Совок-19

Глава 1

Читал Григорий Трофимович медленно, водя по строчкам согнутым пальцем. Ложка с налипшим на неё варёным овсом лежала рядом, на трёхрублёвой скатерти, и я никак не мог отвести от неё глаз. Видать, расчесанные нервы у всех проявляются по-разному. У капитана Зинина они пахнут «Шипром», у меня, выходит, сознание цепляется измазанными в каше ложками.

— Ну? — недовольно и уже традиционно проворчал дед, не поднимая на меня головы. — До вечера с этим не мог подождать? Я же тебе на семнадцать назначил! А ты заявился раньше оговоренного времени и от завтрака меня отвлекаешь!

— Не мог я ждать до семнадцати, товарищ генерал-полковник. В пять эти листки уйдут туда, откуда они нам уже не вернутся.

Дед дочитал. Потом вернулся к первой странице и прочитал её ещё раз. На втором заходе согнутый палец остановился посередине страницы.

— Сорок минут, — пошевелил он бровями. — Этот офицер оперчасти сам тебе всё это написал? Или ты ему настойчиво подсказал?

— Сам, товарищ генерал-полковник. Кум Первого СИЗО у нас мужчина умный и жизнью битый! Службу свою он давно уже понял, ему горбатого лепить себе дороже. Понимает, что вертухай на вахте всё равно всё вспомнит. А как вспомнит, так и сдаст его. Особенно, когда этого вертухая предметно спрашивать начнут. Он же подполковнику карточку от ячейки выдавал в обмен на удостоверение и обратно её принимал. Зинин не дурак и всё это прекрасно понимает. Он вообще много чего понимает. И пишет, кстати, если вы заметили, без единой ошибки! Почти как учитель словесности.

— Грамотный, значит, — удовлетворённо кивнул дед. — Это хорошо, что грамотный, грамотные они всегда первыми и сдают…

Я согласно кивнул. Старший товарищ из ЦК и здесь был абсолютно прав.

— Так ты говоришь, он сам к тебе пришёл? – отвлёкся Севостьянов от признанки кума и поднял на меня глаза.

— Сам. Вчера вечером. Поздно уже было.

— Вон оно как! – хмыкнул старый гэбист. – И куда, если не секрет, он к тебе пришел? Где это он так удачно тебя подловил?

Вот тут я замялся. На полсекунды, не больше. Но деду хватило и этого. Взгляд его стал более внимательным. Теперь нужно было говорить только правду и ничего кроме неё, паскуды...

— У подъезда Клюйко он меня ждал. Ждал, когда выйду, — признался я. — С его слов, ехал за мной на такси от самого изолятора. А я его не срисовал…

Шею у меня под воротником стиснуло и обдало жаром, как в парилке, когда какой-нибудь доброхот без спросу плеснёт на камни полный ковшик кипятка.

Дед пожевал губами и помолчал. Потом заговорил очень ровно, и от этой ровности мне стало холоднее, чем голой жопой на снегу. После жаркой парилки с тем самым непрошеным ковшом. И холоднее, чем от любого начальственного мата. И я в эту минуту понял, что значит расхожая присказка “Из огня и в полымя”.

— Значит, этот твой Зинин теперь знает, где живёт следователь по особо важным при Генеральном прокуроре? Которая, к слову, является твоей женщиной и которой, если я ничего не путаю, рожать на днях? – склонив голову набок, дед оглядел меня таким взглядом, что мне стало тошно от осознания собственной ущербности.

— Знает, товарищ генерал-полковник! – снова вынужден был я с ним согласиться. – Теперь знает.

— И это ты мне тоже на свои контузии спишешь? – тихо и почти с сочувствием поинтересовался он.

— Не спишу, товарищ генерал. Проморгал я “ноги” за собой. Виноват!

— Проморгал. Виноват. — скучным голосом повторил за мной дед, печально покачав головой. — Хорошо хоть не оправдываешься и сам это признаёшь! Что виноват. Ну да бог с тобой, какой с тебя спрос, если тебя, дурака, ничему путному и даже простейшему контрнаблюдению не учили… Одно слово – следователь! Я бы даже удивился, если бы ты того опера расшифровал! Когда он тебя, как бычка, по городу водил… Ладно, бог с ним, ему теперь не до Эльвиры будет! Ты мне лучше скажи, а что там этот Горюнов? Если я тебя правильно понял, он в этой цепи местных пока самый главный помощник у приезжих?

