Союз Аустерлица

Пролог

Только я направился к башне, собираясь посмотреть, обустроилась ли баронесса Иржина фон Шварценберг вместе со своими родственницами на новом месте, как меня по дороге неожиданно нагнал виконт Леопольд Моравский. Усатый толстяк тяжело дышал, он явно запыхался, и, остановившись в нескольких шагах позади, окликнул меня:

— Постойте, пожалуйста, князь Андрей! Мне трудно угнаться за вами. Меня освободил из-под ареста граф, и я очень хочу переговорить с вами наедине.

— Раз граф так решил, то я тоже не смею вас задерживать, — проговорил я холодным тоном, давая понять Леопольду, что не желаю разговаривать с ним после его выходки, недостойной дворянина.

Но, виконт, кажется, совсем не смутился, проговорив:

— Я понимаю, что вел себя непристойно. И потому снова прошу у вас прощения за свое пьянство и самодурство. Но, я хотел поговорить не об этом. Мне нужно сообщить вам нечто очень важное.

— Что ж, тогда можем немного и прогуляться, — произнес я, заинтересовавшись и понимая, что, скорее всего, то, что желает сказать мне этот человек, согласовано с графом. Мысль о том, что эти двое могут быть заодно, укрепилась во мне, когда я увидел на жилистой руке Йозефа Бройнера-Энкровта золотой перстень с эмблемой козла, очень похожий на тот, что сидел на толстом пальце виконта Моравского. И я еще больше убедился в наличии связи между ними по той быстроте, с которой граф освободил Леопольда из-под ареста. Я пока не мог понять, что же именно скрепляет союз этих двоих, кроме одинаковых перстней, но меня заинтриговал сам этот факт, в котором необходимо было разобраться. Ведь причиной союзничества графа и виконта могли быть даже не банальные родственные связи, а нечто большее. Например, тот самый опасный заговор против императора, о котором слышала Иржина. Потому я добавил, сказав прямо:

— Я так полагаю, виконт, что вы собираетесь передать мне некое сообщение от графа?

Виконт не стал увиливать, кивнув:

— Да, князь, в некотором роде. И речь идет о таком, что совершенно не предназначено для посторонних ушей.

Я предложил:

— Тогда пойдемте в сторону речки. Там, кажется, сейчас не столь людно. А здесь, как видите, повсюду солдаты.

Военный лагерь, устроенный в чумном монастыре вокруг нас, по-прежнему гудел, словно восточный базар. А русские и австрийские солдаты продолжали обустраиваться, громко переговариваясь. К тому же, настало время обеда, и тысячи людей гремели котелками. Воздух же наполнился запахом солдатской каши, смешанным с дымом многочисленных костров. Но и у реки мы с виконтом не обнаружили спокойствия и одиночества, благоприятствующих конфиденциальной беседе, потому что через речку саперы графа строили временный мост.

Сооружая настил из стволов высоких сосен, которые полностью перекрывали неширокое речное русло от одного берега до другого возле остатков старинного каменного моста, саперы рубили дерево топорами и пилили двуручными пилами. Несмотря на то, что декабрь перевалил за середину, сильных морозов в этих краях до сих пор не было, и лед на реке оказался еще не настолько прочным, чтобы переправить на противоположный берег тяжелые обозные телеги и пушки. Хотя солдаты вполне уже могли свободно перемещаться по льду между берегами, что они и делали. И, чтобы поговорить без свидетелей, нам с виконтом пришлось пройти по заснеженному берегу достаточно далеко. А остановились мы лишь возле того места, где разведчики поручика Федора Дорохова накануне вырезали караул, состоящий из французских егерей. И два окоченевших трупа, припорошенных снегом и до сих пор не убранных после сражения, все еще лежали перед нами в промерзлом ивняке, напоминая о неотвратимости смерти.

— Так что же вы хотели сказать мне, виконт? — спросил я Леопольда Моравского, когда мы остановились, разглядывая покойников.

Глава 1

Пока мы шли к реке, небо снова заволокло тучами, и сверху начал падать большими хлопьями снег, поглощая все звуки вокруг. Виконт Леопольд Моравский долго смотрел на трупы, словно искал в их мертвых глазах ответ на свой вопрос, стоит ли сейчас говорить то, что он собирался сказать? Наконец, он решился и произнес, прерывая тишину, которая окутала нас:

— Князь, вы знаете, что в нашем мире все не так просто, как кажется на первый взгляд. Эта война скрывает множество опасностей, которые могут разрушить нынешнюю Австрию. И дело даже не в Наполеоне. Просто мы, бароны Моравии, устали уже жить под гнетом неудачника и предателя, который сначала заключил в 1797 году невыгодный мир в Кампоформио, потом, через два года, поражения вынудили императора Франца согласиться на еще более худший Люневильский мир. А теперь он ведет переговоры с французами в Пресбугре о новом предательстве. И потому мы все сейчас тоскуем по славным временам Великой Моравии. И, вполне возможно, что скоро она возродится на руинах Австрии и Священной Римской империи.

— Вы намекаете на заговор против императора Франца? — спросил я, стараясь сохранить спокойствие.

Виконт кивнул, а его взгляд сделался еще более серьезным.

— Да, но это не просто заговор. Это — возрождение нашей национальной гордости. Я открою вам карты, князь. Граф Бройнер-Энкровт и я не единственные, кто замешан в этом. Есть и другие, гораздо более влиятельные, кто жаждет возродить Великую Моравию и готов пойти на все ради достижения своих целей.

Я задумался о том, что могло скрываться за его словами, вспоминая, что, кажется, такая страна, действительно, когда-то была на территории Чехии, Словакии и Венгрии. Что-то такое об этой стране я даже читал, вот только, не мог вспомнить сходу почти ничего.

— И что же вы предлагаете? — спросил я, пытаясь получше понять намерения виконта.

— Объединить усилия, князь. Я знаю, что у вас есть важные связи и влияние при дворе русского императора. А нам очень нужна поддержка России, — сказал он.

Я вздохнул, осознавая, что его предложение было не просто заманчивым, но и опасным.

— А что, если я откажусь помогать вам и вникать во все это? — спросил я.

Виконт усмехнулся, но в его глазах мелькнуло что-то темное.

— Тогда вы станете пешкой в чужой игре, князь. А в этом мире пешки редко доживают до конца партии.

Я посмотрел на мертвые тела французских егерей, которые, казалось, шептали мне о том, что каждое решение имеет свою цену. Порой страшную.

— Хорошо, виконт, я подумаю о вашем предложении. Но я хочу знать больше, — сказал я, решив, что рискнуть, возможно, стоит.

Я понимал, что мне сказано уже слишком много для того, чтобы оставить меня в живых в том случае, если откажусь сотрудничать с мятежниками. Потому можно пока сделать вид, что обдумываю предложение, а самому в это время думать о том, как найти выход из этой ситуации.

Виконт наклонился ближе, его голос стал едва слышным, словно он боялся, что даже ветер может подслушать нас:

— Наш заговор подкреплен в самых высоких кругах, князь. И потому, не буду скрывать, что отказ повлечет опасность для вашей жизни. Но, если мы объединим наши силы, у вас будут отличные шансы занять привилегированное положение в иерархии нашего тайного братства Свидетелей Великой Моравии.

И я почувствовал, как напряжение нарастает. На берегу замерзшей реки, среди мертвых тел и снежных вихрей, я осознал, что оказался втянут в опасную политическую игру, от которой не смогу быстро отказаться.

Леопольд Моравский внимательно смотрел на меня, и мне показалось, что его лицо отразило мрачную решимость, а в глазах мелькнул страх. Казалось, что он сам боялся того, во что ввязался. Он проговорил осиплым голосом:

— Давайте же, князь, действовать вместе. В нашем мире, полном интриг и предательства, доверие — это роскошь, которую могут позволить себе лишь избранные.

Ничего не говоря, я кивнул, глядя на замерзшие трупы, и в их неподвижных лицах я в этот момент видел отражение жестокости, с которой играли в политику те, кто оставался в тени, манипулируя жизнями людей, словно шахматными фигурами. И в этот момент мне стало ясно, что выбор сделан, и обратного пути уже нет. А если и есть, то лежит через смерть.

Виконт же продолжал:

— Князь, все серьезнее, чем вам может показаться. Открою вам ту тайну, которую, будучи пьяным, я неосторожно сообщил баронессе фон Шварценберг. Император Франц скоро умрет. Смерть уже отправилась за ним.

— И что же вы хотите от меня? — спросил я, стараясь оставаться спокойным.

Леопольд Моравский ответил, и его глаза горели решимостью:

— Нам важна ваша помощь, князь. Нам нужны союзники и необходима поддержка из России. Мы предлагаем вам возможность стать частью нашего заговора. Возможно, что вы сможете изменить ход событий наилучшим образом, поскольку я заметил в этом походе, что удача на вашей стороне. А потому решайтесь. В этой ситуации нет места для неопределенности.

Когда мы пошли обратно, то оба молчали. Усилившийся ветер закружил вокруг настоящую метель. Завывания налетавших порывов мешали разговору. И каждый из нас думал о своем. Виконт, наверняка, переживал из-за того, что сказал мне слишком много лишнего. Я же, разумеется, серьезно задумался над его словами. То, что он мне предлагал, несло большую опасность. И я не мог не чувствовать, что на кону находится не только моя собственная жизнь, но и судьба Иржины. Когда мы уже подходили обратно к чумному монастырю, свежий подмороженный снег под нашими ногами хрустел, словно предвещая грядущие события, когда с хрустом начнет рушиться привычный уклад жизни австрийцев, и они внезапно сделаются не австрийцами, а мораванами, жителями Великой Моравии.

Вскоре мы уже подошли к солдатским кострам, горевшим снаружи монастырских стен, и виконт нарушил молчание:

— Если вы не возражаете, князь, я предлагаю заглянуть в шатер графа. Необходимо решить, когда же мы отправимся отсюда в Здешов.

— Я думал, что сможем выдвинуться из монастыря сегодня же. Но вижу, что дело замедлилось, — высказал я свои наблюдения.

— По-моему, граф ждет кого-то, — сообщил Леопольд.

