патрона к женскому полу. Бирюк имел репутацию совратителя. Его страстью были неопытные девушки.

— Каждому плоду — свой срок, — усмехнулся Александр. — Внешность у нее подходящая.

— Для чего? — заинтересовался казначей, который верил в криминальный талант главаря. Тот умело использовал подручных, учитывая наклонности и возможности.

— Наводчица из неё знатная получится, — пояснил Бирюк. — В богатый дом не каждую возьмут. А кого берут — с нами вязаться не станет. А эта краля… Есть в ней что-то… Короче, чую, что споемся. Всё на мази — встреча назначена.

— И ты с ней… — похотливо облизнул губы Емеля. Он перепробовал всех девок Александра, когда те надоедали и он их выбрасывал. Емеля не брезговал, подбирал.

— Но-но, болван, знай своё место!

Глава 13. Предсказание. Июль, 1895 год.

Первое, что почувствовала пробудившаяся Лиза — это головная боль, потом добавилась сильная жажда. Девушка заворочалась и поняла, что лежит не в постели, а рядом, спиной к ней, спит Матильда. Тело ломило от неудобной позы, шея и рука затекли. Она озадаченно огляделась, не понимая где находится. Жаркое солнце неумолимо сияло на высоком голубом небе, спасенье было только в сени деревьев и поэтому лиственная роща вокруг кипела шумной летней жизнью. Жужжали пчёлы, стрекотали кузнечики, маленькие птички сновали с ветки на ветку, а где-то вдалеке пробовала голос кукушка. Пахло разнотравьем и земляникой.

Лиза тихонько, чтобы не разбудить подругу, встала. Большой кусок темной ткани, служивший им постелью, расстелен прямо на земле. Голова решительно отказывалась понимать, что происходит. Ладно, подробности она выяснит после пробуждения подруги.

Пить хотелось невыносимо. Казалось, что произнеси она хоть слово и иссушенный рот потрескается. Лиза поплелась на звук весёлого журчания и нашла родничок, бьющий прямо из земли, совсем рядом с местом ночёвки. Она жадно глотала ледяную, невыразимо вкусную воду и не могла насытиться. Наконец, когда девушка почувствовала себя водовозной бочкой, ей стало полегче. Лиза справила нужду и снова вернулась к роднику, ополоснула лицо и пригладила влажными руками растрепавшиеся волосы. Выгляжу как чучело поди, подумала она уныло и внезапно осознав, что одета только в тонкую сорочку и босиком, бросилась к месту ночёвки.

Пробудившаяся Матильда лежала на спине, закинув руки за голову, и мечтательно смотрела в чистейшее небо, видневшееся в кронах деревьев. Выглядела девушка прелестно, словно пробудилась в собственной опочивальне, среди мягких подушек и пуховых перин, и ожидала чашку утреннего кофе. В отличие от Лизы, которая чувствовала себя лягушкой, расплющенной колесами телеги.

— Где мы? — осторожно спросила Лизавета.

— Мы в раю, Лизок, — Мати сладко потянулась. — Ой, хорошо-то как, господи! Подозреваю, что ты ничего не помнишь. А меж тем, должна быть мне признательна, ибо я избавила тебя от злодеев.

— Эээээ…

— И злодейки, — немного подумав, добавила Матильда. — Клянусь, я все тебе расскажу, но мне нужно привести себя в порядок. И ещё страшно хочется есть.

Через полчаса они завтракали черствым хлебом, запивая его родниковой водой из жестяного котелка подозрительной чистоты. Матильда в красках описывала подруге события прошлой ночи.

— Лизхен, я скакала полдня, подобно амазонке, — сверкая глазами, говорила она. — Пули свистели над головой, и погоня не отставала. Ну, это я так, для драматичности. Никто нас не преследовал. Я увидела лесную дорожку и ехала по ней, пока не совершенно не выбилась из сил. Распрягла этих чёртовых лошадей. Вытащила тебя из повозки и немного углубилась в рощицу. Правда же она прелестна? Словно на картинах Левитана. Прихватила вот котелок и хлеб. Не Аксиньины разносолы, конечно, но хоть живот урчать не будет.

Лиза слушала с изумлением. Она ни минуты не сомневалась в правдивости подруги, но сложно было представить, как хрупкое нежное создание волочёт человека, тяжелее себя в полтора раза.

— Но должна тебе сказать — тяжела же ты, девица, — попеняла ей Матильда. — Еле-еле дотащила. Пошла на пользу папенькина муштра и моих сил хватило. Но непременно худеть! Да. Уж на пару фунтов точно, а еще лучше на пять или даже десять.

Лизавета хлопала глазами и не понимала стоит ли ей обидеться, но поняв, что подруга говорит без издёвки, стала благодарить и обнимать спасительницу. Покончив с изъявленьями признательности и едой, девушки задумались. Они далеко от людей, босиком и в ночных сорочках. Их, вероятно, разыскивала Катеринка, а возможно и полиция. Лиза пала духом и грустно молчала, но неунывающая Мати, наслаждающаяся приключением, предложила начать с одежды и пожелала соорудить её из ткани, служившей пологом для пролётки и постелью им.

Они вернулись к повозке. Кони паслись рядом. Обыскав экипаж тщательнее, чем Матильда в первый раз, девушки нашли нож, моток веревки и бутылку с пахучей жидкостью.

— Самогон, — уверенно сказала Матильда, понюхав содержимое. — Конечно, я бы предпочла портвейн, но на безрыбье и рак рыба. Авось сгодится для чего. Ну-ка, девицА, помоги мне.

Они разделили темное полотнище на две части и в каждой из них Мати прорезала отверстие для головы. Задрапировала, обвязала веревкой эту хламиду на подруге, а потом на себе и осталась весьма довольна.

— Неплохо, — склонив голову набок и разглядывая подругу сказала она. — Такое, в греческом вкусе. А рукава сорочки миленько смотрятся. Мы похожи на странниц. Жалко только голову покрыть нечем и обуви нет.

— Да уж, — ныла Лиза. — Странные странницы, это точно. Сраные сраницы. Срамные срамницы.

— Надеюсь, что твоё нытье — последствия зелья этой злыдни, Катеринки, — нахмурилась Матильда. — И ты возьмёшь себя в руки. Желаю путешествовать в добром расположении духа.

Экипаж решили оставить, а коней повели под уздцы. Если их ищут, то ищут двух девиц в повозке. Верхом без седел тоже не вариант, Лиза не умела ездить и шарахалась от лошади, которую вела за повод. Они решили углубиться в лес по тропе, рассудив, что если есть дорога, то ведёт она к людям. Идти босиком непросто, поэтому шли молча, внимательно глядя под ноги. То и дело отдыхали на часто встречающихся полянках, отпуская лошадей попастись в шелковистой траве.

— Как думаешь, — спросила Лиза на одном из привалов. — С чего это Катеринка на нас взъелась?

— Ну тут всё просто, — Мати морщилась и растирала ступни. Она не любила, когда её ножкам было некомфортно. — Тебя возжелал Стромынский. Ну тот коротыш, что строил тебе куры в гардеробе.

— Какие куры? — опешила Лиза, — Причём тут курицы?

— О, боже! — подняла глаза к небу Матильда, — Ты видишь с кем приходится путешествовать? Дай мне терпения, господи. Так, Лизхен! Спокойно. Не дуйся. Это шутка. Faire la cour означает «ухаживать, флиртовать».

— А, на французском, — обрадовалась Лиза. — Смешно!

— Весело ей, — притворно нахмурилась подруга. — Не успей я, не смешно было бы.

И поняв, что напрасно вернулась к похищению, Матильда торопливо сменила тему:

— А вот почему эта стерлядь грудастая деньги подкинула, мне до сих пор не ясно. Хотя девушки говорили, что Михаил раньше с ней амуры крутил. Может из-за этого?

— Михаил?! — опешила Лиза. — С Катеринкой?

— Представь себе, — криво усмехнулась Матильда. — Le fou, сумасшедший.

Тропа, по которой шагали девицы, убегала в сторону поднимающегося над лесом солнца и вскоре пересекла утоптанный тракт. Новая дорога была замечательна тем, что подругам удачно подвернулся табор цыган. Девушки сменяли ненужных лошадей на еду, немного молока, пару валянных чуней, два платка и две котомки. Конечно, сделка не равноценная, но весьма насущная.

Пока Матильда лениво торговалась, одна из женщин, молодая, типичного цыганского обличия, подошла к Лизе.

— Ай, изумрудная, — попеняла она девушке. — Почему твоя подруга ромов обижает? Красавица, а такая скупая. Ты, вижу, другая. Дай руку, Лала всю правду тебе расскажет.

— Ах, оставьте, — смутилась Лиза и машинально отметила, что даже цыганка не стала врать про её внешность. — Мне платить нечем — денег нет.

— Эээээ, девочка, сегодня лавэ нанэ, а завтра есть, — Ляля схватила ладонь девушки и развернув к свету, принялась её рассматривать. — Миро́ Дэве́л!

Цыганка странно посмотрела на Лизу и отошла к группе товарок, ожидавших в стороне, пока их мужчины завершат торг с Матильдой. Она затараторила, обращаясь к самой старой цыганке, полностью седой, с сморщенным, но красивым, даже величественным, лицом и пронзительными чёрными глазами. Старуха подошла к Лизе. Внимательно осмотрев девушку с головы до ног, взяла её руку и стала пристально разглядывать. Закрыла глаза и постояла так несколько минут.

— Сыр тут кхарен, чай? — наконец обратилась она к Лизе. — Имя тэро́?

