Советский оккупант Андрей Андреевич
Вместо предисловия
Однажды в самом начале двухтысячных мне довелось чуть больше года проработать на кафедре иностранных языков факультета специальной разведки Новосибирского военного института. Не знаю точно, как дела обстоят сейчас, но в то время там работали замечательные личности, матерые воины старой советской закалки со знанием персидского, китайского и прочих языков наших закоренелых «партнеров». Прежде чем осесть в мирной тиши преподавательских кабинетов, мои умудренные жизнью коллеги принимали самое непосредственное участие во многих заварушках, постоянно закипавших то тут, то там на горячих фронтах холодной войны. Помнится, тогда в ходу был анекдот про советское правительство, которое с трибуны ООН громко возмущалось тем, что американские империалисты грубо вмешиваются во внутренние дела СССР по всему миру. Но я далеко ходить не буду, а расскажу лишь про один маленький, но ослепительно яркий эпизод той, увы, проигранной нами войны, который произошел с подполковником, назовем его Андрей Андреевич, на берегах родины воинственных викингов. И да поможет мне в этом святой Ансгарий.
Начну чуть-чуть издалека. Думаю, что многие из тех, кто родился во времена застоя, помнят, как, затаив дыхание, настраивали свои допотопные радиоприемники, чтобы услышать голоса вражеской пропаганды. Возможно, кто-то предпочитал слушать передачу «Голос Америки», но в нашем новосибирском Академгородке этот голос свободы напоминал скорее жалкий кашляющий шепот заядлого курильщика. Глушили его у нас довольно качественно, и разобрать то, о чем буржуины там врали, было решительно невозможно – во всяком случае, на моем транзисторе. Зато «Радио Швеции» ловилось прекрасно, и я этим регулярно пользовался. Не знаю даже зачем. Мне было в ту пору лет пятнадцать, и в политике я ничего не соображал, а главное, она меня абсолютно не интересовала. Но передачи шведского радио манили какой-то дразнящей тайной. Я уже знал, что слушать враждебную пропаганду в нашей стране строго запрещено, но это-то как раз и пробуждало мой интерес. Передача шведского радио начиналась в 19:00 по местному времени и продолжалась от силы минут пятнадцать. Потом ее то ли глушили, то ли она сама по себе была короткая, так что все ограничивалось выпуском международных новостей.
Я хорошо помню грубоватый и холодный голос дикторши с заметным акцентом, но совершенно забыл содержание самих передач, кроме одной вечной темы – о советских подводных лодках, грубо вторгшихся в территориальные воды Швеции. Сейчас мне даже кажется, что ни о чем другом дикторша больше не говорила, ее интересовали только они – лодки. Я тогда в них просто влюбился. Как заядлый болельщик, я жадно ловил из вражеского радио всю щедрую информацию о перипетиях борьбы с ними шведских властей, и, конечно, горячо болел за наших.
Потом разразилась перестройка, произошел развал Советского Союза, который я застал, вернувшись со срочной службы. Все запреты были сняты, границы распахнулись. Я бы, наверное, уже больше никогда и не вспомнил о шведском радио, если бы многие годы спустя случайно не столкнулся с человеком, бывшим непосредственным виновником тех моих тайных бдений у дешевого радиоприемника.
Среди преподавателей на кафедре иностранных языков был подполковник Андрей Андреевич. Он, как оказалось, служил на одной из тех самых советских подводных лодок, за которыми безуспешно охотилась вся шведская рать и за которые я в детстве так горячо болел. Собственно, из-за этой службы он и был вынужден пойти преподавать, после того как схватил сильное воспаление легких в ледяной воде Балтийского моря... Но обо всем по порядку.
Точно сказать не берусь, но уверен, что в любой уважающей себя армии мира отрабатывается высадка диверсантов с подводной лодки на побережье потенциального противника. Вероятно, в условиях холодной войны такой высадкой занимались все серьезные державы. Но я не помню, чтобы хоть кто-то закатывал из-за этого непрекращающиеся годами истерики, за исключением маленькой и никому особо не нужной Швеции. И причина, похоже, тут была чисто меркантильная: шведских военных, страдающих от скуки и безденежья, внезапно осенило, как разом решить обе проблемы. Всего-то навсего нужно раздуть на целый мир дикий скандал, что наглые советские подлодки кишат хищными стаями возле побережья и угрожают покою и благополучию мирного королевства. И для того чтобы отразить преступную агрессию коммунистической Империи Зла, необходимы большие ресурсы, в том числе повышенное финансирование. Короче, как говорится, ничего личного, просто ребята решили таким вот незамысловатым образом зашибить побольше бабла. Шведские СМИ, полагаю, были просто счастливы. Ни одна жареная утка не могла сравниться с этой волнующей темой: «Королевство в опасности! Демократия под угрозой. Граждане, не заплывайте за буйки!»
Полился непрерывный поток оскорблений и обвинений в сторону советского правительства и ВМФ. Результат, конечно, как и с сегодняшними санкциями, был совсем противоположный тому, на который рассчитывалось. Да, деньги шведские вояки, безусловно, заработали. Но знай они тогда, какую цену им в итоге за это придется заплатить, подозреваю, они бы еще тысячу раз подумали, прежде чем обливать нас помоями со всех мировых трибун и со страниц своей прессы.
Насколько я понял, наши публично лишь отмахивались от всего этого дерьма, но втихушку решили воспользоваться ситуацией на полную катушку. В условиях, чрезвычайно близких к боевым, при активном противолодочном противодействии советский ВМФ стал отрабатывать кое-какие технические новинки и улучшать навыки заброски диверсантов на родину Карлсона в особом порядке. Просто так в безлунные ночи прокрадываться на вражеский пустынный берег было политически неправильно, поэтому стандартный международный регламент предусматривал здесь следующий алгоритм. Сначала одна группа диверсантов высаживается на берег и делает в тайнике закладку. Потом другая диверсионная группа с берега или моря должна разыскать в условленном месте тайник и в целости и сохранности эту самую шпионскую закладку забрать.
В целом обычная рутина. Ничего интересного. Но вся изюминка крылась в закладках. Ребята из нашего подводного спецназа в силу особого расположения к «партнерам» в качестве закладок, недолго думая, стали использовать кто во что горазд. Иногда это были презервативы, иногда бутылка водки, старые рваные трусы, женские лифчики и т. п. Причем каждая закладка тщательно документировалась, и полная опись заложенного и добытого имущества под грифом «Совершенно секретно» уходила в составе отчета в штаб ВМФ. Фантазия морского спецназа здесь не знала никакого предела, поэтому в штабах часто после получения спецпочты раздавался гомерический хохот. Шведы обо всем этом со временем пронюхали и пришли в ярость. После периодов долгого затишья, которые возникали после перевербовки викингов и проваленной в пух и прах Полтавской баталии, у них появилась наконец-то новая национальная идея: поймать советскую подводную лодку. Любой ценой.
Мой Андрей Андреевич, как я уже упоминал, в то время служил в подводном спецназе, и однажды его маленький, но дружный отряд подводных диверсантов получил задание забрать в одном укромном местечке на гостеприимном шведском берегу закладку, которую оставила там предыдущая группа.
Как обычно, наша боевая субмарина спокойно миновала все расставленные ловушки и подошла к исходной точке, откуда Андрей Андреевич с парой диверсантов в акваланге поплыл к берегу забирать спрятанную в укромном месте на берегу закладку. Возле берега отряд разделился. Коллеги Андрея Андреевича поплыли в разные стороны осуществлять прикрытие, а ему предстояло найти тайник и забрать его содержимое. И тут случился совершенно дурацкий казус. Подплыв к берегу, Андрей Андреевич обнаружил, что именно в этом месте бурно отдыхала пресловутая шведская семья – два мужика и их баба.
Инструкция в таких случаях предельно простая: забрать закладку и не выдать себя. Сначала он просто ждал в воде, надеясь, что они удовлетворят свою похоть и куда-нибудь, наконец, отчалят. Но прошел час, а троица по-прежнему не могла угомониться. А Балтийское море — это вам не теплый бассейн. По большому счету можно было просто перерезать извращенцев, и никто бы из наших ему плохого слова не сказал. Но, говорит, у него рука не поднялась. Все-таки все мы выросли на книжках про Малыша и добряка Карлсона…
Осознав, что эта оргия не кончится до самого утра, он сделал следующее. Вылез немного подальше от того места, разделся догола, схватил в одну руку первую попавшуюся корягу, а в другую большую каменюку и внезапно в близком и понятном западному обывателю образе обкурившегося наркотой хиппи, дико вопя, появился перед вконец потерявшей стыд компанией.
Мужиков он отключил за секунду, а бабу бить не стал. Очень красивая, говорит, была девка; стройная, с длинными белокурыми волосами, грудастая и длинноногая. Даже жаль, что такая испорченная. А та только вся сжалась и тряслась, едва живая от страха, решив, видать, что сейчас ее насиловать будут. Но Андрей Андреевич на нее даже не посмотрел, подошел к месту, где на карте был обозначен схрон, и азартно начал рыться в камнях. От долгого пребывания в ледяной воде он промерз до костей и мечтал в тот момент только об одном: поскорее найти тайник, вернуться в теплую подлодку и доложить командиру, что задание Родины и любимой коммунистической партии в точности выполнено.
Наконец, закладка была им извлечена. Он с интересом вытащил из старой резиновой покрышки небольшой узелок и вытряхнул на землю все содержимое. Земляки морпехи, как всегда, не подкачали и оставили в нем наряду с пачкой «Беломора» знаменитое резиновое изделие номер два. И не подумайте, что это был противогаз. Андрей Андреевич быстро упаковал все содержимое обратно в узелок и собрался было уже ретироваться, как вдруг услышал удивленный возглас шведки:
— Du ryska? Vad jobbar du med ?
Он быстро обернулся. Шведка лежала позади него, с любопытством рассматривая странного незнакомца, который на поверку оказался совсем не агрессивным. Мускулистый красавец, с легко узнаваемым интеллигентным мужественным лицом советского офицера производил неизгладимое впечатление на женщин всех стран и континентов, на берега которых по долгу службы когда-либо ступали его ласты. Судя по глазам, девушка была совсем не прочь познакомиться с ним поближе.
Но она не на того напала!
— Руссо туристо. Облико морале, — произнес Андрей Андреевич первую пришедшую на ум фразу, слегка козырнул и помчался сломя голову к своему водолазному снаряжению.
Вот такая вот история про подводную лодку. Хотите верьте, хотите нет.
Знакомство
Мое знакомство с Андреем Андреевичем состоялось благодаря тому, что в 2000 году, на пятом курсе учебы в Новосибирском государственном университете, я устроился преподавателем немецкого языка на кафедру иностранных языков факультета разведки и спецназа местного военного института. Не знаю уж, как обстоят дела сейчас, а в то время здесь готовили будущих мотострелков, военных разведчиков и спецназовцев. К моему большому удивлению, здесь также занимались подготовкой и подводных диверсантов. Иногда курсантов с допотопными и громоздкими аквалангами можно было видеть, например, возле нашего коммунального моста. Я, конечно, хорошо понимал, что мосту от этого ничего не будет, но на душе все равно становилось как-то тревожно. Все-таки один раз по вине военных мост уже находился на волосок от гибели. Многие в городе помнят дикий случай, когда в самый расцвет эпохи застоя и всеобщего дефицита под ним пролетел сверхзвуковой истребитель. Оказалось, молодой пилот решил таким образом пофрантовать перед своей девушкой. Говорят, люди, которые тогда отдыхали по соседству на пляже, совсем не оценили этой сумасбродной выходки…
Обучение водолазов, конечно, являлось экзотикой. Зато прыжки с парашютом практиковались регулярно и массово. Курсанты, которые учились на факультете спецназа, прыгали, потому что это входило в план их подготовки, а офицеры-преподаватели прыгали вместе с ними, чтобы, во-первых, поддерживать форму, а во-вторых, за прыжки им причитались, если я правильно помню, какие-то дополнительные денежные бонусы по линии Министерства обороны, что в те времена острого экономического кризиса было совсем не лишним. Поэтому никто из военнообязанных преподавателей кафедры иностранных языков никогда не отлынивал от участия в прыжках, будучи даже в весьма преклонном возрасте. Правда, тут на их пути возникала фигура начмеда, выдававшего медицинские разрешения на прыжки. Он запомнился мне как вполне себе добродушный мужчина, который всей душой никому не хотел чинить препятствий, но так как технику безопасности еще никто не отменял, то был вынужден порой заворачивать по состоянию здоровья отдельных преподавателей. Те воспринимали это как настоящую трагедию. Дело, конечно же, было вовсе не в причитающихся за прыжки выплатах. Видеть, как твои товарищи легко проходят медкомиссию и получают у начмеда заветные справки, в то время как твое сердце уже сбоит и давление «на нуле» – вот что было невыносимо. Отверженные долго и тщетно умоляли начмеда «последний раз» выдать им «эту чертову справку» и уверяли, что ко дню прыжков сердце и давление будут в норме. Он внимательно выслушивал, сочувственно кивал, но оставался непреклонным. Низко опустив голову, выходил очередной такой несчастный из кабинета, где проходил осмотр, понимая, что его время уже навсегда прошло...
Среди преподавателей кафедры было немало и гражданских, которым прыжки с парашютом не полагались. Что, надо сказать, меня совсем не огорчало, поскольку лично мне весь этот экстрим казался очень страшным. Я бы никогда по доброй воле не заставил себя надеть на плечи парашютную сумку и сигануть с огромной высоты вниз, рискуя умереть либо в воздухе (от разрыва сердца), либо на земле (если парашют по какой-то причине не раскроется, а он не раскроется обязательно). Человеку с настолько богатым воображением, как у меня, лучше никуда из дому не выходить.
На беду, среди моих хороших друзей из числа коллег не все придерживались таких обывательских взглядов. И вот в один прекрасный день двум очаровательным девушкам, Лене и Марине, которые преподавали у нас на кафедре китайский язык, взбрело в голову, что они обязательно должны прыгнуть с парашютом вместе со своими учениками, будущими офицерами спецназа. Сказано – сделано. Они обратились с просьбой об этом к подполковнику Константину Цирулису, отвечавшему за парашютные прыжки. Несмотря на то, что так делать не полагалось, он не раздумывая согласился и сам вызвался провести с ними всю необходимую подготовку, не став поручать это ответственное дело никому из младших офицеров. Я его хорошо понимал. Если бы Лена с Мариной обратились к какому-нибудь ракетчику с просьбой дать им пальнуть куда-нибудь межконтинентальной баллистической ракетой, тот бы тоже сразу согласился, потому что военному человеку устоять перед нашими двумя красавицами было практически невозможно. Да и теоретически, пожалуй, тоже.
Мне неожиданно предложили поучаствовать в этом сомнительном мероприятии. Я, конечно, мог отказаться, но ведь тогда пришлось бы признаться, что я боюсь. И как бы я смог смотреть им в глаза после такого…
Наши занятия проходили по вечерам в коридоре кафедры. Там мы изучали устройство парашюта, который подполковник Цирулис приносил с собой. Я слушал его лекции, и у меня поджилки тряслись, когда я думал о предстоящем прыжке. А он с энтузиазмом миссионера приобщающего диких аборигенов к христианским ценностям вещал нам о надежности парашютной системы Д-6 и говорил, что за всю историю военного института не было еще случая, чтобы парашют не раскрылся или кто-нибудь неудачно прыгнул и разбился. А я мрачно думал про себя, что по теории вероятности надо же быть кому-то первым; и больших сомнений в том, кто станет первой жертвой безжалостных законов статистики, у меня почему-то не возникало.
Мои опасения сильно усугублялись еще тем, что у меня с детства очень плохое зрение. Хотя даже до того, как освоить контактные линзы, значительную часть жизни я умудрялся обходиться без ненавистных мне очков. Стены коридора, в котором проходили наши занятия, были отвратительного желтого цвета. Точно такой же желтоватый свет излучали неоновые лампы на потолке. При этом ужасном освещении развернутый купол парашюта, тонкие стропы – все сливалось в моих глазах в одно мутное пятно. Но больше всего меня волновал двуконусный замок, поскольку я осознавал его важность, но абсолютно не понимал, куда там и что нужно втыкать, чтобы при дергании кольца произошло раскрытие купола основного парашюта. Признаться в своей слепоте и попросить показать прямо у меня под носом, как устроена эта мудреная штуковина, и где там при укладке протягивается тросик, и куда втыкается шпилька, я, разумеется, стеснялся.
Думаю, Лена с Мариной волновались не меньше чем я перед предстоящим прыжком. Однажды кто-то из них спросил:
– Костя, а что будет, если мы ошибемся и соберем парашют как-нибудь не так?
– Если все делать правильно, то ошибок не будет, – убежденно ответил подполковник Цирулис.
И ведь возразить на эту аксиому было совершенно нечего. Вот чем отличаются военные люди от нас, гражданских. Любой вопрос у них объясняется легко и доступно. Чтобы никогда не ошибаться, просто-напросто все нужно делать правильно. Ура!
Потом были полевые занятия, на которых мы вместе с курсантами болтались на стропах, прикрепленных к ободу гигантской высокой карусели. На ней имитировались различные чрезвычайные ситуации, которые могут произойти с нами в воздухе: запутывание строп, угроза столкновения с другим парашютистом и тому подобное.
В финале наступил черед укладки своих парашютов. На большом еще заснеженном поле мы вместе с почти сотней курсантов разложили парашюты и принялись их укладывать. Руководил всем этим действом подполковник Циррулис. И у него очень здорово получалось. Командовать оравой людей в настолько ответственном деле далеко не так просто, как может показаться со стороны. Каждый раз по его команде производился один из этапов укладки. По полю между рядами ходили курсанты старших курсов, которые зорко следили, чтобы курсанты младших курсов все делали строго по инструкции. Поскольку из наших кулуарных занятий я почти ничего не вынес, то тут, при ярком солнечном свете, я смотрел во все глаза, как производит очередной этап укладки находящийся поблизости от меня курсант, и старался в точности повторять все его действия. Но когда дело дошло до таких тонкостей, как продевание тросика в двуконусный замок, я опять ничего не смог разглядеть. С чувством обреченной безысходности я продел тросик в первую попавшуюся дырку, кое-как наугад закрепил где-то шпильку, потом застегнул парашютную сумку, привязал к ней бирку со своей фамилией и постарался уже больше обо всем этом не думать, чтобы не отравлять недолгую оставшуюся мне жизнь пессимистичными переживаниями.
Ближе к концу марта подошло время прыжков. К тому времени я уже уволился из военного института, потому что меня позвали в одну свежеиспеченную программистскую фирму. Теперь я мог с чистой совестью увильнуть от прыжков. Никто бы из моих товарищей и не подумал, что я испугался в последний момент, хотя бы потому, что теперь у меня даже не было пропуска для прохода на территорию военного института. Но беда в том, что с моим внутренним Собеседником такой номер совершенно не проканывал.
– Во-первых, ты отлично знаешь все дырки в заборе и спокойно можешь пройти без всякого пропуска туда, где тебя еще все хорошо знают, – сказал он мне. – Во-вторых, прыгать даже после увольнения никто официально не запрещает, и ты сам отлично знаешь, что никто палки в колеса тебе ставить не будет. Но если ты, дружок, сдрейфил, то тогда конечно... Ну и, кстати, в-третьих, парашют, который ты собрал своими руками, лежит сейчас где-то на складе, с твоей пломбой, что все на месте и сделано по уму – хи-хи-хи... – и, возможно, кто-то вместо тебя будет с ним прыгать… Ведь ты прекрасно знаешь, какой в нашей армии, как и в стране в целом, сейчас царит бардак (на всякий случай напоминаю, что на дворе был 2001 год).
Серьезных возражений против этих железобетонных аргументов у меня в запасе не было, и я никогда не относил себя к категории людей, которые могут, лишив себя привилегии поступать по-мужски, продолжать дальше жить со спокойной душой. Поэтому к назначенному сроку я появился на медкомиссии, проходившей на первом этаже одного из кабинетов моего родного первого учебного корпуса. Перед тем как подойти к столу, за которым восседал начмед, я на всякий случай надел очки.
– В очках прыгать не положено, – тоном, не допускающим никаких возражений, произнес начмед.
Не передать словами, какое я в этот момент испытал неземное облегчение. Но для полной очистки совести все-таки возразил:
– Но ведь другие наши преподаватели тоже всегда ходят в очках; им-то почему не запрещают...
– Другие и без очков хоть что-то увидят. Но, судя по вашим показателям, – тут он ткнул пальцем в мою медицинскую книжку, – вам без очков ходить никак нельзя, а прыгать с парашютом тем более. К прыжкам я вас не допускаю. Следующий, пожалуйста...
На ватных ногах я вышел из кабинета. Все-таки мне стало страшно обидно. Столько времени и сил ушло на подготовку и вот, все коту под хвост... Вдруг меня сзади кто-то взял за плечо. Я обернулся и увидел своего коллегу подполковника Андрея Андреевича.
– Володя, хочешь прыгнуть? – спросил он.
– Конечно!
– Значит, прыгнешь, – пообещал он. – Я поговорю с начмедом. Только тебе надо будет его, как бы это сказать, отблагодарить... Тут он сделал характерный жест, сжав руку в кулак с поднятым вверх большим пальцем и опущенным вниз мизинцем.
После этих слов он вернулся в кабинет, где проходила медкомиссия, а я конским галопом помчался в ближайший магазин, где был спиртной отдел. Надо сказать, что мой двухлетний опыт срочной службы в Советской армии и год работы в военном институте не прошли даром. Поэтому я точно знал, что брать нужно водку и ничто другое. Всякие там вина, коньяки и тому подобные спиртосодержащие цветные растворы – это все сугубо для нас, гражданских. Я выбрал самую дорогую и красивую бутылку, на которую у меня хватило наличных, и помчался обратно. На территорию военного института я снова пробирался не через КПП, а через дырку в заборе. С бутылкой-то бы меня там, конечно, пропустили, а вот без пропуска вряд ли. Все-таки учреждение закрытое. Интернет, например, туда нельзя было проводить; и даже позвонить в институт из внешнего мира позволялось только дежурному на коммутаторе.
Перед тем как войти в кабинет, где все еще проходил медосмотр, я замешкался. Признаться, у меня по коже бегали мурашки. Никогда еще до этого мне не приходилось давать взятку. Когда делаешь что-то первый раз, всегда немного волнуешься. Кроме того, я понятия не имел, как нужно правильно все обставить, чтобы соблюсти необходимые в таких щепетильных делах приличия. Андрей Андреевич, увы, не дал мне никаких инструкций, поэтому я решил не мудрить и просто отдать бутылку начмеду. Я глубоко вздохнул и, распахнув дверь, вошел в кабинет, держа бутылку с водкой прямо перед собой. Внутри еще было полно офицеров, но что самое ужасное – там находился начальник факультета спецназа, гроза всех нерадивых курсантов, сам полковник Сергей Михайлович Калимулин, которого я очень уважал и при этом боялся как огня. Наступила немая сцена. Все с удивлением уставились на меня. В полной тишине с каменным лицом, держа перед собой проклятый пузырь и мечтая провалиться сквозь землю, я подошел к столику начмеда, поставил перед ним бутылку и на подкашивающихся ногах вышел из помещения, не проронив ни слова.
Судя по тому, что в итоге к прыжкам меня все-таки допустили, я решил для себя, что согласно постулату подполковника Цирулиса сделал все правильно и поэтому не совершил никаких ошибок при даче первой в жизни взятки должностному лицу, находящемуся при исполнении и в окружении многочисленных свидетелей.
Прыжки проходили на аэродроме города Бердска, что расположен примерно в десяти километрах от нашего района. На летном поле мы построились уже в полном облачении, с парашютными сумками за плечами. У всех нас еще раз проверили парашюты. У меня проверку делал подполковник Цирулис. Он подошел сзади, расстегнул верхний клапан парашютной сумки и, тихо выругавшись, быстро что-то там поправил. По правде сказать, у меня в тот момент просто от сердца отлегло.
Скоро уже мы с Леной и Мариной вслед за курсантами погрузились в чрево старенького Ми-8 и взлетели. Удивительно, но никакого страха я не испытывал. Потом мне говорили, что это обычное дело. Большинство начинает по-настоящему бояться только своего второго прыжка, а в первый раз все проходит точно в кино, как будто не с тобой. Подтверждаю, так оно и происходит.
Первый в жизни полет в вертолете особого впечатления не произвел, потому что все мысли мои были только о предстоящем прыжке. Я запомнил лишь страшный грохот и сильную тряску. Тут, кстати, я впервые увидел легендарного и вечного, так сказать, козла отпущения, Иван Ивановича. Это был обычный длинный мешок чем-то плотно набитый. Когда мы взлетели на нужную высоту, его сбросили вниз, чтобы проверить силу ветра. Все было штатно. Когда подошла моя очередь, я прыгнул вслед за девушками. Прыжки осуществлялись с высоты шестьсот метров, поэтому весь процесс от парения под куполом до приземления занял от силы минуту. Совсем ничего, а сколько мне пришлось пройти всяких мытарств ради этих драгоценных секунд... Но оно того стоило!
С аэродрома мы вернулись в военный институт. Последний раз я зашел в ставший мне уже родным первый учебный корпус. С двумя своими тогдашними друзьями – молодыми лейтенантами Лешей и Юрой – я зашел в немецкую преподавательскую, где нас уже ждал Андрей Андреевич. На столе стояла бутылка водки и пустые рюмки. Меня поздравили с первым прыжком. Мы наполнили рюмки до краев и залпом жахнули «по-спецназовски», т. е. прикрыв сначала рюмку ладонью, чтобы не разносился предательский запах. Я попрощался с ребятами, которые быстро ушли на какие-то свои сборы, и мы остались втроем: я, Андрей Андреевич и практически полная бутылка водки.
Чехову принадлежит крылатая фраза, что если в первом акте пьесы на стене висит ружье, то до финала оно обязательно должно в кого-нибудь выстрелить. Мне лично кажется, что это некоторый перебор, хотя Чехову, конечно, было виднее. Зато я точно знаю: если на столе стоит бутылка водки, а за столом сидят два хороших человека, которым есть о чем поговорить, то бутылка должна быть выпита, иначе на душе потом надолго останется нехороший осадок, как после дурно сыгранной пьесы. Думаю, Андрей Андреевич смотрел на вещи как никто другой трезво и поэтому придерживался такой же философии насчет выпить. Дело немного осложнялось тем, что я – человек практически не пьющий и вдобавок к этому терпеть не могу водку. Но бывают случаи, когда обстоятельства непреодолимой силы заставляют идти наперекор обычным привычкам. Поэтому, собрав всю свою волю в кулак, я твердой рукой наполнил до краев маленькие рюмки и произнес первый тост.
– Давайте, – говорю, – выпьем за десантный парашют Д-6 и его создателей. Пусть купол этого парашюта всегда раскрывается над головами тех, кто доверил ему свою жизнь. Будь моя воля, я бы выдал его изобретателю Нобелевскую премию.
– Я бы тоже выдал, – согласился Андрей Андреевич, чокаясь со мной.
Потом было много других тостов. Мы выпили за министра обороны и за доброго начмеда; за нашего начальника, полковника Калимулина, и за нового президента, Владимира Путина. Некоторые тосты звучали совсем уж невесело. Мы выпили за Советский Союз, которого, увы, уже больше никогда не будет в нашей жизни. За погибших ребят, выпускников военного института. Один из них погиб совсем недавно в Чечне. Я случайно стал свидетелем похоронной процессии возле КПП, где мрачные военные и плачущие родственники шли длинной процессией за его гробом. Почему-то мне крепко запала в память его короткая, как выстрел, фамилия – Бут. Разумеется, выпили и за наших отважных девушек, Лену с Мариной. Потом, когда бутылка уже была практически пустой, я хлопнул себя по голове:
– Как же я сразу упустил! Давайте выпьем за подполковника Цирулиса. Выразить не могу, как я ему благодарен...
Мы чокнулись, выпили и я продолжил:
– Если бы не его литовская фамилия, в жизни бы не подумал, что он нерусский. Такое приятное открытое славянское лицо и говорит совсем без акцента.
Андрей Андреевич перестал задумчиво вертеть пустую рюмку в руках и воззрился на меня с нескрываемым удивлением.
– С чего это ты взял, что он нерусский?
Я сильно смутился.
– Сам точно не знаю. Видимо, это какой-то общий стереотип, что, если русский, значит должны быть славянская кровь и внешность.
– Володя, – твердо сказал Андрей Андреевич, – советую навсегда выкинуть эту собачью чушь из своей головы. Скажи, например, Владимир Даль, по-твоему, кто, русский человек или нет?
– Конечно русский, – уверенно ответил я. – Тут двух мнений быть не может.
– И много, по-твоему, в нем славянской крови?
– Понятия не имею, но точно должна быть. Наверное…
Андрей Андреевич от души рассмеялся:
– Поздравляю, вот ты и сел в лужу со всем своим университетским образованием. Если бы ты, как филолог, когда-нибудь поинтересовался биографией Даля, то узнал бы, что отец его датчанин, мать немка, а бабка по материнской линии из рода французских гугенотов. И, заметь, ни грамма славянской крови.
– Да уж, лихо. Мне бы и в голову не пришло, что такое может быть.... А ведь, действительно, был же еще другой знаменитый русский лингвист, Бодуэн де Кортунэ, тоже из древнего французского рода. У него были еще и польские корни, но это не считается. Видимо, понятие «русский» определяется совсем не составом крови.
– Я думаю, Володя, – сказал Андрей Андреевич, – тут все гораздо проще, чем может показаться. Для иностранцев все, кто жил в Советском Союзе, это были русские люди. Бурят, чукчей, кавказцев, славян, молдаван, евреев, татар, греков и прочих – никто их там по отдельности не различал. Да так оно и было в действительности: все, кто жил в Союзе и продолжает жить в России, – это русские люди. Другие тут просто не выживут, – улыбнулся он. – Те же, кто не захотели считать себя больше русскими людьми, от нас отделились. Флаг им в руки, как говорится. А что до Кости Цирулиса... Костя до мозга костей русский человек, офицер советской школы. И это совсем не противоречит тому, что по своему происхождению он литовец.
– Трудно это все принять и понять, – сказал я. – Мы же все жили в одной великой стране. Всех нас в школе учили, что мы братья. У всех всего было поровну. У всех были равные возможности. Бесплатная медицина, образование, великая культура. Почему же они нас бросили, когда стало плохо и, наоборот, нужно было бы сплотиться, чтоб сообща решить все проблемы. Это же предательство! – Я не сдержался и сильно стукнул по столу кулаком, так как совсем захмелел и плохо себя контролировал.
– Если называть вещи своими именами, то причиной этого стали человеческая глупость и жадность, – грустно сказал Андрей Андреевич.
– Чья глупость? – не понял я.
– Да всех. Национальных элит и местного населения, которое послушно стало петь под их дудочку. Но, главным образом, это тупость и чудовищная некомпетентность руководителей страны, которые допустили такой бардак.
– Возможно, это был закономерный ход истории, – вставил я. – В конце концов, все крупные империи рано или поздно рушились из-за морального разложения: к нему неизбежно приводят сытая жизнь и неумеренные аппетиты аристократии... Не зря же легендарный спартанский царь Ликург приказал вместо денег использовать оболы – тяжелые железные прутья, которые можно было перевозить только в тележках. И все для того, чтобы ограничить торговлю, уничтожить ростовщичество и затруднить взяточничество.
– И что, это помогло? – заинтересовано спросил Андрей Андреевич.
– Нет, не помогло. Какое-то время спартанцы свято придерживались законов Ликурга – и не было в мире народа более могущественного и сплоченного, чем они. А потом их потомки захотели красивой жизни... Что их в конечном счете и погубило. Но это не совсем наш случай...
– Не наш, – согласился Андрей Андреевич. – А хочешь я тебе скажу, почему Союз распался. Умные люди, которые работали в нашей системе в КГБ и ГРУ, о таком финале предупреждали еще в далеких 50-х, когда страна развивалась невиданными темпами и, казалось бы, ничто не предвещало такой финал…
– Конечно, расскажите! – попросил я. – Одно время я довольно много читал про нашу разведку, но, честно говоря, таких прогнозов не припомню.
– Потому что ты читал только то, что пропускала советская цензура. Когда началась перестройка, начали появляться в печати кое-какие издания с информацией, которая раньше была недоступна широкой публике. Но, думаю, лишь единицы на это внимание обратили. Да и тиражи-то были крошечные... Вот ты, например, знаешь, кто такой Дмитрий Быстролетов?
– Понятия не имею, – честно признался я.
– Ну вот, а говоришь, много читал про разведку, – с досадой сказал Андрей Андреевич. – А ведь это без всякого преувеличения один из величайших разведчиков-нелегалов всех времен и народов. Хотя, если бы я сам не работал в системе ГРУ, то, пожалуй, тоже про него мало бы что знал. Всю правду о нем широкая общественность никогда не узнает, потому что на его личном деле, которое хранится в секретном архиве, стоит штамп «Без срока давности». Он свободно владел по меньшей мере двадцатью языками, включая такую экзотику, как африканские языки. Знал японский, китайский, в том числе некоторые его диалекты. Можешь себе представить масштаб его деятельности. В 90-е вышла пара его автобиографических книг: «Пир бессмертных» и «На краю вечной ночи», в которых он описывает свою жизнь нелегала и семнадцать лет отсидки в сталинских лагерях. Я, конечно, не филолог, как ты, но, по моему убеждению, раскрученный прессой Солженицын как литератор ему и в подметки не годится, а уж как личность и подавно. Если хочешь, могу дать почитать, – предложил он.
– Конечно хочу! – мне уже натерпелось взять в руки эти драгоценные книги. – А что, у него тоже были опасения по поводу развала Советского Союза?
– Да, были. Причем весьма обоснованные; он писал, что наша национальная политика – это мина замедленного действия.
– Все равно не понимаю, – сказал я. – Многие народы, которые вошли в состав нашей страны, до этого момента по уровню развития находились в средневековье. Потом у них появилась своя письменность, развитая промышленность, люди бесплатно получили лучшее в мире образование, квартиры. Чего им не хватало? Мало того, что нет никакой благодарности, так эти гады из бывших советских республик еще и геноцид русского народа устроили. Выжили с насиженных мест миллионы простых людей, которые ничего плохого им не сделали. А сколько еще осталось в притеснении... А сколько было садистки убито, сколько изнасиловано и изувечено, сколько попало в самое настоящее рабство... В голове все это не укладывается. Мы же все смотрели одинаковые фильмы, читали одни и те же газеты и журналы, учились в школах по одинаковым программам. Наши деды вместе проливали кровь на войне. Что же произошло с советскими людьми? Мне кажется, все вокруг прогнило настолько, что нас уже не спасти. Андрей Андреевич, я сейчас пьяный и выскажу все, что думаю, в том числе и про вашу военную братию. Наша хваленая армия тоже насквозь прогнила. Вы-то хоть можете взглянуть правде в глаза? Несколько недель назад у нас в районе сгорел склад с краской и лаками. Там в ядовитом дыму задохнулись сразу шесть курсантов нашего института. Командиры отдали их предпринимателю для бесплатной работы за какие-то бонусы для себя. Вы слышали, чтобы кто-нибудь из причастных понес уголовную ответственность? Лично я – нет! Вы же сами отлично знаете эту систему, когда совершенно бесправных ребят заставляют работать на своих командиров? Знаете и молчите! Боитесь теплое местечко потерять? Или вам просто плевать? Еще я знаю одного генерала, которому срочники строят дом в Матвеевке. Военный интендант Новосибирска – вор. У него уже шесть квартир, и еще армяне строят ему коттедж. Я как-то даже лично видел этого гада, поскольку он родной дядя моей хорошей приятельницы. Она сирота и живет на жалкую стипендию, подрабатывая репетиторством. Живет в одной из его квартир, которую он ей милостиво предоставил на некоторое время. Ее сокурсницы в пединституте, деревенские девчонки, чтобы выжить, занимаются проституцией. Мой друг преподает философию в пединституте. Недавно какие-то дружки пригласили его бесплатно за компанию с собой ночью в сауну. Он повелся на эту халяву, а они вызвали себе проституток. Среди тех, кого сутенерша привезла им на выбор, была и одна его студентка. У него на глазах ее оттрахали. Он до сих пор в себя прийти не может от шока.