— И кого же? — поинтересовался я.

Виконт ответил достаточно честно, как мне показалось:

— Я точно не знаю. Граф всегда был очень осторожен в своих делах. Он знает, что в нашем братстве не все так просто. Каждый шаг может оказаться роковым, особенно, когда дело касается тех, кто владеет большой властью. Граф стоит в иерархии Свидетелей Великой Моравии гораздо выше меня. А потому он мне не докладывает о подробностях. Сам же он знает очень многое. Известия ему из разных краев приносят его птички, почтовые голуби. Потому графу тоже важно поскорее добраться отсюда до Здешова. Ведь в моем родовом замке имеется большая голубятня, а мой младший брат так же одержим голубиной почтой, как и сам граф. Потому я не сомневаюсь, что в Здешове уже получили сообщения о нашем скором прибытии.

Костры, мимо которых мы проходили, трещали, подбрасывая оранжевые искры в холодный декабрьский воздух навстречу падающему снегу. Я внимательно посмотрел на виконта, его лицо было освещено светом пламени, а в глазах читалось беспокойство. Возможно, теперь он опасался того, что я использую его же откровенность против него самого. Тем не менее, он продолжил говорить:

— Если граф ждет кого-то, то это может быть не просто курьер. Возможно, что сюда прибудет кто-нибудь из тех высокопоставленных особ, что стремятся к власти, но предпочитают действовать тайно.

В это время, пройдя мимо длинной вереницы трофейных лошадей и конюхов, задающих им корм из обозных телег, мы наконец-то достигли большого шатра, укрытого от ветра каменными стенами монастырского амбара с провалившейся крышей. На пороге стоял и сам граф, раскуривая трубку с ароматным табаком, видимо, очень дорогим. Заметив наше приближение, он повернулся в нашу сторону, глядя на нас с любопытством и легким презрением.

— Надеюсь, что вы договорились между собой и уладили разногласия? — спросил он, и его голос был скрипучим, а глаза сверкнули, словно у хищника, почуявшего добычу.

— Мы обсуждали наш маршрут в Здешов, граф. И я считаю, что нам стоит выдвинуться в ту сторону поскорее. Погода портится, а в этих развалинах, которые нас окружают, просто нет нормальных условий для зимнего лагеря, — ответил я, стараясь не затрагивать пока опасную тему заговора.

Граф усмехнулся, но его улыбка была лишена тепла. Он проговорил загадочно:

— Быть может, князь, сейчас нам стоит подождать. Время — это не только расстояние, но и обстоятельства. Иногда лучше оставаться на месте, пока не станет ясно, кто ваши враги, а кто друзья.

И я почувствовал, что опасная интрига, которая меня внезапно затянула в свои сети, еще только начинает сжимать пространство для маневра своими беспощадными переплетениями.

Неожиданно обстановку разрядил виконт, сказав:

— Мы с князем переговорили наедине. И, возможно, он присоединится к нам.

Тут и я сказал графу:

— Мне необходимо обдумать, смогу ли я быть полезным для вашего дела.

Затянувшись трубкой, Йозеф взглянул на меня, прищурившись. Потом проговорил:

— Обдумайте, князь, хорошенько. Только не долго. У вас есть еще некоторое время прежде, чем события закрутятся бесповоротно. И тогда уже изменить решение будет трудно. Даже, наверное, невозможно. А сейчас у меня к вам всего одна просьба. Пожалуйста, объясните баронессе Иржине фон Шварценберг доходчиво, что никакого заговора, конечно же, не существует. Что наш виконт просто обычный пьяница и выдумщик. И его пьяные речи нельзя воспринимать всерьез. Да, и не забудьте передать ей мои извинения. Ведь мне за виконта, разумеется, очень стыдно.

Оставив виконта и графа, я поспешил в башню, где дожидалась меня Иржина. Когда я вошел внутрь старинного сооружения с толстыми стенами, порыв морозного сквозняка ударил мне в лицо, как бы предостерегая. Благородные беженки вместе со слугами грелись возле большого костра, зажженного посередине пустой башни, внутри которой солдаты по моему приказу убрали остатки провалившихся перекрытий и прочий хлам, расставив походную мебель, взятую из обоза. В отличие от той башни, где недавно содержался под стражей виконт, освобожденный графом, у этой имелся выход на галерею. Высокая стрельчатая арка в стене выводила отсюда в анфиладу комнат, в которых когда-то квартировал настоятель монастыря.

В этих покоях ни крыша, ни перекрытия тоже не уцелели, но Иржина стояла там возле одного из пустых узких окон, похожего на бойницу, пробитую в толще монастырской стены. Не замечая ледяной сквозняк, баронесса смотрела на то, как метель закручивала снаружи свои хороводы над старым кладбищем. Красивый профиль молодой вдовы, одетой в дорогую черную шубку, четко вырисовывался на фоне оконного проема. Я заметил, что она нервно перебирает в руках кружевной платок, словно пытаясь найти в нем утешение. Подойдя ближе и взглянув туда, куда смотрела женщина, я понял, почему она плачет. Ведь она наблюдала за тем, как пленные французы хоронили убитых солдат.

— Вы пришли, князь? — спросила она, не оборачиваясь. И в ее голосе звучала тревога, которую трудно было скрыть, даже если бы Иржина этого хотела.

— Да, баронесса, — ответил я, стараясь придать своим словам уверенность. Потом добавил:

— У меня есть кое-какие новости.

Она обернулась, и в ее прекрасных заплаканных глазах я увидел искры недоверия и страха, когда она спросила:

— Вы разговаривали с графом, не так ли?

Я ответил, стараясь говорить мягче:

— Да, милая Иржина. И он сказал мне, что виконт, когда напивается, всегда дуреет и начинает нести разную чепуху. А рассказы о каком-нибудь заговоре — это любимый и весьма обычный мотив его пьяных рассказов. Потому вам, действительно, вовсе не следует придавать значение его глупой болтовне. Граф попросил меня еще раз извиниться за виконта и объяснить вам, что вы услышали лишь пустой бред пьяницы, слова которого не следует воспринимать всерьез.

Иржина нахмурилась, ее брови сошлись, образовав морщины над переносицей.

— Но, князь, поверьте мне, что в нашем государстве даже самые безумные политические слухи могут оказаться правдой. Я и до этого, признаться, слышала, как в высшем обществе шептались о том, что некоторые из высокопоставленных дворян ведут тайные переговоры с врагами короны, с некими Свидетелями Великой Моравии, которые желают разрушить Австрию изнутри. Эти страшные люди считают нашего императора Франца предателем и желают его убить! И потому, если все-таки виконт говорил правду, это может быть очень опасно… — произнесла она, и мне, чтобы прервать этот разговор, пришлось заткнуть рот Иржине долгим поцелуем.

Глава 2

Целуя Иржину в анфиладе полуразрушенных монастырских комнат, я думал о том, что ложь, которую я только что сообщил ей, необходима для ее же блага. Ей лучше поверить в то, что слышала всего лишь пьяный бред виконта Моравского. Баронесса должна увериться в этом, чтобы не стать жертвой заговорщиков. Иначе риск для ее жизни становился слишком велик. Я чувствовал, как в сердце моем борются противоречивые чувства. Ложь, которую я произнес, казалась мне необходимостью, даже благом, которое я даровал ей, хотя где-то в душе и понимал, что, на самом деле, это был лишь способ заглушить собственную совесть. И мне становилось стыдно за то, что я обманывал женщину, что заговора не существует. Я осознавал, что, выдавая за пьяный бред слова виконта Моравского, который глупо проговорился в тот момент, выдав правду баронессе, я не только обманываю ее, но и самого себя.

Мне снова не удалось побыть наедине с баронессой подольше. Наши поцелуи неожиданно прервал близкий шум. Как выяснилось, это солдаты, которым я дал задание заниматься уборкой в развалинах, добрались и до этих помещений. Выполняя мое поручение со всей возможной тщательностью, они выкидывали мусор, накопившийся внутри руин за века, через оконные проемы, чтобы потом отвезти его на телеге в сторону заброшенного кладбища. Впрочем, сегодня там снова хоронили павших солдат. Поднимая старинные могильные плиты, убитых бойцов клали в могилы поверх истлевших останков древних покойников.

Прощаясь, я еще раз взглянул на Иржину. Ее милое лицо светилось надеждой, а прекрасные глаза смотрели на меня с любовью. В этот миг я понял, что ее судьба за последнее время стала для меня не менее значимой, чем моя собственная. И я готов был рисковать, чтобы защитить ее, даже если это означало, что мне придется лгать снова и снова. В предстоящей опасной игре с австрийскими заговорщиками я надеялся, что смогу сохранить это хрупкое счастье, которое баронесса с ее утонченной красотой и нежным голосом приносила в мою жизнь. Я опять уходил, а она смотрела мне в след, улыбающаяся и стройная, словно покорная хрупкая цветочная ветка, готовая сломаться под тяжестью зимнего снега навалившихся проблем.

Я хорошо понимал, что для баронессы, привыкшей к комфорту, уже одно то, что, несмотря на опасность для жизни, она проделала весь этот переход от замка Гельф вместе с обозом боевого отряда, было настоящим подвигом. И я сознавал, что все это она сделала ради меня, преодолевая трудности пути единственно для того, чтобы находиться ближе ко мне. Но, теперь сложилась новая опасная ситуация, в которой лишь уверенность самой Иржины в том, что никакого заговора не существует, могла спасти ее от мести заговорщиков. В то же время, я не мог не осознавать, что эта самая ложь, к которой я был вынужден прибегнуть, ради того, чтобы успокоить эту женщину, влюбившуюся в меня и оказавшуюся верной монархисткой, волнующейся за судьбу своего императора, коробила меня изнутри, заставляя переступать через себя.

Выйдя наружу из бывших покоев монастырского настоятеля, я напряженно продумывал собственную линию дальнейшего поведения. В сложившейся ситуации я собирался вести свою собственную игру. Притворившись, что поддержу этих двух заговорщиков, виконта и графа, я надеялся на то, что они помогут мне вскоре попасть в Россию. Ведь они были заинтересованы в моем посредничестве, мечтая наладить связи при дворе в Петербурге. Следовательно, они постараются отправить меня туда побыстрее. Признаться, мне уже сильно надоела эта тупая война, и очень хотелось, оказавшись дома, заняться, наконец-то, прогрессорством. Иначе, плохой из меня получится попаданец, если технический прогресс не продвину ради блага Отечества, как можно скорее!