— Она спрашивает, как тебя зовут, девушка? — подбежала к ним давешняя цыганка. — Рада — видящая, не гадалка. Совсем по-вашему не говорит. Старая, мудрая. Я твою руку посмотрела — ничего не поняла. Рада посмотрит, всё скажет.

— Лиза. — «И чего они к ней привязались? Ох, правильно Мати говорила, что я шляпа, скорее бы она закончила торговаться,» — метались в её голове мысли, но почему-то руку из ладоней Рады не отдернула, а уточнила, — Елизавета.

— Мэ дыкха́в — тэрэ́ якха́ сыр чиргиня́, ило баро́, — продолжала старуха. — Ту́тэ вави́р лаф. Дай вави́р. На джино́м, сыр ада пхэн… хоха́йпэ… бэнгори́… момалы́ мурдэя́… бар, бахтало́ бар… бэрги́тко кра́лица… врамо чайе́нгиро…

— Я вижу — глаза как звёзды, сердце большое — дословно переводила Лала. — Имя другое у тебя. Мать чужая. Не знаю, как это сказать… обман вижу… чертёнка… свеча потухла… камень, счастливый камень… горная царица… время дочерей…

— Ой, тётеньки! Шли бы вы… — терпение Лизы закончилось. Сказала же, что платить нечем. Она повернулась с намерением покинуть гадалок и идти к Матильде.

— Тырдёв! — крикнула старуха столь властно, что не знавшая цыганского Лиза поняла её и остановилась.

— Мэ дыкха́в — рат, йаг, — горящими глазами старуха смотрела на девушку и ей казалось, что смотрит она в самую Лизину душу. Скрипучий голос звучал драматически, а последняя фраза умоляюще, — Мэ тут манга́в, на да́рпэ.На да́рпэ! Нанэ ада вавир прэ свето!

— Я вижу — кровь, огонь — затолмачила молодая цыганка. — Я тебя прошу, не бойся. Не бойся! Нет больше таких на свете!

Избавившись от лошадей, девушки зашагали веселей. Ноги, обутые в чуни, бодрее ступали по дороге, запас еды внушал некоторую уверенность в завтрашнем дне.

— Чего им нужно было? — внезапно спросила Матильда. — Ну, ромалам этим, в юбках. Так тебя заболтали, хотела все бросить и бежать на выручку.

Лиза очнулась. Она впечатлилась гаданием, хотя изо всех сил старалась убедить себя в обратном. Можно презирать цыган, но предсказания таких, как Рада, западают в самое сердце. Впереди неизвестность, душа в смятении, а тут хоть что-то.

— Она, Рада эта, гадала мне, — медленно проговорила Лиза. — Ну, то есть не гадала, а видела.

— Чушь какая-то, — решительно сказала Мати. — Небось денег стрясти хотела. Знаем мы этот цыганский водевиль. Кликнула бы меня, я б ей нагадала! Казённый дом и короля пикового.

— Она сказала, — Лиза сосредоточилась и попыталась передать слова старухи так, как она их поняла. — Что имя у меня чужое и мать не родная. Кругом обман и черти. Ещё что-то про свечу, которая потухла, горную царицу и камень. Вроде счастливый. Велела не боятся огня и крови.

— Чужое имя? — хмыкнула Матильда. — Ты, девица от меня скрываешь что-то? Не Лизхен?

— Ей богу, всю жизнь Лизой кличут. С чего мне врать тебе?

— Ну и выкинь из головы бредни старой жабы. Вот же шарлатаны! — отмахнулась Матильда и хихикнула, — Даже если тебя зовут Фёкла Дормидонтовна моё расположение не изменится.

— Про мать совсем непонятно, — помолчав некоторое время, вновь вернулась к разговору Лиза. — Маменька, конечно, не подарок, но несомненно родная мне.

— Ну, тебе лучше знать, — ответствовала подруга и лукаво спросила, — А может Калерия Мафусаиловна?

— Мати! — укоризненно воскликнула Лиза и добавила, — Ещё она сказала, что у меня большое сердце и глаза как звёзды.

— Ну, приложи к этому рубль и мы сможем купить кофе с пирожными, — захихикала Матильда. — Лизок, цыгане живут обманом, иначе им не выжить, ведь работать не хотят. Хотя глаза у тебя и вправду красивые и сердце доброе.

— Сказала, что таких как я больше нет на свете, — добавила смущенно Лиза и Матильда только молча закатила глаза. — А, еще про время дочерей что-то.

Они начали болтать о другом, но Матильда периодически подтрунивала над подругой, припоминая забавные женские имена или пускаясь вокруг неё в пляс с характерным потрясанием плеч и речитативом «Ай, да-ну, да-ну, да-на, драй, да-ну, да-най», изображая танец трактирной цыганки. Потом вместе хохотали и отдохнув, брели дальше.

К вечеру им повезло. Ещё засветло девушки сошли с тракта, немного углубились в лес, в поисках места для ночлега, и набрели на небольшой, добротно сделанный шалаш из сосновых веток. Внутри уютно пахло хвоей и кошеной травой. Пол, присыпанный толстым слоем свежей соломы, приятно шуршал под ногами. Решили тут и заночевать.

Утром, приведя себя в порядок, девушки уселись возле гостеприимного шалаша и отменно позавтракали. Вареные яйца с солью, вкусные лепешки из цыганского сухпайка и топлёное молоко не шли ни в какое сравнение с прошлоутренним сухим хлебом и водой.

Добрая еда вернула бодрое настроение. Они живы-здоровы, молоды и полны сил. Просто нужно решить, что делать дальше. Понятно, что шагать можно долго, но куда? Ясной цели не было. Вернуться, найти Мишеля, который скорее всего уже разыскивает свою любезную? Но куда деваться Лизе? Захочет ли Михаил взвалить на себя ответственность за постороннюю для него девицу. Да еще и Матильда, в предвкушении приключений, наотрез отказывалась от этого, наиболее разумного, шага.

— Матильда, милая, что нас ждет впереди? — ныла Лиза, никогда не попадавшая в подобную ситуацию. Она всегда была под чьим-то покровительством или надзором. — Нам же нужно что-то есть, где-то спать, мыться, в конце концов! А одежда? Неужели тебе нравится эта хламида?

— Ты совсем не aventurière, Степанида Пафнутьевна — скалила жемчужные зубки Мати. — Когда еще представиться шанс пережить подобное приключение? Будешь дряхлою старушонкой в кресле раскачиваться и вспоминать лихую молодость.

Матильда говорила с апломбом юной девицы, которую старость дома не застанет. Тут осторожной Лизавете следовало настоять на своём, глядишь не случились бы странные и страшные события, но она не умела отстаивать собственное мнение и охотно подчинялась. И последнее слово осталось за Матильдой.

Увлеченные разговором подруги весьма удивились, когда внезапно рядом прозвучал мелодичный девичий голосок:

— Благословенны будьте, прелестные барышни! Могу ли я составить вам компанию и немного отдохнуть в сени постройки? Обещаю, что не обременю.

Глава 14. Расплата. Зима-весна 1890-92 гг. Москва.

Квартира, нанятая Александром для Кати, расположенная в симпатичном чистом домике, в тихом переулке, не впечатлила её. Девушка бродила по прилично обставленным комнатам — гостиная, спальня и небольшая столовая — скептически разглядывала ковры, портьеры, громоздкую дубовую мебель, и морщилась. Но вслух выразила вежливое восхищение.

Новый друг навещал Катю 2-3 раза в неделю, обычно в послеобеденное время, как того требовали приличия. Держался с достоинством, не делал попыток к сближению и никогда не оставался до позднего вечера. Катя не торопила события и не раскрывала карты, вела себя скромно и с достоинством. Они пили чай, много говорили, обсуждая книги, погоду, путешествия и прочие общие темы.

Как денди лондонский одет — эта фраза как нельзя лучше характеризовала Александра, всегда элегантного, ухоженного. Это льстило Кате. Если сейчас она в стеснённом положении, это не означает, что нужно довольствоваться некрасивыми вещами.

Он всегда приходил с подарками — букетом фиалок, коробкой с пирожными, духами и прочими столь милыми женскому сердцу безделицами.

Иногда выводил её в свет — театр или ресторан, из тех, куда можно выйти с дамой, не поставив крест на её репутации.

Катя наслаждалась покоем и отдохновением. Александр оплатил девушке модистку, и она увлечённо занималась новым гардеробом. Простой, элегантный, удобный — именно такой стиль нужен был ей сейчас.

В таком приятном времяпровождении 2 месяца пролетели незаметно.

Однажды Александр пришел с большим опозданием. И весь свой визит был печален, молчалив и задумчив. Отвечал невпопад. На расспросы девушки о причине его печали отмалчивался или переводил разговор на другие темы. И ушел раньше времени.

В следующие несколько дней он не появлялся и не давал о себе знать никаким образом. Катя посылала ему записки с посыльным по адресу в визитке, но ответа не было. Девушка вдруг осознала, что если он пропадет, то и ей придется непросто. В один из вечеров к ней постучалась домовладелица. И сказала, что желает получить оплату за несколько месяцев вперед. Что кавалер оплатил только 2 месяца и деньги заканчиваются. При этом она вела себя с Катей так возмутительно и мерзко, что она поняла за кого хозяйка её принимает.

Деньги у Кати имелись, но ей пришлось бы отдать всю имеющуюся сумму. Неужели придется заложить наряды и шляпки? Ну уж дудки! У неё на гардероб большие планы. Да и с какой это стати она должна платить сама! Обещал — держи слово. Где же этот подлец?!