Я много еще чего тогда наговорил. Я уже упоминал, что практически не пью. А когда вдруг случится такое, теряю над собой контроль и меня не остановить. Но Андрей Андреевич и не думал меня перебивать. Он спокойно слушал до конца, пока я не излил ему всю желчь и злость, которые во мне тогда обильно накопились. А потом меня рассудительно и трезво поставил на место.
– Как ты думаешь, кто хуже: командиры, которые заставляют своих подчиненных бесплатно работать ради своей личной выгоды или курсанты, которые на это соглашаются? Я лично считаю, что последние. После такого прогиба они уже никогда не будут хорошими офицерами. Когда доучатся и дорвутся до должностей, то будут поступать точно так же, как с ними. Из них потом и получаются такие вот интенданты и генералы, о которых ты мне рассказал. А девочка из пединститута, торгующая телом... Только не говори мне, что у нее нет выбора. Тоже мне, Сонечка Мармеладова. Твоя знакомая же как-то выкрутилась? А эта... Потом она станет преподавателем в школе. Ты отдал бы ей своего ребенка? Разве может научить чему-то доброму и светлому шлюха? Я думаю, что каждый должен отвечать только за себя. Помнишь, как было сказано: «Кто без греха, пусть первый кинет в меня камень?». А ты уже за пять минут накидал мне целую гору. Может быть, я чего-то не знаю, и ты на самом деле святее папы римского?
– Да нет, конечно, я совсем не святой, – успокоился я. – Вы правы, надо за собой в первую очередь следить. И все-таки, почему национальная политика была миной замедленного действия?
– Я совершенно ничего не смыслю в госуправлении, – сказал Андрей Андреевич. – Но что мы видим в итоге перед развалом: крупные образования с компактным проживанием лиц одной национальности, практически полностью автономные административные структуры во главе с крепкой национальной элитой, кровно заинтересованной в финансовой и административной независимости от Москвы. При этом имеются четко обозначенные административные границы таких территорий, расположенных к тому же на периферии страны и имеющих внешние по отношению к государству границы. Местные элиты одной рукой отдавали Москве под козырек, а другой, спрятанной в кармане, показывали ей большую фигу и местные проблемы преподносили своему населению в таком разрезе, будто во всем была виновата Москва. Создавался сказочный образ прекрасной и беззаботной жизни в самостоятельном государстве, раздувались мифы о великом историческом прошлом и отсутствии будущего в силу того, что такая-то республика стала частью одной большой страны. Населению обильно вешали на уши лапшу, что они, мол, всех кормят, а взамен получают лишь жалкие остатки с общего стола. Так что, когда начались экономические проблемы и откровенное предательство со стороны полностью недееспособной и некомпетентной центральной власти, государство разошлось по всем швам, как старый пиджак с прогнившими нитками. Хорошо еще, что нашлись люди, которые предвидели такой исход событий и задолго начали к этому готовиться, иначе бы распад было не остановить.
– Что же вы предлагаете? Снова переселение народов по типу того, которое в свое время организовал Берия?
– Я ничего не предлагаю, а лишь смотрю на вещи без розовых очков и хорошо вижу, к чему в итоге привела поддержка обособленных национальных образований. А ведь она и сейчас никуда не исчезла... Может быть, Берия и поступал как преступник, но он, по крайней мере, видел эту проблему и пытался ее решить, а не прятал голову в песок и не делал вид, что все в порядке. Потому что как умный и ответственный руководитель прекрасно осознавал опасность национализма для существования государства. Если ты помнишь, то в девяностые на Западе распад России казался лишь делом времени. Вовсю публично обсуждались планы, кому из наших партнеров будет принадлежать та или иная территория. И ведь у них были все основания для подобного оптимизма. Президенты республик, таких как Татарстан, превратились в настоящих местных царьков, которым центральная власть не указ…
– Еще бы не помнил, – ответил я. – Бардак был беспросветный. Знакомые по универу ребята, историки с моего потока, в открытую говорили, что для всех нас будет лучше, если в Россию введут войска НАТО... Сейчас с новым президентом вроде чуть получше стало. Не уверен, надолго ли. Как вы думаете, что будет дальше с нами, со страной?
– Ну у тебя и вопросы, – рассмеялся он. – Я же тебе не Ванга.
– А у этого, как его... Быстролетова… на этот счет что-нибудь есть в его книгах?
– Ну, скажем, прогнозы делать – это совсем не по его части; он все-таки был кадровый разведчик, а не бабка-гадалка из какого-нибудь модного бюро прогнозов, – сказал Андрей Андреевич. – Все, что он мог и должен был делать, – это стараться предвидеть различные сценарии развития ситуации, которая складывалась на тот момент. А он видел, что после смерти Сталина и убийства без суда и следствия Берии поступательное развитие страны прекратилось, и дальше все покатилось по инерции. Просто поразительно, сколько было всего заложено за такой недолгий срок, пока страной управлял Сталин. Даже и сейчас мы все еще лишь доедаем остатки советского наследия, оставленного нам поколением конца сороковых и начала пятидесятых. Быстролетов прекрасно видел, как ничтожные, беспринципные, глупые люди дорвались до рычагов управления великой страной и уничтожают плоды всей его жизни и жизней миллионов людей, которые были отданы во имя светлых идеалов. Но что он один мог сделать. После выхода из лагеря в 1954 году у него не было никого и ничего. Ни близких, ни друзей, ни денег, ни работы, ни, что самое главное, здоровья. По сути, это был обреченный уже, немолодой, больной инвалид. Правда, инвалида звали Быстролетов, а уж он-то умел делать невозможное…
– Расскажите, если не сложно, какую-нибудь историю про него, – попросил я.
– Что ж, можно и рассказать, – согласился Андрей Андреевич. – Вот, например, одна история, где он блестяще и быстро справился со сложнейшей задачей. Однажды Сталину дали книгу одного нашего перебежчика, высокопоставленного дипломата, где он коротко, всего на одной странице, упомянул о небольшом инциденте, имевшем место в бытность его прежней работы. Был при Бенито Муссолини у итальянских военных такой гениальный бизнес: продавать собственные военные шифры и друзьям, и врагам. Сначала шифры предлагались в посольствах самых богатых европейских стран за весьма приличные суммы. Потом наступал черед стран рангом поменьше, где эти же шифры можно было сбыть заведомо уже за меньшую сумму. Через год итальянцы свои шифры меняли, и этот ловкий маневр в точности повторялся. Так вот, наш перебежчик описал, как однажды в кабинет посла советской дипмиссии в Риме вошел маленький, ничем с виду непримечательный человечек и предложил тому купить у него военные шифры итальянского генштаба. Посол шифры взял, но решил сэкономить и денег не отдавать. Он наорал на своего посетителя: мол, тот жулик, шифры у него поддельные, и весь этот мусор не стоит одного чентезимо. Тогда посетитель потребовал бумаги с шифрами обратно, но охрана выставила его за дверь. Контакт с тем человеком был потерян. Больше в советском посольстве он, разумеется, не появлялся. Прочитав книгу, Сталин на полях этой страницы написал всего одно слово: «Возобновить».
Нашей разведке нужно было найти человека, о котором известно только одно: что это итальянец маленького роста и ничем не примечательной наружности, – и возобновить с ним контакт. Все-таки дело шло к большой войне, и шифры противника в будущем могли помочь спасти жизни тысяч советских солдат. Быстролетов справился с поставленной сложнейшей задачей всего за месяц. А знаешь, как он это сделал? Он взял мольберт и, встав возле одного из европейских посольств в Риме, начал рисовать окрестные здания, изображая из себя художника. Причем рисовал он действительно профессионально. В конце концов, примерно через месяц наблюдений, он заметил маленького ничем не примечательного человечка с туго набитым портфелем, семенящего к двери иностранного посольства… Каким-то шестым чувством он мгновенно распознал в нем своего клиента. Дальше уже все было делом техники.
– Действительно, блестящая операция! – восхитился я. – Как же вам несказанно повезло, что вы общались с таким человеком.
– Да, Володя, собеседник, скажу тебе, он был потрясающий. После встречи с ним я понял, почему жены иностранных президентов, премьер-министров, послов и штабных офицеров готовы были не то что в постель, но и на край света за ним пойти. Конечно, он был по молодости фантастически красив, даже дьявольски красив. Но дело не только в этом. Он умел слушать и, главное, чувствовать собеседника. Пожалуй, только от первой жены я находил такой же отклик на свои мысли, чувства, эмоции. Как бы тебе это объяснить получше… Понимаешь, когда я с ним общался, я ощущал, что я ему действительно ИНТЕРЕСЕН как личность со всеми потрохами и тараканами. Он ведь мне тогда глаза открыл, сказав, что неинтересных людей не бывает. Каждый человек, говорил он, это уникальная история, которая может тебя сделать намного мудрей, если ты дашь себе труд ее прочесть.
– Андрей Андреевич, – воскликнул я, – я же теперь от вас не отстану, пока вы мне все про это не расскажете! Просто невероятно! Надо же, жены президентов... Хотел бы я знать какие...
– Он работал только с теми женщинами, чьи мужья имели доступ к информации, которая представляла интерес для нашей разведки, – засмеялся Андрей Андреевич. – Все остальное – цвет кожи, раса, внешние данные, возраст, не имело никакого значения. Это могла быть и скромная законная супруга зулусского вождя, и эпатажная любовница английского лорда. Главная задача в таких делах, как он говорил, чтобы ум всегда оставался холодным и не было никакой привязанности к очередной жертве. У него это легко получалось. Он ведь и свою красавицу жену заставил однажды выйти замуж за итальянского полковника, весьма достойного, кстати, человека, только потому, что тот имел доступ ко всем документам итальянского генштаба. Как он мне признался однажды, с ранней юности у него в сердце поселилась только одна женщина – Социалистическая Революция. Всю свою сознательную жизнь он преданно служил только ей одной и до самой смерти ни разу ей не изменил...
Андрей Андреевич на некоторое время замолчал, видимо, погрузившись во воспоминания. Мы закурили. Докурив сигарету, он продолжил говорить.
– Его посадили по ложному доносу в 1938 при Ежове, который ввел так называемые разнарядки по выявлению врагов народа. Лица, занимавшие ответственные посты, ежемесячно обязаны были выполнять план по выявлению вредителей и предателей. Кто не выполнял план, сам подвергался репрессиям. Только благодаря Берии эту адскую машину смерти наконец остановили. Быстролетову тоже пытались пришить дело об измене. Если бы он подписал все то, что от него тогда требовали, его бы немедленно расстреляли вместе со всеми, кто якобы входил в организованную им подпольную группу, работающую на одну иностранную державу. Но он держался. А ведь били и пытали его страшно. Следователь Соловьев, который вел его дело, переломал ему все пальцы и ребра, проткнул легкое, повыбивал все зубы. Потом его еще целых три года держали в абсолютной темноте в одиночке размером два метра на метр, где днем кровать поднималась и крепилась замком к стенке так, что ему, больному и разбитому пытками, даже прилечь не было физической возможности. Обычный человек не выдержал бы и малой доли того, что с ним делали...
Андрей Андреевич снова замолчал и задумался о чем-то своем. А я стал смотреть в окно, верхнюю половину которого стыдливо прикрывали легкие шелковые шторки из парашютной ткани. По местному уставу завешивать окна полностью было почему-то не положено.
– Андрей Андреевич, расскажите, если не секрет, как вы с ним встретились. Ведь у вас с ним такая огромная разница в возрасте...
– Это старая и долгая история, Володя, – ответил он. – Сейчас уже поздно. Давай, может быть, в другой раз, если еще когда-нибудь встретимся. Лучше я тебе расскажу одну занимательную историю про свою службу в Литве, раз уж мы с нее начали. Что-то потянуло меня на воспоминания молодости, – улыбнулся он.
Андрей Андреевич открыл стол и достал оттуда медную пуговицу от советского офицерского мундира.
– Вот с этой-то пуговицы тогда все и началось, – сказал он, протягивая ее мне.
Я внимательно на нее посмотрел. Пуговица как пуговица. До блеска начищенная. Только с одного края примерно на четверть на ней было хорошо заметно темное пятно. Оказалось, что как раз из-за пятнышка и случилась с ним вся эта, как выразился Андрей Андреевич, катавасия. Я позволю себе теперь начать повествование от лица самого Андрея Андреевича, чтобы попробовать хоть немного передать весь тот аромат и колорит, который я ощутил в его рассказе.
Оккупант
Вскоре после окончания Рязанского десантного училища я в должности лейтенанта оказался на службе в Литве. Моя воинская часть располагалась неподалеку от одного уютного старинного городка, с невысокими домами с остроконечными черепичными крышами и брусчатыми мостовыми. После наших однотипных городов с их унылыми хрущевками и серыми девятиэтажками мне казалось, что я очутился в какой-то старой доброй сказке. Напротив нашего военного городка прямо за речкой располагалось крупное богатое село, где все главные улицы были асфальтированы. Каждое утро я видел, как пастухи гонят на сочные пастбища тучных коров, коз и барашков. Местные жители выглядели всегда очень опрятными. А на праздники так и вовсе наряжались в свои красивые национальные одежды: любо-дорого было смотреть. Невольно я сравнивал все это великолепие с нашими российскими деревушками и колхозами с их часто непролазными дорогами, невзрачными домишками и не всегда трезвыми обитателями. Впрочем, многие военные, давно служившие в гарнизоне, здесь умирали со скуки. По выходным или в отгулы пойти было особо некуда. Разве что в лес за грибами да порыбачить на речке. Холостые или те, кто не считал свои законные брачные узы к чему-то обязывающими, вовсю интересовались местными девушками. Я был в то время молод, не женат и горяч, поэтому, разумеется, в первую очередь интересовался отнюдь не рыбалкой. Расписанная по минутам и строчкам устава жизнь военного человека очень располагает к тому, чтобы время от времени искать отдушину в острых ощущениях. Душа военного человека не меньше чем у гражданского жаждет романтики и любви. Но в силу известных ограничений эта жажда у многих из нашей военной братии иногда накапливается до такой степени, что и думать ни о чем другом уже невозможно, кроме как о любовных романах и похождениях. Гражданским в этом плане, конечно, гораздо легче. Им не нужно стоять в караулах, нести дежурство или заниматься строевой подготовкой. Хоть каждый вечер можно приглашать свою девушку в кино и сидеть вместе с ней на лавочке, целуясь и лузгая семечки.
Если девушка не обращает внимания на гражданского ухажера, у того есть множество способов и хитрых уловок и, главное, досуга, чтобы повернуть в конце концов процесс в свою пользу. У военного же человека свободного времени в обрез. Это накладывает существенный отпечаток на стратегию и тактику всей военной кампании по привлечению внимания женского пола. И все же у военного человека есть одно огромное преимущество, благодаря которому он становится практически вне конкуренции в любом населенном пункте и в любой стране, – это его парадная форма. За свою жизнь я неоднократно убеждался в том, что она производит на молодых девушек просто магическое действие невероятной силы. Каюсь, в молодые годы я не раз проводил эксперименты, чтобы просто для себя лишний раз убедиться в нем. Однажды в Томске я даже продемонстрировал неотразимость формы своей близкой приятельнице.
В один прекрасный теплый летний день мы гуляли с ней по центру этого удивительно красивого и уютного сибирского города. Я был в парадном кителе и чисто выбрит, за исключением усов, которые обладали дипломатической неприкосновенностью от любых посягательств на существование. Время от времени мимо нас проходили молодые девушки и бросали на меня восхищенные взгляды. Разумеется, это не могло ускользнуть от моей приятельницы, которая мне тогда сказала:
– Знаешь, Андрей, я бы очень не хотела быть твоей женой. С ума бы сошла от ревности...
– Не сошла бы, – говорю. – Я бы просто пореже одевал свою парадную форму, чтобы не рушить наше совместное счастье. Понимаешь, вы, девушки, сами не отдаете себе отчета в простой вещи: вам больше нравится офицерский мундир, а не то, что находится в нем. Хочешь на спор. Я сейчас познакомлюсь с любой из девушек, которые есть в ближайшем квартале, и приглашу ее на свидание сегодня же вечером.
Моя приятельница засмеялась.
– Ловлю тебя на слове. Давай спорить. Только не знаю на что…
Я посмотрел на нее оценивающим взглядом. Она была очень хороша собой, и я знал, что ей нравлюсь. А если... Но я отогнал от себя лукавые мысли. Этот случай относился к тем, когда нельзя было даже и думать об идущем прямо в руки чудесном романтическом приключении. Она встречалась с моим близким другом. Поэтому я предложил поспорить на шоколадку.
– Фу, какой ты скучный, – засмеялась она, впрочем, легко согласившись. – Ну теперь держись! На легкую победу даже не надейся.
И она стала тщательно и со вкусом выбирать мою будущую жертву. Мы зашли в местный ботанический сад, полный гуляющей молодежи. Одинокие девушки даже и не рассматривались – она решила действовать наверняка и утереть мне нос. Наконец, выбор был сделан. Это оказалась юная особа, надо сказать, совершенно не в моем вкусе, одетая по последней моде, на длинных каблучках и вся увешанная побрякушками. Топ-модель, а не человек. Ее сопровождал одетый с иголочки паренек с таким надменным видом, что мама не горюй. Спроси такого, который час, он сделает вид, что не расслышал и пройдет мимо, всем своим видом показывая, что тебя для него не существует. Меня от таких, честно говоря, тошнит. Даже не знаю, о чем думала моя приятельница, когда выбрала эту парочку. Наверное, она решила, что дамочка, судя по прикиду, ведется исключительно на пижонистых мажоров с тугими кошельками. Ерунда это все. Советскому офицеру в парадном мундире и с хорошей выправкой никогда не сможет составить конкуренцию ни один богатый клиент пусть даже самого раскрученного на свете кутюрье.
– Что же, – говорю, – начинаю действовать. Сколько ты даешь мне времени?
– Даже не знаю, – она явно растерялась от такого вопроса. – Хочешь сказать, что если я дам тебе минуту, ты управишься?
– Слушай, – говорю, – мы в училище на утреннем подъеме за это время успевали вскочить, облачиться в форму одежды номер два, спуститься со второго этажа и выстроиться перед казармой. А тут такое плевое дело. Правда, этого типа потом увезут отдыхать в ближайшее челюстно-лицевое отделение, но гарантирую тебе, что перед тем, как меня поймают и посадят в СИЗО, его баба успеет прийти ко мне на свидание возле фонтана.
– Нет, – запротестовала она, – давай без жертв. Даю тебе целых полчаса. И чтобы все было тихо и мирно.
– Заметано, – говорю. – Теперь держись все время позади парочки и просто наблюдай.
Сказав это, я сразу свернул на боковую аллею. Для начала мне нужно было встретиться с моей жертвой глазами. Скоро, быстрым шагом зайдя далеко вперед, я вновь вернулся на главную аллею и пошел уже в обратную сторону навстречу будущей добыче. Незнакомка оживленно переговаривалась со своим спутником и, увлеченная беседой, совершенно не смотрела по сторонам. И все же мой офицерский китель слишком выделялся на общем фоне, чтобы можно было вот так вот просто пройти мимо и совсем уж не обратить на него внимания. Девушка чисто машинально метнула на меня быстрый равнодушный взгляд. Точно таким же взглядом пешеходы и водители обычно окидывают мчащуюся куда-то пожарную машину или карету скорой помощи. Собственно, для начала мне ничего больше было и не нужно. Я встретился глазами со своей приятельницей. Она скорчила мне язвительную рожицу: «Мол, что, съел, не очень-то ты ей и нужен».
«Ничего-ничего, – подумал я. – В этом вашем провинциальном Томске еще даже не вечер».
Я снова свернул на боковую аллею и через пару минут опять вышел навстречу прогуливавшейся парочке. Второй заход даже превзошел мои ожидания. Девушка заметила меня уже издали и стала внимательно разглядывать. Я резко сбавил шаг. Настал самый ответственный момент, который должен был все решить. Мы сблизились, и наши с ней взгляды встретились. Я не крупный специалист по части женской психологии, но одно знаю наверняка: ни с чем на свете нельзя спутать взгляд одинокой женщины, ищущей в огромной людской толпе своего единственного и родного человека. И я поймал на себе именно такой взгляд, изучающий и очень серьезный. Мы шли, смотря в глаза друг в другу все время, пока не разминулись. Тогда я остановился, развернулся и не спеша последовал за ними. Думаю, что девушка это заметила, потому что уже через несколько секунд она повернула голову, будто бы для того, чтобы поправить волосы. На какой-то миг наши взгляды снова пересеклись.
Девушка и ее спутник продолжали идти по центральной аллее ботанического сада, но уже гораздо медленнее. Я шел за ними чуть сзади и сверлил ее взглядом. Уверен, она чувствовала его затылком.
Вскоре девушка остановилась возле свободной скамеечки, и они с молодым человеком сели на нее. Я тоже тогда остановился, сел на пустующую лавочку на противоположной стороне и принялся за ними наблюдать. Спутник моей незнакомки о чем-то оживленно трепался, но она его уже почти не слушала и лишь рассеянно иногда что-то отвечала. Взгляды, которые она бросала на меня, становились все более и более долгими. В подобных своих экспериментах, неоднократно проводимых мною в разных городах, куда бросала меня служба, я еще никогда не заходил дальше, чем сейчас. Что бы и кто бы про меня ни думал, в глубине души я был робкий и стеснительный парень. И уж точно не ловелас. Никогда в жизни я не обманул бы человека, который бы мне доверился, тем более, если этот человек – женщина. Мне важно было лишний раз убедиться, что в нужную минуту я смогу не сробеть и познакомиться однажды с той единственной, кто придется мне по сердцу и с кем я готов буду прожить вместе всю жизнь. А если на тот момент у нее будет другой парень или даже муж, я должен быть в состоянии ее отбить. Но этот случай был особый. Я не собирался проигрывать спор своей приятельнице, которая мне, откровенно говоря, сильно тогда запала в душу. И лишь тот факт, что она являлась подругой моего очень близкого друга, удерживал меня от посягательств на ее сердце. Друзьями не раскидываются.
Итак, я сидел на лавочке и обдумывал план дальнейших действий. У меня оставалось еще минут десять, поэтому можно было не торопиться и спокойно принять правильное решение. И я его принял. Поскольку самый надежный вариант с мордобитием полностью исключался, самым разумным в этой ситуации было не гнать волну, а набраться терпения и ждать развития событий. Жизнь показала мою правоту. Мимо нас по аллее шла семейная пара с детьми, которые ели мороженое. Моя незнакомка что-то быстро сказала своему спутнику и показала рукой на детей. Тот нехотя поднялся и подошел к семейству. Я расслышал, как он справлялся у них, где находится киоск с мороженым. Ему объяснили, и он направился за пломбиром.
«А ты, однако, умница. Отличный ход», – подумал я про девушку, намереваясь подняться с лавки, чтобы к ней подсесть. Но делать этого не пришлось, потому что моя топ-модель уже сама шла ко мне...
– Простите, можно я ненадолго к вам присяду, – сказала она, подойдя.
Я чуть подвинулся, приглашая ее сесть. Признаюсь, мне очень импонировала такая смелость, в которой, по сути, не было ни капли распущенности и легкомыслия. Эта девушка хорошо знала, что ей нужно, и не боялась проявить инициативу тогда, когда считала необходимым. Я точно знаю, что далеко не все мужчины на это способны. Мы познакомились и разговорились. Когда моя приятельница подсела на край нашей скамейки, мы уже вовсю договаривались о свидании поздно вечером в парке возле фонтана. Дело было сделано.
– Ну все, мне пора, – сказал я, резко поднимаясь со скамейки; кивнул своей приятельнице, и мы с ней пошли к выходу. При этом я старательно отводил глаза, чтобы не встретиться взглядом с жертвой моего легкомысленного спора.
– Ты выиграл, – сказала она мне, когда мы отошли чуть подальше. – Честно говоря, я уже сильно жалею, что ввязала тебя в это. Видел бы ты ее лицо... Ладно уж, дон Андре, пошли. Куплю я тебе твою шоколадку.
Я рассказал эту историю вовсе не для того, чтобы похвастаться своими успехами у девушек, а чтобы показать присущее мне тогда трепетное отношение к офицерскому мундиру. В каком-то смысле мой парадный мундир был неотъемлемой частью меня самого, и от его внешнего состояния тогда напрямую зависело мое душевное равновесие. Я буквально сдувал с него пылинки. На этот счет у меня был заведен строжайший порядок. Раз в неделю, когда выдавался выходной день, я начинал утро с того, что доставал из шкафа свой парадный костюм, вешал его на крючок и тщательнейшим образом рассматривал. Потом вне какой-либо зависимости от наличия на нем посторонних частиц из тумбочки извлекался целый арсенал специальных щеточек, которыми я по собственной методике производил чистку. Для меня этот процесс имел такое же важное значение, как медитация для какого-нибудь тибетского монаха. Я не просто счищал пылинки с костюма, я приводил себя таким вот незамысловатым образом в гармоничное состояние. Мои мысли успокаивались, появлялась уверенность в себе и в завтрашнем дне. В подобном поведении, если подумать, нет ничего необычного и тем более предосудительного. Оно свойственно представителям многочисленных военных и гражданских профессий. Когда перед вылетом летчик в обязательном порядке обходит свой истребитель и похлопывает его по различным частям, в этом, конечно, есть доля суеверия, но лишь малая доля. Самолету, возможно, абсолютно все равно, похлопали его по-дружески перед вылетом или нет, но для пилота такая китайская церемония имеет цену золота. Иначе он будет чувствовать себя в воздухе чуть менее уверенно, а в экстренной ситуации любая мелочь может иметь роковые последствия. Вот и у меня душа была бы не на месте, если бы я не производил еженедельную чистку своего парадного облачения. Да, я забыл упомянуть еще про туфли, которые надевал исключительно с парадным костюмом. Многие не считают нужным следить за чистотой обуви, полагая, что на нее все равно никто не смотрит. Те, кто так думает, заблуждаются самым глубочайшим образом. Большинство девушек на обувь обращают пристальное внимание. Одна моя приятельница призналась мне однажды, что никогда не познакомится с парнем, который не следит за чистотой своих ботинок. Разумеется, и туфли, как неотъемлемая и важная часть моего парадного гардероба, подвергались точно такому же тщательному обслуживанию, как и все остальное; и, пожалуй, они заслуживают того, чтобы рассказать о них отдельно.
В части вместе со мной служил мой близкий друг. В одно прекрасное утро он зашел ко мне в комнату и попросил одолжить ему на сутки мои парадные ботинки, потому что его собственные были не в порядке, а ему предстояло первое свидание с девушкой. После примерки выяснилось, что они ему на размер малы, но он решил, что как-нибудь вытерпит, и забрал их с собой. На следующий день он мне их вернул обратно и в придачу подарил бутылку моего любимого красного сухого вина. Лицо у него просто светилось от счастья, и он сказал, что исключительно благодаря обуви вчера был самый лучший день в его жизни. Я не придал словам друга никакого значения, приняв за шутку. Но после этого он стал постоянно просить у меня те же самые туфли на все важные совещания и встречи, какие у него только были. Каждый раз он возвращал мне обувь чрезвычайно довольный и неизменно приносил в подарок бутылку вина. Надо сказать, что по службе он продвигался довольно стремительно и имел большой вес в глазах начальства. Я решил, что мои ботинки – это для него своего рода счастливый талисман, который всегда берут с собой на важные встречи. Я даже хотел однажды ему их подарить, но, к моему удивлению, он наотрез отказался. Тем не менее брать мою обувь он продолжал регулярно. И вот однажды я имел возможность воочию убедиться, как работает этот его магический талисман в реальной жизни.
Дело было так. В числе небольшого числа офицеров мы с моим другом стали участниками одного совещания, по легенде – обычного дежурного отчетного мероприятия. Но в действительности повод был куда более серьезный. Ожидался скорый приезд проверяющей комиссии из военной прокуратуры. Не хочу сейчас вдаваться в подробности, скажу только, что кто-то из московских паркетных генералов решил наложить руку на бизнес наших местных военных и натравил на нас надзорные органы. Грешков, которые водились за душой наших командиров, было предостаточно. Руководство в пожарном порядке решало, как спасти свои задницы. Неправильное решение привело бы к необратимой отставке высоких чинов и сильному геморрою для всех остальных – вроде проверяющей комиссии из Москвы и других бессчетных проверок. Лично для моего друга под угрозой оказалось присвоение ему очередного звания майора. Разумеется, он пришел за моими парадными ботинками. Совещание затянулось. Ситуация казалась совершенно безвыходной. И тут я краем глаза заметил мелькнувшую на лице моего друга гримасу дикой боли. Находиться долгое время в ботинках, которые малы тебе на размер, это сродни пытке, практиковавшейся средневековой инквизицией («испанский башмак» – кажется, так она называлась). Потом его лицо приняло необыкновенно волевое выражение, а взгляд стал просто стальным. Спустя некоторое время он попросил слово и предложил гениальную по своей изящности многоходовку, которая если и не снимала до конца проблему, то гарантировано отодвигала кризис на далекое будущее. Начальство было на седьмом небе от счастья и разве что не мочилось под себя горячим кипятком. Собрание быстро свернули. После этого случая я понял, в чем крылся секрет успешного свидания моего друга с запавшей ему в душу девушкой, ставшей впоследствии его женой. Человеку с таким волевым выражением лица и скоростью принятия правильных решений без всякой опаски не то что жизнь, целую страну можно доверить.
Думаю, мой друг однажды станет президентом, если, конечно, захочет. Ну а пока он нашел свое место в генштабе. Сейчас он один из тех, о ком абсолютно ничего не пишут в прессе, но кто принимает ключевые решения, от которых зависит международная обстановка. За моими ботинками он, однако, регулярно продолжает приходить, точнее, прилетать. Благо служебное положение позволяет ему это делать с комфортом и бесплатно. Последний раз, правда, он не смог отправиться ко мне за ними лично, поэтому прислал своего курьера. В мире происходил какой-то серьезный кризис, и мой друг должен был неотлучно находиться при министре обороны. В Новосибирск за ботинками и обратно его посыльный добирался на сверхзвуковом истребителе с несколькими дозаправками в воздухе. Но возвращал обувь друг сам лично, как обычно, в придачу с неизменной бутылкой красного сухого вина; в тот раз это оказалось «Телиани». Судя по его уставшим глазам, кризис был нешуточный. У меня есть некоторые основания подозревать, что дело пахло даже Третьей мировой. Поэтому без всякой ложной скромности могу считать, что человечество кое в чем мне весьма обязано.
Пожалуй, я уже достаточно рассказал об отношении к своему парадному мундиру, и теперь можно, наконец, приступить непосредственно к самой истории, которую я тебе обещал поведать.
Как я уже успел упомянуть, один день в неделю я в обязательном порядке посвящал его чистке. Так было и в ту памятную субботу, когда я, бережно достав из шкафа мундир и повесив его на крючок, заметил вдруг на второй по счету, если смотреть от воротника, пуговице темное пятнышко. Признаться, в первое мгновение я даже обрадовался, поскольку в этот раз чистка костюма перестала быть для меня чисто ритуальным действом. Я не спеша подошел к тумбочке возле кровати, нашел в верхнем ящичке специальную замшевую тряпочку, которой обычно начищал пряжку от ремня, и вдумчиво начал тереть этой тряпочкой пуговицу. Примерно через минуту я решил оценить результаты своих усилий. К моему удивлению, пятнышко никуда не исчезло. Более того, на хорошо очищенном блестящем металле оно стало выделяться гораздо четче прежнего. От досады я даже присвистнул. Немного поразмыслив, я выдавил на тряпочку крошечную капельку зубной пасты и продолжил свои старания, не особо, впрочем, рассчитывая на результат.
«Ах, если бы у меня не кончилась паста ГОИ», – с горечью думал я. Но, увы, паста ГОИ у меня уже давно закончилась и пополнить ей свои запасы казалось решительно невозможным. Как выяснилось, в этой пресловутой «витрине Советского Союза» проще было купить подержанный мерседес, чем обзавестись столь необходимой в нашем военном хозяйстве вещью. Вот одна из наиболее веских причин, почему я никогда не жалел о том, что мне очень скоро пришлось покинуть этот во всех других отношениях весьма благополучный край. То, чего в какой-нибудь задрипанной сибирской тьмутаракани было полно как грязи, здесь ценилось на вес золота. Среди сослуживцев я нашел немало друзей и хороших приятелей, но можно посчитать на пальцах одной руки тех, кто мог со мной поделиться этой драгоценностью. Причем я отлично знал, что сам-то ни с кем бы не стал ею делиться, будь она у мне в наличии.
Аккуратно смыв остатки зубной пасты, я убедился, что никакого эффекта от нее не было: огромное темное пятно по-прежнему красовалось на маленькой медной пуговице, расположенной, как назло, на самом видном месте парадного кителя. Позарез нужна была паста ГОИ. Я горестно вздохнул и пошел побираться по своим друзьям и коллегам. Разумеется, никто мне ее не дал. Глупо было даже рассчитывать. При этом все как один из тех, к кому я обращался, советовали мне пойти к Хохлу. Мол, у него-то такого добра в избытке. Но это я и сам хорошо знал. И еще я знал, что Хохол никогда никому ни в чем не откажет, но предложит сыграть с ним сначала в шахматы. Он вообще-то отличный мужик. Если бы не его страсть к шахматам – цены бы ему не было. Но тут прямо беда. Играет он, надо сказать, так себе, но над каждым ходом может размышлять часами. Я думаю, он бы даже Фишера легко сделал, если бы тот рискнул сыграть с ним партейку. Взял бы измором. Играть на время Хохла, разумеется, не заставишь. Страшно упертый в этом плане человек. Самое смешное, что к хохлам-то он сам не имеет ни малейшего отношения. Он узбек с Намангана. И пока к нему не пристала кличка Хохол, мы все звали его просто Жора.
Жора-обжора... Мы были еще курсантами, когда нам однажды пришлось почти неделю ехать в поезде Москва – Владивосток. Наш взвод занимал весь вагон с купе. Отрывались, конечно, по полной. Играли в карты, пили водку, травили анекдоты. Жора тогда еще был правоверным мусульманином и спиртного в рот не брал. Поиграть с нами в карты религия ему тоже не позволяла, хотя и страшно хотелось: человек он был азартный. Тогда-то он с горя и подсел на свои шахматы. Первое время мы его активно зазывали в нашу гулящую компанию, но потом бросили это пустое дело, т. к. на все наши потуги он назидательно приводил занудные суры из Корана, из которых следовало, что не видать нам на том свете юных девственниц как своих ушей. Поэтому всю долгую поездку он просидел большей частью в полном одиночестве, пока мы весело резались в карты в соседних купе. Только по вечерам, когда мы садились петь под гитару, он все же присоединялся к нам, и тогда мы просили его спеть «Наманганские яблоки». У меня до сих пор сердце сладко замирает, когда я вспоминаю, как проникновенно он пел эту чудесную песню.
Путешествие прошло бы совсем отлично, если бы на четвертый день пути у нас у всех не закончились деньги и продукты. Ехать оставалось еще двое суток, а в желудках было пусто. Единственное, что немного спасало – это сало, которое мне родители подкинули, когда мы проезжали Новосибирск. А нашему Жоре, с которым я ехал в одном купе, пришлось совсем худо. Как правоверный мусульманин сало он на дух не переносил. Говорил, что есть свиное сало – это страшный грех, и что он лично никогда в жизни в рот его не возьмет. «Ну грех так грех, нам же лучше, что больше достанется», – решили мы. На пятый день пути несколько часов кряду мы ехали вдоль казавшегося бесконечным Байкала, как обычно, резались в карты и жевали мое сало. Когда оно у нас закончилось, я отправился к себе в купе, где никого, кроме Жоры, не было, за новой порцией. Открыв дверь, я увидел жующую физиономию Жоры. Он активно двигал челюстями, не обращая на меня никакого внимания. Я же пялился на него, не веря своим глазам.
– Жора, что ты ешь? У нас же, кроме сала, вроде бы ничего не оставалось, – спросил я.
– Так я и ем твое сало, – ответил Жора, как будто бы в этом не было ничего особенного.
– Но как же так, ведь ты же сам говорил, что свинья – нечистое животное и что есть сало для мусульманина это страшный грех...
– А, ничего. В армии все можно. Аллах простит, – отмахнулся он.