— Горюнов в данный момент самый дальний райотдел области проверяет. И посильную практическую помощь там оказывает. Срочно и как раз со вчерашнего дня. Думаю, он убрался, чтобы время потянуть и под первую волну начальственного гнева не попасть. Он, как я полагаю, главной своей бедой генерал-майора Данкова сейчас считает. Про вас, Григорий Трофимович, ему пока ничего не известно. Может, потому он и надеется сухим из этого говна вылезти. Для того и уехал.

Проговорив последние слова, я подумал и добавил.

— По моему скромному разумению, товарищ генерал-полковник, этот Горюнов просто дурак. Лишь для того природой и был создан, чтобы его однажды бродячая собака обоссала. В данном случае, саратовская.

Дед снова оторвался от принесённых мной листочков и поднял на меня глаза.

— Это ты тоже от попутчика слышал? От полковника, который тебе закрытую информацию про маршала Жукова рассказал?

— Никак нет. Это я когда-то от своего подследственного услышал. Давно уже. Он так про своего подельника выразился. Без уважения. А я почему-то эти слова запомнил.

— И как тот подельник? Сидит? Жив?

— Жив, товарищ генерал-полковник. Но сидит плохо. И собаку пока не нашли. Подельника того в хате плохо приняли. И в продол к обиженным сразу же определили.

Дед хмыкнул. Одобрительно или нет, я так и не понял, но согнутый палец снова пополз по строчкам.

— Копии этого добра есть? – он постучал крупным лопатообразным ногтём по верхнему листку. – Я почему спрашиваю, я ведь тебя уже немного знаю, Сергей, любишь ты крамольными копиями запасаться…

— Нет, Григорий Трофимович, не в этом случае. – покачал я головой, отрицая в общем-то обоснованное предположение деда. – Эту признанку, кроме Колычева и вас никто не видел. И дублей тоже нет.

— Это хорошо. А то иногда копии имеют привычку оказываться не там, где их положили. Бывает даже, что и сейф от того не спасает… — он снова постучал пальцем по второму листку. — А стрельбу почему не просишь Колычеву отдать? Раз он у тебя такой хороший. Ты ведь ему веришь?

— Нельзя, товарищ генерал-полковник. Никак нельзя! Он на той поляне вместе со всеми стоял. По стрельбе он свидетель. И я, кстати, тоже. Закон не позволяет!

— Знаю, — ухмыльнулся дед. — Проверял, не захочешь ли ты этот закон моими руками согнуть. Молодец, Корнеев, что не соблазнился и к глупости склонять меня не стал!

Он откинулся на спинку стула. Стул, несмотря на свой почтенный возраст и немецко-фашистское происхождение, под ним не скрипнул. По всему выходило, что генерал-полковников из ЦК партии трофейная мебель уважала больше, чем старших лейтенантов милиции.

— А почему ты решил, что этот подполковник в твоего лишенца за семьдесят второй год стрелял? Может, он и правда таким образом побег пресекал? Бывает такое, я знаю! Служака или дурак. И нервы еще вдобавок сдали.

— Служака, даже если он дурак, стреляет в ноги, товарищ генерал-полковник. А для начала в воздух, как того инструкция требует. Это, если он служака, как вы говорите. Обязательно первый выстрел в воздух! Чтобы потом в рапорте и в прокурорской проверке всё безупречно было. А этот стрелял сразу и в спину. С десяти шагов. Сразу на поражение. Потому что злыдень мог после предупредительного с испугу остановиться! И тогда уже второй раз в него не пальнёшь! И, что характерно, стрелял этот Кузнецов при чужом заместителе прокурора области. И при конвое. Нет, Григорий Трофимович, служаки побег так не пресекают! Тем более, что это был побег чужого жулика! И за чужую отчётность так тоже не стреляют. Так стреляют только за свои тяжкие грехи! Чтобы самому из-за них по этапу не пойти. Надолго…

— За себя, значит… — повторил дед и пожевал губами, пробуя слово на вкус. — А если он там у себя в Саратове нигде не засветился? Я имею в виду формально?

— Значит, он сильно должен тому, кто его сюда послал. – равнодушно пожал я плечами, понимая, что не это сейчас главное. – Но это тоже вряд ли! Так отчаянно только за себя стараются!