Но, я понимал, что решился вести очень опасную игру, где каждый ход мог стать роковым. Притворившись, что поддерживаю виконта и графа, я надеялся, что они, увлеченные своими амбициями, не заметят, как я вынашиваю свои собственные планы. Они нуждались в моем посредничестве, чтобы наладить связи с вельможными особами в России, я же собирался использовать этот их план в своих интересах.

Хотя, в глубине души меня терзали сомнения. Что, если Свидетели Великой Моравии раскроют мои истинные намерения? И что будет, если Иржина случайно узнает правду, поняв, что я вру ей? Впрочем, обстоятельства и без того складывались весьма неожиданным и опасным образом. С одной стороны, у меня под командованием находились храбрые солдаты, с которыми я уже преодолел в этой реальности 1805 года многие трудности военного похода, несколько раз побеждая французов и захватив богатые трофеи. Но, с другой стороны, результатом похода стало и то, что мы попали в союзнические объятия австрийцев, от которых сразу сделалось душно и неуютно. Ведь австрийских солдат вокруг нас оказалось слишком уж много, а виконт, граф и барон проявили себя такими союзничками, с которыми, как говорится, и врагов не надо.

Во дворе монастыря я увидел графа Йозефа Бройнера-Энкровта, сидящего на коне в парадном полковничьем мундире. Заметив, что я смотрю на него, он крикнул издали:

— Залезайте в седло, князь, и проедемся по окрестностям!

Я приказал солдатам, стоящим рядом, и моего Черныша они привели очень быстро. Вскочив на своего черного коня, я догнал графа. И мы вместе выехали за пределы монастыря. Как только мы оказались вдали от солдат, граф спросил меня холодным тоном:

— Ну что, князь, как там баронесса? Удалось ли вам убедить эту любопытную женщину?

— Вполне, — кивнул я.

Граф взглянул на меня со своим хищным прищуром, проговорив:

— Если так, тогда, как я полагаю, вы уже сделали свой выбор?

— Сделал. И я постараюсь помочь вам, задействовав свои связи при дворе в Санкт-Петербурге. Вам только требуется обеспечить мое скорейшее возвращение в Россию, — сказал я.

Он посмотрел на меня с недоброй ухмылкой, проговорив:

— А вот этого, князь, я вам обещать не могу. По крайней мере, в нашем нынешнем положении. Прямо сейчас над нами сгущаются настолько грозные тучи, которые скоро разродятся такой грозой политических противоречий, что эта война, которую мы ведем с французами, покажется мирным временем. Потому что война, которая разразится за возрождение Великой Моравии, затмит для нас все войны с Наполеоном. Она проявит всю внутреннюю силу нашего народа, который устал веками жить под гнетом проклятых Габсбургов.

— Так вы, получается, еще и революционер? — пробормотал я.

— В какой-то степени это так, — кивнул граф.

Снег уже прекратился, и мы проезжали мимо заснеженного болота, где все еще зияли на льду темные проемы, в которые провалились французы, пытаясь атаковать пехотное каре, составленное из стрелков Семеновского полка. Граф Йозеф, несмотря на его парадный мундир, казался мне не столько величественным полководцем, сколько злым и въедливым жилистым стариком. Его глаза, холодные и расчетливые, излучали такую жажду власти, которая, наверное, могла бы легко заставить его предать даже собственных союзников, если расчет того требовал.

— И вы не боитесь, что поднимутся такие силы? — спросил я, стараясь скрыть тревогу в голосе и поняв, что собеседник намекает на гражданскую войну внутри государства.

— Бояться — это удел слабых, князь, а мы не собираемся прятаться за спинами своих людей. Когда Свидетели Великой Моравии поднимутся на борьбу, то поведут людей за собой, — ответил граф, и его взгляд был жестким и безжалостным.

Я взглянул на него, и в этот момент мне стало ясно, что он не просто искал посредника. Он искал человека для поручений, которым можно управлять. Он хотел бы видеть во мне марионетку, чтобы использовать в своих политических играх. И в других обстоятельствах я ни за что не согласился бы примерить на себя эту роль. Но, прямо сейчас, попав в окружение австрийских союзников, которые вели свою собственную политическую игру с далеко идущими планами, я не мог ничего поделать. Разумеется, я был способен построить и вывести свой отряд из чумного монастыря. И австрийцы вряд ли решились бы атаковать нас пехотинцами против пушек. Но, далеко ли мы уйдем на восток по заснеженным горам без проводника? На горных тропах пушки придется бросить, как и обоз. А солдаты, кроме врагов, получат еще и риски обморожений. К тому же, я не хотел оставлять Иржину… Следовательно, мне пока придется играть по тем правилам, которые навязывает граф, хочу я того, или нет. Я взял себя в руки и, собравшись с мыслями, произнес:

— Если вы хотите, чтобы я помогал вам, тогда мне нужно знать, что не оставите меня на произвол судьбы, когда вся эта буря, о которой вы только что сказали, разразится.

Граф придержал коня и обернулся ко мне. Его лицо стало серьезным, когда он проговорил:

— Князь, я не могу гарантировать вашу безопасность, как и свою собственную не могу гарантировать, но могу обещать одно: в этом мире только самые сильные выживают. Если вы хотите быть среди них, вам придется научиться быть сильным вместе с нами. И тогда вы займете заслуженное положение в нашем братстве. Это сейчас не просто возможность, а необходимость. Так что постарайтесь не предать наше доверие.

Мы продолжили путь, и я, обдумывая слова графа, словно бы ощущал предчувствие надвигающейся катастрофы. Я понимал, что граф и его единомышленники задумали запустить цепь событий, которые могут изменить ход истории. Вот только я, хоть и был человеком, чье сознание перенеслось в 1805 год из двадцать первого века, но ничего никогда не слышал о Свидетелях Великой Моравии. Впрочем, я никогда особенно и не интересовался ни историей Австрии, ни историей династии Габсбургов, а потому что мог я знать о тайном братстве заговорщиков? К тому же, имелась большая вероятность, что в моей прошлой истории этот заговор банально не сработал по какой-то причине. И, если он внезапно сработает теперь, то я буду, разумеется, винить только себя, как попаданца, неосторожно нарушившего своими действиями что-то в этой реальности, куда мой разум почему-то забросило.

— Вы действительно верите, что возрождение Великой Моравии скоро возможно? — спросил я, пытаясь понять истинные намерения графа.

И он ответил загадочно, в своей манере:

— Вера в лучшее — это то, что всегда движет людьми, князь. Но, не забывайте, что за каждым великим замыслом изменить в привычном мире что-то значительное стоит кровь. И только когда вы будете готовы пролить эту кровь, только тогда и сможете изменить мир к лучшему.

Желая прояснить предмет разговора, я попросил:

— Я мало что знаю про Великую Моравию, граф. Потому и не очень хорошо понимаю вас. Быть может, вы мне расскажете немного об этой стране, которую собираетесь возрождать?

Йозеф охотно согласился просветить меня, и выражение его лица сразу смягчилось, когда он заговорил:

— С удовольствием напомню вам некоторые исторические факты, князь Андрей. Великая Моравия — это древняя страна славян, тесно связанная с Византией. Именно оттуда к нам пришли монахи Кирилл и Мефодий, которые принесли славянам письменность. Они же принесли письменность и вам, русским. И ваша страна в своем становлении тоже опиралась на традиции Византии. А потому я очень надеюсь, что ваш император заинтересуется нашей борьбой против немцев и французов ради возрождения древнего духа славянского братства.

Я внимательно слушал графа Йозефа, пытаясь уловить каждое его слово, как будто они были частями сложной мозаики, которую мне предстояло собрать в своей голове. А он продолжал:

— Великая Моравия была удивительной страной, став колыбелью нашей культуры, где переплетались судьбы славянских племен. Византия с ее мудростью и богатством поддерживала наших предков в их борьбе с влиянием Запада, с французами, немцами и итальянцами. Имея такого мощного союзника, как император Византии, наши прапрадеды успешно сражались за свою независимость до тех пор, пока не погрязли в междоусобицах. Ведь Рим всегда стремился править, разделяя народы, чтобы властвовать над ними получалось легче у римских пап и западных королей. И мы, славяне, всегда легко поддавались этому лукавству, становясь наивными жертвами лжи и лести, которых западные политики натравливали друг на друга, организовывая среди нас междоусобные войны. Потому каждый наш правитель, прельстившийся посулами Запада, тянул одеяло на себя, забывая о своих корнях. Но теперь, когда мир снова погрузился во тьму войны с Наполеоном, со злом, явившемся с Запада, пришло время и нам вспомнить, кто мы есть на самом деле. И мы должны решительно объединиться против общего врага.

Глава 3

Беседуя во время конной прогулки, мы проехали по дороге через болото и начали подниматься на холм, где находился прежний бивак нашего отряда возле заброшенного рудника. Вот только, лагерь явно был опять обитаем, на что указывали дымы от костров, заметные издалека.

— Там впереди тоже расположились ваши ополченцы, граф? — спросил я.

— Нет, князь, не мои. Туда подошел ландштурм, который собрал эрцгерцог Фердинанд Карл Австрийский-Эсте. Он молод, ему всего 24 года, но он уже отучился в Терезианской военной академии в Нойштадтском замке, весьма неплохо воюет и недавно получил чин полковника. При нашем неудачливом главнокомандующем генерале Маке эрцгерцог Фердинанд служил квартирмейстером. Но, когда силы Мака попали в окружение под Ульмом, и Мак сдался, эрцгерцог сумел дерзко вырваться из окружения и привести в Богемию две тысячи наших кавалеристов. После чего он принял командование территориальными войсками и начал собирать ландштурм. И, надо сказать, он сумел сковать под Иглау значительные силы генерала Верде, не дав солдатам этого противника проследовать к Аустерлицу для усиления армии Наполеона.