Мы все еще долго потом над этим потешались, повторяя по поводу и без повода быстро ставшую крылатой фразу: «Ничего-ничего. В армии все можно. Аллах простит». С того времени и пристала к нашему Жоре кличка Хохол. Как на мой взгляд, совершенно не к месту.
Между тем в поисках необходимой мне как воздух спасительной пасте ГОИ ноги сами вели меня к двери комнаты, где жил Хохол. Когда я вошел к нему, то морально уже был готов к неизбежному.
– Привет, старик. Не хочешь ли ты перекинуться со мной в партейку?
– Андрей-жон, заходи, дорогой, гостем будешь. – Он явно обрадовался свалившейся на него удаче и бросился доставать шахматную доску.
– Только давай играть на интерес, – сказал я.
Он удивленно на меня уставился.
– Какой такой интерес?
– Мне нужно немного пасты ГОИ, – говорю я без обиняков.
– Не дам, – мрачно сказал Жора. – Прости, друг, что хочешь проси, но только не это. Самому надо.
Я только махнул с досадой рукой и молча вышел. Настроение у меня было хуже некуда. Вернувшись к себе, я стал обдумывать сложившуюся ситуацию. На этот день у меня были намерения совершить вылазку в город в парадном костюме, чтобы попробовать завести знакомство с какой-нибудь девушкой. И я решил не отказываться от своих планов. «По дороге найду какую-нибудь автомастерскую, – думал я. – Не может быть, чтобы у них не было никаких чистящих средств. Не зубным же порошком, в самом деле, они полируют кузовные детали...».
Скоро я уже топал по направлению в город в полном парадном облачении. Погода была по-августовски теплой; ласково пригревало солнышко; щебетали птички. Благодать! На какое-то время я даже забыл о злосчастной пуговице и шел, наслаждаясь утренней свежестью. От нашей части до города было километров пять. Можно было дождаться автобуса или поймать попутку. Но мне захотелось прогуляться. Чтобы немного срезать путь, я свернул на хорошо знакомую мне протоптанную тропинку, которая вела через лес. Свободного времени еще хватало, а в лесу было так хорошо, что возникало сомнение, а стоит ли вообще идти в город. Я резко замедлил шаг, отбросил прочь все мысли и погрузился в чистое созерцание. Вдруг сзади меня догнали звуки веселой девичьей песни. Песня была на литовском. Голосок звонкий и чистый, просто бальзам на душу. Я уже начал мысленно выстраивать свой будущий диалог при знакомстве, как внезапная мысль о том, что девушка увидит на моем безупречном офицерском мундире изуродованную пуговицу, заставила меня покрыться испариной. Точно ошпаренный, сам не соображая, что вытворяю, я бросился с тропинки за ближайшие деревья и кусты. Несмотря на весь этот идиотизм, здоровое мужское любопытство меня не покинуло. Оставаясь невидимым, я принялся следить за тропинкой и скоро уже во всей красе мог наблюдать обладательницу очаровательного голоса. В паре метров от меня показалась девушка на вид лет двадцати в легком белом платье и с пустой авоськой в руках. Явно она была дочерью одного из местных фермеров, которая, как и я, направлялась в город по каким-то своим делам. Я успел разглядеть приятное белое личико с обильным роем веснушек и плотно сбитую высокую фигуру. Но, по сути, все это являлось не таким уж важным. Имелись в ней еще тысячи каких-то мимолетных совершенно неуловимых и невыразимых особенностей, которые мгновенно и без остатка покорили мое мужское сердце. Я дал себе слово, что потом разыщу ее во что бы то ни стало.
Вернувшись на тропинку, я стал размышлять, что это вообще было. Чтобы вот так вот из-за какой-то гребаной пуговицы очумело прятаться от девушки в кустах, нужно быть настоящим психом. Если раньше все мои пляски с бубном вокруг собственного мундира казались мне совершенно нормальными, то теперь закрались естественные сомнения, в здравом ли я уме. Я наконец осознал, что мне требуется посторонняя помощь, потому что самому правильно разобраться в том, псих ты или нет, совершенно невозможно. Это сейчас полно всяких психотерапевтов, которые, если повезет найти действительно толкового, могут помочь. Но тогда единственным человеком, к кому бы я мог обратиться за помощью, являлся Зомби, наш замполит. Разумеется, настоящее имя замполита было другим, но за глаза все звали его исключительно так, в том числе и начальство. Замполит наш служил хорошей иллюстрацией того, что бывает с человеком, слишком много говорящим на одну и ту же тему. В гражданской жизни таких тоже полно. Самый живой пример – люди, занимающиеся сетевым маркетингом. Им, несчастным, чтобы выстроить хоть сколько-нибудь прибыльную сеть, приходится по полсотни раз на дню произносить одну и ту же пламенную речь. Примерно после года этого активного образа жизни в мозге у человека что-то переключается и все его мышление входит в одно и то же русло, из которого самостоятельно выбраться уже практически невозможно. Попробуйте поговорить с ним о чем угодно – хоть о погоде. Не пройдет и минуты, как беседа плавно перетечет на тему целебных свойств какого-нибудь «Герболайфа» или другой ему подобной хрени и баснословных заработков, которые тебя ждут, если ты захочешь стать адептом секты ее распространителей. Та же история произошла и с нашим замполитом. На свою беду, он чересчур ответственно относился к служебным обязанностям, поэтому посчитал долгом основательно изучить труды всех классиков марксизма и ленинизма, причем на языках оригиналов. Дополнительно он штудировал материалы всех съездов КПСС, за исключением последнего сталинского по-настоящему триумфального XIX съезда. И то лишь потому, что все упоминания о нем были тщательно вымараны из советской истории в силу известных обстоятельств… Кроме того, он регулярно конспектировал все центральные советские газеты. В нашем офицерском сортире мне частенько попадались страницы из какой-нибудь «Правды» или «Известий» с многочисленными карандашными пометками и жирно подчеркнутыми строками передовиц. Эти газеты неизменно попадали туда из Ленинской комнаты, где их от корки и до корки с карандашом в руках штудировал Зомби. Раз в неделю он проводил в нашей части часовую политинформацию, которая, если честно, больше походила на церковную проповедь. По большому счету от приходского батюшки его отличали только форма одежды и набор священных канонических текстов, на которые принято ссылаться, когда требуется открыть глаза своей пастве на истинное положение дел. Кроме еженедельных собраний и текущей работы в ротах, у него были регулярные приемные часы, где он принимал всех, кто желал ему исповедоваться. Шутки шутками, но от желающих не было отбоя. У этого одержимого коммунистической идеологией человека существовал уникальный дар вправлять людям мозги на место и помогать выпутываться из самых сложных психологических ситуаций. Поскольку он свято верил в основы исторического материализма и в мудрость его гениальных апостолов, то ответы на любые вопросы, касающиеся психологических проблем, по его мнению, можно было легко найти в соответствующих книгах и статьях. От пришедшего к нему на прием пациента в обязательном порядке требовалось только одно: четко и без соплей сформулировать источник своих внутренних страданий. Любую фальшь и лицемерие Зомби пресекал в самом зародыше. Обычно, после того как с его помощью удавалось правильно сформулировать основную причину насущной проблемы, необходимое решение в рамках кодекса строителя коммунизма и просто элементарной порядочности и здравомыслия напрашивалось само собой. Но в особо сложных случаях он прибегал к методу, похожему на гадание по «Книге Мертвых». Со словами «Давайте-ка, товарищ имярек, попробуем найти ответ на вашу проблему у тех, кто был поумнее нас с вами» он подходил к большому стеллажу, где ровными рядами стояли труды Маркса, Ленина, Энгельса, Луначарского, Плеханова и других, не столь известных, исторических личностей; брал первую попавшуюся под руку книгу и открывал ее на случайной странице, которую тут же зачитывал вслух целиком. Чудесным образом зачитываемый текст содержал в себе как окончательный диагноз, так и необходимый рецепт лечения. Кроме Зомби, повторить такой фокус не удавалось еще никому. Наверное, ему действительно помогали какие-то прокоммунистически настроенные загробные духи.
Слухи о нашем Зомби в конце концов достигли высоких кабинетов в Москве. Там пришли в настоящее бешенство. Нельзя было позволить, чтобы в образцовой советской воинской части замполитом работал человек с несуразной кличкой, занимающийся к тому же каким-то средневековым гаданием по книгам основоположников марксизма и ленинизма. Потребовали немедленно его уволить. Но наше начальство, хорошо знакомое с ситуацией, встало на дыбы. В качестве неопровержимых аргументов приводился тот факт, что наша часть считалась лучшей во всем Западном округе по воинской и моральной подготовке, и непосредственным виновником этого был не кто иной, как пресловутый Зомби. Завязалась оживленная дискуссия. В служебных документах и письмах кличка Зомби стала мелькать с пугающей частотой и употреблялась гораздо чаще, чем его настоящие имя и фамилия. Чтобы наконец покончить со всем этим сюром, замполита вызвали в Москву на ковер к главным партийным идеологам того времени. Разгневанные политработники высшего уровня решили устроить ему допрос по полной программе, чтобы выявить в нем хорошо замаскированного врага советского строя. Но только в этот раз они не на того напали. Играючи отбившись от первой плохо продуманной лобовой атаки, наш Зомби начал извергать из себя такое обилие цитат классиков и излагать такие бескомпромиссные взгляды на ситуацию с политической грамотностью в Советских Вооруженных Силах, что его постарались как можно скорее выдворить обратно по месту службы, потому как было совершенно очевидно, что увольнять Зомби совершенно не за что, а слушать, как тебе в глаза говорят неприкрытую фиговыми листиками голую правду, желающих на свете очень мало.
Итак, я твердо решил записаться к нашему Зомби на прием в ближайшее свободное время, а пока продолжил свое путешествие. После того как в двух шагах от меня, прячущегося позорно в кустах, прошла, быть может, девушка моей мечты, искать новых приключений в городе мне совершенно расхотелось. Но зайти в автомастерскую за каким-нибудь чистящим средством я все же решил. В городе я старался держаться подальше от прохожих, которых, к моему счастью, в это утро выходного дня было не так много. Когда попадалась особо оживленная улица, я сворачивал с нее и пробирался дворами. Мрачные мысли о потемневшей пуговице на моем в остальных отношениях безупречном кителе стали одолевать меня с новой силой. Но к гамме этих тревожных чувств теперь неожиданно начали примешиваться совсем другие нотки. Где-то далеко на заднем тускло освещенном фоне сознания проносились отрезвляющие и полные мудрой правды жизни голоса:
– Андрюха, ты долбаный придурок, – орал изо всех сил один голос.
– Андрей, дружище, твой мундир безусловно прекрасен; но это всего лишь шмотки, которые не делают тебя ни лучше, ни хуже, – успокаивал второй голос.
– Тебе не должно быть никакого дела до того, что и кто о тебе подумает, –назидал третий.
– Товарищ лейтенант, – сурово говорил четвертый голос, смутно мне напоминающий нашего Зомби, – вы хотите сказать, что ваша страсть к опрятности зашла слишком далеко и у вас на этой почве уже развился психоз? Как коммунист коммунисту я должен заявить, что такое поведение недостойно советского человека. Советский офицер обязан следить за чистотой своей одежды, но не более того и в разумных пределах. Даже не знаю, как вам помочь, потому что первый раз сталкиваюсь с таким тяжелым случаем. А давайте посмотрим, нет ли чего-нибудь по этому поводу в трудах товарища Ленина. Ну да, вот оно самое, черным по белому: «Жениться тебе надо, барин!».
Из этого полубредового состояния меня неожиданно вывел звонкий девичий голос, который как гром среди ясного неба прозвучал прямо над моей головой:
– Мужчина, я вас боюсь!
Я остановился как вкопанный и поднял голову. На балконе второго этажа дома, вдоль которого я в тот момент шел, стояли две девушки. В одной из них я мгновенно узнал свою лесную незнакомку; рядом с ней стояла ее подруга – она со смехом о чем-то громко рассказывала. Грешным делом, я сразу подумал, что она заметила мою злосчастную пуговицу. Машинально я схватился за нее, чтобы не продолжать позориться на весь белый свет. Конечно, я понимал, что это глупо и маловероятно, что пуговицу можно разглядеть без бинокля с такой высоты, но никаких более разумных объяснений у меня не было. Ведь на самом деле, что во мне еще может быть такого уж страшного? Или я ослышался?
– Девушка, – громко крикнул я, – пожалуйста, еще раз повторите. Я вас плохо понял.
Веселая девушка перегнулась через балкон, помахала мне рукой и закричала на всю улицу:
– Мужчина, я вас боюсь!
– Чем же я вас так напугал, уважаемая? – с искренним удивлением спрашиваю я, задирая голову.
– Я боюсь, что вы меня изнасилуете, – кричит она мне вниз и еще больше смеется.
– Как же я смогу? Вы же вон как высоко…
– А я сейчас спущусь! – крикнула она в ответ, еще пуще засмеялась, и они с подругой скрылись с балкона.
Я остался стоять на тротуаре в полной прострации. Мои мысли смешались. Я ничего уже не понимал. Даже не знаю, сколько я так простоял. Возможно, не меньше часа. В конце концов мои мысли стали приходить в порядок, и я даже вспомнил, что есть такой анекдот, и, скорее всего, эта веселая девица его громко рассказывала. А я как раз проходил под тем балконом и по дурацкой привычке все принимать на свой счет решил, что ее слова относятся ко мне. Осознав наконец весь идиотизм положения, в которое попал, я решил уже было немедленно покинуть место, где так позорно опростоволосился, но не успел. Дверь подъезда открылась и оттуда выпорхнула моя лесная певунья. Увидев меня, она оторопела от неожиданности:
– Ой, так вы еще здесь. Вы что же, правда подумали... – пролепетала она и мгновенно покрылась густым румянцем.
Я в свою очередь смутился не меньше, чем она. К огромной радости снова встретить эту чудесную девушку примешивался страх, что она может подумать обо мне хуже, чем я есть на самом деле. От большого нервного напряжения я стал лихорадочно вертеть пуговицу на кителе и – о ужас! – она оторвалась… В этот момент в глазах у меня все потемнело; волна гнева и ярости накрыла меня всего с головой, а с губ невольно сорвалось такое изощренное трехэтажное матерное ругательство, на которое я только тогда был способен. «Ну вот, теперь точно все – твоя репутация погибла бесповоротно и окончательно», – подумал я и уже собирался ретироваться, когда услышал ее приятный, с хорошо заметным литовским акцентом голос:
– Простите, я очень плохо понимаю по-русски. У вас, кажется, какие-то неприятности?
Я молча показал ей на безобразно торчащие из кителя нитки на месте оторванной в хлам пуговицы. Показывать ей еще и саму пуговицу с красовавшимся на ней темным пятном я, разумеется, не решился. Она понимающе цокнула язычком и предложила сходить вместе в военторг, где можно будет купить и новую пуговицу, и нитку с иголкой. Она даже предложила мне помощь в том, чтобы ее надежно пришить. Я с радостью согласился. И мы пошли в военторг, который располагался через пару кварталов от этого места. Пока все складывалось совсем неплохо. Единственное, что теперь меня сильно терзало, так это то, почему я сам сразу же не догадался выбросить к чертям собачьим свою потемневшую пуговицу и пришить на ее месте новую вместо всех мучений с поисками пасты ГОИ. «Пожалуй, на прием к Зомби нужно будет записаться без очереди, потому как случай явно очень тяжелый», – подумал я.
Тем временем мы уже свернули на улочку, где находился нужный нам магазинчик. И тут я увидел людей в военной форме с красными погонами внутренних войск, которые шли нам навстречу. Мысль о том, что меня, офицера ВДВ, какие-то красноперые увидят в парадном кителе, где на самом видном месте вместо пуговицы безобразно торчат нитки, едва не повергла меня в панику. Решение пришло мгновенно. Я схватил в железные объятья спутницу, мертвой хваткой прижал ее к груди, надежно скрыв таким образом от посторонних глаз свой позор, и впился в ее губы. От неожиданности она даже не успела вскрикнуть, а уж вырваться из моих объятий ей можно было и не мечтать. Поскольку думать о том, как поправить репутацию в глазах девушки уже не имело смысла, а второго такого случая мне явно не должно было никогда представиться, то, каюсь, я решил выжать из этого поцелуя по максимуму все, чего лишался в будущем. Всеми своими фибрами я впитывал тепло ее нежных губ, трепет ее юного тела. Давно уже прошли мимо нас военные, потом прошла еще куча всякого народу, а я все не мог насытиться этим бесконечным и сладким, как цветочный нектар, поцелуем. Наконец, я ее отпустил.
Она стояла передо мной с опущенными ресницами. На ее щеках полыхал румянец. На губах была едва различимая улыбка. Во мне полыхнула искра надежды: «Может быть, все еще не так уж и плохо...»
– Как тебя зовут? – спросил я.
– Дайна. Это по-нашему значит песня. А ты всегда сначала целуешь девушку, а потом интересуешься, как ее звать? – спросила она.
Мы оба рассмеялись. Я ей представился. Потом честно рассказал по порядку все события этого дня, да и вообще про всю свою жизнь и службу. Я ничего не скрывал и не старался показаться ей лучше, чем есть. Впервые в жизни я встретил девушку, от которой ждал того, что она полюбит меня настоящего, со всеми моими тараканами в голове и даже в мундире с оторванной пуговицей.
Я говорил очень долго. Она выслушала меня, ни разу не перебив. Только смеялась, когда ей было смешно, и сочувственно вздыхала, когда ей становилось за меня грустно. За это время она успела пришить мне пуговицу, сходить со мной в кафе, дойти до воинской части, а потом и до мостика, который вел в ее село. На мостике мы и попрощались, договорившись о времени и месте следующей нашей встречи.
Мы встречались с ней каждый день почти месяц. И это был, пожалуй, самый счастливый месяц в моей жизни. А в последний день августа я сделал ей предложение. Дайна была на седьмом небе от счастья, но сказала, что должна спросить разрешения у родителей и что это больше всего ее тревожит, потому что в их семье, да и вообще во всем селе ненавидят русских, которых считают оккупантами. Для меня ее слова стали настоящим откровением. Я, конечно, не великий знаток истории, но точно помнил, что в школе про оккупацию Литвы мы ничего не проходили, и не думал, что наши учебники отличались от местных. А если даже и так, то как тогда прикажете понять, что так называемые оккупанты, если смотреть правде в глаза, живут подчас гораздо в более худших условиях, чем те, кто считают себя оккупированными.
Очень скоро ее опасения полностью подтвердились. Узнав о намерении выйти замуж за советского офицера, родители закатили ей страшный скандал и потребовали, чтобы она не смела больше со мной встречаться. Ни о какой свадьбе сейчас не могло быть и речи. Мы решили пока продолжать наши встречи тайно. Но и это длилось совсем недолго. Родители взяли мою Дайну под такой плотный контроль, что однажды все-таки выследили ее, когда она вечером возвращалась домой со стороны нашего военного городка. Поэтому на следующее назначенное свидание вместо Дайны пришла ее городская подруга, по имени Рута, та самая, что разговаривала со мной с балкона; к тому времени мы с ней уже были хорошо знакомы. Рута передала мне записку от моей Дайны, в которой та писала, что родители вывозят ее на время к дальним родственникам. Просила меня ее не забывать и признавалась, что без меня жить она не хочет.
Я ходил после этого мрачнее тучи и даже снова начал подумывать о визите к Зомби. Но для начала решил все-таки встретиться с ее родителями. Перед таким ответственным делом лучше было сначала посоветоваться с Рутой, поскольку та хорошо знала эту семью и могла дать полезные советы, как лучше найти подход к родителям Дайны. В следующую же субботу я пришел к Руте домой и поделился своим планом. Но она, к моему большому огорчению, считала, что разговаривать с родителями Дайны совершенно бесполезно.
– Пойми, Андрюша, – объясняла она мне, забавно картавя, – у нас в Литве ненавидят советскую власть и особенно русских военных. В наших самиздатовских газетах и листовках вовсю обсуждается акция, которую хотят организовать по всей Республике, когда все ее жители возьмутся за руки и образуют живую цепь длиной почти в тысячу километров, чтобы выразить таким образом протест против оккупации. Планируют собрать не меньше двух миллионов человек. И я нисколько не сомневаюсь, что рано или поздно столько народу у нас наберется. Если бы даже родители Дайны и не испытывали вражды к тебе лично, они бы никогда не пошли против течения, потому что после этого они превратятся в отверженных. Никто не будет покупать молоко их коров и коз. А все друзья и знакомые закроют перед ними двери. Единственное, что вы можете, – это бежать. И я готова вам помочь. Дайна может на день-два поселиться у меня, но только не больше, потому что ее родня обязательно заподозрит меня...
– Спасибо тебе, Рута, – с чувством сказал я. – Но бежать прямо сейчас – не вариант. Нужно для начала договориться о переводе в другую часть, но не думаю, что это быстро, я ведь только два месяца назад сюда был назначен. Хочу все-таки переговорить с ее отцом. Подскажи, как это лучше устроить.
– Нет ничего проще, хотя я не думаю, что он даже говорить с тобой захочет... Он по субботам всегда привозит свое молоко и творог на местный рынок. Пошли, я тебе покажу его.
И мы с Рутой отправились на рынок. Она завела меня в ту его часть, где частники торговали молочными продуктами, и показала на высоченного мужчину.
– Это и есть ее отец, – сказала она. – Я пойду, не нужно, чтобы он заметил меня с тобой. Приходи ко мне, когда захочешь. Помни, я очень хочу вам помочь.
Она ушла, а я стал разглядывать отца моей Дайны. Роста он был гигантского. Наверное, не меньше своего знаменитого земляка Сабониса. Пожалуй, я так и буду его дальше называть – Сабонисом. Теперь мне стало понятно, в кого моя Дайна так вымахала. Я подошел поближе и сделал вид, будто прицениваюсь к его творогу.
– Отец, сколько стоит твой творог? – спрашиваю его.
– Немоку русишкэй, – ответил он мне хмуро, глядя куда-то вдаль поверх моей головы.
Перевод здесь не требовался, но я не сдавался. «Хорошо, – думаю про себя, – фашист ты недобитый, попробуем поговорить тогда на языке твоих прежних хозяев». Благо, немецкий я знал неплохо.
– Vater, sprechen Sie Deutch?
Но он в ответ даже не удостоил меня взглядом, демонстрируя всем своим видом, что я для него просто не существую.
У меня пропало всякое желание продолжать общение с этим явным потомком «лесных братьев», поэтому я развернулся и пошел прочь. Но не сделав и пары шагов, я вздрогнул, точно пронзенный электрическим током, от злобного шепота, который раздался вдруг за моей спиной, на чистейшем русском языке:
– Оккупант!
Резко развернувшись, я успел поймать на себе взгляд Сабониса, полный такой бешеной ненависти, что мне стало немного жутко. «Да, Рута, ты была абсолютно права, нам с Дайной нужно бежать отсюда. С такими родственничками спокойного житья нам с ней здесь точно не будет. Съедят живьем и не подавятся», – подумал я в тот момент.
Вернувшись в часть, я первым делом пошел искать Зомби, потому что теперь это был единственный на свете человек, который мог нам помочь. Нашел я его быстро. Он, как обычно в это время, торчал в Ленинской комнате и конспектировал газеты, готовясь к очередной политинформации. Я подошел к нему и попросил принять меня по личному вопросу сразу же, как у него появится свободное время. Видимо, по моим полным отчаянья глазам он понял, что дело срочное, встал и пригласил идти за ним.
– Рассказывайте все по порядку, – сказал он мне, жестом пригласив сесть на стул, когда мы вошли в его кабинет.
Я сел и начал все рассказывать. Он слушал меня, не перебивая. Лицо у него при этом оставалось непроницаемым. Только один раз я заметил, как желваки заиграли на его скулах: когда я стал пересказывать ему слова Руты насчет планировавшейся акции всеобщего гражданского неповиновения. То, что произошло дальше, показалось мне каким-то фантастическим сном.
– Вы, товарищ лейтенант, правильно сделали, что обратились сразу ко мне, – сказал он, тщательно подбирая слова. – Если вы не передумаете жениться, то вас переведут в Москву в одно из подразделений ГРУ. Думаю, за пару месяцев мы это устроим. Девушку можете поселить пока у себя при условии, что она носа не высунет до вашего отъезда. Надеюсь, в качестве благодарности вы не откажете мне в одной совсем маленькой услуге? – спросил он, и его колючие серые глаза неподвижно уставились на меня.
– Конечно же, товарищ майор, о чем тут говорить! Скажите, что я должен для вас сделать? – я был на седьмом небе от такого неожиданно свалившегося на меня счастья.
– Вы мне ничего не должны, – ответил он. – Просто, если найдете время, навестите одного очень старого и больного человека в Москве и передайте ему от меня пару слов. Его фамилия Быстролетов, если вам это хоть о чем-то говорит...
– Нет, я в Москве никого не знаю, – ответил я.
– Это очень хорошо, – удовлетворенно кивнул Зомби. – Можете идти выкрадывать свою невесту.
Я развернулся и пошел к выходу. Но когда я уже взялся за дверную ручку, меня остановил его голос.
– Товарищ лейтенант, задержитесь.
Я развернулся и вопрошающе на него посмотрел.
– Думаю, не будет лишним напомнить, что все сказанное здесь остается между нами, – сказал Зомби. – Про ваше новое назначение и место службы пока никто не должен знать, в том числе и непосредственное начальство. Про свою невесту, думаю, вы и сами должны понимать, что к чему. Если здесь за забором соберется толпа местных с требованием вернуть похищенную девушку, мы, разумеется, обязаны будем ее выдать. Так что пусть сидит очень тихо, коли уж вы решите ее здесь укрывать. Вам, вероятно, понадобится машина… По этому поводу не стесняйтесь, обращайтесь сразу ко мне. Теперь можете идти.
Я весело отдал ему под козырек и вышел за дверь. Душа моя ликовала. Еще бы, скоро мы с Дайной будем под одной крышей! Да и грядущее новое назначение казалось мне страшно заманчивым. Каким же я тогда был юным и глупым. Мне ведь даже и в голову не могло прийти, что я по собственной воле угодил в сети опытного вербовщика... Впрочем, я ни разу об этом потом не пожалел.
Первым делом я побежал звонить Руте.
– Андрюша, что-то случилось? – спросила она крайне встревоженно, потому что ее напугал мой взволнованный голос.
– Руточка, все превосходно, – успокоил ее я. – Нужно срочно встретиться.
Мы договорились, что я зайду к ней утром в следующую субботу. Я планировал через Руту передать Дайне письмо с подробной инструкцией, как и где нам встретиться, чтобы я мог ее увезти. Но, как часто бывает, судьба расставила все по-своему, и мои смелые ковбойские планы так и остались витать в воздухе. А случилось вот что. Два младших брата Дайны играли в футбол возле родительского дома. Один из них случайно залупил мячом по стене, из-за чего от нее откололся здоровенный кусок штукатурки. Оказалось, что под ее толстым слоем скрывался неразорвавшийся артиллерийский снаряд, застрявший здесь во времена Великой Отечественной. Прибывшие на разминирование саперы сказали, что снаряд сильно проржавел, и поэтому есть небольшая вероятность, что придется осуществлять подрыв на месте. Хозяевам предложили до пятницы выехать вместе со всем имуществом и скотом.
Ничуть не покривлю душой, если скажу, что мне искренне было жаль этих людей. По-видимому, очень скоро они навсегда лишатся старшей дочери и вдобавок останутся без родной крыши над головой. Пару раз я ходил понаблюдать издалека, как родственники Дайны на грузовиках и телегах вывозят куда-то имущество и уводят скот. В среду из дома вынесли последние вещи, и он остался дожидаться своей участи совершенно осиротевшим. Несколько раз я порывался подойти к нему поближе: меня манило к себе место, где выросла моя драгоценная Дайна, – но так почему-то и не решился. Зато я вдоволь побродил по окрестностям. Дом Дайны располагался на самом краю села, метрах в пятистах от того места, где река делала крутой изгиб, и берег там был довольно обрывист. Очень живописное, надо сказать, местечко. Провожая Дайну, я не раз невольно завидовал ей, сравнивая условия, в которых она выросла, с тем, как провел свое детство и юность я сам. И вот это уютное родовое гнездышко скоро взорвут...
Почему-то я совершенно не сомневался именно в таком исходе. Думаю, все дело было в том, что я слишком близко к сердцу принял известие, что близкие родственники моей возлюбленной ненавидят советскую власть. Я воспринимал такое их отношение как чудовищную ошибку, имевшую место вследствие хорошо организованной вражеской пропаганды. Но после того, как я, советский офицер, выкраду их дочь, а саперы взорвут дом, их фанатичная и слепая ненависть найдет себе уже неопровержимое фактическое обоснование – и маленькие братья моей Дайны будут точно знать, что советская власть и советские солдаты принесли в их дом горе и разруху.
Все эти мысли не выходили у меня из головы ни днем, ни ночью. По-хорошему, мне нужно было поговорить с Зомби, но поскольку я так не сделал, то накрутил сам себя до того, что места уже себе не находил. Поэтому-то на рассвете в четверг, вооружившись некоторыми подручными средствами, я принялся за дело возле покинутого всеми дома. Дом представлял из себя обычную хату с глинобитными стенами толщиной чуть больше полуметра, поэтому процесс извлечения снаряда не представлял особой сложности; главное было никуда не спешить. Примерно часа через два я уже держал увесистый, внешне не так уж и плохо сохранившийся снаряд в руках и размышлял, что мне с ним теперь делать. С учетом того, что саперы приедут только завтра, оставить его без присмотра в доме я не мог; караулить снаряд я тоже не собирался. Нужно было его хорошенько укрыть от глаз вездесущих местных мальчишек, и я не придумал ничего лучше, как надежно спрятать неразорвавшийся боеприпас до пятницы где-нибудь на берегу реки.
До обрывистого берега, как я уже говорил, было метров пятьсот. Возможно, сказался ранний подъем, может быть, накопились усталость и нервное напряжение, но, дойдя до места, где берег резко обрывался, я на секунду отвлекся и, запнувшись на не высохшей еще от утренней росы траве о какую-то кочку, растянулся во весь рост. Падая, я постарался как можно мягче приземлить свою опасную ношу на вытянутых руках, но не рассчитал усилие: снаряд по инерции покатился к краю обрыва. Я бросился за ним, но было уже поздно, он сорвался вниз. Через секунду раздался глухой стук железа по камню, а потом прогремел взрыв...
Те, кто его видел со стороны, говорят, зрелище выглядело весьма эффектно. Но мне тогда было не до этого. Берег, на самом краю которого я в тот момент находился, треснул и оползнем сошел в реку вместе со мной. Мгновенно напитавшаяся водой глина превратилась в вязкую трясину, из которой невозможно было выбраться. Меня спасло только то, что я оказался на самом краю этого болота и сразу сообразил выбираться в сторону чистой воды, т. е. подальше от берега. Мои любимые кирзачи тем не менее затянуло; впрочем, плыть в них я все равно бы не смог. В насквозь пропитанной мокрой глиной одежде я переплыл кое-как через реку и едва живой от усталости выполз на противоположенный берег. Немного отлежавшись, я поднялся и побрел к нашему КПП. Дежуривший там знакомый офицер долго не мог узнать в появившемся у ворот части босоногом оборванце с исцарапанными лицом и грязными спутавшимися волосами своего приятеля, известного щеголя, который никогда не выходил из дома, не убедившись прежде, что на его одежде нет ни единой пылинки.
Медали за отвагу мне, разумеется, никто не дал. Взамен я получил хороший нагоняй от начальства. Но меня это даже не задело. Плохо было другое: на неопределенное время пришлось забыть об увольнительных. Моя затея с похищением Дайны откладывалась, что меня по-настоящему тревожило. В субботу рано утром я позвонил Руте, рассказал, что произошло, и сообщил, что не смогу какое-то время покидать расположение части.
– Андрюша, – сказала она мне, – главное, что ты жив! Ты настоящий герой! Я горжусь нашей с тобой дружбой. У нас сейчас ни о чем больше не говорят, как о твоем отважном поступке. Я сегодня же отправлю письмо Дайне и расскажу, что ты сделал. Когда будет от нее весточка, я сама к тебе приеду.
Мне стало очень тепло от ее слов. Все-таки зря говорят, что не бывает настоящей дружбы между мужчиной и женщиной. Наши отношения с Рутой опровергают это. У нее был любимый человек, у меня тоже, и все-таки между нами возникла очень большая близость. Помню, она как-то сказала, что дружба между парнем и девушкой – это та же самая любовь, только без секса. По-моему, лучше о наших тогдашних с ней отношениях и не скажешь.
Еще целую неделю я расплачивался за свой самовольный поступок на внеочередных дежурствах по роте. От Руты не было никаких вестей. Я ходил мрачный как туча и ни с кем не хотел общаться. И вот в субботу рано утром ко мне приходит посыльный с КПП и сообщает, что меня спрашивает какой-то человек из местных. Я поплелся туда. Зашел на КПП и в конце прохода за турникетом увидел Сабониса. Он кивнул мне и протянул авоську, в которой были банка молока и пакет с творогом. Я взял. Он сразу развернулся и вышел, а мне в глаза ударил солнечный свет, и душа запела от радости, потому что оказалось, что за его спиной стояла моя Дайна. Мы тут же бросились друг к другу. Она утонула в моих объятиях, и мы еще долго так стояли, крепко обнявшись и ни говоря друг другу ни слова, потому что разве выразишь обычными словами все то, что чувствуешь в такие минуты.
Анна
В 2017 году мной был написал рассказ «Советский оккупант Андрей Андреевич», в котором я описал историю службы в советской Литве моего бывшего коллеги по Новосибирскому военному институту подполковника ГРУ Андрея Андреевича. Некоторые из моих читателей сразу же стали просить написать продолжение, т.к. история эта вызвала у них большой интерес. Тем не менее, я считал тему исчерпанной, а высасывание сюжетов из пальца не входит в число моих вредных привычек. Между тем, мне и самому было бы чрезвычайно любопытно узнать, что произошло с моим коллегой после того, как счастливо разрешились все трудности, связанные с его взаимоотношениями с родственниками любимой девушки, которые едва не стоили ему жизни. Признаться, я уж и не чаял вовсе, что когда-нибудь узнаю продолжение той удивительной истории, но, к счастью, судьба пошла мне на встречу.
Рассказ мой был опубликован в 27 выпуске литературного журнала «Аргамак» за 2018 год. Я выкупил у издателя десять экземпляров, которые затем раздал друзьям и знакомым. Один из журналов через вторые руки мне удалось передать главному герою, Андрею Андреевичу, с которым мы не виделись с 2001 года после моего увольнения из военного института. Через некоторое время, совершенно неожиданно для меня, он мне позвонил и предложил встретиться у него на даче Нижней Ельцовке. Разумеется я не раздумывая согласился; приобрел диктофон, дабы ничего не упустить, и в назначенный час отправился на встречу.
По дороге меня угнетали тяжелые мысли. Последний раз я виделся с Андрей Андреевичем почти 20 лет назад, когда ему уже шел шестой десяток. Тогда это был крепкий цветущий мужчина. Каков-то он теперь? Всегда грустно видеть, как дряхлеют близкие и хорошо знакомые тебе люди. Ведь к естественному сопереживанию примешивается еще и ясное понимание того, что и к тебе в дом однажды постучит своей костяной клюкой незваная, но никогда не опаздывающая гостья – старость.
Я открыл калитку и увидел, как ко мне на встречу бодрой походкой и с прежней офицерской выправкой идет мой Андрей Андреевич. У меня отлегло от сердца. Да, в его волосах теперь много седины, а на лбу несколько глубоких морщин, но в серых глазах все так же светится прежний задорный огонек, а под усами видна хорошо знакомая мне добродушная улыбка.
– Володя, рад тебя видеть. Молодец, что зашел. Вот уж не думал, что ты станешь большим писателем, – приветствовал меня он.
Мы крепко обнялись.
– Андрей, Андреевич, дорогой, Вы совсем не изменились. Хотел бы я так же выглядеть в Ваше возрасте… А насчет «большого писателя» Вы мне льстите. Ни одно издательство или журнал не берутся меня печатать. «Аргамак», не в счет. Случайно повезло, что редактору срочно нужен был рассказ в номер, а мой первым попался под руку.