Дед ничего не ответил. Но посмотрел на меня так, как охотник смотрит на щенка-подростка, который вместо палки впервые принёс из камыша утку.

— Тебе-то что до этого слесаря? — спросил он вдруг то, чего я от него никак не ждал. — Он не твой племянник. Не сват тебе и не брат. И область тоже не твоя.

— Зато упырь этот мой, товарищ генерал-полковник. Шабашов. Я его нашел и я его брал. А раз упырь мой, значит, и слесарь тот тоже мой. Слесарь тот, может, в земле уже лежит под палкой с безымянным номером. Нехорошо это!

— Да ладно?! – я не понял, то ли наигранно, то ли всерьёз вскинул брови Севостьянов. – Так ты, Серёжа, может быть, из-за этого дела и спишь еще плохо?

— Хорошо я сплю, товарищ генерал! – прямо глядя в глаза чекисту, заверил я его. – Я очень честный милиционер, а честные милиционеры в нашей стране спят хорошо и крепко.

— Ну да, ну да… – задумчиво хмыкнул дед. – Честный… А тех ребят из Пятого Главка, которых прошлый год под насыпью нашли, до сих пор так и не раскрыли… И насколько мне это известно, их начальство ту насыпь на тебя примеряло? – Севостьянов участливо, но слишком уж продолжительно посмотрел мне в лицо. – Так ты говоришь, Серёжа, сон у тебя крепкий? Как у честного советского милиционера…

– Так точно, товарищ генерал, крепкий! – упрямо уткнулся я глазами в выцветшие зрачки столичного комитетчика. – А про тех подкидышей вы напрасно на меня думаете! Я там ни при чем! Сами же говорили, что я следак рафинированный и оперским премудростям необученный! Как бы я их двоих упокоил?

Севостьянов и после этих моих слов что-то очень долго и пристально пытался высмотреть в моих глазах.

— Товарищ генерал-полковник, — раз уж разговор зашел о недружественных мне городских чекистах, решил воспользоваться случаем. — Некто Лавренёв из горотдела КГБ интерес ко мне проявляет. Мне хотелось бы знать, как на этот интерес реагировать? Что посоветуете?

— Горотдел, говоришь? Интерес проявляют? — пожевав в раздумье губами, повторил за мной дед. — А и пусть смотрят. Пусть проявляют. Им какое-никакое занятие и тебе это полезно. Полезно, что на тебя смотрят и что ты об этом знаешь. Меньше глупостей наделаешь. Я далеко и от всего тебя уберечь не смогу. Ты же сам тогда отказался ко мне в Москву перебираться! Пока они тебя по беспределу не давят, выстраивай с ними отношения сам! — он побарабанил толстыми пальцами по скатерти. — А Эльвиру больше в свои игры не впутывай! Она мне вчера звонила и хлопотала за тебя! Как за малого. Ей рожать на днях, а она мне про вашу стрельбу рассказывает!

— Я не особо и впутывал, товарищ генерал-полковник. Хотя о помощи попросил, было дело… - признался я.

— Знаю. Она и сама лишний раз мимо драки не пройдёт! Вы оба всё сами. Это меня и беспокоит, что вы с ней слишком самостоятельные и активные.

Часы в углу отбили два. Дверь открылась без стука, и помощник поставил перед дедом стакан кефира на блюдечке. Поставил и вышел, не взглянув ни на меня, ни на мои листки, лежавшие перед генералом. Похоже, что генеральскую язву в этом доме кормили строго по часам.

Дед отпил половину стакана с таким выражением на лице, будто там был растопленное свиное сало вперемешку с рыбьим жиром. Потом взял со стола салфетку и вытер губы.

— Соединят ваших покойников, — наконец вынес он свой вердикт. – Всех. И местных, и тех, которые по соседям вылезут. Кого ваш убийца на себя взял.

Я выдохнул. Как выяснилось, рановато, и выдох пришлось втягивать обратно.

— Но только тогда, когда у тебя будет правильная бумага! — закончил он.

