Совок-18

Глава 1

Все права автора на данную книгу защищены ISNI: 0000 0005 3026 6819

Эльвира допила чай, поставила чашку на блюдце и некоторое время помолчала. Не томно, не загадочно и уж точно, не по-бабьи обиженно. Она просто думала. У неё, когда она включала свою разумно-прокурорскую голову, иногда даже лицо менялось. Уходила вся благоприобретённая вместе с беременностью домашняя мягкость. Связанная, в том числе, с халатом, животом и яблочными огрызками на тарелке. Оставалась прежняя Клюйко. Та самая, с которой меня когда-то стараниями пасквилянта Ягутяна свела судьба. Временами профессионально-злая, но точная и категорически не любящая неприемлющая лирических отступлений.

— Значит так, — наконец произнесла она. — Ты за меня не волнуйся, лично светиться во всём этом я не собираюсь! И напрямую по областям в любом случае, звонить я не буду. А к Севостьянову ты, Сергей, пока с этим делом лучше не суйся! Ему сейчас не до твоих новых игрищ, уж ты мне поверь, я знаю, о чем говорю! У него и без того сейчас по твоей милости проблем хватает!

Я невольно задумался. С лёгкой, но тревогой. О том, какими же это проблемами я отяготил цековского царедворца. Само собой, сделав это без недоброго умысла. О том, что Эльвира на эту тему могла пошутить, мне даже в голову не пришло.

Благоразумно решив, что отвлекаться на дополнительные расспросы время сейчас не самое подходящее, я решил от насущной темы не отползать. Всё, что мне интересно, узнаю позже. Сейчас главное, это максимально обезопасить Эльвиру.

— Это ты правильно сообразила! — кивнул я подруге. — Твой прямой звонок, тем более из этого города, он обязательно ненужный след оставит.

— Не перебивай! — прервала меня Эльвира. — Я ещё не закончила. Во-первых, ты прав, если я начну звонить в областные прокуратуры сама и, более того, отсюда, то часа через три об этом будут знать все, кому знать того не надо. Потом местные товарищи начнут соображать и интересоваться у наших, кто же это меня о том попросил. А соображать они, Серёжа, умеют, потому, что не идиоты. В прокуратуре, как ни странно для твоего милицейского сознания, тоже иногда встречаются люди с головой.

— Зря ты так, любимая, я всегда с уважением относился к вашему органу! Беспощадно и бдительно надзирающему за МВД… — с жаром проговорил я.

— Ври меньше, Корнеев! Тебе это вредно… — к моему удивлению, равнодушно откликнулась она. — Но ты прав, делать надо иначе. Пожалуй, я поступлю именно так, как ты и придумал, я позвоню в Москву. Одному человеку. Не самому большому в нашей конторе, но достаточно толковому и осведомлённому. Он сейчас в управлении по надзору за расследованием особо важных дел трудится. Не самый великий начальник, но и не из последних. И главное — он не болтун, и кое-чем мне обязан!

— Друг твой? — поинтересовался я. - Так ты, выходит, изменщица, Эля?

Эльвира посмотрела на меня так, будто я спросил, не доводилось ли ей в прошлом послужить французской королевой. Или даже профурсеткой.

— Дурак ты, Корнеев! Это сослуживец. Толковый и очень порядочный сотрудник! А порядочность в нашем деле, да еще в Москве, это, чтоб ты знал, гораздо дороже самой близкой дружбы в провинции!

— Цинично рассуждаешь, душа моя! - укорил я любимую, невольно примерив её слова на себя и на свою столичную карьеру прошлого великоначальственного бытия.

— Зато честно! - прагматичная прокурорша не стала терять время на погружение в сентиментальность.

Она поднялась, взяла с холодильника записную книжку в потёртой коленкоровой обложке и начала её листать. Я видел, что вставая, моя любимая женщина двигалась осторожнее обычного. Не потому, что стала слабее с беременностью. Просто живот уже мешал ей жить так, как она привыкла прежде. Матёрой волчице с таким характером, как у Эльвиры, с подобного рода обстоятельством, разумеется, мириться не хотелось. Но зреющие материнские инстинкты срабатывали безукоризненно и она была вынуждена их учитывать. Женская природа в таких делах над характером и амбициями чаще всего главенствует. Ей, природе этой всё едино. Что прокурорша из Москвы, что доярка из совхоза “Путь коммунизма”.

— Слава богу, есть! — удовлетворённо воскликнула Эльвира. - Нашла! Думала, что в другом блокноте. Который в рабочем столе остался.

— Что нашла? Кого? - придвинулся я ближе.

— Того, кто тебе сейчас нужен. Только ты не обольщайся раньше времени!

— Я и не обольщаюсь, душа моя. Я в твоём присутствии, если что и испытываю, то только лишь смирение и любовь бескрайнюю! - попытался заглянуть я в разворот записной книжки.

— Не наглей! — деловито одёрнула меня любимая, но всё еще остающаяся профессионалом женщина.

Она поднялась и двинулась к двери. Я пошел следом.

Телефон с обычным наборным диском с дырками под пальцы, находился в коридоре, на полке под зеркалом. Подойдя к нему, Эльвира сняла трубку и, набрав “ноль-девять”, назвала московский номер. С телефонисткой говорила она без суеты. Не как гражданская барышня, которая звонит старому знакомому и заранее улыбается в трубку, а как человек государственный, привыкший распоряжаться словами экономно.

Какое-то время пришлось подождать соединения. В такие минуты советская телефонная связь особенно наглядно напоминала отдельным несознательным попаданцам, что теперь они живут не просто в государстве, а в государстве плановом. Где даже голос человека может продвигаться к Москве не только по проводам и бездушным коммутаторам, но и через невидимых казённых тёток. А, значит, через чью-то благосклонность. От наличия, либо отсутствия которой может напрямую зависеть, переговоришь ты с нужным тебе человеком или нет.

- Не стой над душой! - строго посмотрела на меня снизу вверх Эльвира.

Пришлось мне вернуться на кухню.

Пока Клюйко ждала ответа из столицы, я сидел за столом и слушал уютную тишину её квартиры. На стене тикали часы, а на плите остывал чайник. За двойным стеклом окна по дворовому проезду глухо прошуршала машина. Всё было мирно, домашне и неправдоподобно далеко от Шабашова, от Тютюнника, от Колычева. И от неуместно реальных детских смертей. Которые почти зримо начинали выползать на меня из чужих областей. Как крысы из пока еще сухого подвала перед большой весенней водой.

— Алло. Да, да, я жду! — донёсся из коридора голос Эльвиры.

Потом короткая пауза.

— Алексей Львович? Здравствуй, дорогой! Это Клюйко. Да, я. Нет, ещё не родила.. Но по расчету моему должна скоро родить! - порадовала меня будущая мать знанием грибоедовской рифмы. - Ты не волнуйся, когда рожу, вам на следующее утро обязательно по селектору объявят! Если Генеральный сочтёт это событие достойным ведомственного внимания.

Я невольно усмехнулся. Эльвира умела с первых секунд поставить разговор так, чтобы собеседник помнил не только, что они коллеги, но и то, что шутить с ней можно только в разрешенных пределах.

— Слушай внимательно, а лучше, записывай! — продолжила она уже другим голосом. — Мне нужна от тебя короткая, но неофициальная справка. Просто для некоторого понимания. По двум субъектам Поволжья и еще по одной области!

Старший советник юстиции Клюйко перечислила все три соседних области, в которых по словам Шабашова, он наследил.

- Меня интересуют все насильственные преступления сексуального характера в отношение малолеток. - продолжила Эльвира Юрьевна. - Особенно те преступления, которые сопряжены со смертью потерпевших. Возраст детей примерно от семи до десяти-одиннадцати лет. За период, начиная с шестьдесят девятого и по текущее время. Ориентируйся прежде всего по привязке к автостанциям, лесополосам и окраинам.

С минуту или чуть дольше, Эльвира Юрьевна молчала. Видимо, выслушивая ответ московского собеседника.

- Да, я всё понимаю! Поэтому и звоню тебе, а не туда, куда следует!

Она снова умолкла, по всей вероятности, опять выслушивая ответ.

— Нет, Алексей, раскрыты преступления или они до сих пор висят там “баранками”, для меня это непринципиально. Абсолютно! Меня они интересуют в любом случае! - прервала она свою паузу. - Но, если дела с лицом или, тем более, если они уже прошли через суд, то про них я хочу знать в первую очередь! И, пожалуйста, постарайся выяснить всё это к завтрашнему вечеру!

Ещё пауза. И много длиннее прежней.

- Спасибо! - поблагодарила Эльвира своего московского знакомца, так удачно рекрутированного ею для моих нужд.

По её лицу, когда она вернулась на кухню, я понял, что разговор получился не совсем бесполезный. Эльвира села напротив меня и потянулась к своей чашке с недопитым и уже остывшим чаем.

— Ну? — спросил я.

— Не нукай. Товарищ всё понял и завтра к вечеру, будем надеяться, что-то выяснится. - Клюйко вдруг упёрлась в меня внимательным взглядом. - Для тебя ведь, как я понимаю, отсутствие трупов должно быть предпочтительнее всего? Или я ошибаюсь? Может, ты уже настроился на громкий скандал? Может, ты со всей своей комсомольской душой на тропу войны уже вышел? А, Корнеев?! - прокурорша уставилась на меня пытливым взглядом.

Вместо того, чтобы немедленно и пылко возразить на провокационное и даже глупое предположение своей подруги, я невольно завис и ненадолго задумался. Потому что с перспективой нешутейного противостояния и даже определённой административной поножовщины я уже смирился. Мысленно. Но случись так, что признания Шабашова окажутся всего лишь плодом его болезненного воображения, этим обстоятельством я ни в коем случае не огорчусь. Напротив, буду только рад такой коллизии. Междоусобные войны в рамках системы и, особенно, когда это не просто система, а её верхи, меня никогда не привлекали. Даже во времена моей безбашенной ментовской молодости, выпавшей на девяностые годы этого столетия. Когда юношеский максимализм и желание спасти мир с перехлёстом переполняли наивную, и как выразилась Клюйко, мою комсомольскую душу. Свято верящую программе “Время” и в неизбежную победу коммунизма во всём мире. Но даже тогда я не стал бы горевать. А сейчас я уж, паче того, ни разу не мазохист и не Павлик. Ни Морозов, ни Корчагин. Без крайней на то нужды под танк меня теперь палкой не загонишь! И похер, под какой танк! Хоть под натовский, хоть под советский…

— Чего ты молчишь? - колючий взгляд Клюйко, еще больше обеспокоившейся моей непонятной для неё задумчивостью, наполнился подозрением. - Неужели я угадала и тебе с ветряными мельницами воевать понравилось? Думаешь, за очередное разоблачение больших дядек тебе еще один орден дадут?

Ноздри беременной фурии, еще несколько минут назад своей кротостью напоминавшей кормящую мадонну, возмущенно затрепетали. Да уж, гормоны любой беременной тётки, особливо, если эта тётка прокурорская, штука зело коварная. И разум её, и без того беспощадно бабский, напрочь затмевающая. Н-да…

- Душа моя, похоже, что у тебя воды отошли! Но не вниз, как у всех нормальных советских женщин, а прямиком в голову! - укоризненно покачал я головой. - Ну чего ты, ей богу?! Ты же меня, как облупленного, как свои пять пальцев давно уже изучила! С твоим-то умищем, профессиональным опытом и талантом читать людей! - добавил я к уже высказанной критике толику сладкой лести. - Неужели ты считаешь, что за какую-то медальку я готов пальцы в розетку совать?! Или, того хуже, еще и тебя с нашим потомством в этот блудняк впутывать?

Не ко времени возбудившаяся прокурорша, уже готовая развить и продолжить мою обструкцию, таки умолкла, и продолжать не стала. Недоверчиво посмотрела в мои честные милицейские глаза и на всякий случай обеими ладонями обняла свой выпирающий живот. По всей видимости, повинуясь пресловутому материнскому инстинкту. Дабы уберечь его, живот то бишь, от беды. От глобальных межведомственных авантюр молодого придурка, сидящего с ней рядом. И не просто придурка, а по совместительству, так уж получилось, соавтора этого самого живота.

- Я счастлив буду безмерно, Эля, коли выяснится, что наш изверг Витя просто по ушам мне проехался! Что я на его россказни, как самый последний лох купился! И, что никаких жмуров, кроме тех трёх наших местных, на нём нет! А насчет ордена, любимая, ты и вовсе не беспокойся, я его тебе прямо завтра сюда привезу. И тебе его подарю! В молочную кухню потом с ним ходить будешь. За двойной пайкой! Или на коляску нацепишь, чтобы другие мамашки во время выгула завидовали…

Пришлось еще минут десять молоть всякую чушь и бессмыслицу. Перемежая их с бесконечныи уверениями в совершеннейшем моём почтении и любви. Прежде чем будущая мать отвлеклась от своих вздорных мыслей и окончательно успокоилась. Поверив, что разум мой глупым желанием вселенских скандалов и разоблачений не инфицирован.

- Беда не в моём карьеризме и страсти к висюлькам, любимая, а в том, что Шабашов, скорее всего, мне не наврал. Вот попомни мои слова, Эля, всё, ну или почти всё, в чем он признался, подтверждение своё обязательно найдёт! Рано или поздно, но всё им на себя взятое будет доказано!

Лицо Клюйко в очередной раз посмурнело. Она посмотрела мне в лицо печальными глазами.

- Я тоже думаю, что основания так мыслить у тебя есть. Боюсь, что за последние годы подобные дела по соседним территориям действительно могли иметь место. Алексей сказал, что попробует посмотреть статистику и учеты по своим каналам. Особенно по тем делам, где были жалобы, надзорные проверки или ходатайства о пересмотре. Это не значит, что он что-то найдёт быстро. Но если там уже был вынесен и вступил в силу приговор, то к обеду он это знать будет. К обеду завтрашнего дня.

— А если там кого-то уже исполнили?

Эльвира подняла на меня глаза.

— Тогда, Серёжа, тебе лучше заранее привыкать к мысли, что это будет не просто неприятность. Это будет такая дрянь, от которой многие люди начнут очень быстро терять совесть, память и осторожность. Причём выборочно. Одни забудут, кто подписывал. Другие — кто и кому докладывал. Третьи — кто требовал раскрытия к празднику. И почти все они будут помнить только одно: что виноваты во всём какие-то зарвавшиеся низовые исполнители. А больше всего тот, кто это закаменевшее дерьмо мамонта разворошил! Ох, не завидую я тебе, Серёжа! И не приведи господи, если там где-то на продлении, либо на каком-то другом постановлении окажется виза Генерального! Ни погоны с него, ни голову, конечно, не снимут, но вас с Колычевым, уж ты мне поверь, он запомнит надолго. Навсегда запомнит!

— То есть, виноватыми опять будем мы? - чтобы хоть как-то потрафить беременной женщине, минуту назад названной мною дурой, прикинулся я наивным простаком-недорослем.

— То есть, да, виноватыми будете вы! — подтвердила она. — Ты, Колычев и, возможно, еще этот твой Тютюнник. А дальше уже как повезёт. Поэтому я тебе ещё раз говорю, пока не будет ответа из Москвы, молчи, как немой олигофрен из вспомогательной школы! И догадками своими крамольными не размахивай! Даже перед теми, кому веришь и кого считаешь своими.

— Тютюннику уже сказал.

— Не зря?

— Нет. Ему надо было сказать. Он начальник розыска, да и Шабашова брали мы вместе с ним. Если его оставить в неведении, он потом первым же и получит по шее. А он, кстати, далеко не дурак. Во всяком случае, понял и оценил он всё правильно.

Эльвира кивнула. Без радости, но с трезвым осознанием неизбежности происходящих процессов.

— Хорошо. Только дальше постарайся круг осведомлённых не расширять. И Колычеву скажи, чтобы он не делился с руководством своими опасениями.

— Хорошо, это я ему передам дословно. Если хочешь, могу даже сослаться на тебя! - пошутил я, чтобы как-то растормошить расстроенную подругу. - Только беда в том, что руководство к нему уже прибегало по этому поводу.

— Твою ж мать! - непривычно для моего комсомольского уха выругалась Клюйко.

Я хотел было её как-то успокоить и уже открыл рот, но она подняла палец.

— Не начинай. Я устала. И ребёнок сегодня пинается так, будто тоже хочет поучаствовать в вашем расследовании.

— Значит, наш будет! — сказал я. — С активной гражданской, а самое главное, жизненной позицией.

— Вот этого я как раз и боюсь, — вздохнула Эльвира. — Одного такого с активной позицией мне уже хватает. С лихвой!

Она посмотрела на меня, и в этом взгляде вдруг появилось что-то совсем домашнее. Не нежность даже, а усталое признание факта: вот сидит напротив непутёвый и от того опасный для окружающих энтузиаст-махновец. Самоуверенный и не всегда мыслящий здраво, но всё-таки свой. И с этим уже ничего не поделаешь. Ни строгим прокурорским протестом, ни даже обстоятельным разговором на кухне.

— Ладно, — сказала она тише. — Раз уж ты у меня в гостях, я тебя накормлю! И еще я передумала, спать ты сегодня домой поедешь! Только прошу тебя, пожалуйста, не изображай героя! Герои, Серёжа, очень часто дохнут не от пули, а от собственной дурости. А люди нашей профессии, еще и от язвы желудка!

— Вот за это, Эля, за твои котлеты и компот я тебя особенно люблю!

— За котлеты?

— Ну да! За государственный подход к моему питанию. А еще сиськи у тебя классные!

Глава 2

Утром до городской прокуратуры я доехал без приключений. Что при нынешних обстоятельствах само по себе мне уже показалось маленьким подарком судьбы. Однако, радоваться было некогда. Поскольку в голове назойливо вертелись сразу три беспокоящих сознание линии: Тютюнник, Колычев и Эльвира. Причём каждая из них могла выстрелить в любую сторону. Знать бы еще, в какую сторону… Тютюнник, тот теперь был в деле и даже более, чем формально. А, значит, если понадобится, он станет упираться рогом. И Колычев должен бы уже со всей определённостью понять, что его процессуальная стерильность теперь не просто юридическая добродетель. А способ нашего общего выживания. Что же касаемо Эльвиры… Эльвира во всей этой ситуации была отдельным родом войск специального назначения. Незаконным и неучтённым, а оттого особенно ценным. Этакий резерв Ставки верховного главнокомандования. Почти как старик Севостьянов со всеми его полномочиями. Но с той существенной разницей, что дорожит она мной по-родственному.

В городской прокуратуре пахло так, как и положено пахнуть советскому надзорно-карательному учреждению. В кабинетах которого люди каждодневно и в рутинном режиме решают чужие судьбы. Без оглядки на гуманизм и социальную справедливость. И получают за это не слишком большую зарплату. То есть, в данном богоугодном заведении отчетливо пахло исписанной бумагой и масляной краской серых стен. А еще мокрой одеждой посетителей в коридоре и их тоскливым ожиданием вызова к следователю или к помощнику прокурора.

Неподалеку от кабинета Колычева сидели пожилая женщина и парень, в убогой, но модной по нынешним временам болоньевой куртке. Женщина посмотрела на меня равнодушно, а болоньевый хлопец зыркнул с нескрываемой неприязнью. Оба, вероятно, решили, что я сейчас пройду к их столоначальнику без очереди. И да, оба они оказались правы. Впрочем, у нас, во внутренних и иных угнетающих население органах, с социальной справедливостью всегда было непросто. Особенно, когда обстановка в них воспалялась и начинала благоухать межведомственным дерьмом. Или хуже того, дрязгами.

Дабы не искушать судьбу и не нарываться, я вежливо постучал по двери старшего следователя.

— Да! — коротко и неприветливо донеслось из кабинета.

Несмотря на ранний час только что начатого рабочего дня, советник юстиции Колычев сидел за столом без пиджака. Ему это было несвойственно. Мало того, узел его унылого совдеповского галстука был небрежно ослаблен. А на столе перед ним лежали уже заполненные, но еще неподшитые в корки протоколы допросов и какие-то листы с черновыми пометками. И тут же находился раскрытый том дела. При этом у самого старшего следователя вид был не ахти. Не то, чтобы советник выглядел помятым или шибко удрученным. Тем не менее, вид был такой, будто бы сегодняшнюю ночь он провёл не в своей домашней постели. С мирно, после исполнения супружеского госдолга похрапывающей супругой. А в обнимку с подшивкой уголовного дела. Очень проблемного, надо сказать, уголовного дела…

По лицу старшего следака я понял, что со вчерашнего дня бодрого прокурорского оптимизма за время моего отсутствия у него не прибавилось.

— Заходи, Корнеев, — хмурым лицом кивнул он мне. — Заходи и дверь получше прикрой.

Дверь я, как и было мне велено, старательно прикрыл. И сразу же сел напротив, не дожидаясь на этот счет отдельного разрешения. Потому как в наших отношениях с советником юстиции это уже не считалось вопиющей наглостью. Скорее всего, товарищем Колычевым это воспринималось, как обычное нахальство. Присущее большинству милицейских оперов. Нахальство, не сильно выходящее за рамки приличий и правил межведомственной субординации.

— Ну что, рассказывай, был ты у своего Тютюнника? — первым делом задал он волнующий его вопрос. - Есть по его линии какие-то шевеления?

— Был! - успокоил я его, не отвечая на вторую половину вопроса.

— И? - нетерпеливо поторопил меня советник. - Как он отреагировал?

— Да вроде бы понял он нашу логику. Мне показалось, что правильно понял! Да, ругался, но, само собой, не в ваш адрес и не сильно, а только по делу, и только на меня. Мне даже показалось, что теперь он окончательно осознал, что беда эта наша общая. И потому велел передать вам примерно следующее: если вы вдруг думаете, что стоите в этом дерьме один, то тогда вы ошибаетесь! Он даже попросил вам тактично напомнить, что это мы Шабашова брали. То есть, Октябрьский уголовный розыск. А стало быть, это мы вас на раскрытие убийства Баунова вывели. И, следовательно, если вдруг кого-то начнут рвать и давить, то рвать и давить будут всех. Без тщательного разбора и сортировки.

Колычев несколько секунд смотрел на меня молча. Не проявляя ярких эмоций и без какого-либо выражения на лице. Потом отвёл взгляд и устало потёр переносицу.

— Ну хоть кто-то у вас в Октябрьском способен здраво соображать! - советник юстиции неожиданно и вслух проявил прокурорскую милость. И не к кому-то из из своих близких друзей или коллег. А к простым ментам, да еще невысокого районного пошиба.

Такая реакция товарища Колычева на мои слова, переданные ему от имени майора Тютюнника, мне понравилась. На душе стало светлее.

— Это да, наш Геннадий Дмитриевич соображает хорошо и быстро! - как опытный кулацкий подпевала, доброжелательно вторил я прокурорскому бригадиру. - Просто делает он это почему-то в такой форме, что далеко не все и не всегда верят в его здравомыслие… - расслабившись, не удержался я от ехидной шпильки в адрес своего руководства.

Колычев на мою сомнительную шутку не откликнулся. Видимо, не то у него было сейчас настроение, чтобы радоваться поношению в адрес чужого начальства.

— Что ещё? - нетерпеливо перебил он меня. - Рассказывай!

— Ну я же говорю, он обозначил, что в этой ситуации он полностью на вашей стороне! Но попросил, чтобы вы какое-то время постарались обойтись без лишнего шума. Геннадий Дмитриевич высказал мысль, что пока нужно сосредоточиться на максимальном закреплении местных эпизодов. Всех трёх. Баунов, Сорокин, Лазарев. Но уточнил. что главное, чтобы не было никаких радикальных формулировок! Из-за которых потом из нас же и сделают садистов, и корыстных фальсификаторов.

— Ну это я и сам, без его соплей понимаю! — раздраженно отреагировал Колычев на настоятельные рекомендации майора Тютюнника. - Надо же, умник какой нашелся!

— Оно понятно, что вы сами всё понимаете! - не вступая в спор и не выгораживая своего начальника, послушно согласился я с прокурорским советником. - Но цимес в том, что теперь это понимаете не вы один! А когда общую беду понимают двое начальников из наших с вами недружественных ведомств, то всё становится чуть проще! В этом случае данная общая беда уже перестаёт быть чьим-то личным несчастьем. В таком разе она начинает превращаться в рабочий и разумный план нашего общего спасения!

— Нет, Корнеев, на рабочий план это пока никак не тянет! — упрямо возразил прокурорский упрямец. Он взял со стола лист, пробежал глазами и подвинул его ко мне.

— Вот. По нашим двум старым эпизодам я сегодня утром ещё раз изучил всё, что есть. Потерпевший Сорокин найден за автовокзалом. И Лазарев в роще у больницы. По обоим мы с тобой будем проводить проверку показаний Шабашова на месте. Может, не сегодня, потому что не успеем, но завтра обязательно! Имей в виду, понятые на вас с Игумновым!

— Правильно, тянуть с этим нельзя. А насчет понятых вы не беспокойтесь, надёжные понятые будут!

— А ты не одобряй меня, Корнеев, — недовольно поморщился Колычев. — Мне твоего одобрения не надо! Я пока ещё в здравом уме и сам способен понимать, и оценивать свои действия!

— Так, Владимир Васильевич, я же исключительно из уважения лично к вам и к процессу! - быстро сдал я назад. Благоразумно признав, что похвала прокурорского из уст милицейского летёхи, это действительно, перебор.

— Вот это меня и настораживает. Когда районный опер начинает демонстрировать своё уважение к УПК, ничего хорошего в этом, как правило, нет! Значит, жди от него вскорости какого-то подвоха! - недобрым взглядом, полным нехороших подозрений, упёрся в меня прокурорский следак.

Спорить с ним в этой ситуации было не просто бессмысленно, а даже чревато. По той причине, что в данном конкретном случае он попал почти в центр мишени. С той лишь поправкой, что упомянутый подвох уже вполне заметно дымился под нашими с ним задницами.

— Кстати, от запрошенных соседей официальных ответов пока нет, — продолжил Колычев. — Зато сегодняшним утром у меня ещё один неприятный разговор состоялся.

— Кто? - моментально напрягся я.

— Гущин. Не очень настойчиво, но он всё же пытался забрать дело для проверки.

— А вы?

— А что я?! Он, если ты не в курсе, в своём праве! Заместитель прокурора, курирующий следствие! - зло сверкнув глазами в мою сторону, недовольно скривился Колычев. - Но я ему сказал, что планирую на сегодня и на завтра неотложные следственные действия. И поэтому несвоевременное изъятие у меня дела может существенно навредить всему ходу расследования. Я сказал ему, что в течение этих двух дней проведу “уличные” на местах с арестованным. И уже после этого отдам ему дело на проверку.