– Вот как? – удивился он. – Я, конечно, не большой спец в этом деле, но скажу одно: если таких писателей, как ты, не печатают, то и в литературе у нас такая же беда, как на эстраде или в кино: одни дешевые помои, смотреть не на что. Одна петушатина: крику много, дела мало. А ты, Володя, очень хорошие книги пишешь, нужные; душа отдыхает, когда читаешь; и герои твои все настоящие; такие, что подражать им хочется.
– Спасибо, Андрей Андреевич, приятно слышать! – поблагодарил я. – Герои мои, действительно, настоящие, ведь я ничего не придумываю, разве что так, самую малость, чтобы читать было интересней. Вот и Ваша история про медную пуговицу – разве такое выдумаешь!
– Да, такое, пожалуй, выдумать сложно, – согласился Андрей Андреевич и провел меня в беседку, где на столе нас уже ждал крепко заваренный черный чай и бублики.
Мы расселись, и я положил перед собой диктофон:
– Андрей Андреевич, я теперь от Вас не отстану, пока Вы мне продолжение той истории с пуговицей не расскажите.
– А я тебя, уважаемый, Володимир Шарапов, для того и позвал, чтобы рассказать продолжение, – улыбнулся он.
– Я уже просто сгораю от любопытства. Уверен, это будет страшно интересно.
– Интересно-то оно, может быть, и будет, да только ты всему не верь. Я ведь и забыл уже кое-что, а кое-где и присочинить могу.
– Что многое забывается, это понятно, но сочинять-то Вам зачем? У Вас и так жизнь поинтересней любого приключенческого романа будет.,
– Не забывай, я же старый разведчик. Мне по службе положено лапшу на уши вешать. А потом в нашем деле бывает полезным дурачком и фантазером прикинуться, чтобы к тебе всерьез не относились. Намотай себе на ус это, Володимир. Ох, как пригодится в жизни…
– Обязательно намотаю, – пообещал я, – хотя пока не понимаю, где это мне может пригодиться….
– Жить захочешь, поймешь, – рассмеялся Андрей Андреевич. – А пока, давай, я тебе расскажу, что произошло после того, как наш политрук Зомби выхлопотал для меня теплое местечко в Москве, куда мы с моей Дайной и направились. Рассказ будет длинным. Ты готов слушать?
– Immer berait! – воскликнул я и включил диктофон.
***
После истории с неразорвавшимся снарядом, который я благополучно извлек из стены дома, где жила семья моей любимой девушки, отношение ко мне со стороны ее родственников изменилось в лучшую сторону. Конечно, в их глазах я по-прежнему был советским оккупантом, но уже, скорее, не по своей воле. Дерзкая операция «Похищение невесты» утратила свою актуальность. Мы с Дайной благополучно справили свадьбу и могли теперь спокойно жить на прежнем месте, не опасаясь гнева ее родителей. Но передо мной возникла другая дилемма. В самый трудный для меня момент наш политрук по кличке Зомби пришел мне на помощь и выхлопотал для меня новую должность в московском отряде специального назначения. Правда, толком о новой должности я ничего не знал, но служба в столице сама по себе открывала для меня новые горизонты. К моему разочарованию, Дайна ни в какую не соглашалась покидать родные пенаты. Она не любила городскую жизнь и не видела для себя места в новой среде. Я же, напротив, умирал от скуки в тихом провинциальном городке. Кровь во мне кипела, душа жаждала баталий, в которых я мог бы отличиться, а моя мужская интуиция днем и ночью нашептывала мне с настойчивость прожженного интригана:
– Андрюха, ты будешь последний мудак, если останешься торчать в этой долбанной дыре, где у тебя нет ни единой перспективы выбиться в люди. Вот в Москве да, там другое дело. Там ты развернешься на полную катушку. Ты же гниешь заживо в этом захолустье. Впрочем, если не веришь, поступай как знаешь – флаг тебе в руки. Только потом не обижайся, если что и на меня не пеняй. Я тебя честно предупредила…
При этом мне и в голову не приходило ставить любимую жену перед фактом и силком тащить ее на чужбину. Но осознавать, что я буду мучиться до конца дней своих в этой забытой богом дыре для меня было невыносимо. Из-за всех этих проблем я места себе не находил. Дайна, видя мои мучения, сжалилась, наконец, надо мной и дала свое согласие на переезд. Я был на седьмом небе от счастья; доложил Зомби, что готов ехать и тот дал ход этому делу. В скором времени в часть пришла бумага о моем откомандировании в Москву для дальнейших распоряжений. Начальство делало круглые глаза, рассматривая печать Генерального Штаба на предписании, а я прикидывался шлангом и делал вид, что и сам ничего не понимаю, потому что Зомби потребовал держать все это в полном секрете. Среди сослуживцев разнесся слух, что у меня есть влиятельные родственники в ЦК комсомола, которые решили пристроить меня на теплое местечко. Кумовство в армии всегда было в порядке вещей. Я ловил на себе косые взгляды сослуживцев полные справедливого укора: «Везет же, гаду! Теперь будет в Москве как в шоколаде, а нам тут лямку тянуть пока он будет чины получать и развлекаться…». Если не можешь рассказать все как есть, пойди попробуй докажи всем, что ты не верблюд. Лучше даже не пробовать – будет только хуже.
Накануне отъезда мне пришлось еще раз заглянуть в личный кабинет Зомби. Наш несгибаемый политрук был в своем обычном стиле: бесстрастное выражение лица, неторопливая речь и пронизывающий собеседника насквозь взгляд. Я отдал ему честь:
– Здравия желаю, товарищ майор!
– Присаживайтесь, товарищ лейтенант, – Зомби указал мне жестом на стул подле его стола.
Я повиновался. Воцарилось продолжительное молчание, которое действовало мне на нервы: долго находиться под неподвижным как у змеи пристальным взглядом Зомби – то еще удовольствие. Я терялся в догадках, что бы все это значило. Наконец замполит прервал тягостное молчание.
– Помните, я просил Вас об одной услуге. А именно зайти в Москве к Быстролетову и передать ему от меня пару слов?
– Так точно, товарищ майор, – отчеканил я, – сделаю это при первой же возможности.
– Хорошо. Буду крайне признателен. Крайне…
Он сделал небольшую паузу и добавил:
– А Вас не интересует, почему я сам не напишу ему или не пошлю телеграмму?
Я в ответ только кивнул, потому что, действительно не понимал, почему он не может связаться со своим знакомым более быстрым и надежным способом. Но спросить напрямую не решился. Это вы, гражданские, может бесконечно трещать между собой по любому поводу, а у нас, военных, субординация велит слушать, что тебе говорят старшие по званию и не задавать лишних вопросов, пока тебе не дадут слово.
– Дело, видите ли, вот в чем, – продолжил Зомби. – Буду с Вами, товарищ лейтенант, предельно откровенен. Быстролетов в определенных кругах фигура весьма известная, я бы сказал даже легендарная. Но политически он считается неблагонадежным Я совершенно точно знаю, что вся переписка с ним люстрируется, а звонки прослушиваются. Он сидел с 37-го по 54 год по ложному доносу. Был реабилитирован, но осадочек, видать, у кого-то остался. И это при том, что человек, ради Родины, будучи резидентом внешней разведки, много раз ходил по краю пропасти и сделал для страны много полезного. Между прочим, он готовился предоставить в гестапо досье на Канариса, в котором были неопровержимые факты его работы на англичан. Если бы при Ежове Быстролетова не арестовали, то, велика вероятность, что Германия напала бы не на СССР, а на Великобританию, за которую пришлось бы вступиться США и наша страна не понесла бы столь великих жертв… Конечно, я бы и сам ему позвонил, но мне это будет стоить должности. Думаю, Вы и сами прекрасно это понимаете…
Я снова кивнул. О том, что нашего замполита не любят в Москве и давно под него копают, всем у нас было отлично известно.
– Что именно я должен ему передать ему от Вас, товарищ майор?, – спросил я.
– В данном случае Вы, товарищ лейтенант, мне ничего не должны. Это моя личная просьба. Был бы вам очень признателен, если Вы передадите ему от меня вот это. – С этими словами Зомби протянул мне номер «Правды».
Я взял газету и удивленно начал ее рассматривать. Обычный номер, разве что некоторые слова подчеркнуты красной ручкой. Но это было неудивительно. Готовясь к проведению очередной еженедельной политинформации, Зомби в ленинской комнате регулярно работал с центральными газетами, делая в них многочисленные пометки. По-моему, кроме Зомби, эти газеты так тщательно в СССР никто не читал. Все прекрасно знали об этой его привычке, поскольку ввиду тотального отсутствия в стране туалетной бумаге любые советские газеты из почтового ящика рано или поздно попадали в отхожее место. Думаю, такое положение вещей было заранее тщательно продумано нашими партийными органами, потому что только в сортире у официальных печатных изданий был единственный шанс найти своего преданного читателя.
– Вы, вероятно, уже заметили, что некоторые слова подчеркнуты. В данном случае это шифровка. Прошу поверить на слово, что ничего крамольного там нет. Кстати специально для Вас на передовице я подчеркнул слова так, чтобы Вы легко могли прочесть нужный адрес.
Зомби показал мне простой способ, с помощью которого можно было прочесть адрес Быстролетова. После этого я свернул газету в трубочку и поднялся.
– Разрешите идти, товарищ майор? – спросил я.
– Идите, – Зомби встал и протянул мне на прощание руку. Я отметил про себя, что пожатие его было энергичным и крепким. Это пробудило во мне чувство доверия.
У каждого, наверное, есть способ, по которому он может быстро составить определенное мнение о человеке. Лично для меня – это мужское рукопожатие. Поэтому я всегда порой даже бессознательно стараюсь здороваться за руку. Помню, как я удивил мою будущую невесту, когда протянул ей руку при первом нашем знакомстве. Еще больше бы она удивилась, если бы узнала, что с моей стороны это был своего рода тест на совместимость.
Я отдал честь и развернулся, намереваясь уйти. Но едва я коснулся дверной ручки, голос за спиной Зомби меня остановил:
– Погодите, хочу еще раз настоятельно попросить Вас хранить в секрете детали относительно предстоящей Вам службы и особенно моей просьбы касательно Быстролетова. Не упоминайте это имя ни в переписке, ни в разговорах по телефону. Кроме того, имейте в виду, что Ваше новое жилье в Москве будет прослушиваться…
«Ничего себе я влип», – пронеслось у меня в голове при этом открытии.
Вероятно, вид у меня был растерянный, потому что Зомби счел необходимым меня немного успокоить:
– Не переживайте, это обычная практика для новичков. Когда убедятся в Вашей абсолютной надежности, прослушка будет снята.
– А как я об этом узнаю? – поинтересовался я.
– Если благополучно доживете до этого, то как-нибудь да узнаете. Вы свободны.
Еще раз козырнув, я вышел из кабинета. На душе было скверно. Все мои наивные мечты о тихом семейном уголке, где можно обрести покой и уют пошли прахом. Теперь на долгое я буду знать, что мой дом – это всего лишь временное служебное жилье, где необходимо тщательно следить за каждым своим словом. Попробуй, расслабься при таких условиях.
Мало приятная перспектива жить под постоянным наблюдением делала меня мрачнее тучи. Дайне я, разумеется, не стал ничего говорить. Не хватало еще и ей жизнь портить. Меня угнетало, что я должен держать в тайне от любимого человека сведения, которые напрямую затрагивают ее личное пространство. Имею ли я на это право? У меня не было такой уверенности. Но выбор был сделан. Рубикон перейден. Амбиции и долг военного перевесили все остальное. Отныне каждый мой шаг, каждое мое слово будет рассматривать невидимый судия. Подобно Аврааму я положил на жертвенный камень судьбу и душу самого родного мне человека. Раздастся ли глас с небес, который в последний момент остановит мою руку?
Как на зло в день нашего с Дайной отъезда стояла прекрасная солнечная погода. Природа будто бы специально по царски принарядилась точно хорошенькая девушка, от которой накануне ушел парень, чтобы наглядно показать всем окружающим, кто из них двоих на самом деле остался с носом. Чем ярче светило восходящее к зениту солнце, тем мрачнее становилась моя любимая. Провожавшие нас родители Дайны тоже были грустными. Сабонис украдкой утирал слезы, а мать все время что-то торопливо говорила ей по-литовски. Чуть позже остальных появилась Рута, к которой я к тому времени уже успел чрезвычайно привязаться. Видимо, каким-то своим женским чутьем она уже знала, что нам никогда не суждено больше встретиться. Трагичное выражение ее лица еще долго будет стоять потом перед моими глазами.
– Андрюша, – сказала она мне как обычно мило картавя, – ты и Дайна уносите с собой частичку моего сердца. Мне всегда будет не хватать вас обоих. Любимые мои, берегите себя!
Больше она ни сказала нам ничего. Слезы душили ее. Обняв нас на прощание, она развернулась и побежала прочь, чтобы выплакать свое горе вдали от посторонних глаз.
Все-таки лучше всего покидать насиженные места в плохую погоду и без провожающих. Так легче порывать с прошлым. Судьба кадрового военного – постоянное мотание по дальним гарнизонам и командировкам. Если каждый раз оставлять где-то частичку своего сердца, то рано или поздно от него ничего не останется. Жизнь рано научила меня ни к чему и ни к кому сильно не привязываться. Даже к самым близким. Даже к любимым женщинам. Вот только я слишком долго боялся честно признаться в этом себе самому…
Когда наш поезд, наконец, тронулся и мы разместились в своем купе, я забрался на верхнюю полку, лег на спину и закрыл глаза. Навязчивые воспоминания со всех сторон сразу налетели на меня точно рой назойливых мух; и мне лень было их от себя отгонять.
Мне вспомнились наши романтические свидания с Дайной, на которые она вынуждена была убегать из дома в полной тайне от родителей, которые ненавидели советскую власть, а всех русских считали оккупантами. Каким же бесконечным счастьем и нежностью наполнялось тогда мое сердце, когда, стоя у небольшого мостика неподалеку от воинской части, я примечал вдали мою любимую, которая спешила ко мне на свидание. Почему же теперь, когда нашим отношениям ничто больше не угрожает во мне нет прежних ярких эмоций? Вернутся ли они снова. Я уже начал тосковать по ним. Куда они вдруг запропастились? Я точно знал, что моя любовь к Дайне никуда делась. Отчего же я не испытываю теперь по отношению к ней тех упоительных переживаний, которые наполняли меня жизнью, делали бесконечно счастливым, заставляя одновременно любить и страдать? Я не находил готового ответа на этот мучавший меня вопрос. Тем не менее найти ответ было необходимо ради наших отношений с Дайной. Если этого не сделать сейчас, то потом рано или поздно наши отношения могут закончиться катастрофой, если на моем пути вдруг появится женщина, которая разбудит во мне неконтролируемые чувства. К тому времени я уже достаточно насмотрелся как рушится семейное счастье и ломаются судьбы в кругу моих сослуживцев. Неизбежные ограничения военной службы, муштра и дисциплина имеют обратную сторону: непреодолимую жажду полной свободы и запретных удовольствий. Насчет себя я не строил никаких иллюзий: я ничуть не лучше и не хуже своих коллег, и рано или поздно меня опять затянет в какой-нибудь любовный круговорот, как это уже неоднократно происходило со мной прежде. Я знал только одного человека, который помог бы мне разобраться в этой ситуации – это наш политрук Зомби. Поэтому и очередь к нему на прием никогда не уменьшалась. Жаль, что мне не приходило в голову поговорить с ним на эту тему раньше. Теперь поздно кусать локти. Я предоставлен сам себе. Может, стоит поговорить с Дайной о том, как устроить нашу семейную жизнь так, чтобы взаимный интерес друг к другу никогда не угасал? Может быть, но чуть позже. Сначала надо попробовать разобраться во всем самому.
«Любовь сильна, потому что мы слабы» – всплыла в моей памяти фраза, принадлежащая одной знаменитой французской куртизанке. Кажется, ее звали Нинон де Ланкло. Я услышал о ней от, пожалуй, своего самого близкого друга, Анны, с которой судьба свела меня, когда я был на первом году обучения в военном училище. Мне тогда не было еще и двадцати, а ей уже стукнуло целых двадцать пять из которых последние пять лет она состояла в браке с генералом многим старше ее. Огонь наших взаимных чувств вылился в настоящую дружбу, которая не угасает в течение уже долгих лет. Среди моих знакомых есть немало людей, которые слепо идут на поводу своих желаний, даже не осознавая, что они давно уже превратились в рабов своих животных инстинктов и страхов. Возможно, если бы не встреча с Анной, я был таким же. В мое время не было книг по психологии и психотерапевтов. Каждый варился в собственном соку, часто отравляя жизнь себе и своим близким. Мне в этом отношении несказанно повезло. В лице Анны у меня появился учитель, который научил меня осознавать, что на самом деле кроется за моими мыслями, желаниями и неосознанными поступками. Чтобы постичь эту мудреную науку ей самой пришлось пройти через настоящий ад и научиться с грехом пополам овладевать могучими демонами, которые в избытке гнездились внутри этой сильной и страстной натуры.
В истории о том, как мы познакомились, нет даже намека на романтику. Однажды узнав о многочисленных изменах мужа в порыве отчаяния Анна решила ему отомстить изменой за измену и заплатила большие деньги, чтобы переспать с курсантом. Подобные секс услуги, вероятно, процветают без лишней огласки повсеместно с тех самых пор, как появились первые профессиональные военные. По странной и нелепой прихоти судьбы этим курсантом неожиданно для себя самого оказался я. Но обо всем по порядку.
Несмотря на то, что Анна ростом была на голову ниже меня, и у нас с ней были разные весовые категории, я относился к ней с огромным почтением и разве что в рот ей не заглядывал. Я был еще в то время зеленый юнец, чье детство прошло в неблагополучном рабочем квартале среди отчаянных хулиганов. Моя эрудиция не распространялась дальше школьной программы и устава военнослужащего. Она же к тому времени успела закончить университет и непрерывно что-то читала. Наше общение, главным образом, сводилось к тому, что она мне что-то рассказывала, а я слушал раскрыв рот и не сводил с нее восхищенных глаз. Да что там говорить, влюблен был по уши. Впору подобно прованскому трубадуру можно было коротать вечера за написанием стихов в честь своей Прекрасной Дамы. Меня останавливало только то, что ремесло поэта мне оказалось не под силу. Однажды я что-то такое накалякал и, краснея от стыда, показал Анне. Прочитав, она потом хохотала так, что я готов был сквозь землю провалиться. Заметив как я расстроился, она мне сказала:
– Ох, Андрюш, простите. Но поэта из Вас не выйдет. Даже не пытайтесь. Если вдруг Вам захочется сделать мне что-то приятное, лучше почитайте вслух Пушкина или Есенина.
Я больше и не пытался, и лишь в тайне рассчитывал добиться желанной близости каким-нибудь другим более надежным способом. Когда мы гуляли свободными вечерами, я старался завести ее на самые темные улочки или в дебри парка. Я очень надеялся, что на нас нападут хулиганы, от которых я буду мужественно ее защищать. Один против толпы. Я был уверен, что после такого подвига, можно рассчитывать на все, что мечтаешь получить от красивой девушки. Но все никак не складывалось. Хулиганы-то нам попадались регулярно, но никто не торопился на нас нападать. К моему глубокому сожалению при СССР считалось позорным нападать на парня, если он идет с девушкой. А может быть их отпугивала моя военная форма и приличные габариты.
Если не считать того, что я умирал от неразделенной любви, отношения у нас были самыми идиллическими. Тем не менее, однажды Анна на меня не на шутку рассердилась и мы вполне могли бы и расстаться, если бы я вовремя благоразумно не признал, что был неправ.
Началось все с того, что я рассказал ей один недавний случай, который мне казался очень смешным. У нас в роте было два близнеца. Они были абсолютно одинаковые. Думаю, их мать бы родная не отличила. По крайней мере мы все постоянно путались. Единственный, кто их мог без ошибки сразу различить – это наш прапорщик по кличке «Седой», который у нас был каптерщиком. К сожалению, позабыл его имя. Уникальный был человек. К примеру, наших близнецов он мог различать даже с закрытыми глазами. Кроме шуток. В прежние годы он служил связистом под Находкой, где занимался укладкой кабеля связи. Местный грунт там особый – четвертой категории, что не многим отличается от бетона. В некоторых местах его приходилось долбить исключительно ломами, т.к. кабелеукладчик там был бесполезен. А зимой так вообще беда. Ветра там лютые и снег сразу уносит, поэтому зимой земля промерзает на несколько метров. Если же в это время произойдет пробой кабеля, то поиски поврежденного участка становятся огромной проблемой. Ориентиров никаких – кругом тайга, сопки и свежие тигриные следы. Приборов для поиска кабеля в то время тоже надежных не было. Пробой искали методом бинарного поиска, для чего нужно было на середине очередного участка точно определить, где проложен кабель и раскопать его в этом месте, чтобы проверить, с какой стороны повреждение. Прежде чем долбить землю, нужно было разводить костры и часами ждать, пока земля хоть немного оттает. И вот задачка, как отыскать место, где под землей проложен кабель, если есть лишь смутное представление, что он проложен где-то здесь в радиусе пяти-десяти метров? Но для нашего каптерщика никакой проблемы тут не было. А делал он вот что. Брал две железных проволочки и шел держа их прямо перед собой. В том месте где, под ним пролегал кабель, концы их тотчас опускались вниз. Говорят, этот лозоходец за всю свою службу ни разу не ошибся.
Так вот, один из близнецов в увольнительной познакомился с девушкой и позвал ее на свидание. Однако в нужный день его поставили в наряд. Опасаясь, что девушка может обидеться и вообще потом потеряться, он попросил брата сходить вместо него. Со свидания брат вернулся страшно довольный. Подмены та, разумеется никакой не заметила. Ребята вошли во вкус и стали продолжать этот трюк, делясь со всеми своими впечатлениями. Когда Анна услышала от меня эту историю, она не на шутку разозлилась.
– Андрей, я не пойму, что Вы находите в этой отвратительной истории смешного? По-Вашему, это очень весело, когда два конченных подонка, обманывают неопытную девушку, которая искренне верит своему молодому человеку? Если это так, значит, Вы с этими законченными мерзавцами одного поля ягодка и Вам опасно доверять. Я разочарована. Думаю, нам стоит прекратить дальнейшее общение.
По ее тону я понял, что она слов на ветер бросать не будет и резко дал задний ход.
– Анна, извините меня. Вы правы. Это омерзительная история. Просто я совершенно не посмотрел на нее со стороны, глазами жертвы обмана. Простите меня…
– Хорошо. Я рада, что Вы способны признавать свои ошибки.
Я с облегчением отметил, что тон ее смягчился.
– Вы, мужчины, – продолжила она, – часто относитесь к нам, женщинам, как к игрушкам, которые можно часто менять и выбрасывать после того, как они вам наскучат. Особенно меня бесит ваше отношение к изменам. Например, мой муж искренне считает, что он имеет полное право заводить себе любовниц, но я при этом обязана сохранять ему верность. Интересно, с чего это он взял! Это у вас в военном уставе так написано? Скажите, только честно, что Вы сами про это думаете?
Я замялся. Стыдно признаться, но в этом вопросе я, пожалуй, был больше на стороне ее мужа. Нет, конечно, вслух я бы так никогда не сказал, но внутри себя я был расположен думать именно так: «Мужчине должно быть позволено гораздо больше, чем женщине. Это и ни хорошо и не плохо. Просто так уж в мире исторически сложилось».
– Я не могу так сходу ответить, – выкрутился я. – Мне нужно время подумать, разобраться в самом себе.
– Хорошо, думайте, – разрешила Анна. – Мы поговорим об этом после. К сожалению, для большинства мужчин, которых я знаю, любовь это не более, чем увлекательное приключение, легкая интрижка и способ повысить самооценку. Для нас, женщин, особенно неопытных, дело обстоит совершенно иначе. Каждая из нас в тайне хочет встретить настоящего принца – честного, благородного и, самое главное, любящего и верного. Своего избранника, она хочет видеть именно таким. Она как ребенок, верит в волшебное чудо. И если ее молодой человек вдруг окажется незрелым мальчиком, не способным на серьезные отношения, а еще хуже подлым негодяем, то эта страшная рана уже никогда не заживет и будет кровоточить всю жизнь.
– Вы правы, – еще раз сказал я. – Еще раз прошу простить меня.
– Обмануть девушку – тоже самое, что обидеть беззащитного невинного ребенка, – продолжила Анна. – Мужчина, который на это способен, не достоин называться мужчиной, что бы он сам об этом не думал. Скажу Вам больше, ни одна уважающая себя женщина не будет иметь никаких дел с подобными самцами. Поэтому они сами себя обрекают на всю жизнь находиться рядом лишь с теми женщинами, с которыми они никогда не будут по-настоящему счастливыми. Когда-то мой муж был другим человеком. Благодаря моей любви и поддержке, он смог много добиться. Но после предательства, он мне больше не нужен. Он чувствует, что без моей защиты он пропадет и поэтому не хочет меня отпускать, даже грозит убить меня… Но я твердо решила, что рано или поздно мы расстанемся! Меня он не сломает.
– Вы сильная женщина! – подтвердил я.
– Ох, Андрей, – сказала она вдруг тихо. – Знали бы Вы, как я его боюсь. Это страшный человек…
Я расскажу, как мы познакомились с Анной. К моему сожалению, гордиться тут совершенно нечем и роль моя в этой истории была мало приглядной. И это еще слишком мягко сказано. Поэтому я об этом никому и никогда не рассказывал. Кроме того, я не мог компрометировать Анну. Но с тех пор прошло уже больше 60 лет и многое поменялось в этой жизни настолько, что всем участникам той истории уже абсолютно безразлично, если найдутся желающие бросить в них камни осуждения.
В обществе довольно неплохо осведомлены о существовании представительниц древнейшей профессии. Но в советское время мало кто догадывался, что существует еще и категория мужчин, готовых продавать себя за деньги. Среди курсантов моего родного училища было несколько человек, которые занимались этим регулярно и весьма успешно. Показательно, что общественное мнение их не особо-то и осуждало. Кое-кто даже и завидовал. А вот клиентов этих «работяг» наоборот называли не иначе как шлюхами. В газетах, конечно, объявлений никто не давал, но заинтересованным лицам, все было прекрасно известно и клиенты всегда находились. У нас в училище и днем и ночью всегда имелся специальный «дежурный», в задачу которого входило быстро распределить поступившие заказы от мечтающих заполучить молоденького курсанта в свою постель на целую ночь. Деньги за это платили немалые, поэтому чужих в эту сферу и близко не пускали. Те, кто давно этим занимался могли себе позволить снимать квартиры, ходить в рестораны и даже покупать Запорожцы. Что касается меня, то я относился к подобной подработке весьма брезгливо. Мне даже и в голову не приходило лезть в эти дела, поэтому я был крайне удивлен, когда однажды после развода один из «дежурных» поймал меня за руку и тихо сказал:
– Андрюха, есть тема. Отойдем побазарим.
Мы отошли в сторону и «дежурный» сказал:
– Горит срочный заказ. Какая-то телка хочет этой ночью трахнуться. Кто такая неизвестно, но явно богатенькая. Пришлет таксиста ночью. Ей предложили подождать до завтра, т.к. сегодня никто не может. Но она отказалась. Сегодня мол и точка. Готова заплатить четыре сотни…. Получишь половину.
Про себя я тихо охнул. Я и в руках-то такой крупной суммы денег в жизни не держал. Ничего себе у них заработки… Но соглашаться я даже и не думал. Однако просто так взять и отказаться от такой гигантской по тем временам суммы означало одно – прослыть либо голубым, либо импотентом. Иметь такое несмываемое пятно на своей незапятнанной репутации я не планировал. Деньжища на самом деле были огромными. Достаточно сказать, что за рубль можно было со вкусом пообедать в недорогом ресторане, а проезд в автобусе стоил 6 копеек. Поэтому отказаться нужно было с умом.
– Подозрительная баба, – сказал я. – Наверняка какая-нибудь страхолюдина или больная, раз такие деньжищи предлагает. Я пас. Ищи другого. Меньше, чем на всю сумму я не соглашусь.
К моему большому удовольствию «дежурный» махнул рукой и отстал. Но я рано радовался. После отбоя я тут же заснул, как убитый, потому что всю предыдущую торчал на вахте. Но почти сразу же проснулся от того, что кто-то сильно тряс меня за плечо. Я открыл глаза и увидел «дежурного».
– Черт с тобой, – сказал он. На первый раз заберешь все себе, но потом, если что, будешь делиться. Эх, сам бы пошел, если бы не дежурил…
От удивления у меня даже сон пропал. Оказалось, что следующий после меня кандидат сразу же согласился переспать хоть с чертом за 200 рублей, но в последний момент у него произошел припадок эпилепсии и вакансия снова освободилась. А таксист уже ждал… Проклиная все на свете, я стал одеваться. Только полный импотент мог отказаться от подобной суммы. Я подумал, что как-нибудь выкручусь по ходу дела. Скажу потом, что не пришелся ей по вкусу или что-нибудь в этом роде. Здесь может возникнуть уместный вопрос, каким образом в наши ряды попал человек больной эпилепсией. Но на самом деле ничего удивительного тут не было. Тот курсант был сыночком большого военного чина, поэтому спокойно прошел вне конкурса по блату. Обычное дело.
Скоро я уже сидел в такси, которое по пустынной ночной улице мчало меня куда-то загород. Ехали минут тридцать. Потом мы очутились в частном секторе с хорошими домами. Мы остановились возле темного трехэтажного коттеджа. Из калитки вышла укутанная в плащ с капюшоном низкорослая женщина. Она молча расплатилась с таксистом и знаком пригласила следовать за ней. Лица ее я не успел разглядеть. Меня больше занимало то, как я отсюда ночью буду выбираться. Дорогу-то я запомнил, но пешком до роты топать километров сорок. А в казарме нужно быть до подъема…
В передней женщина сняла плащ и я смог ее наконец разглядеть. Сказать, что я был поражен ее красотой, значит не сказать ничего. Я без памяти влюбился в нее с первого же взгляда…
– Снимайте сапоги и проходите в гостиную, – сказала она и поставила рядом со мной домашние тапочки.
Я повиновался и стал переобуваться, стараясь прийти в себя от первого шока. На вид она была совсем молоденькой. Может быть, моего возраста. Видно, что очень ухоженная. От нее изумительно пахло дорогими духами. Во внешности не было ничего примечательно, на чем можно было бы акцентировать внимание. Думаю, художнику или писателю пришлось бы приложить недюжинные усилия и проявить весь свой талант, чтобы передать хоть частичку того, чем она цепляла. Те, кто занимается фотографией, меня отлично поймут. Однажды осенью я был в Питере и в Петергофе на пустынном берегу финского залива за дворцом Монплезир надолго застрял пораженный видом на залив и высокий шпиль Петропавловской крепости, который едва виднелся, окутанный хмурыми дождливыми облаками. Я сделал кучу снимков на свою Смену 8М. Потом дома я проявил пленку и напечатал фотографии. Посмотрев на результат, я был страшно разочарован. От той величественной и суровой красоты потрясшей меня до глубины души не осталось даже молекулы…
Но тут мое хулиганское прошлое и неизжитые до конца подростковые комплексы неожиданно для меня проявились во всей своей красе. Чтобы я, весь такой крутой из себя парняга, да спасовал перед какой-то девчонкой? Да ни в жизнь! И я не нашел ничего лучшего, чем скрыть свою тщательно скрываемую природную стеснительность хамским и развязанным поведением.
– Слушай, бабенка, я страшно голоден. В этом доме есть че пожрать?
Она внимательно на меня посмотрела.
– Не переживайте. Я Вас накормлю.
Я прошел за ней в шикарно обставленную в гостиную и, действительно, сразу увидел накрытый стол. Я был полностью раздавлен окружающей роскошью. Я даже и не подозревал, что есть советские люди, которые могут себе позволить жить в таких условиях. Помещение было убрано в стиле охотничьего домика. В углу горел камин. На одной из стен была имитация толстого ствола дерева, на толстом суку которого сидело чучело белого филина с огромными глазищами. На другой стене на ковре тускло поблескивали золотом скрещенные сабли. Кроме того мне бросилась в глаза оленьи рога и хорошая картина с веселой компанией охотников, пирующих у ночного костра.
– Простите, что ничего особенного не могу Вам предложить, – сказала она. – У меня сегодня ужасное настроение, все из рук валится, поэтому на кухню даже не заходила.
То, что она назвала «ничего особенного» с моей точки зрения выглядело просто по-царски. Черная икра, запеченная красная рыба, какой-то дорогущий на вид сыр. Из спиртного стояла водка и бутылка красного сухого вина. Еще имелось и блюдо с фруктами.
Про то, что в природе существует черная икра я знал только из художественной литературы. Из имеющихся на столе фруктов мне хорошо знакомы были только яблоки и мандарины. Зеленые кислые и твердые как кирпич небольшие яблоки частенько можно было встретить в овощных магазинах, а мандарины раз в год в конце декабря выдавали в столе заказов в городе, где я родился и жил. Еще меня заинтересовали бананы. Я их сразу узнал, т.к. хорошо помнил по Советскому фильму «Старик Хоттабыч» вышедшему на экраны страны в 1957 году.Я читал, что когда готовили реквизит для этого фильма для сцены восточного базара, то с бананами вышел казус. Оказывается, никто из членов съемочной группы в глаза не видел этих заморских фруктов. Их форму себе примерно представляли, а вот цвет пришлось угадывать. Поэтому в фильме спелые бананы исключительно темно зеленого цвета, хотя на самом деле цвет у спелых бананов якобы должен быть желтым. Теперь я воочию убедился, что автор статьи не соврал – они на самом деле были желтыми!
– Зовите меня просто Анна, я ведь, кажется, не на много старше Вас. Сколько Вам? – спросила она.
– Скоро двадцать.
– А мне двадцать пять, хотя все говорят, что я выгляжу на восемнадцать.
– Это правда, – подтвердил я. – Вы очень молодо выглядите.
– Как Вас зовут?, – наконец, поинтересовалась она.
– Зовите меня просто Андрей, – передразнил я ее, – у нас ведь тут намечается неофициальная встреча, как я понял...
– Хорошее имя, мужественное, – сказал она, пропустив мимо ушей мою иронию. – Давайте выпьем за знакомство. Можно Вас попросить налить мне вина?
Я наполнил ей бокал бордовым вином, от которого шел приятный терпкий аромат. Потом потянулся было за водкой, но передумал. Водки нажраться я всегда могу, а вот хорошее вино в ближайшем будущем мне вряд ли кто-то еще предложит. Поэтому я уверенно взял бокал и наполнил его до краев красным вином. Мы чокнулись.
– Вы не такой как мой муж, – сказала она после небольшого глотка. – Он пьет исключительно водку и совсем не знает меры. Превращается в животное, а потом меня бьет и насилует… Подонок.
– Почему Вы от него не уйдете, – удивился я. Признаться, я опешил от ее слов. Совершенно не ожидал такого поворота.
– Это невозможно. Живой он меня не отпустит. Мой муж генерал. В кругах, где он вращается, свои законы. Там не судят за убийства собственных жен.
– Получается, муж Вас любит?
– Он считает меня своей собственностью, которая повышает его статус в глазах окружающих. И потом он ко мне по-своему сильно привязан. Когда-то мы, действительно, любили друг друга. Потом он получил большую власть, и от вседозволенности стал конченным негодяем. В Москве у него несколько любовниц. Я буквально вчера об этом узнала. Какие-то артистки, балерины… Мерзавец… Простите, Андрей, что я Вам все это говорю. Мне сейчас очень плохо. Я ему сразу же позвонила, потребовала развод. А он в ответ рассмеялся, грязно меня выругал и сказал, что скорее убьет меня, чем отпустит. Я знаю, он говорил абсолютно серьезно, хотя и был сильно пьян.
– А в милицию Вы не хотите обратиться?
– Бесполезно. Даже пробовать не стоит – будет только хуже. В его среде все друг с другом повязаны. У нас прокурор несколько раз гостил. Один раз муж для него натопил баню. А тот сказал, что может заказать пару мальчиков из интерната, чтобы поразвлечься. «Попробуй, говорит, тебе точно понравится». Слава Богу, муж наотрез отказался!