— И неужели этот молодой эрцгерцог тоже состоит в вашем тайном братстве Свидетелей? — спросил я.

— Да, князь, представьте себе, что он один из нас, поскольку идея возрождения Великой Моравии находит серьезную поддержку даже среди молодежи, — ответил граф.

— Простите, но для меня достаточно странно видеть среди людей, поставивших себе целью возрождение старинного славянского государства, больше австрийцев немецкого происхождения, нежели славян истинных. Или я не прав? — задал я вопрос, который мучил меня.

— В чем-то вы правы, князь, но, поймите же, наконец, что в политике национальность самих лидеров, которые провозглашают великую идею, не имеет большого значения. Значение имеет только сама идея. И именно она объединяет людей и ведет их за собой, словно путеводный маяк, убеждая не жалеть свою жизнь и проливать кровь ради достижения цели. И люди будут сражаться, если идея, предлагаемая лидерами, кажется народу справедливой. И потому идея возрождения Великой Моравии — именно та, которая поднимет на борьбу против Габсбургов весь наш народ, независимо от того, кто с кем перемешался на этих землях за прошедшие века. Что же касается нас, Свидетелей, то будь мы по происхождению хоть трижды чистокровные немцы, но, если мы объявляем себя славянами, то, следовательно, мы будем славянами в глазах тех людей, которые подхватят нашу идею и пойдут за нами. И никак иначе.

Мы продолжали подниматься по холму, и с каждой минутой тишину зимнего леса все больше нарушали звуки, доносящиеся из военного лагеря: голоса солдат и ржание лошадей. Я понимал, что вскоре мы уже окажемся и в самом лагере. Где, наверняка, граф устроит мне встречу с этим молодым эрцгерцогом. Похоже, для этого он меня на конную прогулку и пригласил, раз так этого эрцгерцога расхваливает по дороге. И я сказал, обдумывая слова графа:

— Вот вы говорите мне о великой идее возрождения большой древней страны, но как можно объединить людей, если сами они не уверены уже в своем происхождении? Мы все-таки живем в мире, где кровное происхождение и земля, на которой родился, до сих пор имеют важнейшее значение для того, чтобы человек мог чувствовать свою причастность к той или иной национальности. А, если такой уверенности у людей в отношении, например, вашей принадлежности к их национальности, нет, то как вы можете быть уверены, что ваши сторонники не предадут вас в самый ответственный момент?

Граф, казалось, не был удивлен моим вопросом. Он опять придержал своего коня и, взглянув на меня с серьезностью учителя, заставив меня почувствовать себя на мгновение несмышленым учеником, ответил:

— Князь, история полна примеров, когда идеалы для людей важнее происхождения. Вспомните, как великие империи падали, когда их правители забывали о духе своего народа. Или, наоборот, как чужаки, пришлые варвары, устанавливали власть над народами гораздо более древними, чем они сами. Мы же не можем позволить себе роскошь сомневаться сейчас в нашем единстве. Для нас очень важно, чтобы каждый, кто присоединяется к нашему делу, чувствовал, что он часть чего-то большего, чем он сам. Это и есть наша задача — создать прочную связь между нами и народом. И мы успешно делаем это, поскольку в сердцах у людей, населяющих эти земли, до сих пор живет Великая Моравия, а мы призываем лишь возродить ее.

Я кивнул, осознавая, что в его словах есть крупицы истины. Но, все-таки мой скептический настрой не рассеялся до конца.

— Неужели вы думаете, что ваш эрцгерцог Фердинанд готов к тому, чтобы поднять оружие против своих собственных соплеменников? — спросил я.

— Это вопрос, который вы должны сами задать ему. Но помните, князь, что в эти смутные времена даже враги могут стать союзниками, если у них есть общая цель с нами. И потому мы открыты к союзам даже с теми, кто может показаться нам сомнительным, — ответил граф, посмотрев в мою сторону как-то косо.

И я понял, что это он, скорее всего, именно на меня намекает.

Мы продолжили движение к лагерю, и вскоре я увидел силуэты солдат на фоне костров. А когда мы подъехали ближе, я заметил, что немолодые солдаты, призванные в ландштурм из резервистов, собирались вокруг молодого полковника, который стоял на телеге и произносил речь, словно Ленин, забравшийся на броневик. Несмотря на свой несолидный возраст, говорил этот человек с такой искренностью и страстью, что даже я почувствовал силу его убеждения. Его слова о предательстве императора Франца и о величии Моравии звучали, как призыв к действию, и я понял, что говорящий был не просто молодым командиром, а обладал харизмой, присущей политическому лидеру. И солдаты, которые слушали его, видели в нем символ новой эпохи, фигуру, которая сможет изменить ход событий, возглавив борьбу за справедливость, как они ее себе представляли.

— Смотрите, князь, — тихо произнес граф, — это и есть сила нашей идеи. И она способна вдохновить даже тех, кто, казалось бы, не имеет ничего общего с наследием государства славян, которое много веков назад существовало на этой земле.

Я задумался над его словами, и в этот момент понял, что важные изменения истории вокруг меня только начинаются. Я почувствовал, что стою на пороге великих перемен, когда прямо здесь перед моими глазами рождалась новая история, которая могла изменить судьбы народов Европы самым непредсказуемым образом.

Я слушал то, что говорил молодой полковник своим солдатам, и в моей голове лихорадочно крутились мысли о том, что на моих глазах назревают революционные события. А эти люди, считающие себя нацией мораванов, преисполнились желанием совершить свой собственный революционный переворот, имеющий национально-освободительный характер. Даже, наверное, характер псевдо-националистический, поскольку много людей среди мятежников не имели моравских корней, или же уже давно позабыли их, перемешавшись с теми же немцами. Но, тем не менее, все они настолько вдохновились идеей возрождения древней славянской страны, что готовились идти за эту идею в бой.

Еще я в этот момент подумал, что смута в центре Европы, которую решили начать Свидетели Великой Моравии, пойдет России на пользу. Ведь эти бунтари отвлекут на себя не только силы Наполеона, но и ослабят другие соседние государства, если те начнут вмешиваться в конфликт. Следовательно, почему бы мне им, действительно, не помочь? Раз они решили драться за свою идею, так пусть дерутся. А, когда разгорится пламя их национальной революции, можно будет туда и дровишки подкидывать. С этими мыслями я спешился и вместе с графом подошел к телеге, с которой, увидев, как мы подъехали, спрыгнул молодой полковник. И граф тут же представил нас друг другу.

Двадцатичетырехлетний эрцгерцог смотрел дерзко и так же дерзко говорил:

— Я рад видеть здесь среди нас представителя из русского штаба. Но, должен сказать вам, князь Андрей, что ваш хваленый Кутузов позорно обделался под Аустерлицем, точно также, как обделался и наш генерал Франц фон Вейротер, предложивший бездарный план сражения, как обделались и оба наших государя императора, которые позорно бежали еще до окончания битвы, поняв, что проиграли ее, и не найдя в себе сил для дальнейшего противодействия Бонапарту. Правда, ваш император сумел хотя бы сохранить армию, уведя ее, пусть и с потерями. Наш же Франц ни армию не сохранил, ни честь свою, бросившись сразу кланяться Наполеону и униженно просить это кровожадное чудовище о мире.

Эрцгерцог говорил нарочито громко, чтобы слышали все солдаты ландштурма, обступившие нас со всех сторон. И я понял, что эти заговорщики-революционеры намерены использовать меня еще и для своей пропаганды и агитации. Мол, заручились уже поддержкой со стороны России, которая прислала к ним целого князя из ставки Кутузова. Хотя я один, понятное дело, не решал ничего, да и не мог решать в том положении, в котором оказался. Ведь я попал сюда не по своей воле, а по воле случая. Тем не менее, я чувствовал, что мое появление подбадривало присутствующих в их безумной решимости сражаться за идею реставрации целой страны на политической карте Европы.

Все солдаты смотрели на меня радостно, а их лица были полны надежды и решимости. И я подумал, что правильно подобранные слова, замешанные на жажде справедливости и сказанные вовремя тем людям, которые давно желают услышать нечто подобное, могут вдохнуть жизнь даже в идею воскресить из небытия давно мертвое государство.

— Вы правы, поражение при Аустерлице никому из нас не делает чести. Но, из него можно извлечь уроки, чтобы не повторять снова подобных ошибок, — ответил я эрцгерцогу, стараясь сохранить спокойствие в голосе, несмотря на весь этот солдатский митинг, творившийся вокруг.

Эрцгерцог усмехнулся, а в его глазах заблестели азартные искорки:

— Извлекать уроки мы, разумеется, станем. Но, это потом. А сейчас, князь, мы собрались здесь не для того, чтобы вести мирные беседы. Мы собираемся обсудить с вами новые планы сражений! И я надеюсь, что Россия поддержит нас.

Тут и граф неожиданно громко объявил:

— Князь Андрей присоединился к нам не с пустыми руками. Русское командование прислало вместе с ним гвардейцев Семеновского полка, драгун Санкт-Петербургского полка и артиллерийскую батарею!

Ландштурм ответил на это известие радостным гулом. Вот только, граф не уточнил, что всех этих бойцов, оставшихся в моем отряде, не более полуроты, а пушки отбиты нами у французов. Впрочем, собравшиеся на площадке возле входа в рудник военнослужащие ландштурма не знали об этом, как не знали они и о том, что меня никакое русское командование не отправляло им в помощь, а оказался я в этом месте чисто случайно. Тем не менее, я чувствовал, как слова графа и эрцгерцога, полные решимости, захватывают воображение солдат, которые, наверное, представили себе два полнокровных русских полка с солидным количеством артиллерийских орудий.

Солдаты смотрели на меня так пристально, как будто я и на самом деле являлся каким-то полномочным представителем русской ставки. Они не понимали и не могли понять моего истинного положения попаданца, командовавшего горсткой бойцов. Но, из-за слов эрцгерцога и графа я уже невольно сделался для них символом надежды. Я знал, что должен действовать осторожно, ведь в замысле этих двоих лидеров заговорщиков скрывались опасности, которые могли обернуться против меня в любой момент.