— И? Что Гущин? Он с вашими доводами согласился?

— Согласился... - как-то неопределённо пожав плечами, задумчиво посмотрел на меня старший следак. - Я, конечно могу ошибаться, но ты знаешь, Корнеев, у меня такое впечатление сложилось, что он и сам не рад происходящему. Думаю, что не очень-то ему хочется в чьи-то гнилые игры влезать. Я полагаю, что его попросили и он таким образом, то есть, без особого фанатизма на эту просьбу отреагировал. Скажу тебе больше, мне даже показалось, что он не слишком-то и огорчился, когда я от него отболтался.

Вот это мне уже не понравилось. Картинка складывается не смертельная, но определённо неприятная. Когда начальство тихо бздит и, имитируя вялую мастурбацию, дистанцируется от происходящих в его епархии процессов, это есть дурной признак. Признак того, что Содом и Гоморра вполне реальны и они не за горами. Проявляя лояльность к тем, кому отказать он не может, зам городского прокурора Гущин в это же время категорически не настроен совать свои личные пальцы в чужую розетку. И судя по всему, сейчас он очень осторожно пытается и рыбку съесть, и вместе с тем соблюсти хоть какие-то приличия. Чтобы потом, при самом плохом раскладе, если таковой вдруг случится, не оказаться в числе проигравших. В числе тех самых, которые в чужом преферансе проиграли собственные жопы. Но и своего прямого подчинённого, он при этом всё-равно расценивает как расходный материал. Это тоже плохо. Значит, заместителю городского прокурора Гущину достоверно известно, что где-то недобрые чиновные люди уже пишут нехороший для нас с Колычевым сценарий. И в этом сценарии нам с Владимиром Васильевичем, скорее всего, будет отведена роль глупых провинциальных клоунов. Этаких туповатых мальчиков для битья. Которые по причине собственной неразумной молодости и карьерной жадности опрометчиво разворошили пчелиный улей. В змеином гнезде.

— Теперь самое главное, это не допустить нам преждевременных протечек и удержать информацию! — переваривая собственные мысли, опять не смог избежать я назойливой рекомендации следаку. — Чтобы никаких лишних слов про серии!

— Спасибо! — сдержанно и с неожиданной для меня вежливой сухостью ответил мне Колычев. — Без тебя бы я никак не догадался!

— Владимир Васильевич, так я же это не в плане неуместных советов вам! - примирительно подался я пятками назад. - Это просто мои мысли вслух. Чтобы потом самому ничего не забыть и лишних бед ненароком не спровоцировать! Дополнительно к уже имеющимся...

Колычев хотел было что-то ответить, но в этот момент на столе зазвонил телефон.

Раздраженный, но отвлёкшийся от меня советник юстиции без спешки протянул руку и снял трубку.

— Колычев! Слушаю вас!

По-первости он несколько секунд молчал, потом его лицо изменилось. Не сильно, но всё же вполне заметно. Так-то у Колычева и раньше мимика была не шибко выразительная. Я бы даже сказал, экономная. Как лимит ГСМ у старшины райотдела. Однако, тут я успел отметить, что звонок этот для советника не показался простым и обыденным.

— Да, он здесь, — немного растерянно произнёс следователь и поднял глаза на меня. — Да-да, сейчас передаю!

Он протянул мне трубку.

— Тебя.

Я взял.

— Да, Корнеев!

— Серёжа, это я! Слушай меня внимательно и, пожалуйста, не перебивай! — раздался в трубке голос нежданной Эльвиры.

И что мне больше всего не понравилось, голос этот был слишком спокойным. А это обстоятельство, как я уже успел убедиться за время нашего знакомства с Клюйко, ничего хорошего не предвещало. Когда у Эльвиры Юрьевны были основания волноваться по-настоящему, она никогда не повышала тон беседы. Напротив, её голос и манера общения становились особенно холодными, и ровными. Как оцинкованный стол патологоанатома.

— Понял вас, слушаю внимательно! - нейтральным тоном ответил я подруге. Избегая даже малейшего намёка на какую-либо фамильярность.

— Значит так, Серёжа, от человека, к которому я обратилась по твоей просьбе, пришел первый отклик. В том формате, как ты и просил. То есть, просто устный ориентир. Говоря совсем коротко, по одной из названных тобой территорий было зарегистрировано очень похожее преступление. Мальчик девяти лет. И время совершения совпадает с указанным тобой. Окраина районного центра. Тело потерпевшего нашли в лесопосадке. Примерно в километре от междугородней автостанции. А теперь самое для тебя важное! Подозреваемого там задержали! И, можно сказать, что задержали по горячим следам! Настолько быстро, что следствие тогда даже на продление не выходило! Они с этим уголовным делом в два стандартных месяца уложились, ты представляешь?!

У меня неприятно похолодело внутри. И даже не от неожиданности. Как раз неожиданности в услышанном для меня не было. Хреново на душе стало потому, что одна из самых мерзких моих догадок вдруг начала обрастать подтверждающими деталями.

— Приговор исполнен?

— Этого я пока не знаю! — отрезала Эльвира. — Именно поэтому ты не делай сейчас никаких выводов вслух. Там были жалобы самого осуждённого и его матери. И что-то еще было в порядке надзора. Но точных подробностей у меня пока нет.

Я прикрыл глаза.

Жалобы злодея и его матери. Значит, жулик не молчал и как-то всё же пытался отбиться. Стало быть, можно предположить, что у того бедолаги, будь он хоть сто раз настоящим преступником или невиновным назначенцем, была мать. Которая ходила по коридорам, писала, просила, унижалась и стучала в двери, за которыми сидели сытые люди. И, если Шабашов назвал этот эпизод не с чужих слов, а из собственной памяти, то это означает, что мать та стучалась не зря. Только вряд ли её услышали…

— Территория какая? — спросил я.

Эльвира назвала область. Потом районный центр. Медленно и внятно. Видимо, чтобы я запомнил и при необходимости смог повторить без бумажки.

Колычев, видя моё лицо, уже взял карандаш. Я жестом показал, что ничего писать не нужно. По крайней мере, не сейчас. Он понял и карандаш отложил.

— Дальше, — продолжила Эльвира, — Ты пока не дёргайся! Возможно, ближе к вечеру, будет еще информация.

— Понял! Спасибо тебе!

— Я не думаю, что ты понял до конца. Поэтому еще раз повторяю. Никаких запросов туда от вашего Колычева. В том смысле, что пока никаких! Пусть он пока делает вид, что этой территории вообще не существует! Насколько я понимаю, вам сейчас и без этого есть чем заняться!

— Понял тебя! Обязательно передам. Спасибо тебе!

— Спасибо потом скажешь. Когда сам в полной мере поймёшь, во что ты влез! И, Серёжа… - Эльвира замялась.

— Да?

— Ты постарайся объяснить Колычеву, насколько это всё серьёзно. Я знаю, он педант и сухарь, но сейчас он тебе нужен живым и не сломанным. Если его отодвинут или заставят отойти от дела, то дальше вас будут раскатывать по одному и безо всякой жалости!

— Я это сам уже понял.

— Вот теперь, может быть, понял. Я на этот номер ещё позвоню, когда будет что-то. А ты всё же вечером у меня появись!

Связь щелкнула и оборвалась, не дождавшись от меня ответа.

Я медленно положил трубку. Некоторое время в кабинете стояла тишина. Даже коридор горпрокуратуры за дверью как будто притих. Хотя, конечно, это мне только казалось. Коридоры таких учреждений затихают только ночью. Обычно в них всегда кто-то мнётся, переживает и надеется на чудо. И ждёт чьей-то милости. Которой в этих стенах, как правило, никогда не случается.

Колычев терпеливо ждал и смотрел на меня очень внимательно.

— Ну говори! Чего ты молчишь?! Что она тебе сказала? — не дождавшись, раздраженно спросил он.

Я пересказал разговор, здешнюю половину которого он и так слышал. Коротко и, разумеется, без упоминания имени и фамилии Эльвиры. Про похожий случай в одной из ранее упомянутых областей. Про то, что мальчик девяти лет. Что тоже автостанция и про то, что злодей был пойман в рекордно короткие сроки. И что он давно осужден. Колычев выслушал до конца, не перебив ни разу. Потом встал, прошёлся по кабинету, вернулся к столу и сел. Очень аккуратно сел. Как человек, который только что понял, что под ним не обычный кабинетный стул, а крышка арсенала с поставленными на боевой взвод минами.

— Если всё это подтвердится, — произнёс он наконец, — то нас с тобой с землёй ровнять будут. Без сожаления и сочувствия!

— Будут. - снова не стал я ему перечить. - Во всяком случае, попытаются.

— И не только наши с тобой коллеги из числа соседей.

— Согласен. Не только, - в который уже раз покорно кивнул я головой.

Не обращая на меня никакого внимания, советник тоже кивнул. Видимо, не мне, а каким-то своим тревожным мыслям.

— Хорошо. Тогда продолжаем работать, как работали. Только Баунов, Сорокин, Лазарев. Всё остальное пока в загашнике.

— Всё верно, но всё же имеет смысл составить обстоятельную справку. По датам, местам и всему тому, что Витя рассказал по чужим землям. Чтобы была наготове. И, чтобы потом, когда у нас будет официальный документ, мы не выглядели волшебниками. Которые вдруг внезапно прозрели.

Он посмотрел на меня хмуро, но уже без прежней злости.

— Справка, это хорошо, но ты лучше иди сейчас к Тютюннику. А еще лучше, ступай к своему московскому товарищу! Пусть он нам поможет Шабашова до суда сохранить. Живым…

Глава 3

От городской прокуратуры до Октябрьского РОВД всего-то езды минут пятнадцать. Но это, если не затупить и как все нормальные люди, поехать по виадуку. А не попытаться сэкономить три километра и три ничего не решающие минуты. То есть, если не рвануть напрямую через “железку” и минут двадцать тупо простоять на переезде. Будучи наполовину юношей молодым и темпераментным, и оттого не всегда разумным, я рванул напрямую. И, знамо дело, простоял. Пока мимо тащился грузовой состав с цистернами, а семафор ехидно мне подмаргивал красными зенками похмельного вампира, я успел не только загнать юнца под виртуальную лавку. Но и трижды прокрутить в голове последнюю фразу Колычева. Про то, что было бы неплохо сохранить Витю Шабашова до суда. Живым.

Советник юстиции проговорил её вроде бы вскользь. И вроде бы в порядке служебной ворчливости. А вот на меня это его пожелание легло свинцовой тяжестью. Потому как в этой реальности, я уже имел удовольствие наблюдать, с какой непринуждённой лёгкостью здоровые мужики вешаются в ИВС и СИЗО на собственных кальсонах. Причём мужики эти еще совсем недавно никоим образом склонности к суициду не проявляли. И что характерно, вешаются они почему-то очень вовремя. Ровно тогда, когда их показания начинают мешать комфортному состоянию души больших людей. Технолог Шалаев, к примеру, совсем недавно повесился именно так. Аккуратно и в самый подходящий момент. Подходящий для кого-то и чрезвычайно неподходящий для следствия. Более того, он это проделал в том самом заведении, где надзиратель обязан заглядывать в глазок каждые пятнадцать минут. Круглосуточно. И именно во избежание таких неприятностей.

Н-да…

Во дворе райотдела было по-осеннему мокро и серо. И никого. Только дежурная машина стояла у открытых ворот бокса с открытым капотом, и над ней склонился милиционер-водитель Вася Сустретов. Тихо матерясь и что-то там ковыряя с выражением лица, полного разочарования в советском автомобилестроении.

Аскер-заде сидел за витриной с надписью “Дежурная часть” и сосредоточенно заполнял какой-то учетный журнал.

— О, здорово, брат! — обрадовался он мне так, будто бы я на вытянутых руках нёс ему банку растворимого кофе. Или же голую женщину по имени Софи и по фамилии Лорен. — Слушай, дорогой, тебя тут с половины десятого уже дожидаются!

— Кто дожидается? — насторожился я, подумав в первую очередь о каком нибудь обокраденном Шпаке.

— Товарищи, — с ленинской многозначительностью произнёс дежурный и повёл бровью в сторону коридора, ведущего к лестничному маршу на второй этаж. — Не наши. Двое. Из соседнего УВД к нам приехали! - многозначительно добавил он.

— А где они? - почему-то не сильно удивился я.

— Они у Захарченко сидят! — зачем-то понизив голос почти до шепота, сообщил Аскер-заде. — Поначалу-то они тебя и Тютюнника видеть хотели! Но тебя не было, а его тоже часа два, как в город на заслушивание вызвали. Поэтому Захар их к себе забрал. Так-то по виду они вроде бы, вменяемые мужики, спокойные. Не быкуют, говорят вежливо. Один майор в возрасте, а второй и вовсе подполковник! Хоть и сильно молодой…

Последнюю фразу старлей Аскер-заде произнёс с плохо скрываемой завистью.

Характеристика гостей мне сразу не понравилась. Впрочем, если посмотреть с другой стороны, то с какого бы перепугу быковать этим понаехавшим? С какой-такой пьяной радости? Здесь они не там, здесь они тут, а не у себя дома. И потому похер, что они старшие офицеры. Что один из них майор и даже то, что второй подполковник. И то, что оба они из группы “А” УУР их областного УВД, всем здесь похер ничуть не меньше!

Работникам розыска из соседней области, приехавшим к коллегам по чужому и дурно для них пахнущему делу, по определению следует вести себя умеренно. Особенно, если учесть, что в деле этом, изрядно смердящем, они есть сторона зависимая. Опять же, эти ребята, слава богу, ни разу не Главк УУР МВД СССР. Это тем свойственно с порога выкатывать любые требования к периферийным опричникам на местах. А этим совсем не по чину топать ножкой, поднимая на уши местную дежурную часть. Равно, как и напропалую ломиться в кабинет к начальнику здешнего органа внутренних дел. Дабы сорок местных мотоциклистов с пулемётами себе на посылки требовать. Они на чужой земле мало чего могут требовать. Потому что сразу же будут посланы нехорошими словами. Прямиком на хер. Даже в том случае, если этот подпол со своим ассисистирующим майором прибыл в наши палестины по экстренной необходимости. И на абсолютно законных основаниях. И даже имея на руках командировочные удостоверения вкупе с официальными поручениями от своих следаков. Наоборот, как все нормальные и неглупые опера, командированные к соседям по неотложным служебным делам, эти ребята отлично осознают, что на чужой земле они всего лишь гости. А в том, что эти мужики не сопливая оперская зелень и не генетические дебилы, сомневаться позволительно лишь Антохе Игумнову. И то только по причине его микроскопической выслуги лет в нашей системе. А так любой сотрудник любого “угла” знает, что в УУР областного УВД оперят только самые матёрые волки. Потому что даже суперблатным сынкам и племянникам служить там до крайности неуютно, и затруднительно. Поскольку надо быть очень квалифицированным специалистом по части розыска. Да, попасть в областной УУР блатная плесень может, а вот чтобы там задержаться…

- А скажи-ка мне, дружище Аскер, подпол и майор свои командировки у тебя отметили? Или, может, они к секретарю Дергачева по этому вопросу обращались? - задумчиво поинтересовался я у оперативного дежурного по Октябрьскому РОВД.

- Нет, не отмечались они у меня! - уверенно ответил Аскер-заде. - Просто про тебя спросили. И в приёмную со своими портянками они тоже не совались. Точно тебе говорю, я бы знал!

Такой ответ дежурного своей категоричностью оставлял мне к осмыслению всего лишь два варианта. В первом случае могло быть так, что эти ребята в своих командировочных удостоверениях уже проставили отметки. Например, в нашем областном УВД. Тогда можно предположить, что с кем-то из местных областников они уже успели доверительно пообщаться. Из чего, в свою очередь, можно сделать вывод, что у прибывших гостей в нашем УУР какие-то позиции всё же есть. А вот, если они вообще нигде не отмечались, то дела мои еще хуже, чем я думал до этой минуты. Ибо, при таком мутном раскладе получается, что подполковник и майор пребывают на нашей территории приватно. То бишь, не будучи официально сюда командированными. Нет, в том, что они сюда ниспосланы своим высоким руководством, я не усомнюсь ни на минуту. Но, если это сделано неофициально… Не оформляя командировочных удостоверений “ашники” областных “углов” в чужие регионы обычно не ездят. Не приведи господи, вдруг какой-то конфликт случится на не своей земле…

В любом случае, вариант с неофициальным визитом соседей мне нравится гораздо меньше первого! По той простой причине, что он неумолимо заставляет думать о близкой и нешуточной печали. И в самую первую очередь тревожиться о выходящем из-под контроля форс-мажоре. И пока не столько у меня, сколько у неправедных понаехавших. Тут даже сопливый инспектор ИДН первого года службы поймёт, что при таком раскладе, жопы у наших соседей уже не просто дымятся. По всему судя, жопы у них пылают. Как щеки пионера, пойманного старшеклассницами в своей раздевалке.

Выходит, что иноземные опера приехали к нам не раскрывать преступление особой тяжести. Получается, что они приехали решать вопрос. Стало быть, в этих обстоятельствах они никакие не опера, а решалы.

— Так где, ты говоришь, они сейчас? У Захарченко? - по инерции переспросил я словоохотливого дежурного.

— Да, были у него! - уверенно кивнул в ответ старлей. - И сейчас, наверное, там.

— Аскер, тогда будь другом, если Тютюнник объявится, скажи ему, что я в райотделе! И, что я буду у себя в кабинете, ты ему тоже скажи.

— Обязательно скажу, дорогой! — с готовностью пообещал мне дружественный ко мне суточный хозяин ОДЧ. Ни секунды не задумавшись, зачем это мне вдруг понадобилось попадаться на глаза суровому майору. Когда все нормальные опера нашего УР такие встречи стараются свести к минимуму.

Я уже было шагнул к застеклённой двери дежурки, когда на пульте, в верхнем ряду заморгала желтая лампочка. Прочитать надпись под ней с трёх шагов я не смог, но то, что эта лампочка мигала среди фамилий угнетающей верхушки Октябрьского РОВД, было понятно и так.

- Погоди! - коротко крикнул мне Аскер и быстро снял трубку с пульта. - Дежурный по РОВД Аскер-заде! Слушаю вас, Виталий Николаевич! - бодро доложился он переговорнику.

Кроме заместителя начальника РОВД по оперативной работе, среди абонентов этого ряда руководящих лампочек, никаких других Виталиев Николаевичей быть не могло. Значит, в дежурку позвонил зам. по опер Захарченко. Однако, лёгок он на помине!

- Есть, товарищ капитан! Сейчас посмотрю, он вроде бы заходил в здание! - продолжил дежурный старлей своё общение с главным опером Октябрьского района.

- Серёг, ты есть в отделе? Это Захар! - плотно зажав нижнюю мембрану ладонью, Аскер посмотрел на меня вопросительно. И получив от меня утвердительный кивок, с облегчением бросил в трубку: Да, Виталий Николаевич, вот он зашел! Так точно, сейчас я его к вам направлю!

Морозиться и ускользать от разговора с иноземными визитёрами я не видел никакого смысла. А посему вышел из дежурки и напрямки зашагал в сторону лестницы. Сказать по совести, никакого греха за собой я не помнил и потому чувство вины мою душу не тяготило. Напротив, сейчас мне было интересно, как пришлые варяги будут строить со мной разговор. Впрочем, выбор у них невелик и думаю, что вариаций будет разыграно всего две. Сначала прозвучат бравурные гимны за здравие, а когда я их должным образом не оценю, тогда уже прозвучит реквием скорби. И еще мне интересно, что им такого в нашем УВД про меня поведали, что беседу они решили начать с меня? Не с Колычева, не с Тютюнника, а именно с меня! Ну, допустим, с Колычевым они осторожничают ввиду того, что он прокурорский. А Тютюнник?

Поздоровавшись на ходу с секретаршей в приёмной, я постучался в дверь тамбура. Услышав захарченское “Да!”, решительно потянул на себя дверь и вошел в кабинет.

Их действительно было двое. Оба были одеты по форме. Как и сказал Аскер, на одном были погоны подпола, на втором майора. Меня это нисколько не удивило. В милицейском обмундировании на чужой территории проще. Опять же, земля не родная и погонами на ней светить не зазорно. Тем более, что никаких оперативных игрищ, как я понимаю, они у нас затевать не планируют. А это значит, что никакой расшифровки своей оперативной работы они не опасаются. Во всяком случае, не должны.

- Разрешите, Виталий Николаевич? - проходя в кабинет, задал я риторический вопрос. - Дежурный сказал, что вы меня хотели видеть? - обратился я к своему прямому руководителю, игнорируя заинтересованные взгляды чужаков.

- Да, Сергей, ты давай, проходи, присаживайся! - благожелательно указал мне рукой на свободный стул Захарченко. - Тут такое дело, понимаешь… - замялся он, затрудняясь с формулированием ситуации. - Вот, товарищи с тобой поговорить хотят! - поочерёдно указал он взглядом на присутствующих.

То, что шеф назвал меня по имени, да еще сделал это в присутствии посторонних старших офицеров, мне понравилось. Этим он со всей определённостью дал им понять, что я у него числюсь на хорошем счету. И что на съедение он меня не отдаст. По крайней мере, не отдаст сразу.

Теперь, после того, как прелюдия состоялась, я на полных законных основаниях принялся рассматривать явившихся по мою душу разведчиков. Не проявляя ни малейшего стеснения, встречаясь с их встречными взглядами.

Внешне эти мужики за рамки присущих нашей профессии стандартов не выходили. Нормальные старшие опера областного масштаба. Возраст, одежда и манера держаться также полностью соответствовали привычному типажу.

Единственное несоответствие во внешнем обличьи, которое я машинально отметил, так это оказалось сукно майорского мундира. Погоны на нём были с большими звёздами, а китель и брюки предназначались для младшего офицерского состава. Аскер верно подметил, этот майор, действительно был сильно старше своего товарища. Того подполковника, который был обмундирован в форму, полученную явно не со склада ХОЗУ. Молодой подпол, видимо, совсем недавно получивший вторую большую звезду на свои погоны, еще не сбил оскомину по части демонстрации нового звания. А потому пошитую на заказ форму носил с нескрываемым удовольствием. И подобно своему более возрастному коллеге, на ней не экономил, донашивая когда-то, еще будучи капитаном, полученное на складе вещевое довольствие. Его понты оказались сильнее желания денежной компенсации за недополученное обмундирование.

Первый — крупный, на вид мягкий и лет примерно сорока. С обширной лобной залысиной и добродушным лицом сельского ветеринара. Привыкшего к тому, что его любит не только скотина, но и не старые еще доярки. Китель на нём сидел удобно и обношенно. Такие люди в любом коллективе раньше всех садятся к столу и быстро становятся душой компании.

Второй, тот, который подполковник, был совсем другой породы. Тоже славянской внешности, но помоложе. Лет этак тридцати пяти или чуть меньше. Роста слегка выше среднего, поджарый, с тяжёлыми надбровьями и с неестественно плоским затылком. Как у таджиков и узбеков, которых в младенчестве их мамашки крепко пеленают. Привязывая к жестким доскам кровати. Этот в отличие от своего сотоварища не сидел за столом, а стоял у окна, вполоборота ко входу. И курил в приоткрытую форточку, косясь в мою сторону. Так ведут себя те, кому по роду деятельности важнее видеть неконтролируюмую дверь, нежели собеседника. И еще у него были очень характерные руки. С сбитыми и утолщёнными костяшками пальцев . На такие руки в прежней своей жизни я насмотрелся до отвращения. В девяностые. Когда борцы и боксёры массово подались в криминал. Меняя квалификацию спортсменов на сомнительное ремесло рекетиров.

— Здравия желаю! — бесцветным голосом произнёс я, после того, как без спешки оглядел гостей. — Слушаю вас, товарищи!

Подполковник как стоял у окна, пуская дым в открытую фрамугу, так там и остался. Даже не сочтя нужным ответить на моё приветствие.

А доброжелательный скряга-майор, экономящий на текстильном престиже, радушно ощерился и продемонстрировал попытку привстать. Надо полагать, выказывая тем самым ко мне своё уважение.

— Здравствуй, здравствуй, Сергей Егорович! Честно говоря, заждались мы тебя! - еще шире заулыбался он. - Вон ты какой оказывается, герой орденоносный! - почти восхищенно воскликнул майор.

Подполковник энтузиазма земляка не поддержал, своей улыбкой меня обделил и дымить не перестал. Но как и товарищ, смотрел на меня с не меньшим интересом. Изучающе смотрел. Как опытный заводчик на приведённого к его суке кобелька. Прикидывая, годится тот для вязки с его жучкой, или нет.

- Майор Воликов! - всё еще не утратив радостного оптимизма, бодро представился мне майор. - Зовут Иван Петрович. Старший опер. Как и ты тоже служу в розыске! Только не у вас, а в УВД Саратовской области. Догадался, наверное, по какому мы поводу здесь?

Я решил не баловать саратовского весельчака-затейника и вместо однозначного ответа, неопределённо пожал плечами.

- Странно! - чуток охладев в своей приветливости по отношению ко мне, немного обиженно и разочарованно протянул майор Воликов Иван Петрович. - А нам твой начальник тебя охарактеризовал как очень толкового опера! Быстро соображающего! - с мягким отеческим укором одарил меня он долгим взглядом.

Глава 4

Тут мне впору было бы обидеться и покраснеть. Или, на худой конец, изобразить смущение молодого специалиста, не оправдавшего доверия старших товарищей.

Но обижаться я не стал.

Во-первых, потому, что похвалу мне сейчас выдали авансом и совершенно бесплатно. А бесплатное в нашем ведомстве всегда потом оказывается самым дорогим. Во-вторых, я уже отметил для себя главное. Майор Воликов сказал «нам твой начальник тебя охарактеризовал». Начальник. Единственное число.

Начальник у меня, если по уму, не один. У меня их целая грядка. Тютюнник, который начальник розыска и который сейчас парится в городе на заслушивании. Захарченко, который сидит вот тут, в трёх метрах и который меня только что при них, при посторонних, назвал по имени. А с учетом нашей циничной ментовской специфики, то это считай, что почти по-родственному. И Дергачев, который начальник РОВД и который меня характеризовать подобным чужестранцам не будет никогда, даже под пыткой. Потому что нет они ему никто. Да и не по чину.