От свалившейся на меня нежданно информации я потерял дар речи, поэтому молча сидел и хлопал сонными глазами, жадно рассматривая эту удивительно красивую женщину. В душе у меня не было к ней никакого сочувствия, скорее я радовался тому факту, что мужа она не любит, – а значит у меня есть шанс…
– Андрей, что же Вы сидите, угощайтесь фруктами, – Анна подвинула ближе ко мне блюдо.
Не медля ни секунды, я налег на бананы и мандарины. Как гласит армейская поговорка: «Бьют беги, дают бери». В данном конкретном случае, я был полностью солидарен со второй ее частью.
– Спасибо большое, было очень вкусно, – искренне сказал я, когда, наконец, наелся до отвала.
– Ой, я так рада, – оживилась Анна. – Хотите я вам еще и с собой фруктов дам. Нам два раза в месяц из спецстоловой их круглый год привозят. Не успеваем все съедать.
– Да Вы что! – отмахнулся я. Как я пацанам объясню, где всего этого добра отхапал. Решат, что иностранцев ограбил. У нас же мандарины перед Новым Годом только выдают…
– Действительно, не подумала об этом, – смутилась Анна. – А хотите, если Вы уже наелись, я Вам альбомы покажу. Вы любите живопись?
– Жить без нее не могу, – соврал я, чтобы не обидеть гостеприимную хозяйку, – но может быть как-нибудь потом? После такого сытного ужина очень уж спать хочется…
– Тогда я Вам только свои самые любимые покажу. Все равно сразу после еды вредно в постель ложиться. Разве Вам в армии про это не говорят?
– Знаете Анна, у нас в армии все не как у нормальных людей. Вы не поверите, но иногда нам приходится спать даже на ходу.
– Андрей, Вы меня поражаете. Невозможно понять, серьезно Вы говорите или шутите. Но пойдемте в гостиную. Я быстро покажу Вам альбомы, а потом сразу уложу Вас спать.
Я встал из за стола и пошел смотреть ее дурацкие альбомы, проклиная все на свете. Совершенно невозможно понять, что у этой коренной представительницы женского пола творится в голове. Заказала домой здорового мужика, чтобы с ним переспать, а сама вместо этого закормила его до изнеможения и теперь еще собирается напичкать до полусмерти художественной живописью. Другой на моем месте наверное бы психанул, да и я бы наверное тоже, если бы не ее гостеприимство и уважительное обращение. Признаюсь, мне очень льстило ее обращение на Вы. Это, действительно, приятно, когда к тебе так обращаются. Наши командиры, конечно, тоже все с нами на Вы, но это выглядит как-то неискренне. Просто им по уставу так положено, а на самом деле в большинстве случаев они обматерить тебя готовы. Тут и Мессингом вовсе не надо быть, чтобы это понять.
– Все-таки, живопись я лучше всего воспринимаю с раннего утра, когда хорошо высплюсь, – ворчал я садясь на кушетку в гостиной.
– Никогда не спорьте с женщиной, ибо это и глупо и неприлично! Знаете, кто это сказал? – весело спросила Анна.
– Наверное, Ваш муж.
– Не угадали, Козьма Прутков! А вот и мои альбомы, – она достала из стеклянного шкафа штук десять альбомов и положила их на журнальный столик, который потом подкатила ко мне поближе.
Глядя на эту кипу, я поежился.
«Даже если на каждый альбом потратить минут по пять, то на просмотр уйдет не меньше часа… А ведь уже почти два часа ночи, и в роте нужно быть до подъема… А ведь мне еще нужно честным трудом отработать бабки... – Я ни на секунду об этом не забывал. – Когда же я, наконец, нормально высплюсь! – Я чуть не застонал от отчаяния. – Нет уж, солдату лучше переспать, чем не доесть. Еще Суворов, кажется, про это говорил… Я в конце концов не железный. Скажу ей сейчас, что в гробу я видел ее альбомы. Пусть укладывает спать и точка. Не то пожалуюсь мужу...»
Тут мои мысли мои окончательно смешались, а глаза слиплись. На одно сладкое мгновение я все-таки заснул, но меня тут же разбудил ее бодрый голосок:
– Андрей, живопись какого периода Вы предпочитаете?
Мне стало дурно от такой бестактности. На мой взгляд совершенно не подобает порядочной женщине в интимной обстановке в два часа ночи задавать первому встречному такие неприличные вопросы. Она что, совсем меня за дурачка принимает? В конце концов, я же не спрашиваю ее, сколько строп у парашюта? Я уже начинал хорошо понимать ее муженька…
– Вы знаете, Анна, – с трудом ворочая языком и продирая глаза, сказал я, – о живописи я могу говорить часами… Эмм… Но уже поздно, поэтому лучше это делать в постели. Меня так в армии научили, что после отбоя все нужно делать лежа. У Вас же муж генерал. Разве он Вам про это не говорил? Давайте поскорее ляжем, и я расскажу вам все о своих любимых художниках…
– Ну уж нет, – засмеялась Анна, – про высокое искусство лежа на боку не говорят. Давайте, посмотрим только на Эпоху Возражения, а потом, я Вас сразу уложу. Ой, – быстро поправилась она, – я хотела сказать Возрождения. Похоже, я уже тоже начинаю засыпать, поэтому давайте в темпе вальса пробежимся по всем художникам и баиньки.
Она изящно села вплотную со мной, раскрыла огромный альбом с картинами художников Эпохи Вырождения – тьфу! Возрождения – и положила мне его на колени. От ее близости у меня сперло дыхание. С огромным трудом я подавил страстное желание обнять ее за талию, расцеловать и начать срывать с нее одежду… Но, собрав всю свою волю в кулак, зажмурив глаза и стиснув кулаки, сквозь зубы я лишь пробормотал:
– Ко-конечно, да-давайте…
И Анна стала с упоением стала рассказывать о художниках, о которых к моему сожалению она знала слишком много. Впрочем, я слушал вполуха и больше наслаждался нашей с ней близостью. Мы сидели почти вплотную, касание к ее телу меня возбуждало. Мои глаза невольно смотрели не на картины в альбоме, а на очертание женской груди, которая высоко выдавалась из под платья и была от меня так соблазнительно близко, что мое воспаленное воображение уже ясно видело крепкие розовые соски. Запах духов начинал сводить меня с ума. А иногда, обращая мое внимание на какую-нибудь важную художественную деталь, она легонько касалась моей руки своей изящной ладонью, от чего у меня комок к горлу подпирал. Как я все это вынес, уму непостижимо. Видимо, сказалась привычка к военной дисциплине. Больше того, я даже как-то умудрялся делать вид, что я внимательно слежу за рассказом и вставлять всякие уместные комментарии вроде:
– Вещь… Весьма натурально… Просто охренеть… Согласен с Вами, это конгениально… А у этой, Вы только посмотрите, – какое богатое тело, хоть сейчас на анатомический стол…
Последнее мое замечание ее сильно развеселило.
– Андрюша, никак не ожидала, что Вы будете цитировать классиков.
Тут она снова взяла меня за руку, от чего у меня потемнело в глазах и сперло дыхание.
– Нет, правда, я совершенно не ожидала, что среди курсантов есть такие интеллигентные, чуткие и образованные люди как Вы. Я получаю огромное удовольствие от нашего общения. Вы удивительно интересный и увлекательный собеседник. Давно уже мне не было ни с кем так интересно общаться, как с Вами…
Признаться я обалдел от ее слов. Она же мне и слова не дает сказать. Сама все время трещит как сорока без умолку. Все-таки женщины – странные существа.
– Простите, что нарушаю в Ваши личные границы, но для меня это, действительно, важно. Скажите, почему Вы этим занимаетесь… Продаете себя за деньги.
Я смутился. Дело в том, что у меня насчет нее уже тоже вертелся на языке один неприличный вопрос. В моей голове не укладывалось, как такая удивительная образованная и культурная женщина могла опуститься до того, что пользовалась услугами мальчиков по вызову. Как-то это не вязалось с тем образом, который у меня сложился. Я решил не врать и честно все рассказал, как получилось, что я оказался здесь.
– Я так и знала, что Вы порядочный человек! – воскликнула Анна. – Мне со своей стороны тоже не хотелось бы выглядеть в Ваших глазах падшей женщиной. Да, я собиралась переспать с первым попавшимся парнем. Узнав об изменах мужа, я была в бешенстве. Моей единственной целью было унизить его, отплатить той же монетой, а потом… Этим утром я собиралась покончить с собой…
Анна поднялась и достала из трюмо пакет с какими-то таблетками; все его содержимое она высыпала на журнальный столик прямо на альбомы.
– Вот видите, это димедрол. Лучший способ заснуть и уже никогда не проснуться… Главное выпить большую дозу.
Я молча смотрел на россыпь таблеток и только глазами хлопал. Мне нечего было ей сказать. Умом я понимал, что нужно бы посочувствовать или начать ее отговаривать от задуманного, но в душе мне было абсолютно все равно. До подъема в роте осталось всего три часа, и если я не вздремну хотя бы часок, то прекрасно помру без всяких таблеток.
– Последние два дня я пребывала в страшной депрессии, – продолжила изливать мне душу Анна. – Не видела смысла жить, чувствовала, что я в ловушке. Но благодаря Вам, Андрюша, я начинаю верить, что вокруг меня еще есть хорошие и светлые люди, которым можно полностью доверять. Ради этого стоит жить. Правда? Я чувствую, что у меня появились силы бороться. Знаете, что я придумала. У меня в Ленинграде есть хороший друг. Он тоже военный. Абсолютно порядочный человек. Ради меня он горы свернет. Раньше я боялась просить его о помощи. Пять лет назад я его отвергла и предпочла моего мужа. Ах, Андрюша, какая же я была беспросветная дура…
Я молча кивнул и во весть рот зевнул. Наверное, она потом говорила что-то еще, но я уже не слушал. Глаза больше не открывались, я почти заснул.
– Ой, Вы же уже совсем засыпаете! Давайте, я Вам быстро сварю крепкого кофе, – воскликнула эта добрая женщина.
Мне захотелось ее грубо обматерить, но воспоминание о шикарном ужине и природная застенчивость заставили меня промолчать. Да и сил уже никаких не было ругаться. Вместо этого я скинул с себя сапоги и вытянулся на мягкой кушетке, положив под голову руки. Все. Баста. Отстаньте все от меня. Меня здесь больше нет.
Но эта бестактная женщина все не унималась.
– Позвольте, я все-таки расскажу Вам еще об одной картине. Я специально приберегла этот рассказ напоследок…
«Как же мне хочется тебя убить... С другой стороны зачем напрягаться. Для этого существует муж… Бедный мужик. Сколько же он от тебя натерпелся… Хорошо, что у него прокурор в корешах. Как пить дать отмажет... Блин, а ведь я мог 400 сотни заработать…. А потом труп бы нашли… Сто пудов меня же бы и обвинили во всем… Черт, надо попросить будильник на пять поставить…» – Хаотичный поток этих и других мыслей роился в моей голове. По сути я уже крепко спал. Тем удивительней, что увлеченный рассказ Анны о картине Леонардо Да Винчи «Тайная Вечеря» я запомнил от слова до слова. Чудеса да и только.
Иллюстрацию этой картины я успел увидеть одним лишь глазком. Точно помню, что в тот момент меня она никак не торкнула. Для советского человека, у которого за плечами пионерская юность и комсомольский билет в кармане, сюжет был мало интересным. Казалось бы, сидят мужики бухают после работы. О чем тут вообще можно говорить. До этого момента я про Христа и его честную компанию ни одного хорошего слова ни от кого не слышал. Поэтому пылкий пересказ Анны библейского сюжета о последней встрече Иисуса со своими апостолами меня сильно удивил. Более того я был заинтригован этой историей: Иисус, оказывается, был обычным человеком, которого можно даже было спокойно предать. Какой же он тогда Бог, спрашивается? Мне стало его искренне жаль. Судя по страстному рассказу Анны, очень хороший был человек и сделал много полезного в свое время. Еще меня сильно зацепил образ Иуды. Судя по всему, изначально тот вовсе не собирался предавать своего Учителя. Но что-то между ними произошло. Что-то в нем неожиданно сломалось. При том предал, мужик, явно не из-за денег. Может быть, из-за бабы? А если бы не предал, кто бы сейчас про этого Христа вообще вспоминал? Мало ли во все времена на свете было наивных и добрых чудаков… Такие мысли меня потом долго еще не покидали. Наверное я уже предчувствовал, что скоро мне придется самому столкнуться с предателем и даже встать перед искушением примерить на себе роль Иуды…
Не смотря на весь свой внутренний гундеж, я до глубины души был потрясен образованностью и утонченной красотой этой маленькой женщины. На ее фоне я чувствовал себя малограмотным бесчувственным тюфяком и прекрасно понимал, что еще немного и полностью попаду под ее влияние. Мой внутренний ребенок страстно желал такой опеки, и в то же время мои мужские предрассудки и инстинкты страшно всполошились и делали все возможное, чтобы ни в коем случае не дать этому произойти.
Анна была отличным рассказчиком. Ей бы в школе работать. Ученики бы ее обожали. Даже мне было интересно ее слушать, хоть я уже и почти заснул. А может быть как раз поэтому ее рассказ и запал так глубоко мне в душу. Состояние между сном и бодрствованием особое. В этом момент сознание работает иначе, чем днем. Позже в секретной разведшколе я узнал об этом немало интересного и полезного. Возможно своей женской интуицией она специально подобрала момент, чтобы рассказать мне о самом для нее важном так, чтобы это не прошло для меня впустую. Пересказывать основную канву сюжета и историю этой картины нет нужды. Все и так про это наслышаны. Но присутствует там один момент, про который, возможно, не все искусствоведы в курсе. И вот про него есть смысл упомянуть. Суть в том, что Леонардо долго не мог найти натурщика, чтобы нарисовать с него Иуду. Он перебрал кучу народу, но ни один человек его не вдохновлял. Поэтому картина стояла целых два года незаконченной. Заказчик негодовал, но ничего не мог поделать с непреклонным художником; тот наотрез отказывался подходить к полотну, пока не найдет подходящего на роль Иуды человека, который его вдохновит снова взяться за кисть и окончить работу. Можно, конечно, было не париться и нарисовать со спины, как тот покидает собрание. Но тут был особый коленкор. Нужно было показать лицо самого известного в мире предателя. Без этого картина теряла весь свой смысл. Леонардо оставил Иуду напоследок, потому что почувствовал, что здесь должно быть нечто символическое... Однако нужный образ ему все никак не приходил. Тогда стали собирать всех забулдыг по самым злачным местам и показывать мастеру, но художник по-прежнему всех отвергал. Очередного кандидата нашли на окраине города в дешевом кабаке, где он беспробудно пьянствовал уже несколько дней. Это был чужеземец. Опустившийся на самое дно человек. Едва Леонардо того увидел, он воскликнул:
– Вот он, истинный Иуда! И другого такого просто не может быть.
Художник снова с увлечением взялся за работу и великая картина была закончена в кратчайшие сроки. Расплатившись с натурщиком Леонардо вдруг осознал, что этот доходяга ему знаком. Он спросил, не встречались ли они прежде. А тот ему ответил:
– Как же, господин. Два года назад Вы рисовали с меня Христа для этой же Вашей картины. Тогда я был совсем другим человеком, не то, что нынче. Поэтому Вы меня сразу и не признали…
Потом Анна-таки постелила для меня постель. Кое-как раздевшись я бухнулся на койку и сразу отрубился. О том, чтобы заняться делом, ради которого, собственно, я сюда и приперся не могло быть и речи. После всего того, что между нами произошло, у меня бы язык не повернулся намекать ей о таких непристойностях. Хотя в душе я страстно желал иметь с ней близость. Не удивительно, что во сне все пережитое накануне получило несколько другую интерпретацию. Заснув, я снова увидел себя в доме Анны. Но в этот раз никакой кормежки не было. Она сразу уложила меня в постель, а потом абсолютно молча подошла и скинула с себя всю одежду. Я видел ее как наяву и сильно возбудился от ее наготы. Она залезла ко мне под одеяло имы начали с ней кувыркаться. Вдруг моя желанная превратилась в совершенного голого прокурора, толстого и волосатого. Он отвратительно склабился и тянулся ко мне своими мерзкими губами. Я в ужасе выпрыгнул из постели и как был в чем мать родила метнулся к двери. Но тут мне дорогу преградил генерал с такой злобной рожей, что сразу было понятно, что надо отсюда тикать пока цел. В руке у него был большой кухонный нож. В панике не раздумывая я головой вперед выпрыгнул в окно. Говорят, во сне кто-то летает. Но это был не мой случай. Я камнем полетел вниз с огромный высоты. От резкого удара о землю я сразу проснулся, открыл глаза и увидел лицо Анны, которая энергично тормошила меня за плечо:
– Андрюша, вставайте! Уже пять утра. Через полчаса за Вами подъедет такси.
Проклиная все на свете, я поплелся в ванну. Ледяной душ и чашка крепкого ароматного кофе немного привели меня в чувство. На прощание мы условились снова встретиться при первой возможности. Потом подошло такси и я уехал, без всякого сожаления оставив Анне свое солдатское сердце и взятую в плен душу. Ровно в шесть я уже стоял на утреннем разводе в форме одежды номер два перед тем как бегом отправиться вместе со всеми делать зарядку на плацу.
С Анной мы потом еще неоднократно встречались. В то время пока мои однокашники проводили увольнительные в пьянках и на дискотеках, мы гуляли по паркам и посещали музеи и симфонические концерты. Все свободное время я проводил с ней. Мы оба понимали, что нашему общению скоро придет конец и поэтому старались с максимальной пользой провести каждый миг, выделенный нам скупой судьбой для полноценного общения. Анна сообщила мне, по секрету как своему самому близкому другу, что ее старый ухажер, о котором она уже упоминала, позвал ее к себе в Ленинград, что он ее по-прежнему любит и поэтому она решила в ближайшее время сбежать к нему от своего ужасного мужа, который скором времени должен вернуться из Москвы. Эта новость меня совсем не обрадовала. Но что я мог сделать? Ближайшие несколько лет я обречен жить в казарме. О том, чтобы заводить в моем положении семью можно даже и не мечтать. Впрочем, в где-то в тайниках своей души я надеялся, что случится чудо и Анна так меня полюбит, что согласится терпеливо ждать меня все эти годы и дарить свою ласку, когда во время увольнительных я буду приходить к ней на постой. О том, на какие средства она будет существовать все это время я, кажется, мало задумывался. Думаю, она скоро бы умерла с голоду, потому что эта замечательная во всех отношениях женщина абсолютна была не приспособлена для зарабатывания денег своим трудом. Однажды мы разговорились с ней на эту тему и вот что она мне сказала, когда я не помню уж с какого перепою вдруг стал беспокоиться, что она пропадет, если окажется одна без мужской поддержки с тонким намеком, что со мной то уж она не пропадет.
– Знаете, Андрюша, что я Вам на это скажу. Женщина никогда не пропадет, если рядом есть хоть один достойный мужчина. Конечно, если речь вдруг пойдет о моем выживании, мне придется искать себе работу, но пока что всю свою жизнь я прекрасно обходилась и без этого. Я вижу свое призвание в том, чтобы быть музой и вдохновлять своего любимого мужчину становиться лучше и достигать своих целей. До недавнего времени мой муж был прекрасным человеком и примерным семьянином. Только благодаря моей любви и поддержке он добился высокой должности и достатка. Но помните, я Вам рассказала историю про натурщика с которого Леонардо рисовал Христа, а потом Иуду. Чем выше взлетишь, тем ниже потом рискуешь пасть…
За сутки до возвращения своего мужа она улетела в Ленинград к своему старому другу. Но наше с ней общение на этом не прекратилось. Долгое время она писала мне огромные письма, в которых рассказывала о своей прошлой и новой жизни и делилась впечатлениями от прочитанных книг и увиденных спектаклях. Под ее влиянием я и сам увлекся чтением. До сих пор этом мое самое любимое занятие. Из ее писем я потом узнал, что эта светлая женщина, подобно Луне, имела и темную сторону, с которой, надо отдать ей должное, она с грехом пополам всячески боролась. Я принял это знание спокойно без фарисейского осуждения. В одном из своих писем она писала мне: «Наши достоинства, это обратная сторона наших недостатков, потому что все на Земле имеет обратную сторону. Мои пороки – это тень моей добродетели. Если Вы принимаете мою светлую сторону, значит Вы должны принять и темную, потому что без нее не было бы и светлой; Дорогой мой, Андрюша, я делюсь с Вами самым сокровенным, но не для того, чтобы исповедаться перед Вами, а лишь в силу своей огромной любви и полного доверия к Вам. Я знаю, что Вы атеист и отношусь к этому с уважением. Все же я смею Вас просить об одной услуге. Сделайте это, чтобы лучше понять меня. Найдите где-нибудь и прочтите откровения Иоана Богослова. Там есть такие строки:
Знаю твои дела; ты не холоден и не горяч;
о, если бы ты был холоден или горяч!
Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден,
то извергну тебя из уст Моих.
Я хочу, чтобы Вы поняли, мой Бог примет к себе и праведников и грешников. Человек способный согрешить, найдет в себе силы и покаяться и начать творить добро. Но Ему не нужны безвольные и пассивные существа, с которыми ни холодно и ни жарко. Тигр наводит ужас и ярость на тайгу, но серая мышка превращает все вокруг себя в гнилое болото. Знали бы Вы, как я ненавижу наше мещанство!
И еще она потом мне честно призналась, что ей стоило невероятных усилий, чтобы не лечь со мной в постель. По ее словам, она не пошла на это лишь потому, что предпочла крепкую и долгую дружбу со мной мимолетному любовному приключению, из за которого она потом была бы вынуждена раз из навсегда прервать наши отношения, чтобы не бросать тень на своего нового мужа. Все-таки Анна всегда отличалась удивительной рассудительность и твердостью характера. Не то что я.
К слову сказать ее Ленинградский муж оказался непростым человеком. Подробностей я не знаю, Анна почти ничего не писала о нем. Лишь однажды намекнула, что у нее появилась возможность принять участие в моей дальнейшей судьбе и она попросила своего мужа помочь мне с карьерой. Я вспомнил об этом когда Зомби настойчиво интересовался, есть ли у меня знакомые или покровители в Москве. Я тогда честно сказал, что никого в Москве не знаю. Но в то же время подумал, что возможно есть кто-то, кто знает о моем существовании и хочет оказать мне поддержку. Такие люди как мой близкий друг Анна, никогда зря слов на ветер не бросают…
Я до сих пор считаю ее своим Учителем, хотя, думаю, она страшно удивилась бы, узнав об этом. Дело в том, что она показывала мне мир с другой стороны, о которой я даже не догадывался. Подозреваю, что и никогда бы и не узнал о ней, не пошли мне судьба встречу с Анной. Моя безмерная любовь к ней заставила меня смотреть на многие вещи ее глазами. Это был удивительный и полезный опыт. Нет ничего проще, чем говорить сложно о простом, но говорить просто о сложном неимоверно трудно. Это не каждому дано. Анна говорила со мной простым понятным мне языком, что называется по сознанию. Но многое из того, что я услышал от нее стало мне более менее понятным лишь спустя много лет.
Изабель
Мне часто снится, как я еду в поезде. Я люблю эти сны. Наверное, это связано с детством, когда я путешествовал с родителями. Отец мой работал на железной дороге и мог бесплатно возить нас в отпуск по всей стране. Для меня до сих пор нет ничего лучше на свете, как лежать на верхней полке купе или плацкарта и тупо пялиться в окно на бескрайние русские леса и равнины. И как же сладко всегда было засыпать под равномерный убаюкивающий стук колес. С некоторых пор пошла дурацкая мода делать длинные рельсы с редкими стыками, что убивает для меня всю романтику – вместо стука колес, какой-то заунывный бесконечный похоронный вой. И так теперь почти во всем: куда ни глянешь, понимаешь, что прежде во времена моей молодости было куда лучше. Наверное, на восьмом десятке я становлюсь старомодным. Почти те же чувства я испытываю, когда смотрю на современных молодых людей, особенно на девушек. Спору нет, они гораздо лучше ухожены и в них больше свободы. Они открыты миру и всему новому. Нет в них только чего-то неуловимо близкого и родного, что отличало советских девчонок от их современных сверстниц. Скорее всего, я просто плохо их знаю. Последние годы я замечаю за собой одну странную штуку. В моем сознании все, что было в прошлом, расцветает яркими и сочными красками, а будущее кажется унылым и тусклым. Я догадываюсь, отчего это происходит. В разведшколе у нас был регулярные занятия по медитации, который вел колоритный подполковник запаса по кличке Будда. Конечно, никакой мистикой там даже и не пахло. Это была весьма полезная психологическая практика, позволяющая со стороны посмотреть как течет река твоего сознания, и по ней мимо твоего безмолвного Я проплывают корабли мыслей... Благодаря навыкам медитации я более менее сносно научился анализировать, что со мной происходит, и способен отделять собственные мысли от навязанных мне со стороны образов. Вот и теперь у меня напрашивается вывод, что это сострадательная природа так позаботилась, чтобы человек готовился к своей смерти без лишних сожалений и тревог. Легко умирать, когда знаешь, что самое лучшее в этом мире для тебя уже далеко позади, и ничего хорошего впереди ни тебе, ни кому другому на Земле уже не светит… Но не буду отвлекаться и продолжу мой рассказ.
Итак, я покинул прежнее место службы и с молодой женой ехал в полную неизвестность. Дайна грустила. Мы попили обжигающе горячего чаю из знаменитых граненых стаканов в железных подстаканниках, и она сразу легла на нижней полке, накрывшись с головой одеялом, чтобы никто не мешал ей грустить о навсегда оставленном отчем доме, родных и друзьях. Воспоминания о первых годах учебы в военном училище и встречах с Анной увлекли меня, и я не заметил, как наступила ночь. Спать пока не хотелось, а продолжать таращиться в потемневшее окно уже не было никакого смысла. Я свесился с полки головой вниз и посмотрел на Дайну. Моя любимая крепко спала. Ее веки и ресницы чуть подрагивали. Невольно я залюбовался ее милым личиком с детскими веснушками. Теперь я несу за нее полную ответственность. Дайна полностью доверила мне свою судьбу, и я не имею права сделать ее несчастной. Я был уверен, что этого не будет. Ведь мы любим друг друга. А если это так, то все остальное уже не столь важно. Я лег на спину и закрыл глаза, с удовольствием прислушиваясь к равномерному убаюкивающему стуку колес. Вдруг звук резко поменялся – поезд въехал на железнодорожный мост и звонкий грохот железа тотчас заполонил все наше маленькое купе. Я невольно улыбнулся, потому что вдруг вспомнил что точно таким же грохотом неожиданно наполнился однажды футбольный стадион в Киеве во время крупного международного матча, где я встретил удивительную Изабель… История эта, пожалуй, стоит того, чтобы о ней рассказать подробней.
На последнем году учебы моя рота оказалась в командировке под Киевом. В то время там проходил этап какого-то международного футбольного турнира. Киевское Динамо готовилось дать бой грандам европейского футбола. Ажиотаж вокруг матча был огромный. В связи с нахлынувшими в город фанатами и болельщиками из разных стран, охранять стадион и порядок в городе отрядили представителей самых разных силовых ведомств. Нас распределили стоять в оцеплении вокруг поля. Я был на седьмом небе от счастья, потому что футболом увлекался с самого детства и постоянно с пацанами гонял во дворе мяч. Я родился и провел все свое детство в провинциальном шахтерском городке на Кузбассе и о том, чтобы попасть на настоящий большой стадион, где проводятся международные матчи, даже и не мечтал. А тут такое событие – будут играть настоящие звезды. Если сильно повезет, то может быть удастся раздобыть еще и автограф моего кумира, самого Олега Блохина! От такой захватывающей перспективы у меня кружилась голова. Накануне матча я долго не мог уснуть и продумывал стратегию, как заполучить заветный автограф. Наверное сейчас это выглядит несколько нелепо, но тогда для нас, простых советских людей, большой футбол это была почти религия. Футболистов мы любили не меньше, чем космонавтов, героев Второй Мировой и Гражданской. Во всяком случае в моем городке это было так. Какого же было мое разочарование, когда выяснилось, что стоять в оцеплении мы будем лицом к трибунам. При этом нам запрещено было оборачиваться и выражать эмоции. Легко сказать не выражать эмоции, когда буквально за твоей спиной происходит феерическое действо, а перед тобой огромная чаша стадиона до отказа заполненная неистово орущими болельщиками. Если бы в тот момент мне рассказали анекдот про курильщика попавшего в ад, где есть сигареты на любой вкус, но нечем прикурить, то я бы не смеялся, а рыдал. Честное слово. Но приказы в армии не обсуждаются, даже если их выполнение приносит тебе невыносимые душевные муки. Поэтому, когда начался матч, я покорно стоял спиной к футбольному полю с каменным выражением лица и с болью в душе смотрел на праздничные физиономии ликующих болельщиков. Им то как раз было очень хорошо…
Передо мной располагался сектор, целиком занятый зарубежными фанатами. До того момента иностранцев мне доводилось видеть только в кино. За пресловутый Железный Занавес случалось изредка попадали кое-какие западно-европейские и американские фильмы, но только тщательно отобранные советской цензурой. В советских же фильмах наши идеологические противники изображались преимущественно в негативном ключе. Поэтому составить себе объективное представление о том, что за люди живут за бугром не было никакой возможности. Оставалось лишь на слово верить газете «Правда», что по ту сторону границы счастливой и свободной страны Советов, в нечеловеческих условиях не живет, а выживает рабочий класс угнетаемый паразитирующим на его рабском труде классом империалистов буржуинов. Однако картина, которую я видел прямо перед собой, ни как не укладывалась в эту простую и понятную схему. Иностранные болельщики совершенно не были похожими на угнетаемых трудящихся, а уж на злобных империалистов и подавно. Мои прежние казалось бы железобетонные стереотипы таили и рушились на глазах, как снежный ком под беспощадными лучами летнего солнца. Иностранные болельщики, которых я видел перед собой, были обычными людьми, такими же, как и мы сами. Они смеялись, плакали, переживали, совершенно не сдерживали эмоций и были по-человечески счастливы. Обычные люди, с которыми, наверное, совсем нестрашно иметь дело. И все же было в них нечто такое, что сразу отличало их от нас, советских людей. Достаточно было посмотреть на любого иностранца и, даже не заглядывая в его паспорт, со стопроцентной уверенностью сказать – этот не советский человек. Встретишь такого средь бела дня в каком-нибудь унылом Мухосранске и сразу своим безотказным седьмым патриотическим чувством поймешь – перед тобой иностранный шпион. Пойдешь, конечно, доложишь куда следует, а потом на награждении медалью за бдительность журналисты будут спрашивать: «Герой, где ты добыл важные сведения, что перед тобой классовый враг?». А ты им в ответ:
– Да, нигде! По его довольной морде, нехай, сразу видно, что это империалист. Кто ж еще?
Я жадно всматривался в лица иностранных болельщиков и пытался понять, что же, собственно, в них не так, как у простых советских людей. Потом я перестал заморачивать себе голову этим вопросом и начал смотреть во что они одеты. Между прочим, по одежде они тоже резко отличались от местных болельщиков. Яркие футболки со всевозможными рисунками и надписями, банданы, короткие или наоборот слишком длинные шорты, кроссовки, стильные джинсы и кепки с длинными козырьками. По правде сказать, меня разбирала зависть. У нас в магазинах и близко ничего такого не было. Все мы всегда ходили примерно в одном и том же. Не скажу, что меня это раньше хоть как-то напрягало, потому что других вариантов перед глазами никогда не было. Но теперь после всего увиденного у меня случился настоящий культурный шок. Живут же люди, блин…
Накануне для нас провели часовой инструктаж. Собрали на плацу и высоченный политрук в звании майора хорошо поставленным голосом популярно объяснил нам коварные планы международного империализма замутить мозги простых советских граждан чуждыми им элементами своей буржуазной культуры. Инструкции были такие: ни в какие разговоры с иностранцами не вступать, все попытки с их стороны войти в контакт моментально твердо, но вежливо пресекать. Но главный упор делался на то, чтобы мы не вздумали заигрывать с ихними болельщицами, т.к. среди них запросто могут оказаться матерые шпионки, которые здесь находятся исключительно с целью вербовки военнослужащих. Любой, кто будет замечен в обществе девушек иностранного государства, будет подвергнут суровому дисциплинарному наказанию. Боюсь только все эти предостережения пошли насмарку. Глядя на искренние и счастливые лица иностранных фанатов, только уж совсем упертый и оболваненный официальной пропагандой человек мог всерьез полагать, что перед ним находятся наши смертельные классовые враги и хорошенькие вербовщицы вражеских разведок.
Когда футбольные фанаты с целью поддержки любимой команды приезжают на матч в другой город, а тем паче в другую страну, они оказываются в неравном положении относительно местных болельщиков, которые, будучи в подавляющем большинстве, играючи перекрикивают своих малочисленных оппонентов. Команда гостей в этом случае рискует вообще остаться без поддержки, что может катастрофически сказаться на результате игры. Ведь все футболисты глубоко в душе очень ранимые и чувствительные натуры; они не меньше артистов нуждаются в одобрении зрителей. Если им в этом отказать, то хорошего зрелища и крупного счета на табло в пользу любимой команды вполне можно и не дождаться. Поэтому главная задача фанатов произвести как можно больше шума, дабы вдохновить своих кумиров на активные действия. Тут все средства хороши, лишь бы произвести побольше адского грохота, дыма, вспышек, свиста, воя, жужжания и т.п. Но инструменты для производства световых и шумовых эффектов еще необходимо умудриться пронести с собой так, чтобы не заметила охрана. В данном конкретном случае пронести хоть что-то запрещенное на стадион у заморских гостей шансов практически не было. Киевская милиция поголовно болела за местное Динамо, поэтому всех понаехавших шмонали с особым украинским пристрастием и дотошностью. При входе на стадион безжалостно изымалось все, что могло издавать хоть какой-то посторонний шум. Если бы не присутствие иностранной прессы, иностранным фанатам еще бы и рты пластырем заклеили и связали бы для надежности, чтоб не дергались, молчали в тряпочку и не мешали подопечным всенародно любимого Валерия Васильевича Лобановского спокойно забивать красивые голы, причем желательно безответные.
Стадион был забит до отказа. Буквально яблоку негде было упасть. Едва начался матч, все потонуло в реве наших болельщиков. Со злорадством я смотрел на беспомощные и жалкие потуги зарубежных фанатов перекричать наших. Впрочем, как гласит поговорка, хорошо смеется тот, кто смеется последний. Поэтому, как вскоре выяснилось, я рано сбросил со счетов сидящих передо мной многоопытных бойцов группы поддержки. Эти ребята, как оказалось, тоже были не лыком шиты и свое дело знали на пять с плюсом. Такие вот так за просто никогда сдаваться не будут. Просто они из тактических соображений на данный момент еще грамотно выжидали, чтобы в нужный момент эффектно появиться на сцене и громко заявить о себе. Но пока что каждый смелый проход наших нападающих сопровождался одобрительным гулом, раздающимся за моей спиной. В пору было локти кусать от невозможности самому насладиться завораживающим действом разворачивающемся на поле. При очередном остром моменте у меня невольно возникало дикое желание забить на все, покинуть свой пост, взобраться на трибуны и от души во всю глотку заорать так, чтобы все мое тело, как у Шаляпина, от макушки до ануса, превратилось в один сплошной резонатор, извергающий громоподобное: «Оле-оле-оле».
Первые минуты матча проходили при подавляющем преимуществе хозяев стадиона. Гол в ворота гостей назревал с неотвратимостью наступления эпохи коммунизма в 1980 году, как нам это во всеуслышание трясущимися губами твердо обещал дорогой товарищ Леонид Ильич Брежнев. Я слышал это своими ушами и свято верил, что всего через несколько лет под новогодний бой курантов этот самый коммунизм вдруг, бац, и сразу наступит. Заживем же тогда… Тем временем в предчувствии близкого гола сгущался воздух и дрожала земля. Футбольные авгуры выпотрошили всех куриц, а букмекеры приняли последние ставки. Вся страна вскочила с диванов и замерла у экранов зомбиящиков с налитыми до краев стаканами, чтобы не сходя с места отпраздновать гол. Дело оставалось за малым – замочить мяч в ворота гостей. Наши игроки почему-то медлили, вероятно, выбирали, кому из нападающих уступить эту почетную миссию. Я, конечно, мечтал, что это будет великий Олег Блохин. При такой то поддержке стадиона не забить первыми казалось просто немыслимо. С чувством превосходства я взирал на бесполезные потуги сидящих передо мной иностранный болельщиков перекричать наших. В прочим, по ним было не видно, что они особо расстраивались. Лица у всех были довольные, они смеялись, размахивали флагами, что-то кричали. В общем делали хорошую мину при плохой игре. Я был абсолютно уверен, что их песенка спета, а игра проиграна. Вот только надо чуть-чуть подождать, когда наши, наконец, определятся, кому первым должна выпасть честь забить первый гол в ворота проклятых империалистов. И тут вдруг произошло нечто, что неожиданно спутало все карты.