Когда наконец-то появился Александр, девушка встретила его в совершенном отчаянии. И снова он был немногословен и печален. Катя решительно подступила к мужчине с расспросами, словно нехотя, Александр рассказал ей о проблемах с деньгами, потому что человек, у которого он неосмотрительно занял крупную сумму, стал требовать её раньше срока. Что он отдаст деньги, но позже. На эти деньги куплены акции, которые нельзя продавать сейчас, потому что на них низкая цена. А сейчас у него только сумма, чтобы жить самому и оплатить Катину спокойную жизнь нечем. Та стала расспрашивать про акции, ведь она в этом разбиралась. Можно заложить и выкрутиться. Александр, не ожидавший, что девушка разбирается в финансах, понёс какую-то околесицу и совершено запутавшись, стал запугивать Катю, что её выставят на улицу, если он не заплатит.

Девушка растерялась. Она догадывалась, что Александр не просто так всё рассказал. Он ожидает от неё помощи. Но какой? Дважды он выручал её из неприятностей и по-человечески вправе рассчитывать на поддержку. Нужно ли ей рассказать о себе правду или продолжать притворятся, изображая девицу в беде? Александр, без денег, не нужен ей совершенно. Но для того, чтобы найти нового покровителя понадобится время. Катя спросила чего он ожидает от неё.

— Мой кредитор готовит документы о взыскании, — печально ответил Александр. — Это прямой путь в долговую тюрьму. Я буду разорён и скомпрометирован. А меж тем, мне нужна всего лишь отсрочка.

Катя молчала и Александр продолжил:

— Главное доказательство — моя расписка. Если её не будет, то суд кредитору не выиграть. Вот если бы нашлась смелая и добрая душа, которая согласилась помочь…

— Вы желаете, чтобы я выкрала расписку? — Катя решила назвать вещи своими именами.

— Друг мой, — Александр взял её за руку и посмотрел в глаза. — Я не имею права просить такой жертвы. Это было бы неправильно.

— Тогда что? — Катя ясно понимала, что у него есть какой-то план.

— Если бы Вы, душа моя, просто отворили мне дверь в его особняке, — вкрадчива сказал он, не выпуская её ладонь из своих. — Я бы всё сделал сам. Мне просто нужно попасть в дом. Но мой кредитор так осторожен…

— А как я смогу это сделать? — удивилась девушка. — Не попросите же Вы меня влезть в окно! Такая сцена годится разве что для плохого водевиля!

— Если бы я смел надеяться на Вашу помощь, милая Катя, — вкрадчиво заговорил Александр, — Если бы я только мог мечтать о том, что Ваша привязанность, ангел мой, ко мне искренна…

— Давайте ближе к делу, — решительно прервала она его. — Оставим реверансы для другого случая.

— Он как раз сейчас подыскивает горничную. Молодую, расторопную, красивую. Право, мне так неловко обременять Вас просьбой, но Вы могли бы, душа моя, сыграть эту маленькую роль. Ненадолго. За неделю мы управимся.

— Мы? — уцепилась Катя за оговорку. — Кто это мы?

— Вы, дитя моё, и я, конечно, — Александр умело скрыл досаду. Не хватало еще, чтобы она раньше времени узнала, кто он на самом деле. Всему свое время, девочка. И мягко улыбнувшись, продолжил плести сеть, интимно обращаясь на «ты», — Ведь я могу говорить о нас с тобой «мы»? Я не хотел торопить события, но как ты смотришь на то, чтобы мы потом обручились?

«Вот так. И никак иначе. Глупенькая рыбка непременно проглотит наживку. Это всегда срабатывает. Все вы одинаковые».

Всё прошло без сучка и задоринки. Катю приняли на работу и в день, когда хозяин отсутствовал, она открыла окно Александру. Когда девушка поняла, что её обманули и она помогла грабителям, с ней случилась истерика. В полиции не поверят. Посчитают сообщницей. Уходя, Александр почти силой увёл рыдающую девушку с собой. Усадил в экипаж, привез в другую квартиру. На её молчаливый вопрос пояснил:

— На том адресе тебя будут искать. Сама его попалила, сообщив жирному гусю. Но если хочешь, я верну тебя туда. Шпики будут рады птичке, попавшей в их сети.

В тот же вечер все маски были сброшены, и он пришел к ней в спальню.

Катя прожила в роли наводчицы, и по совместительству любовницы Александра, почти год. Он уже не был тем любезным молодым господином. Без стеснения обсуждал в её присутствии свои дела. Первое время она в ужасе закрывала уши и старалась не слушать.

Тяжким испытанием стали ночи. Жестокий, эгоистичный любовник не делал скидку на неопытность и юность девушки. Но особенно страшен он был после возвращения из тайных курилен. Александр-человек обращался в зверя и садиста.

Но человек привыкает ко всему. Гибкая женская психика позволила жить новой Кате. Она рассталась с девичьими иллюзиями в отношении противоположного пола. То, что год назад поверила Александру, а он обманул и использовал её, послужит прививкой от доверчивости.

«Глаза, вот это вам расплатаЗа то, что изливали светНа недостойный вас предмет.Но в этом я не виновата».

Теперь Катя каждое утро, вместо молитвы, начинала день с этих строк из любимой «Собаки на сене» и размышляла, как использовать ситуацию в своих целях. Пожалуй, то, что её любовник оказался разбойником, вором и грабителем, даже лучше послужит Катиным планам быстрого обогащения. Нужно сделать так, чтобы он приблизил её к своим деньгам. А там-то она непременно придумает, как их присвоить.

Вскоре девушка приручила страшного Бирюка. Самоуверенность бандита сыграла с ним дурную шутку. Искренне считая всех женщин людьми второго сорта, отказывая им в наличии ума и умении пользоваться мозгом, он своими руками вырыл яму. Вскоре Кате было дозволено давать ему финансовые советы. Александр плохо разбирался в накоплении и сбережении средств,. Никогда не вникал в экономические вопросы. Для этого у него имелся казначей. Решив, что глупой девке скучно и неймётся поиграть в хозяйку Александр легкомысленно свел её с Емельяном и приказал делать так, как она хочет. Катя готовила свой план мести.

Зато казначей сразу уяснил, кого заполучил главарь в подруги. Емельян больше не облизывался, ожидая, когда атаман натешится девушкой и бросит её подельнику, как собаке обглоданную кость. Катины советы помогли обстряпать несколько выгодных дел, с которых он наварил немалую прибыль. Хватило и в кубышку, и ему. Этим девушка сделала казначея своим сообщником. И Емеля пустился во все тяжкие. Вскоре, за спиной грозного атамана организовался преступный сговор. Верный казначей и близкая подруга спелись на основе главной людской страсти — деньгах. Они поменяли деньги из разбойничьих кубышек на золото и камни. Сложную комбинацию держали в тайне не только от Бирюка. Слухи расходятся быстро. Их могли ограбить другие банды. Но Катя и казначей справились.

Они встретились в квартире Емели, где он прятал ценности.

— Ну что, давай делить, — Катя поставила на стол принесённый с собой саквояж.

— А не рано? — забеспокоился Емельян. — Их точно всех повязали?

— Можешь не сомневаться, — усмехнулась Катя. — Донос написан тщательно. Все квартиры и малины указаны, все имена перечислены.

— Все? — испугался казначей.

— Не зря Сашка тебя болваном кличет, — Катя устало опустилась на стул. Последние дни она находилась в страшном напряжении. — Разумеется, кроме нас с тобой и этой хазы.

— Но-но, ты это… это самое… не дерзи мне, — насупился Емеля. — А то я ведь… я ведь могу…

— Можешь что? — прищурилась Катя и надменно сказала, — Молчи уж. Болван.

— А не страшно тебе было донос-то писать? — сменил тему казначей, разумно решив, что не стоит раздувать склоку. Хорошо, что эта девка ему не достанется. Не его поля ягода. Шашни с умной особой? Благодарю покорно. С него и дурочек хватит. — Ежели сорвалось бы?

Катя «держала лицо» и казначей никогда не узнал, что написание доноса доставило ей огромное удовольствие. Подробно и обстоятельно она изложила на бумаге всё, что выяснила за год. А узнала девушка многое. Сейчас она заберёт его деньги, как и планировала в самом начале их связи, после встречи в Английском кафе. «Надеюсь тебе дадут пожизненную каторгу, любовничек. Жаль, что я не смогу присутствовать на оглашении приговора. Что ж, хорошенького помаленьку».

— Нет, не страшно, — спокойно ответила Катя. — Давай мою долю и разбегаемся. На квартире этой долго не сиди, мало ли что. По-дружески советую. Но с этого момента мы не сообщники, и уж тем более не друзья. Прощай!

Катя без сожаления уехала из Москвы. План и маршрут она продумала давно. На первой же станции вышла из поезда, наняла извозчика и так поступала несколько раз, заметая следы. Возможно её и не будут искать, но рисковать Катя не хотела. Поэтому по речкам, на перекладных и по железной дороге забралась в глушь и очутилась в Сосновоборске, спустя год странствий. Этот город нужен был ей по нескольким причинам. Одна из них — близость к екатеринбургскому имению, где Катя выросла. Она хотела выкупить и вернуть дом беззаботного детства. И уже там строить дальнейшие планы.

За год странствий Катя потратила немного денег из саквояжа, но основной капитал остался. Теперь ей нужно пересидеть ещё какое-то время. Опомниться, подготовиться, навести справки, выправить документы. Нужно найти мужчину, чьими руками она сможет действовать. Брак её не прельщал и Катя решила наняться в бордель. А что? Не самое плохое место после года жизни с извращенцем, садистом и убийцей. Идеальная маскировка и плацдарм для поиска жертвы.

