Сова и хлеб

Пролог

В день третий месяца второго сезона половодья года девятого в белый город Уасет[1] вернулись корабли, за год до того ушедшие на юг искать Землю Бога. Все пять, длинные, стройные, ничуть не потрепанные ветром и волной, они медленно шли по Великой реке[2], и в воздухе вокруг отчетливо пахло сладкой смолой, главным сокровищем Пунта, Земли Бога. Обнаженные спины гребцов отливали влажной медью под лучами злого летнего солнца, суетилась команда, разбирая причальные канаты.

На носу первого корабля сидел, изрядно мешая работе, Нехси, Носитель царской печати, человек, возглавивший этот поход. Как ни старался он казаться бесстрастным, полные губы сами собой кривились в довольной улыбке. Не ему ли ее величество Мааткара, да будет она жива, здорова и невредима, год назад отдала под начало пять кораблей и две сотни людей, выбрав его из многих и многих? Не он ли в одиночку провел их по Великому зеленому морю[3], избегнув и бурь, и страшных бродячих волн в два десятка локтей, и хищных рыб с веретенообразными телами и вонючим мясом? Не он ли шел впереди всех по чужой жаркой земле, где люди селятся на деревьях, как птицы? Шел — и не боялся чужих ножей и копий. Не его ли почтительно встретил царь Пунта и его жена — отвратительно жирная, похожая то ли на карлика Беса, то ли на злобного речного бегемота? Разве не склонились они перед величием владыки Двух земель[4], разве не признали себя его слугами? Разве не жил Нехси в их хижине, подобной пчелиному улью, разве не воздавали ему почести, равные царским? Разве не вез он в Уасет драгоценную смирну и ладан, и другие благовонные смолы, и дерево, черное, как кожа нубийских наемников, и другое дерево, идущее на строительство кораблей, и слоновьи бивни, и шкуры царственного леопарда, и жирафьи хвосты, и золото, и краску для глаз, и невиданных животных для царского двора, и стройных остроухих собак с золотой шерстью, так похожих на бога Инпу[5], и другие прекрасные вещи? Разве не его встречает весь белый город?

Весточку о точном часе прибытия кораблей он благоразумно отправил заранее, и на берегу у пристани толпились, кажется, все, кто не был занят делом в этот утомительно знойный день, и конечно те, кто обязан был присутствовать здесь по долгу службы. Но восхищение простолюдинов не волновало Нехси — сейчас, оставив команду разгружать корабли под бдительным надзором писца царской казны, он отправится прямиком во дворец.

Пусть великому царю Мааткара Хатшепсут, да будет она жива, здорова и невредима, и негоже ожидать своего верного слугу на пристани, она примет его немедленно, только тем и показав свое нетерпение. Совсем скоро, еще до заката солнца, он бросится ниц перед троном, и невозмутимое, как погребальная маска, и такое же прекрасное, лицо живого бога дрогнет почти человеческой радостью. К вечеру Носитель царской печати Нехси прибавит к своему имени еще титул-другой — успех похода в Землю Бога превзошел все ожидания.

…Мягкий удар нарушил размышления Нехси — корабль ткнулся носом в причал, на берегу поймали канаты, загомонила толпа, раздались приветственные крики, и Носитель царской печати поспешно принял надменный и отстраненный вид. Он первым сошел на землю, принужденно улыбаясь взревевшей черни. Дружески поздоровался с писцом царской казны, встречавшему его у самого причала, и препоручил его своему ближайшему помощнику Небмени. И, не теряя времени, направился в сторону дворца — грузом займется Небмени, боги подождут, домашние тем более, но заставлять ждать царя никак нельзя. Она и без того ожидала этого целый год.

Толпа расступалась перед Нехси, но он все равно привычным жестом прижимал руки к телу, опасаясь за тяжелые дорогие браслеты, и внимательно смотрел, куда ставит ногу — навыки жизни в шумном столичном городе никуда не делись за год.

Вечером, должно быть, будет праздник во дворце. И уж наверное, в городе — двести десять моряков вернулись не только живыми, но и изрядно разбогатевшими, то-то радость для двухсот десяти семей.

И никому — ни Нехси, ни команде, ни горожанам, ни чиновникам, яростно спорившим с Небмени, ни царю Мааткара — не было дела до молодого парня, тихо стоявшего у самого причала и мрачно смотревшего на корабли. То есть до Хора Канехет-хаиме-Уасета, Хора в Золоте Джосера-хау, Двух владычиц Уах-несит, царя и государя Менхеперра, сына Ра Тутмоса, да будет он жив, здрав и невредим. Почти никто не узнавал живого бога, самим Амоном назначенного владеть Двумя землями, и уж точно никто не замечал.

Менхеперра, Тутмосу, едва минуло двадцать лет, одиннадцать из них он был царем, и девять из этих одиннадцати — не был. На троне его деда восседала женщина. Жена прежнего царя и мачеха нынешнего. Пусть она и называла себя царем, пусть приказывала изображать себя в полном царском уборе, пусть ставила свои статуи в образе бога Усира — все равно она оставалась всего лишь женщиной. Недолго боги будут терпеть такое нарушение мирового порядка Маат...

Но пока владыке Двух земель оставалось немногое. Приносить жертвы на храмовых праздниках, стоя за спиной мачехи — и то в нужные дни она старалась услать его подальше. Надевать синюю корону войны и вести за собой войска, когда бунтовали жители пустынь. Много ли славы добудешь, усмиряя крошечные племена жалких кочевников? А еще что? Бить уток в камышах, стрелять из лука, править колесницей… Любить молоденьких наложниц из стран Хару и Речену. Работать с глиной в уединенных покоях — и скрывать это, ведь не подобают царю такие занятия. Хотя не из глины ли бог Хнум слепил людей? Читать рукописи Дома жизни. И, конечно, мечтать о далеких странах.

Менхеперра, да будет он жив, здрав и невредим, очень хорошо помнил, как впервые узнал о земле Пунт. Был он совсем ребенком и только учился разбирать священные знаки. И когда жирно блестящие черные жучки, копошащиеся на гладком зеленоватом листе, вдруг сложились в слова сказки, много раз слышанной от кормилицы, он испытал невиданное прежде потрясение. Как будто распахнулись перед ним ворота в иную, светлую и прекрасную страну, где нет примеров на сложение и вредной сестры Нефрура, которая не чинится расцарапать лицо будущему царю. Зато в той стране были бескрайние зеленые волны, и смелые дружинники, и чудесные приключения — и никому, кроме него, не было туда ходу. До сих пор царь в горькую минуту предпочитал не услаждать себя музыкантшами, танцовщицами и акробатками, а брать упругий свиток папируса — и уходить на время за пределы Двух земель. Иногда ему хотелось даже развести чернил и самому начертать историю, возникающую у него в голове, но останавливал страх и мысль о небывалом кощунстве — как же это, дать имя и жизнь человеку, который не жил на земле?

Тутмос медленно двинулся прочь от причала, вверх по истертым ступеням. В город. В город, который должен падать перед ним ниц — и не падает. Не узнает и не признает своего царя. Менхеперра не верил в поход, отправленный мачехой. Он слишком хорошо помнил, какие испытания выпали на долю древних моряков, прежде чем они сумели прорваться в Землю бога. Корабли Нехси вернулись нетронутыми, совершив приятную прогулку по Великому зеленому морю. Да, корабли нагружены сокровищами — но они заплатили за них. Царь знал, чувствовал, что населенная краснокожими людьми страна Пунт, лежащая далеко на юге — это всего лишь еще одно племя данников, а великая, таинственная Земля бога, где живут золотые змеи, где реки текут молоком и медом, где растут невиданные деревья, откуда берет начало Великая река — эта страна еще ждет того, кто сумеет ее найти.

Царь тяжелыми, небыстрыми шагами шел к рынку, думая выпить вина или браги, послушать, что говорят люди. Он не боялся, что его узнают, и от этого было горько. А во дворце обойдутся без него. Да и не хотел он смотреть, как возносят хвалу мачехе, как чествуют Нехси, как напиваются писцы и моряки.

— Разве же в Земле бога побывали наши корабли? — послышалось от обочины дороги.

От неожиданности Тутмос споткнулся. Обернулся. Прямо на присыпанном песком камне сидел старик с арфой в руках. Не из тех, кто играет на царских пирах, получая за это золото, нет. Уличный музыкант, сказитель, слушатели которого могут дать ему разве что лепешку или полоску сушеного мяса. Но вокруг него собралась изрядная толпа, человек в пятнадцать — кто же откажется позлословить о царском дворе? Тутмос протолкался к арфисту, даже не морщась от людских прикосновений[6] и не замечая смешанного запаха рыбы[7], чеснока и дешевых притираний.

— Что ты говоришь, старик?

Арфист вздрогнул и поднял голову, уставившись на царя страшными проваленными глазами в жемчужных бельмах. Тутмос поежился — ему показалось, что явный слепец видит его и знает, кто он.

— Земля бога лежит в Дуате, — нараспев произнес он. Голос хрипел и дрожал, как у всех стариков, но арфиста явно учили с ним обращаться, и учили очень хорошо. — Земля бога лежит рядом с полями Иалу. Как же дойти туда на обычном корабле?

Тутмос хорошо помнил «Послание из сокрытого чертога», книгу, описывающую Дуат, царство, где Усир[8] правит мертвыми. Но откуда его знать уличному музыканту? Не доводилось ли ему бывать в Доме жизни, пока глаза не перестали видеть? Но и в "Послании" не говорилось, как попасть в Дуат живому, куда плыть, чтобы привести корабль туда. А барка солнечного бога заходит в Дуат каждый вечер — значит, путь в него открыт.

— Сказки не лгут, — продолжал арфист, — сказки не лгут. В Землю бога можно дойти по морю — если она захочет принять тебя. Нужен ключ.

— Ключ? — Тутмос уже забыл, что вокруг стоят люди, которым нет никакого дела до его мечтаний, но они были.

— Какой еще ключ! Спой лучше песню, старик! — вмешался кто-то.

— Ключ — сокровище родом из Земли бога, которое стремится туда вернуться, — неторопливо пояснил арфист, — но если кто в Черной земле знает это, то только живой бог.

Что?!

А арфист провел пальцами по струнам и негромко стал выпевать слова древней сказки о человеке, побывавшем в прекрасной и таинственной Земле бога, сказки о моряке, потерпевшем кораблекрушение.

—…и знали они небо, и знали они землю, и были сердца их, как сердца львов.

Тутмос закрыл глаза, гася в себе невыносимую злобу. Он не увидел, как неуклюже повернулся старый арфист, и тень его, вычерченная солнцем на белом камне, стала странно напоминать хищную длинноклювую птицу.

[1] Впоследствии греки называли его Фивами. Здесь и далее используются известные нам древнеегипетские названия, транскрибированные по правилам так называемого «школьного чтения». К реальному звучанию египетских слов они, к сожалению, имеют весьма отдаленное отношение.

[2] Нил

[3] Египетское название Красного моря

[4] Одно из названий египетского государства

[5] Анубис

[6] Вообще-то прикасаться к царю было нельзя ни в коем случае. В древности за это даже казнили.

[7] По еще менее понятной ритуальной причине рыбы египетские цари не ели.

[8] Осирис

Часть первая

Эта история началась в 188* году, когда я находился в отпуске после ранения. Война в Афганистане не дала мне ни карьеры, ни почестей — пусть пуля, попавшая чуть выше колена, и не оставила меня непоправимо хромым, но ходил я с определенным трудом, а спускаясь по лестнице или садясь в кресло, с трудом удерживался, чтобы не вскрикнуть от боли.

Вернувшись в Англию, измученный раной и морской болезнью, я узнал, что девушка, на взаимность которой я имел некоторые основания рассчитывать, даже и не думала ожидать, когда я вернусь из колоний. Она вышла замуж, и муж ее был значительно богаче меня, имел определенное положение в обществе и не припадал нелепо на одну ногу. Более в Англии меня не держало ничего, родители давно умерли, сестра была счастливо замужем и не интересовалась непутевым младшим братом, университетских друзей служба короне разбросала по всему миру, поэтому я принял решение уехать куда-нибудь врачевать свои телесные и душевные недуги.

Наверное, стоило предпочесть любой из английских курортов — Бат, Блэкпул или Скарборо, или же остановиться на Карслбаде, Ривьере или Бадене. Горячие источники успокоили бы боль в ноге, а общественные балы, выставки или пусть даже выступления какого-нибудь Чудо-ребенка или бродячего чревовещателя — отвлекли бы от горьких мыслей. Купальные лифты, девушки в пляжных панталончиках, киоски с мороженым и креветками, концерты классической музыки, карусели, распродажи фарфоровых безделушек… Натужное веселье обязательно на курортах так же, как и в Рождество, и вся эта шумная дешевая мишура, вызывающая головную боль, назначена помогать нам в этом. Но если человек мизантропичен от природы, да и еще и столкнулся с каким-либо настоящим несчастьем в тот момент и в тех обстоятельствах, когда общество предписывает ему веселиться, пользы и удовольствия это не принесет ни ему, ни обществу.

Примерно из этих соображений мой выбор пал на Иерусалим. Возможно, Палестина — не лучшая страна для того, кто только что вернулся из колоний и не успел еще заскучать по жаре, плохой, грязной воде и туземцам. Но, честно говоря, я надеялся найти в древнем священном городе успокоение и ответы на многие вопросы. (Да и нога в тамошнем сухом климате, наверное, ныла бы меньше, чем в промозглом Лондоне, где даже летом не бывает солнца).

Как любой представитель христианской цивилизации, я испытываю некоторый внутренний трепет перед новозаветной историей, пусть жизнь и делает невозможным следование евангельской морали, а английская церковь не требует от своих прихожан особого благочестия. Но мысль о том, что где-то лежат камни, по которым ходил Спаситель, что прожившие восемнадцать веков оливы так и растут в Гефсиманском саду, что по Крестному пути может пройти любой, а чтобы посмотреть на Гроб Господень, войны за которой несравнимы по величине и жестокости с войнами за наши колонии, достаточно лишь заплатить умеренную сумму за билет — эта мысль поселяет в душе странное благоговение и беспримерную уверенность в реальности сказанного в Писании.

На средневековых картах Иерусалим изображался в центре мира. И с той самой секунды, когда я сошел на берег в порту Яффо, древнего города крестоносцев, меня не покидало странное ощущение, что эти карты не лгали. Пусть Яффо предстал передо мной нагромождением желто-серых камней, присыпанных пылью, пусть солнечный свет, отражаясь от этих камней, резал глаза, и вездесущая сухая пыль лезла в нос и рот, не давая дышать, пусть на улицах, куда ни посмотри, лежали гниющие отбросы, как в самых мерзких закоулках Уайтчепела, пусть нестерпимо пахло нечистотами, тухлой рыбой и разлагающимися водорослями, да еще и прибавлялся к этому своеобразный запах арабов — масла, которое они используют для волос, жареной на углях требухи, и каких-то удушающих благовоний. А при виде многочисленных турков очень не хотелось вынимать руку из кармана, где лежал револьвер. И это уже не говоря о том, что царящий в порту шум — крики рыбаков, грузчиков, верблюжий рев, да еще плывущий над всем этим заунывный призыв муэдзина — человека с чуть более чувствительными ушами уложил бы в обморок.

Морское путешествие немного успокоило расстроенные нервы, иначе порт Яффо, наверное, показался бы мне адом. Но даже в этом аду непонятным образом чувствовалась близость сердца мира. Может быть, дело было во множестве паломников, а может быть, действительно витала над Святой землей какая-то благодать.

Где-то я слышал разговоры, что в Палестине планируют постройку железной дороги, но пока ее не было и в помине, и пришлось удовлетвориться местом в дилижансе. Назвать это сорокапятимильное путешествие приятным не отважился бы никто, но наконец закончилось и оно, и я оказался у врат старого города Иерусалима, прямо под вывеской агентства Кука.

Следующие несколько недель я провел весьма приятно. Жил я, понятно, в христианском квартале, бродил по сухим горячим улицам, прошел Крестным путем, целый день просидел в Храме Гроба, поняв наконец, что послужило причиной жесточайших войн древности — смысл, высший и недоступный, был в этом камне и был понятен каждому, кому довелось его видеть. Пожалуй, более я не видал на земле ничего, сравнимого по значительности со скромной плитой пожелтевшего мрамора, треснувшей посередине. Я гулял в Гефсиманском саду, и вообще изучил, кажется, решительно все новозаветные места. Особенно поразила меня недавно сооруженная часовня Pater noster, на стенах которой была начертана соответствующая молитва едва ли на всех европейских языках. Видел великую реку Иордан — честное слово, в Англии такому ручейку постыдились бы давать имя — пил густой и сладкий турецкий кофе, взглянул на чтимую евреями стену и вообще вел себя как образцовый турист.

И потихоньку начинал скучать.

Иерусалим совсем невелик, хоть и грандиозен. Обычных курортных развлечений ждать тут было нельзя, девушек своих турки затягивают в черное, оставляя открытыми только глаза, за морскими купаниями пришлось бы куда-то еще ехать (впрочем, есть ли здесь вообще морские купания?), общества в гостинице не было никакого, и я начинал уж подумывать о том, чтобы предпринять еще одно небольшое путешествие и перебраться в Дамаск.

Ранним утром я прогуливался по арабскому кварталу — ближе к полудню становилось невыносимо жарко и приходилось возвращаться в гостиницу под защиту толстых стен с крошечными окнами.

Арабский квартал отличается тем, что на каждой, пусть и почти незаметной улочке, стоят бесконечные лавки — со съестным, готовой одеждой, специями, духами, оружием, разнообразными безделушками, иногда даже книгами. От запахов воздух казался густым — першило в горле от сотен видов перца и других специй, отдавали прогорклым маслом духи, сладко гнили помятые фрукты, и еще пахло свежим мягким хлебом, и этот запах почему-то напоминал о дальней дороге. Торговцы не стеснялись дергать меня за одежду и за руки и беззастенчиво кричали прямо в ухо. Да уж, даже старьевщики с Петтикоут-лейн такого себе не позволяют. Уже почти твердо решив уехать из Палестины, я подыскивал себе какую-нибудь вещицу на память об этой поездке.

Большая часть этих вещиц была сделана ужасающе грубо и небрежно. Определенной дикарской прелестью обладали разве что женские украшения из необработанных камней, но мне, увы, некому было их дарить. В конце концов меня занесло в довольно большую лавку — по крайней мере, в нее можно было зайти, а не просто покопаться в разложенном прямо на мостовой товаре — заполненную старинными вещами чуть более тонкой работы. Да и хозяин не имел премерзкой обезьяньей манеры восточных торговцев. Он только степенно кивнул мне и даже предложил кофе.

От кофе я отказался, принявшись рассматривать выставленные objet d'art, и скоро проникся смутным уважением к хозяину. Жизнь в окружении таких вещей не могла не наложить на него отпечатка — или же наоборот, он изначально создавал эту лавку в соответствии с врожденным своим тонким вкусом. Такой восток нравился мне много больше, он вызывал в памяти сказки тысячи и одной ночи, а отнюдь не службу в колониях, приятных воспоминаний оставившую мало.

Даже пахло здесь не так, как во всем остальном квартале. Этот запах показался мне вдруг запахом самого старого Иерусалима — то ли нагретой пыли и камня, то ли ладана или какого-то еще церковного благовония, то ли самой древности. Наверное, так пахнет в гробницах египетских фараонов, разве что там жарче и воздух затхл.

Вещи здесь были не навалены беспорядочными горами на зеленоватых от старости медных подносах, а лежали каждая по отдельности на обтянутых вытертым бархатом ступенчатых постаментах. Во всей лавке не было ничего яркого, кричащего — ни цветастых тканей, ни расписных тарелок, ни изразцов, ни стеклянных бус — только приглушенные тона старого, поросшего патиной металла, потускневшие полудрагоценные камни да твердое от старости дерево. Где-то в углу притаился даже ворох рукописей, на пергаменте и кажется даже папирусе, но древних языков я не превзошел, за исключением университетских начатков греческого и латыни. Обнаружив даже россыпь странной формы глиняных предметов с выдавленными на них загадочными письменами, я подумал, что здесь стоило оказаться не мне, а сэру Генри Роулинсону. Возможно, выставленные здесь вещи могли бы изрядно обогатить британскую науку и коллекции Британского музея, но я до сих пор ничего не понимаю в древней истории, что уж говорить о тех временах, о которых я веду рассказ. То ли дело оружие.

Внимание мое привлек короткий кривой кинжал в отделанных серебром ножнах. Рукоять с тусклым красным камнем в навершии удобно легла в руку, а булатная сталь лезвия, хоть и требовала чистки и затачивания, была в отличном состоянии. Не то чтобы кинжал был для джентльмена вещью повседневной необходимости, но этот был красив. Привешивать его на ковер в гостиной я, разумеется, не собирался (тем более что и квартиры вместе с гостиной пока не имел), но среди моих приятелей явно нашлось бы немало ценителей подобной вещи.

Жизнь на востоке научила меня сбивать любую цену, назначенную торговцем, и начинать разговор с уменьшения ее в четыре-пять раз. Вот и сейчас первоначальные десять лир (что-то около девяти фунтов) удалось обратить в три, и, весьма довольный сделкой, на этот раз я принял предложение выпить кофе. Тем более что кофе по всей Оттоманской империи варят отличный, хоть и ничуть не похожий на тот, что можно выпить в Англии. Здесь он подается в совсем маленьких чашечках, очень сладкий и очень крепкий, и добавляют в него какую-то пряность с резким свежим вкусом.

Приняв из рук мальчика крошечную фарфоровую чашечку, я осторожно сел. Хозяин лавки кое-как понимал по-английски, и, вероятно, меня ждали несколько минут небезынтересной беседы. Однако вместо этого он молча разглядывал меня. Глаза его были лишены ресниц, и из-за этого взгляд становился похожим на змеиный, и мне сделалось неуютно.

Отведя взгляд, я наткнулся вдруг на еще одну полочку, ранее не замеченную. Стоявшие и лежавшие там вещи заинтересовали бы равно археолога и самого тонкого ценителя искусства. По всей вероятности, все они происходили из тех самых гробниц египетских фараонов, которые я уже вспоминал ранее. Египтомания меня миновала, правда, но представление о древностях из долины Нила я имел не меньшее, чем любой другой образованный человек.

На полочке лежали тяжелые жуки-скарабеи, вырезанные из цельных камней и отмеченные строчками иероглифов — должно быть, заклинаниями. Красовался рядом с ними широкий браслет с эмалью, не утратившей цвета за три тысячи лет. Стояла пара бронзовых статуэток звероголовых богов — миниатюрных, невероятно тонкой работы. Рядом, завернутая в пожелтевшие пелены, лежала мумия какого-то зверька вроде кошки. Интересно, кому может понадобиться такое? Было тут и множество других вещей — бусины, каменные печати, маленький гранитный портрет человека в царской короне, глиняные черепки, чернеющие рукописными строчками, и масса других мелочей, которые сделали бы честь любому музею. Памятуя о том, сколько шедевров древности было куплено именно в таких лавчонках (или, по крайней мере, о неоднократно слышанных мной в университете рассказах о таких покупках), я решил присмотреться повнимательнее.

Полагаю, что ценнее всего были плоские белые черепки с буквами и особенно свернутый папирус, который я даже побоялся трогать — слишком уж хрупким он выглядел, но эту мысль я отбросил сразу — в таких вещах разбираться бы ученому, но никак не человеку, с некоторым трудом одолевшему университетский курс в силу излишнего увлечения греблей и девушками.

Поэтому я сосредоточился на вещах, которые мог оценить. Невзрачный ржавый перстенек я, по недолгому размышлению, отбросил, задумавшись вместо этого над крупной плоской подвеской из бирюзы и разноцветной эмали, но и она показалась мне малоценной. Ювелирных украшений здесь вообще было много, очевидно, египтяне их любили, но мне показалось, что никакой ценности, кроме красноватого золота, в них нет — слишком они все были простые, грубые и яркие.

Возможно, следовало приобрести мумию и презентовать ее кому-то из наших археологов, но мысль о путешествии в компании мертвого зверя меня не обрадовала. Конечно, вряд ли он примется разлагаться, если еще не сделал этого за десяток веков, но дохлая кошка в саквояже в любом случае будет сомнительным удовольствием. В душу мне запал скарабей из мутного красного камня, размером примерно с ладонь, и его я сразу отложил в сторону. Но хотелось выбрать и что-нибудь значительное, что могло бы вызвать интерес лондонских ученых или антикваров. И наконец я нашел то, что искал.

Это оказалась небольшая, дюймов пяти, статуэтка египетского ибиса. Бронза позеленела от возраста, но годы не сломали ни длинного острого клюва, ни топорщащихся перьев на голове. Перья эти, и все прочие мелкие детали тоже, были отделаны очень тщательно, так что видны были даже крошечные бороздки на крыльях и когти на ногах, на месте глаз чернели маленькие блестящие камушки или капли стекла. Он стоял в неестественной для птицы позе, выставив вперед левую ногу и высоко подняв голову, и я предположил, что это изображение какого-то бога. Бронзовые когти вцеплялись в подставку из полосатого зеленого камня вроде яшмы. Когда-то она, очевидно, была отполирована до зеркальной гладкости, но сейчас была уже просто довольно ровной. В руках он оказался странно легким, как будто полым изнутри. Вряд ли он был хоть сколько-то ценен в каком-то смысле, кроме художественного, но хорош был необычайно, и я с удовольствием присоединил его к своим покупкам.

— Не продавайся, — сообщил торговец, едва глянув на вещи в моих руках.

Это меня насмешило. Кто-то на восточном рынке отказывается продать вещь, выставленную на видном месте в лавке? Очевидно, здесь изобрели такой вот нетривиальный способ повышения цены.

— Сколько? — с улыбкой спросил я по-арабски.

Надо заметить, что опыт путешествий давно научил меня, что слово «сколько» — главное в любом языке, и им вполне можно обойтись в большинстве случаев. А если уж добавить к нему слова «здравствуйте», «до свидания» и «спасибо», можно смело считать себя полиглотом.

— Не продавайся, — повторил он и затараторил что-то на своем родном языке, из которого я не понимал ровным счетом ничего.

— Пять лир, — решительно сказал я, полагая сумму в четыре с лишним фунта более чем достаточной за пару безделушек. В конце концов, за эти деньги можно купить дюжину бутылок «Шато Марго» урожая шестьдесят четвертого года или почти четыре галлона виски.

Торговец примолк на мгновение, видимо, удивленный величиною предложенный суммы, и еще раз попытался неуверенно повторить свое «не продавайся».

— Четыре, — снизил цену я.

Как я и полагал, ничего, кроме желания получить побольше, за отказами торговца не стояло. И, расставшись с семью лирами в общей сложности, я покинул лавку, вполне удовлетворенный покупками. Хотя сумма, конечно, была баснословная. Но расставаться с иноземными деньгами почему-то всегда легче, нежели с английскими, так что скоро я об этом забыл. Впрочем, скоро забыл я и самом факте покупок — правда, вернувшись в гостиницу, я изучил их еще раз, при ярком свете, и все они — и кинжал, и скарабей, и ибис — понравились мне еще больше. Особенно скарабей, обнаруживший невероятную тонкость резьбы. Захотелось узнать даже, что написал на каменном брюшке древний резчик. На постаменте ибиса тоже было что-то написано, несколько небрежных, но глубоко врезанных знаков. Кажется, они были добавлены позже и другой, куда более грубой рукой. А может, это вообще была какая-то хозяйственная метка или номер, отличить египетские буквы от цифр я не берусь.

После этого я засунул все вещицы глубоко в саквояж, сочтя свой долг туриста исполненным, и накрепко о них забыл. Мне многое еще оставалось увидеть в Палестине — и Вифлеем с пещерой, в которой родился Спаситель (вход в знаменитую базилику Рождества оказался высотой мне по грудь), и Вифанию с гробницей Лазаря, и Галилею, где в деревушке Кафр Кана вовсю торговали сладким алым вином, весьма напоминающим кларет — правда, совести утверждать, что это то самое, не хватало даже у арабов.

Вот так я довольно поспешно объехал всю Святую землю. Не скажу, что эта поездка хоть чем-то напоминала паломничество, никакого духовного поиска и прозрения не получилось, но, по крайней мере, меня больше не тянуло хвататься за револьвер при виде незнакомого лица, да и нога болела значительно слабее. И вспоминать о некой обладательнице голубых глаз я стал заметно реже. И, конечно, Палестина была много интереснее нескольких сонных недель в Бате. Запас тем для светских разговоров (не то чтобы я часто бывал в модных гостиных, но случалось и такое) был пополнен, и их хватило бы на довольно долгий срок. Так что в целом отпуском я был доволен, и в Англию возвращался с куда более легким сердцем, чем уезжал.

Франция, через которую я ехал домой, была прекрасна, как и всегда, особенно вина и прекрасные работницы кое-каких заведений для джентльменов, но поездка в Палестину изрядно истощила мой кошелек, так что задерживаться на континенте я не стал.

Уж не знаю, бывает ли когда-нибудь в Ла-Манше хорошая погода, но лично мне ни разу не доводилось пересекать его при спокойной воде. Мучилась от морской болезни даже команда, что уж говорить о пассажирах. Поэтому на родную землю я сошел не в самом радужном настроении, и долгое путешествие по железной дороге тоже не слишком меня обрадовало.

Лондон встретил своего блудного сына сурово, сразу напомнив, от чего же, собственно, я бежал. Ужасающих гороховых туманов, при которых по улице лучше бы ходить с фонарем, к счастью, не было, но ледяной дождь и промозглый ветер быстро дали понять, что октябрь в столице великой империи — это не июль в древней Палестине.

Делать мне было абсолютно нечего (хотя, вероятно, какое-то занятие следовало бы себе приискать), деньги у меня были, поэтому дни я проводил в клубе, а вечера — в ресторанах, театрах, мюзик-холлах, пивных и прочих сомнительных заведениях, понимая однако, что делаю со своей судьбой что-то не то. В это время я много, но совершенно бессистемно читал, и однажды наткнулся на рассказ об ожившей египетской мумии. К сожалению, название не сохранилось у меня в памяти — помню только, что это было число[1]. Рассказ напомнил мне о моих палестинских покупках, и я наконец вытащил из того угла, куда запихал, разбирая вещи.

Кинжал я так и не нашел, куда пристроить, а вот египетские изделия, наверное, следовало показать специалисту. Даже если он не найдет в них ничего особенного, по крайней мере, это меня развлечет.

Не то чтобы я был лично знаком с кем-то из знаменитых (или хотя бы неизвестных) египтологов. Сразу пришел на ум разве что мой университетский друг Теодор Рамзи, который весьма увлекался этой древней страной, но где его искать, я не имел ни малейшего понятия. Подумав немного, я решил, что проще всего будет обратиться к профессору древней истории Джорджу Роулинсону, с которым в годы учебы у меня сложились, пожалуй, дружеские отношения. Кроме того, он приходился младшим братом сэру Генри Роулинсону (честно говоря, это единственный археолог, о котором я вообще когда-либо слышал). Я полагал, что они могли если не сами разобраться с моими находками, то хотя бы указать, к кому мне следует обратиться.

Преподобный Джордж Роулинсон, разумеется, не отказал мне во встрече, но большой радости она мне не принесла. За те пару лет, что мы не виделись, старик сильно сдал. Черная одежда духовного лица только подчеркивала желтизну неопрятной бороды и бледность лица крупной лепки. И то сказать, ему ведь уже было за семьдесят. А ведь когда-то он играл за крикетный клуб Оксфордского университета...

Смотреть в его потускневшие глаза или на сильно дрожащие руки мне было больно, и поэтому я, для вида поболтав ложкой в чашке чая, с излишним воодушевлением сообщил о цели своего визита.

Хотя "История древнего Египта", принадлежавшая перу моего собеседника, вышла всего несколько лет назад — как раз во времена моей собственной учебы в университете — сказать что-либо конкретное о моих покупках он не сумел.

— По всей видимости, это погребальный скарабей, — сообщил он, снимая очки, — Таких клали в грудь мертвеца на место сердца, вырезанного при бальзамировании. Видите, здесь написано имя человека, для которого он изготовлен, а вот «слов власти» нет. Это не совсем обычно, поскольку именно эти слова должны были даровать покойному возможность жизни вечной… Но такие скарабеи тоже встречаются достаточно часто. Так что вещицу вы приобрели хорошенькую, если только вас не смущает ее печальное предназначение, но для науки она не интересна, к сожалению.

— Спасибо, — вообще-то я примерно так и думал, разве что полагал, что сердоликового жука использовали в качестве украшения или амулета живые. Хотя для украшения он, пожалуй, был слишком велик. — А про это вы что скажете?

Я достал статуэтку ибиса, завернутую в мягкую ткань. Мне не хотелось, чтобы моя неосторожность стала причиной повреждения птицы, прожившей столько столетий, а некоторые его детали казались угрожающе хрупкими.

Профессор бережно развернул фигурку, но особого энтузиазма тоже не выразил.

— Я бы предположил, что это статуэтка бога Тота в образе ибиса. А может быть, изображение ах, человеческой души. Работа отменная, отрицать не стану. Но в период расцвета египетской цивилизации по-другому и не бывало.

— Там что-то написано... — видимо, в голосе моем прозвучало слишком уж явное разочарование, потому что профессор сочувственно улыбнулся.

Он перевернул птицу и для начала провел пальцем по глубоко врезанным знакам. Потом внимательно рассмотрел их, сначала поднеся почти к самым глазам, потом воспользовавшись небольшим увеличительным стеклом.

— Не понимаю, — он пожал плечами, — просто отдельные иероглифы. П, УН, Т... Они могут означать имя, или какое-то слово, какого я просто не знаю, или вообще что угодно. И определителя[2] при них нет… А может, надпись просто не закончена. Вот что, — сжалился он, — кажется, эта птичка вам очень дорога, мистер Картрайт. Я бы посоветовал вам показать ее хранителю Британского музея, мистеру Сэмюэлу Бёрчу. Возможно, он сможет вам помочь. Вещица-то небезынтересная. Не совсем типичная.

Кажется, последней репликой он хотел просто меня ободрить. Еще поболтав немного для вида об университетских делах, рассказав профессору о Палестине — результатами моей экскурсии он, специалист по Ветхому Завету, остался недоволен — и даже съев из вежливости жуткое печенье, я наконец откланялся с облегчением. Старость, даже деятельная, всегда меня угнетала.

Я полагал, что сумею найти Сэмюэла Бёрча в музее, где он занимал место куратора египтологии, но там его не оказалось. Служитель любезно разъяснил мне, что куратор болен и в музее уже некоторое время не появляется, и посоветовал нанести ему домашний визит. Поблагодарив служителя, я с удовольствием прошелся по египетским залам музея, но ничего подобного моему ибису не нашел. Точнее я даже обнаружил две птичьи статуэтки, но обе они были приземистые, крупные, и без хохолков на голове. И, кажется, сделаны были из другого материала. Кажется, определенный интерес моя находка все-таки представляла.

Служитель снабдил меня также домашним адресом мистера Бёрча, так что, дав телеграмму с просьбой принять меня в любое удобное ему время, я отправился в клуб, сочтя день весьма удачным.

Мистер Бёрч прислал мне очень любезную ответную телеграмму, в которой приглашал заходить в любое время, так что наутро я решил отправиться к нему, не откладывая дела в долгий ящик. Жил он на Кэвершем-роуд, не слишком далеко и от Британского музея, и от моего собственного обиталища, поэтому я с удовольствием прошелся пешком.

Уже приближалось Рождество, и в окнах книжных и писчебумажных лавок пестрели рождественские афишки, по улицам ездили фургоны продавцов дешевой одежды, предлагавших мантии, маски и прочие атрибуты праздничных костюмов, витрины магазинов одежды украшали гирлянды, на многих дверях красовались адвентские венки с яркими красными цветами, а многие прохожие несли в руках коричневые бумажные пакеты. Да и погода вела себя благовоспитанно — туман испугался мороза и сгинул, на улицах лежал снег — если не смотреть под ноги, где он превращался в гадкую грязную кашу, обильно сдобренную лошадиным навозом, можно было даже найти снег белый и пушистый, как на слащавой открытке. Стоял легкий морозец, возможно, смертельно опасный для юных продавщиц кресс-салата (или своих полуобнаженных прелестей), но для хорошо одетого человека — сущее удовольствие. Возможно, мне стоило даже принять приглашение сестры, вознамерившейся восстановить семейные узы, и встретить Рождество вместе с ней, ее мужем и парой моих племянников, за индейкой и плам-пудингом. Купить мальчикам по игрушечному револьверу, шурину — бутылку хорошего портвейна…

Предаваясь подобным размышлениям, я быстро дошел до Кэвершем-роуд и вручил служанке свою визитную карточку. Она почти сразу же провела меня наверх.

Сэмюэл Бёрч поразил меня с первого взгляда. Был он уже очень немолод, но явно все еще силен и крепок. Совершенно лысый, он носил роскошную пушистую бороду, а глаза из-под густых белоснежных бровей сияли молодым лукавством. В доме не пахло ни лекарствами, ни старческой немощью, и я заподозрил, что Бёрч просто отговаривается болезнью, чтобы избавиться от скучной части обязанностей куратора и предаться тому, что ему действительно интересно. Он и сейчас работал — на столе перед ним лежала толстая пачка исписанных страниц, большие листы с крупными рисунками египетских иероглифов и какие-то книги.

— Мистер Картрайт, — он поднялся мне навстречу, и я с удовольствием пожал ему руку.

— Простите мое любопытство, но над чем вы сейчас работаете? — я кивнул на стол.

— Это саркофаг жреца по имени Амаму, — отмахнулся он, — ничего интересного. А вот вы, как я понимаю, как раз принесли что-то забавное.

— Полагаю, так.

Во второй раз за последние несколько дней я отдал кому-то своего драгоценного ибиса, но реакция мистера Бёрча оказалась куда живее и непосредственнее реакции моего бывшего учителя.

— Ого! Да вы везунчик, молодой человек. Насколько я могу судить, конечно.

Он надолго замолчал, внимательно исследуя статуэтку. Оглядел — кстати, ему ни очки, ни увеличительное стекло не понадобились, ощупал, только что не лизнул.

— Странная вещь, молодой человек, — сообщил он наконец, — очень странная. Я даже приблизительно не могу определить время ее создания, хотя египетские технические приемы очень характерно и заметно менялись. Она может принадлежать равно и четвертой династии, и восемнадцатой.

— Может, это вообще подделка? — мысль была отвратительна, но отрицать очевидное я не мог.

— Нет, что вы, — улыбнулся Бёрч. — Древность этого предмета несомненна. Вы, наверное, не чувствуете — по неопытности или молодости, но время имеет запах… Ощущение в руках. Его ни с чем не спутаешь. Но вы поставили меня в тупик, не могу не признать.

Он надолго замолчал. Потом сказал с неохотой:

— Разве что… — и снова умолк.

— Что? — поторопил я его.

— Это действительно может быть подделка, но древняя. Имитация, выполненная ремесленником из какой-то сопредельной страны. Попытка повторить понравившуюся вещь... Но я по-прежнему почти уверен, что эту птицу делал египетский мастер. Посмотрите на линии. На позу — птица стоит в позе царя, между прочим. Да еще и надпись. Она-то несомненно нанесена человеком, знавшим этот язык, это не бессмысленное копирование красивых знаков. Возможно, ее следовало бы показать графологу… Или месье Шаба… А саму птицу — мистеру Баджу, он как раз занимается египетскими амулетами и магией… Или же обратиться в Фонд исследователей Египта…

Он бормотал какие-то фамилии, и речь его постепенно делалась бессвязной, и мне начинало казаться, что помощи я не найду и здесь. Что ж, обращусь к какому-нибудь другому ученому. Хоть в тот же Фонд исследователей Египта.

— Позвольте, — решительно сказал я и протянул руку к своей птице.

— Нет-нет! — встревожился мистер Бёрч, что здорово мне не понравилось. — Вот что… — он задумался, — позволите ли вы мне подержать ее у себя пару дней? Я сверился бы с каталогами, посоветовался бы с более узкими специалистами…

Мне очень, очень не понравилось, как он прижимал к себе крошечного бронзового ибиса. Как будто девушку. Как будто совершенно не собирался с ним расставаться. Никогда. Тут он сделал движение, как будто собирался убрать его куда-то в недра своего стола, и у меня перед глазами вспыхнул белый свет. Рука сама дернулась вперед, и я, клянусь, чуть не схватил старика за бороду. Но все-таки сумел опомниться.

— Прошу простить. Да, конечно, я могу вам ее оставить, — я не сказал бы, что эта фраза далась мне легко, но не мог понять причины этого. В конце концов, я сам обратился к этому человеку за помощью, и поначалу он мне очень понравился.

— Только… пожалуйте расписку, — боже, что я несу, какая расписка, зачем? Я в самом деле подозреваю знаменитого ученого в том, что он украдет у меня недорогую статуэтку сомнительного происхождения. Или она все-таки оказалась очень ценной? Я колебался.

— Да, разумеется. — С видимым облегчением сказал мистер Бёрч и тут же мелким аккуратным почерком принялся писать требуемое. Не выпуская, впрочем, птицы из другой руки.

— Когда я могу зайти? — я тщательно изучил написанное и убрал лист во внутренний карман, предварительно подув на него, чтобы не размазались чернила.

— Когда зайти?.. — слегка растерялся мистер Бёрч. — Заходите после Рождества, например. Спасибо за интересную задачу, молодой человек.

Он убрал ибиса в ящик стола, заперев его на ключ, и мне на мгновение стало дурно, как чувствительной барышне, провожающей жениха на войну, но это быстро прошло.

Попрощавшись, я направился в клуб в твердой уверенности, что на сегодня сомнительных древних тайн мне хватит, а вот без стакана портвейна я рискую не дожить до вечера. От морозного воздуха мне сразу стало значительно легче, и я уже не понимал, что со мной случилось. Безобидная птица, купленная на арабском рынке, почему-то вдруг стала дорога мне, как трубка с опиумом для заядлого курильщика. Возможно, дело было в духоте старого дома, или усталости… или меня заразил странный энтузиазм ученого египтолога.

Выбросив все это из головы и только сделав себе мысленную заметку снова зайти к Бёрчу после Рождества, я доехал до клуба и там основательно надрался в компании случайно встреченного приятеля.

Следующие пару дней я провел, старательно создавая себе рождественское настроение, потому что больше делать было решительно нечего. Написав сестре письмо с радостным (по крайней мере, я надеюсь, что оно действительно вышло таким) согласием провести праздник с ее семьей, я принялся в промышленных количествах закупать хлопушки и сахарные фигурки, приобрел нюрнбергского ангелочка из мишуры и какую-то еще дрянь в том же роде.

Мне было очень, очень скучно и скверно. Я был молод и почти здоров (нога теперь ныла только в ответ на сильный холод и на долгое неподвижное положение), у меня были кое-какие средства, хорошее образование и нелегкий жизненный опыт, и мне совершенно некуда было это приткнуть и нечем заняться. Наверное, именно в таком состоянии люди отправляются раскапывать древние сокровища или эмигрируют в Америку. Господи, да будь я юнцом, я юнгой бы нанялся на первый попавшийся корабль. Наверное, этим и объяснялась моя странная привязанность к бронзовому египетскому ибису — был в нем неуловимый привкус тайны. Что-то, способное хотя бы немного раскрасить однообразные будни. И наступающее Рождество только усугубляло ситуацию — все вокруг были заняты какими-то странными праздничными хлопотами и искренне этому радовались, у всех были дела, семьи и прочие вещи, придающие жизни подобие смысла.

В очередной раз изучив весь Лоусерский пассаж и приобретя беспощадно дорогую игрушечную железную дорогу для племянников, я мрачно пил пиво в пабе «Старый колокол», когда вдруг на мой столик с грохотом приземлился еще один пинтовый стакан.

— Что за… — возмутился я, но тут же узнал нахала. — Рамзи!

Напротив меня сел, улыбаясь и вытянув в проход длинные ноги, Теодор Рамзи.

— Привет, Картрайт. Давненько мы с тобой не виделись…

Встречам с Рамзи я непомерно радовался даже тогда, когда они были едва ли не ежедневны, ну а уж после нескольких лет разлуки — тем более.

Рамзи был личностью весьма примечательной. В годы моего обучения в университете он посещал лекции вместе с нами, но в студентах никогда не числился, а напротив, служил где-то на флоте и, говорят, успешно делал карьеру. Я, кажется, ни разу не видел его в форме, и сейчас он тоже был в отлично сшитом штатском платье, но осанка, манера движений, надменный поворот головы и голос сразу выдавали в нем человека военного и к тому же привыкшего командовать. Был он смугл, как индиец, но при этом лицо его обладало чертами классической статуи и, конечно, он принадлежал к очень хорошей семье (хоть и шотландской, если судить по фамилии), о которой никогда, впрочем, не рассказывал. Кажется, он был старше нас всех, юных разгильдяев, что никак не мешало ему принимать участие во всех наших проказах, ничуть не боясь дисциплинарного взыскания по службе. Ну а удивительнее всего была его любовь к истории, которая и привела его в университет. Он знал, кажется, всю историю человечества, цитировал на память римских ораторов и приводил в пример исторические анекдоты, но особенно увлекался библейской историей, ассирийской и другим древним востоком. В первую очередь, разумеется, Египтом. Я, кажется, уже вспоминал о нем, жалея, что не могу показать ему свои находки — я никогда не понимал, что его держит на флоте, когда самое место ему было бы на востоке, среди археологов. Неужели деньги? Впрочем, задать этот вопрос я так никогда и не решился.

За прошедшие годы он не изменился, разве что стал еще смуглее. Наверное, проводил время в тех же широтах, где я чуть не остался хромым.

— Очень рад тебя видеть, — он отпил чуть не полстакана и очень аккуратно поставил его на стол. — Что поделываешь нынче?

— Ничего, — честно ответил я, и мне стало очень неудобно и стыдно перед вечно занятым Рамзи, который умудрялся находить время на все, включая сомнительные развлечения. — Формально — восстанавливаю здоровье…

— Афганистан?

— Что же еще…

— А на самом деле бездельничаешь, и это надоело тебе до крайности, — утвердительным тоном сообщил Рамзи.

— Не без того. — Незаданный вопрос повис в воздухе.

— Да ты и в университете такой был. Либо работаешь сутками, либо у тебя роман, либо страдаешь и начинаешь пить с утра. Я бы предположил, что ты женился, — он обвел рукой мои покупки, заполнявшие полстола, — но мы расстались не так давно, чтобы ты успел обзавестись сыном лет эдак пяти. Ладно, черт с ним, — он допил пиво и махнул бармену, — не надоело? А то поступай ко мне на корабль.

— Непременно. Юнгой.

Обиженным я себя нисколько не чувствовал. Во-первых, он нисколько не имел такого в мыслях, а просто хотел меня же развеселить. Во-вторых, неукротимая энергия этого человека заражала. В-третьих, он был прав.

— Лучше коком. Нет, а на самом деле? Так и будешь ничего не делать всю жизнь? Или женишься и станешь добропорядочным отцом семейства? Или примешь сан? Или планируешь написать гениальный роман? Или сделаешь еще какую-нибудь невозможную и глупую ерунду в этом духе?

Меня всегда поражало и где-то даже восхищало в нем легкое и циническое отношение к женщинам. Он никогда не имел сколько-нибудь серьезных романов, неодобрительно относился ко всем нашим ухаживаниям за приличными барышнями, но зато никто лучше него не знал лондонских борделей. Рамзи был знаком с девушкой, которую я хотел назвать своей невестой, но сразу сообщил мне, что шансов у меня нет, и лично он этому очень рад. Время показало, что он не ошибся. Ну а что до гениального романа — эта идея, разумеется, приходила мне в голову в юности, как и всем, наверное. Но все-таки реплика Рамзи показалась мне несколько неуместной и неприятной.

— Вообще-то я планировал исследовать Черный континент, — сообщил я. К счастью, у меня тоже было чем его задеть и заинтересовать. — Точнее, Нильскую долину. В частности, во время своего последнего путешествия я приобрел вещь, которая показалась бы тебе интересной....

Я замолчал и занялся своим портером. Рамзи смотрел на меня, улыбаясь, и совершенно не собирался меня поторапливать. Наконец он вздохнул и заговорил.

— Ты надеешься, что сейчас я примусь тебя уговаривать и просить. Потому что я случайно назвал что-то, дорогое тебе, ерундой. Приношу свои извинения, и можешь рассказать о своем приобретении. Пожалуйста.

Как и раньше, он видел меня насквозь. А я-то надеялся, что время, война и горе научили меня скрывать свои чувства.

— Не сердись, Картрайт, — примирительно улыбнулся Рамзи. — Я в самом деле не хотел тебя обидеть.

— Ладно. — На самом деле обижаться на него было очень сложно, даже у многочисленных его женщин это получалось плохо. — Закажи еще по стакану.

Рамзи послушно прошел к стойке и принес две пинты.

— Я жду рассказа, — поторопил он, кажется из вежливости.

— Я… летом я был в Палестине. В Иерусалиме.

— А я так там и не побывал, — мрачно сказал Рамзи. — Хотя много лет хочу. И как там?

— Прекрасно. — Для того, чтобы рассказывать про сердце мира, которое действительно находится в Иерусалиме, я был слишком трезв. Да и определенную неловкость после долгой разлуки все-таки испытывал, хотя в двадцать лет вывалил бы все это легко и с гордостью. — Там… все по-настоящему. Ну так вот. Я приобрел на арабском рынке одну вещицу... Египетскую статуэтку.

— Я даже готов поверить, что это не позднейшая арабская подделка, — лениво заметил Рамзи, — хотя, видит Бог, ты не слишком хорошо разбираешься в египетском искусстве. Но арабы разворовали столько гробниц и храмов, что считать такую покупку уникальной странно. Ты можешь, конечно, рассказать про величайшие шедевры, приобретенные археологами в таких же обстоятельствах. Но это были археологи, вот в чем разница.

Я уже говорил, что раньше на этого человека совершенно невозможно было обидеться. Но, кажется, он все-таки изменился.

— Мне продолжать?

— Продолжай, конечно, — он улыбнулся, и мне перестало хотеться его убить.

— Я не археолог, конечно, но про эту статуэтку мне ничего толкового сказать не смог ни старик Роулинсон, ни мистер Сэмюэль Бёрч. Оба утверждают, что она, безусловно, подлинная, но датировать или прочитать надпись на ней ни у одного не получилось. Пока я оставил ее Бёрчу, он обещал с кем-то еще посоветоваться…

— А какая она из себя? Я, конечно, не претендую на лавры Роулинсона, но кое-что в этом понимаю.

— Это бронзовый ибис, дюймов пяти размером. — Я задумался. Нет, помнил-то я его прекрасно, ибис стоял перед глазами как живой. Но кто знает, какие его черты могут важны для узнавания?

— Роулинсон сказал, что это бог Тот или статуэтка человеческой души.

— Картрайт, — заметил Рамзи, — это даже ты мог бы определить, если бы слушал лекции по древней истории вместо того чтобы писать стихи своим девушкам. Что-нибудь выдающееся в твоем ибисе есть?

— Да нет, наверное. Хохолок на голове, я такого в музее не видел. Постамент из зеленого камня.

Рамзи вдруг подавился, забрызгав пивом весь стол. Он долго кашлял и пытался отдышаться, и выглядело это все крайне неудобно.

— Все в порядке? — наконец спросил я.

— Относительно. — Он успокоился наконец и отхлебнул большой глоток. — Скажи пожалуйста, а надпись на постаменте есть? Которую старики не сумели прочитать?

— Да, — кивнул я. — Роулинсон говорил, что там просто какие-то отдельные буквы. Вроде бы П, Н и Т.

И тут стакан в руке Рамзи взорвался. Толстый пинтовый стакан. Во всяком случае, выглядело это именно так. Стеклянная крошка разлетелась во все стороны, и я зажмурился, чтобы не остаться без глаза, и получил в физиономию несколько капель портера.

— Это что еще такое? — воздвигся над нами бармен.

— Уйди, — коротко, сквозь зубы сказал Рамзи, одновременно швыряя на стол полгинеи. — Картрайт, где сейчас эта статуэтка?

— У Сэмюэля Бёрча, куратора египтологии в Британском музее, я же говорил. Мы договаривались, что я зайду за ней после Рождества.

— Картрайт, пожалуйста, зайди за ней до Рождества. Прямо сейчас, например. И возьми меня с собой.

— Зачем? — я решительно не понимал, в чем тут дело.

— Я знаю, что это. И лучше ему не быть у Бёрча.

— Рамзи, ты в своем уме? — поинтересовался я. — Или это один из твоих розыгрышей?

Мы-то все были студентами, а Теодор Рамзи — офицером флота Ее Величества, взрослым, серьезным человеком. И это совершенно не мешало ему, например в течение пары месяцев изображать призрак монаха, до смерти пугая велосипедистов и лошадей на тихой подъездной дороге. Кажется, там до сих пор боятся ездить по ночам, памятуя о громадного роста фигуре в черной рясе, с мягко светящимся лицом под капюшоном. Кстати, мне до сих пор интересно, как он этого добился. Не фосфор же? Он же приклеил на фотопластинку вырезанные из тонкой бумаги силуэты эльфов, получив в результате вполне приличную фотокарточку маленького народца. Некоторые ему даже поверили, между прочим. Пожалуй, эта история могла бы получить широкое распространение, если бы он не признался.

Вот и сейчас я подозревал, что он изобретет историю о древнем проклятии фараонов, наложенном на бронзовую птицу и убивающем всех, кто осмелится к ней прикоснуться. Только я-то пока жив, и повода ему верить не имею.

— Картрайт, я очень тебя прошу, — Рамзи был серьезен и очень бледен, что при его смуглой коже выглядело странно — лицо как будто пожелтело. Средство бледнеть и краснеть по своему желанию мне не ведомо, так что я слегка заколебался.

— Это действительно очень древняя вещь, — прибавил Рамзи. — И за всю свою историю она никому не принесла счастья. Сама по себе она не опасна… наверное, но она может вызвать интерес людей, с которыми никому не захочется встречаться.

— Конечно-конечно, — ядовито заметил я, — как же в наше время без древних обществ? Три индусских жреца идут по следу желтого алмаза?

— Картрайт, раз в жизни прошу, отнесись к моим словам серьезно! — он по-прежнему был бледен и спокоен на вид, но побелевшие пальцы нервно гладили стенки стакана.

— Рамзи, ты предлагаешь мне вломиться в дом к уважаемому человеку, ученому, который был так любезен, что согласился дать мне консультацию, и заявить, что я передумал? Потребовать свою невероятную драгоценность, купленную приблизительно за два фунта? Потому что мой старый друг читал о чем-то подобном в сенсационном романе за три пенса?

— Картрайт… — он осекся и закрыл глаза. — Ладно. Я признаю твою правоту, но прошу тебя нанести Бёрчу визит в первый день Рождества и позволить мне пойти с тобой.

Он как-то сгорбился и двумя руками вцепился в стакан.

— Ты прав, конечно. Ничего страшного не случится. Это…

Он вдруг поднял голову и сверкнул белоснежной улыбкой.

— Картрайт! А не надраться ли нам? Как в старые добрые времена?

— Ну вот так бы сразу, — с удовольствием сказал я. — А то древние тайны, проклятья, черт знает что...

— Помнишь, как мы ходили к мадам Келли в Париже? — подмигнул Рамзи. — Так вот, три ее девочки переехали в Лондон.

Заведение мадам Келли, стоящее в трех шагах от Лувра, я, конечно, помнил. Такие цены не забываются.

— Знаешь, сегодня я предпочел бы что-нибудь менее роскошное…

— Не вопрос, — легко согласился Рамзи. — Пойдем к самым грязным шлюхам Уайтчепела, если только у них будут носы. И горячая вода, чтобы прокипятить их перед употреблением. Но это попозже, а пока давай-ка еще по пиву. И по рюмке виски.

Я прошел к стойке и заказал две рюмки шотландского и сразу четыре пинты, на будущее. После этого мы отправились обедать, потом заглянули в какую-то таверну, и еще одну пивную, и действительно решили двинуться к девкам, но предварительно зашли пропустить еще по рюмочке…

А потом я проснулся утром дома.

В студенческие годы такие эскапады проходили много легче, а теперь я провел весь день в полуживом состоянии, и, боюсь, моя квартирная хозяйка вынуждена была несколько изменить мнение обо мне — за время нашего знакомства такое случалось впервые. Следующий день тоже прошел в хмурой апатии, но, по крайней мере, прекратилась вакханалия рождественских покупок, заметно опустошавшая мой кошелек, но при этом не приносившая никакой радости. Более того, я подозревал, что и племянников моих эти бесконечные игрушки порадовали бы только непосредственно в момент преподнесения даров.

В общем, я сидел дома за романом о завоевании Мексики и не имел ни малейшего желания усаживаться за семейный стол с традиционным гусем, или идти в церковь, или играть в шарады или любой другой бред в том же роде, когда ко мне без предупреждения заявился Рамзи. Точнее говоря, он просто возник на пороге гостиной, легко обогнав служанку.

— Доброе утро, Картрайт, — радостно сказал он, упав в кресло без приглашения и чиркнув спичкой, — может быть, хватит хандрить? Развеемся?

— Я очень рад тебя видеть, но откуда тебе известен мой адрес?

— Да ты что, Картрайт, — он озадаченно нахмурился, — а кто, по-твоему, отвозил тебя домой пару дней назад?

— Хорошо. Но, извини, никаких развлечений я в ближайшее время не хочу, прошлый раз оставил неизгладимые впечатления.

— Стареешь, Картрайт, — Рамзи со вкусом затянулся и вытянул ноги к самой каминной решетке, — пару лет назад ты бы на лекцию после такого отправился.

Больше всего мне хотелось послать его к черту и читать об ацтеках дальше, желательно до весны или минимум до первого дня Рождества, когда можно будет прогуляться к Бёрчу за птицей, но воспитание не позволяло.

— Бренди?

— Не откажусь.

Получив стакан, он внезапно стал серьезным.

— На самом деле я очень рад, что с тобой все в порядке.

— Рамзи, — кажется, я закатил глаза, — что со мной могло случиться, кроме похмелья? Да и от него никто еще не умирал, в этом ты совершенно прав.

— Все, что угодно. Ты не был у Бёрча?

— Я же сказал, что мы договорились встретиться после Рождества!

— Тихо, тихо, — он поднял ладонь. — Я просто хотел удостовериться. Тогда чем ты собираешься заниматься в ближайшее время?

— Ничем, — злобно сказал я. — Еще полромана осталось. И еще пара других найдется. Должен же я наконец прочитать все давно устаревшие новинки?

— Хорошо, понял. А непосредственно на Рождество какие у тебя планы?

— Семейный вечер, само собой. Гарриет решила вспомнить, что у нее есть младший брат.

— Старушка Гарриет? — обрадовался Рамзи. — Как она поживает? Вспоминает меня?

Тут я вспомнил, что у них даже, кажется, случился необременительный романчик в свое время, хотя Гарриет уже была помолвлена. И уж по крайней мере, они точно приятельствовали. Хотя познакомил их именно я, я старался поменьше проводить с ними время. После замужества она переехала в Гринвич, и их дружба или флирт прекратились сами собой, но, наверное, упоминать сестрицу сейчас было стратегически неверно.

Так и получилось. Закончился разговор тем, что я пригласил Рамзи провести Рождество вместе с семьей сестры, подозревая, что она не будет огорчена.

Но понять, чем вызван внезапный всплеск интереса ко мне со стороны Рамзи и его небезуспешные попытки возродить старую дружбу, я так и не сумел.

Так что Рождество мы встретили компанией большой и шумной (лучше бы она была чуть менее шумной), с живыми картинами, волшебным фонарем, индейкой, подарками, пряными кексами и всем прочим.

Но утром первого же дня Рождества Рамзи разбудил меня в совершенно безбожную рань — разумеется, мы оба остались в Гринвиче.

— Пора ехать в Лондон, Картрайт.

— Какой еще Лондон? — мне захотелось закопаться в подушку, но вместо этого я сел в постели. — Сегодня День подарков, Рамзи. В Лондоне никто не работает, а нам предстоит весь день предаваться тихим семейным радостям, выслушивать поздравления прислуги и почтальона, а вечером выпить с Джеймсом и послушать его горестные воспоминания о холостяцких деньках.

— Тем не менее, нам нужно извиниться перед хозяевами и уехать. Или нет... — он заколебался, — пожалуй, мне лучше не попадаться хозяевам на глаза.

— Рамзи! — я окончательно проснулся. — Что ты еще натворил?

— Ну… — он ухмыльнулся. — Тебе лучше этого не знать, потому что хозяйка дома — твоя сестра.

Насчет добродетельности своей драгоценной сестренки я не испытывал никаких иллюзий еще с тех пор, как она училась в пансионе, так что оскорбиться у меня не вышло, как я ни старался. Поэтому я только вздохнул, обозвал Рамзи животным и принялся поспешно одеваться. Весь день наблюдать, как Гарриет оказывает знаки внимания моему старому другу, одновременно умудряясь держать в полном неведении мужа и поддерживать семейную идиллию, мне совсем не хотелось. Лучше уж и правда вернуться в город, выпить пару рюмочек и спокойно почитать.

Таким образом, в пустынном рождественском Лондоне мы оказались неприлично рано. Работающий ресторан можно было бы сыскать разве что в Уайтчепеле (и то это был бы не ресторан, а грязный трактир), и я пригласил Рамзи завтракать к себе, не сомневаясь, что моя квартирная хозяйка окажется на высоте.

Однако стоило нам покончить с завтраком — и в самом деле весьма пристойным, как Рамзи, со стуком поставив на стол опорожненную кофейную чашку, заявил:

— Полагаю, теперь самое время навестить Бёрча.

— Рамзи! — взвыл я. — Рождество! Это просто-напросто неприлично.

— Неприлично, Картрайт, отягощать известного ученого своими проблемами. И уж конечно, как можно скорее избавить его от твоей бессмысленной птички будет более чем прилично. Вы договаривались о встрече после Рождества — кто посмеет сказать, что оно еще не наступило?

Я решительно не понимал, чем вызвана его настойчивость — может быть, он задумал очередную шутку самого дурного вкуса? Хотя это маловероятно, слишком с большим пиететом он всегда относился к египетской цивилизации, шутить над куратором египтологии Британского музея ему не пришло бы в голову. Да, наверное дело было именно в желании побеседовать с этим человеком.

В результате мы, прихватив бутылку хорошего портвейна, выбрались из дома и зашагали в сторону Кэвершем-роуд.

Безлюдный, засыпанный почти нетронутым снегом Лондон походил на рождественскую открытку значительно сильнее, чем раньше, когда толпы превращали снег под ногами в бурую грязь; ну а на жирную сажу, исправно оседавшую на все вокруг, я, как и все остальные лондонцы, давно приучился не обращать внимания, чего никак нельзя было сказать о Рамзи, который постоянно морщил нос и старался ступать на мостовую очень избирательно, чтобы не задеть какие-нибудь отбросы.

— На кораблях Ее Величества, видать, значительно чище? — поддел я его.

— О да, — с чувством ответил он. — Ты не представляешь, насколько. А уж на востоке и вовсе знают толк в чистоте, не то что у нас.

У меня о востоке сложилось прямо обратное впечатление, о чем я не преминул сообщить, но Рамзи тут же засыпал меня информацией о древневосточной медицине, о турецких банях, о разнообразных косметических притираниях, о положениях мусульманского права, посвященных гигиене... Когда он перешел на Библию, я даже слегка возмутился, но тут мы как раз дошли до Кэвершем-роуд.

На двери мистера Бёрча висел видный издалека венок — большой, пышный, разве что слишком темный для рождественского. Подойдя чуть ближе, я различил черные перья наверху и... и креповую ленту, свисавшую снизу. Рамзи со свистом выдохнул сквозь зубы и резко ускорил шаг.

В черных перьях прятался маленький оскаленный череп.

Слова, вырвавшиеся у Рамзи, несколькими годами ранее явно привели бы к его исключению из колледжа. Что там, я думаю, он при своих матросах таких выражений не допускал. Но вынужден признаться, что я подумал приблизительно то же самое.

— А я тебе говорил, — мрачно сказал он, чуть успокоившись.

— Что ты мне говорил?

— Что надо было зайти к Бёрчу намного раньше. И вообще, почему ты не пошел сразу ко мне с этой фигуркой?

— Ну знаешь ли! — упрек его был настолько возмутительно нелеп, что я не нашелся с ответом.

— Зайдем, — бросил он, — больше ничего не остается.

Дверь открыла умеренно заплаканная служанка, присевшая в неуклюжем реверансе.

— Прошу прощения, — мягко сказал я, — мы с мистером Бёрчем договаривались о встрече несколько недель назад… Но я вижу, что у вас в доме произошло трагическое событие…

— Мистер Бёрч скончался на Рождество, — она всхлипнула, но как-то неумело.

— В таком случае, можем ли мы поговорить с его супругой? — вмешался Рамзи.

Честно говоря, я и понятия не имел, что Бёрч был женат, хотя предположение выглядело вполне логичным.

— Миссис Бёрч нету дома… Но я могу доложить о вас мистеру Уолтеру.

— Мистеру Уолтеру?

— Мистер Уолтер де Грей Бёрч, сын хозяина.

— Проводите, — кивнул Рамзи.

Уолтеру Бёрчу было на вид лет сорок, выглядел он не слишком приятно — возможно, свою роль сыграли горе и бессонные ночи — и встретил нас более чем сухо. Сидя в удобном кресле, он даже не потрудился встать.

— Добрый день, джентльмены, — кивнул он, — чем могу служить?

— Позвольте принести вам искренние соболезнования… — должен же хоть кто-то в этой комнате соблюдать светские приличия! Не от Рамзи же этого ждать, который хищно подобрался и во все глаза разглядывает египетские диковины, в изобилии представленные в гостиной.

— Благодарю.

Продолжать разговор он явно не собирался, и я мужественно сделал еще одну попытку.

— От чего скончался ваш отец? Мы виделись совсем недавно, и он казался абсолютно здоровым.

— У… удар, — Бёрч почему-то запнулся, а Рамзи вдруг ткнул меня локтем в бок. Что я должен был заметить?

— Я правильно понимаю, джентльмены, что вы вели какие-то дела с моим отцом? — поторопил Бёрч, не выказывающий никакого желания беседовать.

— Несколько недель назад, — я просто вынужден был перейти к делу, хотя мне было искренне жаль старика. За очень короткий период нашего знакомства он произвел на меня самое приятное впечатление, за исключением одного незначительного эпизода. — Несколько недель назад я передал вашему отцу весьма ценную («Гхм!» — довольно громко сказал Рамзи) египетскую статуэтку с целью ее точной атрибуции и датировки. Если желаете, у меня есть расписка, — я вытащил слегка помявшуюся бумажку. — Мне бы хотелось забрать статуэтку обратно, раз уж я не сумел получить консультации.

Простой вопрос почему-то очень смутил мистера Бёрча.

— Разумеется, я приложу все усилия, мистер… — он бросил взгляд на мою визитную карточку, — мистер Картрайт. Но проблема в том, что вещи и документы моего отца оказались в очень большом беспорядке.

Я хорошо помнил рабочий кабинет Сэмюэла Бёрча, его спартанское убранство и аккуратно разложенные и расставленные книги и документы. Каким образом там возник беспорядок? Уж не сошел ли старик с ума перед смертью? Тоже непохоже, я ведь видел его совсем недавно, и он совершенно точно пребывал в здравом уме.

— Мистер Бёрч, вы совершенно в этом уверены? — осторожно спросил я. — Ваш отец не производил впечатления человека, способного оставить что-то в беспорядке.

Бёрч долго молчал, а потом поднялся из кресла и распахнул перед нами дверь отцовского кабинета.

— Смотрите сами, джентльмены.

Разгром, учиненный в некогда аккуратном кабинете, не поддавался описанию. Такого стоило бы ждать, наверное, от самого безнадежного из всех пациентов Бедлама, но никак не от тихого ученого. Ящики стола и шкафов были выломаны, дверцы распахнуты, многие книги лежали на полу кверху переплетами, обивку кресла вспороли, а записи Бёрча были разобраны по листу и рассыпаны по полу.

— Вы, разумеется, можете поискать здесь свою статуэтку, — Бёрча совершенно не обрадовал произведенный эффект. — Или обратиться в музей — возможно, отец хранил ее там. Но сам я за это вряд ли возьмусь, по крайней мере сейчас. Вы ведь понимаете, что горничной такую уборку не доверить.

— Мистер Бёрч, вы по-прежнему утверждаете, что ваш отец скончался от удара? — мягко поинтересовался до того молчавший Рамзи.

— Если вам угодно знать, то нет, — сухо ответил Бёрч.

— А от чего же? — не уступал Рамзи.

— Его убили. Очевидно, с целью ограбления. Джентльмены, надеюсь, вы понимаете, что я не хотел бы предавать эту историю огласке...

— Разумеется, — рассеянно сказал Рамзи. — Вы позволите все-таки посмотреть, нет ли здесь нашей статуэтки?

«Нашей»?

— Ты ее даже не видел никогда!

— Я прекрасно знаю, о чем идет речь, Картрайт, — сквозь зубы сказал Рамзи. — Буду тебе очень благодарен, если ты мне поможешь. Вы позволите? — бросил он через плечо.

— Да, конечно… Если вещица так дорога вам.

Бёрч-младший прислонился к стене, явно собираясь наблюдать за нашими поисками. Вряд ли он полагал, что мы можем забрать что-то, нам не принадлежащее. Скорее его очень интересовала вещь, из-за которой мы вели себя не самым подобающим образом.

Мне почему-то показалось, что Рамзи не был новичком в проведении обысков. Хотя мало ли, что ему приходилось делать на флоте и особенно в колониях — как известно, джентльмен к западу от Суэца не отвечает за то, что делает джентльмен к востоку от Суэца. Так или иначе, кабинет он осмотрел быстро и четко, не сделав ни одного лишнего движения. И, разумеется, мы с ним ровным счетом ничего не нашли, за вычетом пары-тройки египетских вещиц и какой-то рукописи на папирусе — Рамзи на мгновение прищурился на нее, как будто знал египетский язык, но почти сразу отложил хрупкий бурый лист в сторону.

— Прошу прощения за беспокойство, — сказал он наконец. — Здесь этой вещи явно нет. Ваш отец мог держать ее где-то еще в доме?

— Где — под подушкой? — ехидно спросил Бёрч. — Нет, это совершенно исключено.

Я совершенно уверился в своем подозрении, что смерть отца совершенно не огорчила Бёрча. Возможно, дело было в большом наследстве?

— Благодарю. Полагаю, нам лучше обратиться в отдел египтологии музея. Еще раз извините за вторжение. — Рамзи говорил короткими фразами, делая паузу после каждой из них, как будто с трудом подбирая слова для следующей.

— Пустое, джентльмены, — весь вид Бёрча свидетельствовал о том, что мы, напротив, нанесли ему страшнейшее оскорбление своим визитом.

Поэтому мы тут же откланялись и вышли на так и не начавшую оживать улицу.

— Нет ли у тебя папирос, Картрайт? — похоронным голосом осведомился Рамзи. — Тогда пойдем искать в этом мертвом городе табачную лавку. — И, не дожидаясь моего согласия, быстро зашагал вперед.

Мимо прошел, слегка задев меня плечом и не извинившись, очень высокий джентльмен в цилиндре. Меня поразила его борода — она спускалась, наверное, до середины груди. Рамзи вдруг остановился и посмотрел ему вслед.

— Где-то я его видел… — заметил он.

Бородатый джентльмен позвонил в ту же дверь, из которой только что вышли мы.

— Пошли, Картрайт. — Рамзи тут же потерял всякую оживленность. — Полагаю, с ним нам еще придется встретиться.

— Может, ты мне все-таки объяснишь, что происходит?

— Сначала я покурю.

После этого он молчал, пока мы все-таки не приобрели папиросы и не устроились в чудом оказавшейся открытой кофейне на Тэвисток-стрит.

— Мы, конечно, непременно зайдем в Британский музей, когда он соизволит открыться. — Рамзи мучительно долго устраивался, выбирал пирожное, закуривал, но наконец все-таки решил сжалиться надо мной.

— Но это не имеет ровным счетом никакого смысла.

— Не будешь ли ты так любезен объяснить, почему? — я старался быть спокойным, но мне казалось, что я попал в дурной роман, в котором уже появился первый труп. Не следует ли мне ждать встречи с великим детективом мистером Шерлоком Холмсом? Откуда столько таинственности вокруг самой обыденной истории? Хотя, если честно, я очень скучал по своей птице, и тревожился о ее судьбе.

— Потому что шансов на то, что Бёрч хранил ее в музее, нет никаких. Эту вещь не отпускают далеко от себя.

— Знаешь, понятнее мне не стало! — не выдержал я.

— Да. Конечно. Но ты уверен, что хочешь знать правду? Тебе очень повезло, что из-за этой вещицы убили Бёрча, а не тебя.

Что?!

— Рамзи, прекрати меня разыгрывать!

— Картрайт, давай договоримся так. — Рамзи оставался смертельно серьезен. — Ближайшие несколько дней мы проведем вместе. Как только откроется Британский музей, мы туда заглянем — вдруг все-таки случилось невероятное, и птица там. Ограбить его все-таки сложнее, чем дом Бёрча. А доказательством моей правоты тебе послужит, например… Помнишь человека, которого мы встретили у дома Бёрча? Если мы увидим его еще раз, значит, я прав. Вероятно, Бёрч обращался к нему за консультацией. Кстати! Возможно, нам стоит поговорить еще с мистером Эрнестом Баджем, он, пожалуй, крупнейший современный специалист по египетской магии. Скорее всего, он тоже что-то знает. К сожалению, я почти уверен, что не ошибаюсь…

Магии?

— Рамзи. Ты что, связался со спиритистами?! Какая магия? Столоверчение и прочие духи? Это, конечно, забавная тема для разговоров с барышнями, но нельзя же верить в это всерьез!

— Картрайт, успокойся. — Рамзи почти смеялся. — Бадж всего лишь изучает египетские представления о магии, ритуалы, амулеты и заклинания. Ты что думал, что он практик? Жжет сердца мумий на рассвете?

— Ладно, прости.

Пожалуй, я действительно погорячился.

Рамзи выполнил свою угрозу и не отходил от меня ни на шаг — впрочем его общество меня никогда не тяготило, не начало и теперь. Никаких развлечений во всем городе найти было нельзя, поэтому мы просидели весь день и вечер дома, за виски, книгами и неспешной беседой ни о чем. Рассказывать о египетской магии и своих подозрениях Рамзи категорически отказывался, напирая на то, что он может и ошибаться, так чего пугать меня раньше времени. В отместку я напоил его до полного бесчувствия, сам умудрившись остаться почти трезвым. Раньше мне такие фокусы не удавались. Правда, меня потянуло на приключения, но тащиться к каким-нибудь девицам в одиночку было откровенно лень, а Рамзи явно не был способен составить мне компанию, так что вечер кончился мирно.

Следующий день мы тоже мирно скоротали за чтением, но вечером выбрались все-таки в мюзик-холл — хотя представление оказалось настолько низкопробным, что я предпочел бы провести еще один вечер дома со старым другом. Хотя, конечно, уже начал поддразнивать Рамзи, что он решил просто сэкономить на квартире на тот недолгий период, что ему придется провести в Лондоне. Он, впрочем, не возражал против этой версии.

Но стоило банкам и прочим заведениям открыться после праздника, как Рамзи тут же потянул меня в Британский музей. Я попытался посопротивляться, но больше для вида. На самом деле меня эта история интересовала уже не меньше, чем самого Рамзи, хотя в древнеегипетскую магию или хотя бы убийства из-за бронзовой фигурки я, понятно, не верил. Да и выйти наконец из дома хотелось.

Первым человеком, которого мы встретили в Британском музее, оказался тот самый джентльмен с роскошной бородой, которого мы видели у дома Бёрча.

— Здравствуйте, джентльмены, — поздоровался он. — Я не имею чести быть с вами знакомым, но полагаю, что вы тоже заинтересованы в наследстве мистера Бёрча?

— Заинтересованы, — кивнул Рамзи. Вот только улыбка его вдруг стала оскалом. — Но позвольте уточнить. Вещица, которая, как я полагаю, привела вас сюда, является не наследством мистера Бёрча. Она принадлежит мистеру Картрайту, — он небрежно кивнул в мою в сторону, — который всего лишь попросил у Бёрча консультации.

— А мистер Картрайт может предоставить доказательства этого? — поинтересовался неизвестный джентльмен, наклоняя голову на бок.

— У меня есть расписка от Бёрча, — вмешался я.

— Полагаю, с моей стороны будет излишне дерзким просить ее показать?

— Разумеется. Если вы не душеприказчик мистера Бёрча.

— К сожалению, нет. Впрочем, не будем ссориться, джентльмены. Давайте сначала обратимся в отдел египтологии — скорее всего, нам нечего делить. Кстати, позвольте представиться. Абель Трелони.

Мне это имя ничего не говорило, но Рамзи заулыбался по-человечески, перестав быть похожим на голодного тигра.

— Теодор Рамзи. Я много о вас слышал, мистер Трелони…

— Вы, очевидно, из любителей Египта, мистер Рамзи?

— Вы совершенно правы. А теперь предлагаю закончить обмен любезностями и все-таки заняться делом. Пусть конкретно этот шаг кажется мне вполне бесполезным, попробовать мы обязаны.

На этом мы отправились в отдел египтологии, где спросили мистера Баджа. Мистер Бадж оказался на месте. Был он совсем молод и мало походил на научное светило, однако Рамзи обращался к нему с большим уважением.

— Да-да, я понимаю, о чем вы говорите, — он почти сразу же перебил Рамзи, принявшегося объяснять, зачем мы пришли. — Мистер Бёрч советовался со мной по этому поводу. Непростая вещица, очень непростая.

— И каков же ваш вердикт? — поинтересовался Трелони, как мне показалось, несколько свысока.

— Я думаю, вы согласитесь, что эта статуэтка сильно отличается от обычной манеры изображать бога Тота, — Бадж, казалось, не обратил внимания на покровительственный тон. — При этом она несомненно изготовлена в Египте, это глупо отрицать. Однако определить эпоху довольно сложно…

Все эти рассуждения я уже слышал от старого Роулинсона, и они меня мало впечатлили, но тут Бадж обратился ко мне

— Я правильно понимаю, сэр, что эта статуэтка принадлежит вам?

— Да, и мне бы очень хотелось получить ее обратно, — честно сказал я.

— Разве она не у вас? — испугался Бадж. — Или вы еще не знаете, что произошло с мистером Бёрчем?

— К сожалению, знаем. У него дома статуэтки не оказалось, и я рискнул предположить, что он мог оставить ее в музее.

— Что вы! Он не расставался с ней! Конечно же, она у него дома! Я, разумеется, не осмелился ничего там искать, но совершенно уверен, что домашние мистера Бёрча отдадут вам вашего ибиса.

Бадж говорил торопливо, захлебываясь, и очень искренне. Настолько искренне, что это показалось мне подозрительным, но тут он умоляюще прибавил:

— Вы ведь позволите мне взглянуть на него еще раз? Я бы очень хотел включить его описание в свою книгу о египетских амулетах.

Мне даже стало стыдно за мелькнувшее подозрение. Он был молод — не старше меня — и при этом так увлечен своим делом, что мне на мгновение стало грустно. Сам я по-прежнему не имел ни малейшего понятия о том, чем хочу заниматься всю оставшуюся жизнь, и от безделья гонялся по Лондону за своим палестинским сувениром.

— К сожалению, статуэтка пропала, — мрачно сказал я. — Вы, как я понимаю, не знаете, где она может находиться?

Рамзи рядом со мной тихо, но отчетливо застонал.

— К сожалению, нет, — покачал головой Бадж. — Если вы ее найдете, дайте мне знать, пожалуйста. Очень интересная вещь. Вряд ли она перевернет мою карьеру, конечно, но я не прощу себе, если не расскажу о ней людям!

— Непременно, мистер Бадж, — заверил я. Почти юношеская одержимость мистера Баджа в самом деле произвела на меня самое приятное впечатление.

— Простите за беспокойство, — вмешался Рамзи. — Мы вынуждены вас покинуть. Большое спасибо за помощь.

Он круто развернулся и направился к выходу, и мистер Трелони за ним. Мне пришлось последовать их примеру.

— Не простит он себе, как же, — проворчал Рамзи, как только мы оказались вне пределов слышимости. — Больше ни один человек в мире не узнает об этом ибисе, клянусь.

— А вы знаете, где его искать теперь? — поинтересовался Трелони.

— Мистер Трелони, — Рамзи остановился и заговорил внушительным тоном. — Я отношусь к вашей работе с большим уважением, но этот ибис — частное дело моего друга Картрайта. Ему — да и мне — не хотелось бы впутывать в него посторонних. Я бы попросил вас забыть о статуэтке, которая, как вам прекрасно известно, вам не принадлежит.

— Вы прекрасно понимаете, мистер Рамзи, что я не отступлюсь от этой вещи.

— Как вам будет угодно. Но вы понимаете, что в такой ситуации в дело может вступить полиция?

— Вы, кажется, мне угрожаете? — мягко поинтересовался Трелони.

— Почему бы и нет? В любом случае, мы не готовы пригласить вас к нам присоединиться. Повторяю, это частное дело. И если вы джентльмен, вы, конечно, откажетесь от попыток.

— Не откажусь. Позвольте откланяться. — Трелони коротко кивнул и удалился быстрым шагом.

— Прекрасно, — прокомментировал я. — Зачем ты поссорился с человеком, которого, по твоему собственному утверждению, уважаешь?

— Уважаю как ученого, — неопределенно отозвался Рамзи. — Но иметь дело с гробничным вором, честно говоря, не хочу.

— Рамзи, ты в своем уме? Гробничный вор — это тот, кто расхищает склепы на Кенсал-Грин. А тот, кто обследует могилы египетских царей, называется археологом.

— Тебе, конечно, виднее.

— Прекрати держать меня за идиота!

Я уже довольно давно чувствовал себя то ли школьником, которому по семейным обстоятельствам пришлось провести половину недели дома и, вернувшись, не понимать ни слова из тех, что говорят на уроках, то ли, что вернее, ребенком, для которого родители или любящие тетушки придумали игру — с тайнами, кладами, пиратскими кораблями и расследованием преступлений — но забыли объяснить какую-то очевидную для любого взрослого человека мелочь, очень важную для сюжета, и теперь таскают паренька по всему поместью, требуя, чтобы он радовался, и злясь от того, что он скучает и капризничает.

— Картрайт, — вздохнул Рамзи. — Я ни в коем случае не сомневаюсь в твоих умственных способностях. В конце концов, мы вместе учились, и я помню, как тебе давалась учеба. Просто ты ровным счетом ничего не понимаешь как в мире науки, так и в мире археологов, которых наука интересует в последнюю очередь. Зато они более чем серьезно относятся к тому, что в наш здравомыслящий век принято считать суевериями. И правильно делают.

— Ответь мне на несколько вопросов, иначе я больше с места не сдвинусь. Буду сидеть, читать романы и пить бренди до старости.

К этому моменту мы давно вышли из музея и весьма быстро шагали куда-то, хотя никакого конкретного плана у Рамзи вроде бы не было. Во всяком случае, мне он об этом не рассказал. Ну а у меня никаких планов не было тем более — я по-прежнему не понимал, почему взрослые солидные люди, небезызвестные в научных кругах, впадают в такую ажитацию.

— Да, конечно. — Согласился Рамзи не без радости. Возможно, ему самому надоел ничего не понимающий спутник, вроде безымянного биографа напыщенного французского аристократа Огюста Дюпена.

— Что мы ищем?

— Ты меня удивляешь, Картрайт. Мы ищем статуэтку ибиса, которую ты купил в Палестине. — Рамзи улыбался, и в уже тускнеющем зимнем свете эта улыбка, надменная посадка головы и черные глаза вдруг напомнили мне виденные в том же Иерусалиме иконы восточного письма. А может, не иконы, а иногда встречающихся в Палестине странных арабов с почти европейскими чертами лица — у них у всех на лбу еще татуирован маленький крест.

— Хорошо, меняю вопрос. Почему эта статуэтка так интересует всех мало-мальски сведущих египтологов, насколько я могу судить? Ее ищут уже тысячу лет? Так тысячу лет назад никакой египтологии еще не было. Она стоит миллион?

— Она стоит те самые пару фунтов, что ты за нее заплатил. Сколько, кстати?

— Четыре лиры. Это три с половиной, что ли, фунта.

— Дороговато, — заметил Рамзи, и улыбка его стала шире. — За простенькую египетскую статуэтку, у араба… фунта хватило бы.

— Хозяин почему-то отказывался ее продавать. Цену набивал.

— Правда? — удивился Рамзи. — Если он что-то знал, зачем он ее вообще продал?

По-моему, он искренне наслаждался моей беспомощностью и тянул время.

— Да расскажи ты уже, в чем дело!

— Ладно. Эта статуэтка — предмет... религиозного культа, имеющая величайшее значение для своих последователей.

— Ну да. Как я уже говорил, без тайного общества в этой истории никак нельзя обойтись. Не мог бы ты придумать более убедительный вариант?

Конечно, здравый смысл, а также опыт жизни на востоке давно научили меня, что присваивать какой-нибудь рубин Ситторака — очень, очень дурная затея. Что жрецы древних божеств, которых абсолютно не волнует, что на земле давно царит просвещенный девятнадцатый век, готовы защищать свои сокровища до последней капли чужой крови, а главное — вполне способны это сделать. И уж конечно, им невдомек, что использовать неведомые восточные яды, от которых несчастный чернеет и корчится в судорогах несколько суток, моля о смерти, или подсылать туземных убийц, умеющих плеваться отравленными стрелками в спину или быстро и бесшумно резать горло спящим — это не по-христиански и уж конечно не по-джентльменски. Видывал я несчастных, которые польстились на симпатичный камешек в каком-нибудь заброшенном храме в джунглях… или на туземную девушку, почему-то тоже оказавшуюся в этом богом забытом месте. Обычно потом им приходилось либо выблевывать собственные кишки, либо собирать их, вывалившиеся из рассеченного живота, с земли. Да думаю, вам и самим доводилось слыхать, например, о знаменитом Лунном камне.

Но одно дело храмовые сокровища или хотя бы фигурки уродливых африканских божков, из-за которых тоже рискуешь встречей со слишком фанатично настроенным пигмеем, и совсем другое — египетская статуэтка. Во-первых, египетская цивилизация давно и окончательно мертва, и о живых последователях звероголовых богов я никогда не слышал. Во-вторых, я ее не украл, не вынес из гробницы фараона, а честно приобрел на рынке, причем, судя по всему, до этого момента она пылилась в лавке пару десятилетий. В-третьих, таинственный и древний Египет всегда представлялся мне страной весьма разумной, и в ассасинов, пронесших знание сквозь века, не верилось. Правда, я — как и все цивилизованные люди — слышал про страшные проклятия, которыми защищали свои могилы египетские фараоны, и даже готов был допустить их истинность, но я, повторяю, не осквернял ничьих могил.

Так что в целом версия Рамзи казалась мне неубедительной. Правда, один погибший насильственной смертью в этом деле уже имелся, но разве обычные лондонские грабители никогда не убивают хозяев, внезапно оказавшихся дома в неудачный момент?

— Хорошо, попробую. Эта вещь имела величайшее значение тысячи лет назад, но некоторые люди об этом знают. И историки, и кое-какие радикально настроенные мистики и, пожалуй, даже церковные деятели. И, зная о том, как важна она была в прошлом, они вполне могут захотеть заполучить ее себе, раз уж она всплыла после стольких лет забвения. Не знаком ли ты, например, с трудами мадам Блаватской?

— К счастью, нет.

— Да, пожалуй, к счастью, — согласился Рамзи. — Но последователи — ее, и прочих сомнительных мудрецов, могут излишне серьезно отнестись к этому египетскому амулету. Ожидать же от фанатиков можно чего угодно. Такое материалистическое объяснение тебя больше устраивает, о сын рационального века?

— Устраивает. Но теперь я не понимаю, зачем в это дело ввязался ты? Не проще ли предоставить тайным обществам и суеверным историкам самим играть в свои игры? Тем более, в этих играх, как оказалось, убивают по-настоящему?

— А тебе самому разве не хочется вмешаться? — поразился Рамзи. — Вернуть своего ибиса, в конце концов?

Мне хотелось.

Рамзи слишком хорошо знал меня в юности, когда — ну, в хорошие периоды — я был готов бросить университет и все остальные дела и поехать куда угодно и зачем угодно. Когда я мог в пятницу выйти из дома поужинать и вернуться вечером вторника через две недели, когда мы с гребной сборной пили всю ночь, а наутро выигрывали соревнования (правда, не поручусь, что наши соперники не пили наравне с нами), когда я умел и работать сутками и легко откладывать все эти книги, семинары, лекции и прочие одобряемые обществом вещи, когда одна девичья улыбка могла воодушевить меня на неделю, а надутые губки — ввергнуть в пучину печали на ту же неделю. С тех пор я стал значительно рассудительнее, приучился думать о жизни в категориях денег, удачного брака и достойных занятий, а не любви, истины и прочих громких слов, стал значительно хуже переносить выпивку и даже начал бояться смерти.

Мне очень хотелось обратно, в годы, когда горе и счастье были горем и счастьем, а не мимолетными переживаниями, когда времени было очень много и одновременно не хватало ни на что. Когда мелочи были важны, а энтузиазм вызывала любая ерунда, если был в ней хоть какой-нибудь след красоты или она хотя бы казалась смешной.

Эта таинственная история с древними культами, магическими амулетами, проклятьями фараонов и страшными убийствами мне вполне подходила. Хотя бы потому, что отдавала водевилем настолько, что вызвать настоящий страх не могла. Да и к статуэтке ибиса я успел привязаться, и с удовольствием водрузил бы ее на каминную полку, когда все закончится, и рассказывал бы о ней иногда за бокалом бренди.

— Хочется.

— Вот то-то и оно, — удовлетворенно кивнул Рамзи.

— Итак, каков же наш план?

— Полагаю, прежде всего стоит прекратить демонстрировать, что мы заинтересованы в этом деле. Поскольку ты, как ни странно, обладаешь некоторыми законными правами на эту вещь, тебя тоже могут попытаться устранить с пути. Примерный круг тех, кого следует опасаться, мне известен — мир энтузиастов науки очень узок.

— А древние жрецы?

— Картрайт, нет никаких египетских жрецов, — вздохнул Рамзи. — Последний храм богини Исиды прекратил свое существование тринадцать столетий назад. После этого остались только энтузиасты, полагающие, что они знают египетский язык, египетскую магию и тайны. Иезуитский ученый Атанасиус Кирхер, набатейский книжник Ибн Вахиши, грек Филипп по прозвищу Гораполон… Месье Шампольон, мистер Джон Гарднер Вилкинсон… Нам следует опасаться таких, как они, а вовсе не жалких арабских христиан, полагающих себя потомками фараонов.

Я был точно уверен, что большинства этих имен в курсе древней истории не слышал, но Рамзи виднее. Вообще-то, оно и к лучшему. Про то, как опасно связываться со служителями древних восточных культов, я уже писал несколько выше — а если нам придется столкнуться всего лишь с современными европейскими фанатиками, чего же тут бояться?

— А проклятье фараонов? — уточнил я на всякий случай.

— Я не буду говорить, что его не существует, — задумчиво сказал Рамзи. — Но обычно такие случаи имеют вполне научное объяснение. Вроде миазмов лихорадки, притаившихся в замурованных гробницах. Или ты имеешь в виду разнообразных оживших мумий, появившихся в последнее время в литературе? Нет, египтяне были порядочными людьми, и тревожить покой мертвых в такой извращенной форме никогда бы не стали. Так что — только люди. У тебя есть оружие?

— Оружие есть, лицензии нет.

— Надо приобрести.

Поэтому мы отправились на почту, и я расстался там с десятью шиллингами, получив взамен право носить оружие вне дома. Потом вдумчиво поужинали, и вдруг Рамзи сообщил:

— На этом мы с тобой расстанемся.

Я даже поперхнулся.

— Почему? Зачем?

— Чтобы отвести подозрения, естественно. Нас слишком многие видели вместе.

— Да никто нас не видел…

— Картрайт, — рассмеялся Рамзи, — не бойся, я тебя не брошу. Сиди дома, читай свои романы — не этим ли ты грозился совсем недавно? Пусть все заинтересованные лица поймут, что ты бросил поиски.

Бросил? Да я даже не начал!

— До встречи, Картрайт. — Рамзи бросил на стол записку с адресом гостиницы, где, видимо, остановился и быстро исчез. Не заплатив по счету, кстати.

Я немного растерялся поначалу, слишком уж привык за последние дни к его обществу и, чего уж скрывать, руководству. Засобирался домой, провести вечер в покое и одиночестве, но вдруг разозлился.

Какого черта? Я давно не мальчик. Я воевал, я жил на востоке, я путешествовал… и сейчас, когда мне вдруг повезло, и появился шанс вернуть то, прежнее, ощущение собственного бессмертия и всемогущества, и беспричинной радости, или хотя бы его хрупкое подобие — я в самом деле собираюсь коротать время дома, за занятиями, которые пристали подагрическому почтенному отцу семейства?

Итак, как бы я действовал, если бы со мной не было Рамзи? Точнее, как мне действовать сейчас, когда со мной нет Рамзи?

Возможно, проще всего было бы обратиться к частному детективу или просто-напросто к полиции. Моя собственность похищена, и, по всей вероятности, дело отягощается убийством. Но с другой стороны, разве имел я право обращаться в полицию? Я никакого представления не имею о наших британских законах, но полагал, что это, скорее, дело наследников мистера Бёрча. Если я просто явлюсь в Скотланд-Ярд и потребую информации об этом деле, меня, разумеется, просто выгонят оттуда. Добропорядочный гражданин, вероятно, обратился бы к детективу. Может быть, даже к мистеру Холмсу. Заплатил бы изрядную сумму денег и получил бы результат. Но, хоть я и был вполне добропорядочен, результат интересовал меня менее самого процесса поисков. Юная трепетная барышня могла бы счесть приключением уже само столкновение с тем миром, где существуют частные детективы, но, простите, не ветеран Афганской кампании!

Значит, вести поиски мне предстоит самостоятельно. И если детектив (если судить по романам, конечно) начал бы с внимательного осмотра места преступления, то есть кабинета мистера Бёрча, в поисках каких-нибудь следов пепла или чего-нибудь еще в этом роде, то меня — возможно, это не слишком хорошо говорит обо мне — убийца мистера Бёрча интересовал значительно меньше, чем моя статуэтка. Сосредоточиться я решил на научных кругах. Во-первых, об этом говорил и Рамзи, и это показалось мне логичным. Во-вторых, бронзовая статуэтка, не представляющая большой материальной ценности, вряд ли бы заинтересовала господ из преступного мира. В-третьих, выходов на этот самый преступный мир у меня просто не было, а кое-какие знакомства в мире ученом все-таки были.

Я припомнил, как Бёрч упоминал некий Фонд исследователей Египта, говоря, что собирается обратиться в том числе и к нему. Я наметил себе на утро беседу с этими господами. Оставалось сущая ерунда — их найти. На всякий случай я спросил у официанта справочник Келли, и даже получил его, но никакого Фонда там не оказалось. Что ж, придется завтра еще раз наведаться в Британский музей, поинтересоваться у мистера Баджа. Тем более что он так искренне переживал о судьбе пропавшей статуэтки...

С утра мистер Бадж был грустен и явно нездоров, но мне обрадовался.

— Здравствуйте, мистер Картрайт! У вас появились какие-то новости касательно вашего дела? Или, может быть, я могу вам чем-нибудь помочь?

Кабинет его выглядел как истинное пристанище безумного ученого. Книги громоздились по всем столам, грозя обрушиться в любую секунду, только маленькое пространство для работы было расчищено на одном из столов. Кроме того, повсюду были бумаги, и то и дело попадались мелкие каменные фигурки, очевидно египетские. Какие-то бирюзовые крестики, красные столбики, зеленые контуры глаз, разноцветные скарабеи разных размеров… Поверх наполовину исписанного листа, над которым Бадж, очевидно, работал, валялся лоскуток папируса с жирными бурыми письменами. Выглядели они на удивление свежими, даже блестели в тускловатом свете газового рожка.

— Курите, если хотите, — Бадж с трудом обнаружил где-то в залежах бумаг пепельницу и закурил сам. Двигался он как-то нервно, дергано, и руки у него дрожали.

— Веселый вчера был вечер? — сочувственно спросил я. Суетливость движений, и дрожащие пальцы, и запавшие глаза позволяли сделать совершенно очевидный вывод.

— Что?.. а, да, — он улыбнулся и тут же сморщился, прижав пальцы к вискам.

— Собственно, я хотел спросить у вас, — мне было совестно трогать человека в таком состоянии. В конце концов, я сам неоднократно в нем оказывался, даже и за последний месяц, но при этом не вынужден был ходить на службу. — Как мне найти Фонд исследователей Египта? Мистер Бёрч упоминал, что хотел бы показать статуэтку в том числе им. Вдруг там что-нибудь знают.

— В самом деле? — удивился Бадж. — Ну, это нетрудно. Фонд исследователей Египта находится здесь же, в музее. Правда, я не знаю, в какие часы можно найти хоть кого-нибудь из них. Если желаете, могу дать вам домашний адрес мисс Эдвардс, души этой авантюры и почетного секретаря Фонда. Пожалуй, так будет проще.

— Буду вам очень благодарен.

Бадж записал адрес на клочке бумаги, оторвав его от одного из своих листов — кажется, на обратной стороне даже остались какие-то его заметки — и улыбнулся.

— Картрайт! Вы, наверное, ничего не слышали о мисс Амелии Эдвардс?

Имя показалось мне знакомым, но, наверное, просто из-за своей обыденности, так что я отрицательно покачал головой.

— Она у нас не только египтолог, но и поэтесса. И романистка.

— Точно! — вспомнил я. — Недавно у нее вроде бы вышел роман про какого-то лорда… или про какие-то миллионы?

— Да-да, «Лорд Бракенбюри», вы совершенно правы. Хоть это и было уже лет пять назад.

— В колониях непросто было следить за литературными новинками, — как бы извинился я, на самом деле не упустив случая показать этому юнцу, что я тоже не обычный бездельник со средствами.

— Понимаю, — он не обратил на это никакого внимания, — но перед разговором с мисс Эдвард посоветовал бы все-таки ознакомиться с ее творчеством. Повосхищаться стихами и прочее, сами понимаете. Кстати, Картрайт… — он на некоторое время замолчал. — Мисс Эдвардс — не первой молодости старая дева, не полностью утратившая привлекательность и… и страсть к жизни. Вы понимаете, что я хочу сказать?

Я понимал и даже слишком хорошо — я никогда не принадлежал к числу тех, кого не смущала излишне пылкая любовь пожившей жены армейского командира в качестве пути к карьере, но видывал их в жизни немало.

Но какой все-таки деликатный человек мистер Бадж. Он и сам совсем молод и имеет как раз тот тип внешности, который привлекает подобных дам. И хоть явно смущается от этого, все же счел нужным меня предупредить. Я рассказал ему в меру сальный армейский анекдот о жене полковника, еще раз горячо поблагодарил и наконец ушел, оставив его наедине с головной болью.

Если бы Рамзи навестил меня, он остался бы доволен моей конспирацией. По стечению обстоятельств и необходимости, пришлось все-таки посвятить весь день изящной словесности. Последний роман мисс Эдвардс оказался ужасно слащавым и никуда не годным, а уж для ее стихов и самый доброжелательный критик не нашел бы теплых слов, но я все же заготовил пару приятных фраз, совершенно необходимых для налаживания дружбы с любым тружеником пера.

Разумеется, я не забыл и отправить мисс Эдвардс телеграмму с просьбой о встрече, и ближе к вечеру получил ответ с приглашением. Я подумывал даже вооружиться букетом, но по размышлению решил, что все-таки не стоит.

Амелия Эдвардс оказалась весьма немолодой леди, чтобы не сказать — старухой — с властным, тяжелым лицом, неуловимо напоминавшей Ее Величество королеву Викторию. Я начал было говорить про то, что бесконечно рад знакомству, поскольку всегда был в числе самых верных поклонников ее творчества, и…

— Мистер… — она близоруко прищурилась на мою карточку, которую держала в руке, — Картрайт.

Голос у нее был громкий и грубый, под стать внешности.

— Мистер Картрайт, я надеюсь, что вы всего лишь отдаете дань светским условностям. Потому что если вам на самом деле нравится эта ужасная писанина, нам не о чем разговаривать. А вы писали, что у вас ко мне дело, связанное с покойным Сэмюэлом и наследством Страны Пирамид.

Последние два слова она произнесла с неким восторженным придыханием, очень мне не понравившимся. Во-первых, я не мог понять, кокетничает ли она, жестоко осуждая собственные произведения, или в самом деле опомнилась на старости лет. Во-вторых, это совершенно не соответствовало тому, что сообщил Бадж, а ему я был склонен доверять заметно больше, чем даме-романистке. В-третьих, ее экзальтированное отношение к Египту настораживало. Мистер Бёрч вроде бы отзывался о Фонде как о серьезных исследователях, но здесь я, кажется, рисковал найти кружок дам, попивающих чай с пирожными и судачащими о придворных сплетнях тридцативековой давности и возможности обратиться к какому-нибудь фараону путем столоверчения.

— Вы несправедливы к себе, — возразил я на всякий случай.

— Я — справедлива. — Отрубила она. — Что у вас было за дело, мистер Картрайт? У меня нет времени выслушивать восторженные излияния пустоголовых молодых людей. О нет, я имею в виду не вас. Если, конечно, у вас впрямь есть дело.

Я подумал, что подозревать эту женщину в кокетстве было не очень умно. Правда, и в то, что она написала сиропного "Лорда Бракенбюри" тоже не верилось.

— Я обращался к мистеру Бёрчу за консультацией касательно одного предмета, и он упоминал, что может передать его вашему Фонду. Вы понимаете, о чем я говорю?

Мисс Эдвард придвинула к себе кисет и принялась набивать крошечную, буквально на две затяжки трубочку с длинным чубуком.

— Понимаю, — соизволила сообщить она, раскурив трубку. Я сам курю редко и в сортах табака разбираюсь мало, но этот показался мне неподходящим для женщины. Если честно, он и для старого боцмана не слишком подходил.

— Сэмюэль упоминал, что ему попала в руки странная статуэтка ибиса… бога Тота, видимо. Вы ведь ее имеете в виду? Он хотел показать ее мне, но не успел. Вы ее принесли?

— Нет… статуэтка пропала после смерти мистера Бёрча… я надеялся, что вы можете знать о ее местонахождении.

— Может, и знаю, — протянула мисс Эдвардс и глубоко затянулась, так, что я чуть не закашлялся от вонючего дыма. — У Сэмюэла не было от меня секретов.

Она повела плечом, демонстрируя огромный бюст, и мне сделалось как-то очень неприятно. Скорее всего, в молодости она была очень хороша — статной, свежей красотой. Видимо, не сочла нужным выходить замуж, имея возможность получать все жизненные удовольствия и без этого. А состарившись, так и не смогла этого признать, и продолжает вести себя, как юная красавица. Раньше этот ее жест, да и вся манера поведения, должно быть, были ошеломительны. А теперь жалки.

— Я был бы вам очень признателен, если бы вы поделились со мной. Эта статуэтка дорога мне из сентиментальных соображений, — сухо сказал я, совершенно не собираясь поддаваться сомнительным чарам.

— Только из сентиментальных? — хмыкнула мисс Эдвардс. — Или вы все-таки верите во всю эту магическую чушь?

Я так и не услышал никакой магической чуши о своей статуэтке, о которой, кажется, знали все вокруг, и мне это уже надоело.

— Не верю, — отрезал я. — Если вы что-то знаете о местонахождении моей собственности, будьте любезны, расскажите.

— Вы смотрели в тайнике Сэмюэла? Конечно же нет, откуда вам о нем знать. Но настолько ценная для него вещь, скорее всего, хранится именно там.

— Где найти этот тайник?

— У него в кабинете, разумеется. — Она затянулась в последний раз и выбила трубочку. Запахло еще хуже.

Кроме того, она явно не собиралась раскрывать мне подробностей сама, полагая, что я буду задавать вопросы и просить. Но что мне оставалось делать?

— Я немного помню кабинет мистера Бёрча, и не представляю, как найти там тайник, не зная точно его местонахождения. Мало того, мне кажется сомнительной сама идея поисков тайника в чужом кабинете. Не могли бы вы разъяснить мне, где он находится? Или, если это не слишком самонадеянно с моей стороны, поехать со мной в дом мистера Бёрча?

— Может, и могла бы.

Нет, она все-таки надо мной издевалась.

— Я очень вас прошу, мисс Эдвардс, — проникновенным тоном сказал я, подаваясь вперед. — Эта вещица — память о женщине, которую я так и не смог назвать своей. И она очень, очень мне дорога.

Вот так-то. Вот что я думаю о престарелых красотках.

Честно говоря, я давно не вспоминал даже имени своей несостоявшейся невесты, но формально все же не солгал — я действительно купил ибиса во время лечения сердечной раны.

— Хорошо, мистер Картрайт, — она выпрямилась, и лицо ее закаменело. — Думаю, мы с вами можем нанести визит юному Бёрчу на следующей неделе.

— Благодарю. Я не тороплюсь.

Но, кажется, победа все-таки осталась за ней.

Я вышел на грязную улицу, не особенно представляя, что делать дальше. С одной стороны, я был почти уверен, что статуэтка мирно лежит во внезапно обнаружившемся тайнике. Ведь не зря же неведомый грабитель перевернул в кабинете все — возможно, он был тоже о нем осведомлен. Но при этом никаких вывернутых и раскрытых тайных ящичков и секретных отделений не было, я бы запомнил… наверное. Ну или Рамзи бы заметил. С другой стороны, это выходило слишком просто.

Ну а с третьей стороны, других версий у меня все равно не было. Не идти же к поклонникам труда о разоблаченной Исиде, тем более что я совершенно не был уверен, что этот труд посвящен именно египетским богам.

Так что мне оставалось только ждать. Или следующей недели, или появления Рамзи. Карьера частного детектива не задалась с самого начала.

Впрочем, долго ждать продолжения мне не пришлось.

Рамзи появился у меня тем же вечером и потребовал, стоя в дверях:

— Вставай, одевайся, пошли.

— Куда?

— Куда угодно, главное, чтобы это было публичное место.

— Паб? — предположил я. — Или сразу публичный дом?

— Скорее ресторан или театр. Собирайся.

— Зачем? — я не двигался с места. Даже если Рамзи просто хочет провести вечер в моей компании, он не имеет никаких оснований мною командовать. А если уж если речь идет о поисках ибиса, то тем более.

— Затем, что было бы неплохо, если бы нас опять увидели вместе. Есть у меня подозрение, что за тобой следят. Хотелось бы выяснить, кто.

Так мы и оказались в утомительно приличной кондитерской на Флит-стрит, где подавали исключительно чай и прочий горячий шоколад, и щебетали за столиками такие же утомительно приличные барышни. Из чувства противоречия мне захотелось рома, но рома не было. А вот Рамзи заказал чай и долго объяснял, каких специй в него добавить.

— Где тебя приучили пить такую дрянь? — буркнул я.

— В Абиссинии, — спокойно ответил Рамзи.

Я на мгновение задумался о его возрасте — насколько я помнил, единственный случай присутствия флота и войск Ее Величества в Абиссинии имел место почти двадцать лет назад. Каким бы старым я себя не чувствовал, двадцать лет назад я едва успел сменить платьице на короткие штанишки. Значит, Рамзи гораздо старше, чем я предполагал, хотя выглядел он совсем молодым человеком. Но всерьез думать о такой ерунде не хотелось, поэтому я спросил:

— Тебе удалось что-нибудь выяснить?

— Не без того, — он самодовольно улыбнулся. — Я почти уверен, что знаю, кто наш противник. Мне нужно буквально одно-два подтверждения.

— А я знаю, где статуэтка! — торжествующе сказал я.

— Что? — он мгновенно стал серьезным. — Где? И главное, откуда ты это знаешь?

— Вернее всего, она так и лежит у Бёрча в кабинете, и похититель просто не смог ее найти. Там есть тайник.

— Тайник? — озадачился Рамзи. — Да, это многое бы объяснило — иначе зачем понадобилось бы, например, переворачивать все книги и прочие мелочи? Но это значит, что похититель знал о наличии тайника, так? Откуда о нем узнал ты, между прочим?

— Мне рассказала старинная подруга Бёрча, мисс Эдвардс.

— Эдвард? Амелия Эдвардс? Из Фонда исследования Египта?

Я кивнул.

— Поздравляю, Картрайт, — устало сказал Рамзи. Он вдруг закрыл глаза, и лицо его как-то обмякло и стало беспомощным. — Ты идиот. Зачем ты впутал в это дело эту несчастную старую дуру? Которая так и не смогла смириться с отсутствием у него литературного таланта и мужа и нашла себя в исследованиях, возможно даже имеющих некоторое отношение к науке.

— Слушай, Рамзи, — я обиделся, — возможно ты прав насчет ее биографии, но она точно не дура.

Тут я внезапно понял, что защищаю мисс Эдвардс, и это меня слегка удивило.

— А главное, я совершенно не понимаю, что не так в моем поступке. Она хорошо знала Бёрча и рассказала мне о его тайнике. И даже обещала показать.

— Да, конечно. Только либо она на одной стороне с похитителем, и тогда это ловушка. Либо нет, и тогда она в опасности. Она мне не нравится, пусть я с ней даже не знаком лично, но все-таки преждевременной смерти не заслуживает даже она.

— Не драматизируй, Рамзи, — поморщился я.

— Картрайт, сколько трупов тебе нужно, чтобы ты поверил в серьезность происходящего? Я все время боюсь, что следующий будет твоим.

— Рамзи, я вполне способен о себе позаботиться. Как-то дожил до сегодняшнего дня без твоей помощи.

— О, конечно-конечно. В этом я совершенно не сомневаюсь. — Его тон ясно давал понять, что он сильно сомневается в моей способности самостоятельно снять с женщины корсет, а уж то, что я дожил до своих почтенных лет, кажется ему комической случайностью.

— Подумай еще вот о чем, — добавил он, — если тебе о тайнике рассказала близкая подруга Бёрча, а похититель… убийца о тайнике явно знал, что из этого следует?

— Убийца тоже был его близкой подругой?

— Скорее всего, — задумчиво кивнул Рамзи, не обратив внимания на неуклюжую попытку иронии. — Вероятно, это кто-то из ближнего круга. Что нисколько не приближает нас к разгадке, поскольку абсолютное большинство подозреваемых были достаточно близки покойному. Наука молодая, людей в ней немного... Господи, они в этот чай пива налили, что ли?! — без всякого перехода воскликнул он, выпив уже не менее половины чашки.

— Да, это особый абиссинский рецепт, только для тебя, — мрачно заметил я, но Рамзи в очередной раз не обратил на меня внимания, вместо этого заказав себе новый чай. Только потом он соизволил на меня посмотреть и поучительным тоном заявить, что подобную дрянь если где и пьют, то разве что в монгольских степях, а вот в Абиссинии — великая древняя культура.

— Рамзи, а что, если следующий труп в этой истории будет твоим? — кротко поинтересовался я. — Ты сам настоял, чтобы я везде носил с собой револьвер.

— Ну попробуй, — обрадовался он, но тут ему принесли его чай и еще какую-то непонятную ерунду на блюдце, больше всего напоминавшую мокрую тряпку.

— Великая древняя культура предусматривает употребление в пищу грязных тряпок? — обрадовался я, но объяснение пришло со стороны.

— Это вам просил передать джентльмен вон за тем столиком, — пояснила девушка и сразу же ушла.

"За тем столиком" решительно никого не было.

— Прекрасно, — мрачно сказал Рамзи и двумя пальцами приподнял непонятный подарок. Это оказался обрывок мокрой плотной бумаги и, стоило его развернуть, мне в нос шибануло запахом плохого кислого пива. Рамзи брезгливо поморщился и принялся изучать листочек. Мне было не очень хорошо видно, мы сидели довольно далеко от газового рожка, но я все-таки разглядел бледные, мутные закорючки. То ли детский рисунок, то ли совсем дурной почерк, то ли неизвестный мне язык.

Рамзи с минуту глядел на них, нахмурившись, а потом уронил листок и суетливо схватил чашку с забракованным им чаем, отставленную в сторону. Зачем-то ее понюхал. И побледнел так, что это стало видно даже в совсем несовершенном освещении. При его природной смуглости вид получился довольно-таки отталкивающий — лицо сделалось желтым, восковым.

— Что с тобой? — испугался я.

Он слепо зашарил по столу, ища другую чашку, с новым чаем, и выпил его залпом, хотя был там почти кипяток. Зубы стучали по тонкому фарфору, а руки сильно дрожали — мне показалось даже, что чашку он до рта не донесет.

Бренди, конечно, помог бы лучше, но он, кажется, слегка успокоился. Ссутулился, сделал глубокий вдох и поднял на меня глаза — затравленные какие-то. Запавшие.

— Знаешь, Картрайт, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкая, — ты был прав. Следующий труп и правда может стать моим. Хоть и без участия твоего револьвера…

— Что… что случилось? Это яд? — а о чем еще может говорить странный вкус чая? — Немедленно к врачу!

— Скорее к священнику. Или… медиуму, — заколебался Рамзи.

Услышав про священника, я успел его похоронить и оплакать, и испугаться до смерти, и понять, что не очень знаю, как выбраться из этой истории без него. Заодно я осознал, что не представляю, к какой конфессии принадлежит мой друг — вероятнее всего, конечно, что к англиканской, но в пору нашей совместно проведенной юности мы никогда не сталкивались в церкви. Но вот когда он сказал про медиума, мне захотелось убить его самому.

— Рамзи, если это опять твои шутки…

— Да какие тут шутки, Картрайт, — он постепенно успокаивался, начинал дышать ровнее, только пальцы то отбивали дробь по столу, то вцеплялись в чашку. Кажется, он не отказался бы вцепиться и в мою руку, но, разумеется, не мог себе такого позволить. — Ко мне применили древнее египетское проклятие, вот и все.

Желание убить не только не прошло, но сделалось сильнее.

— Проклятие, значит. Древнее. Жрецы, или злые духи из разграбленной гробницы? — максимально ядовито поинтересовался я. — Не ты ли говорил, что древнеегипетская цивилизация полностью прекратила свое существование тринадцать столетий назад? Я, кстати, полагал, что минимум двадцать.

— И по-твоему, это означает, что египетская магия более не действует? — искренне изумился он.

— Ты действительно в это веришь?

— Конечно, — он удивился еще сильнее. — Насмотрелся, знаешь ли…

Я слабо представлял, где в наше время можно «насмотреться» на древнюю египетскую магию, поэтому спросил только:

— А как ты распознал проклятие? Вот эта бумажка?

— Это не бумажка, это папирус. На нем необходимо написать заклинание — кровью — смыть ее пивом и дать выпить жертве.

— Знаешь, я не представляю, как напоить незнакомого человека пивом в общественном месте. Не следует ли нам расспросить официантку? Или повара? В конце концов, провернуть все это в любой пивной было бы значительно проще.

— А ты делаешь успехи, — восхитился Рамзи. — До следующего вывода дойдешь сам?

— Этот человек часто здесь бывает? — добросовестно придумал я, весьма гордясь собой.

— Возможно, — согласился Рамзи. — Что нам почти ничего не дает. А больше тебя ничего не смущает?

— Да нет…

— Правда? По-твоему, все в Англии владеют приемами египетской магии? И достаточно хорошо знают египетский язык, чтобы сочинить текст проклятия?

Сказать, что я почувствовал себя болваном — не сказать ничего. За последнее время я, конечно, привык, что все окружающие знают о Египте почти все и вообще посвятили ему жизнь, и только я — как нерадивый школяр, не понимаю, о чем говорят окружающие. Но забывать о реальности все-таки не следовало.

— Между прочим, с самого начала было ясно, что наш противник — также египтоман. Иначе он просто не обратил бы внимания на статуэтку.

— Твоя правда, — согласился Рамзи. — Но все-таки тех, кто занимался изучением магии, значительно меньше. Ладно, давай все-таки поговорим с местным персоналом.

— А к врачу ты не пойдешь?

— Зачем? Это не отравление. А что до священника — собороваться мне еще рано, надеюсь, а надеяться, что он снимет проклятие — нелепо. Слишком уж чуждые силы…

Мне показалось, что он действительно верит в то, что говорит. Подобная, невесть откуда взявшаяся суеверность меня изрядно удивила. Да, мы никогда не бывали вместе в церкви, но он всегда относился к самому этому институту с огромным уважением, и даже никогда не допускал направленных против церкви шуток.

— Значит, будем иметь в виду, что ты можешь в любое мгновение скончаться в страшных муках?

— Значит, да. — Он уже полностью владел собой, и согласился с улыбкой.

Мы сумели переговорить даже с поваром, однако это ничем нам не помогло. Все в один голос клялись, что в кухне не было никого постороннего, а «джентльмена за тем столиком», который просил передать нам странную записочку, никто никогда здесь не видел.

— Бесполезно, Картрайт, — наконец сказал Рамзи. — Либо они его и правда не знают, либо просто не хотят нам выдавать. Пойдем отсюда.

— И куда? У нас есть дальнейший план?

— Спать, — отрезал Рамзи. — Уже поздно.

— Значит, нету, — удовлетворенно заключил я. — В таком случае я бы предложил все-таки принять предложении мисс Эдвардс и ознакомиться с содержимым тайника Бёрча.

— Черт возьми! — вспомнил Рамзи — мисс Эдвардс! Дай-ка мне ее адрес, Картрайт…

Адрес он получил, пренебрежительно отмахнувшись, когда я сказал, что мисс Эдвардс принимает исключительно по средам. В его способности очаровать любую женщину, пусть даже упрямую литературную старуху или самую ярую поборницу избирательных прав для женщин, я не сомневался.

— По крайней мере, прошу, не вламывайся к ней среди ночи, — смиренно попросил я.

— А как же обеспечить охрану даме? — хмыкнул Рамзи, по-видимому, забывая, что сам аттестовал ее старой дурой.

— Твоя дама старше тебя самого вдвое, — напомнил я.

— Ну, в этом я, положим, сомневаюсь, — странно сказал он. — Но беспокоить ее сейчас в самом деле будет не слишком удобно. Будем надеяться, что до завтра с ней ничего не случится. Или… — он заколебался. — Знаешь, Картрайт, иди домой.

— А ты?

— А могут у меня быть личные дела?

— Очень надеюсь, что у тебя нет романа с мисс Эдвардс, — мрачно сказал я и действительно направился домой, не ожидая его ответа.

Вряд ли он действительно собирался нагрянуть к ней едва ли не ночью. Но, если он правда воображал, что ей угрожает какая-то опасность, с него бы сталось если не провести всю ночь у нее под домом, то хотя бы нанять или припугнуть уличного мальчишку, заставив его караулить неведомого злодея. Хотя, судя по последним событиям, опасаться стоило уже не людей, а магии или еще каких-нибудь эльфов.

Впрочем, здесь за мисс Эдвардс я был спокоен — никакая магия ее бы не взяла. Да что там, от нее наверняка нильские крокодилы уплывали в ужасе. Сам я тоже не слишком боялся разнообразных тонких планов, духов и прочего, о чем любят твердить экзальтированные барышни — и, как оказалось, взрослые мужчины, офицеры флота Ее Величества, и поэтому ночь моя прошла совершенно спокойно, как и большая часть следующего дня.

Как пишут в газетах и детективных романах, следствие зашло в тупик. У меня не было больше ни одной идеи, так что я просто ждал, когда будет уместно снова обратиться к мисс Эдвард и проверить вместе с нею тайник покойного Бёрча. Честно говоря, я был полностью уверен в успехе этого мероприятия, поэтому совершенно перестал тревожиться о судьбе своей статуэтки и проводил время в праздности. Никакие египетские жрецы и темные силы меня тоже не беспокоили.

Рамзи появился ближе к вечеру — как обычно, идеально одетый, но явно измученный и реагирующий на все несколько запоздало. Видимо, он действительно не спал всю ночь.

— Кофе? — предложил я.

— Бренди, — согласился он. — Наша прекрасная мисс Эдвардс оказалась никому не нужна, как и следовало ожидать.

— Именно поэтому ты провел ночь у нее под окном?

— Я же должен был убедиться? Никто не потревожил покой ее девичьей спальни. Полагаю, ее считают неопасной. Или следят за тобой не так тщательно, как я думал. А самое главное — она ждет нас с тобой завтра утром, чтобы вместе посетить дом Бёрча и показать нам его тайник.

— Боишься? — прямо спросил я.

Сам я боялся. Не знаю, чего — то ли того, что статуэтки в тайнике не окажется, и бессмысленные блуждания по Лондону в поисках неизвестно кого продолжатся. Или не продолжатся, потому что станет окончательно неясно, где искать. И маленький бронзовый ибис, почему-то настолько дорогой множеству людей, никогда ко мне не вернется. И я так и не узнаю, какой цели он служил тысячи лет назад, и что в нем такого, из-за чего можно пойти на убийство. Или вдруг встречу его лет через пятьдесят, глубоким стариком, в какой-нибудь еще антикварной лавке, и снова куплю его за скромную сумму, но так и не буду знать, зачем. Просто к запаху глубокой древности прибавится запах моей давно ушедшей молодости, и, сидя у камина в компании подушек и теплого пледа, я буду смотреть на него и вспоминать эти дни. И, конечно, знать, как нужно было поступить тогда и поступать потом, как со статуэткой, так и с жизнью вообще. Но ничего будет уже не исправить.

Или я боялся того, что ибис будет мирно лежать в тайничке, устроенном где-нибудь в книжном шкафу, бережно обернутый в мягкую ткань. И я все-таки заполучу его себе, но по-прежнему не буду знать, что с ним делать. А что до таинственных людей, собравшихся вокруг него... окажется вдруг, что он просто невероятно дорог в денежном выражении, и только это и нужно было всем, а проклятия — всего лишь способ запугать и отказаться от борьбы, а убийство — всего лишь ради наживы. И тогда, конечно, я продам его, и все пойдет по-прежнему, и последний след тайны исчезнет из моей жизни. На этот раз уже навсегда.

И, конечно, боялся я — уже совсем потеряв всякий здравый смысл — что ибис найдется, и в самом деле окажется предметом, заключающим в себе невероятные древние силы, и я вдруг сделаюсь их хозяином и вынужден буду что-то предпринимать. И обычной, нормальной жизни, со службой, детьми, утренним кеджери, ежедневным "Таймс" и вечерней рюмкой бренди мне так и не видать.

Все эти страхи прекрасно уживались в моей душе, несмотря на очевидные противоречия между ними. Вернее всего, я просто боялся перемен, какими бы они ни были. И неизвестности. Так, наверное, больной с равным облегчением принимает как известие о том, что его болезнь не опасна, так и предупреждение о скорой смерти, лишь бы не терзаться неопределенностью будущего.

— Боюсь, — так же прямо ответил он. — Вдруг это окажется не то, что я думаю?

— А что это должно быть, Рамзи?

— Мечта, Картрайт. Очень давняя мечта. О чем-то далеком, но доступном, прекрасном и неизведанном, где все обязательно станет так, как должно быть. Где все обретет смысл, где всему найдется место...

Он, кажется, не был пьян — всего-то вторая рюмка бренди пошла. Но такие разговоры мы вели обычно в студенческие годы, надираясь, как матросы, сошедшие на берег после полугода плавания, и полагая себя большими философами. Странно было слышать это сейчас.

— Там все будет по-другому, понимаешь? — я вдруг понял, что ему тяжело говорить, просто сил не хватает на это. Что он измучен до последнего края, и алкоголь тут был уже совсем лишним, его бы даже капля свалила бы с ног.

— Рамзи, — я осторожно забрал у него рюмку, — может быть, ляжешь спать?

— Иди к черту, — сказал он с трудом, — я в порядке. А ты ничего не понимаешь. Никто… ничего не понимает…

— Спать, — решительно велел я.

Он пытался еще что-то говорить, что-то объяснить — очень важное, скорее всего — но все-таки заснул прямо в гостиной. Я укрыл его пледом, хотя хотел, конечно же, сделать какую-нибудь пакость. Например, поставить рядом с ним ванну, чтобы утром он мог сразу же в нее вскочить. Но мне стало лень тащить ее сверху, да и совестно, поэтому я тоже лег спать.

Утром Рамзи был бодр и трезв, хоть и слегка небрит, и склонности к рассуждениям о мечтах не выказывал.

— Готов, Картрайт? — весело спросил он.

— Нет, — мрачно сказал я.

Мои собственные страхи никуда не делись за ночь, даже стали сильнее. Я так и не понял, какой исход был бы для меня худшим, но полностью не устраивал меня ни один. Пожалуй, более всего я боялся все-таки утратить последнюю ниточку, ведущую к статуэтке, и так никогда и не узнать разгадки. Не узнать, куда ведет эта мечта. Пусть и чужая.

— Не бойся, — очень серьезно сказал Рамзи, неожиданно положив руку мне на плечо. Подобные интимности не то чтобы были у нас в ходу, несмотря на долгие годы дружбы. А он еще и наклонился, и долго смотрел мне в глаза с совсем близкого расстояния.

— Не бойся, — повторил он, хмуря брови, — в любом случае, как бы все не закончилось, это в твоей жизни уже было.

— Не было ничего, — упрямо сказал я. — Вся жизнь впустую.

Он улыбнулся — очень непривычной, горькой, невеселой улыбкой, вдруг показавшей, что у смуглых губ давно лежат морщины.

— Все будет хорошо, Картрайт. Обещаю. И вся жизнь еще впереди.

На этом мы оба резко стали смущаться (я так уж точно) и перешли на сугубо деловой тон.

— Когда нас ожидает мисс Эдвардс? — сухо спросил я.

— В любое удобное нам время.

— Полагаю, являться к пожилой леди во время завтрака не слишком прилично.

— Совершенно с тобой согласен.

— Тогда сначала позавтракаем, а потом отправимся к ней.

Обменявшись этими бессмысленными репликами, мы замолчали окончательно, и по непринужденности атмосферы наш завтрак изрядно походил на поминки. Или на свадьбу юной герцогини со старым конюхом, с которым ее застали в положении, не допускающем двух трактовок.

— Пожалуй, нам пора, — Рамзи аккуратно сложил салфетку и положил ее около прибора. — Ты готов?

— Дай мне еще минуту, пожалуйста — я найду револьвер.

Насколько я помню, примерно такого толка диалоги приводились в учебниках французского — хотя в них обычно говорилось не о револьверах, а либо о перьях и бумаге, либо о комнатных собачках. Еще о здоровье младших сестер и троюродных тетушек, кажется (в детстве я страшно жалел, что вариант «тетушка скончалась после продолжительной агонии, спасибо» в учебнике отсутствовал, а моих собственных познаний на такую сложную фразу не хватало).

В этом натянутом настроении мы вышли из дома и зашагали в сторону обиталища мисс Эдвардс.

Но уже через два квартала Рамзи хлопнул меня по плечу и расхохотался:

— Боже мой, видел бы нас кто! «Дай мне минуту, я найду револьвер». Самый нелепый завтрак в моей жизни, честное слово.

Я улыбнулся ему в ответ, и наше общение снова сделалось непринужденным. Ненадолго, впрочем.

— Мисс Эдвардс нет дома, — отрезала служанка, пытаясь закрыть дверь у нас перед носом.

— Нет дома или она не велела нас впускать? — уточнил Рамзи, как бы невзначай упираясь в дверь плечом. Голос у него сразу сделался глубокий и мягкий, и расстояние между ним и девушкой он каким-то образом сократил до пределов приличия.

— Нет, — повторила девушка, но заметно менее уверенно.

— Послушайте, милая, — интимным тоном начал Рамзи. — Вчера я покинул мисс Эдвардс вечером, и мы договорились о встрече с самого утра. Что могло измениться за такой короткий срок? Вы же не станете утверждать, что вашей хозяйке просто потребовалась с утра новая шляпка, она отбыла в пассаж и вернется буквально через несколько минут? — он задумался. — Ну то есть часов, конечно. Она же женщина.

Он небрежно улыбнулся, и служанка вдруг покраснела. И выдала свою хозяйку целиком и полностью.

— К мисс с самого утра пришел какой-то джентльмен. И она сразу сказала больше никого не пускать. — Тут она вспыхнула еще сильнее, сделавшись удивительно миловидной, — вы ведь не пожалуетесь ей на меня?

— Что вы, милая, конечно нет. А теперь будьте любезны нас впустить. В конце концов, мы могли оказаться удивительно настойчивыми кредиторами.

Девушка посторонилась, пропуская нас в дом, но, пока мы поднимались по лестнице, отчаянно крикнула «Говорю же, что нет хозяйки!». Ее-то алиби было обеспечено, а вот мы утратили все преимущества неожиданного появления.

Впрочем, мисс Эдвардс восседала в гостиной одна, за самым мирным занятием, которое только можно себе представить — за написанием писем. Насколько я мог судить, глядя от двери — на надушенной розоватой бумаге. Я искренне понадеялся, что это не наброски к новому роману; мир стал бы только лучше, если бы старые девы отказались от упражнений в изящной словесности или, упаси Господи, борьбы за права женщин, и все-таки повыходили бы замуж за каких-нибудь почтенных вдовцов с десятком детей. В мире стало бы меньше плохих книг и странных идей и больше счастливых женщин.

— Кто дал вам право вламываться в мой дом, господа? — вопросила мисс Эдвардс, поднимаясь во весь рост. Больше приставший бы королевскому гвардейцу, нежели даме.

— Мисс Амелия, — почти нежно сказал Рамзи, — дорогая…

На этот раз мне пришлось надеяться, что Рамзи не перестарался, пытаясь стать с ней на короткую ногу, и не перешел определенных рамок. В конце концов, это было бы даже противоестественно.

— Дорогая, мы же договаривались о встрече сегодня утром. Нас ждало хорошо известное вам дело.

Беспокоиться я сразу же перестал, поскольку в его «дорогой» слишком явно звучало «старая ты курица». Или какое-нибудь другое выражение из лексикона знакомого боцмана, начинавшего службу еще при короле-моряке.

— Обстоятельства изменились, — с непререкаемым сознанием собственной правоты отрезала мисс Эдвардс.

— Со вчерашнего вечера? — уточнил Рамзи.

— Да, — спокойно сказала она.

— И вы не считаете нужным хотя бы сообщить подробности?

— Если вы немедленно не покинете мой дом, я пошлю за полисменом. — На этом мисс Эдвардс сочла аудиенцию оконченной.

— Прекрасно, черт возьми, — выругался Рамзи на лестнице. — И что теперь делать?

— Как что? — я даже удивился. — Выяснить, что за… гм, джентльмен приходил к мисс Эдвардс утром и настроил ее против нас.

— Ты уверен, что это не был любовник, который пришел дать ей отставку, и она просто озлилась на весь мир?

— Рамзи. Только для тебя весь мир строится на плотской любви. У других людей бывают другие основы мышления.

— Не только, — рассеянно возразил он, — в Вене как раз входит в моду один гипнотизер, утверждающий, что мир действительно стоит только на ней. Правда, еще он имеет обыкновение лечить людей кокаином.

Я не видел в кокаине ничего дурного, потому что в моем детстве матушка употребляла его от головной боли и нервных расстройств, но припоминал, что совсем недавно это средство осудили как одно из бедствий человечества, наряду с опиумом и алкоголем. Сам я, впрочем, не любил даже табака, что уж говорить об опиуме, но остальным людям оставлял право действовать, как им заблагорассудится. Так что странности венского гипнотизера меня не удивили.

— Это не имеет отношения к делу. Предлагаю заняться нашим таинственным недоброжелателем. Возможно, это и есть похититель.

— Это человек, имеющий влияние на мисс Эдвардс, остальное вовсе необязательно, — отрезал Рамзи. — И как же ты собираешься его искать?

— Я? — я никак не мог понять, издевается ли надо мной Рамзи или просто впал в глубокую меланхолию и не замечает очевидного. — Ты поговоришь со служанкой мисс Эдвардс. Улыбнешься ей, может, поцелуешь разок. И она тебе все расскажет.

Мы уже спустились вниз, и Рамзи смотрел куда-то в стену отсутствующим взглядом, как будто не слыша меня. Потом встрепенулся.

— Извини. Ты совершенно прав. Я просто… не ожидал. Не думал, что так выйдет.

Если быть честным перед собой, я тоже не думал. Я старался не позволить себе надежды на то, что мы просто откроем тайник в кабинете Бёрча и найдем там статуэтку, но все равно надеялся. Что вот так все и разрешится, просто и почти без усилий. И очередная отсрочка на неопределенное время несколько выбила меня из колеи. Рамзи, как оказалось, тоже.

Рамзи так и смотрел в стену, и это начинало становиться неприличным — мы все же были в чужом доме, откуда нас недвусмысленно изгнали.

— Пойдем, — потянул его за рукав я. — У нас очень много дел.

— Немного, — мрачно сказал он, — теперь уже немного.

Непонятный упадок его сил и духа меня встревожил. Неужели он столько надежд вкладывал в неудавшийся поиск тайника? Неужели у него не осталось других идей? Или просто желания? И сейчас он бросит меня наедине с этой тайной и моими собственными скудными знаниями и догадками, не оставлявшими не единого шанса на успех?

— Пойдем, — повторил я.

— Пойдем, — безучастно согласился он.

Я вывел его из дома и отвел в ближайший паб, полагая, что рюмка-другая бренди еще не помешала никому, утратившему интерес к жизни. Было еще очень рано, и, исполняя наш заказ, хозяин даже посмотрел на нас укоризненно — или мне показалось — но теплое бренди и холодный портер заставили Рамзи очнуться.

— Ты прав, Картрайт. Надо что-то делать. Я чего-то… — он не окончил фразы.

— Тогда иди очаровывай барышню. Вон там на углу продают фиалки. Составить тебе компанию?

— Фи, Картрайт, — поморщился он, — что за манера лезть третьим в любовь? Никогда этого не понимал, особенно когда покупают одну девушку на двоих. Куда это годится?

— Правильно, гораздо лучше купить двух девушек себе одному, — согласился я. — Неэкономно, правда.

Он только махнул рукой и вышел из паба. Через окно я увидел, что он снова направляется к дому мисс Эдвардс. В его способности получить от девушки нужные сведения, даже не дав ей обычного для таких услуг шиллинга, я не сомневался и поэтому заказал себе еще портера, приготовившись ждать. Скорее всего, он не упустит возможности полюбезничать

Сидеть мне пришлось довольно долго, и я начал уже думать, что скоро получу приглашение на свадьбу, а то и сразу на крестины, и стал прикидывать, какую бесполезную вещь можно было бы преподнести молодоженам в самый счастливый день их жизни, предшествующий свадьбе. Но не успел я перебрать в уме разнообразные сервизы и столовое белье, как увидел в окно возвращающегося Рамзи. Он шел очень быстро и с видимым усилием удержался, чтобы не пнуть уличную кошку.

— Картрайт, — быстро сказал он, подходя ко мне, — помолчи ближайшие десять минут, пожалуйста.

Кажется, с кошкой мне не показалось. Рамзи был очень бледен, шумно дышал, раздувая ноздри и сразу же заказал бренди — уже вторую рюмку сегодня, а ведь до полудня оставалось еще довольно много времени.

Выпив ее залпом, он слегка расслабился.

— И как ты думаешь, что случилось? — ядовито поинтересовался он.

— Барышня тебя отвергла? — предположил я, но тут же понял, что для шутки время неудачное, ну а если это правда, то он, пожалуй, вспомнит славные гейдельбергские традиции, сколь бы варварскими они ни казались британцам.

— А не ты ли некоторое время назад утверждал, что мне пора перестать все время думать о барышнях? — вяло парировал он, разом утратив весь задор. — Нет. Все значительно хуже.

— Тебя отвергли две барышни?

— Смешно, — согласился Рамзи, придвигая к себе мой стакан с пивом. — А теперь к делу. Клара, конечно же, все мне рассказала… но лучше бы не рассказывала. Знаешь, кто приходил к мисс Эдвардс утром, незадолго перед нами? Видишь, кстати, как вредны хорошие манеры и нежелание являться во время завтрака?

— Кто это был-то?

— Не догадываешься? Хотя нет, откуда… Имени она, разумеется, не запомнила. Зато хорошо запомнила громадный рост и бороду. Никого не напоминает?

— Нет… подожди, это твой знакомый, которого ты называл гробничным вором?

— Он самый. Знаменитый египтолог мистер Абель Трелони, — поразительно, но у него получилось выплюнуть это имя, хотя с точки зрения фонетики это вряд ли возможно.

— Если он знаменитый, почему я никогда не слышал его имени?

— Потому что ты вообще ни одного имени в современной науке не знаешь, кроме старого Роулинсона, и то только потому, что он поил тебя чаем и всегда ставил приличные оценки за эссе, — объяснил Рамзи. — Но на самом деле это очень правильный вопрос. Потому что он известен не в мире науки. И даже не среди мистически настроенных любителей Египта. А совсем в других кругах, о которых джентльмену даже знать не полагается. И гробничным вором я его называю не зря.

— Проще говоря, теперь мы имеем дело с преступниками?

— Картрайт. Любой человек, который убил несчастного старика и присвоил чужую вещь — преступник. Так что мы с самого начала имели дело с преступниками. Но я не думаю, что это был именно Трелони — не стал бы он так глупо показываться и знакомиться с нами. Поэтому сейчас надо понять, что нужно ему, и какое влияние он имеет на мисс Эдвардс.

— Ему нужен ибис. — Справедливо заметил я.

— Или ему нужно насолить нам, — в тон мне ответил Рамзи. — Думаю, пришла пора встретиться с ним лично. И, пожалуй, придется еще раз поговорить с мисс Эдвардс, когда она успокоится. Раз уж только ей известно, где тайник.

Кабинет Трелони поражал воображение. Он никоим образом не походил на прибежище истинного ученого, каких я за последнее время навидался достаточно. Тут не было ни множества книг, ни угрожающих нагромождений бумаг… ни вообще каких-либо книг или бумаг. Так мог бы выглядеть кабинет младшего сына какого-нибудь лорда, которому выпала судьба всю жизнь проводить в клубах и ресторанах, на балах и охотах, но не рабочее места египтолога, историка.

Кабинет этот представлял собой нечто среднее между выставочным залом музея (и, кажется, в Британском музее коллекция была несколько скромнее) и копией гостиной какого-нибудь древнеегипетского вельможи. У дверей высились два громадных стража из черного дерева, с золочеными волосами.

(Рамзи на мгновение остановился, нагнулся к постаменту одного из них — там действительно виднелись какие-то знаки, но я никак не мог улучить минутку и спросить его, в самом ли деле он знает египетский язык, или это просто кажется мне из-за его привычки изучать все египетские надписи. А ведь любая из них заслуживает изучения как минимум с точки зрения изящных искусств).

Статуи эти были не единственными в комнате. У стены, по левую руку, восседал огромный черный зверь с острыми, торчком стоящими ушами — то ли пес, то ли волк, а напротив него — каменная женщина с львиной мордой, увенчанной плоским диском. И какие-то еще неясные фигуры виднелись в глубине комнаты. На неприметных полочках и столиках стояли еще десятки египетских вещиц. Среди них исчезающе мало было посеревших, вылинявших и потершихся, они поражали глаз яркими красками. Возможно, впрочем, краски эти были нанесены умельцами Ист-энда через многие века после изготовления самих фигурок. На отдельном столике лежали пыльные желтые свитки. Уж насколько я ничего не понимаю в археологии, но даже мне было очевидно, что лондонский воздух очень для них вреден (хотя вряд ли более, чем для всего остального, включая людей). Один из папирусов был растянут и пришпилен к стене, а также заботливо подсвечен с двух сторон. Сцены на нем были изображены самые фривольные… хотя некоторые из них показались мне просто невозможными в силу человеческой анатомии.

Конвенциональная мебель здесь тоже имелась. В глубине кабинета стояли стол и несколько кресел — за столом восседал ожидающий нас Трелони, и в одном из кресел тоже кто-то сидел, от двери было не видно, кто.

— Здравствуйте, джентльмены, — кивнул Трелони. — Садитесь. Я же говорил, что нам еще доведется встретиться.

— Желаете шерри? — продолжил он, но я замер, едва опустившись в кресло, и никак не мог ему ответить.

Рядом со мной, в соседнем кресле, сидела в самой естественной позе фигура, плотно спеленатая истрепанными, засохшими коричневыми бинтами. Только на месте глаз и рта были прорезаны неаккуратные дыры. На худых пальцах — у живого человека они не могут быть такими худыми — прямо поверх бинтов красовались массивные золотые кольца, а на груди горел адским огнем огромный красный камень.

— А, я вижу, вы впечатлены, мистер Картрайт. Познакомьтесь, это Тера. Между прочим, когда-то она была царицей и великой колдуньей.

Я почти ожидал, что царица сейчас протянет мне мертвую руку для поцелуя, и даже произнесет какие-то слова сквозь небрежную дыру в бинтах, но она хранила неподвижность.

— Не бойтесь, мистер Картрайт, она вас не тронет. Она, к сожалению, давно уже совершенно безобидна. Думаю, она была потрясающей красавицей. А признайтесь, интересно было бы… вступить в определенные отношения с египетской царицей?

— Я совершенно уверен, что в Британской империи за это предусмотрено соответствующее наказание, — нашелся я. Хотя даже представить не мог, чтобы труп многовековой давности мог вызвать у кого-то желание.

Рамзи молчал — я заметил только, как он передернулся, увидев царицу, и пришлось брать разговор в свои руки.

— Мистер Трелони, — начал я самым внушительным тоном, — светская беседа — это чудесно, но мне кажется, вы догадываетесь о цели нашего прихода.

— Что вы, мистер Картрайт. Ни в малейшей степени. И, надо сказать, меня мучает любопытство.

Он развалился в кресле поудобнее и извлек сигару, как будто приготавливаясь слушать. Толкнул коробку с сигарами по столу в нашу сторону.

— Хорошо. Если вам будет угодно, я объясню, — сигара сейчас была очень кстати, она мгновенно сломалась, стоило мне взять ее в руки, зато позволила не ударить откровенно издевающегося надо мной Трелони.

— Да уж, будьте так любезны, — согласился он.

— Все здесь присутствующие заинтересованы в одной и той же вещи… причем вещи, по закону являющейся моей собственностью.

— Я уже говорил вам, мистер Картрайт, что не видел подтверждения ваших прав на эту вещь. Да его и не может быть. Впрочем, продолжайте.

— Доподлинно известно, что последний владелец вещи получил ее от меня, — отрезал я. — Можете съездить в Палестину и справиться у торговца, который мне ее продал. Впрочем, мы не в великом Риме, так что нужды в probatio diabolica[3] не вижу.

Итак, вы ищете вещь, которая принадлежит мне. Более того, очевидно, убедившись, что вы не сумеете ее найти, вы начинаете чинить мне препоны.

— В самом деле? — приподнял брови Трелони. — С чего вы взяли? Возьмите лучше еще сигару. И не стоит их ломать, право слово, они стоят по три шиллинга. Курить их значительно приятнее.

— Вы были сегодня утром у мисс Эдвардс.

— Был, — не стал отрицать он. — Не знал, что это запрещено. Я очень уважаю мисс Эдвардс за независимый ум и проведенные ей исследования. Кое в чем они мне очень помогли. Врываться к человеку в дом и обвинять его в том, что он нанес визит почтенной пожилой леди — это, знаете ли…

— Трелони, — вдруг хрипло сказал Рамзи. Я, признаться, уже успел забыть о его существовании, но он сидел рядом со мной. И завороженно смотрел на багряный рубин на груди мертвой царицы.

— Трелони, прекратите издеваться. Картрайт получил слишком хорошее воспитание, чтобы отреагировать так, как вы того заслуживаете. Чего вы хотите?

— Отлично, — спокойно кивнул Трелони, продолжая раскуривать сигару, — пошел деловой разговор, давно бы так. Что мне нужно, вы знаете. Чего я хочу — вероятно, объединиться с вами. Я верю, что вы сумеете найти статуэтку. И в этот момент мне хотелось бы быть на вашей стороне. Мистер Картрайт, — обратился он ко мне, впервые без тени насмешки, — я полагаю, что сумею найти человека, который даст вам за нее подходящую цену.

— Об этом не может быть и речи, — отчеканил Рамзи, но потом спохватился. — Впрочем, решать мистеру Картрайту. Я не уверен, что он захочет продавать эту статуэтку, а я достаточно хорошо его знаю. Если же она не будет выставлена на продажу — что вы можете предложить нам? Мы в самом деле скоро найдем эту вещь. Зачем же нам нужны вы?

— Я не знаю, чего вы хотели от мисс Эдвардс, но без моего участия вы этого не получите. Хотя бы.

— В самом деле? — поинтересовался Рамзи, кажется, искренне удивившись. Я тоже подумал, что еще одного разговора с ней будет достаточно — еще не бывало так, чтобы мой друг не добился от женщины того, чего хотел.

— Думаю, мы вынуждены отказаться от вашего предложения, — вмешался я.

— Как вам будет угодно, — пожал плечами Трелони. — Если вы все-таки соберетесь продать эту вещь, обращайтесь ко мне, я найду настоящего покупателя.

— Всенепременно, — заверил Рамзи, поднимаясь из кресла и кидая прощальный взгляд на мертвую царицу. — Пойдем, Картрайт.

— Какой… интересный человек, — осторожно сказал я, когда мы оказались на улице.

— Какой ублюдок, имел в виду ты? — равнодушно сказал Рамзи. — Понял, почему я его недолюбливаю?

— Зато теперь мы знаем, что ибис нужен ему только из соображений денежного характера.

— Согласен, пожалуй. Ну что, займемся мисс Эдвардс? Есть у меня, правда, и еще одна версия, но я бы предпочел для начала закончить с тайником.

"Ты все-таки веришь, что ибис там?" — чуть не вырвалось у меня, но я не стал снова лезть Рамзи — да и себе — в душу, и вместо этого глубокомысленно заметил:

— С мисс Эдвардс, пожалуй, придется подождать денек-другой. Поэтому, раз уж у нас есть некоторое количество времени, расскажи о своей версии.

— Потом, — отказался Рамзи. — Мало ли… Между прочим, ты обратил внимание на рубин? На мумии?

— Я скорее обратил внимание на саму мумию, — честно ответил я. — Любопытные пристрастия встречаются у людей. А что рубин? Это еще какое-то сокровище древнего бога?

Честно говоря, я все еще не утратил скепсиса. Самым страшным ударом по нему стала неожиданная сентиментальность Рамзи, ожидать от которого речей о мечте и смысле бытия было странно, но остальная неприятная суета пока мало выходила за рамки обыденности. Довольно забавно было жить в мире, где вместе с чашкой чая в кондитерской тебе подают древнее проклятие, а молчаливым свидетелем делового разговора становится мертвая египетская колдунья, но, в конце концов, мало ли на свете людей со специфическими вкусами? Почему вызывать дух Александра Великого на спиритическом сеансе — допустимо и даже модно, а излагать свои сообщения покойной царице — нет? А если вспомнить услуги, которые оказывают некоторые, очень дорогие, продажные женщины? Я и не подозревал о существовании многих возможностей, но ведь, раз подобное предлагают, значит, есть и любители? Да что там, я был знаком даже с парой джентльменов, которые жили вместе, как супруги — если уж Господь допускает такую вопиющую неправильность, то что уж говорить о безобидных причудах вроде привычки накладывать на людей проклятия.

Не могу сказать, что я совсем не боялся исполнения этого проклятия — я уже говорил, что с древними богами шутки плохи. И если этот рубин, так понравившийся Рамзи, происходит из какого-нибудь заброшенного храма, вполне возможно, что скоро мы избавимся от Абеля Трелони, не приложив к тому никаких усилий.

— Да нет, — пожал плечами Рамзи. — Это просто невероятно огромный и потрясающе чистый рубин, который к тому же представляет безусловный интерес с точки зрения науки. Возможно, в таком качестве он даже дороже. Обладателю подобного камня можно больше не беспокоиться о деньгах.

Тон его меня немного удивил — в нем было несколько больше горячности, чем полагается при пустых светских разговорах.

— Уж не собрался ли ты сделаться грабителем?

— Я думаю об этом. На тот случай, если карьера на флоте не сложится.

— Сейчас ты в отпуске? — я вдруг понял, что ничего не знаю о карьере своего друга, и даже ни разу не видел его в форме.

— Да. — Как-то очень коротко ответил он. — Как ты предполагаешь очаровывать мисс Эдвардс?

— Думал оставить эту почетную задачу тебе.

— А если бы она была юной красоткой? — подмигнул Рамзи.

— Тем более. Хватит с меня юных красоток из приличного общества. Обойдусь пока теми, что оценивают себя непредвзято, в шиллингах или гинеях.

— Какая чудесная идея! — оживился Рамзи. — Не наведаться ли нам в одно интересное заведение?

Поводов отказаться я не нашел, да и не искал. Заведение оказалось как раз таким, как любил Рамзи — безмерно пышным, излишне украшенным, очень дорогим, но зато предлагавшим хорошеньких, живых и совсем молодых барышень, а также весьма приличные вина. Я поворчал для порядка, что подобная восточная роскошь не совсем уместна в центре Империи, но Рамзи прервал все мои возражения, заплатив за нас обоих. Вероятно, флотская карьера все-таки складывалась весьма удачно.

А вот наши поиски статуэтки — не слишком.

На следующий день мисс Эдвардс снова отказалась нас принять, заявив служанке, так, чтобы мы услышали «Я же сказала, что для этих джентльменов меня нет дома».

— Может быть, письмо ей написать? — неуверенно предложил я.

— Или шиллинг дать, — в тон мне продолжил Рамзи. — Она не станет читать твое письмо, зачем. Сожжет. Да еще позаботится, чтобы это увидела служанка, которая будет открывать тебе дверь в следующий раз. Боже, как же тяжело с этими старыми девами…

— Можно написать ей письмо от тайного воздыхателя.

— "Ваши прекрасные глаза напоминают мне о тайнике покойного Сэмюэля Бёрча"? Такое письмо она откроет, конечно. Но вряд ли сменит гнев на милость.

— Ты мог бы на ней жениться, — предложил я на всякий случай.

— Да и ты мог бы. Но давай все-таки поищем более… мягкие методы.

В конце концов мы решили, что обратимся за помощью к наследнику мистера Бёрча. Скорее всего, он не знает о тайнике отца, но, по крайней мере, может позволить нам поискать его самостоятельно. Я не знаю, каким способом можно найти тайник в кабинете, но полагаю, что постепенное методическое исследование мебели, стен, пола, книг и прочего могло бы увенчаться успехом.

Но нам не повезло и тут. Мистер Бёрч согласился встретиться с нами на следующий день, но был не слишком любезен.

— Вы в самом деле полагаете, что я позволю вам обыскивать дом своего отца? Из-за какой-то сомнительной вещицы, о которой не слышал никто, кроме вас? Джентльмены, вы не в своем уме. Насколько я помню, частные лица не обладают droit de visite.

— Возможно, нам придется подключать к делу полицию, — мрачно сказал Рамзи.

— О, сколько угодно, — отмахнулся Бёрч. — Смерть отца и так оказалась не слишком мирной. С вашего позволения, джентльмены, мне нужно вернуться к работе.

За последние три дня нас трижды беспардонно выставляли из дома, и мои и без того небольшие запасы терпения и учтивости были близки к полному истощению. Проще говоря, ужасно чесались кулаки и хотелось учинить драку. У Рамзи подергивалась щека, но он сохранял на лице улыбку, пока мы не вышли на улицу.

— Картрайт, — проникновенно сказал он, — мне очень хочется кого-нибудь убить.

— Мне тоже.

Несмотря на всю злость, ничего полезного мы выдумать не смогли. Направление поисков оставалось прежним — мы решили предпринять еще одну попытку сближения с мисс Эдвардс, а потом переходить к запасному плану Рамзи, о котором он по-прежнему отказывался говорить. Правда, на сей раз он проговорился, что это может быть опасно.

Если бы план Рамзи был бы быстро исполним, меня бы не смутила никакая опасность. Неопределенность здорово мне надоела. Более всего это дело начинало походить на визит к какой-нибудь престарелой тетушке в загородное поместье, перед самым лондонским сезоном, когда погода уже совсем плоха. За окном серо и непроглядно, стена дождя кажется не менее плотной, чем стена церкви, камин, если его и затопят, практически не греет, знакомые и соседи начали уже разъезжаться, и приятного общества во всей округе найти, и можно было бы коротать дни в библиотеке, но тете Элинор ведь необходимо уделять внимание — и посиживания в гостиной и чаепития длятся бесконечно, и что угодно уже кажется превосходной альтернативой подобной идиллии. Но есть обстоятельства, когда человек не властен в своих поступках, и семейные и светские обязанности относятся к ним в полной мере.

Я поделился этим брюзжанием с Рамзи, и он поежился.

— Слава Господу, что моя юность прошла довольно далеко от подобных поместий и тетушек.

— В колониях? — поинтересовался я, по-прежнему ничего не зная о прошлой жизни своего друга. Внезапно мне даже пришло в голову, что его мать могла быть из туземных жен, это объяснило бы и необычайную для наших широт смуглость, и нелюбовь к рассказам о детстве и юности, и избранную карьеру. А что до его великолепного образования и воспитания — он вполне мог оказаться единственным сыном своего чиновного отца, пусть и по чистой случайности.

— Да… можно и так сказать. — И прежде, чем я успел уточнить, что он имеет в виду, он продолжил поучительным тоном: — а тебе бы, Картрайт, вовсе не помешало бы оказаться в море. Нет, не пассажиром.

Он долго еще говорил. Про то, что на море учишься ждать, не расслабляясь ни на секунду. Про то, что мертвый штиль, пугающий скукой и жаждой, может в любое мгновение смениться штормом, как внезапный шквалистый порыв может вырвать снасть из рук зазевавшегося матроса — или выкинуть за борт его самого, вместе со снастью. Как томительно тянутся ночные вахты в те часы, когда сильнее всего хочется спать, но приходится держаться и неотрывно смотреть на пустое черное море, иначе по твоей небрежности может произойти катастрофа…

— В общем, текущая ситуация кажется мне вполне обыденной. — Закончил он. — Кстати, ты разве никогда не бывал на охоте? Или в других обстоятельствах, когда приходится ждать долго, но напряженно?

— Понял, — отозвался я. Не то чтобы он меня пристыдил в самом деле, но разговор казался мне бесполезным. Хотелось действовать.

— Ну раз понял, тогда придется подождать еще некоторое время. Как ты все-таки предполагаешь обойтись с мисс Эдвардс?

— Если она не сменит гнев на милость сама, возможно, все же придется вступить в соглашение с Трелони? В качестве тактической хитрости?

— Я даже не знаю, что сказать, Картрайт. По достижении успеха ты собираешься нарушить слово джентльмена или письменный договор? Или… ты все-таки хочешь продать эту вещь?

Здесь его голос вдруг изменился, как будто бы горло сжало кашлем. И лицо, кажется, дрогнуло.

— Нет, пожалуй. Ибис мне самому нравится. Поставлю на каминную полку.

На самом деле я уже довольно давно раздумывал подарить этого ибиса Рамзи. В отличие от меня он явно знал, что с ним делать, и, кажется, давно мечтал хотя бы его увидеть. А я мог разве что в самом деле водрузить статуэтку над камином рядом с застывшей в мучительной позе фарфоровой собачкой и еще какой-нибудь декоративной дрянью.

Но говорить это вслух показалось мне во-первых, преждевременным, а во-вторых, ужасно сентиментальным. Только и оставалось, что улыбнуться. Очень надеюсь, что он хоть что-то понял.

На следующий день мисс Эдвардс снова отказалась нас принять и вернула записку нераспечатанной.

— Это бесполезно, Картрайт, — зло сказал Рамзи. — Мне надоело таскаться сюда, как просителю.

— А что нам остается?

— Я уже почти готов завести роман с этой старой коровой, но для этого нужно хотя бы ее увидеть. Или можно пробраться в дом, оглушить ее и выкрасть.

— По-моему, ты уже вполне обдумал свою преступную карьеру, — заметил я. — Взлом, нападение, похищение... Как минимум, тебя точно отправят в отставку с флота.

— Не говори так, — он снова стал серьезным, — без моря жить нельзя.

В последнее время он вообще говорил про море заметно чаще, чем раньше. Вероятно, отпуск его излишне затянулся, и он начал тяготиться сухопутным бытием и, верно, и моим обществом.

— Не пора ли тебе возвращаться на корабль? — спросил я, движимый внезапным сочувствием.

— Чтобы более тебя не отягощать? — с интересом спросил он. — Тебе осточертело мое общество?

Я понял, что вопрос мой прозвучал не слишком учтиво.

— Наоборот, — буркнул я.

— Тогда продолжаем. На самом деле, даже если мы и в самом деле выкрадем мисс Эдвардс, это нам ничего не даст... кроме дурной славы. Ее никто не обяжет помогать своим похитителям.

— Подожди… ты говорил это серьезно?

— Вполне, — заверил он. — С женщинами вообще хорошо действовать силой.

— Ну не так же! Вот если бы она, к примеру, испытывала ко мне — или к тебе — благодарность... Если бы, скажем, спасти ее от уличного грабителя.

— Скорее от карманника, — усмехнулся Рамзи, и весьма справедливо — карманников в Лондоне тех дней было, пожалуй, не меньше, чем честных людей.

Вдруг он нахмурился.

— Так. Подожди-ка. А ведь в самом деле неплохая идея.

Я не сразу понял, о чем он.

— То есть если ее похитит… кто-то, а мы ее спасем, она будет нам обязана?

— Если ее похитят и увезут куда-нибудь, а мы совершенно случайно окажемся рядом, она будет разве что нас подозревать, — возразил Рамзи. — Она не дура. Хотя, была бы не дура, вышла бы замуж. Так или иначе, грабитель или карманник будут в самый раз.

— Да, неплохо было бы... их немало, конечно, но что же, нам следить за ней и ждать, пока кто-нибудь проявит интерес к содержимому ее кошелька?

— Иногда я совершенно не понимаю, как ты умудрился закончить университет, — проворчал Рамзи. — Наймем кого-нибудь. Нужно только выбрать место, не вызывающее подозрений. Хоть бы и театр.

— Наймем кого-нибудь? Кого? У меня нет таких знакомых.

— И у меня нет, — признал Рамзи. — Подберем какого-нибудь бродягу…

— Я не стану вести дела с лондонскими бродягами, — решительно воспротивился я. — Какой им интерес соблюдать договоренности, особенно такие странные?

— И когда ты успел стать таким тонким знатоком людей? — буркнул Рамзи. Когда я оказывался прав, у него всегда, пусть и на мгновение, портилось настроение.

— Впрочем, это детали, — продолжил он, как ни в чем не бывало. — У нас есть план, который может увенчаться успехом. Можно начинать действовать!

План мы разрабатывали недолго, предпочтя быстрый штурм и натиск.

На следующее утро мисс Эдвардс был доставлен простой, отнюдь не надушенный, но очень дорогой конверт. Он содержал в себе билеты в ложу «Лицеума» — на «Гамлета» в постановке мистера Генри Ирвинга — и, естественно, письмо. В письме упоминались «встреча с вами, пробудившая в моей груди чувства, о которых я думал, что позабыл уже навсегда», «царственный взор», «прекрасные руки» и прочая злая, якобы куртуазная чушь. Сочинил этот текст Рамзи — пристроившись у стойки паба, стремительно и сразу набело. Получилось у него красиво, элегантно, убедительно и очень жестоко. Мне сразу вспомнился неприятный смех девчонок, зачитывавших вслух записки от незадачливых поклонников, сложные поигрывания веером на балах, презрительно изогнутые губки той, что я хотел сделать своей женой, и множество других случаев, когда то, что для одного — свет и смысл бытия, для другого становится в лучшем случае азартной игрой, а в худшей — поводом для сплетен и хихиканья в гостиной.

— Такие слова не кажутся тебе... недостойными? — поколебавшись, выбрал слово я. — Пожалей немолодую леди.

— Старую дуру, ты хотел сказать? Картрайт, тебе нужен результат? Или пощадить чувства явно неприятной тебе персоны важнее? Я же не собираюсь в самом деле ее соблазнить и бросить или что-нибудь в этом роде. Нам просто нужно, чтобы она оказалась в театре в нужный нам момент. Или ты желаешь написать письмо сам?

Я попробовал. Но, сколько я ни бился, послание мое выходило дряннее и пошлее, чем у Рамзи. С помощью этого текста можно было добиться успеха разве что у горничной, да и то из не слишком хорошего дома. Я начал снова, но в этот раз в каждой строчке сквозили фальшь и неестественность, и мне не поверила бы даже самая юная и самая влюбленная барышня, а уж надеяться обмануть пожилую émancipée не стоило и думать.

Рамзи, снисходительно наблюдавший за моими стараниями, наконец, не выдержал, прочитав второй вариант.

— Хватит, Картрайт. Писательским талантом Господь тебя обделил. Согласен использовать мое письмо или закажешь его модному литератору?

Мое решение вы уже знаете. Утром конверт доставили мисс Эдвардс первой почтой.

Ответа мы, разумеется, не ждали, но горничная мисс Эдвардс почти сразу же передала, что хозяйка оживилась и потребовала привести в порядок соответствующее случаю платье, так что мы со спокойной душой принялись готовиться к визиту в театр, который должен был состояться днем позднее.

Поначалу мы собирались нанять на роль карманника какого-нибудь бродягу из Уайтчепела, или, скажем, сторожа из знакомого борделя, но передумали, прогулявшись по уайтчепельским переулкам. Никому из этих людей мы не доверили бы ни успех нашего предприятия, ни хотя бы шиллинг денег.

— Может быть, какой-нибудь мальчишка? — предложил я.

— Картрайт, ты начитался трогательных историй о сиротках? — поморщился Рамзи. — Эти дети вызывают у меня еще меньше доверия, чем их отцы. Где, в конце концов, бедные, но честные лондонские труженики, о которых пишут в нравоучительных рассказах?

Наверное, лучше всего было бы найти какого-нибудь достаточно бесшабашного старого приятеля, который согласился бы сыграть эту сомнительную роль. Не знаю, как бы мы объяснили ему необходимость такого поступка — пари, вероятно, ведь не желанием же в самом деле установить близкие отношения с далеко не юной мисс Эдвардс. Но это было бы уже рабочей мелочью, если бы человек, обладающий достаточной долей авантюризма, действительно нашелся. Но все мои и наши общие университетские друзья разъехались из столицы по колониям, многочисленных кузенов и прочих дальних родственников назвать друзьями я не мог никогда, армейские и клубные приятели тоже были недостаточно близки. Ну а Рамзи на вопрос, нет ли у него кого на примете, просто ответил «нет», не сочтя нужным сообщать подробности.

В конце концов мы договорились с актером. Не из Ковент-Гардена, конечно, из какого-то мелкого, никому не известного театрика. Он, по-видимому, давно спился, и вряд ли выступал в сколько-нибудь серьезных ролях даже в своей крошечной труппе, но при этом производил впечатление джентльмена, попавшего в затруднительные обстоятельства. Звали его Берроуз.

К задаче своей он подошел очень ответственно, долго выспрашивал у нас подробности мизансцены и желательные мелочи, не интересуясь при этом нашей собственной целью. И даже деньги запросил довольно скромные — хотя по его меркам они и могли выглядеть целым состоянием. Во всяком случае, в переводе на дешевый джин сумма получалась довольно внушительная.

— Надеюсь, он не напьется перед делом, — мрачно сказал Рамзи. Задаток он согласился выплатить самый скромный, его едва могло хватить на необходимые приготовления, и еще дополнительно предупредил, что за трезвость можно рассчитывать на некоторую премию, но все равно беспокоился. Впрочем, предложить какой-либо другой вариант он не смог, и пришлось нам положиться на Берроуза.

Ну а нам самим особых приготовлений не требовалось — разве что переодеться в подобающее вечеру и обстановке платье и ждать. Ждать было непросто. Разговаривать не хотелось, и мы молча сидели в моей гостиной — Рамзи курил, я то и дело срывался с места и начинал мерить комнату шагами. Я не могу сказать, что мне совсем не было страшно. Дело, которое мы задумали, казалось мне не совсем законным, во-первых, и мало соответствующим правилам хорошего тона, во-вторых. Я боялся, что что-нибудь пойдет не так. Что Берроуз все-таки напьётся и просто не придет — правда, это казалось наименьшим из зол. Что он не сумеет убедительно сыграть свою роль, и подвох станет очевидным всем участникам. Что его перехватит кто-либо другой, помимо нас, и ему достанутся все лавры. Что не приедет в театр мисс Эдвардс — хотя в этом я как раз почти не сомневался, приготовления, о которых нам исправно доносила горничная, говорили прямо об обратном. Что я сам не покажусь ей достаточно убедительным — в способностях Рамзи я был уверен. Ну и наконец, что чудесного спасения от разбойника не хватит, чтобы мисс Эдвардс сменила гнев на милость. Кто поймет, что происходит в голове у женщины?

— Нам пора, — Рамзи наконец поднялся с кресла. — Пошли за кэбом.

Толпа на Веллингтон-стрит собралась изрядная. В этом сезоне было делом чести посмотреть шедевр великого барда в исполнении мистера Генри Ирвинга, и достать билеты в ложу стоило немалого труда. Точнее, немалых денег. Рамзи молча взял этот расход на себя, а я в очередной раз задался вопросом состояния его карьеры во флоте. Очевидно, в деньгах он нужды не испытывал, как и в свободном времени. Недурно живут офицеры Ее Величества.

Берроуз ожидал в условленном месте, был трезв и прилично выглядел, и я вполне успокоился и принялся выглядывать мисс Эдвардс, одновременно изображая непринужденную беседу с Рамзи.

— Вот она! — он слегка ткнул меня локтем и тут же зашипел: — не верти головой! Осторожнее!

Впрочем, я уже заметил ее сам. Предостережение Рамзи оказалось излишним. Понятно, что перед театром "Лицеум" в этот вечер собрались в основном люди, отягощенные хорошим воспитанием. Но многие из них не могли сдержаться и оглядывались на мисс Эдвардс снова и снова, так что мой интерес никак не выглядел неуместным и подозрительным.

По моим прикидкам, если отбросить всякую салонную вежливость, мисс Эдвардс если и была моложе Ее Величества королевы Виктории, то ненамного. То есть свой полувековой юбилей она уже справила некоторое время назад, и каждый прожитый день оставил несмываемые и несомненные следы на ее лице, руках и фигуре. Но несмотря на этот очевидный факт, она оделась, как юная дебютантка. Или, если быть совсем откровенным, как средней руки проститутка, изображающая юную дебютантку.

Платье на ней было сильно декольтированное, и то, что оно щедро открывало, не назвал бы соблазнительным даже Робинзон Крузо после своего чудесного возвращения в Англию или мальчик, впервые увидевший женщину по возвращению домой после школьного семестра. Шляпка и перчатки только усиливали это впечатление, а излишне яркие краски на лице вгоняли в ужас, напоминая о размалеванных для погребения телах... или посмертных масках древних царей. Мне стало искренне жаль ее, но тут Рамзи пробормотал:

— Он мой по праву, фимиам, Но только Ей и льстят: Еще бы, мне семнадцать лет, А Ей под пятьдесят… Издевается она, что ли?

— Полагаешь, она специально?

— Думаю, что да. Надеюсь, что нет. Иначе весь наш план не имеет никакого смысла. Нет, ну какова… Я начинаю ее уважать.

Пожалуй, такая фигура не могла бы не привлечь внимания и настоящего карманника, но тут Берроуз, очевидно, вполне насладившийся зрелищем, вступил в игру. Я знал, куда смотреть, и потому эта сцена напоминала мне роман мистера Диккенса об Оливере Твисте — был там среди героев джентльмен, обучавший мальчишек ремеслу карманника. Берроуз вел себя безукоризненно — неспешно и вполне естественно пробравшись сквозь толпу, он двинулся на небольшом отдалении от нее прогулочным шагом, глазея на барышень и совершенно не обращая внимания на свою ошеломляющую цель. Я засмотрелся на него, потом на красивую даму в зеленом, и чуть не забыл, зачем мы вообще сюда явились. Я уже внутренне приготовился посмотреть "Гамлета", поужинать потом вместе с Рамзи и вообще провести приятный вечерок, когда Рамзи довольно чувствительно ткнул меня в плечо.

— Картрайт, ты не забыл, что ты участник представления, а не зритель?

— Джентльмен никогда не опустится до лицедейства, — гордо заявил я. — Идем.

Мы принялись прокладывать себе путь в сторону мисс Эдвардс, стараясь не привлекать к себе внимания и выглядеть непринужденно. Это было нелегко — толпа была изрядная, и приходилось то и дело извиняться за оттоптанные ноги и задетые сумочки, улыбаться и мимолетно любезничать. И при этом наше довольно решительное продвижение должно было оставаться незамеченным мисс Эдвардс, которая двигалась к дверям театра, величественная и целеустремленная, как линейный крейсер. А принимая во внимание ее примечательный наряд — как линейный крейсер, потерпевший крушение где-то в южных морях и ставший добычей дикарей, которые увесили его перьями, раскрасили разноцветной глиной, декорировали рогами и шкурами и объявили тотемом своего бога. Приходилось опасаться, как бы она не успела исчезнуть в здании театра, где задуманная нами инсценировка удалась бы вряд ли — тогда пришлось бы ждать окончания вечера. Но, разъяренная отсутствием ожидаемого тайного поклонника, мисс Эдвардс вряд ли отнеслась бы к нам благосклонно.

Но опасения оказались напрасными, и мы нагнали ее — и ее молчаливого сопровождающего — как раз в самой густой толпе у дверей. Рамзи подал Берроузу условленный знак, и тот двинулся вперед — и, поравнявшись с мисс Эдвардс, словно бы приобнял ее, что выглядело даже вполне допустимым среди такого ужасного скопления людей, и вдруг споткнулся и чуть не упал, одновременно скользнув рукой куда-то в довольно изящную сумочку.

Мисс Эдвардс повернулась, очевидно, собираясь фыркнуть и презрительно отвернуться после такого рода близкого контакта с неизвестным, не слишком презентабельно выглядящим джентльменом, и этим закончить инцидент, но Рамзи, быстро выступив вперед, крепко схватил его за руку.

— Прошу прощения, мадам. — Он слегка поклонился, хотя с учетом локтя Берроуза, зажатого в руке, от придворного изящества этот поклон был далек.

— По-моему, этот джентльмен позволил себе... лишнее по отношению к вам.

— А по-моему, лишнее позволяете себе вы, — надменно заявила мисс Эдвардс, очевидно, мгновенно узнавшая Рамзи.

— Вам, конечно, виднее, — смиренно согласился он. — Но ваш кошелек я все-таки спас. Прикажете сдать преступника полиции или проявите милосердие?

— Это что же! — ахнула вдруг мисс Эдвардс, осознав, что происходит, — он хотел меня обокрасть?

— А вы, простите, что подумали? Что он, сраженный вашей красотой, хотел подбросить вам любовную записку?

— Вы, молодой человек, видимо, полагаете, что в моем возрасте это невозможно? — хмыкнула мисс Эдвардс, вспомнив, очевидно, зачем она вообще поехала в театр. Была она крайне довольна собой и даже словно бы похорошела. У юной девушки в такой ситуации горели бы глаза и румянец на щеках, и любая, кроме совсем безнадежной дурнушки, была бы дьявольски прелестна. Мисс Эдвардс просто выглядела неотвратительно, что, с учетом ее наряда, уже превышало всяческие ожидания.

— Я не знаю, будет ли толк, если сдать этого господина полиции — карманники наверняка там все наперечет — но все же отведите его к констеблю, — распорядилась она. — Я не смогу пойти с вами, поскольку опаздываю на представление. А вы — примите мою благодарность.

Она надменно кивнула и собралась удалиться, но Рамзи осторожно придержал ее за локоть, одновременно крикнув мне:

— Картрайт!

— Мое почтение, сударыня, — поздоровался я, пока она искала слова для ответа, возмущенная жестом Рамзи. Спокойнее всех на этой сцене был Берроуз, который стоял молча, не делая никаких попыток сбежать или говорить в свою защиту, и только что не зевал. Я ни разу не видел пойманного преступника, так что понятия не имел, насколько он убедителен. Все остальные свидетели, к счастью, тоже.

— Картрайт, сопроводи этого джентльмена в полицию и расскажи, что произошло. Мисс Эдвардс, раз уж это маленькое дельце разрешилось ко взаимному удовольствию, вы не позволите мне довести вас до театра? Я, разумеется, не прошу об удовольствии смотреть пьесу в вашей компании, хотя ваше мнение о «Гамлете» мне весьма интересно, но не уделите ли вы мне хотя бы пару минут?

Может быть, она сама уже чувствовала себя неуютно в своем слишком смелом наряде. И компания мужчины, невозмутимо державшего ее под руку, пожалуй, избавила бы ее от взглядов толпы. Может быть, Рамзи все рассчитал верно, и она все-таки чувствовала некоторую признательность — хотя я бы не ожидал этого от особы с таким самомнением. Во всяком случае, отказать своему спасителю она не смогла.

Я с самого начала предлагал избрать вариант более опасный и более и верный — если бы мы «спасли» ее не от кражи кошелька, а от угрозы жизни, она, скорее всего, стала бы сговорчивей, и согласилась бы показать нам тайник покойного Бёрча. Но Рамзи отверг эту идею сразу же, заявив, что если карманников в Лондоне — каждый второй обыватель, то разбойники все-таки встречаются реже. Да и выманить мисс Эдвардс в людное место заметно проще, чем в достаточно темный и уединенный закоулок.

Теперь же, хотя все прошло идеально, она согласилась только на пару минут беседы. Дальнейшее целиком зависело от Рамзи. Я никогда не сомневался в его обаянии и умении говорить с женщинами, но один раз кто-то уже заступил ему дорогу, и весьма успешно.

Размышляя об этом и аккуратно придерживая Берроуза за плечо, я довел его до ближайшего угла, где нас уже не увидел бы никто из заинтересованных лиц, и отпустил, наградив гинеей сверх уговоренной платы. Не то чтобы он совсем уже виртуозно исполнил свою роль, но, кажется, мисс Эдвардс была обманута, а это главное.

Он поблагодарил за гинею — вполне пристойным образом, без всякого заискивания, еще раз поклялся никому не выдавать нашей тайны, и исчез в каком-то переулке, оставив меня одного.

Между прочим, на знаменитого «Гамлета» я так и не попал — ни в тот раз, когда возня с Берроузом отняла у меня слишком много времени, ни потом — уже стало не до того. До сих пор сожалею.

А тот вечер я в результате провел в одиночестве, дома. Караулить Рамзи у театра показалось мне глупым, а ни о каком месте встречи мы не договорились. Он появился поздно, весьма довольный собой.

— Ну что, Картрайт, — он уселся в кресло, закинул ногу за ногу и закурил. — Завтра мисс Эдвардс удостоит нас аудиенцией. И, надеюсь, мы вместе посетим негостеприимный дом Бёрча, она обещала отправить ему записочку.

— И как тебе это удалось?

— Мне всего-навсего нужно было, чтобы она меня выслушала, — он пожал плечами. — Выслушала, а не выгнала из дома. Она же женщина, Картрайт. Жееенщина, — это он произнес почти с нежностью.

— А как она перенесла отсутствие таинственного поклонника? — в моем представлении, мисс Эдвардс обязана была впасть в ярость, учинить скандал и уж точно отказаться любезничать с Рамзи.

— Не заметила, — усмехнулся он. — Я убедил ее смотреть пьесу со мной. По твоему билету, кстати.

— Между прочим, я тоже хотел ее посмотреть, — заметил я.

— Еще посмотришь, — отмахнулся Рамзи. — А пока — чтобы был готов к завтрашнему дню.

В прошлый раз хорошее воспитание обошлось нам дорого — что, впрочем, случается совсем нередко. Кому не приходилось оставаться без каких-то жизненных благ из-за жизнерадостного нахала, полагающего, что его персона — единственное, что существует на этой земле и достойно хоть какого-то внимания? Каждый из нас когда-либо уступал наглецам в мелочах, не желая раздувать из этого историю. Но все же я склонен полагать, что хорошие манеры в целом намного полезнее их отсутствия. Хотя бы потому, что не выглядишь недостойно в собственных глазах.

Так что сейчас мы пренебрегли правилами приличия — в пределах, показавшихся нам допустимыми — и стояли у дверей мисс Эдвардс в невероятно ранний час. Рамзи поутру был бледен и суетлив, что совсем для него свойственно, и все предлагал "выпить бренди для храбрости", на что я однообразно отшучивался, что моего мужества вполне хватит на встречу со старой девой, но теперь мне и самому стало неуютно.

— Пойдем, — вздохнул Рамзи, который теперь был спокоен, но по-прежнему бледен.

И постучал в дверь.

На этот раз мисс Эдвардс приняла нас весьма любезно, не выразила ни малейшего неудовольствия нашим ранним визитом, пригласила к завтраку, и долго, мучительно долго развлекала светской беседой. Мы обсудили погоду, утреннюю газету и даже первый роман мистера Генри Хаггарда. Как ни странно, литературные вкусы мисс Эдвардс оказались близки моим собственным. Но даже самый приятный в мире разговор — о пустяках или о чем-либо серьезном — сейчас показался бы мне пыткой. Очевидно, моя собеседница прекрасно это понимала и с изысканностью опытного инквизитора растягивала мучения неугодных. В какой-то момент я обнаружил даже, что высказываю свое мнение по женскому вопросу, и тут же остановился, осознав, что оно явно не понравится хозяйке.

Как раз в этот момент она и решила над нами сжалиться.

— Это все очень мило, джентльмены, но, насколько я понимаю, у вас есть ко мне какое-то дело, связанное с моим покойным другом мистером Бёрчем?

— Вы совершенно правы, — оживился Рамзи, который сидел со стеклянным взглядом и молча пил кофе все время, пока я мужественно поддерживал разговор.

— О, мистер Рамзи, — приятно удивилась наша хозяйка. — Я полагала, вы спите.

— Прошу прощения, — у него хватило такта смутиться.

— Прощаю, — отрезала она и наконец перешла к делу. — Вы хотите, чтобы я показала вам тайник Сэмюэла. Я готова поверить, что вещь, предположительно там находящаяся, принадлежит действительно вам, хотя определенные претензии на нее предъявлял также Абель Трелони. Впрочем, я давно с ним знакома и совершенно не склонна ему верить, когда речь идет о выгодном деле. Поэтому меня интересует один вопрос: что я получу за эту услугу? Возможно, я в некотором долгу перед вами, но ваша просьба кажется мне более весомой.

— Справедливо, — кивнул Рамзи. — А чего вы хотите взамен? Денег?

Почему-то, когда речь зашла о делах, ведущую позицию сразу занял он, хотя статуэтка ибиса формально оставалась моим персональным делом. Впрочем, вряд ли об этом помнил хоть кто-нибудь, кроме меня.

— Дурного же вы обо мне мнения, мистер Рамзи, — покачала головой мисс Эдвардс, — деньги у меня есть, слава богу, и торговать былой дружбой нужды нет. Я даже не могу потребовать от вас рассказать мне всю правду об этой вещице — в конце концов, вы не обязаны ничего знать о ней, насколько я слышала, это случайная покупка. Просто дайте мне ее изучить в течение некоторого времени. Я обещаю не причинять ей вреда.

— Я не против, — согласился Рамзи после минутного колебания, очевидно, не найдя в этой просьбе ничего опасного. — Картрайт?

— Пожалуйста, — кивнул я.

Я очень, очень устал к этому моменту. Я давно позабыл, как мне понравился этот ибис в момент покупки и как мне не хотелось с ним расставаться хотя бы на несколько дней, оставлять его пусть даже видному ученому, к которому я обратился самостоятельно. Мне очень хотелось завершить эту историю любым образом, но я понимал, что если ибиса в тайнике не окажется, я, а тем более все остальные участники до сих пор непонятного мне хоровода, не сумеют остановиться. Возможно, дело было просто в усталости физической, в раннем подъеме и вчерашнем бренди, но я не чувствовал ровным счетом ничего, пока Рамзи еще о чем-то договаривался с мисс Эдвардс, пока посылали служанку за кэбом и тряслись по утренним улицам — к счастью, совсем недалеко.

К мисс Эдвардс мистер Бёрч-младший отнесся совсем не так, как к нам с Рамзи. Мне показалось, что он с детства привык считать ее старшей родственницей, пусть не любимой, но требующей и заслуживающей всяческого уважения. И смерть отца не привела, как могла бы, к пренебрежению подобными связями. У нее мистер Бёрч не стал ли интересоваться, в своем ли она уме, а, задав все положенные вежливые вопросы о самочувствии и прочем, он аккуратно осведомился, чего угодно мисс Эдвардс.

— Поскольку, как это ни печально для меня, я с трудом могу представить, что вы почтили меня обычным светским визитом.

— Мне необходимо забрать одну вещь из кабинета вашего покойного батюшки, — спокойно распорядилась мисс Эдвардс. — Эти джентльмены со мной.

Предупредив ее, что кабинет, конечно, уже приведен в относительный порядок и, что, насколько он может судить, все осталось в целости, но он заранее приносит извинения за все возможные неудобства, и многословно расшаркавшись в том же роде, мистер Бёрч самолично проводил нас в кабинет отца.

Кабинет в самом деле подвергся самой суровой из возможных уборок. Пожалуй, если бы эту уборщицу запустили в египетскую пирамиду, археологи не нашли бы там ничего интересного для себя, включая иероглифы на стенах — они были бы стерты по причине неопрятности. Все книги стояли в шкафах, бумаги были разложены аккуратными стопками, причем явно по размеру, а не содержанию или, скажем, важности, вся мебель, разумеется, также была на своих местах, тщательно натертая и отполированная. И пахло здесь мебельным воском и, разумеется, светильным газом и сажей. При жизни владельца этот кабинет выглядел намного более запущенным… и живым.

Мисс Эдвардс, обозрев все это, что-то неодобрительно проворчала и подошла к письменному столу Бёрча.

Я полагал, что момент открытия тайника будет обставлен значительно торжественнее, ждал долгих приготовлений и каких-то высоких слов, думал собираться с духом и наконец открыть заветную дверцу, дождавшись одобряющего пожатия руки белого, как смерть, Рамзи — раньше мне казалось, что такая бледность невозможна для человека с его тоном кожи, по крайней мере при жизни. Готовился оттягивать решительный момент до последнего и чуть ли не ждать небесного знамения. Но я не успел. Мисс Эдвардс подобные сантименты были чужды, и она решительно, как делала и все остальное, откинула массивную дверцу боковой тумбы, вынула один из ящиков и простерла длань куда-то в недра стола.

Что-то тихо щелкнуло, и в запертом кабинете, отгороженном от уличного шума, этот звук прозвучал стуком, с которым падает нож гильотины.

— Пусто, джентльмены, — объявила она самым обыденным тоном.

Странно, но первое, что я почувствовал — это облегчение. Да, всего несколько часов назад я сам мечтал не найти ибиса, нет — всего лишь завершить это дело, просто находка виделась мне единственным способом его окончить. А теперь, когда статуэтки здесь не оказалось, передо мной снова предстало бесконечное разнообразие действий, версий и возможностей. Выходит, жалко мне было расставаться с этой странной жизнью, беспорядочной, но имеющей цель и смысл. Да и быть обязанным мисс Амелии Эдвардс совершенно не хотелось.

— Что? — задохнулся Рамзи, — вы уверены?

— Разумеется, уверена, — неодобрительно поджала губы мисс Эдвардс. — Но если хотите, смотрите сами.

Рамзи только что не перевернул стол и не разобрал его на отдельные тяжелые черные доски. Там действительно ничего не оказалось.

— Мисс Эдвардс, это единственный тайник мистера Бёрча?

— Естественно единственный, юноша. Как вы себе это представляете? Мы не на Тред-нидл-стрит, и покойный Сэмюэл не управлял королевским банком.

— Да, конечно. Простите, — тускло сказал Рамзи.

— Итак, я свое обещание выполнила. Полагаю, наши дела улажены? — спокойно поинтересовалась мисс Эдвардс.

— Да. Мы очень вам признательны. — Рамзи слегка поклонился. — И, конечно, очень жалеем, что нам придется расстаться.

— То есть ждете — не дождетесь, когда это можно будет наконец сделать, — подхватила мисс Эдвардс. — Я прекрасно вас понимаю, мистер Рамзи, не беспокойтесь. Надеюсь, мы разойдемся без взаимных претензий.

Рамзи начал вежливо протестовать — рыцарское отношение к женщинам, по крайней мере внешнее, из него не могла выбить ни одна, самая тяжелая ситуация — но она его остановила.

— Полно. Я вам даже благодарна в какой-то мере, эта всеобщая охота за статуэткой кажется мне интересной. Если сможете, расскажете мне, чем она завершится.

— Непременно, — заверил ее Рамзи, по-моему, совершенно не собираясь этого делать. Все, что можно было, он от нее уже получил. Но и лишать ее надежды тоже не собирался — мало ли, понадобится что-нибудь еще.

— А теперь, боюсь, нам всем придется покинуть этот малогостеприимный дом, — велела она. — Разве что вам нужно что-то еще из бумаг Сэмюэла. Его сынок этого точно не одобрит, но я, конечно, позволю вам забрать нужные документы... предварительно просмотрев их, разумеется.

— Благодарю, — сухо сказал Рамзи. — Кабинетные кражи плохо совместимы с честью мундира. Надеюсь, что это не последняя наша встреча. Пойдем, Картрайт.

Он слегка поклонился мисс Эдвардс и стремительно вышел из кабинета. Коротко, почти невежливо попрощался с Бёрчем и почти выбежал на улицу.

И первое, что я увидел, когда, постаравшись загладить его невежливость, вышел из дома — как он грохнул кулаком в стену и тихо, но явственно, застонал сквозь сжатые зубы. Подойти? Или благовоспитанно не заметить? Не думаю, что я был бы рад, если бы меня застали в таком состоянии. Хотя в юности, когда чувства остры и пренебрежение женщины порой кажется поводом для самоубийства, Рамзи никогда не задавался вопросами приличий и требовал от меня подробных рассказов, покорно выслушивая затем мои излияния, и таскал по пивным и борделям и вообще всячески возвращал к жизни.

— К черту все, Картрайт, — тихо сказал он, когда я подошел. — К черту.

Мы отчаянно напились в тот день. Рамзи заявил, что торопиться теперь уже некуда, и что он желает гулять, а возражений слушать не желает. Один паб, второй, третий — пить весь вечер в одном месте он никогда не видел смысла, предпочитая изучить обстановку и напитки в максимальном количестве заведений за один раз. Чаще это бывало весело, но иногда утомляло — спокойно посидеть с кружкой пива никогда не получалось, все время надо было спешить дальше, искать новое место, которое бы всех устроило, или искать, где можно было бы перекусить, а иногда приходилось и ввязываться в уличные драки, а заканчивались вечера частенько визитом к проституткам. В общем, это бывало великолепно.

И сегодня вечер тоже прошел недурно. Начали пить мы еще днем, почти сразу же, как только покинули дом Бёрча. И если поначалу Рамзи был мрачен, и выпивка его не брала, и разговаривать об ибисе он отказывался, рассуждая в основном об отсутствии смысла и толка в жизни и о творчестве лорда Байрона заодно, то постепенно развеселился, начать замечать красивых служанок и пересказывать занимательные анекдоты.

Но когда я осторожно намекнул, что неплохо было бы все-таки вернуться к делу, он решительно отказался, сказав, что в Лондоне осталось еще немало невыпитого бренди, и его интересует только это, ну и еще пожалуй девушки.

— А море? — поинтересовался я со всем возможным ехидством.

— Море не трогай, Картрайт, — строго сказал он. — Вот найдем Джхути и отправимся в море вместе. И твоего отказа я не приму, не надейся.

— Джхути? — мне это даже произнести оказалось нелегко, а уж предположить, что это такое, я вообще не мог.

— Ну, так звали в Черной земле бога, которого вы зовете Тотом. Ибиса, — рассеянно пояснил Рамзи, изучая свой пинтовый стакан напросвет. Зря. Стакан был настолько грязен, что это было видно даже в газовом свете.

Мне послышалось что-то странное в его фразе, но я уже был слишком пьян, чтобы думать об этом долго.

— То есть мы все-таки будем его искать? — уточнил я, радуясь возможности вернуть разговор в нужное русло.

— Разумеется. Более того, теперь я точно знаю, где он. Точнее, у кого он, — добавил Рамзи, подумав.

— Так что же нам мешает?

— Почти нечего. Небольшая формальная проблема. Скорее всего, придется немного нарушить закон. Ты со мной?

— Конечно.

В этом состоянии я согласился бы, даже если он предложил пойти подраться с королевскими гвардейцами. Честно говоря, в былые годы с нами случалось и такое. Но сейчас дело было совершенно не в веселой пьяной бесшабашности. Просто я действительно пошел бы за ним куда угодно. Уж не знаю, собирался ли он убить, украсть или нарушить какую-нибудь еще из тех заповедей господних, что караются судом в Британской империи, но я был твердо уверен, что он имеет на то право и основания и не задумал ничего бесчестного или недостойного. Думаю, что если бы мне пришлось солгать под присягой, чтобы сберечь его от виселицы, я бы, не колеблясь, это сделал. Как, впрочем, и он для меня.

— И что от меня требуется? — сразу же спросил я, выглядя, боюсь, примерным и горящим энтузиазмом школьником.

— Для начала взять еще пива, — решил Рамзи.

— А потом?

— А потом еще. Не думаешь же ты, что мы будем делать что-либо серьезное сегодня?

Я думал. Я был искренне уверен, что прямо в эту самую минуту мы покинем пивную и отправимся на подвиги. Расправимся с неизвестным негодяем и наконец обретем потерянную статуэтку. Вот только спать очень хотелось. Похоже, это было написано на моем лице, потому что Рамзи рассмеялся.

— Картрайт, ты невозможен. Как ты думаешь, почему основная проблема лондонской полиции — не найти преступника, поскольку он почти всегда известен сразу, а доказать его вину? Потому, наверное, что все совершают преступления так, как ты. Не удивлюсь, если кто-то способен обронить на месте убийства свою вставную челюсть заодно с визитной карточкой.

— Нет, — упрямо не согласился я.

— Что нет? — с большим интересом спросил Рамзи. — Не пора ли нам заканчивать вечер, кстати?

— Нет. — Повторил я. — Расскажи.

На этом вечер все-таки закончился, поскольку Рамзи, в очередной раз не слушая моих возражений, вывел меня на улицу и запихнул в кэб. Заснул я, еще не успев доехать до дома.

— Доброе утро, — поприветствовал меня Рамзи, когда я выполз в гостиную. Был он возмутительно свеж и спокоен, как будто не он вчера сначала чуть не плакал прилюдно, а потом запивал виски пивом, а пиво виски. — Не передумал?

— Не имею такого обыкновения. — Мрачно сказал я. Мне вечер дался заметно тяжелее. — А что я не должен был передумать?

— Искать своего ибиса, вероятно.

— Хватит уже. Давай к делу. — Он, кажется, собирался медленно, по одной фразе, пересказывать всю прекрасно известную мне историю, начиная приблизительно с того момента, когда Авраам родил Иакова.

— Хорошо, к делу так к делу. — Легко согласился я. — Я полагаю, что мне известно, у кого ибис.

— У кого же?

— Сейчас это не имеет значения. Дело в другом — мы не можем просто пойти и потребовать у почтенного человека вернуть украденное, согласись. Мы ничего не добьемся, кроме уничтожения последних крох собственной репутации.

— Ты хочешь его ограбить? — сообразил я, вспомнив, что он говорил про нарушение закона.

— Не хочу, — покачал головой Рамзи. — Я просто не знаю, где может храниться статуэтка. Но зато я знаю вещь, которая может толкнуть его на второе подобное преступление... и эта вещь нам не принадлежит.

— Надеюсь, нам самим не придется убивать какого-нибудь почтенного старца?

— Нет, это мы оставим нашему… другу. И то, надеюсь, сумеем предотвратить.

— Отлично. Признаться, идея убийства не на войне мне не слишком импонирует. Когда мы отправляемся?

— Подожди, Картрайт. Ты в должной мере осознаешь, что мы собираемся совершить? И последствия, которые это может повлечь? Я не могу тебя заставить.

Последствия я осознавал прекрасно — поимка, арест, несмываемый позор… Для Рамзи — еще и погибшая безвозвратно карьера. И именно это соображение заставляло меня отнестись к его словам с предельной серьезностью. Понять, что дело действительно плохо, если из-за моей прихоти, игрушки, он согласен был пожертвовать своим положением во флоте. Но сказать вслух, насколько высоко я ценю его поступок, я, разумеется, не мог. Пришлось ограничиться шуткой.

— В крайнем случае, уедем в Африку и станем охотниками на львов.

— Великолепная идея, — одобрил Рамзи. Кажется, он опять понял, что я имел в виду. — Значит, решено?

— Решено.

— Ну что ж. Тогда открою тебе главную тайну — мы собираемся залезть в дом Абеля Трелони.

Я хорошо помнил этот дом, больше походящий на музей. Разнообразных древних вещиц там было невероятное количество, но у меня даже малейших сомнений не возникло, какую из них имеет в виду Рамзи.

— Рубин царицы? — выдохнул я.

— Да. — Просто сказал Рамзи. — Камень этот еще совершенно неизвестен в научных кругах, о нем знают только некоторые из экзальтированных поклонников Египта, устраивающие вечера... а скорее даже оргии в стиле, который они понимают египетским. Так что если он неожиданно всплывет, наш соперник, весьма вероятно, не сможет устоять перед соблазном.

Я понимал этого до сих пор неизвестного мне соперника — даже не имея никакого понятия об исторической и научной ценности камня, я прекрасно помнил его глубокое багровое сияние, и, конечно же, не отказался бы включить его в свою несуществующую коллекцию… или по меньшей мере обратить в наличные.

Однако здравый смысл все-таки возобладал, и я задал вполне логичный в такой ситуации вопрос:

— Почему бы нам просто не обратиться к Трелони с просьбой? Неужели он не предоставит нам свой рубин на некоторое время для разрешения нашего дела?

— Ты плохо его помнишь, Картрайт, — вздохнул Рамзи. — Я уж не говорю, что плохо знаешь. Я действительно был столь наивен, что обратился к нему с этим предложением. Он не стал даже слушать, зачем мне нужен этот рубин, только сообщил, что готов разве что продать мне его, если я дам цену выше, чем другие покупатели. Дескать, он не настолько глуп, чтобы дать на время вещь подобной ценности. После чего он почти усомнился моей порядочности — при этом формально придраться к его словам было нельзя. Как ты понимаешь, иметь с ним дело после этого я не могу. Хотя видит Бог, я бы предпочел не усложнять нашего дела дополнительно.

— Давай же тогда поскорее с ним покончим, — улыбнулся я. — Я не слишком опытен в разбое, но, полагаю, нам нужно выяснить, когда в доме Трелони отходят ко сну, когда не бывает дома его самого, когда выходной у прислуги, нету ли там собак, и как проще всего проникнуть в кабинет — через окно или заднюю дверь?

Рамзи изумленно посмотрел на меня, а потом расхохотался.

— Да ты прирожденный грабитель, Картрайт! Или просто много прочел душещипательных рождественских рассказов?

— Нет, просто умею делать очевидные выводы. Хотя и соответствующих рассказов тоже читал немало.

— Какой только ерунды нынче не пишут, — проворчал Рамзи. — Впрочем, ты абсолютно прав насчет необходимых сведений. К счастью, я уже выяснил все необходимое.

Значит, он заранее знал, что в тайнике Бёрча ничего не окажется. Или обстоятельно просто готовился к худшему, страшно боясь неудачи и зная, что не в силах будет пережить ее.

— Трелони сегодня не будет дома допоздна, он приглашен на вечер, — продолжил Рамзи. — Собаки в доме нет, прислуга ложится около одиннадцати часов. Думаю, что если мы явимся к полуночи, нам никто не помешает. Окно кухни всегда приоткрыто, от угольного чада. Так что придется заходить со двора.

Вечером мы оделись как люди, возвращающиеся из театра, поужинали в каком-то итальянском ресторане и отпустили кэбмена за два квартала до дома Трелони. Окна его были темны и, обойдя квартал, мы убедились, что в кухне и комнатах прислуги тоже все спокойно.

Маленькое кухонное окно действительно оказалось открыто, и Рамзи быстро и бесшумно исчез внутри. Я немного помедлил — и последовал за ним.

С этой секунды мы сделались преступниками. И у меня не было никакого оправдания даже перед самим собой, не то что перед законом — с точки зрения морали наш поступок также безусловно был преступлением. Ни один суд Британской Империи не оправдает меня, если я скажу, что нарушил закон, чтобы исполнить мечту друга. Тем более что сам друг наверняка уверен, что всего лишь исполняет мою.

В кухне было темно и тихо, очаг уже погас. Тихо было и в коридоре, слуги мирно спали в своих комнатах. Даже узкая лестница на второй этаж не скрипела, хотя обычно рассохшиеся доски поют, как целый хор в какой-нибудь из римских церквей. Дверь кабинета, разумеется, была заперта, и я успел впасть в отчаяние — действительно, как это мы не предусмотрели очевидного; понятно же, что такая дорогая во всех отношениях вещь будет прятаться за закрытой дверью, а скорее всего, рубин вообще хранится в сейфе. Но Рамзи вытащил перочинный нож и что-то сделал с замком — и дверь тихо щелкнула, открываясь.

— Картрайт, — шепнул он, словно почувствовав мое удивление. — Этот замок не сложнее тех, на которые запираются школьные спальни. Неужели тебе никогда не приходилось залезать в чужую комнату в детстве?

Я хотел было сказать, что в приличных учебных заведениях, в отличие от морского колледжа, так не поступают, но сначала почувствовал, что место и время для препирательств не самое удобное. А потом Рамзи открыл дверь кабинета, и мне сделалось не до шуток.

В кабинете, разумеется, не горели никакие светильники, разве что дотлевал красно-рыжими пятнами камин. И тусклый заоконный свет делал древние статуи живыми. Мне казалось, что они движутся и шепчутся, что сейчас резная эбеновая длань покарает дерзкого нарушителя. Неудивительно, что Трелони не держал собаки — обычный грабитель не стал бы искать в этой комнате ничего ценного. Ограничился бы столовым серебром в лучшем случае, а скорее просто сбежал бы и долго еще благодарил судьбу, что остался цел.

— Что ты там застрял, Картрайт? — шепотом позвал меня Рамзи, изрядно продвинувшийся вперед, пока я стоял, застыв, в дверях. Судя по всему, он отличался значительно менее богатым воображением. Или просто больше привык к египетским статуям.

Насколько я помнил с прошлого нашего визита, мумия древней царицы должна была сидеть в кресле у стола. Кресло было огромное, массивное, и полностью скрывало сидящую, особенно в полутьме... если она и в самом деле была там.

Я поспешил присоединиться к Рамзи, и у стола мы оказались уже вместе.

И крик застыл у меня на губах.

Сквозь дыры в полуистлевших бинтах глаза мертвой царицы горели алым пламенем, и таким же пламенем сиял рубин на груди.

Я уже не раз говорил, что вполне циническое отношение к разнообразному спиритизму и прочим проявлением салонной магии сочетается у меня с изрядным недоверием к древним божествам и особенно их поклонникам. Никогда не знаешь, чего от них ждать — а вернее, точно знаешь, что ничего хорошего ждать не приходится. Вот и египетская царица-колдунья, вопреки заверениям Рамзи о здравомыслии и порядочности древних египтян и их мертвых, оказалась опасна и после смерти.

Я ожидал... чего угодно. Что сейчас иссохшая рука сожмется на моем запястье, и я не смогу преодолеть это пожатие. Что разомкнутся черные тонкие губы, и раздастся страшный, леденящий душу крик. Что выступят из-под этих губ длинные, игольно-острые клыки, и скоро мне придется ощутить их прикосновение. Что разгневанная царица нашлет на меня — и на весь Лондон — мор, глад и все десять казней египетских.

Я никак не мог двинуться с места, шевельнуть рукой, сказать что-нибудь. Меня как будто парализовало — наверное, именно так чувствуют себя старики после удара. Только стекал по лицу противный холодный пот, и бешено билось сердце, и тяжело было вздохнуть.

Я ожидал чего угодно, кроме этого.

Рамзи хмыкнул и осторожно снял рубиновое ожерелье с шеи мумии, бережно наклонив ее голову. Камень продолжал тлеть в его ладонях, и мертвые глаза по-прежнему светились. И ничего не случилось. Не протянулась рука в бинтах, не раздалось ни звука, глаза не вспыхнули особенным огнем. Все было как и прежде, как будто древняя царица не собиралась карать грабителей.

— Картрайт, ты жив? — тихо спросил Рамзи, пряча рубин в карман. — Согласен, зрелище впечатляющее.

— Картрайт? — он осторожно потряс меня за плечо. — Ты в порядке? Не бойся, это просто несвежий труп.

Я с трудом кивнул, не отрывая взгляда от горящий алым огнем очей, и тут ощущение собственного тела вернулось ко мне.

— Пойдем, Картрайт, — Рамзи потянул меня за рукав, — лучше бы нам убраться отсюда побыстрее.

Я плохо запомнил дорогу обратно, по так и не заскрипевшей лестнице, через задний двор. Но в доме по-прежнему было тихо, и мы никого не встретили. И только оказавшись на сырой туманной улице, я наконец пришел в себя.

— Что… что это было? — голос тоже был чужим и слушался с трудом.

— Надо же, жив, — наигранно удивился Рамзи. — Как насчет рюмки бренди? Лучше нескольких? И учинить скандал в самом далеком отсюда кабаке города, чтобы составить себе алиби?

Предложение показалось мне заслуживающим внимания, и скоро подогретый виски с лимоном окончательно растопил неуклюжий ледяной холод внутри.

— Понял, почему Трелони не держит собак и не запирает кабинет толком? — поинтересовался Рамзи благодушно.

— Ты можешь мне объяснить, что это было такое?

— Это? Эдисоновская лампочка. Чтобы спрятать ее внутри мумии, понадобилось, конечно, немало работы, да и не совсем безопасно это, пожалуй, но, согласись, ни один лондонский вор не рискнет украсть ничего из кабинета Абеля Трелони.

Я знал, что Рамзи — очень смелый человек, и при том не склонный к мистическим измышлениям. Но и себя полагал отнюдь не трусом. В конце концов, я бывал в действующей армии, умел подчинить своей воле толпу туземцев, даже без помощи оружия, и спокойно ходил по лондонским улицам в любое время года и суток, на что требуется ничуть не меньше мужества, чем на любую военную кампанию. Однако горящие глаза мертвой царицы я не забуду никогда. И не стану кривить душой, говоря, будто они меня не напугали.

Рамзи же, как мне показалось, вообще не обратил на них внимания. Я верил в его объяснение об эдисоновской лампочке; в конце концов, что еще это могло быть, но ведь об этом нужно было еще и догадаться. Или Трелони продемонстрировал ему это изобретение во время одной из неприятных встреч? Но зачем?

— Откуда ты знаешь про лампочку? Трелони тебе хвастался?

— Нет, конечно, — безмерно удивился Рамзи. — Если посмотреть на мумию внимательно, а не падать в обморок от ужаса, это сразу видно.

Я бы спросил, конечно, почему он не упал в обморок от ужаса, как сделал бы любой нормальный человек, но это показалось мне невежливым. Но невысказанный вопрос был очевиден, и Рамзи ответил сам.

— Картрайт, — вздохнул он, — в Египте не знали такой магии. Это известно мне, это известно еще двум-трем людям во всей империи, остальные же, с этой пошедшей еще с Бонапарта египтоманией, уверены, что египетские боги, демоны и цари способны на все. И уж конечно, нарушение их покоя карается страшной смертью.... ну а большая часть лондонских воров ни про какой Египет вообще никогда не слыхала, и испугается просто из суеверности, свойственной простым людям. Скажи между прочим, о каком нарушении покоя мертвой царицы можно говорить, если ее тело уже выставлено напоказ в лондонском доме? Или ты думаешь, что Трелони способен договориться с древней колдуньей?

Мне сделалось стыдно, но я быстро вспомнил, как Рамзи испугался какого-то мифического "проклятья", присланного ему другим каким-нибудь энтузиастом, наверняка в качестве шутки, и утешился. И даже благородно не стал ему об этом напоминать.

— И что же мы теперь будем делать с этим рубином? — поинтересовался я вместо того.

— Ты имеешь в виду, если нас не арестуют? — уточнил Рамзи. — Уедем на континент, продадим его где-нибудь в Амстердаме и отправимся во Францию кутить. Вина, сыры, девочки, карты, скачки…

Все это он произнес с абсолютно невозмутимым видом, так что я даже растерялся на мгновение, но сумел удержаться от глупого вопроса, серьезно ли он говорит.

— Великолепная идея. А помимо этого?

— Не понимаю, что тебе еще нужно, — проворчал Рамзи, притворяясь рассерженным. — Италия? Палаццо, картинные галереи и прочие лимонные деревья? Альпы? Вот так делаешь человеку добро, а он еще и недоволен.

— Доволен, — заверил я. — Я бы еще по Шотландии поездил.

— Договорились, — он снова стал серьезным. — На самом деле, нам нужно пустить слух в соответствующих кругах, что всплыла уникальная вещь. Предположим, ты снова купил ее у какого-нибудь случайного антиквара. Тебе везет в таких делах. Будем надеяться, что наш неуловимый друг не удержится и попытается завладеть и этой находкой.

— А Трелони не заявит о своих правах? О краже?

— Ты купил рубин у антиквара. — Напомнил Рамзи. — Или у ювелира, может быть… под видом дешевой стекляшки, которую ты планировал подарить служанке или какой-нибудь еще девице того же толка.

— У какого антиквара?

— Какая разница, — махнул рукой Рамзи, — шел из борделя, увидел лавочку, зашел на минуту. Все они промышляют скупкой краденого. Запоминать такую ерунду ты не обязан. Ты ведь ничего не понимаешь в драгоценных камнях? Ну вот.

— Ну хорошо. А почему я не подарил камень девке и тут же не забыл о нем?

— Потому что его случайно увидел я и заинтересовался надписью. Египетский язык я знаю, в отличие от тебя, а в камнях точно так же не разбираюсь.

...Мы никуда не торопились, и легенда постепенно родилась, выросла, окрепла. Я почти видел маленькую, темную лавчонку где-нибудь на Брик-Лейн, грязные, подслеповатые витрины, и праздное любопытство, заставившее заглянуть туда меня, возвращавшегося утром из места, о котором не принято говорить в обществе дам, но где, тем не менее, бывают, и весьма регулярно, решительно все джентльмены.

Как, брезгливо и безразлично оглядев скудный набор товаров, и смутно порадовавшись, что не принадлежу к тому обильному классу общества, который вынужден довольствоваться вещами такого рода и даже почитать их величайшим счастьем, я уже собирался уходить — обратно, в свой относительно чистый цивилизованный город, к утонченным женщинам в скромных платьях, самим видом своим не допускающим даже вольной мысли, даже желания прикоснуться к ним — как вдруг из темного угла мне как будто мигнул теплым светом крупный алый камень.

Я задержался на минуту. Взял его в руки — не веря, конечно, ни на мгновение, что рубин настоящий, несмотря на его глубокий цвет, вполне различимый даже в полумраке, на теплое сияние, на прохладу граней. Мне понравился странный узор, вырезанный на нем, и, представив, как хороша будет эта подвеска на сливочной, усыпанной крупными веснушками, худой груди той, что скрашивала мое одиночество сегодня ночью, я приобрел его. Тем более что сумму просили смешную. Старьевщик с Брик-Лейн мог именовать себя антикваром, но в старине он ничего не понимал. Разве что в старье.

А потом не нашел, разумеется, времени вернуться, да и глупо это, возвращаться специально, чтобы сделать подарок шлюхе, посчитал, что рано или поздно все равно заверну к ней снова, и небрежно сунул камень в карман, спеша по своим, таким респектабельным делам. И когда вечером — тем же или через несколько дней — в клубе, покуривая сигару в компании университетского друга, я полез в карман за какой-то надобностью и вспомнил про случайную покупку — и показал своему собеседнику.

А он вдруг весь подобрался, сделался серьезным и долго, очень долго изучал дешевую побрякушку, осматривая и ощупывая кончиками пальцев и наконец сказал тихо, что на моем месте показал бы ее какому-нибудь ученому мужу, специалисту по египетской цивилизации. А также, возможно, ювелиру, поскольку древние жители Египта не использовали такие крупные и прозрачные куски стекла.

И я снова оказался в тупике — просить о новой встрече старого Роулинсона мне не хотелось, мне больно было видеть, как быстро сдает когда-то блестящий и талантливый ученый, и в его знаниях я, к сожалению, уже изрядно сомневался…

— Может быть, сэр Генри Роулинсон? — предложил я, лениво ковыряя сендвич с огурцом. Мысленно бродя по лондонским трущобам, на самом деле мы сидели у меня в гостиной за пятичасовым чаем, на этот раз растянувшимся почти до обеда.

— Картрайт, — укоризненно покачал головой Рамзи, — я понимаю, что в твоих глазах весь передний восток — приблизительно одно и то же. Но поверь мне, Египет и Ассирия — разные страны, разные культуры и разные эпохи. Сэр Роулинсон, как бы я его ни уважал, поймет в твоей новой находке не более обычного египтомана, каких полно в светских гостиных. Здесь нужен специалист.

— Значит, снова идти в Британский музей?

— Думаю, да. В конце концов, других ученых ты по-прежнему не знаешь, да и откуда? Не к мисс Эдвардс же тебе идти. И уж тем более не к Абелю Трелони, манера которого вести дела тебе ужасно неприятна.

На том мы и порешили. Выждать еще день-другой и снова отправиться за консультацией в одну из главных цитаделей британской исторической науки, и снова изображать из себя простака.

Боюсь, получалось у меня весьма убедительно.

Еще я опасался, правда, что Трелони заподозрит в краже именно Рамзи, который пробовал взять у него рубин взаймы, но дни шли, а нас никто не беспокоил, ни сам Трелони, ни полиция, ни какие-нибудь молодчики, готовые вернуть похищенное имущество хозяину самым простым и быстрым способом, не вмешивая в дело закон. Разумеется, мы собирались вернуть его и сами. Но во-первых, способом менее опасным — например, отправить по почте или подбросить под дверь. А во-вторых, только после окончания дела.

И в один промозглый и грязный февральский день я в очередной раз направился в Британский музей, предварительно справившись, застану ли я там мистера Баджа, единственного известного мне специалиста по древнему востоку.

Мистер Бадж оказался на месте. Был он измучен еще более, чем при нашей последней встрече, руки у него заметно тряслись, а под глазами чернели тени. Мне впервые пришло в голову, что жизнь молодого увлеченного ученого может быть нелегкой. Видно, он слишком много душевного жара отдавал работе, лишаясь взамен обычных радостей жизни. Или он просто был нездоров. Лондонский климат не идет на пользу никому, кроме грабителей, которым так просто скрыться в желтом, липком тумане, как будто даже мешающей двигаться, да содержателей кабаков, в которые люди заходят согреться рюмочкой-другой.

На его всегдашнюю учтивость предполагаемое нездоровье, однако, не повлияло.

— Чем могу помочь, мистер Картрайт? Предположить, что вы заглянули ко мне просто поболтать, не смею даже надеяться… Помог ли вам Фонд исследователей Египта и лично мисс Эдвардс?

— Не слишком, — вздохнул я, усаживаясь в кресло. — Я, в общем, уже смирился с мыслью, что известной вам забавной вещицы мне больше не видать. А жаль, она обладает некоторой сентиментальной ценностью для меня. Впрочем, из той же поездки я привез какую-то еще восточную мелочь, вроде кинжала. Для воспоминаний на старости лет удовлетворюсь ей.

Сам не знаю, зачем я это сказал. Возможно, ограбление чужого дома стало впечатлением сильнейшим, чем предыдущие, и рубин заслонил в моих глазах все остальное. Может быть, мне просто хотелось скорее перейти к цели визита, и я просто отсек ненужную мне тему светской беседы.

Но так или иначе, а Бадж почему-то заметно приободрился, услышав сказанную мной и ни к чему не обязывающую ерунду. Сел прямее, опустил напряженные плечи, и складка у губ разгладилась в одно мгновение.

— Что же вас тогда ко мне привело? Нет, не думайте, я очень рад, но…

— Понимаете, — начал я, пытаясь выглядеть смущенным, — возможно, это очень смешно звучит, но я сделал еще одну случайную покупку… на этот раз здесь, в Лондоне… и джентльмен, который немного понимает в египетской цивилизации, посоветовал мне и эту вещицу показать какому-нибудь уважаемому ученому. Я не слишком ему поверил… странно, чтобы мне дважды в жизни выпала удача случайно найти что-то, представляющее интерес для науки. И не верится, чтобы дешевенькая подвеска, купленная у случайного лондонского старьевщика, в самом деле чего-то стоила... Но я слишком доверяю тому джентльмену, чтобы отмахнуться от его совета... Так что, если вас не затруднит...

— Разумеется, не затруднит, мистер Картрайт, — улыбнулся Бадж. — Ваша вещица у вас с собой?

— Да, конечно. — Я протянул ему рубин, небрежно завернутый в платок.

— Сейчас-сейчас посмотрим, — он поднялся и подошел к окну, разворачивая ткань на ходу.

Я не видел его лица, но заметил, как он на мгновение замер на месте, закостенев спиной.

— Что… — невнятно пробормотал он; я с трудом его услышал, но потом, видно, взял себя в руки, кашлянул, как комический доктор на сцене и вернулся ко мне, почти не посмотрев на камень.

— Ну что ж, мистер Картрайт, — он поднял камень к свету и полюбовался на него. — На этот раз вам не повезло, к сожалению. Ничего не знаю насчет камня; да и маловероятно, чтобы в средней руки лондонской лавочке, именующей себя антикварной, можно было найти что-либо достойное. Но могу с почти полной уверенностью сказать, что эта вещь была изготовлена не в Египте… а если и в Египте, то не в древности.

Я был настолько не готов к подобному вердикту, что не поверил своим ушам. Я сам видел этот камень на шее древней мумии, сам наблюдал его мягкое свечение во тьме, слышал заверения в его истинности от Абеля Трелони, чьему мнению доверяли многие. И, в конце концов, от Рамзи. Вот уж в чьих знаниях египетской старины я не мог сомневаться.

Хотя почему, собственно? Рамзи — моряк. А если он что-то и читал о Египте, то не моим ли нынешним собеседником и его коллегами и учителями написаны все те книги? А уж чтобы навесить любого рода побрякушку на труп, не сумевший истлеть в безводных песках, нужно специфическое чувство юмора, а не специальные знания. И все мои измышления не имели под собой никаких доказательств. Но я все же спросил.

— Вы уверены?

— Разумеется, — улыбнулся Бадж, — сами посудите. И начертание знаков — они, конечно, выглядят как египетские, но в их начертании нет свободы, нет четко определенного порядка линий, зато есть очевидные неправильности. Это копия, сделанная со случайной египетской надписи. Да и копия-то бестолковая — выбранные знаки, может, и красивы, но не складываются в слова. Здесь написана какая-то бессмыслица. Подделка, предназначенная для невнимательных любителей. Да и сам материал… вы же понимаете, что это стекло, мистер Картрайт? Но настолько чистого, прозрачного цветного стекла в Египте не знали, его не так просто изготовить.

— Спасибо, — мрачно поблагодарил я.

У меня не было ни единого повода ему не верить, кроме моей собственной убежденности, основанной на словах Рамзи и Трелони. То есть вообще ни единого повода.

— Да вы не расстраивайтесь, мистер Картрайт, — снова улыбнулся он. — Вы и ваш приятель — не тот ли, с которым вы приходили вместе? — конечно, ошиблись, но ничего страшного не произошло. Употребите эту побрякушку в тех целях, для которых ее приобрели, и живите спокойно дальше. Кстати, зачем вы ее купили? Снова на память?

— Девице подарить, — буркнул я.

— Надеюсь, эта девица не из хорошего общества, — ухмыльнулся Бадж. — Для такой ваш камушек подойдет. Кстати, вы не соберетесь к девицам в ближайшее время? Мне бы не помешал адресок.

Против воли я тоже усмехнулся.

— Соберусь, пожалуй. Благодарю за консультацию, мистер Бадж. Позвольте откланяться. — С этими словами я протянул руку за камнем.

Бадж, впрочем, не спешил мне его отдавать.

— Кстати, мистер Картрайт, не оставите мне свой домашний адрес?

— Да, конечно. А зачем, позвольте спросить?

— Возможно, мне удастся разузнать еще что-нибудь о вашем ибисе. Или он вас более не интересует?

— Практически нет, — поморщился я. Сейчас, в этой версии моей жизни, меня занимал рубин и только рубин (или все-таки не рубин?), и думать об ибисе действительно не хотелось. — Но адрес запишите, разумеется.

Пока он писал мой адрес на очередном клочке, спешно оторванном от большого, покрытого убористым почерком, листа, я снова увидел, как сильно дрожат у него руки, и смутно ему посочувствовал. Или он слишком много работал, или слишком сильно пил, или пристрастился к опиуму, или просто был очень болен. Ни в одном из этих случаев ничего хорошего ждать ему не приходилось. Впрочем, какая мне печаль? Он симпатичный человек, но мы даже не приятели, а если британская наука и лишится большого ученого, я об этом даже не узнаю.

Я попрощался и отправился восвояси. Тот Дэвид Картрайт, который за бесценок приобрел огромный камень, оказавшийся стекляшкой, и какое-то время способный думать только об этом, постепенно уступал место мне настоящему. Я снова вспомнил о бронзовой птице, из-за которой ввязался во все это, и понял, что ни шаг к ней не приблизился. А если рубин древней царицы оказался подделкой — вероятно, уже и не приближусь. Кажется, это был последний план Рамзи. А мои собственные давно уже кончились. Разве что в самом деле обратиться в полицию.

— Вот, значит, как? — с интересом спросил Рамзи, выслушав мой отчет и ничуть не огорчившись. — Значит, подделка? Хорошо, учтем.

— И что теперь делать?

— Как что? — удивился Рамзи. — Все идет по плану. Все просто великолепно.

— Но если камень ненастоящий… если Трелони нас обманул… нам придется отказаться от этой затеи. Или добывать другую египетскую древность?

— А ты вошел во вкус, я вижу. Возможно, нам стоит сделаться грабителями гробниц? — резвился Рамзи. Причины его хорошего настроения я никак не мог понять. Поддержать веселье тоже не мог.

— Объясни толком, — угрюмо потребовал я.

— Картрайт, — Рамзи моментально перешел от веселья к крайней серьезности. — Хочешь, сходим и покажем камень заслуживающему доверия ювелиру?

— Не вижу смысла, — отказался я. — Известно уже, что это подделка...

— Известно? Откуда? На каком основании?

— Бадж… — начал я.

— Бадж? — перебил меня Рамзи. — А он что, специалист по камням? По драгоценностям?

— Нет. — Был вынужден признать я.

— Понимаешь, Картрайт, — вздохнул Рамзи. — Я готов поручиться собственной головой, честью и бессмертной душой, что эта вещь изготовлена в Египте. Я не могу в этом ошибаться. Ты мне веришь?

— Верю, — согласился я.

Дело было не в убежденности, звучавшей в его голосе. Заблуждаться можно и совершенно искренне. Просто я верил ему всегда, сколько мы были знакомы, в мелочах и в главном, и не видел смысла переменять свое мнение.

— Я, безусловно, ничего плохо не хочу сказать о Бадже, — медленно продолжил Рамзи. — Просто в данном случае он как раз мог ошибиться. Вещь редкая и нетипичная, сам понимаешь. И осматривал он ее наверняка в своем кабинете, а там довольно темно, правда?

Я вынужден был признать его правоту.

Другое дело, что если Бадж счел нашу добычу подделкой, нужный нам в слух в научных кругах пущен не был. И значит, все было зря — и кража, и обман.

— Да, здесь ты прав, — мимолетно нахмурился Рамзи, когда я поделился с ним этими соображениями. — Ладно… есть у меня еще одна идея, но придется подождать пару дней. Ты позволишь мне остановиться в твоей квартире на это время?

Я, конечно, был не против.

Вот только мне почему-то — по голосу, что ли — показалось, что Рамзи улыбается, несмотря на не самую веселую ситуацию. Но разглядеть этого точно я не смог.

Хотя мне наверное все же показалось, поскольку до вечера Рамзи оставался мрачным. Бесконечно курил и требовал кофе, писал какие-то письма, в разговоры вступать отказывался, а потом и вовсе ушел спать. При этом он был удивительно бодр, собран и как-то насторожен; должно быть именно так он выглядел на капитанском мостике, всматриваясь в туманную даль и готовясь к шторму.

Я же засиделся почти до ночи. Тоже курил, пытался читать, а в основном бессмысленно смотрел на рубин, небрежно брошенный Рамзи на столе. Наверное, стоило его прибрать, но у меня кончились последние душевные силы. Я не верил уже, что мы сможем найти ибиса, да и не понимал, зачем он нужен мне. Не отказался я от борьбы только ради Рамзи, для которого в бронзовой фигурке крылось что-то неведомое мне. И я знал, что так и будет продолжаться, что я буду выполнять его указания, испытывая при этом определенное волнение, а получив — или окончательно не получив — птицу, искренне обрадуюсь или столь же искренне огорчусь. Но мне самому уже не хотелось ничего.

Следующий день прошел так же мирно, и тянулся совершенно бесконечно. Рамзи дремал в кресле, несмотря на то, что вчера ушел спать совсем рано, и шевелиться не собирался, судя по всему. Я попытался было уйти в клуб, но он тут же проснулся и вопросил, куда это я собрался, а получив ответ, очень попросил «временно воздержаться». Так мы и просидели весь день в гостиной — он откровенно спал, а я читал какой-то очередной роман. Как только пробило девять часов, Рамзи вскинулся и мгновенно сделался бодр и деятелен, как будто собирался на вахту. И тут же удалился в спальню, пожелав мне спокойной ночи.

Нет, я решительно ничего не понимал. Рамзи говорил, что потребуется подождать всего несколько дней, а потом мы сможем снова приступить к делу, и только это и помогало мне не умереть со скуки. Тем более что очередной роман очередного модного сочинителя оказался никуда не годным, как обычно и случается. Не представляю, куда катится наше книгоиздание. Каждый, кто сколько-нибудь грамотен, считает себя способным писать романы, но это еще не самая большая беда. Беда в том, что донести эти сомнительные шедевры до публики теперь тоже может каждый, и найти среди них если не истинную жемчужину, то хотя бы что-то, пригодное для занимательного проведения нескольких часов, становится очень непросто. Да и уважения к сочинителям люди никакого не испытывают. Хотя это, может, не так и плохо. Чем меньше их будет, тем лучше.

Вот так, неоригинально размышляя и попивая бренди, я и скоротал вечер. Часа, когда можно будет лечь спать, я ждал с большим нетерпением — как в детстве, когда полагаешь, что чем раньше ляжешь, тем скорее наступит утро, к примеру, Рождественское.

Заснуть не получалось, как, собственно, и всегда бывало в детстве. За одним только отличием: утром мне не было обещано ничего интересного, разве что теперь интересным казалось любое отступление от странного, не мной выдуманного распорядка, на которое я мог рассчитывать не ранее, чем завтра.

Поэтому, когда в гостиной послышался какой-то невнятный шум, я обрадовался. Хотя и решил сразу же, что это бродит с неясными целями полупроснувшийся Рамзи, или служанка пришла вычищать камин на ночь глядя (или уже наступило утро? Я не знал) и споткнулась об угольное ведерко, или случайно забрела в комнаты кошка, вроде бы обитавшая в кухне и оберегавшая кладовую от мышей. Что же может интересного случиться в мирном и хорошо запертом доме почти в центре Лондона, где обитают вдовая хозяйка, которую давно ждут ангелы на том свете, прислуга да два молодых джентльмена?

Тем не менее я вылез из постели и пошел взглянуть, что происходит, не прихватив, правда, даже свечи.

В гостиной было совсем темно, да и грохота больше не было, но раздавалось в темноте напряженное дыхание, и чернело пятном человеческое тело. Нет, два тела. На мгновение я подумал о Рамзи и горничной, и мне стало неудобно, но тут же понял, что дело совсем не в этом.

И торопливо включил газовый рожок, кое-как нашарив спички на привычном месте.

Минутой раньше они, верно, боролись, но теперь Рамзи одержал верх — и всем телом прижимал к полу кого-то, уже переставшего вырываться.

— О, Картрайт! — обрадовался Рамзи, повернувший голову на свет. — Почти вовремя. Ты никогда не боялся, что проспишь Страшный суд?

Я долго бы искал достойный ответ, но тут его противник снова дернулся, и Рамзи сразу же потерял ко мне интерес. Я поспешил подойти.

— Вставай, — Рамзи поднялся и ткнул своего противника ногой. Он был полностью одет и, кажется, вовсе не ложился.

Впрочем, все размышления о распорядке дня Рамзи сразу же испарились, стоило мне увидеть грабителя. Кем же еще мог быть этот нежданный ночной визитер?

Или жданный? Судя по поведению Рамзи?

С пола поднялся мистер Эрнест Уоллес Бадж, видный ученый, крупнейший в Британской империи специалист по магии древнего Египта и сотрудник Британского музея. Растрепанный, в сбившейся одежде и утративший всякий запал. Смотрел он в пол и молчал.

— Джентльмены, вы, кажется, знакомы, — Рамзи широко улыбался. — Впрочем, мистер Бадж, позвольте представить вам мистера Картрайта, хозяина квартиры, где вы оказались ночью по какой-то надобности, известного своей удачей в области приобретения дорогих и редких египетских вещиц в самых неожиданных местах. Именно ему принадлежит в настоящий момент тот украшенный магическими знаками рубин, который по невероятному стечению обстоятельств лежит сейчас в вашем жилетном кармане. А также хорошо известная вам бронзовая статуэтка бога Джхути в образе ибиса...

— Хватит, — глухо сказал Бадж. — Хватит. Издеваться надо мной вы не имеете никакого права.

— В самом деле? — поинтересовался Рамзи, которому почему-то было очень весело. — А послать сейчас за полицией я имею право?

— Имеете. Но не станете.

— Вы правы, не стану, — согласился Рамзи. — Картрайт, ты не хочешь предать нашего гостя в руки правосудия?

— Не особенно.

Я был очень благодарен Рамзи за то, что он взял диалог на себя. Я не понимал, как это возможно, как такое могло произойти. Он ученый, он джентльмен, в конце концов. Как он мог забраться в мой дом с целью… ограбления? Неужели он в самом деле убил своего наставника из-за старинной статуэтки? Нет, невозможно. Должно быть, за похищением статуэтки стоит все же кто-то другой. Тот же Абель Трелони. А рубин… в конце концов, и ко мне самому он попал нечестным путем.

Но Рамзи этот вопрос тоже волновал, и он разрешил его стремительно.

— Бадж, давайте сразу проясним очень важный для всех присутствующих вопрос. Ибис у вас? Убийство старика Бёрча — ваших рук дело?

— Да, — коротко сказал Бадж, закрывая глаза. — Да.

Рукой он слепо нашаривал что-то в воздухе, пока наконец не наткнулся на спинку кресла и не схватился за него, как хватается за оружие зеленый новобранец — намертво сжав пальцы, как будто оружие само по себе способно спасти. И, как и новобранец, приобрел от своей опоры некоторую уверенность.

— Да вы садитесь. — Махнул рукой Рамзи. — Виски?

— Не откажусь.

Меня по-прежнему полностью устраивало, что Рамзи взялся распоряжаться в моем доме, потому что последние события полностью разрушили мою картину мира. Джентльмен — вор и убийца. И неясно, зачем он это сделал и что это ему дало. Не деньги же? Место хранителя в Британском музее? Бронзовую безделушку?

Рамзи разлил виски по стаканам. Со стороны мы, верно, напоминали трех друзей, которым не спится, и они решили провести ночь за приятной беседой. Или трех друзей, у одного из которых произошло большое горе, и двое других поддерживают его в трудную минуту.

Может быть, так оно и было.

— Итак, когда вы вернете нам ибиса? — поинтересовался Рамзи, вручая Баджу стакан.

— А зачем он вам? — глухим голосом спросил Бадж, упорно не поднимая взгляда. Теперь он внимательно изучал виски. — Зачем? Что вы в этом понимаете?

— Я понимаю, — уверил его Рамзи. Кажется, он все еще радовался разыгранному спектаклю, но уже начинал терять терпение. — И где же вы его храните?

— Вы ничего не понимаете, — снова сказал Бадж с заметным усилием. — Ничего… — И вдруг заговорил быстро, торопливо, захлебываясь. — Вы знаете, знаете, что это такое, часами, неделями, годами, расшифровывать, описывать и изучать все эти знаки, статуэтки и тексты? Годами — просто читать. Хотя это совсем не просто, поверьте. Тратить юность, молодость, губить глаза — и не достигать никакого результата, видимого стороннему наблюдателю? Многие недели кропотливой работы — а потом появляется надпись из трех слов, которая перечеркивает все предыдущее? И приходится начинать все сначала? Или не находится, но ты же знаешь, что она может появиться в любой момент, и погубить все дело твоей жизни? И это предчувствие, этот ужас — они парализуют, и приступать к работе каждое утро почти невыносимо, потому что она может оказаться бессмысленной. А другой получает за твою работу, за твою потраченную юность, славу и деньги, просто потому, что когда-то давным-давно решил, что возьмет тебя в ученики.

Вы бывали в египетских гробницах? Нет, конечно, зачем бы вам…. Вы знаете, как тяжело там дышать и двигаться, как страшно от этой тесноты и темноты — но если есть хоть крошечный шанс найти что-то новое, нужное, узнать что-то, чего не знает никто в этом мире, ты плюешь на собственный страх.

Да, ты постепенно получаешь некоторую известность — как добросовестный мальчик, подающий большие надежды, как кропотливый исполнитель. Мальчик… я давно не мальчик, но никогда не смою этого клейма. Я не чаял уже дождаться своего чуда, своего Бехистунского камня, который позволил бы мне совершить хоть что-нибудь значительное, подвинуть науку, рассказать миру то, чего он не знал.

И вот появляется вещь, которой я так ждал. И как, как появляется! Какой-то хлыщ, вряд ли способный прочитать даже модный роман современного сочинителя, случайно приобрел ее в арабской лавке! И обратился за консультацией к Бёрчу, чтобы иметь возможность хвастаться в гостиных своей удачей! Вам, мистер Картрайт, никогда, никогда не понять, что это такое, какое чудо с вами случилось. А я, едва увидев статуэтку, понял, что чувствовали европейские святые, когда среди грязи и чумы темных веков им являлась Божья Матерь!

Но нет, никто не позволил бы мне работать с этой вещью! Старый дурак Бёрч не понял, что это такое. Он осознавал ее уникальность, конечно, и собирался присвоить себе как вещицу, так и открытие, но он не сумел бы сделать с ней то, что сумел бы я! Он бы сделал из всего этого маленькую работу, сто сорок пятую в его безупречном послужном списке, и все! А я...

Эта моя вещь, понимаете? Это мой шанс на бессмертие! Шанс дать миру то, чего у него не было.

— Так вы хотите прославиться или осчастливить мир? — удивился Рамзи. Он развалился в кресле и пил виски, но даже в полутьме, освещенной единственным газовым рожком, видно было, как на самом деле он напряжен.

Странно, это ведь не его назвали хлыщом, не способным прочитать даже модный роман.

— Я же сказал, что вы не поймете, — устало махнул рукой Бадж. Внезапно он растерял всю свою горячность и показался вдруг очень, очень старым. Плечи поникли

— Почему же. Как раз я вас понимаю, как никто. Я искал эту вещь очень, очень много лет. Десятилетий.

В неярком колеблющемся свете мне вдруг показалось, что я вижу разговор изнуренного, потерявшего всякую надежду Фауста с Мефистофелем, по-восточному смуглым, с резким, как с античной медали, лицом. «Слова твои пустые обещанья»…

Но тут Рамзи отставил стакан, одним глотком допив виски, и заговорил деловым тоном, разрушив неуместные иллюзии.

— Если отбросить сентиментальные соображения, вы присвоили вещь, которая вам не принадлежит. Вы совершили убийство, в котором признались перед двумя свидетелями. Вы пойманы при попытке ограбления. Представляете, что вас ждет?

— Нет. — Равнодушно сказал Бадж. — Я ничего в этом не понимаю. Суд, очевидно? Каторга?..

— Может, и каторга, — согласился Рамзи. — Суд. Газетная шумиха. Несмываемый позор. Я не думаю, что после этого ваши книги останутся в университетских библиотеках. Что на ваши работы будут ссылаться, что вы останетесь авторитетом в науке.

Бадж встрепенулся, но ничего не сказал.

— Впрочем, есть и другой вариант. — Продолжил Рамзи. — Мы сейчас едем туда, где вы держите ибиса, вы отдаете его нам, и проваливаете на все четыре стороны. Рекомендовал бы вам поехать поработать в Египет на некоторое время.

Полиция вас никогда не найдет хотя бы потому, что не будет искать. Мы будем молчать… потому что не хотелось бы лишать вас британскую науку. Бёрч свое прожил и свое сделал, а вы работайте дальше. По рукам?

— Вы серьезно? — поднял голову Бадж.

— Абсолютно. Если вот только Картрайт не потребует от вас сатисфакции. Не потребуешь?

— Мистер Картрайт, — Бадж как будто впервые меня заметил, — приношу вам самые искренние извинения. Я погорячился.

— Не потребую, — буркнул я.

— Вот и замечательно, — спокойно кивнул Рамзи. — И где же ибис, мистер Бадж?

— У меня дома. — Послушно сказал тот.

— Если это не слишком далеко, предлагаю отправиться туда немедленно. Или подождем утра?

— Недалеко. — Бадж встал и двинулся к выходу, как сомнамбула.

— Мистер Бадж, — не удержался я.

— А? — он дернулся, будто его разбудили, обернулся.

— Рубин.

— Ах да, конечно, — он нашарил рубин в кармане, путаясь в одежде, цепочке, собственных руках, и положил на стол.

— Одевайся, Картрайт, — бросил Рамзи. — Ждем тебя на улице.

Была еще глухая ночь, и добропорядочным людям нечего было делать на улице. Мы, трое крепких мужчин, куда-то целеустремленно направляющихся, пожалуй, могли бы напугать случайного прохожего — но наша ситуация не располагала к неспешным прогулкам и любованию звездами, которых все равно никогда не видно в Лондоне.

Обитал Бадж и в самом деле не слишком далеко от моего дома. Примерно через полчаса мы уже были на месте. У него сильно дрожали руки, и дверь он сумел открыть далеко не сразу.

— Спокойнее, Бадж, — подбодрил его Рамзи. — Все самое страшное уже позади.

Домашний кабинет Баджа ничем, кроме размеров, не отличался от музейного. То же нагромождение книг и рукописей, те же бесценные египетские безделушки, валяющиеся, где попало — Бадж запалил пару свечей, и в этом скупом освещении я очень боялся наступить на какую-нибудь фигурку или порвать ногой свиток.

А Бадж отпер ящик стола и достал оттуда бронзовую фигурку.

Ибиса.

И судорожным жестом прижал к груди.

— Отдайте, — лениво сказал Рамзи.

— Отдай! — повторил он через минуту.

Было темно, и я не видел его лица, и только по этому вдруг вырвавшемуся нелепому, старомодному «ты» я понял, что он, всегда виртуозно владевший собой, находится на грани.

Я помнил, как у меня у самого полыхнуло белым пламенем перед глазами, когда я отдавал в чужие руки эту статуэтку, еще ничего не зная о ней.

Впрочем, а что я знал о ней сейчас?

Рамзи протянул руку и мне подумалось вдруг, что при необходимости он готов отобрать статуэтку и силой.

— Забирайте, — еле слышно сказал Бадж.

— Ну вот и все. — Весело сказал Рамзи. — Желаю вам всяческой удачи в ваших научных трудах. Над чем вы сейчас работаете?

— Над саркофагом царицы Анехнесранеферанеб. — Послушно ответил Бадж.

— Ну что ж, желаю вам справиться с царицей. А преступник из вас не получится. Пойдем, Картрайт.

Я попрощался с Баджем и вышел на улицу вслед за Рамзи. Наверное, уже начинало светать, но небо над Лондоном редко светлеет по утрам, и было по-прежнему темно.

— Ну что, Картрайт. Держи своего ибиса.

— Оставь себе, — махнул рукой я. — Ты, кажется, знаешь, что с ним делать, в отличие от меня.

— Спасибо, — довольно равнодушно сказал он и тут же сильно стиснул мое плечо.

— Не стоит. Расскажи только, как ты понял, что это Бадж.

— Ну это же элементарно, — усмехнулся он. — Понятно, что это человек, имеющий серьезное понятие о Египте, что уже сильно сужает круг подозреваемых, правда?

Я кивнул.

— Пойти на убийство ради этой статуэтки мог бы либо человек, рассчитывающий получить за нее очень большие деньги, либо человек, понимающий ее истинную ценность. Помнишь, мне подбросили лист с проклятьем? В общем-то, тогда я точно уверился, что это именно Бадж. Он единственный во всей Британской империи знает достаточно о египетских магических ритуалах, чтобы суметь исполнить один из них. Надо отметить, что попытка избавиться от врага таким образом в конце девятнадцатого столетия вряд ли свидетельствует о душевном здоровьи...

Ну а чтобы окончательно исключить вероятность того, что за этим стоит Трелони, мы позаимствовали у него рубин. Поскольку он не заподозрил в этом нас, к этому делу он вряд ли имеет отношение. Вот и все.

Мы молча шли к дому. На улицах уже начали появляться рабочие и служанки, наступало утро. А мне наконец-то было спокойно, и только один вопрос оставался без ответа.

— Рамзи… — решился я наконец. — Что это все-таки за статуэтка?

— Это… ключ. От места, которое египтяне искали... всегда. Своеобразной Земли обетованной.

— Что-то вроде карты? — предположил я, с трудом представляя себе ключ от целой земли.

— Можно и так сказать, — согласился Рамзи. — Ты читал мистера Стивенсона?

И мы снова замолчали.

И только дома, уже распорядившись насчет кофе, я спросил еще:

— И что мы собираемся делать теперь?

— Для начала выпить кофе. Потом вернуть рубин Трелони. Надо, кстати, придумать, как это сделать.

— А потом что?

— Как что? — удивился Рамзи, — потом мы отправимся на поиски сокровищ.

[1] Очевидно, имеется в виду рассказ Артура Конана Дойля "Номер 249". Правда, в нашем мире он был напечатан только в 1892 году.

[2] Определитель, в современной терминологии детерминатив — идеограмма, изображавшаяся рядом с фонетическими знаками для прояснения их значения. К примеру, человеческая фигурка с большой долей вероятности указывала на обозначение профессии, а свернутый свиток — на абстрактное понятие.

[3] Probatio diabolica, оно же дьявольское доказательство — в римском праве, чтобы доказать свое право собственности, необходимо было доказать право собственности предыдущего собственника вещи. И бывшего до него. И так — до основания Рима.

Часть вторая

В день третий месяца второго сезона засухи года двадцать девятого Его Величество Менхеперра, да будет он жив, здрав и невредим, прислал за чати[1] Усер-Амоном. Когда стражники по обычаю втащили старика в зал и бросили ниц перед троном[2], царь жестом отпустил и стражников, и танцовщиц, и опахалоносцев, и сам помог чати подняться.

Пусть это шло против всех обычаев и законов, но чати был стар, а царь — молод, и когда-то давно именно чати заменил сыну Солнца… не деда, нет, подобного великому Тутмосу еще не рождала Черная земля[3], но отца — земной отец царя прожил недолго и ничего не успел оставить после себя, и ничему не сумел научить наследника. Именно он когда-то принял сторону царя против его мачехи, захватившей трон. Он был наставником юного Тутмоса в управлении страной и придворных делах, он рассказывал про редкие свитки, хранящиеся в тайниках Дома Жизни и разъяснял смысл туманных строк, и именно ему когда-то юный, невероятно юный царь поверял свои горести. И были среди них не только страдания правителя, лишенного трона, военачальника, осознающего свой долг перед войском, но и обычные беды молодости, хоть большинства из них царь и избежал.

Нынче царю Тутмосу[4] минуло тридцать восемь лет. Годы еще не тронули его, он был могуч и красив той красотой, что почти не встречается в Черной земле. Царь сам предводительствовал войсками, и имя его наводило ужас на народы востока. А иноземные князья боялись его слова и разума едва ли не больше, чем кривого меча-хопеша в его руке. Другого такого правителя не знали благословенные Две земли. Он давно вернул себе трон своего деда и приказал сбить со статуй имя несчастной старухи Хатшепсут, осмелившейся посягнуть на корону сына Солнца.

И все чаще и чаще царя одолевала тоска. Все реже искал он утешения в битве и в объятиях женщин, все реже услаждал себя певицами, акробатками и танцовщицами, и все чаще предавался размышлениям и чтению в одиночестве. Он велел переписывать старые сказки, чтобы сохранить их в веках, велел изобразить на стенах храма каждый цветок, растущий в его владениях, велел искать и собирать знания, которые были утеряны еще при деде его деда… и все это тоже не приносило ему радости.

Его Величество Менхеперра, да будет он жив, здрав и невредим, повидал многие земли. Нигде он не нашел того, о чем грезил в юности — дальние страны во всем походили друг на друга и на Две земли, различаясь лишь одеждой да оружием жителей, деревьями и горами, привычной едой. Чудес он не встретил нигде.

Он держал в страхе половину обитаемой земли и все равно был несчастлив. Мысль о новой войне наводила на него отвращение, а нечитанные свитки в Доме Жизни давно уже кончились, даже лекарские и землемерские. Новых сказок и жизнеописаний в Черной земле не писали, одни только гимны и хроники, да рассказы о Мире Ином. А старые он давно знал наизусть. Особенно ту самую, любимую с детства, о путешествии в Землю Бога.

Чати Усер-Амон сидел у ног царя и молча ждал. Ему многое было ведомо о чаяниях и страданиях питомца, и он был достаточно мудр, чтобы просто ждать. Он умел ждать. Еще очень давно Усер-Амон, тогда еще простой жрец, понял, что нужно пойти против той, что занимала трон, и показать свою верность мальчику. Пройти пришлось через многое, ждать пришлось долго, но сейчас он был вторым человеком в величайшем царстве земном.

Он знал, что теперь царю нужен его совет не в том, что касалось Черной земли. Он готов был выслушать неуклюжие стихи, готов был к вопросу «зачем мы живем?» и даже «что ждет после смерти?». Он сам когда-то встречал свой четвертый десяток лет, и не так давно, как могло показаться.

Но вот разговор о сказке, по которой учат читать мальчиков в школе, оказался неожиданным. Пусть и начался он как разговор о делах государственных.

— Помнишь поход в Пунт, устроенный Хатшепсут? — Тутмос всегда называл мачеху домашним именем, отказывая ей в царском титуле.

— Помню, — осторожно кивнул чати, прикидывая, что может последовать за таким началом? Новый поход? Новая война? Новые данники? Пожелает ли царь отправить куда-то войско или только землемеров с летописцами, которые изучат еще одно далекое княжество?

— Ты веришь, что они действительно побывали в Земле Бога?

Усер-Амон немного растерялся:

— Ты полагаешь, что... Нехси, — чати без труда припомнил имя чиновника, возглавившего поход два десятка лет назад, — не дошел до Земли Бога, взяв добычу где-то поблизости? Но он привез тогда благовонные смолы, каких не бывает здесь, и дерево, и...

— Да нет же, — нетерпеливо отмахнулся царь. — Ты веришь, что княжество Пунт — и есть Земля Бога? Та, про которую поют в песнях?

Вот тут чати растерялся по-настоящему. Он никогда не думал о таких вещах, сосредотачивая все свои мысли и усилия только на делах земных. Даже когда он был жрецом, его волновали близость ко двору, храмовые богатства — как золото, так и свитки — возможность заполучить что-либо для себя и своей семьи, и более многого другого — процветание Черной земли. Божественное он оставлял младшим жрецам, ну а сказки и песни — горожанам и уличным арфистам.

— Пожалуй, нет, — осторожно сказал он. — Я слышал, что в Землю Бога можно попасть с этой земли, но сделать это может не всякий.

— Ты тоже это слышал? — царь подался вперед, и движение огромного сильного тела вышло угрожающим.

— Слышал, — чати нащупал ногой илистое дно и стал заметно увереннее. — Будто бы существует какой-то ключ, который позволяет пройти из нашего мира в Мир иной, — он лихорадочно припоминал все слышанные когда-либо сказки, старые предания и заодно тексты, используемые в богослужениях и наносимые на стены гробниц. — Вот, к примеру, «Послание из закрытого чертога» или «Книга выхода в день»…

— Они предназначены для мертвых, — прервал Тутмос. В его собственной гробнице уже наносили на стены рисунки и тексты «Послания», долженствующие обеспечить царю место рядом с солнечным богом. И своему великому деду Аахеперкара[5] Тутмос приказал сделать такую же гробницу, очевидно, надеясь встретиться с ним после смерти.

Подумалось вдруг, что неплохо было бы даровать такую же гробницу, украшенную, как полагается только царям, верному чати. Места в Дуате много, а совет старика пригодится даже солнечному богу. И поскорее бы, смерть чати, должно быть, уже близка.

Вот только сам царь умирать пока не собирался. А увидеть Землю Бога и взять ее под свою руку хотел еще в этой жизни.

— Что ты знаешь о способах попасть в Дуат — живому? — поторопил Тутмос.

Чати действительно слышал когда-то сказочку о ключе, позволяющем пройти в Иной мир и вернуться. Но сказку эту рассказывали музыканты на улицах, моряки в портах, солдаты на походе и никто никогда не записывал ее на гладкий папирусный лист, не прятал в темные прохладные чертоги Дома Жизни. И что это был за ключ, и где можно было его найти — не говорили никогда.

— Я слышал о ключе, — медленно сказал Усер-Амон. — Если ты прикажешь, я разузнаю о нем.

— Разузнаешь? Добудь мне его.

— Как скажешь, царь. Есть у меня верный человек на примете…

«Верный человек» в это время сидел на палубе, прислонившись к гладкой акации борта, грыз финики и ни о чем не думал. Палящая жара ушла, а дерево осталось теплым, товары уже разгрузили, и он остался на корабле один. К ночи его ждала девушка, которую он собирался скоро назвать своей женой, и настроение у него было радужное.

Поэтому когда на борт с разгона запрыгнул запыхавшийся мальчишка, корабельщик даже не шугнул его. Лениво поинтересовался:

— Чего надо?

А потом даже вроде бы узнал мальчишку, которого неоднократно присылал за ним дядя.

— Чати Усер-Амон хочет видеть тебя, господин, — поклонился мальчик.

Молодой корабельщик Рамессу не был полнородным племянником чати Усер-Амона — такие давно занимали высочайшие должности в стране, и никто не сомневался, что следующим чати тоже станет один из родичей нынешнего. Правда, сыну своему чати не был готов доверить Черную землю, выбрав человека более разумного и достойного. Никто и никогда, даже самые ярые враги чати, не могли сказать, что он ставит собственное благо выше блага страны.

Рамессу был очень дальним родичем чати, и своего нынешнего положения добивался сам, почти без помощи семьи. Но чати часто обращался к нему за помощью и давал поручения, о которых не стоит говорить вслух, даже в кругу друзей. Иногда это бывало занимательно, иногда льстило самолюбию корабельщика, иногда он, напротив, ощущал себя кем-то вроде этого мальчишки-посыльного. Но поручения чати всегда бывали прибыльны, а зачастую и увлекали не менее морского перехода в бурю, поэтому Рамессу почти всегда соглашался на очередное.

Мальчишку он отправил к девушке, которая его ждала, а сам, выждав еще какое-то время — не только к чати, но и к царю, да будет он жив, здрав и невредим, не собирался корабельщик бежать по первому зову — двинулся к дворцу дяди.

Усер-Амон принял его в малых покоях, сразу же услав всех слуг. Сам разлил вино по глиняным чашкам, сам придвинул блюда с мясом и фруктами, и долго молчал.

Рамессу спокойно пил красное густое вино, не желая начинать беседу. Да и не по чину ему было заговаривать первым, хотя дядя с племянником всегда обходились по-простому.

— О чем ты мечтаешь? — нарушил молчание чати.

Рамессу чуть не подавился вином. Отношения, связывавшие их, предполагали определенную доверительность, но они никогда не говорили ни о чаяниях, ни о любви, ни о вообще о жизни. В Черной земле вообще жил только один человек, которому Рамессу готов был поверить свои мечты, и глаза и губы этого человека походили на глаза и губы богинь.

— Не то, — досадливо нахмурился чати. — Не отвечай. Скажи мне, ты любишь море?

Рамессу не понимал сегодня старика. Он любил море. Странен этот вопрос по отношению к корабельщику, который мог стать и писцом, и воином не из простых, но выбрал для себя путь, на котором, уходя в чужую страну, приходилось завещать свое имущество своим детям, и едва вернувшись, снова уходить, и работать на реке вперемежку с крокодилами... Составители старинных поучений, описывавших тяжкую долю простых людей в Черной земле, знали, о чем говорили.

И немногие решались отказаться от удела писца, придворного чиновника или жреца ради изящных корабликов из акации, ради тяжелых зеленых волн и серебряных лунных лучей на воде, ради шершавых канатов и бурь, швыряющих воду через борт и завязывающих кишки хитрым узлом. И если уж кто-то выбрал этот путь, когда мог выбрать другой, не стоит спрашивать, в самом ли деле он любит море.

Однако быть настолько откровенным со стариком Рамессу не хотел. И лгать не хотел тоже.

— Да, — только и ответил он.

— А… сказки морские знаешь?

Он, конечно, знал. Не моряк тот, кто не предскажет завтрашнюю бурю по цвету закатного солнца, по повадкам морской птицы, по рисунку облаков. Не станет тот, кто провел жизнь на корабле, оборачиваться на берег или свистеть на палубе. И сказки и легенды, которые рассказывают на борту ночами, он знал все — не так много их и было в Черной земле.

Но страшная неловкость от вопросов чати его не оставляла. Неужели, неужели он в самом деле полагает, что корабельщик будет открывать перед ним сердце?

— Знаю.

— Ты не думай… — чати, видно, и самому было неловко. — Я по указу царя спрашиваю.

Рамессу и прежде подозревал, что многие из поручений чати исходили на самом деле от Сына Солнца. Но зачем Его Величеству, да будет он жив, здрав и невредим, немудреные морские истории, песни и приметы?

— Я прямо скажу. — Наконец решился чати, — ты никогда не хотел найти Землю Бога? Настоящую, из сказок?

— Что ты хочешь, дядя? — Рамессу устал от этого разговора. Ему приходилось делать для чати и для царя всякое, идти против законов божественных и человеческих — но только не против собственной совести. Но перед ним всегда ставили понятные, пусть часто и непростые, задачи. А до мечтаний молодого корабельщика нет дела никому, даже царю. Даже солнечному богу, пожалуй.

— Я хочу, чтобы ты нашел для царя Землю Бога, — торопливо сказал чати.

— А похитить амулет из солнечной барки не надо? — поинтересовался Рамессу. — Или напоить богиню Сехмет красной брагой?

— А что, не возьмешься? — улыбнулся Усер-Амон, — не просто так, конечно.

— Возьмусь, — впервые с начала беседы Рамессу тоже развеселился, — если дорогу покажут. Ну и жреца, наверное, в помощники дадут — откуда мне знать, как с богами обращаться?

— Жреца — это несложно, но тут моряк нужен. Видишь ли, Его Величество Менхеперра, да будет он жив, здрав и невредим, мечтает отправить корабли в Землю Бога. Он полагает, будто Пунт, откуда нам везут дань — просто мелкое княжество, а Земля Бога лежит в Дуате. И хочет найти дорогу туда еще при этой жизни. И он так и не забыл читанную в детстве сказку, где корабельщик, потерпевший крушение, попал в Дуат во плоти. Вот и полагает, что туда можно дойти по морю. Скажи, среди моряков не рассказывают историй об этом? Я и сам что-то слышал…

— Слышал, а как же. — Иногда на кораблях и у береговых костров действительно говорили о том, что в Землю Бога может попасть любой, нужен только ключ — и решимость. Решимость у него была, корабль был — значит, дело за ключом.

— Говорят, чтобы пройти в Землю Бога, нужен ключ. Якобы только Сын Солнца может знать, что это такое… — договаривая, Рамессу понял, что именно сказал.

— Он не знает, — покачал головой чати. — Он не знает. Но мы все равно должны найти ключ, если он существует. У вас не говорят, что это?

— Говорят только, что ключ принадлежит Джхути[6], писцу богов.

— Что же, уже проще, — удовлетворенно заключил чати. — Твое дело — моряки и сказители, мое — Дом Жизни и храм Джхути. Думаю, ты понимаешь, что награда превзойдет все ожидания.

Рамессу промолчал. Он по-прежнему не хотел откровенничать с чати. Но ему хватило бы и той награды, если бы ему позволили взойти на корабль, который отправится в Землю Бога. Он читал в детстве те же сказки, что и царь…

Ожидать, пока чати будет говорить со жрецами Джхути и узнает что-либо, он не стал. Вместо этого, выйдя из дворца, он отправился туда, куда совсем недавно посылал мальчишку-гонца.

Девушка, которая ждала его — или уже не ждала сегодня вечером? — была дочерью жреца-херихеба из храма Джхути, и уж верно дочь выведала бы у отца больше, нежели придворный чиновник, пусть даже самого высокого ранга. Жрецы подчинялись двору, разумеется… на словах. А на деле хранили свои тайны, в которые не было ходу даже Сыну Солнца.

Ее звали Мерит, и она была прекрасна. Великая река едва ли шестнадцать раз разливалась со дня ее рождения, лицом она походила на статуи богини Исет[7], а телом — на богиню Баст. Семья ее никогда не знала нужды, и Мерит не приходилось работать — зато она умела читать и писать, и играть на систре, и танцевать… и верное, много что еще — но пока ему не дозволялось это проверить.

Кажется, она была не рада. Вскочила навстречу, улыбнулась — но принужденно. И взгляд длинных зеленых глаз метался из угла в угол, словно бы она что-то скрывала.

— Я не ждала тебя уже.

— Я просто очень хотел тебя увидеть, — улыбнулся он.

— Садись…

Ручная обезьянка, подкравшаяся сзади, схватила его за ногу. Было больно, но здесь его радовало все. Вот только Мерит явно волновалась. Она изящно опустилась рядом с ним, и разрешила взять себя за руку, но мысли ее были где-то далеко.

— Что тебя заботит? — прямо спросил он.

— Ничего. Платье для праздника, разве что. — В глазах таился непонятный холод — такой, каким обжигает морская вода далеко от берегов Черной земли; откуда он мог взяться в этом благословенном краю?

Правда, Рамессу был достаточно опытен, чтобы понимать, от чего может измениться настроение молодой женщины. Как и то, что оно может измениться само собой, без всякой причины.

Он осторожно погладил ее по руке.

— Я не задержу тебя надолго. Скажи, ты можешь кое-что вызнать у отца?

— Смогу… наверное, — говорила она неуверенно, но он почувствовал ее облегчение всей кожей. Будто она была рада, что он обещал скоро уйти.

Другой бы, пожалуй, колебался, открывая женщине тайное поручение царя. Но Рамессу верил Мерит, как себе. Да и не собирался говорить ей ничего крамольного. Просто — спросить о старой сказке.

— Моряки рассказывают, будто у бога Джхути есть ключ, позволяющий живому попасть в Дуат, в Землю бога, — начал он.

— Зачем бы он был нужен богу? — удивилась Мерит, — разве он не может пройти, куда пожелает, без всякого ключа?

— Не знаю, — признался Рамессу, — это ведь просто легенда. Спроси у отца, не знают ли жрецы, что это за ключ.

— Спрошу, — кивнула она. — А зачем он тебе?

— Увезу тебя в Землю бога, — снова улыбнулся он. — Поедешь?

Она медлила с ответом, но это было не важно. Он вдруг подумал, что путь в Землю бога — не та мечта, которую можно разделить с женщиной. Что это принадлежит ему и только ему. Разумеется, на корабле будет команда — но что им понять в чаяниях капитана, для них этот поход ничем не отличим от любого другого. А вот кто-то близкий рядом… кто-то, с кем придется говорить, делиться мыслями… Нет. Нет, никогда. Разве только тот, кто тоже всегда мечтал о дальних землях, тот, кому не придется растолковывать свершающееся перед ним чудо.

— Поеду, — решилась она.

— Вот и хорошо, — он прогнал от себя опасные думы.

Он ушел почти сразу, и ему показалось, что она была этому рада. Но ведь так не могло быть, правда?

Чати Усер-Амон направился в храм Джхути открыто, не таясь. Чего бояться самому могущественному человеку Черной Земли? Потребовал встречи с Иамнефером, главным жрецом и писцом приношений при храме. Они были знакомы, но неблизко, и связывали их отношения, обычные для двух царедворцев, которым нечего делить.

Иамнефер принял чати очень быстро, не рискуя показывать твердость характера. Такое мог бы позволить себе разве что Менхеперрасенеб, верховный жрец Амона. Но высокое положение никак не помогло чати. Вежливо выслушав историю о ключе в Землю Бога, Иамнефер равнодушно заметил:

— Это всего лишь сказка.

— Но она имеет что-то под собой, — утвердительно сказал чати.

— Даже если так, жрецам Джхути это неведомо, — жрец пожал плечами, — сказки — дело черни, которая не умеет читать и не сведуща в науках. А почему тебя интересуют сказки? Не собирает ли Его Величество, да будет он жив, здрав и невредим, поход в Землю Бога? — тут Иамнефер улыбнулся.

— На поля Иалу за тростником для новой лодки, — отшутился чати. От него не укрылся интерес, блеснувший в глазах жреца.

— Впрочем, ты мог бы узнать о своей сказке в Доме Жизни, — задумчиво предложил Иамнефер. — Тамошние жрецы, которые проникают в речь бога и сведущи в письменах, которые открыли пути богов, которые высекаю гробницы и истолковывают тайны... — он читал длинное торжественное славословие на память. Видно, не зря он стал главным жрецом писца богов и хранителя мудрости.

— Так вот, тамошние жрецы могут записывать и детские песенки, и легенды строителей гробниц, и даже присказки шлюх, — с некоторым презрением закончил Иамнефер.

— Попробую, — согласился Усер-Амон. — И запомню, что жрецы Джхути ничего не знают о делах писца богов.

— А о делах богов вообще никто не ведает, — сузил глаза Иамнефер. — Разве что Сын Солнца, да будет он жив, здрав и невредим.

Усер-Амон сам не знал, что подвигло его это сказать. Вряд ли знание о делах богов имело бы значение при распределении благ или титулов, и вряд ли он мог вменить такое преступление в вину Иамнеферу. Но все же еле заметная настороженность жреца ему очень не нравилась.

На улице перед храмом пел арфист. Совсем старик, он держал арфу бережно и легко, и голос у него остался чистым и почти юным, но стоило ему отложить инструмент, как движения сделались беспомощными. Как у слепца. Да он и был слепцом. Зрение чати тоже утратило былую остроту, но арфист был слеп полностью и, может быть, от рождения — глаза закрывали синеватые бельма.

Когда он запел снова, чати невольно остановился. Последние дни он слишком много думал о старой морской сказке, которую в сотый, тысячный раз рассказывал немногочисленным зрителям арфист. И теперь ему не верилось, что это случайность, что дело всего лишь во всеобщей любви к этой истории; напротив, она, многажды слышанная, казалась теперь божественным знаком... чего? предвестьем ли удачи или крушения?

Он так и стоял, пока не выслушал всю сказку. Отмечал про себя упоминание об огромных волнах, способных накрыть корабль целиком. О расстоянии — пути от Земли Бога до столицы было два месяца. И не заметил, как сказка закончилась, и старик снова отложил арфу, и зеваки разошлись.

— Хочешь знать путь в Землю Бога? — спросил вдруг арфист. Вне песни голос у него дрожал, как у всякого старика.

Чати стоял молча и почти не двигаясь, но, видно, слепота обостряет слух и другие чувства. Неожиданный вопрос его не насторожил: часто бывает так, что, накрепко задумавшись о чем-то, везде замечаешь и слышишь только это.

— Хочу. А ты знаешь путь туда? — чати почему-то развеселился.

— Я не знаю. Море знает. Солнце знает. Джхути, писец богов, знает.

— Не говори загадками, старик, — разозлился Усер-Амон. Только герои легенд могут, выслушав такие туманные речи, найти амулет солнечного бога и украсть его из барки Солнца.

— Какие же это загадки? — удивился арфист. — Спроси у жрецов Джхути, спроси у тех, кто хранит речи бога, спроси у того, кто считается мудрейшим в Черной земле… — голос, и без того дребезжащий, как сломанная арфа, сорвался, и старик закашлялся. А потом снова тронул струны и запел что-то про любовь, и голос снова стал сильным и молодым, и сразу собравшиеся люди одобрительно зашумели.

Часто бывает, что человек, который дружит с привратником важного ведомства, может добиться большего, чем человек, снабженный царским приказом. Приказ невозможно не исполнить, но ничего сверх того чиновники делать не будут. А для того, кто придет за помощью к другу, сделают все. И когда на следующий вечер Рамессу снова пришел в дом херихеба из храма Джхути, его уже ждал ответ. Правда, он пришел бы и просто так.

— Отец сказал, что слышал о твоем ключе. — Рассказала ему Мерит. — Это амулет бога Джхути, и он, говорят, действительно существует. Вот только никто не знает, где он хранится.

— Может, в Доме Жизни знают, — предположил Рамессу, — там все знают.

— Может, — согласилась Мерит. И задумчиво прибавила: — а потом отец спросил, зачем это мне.

— И что ты ответила?

— Ничего, — улыбнулась она. — Сказала, что слышала что-то на улице, и все.

И в ее глазах больше не было обжигающего холода, только зеленый свет, и рука, к которой он осмелился притронуться, была теплой и нежной.

Хотя если подумать, слова жреца ничем ему не помогли.

Самому ему, пожалуй, не было хода в Дом Жизни, странное, таинственное место, где трудились жрецы, переписывающие древние тексты. Священные, магические, медицинские, математические… не было такой области знания, которой не занимались бы здесь. Они же сочиняли новые гимны и новые способы богослужения, записывали сказки и легенды, составляли учебники для целителей и сборники заклинаний, толковали сны и объясняли знамения богов. В Домах Жизни хранилось множество рукописей, здесь можно было найти и старинные любовные песни, и способы извести любовника жены или кого другого, и восхваления богов, здесь учили колдовству и целительству, и многому другому. Даже писали здесь не так, как во всей Черной Земле, а немного отличными знаками, быстрыми и изящными. И уж верно, если кто и знал об амулете Джхути, то только здешние жрецы.

Другое дело, что молодого корабельщика вряд ли пустили бы дальше порога. Походка человека, привыкшего к кренящейся под ногами палубе, смола, намертво въевшаяся в ладони — разве тронешь такой рукой бесценный свиток древнего папируса, разве походит он на того, у кого может быть дело в хранилище знаний?

Рамессу ходил в школу, конечно, когда был мальчиком, и долго учился потом — определять курс по звездам, вести корабль под парусом и на веслах, бороться с волнами и морскими зверями. Он умел сладить с любым ветром и с любой командой, умел заставить моряков доверять ему и даже, пожалуй, любить — плохо выходить в море на маленьком суденышке, если кто-то будет сомневаться в твоих словах и делать по-своему, или бояться неведомого и не делать вообще, бросать канат в самое опасное мгновение. Конечно, ему доводилось изучать и сложные счетные задачи, и ход звезд на небе, и способы измерения земли, и многие другие сложные науки. И часто его учителями были именно жрецы из Дома Жизни. Он припомнил, как хотелось спать на ночных занятиях, как он сидел на плоской крыше, ища названные учителем звезды, и как они вдруг обретали имена, а их движение подчинялось сложным законам, и спать больше не хотелось.

Рамессу улыбнулся. Кто другой пошел бы к своим старым учителям и попросил помощи у них, но только не молодой корабельщик.

Прежде всего потому, что все учителя терпеть его не могли. И школьные — степенные пожилые писцы, которых заботило разве что получаемое золото, но никак не мальчишеская любознательность. Эти не любили его за гордый нрав и наглость. И даже бить его в школе быстро перестали — зачем бить мальчика, который не кричит и не плачет, и не думает просить прощения за проступок? С возрастом он научился не говорить, что думаешь, прямо в глаза, но те, кто учили его потом, уже взрослого, не терпели его как раз за то, за что любили друзья — за бесконечные шутки и проказы, едва ли уместные на занятиях. За способность заметить малейшую неправильность и несоответствие в словах учителя — и тут же задать неудобный вопрос.

Ну а жрецы не любили Рамессу за то, что он не верил в богов. Когда он был совсем юн, у него не хватало ума не хвалиться этим, а потом уже просто все знали за ним такое. Нет, он произносил все положенные слова и делал все положенные жесты, и вообще вел себя как подобает воспитанному юноше, но при этом частенько усмехался, слушая вдохновенные речи жрецов или оракула. Скорее всего, жрецы тоже не слишком верили в то, что говорили, но настолько явно идти против установленного порядка?

Если бы корабельщик был бы с кем-нибудь по-настоящему откровенен, он рассказал бы, что на самом деле верит, что мир создан кем-то бесконечно могущественным. Что после смерти ничего не заканчивается. Просто поверить, что их, всесильных и всезнающих, десятки, не получалось никак. Или что такому существу может быть дело до того, что он, Рамессу, ест, и как одевается. Или что тот, кто сидит на троне, в самом деле рожден от Солнца. Хотя если подумать, божественное происхождение казалось ему единственным оправданием того, что один человек может иметь власть над другими.

Но так или иначе, идти на поклон в Дом Жизни ему не хотелось. Никто из былых знакомых не стал бы ему помогать. Поэтому Рамессу решил снова спросить совета у дяди. К чати его пропустили сразу — то ли он был свободен от всяких дел — а как может быть свободен человек, от которого во многом зависит жизнь Черной Земли? — то ли просто очень ждал племянника.

— Удалось ли тебе что-нибудь узнать? — поинтересовался корабельщик у чати.

— Может быть и удалось, — проворчал тот. — Не забывай, что платят за это тебе.

— Конечно, — ухмыльнулся Рамессу, — а ты голодаешь, судя по всему.

— Давай перейдем к делу, — мягко оборвал его чати.

Рамессу сел ровнее:

— То, что мы ищем — это амулет Джхути. Но жрецам Джхути неведомо, где его искать. Скорее всего, об этом знают в Доме Жизни... И я пришел просить у тебя доступ в хранилище.

— Что ж, это можно, — рассеянно сказал чати. Племяннику удалось узнать больше, чем ему самому, но к мысли о Доме Жизни они пришли оба. — Я прикажу, тебя пропустят и помогут. Только...

— Дядя, я сам догадываюсь, что это тайное дело, — раздраженно заверил его Рамессу. — Как и все прочие, которые у нас бывали.

— Обо всем-то он догадывается, — проворчал чати. — Моряк приходит в хранилище Дома Жизни по личному приказу чати. Как можно здесь что-нибудь заподозрить?

— Дядя, притвориться кем-то иным я все равно не смогу, — поморщился Рамессу, — моряка во мне издали видать.

— Нет, мальчик, — покачал головой чати. — Ты упускаешь из виду, насколько почти все люди глупы и ненаблюдательны. Переоденься да отмой руки — и ты сойдешь, скажем, за моего помощника. Который и будет искать по моему приказанию редкую рукопись.

Рамессу про себя полагал, что если где и искать людей, которые наблюдательны и умны, то как раз в Доме Жизни, но предпочел промолчать.

Следующие несколько дней ему пришлось улаживать собственные дела, с грузом — законным и не совсем — с командой и будущим плаванием, и в этих привычных, родных хлопотах очень хотелось забыть о царских поручениях и старых рукописях и жить, как живется.

Но стоило ему расправиться с делами, и на следующее же утро он вступил под своды Дома Жизни. Одет он был чиновником средней руки и старался держаться с подобострастной наглостью человека, уже полагающего себя одним из хозяев жизни — а как же, личный помощник самого чати — но все же понимающего, что еще слишком многие стоят выше него. Он надеялся, что не встретит никого из прежних знакомых, но все же готов был объяснить свою вымышленную жизнь и им.

Молодого писца встретили с поклонами и провели в книгохранилище — огромное помещение со множеством небольших окон, потолок которого поддерживал ряд колонн. И только увидев бесконечные полки, на которых лежали свитки папируса и кожи, плоские пластины известняка и глиняные таблички, Рамессу понял, что за работа ему предстоит.

Рукописей здесь было великое множество, должно быть, несколько тысяч. Он не мог даже представить, что столько книг вообще есть на земле. Ему позволено было брать и читать любые, но растерянности его это не уменьшило.

Он вообще не знал, что должен здесь найти. И никто не знал.

Полки хранилища представляли собой выемки, сделанные в стенах. Но были здесь и небольшие сундучки, на которые не пожалели драгоценного дерева — должно быть, там хранились самые дорогие и редкие рукописи. Никакой иной мебели, кроме нескольких низких столиков, здесь не было.

Рамессу медленно двинулся вдоль стены, пытаясь с ходу понять законы, по которым расставлены рукописи — ведь не могли они быть навалены в беспорядке?

Здесь были описания земель — долгие и подробные, с рисунками, изображавшими берега рек и броды, камни у морских берегов, не позволяющие подойти кораблю, дома иноземцев и растущие у них деревья, неведомых животных и разные диковины. Возможно, среди них следовало искать и описание Земли Бога — или то было бы описание, сделанное после похода Нехси, с рисунками домов-ульев, мирроносных деревьев и невысоких темнокожих людей?

Здесь были описания звезд — рисунок их на небе (Рамессу своими глазами видел, что вдали от Черной земли этот рисунок меняется. Верно, из этих рукописей можно было узнать, отчего так получается) и движение разных звезд в разные часы и время года.

Здесь были описания снов — что может присниться человеку и что хотят сказать этим боги. Рамессу криво усмехнулся, вспомнив, что снилось ему самому нынче ночью, но не стал искать толкования. Он и сам знал, что бывает, если слишком долго не прикасаться к женщине. Вот только нынче ему хотелось одну-единственную женщину, прикоснуться к которой пока было нельзя.

Здесь были учебники для лекарей — средства от болезней сердца и болезней глаз, трудного дыхания и ран, способы складывать сломанные кости, утешить боль рожающей женщины — он даже смотреть на все это не стал, хотя, конечно, и сам умел справиться с неопасной раной и последствиями чужой еды, с ушибом и переломом. Знал, как помочь человеку, которого сожгло солнцем, и человеку, который наглотался воды. Не знал, правда, что делать человеку, которому море жестоко терзает нутро, словно бы не принимая и стараясь изгнать на сушу навечно — ну да этого не знал, пожалуй, и сам великий Имхотеп, даже сделавшись богом. Сам Рамессу в часы суровой качки спасался крепким вином. Иногда. Иногда и оно не действовало.

Здесь были учебники счета — полезные и для землемеров и строителей, и для школьных учителей и жрецов и, даже, наверное, для хозяек больших домов. Корабельщик посмотрел на способ вычисления высоты пирамиды и задумался на мгновение, почему царей больше не кладут в эти гробницы, представляющие собой громадные лестницы к солнцу. Видно, других таких зодчих, как Имхотеп, больше не рождает Черная земля.

Здесь были учебники колдовства — способы извести соперника и влюбить в себя женщину, убить на расстоянии и защитить себя от злой силы, излечить или искалечить. Было здесь сказано, как изготовить амулеты и прочитать заклинание, как отличить счастливый день от несчастливого и даже как говорить с богами. Правда, здесь не нашлось описания чудес из любимых в детстве сказок — жрецы не знали способов ни сложить вдвое озеро, ни вынуть сердце из живой груди так, чтобы оно продолжало биться еще много лет, ни вдохнуть жизнь в восковую фигуру. И еще здесь не было ни слова о том, как можно вернуть мертвого.

Здесь были стихи — в беспорядке любовные и храмовые, посвященные богам и царю, и просто женщинам или мужчинам. Рамессу не понимал и не любил стихов, однако же добросовестно просмотрел несколько свитков, пока не понял, что в сплетении славословий вряд ли найдет что-то полезное.

Здесь были судебные архивы — скудные тексты, записанные по особой форме и строгим почерком, они вдруг заинтересовали Рамессу. За сухими приставшими случаю словами вставали настоящие человеческие жизни и настоящие люди, каких не видно было не то что в пышных стихах, но даже в жизнеописаниях, которые всем нам придется представить на последнем суде, встав перед сорока двумя богами. Вот какой-то маджай просит у оракула подтверждения, что спорный осел в самом деле куплен этим маджаем. Вот ремесленник спорит с вдовой о том, кому принадлежит гроб из кедрового дерева. Рамессу передернул плечами, ощутив одновременно облегчение от того, что избранный им в жизни путь приносит достаточно, чтобы никогда не ввязываться в настолько мелкие дрязги, и смутную вину перед всеми этими людьми, которые никогда не увидят того, что в достатке видал он сам. И продолжил перебирать свитки и известняковые таблички. Вот мать пишет, что ни один из ее четырех детей не получит ничего от ее имущества. Это что ж нужно было учинить над матерью, чтобы она измыслила такое? Ответ принес следующий текст — здесь другая мать жаловалась, что трое ее сыновей не дают ей хлеба, а она голодает. Рамессу стало совсем скверно, и он перешел к следующей полке.

«Люди… обнаруженные проникнувшими в гробницы и усыпальницы Запада Города… мы нашли гробницу царя Сехемрашедтауи, сына Ра Себекемсафа, и она не была похожа на гробницы, которые мы обычно грабили... мы открыли гробы, в которых они лежали...»

Оказалось, что некоторые вещи отвратительны молодому корабельщику даже более, чем сыновья, не способные накормить матерей. Ограбить гробницу… да что может быть хуже на этом свете? Тронуть мертвого, нарушить его покой, разрушить священные заклинания, обещающие ему легкую и счастливую жизнь на полях Иалу?

Да и к тому же он был ничуть не ближе к цели своих поисков, нежели вчера вечером. Даже, пожалуй, дальше — он по-прежнему не знал, что ищет, но уже не обольщался насчет того, что это будет просто. А день, меж тем, близился к вечеру — а он, увлеченный чужими историями, забыл даже поесть.

Но перейдя к следующей полке, он позабыл о голоде. Там лежали книги, которые ему, должно быть, и трогать не следовало. Те, что зовутся Книгами Иного мира. Если Книгу выхода в день, ту, что может спасти любого от страшной посмертной участи, он, конечно, видел — ему приходилось хоронить и родных, и друзей (по ней он и понял, какого рода книги попались ему в руки), то все остальные вряд ли были предназначены для людей вообще. Разве что для богов, да царя как живого бога. Ну и жрецов-переписчиков. Ну и еще тех, кто наносит соответствующие рисунки на стены гробниц… И наверняка это не все. Рамессу усмехнулся и принялся разворачивать свитки.

Первый из них состоял почти из одних картинок, нарисованных странными тонкими штрихами, да редких подписей. Предшествовало картинкам длинное название — что-то о послании из тайного чертога. Рамессу умел читать на нескольких языках, но здесь и знаки встречались какие-то непривычные, незнакомые, и слова странные, и смысл текста почти полностью от него ускользал. Смотря больше на изображения, чем на письменные знаки, он понял, что это описание ночного путешествия солнца по иному миру. Солнечная барка входила туда на закате, и двенадцать часов шла по таинственной реке, сталкиваясь с чудовищами и странными явлениями. Рамессу и раньше слышал про золотого змея Апопа, способного проглотить солнце, но не знал, что это не детская сказочка, а жреческая истина.

Ладони вдруг сделались мокрыми, и он поспешно отложил свиток, чтобы не испортить. Подробный рассказ о том, что происходит в Дуате — разве ж корабельщик мог об этом мечтать? Да и к тому же где, как не здесь, искать нужную ему книгу про Землю Бога?

До часа, когда барке солнца пришлось уйти в Иной мир, Рамессу просмотрел еще несколько свитков и узнал, через что предстоит пройти его душе после смерти. Огненное озеро со скачущими вокруг павианами, крокодильи зубы чудовища с львиным телом, божественные стражи, стоящие через каждую сажень, грозное святилище Двух Истин, где умершего подвергнут строгому суду, а сердце его взвесят на весах Маат — ничего хорошего смерть корабельщику не сулила. И другие рассказы, например, об уничтожении всех людей, ему тоже не понравились.

Ну а главное, он не нашел ни слова о Земле Бога ни в одном из сотен прочитанных нынче свитков. Только ломило спину, пересохли губы и першило в глазах от неудобной позы и бесчисленных черных знаков, иногда неразборчивых. Он представил, что ему придется провести так и следующий день, и еще один... и еще много-много дней. Нет, надо было искать какой-то другой способ. Может быть, у жрецов есть список, где указано, что в каком свитке содержится? Но тогда придется им рассказать, что именно он ищет. Довериться жрецу или все-таки говорить дальше о приказе чати?

Он ничего не придумал в тот вечер, только понял, что не желает тратить и следующий день на поиски неизвестно чего. Да и корабельные дела требовали внимания. Поэтому он сообщил младшему жрецу, что придет через день, и отправился домой и наконец-то лег спать.

О Мерит он в тот вечер даже не вспомнил.

На другой день он возился со своими собственными деловыми расписками, свидетельствами и другими документами — царское дело царским делом, а корабль, груз и команду нельзя оставлять в небрежении. А вечером снова отправился к чати. Должно быть, дядины слуги уже стали коситься на молодого человека, проходящего к высшему сановнику государства так свободно. Они и раньше его видели, конечно, но никогда так часто.

— Ну, что? — поприветствовал племянника Усер-Амон. Царь не спрашивал его больше о Пунте, прочие дела Черной земли шли своим порядком, дань из чужих земель поступала исправно, подготовка к земледельческому сезону проходила спокойно, войн не ожидалось, и настроение у чати было недурное.

Рамессу коротко рассказал о том, как провел вчерашний день.

— Ты что же, просто перебирал свитки? — ужаснулся чати. — В случайном порядке? И надеялся что-то найти?

— Да… а как иначе-то?

— Сразу видно, что ты не писец, — проворчал Усер-Амон.

— Не писец, — согласился Рамессу. — Если все станут писцами, кто будет поля обрабатывать?

— Да-да. Ты как раз пшеницу и растишь.

— О пшенице потом, ладно? — нетерпеливо сказал корабельщик. — Как еще можно найти нужный свиток?

— Прежде всего, — неспешно начал чати, — все свитки разложены по разделам…

— Да неужели, — ядовито сказал Рамессу, — и где же мне искать? В книгах об Ином Мире? В землеописаниях? В жизнеописаниях? В поучениях?

— Спроси у жреца-хранителя.

— И он тут же узнает, что мы ищем.

— И тут же забудет. Зря ты думаешь, что это великая тайна. Ну и потом… все понимают, что я прислал своего помощника якобы за редкой рукописью, просто чтобы дать возможность покопаться во всех остальных.

Это Рамессу как человеку, далекому от двора, в голову и правда не приходило. Но если дело обстоит так, то все становится намного проще.

— Спроси у него текст о земле Пунт для начала.

— И получу отчет о походе Нехси. И походе царя Сахура. И царя Джедакара. И царя Неферкара. И царя Хахеперра…

Чати безмерно удивился — он никогда не слышал обо всех этих походах, кроме последнего, случившегося на его памяти.

— Что же ты, и ранее читал о Пунте? Где? Зачем?

— Да, — коротко сказал корабельщик. Рассказывать, как он разыскивал все, что мог, о своей давней мечте, не хотелось.

— Ну хорошо. — Чати представлял, когда жил царь Сахура, но с трудом. — И есть что-нибудь полезное в этих отчетах?

— Дядя, — Рамессу прикрыл глаза. — В древности люди точно так же не умели плавать в Иной мир, как и двадцать лет назад, во время похода Нехси. Я могу дойти дотуда, где бывали они, любой может, кто умеет хоть немного управлять кораблем, но это не Земля Бога.

— А ты не напомнишь мне, что мы в самом деле ищем? Вот прямо сейчас?

— Амулет бога Джхути, — послушно ответил Рамессу.

— Правильно, — кивнул чати. — И если нигде в книгах о Пунте нет ни одного слова об амулетах, значит, смотреть надо в другом месте.

— В учебниках колдовства?

— Ну хотя бы. Я правда не думаю, что ты хоть что-то поймешь в любом из этих учебников... А сказки жрецы не записывают. Полагаю, стоит заняться сказками и мастерами амулетов…

— Короче, дядя, ничего нового ты мне не сказал, — заключил Рамессу. — Благодарю за беседу.

— Погоди. Если уж дело дошло до сказок… Я слышал уличного арфиста, который пел про Землю Бога. И он говорил, что путь могут знать жрецы Джхути, хранители знаний, а еще мудрейший в Черной земле.

— Так это ж ты, дядя, — рассмеялся Рамессу. — Не Его Величество же, да будет он жив, здрав и невредим.

— Благодарю за доверие, мальчик, но нет. Не я. Это должен быть кто-то из прославленных мудрецов... Может быть, царь из города Хут-нен-нисут[8], составивший поучение своему царственному сыну Мерикара.

— Ну, это уж по твоей части. Найти нужный нам амулет в древних поучениях, как по мне, ничуть не проще, чем в рассказе о походах за данью.

— Иди уже, — проворчал чати. — Постарайся хоть один учебник колдовства прочитать, а с мудрецами я уж разберусь.

Рамессу и пошел. К своей ненаглядной Мерит, насвистывая по дороге рабочую песню моряков. Конечно же, он ей все рассказал о ходе поисков.

Они сидели в маленьком садике под фиговым деревом, и она держала на коленях любимую обезьянку. Зверек занимал не только ее руки, но, кажется, и внимание, так что она даже не смотрела на корабельщика, не говоря уж о том, чтобы взять за руку.

— Так что теперь придется мне искать изготовителей амулетов и читать сказки, — закончил он.

— В деревне Послушных призыву? — предположила девушка. Выходит, она все-таки его слушала.

«Послушными призыву» назывались строители царских гробниц, живущие в особом поселке, названном Исет-Маат, место истины[9]. Они поклонялись богине Меритсегер, деве со змеиной головой, и нечасто бывали в городе.

Честно говоря, Рамессу узнал о них днем ранее, когда читал судебные записи — некоторое их количество происходило из того самого поселка. И действительно, кому, как ни строителю гробницы, удобно будет ее ограбить потом? И куда еще идет такое множество золота, драгоценного дерева, серебра и слоновой кости, как ни на убранство царских могил? А человеку, постоянно работающему с драгоценностями, пусть даже за щедрый паёк, бывает трудно удержаться.

— А амулеты тоже они делают?

— Думаю да, — не очень уверенно сказала Мерит, — ведь какие-то амулеты и в гробницы кладут, правда?

Обезьянка возмущенно пискнула под ее рукой и потянулась к столику, на котором стояло блюдо со смоквами. Рамессу подавил желание шлепнуть по протянутой лапке.

— А твой отец больше ничего не знает?

— Может, и знает. Но насторожится, если спрашивать. Или нет… Он же точно помнит, что я уже говорила об этом.

Сам Рамессу не думал, что херихеб отличается настолько уж хорошей памятью, но оставил эту мысль при себе.

— Тогда давай вспоминать сказки.

Они неплохо повеселились, пересказывая друг другу старые истории про мудрых животных, про ревнивых жен, про сердца, вынутые из груди, про разумных землепашцев, про царских дочерей… Пока не дошли до совсем древней сказки о царе Хуфу и чародеях.

— И тут превратился восковой крокодил в крокодила о семи локтях и схватил он простолюдина… — нараспев читала Мерит, знающая текст сказки на память.

— Стой! — крикнул Рамессу.

Она замолкла, немного обидевшись.

— Ты помнишь текст последней сказки о фараоне Хуфу? — торопливо пояснил он, — про волшебника Джеди? Который съедал за раз по пятьсот хлебов, мяса полбыка, выпивал по сотне сосудов пива, и прожил сто десять лет?

Мерит задумалась, трогательно сведя брови. Брови у нее были тонкие, черные, тщательно подрисованные и все равно совсем еще детские.

— Он мог прирастить отрезанную голову гуся к телу… заставить льва идти за собой… а еще знал число тайных покоев Джхути! — выпалила она наконец.

— Да! Благодарю тебя.

Рамессу умчался сразу же, толком с ней не попрощавшись. Правда, выйдя на улицу, он понял, что ни в доме чати, ни в хранилище дома жизни ему сейчас точно будут не рады. А сказку он помнил не слишком хорошо — он и прочитал ее когда-то только потому, что в ней рассказывалось о волшебном плавании: в дни, когда каналы должны были быть сухими, как губы блудницы, чародей наполнил их водой.

А возвращаться в дом херихеба было уже поздно.

За ночь он несколько успокоился, убедил себя в том, что чародей Джеди — и есть искомый мудрец, и так и не придумал, что такое число тайных покоев Джхути. Точнее, для чего оно может кому-то понадобиться.

Ему очень хотелось прийти в хранилище Дома Жизни прямо с рассветом, но он хорошо понимал, что личный помощник чати так поступать не станет. Появится ближе к полудню. Так он и поступил. Хмуро распорядился, чтобы его провели в хранилище, всем видом выражая скуку и желание расправиться со всем этим побыстрее, и нехотя поинтересовался:

— Где у вас… хроники времен царя Хакаура? — Имя он назвал первое, какое пришло на ум, чтобы скрыть истинную цель своего прихода. На всякий случай. — И рукописи со сказками.

Юный жрец указал ему на две полки и ушел, поклонившись.

Старые хроники Рамессу читать не стал, двинулся сразу к сказкам. Правда, по пути ему попалась полка, до которой он не успел добраться в прошлый раз, и свитки на ней были такие, что он задержался надолго.

Текста на папирусах не было, только картинки. И в человеческую способность повторить изображенное на некоторых из них он просто не верил. Правда, некоторые рисунки явно были шутками, но воплотить другие казалось вполне возможным. Вот только не с кем… Рамессу вздохнул, отложил коварный свиток и некоторое — немаленькое — время приходил в себя.

Он и подумать не мог, что у жрецов есть такие свитки. Один, например, изображал людей с животными. Другой — пары женщин. Третий — развлечения солдата с гибкими юными нубийками. Нарисовано все это было мастерски, увидишь такое — позабудешь о древних мудрецах.

Сказки на ум не шли, но он все же перебрал свитки на нужной полке и вытащил нужный, со сказкам о царе Хуфу[10]. Свиток был старый, сухой, излохмаченный по краям и неприятный на ощупь. И довольно длинный — царь, видно, любил чародеев и часто с ними встречался. Разворачивать его было страшновато: если свежий зеленоватый лист папируса упруг и даже не хочет держаться в свитке, стремясь развернуться, то этот, старый и высохший, мог сломаться в любое мгновение.

Сыновья царя Хуфу рассказывали ему сказки о деяниях волшебников, а царь велел награждать тех дарами — зачастую заупокойными. Чудеса были добротными, и главное — Рамессу видал их упоминания в тех самых учебниках по магии, которые ему еще предстояло читать. Выходит, все это и вправду бывает? И если выпить пиво, которым смыли с папируса написанное чернилами проклятье, умрешь? Но тут он дочитал до двадцати женщин, прекрасных телом, чтобы красивы были груди их, косы заплетены, а лоно не разверзалось деторождением. И двадцати сеток, какими были одеты женщины, снявших одежды свои, и прервался, тяжело дыша.

Нет, так жить больше было нельзя. Он сегодня же потребует назначить день свадьбы.

Посидев немного со взглядом, устремленным в стену, он решил пропустить историю о бирюзовой рыбке и сразу же перейти к самому чародею Джеди. Вначале оказалось, что его величество Хуфу правогласный проводил дни, пытаясь разгадать число тайных покоев Джхути, чтобы построить такие же в своем дворце. Зачем, что это за тайные покои — не говорилось. Потом Рамессу прочитал, что Джеди мог приставить быку отрезанную голову и заставить этого дикого быка идти за собой.

А потом он наконец нашел то, что искал.

Нет, чародей Джеди тоже ничего не знал о тайных покоях Джхути. Зато знал, где можно найти нужное знание. Оно сокрыто в ларце из кремня, что стоит в комнате, именуемой Палата записей, а комната та в городе Иуну[11].

Рамессу опустил рукопись на столик и на некоторое время застыл в неподвижности. Он знал, где находится город Иуну — вниз по течению Великой реки, несколько дней пути. Он доберется туда быстрее любого гонца, даже если пойдет один. Даже сейчас, в сезон засухи, Великая река была полноводна и могла принять лодку.

В Иуну он никогда не бывал, ну и что? Палата записей — это скорее всего тамошний Дом Жизни, ну или храм Джхути. С разрешением от чати он войдет куда угодно.

Оставалось только рассказать об этом чати — и отправляться в путь. Ну а пока дочитать сказку; нет ли там еще важных сведений?

«не я доставлю тебе тот ларец, — говорил папирус дальше, — Спросил его Величество: «Кто же мне доставит его?» ответил Джеди: «старший из трёх детей, пребывающих ныне во чреве Реджедет, доставит его тебе». «Кто такая Реджедет?» Отвечал Джеди: «Жена жреца бога Ра в Сахебу. Она зачала от бога Ра, владыки Сахебу, трёх детей. Предрёк ей Ра, что они будут занимать высокое место царское во всей стране».

Рамессу очень плохо помнил текст — оказалось, что это рассказ вовсе не о волшебном плавании и не о покоях бога Джхути. И даже не о чародее Джеди. Описание родов, принятых богинями, Рамессу пропустил — в детей, покрытых золотом, и родившихся в лазурной короне, ему не очень-то верилось.

Но и дальше сказка рассказывала вовсе не о кремневом ларце, что хранится в городе Иуну, а о том, как сын Реджедет сделался царем всей Черной земли. Скучная была сказка, без чудес и приключений. Рамессу задумался, не снимут ли ему копию, но ждать пришлось бы не меньше нескольких дней, так что вместо этого он еще раз старательно разобрал весь текст, запоминая некоторые фразы наизусть.

И вместо того, чтобы сразу отправиться к чати, завернул на рынок. Долго любовался массивными браслетами — один был украшен сердоликом и крошечными пятилепестковыми цветами, выкованными из золота, другой представлял цветок лотоса из голубой эмали, широкий золотой стебель которого охватывал руку, третий целиком покрывали мелкие цветные камушки, между которыми еле виднелись тонкие золотые перегородки. Поморщился от многорядного ожерелья из одинаковых золотых лепестков, которое, пожалуй, спускалось бы до середины груди. Задумался над диадемой с двумя газельими головками, а потом еще над ножным браслетом с колокольчиками. Как нежно звенели бы они при ходьбе… Широкие, но ничем не отделанные запястья, сразу же отверг. Может быть, разноцветные стеклянные бусы? Или кольцо с резным камнем, на обратной стороне которого высечено защитное заклинание?

В конце концов, проведя у прилавков чуть не полдня, он приобрел золотые серьги очень тонкой работы. Лотос, обращенный венчиком вниз, был украшен маленькими бирюзовыми камнями, и был достаточно внушителен для хорошего подарка, но недостаточно тяжел, чтобы оттянуть вниз ушко, для которого был предназначен.

Царские дела — царскими делами, но и о самом важном забывать тоже нельзя. Да и к второму человеку Черной земли ходить все время тоже не годится. Пусть сочтет, что его очередное задание было по-настоящему тяжелым, и времени на его исполнение ушло… больше половины дня.

А в дом херихеба его пропускали в любое время дня — между морскими походами ему приходилось бывать там и ежевечерне, и даже по нескольку раз в день. Молодой, но известный среди знающих людей корабельщик, привозящий из далеких походов немало золота и имеющий родней близких ко двору людей — многие семьи со взрослыми дочерьми были бы рады видеть его в своем доме пусть и каждый день. Вот и на этот раз его пропустили и проводили в лучшую комнату дома, и подали пиво с острыми пряностями и лепешки. И только потом сказали, что Мерит катается по Великой реке в компании сестер и подруг.

Рамессу поинтересовался, когда она вернется, но ответить никто не сумел. Пришлось ему немного поговорить с матерью Мерит и уйти.

Оказавшись предоставлен сам себе, он подумал, не стоит ли сразу отправиться в город Иуну, никого не предупреждая. Вернуться дней через десять-двенадцать, добыв кремневый ларец — тяжелый, черный, опоясанный строками злых заклинаний. Он представил, как прогнутся под тяжестью камня корабельные доски, нагретые солнцем, как он будет водить пальцем по священным знакам, разбирая от силы половину и почти не понимая общего смысла... Нет, открывать ларец он не станет. Так и отдаст чати Усер-Амону, нетронутым, замкнутым намертво. Или все же открыть? Кто может похвастаться, что видал амулет бога Джхути? А вдруг он сумеет запомнить путь в Землю Бога, и сможет потом обойтись без амулета?

...А пропустят ли его тамошние жрецы в Палату записей или хотя бы в Дом Жизни? Чати не давал ему письменного дозволения, здесь, в Уасет, хватало и простого слова. В Иуну же вряд ли станут с ним даже разговаривать. Или… выкрасть ларец? Рамессу это не претило, но он не знал, ни где он хранится, ни как охраняется, и охраняется ли вообще. Да и зачем красть то, что можно получить законным образом, всего лишь взяв письмо у собственного дяди.

Пришлось ему снова идти к чати.

— Прекрасно, — сразу же сказал тот, выслушав короткий и четкий доклад племянника. — Сам я эту сказку давно забыл, признаюсь. Но почти уверен, что это след. Что там было сказано, дословно?

Рамессу как чувствовал, затвердил несколько строк наизусть. Насколько он знал писцов, один-два знака, не говоря уж о целом слове, могли полностью изменить для них смысл написанного или сказанного.

— «Говорят еще, будто знаешь ты число тайных покоев Джхути?» — нараспев, по-школьному, произнес он. — «Отвечал Джеди: «Нет, я не знаю числа их, о царь, –— да будешь ты жив, здрав и невредим! — но я знаю место, где оно скрыто». Спросил его величество: «Где же это?» Ответил Джеди: «Оно сокрыто в ларце из кремня, что стоит в комнате, именуемой Палатой записей, а комната та в городе Иуну».

— И все? — нахмурился чати. — А дальше там что?

— А дальше там рассказывается другое. Про сыновей жрицы, про плавание по сухой реке...

— Да думаешь ты хоть о чем-то, кроме плаваний? — с досадой прервал его чати. — Про ларец там что говорится?

— Ничего, — признался Рамессу, подумав.

— С чего ты вообще взял тогда, что это то, что мы ищем?

Ответ на этот вопрос корабельщик знал.

— Во-первых, это сказка. А мы решили, что будем искать именно в сказках. Во-вторых, это сказка про мудреца. А ты сказал, что нам нужен «мудрейший в Черной земле». В-третьих, это про волшебную вещь, принадлежащую богу Джхути.

— Про вещь? Число — это вещь?

— Нет, пожалуй, — признал Рамессу.

Чати встал и принялся ходить по залу, не прекращая говорить. Когда он поворачивался к Рамессу спиной, голос звучал особенно глухо.

— Я думаю, ты прав, что заметил эту сказку. Но уверен, что даже если мы и найдем ларец, то число тайных покоев Джхути нам не нужно. Я отправлю, конечно, гонца в Иуну, прямо сейчас, с приказанием привезти ларец сюда. Но нам с тобой придется искать дальше. Когда написана сказка?

— Записана давно. А сочинена, наверное, еще раньше, при царе Хуфу, в те времена, про которые в ней говорится.

— Не знаю я, кто тогда считался первым мудрецом, — подосадовал чати.

— А я вообще ни одного мудреца не знаю, — пожал плечами Рамессу. — Ну разве что Имхотеп.

Про великого Имхотепа знали все. Чати при древнем царе Нечрихете[12], писец и целитель, звездознатец и зодчий, поэт, хранитель сокровищницы и первый после царя, распорядитель великого дворца, главный жрец города Иуну, творец каменных ваз, строитель первой царской гробницы-пирамиды. Все лекари считали его своим учителем, и все строители, и многие другие. Он создал когда-то трактат по лекарскому делу, где раскрыл, откуда берутся самые опасные болезни, он научил строителей подпирать потолки храмов и дворцов колоннами, его имя стояло на великом храме в Бехдете и было выбито в гробнице царя Нечрихета — видно, царь хотел бы иметь такого советника и за гробом — он придал священным письменным знакам вид, который они имеют сейчас, он знал все о звездах и о свойствах камней и металлов, и о многом другом.

Рассказывали, что он сын бога Птаха, создавшего людей из глины, и грозной богини Сехмет. Другие же рассказывали, что он родился в семье простого зодчего Канофера, а вот мать его, Херед-Анех, была дочерью бараноголового бога Банебджедета. Рассказывали, что он избавился от голода и неурожая, длившегося по всей Черной земле семь лет. Рассказывали, что он знал язык птиц и мог говорить с ибисами, посланцами бога Джхути. Рассказывали, что он выстроил гробницу царя Нечрихета, просто поставив друг на друга шесть обыкновенных прямоугольных гробниц разного размера. Рассказывали, что один из звездных рисунков боги нанесли на небо в память о нем, величайшем из людей Черной земли. Рассказывали, что он был волшебником, и умел сотворять миражи, распугивающие вражеские армии, что он мог уничтожить чужую душу и говорить с мертвыми.

После смерти он сам сделался богом.

К нему взывали целители и строители, и художники, писцы и учителя. Поэты писали, что «слышали слова Имхотепа, о речах которого говорят так много». Ему посвящали особые небольшие храмы и ставили его статуи в образе юноши с развернутым свитком папируса в храмах Джхути.

Рамессу сам не менее двух раз вспоминал его имя во время своих изысканий в хранилище Дома Жизни.

После недолго молчания чати Усер-Амон спросил:

— И как вообще мы могли подумать о ком-то другом? Мудрейший в Черной земле…

— Так ведь он давно умер, дядя, — напомнил Рамессу, — как ты собрался его спрашивать? Оракула у него нет…

Рамессу полагал, что даже если кому и угодно обращать свои молитвы к давно мертвому чати, это вовсе не значит, что тот может их услышать, и уж тем более ответить. Верно, он живет с другими праведными на полях Иалу, и не смотрит на Черную землю.

— Мальчик, — внушительно сказал чати. — Беседа с писцом — это чтение его рукописей.

— Предлагаю начать с учебника для врачевателей, — предложил Рамессу, — я его вчера видел. Ушибы спины, трудные роды, раны головы...

— Прекрати, — рассердился Усер-Амон. — Я не стану требовать от тебя, чтобы ты читал его поучения и стихи, ты все равно ничего не поймешь.

— Благодарю, дядя, — вставил Рамессу.

— Но остаются сказки. И со жрецами Джхути надо бы поговорить еще раз. С кем, как не с писцом богов, может быть связан великий Имхотеп?

— Кроме жрецов Джхути, есть зодчие, — возразил Рамессу, — художники, целители, и многие другие. Храмы и дворцы, выстроенные Имхотепом — некоторые из них еще стоят, а ведь прошло много сотен лет. Нет уж, читай свои поучения, вдруг там что-нибудь да встретишь.

— Волшебники востока умеют говорить с мертвыми, — заметил Усер-Амон.

— Боюсь, что настолько несвежий мертвец на зов не отзовется, — весело ответил Рамессу.

— Пошел вон, — без выражения сказал Усер-Амон. — В Доме Жизни тебя по-прежнему ждут, и я за тобой пришлю, если что-то узнаю.

У чати были и другие заботы, кроме обычных государственных дел. На сей раз царю восхотелось узнать, что происходит после смерти. Тутмосу минуло тридцать восемь лет, и у него не было наследника, и он все чаще задумывался о том, о чем не следует думать, если хочешь успешно справляться с делами земными. И ладно бы он просто беседовал со жрецами — это и есть дело жрецов. После этого он стал изыскивать способ попасть в Дуат — живому. Пройти суд Двух Истин, и вернуться, и рассказать об этом. Поначалу он даже хотел отправить в это невозможное путешествие самого чати — выстроить ему гробницу по образцу царской, нанести на стены заклинания, предназначенные только для царей, и положить его в гроб — живого.

К счастью, одумался.

Но царские погребальные почести все равно пожаловал, рассудив, что Усер-Амон пригодится ему и после смерти. И теперь чати приходилось строить себе новую гробницу, в самые сжатые сроки, хотя одна его гробница была уже давно готова. Он справедливо полагал, что жить ему осталось недолго, и смирился с этим.

В новой гробнице он будет изображен у руля солнечной барки.

А значит, царь понимает, кто направлял его все эти годы. И верит, что после смерти, на полях Иалу, Усер-Амон также встанет рядом с ним и поведет его лодку. Значит, долгие годы верного служения будут вознаграждены. И не только в жизни, но и после нее. Чати знал, что единственный человек, которого царь приказал изобразить в своей собственной гробнице — это его мать, Исет, наложница прежнего царя. И еще своим великим дедом Тутмос хотел встретиться в том мире, для чего даже выстроил ему новую гробницу с новыми заклинаниями, такими же, как в своей, и осмелился переложить тело.

И в этот круг царь повелел ввести чати Усер-Амона, который был человеком, а не потомком бога. Было от чего загордиться.

Но снова проходить постройку гробницы, искать зодчих и каменщиков, художников и плотников — и не абы каких, а искусных и знакомых со строительством царских гробниц... Да к тому же царь никогда не забывал и о своих былых приказах; ждать, что он отбросит мечту о земле Пунт, не приходилось.

Идти в храм Джхути? Узнавать, что там известно об Имхотепе? Сохранились ли его записи? Его гробница? Или все же в Дом Жизни?

А Рамессу еще ни разу не задумывался о будущей гробнице — хотя никто бы не сказал, что слишком рано. Он ходит в море, то есть смотрит в глаза смерти чаще многих, у него достаточно средств, чтобы выстроить пристойную гробницу, хотя бы первую, ведь потом можно будет ее и перестроить — но он не думал еще о главном, о чем следует позаботиться в земной жизни. На деле, конечно, мало кто почитал гробницу действительно главным, но все же выстроить что-либо пристойное старались все. Рамессу же смутно надеялся не умереть никогда, поэтому мысли о гробнице быстро пропадали.

И корабельщик, лишенный хлопот своего дяди, еле дождался утра, чтобы снова идти в дом херихеба. Он рассудил, что жрецы Джхути могут знать что-то и об Имхотепе, ему надоело копаться в пересохших свитках, ну а главная причина его прихода была ясна любому.

Ему хотелось целовать Мерит или хотя бы держать за руку, но вместо этого он поприветствовал ее, как полагается, а потом спросил:

— А что ты знаешь об Имхотепе?

— Что и все, — растерялась девушка. — Он был великим зодчим когда-то в древности. Врачом. Волшебником…

— А сказки? Ты ведь любишь сказки, и знаешь очень много.

— Я слышала, что царь хотел взять его сестру в наложницы, и Имхотеп ослепил царя... — припомнила она, — а потом вылечил. Я поищу эту сказку, у отца был список.

Мерит никогда не спрашивала, зачем Рамессу вызнает у нее всякие вещи, полагая, очевидно, что мужские дела ее не касаются. Она готова была танцевать для него, или петь, или беседовать с ним о чем он пожелает, но дела его были от нее далеки не менее, чем дела царские или даже божественные установления. Он обижался бы... если бы способен был чувствовать к ней что-то, кроме восхищения и нежности. Порой он удивлялся этому — она была умна и обучена всяким наукам лучше иного юноши, но при этом не интересовалась миром за пределами домашнего. Впрочем, не для того ли и нужна женщина?

Сказку она и в самом деле нашла, стоило только ее отцу вернуться домой. Пока Рамессу беседовал с херихебом, обсуждая с ним государственные новости и все никак не решаясь заговорить о свадьбе, она принесла нужный свиток.

— Зачем тебе сказка о восточной волшебнице? — поинтересовался жрец.

— Хотел сделать список для себя, чтобы читать в походе. На корабле часто выпадает свободное время, — ответил Рамессу, не опуская глаз. Он никогда и ни с кем не обсуждал поручения царя и чати, и не считал эту ложь грехом. Он вообще полагал, что в списке грехов, в которых придется каяться на суде богов, много лишнего. Как может, к примеру, человек за всю жизнь ни разу не вызвать чужие слезы? Никому не причинить страданий? Или хотя бы ни разу не пропустить дня жертвы богам?

— Когда твой следующий поход? — как бы ненароком спросил херихеб.

— Скоро, — уверенно сказал Рамессу. Он точно знал, что скоро найдет след амулета, и придется отправиться за ним. — Не решено еще только, куда. В страну Речену[13], вернее всего.

Он назвал землю, где бывал последний раз, просто потому, что свежи были воспоминания.

— А что нынче привозят оттуда?

Рамессу ухмыльнулся и приглушил голос, чтобы не слышала Мерит:

— Наложниц в основном.

И разговор вновь перешел на торговлю, свернув с неприятной темы.

Он прочел свиток вечером, при тусклом свете масляного светильника, не дожидаясь восхода. Слишком велико было его нетерпение. Тем более что сказка совсем не походила на старые, многократно им слышанные, и на обычные рассказы у вечернего костра или в море.

Была она длинна и многословна, лишена фраз вроде "минуло много лет", зато было множество героев, они имели имена и говорили о себе, и все их разговоры неведомый писец перенес на папирус. Совсем новый папирус, еще не пожелтевший. И это в самом деле была история великого Имхотепа[14].

Во времена царя Нечрихета случилась война со страной Нахарина[15]. Воины Черной земли побеждали, и царь Нахарины обеспокоился. Но жила в его стране женщина, знавшая волшебство, и умевшая создавать миражи. И вот против воинов Нечрихета встало войско видимое, но бестелесное. Вместе с воинством Нахарины выходил на поле битве бог Геб в зримом облике, и сопровождала призрачное войско огромная змея, и шла впереди стена пламени. Люди Черной земли обращались в бегство раз за разом, пока не прибыл к полю битвы вместе с его величеством чати Имхотеп. Он разрушил миражи, и потушил огонь, и отсек голову змее, не прикасаясь к ней, а против изображения Геба выпустил изображение Нут, жены бога, и воинство Нахарины было повержено. И тут Имхотеп сказал человеку по имени Сешемнефертум, что ему не составило труда уничтожить чужое волшебство, и что волшебница из земли Нахарина ничего не смогла бы сделать против него, если бы он захотел напасть на нее сам. На этом заканчивалась история о войне, и начиналась другая — на том же листе папируса и едва ли не на той же строке.

Оказывалось, что его величество Нечрихет и чати Имхотеп пустились в пусть в поисках сорока двух кусков божественного тела. Бог этот не назывался, но, верно, имелся в виду Усир, коварно убитый и расчлененный своим братом Сетом. Тело бога раскидало по сорока двум областям Черной земли, и поход царю и его верному слуге предстоял долгий. Приняв дань у царя Нахарины, серебро и золото, его величество Нечрихет отправился далее на восток. Тело бога, все полностью, хоть и разрубленное на куски, нашлось в крепости Айн-бел — Рамессу никогда не слышал про такую крепость, хотя бывал на востоке не раз[16] — и золото, полученное от царя Нахарины, пустили на раки для божественного тела.

И был праздник, а потом царь увидел сон, в котором его небесный отец велел не возвращать бога в Черную землю, а выстроить храм здесь, на востоке. Царь рассказал о своем сне Имхотепу, и тот велел ему слушаться бога. И сам выстроил храм для золотых рак с телом бога. Здесь приводилось подробное описание храма, и даже некоторых из расчетов, потребовавшихся для его постройки. Верно, после этого Имхотеп и стал главным зодчим всей Черной земли. И снова, после упоминания о том, что царь вернулся в свою столицу, начиналась совсем новая история.

Здесь говорилось уже не об Имхотепе, а о его младшей сестре Ренпетнеферет.

Рамессу читал свиток с большим вниманием, потому что никогда раньше не видел ничего подобного. Ни одна из сказок, которые ему доводилось читать, ни одно из поучений, стихотворений или жизнеописаний не было написано так свободно, без соблюдения четких словесных формул и канона повествования. Ни разу еще он не встречал истории, как бы составленной из нескольких, так тщательно написанной, полной и действий, и описаний, и речей, такой длинной. Неизвестный писец не берег ни папируса, ни времени, записывая все, что полагал нужным.

Его величество Нечрихет посетил храм Птаха в городе Хет-ка-Птах[17], и там услышал голос, показавшийся ему прекраснее всего на свете. Он спросил, кто это, и ему ответили, что это Ренпетнеферет, сестра чати Имхотепа. И он приказал привести ее на царский пир.

Во дворце ее встретил волшебник по имени Усерсебек, назвался жрецом и повел ее куда-то, говоря, что они идут к его отцу. Она увидела, что он — призрак, и прокляла его, призвав на его голову кару своего брата Имхотепа. Тогда он убил ее.

Бог Птах сразу же узнал об этом, ибо она была его дочерью, как Имхотеп был его сыном. Однако когда призрак Усерсебека вызвали на суд к царю, он говорил, что не убивал ее, и то была другая девушка. Имхотеп убил призрака на глазах у царя, и не был наказан за это.

Рамессу подумал, что эта сказка походила чем-то на обычное жизнеописание, которое готовили для гробницы. Только выбор дней, которые стоит упомянуть в вечности, казался ему странным — не могло же быть так, чтобы в жизни великого Имхотепа не было поступков более значительных.

Четвертая история говорила о том, как Имхотеп строил гробницу для царя Нечрихета. Здесь снова были расчеты, и перечисление жертв, принесенных богам во время строительства, и даже росписи людей на работы, пусть и немного. На сказку это походило все меньше. Размотав свиток дальше, Рамессу увидел крупный и четкий рисунок пирамиды, с пометками и значками-цифрами, и удивился еще сильнее. Как такое может быть — сплошной длинный текст и при нем вдруг рисунок? Всем известно, что если уж на папирусе или камне есть рисунки, то священные знаки или скоропись служат лишь подписями. А это был даже не просто рисунок, а очень подробный, с расчетами, такой, который зодчий дает главному строителю, показывая, как именно следует положить первый камень. После этого, правда, Рамессу прочитал давно слышанную историю о том, что гробница царя Нечрихета была выстроена из шести обыкновенных гробниц разного размера, поставленных друг на друга, но здесь не упоминалось никакое волшебство, а был лишь сухой отчет о строительстве.

Но пятая история снова оказалась волшебной. Она говорила о том, как его величество Нечрихет внезапно ослеп, и глаза его более не видели солнца. Никто не знал, в чем причина, и ни один лекарь не мог помочь царю. Во дворце сделался траур, а враги царя поговаривали уже, что калека не может править Черной землей. Имхотеп пытался создать лекарство для царя, но поначалу тоже потерпел неудачу. Тогда он обратился к богу Джхути, и бог согласился помочь царю. Он прислал во дворец павиана, свое любимое животное, который и принес лекарство для глаз царя, а дальше…

Рамессу не поверил своим глазам и прочитал следующие строки еще раз. И еще. Но папирус был новым и чистым, без следов прежнего текста, знаки на нем — яркими и крупными, хорошо видными даже в жирном свете светильничка, и представить иное толкование было невозможно.

А до рассвета было еще далеко.

Но ждать Рамессу умел. Ждать в море приходится часто и помногу — удачного или хоть какого-нибудь ветра, рассвета, спокойной воды, и ожидание это бывает мучительным, и тяжелым, и тоскливым. Хуже нет — болтаться далеко от земли при изнуряющей жаре, под злыми лучами солнца, и ожидать ветра, и не решаться взяться за весла, зная, что это может и убить людей.

Сейчас же ему нужно было лишь дождаться утра.

И к дому чати Усер-Амона он пришел даже не с рассветом, а значительно позже, когда чати уже должен был вернуться после утреннего доклада его величеству, да будет он жив, здрав и невредим.

— Что у тебя? — недовольно спросил Усер-Амон. Он ждал зодчего, который построил бы для него новую гробницу, и не забывал при этом о новой подати, которую следовало установить для восточных земель — так, чтобы тамошние князья не взбунтовались, но чтобы золота хватило на новое строительство. Или, не дай боги, на новую войну.

— Смотри! — Рамессу показал ему толстый свиток папируса, — эту сказку я получил от жрецов Джхути.

— Знаю я, от какого жреца ты ее получил, — пробормотал Усер-Амон. Впрочем, он ничего не имел против брака племянника с дочерью херихеба, да и против жрецов Джхути тоже — никто из них не был ему соперником в близости к царю или во влиянии на дела государственные. Поэтому более он говорить ничего не стал.

— Это жизнеописание Имхотепа, — торопливо заговорил Рамессу, — и одна из историй говорит, как Имхотеп вылечил царя Нечрихета, призвав на помощь бога Джхути, потому что он владел амулетом бога. И амулет бога Джхути был рядом с Имхотепом всегда...

Усер-Амон стремительно вскочил — куда быстрее, чем двигался обычно.

— Ты хочешь сказать… — он подошел к Рамессу и склонился над его плечом.

— Да. Амулет бога Джхути находится у Имхотепа.

— Находился. Полторы тысячи лет назад, — уточнил Усер-Амон.

— Это не срок для бога, — отмахнулся Рамессу.

— И где же ты планируешь его искать?

— В храмах…

— У Имхотепа нет главного храма, только мелкие. Ты не обойдешь их и за год. А жрецы Джхути ничего не знают об амулете.

— Тогда… — бодро начал Рамессу и тут же запнулся. В самом деле, где искать вещь, о которой знаешь только, кому она принадлежала полторы тысячи лет назад? За эти годы Черная земля знала и войны, и голод, и более ста лет правили в ней чужеземцы, и менялись ее границы, отходя дальше и на восток, и на север, и на запад, и изменился язык, хоть священные тексты и писали по-прежнему на древнем наречии, да и в школах изучали язык куда более старый, чем тот, на котором говорили на улицах, и люди, наверное, изменились, и никто не умел больше вдыхать жизнь в восковые фигуры и говорить с богами напрямую, и вообще весь мир стал другим.

Только пирамиды и древние храмы так и стояли, и будут стоять вечно, славя богов Черной земли и великих царей. И может быть, если великому царству суждено пасть, еще через много тысяч лет кто-нибудь — ученый писец, кладоискатель или просто любопытствующий прохожий — прочтет одно из заклинаний, высеченных на стене храма, и снова восславит этим одного из богов, пусть даже имя его будет давно забыто.

— Тогда, — повторил Усер-Амон, — дай-ка мне эту рукопись, посмотрю сам, что здесь написано.

Рамессу протянул ему свиток, развернутый в нужном месте, и задумался сам. Возможно ли найти наследников Имхотепа? Нет, никто не слышал, чтобы у него были дети. И потом, за такой срок прерываются и сменяют друг друга даже царские династии. Обратиться в храме к оракулу Имхотепа? Да есть ли у него вообще оракул? Да и не верил Рамессу в божественные откровения, хотя к богам обращались и с судебными тяжбами, и с личными делами. Найти волшебника? А когда в Черной земле последний раз видели настоящего волшебника, который умел бы такое, о каком пишут в сказках? Даже при дворе такого нет. Да и самые великие волшебники древности не умели разговаривать с мертвыми, не желая тревожить их покой. Или мертвые вовсе не хотят разговаривать с живыми, кто их знает?

— Здесь все понятно, — сухо сказал Усер-Амон, прервав его размышления. — Видно, до этого места ты не дочитал, или просто этого слова не знаешь. Тебе эта сказка ничего не напомнила?

— Как будто гробничное жизнеописание, — неуверенно сказал Рамессу. Сам он никогда не жаловался на скуку, но если вдруг начинал думать, что напишут на стенах его гробницы, рассказ получался неинтересным. Читать его для удовольствия вряд ли кто-то бы стал.

Хорошо еще, Рамессу очень редко думал о собственной смерти или тем более гробнице, полагая, что ему предстоит лежать на дне морском. Разумные люди, опасающиеся такого, все равно строили гробницы, которые оставались пустыми, но над которыми проводились все нужные обряды, приносились жертвы и наносились на стены заклинания. Считалось, что такая гробница все равно будет кормить своего хозяина на полях Иалу, пусть даже тела хозяина в ней и нету. И в самом деле, неужели души Ба и Ка так глупы, что не сумеют принять должным образом принесенную жертву? Неужели статуэтки-ушебти, призванные работать за своего хозяина в Мире Ином, не послушают душу, повинуясь лишь уже мертвому телу?

Но насколько же интереснее жизнь великого Имхотепа была, чем жизнь корабельщика Рамессу, если всего лишь несколько историй из нее, историй, отобранных для гробницы, где не пишут ни про любовь, ни про счастье, ни про молодость, а только про награды и должности, несколько отрывков из скучного жизнеописания походили на настоящую волшебную сказку?

Или дело было всего лишь в том, что составлявший их писец их умел управляться со словом? Не был ли это сам Имхотеп, которого называли не только зодчим и лекарем, но и поэтом?

— Скорее всего, это оно и есть, — согласился Усер-Амон. — И про амулет написано, что Имхотеп получил его от бога Джхути, и что амулет всегда был при нем, во все времена, и в доме его.

— И что?

— Слово «дом» в старых текстах часто значило «гробница», — ровным голосом сказал чати.

Поначалу Рамессу его не понял. Он успел подумать, как искать дом, в котором жили много сотен лет назад, и сразу понял, что это невозможно — еще ни один дом не простоял столько времени, даже если дом чати был выстроен из камня. Его бы просто разобрали для постройки других домов.

Он пытался еще прикидывать, куда мог бы деться амулет после смерти Имхотепа, когда понял, что на самом деле сказал чати.

— Гробница?

Он не мог и не хотел этого понять.

Но… в самом деле, что же кладут в гробницу? Если хоронят бедняка, то это будет всего лишь посох, чтоб легка была его поступь, сандалии, да дощечка с самыми необходимыми заклинаниями.

А если богача? А второй человек в стране, любимец великого царя Нечрихета и сам сын бога, конечно же, был богат.

Смертное его тело ха бальзамировали, подобно телу Усира, и те семьдесят дней, что длился обряд, искусные ремесленники поспешно наносили на стены давно готовой гробницы последние заклинания и рисунки. Или Имхотеп, великий волшебник, ведал свое будущее и заранее знал день своей смерти? Тело промывали пальмовым вином, вымачивали в щелоке, обмазывали благовонными смолами и камедью, миррой и касией, беспрестанно читая заклинания.

В глазницы его вставили глаза, вырезанные из обсидиана, на грудь положили золотую пластину с изображением ока бога Хора, призванного охранять умершего, на пальцы надели золотые кольца, и еще одно, самое дорогое, сделанное из чистого серебра. В него был оправлен каменный скарабей, на брюшке которого было вырезано имя Имхотепа. Еще одного скарабея, огромного и тяжелого, вырезанного из зеленоватого базальта и отделанного золотом, положили на место сердца. Заклинания, нанесенные на него, призывали сердце Имхотепа не свидетельствовать ложно на суде богов. Тело замотали в триста локтей тонкого полотна, и каждая полоса его имела свое собственное имя, и на каждой были написаны заклинания из Книги выхода в день. Внутренности Имхотепа поместили в четыре сосуда, сделанных из белого алебастра, и то и из редкого и очень дорогого розового. Сосуды были посвящены четырем детям бога Хора, и крышки их были украшены изображениями детей бога — человеческой головой, павианьей, шакальей и соколиной.

Тело поместили в гроб, сделанный по его форме из кедрового дерева или из дерева сикоморы, покрытый изображениями богов. По внутренним стенкам гроба простирала свои крылья богиня Нут, защищая Имхотепа, и принимала его к себе богиня Херу. Внутренний гроб положили в еще один, и оба вместе заключили в огромный каменный короб.

Гробница Имхотепа была велика, но все просторные залы были заполнены всякими прекрасными вещами. Были здесь каменные сосуды с вином, благовониями, бальзамами и различными притираниями, была пища — разные хлебы и лепешки, разделанные бычьи туши, связки птиц, фрукты, сыры. Была одежда — та, которую он носил и при жизни, и новая, особая, которую будет носить на полях Иалу. Сюда принесли кровать, на которой он спал, и кресло, писцовый прибор и посох, меч, который он брал, отправляясь вместе с царем на дальние рубежи страны, и вообще почти все, чем пользовался он в жизни. На стены нанесли множество заклинаний, положили рядом с гробом папирусный список Книги выхода в день, который должен был помочь ему пройти невредимым суд сорока двух богов и выйти из зала суда оправданным. В особых ларцах ждали приказов хозяина каменные слуги-ушебти — крошечные человеческие фигурки из дорогого камня, которые будут выполнять за него любую работу в Ином мире.

А ведь Имхотеп был не просто богатым чиновником, а жрецом и волшебником. Значит, между погребальными пеленами вкладывали и другие амулеты, кроме тех, что полагались всем.

Мог там быть узел Исет, вырезанный из красной яшмы, в цвет крови богини, призывающий ее покровительство на покойного. Мог быть золотой или лазуритовый, или сделанный из дерева сикоморы, столбик, изображающей камнетесную дощечку, призывающий милость бога Усера и позволяющий пройти сквозь врата его царства. Мог быть золотой гриф с лысой головой, означающий милосердие матери и Исет, богини всех матерей. Мог быть пучок зеленого папируса, вырезанный из цельного изумруда и обещающий вечную юность в Ином мире. Могло быть изображение сердца, сделанное из сердолика или зеленого базальта, с нанесенным на него изображением души в облике сокола. Могла быть змея, искусно вылепленная из стекла или вырезанная из дорогого камня, чтобы за вратами Имхотепа не кусали змеи, в обилии водящиеся в Ином мире. Клали в гробницу изображения короны и царской печати, солнца и лестницы, бронзовые, золотые или даже серебряные фигурки богов со злыми стеклянными глазами, словно следящими за людьми...

Кто знает, как выглядит амулет бога Джхути? Любой из амулетов, попавших в гробницу богатого писца, жреца и чиновника может быть посвящен писцу богов.

— Тебе придется проникнуть в гробницу Имхотепа, — размеренно сообщил Усер-Амон.

Проникнуть в гробницу?

Рамессу знал, что простолюдины поклоняются некоторым гробницам, особо чтимым среди них. Верно, и гробнице Имхотепа тоже. Но для этого ставится особый небольшой храм рядом с самим местом погребения. Войти в саму гробницу, сломать печать на дверях, осквернить погребальную камеру?

Нарушить вечный покой чати, умершего многие сотни лет назад? Разрушить нанесенные на двери и стены заклинания?

Рамессу вспомнил, как читал старые судебные дела, и встретил среди них дело об ограбителях гробницы, и как ему было нехорошо и неприятно от этого. Не должен живой человек тревожить мертвых, нарушать спокойное течение их жизни на полях Иалу — а это неизбежно, если потеряют силу нужные заклинания.

Да и страшно ему было, хотя он мало чего боялся. Бури не боялся, морских тварей не боялся, ножей в чужих руках не боялся... Боялся вот, что однажды раскосые зеленые глаза взглянут на него холодно. Боялся бездарно и скучно прожить жизнь. И, оказывается, боялся гробницы чати Имхотепа.

Он помнил, что сделали с теми, кто ограбил царскую гробницу. И полагал, что если он попадется, то царь не явит своего милосердия, и чати Усер-Амон тоже не станет хлопотать о его судьбе. Пусть это и был царский приказ, но кто же знает об этом? А память на добрую службу у царей короткая, да и чати должность уж точно важнее младшего родственника, не сумевшего справиться с царским желанием. А если великий чародей приготовил заклинания против непрошенных гостей в своей гробнице? Если встанут безмолвные статуи двойников-Ка, сверкнут стеклянными глазами и одновременно вскинут черные руки с зажатыми в них мечами? Если оживут фигурки слуг-ушебти, и обратят против него серпы — убить ими человека не сложнее, чем срезать колос? Если окутает погребальную камеру дурманный аромат, и нарушитель мертвого покоя заснет там навсегда, станет еще одним стражем для того, кого осмелился потревожить? Да еще говорят, в древних гробницах сделаны против грабителей всякие ловушки, и отравленные стрелы сами собой летят из стен.

— А как строились гробницы в те времена? — только и спросил он. — Потайные камеры, ловушки...

Чати Усер-Амон чуть не зарычал, но потом сказал неожиданно ласково:

— Мальчик. Даже в царских гробницах никогда не бывало никаких ловушек. Я наблюдал за строительством новой гробницы для царя Аахеперкара — и прежняя, и новая, были очень просты. Я строил гробницу для его величества Менхеперра, да будет он жив, здрав и невредим — и поверь, никаких ловушек не было и там. При мне ставили новую гробницу и перезахоранивали одного из древних царей, и его гробница была еще проще нынешних.

— Я понимаю, ты боишься, — продолжил Усер-Амон.

Рамессу вскинулся было возразить, но промолчал. Он ведь и правда боялся, и глупо было это скрывать.

— И ты понимаешь, что вряд ли я смогу тебе помочь, если тебя поймают, разве что заплатить судьям и стражам. Поэтому позаботься, чтобы тебя не поймали.

— А где гробница? — только и спросил Рамессу. Он надеялся, конечно, что место захоронения великого Имхотепа давно утеряно, но понимал, что такого быть не могло.

— Рядом с пирамидой царя Нечрихета, — хмыкнул Усер-Амон, — где же еще. На севере, в местечке, названном в честь бога Сокара[18], у Мен-Нефера[19].

— Туда можно добраться по реке даже сейчас, — хмуро сказал Рамессу.

— Да. Ты пойдешь один?

— А кто еще мне нужен? На одного меньше обратят внимание. Я отправлюсь как можно скорее.

— Тебе что-нибудь нужно?

Лодка у Рамессу была своя, и не хуже царских, оружие тоже, а вот от золота он не отказался. Дней восемь-десять, может быть, чуть больше, и он окажется в Мен-Нефере. В Уасет его вряд ли кто хватится, если он потратит еще один день на сборы и улаживание собственных дел. Со следующим походом он пока не торопился, пусть люди отдохнут.

А ослушаться царского приказа, пусть отданного и не напрямую, он просто не мог. Не представлял, как это. Да и потом, столько лет уже чати Усер-Амон поручает ему интересные и прибыльные задачи, может, и эта будет такой же? Подводить старшего родственника не годилось, подвести царя было немыслимо. А страх… по первости все бывает страшно, даже девушек целовать или на дикого пятнистого кота охотиться. Зато награда царская обычно поражает своей щедростью. На то, что ему интересно, его величество Менхеперра, да будет он жив, здрав и невредим, золота не жалеет. Однажды он повелел доставить ему редкий цветок с южной границы Черной земли, и золота, полученного за алеющий мелкими цветочками кустик, хватило, чтобы обставить дом.

А не в сказке ли царь прочитал и про тот цветок? Или еще в каком-нибудь храмовом папирусе?

— Я вернусь дней через двадцать. Или двадцать пять.

Усер-Амон кивнул и сразу позабыл о племяннике на все двадцать дней. А что ему, на нем вся Черная земля держится, и если бы он тревожился не вовремя о разных мелочах, то не дожил бы ни до такого возраста, ни до таких чинов.

Рамессу забрал золото и покинул дом чати. Дошел до реки и долго и неспешно возился с лодкой. Проверил, нет ли излишней течи, осмотрел канаты и волокна папируса, проложенные между толстых связок тростника, убедился, что весла и шесты на месте и ни одно не надломлено, не сломается при сильном ударе об воду.

Он мог бы взять лодку побольше, с двумя или четырьмя гребцами, но посвящать их в дело не хотелось, а звать с собой людей, ничего им не объясняя, бессмысленно. Рабов же у Рамессу не было, слишком уж они дороги. Но эта маленькая верткая лодочка легко проходит и пороги и стремнины, а уж по широкой глади Великой реки она пойдет легко, как колесница по утоптанной торговой дороге. Разбойников, крокодилов и хищных рыб Рамессу не боялся, умея с ними справляться. На реке он вообще ничего не боялся. Лодка была в прекрасном состоянии, сладко пахла свежей смолой, и ни одна дорогая деревянная деталь не нуждалась в замене.

Он прикинул, сколько припасов придется взять с собой, и решил обойтись без оружия, кроме, конечно, ножа. Человек, направляющийся в храм Птаха, подозрений не вызовет, а вот человека с оружием могут и заметить, и запомнить. Ни к чему это...

Команду он предупредил, начальников над ним не было. Оставалось самое горькое прощание, которого он страшился и которое пытался оттянуть, в десятый, в сотый раз оглядывая лодку и проверяя весла. Что она скажет, как взглянет? Ей еще много раз придется его ждать, и куда больший срок... а однажды, скорее всего, и не дождаться. Тяжело было на душе.

Мерит встретила его весело. Смеялась, теребила за руку, угощала редкими фруктами. Он любовался ей, не скрывая этого. Стройная, гибкая, сильная, с правильным, будто резцом высеченным лицом. Густые волосы заплетены во множество косичек, рыжий лен платья не скрывает красоты тела, а жирно подведенные глаза сияют юностью и счастьем.

— Меня не будет дней двадцать. Может, больше, — вот и сказал…

— Куда ты? — она сразу стала серьезной.

— На север, в Мен-Нефер.

— В храм?

— Да…

— Зачем? О чем тебе просить Птаха? Об оракуле? Что случилось? — в ее голосе было искреннее беспокойство.

Сразу стало легко. Он улыбнулся:

— Все хорошо. Просто дела на севере.

В конце концов, когда она сделается его женой, ей придется многое узнать о его делах, кроме торговых. Почему бы не успокоить ее уже сейчас?

— Царское поручение. Нужно привезти кое-что из Мен-Нефера. Только… не рассказывай никому, — спохватился он.

— Откуда царь о тебе знает? — она свела на переносице черные брови, так похожие на линию ока Уджат, драгоценнейшего амулета, защищающего от злых сил и предающего своего хозяина под покровительство бога Хора.

— Ты не переживай, — улыбнулся он снова. — Ничего опасного.

— Государственные дела не бывают безопасными для простых людей, — возразила она. — Особенно тайные.

Ее суждение очень удивило Рамессу. Он полагал примерно также, разве что не относил себя к совсем уж простым людям, но никогда не мог даже подумать, что она тоже размышляет о государственных делах. Ее занятие — рукоделие, музыка, сказки, прогулки с подругами, танцы… дом и дети. Но для чего ей, такой юной и прекрасной, вникать в мужские дела и думать тяжелые думы?

— Не думай об этом, — он погладил ее по руке, но она отдернула руку.

— Что происходит? — настаивала она, и глаза, обычно кажущиеся зелеными из-за малахитовой пасты, сделались совсем черными от гнева.

Он рассказал ей не все, конечно, но многое. Рассказал, что должен отправиться в Мен-Нефер и взять там редкий амулет, который зачем-то понадобился царю. Что его выбрал для этого дела чати Усер-Амон — о родстве корабельщика с чати она, разумеется, знала. А вот о склонности царя к книгам и лепке ваз из глины, рисования цветов и деревьев, и другим занятиям, скорее подобающим старому писцу, чем грозному воину в расцвете мужских сил — не знала. Самому Рамессу рассказал об этом чати Усер-Амон: без этого слишком многие поручения царя могли бы показаться слишком уж странными. Рамессу некстати вспомнил, что в прочитанной рукописи самого Имхотепа тоже звали ваятелем ваз из глины. Может, Его Величество Менхеперра, да будет он жив, здрав и невредим, знает больше, чем говорит? Скорее всего так. Ведь не будет же царь рассказывать всего, что ему ведомо, даже ближайшему соратнику.

Рамессу не стал говорить о вкусах царя Мерит, потому что не дело это — раскрывать подробности чужой жизни, тем более царской, которые стали известны тебе почти случайно. Но об амулете все же рассказал.

— Я скоро вернусь. — Обещал он. — Путь по Великой реке безопасен.

Она не стала возражать. Да и откуда ей было знать об опасностях, которые таит жизнь вообще и вода, любая вода, в особенности. Только улыбнулась, и на мгновение прижалась к нему, и тихо пожелала удачи.

Он ушел и только много позже вспомнил, что так и не заговорил о свадьбе.

Солнце над Черной землей встает быстро, как будто и впрямь старательный жук-скарабей, воплощение бога Хепри, вскатывает огненный шар на небо. В детстве Рамессу часто поражался тупому упорству, с которым движутся вперед земные собратья бога-скарабея, черные блестящие жуки, и силе, с которой они толкают шары много тяжелее самих себя. В далеких землях перед рассветом ночь рассеивается медленно, а перед закатом столько же медленно тусклеет солнечный свет. А над Великой рекой день и ночь сменяют друг друга стремительно.

С рассветом Рамессу уже отвязывал лодку. Спешить было некуда, но медлить он не любил. Несмотря на ранний час, на реке уже было людно. Выходили на промысел одни рыбаки и уже возвращались другие, подходила к причалу тяжело нагруженная лодка, и на берегу ждали, чтобы разгружать товар, на другую лодку, наоборот, носили полные корзины. Рамессу дернул льняную веревку, завязанную хитрым узлом, оттолкнулся веслом и повел свою лодочку между тростниками, подальше от заросшего, заболоченного берега, на чистую воду.

Великая река не только дарует жизнь всей Черной земле, но и служит одной из главных дорог. По ней везут грузы из конца в конец страны — и хлеб, и живых птиц, и лен, и другие вещи, более дорогие и редкие. По ней же привозят из других земель соль, дорогое дерево, шкуры редких животных, вино и мед, бронзу и лазурит, масло, ткани, серебро, и отвозят в обмен золотые слитки, слоновую кость и искусные изделия ремесленников, ибо в соседних странах, с которыми торгует Та-Кемет[20], нет таких мастеров, умеющих создавать чудеса из золота, дерева, стекла и камня. Именно по реке проще всего добраться из одного конца страны в другой, с грузом ли, письмом, или по другому делу. А те, кто мог не работать с утра и до ночи, часто устраивали лодочные прогулки по Великой реке.

Рамессу старался держаться ближе к западному берегу, подальше от людей. На западе хоронили царей и цариц, и обычным людям не было туда хода — а значит, и встретить лишние уши и глаза ему не грозило. Постепенно шум порта стих вдали, Великая река спокойно несла вперед свои желтоватые воды, а с ними и маленькую лодку. Рамессу почти не требовалось управлять ею, и он размышлял, глядя вперед.

Составитель старого поучения, призывавший сына сделаться писцом, и никем другим, связывал с рекой едва ли не самые страшные опасности, которые могут подстеречь человека в Черной земле. «Прачечник стирает на берегу рядом с крокодилом, и неспокойное это занятие... Говорят ему: если ты опоздаешь принести, будут избиты твои губы. Я расскажу тебе еще о рыбаке: достается ему хуже, чем во всякой другой должности. Смотри, разве не работает он на реке вперемешку с крокодилами». Правда, он, сам писец, конечно, не знал ничего о реках и море, опасаясь только крокодилов. Он не знал ни о порогах, огрызающихся острыми камнями и плюющихся пеной, ни о стремительном течении, способном подхватить и разбить не только легкую лодку, но и длинный торговый корабль, ни о ледяном холоде далеких нездешних рек, от которого останавливается сердце, ни о хищных рыбах, ни о чудовищной силе бегемотьих челюстей, ни о плавной мощной неудержимости даже самого спокойного течения... ни о чем он не знал, этот старый мудрый человек, кроме своих рукописей да придворных должностей.

Реки, даже самая великая из них, не столь прекрасны, как море, и в них нету ответа на все вопросы. Но Рамессу решил стать корабельщиком, когда первый раз, совсем еще мальчиком, вышел на воду в собственной лодке, когда почувствовал, как убегает вода из-под весла и слегка гнется выглаженная ладонями деревянная рукоять. Когда ощутил неукротимую силу реки и захотел когда-нибудь покорить эту чуждую, но невероятно притягательную стихию.

…По левую руку проплывал огромный храм Джесер-Анех, Священный горизонт, выстроенный нынешним царем в память о себе. Многоуровневые бело-розовые террасы, украшенные белыми колоннами, уходили ввысь лестницей к небу. Справа высился выстроенный подобным же образом храм прежнего царя Мааткара Хатшепсут, который был даже больше, но стоял ниже. Звался он Джесер Джесеру, Священный из священных. В храме было множество огромных каменных статуй царя и богов, а некоторые колонны изображали царя в образе бога Усера. К входу вела широкая дорога, по обеим сторонам которой сидели каменные львы с головами царя, чудовища по имени шесеп-анех, живой образ одновременно царя и солнечного бога. За спинами каменных львов росли миртовые деревья, привезенные когда-то из страны Пунт. Храм этот простоит еще многие тысячи лет[21], и люди долго еще будут вспоминать Менхеперра, величайшего из царей Черной земли.

Там же, но дальше, не видный с воды, стоял поселок Исет-Маат, где жили строители гробниц. Рамессу смутно порадовался тому, что ему не пришлось отправляться туда и спрашивать изготовителей погребальных амулетов. Он, как и многие, побаивался строителей гробниц куда больше, чем жрецов. Люди, всю жизнь имеющие дело только со смертью, страшили его, молодого и здорового... да и к тому же всю жизнь ходящего рядом со смертью и ускользающего от нее раз за разом. Да и многие бальзамировщики жили там же, а их Рамессу не любил и презирал. Как, впрочем, и все жители Черной земли.

Справа остался позади величественный храм Ипет-Ресут[22] с его белыми и красными залами, с высокими колоннами, оставшимися с древних времен, с огромными, не охвачиваемыми глазом вратами, со статуями львов с бараньими головами. Высились там каменные иглы, обитые поверху пластинами золота, красовались на массивных вратах изображения царя, повергающего в прах кочевников востока, сияло под солнечными лучами священное озеро, где жили гуси, посвященные богу Амону. Сестра царя, царевна Нефрура, служила богам в этом храме, и большего почета на этом свете не бывает.

На стене одного из малых храмов были начертаны списки побед Его Величества Менхеперра, да будет он жив, здрав и невредим. Семь лет назад на стены храма Исет-Ресут нанесли имена ста девятнадцати городов, которые разбил великий Тутмос. Рамессу был знаком и даже дружен с составителем этих списков, Танини, царским писцом и начальником воинов. Еще нестарый, могучий духом и телом, он сопровождал царя во всех военных походах. Он следовал за благим богом, царём правды. Он видел победы; царя, одержанные им во всех странах, когда он пленял князей Речену и уводил их в Черную землю, когда он грабил все города их и срезал деревья их, и никакая страна не могла устоять против него. Он увековечил победы, одержанные им во всех странах, на письме, сообразно совершенному. И он же иногда рассказывал Рамессу истории о жизни царя и царского двора. К примеру, он говорил, что однажды Его Величество, да будет он жив, здрав и невредим, выстрелил из лука по доске из кованой меди в три пальца толщиной — и стрела вышла из доски на три ладони. Рамессу слабо в это верилось — сам он стрелять не любил, но умел, и был при этом очень силен: когда ежедневно тянешь каменно тяжелые, мокрые канаты, или ворочаешь веслами в любую погоду, сила в руках поселяется сама собой. Однако он не взялся бы натянуть лук, стрела из которого пробила бы медный лист такой толщины. И срубить коротким и кривым мечом две головы за раз тоже бы не взялся. Хотя с мечом Рамессу как раз почти не умел обращаться.

Зато в то, что Его Величество, да будет он жив, здрав и невредим, всегда сам идет впереди войска, не верить было невозможно. Рамессу слышал это не только от Танини, но и от дяди, который рассказывал ему куда более удивительные вещи о царе, но никогда не врал. Воистину, в правление Тутмоса Черная земля достигла величайшего расцвета, и границы ее расшились до самой реки Нахарины.

Вспомнив про Нахарину, Рамессу вспомнил и о цели своего путешествия, и верноподданнический восторг куда-то пропал. Он выполнит поручение царя, как выполнял и все остальные, но все же некоторые мысли и желания Тутмоса казались странными, не достойными правителя великой страны.

Река несла лодку не быстро и не медленно, грести почти не приходилось, разве что иногда направлять лодку. Про обратный путь Рамессу пока не думал. Ему предстояло одолеть почти все русло Великой реки, миновав два десятка областей-сепет[23].

Остался уже позади белый город Уасет и одноименная область, посвященная богу Амону, и тянулась по сторонам сепет Нечеруи, Два бога. Отсюда, из города Гебту[24], шли две караванные тропы к Великому зеленому морю, самые большие в Черной земле, и многие товары привозили сюда. В городе властвовал бог Мин, покровитель караванов, бог плодородия и мужской силы. Его изображали с одной рукой и одной ногой, потому что однажды один древний царь увел на войну всех мужчин, не взяв с собой только Мина. Мин жил на болотистом береге, среди лотосов, и от их запаха всегда готов был любить женщину. Мужчин в городе не было, и их жены ходили к Мину. Говорят, за ночь у него бывало не меньше пятидесяти женщин. Когда войско вернулось, их встретили жены с новорожденными сыновьями. За это Мину отрубили ногу и руку. А когда через много лет царь снова стал собирать войско, в строй стали сыновья, рожденные от бога, и царство было спасено. Другие, впрочем, говорили, что статуи Мина просто изображают запеленатое забальзамированное тело, и вторая рука и нога просто не видны, но легенда про пятьдесят женщин, осчастливленных за одну ночь, Рамессу нравилась больше. К тому же он полагал, что рано или поздно ему придется просить этого бога о помощи в тех делах, о которых редко говорят вслух, а запеленатый труп казался ему плохим помощником в этом.

Время шло уже к полудню, но приставать к берегу и отдыхать пока не хотелось. Нетрудно идти по течению, хоть и скучновато порой. Рамессу хотел за этот день дойти до сепет Та Ур, Великой земли, но понимал, что это будет нелегко. Там стоял город Абджу[25], где с самых древних времен хоронили царей Черной земли. Его Величество Менхеперра, да будет он жив, здрав и невредим, возводил там огромный храм с гранитными вратами. Говорили, что на стенах этого храма высекут имена всех царей, когда-либо правивших Двумя Землями, начиная с царя Мена, объединившего две земли, долину Великой реки и ее заболоченное устье, в единое царство. Он первым надел на себя двойную, бело-красную корону, и построил великий царский город Мен-Нефер, посвященный богу Птаху. Рассказывали, что он первым начал почитать бога Себека в образе крокодила. Однажды, когда царь охотился на берегу соленого озера Ми-Ур[26], на него напали собственные собаки, и спасся он, только бросившись в озеро. В озере же жил крокодил, который вынес царя на другой берег. Верно, это и был бог Себек, защитник не только людей, но даже и богов. С тех самых пор в храме на берегу озера жили царственные крокодилы, обряженные в золото и алмазы, и после смерти их бальзамировали так же, как и царей, и клали в особую крокодилью гробницу. Говорили, что царь Мена родился в городе Тин, стоявшем тогда на месте города Абджу, и здесь же был похоронен.

В городе Абджу построил свою пирамиду и царь Яхмос, освободивший Черную землю от власти Хека-хасут[27], царей-пастухов, пришедших с востока и правивших страной более сотни лет. После царя Яхмоса никто уже более не строил пирамид, и царей клали в гробницы, высеченные в скалах. От Яхмоса родился Аахеперкара, дед нынешнего царя, и Его Величество Менхеперра, да будет он жив, здрав и невредим, не забыл поставить в своем храме святилище в честь великого пращура.

Однако главной частью нового храма была широкая, мощеная камнем дорога, ведущая к городу мертвых. Кто угодно мог, пройдя по ней, поклониться великим царям древности, и величайшему из них.

На берегу Великой реки, в местности Та Ур, был погребен бог Усир.

В далекие времена, когда жители Черной земли еще не умели ни возделывать поля, ни растить скот, ни лечить болезни, царем сделался Усир. Призвав на помощь бога Джхути, он подарил людям плуг и научил сеять зерно, печь хлеб, варить пиво и давить из винограда вино, добывать в земле медь и золото, строить дворцы и храмы. Он даровал людям священные знаки для письма и научил их законам. Черная земля никогда не была счастливее, чем во времена его правления.

Когда брат Усира, Сет, бог с алыми глазами, покровительствующий злым пустынным ветрам, войне и ярости в бою, убил царя и занял его трон, счастье ушло из Двух Земель и никогда не вернулось назад. Сын Усира, бог Хор, восемьдесят лет бился с Сетом за трон отца, пока Хор не отрубил у Сета его мужской орган, лишив тем самым силы, и не воцарился в Черной земле.

А тело Усира, разрубленное на сорок две части, собрала его жена Исет, и похоронила на берегу Великой реки в городе Абджу, где она нашла голову своего возлюбленного мужа. С древних времен любой мог прийти туда и попросить помощи у бога, а весной, когда разливалась Великая река, проводили в городе Абджу праздники и ритуалы, пробуждающие землю и дающие ей силу рожать зерно.

Шли процессии, возглавляемые жрецом в образе Упуаута, бога-пустынного волка, провожающего мертвых по Дуату и отверзающий уста мертвому телу, чтобы позволить ему дышать и говорить, есть и пить. Несли в особой барке Нешмет к Великой реке статую бога Усира, убранную золотом и драгоценными камнями. Барка Нешмет, впрочем, всегда казалась Рамессу очень широкой и неуклюжей, непригодной даже для неспешной и широкой реки. Представляли сражение Хора и Сета, и Сет вырывал у Хора глаз, который потом превратился в око Уджат, озирающее всю Черную землю и защищающее ее от зла…

В общем, в городе Абджу Рамессу надеялся заночевать. У него, пожалуй, нашлись бы там знакомые или даже родичи, но наверное, не стоило показываться им на глаза. Тайное поручение — значит, тайное. А врать о своем путешествии Рамессу не хотелось.

Но до Абджу было еще далеко, сепет Нечеруи только сменилась сепет Икер, царством крокодила. Здесь почитали бога Ихи, отрока, играющего на систре, и, конечно, его мать, Херу, золотую богиню красоты, любви, веселья и танцев, музыки и ночного неба. В древности, представ в виде небесной коровы, она родила солнце, а в Дуате она, выступая из листьев сикоморы, поит умерших водой. Но не стоит забывать, что она же — грозная львица Сехмет, богиня палящего зноя и войны, истребительница врагов, приносящая мор и чуму. Двойственность богини никогда не удивляла Рамессу, да и вообще могла удивить только мальчика, никогда не знавшего женщины, но славить он все же предпочитал Херу, красивую и веселую женщину с коровьими рогами. В Икер стояли самые большие храмы Херу во всей Черной земле, и Его Величество Менхеперра, да будет он жив, здрав и невредим, возводил и здесь новый храм в честь богини.

Вот только почему ее почитали именно здесь, где должны были бы почитать крокодилов, и с ними крокодилоголового бога Себека? Почему эту сепет назвали крокодильей?

Рамессу бывал здесь и раньше, но никогда не слышал, чтобы в Икер водилось много крокодилов. И бога-крокодила здесь не чтили.

Он даже выглянул зачем-то через борт, но ничего, кроме мутной желтоватой воды Великой реки, конечно, не увидел. Да и редко крокодилы заплывают так далеко от берега. Рамессу доводилось видеть крокодилов, живущих на берегах Великой реки — огромные, длиной в два-три человеческих роста, серые или коричневатые туши прятались в тростниках, подстерегая подходящих к воде животных… а то и людей. Утаскивали жертву под воду и держали, пока та не умирала. Не брезговали и падалью, хотя совсем гнилого мяса не ели.

Зверь это, конечно, страшный, и тот, кто попался взрослому крокодилу, вряд ли сможет с ним справиться. Может и прав был автор все того же поучения, которое Рамессу вспоминал сегодня весь день. Всех, кто вынужден часто бывать у берегов Великой реки, он остерегал от крокодилов. И еще другой писец, говоривший о каком-то богаче, что «он грабит подобно крокодилу». Существовали, правда, заклинания от крокодилов, на корабле Рамессу даже хранилась маленькая фигурка богини Исет, высеченная из красной яшмы покрытая священными знаками, гласившими: «Это Исет, которая говорит: нет крокодилов», но все же заклинаниям он не особо доверял, стараясь просто держаться от священных зверей подальше. И брать амулет с собой не стал, оставив на большом корабле. В море никакая помощь не будет лишней, даже помощь богов и заклинаний с амулетами, а здесь он справится сам.

И в это мгновение из воды выскочила огромная зеленая туша и пронеслась над лодкой, подобно птице, свалившись в воду с другого борта.

Рамессу чуть не вскочил — не вскочил, потому что мог бы и опрокинуть маленькую лодку. Бросил одно из весел на дно и вытащил нож.

Это был крокодил, это точно был крокодил. Но крокодилы так себя не ведут, они не могут, и ни одно живое существо не может выпорхнуть из воды подобным образом. Крокодилы серые или коричневые, а этот был зеленым, как малахит… как каменная статуя прекрасноликого бога Себека, которого еще звали Страшной глоткой. И крокодилы никогда не нападают на свою дичь так, предпочитая бесконечно долго караулить ее... этот крокодил был гораздо меньше, чем взрослые животные, но почему он охотится по-другому?

Рамессу осторожно поднял весло, не выпуская из той же руки ножа. Хорошо, что весла легкие. Бывают и такие весла, что на каждое из них приходится по два гребца.... Осторожно тронул веслами воду, посылая лодку вперед, стремясь подальше уйти от опасного места.

И из воды снова выплеснулось, вылетело, неуклюжее, невероятное зеленое тело, бросилось — то ли опрокинуть лодку, то ли сбросить в воду самого Рамессу — и снова пролетело мимо.

Рамессу видал в Великом зеленом море странных рыб величиной в два человеческих роста, с теплой гладкой кожей без чешуи и длинным носом-клювом. Рыбы эти умели улыбаться подобно человеку и точно так же выпрыгивали из воды, пролетая над ней довольно большое расстояние. Они часто плавали наперегонки с кораблями и хотели играть с купающимися людьми, но длинные крепкие, совсем не рыбьи зубы, торчащие в вытянутой пасти, Рамессу настораживали. Но то все-таки были рыбы, живущие в воде, и тела их были приспособлены богами к таким прыжкам, а крокодил не мог такого сделать.

Он продолжал осторожно грести, почти не дыша, и стремясь выйти на стрежень, чтобы река унесла его вперед быстрее, чтобы непонятная тварь его не нашла. Страха не было — сейчас надо было действовать, а бояться можно будет потом. Но тварь, видно, уже учуяла его и не хотела упускать добычу. И снова она выскочила из воды, и на этот раз не промахнулась, всем весом грянулась Рамессу в плечо и в грудь: он неудачно развернулся для гребка. Сшибла в воду и свалилась сверху.

Он не успел вдохнуть, да и никто бы не успел, упал в реку на выдохе, хорошо еще, воды не наглотался, и теперь рвался наверх, к свету и воздуху, ничего не видя в мутном потоке, после яркого солнечного света, а чужая зеленая туша была везде и не давала всплыть. Она еще не сумела схватить его зубами, и просто давила всем весом, удерживая под водой, утягивая глубже...

Рамессу попробовал нырнуть ниже, чтобы всплыть потом в стороне, и могучая жесткая лапа сразу же ударила его по голове, соскользнув слегка. На земле такой удар перебил бы шею, но и сейчас перед глазами уже сияли огненные круги, и в груди горело, но он все же сделал пару гребков в сторону и снова попытался всплыть.

И опять наткнулся вытянутой вверх рукой на жесткую, тверже любой кожаной брони, чешую. Вспышки в глазах уже сменялись темнотой, жгло горло и грудь. В руке все еще оставался длинный нож, но пробить им крокодилью кожу не получилось бы. Бросить нож? Зачем?

Он понимал, что осталось недолго, пару десятков ударов сердца, может быть, а потом темнота окончательно поглотит разум, и если ему и доведется еще проснуться, то уже в другом мире, где его встретит и поведет на суд Двух истин Упуаут, привратник богов.

Тварь не трогала его, не рвала плоть, просто не позволяла всплыть. Он еще раз дернулся вверх, и опять уперся во что-то скользкое, гладкое… мягкое. Мягкое. Он выбросил вверх руку с ножом, понимая, что последнее усилие сожжет весь оставшийся в груди воздух, и второго удара не будет. И ударил ножом снизу, воткнув остро заточенную полосу бронзы в мягкий крокодилий живот или горло на всю длину, и рванул нож в сторону, пропахивая гладкую кожу длинной раной, как плодородный речной ил по весне. И, оттолкнувшись слабеющими руками, отлетел в сторону, и в очередной раз устремился наверх.

Воздух обжег лицо и горло, и в голове помутилось. Рамессу чуть не потерял сознание, но заставил себя вдохнуть глубоко и медленно — раз, другой — и оглядеться. Гладкость воды ничто не тревожило, только невдалеке медленно относило течением его лодку, развернувшуюся поперек реки. И даже одно из весел, которое он уронил, плавало рядом. Рамессу вцепился в весло, не став искать другое, и поплыл догонять лодку.

Крокодила нигде не было видно.

Руки сильно дрожали и соскальзывали с тростникового борта и без того неустойчивой лодочки. Прижавшись к теплому борту лбом, он отдохнул немного и резким движением все-таки закинул свое тело в лодку. И тут же снова осмотрелся.

И успел увидеть, как медленно всплыло на поверхность темно-зеленое тело, пошедшее странными белесыми пятнами. Крокодил был безусловно мертв, но неужели его можно убить одним случайным и слабым ударом ножа? Рамессу даже сделал пару гребков в сторону туши. Не то чтобы он собирался сдирать с него шкуру, но разглядеть поближе чуть не убившую его тварь хотелось. Бледные пятна стремительно расползались по шкуре — чуть желтоватые, жирные на вид. Что это?

И сам крокодил вдруг стал быстро уменьшаться в размерах, как будто его сворачивали, сжимали в плотный комок.

Так не бывает.

И когда пятна соприкоснулись, крокодил содрогнулся и сжался с хлопком, и на поверхности реки осталась маленькая белая фигурка длиной в две ладони. Рамессу, перегнувшись через борт, осторожно прикоснулся к ней. Потом взял в руки.

Светлая, чуть теплая на ощупь фигурка была искусно, со всеми подробностями вылеплена или вырезана из воска.

Во рту сделалось сухо, и сказки о чародее Джеди не шли из мыслей.

Рамессу провел пальцем по восковой спинке, почувствовав тщательно вырезанные чешуйки и складки кожи, и быстро, сильным движением переломил фигурку пополам, выбросив половинки по разные стороны от лодки.

Бросил взгляд на нож, прежде чем спрятать его в ножны. На лезвии, у рукояти, было вычерчено несколько иероглифов, какое-то охранительное заклинание с именем богини Исет. Приказал себе думать о речном течении, убрал нож и погреб, не оглядываясь.

Это не могло быть ничем, кроме древнего колдовства, а значит, оно и вправду существует не только в сказках, и действует до сих пор, а не осталось в былых веках вместе с грандиозными пирамидами. Значит, живут еще в Черной земле чародеи, и могут насылать миражи и оживлять статуи, прирастить отрезанную голову зверю и увидеть своего врага на расстоянии.

Рамессу не то чтобы не верил в колдовство до сего дня — он полагал, что от заклинания, скажем, от укуса скорпиона вреда больному не будет, особенно если подкрепить заклинание правильным лекарством. И око Уджат, присматривающее за всей Черной землей, тоже никому хуже не сделает, а вот лучше — может. А хоронить мертвецов без заклинаний уж точно никуда не годится, потому что душе, попавшей в Иной мир, пригодится любая подмога.

Но теперь выходило, что силу имеют не только простые и понятные бытовые заклинания и амулеты, которые Рамессу готов был признать. Теперь в стакане вина, налитого соперником, могла оказаться… нет, не яд, а сажа, которой было написано на папирусе зловредное заклинание — и смыто этим вином, чтобы в него вошла разрушительная сила слов, способная убить. Теперь кроме смешных девичьих заговоров на любовь парня могли найтись и другие, древние и могучие, в самом деле способные вызывать любовь, которая легко может убить человека. Теперь против воинов Двух Земель могли выйти на поле боя призрачные армии, созданные восточными чародеями, и люди не могли бы сражаться с ними на равных.

Ну а главное — выходило, что Рамессу заступил какому-то волшебнику дорогу. Вряд ли могло быть так, что крокодил просто плавал, отпущенный хозяином, изыскивая себе пропитание? Да и предположить, что в Великой реке вдруг завелось множество восковых крокодилов, у Рамессу никак не получалось.

Зато теперь он знал, почему сепет богини Херу звалась крокодильей, хотя и предпочел бы жить без этого знания.

Оставалось понять, что делать дальше. Плыть дальше, миновать сепет Бат и остановиться на ночь в городе Абджу, где, среди людей, проще затеряться? Выйти на берег и идти пешком? Но пешком, да по заболоченному речному берегу, выйдет намного медленнее и труднее, чем на лодке. И лодку бросать не годится. Или повернуть назад? Эту мысль Рамессу отбросил сразу же. Хорошо бы узнать, почувствовал ли неведомый чародей смерть своего творения, или уверен, что крокодил справился с жертвой. И чего еще можно ждать?

Размеренно работая веслами, он вспоминал все когда-либо слышанные сказки и легенды. Вспоминались почему-то басни о кошке и коршуне, или сказание о том, как один из полководцев Его Величества Менхеперра, Джхути (писец Танини говорил, что такого начальника воинов нет, но эта история произошла на самом деле), спрятал двести своих лучших воинов в огромные корзины из ивовых прутьев и преподнес их якобы в подарок начальнику осажденного города в стране Хару. За стенами воины вылезли из корзин и захватили город. Сказки же про волшебство вообще не шли на ум. Разве что сказка о царе Хуфу и чародеях, которую он читал совсем недавно, внимательно отслеживая и примечая каждое слово. Кстати, и восковой крокодил встречался именно там. Еще чародеи времен великого царя могли прирастить отрубленную голову быку — отдельно отмечалось, что поступать так с людьми запрещают боги, могли сложить озеро пополам, обнажив половину дна. Рамессу поморщился, представив, как бьются на сухом песке рыбы, корчась под жестокими солнечными лучами, и стал вспоминать дальше. Знание числа тайных покоев Джхути чародею вряд ли пригодилось бы… И тут Рамессу вспомнил, чем закончилась та сказка, и даже опустил оба весла, ощутив нахлынувшее противное бессилие. Чародей мог наполнить водой пересохшие русла каналов — или увести воду прочь. И в любой миг вода Великой реки могла уйти, оставив лодку в вязком иле, а Рамессу почти беспомощным.

Отчаявшись на мгновение, он понял, что если только этот чародей — человек, он не пойдет на такое. И представить нельзя, какое горе и ужас сделаются по всей Черной земле, если Великая река обмелеет и высохнет. Возможно, кто-то и наживется на всеобщем страхе и суете, но непредставимо, чтобы такое сотворили, чтобы остановить одного человека. Куда проще подослать к нему несколько убийц с луками, удавкой или просто ножами, раз уж крокодил не справился.

Ну а никем, кроме человека, чародей быть не мог — не богом же. Богам не нужны человеческие заклинания, чтобы изменить все по своей воле. А с убийцами Рамессу еще мог поспорить.

Столь же мгновенно успокоившись, он направил лодку ближе к берегу, в менее заметное место. Здесь неподалеку от реки, на левом берегу, стоял город Хиу, где не строили храмов, но жили когда-то цари, и у берега сновали другие лодки. До заката оставалось уже немного, но Рамессу собирался двигаться и в темноте, уж мимо причала в Абджу он не пройдет. Или остаться здесь будет безопаснее?

В городе Хиу тоже чтили светлую богиню Херу, и еще бога-быка Бата, в честь которого и звалась вся сепет. Бата был братом бога Инпу, и вместе с ним водил умерших в Иной мир. Под защитой богини любви и веселья, наверное, будет безопаснее, но в Абджу куда больше людей, пусть от реки до самого города идти неблизко. Раздумывая об этом, Рамессу сам не заметил, как миновал город Хиу.

Грести было уже тяжело, и он старался не думать, что путь к Мен-Неферу только начинается, и впереди еще много дней и почти все течение Великой реки. И много дней придется грести, и ждать каждое мгновение неизвестно чего, от человека ли, от зверя, от неведомого, а потом еще и возвращаться тем же путем, вот только грести тогда уже будет намного, намного сложнее. Выгребать целый день против течения Великой реки человеку почти не по силам, придется делать привалы, причем на берегу. Пожалуй, он пообещал вернуться слишком рано. И если чати подождет, что ему, и даже царь подождет, мало ли у него государственных забот, непонятных людям, то Мерит его позднее возвращение очень обидит.