Поскольку заняться мне было особо не чем, а на игру я смотреть при всем желании не мог, то я только и делал что пялился на иностранцев, главным образом на девушек. Поэтому от меня не укрылось, что вся женская часть сектора с иностранными фанатами вдруг засунула руки себе под майки. Сомнений быть не могло: дамочки у себя под футболками расстегивали лифчики и ничтоже сумняшеся извлекали их на свет божий.
– Какого черта! – удивленно воскликнул стоящий от меня по правую руку мой хороший приятель, неисправимый балагур Леха Вандышев.
– Похоже на международную провокацию – будут голыми сиськами наших отвлекать, чтобы мы им гол не замочили, – выдвинул я очевидную для меня гипотезу.
Но все оказалось еще интереснее.
Как быстро выяснилось, лифчики оказались непростыми.Когда фанатки вскочили на ноги и стали энергично раскручивать их над собой, раздался оглушительный свистящий треск, который тут же заполонил собой весь обалдевший от такой выходки стадион. Женскими лифчиками на поверку оказались особым образом сделанные пластиковые трещотки, которые при досмотре никто не заметил. В самом деле, кому же в здравом уме придет в голову перед входом на стадион осматривать нижнее женское белье. Киевская милиция в этом плане, конечно, сильно подкачала и теперь наверняка рвала, и метала. Кому-Надо сделал для себя надлежащие оргвыводы. Можно было не сомневаться, что в ближайшее время кто-то лишится должности, а то и пойдет под суд, если, не дай бог, конечно, наши проиграют. Все прекрасно знали, что среди высших мира сего имелись товарищи, ревностно болеющие за Киевское Динамо, и за ними бы долго не стало найти и покарать виновных в этом непотребстве. Да и по делом! Будь моя воля, на Колыму бы за такое разгильдяйство ссылал.
К сожалению, трюк с лифчиками произвел ошеломительный эффект. Наши болельщики как-то сразу притихли, и, оставшись без поддержки родного зала, футболисты Киевского Динамо заметно приуныли, а их соперники, наоборот воспряли духом и организовали навал на наши ворота. Игра тут же перешла на другую половину поля, и после целой череды опаснейших моментов мы пропустили. По стадиону объявили, что гол в наши ворота забил нападающий по имени Марио. Фамилию я даже вспоминать не хочу. Боже, что то тут началось! Ликующие иностранные фанаты все как один вскочили со скамеек, стали танцевать и орать песни. От переизбытка эмоций человек двадцать ринулись на наше оцепление, желая проникнуть на поле, чтобы лично поздравить своих футболистов. Толпа начала напирать, я и мои товарищи, просунув друг-другу руки под локти, организовали живой щит. Какая-то юная особа неожиданно пригнулась и ловко юркнула у меня под мышкой. В последнюю секунду я успел ухватить ее сзади за футболку. Она развернулась и я увидел черные глаза полные слез счастья за любимую команду. Девушка была в эйфории. Грудь ее высоко вздымалась и темные соски заметно просвечивали сквозь светлую футболку. Это явно была одна из тех фанаток, которые размахивали снятыми с себя лифчиками. Как заводная она непрерывно тараторила на французском:
– Mario, Mario, tu es mon Dieu…
– Гражданка, немедленно пройдите на свое место!
Я крепко взял ее за руку повыше локтя и подтолкнул к в сторону скамеек. И тут она совершила нечто такое, что на несколько секунд повергло меня в полный ступор: эта сумасшедшая француженка вдруг сжала меня в объятиях и стала целовать прямо в губы. На трибунах это заметили и зааплодировали нам. Со всех сторон защелкали фотоаппараты, а какой-то шустрый видеооператор из BBC не растерялся и начал нас снимать крупным планом. Много позже я узнал, что на следующий день по всем западным телеканалам в топ-выпусках новостей со смаком крутили по многу раз эти кадры, а первые полосы газет пестрели заголовками: «Смелый русский солдат целует иностранную фанатку», «Футбольные Ромео и Джульетта», «Любовь за Железным Занавесом», «Мяч Амура», «Бесстрашный поцелуй», «Человек, которого расстреляют», «Футбол объединяет сердца», «Любовь без границ», «Куда смотрит Политбюро?», «Коммунисты тоже люди», «Есть ли секс в СССР?», «Любовь за боковой линией», «Любовь вне политики», «Соблазнение Европы», «Советские любовные обряды и традиции», «Последний русский романтик», «Почему они сделали это?», «Любовь с первого гола», «Важный сигнал для политиков», «А будет ли мальчик?», «Взаимность или харрасмент?», «Поцелуй мира». Разумеется, под заголовками крупным планом шла и фотография, где мы целуемся, стоя в цепи военных и прущих на поле фанатов. На мое счастье нас запечатлели в тот момент, когда я стоял спиной к трибунам и моего лица не было видно, а то плакала бы моя будущая карьера разведчика…
– Андрюха, на твоем месте должен был быть я. Ну почему ты у нас всегда такой везунчик? – с нескрываемой досадой сказал мне Леха, которому пришлось бороться с высоченным бородатым толстяком больше похожим на викинга, чем на болельщика.
– Потому что некоторые глупые бабы любят исключительно глазами и на твою красивую душу им насрать. Не расстраивайся, Лех, будет и на твоей улице праздник.
– То же мне утешил! Хочешь сказать, я урод? Ты как знаешь, а я лично после отбоя свалю в город, – угрюмо сказал он.
Наконец порядок был восстановлен и матч продолжился. После такого жаркого поцелуя про футбол как-то уже совсем не думалось. Я нашел глазами мою фанатку. Она сидел совсем близко от меня на четвертом ряду. До самого конца я не мог оторвать глаз от ее лица. Бывают такие люди, про которых говорят: «Да, у него на лице все написано». Это был как раз тот случай. На лице у этой миловидной иностранки большими русскими буквами было выведено: «Марио, я тебя обожаю!». Ежу понятно, что ее поцелуй изначально предназначался не мне, а ее кумиру. Не уверен, что она вообще меня разглядела, просто попался ей под руку. Если бы на моем месте был Леха Вандышев, поцелуй достался бы ему. «Эх, надо было стать футболистом, а не военным», – мелькнула у меня сильно запоздалая мысль.
Когда матч закончился и стадион опустел, мы пошли к своему автобусу, который через весь город повез нас к студенческой общаге, где мы квартировались. Вечерний Киев был прекрасен; особенно в центре, где царила атмосфера веселого карнавала. Теплый летний вечер выманивал людей на улицу. Болельщики обеих команд громко чествовали своих героев. Матч закончился вничью, и поводов для грусти ни у кого не было, кроме нас, разумеется. Я смотрел сквозь стекло автобуса на толпы радостных фанатов и думал, что где то среди них наверняка та самая девушка, поцелуй который лишил меня покоя. Ее милое живое личико непрерывно стояло у меня перед глазами, а задорно торчащие под футболкой соски не выходили из головы. И со всем этим определенно надо было срочно что-то делать…
После шумного стадиона находиться в унылых опустевших на летние каникулы общагах было невыносимо. Поскольку Леха нашел еще двоих единомышленников, согласных свалить в самоволку, я решил к ним присоединиться. Едва скомандовали отбой, мы переоделись в гражданку и рванули в город. Автобусы еще ходили, поэтому мы быстро добрались до метро и на нем уже доехали до центра.
– На метре как на ведре, – сказал довольный Леха, когда мы поднимались на эскалаторе.
Глаза его блестели озорным блеском. Он еще в вагоне уже начал присматриваться к девушкам, каждая из которых была краше другой. Да и у меня тоже глаза разбегались.
Выйдя из метро в центре города, мы пошли сначала по Крещатику, а потом свернули куда-то в бок. В Киеве я был впервые, поэтому совершенно не ориентировался. То и дело нам попадались военные патрули. Но при таком скоплении молодежи можно было совершенно не опасаться, что нас вычислят, например, по короткой стрижке и попросят предъявить документы. Поэтому я полностью расслабился, глазел по сторонам и обдумывал план дальнейших действий. Все испортил Гоша Луценко.
В сущности, Гоша был отличный мужик. Цены бы ему не было, если бы не его хорошее воспитание совершенно неуместное в нашей простой солдатской среде. Меня, например, всегда раздражала его дурная привычка говорить «Будь здоров!» на малейший чих. И не лень же человеку регулярно открывать рот ради таких пустяков. И ладно бы только это. Коли уж пожелал здоровья, то и отвали не стой больше над душой. Но нет ведь, стоит, падла, и ждет, когда ему в ответ «Спасибо!» скажут. А попробуй не скажи, когда у человека кулаки размером с пудовые гири, а мозгов меньше, чем у страуса. Тут рискуешь вообще без здоровья навсегда остаться. Когда я о нем думаю, мне всегда на память приходит анекдот про десантников:
Ротный дает инструктаж перед прыжками, и один из срочников задает вопрос.
– Товарищ лейтенант, а что делать если парашют не раскроется.
– Если основной парашют не раскроется, открывай запасной.
Но боец не унимается:
– Товарищ лейтенант, а что делать, если запасной парашют не раскроется?
– Тогда переворачивайся и лети головой вниз, чтобы при приземлении не повредить ноги…
Гоша был родом из Львова из интеллигентной семьи. Мама у него работала учителем, а папа был очень строгим. И они оба уговорами и ремнем выработали у сына условный рефлекс – повсюду по поводу и без повода вставлять всякие вежливые словечки. До смешного иной раз доходило. Леха его немного побаивался, но все-таки позвал, т.к. Гоша единственный из нас, кто хоть немного знал Киев. Да только об этом всем нам скоро пришлось сильно пожалеть.
На одном из пересечений улиц прямо нам на встречу из-за угла как черт из табакерки выскочил патрульный офицер со своей свитой. Мы все морду кирпичом и проходим мимо. И только у Гоши правая рука по инерции дернулась, чтобы отдать честь. Когда кисть была уже у самого виска, он спохватился и стал усиленно скрести затылок: мол, зачесалось у него там неожиданно. Но метаться было уже поздно. Номер не прошел, и офицер скомандовал:
– Всем стоять! Предъявить документы.
Патрульные нас сразу начали окружать. Я шел чуть позади и, увидев такой поворот, долго раздумывать не стал и дал деру. За моей спиной застучала пара сапог. Ой, да ладно: чтобы какие-то красначи догнали десантника? Не смешите мои тапочки! Пробежав квартал, я нырнул в толпу на первой попавшейся оживленной улице. Погоня отстала. Немного пройдя вперед, я вышел на другую сторону и увидел парк, в который я и направился, чтобы в спокойной обстановке подумать, что делать дальше. Побродив по темным аллеям минут десять, я решил снова отправиться туда, где было много людей и, главное, девушек. И тут вдруг вижу всю свою честную компанию во главе с Лехой. Радости моей не было предела. Потом пацаны рассказали мне, что произошло после моего бегства. Оказалось, что снова отличился Гоша. И вот, что он учудил на этот раз.
Едва я убежал, патрульный офицер уже было собрался конвоировать моих друзей в ближайшее отделение милиции для выяснения личностей, но неожиданно чихнул. Гоша, разумеется, был тут как тут.
– Будьте здоровы, товарищ капитан! – сказал он, и вопросительно уставился на офицера, ожидая от того ответное «Спасибо!».
Более неуместного момента для выражения вежливости трудно себе было представить. Пацаны не сдержались и заржали.
– Издеваешься, гнида! – прошипел один из патрульных и ударил Гошу в печень.
Прежде чем загнуться от боли, Гоша, уязвленный в самых лучших чувствах, поднял свою кувалду и снес хама одним ударом так, что тот отлетел на два метра. Товарищи пострадавшего со всех сторон аки коршуны набросились на Гошу и стали его заламывать и бить. Стерпеть такое пацаны не могли и бросились на подмогу. Завязалась драка, в которой бравые парни из ВДВ быстро показали невоспитанным представителям внутренних войск, что Войска Дяди Васи ни на Земле, ни в ближнем и дальнем космосе не имеет себе равных, когда дело касается защиты чести и взаимовыручки. Перепуганный офицер не придумал ничего лучше, чем начать палить в воздух. Смешной дядька. Во всеобщей праздничной суматохе никто на это даже внимания не обратил: со стороны казалось, что кто-то пустил очередной салют или взорвал петарду.
Расправившись с патрулем, парни отдали офицеру честь и спокойно с достоинством ретировались, а офицер помчался звать подмогу. Чтобы замести следы Леха с компанией решили разделиться и зашли ненадолго в парк, чтобы в спокойной обстановке договориться о дальнейших планах. Тут-то я их встретил. Мы стали совещаться, что делать дальше. Кому-то просто хотелось мирно побродить по центру с бутылкой пива, а кому-то, вроде Лехи, не терпелось познакомиться с какой-нибудь девушкой. В итоге все кроме меня разошлись по своим делам, а я решил остаться в парке. Выпить я, конечно, по молодости был не дурак, но в тот момент мне захотелось остаться одному вместо того, чтобы весело провести время в компании своих друзей. Думаю, всему виной этот дурацкий поцелуй незнакомой девушки. Я все никак не мог выкинуть ее из головы. Около получаса я бродил по парку. Потом вышел на какую-то улицу и побрел по ней, куда ноги несли. Навстречу мне двигалась шумная компания. «Видимо, иностранные фанаты», – подумал я, т.к. они говорили между собой на непонятном мне языке. Я на них даже смотреть не стал, лишь отошел в сторону, чтобы дать им спокойно пройти мимо. Вдруг какая-то девушка отделилась от них и бросилась ко мне.
– Zdravstvuj!, – сказала она на ломаном русском и обняла меня.
Я удивленно посмотрел на нее и кровь ударила мне в виски – это была ОНА! Девушка была заметно пьяна, от нее пахло вином и духами.
– Привет! Здорово, что мы встретились. Как ты меня узнала? Я же в гражданке? Ты надолго здесь? Как тебя зовут? – засыпал я ее вопросами.
Но она только замахала в ответ руками:
– Je ne parle pas russe.
«Вот же черт!» – огорчился я, похоже, француженка. Как мы будем общаться-то?
– Sprichst du Deutsch? – спросил я с надеждой, на немецком, которым я неплохо владел.
– O, no. May be English? But I speak not very well.
«Вот же шайсе», с английским у меня совсем туго. Ну, будем выкручиваться» – решил я. Для начала было бы неплохо узнать ее имя.
– My name is Andrew, What about your name?
– My name is Isabelle, – она засмеялась и протянула мне руку для рукопожатия.
Но я вместо этого галантно поклонился и поцеловал ее. Это вышло на автомате. Сам от себя такого не ожидал! Хорошо, что из наших никто не видел – проходу бы потом не было от насмешек.
Изабель снова засмеялась. Видно было, что у нее в этот вечер очень хорошее настроение. Мне стало вдруг страшно, что она сейчас уйдет со своей компанией, и я снова останусь совсем один. Главное не молчать. Только вот английских слов у меня в запасе с гулькин нос. В первый раз в жизни я пожалел, что ленился изучать английский. Оказывается, такой полезный язык. Кто бы мог подумать…
– Where are you from? – вспомнил я очередную фразу.
Моя новая знакомая сложила одну руку на груди, а другой подперла подбородок, озорно на меня посматривая.
– I’m from ski. I’m star girl.
Ну да, конечно, она свалилась мне на голову прямо с неба. Кто бы сомневался.
– Your are very beautiful little star! – сказал я абсолютно искренне. – I love you…
– O, thank you. But how much do you love me?
– Very much! Please believe me…
– As the football?
В начале я подумал, что ослышался. Но потом вспомнил, что передо мной фанатка, и для нее любовь к футболу – высшая степень любви.
– Yes, of course, as the football. Could I show Kiev for you? It is a very fine city.
– O, it would be great!
Замечательно, теперь она от меня не уйдет. Главное теперь самому не заблудиться.
– Ok, sehr gut! Let’s go, – сказал я, второпях путая немецкие и английские словечки, и пригласил ее следовать за мной.
К этому времени я практически исчерпал известный мне запас английских слов, поэтому не знал, что еще сказать. Мы пошли рядом. Ее близость оказывала на меня фантастическое воздействие. Еще пять минут назад я ощущал, что нахожусь в чужом городе, где всем на меня наплевать. Мне было одиноко и грустно. Всеобщее веселье большей частью раздражало. И как же теперь все резко поменялось! Мы не сказали друг другу практически ничего, но я уже знал про нее много такого, чего не выразишь никакими словами.
Компания Изабель тем временем к моему облегчению скрылась из виду. Она же не торопилась от меня уходить, и это согревало мне душу. От моей юной спутницы шел неописуемый аромат Франции, где я никогда не был, но которую хорошо знал из романов Гюго, Бальзака, Мопассана, Золя, Стендаля, Флобера и Жюль Верна. Франции, которая благодаря стараниями Анны, успела покорить меня поэзией Артюра Рембо и Бодлера.
Изабелла была естественна и раскована. Она вела себя так, как будто бы мы с ней уже были сто лет знакомы, сохраняя при этом четкую дистанцию, как это умеют делать уважающие себя женщины. При этом она умудрялась подкупать меня своей непосредственностью и каким-то милым ни к чему не обязывающим флиртом.
– Isabelle, please, tell me more about you, – попросил я ее.
– O, Andrew, how is it possible? I know just some words In English. If you give me your address, I could write you…
– It is forbidden for us to friend with foreign people, If I receive your letter from abroad, I get big problem, – для пущей убедительности я провел ребром ладони себе по горлу, мол голову снимут. И это было чистейшей правдой. Но тут мне в голову пришла отличная:
– Please speak French. I’m sure I understand…
– Ок! It is very good idea…
И она с жаром заговорила по-французски. Разумеется, я не понял из ее речи ни единого слова, но это было и не важно, потому что все что было нужно, я почувствовал без слов. Французский язык создан, чтобы говорить о любви. Это все знают. Но в этот вечер я узнал еще кое что: он так же создан, чтобы говорить о любви к футболу, особенно если центральный нападающий француз, его зовут Марио и он самый великолепный форвард, ну и, конечно, мужчина на всем белом свете. Имя Марио она произносила в каждом предложении, активно при этом жестикулируя руками и ногами. Изабель рассказывала, как он ловко всех обходит на поле и забивает шедевральные голы, или лежит на газоне, скорчившись от боли после подлой подножки, которую ему поставили в штрафной, спасая ворота от неминуемого гола. Признаюсь, меня одолела зависть и ревность. Мне было обидно, что французский футбол, что уж там говорить, на голову выше нашего, и что они там в своей Европе, похоже, совсем ничего не знают про нашего Олега Блохина, на мой взгляд, величайшего нападающего всех времен и народов. Я не выдержал, в конце концов, и спросил:
– Do you know Oleg Blochin?
– Yes, of course, Mario said in an interview that Blochin is the best Soviet forward and his feature is grate.
Я был счастлив и горд услышать признание заслуг своего кумира из уст настоящего знатока. До хоккеистов нашим, конечно, еще топать и топать, но с такими нападающими, как Олег Блохин, можно смело смотреть в будущее. Вот, даже на Западе это уже признают. До наступления эпохи коммунизма чемпионат мира по футболу, конечно, мы не выиграем. Это просто утопия, кто бы там что ни говорил. Но вот потом лет через сто или двести это великое время обязательно наступит. Интуиция заядлого болельщика меня еще никогда не подводила.
На одном из пешеходных переходов мне пришлось взять Изабель за руку, потому что увлеченная разговором она совсем не смотрела по сторонам.Ее ладонь была сухой и горячей. Я почувствовал дежавю. Точно такая же рука была у Анны, когда однажды она неожиданно вцепилась в меня в пустынном ночном парке, до смерти испугавшись идущей нам на встречу пьяной компании. К сожалению, в СССР даже пьяные отморозки редко позволяли себе нарушить негласное табу и напасть на парня, когда он гуляет вместе с девушкой. Поэтому у меня не было шанса проявить себя во всей красе перед этой невероятной женщиной, которую я в то время нежно и страстно любил.
Дорогу мы давно перешли, но я все не отпускал ее руку, а Изабель не стремилась ее отнять. Она продолжала говорить, а я наслаждался волшебной музыкой французской речи и ее близостью. Мне было по-настоящему хорошо.
– Гражданин, ваши документы! – эти слова прозвучали как гром среди ясного неба. Передо мной стоял патрульный офицер с парой солдат.
– Je ne parle pas russe, – ответил я машинально, от страха заговорив на чистейшем французском языке без малейшего акцента.
- Zdravstvuj! – пришла мне на помощь Изабель, быстро сообразив, что мне нужно срочно как-то выкручиваться. – Oleg Blochin! Did you see how he played?
При упоминании одного имени этого великого человека патрульный офицер тут же растаял.
– Я смотрел трансляцию. Это было незабываемо. Вы, уважаемая, видели как как он обвел трех ваших защитников! А Марио… Он же в этот момент схватился за голову… Да, сам Марио! Когда-нибудь мы вас обязательно выиграем. Вы уж извините, сударыня…
Офицер отдал честь на прощание, а Изабель протянула ему свою изящную ручку, чтобы пожать руку человека, который знает и ценит Марио. Тот оказался на высоте и галантно ее поцеловал. Я одобрительно на него посмотрел. Все-таки, советский офицер это вам ни хухры-мухры. Может быть и джентльменом, когда надо, дабы перед иностранцами лицом в грязь не ударить. Мы разошлись. Но минут через пять впереди замаячил еще один патруль. Просто нашествие какое-то! Изабель тоже их увидела, и мы от греха подальше, держась за руки, побежали в другую сторону.
– Thank you, Isabelle, you saved my life, – сказал я с чувством, когда мы остановились возле какого-то удивительного дома, на фасаде которого расположились химеры.
Она рассмеялась.
– You are the first man I’ve saved. But let’s go on. I’m afraid them, – сказала она показывая на угрожающе нависших над нашими головами чудовищ.
И мы пошли дальше. Было около двух часов ночи, народ все еще не расходился. Нам на пути то и дело попадались рестораны и шумные веселые компании, которые в них устремлялись. Увы, моей наличности не хватило бы даже на чашку хорошего кофе. Изабель больше не говорила, да и я молчал. Нам было хорошо и комфортно молча идти вдвоем по прекрасному городу среди праздничных толп. Несколько раз мы останавливались и долго-долго целовались. А потом снова шли дальше, не думая ни о прошлом, ни о будущем. Мы наслаждались тем, что было сейчас. И каждый миг был бесценен, потому что он уже никогда не мог повториться. Мне так и хотелось вслед за Фаустом воскликнуть «Verweile doch! Du bist so schon!» (Остановись мгновенье! Ты прекрасно!).
В одном из скверов нам попалось совершенно сказочное здание, похожее на волшебный дворец. Изабель остановилась и раскрыв рот с восхищением любовалась открывшейся нам панорамой. Место и в самом деле было удивительно красивым и романтичным. Казалось мы оба чудесным образом попали в волшебную сказку. Потом много позже я узнал, что это был кукольный театр.
– Wow… What is it? – спросила Изабелл.
Тут я вспомнил, что я же сам вызвался показать ей город, стало быть должен знать. Пришлось отшучиваться:
– It is my winter castle. Unfortunately it is now repairing and closed for visitors.
– Also you are prince? I believe it…
Она снова рассмеялась, а я, чтобы она больше не задавала лишних вопросов крепко обнял ее и стал целовать. Она не сопротивлялась моей настойчивости, с удовольствием подставляла губы, щеки, шею. Потом мы снова пошли по какой-то оживленной улице. Возле ресторана мы уперлись в толпу. По возгласам я понял, что оттуда вышло несколько футболистов, которые играли против Киевского Динамо. Среди них был один высокий красавец с пышной длинной шевелюрой ниспадающей до самых плеч. Окружающие тянулись к нему за автографом.
– Mario!!! – вскрикнула Изабель, вырвала свою руку и бросилась в толпу, забыв обо всем на свете при столь неожиданной встрече со своим обожаемым кумиром.
Я грустно стоял и смотрел. Сказка кончилась так же неожиданно, как и началась. А на что я собственно вообще рассчитывал? Постояв в одиночестве еще минут пять, я развернулся и пошел дальше, не оглядываясь. Душа была опустошена, а сердце разбито. Помню, как в детстве нечто похожее я испытывал после чтения книжек Жюля Верна, Стивенсона или Фенимора Купера. Когда была дочитана последняя страница приключенческого романа, возбужденное воображение какое-то время еще отказывалось сразу принять тот ужасный факт, что я больше не прячусь от пиратов на необитаемом острове и не отстреливаюсь от бандитов из индейского лука плечом к плечу с легендарным краснокожим вождем Чингачгуком. А потом наступало опустошение при мысли, что нужно снова идти в школу, делать дурацкие уроки и продолжать влачить жалкое унылое существование, где нет места опасным и захватывающим приключениям. Это длилось целую вечность – минут пять, если не больше. А потом все проходило. Уж чего-чего, а всяких интересных дел у меня в детстве хватало с избытком, даже на домашнее задание времени никогда не оставалось, да и школу регулярно приходилось прогуливать, если честно. Я сильно надеялся, что вот и теперь минут через тридцать моя тоска развеется, а то очень уж мне было в тот момент хреново…
Я прошел уже метров сто, как вдруг сзади кто-то схватил меня за руку. Это была Изабель.
– Andrew, why do you leave me! – она выглядела рассерженной.
– I thought you wish to stay with Mario.
– Forgot him! It was just a dummy dream. You waked me up, Andrew…
Мы снова взялись за руки и пошли дальше. Ну душе вновь стало хорошо и светло. Потом она попросила.
– Could you talk me about you. In Russian please.
Меня по началу смутила ее просьба. Все-таки нет так просто выложить всю свою подноготную первой встречной девушке пусть даже и такой чудесной. Но я быстро опомнился, она же ни шиша не поймет из моих слов, поэтому можно спокойно говорить все, что в голову взбредет. В конце концов, она же мне целый час про себя рассказывала про своего любимчика. Впрочем, с того времени слишком много уже поменялось. Главное, что она выбросила из головы дурацкие мечты о Марио, которому она никуда не упиралась. Ему же от нее ни холодно ни жарко. И смысл было по нему сохнуть? Я решил ей высказать, все, что у меня накипело за это время насчет этого парня.
– Изабель, ты хорошая девушка, видно, что умная и образованная. Но я дам тебе один добрый совет: никогда при другом мужчине, которому ты нравишься, не говори о своих чувствах к другому парню. Ты слышишь, никогда!!! За то время пока я с тобой ты минимум сотню раз произнесла имя Марио. Каждый раз, когда ты произносила его, я был готов придушить вас обоих. Ну нельзя же так издеваться над человеком, который ничего плохого тебе не сделал! И еще, знаешь, я все-таки не романтик. Какая жизнь такие и мы. Все о чем я все это время думал, это о том как бы круто было бы с тобой переспать. Да, блин, я понимаю, что с твоей стороны это выглядит пошло. Но меня реально разрывает. Ты вообще в курсе, что у любого нормального мужика половых гормонов больше, чем у бегемота? А я десантник, я четыре года живу в казарме. И во мне сейчас стадо бегемотов, и каждый хочет бегемотиху. Вот такой расклад, я тебе доложу. И ты мне смеешь еще говорить про Марио, у которого не жизнь, а малина. Ему даже в мусульманский рай попадать не нужно, его и так сейчас каждый день шестьдесят юных девственниц ждут не дождутся. Да он уже, наверное, смотреть на них не может! Оставьте вы мужика в покое.
Я посмотрел на Изабель. Она шла, поджав губы и смотря себе под ноги. Вид у нее был слегка виноватый. Мне стало немного неловко, что я сгоряча на нее наехал.
– Ладно, проехали. Знаешь, я так рад, что ты с ним не осталось и побежала меня искать. Вот, не совру, на руках тебя готов за это носить и ноги твои целовать. Я с тобой счастлив как дурак. Всю жизнь бы с тобой так ходил, держал тебя за руку и слушал как ты щебечешь, хоть ни слова не понимаю. Понимаю, что глупо так влюбляться, когда нет ни малейших перспектив. Ты завтра уже улетаешь. А я даже адрес не могу тебе оставить. И тебе написать не смогу. У нас с этим очень строго. С этим не шутят. Я же военный. И знаешь мне так сейчас хреново от того, что я тебя уже никогда не увижу. Никогда еще так хреново не было. Хотя вру, было один раз, когда Анна от меня к своему хахалю улетела. Я тогда выть хотел. Жизнь не мила была. Но там другой коленкор. Там вообще мне ничего не светило, кроме дружбы. Потом, мы ведь до сих пор с ней регулярно переписываемся, душу друг другу изливаем. А ты вот завтра уедешь и все. Почему так все устроено в этом мире, что два близких человека не могут друг с другом общаться. Это – неправильно. Мы же не одни с тобой такие. Кто-то же придумал, чтобы все было так как сейчас. Ты себе представить не можешь, сколько нам дерьма вывалили насчет вас. Козлы! Зла не хватает. И все-таки здорово, что мы с тобой встретились! Правда?
Я снова посмотрел на нее. Наши глаза встретились. Конечно же она со мной полностью согласно. По ее блестящим глазам это было сразу видно.
– Ты такая хорошая, Изабель! И имя у тебя необычное. Никогда такого не встречал. Я раньше думал, что это такой сорт винограда. И ты сама необычная. Не могу сейчас это выразить в чем это выражается. Потом наверное пойму. Спасибо тебе за этот волшебный вечер. Ну и прости, может, много лишнего наговорил. Как же я хочу, чтобы ты никуда не уезжала! Или, может, лучше мне к тебе поехать. Покажешь мне Париж, сводишь на Эйфелеву башню. И еще я хочу в Лувр! Анна столько мне про него рассказывала. Она там была один раз. Везет же людям! Я бы, пожалуй, даже пожил во Франции. Можно было бы стать бродячими музыкантами и путешествовать. Правда, у меня нет ни голоса, ни слуха. Но наверное, это и не нужно. Петь-то все могут. Еще я умею ушами шевелить. Не веришь? Давай на спор!
Я остановился и жестом показал, чтобы она смотрела на мои уши. Я с детства тренировался. У меня это хорошо получалось, даже авторитет себе этим завоевал. Пацаны в школе страшно завидовали, но повторить как я никто не мог.
Изабель смотрела как завороженная на то как я шевелю ушами. Даже рот открыла. А потом засмеялась.
– Все, ты проиграла! С тебя сто поцелуев.
Она и не возражала. Я обнял ее и мы долго так стояли и сладко целовались на зависть прохожим. Хорошо, что Леха Вандышев не видел. Он бы точно от позеленел бы. Не везет ему почему-то с девушками хоть плач. Вид у него слишком простецкий. Никому даже в голову не придёт, глядя на него, какой он классный товарищ и человек интересный. Сам бы не догадался, если бы не знал. Золото, а не мужик!
Вдоволь нацеловавшись, мы взялись за руки и двинулись дальше. В одном из подземных переходов стоял старик и играл на аккордеоне. Когда мы проходили, он как раз закончил играть Катюшу. Изабель, выпустила мою руку, подошла к нему и что-то попросила. Тот растерянно улыбнулся и развел руками, показывая, что не понимает. Тогда она начала напевать.
«Под небом Парижа», – сообразил уличный музыкант. – Можем и такое. Специально для Вас, мадмуазель… – сказал он и заиграл эту потрясающую мелодию.
И тут Изабель меня окончательно покорила. Она вдруг запела! И как запела. У нее оказался отлично поставленный голос, нежный и пронзительный. В переходе была замечательная акустика, от чего ее голос сразу же заполонил собой все окружающее пространство. Не прошло и минуты как в вокруг нас столпилась толпа зрителей. А Изабель еще и начала красиво танцевать в такт песне. Я стоял слушал и смотрел как завороженный. Слова этой прекрасной песни и голос исполнительницы и сейчас спустя много десятков лет до сих пор у меня в ушах…
Когда Изабель закончила петь, раздались крики браво. К ней подошли какие-то молодые люди и заговорили по-французски. Видимо кто-то из ее знакомых. Я посмотрел на часы. Самое время было прощаться. Главное, я был спокоен, что есть с кем оставить Изабель. Китайских церемоний на глазах ее приятелей и прохожих мы разводить не стали, просто обнялись на прощание – вот и все. Кому какое дело, что при этом творилось у нас в душах…
- Adue mon cherr!!! – это были последние слова, которые я от нее услышал.
Серебряный Дар
Серебряный Дар
Меня как-то осенило, что если в имени моей жены, Дайны, заменить первую букву на «Т», то получится – «Тайна». По правде говоря, это имя бы ей даже больше подошло. После всего того, что я о ней узнал, это для меня совершенно очевидно. Но по первости Дайна производила на меня впечатление совершенно обычной девушки. Я даже переживал немного, что на фоне образованной и утонченной Анны мне будет с ней скучно. К счастью, я ошибся. С Дайной вообще можно целый день ничего не говорить, заниматься своими делами, но при этом ощущать себя хорошо и комфортно. С родственными душами всегда так: пока они рядом, в суете дней ты порой забываешь уделять им должное внимание; а когда однажды их вдруг не станет – волком выть хочется…
Думаю, трудно найти человека, который бы больше чем я шарахался от посторонних людей, шумных сборищ и всякого рода праздников. Сначала я думал, что со мной что-то не ладно, и это пагубное следствие долгой жизни в казарме, где было невозможно укрыться от посторонних глаз. Но потом наш политрук Зомби просветил меня, что я по натуре – интроверт, и это сразу все расставило на свои места. Теперь, когда меня зовут на дни рождения, юбилеи, встречи выпускников, детские праздники, корпоративы, дни взятий всевозможных Бастилий и далее по списку, я сразу же твердо, но вежливо отказываюсь и с печалью в голосе сообщаю, что я – интроверт. Это действует просто магически. От меня сразу же отстают и больше не лезут со своими дурацкими приглашениями. Действительно, кому же охота во время всеобщего веселья смотреть на унылую грустную рожу затесавшегося среди радостных гостей интроверта. Именно такая грустная и потерянная физиономия была у меня в день собственной свадьбы. На торжественной церемонии бракосочетания фотограф долго уговаривал меня произнести слово «сыр», потому что снимать похороны – это, мол, не его амплуа. Чтобы не портить свадебную фотографию и не нарушать давно заведенный протокол, скрепя сердце со стиснутыми зубами я выдавил из себя это слово и больше до самого конца праздника ни разу не улыбнулся. Я вообще-то рассчитывал тихо расписаться с Дайной – и все. Моя невеста в этом вопросе была со мной полностью солидарна. Но вот ее родственники взбунтовались. Мол, у них так не принято. Будет шумная свадьба, на которую пригласят все село, и точка. Деваться было некуда. Пришлось смириться. Не знаю, как я выдержал эту изуверскую пытку. Когда всеобщее веселье, наконец, закончилось, я себе поклялся, что ноги моей больше не будет ни на одной свадьбе.
На следующее утро после брачной ночи на руке у моей любимой, кроме золотого обручального кольца, появилось еще одно ювелирное украшение – повидавшее виды серебряное колечко. Я сразу его заметил. На изящной руке Дайны оно смотрелось совершенно неуместно.
– Зачем ты нацепила это старье? – удивился я.
– Это дар от бабушки. Я не решалась тебе раньше говорить. Дело в том… – Дайна немного замялась, прежде чем продолжить. – Дело в том, что она у меня была знахаркой. У нас вся округа ее знала. Людей лечила травами и заговорами.
Я был потрясен.
– Дайна, неужели ты искренне веришь во всю эту голимую чушь. Я понимаю раньше, когда не было нормальной медицины, людям приходилось обращаться ко всяким кудесникам. Но сейчас же двадцатый век на дворе. Уже давно в космос летают, атомную энергию обуздали. Как можно всерьез верить в каких-то знахарей!