— Так вот же она, товарищ генерал-полковник…

— Эта? — Севостьянов приподнял мои листки двумя пальцами за уголок, как приподнимают с пола чужой и нехорошо пахнущий носок. — Тут твои уши торчат, Корнеев! Старший лейтенант районного розыска, который бегает к представителю ЦК мимо своего начальства. Покажи я это кому-нибудь в Генеральной, через сутки половина их конторы будет знать, откуда ветер дует. А ещё через сутки в Саратове вычистят всё, что только можно вычистить! Да, согласен, совсем всё подчистить они не смогут, но и то, что уберут, тебе потом горько аукнется! Тебе и твоему Колычеву! Мне нужна такая бумага, после которой Генеральная не сможет дела в одно не соединить. Чтобы не я их об этом просил. Чтобы с них потребовали!

— Какая нужна бумага? – сдался я.

— Мать слесаря жалобы пишет? Или писала. — вместо ответа спросил дед. — Я ведь правильно тебя понял? Она писала?

— Писала! – согласился я, зная, что жалобы были. – А куда? Какие вас жалобы интересуют?

– А сам ты как думаешь? – по-еврейски отзеркалил мне чекист.

— В облпрокуратуру, надо полагать, она писала, да в обком. Ну и в Москву, само собой. Куда адвокат ей советовал, туда она и писала. Наверное…

— Надо полагать! — передразнил меня дед. — Наверное! Тоже мне, опер… Писала она не туда, куда следует! Поэтому её жалобы в корзину и ложатся. А теперь пусть она напишет в Москву. В ЦК, в отдел административных органов. И тогда жалоба её не на стол их облпрокурора спутится и ляжет, а ко мне придёт. А с моего стола уйдёт в Генеральную. С такой резолюцией, что шутить они уже не посмеют.

— С вашей?

— А это уже не твоё дело, старлей! С чьей надо. А против жалоб граждан, взятой на контроль Центральным Комитетом и с нужной визой, в прокуратуре обычно не возражают. Даже в Генеральной! В Генеральной, кстати, особенно.

— Понял! — кивнул я. — Малява, только наоборот. С воли и через нужного человека сразу наверх.

— Ещё раз при мне в таких выражениях изъяснишься, — не повышая голоса, пообещал дед, — Поедешь не к матери того слесаря, а к её сыну. Если он еще жив. В соседний барак.

— Виноват, товарищ генерал!

— А Колычев? — спросил я, выждав для приличия пару секунд. — Потянет, говорит, если ему объединённое дело дадут. Только, говорит, кто ж его ему даст…

— Дадут! — буркнул дед, с отвращением глядя в стакан с оставшимся там кефиром. — Только раньше времени ему об этом знать необязательно. Пусть думает, что само собой так получилось. Хотя, ты вроде бы говорил, что он не дурак…

Само собой получилось. У нас в стране вообще всё делается само собой. Само соединяется и само назначается. Только почему-то всегда после звонка по телефону. И желательно, чтобы телефон тот был с бронзовым гербом СССР.

Григорий Трофимович помолчал, и после задумчивой паузы голос у него стал скучный, канцелярский.

— Про упыря твоего ей ни слова. Что кто-то там в чём-то сознался, про то ни слова! Про тайну следствия ты лучше меня знаешь. Сболтнёшь лишнего, поднимется волна и ты сам сядешь! За превышение или еще за что. А я тебя вытаскивать не стану. Поэтому скажешь ей одно: что дело сына станут повторно проверять, а если проверка что-нибудь выявит, то, глядишь, и приговор пересмотрят. Возможно… И поэтому писать надо не в Генпрокуратуру и не Верховный суд, а сразу в Центральный Комитет КПСС! На моё имя.

— А если она спросит, с чего это вдруг? Все эти годы на её жалобы только одни отписки, а тут какой-то лейтенант нарисовался! Да еще из чужой области.

— А ты ей какую-нибудь интересную историю расскажи! Занимательную. Ты же это умеешь! — посоветовал дед и участливо посмотрел на меня добрыми глазами. — Как мне давеча про того отставного полковника. Из твоего дембельского поезда. На котором ты из Северного Казахстана, где служил, в своё Поволжье возвращался! Попутно. Через Ессентуки и Кисловодск окольными путями. Ты, Корнеев, только в своих рассказах пианино больше не роняй!

— А тот слесарь, товарищ генерал? Вы интересовались по своим каналам? Он хоть жив? – я благоразумно промолчал, сделав вид, что обличительная эскапада старого чекиста пролетела мимо моих ушей.