Значит, кто-то из моих непосредственных уже успел про меня рассказать. Причём, судя по интонации майора, рассказали про меня доброжелательно.

— Ну почему же не догадался, Иван Петрович?! — расплылся я в ответной улыбке той же степени искренности. — Догадался, конечно! Дело у нас тут одно, и дело интересное. Про водителя автобуса. Я так понимаю, вы по нему интерес имеете?

— По нему, по нему, родимому! — еще сильнее обрадовался товарищ Воликов и, поёрзав задницей, окончательно утвердился на стуле. — Вот видишь, всё-то ты понимаешь, но зачем-то скромничаешь и прибедняешься!

Захарченко за своим столом слегка расслабился. Ему, надо полагать, до крайности не хотелось присутствовать при при скользкой и, скорее всего, неприятной беседе. Двух заезжих хищников с его молодым и наивным подчинённым. И потому всякий признак того, что начатый разговор пойдёт мирным руслом, он воспринимал как личную удачу.

Подполковник у окна докурил, аккуратно затушил папиросу в пепельнице. Взял её с подоконника и развернувшись ко всем присутствующим своим широкогрудым фасадом, двинулся к столу. Шел он по видавшему виды паркету бесшумно и мягко, что при его комплекции, и при рассохшихся плашках пола вообще-то требовало известной сноровки.

— Кузнецов, — сказал он, садясь. — Валерий Борисович.

И всё. Ни должности своей не обозначил, ни где служит, ни зачем приехал. Просто фамилия, имя и отчество. Как в квитке прачечной. Только вместо инициалов с куцыми точками, полное имя с отчеством.

— Очень приятно, товарищ подполковник! — с максимальной сердечностью отозвался я. - А я, как вы уже, наверное, знаете, Корнеев. Сергей Егорович. Имею честь рекомендоваться! - не удержался я от мелкого хулиганства.

— Пока не могу сказать, что и мне так же приятно, — оценив мою выходку, нахмурился скромняга Кузнецов. — Приятно, если и будет, то это потом. Когда мы все вместе работу нашу общую доделаем.

Ну надо же. Прямо-таки папа Мюллер в исполнении обаятельного Броневого. Только костюм не тот, и глаза не сверлят, а смотрят ровно и скучно. Как у человека, которому все ответы известны заранее, и он тут исключительно ради формальной процедуры.

Скучающий за своим столом Захарченко по всей видимости решил, что пора повторно проявить хозяйское гостеприимство. Окинув взглядом недопитый чай в чашках гостей, он нажал кнопку селектора и позвал Галю.

— Будь любезна, еще чайку организуй товарищам! - скомандовал он вошедшей секретарше. - А ты чай будешь? - в последний момент вспомнив обо мне, повернулся он лицом в мою сторону.

Когда начальство отдельно интересуется у своего лейтенанта о его гастрономических желаниях в присутствии посторонних, наглеть по определению не стоит. Даже, если ты лейтенант старший. Поэтому я скромно отказался, отрицательно покачав головой.

— Виталий Николаевич, вы, пожалуйста, мою просьбу не сочтите за бестактность! — мягко обратился к Захарченко Воликов, — Но можно мы с товарищем Корнеевым сами по себе поговорим? С глазу на глаз? Не в обиду, так сказать. Уж вы нас поймите правильно! Ведь человек вы занятой и должность у вас хлопотная, а мы у вас и без того уже кучу времени отняли! Вам, как начальству всю эту рабочую бодягу слушать скучно, а нам, в свою очередь, при начальстве мелочи обсуждать неловко будет.

Попытку выдворить Захарченко из его собственного кабинета майор замаскировал небрежно. Однако, худо-бедно, но приличия он соблюл. Шеф на пару секунд задумался и в амбицию впадать не стал. К просьбе иногороднего коллеги отнёсся с пониманием и прибрав со своего стола кой-какие бумаги в сейф, поднялся. Потом, не пряча взгляда, посмотрел на меня и подмигнул. Сделав это так, чтобы и подполковник, и майор это заметили.

Взгляд, которым зам по опер меня одарил, у него получился красноречивым. Во всяком случае я в нём прочитал примерно следующее: «Хотят эти ходоки с тобой приватно пошептаться, ну так и дадим им эту возможность! Но это вовсе не означает, старлей, что я тебя им сдаю. Ты, Корнеев, самое главное, лишнего тут не наболтай, пока меня не будет в кабинете!». В общем, хороший взгляд получился у шефа. Универсальный.

— Ну ладно, сидите, разговаривайте на здоровье! — поднимаясь со стула, разрешил Виталий Николаевич. — Мне всё равно к начальнику отдела надо было зайти. Сергей, ты тут… это… — Он неопределённо покрутил в воздухе кистью, вкладывая в этот жест весь свой богатый служебный опыт. — Ты давай, чтоб нормально всё было! - еще раз и опять не скрываясь, подмигнул он мне.

— Хорошо, товарищ капитан, я постараюсь, чтобы нормально! - дисциплинированно привстав, заверил я своего прямого начальника.

Окинув коротким взглядом обоих путешественников, он вышел. Аккуратно прикрыв за собой дверь.

Мы остались в кабинете втроём.

Проявил инициативу, прервав образовавшуюся тишину, снова всё тот же словоохотливый майор. Первые минуты три Воликов говорил ни о чём. Сначала он пространно вещал про дураков, которые по своему обыкновению заняты тем, что строят отвратные дороги. Про то, что от их Саратова до нас немногим больше каких-то четырёхсот километров по трассе. Что выехав в пять утра, ежели исчислять по саратовскому меридиану, они бы не напрягаясь добрались часов за шесть. Если бы не убитый кусок в шестьдесят километров в районе Вольска. И, что теперь они с коллегой всерьёз думают, что лучше уж застрелиться, чем возвращаться назад тем же маршрутом. Потом без паузы, не давая мне возможности что-то ответить или как-то им посочувствовать, он принялся горестно стенать. Жалуясь, что в придорожной забегаловке уездного города Пугачева их напоили какой-то отвратной бурдой. Бессовестно обозначенной в меню кофейным напитком «Новость». И что теперь его желудок ведёт себя как склонный к побегу подследственный. Пока молчит, однако, употреблённой “новостью” рано или поздно поделится с окружающей средой. И не факт, что традиционным мочевыводящим путём…

Майор Воликов сам шутил и сам же над своими шутками смеялся. А смеялся он хорошо. Заразительно и с полной отдачей неиссякаемого доброжелательного оптимизма. Я даже невольно поймал себя на том, что мне этот дядька, в общем-то, симпатичен. И тут же снова поймал себя на том, что поймал. И мысленно, то есть, виртуально, дал себе по мозгам. Потому что повёлся на стандартную уловку сыскного профессионала. Трезво отметив, что не то плохо, что он профессионал, а плохо то, что будучи сам профессионалом, я едва не поддался оперскому гипнозу.

Застыдился я потому что это, братцы мои, классика. Первая стадия товарищеского общения, это когда свой в доску мужик рассказывает, как ему плохо в этой хлопотной командировке. Второй ход — свой в доску мужик мечтает вслух, как хорошо было бы, если бы ты, друг и соратник по борьбе с преступностью, кое-что для него сделал. И только на третьем шаге дружеского общения выясняется, что мужик этот вовсе не свой, и не в доску, и вообще он тут по собственной крайней нужде. И что нужда эта в пятьсот миллионов раз неприличнее той, которую нормальные люди обычно справляют в общественном нужнике. Где-нибудь за автовокзалом. Там, где порой насилуют и затем давят малолетних детей…

Я эту схему забалтывающего гипноза в своей прошлой жизни сам не единожды отрабатывал на живых людях. Вполне успешно и столько раз, что давно уже мог бы читать по ней лекции. И ведь читал. Когда по обязаловке и воле руководства выдавал в милицейской “вышке” закрытые лекции по ОРД.

— А ты, я слышал, по семьдесят пятому году два тяжких глухаря поднял? — посчитав, что прелюдия состоялась и вполне удалась, как бы между делом спросил Воликов. Всё еще светящийся добродушием и искренней ко мне симпатией.

— Поднял. На пару с напарником, - внутренне улыбнувшись, утвердительно ответил я на невинный вопрос майора.

— И скажи, Сергей, как у тебя это получилось? - нимало не скрывая восхищенного удивления, поиграл он почти брежневскими бровями. - Ты ведь, насколько нам известно, в розыск-то совсем недавно пришел? Как ты сумел?

— Повезло! - доверительно, как своему, ответил я товарищу Волкову, - Хотя да, тяжело было! — не кривя душой, честно признался я. — Материалы по розыску почти пустые были. Одни рапорта с отписками, да формально составленные справки о проделанной работе. Нам просто повезло, что в пассажирском предприятии архив не сожгли раньше времени.

— Вот! — добрейшей души майор поднял свой толстый указательный палец к потолку. — Вот именно! Истину глаголишь! Наш с тобой сыскарский удел, это неустанная пахота и везение! Везение и пахота! Вот в этом и есть вся наша с тобой специфика, Серёга! Ты уж сделай милость, старлей, не обижайся, что я тебя вот так запросто по имени! Ведь по возрасту ты мне в сыновья годишься. У меня, между прочим, сын тебе ровесник! Почти… И тоже, кстати, Сергеем зовут! Поэтому, ты слушай, Серёга, что тебе старый сыщик говорит! Который в уголовном розыске уже третий десяток лет лямку тянет.

Накачивая меня благостью, майор навалился локтями и грудью на стол. И, понизив голос до откровенно заговорщицкой тональности, и завораживающе глядя мне в глаза, заговорил еще более доверительно.

Разглагольствовал он, надо отдать ему должное, очень хорошо. Говорил грамотно и более чем убедительно. Про то, что раскрываемость тяжких насильственных преступлений в отношении малолетних всегда была и есть вещь святая. Но отчетность по раскрытию дел этой категории поистине самаая людоедская. Потом долго рассказывал про то, что при розыске гадов по этим преступлениям никто и никогда не даёт угрозыску спокойно работать. Особенно, в первые дни, недели и даже месяцы после совершения страшного злодейства. Что рабочим лошадкам розыска с первой же минуты и затем уже непрерывно звонят сверху все, кто ни попадя. Каждый божий день. И нагнетают жуткий нервоз без какого-либо малейшего стеснения. А по особо резонансным случаям, бывает, что звонят каждые два часа.

В этой связи майор Воликов подробно мне поведал про то, что в семьдесят втором, когда у них в райцентре нашли мальчишку, то в их группу “А” неоднократно звонил лично завотделом адморганов обкома партии. Не через начальника УВД, как это обычно делается, а прямо в их рабочий кабинет. И делал это он каждый раз спрашивая, не о том «как продвигается розыск», а «к которому часу задержите злодея».

— И вот ты скажи мне, Сергей Егорович, — Воликов посмотрел на меня по-отечески грустными от переполнявшей его мудрости глазами, — А что бы ты сам сделал на месте тех мужиков? Тех оперов, которые без сна и отдыха ноги до колен стирали? В поисках упыря?!

Я хотел было ответить по существу заданного майором мне вопроса, но не успел.

Потому что ответить мне помешала секретарша Галя, в одной на двоих приёмной служившая начальнику Октябрьского РОВД Дергачеву и его заму Захарченко. Уже не юная Галя, некрасивая, но с чрезвычайно обильной грудью, с достоинством королевы внесла в кабинет поднос. На котором стояли три стакана в подстаканниках, сахарница и блюдце с горкой карамелек «Раковая шейка». Эти немудрёные конфетки в главной приёмной нашего райотдела служили показателем расположения руководства. К тому, кого всё же решили напоить чаем. Поскольку я время от времени ловил на себе короткие, но заинтересованные взгляды Галины, в мозгу моём мелькнула горделивая мысль. На предмет того, что не видать бы пришлым сладкой раковой жизни, не будь меня здесь и сейчас.

— Пожалуйста! — ледяным голосом пригласила она к чаепитию саратовских варягов и отдельно улыбнувшись мне, степенно удалилась. Унося с собой всё тепло Октябрьского РОВД вместе со своей необъятной грудью.

— Спасибо, красавица! — крикнул ей вслед балагур Воликов.

Ответом ему послужило то, что дверь кабинета закрылась за секретарём намного громче, чем требовалось.

— Строгая женщина! — уважительно заметил майор, закидывая в свой стакан три куска рафинада.

— Она не строгая, — мягко возразил я. — Она просто очень впечатлительная и потому сильно переживает. Очень трудный у неё сейчас период…

— Какой еще период? - машинально поинтересовался, с удовольствием отхлёбывающий из своего стакана тёмно-коричневый кипяток, товарищ Воликов. Всё так же, словно сытый кот, добродушно прищуриваясь.

Если честно, то мне уже надоело водить хороводы с саратовскими туристами и я решил немного обострить вялотекущую ситуацию. Чтобы слегка спровоцировать их хоть на какую-то определённость в наших высоких отношениях. Но для этого надо было как-то встряхнуть этих ребят, цинично и коварно ведущих в отношении меня разведопрос.

- Известно какой! - лениво потянулся я за очередной конфеткой. - Еще совсем недавно наша Галя была румяной девочкой с персиком, а теперь она превратилась во взрослую тётеньку с увядшей курагой. Буквально на глазах всего личного состава…

Вопреки моим ожиданиям, Воликов не рассердился, а напротив, он от души захохотал. А ставший еще больше похожим на бандитствующего братка из девяностых подпол Кузнецов даже не улыбнулся. Сохраняя на лице тень недовольства, он взял со стола стакан за скобу подстаканника, попробовал тонкое стекло на температуру тыльной стороной указательного пальца и поставил его обратно.

— Так ты мне так и не ответил, что бы ты сделал? — вернулся майор к своему вопросу. - На нашем месте?

— Работал бы, — пожал я плечами. — А что еще можно делать?

— Работал бы он… Ну да, ну да.. — благоразумно не вступая в бессмысленную полемику, покивал он соглашаясь. — Все бы мы работали... А вот когда тебе из самых высоких кабинетов звонят по три раза на дню и угрожают, что если завтра не будет результата, то партбилет на стол положишь, ты бы так же спокойно рассуждал?

Опустившись до самой дешевой демагогии, майор в моих глазах сразу же утратил пару квалификационных баллов. Примерно из десяти два. Жаль! Либо не настолько он хорош, как я поначалу предположил, либо это я в его глазах недалёкий дебил. А и хер тогда на него! Немытый! И на его сотоварища точно такой же…

— Иван Петрович, - сделал я самое простое лицо, на какое оказался способен в данную минуту, - Я покамест к нашей родной партии никакого отношения не имею. Я пока что всего лишь комсомолец! Так что выходит, что мне и класть-то на стол пока нечего. Разве, что только из широких штанин что-нибудь достав…

— Ты, парень, особо-то не наглей! Ты место своё знай! — неожиданно, без лишней агрессии, но и не шибко миролюбиво вступил в разговор подполковник Кузнецов. - Ты за метлой-то своей следи! Если больших неприятностей не хочешь!

Вот она, оказывается, какая, первая выпущенная на меня боевая ласточка. Все четыре фразы подполом были произнесены ровно, без нажима и вообще как бы в сторону. Мимоходом как бы... Но смысл и набор озвученных им слов никаких иллюзий или сомнений не оставляли. Меня определённо начинают давить. Понемногу, но неотвратимо.

Как бы оно там ни было, но благодушный майор Воликов сделал вид, что произнесённой его спутником откровенной бестактности он не услышал.

— Ты пойми, Серёжа, — грустно вздохнул он и сразу стал похож на ветеринара, который вот-вот скажет несчастному пейзанину, что лактацию его коровки уже не спасти. И потому её придётся списать на колбасу. — Мы ведь чего к вам сюда приехали? Ты сам-то как думаешь? - наклонив по-собачьи голову, всё тем же мудрым отеческим взором согрел он меня. - Мы же к вам сюда приехали по-хорошему пообщаться! По-доброму, можно сказать, по-товарищески! Одно ведь дело делаем…

Добряк Воликов снова замолк, очевидно, дожидаясь от меня хоть какой-то реакции на свои душевные рассуждения. Чтобы понять, какая каша в моей голове булькает. Но в очередной раз я его разочаровал. Вместо того, чтобы как-то проявиться конкретными словами, я вновь начал шелестеть фантиком, освобождая очередную карамельку из вощеной бумажки.

- К тому же ты хороший опер, Сергей! Вот честное слово, без подначки тебе это говорю! Такое преступление далеко не каждый опытный розыскной раскрутит! И поэтому мне тебя, дурака, от всей души жалко!

— А чего меня жалеть, товарищ майор? Я же вроде живой пока... - легкомысленно не принял я заботу.

— Вот именно, что пока! — с печалью в голосе согласился он. — В том-то вся и штука, Корнеев! Что пока…

Он отхлебнул чаю, поморщился и полез в карман кителя. Достал портсигар белого металла с какой-то гравировкой, покрутил в руках и убрал обратно.

— Смотри, Корнеев, какая арифметика получается. Твой упырь взят, три трупа на нём висят намертво, дело у прокурорского следователя в производстве. Всё! Работа сделана, и должен отметить, что сделана она красиво! И скажу тебе честно, за неё положено не простое человеческое спасибо, а очень существенное поощрение за подписью вашего генерала! Точно тебе говорю, поощрение должно исходить никак не ниже, чем от генерала! — он мельком глянул на мой китель, где колодка, свидетельствующая о поощрении уже имелась. Но комментировать это обстоятельство никак не стал. — А ты вместо этого начинаешь ковыряться в чужой земле и мазать людей дерьмом. Зачем?

— Так он сам рассказал, Иван Петрович! Этот злодей Шабашов. Я его за язык не тянул! - попытался я оправдаться так, чтобы еще больше раззадорить поволжских разведчиков.

— А ты уверен, что он не врёт? - упорно продолжал упираться мой большезвёздный оппонент.

— Так я ж его очень качественно проверял! Вразнобой и по всем мелким деталям! Не плывёт он. Даже в мелочах не плывёт!

— Это он пока не плывёт! — категорически не одобряя моей мордовской упёртости, устало вздохнул Воликов. — Серёжа, ты пойми, такие, как он, они же при определённых обстоятельствах начинают на себя вешать всё подряд! Без разбора! У этих выродков устройство головы такое. Вашему Шабашову уже один хер, больше вышки не дадут, а ему внимания людского хочется. Поверь, он тебе сейчас и убийство Кирова на себя возьмёт и Гришки Отрепьева, и Кенеди! Если ты его хорошо попросишь и вдобавок колбасы ему в камеру принесёшь! С водкой…

— Так я его плохо просил, товарищ майор! - продолжил я непринуждённо изгаляться над саратовским ходоком. - И водкой я его тоже не угощал! Честное комсомольское!

— Нет, Сергей, ты как раз хорошо его просил! — Майор наставительно поднял палец. — В том-то и беда твоя! Ты его так хорошо попросил, что он тебе все кровавые грехи Поволжья на себя взял. Ты попомни мои слова, Корнеев, совсем скоро он от всех своих признаний откажется! Скажет, что оговорил себя, потому что его в вашем райотделе били.

— Так его и впрямь в райотделе били! — опрометчиво выпалил я осознанную дичь.

Воликов обескураженно моргнул. Видимо, не ждал он от меня таких откровений.

И даже Кузнецов, сосредоточенно разминавший у окна папиросу, медленно повернул голову.

Вот здесь, если уж совсем честно, о битии упомянул я специально. Юноша, чьё озорное сознание временами вспыхивает в моей голове, иногда любит взбрыкнуть. В интересах сыскного дела, разумеется. А старый и битый жизнью мент, который сидит в той же голове, за такие номера обычно бьёт юношу по затылку. Но сейчас он опоздал.

Впрочем, назад вылетевшего воробья из атмосферы уже не заберешь. Значит, надо доигрывать начатое.

— В смысле — били?!! — осторожно, боясь спугнуть удачу, очень тихо переспросил меня майор.

— Само собой, в переносном! — безмятежно пояснил я. — Морально, то есть, били. Мы его тогда допрашивали двое суток с перерывами на ночной сон и приёмы пищи. Только психологическое воздействие и только строго в рамках социалистической законности. Вот он от нашего с товарищем майором Тютюнником обаяния в результате и раскололся!

Кузнецов усмехнулся. Первый раз за всё время. Усмешка у него получилась короткая и, я бы сказал, недобрая. Похоже, до него дошло, что я слегка глумлюсь над их дуэтом.

— Юморист, — неодобрительно констатировал он.

— Стараюсь, товарищ подполковник. У нас работа такая, нам без этого никак нельзя. Иначе пить можно начать.

— А ты не пьёшь? - недоверчиво сузил он глаза.

— Пью, конечно! - не стал я размениваться на дешевое враньё старшим офицерам. - Но гораздо реже, чем пьют у вас в Саратове....

Воликов решил, что разговор совсем уже уходит не туда, и вернул его на прежние рельсы.

— Короче, Сергей. Предложение у нас к тебе простое и, поверь, для тебя и твоих коллег доброе. Свои три эпизода вы, само собой, добиваете и заканчиваете. А всё, что он там наплёл про нашу землю, вы фиксируете отдельной справкой. И справку эту по инстанции и вполне официально передаёте нам. А мы по ней у себя работаем. Сами. Спокойно, обстоятельно и без спешки. Как положено…

— А когда?

— Что — когда?

— Когда работаете?

Воликов чуть заметно запнулся. На секунду-полторы, не больше.

— Когда обстановка для этого сложится, — раздраженно выдавил он.

— Иван Петрович, — я изобразил на лице искреннее непонимание, — Так эта обстановка-то уже сложилась. Дальше некуда ей складываться! У вас же там человек по этому эпизоду прикручен! Был... - наугад добавил я, холодея сердцем.

В кабинете стало тихо.

Так тихо, что через две двери тамбура было слышно, как в приёмной Галя стучит на машинке. Воликов очень медленно поставил стакан на стол.

— Кто тебе сказал? — спросил Кузнецов, шагнув от окна в мою сторону.

Спросил он без выражения. Ровно и негромко. И вот тут я окончательно уверился, зачем этот человек приставлен к майору Воликову. Воликов был для доброго и расслабляющего разговора. А подпол Кузнецов для всего остального.

— А никто, — легко ответил я. — Сам додумался.

— Ты нам сказки не рассказывай.

— Товарищ подполковник, а какие тут сказки? — Я развёл руками. — Вот смотрите. Мы отправили три обычных запроса. Три самые обычные бумажки за подписью старшего следователя прокуратуры. У которого это дело в производстве. Что должно было случиться дальше? Если при нормальном раскладе? - я направил на товарища Кузнецова самый сердечный взгляд из своего арсенала. - Верно, дальше вы должны были нашей весточке несказанно обрадоваться. Аж до уссачки обрадоваться! Потому что вам на блюдечке и на халяву преподносят раскрытие особо тяжкого. Да любой нормальный начальник розыска за такое счастье год выслуги не раздумывая отдаст! А вместо этого что началось? Сначала начались непонятные звонки. И не нам со следаком, заметьте, а куда-то мимо нас! К нашему областному начальству! К милицейскому и прокурорскому. А потом и вовсе к следаку в кабинет паломничество началось! То ли с просьбами, то ли с требованиями дать дело почитать. Вы действительно считаете это нормальным, товарищ подполковник?!

— И что? - не захотел по пунктам перечить мне подпол.

— И то! - нахально передразнил я товарища Кузнецова. - Если бы у вас там был нормальный честный висяк, то вы бы сюда прилетели, если не в самый первый, то уж точно, на второй день! С наручниками для злодея и с ящиком коньяка для нас. А раз вы приехали не сразу и не за Шабашовым, а к нам с Тютюнником, то это значит, что у вас там не закрытый перелом, а открытый! Так что ни хера никакой не висяк у вас! У вас там давно уже раскрытие состоялось! С установленным и, наверняка уже задержанным лицом!

Теперь уже не только подполковник Кузнецов, теперь и майор Воликов смотрел на меня без своего прежнего добродушия и родственной ко мне приязни.

Глава 5

Чем бы закончилось наше высокое собрание с приезжими товарищами, я не знаю. Скорее всего, ничем хорошим. Потому что подполковник Кузнецов уже набирал в свою широкую грудь воздуха для чего-то основательного и громкого. А майор Воликов, напротив, тот воздух из себя выпускал в кабинетное пространство. К всеобщему счастью, только через рот. Как ярмарочный шарик, брошенный обиженным ребёнком в грязную лужу.

Я уже готовился к тому, чтобы стоически выслушать только что спровоцированные мной откровения. Но тут повернулась дверная ручка и в свой собственный кабинет вернулся его законный хозяин. И само собой, без стука. По причине того, что хозяин.

Заходя, Захарченко довольно шумно распахнул дверь и также шумно затопал вовнутрь кабинета. Хотя ходить бесшумно, в том числе, не только по линолеуму, но и по гулкой плитке первого этажа, у него всегда получалось отменно. Значит, шумел он сознательно. Давая нам всем время принять благолепные позы и придать своим лицам выражение здорового межрегионального сотрудничества. А в самую первую очередь, дабы показать, кто в этом доме хозяин. Несмотря на количество просветов на погонах и на величину звёзд на них расположенных.

— Ну как вы тут, товарищи? Обменялись информацией? — бодро и громогласно поинтересовался он, проходя к своему столу. — А то я смотрю, чай у вас стынет!

Чай, к слову сказать, не стыл. Чай к этой минуте у всех был выпит подчистую. А от субсидированной Галей карамели на блюдце остался лишь пёстрый курган из фантиков. Причём три четверти этого кургана я возвёл самолично. Благо, что мой нынешний возраст и молодое естество позволяют трескать сладости без каких-либо ограничений и ущерба для обновлённого здоровья. И даже не в таких мизерных количествах позволяет...

— Договариваемся, Виталий Николаевич, договариваемся… — с прежним, но уже заметно потускневшим оптимизмом отозвался Воликов. — Свои ведь люди, а, главное, одно ведь дело делаем! Но вы правы, между нами, операми, общий язык не всегда и не сразу находится. Особенно, когда опера с разной земли и с разным количеством опыта. - дипломатично ответствовал мудрый саратовский пескарь. То есть майор.

— Это верно, — не менее благодушно согласился Захарченко со старшим по званию коллегой. - Объём опыта оперативной работы - это иногда фактор главный и определяющий!

И обойдя стол, он уже обратился ко мне. По-прежнему во весь голос и будто бы даже с некоторым раздражением.