И когда мадам Жанетт сказала, что лучше придумать себе прозвище и не работать под своим настоящим именем, девушка вспомнила, как оскорбила её законная жена отца, оценив в «катеринку», сторублёвую ассигнацию. Что ж, она собиралась продавать себя как можно дороже. Отныне она не Катя, не Катрин. Придёт время, и она вернёт своё великолепное гордое имя. Пусть будет Катеринка.

По независящим от неё причинам девушке пришлось задержаться в борделе дольше, чем хотелось. Бывший любовник научил её многому, что она превращала в звонкую монету. Катеринка пользовалась большим успехом. Была на первых ролях. Пока не появилась Матильда.

Глава 15. Поля.

Девушки вскочили и уставились на незваную гостью. Тощая, среднего росточка, в длинном, мешковатом одеянии, с репьями по подолу и подпоясанном пеньковой верёвицей, девушка походила на мальчишку-подростка, если бы не головной платок, полностью скрывавший волосы. Выцветшие зеленые глаза с карими крапинками, бледное личико без намека на румянец, вострый носик, узкие губы. Исцарапанные босые ступни покрыты цыпками. В тонких ручках она держала холщовую котомку.

«Бесцветная какая» — подумала Матильда.

«Пресвятые угодники, какая худенькая! Наверное, голодает» — решила Елизавета.

Они засуетились, пригласили девушку присесть рядом. Лиза мигом достала яйца, лепёшки, молоко и туесок с солью. Незнакомка от угощения не отказалась, ела и с любопытством оглядывала девушек, а те таращились на неё, терпеливо ожидая, когда она насытится, и можно будет её расспросить.

— Ты кто? — наконец спросила Матильда. — Вижу не просто тебе приходится. Бродяжничаешь?

Бесцветная, закинув в рот последние крохи лепёшки, хихикнула и заговорила:

— Я из обители, тут недалече. Меня Полей звать. Ходила по травки. Сейчас пора сбора листьев Бетула пендула, Фрагария веска и …

— Чего? — не сговариваясь хором спросили подруги.

— Берёзы и земляники листья, говорю, собираю для сушки, — простодушно пояснила девушка. — От желтушных и чревных хворей, от катара и нутреца, скрофулёза и знобухи. Чересленицы хорошо лечит и…

— Эй-эй, полегче! — Матильда не выдержала первой и даже рукой взмахнула, так утомил её поток незнакомых слов. — Речь вроде и русская, а не понятно.

— Ой, — хихикнула бесцветная Поля, щеки её порозовели от смущения. И она враз похорошела. — Извините. Следуя сердечной склонности своей истинно теряю голову.

— Да, девица́, думала я, что ты не остановишься, — улыбнулась девушка. — Я Матильда. А вот эту славную девицу звать Лизавета. Хотя тут одна цыганка шепнула, что и не Лизавета она. Ну не суть. Правильно ли я поняла, что из монастыря ближайшего ты и травки для лечения собираешь?

— Истинно, — закивала головой девушка. — Но не монастырь, а так, небольшой скит. Мы там с матушками и отцом-настоятелем проживаем. От скверны мира удалившись, так сказать. Отшельники мы. Схимники и затворники. Аскеты и…

Теперь её перебила Лиза. Поняв, что Поля может снова увлечься словесным жонглированием, она прервала её:

— А не найдется ли там уголок для заблудившихся путниц? Нам бы немного отдохнуть в безопасности, помыться…

Так девушки оказались в самом неожиданном месте, которое они сумели бы себе вообразить — в скиту отшельниц.

В лесной чаще, вдалеке от человеческого жилья, стояли несколько рубленных изб, крытых дранкой. Оградой служил частокол высоких, потемневших от старости, бревен. Это и был скит, про который говорила бесцветная Поля. К нему вела колдобистая тропа шириной в одну телегу. Дорожка упиралась в массивные ворота, держащиеся на старинных железных петлях, и, похоже, там и заканчивалась.

Путницы вошли в приоткрытую калитку. По утоптанной площадке, совершенно лишённой травы, перед избами бродили куры во главе с огромным ярким кочетом. Петух покосился на них чёрным глазом, а квочкам было всё равно. Где-то за избами находился хлев со скотиной, о чем недвусмысленно извещал пряный запах навоза.

Никто не вышел им навстречу. Всё население скита, состоявшее из десятка женщин разных возрастов, занималось своими делами. Бесцветная Поля, привела девушек в самую маленькую избушку.

Одна комната, с беленой печью посредине, и закуток, отгороженный полотняной шторкой. Из мебели — широкие лавки, грубо сколоченный стол и пара сундуков, красиво разрисованных синей и зеленой красками. В парадном углу иконки с зажжённой лампадой. Низкий потолок, маленькие окошки, домотканые половики на чисто отмытых досках пола. Пахло травами. Они были везде. Развешенные на гвоздях, вколоченных стены и потолочную балку. Разложенные на печке и полу. Девушкам приходилось двигаться осторожно, чтобы их не задеть.

Привычно перекрестившись на образа, Поля убрала травы, сушащиеся на кусках холста и вынесла их в сенцы. Показала девушкам, что за занавеской приколочен к стене жестяной рукомойник. Лиза налила в скрипучий рукомой приятно прохладную воду, и они умылись с дороги.

Хозяйка избушки куда-то сбегала и принесла длинные холщовые рубахи, какие-то замызганные ситцевые сарафаны, такие же головные платки и плетёные из лыка тапки — лапти. Всё, кроме новых лаптей, ношенное, но чистое. Одежда Лизы была ей коротка, а у её товарки, напротив, всё волочилось по полу. Поэтому Матильда потратила некоторое время на приведение нарядов в приличный вид и вскоре добилась сносного результата. Только от лаптей они отказались наотрез и остались в цыганских чунях.

Поля, следуя извечной русской формуле «накорми, напои, а потом дело спрашивай» не приставала к девушкам с расспросами, но поглядывала на них с любопытством и без стеснения. Пока Лиза с Матильдой возились с одеждой, травница ловко подтопила печь, вскипятила воды и заварила чай. Духмяный аромат поплыл по избушке. К чаю она выставила на стол лепешки, мёд и лесные орехи в берестяной плошке.

Во время хлопот Полин платок сполз с головы на плечи и подруги ахнули. Густые, роскошные волосы бесцветной девушки пламенели рыжим. Поля сразу похорошела. Яркая копна, скрученная на затылке в тяжёлый узел, осветила невзрачную фигурку и бледное личико.

— Ну чисто Огневушка-поскакушка! — ахнула Лиза. Про сей персонаж ей часто рассказывала няня. — Ты зачем волосы скрываешь? Красота-то какая!

— Настоятель говорит, что это бесовское, — смутилась Поля. — Barba crescit, caput nescit. Негоже православной тревожить подобными лохмами честной люд. Вот, под платком прячу, а зимою под шапкой.

— Ну предположим, что эту латинскую фразу я знаю, — нахмурилась Матильда, завороженная преображением некрасивой послушницы. — Любимая цитата идиотов! Как длина волос на ум влияет? И настоятель ваш — дурак! Я его ещё не знаю, но уже готова огреть чем-нибудь тяжёлым. Волос роскошный! Тициан умрет от зависти. Если воскреснет.

— Не надо, Мати. Не гоже бранить человека, протянувшего нам длань помощи в час испытаний, — примирительно заметила Лиза. В таком святом месте и говорить хотелось как-то… возвышенно. Она иногда цитировала церковного батюшку. Ей казалось, что она сразу выглядит мудрой и взрослой. — Грех это.

— Лизхен, — закатила глаза Матильда. — А чего это из тебя святоша попёрла? Ась? Не замечала в тебе склонности душевной к sermons.

— Сэрмон? — заинтересованно спросила Поля. — А что это значит? Это на каком языке?

— Это французский. Означает «проповеди». Я выразила удивление тому факту, что всегда разумная Лизавета вдруг принялась проповедовать, причём не свои мысли.

Лиза растерялась. Они никогда не обсуждали меж собой отношение к религии. Замечания Матильды задели её и она слегка насупилась

— А давайте чай пить, — бесхитростно сказала Поля. — С лепёшками. Всё готово.

— Давайте, — с энтузиазмом подхватила Матильда. — Жаль, что кофею нет. Без чашки божественного напитка я сама не своя. Ладно, сойдет и чай, тем более что аромат восхитительный.

— Не богохульствуй. Мы в святом месте, — проворчала Лизавета и обернувшись лицом в красный угол избы, к крохотному иконостасу, быстро перекрестилась.

Матильда снова закатила глаза, но ничего не ответила.

— Прости, Матильдочка! — наконец устыдилась Лиза и примирительно добавила, — Чай?

Чай … чайенгиро… где-то совсем недавно она слышала это слово… Лиза задумалась, но всё не могла вспомнить. Девушки ели лепешки, макая их в мёд и запивая чудесным травяным отваром. Грубые глиняные кружки, приятной тяжестью, оттягивали руки. Настроение улучшалось с каждой минутой. Приключения приключениями, но сидеть за столом и есть из нормальной посуды гораздо удобнее.

— Чудесный мёд! — похвалила Матильда. — Да, Лиза?

Но девушка молчала, пытаясь вспомнить. Ну совсем же недавно! И вдруг поняла, что Матильда смотрит на неё и ожидает ответа.

— Да, очень вкусный чай, — согласилась Лиза. — Я распробовала смородиновый лист. А что там ещё?

— О, это secretum compositionem! — зарделась от похвалы Поля. — Я подбирала ингредиенты и количество несколько лет.