— У матери его и спросишь! — ответил мне дед, недовольно поморщившись. — Мне есть, чем заняться и без выяснения судьбы того сидельца! Это же ты должен был мне справку по нему принести, если я не ошибаюсь? – Севостьянов насмешливо окинул меня взглядом. – Да и копошиться прежде времени во всём этом я не хотел. Или ты думаешь, там люди глупее нас с тобой?!

Сказано это было так, что переспрашивать я не стал. Знал дед, разумеется, не хуже матери и не хуже тех, кто увяз в том деле по самые уши. Просто считал, что баловать молодого опера дармовой информацией ни к чему.

Он сунул руку во внутренний карман пиджака, достал сложенный вчетверо листок, положил его на скатерть и подвинул ко мне. Тем же согнутым пальцем.

— Адрес. Завтра с утра поедешь. В город, где девки женатых любят. Машина у тебя на ходу?

— На ходу, товарищ генерал-полковник.

— Бензин за свой счёт. Командировку тебе никто выписывать не станет. С Тютюнником твоим договорятся, за это голову не суши. — дед помолчал. — И в Саратове этом ни к кому не заходи. Ни в управление, ни в прокуратуру. Тебя там нет и не было! Тебя там, Корнеев, после вчерашнего, я уверен, и так уже знают в лицо.

Бензин за свой счёт. Родина, как обычно, рассчитывалась со мной моральным удовлетворением.

— А признанка кума, товарищ генерал-полковник? В пять…

— Ты не суетись, пропасть ей не дадут! — отрезал Севостьянов. — Про бумажку этого Зинина ты пока забудь! Твоя забота теперь — мать того бедолаги. Жалобу от неё возьмёшь в двух экземплярах! Одну самолично отправишь с их Главпочтамта, а вторую привезёшь сюда и отдашь мне в руки!

Листок я брать не торопился. Четыреста вёрст по разбитой трассе. Женщина, которая шесть лет пишет в пустоту и милиционеров за эти годы навидалась столько, что на каждого нового смотрит, как на очередного врага. И женщину эту мне предстоит уговорить написать правду, как она есть в её понимании. Не сказав ей самой правды. Меня снова использовали. Аккуратно и с пользой для дела. Как хороший гаечный ключ, у которого никто не спрашивает, нравится ли ему гайка. Ну да на кого мне теперь обижаться, если всё это я сам и затеял…

— Свободен.

Я сунул листок в карман, не разворачивая, поднялся и уже у двери вспомнил. Вспомнил и мысленно матюгнулся, потому что худшего момента нельзя было подобрать при всём старании. Только что здесь решали судьбу подполковника и чужой матери с её неправедно осужденным сыном, а теперь мне предстояло хлопотать за будущего тестя. Как за рассаду для тёщиной дачи.

— Товарищ генерал-полковник… Сергей Степанович Копылов очень просил…

— Знаю, что просил, — не поднимая головы, отозвался дед. - Еще бы он не просил! - Он снова придвинул к себе тарелку и разглядывал остывшую кашу с нескрываемым отвращением. — Пусть в субботу приходит. В десять. И коньяк пусть не несёт. Скажи ему, что я теперь только кефир пью. — Севостьянов немного помолчал и добавил: — И пусть не думает, что это он через тебя мне про Колычева идею подал. Это ты мне её подал. После наших с тобой долгих и продуктивных рассуждений на эту тему. Так ему и передай!

Кефир, принесённый завотделом горкома генерал-полковнику КГБ и полномочному представителю ЦК, взяткой, скорее всего не сочтут. С учетом медицинских показаний, тем более. А вот передать Сергею Степановичу вторую половину дедовых слов будет всё равно что вылить ему на голову ведро воды. Копылов мечтал преподнести деду эту идею на блюдечке и от себя лично. Сделав это ненавязчиво и почти косвенно. Как “свояка” в лузу. А преподнёс её, выходит, я. Но передать придётся. Дед велел.

В райотдел я приехал в начале четвёртого. Дежурный, едва меня завидев, высунул из окошка половину головы.

— Корнеев! Вашего Тютюнника в управление вызвали. Он велел тебе передать, если появишься, никуда не уходить и обязательно его дождаться!

Шустро. Дед, как выяснилось, умеет договариваться с моим начальством быстрее, чем я доезжаю от проспекта Кирова до Октябрьского райотдела.