Я испытал некоторое облегчение лишь тогда, когда ушел в сопровождении графа и эрцгерцога от возбужденной солдатской толпы, войдя под арку, ведущую внутрь холма. Как оказалось, эрцгерцог использовал в качестве своего штаба то самое помещение, которое до этого отгородили мои солдаты блоками известняка. Едва я уселся на деревянную скамью, поставленную перед походным столом, как Фердинанд сказал мне:

— Мы собираемся не просто поднять восстание против Габсбургов, а создать новую страну со старым названием, свободную от тирании!

— Так вы что же, хотите избавиться от монархии? — спросил я.

Он ответил:

— Ну, не совсем. Мы выберем кого-нибудь на роль монарха. Но, это будет всего лишь представительская должность. Лишь ширма, и не более. Мы создадим конституционную монархию, напишем конституцию, а управлять станем сами. Для этого у нас есть наше братство. Но, внешне все признаки монархии, разумеется, будут соблюдены. Мы не хотим идти по пути якобинцев. Нам ближе Оливер Кромвель. Формально монархию мы не упраздним. Лишь сменим правящую династию и ограничим власть монарха. Потому нам ничего не помешает обратиться за покровительством к вашему Императору. Возможно, мы даже попросим его принять нас в состав своей империи на правах автономии.

Глава 4

Слушая молодого эрцгерцога Фердинанда, я вспоминал, что Кромвель, кажется, занимался больше реформами, направленными на ограничение королевской власти парламентскими методами, старясь законодательно продвигать политические свободы для нового общественного класса, — для английской буржуазии. А вот якобинцы и их лидер Робеспьер проводили политику установления своей жесткой диктатуры после свержения королевской власти. Так что разница между последователями Кромвеля и французскими якобинцами имелась довольно значительная, как между умеренными и радикалами. Хотя оба политика, что Кромвель, что Робеспьер вошли в историю революционными лидерами и цареубийцами. Во время революции в Англии отрубили голову королю Карлу I, а во время революции во Франции казнили короля Людовика XVI и королеву Марию-Антуанетту.

Потому я не сильно удивлялся, что австрийские революционеры-аристократы, которые сейчас находились рядом со мной за одним столом в штабном помещении под холмом, собирались убить императора Франца. Вот только, их революционная идея сама по себе казалась мне весьма оригинальной. Ведь после революции Англия осталась все-таки Англией, а Франция осталась все-таки Францией. Здесь же революционеры хотели, упразднив Австрию, создать на ее месте совсем иную страну! Да они, пожалуй, превзошли всех остальных революционеров в желании разрушить привычный уклад жизни народа до основания, чтобы затем построить уже нечто совершенно иное, изменив даже саму национальную идентичность людей! И неужели же такое может получиться? Я сомневался, и потому сказал, стараясь направить революционный пыл эрцгерцога и графа в конструктивное русло:

— Итак, господа, если ваши цели — это свержение власти Габсбургов и восстановление Великой Моравии, то вам понадобятся не только красивые слова, но и реальные вооруженные силы. Вам придется не только воевать с роялистами, которые, наверняка, начнут вооруженное сопротивление ради реставрации власти правящей династии, но и отражать удары войск Наполеона Бонапарта. Который, уверяю вас, не останется в стороне от дележки Австрии, как только почувствует, что она окончательно ослаблена внутренней смутой. И будьте готовы, что другие страны тоже могут претендовать на австрийские земли. Я опасаюсь, что ослабленную страну захотят делить все ее соседи. И вам потребуется отражать натиск с многих направлений. А пока я вижу под вашим командованием лишь несколько тысяч неважно вооруженной пехоты, одетой в самые дешевые шинели, пошитые из серого некрашеного сукна. Причем, как я заметил, эти шинели сидят на ваших солдатах поверх обыкновенной гражданской одежды. Иными словами, у вас нет даже нормального обмундирования для формирования собственной армии. Да и вооружения, как я посмотрю, недостаточно. Я обратил внимание, что многие ваши солдаты ходят с пиками в руках вместо ружей. А у трети тех, кто с ружьями, на вооружении находятся старинные аркебузы с фитилями. Да и никаких пушек у вас нигде не видно. К тому же, я не вижу в ваших рядах кавалерию.

Эрцгерцог проговорил запальчиво:

— Да, князь, у нас еще мало войск! Но, здесь, пока что, собрались далеко не все силы нашего братства. Что же касается кавалерии, которую я вывел из-под Ульма, то она прямо сейчас сдерживает французов, маневрирует с боями к юго-западу отсюда, отвлекая врагов, чтобы мы с графом успели собрать ландштурм в этих землях до того момента, как французы нагрянут и сюда.

А граф прищурился в своей манере, но его интерес к моим словам явно возрос. И он проговорил заинтересованно:

— И что же вы предлагаете, князь? Возможно, у вас на уме имеется какой-нибудь собственный план?

Граф и эрцгерцог переглянулись. Их лица выражали надежду, но также и недоверие. Я знал, что мне нужно было убедить их, что это не просто игра с моей стороны. И потому я выдал целую программу, которая уже постепенно сложилась в моей голове. Я высказался, стараясь произносить слова уверенно и четко:

— Прежде всего, необходимо укрепить ваши позиции. Нужно занять какую-нибудь надежную крепость, куда смогут подходить те, кто будет готов присоединиться к вашей борьбе на начальном этапе. Еще вам следует как можно быстрее заручиться помощью тех австрийских военачальников, которые не поддерживают позорный Пресбургский мирный договор, который сейчас готовят к подписанию дипломаты. Думаю, что недовольных условиями этого договора достаточно много. А если каждый из них приведет какое-то количество войск, то ваше положение сразу сильно упрочится. И только тогда, когда вы соберете достаточные силы, чтобы противостоять одновременно роялистам и Наполеону, я смогу передать информацию о ваших намерениях в Россию, и от нее в Санкт-Петербурге не смогут отмахнуться, если за вами будет стоять серьезная военная сила. Вот только, если вы действительно хотите победы, то вам нужно будет использовать эту силу с умом. Помните, что лишь в России вы обретете сильного и надежного союзника. И еще учтите, что я стану помогать вам лишь в том случае, если вы сами будете готовы не просто к сотрудничеству с Россией, а станете ориентироваться на нее политически. Если вы примете именно такую внешнеполитическую линию, какую я предлагаю вам, то я уверен, что, в этом случае, смогу через свои связи при дворе убедить императора Александра поддержать ваше восстание, направленное на возрождение славянского государства, которое само желает присоединиться к Российской Империи.

Эрцгерцог, конечно, задумался. Но, его дерзкий взгляд смягчился. А граф сказал:

— Неплохой план, князь! Вы удивитесь, но мы и сами намечаем для себя нечто подобное. И мне, разумеется, приятно слышать, что вы предлагаете действовать нам так, как мы и собирались, за исключением некоторых деталей. Потому с этого момента мы будем считать вас одним из нас. Мы даем вам шанс продвинуться в нашем братстве Свидетелей Великой Моравии, став равным среди равных. Но помните, что в этом нашем деле нет места для слабаков. Мы полны решимости сражаться до последнего. И, если вы нас подведете, последствия будут ужасными.

Я кивнул, понимая, что теперь уже точно стал частью этой опасной политической игры. Но я почему-то чувствовал, что мое участие в этом восстании может изменить не только судьбу Моравии, но и всей Европы. И даже, очень возможно, что в хаосе назревающей местной революции мне удастся найти серьезные выгоды для России. Ведь эта разросшаяся Моравия может стать отличной буферной зоной, которая отделит Россию от Франции Наполеона надежным барьером, взяв на себя борьбу против французской экспансии в восточном направлении.

И, если борьба мораванов приобретет определенный накал и постоянство, тогда, быть может, у обескровленных постоянной войной с Великой Моравией французских войск не останется сил для того, чтобы двинуться уже на саму Россию. Следовательно, угроза французского вторжения 1812 года будет нейтрализована. А если еще этих местных революционеров натравить на Польшу с выходом к Балтике, да распространить их власть на юг до Венеции, то буфер посередине Европы получится весьма надежный и очень перспективный в геополитическом отношении…

— Да, князь Андрей! Мне тоже ваш план нравится. И мы собрались здесь не просто для того, чтобы обсуждать позор наших генералов после Аустерлица. Вы правы, нам надо немедленно начинать действовать! И я согласен, что мы должны объединить силы, чтобы свергнуть Габсбургов, как можно скорее, и противостоять этому чудовищу Бонапарту! И, я уверяю вас, что мы очень скоро объединимся с другими военачальниками, разделяющими наши воззрения на происходящее и готовыми сражаться ради того, чтобы изменить ход истории! — воскликнул эрцгерцог, прервав поток моих мыслей.

Тут же высказался и граф:

— Вы правы. Именно в единстве заключается наша сила! И сейчас самое подходящее время, чтобы использовать недоверие к Францу и всем остальным Габсбургам ради создания альянса, основанного на противостоянии общему врагу. А Наполеон — это не просто враг, он наше общее проклятие. И если мы объединим силы, используя всех, кто недоволен очередным предательством интересов страны императором Францем, то мы сможем не только противостоять французам, но и вернем себе власть над нашими собственными землями.

— Только имейте в виду, что даже устранив императора Франца, вы не избавитесь от его многочисленных наследников, которые держат в своих руках значительную власть по всей Европе, — вставил я свое мнение.

Граф снова взглянул на меня с хищным прищуром, объяснив интересные нюансы:

— Видите ли, князь, мы задумали все это не просто так. Мы, разумеется, знаем, что Габсбурги очень могущественны. И, даже устранив Франца, мы не избавимся сразу же от их влияния. Но, если мы еще и переименуем Австрию в Великую Моравию, то Габсбурги тут же формально утратят все права на нее. Страна станет по названию иной, на владение которой ни у кого из Габсбургов прав не будет. А, провозгласив наследование от Византии, мы избавимся и от диктата папы из Рима.

Я с сомнением покачал головой, сказав:

— И все-таки я думаю, что убийством одного только Франца обойтись будет невозможно. Других Габсбургов тоже придется устранять.

— Постараемся обойтись без этого, насколько будет возможно. Но, я уверен, что, увидев пример участи Франца, мало кто из них захочет переходить нам дорогу, — проговорил граф.

А эрцгерцог тоже поведал мне кое-что интересное:

— Должен признаться, что и я сам в родстве с Габсбургами. За века браки между отпрысками знатных семейств настолько все перемешали в Европе в вопросах наследования и разделения власти, что у многих герцогов и графов кто-то из родни обязательно будет Габсбургом. Но, это совсем не значит, что нужно всех Габсбургов перебить. Как говорят в народе, в каждой семье есть хорошие люди и есть плохие. И я не единственный из родственников Габсбургов, кто состоит в братстве Свидетелей Великой Моравии.

— И неужели же вы поднимите оружие против своих родственников без содрогания, если придется встретиться с ними в бою лицом к лицу? — спросил я.

— Подниму. И рука моя не дрогнет, поверьте, князь. Поскольку я знаю, что стою на стороне правого дела и сражаюсь во имя Великой Моравии, — твердо проговорил молодой полковник, и глаза его сверкнули недобрым огнем.

— Да вы опасный человек, эрцгерцог, — пробормотал я, думая о том, что он просто какой-то революционный фанатик. Впрочем, именно такие люди, фанатично преданные своим идеям и ради этого готовые переступить хоть через труп своего родного брата, во все времена и побеждали в гражданских войнах. Чтобы несколько разрядить обстановку, я спросил, повернувшись к графу:

— Будьте любезны, поведайте мне, какие у вас ближайшие планы. Мне необходимо их знать, чтобы наметить дальнейший маршрут движения моего отряда.

Граф ответил:

— Эрцгерцог пока останется здесь со своим полком, ожидая подхода своей кавалерии и еще некоторых других подкреплений, которые уже в пути и скоро присоединятся к нам. Пока полк эрцгерцога будет прикрывать нам тыл, мой полк и ваш отряд на рассвете переправятся вместе с обозами на другой берег реки через временный мост, который уже сегодня к вечеру достроят мои саперы. И мы направимся прямиком в Здешов. Рядом с этим маленьким городком есть отличный замок Здешов-Козел, который принадлежит нашему другу виконту Леопольду Моравскому. И в этой крепости мы укрепимся на какое-то время до подхода подкреплений и до тех пор, пока не получим известие о смерти предателя Франца. Я сейчас же, как только мы доедем обратно до монастыря, прикажу послать своих маленьких голубков с подтверждением приказа тем людям, которые эту смерть готовят.

— Так вы еще не приказали его убить? Я думал, что приказ уже отдан, раз виконт даже проговорился об этом баронессе, — пробормотал я.

Граф снова ответил мне вполне охотно, его голос звучал уверенно, но в нем все-таки сквозила нотка напряжения, как у натянутой струны:

— Наш толстый Леопольд склонен преувеличивать. Особенно, когда пьян. Этого у него не отнять. Действительно, виконт узнал от меня, что подготовка к убийству императора-предателя уже производится. Подослать наших людей в ближний круг императора было не просто и не быстро. Но, проникнув туда и подготовившись, верные слуги нашего братства все еще ждут в Пресбурге последнего сигнала. И, признаться, мы не решались давать его, не имея возможности связаться с русскими, пребывая в неведении, как посмотрит на наши замыслы Россия. Вы же, князь, окончательно убедили нас, что Россия поддержит наши усилия возродить Великую Моравию. И потому теперь я пошлю этот приказ исполнителям уже без всяких сомнений.

И только тут меня осенило, что это я, оказывается, стану прямо сейчас тем триггером, тем спусковым крючком, который запустит процесс убийства императора Франца, а это событие, в свою очередь, изменит историю! И мне даже стало не по себе, что сделаюсь причиной всего этого.

Когда мы, попрощавшись с эрцгерцогом, поехали обратно, морозный ветер, вновь разгоняющий облака на небе и проносящийся сквозь ветви деревьев, стряхивая с них снег, казался мне шепотом судьбы, предвещающим грядущие грозные события. Я взглянул на графа. Его лицо с профилем, напоминающим хищную птицу, было освещено лучами закатного солнца, пробившегося сквозь тучи, а тени от ветвей деревьев создавали вокруг резкие зловещие контрасты. И в этот миг мне показалось, что за его спиной скрываются создания тьмы, готовящиеся вырваться на свободу.

Глава 5

Граф сдержал слово. Как только мы вернулись в чумной монастырь, он первым делом направил коня не к штабному шатру, а к своему обозу, вставшему с внутренней стороны монастырской стены. Там он спешился возле крытого парусиной фургона, охраняемого особо тщательно. Вокруг стояли караульные, и горели костры, согревая морозный воздух. А внутри, как выяснилось, находились клетки с птицами, за которыми присматривали особо обученные люди, подкармливающие голубей и следящие за их чистотой.

Я по-прежнему сопровождал графа и с интересом рассматривал птиц. А он, забравшись в фургон, где содержались птицы, рассказывал мне о своих питомцах с любовью. Даже его жесткое лицо бывалого вояки, изборожденное шрамами, смягчилось, когда он говорил:

— Вы знаете, князь, голуби очень умные, они вовсе не глупее собак. Эти птицы всегда знают, где находится их родина. И они всегда стремятся вернуться к себе домой, прилететь в родное гнездо даже из самых далеких краев. Ими движет желание побыстрее воссоединиться со своей парой и увидеть своих птенцов. Потому они обязательно прилетают обратно на ту голубятню, где родились, куда бы их не отвезли люди. В разных странах Европы этих птиц давно уже стали использовать для пересылки сообщений. Библия сохранила для нас сведения, что даже Ной посылал голубей. Я же развиваю подобную деятельность здесь, в Моравии. Занимаясь птицами много лет, я убедился, что голуби отлично подходят для быстрой доставки секретной информации. И потому они являются полезнейшим средством для связи. Ведь птицы летят гораздо быстрее, чем едет курьер на самой быстрой лошади. Но, даже если предположить, что скорости курьерской лошади и птицы равны, то следует учесть, что всадники скачут по дорогам, которые вовсе не прямые, а пролегают там, где позволяет местность. Голуби же свободно летят по прямой линии над холмами, реками и прочими препятствиями, потому что в воздухе нет преград для полета, особенно, если погода хорошая, и сильный ветер не сбивает птицу с пути.

Рассказывая про своих пернатых любимцев, Граф писал простым карандашом на узких отрезках бумаги записки неизвестным мне шифром, потом доставал из клеток какого-нибудь голубя и осторожно брал его в руки, держа в ладонях, а человек графа, занимающийся птицами постоянно, привязывал в это время подготовленную записку к голубиной лапке. Потом граф высовывался из крытого фургона наружу и выпускал птичку со словами: «Лети, дружок!» И, судя по тому, сколько птичек граф при мне выпустил, распоряжений он разослал достаточно много.

Я же обратил внимание, что в разных клетках сидели разные голуби. И они вовсе не были однообразно сизыми. Одни из них выглядели пестрыми, другие однотонными, а некоторые даже были пятнистыми. Перышки у всех птичек имелись разных цветов и оттенков: серые, синие, черные, коричневые, сиреневые, белые, даже красные и зеленые. Да и формы разнились. В разных клетках содержались голуби различных пород: крупные, и мелкие, с клювами подлиннее и покороче, с лапками красными и черными. И я удивлялся, откуда только взялось такое разнообразие?

А граф в паузах между написанием записок и отправкой голубей в полет продолжал просвещать меня по поводу этих умных птиц:

— Здесь у меня собраны разные голубиные породы. Есть английские, бельгийские, немецкие и даже местные моравские. Применять для передачи сообщений можно не всякого голубя. Он словно новобранец, которому обязательно требуется определенная подготовка, чтобы стать хорошим солдатом. Как только молодой голубь начинает летать, его выпускают, приучая облетать вокруг голубятни, чтобы он навсегда запомнил место, где родился. Потом постепенно начинают вывозить этого голубя в клетке все дальше от гнезда и определяют, насколько хорошо он умеет возвращаться. И лишь те птицы, которые делают это быстро и точно, подходят для почтовой службы. С ними продолжают работу мои опытные голубятники, обучая птиц не бояться плохой погоды. И уже через год такой обученный голубь может быстро доставлять сообщения в любых погодных условиях. Так что вырастить безотказного летуна не так уж и просто. Помимо постоянных тренировок, за голубем необходимо тщательно ухаживать, следить за его чистотой и правильно кормить.

— Вот вы говорите, что год их только обучают, а сколько же всего живут эти птицы? — поинтересовался я.

Граф ответил:

— Достаточно долго, как собаки. До двадцати лет вполне доживают. Но, совсем старых, обычно, уже никто не отправляет с сообщениями. Так что срок службы крылатого почтаря ограничивается, примерно, пятнадцатью годами. Открою вам, князь, еще один небольшой секрет голубиной почты. На обученного голубя можно навесить не только записку, но и маленькую посылку. Например, пару золотых монет или перстень с бриллиантом на расходы агенту…

Запустив последнего голубя в воздух, граф покинул фургон с клетками, направившись в свой полковничий шатер. Я же пошел к своему, трофейному, который солдаты извлекли в сложенном виде из захваченного французского обоза, расставив большую офицерскую палатку возле того костра, где утром сидели мы с Дороховым. Войдя внутрь, я обнаружил поручика спящим на трофейной деревянной раскладной кровати возле трофейной походной железной печки. Внутри шатра было тепло и пахло алкоголем, а у изголовья кровати валялась пустая бутылка из-под бренди.

Разумеется, я сразу подумал о том, что снова вижу перед собой наглое нарушение воинской дисциплины. Тем не менее, мне не хотелось будить Федора. Он тихо спал. И я, понимая, что этот человек сильно вымотан тяжелым походом и сражениями последних дней, не стал будить поручика немедленно, решив дать ему отдохнуть. Лицо его, изрезанное боевыми шрамами, во сне выглядело безмятежным. Наверное, он в этот момент видел хорошие сны о мирной жизни, где не стреляли ружья и не звенели штыки и сабли.