Хотя, если он вообще не вернется, будет хуже. Не для царя, конечно, но для него самого, корабельщика Рамессу. Он невольно спросил себя, что будет делать Мерит, если он погибнет, и тут же сам себе ответил, что она, юная, прекрасная, и даже не связанная с ним словом, конечно, найдет себе другого мужа. И он даже не мог ее в этом упрекнуть, да и никто бы не смог. Зато за этими невеселыми размышлениями он и сам не заметил, как довел лодку до Та Ур, и вдалеке, в черной ночи уже светились огни города Абджу. До самого города он, конечно, уже не доберется сегодня, но в порту и стоящем рядом с берегом поселке тоже можно переночевать, там тоже шумно и многолюдно, и вряд ли кто станет его искать в толпе.

Удивительно, но ночью его никто не потревожил, даже насекомые и другие жители прибрежных тростников. И следующий день прошел спокойно. Тянулись низкие заболоченные берега, шумел большой город Чени, сновали лодки, а потом большие города и храмы остались позади, а потом и вся сепет Та Ур, Великая земля, с гробницей бога Усира, и, уже в середине дня, небольшая сепет Мену, где ставили храмы богу Мину, и началась сепет Уаджит, посвященная красной кобре, кормилице бога Хора и богине-защитнице царей. Фигурки вздыбленной кобры украшали многие храмы и царские гробницы, и даже один из головных уборов царя — богиня Уаджит следила за тем, как вершились дела в Двух землях…

…медленно шли дни, сменяясь ночами, и Рамессу начинал уже проклинать эту дорогу, и жалеть, что никого не взял с собой. Друг, слуга, гребец — все было бы веселее, а посвящать его в дело было бы не обязательно, особенно слугу.

Прошли мимо сепет Ша, названная по имени зверя Сета, пустынного шакала с острыми ушами, где молились барану и богу Хнуму в образе барана, который когда-то слепил из глины первого человека, а потом властвовал над всей Великой рекой, приказывая ее богу открыть или закрыть пороги. Говорили, что во времена царя Нечрихета случился в Черной земле голод, который длился семь лет, и только по мудрому совету чати Имхотепа царь догадался принести богатую жертву богу Хнуму, который запер воды Великой реки, рассердившись на людей.

…и здесь не обошлось без Имхотепа. Рамессу думал о нем уже с ненавистью, но не вспоминать старые легенды не мог. Дорога шла легко, собеседника у него не было, думать о делах, не имея возможности на них влиять, неприятно, все время думать о женщине, пусть и самой прекрасной, тоже невозможно, особенно когда она далеко, а города и храмы, стоящие по обоим берегам Великой реки, бросались в глаза. Он все их знал и неоднократно видел и с воды и изнутри, и имел в них знакомых или родных, и знал, чем живут здесь люди.

Вот уже минула сепет Атефет, Змеиная гора, где в самом деле водилось множество змей, и чтили бога Восточной пустыни, одновременно бывшего лодочником у богов. Бога этого знали мало где, только в нескольких городах и селеньях в среднем течении Великой реки, и немудрено: говорили, что бог этот проклял золото, и те, кто молились ему, золота не любили и старались не иметь. Украшения здесь делали из дорогого серебра или дешевого стекла, и ни одного из царей Черной земли не похоронили в этой сепет. Минули и сепет Неджефет-хенетет и Неджефет-пехтет, где не так еще и давно проходила граница между царством пастухов хека-хасут и царством Хора в золоте, владыки Двух земель, которому тогда принадлежала лишь одна из них.

Рамессу прикинул, что если бы он был новичком, сейчас бы сходили с рук первые мозоли от весла, а на море уже от любого отступила бы тошнота. Он приставал к берегу каждый вечер и иногда днем, и в города заходил, и говорил с людьми, но ему все равно было скучно.

Проплыла мимо Заячья сепет, где когда-то мачеха нынешнего царя оставила свои хвастливые надписи о победе над царями-пастухами, где чтили богиню-зайчиху и восемь Изначальных Богов — Воду и Вечность, Мрак и Тайну, и их жен со змеиными головами. Говорили, что именно здесь, где сейчас стоял город Хемену, когда-то поднялся из бушующих волн первый холм, и здесь пришел в мир первый бог, сотворивший все сущее. Город был шумный и неприятный, его властители частенько не слушались царей, зато в этой сепет прокопано было множество искусственных каналов. Рамессу подумал, не стоит ли сойти с Великой реки, но все же решил, что сейчас, пока течение на его стороне, лучше остаться, хоть и на виду.

Остались позади сепет Антилопы, где когда-то произошла решающая битва между Хором и Сетом, и Шакалья сепет, где чтили бога Инпу, проводника мертвых и покровителя захоронений, ядов и лекарств. Здесь в самом деле водилось множество черных шакалов, наглых и трусливых, и один из них даже попытался стащить у Рамессу кусок сушеного мяса. Впрочем, чтобы избавиться от него, хватило и окрика.

Лодка прошла сепет Немти, где чтили бога-сокола в ладье, которого не знали во всей остальной Черной земле, и сепет Уабуи, где жили лучшие проводники караванов, знающие пустыню и дороги в ней, и поклонялись щуке, которую по этой причине не ели. Рамессу про себя полагал очень глупым жить на реке и не есть рыбы. Еще здесь чтили бога охоты, у которого вместо правого глаза было солнце, а вместо левого — луна. Отшумел на левом берегу, поодаль от реки, великий город Нен-Нису, Дом царственного ребенка, стоящий на перекрестке всех важных торговых путей Черной земли. Когда-то именно здесь возложили корону на бога Усира, сделав его царем над всей землей. Жители здесь почитали странную хищную крысу, которую звали царской.

А тем временем среднее течение Великой реки заканчивалось, близилась плодородная заболоченная долина — и с нею конец путешествия Рамессу. Оставалось две или три сепет, и виднелись уже по берегам царские гробницы-пирамиды. Скоро, скоро встанут впереди белые стены города Мен-Нефера, и Рамессу смешается с толпой пришедших поклониться в храм, и отыщет место, которое называют гробницей великого Имхотепа, а дальше… дальше…

А дальше — видно будет.

Мен-Нефер был огромен. Пожалуй, он не уступал размерами Уасет, столице Черной земли. Да и то сказать, он и был столицей многие сотни лет. И сейчас Его Величество, да будет он жив, здрав и невредим, часто наезжал сюда — особенно когда готовил военные походы на восток. Здесь проживало множество чужеземцев из народов шасу и хабиру, из пуласти, шардану и шекелеш, из страны Хару и из Нахарины. На улицах то и дело слышалась чужая речь. Здесь даже храмы ставили не только богам Черной земли, но и тем, кого чтили на востоке. Богу Белу, по слухам, даже приносили в жертву живых младенцев. А его жену, богиню Ашерат, изображали как редкостной красоты совершенно обнаженную женщину — ремесленники Черной земли никогда не рисовали и не ваяли таких фигур.

В городе держали огромный гарнизон, все время велось строительство — строили новые храмы и дворцы и пытались чинить старые. Его Величество Менхеперра, да будет он жив, здрав и невредим, ценил старинные постройки и повелел сохранять их, а не разбирать на камни для нового строительства. В этих краях издревле хоронили царей Черной земли, и здесь еще стояли нетронутыми гробницы правителей, чьи имена давно были забыты.

И гавань Мен-Нефера тоже была очень велика и хорошо устроена. Она даже перегораживалась при необходимости при помощи хитроумной системы канатов. Рамессу договорился, чтобы его лодку поставили у причала на пару дней, и забрал с собой все мало-мальски ценное из нее.

День клонился к вечеру, и идти в город мертвых к ночи не хотелось. Да и не знал Рамессу толком, где находятся погребальные храмы и гробницы. В огромном Мен-Нефере у него были друзья, которые дали бы ему приют на ночь, и рассказали бы дорогу к храму, но им пришлось бы что-то говорить о цели своего путешествия... что-то врать. Вряд ли бы кто поверил, что он в самом деле хочет поклониться давно мертвому чати, пусть даже тот творил чудеса. Рамессу представил себе, что его свалила тяжелейшая болезнь, с которой не справляются целители. Что сердце колотится в груди, как будто рвется наружу, и не позволяет дышать, что живот не принимает пищу… пошел бы он к жрецам, пошел бы храм? Да, наверное. Хуже молитва сделать не может, а лучше… не зря же верят в нее столько людей?

Хотя прикинуться больным у него явно бы не получилось, а говорить, что болен кто-то другой... Мерит, скажем... не хотелось. Не хотелось — и все.

Поэтому он долго бродил по городу, пил где-то густое горькое пиво, приправленное лупином, ходил по рынку, прицениваясь к украшениям, ножам и тканям, и даже приобрел в результате маленький прямой бронзовый нож в крепких кожаных ножнах, ничем не отделанных. Разузнал дорогу до святилищ. Нашел себе место для ночлега — почему-то поближе к порту, так было спокойнее. И очень старался ни с кем не разговаривать сверх необходимого.

На душе было нехорошо — да и кто бы остался спокоен, готовясь совершить страшное преступление и страшное святотатство одновременно? Сейчас бы вина, и девку, и забыться бы, но завтра понадобится холодная голова и крепкие руки, а девки его перестали интересовать уже довольно давно. Все мимолетные наслаждения ничего не стоили рядом с самыми невинными ласками одной женщины. Поэтому он долго сидел на берегу и смотрел на звезды, пытаясь отыскать в них спокойствие. И почти нашел было, в конце концов, ему всякие дела были привычны, но тут, уже поднявшись и собираясь уходить, наткнулся взглядом на созвездие, которое называли Крокодилом. На крокодила скопище звезд походило не более, чем на что угодно другое, но жрецы-звездочеты всегда выдумывают странные названия.

И от воспоминаний о крокодиле вновь стало тошно и страшно, он вспомнил, что кому-то не хочется, чтобы его путешествие закончилось успешно. И хорошо, если неведомый противник – человек, а не бог.

Ну что ж. Придется быть внимательнее.

Утро оказалось покойнее вечера. Он вышел еще до рассвета, чтобы пройти большую часть пути до наступления жары, и с удовольствием вдыхал прохладный, влажный от близости реки воздух. Поклониться в заупокойные храмы шли многие, едва ли он заблудился бы, даже не вызнав дороги заранее. Подозрений никто из невольных попутчиков не внушал — что, впрочем, ничего не означало.

Он не останавливаясь миновал огромный храм бога Птаха[28], его густые зеленые сады, аллею с белыми статуями львов с головой бога, гигантские фигуры царя, невероятной высоты колонны и колоссальные пилоны... Храм был прекрасен и велик, сады его цвели невиданными цветами, а ночью освещали его тысячи факелов, затмевающих звезды, но путь Рамессу лежал не сюда.

Его ждал другой храм, небольшой и скромный, вряд ли известный за пределами Черной земли. Чужеземцы сюда никогда не приходили. Зато приходили матери с больными детьми на руках — и мужья с женами, вовсе не способные иметь детей. Приводили и приносили сюда стариков и увечных — и говорили, что кто-то из них уходил из храма великого Имхотепа на своих ногах.

В толпе больных, шедших поклониться Имхотепу, Рамессу чувствовал себя странно. Наверное, и видно его было издалека: он был молод, здоров и хорош собой, и шел один, без болезных спутников. К тому же он все время помнил о таинственном своем противнике, и внутреннее напряжение, странное для идущего просить милости у бога, не отпускало. Руку на рукояти ножа он не держал, но только потому, что не видел в том смысла. Вряд ли нож может помочь против волшебника, насылающего свои чары издалека.

Храм был невелик. Его не украшали огромные статуи царей, на ведущую к нему тропу не смотрели мертвыми каменными глазами десятки львиных фигур, не высились колонны в несколько десятков локтей, вырезанные в виде связок тростника, не было вокруг пышных садов и множества хозяйственных помещений... такие небольшие святилища из чистого мягкого белого камня ставили обычно в маленьких поселках, посвящая их местному богу, которого могли не знать уже в полудне пути. Но все же это было именно святилище бога, а не просто заупокойный храм знатного человека.

Рамессу вошел внутрь и долго смотрел на росписи на стенах, повествующие о жизни Имхотепа и совершенных им чудесах. Подошел к статуе юноши с развернутым свитком папируса в руках. Странно, Имхотеп умер совсем немолодым, многое пережив, многое совершив и многого добившись. А изображали его мальчиком, едва срезавшим детский локон. Корабельщик попросил бы помощи у человека, которого почитали как бога, но в конце концов, он собирался его ограбить.

Дальше идти не хотелось, но делать было нечего.

Пришедшие поклониться Имхотепу не оставались в храме — они спускались в подземные покои, довольно глубокие. Из ворот, ведущих туда, тянуло затхлостью и одновременно прохладой. Рамессу вошел туда, не сбавляя шага.

Поначалу внутрь вел гладкий, выложенный песчаником коридор. После слепящего дневного солнца перед глазами зеленело, и показалось совсем темно, хотя, конечно же, на стенах через каждые пять шагов были закреплены масляные светильники. Слышались голоса, людское дыхание и звуки шагов. Чуть-чуть не хватало воздуха, светильники горели тускловато, и в воздухе висел запах толпы: больных, нечистых тел, лука и чеснока, вареной рыбы, лекарственных трав и почему-то резкий запах благовонных смол, используемых при погребении. Рамессу поморщился, по быстро привык.

А потом уклон внезапно пропал, коридор стал шире и вывел в подземный зал.

Воздуха не хватало и здесь, и света тоже, но Рамессу только этому порадовался. По стенам зала хранились тела мертвых птиц. Забальзамированные — вот откуда запах смол — по полному обряду, запеленатые в льняную ткань, уложенные в искусно вырезанные каменные гробики в форме живой птицы или лежащие прямо так, с торчащим из пелен клювом. Их было несколько сотен, наверное. Или тысяч.

Присмотревшись, Рамессу понял, что это тела ибисов, священных птиц бога Джхути. Под взглядами мертвых мудрых птиц, посланников бога, становилось жутко, но люди вокруг пытались прикоснуться к ним. Рамессу пошел дальше, благо от входа вел всего один проход.

Птицы были везде. Каменные и деревянные гробы, новые и уже истрепанные пелены, запах смолы и благовоний, и чуть-чуть — разложения: верно, не всегда тела священных ибисов бальзамировали со всем тщанием. У некоторых на месте глаз были вделаны темные стеклянные бусины, неотрывно следившие за Рамессу в тусклом свете масляных фитильков. Волоски на руках встали дыбом, то ли от холода подземной гробницы, то ли… от страха?

Он шел дальше. Еще несколько залов, коридоров, боковых проходов и ответвлений. И птицы, птицы, птицы, запах, стеклянные взгляды, тихие шорохи, и дрожащие огоньки, и только люди, живые люди, шедшие рядом, заставляли вспомнить, что это не тягучий предрассветный кошмар, а всего-навсего подземный храм.

И он, наконец, прошел этот храм. Последний коридор заканчивался массивной дверью с высеченными на ней священными знаками. Рамессу не знал погребальных заклинаний наизусть, конечно, но общий облик строк показался ему знакомым. Дверь была запечатана глиняной печатью, знаки на которой Рамессу сумел разобрать без труда даже в полусвете светильничков. Метелка тростника, сова, свиток...[29]

Это и была гробница чати Имхотепа.

Люди прикладывали к двери ладони и стояли, что-то шепча, с закрытыми глазами, а рядом нетерпеливо ждали своей очереди другие. За долгие столетия камень изрядно стерся, глубоко врезанные священные знаки будто бы расплылись, а пространство между ними блестело, отполированное бесчисленными прикосновениями. Печать же оставалась нетронутой. Рамессу увидел то, что хотел.

Обратно он шел медленно, старательно запоминая дорогу. Дорога оказалась несложной, к заветной двери вел почти прямой путь. Выспросил у одного из случайных попутчиков, пускают ли сюда по ночам — спрашивать у служителей в храме не стал, чтобы его ненароком не запомнили. И отправился обратно в Мен-Нефер, по самой жаре, чтобы поискать кое-что на рынке.

Ночь принесла неприятную прохладу. Вечер он провел в храме Хут-Ка-Пта, куда приходило столько людей, что его вряд ли бы кто-то заметил. Сидел во дворе, ежился, жевал финики, пока солнечная барка не спустилась в Дуат, и богиня Нут не накрыла мир черным покрывалом. Богиня оказалась милосердна к нему: ночь выдалась темной.

На сердце было скверно.

Не выходили из мыслей судебные архивы, читанные в Доме Жизни.

Гробницы и усыпальницы, в которых погребены почитаемые предки, горожане и люди земли, находящиеся на западе Уасет. Обнаружено, что грабители их все повредили; их владельцы были выброшены из своих гробов и саркофагов и были брошены на землю, а их погребальная утварь, которая была дана им, вместе с золотом, серебром и украшениями, которые находились в их гробах, были разграблены.

Грабители были схвачены и заключены в тюрьму; они были допрошены и они сказали то, что случилось.

Они были переданы верховному жрецу Амона, царя богов.

Рамессу не слыхал про верховного жреца Менхеперрасенеба ничего хорошего и не хотел бы оказаться в его руках. Как и в тюрьме. Как и в огненном озере в Дуате, подземном царстве, куда, вполне возможно, бросали грешников. Даже если ограбление мертвого не приравнивается к краже жертвы из храма, одному из сорока двух страшнейших грехов, то оно уж точно мерзко богам. А этот грех еще страшнее.

Думая обо всем этом, он все же шел к храму Имхотепа. Сам храм был темен и тих, разве что горел огонь перед статуей бога. Ну а врата, ведущие под землю, были еще темнее. Верно, так и выглядит путь в царство мертвых.

У Рамессу был при себе потайной глиняный светильник, но он не стал пока открывать тусклый огонек, чтобы никто даже случайно не заметил его снаружи. Простую дорогу он помнил твердо, а уж не наткнуться на тела ибисов как-нибудь сумел бы и в полной темноте.

Ночью запах тлена в подземном хранилище стал сильнее. Верно, потому, что его не забивал запах горящего масла. Раздавались в темноте какие-то шорохи, словно бы мертвые птицы переговаривались или удивлялись появлению живого. Очень громким сделался звук шагов, и дыхание словно бы эхом отдавалось от стен.

Когда он, отойдя от входа подальше, все-таки рискнул осветить себе дорогу, сделалось еще хуже. Крошечный дрожащий огонек выхватывал из темноты уродливые птичьи фигурки, и стеклянные глаза в его отсветах вспыхивали багровым.

Он не хотел себе в этом признаваться, но боялся. Говорил себе, что боится тюрьмы и суда, боится не выполнить царское поручение, но понимал, что боится забальзамированных птиц. И мертвого жреца, ждущего его впереди.

Конечно, в подземном храме не было стражей — такие места охраняют себя сами. Гробница Имхотепа не была даже замурована, или засыпана щебнем, или завалена гигантскими камнями, как обычно поступают с гробницами. Ее хранила просто тяжелая, облицованная камнем дверь. Рамессу чуть-чуть отпустил льняной фитилек, чтобы огонек вспыхнул чуть ярче и стал изучать печать на двери. За пределами крошечного круга света царили густые тени, и ждали, переговаривались мертвые птицы. Но дверь была и в самом деле лишь запечатана глиняной печатью, да тонкий слой каменного раствора, каким пользуются строители, соединял вместе дверные створки. Он попытался поддеть печать широким длинным ножом и обнаружил, что она держится на том же растворе, легко крошащемся под лезвием.

Скоро он уже держал нетронутую печать в руках.

Чати Имхотепа похоронили очень, очень давно. И никто не озаботился надлежащей защитой гробницы богатого и знатного человека от грабителей. В те времена никто еще не прятал усыпальницы глубоко в скалах, а для царей и вовсе возводили гигантские каменные пирамиды, но эта гробницы, особенно чтимая, была открыта для всех. Неужели полагались потомки Имхотепа на его колдовство? Или здесь и вовсе был только особый, ложный заупокойный храм, а тело великого целителя покоилось где-то далеко отсюда? Или ждали за этой дверью жуткие ловушки, пусть даже чати Усер-Амон говорил, что никто и никогда не ставил ловушек в гробницах.

Думая об этом, Рамессу не прекращал крошить закаменевший раствор, легко, впрочем, поддающийся. Вряд ли минула середина ночи, когда он осторожно попытался отвести одну из отделанных камнем створок.

Толстая доска — сколько же мог стоить такой огромный кусок дерева? — легко повернулась на массивных бронзовых петлях.

Изнутри пахнуло теплым затхлым воздухом, едва не задувшим светильник.

А потом из полумрака стали одна за другой выступать всякие прекрасные вещи. Стояли по обеим сторонам двери огромные статуи, вырезанные из почерневшего дерева. Ка, духи-двойники Имхотепа. Рамессу невольно вжал голову в плечи, делая шаг между ними, но ни одна из черных фигур не замахнулась ни посохом, ни мечом, и он вошел в просторный подземный зал, заваленный драгоценностями. Стояли позолоченные ложа с резными головами невиданных зверей, и тени, блуждавшие по ним в неверном свете, были ужасны. Лежали деревянные ларцы, инкрустированные золотом, и другие, расписанные цветными узорами, громоздились прямо на полу кубки из нежного полупрозрачного камня, выточенные в виде цветов, стояло тяжелое деревянное кресло, отделанное костью и перламутром, высились кувшины с вином… Если бы Рамессу был грабителем, он почел бы богатой добычей любую из этих вещиц, но сейчас он едва не впал в отчаяние. Как найти тут амулет бога Джхути?

Он медленно осмотрел зал, не обращая никакого внимания на драгоценную утварь. Ему не хотелось думать, что придется, возможно, потрошить все ларцы и разбивать сосуды в поисках неизвестно чего.

В левой стене зала была еще одна дверь.

Замурованная.

За ней-то и должен был стоять гроб Имхотепа.

Рамессу понял довольно давно, что в одну ночь ему не уложиться, а эта гробница не из тех, которые проверяют специальные чиновники раз в год, в строго отведенные для этого дни. С рассветом сюда придут люди — и его здесь быть не должно. И все же он стал осторожно ощупывать камни, которыми был заложен проход, один за другим. Не сдаваться. Не отчаиваться.

И один из нижних камней дрогнул под ладонью и чуть сдвинулся. И соседний тоже. Рамессу поднес светильник ближе — и увидел, что несколько камней были выломаны из двери и ничем не удерживались на месте. В брешь в кладки мог бы пролезть взрослый человек.

Грабители уже побывали в этой гробнице.

Рамессу замер, пытаясь успокоить заколотившееся сердце. Еще не все потеряно. Не все. Даже если грабители были здесь, почему они почти ничего не взяли из первой камеры? Да и во второй, погребальной, им должно было достаться множество драгоценностей, а амулет Джхути мог остаться на месте.

Так или иначе, уйти из гробницы сейчас он не мог — это значило признать, что все было зря.

Камни из кладки он без особого труда вытащил по одному: первый протолкнул вперед, освободив место для руки, последующие подались совсем легко. Черная, ведущая в никуда дыра в локоть высотой мало влекла к себе. Первый покой еле-еле освещал горящий фитилек, а проход в погребальную камеру казался чернее самой беззвездной ночи. Как будто за каменной кладкой был уже Иной мир.

И все же Рамессу протиснулся в дыру, ободрав при этом плечо — верно, грабители из прошлого были помельче. И чуть не ударился головой о массивный каменный гроб, занимавший почти все пространство погребальной камеры. Торопливо поднялся на ноги, поднял светильник повыше.

Погребальный покой оказался довольно велик, локтей десять по каждой из стен. В центре его стоял тяжелый прямоугольный гроб из серого камня, весь покрытый священными заклинаниями, глубоко вырезанными в камне. Высотой он был примерно по пояс стоящему человеку. Рамессу поднес светильник ближе и принялся искать знаки, заключенные в овальную рамку — имя покойного. И, едва сделав шаг, споткнулся обо что-то.

Пол вокруг гроба был усыпан лежащими в беспорядке фигурками из камня и металла. Погребальными амулетами. Светильник в опущенной руке выхватил из первозданной тьмы пластину зеленоватого полупрозрачного камня и грубую фигурку бегемота, а рядом — сердце, вырезанное из драгоценного белого камня.

— Да будет мое сердце со мной в Доме Сердец, — пробормотал Рамессу заученные когда-то слова, не понимая, кого из богов — или вовсе людей — призывает сейчас, — да будет мое сердце со мной, да останется оно, иначе не смогу я есть хлеб Усира в Мире Ином, и не будет у меня лодки, чтобы спуститься вниз по Реке, и лодки, чтобы подняться вверх, и не смогу я плыть с тобой по Реке.

Но слова погребальных молитв вряд ли могли помочь здесь, в мире живых. Да и на милость богов в другом мире рассчитывать уже не приходилось.

На полу лежали бессчетные скарабеи — из зеленого базальта и зеленого гранита, известняка и зеленого мрамора, из голубой глины и голубого стекла, из фаянса, покрытого голубой и зеленой глазурью. Многие из них были оправлены в золото, и любой мог оказаться посвященным богу Джхути. Например, вот этот, выточенный из огромного изумруда.

Драгоценные вещицы завораживали. Рамессу разглядывал их одну за другой, то крошечную подушечку из кроваво-черного камня, то золотого коршуна с раскинутыми крыльями, то сокола с человеческой головой, то лесенку из дорогого черного дерева… он не знал, для чего они созданы, какую силу дают умершему, но точно знал, что не сумеет найти среди них нужный.

Время. Если бы у него было время. Хотя бы несколько ночей.

Кстати, почему он решил, что амулет бога Джхути — это колдовская фигурка, а не, скажем, нож или писцовый прибор? Подумав вдруг об этом, он чуть не застонал.

И поднялся с колен.

Все, что он мог — продолжать поиски, пока возможно, пока не забрезжит рассвет и ему не придется уходить. Светильного масла, взятого с собой, хватит ровно на этот срок. А потом нужно будет придумать что-нибудь еще.

На одной из стенок гроба была изображена дверь, ведущая на запад, к полям Иалу, через которую и должен был выйти умерший. Рамессу осторожно провел по ней пальцами, ощупывая резные знаки, света не хватало для чтения. И без особого труда узнал в них начертание имени Имхотепа и слова "чати", которое изображали жирной уткой. Прочие титулы были так длины и многочисленны, что он сбился после первого же, но, по крайней мере, сомнения ушли. Здесь действительно лежал чати Имхотеп. На других стенках гроба были вырезаны глаза — то ли это было око бога Хора, то ли глаза самого усопшего, и везде были начертаны заклинания и молитвы.

Рамессу поднял светильник, чтобы посмотреть в лицо Имхотепа, высеченное в камне, и увидел, что крышка гроба совершенно плоская, и на ней нет изображения человеческой фигуры, как на гробах, в каких хоронили его родных.

И, охраняя покой умершего, стояла на крышке гроба птица в ладонь высотой.

Ожидая увидеть богиню Нехебет, самку белого коршуна в царской короне, Рамессу все же поднес светильник ближе, чтобы рассмотреть ее.

Это была бронзовая фигурка ибиса, уже позеленевшая от затхлого гробничного воздуха. Ибис стоял, как стоят боги, выставив вперед одну ногу и высоко, не по-птичьи держа голову. Бронзовые перья топорщились хохолком, длинный клюв казался опасно тонким, а в глазницах поблескивали черные камни. Когтями, тщательно отделанными неведомым мастером, он цеплялся в подставку из полосатой зеленой яшмы.

Рамессу взял его в руку, подивившись неожиданной легкости, и огладил пальцами камень.

На нем было всего несколько знаков. Крошечные знаки, начертанные тонкими линиями, с трудом помещались на небольшом камне, но все же читать их было легко — мастер, когда-то наносивший их, знал свое дело, и даже жесткие пальцы корабельщика нащупали изображения простой циновки, зайчихи, морских волн и круглого хлеба…[30]

И еще три знака, помещенные на боковой стороне зеленого камня, таили в себя имя бога.

В руках у Рамессу был амулет бога Джхути.

Каждое мгновение ожидая, что сейчас проснутся древние силы, призванные охранять покой мертвого волшебника, и бросятся ему под ноги каменные фигурки слуг-ушебти, готовые убить, или сверкнет вдруг глазами статуя бога, и свет этот сожжет святотатца, он спрятал амулет и вылез из погребального покоя через узкий каменный лаз, стараясь больше ничего не потревожить.

Первая камера встретила его темнотой и тишиной. Он еще раз оглядел ее сокровища — странно, но ни малейшего соблазна прихватить что-нибудь с собой не возникло — и вышел из гробницы.

Потом он приладил печать на нарочно принесенную с собой сырую глину, тщательно собрал крошки каменного раствора, который сколол со створок — вышел довольно увесистый мешочек — и пошел к выходу из подземного храма, на всякий случай погасив светильник.

Путь обратно получился долгим. Мертвые птицы вздыхали в темноте, шуршали, разворачивая спеленатые крылья, шипели ему вслед и, кажется, даже щелкали длинными тонкими клювами у самого тела. В подземных коридорах не хватало воздуха, и дважды он едва не свернул в боковые покои, откуда мог бы и не выйти, но, через вечность, коридор пошел вверх, и повеяло прохладным ночным воздухом.

Только сейчас он начал понимать, что царское поручение исполнено, и все уже почти закончилось. Снаружи тянуло предутренним холодком и свежестью, дорога до Мен-Нефера была пряма и легка, а там уже оставалось только пройти по реке до белого города Уасет, за заслуженной наградой. Выход виднелся в двух десятках локтей, и он прибавил шагу.

Снаружи его ждали.

***

В день девятый месяца третьего сезона засухи года двадцать девятого корабельщика Рамессу, сына Кенамона, привели в дом Иамнефера, сына Па-Ахаути, верховного жреца Джхути и владыки Заячьей сепет.

Пленили его и сопровождали всю дорогу до Уасет не маджаи и не царские солдаты — да и вряд ли царь направил бы стражников за человеком, выполняющим его приказ — а наемники, набранные в восточных странах и почти не говорившие на языке Черной земли. Амулет они у Рамессу не отняли и вообще его не обыскали. Обращались они с пленником хорошо, только ни на мгновение не оставляли одного и, конечно, ничего не объяснили, хотя он и мог кое-как разговаривать на восточных языках. Понял он, куда его ведут, только когда узнал дом верховного жреца — когда-то Мерит показала ему этот дом во время прогулки.

Мерит… все это время он пытался не думать о ней, утешая себя тем, что она еще не давала ему слова, а значит, его смерть или заключение не погубят ее.

Иамнефер, красивый высокий старик в простой одежде, сразу же отпустил стражей, оставшись с Рамессу наедине.

— Садись, — коротко сказал он, — пей вино.

Рамессу сел, но вина трогать не стал. Мало ли, какие зелья ведомы жрецам Джхути.

— Если бы тебя хотели убить, то убили бы сразу, — заверил жрец, заметив это, — пей спокойно.

Немного подумав, корабельщик все-таки налил себе вина. Оно оказалось густым и очень сладким, и, верно, очень дорогим. Кажется, такое делали не из винограда, а из других ягод.

Иамнеферу не сиделось на месте. Он почти сразу же вскочил и стал ходить по просторному залу, не начиная разговора. Рамессу пил вино, наблюдая за ним, и не знал, что и предположить. Что делать и как себя вести, он не знал. Но уж заговаривать первым он точно не станет.

— Ты знаешь, что мне от тебя нужно, — наконец нарушил молчание жрец.

— Нет, — ответил Рамессу, и это была правда.

— Для начала ты отдашь мне то, что унес из гробницы.

— А если не отдам? — поинтересовался Рамессу. Он еще мог понять, почему жрецы Джхути не стали сами грабить гробницу. Но почему не отняли амулет силой сразу у выхода из нее? От десятка он бы не отбился. Да он и не отбился. — Почему твои люди не отняли это сразу?

— А ты уверен, что амулет бога можно забрать просто так? — неожиданно спросил Иамнефер, — что он дается в руки любому?

По крайней мере, теперь Рамессу знал, что жрецам была точно известна цель его путешествия, и отделаться сказками про сокровища не получится. А Иамнефер продолжал говорить.

— Что он не убьет недостойного сразу? Или что он не убивал тебя все эти дни медленно?

Рамессу ждал. Речи жреца были убедительны — мало ли какие тайны ему ведомы, мало ли, как подготовился он сам, Рамессу, к походу в гробницу, какие заклинания читал, прежде чем прикоснуться к амулету, в какой защитный сосуд его поместил? Вот только поверить, что амулет счел достойным гробничного вора, он никак не мог. А Иамнефер все говорил.

— Раз ты — или скорее твой хозяин — сумел найти амулет, ты мог знать и способ прикоснуться к нему без вреда. Ну а если бы амулет убил тебя по пути, наемники донесли бы твое тело…

И наконец жрец все-таки смешался под взглядом Рамессу — сам он надеялся, что взгляд этот выходил невозмутимым — и замолчал.

— Тебе просили не причинять вреда, — сказал он, отворачиваясь.

— Кто?

Неужели Усер-Амон? Но почему тогда чати просто не приказал отпустить своего человека и родича, выполнив тем самым царское поручение? Не мог же он принять сторону жрецов против царя? Или мог? Ведь о том, что амулет бога может оказаться опасен, чати не предупредил. Но чью еще просьбу мог исполнить верховный жрец одного из главных богов? Не царя же? Царь, да будет он жив, здрав и невредим, вообще не знает о существовании Рамессу.

— Неважно. Может быть, оракул бога велел не трогать тебя? Ты отдашь мне амулет Джхути. И ты расскажешь, как ты его нашел, и что ты видел в гробнице. После этого… после этого ты уйдешь из Черной земли и никогда больше не вернешься сюда.

Рамессу закаменел и не успел даже ответить, когда жрец невозмутимо закончил:

— Или придется передать тебя суду, предварительно отрезав язык.

Ему было страшно. Очень страшно. Как ни крути, он попался на одном из самых ужасных преступлений, какие только знали в Черной земле. И жрец в любое мгновение мог выдать его маджаям и передать дело в Совет слушающих[31]. К тем, кого подозревали в ограблении гробниц, часто применяли пытки… У Рамессу так дрожали руки, что он вынужден был поставить чашу с вином на низкий столик и крепко стиснуть ладони. Виски щекотали капли пота. И все же он спросил, как мог ехидно:

— И это называется «не причинять вреда»? — голос слушался его плохо, и слова вышли совсем не такими уверенными, как хотелось.

— Я очень ценю человека, просившего за тебя, но не настолько, чтобы рисковать амулетом бога, — без выражения сказал жрец. — А еще я могу назначить рассмотрение твоего дела в совете храма Джхути и вынести приговор сам как глава совета.

Рамессу, бешено пытавшийся придумать способ выбраться из этой переделки, возразил, просто чтобы возразить, в очередной раз вспомнив судебные архивы.

— Не можешь. Такие дела рассматривает совет города. Ты же не расскажешь совету всего?

Что-то, связанное с советом города, промелькнуло в мыслях и никак не хотело уходить. Он понимал, что мужи совета не будут к нему милостивы, что, представ перед судом, он будет обречен, но не мог перестать думать об этом. Зато он сумел удивить Иамнефера.

— Ты прав. Предпочтешь Совет города или все же отдашь амулет сам?

Отдать амулет и уйти из Черной земли. Навсегда отказаться от возможности увидеть Землю бога — и от Мерит. Никогда больше не увидеть заката над Великим зеленым морем и лотосов на Реке, не ступить на палубу своего старого корабля и не любоваться могучими стенами храмов. Хотя живут люди и в других странах, и там тоже нужны умелые корабельщики. И даже лотосы там растут. Но таинственной Земли бога, о которой он мечтал в юности и не прекратил мечтать до сих пор, он точно никогда не увидит, если отдаст сейчас ключ. И Мерит тоже.

К тому же он начал подозревать, что жрец по какой-то причине действительно не может забрать у него амулет, своими ли руками или чужими. И уж наверное, верховный жрец Джхути больше него знает о чарах этого амулета.

— А крокодил был твой? — спросил Рамессу, не желая отвечать на вопрос Иамнефера.

— Мой, — гордо кивнул жрец, — зря ты его убил. Он бы отпустил тебя.

— Неужели? — ядовито спросил Рамессу.

— Конечно. Мне нужно было, чтобы ты добрался до цели. Осознал, что это серьезно. Не отвлекся.

Отвлекся. От царского поручения. Рамессу чуть было не сказал это вслух, но все же вспомнил, что Иамнефер ни разу не упомянул царского имени и мог и не знать о мимолетном желании царя, способном разрушить всю жизнь Рамессу. Ограничился другим ответом, не менее верным.

— Отвлечься от Земли бога?

Жрец поморщился. Видно, сам он ждал от амулета бога Джхути чего-то другого, не веря в сказочную Землю бога.

— Ты отдашь амулет? — снова спросил он, явно не желая продолжать лишенную смысла беседу.

Рамессу промолчал. Ему не хотелось говорить «нет».

— А ты знаешь, как я нашел тебя? — вдруг улыбнулся Иамнефер. Голос у него был ласковый, а глаза злые.

— Колдовством, — пожал плечами Рамессу. Вот уж что его вовсе не интересовало. Он знал, что сам себя не выдал ничем, и никому не рассказал лишнего. Не проговорился же чати Усер-Амон, сам кровно заинтересованный в выполнении этого поручения, и игравший в эти игры дольше, чем Рамессу прожил на свете. Слежки за собой он не заметил — обычной, человеческой слежки. Если жрец сумел отправить за ним кроме воскового крокодила еще и воскового сокола, парившего в поднебесье и следившего за каждым движением... предусмотреть это было невозможно, и спастись от этого тоже.

— Не бывает такого колдовства, мальчик, — зло сказал Иамнефер. — Возможно совсем не все из того, что ты слышал в детстве.

Рамессу промолчал.

— Ты не хочешь узнать?

Он не хотел. Если он выживет и останется на свободе, то вряд ли будет жить дальше в Черной земле. А за ее пределами никому не ведомы тайны жрецов Джхути.

Но Иамнеферу очень хотелось поведать ему о случившемся.

— Смотри.

Он отдернул занавесь, закрывавшую вход в другую, меньшую комнатку, и за руку вывел оттуда… Мерит.

Мерит.

— Вот кто рассказал все о тебе и твоих поисках. — Иамнефер улыбался торжествующе, не только губами, но и глазами.

Мерит стояла, уронив руки, не глядя на Рамессу.

— А через месяц она станет моей женой, — добавил Иамнефер.

У Рамессу вдруг заложило уши, и сделалось нечем дышать. Он встал и понял, что ноги не слушаются, а мир вокруг стал тесным и неудобным, тяжело было ходить и двигаться. Он все же подошел к Мерит и попытался заглянуть ей в глаза. Она отводила взгляд.

Иамнефер стоял рядом, с удовольствием наблюдая.

— Почему? — тихо спросил Рамессу.

А она вдруг подняла голову, и длинные зеленые глаза сверкнули злым огнем.

— А потому! Ты… ты все время где-то пропадаешь! Тебя никогда нет рядом! Ты ни разу не заговорил о свадьбе! Я хочу семью и хочу свой дом — ты не собираешься мне их дать.

— Мерит…

— Тебе старые сказки важнее всего! Видеть тебя не желаю.

У нее дрожали губы, и последние слова она выкрикнула, уже заливаясь слезами. Развернулась и убежала обратно в малую комнату.

— Я требую суда, — глухо сказал Рамессу Иамнеферу.

***

В день десятый месяца третьего сезона засухи года двадцать девятого при Хоре Канехет-хаиме-Уасете, Хоре в Золоте Джосере-хау, Двух владычицах Уах-несит, царе и государе Менхеперра, сыне Ра Тутмоса, да будет он жив, здрав и невредим, были посланы Усер-Амоном, сыном Амету, начальником Города, чати, Сеннефери, сыном Хауджхути, хранителем царской печати, писец чати и писец хранителя царской сокровищницы проверить усыпальницы прежних царей и жрецов почитаемых, которые находятся в городе мертвых Мен-Нефера. О грабителе гробниц Рамессу, сыне Кенамона, Иамнефер, сын Па-Ахаути, верховный жрец бога Джхути, величайший из пяти в храме Джхути, владыка Заячьей сепет, писец приношений богу Джхути, владыке города Хемену, высказал обвинение чати, мужам совета и дворецким Его Величества, да будет он жив, здрав и невредим.

Посланы в этот день: Ини-Монту, сын Нехми, писец чати, Небуи, сын Туху, писец хранителя царской сокровищницы, Анани, глава маджаев храма Хут-Ка-Птах, маджаи города мертвых, которые были вместе с ними.

Гробницы, которые были проверены в этот день этими управителями.

Дом вечности Имхотепа, сына Канофера, чати при Хоре Нечрихете, Хоре в Золоте Небу-Ра, Двух владычицах Нечрихете, царе и государе Небу-Хоре, сыне Ра Джосере-Са, хранителя сокровищницы и первого после царя, распорядителя великого дворца, главного жреца города Иуну, творца каменных ваз, о котором Иамнефер, сын Па-Ахаути, верховный жрец бога Джхути и владыка Заячьей сепет, высказал обвинение чати, начальнику Города Усер-Амону, сыну Амету, хранителю царской печати Сеннефери, сыну Хауджхути, и мужам совета, говоря «его повредили грабители».

Проверен в этот день. Найден целым этими управителями. Грабители не сумели проникнуть в него.

Анани, глава маджаев храма Хут-Ка-Птах, вместе с главами маджаев и маджаями города мертвых, Ини-Монту, писцом чати, и Небуи, писцом хранителя царской сокровищницы, которые были вместе с ним, доложил об этом начальнику Города чати Усер-Амону, хранителю царской печати Сеннефери, и великим мужам совета.

Рамессу, сын Кенамона, обвиненный в проникновении в гробницу, был допрошен и сказал, что случилось.

В день четвертый месяца четвертого сезона засухи года двадцать девятого при Хоре Канехет-хаиме-Уасете, Хоре в Золоте Джосере-хау, Двух владычицах Уах-несит, царе и государе Менхеперра, сыне Ра Тутмоса, да будет он жив, здрав и невредим, в Большом совете слушающих Города подле двух верхних стел северного двора Амона заседали мужи совета: Усер-Амон, сын Амету, начальник Города, чати, Сеннефери, сын Хауджхути, хранитель царской печати, Джесеркарасенеб, писец, счетчик зерна в закромах Амона, Мена, писец царских полей, Менхеперрасенеб, писец царских закромов, Маихерпери, носитель опахала по правую руку царя, Иамнефер, верховный жрец бога Джхути.

Тогда начальник Города, чати Усер-Амон повелел привести корабельщика Рамессу, сына Кенамона, и сказал чати мужам Большого совета слушающих. «Сказал жрец Джхути обвинения о корабельщике Рамессу перед чати, мужами совета и дворецким Его Величества, да будет он жив, здрав и невредим, в день десятый месяца третьего сезона засухи года двадцать девятого. Он говорил о гробницах в городе мертвых Мен-Нефера, в особенности же о гробнице Имхотепа, чати при царе Нечрихете. И вот когда я как чати Двух земель вместе с хранителем царской печати Сеннефери проверял эту гробницу, о которой жрец Джхути сказал, что ее достиг корабельщик Рамессу, мы нашли ее целой и мы нашли ложным все, что он сказал. Вот этот корабельщик стоит перед нами: дайте ему сказать все, что случилось.

Рамессу, сын Кенамона, был допрошен. Он сказал «Я не видел ничего. Все, что я видел, вы слышали из моих уст». Было установлено, что он не знает могилы в городе мертвых Мен-Нефера, о которой верховный жрец Джхути сделал свои обвинения. Он был признан неправым в этом.

Великие мужи совета дали свободу корабельщику Рамессу, сыну Кенамона, и отпустили его.

Был записан этот отчет. Он помещен в архив чати.

***

— Я думаю, отчет этот лучше всего сжечь, — заключил чати, протягивая Рамессу тугой свиток свежего папируса.

— Пожалуй, сохраню на память, — угрюмо сказал тот. Развернул лист и попытался прочитать блестящие черные значки, но отчаялся ко второй строчке — знаки были мелкими, убористыми, написанными наскоро, и бесконечные изображения птиц, перемежаемые жирными черными штрихами, тяжело было не перепутать.

— Ты не рад, — удивился Усер-Амон.

— Нет.

— Я не стану спрашивать, что случилось. Царь высоко оценил твою службу и назначил встречу, чтобы лично вручить тебе награду. Пришлось, конечно, подождать, пока закончиться суд.

— Благодарю, дядя, — мысль о царской награде Рамессу не особенно обрадовала, но он все же ответил, как подобает.

Царь принял его в малом внутреннем саду, на берегу прямоугольного пруда, выложенного каменными плитками. В пруду плавали большие яркие рыбы — черные, красные и белые, а вокруг него росли сикоморы и гранатовые деревья. От воды шла прохлада, и было совсем тихо.

Его Величество Менхеперра, да будет он жив, здрав и невредим, сидел под невысокой стройной сикоморой, за низким столиком, уставленным угощениями. Рамессу никогда раньше не видел царя близко. Тот оказался молод и красив, а обнаженные руки и плечи были таковы, что Рамессу сразу поверил в рассказанную писцом Танини историю о медной доске в три пальца толщиной. Больше всего царь походил на собственные статуи, которые ставили в храмах — мощное, каменной твердости тело, гладкая кожа и правильное безмятежное лицо, черты которого казались чуть чуждыми для Черной земли. Только губы были плотно сжаты, в отличие от статуй. Царь кидал камешки в пруд, не заботясь о его чистоте.

Больше в саду никого не было.

Рамессу остановился поодаль, не зная, как привлечь к себе внимание. Как положено вести себя пред царем, он не знал, да и не мог знать.

— Садись, — велел царь, не посмотрев на него, — садись, говорю!

Рамессу сел и оказался совсем близко к царю. От того пахло горьким миндалем.

— Угощайся, — царь наконец посмотрел на Рамессу. Глаза у него тоже были, как у статуи — большие, приподнятые к вискам и черные, как будто сделанные из обсидиана, под ровными широкими бровями. Увидев неловкость Рамессу, он поморщился. — Мне нет дела до твоего знания придворных обычаев и церемоний, поверь.

Он сам налил вино в две цветные стеклянные чаши, и Рамессу, робея, взял одну из них. Говорил царь не как живой человек: медленно, размеренно, очень правильно и без всяких интонаций, стараясь не размыкать губ. Так мог бы говорить оживший оракул бога.

— Ты добыл для меня амулет бога Джхути, — сообщил царь, — чего ты хочешь в награду. — Вопроса в его словах не было.

— Я… — Рамессу не хотел просить золота и чинов, потому что больше не видел в них смысла. Ему оставалось только одно, — я хочу возглавить поход в Землю бога.

— Ты умеешь водить корабли? — слегка приподнял брови царь.

— Да.

— Зачем это тебе? Может, ты хочешь золота? Гробницу в долине, где хоронят царей? Хочешь стать начальником кораблей Владыки Двух Земель?

— Я хочу попасть в Землю бога.

Земля бога лежала за далекими, неведомыми морями. Рамессу знал Великое Зеленое море, как собственный дом, и знал, что там нет никаких земель. Ключ, принадлежащий богу Джхути, открыл бы ему новые моря, и новую жизнь. Снова — верные друзья рядом, снова — гладкое дерево рулевого весла в руке, снова — ветер, не дающий дышать, снова — тяжелые зеленые волны, похожие на дорогое цветное слово, снова ночные дежурства и незнакомые звезды, новые встречи и новые земли, мозоли на руках и сорванные ногти, сон урывками и боль в натруженных мышцах, снова жизнь.

Ничего, кроме моря, ему не оставалось.

— Это тебе не нужно, — с легкой укоризной сказал царь, — и потом, люди для похода в Землю бога уже назначены. Ты знаешь грамоту? Священные знаки? Речь бога?

— Да.

— Тогда я сделаю тебя писцом царских кораблей. И дам тебе золота, сколько сможешь унести. А теперь иди.

Рамессу молча поднялся. Он знал, что должен поблагодарить царя, но слова не шли. Обойдя пруд, он оглянулся. Царь смотрел ему вслед.

Ему показалось, или в обсидиановых глазах горела нескрываемая зависть?

Рамессу вышел из царского сада. Он знал, что когда-нибудь все равно дойдет до Земли бога. Даже если для этого придется прожить сто лет. Или тысячу.

[1] Чати — высшее должностное лицо в Египте, часто переводится как «визирь».

[2] Да, и такой закон в Египте тоже был — к царю своими ногами не входили.

[3] Одно из названий египетского государства

[4] Хор Канехет-хаиме-Уасет, Хор в Золоте Джосер-хау, Две владычицы Уах-несит, царь и государь Менхеперра, сын Ра Тутмос нам более известен как Тутмос III

[5] Тутмос I

[6] Бог Тот

[7] Исида

[8] Гераклеополь

[9] Поселок строителей гробниц в Дейр-аль-Медине, где было найдено огромное количество письменных источников по эпохе Нового царства.

[10] Хеопс

[11] Гелиополь

[12] Джосер

[13] Область где-то в Палестине

[14] Эта крайне нетипичная для древнего Египта сказка существует на самом деле, но известна только немногим специалистам. Текст сильно поврежден, поэтому приведенная здесь трактовка может соответствовать истине не в меньшей степени, чем любая другая.

[15] Страны Месопотамии, непосредственно Нахарина — река Евфрат

[16] И никто не слышал

[17] Мемфис

[18] Оно до сих пор называется Саккарой

[19] Другое название Мемфиса

[20] «Черная земля» по-древнеегипетски

[21] Как ни печально, заупокойный храм Тутмоса III был разрушен в результате землетрясения довольно скоро. А вот Джесер Джесеру, храм Хатшепсут в Дейр-эль-Бахри, и в самом деле дожил до наших дней в близком к идеальному состоянии.

[22] Карнак

[23] В египтологической литературе и школьных учебниках эта административная единица называется словом «ном».

[24] Коптос

[25] Абидос

[26] Меридово озеро в Файюмском оазисе

[27] Более известны под греческим названием «гиксосы», явно, впрочем, происходящим от египетского

[28] Между прочим, от названия этого храма (Хут-Ка-Пта, «Дом души Птаха»), по всей вероятности, произошло греческое слово «Айгюптос», давшее современное название всей стране.

[29] Эти знаки транскрибируются (с очень сомнительной точностью) как «ИИ-М-ХТП»

[30] Как уже мог догадаться внимательный читатель, этими знаками писалось название страны Пунт, Земли Бога

[31] Так назывался административный орган кенбет, т.е. «совет», в момент выполнения судебных функций.

Эпилог

Ментона, 20 сентября 188* года

Моя дорогая Мэри!

Ты, конечно, подумаешь, что я слишком давно тебе не писала, но я ведь тоже напрасно ожидаю от тебя хотя бы строчки, хоть тебе и известен мой адрес.

Ментона — очаровательный городок с великолепными высокими горами за спиной и морем спереди. Мы совсем рядом с Италией, мальчишка мог бы перебросить камушек через границу. Вроде бы мы во Франции, но до Монте Карло всего несколько миль. Как бы я хотела, чтобы ты тоже увидела эти прекрасные места.

Здесь растет множество апельсиновых деревьев, а на них апельсины. В солнечных лучах они очень милы. А еще здесь носят прелестные платья, совсем не такие, как у нас. И вышитые шали! Я купила себе одну, и еще лилового шелка на платье.

Ума не приложу, куда мы поедем дальше. Вероятно, в Ниццу, но не ясно пока, как там устроить детей.

Тысячу раз поцелуй от меня своих девочек и не забывай писать.

Вечно любящая тебя

Гарриет

P.S. Помнишь моего брата, Дэвида? Он неожиданно завербовался на какое-то судно вместе со своим другом Теодором (его-то ты уж точно помнишь). Вот только их судно не дошло и до первого порта. В шторм попали, наверное, и никто не спасся.