На втором этаже, у лестницы, меня поджидали. И совсем не те, кого я предполагал увидеть. Капитан Зуева стояла, меланхолично поглядывая в окно.

— Зайди ко мне! — тоном моей прежней начальницы распорядилась она. — На минуту.

Сегодняшняя фальш-грудь на ней была новой конструкции. В кабинете следствия пахло «Красной Москвой» и крепким индийским чаем. Чай здесь заваривали по любому поводу и без повода тоже. Лида закрыла дверь на ключ, повернулась и посмотрела на меня уже без строгости.

— Серёжа. Приходи сегодня вечером. Я курник испекла и еще я очень соскучилась!

Курник у Лиды был фирменный. В прошлый раз после него чаем дело не ограничилось, и до утра не ограничилось тоже.

Организм, в отличие от первых дней нашего знакомства, отозвался сразу и с молодецким энтузиазмом. Голова, к счастью, оказалась мудрее.

— Лида, не могу. Завтра с утра в командировку.

— Куда?

Вот тут бы мне и выдать скучную легенду. Про Пензу и про похищенный с местного завода электромотор. Но чёрт дёрнул меня за язык.

— В Череповец, — открыл я ей служебную тайну. А для пущей убедительности продекламировал с выражением и не постеснявшись высоких слов: — На реке Шексне вонючей, стоит Череповец еб#учий. Чугун там сталевары льют, а «химики» их жён еб#ут.

Стишок, конечно, был пошлый и никакого глубокого смысла в себе не содержал. Его я привнёс в этот мир из своих прошлых девяностых. Тогда мне пришлось работать с одной из ОПГ, костяк которой как раз и составляли бандиты из Вологодчины. От них я тогда плохого и набрался.

Лида, как я и ожидал, не засмеялась. Она недоверчиво прищурилась. Что ж, всё правильно, хороший следователь на весёлую оперскую шутку не кидается сразу, как кошка на краковскую колбасу.

— В Череповец, значит... — пристально глядя мне в глаза, повторила она. — По какому делу? У нас в отделении по Вологодской области ни одного отдельного поручения нет, я бы обязательно знала. Про «химиков» я тоже ничего не скажу, потому что и про них я ничего не знаю. А сталеварских жён тебе и здесь хватает. Включая прокурорских и всех остальных!

— Лида…

— Не лидкай! — моя бывшая начальница упёрлась мне в грудь указательным пальцем. Маникюр у неё был свежий, сегодняшний. Утром, наверное, красила. Перед выходом из дома. — Упырь твой саратовский, и саратовцы же у тебя под носом в него стреляли! А ты мне тут про Череповец сказки рассказываешь! Корнеев, если ты и вправду куда-то едешь, то только в Саратов!

Я промолчал. Молчание, как известно, это тоже ответ. Только в протокол такой немногословный ответ обычно не ложится. Вот поэтому с хорошими следователями и нельзя спать. Они потом всё про тебя всё знают раньше тебя самого.

— Езжай! — вдруг тихо сказала Лида. — Только сначала приходи. Сегодня вечером.

— Лида, мне же выспаться надо! Четыреста вёрст, да еще с гаком!

— Выспишься в Саратове, — отрезала она и поправила на мне воротник. — А то женишься на своей прокурорской, и всё. Будешь мне потом из-за её плеча кланяться.

— Говорят, Лида, что некоторые несознательные работники сельскохозяйственной отрасли кур доят. А я, если ты помнишь, примерный советский милиционер!

— Кур, может, примерные советские милиционеры и не доят, — согласилась со мной Зуева. — Вот только тебя, Корнеев, доят все кому не лень. Одна только я тебя не дою! Я тебя, как дура, курником, да борщами кормлю...

Она повернула ключ в замке и выпустила меня в коридор. В спину, как водится, мне напоследок прилетело:

— В восемь, Корнеев! И не вздумай опаздывать!

В кабинете никого из моих соседей не оказалось. Оно и правильно. Игумнов сейчас в горпрокуратуре у Колычева, а коллег-оперов, как и всех приличных волков, только ноги и кормят. Я запер дверь, сел за стол и только тогда развернул дедов листок. Почерк был мелкий, без единой помарки. Не севостьяновская рука, это я увидел сразу. Адрес и фамилия с именем-отчеством. Внизу бумаги стояла дата.

Дата была позавчерашняя.