– Андрей, я тебя понимаю… Я и сама так раньше думала.
– А теперь не думаешь?
– Теперь нет. Я должна тебе кое-что рассказать про мою прежнюю жизнь. Моя бабушка умерла в колонии. Ее отправили туда по доносу нашего ксендза. Осудили за незаконную врачебную деятельность и пропаганду языческих культов. Мне тогда едва исполнилось четырнадцать. Перед этим она передала мне вот это кольцо и велела надеть его только после свадьбы. Бабушка предсказала, что я выйду замуж за русского воина, который будет носить имя своего отца, и который всю жизнь будет спасать мир от зла, а я должна буду помогать ему. Знаешь, я до последнего момента сомневалась в ее словах. Ты же в курсе, как мои родственники относятся к русским…
О да, я прекрасно помнил, как ее отец, Сабонис, назвал меня оккупантом. И все же я не верил ни в каких гадалок и знахарей, поэтому история, которую поведала Дайна, меня сильно удивила. Если бы я услышал ее от другого человека, то воспринял бы все как очередную сказку. Но не доверять любимой девушке у меня не было оснований. Я был сбит с толку и не знал как относиться к услышанному, поэтому до поры до времени решил выкинуть непонятную информацию головы. Однако уже совсем скоро, мне пришлось убедиться, что с моей Дайной не все так просто. А потом для меня и вовсе стало очевидным, что в мире существуют неведомые силы, от которых современная наука отмахивается как от чертовщины. И тем не менее они существуют, и я сам с этим столкнулся. Язык не поворачивается назвать их сверхъестественными. Но рационально объяснить то, что со мной происходило и спасало несколько раз от верной гибели, я не способен. Точно знаю, что остаться в живых мне помогли необычные способности моей жены. Но вот как она это делала, для меня так и осталось полной тайной. Об этом я расскажу позже. Пока же поведаю, что рассказала мне жена о своей юности.
Дайна родилась в крепком литовском селе. Я немного уже рассказывал о нем в самом начале. Девочка стала первенцем в семействе Сабониса. Минуло пять лет, и ее беззаботное детство закончилось с рождением сестренки, а еще через пару лет на свет появились два братика. Мать большую часть времени занималась хозяйством, и забота за младшими детьми легла на детские плечи старшей сестры. Она слишком рано почувствовала себя взрослой, и это заметным образом повлияло на ее характер. Дайна росла не по годам серьезной и рассудительной девочкой.
В селе у Дайны имелось множество родственников со стороны отца. Но так получилось, что со стороны матери в живых осталась лишь мать последней, знахарка Агне. В доме Сабониса это имя было под строжайшим запретом. Отец Дайны тещу на дух не переносил, а может просто боялся злой молвы. Во времена Союза на знахарей шли гонения. Их ссылали, сажали в психушки, почем зря высмеивали и травили во всех СМИ. Причем целители подвергались преследованию как со стороны светской власти, так и церковной. На людей, которые ходили к знахарям, а тем паче имели их среди родни, смотрели косо. И ладно бы только это. Нешуточные проблемы можно было схлопотать со стороны руководящих и партийных органов. Поэтому крайне осторожный Сабонис строго настрого запретил детям общаться с бабкой, а супруга его в страхе перед мужем навещала мать лишь изредка да так, чтобы оно том не прознал. И все же случилось однажды, что и самому Сабонису пришлось идти на поклон к бабке Агне.
Как это часто бывает, беда пришла в дом Сабониса, откуда не ждали. Семилетние братики Дайны, Юргис и Йонас, в конце сентября заигрались в лесу и наткнулись на змеиную свадьбу – клубок гадюк. Благоразумный Йонас сразу же предложил:
– Юргис, тикаем отсюда! Мамка предупреждала, что змеи – это очень опасно.
– Йонас, не будь трусом! Смотри, как они сцепились. Они нас даже не видят.
Юргис стал тянуть братишку за руку, но тот вошел в раж и решил доказать братику какой он бесстрашный. Мальчик поднял с земли ветку и принялся тыкать ей прямо в клубок змей. Одна из гадюк в ярости укусила его за руку, а вторая в ногу. Юргис тут же вспомнил, что укус ядовитой змеи может быть смертельным. В панике он начал кататься по земле и кричать:
– Йонас, меня укусила гадюка. Я сейчас умру!
Но самое ужасное произошло следом: лежащего ребенка третья гадюка ужалила прямо в шею, на которой тут же стал распространяться отек. Юргис потерял сознание. Йонас оттащил бесчувственного братика подальше от змей и помчался звать взрослых на помощь. Перепуганные до смерти родители сразу же доставили сына в медпункт. Там фельдшер вколол ему сыворотку и поставил диагноз – аллергический шок, который после укола должен быстро пройти, а вот как снять быстро нарастающий отек с шеи, он понятия не имеет, поэтому мальчишку надо срочно доставить в городскую больницу, однако шансов сделать это вовремя практически нет.
– Честно скажу тебе, Сабонис, – сказал фельдшер, – сын твой задохнется гораздо раньше, чем ты проедешь половину пути…
Несчастный отец схватился за голову:
– Что же делать? Есть хоть какой-то способ его спасти?
– Беги к бабке Агне! – шепнул ему в самое ухо фельдшер. – Но только я тебе этого не говорил!
Сабонис не медля ни секунды выбежал из медпункта, вскочил на телегу, на которой до этого привез сына, и что есть мочи стал стегать лошадь, чтобы та мчала его к дому бабки Агне. Перед лицом страшной опасности он и думать забыл обо всех своих предубеждениях на ее счет. К счастью, знахарка оказалась дома. Услышав сбивчивый рассказ Сабониса, она заохала, быстро собрала в узелок какие-то снадобья и залезла на телегу.
– Гони, милок, времени совсем чуток осталось.
Упрашивать Сабониса было не нужно. Он снова взялся за кнут и стал нещадно стегать лошадь. От дикой боли несчастная кобыла понеслась с такой скоростью, что старая телега начала на ходу разваливаться. Но зато успели они вовремя. Растерянный фельдшер встретил их на пороге и сообщил, что отек на шее заметно увеличился, и каждый вздох дается мальчику с огромным трудом. Еще несколько минут, и начнется агония.
Бабка Агне тут же послала бледного как смерть Сабониса за льдом, а всех прочих выставила за дверь, потребовав, чтобы ей никто не мешал. Что она там делала никто не знает, но только когда запыхавшийся Сабонис вернулся с пакетом полным льда, бабка Агне открыла дверь приемной, и все увидели, что мальчик крепко спит и ровно дышит. На шее у него была марля пропитанная холодной водой, а места укусов на руке и ноге забинтованы. Воздух в помещении напитался испарениями неизвестного снадобья с резким запахом скипидара.
– Прикладывай ему лед к шее весь какой у тебя есть, пока не растает, потом тотчас вези ко мне, – сказала знахарка Сабонису и ушла.
Тот послушался. А всего через неделю Юргис, как ни в чем не бывало, уже носился сломя голову со своим братиком по двору родного дома.
После этого случая отношение Сабониса к родственнице кардинально поменялось. Бабка Агне стала наведываться к ним в гости, да и сам Сабонис регулярно к ней захаживал, чтобы подсобить по хозяйству. Теперь и Дайна смогла, наконец, познакомиться с бабушкой. Девочке к тому времени едва исполнилось 14 лет, а до того она только и слышала от отца насчет тещи: «колдунья», «ведьма», «шарлатанка». Не удивительно поэтому, что в ее детском сознании в отношении бабушки крепко сформировался образ человека, от которого лучше держаться как можно дальше. Ну и, самое главное, она готовилась вступить в комсомольскую организацию, где, как известно, активно борются с мракобесием и религиозными предрассудками. Дайна откровенно боялась, что если кто-то увидит ее в обществе знахарки, то в комсомол ее не примут, а сверстники, того и гляди, начнут ее высмеивать и над ней издеваться. Ведь репутации у бабки Агне по всеобщему мнению была та еще.
Через год после описанных событий в середине августа к Дайне в гости на все выходные приехала ее городская приятельница Рута. Девочки были лучшими подругами и откровенно делились между собой всеми тайнами, в том числе и сердечными. Рута рассказала, что она по уши влюбилась в одного мальчика и хочет, чтобы тот обратил на нее внимание на танцплощадке. Для этого она задумала провести ночью в лесу специальный колдовской обряд, который ей поможет того приворожить. Но одной в темный лес ночью идти страшно, поэтому Рута предложила Дайне составить ей компанию.
– Пошли со мной! – убеждала подругу Рута, – тебе ведь наверняка тоже кто-то сильно нравится. Вот заодно и проверишь, насколько это работает.
– Руточка, милая, я же осенью в комсомол буду вступать. Не дай бог узнают, что я колдовством занимаюсь. Вот позору-то будет... И к тому же бабушка у меня – сама знаешь кто. Решат, что я ненормальная, потом ни один парень со мной дружить не захочет.
– Да ты не бойся, ведь никто ж нас не увидит! Неужели тебе никого не хочется приворожить?
– Очень хочется, – призналась Дайна. – Есть у нас тут один красивый мальчик из старших классов… Все наши девчонки готовы на него повеситься.
– Вот видишь, – обрадовалась Рута. – повод нашелся. Проведем обряд вместе. Только потом обязательно расскажи, сработало или нет.
Дайна не стала больше упираться, ведь ей и самой было страшно интересно, как все это будет выглядеть. Днем девочки заранее сходили в лес, где на укромной полянке подготовили костровище.
– Ровно в полночь подпалим и будем через костер прыгать, – сказал Рута. – До этого еще нужно будет специальную молитву богине Ладе прочитать. Мне про этот обряд двоюродная сестра рассказывала. Говорит, когда она его провела, то после этого у нее от хахалей отбоя не было, и, главное, зазноба ее потом с нее глаз не сводил.
– Ух ты, здорово! А она у тебя такая же красивая как ты?
– А с чего ты взяла, что я красивая? – удивилась Рута. – У меня же нос большой и картавлю я так, что хоть рот не открывай.
– Ох, Рута, у нас на тебя все парни пялятся, когда ты проходишь. У меня и адрес твой уже неоднократно выпытывали и любовные записочки для тебя передавали.
– Ну так это потому, что я городская, – отмахнулась девочка.
За полчаса до полуночи, когда все в доме крепко уснули, Рута разбудила подругу, и девочки отправились в лес. В селе уже все спали. Окна в окрестных домах были темными. Только неподалеку за речкой горели огни военного городка. На небе ослепительно светила полная луна. Громко трещали цикады, и возле заводи квакали лягушки. Воздух был полон упоительной ночной свежестью. Дайна непрерывно задирала голову – яркая луна неодолимо притягивала ее взор.
– Да не шаркай ты так! – шыкнула на нее Рута. – Я читала, что под землей полно всякой нечисти. Не ровен час, какая-нибудь тварь нас услышит и выползет.
Дайна постаралась идти тише. Ей тоже было страшновато идти по ночному лесу. Девочки взялись за руки и продолжили свой путь молча. К счастью, благодаря луне тропинку было хорошо видно. Нужная полянка с подготовленным костровищем находилась сразу же за заброшенной пасекой.
– Ура! Пришли – прошептала Рута и со спичечным коробком склонилась над сложенными горкой ветками. Сухой валежник вспыхнул как порох. Хватило всего одной спички.
– Уже можно прыгать? – спросила Дайна.
– Ты что! Пусть получше разгорится. К тому же еще нужно молитву богине Ладе прочитать.
– Ой, а я текст не знаю…
– Ну ты даешь! Какой еще текст? Ты же не в церковь пришла! Нужно, чтобы слова прямо из сердца шли, из души. Иначе не получится. Закрывай глаза и шепчи про себя все, что ты хочешь.
Дайна послушалась, встала поближе к огню, закрыла глаза и молитвенно сложила руки на груди. Тоже самое проделала Рута. Наступившую тишину нарушал лишь веселый треск костра и едва слышный шепот двух девочек.
– Ну все, теперь давай прыгать! – сказала Рута и начала раздеваться.
Дайна с удивлением смотрела на подругу.
– Ну что, стоишь пялишься, – зашипела Рута. – Раздевайся догола и будем прыгать.
– А одетой нельзя?
– Ну ты даешь! – искренне удивилась Рута. – Это же тебе не пионерский костер, чтоб в кедах и шортах через него сигать. Я хоть и городская и то понимаю!
– Ладно, – сдалась будущая комсомолка и тоже начала раздеваться.
Дайне было немного не по себе. В ярких отблесках языков пламени ночные сумерки так плотно сгустились, что казалось вокруг них возникла непроницаемая черная стена. Было жутко от мысли, что за этой стеной сейчас кто-то стоит и тайно наблюдает за ними…
– Ну все, теперь можно прыгать. Только не забудь перед этим любовный приворот произнести, – сказала Рута и побежала к костру.
Дайна завороженно смотрела как ее подруга грациозно разбежалась и, высоко вскинув руки, пролетела через костер. Стройное нагое тело Руты на миг озарилось красноватым маревом, отчего она стала похожа на какую-то сказочную огненную деву.
– Руточка, какая же ты красивая… – немного с завистью прошептала про себя Дайна.
Она закрыла на несколько секунд глаза, на ходу придумывая любовный приворот. Затем тоже разбежалась и прыгнула. Пролетая над костром, девочка ощутила приятное согревающее тело тепло. Душа же наполнилась восторгом. Страх прошел. Дайна почувствовала, что находится сейчас в родной для себя стихии. Ей захотелось танцевать и петь.
– Ух ты, как же оказывается здорово! Спасибо, Рута, что уговорила меня пойти с тобой!
– А то! Я же говорила, что тебе понравится.
Рута замолчала. Дайна поймала на себе ее пристальный взгляд и забеспокоилась.
– Почему ты так смотришь? Со мной что-то не так?
– Да у тебя-то как раз все так. Везет же тебе, вон у тебя какая грудь большая. Парням это нравится. А у меня, как выражается одна моя одноклассница, «бугор среди гор»… Хоть иди и топись, честное слово!
Дайна с удивлением посмотрела на подругу. «Хочется же тебе придумывать себе проблемы» – подумала она.
– Руточка, у тебя удивительно красивая грудь. Мне бы такую! И ничего она не маленькая!
– Правда? – обрадовалась Рута. Искренние слова подруги отчасти ее успокоили. – Все-таки, когда пойду на танцы на всякий случай натолкаю себе что-нибудь под лифчик… Слушай, а ты случаем не знаешь, твоя бабка Агне может грудь увеличивать? Я заплачу!
– Рута, честно не знаю. По слухам бабушка много что может... Только от денег она всегда отказывается. Ты лучше сама у нее спроси, если интересуешься.
– Я бы спросила… Да боюсь к ней одна идти. Давай, завтра вместе к ней сходим?
– Нет! – Твердо сказала Дайна, – не дай бог меня еще кто увидит. Ты понятия не имеешь, как у нас тут слухи распускают… На всю жизнь потом клеймо будет.
– Жаль, – огорчилась Рута. – Тогда айда на речку. Нужно еще у русалок женской власти попросить.
Дайна с удивлением посмотрела на подругу, но промолчала. Ей и в голову никогда раньше не приходила, что та искренне верит в русалок и в силу магических обрядов. Сама-то она все происходящее воспринимала не более чем увлекательную игру и никак не могла привыкнуть к тому, что с Рутой, оказывается, все иначе. «Как будто бы сейчас не двадцатый век на дворе, и люди в космос не летают» – думала она про себя.
Девочки оделись, тщательно затушили костер и пошли в ту сторону, где речка образовывала большую спокойную заводь. Добравшись до места, Рута сказала, показав пальцем на тонкую ряску на поверхности воды:
– Вот в таких тихих местах русалки всегда и водятся.
– Откуда бы им у нас взяться? Здесь рыбаки постоянно сидят. Если даже твои русалки тут раньше и водились, то пораспугали их всех давно.
– Русалки – это бывшие утопленницы, – терпеливо начала просвещать Рута свою темную подругу. – Когда девушка идет топиться от неразделенной любви или от того, что ее насильно выдают за нелюбимого человека, она потом превращается в русалку. И никакие рыбаки ее испугать не могут. Она сама кого хочешь в могилу сведет. Дайна, я тебе удивляюсь. Ты, даже этого не знаешь!
Рута снова сняла с себя всю одежду, распустила волосы и медленно начала заходить в воду. Когда глубина стала ей по грудь, она поплыла. Дайна с широко раскрытыми глазами и суеверным страхом смотрела на нее. Ей начинало казаться, что ее красавица подруга, и есть настоящая русалка, которая только притворяется человеком, когда выходит из воды, чтобы сводить с ума своих многочисленных поклонников. Дайна встряхнула головой, отгоняя от себя наваждение, потом тоже разделась, распустила волосы и зашла в реку. От прохладной свежести воды по всему телу пошли приятные мурашки; снова возникло ощущение, что она попала в свою родную стихию; душа наполнилась восторгом. Не заходя далеко от берега, девочка оттолкнулась ногами от илистого дна и поплыла вслед за Рутой. Вдоволь наплававшись подруги, вышли на берег.
– Давай еще немного здесь постоим обсохнем и будем возвращаться. – сказала Рута.
– Ты попросила у русалок женскую силу? – поинтересовалась Дайна.
– Конечно! Знаешь, я сейчас любого парня могла бы обворожить… – девочка гордо вскинула голову.
– Нисколечко в этом не сомневаюсь! – тревожно прислушиваясь к своим ощущениям, сказал Дайна. – Знаешь, я сейчас в себе тоже что-то такое чувствую необычное…
– Что именно?
– Не могу выразить. Никогда раньше со мной такого не было… Мне страшно… Пойдем, пожалуйста, отсюда!
Дайна внезапно ощутила панический ужас, причину которого она не могла себе объяснить. Девочка торопливо стала натягивать на мокрое еще тело одежду. Ей хотелось убежать поскорей с этого места.
– Дайна, что с тобой?
– Пожалуйста, не спрашивай, бежим отсюда!
Дайна уже не могла сопротивляться всепоглощающей волне ужаса, которая на нее нахлынула. Какая-то неведомая Сила вторглась в недра ее души и наделила ее новыми незнакомыми прежде ощущениями и чувствами. Ночная тьма вокруг словно ожила. Со всех сторон раздавались шепоты и вздохи. В воздухе замелькали золотисто-зеленые огоньки. Девочка кинула взгляд на заводь и невольно вскрикнула. Из воды показалась голова совсем юной утопленницы с мертвыми глазами и тиной прилипшей к длинным распущенным волосам. Затем рядом всплыла еще одна голова, а потом еще и еще… Не помня себя от страха и не оглядываясь, Дайна побежала что есть мочи в сторону села.
За пару недель до того, как две близкие подруги в полночь отправились совершать языческие обряды и взывать к богине Ладе, сельский участковый Петраускас получил анонимку – школьный тетрадный лист в линеечку весь исписанный четким каллиграфическим почерком, не оставлявшим у него ни малейших сомнений в том, что автором сей кляузы был местный ксендз. Не так давно Петраускас уже читал жалобу священнослужителя на местных мальчишек, которые футбольным мячом, залетевшим в его палисад, поломали несколько кустов с редкими цветами. Кроме этого вопиющего случая тот заодно припомнил им еще много чего: похищение соседской курицы, непристойно переделанные пионерские песни, картежные игры, курение, стрельбу из рогаток по воздушным шарикам на первомайской демонстрации и, главное, регулярные оскорбительные выкрики в его адрес. Ксендз в своем доносе поименно перечислял всех разбойников-мальчишек и предлагал немедленно сослать их подальше в Сибирь в концлагерь для особо опасных преступников, пока они не превратились в отъявленных бандитов и окончательно не испортили остальных детей. В тот раз участковый вместе со своей женой лишь весело посмеялся над доносом вышедшего из ума старого ксендза, но теперь ему было не до смеха. В анонимном донесении речь шла про бабку Агне. Ко всем сельским слухам присовокуплялись случаи явного вредительства якобы учиненные этой знахаркой: гибель скота, засуха, неурожай, незаконная врачебная деятельность, а так же критика советской власти и коммунистической идеологии.
Прочитав до конца анонимку, участковый глубоко задумался. Можно было бы, конечно, тут же забыть об этой ничтожной бумажонке и выбросить ее в мусорную корзину. Но Петраускас знал, что ксендз человек вредный, и если уж взялся за очередную пакость, то доведет дело до конца – будет писать и писать во все инстанции, пока своего не добьется. Когда злопамятный старик поймет, что участковый проигнорировал его донос, то обязательно затаит глубокую обиду и разошлет анонимки уже на него самого с обвинением в том, что он, Петраускас, в сговоре со злостной антисоветчицей бабкой Агне. А в райкоме сидит одна гнида редкостная, которая давно на него зуб точит, и она обязательно с радостью прицепится к этому делу… «Уволят, как пить дать уволят», – тревожно думал участковый. Ведь все село знает, что однажды его родную дочь от верной психушки спасла именно бабка Агне. И стало быть есть причины у Петраускаса покрывать эту знахарку…
Петраускас был хорошим участковым. В его личном деле не было ни одного порицания, наоборот он характеризовался как прекрасный семьянин и сознательный коммунист, добросовестно исполняющий свои должностные и общественные обязанности. Вверенный ему участок Петраускас знал как свои пять пальцев. Соображал, где следует проявить строгость, а где и глаза можно прикрыть. За то его и уважали, что ко всем он относился с пониманием, по-человечески. С такой репутацией можно было бы смело смотреть в глаза людям, если бы не история с его любимой младшей доченькой, Сауле. Историю эту он ни с кем не обсуждал и в тайне надеялся, что все о ней давно забыли, да только известно ведь, что это только хорошие дела быстро забываются, а у всякой сплетни век долог.
Сауле росла обычной девочкой, ничем не лучше и не хуже своих сверстниц. Но в подростковом возрасте в нее словно бесенок какой вселился. Она стала дерзить родителям, пропускать школу и полностью замкнулась в себе. От девочки в конце концов отвернулись даже близкие подруги, а родители не знали, что делать в такой ситуации; ни на какой контакт с ними она не шла. Петраускас опасался лезть в душу дочке, списывал все на переходный возраст и какую-нибудь безответную любовь. Кроме того, в его семье появилась еще одна беда: по ночам в окна кто-то кидал камни, а то и в дом пролазил, после чего посреди ночи вдруг раздавались громкие стуки, двигалась мебель и громко гремела посуда на кухне. Ни одна из предпринятых мер к поимке хулигана результата не принесла. Петраускас велел домочадцам никому не рассказывать о том, что происходит у них в доме. Он справедливо опасался, что его засмеют. Мол, что же это за участковый такой, если он даже не способен поймать озорника, который успешно водит его за нос и безнаказанно над ним потешается в его собственном жилище. Тайные засады не помогли. Как уж он ни старался затаиться где-нибудь возле дома, чтобы вычислить и поймать злоумышленника, все было без толку: камни продолжали лететь, мебель в доме двигаться, посуда биться. И что хуже всего, подобные же вещи стали происходить в школе. Одноклассники быстро заметили, что их пеналы и ранцы начинает швырять во все стороны только в присутствии Сауле, а когда ее нет, все в классе тихо и спокойно. Девочку начали активно травить, отчего все сделалось только хуже. В конце концов Сауле вызвал к себе в кабинет директор школы.
– Сауле, – строго сказал он, – объясни мне, что происходит. – Со стороны учителей и учеников на тебя сыплются жалобы, что ты хулиганишь и кидаешься вещами.
– Враки! – дерзко заявила девочка.
В этот момент стул под директором резко отодвинулся назад, и тот грохнулся на пол. Поднимаясь на ноги, мужчина больно ударился головой о край стола, который кто-то незаметно к нему близко придвинул. В добавок ко всему непонятным образом в щель едва приоткрытой форточки влетел камень и разбил настенные часы.
Директор потрогал здоровенную шишку на лбу и до него сразу дошло, что Сауле отчасти не врет. Если стул и камень еще можно с большой натяжкой списать на ее ловкие фокусы, то сдвинуть массивный дубовый стол со своего места эта хрупкая девочка не в состоянии просто физически. Директор школы вместо того, чтобы разозлиться, наоборот страшно обрадовался. Все дело в том, что как раз в те годы огромную популярность в стране имела книжка Леонида Васильева «Таинственные явления человеческой психики», где в увлекательной форме приводились неопровержимые факты о необычайных возможностях и резервах человеческого организма: ясновидении, телепатии, предчувствии, внушении, лунатизму и о прочих явлениях, выходящих далеко за пределы человеческого разума. После ее выхода в свет миллионными тиражами контролирующие органы внезапно опомнились, и началась травля ученого; со всех сторон на него посыпались обвинения в лженауке и вредительстве. Но директор школы, в которой училась Сауле, с восторгом принял новые знания, и его вера в безграничные возможности советского человека неожиданно получила новое подтверждение в лице Сауле. Он тут же отослал девочку домой и поспешил на почту давать телеграмму-молнию, чтобы из Калининграда срочно прислали комиссию для исследования необычного феномена.
На следующий день в дом Петраускаса в сопровождении директора школы зашли два профессора медицины и попросили показать им девочку. Участковый сообщил, что та пошла за молоком, но скоро должна вернуться, и предложил гостям пройти на кухню. В ожидании Сауле все принялись пить чай в прикуску с домашними сухарями, которые при социализме приобрели большую популярность и востребованность. Вскоре дочка Сабониса вернулась и зашла на кухню. При появлении девочки все стаканы на столе сами собой опрокинулись, и обжигающий чай пролился на штаны медицинских светил. Пустая кастрюля пролетела над головами и со звоном ударились об стену. Чайник со свистком издал пронзительный гудок; в воздухе замельтешили ложки и вилки. В качестве финального аккорда большой мясной нож с силой воткнулся в деревянную раму окна. Приезжие торопливо вышли от греха подальше на улицу. Вслед за ними поплелся и удручённый собственной беспомощностью глава семейства.
– Дело ясное, что дело темное, – задумчиво сказал первый профессор.
– Вы намекаете на полтергейст, коллега, – спросил второй профессор?
– Не будем спешить делать окончательные выводы. Ясно одно – ребенка нужно изолировать и провести тщательное медицинское обследование.
– Полностью согласен с Вами, коллега, – сказал первый профессор и обратился к директору школы:
– Просим Вас поговорить с родителями и убедить их как можно скорее отправить дочку на обследование в Калининград. Пожалуйста, телеграфируйте нам тотчас же, когда Сауле будет готова поехать. Мы пришлем за ней санитарную машину.
Засим приезжие откланялись, а директор пошел их провожать до служебной «Волги». Петраускас вернулся в дом и задумался. Слово «полтергейст» ему решительно не понравилось. Он лишь смутно представлял себе, что это такое, но был убежден, что с таким диагнозом его любимая дочь попадет прямиком в психушку и ее дальнейшая жизнь будет окончательно и бесповоротно испорчена. У него оставалась последняя надежда – бабка Агне. Подобно утопающему он ухватился за эту соломинку и не мешкая пошел наносить ей визит.
– Ох, беда, беда, – сказала знахарка, когда Петраускас закончил свой рассказ. – Уговори Сауле переночевать завтра у меня.
Петраускас так и сделал. В тот же вечер привел напуганную Сауле к бабке Агне, оставил ее и ушел. На следующее утро участковый, как и было велено, вернулся за дочкой. Бабка Агне его уже поджидала.
– Забирай свое чадо. Сауле мне пообещала, что больше не будет швыряться вещами. Ишь, хулиганка! Фокусница у тебя растет. И нет там никакого вашего полтергейства. Тьфу, Господи! И выговорить то сложно.
– Так это все были твои проделки? – гневно спросил у дочери Петраускас.
Душа его при этом ликовала. Стало быть, дочь его теперь полностью здорова, и больше нет надобности везти ее к докторам, которые невесть что с ней сделают. В душе-то он конечно сильно сомневался, что в действительности все так и было, но спорить было бы себе дороже.
Сауле согласно кивала и упорно смотрела в землю.
– Она, она, кто же еще! Леску тонкую привязывала к вещам и дергала незаметно.
– Вот негодяйка, ох выпорю! – радостно выговаривал Петраускас.
– Ты это, сильно-то ее не ругай, возраст у нее такой сейчас. Лаской нужно с ней, иначе опять рецидив пойдет.
– Что же, можно и лаской, – согласился участковый. – Пошли, доча. Спасибо тебе, Агне. Скажи, как отблагодарить-то тебя, – спросил он тихо.
– Это уж, ты сам решай, не к спеху. Главное, с дочкой поласковей будьте – сказала она на прощание.
После этого, действительно, аномальные явления в доме участкового и в школе полностью прекратились, а Сауле со временем снова превратилась в прежнюю добрую и милую девочку. Петраускас же потом специально при свидетелях долго еще к месту и не к месту ругал свою дочь за прежние фокусы. Мол, никакая это была не бесовщина, а заурядное хулиганство ловкого подростка. Так и осталось неизвестно, верил ли он сам в эту версию, которую всем подряд озвучивал. Но только на селе последней собаке достоверно было известно, что бабка Агне заговорами и молитвами выгнала тогда из Сауле самого черта, который от этого не на шутку разозлился и в отместку в ту же ночь спалил новый сарай у старого ксендза, за что тот теперь крепко точит на местных пацанов, подозревая их в этом поджоге.
Итак, сельский участковый Петраускас задумчиво держал в руках донос на знахарку и долго не мог решить, как же ему с этой кляузой правильней всего поступить. Наконец он глубоко вздохнул и положил бумагу в стол, решив, что пусть пока полежит под сукном, авось ксендз да и успокоится, а если начнут придираться, скажет, что про дело он не забыл, а старательно занимается проверкой всех фактов, указанных в анонимке. Но отложить дело в долгий ящик ему не дали. Ксендз не успокоился и разослал анонимки по разным инстанциям. Это возымело должный эффект. Вскоре Петраускусу позвонили из прокуратуры и велели доставить знахарку в город для беседы. Срок дали неделю. Тот час же после звонка из прокуратуры участковый зашел к бабке Агне и предупредил, что он должен в ближайшее время отвезти ее в город на разборки к начальству.
– Ты, уж, прости, но делать нечего. Приказ есть приказ. Ксендз наш на тебя донос написал. Антисоветчину тебе шьет. Знает, куда больней укусить, паршивый пес… И чем это ты ему так сильно насолила, спрашивается?
– Да уж известно чем, – вздохнула бабка Агне и поведала историю, которая недавно произошла с ней.
Месяц назад пришла к ней одна молодая женщина из соседнего села. В руках ребеночек месячный. Несчастная мать вся в слезах, говорит, что сыночек у нее непрерывно плачет, кричит, ни спать ни есть толком не может, а что с ним – никто не знает. К врачам разным ходила, да все без толку. Здоров, говорят, твой сын. А почему все время орет как резанный – никто толком ответить ничего не может. Пошла она тогда к ксендзу. И тот определил, что у ее сына одержание бесами. Велел ей пожертвование в его церковь сделать и принести ребенка, чтобы провести обряд экзорцизма. Бесов-то он вроде как всех успешно изгнал, но и это не помогло. Тогда кто-то ей посоветовал отправиться к бабке Агне. Та внимательно осмотрела ребеночка и обнаружила у него на спине необычную родинку, из которой рос волос, но не наружу, а внутрь. Этот волос-то и причинял ребенку нестерпимую боль. Знахарка сумела удалить из родинки волосяную луковицу, и ребенок тотчас же успокоился. Мать на радостях разнесла по всему селу какая бабка Агне молодец. Понятно, ксендзу это совсем не понравилось. Он и раньше то бабку Агне не любил, а как узнал про этот случай, возненавидел ее лютой ненавистью. Решил, что она его авторитет уронила. Вот и решил любым способом выжить ее из села.
После визита участкового бабка Агне, видать, почувствовала, что недолго ей осталось и срочно стала искать кому бы свой Дар передать. У настоящих колдунов, да и у знахарей оно, ведь, как положено: пока ты последователя не найдешь, который твое дело сможет продолжить, то и умереть по-человечески не получится. Так сложилось, что выбор знахарки пал на старшую внучку. Сейчас и сказать уже невозможно, почему Агне выбрала именно ее. Дайна, конечно, если бы узнала, категорически отказалась бы от такого «подарочка». Да кто ж ее спрашивал! Прекрасно понимая, что прямо говорить с образованным подростком совершенно бесполезно, знахарка решила скрыть истинное предназначение подарка. Незадолго до приговора суда наведалась она в дом Сабониса, подозвала к себе Дайну и сказала:
– Хочу тебе, милая, подарить колечко серебряное. Сейчас-то оно тебе еще велико будет, поэтому ты его пока не носи, а то еще того гляди потеряешь невзначай. А вот как замуж тебя отдадут, тогда и надень. Поноси хотя бы денек в память обо мне. А потом, коли не по нутру придется, можешь хоть в стол положить. Главное, не выкидывай и не отдавай никому. Колечко родовое, старинное. От дальних предков досталось. Потом, как время придет, дальше его передашь по наследству.
Дайна поблагодарила бабушку и обещала, что в точности все так и сделает. Положила колечко в свою шкатулку, да и забыла о нем. Приехавшей погостить на пару дней подруге Дайна, как это обычно происходит у девочек, показывала все свои драгоценности. Главным образом, это была дешевая игрушечную бижутерия, и лишь кольцо бабки Агне было из чистого серебра с настоящей пробой. Правда, выглядело оно неказистым и к тому же было слишком велико ей; только на большом пальце и могло держаться. На него-то Дайна и нацепила колечко, чтобы не сильно отставать от городской подруги, у которой все пальцы были унизаны кольцами. И в ту самую ночь, когда девочки прыгали через костер и ходили купаться на речку, кольцо было на руке Дайны…
Прибежав после ночных приключений домой, перепуганная Дайна сразу же забралась в постель, а колечко положила под подушку. Сердце у нее бешено колотилось. Перед глазами стояла тихая заводь, из которой торчали головы утопленниц со страшными мертвыми глазищами. Девочка ворочалась и долго не могла уснуть. Наконец ей это удалось. Но сны ее в эту ночь были беспокойными. Проснулась она по привычке в пять утра с первыми криками петухов. Все сны кроме одного, последнего, вылетели у нее из головы. И этот последний сон был очень странным. Она решила поделиться с ним Рутой, когда та проснулась.
– Доброе утро, Рута! Как тебе спалось?
– Доброе утро, Дайна! – сладко потянулась в постели Рута. – Давно так хорошо не высыпалась. Все-таки в деревне совсем другой воздух, наверное.
– Тебе что-то снилось?
– Мальчик, которого я хочу приворожить. И у нас с ним была бурная любовь… Ох, даже жалко, что я проснулась. А тебе что снилось?
– Знаешь, очень странный сон… Кажется вроде и ерунда какая-то, но уже все утро из головы не выходит. Ты случайно не умеешь толковать сны?
– Еще как умею! Я же этому специально долго училась. Давай, выкладывай, что там у тебя. Страх как интересно!
– Рута, сколько же я, оказывается, про тебя еще не знаю… Ну, слушай. Мне снилось, что я нахожусь перед зеркалом у себя в спальне, смотрю на свое отражение и удивляюсь, что у меня во сне короткие светлые кудряшки. Потом отражение вдруг, бац, и исчезает... Мне стало жутко, я отвернулась и вижу, что на моей постели во всю ее длину лежат необыкновенно красивые волосы. Я гляжу на них и налюбоваться не могу. Потом замечаю, что они растут из воздушного шарика. Это так странно, правда? А мне в тот момент показалось, что это в порядке вещей. Я даже начала думать, что я и есть этот воздушный шарик, только я не понимала, почему вижу его со стороны глазами какой-то незнакомой девочки. Мне стало очень страшно, что я не могу определить, кто я – девочка со смешными кудряшками или воздушный шар с прекрасными волосами. И тут я замечаю, что шарик едва шевелится; и происходит этот от того, что девочка на него дышит. Тут я поняла, что шарик вовсе не живой, а девочкас кудряшками – это я! И такое у меня от этого облегчение, что я разобралась, кто я на самом деле. Потом я опять уставилась на волосы. Ты бы их видела… Они просто волшебные! Мне захотелось забрать их себе. Я наклонилась и начала их выдергивать, а из образовавшихся отверстий пошел воздух. Вот так: пшшш… Меня затянул этот процесс; как будто бы полиэтилен с пупырышками щелкаешь – оторваться невозможно! Глупо, ведь, да? Потом шарик совсем сдулся и превратился в тряпочку. Я ее выкинула, а волосы в руках держу, а что делать с ними не знаю – вроде и не нужны совсем, и выбросить жалко… Что скажешь? – Дайна вопросительно посмотрела на подругу.