— Слушай, Корнеев, я всё понимаю, убийство убийством, но ты там про справку по кражам, случаем не забыл? Тебе когда было сказано её подготовить?! - с неподдельной строгостью обратился он ко мне. - Вы извините, товарищи, но вынужден на некоторое время Корнеева у вас забрать! - уже глядя на Кузнецова и Воликова, развёл зам по опере свои лопатообразные ладони в стороны.

Ай да молодец шеф! Ай да красавец!

Никакой справки по кражам с меня никто не спрашивал. И заданий по её написанию мне тоже никто не давал. Ни вчера, ни сегодня, ни когда-либо. Более того, любые кражи, будь они карманные или квартирные, на нас с Игумновым просто еще не успели повесить. Поскольку уже на второй день пребывания в отделении УР Октябрьского РОВД, нас с ним отдали в прокуратуру. В уголовно-процессуальное рабство советнику юстиции Колычеву. И, если у кого-то за означенную справку сейчас и потела задница, то это могли быть Гусаров или Стас. Но никак не мы с Антоном. Однако, заезжим товарищам знать нашу внутреннюю кухню было неоткуда. А задать уточняющий вопрос по чужой отчетности они не могли ни при каких обстоятельствах. Не по чину им такое любопытство и не по земле. Да и интереса у них к этому плебейскому вопросу, как я полагаю, нет никакого.

— Виноват, Виталий Николаевич! — моментально среагировав и изобразив на лице лёгкую степень вины, подскочил я со стула. С готовностью и искренним раскаянием троечника, в который уже раз забывшего дневник. — Про справку я, конечно же, всё помню! Она у меня в кабинете и почти готовая!

— Так доделывай иди! — сурово нахмурился зам по оперработе. - Здесь тебе не следствие, здесь у нас дисциплина и порядок! - непонятно для чего, добавил он последнюю фразу. Спорную, на мой взгляд.

Но спорной она показалась только мне, а вот оба старших опера областного УУР её оценили и даже покивали головами. Скорее всего, никому из них, как, собственно, и самому Захарченко, поработать в следствии не довелось.

— Иван Петрович, товарищ подполковник, вы уж извините! — искренне огорчился я, поочерёдно поворачиваясь к саратовцам. — Вынужден покинуть вас, служба, как говорится! Но вы не переживайте, я ненадолго отлучусь, минут на сорок, не больше! - быстро добавил я, заметив, как обеспокоенно переглянулись мои недавние собеседники.

Пропустив мимо ушей мои слова, Кузнецов посмотрел на меня так, что я в очередной раз порадовался наличию в кабинете третьего и, главное, несаратовского коллеги. Пусть и в капитанских погонах.

— Иди, Корнеев, справки, это дело святое… — нехотя процедил он главную милицейскую истину, не требующую доказательств. - Ты только из райотдела пока никуда не уходи, мы с тобой не договорили!

Отвернувшись от меня, он вопрошающе уставился на Захарченко. Как бы заручаясь его поддержкой своей ко мне просьбы-требования. Виталий Николаевич секунду подумал и небрежно пожал плечами, как бы давая понять, что он не против пролонгирования межрегиональных дебатов.

А Воликов ничего не сказал. Только покивал мне своей лобастой головой. Дескать, всё понимаем, служба, она на то и служба. Мол мы сами такие же и у нас тоже бывает, что справки пишем для своих бестолковых начальников.

Из кабинета я вышел быстро, но с достоинством человека, который еще не забыл самого главного события в своей жизни. Что совсем еще недавно его пожаловали настоящим орденом. Которого у присутствующих старших товарищей нет и о котором они могут только мечтать. И только плотно прикрыв за собой обе двери тамбура, весело подмигнул сисястой Гале. А приняв в ответ её приветливую улыбку, еще шибче прибавил шагу. Раздумывая по пути в отделение УР о том, что вовсе не факт, что гостям со мной повторно повезёт. В том смысле, что мы с ними еще раз сегодня увидимся. Ибо подполковники и майоры, особенно неродные, они предполагают, а криминальная обстановка в районе штука чрезвычайно ненадёжная и изменчивая. И где окажется районный опер через ближайшие полчаса, никому известным быть не может. Хоть господу богу, хоть даже дежурному по ОДЧ Октябрьского РОВД старшему лейтенанту Аскер-заде.

Отступление

В кафе «Волжанка», что располагалась в двух кварталах от Октябрьского районного органа внутренних дел, как и обычно, в это время дня было пусто и уныло. Вполне возможно, что именно из-за отсутствия посетителей, здесь вкусно пахло тушеной капустой и недавно сваренными сосисками. За угловой стойкой скучала свеженакрахмаленная буфетчица, а из колонок, расставленных по углам небольшой и пустой сцены, лилась мелодичная космическая тема. Голосом Кобзона немногочисленные посетители заведения уведомлялись о том, что скоро и на Марсе будут яблони цвести.

Воликов и Кузнецов решили рискнуть, и доверившись опрятно одетой официантке, взяли по солянке и по котлете с макаронами. Повинуясь въевшейся в мозг привычке, а точнее сказать, профдеформации, расположились они в дальнем углу зала. Так, чтобы непременно затылками к стене. И, чтобы видеть вход в зал заведения.

Первые минуты они ели молча.

— Ну и как тебе этот пацан? — наконец спросил Воликов, отодвигая пустую тарелку из-под первого блюда. - Что скажешь?

Кузнецов не ответил. Он методично и с неторопливой невозмутимостью асфальтоукладчика резал котлету на равные куски. Делая это с таким видом, будто котлета была перед ним лично в чем-то виновата.

— Ты отвлекись, Валера, я тебя не ради поболтать спрашиваю! - настойчиво и без какой-либо оглядки на субординацию, подстегнул майор подполковника.

— Плохо, — не отвлекаясь от своего занятия, ответил Кузнецов.

— Что значит "плохо", Валера? - не пожелал удовлетвориться сестрой таланта его сотрапезник.

— Всё плохо! — подполковник наконец отложил вилку и нож. — Скажи, Петрович, ты видел, как он на нас смотрел? А как он говорил с нами?! - Пасмурный Валерий поднял глаза на своего товарища. - Он же нас совсем не боится, Петрович! Совсем!

— Молодой, вот и не боится. Дурак потому что. - вроде бы убеждённо, но как-то без особой уверенности ответствовал ему майор.

— Нет, Петрович, он не дурак. Этот Корнеев, уж ты мне поверь, далеко не дурак! — Кузнецов, пустым взглядом окинув зал, неторопливо вытер губы бумажной салфеткой, скомкал её и аккуратно положил в пустую тарелку из-под солянки. — В том-то всё и дело, что он не дурак. Ты вспомни, после того, как мы обозначились, он же нас в три хода разобрал! Вспомни про его слова о запросах, о звонках и про то, что мы к ним не за упырём приехали. Всё, как есть расписал! И ты знаешь, я уверен, он эти свои выводы не сейчас сделал. Этот щенок еще до нашей встречи всё просчитал и во время разговора просто подбирал момент, чтобы нас за наши седые мудя подёргать!

— Ну и что? Ну да, тут ты прав, догадливый нам п#здюк попался... - задумчиво, но без убеждённости в голосе, вяло возразил Воликов. - Бывают и такие. Наверное… Хотя, если честно, таких районных летёх я еще не встречал ни разу.

— А то, что он про осУжденного знает?! - не обращая внимания на слова своего спутника, тихо задал вопрос подполковник. - Это тебе как?

В ответ Воликов промолчал. Потом полез за портсигаром. Но и в этот раз он тоже не закурил, а лишь покрутил его в пальцах, и положил на стол.

— Так, может, и не знает? Может, он нас на понт брал? Паренёк-то, видать, ушлый! Даром, что молод…

— Может, брал… — вяло согласился Кузнецов. — А может, и нет. Он ведь как сказал? «Прикручен. Был». Вот это «был» мне и не нравится. Пустой фуфлыжный понт так не колотят. Понты колотят напролом, чтобы смутить на мизере и в первую же минуту! А он сразу же аккуратно поправился. Значит, у него что-то есть за душой. Допускаю, что мало, но что-то есть!

— Откуда бы? Он же, что там ни говори, а пацан еще совсем! Салага. И в розыске, как нам с тобой сказали, он без году неделя!

— Вот и я думаю, откуда?! Разговаривал-то он с нами один! Один с нами, сразу с двумя! С тобой, Петрович, и со мной! А мы с тобой ни разу не пионеры! И никто ему в ту минуту на ухо советов не давал!

Буфетчица за стойкой громыхнула чем-то железным. Кобзон к этому времени давно уже допел про космичекие пестициды и его сменил чей-то тихий, но более лиричный баритон.

— А знаешь, что мне ещё не понравилось? — глядя на сотоварища непривычно умными глазами, негромко произнёс Кузнецов. — Он ни разу не спросил, что мы ему дадим. За его товарищеское понимание наших сложностей. И не потому он про это не спросил, что такой скромный и честный. Ни хера этот комсомолец не скромный! И ты тоже, я полагаю, это так же хорошо рассмотрел. И тоже понял, что он не скромный, и ни хера не честный. А я, Иван, еще к тому же разглядел, что глаза у него такие же, как у нашего Удава. Когда тот кого-то себе в жертву определил и уже душить начал. Хер выпустит, пока не удавит!

Воликов недоумённо посмотрел на напарника.

— Да ладно тебе! - перестав жевать удивился майор. - Тем более, что мы ему ничего и не предлагали пока. И до нашего Семёнова этому пацану, как раком до Парижа! Драматизируешь ты лишнего, честное слово!

— Вот именно, что не предлагали. А он ничего не спросил! — подполковник Кузнецов, давно уже переставший изображать тупого костолома, тяжело наклонился через стол. — Ваня, любой нормальный опер на его месте уже полчаса как крутился бы вокруг вопроса «а мне-то что с этого?». Может, не торговался бы, но хер к носу нам он обязательно бы подводил! Хоть намёком. Хоть одними глазами. Это же естественно! А этот сидит, конфетки жрёт и, сука, над нами же щерится. Ты понимаешь, что это значит?

— Что?

— Что ему не только не ссыкотно, а, что ему ничего от нас не надо! Или действительно дурак, или ему уже кто-то дал больше, чем мы можем.

Воликов надолго замолчал.

— Ты про орден его?

— И про орден тоже... — Кузнецов откинулся на спинку стула. — Вспомни, Ваня, нам про него что сказали? Что он молодой, наглый, но точно, не блатной. А не блатной, значит, без прикрытия. Так вот, Петрович, я тебе как старший скажу: нас с тобой н#ебали! По незнанию или с умыслом, это уже не важно! Допускаю, что не со зла и, сам понимаешь, не из корысти. Просто ваш тутошний источник сам толком не знает, кого он нам так неряшливо подсветил.

— И что теперь делать? - Иван Петрович Воликов, утратив былую добродушную вальяжность, прилип взглядом к лицу своего молодого, но раннего товарища

— Теперь? — Кузнецов посмотрел в окно, за которым уныло мокла улица и обиженно звенели трамваи. — Теперь мы с тобой по-другому заходить будем. Через своё руководство будем заходить. Нам ведь, много-то и не нужно! Ты помнишь, какая нам с тобой задача была поставлена? Нам только информацией разжиться надо было и к упырю доступ получить. Хотябы пару встреч с ним у местных выпросить. Чтобы без лишних глаз и ушей. А там дальше пусть уже руководство суетится и потеет! Да и прокуратуре нашей тоже пора бы уже в полный рост подключаться! По своей ли горизонтали или же через Москву, это уже их прокурорское дело! Нефиг им отсиживаться и отмалчиваться, пусть и они уже не стесняются, и свои жопы рвать начинают! Им громкий скандал так же, как и нам, поперёк горла будет! Тем более, что они в этом говне никак не меньше нашего замазаны!

Выговорившись, он нервно покрутил головой и подозвал официантку. У которой попросил счет.

— И вот что ещё, — добавил он, доставая деньги. — Ты когда с его майором говорить будешь, ты про последнего мальчишку сразу не начинай. Вообще ни про какого не начинай! Ты издалека, ты с отчетности начни. Начальники, они не опера, у них психология другая. Про отчетность он быстрее и лучше поймёт, чем про покойников. И, возможно, расслабится. А я опять посижу с тупой рожей и понаблюдаю, каков он есть, этот Тютюнник...

Тютюнник

Кабинет начальника уголовного розыска Октябрьского РОВД располагался в конце коридора, за поворотом. И дверь у него была обита старым дерматином цвета несвежей селёдки.

Я постучал по дверному косяку и принципиально не дожидаясь разрешения, вошел.

Геннадий Дмитриевич сидел за столом в мокром плаще. Точнее сказать, в "пальто летнем шерстяном", как оно указано в ОКУД и в арматурной карточке вещевого склада ХОЗУ УВД. Правда, погоны и пелицы на этом пальто отсутствовали и потому форменным обмундированием оно в данном случае не считалось. А мокрая кожзамовая шляпа Тютюнника лежала вверх тульей на приставном столе, на каком-то сером бланке. И медленно обтекала.

Судя по задроченному виду майора, заслушивание в горУВД прошло с огоньком.

— Явился.. — не поднимая головы и глядя на меня изподлобья, уныло констатировал майор. — Проходи, присаживайся!

Я прошел и сел.

— Товарищ майор, у нас в отделе саратовские находятся. Двое. Сам их удостоверений не видел, но дежурный уверяет, что это областники из Саратова. Оба старшие опера по линии “А”. Говорят, что по нашему шабашовскому делу приехали. У Захарченко они сейчас оба находятся! - коротко доложился я своему непосредственному, хоть и мокрому руководству.

— Знаю! — приёмной Тютюннику, как и секретарши по его должности не полагалось. Поэтому встав из-за стола, он поднял электрочайник и покачал его. Убедившись, что тот пуст, поставил на место. Затем сняв свой плащ, он прошел к двери и повесил его на вешалку. — Мне про них еще когда я был в городе, доложили.

— Кто доложил? - на автомате поинтересовался я.

— А это, Корнеев, уже не твоего ума дело! - огрызнулся майор, сорвав на мне свою, привезённую из УВД злость.

Он вернулся к столу, сел обратно на своё место и упёрся в меня колючим взглядом.

— Ну, рассказывай! Только не растекайся! Чего они хотят и чего ты им успел наговорить?

Я рассказал.

Уже более подробно. Майор Воликов Иван Петрович и подполковник Кузнецов Валерий Борисович. Оба из группы «А» УУР Саратовского областного УВД. Про то, что у дежурного они не отмечались и командировки ему, как и Гале, не предъявляли. Что показали только служебные ксивы. Про то, что сначала они два часа сидели с Захарченко у него в кабинете. О чем они там говорили, мне неизвестно. Что потом без стеснения наладили его из собственного кабинета и более получаса на пару меня там бессовестно мытарили. Про то, что работают они по классике. Майор Воликов сначала восторгался нашим оперативным мастерством. Потом жалился на тяжелую сыщицкую судьбу. Затем тактично попросил справочку по выявленным нами иногородним эпизодам Шабашова. И еще попросил впредь не лезть дальше границ своей земли. Не умолчал я и про то, что подполковник Кузнецов всё это время безмолвствовал. Старательно делая вид, что он есть не шибко умный спортсмен с напрочь отбитой головой.

И еще я честно поведал начальству, что сказал приезжим, что у них по этому эпизоду человек уже был прикручен.

Тютюнник слушал не перебивая. Только когда я дошел до последнего, он медленно потянулся за сигаретой и закурил.

— Дурак! — объявил он мне мой новый статус.

— Так точно, товарищ майор.

— Нет, ты не понял. Ты сейчас со мной не соглашайся, ты меня слушай и на ус мотай! — закурив, он выпустил дым в потолок. — Ты же им показал свои карты. Все или почти все. Теперь они знают, что мы знаем. Вот это ты и сделал.

— Товарищ майор, разрешите с вами не согласиться?

— Не разрешаю. Но ты говори.

— Они хвосты и так подчищают. С того самого дня, как наши запросы к ним пришли. Они этим занимаются вторую неделю и мы им в этом всё равно никак, и ничем не помешаем. А вот то, что мы получили взамен, это уже важнее.

— И что же мы получили?

— Мы получили подтверждение! — я подался вперёд. — Геннадий Дмитриевич, я же не наугад стрельнул. Я внимательно смотрел, как они отреагируют. Так вот, реакция определённо была! Воликов настолько растерялся, что он даже стакан назад поставил, из которого только что хотел чая отхлебнуть. А Кузнецов, который до последней секунды тупого дебила упорно изображал, вдруг от окна ко мне шагнул и вопрос задал! А вопрос он задал: «Кто тебе сказал?». Понимаете? Не «Чего ты там себе выдумываешь?!» и не «Какой еще человек?», а «Кто тебе сказал?»! Он этим вопросом мне всё и подтвердил! Безвинный человек у них сидит. Или уже не сидит…

Тютюнник вроде бы и отморозился, но всё равно умолк секунд на пять. Подождав эти пять секунд и, не заметив, что он настроен прерывать взятую паузу, я решил продолжить дальше.

- Товарищ майор, я и сам поначалу думал, что нам не стоит раньше времени проявляться. Но заметил, что слишком уж они расслабились, когда Захарченко вышел и меня одного с ними оставил. Не восприняли они меня всерьёз, Геннадий Дмитриевич! И поскольку не восприняли, то начали ваньку валять. Вот я и встретил их неудобным словом на противоходе! Нежданчиком, так сказать. Они и поплыли! Причем сразу оба! Ей богу, грех было такой ситуацией не воспользоваться, чтобы одномоментно удостовериться!

Тютюнник, очень внимательно слушая мои пояснения, смотрел на меня с изучающим прищуром. Но не с таким добрым, как у дедушки Ленина на школьных портретах нынешнего застойного времени.

Потом стряхнул пепел мимо пепельницы и, кажется, этого даже не заметил.

— Ты вот что, старлей, — сказал он совсем другим голосом. — Ты мне сейчас на пальцах объясни одну вещь. Если у них там по этому делу человек осуждён, а наш Шабашов тот же самый труп на себя взял, то что мы имеем в сухом остатке? Ты только не умничай и говори простым языком!

— В сухом остатке мы имеем неправосудный приговор, товарищ майор! По особо тяжкому. С максимальным сроком в пятнадцать лет! И это в самом лучшем случае! А то и с “вышкой”, которую по всем процессуальным срокам уже должны были исполнить!

— Правильно! И кто теперь за всё это будет отвечать?

Геннадий Дмитриевич Тютюнник ни с того, ни с сего вылупился на меня с такой ненавистью, будто бы это я оговорил неизвестного нам саратовского бедолагу. Будто бы это я оболгал его, навесив чужое убийство. И не только оговорил и оболгал, но вдобавок еще сфальцифицировал на него уголовное дело. А затем его осудил, и собственноручно расстрелял в дальнем продоле исполнительного централа.

— По закону, виноваты те, кто расследовал, надзирал и кто судил! - не отводя глаз, упрямо выдал я единственно возможный законный вариант ответа.

— А по жизни? - не поддался майор на мою наивную попытку свернуть в колею софистики. - Ты, Корнеев, дурака не включай, со мной это не прокатит! Говори как есть и что думаешь! Как будет по жизни? Кого теперь постараются с говном смешать?

— Если не по теории, а по жизни, то нас! — признал я очевидное. Хоть и невероятное. — Потому что мы это говно мамонта раскопали. Вот нас с ним, с этим говном, и постараются в единую субстанцию соединить.

Сказал и тяжело вздохнул. Сделав это непроизвольно и неожиданно для самого себя. Слишком уж тошно стало на душе от своим же ртом озвученных перспектив. Не факт, что неизбежных и неотвратимых, но всё же вполне возможных.

Майор понимающе кивнул. Так кивают, когда услышали то, что и сами прекрасно знали. Знали, но всё же хотели услышать еще от кого-либо другого. Чтобы по-товарищески разделить с этим кем-то другим унизительное опасение обделаться прямо сейчас и прямо в штаны. От чудовищно воспалившегося инстинкта самосохранения и непереносимо ярких эмоций. Связанных с жутким стрессом.

— Понимает он! — тусклым и бесцветным голосом произнёс майор куда-то в сторону двухярусного сейфа, стоявшего в углу. — Надо же, мать его за ногу, он еще и понимает!

Тютюнник яростно вдавил окурок в пепельницу и тут же полез за следующей цыгаркой. Потом отчего-то вдруг передумал, выдвинул ящик стола и швырнул в него мятую пачку.

— Теперь слушай меня сюда, Корнеев!

— Слушаю! - с покорностью первогодка срочной воинской службы, преданно уставился я на своего начальника. Абсолютно не настроенного шутить. Как, впрочем, и всегда. - Слушаю вас внимательно, товарищ майор!

— Я так думаю, что уже в течение часа они заявятся ко мне. Обязательно заявятся! Потому что я твой прямой начальник! А еще потому что рядового опера удобнее ломать через его начальника, а не через самого опера. Еще я думаю, что со мной они будут разговаривать не про убиенного на их земле мальчишку. Про своего убиенного мальчонку они без особой нужды и слова не скажут.

— А про что?

— Про то, что от твоей глупой инициативы, выходящей за границу нашей юрисдикции, у всего райотдела и лично у меня будут большие неприятности. И, что характерно, в этом утверждении они будут абсолютно правы! Потому что неприятности у меня уже начались! Я, между прочим, сегодня три часа в городской управе объяснял, почему у меня опера-новобранцы вместо того, чтобы работать по своему району, ставят на уши всё советское Поволжье!

— И что вы им на это ответите? - не впечатлился я страданиями начальника “угла” по поводу "всего Поволжья".

— А ты как думаешь?

Я подумал.

Думал я недолго, но честно. Прикидывая всё, что знал про этого хмурого, по службе ревнивого и, чего греха таить, не очень-то ко мне расположенного человека. Про его двадцать с лишним лет выслуги. И про то, как он в прошлый раз сказал мне, что мы все стоим в одной яме. В яме с экологически чистым удобрением.

— Я думаю, товарищ майор, что вы им ничего не ответите. Вы им скажете, что вопрос этот не вашего уровня. И отправите их к руководству УВД. Области, само собой, не города. Потому что район и город в данной ситуации даже теоретически ничего не решают.

Тютюнник посмотрел на меня с интересом. Примерно так, как смотрят на беспородную собаку, которая вдруг заговорила на французском. Пусть и не голосом диктора Кириллова из программы “Время”, но более-менее разборчиво.

— Почти, — склонил он голову. — Только не в УВД. В УВД они и сами дорогу найдут. Я их отправлю в прокуратуру. Для начала к Колычеву.

— Зачем?

— Затем, старлей, что дело в производстве у прокуратуры, а не у нас. И все вопросы по объёму обвинения решает следователь, а не начальник районного розыска. И, тем более, не рядовой опер! Вот пусть они с Колычевым и пободаются! Мужик он ссыкливый, но занудный, ему эти процессуальные разговоры, как отпуск на тёплом море...

Хорошая мысль. Я бы даже сказал, отличная.

Мысль эта была хороша не только тем, что перекладывала общение с саратовцами на плечи старшего следователя горпрокуратуры. Она была хороша еще тем, что вводила гостей в официальное поле. А в официальном поле надо будет предъявлять командировочные удостоверения, отдельные поручения следователя и всё прочее бумажное хозяйство. Которого у них, судя по всему, не имелось вовсе.

— Товарищ майор, — осторожно сказал я, — А вы бы их визит еще как-то в анналах нашего РОВД зафиксировали!

— Уже, — коротко ответил Тютюнник. — Я дежурному команду дал, он рапорт пишет. И ты потом тоже напишешь! Я тебе после подскажу, что там и как…

Вот за это я его в этот момент чуть не полюбил. Как далёкого и всеми уже забытого родственника из деревни. Оставившего непутёвому племяннику в наследство мотоцикл с коляской.

Начальник поднялся, прошелся до противоположной стены и обратно.

— Теперь по тебе. Ты сегодня в райотделе больше не отсвечивай! Понял? Бери Игумнова, если он здесь и валите отсюда! В прокуратуру, затем по адресам, не знаю, каким. Потом хоть по блядям, хоть в библиотеку, мне без разницы. Но я не хочу, чтобы они тебя еще раз прихватили! Не хочу я этого, Корнеев! Категорически не хочу! Пацан ты еще совсем, размотают они тебя, дурака самонадеянного!

Спорить с Геннадием Дмитриевичм по поводу самонадеянного дурака и размотают меня или нет, я не стал. Но кое-что уточнить и для пользы дела слегка сгустить краски счел нелишним.

— А если по телефону будут искать? Чего доброго, еще домой припрутся, с них станется! Они ведь и вас насчет меня дёргать начнут!

— За меня ты не волнуйся, уж я-то найду, что им ответить! А ты будь добр, но встречи с ними избежать сумей! — Тютюнник остановился напротив меня. — И вот еще! Про то, что ты им ляпнул про осуждённого на их земле, ты сейчас пойдёшь и расскажешь Колычеву. Сам! Не стоит ждать, пока до него это дойдёт кружным путём. Уяснил или тебе надо объяснять?

— Не надо мне ничего объяснять, я понял.

— И скажи ему, чтоб готовился. К нему очень скоро подойдут.

- Нет, товарищ майор, я тут прикинул и пришел к выводу, что к нему они точно не пойдут! - помотал я головой. - Они слишком ушлые и битые, чтобы так рисковать, и нарываться. Эти волчары приехали нас с вами за вымя потрогать и предметную разведку на месте произвести. А с Колычевым такие же как он сам, с ним их прокурорские говорить будут. Я в этом на все сто уверен! Чьи это будут прокурорские и на каком они уровне законность соблюдают, пока угадать трудно, но только это будут не наши, не менты!

Я поднялся, задвинул стул на место и пошел к выходу.

Уже когда взялся за ручку двери, Тютюнник окликнул меня. Как в прошлый раз. У него, похоже, была такая манера — самое главное говорить в спину.

— Корнеев!

— Да, товарищ майор?

— Тот, кто им на тебя наколку дал, этот “кто-то” не чужой, он из наших. Из городских он или из областных, это уже сейчас неважно! Но он не из Октябрьского, скорее всего.

Проговаривая эти слова, Тютюнник смотрел не на меня, а, как и в начале разговора, в блёкло-серое окно.

— Я так думаю, старлей, что ты это и сам уже понял. Понял ведь? - майор повернулся в мою сторону и его неподвижный взгляд застыл на моём лице.

— Точно так, Геннадий Дмитриевич! - не стал я притворяться придурком, не умеющим умножить два на два. - Понял! Давно уже.

