Совещание. Сентиментальная повесть

Пролог

Кто много говорит — не знает ничего.

Кто сетует на удачу — узнает цену словам на опыте.

Кто боится — проигрывает.

Если бы я сказал тебе, что люблю тебя, ты бы подумала — что-то не так.

Я не многолик, у меня лишь одна маска.

Я знаю, что пики — это копья солдат, трефы — орудия войны,

Я знаю, что бубны — это деньги на военные нужды,

Но моё сердце — другой масти...

(Sting. Shape Of My Heart)

… Мой медленный двойник из вещих снов знает обо мне всё, и даже больше, чем всё. Он знает, что было задолго до моего рождения, и что со мной будет через год, и когда я умру, и как поведу себя в той или иной ситуации, ведь он тысячелетиями наблюдал за мной, прежде чем вложить в мою голову первую мысль.

Иногда мне кажется, что человеческий мозг, как антенна, не генерирует, а только накапливает знания о мире, и ограничивает текущую в наши головы информацию, и кто-то невидимый внимательно следит, чтобы не переборщить, захлопывая крышку в нужный момент. Чтобы мы не тронулись умом, когда узнаем всю правду о себе, когда вспомним всё, что происходило с нами по ту сторону стены, которую мы называем сознанием.

Глава 1. Смартфон

Я стою на мосту, вдыхая ледяную сырость декабрьского воздуха и вглядываясь в свинцовую поверхность воды: там, далеко внизу — городская река похожа на Стикс… Внутри ещё ноет обида. Перевариваю всё, что произошло на последнем совещании. Они договорились, не иначе! Молчаливый заговор я чувствовал кожей, входя в здание университета в течение последних двух месяцев.

Идя мимо, замедляет шаг усталый полицейский, подозрительно глядит в мою сторону. Останавливается неподалёку, положив ладони на каменные перила. Усмехнувшись, я зачем-то киваю ему. Он приветливо качает в ответ головой и с любопытством оглядывает серую водяную поверхность под мостом. Его озабоченное лицо как будто светлеет: я не похож на потенциального самоубийцу.

Низко опустив голову, я всё гляжу на воду и перематываю невидимую кассету в голове, на которой всё подробней проявляется каждое слово, жест, взгляд моих недругов, которых я учтиво называл столько лет коллегами.

Ветер на мосту свежий, холодный и тонкий, как сквозняк. Прямо под мостом, посередине реки, плывёт белый бумажный кораблик. Огромный, размером с рождественского гуся. Я глазам своим не верю. Это кажется невероятным.

В левом нагрудном кармане завибрировал смартфон. Миша. Мой бывший студент и ученик, один из первых выпускников, которого я до сегодняшнего утра считал своим человеком. Мне казалось, мы даже дружили.

— Слушаю… — произношу я, стараясь придать голосу безразличный, слегка покровительственный, тон.

— Андрей Борисович? Я хотел сказать, что от меня ничего не зависело. Понимаете, это давно витало в воздухе. Наверху решили, что смена поколений в руководстве пойдёт на пользу всему факультету. Это жизнь… В конце концов, это не конец света — вы будете преподавать, не нагружая себя рутиной. Чистое, ничем не обременённое творчество… У Вас ведь потрясающие лекции!

— Михаил Аркадьевич, каких поколений? Вы в своём уме?

Руки затряслись. Мне ещё нет и сорока пяти. Щенок возомнил из себя молодого Аполлона, хотя и ровесник моей жены. Всего пятнадцать лет разницы!

Обуздываю гнев и холодно отвечаю:

— Михаил Аркадьевич, когда Вы будете подсиживать декана, а со временем и ректора, советую выбирать более корректные оправдания Вашей подлости.

Нажимаю на кнопку. Всё. Сердце бухает в груди, будто колокольное било. Ощущение горячего стыда и унижения накатывает жаркой волной.

Дело было обстряпано безупречно: меня обсудили в самом доброжелательном тоне, указали на ошибки, посетовали на то, что я не справляюсь с объёмом работы. Всё время ссылались на Мишу: Миша сделал то и это, держит руку на пульсе времени… На самом деле Миша повел себя, как Крошка Цахес.

Всё, чего он добился на кафедре, происходило с моей подачи и с моей помощью. Я приглашал его домой. Не жалел времени на занятия с ним. Он незаметно стал другом дома. Я выхлопотал ему место в университете, брал его на встречи с нужными людьми, среди которых были весьма полезные чиновники. Я ввёл его, как ученика и друга, в узкий круг людей избранных, замкнутых, влиятельных в нашем деле. Помог с диссертацией, нашёл средства на издание книги… Делился идеями. Подсказывал их техническое воплощение, великодушно отдавал ему наработки, планы…

Миша был внимательным к деталям, добросовестным исполнителем — не отнимешь. Но — совершенно бесплоден в интеллектуальном смысле. Большая эрудиция, высокая трудоспособность, но — ничего своего.

Внутри посмеивается ехидный бес: вспомнилось, с чего начинал Миша научную карьеру. Он ещё студентом вовремя подносил графины с водой во время научных докладов, мыл стаканы в дни конференций. Я был тогда нужен ему, да. Как тяни-толкай.

От ощущения несправедливости у меня звенело в ушах и диафрагму внутри окатывало ледяным ожогом. Когда я последний раз так нервничал?

Смартфон завибрировал снова, сердце опять тяжело ухнуло и взлетело внутри. Чёрт, надо бы переложить в боковой карман. Говорят, это вредно, держать эту электронную штуку так близко к сердцу. Руки ходят ходуном, нажимаю на кнопку. Что ему ещё от меня нужно?!

— Алло… Алло, Андрей! — голос Алисы альтовый, дорогой, спелый, как у оперной примадонны. Смартфон выскальзывает из неверных пальцев. Я ещё некоторое время слышу её медовое «алло», улетающее вниз. На воде раздаётся всплеск. Растерянно провожаю бумажный кораблик взглядом, он уже далеко.

Полицейский издаёт что-то вроде: «Гм… Гм…», как вокалист перед тем, как запеть. Сокрушённо смотрит вслед улетевшему смартфону и изрекает:

— М-да-а-а… У Вас не лучший денёк, да? Сочувствую… Дорогая штуковина, наверное?

— Пустяки… — огорчённо отворачиваюсь я, чувствуя, что готов разрыдаться. Но это было бы так глупо, глупо и нелепо! Вымученно улыбнувшись, поворачиваюсь и ухожу, махнув ему рукой из вежливости. Дойдя до моста, оборачиваюсь. Полицейский стоит там, где мы расстались и смотрит мне вслед, расставив ноги и держа руки за спиной.

Машина не открывается. Чёрт, чёрт, чёрт! От досады я топаю ногой. Всё дело в проклятом смартфоне! Там хранится масса кодов, ключиков к моей повседневной жизни, клубок из нитей, связывающих меня с людьми: нужными, любимыми, полезными и — которые просто так, обитали в смартфоне, на всякий случай. Ещё — списки с научной литературой. Масса, масса нужной информации. Настроение портится всё больше.

Хорошо, что есть наличные. Машу встречной машине с шашечками. Как хорошо, что их вернули, теперь такси легко отличить от обычного авто. В этом есть что-то надёжное, устойчивое, из той, старой, жизни, где мы ещё не растеряли уверенности в собственных силах, и где не было этой унизительной, вызывающей тревожное чувство, зависимости от мёртвых вещей, умных скриптов и тонких микросхем.

Мы живём в старом центре, в сталинке, в просторной трёхкомнатной квартире, с высокими потолками. Здесь легко дышать. Вот и подъезд нашего дома. Выхожу из такси, за спиной мягко чмокает дверца. У скамейки, поставив чёрный ридикюль на холодную, окрашенную коричневой краской, древесину, стоит опрятная старушка, соседка. Вокруг неё весело тусит вертлявый той-терьер в красной фуфайке с белым бантом на спине. Увидев меня, он останавливается и приседает на асфальт.

— День добрый, Аглая Петровна, — вежливо здороваюсь я, на расстоянии чувствуя лёгкую неприязнь, — С наступающим…

— Здравствуйте, Андрей… — вежливо отвечает она, строго глядя на меня. — Взаимно.

Взбегаю по лестнице. В парадном гулко разлетается эхо моих шагов. Странно: мне почему-то легко и спокойно. Вот дверь, и на ней цифра «двенадцать». Ещё два дня, и в двенадцать ночи наступит Новый год. И мне ещё нужно купить подарки. Много подарков.

Ключ почему-то не хочет помещаться в замочной скважине так, как положено. Дёргаю, трясу рукой, пытаясь вытащить его и вставить заново. Из-за двери тянет ароматом чего-то мясного, вкусного. Доносится музыка, мой любимый Стинг. Shape Of My Heart. Дверь открываешь ты.

— Алька…

— Ну наконец-то. Андрей! Я уже волноваться начала!

Обнимаю тебя. Моё сердце червовой масти становится тёплым. На душе так спокойно, так легко. Тихо сжимаю твои плечи. Целую тебя в висок. Вдыхаю запах твоих волос. Они пахнут яблоками и чем-то ещё… Чем-то трогательным и забытым. Ловлю себя на том, что за много лет не спросил, какие духи ты любишь больше остальных.

Глава 2. Колокольчики

Просыпаюсь под утро. Алька дышит рядом — сонная, тёплая, жемчужная в полумраке. Гашу ночник на тумбочке. Сквозь узкий зазор между портьерами пробивается мутно-серая полоска света.

Очертания предметов в полумраке становятся всё более чёткими. Тихонько сползаю с постели и, стараясь не шуметь, иду в кухню варить кофе.

Педантично зажигаю конфорку, ставлю турку на огонь, насыпаю кофе, наливаю воду, пока она не достигает самого узкого места. Смотрю в окно поверх кухонных занавесок. Мне нравится смотреть из окна на пустой двор. Я вижу каждую деталь: двух кошек, рыжую и чёрную, сидящих на канализационном люке напротив окна, прибитый к дереву скворечник, бельё, покачивающееся от ветра — на балконе соседнего дома. Тихо прикрываю дверь в кухню, открываю форточку.

Турка издаёт угрожающий шипящий звук. Упс. Успел. Чуть не проворонил… Кухню заполняет густой кофейный аромат. Выливаю горячую жидкость в тяжёлую фаянсовую чашку. Сжимаю её обеими руками, с удовольствием ощущая, какая она уютная и горячая. Снова гляжу в окно. Там Аглая Петровна понуро выгуливает своего питомца. Пёс носится от дерева к дереву, залезает в кусты. Думаю о том, как важно быть кому-то нужным. И как замечательно нуждаться в ком-то. Без этих привязанностей, кажется, жизнь теряет всякий смысл.

Провожаю соседку взглядом, пока она медленно поднимается по ступенькам подъезда, открывает двери и терпеливо ждёт, пока её компаньон войдёт в подъезд.

Наконец, с наслаждением, медленно делаю первый глоток. Закуриваю первую утреннюю сигарету, затягиваюсь душистым дымом, выпускаю прозрачные колечки. Я люблю такие утра, когда можно спокойно собраться с мыслями. Не спеша продумать планы на день. Господи, как хорошо… Как же всё хорошо…

За спиной — тихие крадущиеся шаги. Не оборачиваясь, жду, когда Аллька закроет мне глаза ладонями. Это давно вошло в привычку, и поэтому я стою, не поворачивая головы, у окна. Это как будто часть утреннего ритуала. И, когда её пальцы закрывают мне глаза, ставлю чашку на подоконник.

— У-у-у… Накурил, курятина! — её голос весел и свеж. Она прижимается к моей спине. От неё пахнет мылом, мятной зубной пастой и чем-то ещё — уютным, родным.

— Брось курить! Гробишь себя.

Она говорит мне это всякий раз по утрам в выходные дни. Но это не «дежавю». Это — другое.