— Кабы ты, Лизхен, не витала где-то далеко, то услышала бы, что я хвалила мёд, — заявила Матильда. — Но согласна, напиток великолепен. Никогда такой вкусноты не пробовала. Название, правда странное. Лучше так — Полин чай.

— Это латынь, — смутилась девушка. — Означает «тайный состав».

— О, хорошее название, — восхитилась Лиза, незаметно для Поли пиная подругу ногой под столом. Мол, невежливо.

— Прекрати пинаться, Лизхен, — безмятежно сказала Матильда. — Поля на меня не сердится. Да, дружочек?

Поля, счастливая, что её чай имел успех, радостно кивала, тряся огненной шевелюрой.

— Пожалуй не хуже кофе, — важно изрекла Матильда. — Ты могла бы выручить за него хорошие деньги. Постой, ты сказала несколько лет? Ты же сущий ребенок! Тебе годков-то сколько?

Оживившаяся было Поля после вопросов загрустила и поведала девушкам свою историю. Она чувствовала себя одиноко, а Матильда и Лиза ей нравились.

По приютам я с детства скитался,

Не имея родного угла.

Ах, зачем я на свет появился,

Ах, зачем меня мать родила.

Именно так звучала бы песня о Полином детстве. 15-летняя девушка не знала своей семьи и откуда родом. С малых лет — по приютам, ночлежкам, монастырям. Побывала даже в Москве, куда с артелью профессиональных нищих ездила побираться. Ей везло. Она выжила, а невзгоды закалили тело и душу. И хотя выглядела Поля уязвимой и слабой, на самом деле обладала большим запасом стойкости.

В Москве жизнь улыбнулась Поле. Шуструю девчонку, похожую на Огневушку-Поскакушку, заметил настоятель церкви и увез её с собой, в какое-то крупное село. Там она жила несколько лет, в заботе и тепле. Научилась читать и прочла все книги в церковной библиотеке. Настоятель — человек образованный и просвещенный — читал много и не только на религиозную тематику. Ботаника, химия, латынь, словари, приключенческие романы, сборники сказок, детские книги… она впитывала всё как губка. Цепкая память бездомного щенка хранила большие знания в хаотичном порядке. В голове Поли отсутствовала чёткая картина мира. Она часто путала реальные и вымышленные сюжеты.

Потом хорошие времена закончились. Когда Поле исполнилось 10 лет, настоятель скоропостижно умер от какой-то болезни, не успев никак распорядиться судьбой воспитанницы. Поля снова бродяжничала. Возвращаться к попрошайкам не хотела, но иногда пользовалась тем, чему научилась у них.

Потом она попала в эту обитель. Её, голодную, обовшивевшую, замерзающую у какой-то деревенской церквушки, подобрала сердобольная крестьянка. Женщина уходила в скит от несчастной доли и решила спасти ещё одну живую душу, прихватив с собой никому ненужную девчонку. В обители Полю выходили. Тут она и осталась. Никакой особой любовью и заботой её не окружили и нещадно эксплуатировали в работах по хозяйству, но она была сыта, с крышей над головой, под защитой.

О чудо, в скиту тоже имелись книги. В основном по травничеству. Поля продолжила самообразование. Читала запоем. Потом начала собирать травы и лечить отшельниц. Настоятель ругался, пробовал запрещать, но из медпомощи в скиту имелись только молитва и святая вода, поэтому вскоре смирился и благословил Полю. Даже вот крохотную избушку отдал. Среди монашек Поля имела репутацию блаженной за любовь к чтению и пристрастию к латыни в разговорной речи.

Пользуясь тем, что ей разрешили собирать травы, девушка облазила окрестности в радиусе расстояния, которое может проделать путник за один день. Ночевать вне обители она опасалась.

— А как же шалаш, в котором мы встретились? — спросила Лиза. — Ведь это твоих рук дело?

— Да, — смущенно улыбнулась Поля. — Когда-то читала книжицу про заблудившихся в лесу. Там советовали возводить такие шалаши. Вот я и попробовала.

— Отличная, между прочим, постройка вышла, — заявила Матильда. — Мне понравилось там спать. Мы с папа́, когда на охоту ходили, жили в подобном.

— Ты и охотиться умеешь? — округлила глаза Лиза.

— Да чего там уметь? — рассмеялась Матильда. — Сиди тихо, примечай добычу, подпусти поближе и жми на курок. Делов то!

— А мне жалко животных, — запечалилась Поля. — Я против охоты. Убивать себе подобных — зло. Homo est animal sociale.

— Эээ, а по-нашенски? — сощурилась Матильда.

— Человек есть общественное животное, — смело посмотрела ей в глаза Поля. — Убивая животных, он убивает своих собратьев.

— А курочку жареную ты не любишь? — хитро спросила Матильда. — А яички?

— Яйца ем, к сожалению, грешна. — потупилась Поля. — А вот лесное зверье или то, что на убой ростят, ни в коем разе.

— Вон оно как, — задумчиво протянула Матильда. — Понимаю тебя. Я, когда зайца подранила, он так плакал. Словно малый ребёнок …

Матильда тряхнула головой, прогоняя неприятные воспоминания, а Поля поморщилась, будто от боли.

— Ты поэтому такая худенькая, — всплеснула руками Лиза. — Прозрачная просто. Ты мясо не ешь. Как только волосы не повыпадали? А чем же ты питаешься?

— Орехи, травки, хлеб, молоко, яйца, мёд — торопливо перечисляла Поля.

Она была страшно довольна. Столько внимания к своей скромной персоне Поля не получала никогда в жизни. Не довелось ей дружить со сверстницами, да и где бы она могла это делать?

Глава 16. Михаил.

Михаил расхаживал по своей гостиной и смолил одну папиросу за другой, стряхивая пепел на превосходный афганский ковер. Обычно после ужина он выпивал немного коньяку, выкуривал кубинскую сигару и что-нибудь читал. Табачные изделия и книги присылали петербургские друзья. В Сосновоборске этого не водилось, слишком дорого для простого обывателя, а кому надо — выписывали по каталогам или заказывали знакомым.

Но сегодня привычный вечерний ритуал был нарушен депешей от Катеринки. Хозяйка борделя просила отпустить загостившуюся девицу. Михаил вновь прошелся по комнате, так ему лучше думалось, и зажёг ещё одну папиросу, так как курить сигару на ходу невкусно и бессмысленно.

Всё, что окружало Михаила в доме, была куплено в Сосновоборске. И только ковер он привёз с собой из Петербурга, а в своё время из Афганистана, когда сопровождал каких-то торговцев в поездке по странам Центральной Азии. В выжженном солнцем, пыльном Кабуле, на городском рынке увидел он странную картину. Прямо на мостовых и тротуарах лежали ковры, по которым ходили люди, ездили повозки. Как объяснили коммерсанты, настоящий афганский ковёр имеет высокую репутацию в мире, потому что проходит суровую проверку, что не разорвётся и краски его не потускнеют. Ткут ковры только вручную из наилучшей овечьей шерсти, и окрашивают минеральными и растительными красками. От долгого лежания под солнцем и дождями они становятся только лучше, податливее. Этим традициям сотни лет.

Михаил тогда влюбился в геометрический орнамент и красно-коричневые оттенки, олицетворяющие душу сурового и прекрасного Афганистана. Он купил самый большой ковёр, стоивший весьма дёшево, и дал в десять раз больше, за что удостоился благодарного взгляда от худого, седобородого торговца коврами, с дублёнными солнцем лицом и руками, и горделивой осанкой. А от сопровождаемых коммерсантов — насмешливого прозвища «эфенди» до конца поездки.

Он не встречался с Мати уже пару дней. На записки она не отвечала, хотя они не ссорились. Интересно, куда запропала своенравная девчонка? Прикрылась его именем и развлекается? Михаил начинал сердиться. Что она себе позволяет! Бывало, конечно, в пылу ссоры, обозвав его всяческими словами она дулась, и не отвечала на весточки, и он первый приезжал мириться. Может и сейчас так поступить? А записка? Часть хитроумного плана?

— А чего ты собственно хочешь? — шептал внутренний голос. — Она тебе не жена, не невеста и даже не любовница. Ты действительно веришь в то, что у неё никого нет? Она куртизанка. А если называть вещи своими именами, то проститутка. Вся эта бордельная романтика ориентирована на выманивание денег. Вот ты и есть гусь, которого она ощипывает, а за спиной пускается во все тяжкие.

— Нет, нет! — спорил он с внутренним демоном. — Мати не могла со мной так поступить. Она светлая, нежная девочка. Моя девочка!

— Твоя, — издевался голос. — И еще чья-то. Любого, кто достаточно заплатит. Такова реальная жизнь. Уж не ревнуешь ли ты её? Может ты еще и влюблён?

Михаил боялся признаться себе, что давно испытывает к девушке сильные чувства. Он ценил свою жизнь состоятельного холостяка, свободную и комфортную. Никогда женщины не вызывали в нем большее, чем влечение здорового мужского организма.

Михаил вырос в обеспеченной, даже богатой, семье петербургского чиновника. Отец, добродушный и весёлый, много работал. Он боготворил жену, красивую, элегантную, высокомерную и заносчивую англоманку, обожающую светскую жизнь. Отец же напротив, был домоседом, и сопровождал супругу только на обязательные мероприятия. После рождения троих детей, мать возложила их воспитание на гувернанток, сославшись на слабое здоровье. И предалась своему давнему увлечению — охоте и разведению собак английской породы. Она часто уезжала в загородное имение, под Петербургом. Михаил подозревал, а потом и убедился в том, что она изменяла мужу.

Две младшие сестры внешностью и характером пошли в мать, поэтому когда умер отец, двадцатипятилетнему Михаилу пришлось стать старшим мужчиной в доме и присматривать за взбалмошными красавицами. В своё время он получил хорошее образование и это позволило служить в одном из министерств, на достаточно высокой должности. Михаил выезжал в свет, чтобы поддерживать нужный круг знакомств, как хотела мать, ведь необходимо было найти приличных женихов сёстрам. Когда они удачно вышли замуж, а Михаилу исполнилось 30, мать потребовала, чтобы он остался при ней и продолжал вращаться в высшем обществе, сопровождая её.

Всегда почтительный и послушный сын взбунтовался. Он не собирался тратить еще несколько лет на пустое времяпровождение. Служба никогда не прельщала его, а отец оставил достаточно средств для свободной жизни. Михаил решил уехать в провинцию, с целью понять, как быть дальше.

Мать страшно рассердилась. Она требовала, чтобы он остепенился, завел семью, детей и был как все. Сестры писали Михаилу жалобные письма, умоляя брата не бросать их. Когда родительница осознала, что он не вернётся, то торжественно отреклась от него, а сёстры пригрозили никогда не показывать ему племянников.

Он немного попутешествовал по России и обосновался в Сосновоборске, который привлёк Михаила уютной провинциальностью и пробуждающейся активностью. Он прекрасно устроился. Снял второй этаж симпатичного дома на тихой улице, обставил по своему вкусу, нанял прислугу и зажил, счастливо и спокойно, деля время между чтением книг, каким-нибудь интересным ремеслом и короткими поездками по Уралу. Немного заскучав, Михаил присоединился к мужским развлечениям городка. Так он попал в заведение мадам Жанетт.

Вначале Михаил всерьёз увлекся Катеринкой. Зрелой женственностью и кокетливыми повадками она напоминала его прежних пассий — актрису и замужнюю светскую львицу. Ценя свободу, Михаил выбирал себе подруг по принципу самостоятельности последних. Он не разрушал жизни любовниц. Всегда любезный и обходительный, дарил драгоценности и даже платил содержание, изящно облекая это в заботу. И сохранял дистанцию, не позволяя душевного сближения. Опытные петербургские дамы знали правила игры.

А вот в провинции с женщинами у Михаила не заладилось. Катеринка приняла его любезность за влюбленность и стала чересчур навязчива. Поэтому он спешно перекинулся на новую девушку, Матильду. Ведь та была совершенно не в его вкусе. Слишком юная, слишком ранимая, слишком красивая. Тут Михаил сможет всё контролировать. Ему достаточно её расположения. Девушка точно не полюбит столь зрелого мужчину. Молодость будет держать её в иллюзии, что всё еще впереди и Михаил не герой её романа. Расчет оказался верным и Матильда видела в нем только друга.

Он не торопился и не претендовал на её тело. А потом узнал от мадам Жанетт, что Мати не оказывает интимных услуг. И стал платить хозяйке, чтобы так было и впредь. Михаил защищал своих сестёр и то же самое ему хотелось делать для Матильды. А потребности удовлетворял с другими девушками заведения, каждый раз выбирая новую.

Михаил рассказывал ей о прочтённых книгах. Разучивал с Мати романсы, чтобы репертуар перестал быть пошлым. Советовал как одеваться и держать себя в обществе, хотя она и сама неплохо справлялась. Покупал наряды, оплачивал парикмахера. Из вульгарной певички Матильда превратилась в изящную особу, с которой не стыдно пройти под руку даже в Петербурге.

Михаил и сам не признавался себе, что он давно испытывает к ней отнюдь не дружеские чувства. Он прекратил пользоваться постельными услугами девушек и даже предложил Мати переехать к нему жить. Совершенно на приличных условиях, как воспитаннице.

Когда он притворялся и не любил, то легко мог быть любезным, галантным, весёлым, а потом уйти, закурить сигару, совершенно выкинув из головы женщину, которую только что обольщал. Почему же сейчас так не получается?

— Барин, вы так ковёр попортите, — проворчал лакей Архип, входя утром в гостиную. — Цельную ночь без утыху топали. Не дело это. Али бессонье приключилось? Всамделе, Вы не спите и я кукую.

Михаил глянул на часы и удивился. Он действительно прошагал всю ночь, размышляя как поступить, и даже не заметил этого. И всё-таки — идти выяснять, что случилось, тем самым унизившись? Или сохранив лицо, проигнорировать, и послать к черту девиц с их весёлым домом?

— Ты вот что, Архип, — голос Михаила звучал чуть виновато. — Приготовь умыться, позавтракать да кофе покрепче свари. С визитами поеду, извозчика организуй. А пока меня не будет — поспи. Пообедаю в городе.

— Ну, это мы мигом, — повеселел лакей и поспешил выйти из гостиной.

Нынешняя хозяйка борделя встретила Михаила любезно и распорядилась подать чай в кабинет. Пригласив располагаться в кресле, Катеринка устроилась напротив и постаралась приглушить торжествующий блеск в глазах. Вот он, триумф, внутренне ликовала она, тот, о ком строила планы, снова рядом.

Когда Михаил начал посещать бордель, то выбирал именно её. Всегда прекрасно одетый, галантный, щедрый он сыпал комплиментами, шутил и развлекал Катеринку, чем выгодно отличался от большинства клиентов. Впервые девушка почувствовала, что постельные отношения могут быть приятны. Это стало шоком и откровением. После «любви» разбойника Катеринка возненавидела мужчин. Но Михаил… Никакого сравнения с извращёнными желаниями Бирюка. Никакого грубого вожделения и эгоизма посетителей борделя. Возможно брак с таким человеком будет неплох?

Просчитывая шансы, Катеринка расспрашивала людей, собирала и анализировала информацию. Все говорили о его доброте, щедрости и обеспеченности. Девушке было неважно богатство Михаила, а вот добросердечность делала его идеальной кандидатурой исполнителя её воли. Значит слабый, размышляла она, и подчинить его будет легко, будет плясать под её дудку, как миленький. Нет, влюбляться она не собиралась, это в её положении — непозволительная роскошь. Катеринка в этом городишке третий год и своего шанса не упустит.

Она старалась угодить и одновременно остаться независимой. Это было чертовски сложно. Знай он, какое счастье ожидает впереди, давно бы сделал ей предложение. Куртизанка ни минуты не сомневалась, что сумеет женить его на себе и умчать из этой глуши. О, она хитра и упорна, дожмёт. А ещё красива, умна, образована, достойно держится в обществе. Опытная любовница. У неё большое приданое — саквояж с разбойничьими сокровищами ожидает своего часа. Михаил просто счастливчик, что она обратила на него внимание. Из них получится прекрасная пара.

Что касается способа её заработка, так это временно, а тем более в провинции, никто и не узнает, особенно если уехать заграницу. Катеринка уже выбирала страну и придумала имя их первенцу, но появилась Матильда и всё рухнуло. Неужели, она где-то просчиталась? Вздор! Во всём виновата эта безродная выскочка, очаровавшая её мужчину молодостью и свежестью. За это Катеринка возненавидела девушку. Мысль о том, что Михаил прекрасно понял, что его загоняют в ловушку, даже не приходила куртизанке в голову. Такие мелочи никогда её не занимали. Катеринка строила планы и никто не смел их нарушать.

И вот, он снова здесь, рядом, Катеринка хозяйка заведения, а ненавистной девки нет. Ну почти. Пожалуй, всё неплохо сложилось.

— Итак, Мишель, я Вас слушаю, — вкрадчиво сказала она. — О чём Вы желали поговорить?

— Я получил Вашу записку, — хмуро сказал Михаил. — Хотелось бы знать, на основании чего сделан вывод, что Матильда находится у меня. Я её дня два как не видел.

— Разве? — притворно удивилась хозяйка кабинета, написавшая и отправившая ему откровенную ложь. — Я была уверена, что она с Вами. Знаете, Михаил, с тех пор как мне пришлось возглавить заведение, на мои хрупкие плечи свалилось столько забот. Девушки ветрены и беспечны. А я так добра к ним. Возможно, Матильда уехала не с вами, а я её не поняла. Столько всего приходится…

— С кем она уехала? — нетерпеливо перебил Михаил. Ему не нравилось, что он не может держать себя в руках, но желание убедиться в том, что девушка обманывает его, было нестерпимым и жгучим.

Катеринка внимательно посмотрела на собеседника. Она хотела быстренько свернуть тему с Матильдой и начать говорить о них. Ну не мог столь великолепный мужчина всерьез увлечься безродной, глупой бесприданницей! Но, пожалуй, тему можно развить в нужном ей направлении.

— Я точно не знаю с кем — осторожно произнесла она. — Девушка весьма популярна. Но я могу выяснить и дать Вам знать.

Да, Катрин, именно так и нужно. Не врать, ибо мне неизвестно в курсе ли Михаил об особом положении этой девки. Кто-то же оплачивал расходы на её содержание. Возможно, Михаил. А вдруг нет? К сожалению, в гроссбухах мадам имя не было указано. Нужно поддерживать в нём интерес, тянуть время, видеться почаще. Затащить его в постель, наконец. Пока эта дрянь бегает, нашепчу такого, что он смотреть на неё не захочет.

— Да, буду весьма Вам признателен, — Михаил поднялся, собираясь уходить. Нужного не выяснил, значит и визит оказался бесполезным.

— Договорились, mon ami, — интимно понизила голос Катеринка и протянула руку для поцелуя.

Михаил сделал вид, что не заметил и стремительно вышел из комнаты, а ей пришлось проглотить оскорбление. Нет, нельзя допустить, чтобы Матильда вернулась. Тварь! Какая же она тварь! Девка должна исчезнуть навсегда.

Катеринка взялась за письмо, которое она отложила перед приходом Михаила. Один из платных осведомителей сообщал, что обнаружил место, где скрываются девушки. Катеринка бывала в скиту, ездила за каплями от нежеланной беременности и знала настоятеля, оставаясь инкогнито. Она придумает, как использовать это для своей выгоды.

Глава 17. Полин секрет. Июль, 1895 год.

Отшельницы приняли девушек без особой радости, но вполне благосклонно. Уже давно к ним не приходили свежие люди, а размеренный уклад жизни заставлял женщин скучать. Обитательницы скита подступили было к ним с расспросами, но те не поощрили любопытства и вскоре интерес к ним иссяк. Взвалив на новоприбывших часть работы, отшельницы погрузились в хлопоты по содержанию хозяйства, молитвы, аскезу и прочее, из чего складывалась повседневная жизнь скита.

Настоятель оказался более любезен. Он мельком глянул на подруг, но дурацкие сарафаны и платки оказали им добрую услугу — девицы его не заинтересовали. Хозяин скита позволил жить столько, сколько они пожелают и даже распорядился выдать более удобную одежду. В обители скопилось её немало — оставляли отшельницы и жертвовали паломницы, регулярно наезжающие по разным надобностям. Скит славился помощью женщинам.

В полутёмном чулане с одеждой пахло полынью и лавандой. Стираные вещи лежали в огромных плетёных корзинах, рассортированные по видам, юбки с юбками, платья с платьями. Отдельно, на ворохе соломы, стояла обувь.

Лиза выбрала цветастое ситцевое платье, великое ей на пару размеров. Оно приятно облегало тело, в отличие от рубахи из грубого холста, а ещё имело нормальную длину. Правила приличия обязывают женщин прикрывать ноги. Так же, Лиза прихватила стоптанные кожаные туфли.

Матильда, как обычно, ни в чём себе не отказала. Взяла светлое-палевое платье из ситца в мелкий цветочек, с пышными рукавами, а также пышную юбку-понёву того зеленого оттенка, который называют бутылочным. Её украшал красный позумент, нашитый в три ряда параллельно подолу. К юбке девушка прихватила белую сорочку из нежного батиста и разноцветную ковровую шаль, затканную крупными яркими розами.

Она долго не могла выбрать обувь. Маленькая изящная ступня тонула в грубых башмаках. Наконец, в дальнем углу кладовой, были обнаружены коричневые ботиночки тонкой кожи и довольная Матильда их схватила. Она ненавидела грубую обувь.

Девушки уговаривали Полю тоже выбрать себе наряд. Но та, презрительно сморщив вострый носик, отказалась и осталась в чем была — затасканном балахоне из грубого холста.

Отныне девушкам приходилось рано вставать, чтобы успеть переделать множество дел по хозяйству. Для Лизы подобное было привычно, а вот Матильда приуныла, ей всё докучало. Но делать нечего, ведь им нужно временное убежище. Так что она потерпит, пока они с Лизой не придумают куда податься. Нет, конечно, они могли бы прийти к Михаилу в поисках прибежища. И за Лизу он бы не стал на неё сердиться. Но пока было лето, авантюрная жилка Матильды требовала попробовать, рискнуть и пережить какое-нибудь приключение. Само-собой, не опасное. Разве что чуть-чуть, самую капельку.

Отшельницы пытались привлечь девиц к молебнам и Лиза почти согласилась. Многолетняя привычка соблюдения религиозных ритуалов давала о себе знать. Но Матильда строго-настрого запретила ей, без объяснения причин. Лиза, признавая старшинство подруги, уступила. Так хорошо, что не нужно ничего решать, а просто следовать за тем, кто принимает за неё решения.

Неугомонная Матильда, коротая свободное время, придумала развлечение. Она сочиняла прически. Из Полиных и своих волос девушка сооружала башни, украшая их цветами и листьями. А Лизу, ввиду скудости волос, она избрала моделью для головных уборов, и крутила платки и шали в невообразимые тюрбаны.

Также Матильда, столкнувшись с истинно женскими гигиеническими проблемами, изобрела защиту. Она выпросила у монашек тонкого коленкора, сплела из него мягкие пояски. Попросив у Поли принести много сухого мха, она из порванного на полотнища коленкора сделала салфетки, набила их мхом и теперь они были спасены от неприятного конфуза.

Худо-бедно, жизнь наладилась. Но так не могло продолжаться долго. Пора было что-то решать.

Поля часто уходила в лес и не звала их с собой. Прошел примерно месяц, как Лиза и Матильда обосновались в скиту. И однажды вечером, во время традиционного уже чаепития, Поля пригласила их на лесную прогулку.

Сосновый бор, в отличие от ельника, чистый и светлый, его терпкими смоляными ароматами дышится легко, свободно, хочется неутомимо шагать вдаль и петь. Этакое, чтобы душа развернулась в бесконечную ширь.

Девушки шли по лесу. Где-то неподалёку выстукивал ритм дятел. Ветер качал верхушки высоких сосен и шелестел ветвями. Лиза с Матильдой радостно аукали, кидались шишками и собирали дикую малину. Поля улыбалась, глядя на развеселившихся подруг. Матильда умудрилась на ходу сплести венок из трав и гордо несла его на голове, словно лесная царевна.

Спустя некоторое время и пару привалов они вышли к горному утесу. Обойдя его, Поля привела девушек к небольшой расщелине. Она скользнула туда и приглашающе махнула рукой, предлагая последовать её примеру.

Пещера, в которой очутились девушки, оказалась сухой и уютной. Поля пошарила рукой в своей котомке, достала спички и небольшую свечку. Зажгла её, и темнота немного отступила. Подруги с любопытством осмотрелись. Огромные тени шевелились на каменном своде и шершавых стенах.

Поля уверенно подошла к дальней от входа стене. Из скрытой ниши достала холщовый мешок. В нём оказались несколько старых тетрадей, завернутых в шкуру животного.

— Вот, — потрясла она свёртком. — Littera scripta manet. Написанное остается.

— Всё это очень мило, — вежливо сказала Матильда. — Но к чему этот визит в пещеру? Принесла бы в скит. Нет, сама прогулка была чудесна, малина, опять же и вообще…

Поля растерянно смотрела на неё. Она что-то не то сделала? Ей хотелось просто поделиться своей тайной. Всякому необходим кто-то понимающий.

— Поличка, — неестественно ласково сказала Лиза. — Мы тут с Мати пошепчемся. Извини.

Лиза схватила подругу за руку и оттащила в сторону.

— Ты что, действительно не понимаешь? — очень тихо произнесла она и, не дожидаясь ответа, пояснила. — Поля страшно, просто ужасно одинока. Она много лет в окружении взрослых, равнодушных к ней, людей. Ей даже книги не с кем обсудить. Она привела нас сюда, потому что место ей дорого и важно. Она хочет поделиться этим. Будь с Полей поласковее, сейчас она особенно уязвима.

— Хорошо, — серьёзно сказала Матильда, с удивлением глядя на Лизу. — Надо же, не знала, что ты такая … чуткая.

Потому что мне это очень знакомо, подумала Лиза, но вслух ничего не сказала.

Когда они вернулись, Поля смотрела виновато, но тут же просияла от слов Матильды:

— Полька, я квасу прихватила. Давайте посидим и ты расскажешь, чем эта пещера знаменита.

Девушки удобно устроились на мягкой траве. Поля стащила с головы платок и начала рассказ.

В скиту ей больше всего не доставало книг. Привыкшая регулярно поглощать новые знания, Поля не мыслили без них жизни. Она физический голод переносила легче, чем информационный. И ей повезло. Разбирая пыльную каморку с ненужным хламом, по указанию настоятеля, Поля обнаружила сокровища — несколько толстых рукописных томов о травах. Девушка ликовала.

Конечно, состояние фолиантов расстроило Полю и она отчаивалась, обнаружив очередную плесень, повредившую текст безвозвратно. Поля с усердием принялась реставрировать, читать и постепенно применять новые знания. Изучала местные травы, находила описанные в книгах и пробовала их в деле. Травничество увлекло, и она добилась определенных успехов. Настоятель сперва ворчал, но смекнув, что умение лечить может пригодиться, стал поощрять девушку.

Как-то прибираясь, Поля наткнулась в темном углу каморки на сверток. Задрожала от предвкушения и развернула его. В дублёной шкуре козлёнка находились тетради, исписанные красивым крупным почерком. Плесени было немного, шкура сохранила бумагу почти сухой.

Поля прихватила сверток с собой. Конечно, это не толстые солидные книжные тома с картинками, а самодельные тетрадочки из плохонькой бумаги, скреплённые вручную суровыми нитками. Но любые знания достойны уважения. И в один из дождливых дней, когда нечем было заняться, она наконец-то разобрала тетради и преисполнилась восторга. Это был записи человека, который обитал в Полином скиту много лет назад. Он никак не называл себя и остался безымянным. Выразительный слог, искренний интерес к окружавшему миру и трагическая история жизни очаровали Полю. Она принялась разбирать записи. Чернила выцвели, но терпеливая девушка сумела многое прочесть.

Неизвестный автор вёл дневник и своеобразную летопись скита. Он рассказывал про нехитрый уклад жизни и окрестные места, события, происходившие на его глазах, с отступлениями в своё прошлое. Автор оказался человеком непростым, образованным. Часто употреблял столь любимую Полей латынь, в описаниях растений, людей и фактов.

До каторги, разделившей жизнь на до и после, автор был обычным городским мещанином. Получил неплохое образование и зарабатывал на хлеб гувернёрством. Простое, безыскусное и даже, по его мнению, скучное существование. Жениться не успел, детей и богатств не нажил. Желание приносить пользу Отечеству и обостренное чувство справедливости привело в тайный союз, цель которого была прекрасна — облегчение печальной юдоли людской. Через участие в нём и осудили его на многолетние каторжные работы.

Каторгу перенес плохо, чуть не погиб. Удалось бежать. Возвращаться в город он не стал, и предпочел осесть в местах, где прошло детство. Набрел на скит, да там и остался, вместе с такими же, выкинутыми из жизни, людьми. Каждый из которых приходил по своей причине, но объединялись там общей идеей — жить спокойно, вдали от мирской суеты.

Чтение захватило Полю целиком. Она без устали обшаривала окрестности, находя места и растения, которые автор описывал в тетрадках. И это было потрясающее и волнующее приключение! Но особое внимание привлекла история спасения от каторги, и Поля, убеждённая, что сказки и чудеса реальны, нашла в ней подтверждение своей веры.

Глава 18. Тёмные тайны обители. Август, 1895 год.

Настоятель Емельян сидел в своей избе и наливался плохим самогоном. Известное дело, водка лучше, но где её взять-то? За казёнкой ехать надо. А это пойло в любой деревне имелось. Закуска тоже самая немудрёная — печёные яйца, соленые грузди и вонючая квашеная капуста. Никаких тебе рябчиков и кулебяк со стерлядью, как бывало в московском шалмане.

Жизнь отшельника обрыдла. Хотелось вновь очутиться в вольной Москве, в своём молодецком прошлом. Тогда он был в силе и при деньгах, ручкался с одним из самых опасных бандитов столицы. Да что там столица? О таком оборотистом злодее во всей Российской империи не слыхали!

Скольким добром и деньгами ворочал он во времена казначейства! Вкусно жрал, сладко пил, одевался у приличного портного и жил в хорошей квартире. Вспоминались распутные девки и кутежи с приятелями. Да, приворовывал у хозяина, но деньги-то к Бирюку через него шли. Нешто стоять у родника и не напиться? Главарь доверял ему и от того украсть в разы заманчивее. Он, Емельян, фартовый и хитрый, рисковал и дергал волка за хвост.

Запускать лапу в карман кровавого разбойника, которому убить, как выпить рюмку, было страшно. Вначале. А потом он привык и считал, что не совершает ничего дурного. Пусть докажут ещё, не пойман — не вор. О том, что Бирюк убьёт, а разбираться «за что» станет потом, старался не думать. Каждый раз, вручая очередному попу несколько крупных ассигнаций и прося помолиться за раба божьего Емельяна, воображал, что грехи его прощены.

Емельян вздохнул и замахнул ещё рюмку, пить стаканами эту гадость он так и не научился.

Фартовый Бирюк награбил достаточно, и жили они припеваючи до тех пор, пока атаман не связался с этой потаскухой Катькой и всё полетело в тартарары. Совратила его, взбаламутила ведьма проклятая! Когда они поделили деньги, Емельян немного не рассчитал. Думал, что ещё есть время и завис у одной из девок, молодой и сладкой, с которой никак не мог расстаться. Шпики явились в арендованную квартиру, где Емельян хранил свою долю, и пришлось бывшему казначею бежать пустым.

Права была, Катька. Точно, ведьма. Умная женщина непременно с чертями знается. Откуда иначе у бабы ум? А может она и сдала его? Неее, не стала бы рисковать деньгами. Чертовка страсть как хотела их заполучить. Потом сдала? Эх, чего теперь гадать, главное жив и на свободе. Но от потери богатства, за которое рисковал головой, опомнился Емеля не скоро. Кое-как добрался до этого скита. Хитровские каторжники о нём рассказывали, а один, по пьяному делу, ещё и карту нарисовал.

Раньше здесь обитали беглые, скрывающиеся от властей, тогда скит находился в глухой чаще. Не желающие возвращаться в мир, бывшие каторжане промышляли охотой и рыбалкой. Многие из них пришли к вере и вели скромную тихую жизнь, отказавшись от мирских соблазнов, проводя дни в молитвах и честном труде. Чем заслужили добрую славу для тайного поселения. Потом кто-то умер, кто-то ушел в другие места, ближе к людям, а скит, состоящий из нескольких добротных изб, огороженных высоким частоколом из брёвен, остался пригодным для жилья.

К тому времени, когда о местоположении скита узнал Емельян, это уже был вполне обитаемый кусок Российской империи. Вокруг отстраивались деревни, населенные крестьянами, подавшимися в дикий край за обещанной землёй. Также бывшие крепостные ехали работать на уральских заводах и приисках. Одни оставались в городах, освоившись с новым образом жизни, другие возвращались к привычному земледелию. Скит был скрыт от большинства людей, лес и отсутствие хорошей дороги делали убежище малодоступным.

За несколько лет Емельян сумел возродить обитель. Первым делом он сколотил коллектив из ненужных баб. Пустил слух по окрестным деревням, что из далекого паломничества вернулся благочестивый человек и организовал Дом призрения для обездоленных женщин. И бабы сами к нему пошли. Те, кому некуда было деваться — вдовы, сироты, одинокие, брошенные, использованные и выкинутые на улицу. Мало ли на Руси никому не нужных людей?

Сообща они обиходили дома, завели кое-какую скотину, раздобыли инструмент, вдобавок к оставшемуся от прежних хозяев, распахали землю под огороды и рожь. Мужиков Емеля не привечал, ими управлять сложнее, а бесправная женщина, почитая его благодетелем, работает не за страх, а за совесть. Так ещё и пожертвования собирает, а это копеечка. По капле, по кусочку, вот и капитал.

И всё у бывшего казначея получилось, как задумывал. Было только одно, большое, жирное «но» … Любитель женского пола, Емельян, тяжело переживал вынужденное воздержание. Сожительствовать с отшельницами он считал невозможным. Во-первых, это склоки за положение фаворитки. Во-вторых, это падение его авторитета, как лица высокой морали и нравственности. А в-третьих, он попросту брезговал неухоженными, плохо одетыми, неприятно пахнувшими, немолодыми и некрасивыми женщинами. Брр, поёжился Емельян и снова замахнул рюмку.

Он развлекался тем, что наказывал полностью зависящих от него жительниц обители. Назначал жёсткие посты, запирал в карцер, грозил небесными карами за малейшую провинность и пугал тем, что прогонит. Но бабы стали почитать настоятеля ещё больше, словно жестокость была им по сердцу. Емельян удивлялся недолго, сам уверовал в собственное величие.

Эх, как давно у него не было хорошей девки в постели! Всё это время он перебивался рукоблудием, вспоминая, какие крали побывали под ним, как он мял молодые тела, какие непотребства творил. Емельян застонал от неудовлетворенного вожделения и затолкал в рот слишком большой кусок, закашлялся, пытаясь прожевать, и всё полетело на пол. Зараза! Мужик отдышался и запил всё стопкой самогона.

Особенно часто он представлял последнюю страсть, совсем молоденькую девушку, только начинавшую путь в разврате. Емеля гордился тем, что не после Бирюка её заполучил, а сломал сам. Поселив её у старухи-сводни, ходил к ней каждый день. Бедняжка, красивая и нежная, стонала под ним, когда он распластывал её на белых простынях, жадно и грубо мял девичьи грудь и бедра. Бил, когда она, по его мнению, недостаточно страстно отвечала на ласки.

Утром несчастная плакала, глядя на свежие наливающиеся синяки, вперемешку со старыми, фиолетово-жёлтыми ушибами. Смятые простыни были влажны от пота и его семени. Изувер звал сводню, она прибегала с графинчиком пойла. Вот так, от графинчика до графинчика девушка и существовала. Она больше не плакала, лежала равнодушной, безжизненной куклой и на время воскресала только при виде водки. Емельян зарычал и снова налил себе выпивки.

В дверь избы постучали. Верная прислужница, немая Марфа, крупная женщина 50-ти лет в темном монашеском одеянии, мычанием и маханием рук старалась что-то сообщить.

— Ч-ч-чего тебе, убогая? — Емельян пытался сфокусировать пьяный взгляд и наконец у него получилось. — Приехал кто?

Марфа радостно закивала, довольная что её поняли.

— Кого там чёрт принёс? Давай, веди сюда.

Помощница шустро убежала. Емельян, в своё время, спас её от смерти под забором, и служила Марфа вернее собаки. Вскоре она вернулась, ведя за собой закутанную в тёмный плащ женщину. Емельян пьяно смотрел на посетительницу, не понимая, чего столь богато одетой даме понадобилось в убогом скиту. Может пожертвовать решила? Так это он завсегда рад принять. Или ребенка нагуляла и нужно плод скинуть? Может убежище на время, чтобы доходить до срока, а потом избавиться от младенчика? Его обитель и таким промышляла. Детей, конечно, не убивали, до такого паскудства он не пал. Пока. Отдавали в богатые семьи для усыновления или в монастыри подкидывали. За хороший куш от блудниц.

Незнакомка молча присела на краешек скамьи, не открывая лица. Марфа всё топталась у порога, он, поняв, что лишние свидетели даме не нужны, взмахом руки отослал её прочь.

— Желаете выпить-закусить? — откашлявшись, спросил Емельян, чувствуя неловкость. Обычно просительницы с порога начинали рыдать, умолять и он ощущал себя благодетелем. — Нет? Ну да бог с Вами, а вот я, пожалуй, выпью.

И потянулся за бутылём с самогонкой. Дама откинула капюшон, подняла вуаль с лица и властно сказала удивительно знакомым голосом:

— Погоди пить, Емеля. Сохрани голову ясной. У меня к тебе дело.