— Что понял, это очень хорошо, Корнеев! Тут ты молодец! - удовлетворённо кивнул Тютюнник. - Но вот, если ты начнёшь суетиться на предмет поиска их источника, то это уже не будет хорошо. Это будет очень плохо! И ты имей в виду, Корнеев, в этом случае я тебя не пойму!

Глава 6

Игумнова в отделении не оказалось, и это меня нисколько не удивило. Антон, как ему и должно, находился в горпрокуратуре на подхвате у товарища Колычева. И, надо полагать, сидел он там сегодня с самого утра. Мы с ним официальным приказом были откомандированы к советнику юстиции, и никакие катаклизмы, происходящие на территории Октябрьского района нас теперь не касались. Во всяком случае, пока нас не открепили от советника юстиции. По этой причине прочие опера районного угрозыска при каждой встрече выражали нам свою черную зависть. Без малейшего стеснения и вслух. Не понимая по своему скудоумию, какое именно счастье нам с Антоном привалило. И чем оно для нас может обернуться.

Так что до горпрокуратуры я поехал на своей «шестерке». Спокойно поехал. Не бросая лишних взглядов в зеркало заднего вида и не озираясь по сторонам.

Насколько мудрая, настолько же и обременительная привычка проверяться, въевшаяся в мозг еще с прошлой жизни, всё же сработала. И перед перекрестком я машинально глянул в зеркало. И тут же сам себя одернул. Потому что для того, чтобы приделать мне ноги, землякам по голодному Поволжью недостаточно одного лишь желания. Или служебного рвения. Для этого им потребна полноценная бригада из “семёрки”. Из службы наружного наблюдения, то есть. С несколькими единицами транспорта, с пешими группами, со спецсвязью. А самое главное, со специально обученными грузчиками с "седьмого причала". Которые этим непростым ремеслом занимаются профессионально. А у саратовцев здесь такой роскоши нет и быть не может. У них здесь есть только чей-то местный длинный язык и на этом, пожалуй, всё. А язык, каким бы длинным он ни был, за моей машиной по улице не угонится.

Возле горпрокуратуры я поставил авто в тот же самый ряд, где стояли прокурорские. Пусть смотрят, кому интересно.

Игумнов, как я и предполагал, нашелся в кабинете советника юстиции.

Сидел он за столом, обложившись папками, и переписывал что-то в общую тетрадь. Вид у бывшего преподавателя кафедры истории КПСС был при этом сосредоточенный и мученический одновременно.

— Ты чего тут делаешь? — поинтересовался я.

— Работаю! — с достоинством занятого ответственным делом, ответил Антон. — Закрепляю прошлых. Владимир Васильевич поручил составить сводную таблицу по маршрутам за семьдесят пятый год. По датам, по рейсам и особенно по подменам водителей.

— И как?

— Ужасно! — честно признался Игумнов. — Тут у половины путевок полно непонятных дописок, помарок и исправлений. Такое впечатление, что не архив, а помойка!

— Так это же хорошо! - постарался я его взбодрить полным оптимизма голосом.

— Чем же это хорошо?! - недоверчиво посмотрев на меня, откликнулся напарник.

— Тем, друг Антоний, что если бы у них там все было чисто и аккуратно, то это значило бы, что кто-то те путевки специально приводил в порядок. А раз в архивных бумажках бардак, значит, бардак этот самый настоящий и его никто не чистил с момента образования! Да и наш Шабашов никакой не агент ЦРУ, он самый обыкновенный вурдалак!

Антон посмотрел на меня с тем выражением, с каким интеллигентный человек смотрит на дикаря, объясняющего московскому интеллигенту в третьем поколении преимущества жизни без мыла, туалетной бумаги и осенней обуви.

Колычева я заметил в углу у сейфа. Он что-то из него доставал, а рядом на стуле уже лежала стопка серых картонных корок. По-канцелярски, крест накрест, перевязанных толстым магазинным шпагатом.

— Ну наконец-то! — услышав мой голос, с излишней бодростью, но без симпатии, произнёс он. И сделал он это ко мне не оборачиваясь. — Явление солнцеликого опера Корнеева страждущим! Что ж, проходи, Корнеев, проходи! - почти дословно, но всё же с иными интонациями повторил он недавнее приветствие Тютюнника.

К проявленной антипатии я отнёсся филосовски. Выбрав для общения с прокурорским следаком сугубо деловой тон.

— Владимир Васильевич, у меня к вам разговор.

— Ты не поверишь, но у меня к тебе тоже!

Следак всё же отвлёкся от своего пыльного занятия и повернулся ко мне фасадом. И я увидел, что сейчас советник юстиции пребывает еще в большей удрученности, нежели утром. Хотя утром мне казалось, что быть угрюмее уже физически невозможно.

— Говори первым, Корнеев, у тебя это короче получится!

— Почему это вы решили, что короче? - передумав придерживаться дипломатических манер, пустился я в полемику с советником юстиции.

— Потому что у меня длиннее! — с упрямой и непонятной логикой, и уже начиная злиться, отрезал он. — Садись давай, и рассказывай!

Я сел и начал рассказывать.

Всё, от начала и до конца. Про двоих из Саратова, про то, что командировочных удостоверений они не предъявляли и у дежурного не отмечались. И нигде в РОВД не отметились. Объективности ради, попутно упомянув, что теоретически, свои командировки они могли отметить в УВД. Рассказал про Захарченко, которого пришельцы выставили из его собственного кабинета. Чтобы без его ободряющего присутствия попытать меня. На пару и без помех. Отдельно доложил про добрейшего майора Воликова с его жалостливой песней о нелегкой сыскной доле. Про справочку по иногородним эпизодам, которую неместные товарищи настоятельно у меня просили им предоставить. И про не менее настоятельную их рекомендацию дальше границ своей земли не соваться.

А еще про то, что я им выдал главную военную тайну. Как и порекомендовал Тютюнник, об этом факте я тоже не смолчал.

На данном отрезке моего повествования Колычев сначала застыл, а потом грузно опустился на стул для подследственных и посетителей. Даже не сделав попытки пройти к своему столу. Демократично оказавшись в аккурат напротив меня. Что для него, человека, чрезвычайно трепетно относящегося к иерархии сидячих мест в своём кабинете, было равносильно безудержному нервичекому припадку.

— Ты им прямо так и сказал? — недоверчиво переспросил он. — Что у них по этому эпизоду “человек прикручен”?!

— Прямо так и сказал.. - честно признался я в содеянном святотатстве и в нарушении наших с ним прежних договорённостей.

— А зачем?! - непонимающе, как на сифилитика, плюнувшего в бак с питьевой водой, посмотрел мне в глаза сердитый советник.

— Чтобы посмотреть на их реакцию. Чтобы понимание иметь! - выдержал я его взгляд.

— Ну и как? Посмотрел? Имеешь ты теперь понимание?

— Посмотрел. Имею! Отреагировали они, можно сказать, болезненно! - продолжил я упорствовать. - Оба засуетились! Владимир Васильевич, да, подтверждающей бумажки у нас еще нет, но зато теперь я твёрдо уверен, что наше с вами предположение оправдалось!

Колычев снял очки, подышал на стекла, протер их концом своего депрессивного галстука. Наверняка купленного еще по свадебному талону пятилетки три назад. Затем водрузил свои окуляры обратно на нос. Всю эту процедуру он проделал очень медленно, и по этой неторопливости я понял, что в данный момент он в своей голове что-то обдумывает. Не тягостные эмоции обкатывает, а суровые последствия моей выходки просчитывает.

— Значит, так, Корнеев, — молвил он, наконец-то закончив размышлять. — С точки зрения оперативной работы я тебе ничего говорить не буду. Не моя это епархия и лезть я в эти дебри не собираюсь. А вот с процессуальной точки зрения ты мне сегодня изрядно осложнил жизнь!

— Чем же это?! - искренне недоумевая, вскинул я брови.

— Тем, что мне теперь под дурака будет затруднительно закосить! А еще тем, что форы по времени у меня не будет! Теперь они знают, что мы осведомлены. И потому действовать будут в соответствии с этим знанием! Разницу чуешь?

— Чую.

— Ни хрена ты не чуешь! — устало возразил старший следователь. — Заинтересованные в сокрытии лица, Корнеев, это ведь не только те, кто мешает нам работать. Это и те, кто начинает интенсивно создавать доказательства нашей неправоты! Вот они сейчас вернутся к себе и начнут их создавать. Задним числом и в промышленных объемах! Ты, кстати, насчет сохранности подследственного с Тютюнником говорил?

Мысленно обругав себя самыми последними словами, я был вынужден признаться Колычеву, что нет, не говорил. И тут же выслушал от него в свой адрес много лестных слов. Цензурных, но оттого не менее обидных.

Спорить и оправдываться я не стал. Потому что прокурорский был абсолютно прав. И еще потому, что у меня у самого после беседы с соседями сохло во рту. Они и без того вторую неделю чистятся, как профессиональные бляди на сорок восьмом аборте. Но одно дело, это чиститься на всякий случай и вслепую. А чиститься, почти точно зная, где и кто ищет, это уже совсем другое дело. И Шабашов тут уже не пешка, а козырной валет…

Клятвенно пообещав, что сегодня обязательно предприму все меры к надёжной консервации злодея, решил подбодрить следака.

— Владимир Васильевич, зато они к вам теперь не придут! Потому что прийти на вежливый разведопрос, чтобы просто понюхать ваши настроения, это вообще не было для них проблемой. А вот прийти к вам в прокуратуру, зная о том вы в курсе их должностного преступления, тут особая отчаянность нужна! Так что обоссутся они теперь к вам прийти! - не стал я выбирать приличных слов и придерживаться высокого штиля.

— Они и так не придут! — не обратив внимания на мою непарламентскую стилистику и по-прежнему оставаясь мрачнее тучи, буркнул Колычев.

— Это почему же?

— Потому что уже приходили. — Он кивнул на телефонный аппарат. — Только не сюда, а этажом выше. Час назад мне звонил Гущин. Второй раз за сегодня. Интересовался, когда я планирую окончить неотложные и передать ему дело для проверки.

— И?

— И между делом спросил, не поступало ли ко мне каких-либо ходатайств от коллег из соседней области. — советник юстиции смотрел на меня поверх очков с той самой зоологической пристальностью, к которой я за последние недели уже успел притерпеться. — И вот ты мне скажи, Корнеев, откуда заместитель прокурора города в четверть первого дня знает, что в Октябрьском райотделе с утра сидят саратовские опера?

Ответа у меня не было. Точнее, ответ имелся, но был он мне сильно не по вкусу.

— Не думаю, что он имел в виду тех, кто наши милицейские пороги обивает! Это значит, что параллельно их ментам кто-то по вашему ведомству уже начал суетиться! — предположил я то, что пришло на ум первым. — А еще я допускаю, что действуют они в спешке и свои шаги пока еще толком не согласовывают. По причине непонимания широты и глубины проблемы. Но глупо сомневаться, что скоро они скоординируются и начнут действовать организованно! Прежде всего, по прокурорской горизонтали. И это в лучшем случае. Могут и через столицу!

— Разумеется, по горизонтали! А как же иначе-то?! Прокурор с прокурором сговорится втрое быстрее, чем иноземный опер со следователем прокуратуры. Особенно, если сверху получат одобрение! - впервые за этот разговор Колычев со мной был вынужден согласиться.

— Стало быть, не сегодня, так завтра вас вызовут! - исходя и прежнего богатого опыта, продолжил я умничать вслух.

— Стало быть, вызовут! — не выражая энтузиазма, вновь согласился старший следак. — И убедительно объяснят мне, что расследование по делу, стоящему на контроле обкома, непозволительно затянулось. А еще объяснят, что объем обвинения следует ограничить теми эпизодами, по которым уже собрана доказательная база. И что в интересах более полного и объективного расследования, всё прочее подлежит выделению в отдельное производство. С последующим направлением материалов по территориальности.

Произнес он это ровно и без выражения. Как оглашают решение по скучному бракоразводному процессу. В котором нет ничего интересного даже для любопытствующих пенсионерок. И я вдруг сообразил, что фразу эту он сегодня уже с кем-то проговаривал.

— И что вы будете делать? - настороженно поинтересовался я.

— А что я буду делать?! — кажущийся безнадёжно расстроенным Колычев, передёрнул плечами. — Разумеется, выделю и, разумеется, направлю! - посмотрел он на меня вызывающе. - Но только в том случае, если получу на это письменное указание!

Последнюю фразу он произнёс с отчаянным упрямством пионера-подпольщика. Попавшего в гестапо, но пока еще не подвергшегося пыткам немецких захватчиков.

— А, если вас просто вызовут на ковёр и в устной форме прикажут? - решил я в присутствии Антона зафиксировать героизм советника юстиции Колычева. Гарантия абсолютно ничтожная, но хоть что-то.

— Пусть приказывают. Устное распоряжение я не выполню! — просто и буднично ответил мне старший следователь городской прокуратуры. — Я, дорогой ты мой товарищ Корнеев, не первый год в органах прокуратуры. И давно усвоил по-настоящему полезную вещь. Начальство почти всегда готово заставить тебя сделать что угодно. Но оно почти никогда не готово написать это на бумаге. И, тем более, под этим подписаться собственной должностью и фамилией!

Вот тут я старшего следователя Колычева зауважал по-настоящему.

Не за безрассудную храбрость. Хотя и храбрости в этих его словах было немало. Зауважал я его за очень трезвое и правильное понимание устройства собственной конторы. Наш зануда и сухарь Колычев не собирался идти в лобовую атаку на колонну танков с криком «За Родину, за Пискуновку!». Наш зануда собирался тихо, вежливо и лояльно требовать у своего руководства официальной резолюции. Что в нынешних условиях совковой бюрократии может сработать гораздо эффективнее любого героизма. Потому как безумного героя можно похоронить с оркестром и обоссать его могилу уже назавтра, не дожидаясь девятого дня. А вот человека, который просит расписаться под сомнительным указанием, хочешь ты того или нет, следует принимать всерьёз.

— Владимир Васильевич, а сколько вы так продержитесь?

— Сутки, думаю. В самом лучшем случае двое. — следак поморщился от собственных невесёлых мыслей. — А потом резолюцию мне все-таки напишут. Обтекаемую, но обязательную для исполнения.

Товарищ Колычев неодобрительно глянул на Игумнова, с интересом греющего уши. Но в очередной раз отправлять его в буфет за заваркой всё же не стал. Вместо этого он снова повернулся ко мне.

- У нас, знаешь ли, тоже не дураки сидят, они поначалу на меня разозлятся, конечно. И даже накричат за моё упрямство и политическую недальновидность. Но потом остынут, подумают и обо всём здраво рассудят. Что, если правильно сформулировать указание, то крайним всё равно я буду. При любом исходе сложившейся ситуации. То есть, я и в шапке дурак, и не в шапке дурак! - уже совсем без злости, но с искренней печалью о своей судьбе, воззрился на меня прокурорский.

- Так что, Корнеев, со своей московской связью ты поторопись! Очень тебя прошу! Настоятельно!

От горпрокуратуры до Эльвиры я доехал быстро и не соблюдая никаких правил дорожного движения. И «шестерку» свою поставил не у подъезда, как обычно, а во дворе соседнего дома. Поборов на этот раз здравый смысл и логику. Исключительно по причине категорического нежелания украшать своим автомобилем двор Клюйко.

Эльвира открыла в халате и с полотенцем на плече.

— Ты чего это среди бела дня? — вместо приветствия поинтересовалась она. — Я тебе, кажется, ясно сказала: раньше вечера новостей не будет!

— А вечером я никак не могу, любимая! Вечером у меня по плану следственно-оперативные мероприятия!

— Чего ты мне гонишь, Серёжа? Ну какие еще следственные мероприятия могут быть вечером по этому делу? Если ваш злодей уже арестован и в камере сидит? — скептически хмыкнула Клюйко и посторонилась, пропуская меня в квартиру.

На кухне у Эльвиры помимо яблок несильно пахло валерьянкой. Валерьянка меня насторожила, но задавать вопросы по данному поводу я не рискнул. Вместо этого я рассказал обо всём, что сегодня произошло с моим непосредственным участием. Что-то пришлось поведать уже третий раз за день. Зато на этот раз это у меня получалось короче и толковее.

Эльвира слушала с непроницаемым лицом. И только на словах про подполковника Кузнецова и его вопрос «Кто тебе сказал?» отставила чашку в сторону.

— Ты идиот, Сергей! — сообщила она мне, когда я закончил.

— Это я уже слышал, душа моя! - успокоил я любимую женщину. - Сегодня. От майора Тютюнника. И Колычев, как мне кажется, тоже так думает.

— Значит, майор Тютюнник умнее, чем я о нем думала. Ну и Колычев, само собой! — Эльвира скорбно, словно крестьянка на картине о погорельцах, сложила руки на животе. — Серёжа, ты хоть понимаешь, что ты натворил? Ты им показал, что у тебя есть источник. Не о догадках о своих намекнул, не логикой блеснул и не оперская интуицией! Ты им показал, что у тебя есть источник! И теперь они будут искать, откуда к тебе пришла выболтанная тобой информация! И искать они твой источник будут не у себя! Они знают, что у них твоего стукача просто быть не может! И запросы ваши они пока еще игнорировали!

Вот об этом я, каюсь, не подумал.

Точнее сказать, подумал, но не в полном объеме, глубине и мере. Я прикидывал, что суетиться начнут в первую очередь вокруг меня. Потому, что это у меня шило в жопе и я главный инициатор отлова Шабашова. Это лежит на поверхности и все, кому интересно, при желании это легко узнают. Так что заради получения первичной инфы, логичнее всего было бы пощупать молодого и неуёмного опера. Что, собственно, сегодня и было продемонстрировано. Потом будет подход к Колычеву и, возможно, к Данкову. Теоретически, возможно. А то, что след изначально может перекинуться в белокаменную, мне как-то в голову не пришло. Не по причине природной моей глупости, хотя и без нее тут не обошлось, а потому, что Москву и Эльвиру я держал в сознании как свой глубокий тыл. А про свои тылы во время наступления на вражеские окопы человеку думать не свойственно. Но я-то не человек, я опер! Получается, что херовый я опер…

— Эля, сколько народу знает, что этот твой Алексей Львович смотрел эти области?

— Он сам. И еще один человек, через которого он поднимал учеты. — Она помолчала. — Ну и еще, быть может, непосредственно та тётка, которая ему учеты поднимала.

— Итого трое.

— Как минимум, трое! — поправила меня Эльвира. — Чего ты от меня хочешь? — спросила она наконец. - Тебе ведь что-то от меня нужно?

— Мне надо к Севостьянову. Сегодня.

— А без меня ты к нему не доберешься? Ты же как-то до этого дня с ним общался?

— Доберусь и да, общался. Позвоню опять его помощнику и меня примут. Но! — я подался вперед. — Только в этот раз я не хочу приходить к нему с пустыми руками. Мне надо, чтобы он услышал не милицейскую лирику молодого районного опера, а мнение старшака по особо важным при генпрокуроре СССР! Твоё, Эля, мнение!

- Хорошо! - подумав, ответила Эльвира. - Жди здесь!

Потом она тяжело поднялась и, придерживая рукой живот, вышла из кухни.

За ней я не пошел и мне было слышно не всё, но главное я слышал.

— Григорий Трофимович? Здравствуйте, это Клюйко. Да, я, кто же еще. Нет еще, но скоро уже. Хорошо, спасибо!

Пауза.

— Григорий Трофимович, я к вам не по личному. Я к вам по делу. Тут у нашего оболтуса опять ситуация сложилась непростая…

Снова пауза, которая продлилась гораздо дольше предыдущей.

— Нет-нет, я не преувеличиваю! Григорий Трофимович, вы же прекрасно знаете, что мне это не свойственно! По телефону не хочу, он вам сам подробности расскажет. Но мне кажется, мыслит он верно и основания в его рассуждениях есть… — потом, после короткого молчания, уже совсем другим тоном, — Да, я поняла! Спасибо вам!

На кухню Эльвира вернулась менее озабоченной.

— Сегодня через час он тебя примет. Сказал, что адрес ты знаешь.

Я смотрел на нее и вместе с благодарностью испытывал удовлетворение от верного решения, которое когда-то принял.

Севостьянова с Эльвирой познакомил я сам. Еще в те времена, когда дед лютовал здесь в прошлый приезд. Ему понадобился толковый профессионал по линии прокуратуры, знающий местную специфику. Тогда я порекомендовал ему Эльвиру и у них всё и сложилось. Не прошло и трех месяцев, как советник юстиции Клюйко из областной прокуратуры отбыла в Москву. А теперь она уже старший советник и состоит на должности старшего следователя по особо важным делам при Генпрокуроре Союза. — И вот еще что, Серёжа, — произнесла она мне уже в затылок, когда я обувшись, надевал куртку. — Ты, пожалуйста, постарайся в пожеланиях своих не переборщить и ничего лишнего не требовать в разговоре с ним! У тебя ведь это запросто…

Глава 7

Особняк с кованым забором и стальной дверью, крашенной под чугун, за минувшие сутки опять нисколько не изменился. Как обычно, створки ворот были закрыты наглухо, а во дворе, помимо привычной черной «Волги», стояла еще одна «двадцать четвертая». Серая и с нашими областными номерами. Которую я здесь раньше не наблюдал.

Машину, как и в прошлый раз, я оставил метрах в пятидесяти от объекта, не доезжая до особняка. Не из конспиративного щегольства, а по привычке. Которая и есть вторая натура.

Молчаливый человек с оловянными глазами провёл меня по коридору и, ни слова не сказав, открыл дверь.

Севостьянов, как всегда, был в помещении один. И, как всегда, сидел за пустым столом, на котором стояли только стакан с чаем и всё те же телефонные аппараты. Один без наборного диска, а другой не только с наборником, но еще и с бронзовым гербом.

— Ну? — сказал он вместо приветствия. — Двое суток, если я не ошибаюсь, еще не истекли. Ты чего засуетился раньше срока? Или бумажку уже добыл?

— Бумаги нет, товарищ генерал-полковник… - тяжело вздохнув, понурился я.

— А чего тогда у тебя есть?

— Есть двое старших оперов из УВД Саратова. Областники. Приехали и интерес к задержанному злодею проявляют! Активно!

Дед даже бровью не повел на высказанную мной информацию.

— Я знаю. Подполковник Кузнецов Валерий Борисович и майор Воликов Иван Петрович. Оба из группы «А» управления уголовного розыска. Прибыли сегодня к девяти утра личным автотранспортом. Двухместный номер в гостинице «Волга» им бронировали из вашего областного УВД. Позавчера.

Я стоял и молчал.

Молчал не от восхищения севостьяновским профессионализмом. Хотя восхититься тут было чем. А от простенькой арифметики, которая мне очень не понравилась. Эти фамилии я узнал сегодня в начале двенадцатого. От дежурного по Октябрьскому РОВД Аскер-заде. А номера гостям, как оказалось, забронировали еще позавчера. И, стало быть, кто-то в нашем областном управлении об этом визите знал еще за двое суток до того, как о нём узнал начальник районного розыска майор Тютюнник. В чьём отделении они, собственно, и просидели полдня. Но уже сегодня.

— Садись, — наконец-то разрешил мне всезнающий дед. — И не делай такое постное лицо. Тебе это не идёт! Ты у меня в этом городе не единственный источник информации. И даже, если тебя это утешит, не самый осведомлённый. Но всё равно, давай, рассказывай, что там у тебя?

Я послушно сел.

И выложил почти всё. Следуя наставлениям Эльвиры, уложился меньше, чем в пять минут. Постарался не увлекаться лирикой и не растекаться по сознанию всезнающего генерала второстепенными словесами.

С самого начала я сделал главный акцент на приватный характер визита саратовских коллег. Рассказал, что командировочных удостоверений они в Октябрьском РОВД не предъявили, а, значит, визит их носит сугубо частный характер. То есть, имеет место личный интерес. Наябедничал про справочку, которую они у меня запросили. Отдельно и обстоятельно упомянул о пожелании ходоков получить доступ к Шабашову. Который им почему-то желателен без лишних глаз и ушей. Не забыл и про заместителя городского прокурора Гущина. Раньше нас с Колычевым и Тютюнником уже знавшего о саратовцах. И дважды за сегодняшние полдня звонившего Колычеву по проблемному делу. Под конец повествования поведал о том, что старший следователь Колычев продержится максимум сутки, когда у него затребуют уголовное дело на проверку.

Про то, что поддавшись соблазну, я ляпнул саратовским про осужденного у них злодея, я тоже сказал. Врать деду было бессмысленно, он это всё равно узнает и лучше уж, если от меня.

Севостьянов выслушал меня не перебивая. И как мне показалось, без какого-либо интереса. Потом взял со стола стакан, с удовольствием сделал из него глоток и поставил на место.

— Значит, бумаги, о которой мы с тобой договаривались, у тебя нет, — подытожил он. — Достоверной фактуры у тебя тоже нет, но ты всё равно хочешь, чтобы я влез в это болото, не имея на руках никаких подтверждающих данных?!

— Точно так! - стараясь сохранять на лице невозмутимую уверенность, подтвердил я, - Хочу!

— И почему я должен это сделать?

Вот это был главный вопрос этого часа, а, может, и всего дня. Отвечать на него следовало не жалобой на объективные трудности и происки иногородних подлецов. И не пылким призывом любой ценой соблюсти человеческую справедливость, и социалистическую законность.

— Потому что этой бумаги к оговорённому сроку может не быть вообще, товарищ генерал-полковник.

Дед поднял на меня глаза.

— Поясни, будь так любезен!

— Поясняю. Мы с вами вчера условились, что я добываю документальное подтверждение хотя бы по одной территории. И под это вы вступаете в игру. Это было актуально ровно до сегодняшнего утра. А сегодня утром обстановка переменилась. Потому что теперь они точно знают, что мы ищем. И где ищем, тоже знают. Соответственно, с сегодняшнего дня у них задача не отбиваться от мелкого и случайного возникшего недоразумения, а зачищать собственные косяки. И главная беда в том, что зачищать они их будут не на нашей земле, а на своей! То есть, там, куда мы не дотянемся. Мы с Колычевым, - уточнил я.

— Постой, постой! Ты раньше времени лишнего не нагнетай! Что они там могут зачистить? — недовольно усомнился Севостьянов. — Во-первых, приговор, если он есть, он в архиве суда лежит. И лежит он в областном суде, а не в районном. А надзорное производство, если таковое имело место, оно в прокуратуре хранится. И тоже в архиве.

— Это да, сам приговор они не тронут, — согласился я. — Приговор и все надзорные материалы трогать глупо и опасно. А вот всё остальное они уберут за неделю. Например, первичные материалы розыска, какие остались. Журналы регистрации, которые и так, наверное, по срокам подходят к сожжению. И рапорта, и объяснения, которые в дело не вошли. Вещдоки, которые тоже по акту уже уничтожили. Подлинники жалоб матери осужденного, по которым были мотивированные отказы. Вы же понимаете, Григорий Трофимович, что любое липовое раскрытие держится не на самом приговоре. И, что опровергнуть липу легче и проще тем мусором, который остался вокруг. Вот эти второстепенные бумажки они и уберут. И тогда останется одно только слово нашего Шабашова против вступившего в законную силу приговора уголовной коллегии Саратовского облсуда. А слово детоубийцы против приговора облсуда, прошедшего все кассачки и надзорные проверки, уж вы меня извините, не стоит ни хера!

Дед, и без того не выглядевший радостным, насупленно молчал.

— И вот еще что, — продолжил я, пока он не начал развенчивать мои доводы. — Если я всё-таки добуду документ, скажем, послезавтра, то вполне возможно, что будет уже поздно. Потому что вы в этом случае пойдёте к Генпрокурору не с товарищеским предупреждением о надвигающейся на него неприятности, а с уже сформировавшимся скандалом. И боюсь, что тогда вам скажут: “А чего же это вы, Григорий Трофимович, сидели в этом регионе и ждали? Для чего вас Центральный Комитет нашей руководящей и направляющей партии направил в Поволжье?!” Ведь обратиться в ЦК и в генпрокуратуру вы всё равно будете обязаны? Хотя бы потому, что на сегодняшний день об этой бодяге уже знают не двое, а человек пятнадцать…

— Ты меня пугать что ли вздумал? — подняв на меня тяжелый взгляд, очень тихо поинтересовался Севостьянов.

— Да господь с вами, Григорий Трофимович! - изобразив возмущенную недоумённость на лице, воскликнул я не слишком громко. - Я хоть и выгляжу иногда придурком, но уверяю вас, идиотом не являюсь! Нет, товарищ генерал-полковник, это я вам просто докладываю реальную обстановку. Как умею и так, как сам её вижу.

Опасно-ленивый лев пенсионного возраста смотрел на меня довольно долго и пристально. Секунд десять выглядывая что-то на моём лице и в глазах. И это были очень нехорошие для меня десять секунд.

Потом он неожиданно откинулся на спинку кресла. И лицо его слегка утратило свою каменистость.

— А ведь ты прав, Серёжа. Не в том, в чем сам думаешь, но прав.

— Это в чем же я прав, товарищ генерал-полковник? Если не секрет, конечно?

— В том, что решение, о котором ты сейчас хлопочешь, сегодня стоит дешевле, чем оно будет стоить послезавтра. — дед рассеянно побарабанил пальцами по полировке стола. Потом, обращаясь к самому себе, он продолжил, — Сегодня это что? Это сигнал из области о неприятной процессуальной коллизии. Да, ничего тут не поделаешь, история эта выглядит некрасиво и пахнет она, согласен, дурно. Но пока это всё еще рутинно и буднично. Почти рутинно и буднично… - после короткой паузы задумчиво поправился Севостьянов. - Таких сигналов в Генеральную с необъятных просторов Союза поступает по сорок штук в неделю. И само собой, там на них реагируют так же. Обыденно, то есть, и в рабочем порядке. А вот если появятся какие-либо неудобные бумажки, то это будет уже установленный факт неправосудного приговора по особо тяжкому и резонансному преступлению. И тогда я туда приду не с дружеским предупреждением и рабочим вопросом, а с готовой политической проблемой. А с политическими проблемами, Сергей, в ЦК обращаются только те, кому уже нечего терять! - тихо и медленно проговаривая свой монолог, с любопытством энтомолога рассматривал меня цековский чекист.

Отводить глаза от взгляда рептилии я возможным не счел. И выдержал этот взгляд до той самой секунды, когда рентгеновские лучи, источаемые зрачками деда, не ослабли до относительной человеческой нормы. - Или ты, Серёжа, считаешь, что я настолько стар и терять мне уже нечего?!

Он произнёс это спокойно и без всякой аффектации. Как неопохмелённый бухгалтер какой-нибудь пимокатной артели. Объясняющий своему вороватому руководителю, почему выгоднее списать недостачу в этом квартале, а не в следующем.

— Нет, Григорий Трофимович, я так не считаю! - так же бесцветно и без эмоций ответил я. - И вы это хорошо знаете. Стало быть, вы начнёте, я вас правильно понял? — не удержался я.

— Не спеши. — Севостьянов достал ежедневник, перелистнул страницу и взял карандаш. — Начать-то я начну! - что-то черкнув в книжке, закрыл он её. - Но не так, как ты думаешь! Есть суета и есть темперамент, Серёжа! Ты между этими понятиями какую-то разницу улавливаешь?

— Улавливаю! - без колебаний заверил я философствующего чекиста.

— Тогда слушай и запоминай. Сегодня я никаких шагов делать не стану. В том смысле, что беспокоить Москву не буду. Все щекотливые разговоры завтра! И ни о каком приказе Генерального о создании следственной бригады речи пока не будет. И завтра тоже пока не будет, и, скорее всего, послезавтра. Для этого нужен либо какой-то чрезвычайно убойный документ, либо новый труп с железобетонными признаками вашей серии. А у тебя, слава богу, нет ни того, ни другого. Зато будет нечто иное! — он снова открыл свой блокнот и что-то в него записал. — Завтра в Саратовскую областную прокуратуру уйдёт запрос из одного из отделов ЦК. Запрос, ничего не значащий и ни в коем случае не из Генеральной прокуратуры. Скажем, понадобится обзорная справка о состоянии работы по делам об убийствах несовершеннолетних за период с шестьдесят девятого года и по настоящее время. Бумаги уйдут сразу по нескольким областям, не только в Саратов. Для обобщения практики.

— Да. для обобщения практики, — эхом повторил я, начиная понимать ход севостьяновских мыслей.

— Именно! - кивнул моей невольной, но почти счастливой улыбке дед. - И вот когда они на этот запрос ответят, а ответить они будут обязаны в самые сжатые сроки, тогда у нас появится их собственная бумага с их собственными цифрами. И подписанная их прокурором!

Комитетчик самодовольно усмехнулся и одарил меня покровительственным взором царя зверей.

- Ты же у нас парень способный, вот и накидай мне к утру правильные вопросы для саратовского прокурора! Только очень тебя прошу, не вздумай резвиться пользуясь таким случаем! Сильно не увлекайся! Чтобы они раньше времени не всполошились. - генерал требовательно постучал ногтем указательного пальца по богатой кожаной обложке своего кондуита. - Но нужные тебе детали ты обязательно в этом запросе затронь! - Севостьянов на несколько секунд завис и умолк в собственных раздумьях. - Особо не обольщайся, они всё равно до всего допрут, но два-три дня, полагаю, у нас будут! Не думаю, что эти ребята там успели уже всё обсудить по этой ситуации. И, более того, все свои действия согласовать, и скоординировать.

Вот это было красиво. На все сто прав мудрый цековец! Нет, не успели пока еще саратовские между собой спеться. Потому что ведомства у нас разные и по своей сути зело недружественные. Как кошка с собакой. Более того, пока их милицейские разведчики здесь ничего не нароют и ничего для себя не поймут, докладываться на родину они не станут. А это значит, что их облУВД, и облпрокуратура тоже не чухнут, когда Москва их потеребит. Вот мы их прокуратуру и наших коллег аккуратно возьмём на “фу-фу”! Да, точно, запросов я подготовлю не один, а сразу два! И в облпрокуратуру, и по линии их областного УВД. Две скучных рутинных портянки с глупыми вопросами. В меру пространных и на первый взгляд абсолютно безобидных. Но безмерно коварных…

А после того, как я обрету нужные мне бумажки за подписью областного прокурора и начальника областного УВД, тогда можно будет считать, что треть дела будет сделана! Тогда любая последующая чистка архивов будет выглядеть не служебной предусмотрительностью, а умышленной фальсификацией учетов. И преступным введением ЦК КПСС, а заодно и Генерального прокурора Союза ССР в заблуждение. Со всеми вытекающими из данного должностного преступления последствиями.

Я даже не сразу нашёлся, что сказать. Старик умыслил, как одним движением загнать фуфлыжников в такое положение, до которого я со своей милицейской прямотой не додумался. Он не стал ломать дверь в чужие закрома с секретами. Вместо этого Севостьянов вежливо, но твёрдо попросит самих косячников составить опись своего зловонного имущества. А потом уже со всей партийной принципиальностью спросит, куда девалось то, чего в той описи не оказалось.

— Григорий Трофимович, думаете, за два-три дня они сообразят?

— Разумеется, сообразят, — равнодушно кивнул дед. — Не идиоты же. Они сообразят, и вполне возможно, что гораздо быстрее, чем мы с тобой рассчитываем. И начнут ёрзать седалищем, и сразу же пойдут по своим официальным кураторам. В МВД и в Генеральной. Вот тут-то они и засветятся все разом! Потому что ёрзать жопами тихо и грамотно у нас в стране никто не умеет.

Он закрыл ежедневник.

— Теперь по твоему упырю. Где он содержится? Изолятор чей? УВД?

— Да. Следственный изолятор сорок два дробь один. Нашего областного УВД. Он прям во дворе УВД расположен! - на всякий случай уточнил я.

— Кто начальник?

— Сазонов. Подполковник внутренней службы.

Севостьянов снял трубку с аппарата, который без наборного диска. По всей вероятности, на том конце ответили сразу. Будто бы там только и ждали этого звонка.

— Найди мне начальника областного управления ИТУ! - распорядился дед. - Да, и вот еще что, сделай подробную установку на начальника Первого СИЗО Сазонова! Так, на всякий случай. Понимаю, что мало времени, собери всё, что успеешь. Но пока соединишь только с начальником ИТУ!

Он положил трубку и посмотрел на меня.

— Можешь быть спокоен, к твоему Шабашову никто теперь не зайдёт. Ни местные, ни, тем более, кто-то из иногородних. Все контакты с ним будут осуществляться только по письменному разрешению следователя Колычева! И только в его личном присутствии. А еще я распоряжусь, чтобы его перевели в одиночную камеру.

— Он и так в одиночке сидит, этот вопрос мы сами решили! Сразу после задержания. - машинально похвастался я. - Но да, жути нагнать было бы полезно, товарищ генерал, лишним это, точно, не будет! - вспомнился мне самоповесившийся главный технолог ликёрки. - А то подследственные в этом городе имеют свойство вздёргиваться в самый пиковый момент.. Послушайте, Григорий Трофимович, а может его в изолятор Комитета поместить? Их тюрьма как раз в одном здании с увэдэшной!

Севостьянов неторопливо поднялся из-за стола, видимо, давая мне понять, что аудиенция окончена.

— Не нужно его никуда переводить, лишнее это! - как на капризного ребёнка посмотрел он на меня. - Ладно, ты иди, Сергей. И вот что тебе еще на дорожку! В общем и целом ты сегодня сработал правильно, но не совсем вовремя. Про осужденного ты им сказал напрасно. Впрочем… - дед вдруг хитро и совершенно по-стариковски усмехнулся, — Если бы ты им этого не сказал, ты бы ко мне сюда не приехал. И запрос бы завтра вашим соседям не ушел. Так что хрен с тобой, живи пока со спокойной душой и не кайся!

Обратно в РОВД я ехал в состоянии, для меня в последние дни небывалом. Не то чтобы мне было весело. Но впервые за все время эта паскудно пахнущая история перестала казаться мне односторонним движением под уклон. Дед не подвёл и в очередной раз подставил плечо. Не поморщившись, не потребовав никаких гарантий и не заставив меня выпрашивать у него помощи. Дал при мне указания и, очень надеюсь, что вопрос по сохранности Шабашова до суда он этим уже решил.

В отделении уголовного розыска как всегда было накурено и подозрительно оживленно. Вечерняя оперативка только что завершилась и народ уже благополучно рассосался по рабочим местам.

Зайдя в кабинет, помимо законных его обитателей, я с величайшим удивлением в нём обнаружил свою бывшую коллегу по следствию. Младшего инспектора группы учета Антонину. Едва увидев меня, Тонечка приветливо заулыбалась.

- Здравствуй, Серёжа! - полной сердечного тепла улыбкой, поприветствовала она меня. - Вот, зашла тебя проведать, а ребята пригласили посидеть…

Ребята, не сговариваясь, все, кроме ничего не понимающего Игумнова, посмотрели на меня с виноватым сочувствием. И сразу же отвернулись. Оба.

Стас Гриненко первым взял себя в руки. И начал исправлять ситуацию. Увидев мою поначалу беспечальную, но быстро скисшую физиономию, он приступил к отвлекающему манёвру. Не размениваясь на долгие словесные прелюдии, сразу же полез в свой стол. И словно фокусник, ловким движением достал оттуда бутылку «Столичной». Моё сиюминутное настроение вполне соответствовало его молчаливому, но деятельному предложению и потому возражать я не стал.

Помимо наличия неуёмной Антонины, повод для небольшого корпоративного фуршета у него имелся свой собственный. Повод, еще с утра известный всему личному составу розыска. Ажно двадцать рублей премии, полученные им сегодня в кассе. Никак не учтённые женой и семейным бюджетом. И потому с самого обеда жгущие ему ляжку через карман цивильных брюк.

— Ну, Серёга, давай, садись ближе к Антонине! — с неестественной непринуждённостью засуетился Гусаров, освобождая стул от стопки каких-то наполненных макулатурой корок. — А то мычешься весь день туда-сюда, как влюблённый пионер, и морда у тебя слишком уж загадочная. Знал, наверное, что Тонечка к тебе придёт? - игриво подмигнул он нежданной гостье.

— Так и есть, — избегая смотреть в сторону когда-то несостоявшейся невесты, буркнул я. - Но теперь я здесь и все невзгоды позади!

На газете между тем, помимо традиционных по сезону помидоров, огурцов и колбасы, появилось сало, привезенное Стасом от деревенской, но от того не менее любимой тещи. Следом на столе откуда-то образовался еще один деликатес. Банка красной рыбы. То есть, килька в томате. Следом материлизовались полбуханки черного хлеба, чайная чашка и четыре стакана. Из которых один был лабораторный. С мелкими делениями и цифрами по всей его высоте. Неизвестно как попавший в УР из экспертно-криминалистического отделения. Но по словам старожилов этого кабинета, исправно служивший здесь уже третий год.

Игумнов, полчаса как вернувшийся из прокуратуры со своей общей тетрадью, на все эти приготовления смотрел без энтузиазма. Но проявив благоразумие, от участия в сплачивающем коллектив мероприятии отказаться не посмел. Кроме того, к своей радости я заметил, что он исподволь бросает на Антонину взгляды. Заинтересованные. Решив, что жизнь всё же постепенно приобретает позитивную расцветку, я слегка расслабился и отдался её течению.

Не прошло и трёх минут, как с помощью Антонины скатерть-самобранка под названием “Советская Россия”, расстеленная на столе Стаса, наполнилась яствами. Как я ни старался оказаться от бывшей следственной соратницы по другую сторону стола, отмежеваться от неё мне не удалось.

— Ну, за премию и, чтобы висяков у всех нас было поменьше! — блеснув скромной сестрой таланта, провозгласил Гриненко, заметив мои жалкие потуги.

Выпили все. Даже Тонечка, которая прежде сорокоградусную своим вниманием не жаловала.

Молодой организм и отсутствие обеда брали своё. Водка лишь усугубила голод и раздраконила аппетит. На какое-то время проблема по имени Антонина отошла на второй план. Она пыталась что-то щебетать мне в левое ухо, но я её не слушал. Потому что не хотел слушать. А есть, наоборот, хотел. К тому же килька на этот раз случилась вполне съедобной и не прогорклой, а потому изжоги в ближайшей перспективе не предвещала. А сало так и вовсе оказалось именно таким, что за его шмат, случись такая оказия, было бы не зазорно и родину продать. По-настоящему домашнее, толщиной пальцев в семь и с тёмно-розовыми прослойками мяса. Как и положено настоящему салу, умопомрачительно благоухающее чесноком. Ровно такое, от встречи с которым Борю Гусарова и не только его, каждый раз охватывала отдельная разновидность душевного подъема.

— Серёг, а правда, что к нам сегодня саратовские опера приезжали? — прожевав, поинтересовался гурман Боря. - Говорят, они тебя у Захара в кабинете целый час пытали?

— Правда. - старательно избегая соприкосновений с близко сидящей Тонечкой, попытался отделаться я единым словом.

— И чего они от тебя хотели? - теперь уже вступил в разговор Станислав, совмещая своё непраздное профессиональное любопытство с повторным наполнением посуды.

— Справочку они от меня хотели по шабашовскому делу… - невнятно пробубнил я полным ртом, интенсивно пережевывая душевный подгон гриненковской тёщи. - А также горячего чая, сухого постельного белья и нашего с тобой к ним радушия…

— Ну и напишем им справочку, делов-то! — легкомысленно махнув рукой, гыгыкнул Гусаров. — Вон Антоха напишет, он у нас с высшим научным образованием!

— Я, между прочим, кандидат исторических наук! — покосившись на Антонину, неожиданно оскорбился ранимый Игумнов.

— Тем более! — резонно заключил Боря и поднял свой стакан. - Ты её так и подпиши! Оперуполномоченный кандидат наук Игумнов! Пусть знают, что это им ни фига не Саратов! Это Октябрьский РОВД!

Стас поднял стакан и уже открыл рот для второго тоста, но тут дверь без стука распахнулась. Всё, как обычно! Продуманные и многоопытные опера во время очередной пьянки на рабочем месте забыли закрыть дверь на замок.

А в проеме между тем, стояла Наталья Сергеевна Копылова.

В прокурорском кителе, в форменной юбке и в изящном гражданском плаще нараспашку. С дорогущим, кожаным портфелем в левой руке. Явно когда-то и кем-то подаренным её папе. И с выражением лица приличной барышни, которая соскучившись, пришла проведать своего любимого на его новом месте службы. Обнаружив там нечто, не совсем соответствующее её прежним представлениям о служебных буднях своего жениха.

Секунды три в кабинете стояла звенящая тишина.

Доверчиво вцепившись в мой локоть, Тонечка по-детски удивлённо хлопала ресницами. Гусаров очень медленно и аккуратно опустил свой стакан на газету. Гриненко попытался задвинуть бутылку за стопку литерных дел, но задвинул неудачно и она предательски обо что-то звякнула. И только Игумнов, интеллигентная душа, вскочил и, дружелюбно поздоровавшись, предложил вновьприбывшей даме табурет.

— Здравствуйте, товарищи! — возмущенно сверкая надзорными щитовидными петлицами, ледяным голосом произнесла помощник прокурора Копылова. Не спуская недобрых глаз с вцепившейся в меня Антонины.

Я примерно уже знал, что последует за этим вежливым приветствием моей ласково-грудастой, но иногда неистовой подруги. И поэтому хорошо понимал, что отпускать данную ситуацию в режим самотёка было бы верхом самого отчаянного мазохизма. Как бы оно там ни было, но сейчас надо было что-то предпринимать. И делать это следовало не медля ни секунды.

С усилием освободив левую руку от самоуправного захвата, я поднялся со стула.

- Друзья! - осознанно рискуя спалить распитие алкоголя на рабочем месте, торжественно произнёс я в полный голос. - Следующий бокал я предлагаю выпить за мою невесту! Стоя, как подобает офицерам и настоящим мужчинам! Не встают только присутствующие дамы, москвичи и Филипп Киркоров!

Глава 8

- Какой еще Филипп Киркоров?! - с интонациями разной окраски, но зато почти одновременно воскликнули обе правоохранительные девушки. И милицейская, и вновь прибывшая прокурорская. - Кто это?! Фигурант какого-то уголовного дела? - с гораздо меньшей уверенностью, но по-прежнему подозрительным взором вперилась в меня вторая.

Стало быть, тост мой хоть как-то, но всё же сработал.

Как бы там оно ни было, но помощник районного прокурора скандал пока еще не начала! И к немедленному битью скромного милицейского сервиза, сиротствующего на гриненковском столе, не приступила. Более того, она даже не развернулась, как я ожидал и не ушла, громко хлопнув дверью. При других обстоятельствах всё это я бы счёл блестящей победой своего острого ума. А также оперской находчивости и присущей мне дипломатии. Потому что уходящая при подобных обстоятельствах огорченная женщина всегда уносит скандал с собой. Который, не будучи своевременно заземлённым в самом его зародыше, обязательно и очень скоро дозреет. А дозреет он до ста термоядерных килотонн. В тротиловом эквиваленте беспощадной бабьей дури. И вскорости рванёт. Да так рванёт, что дюжина Хиросим в японском городе Нагасаки покажется блеклым фейерверком на детском утреннике.

Вместо демонстрации недовольства Наталья Сергеевна прошла вглубь кабинета. Мимо меня и в сторону окна. Там она поставила династический портфель на подоконник и неожиданно для всех, подойдя к алкогольно-продовольственному изобилию, села за стол. На стул, который ей услужливо подсунул младший научный сотрудник Октябрьского РОВД Игумнов. И, неубедительно демонстрируя спокойствие, скептически оглядела расположенный перед ней ублюдочный натюрморт. Впрочем, единственное, что как-то зримо выдавало праведное бешенство прокурорши, это были её глаза и её ноздри. Сверкающие и трепещущие, словно у не до конца объезженной лошади. Которую только что и совершенно незаслуженно стеганули кнутом по роскошному крупу.

Однако, милицейская сервировка под брендом «Советская Россия» всё равно была хороша. При всей её, даже по меркам нынешней эпохи скромности. Все минимально-необходимые составляющие милицейского праздника были в наличии. В первую очередь менсаль с пропечатанными на ней портретами и партийными лозунгами. И расположенные на ней деликатесы, традиционно присущие Поволжью времён немилосердной эры развитого социализма. То есть, деревенское сало, килька в томате и сезонные огурцы. А так же четыре стакана, из коих один мерный с мелкими делениями по всей высоте. Неизвестно как попавший из экспертно-криминалистического отделения Октябрьского РОВД в отделение ОУР. И, само собой, буханка серого хлеба с полубатоном колбасы. В центре всей этой радости по праву примы и завершая композицию, главенствовала бутылка «Столичной». Минуту назад неудачно сокрытая Стасом, но к этому моменту уже полностью реабилитированная.

— Ну, чего вы замерли? - суровым взглядом обвела нас представительница надзирающего органа. - Приступайте! — дала она санкцию на продолжение банкета. — Мешать не стану.

Вот это было по-настоящему плохо. Это было гораздо хуже любого бабьего визга. Даже, если бы он исходил не от привычно вздорной Тонечки, а от обычно уравновешенной Натальи Сергеевны Копыловой.

- И еще, Корнеев, ты мне так и не ответил! - голосом, которым можно было бы замораживать пельмени, обратилась она ко мне. - Кто он такой, этот Филипп Киркоров?

- Как кто такой?! - возмутился я невежеством своей подруги. - Турецкий румын! - уверенно заявил я, без какого-либо сожаления выводя на чистую воду пока еще не состоявшегося мужа, но уже главной примадонны СССР. Не состоявшегося, но потенциального. Хоть и одиннадцатилетнего на данный момент.

- Чего-чего?! - так и не угнавшись за смыслом абсурдности, обескураженно выпучила глаза моя невеста. - Ты издеваешься надо мной что ли? Какой еще к черту, румын?!! - не обращая внимания на посторонних, Наталья всё-таки попыталась начать наш семейный скандал.

Я с глубочайшим удовлетворением убедился, что недовольство любимой девушки теперь уже прёт по совершенно другой колее. Никак не связанной с Антониной. Поэтому я резонно подумал, что съезжать с благодатной пидорской темы глупо. По крайней мере, прямо сейчас. И потому я продолжил.

- Так-то он потом под болгарина косить попытается, но, душа моя, ты сама посуди, разве бывают болгары с силиконовыми жопами?

По причине стрессовой рассеянности я цинично смешал в кучу сразу две несовместимые эпохи. Походя раскрыв интимную подробность короля эстрады из не такого уж и далёкого постсоветского будущего.

На какое-то время помощник прокурора зависла. Отвлёкшись не только от Антонины, но и от приготовлений ментов к безобразной пьянке на рабочем месте.

Вообще-то опера, это люди, традиционно приученные к любому начальственному ору. Порой под его звуки они отдыхают и даже могут задремать. А вот когда абсолютно чужая и малознакомая прокурорская барышня агрессивно присоединяется к их незаконному застолью, нормальный оперсостав обычно впадает в паралич. Потому что непонятно, что в данную секунду следует делать. То ли наливать, то ли начинать каяться и прятать бутылку в сейф. Что при данных обстоятельствах было бы глупо и уже поздно.

В любом случае, Гриненко первым сообразил, что спасение утопающих есть святая обязанность самих утопающих. Решив рискнуть, он взял чистую чайную чашку, плеснул туда из бутылки граммов пятьдесят и придвинул её к Наталье.

— Наталья Сергеевна, вы, пожалуйста, не сердитесь! — проникновенно произнёс он. — Мы же не просто так. У меня премия.

— Большая? - машинально повелась на провокацию коварного опера моя невеста.

— Да уж немаленькая! - самодовольно ухмыльнулся Стас. - Целых двадцать рублей отвалили!

— За что?

— За квартал! — с наигранной гордостью и скрытым ехидством ответил Стас. - Мы нашей группой три убийства, как-никак подняли! Им вон за это благодарности, - Гриненко пренебрежительно кивнул на нас с Игумновым и Гусаровым, - А мне, как старшему и наиболее заслуженному, денежная премия!

До меня дошло, что Стас, забалтывая нежданную в этом кабинете ревнивицу, решил мне немного помочь.

— То есть по шесть рублей шестьдесят шесть копеек в месяц… — задумчиво и чисто по-женски подсчитала Наталья его прибыток. — За раскрытие трёх тяжких преступлений против личности. Что ж, щедро…

В ответ Стас благоразумно промолчал, а Гусаров крякнул. В этом кряке услышалось всё сразу. Как признание точности прокурорской арифметики, так и осторожная надежда. На то, что красивая барышня, умеющая делить в уме двузначные числа, в оценке сложившейся ситуации также окажется разумной. Хотя бы относительно…

К слову сказать, помощник районного прокурора Борю не разочаровала. Неожиданно для всех она взяла со стола чашку и выпила.

Не пригубила, а именно выпила. После чего поставила её на газету донышком вниз, аккуратно и без стука. И только после этого подняла глаза. На Антонину. А точнее, на её пальцы, которые всё ещё хищно придерживали мой рукав.

Тонечка, надо отдать ей должное, среагировала на этот взгляд правильно. Но всё равно по-женски. То есть руку под тяжелым прокурорским взглядом она убрала, но убрала так, будто ей самой давно надоело тискать мою конечность. И что вообще она тут находится по делам группы учёта следственного отделения. О чем она не посчитала нужным молчать.

— А я, между прочим, к Серёже по работе зашла! — стараясь не встречаться с Копыловой глазами, сообщила она сразу всем присутствующим.

— Я уже догадалась, — хмуро успокоила её Наталья и агрессивно откусила от бутерброда с салом почти половину. Недобро глядя на разлучницу.

Выходящую из-под контроля ситуацию снова надо было гасить. И гасить немедленно. Потому что, как мне показалось, эти две дамы настроены препираться всерьёз. Прощупывая друг друга всяко-разными словами более обстоятельно. Так-то и бог бы с ними, но при таком исследовании обычно выясняется гораздо больше подробностей, чем нужно всем присутствующим. И особенно мне.

— Антон! — поспешно обратился я к Игумнову тоном командира, посылающего бойца на амбразуру. — Ты у нас человек с высшим образованием и, даже страшно сказать, кандидат наук! А на улице уже мокро, а скоро еще и темно будет. Так что с учетом сказанного, сделай милость, проводи, пожалуйста, Антонину Павловну до трамвая!

Бывший преподаватель кафедры истории КПСС вспыхнул задорным юношеским румянцем. Как барышня на выпускном балу, нечаяно пукнувшая во время прощального вальсирования с физруком. И я в очередной раз убедился, что советская интеллигенция в нашем ведомстве адаптируется гораздо быстрее, чем принято думать. И приживается она лучше. Потому что Игумнов после моих слов без промедления вскочил из-за стола и схватил с вешалки своё полупальто. И быстро просунув в рукава свои грабки, с энтузиазмом принялся помогать Тонечке. С такой сноровкой и рвением, будто он всю жизнь только этим с ней и занимался.

Через минуту, уже будучи одетой в модный болоньевый плащ и выходя из кабинета, коварная интриганка из группы учета обернулась и одарила меня взглядом. Долгим и укоризненным. Взглядом, полным несбывшихся надежд и матримониальных перспектив.

Наконец-то дверь за ними закрылась.

— Ну и ладно, — с облегчением резюмировал Гусаров. — Одной проблемой меньше! - добавил он три абсолютно неуместных в данной ситуации слова. - И водки нам больше достанется!

— Борис, — не поворачиваясь к Гусарову и глядя на меня, произнесла Наталья, — Вы бы тоже вышли отсюда в коридор! На десять минут нас оставьте, пожалуйста! И вы, Станислав, тоже! Нам с Сергеем поговорить нужно.

Находиться в изолированном помещении с расстроенной невестой партийно-номенклатурных кровей мне не хотелось. Того, что оставшись со мной наедине, она запросто может устроить семейную корриду, я совсем не исключал. С неё станется! Поэтому я твёрдо пресёк малодушную попытку своих сокабинетников. Уже поднявшихся из-за стола, дабы покинуть помещение.

- Нет, душа моя, лучше пусть они здесь остаются! Это мы с тобой сейчас выйдем! - тоном, не предусматривающим возражений, заявил я сердитой барышне. - Пошли!

Лампы дневного света в коридоре ОУР еще не гудели мертвенным светом и всё его пространство через торцевое окно освещал лишь свет осенних сумерек. Оперативный состав уголовного розыска, получив свой вечерний пряник от Тютюнника, уже схлынул. Однако, амбре табачного перегара, оставшееся после них и запах недавно задавленных в пепельницах бычков еще витал в воздухе. Обычная вечерняя парфюмерия районного органа внутренних дел.

— Ты ведь сейчас начнёшь передо мной оправдываться? — спросила неприветливая прокурорша, когда мы с ней переместились к окну.

— Нет, душа моя, не начну, — честно ответил я ей. — Во-первых, я ни в чём перед тобой не виноват. Во-вторых, ты сейчас в таком состоянии, что всё равно мне не поверишь. И, в-третьих, когда ты вошла, у тебя было лицо человека, который пришел сюда не из-за Антонины ругаться. Да, вот что еще, я заявляю тебе со всей ответственностью, что с этой девушкой у меня ничего нет и никогда не было! Я за всё время работы в Октябрьском её даже за руку не держал. Ни разу! Я же только тебя люблю! - взял я ладонь Натальи. - Тем более, что ты сама это прекрасно знаешь!

Я был уверен, что сразу же после моих слов последует вторая серия надуманных упрёков и претензий. Но Копылова не произнесла ни слова. Тягостная пауза затянулась, однако, она продолжала упрямо молчать. Пристально изучая моё лицо и пытаясь что-то рассмотреть в честных глазах. Потом, видимо, не найдя в них ничего предосудительного, Наталья всё же сдалась.

— Умный ты, Корнеев. И хитрый. Слишком хитрый! - словно бы уличая в чем-то предосудительном, пристыдила меня моя невеста.

— Это возрастное. Ты не переживай, я уверен, что со временем это пройдёт! - попытался я её хоть как-то успокоить. - Ты даже не успеешь состариться.

— Не пройдёт. К сожалению… — вздохнула Наталья и удрученно покачала головой. — И состариваться я не собираюсь! Ладно, ты, конечно гад, но давай о деле! - моя подруга окончательно справилась с эмоциями, но прощать ничего мне не собиралась. Задрав подбородок, она холодно отчеканила. - Вообще-то, я сюда пришла не баб твоих от тебя отгонять, я здесь по просьбе отца. Понял?

— Понял! - покорно кивнул я и приготовился внимать.

— Он просил тебе передать, что завтра в четырнадцать у Гущина в горпрокуратуре состоится совещание. Неофициальное. По вашему делу. И там будут не только городские.

— А кто ещё?

— Начальник городского следственного отдела, это точно. И кто-то из области. — девушка упорно смотрела не на меня, а в тусклое окно, за которым мокла улица. — А ещё там будет Малышева.

Фамилию эту я слышал впервые, о чём бесхитростно сообщил Наталье.

— Малышева Зоя Ивановна. И.О. заместителя прокурора области по надзору за следствием, — терпеливо, как маленькому, пояснила Наталья.

Вот теперь картинка начала складываться. И получалась она для меня нерадостной.

Тютюнник сказал, что с Колычевым разговаривать будут не менты, а такие же прокурорские, как и он сам. И я с ним тогда согласился на все сто. Однако, я, дурак, представлял себе это как процесс неотвратимый, но не настолько быстрый. Думал, что пока они там по своим горизонталям созваниваются и согласовывают, у нас есть дня три. Или хотя бы два.

Не было у нас двух дней. У нас была одна ночь и время до обеда.

Настроение, еще совсем недавно частично восставшее из руин, снова начало покрываться черной плесенью.

Ни сало, ни килька к себе уже не влекли. И даже водка не манила. Праздник был безнадёжно испорчен.

Домой я попал только после того, как отвёз Наталью домой. Предварительно посетив вместе с ней свою, всё еще необустроенную квартиру. Настроение настроением, но расставаться с невестой, не компенсировав ей её переживания по поводу Антонины, я счел неправильным и в какой-то степени негуманным.

Дверь мне открыла Лиза. Принюхавшись, она голосом фельдшерицы из медвытрезвителя объявила:

— Тётя Пана, он опять пьяный!

— Не пьяный, а слегка навеселе, — поправил я пасквилянтку, снимая ботинки. — Причём исключительно в служебных целях!

— Ага! Знаем мы эти служебные цели! — урюпинская моралистка приняв позу сварливой жены, упёрла руки в боки. — Опять небось у Лидки был?

Пререкаться с не по годам вздорной девчонкой я посчитал для себя занятием несолидным. Аккуратно отодвинув её в сторону, я пошел в ванную, а потом на кухню. Надо было напитать организм. Потому что работа предстояла тонкая и умственная.

Старик Севостьянов велел мне накидать вопросы для бумажной провокации. Которая завтра же уйдёт из отдела ЦК в Саратовскую областную прокуратуру. А я, поразмыслив по дороге, самовольно решил, что запросов будет не один, а два. Второй будет перенаправлен в областное УВД. Именно в этом была вся соль. Потому что прокуратура и милиция у нас, при всей внешней монолитности советского правопорядка, друг другу не во всём были дружественными. Как соседи из многосемейной коммуналки. Пока их кнутом и пряником не скоординируют сверху, они друг с другом ответами на мои запросы сверяться не станут. А когда сверятся, будет уже поздно, потому что к тому времени обе бумаги уйдут в Москву. То есть, к нам с Колычевым.

Главное в таком запросе, это чтобы он был тупым и скучным до блевотины.

Запрос должен быть такой, чтобы исполнитель, прочитав его, тяжело вздохнул, помянул столичных бездельников недобрым словом и не напрягся. Не вникая и не задумываясь над тем, что он отвечает и что подписывает.

Поэтому первые одиннадцать вопросов я писал с удовлетворением изощрённого советского графомана-бюрократа.

Общее количество зарегистрированных преступлений означенной категории за период с шестьдесят девятого года в разбивке по годам. Соотношение с общим количеством тяжких преступлений против личности. Сведения о загруженности следственного аппарата. Данные о применении научно-технических средств. Сведения о профилактической работе среди несовершеннолетних, проводимой прокуратурой/УВД совместно с органами народного образования. Такую портянку можно писать бесконечно и я в прошлой своей жизни писал их сотнями. Порой ненавидя себя и бестолковую отчизну.

Среди этого никчемного силоса я разместил два интересующих меня вопроса.

В прокурорский запрос — пункт шестой. Указать количество уголовных дел данной категории, оконченных производством без продления сроков предварительного следствия. То есть, свыше двух месяцев.

Простенький вопрос. Даже похвальный по своей сути, потому что быстрое следствие по такой категории дел, есть предмет для законной профессиональной гордости. И ответить на него они обязаны честно. Хотябы потому что цифра эта лежит в статотчётности и подделать её задним числом невозможно. Поскольку она уже ушла наверх шесть лет назад.

А их дело, по словам Эльвиры, уложилось в стандартные два месяца и на продление они не выходили.

И пункт девятый. Сведения о жалобах осуждённых и их родственников. Поступивших после вступления приговоров в законную силу. С обязательным указанием результатов их рассмотрения.

Мать. Жалобы матери, которые тогда завернули. Они лежат в наблюдательном производстве, они зарегистрированы в журнале входящей корреспонденции. Полагаю, что ни один нормальный исполнитель не сообразит, что именно ради этой строчки вся эта портянка и писалась.

Во второй запрос, по линии областного Управления внутренних дел я вложил другое. Там — сроки от возбуждения уголовного дела до установления лица. Отдельной строкой я прошелся по преступлениям, раскрытым в течение десяти суток. И еще род занятий лиц, привлечённых к уголовной ответственности в качестве обвиняемых в рамках означенных уголовных дел.

Так что, если был там слесарь, то он всплывёт сам. Ему просто некуда будет деться из графы «рабочие».

— Серёжа, — сказала Пана Борисовна, заглянув на кухню в половине первого. — Что ты там пишешь так долго?

— Письмо, Пана Борисовна.

— Кому?

— Да так… Одним хорошим людям в город Саратов.

— И что ты им пишешь?

Я посмотрел на два исписанных листа.

— Поздравление, — сказал я. — С наступающим юбилеем.

Утром без четверти восемь я был у серого особняка с железными воротами.

Человек с рыбьими глазами в очередной раз тщательно сверил фото на моей ксиве с оригиналом и кивнул мне.

— Проходите, вас ждут.

Севостьянов был в том же кресле и, по-моему, в том же костюме. Создавалось впечатление, что он из него не вставал со вчерашнего дня.

Читал он медленно, водя по строчкам остро отточенным карандашом, а я стоял перед ним, как двоечник у доски. Потому что сесть мне почему-то не предложили.

— Два, — сказал он наконец.

— Так точно, товарищ генерал-полковник. Прокуратура и УВД отдельно. Полагаю, что они между собой сверяться не будут.

— Не будут, — согласился дед. — Не догадаются. — Он положил листы на стол и прижал их ладонью. — Шестой пункт хорош. И девятый хорош. А остальное — солома?

— Так точно, товарищ генерал. Солома.

— Мало соломы, — неожиданно сказал Севостьянов. — Добавь ещё пунктов пять. И желательно что-нибудь про социалистическое соревнование. Для достоверности.

Он подвинул к себе милицейский лист поближе и дописал внизу одну строку.

— И вот это тоже добавь!

Я шагнул ближе, наклонился и прочел.

«Сведения о поощрениях и наградах личного состава по итогам работы за указанный период. По уголовным делам данной категории и с указанием оснований».

И вот тут мне стало по-настоящему весело.

Потому что старый чекист одной строчкой сделал то, до чего я, даже при всём своём послезнании и при всей своей милицейской прыти, не додумался. Он спросил не про расследованное дело. Он спросил, кому и что за это дело дали. Кто снял сливки, кто получил внеочередное звание, чью фамилию потом вписали в приказ о поощрении. И как только в Москве появится эта бумага с конкретными фамилиями, история перестанет быть безликой. Она станет персональной.

А персональные истории в нашей стране разбирают совсем по-другому. Их разбирают с особым удовольствием.

— Понял, Григорий Трофимович!

— Ни хрена ты пока не понял. — Дед вернул мне листы. — Перепиши набело при мне! И, Сергей…

— Да?

— Ты молодец!

В райотдел я прибыл через полтора часа.

Несмотря на первую половину дня Тютюнник сидел за своим столом и уже с полной пепельницей.

— Явился, наконец! — констатировал он. — Присаживайся ближе, писать будем.

— Что писать?

— Рапорт. Я тебе вчера обещал подсказать. — майор придвинул мне чистый бланк и ручку. — Пиши: «Начальнику отдела уголовного розыска Октябрьского РОВД майору милиции Тютюннику Г.Д. от…». Ну, дальше сам знаешь.

Я написал.

— Теперь по существу. «Докладываю, что такого-то числа сего года в помещении Октябрьского РОВД со мной имели беседу сотрудники УВД Саратовского облисполкома майор милиции Воликов И.П. и подполковник милиции Кузнецов В.Б.» Написал?

— Написал.

— «Беседа проводилась в кабинете заместителя начальника РОВД по оперативной работе капитана милиции Захарченко В.Н., а также в его отсутствие. Документов, подтверждающих их командирование на территорию области, а равно поручений следователя, указанные сотрудники мне не предъявляли. По имеющейся у меня информации, в дежурной части РОВД отметок о прибытии они также не производили».

Я поднял голову.

— Геннадий Дмитриевич, а это не слишком?

— Это не слишком. Это в самый раз. — Тютюнник затянулся. — Дальше пиши: «В ходе беседы указанными сотрудниками передо мной был поставлен вопрос о предоставлении им справки по эпизодам, совершённым обвиняемым Шабашовым В.Ф. на территории Саратовской области. А также было высказано пожелание о предоставлении им доступа к обвиняемому вне рамок процессуальных действий».

— А про то, что я им сказал? Ну, по поводу того, что у них по шабашовскому убийству якобы кто-то уже осужден?

— А про это пока ни слова, — спокойно ответил мне майор. — Ты рапортуешь о том, что делали они. А не о том, что сдуру молол языком ты. Понял разницу?

Я ответил, что понял.

И, надо признать, вместе с этим восхитился. Потому что бумага получалась изумительная. В ней не было ни одного обвинения, ни одной оценки и ни одного лишнего слова. В ней просто перечислялись пункты, каждый из которых по отдельности был пустяком.

И лежать эта бумага будет в сейфе у Тютюнника. До того самого дня, когда она понадобится.

— Подписывай и дату ставь.

Я подписал.

— Теперь докладываю тебе я, — расщедрился на информацию майор, забирая у меня листок. — Были они у меня вчера. Часа в четыре. Просидели сорок минут.

— И?

— И всё именно так, как я тебе говорил. — Тютюнник криво усмехнулся. — Про мальчишку ихнего — ни звука. Вообще ни звука, Корнеев, представляешь? Как будто его и не было никогда. Начали с бухгалтерии. Мол, майор, у вас показатели по району, а у нас показатели по области. И негоже нам друг другу их портить.

— А вы?

— А я им объяснил, что я начальник районного розыска и что вопросы объёма обвинения решает не районный розыск. И порекомендовал им обратиться в прокуратуру. К следователю, в чьём производстве находится дело.

Зазвонил телефон.

Городской, с длинным междугородним дребезжанием, которое у нас, впрочем, точно такое же и на городских линиях. Тютюнник снял трубку.

— Тютюнник... Да, здесь. Даю.

Он протянул трубку мне, и по его лицу я уже всё понял.

— Корнеев, — сказал я.

— Это Колычев, — донеслось из мембраны. И голос у советника юстиции был такой, будто он всю ночь таскал мешки с углём. — Значит, так. Проверка злодейских показаний на месте назначена на завтра. На десять утра. Начинаем с автовокзала, потом роща.

— Понял, Владимир Васильевич. Понятые будут.

— Понятые, это ещё не всё, Корнеев.

Он замолчал.

— А что ещё? — спросил я в тишину.

— При производстве следственных действий будут присутствовать двое сотрудников УВД Саратовской области, — ровно и без выражения произнёс Колычев.

Глава 9

Трубку я положил аккуратно. Так аккуратно, будто она была не эбонитовая, а хрустальная. И по праву личной собственности принадлежала лично товарищу Дзержинскому. В данный момент сидящего напротив меня с наградным “маузером” и взирающего на меня, на антисоветчика, с классовой ненавистью.

Тютюнник смотрел на меня не намного добрее и тоже ждал.

— Завтра в десять, товарищ майор. Начинаем с автовокзала, потом лесопосадка за Второй городской. И еще он сказал, что при производстве следственных действий, скорее всего, будут присутствовать двое сотрудников УВД Саратовского облисполкома.

Услышав последнее, майор оторопело отморозился и впал в глухую молчанку секунд на пять. Потом медленно, как человек с воспалённым поясничным нервом, откинулся на спинку стула.

— На каком основании?

— Но вы же сами слышали, что я ровно тот же вопрос следаку задал!

— И?

— А он не ответил. — я пожал плечами. — Сказал только то, что сказал. Будут присутствовать двое. И всё.

Тютюнник помрачнел еще больше.

И мне даже не пришлось ничего ему объяснять. Он сам всё сложил, причем сложил быстрее, чем это сделал бы иной умник. С красным дипломом кончивший Первый факультет академии МВД. Потому что в нашем ведомстве, чтобы понимать такие вещи, никакая академия не нужна. Нужна выслуга лет и хотя бы средние умственные способности. Всё это у майора было в наличии.

— Значит, так, — произнёс он, глядя мимо меня, куда-то в сторону стоявшего в углу двухъярусного сейфа. — Как полагаешь, кто ему мог отдать такое распоряжение, а, Корнеев? Ну-ка, подумай.

— Да чего тут думать. Только его прокурор. Или зампрокурора. Но никак никто ниже по должности!

— Правильно. Только прокурор или его заместитель по следствию! — Тютюнник побарабанил пальцами по оргстеклу, под которым покоились отпечатанные шпаргалки с телефонными номерами. — Потому что следователю прокуратуры милиция не начальство ни на каком уровне. Ни наш Данков, ни их саратовский генерал, ни, прости господи, начальник Главка УР МВД. Ты хоть семь вышивных звёзд себе на погоны нацепи, а следователю ты можешь только вежливо порекомендовать. А он тебя может так же вежливо послать. И будет в своём праве.

— Значит, цепочка простая, — подхватил я. — Саратовские опера всё-таки не стали жевать сопли и, не теряя времени, пнули своё УВД. А УВД в свою очередь оперативно подняло свою прокуратуру. И уже их областная прокуратура позвонила нашей областной. Или надавила через Генеральную. А уже наша спустила соседские хотелки вниз. Через Гущина или напрямую, нам с вами разницы никакой.

— Никакой, — кивнув своей крупной башкой, согласился Тютюнник. — Но ты теперь ответь мне на второй вопрос, Корнеев. Почему он тебе фамилию протежирующего начальника не назвал?

Я подумал.

И вдруг сообразил, что дело тут вовсе не в осторожности Колычева и не в его извечной занудной скрытности.

— Потому что по телефону нельзя. Неправильно по телефону.

— Почему нельзя?

— Потому что если он вслух называет фамилию своего начальника, который дал ему указание, то он так же вслух признаёт, что это распоряжение незаконное. То есть, что указание было устным, потому что ни один прокурор никогда не станет подписывать приговор самому себе. — проговорил я, додумывая мысль уже в процессе её произнесения. — А устное указание, это в свою очередь, такая субстанция, которой в официальной природе не существует. Эту фамилию Колычев назовёт потом, когда сочтёт нужным. Если вообще сочтёт. И назовёт он её мне в глаза, а не в телефонную трубку. Когда у него у самого задница задымится.

— Вот! — Майор наконец посмотрел на меня. — Тебе сказали ровно столько, сколько ты сможешь кому-то повторить, не подставив человека. И, чтобы сам не подставился. Бережет он тебя, Корнеев. Цени!

Я оценил и тут же сообщил об этом товарищу майору.

И заодно в очередной раз подивился тому, как за какую-то неделю переменился этот хмурый, ревнивый и до недавнего времени крайне недоброжелательный человек. Ко мне недоброжелательный. Ещё совсем недавно он смотрел на меня как на разновидность экземы, а теперь сидит и строит оборону вместе со мной. И не хуже строит, чем я сам это делаю. Впрочем, строит её исходя не из инфантильного служебного благородства, которого у него, думаю, отродясь не водилось. А из чистого, беспримесного цинизма. То есть, из единственного материала, который в нашей системе не ржавеет и не гниёт. Но пахнет всё равно не шибко привлекательно…

— Запретить поприсутствовать в стороне он им не может, — пожал я плечами.

— Не может. Автовокзал у нас место общественное и весь его не оцепишь. И рощу за больничкой тоже. Хочешь стоять в двадцати метрах и смотреть, ну так стой, и смотри себе на здоровье. Ни один кодекс тебе этого не запретит. И в протокол их вписывать не надо, потому что официально они в следственном действии никак не участвуют. Они гуляют. И просто глазеют. Два взрослых человека приехали за тридевять земель в чужой город и пошли погулять в лесопосадку. Бывает и такое...

— И бойцы конвойной роты городского УВД, это тоже никакое не одолжение любопытствующим соседям.

— Да какое там одолжение! Конвой городской просто потому, что старший следователь горпрокуратуры на его участии настоял. Он бы и без всяких саратовцев это сделал!

Я вспомнил, как совсем недавно Колычев просил меня походатайствовать перед моей московской связью о помощи в сохранности Шабашова. Хотя бы до суда… А гости, соответственно, окажутся рядом с конвоем сами собой. Без всякого злого умысла. Просто так совпало. И милицейская форма с погонами старших офицеров им в этом существенно поможет. Тем более, что скрывать нашего с ними знакомства они ни перед кем не будут.

Вот это и есть самое поганое в подобных конструкциях. Когда никакой ясности и сплошные полутона. Ну да ничего! Пообщаться с Шабашовым, да еще приватно, мы им всё равно не позволим.

Однако, пока что к ним невозможно придраться. Почти невозможно. Каждый элемент их действий по отдельности почти абсолютно законен, почти безупречен и почти объясним. Почти…

И мы тоже обязаны делать, что должно. Проверка показаний не может не проводиться. А граждане имеют право находиться в общественном месте, пусть и неподалёку от следственных действий. Никто нам не позволит парализовать работу транспортного узла, полностью перекрыв автовокзал.

Вроде бы просто досадные мелочи. И только все эти незначительные элементы, сложенные вместе, дают на выходе некую конструкцию. От которой у нормального опера, при условии, что он из нашего окопа, сводит скулы и воспаляется мочевой пузырь. Ну нахера им завтра захотелось поприсутствовать на уличной?! Н-да…

— Теперь слушай, что ты сделаешь, — очнувшись от короткого приступа летаргии, прервал мои душевные терзания Тютюнник. — Ты сейчас поедешь к Колычеву и скажешь, чтобы он сегодня же, до обеда, оформил поручение. Органу дознания. То есть, отделению УР Октябрьского РОВД. Мне! О содействии при производстве проверки показаний обвиняемого на месте преступления. На том основании, что есть приказ городского прокурора, которым, кстати, вы с Игумновым прикреплены к нему для оперативного сопровождения соответствующего уголовного дела. И чтобы все наши люди там, в этом поручении, были указаны поимённо. Все!

— Зачем? - изобразил я простодушное удивление.

Так-то я, конечно же, уже понял, зачем и для чего. Но мне хотелось послушать, как это сформулирует Тютюнник. И еще, чтобы слишком умным меня не считал.

— Затем, что без бумаги мои опера завтра кто? Я про тех, которые кроме вас с Игумновым там будут? — майор недобро усмехнулся. — Правильно, такие же праздно гуляющие прохиндеи, как и саратовские. Пришли люди в лесок подышать и на ёлку пописать. А вот с бумагой, с ней они уполномоченные должностные лица, выполняющие официальное поручение органа предварительного следствия. И если завтра кто-нибудь из присутствующих там умников начнёт моих ребят от обвиняемого отодвигать, то они его сами отодвинут! Улавливаешь разницу, Корнеев?

— Улавливаю! - охотно согласился я с начальником.

— Ну хоть что-то ты улавливаешь… — снисходительно то ли улыбнулся, то ли ухмыльнулся Геннадий Дмитриевич. И придвинул к себе перекидной календарь. — Короче, расстановка завтра будет такая. В самой непосредственной близости от Шабашова кроме следака и понятых, будете вы с Гриненко! Чуть дальше, но не более, чем в десятке шагов, к вам приклеются Гусаров и Христенко. И чтобы все участвующие в мероприятии завтра были в форме! Мы с Веселовым тоже поприсутствуем, раз такое дело! На месте я вас завтра более детально по секторам распределю. Чтобы не толпились бестолку. А Игумнова я при себе оставлю, его я в тылу придержу! За ним всё равно ствол еще не закрепили, вот и пусть рядом будет.

— Обидится, товарищ майор!

— И хер на него! Переживёт. Он у нас, как-никак, специалист с высшим образованием и научной степенью! Значит, человек он интеллигентный и обиду свою молча проглотит. Может, дома потом в тетрадку запишет… Ладно, теперь насчет понятых!

— Понятые на Гусарове и Гриненко. У нас с Игумновым ввиду малого срока службы в розыске, внештатников пока еще нет. - вполне обоснованно откосил я от нежелательного обременения.

— Хрен с тобой, понятых пусть обеспечивают Стас с Борисом. Я сам им потом скажу. — Тютюнник поднял на меня глаза. — Дело это, Корнеев, сам понимаешь, непростое. Случайных прохожих здесь задействовать нельзя.

— Завтра рабочий день, товарищ майор! - напомнил я ему. - Люди, в смысле, внештатники, наверняка работают.

— Это ничего, Станислав с Борисом им повестки выпишут. Я, если что, прикрою! А лучше пусть это сделает Колычев. Чтобы на весь день и с сохранением заработка по месту работы.

Я порадовался, что один, пусть и мелкий организационный вопрос уже был закрыт.

Потому что оперская, а, тем более, прокурорская повестка с сохранением среднего заработка в нашем отечестве есть документ, обладающий силой почти магической. За такую бумажку любой советский человек согласится простоять на ветру и три, и четыре часа. Лишь бы не строить развитой социализм по месту работы. А если ему еще и пообедать позволят в дешевой, но вкусной столовке при городской прокуратуре, где он сможет приобрести банку растворимого кофе, то он, и на второй день придёт. Придёт сам и с собой приведёт товарища. Если повезёт и менты опять позовут…

Однако, палка эта о двух концах. И время от времени она больно бьёт по голове того, кто такие повестки на весь рабочий раздаёт кому попало.

— Теперь по тебе. — майор помолчал. — Повторяю, завтра ты от автозака и до автозака, как пришпиленный, находишься при Шабашове!

— В смысле?

— В прямом. Я же уже говорил! Ты чем меня слушал, Корнеев?! Повторяю, не в оцеплении прохлаждаешься, а рядом со злодеем! Всё время! На расстоянии плевка. И не отходишь от него ни пописать, ни покакать! Пока его в автозак не загрузят и на тюрьму не повезут.

— Рядом, чтобы не сбежал? - скептически ухмыльнулся я.

— Чтобы не упал! — не поддержал моего веселья Тютюнник.

Я посмотрел на него вопросительно.

— Ты не гримасничай и дураком не притворяйся! — с едва заметным раздражением одёрнул меня майор.

;;;;;;;;;;;;;;;;;

— Подследственные, которые кому-то сильно мешают, иногда приобретают привычку падать. И чаще всего, вниз головой. Со шконки, например или спотыкаются на ровном месте. А ещё бывает, что они внезапно бросаются в побег. И бегут они почему-то в присутствии вооружённого конвоя.

— Конвой-то наш, городской! - не одобрил я следачьего пессимизма.

— Конвой городской, — согласился майор. — И утечка у нас, если ты заметил, тоже произошла не из района. Вот и думай, Корнеев!

Я и подумал. Прямо там, не вставая со стула.

И от этих дум мне стало настолько неуютно, что впервые за полтора года новой жизни захотелось закурить. Хотя в этом теле я не курю принципиально. По соображениям сохранности нового организма и исходя из экономии лейтенантского бюджета. Не на махорку же тратить отнятое у криминала!

И да, дед вчера запер Шабашова на три замка. Ни одного постороннего в его камеру, а доступ только по письменному разрешению следователя. И только в его личном присутствии. Всё-таки хорошо, когда есть возможность одним телефонным звонком решить такую проблему!

Вот только в камеру к проблемному злодею пока никто и не рвался.

Вместо этого они спокойно дождались единственного дня, когда наш упырь сам выйдет за ворота изолятора. Под конвоем, само собой. И в наручниках, разумеется. В окружении примерно двух десятков человек, половина из которых будет занята делом, а вторая половина будет смотреть на первую.

Запереть человека в тюрьме и ограничить к нему доступ несложно. А вот сохранить его в засранных зарослях за автовокзалом, это задача совсем иного свойства. Даже при наличии специально обученных людей из конвойной роты городского УВД.

— Иди, — сказал Тютюнник. — И про поручение не забудь.

Я уже взялся за ручку двери, когда он меня окликнул. Манера у него такая. Всё главное говорить исключительно в спину.

— Корнеев.

— Да, товарищ майор?

— Ты завтра ни во что не вмешивайся, понял? Следак сам со своей процедурой разберётся, ему это не впервой. Ты просто стой рядом. И если жулик дёрнется, ты его просто хватай и вали на землю. Сам вали. Первым. А приезжих мы к вам не подпустим, на этот счет ты не переживай!

— Понял.

— Ни хрена ты не понял. — майор смотрел не на меня, а в своё блёклое окно. — Пусть уж лучше потом напишут, что мой опер необоснованно применил силу и избил обвиняемого при проверке его показаний. Такую шнягу я уж как-нибудь затопчу, оно не впервой. А вот, если в заключении служебной проверки будет формулировка «обвиняемый застрелен при попытке к бегству», то жопы задымятся у всех! И совсем не факт, что генерал Данков встанет за нас грудью!

Поняв, что на это всё, я кивнул Геннадию Дмитриевичу и шагнул за порог.

Коридор городской прокуратуры встретил меня привычным набором казённых запахов. Сырой линолеум, деловитая суета сотрудников и тревожное ожидание вызванных граждан. Игумнов ожидаемо нашелся в кабинете Колычева. Сидел за приставным столом, обложившись какой-то макулатурой и что-то черкал в свою общую тетрадь. Занятие не самое весёлое и увлекательное, однако, на лице у бывшего служителя кафедры истории КПСС читалось романтическое блаженство. Такое, что я сразу заподозрил неладное.

— Чего светишься? — поинтересовался я, вешая куртку и перед этим поздоровавшись с ним, и с Колычевым.

— Я не свечусь. - по какой-то причине начал отрицать очевидное Антон.

— Светишься, я же вижу. Проводил вчера Антонину? - усаживаясь за стол напротив него, поинтересовался я.

— Проводил, — согнав с лица мечтательность, с достоинством ответил Антон.

— До трамвая?

— До трамвая.

— А дальше?

— А дальше трамвай ушёл, — сообщил кандидат исторических наук и слегка порозовел ушами.

— А ты?

— А я остался.

Я посмотрел на своего напарника с непритворным уважением. И, чего греха таить, с некоторой завистью. Ибо такой светлой радости от прогулок с глупыми девицами по мокрым улицам сам я давно не испытывал. И вряд ли уже был на это способен.

— А ну-ка прекратили обсуждение аморальщины в моём кабинете! — не поднимая головы от бумаг, потребовал Колычев. — Про танцы в парке во внеслужебное время поговорите!

— Владимир Васильевич, я исключительно в воспитательных целях! - попытался я оправдаться сразу за Антона и за себя.

— Корнеев, мне сейчас не до твоего словоблудия! - не принял моего тона старший следователь. - Садись и излагай!

Я сел и изложил. Про внешнее кольцо, про понятых от Гриненко с Гусаровым и про поручение органу дознания.

На поручении советник юстиции неожиданно оживился. Даже очки снял и протёр их концом своего убогого галстука. Данное действо меня порадовало. Потому что оно означало высшую степень профессионального удовольствия нашего бригадира.

— Правильно мыслит твой майор! — похвалил он Тютюнника. — Обязательно оформлю!

Он встал, подошел к шкафу с застеклёнными створками и из одной из стопок взял нужный бланк. Затем вернулся за стол и потянулся за авторучкой. А потом вдруг остановился.

— Ты обратил внимание, Корнеев, как у нас с тобой интересно всё устроилось?

— В каком смысле?

— В самом прямом, Корнеев, в самом прямом! — Колычев смотрел на меня поверх очков с непонятной мне пристальностью, к которой я за эти недели я уже успел притерпеться. — Заметь, они действуют телефонными звонками, а мы с тобой работаем законным документооборотом! И завтра мы с тобой узнаем, что в нашем советском отечестве сильнее.

Прокурорский следак смотрел на меня так искренне, что мне стало его жалко.

— Сильнее звонки, Владимир Васильевич! — не желая поддерживать наивное заблуждение Колычева, честно ответил я. - Телефонное право в нашей стране преобладает над процессуальным.

Глава 10

Взгляд, которым наградил меня советник юстиции Колычев, мне не понравился. Не сказать, что он был наполнен презрением, но и доброжелательным он не был. Я даже успел удивиться ортодоксальной наивности старшего следователя городской прокуратуры.

— Обычно да, — помолчав, не всё же стал спорить советник юстиции, опровергая мой цинизм и отсутствие веры в советскую законность. — Обычно оно сильнее. Только у звонка, Корнеев, есть один паршивый для звонящего недостаток. Он нигде не хранится. Прозвучал и всё, нету его. Ни в описи, нигде! А бумага лежит. Она лежит в томе и лежит там годами. И через год, когда все участники этой весёлой истории будут дружно и одинаково ничего не помнить, из дела вылезет поручение следователя с конкретным числом. И протокол с фамилиями. И вот тогда обнаружится, что все всё помнят по-разному, а бумага одна и написана она одинаково для всех.

Он замолчал и принялся что-то сосредоточенно писать. Мелким, злым и совершенно нечитаемым врачебным почерком, от которого заплакал бы любой графолог самой высшей категории.

А я сидел и думал о том, что этот сухарь, зануда и перестраховщик, которого я ещё недавно мысленно именовал прокурорским бухгалтером, сейчас, пожалуй, если не единственный в городе, то один из немногих, кто ведёт себя достойно и правильно. Не смело. Не героически. А именно что правильно. Он не спорит с начальством, не возражает и не пишет рапортов о произволе. Он фиксирует. Каждое действие, каждую дату, каждую фамилию. Потому что двадцать с лишним лет в органах прокуратуры научили его ровно тому же, чему меня в другой жизни и в другом тысячелетии учили двадцать лет службы. Побеждает не тот, кто громче кричал в кабинете. Побеждает тот, у кого через два года нашлась бумага.

— Владимир Васильевич, мне бы надо к Шабашову. Сегодня.

Колычев поднял голову.

— Зачем?

— Затем, что завтра нам с ним по кустам полдня лазить. И еще потому, что по этим двум эпизодам он в любой момент в отказ может пойти! Вы же сами помните, он по августу и в прошлый раз плыл. Сначала вспомнил, потом вдруг забыл, чем домой добирался. У Черненко по журналам двадцать девятое августа — его выходной. Маршрутов к Второй городской у него нет и никогда не было. По автовокзалу привязка какая-никакая имеется, а по больничной посадке у нас, кроме его собственных слов, нет ни хрена.

— И что ты хочешь?

— Подпереть его сегодня. Пройтись по деталям, по мелочам, чтоб он завтра на месте не поплыл.

Колычев смотрел на меня долго и, как мне показалось, почти сочувственно.

— Нельзя.

— Почему?

— По двум причинам. — Он отложил ручку. — Причина первая. Ты к нему один не попадёшь. По чьему-то распоряжению сверху. Которое, как я сильно подозреваю, ты же сам и организовал. Теперь к обвиняемому допускаются исключительно по моему письменному разрешению и в моём личном присутствии. Быстро и эффективно сработано, Корнеев, я это оценил. Только ты, когда эти препоны устраивал, видимо, как-то не сообразил, что этой же дверью ты и себе яйца прищемил!

Вот тут он меня уел. Справедливо, без всякой пощады и какой-либо скидки на мою глупую молодость.

Прав советник, именно с моей подачи Григорий Трофимович ограничил доступ к нашему упырю. Да так основательно, что за дверью в шабашовскую хату оказался и я. Вместе с понаехавшими из славного города Саратова прощелыгами. Всё как в русской народной песне про дебила: “Дом продам, куплю ворота, стану запираться…”.

— А вторая причина? - попытался я заболтать следака, чтобы он скатался со мной на тюрьму.

— А вторая причина в том, что я с тобой в изолятор сегодня не поеду! - обломал он мои намерения. - У меня других, более насущных, дел хватает! К тому же после сегодняшней беседы с начальством, гусей дразнить мне совсем расхотелось! Тем более, что делом заинтересовалась исполняющая обязанности заместителя прокурора области. А если ей станет известно, что накануне следователь с оперативным работником о чём-то беседовали с обвиняемым в изоляторе? Да еще без процессуального оформления? Скажи мне, как это будет расценено?

— Как подготовка к следственным действием это будет расценено, Владимир Васильевич! - удивился я такому странному приступу следачьей осторожности. - В данной ситуации вы на все сто процентов в своём праве! Вы лицо процессуально независимое и никаких норм не нарушаете!

— Нет, Корнеев, при сложившихся обстоятельствах, твоё присутствие в камере подследственного накануне завтрашних следственных действий будет расценено как давление на него! — отрезал советник юстиции. - Особенно, если у начальства будет такое желание.

По большому счету, возразить Колычеву мне было нечем.

И вот это было самое поганое при созревшем раскладе. Я не могу сделать то, что сделать бы следовало. Потому, что Колычев прав, моё правильное и целесообразное действие завтра могут вывернуть наизнанку.

Горком встретил меня мраморной лестницей, намастиченным паркетом коридоров. Покрытыми к тому же богатыми ковровыми дорожками кроваво-алого цвета.

Рыжая Ирина подняла в мою сторону свои бессовестно-зелёные глаза и опознала меня в ту же секунду.

— Опять ты.

— Опять я, душа моя! И заметь, к тебе я всегда прихожу трезвым, и с самыми серьёзными намерениями! Сергей Степанович у себя?

— У себя. — она нажала клавишу селектора, не отводя от меня изучающего взгляда. — Сергей Степанович, тут к вам этот пришёл.. Корнеев из милиции.

Из динамика донеслось короткое:

— Пусть заходит!

Рыжая шельма указала мне зеленью своих нахальных глаз на богато обитую кожей дверь.

- Ну иди, чего ты застыл?!

- Так ведь тобой любуюсь, Ира! - с нескрываемым восхищением рассматривая её бюст, доверительно сообщил я секретутке. - Красивая ты, спасу нет! Аж ноги не идут… - негромко поделился я с рыжей секретаршей своей проблемой.

Она уже хотела мне ответить чем-то явно недружественным, но я уже потянул дверь в кабинет на себя и шагнул в тамбур.

Копылов сидел за столом, и по одному его виду было ясно, что утро у одного из хозяев горкома партии сложилось не лучше моего. Узел импортного галстука был небрежно ослаблен, а стакан чаем в мельхиоровом подстаканнике стоял нетронутым.

— Садись. И рассказывай! - ответив на моё приветствие, велел руководящий и направляющий работник.

Я рассказал. Про то, как продвигается расследование дела. И про завтрашние следственные действия. Про заезжих варягов, которые каким-то образом набились на присутствие в партере зрительного зала. Зала под названием “Общественный туалет при автовокзале”. Поведал я Сергею Степановичу и про то, что Колычеву по его прокурорской линии дадено недвусмысленное указание. Не чинить гостям препятствий в созерцании его процессуальных действий. Напоследок я высказал предположение, относительно того, что решать судьбу иногородних эпизодов будут именно завтра. И, судя по всему, по результатам вышеозначенного мероприятия.

Копылов выслушал меня не перебивая. Потом взял стакан, отпил из него пару глотков и поставил обратно.

— И что ты обо всём этом думаешь? - подняв на меня глаза, прервал он своё молчание. - Ты же понимаешь, что эти туристы не ради любопытства по кустам завтра вместе с вами шарится будут? Привокзальный чапыжник, это тебе не сочинский дендрарий!

— Я понимаю, что какой-то интерес у них к этой уличной есть… - неопределённо пожал я плечами. - Понимать-то понимаю, но ничего конкретного мне на ум пока не приходит. Скорее всего, они попытаются как-то пообщаться с Шабашовым. Чтобы он жмуров с их земли не поднимал. Чтобы от прежних своих показаний отказался.

— Вот и я примерно также думаю.. — видный городской партиец откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы на животе. — И еще я думаю, что Зойка Малышева завтра ничего решать не будет. Она вообще решений не любит, потому что за любые решения потом отвечать приходится. А она отвечать не любит. Потому и выше И.О. никогда не поднимется. Так с должности начальника управления и уйдёт на заслуженный отдых! Я её давно и неплохо знаю, мы с ней в одно время ВЮЗИ заканчивали. И на сессии вместе ездили. - не удержался от ностальгического вздоха мой будущий тесть и примерный семьянин. - Как баба она неплохая… Была. - обмякнув душой, товарищ Копылов на несколько секунд погрузился в вглубь себя и лицо его утратило привычную маску бюрократа. А глаза наоборот, глаза масляно блеснули. - Но в последние годы слишком уж она остервенела. Да и жопа у неё уже не такая ядрёная, как прежде. Оплыла жопа… - совсем уж расслабившись, с нескрываемым и доверительным сожалением посетовал он. - Она завтра туду приедет посмотреть. А решение принимать будут другие. Те, кому не по чину по привокзальным сортирам таскаться.

Согнав с лица лиричную задумчивость, Копылов вновь превратился в черствого партийного функционера.

- Но озвучит это решение именно она! Для того её и подключили. Поприсутствует, понюхает и доложит потом кому надо своё мнение об увиденном.

А потом с важным начальственным видом выдаст твоему Колычеву, что в ходе проведённых следственных действий объективного подтверждения показания обвиняемого не нашли. Якобы от своего имени выдаст! И всё. Больше ей ничего говорить не придётся, дальше система всё доделает сама.

— А если найдутся подтверждения? - заупрямился я. - Опять же, никто из старших товарищей даже не подозревает, что у нас в рукаве козырной туз припрятан… - ненавязчиво напомнил я будущему тестю о своём московском союзнике по фамилии Севостьянов.

— Тогда она скажет иначе. Что вопрос требует дополнительной проверки. И опять ничего не потеряет. — Копылов усмехнулся невесело. — Вот этому тебе бы у неё поучиться, пока ты молодой. Человек за двадцать лет надзора умудрился ни разу не споткнуться!

— Сергей Степанович, а почему они им вообще помогают? Саратовским, в смысле? - включил я наивного простака, чтобы получить хоть какую-то дополнительную информацию. Нехитрая уловка сработала.

— Потому что система! — посмотрел он на меня снисходительно. — Система одна и зональный куратор у них в генеральной, наверняка, один. Вольно или невольно, но замазались все. Отчетность прошла, пенки все сняли, а теперь им дураками себя признавать?! Ну и потом, сегодня ты соседу помог, завтра сосед тебе. - назидательно поучая меня, дальше общеизвестных истин, тем не менее, Копылов не пошел. - Но ты не паникуй без нужды и имей в виду, что наши будут помогать саратовским ровно до той черты, за которой такая помощь начинает чего-то серьёзного стоить.

— То есть?

— То есть позвонить вниз городскому следаку Колычеву, это пожалуйста. Прислать Малышеву посмотреть на происходящее, понюхать и проконтролировать, это также бесплатный бонус. Можно даже высказать нужное мнение на неофициальном совещании, на котором не ведётся протокол! За неофициальное мнение, не зафиксированное на бумаге, у нас пока еще не сажают и с должности не снимают. — Копылов подался вперёд. — А вот подписать документ, противоречащий инстинкту самосохранения, никто из наших правохранителей не решится! И никакого сомнительного письменного указания твоему Колычеву никто не даст. Лезть в чужое дерьмо никто не станет. Дружеские отношения и корпоративная солидарность, это, конечно, хорошо. Однако, обвиняемый содержится в изоляторе нашей области, следователь, за которым он числится и конвой тоже местные. И если завтра в этой роще что-нибудь пойдёт не так, то отвечать будут наши областные руководители! А вовсе не тот приятный человек, который вчера звонил сюда из Саратова. Или из Москвы.

Я удовлетворённо кивнул. Мысленно, разумеется.

Нехитрую истину мудрый партийный аппаратчик выложил за тридцать секунд. Глядя на меня взглядом профессора, который читает лекцию по высшей математике узколобому не неандертальцу.

— Значит, дальше разумного предела наши в это болото не полезут?

— Нет, не полезут. — Копылов придвинул к себе телефонный аппарат. — Погоди!

Номер он набрал сам, по памяти, не прибегая к помощи секретарши.

— Добрый день, Павел Николаевич! Копылов. Сам-то как жив-здоров? — с самой первой фразы голос у партийца мгновенно переменился, став неофициально тёплым и неторопливым. — Слушай, я к тебе вот по какому поводу. Горкому интересно, как расследование движется по детскому делу? Ты же понимаешь, что оно на контроле? И у нас, и в обкоме.

Пауза. Какое-то время Копылов с сосредоточенным видом слушал своего собеседника.

— Ты меня не понял, я о другом. Тут до нашего Первого дошло, что в вашей епархии происходят какие-то непонятные движения. Якобы из соседней области в связи с этим делом какие-то ответственные товарищи прибыли… И что завтра они при проведении следственных действиях присутствовать будут? Это как понимать? - Сергей Степанович довольно-таки правдоподобно изобразил наивную неосведомлённость. - Да нет, ну что ты, какие у нас могут быть возражения?! Я же не прокурор, чтобы тебе возражать. Ты же прекрасно знаешь, что без существенных и весомых оснований партия в работу органов не вмешивается! — на полном серьёзе произнёс Копылов очевидную несуразицу, невозмутимо разглядывая собственные ногти. — Павел Николаевич, ты пойми меня правильно, я же просто хочу понимать, что мне Первому докладывать, если вдруг что-нибудь нехорошее из этих движений вылезет.

Опять длинная пауза.

— Ну вот и прекрасно. Значит, я так и доложу: решения по делу принимаются исключительно органами прокуратуры нашей области. Что никаких иногородних влияний на расследование нет, не было и быть не может. Спасибо тебе, дорогой. И будь здоров! Супруге мой привет!

Сергей Степанович положил трубку.

- Пусть теперь они сами сторожатся и оглядываются! - с едва уловимой ноткой злорадства подмигнул мне будущий тесть. - Глядишь, и ты лишнего подзатыльника завтра не огребёшь! - он заговорщицки улыбнулся.

И вот тут я поймал себя на чувстве, в высшей степени двойственном. Совсем недавно, в разговоре с Владимиром Васильевичем Колычевым я снисходительно ухмылялся по поводу его рассуждений относительно ненавистного телефонного права. Когда он грел свою душу тем, что в отличие от коллег-фармазонов мы работаем строго по закону. И вот сейчас я сидел в мягком горкомовском кресле и с тихим удовлетворением наблюдал, как партийный функционер одним звонком делает ровно то же самое, что саратовцы проделали вчера. Тем же способом, по той же схеме и с тем же результатом.

Но тут же я себя успокоил тем, что звонок иноземных фальсификаторов прикрывал чью-то старую подлость, а наш её раскапывал. Что эта нога, у кого надо нога…

— Спасибо, Сергей Степанович! - абсолютно искренне поблагодарил я натальиного отца.

— Спасибо в карман не положишь! — сухо отозвался Копылов. — Ты бы мне еще одну встречу с Григорием Трофимовичем организовал? На этой или на следующей неделе? Не ровен час, забудет он про меня в своих заботах…

— Я постараюсь! - изобразил я на физиономии озабоченность.

— А ты, Серёжа, не старайся, ты организуй! — сейчас партиец уже смотрел на меня без прежней родственной теплоты во взгляде. — Это по твоей милости я влез в эту историю! Позвонив сейчас человеку, звонить которому не следовало! И мне бы очень не хотелось, чтобы потом мне этот звонок аукнулся!

— Я понял вас, Сергей Степанович! - с еще большей озабоченностью встретил я взгляд настырного аппаратчика. - При следующей встрече с Севостьяновым я обязательно ему о вас напомню!

Копылов удовлетворённо кивнул и, не вставая из-за стола застегнул пуговицу на пиджаке. Давая мне понять, что наша аудиенция подошла к концу.

В горпрокуратуру я вернулся, когда совещание у Гущина давно закончилось.

Колычев сидел за своим столом, будто и не вставал. Однако, галстук на его шее был затянут и сам он был не в одной рубашке с закатанными рукавами, а еще и в пиджаке.

— Ну как? - спросил я его, как только закрыл за собой дверь.

— Никак, — ответил советник юстиции. — Сорок минут дело листал и мозг выносил. Потом было высказано мнение.

Последние слова он произнёс так, будто выплюнул торчавшую в горле кость.

— Какое мнение?

— Что признания обвиняемого в части иногородних эпизодов нуждаются в тщательной проверке.

— А мадам Малышева при разговоре присутствовала? - на всякий случай поинтересовался я копыловской однокашницей.

— Малышева присутствовала. - поджав губы подтвердил советник юстиции. - И завтра она будет с нами! — Колычев помолчал. — Да, у Гущина ещё был один товарищ. В штатском. Я так понял, что из УВД области. Сидел в углу, молчал и всё совещание что-то писал в блокнот.

— Фамилия?

— Он мне не представлялся. И Ущин не счел нужным его как-то назвать! — Следак обиженно посмотрел на меня поверх очков. — И ты, Корнеев, его не ищи и ничего не узнавай, хрен на него!

— Не буду, — честно пообещал я.

Колычев кивнул. Потом вдруг снял очки, положил их на стол и интенсивно потёр глаза пальцами.

— А теперь о главном! советник посмотрел на меня так, словно ему поручили сообщить о смерти моего близкого родственника. - Я тебе по телефону не всё сказал…

Колычев выдвинул из стола ящик, достал оттуда одинокий листок и молча подвинул его ко мне через стол.

Листок был вырван из обычной ученической тетради в линейку. Писано карандашом, крупно, с сильным нажимом. И с той трогательной старательностью, с какой выводят буквы люди, едва закончившие первые четыре класса начальной школы. И с тех пор бравшиеся за карандаш исключительно в дни аванса и получки.

«Прокурору области. От обвиняемого Шабашова Виктора Фёдоровича. Заявление. Прошу считать мои показания по факту смерти гражданина Лазарева П. недостоверными и надуманными. Данные показания были даны мною под психологическим воздействием со стороны работника милиции Корнеева С.Е.».

Я прочитал. Потом поднял глаза на старшего следователя. Не дождавшись от него пояснений, прочитал ещё раз.

Психологическое воздействие.

Ровное, гладкое, канцелярское словосочетание. Такие гладкие обороты в подобных заявлениях сами по себе, как вши, не заводятся. Человек, закончивший четыре класса, кляузы пишет иначе. Человек, закончивший четыре класса, пишет «мине бил мент в участке…».