Мы пьём зелёный чай с бутербродами. Время будто остановилось. Я с облегчением думаю о том, что сегодня не нужно никуда спешить. Можно вообще не выходить из дома, по которому вечность ходит на цыпочках, а вещи почему-то никогда не ломаются, не пачкаются и не стареют.

— Что там было на твоём совещании?

— Ничего интересного. Всё, как обычно. Предновогодний корпоратив. Пара глотков шампанского. Болтовня какая-то. Формальности. Я же там на полставки… — добросовестно стараюсь вспомнить что-то интересное, но зацепиться не за что. Как-то выветрилось всё из головы, хоть убей, вместо событий какая-то невразумительная муть..

В прихожей приглушённо тренькает мобильный телефон. В куртке, наверное. Иду вглубь коридора, вытаскиваю телефон из нагрудного кармана. А это что? Чьи-то очки… Автоматически засовываю их обратно. Звонит Мишка.

— Привет, старик, — кричит он в трубку, видимо, перекрикивая шум, — Вы дома празднуете? Зашёл тут в магазин, решил заблаговременно позвонить и поздравить, а то намечается плотная программа. Разбег в ширину! — он смеётся, я тоже ухмыляюсь.

Мишка, мой бывший ученик и друг, женился на дочке какого-то крутого чиновника из министерства образования. У богатых свои привычки.

— Я тут гонца к тебе отправил! Не знаю, смогу ли дозвониться потом — мы на дачу уезжаем, всем семейством. Тоска, не передать! Как вы там?

— Нормально. Дома отмечаем.

— Ладно. Берегите себя, много не пейте. Вернусь — проверю!

— Миш, кто-то в двери звонит… Минуту.

Открываю. На пороге какой-то бледный гном в шапочке Деда Мороза с огромной картонной коробкой в руках.

— Это от Михаила Аркадьевича. Примите.

Поспешно благодарю, но парень уже спускается по лестнице, обронив:

— Не за что!

— Алё! Алё, гараж! — надрывается трубка в моей руке.

— Да! Это курьер.

— Ну всё… Моя душенька спокойна! Созвонимся числа второго! Спасибо тебе! Если б не ты… В общем, ты знаешь. Альку целуй. Люблю вас и обнимаю. Пока.

Возвращаюсь в кухню с коробкой. Разглядываю собственный телефон. Обычная, надёжная Nokia. Что-то меня беспокоит, или кажется? Что не так?

Выкладываю на стол упаковки с подарками. Ручка «Паркер». Мечта графомана. Две коробки с туалетной водой — для меня и Альки. Какие-то изящные коробочки — наверное, какая-то косметика. Мандарины, апельсины, конфеты, шоколадные плитки в сверкающей фольге,, несколько бутылок шампанского… Ещё какие-то пакеты, свёртки. Судя по запаху, с какой-то копчёной снедью. Как всегда, с истинно купеческим размахом и неуёмной щедростью. А это что? Большая коробка с чем-то, видимо, хрупким и лёгким. Открываю и заглядываю внутрь. В картонных ячейках мерцают нежно-глянцевые ёлочные шары, серебристые колокольчики на узких шёлковых лентах… Гирлянда… И все эти сокровища перевиты разноцветной блестящей мишурой.

Алька искоса с любопытством разглядывает содержимое коробки. При виде ёлочных игрушек на её лице появляется детское выражение.

— Боже… Андрюша… Колокольчики! Какие красивые… — восхищённо шепчет она, а затем нараспев произносит:

— Дядя Миша Дед Мороз, он подарки нам принёс. Садись, доешь завтрак. Нам ещё за ёлкой идти. Теперь не отделаешься всякой там несчастной еловой веточкой для галочки.

Беру бутерброд и осекаюсь. Алька смотрит на меня как-то странно. Испытующе.

— А ты никогда не жалел о том, что выбрал меня? — вдруг спрашивает она.

— В каком смысле — выбрал?

— Ну… что ты тогда остался со мной?

— Когда — тогда?

— Ты прекрасно знаешь, когда. Когда у Алисы умер отец. Его хоронили всем университетом. Ты поехал провожать её. И приехал только под утро… Я тогда ждала-ждала тебя. А когда услышала, как ты вставляешь ключ в замок, притворилась, что сплю. И решила для себя: к чему дурацкие вопросы.

Я зачем-то смотрю на её руки, спокойно лежащие на столе. Задаю нелепый вопрос:

— А он что… умер?

Перебираю события в голове. Не понимаю.

— Ректор? Ну да. Сто лет назад!

— Алька… Ты о чём?

— Об Алисе.

— Не помню. Я, правда, совершенно не помню этого. Как это может быть?

Она смотрит прямо на меня ещё несколько секунд с недоверием, взвешивая мои неожиданные слова. Наверное, я выгляжу обескураженным.

— Вы что там, напились все тогда? Ну ё-моё...

Пожав плечами, беру бутерброд, откусываю.

— Ты не поверишь, но я даже не помню эту твою… Алису.

Алька вздыхает как-то кротко, облегчённо. Хоть и разочарованно.

— А мы с ней даже немного дружили. А потом она уехала вдруг. И даже ни разу не позвонила.

— Куда уехала? — автоматически интересуюсь я.

— Куда-то… за границу. Не рассказывала, так что подробностей не знаю. Она же была влюблена в тебя. Симпатичная. Умная. Отец — ректор. Ты бы мог сделать карьеру...

Она вздыхает. Отламывает кусок шоколада.

— Ну как не помнишь-то? Она была влюблена, как дурочка. А ты… Ну точно, ботаник! Как можно было не заметить? Только слепой не видел этого. Я ведь уверена была. Столько лет была уверена. А теперь вообще не знаю… — её голос кажется слегка растерянным.

Алька смотрит на меня поверх чашки, держа её обеими руками почти у самого носа.

— Что?

— Ничего… Знаешь, я думала, всё угаснет как-то, превратится в рутину. В скучную привычку. Я думала, это обязательно произойдёт. А это всё не происходит. И не проходит…

Мне хочется сказать тебе, что привычка — это же здорово. У людей, привязанных друг к другу, всегда есть какие-то только им известные привычки. В семье должно быть что-то такое, о чём можно было бы сказать: «У нас так заведено…» Так было у моих родителей. И у родителей моих родителей.

И ещё, прокручивая в голове странный наш разговор, мне хочется спросить: как ты жила с такой грустью? Алиса… Ректор… Сто лет назад. Какие-то мифические похороны, которых я даже не запомнил. Столько времени молчала. Партизанка…

Но я вовремя прикусываю язык, зная, что ты скажешь: «Ну какой же ты зануда!»

Вместо этого прикладываю палец к губам:

— Т-ш-ш…

Алька смотрит на меня ясным взглядом. Улыбка прячется в уголках подрагивающих губ. Её глаза прозрачны, как морская вода, и полны безмятежного покоя. И я молчу. боясь спугнуть моё тихое, уютное счастье, поселившееся здесь, кажется, навсегда.

Продолжение следует

Глава 3. Кораблик

— Смотри-ка, потемнело как… — Алька стоит у окна, раздвинув кухонные занавески и вытянув шею. — Наверное, будет снег. Странный декабрь… Тёплый какой-то. И снега ни разу не было. Включи свет, пожалуйста.

Щелкаю выключателем. Улица в проёме окна моментально темнеет. Наверное, надвигается снегопад. Сквозь стекло виднеется небо — тяжёлое, набухшее. Одиннадцать утра, а сумерки такие, что кажется — вот-вот наступит вечер.

Смотрю на Альку. Господи, какая же она хрупкая. Светится вся, становится как будто прозрачней. Сердце щемит. Откуда взялась эта ноющая боль?

— Знаешь, я, наверное, дома останусь… — тихо говорит она. — Тут ещё разобраться надо со всеми этими свёртками. Что-то начинать готовить. Оливье сделаю… Селёдку под шубой. Можно плов ещё приготовить. Будешь плов? — она открывает холодильник, осматривает его рассеянно, будто думая о чём-то своём.

— Аля… Ты почему грустная такая? — шагнув ближе, я глажу её волосы, целую в шёлковистую макушку, чувствуя растущую тревогу внутри.

— Тебе показалось! — она отрицательно качает головой. — Наоборот, я так рада, что мы наконец-то поговорили по-человечески.

Я пытаюсь её обнять, прижать к себе. Откуда это странное ощущение, как будто я долго её не видел, скучал по ней, скучал до звериной, неотвратимой, обжигающей всё внутри, тоски? Она отстраняется. Но не враждебно, нет. А как-то горестно, как делают чем-то больные люди, которым не до того. Как будто белый свет не мил…

— Хорошо. Я один схожу. Тут ярмарка недалеко, куплю ёлку. Что-то ещё купить? — я вспоминаю о том, что хотел накупить ей подарков.

— Огурчиков… Солёных. В салат. Всё остальное есть.

Она смотрит снизу вверх — доверчиво, и мне как-то невыносимо тревожно от её взгляда. Легонько отталкивает меня от себя. Это необъяснимо. Никак.

— Ну иди, иди уже… Не тяни! Мне дела надо делать.

Обуваюсь. Застёгиваю куртку. Закидываю на плечо пустую брезентовую дорожную сумку. Она стоит, прислонившись к дверному косяку, кутая плечи в серый пуховый платок. Оренбургский. Мишка подарил, на алькин осенний день рождения, из Оренбурга привёз — настоящий, как говорится, от производителя. Ловлю себя на том, что почему-то не помню, когда у неё день рождения. Помню, что осенью, в ноябре. А в какой день? Хоть убей.

— Аль… Ты какие духи любишь?

Она зябко пожимает плечами.

— А зачем?

— Какие духи тебе купить?

— Да ну… Не надо ничего. Всё есть. Потом как-нибудь. Выберемся вместе и потратим кучу денег. Не покупай без меня ничего такого.

— Я быстро! Одна нога там — другая здесь. Иди ко мне...

Она прижимается ко мне. Платок соскальзывает на пол.

— Если бы только знал… Как мне не хочется отпускать тебя сейчас. Иди, иди, пожалуйста. Мне поплакать надо.

— Почему?

— Да просто так! — Алька смахивает слёзы и смеётся. Или плачет. Разве её поймёшь...

— Человеки так устроены, Андрюша. Иногда им надо и поплакать. Просто так. Без повода. Если бы люди не плакали — они бы уже все сошли с ума и превратились в стадо диких обезьян.

Вот бестолковая… Дурочка моя. Сбегаю по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, как в детстве. В моём теле — лёгкость. В моей груди — нежность. В моей голове — тысяча мыслей. Она всегда меня удивляла. Какими-то неожиданными мыслями, словами, поступками. Господи… Как же я люблю её.

Выхожу на улицу. Вспоминаю, что забыл дома мобильный. Nokia. Простой, кнопочный, надёжный телефон. Возвращаться не буду. Дурная примета…

Иду вдоль рыночных рядов. В сумке болтаются купленные солёные огурцы — маленькие, пупырчатые, самые «правильные» для оливье. Народ слоняется по рынку, поспешно, не торгуясь, сметая с прилавков оставшиеся не раскупленными мандарины, апельсины, сувениры, маски… В воздухе стоит негромкий гул голосов, шарканье шагов. За одним из прилавков стоит утренний курьер, в смешной шапочке, напоминающей то ли колпачок гнома, то ли фирменную шапку Санта-Клауса. В моём детстве деды-морозы выглядели иначе. Подхожу, улыбаюсь, здороваюсь. Паренёк тоже кивает мне, отвечает усталой улыбкой.

— Вы так быстро убежали. Я вам ничего не должен?

В ответ — недоумевающий взгляд.

— В каком смысле?

— Ну это же вы привозили подарок сегодня? Курьер. Большую такую коробку. От Михаила Аркадьевича?

— От какого… Аркадьевича? Вы, наверное, меня с кем-то перепутали… — гном пожимает плечами, — Я курьером не работаю. У меня вот… — он обводит рукой прилавок.

На прилавке стоят бумажные кораблики — огромные, грубой ручной работы, раскрашенные, с аппликациями из новогодних надписей и разноцветными крошечными прямоугольными флажками, висящими на ниточках.

— Это для чего?

— Да просто так… Можно положить подарки внутрь. Маленькие. Ну или там… конфеты. А можно просто так подарить. Для настроения. На счастье…

Счастье. Вспоминаю Альку, стоящую в прихожей, в платке, обнимающую себя за плечи, будто ей холодно. В груди как будто что-то переворачивается. Хочется домой. Мучительно, немедленно. Как ты там, счастье моё? Надо же, и телефон забыл, как назло. Не позвонить…

— Сколько такой?

Показываю на один из корабликов, ярко-голубой, праздничный, с нарисованными весёлыми рожицами-солнышками, с огромными цифрами, наклеенными вдоль бумажного борта. Продавец молча показывает пальцем на ценник. Не дёшево. Зато весело. Выкладываю крупную купюру, беру сдачу, не пересчитывая. Странный день сегодня. Нервы на пределе. А ведь утром всё так хорошо было. Чертовщина какая-то.

Прохожу к площадке, огороженной серпантином. На ней лежат ёлки. Перешагиваю через серпантин, переворачиваю одну, другую, третью…

— Мужчина, брать будете? — ко мне спешит низенькая коренастая бабулька в китайском красном пуховике с капюшоном, низко надвинутым на глаза. Я вдруг думаю: а ведь моя жизнь вполне себе так и ничего! На рынке стоять с утра до ночи не приходится. Я бы, наверное, не смог. Не выдержал бы.

— Лысые какие-то ёлки у вас...

— Ну вы опоздали, уж что осталось. Хорошие были с утра, пушистые. Так ведь разобрали уже.

Опоздал. Придётся брать, что есть. Бабулька вытаскивает откуда-то из-под низу маленькую ёлку. Ну, более-менее так… Ничего сосенка. Не такое страшилище, как остальные. Помогаю обвязать деревце джутовой бечёвкой. Расплачиваюсь, благодарю. Порядок.Осталось зайти в магазин. Купить Альке какой-нибудь подарок.

Уныло тащусь с ёлкой вдоль витрин магазинов. Что ей подарить? Никаких идей. Останавливаю взгляд на витрине ювелирного. Колечки, цепочки… Может, цепочку? Золотую. А что? Нормальный подарок. С деньгами туговато, правда, будет после праздников. Ничего, отобью. Пару курсовых, пару рефератов напишу, в конце концов, каким-нибудь богатым лентяям. В системе высшего образования это давно уже — надёжный и чистый бизнес. Ничего личного. Ничего…

Тонкая, почти невесомая цепочка ложится на ладонь.

— Упаковать как подарок? Там копеечная разница… — улыбается девушка, восседающая среди сокровищ. Киваю. Беру чек. Иду платить в кассу. Ну а что? Даже красиво. Весёлый новогодний кораблик с драгоценными сокровищами на борту. Весело. Ей должно понравиться.

Выхожу на улицу, с удовольствием втягиваю сырой воздух в лёгкие, спускаюсь по ступенькам. Очертания окружающего мира вдруг начинают двоиться. Чёткие грани расплываются, становятся мутными. Что у меня с глазами? Какая-то пелена. Как будто смотришь на всё сквозь слёзы. Размыто всё…

— Андрей Борисович… — кто-то трогает меня за рукав и произносит моё имя и отчество Мишкиным голосом. Мишка. Откуда он здесь? Говорил же, что уезжает. На дачу. Со своим «святым семейством».

— Андрей Борисович! С вами всё в порядке? Вас Алиса ищет. С ног сбилась, переживает. Говорит, с вами связи с утра нет. Я тоже звонил. Номер не отвечает. Ну слава Богу. А то я не знал, что и думать…

Я смотрю на него и ничего не понимаю. Сердце сжимается так сильно, так тревожно, что из-под ног уходит земля. Мне надо домой, к Альке. Она там с ума сойдет одна. И я же телефон забыл!

Мишка что-то говорит. Пытаюсь собрать звуки в осмысленные фразы.

— Андрей Борисович… Да на вас лица нет. Я вас даже узнал не сразу. А где ваши очки?

Продолжение следует

Глава 4. Очки

— С вами точно все в порядке?

Миша кажется обеспокоенным. Но что это за маскарад, черт возьми? Очки. Да, очки. Достаю их из кармана. Надеваю. Похоже, они действительно — мои. Очертания предметов уточняются, мир выглядит пасмурно и резко.

— Андрей Борисович, давайте в кафе зайдем. Просто посидим. Чаю выпьем. Вы, наверное, меня неправильно поняли утром.

— Утром? Но ты же сказал — едешь на дачу. С семьёй… Подарки прислал нам.

Миша смотрит на меня взглядом психиатра.

— Идёмте, тут рядом кафе. Стекляшка… Идёмте…

В кафе уютно, пахнет молотым кофе. Миша что-то говорит официантке, потом отходит в стеклянный угол у портьеры, и кому-то звонит. Я сижу как на иголках. Алька. Как она там? Сердце превращается в колокольчик — звенит, дрожит, в теле невесомость. Слабость. Может, я заболел?

Закрываю глаза. А когда открываю — передо мной уже стоит блестящий поднос с горячим чаем. Миша усаживается напротив, расстёгивает ворот тёплой джинсовой куртки, делает движение головой, как будто ему не хватает воздуха. Я смотрю на него сквозь очки. Осунувшийся он какой-то, под глазами круги.

— Я хотел сказать, что решил уйти из универа.

— Но почему?

— Так… Есть обстоятельства.

— Ну, ты глупишь… Ведь всё хорошо, должность, положение.

— Да какое положение? — Мишка криво улыбается. — Издеваетесь?

— А чем тебя не устраивает твоё положение? Ты младше меня на пятнадцать лет! А всё схвачено.

— На семь.

— Что на семь?

— Я младше вас на семь лет. Вы опять, наверное, что-то перепутали. Извините. Просто забыли, наверное. И ничего не схвачено у меня. Хваталки, наверное, короткие.

Наш разговор такой странный. Как будто не клеится. Мишка называет меня на «вы». Шутит он так, что ли. Я не понимаю, что происходит. Всё, как во сне. Не те слова, не те жесты. Всё непривычно, как-то не так… Не то… Как будто что-то случилось, а я не заметил. Стараюсь не подавать виду, что чувствую себя не в своей тарелке. Но дискомфорт — невыносимый. Хочется бежать из этого кафе.

У меня совсем нет времени, Миш… — говорю я. — Телефон забыл дома. Алька волноваться будет.

— Алька? — у Мишки озадаченный вид. Он опускает глаза и отхлёбывает чай.

— А что за подарки? Я ничего не присылал.

— Ну как же не присылал? — я начинаю нервничать. — Утром, ты позвонил, пришёл курьер, принёс коробку. Там были подарки… Колокольчики… На ёлку.

— Колокольчики? — он, кажется, искренне удивлён.

— Аля почему-то им обрадовалась так, как будто невесть что увидела …

— Андрей Борисович… Я не присылал никаких подарков. А колокольчики… Да, купил домой. Но никому ничего не присылал! — он говорит это уверенно, и я не знаю, что ответить ему. Мысли мечутся в моей голове, как испуганные рыбы.

— Вы Алей Алису называете?

— Далась вам эта Алиса. И ты, и Аля — вы что, сговорились?!

Мишка опускает глаза и сосредоточенно смотрит в стол.

— Вы не могли видеться с Алей сегодня утром. Она в больнице.

— Как?!

— Так… — Андрей берёт с блюдца конфету. Разворачивает её и засовывает в рот, глядя на меня спокойно и уверенно.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю… А как я могу не знать? Аля моя жена. Я думал, это не секрет для вас.

— Постой. Но… как?

— Мы поженились семь лет назад. Через полгода после того, как вы её бросили.

— Бросил? Что за чушь.

Мишка изучающе смотрит на меня несколько секунд. Потом говорит:

— Я не знаю, что у вас произошло. Я не врач, не юрист. Вы бросили Алю семь с половиной лет назад, одну, беременную., в долгах, как в шелках. С большим кредитом. В финансовую историю не вникал. Не до того было. А потом — уже было ни к чему ворошить. Вы просто не вернулись домой. Остались у Алисы. Позвонили, сообщили, что — всё, до свиданья, новая любовь, жизнь с ноля, и всё такое. Я же вам еще вещи привозил. Не помните? Что с вами, Андрей Борисович? Вам плохо?

Наверное, я побледнел. Такое ощущение, что лицо стало ледяным. Шевелю бесчувственными, как будто стеклянными, губами, не слыша собственного голоса:

— А потом? Что было потом? Говори…

— Потом она сделала аборт. Я не знал ничего. Приехал за вещами — она совсем была никакая. Ну, вы понимаете. Как тень. В общем, я сам ввязался во всё это. Не оставлять же человека в таком состоянии. Потом она долго не могла поверить в то, что вы не вернётесь. Вернее… что вот так всё закончится. Понимаете? Не было никакой ссоры. Во всяком случае, так сказала Аля. Вы просто однажды не вернулись домой. А через две недели попросили меня привезти ваши вещи. Аля их собрала. Я привёз.

— А она? — задаю я нелепый вопрос. Кафе кружится вместе с моей головой, и мне кажется, я куда-то падаю.

— Она болела потом. Лечилась. Депрессия. Не хочу вдаваться в детали. Очень тяжело было. Когда я забрал ее из больницы — мы поженились. Долги погасили. Алькину квартиру продали. На то, что осталось — сменяли мою однушку на двушку. Живём…

— Что за чушь, Миша? Как я мог этого всего не знать?

— Андрей Борисович. Вам было не до того. Новая семья. Свадьба. Жена. Карьера. Книги, презентации. Вы были поглощены… жизнью. Вам просто было… не до нас. Я думал, вы знаете. Никаких секретов не было. Она уволилась из универа. Работает дизайнером в рекламной фирме, всё нормально у нас. Хорошо всё. Вы просто… не заметили. Рассосалось всё само собой — и ладно. Никто не держал, не искал, не навязывался. Развод был не нужен. Вы ведь не были женаты. Официально, я имею в виду. Никаких обязательств. А что, надо было устроить скандал? Заставить делать то, о чём вы и слышать не хотели? Знаете, я решил так: пусть всё идёт, как идёт. Чем меньше шума — тем спокойнее. Ей — спокойнее. Что ей душу лишний раз баламутить? И вам с Алисой жизнь и репутацию портить — не было никакого смысла. Да и диссертацию как раз писал. С вами. Не то чтобы я за неё держался как-то. Но многое зависело от вас. Ещё раз взрывать ей жизнь? Она и так долго привыкала к новому … к новому дому. К жизни. Вообще, к жизни. Понимаете?

— Миша… Я не шучу. Я попрощался с Алей утром. На ней был оренбургский платок, который ты подарил. На полу — ящик с подарками. Там были колокольчики. Колокольчики, на ёлку… Белые такие. Серебристые, ну ты должен знать… Матовые… Я купил ёлку, между прочим! В моей сумке — солёные огурцы. Для оливье. Я купил ей в подарок кораблик. Бумажный. И золотую цепочку! Вот, видишь? — я достаю из внутреннего кармана крохотную коробочку, перетянутую блестящим золотистым шнурком, с бантиком наверху и протягиваю руку над столом, чтобы он рассмотрел. — Видишь? Она сегодня утром плакала отчего-то. А теперь готовит плов. И ждёт меня. Я забыл телефон дома. Такой, знаешь… Кнопочный. Nokia. И не могу даже ей позвонить. Сижу тут. А мне домой надо. Сегодня мы с Алей собрались отметить Новый Год. Миша… Это розыгрыш, да?

Мишка смотрит, не мигая. Тихо спрашивает:

— А кораблик где?

Я спохватываюсь. Лихорадочно шарю в карманах, заглядываю в сумку. Обронить не мог — он большой. Его трудно было бы просто уронить и не заметить. Я нёс его в руке. Неужели потерял? Но где? Когда покупал ёлку? А может, в ювелирке?

Мишка запускает руку за пазуху. Достаёт телефон. Почти такой же, как у меня.

— Звоните.

Беру телефон. Пальцы дрожат. Смотрю на кнопки. Чёрт… Чёрт, я не могу вспомнить её номер! Лишь где-то в глубине памяти смутно мерцают неразборчивые цифры.

Мишка участливо смотрит мне в лицо. Но что это? Он как будто двоится. Я вижу Мишку, цветущего, лоснящегося, довольного собой. И через мгновение — передо мной осунувшийся, уставший, похожий на загнанную лошадь, чем-то удручённый, человек.

— Я клянусь тебе. Вчера и сегодня мы были вместе с Алей. В нашей квартире. Я просто пошёл на ярмарку. За огурцами. И за ёлкой. Потому что сегодня мы собираемся встретить Новый Год.

— Андрей Борисович… — он отбирает у меня мобильник, опускает его в карман. Его голос тих, вежлив и твёрд, как у следователя:

— Это исключено. Квартира продана. Номер она давно сменила. Сегодня тридцатое декабря. Новый год празднуют завтра. Завтра мы с моей женой его тихо и спокойно отметим. Вдвоём. Ей нельзя волноваться. Понимаете? Вы не могли видеться с Алей ни вчера, ни сегодня. Она в больнице. На сохранении. На седьмом месяце. Сегодня вечером я заберу её домой. А второго января отвезу обратно в больницу.

Он сжимает виски и сильно потирает лоб ладонью, как будто у него приступ мигрени. Добавляет измученно:

— Колокольчики я действительно купил. И платок подарил. Оренбургский. Чтоб не мёрзла. Но вы тут совершенно ни причём. Постарайтесь это понять. Может, это просто вам приснилось. Не знаю. Я уже сам не знаю, что думать… Не лезьте к нам. Пожалуйста. Не трогайте нас… — он делает такое движение, будто отмахивается от меня.

— Но… Я хочу понять… Я же понять хочу… — почти шепчу я, ощущая, как весь мир, весь мой мир мгновенно покрывается трещинами, переворачивается и рассыпается в пыль.

Продолжение следует

Глава 5. Ключ

Дилинькает телефон. Взглянув на дисплей, Мишка говорит в трубку: «Да… Да…»

— Андрей Борисович, не уходите никуда, я вернусь сейчас.

Господи, что я здесь делаю. Тихо кладу деньги на поднос, выхожу из кафе. У входа в углу забираю купленную ёлку и останавливаю легковушку. Всё, что происходило в кафе, кажется сном. Водитель поглядывает на меня с тревогой. Киваю, мол, нет проблем. Всё нормально.

Вот и дом. Расплачиваюсь. Выхожу. Киваю Аглае Петровне — она опять гуляет у парадного с тойтерьером, виновато улыбаюсь в ответ на её удивлённый взгляд. Поднимаюсь по лестнице, как будто иду сквозь воду, держась за серо-зелёную стену — медленно, трудно, и гулкое эхо моих шагов становится низким, вязким.

Пытаюсь вставить ключ в замочную скважину. Не подходит. Совсем.

Брелок раскачивается, и неприкаянно болтается на нём прозрачный пластиковый ангел на цепочке. Дурацкий брелок… Пытаюсь вспомнить, откуда он вообще у меня взялся. Звоню. Это последняя надежда на то, что всё, что произошло сегодня — просто скверная шутка. Дверь приоткрывается, на двери цепочка изнутри. Какая-то девочка, лет двенадцати, осторожно смотрит в проём двери.

— Вам кого?

Из глубины комнаты долетает женский голос, мечется чей-то незнакомый силуэт:

— Ира, кто там? Отойди! — и уже у двери слышу — Мужчина, вы к кому?

Смотрю в зазор между зелёной стеной и приоткрытой дверью. Светло-зелёные обои, кусок настенной гравюры, как будто покрытой зеленоватой патиной, а дальше — виднеется зеркало, украшенное изумрудными стеклянными шарами и тонкими, изящными еловыми ветками, перевитыми блестящим дождиком. Чужое, всё чужое — там, внутри.

— Да я ни к кому… Ёлку принёс.

Не дожидаясь ответа, оставляю сосенку у двери и, чувствуя, как накатывает неожиданное удушье, спускаюсь вниз по лестнице. В теле ужасная слабость. Опускаюсь на скамейку у подъезда. Тойтерьер кружит вокруг меня, заглядывая в глаза.

— Андрюша… — всплёскивает руками Аглая Петровна. — Что ты тут делаешь?

— Алю искал.

— Холодно сидеть, простудишься ещё… — участливо воркует старушка. — Увидела тебя — не поверила глазам. Алечка переехала давно. Где-то через полгода после того, как ты … ушёл. А зачем тебе она? Андрюша, ты чего? Ты не пьян?

Отрицательно качаю головой. Смотрю на неё сквозь очки. Изображение расплывается, и не понять уже — то ли зрение шалит, то ли запотели стёкла, то ли заволокло глаза слезами. Она зачем-то ласково гладит меня по голове. Голос у неё не по-старушечьи звонкий, девчачий.

— Не рви себе сердце, Андрюша. Аля тебе всё равно не пара была.

— Почему это? Вы просто не знаете её! Аля такая…

— Да знаю, знаю… — Аглая Петровна, кажется, смотрит мне в душу. — Алечка умница, талантливая, хорошая. Я ж не в том смысле, что разные по уму… Беззащитная она, Андрюша. Хрупкая. Ей опора нужна, мужчина надёжный, ответственный. Не обижайся. Ты человек творческий, свободный, как ветер, тебе условия нужны. Натура крепкая рядом. Такая, что не разломаешь. А что Аля… Сирота. Как былинка. Разные вы…

Молчу. Удушье перехватывает горло. У подъезда мягко притормаживает «Лада» травяного цвета.

— Андрюша… Держись, на всех сердца не хватит. Это, кажется, по твою душу…

Из машины выскальзывает Алиса, на ходу запахивая тёмно-зелёное, развевающееся на ветру, длинное пальто. Быстро, уверенно идёт к скамье, присаживается передо мной на корточки, заглядывает в лицо. Её сухой, напряжённый взгляд ощупывает меня, как фонарик в ночи, темнеет, но в глубине её глаз бьётся беспокойный жёлто-зелёный огонь. Молча, деловито, уверенными движениями, ощупывает моё лицо, сжимает запястье. Её пальцы нервные, горячие, сильные. Взгляд сосредоточенный, как у медсестры. Я узнал тебя, Алиса, по твоему властному взгляду, по запаху лаванды и хвои, розового масла и чего-то ещё, чему нет названия в моём словаре …

Хочу встать, вынырнуть куда-нибудь, наконец, из этого тягостного сна, потому что дышать здесь уже нечем, но Алиса легонько надавливает на плечо, давая понять, что вставать не нужно. Обыскивает карманы. Вытаскивает очки, ключи. Крепко сжимает целлулоидного ангела в ладони.

— Сиди. Сейчас… — её голос тих, строг и бесцветен. Она поворачивает голову к машине, машет рукой и негромко командует:

— Миша, сюда иди. Быстро!

Мишка вырастает надо мной, нависает качающейся тенью.

— Неотложку, может, вызвать, Алиса?

— Нет. Кто их знает, когда они приедут. В больницу надо везти сразу, я сейчас созвонюсь с кем нужно. Губы синие. Не нравится мне всё это…

Глава 6. Параллельная реальность

— Ну, как ты тут, старик? Как самочувствие? — Женька улыбается иронично, как всегда.

— Ничего, нормально… — пытаясь улыбнуться в ответ, говорю я, ощущая в себе благостный покой и тепло. Мне уютно в постели, надёжно, и нет изматывающей щемящей невесомости, падения, которое испытываешь иногда, спускаясь на первый этаж в быстром лифте. Это состояние не покидало меня все предновогодние дни.

— Напугал всех. С новым годом тебя.

— Да, что-то я подкачал. Как встретил новый год?

— Дома, как обычно. Тихо, по-семейному. С Ириной. Алису с Артёмкой к себе позвали. Жена, сестра, дети. А больше никого не было. Как-то не до шумных вечеринок.

Женька стоит у окна, в белом халате, наброшенном на плечи. Он не обязан посещать меня. Он психиатр. Просто — многолетний друг и всё.

— Как у меня дела? Что это было?

— Да ничего особенного. Небольшая катастрофа сердца. Микроинфаркт. Могло быть и хуже. Алиса вовремя кинулась. Всё хорошо сложилось, старик. Хорошо, что встретился с Мишей, что Алиса догадалась, где тебя искать. И что я оказался на связи. И что удалось быстро утрясти все формальности с больницей. Хорошо, что не куришь. Всё хорошо. Всё… Только ты подкачал.

Он замолкает. Смотрит на меня, оценивающим взглядом, как смотрят врачи на пациентов. Отвечаю, стараясь придать голосу убедительность:

— А что теперь? Я в норме.

— Теперь надо спокойно восстанавливаться. Главное — не думать ни о чём, что вызвало стресс. Гони от себя все плохие мысли.

Вспоминаю, что бросил курить лет семь назад. С подачи Женьки. Как-то всё само собой отвалилось. Всё, что связывало меня с прежней жизнью.

— Я, конечно, задам бестактный вопрос сейчас. Но… — Женька садится на стул у больничной кровати. У него взгляд внимательный и серьёзный, как будто он говорит с неизлечимо больным пациентом.

— Как ты вообще там оказался?

— Где?

— Ну там… Где ты жил раньше. Ты пойми меня правильно. Считай, что я спрашиваю тебя, как врач. Хотя, ты же понимаешь — Алиса мне человек не чужой, сестра…

Я доверяю Женьке. Знаю, что он спокойно воспримет всё, что я ему сейчас расскажу. И рассказываю о событиях последних дней перед новогодним праздником, боясь перепутать реальное с нереальным. Хотя и сам вряд ли понимаю, где здесь реальность, а где она теряется, и начинается какая-то чертовщина, которую трудно назвать галлюцинацией.

Рассказываю подробно о том, как пришёл домой с работы — не сюда домой, а туда, в параллельной реальности, где была Алька. Как забыл телефон дома, идя на рынок за ёлкой и за подарками. Про посылку, про странного курьера, который оказался не курьер вовсе, а продавец новогодних подарков на рынке. Про бумажный кораблик. Про то, как я вернулся с рынка, и к замку не подошёл ключ. И о том, что в той квартире, из которой я вышел накануне новогодней ночи, живёт какая-то чужая женщина с ребёнком. И даже интерьер в прихожей — другой.

Он недоверчиво смотрит не меня, встаёт, ходит, останавливается и смотрит в окно, опершись о подоконник.

— Понимаешь, всё это так реально… Ну я же не похож на шизофреника?

Женька пожимает плечами, отрицательно качает головой в ответ.

— Нет. Не похож. А вообще… Кто знает, что такое шизофрения. Мы об этом знаем не больше, чем о параллельных реальностях. Лично я не верю ни в какие параллельные реальности. У тебя просто психический сбой. Нервный срыв. Возрастной кризис. Относись к этому проще. Это был сон. Просто — сон наяву, и всё. Если что-то в этом роде будет ещё — просто звони мне. Не экспериментируй.

Замечаю, что за окном уже начинает смеркаться. Он оборачивается и спрашивает:

— Домой поедешь?

— Куда?

— Домой.

Наверное, у меня слишком озадаченное выражение лица. Он натянуто улыбается, достаёт из кармана халата звякнувшие ключи с брелком. Пластиковый ангел покачивается на цепочке, как повешенный прозрачный человечек с крылышками. Да, я вспомнил. Брелок подарила мне Алиса. В памяти всплывает сцена из прошлых лет: она машет брелком на пальце, прикрепляет к кольцу ключи. Это ключи от нашей квартиры, в которой мы с ней с тех пор живём.

— Держи, Алиса передала. Попросила забрать тебя. На праздники. А там посмотрим… Как фишка ляжет. Очки на тумбочке. Вон там, на стуле спортивный костюм. Алиса купила, тёплый, классный. И кроссовки. Хотела под ёлку положить. А ты сбежал. Сачканул, можно сказать. Шучу…

Я беру ключи. Надеваю очки. Смотрю на стул. Костюм аккуратно свисает со спинки стула. Новенький, светлый, в магазинном целлофане. Рядом открытая коробка с белыми кроссовками. Алиса любит покупать подарки. И чтобы всё было белое, светлое. Говорит, на светлом лучше видна грязь.

— Одевайся пока в свои обновки. Всё новое. Новая жизнь! — Женька ухмыляется. — Не торопись. Спокойно, старик. Беречь себя надо будет на первых порах. Алиса договорилась с медсестрой — лечиться дома будешь. В привычной обстановке. В больнице, говорит, тоскливо тебе будет.

Я киваю. Соглашаюсь. Действительно, здесь не очень-то весело. Одному.

— Алиса где?

— Я сам отвезу тебя. Она попозже подтянется. Уехала по каким-то срочным делам. Артём у нас. Заедем, заберём его и — домой. Домой! Дома даже стены лечат.

Мы спускаемся в лифте, выходим на улицу.

— Осторожно, скользко… — Женька не спеша спускается с заснеженной лестницы, поглядывая в мою сторону. Под ногами скрипит снег, вокруг медленно кружат редкие снежинки. От шоссе, спрятанном за строгими старинными домами доносятся звуки едущих машин. Больница находится недалеко от центра города, и сюда долетают и вскрики автомобильных сирен, и смех невидимых людей, и карканье ворон. Мы садимся в уютный "BMW" и уличный шум исчезает, как будто кто-то выключил все звуки извне.

Всё, что со мной произошло — просто параллельная реальность. Действительно, простое и логически безупречное объяснение. Мимо окон машины проплывают заснеженные и почти безлюдные тротуары, сверкающие гирлянды витрин с замершими в них манекенами. Людей на тротуарах мало, почти все разошлись по домам, праздник же.

— А где твой смартфон? — не поворачивая головы, спрашивает Женька.

— Не знаю. Потерял.

— Где?

— Точно не помню. А, вспомнил. Я его уронил в реку. С моста.

Он качает головой:

— Ничего себе. Ну тогда клиническая картинка более-менее складывается во что-то осмысленное. Начудил ты, короче. Из-за смартфона.

— Сам не знаю, как я его выронил.

— Да и чёрт с ним. Купишь новый. Алиса сказала номер вернут. Из того, что было там в памяти — восстановят не всё, конечно. Но это не критично. Бывало и похуже. Ерунда, не переживай, старик.

Машина мягко тормозит, делая несколько плавных поворотов. Мы въезжаем во двор. Перед окном машины вырастает светлый, освещённый подъезд. Современный, комфортный дом. В престижном районе города. Здесь живёт Женька. А мы с Алисой — через квартал, почти в таком же доме. Это ещё одна реальность. Я в ней живу. Странно, что эти две параллельные реальности пересеклись. Вопреки всем законам и правилам, по которым живут люди. И подчиняясь которым много лет жил и я. Пока не произошла катастрофа. Катастрофа сердца.

Параллельные реальности никогда не пересекаются. Это аксиома. Почему это случилось — со мной? Почему они пересеклись во мне?

И которая из них — настоящая?

Я не знаю.

Не знаю...

Глава 7. Nokia

— Главное, не возвращаться к старому. Не оглядываться и не оправдываться... — вслушиваюсь я в Женькин голос. — Чувство вины, старик, это разрушительная штука, и к угрызениям совести отношение имеет не самое прямое. Я об этом годами думал, поверь — так и есть. Я рад, что ты больше не возвращался к азартным играм.

Женька по-своему деликатен, но не прячет смысл за тактичными словами. Он говорит всё — в лоб, называет вещи своими именами. Когда-то эта манера не церемониться с собеседником казалась мне проявлением жестокости. Я помню, что был игроком. И наломал дров. И как он спасал меня, терпеливо собирая по кусочкам, казалось, всю мою разлетевшуюся вдребезги, жизнь — в белом кабинете клиники.

Мы сидим в моей просторной, почти белой, кухне. Пьём чай с Женькой. Артёмка отпросился погулять. На улице ещё светло, но вот-вот наступят сумерки. В замке поворачивается ключ. Алиса влетает в прихожую, на ходу сбрасывая перчатки и пальто. Из-за её спины выныривает гурьба: двое женькиных детей и Артём, женькина жена, Лера, тихая, серьёзная, молчаливая со взрослыми, и дурашливая, общительная — с детьми. Артёмка обожает её. Почему она такая — для меня загадка.

Наконец-то все вернулись. Все целуют друг друга, обнимаются.Разбирают купленные друг другу подарки...

— Па, дядь Жень, смотрите! — в его руках огромный бумажный кораблик, величиной с рождественского гуся, мокрый, в разноцветных разводах. Но, видимо, из непромокаемой бумаги.

— Что это? Где ты это взял? — спрашиваю я.

— Мы с Андреем гуляли, у воды, в парке. Смотрим — плывёт... Мы его палкой вытащили. Андрей хотел его забрать, но папа ему сказал, нечего мусор в дом тащить. Ну я и забрал себе...

Алиса улыбается, глядя на нашего парня. Она не кричит на Артёма, хотя его не мешало бы и отругать за прогулки в парке, у воды, без взрослых и без спроса. Сегодня можно всё. День такой... Канун Рождества.

— Вытри его — на, держи... — Алиса протягивает Артёму белое «вафельное» полотенце.

— Выпачкается же, в краске всё будет, ма... — удивляется Артём такой неосмотрительности.

— Выстираем... — улыбается Алиса. — Это же акварель, а не грязь.

— Ау! Народ! Все посмотрели на меня... — её голос весёлый и властный. Я знаю, Алиса, тебе возражать бессмысленно, и себе дороже. Поэтому я смотрю и жду, что ты скажешь.

— Давай, командуй... — Женька залпом допивает чай и решительно ставит пустую чашку на блюдце.

Она окидывает взглядом всю сцену, целиком, как будто фотографирует всех присутствующих, и мы смотрим на неё, будто и впрямь позируем для семейного фото, и откуда-то сейчас «вылетит птичка».

— Ну что, едем? Мы с Лерой всё приготовили, сложили. Собирайтесь, поехали, отец с мамой ждут нас уже.

Спустя полчаса мы едем всей толпой на двух авто к родителям Алисы. Я рассматриваю её сильные, красивые руки, уверенно и крепко держащие руль. Я не вожу машину. Хотя всегда хотел. Мне даже снилось, как я сижу за рулём, куда-то еду, и дорога, и город, всё летит мне навстречу... Но водить машину мне нельзя. И это факт, с которым я давно смирился.

Мы ездим в родителям Алисы на все праздники. Нас связывает многое.

— Как отец? — спрашиваю я, глядя на дорогу сквозь чисто вымытые стёкла.

— Хорошо! Волновался, хотел тебя увидеть. Сказал, чтобы я берегла тебя. Вспоминал, как ты спас его тогда. А сам-то...

Отец Алисы уже на пенсии. Бывший ректор. Я вспоминаю давний случай — из тех времён, когда я ещё работал лаборантом. Мы тогда всей кафедрой приехали на день рождения Алисы. Я был один, Алька тогда осталась дома — её тошнило, а я даже не понял, почему. Было весело, мы много пили. Алиса блистала остроумием, флиртовала. Атмосфера становилась всё более звонкой, напряжённой, искрилась от юмора. Я в шутку сказал: «Нет, мне определённо надо на тебе жениться!»

Алиса вдруг уронила бокал на пол. И наступила тишина. А потом прозвучал её голос:

— Я согласна. Иди в кабинет отца, и сделай официальное предложение.

— То есть... — я слегка напрягся.

— То есть попроси моей руки. Как положено делать в приличных домах. И мы поженимся и проведём остаток жизни в супружеском счастье и согласии, в обществе наших детей, внуков и мраморных слоников, которые будут всю нашу совместную жизнь стоять в буфете на кружевной салфетке. Что, слабо? На спор! Давай разыграем папулю?

Потом она взяла оливку из вазы на столе, бросила её в розовый перламутровый рот и снисходительно усмехнулась:

— Да ладно, я пошутила. Не надо рисковать. А то ещё выгонит тебя с работы папик. За наглость.

Я чувствовал себя разгорячённым — вином, шутками, ощущением молодости и вседозволенности. Это всего лишь розыгрыш. Вся компания была уже под хмельком, мои коллеги и друзья Алисы дружно подзадоривали меня.

— Хорошо! — рассмеялся я. — Я пошёл.

— Куда? — голос Алисы звучал насмешливо, иронично, и было не понятно, разыгрывает она сцену или говорит серьёзно.

— Делать тебе предложение! — ответил я. Алиса расхохоталась мне в спину. Но поворачивать назад было уже поздно.

Вся соль розыгрыша заключалась в том, чтобы войти в кабинет и чем-то оправдать этот визит. Отец Алисы был серьёзным учёным, он бы просто не понял, если бы к нему ввалился пьяный лаборант без достаточно веского повода.

Идя по коридору, рассматривая маленькие картины и портреты в стеклянных рамках на стенах с гладкой бежевой штукатуркой, я придумал несколько вопросов, которые хотел задать ректору, чтобы оправдать своё вторжение в "святая святых«этого семейного ковчега. По работе, конечно. Я не собирался шутить до конца. Это была некрасивая шутка. Дома меня ждала Аля, она плохо себя чувствовала, и мне следовало бы остаться с ней в этот вечер.

Постучав в деревянную коричневую дверь, я подождал. За дверью послышался глухой звук. Будто что-то упало на пол. Но ответа не было. Наверное, я никогда бы не вломился к нему в кабинет. Но жёсткий, как наждачная бумага, смех Алисы, саднил во мне. Вернуться сейчас к подвыпившей компании ни с чем? Ну нет. На такой позорный проигрыш я был категорически не согласен.

Открыв дверь в его кабинет, я застыл. Ректор сидел в большом кожаном кресле, у книжных полок, занимавших всю стену за его спиной. Его тело казалось обмякшим, а поза, при которой одно плечо было намного выше другого и голова свешена набок — нелепа, неестественна. Он был так бледен, что лицо напоминало гипсовую маску.

Через десять минут его увезла карета «скорой помощи». У него тогда был обширный инфаркт. Но он выбрался. С тех пор вся семья Алисы считает, что ему повезло, и они обязаны мне жизнью главы семейства. Им страшно представить, что было бы, не войди я, разгорячённый вином, нахальный лаборант, в его кабинет, куда даже его супруга входила на цыпочках.

.

А после... После всё произошло так, как не должно было произойти. В конце концов я женился на Алисе. И началась новая жизнь... В ней уже не было ни игры, ни Али, ни меня самого — того, прошлого шалопая, который мог войти в кабинет ректора в его собственном доме, просто так, в шутку. Впрочем, с тех пор я входил к нему просто так. Этот строгий, даже суровый человек, почему-то доверял мне. И любил меня — как зятя.

Мы сидим за большим круглым дубовым столом, в добротном старинном доме, откуда когда-то Алиса уехала, чтобы жить со мной в новой квартире, подаренной её родственниками после всех наших передряг.

Как тогда пошутил Женька: «Со всей родни штаны сняли...»

На столе кутья, красное вино — церковный кагор, принесённый матерью Алисы из закромов подвала. Тонкие свечи в старинных латунных подсвечниках ещё не зажжены. Дети галдят где-то в глубине дома, в детской, которая называется так по-прежнему, хоть Алиса уже взрослая женщина.

Здесь чтут традиции, хотя никто не отличается особым религиозным рвением. В этом доме пьют редко и очень мало, поэтому сочельник тих и уютен. Отец Алисы показывает мне последние присланные ему откуда-то из-за границы новинки, изданные по какой-то из научных тем. Мне всё это сегодня не интересно, но я притворяюсь, что внимательно вникаю во всё, что он мне говорит.

Мне мучительно хочется пить. Наверное, это от лекарств, которыми меня пичкали с Нового года. Иду за соком в кухню. И вдруг вижу: на холодильнике лежит мой старый телефон, «Nokia». Надёжный, кнопочный. Я не верю своим глазам. Мне только стоит его взять в руки. Нажать на «горячую клавишу»... Дисплей вспыхнет, и в телефонной трубке послышится тёплое Алькино дыхание и свежий, чуть сонный, такой родной, голос. И мы все окажемся там, в той, параллельной реальности, где мы с Алькой вместе, где все счастливы, и ещё не совершено столько фатальных, неисправимых ошибок...

Я зачарованно смотрю на этот маленький предмет, способный сейчас изменить всё время и пространство моей неправильной жизни. Всё можно вернуть. Исправить. Вот же он, шанс, лежит передо мной, на кухонном холодильнике в доме отца Алисы, где много лет назад я вошёл в его кабинет по чистой случайности, чтобы не ударить лицом в грязь. Это ведь была просто шутка. Розыгрыш, круто изменивший мою бестолковую жизнь.

И вот я стою на кухне в доме родителей Алисы, уставившись на старый телефон. Из комнаты, где собралась вся семья, доносится негромкая музыка. Стинга любят все: от далеко не сентиментального тестя до Артёмки. Он звучит в больничном кабинете Женьки, в машине Алисы... Я знаю содержание его песен наизусть.

I know that the spades are the swords of a soldier

I know that the clubs are weapons of war

I know that diamonds mean money for this art

But that’s not the shape of my heart

Я знаю, что пики — мечи солдат, я знаю, что трефы — орудия войны, я знаю, что бубны — деньги на искусство убивать, но моё сердце другой масти...

Тяжёлые шаги в коридоре. Тесть за чем-то идёт в кухню. Сейчас он откроет холодильник, чтобы достать оттуда что-то съестное. Ловлю себя на мысли, что я всё время что-то ем, ем, ем... Всю жизнь я что-то ем.

— Андрей... Ну что ты? В порядке? Как себя чувствуешь? — похоже, тесть пришёл в кухню не ради того, чтобы взять что-то из холодильника.

— Нормально, Анатолий Николаевич. Просто вышел подышать тут, у форточки.

За столько лет нашего с Алисой брака я так и не научился называть тестя иначе, нежели по имени-отчеству.

— Дыши, дыши. Я просто на всякий случай. Пойду, думаю, посмотрю, всё ли у в порядке. Вдруг сердце прихватило, подумал. Не шалит?

— Нет, всё хорошо. Я сейчас вернусь.

— Ну, приходи, мы тебя ждём.

Он кладёт мне руку на плечо, сжимает слегка, ободряюще и по-свойски. Я думаю о том, что в наших размолвках с Алисой, которые случались на каждом шагу после женитьбы, он всегда был на моей стороне. Покупка отдельной квартиры для нас — тоже была его идея. «Сами разберутся...» — сказал он тогда. И никто не возразил.

Мы переехали, стали жить отдельно. Я избавился от разрушительной тяги к игре. Моя карьера пошла в гору. Все неприятности забылись, отошли на второй план. Почему именно сегодня мне лезут в голову все эти воспоминания?

He deals the cards as a meditation

And those he plays never suspect

He doesn’t play for the money he wins

He don’t play for respect

Голос Стинга звучит в моей голове, я помню каждое спетое слово: «Сдавая карты, он медитирует, а те, с кем он играет, не подозревают, что он играет не из-за денег, не из тщеславия...»

Я вспоминаю наш переезд, прозрачного ангела из пластика, который беспомощно болтается, как висельник, на брелке с ключами в руке Алисы. Она вручает мне ключи от нашего нового дома. Выходные. Воскресенье. Я ещё валяюсь в постели. Алиса стоит у огромного, ещё не занавешенного портьерами, окна и говорит как-то насмешливо и тревожно:

— Ну вот и всё. Новая жизнь. С нуля. Представляешь, судачат, что ты женился на мне из-за карьеры...

— Ты тоже так думаешь? Ты с ними заодно?

— Нет. Иначе я бы не вышла за тебя замуж. Не переехала бы с тобой сюда. А всё-таки, почему?

— Ты просто проиграла спор, и всё... — отшучиваюсь я.

Я тогда просто доиграл партию до конца. Если бы я не сделал этого — её отца, вероятнее всего, уже не было бы в живых. Странная штука — жизнь. Иногда мне кажется, это нами играет кто-то там, наверху. И глядит на нас сверху — маленьких и самоуверенных, распоряжаясь нашей жизнью, как будто испытывает нас на прочность.

He deals the cards to find the answer

The sacred geometry of chance

The hidden law of a probable outcome

The numbers lead a dance

Голос Стинга звучит особенно нервно сейчас: «Он играет, чтобы разгадать священную геометрию случайности, открыть закон вероятного исхода в танце чисел...»

Какие мы сдаём тесты, какие заваливаем экзамены? Зачем этот невидимый нами игрок, для которого мы лишь маленькие фигурки на огромном игровом поле, позволяет нам совершать роковые ошибки?

Иногда кажется, мы разрушаем свой обжитый, устоявшийся мир, исходя из личных интересов, желаний, от глупости или от безвыходности, от отчаяния — но в результате как будто кем-то подстроенной случайности ошибка, которая, как известно — личное дело, вдруг оборачивается чьей-то смертью, спасением чьей-то жизни, обретением счастья...

Смотрю на этот чёртов телефон. Вот он, перед глазами, с царапиной на дисплее. Не помню, как она появилась, но именно из-за этого изъяна я не спутаю этот кнопочный телефон, имеющий миллионы копий — с другим. Может быть, его вообще тут нет? И это лишь очередная галлюцинация, осколок параллельной реальности, в которой я всё равно ничего не пойму? В ней, в этой непрожитой тобой реальности, можно лишь побывать, ощутить себя внутри утраченной возможности, но никогда не поймёшь, как всё это, чёрт возьми, устроено. Господи. У кого я хотел выиграть? Кого хотел переиграть?

He may play the jack of diamonds

He may lay the queen of spades

He may conceal a king in his hand

While the memory of it fades

«... Он может пойти бубновым валетом, положить даму пик, он может спрятать в рукаве короля, пока все о нём позабыли...»

Беру телефон, вот он, на моей раскрытой ладони. Смотрю перечень контактов. «Аля», «Мама», «Миша»... Ещё какие-то незнакомые, позабытые мной, случайные имена. Телефонов Алисы, Женьки, тестя — нет. Скрупулёзно проверяю весь список. Разбудите меня. Нет. Я не сделаю этого. В соседней комнате слышны смех Женьки и тихое воркование тёщи, голоса наших жён, зычный голос тестя, возбуждённые крики и топот детей...

— Ну где же ты? — в коридоре слышны лёгкие уверенные шаги.

Это ты, Алиса, я никогда не спутал бы твою походку с чьей-то, даже если бы ослеп.

— Куда ты пропал?

В твоём голосе досада, и усталость, и надежда. Я здесь, Алиса. Я никуда не исчезну больше, не сбегу.

— Эй... — она смотрит на меня вопросительно и настороженно. — Ты опять от меня прячешься? Ой...

Несколько секунд она смотрит на телефон в моей руке. Потом на меня.

— Это твой старый... Ты его оставил тут, когда мы переезжали. Помнишь, мы купили тогда новый телефон, сменили номер. Мама никогда не выбрасывает ничего без спросу. Лежит тут, на холодильнике, годами. Он что, нужен тебе?

Она смотрит на меня и заполняет собой всю кухню — голосом, горьким запахом духов, и чем-то ещё, чем-то ещё...

* Стинг, Shape of My Heart/Форма моего сердца (альбом — Ten Summoner’s Tales/Десять рассказов призывателя, 1993 г.)

Глава 8. Шоколад

— Ну что ты смотришь так? — голос Алисы становится сухим, хрипловатым. — Да, я звонила ей. С этого телефона. Но это было почти семь лет назад.

— Зачем?

— Ну нельзя же было вот так… Всё пустить на самотёк.

— Что? Что пустить на самотёк?

— Всё… Всё, что мы натворили. Ты действительно хочешь об этом поговорить?

— Да, — отвечаю я, и чувствую, как на меня наваливается тяжесть.

— Может, потом поговорим?

— Нет, сейчас.

В коридоре — мягкие шаги. В кухню заглядывает тёща.

— Алиса, вы чего тут застряли? Вы не ссоритесь, случайно? Сегодня нельзя… Рождество же.

— Мама, мы скоро придём. Мы не ссоримся. Просто разговариваем.

— Дома не наговорились… — ворчит тёща и плотно прикрывает кухонную дверь снаружи.

Алиса вздыхает, садится за стол, разворачивает шоколадку. Делит пополам. Придвигает ко мне половину на шелестящей фольге. И я машинально отправляю лакомство в рот.

— Ты уверен, что это нужно сейчас?

Я киваю, глядя на злополучный старый телефон.

— Тогда пообещай мне, что после Рождества сходишь к Женьке. Просто на всякий случай. И сядь, не нависай над душой.

Я понимаю Алису. Она просто беспокоится. И я обещаю, что всё сделаю, как надо. Встречусь с ним у него на работе. Не как родственник, а как бывший пациент.

— Обещаешь?

— Да.

Алиса смотрит на меня с недоверием.

— Я когда-нибудь обманывал тебя, нарушал обещания?

— Нет. Никогда. Что ты хочешь знать?

— Всё...

— Хорошо. Когда ты остался у меня… После того, как папу увезли в больницу… Я думала, всё это несерьёзно. Что ты просто пожалел меня, и всё вышло случайно. Я была уверена, что эта интрижка просто блажь, и ты вернёшься домой. Но всё пошло совсем по-другому. Ты решил по-своему. Мама не задавала вопросов. Да и не до того было — она пропадала у отца в больнице. А я не понимала, как это всё могло произойти. И не хотела думать. Мы жили и всё. Только потом поняла, почему всё так сложилось.

— Что ты поняла?

— Что ты просто запутался. И спасался от всего. От всего… Ты помнишь, как они нашли тебя, звонили, угрожали? Я только тогда поняла, что ты не просто ушёл оттуда, где жил. Ты освободил её от всех неприятностей. Отвёл беду.

— Сбежал, да?

— Да… — голос Алисы звучит растерянно.

— Ты меня презирала?

— Нет… — она пожимает плечами. — Я об этом не думала. Нужно же было что-то делать. Господи… Знаешь, я вспоминаю сейчас об этом, как будто это было какое-то дурное кино. Твоя игра, и все эти неприятности...

— А потом?

— После того, как Миша привёз твои вещи, я чувствовала себя последней дрянью. Но потом на нас наехали кредиторы. У тебя случился срыв… И стало не до угрызений совести. Мы положили тебя к Женьке в отделение. Нашли деньги, уладили все вопросы. Папа подключил свои связи. В конце концов, если бы мы с тобой тогда не устроили весь этот… розыгрыш, и если бы ты не вошёл тогда к отцу в кабинет, его могло бы просто не быть. Он бы умер там, один. А мы бы даже не догадались, что с ним случилось.

— А зачем ты позвонила Але?

— Я не знаю. Мне нужно было сказать ей об этом.

— О чём?

— О том, что ты не бросил её просто так, потому что тебе так захотелось, или она тебе надоела… И потом — я узнала, что у неё долги. Мы говорили с ней почти час. Мне кажется, она поняла.

— Она плакала?

— Нет. Мы говорили о делах. О том, что кредит нужно погасить. Она сказала, что пытается продать квартиру. Я предложила помочь. Порекомендовала хорошего маклера. Она сначала отказалась, потом согласилась. У неё ведь и правда выбора не было. Да и у тебя тоже.

— Почему?

— Потому что… Ты серьёзно попал тогда, Андрей. И Алю подставил. Эти люди давили бы по беспределу. Это был реальный выход. Единственный. Иначе они точно бы кого-то убили бы. Убивали и за меньшие долги.

— Ты сказала ей об этом?

— Да. Иначе не было смысла звонить, говорить с ней. Потом мы созванивались с ней ещё несколько раз. Нужно было погасить кредит. Ты ведь оставил ей кредит, Андрей. Я предложила ей хорошего маклера. Без него было не обойтись. Там была сложная сделка, нужно было продать две квартиры, купить одну. Они же тогда с Мишей съехались. Из-за всего этого. Живут вместе. Ты, наверное, знаешь...

— Знаю. Теперь — знаю.

Думаю о том, чего стоил этот разговор Альке. И о том, что у Алисы просто талант уводить разговор в сторону конкретных вопросов и предметов, когда не до эмоций и слёз. Поэтому даже дети у неё не ревели никогда — знали, что напрасное это дело. Чувствовали вот эту её железную хватку, практичность, деловитость, вовлечённость в происходящее. Алиса видела из безвыходных ситуаций, казалось, не один, а сразу несколько вариантов выхода. Каждый из них по отдельности был не ахти, но все вместе внушали надежду на то, что всё устаканится как-то. Она никогда не была сентиментальной. Ждать от Алисы моральной поддержки или сочувствия было бесполезно.

Сквозь мягкий ворох мыслей в моей голове пробивается голос Алисы — немного ожесточённый, как будто она излагает отчёт. Отчёт о содеянном, да. О неизвестном нашем прошлом. Чёрный шоколад ещё горчит во рту. Горек твой шоколад, Алиса, горек, как больничное лекарство.

— Оформили как-то там тебе отпуск. Задним числом. Вместо больничного. Папа сказал, что так будет лучше. Чтобы не было лишних слухов и разговоров на работе. Ну что-то вроде медового месяца у нас, мол. Пока тебя не было — маклер подыскал квартиру, документы оформили. Потом тебя выписали из больницы. Я еле успела переехать к твоему возвращению и кое-как обустроить всё. Спешила так… Очень хотелось, чтобы ты вернулся в новый дом, чтобы уютно было. И никого кроме нас с тобой. Никаких старых историй, понимаешь? Женя сказал, тебе надо начинать всё заново. С чистого листа.

— А как же родня всё это… проглотила?

— Ну как… — Алиса горько усмехнулась. — С грехом пополам. Переругались тогда, конечно, все. Ужас… Женька разрулил. Даже не знаю, как. Спокойно сели, обсудили.

— Алиса… — я смотрю на кружевную салфетку, лежащую на столе, потому что не могу поднять глаза и взглянуть ей в лицо. — Почему ты не послала меня к чёртовой бабушке со всеми моими проблемами?

— Не могла. Понимаешь, всё как-то сразу навалилось… Ты, Аля, кредиторы… Бандиты же. Не расплести было этот клубок так просто.

— Ты, наверное, ненавидела меня тогда.

— Что ты, нет. Я же получила то, что хотела. Это было несправедливо, со всех сторон неправильно. Даже папа сказал, что нехорошо. Но я это получила. Кто же думает об издержках, когда хочет что-то получить. Так что мне винить некого. Я получила то, что хотела — и всё, что к этому прилагалось. И я поняла, что в положении. Ещё одна проблема. Беременность тогда была ну совсем некстати. Были мысли разные. Избавиться от ребёнка хотела.

— Алиса...

— Что Алиса? Алиса тогда ещё была круглой дурочкой. Влюблённой идиоткой. Перепугалась тогда. Думала: что я буду со всем этим триллером делать. Конфету хочешь?

Машинально киваю. Она шелестит фольгой, разворачивает две шоколадных конфеты. Мне — и себе. Некоторое время я молчу, пока шоколад не расплавляется во рту, окатывая горечью всё внутри. Вспоминаю лицо Артёмки, показывающего мне бумажный кораблик, прибившийся нечаянно к берегу речки в парке. Кораблик со счастьем, который я хотел подарить Альке, но потерял по дороге где-то там, в параллельной реальности. Артёмка. Сын. Как это? Его могло не быть вообще?

Морщусь так, как будто у меня зубная боль. Хотя не болит ничего. И даже наоборот, почему-то на душе становится тепло. Алиса трёт висок, расправляет салфетку под пиалой с конфетами, в который раз. Накрываю её руку ладонью. Отваживаюсь взглянуть ей в лицо — оно сейчас беспокойное, беззащитное. Алиса, ты же всегда такая уверенная, несокрушимая, как тайфун. Непробиваемая, как скала. Или я просто тебя толком не знал? А ведь не знал. Жил, будто на Луне. С обратной стороны. Что-то происходило вокруг — не замечал даже. Старался не думать, не видеть. Всё вокруг совершалось само собой, делалось само по себе, выстраивалось, вырастало из ничего, расцветало...

— Помнишь, в первый день, когда мы въехали в новую квартиру, я спросила у тебя, почему ты решил на мне жениться? — негромко спрашивает Алиса. — Если честно, даже не помню, что ты мне тогда ответил. Но ответ был какой-то верный, правильный. Если бы иначе ответил, я бы так и сделала, как думала. Хотя, может и нет. Жалко было бы. Женька бы не разрешил. Мама с отцом тоже.

— Они знали?

— Конечно! — Алиса разводит руками, будто удивляясь моей непонятливости. — Мы же решали всё это в семейном кругу, тут все карты на стол должны быть выложены. Как на духу. Потому и дачу решили продать тогда. Из всех кубышек достали всё, что было. Ещё Мише я одолжила. У них с Алей не хватало, чтобы закрыть вопрос окончательно. Только не надо говорить ничего. Я сама предложила. Можно сказать, всучила насильно. Телефоны им оборвала. Он уже почти рассчитался. Я несколько раз предлагала списать долг, не согласился. Такой упрямый...

— Ты скрывала всё от меня, Алиса.

— Ты не спрашивал. Не вспоминал ни разу вслух об этом. И как бы ты отреагировал? Я же не знала, что там у тебя внутри происходит. Какой смысл трогать больную тему? Чтобы напомнить лишний раз? Ткнуть носом в то, что уже пережили, проехали? Андрей, что толку ворошить прошлогодний снег? Жизнь идёт, всё ведь наладилось у нас. Артёмка родился, у тебя всё складывалось на работе, и у ребят всё образовалось. Все живы, здоровы. Не наехали бы тогда на нас бандиты — ты бы так и не бросил играть. Разве не так?

— Так… — соглашаюсь я, но сердце внутри будто пронизывает тонкая игла. Это не боль. Это что-то другое. О чём невозможно рассказать. Объяснить. Собрать в единый сюжет.

— Ты меня напугал перед Новым годом, — с упрёком говорит она и замолкает, глядя на поблёскивающие конфеты в алой фольге, горкой лежащие в фарфоровой пиале. Поправляет зачем-то накрахмаленную салфетку.

— Женька сказал, ничего страшного. Гулять надо побольше. Не психовать. И поменьше проводить времени за компьютером. Значит, будем гулять. Втроём. Полезно со всех сторон. Значит, правильно.

Я смотрю на Алису. Она выглядит уставшей. Как будто выпотрошенной нашим с ней разговором. У неё всегда так: правильно или не правильно. Никаких нюансов. Ей не хочется говорить обо всём этом, это написано на её лице.

— Что ты так посмотрел? Приземлённая я, да? Недостаточно романтическая?

— Да, — отвечаю. — Мне иногда кажется, будь ты другой, я бы повесился. От всей этой романтики.

— Ты что несёшь? — у Алисы глаза становятся испуганными. — Нельзя же так бросаться словами. Что попало!

— Извини...

— И не думай, что тебе это будет сходить с рук. Я буду пилить тебя. Продуманно и регулярно. Как положено. Болтун! — шипит она и сердито бросает на меня короткий взгляд.

В коридоре шаги, негромкий стук. Дверь приоткрывается, в кухню заглядывает Лера, тихая Женькина жена.

— Пора к столу. Ждём… Свечи зажигать пора. Подарки распаковывать. Алиса, давайте. Имейте совесть. Дети уже маяться начинают.

— Иду! — Алиса встаёт, и за моей спиной, наклоняется, шепчет:

— Идём, неловко же...

Стискивает моё плечо, целует в макушку. И произносит шёпотом на ухо:

— Ну что ты за человек, а… Всю кровь выпил… Ты как хочешь, а я ещё одну конфету возьму. Тебе дать?

Окончание следует

Глава 9. Подарок

За столом наступает тишина. Даже дети притихли. Я не дыша рассматриваю блюда — в сочельник всё неуловимо преображается, даже еда становится произведением кулинарного искусства. За спиной стрекочет телевизор. Мне не верится, что закончились эти безумные дни, и в то же время чуть-чуть жаль, что их не вернуть.

Я пока не знаю, что мне делать со всем, что узнал о себе, о других, и чего так и не понял до конца. Рационального объяснения нет. Рефлексии по этому поводу бесполезны, и даже вредны, как любые грёзы, иллюзии, незаметные самообманы. Всё это лишь попытка оправдаться и спрятаться от себя самого в карточном домике.

Тесть наливает кагор в бокалы. Тёща раскладывает по тарелкам кутью, аккуратно пронося над сияющими столовыми приборами горку отварного риса в глиняной тарелке с десертной серебряной ложкой. Ёлка сверкает, мерцают огоньки гирлянд. Лера уже разворачивает блестящие кубики и параллелепипеды подарков, срезая шелестящие ленты, и на пол падают лёгкие бантики и тесьма, а дети потрошат содержимое с тихими возгласами восторга.

— С Рождеством! — громко восклицает Женька и зажигает свечи.

— С Рождеством, дорогие мои! — вторит ему тёща. Тесть кивает и поднимает бокал. И мы приступаем к трапезе. У нас трогательные и торжественные лица, таинственные от падающих на кожу светлых бликов. Боже мой, как хорошо... Как всё хорошо. Всё нашлось, и даже бумажный кораблик счастья сам приплыл в руки нашего сына. Разве это не чудо? И ведь не поддаётся всё это никакому формальному анализу, любой скептицизм не выдерживает, как говорится, никакой критики.

Женькина жена уводит детей в детскую, им пора спать. И тут звонит маленький раскладной телефон Алисы. Она раскрывает его, нажимает на кнопку и подносит к уху.

— Алло... Миша! С Рождеством, дорогой! — её лицо становится удивлённым и радостным. — Как? Когда? Боже мой, какой подарок! Мы все-все вас поздравляем! Я заеду завтра к ней, можно же? Нельзя? Ну ладно... Хорошо! Тогда позже. Хочешь — приезжай к нам. Нет, ты никого не смутишь. Да, я настаиваю. Всё, бери такси и давай... Мы у папы, ждём!

Алиса складывает телефон и смотрит на меня осторожно, будто подбирает правильные слова.

— Что? Кто там?

— Это Миша... Алька родила... Мальчик, два девятьсот... Я подумала: что ж ему дома самому сидеть? Рождество же. Ты не против?

Отрицательно качаю головой и улыбаюсь, как тронутый. Телефон у Алисы звонит ещё раз.

— Милая моя, солнышко, как ты? — восклицает Алиса и выпархивает из-за стола, чтобы выйти из комнаты. — Я хотела позвонить, но побоялась, подумала, что ты отдыхаешь. Всё хорошо? Там прекрасные врачи, персонал. Не переживай, ни о чём не переживай... — её голос теряется в коридоре и глохнет за дверью кухни.

Я поднимаюсь из-за стола, иду вслед за её голосом, как загипнотизированный. Приоткрываю дверь, смотрю, как она воркует. С Алькой. Как будто она ей сестра.

— Минутку... — Алиса прикрывает телефон ладонью и вопросительно смотрит на меня.

— Ты хочешь что-то сказать?

Я молчу. Алиса вдруг говорит:

— Аль... Счастье-то какое. Рождественский подарок. Ну точно, Боженька любит тебя! Тут Андрей, он хочет сказать тебе что-то, наверное. Ты не против?

Вручает мне телефон и уходит в комнату, плотно закрыв дверь. При всей прямолинейности Алисы, деликатности и такта у неё не отнять.

Я стою, слушаю алькино дыхание и не знаю, что сказать сейчас.

— Привет...

— Здравствуй, Андрей... — её голос ласковый и немного усталый.

— Мы Мишу к себе пригласили.

— Знаю, он звонил. Не пейте там много, празднуйте аккуратно!

От её будничных слов так просто и ясно становится на душе, что я смелею:

— Прости меня, Аля. Прости меня, пожалуйста.

— Что ты... Я давно тебя простила, Андрюша. Всё ведь к лучшему. Ты даже представить себе не можешь, как я счастлива сейчас. Так счастлива, что всех люблю ужасно. И Алису, и тебя, всех-всех. Я так благодарна за всё, что со мной произошло... Богу, небу, судьбе... Даже не знаю, кого мне и благодарить.

Слушаю её радостный голос с тёплыми, грудными нотками. Как это всё сложить воедино? Так не бывает! И небеса не разверзлись, и я не провалился в преисподнюю. Может быть, это очередной сон наяву?

— Как малыш?

— А что ему... Спит. Родился в Рождество, как нарочно. Немножко недоношенный, но это ерунда. Главное, живой и здоровый! Всё, теперь у меня совершенно новая жизнь. Ты не думай ничего плохого, Андрей. О себе. Не надо себя чувством вины загонять в угол. И меня тоже прости.

— Что ты, Аля. Ты ни в чем не виновата.

— Виновата! Неправильно всё делала, говорила, сама себя обманывала, понимаешь? И тебе вредила этим. Ай, не хочу об этом, забыто всё. Алиса права, всё это нездоровый романтизм, а надо жить и всё. Жить и всё! И ты себя не казни. Господи, как хорошо, что мы с тобой наконец-то поговорили. На душе легко так... счастья тебе в новом году. А теперь передай трубку Алисе.

В дверь звонят. Я иду открывать, на ходу говоря:

— Спасибо... Вот и Миша приехал...

Передаю трубку Алисе, они там щебечут о чём-то своём. Обнимаемся с Мишкой.

— Вы как, Андрей Борисович? Как сердце?

— Нормально, Миш. Всё хорошо. Только что с Алей говорил. Поздравил...

Мишка улыбается.

— Не уходи из института.

— Ага, меня уже переубедили тут... Да и как уходить-то? Вы же всё равно в проректоры уйдёте.

— В проректоры?

Наверное моё лицо выражает крайнее удивление. И Мишка уточняет:

— Так на совещании же говорили. Вы что, хотите отказаться? Весь сыр-бор вокруг этого и закрутился. Из-за кадровых перестановок.

Господи, что это было? Неужели я и совещание видел, будто в кривом зеркале? Мне не хочется сейчас об этом думать. Я разберусь с этим потом. Когда буду один. Когда уляжется в голове вся пережитая чехарда.

— Идёмте же, идёмте за стол. Что вы в прихожей стоите... — улыбается Алиса, и лицо у неё светится. — Всё же хорошо! Надо же, какие подарки к Рождеству в этом году, правда же? Невероятно.

Глава 10. Обратный отсчёт

— Вставай, соня... Уже восемь. Скоро ехать домой. Пошла я Мишку будить... — меня обдаёт свежестью, Алиса ерошит мне волосы и легонько дергает за ухо. Открываю глаза. Она уже одета, тщательно причёсана, на лице косметика — всё идеально. Королева.

Иду в ванную, выхожу на просторную кухню, везде горит свет — Алиса включает все лампы и светильники разом. Это неистребимо. Все уже к этому привыкли. За столом Мишка, на столе завтрак.

— Тс-с-с-с... Родители спят ещё. А Лера с Женькой уже уехали. Завтракаем, едем к нам, я Альке подарок приготовила, но не думала, что он понадобится раньше марта. Потом отвезём Мишу домой и дальше будем делать что хотим.

— Алис... — пытается возразить Мишка. Он ещё сонный и не понимает, что с Алисой спорить бесполезно.

— Папаша, не перечьте праздничным женщинам. Там целый тюк пеленок, распашонок, одеяльца, конверт для малыша... В общем — всё самое необходимое, пешком не унесёшь.

Во дворе белым-бело. Втроём смахиваем с машины снег, запорошивший всё вокруг за ночь. Навстречу всеми безлюдными улочками катится побледневший от снега город. Алиса останавливается перед пешеходным переходом. Его пересекает старушка с собакой, в руках у неё яркий пакет.

— Алиса, стой.

— Стою.

— Давай заедем к Аглае Петровне.

— Ну что ж ты раньше не сказал, Андрей! Ладно, придётся круг давать теперь, — ворчит она, но глаза в зеркале улыбаются отчего-то.

По дороге тормозим у маленького зоомагазина. Без слов выходим из машины, оставляя Мишку с Артёмом. Покупаем собачьи лакомства, кокетливый ошейник на прочной цепочке.

— Может, что-то ещё посмотрим?

— Не надо. Всё равно наспех ничего хорошего не найти сейчас. Я себе халат купила вчера, в машине лежит. Тёплый, классный. Ей подойдёт. Она худенькая.

Поднимаемся по лестнице, вчетвером. Аглая открывает двери, всплёскивает руками.

— Ой, родные мои! Как я рада! — обнимает Алису, гладит по голове Артёма. — Чем мне вас угостить? Проходите.

На стол ложится свёрток с халатом — тёплым, тёмным, Алиса любит такие. Следом за ним большая жестяная банка с чаем, у батареи — картонная коробка с «Цезарем», для маленьких собак. Питомец Аглаи скребётся где-то в глубине квартиры. Аглая дарит Артёмке конфеты и хрупкую старинную ёлочную игрушку: серебристый шар с блёстками, а на нём нарисован ангел в длинной тунике, с белоснежными крыльями. Мы с Мишкой рассматриваем портреты на стене. Аглая, её покойный муж и смеющийся молодой парень. Я вспоминаю, что Алька говорила: у Аглаи сын погиб. На какой-то войне в девяностых.

Прощаемся у порога, и тут Аглая спохватывается.

— Мишенька, погодите. Я тут Алечке передать хочу, для ребёночка... Берегла всё... — она исчезает в глубине комнаты и появляется вновь, неся в ладонях крошечную икону Богородицы.

— Вы не подумайте, это же Палех, старинная работа! Я её всю жизнь хранила. Некому оставить, а Алечку я люблю. Муж покойный, Анатолий Моисеевич, коллекционером был.

— А это вам... Тебе... — Аглая теряется, говорить Алисе «ты» или «вы».

— Дай-ка руку свою. Вот... На счастье... — и надевает на палец Алисе старинный серебряный перстень с чёрным камнем. — Это чёрный жемчуг. Начало двадцатого века, хороший ювелир делал. Серебряный век...

— Аглая Петровна, это же сокровища! — говорит она, и голос её звенит, как будто она сейчас рассмеётся или расплачется. — Господи, Аглая Петровна, милая, мы совсем не заслужили таких подарков!

— А подарки — они же не за заслуги, они просто так... От чистого сердца!

Возбуждённые, спускаемся вниз, едем дальше, мимо заснеженного парка, через мост. Что за де жа вю...

— Вот тут я смартфон потерял... — говорю я Алисе. Он упал в воду. С моста...

— Давайте прогуляемся, что ли. Миша, тебе же к Альке рано ещё? Я тебя отвезу.

Мы стоим на мосту, вчетвером. Смотрим на тёмную воду, подёрнутую у берегов тонким льдом. Здесь так хорошо дышится. Мимо проходит полицейский. Его лицо кажется знакомым. Я киваю ему, и он кивает, улыбаясь. Кажется, это тот самый, который было принял меня за сумасшедшего, когда меня перемкнуло и я пытался открыть дверцу неизвестно чьей машины... Всё, что происходит этим рождественским утром, напоминает обратный отсчёт. Работу над ошибками, которые невозможно исправить. Или возвращение забытых долгов — хотя бы частичное. Полностью эту жизнь, прожитую будто в кредит, искупить невозможно. Невозможно... Тебе неслыханно повезло, дурачок, говорю я себе, просто повезло и всё.

Алиса подшучивает над нами, мы весело смеёмся. Полицейский улыбается, машет нам рукой, с удовольствием рассматривая улыбающуюся Алису, одобрительно кивает:

— С Рождеством!

— С Рождеством! — кричим хором в ответ.

А вечером мы сидим дома. Алиса шелестит страницами, сидя в кресле. Читает. Я смотрю новости по телевизору. Артёмка возится в детской. Идти никуда не хочется. На журнальном столике у окна стоит картонный кораблик. Его уже покрасили акварелью, поправили размытый рисунок. В нём конфеты и карликовые мандарины.

Во мне бродит приятная усталость. Мы так много сказали друг другу, что хочется помолчать. И молчание наше легко и прозрачно.

— Хочешь наполеон?

— Хочу.

— Возьми в холодильнике. И Тёмке кусочек дай, — говорит Алиса и углубляется в книгу. Идя мимо, трогаю её за руку, приподымаю книжный корешок. Чехов... Странно, что когда-то он мне скучным. Вот оно, моё «небо в алмазах»...

Мне отчего-то радостно, и грустно, и тепло на душе. Так я себя чувствовал только в детстве, когда разбил хрустальную вазу и пытался выковырять осколки из ворсистого паласа. Думал, убьёт меня мама. А она простила, даже испугалась, не порезался ли я, и ничего мне за это не было. Сошло всё с рук. Правда, палас потом долго выбивали во дворе пластмассовой хлопалкой, пылесосили, и еще долго ходили по дому не босиком, а в тапках.

Нарезаю торт ломтиками. Отправляю в рот сладкие крошки. И мир складывается, наконец, как кубики в детстве. Правильно, как ему и положено. Вот верх, вот низ, никакой путаницы. За окном падает снег — с неба на землю, а не наоборот. Мы потом себе всё объясним. И всё друг другу простим. Потому что иначе — никак. Потому что иначе никому из нас не выжить...

Эпилог

...Мне часто снится, что я иду сквозь толпу живых людей, где живы даже умершие, иду сквозь поток мужчин и женщин, стариков и детей, невидимый, прозрачный, проницаемый. Эти люди знакомы мне. Кто-то обидел меня когда-то, кого-то обидел или предал я. Как много, оказывается, моих ошибок — иногда чаянных, иногда — нечаянных, совершенных по небрежности или из-за равнодушия. Эти обстоятельства жизни хорошо видны мне во сне, как бы я их ни прятал от себя в бодрствующем состоянии.

Нет, мне не хочется кричать или посыпать голову пеплом, обвиняя себя во всех смертных грехах. Я просто смотрю на вереницу сцен из моей жизни. Это не похоже на тягучий сериал, скорее сюжеты вырастают друг из друга, как матрёшки. Открыл одну — а там ещё одна, и ещё, и ещё. Это напоминает, скорее, картину Рене Магритта с коридором зеркал, где человек всё время стоит спиной ко всему, что творится позади. И нет у него ни сил, ни права оглянуться, проделать обратный путь. Я не могу ничего исправить. Мне кто-то лишь даёт во сне увидеть те ошибки, которые я не увидел в момент их совершения. Зачем? Не знаю. Я всё время вижу себя во сне как будто со спины.

Потом я просыпаюсь и не помню, в чём я виноват. Истина открывается мне во сне, как цветок — и его лепестки схлопываются, стоит лишь мне вынырнуть из глубин сна и проснуться, окунаясь в иную реальность. Но я-то знаю, что реальность — одна. Просто я всё время стою спиной к прожитой жизни, лицом к зеркалу, которое отражает лишь то, что можно увидеть, стоя за спиной у себя самого. Наверное, это к лучшему.