Я присел на трофейный сундук с полковой казной, задумавшись о том, что ждет нас впереди. Время шло, а вокруг находился все тот же военный лагерь, размещенный в руинах чумного монастыря. Но, кажется, завтра на рассвете мы наконец-то покинем это мрачное место. Ведь переправа на другой берег реки уже почти готова. И я надеялся, что совсем скоро мы все-таки прибудем в замок виконта, где сможем немного расслабиться и дать отдых нашим солдатам. А еще меня тяготила мысль, что я невольно сделался причиной окончательного решения заговорщиков послать приказ о ликвидации императора Франца…

Внезапно поручик зашевелился и, потерев глаза пальцами, повернул голову в мою сторону.

— А, ротмистр, вы пришли, чтобы разбудить меня? Или, может быть, чтобы поделиться со мной мыслями о судьбах мира? — пьяным голосом с легкой усмешкой спросил он, потянувшись к бутылке, словно искал в ней утешение.

— Ни то, ни другое, поручик, — ответил я. И добавил:

— Я просто размышлял сейчас о том, что завтра наш поход продолжится. Потому и не хотел прерывать ваш отдых. Я понимаю, что нужно отдохнуть перед дорогой, пока такая возможность есть.

— Где же вы были, ротмистр? Я уже заскучал без вас, — пробормотал пьяный Дорохов.

— Ну, например, я наблюдал за тем, как граф отправлял свои послания с почтовыми голубями, — сказал я честно.

Поручик, усмехнувшись, поднял пустую бутылку и потряс ее в воздухе, словно желая провозгласить тост за почтовых голубей графа Йозефа и за те зловещие сообщения, которые они несут. Потом проговорил:

— А знаете, ротмистр, я тоже хотел бы уметь летать, словно голубь. Иногда мне даже снятся сны, словно лечу куда-то в неведомую даль в темноте, не зная, что ждет впереди. А бывает, что и вовсе мне кажется, словно все мы, люди, как птицы, летим вперед по жизни, не зная, что будет дальше. Может быть, это и есть наша участь — быть, подобно тем голубям, носителями вестей для кого-то, когда и сами не знаем, что именно передаем и чей замысел исполняем.

Поручик задумался, его потянуло философствовать, а взгляд сделался более осмысленным.

Федор продолжал говорить, но голос его дрогнул, когда он произнес уже более серьезно:

— Мне только что снова приснилась Тереза. Она смеялась и танцевала со мной, словно живая. И я сейчас задумался о том, как часто мы прячем свои настоящие чувства за масками необходимости от того человека, который нам приятен, и который, возможно, остался бы рядом, но даже не догадывался о том, что время, отмеренное ему в этой жизни судьбой, слишком быстро превращается в мираж.

— Все это, разумеется, грустно, поручик. Но жизнь все еще продолжается. Сегодня вы опять славно сражались. И я полагаю, что такого героя обязательно ожидают впереди славные свершения и новые приятные встречи. Так что не печальтесь. Даже в самых мрачных обстоятельствах, когда кажется, что все потеряно, важнее всего сохранить способность чувствовать, мечтать и надеяться на лучшее, — сказал я, чтобы подбодрить Федора.

Вот только, у меня это вышло, наверное, не слишком хорошо. И Дорохов, заметив уже, что бутыль пуста, швырнул ее в угол, проворчав:

— Вот черт, кончилось проклятое пойло! Может, вы прикажете принести еще, ротмистр?

— Нет, поручик. Я вижу, что выпили вы вполне достаточно, а потому приказываю вам проспаться, чтобы протрезветь, — сказал я твердо, выходя из прогретого походной печуркой шатра на морозный воздух.

В лагере по-прежнему было тесно от количества солдат, но снег по верхам монастырских стен лежал нетронутым, укрыв все выступы мягкими белыми шапками. А закатное солнце уже опускалось куда-то за лес, создавая повсюду зловещие тени среди старинных развалин. И я почему-то подумал о том, что война где-то продолжается прямо сейчас. И где-то продолжают погибать солдаты. В девятнадцатом веке предстоит воевать много. Но, несмотря на это, однажды я все же вернусь к мирной и спокойной жизни, полной тепла и света, не понимая даже, как смогу воспринять ее.

Война 1805 года все-таки стала мне уже как-то привычнее, чем здешняя мирная жизнь высшего общества, так называемого «света», полная интриг и пока совсем мало понятная для меня. И, когда я представлял себе возвращение в Россию этого времени, то почему-то испытывал сильное волнение. Возможно, я опасался несоответствия книжных образов этого времени, которые я впитал в двадцать первом веке, до своего попадания сюда, с тем, что увижу в России на самом деле. А, может быть, причиной беспокойства служило то, что я осознавал уникальность момента. Ведь, стараниями заговорщиков, мы находились на пороге чего-то большего, чем просто очередная стычка с французами. Намечался самый настоящий исторический перелом. И мне приходилось делать выбор, остаться ли сейчас с этими мятежными австрийцами, или же порвать с ними и бежать в Россию немедленно.

Внезапно послышались крики часовых со стен и башен:

— Всадники приближаются по дороге с севера!

Сорвавшись с места, я бросился к самодельной лестнице и, поднявшись наверх на скользкую заледенелую каменную кладку, увидел без всякой подзорной трубы группу всадников, скачущих по дороге со стороны города Вестина. Они спускались с соседнего холма и выехали на открытое место, подсвеченное с запада косыми закатными лучами. Потому я легко смог определить по силуэтам всадников, что это снова пожаловали французские гусары. И, судя по тому, что их я насчитал не более отделения, это были всего лишь вражеские разведчики.

Спустившись вниз и понимая, что в этой ситуации может пригодиться не только смелость, но и военная хитрость, я собрал унтер-офицеров и сказал им:

— Вышлите навстречу неприятелю отделение драгун. Только драгунам придется сделать вид, что они испугались французов. Когда окажутся на виду у вражеских гусар, пусть сразу стреляют в них, но не вступают в схватку с ними, а тут же разворачиваются и скачут обратно. И, если французы станут преследовать драгун, то попадут под фланговый огонь наших стрелков. Для этого немедленно пошлите гвардейцев в засады на кладбище. А еще подготовьте орудия к бою. Если за разведчиками последуют серьезные силы французов, и они решат атаковать, пусть почувствуют нашу силу, когда мы ударим по ним картечью вдоль дороги.

И вскоре наши всадники выметнулись из арки ворот, стрелки рассеялись среди могил монастырского кладбища, а легкораненые бойцы начали готовить к стрельбе трофейные пушки. Я чувствовал, как адреналин снова забурлил в жилах. Я уже привык на войне к неприятным сюрпризам. Ведь на дороге могла появиться не только вражеская разведка. А, вполне возможно, что позади разведчиков к чумному монастырю со стороны города выдвигались крупные силы неприятеля. Вряд ли французы до сих пор не заметили, что целый их полк пропал где-то в этой местности. Какие-то тревожные вести до них уже вполне могли дойти. Вот они и спохватились, отправив в нашу сторону быструю конную разведку, и хорошо, если пока только ее.

Глава 6

По всему военному лагерю трубачи заиграли тревогу. И многочисленные австрийские пехотинцы, расположившиеся уже на отдых, снова засуетились, готовясь к бою. Вскоре ко мне на импровизированном наблюдательном пункте, расположенном на монастырской башне, присоединился граф Йозеф Бройнер-Энкровт. Несмотря на его немолодой возраст, полковник довольно бодро поднялся наверх по самодельным лестницам, грубо сработанным нашими солдатами. И мы вместе наблюдали, как наши драгуны поскакали навстречу вражеским разведчикам.

— По-моему, мы слишком сильно задержались в этом монастыре, граф, — сказал я, настраивая подзорную трубу.

— Вы правы, князь Андрей. И это промедление, связанное с ожиданием ландштурма эрцгерцога Фердинанда, привело к тому, что противник заподозрил неладное и вновь направил в нашу сторону свою разведку, — согласился Йозеф.

Я же проговорил:

— Сейчас мои драгуны отгонят французских гусар. Но, боюсь, что за этими разведчиками могут следовать достаточно крупные силы неприятеля. И потому я предлагаю нам немедленно начать выдвижение из монастыря в сторону Здешова. Надеюсь, что ваши саперы уже закончили наводить мост?

Граф кивнул, а я направил зрительную трубу на северный горизонт, где высокие деревья и холмы поглощали мрачные тени приближающегося заката. И красное солнце с запада подсвечивало местность зловещими багровыми отсветами. На лесной дороге, петляющей в сторону севера, пока наблюдались лишь вражеские разведчики и больше, вроде бы, никого, кроме наших драгун, которые выехали навстречу супостатам. Но, они с французскими гусарами еще не видели друг друга из-за поворотов дороги. А противоположный холм, за который уходила дорога, не позволял разглядеть, притаились ли там дальше вражеские силы или нет.

В это самое время шум, поднявшийся в лагере после объявления тревоги, и крики унтер-офицеров, повторяющих команды, отдавались в моей голове предчувствием новой опасности, призывая снова собрать всю волю в кулак, чтобы быть готовым к любому развитию событий. А граф Йозеф, повернув ко мне голову, сжал губы в узкую линию. Он тоже явно нервничал. Его глаза заблестели недобро, и закатные красные лучи отражались в них, словно в глубине разгорался беспощадный огонь. Австрийский полковник, как и я, прекрасно понимал, что время играет против нас. И он произнес, указывая за горизонт, где, возможно, скрывались немалые силы противника:

— Разведка сама по себе не ездит. Ее отправили с целью определиться с тем, кто же удерживает этот монастырь. Насколько я знаю из донесений моих верных людей, которые регулярно шлют мне сообщения с голубями, французами на этом участке командует маршал Мюрат. И он, разумеется, не простит разгром своего егерского полка. Но, я полагаю, что время у нас еще есть. Думаю, если мы выступим прямо сейчас, то сможем опередить французов, даже если их полки выдвинутся из-за горизонта в нашу сторону прямо сейчас. Вот только, нам нужно надежно прикрыть переправу, чтобы не повторить ошибку, совершенную у плотины Аугеста, где наши союзные войска попали в ловушку, отступая после Аустерлицкого разгрома. Я был там. И с того момента мне не столько страшна битва с превосходящими силами французов на открытом месте, сколько на переправе. Мы с вами хорошо знаем, насколько хорошо обучена армия Наполеона. Французы несут с собой не просто силу оружия. Они слишком привыкли побеждать. И теперь — это опасные хищники, словно волки, почувствовавшие вкус крови. Потому, если мы ошибемся с обороной, они нас разорвут!

— В любом случае, граф, наше положение здесь становится все более опасным. Потому отдавайте своему полку приказ начать переправляться. Мы же постараемся прикрыть переправу огнем артиллерии, если французы рискнут атаковать. Но, мне кажется, что в темноте они все-таки не решатся на это. И, возможно, если мы начнем переправляться прямо сейчас, то все-таки удастся уйти из лагеря без потерь, не ввязываясь в столкновение с неприятелем.

Пока австрийский полковник прямо с нашего наблюдательного пункта кричал вниз своим штабным адъютантам, отдавая соответствующие распоряжения, чтобы немедленно организовывать эвакуацию лагеря, я еще раз внимательно осматривался с башни, думая о том, что расположение старого монастыря вполне позволяло защищать дорожный перекресток рядом с переправой малыми силами, тем более, при наличии шести пушек. Вот только, профессиональных артиллеристов к этим пушкам у меня не имелось. Во всем нашем отряде оказались лишь несколько бойцов, знакомых с этой ратной профессией, в той или иной степени. Они и помогли Дорохову задействовать одно из трофейных орудий в недавнем сражении. Но, для организации полноценной батареи, способной системно и эффективно работать по наступающему противнику, этих нескольких человек было абсолютно недостаточно. И потому я спросил графа:

— Надеюсь, среди ваших резервистов найдутся люди, обученные артиллерийскому делу?

— Да, это так. У меня в ландштурме собраны солдаты самых разных военных специальностей, — сказал австрийский полковник.

Я же продолжил:

— Прекрасно. Тогда выделите мне срочно полный штат личного состава для батареи из шести пушек. И еще. Мне понадобится рота для пехотного прикрытия батареи. Желательно, чтобы в ней имелись хотя бы два отделения метких стрелков, вооруженных штуцерами, которых я смогу отправить на стены и башни монастыря.

Граф посмотрел мне в глаза, и в его взгляде я прочитал не только согласие с моим предложением, а, одновременно, и благодарность, что я готов взять на себя прикрытие переправы. Опытный полковник хорошо понимал, что только артиллерия сможет сдержать кавалерию Мюрата, если она прорвется к берегу реки. А артиллерия сейчас имелась только у меня в отряде.

— Хорошо, князь. Я отдам приказ. Мы должны быть сейчас едины, как никогда прежде, — произнес он, и его голос прозвучал твердо и решительно.

Я кивнул, ощущая, как в воздухе витает напряжение. Вечерняя тишина зимнего леса, прерываемая лишь шорохом ветра, казалась мне предвестником грядущих испытаний. И я, похоже, не ошибся. Как только наши драгуны вылетели из-за очередного поворота дороги прямо на французов, разрядив во вражеских разведчиков свои пистолеты, французские гусары, потеряв половину своих всадников в короткой и неожиданной для них стычке, вопреки моим ожиданиям, не стали преследовать наших кавалеристов. Тот, кто командовал ими, здраво, в сущности, рассудил, что находятся они, во-первых, в меньшинстве, а во-вторых, впереди их может поджидать засада, раз на дороге к монастырю обнаружился неприятель.

Как бы там не было, наполеоновские гусары сразу же развернулись обратно и ретировались. Впрочем, также поступили и наши драгуны, выполняя мой приказ. Все свидетельствовало о том, что и французские всадники, посланные в разведку, выполняли подобное распоряжение не вступать в бой при обнаружении неприятеля. И это было плохим знаком для нас. Ведь умный противник всегда страшнее глупого.

Потому, как только французские всадники ускакали обратно за холм на своих резвых конях, я почувствовал напряжение еще большее. Ведь за разведкой, наверняка, вскоре последует неприятельская атака. Немного меня обнадеживало лишь то, что закат уже догорал, зловещее багровое солнце село за лесом, и над зимним лесом распространялись сумерки. А французы, насколько я знал, не любили воевать ночью. Тем более, чтобы добраться к монастырю, им придется проскакать по узкой лесной дороге. И, как только наши драгуны вернулись в лагерь, я приказал солдатам валить деревья поперек дороги, устраивая на ней баррикады, которые должны задержать неприятеля, если он все-таки попрет на нас в темноте.

А в том, что французы атакуют нас в самое ближайшее время, я даже не сомневался. Я понимал, что, если и не ночью, так на рассвете они обязательно нас настигнут. И единственный наш шанс избежать разгрома от маршала Мюрата сейчас состоял в том, чтобы успеть переместить войска в Здешов и занять оборону с опорой на тамошнюю крепость. Выслав для наблюдения за местностью разведчиков на все угрожаемые направления и приняв командование над теми австрийцами, которых предоставил мне граф, я поспешил к башне, где находилась Иржина и ее родственницы, чтобы лично проследить за их безопасной эвакуацией.

Я нашел баронессу возле ее брички и фургонов, приспособленных для нужд беженок. Иржина стояла возле крыльца монастырской башни, наблюдая за тем, как ее слуги грузят дорожные сундуки.

— Князь, мне страшно. Я не понимаю, чем вызвана такая поспешность отъезда. Возможно, теми выстрелами на дороге, которые все мы слышали совсем недавно? Мои родственницы только что как-то обустроились здесь, а теперь им снова приходится собираться в дорогу. Моя тетя до сих пор жалуется на недомогание, она в очень плохом настроении и все время ворчит. Да и у всех остальных настроение не лучше, — проговорила вдова, когда я подошел к ней поближе и встал рядом.

— Не бойтесь, баронесса. Поспешность вызвана тем, что австрийцы наконец-то достроили деревянный мост через речку, — сказал я, стараясь, чтобы голос мой звучал бодро, и умолчав о том, что в окрестностях обнаружены французские разведчики маршала Мюрата.

Иржина внезапно повернулась в мою сторону и, взглянув мне прямо в глаза, проговорила порывисто:

— Вы все еще нуждаетесь во мне, князь?

Я кивнул и подал ей руку. Вокруг нас царила суета. Все собирались в дорогу, и никто не заметил, как я, улучив момент, увел молодую женщину в старые палаты монастырского настоятеля, где в эти минуты никого не было. Там я обнял и поцеловал ее. Но, Иржина быстро отстранилась и произнесла запальчиво, на грани истерики:

— Ты все еще не понимаешь, на что я решилась ради тебя, Андрэ, осмелившись на этот побег из Гельфа и подвергнув опасностям жизни своих ближайших родственниц! О, я, разумеется, понимаю, что ты поступил ради меня гораздо хуже, что ты изменил со мной своей законной жене, но сейчас это не имеет для меня никакого значения! В тот день, когда у меня хватило решимости оставить замок моего покойного мужа, чтобы пуститься вместе с тобой в это опасное путешествие, я поставила на кон все, что у меня было. Я подарила тебе свою любовь и бросила к твоим ногам всю свою привычную жизнь! И теперь, оказавшись посреди всех этих ужасных событий, сражений и смертей, которые сопровождают всю эту страшную поездку, я уповаю лишь на тебя, Андрэ, и на твою добрую волю. Я же обыкновенная слабая женщина, и неужели тебе не понятно, что мне постоянно страшно находиться в таком положении, когда я уже сожгла все мосты за собой, а вокруг меня лишь хаос? Так могу ли я надеяться на тебя?

Высказавшись очень откровенно, Иржина замолчала, а ее красивые глаза наполнились слезами, которые она начала вытирать белым кружевным платочком, достав его из рукава своей шубки. Я стоял внутри анфилады разрушенных комнат, глядя на эту восхитительную женщину и ощущая, как холодок тревоги проникает мне в самую душу. Слова Иржины, полные отчаяния и страсти, звучали в моих ушах, как тревожная мелодия, в которой переплетались страх и надежда. В этот момент я отчетливо понимал, что наша встреча — это встреча разных эпох и взглядов на мир, столкновение двух наших разных судеб, полных противоречий и собственных страстей, которые никак не могли быть схожими, но, несмотря на все это, мы вполне понимали друг друга.

— Милая Иржина, — проговорил я, стараясь придать своему голосу уверенности, — я понимаю, что ты отдала мне больше, чем просто свою любовь. Ты доверила мне не только чувства, но и свою безопасность, свою жизнь, и, поверь, это не может остаться без ответа с моей стороны. И я постараюсь сделать для тебя все, что от меня зависит. Но, ты должна понять, что я тоже нахожусь в плену обстоятельств, которые нас окружают. Я сейчас всего лишь боец на войне. И жизнь моя, как и жизни моих солдат, зависит от череды случайностей, от действий противника и от шальных пуль. Потому я не могу гарантировать полную безопасность даже себе, но могу предложить тебе всю свою поддержку и преданность.

Она снова посмотрела на меня, промокнув слезы, и я увидел, как в ее прекрасных глазах борются противоречивые чувства. Я шагнул ближе, но она опять отстранилась, словно не могла позволить себе быть сейчас уязвимой.

— Ты говоришь мне о поддержке и преданности, Андрэ, — произнесла она с горечью, — но что значат сейчас эти слова в нашем мире, полном убийств и войны, предательства и страха? Я чувствую себя в эти дни, словно беспомощная птица в клетке, и каждый выстрел, который я слышу, как и каждый убитый солдат, которых я увидела за эту поездку в немалом количестве, напоминают мне о том, что мои надежды, свобода и благополучие могут оказаться всего лишь иллюзией. Я оставила все, бросила свой привычный уютный быт, и теперь, когда я нахожусь здесь, посреди этих руин, то не знаю, что со мной будет дальше. И потому я боюсь...

Я снова нежно привлек ее к себе, обнял и поцеловал. И она, казалось, немного успокоилась. Но, я понимал, что внутреннее смятение Иржину все-таки не отпустило, а потому было необходимо переправить ее в безопасное место. И сделать это следовало поскорее. Поскольку я и сам тоже испытывал страх, боясь грядущего прямого столкновения с войсками знаменитого наполеоновского маршала Мюрата, прославленного многочисленными победами.