Совершение

Глава 1. Любой истории положено начало

«Нельзя, чтоб страх повелевал уму; Иначе мы отходим от свершений».

Данте Алигьери

Аннотация

Бывает такое чувство: ты долго, мучительно ищешь ответ — и когда наконец находишь, легче не становится. Наоборот: истина ложится на плечи дополнительной тяжестью, и ты вдруг понимаешь, что прежнее неведение было почти благословением.

Амбулас знал, что приближается к развязке. Слишком много сил ушло на эту дорогу: он погружался в чужие кошмары, пропускал через себя чужую боль, сражался с порождениями тьмы, которые яростно терзали души людей. Он видел их сны наяву и прочувствовал этот ужас собственной кожей. И теперь, в конце пути, ему предстояло встретиться с источником. С самим ликом тлена — тем злом, что обрекло невинных на медленное угасание. Только так можно было поставить точку.

И оно смотрело на него. Смотрело в самую душу — пристально, не мигая. И в голове Амбуласа, помимо воли, снова зазвучали те самые строки — старые, пришедшие будто из ниоткуда, но теперь обретшие пугающий смысл:

«Не мёртв я был, и жив я не был тоже; А рассудить ты можешь и один: Ни тем, ни этим быть — с чем это схоже?»

Глава 1. Любой истории положено начало

Лучезарный — город на окраине Колкого леса, на берегу Глухого моря. Своё звучное название этот захудалый городишко получил вовсе не из-за погоды, а благодаря причудливой планировке. Улица здесь была всего одна, и служила она сердцем поселения — иначе говоря, ядром. Круглая площадь, вымощенная жёлтым кирпичом, который за долгие годы затёрся и посерел. В центре площади стоял фонтан: босоногий мальчик на коленях обнимал маленькое солнце. Больше ничего на площади не было.

От ядра расходились восемь лучей. Шесть из них представляли собой ряды домов, выстроенных по единому плану. Каждый луч — три или четыре двухэтажных здания, поставленных вплотную друг к другу. Строили их из древесины колкого дерева — того самого, из которого, собственно, и состоял лес. На первом этаже любого дома располагались холл, кухня и две уборные, на втором — семь комнат. Номер комнаты соответствовал числу кроватей, что в ней находились. Над каждой кроватью висела дощечка в форме солнца с одной и той же надписью: «И не будут хмурыми ваши сны».

Главным лучом служил Губернаторский дом — единственное здание, целиком выполненное из мрамора. Над крыльцом висел герб городка: всё то же солнце в руках босоногого мальчика. Само строение ничего особенного собой не представляло: обыкновенная одноэтажная коробка с несколькими колоннами, подпирающими крышу, да широкая чёрная дверь с ковриком у входа. Выделялась разве что синяя остроконечная крыша — и окна с синими рамами, открывавшие обширный вид на площадь и на въезд в город. Этот въезд и был последним, восьмым лучом. Он упирался в развилку: правая дорога выводила прочь из Лучезарного, левая делала полукруг и возвращалась обратно на ту же колею.

Местные жители называли Лучезарный не иначе как «Город небылиц». Во-первых, вопреки солнечному названию, над площадью с самого дня её закладки нависло хмурое небо. Летом и осенью оно казалось серым, зимой и весной — мутно-синим. Дождь шёл редко, но глобальный дефицит солнца породил другую беду: сырость и плесень. Горожане вечно ходили с мокрыми носами. По личному распоряжению Губернатора каждому жителю на неделю безвозмездно выдавали семь платков. К концу дня использованные платки следовало сдавать в плетёную корзину у подножия крыльца; к началу новой недели в корзине уже лежали чистые.

Во-вторых, никто не имел ни малейшего представления, на какие средства город вообще существует. В Лучезарном царила безработица. Это оставалось загадкой. Одни говорили, будто у Губернатора безграничные запасы золота, другие уверяли, что он нанимает охотников, те ловят единорогов, сцеживают молоко и продают за пределы города. Но дальше слухов дело не шло.

Каждое утро в город въезжала карета с припасами на день. Чаще всего — хлеб двух сортов, вода, мешочек картофеля, скудный выбор овощей; рыба появлялась редко. Поэтому почти все жители Лучезарного поневоле были вегетарианцами.

Особенно ценились книги. Только они и служили развлечением, а заодно — редким поводом хоть что-нибудь обсудить друг с другом. Но со временем каждый прочёл всё, до чего сумел дотянуться, и поводы для разговоров иссякли.

Имелась в Лучезарном и школа — небольшое одноэтажное здание в третьем луче, которое отапливали хуже прочих, отчего дети с сентября по май сидели на уроках в верхней одежде. Учителей было двое: пожилая вдова бывшего счетовода, преподававшая чтение, письмо и арифметику, и отставной солдат, который вёл что-то вроде географии с историей — то есть рассказывал всё, что помнил из своих походов, щедро приправляя факты выдумками. Образование в Лучезарном считалось делом сугубо добровольным: хочешь — ходи, не хочешь — никто не заставит. Большинство родителей отправляли детей в школу лишь затем, чтобы те не путались под ногами в бесконечно долгие дни. Чему-то они, впрочем, всё же учились — по крайней мере, читать и считать умел почти каждый. А большего в Лучезарном и не требовалось.

Лишь один-единственный день в году заставлял горожан выбраться из домов и собраться на площади. Лишь в этот день над Лучезарным сияло солнце. Торжественный праздник — День Восхода. На площади играла музыка, развешивали флажки и чистые плакаты: каждый желающий мог нарисовать на них солнышко. После праздника плакаты сжигали. В День Восхода в город завозили эль или ром, детям — содовую. Вокруг фонтана полукругом расставляли столы с угощениями; больше всего ребятня любила мармелад и шоколадные яйца.

На празднике существовала одна любопытная игра. Жители делились на две команды. Первая становилась в круг и, крепко взявшись за руки, плотно прижималась друг к другу — это был солнечный свет. Их задача — держать оборону. Вторая команда старалась прорваться внутрь круга — они изображали тучи. Раунд длился минуту. Побеждал тот, кто выполнял задачу.

Сами же обитатели Лучезарного — люди, которые одновременно и радуются, и печалятся от одного и того же факта. Все безработны, и это их забавляло. Но та же причина их и угнетала: им попросту нечем заняться. Многие читали, кто-то воспитывал детей, играл с ними. Старики вязали, вышивали, писали мемуары. Всякому это приедалось, но от безысходности все продолжали делать одно и то же изо дня в день. Любой разумный горожанин хоть раз да задумывался: «Почему бы не заняться чем-то полезным? Земледелием, строительством?» Но никто так и не осмелился воплотить эти мысли в жизнь.

Было одно исключение — бабушка Лоис. В семьдесят пять лет с хвостиком она первой отважилась нарушить однообразие. Однажды выбралась из своей комнаты под номером два, обошла город, насобирала палочек, оградила ими крохотный участок земли и рассеяла немного зёрнышек. Через неделю бабушка Лоис умерла, а в её саду выросли сорняки.

Если взглянуть на жителей с точки зрения социологии, их общество можно назвать диким. Не по поведению, а по отчуждённости. Все сидели запершись — поодиночке или семьями. При встрече здоровались, но редко кто останавливался переброситься новостями. Дети ещё могли часок-другой порезвиться в холле, старики — сыграть партию в шахматы, но не более.

Именно поэтому Лучезарный казался пустынным и хмурым: на улицах тишина, площадь пуста. Народ собирался лишь при прибытии повозки с продуктами или в День Восхода. В остальное время — глушь.

Следует сказать несколько слов о Губернаторе. Прэсез Урбэм — в дальнейшем будем звать его либо Губернатором, либо господином Урбэмом.

Сын управляющего прибыльным трактиром, он с детства впитывал науку менеджмента — наблюдал, как отец ведёт дела, как договаривается с поставщиками, как угождает гостям. К семнадцати годам юный Урбэм уже управлял пятью заведениями в трёх городах. В тридцать его поставили мэром в прибрежном городишке, а к тридцати семи предложили воздвигнуть собственный город — с нуля, на голой земле. В те годы он искренне верил, что это дело приведёт его к свету. Землю выделили далеко от цивилизации, но Урбэм видел в этом плюс: город расстроится, охватит огромную территорию и со временем станет центром высокотехнологичного мира. Он дал ему солнечное название, и оно же легло в основу планировки — восемь лучей, расходящихся от круглой площади. Всё это делалось с надеждой на большое будущее.

Но солнце скрылось за тучами — и в прямом, и в переносном смысле. Проект не взлетел. Инвесторы отвернулись. Дороги размыло, строительство затормозилось, а потом и вовсе встало. Урбэм остался один — в мрачном городишке, который медленно, но верно зарастал плесенью. Он растолстел, разжирел, надежды растерял. Однако неудачником себя не считал. Он — хозяин города. Пусть население не растёт, но хотя бы держится на одном уровне. Да, горожане не блещут радостью, но и не жалуются. Есть крыша над головой, еда на столе, тёплый очаг. Чего ещё желать? Такова была политика Урбэма — политика сытого болота.

Но судьба распорядилась иначе, и на сонный городок свалилась напасть. Проклятье.

***

Началось всё в тот день, когда в Лучезарный въехали сразу две кареты. Первая — привычная, крытая выцветшим брезентом, доверху набитая мешками с мукой, корзинами овощей и бидонами с козьим молоком, — её ждали. Вторая — лакированная, с посеребрёнными ручками дверей, — вызвала недоумение. Таких в Лучезарном видели через чур редко.

Народ уже обступил повозку с продуктами, когда дверца второй кареты распахнулась, и на мокрую брусчатку площади ступил молодой человек. Высокий — на голову выше любого из собравшихся. Он не спеша выпрямился, расправил плечи и огляделся — так, будто приехал не в захудалый городишко на краю света, а в столичный особняк.

Одет он был с той неброской, но безупречной элегантностью, какая выдаёт в человеке достаток и воспитание, но не выставляет их напоказ. Длинное шерстяное пальто — чёрное, почти до колен, с рядом посеребрённых пуговиц, тускло блеснувших в сером свете, — подчёркивало его стройность. Из-под пальто выглядывал серый вязаный шарф, небрежно, но уютно обмотанный вокруг шеи. Под пальто — простая тёмная рубаха и жилет; зауженные тёмно-серые брюки, старательно начищенные чёрные туфли, тонкие кожаные перчатки на руках. Ни одной лишней детали, ни одной складки — всё сидело как влитое.

Лицо — длинное, худое, с широкими скулами и заострённым прямым носом. Большие синие глаза смотрели на толпу с холодной пристальностью, в них не было ни страха, ни растерянности, ни любопытства — только сосредоточенность. Умеренно пухлые губы тронула спокойная, едва заметная улыбка — и в ней читалась уверенность человека, который точно знает, зачем он здесь. Волосы, чёрные, как беззвёздная ночь, были стянуты в короткий хвост, открывая высокий лоб и твёрдую линию челюсти.

Он постоял, огляделся. Толпа замерла. Никто за столь долгое время не приезжал в Лучезарный отдельной каретой. На минуту воцарилась тишина — только ветер гудел в водосточных трубах да капли дождя барабанили по брезенту продуктовой повозки.

Первым её нарушил сам приезжий:

— Амбулас Интенегри! Ударение на второй слог! — произнёс он громко, с расстановкой, выговаривая каждое слово с педантичной чёткостью. — Я прибыл по поручению вашего Губернатора. Где я могу его найти?

В толпе зашушукались. Кто-то выкрикнул: «Такого у нас нет!», кто-то засмеялся. Но тут люди начали расступаться, и сквозь образовавшийся проход, придерживая съезжающую набок бабочку, выбежал полный мужчина в сером смокинге.

— Я! Господин Интенегри! Я — Губернатор! — воскликнул он, проглатывая от одышки слоги. — Прошу простить за задержку, не успел к прибытию, дела, знаете ли, бумаги, отчёты...

— Ударение на второй слог, — поправил гость. — ИнтЕнегри. Итак, я прибыл в тот самый Лучезарный? Не ошибся?

— Всё верно, всё верно! — Урбэм попытался забрать чемодан, но гость держал багаж крепко. — Дорога вас не утомила? Не желаете ли малинового чаю? У меня как раз есть варенье — пальчики оближешь, жена покойного булочника варила...

— Ближе к делу, Губернатор. Мне нельзя задерживаться. Кстати, как вас по имени?

— Урбэм. Прэсез Урбэм. — Он слегка улыбнулся и отчего-то добавил: — Ударение на первый слог.

Гость ответил холодным взглядом. Улыбка сползла с лица Губернатора.

— Что ж, пойдёмте, — засуетился он. — Нечего под дождём мокнуть. Прошу за мной.

Они подошли к двери мраморного здания. Урбэм приоткрыл её и пропустил Амбуласа вперёд, а сам, прежде чем войти, обернулся и хриплым голосом прикрикнул на толпу, которая всё ещё не желала расходиться:

— А ну разбежались по делам! Нечего тут! Площадь протираете! Представление окончено!

Жители пожали плечами, зашевелились и вскоре скрылись по домам. Дел на улице у них и правда больше не было.

***

Внутри, в главном кабинете, вдоль стен высились шкафы — старые, тёмного дерева, с резными карнизами и стеклянными дверцами, до отказа забитые книгами. Книги были повсюду: не только на полках, но и на подоконнике, на полу, стопками на стульях. Пахло пылью, бумагой, воском и чем-то терпким — не то трубочным табаком, не то сушёными травами. Посреди комнаты стоял массивный дубовый стол, заваленный бумагами, картами, журналами; тут же ютились бронзовая чернильница в форме льва и печатка-ножичек. Над столом висела карта города — пожелтевшая, с загнутыми углами, исчерченная пометками, смысл которых, вероятно, понимал только сам хозяин.

У дальней стены, напротив входа, возвышался камин из белого камня — единственная по-настоящему дорогая вещь в этом кабинете. Сейчас в нём лениво догорали несколько поленьев, отбрасывая на стены дрожащие оранжевые отсветы. Перед камином, на вытертом до блеска ковре, стояли два дубовых кресла с красной вельветовой обшивкой. Чуть поодаль, у стены, притулился старый, видавший виды диван — длинный, обтянутый потёртой коричневой кожей, с просевшими пружинами и парой подушек, на которых ещё виднелись следы чьей-то головы. Урбэм частенько дремал на нём после затянувшихся бумажных дел, а то и вовсе оставался на ночь, когда идти домой было лень. В одно из кресел Губернатор и усадил гостя, сам же остался стоять — то ли из вежливости, то ли от нервного возбуждения, не позволявшего усидеть на месте.

— Видите ли, господин Интенегри… — начал он, нервно перебирая пальцами. — Я приглашал четверых. Лучших врачей. Они, несмотря на расстояние, не поленились приехать. Я щедро заплатил за дорогу, предоставил жильё, кормил их — всё как полагается.

— И?

— И ничего! — Урбэм всплеснул руками. — Сначала я думал — лихорадка. Простая, сезонная. Ну, бывает: люди кашляют, температурят, лежат пластом. Но здесь... Здесь другое. Никто из них не смог поставить диагноз. Понимаете? Ни один! Четыре врача — и ни одного диагноза! Один, самый молодой, всё твердил про «каталепсию» и «нервное истощение». Другой прописал травяные припарки. Третий и вовсе руками развёл — сказал, такое только в учебниках по психиатрии описывают, да и то в главе про массовые галлюцинации. А четвёртый... — Урбэм перешёл на шёпот, — четвёртый, когда убедился, что помочь не в силах, отвёл меня в сторону и сказал: «Обратитесь к господину Интенегри. Только он сможет». И я немедленно написал письмо. Тем же вечером.

Всё это время Губернатор стоял у камина, не сводя глаз с гостя. Амбулас же смотрел на угасающее пламя.

— Ах, чудеса! — продолжал Урбэм, вновь оживляясь. — Вы прибыли так скоро! Я думал, письмо идёт неделю, потом ещё неделю вы будете собираться... А вы — раз! — и уже здесь. Но, увы, пока я ждал, мы уже свезли на кладбище троих. Троих, господин Интенегри. Двух стариков и одну молодую женщину.

— Симптомы, — медленно, почти не разжимая губ, произнёс Амбулас.

— Что, простите?

— Симптомы, — повторил он, впервые оторвав взгляд от огня и посмотрев прямо на Губернатора. — Какие именно.

— А! Симптомы... Сейчас, погодите. — Урбэм подбежал к столу посреди комнаты, выдвинул тумбу и достал аккуратно сложенный листок. — Вот, один из врачей оставил записи. Велел передать тому, кто возьмётся за лечение. Я, признаться, сам чуть не поседел, пока читал.

Он протянул листок гостю. Амбулас развернул его и пробежал глазами по строчкам. Почерк был нервный, торопливый — врач явно писал в растерянности, если не в страхе:

«Дыхание заглушенное, едва уловимое — будто пациент дышит сквозь толщу воды. Частота сердцебиения ниже нормы почти вдвое, однако ритм ровный, что исключает сердечную патологию. Зрачки полностью покрыли радужку — глаза кажутся абсолютно чёрными, реакция на свет отсутствует. Температура больных держится в пределах тридцати семи — тридцати восьми градусов, но жара нет, тело холодное на ощупь, как у человека, проведшего ночь на морозе. Состояние схоже на кому, однако комой не является: мозг активен, более того — активность неравномерна, хаотична, словно пациент видит сны наяву. Природа заболевания не установлена. Медицина здесь бессильна. Ищите знахарей, травников, кого угодно — только не врачей».

Внизу — подпись, размашистая, с кляксой, будто перо выпало из рук.

Амбулас тяжело вздохнул, свернул листок и убрал во внутренний карман пальто. Положил руки на колени и замер, глядя перед собой. Это молчание продлилось не больше трёх минут. Губернатор не посмел его нарушить.

— Сколько больных? — резко спросил Амбулас, поднимаясь с кресла и впиваясь взглядом в Урбэма.

— На данный момент — четверо, господин Интенегри. — Губернатор шагнул к нему, заламывая руки. — Вы ведь уже предположили? Да? Вы поняли, что это? Только не говорите, что не знаете! Прошу вас! Я заплачу любые деньги, я...

— Нельзя медлить. — Гость взял чемодан. — Ведите меня сейчас же в дом к первому больному. И захватите журнал. Будете записывать за мной каждое слово и каждое действие. На счету каждая минута. Идёмте.

— Да-да, конечно, сию минуту! — Урбэм заметался по кабинету, хватая то журнал, то чернильницу, то какую-то папку. — Журнал... журнал... А, вот он! Чернила! Где мои чернила? А, вот. Перо. Так, я готов. Ведите! То есть... я веду. Сюда, прошу за мной.

Он распахнул дверь и, пропуская гостя вперёд, нервно хихикнул:

— Знаете, господин Интенегри, когда я закладывал этот город, я и представить не мог, что однажды мне придётся умолять незнакомца спасти моих людей от проклятья. А вот ведь как вышло. Странная штука — жизнь.

— Жизнь вообще странная штука, — ответил Амбулас, переступая порог. — Идёмте. Время не ждёт.

Глава 2. Под кровавым небом, под раскаты грома

Над городом нависла тяжёлая, взбухшая туча — из тех, что собираются часами, а потом разом обрушивают на землю всю скопившуюся влагу. Первые капли ударили по крышам робко, словно пробуя черепицу на вкус, но уже через мгновение хлынул ливень — сплошной стеной, колючей, неумолимой. Вода забарабанила по стёклам с такой силой, что задребезжали рамы, застучала по крышам, заскрипела калитка под резкими порывами ветра. Дождь то усиливался, захлёстывая улицы ледяными потоками, то вдруг стихал до редкой мороси, то и вовсе замолкал на несколько секунд — чтобы с новой яростью обрушиться на город.

По мокрым, блестящим в тусклом свете фонарей улицам торопливо шагали двое. Тот, что покрупнее, то и дело спотыкался на скользкой брусчатке, неуклюже взмахивал руками, хватался за шляпу и тихо, но с чувством бранился себе под нос. Второй двигался бесшумно, держась почти вплотную к теням, — высокий, собранный, с холодным, ничего не выражающим лицом. Казалось, сама стихия обтекает его стороной: плащ на нём был тёмен, как сажа, и дождь скатывался с него крупными каплями, не оставляя следа.

— Ну и погодка, — пропыхтел Урбэм, перепрыгивая лужу и едва не растянувшись на мостовой. — Вы как, господин Интенегри, держитесь? Я тут, признаться, уже промок до нитки. У вас там, в столице, такая же мерзость творится или только нас, грешных, поливает?

Амбулас не ответил. Он шёл, не сбавляя шага, лишь чуть приподнял воротник пальто.

Нужный дом стоял во второй ветви справа, самый первый — ничем не примечательный, такой же серый и приземистый, как и все остальные. Дверь, поддавшись с протяжным скрипом, звякнула колокольчиком, и оба вошли внутрь.

Комната, вмещавшая и прихожую, и кухню, оказалась низкой, пустой, без перегородок. Света здесь почти не было — только одинокая свеча на столе то уныло вспыхивала, то почти угасала, заставляя тени по углам то сжиматься, то расти, то корчиться в безмолвной пляске. На ближней стене сиротливо висела изорванная куртка, в углу валялась груда тряпья, возле тёмного зева давно не топленного камина громоздились два больших горшка. Пахло сыростью, плесенью и чем-то кисловатым — не то прокисшим молоком, не то застарелой болезнью. Внутри дом казался ещё печальнее, чем снаружи.

— Хозяева! — прохрипел Урбэм, отдуваясь и отирая мокрое лицо мятым платком. — Есть кто живой? Принимайте гостей!

Наверху заскрипел пол — протяжно, жалобно, — и через минуту по лестнице, держась за перила, спустилась взрослая женщина. Амбулас сразу обратил внимание на её глаза — большие, блестящие, с такими глубокими синяками, будто она не спала целую вечность. Женщина была чересчур худа, вены на руках вздувались жгутами, волосы, давно не знавшие гребня, висели спутанными белоснежными прядями. Во взгляде её смешивались две крайности: беспредельное, иссушающее горе и робкая, едва забрезжившая надежда — та самая, что заставляет людей хвататься за соломинку.

— Амбулас Интенегри, — коротко представился молодой человек, чуть склонив голову.

— Иззи Темингол, — пролепетала она, ломая пальцы. Голос её был тих и надтреснут, как осенний лёд. — Вы пришли помочь? Вы тот самый господин, что приехал утром? Мне говорили... мне говорили, что вы можете. Не зря мне сегодня приснился этот сон... Я видела вас! Вы стояли на площади, и вокруг вас был свет. Солнечный свет. Вы спасёте её? Спасёте мою доченьку? Она увядает... — Голос её сорвался на всхлип. — Она заболела восемь дней назад. Слегла вечером — просто от усталости, я думала, отоспится — и больше не разомкнула очей. Неделю и день! Вы понимаете? Неделю и день она лежит, не шевелится, не говорит, только дышит едва-едва...

— Так, седая, хорош причитать! — гаркнул Урбэм, хотя в его голосе сквозила скорее неловкость, чем настоящая грубость. — Слезами горю не поможешь. Веди давай, показывай.

Поднялись наверх по узкой лестнице, ступени которой жалобно поскрипывали под каждым шагом. Дверь комнаты под номером один отворилась, и взорам предстала кровать — простая, деревянная, с выцветшим покрывалом. На ней лежала молодая белокурая девушка лет семнадцати-восемнадцати. Длинные светлые волосы разметались по подушке, кожа была тусклой, почти серой — цвета речного тумана. Губы посерели, потрескались. С первого взгляда трудно было сказать, жива ли она ещё, но слабое дыхание, едва приподнимавшее грудь, всё же угадывалось. Девушка лежала на спине, руки вытянуты вдоль тела — неподвижная, как изваяние. Из-под одеяла выглядывала голая стопа. Мать поспешно заправила её обратно, словно стыдясь этой беспомощной наготы.

— Держите, Губернатор, — Амбулас извлёк из чемодана толстый журнал в кожаном переплёте и протянул его Урбэму. — Как договаривались: записываете всё, что я говорю и делаю. Не упускайте мелочей. Если я чихну — запишите. Если свеча погаснет — запишите.

— Понял, понял, — закивал Урбэм, прижимая журнал к груди. — Всё записывать. Каждую мелочь.

Он придвинул ближайший табурет к кровати и сел. Губернатор встал рядом, раскрыв журнал на первой странице. Мать застыла в проходе, прижав ладони к губам, — ни жива ни мертва.

— Возраст? — бросил Амбулас через плечо.

— Восемнадцать... — выдохнула женщина. — Совсем недавно исполнилось. Мы даже отпраздновать толком не успели... так, пирог испекли.

— Записывайте, Губернатор, чего ждёте? Каждую мелочь! Восемнадцать лет, женский пол, дата заболевания — восемь дней назад.

Урбэм вздрогнул, торопливо заскрипел пером, высунув кончик языка от усердия.

Амбулас взял бледную руку девушки — тонкую, почти невесомую — и нащупал пульс. Секунда, другая, третья. Затем склонился, приложил губы к её лбу, замер, прикрыв глаза. Потом осторожно приподнял веки, вгляделся в зрачки — и на мгновение его собственные глаза сузились. Всё это заняло не больше двух минут.

— Сорок два удара в минуту. Температура выше нормы на один-два градуса. Зрачки расширены полностью, радужки не видно. Дыхание приглушённое, поверхностное, — продиктовал он бесстрастно, но пальцы его чуть крепче сжали запястье девушки. — Пульс ровный, но слабый, как нить.

Он снова раскрыл чемодан и извлёк оттуда три свечи — толстых, восковых, пахнущих мёдом и травами, — небольшой тканевый свёрток и серебряный амулет с гравированной подвеской в виде боевого топора. Металл тускло блеснул в свете одинокой свечи.

— В доме есть свободная комната? — спросил он вдруг, не оборачиваясь.

— Все заставлены кроватями... — прошептала миссис Темингол. — У нас в каждой комнате коек по числу, вы же знаете, так у всех...

— Мы можем их сдвинуть, — предложил Урбэм, захлопывая журнал. — А зачем вам, позвольте полюбопытствовать?

— Затем, что мне нужно пространство. Много пространства. — Амбулас поднялся. — Я сбегаю за мужем! — вдруг встрепенулась женщина, словно очнувшись от сна. — Он у соседей, поможет с кроватями, он сильный...

И выскользнула прочь. Через несколько секунд внизу хлопнула входная дверь. Амбулас резко встал, вышел в коридор и принялся одну за другой дёргать двери. Третья и пятая комнаты оказались заперты — видимо, там кто-то был из жильцов. Остальные пустовали. Молодой человек остановился у комнаты номер шесть.

— Нет времени ждать. Помогите сдвинуть кровати, нужно место.

— Что вы хотите сделать, господин Интенегри? — Урбэм нервно облизнул губы, переводя взгляд с Амбуласа на кровати и обратно. — Вы точно знаете, что делать? Я, конечно, верю, но...

Амбулас метнул в него такой взгляд, что Губернатор осёкся на полуслове.

— Вы собираетесь мне помогать или будете стоять и задавать вопросы?

— Помогать! Разумеется, помогать! — Урбэм торопливо отложил журнал на подоконник и взялся за спинку ближайшей кровати. — Вот, уже помогаю. Тяжёлая, зараза...

Тяжёлые доски цельного дерева, пропитанные сыростью, нехотя заскрежетали по полу. Матрасы скидывали в угол, и вскоре оба взмокли — особенно Губернатор, с которого пот катился градом. Амбулас за весь процесс не издал ни звука — только желваки ходили на скулах да дыхание стало чуть тяжелее. Управились минут за пять. Затем молодой человек принялся стыковать матрасы, образуя широкую мягкую площадку, и, закончив, быстро вышел в комнату пациентки.

Стянул одеяло. Перед ним предстало обнажённое, бездыханное тело — белое, как мрамор, с проступающей сеткой синеватых вен. Амбулас на мгновение отвёл взгляд, шумно выдохнул и заставил себя смотреть снова. Всё туловище было покрыто кровоизлияниями и кровоподтёками — багровыми, лиловыми, желтеющими по краям. Что-то убивало её изнутри — медленно, жестоко, неотвратимо. Он бережно, как ребёнка, поднял девушку на руки и понёс в приготовленную комнату.

— Батюшки! — выдохнул Урбэм, посторонившись и едва не выронив журнал. — Да она же... у неё же...

— Записывайте, — оборвал его Амбулас. — Множественные гематомы неизвестного происхождения. Кожа бледная, тургор снижен.

Он опустил мученицу на матрасы, поправил её голову, расправил волосы — длинные, спутанные, но всё ещё хранившие остатки золотистого блеска. Затем расставил три свечи: одну у изголовья, две другие — у локтей с обеих сторон. Сбегал в комнату под номером один и вернулся с небольшим бронзовым кубком.

— Заполните водой. Чистой. Из колодца, не из бочки.

Губернатор беспрекословно повиновался и выбежал в коридор, грохоча каблуками. Амбулас тем временем поджёг фитили свечей — огоньки заплясали, вытягиваясь в тонкие жёлтые лепестки, — натянул на шею амулет и опустился на колени. Взял девушку за руку — осторожно, словно фарфоровую, — и зашептал слова на незнакомом языке, ритмичные и тягучие, будто древнее заклинание. Свечи горели ровно, не мигая, хотя в комнате гулял сквозняк.

— Эл номе ган го ретте. Эл номе ган го ретте. Эл номе ган го ретте повус...

Вернулся запыхавшийся Урбэм с полным кубком — вода плескалась через край, оставляя на полу мокрые дорожки. Амбулас протянул руку, не прерывая шёпота. Губернатор подал чашу, перекрестился и снова схватился за журнал.

Амбулас развернул тканевый свёрток. Внутри лежал кинжал — длинный, узкий, с клинком, который в свете свечей казался не серебряным, а почти жидким, будто струйка ртути. Он снова взял руку девушки, кольнул кончик пальца — та не пошевелилась, — подставил кубок и выдавил пять капель крови. Капли одна за другой упали в воду, распускаясь алыми облачками.

— Ло вонгу та повус. Ло вонгу та повус... — зашептал он, мерно покачивая чашу. Голос его звучал глухо, монотонно, и Урбэму на мгновение показалось, что свечи вспыхнули ярче.

Губернатор глядел на всё это с широко раскрытыми глазами. Ничего подобного он прежде не видел. Слышать о таком — слышал: вполголоса, от дальней родственницы, которая верила в сглазы и порчи. Но видеть... Это пугало и завораживало одновременно. Он стоял, боясь шелохнуться, и только перо предательски подрагивало в пальцах, вычерчивая на бумаге неровные строчки.

Амбулас поднёс кубок к губам и сделал несколько глубоких глотков. Поставил чашу на пол — и вдруг его глаза закатились, тело обмякло, и он повалился на бок, опрокинув кубок. Вода растеклась по доскам тёмной лужей.

— Ужас какой! — взвизгнул Губернатор, бросаясь к нему и падая на колени прямо в лужу. — Господин Интенегри! Вы меня слышите? Так и должно быть? Это часть обряда? Вы дышите? Дышите вроде... Значит, всё верно. Ведь верно? Верно, господин Интенегри? Да ответьте же хоть что-нибудь!

Но ответа ждать не приходилось. Душа Амбуласа покинула тело и устремилась в иные пределы — туда, где кровавое небо отражалось в лавовых озёрах, а из непроглядной тьмы уже доносился хриплый крик ворона.

Ад — это печь неугасимого огня. Место вечного наказания, где жертвы мучаются телесно и духовно в соответствии со своей греховной природой, совершёнными грехами и количеством отвергнутого ими света. Ад — это место, где нет Божьего милосердия, где Божий гнев изливается всепоглощающим пламенем, а люди вечно живут в мучении со своими неудовлетворёнными страстями.

В Евангелии от Матфея Господь говорит о суде: «Изыдут Ангелы и отделят злых из среды праведных, и ввергнут их в печь огненную: там будет плач и скрежет зубов».

«Огненная печь» — так можно было описать то, куда попала душа Амбуласа. Но он прекрасно знал: перед ним не царство вечных страданий. Ад вечен и будет всегда. А то, где он очутился сейчас, — не более чем захваченный злом разум девушки, нуждавшейся в помощи. Её душа, охваченная огнём, который следовало потушить. Болезнь, которую он обязан вылечить.

Место это походило на бесконечное жерло исполинского вулкана. В кипящей лаве, ворочавшейся тяжёлыми, маслянистыми волнами, застыли чёрные неподвижные островки — от крохотных, в две ладони, до громадных, похожих на спины уснувших китов. Камни под ногами были горячими даже сквозь подошвы, воздух дрожал и плавился, искажая очертания предметов. Всё вокруг искрило жадным пламенем. Вдалеке клубился густейший, непроглядный мрак, в котором то и дело проблёскивали багровые всполохи — будто кто-то огромный открывал и закрывал глаза. Воздух был пропитан едким дымом и сладковатым зловонием серы, от которого першило в горле и слезились глаза. Жара стояла мучительная — она давила на плечи невидимым грузом, забивала лёгкие горячей ватой, заставляла кровь тяжело стучать в висках. Небо над головой клубилось огненными тучами, гремело, звенело, издавало протяжные, полные муки вопли — будто сам воздух страдал. Молнии с оглушительным треском били в скалы, высекая фонтаны искр, и каждая вспышка на мгновение выхватывала из тьмы чудовищные тени.

— Кар-р-р! — раздалось над самым ухом. Голос был хриплым, скрежещущим, но в нём слышалось что-то почти насмешливое.

Из ниоткуда — будто соткавшись из дыма и теней — возник чёрный, как сама ночь, ворон. Именно ворон: не ворона, не грач, а крупная, мудрая птица, столетиями обманывающая смерть в легендах и сказках. Он описал пару кругов над головой Амбуласа — крылья рассекали горячий воздух с сухим шелестом, — сверкнул на лету мощным клювом, загнутым, как стальной крюк, и тяжело опустился на каменистую землю. Чёрно-металлическое оперение отливало багрянцем, отражая кровавое небо; каждое перо казалось отлитым из обсидиана. В глазах птицы — круглых, немигающих — плясали отсветы далёкого пламени.

Ворон задумчиво уставился на человека. Склонил голову набок — сначала в одну сторону, потом в другую, — изучая его с бесцеремонным любопытством старого знакомого. Амбулас медленно, стараясь не делать резких движений, протянул руку — но в ответ получил лишь короткий, оценивающий взгляд угольно-чёрных глаз и громкое, раскатистое «Кар-р!», прозвучавшее почти как насмешка. Тяжело ударив крыльями — раз, другой, подняв тучу пепла, — птица взмыла в душное небо и исчезла во мраке.

— Ну здравствуй, приятель, — промолвил молодой человек ей вслед, и в его голосе промелькнула тёплая нотка. Поправил воротник пальто — привычный жест, машинальный, — и добавил негромко, уже самому себе: — Что ж, приступим. Пора.

В тот же миг торс, руки и ноги охватило синее сияние. Оно пульсировало, разгораясь всё ярче, в такт биению сердца — ту-дум, ту-дум, ту-дум. Вспышка! И словно по волшебству Амбулас оказался полностью снаряжён в тёмную кожаную броню. Нагрудник и наплечники комбинировались с длинной туникой, заклёпки на мягкой коже сидели так близко друг к другу, что образовывали эластичное металлическое покрытие, совершенно не сковывавшее движений. За спиной возник меч с длинным симметричным клинком и волнистым лезвием — пламенеющим, как называли такую форму оружейники, — отливавшим холодной сталью даже в этом пекле. На шее висел знакомый амулет с подвеской-молотом; металл холодил кожу даже сквозь броню. Довершала средневековый облик цепь, плотно обмотанная вокруг левой руки: один конец крепился от плеча до локтя, другой переходил в остроконечный крюк — острый, как бритва, и тяжелее, чем казался на вид.

Амбулас несколько раз подпрыгнул на месте, проверяя, как сидит броня, не жмёт ли, не гремит ли. Привычно. Словно вторая кожа. Он рванул вслед за исчезнувшей тенью ворона.

Пейзажи не менялись: всё те же чёрные скалы, по которым огненными змеями стекала лава — шипящая, пузырящаяся, оставляющая за собой застывающие бугристые следы. Пыль висела в воздухе, оседала на губах, скрипела на зубах. Дым стелился по земле, закручиваясь воронками. Где-то в отдалении горело нечто похожее на скрюченное, мёртвое дерево — его ветви корчились в пламени, будто живые. Небо разрывали молнии, далёкие вопли то затихали, то взвивались с новой силой — и нельзя было понять, кричит ли это ветер или что-то другое, чему нет названия.

Вскоре путь ему преградил крутой склон — почти отвесная стена, чёрная, блестящая, как застывшая смола. Обойти её было невозможно: по бокам плескалась раскалённая жижа, лениво ворочаясь и пуская пузыри. Амбулас полез вверх. Перчатки спасали ладони от острых, как ножи, камней, но каждое касание отдавалось неприятным жжением, а пар от нагретой кожи поднимался лёгкой дымкой. Пару раз валуны уходили из-под ног — предательски, без предупреждения, — и он срывался, съезжая вниз вместе с каменной крошкой, обдирая локти и колени. Приходилось начинать заново. На третий раз, выругавшись сквозь зубы, он всё же одолел препятствие и вскарабкался на гребень.

За холмом, в нескольких сотнях метров, показалось смутно знакомое поселение. Над ним, закладывая лихие виражи и хрипло каркая, кружил чёрный ворон. Амбулас прищурился, вглядываясь в очертания домов, и вдруг узнал их.

Лучезарный.

Но этот Лучезарный разительно отличался от того, что он видел наяву. Каждый дом был охвачен пламенем — жадным, ревущим, неистовым. Языки огня лизали стены, вырывались из окон, взметались к небу, сливаясь с багровыми тучами в единое зарево. Фонтан — тот самый, с босоногим мальчиком, — был разбит вдребезги, лишь груда оплавленных, почерневших камней напоминала о нём. Губернаторский дом отсутствовал вовсе — на его месте зиял пустырь, засыпанный пеплом. Ни души. Только пламя и тишина — та особенная, звенящая тишина, что наступает после катастрофы.

Амбулас отряхнулся, смахнул с плеч каменную крошку и зашагал к руинам.

Всё пылало. Жар волнами накатывал отовсюду, казалось, сам воздух готов был вспыхнуть. Ни единой души — лишь смог проявлял подобие жизни, лениво перетекая под порывами горячего ветра. Пройдя чуть дальше от места, где некогда стояло главное здание, он услышал за спиной карканье и резко обернулся.

Посреди пылающих домов стояла неподвижная фигура. Белые волосы — длинные, спутанные, неестественно яркие на фоне багрового зарева. Та самая девушка, в чьё сознание он проник. Амбулас медленно двинулся ей навстречу, стараясь не спугнуть.

Обнажённое тело было покрыто ожогами и пылью — запёкшаяся кровь, сажа, волдыри. По щекам текли слёзы, оставляя светлые дорожки на грязном лице. Губы что-то беззвучно шептали. В глазах девушки — широко распахнутых, немигающих — плескался беспросветный мрак, заполнивший радужку до краёв.

— Возьми меня за руку, — негромко заговорил Амбулас, сокращая расстояние. Голос его звучал мягко, почти ласково — так непохоже на его обычную манеру. — И мы покинем это место. Весь этот ужас закончится. Здесь ничего нет, только боль. А там, снаружи, тебя ждут. Только дотронься до моей руки.

Он протянул ей ладонь — открытую, безоружную, — и сделал ещё шаг.

Их разделял какой-то десяток шагов, когда девушка вдруг закричала. Пронзительно, нечеловечески — так не кричат живые существа. Крик разорвал тишину, отразился от пылающих стен, заметался эхом. И в тот же миг она молниеносно бросилась на него — не пошла, не побежала, а именно бросилась, как бросается хищник на добычу. Амбулас ощутил кожей поток горячего воздуха, вскрикнул, не удержался на ногах и рухнул на спину, не в силах отвести взгляд от несущейся на него фигуры.

Но девушка растворилась в воздухе за мгновение до столкновения. Растаяла, как дым, как мираж. Вместо неё на горящих крышах, будто из ниоткуда, возникли странные твари и тут же, с противным стрекотом и улюлюканьем, попрыгали на землю. Маленькие, шкодливые, лысые, с неестественно длинными руками, свисавшими до земли, и крупными заострёнными ушами — они походили на отощавших карликов, вымазанных в саже и пепле. Кожа их была серой, бугристой, покрытой язвами. В глазах — крохотных, глубоко посаженных — плясали всё те же багровые отсветы. Они скалились, показывая мелкие острые зубы, и переглядывались с тем особым, жутковатым весельем, какое бывает только у тех, кто предвкушает чужую боль.

Амбулас знал: ничего хорошего от этих существ — да и вообще от всего, что населяло захваченные сознания, — ждать не приходится. И оказался прав. Едва приземлившись, твари, даже не дав ему подняться, принялись метать в него огненные шары — небольшие, но плотные, шипящие, как комья магмы.

Первый шар с воем рассёк воздух у самого виска — Амбулас почувствовал жар на щеке. Он мгновенно вскочил, ушёл перекатом в сторону, пропуская над головой второй снаряд, и укрылся за стеной ближайшего пылающего дома. Камни обжигали спину даже сквозь броню. Высунулся на миг — насчитал пятерых. Пять уродливых теней на фоне пламени. Существа, издавая торжествующий визг, вприпрыжку побежали к нему, разбрызгивая лаву.

— Ну, добегались, — процедил Амбулас.

Он выхватил меч. Синее сияние пробежало по клинку, выхватывая из мрака волнистую кромку лезвия — тот засветился, загудел, будто ожил в руке. Сделав кувырок влево, Амбулас взмахнул левой рукой. Цепь ожила, устремилась вперёд с тихим свистом, и острый крюк с влажным, отвратительным хрустом пронзил крайнего карлика насквозь — вошёл в грудь и вышел из спины. Тварь даже не успела взвизгнуть. Амбулас рванул цепь на себя, притягивая бьющуюся в агонии тушу, и нанизал её на клинок — одно слитное движение, и обмякшее тело сползло на камни.

Второй карлик с разбегу сам напоролся на удар плашмя, его отбросило в стену с тошнотворным хрустом — посыпались кирпичи, брызнула кровь. Оставшиеся трое, взвизгнув, метнули по шару разом — три огненных комка полетели в Амбуласа, оставляя в воздухе дымные следы. Он бросился им навстречу, уходя в низкий подкат: огненные снаряды пронеслись над головой и разорвались где-то за спиной, осыпав его градом искр и горячих осколков. В следующий миг он уже был среди них. Меч заходил веером — сталь вспарывала плоть с влажным чавканьем, кровь брызнула в стороны, оседая на камнях чёрными, быстро засыхающими каплями. Двое рухнули, не успев даже вскрикнуть, — просто повалились, как сломанные куклы.

Последний, обезумев от страха, бросился наутёк. Он бежал, смешно перебирая короткими ножками, спотыкаясь о камни, но цепь с крюком настигла его в прыжке — свист, удар, хруст. Рывок — и мёртвая туша шмякнулась оземь, подняв тучу пепла.

Амбулас оглядел поле боя, переводя дыхание. Пять тел. Пять луж чёрной, дымящейся крови. Враг повержен. Он забросил меч за спину — клинок с тихим звоном вошёл в ножны, — и стёр с лица кровавые брызги.

— Кар-р! — раздалось восторженное.

Ворон, всё это время сидевший на земле за спиной человека, с интересом наблюдал за схваткой. Он щёлкнул клювом — сухо, одобрительно, — склонил голову набок, и в его мудрых глазах отразилось что-то похожее на удовлетворение. Затем птица тяжело захлопала крыльями и устремилась прочь от руин, в сторону холмов.

— Ты всё не перестаёшь меня поддерживать, друг мой, — усмехнулся Амбулас, провожая её взглядом. И двинулся следом.

Следующее место превзошло все его ожидания. Долго пришлось взбираться на холм, бесконечно тянущийся вверх; ноги скользили по оплавленному камню, лёгкие жгло от раскалённого воздуха, а пот заливал глаза. Наконец, преодолев гребень, он замер, и дыхание перехватило.

Перед ним высилась огромная чёрная башня — метров семьдесят-восемьдесят в высоту, в форме узкого цилиндра, ощетинившегося каменными иглами. Концы этих игл горели алым, будто их только что вынули из горна, и от них исходил низкий, вибрирующий гул. От башни расходились два моста-коридора — узкие, без перил, — соединяя её с двумя башнями поменьше, приземистыми и мрачными. Из самой вершины бил в небо яркий оранжевый луч — столп света, терявшийся в клубящихся тучах. Всё сооружение окружал забор, походивший на останки исполинского хребта: гигантские изогнутые рёбра, каждое в два человеческих роста, торчали из земли, смыкаясь над головой, — и, казалось, они ещё дышали.

— Кар-р, — раздалось у самых ног.

Ворон приземлился на камень, искоса взглянул на человека, вытянул шею в сторону башни и отчётливо, по-птичьи дёрнул головой — мол, «Тебе туда, чего уставился?»

— Понял, понял, — проворчал Амбулас. — Не нуди.

В два прыжка он достиг забора, легко перемахнул через ограду — и едва его ноги коснулись земли по ту сторону, как из-под каменных плит повалил густой, удушливый дым. Под раскаты грома — оглушительные, сотрясающие всё тело, — дым рассеялся, и перед ним возникли те же твари, что и в Лучезарном. Только теперь их было втрое, если не вчетверо больше.

Десятка полтора карликов — а может, и все два, — скалясь и визжа, окружили его полукольцом. Они напирали, толкались, размахивали своими длинными руками. Амбулас метнул крюк в ближайшего — пронзил насквозь, — но в тот же миг в него полетели огненные шары, сразу пять или шесть. Он ушёл перекатом, снаряды разорвались оземь, взметнув фонтаны искр и обломков. Один шар разорвался прямо под ногой, когда он переносил вес, — взрывная волна подбросила его, перевернула в воздухе и с силой швырнула на камни. В глазах потемнело. На коленях, почти не глядя, оглушённый, он отполз за груду обломков, уклоняясь от нового града снарядов. Камни крошились вокруг, осыпая его градом осколков.

— Многовато вас, — выдохнул он, тряхнув головой, чтобы прогнать звон из ушей.

Когда обстрел на секунду стих — карлики перезаряжались, или набирали новую порцию огня, или просто переводили дух, — Амбулас вскочил и ринулся в атаку. Три туши остались за спиной после первого же рывка — меч вспорол их, почти не замедлив движения, развалив надвое. Затем он вскинул левую руку, раскрутил цепь над головой, и острый крюк засвистел, рассекая раскалённый воздух, — вж-ж-ж, вж-ж-ж. Пришлось присесть — рост тварей едва превышал метр. Смертоносное лезвие описало широкую дугу и с влажным чавканьем пропороло сразу шестерых — они повалились, как скошенная трава. Брызги чёрной крови осели на броне, на лице, на руках.

— Шесть, — сосчитал он. — Ещё...

Осталось четверо. Они попятились к воротам главной башни, переглядываясь и что-то лопоча на своём языке, и снова метнули шары — но расстояние было уже слишком велико. Амбулас легко уклонился — просто шагнул в сторону, — и, выждав момент, бросил крюк. Цепь, ведомая сказочной магией, проткнула первого карлика и, пройдя насквозь, зацепила стоящего за ним — два в одном. Воин рванул цепь на себя: притянул тушу, снеся раненому голову одним ударом, и тут же развернулся к оставшимся.

Двое уцелевших переглянулись — в их глазах мелькнул животный ужас, — и бросились в разные стороны.

«За двумя зайцами не погонишься», — мелькнуло в голове. Крюк настиг одного — хруст, вопль, тишина; второй скрылся из виду, юркнув в какую-то щель.

Амбулас подошёл к воротам главной башни — массивным, чёрным, без единой ручки, — и толкнул. Не поддались. Обогнув постройку, он попытался проникнуть в соседнюю башню, но там и вовсе не оказалось входа — только гладкая стена. Тогда он отступил на несколько шагов, окинул конструкцию изучающим взглядом снизу вверх, и его осенило. Каменные иглы, торчавшие из стен, походили на ступени — неровные, опасные, но ступени. Между ними зияли приличные пролёты — метра по три, — но не для того, у кого есть цепь с крюком.

— Ладно, — пробормотал он. — Попробуем.

Он прицелился и метнул крюк. Цепь плотно обмотала иглу, лязгнув металлом о камень. Амбуласа с силой рвануло в воздух. Удар грудью о стену вышел мощным — даже сквозь нагрудник перехватило дыхание, в глазах вспыхнули искры. Он заскрипел зубами, подтянулся, балансируя на узком выступе, и метнул крюк выше. Снова рывок, снова удар — рёбра протестующе хрустнули. С каждым разом он всё ближе к вершине, с каждым разом боль в груди становилась острее, резче, невыносимее. К концу подъёма он уже вскрикивал при каждом столкновении с иглами, а рёбра трещали так, что, не будь на нём нагрудника, от переломов было бы не уйти.

Наконец он перевалился через край крыши и несколько минут просто лежал на спине, хватая ртом горячий воздух и глядя в клубящееся багровое небо. Перед глазами плыли круги.

— Слушать глупую птицу, — прохрипел он. — Вот чудеса. В следующий раз сам полезу, без подсказок.

Но он не сомневался: он на верном пути. Где-то глубоко внутри, под усталостью и болью, теплилась уверенность.

Поднявшись — с третьей попытки, — Амбулас подошёл к краю крыши. Мост между башнями был всего в четырёх метрах под ним. Он спрыгнул, при приземлении ушёл в кувырок, гася удар, и тут же побежал к небольшим воротам в главную башню. Толкнул — бесполезно. Тогда он окинул взглядом стены, провёл по ним ладонью — и заметил неприметную плиту, слегка утопленную в кладку. Нажал. Плита подалась с тихим щелчком, и ворота с глухим скрежетом разъехались в стороны.

— Так и знал, — проворчал он, представив, что точно такая же плита могла быть и у первых ворот. — Ладно, проехали.

Он вошёл внутрь, и тьма обступила его со всех сторон.

Стены коридора были расписаны светящимися желтоватыми символами — древними, незнакомыми. Их пульсация напоминала биение сердца — мерное, спокойное, завораживающее. Пройдя дальше, он оказался перед развилкой: один путь вёл прямо, к мосту, второй уходил вправо, вглубь башни. У второй двери он снова нашёл нажимную плиту — на этот раз почти сразу.

Двери раскрылись бесшумно, и перед ним распахнулось обширное высокое помещение — круглое, как внутренность колодца. Вдоль стен вилась спиралевидная лестница, уводящая к самому сердцу башни. А сердцем этим служило раскалённое ядро, похожее на пойманное солнце. Оно висело в центре, удерживаемое массивными балками, которые выходили из стен и, казалось, с трудом сдерживали его неистовую, рвущуюся наружу энергию. Ядро гудело — низко, утробно, — и от этого гула вибрировал воздух. Под ядром, на тех же балках, связанная чёрной липкой субстанцией — похожей на гигантскую паутину, только живую, дышащую, — висела девушка. Без сознания. Белые волосы свешивались вниз, почти касаясь пола, руки были широко разведены в стороны, ноги обвиты коконом.

Амбулас вышел на платформу. Пленница была совсем близко — рукой подать, — но дотянуться сложно. Он быстро оценил обстановку, прикинул траекторию: обрубить верхние крепления, сместить девушку ближе к краю, а потом одним ударом перерубить оставшиеся путы и поймать её. Другого пути нет.

Только он занёс меч, как в бок ударила магическая волна — плотная, упругая, будто невидимый таран. Его отшвырнуло к стене с такой силой, что из лёгких вышибло воздух. Он едва не скатился вниз по лестнице, чудом уцепившись за ступеньку.

Со стен, откуда-то из темноты — из самого мрака, — спрыгнул демон. Огромный паук с головой и руками бледнокожей женщины. Восемь мохнатых лап с влажным, отвратительным стуком приземлились на камень. Тварь медленно перебирала конечностями, раскачиваясь из стороны в сторону, подбираясь ближе, и каждое её движение сопровождалось тихим скрежетом хитина. В мёртвых, белесых глазах не было ничего, кроме голода — древнего, бездумного, неутолимого.

Амбулас вскочил и метнул крюк. Демон с неожиданной ловкостью отпрянул в сторону, цепь просвистела мимо, высекая искры из каменной стены. В ответ чудовище нанесло ещё один энергетический удар — на этот раз прицельный, сбивший человека с ног. Он рухнул на платформу, и тварь бросилась на него, перебирая лапами с омерзительной скоростью.

На то, чтобы встать, ушли драгоценные доли секунды. Демон уже нависал над ним, заполняя собой всё пространство. Длинные чёрные когти рассекали воздух, целя в горло; человеческие руки и паучьи лапы били попеременно — вверх, вниз, сбоку, — не давая ни мгновения передышки. Амбулас уклонялся, уходил в сторону, откатывался, но выхватить меч за спиной не успевал — тварь была слишком быстрой.

Тогда он метнул крюк в сторону — не целясь, наобум. Крюк намертво впился в балку над головой, и человек взвился в воздух, упорхнув от врага за мгновение до того, как когти сомкнулись на его горле. Вскарабкался на балку, выхватил наконец меч и завертел головой, выискивая паука.

— Где же ты?! — выкрикнул он, и голос заметался эхом под сводами. — Иди сюда!

Сзади затрещало — громко, угрожающе. Амбулас резко обернулся — демон уже летел на него, оттолкнувшись всеми восемью лапами разом. Столкновение сбило обоих с балки, кубарем, вцепившись друг в друга — человек в броню, тварь в хитин, — они рухнули обратно на платформу. Удар был такой силы, что плита под ними треснула.

Амбулас ударился спиной, но не дал себе ни секунды на боль. Схватил меч, выпавший при падении, и ринулся вперёд — прямо на тварь. Колющий удар — клинок вошёл в сочленение лап, заставив демона взвизгнуть тонким, режущим ухо голосом. Режущий — чёрная кровь хлынула на камни, зашипела, прожигая плиты. Прыжок в сторону — мимо просвистели когти, оцарапав наплечник. Удар по лапам — две конечности отлетели в стороны, извиваясь, точно разрубленные змеи, и затихли. Кувырок. И последний, завершающий выпад: клинок, описав сверкающую дугу, пронзил тело насквозь — от груди до спины.

Демон рухнул. Из раны повалил чёрный дым — густой, удушливый, тело задёргалось в агонии, лапы скребли камень, и наконец затихло.

В тот же миг башню затрясло — не так, как прежде, а по-настоящему, до основания. Сверху посыпались камни; одна из балок, не выдержав, с жутким скрежетом обрушилась вниз и разбилась о пол. По стенам побежали разломы — широкие, ветвящиеся, как молнии.

Амбулас бросился к девушке. Обрубил путы — липкая субстанция тяжело поддавалась, клинок вяз в ней, как в смоле, — и бережно, как величайшую драгоценность, положил голову пленницы себе на колени. Та медленно открыла глаза. В них больше не было мрака — только слабость, растерянность и проблеск сознания.

— Возьми меня за руку, — начал он, но договорить не успел.

Вторая балка рухнула, едва не задев платформу. Небо снаружи гремело так, будто сам мир раскалывался надвое. Стены ходили ходуном. Ядро над головой запульсировало быстрее, раскаляясь добела, и от него исходил такой жар, что воздух плавился.

— Возьми меня за руку! — Амбулас склонился к самому её лицу, перекрикивая грохот. — Ты хочешь отсюда уйти? Там, снаружи, тебя ждут. Мать, отец. Ты обязана сама дать мне руку. Понимаешь? Сама. Я не могу тебя вытащить без твоей воли. Ты же хочешь уйти?

Девушка смотрела на него затуманенным взором, дышала тяжело, прерывисто, грудь вздымалась с трудом. Губы её беззвучно шевелились.

Следующая балка рухнула. Пол под ними задрожал, пошёл трещинами. Ядро издало низкий, нарастающий гул — так гудит перегретый котёл за мгновение до взрыва.

— Возьми мою руку! Ну же! Сейчас или никогда!

Девушка со стоном, превозмогая невидимую тяжесть, медленно-медленно подняла ладонь. Пальцы её дрожали. Амбулас перехватил их, сжал крепко, до боли — и в тот же миг мир вокруг них исчез.

Балки обрушились. Ядро разорвалось. Вспышка — ослепительная, белая, всепоглощающая, — и тишина.

Глава 3. Минувшие дни. Затмение

Когда Амбуласу не исполнилось ещё и трёх лет, его родители погибли. Впрочем, слово «погибли» здесь не совсем уместно — во всяком случае, вопрос стоял иначе: а погибли ли они на самом деле?

Парренс Интенегри был успешным предпринимателем и весьма уважаемым человеком. Однако богатство не ударяло ему в голову, а, напротив, вело к поступкам редкого благородства. Добродетель почиталась в семье Интенегри самой высокой ценностью: если нет добродетели, говорил Парренс, знатность не поможет. Он был кормильцем бедноты. Основывал больницы, открывал школы, навещал больных детей, давал приданое девушкам из бедных семей, помогал вдовам и усыновлял сирот. Кроме того, он материально поддерживал ночлежки и столовые, где любой обездоленный мог найти кров и горячую еду. К Парренсу шли за помощью все, кому некуда было податься, — и никто ни разу не ушёл от него с пустыми руками.

Он и сам в юные годы сполна хлебнул голода и унижений: отчим выставил его на улицу, а мать не осмелилась заступиться за собственного сына. Но смекалка и сообразительность помогли Парренсу подняться с колен. После долгих мучительных скитаний он напросился на подработку к одинокому пожилому кузнецу, и тот со снисходительной жалостью взял бедолагу в ученики. Поначалу мальчик просто подносил инструменты и заготовки, затем научился крепить и регулировать штампы, закладывать детали, очищать их от смазки. Когда знания по кузнечному ремеслу возросли, он с любопытством принялся соединять различные сплавы, добиваясь всё большей прочности и лёгкости сырья. Хорошая работа кузнеца ценилась высоко, а если в ней проглядывала индивидуальность — платили вдвое. Старик умер, но Парренс продолжил его дело, мало-помалу начиная относиться к ремеслу как к искусству.

Вскоре юноша увлёкся изготовлением уникального боевого оружия. В ту пору чёрный порох ещё не обрёл настоящей славы, и пределом его инженерной мысли стал многозарядный арбалет. Идея пришла, когда он задумался о главном неудобстве арбалетов — необходимости постоянно перезаряжать их. Сперва он замыслил поворотный лук, позже решил прикрепить к конструкции барабан, а затем оснастил всё это зонтичным механизмом. Конструкция обеспечивала быстрое натяжение тетивы и поворот барабана, снаряжённого несколькими стрелами, с чёткой установкой каждой очередной стрелы в боевую позицию. В полной экипировке арбалет весил около четырёх килограммов, и равных ему по скорострельности среди оружия подобного класса попросту не существовало.

Это был шедевр. Солдаты по достоинству оценили новинку, и уже через несколько недель имя создателя прогремело на весь город, а затем и на весь мир. На Парренса обрушились горы денег. Всего он добился сам.

Он основывал заводы, нанимал рабочих, разрабатывал новые проекты, экспортировал изделия в другие страны. Богатство росло, но Парренс никогда не забывал, что ему пришлось пережить. Он слишком хорошо знал, что такое нужда, зимняя стужа, жажда и голод, и именно поэтому неизменно протягивал руку тем, кто оказался в беде.

Мать Амбуласа, Трис Вир, преподавала в школе для девочек. В ней ценили понимание, доброту и необыкновенную бодрость духа. Судьба её ничем не отличалась от судеб многих: самая обыкновенная семья, самые простые родители, самый заурядный дом. С первого взгляда Трис казалась совершенно обычной девушкой; даже её пышные каштановые волосы с красноватым отливом не придавали ей яркой индивидуальности. Обманчиво лёгкой выглядела и её учёба в университете, и четырехлетняя обязательная работа по распределению в школе. На самом же деле она вкладывала в образование и профессиональный рост все силы и все ресурсы, какие у неё были.

С будущим мужем Трис познакомилась на премьере в театре. Ей пришлось идти одной, и оттого спектакль, хоть и довольно интересный, не доставлял особой радости. Парренс тоже пришёл один, но, увидев прекрасную незнакомку, которая к тому же выглядела такой одинокой, решительно сел рядом и, представившись, завязал непринуждённую беседу. Представление тут же отошло на задний план. Они влюбились друг в друга с первого взгляда. Увлекательный разговор затянулся, и после спектакля они всю ночь бродили по истоптанным тропинкам в парке. Парренс держал барышню за руку и всё время смотрел на неё, а она от смущения то бледнела, то краснела. Они обожали друг друга и поженились почти сразу после знакомства.

Когда родился малыш, Трис немедленно оставила работу и полностью посвятила себя воспитанию ребёнка. Совсем юный Амбулас был настоящим счастьем в их доме. Родители щедро одаривали его любовью и вниманием. Отец, возвращаясь с работы, первым делом шёл в комнату к сыну, брал его на руки, слегка подкидывал вверх — отчего у матери всякий раз замирало сердце, — и целовал в лоб. Амбуласу это жутко нравилось: он заливался смехом и когда взлетал в воздух, и когда отцовская щетина слегка царапала ему нос. Мать тоже невероятно сильно любила своё чадо: она практически не отходила от него ни на шаг, всюду брала с собой, но при этом никогда не ограничивала его свободу. Родители опекали сына так крепко, как только могут опекать единственного ребёнка, и в то же время никогда не навязывали ему своего мнения.

После той судьбоносной ночи, когда Парренсу и Трис по непонятным обстоятельствам пришлось покинуть дом, оставив Амбуласа на попечение трёх нянь, вся жизнь ребёнка окрасилась в серые тона. Карету, в которой супруги отправились в путь, нашли уже следующим утром — пустую и распряжённую на опушке ближайшего леса. Двоих человек объявили в розыск. Спустя три недели непрекращающихся поисков родителей Амбуласа признали погибшими. Город покрылся трауром.

Полиция так и не смогла ни раскрыть, ни даже толком возбудить дело — ни об исчезновении, ни об убийстве. Следов похищения не обнаружилось, мёртвых тел ни в лесу, ни в округе не нашли. Улики отсутствовали. Сыщики пребывали в недоумении: были люди — и нет людей.

По завещанию Парренса Интенегри, найденному в его рабочем столе, всё состояние семьи отходило сыну. Самого же Амбуласа передавали на воспитание ближайшему родственнику, каковым признали двоюродного брата Парренса.

Леон Интенегри оказался личностью суровой. В одном его взгляде можно было разглядеть вечную мерзлоту. Этот человек был отталкивающе холоден и формален в любых человеческих отношениях. Он не умел ни плакать, ни смеяться, оставался по-настоящему чёрствым и непреклонным даже с самыми близкими. Его можно было назвать жестоким — но нет. Суровость решительно отличается от жестокости одним: она не ищет и не получает удовольствия от причинения боли другому. Жестокость не имеет никакого представления о доброте и сочувствии; в суровости эти качества умеренно выражены, хотя проявиться могут лишь в особых, почти пограничных ситуациях.

Леон был заядлым охотником, но зря животных не убивал. В юности это пристрастие едва не погубило его. Тогда он с компанией отправился охотиться на льва. Всё было по закону, с лицензией. Группа взяла след и после долгого преследования наконец выследила зверя. Но король-лев устоял даже под несколькими выстрелами из луков и сам напал на охотников. Больше всех пострадал Леон. По счастливой случайности кто-то сумел попасть льву прямо в глаз, что сразило зверя и спасло человеку жизнь. Однако лицо Леона было изувечено до неузнаваемости: часть правой щеки разодрана так глубоко, что обнажилось потемневшее основание зубов, косые растрескавшиеся алые линии пересекали пустую глазницу вместо правого глаза. Тело покрывали раны и кровоподтёки, пальцы ног были словно выкручены, вывернуты, переломаны. Всё это оставило уродливые шрамы на всю жизнь и наградило хромой походкой.

Леон Интенегри жил в поместье, выстроенном в готическом стиле. Прежде оно принадлежало старинному княжескому роду. Двухэтажный каменный дом, окружённый садом, серый остроконечный купол, зелёные деревянные колонны — каждая деталь говорила о характере владельца. Уже то, что дом стоял на открытой, продуваемой ветрами местности вдалеке от города, указывало на человека непрактичного и бесхозяйственного: хороший хозяин ни за что не поставил бы жильё в таком месте. Жиденькие деревья и позеленевший пруд красноречиво свидетельствовали, что за ними никто не ухаживает, деревья растут сами по себе, пруд не чищен. Но Леону поместье казалось идеальным, и он приобрёл его за скромную цену, благо всему зданию всё равно требовался капитальный ремонт.

В доме вечно чего-нибудь да недоставало. Одна комната была обставлена старой мебелью, обтянутой потёртой кожей, дубовыми столами и книжными шкафами. В другой - не было и вовсе никакой мебели. Спальня хозяина, напротив, располагала всеми удобствами. В её оформлении преобладал успокаивающий зелёный цвет, интерьер подкупал простотой и чистотой линий. Мебель красного дерева с бронзовой отделкой, тяжёлые сине-зелёные шторы. В спальнях же прислуги, по усмотрению Леона, вполне хватало кровати, тумбы и комода, а стены могли оставаться обшарпанными.

Кабинет — место, где человек предаётся интеллектуальной деятельности, — имеет особое значение для натур самодостаточных. Кабинет Леона Интенегри представлял собой небольшую комнату. Центральное место занимал старинный письменный стол. На нём всегда лежали сборник собственных сочинений хозяина, фарфоровая чернильница в виде льва, печатка-ножичек и табачница — Леон изрядно любил покурить. Над столом висели картины с пейзажами. Два позолоченных канделябра, два высоких стула и большое кресло с резными подлокотниками вносили в эту комнату подобие уюта.

Леон Интенегри был человеком одиноким. Он никого не любил, и его никто не любил. Но несчастным он себя не считал. Он всегда стремился к одиночеству, искал уединения и к зрелым годам добился почти полного отчуждения от мира.

Когда маленького Амбуласа привезли в поместье, это не вызвало у Леона ровным счётом никаких эмоций. Он не был огорчён гибелью брата, не был возмущён появлением в доме ребёнка. Он отнёсся к этому, как к должному. К тому же некоторая сумма от состояния Парренса перешла и ему самому — «на содержание племянника и личные нужды». Только одно слово сорвалось тогда с его уст:

— Волчонок.

Леон нанял няню и гувернантку, выделил ребёнку отдельную комнату, обставил её, не обделял игрушками. Единственным условием содержания малыша было не посягать на одиночество хозяина и его личное пространство. Именно поэтому Амбулас в младенчестве видел дядю крайне редко, но эта мрачная, загадочная фигура вызывала у него острейший, почти неподдельный интерес.

Няня то и дело теряла непоседу из виду, стоило лишь на миг отвернуться. Амбуласа словно непостижимая сила тянула к дверям дядиного кабинета. Дотянуться до ручки не позволял рост, да и сил отворить тяжёлую створку пока не хватало, однако мальчик часами мог сидеть на полу напротив, терпеливо дожидаясь чуда.

Леон почти всё время проводил в кабинете. Выходил оттуда очень поздно, возвращался очень рано, и порой казалось, что он там и ночует. Завтракал, обедал и ужинал он только у себя, и по какой-то причине никому не позволял входить внутрь. Обитатели поместья не имели ни малейшего понятия, чем хозяин занимается там днями напролёт, и это было главной загадкой дома.

Гувернантка часто принималась рассказывать Леону об успехах Амбуласа, когда относила ему еду. Хозяина это, разумеется, не интересовало, и он всякий раз обрывал её одной и той же фразой:

— Спасибо за обед.

А рассказать ей было о чём. Ребёнок оказался развит не по годам. Особый интерес он проявлял к чтению и музыке. Гувернантка уже и не помнила, в какой раз сообщала в закрытую дверь, что мальчик начал читать по слогам, что прикладывал ухо к пианино, когда няня играла, что заставил повариху раскидать яблоки по всему столу, выбрав из них какую-то одному ему ведомую композицию, и потом долго и сосредоточенно что-то чиркал на листе. Иными словами, росла творческая личность. Амбулас оставался спокойным и тихим, но ко многому проявлял любопытство. К шести годам уже читал книжки, к семи — пытался сочинять собственную музыку.

Он любил играть в прятки с няней в саду, любил уходить на прогулки подальше от поместья. Каждое утро начинал с зарядки, подтягивался, хватаясь за дверные косяки, носился по всему дому, воображая себя великим путешественником. На ночь заставлял гувернантку — непременно её, а не няню — читать ему сказки и всякий раз говорил, какой у неё красивый голос. А с поварихой делился секретами.

Чаще всего Амбулас играл прямо напротив двери кабинета. Так он ждал, когда дяде Леону приспичит выйти, чтобы успеть хоть мельком разглядеть его, а если повезёт — даже заговорить.

О смерти родителей мальчик не знал. Ему говорили, что папа с мамой уехали далеко-далеко, но очень сильно его любят и потому должны зарабатывать деньги, чтобы он когда-нибудь смог купить себе большой дом. Одной ночью Амбулас написал им письмо. Старательно, печатными буквами, он вывел, как сильно скучает и как просит их больше не работать. Не нужен ему большой дом — он и в маленьком проживёт. К письму приложил записку с просьбой к дяде Леону отослать послание родителям. Прежде чем подсунуть конверт под дверь кабинета, он посоветовался с поварихой. Та строго-настрого запретила ему приближаться к дядюшкиной двери, сама взяла письмо и пообещала отправить его лично.

Амбулас часто плакал по ночам. Когда об этом узнала няня, мальчик объяснил ей — очень серьёзно, без тени смущения, — что таким образом он отгоняет от себя плохое настроение, чтобы наутро снова мочь всем улыбаться. Няня крепко обняла его и горько расплакалась сама. В этом доме его любили почти все.

Однажды ночью Амбулас вышел из комнаты попить воды. Спускаясь по лестнице, он заметил, что дверь в кабинет дяди приоткрыта. Мальчик осторожно заглянул внутрь. Леона не было. Он уже хотел уйти, но взгляд привлекла блестящая коробочка на рабочем столе — табачница. Амбулас чуть слышно, на цыпочках, вошёл в кабинет. В комнате стоял холод, тяжело и невкусно пахло, а картины в темноте глядели на него пугающе. Он бесшумно забрался на стул, лёг животом на стол и принялся разглядывать чудесную безделушку. Попытался открыть — не поддаётся. Тогда он схватил ножичек и принялся подковыривать крышку.

— Это что ещё такое?!

Голос грянул за спиной так внезапно, что мальчик вздрогнул всем телом. Табачница слетела со стола и раскрылась, рассыпав табак. Локтем он опрокинул чернильницу прямо на какую-то книгу и сам рухнул со стула.

Перед ним стоял дядя — разъярённый, багровый, готовый, казалось, взорваться изнутри. В тусклом свете свечи Амбулас впервые по-настоящему разглядел его лицо: жуткие шрамы, пустая глазница, перекошенная щека. Зрелище было ужасающим.

— Что он тут делает?! Заберите ребёнка! Матрина! — Леон орал во всё горло, рычал как раненый медведь. Его голос показался мальчику громче грома в самую страшную бурю.

Сбежались все: няня, гувернантка, повариха. Амбуласа поспешно унесли. Всю ночь его не могли уложить, он ни за что не желал смыкать глаз.

После той ночи ребёнок начал замыкаться в себе. Редко улыбался, больше не смеялся. Совсем перестал плакать, не проявлял ни ласки, ни нежности. Можно сказать, он сделался совершенно безэмоциональным. Забросил игры, утратил интерес к учёбе, больше никого не просил почитать ему вслух. Перестал общаться. Он стал сам по себе.

К одиннадцати годам уже заметно было, что растёт сильная и незаурядная личность. Он сам прокладывал себе пути, сам формировал себя активной физической и мыслительной работой. Рос натурой независимой и самостоятельной, и уже тогда нетрудно было догадаться, что в будущем никакие авторитеты не смогут его сломить.

К четырнадцати годам Амбулас начал отрицать искусство, считая его пустой тратой времени. Не любил романтику, не любил стихи — хотя когда-то, в детстве, сам пытался их сочинять. Он воспитал в себе сдержанную манеру речи, научился держать себя в обществе, но самого общества при этом старательно избегал. Сам нанял для себя мастера по фехтованию, а спустя год занятий продолжил тренироваться уже самостоятельно. Любил природу, часто уходил в одиночные походы. Поначалу это заставляло гувернантку сильно волноваться, но со временем она смирилась и с этим. Няня уволилась: ребёнок вырос и больше в ней не нуждался. Повариха подхватила лихорадку и скончалась. Вместо неё наняли немую и страшную на вид старуху.

Когда Амбулас окончательно перестал проявлять интерес к окружающим, им вдруг заинтересовался Леон. Он начал чаще выходить из кабинета, незаметно наблюдая за юношей из окна, пока тот упражнялся в фехтовании в саду или часами без устали подтягивался на турнике, который сам же и смастерил. Леона поражала физическая сила худощавого с виду парня и — ещё больше — та суровость, которую он, Леон, привык видеть только в себе самом.

Как-то раз, застав хозяина за этим молчаливым наблюдением, гувернантка тихо подошла к нему со спины и, решившись, произнесла:

— Нынешнее его поведение — всего лишь панцирь. В очень нежном возрасте душа вынуждена была создать его себе ради выживания. Дальнейшее развитие характера пошло лишь по пути укрепления этого панциря. Но сама личность под ним осталась по-детски беззащитной.

Она помолчала и добавила, вздохнув:

— Я скучаю по малышу-Амбуласу.

Леон ничего не ответил.

В один хмурый вечер, когда тучи особенно низко нависли над поместьем и в последний раз за этот сезон зашелестела листва под ногами, Леон впервые за многие годы вышел из кабинета раньше обычного. Он собственноручно разжёг камин в гостиной и сел в кресло напротив окна, глядя, как ветер разгоняет в воздухе первые снежинки. Хозяин ждал. Ждал, когда с очередной прогулки вернётся племянник. И при всём его каменном образе в душе у Леона бушевала буря. Ему предстоял первый разговор с Амбуласом за все пятнадцать лет. Он несколько раз порывался встать и уйти, уже готов был отказаться от этой затеи, но всякий раз садился обратно. Он сам себе удивлялся, до чего же сильно в нём волнение, — и не мог позволить себе струсить.

Заскрипела входная дверь. В гостиную вошёл Амбулас — мокрый, мрачный, с потемневшим от ветра лицом. Он даже не сразу заметил, что в кресле кто-то сидит, настолько это было непривычно. Поэтому, когда дядя с ним поздоровался, юноша вздрогнул.

— С возвращением.

Амбулас остолбенел. По телу пробежали мурашки, зрачки расширились. Он нахмурился и набычился, точно загнанный в угол зверь. В горле мгновенно вырос горький ком.

— Присядь, — спокойно сказал Леон и указал на соседнее кресло, тем самым развеяв последние сомнения в реальности происходящего.

Амбулас, помедлив, сел.

— Люблю такую погоду, — негромко заговорил Леон, глядя в окно. — Серая, холодная, живая. Красота. Есть не хочешь? А я бы выпил чаю. В такую погоду для полного уюта только горячей кружки и не хватает.

Амбулас молчал, переваривая абсурдность ситуации. Леон это заметил и понимающе кивнул.

— Ты сильно похож на отца. Те же скулы, те же глаза. Мы в детстве часто играли вместе, я и Парренс. Жили в одном доме, маленьком таком. А потом его семья уехала, и мы больше не виделись. Нет, вру. — Он усмехнулся одними губами. — Виделись. На его свадьбе. Мать твоя была красивой женщиной. Я её совсем не знал. Отсидел церемонию и ушёл.

Он повернул голову и посмотрел на Амбуласа. Тот неотрывно глядел в огонь.

— Ты ведь знаешь, что твои родители не вернутся?

— Я догадался, — мгновенно ответил парень. Голос его неуверенно дрогнул, но он упрямо пытался это скрыть.

— Ты очень богат. Я вложил твои деньги на хранение с прибылью. Теперь ты богат дважды. Впрочем, это было излишне: тех денег и так хватило бы тебе на три безбедные жизни. — Леон помолчал. — И это поместье тоже достанется тебе. Мне больше некому его отдать. Я тоже сирота. Родителей убили. Грабили дом — и убили. Я жил у тётки. Она странная женщина, но относилась ко мне хорошо. К ней вечно приходили какие-то люди, она им чем-то помогала. Меня это никогда не интересовало. Я ушёл от неё, когда был в твоём возрасте. — Он снова усмехнулся. — Снова вру: в семнадцать. И прихватил её деньги. Нет, она не бедная, на старость ей хватит.

Леон перевёл дух и заговорил тише, медленнее:

— Ты поживёшь у меня ещё три года. До совершеннолетия. Только так ты получишь свои деньги и сможешь пойти и благополучно их тратить. Тебе даже работать не придётся. У тебя есть увлечения?

— Я начал читать учебники по медицине, — ответил Амбулас. — Мне показалось это довольно увлекательным.

— А я бы не смог лечить людей. Ненавижу их. И думал, честно говоря, что ты тоже их не любишь. А ты вон какой…

— Это просто интерес, — холодно бросил парень. — Не более. Вы сами сказали: денег хватит прожить и без работы.

— Да, хватит. И работать не надо.

Наступило долгое молчание. Леон погрузился в себя, и Амбулас из вежливости не решался уйти. Только когда дядя начал смежать веки, чуть заметно покачивая головой, юноша тихо поднялся. Леон тут же встрепенулся.

— Ты куда?

— В комнату. Хочу подняться.

Леон вскочил с кресла — неожиданно резво для своей грузной фигуры — и схватил Амбуласа за шиворот огромными руками. Приподнял. Парень замер, не пытаясь вырываться.

— Ты славный человек, племянник. — Голос Леона зазвучал глухо, с присвистом. — Не потрать жизнь зря. Делай, что захочешь. Хочешь тратить — трать. Хочешь лекарем работать — работай. Но ничего не страшись. Будь смелым. Не позволяй страху повелевать умом. Ты понял меня?

В единственном глазу Леона зажглась искра безумия, а в голосе прорвалась нота отчаяния. Он встряхнул юношу.

— Понял? Ты меня понял?!

— Понял! — закричал Амбулас. — Отпустите!

Но дядя продолжал трясти его, снова и снова повторяя: «Понял? Ты понял?»

На крик прибежала гувернантка. Амбулас вырвался, отшатнулся и бросился вверх по лестнице. Леон остался стоять посреди гостиной, тяжело дыша.

Он опустился обратно в кресло. Качал головой из стороны в сторону, потом закрыл лицо ладонями и замер. Вдруг затих и громко, судорожно выдохнул. По старым, изувеченным щекам потекли слёзы.

Наутро хозяина поместья нашли повешенным в собственном кабинете. Врачи вынесли заключение: передозировка курительными смесями, повлёкшая нервный срыв, на фоне которого больной покончил с собой. На вопрос, употреблял ли покойный какие-либо вещества, все обитатели поместья лишь пожимали плечами.

Леона Интенегри похоронили в саду, под старым колким деревом. Вскоре после похорон поместье было продано, и все вырученные деньги Амбулас, не раздумывая, отдал гувернантке. Не забыл и немую старуху-повариху: ей тоже досталась доля.

Молодой человек собирал вещи с тоской на сердце. Как ни крути, это место было его домом. Он здесь вырос, и покидать его оказалось невыносимо трудно. На память о дяде Амбулас взял с собой лишь запачканный чернилами журнал со стихами. Из письменного стола забрал банковские бумаги и завещание — и впервые увидел почерк отца.

К вечеру, когда сгустились сумерки, в дверь постучали. Юноша отворил. На пороге стояла взрослая женщина — не высокая, седая, с приветливой улыбкой на морщинистом лице. Тётя Леона Интенегри. Бабушка Амбуласа.

Глава 4. Новое

Пробуждение выдалось тяжёлым — куда тяжелее, чем он ожидал. Тело словно налилось свинцом; каждая конечность затекла до полного бесчувствия, и для того, чтобы пошевелить хотя бы пальцем, приходилось прикладывать неимоверные усилия — такие, будто он заново учился управлять собственными мышцами. Амбулас попытался застонать — или ему только показалось, что попытался: он не услышал ни звука. Так бывает, когда в пустом кинотеатре, в полной темноте, запускают киноплёнку с выключенным звуком: мерцает экран, движутся картинки, но ухо не в силах уловить ни малейшего шороха. Мир существовал где-то снаружи, отдельно от него.

В первые секунды он вообще не мог понять, где находится и что произошло. Сознание было вязким, как болотная жижа; мысли путались, рассыпались, не желали складываться в единую картину. Но память услужливо, с жестокой точностью подбросила кошмарные обрывки: кровавое небо, затянутое огненными тучами; злобные карлики с длинными руками, уродливая женщина-паук, перебирающая мохнатыми лапами, рушащаяся башня, ослепительная вспышка — белая, всепоглощающая...

Вместе с памятью начал возвращаться слух. Первым пробилось тихое, монотонное бормотание — кто-то бубнил в противоположном конце комнаты, неразборчиво, но настойчиво. Мгновение спустя к бормотанию добавилось едва уловимое поскрипывание пера по бумаге — тонкое, как мышиная возня.

Амбулас открыл глаза. Изображение плыло, затянутое мутной пеленой, голова кружилась так, будто его только что сбросили с карусели. Он зажмурился, переждал приступ дурноты — глубокий вдох, медленный выдох, — и снова осторожно приподнял веки. На этот раз пелена немного рассеялась, уступив место смутным очертаниям.

Он лежал по пояс обнажённый на кровати в просторной комнате, заставленной ещё несколькими такими же кроватями — пустыми, аккуратно застеленными. В дальнем углу, за маленьким столом, освещённым одинокой масляной лампой, восседал знакомый упитанный мужчина и, уткнувшись в журнал, сосредоточенно скрипел пером. Губернатор. Тот самый. На лбу его блестели капельки пота, он то и дело утирал их рукавом и продолжал писать.

Амбулас набрал в грудь побольше воздуха — каждое движение отдавалось болью в рёбрах — и начал осторожно приподниматься. Кровать под ним жалобно скрипнула. Урбэм услышал шорох, поднял голову и, едва не опрокинув чернильницу, вскочил со стула. Стул с грохотом опрокинулся.

— Господин Интенегри! — Он в три шага пересёк комнату и склонился над кроватью, обдав Амбуласа запахом пота и чернил. — Очнулись! Слава Богам, слава Богам! Я уж начал волноваться. Местный лекарь сказал — обморок, ничего страшного, дескать, бывает. Но я-то боялся, что вы подхватили эту проклятую хворь... Ой, да что ж это я! Давайте помогу, давайте!

Он заботливо, хотя и несколько неуклюже, поддержал Амбуласа, помогая тому устойчиво сесть, и подложил под спину подушку — взбил её, примял, снова взбил.

— Вы пролежали без сознания часа два, прямо там, возле девушки, — затараторил он, не в силах остановиться. — Я боялся вас трогать — ну, знаете, вдруг наврежу, вдруг у вас там какой-то процесс идёт. Мы сидели тихо в сторонке, как мыши, и вдруг она как закричит! Родители кинулись к ней, обняли, плакали от счастья. Она жива, господин Интенегри! Жива! Лицо порозовело, щёки — прямо как яблочки. Ещё слаба, конечно, но в сознании, и взгляд уже осмысленный. И всё благодаря вам! — Губернатор аж прихлопнул в ладоши и тут же осёкся, бросив взгляд на бледное, осунувшееся лицо собеседника. — Но вы не просыпались, и мы перенесли вас к лекарю. Вы проспали ещё два часа. Ах да! — Он метнулся к столу, подхватил журнал и торжествующе потряс им в воздухе. — Я всё записал! Каждое слово, каждое действие! Даже то, как свечи мерцали — и то записал!

Амбулас сидел согнувшись, прижав ладони к лицу. В висках пульсировала тупая, распирающая боль, перетекавшая в глазницы. Казалось, ещё немного — и глаза лопнут. Надо было бы полежать ещё — час, а лучше два, а лучше до завтра, — но он просто не мог себе этого позволить.

— Где моя одежда? — Голос прозвучал глухо, хрипло, будто с чужого голоса. — Нам нужно идти. Кто следующий?

Он попытался встать. Ноги не держали — подкосились, как у новорождённого жеребёнка, пришлось опереться о стену. Холодная штукатурка немного отрезвляла.

— Что вы, что вы, господин Интенегри, вам нельзя! — Урбэм всплеснул руками. — Я должен позвать лекаря, пусть осмотрит вас, пусть послушает...

Он попытался усадить гостя обратно, но Амбулас резко, почти грубо отмахнулся — и сам удивился тому, сколько сил потребовалось на этот простой жест.

— Чем бы оно ни было — оно сильно и опасно. Вы видели девушку. Следующий больной может не дождаться. Каждая минута бездействия осложнит мне дальнейшую работу. Нужно спешить!

— Стойте! — Губернатор в отчаянии загородил собой дверь. — Вы хотя бы можете объяснить, что происходит с моими людьми? Что это за напасть? Вы приехали и сразу заявили: «Медлить нельзя». До вас никто — ни один врач, ни один учёный муж! — понятия не имел, чем больны мои жители. Но вы не врач, я смею предположить. Простите за дерзость, но я должен знать. Эти ваши штучки у постели девушки — свечи, кинжал, кровь, заклинания... ни один учебник по медицине такого не описывает! Я своими глазами видел, как вы пили кровь, господин Интенегри! И я попросту не пущу вас к другим больным, пока не услышу, что именно произошло два часа назад!

Амбулас раздражённо вздохнул и прикрыл глаза. С Губернатором проще было согласиться, чем спорить. На спор ушли бы те самые минуты, которых и так не хватало.

— Хорошо. — Он провёл ладонью по лицу, стирая остатки сна. — Я расскажу по пути к следующему пациенту. Идёт?

Урбэм, всё ещё недоверчиво поджав губы, кивнул.

Спустя несколько минут, кое-как приведя себя в порядок и накинув пальто прямо на голое тело, они вышли из дома лекаря — ничем не примечательного здания, ничуть не отличавшегося от прочих серых коробок. Дождь наконец стих, мостовая блестела в тусклом свете фонарей. Губернатор повёл Амбуласа к следующему дому, но шаг нарочно замедлил — так, что даже хромой обогнал бы. Молодой человек понял намёк и заговорил. Слова давались с трудом, но он заставлял себя произносить их чётко:

— Этот обряд я называю «Совершение». С его помощью я очищаю разум и душу от... — он на мгновение замялся, подбирая слово, и остановился посреди улицы, — от захватчиков. Точного определения у них нет, как нет и ясного объяснения, почему это происходит. Я лечил людей и раньше, но они жили в совершенно разных местах и никогда не собирались в таком количестве в одном городе. А то, с чем я столкнулся сегодня... — Он сжал зубы. — Оно сильнее всего, что я видел прежде. Захватчики почувствовали меня. Они строят миры в разуме жертвы на основе её собственных кошмаров, питаются болью и страхом. Они способны прочно, надолго осесть в душе, как паразиты. Но убивать носителя им невыгодно — это разрушит их убежище. Заражённые не должны спать беспробудно и тем более умирать. А здесь... — Он сжал кулаки. — Здесь они настолько сильны, что убивают. Я был потрясён: захватчики готовы уничтожить собственный мир, когда уже обречены. Они должны были просто уйти! Но они принялись убивать жертву. Жадность? Безумие? Не знаю. Если бы я не вытащил девушку, я бы ещё мог спастись, а она — нет. И сейчас я откровенно опасаюсь вступать в следующий контакт. Поэтому нужно действовать быстро — чтобы не оставалось времени на панику. Понимаете?

Он покосился на Губернатора. Урбэм слушал с недоуменным, почти испуганным лицом — с тем самым выражением, какое бывает, когда умом понимаешь, что всё это чистая небылица, но сердцем уже осознаёшь: небылица воплотилась в явь. Он открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Даже если это так... — Губернатор облизнул пересохшие губы. — Мне ничего не остаётся, как верить. Просто верить вам на слово. Но почему мой народ? Почему в таком количестве?

— А это мне ещё предстоит выяснить. — Амбулас посмотрел ему прямо в глаза. — И я надеюсь, что вы поможете мне в этом. Уверен, что вы знаете нечто большее, чем говорите. Не так ли, господин Урбэм?

Губернатор отвёл взгляд.

— Хотелось бы верить, что смогу вам оказать содействие, — пробурчал он неуверенно и тут же, явно желая сменить тему, указал вперёд: — Мы пришли. Вот этот дом.

Здание почти не отличалось от соседних — разве что на втором этаже зияло разбитое окно, кое-как заткнутое грязной тряпкой, и ветер трепал её края. Внутри обстановка тоже оказалась знакомой: низкий холл, несколько дверей, запах сырости и дешёвого табака. Только людей на этот раз было больше. Три женщины в тёмных платках сидели рядком на скамье у стены, при виде вошедших они привстали. Совершенно лысый старик с густой длинной бородой, утонувший в кресле у камина, даже не пошевелился — лишь медленно, с видимым усилием оторвал взгляд от газеты и перевёл его на вошедших.

— Ведите к больному, — хрипнул Урбэм, и голос его прозвучал почти по-командирски.

Все три дамы, перешёптываясь, проводили их наверх, в комнату номер шесть. Дверь отворилась, и на одной из шести кроватей обнаружился мужчина, укрытый одеялом по грудь. Амбулас бегло осмотрел его: серая кожа, расширенные зрачки — чёрные лужицы на бледном лице, — кровоподтёки на предплечьях, учащённое сердцебиение, температура ниже нормы. Всё те же знакомые симптомы. Урбэм, не забывая записывать, молча кивал и скрипел пером.

Снова сдвинули кровати — с тем же скрежетом, с теми же усилиями, — скинули матрасы. Женщин выставили за дверь. Одна из них попыталась возразить, но Урбэм так на неё зыркнул, что она мигом заткнулась. Амбулас расставил свечи — у изголовья и у локтей, — заставил Губернатора наполнить кубок водой из колодца, надел медальон-оберег. Металл привычно холодил кожу. Достал кинжал, кольнул кончик пальца мужчины — ни единой реакции, — выдавил в воду пять капель крови. Капли распустились в кубке алыми облачками, медленно оседая на дно. Поджёг фитили — свечи горели ровно, не мигая, несмотря на сквозняк, — взял больного за руку и зашептал:

— Эл номе ган го ретте. Эл номе ган го ретте. Эл номе ган го ретте повус...

По окончании молитвы поднёс кубок к губам, задержал дыхание и осушил его несколькими глубокими глотками. Металлический привкус, горечь трав, холод. Через мгновение глаза его закатились, тело обмякло, и он повалился на бок — туда, где уже расступалась тьма, готовая принять его в свои объятия.

Многие считают, будто непременными спутниками ужаса являются боль, тьма, смерть и разнообразная нечисть. Но сейчас Амбулас столкнулся с иным страхом — безмолвным, всепроникающим, парализующим.

Холод.

Умереть от переохлаждения — не самая мучительная смерть, если задуматься. После долгого пребывания на морозе человека неумолимо тянет в сон — верный признак, что смерть уже дышит ему в затылок. От холода ему вдруг может стать неожиданно тепло; он расслабляется и засыпает прямо на ходу. Заснул — всё. Организм перестаёт бороться: кровь медленнее расходится по жилам, тепла выделяется всё меньше, и постепенно, шаг за шагом, тело замедляется, пока не остановится вовсе.

Огромный кусок льда. Именно здесь, среди бескрайней снежной пустыни, очутилась душа Амбуласа. Позади темнела опушка мёртвого, заметённого леса; впереди, насколько хватало глаз, простиралась белая целина, и где-то у самого горизонта вздымалась высокая гора, почти расколотая надвое. Из трещины в ней исходило мерное голубоватое свечение — пульсирующее, точно сердце. Без всяких подсказок было ясно, куда следует держать путь.

— Кар-р! — раздалось над самой головой.

Знакомый ворон, сверкнув на лету чёрным оперением, пронёсся мимо и стремительно направился к горе.

— Даже не остановился поздороваться! — крикнул Амбулас ему вслед, но губы уже едва слушались.

Он глубоко вдохнул ледяной воздух — и тут же ощутил, как мороз пробирается под одежду. Побежали мурашки, мышцы напряглись; тело начало сковывать. Амбулас поспешно щёлкнул пальцами. Вспыхнуло синее сияние, и через миг он уже стоял в своей привычной кожаной броне; левую руку обвила чёрная цепь с крюком, за спиной возник длинный меч. Воин попрыгал на месте, поправил медальон, спрятал его под тунику — и побежал.

Путь предстоял неблизкий. Поначалу бежать было даже легче: движение согревало, а враг пока не давал о себе знать. Гора медленно, но верно приближалась. Вокруг царили мёртвая тишина и пугающее спокойствие.

Но через несколько минут всё изменилось. Взвыл ледяной ветер — не постепенно, а сразу, резко, будто невидимая рука распахнула гигантскую дверь. Колючие микроскопические снежинки забарабанили по лицу. Первыми замёрзли щёки, нос и уши; следом онемели кончики пальцев. Кожу начало жечь, будто к ней приложили раскалённый металл. Бежать становилось всё труднее: каждая нога при ударе о землю отдавалась тупой болью, в груди разгорался пожар, дыхание перехватывало.

Амбулас остановился.

«Как же холодно!» — пронеслось в голове. Он принялся яростно растирать лицо ладонями, но кожаные перчатки почти не помогали. — «Этого не может быть! Почему всё так плохо?»

Он давно уже усвоил: обряд «Совершение» сродни проникновению в чужой сон. Чтобы почувствовать физическую боль во сне, нужно физическое воздействие на тело в реальном мире — боль ощущается при повреждении свободных нервных окончаний. Но его тело сейчас лежало в безопасности, в доме, под присмотром Губернатора, и никакой сквозняк не мог быть таким ледяным. Эмоциональной болью этого тоже не объяснишь.

Он сделал ещё несколько шагов и снова замер. Жжение на коже понемногу отступало, но мышечная дрожь не утихала, а, напротив, усиливалась. Голова налилась болью, ноги слабели. Амбулас стиснул зубы и принялся размахивать руками, прыгать, приседать — что угодно, лишь бы согреться. Помогало слабо.

Он знал: захватчики способны воздействовать не только на разум жертвы, но и на разум спасителя. Через мозг они могли заставить испытывать боль — но только на проекционном уровне. Если тебя ранили внутри захваченного сознания, наяву этой раны не будет. Все эти открытия он сделал задолго до приезда в Лучезарный. Но здесь, в этом городе, он столкнулся с чем-то новым. Впервые после обряда он ощущал себя настолько паршиво: все синяки и ссадины, полученные при освобождении девушки, он почувствовал на себе после пробуждения. Не такие серьёзные, как в том кошмаре, но всё же — их быть не должно было вовсе. А сейчас он столкнулся с сильнейшим сопротивлением, какое только встречал.

Ветер не стихал. Снежинки хлестали по лицу, глаза слезились. Вдруг резко закружилась голова, тело сковало. Амбулас со злостью и бессилием выкрикнул что-то невнятное, отвернулся от ветра и рухнул на колени.

Мысли путались. Стоит покинуть сознание — и ужас закончится. Но тогда путь назад будет закрыт навсегда. Единственная попытка. Он знал это и не мог отступить.

Когда спаситель проникает в заражённый разум, для захватчиков это всегда полная неожиданность. Они будут защищаться, сопротивляться, но вынудить спасителя уйти очень трудно. В юности, по неопытности, Амбулас однажды испугался вражеского натиска и бежал. Войти обратно уже не сумел: враг заколотил брешь намертво. Тот больной выжил — тогдашние захватчики не убивали носителей, — но спустя несколько лет Амбулас прочёл в газете, что несчастный начал кидаться на людей, а после того как откусил пол-уха одному чиновнику, его упекли в психушку.

Пути назад не было.

Он попытался ползти. Лёг на живот и двинулся вперёд, вжимаясь в снег, преодолевая сопротивление тела. Сил не хватило. Он уткнулся лицом в холодную, колючую землю. Веки налились тяжестью; в глазах начали мелькать обрывки образов — тёплая комната, камин, кружка горячего чая… Амбулас тряхнул головой, отгоняя наваждение. Не спать. Ни в коем случае не спать.

Вдруг — тепло.

Мягкие, бархатные потоки воздуха окутали тело. По коже побежали мурашки, пальцы рук и ног начали мгновенно оттаивать; сердце застучало часто-часто. Ветер стих, и в воздухе запахло сыростью.

Амбулас поднял голову. Его окружал густой, молочно-белый туман. Он с трудом поднялся на ноги и осмотрелся. С одной стороны, это было намного лучше ледяного ветра. С другой — он понятия не имел, в какой стороне теперь гора.

И тут за спиной раздался вой. Глубокий, гортанный, звериный. Через мгновение — такой же справа, потом слева. Его окружали.

Амбулас осторожно, стараясь ступать как можно тише, двинулся в противоположную от своих следов сторону. Шорохи доносились отовсюду, но он продолжал идти. На всякий случай вытащил меч; сталь покинула ножны с предательским лязгом. И сразу всё стихло.

Воин замер. Тишина давила на уши.

За спиной хрустнуло.

Он развернулся. Из тумана, медленно, вкрадчиво, выходил волк — если это чудовище можно было назвать волком. Огромная пасть, из которой на снег падали капли кровавой пены. Массивная туша, чёрная шерсть, вдоль позвоночника — стальные иглы, сверкающие даже в тусклом рассеянном свете. Зверь остановился и уставился прямо в глаза человеку. Взгляд чернее бездны.

Амбулас заставил себя не двигаться. Волки — преследующие хищники: они принимают за добычу всё, что убегает, и стараются свалить жертву на бегу. Если не двигаться, они могут не напасть.

Из тумана выступил второй. Звери разошлись в стороны, беря человека в полукольцо — так, чтобы один из них всегда оказывался у него за спиной. Амбулас начал размахивать мечом — в сторону одного, в сторону другого. Волки зарычали, сделали несколько ложных рывков, но сталь заставляла их отступать.

Долго это продолжаться не могло.

Нападения со спины он избежать не сумел. Успел подставить меч, но зверь оказался сильнее и всей массой обрушился на человека, опрокидывая его на спину. Челюсти сомкнулись на правом предплечье. Многослойная кожа брони смялась, как бумага; клыки вспороли плоть, и Амбулас мгновенно перестал чувствовать руку. Дикая боль пронзила левую ногу — вступился второй хищник. Хруст, влажное чавканье.

Уцелевшей левой рукой Амбулас принялся отбиваться, раз за разом целя в нос ближайшему зверю. Тот заскулил, но челюстей не разжал. Воин кричал, отталкивался ногами — бесполезно.

— Кар-р! Кар-р! — раздалось сверху.

Чёрная молния обрушилась с неба. Ворон спикировал на первого волка, вцепился когтями ему в загривок и буквально взмыл вместе с ним в воздух. Зверь жалобно залаял, задёргал лапами; птица подняла его всё выше и вдруг, сложив крылья, бросила добычу вниз и тут же кинулась следом — добивать.

Амбулас не терял ни секунды. Размахнулся мечом и рассёк морду второму волку; брызнула кровь. Воин вскочил, превозмогая боль в ноге, и добил зверя одним точным выпадом. Рядом, в тумане, ворон уже заклёвывал свою жертву.

— Приятель! Ты как никогда кстати! — выдохнул Амбулас, поклонившись птице. — Спасибо.

— Кар-р, — самодовольно отозвался ворон и неодобрительно покосился на его окровавленную руку.

— Терпеть можно. Надо поскорее заканчивать, а то мало ли какие ещё сюрпризы. Повезло, что врагов было немного. Загрызли бы…

И тут же в голове возник вопрос: «А почему так мало? Может, основная засада ждёт у горы?» Но тратить время на догадки он не стал. Нужно было просто добраться до этой треклятой горы.

— Поможешь выбраться? Туман всё заволок.

Ворон понимающе кивнул — Амбулас впервые заметил у спутника такой отчётливо человеческий жест. Птица тяжело захлопала крыльями, поднялась вверх и вскоре скрылась в молочной завесе. Спустя минуту в небе раздалось гулкое карканье. Человек двинулся на звук.

Под ногами захрустели первые камни. Туман начал редеть, и наконец показалась тропа, змеёй уходящая вверх, к разлому в горе. Рядом, на замшелом валуне, сидел сгорбившийся ворон. Амбулас подошёл и осторожно протянул руку, чтобы погладить верного помощника по голове, но птица возмущённо каркнула, взмыла в небо и растворилась в облаках. Трогать себя она не позволяла.

Подъём в гору оказался на удивление лёгким — обыкновенная прогулка. Ни врагов, ни ветра, ни холода. Но чем выше он поднимался, тем сильнее дрожала земля под ногами.

Спокойствие кончилось, едва он достиг цели. В разломе горы открылся неглубокий кратер, и в этом кратере кипел бой.

На одной стороне — захватчики: трое волкоподобных тварей и не меньше дюжины низкорослых гоблинов — большеголовых, носатых, ушастых, вооружённых палками, копьями и цепями. Мерзкие, писклявые, неуклюжие создания с маленькими злобными глазками.

На другой стороне бился серебристый, клубящийся туман, в котором угадывался силуэт огромного зверя — отдалённо напоминавшего медведя, только раза в два крупнее. Глаза его горели ярким белым светом. Призрачный исполин грозно ревел и отбивался от многочисленных врагов. Волки ловко уворачивались от его когтистых лап, а гоблины разлетались в стороны, как тряпичные куклы, — но численность их не убывала: с вершин кратера скатывались всё новые и новые орды карликов. Медведь держал всех на дистанции, и всё же гоблинам удалось пару раз ранить его: в широкую серебристую спину вонзилось несколько заострённых копий.

Амбулас притаился за камнем, оценивая обстановку. Если с врагами всё было ясно, то призрачный медведь оставался загадкой. Союзник? Или ещё один хищник?

Ответ не заставил себя ждать. Небольшая группа гоблинов отделилась от основной массы и попыталась обойти медведя со спины. Тот мгновенно заметил манёвр, бросился наперерез и двумя взмахами массивной лапы смёл отряд в пропасть. И тут Амбулас увидел то, что зверь прикрывал собой всё это время: на ледяной глыбе, почти горизонтально, было распято изувеченное человеческое тело.

Медведь защищал душу жертвы.

Союзник.

Стоило зверю на мгновение отвлечься, отбросив очередную волну гоблинов, как двое волков кинулись к распятому. Амбулас выскочил из укрытия. Крюк просвистел в воздухе и пронзил обоих хищников разом; рывок — и туши отлетели в сторону, заливая снег чёрной кровью. Воин вступил в бой.

В него тут же полетели камни, копья, палки. Амбулас уклонялся, некоторые снаряды разрубал мечом в воздухе. Третий волк бросился на него в прыжке; воин ушёл перекатом влево и нанёс рубленый удар вдоль всего позвоночника зверя. Волк рухнул замертво.

Медведь, заметив подмогу, перешёл в наступление. Он врезался в гущу гоблинов, топтал, рвал надвое, отбрасывал когтистыми лапами; карлики с визгом разлетались, но их место тут же занимали новые. Амбулас не отставал, добивая тех, кто в панике разбегался от призрачного исполина. Минута — и весь кратер был завален трупами.

Но с вершин уже затрубили рога. Гоблины полезли со всех сторон, их было втрое больше прежнего. Часть бросилась на Амбуласа и медведя, а несколько групп, сгибаясь под тяжестью топоров и молотов, полезли на скалы и принялись откалывать зубчатые осколки, нависавшие над кратером.

Амбулас мгновенно понял их затею: они решили обрушить скалы на защитников. Он оставил медведя на передовой, а сам кинулся к распятой жертве. Руки и ноги несчастного были намертво вморожены в глыбу; воин, действуя как можно аккуратнее, принялся высвобождать их мечом.

Сверху посыпались первые камни. Один грохнулся в паре шагов от Амбуласа, осыпав его ледяной крошкой.

Могучий туманный медведь стоял стеной. Гоблины летели в разные стороны, но их ярость только росла; они карабкались по туше, пытались вонзить копья в призрачную плоть, закидывали камнями. Обороняясь, зверь успевал везде — но раны его множились.

Амбулас наконец высвободил пленника и принялся трясти его за плечи, приводя в чувство. Мужчина не реагировал.

Гоблинов становилось всё больше. Медведь не сдавал позиций, но серебристая проекция уже была вся в рваных дырах и кровоточащих ранах, а каменный град сверху не ослабевал. И вот — один из осколков, здоровенный остроконечный обломок скалы, с грохотом обрушился сверху и насквозь пронзил призрачную тушу. Медведь взревел так, что дрогнули камни под ногами, и тут же растаял в воздухе, оставив после себя лишь облачко серебристой пыли.

И в тот же миг, словно по неведомому закону, пленник открыл глаза.

Амбулас, не веря своей удаче, вскинул голову. Гоблины уже неслись к нему, топоча и визжа. Воин схватил мужчину за плечо и заорал, перекрывая шум:

— Дай мне руку! Живо!

Жертва, ещё ничего не понимая, слабо шевельнула пальцами. Гоблины приближались; ещё секунда — и будет поздно. Амбулас перехватил ладонь мужчины, сжал её до хруста.

Вспышка.

Ослепительная, белая, выжигающая всё — страх, холод, боль.

Глава 5. Откровения. Часть 1

Раннее утро. Солнце ещё не взошло. Город окутал густой, молочный туман; по крышам барабанили редкие капли дождя. Поднялся ветер, зашумели листья — привычная хмурая гармония Лучезарного.

И вдруг эту гармонию разорвал женский крик. Пронзительный, полный такого неподдельного горя, что, казалось, сам воздух вздрогнул и замер.

Амбулас открыл глаза. В голову ударила резкая, пульсирующая боль; перед глазами всё заискрилось, поплыло. Он зажмурился и несколько секунд просто лежал неподвижно, ожидая, пока мир перестанет вращаться. Очутился он в той же палате у лекаря, на той же кровати. В комнате никого не было. Тишина, лишь где-то в углу гудел сквозняк.

Он сел, поморщился, стащил с себя остатки одежды и осмотрел повреждения. Правая рука от плеча до локтя оказалась туго перебинтована; на левой ноге расползались багрово-синие синяки. Последствия последнего обряда давали о себе знать, но на этот раз он не удивился. Он уже привык.

В душе теплилась тихая радость: половина дела сделана, двое спасены. Но ноша на плечах от этого легче не стала — впереди ещё больные. Едва он подумал об этом, как по телу пробежали мурашки, и он резко сменил поток мыслей, заставляя себя думать о чём-то другом. О чём угодно.

В коридоре послышались торопливые шаги. Дверь отворилась, и вошёл Губернатор. В одной руке он держал неизменный журнал, в другой — платок, которым тут же принялся утирать пот со лба. Увидев, что Амбулас сидит, Урбэм просиял, радостно развёл руками и беззвучно, одними губами, выдохнул что-то вроде «Слава Богам».

— Это уже утро или ещё вечер? — хрипло спросил Амбулас, не тратя времени на приветствия. Голос звучал глухо, будто из бочки.

— Семь утра нового дня, господин Интенегри! — Губернатор говорил оживлённо, даже слишком. — Через час придёт повозка с продуктами. Вы проспали всю ночь. — Он выпрямился и, предвосхищая следующий вопрос, зачастил: — И сразу отвечу, чтобы вы не волновались: спасённый вами мужчина уже на ногах. Представляете? Ходит, ест, даже улыбается. Весь процесс его исцеления занесён в журнал. Я лично проследил. Всё записано, слово в слово!

— Хорошо. — Амбулас потёр виски. — Надо идти к следующим. Я только оденусь.

Урбэм вытер лоб в который раз, приблизился к кровати и осторожно, почти благоговейно указал на замотанную руку:

— Признаюсь, я сильно испугался, когда на вашей руке появились раны. Прямо вот кровь пошла — настоящая! Я тут же приказал позвать лекаря, и мы вас аккуратно перевязали. У вас поднималась температура, вы бледнели, краснели, что-то бормотали во сне… Ну и ужасов я нагляделся за прошедший день!

Он громко, нервно захохотал, едва не выронив журнал. Амбулас покосился на него с плохо скрытым раздражением.

— Не вижу ничего смешного. Надо собираться, а не устраивать тут веселуху.

— Вы, наверное, голодны, господин Интенегри? — ничуть не смутившись, затараторил Губернатор. Вдохновение несло его, как ветер несёт сухой лист. — Мой повар на завтрак готовит такую кашу — пальчики оближешь! А если в неё добавить мёду — я заказываю у знакомых, что живут вон за теми горами, их даже видно отсюда, потом посмотрите, — и закусывать это всё хлебом с маслом…

— Урбэм! — резко оборвал его Амбулас, натягивая пальто. — Вы меня вообще слышите? Ведите к следующим больным.

— …А на обед будет похлёбка. Самые свежие овощи: картошечка, капуста…

— Урбэм!

Молодой человек повысил голос так, что Губернатор осёкся на полуслове. Повисла короткая, напряжённая пауза. Урбэм медленно спрятал платок во внутренний карман, выпрямился — насколько позволяла его комплекция — и заговорил. Теперь в голосе его звучало что-то новое: не обида, но достоинство.

— Ночью умер один старичок. Это случилось незадолго до того, как мы принесли вас сюда. Его уже оплакали и похоронили. Не успели помочь — ну что ж теперь? Он и так повидал многое. Может, от старости раньше бы загнулся. — Он перевёл дух и добавил с лёгкой укоризной: — И не стоит повышать на меня голос, господин Интенегри. Я позвал вас помогать, а не раздавать приказы. Думаю, любому гостю польстило бы, что его так тепло принимает сам Губернатор — пусть даже такого маленького города. Все нервничают. Я нервничаю. Но я же не кричу на вас. Так нельзя, ведь правда?

Амбулас выдохнул. Кулаки, сжатые до побелевших костяшек, медленно разжались.

— Просто помочь им могу сейчас только я, — сказал он уже спокойнее. — Время на исходе, а вы мне зубы заговариваете. Мне сейчас не до похлёбок, не до хлеба с маслом. Вы понимаете это? Есть ведь ещё один больной? Четверо их было — вы так говорили.

— А не надо уже никому помогать, — тихо ответил Урбэм.

— Почему?

Ответом послужил звук с улицы: что-то застучало за окном — деревянные колёса по кирпичной дороге, мерный, тяжёлый стук. Для повозки с продуктами было слишком рано. Амбулас подскочил к окну и замер.

Впереди шёл сутулый мужичок и тянул за собой небольшую телегу. А на телеге лежало тело. Тело мёртвого мальчика. Ему от силы было лет десять-одиннадцать. За телегой, спотыкаясь и падая, поспешала женщина, она рыдала, временами срываясь на истошный крик. Мать. Она на ходу целовала голые стопы сына, прижимала его холодные руки к своим мокрым щекам, запиналась о подол рваного платья, падала в грязь, поднималась и снова бросалась к телеге, чтобы ещё раз дотронуться до ребёнка. Горю в этой картине не было предела. Нет на свете страшнее боли, чем пережить собственное дитя.

У Амбуласа задрожала губа. Он ведь был уверен — до самого конца уверен, — что тот крик, который разбудил его, был отголоском кошмаров, а не явью. Оказывается, это случилось на самом деле.

— Это четвёртый больной? — спросил он. Голос дрогнул.

— Господин Интенегри, вы бы всё равно не успели…

— Это четвёртый больной?! — заорал Амбулас, разворачиваясь к Губернатору.

— Да. Это он, — тихо, почти шёпотом ответил Урбэм.

Парень медленно, страшно побледнев, посмотрел ему прямо в глаза. Взгляд его сделался таким, что Губернатор невольно отступил на шаг.

— Когда вы хотели повести меня к ребёнку? После того мужчины? После старика?

— Амбулас, давайте успокоимся…

— Вы повели меня к взрослому мужику, а не к этому мальчику! — Он шагнул вперёд, сжимая кулаки. — К мужику! Ко взрослому, здоровому мужику, который мог бы и подождать! А ребёнок умирал! Вы это понимаете?!

— Амбулас, прошу вас…

Он схватил Губернатора за ворот пиджака и рванул вверх. Пухлый человечек едва не повис в воздухе, втянув голову в плечи, задрав подбородок к потолку. Он не смел поднять глаз и лишь что-то невнятно лепетал в оправдание.

— Почему вы в первую очередь не повели меня к ребёнку?! Почему?!

Амбулас кричал во всю мочь, руки его тряслись, слова перебивало тяжёлым, яростным дыханием. Не дожидаясь ответа, он отшвырнул Урбэма на кровать — тот отлетел, как тряпичная кукла, — а сам снова подошёл к окну и схватился за голову.

— Амбулас, умоляю, выслушайте… — дрожащим голосом залепетал Губернатор с кровати. — У нас обычаи в городе… так заведено… Мы начинаем отсчёт от правого ряда от моего дома. Я следовал этой системе. У нас очередь по такому принципу, я не мог иначе, и…

— Это был больной ребёнок! — гаркнул Амбулас так, что Урбэм вскрикнул от страха и вжался в матрас. — Ему нужно было помочь в первую очередь!

— Не вините меня, прошу! Ну система у нас такая, поймите… Я не хотел зла! Я только хотел, чтобы всё было по порядку!

— «Система», — процедил Амбулас. Губы его скривились в презрительной усмешке. — Засуньте вашу «систему» знаете куда?

Он резко развернулся, подхватил свои вещи, поднял оброненный Губернатором журнал и направился к двери.

— Я уезжаю. Надеюсь, больше вас не увижу. Прощайте.

Дверь грохнула так, что задрожали стены. С потолка посыпалась побелка.

Злость поглотила его целиком. Хотелось крушить, рвать на части; она вытеснила все остальные чувства, затопила разум и сердце. Амбулас почти не соображал, что делает. Поэтому он сразу и не осознал, что едва не угробил человека.

На эмоциях он буквально вышиб ногой входную дверь. Та слетела с петель с оглушительным треском — и за ней, по ту сторону, стояла девушка. Молодая, белокурая, худенькая. Удар пришёлся ей по правой кисти. Она вскрикнула — скорее от неожиданности, чем от боли, — и прижала руку к груди.

Амбулас ошарашенно замер. Увидел её лицо — бледное, с большими серыми глазами, — опустил взгляд на ушибленную руку, понял, что ничего серьёзного, и, коротко бросив «Простите», быстрым шагом пошёл прочь.

Элиан чувствовала себя на удивление хорошо. Она уже давно не спала; её разбудил то ли крик, то ли скрип досок — она так и не поняла. Спать больше не хотелось, хоть до рассвета и оставался примерно час. Пришлось просто лежать в кровати и думать о своём.

Странно было осознавать, что ещё день назад она неподвижно лежала на этом же месте, а её разум пребывал в кошмаре, который она принимала за явь. В этом кошмаре было всё: адский жар, тяжёлый, пропитанный тухлым запахом воздух, боль от оков, мерзкие твари. Проснуться она не могла, и от этого ужас становился только сильнее. Элиан не помнила, как попала в заточение и как давно, что происходит и почему именно с ней. Её душила липкая чёрная паутина; она висела над огнём, а огня-то она и боялась больше всего.

Силы покинули её быстро: сначала закружилась голова, потом зазвенело в ушах, помутнело в глазах — а затем она потеряла сознание. А после — ощутила вдруг лёгкость, услышала человеческий голос и увидела пыльное мужское лицо на фоне пламени. Протянула ему руку — и очнулась в объятиях родителей.

Вокруг было много шума и суматохи: рыдающая мать, врач, Губернатор, который зачем-то кричал на её отца, чтобы тот помог унести незнакомого молодого мужчину. Тот лежал на полу без сознания. Всё происходящее перед глазами было смазанным и непонятным. Вскоре Элиан снова заснула.

Сейчас же она окончательно взбодрилась и уже не могла лежать без дела. Когда внизу что-то забренчало, она обрадовалась. В доме, помимо её семьи, жили три женщины, которые вечно спали до обеда, так что на кухне могла быть только мама. Элиан, не стесняясь, спустилась вниз в одной ночной рубашке.

— Девочка моя! — Миссис Темингол бросила посуду и заключила дочь в объятия, да так крепко, что у той рёбра хрустнули. — Доченька! Не могу поверить! Как хорошо, что с тобой всё в порядке. Как ты себя чувствуешь? Голова не кружится? Есть хочешь?

— Очень хорошо, мамочка. Даже голова не болит! Честное слово! — Элиан засмеялась и прижалась к ней крепко-крепко. Так они стояли ещё долго, а потом сели за пустой стол, держась за руки.

— Какая же ты красавица у меня, — прошептала мать, гладя её по волосам. — Худенькая только. Ничего, откормим.

— Мам, мне было так страшно… — Элиан прослезилась и положила голову ей на колени.

— Конечно, страшно, милая. Столько дней пролежала в мучениях. Упаси Господь каждого от такого. — Она нежно гладила девушку по голове. — Не плачь, Элиан. Уже всё закончилось. Ты дома, ты в безопасности.

— Я ведь могла умереть, как другие больные? Да?

— Не будем об этом. Забудь. Ты спасена, а остальное неважно. — Мать строго сдвинула брови, но голос её оставался тёплым.

Минут пять они сидели молча. Мать тихо напевала песенку и не переставала поглаживать дочь, отчего Элиан становилось легче. Потом девушка поднялась, уселась поудобнее и спросила:

— Как мне помогли? Лекарство? Врач?

— Если бы всё было так просто… — Миссис Темингол вздохнула и поправила платок. — Приехал молодой парень, на врача совсем не похож. В чёрном длинном пальто, важный такой, смотрит на всех свысока. Его Урбэм встретил. Повозка с продуктами аж к полудню пришла, народ возмущался — есть-то всем хочется! А всё потому, что их две прибыло, и в одной — этот парнишка. Через четверть часа он уже был у нас с Урбэмом. Я и понять ничего не успела: тебя понесли в пустую комнату, начались расспросы — сколько лет, когда заболела, что ела накануне. Я побежала за отцом — он у отца Тито был, помнишь такого? Приходим обратно: ты на полу, голая, вокруг свечи горят, а рядом с тобой на коленях тот парень с кинжалом в руках, и сам спит! Честное слово, спит! Урбэм в журнале что-то чиркает, велел лекаря звать. Я перепугалась насмерть, заслала отца твоего помогать, а сама у порога стояла, молилась. Очень долго ждали. А потом ты как закричишь! Тебя вырвало водой, и я к тебе бросилась. А парень так и не проснулся — лежал на полу, как мёртвый. Ты потом тоже сознание потеряла. Тебя уложили, посидели с тобой. Цвет лица вернулся — я так обрадовалась, чуть сама не упала! Забежала к Урбэму, спрашиваю про тебя, а он мне: «Не знаю. Пусть спит». Я к нему: «А парень?» А он: «Не знаю. Он спит. Сейчас к нему пойду». И только через час или два вижу: они вдвоём уже к другому дому идут. Представляешь? Он даже в себя толком не пришёл, а его уже тащат к следующему больному! Я так пожалела его тогда. Такой молодой, а уже такая ноша на плечах. А сегодня узнала, что Алетта спасли вечером. Ты его, наверное, не знаешь — он дома всё время сидит, на площадь редко выходит. А вот дядя Авус умер ночью.

— Ах… Жалко. Он был славный старик.

— Это ещё не всё. — Миссис Темингол понизила голос. — Сейчас прибегала Эре, что рядом живёт. Сынишка её умер.

— Парвус?! — Элиан вскинула голову. Глаза её расширились.

— Да, милая. — Мать прижала ладонь к губам. — Одиннадцать годиков всего было. Не успели помочь.

Элиан и её мать заплакали, сидя за пустым столом и держась за руки.

— Страшно-то как, — прошептала девушка сквозь слёзы. — Что за напасть нас одолела? Почему именно мы?

Она хорошо знала Парвуса. Они часто вместе ходили к повозке за продуктами — он всегда держал её за руку, чтобы не потеряться в толпе. Играли в прятки между домами; по вечерам мальчик прибегал к ней в гости, они забирались с ногами на кровать и читали книги вслух. Элиан любила его, как младшего брата, и весть о его смерти стала для неё ударом под дых.

Прошло несколько минут, прежде чем обе успокоились. Их внимание привлёк звук приближающейся повозки — тяжёлый, скорбный стук колёс.

— Гробовщик приехал, — сказала мать, выглянув в окно. — Нынче у него столько работы… За что нам горе такое? Надо поддержать бедняжку Мэйзи. Пойдёшь со мной?

— Нет. — Элиан замотала головой. — Я не смогу на это смотреть.

— Посиди тогда тут. Верно, не стоит тебе наблюдать за чужим горем, ты и так едва оправилась. Но я всё же схожу. Нельзя оставлять Мэйзи одну в такой час.

Мать поцеловала Элиан в щёку и вышла, плотно притворив за собой дверь. Девушка встала и подошла к окну, выходившему на центральную площадь.

Гробовщик остановился у самого входа в соседский дом и крепко держал телегу. В неё постелили белое покрывало, а затем двое мужчин вынесли тело мальчика и аккуратно погрузили его. Провожать Парвуса вышли четверо: Мэйзи — мать мальчика, мама Элиан и те двое мужчин — отец и дядя. Все поочерёдно поцеловали ребёнка в лоб, и гробовщик покатил телегу на кладбище. Стоило телеге отъехать на пару метров, как Мэйзи бросилась следом и закричала так, что у Элиан похолодело в груди. Она отвернулась и смахнула слезу.

Вскоре вернулась заплаканная мать. Молча прошла на кухню, налила себе воды из кувшина, выпила залпом и тяжело опустилась за стол.

— Сходи к лекарю, — сказала она, немного отдышавшись. — Навести господина Интенегри. Амбулас Интенегри — так его зовут. И позови на ужин.

— На ужин?

— Да. Урбэм сегодня сказал, что Парвус был последним больным. Последним — ты понимаешь? Надеюсь, Господи, пусть это будет так, — что больше их и не появится. Работы для господина Интенегри здесь уже нет, а вот отблагодарить стоит. У кого несчастье, а у нас чудо. Он же спас тебя, Элиан. Сбегай к нему. Стол соберём здесь. Пусть приходит.

— Хорошо, мама. Я схожу.

— Амбулас Интенегри. Запомни имя.

— Уже запомнила.

— И понастойчивее будь. Не отпускай его просто так. А я пока прилягу — ноги уже не держат.

Туман начал рассеиваться, дождь перестал моросить, но ветер не стихал. Элиан натянула сапоги, прямо поверх ночной рубашки накинула старое материнское пальто и набросила капюшон. Только по пути к дому лекаря она осознала, что ей предстоит лицом к лицу столкнуться со своим спасителем — человеком, который, по словам мамы, был почти её ровесником. Её охватило смущение. Юная особа всегда была стеснительной, и с представителями противоположного пола ей раньше общаться не приходилось. Уже у порога она вспомнила про свой внешний вид: не причесалась, не умылась. Одним словом, не привела себя в порядок.

«Ну и пусть, — подумала она, одёргивая себя. — Не на бал иду».

Только она потянулась к ручке двери, как за ней послышались быстрые, почти бегущие шаги, а затем — оглушительный грохот, от которого дрогнули стены. Дверь слетела с петель, будто её выбили тараном, и пронеслась в сантиметре от лица Элиан. Она едва успела отдёрнуть руку, но тяжёлая створка всё же задела пальцы — острая, обжигающая боль пронзила кисть. Девушка вскрикнула, прижала ушибленную руку к груди и подняла глаза на незнакомца, возникшего в дверном проёме.

— Простите, — бросил он громко, почти не глядя на неё, и, не сбавляя шага, зашагал прочь, к выезду из города. Даже не обернулся.

Элиан и не ждала бы большего от местных — те не славились ни вежливостью, ни хорошими манерами. Но этот не был местным. Длинное чёрное пальто с посеребрёнными пуговицами, развевавшееся на ветру, тёмные брюки, старательно начищенные туфли, чемодан, который он сжимал с такой силой, что побелели костяшки. Сомнений не оставалось.

— Господин Интенегри! — крикнула она, всё ещё прижимая ушибленную руку к груди.

Он даже не обернулся. Даже не замедлил шаг.

— Да что ж ты… — пробормотала она себе под нос и, на ходу поправляя сбившийся капюшон, побежала за ним. Сапоги скользили по мокрой брусчатке, пальто путалось в ногах. Она догнала его почти у самых ворот, когда он уже выходил на дорогу, и, не думая, без тени сомнения, схватила его за руку — повыше локтя, чтобы наверняка:

— Амбулас!

Он резко развернулся. Большие синие глаза метнули молнии — да такие, что Элиан на мгновение пожалела о своей смелости. Лицо его было искажено яростью: скулы побелели, желваки заходили ходуном, брови сошлись к переносице. Он грубо, одним движением, вырвал руку, и на языке его уже вертелись резкие, злые, готовые сорваться слова.

Но вдруг он осёкся. Взгляд его скользнул по её хрупкой фигуре — затёртое пальто, ночная рубашка, выглядывающая из-под ворота, капюшон, съехавший набок, — и задержался на лице. Испуганном, но возмущённом. Скулы его медленно расслабились, брови перестали хмуриться, искры гнева в синих глазах потухли, сменившись чем-то похожим на растерянность. До него только сейчас дошло, что перед ним стоит беззащитное, хрупкое существо, на которое нельзя вымещать зло. Что бы ни случилось там, в палате лекаря, — она здесь ни при чём.

Элиан смотрела на него кошачьим прищуром — губы и щёки надулись от возмущения. Она даже привстала на цыпочки, чтобы казаться выше, хотя это почти ничего не меняло: девушка была на голову ниже его, и это обстоятельство её, кажется, злило больше всего.

— Вы чего?! — выпалила она, тяжело дыша после бега. — Я за вами бегать должна, как собачонка? Вы мне чуть пальцы не сломали этой дверью! Посмотрите! — Она выставила вперёд ушибленную кисть, на которой уже начал проступать багровый синяк.

— А с какой стати я вам понадобился? — ответил он холодно, хотя тон уже заметно сбавил. Лёд в голосе треснул, но ещё держался.

— Вы ведь Амбулас Интенегри? — Она всё ещё тяжело дышала. — Только не говорите, что я ошиблась. Только не это.

— Ударение на второй слог. Ин-те́-не-гри. — Он выделил ударный слог с той педантичной чёткостью, с какой делал это всегда. — И да, это я. Что дальше?

— Значит, это вы. — Она наконец перевела дух и упёрла руки в бока. — Даже не знаю, стоит ли вас теперь приглашать на ужин. После того, как вы со мной разговариваете. И после того, как чуть не убили меня дверью.

— На какой ужин? — Он нахмурился, пропустив упрёк мимо ушей. — Впрочем, мне не до этого. Я уезжаю из этого проклятого города. Сейчас же.

— Уезжаете? — Элиан опешила, и её воинственный запал мгновенно угас. — А разве вы не должны ещё остаться? Тут же люди гибнут, вы что, не знаете? Прямо сейчас гибнут!

— Бестолку тут оставаться. Я сделал что мог. Всё, что мог. Остальное — не в моих силах.

— Как же «бестолку»? — Она всплеснула руками. — Вы спасаете жизни! Вы мою жизнь спасли — вчера, или когда это было! Я до сих пор не понимаю как, но мама сказала — вы. И ещё— того мужчину и… кажется, кого-то ещё. Я точно не знаю…

— Хотелось бы в это верить. — Он горько усмехнулся. — Люди продолжают умирать.

И невольно взглянул туда, где за домами только что скрылась повозка гробовщика. Элиан, проследив за его взглядом, тоже обернулась. Оба замолчали. Ветер трепал полы пальто и край её капюшона.

— Вы тоже расстроены? — спросила она наконец, понизив голос. — Из-за Парвуса? Из-за того мальчика?

И тут его прорвало.

— Это всё ваш Губернатор! — взорвался он, сжимая кулаки. — Как он мог?! Почему не повёл меня сразу к ребёнку? Этот мальчик должен был выжить! Всегда и везде — в первую очередь спасают детей! Это же очевидно, это закон, это… — Он осёкся, не в силах подобрать слов. — А тут… Гнилой город с гнилыми людьми. И гнилые порядки.

Элиан промолчала. В этих словах была доля правды — горькой, неудобной, но правды. Живи она в нормальном, живом городе и окажись здесь, её мнение было бы тем же самым. Люди в Лучезарном заплесневели вместе с самим городом, а над всем этим стоял чудаковатый Губернатор со своими бессмысленными традициями, порядками и «системами».

— Прошу прощения за подобные выражения, — добавил Амбулас, заметив, как она поникла. Голос его стал тише. — Вы здесь ни при чём. Я просто… зол. Очень зол. Не на вас.

— Вы сегодня отсюда не уедете, — сказала Элиан, будто пропустив его извинения мимо ушей.

Он моргнул.

— Что, простите?

— Чтобы уехать отсюда, нужно заказать пассажирскую повозку через извозчика, который привозит продукты. Он добирается до Лучезарного полдня — то есть выезжает в полночь, чтобы к восьми утра быть здесь. Потом возвращается на станцию — тоже полдня. Ему нужно сообщить, чтобы за вами прислали отдельную карету, тогда на следующий день приедет вторая повозка. — Она загнула один палец, потом другой. — Значит, уехать можно только завтра. Таков порядок.

— А в продуктовой повозке мест нет?

— Нет, конечно! Там же продукты. Вы когда-нибудь видели повозку с продуктами? — Она всплеснула руками. — Там всё забито мешками и корзинами — мука, картофель, овощи. Даже если б вы захотели, извозчик не имеет права сажать пассажиров.

— Прекрасно! — с сарказмом воскликнул он, всплеснув руками точь-в-точь как она минуту назад. — Просто замечательно! И что мне теперь делать? Где ночевать? Возвращаться к лекарю и делать вид, что ничего не было?

— Ну, допустим, мы можем разойтись по домам, — задумчиво, слово за словом, принялась перечислять она. — Вы дождётесь извозчика, закажете карету на завтра, а вечером придёте на ужин. И давайте, с вашего позволения, начнём разговор с чистого листа? Помогу скоротать время до приезда повозки. Мне всё равно заняться нечем — мама прилегла, отец ушёл к соседям. А тут вы.

— С чистого листа? — Он вскинул бровь. — Зачем это?

— Затем, что мы с вами уже успели повздорить. Вы на меня накричали, я на вас… почти накричала. — Она развела руками. — Разве так проходит первое знакомство?

— Я считаю, первая встреча всегда проходит на эмоциях, и негативные — не исключение. — Он пожал плечами. — В дальнейшем будет смешнее вспоминать. Но раз вы так настаиваете…

Он выпрямился, нарочито поправил воротник пальто и принял подчёркнуто официальный вид. Элиан едва сдержала усмешку.

— Меня зовут Амбулас Интенегри, и я, кажется, застрял в этом «чудном» городе до завтрашнего утра.

— Элиан Темингол, — она присела в не менее наигранном реверансе, — житель этого «чудного» города. Очень приятно.

— Так откуда вы к нам прибыли, Амбулас?

— Из Оклонда.

— Из столицы? — Она присвистнула. — Путь неблизкий. И чем же вы занимаетесь? Спасаете людей?

— Я их исцеляю. Это разные вещи.

— Вам это нравится?

— Я это должен делать. Нравится — не нравится, тут неважно.

— И много денег вы за это получаете?

— Я не беру ни копейки.

— А на что же вы тогда живёте? — Она склонила голову набок.

— У меня богатая семья.

— Ах, они вас содержат? — усмехнулась она.

— Я живу на их наследство. — Его голос стал жёстче, суше. — Они мертвы.

Улыбка сползла с лица Элиан.

— Ах… простите. — Девушка опустила глаза. — Я не хотела. Вышло неловко.

— Ничего. Вы не знали.

Вопросы и ответы летели стремительно, но ни в одном не было души, ни в одном — тёплой, человеческой отдачи. Оба не были по-настоящему заинтересованы друг в друге, им просто хотелось скоротать время до приезда извозчика. Элиан, смущённая, смотрела в землю и ковыряла носком сапога трещину в брусчатке. Амбулас с каменным лицом вглядывался в серую пустоту за воротами. Неловкая пауза грозила затянуться до самого вечера, но молодой человек, вздохнув, взял инициативу в свои руки:

— Вы с рождения живёте в Лучезарном?

— Нет, что вы. — Она встряхнула головой, прогоняя неловкость. — Мне было шесть, когда семья сюда переехала. Мы жили в Ватергейте — это портовый городок на побережье. У отца было своё дело, дом стоял недалеко от океана. Я помню запах соли и крики чаек по утрам. Они будили меня раньше петухов.

— И что заставило вас перебраться сюда? Из такого места — и в эту глушь?

— Обстоятельства… — Она вздохнула. — Всё было замечательно, пока папино дело не покатилось ко дну. А потом и дом сгорел. Точнее, его подожгли — так папа говорит, я до сих пор не знаю, правда это или нет. Вместе с домом сгорели все наши вещи, все сбережения — всё, что было. Мы остались в чём были. Ни денег, ни друзей, которые могли бы нас принять. Отец был в отчаянии, а потом узнал, что в Лучезарном дают бесплатное жильё — и еду, и кров, и всё такое. Он очень обрадовался. Так мы здесь и оказались. — Она закончила и, заметив в двух шагах старенькую скамейку, предложила: — Может, присядем? А то у меня ноги гудят после бега.

Амбулас кивнул, и они сели — она с краешку, он чуть поодаль.

— Не скучаете по старому дому? — спросил он, глядя куда-то в сторону.

— Скучаем. Я и мама. А папе здесь нравится. — Она горько усмехнулась. — Когда мы приехали, то были поражены: небо вечно затянуто тучами, кругом колючий лес, грязь, люди отчуждённые, странные обычаи. Особенно обычаи. Тут никто не работает, представляете? Совсем никто! На чём держится город — загадка для всех. Папе жить на содержании сразу понравилось. Он сказал: «Зачем работать, если можно не работать?» А нам с мамой пришлось привыкать.

— Твой отец доволен этим, потому что потерял веру в себя, — негромко сказал Амбулас. — Дело превратилось в прах, а сил на восстановление не хватило. Он смирился. Быстро смирился.

— Мама считает так же. — Элиан кивнула, и в её голосе прозвучала застарелая обида. — Либо он просто не хочет ничего предпринимать. Этот город плохо повлиял на него. Знаете, Лучезарный вообще плохо влияет на людей. На всех нас. Вы были правы, когда сказали, что люди тут сгнивают. Прямо в точку.

— Но тебе нельзя здесь гнить! — возмутился он, и в его голосе прозвучало что-то почти личное. — Ты молодая. У тебя должны быть мечты, какие-то стремления. Ты должна хотеть большего, чем просто дожить до вечера.

— Здесь умирают мечты, Амбулас. — Элиан грустно улыбнулась. — Я помню океанский бриз на коже и вечернее небо над Ватергейтом. Я часто встречала закат на пляже — садилась прямо на песок и смотрела, пока не стемнеет. Мне-маленькой всегда больше нравилось пасмурное небо, чем чистое. Два бескрайних голубых простора, разделённых горизонтом, казались не так красивы, как серое небо в крапинку облаков. А теперь я скучаю по чистому небу — потому что живу среди серого. Здесь очень редко бывает, когда в тучах прорезается брешь и сквозь неё виден лунный свет. Ещё реже я вижу солнце. — Она подняла голову и посмотрела вверх, на бесконечный серый свод. — Однажды отец прикатил весельную лодку — взял у кого-то напрокат, — и мы вместе встречали закат на плаву. Моё воображение построило из этой лодки целый галеон. Я представила себя путешественником, капитаном, первооткрывателем. Мне так захотелось ходить по морям и океанам, открывать новые земли, чувствовать песок других берегов в руках, смотреть, как он сыплется сквозь пальцы… — Она вздохнула. — Как жаль, что, повзрослев, я расхотела исследовать мир. Я стала бояться нового.

— Элиан, — медленно проговорил Амбулас, повернувшись к ней, — порой, чтобы снова начать мечтать, нужно просто взойти на борт и уплыть в неизвестность. Сделать первый шаг. Самый трудный — первый. Что тебя задерживает?

Она промолчала. Вопрос повис в воздухе.

Амбулас вдруг вспомнил про дверь.

— Рука болит?

— Немножечко ноет. — Она машинально потёрла ушибленную кисть. — Ничего серьёзного, до свадьбы заживёт. Так мама говорит.

Он окинул её коротким, оценивающим взглядом и заметил то, на что не обратил внимания раньше: под пальто на ней лишь тоненькая ночная рубашка. Кружевной воротник выглядывал из-под шарфа. И сапоги на босу ногу.

— Ты же замёрзла! — Он даже привстал. — У тебя губы синие. А я тебя тут держу на холоде. Нехорошо вышло.

— Да что вы! — Она замахала здоровой рукой. — Если бы замёрзла, давно бы ушла. Я не из тех, кто терпит до последнего.

— Ты вся дрожишь. Вон, пальцы белые.

Она ничего не ответила, только плотнее закуталась в пальто. Позади послышался знакомый стук колёс: из-за поворота показалась повозка с продуктами.

— Извозчик приехал, — сказала Элиан и поднялась со скамейки. — Идите скорее, попросите о карете на завтра. Только не мешкайте — он не любит ждать.

— Хорошо. — Амбулас тоже встал, отряхнул пальто.

— Так вы придёте на ужин?

— На какой ужин? — в который раз спросил он, и в его голосе прозвучала почти комичная обречённость.

— На ужин! — Она всплеснула руками. — Моя мама приглашает. Вы спасли мою жизнь своим обрядом — что тут непонятного?

— Спас? Обрядом? — Он вдруг замер и уставился на неё так, будто видел впервые. — Так это вы та девушка?! Из первого кошмара? С паутиной, с башней, с огненным ядром?

— Ну да, — смутилась она, отводя взгляд. — А вы что, не поняли?

— А я даже не знал! Тогда было не до разглядываний — вы лежали без сознания, потом я сам отключился. Так вот в честь чего меня на ужин зовут! А я-то голову ломаю. Конечно, я приду. Обязательно приду.

Элиан улыбнулась, показала рукой на свой дом — второй луч, четвёртый дом,— и быстро зашагала обратно, кутаясь в пальто. Амбулас посмотрел ей вслед, потом перевёл взгляд на приближающуюся повозку. На душе было паршиво — комок гнева и горечи всё ещё стоял в горле, — но где-то глубоко, под слоем усталости и разочарования, уже теплилось смутное, незнакомое предвкушение. Вечер обещал быть как минимум интересным.

Глава 6. Откровения. Часть 2

Заказ извозчику был передан, и Амбулас вернулся в опустевшую палату лекаря. До ужина оставалось ещё долго, а желудок уже напоминал о себе: за всё время в Лучезарном он не проглотил ни крошки. Невольно вспомнилось предложение Губернатора о завтраке — и вместе с ним снова проснулась злость. Он отогнал эти мысли.

Лучший способ скоротать время — сон. Но прежде чем провалиться в дрёму, он поймал себя на том, что думает об Элиан. Как ни крути, их первая встреча оставила в нём что-то тёплое. Он всегда считал себя закрытым, холодным, почти чёрствым человеком. Проявлять интерес к незнакомцам, поддерживать разговор — это было не в его духе. Отчасти он сам избегал лишних контактов.

«Чужая среди своих, своя среди чужих» — так он мысленно охарактеризовал Элиан. То ли на фоне остальных жителей, то ли сама по себе, но она показалась ему привлекательной — с духовной точки зрения. Объяснить этого он не мог. Сначала он совсем не был в ней заинтересован, потом просто следовал привычкам, но всё же поддался и проявил искренний интерес. В конце концов он решил, что просто соскучился по нормальным людям без странностей, а она и была такой. Не больше. Хотя от предстоящего ужина он больше всего ждал встречи с ней. С этой мыслью он и заснул.

Проспал до самых сумерек. Световой день в Лучезарном оказался коротким. Амбулас попросил у лекаря таз с водой, умылся, привёл себя в порядок и взглянул на часы. Время к ужину.

В темноте город казался ещё мрачнее. Чёрное небо, улицы, погружённые во мрак, поскрипывание досок, вой ветра. Любой нормальный человек предпочёл бы остаться дома или вооружиться фонарём поярче. Амбулас без лишней суматохи шагнул навстречу тьме.

Так же уверенно он вступил на порог дома Теминголов. За столом уже сидели три дамы бальзаковского возраста, одна полнее другой. Их наряды показались ему вызывающими: яркие цвета подолов, широкое декольте, обилие украшений. Для завершения образа не хватало только едкого парфюма и высоких причёсок. По их виду сразу читалось: они чувствуют себя важными персонами на этом вечере, пытаются строить из себя знатных девиц, но получается из рук вон плохо.

У печи хлопотала ещё одна женщина — в простом сером сарафане, пожелтевшем от времени фартуке и выцветшем платке, сбившемся набок. Миссис Темингол. Увидев гостя, она просияла так, будто он был не мрачным незнакомцем, а долгожданным родственником:

— Господин Интенегри! — Она торопливо вытерла руки о фартук и, чуть не опрокинув горшок, пододвинула стул. — Присаживайтесь, ужин скоро будет готов. Я сегодня с рыбой провозилась — упрямая попалась, костлявая, еле разделала. Но ничего, выйдет вкусно. У меня есть секретный рецепт — травы, масло, немного лимонной цедры. Пальчики оближете.

— Нет, благодарю. Я постою. — Амбулас чуть склонил голову. — Негоже сидеть, когда хозяйка ещё хлопочет.

Три дамы, сидевшие за столом, возмущённо переглянулись и гордо вскинули носы. Одна из них — та, что пошире в плечах, с внушительным бюстом, упакованным в алое декольте, — демонстративно фыркнула и поправила бусы, звякнувшие в тишине. Амбулас сдержал усмешку, хотя уголок его губ всё же дрогнул.

— Не будете же вы просто стоять столбом, — сказала миссис Темингол, снова берясь за половник. — Сейчас я позову дочь.

— Не стоит, право слово…

Но та уже крикнула, приложив ладонь ко рту:

— Элиан, доченька! Спустись вниз! Гость пришёл! — И тут же, понизив голос, доверительно сообщила Амбуласу: — Вы, наверное, голодны? Я с этой рыбой битый час провозилась. Столько ртов кормить, а на кухне только мы с дочерью. Помощи от этих — никакой. Только и умеют, что наряжаться да сплетничать.

Она мотнула головой в сторону трёх дам. Те переглянулись, поджали губы и с показным достоинством удалились наверх, шурша юбками и оставляя за собой шлейф дешёвых духов. Миссис Темингол проводила их долгим, красноречивым взглядом и вздохнула:

— Вы на них не смотрите. С этими лентяйками мы чуть ли не каждый день воюем. Ничего по дому не делают — пальцем о палец не ударят. Сегодня вон как нарядились, будто на бал собрались. Аж смешно. Может, пока чаю? У меня есть малиновый — согревает, как печка.

— Нет, я подожду всех. Не торопитесь. Я никуда не спешу.

— Амбулас, — раздался сверху мягкий, чуть взволнованный голос.

По лестнице, придерживая подол, спустилась Элиан. На этот раз она прихорошилась: длинные волосы собраны в аккуратный хвост, перевязанный голубой лентой, лицо чуть припудрено, в ушах — маленькие серебряные серьги-капельки. Под глазами ещё угадывались тёмные круги — следы недавней болезни, — но странным образом это делало её облик только трогательнее, придавало ему глубины. Голубой сарафан сидел ладно, подчёркивая стройную фигуру, а на шее поблёскивал маленький золотой кулон — кажется, единственная дорогая вещь во всём её скромном гардеробе. Она заметно волновалась, но старалась этого не показывать.

— Элиан, — кивнул Амбулас.

— Пройдёмте со мной наверх. Нечего вам тут одному стоять, пока ужин не готов. А то чувствуешь себя как на сцене, когда на тебя все смотрят.

Они поднялись по скрипучей лестнице и вошли в комнату под номером два. Одна кровать, тумба, стол, большой шкаф — и великое множество рисунков на стенах. Амбулас с порога замер, разглядывая их. Рисунки были разными: пейзажи, портреты, какие-то фантастические сцены, — но все они были выполнены с удивительным чувством цвета и композиции.

— Это всё ты? — спросил он, обводя рукой стены. — Каждый рисунок?

— Да, — смутилась она, теребя край ленты. — Это моё… увлечение. Я после всего случившегося не захотела ночевать в старой комнате и сегодня перенесла вещи сюда. Отец помог вынести лишнюю кровать, освободить место. Стены тут совсем голые были, смотреть тоскливо. Вот я и развесила свои старые рисунки. А этот… — она указала на картину напротив кровати: яркий красный фон, а в центре — белое солнце с двумя человеческими фигурами, держащимися за руки, — этот я сделала сегодня. Его я посвятила вам.

— Мне? — Амбулас подошёл ближе, вглядываясь в детали. — И что же тут изображено?

— Мы. Держимся за руки. А вокруг нас разгорается солнце, и его свет разгоняет адское пламя. — Она замялась, отступила на шаг. — Мрачновато, да? Я, наверное, переборщила с красным.

— Мрачновато. И мне это нравится. — Он склонил голову набок, изучая композицию. — А ты, оказывается, талантлива. Серьёзно. Не каждый так может.

— Да бросьте, просто рисунки… Я самоучка, мне далеко до настоящих художников.

— Я серьёзно. — Он выпрямился и посмотрел на неё. — У тебя глаз хороший. Композиция, цвет — всё на месте. Я, конечно, не искусствовед, но кое-что понимаю.

Элиан смущённо пожала плечами и, чтобы сменить тему, спросила:

— А у вас… у тебя есть какое-нибудь хобби? Кроме спасения жизней и путешествий?

— Хобби? — Он задумался, потирая подбородок. — В юности я увлекался фехтованием и медициной. Сейчас… сейчас в основном работа и поездки. Ни на что другое времени не хватает. Хотя, знаешь… — Он вдруг усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то мальчишеское. — Когда-то я пытался писать стихи.

— Стихи?! — Элиан прыснула, прикрыв рот ладонью. — Серьёзно? Ты?

— А что? Что такого?

— Ну-у… — Она обвела его взглядом, подбирая слова. — Ты весь такой серьёзный, колючий, как наш лес. Вечно хмуришься, говоришь отрывисто, будто командуешь. А тут — стихи. Оказывается, ты чувственная натура, Амбулас Интенегри.

— Да ладно тебе. — Он махнул рукой. — На самом деле получилось ужасно. Корявые рифмы, сбитый ритм, сплошные штампы. Но бабушке понравилось.

— Ты читал стихи своей бабушке? — Элиан теперь уже откровенно смеялась, вытирая выступившие слёзы.

— Нет, — усмехнулся он, и его лицо на мгновение стало почти тёплым. — Она сама их прочла. Нашла у меня в комнате. До сих пор не знаю, как. Я их прятал под матрасом — думал, надёжное место.

— Подожди… — Она подняла ладонь, всё ещё смеясь. — То есть она просто зашла, нашла твои стихи под матрасом и прочитала? Без спроса?

— Ну да. А что я мог сделать? Она — Кана. Ей невозможно отказать. И от неё невозможно ничего спрятать. — Он пожал плечами, но в глазах мелькнуло что-то очень тёплое. — Сказала, что стихи прекрасные. Соврала, конечно, я это сразу понял. Но мне было приятно.

— Как ты скоротал день? — спросила она, отсмеявшись и утирая глаза.

— Проспал всё время. Устал зверски, даже не заметил, как отключился.

— Проголодался?

— Чертовски. Я об ужине начал думать, не переставая, едва мы расстались у ворот. — Он бросил выразительный взгляд в сторону лестницы, откуда уже доносились соблазнительные запахи. — Там внизу, кажется, рыбу готовят

— Да, мама постаралась. У нас не каждый день такой стол. — Элиан вдруг смутилась, отвела взгляд. — Слушай… мне неловко. Надо было и на обед тебя позвать. Ты целый день голодный проходил. Это не очень красиво с моей стороны.

— Глупости. Ты не обязана была и на ужин приглашать. — Он повернулся к ней, заглянул в лицо. — И вообще, давай уже перейдём на «ты», а то я путаюсь. То «вы», то «ты» — голова кругом. Как будто с двумя разными людьми разговариваю.

— На ужин тебя позвала мама. Хотя мне стоило бы самой догадаться. — Она опустила глаза, и на щеках её проступил румянец. — Это ведь ты меня спас. Понимаешь? Не кто-то там, не абстрактный лекарь из столицы, а ты. Конкретный человек. А я тебя в благодарность даже на обед не позвала. Даже не подумала.

— Элиан…

— Нет, правда. — Она шагнула к нему, решительно, как в омут. — Спасибо тебе.

И, прежде чем он успел что-то ответить, обняла его — быстро, порывисто, уткнувшись лицом куда-то в плечо, туда, где кончался воротник пальто. Амбулас замер. Он стоял с опущенными руками и чувствовал себя полным идиотом — неуклюжим, не знающим, куда деть конечности. Сколько он себя помнил, с объятиями ему сталкиваться почти не приходилось — точнее, быть их соучастником. Всегда он относился к подобным жестам с пренебрежением, считая их излишними, нарочитыми. Но сейчас это было почему-то приятно. Тихо, без лишних слов, он получил удовольствие от этих нескольких мгновений. Даже не заметил, как задержал дыхание.

Элиан отстранилась — всё ещё краснея, поправляя сбившуюся ленту в волосах, — и быстро отвернулась к своим рисункам, пряча смущение:

— Вот здесь ещё пейзажи. Это я давно рисовала. Видишь — вон тот дом, это наш, а это — море, каким я его запомнила…

Она продолжила показывать свои работы, пока снизу не раздался голос миссис Темингол:

— За стол! Ужин готов! Всё стынет!

***

Стол был накрыт на совесть: большое блюдо с запечённой рыбой, от которой исходил умопомрачительный аромат, несколько тарелок с овощами, горшок варёного картофеля, посыпанного зеленью, кувшин с компотом. Отец Элиан — плотный мужчина с обветренным лицом, большими рабочими руками и неожиданно добрыми глазами — первым подошёл к Амбуласу и с чувством пожал ему руку, да так, что хрустнули пальцы:

— Рад познакомиться лично. Дик Темингол. Жена мне все уши прожужжала про вас — и про то, как вы приехали, и про то, как вы нашу дочь с того света вытащили. Спасибо, что пришли.

— Спасибо, что пригласили, — ответил Амбулас, разминая ладонь после рукопожатия. — Честно говоря, я не ожидал такого тёплого приёма.

— Да что там! — Миссис Темингол поднесла платок к глазам, уже увлажнившимся. — Вы же нашу девочку спасли. У меня слов нет, одни слёзы. Я уж думала — всё, потеряли мы её. А вы…

— Ну, мам, перестань, — смутилась Элиан, усаживаясь за стол и пряча лицо. — Ты меня сейчас саму до слёз доведёшь.

Расселись. Первые пять минут прошли в тишине — только бренчали приборы, да миссис Темингол подкладывала гостю добавку, не слушая возражений. Амбулас ел с аппетитом — давали о себе знать голодные дни. Но вскоре мистер Темингол, отложив вилку и вытерев усы, начал расспросы. Чувствовалось, что он давно их готовил.

— Откуда вы родом, господин Интенегри?

— Из Оклонда. — Амбулас с сожалением отложил вилку в сторону. Отвечать с набитым ртом было бы невежливо.

— О, столица! — Дик присвистнул. — Долго добирались? Это ведь далеко — я смотрел по карте.

— Довольно далеко. Но я прибыл из Бревиля, он в нескольких сотнях километров отсюда. Там был проездом. Но когда получил письмо от Губернатора — сразу выехал.

— Слышал о таком. Бревиль — рыболовный посёлок, да? Часто путешествуете?

— Обстоятельства заставляют.

— И как вам наш городок? — Мистер Темингол прищурился, явно ожидая дипломатичного ответа. — Только честно. Я привык к правде.

— Честно? — Амбулас отпил компота, помедлил. — Лучезарный — это ещё та дыра.

Дик откинулся на спинку стула и хмыкнул:

— Весьма грубо.

— Согласен. Возможно, если бы я пробыл здесь подольше, мнение изменилось бы. Но у меня не было времени рассматривать архитектуру. Я приехал работать.

— Вы, наверное, занятой человек. Много клиентов?

— Дик, — мягко одёрнула мужа миссис Темингол, положив ладонь ему на руку, — давай хотя бы за столом не будем о работе? Дай человеку поесть спокойно.

— На самом деле я не так часто занят, — всё же ответил Амбулас, благодарно кивнув хозяйке. — Больше времени уходит на дорогу. Часто ложные вызовы — приезжаешь, а там обычная простуда или ипохондрия. А случаев, как у Элиан, — один-два на большой город, и то в лёгких формах. Я в основном специализируюсь в другой сфере.

— Почему же в Лучезарном столько жертв? — подала голос Элиан, и все повернулись к ней. — И что значит «в лёгких формах»? Это как-то связано с тем, что мы живём близко друг к другу? Или с погодой? Тут же вечно сырость.

— Нет. — Амбулас покачал головой. — Это не передаётся, как вирус. Не как простуда. «Лёгкие формы» — значит, люди не погружаются в беспробудный сон и не умирают. Они… меняются. Характер, привычки, иногда — внешность. Но это уже другая тема, долгая. А у вас — совсем иное. С чем именно я столкнулся, мне ещё предстоит выяснить.

— То есть вы с таким раньше не сталкивались? — уточнила она, подавшись вперёд.

— Сталкивался, но в ином ключе. И я советую больше не расспрашивать меня об этом — по крайней мере, сейчас. Чтобы не наводить панику. Больных уже нет, и завтра я уезжаю. Это всё, что вам нужно знать на данный момент.

— Постойте-ка. — Мистер Темингол подался вперёд, и стул под ним жалобно скрипнул. — А каковы гарантии, что не появятся новые жертвы? Что моя дочь не заболеет снова? Вы говорите — «на данный момент». А что будет через неделю? Через месяц?

— Гарантий я давать не смею. — Амбулас посмотрел ему прямо в глаза. — Но Элиан больше не заболеет — это точно. За неё я ручаюсь.

— Вы уедете, а народ будет гибнуть! Может, вам стоит задержаться? Хотя бы на пару дней, присмотреться?

— Нет. У меня уже намечены дела. Срочные.

— Но вы же только что сказали, что не так уж заняты! — Дик стукнул ладонью по столу, и тарелки жалобно звякнули.

— На данный момент работа есть. И с каких пор я должен перед вами отчитываться?

— Вы мне ничего не должны! — взвился он, вскакивая со стула. — Но если заболеет жена — что прикажете делать? Снова вам писать и ждать, пока вы соизволите приехать в нашу «дыру»? Вы обязаны тут ещё немного побыть! Ради людей! Ради нас!

— Оставьте пустые речи. — Амбулас говорил спокойно, но пальцы его побелели, сжав край скатерти. — Я обязан только своим родителям, но никак не вам. Задерживаться здесь я даже не подумаю.

— Но это же бесчеловечно! Весь город может погибнуть, пока вы будете разъезжать по своим делам!

— Не факт, что появятся новые больные.

— Вероятность есть! И помочь можете только вы! Вас можно посчитать извергом, если вы сейчас уедете!

— Дик! Прекрати! — Миссис Темингол хлопнула ладонью по столу так, что подпрыгнули тарелки и расплескался компот. — За столом! При госте! Ты что себе позволяешь?!

Повисла звенящая тишина. Мистер Темингол, тяжело дыша, опустился обратно на стул. Миссис Темингол прижала платок к губам, и по её щекам покатились слёзы — то ли от гнева, то ли от обиды. Элиан опустила глаза в тарелку и, кажется, перестала дышать. Амбулас молча взял вилку, хотя аппетит уже пропал.

Спустя несколько минут Дик откашлялся, прочистил горло.

— Прошу прощения за этот разговор, — сказал он глухо, не поднимая глаз. — Больная тема. Она всех тревожит. Я не должен был срываться.

— Понимаю, — кивнул Амбулас, и в его голосе не было ни капли осуждения. — Но нельзя, чтобы страх завладел умом. Мне так когда-то говорили. И тот человек знал, о чём говорил.

После этого ужин прошёл спокойно. Амбулас вдоволь наелся и под конец закрепил всё кружкой горячего малинового ча . Посидел ещё немного, ответил на пару простых вопросов, поблагодарил хозяйку и засобирался. Элиан поднялась следом, решительно отодвинув стул:

— Я провожу.

— Не стоит. Погода плохая, а ты легко одета.

— Я накину пальто. — Она уже снимала его с вешалки, не слушая возражений. — И вообще, тут два шага. Ничего со мной не случится.

— Ну, как знаешь. Спорить с тобой — только время терять.

Они вышли в промозглую ночь и медленно зашагали к дому лекаря. Ветер выл меж пустых домов, тени метались по стенам. Где-то далеко, за лесом, громыхнуло — не то гром, не то далёкий обвал.

— Тебя, наверное, разозлил мой отец? — нарушила молчание Элиан, пряча руки в карманы пальто.

— Нет. Наоборот, я его понимаю. На город пало проклятье, много жертв — отсюда страх и вопросы. Это нормально. Мне и самому было страшно. Просто я старался об этом не думать и сразу переходил к делу. — Он помолчал, глядя себе под ноги. — Только не сочти меня чудовищем, но в душе я даже немного обрадовался, когда Урбэм сказал, что больных больше нет. Понимаешь? Обрадовался, что не надо больше никуда идти. Я монстр?

— Нет, Амбулас. — Она покачала головой, и её голос прозвучал твёрдо. — Ты обыкновенный человек. Любой может поддаться страху. Любой. Даже самый смелый.

— Но я почувствовал облегчение. — Он горько усмехнулся. — Облегчение! А когда осознаю, что при этом погиб ребёнок… — Он стиснул зубы так, что заходили желваки. — Меня это бесит. Я злюсь на себя. И на Губернатора. И на весь этот город.

— Не вини себя. Ты не знал. — Голос её дрогнул. — Мне тоже очень жаль Парвуса. Он был чудесным мальчиком. Я его… я его очень любила. Однажды мы с ним говорили о небе. Представляешь, он за всю жизнь всего несколько раз видел солнце — такое здесь бывает только в День Восхода. Белые облака, голубые небеса… А потом тучи возвращаются, и всё становится как прежде. Серым. И он сказал мне… — Она сглотнула ком в горле. — Он сказал: «Когда солнца настоящего нет, ты мне заменяешь его. Ты — моё второе солнышко». — По щекам её покатились слёзы, и она не стала их вытирать. — Амбулас, что за зло обрушилось на нас? Кто мог такое сделать?

— Я часто слышал, — медленно проговорил он, глядя в темноту, — что зло никогда не осознаёт себя злом. Все ужасные вещи якобы делаются из лучших побуждений. Но в вашем случае это не так. Это зло — целенаправленное. Созданное для страданий. Кто-то или что-то навлекло его на вас. Не случайно, не по ошибке — намеренно.

— Почему ты испугался тогда, Амбулас? Чего? Что ты увидел в моём кошмаре?

— Я не хочу посвящать тебя в подробности. — Он отвёл взгляд, уставившись на мокрую брусчатку под ногами. — Ваш город очищен, вы спасены. Любому злу приходит конец. Если проклятье вернётся, вам ещё можно будет помочь. Это главное.

— Тогда почему ты уезжаешь? — Она остановилась посреди улицы и посмотрела на него в упор. — Почему не останешься хотя бы на несколько дней? Чтобы удостовериться, что всё кончилось? Чтобы просто… побыть здесь?

— Элиан… — Он осёкся. Ответа не было.

Они уже подошли к дому лекаря. Девушка вдруг всхлипнула и, шагнув к нему, прижалась лицом к его плечу. Амбулас замер. Только сейчас он до конца осознал, какая ноша легла на его плечи. Он единственный, кто смог помочь Лучезарному. Единственный, кто хоть что-то понимал в происходящем. Поэтому к нему шли — с одними и теми же вопросами, с мольбами, с требованиями, с угрозами. Люди боятся и тянутся к тому, кто может их защитить. Он ощутил ответственность — за будущее города, за его жителей, за будущее Элиан.

— Поехали завтра со мной, — сказал он вдруг, и слова эти вырвались сами, раньше, чем он успел их обдумать.

Она подняла голову, и в её заплаканных глазах мелькнуло недоверие.

— Что?

— Поехали со мной в Оклонд. — Он говорил тихо, но твёрдо, словно давал клятву. — Я увезу тебя отсюда.

— Что за глупости, Амбулас? — Она отстранилась, всё ещё держа его за рукав. — Ты себя слышишь?

— Ты сама сказала: люди здесь сгнивают. А ты молодая, талантливая. У тебя дар — ты видела свои рисунки? Ты правда хочешь похоронить его здесь? Тебе нельзя тут оставаться. В столице у тебя будет шанс. «Почувствовать песок других берегов» — разве не этого ты хотела?

— Я никуда не поеду. — Её голос прозвенел как пощёчина.

— Почему? Ты боишься? Боишься сделать шаг навстречу новой жизни! Готова закрыть глаза на всё, что тебя не устраивает! Тебя окутал страх? Страх — это всего лишь чувство. Его можно победить.

— Что за чушь ты несёшь?! — выкрикнула она, отступая на шаг. — Ты ничего не понимаешь! Ты здесь пару дней, а уже раздаёшь советы! Я никуда с тобой не поеду! Езжай один в свой Оклонд!

Она развернулась и побежала прочь, в темноту, не разбирая дороги.

— Я предлагаю тебе шанс снова обрести мечту, а ты убегаешь! — крикнул он ей вслед. — Элиан! Да постой же ты!

Только стук её сапог по брусчатке — быстрый, удаляющийся, — и тишина.

Амбулас остался стоять на пустой улице. Холодный ветер трепал полы пальто. Он смотрел в темноту, где только что скрылась её фигура, и не мог понять, что именно сделал не так. Почему она убежала? Что её обидело? Может, он был слишком резок? Может, она ждала от него совсем других слов? Может, не надо было давить?

Он запутался. В себе, в ней, в этом городе.

Постояв так ещё с минуту, он медленно поднялся на крыльцо и вошёл в дом. Впереди была бессонная ночь — полная вопросов без ответов и странного, незнакомого чувства, которому он пока не мог подобрать названия.

***

Амбулас почти не спал. Всю ночь он проворочался, прокручивая в голове разговор с Элиан. Почему она убежала? Что он сделал не так? Может, был слишком резок, и предложение уехать вместе спугнуло её? Но в нём же не было ничего плохого, никакого скрытого смысла. Почему же он чувствует себя виноватым? Вопросы без ответов.

Ранним утром пассажирская карета прибыла в Лучезарный раньше продуктовой. На улице никого, кроме Амбуласа и кучера. Парень положил вещи в багажное отделение и, прежде чем сесть в экипаж, задержался. Вдохнул сырой воздух, посмотрел на дом Элиан.

«Просто уехать — или зайти извиниться?» — эта мысль терзала его. Он колебался, но недолго. Принципы взяли своё. Молодой человек отринул переживания и надел привычную маску безразличия. Что он теряет? Стоило ему открыться — и от него тут же отвернулись. Значит, всё было ошибкой: и приезд в этот город, и мимолётное увлечение девушкой. Элиан — лишь очередное лицо, которому суждено раствориться в тумане времени.

Но где-то глубоко, в самой маленькой частичке души, ему было больно.

Карета тронулась и двинулась к воротам. И вдруг позади послышались крики. Амбулас обернулся. Это был Губернатор — бежал, задыхаясь, размахивая руками.

— Остановитесь! — крикнул парень кучеру.

Он подождал, пока Урбэм их нагонит, и распахнул дверцу.

— Господин Интенегри, родненький! Не уезжайте, прошу! Ещё больной! Женщина! Беременная! Помогите нам!

Глава 7. Минувшие дни. Предназначение

Возвращаясь к юности Амбуласа — следует продолжить с того момента, когда ему только предстояло познакомиться со своим новым опекуном. Её звали Кана. Как уже было сказано, эта женщина приходилась тётушкой покойному Леону Интенегри, а самому Амбуласу — дальней родственницей. Но представилась она просто и без оговорок:

— Здравствуй, Амбус. — Она переступила порог опустевшего дома, мельком огляделась и снова, уже с тёплой улыбкой, посмотрела на юношу. — Или тебе угодней полное имя? Амбулас? Ну чего же ты молчишь?

— Вы пришли за мной? — спросил он, не двигаясь с места.

— Конечно! Зовут меня Кана, я твоя бабушка.

Амбулас удивлённо отступил на шаг.

— Понимаю, многое на тебя взвалилось, — продолжила она мягче. — Но давай соберём твои вещи поскорее и уедем отсюда. По пути всё расскажу. Сейчас я позову Гавера, он отнесёт чемоданы.

— Нет. Я сам. Не надо никого звать.

Без лишних слов юноша накинул пальто, подхватил нехитрый багаж и вышел наружу. У крыльца ждала карета: на козлах сидел тот самый Гавер — кряжистый, молчаливый мужчина с обветренным лицом. Погрузили чемоданы, заперли дом, повесили замок на ворота поместья и тронулись.

Моросил дождь, уже смеркалось. Амбулас в последний раз взглянул сквозь запотевшее стекло на особняк, в котором вырос, — и тот исчез за холмом, будто его и не было.

В карете, кроме них двоих, никого не оказалось. Свечи тускло освещали салон, тишину нарушал лишь мерный стук колёс. Вопросы роились в голове юноши, но он не решался задать ни одного. Кто она, эта Кана? Вправду ли бабушка? Почему не переждали ночь? Куда они едут и что теперь с ним будет? Но все эти вопросы гасли, едва успев разгореться.

Кана долго просто наблюдала за ним — Амбулас заметил это сразу, хоть и старался не подавать виду. Улыбка не сходила с её лица, но опасений не вызывала, только смущала. Почему-то эта женщина внушала доверие — сразу и безоговорочно. Жизнерадостная, непохожая ни на кого из тех, кого он встречал прежде. Короткие седые волосы, темные глаза, морщинки у глаз и губ. Невысокая, стройная, с крепкой, ладной фигурой и звонким певучим голосом. Вот и всё, что он пока сумел в ней разглядеть.

Их первый разговор Амбулас запомнил на всю жизнь. Сейчас он показался бы ему простым, где-то забавным, где-то и вовсе постыдным, — но тогда юноша пережил целую бурю: от смущения до самого настоящего страха.

— Ты не против, если я зажгу ещё свечей? — спросила Кана, первой нарушив молчание. — Или спать собираешься?

— Нет. Зажигайте.

— Хочешь, секрет расскажу? Я ужасно боюсь темноты. Не выношу её. И больших домов не люблю — в них всегда темно и вечно что-то скрипит. Ужас! — Она тихо, по-доброму рассмеялась. — Прости, что заставила среди ночи выехать. Зато быстрее окажемся дома. Дом у меня небольшой, но, надеюсь, тебе покажется уютным. В нём круглый день горит свет.

— А куда мы едем?

— В Оклонд!

— В столицу? — Амбулас выпрямился. — Это же сколько дней пути…

— Кто сказал, что мы будем трястись на этой колымаге до самого Оклонда? Через пару часов прибудем в Ферсиваль, а оттуда — на дирижабле. По воздуху, Амбус! Минем все равнины и горы. Тебе уже приходилось летать?

— На дирижабле? Что вы! — Он махнул рукой. — Мне только книги о них попадались. Правда ли, что он развивает скорость до ста пятидесяти километров в час? И какова вероятность, что мы не разобьёмся? Я читал, двигатели пассажирских экипажей нестабильно работают в дождь.

Кана засмеялась — на этот раз громче, звонче, — и Амбулас осёкся, залился краской.

— Ты, наверное, книжки читал ещё про первые модели, — покачала она головой. — Сидел безвылазно в глуши, вот и попались старые издания. Сейчас дирижабли летают и в дождь, и в шквальный ветер. Днём и ночью. Линии проложены из каждого крупного города во все стороны. Безопаснее рельсоходов. — Она подалась вперёд и легонько потрепала юношу по колену. — Не переживай. Приедем — купим тебе свежих книг, сам всё узнаешь. Тебя ведь хоть чему-то учили в том доме?

— Да. У меня была гувернантка.

— Хоть об этом Леон позаботился. Читать, писать умеешь хорошо? Тебе ведь четырнадцать?

— Мне пятнадцать. — Амбулас выпрямился в кресле. — Всё умею. Меня хвалили.

— Просто я волнуюсь: хватит ли твоих знаний, чтобы догнать сверстников в школе.

Паника захлестнула его мгновенно — ледяной волной. Школа. Толпа незнакомых людей. Вот уж чего ему точно не хотелось, так это оказаться среди чужаков, да ещё и выставить себя дураком. А вдруг его знаний недостаточно, и его определят… с детьми?

— В школу? Нет. Не надо. Я не хочу.

— А как же ты учиться станешь? — с лёгкой иронией поинтересовалась Кана. — Не прикажешь ли снова гувернантку нанимать, как маленькому?

— Нет, — тихо ответил юноша и совсем беззвучно добавил: — Прошу, только не в школу. Я сам. Сам всему научусь.

Он втянул голову в плечи и уставился в пол.

— Хорошо, — мягко сказала Кана. — Я придумала. У меня есть знакомая, она преподаёт в Академии. Встретимся с ней, она проверит тебя по базовым предметам. Без лишних глаз. А там уже решим, что с тобой делать.

Амбулас промолчал. Кана не стала допытываться — достала из сумки ещё свечей, зажгла, потом вынула книгу и карандаш и принялась что-то усиленно подчёркивать. А он сидел, терзаемый одной только мыслью о школе, и сам себе удивлялся: ведь он так старательно учился держать себя в руках — и вот, пожалуйста, рассыпался. Но не школа его пугала. Люди. Новые лица, многочисленные взгляды, направленные на него. От одной мысли об этом по телу бежали мурашки.

Впервые Амбулас осознал, что он — изгой, причём невиновный. За пятнадцать лет людей, с которыми он общался, можно было пересчитать по пальцам. Но он не желал ничего менять, не хотел приобщаться к нормальному общественному поведению. Он привык быть один. И сейчас, в тряской карете, ему до того стало тошно, что захотелось распахнуть дверцу и убежать в лес — в привычный, тихий, неизменный мир. В его мир.

Но реальность была сурова: он ехал в самый большой город государства. Оклонд — город, которому предстояло стать его новым домом. Город, где полно людей. С ними придётся уживаться; с кем-то, рано или поздно, — знакомиться, вести дела.

Сбежать, как дядя Леон?

Амбулас заснул прямо в карете и проснулся, лишь когда экипаж остановился у посадочного трапа. Вокруг шумела толпа: другие кареты, голоса, оглушительные гудки из громкоговорителя. С юга станцию обступал лес, с остальных сторон вздымались здания Ферсиваля. Дальнейшее помнилось как в тумане: регистрация, каюта, койка. Он проспал от самого взлёта до прибытия в столицу. Почти.

Разбудила его Кана — тёплым шёпотом позвала по имени, и от этого шёпота стало щекотно и приятно. Так его ещё никогда не будили. Вставать не хотелось совершенно: за последние дни в особняке произошло столько всего, что он просто забывал спать. Но Кана сказала, что он пропустит панораму Оклонда, — и Амбулас мгновенно ощутил прилив бодрости.

Он обулся, накинул пальто и вслед за Каной прошёл узким коридором к двери в самом его конце. Дверь отворилась — и перед ним распахнулась смотровая площадка, от пола до потолка застеклённая. Пробившись сквозь толпу, юноша прильнул к стеклу и замер. Ничего подобного он никогда не видел.

Оклонд — самый красивый, самый большой, самый богатый город мира. Жемчужина страны, иначе и не скажешь. Магазины, больницы, театры, рестораны, библиотеки, музеи, бары, парки, клубы, салоны красоты — и все министерства. Неописуемо гигантский, раскинувшийся на берегу бескрайнего океана почти идеальным полукругом. Над ним возвышались небоскрёбы, но выше всех вздымалась Цитадель — сердце города, самое высокое здание, из которого во все стороны тянулись бесчисленные трубы. Город опоясывали массивные стены. Попасть в него можно было только по воздуху или по железной дороге — на рельсоходах, чьи линии стекались к Оклонду со всех концов горизонта. Вокруг лежали поля и леса, текла река, ютилось несколько небольших посёлков.

Амбулас не мог дождаться, когда увидит всё это изнутри: архитектуру, улицы, моду, самих горожан. Хотел постичь всю мощь столичных технологий, увидеть воочию то, о чём прежде только читал. Даже больше.

Но дирижабль начал снижаться не там, где он рассчитывал. Посадочная площадка обнаружилась в чистом поле, в нескольких десятках километров от городских стен. Кана жила как раз в одном из тех самых пригородных посёлков. Амбулас немного расстроился, но смолчал.

Дом ему запомнился навсегда. Небольшой, но удивительно милый: красная крыша, жёлтые стены, окна в сторону леса. Сам посёлок, центральный из трёх, был самым ухоженным. Все три соединяла дорога, выложенная узорчатыми плитами. В каждом посёлке — по три-четыре улицы, на каждой улице по семь-десять домов; один магазин, один развлекательный центр на всех. Школа, больница и администрация располагались здесь же, в центральном. Все дома походили друг на друга конструкцией, но каждый хозяин старался выделиться: красил стены и ставни в яркие цвета, менял черепицу. К каждому дому прилагался участок, огороженный высоким забором: кто-то застраивал его сараями и гаражами, кто-то разбивал огород, кто-то оставлял нетронутым.

Был у посёлка один минус: рядом проходили железнодорожные пути. Рельсоходы — модернизированные паровозы — мчались по рельсам, подвешенным на высоких колоннах с арочными креплениями. Состав, по сути, висел над землёй, и скорость его вдвое превышала скорость обычного паровоза. Поначалу зрелище пугало горожан, но за два десятка лет к нему попривыкли — как привыкли и к шуму, который перестали замечать.

Амбуласу отвели отдельную комнату с окнами на лес. Но не лес интересовал его теперь. Встав на цыпочки у подоконника, он разглядел и стены Оклонда, и вонзающиеся в небо трубы, и яркие высотки, и блестящую вдалеке полосу океана, и железнодорожные пути, по которым с гулом проносились составы. Мощь. Дух захватывало.

Едва выгрузив вещи, он выбежал во двор, разбежался, подпрыгнул, ухватился за край крыши и вскарабкался на самую макушку. Здесь он и решил проводить все дни и ночи — любоваться панорамой. Конечно, он заметил и чёрный дым, валивший из труб промышленной столицы. Но это почти не омрачило впечатления.

Проходили дни, потом недели. Амбулас привыкал к новому дому, привыкал к Кане — женщине со светлой душой, которая теперь заботилась о нём.

Поначалу она не беспокоила его. Дала время освоиться, не приставала с расспросами. Ждала, когда он сам потянется. Прошёл месяц — а юноша так и не сделал шагу навстречу. Кана заволновалась: нравится ли ему здесь? Нравится ли еда? А нравится ли ей она сама?

На самом деле тревожился и Амбулас. Ему было совестно, что он даже не пытается проявить к ней интерес. Но он боялся — боялся, что она снова поднимет вопрос о школе. Только и всего. А так ему всё нравилось. Вкуснее еды он в жизни не пробовал, а дом — пусть и не мог похвастаться просторами особняка — был залит светом, в прямом и духовном смысле. Что до Каны… он хотел полюбить её — как сын, как внук. Но не дано ему было это умение. Он не знал, что такое материнская любовь, да и что такое «любить» вообще. Все чувства к человеку он привык описывать одним словом: «привыкание». Но Кану ему захотелось полюбить по-настоящему.

Прошло ещё несколько недель, а диалог дальше «доброго утра» и «спокойной ночи» не заходил. Но всему приходит конец, и Амбулас сдался. Причиной послужило простое любопытство.

Он заметил, что к ним часто приходят люди. Мужчины, женщины с детьми, старики. Все переступали порог с горечью на лице, а уходили — с радостью в глазах. Это заинтересовало его. Однажды, когда пожаловала очередная гостья, он прокрался в дом и спрятался за углом гостиной.

Посреди комнаты стояла женщина с закрытыми глазами и тяжело дышала, слегка пошатываясь. Вокруг неё ходила Кана — что-то нашёптывала, взмахивала кистью, будто чертила в воздухе знаки. Длилось это две или три минуты. Потом Кана остановилась.

— Всё, — сказала она. — Открывай глаза.

— Всё? — выдохнула гостья.

— Да. Теперь будешь спать спокойно. Кошмары покинут ваш дом.

— Спасибо, милая Кана! Дай вам Бог здоровья!

Послышалось шуршание — вероятно, женщина достала деньги. Кана запротестовала, гостья зашикала, и вскоре та ушла.

Амбулас выскользнул из дома. Увиденное насторожило его — и одновременно увлекло. С тех пор он принялся наблюдать за каждым гостем: прятался за углом и жадно впитывал все эти странные «представления». Одни походили на тот, первый обряд, другие отличались и словами, и действиями, и положением больного. Он догадался: Кана помогала. Лечила? От кошмаров? Но только ли?

Однажды явился человек в чёрном — с высоким колпаком и крестом на груди. Амбулас прокрался в дом, когда разговор уже подходил к сути.

— …он ест, пьёт, разговаривает, — говорил гость. — Но боится креста. Бога отвергает, ругается на Него. Не его это слова, милостивая Кана. Приходите в часовню, помогите служителю вернуть веру.

— Я вас поняла. Приду. Сегодня же. Ступайте, главный служитель Орберт. Приготовьте бокал святой воды и уложите больного спать.

— Будем ждать.

Мужчина ушёл, а Амбулас вышел из своего укрытия. Кана, ничуть не удивившись, улыбнулась ему.

— Опять подслушиваешь, Амбус?

— Да. — Он нахмурился. — Что тут происходит? Что за обряды вы проводите? Расскажите, Кана!

И она рассказала. С юных лет она занималась народным врачеванием — этому её научила мать, ту — бабушка, а до неё знание передавали многие поколения. Когда не помогают ни лекарства, ни мозгоправы, люди идут к «истинному целителю» — знахарю, знатцу. С точки зрения современной медицины методы эти выглядели примитивно, но Кана уверяла, что владеет сверхъестественным, магическим знанием. Отчаявшиеся больные верили — и, как ни странно, обряды помогали.

Обряды она делила на две категории: безобидные и клятвенные. К первым относились защита от порчи и кошмаров, лечение суставов, ран, кашля, насморка — часто с применением снадобий из трав и животных продуктов. О клятвенных Кана пока говорить не хотела. Сказала только, что у каждого есть название, а перед первым проведением следует принести особую клятву и пройти «очищение».

Амбулас понял мало, но немедленно напросился пойти вместе с ней в часовню. Кана не стала отказывать.

Вечерело. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в бледно-розовые и сиреневые тона. Амбулас впервые ступил за ограду дома. До этого он только наблюдал за посёлком с крыши, но теперь шёл по нему сам — и всё казалось другим: ближе, объёмнее, реальнее. Они направлялись на окраину, к часовне на невысоком холме. В посёлке было тихо — та особенная, умиротворённая тишина, какая бывает только в сумерках, — и лишь издалека доносились звонкие детские голоса да непрестанный лай собак, стороживших свои дворы. Дорогу развезло после недавнего дождя, ноги скользили по грязи, чавкавшей под подошвами. Со стороны океана — невидимого, но угадываемого по запаху — дул свежий ветерок с морским привкусом, солёный и бодрящий. Над крышами, чуть тронутые вечерним туманом, высились далёкие здания Оклонда, подсвеченные последними лучами солнца.

Часовня оказалась невелика — куда меньше, чем Амбулас представлял по рассказам Каны. Остроконечные башенки по углам, часы с боем над входом, арочные проёмы, узкие окна с ажурной каменной резьбой, напоминавшей кружево. Внутри было полутемно и прохладно; пахло ладаном, воском и старым деревом. Стены украшали картины в тяжёлых рамах, витражная мозаика с ликами святых, золотой алтарь в апсиде, мерцавший в свете нескольких свечей. Амбулас оглядел всё это — и остался равнодушен. Слишком вычурно, слишком старомодно. То ли дело Цитадель в Оклонде: сразу видна и мощь, и замысел, и цель. Сердце гигантского механизма, питающее весь город. А это — бесполезная постройка, памятник ушедшей эпохе, не приносящий пользы современному обществу. Так он тогда думал. Веры в Бога ему не привили — ни дядя, ни гувернантка, ни сама жизнь.

Внутри их встретил тот самый человек в чёрном, что приходил к Кане утром. Он поклонился — низко, почтительно, — и, не проронив ни слова, провёл их в подвал. Лестница была крутой и узкой; ступени скрипели под ногами. Внизу, в одной из комнат, на кровати спал больной — тот самый старик с густыми бровями и длинной бородой. Он смешно посапывал во сне, и со стороны могло показаться, что он просто крепко спит после сытного обеда. Но Амбулас уже знал: это не так. Служитель вручил Кане бокал с водой — простой, стеклянный, — и бесшумно удалился, притворив за собой дверь.

Кана достала из сумки свечи и свёрток. Три толстых восковых свечи, пахнущих мёдом и травами. Развернула ткань — внутри оказались кинжал с узким лезвием, отливавшим серебром, и два амулета на кожаных шнурках. Она расставила свечи вокруг кровати — у изголовья, в ногах и у дальней стены, — опустилась на колени и жестом пригласила юношу сесть рядом. Пол был холодным и жёстким.

— Смотри внимательно, Амбус, — сказала она. — Запоминай. Я буду проговаривать каждое действие.

— Я слушаю.

— Зажигаем свечи. — Она поднесла спичку к фитилям; огоньки заплясали, вытягиваясь в тонкие жёлтые лепестки. — Надеваем амулеты. — Один повесила себе на шею, второй протянула Амбуласу.

— А зачем? — не удержался он, вертя амулет в пальцах. — Это просто железка.

— Оберег. Не просто железка. Надевай, — серьёзно ответила она, и он подчинился. — Теперь берём больного за руку. Амбус, дай мне свою. Вот так. Читаем молитву. Повторяй за мной: Эл номе ган го ретте. Запоминай слова — они важны. Эл номе ган го ретте повус. Теперь подай мне кубок. Благодарю. Беру кинжал. Мне нужно всего пять капель крови — не больше и не меньше.

Она проткнула палец старика остриём — тот даже не пошевелился. Красные капли одна за другой упали в воду, распускаясь алыми облачками. Кана сосчитала их шёпотом.

— Ставим кубок на пол, снова берёмся за руки и произносим: Ло вонгу та повус. Трижды. Запоминай. Ло вонгу та повус. Ло вонгу та повус. — Она повернулась к Амбуласу, и глаза её были серьёзны. — Теперь приготовься. Закружится голова, помутнеет в глазах. Ты не бойся — это нормально. Так и должно быть.

— Постойте! — заволновался юноша, чувствуя, как сердце забилось быстрее. — Что происходит? Что именно должно случиться? Я не понимаю!

— Амбус, время уходит. — Она сжала его ладонь. — Держи меня за руку и не отпускай, что бы ни случилось. Слышишь? Не отпускай.

Кана поднесла кубок к губам и сделала несколько глубоких глотков. Затем протянула ему. Амбулас принял чашу. Руки дрожали. Он зажмурился и выпил — вода была холодной, с металлическим привкусом. Тошнота подступила мгновенно — горячая волна, захлестнувшая горло; веки налились свинцовой тяжестью, мир вокруг бешено закружился, теряя очертания. Хотелось кричать — но он не мог, рот не открывался. Тело исчезло. Всё исчезло. А потом — темнота, глубокая, как колодец, и вдруг — снова твёрдая земля под ногами.

Он моргнул. Перед ним стояла Кана и улыбалась — всё та же тёплая, чуть лукавая улыбка. Вокруг был каменный туннель; на стенах, в металлических кольцах, горели редкие факелы, разгоняя мрак дрожащим оранжевым светом.

— Г-где мы?! — выкрикнул Амбулас, и голос его заметался эхом под низкими сводами.

— Тихо, тихо. — Кана подняла ладонь. — Ничего страшного ещё не случилось. Мы на месте.

— Не случилось?! — Он озирался по сторонам, как загнанный зверь. — Где мы? Почему у меня такие странные ощущения? Я ничего не чувствую — ни холода, ни тепла, ничего!

— И запахов тоже? — Она склонила голову набок. — Вдохни глубже. Сырости не ощущаешь? А ведь здесь должно пахнуть плесенью.

Амбулас сделал пару судорожных вдохов:

— Ничего. Вообще ничего. Где мы?!

— Возьми меня за руку и пойдём. — Она протянула ему ладонь. — Нельзя долго стоять на месте. По дороге я всё расскажу.

Они двинулись вперёд. Вокруг был бесконечный каменный туннель — грубо высеченный, с низким потолком и неровными стенами. Редкие факелы на стенах разгоняли мрак, но их свет был каким-то неестественным — дрожащим, неживым. Амбулас панически озирался. Сердце колотилось где-то в горле.

— Не волнуйся, — повторила Кана, и голос её прозвучал на удивление спокойно.

— Не волноваться?! — Он чуть не задохнулся от возмущения. — Что вообще произошло?! Мы только что были в часовне, а теперь мы здесь! Вы что, телепортировали нас? Это какая-то магия?

— Мы в сознании того человека, что сейчас спит. Но не во сне, а в самом разуме. Понимаешь?

— Нет! — Он тряхнул головой. — Ничего я не понимаю! Как можно попасть в чужой разум? Это же... это же невозможно!

— И тем не менее мы здесь. — Она пожала плечами. — Бывает, человек вдруг меняется — становится другим, говорит странные вещи, вытворяет невесть что, впадает в агрессию. Психопатом он станет, если не помочь. Таких изымают из общества, запирают в лечебницах, а лечебницы своими методами только ускоряют разложение разума. И человека признают непригодным. Понимаешь? Неизлечимым. Приговорённым.

— И вы... проникаете внутрь? — Амбулас схватился за голову. — Вы можете зайти в чужой разум и всё исправить? Но это... это...

— Мы тоже сейчас спим — в какой-то мере. Наши тела живы и дышат, лёжа на полу часовни, а сознание пребывает здесь. Этот обряд называется «Совершение». Мы очищаем разум от болезни — той, о которой не пишут в книгах. Даже нам, знахарям, неведомо, отчего это случается. Врачи пытаются помочь снаружи — таблетками, процедурами, беседами. Мы — изнутри.

— И как выглядит болезнь? — Он поднял на неё глаза, и в них был уже не страх, а жгучее, неутолимое любопытство.

— Как лабиринт. Человек просто заблудился внутри себя. Или что-то не даёт ему освободиться. — Она на мгновение задумалась. — Сложно понять, Амбус. Да и не стоит пытаться. Нужно просто действовать. И верить. Ведь люди делятся на тех, кто верит в чудеса, и на тех, кто не верит.

— «Действовать»... — пробормотал он. — Когда же мы начнём? Мы всё идём и идём, а вокруг ничего не меняется. И у меня столько вопросов, что голова пухнет, а ответ один: «Нужно верить»? Но я пока так не могу. Мне хочется подойти ко всему логически. Всему должна быть причина, понимаете? Причина и следствие. Я не могу просто поверить.

Кана громко расхохоталась — и эхо её смеха заметалось по коридору, умножая само себя.

— Амбус, сегодня ты как никогда разговорчив. — Она вытерла выступившую слезинку. — Мне нравится твоё рвение. Правда. Знаешь, если пойдёшь по моим стопам, то обязательно найдёшь ответы. Ты потом мне всё расскажешь, договорились?

— А с чего вы решили, что я собираюсь этим заниматься? — насторожённо спросил он, прищурившись.

— А разве тебя не заинтересовало?

Он помолчал, взвешивая слова.

— Заинтересовало. Очень. Но и пугает. Навряд ли я ещё раз захочу попасть в чужой разум — это слишком... странно. Слишком неправильно.

— К нам редко обращаются по таким вопросам, — мягко сказала она, и в голосе её прозвучала нотка грусти. — Многие знахари вообще ни разу не проводили «Совершение». Я — лишь в шестой раз. И каждый раз волнуюсь, как в первый.

— И всем психически больным можно помочь этим обрядом? — Он нахмурился. — Всем безумцам, которых держат в лечебницах?

— Хороший вопрос. — Кана кивнула. — Нет. Психические болезни развиваются не в один день. Врачи ищут причину, факторы, ставят диагноз — и порой помогают. В разуме таких больных я не увижу ничего — только пустоту. Но когда человек лёг спать здоровым, а утром близкие застают его за поеданием собственной обуви — разве это не подозрительно? У врачей нет ответа. Они разводят руками и говорят: «помутнение рассудка». Вот тут и нужно «Совершение».

— То есть у таких ты видишь лабиринты?

— Да. Разные. У каждого свой. Но достаточно просто вывести человека. Освободить. — Она пожала плечами. — Это не так сложно, как кажется. Сложнее всего — найти вход.

— И преграда — лабиринты.

— Ты всё схватываешь на лету. — Она улыбнулась. — Из тебя выйдет толк, Амбус.

Внезапно впереди, во мраке, что-то зашевелилось — большое, грузное. Амбулас замер. Сердце снова ухнуло в пятки.

— Что это? — прошептал он.

— Сейчас увидим.

Они подошли ближе — и юноша разглядел лося. Настоящий лесной лось с раскидистыми рогами, светящимися мягким голубоватым светом. Он стоял посреди бесконечного каменного коридора и смотрел на них — спокойно, мудро, без тени страха. Кана просияла:

— Мой старый друг! Давно его не видел! Он поможет нам найти выход.

Амбулас переводил взгляд с неё на лося и обратно.

— Это... лось, верно? — уточнил он на всякий случай.

— Да!

— Твой друг?

— Да!

— И он выведет нас?

— Да!

— Ну, понятно. — Амбулас тяжело вздохнул. — «Нужно верить». Опять.

— Иронии тут не место, Амбус. — Кана покачала головой. — Когда проходишь «очищение» и впадаешь в транс, перед тобой является прообраз спутника-талисмана. У каждого он свой. У меня — Лось. Он вывел меня из первого кошмара и выводил из всех последующих. Я доверяю ему больше, чем себе.

Лось, будто поняв, что говорят о нём, развернулся и исчез за поворотом. Когда они свернули, то увидели два тоннеля, уводящих в разные стороны — два зева, одинаково чёрных и одинаково молчаливых. У одного на мгновение возник Лось — и тут же растаял, оставив после себя только слабое голубоватое свечение. Путь был указан. Они двинулись дальше и вскоре упёрлись в запертые врата — высокие, окованные железом. Но едва Кана прикоснулась к ним, как они сами собой отворились, и перед ними открылся огромный зал, полный туманных субстанций. Они колыхались, перетекали, меняли очертания. Со всех сторон послышались стоны — протяжные, тоскливые.

— Призраки! — улыбнулась Кана. — Ты веришь в них?

— Нет. — Амбулас покачал головой. — Они тебя не пугают?

— Конечно нет. Это души умерших, всего лишь. Надеюсь, добрые — чистые души не опасны. Но любого призрака можно разозлить, так что идём медленно, не делай резких движений.

— А они могут напасть?

— Могут. Но ты мало что почувствуешь — страх, холод, может быть, боль. Они будут мешать, отвлекать, путать. Можно игнорировать, можно вооружиться. Свой прообраз ты тоже выберешь, когда спутник явится тебе впервые. Тогда же получишь и оружие.

— А какое у тебя оружие?

— Посох. — Она улыбнулась. — Длинный, светящийся. Всё вокруг осветит, всех призраков разгонит. Но сейчас его лучше не использовать — рассердим духов. Нам не нужны лишние помехи, тем более что мы уже знаем, как помочь.

В конце зала, прикованный цепями к стене, висел тот самый старик — густые брови, борода, измождённое лицо и грязная, порванная одежда. Он висел, раскинув руки, и по обе стороны от него застыли два призрака — крупнее остальных, темнее, зловещее.

— Нам надо его освободить, — прошептал Амбулас. — Духи нападут, да?

— Уверена. Но запомни: мы должны не просто освободить его, но и попросить подать нам руку. Только если больной сам захочет уйти и сам протянет ладонь, мы сможем помочь. Так работает обряд.

— А если откажется?

— Придётся убеждать. — Кана пожала плечами. — Но такого ещё не бывало. Обычно они хотят уйти. Очень хотят.

Кана решительно шагнула к узнику. Едва она коснулась цепей, как призраки взревели — не ртом, а всем своим существом, — и ринулись в атаку. Из бесформенных субстанций полезли руки, оскаленные зубы, пустые глазницы. Амбулас попятился, зажал уши — вой был невыносим. Кана встряхнула кистями — и в тот же миг облачилась в синюю робу, расшитую серебряными узорами, а в ладонях возник сияющий посох, похожий на удлинённый кристалл. Взмах — и зал затопило белым светом, отбросив призраков к стенам. Но лишь на миг — они снова ринулись в атаку.

— Амбулас! Освободи его!

— Как?! — Он растерянно озирался. — Чем?

— Найди ключ! Он где-то здесь, должен быть!

Он заметался по залу, обшаривая стены, пол, алтарь. Ничего. Кана тем временем отбивалась — спокойно и размеренно, каждое движение выверено, каждый удар посоха достигал цели. Призраки исчезали, растворялись, появлялись новые. Амбулас уже отчаялся, как вдруг заметил: позади нападающих, в глубине зала, так и стояли два стража, что прежде охраняли узника. Они были крупнее остальных и не двигались — просто стояли и смотрели.

— Кана! Сзади! Стражи!

Она кивнула, не оборачиваясь, и из посоха ударила струя света — узкая, концентрированная, как солнечный луч через линзу. Стражи рассыпались с тихим звоном, и из одного, словно из разбитого кувшина, выпал ключ — большой, ржавый, с причудливой бородкой. Кана рассмеялась — легко, искренне, как ребёнок.

Амбулас бросился вперёд, подхватил ключ и ловко, одну за другой, отомкнул оковы. Старик рухнул на землю, но был в сознании — глаза его, мутные и растерянные, смотрели на спасителей.

— Что теперь?! — крикнул Амбулас, оглядываясь на наседающих призраков.

— Уже ничего!

Кана ударила посохом об землю — и от места удара разошлась световая волна, отбросившая призраков к самым стенам. Она подбежала к ним, опустилась на колени рядом со стариком.

— Подай мне руку, — мягко сказала она, и голос её прозвучал почти по-матерински. — Ты хочешь уйти отсюда? Ты хочешь проснуться?

Тот кивнул — слабо, едва заметно, — и дрожащей рукой потянулся к ней. Кана сжала его ладонь.

Вспышка.

***

Амбулас очнулся в своей постели. В первое мгновение он даже не понял, что проснулся, — слишком реальным было ощущение каменного пола под ногами, слишком отчётливо ещё звучал в ушах вой призраков. Но нет: вот потолок над головой, вот окно, за которым сереет привычное небо, вот одеяло, сбившееся в ногах. Он осторожно сел. Несильно болела голова — тупая, ноющая боль где-то в затылке, — но он точно знал: это реальный мир. Всё, что случилось там, в подземелье чужого разума, вызывало страх и подкатывающую к горлу тошноту, и всё же чувствовал он себя на удивление хорошо. Даже бодро. Оделся, спустился в гостиную, шагая через ступеньку.

На диване, с книгой в руках и пледом на коленях, сидела Кана. Выглядела она так, будто ничего необычного не произошло, — ни складки на лице, ни тени усталости в глазах. Только лёгкий румянец на щеках да едва заметная, довольная улыбка.

— Очнулся наконец! — воскликнула она, отрываясь от чтения и захлопывая книгу. — Я уж думала, ты до вечера проспишь. Обедать будешь?

Он кивнул, зевнул, потянулся так, что хрустнули позвонки, и рухнул в кресло напротив.

— И всё? — Кана приподняла бровь. — Ничего не скажешь? После всего, что ты сегодня увидел?

— Скажу. — Он потёр глаза. — Всё удачно? Со стариком всё хорошо?

— Да. Служитель Рестам приходил утром — кланялся, благодарил нас обоих. Старик уже на ногах, ест, разговаривает. Даже не помнит, что с ним было, — только смутные обрывки, как после долгой болезни. Так всегда бывает. — Она помолчала и вдруг улыбнулась. — Весело было в конце, правда? Особенно когда призраки посыпались, а ключ выпал прямо из стража — помнишь?

— Ни капли. — Он мотнул головой и поморщился. — Мне теперь эти призраки как минимум неделю будут сниться. А то и месяц. Ты видела их лица? У них были лица, Кана. Настоящие.

— А мне понравилось. — Она мечтательно вздохнула. — Скучно было бы просто разбить цепи и увести старика. Без боя, без испытания — что за обряд? А так — и тебя проверили, и сама размялась.

— Что?! — Амбулас замер. До него только сейчас дошёл смысл её слов. — Ты могла просто разбить оковы?! Взяла и разбила? Без ключа? Без этих поисков?

— Да. — Она пожала плечами. — Там и разбивать-то было нечего — одно движение посохом.

— Тогда зачем… — Он вскочил с кресла. — Зачем ты билась с этими тварями? Зачем заставила меня искать ключ, как какого-то… какого-то мальчика на побегушках?!

— Успокойся, Амбус. — Кана подняла ладонь, и в этом жесте было столько спокойной уверенности, что он невольно осёкся. — Ничего страшного не случилось и не могло случиться. На тебе был оберег, ты был лишь спутником, не проводником. Ответственность лежала на мне. К тебе даже не прикасались — ни один призрак, заметь. А я хотела доказать тебе всё, о чём рассказывала. Ты сам просил доказательств — помнишь? «Подойдите логически», «всему должна быть причина». Вот я и подошла. И смекалку твою заодно проверили — ты, между прочим, отлично справился. Сразу заметил стражей. Я бы ещё минуту возилась, если бы не ты.

— Доказала. — Амбулас рухнул обратно в кресло, скрестил руки на груди и демонстративно задрал нос. — Теперь я точно к этим обрядам не притронусь. Никогда. Вообще. Даже не проси.

Кана засмеялась — звонко, заливисто, запрокинув голову, — и этот смех разнёсся по дому, вытесняя остатки кошмара.

***

Прошла неделя. Амбулас не держал обиды — а если и держал, то совсем недолго. С обрядами он, как и говорил, дел иметь больше не хотел. По-прежнему просиживал на крыше и перестал подглядывать за посетителями, что приходили к Кане.

На той же неделе Кана уговорила его встретиться со своей знакомой из Академии. Амбулас согласился при условии, что преподавательница придёт к ним домой. Та явилась на следующий день: остроносая женщина в очках, с маленькими мышиными глазками, одетая в строгое серое платье. Звали её Сивам Рест.

— Ну-с, молодой человек, — сказала она, усаживаясь за стол и раскладывая бумаги, — поглядим, чему вас научили. Вернее — чему вы научились сами. Кана говорила, вы способный.

Амбулас прошёл тест — сто вопросов, разбитых на разделы по школьным дисциплинам. И сдал хорошо. Сивам, проверяя листы, то и дело хмыкала и поправляла очки.

— Гуманитарные предметы — выше уровня сверстников, — подвела она итог. — История, литература, языки — тут вы впереди. Математика и естественные науки — чуть похуже, но не критично. Пробелы есть, но они восполнимы. В школу идти желательно в следующем году — подтянуть как раз то, чего не хватает. Но если вы так уж избегаете общества, придётся нанять репетитора либо заниматься дома под контролем Каны. Что скажете?

— Второе, — не раздумывая ответил Амбулас. — Репетитор. Или сам. Только не школа.

— Что ж, ваше право.

Парень был счастлив: до следующего учебного года ещё далеко. Целая вечность.

Он начал выходить за ограду. Сначала с Каной — в магазин или на прогулку, потом и сам, старательно избегая прохожих. Но однажды его застиг врасплох какой-то мальчишка: нагнал со спины, бесцеремонно заглянул в лицо и выпалил:

— Ты ведь Амбус, сын Каны?

Амбулас, не ответив, развернулся и убежал. Но это повторялось: незнакомая девочка здоровалась с ним по имени, группа подростков пыталась окружить и засыпала вопросами: «Ты Амбулас?», «Тебя усыновили?», «Откуда ты?», «Почему избегаешь людей?». Он едва вырвался.

После этого он выстроил план: выходить только в учебное время, когда детвора и сверстники сидят на уроках. В эти часы на улицах было пусто и спокойно.

В лес он почти не ходил — тот оказался густым, тёмным, сырым и грязным. Гораздо интереснее было изучать соседние посёлки: их улицы, дома, маленькие площади.

Как-то утром Кана отправила его в магазин за приправами. День стоял облачным, но с сильными порывами ветра. Возвращаясь, Амбулас заметил, что на дереве, росшем у перекрёстка, кто-то сидит. Подошёл ближе — черноволосая девочка в белом платье в чёрный горошек, сандалиях и белых гольфах. Волосы заплетены в аккуратную косу, а сама она карабкалась всё выше, пытаясь дотянуться до воздушного змея, зацепившегося хвостом за макушку.

Амбулас остановился. Девочка тяжело дышала, кряхтела, ветки цеплялись за платье. Наконец она нашла опору, прижалась к стволу, перевела дух — и заметила его.

— Чего уставился? — крикнула она. — Проходи мимо!

Амбулас кивнул и уже шагнул прочь, но его окликнули:

— Эй! Не уходи пока. Подай ту палку! — Девочка указала на метровую ветку у корней.

Амбулас подобрал палку, протянул — но она не дотянулась.

— Ну чего же ты? Подпрыгни! Или найди подлиннее!

— Может, тебе проще спуститься немного? — не выдержал он.

— Я так высоко забралась, а ты просишь спуститься! — возмутилась она. — Ищи палку!

Амбулас опешил.

— Чего ты раскомандовалась? Давай я тебе лучше помогу достать змея.

— Давай! — тут же согласилась она.

— Ну?

— Что «ну»?

— Слезай. Ты мне мешать будешь.

— Не буду слезать. Вдруг у тебя не получится залезть — тогда снова полезу я.

Амбулас рассердился про себя на это упрямство, но спорить не стал. Начал взбираться — получалось ловко, сказывался опыт прогулок по лесам у поместья и годы физических упражнений. Настиг девочку, задержался, чтобы разглядеть лицо. Большие голубые глаза, серьёзно нахмуренные брови, пышные длинные волосы. И ещё что-то — что-то притягательное, чему он тогда не знал названия.

— Ты лезть дальше собираешься или тебе помочь? — проворчала она.

Он полез наверх. Змей намертво запутался хвостом в ветвях; после нескольких безуспешных попыток распутать Амбулас просто оборвал верёвку. Спустились. Он протянул змея девочке.

— Можно было и поаккуратнее, — заметила она беззлобно. — Но спасибо. Я, конечно, и сама бы справилась, только платье мешало. Меня Эми зовут. А тебя?

— Амбулас Интенегри.

— Амбулас… — Она прищурилась. — Как я тебя сразу не узнала! Мы же соседи. Ты вечно сидишь на крыше и смотришь вдаль. Я часто думала: не надоело ли ему? Хотя какое мне дело. Ты не местный, да? Кана — твоя тётя?

И снова расспросы. От них никуда не деться. Убегать было бы глупо. Амбулас вздохнул:

— Я раньше жил у дяди, далеко отсюда. Он умер, и Кана забрала меня. Она мне бабушка, дальняя родственница. А на горизонт я смотрю, потому что раньше ничего подобного не видел.

— Оклонд поражает, — кивнула Эми. — Я там часто бывала.

— Правда?

— А то! У меня там тётка живёт, мы с мамой иногда ездим. Хотя в последнее время всё реже.

— Интересно… Но мне пора. Кана ждёт приправы для супа.

— Так пошли вместе! Мы ведь соседи!

«Никак не отвяжешься», — обречённо подумал Амбулас и кивнул.

Они двинулись к дому. Он молчал, Эми шла рядом, чуть ли не вприпрыжку, и напевала какую-то мелодию. Ему было неловко.

— Слушай, а почему ты в школу не ходишь? — вдруг спросила она. — О тебе столько разговоров. Говорят, ты немой или болеешь чем-то заразным. Но ты вроде нормальный. Разговаривать умеешь. И не болеешь?

— Не болею. Я на домашнем обучении.

— Вот здорово! — протянула она с завистью. — Математику хорошо знаешь?

— Да.

— А я не очень. А географию?

— Знаю.

— А я нет! А историю?

— Нормально.

— У меня с историей всегда проблемы. Выходит, от школы никакой пользы, если ты дома и так больше меня знаешь…

— Кстати, а ты почему не в школе? — спохватился Амбулас.

— Прогуливаю. — Эми беззаботно пожала плечами. — Я обычно так не делаю, но сегодня вдруг захотелось. Обычно я гуляю с подругами после уроков, а когда они расходятся, брожу одна — не хочу домой.

— Почему?

— От родителей устала. С мамой ещё ничего, а отчим… — Она помрачнела. — Наказывает за каждую мелочь. Вот и сейчас: платье порвано. Хорошо, что они в городе. Переоденусь, спрячу платье, починю змея — и запускать. А ты будешь на крыше сидеть?

— Да.

Эми вдруг остановилась, схватила его за рукав и заглянула в глаза. Чуть покраснела.

— Давай вместе запустим? Пожалуйста. Ты же помог достать — значит, тоже имеешь право поиграть.

— Ладно, — смутился Амбулас. Отказать не сумел.

Эми заулыбалась, отпустила рукав и запрыгала вперёд, напевая уже в полный голос — так быстро, что он не разобрал ни слова. Вдруг она обернулась:

— Ты поможешь мне починить змея? Я ещё не придумала как.

— Хорошо, — согласился он, уже не радуясь собственной сговорчивости.

Эми обрадовалась и снова запела. У своих ворот они попрощались:

— В обед позову. Пока!

Но встречи не случилось. Поначалу Амбулас радовался, но ждать не переставал. Теперь он сидел на крыше, смотрел на город и то и дело поглядывал на дом напротив. Прождал до самой ночи. Эми не вышла.

Она появилась только на следующий день, после обеда. Сидела на корточках у своего забора и ковыряла палочкой землю. Амбулас подошёл первым. Эми была в другом платье — красном, менее пышном, с бантом в волосах. Тыкала веткой в грязь и что-то бубнила себе под нос.

— Эми.

Она вздрогнула, оглянулась и снова опустила взгляд.

— А, это ты. Прости, что не свиделись вчера.

— Что-то случилось? — Он сразу заметил перемену: вчерашней бойкой девчонки как не бывало.

— Родители вернулись рано. Увидели, что я не в школе… Отчим долго ругал, потом заметил платье. Так больно схватил за руку… А змея разорвал и выкинул. — Она говорила тихо, с трудом, не поднимая глаз. — Прости. Нельзя такое рассказывать. Мама запрещает. А тебе вот рассказала.

— Давай сделаем нового, — предложил Амбулас. — Ещё лучше прежнего.

— Не надо. Если и его выкинет — вдвойне жальче будет.

Он помедлил.

— Эми, скажи честно. Я никому не скажу. Отчим тебя бьёт?

Она встала, отряхнула ладони, подумала.

— Нет. Может толкнуть, схватить больно. Маме это не нравится, но она только просит меня быть покорной. Вот и всё.

— Амикава!

Грубый, глухой голос раздался от калитки. Высокий, крепкий мужчина в приличном костюме шагнул наружу. На Амбуласа он даже не взглянул. Эми мгновенно выпрямилась, одёрнула платье.

— Обед через десять минут. Чтобы не опаздывала.

И ушёл. Эми выдохнула:

— Это он. Мне пора.

Амбулас ещё постоял у её забора. Весь оставшийся день ходил сам не свой. В груди ворочалось тяжёлое, незнакомое чувство — сожаление, смешанное со злостью. Ему захотелось снова увидеть её улыбку — такую, как в день их знакомства. И он решил сделать что-нибудь приятное.

На следующее утро он отправился встречать её из школы — не у крыльца, а у того самого дерева. Прождал около двух часов, высматривая её среди прохожих. Наконец она показалась — с двумя подружками. Улыбалась. У него потеплело на душе.

Он вышел на дорогу и замер, опустив голову. Девочки остановились. Эми узнала его и заулыбалась ещё шире, что-то шепнула подругам — те захихикали, попрощались и свернули в другую улицу.

Эми подбежала к нему — строгая, но прекрасная: чёрный сарафан, тонкий пояс, лаковые туфельки, белый бант в тугом хвосте. Школьная форма.

— Здравствуй. Ты меня снова удивил. — Она засмеялась и тут заметила свёрток у него за спиной. — Что ты там прячешь?

— Это… подарок. — Он развернул свёрток. Яркий красный воздушный змей, а на нём старательно выведенное имя: «Эми». — Я вчера весь вечер мастерил по книжным схемам. Где-то вышло коряво, но летать должен хорошо. Ветер сегодня отличный. Запустим вместе?

Он покраснел и замер. Эми молчала несколько секунд — и каждая длилась вечность. «Неужели не понравилось?» — пронеслось в голове. Но вдруг она рассмеялась и бросилась ему на шею. Это были первые в его жизни объятия.

— Ты чудо, Амбулас, — прошептала она.

День пролетел незаметно. Он никогда так не смеялся — но больше всего радовался смеху и неповторимой улыбке Эми. Змей прекрасно летал. В тот день он забыл и про панораму Оклонда, и про рельсоходы. Он любовался девочкой.

Вечером, по дороге домой, у них завязался разговор — тёплый, неторопливый.

— Я слышал, тебя называли как-то по-другому. Какое твоё полное имя? — спросил Амбулас.

— Не скажу, — засмеялась она. — Или скажу. Но мне оно не нравится. Назвали в честь бабушек. Отвратительно. Ладно, узри весь ужас. — Она напустила на лицо торжественность. — Амикава-Эмилия Понтус. Смешно?

— Амикава-Эмилия, — протянул он. — А мне нравится.

— А мне нет. Отчим и мама зовут Амикавой, учителя — тоже. Но для друзей я Эми. А вот у тебя имя интересное. Особенно фамилия. Интенегри. Я её точно где-то слышала… Ин-те-не-гри. — Она задумалась. — Ну да ладно. Вспомню — скажу.

И вдруг — взяла его за руку. По спине побежали приятные мурашки.

— Давай сыграем в игру «Нравится — не нравится»? — предложила Эми.

— Это как?

— Задаём вопросы или говорим, что нравится в другом. Я первая: мне нравится, что ты со мной дружишь. — Она улыбнулась и заглянула ему в глаза. — Нравятся твои синие глаза. Нравится держать тебя за руку. Теперь ты.

Амбулас почесал затылок.

— Мне нравятся твои волосы.

— Продолжай. Ещё два.

— Повторяться можно?

— Нет. Нечестно.

— Но мне тоже… тоже нравится держать тебя за руку.

— Амбулас!

— Ладно-ладно. Мне нравится, что мы идём вместе домой. И нравится, как ты прямо держишь спину. Даже завидую. Как у тебя получается?

— Мама и отчим твердят: если испорчу осанку, никто замуж не возьмёт, и я вечно буду висеть у них на шее. А я не хочу с ними жить. Поэтому и держу.

— Мне кажется, даже с неидеальной осанкой на тебе быстро женятся, — неловко засмеялся он. — Ты ведь такая красивая… Если что… если что, и я могу на тебе жениться. Если сама захочешь.

Эми вдруг отпустила его руку и опустила глаза. Щёки её вспыхнули. Амбулас замахал руками:

— Только не обижайся! Это не к тому, что у тебя не будет других ухажёров, а я — последняя надежда… Что я несу? Извини. Просто знай: я хочу быть рядом. Хотя бы как друг. Этого достаточно. Сначала я не понимал, но… мне так понравилось проводить с тобой время. Хочу продолжать.

Эми остановилась и долго молчала. Потом резко спросила:

— Обещаешь?

— Что обещать?

— Обещаешь, что в жёны возьмёшь и рядом будешь?

— Ну… я же просто… вдруг, — замялся он. Но под её строгим взглядом собрался. — Обещаю.

Девочка снова взяла его за руку. Улыбка и лёгкий румянец вернулись. До самого дома они шли как можно медленнее и всё играли в ту игру, узнавая друг друга. Расставаться не хотелось. У своих ворот попрощались, пообещав с утра снова пойти гулять — благо, у Эми был выходной.

Больше половины ночи Амбулас не спал. Он и представить не мог, что общение со сверстницей принесёт столько радости. «Может, и нет ничего страшного?» — спрашивал он себя. Ведь правда: помимо негатива, он не желал видеть в обществе ничего. А стоило бы… может, и другие люди окажутся такими же, как Эми.

Амикава-Эмилия. Сколько раз он повторил про себя это имя. С этим именем на устах и заснул.

То, что случилось на следующий день, сыграло решающую роль в его судьбе. С самого утра Амбулас ждал у ворот. Эми вышла вовремя — и он остолбенел. Вся её рука была в кровоподтёках, на левой щеке красовался синяк. По красным, опухшим глазам было видно: проплакала всю ночь.

У Амбуласа задрожали руки.

— Это он тебя ударил?! — выкрикнул он, не сдержавшись.

— Амбулас, иди домой. Сегодня не будем гулять. — По её щеке скатилась слеза.

— Эми, ответь мне.

— Какая разница? Что ты сможешь сделать? — Она развернулась, всхлипнула и убежала в дом.

«Неужели избил за то, что пришла позже обычного? Но ведь ещё солнце не село… Неужели за это? А за что ещё? Нельзя было вообще поднимать на неё руку. Как он посмел? Это я виноват. Не уследил за временем. Нет. Тут мало моей вины. Он не смел её трогать. Кто он вообще такой?»

Амбулас вернулся домой сам не свой. Кана сразу заметила его состояние.

— Что стряслось? — спросила она, откладывая книгу.

— Кана. Среди клятвенных обрядов есть умения, позволяющие защититься? Дать отпор злодею?

— Есть некоторые. — Она насторожилась, и её глаза сузились. — А зачем тебе?

— Ты обучишь меня им, если я соглашусь изучить всё, что ты знаешь?

— Амбус, что произошло?

Он рухнул на колени прямо посреди гостиной. Руки сжались в кулаки.

— Пожалуйста. Я хочу обучиться всем обрядам. Я буду стараться!

Кана была встревожена, но согласилась. Причину такого рвения она до конца не поняла. А Амбулас точно знал, чего хотел. Он мечтал отомстить отчиму Эмилии, потому что тот не вправе называться человеком.

Прошло очень много времени, прежде чем Кана начала обучать его клятвенным обрядам. Амбулас повзрослел, но шёл к цели усердно. Со временем он расхотел мстить таким способом: он вырос, стал сильнее физически и теперь мог постоять за Эми и без магии.

Кана всё так же продолжала обучение. Амбулас с головой ушёл в новое знание — и уже не мог остановиться.

Глава 8. Кошмар. Утраченное тепло матери

Отчётливо был слышен каждый шаг наверху — тяжёлый, гулкий, сотрясающий половицы где-то над головой. Амбулас затаил дыхание и замер посреди комнаты, залитой мертвенным лунным светом. Шаги внезапно стихли, и теперь палату наполнял лишь мерный стук маятника да дробь дождевых капель за окном.

А потом — тишина.

Но не спокойная, не уютная, а та, что предшествует кошмару. В тёмных углах зашевелилось что-то неприятное и глумливое. Лунные лучи, падавшие сквозь окно, словно ожили, заплясали, изгибаясь под немыслимыми углами. Пол задрожал, стены загудели, стёкла пошли трещинами и вдруг рассыпались на тысячу осколков, зазвеневших в тишине. Амбулас прикрыл лицо рукой, но осколки даже не задели его.

Из комнаты было два выхода: одна дверь вела обратно в холл, другая — в неизвестность. Он стоял как вкопанный. Страх уже начал свою работу: он поднимался откуда-то из живота, растекался по жилам ледяной волной, сковывал мышцы. Неужели страх настолько силён? Можно ли вообще его побороть? А стоит ли?

У страха множество личин. Он поглощает без остатка, парализует волю, не поддаётся уговорам и ведёт лишь к панике. Единственная возможность овладеть им — понять его причину. Но станет ли от этого легче? Перед страхом можно пасовать, можно его преодолевать, можно игнорировать. Сдаются лишь слабые. Игнорировать мелкие страхи разумно — стоит ли тратить силы на мелюзгу? Игнорировать сильные — глупо. Остаётся одно: стать сильнее страха. Единственный способ побороть ужас — привести его к полному уничтожению. Найти его слабости, изучить его природу. В любом случае — заставить себя сделать шаг навстречу.

Амбулас затряс головой, отругал себя за слабину и до хруста сжал рукоять меча. Шагнул к двери напротив. Но едва он потянулся к ручке, дверь слетела с петель и всей своей массой понеслась на него. Он успел отскочить в последний миг.

В проёме стоял Он.

Высокий мужчина с бледной, почти белой, точно у покойника, кожей. Лицо не выражало ни единой эмоции — застывшая маска с пустыми провалами глаз. Чёрный плащ до самого пола, широкий ворот, мятая шляпа с рваными полями, длинные сапоги. В одной руке — тяжёлая, утяжелённая трость, в другой — потухший фонарь.

Он увидел Амбуласа и указал на него пальцем — медленно, почти торжественно. Потом быстро, почти неестественно быстро зашагал к нему. Амбулас знал эту манеру: враг закидывал трость за плечо, на секунду замирал, будто копил силу, и с размаху обрушивал удар. Но сейчас он ударил мгновенно, без подготовки. От трости Амбулас увернулся, но фонарь обрушился сверху, вонзился в спину и впечатал его лицом в пол. Парень закричал — крик получился сдавленным, булькающим, утонувшим в крови.

Мужчина не останавливался. Он придавил противника ногой к стене, отшвырнул меч в угол. Тяжёлый замах — удар. Снова замах — удар. Замах — удар. Амбулас захлёбывался кровью, боль была такая, какой он не испытывал никогда в жизни.

Удар. Удар. Удар.

Он зажмурился. Стоит лишь покинуть этот сон — и боль прекратится. Сбежать — значит обречь женщину на гибель. Этого нельзя допустить. А избиение не прекращалось. Удар, удар, удар!

Зазвенел колокол.

***

С самого начала было понятно: всё обернётся очередным ужасом. Женщина на последних неделях беременности уже полтора суток не выходила из комнаты, и соседи оправданно забили тревогу. Они бросились к Губернатору. Стоило им задержаться хоть на минуту — и карета, увозившая Амбуласа, растворилась бы на горизонте, точно последний шанс на спасение. Но они успели. Урбэм, запыхавшийся, красный, размахивающий руками, нагнал беглеца у самых ворот и взмолился о помощи. Амбулас не отказал.

Беременная женщина — это два сердца, две души, два разума. Два разума, которые одновременно могут пострадать от проклятия. Этого Амбулас и опасался. Как пройдёт обряд «Совершение» на этот раз? Никто не знал.

Он провёл обряд и тут же рухнул в очередной кошмар, начавшийся со звона колокола.

На этот раз он открыл глаза в кромешной тьме. В воздухе сразу почуялось кислое, приторное зловоние — так пахнет гниющая плоть вперемешку с чем-то сладковатым. Запахи? Такого ещё не было на практике. Послышались звуки — монотонные, приглушённые, отдалённо напоминавшие биение сердца. Несмотря на темноту, найти выход оказалось просто: вдалеке мерцал тусклый источник света. Амбулас двинулся на него, и каждый шаг отдавался эхом.

Когда он приблизился, перед ним предстала крошечная часовня — не больше двух метров в высоту. На её вратах висел массивный замок, но едва Амбулас коснулся его, как металл затрещал и рассыпался в прах. Двери распахнулись сами собой.

Увиденное заставило его отшатнуться и судорожно втянуть воздух.

На подобии алтаря лежали два зародыша. Первый был почти сформирован — уже угадывался человеческий младенец. Сжавшись в комочек, он был покрыт красной слизью, а из живота тянулась пуповина. Она вела ко второму существу — а вот оно было точно не от мира сего. Человекоподобное Нечто, наполненное чёрным, блеклым сиянием, покрытое язвами, с маленькими рожками на голове. И это существо вдруг начало расти. Разбухало, вытягивалось, обретало грозный облик. Открыло жёлтые кошачьи глаза и медленно, неотвратимо поползло к человеческому младенцу.

Амбулас не колебался. Он выхватил меч и одним ударом рассёк тварь пополам — та погибла мгновенно. Но человеческий младенец вдруг завопил — пронзительно, надрывно, — растопырил крошечные пальчики на ручках и ножках и растворился в воздухе, оставив за собой лишь горстку пепла.

А плач не прекращался. Свет потух, и тьма стала абсолютной, невыносимой. Воздух сотрясался от крика, рвал уши. Так продолжалось с минуту, а затем — тишина. Глубокая, могильная.

Амбулас стоял один в пустоте.

Он спас душу ребёнка — теперь в этом не было сомнений. Но как быть с душой матери? Он вспомнил кошмар в разуме мужчины, вспомнил серебристого медведя — союзника, воплощение воли, жажды жить и бороться. Тот мужчина пытался дать отпор нечисти собственными силами. Элиан? Её разум держался долго, её призрачное воплощение, бросившееся на Амбуласа, тоже было проявлением внутренней силы. Но что можно ждать от матери? Материнская любовь — самое сильное из человеческих чувств. Души матери и ребёнка связаны неразрывно. Как проявится её защитный механизм?

Амбулас не стал ждать ответа. Шагнул вперёд — и тьма начала рассеиваться. Проступила тропинка, и вскоре он оказался посреди ночного леса. Над головой висела огромная жёлтая луна, заливавшая всё вокруг мертвенным светом. Зазвенел колокол.

Тропа вела прямо к особняку — мрачному, почти развалившемуся. Стены покрывали трещины и сколы; окна закрывали ржавые решётки. Повсюду сыпалась известка, у подножия валялось битое стекло, а газоны заросли ядовитым плющом. Крыша обвалилась, и только на входе у крыльца горел свет. Но особняк был обитаем: из труб шёл дым.

Дальнейшее стало для Амбуласа новым открытием. Впервые в чужом кошмаре с ним заговорили существа, воссозданные злом. Когда он подошёл к входным дверям и попытался их отворить, в трещине одной из створок показалось человеческое лицо — дряблое, облысевшее, стариковское. Оно засопело, заворчало и вдруг произнесло:

— Тебя ждут здесь… Не входи!

И засмеялось — дребезжаще, захлёбываясь собственным смехом. Амбулас не ответил, лишь косо взглянул на него и снова рванул ручку. Бесполезно. Старик продолжал хохотать. Тогда парень потянулся к ножнам.

— Нет-нет-нет-нет-нет! — завопил старик. — Не трогай! Зазвенит дверной звонок. Тебя встретят. Смерть. Не входи!

Амбулас не слушал. Схватил меч и одним ударом вынес врата. Двери разлетелись в стороны, и на входе зазвенели колокольчики — не меньше полусотни, привязанные к косякам. Все они разом затрезвонили, оглушая. А дальше, уже в глубине особняка, мелькнула тень: длинноногий пёс с человеческим лицом — лицом того самого старика. Старик-пёс покачал головой и скрылся во мраке.

Снаружи особняк казался заброшенным, но внутри всё сверкало. Начищенный до блеска пол, сверкающие люстры, мебель без единой пылинки. Одно омрачало картину: все стены были покрыты кровавыми отпечатками ладоней. Совсем свежими — капли ещё медленно сползали вниз, оставляя тёмные дорожки.

Глаза разбегались от множества дверей, но Амбулас сразу направился к винтовой лестнице — оттуда доносился странный топот. Поднялся, прошёл коридором в левое крыло. По углам, на тумбах и подоконниках, стояли каменные бюсты одного и того же человека. Глаза скульптур казались живыми: Амбулас спиной чувствовал их взгляды, но стоило обернуться — и каменные лица вновь были наполнены пустотой.

Коридор не освещала ни одна свеча, но яркая луна заливала его призрачным серебром, позволяя разглядеть картины на стенах. Их было множество — рама к раме, — и все они изображали одно и то же: как нечеловеческое существо пожирает людское дитя. Вот чудище отбирает ребёнка у женщины. Вот нежно прижимает к груди, высовывает длинный язык и облизывает крохотное тельце. А вот — одним махом проглатывает. Кошмар, наполненный жестокостью; ничего другого тут и не следовало ждать.

Амбулас дошёл до конца коридора, отворил дверь — и оказался в ещё более длинном. Это насторожило, но он продолжил идти. Где-то наверху снова ударил колокол. За окнами зазвенели цепи. Этажом выше неожиданно загремел рояль — мелодия, полная минорных, режущих слух аккордов. Звучание было отвратительным, сумбурным: одну часть играли с долгими паузами, затем музыка набирала бешеный темп, каждая нота сменяла другую с быстротой ливневых капель. А потом пошли грубые терции — по клавишам били со всей силы, будто хотели заставить инструмент играть громче. Финал: оглушительный удар по клавишам — и снова тяжёлые шаги над головой.

Амбулас знал, куда идти. Рванул вперёд; один коридор сменял другой, двери без конца захлопывались за его спиной. Он взбежал по лестнице выше — и снова бесконечные коридоры. Ловушка. Он понял это, лишь когда упёрся в тупик.

Стена. Амбулас замер. На секунду прикрыл глаза — и кожей ощутил: за спиной кто-то стоит. Стоит и не дышит, а просто ждёт, пока он обернётся. Для того и существуют эти бесконечные коридоры с тупиками в кошмарах — чтобы зло могло подкрасться со спины, пока жертва недоумевает. Дождаться, когда она обернётся, — и наброситься.

Сзади, со стороны, откуда он прибежал, вдруг заплакал ребёнок. Амбулас медленно развернулся и только тогда открыл глаза. Пронесло. Он настороженно зашагал на звук, приоткрыл дверь, которая должна была вести в предыдущий коридор, — и оказался в совершенно другой комнате. Именно оттуда доносился плач.

Амбулас вытащил меч и вошёл. Комната была забита куклами — сотни, если не тысячи, — подвешенными к потолку за нити. У всех были обезображенные лица. Куклы висели так густо, что не было видно другого конца. Парень принялся обрубать нити мечом; куклы с глухим треском падали на пол одна за другой, пока наконец он не добрался до следующей двери.

За ней оказалась совершенно пустая комната, залитая лунным светом из решётчатого окна. В тёмном углу зашевелилась фигура. Женщина. Измученная, избитая, она сидела на полу, прижав колени к груди. Амбулас осторожно приблизился и присел рядом. Это была та самая жертва — та самая беременная, что в реальности лежала между жизнью и смертью.

— Я помогу тебе. Возьми мою руку, и мы покинем этот кошмар.

— Мой ребёнок… что с ним? — прошелестела она сквозь слёзы, и голос её был едва слышен.

— Твой ребёнок в безопасности. Скорее, возьми мою руку. — Он старался говорить как можно мягче, но время поджимало. — Обещаю, он здоров. Он улыбнётся тебе, когда увидит, что и ты здорова.

— Я… я хотела его защитить. Я спрятала его. Да, я его спрятала! — Она перестала плакать, голос её наполнился странным, лихорадочным хладнокровием. Она поднялась на ноги. Амбулас отступил. И вдруг она закричала: — Я его спрятала! Как ты его нашёл?! Как?!

«Она спрятала его», — пронеслось в голове Амбуласа. Та маленькая часовня. Замок. Она заперла ребёнка в безопасном месте — то ли в своём подсознании, то ли в его, это не важно. Она потратила все силы не на собственную защиту, а на то, чтобы уберечь младенца. Вот она — сила материнской любви.

— Я бы никогда не нашёл вашего ребёнка! — Амбулас заговорил с нежностью и теплом, стараясь успокоить её. — Если бы вы сами не привели меня к нему, я бы никогда не нашёл. Это вы сняли замок с дверей, что охраняли его. Вы привели меня сначала к ребёнку, а уже потом я смог прийти сюда. Вы сильная. У вас остались силы покинуть этот кошмар. Протяните мне руку. Я не причиню вам зла.

Женщина посмотрела ему прямо в глаза. По щекам снова покатились слёзы.

— Он… он говорил то же самое, — забормотала она. — Он то же самое говорил, но я ему не поверила. И тебе не поверю!

— Постойте! О ком вы? Кто этот «он»?

Женщина дрожащей рукой указала за его спину. Амбулас резко обернулся — и не успел даже моргнуть. Удар отбросил его к стене.

Перед ним стоял мужчина — с тяжёлой тростью и фонарём. Враг сделал новый замах: Амбулас ушёл перекатом, и трость проломила пол. Парень вскочил, нанёс колющий удар — мужчина уклонился и ответил взмахом фонаря. На этот раз Амбулас был готов и легко увернулся. Враг провёл серию атак: взмах влево, взмах вправо, удар с разворота. Амбулас отразил их все и снова ударил — на этот раз клинок достиг цели, пронзив грудь мужчины. Но тот даже не дрогнул. Он молча, не издав ни звука, пошёл вперёд, насаживаясь всё глубже на меч, и одним чудовищным ударом локтя вышвырнул Амбуласа через окно.

Парень вылетел наружу вместе с мечом — третий этаж, падать высоко. Но время перед его глазами остановилось. Он метнул крюк — цепь обвила балку на крыше, — и вместо падения его по широкой дуге швырнуло обратно в особняк. Ногами он выбил решётку окна второго этажа и с грохотом ввалился в обширный холл.

В голове всё тряслось, лёгкие забило пылью. Амбулас поднялся и огляделся. Кругом стояли голые манекены, а стены были завешены зеркалами. В этих безликих силуэтах было что-то глубоко неправильное, пугающее. Сама идея создания человека из искусственных материалов казалась Амбуласу абсурдной и жуткой. Он относился к манекенам не столько с ужасом, сколько с холодным недоверием — они выглядели так, будто могли ожить в любую секунду.

Парень тяжело выдохнул и вдруг почувствовал, как у него дрожат руки. Страх возвращался — медленно, но верно. Само ощущение того, как ужас овладевает им, пугало сильнее, чем всё, что он видел прежде. Он заставил себя не думать об этом и шагнул в единственную дверь.

Дальнейшее уже было известно.

Амбулас вновь столкнулся с безликим мужчиной и пал под его ударами. Трость взлетала и опускалась, взлетала и опускалась; боль растекалась по телу волнами, парень захлёбывался кровью. Мысль покинуть кошмар манила, как спасительный берег, — но тогда он не сможет вернуться, и женщина погибнет.

И вновь время замедлилось. Между ударами он начал различать паузы. Выгадав одну, метнул крюк в стену. Цепь натянулась, и Амбуласа поволокло по полу прочь от врага. Он оказался у самого выхода и уже рассчитывал вскочить, выбежать, оставить врага позади, отдышаться. Почти получилось. Он встал на ноги, но путь ему преградили ожившие манекены. Безликие, безгласные, они набросились с ожесточением, которого он никак не ожидал от кукол. Повалили на спину, принялись рвать одежду, а затем и кожу. Амбулас взвыл от боли; перед глазами всё помутилось.

Зазвенел колокол.

Вспышка.

***

— Да подайте же платок немедленно!

— У него кровь!

— Платок сюда!

— Из-за чего это произошло? Он умирает?

— Молчи, женщина! Лекарь! Лекаря мне, срочно! А, вот же он.

— Да, я здесь, господин Урбэм.

— Чего же ты встал?!

— Мне не дают пройти.

— Глупцы, разойдитесь немедленно! Покиньте дом. Лекарь, сюда!

— Я уже рядом, господин Урбэм.

— Он сейчас задохнётся!

— Я его уже перевернул набок.

— Что с ним?

— Внутреннее кровотечение. На мой взгляд, лёгкое. Повреждение сосудов. Требуется наблюдение.

— А что же с Партумэй? Как она?

— Женщина! Я сказал — прочь отсюда! Лекарь!

— Да, господин Урбэм?

— Что с беременной?

— Сейчас проверю.

— Быстрее. Что там у тебя? Не молчи.

— Партумэй Ферре мертва, господин Урбэм. Мне жаль.

— Мертва?! — вскрикнул Амбулас.

Сознание возвращалось толчками. Голоса доносились словно сквозь толщу воды. Он лежал, как в раковине, не в силах пошевелиться. Каждое слово било по ушам, точно камнем по голове. Во рту стоял привкус крови, а потом он и вовсе начал захлёбываться. Его перевернули набок. Тело сковала такая слабость, что хотелось лишь одного — снова провалиться в сон. Но роковые слова пробили эту пелену, и паника в мгновение пробудила его.

— Мертва?! — Амбулас опёрся на руки. В грудь тут же вонзилась острая боль, его скрутил кашель с кровью.

— Господин, вам не следует вставать! — воскликнул лекарь, пытаясь удержать его.

— Не может быть! Я… я не справился. Нет. Нет!

— Успокойтесь, господин Интенегри!

— Что теперь сказать людям? — Губернатор стоял над ним, и в голосе его смешивались смятение и испуг. — Почему вы не справились, Амбулас? Что произошло? Я надеялся… Я так надеялся…

— Господин Урбэм, не тревожьте его, у него нет сил отвечать, — вмешался лекарь. — Пусть сначала придёт в себя.

— Мертва… — всё повторял Амбулас, баюкая раненую руку. — А ребёнок? Ребёнка ещё можно спасти! Слышите!

Но его никто не услышал: между лекарем и Губернатором разгорелся громкий спор.

— Амбулас не справился! Проклятие всё сильнее! Кто ещё сможет помочь нам? Никто! Я обречён! Народ обречён! Этот проклятый город обречён! — Урбэм уже не говорил, а выкрикивал, брызжа слюной.

— Давайте не будем спешить, господин Урбэм. Мне тоже тревожно. Но не прятаться же нам под кровати и ждать конца?

— Тебе тревожно?! — взвизгнул Губернатор. — На мне весь город! Паника разойдётся далеко за пределы Лучезарного, правительство пришлёт офицеров — но им достанутся только наши трупы! Да-да, именно трупы! И все они будут лежать под кроватями, как ты и сказал!

Странно было слышать такое от Урбэма — слова его были полны безрассудства. Некогда чудаковатый толстячок превратился в рассвирепевшего безумца. Он весь покраснел; по лбу градом катился пот, вены на висках вздулись, руки тряслись. Губернатор метался из угла в угол, импульсивно размахивая руками.

— Эта земля досталась мне с таким трудом! — хрипел он. — Я верил, что все трудности позади. Воздвиг город. Но нависли тучи! Грёбаные тучи, которые отравляли мне жизнь одним своим присутствием! Один день в году я мог видеть солнце. Один день! Но я не паниковал. Я хотел управлять людьми и хотел, чтобы они были счастливы. Я раздавал жильё и пищу — и люди пришли. Тунеядцы, лентяи, бездомные, несчастные… Город наполнился. Но знаешь, в чём подвох? Я хотел управлять людьми, а получилось — построил террариум. Я всего лишь кормлю своих зверюшек и поддерживаю условия, чтобы они не сдохли. Иногда балую их — День Восхода, пир на весь мир! А знаешь, почему в тот день пробивается солнце? Не скажу. Это очень занятно. Но не для таких, как ты! А Амбулас? Он лежит и харкает кровью и никому уже не поможет! За что эта земля так со мной? Почему мои люди умирают? Почему единственный, кто мог помочь, корчится сейчас на полу? Объясни мне!

— Я не знаю, что ответить, господин Урбэм. Мне очень жаль.

— Тебе жаль! Тебе всегда жаль! А мне теперь всё это разгребать!

— Ребёнок!!! — вдруг раздался крик.

Это был Амбулас. Кричал он из последних сил. Слюна вперемешку с кровью катилась по подбородку. Парень всё так же опирался на дрожащие, готовые подломиться руки.

— Ребёнка спасите! Он живой! Режьте живот! Быстрее! Он живой!

И рухнул лицом в лужу собственной крови. В голове ещё долго звучали голоса, а перед глазами кружился образ — маленький ребёнок в когтистых лапах демона.

***

Прошло четверо суток. На Лучезарный хлынула смута.

Никогда прежде Элиан не видела в городе такой суматохи — даже в День Восхода, когда площадь заполнялась людьми, здесь не кипели такие страсти. Жители сновали туда-сюда, забегали к соседям, чтобы найти хоть одного собеседника, хоть одни уши, готовые слушать. Уличные лавки, обычно пустовавшие, заполнялись людьми. У фонтана, где босоногий мальчик обнимал солнце, собирались группы, что-то горячо обсуждая, размахивая руками. В ином доме гостей бывало больше, чем прописанных жителей. Всем хотелось говорить. Говорить без умолку.

«Партумэй Ферре умерла». «Она была на последнем месяце, и так и не увидела своего малыша». «Амбулас Интенегри мёртв — говорят, он так и не очнулся после того обряда». «Губернатор спас ребёнка Партумэй — своими руками, представляете?» «У покойной родился здоровый мальчик, кричит громко, как паровозный гудок». «Интенегри жив, я сама видела — лежит у лекаря, дышит». «Он мошенник! Никого он больше не спасёт!» «На похороны Партумэй пришёл почти весь город — и те, кто её знал, и те, кто в глаза не видел». «Жители ещё не выбрали имя для сына Партумэй — идёт голосование, и каждый тянет одеяло на себя». «Большинство хочет, чтобы Интенегри убрался из города немедленно». «Но есть и те, кто верит, — я сама слышала, как тётя Тимл за него заступалась».

И ещё десятки тем, вспыхнувших за столь короткий срок. Но что послужило толчком для всей этой суматохи? Люди и раньше умирали от проклятия — и женщины, и дети.

Ошибка. Незнакомец, проворачивавший странные обряды, освободитель проклятых — Амбулас Интенегри — убил Партумэй Ферре и едва не погубил её ребёнка. «Убил» — так считали многие. Людям нравится копаться в чужих проблемах, заострять внимание на чужих ошибках, смаковать подробности. Даже Губернатор, казалось, был потрясён до глубины души. Паника захлестнула Лучезарный, но эта паника стала чем-то иным — чем-то, чего город не знал прежде. Раньше жители сидели по домам, как мыши в норах: одни молились, чтобы проклятие обошло их стороной, другие смирились и ждали своей участи. Теперь же, когда дела обстояли хуже некуда, народ вдруг ожил. Страсти разгорелись. К страху все давно привыкли, а вот скандалов не было давно. Неважно, дождь на улице или ветер, — народ собирался на площади и громко, с жаром обсуждал горячие новости.

В комнату Элиан постучались. Девушка только проснулась и ещё лежала в постели, глядя в потолок. Вошла мать. Её лицо дышало какой-то новой, лихорадочной одухотворённостью — ни следа прежней серости и унылой грусти. Иззи Темингол даже преобразилась за эти дни: начала понемногу следить за собой, подкрашивать губы, укладывать волосы. Да что там — весь народ начал меняться. Жители доставали с дальних полок шифоньеров нарядную одежду, прихорашивались, глядясь в мутные зеркала. На фоне происходящего следовало выглядеть прилично — не дай бог кто-то пустит слух, что ты одеваешься хуже других.

Элиан, вероятно, единственная в этом городе трезво оценивала ситуацию. Лучезарный по-прежнему под угрозой. Она не одобряла поведения жителей, но не могла не признать: оживлённые, взбудораженные люди, люди, которым наконец-то было до чего-то дело, нравились ей куда больше, чем люди-плесень. Поэтому, увидев мать с горящими глазами и румянцем на щеках, она искренне улыбнулась.

— Ты только проснулась, соня моя? — ласково спросила мать, присаживаясь на край кровати. — Сегодня на площадь вынесут малыша Ферре. Пусть на небесах солнце вечно греет душу его матери! Все пойдут посмотреть. Ты ведь тоже пойдёшь? Я нашла своё старое платьице, ещё из Ватергейта, — то самое, с голубым воротничком, помнишь? Подошью — будет как раз на тебя. Ты у меня совсем худенькая стала за эти дни.

— Нет, мамочка, я не хочу. — Элиан покачала головой, отводя взгляд. — Мне тяжело на сердце, я не могу видеть несчастного малыша. Он же сирота теперь — ни отца, ни матери. Да и людей будет слишком много, ты же знаешь, как я этого не люблю. Все будто сбесились.

— Но ему же сегодня выберут имя! — Мать всплеснула руками. — Я голосовала за Интиса. Интис Ферре — красиво звучит, правда? Солидно, по-взрослому. И потом, ты засиделась дома. Посмотри на себя — бледная как вошь, круги под глазами. Ешь плохо, спишь плохо. Так нельзя.

— Мама, все здесь бледные, оглянись по сторонам. — Элиан села в постели, подтянув колени к груди. — А ела я мало всегда, ты прежде никогда не волновалась. Сейчас ты бежишь на площадь быстрее, чем позавтракать успеваешь. Посмотрела бы на себя неделю назад — ты бы себя не узнала.

— Перестань со мной спорить! — Мать нахмурилась, и в голосе её зазвенели стальные нотки. — Соседи уже спрашивают: «Опять Элиан проклятие сломило?» А я отвечаю, что ты просто дома пылишься. Знаешь, как неловко выкручиваться? Собирайся, я платье быстро подошью. Через час выходим.

— Мама, что за бред ты говоришь? — Элиан вскочила с кровати, и одеяло сбилось в ногах. — Ты послушай себя! Люди уже «проклятием» в здоровых швыряются — это раньше такого не было! — а ты про платье. Да его под пальто всё равно никто не увидит — холод такой, что зуб на зуб не попадает.

— А что ты собираешься делать? Весь день в комнате просидишь, рисовать свои бесконечные картинки? — Мать упёрла руки в бока. — Ах да! Ты же теперь каждый день ходишь к этому Интенегри! — раздражённо выпалила она, и глаза её сузились. — Сидишь у его кровати часами, как привязанная. Ещё немного — и со мной люди разговаривать перестанут. Пальцами будут тыкать: вон, мол, пошла мамаша той девицы, что якшается с убийцей. Прекращай это! Не место ему в нашем городе.

— Что ты такое говоришь?! — Элиан даже отшатнулась. — Амбулас спас меня, вспомни! Благодаря ему я жива и стою сейчас перед тобой! Ты сама приглашала его на ужин — на коленях благодарила, плакала! Что происходит с тобой? С папой? Со всеми вами? Вы будто с ума посходили!

— Из-за него умерла бедняжка Партумэй! — выкрикнула мать, и в её голосе задрожали слёзы. — Отец мальчика умер в прошлом месяце, а теперь у него нет и матери! Кто в этом виноват, если не твой Интенегри?

— Это несчастный случай! — Элиан сжала кулаки. — Амбулас даже объяснить ничего не успел, а вы уже готовы растерзать его! Лекарь запирает дверь на засов, чтобы толпа не ворвалась и не вышвырнула его на улицу. Тётя Тимл была там во время обряда — она сама говорила: это Амбулас кричал, чтобы спасли ребёнка! Он кричал, лёжа в луже собственной крови! Кто бы без него догадался, что нужно резать живот?

— Не верь ты этой Тимл, у неё не все дома. Вечно она придумывает то, чего не было.

— Это её сестра! Она стояла там и всё видела своими глазами!

— Слушать ничего не хочу. — Мать выпрямилась и отчеканила ледяным тоном: — И к Интенегри не смей больше ходить. Ты меня поняла?

Элиан вскочила, второпях накинула длинный вязаный свитер — первый, что попался под руку, — и принялась обуваться на босу ногу. Руки тряслись, и это мешало как следует завязать шнурки. Пальцы не слушались, петли путались.

— Элиан, куда ты засобиралась? — спросила мать, и в голосе её прозвучала угроза.

— Гулять! — бросила девушка, даже не обернувшись.

— К Амбуласу?

— Я сказала — гулять.

Наконец ей удалось справиться со шнуровкой. Она схватила пальто с вешалки и выбежала на улицу, хлопнув дверью. На площади уже собралась куча народу — гудела, переливалась, жестикулировала. Элиан проскочила сквозь толпу, ни на кого не глядя. Несколько человек с ней поздоровались, кто-то попытался окликнуть — она не ответила. Она бежала к выходу из города, в чащу Колкого леса, подальше от этого безумия.

В полутора километрах от Лучезарного, в глубине леса, вокруг давным-давно упавшего дерева — старого, замшелого, поросшего грибами — росли цветы. На сочно-зелёных стебельках с удлинёнными волнистыми листьями и лёгким восковым налётом распускались белоснежные роскошные бутоны, чьи лепестки тянулись вверх, к невидимому солнцу. Это место Элиан нашла давно, когда была ещё ребёнком. Тогда она только переехала с родителями в Лучезарный и не находила себе места. Гулять было не с кем, местные книги она перечитала по три раза. Не было того голубого океана, не было солнца — всё было совсем по-другому. И однажды, в один из бесконечно долгих дней, когда маленькая Элиан впервые осмелилась покинуть пределы города и углубиться в лес, она наткнулась на эту поляну. Первая мысль, что пришла ей в голову в ту же минуту: она захотела эти цветы зарисовать. Сломя голову она помчалась обратно домой — и ведь нашла дорогу, не заблудилась, — схватила листок и карандаш да помчалась снова в лес. Она потратила больше часа времени, но это того стоило. Так был сделан её первый собственный рисунок, а впоследствии рисование превратилось в страстное увлечение на многие годы.

Названия этих цветов она не знала, а собственное придуманное имя дать им не решалась, потому что считала: она ещё не слышала того самого прекрасного слова, которое существует на этом свете. Именно такого названия заслуживал этот цветок. Среди мрачного, лысого и колючего леса, среди грязи, тёмного гнетущего неба этот цветок был нечто несравнимым со всем окружающим. Чудо, спрятанное от посторонних глаз.

В эту чащу Элиан приходила теперь очень редко. Но когда она узнала, что Амбулас серьёзно ослаб и всё ещё не приходит в себя, ей захотелось непременно навестить его. В тот же миг она вспомнила и про цветы. И все последние дни, каждый раз перед тем, как идти к Амбуласу, Элиан сначала наведывалась в эту чащу, срывала по одному цветку и приносила его в палату. Этот день не стал исключением — ещё один бутон был сорван и бережно зажат в ладони.

Уже на пути обратно она в который раз прокрутила в голове тот разговор с Амбуласом, что состоялся ночью после ужина. Почему она тогда убежала? Всё было просто — Элиан испугалась. Она так сильно привыкла к местному образу жизни, к этой серой, размеренной, предсказуемой рутине, что не могла представить себя вне Лучезарного. Она испугалась не слов Амбуласа, не усомнилась в их правдивости — она испугалась скорости, с которой он предлагал всё изменить. Девушка не знала, что такое «необдуманные решения», не знала значения слов «пойти на риск». А тут ей неожиданно предлагают покинуть город, уехать, оставив за собой родителей, прошлую жизнь, всё, к чему она привыкла. И она ответила: «Я никуда с тобой не поеду». Как стыдно ей было теперь. Она отвергла единственное предложение, которое могло навсегда изменить её жизнь, да ещё так грубо, так резко. «Что за чушь ты несёшь?» Как можно было такое сказать? Элиан винила себя и жалела о своём поступке.

В ту ночь она долго плакала, но не понимала почему. Ничего же страшного в его предложении не было. Амбулас говорил ровно об этом. «Почувствовать песок других берегов» — вот её собственная мечта, её собственные слова. Он всего лишь хотел помочь ей достичь цели. Тогда девушка успокоилась и неожиданно для себя заулыбалась. Наверное, потому, что именно ей, и только ей, представилась такая возможность — возможность, которая выпадает раз в жизни. Тогда она строго решила: на следующее утро она извинится перед Амбуласом, и когда тот снова предложит ей уехать, она обязательно согласится. Чего бы это ни стоило.

Теперь же проблема была в том, чтобы не упустить Амбуласа — а именно ту карету, что приедет очень рано и заберёт его. Элиан приняла решение не спать всю ночь. Увы, она всё же не смогла побороть сон — усталость взяла своё. Когда же она открыла глаза, то увидела в окне, как пассажирский экипаж уже отъезжал от города. Тревога обрушилась на неё, как лавина. Она упала на колени и громко зарыдала от горя. В тот момент она поверила, что обречена на всю жизнь остаться в Лучезарном до самой смерти. Элиан была уверена, что больше никогда не увидит Амбуласа — того героя, что спас её и хотел увезти подальше от этого проклятого места.

Но судьба дала второй шанс. Карету остановил Губернатор — прибежал, запыхавшись, размахивая руками. Амбулас остался. И Элиан поклялась себе, что никогда больше не позволит совершать подобных ошибок. Когда-то она уже протягивала руку незнакомцу — и была спасена. Теперь же эту руку нельзя было отпускать, чтобы спастись вновь.

Поэтому цветы, которые девушка приносила в палату Амбуласа, были не просто гостинцем. Они были просьбой о прощении перед её героем — молчаливым жестом её преданности.

Перед тем, как войти в палаты к лекарю, следовало постучать в дверь, потому что та была закрыта на засов в целях безопасности. На этот раз дверь оказалась открыта. Элиан осторожно вошла внутрь. В палатах было пусто и непривычно тихо. Кровать Амбуласа была аккуратно заправлена — ни складочки, ни вмятины, — а на стоявшей рядом тумбе находилась пустая ваза с остатками воды на дне. Именно в неё Элиан ставила те самые цветы. Девушка прошла к кабинету лекаря. Тот был на месте и весьма заинтересованно читал какую-то потрёпанную книгу в тёмном переплёте.

— Здравствуйте! — поздоровалась она, заглядывая в приоткрытую дверь. — Мне бы хотелось узнать…

— Амбулас Интенегри покинул палату, — прервал её лекарь, не поднимая глаз от страницы.

— Но как же так? — Она растерянно замерла на пороге. — Он что-нибудь сказал перед уходом?

— Спросил: «Почему так много народа на площади?» Я ему честно ответил — почему. Подробно, в красках. Он выслушал молча.

— Это всё? А давно он ушёл?

Лекарь наконец оторвался от книги, взглянул на неё поверх окуляров, поправил дужку на переносице и продолжил:

— Нет. Ушёл только что. Он поинтересовался, как покинуть лечебницу незаметно, — видимо, не хотел ни с кем встречаться. Я показал на чёрный выход. Он поблагодарил и вышел. Вот теперь всё.

— Благодарю вас. А мне позволите пройти через чёрный ход?

— Без проблем. Только осторожнее — там ступеньки скользкие.

Запасной выход вёл за пределы города, в сторону недостроенной часовни, что была в нескольких сотнях метрах от Лучезарного. Погода стояла ветреная, но без дождя. Тем не менее Элиан, одетая наспех, уже сильно озябла. Ветер задувал под свитер, пробирал до костей.

Куда мог уйти Амбулас? Только вперёд, куда глаза глядят. Девушка предположила, что, наткнувшись на ту самую часовню, он хотя бы на минуту остановится — и это позволит ей его нагнать. Она бежала что было сил, прижимая к груди цветок, чтобы не сломать хрупкий стебель. Она достаточно плохо знала характер парня и не представляла, чего от него ожидать. Вдруг он захочет вот так, пешком, покинуть этот злополучный город? Вдруг он испугался той расправы, которая, судя по разговорам на площади, его ожидает?

Радости не было предела, когда она увидела впереди знакомый силуэт. Только тогда она остановилась и неспешно зашагала к нему, переводя дыхание. Это был, несомненно, Амбулас. Он неподвижно стоял и смотрел в сторону часовни. Со спины он казался ещё выше, чем обычно, — широкоплечий, длиннорукий, с неестественно прямой спиной. Амбулас держал осанку всё так же ровно, ветер раздувал его тёмные, почти чёрные волосы. В руках он держал те самые три белых цветка, что она приносила ему в палату.

Девушка подходила всё ближе и ничем не выдавала своего присутствия. Обнять ли парня прямо вот так, со спины, или же тихонечко окликнуть, когда полностью приблизишься? Элиан ещё сомневалась, пока случайно не наступила на веточку, с оглушительным хрустом разломив её пополам. Амбулас слегка вздрогнул и медленно обернулся. Лицо его было мрачным и бледным, под глазами залегли глубокие тени, губы пересохли и потрескались.

— Амбулас… — начала она неловко, но он её оборвал:

— Тщ-щ-щ. — Он приложил палец к губам. — Подойди аккуратнее. Тише.

Девушка приблизилась, он приобнял её за плечи и присел вместе с ней на корточки. Их лица оказались так близко друг к другу, что Элиан ощущала его тяжёлое, неровное дыхание. От этого её сердце забилось часто-часто.

— Сейчас пройдёт между обломками, подожди, — прошептал он, не сводя глаз с часовни.

Элиан пока не могла сообразить, о чём идёт речь. Но когда Амбулас указал пальцем на промежуток между двумя каменными половинами недостроенной часовни, она через несколько мгновений заметила его. Белоснежный конь с длинным, спирально закрученным рогом на лбу.

— Неужели… — выдохнула она. — Это единорог!

— Тише! Ты чего? Спугнёшь же, — строго зашептал он, но в голосе его не было злости — только азарт. — Смотри, какой красавец. Не думал, что они здесь водятся. Я считал, их всех истребили.

Единорог немного постоял на месте, поводя ушами, а потом скрылся на мгновение за каменной кладкой и уже затем вышел на открытую местность, где во всей красе предстал перед наблюдателями. От этого существа исходило благородство и сила. Тело зверя было вытянутым и мускулистым, шерсть сияла белизной даже в сером свете пасмурного дня. Глаза его светились синим — глубоким, сапфировым, — а длинный рог меж глаз испускал сверкающую пыльцу, медленно оседавшую на землю. Внезапно единорог встал на дыбы, развернулся на задних ногах — и растворился в воздухе, будто его и не было.

— Это неописуемо! — Элиан засмеялась, сама не веря своим глазам. — Я видела единорога, Амбулас! Настоящего! Живого! — Она была в искреннем восторге. «Совпадение или вокруг Амбуласа всегда кружится мистика и волшебство?» — подумала она тогда.

— Да, нам сказочно повезло. — Он выпрямился и отряхнул колени. — Но несмотря на всё своё величие, эти звери достаточно легко попадаются в лапы охотников. Будь мы с тобой браконьерами, сейчас бы уже срезали с него рог и продали на чёрном рынке.

— Амбулас, ну зачем ты так говоришь? — Она нахмурилась. — Я надеюсь, этих животных тут никто не тронет.

— Не тронут. Их считают вымершими уже лет десять. Я думал, мне показалось тогда, — когда впервые заметил одного у границ города, совсем мельком. Но теперь уверен: в этом лесу обитает несколько особей. У первого, замеченного мной, был окрас темнее и рог розоватого оттенка. Этот лес — просто ценная находка.

Элиан вдруг схватила его за руку и заглянула прямо в глаза:

— Амбулас, я прошу тебя — не рассказывай никому про этот лес, про этих животных. Хорошо? Пусть это будет нашим общим секретом. Только твоим и моим.

— Я и не собирался никому об этом говорить, — спокойно ответил он. — Поверь мне.

Девушка смущённо улыбнулась, и на щеках её проступил лёгкий румянец. Амбулас вдруг обратил внимание на холодную ладонь в его руках, на её голые ноги, на то, как она дрожит.

— Вновь ты не по погоде одета, — заметил он. — Ноги голые, сама замёрзла как сосулька. Часто болеешь?

— Да я в спешке собиралась, — засмущалась она ещё сильнее и застенчиво отняла свою ладонь. — А так, конечно же, теплее одеваюсь, хотя зачастую сижу дома. Но болею часто, это правда. И вообще, если бы не ты, я бы не замёрзла — пришлось за тобой бежать. Так что держи свой цветок. — Она протянула ему белоснежный бутон и опустила глаза. — И пошли скорее обратно к лекарю, пока я совсем не окоченела.

Амбулас принял цветок и объединил его с остальными тремя. Тяжело, но было заметно, что ему не часто приходилось принимать в дар цветы — если вообще доводилось. Растение он схватил весьма небрежно и напряжённо, не зная, как правильно его держать. Парень неловко кивнул и вдруг сказал:

— Чётное число получилось.

— Что, прости? — Элиан не сразу поняла.

— Считается, что чётное количество цветов приносят умершим. Это всё глупости, конечно, но поверье такое существует. Поэтому у меня к тебе предложение. Сходим на кладбище — и положим эти цветы на могилу той женщине? Партумэй. Ты не обидишься?

Элиан на секунду задумалась. В уме ей стало обидно: эти цветы были сорваны специально для Амбуласа и служили определённым символом — прощения, преданности, чего-то очень личного. Отказать она всё же не осмелилась, а лишь медленно, раздумывая, кивнула. Слёзы напрашивались выйти на волю, но она сдержалась.

Они неспешно пошли в сторону кладбища. Оба молчали. Элиан вдруг сравнила себя с Амбуласом, а именно — их разницу в росте. Она казалась такой низенькой по сравнению с ним. Ей стало интересно, какая же девушка идеально подошла бы для него. Затем она принялась крутить в голове один и тот же вопрос: «Когда же Амбулас вновь предложит ей уехать вместе с ним?» Но вскоре ей стало неловко думать об этом и стыдно за собственную наглость. А если окажется так, что Амбулас — тот человек, который не делает предложение дважды? Элиан снова захотелось плакать.

Когда они наконец достигли кладбища, девушка ужаснулась от количества свежих могил. Люди гибли слишком часто, и от этого становилось по-настоящему страшно. Они подошли к захоронению Партумэй Ферре. На её могиле не было ни единого цветка — лишь письма жителей с обращениями к умершей. Каждый конверт был помечен символом солнца, нарисованным от руки.

Амбулас положил цветы на могилу женщины и молча постоял минуту. Как ни странно, на лице у парня не было ни горечи, ни намёка на печаль. Он как будто бесстрастно сделал должное — и всё. Элиан это чётко увидела и осталась недовольна его поведением. Но следующие его слова заставили девушку подумать об обратном:

— Я обеспечу малыша всем, чем только смогу. Я не сумею заменить ему мать, не могу дать ему любовь — этого у меня попросту нет. Но я приложу все усилия. Попрошу нужных людей, мы официально заберём ребёнка из этого города и постараемся найти ему достойную семью. С меня также причитается полная материальная ответственность — этот ребёнок не будет отказывать себе ни в чём. Пусть из него вырастет одарённый учёный, смелый солдат или же настоящий шалопай — у него всегда будут средства. Я даю это обещание тебе, Элиан. Это моё искупление перед ним за то, что я совершил. Ты должна будешь это проконтролировать. Я хочу, чтобы ты была тем человеком, который когда-нибудь уверенно скажет: «Он сделал всё возможное, чтобы хоть на каплю оплатить его утрату».

От Элиан не требовалось каких-нибудь слов или согласий. Его речь звучала строго в утвердительной форме. И уже не в первый раз девушке захотелось верить его словам. У неё не было подтверждений того, что он их исполнит, — точно так же, как и причин ему не поверить. Амбулас — всё тот же незнакомец, который недавно ступил на площадь Лучезарного, чтобы хоть что-то сделать, как-то помочь его народу спастись от проклятия. Незнакомец — но уже не совсем. Существовали согласия между ним и Элиан, а это уже что-то да значило.

Возвращаться в город они решили через главные ворота. Девушка поинтересовалась, не боится ли Амбулас разгневанного народа. На что он ответил очередной кривой ухмылкой и плохо скрываемым презрением к этому народу: «Эти возмущённые люди подобны спичке: быстро вспыхнула — быстро потухнет, даже при малейшем ветерке».

По приближении к городу стали слышны громкие крики, отчаяние, плач. Когда же они вошли в Лучезарный, то увидели, как куча народа столпилась у мэрии, на крыльце которой, сорвав голос, выступал губернатор Урбэм.

— Не кричите! Послушайте меня, пожалуйста! — Голос губернатора совсем осип от повышенного тона. Каждое слово он выговаривал с трудом, хватаясь за горло. — Успокойтесь! Дайте сказать!

Но возгласы из толпы не угасали:

— Что нам делать? Как быть?

— Неужели эта девочка обречена?

— Господин Урбэм, каковы ваши действия?

— Где господин Интенегри, когда он так нужен?

— Болен он, болен — не пускает его ещё лекарь!

— Так разбудим его! Пусть поможет!

— Он же убил Партумэй!

— Да не виновен он!

— Не виноват!

— Согласен. Он должен помочь.

— Успокойтесь! — наконец перекричал всех губернатор, и в горле у него что-то надсадно хрипнуло. — Я лично ходил к лекарю. Сбежал Интенегри. Нет его там.

— Да как же так? — раздался чей-то возмущённый голос из толпы.

— Это всё вы виноваты! — выкрикнул Урбэм, тыча пальцем в море голов. — Вы его выгоняли из города! Вы грозились с ним расправиться! Теперь же ушёл ваш спаситель, а вместе с ним — и все наши шансы на выживание. Все мы обречены! И винить в этом следует только вас, глупцы!

— А что мы сделали? Как нам теперь быть?

— Об этом думать раньше надо было! — Он сорвался на визг. — Вы все виноваты. И этот выскочка Интенегри — тоже. Дал надежду, а после скрылся! Да пусть он катится куда подальше! Чтоб проклятие настигло его самого!

— Да вот же он! — воскликнул кто-то из толпы, указывая пальцем.

Вся толпа, как один организм, развернулась — ведь за их спинами стоял тот самый Амбулас Интенегри в сопровождении Элиан. Наступила неловкая, звенящая пауза. Все ждали — ждали того единственного человека, кто отважится заговорить с незнакомцем-спасителем.

— Амбулас… миленький… — прохрипел губернатор, подаваясь вперёд и простирая руки.

Глава 9. Тьма и свет. Игры на выживание

— Какой возраст девочки? — спросил Амбулас, склонившись над кроватью. Голос его звучал ровно, но пальцы, которыми он отвёл прядь волос с лица ребёнка, чуть заметно дрожали.

— Семь полных лет, — ответил отец. Он стоял у изножья кровати, комкая в руках край одеяла. — Только-только исполнилось. Мы даже отпраздновать толком не успели — так, пирог испекли.

— Вчера легла спать совершенно здоровой? Жалобы, симптомы — хоть что-нибудь?

— Она шмыгала носом, но это остатки недавней простуды. Спать пошла позднее обычного — я сам разрешил, дурак. — Он горько усмехнулся. — На ночь почитал ей вслух сказку, потом велел закрывать глазки, поцеловал в лоб… А наутро моя девочка уже не проснулась. — Голос его сорвался на хрип. — Помогите ей, прошу. Я не хочу её терять. Она — всё, что у меня есть.

Титто Вонтс, глава семейства, зарекся не отходить от дочери до самого её выздоровления. Он отвечал на вопросы собранно, чётко, понимая: чем скорее они покончат с формальностями, тем быстрее начнётся обряд. Но нервы подводили — на последних словах он сорвался и заплакал, уткнувшись лицом в ладони. Мать девочки в шоковом состоянии уже доставили к лекарю — она не могла даже стоять на ногах.

Лучезарный — заплесневелый городишко, полный странностей. Но человеческие чувства остаются неизменными. Амбулас видел перед собой настоящую отцовскую любовь — и неподдельный ужас за жизнь ребёнка. В этот миг он всем сердцем пожелал себе хоть каплю удачи. Ошибиться снова он не имел права. Хватит. Хватит смертей.

Сломленная тайной болезнью, маленькая и хрупкая, девочка лежала неподвижно в своей постели. Белокурые волосы разметались по подушке, лицо, ещё вчера румяное и смешливое, теперь было бледным, как бумага. Ещё вчера она стояла с родителями в толпе на площади, слушала новости и мало что понимала — но это было неважно: ей просто нравилась суета, крики, хлопанье дверей, а не заумные речи взрослых. Она держала отца за руку и смеялась, когда кто-то рядом споткнулся о лужу.

Она всегда любила поспать подольше, и родители, привыкшие к этой её особенности, лишь к полудню забили тревогу. С воплями выскочили на улицу, принялись молить о помощи. Губернатор отправил их обратно и пообещал что-нибудь придумать. Какое же счастье было для всех, когда выяснилось, что Амбулас Интенегри всё ещё не покинул Лучезарный! Он согласился без колебаний — просто кивнул и пошёл следом.

В комнате, кроме Амбуласа и отца девочки, находились господин Урбэм и Элиан. Девушка тихо сидела в дальнем углу, опустив глаза и сцепив пальцы на коленях. Губернатор же уже несколько минут усиленно рыскал по карманам собственного сюртука, издавая при этом звуки, напоминавшие мышиную возню. Это изрядно действовало Амбуласу на нервы: шум сбивал с толку, пока он осматривал ребёнка, пытался нащупать пульс и считал удары.

— Господин Урбэм, — холодно произнёс он, не оборачиваясь, — вы можете покинуть дом. Я не нуждаюсь в вашей помощи.

— Да я листок ищу, чтобы вести записи, как вы меня просили ранее… — забормотал Губернатор, продолжая шарить по карманам. — Где-то тут был, я точно помню, я его специально положил…

— Я повторюсь. — Амбулас наконец обернулся и посмотрел на него в упор. — Прошу вас уйти. Все записи, если это понадобится, будет вести Элиан.

— Но это возмутительно! — Урбэм выпрямился, насколько позволяла его комплекция, и возмущённо засопел. — Я, как губернатор этого города, должен контролировать процесс! Это моя обязанность! Это мой народ!

— Господин Губернатор, — вмешался Титто Вонтс. Он поднялся со стула и встал почти вплотную к Урбэму. Мужчина был на две головы выше, значительно стройнее и мускулистее. Губернатор невольно вжался в угол, глядя на него снизу вверх и судорожно сглатывая. Но Титто совсем не желал ему навредить или как-то испугать — он лишь пытался поймать ускользающий взгляд Урбэма и донести до него свою мысль: — Поверьте мне, если господин Интенегри просит вас уйти, то на это есть причины. Уйдите, умоляю вас! Мы справимся сами. Ради моей дочери.

— Я понял, понял! — взвизгнул Урбэм и обиженно добавил, одёргивая сюртук: — Я уйду, но всё здесь произошедшее будет на вашей совести. И на вашей, господин Интенегри. Ухожу!

Он деловито задрал нос и выскочил из комнаты, громко хлопнув дверью. Амбулас молча кивнул Титто в знак благодарности. Тот лишь махнул рукой, снова сел на стул рядом с дочерью и спросил, глядя на неё:

— Скажите честно, Амбулас. У моей дочери есть шансы выжить? Я знаю, вы уже спасли двоих. Но последний случай… та женщина, Партумэй… Я тоже был зол на вас, чего скрывать. Но вы — единственный, кто может помочь Аюне. Единственный во всём мире.

— С девочкой всё будет хорошо, — спокойно ответил Амбулас. — Было бы глупо вам не беспокоиться, ведь в такой ситуации это невозможно. Но я даю обещание: я приложу все свои усилия. Аюна — так зовут вашу дочь? Всё получится, а вы должны быть всегда рядом, потому что, когда она очнётся, ей непременно захочется тут же обнять близких.

— Спасибо, Амбулас. Спасибо, что помогаете всем нам.

— Ещё не за что благодарить. У меня есть одна просьба. — Он выпрямился и обвёл комнату взглядом. — Я не в курсе, куда подевали все мои вещи. Чемодан, свёрток с инструментами, свечи. Пожалуйста, разыщите их и принесите сюда как можно скорее.

— Я сбегаю за ними! — Элиан уже соскочила с места и была готова бежать.

— Нет, — осадил её Амбулас. — Элиан, ты останешься здесь и поможешь мне с подготовкой. А вы, Титто, найдите мои вещи. Скорее всего, они всё ещё у лекаря. На крайний случай — спросите у Урбэма, он должен знать.

— Я быстро, Амбулас. — Титто закивал и выбежал из дома, не чуя под собой ног.

Амбулас выдохнул, присел на край кровати и ещё раз оглядел девочку. Кровоизлияния и язвочки уже начинали проступать на её хрупком теле — багровые, лиловые, желтеющие по краям. Температура поднялась на два градуса, а кожа побледнела до полупрозрачности. Проклятие брало своё — нужно было действовать немедленно. Он отсел на стул и сжал голову руками.

— Что случилось, Амбулас? — Элиан тут же встревожилась. Она подошла к нему и присела рядом на корточки, заглядывая в лицо. — Тебе нехорошо? Чем мне тебе помочь?

— Всё нормально, — устало ответил он, не поднимая головы. — Ждём, пока мои вещи принесут, и сразу же начинаем.

— Тогда зачем ты попросил меня остаться?

— Потому что мне так хотелось. — Он поднял на неё покрасневшие, воспалённые глаза. — Послушай, Элиан. На самом деле, не всё так хорошо. Всё просто ужасно. Каждый новый случай с проклятием всё сильнее, и это меня очень сильно тревожит. Я не успел толком прийти в себя после прошлого раза. Не хочу такого говорить, но… у меня есть все основания думать, что я не справлюсь. Посмотри на неё — она же совсем ещё дитя. Я никогда не проводил обряд на детях, но знаю, что существуют огромные риски. А ещё… — Он достал из-под рубашки серебряный амулет с гравировкой в виде боевого топора. На металле, пересекая символ, зияла трещина — тонкая, но глубокая.

— Медальон, — прошептала Элиан. — Он треснул. Так не должно быть, да?

— Нет, конечно, нет. — Он покачал головой и убрал амулет обратно. — Это оберег. Без него очень опасно проводить обряд «Совершение». Если что-то случится и обряд пройдёт с провалом, девочка погибнет, а мой разум не вернётся обратно в тело. Только благодаря ему я в прошлый раз уцелел. Душа женщины была полностью поглощена проклятием, а меня выбросило обратно.

— Амбулас… — По щекам Элиан покатились слёзы, и она не стала их вытирать. — Я не понимаю. Хочу понять, но ты только объясни мне — как именно проходит этот обряд? Что произошло тогда, почему Партумэй погибла?

— Это долго объяснять. — Он потёр виски. — Но если вкратце: проклятие строит в разуме заражённых целые миры. Там обитают свои захватчики — твари, которых ты видела в своём кошмаре. Если этот мир не разрушить, зло полностью захватит душу, а человек либо потеряет рассудок, либо умрёт. В душе той женщины был построен невероятно крепкий мир. То ли зло обрело такую мощь, то ли она без остатка потратила все свои силы на защиту ребёнка и поэтому не могла бороться за себя. С уверенностью я ничего не могу сказать, но итог один: малыш уцелел, а сил спасти женщину мне не хватило. С чем мне предстоит встретиться на сей раз — не предполагаю. Амулет повреждён, но не полностью, и как он поведёт себя в случае провала, я тоже не знаю.

— Изгони такие плохие мысли от себя, Амбулас! — Элиан вскочила и сжала кулаки. — Не сдавайся раньше времени! Ты пообещал отцу девочки, что спасёшь её, — ты помнишь? Ты дал слово!

Амбулас снова прижал ладони к лицу и попытался успокоиться. Для чего он всё это поведал Элиан, рассказал о своих опасениях? Как ни крути, он был угнетён. Ему был присущ взгляд реалиста — он всегда чётко планировал свои действия, последовательно шёл к поставленной цели. Его жизнь — это расписание, план, стратегия. Но на данный момент всё шло под откос. Покой внутри был нарушен, и беспокойство вырывалось наружу. Чтобы идти дальше, нужно было оставить все тревоги позади. Поэтому он всё рассказал Элиан — тем самым он скинул с себя ношу, чтобы трезво взглянуть на ситуацию. Пусть тревожится кто-то другой, а ему следует решить проблему. Сейчас на кону стояла и его жизнь — или нет? Амулет треснул, но не разбился, значит, он ещё действует. Что бы ни произошло, нужно надеяться на лучшее. И всё же Амбулас продумал запасной план. Он достал из внутреннего кармана конверт с письмом.

— Элиан. Я не знаю точно, сколько дней проведу в бессознательном состоянии после обряда, но это письмо ты должна отправить как можно скорее.

Девушка обернулась. Всё лицо её было красным и опухшим от слёз. Она подошла к нему и забрала конверт, прижав его к груди.

— Только завтра утром, — тихо ответила она. — Извозчик приедет рано. Я отдам ему.

— Так и поступишь.

Через несколько минут вернулся запыхавшийся Титто и принёс весь инвентарь Амбуласа — чемодан, свёрток, свечи. После всех приготовлений наконец приступили к обряду. Все действия были слажены, и со стороны Амбулас снова выглядел собранным и спокойным. Титто стоял у двери, заламывая руки, Элиан сидела в углу, сжимая в ладонях конверт. Последние слова обряда были сказаны — и сознание Амбуласа со вспышкой ворвалось в чужой кошмар.

***

Всё вокруг было залито белым, стерильным светом — ни теней, ни красок, ни глубины. Туман стоял непроницаемой стеной, плотной, как вата, и Амбулас не чувствовал земли под ногами — будто парил среди облаков, подвешенный в невесомости. Он не ощущал собственного тела: ни рук, ни ног, ни даже одежды. Только сознание, одинокое и оголённое, плывущее в бесконечной белизне.

— Тут есть кто-нибудь? — крикнул он в пустоту, и собственный голос показался ему чужим.

Эхо отозвалось многогранным, искажённым хором — будто десятки невидимых ртов повторили его слова, каждый на свой лад. Амбулас замер, ожидая ответа. Тишина. Он не понимал, что происходит. Зло ещё не выстроило свой мир? Ловушка? Он словно оказался в бесконечно огромной комнате с белоснежными стенами, и рядом не было ни души — только туман и эта давящая, звенящая пустота.

Вдруг за спиной зацокали каблучки — лёгкие, детские, совершенно неуместные здесь. Он резко обернулся. Из непроницаемой белой пелены, будто соткавшись из неё, вышла маленькая белокурая девочка. Тёмно-фиолетовый сарафан, тёплые сапожки с меховой оторочкой, волосы собраны в два задорных хвостика, перевязанных ленточками. Она наклонила голову — совсем по-птичьи — и с любопытством уставилась на него большими, не по-детски серьёзными глазами.

— Ты кто такой? — звонко спросила она. — Ты пришёл поиграть со мной?

Амбулас на мгновение оторопел. Он быстро огляделся, убедился, что рядом больше никого нет, и ответил — тихо, как можно мягче, стараясь не спугнуть:

— Нет, Аюна. Я пришёл забрать тебя отсюда. Мне велено вывести тебя.

— А откуда ты знаешь моё имя? — Она склонила голову на другой бок.

— Мне его назвал твой отец.

— Папа? — Глаза её вспыхнули. — Он тоже здесь? Где он? Покажи! — Она радостно запрыгала на месте, хлопая в ладоши.

— Он сейчас далеко, но я могу отвести тебя прямо к нему. — Амбулас присел на одно колено и протянул раскрытую ладонь. — Просто дай мне свою ручку.

Но Аюна попятилась, заложив руки за спину.

— Я не могу сейчас уйти, — сказала она с неожиданной строгостью. — Меня ждут гости. Мы играем в игру. Хочешь с нами?

— А что за игра?

— Потом узнаешь! — Она лукаво улыбнулась.

— Если мы сыграем разочек, ты пойдёшь со мной к папе?

— Конечно! — Она кивнула. — Но ты должен играть честно, иначе гости обидятся. А когда они обижаются… — Она не договорила, но в голосе её промелькнуло что-то такое, от чего у Амбуласа по спине пробежал холодок.

У него сжалось сердце. «Гости» — яснее некуда. Кроме девочки и воплощений зла, здесь никого быть не могло. Ждать от них хорошего не приходилось. Но другого выхода не было: нельзя спугнуть ребёнка. Он должен подыгрывать. Должен.

— А твои гости не будут против? — спросил он осторожно. — Вдруг им не понравится, что я стану играть с вами? Вдруг я им не подойду?

— Нет! — Она замотала головой. — Они сказали, что они друзья. Я скажу, что ты тоже мой друг, и они будут дружить с тобой. Как тебя зовут?

— Амбулас.

— А почему на тебе такая смешная одежда?

Он опустил взгляд — и едва не выругался вслух. Шутовской наряд. Обтягивающая разукрашенная куртка с бубенчиками, туфли с длинными, загнутыми вверх носами, украшенные колокольчиками, и — он потянулся к голове — традиционный колпак с тремя длинными концами, свисавшими до плеч. Что за нелепая насмешка? Кто посмел?

Он машинально схватился за грудь, туда, где под рубашкой всегда висел оберег, — и похолодел. Пальцы нащупали только ткань. Амулета не было. Ни цепочки, ни знакомой тяжести серебра. Пусто.

Это открытие ударило сильнее, чем шутовской наряд. Без оберега он был уязвим — по-настоящему, смертельно уязвим. Если что-то пойдёт не так, его разум не вернётся в тело. Он застрянет здесь навсегда.

— Не знаю, — честно ответил он. — Тебе не нравится? Я могу переодеться в рыцаря, если хочешь. Тот наряд куда лучше, да и такой очаровательной принцессе нужен собственный защитник. С мечом, в сияющих доспехах.

— Не хочу, — отрезала она. — В этой одежде ты понравишься гостям больше. Они любят шутов.

— Хорошо, уговорила. — Он мысленно проклял всё на свете. — Веди меня к своим друзьям.

— Не надо никуда идти. Мы уже на месте.

За спиной девочки туман разошёлся беззвучно, как театральный занавес, и показался большой круглый стол с двенадцатью стульями — высокими, с резными спинками. Стол был пуст, лишь в центре стояла небольшая деревянная тара с аккуратно сложенными листками бумаги. Аюна прытко, без чьей-либо помощи, подбежала к одному из стульев, взобралась на него и поманила Амбуласа.

— А где твои друзья? — настороженно спросил он, не двигаясь с места.

— Амбулас, ты глупый? — Она вздохнула с видом превосходства. — Они сидят все на своих местах и ждут только тебя. Присаживайся, а то они будут злиться.

Он медленно, шаг за шагом, подошёл к столу и опустился на стул. Дерево было ледяным. Девочка забралась на стол, достала из тары первый листок и принялась читать — медленно, тщательно проговаривая по слогам каждое слово, будто заклинание. И вдруг всё вокруг накрыл мрак — густой, непроглядный. Свечи вспыхнули сами собой, ровным, неподвижным пламенем, не колеблемым ни единым дуновением. На пустых стульях проступили тени — мутные, колышущиеся силуэты, и оттого стало во сто крат жутче: стулья по-прежнему были пусты, но на них кто-то сидел. Игра началась.

— Эта игра особенно опасна, — заговорила Аюна, и голос её звучал неестественно ровно, — потому что её начинают гости. Рано или поздно вы услышите голос: «Кто не спрятался?». Через некоторое время он скажет: «Кто прячется, тот застыл. Я не виноват». После этого вас найдут — как бы вы ни прятались, что бы вы ни делали, — и всё начнётся сначала. Кажется, что выиграть невозможно. Но ключ в том, что это игра для смелых. На самом деле «прячется» тот, кто стоит на месте. Пока хоть кто-то здесь прячется, игра будет продолжаться. Любую игру нужно довести до конца. Кто доведёт — тот и победитель.

Едва она закончила, стулья с грохотом отодвинулись, мутные силуэты разбежались в разные стороны — беззвучно, как тени. Амбулас замер, вцепившись в подлокотники.

— Чего же ты сидишь? — Аюна посмотрела на него с укоризной. — Прячься, или тебя найдут!

— А как же ты?

— Я смотрю. Мне нельзя играть с вами. — Она спрыгнула со стола. — Прячься, Амбулас. Быстрее.

Он вскочил и побежал прочь. Тьма обступила со всех сторон, тусклый свет свечей едва разгонял её. Амбулас бежал, пока не врезался в стену, — тогда повернул и снова побежал, и снова стена. Он остановился, тяжело дыша, и заметил в паре метров человека, повёрнутого лицом к стене. Осторожно, насколько позволяли проклятые колокольчики на туфлях, он приблизился, схватил фигуру за ворот и развернул. Мраморная статуя в человеческой одежде. Ни глаз, ни рта, ни носа — лишь грубые, приблизительные очертания лица, будто скульптор бросил работу на полпути.

— Кто не спрятался?

Голос Аюны раздался отовсюду — громкий, многократно усиленный, ввинчивающийся в уши. Амбулас вздрогнул и принялся лихорадочно вспоминать правила. «Как бы вы ни прятались, всё начинается сначала… Прячется тот, кто стоит на месте… Игра для смелых».

Он застыл — и тут же услышал:

— Кто прячется, тот застыл. Я не виновата. Вы проиграли. Прячьтесь снова.

«Просто стоять недостаточно», — пронеслось в голове. Он заметил ещё статуи — он насчитал восемнадцать штук, и все они смотрели прямиком в стену. «Прячется тот, кто стоит на месте. Но тот, кто прячется, проигрывает. Как я могу одновременно прятаться и не прятаться? Чушь это какая-то!»

Аюна снова повторила:

— Кто не спрятался?

Амбулас застыл в нелепой позе, надеясь, что в этот раз сработает. И снова проиграл. И снова. И снова. Он смотрел в стену, как статуи, менял позы, вжимался в углы — бесполезно.

— Амбулас, ты глуп, как младенец! — недовольно крикнула девочка.

И тут его осенило. «Как младенец. Дети прячутся, просто закрывая глаза ладошками, — и считают, что их никто не видит. Статуи повёрнуты к стене, они «ничего не видят». Мне нужно просто развернуть их!»

Он бросился к статуям. Одну за другой — восемнадцать раз — он разворачивал их лицом от стен, в разные стороны, под немыслимыми углами. И когда в очередной раз прозвучало «Кто не спрятался?», все статуи — и он сам — смотрели куда угодно, только не на стены. Тишина. Пауза. А потом —

— Поздравляю вас! — воскликнула Аюна.

Амбулас выдохнул с облегчением. Но стоило ему моргнуть — он снова сидел за столом, на том же стуле, и свечи горели ровно, и тени на местах.

— Тебе повезло, что ты понравился гостям, — сказала девочка, уже раскладывая новый листок. — Я думала, что после первого твоего проигрыша они не захотят с тобой больше играть. Гости справились с этой игрой гораздо быстрее тебя, между прочим. Давай скорее следующую — в неё нужно играть за два часа до рассвета.

Она прочла правила — всё тем же неестественно ровным голосом:

— Каждый выбирает себе по колокольчику. После этого гости должны бесшумно ходить по дому. Каждый напряжённо думает о своём. Рано или поздно вы услышите голос: “Птицы, птицы, собирайтесь вокруг мраморного гнезда”. Все должны замереть. Если шорох продолжится, это значит, что игра окончена. Нужно прекратить немедленно. Среди вас невидимка! У вас одна попытка». Амбулас, не сиди. Остался только твой колокольчик. Игра началась.

Зазвенело в ушах, заболели глаза. Он опять стоял посреди полуосвещённой комнаты. Вокруг в хаотичном порядке застыли статуи — у каждой на шее висел колокольчик, такой же имел при себе и Амбулас.

По коже бежали мурашки. Статуи были неподвижны, но он кожей ощущал мягкие потоки воздуха: кто-то ходил мимо, совсем рядом, и этих «кого-то» было много. Отовсюду доносился тихий, беспорядочный перезвон. «Все должны замереть», — вспыхнуло в голове, и Амбулас, сам не понимая, что творит, начал опрокидывать статуи одну за другой. Они с грохотом падали и разбивались на куски; он втаптывал осколки в пол, превращая их в пыль, пока звон не стих окончательно.

— Птицы, птицы, собирайтесь вокруг мраморного гнезда! — раздался голос Аюны.

Амбулас затаил дыхание. Руки, лицо, одежда — всё было покрыто серой пылью. Его охватило дикое, неконтролируемое желание сорвать с себя этот никчёмный шутовской наряд, но он лишь стоял, тяжело дыша, и смотрел, как из мрака возникает скульптура — чёрное гладкое гнездо. Пустое.

— Птицы, птицы, собирайтесь вокруг мраморного гнезда, — повторила девочка.

Откуда ни возьмись закружилась стая теней — птичьи силуэты с пронзительным, сверлящим гулом. Амбулас изо всех сил пытался замереть, но колокольчик на шее предательски звенел при каждом вздохе. Внезапно всё стихло. Гнездо растаяло в воздухе. И лишь тяжёлое, влажное дыхание раздалось за его спиной.

Он обернулся. Сероватая фигура в капюшоне метнулась к нему, прошла насквозь — и он почувствовал, как что-то ледяное коснулось самой его сути, — опрокинула на пол и растворилась.

«Я не был мёртв, и жив я не был тоже; а рассудить ты можешь и один; ни тем, ни этим быть — с чем это схоже», — сами собой сорвались с губ строки, и он не понял, откуда они взялись.

На сухие, потрескавшиеся губы скатилась слеза — первая за многие годы. Слеза предельного, всепоглощающего страха.

Он забился в угол, сжался, обхватив колени руками. Поза молящегося — но он не верил в Бога. Всё тело кололо мелкой дрожью. Впервые за долгое время Амбулас беззвучно просил о помощи. Нынешнее положение казалось ему абсурдным: он, мастер своего дела, — жертва. Жалкое, загнанное создание. Всё, что он так жадно уничтожал, внезапно показало зубы и заставило его отступить. Это бесило и смешило одновременно — но страх вытеснял даже эти сильные эмоции.

Он был слеп. Слеп от мрака.

Впереди послышались шаги — осторожные, плавные, почти кошачьи. Дыхание. Некто остановился, прислушался. Сердце Амбуласа сжалось в комочек и колотилось так, что заглушало тишину. Шаги приблизились, и маленькая тёплая ладошка легла на его щёку.

— А, вот ты где! — воскликнул детский голос.

Амбулас вскрикнул, не сдержавшись.

— Сложная игра. Мне она тоже не понравилась. — Аюна погладила его по голове. — Вставай скорее, впереди ещё одна.

— Аюна… — Слова давались с трудом, в горле всё пересохло. — Нам пора уходить. Я устал играть. Гости устали тоже, правда. Нас с тобой ждут твои мама и папа. Но я потерял одну вещь — медальон, он в форме…

— Ты про это говоришь? — Она не дослушала и достала из маленького нагрудного кармашка треснутый амулет с изображением молота на подвеске. — Я тебе его отдам, но попозже. Взамен ты должен сыграть ещё в одну игру. Обещаю тебе, она будет последняя. Бежим скорее!

Он не успел дать согласие — и снова очутился за столом. Аюна уже разворачивала следующий листок.

— «В эту игру надо играть так. Они видны лишь в темноте. Поэтому надо погасить все свечи в доме и открыть входную дверь. Как только эта дверь захлопнется, закройте глаза и скажите: “Я рад вас видеть. Спасибо, что пришли”. Если всё было сделано правильно, то вы на мгновенье увидите накрытый стол. За столом будут сидеть гости и внимательно следить за вами. Запомните их лица, вспомните их голоса. Это и есть невидимки, которых вы поселили в своём доме». Амбулас, ты начинаешь первый.

Девочка спрыгнула со стола и указала на дверь, проступившую из тумана. Свечи погасли, только белое сияние просачивалось сквозь дверной просвет. Амбулас неспешно встал и подошёл к двери. Он ощутил лёгкий ветерок, дувший из щелей, но стоило лишь повернуть ручку — дверь распахнулась с чудовищной силой, и мощный поток воздуха отшвырнул его в сторону. Свет, бивший из проёма, слепил глаза. Это продолжалось недолго — дверь вдруг громко захлопнулась сама собой.

— Я рад вас видеть, — произнёс он неуверенно, а потом, решив, что сказал слишком тихо, повторил громче: — Я рад вас видеть. Спасибо, что пришли.

Он закрыл глаза, а когда открыл — всё изменилось. Стол был накрыт красной скатертью, на полу лежал глянцевый паркет, отражавший свет парных канделябров из бронзы. На стенах висели пустые картины в золочёных рамах.

Вокруг стола сидели «гости». Они парили над стульями, не касаясь их, — мертвецы в серых прозрачных балахонах. Лиц не видно, лоснящаяся бледная кожа, покрытая слизью и струпьями. Все они не сводили с Амбуласа глаз и издавали тяжёлое, влажное кряхтение, от которого мороз шёл по коже.

Появилась Аюна. Подошла к нему — он всё ещё сидел на полу, — погладила по голове и улыбнулась:

— На этот раз ты сумел быстро справиться! Я горжусь тобой. Впереди у нас с тобой ещё много игр. Мои гости приняли тебя и теперь не отпустят. Ты станешь похожим на них: таким же опустошённым, но свободным от эмоций. — Голос её искажался, ломался: то взлетал до немыслимо высокого визга, то скатывался в утробный бас.

— Не говори глупостей, прошу, перестань, — нерешительно начал Амбулас, но вдруг осёкся. Он поднялся на ноги, выпрямился во весь рост. Страх и отчаяние сменились злостью — холодной, обжигающей. — Немедленно верни мне вещь, которую обещала. Прекрати всё это. Сейчас ты возьмёшь меня за руку, и мы уйдём отсюда, иначе тебя накажут родители, которых ты своим поведением сильно огорчаешь. Тебя не учили слушаться старших?

В ответ раздался хриплый, полоумный смех. Девочка расхохоталась — а потом смех оборвался, и она молниеносно подскочила к нему, мёртвой хваткой вцепившись в запястье.

— Так и быть, я возьму тебя за руку. «Слушаться старших»! Да ты хоть знаешь, сколько столетий я прожил?

Тело её начало вытягиваться, расти — стремительно, рывками. Человеческая кожа с влажным треском лопнула, обнажив чёрную матовую чешую. Фигура преобразилась в нечто сутулое, худощавое, но по-прежнему человекоподобное. Показалась косматая, рогатая морда — демоническая, с горящими жёлтыми глазами. Из пасти вывалился длинный змеиный язык, потёк слюна, распространяя острый запах гнили.

Амбулас вырвал руку и отскочил. Хищная ярость вспыхнула в его глазах. Тело запульсировало синим сиянием — раз, другой, третий, — и в один миг его окутала кожаная броня, за спиной возник меч, на левой руке — зазубренная цепь с крюком.

— О, тебе куда больше шло одеяние шута, — прошипело существо, скалясь. — Ты возжелал со мной сразиться?

«Гости» окружили его, схватили за руки и ноги, подтащили вплотную к морде чудовища. Он чувствовал его зловонное дыхание на своём лице.

— Я могу тебя сожрать, обглодать все твои косточки, — процедил демон, и слюна закапала Амбуласу на плечо. — А могу растоптать их заживо — как ты растоптал осколки моих дивных скульптур. Захочу — и ты будешь умирать медленно, или я могу сделать это быстро, но какое от этого мне удовольствие? Это мой мир, и в нём я кукловод. Ты снова окунешься в роль шута и будешь развлекать меня тем, как ломаешь свою маленькую головёнку над очередной детской игрой.

Демон замер, будто задумавшись, уставившись в пустоту. А потом его губы растянулись в мерзкой, самодовольной ухмылке. Он снова посмотрел на скованного парня:

— Только понимаешь, Амбулас… всё это мне не нужно. А знаешь почему? Потому что всё это — сон. Не взаправду. Ты сейчас спишь. Да, ты очень долго спал. Сам подумай: таких городов, как Лучезарный, просто-напросто не существует. Люди не будут гнить на месте — у них взыграет инстинкт выживания. Нет, гнить они будут продолжать, но в лучших условиях. Они будут карабкаться всё выше и выше, пока их тела не окажутся под землёй, где собственно и сгниют навсегда. Амбулас, вспомни людей вокруг себя.

Голос демона окутывал, баюкал. Разум парня плавно заволакивало сном, веки налились свинцовой тяжестью, тело стало ватным, силы сопротивляться иссякли. Амбуласу оставалось лишь слушать — и он слушал, не в силах заглушить этот голос собственными мыслями.

— Вспомни про своих родителей. Верно, ты о них мало чего помнишь и знаешь. Что гласили заголовки тех газет, которые ты хранишь под замком в своём доме? Они будто испарились! Амбулас, признай — ты сам в это с трудом веришь. Твои родители живы, и люди вокруг тебя — другие. Ты болен, Амбулас. Болен тем же самым, от чего спасал людей в своём длинном сне. Ты боролся и боролся, как мужчина, до конца. Но меня прислали тебе помочь. Очнись, Амбулас. Для этого не нужно протягивать свою ладонь ко мне. Достаточно лишь поверить.

С каждым словом голос становился тише, слаще. Под веками заплясали яркие краски — пьянящие, кружащие голову. Сознание уплывало, и только тошнота, давившая на горло, не давала провалиться окончательно.

— Проснитесь же! — раздался вдруг громкий, чужой, совершенно реальный крик.

***

Амбуласа вырвало прямо на пол кареты. Затылок пронзила резкая боль.

— Очнитесь же, господин Интенегри! — раздался незнакомый голос. — Вы мне всю карету запачкаете. Я ведь предупреждал: не стоило пить столько медовухи. О Боги, давайте же я вам помогу подняться. Стоит умыться.

Его неаккуратно потянули за шиворот, выволокли наружу и обрызгали ледяной водой. Амбулас взвыл от боли и злости одновременно, вскочил на ноги — и замер, потерянно озираясь.

Они стояли чуть поодаль от дороги, что вилась между густым хвойным лесом и зеркальным озером, вобравшим в себя все краски ночного неба. Звёзды отражались в воде так ярко и чётко, что на миг показалось: они парят внизу, а не вверху. Амбулас долго молчал, потом наконец вздохнул:

— Где мы, Вьербун?

— На конце пути к храму, господин Интенегри, — незамедлительно ответил мужчина и с усмешкой добавил: — Что, совсем голова тяжёлая? Ополоснитесь, вода здесь кристально чистая. А воздух-то какой! С привкусом какой-то травы либо цветов, но вкусно.

— Ты прав, — согласился Амбулас и потёр затылок. — Здесь так спокойно. Я даже позабыл, куда мы путь держим. Медовуха попалась дурная?

— Да бросьте вы! Напиток был отменный, просто мера есть всему. — Вьербун засмеялся. По общению было ясно, что мужчина относился к Амбуласу с некоторой сдержанностью, как к начальнику, но где-то мог повести себя в диалоге раскованно, как с товарищем. — Вы сильно не мешкайте, храм вот-вот покажется за тем холмом. Уже ночь как два часа назад опустилась, а обещано было добраться к обеду. Ох, умеете же вы уговаривать. Хорошо отдохнули в трактире. Душевно там. Название ещё такое смешное… «Краткая… Кроткая…» — в общем, свинья какая-то.

— «Вкрадчивая свинья», — поправил Амбулас, и в памяти вдруг вспыхнули яркие картины: трёхэтажный трактир на холме, подвал с медовухой, главный зал с круглыми столами и камином, винтовая лестница, лица собутыльников, присоединившихся к их компании, и девушка, что весь вечер не давала ему покоя и в конце концов сумела добиться его внимания.

Поехали дальше. Амбулас задумчиво листал пустой дневник. Чувство потерянности не покидало.

— Амбулас, вы не спите? — окликнул его Вьербун. — Я тут кое-что вспомнить не смог. Что сказал ваш отец перед отъездом, когда клал арбалет в багаж? Фраза такая интересная. Хотел записать, да не получилось.

И снова — вспышка. Особняк, карета, высокий мужчина в очках, спешащий к ним с многозарядным арбалетом в руках. Отец. Парренс Интенегри. Первый инженер государства. Грубые, чёрные от масла руки, запах пота вперемешку с нотками пороха, колючая седая щетина, очки в тонкой оправе, оттенявшие синие глаза. Он закинул оружие в багаж, подошёл к дверце кареты и произнёс только одну фразу.

— «Тот, кто посвящает себя сражению с монстрами, сам рано или поздно становится им», — уверенно ответил Амбулас.

— Вы мне только это напомните, господин Интенегри, как примчимся домой. Я обязательно запишу.

Дом… В памяти развернулся семейный особняк Интенегри на склоне горы — гостиная, столовая, спальни, бассейн, захватывающий дух вид на город в долине. Сердце ёкнуло. Чувство потерянности напомнило о себе вновь. Амбулас похлопал себя по щекам, снова заглянул в пустой дневник.

— А для чего мы едем в храм? И что это за храм? — озадаченно спросил он.

Ответа не последовало.

— Вьербун! — обеспокоенно крикнул он.

— Да, господин Интенегри!

— Почему ты меня игнорируешь?

— А вы что-то говорили мне? Я, наверное, не расслышал. Из кареты голос звучит приглушённым, да и кочки сплошняком на дороге. Храм уже близко.

Амбулас нервно открыл дверцу повозки и, одной рукой зацепившись за арку, а другой облокотившись на крышу, выглянул по пояс из проёма.

— Сейчас ты меня хорошо слышишь? Что это за храм? Я совсем не припоминаю, по какому делу мы тут. Ответь же мне на вопрос, сейчас же!

Губы Вьербуна расплылись в дерзкой улыбке.

— Вы тунеядец по сравнению с вашим отцом. На кой вам журнал, если вы его не ведёте? Да и пить вам надо прекращать, господин Интенегри, а то память так всю растеряете. Всё своё состояние тратите на девиц да выпивку, а любая работа вам в тягость. Ничего, всё вскоре придет обратно. Не нервничайте и не мешайте мне — дорога тяжёлая. И засуньте голову обратно в карету, не дай Бог вывалитесь и убьётесь, а мне потом отвечать перед вашим отцом.

— В следующий раз держи свои мысли при себе и отвечай прямо на вопрос, — от злости у Амбуласа свело скулы. Он сел обратно, не сказав больше ни слова.

Появление храма на горизонте не заставило долго ждать. Внешний вид его мгновенно вызывал восхищение: необычная изящная архитектура, каменное кружево порталов, башен, арок, колонн и пилястр — всё здание имело форму шестиконечной звезды. Храм расположился на пустыре, границ которого не было видно.

Карета остановилась у входа — остроконечной арки с трёхметровыми воротами. Вьербун остался сидеть на месте и закурил трубку, а Амбулас неспешно покинул экипаж. Он подошёл к дверям и дёрнул за верёвку — за стенами раздался протяжный, глубокий звон. Секунды не прошло, как створки отворились, и в проходе показался невысокий мужчина с короткой стрижкой. Монах. Он носил мантию серого цвета; обувь его представляла собой максимально открытые сандалии. Глаза полностью прикрывала повязка из тёмно-серой грубой ткани, а на лбу зиял символ в форме ромба, внутри которого было изображено солнце.

— Амбулас Интенегри, ударение на второй слог, — представился юноша.

— Вы опоздали. — Голос монаха прозвучал резко. — Ступайте за мной.

Они обошли главный зал стороной, сразу свернули в узкий коридор, освещённый лишь уличным светом, просачивавшимся сквозь крохотные окна, и начали подниматься по скрипучей винтовой лестнице. Амбулас пару раз споткнулся о ступени — шли они в кромешной темноте.

— Когда я просил помощи, мне лестно отзывались о вашей личности, — заговорил монах. Его ровное дыхание было почти беззвучно, в то время как Амбулас безуспешно боролся с одышкой. — Но, полагаю, многое приукрасили. Это сплошная реклама. Ваше опоздание — дурной тон. Было бы намного разумнее с вашей стороны вовсе не появляться, ибо не трудная дорога задержала вас, а остановка в паскудном трактире, о котором свидетельствует запах перегара. Но кто я такой, чтобы оспаривать ваше поведение в данный час. Я — слуга сего места. Говорить вам придётся с Епископом. Судить ему и Богу.

Амбулас не проронил ни слова. Ему было глубоко наплевать на нотации, тем более от незнакомого человека. Раз его не выпроводили — заказчик всё ещё нуждался в помощи. К тому же Амбулас был озадачен главным вопросом: для чего он здесь?

Лестница оборвалась у порога массивной двери с крупной замочной скважиной. Монах достал ключ из-за пазухи, вставил его в замок и пару раз провернул. Заскрипели штифты, заскрежетали навесы. Мужчина приставил руку к спине Амбуласа и буквально втолкнул его внутрь, а потом закрыл дверь на замок.

Парень стоял в абсолютной темноте. Он сделал пару шагов назад, нащупал ручку, дёрнул — не поддаётся.

— Холод — это отсутствие тепла. Тьма — отсутствие света, — неожиданно подал голос кто-то. Послышался шорох, зажглась спичка. Тусклый огонь осветил дряблые ладони. — Миг — и тьма побеждена, но стоит затушить огонь, мрак овладевает снова. Что первично: свет или тьма? «Темно», «светло» — продукты человеческого сравнения. Может показаться, что Сам Всевышний преподносит нам ответ. Тьма была над бездной, ни зги не видно, чего поделать там на сотворенье. Тогда Дух Божий вихрем всё вскружил: «Пусть будет свет! О, Чудо». Появился свет. Тогда первичной была тьма? Но Бог — это всё. Всевышний наш — это свет. Без него ничего нет, и тьмы к тому же. Так что же правда?

Рассказ прервался стоном, а затем и кашлем. Этот человек был серьёзно болен. Дрожащая рука по-прежнему держала зажжённую спичку, и огонь вот-вот должен был настигнуть кончики пальцев, но старик взмахнул кистью — и всюду загорелись свечи.

Комната оказалась круглой и пустой, если не считать одинокого шкафа с оторванной дверцей и старого кресла, на котором расположился пожилой человек с повязкой на глазах. На лбу его горел символ в форме ромба. Борода неопрятными клочьями торчала во все стороны; тело прикрывали разорванные лохмотья робы. У него не было ног, а руки — словно кости, обтянутые тонкой, полупрозрачной кожей.

— Подойди поближе, — продолжил старик. — Я спал долго. Снился мне кошмар без смысла, но не был я напуган им. Пробуждение страшит намного больше. Тот короткий момент на границе сна и яви — момент, когда кошмар сменяется реальностью, но он ещё не забыт, и пробуждающееся сознание ещё не успело стереть его из памяти… Запомнилась мне игра в том сне. Я записал её для тебя, но не помню куда положил листок. Дай подумать.

Он прикоснулся рукой к виску и нащупал странную ямку у левой брови.

— Что… Что это? — удивился он.

Он осторожно засунул указательный палец в отверстие. У него задрожали веки под повязкой.

— Камушек…

Амбулас услышал звук, похожий на треск яичной скорлупы. Лоб, под напором руки, немного вогнулся. Старик воткнул в отверстие второй палец. Из раны прыснула густая слизь. Амбулас слушал, как захрустел череп.

— Маленький камушек!

Он начал вытаскивать из ямки пальцы, с которых стекала бесцветная мазь. Он что-то держал в них — что-то круглое.

— Нашёл! Я спрятал это тут…

Старик размахнулся левой рукой и бросил в сторону Амбуласа то, что достал из черепа. Маленький бесформенный шарик отскочил от его плеча и упал прямо перед ногами.

Амбулас от увиденного морщил нос, в горле стоял ком. Он опустился на колени, не спуская взгляда с пожилого человека, и вслепую нащупал брошенный предмет. Им оказался плотно скомканный кусочек бумаги. Он начал плавно его расправлять.

«Это игра на исполнение желаний. В неё нужно играть так. Если кому-то удалось проснуться за час до рассвета, он должен мысленно объявить себя жильцом. На рассвете жилец становится перед закрытой дверью и говорит: “Время пришло. Пора собираться в дорогу”. После этих слов дверь должна остаться закрытой. Если же не получится, он больше не жилец».

— Свет поднимется над тьмой, — вновь подал голос старик. — Цикл бесконечен. Свет и тьма — одно и то же, одно целое.

Он начал закашливаться; воздух покидал лёгкие, ему становилось нечем дышать. Тихий стон послужил концом мучений.

— Время пришло. Пора собираться в дорогу, — произнёс Амбулас и повернулся к двери лицом. Мысленно он начал отсчёт: «Один, два, три, четыре, пять, шесть».

Щелчок. Дверь медленно отворилась. За ней стоял уже знакомый монах — но повязки на его глазах не было, обнажив пустые глазницы, а символ на лбу горел синим пламенем.

Амбулас рванул что было сил. Лестница, коридор — он вылетел наружу. Но на улице не было ни Вьербуна, ни кареты. Он побежал куда глаза глядят, но остановился у обрыва: храм и небольшая площадь вокруг него парили высоко над землёй. А когда он обернулся, храм уже был охвачен пламенем от основания до самой крыши. Только одна башня, нелепо прислонившаяся к правому углу здания, мрачно возвышалась над рушащимися стенами. Всё вокруг было подсвечено оранжевым заревом.

Язык пламени вырвался из массы одного яркого пятна и приземлился рядом с Амбуласом. Огонь потух, оставив за собой клуб дыма, из которого появилось змееподобное существо с матовой чешуёй.

Воспоминания нахлынули лавиной. Амбулас теперь был окончательно уверен: всё вокруг — не взаправду. Память об отце, о доме — ложь. Это был сон внутри кошмара, воссозданный зловещим существом. Оно дурманило, хотело запутать его, — и он почти поверил, пусть и с долей подозрения. Но что-то помешало осуществить задуманное злом.

Ярость захлестнула его. В руках сам собой возник меч; цепь обвила запястье. Амбулас смотрел в бесцветные глаза чудовища, а оно разинуло пасть, вывалило змеиный язык и заговорило с ним:

— Недостаточно я тебя мучил, гонял из угла в угол, унижал. Ты оказался куда более ловким, чем я рассчитывал. Заслужил бы моё признание — будь я не я. Но я предлагаю тебе сразиться. Награда — жизнь этого ребёнка. Ты ведь за этим пришёл?

Грудная клетка демона с влажным, отвратительным треском разошлась на две половинки, будто раскрылись створки гигантского капкана. Внутри, опутанная чёрными, пульсирующими жилами, лежала связанная девочка. Она была неподвижна, только слабое дыхание, едва приподнимавшее грудь, говорило о том, что она ещё жива. Белокурые волосы слиплись от слизи, лицо было бледным, как бумага. Чёрные жилы обвивали её запястья, щиколотки, горло — они пульсировали в такт биению сердца демона. Одно целое. Один организм.

— Милое дитятко, — проворковал демон, скаля клыки в мерзкой, самодовольной ухмылке. Слюна капала с его языка, оставляя на камнях дымящиеся пятна. — Её разум — как мягкая глина, а нежная плоть так и манит. Так легко поддаётся. Так сладко пахнет. — Он склонил голову набок, разглядывая Амбуласа с издёвкой. — Хотя, знаешь, я, пожалуй, откушу маленький кусочек прямо сейчас. Совсем крошечный. Чтобы ты видел. Чтобы ты слышал, как хрустят её косточки.

— Отпусти её! — закричал Амбулас, и голос его сорвался на ярость. — Ты наигрался вдоволь! Исчезни! Оставь Лучезарный в покое! Оставь этих людей!

Чудище расхохоталось — громко, раскатисто, запрокинув голову. Смех его эхом заметался среди руин, отразился от пылающих стен, вернулся, многократно усиленный.

— Ты считаешь меня грандиозным творцом кошмаров? — прорычало оно, отсмеявшись. — О, я польщён! Искренне польщён. Но ты поторопился, маленький человечек. Я — лишь «шут» при дворе большего ума. Фигура на доске. Марионетка в умелых руках. — Оно наклонилось ближе, и жёлтые глаза его вспыхнули недобрым огнём. — А «король» сейчас наблюдает за нами. Прямо сейчас. И потешается. Что ж, наигрались мы славно — ты и я, я и ты. Давай же вкусим десерт. Жаль только, что сознание людей так хрупко. Ломается раньше, чем успеваешь насладиться.

Грудная клетка захлопнулась с влажным, отвратительным щелчком — будто захлопнулась гигантская пасть. Чудовище прыгнуло, оттолкнувшись всеми лапами разом, и воздух засвистел, расступаясь перед его тушей. Амбулас ждал этого: он отбил атаку мечом — сталь лязгнула о когти, высекая сноп искр, — и ударил сам, целясь в голову, чтобы не задеть ребёнка, спрятанного в грудной клетке. Клинок рассёк плечо, демон зашипел — пронзительно, яростно, — и отскочил в сторону, припадая на раненую лапу. Чёрная кровь закапала на камень, прожигая в нём дымящиеся дыры.

И вдруг он начал расти.

Это было не постепенное увеличение — нет, тварь менялась рывками, судорожно, будто что-то внутри неё рвалось наружу. Кости хрустели, перестраиваясь, кожа натягивалась и лопалась, обнажая чёрную матовую чешую. Ноги сплелись в единый хвост — длинный, мускулистый, увенчанный костяным навершием, похожим на булаву. Тело вытянулось, изгибаясь волнами, из спины выступили костяные гребни. Теперь перед Амбуласом была гигантская змея — не меньше десяти метров в длину, толщиной с телеграфный столб. Её пасть разверзлась, обнажая четыре ряда клыков — кривых, как ятаганы, истекающих ядом. Глаза — два жёлтых прожектора — уставились на человека с холодной, расчётливой ненавистью.

Она атаковала без предупреждения.

Свистящий выпад — голова змеи метнулась вперёд, как спущенная пружина. Амбулас едва успел уклониться: клыки лязгнули в том месте, где только что была его грудь. Он рубанул в ответ — клинок скользнул по чешуе, оставив неглубокую царапину. Чешуя была прочной, как броня. Снова выпад, снова уклонение, контрвыпад — на этот раз удалось задеть край пасти. Змей зашипел и отпрянул, мотая головой.

Амбулас крутанулся волчком, вложив в движение всю инерцию тела, и прочертил лезвием смертельный полукруг — клинок наконец встретил сопротивление, раздался влажный звук рвущейся плоти, рукоять потеплела от чёрной крови. Змей взревел — низко, утробно, — и отшатнулся. На боку его зияла глубокая рана, из которой хлестала кровь.

Но лёгкость оказалась обманчивой.

Змей, нелепо, почти издевательски дёрнувшись боком, скакнул вперёд — и с неожиданной, чудовищной силой ударил хвостом. Костяное навершие врезалось Амбуласу в грудь, он не успел уклониться. Удар смёл его, как ураган сметает щепку, — протащил по земле, переворачивая, ломая рёбра даже сквозь броню. Из лёгких вышибло воздух. Перед глазами вспыхнули искры. Он сгруппировался в воздухе — чисто инстинктивно, тело сработало быстрее разума, — и при падении не разбился насмерть. Это его и спасло. Тварь прыгнула следом, намереваясь растерзать сбитого с ног, — но напоролась на остриё клинка, который Амбулас выставил перед собой в последний миг. Лезвие вошло глубоко в нижнюю челюсть. Змей взвыл, забрызгав всё вокруг чёрной кровью.

Амбулас откатился в сторону, чувствуя, как горят рёбра и пульсирует боль в левом плече. Вскочил на ноги, пошатнувшись. Попытался добить — замахнулся для решающего удара, — но демон уже оправился. Его жёлтые глаза вспыхнули яростью, он отпрянул, заложил петлю, готовя новую атаку.

И тут за его спиной сгустился мрак.

— Кар-р! — Ворон спикировал с неба, как чёрная молния. Он впился когтями в голову змея — прямо в глаз, — и начал рвать плоть острым, как бритва, клювом. Клочья чешуи, брызги крови; змей забился, замотал головой, пытаясь сбросить птицу, но ворон держался мёртвой хваткой.

— Друг! — воскликнул Амбулас, и в этом крике смешались радость, облегчение и боль.

Он сконцентрировал энергию — синее сияние пробежало по клинку, загудело, — и бросился в атаку, пытаясь вонзить меч в шею твари. Но змей, даже ослеплённый на один глаз, почуял опасность: он перекатился на другой бок, резко, всем весом, — и земля ушла из-под ног Амбуласа. Его руку вывернуло в болезненном заломе; меч выпал, зазвенев о камень. Ворон, не удержавшись, взмыл обратно в небо — но сделал круг, готовый к новой атаке.

Амбулас вскочил. Левая рука висела плетью, правая судорожно нащупывала рукоять. Оба противника выбились из сил, тяжело дышали — человек и змей, замершие друг напротив друга посреди пылающих руин. Но змей первым перевёл дух. Его жёлтый глаз вспыхнул: он ринулся в атаку, и удары посыпались с невероятной скоростью, с самых непредсказуемых направлений — голова, хвост, снова голова, снова хвост, — сливаясь в один непрерывный, смертоносный танец. Вертясь юлой, пригибаясь, уходя перекатами, Амбулас уклонялся, ища момент для контратаки. Но враг не давал ни шанса. Костяное навершие хвоста рассекло воздух у самого виска, клыки лязгнули в миллиметре от бедра. Лёгкие раны на левой руке и бедре кровоточили; силы покидали тело с каждой каплей.

Вдруг змей зашипел и осёкся — ворон снова бросился в атаку. Птица спикировала на уцелевший глаз, целясь клювом, и тварь на миг отвлеклась, мотнув головой. Этого мига хватило. Амбулас метнул крюк в сторону — цепь просвистела, обвилась вокруг каменной иглы разрушенной башни, — и, дождавшись, пока крюк вцепится намертво, взмыл в воздух. Ветер ударил в лицо; тело пронеслось над головой твари. Пролетая над ней — в этот краткий, растянувшийся в вечность миг, — он спустил цепь, перехватил меч обеими руками и самым кончиком клинка рассёк врагу череп. Лезвие вошло точно в стык костяных пластин — единственное уязвимое место.

Кровь брызнула во все стороны фонтаном. Змей рухнул — тяжело, всей массой, сотрясая землю.

Тело его сужалось, дёргаясь в агонии, возвращаясь к первоначальному облику. Чешуя осыпалась, хвост разделился на ноги, костяные гребни втянулись обратно. Перед Амбуласом снова лежало человекоподобное существо — изломанное, окровавленное, но ещё живое. Грудь его тяжело вздымалась; из пасти текла чёрная кровь. Жёлтые глаза смотрели на победителя с недоумением и ненавистью.

Амбулас подошёл осторожно, не сводя с врага глаз. Меч он держал наготове. Без капли жалости — с той холодной, выверенной беспощадностью, которую воспитывал в себе годами, — он рассёк ему брюхо, а обратным движением, снизу вверх, — череп надвое. Предсмертный вой прокатился над пустырём, отразился от руин и затих где-то вдали, под равнодушным багровым небом.

Ворон, сидевший на обломке стены, проводил его взглядом и одобрительно каркнул. Битва была окончена.

— Кар-кар! — Ворон прощально крикнул и исчез.

Амбулас отбросил меч. Клинок со звоном ударился о камень и затих. Он упал на колени — ноги подкосились сами собой, — и голыми руками, без страха и брезгливости, принялся разрывать останки чудовища. Пальцы скользили в горячей слизи, ногти ломались о кости, но он не останавливался. Рвал, проламывал, отбрасывал в стороны осколки рёбер и обрывки плоти. Через тошнотворный запах — сладковатый, удушливый, как гниющая плоть вперемешку с серой, — через горячую, обжигающую кожу слизь, через хруст костей и чавканье внутренностей он пробирался всё глубже и глубже, пока не добрался до тела Аюны.

Девочка лежала, свернувшись калачиком, в самом центре этой мерзости — как птенец в разорённом гнезде. Она была бледна, почти прозрачна, синеватые вены проступали сквозь тонкую кожу. Но она дышала — слабо, едва заметно, но дышала. Волосы слиплись от пота и слизи, кожа была покрыта алой прозрачной плёнкой, как новорождённый младенец. А на шее — на тонкой серебряной цепочке — висел его треснутый амулет. Тот самый, что она забрала в начале кошмара. Тот самый, что должен был защищать его самого. Она сберегла его. И он сберёг её.

Он прижал её к груди — осторожно, как величайшую драгоценность, — и зарыдал в голос. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с кровью и грязью, плечи тряслись, дыхание перехватывало. Он не плакал так с детства — с тех пор, как ночами звал родителей, которые не могли прийти. Сейчас он даже не пытался сдерживаться. Он оглядывался на каждый шорох, опасаясь новой угрозы, всё ещё не веря, что кошмар закончился. Но всё было тихо. Только пламя трещало в руинах храма, догорая.

Такого он и вообразить не мог. Все предыдущие кошмары — спонтанная защита, тяга к выживанию, слепое, инстинктивное сопротивление. Но здесь, в сознании Аюны, поселился самый настоящий демон. Мыслящий, говорящий, играющий. Он вёл с ним диалог, ставил ловушки, наслаждался процессом. У него был интеллект. Воля. И у него был создатель. От одной мысли о том, на что способен этот «больший ум» — тот, кого демон назвал «королём», — перехватывало дыхание, а по спине бежал холод. Если шут был настолько силён, то каков же король?

Аюна почти не дышала. Грудь её вздымалась так слабо, что он едва мог уловить движение. Разбудить её сейчас — жестоко, немыслимо: она слишком слаба, она не сможет очнуться. А это значило, что выбора у них нет. Либо они навечно застрянут здесь вдвоём — спаситель и спасённая, — либо ему придётся спастись одному, если амулет ещё действует. Если он вообще действует.

Он сжал амулет в кулаке, прижался губами к её лбу. «Прости», — прошептал он. И в этот миг с неба спустился клубок света.

Он возник из ниоткуда — мягкий, голубоватый, как светлячок в летних сумерках. Коснулся земли — и прогремела вспышка. Пламя погасло разом, будто его задули, хлынул ливень — чистый, холодный, пахнущий озоном и свежестью, — и один за другим раскатились удары грома, сотрясая землю. Амбулас сжал меч, подобрался, тяжело поднялся на ноги. Сил почти не осталось — каждая мышца ныла, каждая кость протестовала, — но он встал в боевую стойку, выставил клинок перед собой и открыл глаза, готовый к новой битве.

Перед ним был не враг.

Голубоватый призрачный сгусток, сотканный из света и тумана, принял знакомые очертания. Лось. Огромный, величественный, с раскидистыми рогами, светящимися изнутри. Спутник-талисман Каны. Тот самый, что сопровождал её в странствиях по чужим разумам. Как он мог оказаться здесь? Как?

Амбулас, словно увидев родную мать после долгой, безнадёжной разлуки, потянулся к нему — но отдёрнул руку, вспомнив о девочке. Сначала — она. Всегда — сначала она.

Тогда лось подошёл сам. Медленно, величаво, не сводя с Амбуласа своих светящихся, мудрых глаз. Тело его растянулось в светящийся круг, закружилось, загудело — и вот уже вокруг них завертелся ураган из света и тумана. Всё вокруг засверкало, загрохотало, зажужжало; слепящий свет накрыл их обоих, стирая очертания, заглушая звуки, растворяя боль и страх.

Вспышка — и тишина. Глубокая, как вода. Тёплая, как материнские руки.

***

Пробуждение после тягостного, болезненного забытья всегда мучительно. Но когда тебя немилосердно трясут чьи-то руки, когда вокруг встревоженно галдят, а ноздри щекочет запах крови — к дурному самочувствию добавляется ещё и мерзкий привкус паники.

Сознание Амбуласа возвращалось медленно, словно он всплывал из глубины реки: вода постепенно светлела, звуки набирали силу, и вожделенная поверхность приближалась с каждым гребком — всё ближе, всё ярче, — пока он наконец не вынырнул, заглатывая воздух широко раскрытым ртом. Окружающий мир принимал его неторопливо, шаг за шагом возвращая отмеренные порции прежних чувств.

— Воды… Подайте воды… — Слова с трудом проталкивались сквозь окаменевшие губы. Сердце колотилось как бешеное. — Девочка! Где она?

Рядом зашевелились. В рот упало несколько капель — мало, но жжение немного отступило.

— Смилуйтесь, дайте ему напиться! — прозвенел тонкий голосок. — Ему очень плохо.

— Достаточно, — прервал мужской шёпот. — Обильное питьё вызовет рвоту. Покиньте комнату, я вас позову.

— Элиан, не переживай. Амбус очнулся — это уже важный знак, — раздался третий голос, женский.

Девичий плач, хлопок двери. Тишина.

— Амбулас, вы помните меня? Знаете, где вы находитесь?

Он попытался сосредоточиться. Сознание казалось слабым огоньком свечи, кланяющимся каждому сквозняку.

— Что произошло со мной?

Мужчина склонился и зашептал:

— Вы справились, господин Интенегри. С девочкой всё хорошо. Она здорова и бодро держится на ногах. Давайте последуем её примеру.

Пахло мылом и лекарствами — лекарь.

— Помогите сесть.

Он сморщился от боли, но сел. Открыл глаза. Вся одежда в крови, вокруг — пятна. За окном то ли утро, то ли день. В комнате — расправленные кровати, на столе еда, горит камин.

— Девочка точно здорова? Где она?

— Играет в холле. Вокруг неё взрослые. И ваша бабушка пожаловала. Прекрасная женщина — я бы скорее спутал её с вашей матушкой, чем с бабушкой.

— Кана здесь? — обрадовался Амбулас. — Когда она успела?

— Всего пару дней спустя, как ваше письмо передали извозчику. Ринулась сразу к вам на подмогу. Аюна пришла в сознание спустя еще сутки. Через следующие недели две — вы.

Амбулас вскочил на ноги. Тело забила дрожь. Он подошёл к зеркалу: исхудавший, бледный, заросший щетиной. Кровоподтёки и синяки по всему телу.

— Пару недель покоя и диеты приведут вас в порядок, — поспешил ободрить лекарь. — Удивительно, что вы уже встали. Умойтесь, побрейтесь — вас заждались.

Амбулас привёл себя в порядок и спустился вниз. Его появление заметили не сразу. В холле топилась печь, на ковре перед ней играла с куклами Аюна. В кресле сидел незнакомый крупный мужчина с книгой, на диване — Кана, а рядом Элиан, положившая голову ей на колени.

В углу, у самого камина, стояла плетёная колыбель — старая, должно быть, найденная в одном из опустевших домов. Внутри, укутанный в несколько слоёв одеял, спал младенец. Крошечное личико, сморщенное и безмятежное, кулачки прижаты к груди. Ребёнок Партумэй.

Девочка заметила его первая — испуганно отбросила игрушки и спряталась за кресло. Мужчина вскочил, бросился к Амбуласу и принялся трясти его руку:

— Господин Интенегри! Я Алетт. Вы не помните? Вы спасли мне жизнь, когда меня подкосила болезнь. Спасибо! Огромное спасибо! Как ваше здоровье? Вы голодны? Устали? Я так молился за вас!

— Алетт, отстань с расспросами, — мягко вмешалась Кана, отодвинула его и обняла Амбуласа. — Знаю, ты не выносишь объятий, Амбус, но потерпи — бабка соскучилась. — Она оглядела его. — Худоба тебе не к лицу. Но я горжусь тобой.

— Я тоже рад тебя видеть. Скажи, это ты помогла нам выбраться?

— Об этом поговорим позже. А сейчас с тобой хочет познакомиться одна малютка. — Кана подозвала Аюну. Девочка выбежала и тут же спряталась за её спиной. — Ох, трусишка! Все уши прожужжала: «Когда он проснётся?», «Почему так долго спит?», «Я хочу познакомиться!»

Амбулас присел на корточки и улыбнулся:

— Ты очень смелая и сильная, Аюна. Мы с тобой многое прошли. Страх тебе не почём.

— Она ещё столько рисунков сделала, где ты изображён, — тихо добавила Элиан. Она сидела на диване и смотрела на Амбуласа сияющими глазами, на щеках горел румянец.

— Обязательно посмотрим. Рад слышать твой голос, Элиан. — От этих слов щёки девушки загорелись ещё ярче. — Я каждому уделю время. Но сначала хочу встретиться с Губернатором. Надо выяснить, на какой земле стоит Лучезарный. Есть ещё больные? Я упустил много времени. Конечно же, есть, о чём это я…

— Амбулас, миленький… — Элиан встала, но её прервала Кана.

— Амбус. Сейчас ты никому не сможешь помочь.

— Что ты хочешь сказать? — Парень переводил взгляд с одного лица на другое.

— Амбус. Урбэм спит. Все в этом городе спят.