– Ох, не знаю, что тебе и сказать. Тут все и сложно и просто одновременно. В общем, ты теперь настоящая ведьма… Такая же как я. Поздравляю!
– Рута, ну какая из тебя ведьма. Ты же красивая, а ведьмы должны быть страшными. Вот такими – Дайна скорчила страшную рожицу.
Девочки засмеялись.
– Нет, Дайна, ведьмы только в глупых книжках и детских фильмах изображены страшными. На самом деле они очень красивые и могущественные. Ты это скоро поймешь. Давай-ка лучше, я тебе сейчас твой сон объясню. Он тебе от самой богини Лады пришел как знак твоей новой жизни. Вот смотри. Ты глядишься в зеркало и себя не узнаешь, а потом вообще исчезаешь. Это как будто ты всю жизнь жила под чужой личиной, а потом вдруг скинула маску, но разглядеть себя настоящую все еще не можешь. Затем ты оборачиваешься и видишь какой ты была прежде – воздушный шарик это твоя старая оболочка, пустая и никчемная, которую и выбросить не жалко…
– А прекрасные волосы?
– Ох, Дайна, волосы это как раз самое интересное. Знаешь, что означает длинные волосы у женщины? Это ее связь с матушкой Природой и Космосом. Не случайно, все ведьмы и волшебники всегда длинноволосые. Волосы в твоем сне необычайно длинные. Задумайся об этом. А еще ты их держишь в руках и не знаешь, что с ними делать. Это как раз не удивительно. Тебя ведь с самого детства учили, что никаких чудес не бывает. А тут с тобой произошло самое настоящее чудо, и к этому так быстро не привыкнешь. Главное, ты во сне не захотела оставаться прежней. И правильно сделала! Со мной когда-то было тоже самое. И я так рада, что не испугалась чудес и стала ведьмой!
Дайна посмотрела на подругу с удивлением. Она не могла понять – это такая игра, или Рута говорит совершенно серьезно.
– Рута, насчет того, что мы с тобой ведьмы – ты, ведь, так шутишь, да?
– Вовсе нешучу. Думаешь, ведьма ведьму не распознает? Еще вчера ты была обычная девочка. А теперь в тебе – Сила! Неужели ты ничего не чувствуешь?
– Ничего я не чувствую! И вообще пошли завтракать, а потом на речку и в клуб. Там в обед фильм, говорят, интересный. А после обеда у нас баня. Когда мы будем в кино, отец как раз ее затопит.
– Ура, баня! – обрадовалась Рута.
Полдня пролетело незаметно. Подружки весело проводили время, Дайна и думать забыла о своих ночных кошарах. После клуба девочки вернулись домой, слегка перекусили и сразу пошли в баню. Отец Дайны служил на Крайнем Севере, где пристрастился к русскому пару. После демобилизации он соорудил у себя участке основательную баньку с жаркой парилкой и просторным предбанником. Свою любовь к русской бане он сумел передать и жене и детям. Взрослые готовились париться ближе к вечеру, поэтому сейчас, днем, подруги были в бане совершенно одни.
– Просто шикарно! – воскликнула Рута, зайдя внутрь.
Городская девочка с наслаждением втягивала в себя воздух полный изумительного аромата хорошо пропаренных березовых веников. Рута быстро разделась и первая улеглась на полках. Когда ее тело уже достаточно прогрелось и покрылось мелкими капельками пота, она попросила подругу похлестать ее веничком. Дайна надела банные рукавицы, достала из кадки веник, смахнула с него над каменкой воду и – так научил ее отец – начала помахивать веником над спиной подруги, чтобы горячий воздух от потолка спустился вниз и прогрел до костей ее тело. Затем Дайна плеснула на раскаленные камни еще немного воды, и белый пар с шипением полностью заполонил парилку. Обильный пот тут же ручьями потек по раскрасневшимся телам обеих девочек. Можно было начинать. И Дайна, как заправский банщик, с хорошим знанием дела стала обрабатывать веником спину и ноги своей подруги. Та лишь постанывала от удовольствия. Минут через пять, почувствовав, что больше не может выносить жара, Рута слезла с полков и пошла в мойку, где вылила на себя полное ведро студеной колодезной воды. «Точно заново родилась» - с наслаждением подумала девочка и пошла отдыхать в предбанник. Более выносливая Дайна еще на некоторое время задержалась в парилке; когда, наконец, она появилась в комнате отдыха, Рута сидела за столом с кружкой ароматного чая из лесных трав и внимательно разглядывала себя в овальное зеркало с длинной деревянной ручкой.
– Любуешься?
– Вовсе нет! – засмущалась Рута. – Просто, вот, пришла в голову мысль одна…
– Руточка, какая же ты ладная и красивая. Если бы я была мальчиком, влюбилась бы в тебя без памяти! – совершенно искренне сказала Дайна, с восхищением разглядывая свою еще больше похорошевшую после парной подругу.
– Спасибо, Дайна! Эх, если бы я и сама в это еще верила… А вот кстати, как ты относишься к гаданию перед зеркалом на будущего жениха? Здесь для этого самое место.
– Ты же знаешь, я во всякую чертовщину не верю.
– Зря ты так. Для наших предков электричество тоже, поди, выглядело чертовщиной. Астрономов всяких не хуже ведьм на кострах сжигали…
– Ну ты сравнила! То ж были ученые. Они не сказки сочиняли, а серьезные научные эксперименты ставили, и свои выводы делали на основе строгих математических формул.
– А мне вот бабушка рассказывала, что она своего будущего супруга в зеркале увидела, когда гадала.
– Что ж ты сама раньше не погадала, коли веришь во все это?
– Боюсь! Колдовство с зеркалом – очень опасно. Там один неверный шаг, и душу навсегда потерять легко. Знаешь, сколько я всяких жутких историй на эту тему наслышалась. Одну девушку, которая не догадалась с шеи крестик снять, черт прямо в зеркало пытался затащить. Она с перепугу стала громко Богу молиться, тогда он ей от злости лапой когтистой по лицу ударил, отчего у нее на щеке шрамы на всю жизнь остались. Изуродовал – смотреть страшно. Так и померла, говорят, девкой… А еще у одной крыша поехала. Она обряд правильно забыла завершить, и адский дух, который к ней в облике будущего жениха явился, обратно в зеркало не смог заскочить. Так и остался с ней на всю жизнь неразлучно…
– Сказки! Если во всю эту чепуху не верить, то ничего и не будет.
Рута пристально посмотрела на Дайну и спросила:
– Если ты такая неверующая, что ж ты давеча ночью с речки драпала? Только пятки сверкали. А перед тем – думаешь, я не заметила – на тебе лица не было!
Дайна смутилась.
– Сама не понимаю. Вдруг такой страх на меня напал, и померещилось черт знает что…
– А что ты видела?
– Девушек утопших… Но теперь я понимаю, что это мне все причудилось.
Рута посмотрела на нее пристально своими зелеными глазами и решила согласиться:
– Может и померещилось. Всяко бывает… Раз уж ты все равно Фома неверующая, давай тогда ты первая гадать пойдешь. Считай, что это научный опыт. А я потом сразу за тобой.
Дайна охотно согласилась. Она, действительно, не верила ни в какую мистику и точно знала, что чудеса бывают только в сказках, поэтому никакой рогатый бес из зеркала вылезти не может. Это было бы антинаучно. Зато ей было весело снова с головой погрузиться в атмосферу девичьей игры и дрожать от ужаса и восторга, совершая всякие колдовские ритуалы в то время, когда все вокруг седьмой сон видят. Но самое главное – она снова надеялась ощутить в себе то упоительное чувство полного единения с природой, которое возникло у нее, когда она голая прыгала через костер и заходила в реку.
Минут за пять до полуночи Дайна в одной сорочке босая тихонько вышла из дому и украдкой направилась в баню. Как и в прошлый раз на чистом звездном небе ослепительно сияла полная луна. Со всех сторон громко трещали цикады, и с речки доносилось кваканье лягушек. Девочка старалась на всякий случай ступать тихо, чтобы шорохом шагов не разбудить каких-нибудь сказочных подземных жителей. Нервы у нее приятно щекотало в предчувствии таинства, которое совсем скоро предстояло совершить. На цыпочках она прокралась в предбанник, где было еще достаточно жарко. Там девочка сделала все в точности так, как научила ее Рута: зажгла две восковые свечи и поставила их по краям большого зеркала на противоположном краю стола. Затем она полностью разделась, распустила волосы и уселась на табурет, держа у самой груди второе зеркало так, чтобы его поверхность была обращена к первому. Потом приглушенным голосом четко и раздельно произнесла: «Суженный-ряженный, приди – на меня погляди». И сразу стала напряженно смотреть в конец образовавшегося в дальнем зеркале бесконечно длинного коридора, по обоим сторонам которого таинственно горели свечи. Некоторое время ничего не происходило; коридор был пуст. Незаметно ее нагое тело накрыла волна любовного томления; жадно требуя мужской ласки, грудь высоко вздымалась, соски затвердели... В какой-то момент Дайне показалось, что в глазах у нее потемнело, но она быстро сообразила, что это помутнело зеркало. Рута предупреждала, что так произойдет, когда появится суженный… Дайна схватила заранее приготовленный платок, резким движением протерла запотевшее стекло и вскрикнула от неожиданности – прямо на нее из зеркала смотрел красивый молодой человек в парадной военной форме. Она видела его в мельчайших деталях. От нее не укрылось даже маленькое едва заметное пятнышко на верхней пуговице его кителя. Краска ударила ей в лицо. «Мамочки, я же голая!» -– мелькнула в голове паническая мысль. Девочка кинулась одевать сорочку и впопыхах надела ее задом наперед; вернулась на прежнее место, взяла в руки зеркало и посмотрела на коридор. Но был уже пуст. А потом ее охватил первобытный ужас. Полное осознание происшедшего невероятного чуда с некоторым запозданием, наконец, пришло к ней. Потрясенная до глубины души, Дайна вернулась в дом. Рута встретила ее на пороге. Увидев бледное лицо подруги, она сразу поняла, что гадание удалось.
– Ну, рассказывай скорей, кого ты видела?
– Какого-то мужчину. Военного. Боже, как наяву… До сих пор трясет.
– Запомни хорошенько его, Дайна. Это – твой жених!
– Мне теперь его век не забыть… – прошептала девочка.
– Теперь уж и не знаю, идти или нет, – сказала Рута. – Вдруг и я увижу… Страшно то как…
– Лучше не стоит. Я чуть не померла со страху. Знала бы, что так будет, ни за что бы не пошла!
– Что-то мне и не хочется уже. Может, в другой раз…
Девочки легли спать, а на следующее утро Рута уехала, взяв с подруги клятву, что та через неделю приедет к ней погостить на все выходные.
Вскоре после визита Руты, с Дайной стали происходить странные вещи. В разговорах с друзьями и родственниками она стала замечать за собой, что заранее знает все, что скажет ее собеседник. Более того, ей казалось, что она способна угадывать тайные мысли окружающих, которые те не собирались произносить вслух. Проснувшись утром, она предчувствовала, что с ней сегодня произойдет и с кем она встретится. По началу девочка списывала это на случайные совпадения, но по прошествии некоторого времени уже не могла себя больше обманывать – она определенно научилась предвидеть ближайшие события и, возможно, читать чужие мысли. Насчет последнего пункта у нее не было полной уверенности. Дайна корила себя, что в силу собственной испорченности она приписывает другим дурные мысли, которых у тех, скорее всего, и нет. В любом случае, чувствовать чужую зависть, злобу и похоть – а именно это люди склонны скрывать от окружающих – удовольствие мало приятное. Дайна резко ограничила контакты с людьми, мысли которых вызывали у нее отвращение. Но оказалось, что и у некоторых ее самых близких друзей время от времени возникают такие мысли и желания, о которых лучше бы ей не знать совсем. Самое неприятное, у Дайны не было никакой уверенности, что это были не ее собственные порочные мысли и желания. Бедный ребенок, она абсолютно не понимала, что с ней происходит. Поделиться своей бедой ей было не с кем. По началу Дайна думала рассказать обо всем Руте, но приехав к ней испугалась, что навсегда потеряет свою лучшую подругу, если та заподозрит, что Дайна способна видеть человека насквозь. Впрочем, сама новоявленная Кассандра как раз совершенно не была уверена, что дело обстоит именно таким образом, и она сама себе ничего не придумывает. Например, Дайне показалось, что Рута не обладает никакими колдовскими способностями и лишь воображает себе, что она ведьма, повышая этим свою низкую самооценку. У Дайны возникло подозрение, что хоть ее любимая подруга и мастер окружать себя ореолом таинственности и загадочности, а меж тем на уме у нее на самом-то деле одни только мальчики. Но опять же, все это могло быть лишь игрой воображения. Дайна постоянно упрекала себя, что она плохая и приписывает людям свои собственные недостатки.
Особое мучение бедной девочке причиняли пророческие сны. И ладно бы в них было что-то хорошее, так нет же – ее сны предвещали лишь несчастья. Причем, касались они порой совершенно незнакомых ей людей. Первый раз это произошло несколько дней спустя после отъезда Руты. Дайне приснилось, что она с толпой мальчишек и девчонок плескается в реке. Стоял жаркий летний день. Спасаясь от пекла, дети не вылазили из воды. Среди них были два братика лет десяти, которых она раньше никогда не видела. Дайна запомнила их имена: Локис и Вилкас. В какой-то момент Локис отошел от берега дальше положенного и начал тонуть. Заметили это слишком поздно. Когда мальчика вытащили на берег, он был уже мертв. После пробуждения у Дайны еще долго перед глазами стояло его безжизненное личико и голова со светлыми вихрастыми волосами… Через несколько дней по селу пронесся слух, что в реке утонул один из двух братиков, приехавших накануне погостить у бабушки. Это был тот самый Локис... Примчавшиеся из города родители приняли решение похоронить его тут же на родовом кладбище. Дайна случайно встретила похоронную процессию. У нее похолодело на сердце, когда не удержавшись и заглянув в маленький гробик, она увидела знакомое чистое личико ребенка с вихрастой челкой посреди лба… Потом каждый месяц ей обязательно снился кто-то, кто в скором времени умирал. Среди них были и дети и взрослые, хорошо знакомые ей люди и те, с кем она никогда прежде не общалась. На почве этого у Дайны развилась сильнейшая депрессия. Она не понимала, что все это значит и не смела поделиться своей тайной с окружающими, так как чувствовала, что ни к чему хорошему это не приведет. В лучшем случае ее станут сторониться, а в худшем затравят свои же сверстники. В конце концов она поняла, что так дальше продолжаться не может, и нужно что-то предпринять. Первое, что пришло ей в голову, – сходить на исповедь к ксендзу.
Ксендзу было далеко за шестьдесят. Это был полноватый широкоплечий мужчина высокого роста с расплывшимся лицом и маленькими глазками. Дайна не раз слышала на его счет от сверстников всякие ужасные истории, что он на самом деле черный колдун, питается крысами и насылает порчу на людей и скот. Поговаривали даже, что он совращает малолеток. Но она не хотела верить слухам. Мать Дайны была истово верующей католичкой и регулярно отзывалась о ксендзе, как о святом человеке, который живет исключительно ради помощи ближнему. Свою дочь она крестила вопреки воли мужа еще во младенчестве, но в дальнейшем была вынуждена уступить угрозам супруга и не заставляла ее следовать правилам церковной жизни – читать библию и соблюдать религиозные правила. Дайна, как и подавляющее большинство ее сверстников, считала себя атеисткой, а о том, что она крещеная и думать забыла. Однако измучившие ее пророческие сны не поддавались никакому научному объяснению, поэтому, собравшись с духом, Дайна однажды зашла в храм и попросила ее исповедовать. Ксендз внимательно посмотрел на миловидную девочку, и сказал, что сейчас у него важные дела, и велел прийти перед самым заходом солнца. Дайна так и сделал – пришла в храм поздно вечером, когда там уже никого не было. Ксендз позвал ее пройти за ним в тесную комнатушку с единственным крохотным оконцем, где всегда проходили исповеди. Когда она зашла внутрь, ксендз зашел следом и закрыл за собой дверь на защелку. Дайна не на шутку перепугалась. Она сразу почувствовала, что у того по отношению к ней дурные намерения. Но выбежать из тесной клетки она не могла, мощная фигура старика преграждала единственный спасительный выход.
– Готова ли ты, дочь моя, откровенно поведать мне о том, что тебя гнетет? – спросил ксендз.
Дрожа от страха, девочка с трудом выдавила:
– У меня дурные сны… Святой отец, пожалуйста, можно мне выйти…
– Я чувствую, в тебе сидит дьявол! Ты выйдешь отсюда лишь после того, как все мне расскажешь. И не вздумай ничего утаивать!
Перепуганная до смерти девочка рассказала и о своих прыжках через костер, и об утопших девушках, и снах, в которых она видела будущих покойников.
– Несчастная! – вскричал громовым голосом ксендз, когда Дайна закончила. – Ведомо ли тебе, что внутри тебя сидит дьявол и это он насылает на людей страшную порчу, которая сводит их в могилу.
Дайна вжала голову в плечи. Грозный старик навис над ней, и могло показаться, что глаза его пылали праведным гневом. Но Дайна слишком хорошо чувствовала, что ему на самом деле от нее нужно…
– Я не ведьма, отпустите меня, пожалуйста… – еле пролепетала она.
– На всякой ведьме есть клеймо дьявола. Берегись, если я найду его! Но коли ты чиста, я отпущу все грехи, которые ты в безумии своем совершила, и отпущу с миром. Разоблачись полностью – я должен осмотреть твое тело.
Дайну парализовал страх. Она хотела кричать, но голос пропал. Тогда она опустилась на корточки и прислонила голову к коленям. Ксендз рывком поднял ее, прижал к стене и тяжело дыша торопливо принялся снимать с нее одежду. Собрав остатки воли, девочка слабо сопротивлялась, но силы были слишком неравные. Тогда Дайна неожиданно для себя стала истово молиться Пресвятой Богородице, чтобы та защитила ее от насильника.
– Греховное создание, стой смирно и не мешай мне испытывать тебя. Ага, вот оно клеймо дьявола, – торжествующе воскликнул ксендз и сладострастно прижал указательный палец к большой родинке на левой груди девочки.
На счастье Дайны в этом момент в церковь кто-то зашел и, услышав голос ксендза, позвал того. Старик пригрозил своей жертве, чтобы она вела себя тихо и вышел. Мгновенно сориентировавшись, Дайна накинула поверх голого тела платье, схватила в охапку всю остальную одежду и пулей выскочила вон из церкви. До смерти перепуганная прибежала она домой, однако не посмела никому рассказать о том, что произошло на исповеди. Девочка была убеждена, что мать ей или не поверит или примет сторону священника, который якобы решил изгнать из нее бесов; иначе как объяснить, что Дайну мучат столь ужасные видения. Она вспомнила рассказы матери о том, какой ксендз святой человек, и сколько людей обязаны ему обретением душевного спокойствия и даже чудесным исцелением. И в этом было немало правды. Ксендз, действительно, с раннего возраста был истово верующим человеком и с юности решил посвятить себя Богу. В сталинские времена он подписал себе смертный приговор, открыто выступив против сноса местного храма и обвинив коммунистов в безбожии. Храм в итоге благодаря поддержке односельчан ему удалось отстоять, но самого ксендза упекли в один из самых страшных концлагерей СССР, который находился у поселка Ложок под Искитимом. На пересылочном пункте в Магадане заключенные молились только об одном: «Куда угодно, но только не в Искитим!». В Искитимский лагерь особо строго режима ссылали не только отпетых уголовников, но и осужденных по политическим статьям. Врачи, медсестры, учителя, ученые, инженеры, священнослужители, мужчины и женщины, старые и молодые – все, кого угораздило быть причисленным к пресловутым «врагам народа», несли здесь свой тяжкий крест. Выжить в тамошних условиях было практически невозможно. А условия были вот какие. Заключенные, используя лишь ломы, кирки и лопаты, трудились в известковых и мраморных карьерах, на дне которых температура зимой была ниже сорока градусов. Те, кто не погибал от холода, болезней, непосильного труда и скудного питания, в любом случае были обречены: ядовитая известковая пыль неотвратимо разъедала легкие, и через полгода неизбежный силикоз сводил человека в могилу. За все время существования лагеря здесь погибли десятки тысяч заключенных. В теплое время умерших десятками закапывали в братские могилы, а зимой замерзшие трупы складывали в штабеля, а затем пилили ручными пилами напополам и сжигали в заводской печи. Ксензд был одним из немногих, кому чудом удалось выжить. В 1956 году после амнистии он вернулся в родное село и снова стал вести службы в спасенном им храме. На его страстные и яркие проповеди толпами съезжались верующие из самых отдаленных мест, и легковерная молва быстро приписала ему славу чудотворца.
Большую часть своей жизни ксендз строго придерживался целибата – обета безбрачия. Страсти меж тем кипели в нем нешуточные, но обладая стальной волей он соорудил перед ними могучую плотину, которую не могли сокрушить казалось бы никакие испытания. Чем больше пламя вожделения разгоралось в нем, тем истовей он молился и подвергал себя различным суровым истязаниям, подкрепляя у прихожан свою славу святого и подвижника. И все же природа в конце концов взяла свое. Плотина, долгое время сдерживавшая бурную реку человеческих страстей, в конце концов дала течь и потом рухнула в одночасье, когда однажды сердобольные люди привели к нему девочку-сироту, попросив приютить ее на некоторое время.
Ксендз потерял голову и надругался над ней в первую же ночь и потом продолжал регулярно ее насиловать. Девочка пробовала искать защиты, но ей никто не поверил. Узнав об этом, ксендз пригрозил, что убьет ее, если она еще раз посмеет кому-либо жаловаться на него. И несчастный ребенок не нашел лучшего выхода, чем утопиться в той самой заводи, где Дайна видела утопленниц. Репутация ксендза была настолько безупречной, что даже тень малейшего подозрения не могла лечь на него. Все решили, что произошел несчастный случай. Лишь бабка Агне заподозрила неладное, но она держала язык за зубами – кто же поверит словам гонимой всеми необразованной знахарки. А ксендз, вкусив на старости лет прелестей запретной любви и уверовав в свою безнаказанность, окончательно лишился разума, дав, наконец, полную волю всю жизнь снедавшей его похоти. Все его мысли были с тех пор лишь о том, как найти себе очередную беспомощную жертву. Пользуясь тем, что к нему на исповедь верующие водили своих детей, он стал пытаться совращать без разбору и девочек и мальчиков. Скоро о его порочных наклонностях знала вся местная детвора. Мальчишки его возненавидели и всеми силами старались причинить старому развратнику побольше гадостей. Обоюдная вражда росла с каждым днем и грозила вскорости вылиться в большие неприятности.
После истории с ксендзом Дайна окончательно замкнулась в себе. Все ее силы уходили на то, чтобы ужиться со своими новыми необычными способностями. Кошмары и пророческие сны продолжали ее мучать, а резко обострившееся в ней чувство справедливости и осознание несовершенства мира вызывали у нее частые приступы тяжелой депрессии. Впрочем, были вещи, которые ей определенно нравились. Это касалось главным образом одиноких прогулок на природе и общения с животными. В царстве животных и растений она теперь чувствовала себя как дома. Полевые травы шептали ей о своих целебных свойствах, а дикие звери совершенно не испытывали к ней страха и даже выходили к ней пообщаться или просить о помощи.Дайна больше всего теперь стремилась побыть вдали от людей. Одинокой она себя при этом вовсе не чувствовала. Но в то время как она мечтала об уединении, ее сверстники всячески старались завязать с ней знакомство и зазывали в свои компании. Никто не мог отдать себе отчета, почему в присутствии Дайны он чувствует себя необычайно комфортно и полным здоровой энергии. Одно ее присутствие в любой компании вносило атмосферу праздника, поэтому все неосознанно тянулись к ней за ее целительной жизненной силой. Любовные послания парней посыпались на Дайну как из рога изобилия, а подружки обожали делиться с ней своими сердечными тайнами.
Однажды юноша по имени Раймондас, в которого она давно уже была тайно влюблена, передал ей записку. В ней он признавался в любви и звал на свидание вечером возле моста. Прочитав любовное послание, Дайна почувствовала, как у нее сильнее забилось сердце. Получается, Рута была права, и ее молитвы богине Ладе, наконец-то, услышаны. Вечером ровно в назначенный час, девочка была на месте. Раймондас ее уже там поджидал.
– Привет, Дайна.
– Привет.
– Я хочу тебе кое-что подарить, – сказал Раймондас и протянул руку. У него на ладони лежал кулон – янтарное сердечко обрамленное серебром. – Сам сделал. Отец только с оправой помог.
– Спасибо… Буду всегда теперь его носить… – Дайна прижала кулон к груди.
Раймондас подошел ближе и нежно обнял девушку. Он рассказал, что уже две недели думает только о ней, но лишь сейчас решился открыть девочке свое сердце. Он сказал, что жить без нее не может и попросил, чтобы Дайна стала его девушкой. Та ответила, что он ей очень нравится, но она прежде должна обо всем хорошо подумать. После этого они стали часто встречаться и много времени проводили вместе. И с каждым днем Дайна все больше и больше влюблялась в спокойного и рассудительного Раймондаса. Он оказался замечательным человеком и заботливым другом. Дайна была счастлива, что судьба соединила их вместе. Однажды вечером на очередном свидании она призналась ему в любви:
– Милый, мне уже целых пятнадцать лет. Я чувствую себя достаточно взрослой, чтобы принимать самостоятельные решения. Я много думала и поняла, что никого кроме тебя мне не нужно. Я – твоя…
– Милая, я счастлив! Клянусь, что никогда никого не буду любить кроме тебя, – воскликнул обрадованный Раймондас.
Влюбленные договорились, что завтра они тайно уединятся в бане и проведут там вместе всю ночь. На следующий день с самого утра Дайна не могла думать ни о чем другом, как о предстоящем свидании. Сладкие предчувствия не давали ей покоя. «Скорей бы уже наступила долгожданная ночь» – нетерпеливо думала она про себя. Ей не хотелось никуда выходить из дому, хотя погода на улице стояла жаркая и друзья позвали ее на речку купаться. Дайна никуда не пошла, сославшись на усталость. В обед она прилегла на кровать. В комнате стояла духота, девочку разморило и она погрузилась в глубокую дрему. Ей приснился кошмар. Во сне она видела как ксендз на телеге груженой железным ломом ночью подъехал к месту на берегу реки, с которого имели обыкновение сигать мальчишки, и стал бросать в воду привезенный лом. И так продолжалось несколько ночей. А потом она увидела толпу ребят идущих жарким днем купаться; среди них был и ее любимый. Ничего не подозревая, Раймондас первым разбежался и головой вниз нырнул в реку. Почти сразу же раздались крики плескавшихся поблизости детишек. Все подбежали к краю берега и с ужасом увидели кровавые пятна на воде и безжизненное тело парня с пробитой головой… В этом момент Дайна проснулась от громкого стука входной двери и топота босых ног – с речки прибежали ее младшие братики, ставшие свидетелями гибели Раймондаса. Они спешили сообщить сестре ужасную весть. Но едва их увидев, Дайна и сама уже все поняла…
Много дней после трагедии Дайна была безутешна. Дальнейшая жизнь потеряла для нее всякий смысл. Не раз приходила ей в голову мысль пойти и утопиться с горя в той самой злосчастной заводи. Однажды в очередной раз утирая накатившиеся на глаза слезы, она почувствовала бабушкино кольцо на руке. И тут ее осенило, что все ее пророческие сны начали происходить с ней именно с того дня, как она одела это дурацкое кольцо. И ритуальные прыжки через костер тут совершенно ни причем: ведь с Рутой же ничего особенного после этого не случилось. Кто-кто, а ее лучшая подруга уж точно не стала бы держать язык за зубами, если бы с ней произошло что-то необычное. Дайна была в этом абсолютно уверена. Девочка сняла с руки кольцо, вышла из дому и пошла к колодцу.
– Господи, сделай так, чтобы вовеки не видать мне больше никаких вещих снов, – тихо прошептала Дайна, сняла с руки колечко, свой серебряный Дар, и бросила его в глубокий колодец.
Это сработало. С того самого дня больше никакие пророческие сны об умерших ее не посещали. Дайна снова превратилась в обычную советскую школьницу с обычными подростковыми интересами и заботами.
Петраускас меж тем не сидел сложа руки и все свое время посвящал расследованию гибели юного Раймондаса. Жестокость и подлость преступления потрясла участкового до глубины души, и для него стало делом чести найти преступника. Он тщательно изучил железяки, которые вытащили со дна речки, и сумел найти бывших владельцев некоторых из них. Почти все опрошенные свидетели указывали на то, что когда-то их выпрашивал ксендз якобы для хозяйственных нужд храма. Затем путем осторожных расспросов участковый нашел несколько ребят в разное время пострадавших от сексуальных домогательств священнослужителя. Свои показания дала ему и Дайна, умолчав при этом, про сон, который она видела в день гибели Раймондаса. Когда все необходимые доказательства и показания были собраны, Петраускас допросил самого ксендза и обвинил его в растлении малолетних и в умышленном убийстве по причине личной ненависти. Но довести дело до суда ему не удалось: испугавшись широкой огласки и всеобщего позора ксендз повесился. После его кончины вскрылся и неопровержимый факт надругательства им над несчастной сиротой – в его доме обнаружились многочисленные порнографические фотоснимки несчастного ребенка, которого он принуждал позировать в обнаженном виде.
Шли годы. Дайна закончила школу и поступила вместе с Рутой в городской техникум, чтобы выучиться на швею. Затем произошла наша с ней встреча, за которой последовала цепь известных событий, счастливо завершившихся подготовкой к свадьбе. За пару дней перед нашим бракосочетанием мать попросила Дайну набрать воды. Вернувшись от колодца и поставив ведра на кухне, Дайна вдруг заметила на дне одного из ведер какой-то небольшой предмет. Нагнувшись, она увидела то самое серебряное колечко бабушки Агне, которое после гибели Раймондаса она бросила в колодец много лет назад. От страшных воспоминаний о тех трагических днях у нее больно защемило сердце. Она снова хотела выбросить кольцо от греха подальше, но что-то ее удержало сделать это немедленно. А ночью ей впервые за много лет снова приснился вещий сон. Дайне привиделось во сне, что мы вместе с ней вдвоем отдыхаем на Черном море. Солнце, море, песок, праздничное настроение – все как положено на курорте. После окончания отпуска мы поехали на поезде. Уютное купе, дорожные разговоры, убаюкивающий стук колес. Казалось бы ничто не предвещало беды. И вдруг посреди ночи прогремел чудовищной силы взрыв. Наш вагон опрокинулся так, что все выходы были заблокированы. И почти сразу начался пожар. Все потонуло в ядовитом дыму, дышать было совершенно нечем. В полной темноте мы на ощупь нашли друг друга и сомкнули объятия. А потом наступила вечная тишина. Дайна увидела полностью развороченные колоссальным взрывом два встречных состава, возле которых метались обезумевшие от ужаса и боли раненные пассажиры – женщины, старики, дети. На большинстве из них горела одежда. А кругом были лишь бесконечные просторы степей и лесов. И Дайна хорошо знала, что где-то там в одном из охваченном пламенем вагонов лежали крепко обнявшись два мертвых тела – ее собственное и мое…
Дайна проснулась в холодном поту задолго до рассвета. Сомнений у нее не было – все произойдет именно так. Несколько часов она неподвижно лежала, уставившись в потолок. Лишь перед утром сон снова овладел ей. На этот раз она увидела бабушку Агне. Та сидела в своем любимом кресле у себя дома и что-то вязала из шерсти длинными спицами.
– Здравствуй, внученька, давненько же мы не виделись, – как ни в чем ни бывало сказала знахарка. – Вот, вяжу носочки для внучков. Да не знаю, сгодятся ли…
– Мы с Андреем умрем в том поезде?
– Может и сгинете, а может и милует вас Господь – этого я не знаю. Ты лучше мне вот что скажи, колечко-то мое опять что-ль выбросить собралась?
– Собралась... Прости меня, бабушка. Не могу я больше мертвецов видеть. Сил никаких нет. За что мне это судьба?
– Судьба твоя – людям добрым помогать и крест свой безропотно нести. Господь тебе через меня великую Силу дает, не отказывайся от этого Дара. Грех это большой. Откажешься – и себя, и мужа ни за что погубишь… Но как тебе поступить – сама решай. Мое дело – предупредить.
Опечалилась Дайна, сидит не знает, что и сказать.
– А еще я тебе подарочек принесла, от дружка твоего сердечного, – загадочно сказала бабка Агне, достала откуда-то из под полы маленький сверток и протянула его Дайне.
Развернув тряпочку, та увидела нательный серебряный крестик с вкраплениями из янтаря.
– Раймондас! – воскликнула девушка.
Когда она подняла голову, чтобы поблагодарить бабушку и выспросить подробности, той уже и след простыл.
Проснувшись, Дайна тут же стала искать крестик, который она только что сжимала в руке, но, разумеется, никакого крестика не было. Колечко она выбрасывать в итоге не стала – слишком свежи еще в памяти были воспоминания о страшном сне и предупреждение старой знахарки. А вскоре суета связанная с подготовкой к свадьбе полностью поглотила ее мысли, и страшный сон забылся. Когда наступил счастливый день свадебного торжества среди многочисленных гостей оказалась сестра Раймондаса, Хана. Она подошла к невесте, обняла ее и вручила подарок:
– Будь счастлива Дайна! Я хочу подарить тебе вот этот крестик. Случайно нашла его вчера утром в чулане и вспомнила, что его для тебя незадолго до гибели мастерил мой бедный брат… Я знаю, он бы очень хотел, чтобы ты его носила… – сказала девушка и заплакала.
Дайна тоже не смогла сдержать слез, крепко обняла Хану и сказала:
– Спасибо тебе, милая, обещаю, он всегда будет на мне…
Хана отошла, а Дайна еще долго не могла оторвать взгляд от подарка – это был тот самый крестик, который во сне ей передала бабушка Агне…
Вот такую удивительную историю рассказала мне моя жена, когда я спросил, зачем она надела себе на руку старинное серебряное колечко. Мне, советскому офицеру, убежденному атеисту и коммунисту, поверить во всю эту мистику была крайне сложно. Да я в тот момент особо и не поверил. Мало ли в мире случайных совпадений и загадочных происшествий, которые люди охотно списываю на потусторонние силы. Однако ж впоследствии у меня неоднократно возникала возможность убедиться, что сны моей Дайны имеют обыкновение сбываться. Более того, в моей опасной работе пророческий дар Дайны порой оказывал неоценимые услуги и нередко спасал жизнь и мне, и моим боевым товарищам. А в 1989 году мы оба вспомнили про ее страшный сон накануне нашей свадьбы. В тот год мы с женой отдыхали на Черном море, и под конец отпуска я взял билеты на поезд до Новосибирска, чтобы навестить там своих родителей. Уже на вокзале перед самым отправлением в наше купе прибежал дежурный по вокзалу и запыхавшись сообщил, что мне звонят из Москвы и приказывают отменить поездку. Костеря на чем свет свое начальство, вместе с багажом мы с женой вышли из поезда. Вернувшись на вокзал и взяв трубку в кабинете дежурного, я услышал приказ немедленно явиться в Контору. Пришлось ближайшим авиарейсом вылетать в столицу. Дело касалось – теперь уже можно об этом говорить – тайной подготовки предателями вывоза золота Коммунистической Партии в один из Швейцарских банков. По прилету в Москву из экстренных выпусков новостей мы с Дайной узнали о чудовищной катастрофе под Уфой на перегоне Аша – Ушу-Теляк, где в следствии преступного разгильдяйства взорвались и выгорели дотла два встречных поезда Новосибирск-Адлер и Адлер-Новосибирск, билеты на который мы сдали перед самым отправлением. Тогда сгорели заживо и задохнулись от дыма около шестисот человек, в том числе больше ста детей. Вполне может статься, что такая же страшная участь ждала и нас с Дайной, если бы она не последовала совету бабушки и не стала отказываться от навязанного ей знахарского Дара.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге