Сотворенные друг другом

Пролог

Долина Рисар Последний год мира

— Держать строй! Не разрывать круг! — мой голос сорвался на хрип, но в грохоте, стоящем над долиной, его едва ли услышали. — Если мы отступим, нам конец!

По моим подсчетам, этот фланг должен был уже как полчаса быть разнесенным вдребезги. То, что мы держались, казалось чудом, густо замешанным на Крис, Богине Надежды, и остатках сил вперемешку с упрямством Эми. Небо над долиной Рисар не просто стало темным, оно словно гнило. Разрывы реальности, что так упрямо держал младший Пантеон, теперь сочились чернотой, от которой хотелось выть, скрипя зубами. Оттуда, из разломов, лезло «нечто».

Искаженные.

Не просто монстры из плоти и крови, а самые потаенные и скрываемые человеческие чувства. Те, от которых не избавишься ударом клинка. Те, что едят нас изнутри. Пожирают. Съедают все самое светлое и чистое, что когда-либо было заложено внутри нас самой природой. Или провиденьем, кто как называет. Я рубанул наотмашь обезумевшего противника, что еще вчера сидел со мной у костра, обсуждая сегодняшнее сражение. Дообсуждались, конечно. Руна Защиты в рукояти меча блеснула и погасла — меч, что достала для меня Эми у лучших кузнецов Цервки Беллума, превратился в бесполезный кусок стали. Рядом с захваченными душами любая светлая сила отказывалась существовать: металл крошился, дерево гнило, а камни осыпались серой пылью за считанные секунды. Глаза разъедало от гари — этот черный, жирный дым лез изо всех щелей.

Смотреть на Искаженных было физически больно. Глаз отказывался фокусироваться на их ломаных, дерганых фигурах, от одного вида которых к горлу подкатывала тошнота. Казалось, даже их тени жили отдельно — хищные, голодные пятна, пытавшиеся дожрать последние крохи света в этом проклятом ущелье.

Я почувствовал, как Эми за спиной качнулась. Она всегда была рядом, тихая, как моя собственная тень, но сейчас я кожей чувствовал: она на пределе.

— Чак… — ее голос прозвучал слишком тихо. — Их слишком много. Резерв моих сил почти пуст.

Я перехватил рукоять меча, смахивая с глаз едкий пот пополам с чужой кровью, и на секунду оглянулся. Эми была на пределе. Сквозь прозрачную, как бумага, кожу светились вены, наполненные последними крохами силы. Рядом рухнул боец, вопя от боли — Искажение жрало его ногу. Иногда эти силы проникали сразу в нас, а иногда годами копились в душе и в самый неподходящий момент прорывались наружу. Вот как с этим парнем сейчас. Отчаяние в нем наконец-то нашло поддержку снаружи и вырвалось, откидывая назад все светлое.

Эми дернулась к нему раньше меня. Золотые искры вылетели с ее пальцев, отсекая черную гниль, затягивая рану, но ее сил всегда не хватало. Маленькая Богиня пошатнулась, захлебываясь от нехватки воздуха, и я едва успел уберечь ее от падения. Как всегда, в принципе. Только теперь мне за это не нужно было платить.

— Дура, милосердная дура! — рявкнул я, встряхивая ее. — Эми, ты не спасешь всех! Ты убьешь себя раньше, чем сможешь помочь хоть кому-то!

— Я не могу их оставить, — она умоляюще посмотрела на меня. — Им так плохо и они так страдают…

— Каждый спасает сам себя! За столько веков ты так и не запомнила!

Я знал, что спорить бесполезно. Она была Богиней Сострадания. Это была не работа, это была ее суть. Но если она продолжит в таком темпе, мне некого будет защищать. И хоть Богиня Надежды, что всегда шутила, что именно она умрет последней, билась рядом с нами, я понимал, что не могу позволить ей уйти в Бездну позже, чем Эми.

— Экономь силы! — я ударил щитом, отбрасывая безликую тварь, и вогнал меч в то место, где у человека было бы сердце. — Старшие уже на подходе. Я нутром чую. Нам нужно не сдохнуть прямо сейчас. Держись, Эми. Просто дыши. Уверен, этот позер Беллум просто дочищает свой меч, чтобы явиться во всем блеске…

И тут небеса над долиной Рисар лопнули.

Будто кто-то наверху действительно ждал моей команды. Это было не похоже на рассвет — скорее на взрыв. Зубы клацнули от удара, и поток жидкого, расплавленного золота распорол черные тучи. Искаженные, что секунду назад давили нас массой, шарахнулись прочь. Они визжали так, словно этот свет был кислотой, разъедающей их до костей. Тени заметались, растворяясь под потоками подавляющей Высшей силы. Верхний Пантеон прибыл в полном составе. Те, кому все люди веками воздавали молитвы, прибыли, чтобы вернуть своей пастве мир. А я лишь чуть не закатил глаза, понимая, что пришли они слишком поздно.

— Узрите! — заорал кто-то из уцелевших жрецов слева, срывая голос. — Они пришли! Мы спасены!

Я позволил себе на секунду опустить щит. Я видел лишь исполинские фигуры, сотканные из огня и чистой мощи.

Беллум. Бог Войны. Он висел над полем боя не как скала, а как грозовая туча, набитая железом. От одного его вида перехватывало дыхание, словно на грудь клали могильную плиту. Рядом с ним, абсолютно пустая и холодная, замерла Мора — Смерть, которой, казалось, вообще плевать на происходящее. Витус сиял так, что выжигал зрение, а Логос уже наводил арбалет размером с добрую осадную башню.

Вокруг же творилось безумие. Солдаты орали, кто-то смеялся, размазывая слезы и грязь по лицу. И даже я, привыкший верить только в то, что могу проткнуть мечом, на секунду поплыл. В груди разжался тугой ком страха.

Я развернулся к Эми — подхватить, встряхнуть, заорать, что мы справились. Но на ее лице застыл такой дикий, животный ужас, что меня пробрало морозом. Она смотрела не на демонов. Она смотрела вверх, на своих «спасителей».

— Они пришли, — выдохнула она, и ее голос дрогнул. — Чак, нет…

Золотой свет, который должен был испепелить врагов, изменил направление. С небес ударили не молнии возмездия. Оттуда, из сияющих рук Создателей мира, сорвались золотые цепи — сотканные из чистой энергии, похожие на гарпуны. Они ударили не по Искаженным.

Первый удар пришелся чуть левее нас. Я услышал короткий, оборванный вскрик. Крис. Богиня Надежды. Та, что смеялась громче всех и обещала, что мы выпьем вина на руинах ада.

Золотой гарпун пробил ее грудь насквозь, пригвоздив к скале. Но крови не пролилось. Цепь натянулась, зазвенела, и я увидел, как тело Крис выгнуло дугой. Ее не убивали. Ее истощали. Сияние Надежды, такое зеленое, яркое, весеннее, хлынуло вверх по цепи, прямо к алчным рукам Старших.

— Предатели! — крик Эми перекрыл все звуки. — Они строят защиту на нашей силе!

Я не успел ничего сделать. Да и что я мог? Прокричать пару бранных и погрозить высшей силе мечом? Я простой смертный, муравей, что стоит под сапогом великана, который решил перестроить муравейник. Очередной луч разрушающей силы ударил рядом. Я выставил щит, надеясь защититься, но поток энергии прошел мимо меня и той, кого я защищал.

Боги, холодные и расчетливые Создатели, проводили свою войну. Они начали атаковать тех, кого должны были защищать в первую очередь. Им нужна была их энергия. Вся без остатка.

Первым пал Торм, Бог Справедливости. Наивный божок, юный глупец, поднял свой молот навстречу Море.

— Вы рушите равновесие! — его крик на мгновение перекрыл визги демонов. — Вы воюете не с теми!

Ответом ему стала плеть, сорвавшаяся с пальцев Богини Смерти. Она не стала спорить с ним, а лишь дала ему то, что несла в себе по праву первой. Она просто рассекла его надвое. Торм, что держал правду этого мира, устанавливал правила среди смертных, рассыпался на серую пыль, даже не успев удивиться.

Справедливость сдохла второй, отправившись прямиком за Надеждой.

Следом завыла Гера, Хранительница Очага. Она пыталась укрыть своим плащом — тем самым, что дарил тепло в самые лютые зимы, — двух младших богинь, Терпения и Дружбы. Щит Геры лопнул, как яичная скорлупа в горячей воде. Золотые крючья впились в ее плоть, выпивая само понятие «Дома». Я видел, как ее теплый оранжевый свет стал ледяным и втянулся в небеса.

— Спасайтесь! — проорал Варг, Бог Труда.

Здоровяк, способный голыми руками гнуть железо, что всегда работал на износ, уперся плечом в невидимую стену, пытаясь хоть как-то спасти выживших. Его мышцы бугрились, кожа дымилась от напряжения, но против Витуса, Бога Жизни, грубая сила была ничем. Эволюция не знает жалости к отработанному материалу. Варг просто сгорел изнутри, превратившись в груду пепла и света.

Жатва ускорялась. Младший Пантеон погибал один за другим.

Лило, Бог Радости, мальчишка с вечной улыбкой, лопнул, как мыльный пузырь, оставив после себя лишь звон, от которого заложило уши. Я слышал этот звон несколько недель назад, когда мы вытащили его из передряги с пятью пьяными наемниками. Я тогда принял его за шута, но потом выяснилось, что он не блаженный с лютней, а Бог Радости. Только вот больше никакой радости. Только тишина. И звон его смеха, что стал предсмертным криком.

Вер, Бог Искренности, даже не пытался бежать. Он стоял и смотрел прямо в лицо Логосу. Он знал правду: логике не нужны эмоции. Луч пробил его грудь, и Вер рассыпался осколками стекла.

Форт, Бог Удачи, метнулся в сторону, пытаясь найти спасительную лазейку в хаосе, но сегодня Фортуна играла краплеными картами. Его прихлопнули, как надоедливую муху. Рядом беззвучно рыдала Муза, прижимая к груди флейту, пока серый пепел не засыпал ее с головой — вдохновение покинуло этот мир.

Самым страшным был крик Фии, Богини Памяти. Старуха, что помнила каждое имя с начала времен, вспыхнула факелом.

— Они забудут! — выла она, пока ее страницы-волосы чернели и осыпались пеплом. — Мир забудет, что мы были! Нас вычеркнут!

Ее голос оборвался. История стерлась.

Остались только мы. Вокруг царила пустота. Средний круг, Младший круг — двенадцать Хранителей, семь Столпов — их больше не было. Только золотое сияние в небе, пульсирующее от украденной силы. И Искаженные, которые в страхе жались по углам, понимая, что здесь есть хищники страшнее их. Сильнее их. Хитрее и проворнее. Старшие Боги забрали силу младших, чтобы окончательно разнести всю черноту, что выползла из трещин на небесном своде.

Я поднял голову, задыхаясь от бессильной ярости, и встретился взглядом с маниакально блестящими глазницами шлема Беллума. Бог Войн, который мне нравился раньше, тот, ради кого я пошел в наемники, теперь поднял руку против тех, кого я пообещал защищать. Сначала за деньги, а потом…

— Ты же Воин! — заорал я в сияющую пустоту, срывая связки. — Где твоя честь, Беллум?!

Но Бог Войны не смотрел вниз. Мы были для него не союзниками, не воинами. Мы были дровами, щепками, с помощью которых он разожжет костер победы. Сопутствующие жертвы. Луч ударил в скалу в метре от нас. Эми закричала.

Пока я пытался докричаться до Бога Войны, Эми дернулась назад, пытаясь помочь кому-то из раненых солдат. Богиня Сострадания всегда была слишком импульсивной и рвалась на помощь всем, до кого могла дотянуться.

Я резко развернулся, но ее тело выгнулось дугой, но не от удара. На ее коже не виднелось ни одной раны, но золотое сияние, что все считали благом, спасением, благословением, теплом материнских рук, теперь превратилось в поток зла. Чавкающий звук, мерзкий в своем звучании, набатом гремел в ушах. Золотая нить сплела вокруг тела Эма кокон, проникая в ее глаза, уши, рот, вытягивая из нее все подчистую, чтобы насытить Старших. Поток забирал крохи сил Эми, чтобы не дать демонам окончательно прорваться в этот чертов мир.

Я отбросил ненужный щит. Он с грохотом упал на землю, но я этого уже не слышал. В моих ушах звучала целая какофония. Чавканье, звон смеха Лило, визг Фии, вой Геры и раздирающий душу плач Эми. Мой мир сжался до одной точки — хрупкой, бьющейся в агонии фигурки.

— Эми! — я рванул к ней, не обращая внимания на то, что магический вихрь сдирает кожу с моих рук.

Я успел подхватить ее за мгновение до того, как ноги Богини подогнулись. Мы рухнули на колени, прямо в грязь, смешанную с пеплом погибших богов. Ее кожа светилась изнутри мертвенно-бледным светом. Этот свет больше не грел — теперь он обжигал холодом.

Я прижал ее к себе сильнее, пытаясь поделиться своим теплом, своей кровью, хоть чем-то… Но я был всего лишь человеком. Мой запас энергии исходил от Эми, и теперь стал ничтожной каплей для той бездны, что разверзлась над нами.

— Не смей, — прохрипел я, чувствуя, как горло перехватывает спазм. — Не смей уходить. Слышишь? Ты Богиня! Ты сама Суть! Ты не можешь просто так… кончиться!

Я поднял взгляд вверх, туда, где в разрывах туч сияли безупречные лики Старших. Они даже не смотрели вниз. Для них мы были топливом. Теми, кем можно легко пожертвовать во имя благого дела.

Беллум, сияющий в своей золотой броне, торжествующе вскинул меч, и я увидел, как нити, вырванные из груди Эми, вплетаются в гигантскую сеть, закрывающую небесный свод. Они латали дыры в мироздании нашими душами.

Эми в моих руках вздрогнула. Ее взгляд, всегда такой ясный и глубокий, начал мутнеть. Зрачки расширились, заполнив радужку пугающей, абсолютной чернотой забвения. Почему все остальные исчезли в один миг? Зачем они заставляют Эми проходить такое мучительное уничтожение? Или для Старших это такая милость ко мне? Дать мне шанс попрощаться?

— Я… я не помню, — прошептала она, и по ее щеке скатилась слеза, которая тут же превратилась в искорку света. — Чак, я не помню, как тебя зовут. Я знаю, что ты важен… Но имя… Оно уходит.

Это было страшнее любой раны. Страшнее смерти.

— Я Чак! — заорал я, тряхнув ее за плечи, пытаясь удержать ускользающее сознание. — Чак Фишер! Твой наемник! Твой жрец! Ты наняла меня в таверне «Кривой угол», помнишь?! Мы шли через перевал! Ты лечила мне плечо! Эми, не исчезай, как все твои дружки! Ты же не такая!

Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалкой, растерянной.

— Чак… — повторила она, словно пробуя слово на вкус, но в ее глазах уже не было узнавания. Только страх и пустота. — Я стану ничем. Растворюсь в небе…

Ее рука, которой она цеплялась за мою кожаную жилетку, начала исчезать. Пальцы превращались в золотую пыль, охватываемую вихрем и уносимую вверх. Я пытался сжать ее ладонь, удержать, не отдать, но пальцы проходили сквозь пустоту.

— Нет… Нет!

Тело Эми исчезало. Сначала ноги, потом торс. Она не умирала в человеческом понимании. Ее разбирали на частички, стирая личность, высасывали все, что только могли. В последнюю секунду, прежде чем ее лицо окончательно растворилось в сиянии, она посмотрела на меня с такой тоской, что мое сердце, казалось, остановилось на века.

— Найди меня, — прошептала пустота ее голосом. — Верни меня…

А потом мир взорвался белым.

Ударная волна — эхо смерти бога — швырнула меня назад, впечатав спиной в камень так, что вышибло дух. Когда я смог разлепить веки, ее не стало. Ни тела, ни крови, ни следа на выжженной земле. Там, где секунду назад была моя жизнь, валялся только жалкий деревянный амулет на потертом шнурке. И больше ничего.

Простой круг с вписанной в него ладонью. Дерево, которое Эми вырезала сама, сидя у костра в одну из наших первых ночевок. Старшим Богам не нужно было дерево. Им нужна была сила. А эту безделушку они выплюнули, как косточку от съеденного фрукта.

Я пополз к амулету. Каждое движение отдавалось вспышкой боли в переломанных ребрах, но я не чувствовал ее. Внутри меня была дыра размером со вселенную. Я сгреб амулет в кулак, сжимая его так, что острые края впились в ладонь до крови. Кровь смешалась с пылью.

Небеса сомкнулись. Золотая сеть Барьера вспыхнула в последний раз, запечатывая разломы, и погасла, став прозрачной. Искаженные исчезли — их просто вымело из реальности взрывом силы Младшего Пантеона.

Наступила тишина.

Больше не звучало лязга стали, не было визга демонов, не доносились стоны раненых. Старшие Боги ушли, забрав свою добычу, оставив нас на руинах спасенного мира. Спасенного ценой всего, что делало этот мир достойным спасения. Демоны побеждены. Но ради чего?..

Я кое-как, с хрипом, поднялся, опираясь на обломок меча. Взгляд уперся в небо — чистое, ярко-голубое и абсолютно равнодушное к тому, что здесь произошло. Орать я не стал. Крик — это для тех, кто просит, а я просить кого-то давно закончил. Места для молитв во мне не осталось — там, где раньше теплилась вера, теперь клокотала холодная, черная ненависть. Я поднес кулак с зажатым амулетом к губам, целуя шершавую деревяшку. Она все еще пахла ее руками.

— Жрите, — мой голос стал тихим, хриплым, похожим на скрежет камней. — Давитесь чужой силой. Наслаждайтесь своим триумфом, ублюдки.

Я сплюнул кровь на землю, туда, где исчезла Эми.

— Вы думаете, это конец? Думаете, вы победили?

Я поднял глаза к небу, и если бы кто-то из Старших посмотрел сейчас вниз, он бы содрогнулся. Потому что в моих глазах не было смирения смертного.

— Я вернусь. Слышите меня, вы, сидящие на тронах?! Я вернусь! Я переверну саму смерть. Я пройду через сотни жизней, через груды тел, через ад и время. Но я найду ее.

Ветер подхватил мои слова, разнося их над долиной мертвецов.

— Я найду ее, даже если она станет кем-то другим. Я заставлю ее вспомнить. Я заставлю людей вспомнить, что такое Сострадание, Надежда и Любовь. И когда я это сделаю… Когда я верну ее в Пантеон…

Жизнь вытекала из меня рывками, вместе с горячей кровью. Но я улыбался. А что мне еще оставалось?.. Молиться больше некому.

— …тогда вы ответите за каждую каплю ее света. Вы захлебнетесь чертовой чужой силой и собственной…

Ноги подкосились, и я рухнул на спину. Небо над головой начало темнеть, закручиваясь в воронку. Тот самый холод, о котором шептала Эми, добрался и до меня. Но страха не ощущалось. Теперь у меня была цель. Кровавая клятва произнесена. И у меня имелась целая проклятая Вечность, чтобы претворить ее в жизнь.

— Я найду тебя, Эми, — шепнул я в пустоту, прежде чем сознание растворилось в темноте. — Я уже иду, я всегда возвращаюсь за тобой…

Глава 1. Трава зеленее, небо голубее

Москва, Эра Культа Витуса

Сегодня я понял, что времени у меня почти не осталось. Если и в этой жизни не получится — это будет последнее мое перерождение. Я ощущал это. Не потому что знал, а просто чувствовал. Поэтому в этой жизни мне придется выложиться на полную, чтобы выполнить обещание, что я дал моей Богине...

Редко когда мне удавалось завершить книгу на удачном моменте. А еще реже — ощутить удовлетворение от того, что я написал. И сейчас, на двадцать седьмой попытке достучаться через людей через творческие порывы, мне показалось, что у меня получилось. После того, как Старшие Боги забрали мою любимую, я застрял на этой земле.

На протяжении ста сорока трех жизней что я только не перепробовал. Сначала я пытался распространять учения потерянной мною Эми огнем и мечом, но это принесло больше проблем, чем людей, кто был готов помочь пострадавшим от чистого сердца. Люди прятали глаза, видя раненых, поспешно отворачивались от сирот, а кто-то включал в себе полного эгоиста и добивал нуждающихся. Не помогло и верное служение. На протяжении десяти жизней я собирал паству, пытаясь заставить тех молиться во имя Богини Сострадания, но все это заканчивалось плачевно.

Я отодвинул от себя ноутбук, понимая, что если и эта история моей жизни и опыта, что когда-то изменила меня самого, не заставит людей действовать во благо других, то я опускаю руки. Я так не смог вернуть Эми на ее божественный путь, пусть клятва и заставляла меня каждый раз перерождаться в новой точке земного шара, я все еще старался сделать хоть что-то.

Я взял пачку сигарет и направился на балкон. Эта моя жизнь отличалась от предыдущих — тут я оказался в сером городе, мегаполисе, где ходило на двух ногах столько демонов, что мне проще было бы оказаться слепым, отвергнув дар Вера, чем смотреть на всю эту серость.

Москва встретила меня холодом и тяжелым, давящим на психику небом. Последний раз я оказывался здесь лет так двести назад, когда все эти многоэтажки еще даже не были изобретены. И сейчас этот город научился выжимать все соки не хуже, чем древние пыточные машины, охоты на ведьм и перестройка. Я чиркнул зажигалкой, уже седьмую жизнь обещая себе бросить курить. Эта гадость проникала в легкие, загрязняла мой организм похлеще демонов, но я успокаивал себя тем, что лучше уж никотин, чем липкие тени голодных душ.

Дар Вера работал сам по себе, как всегда, когда я смотрел на других людей. Мир мгновенно потерял краски, став черно-белым наброском сломанного принтера.

Там, внизу, среди спешащих людей, ползла серая слизь.

Мелкие демоны уныния, депрессивные тени, стекали с крыш, цеплялись за плечи прохожих, шептали им на ухо, что впереди только тлен, ипотека и одиночество. Старшие Боги работали грубо, но, нужно признать, эффективно. Им не нужно было устраивать кровавые бани каждый день, они больше не требовали жертвоприношений или беспрестанных молитв. Достаточно было позволить этой серости немного расплодиться, чтобы люди, захлебываясь в отчаянии, бежали в церкви, клиники, к психологам и на войну, молясь о спасении. Мора, Витус, Логос и Беллум жирели на этом страхе, как свиньи на убой.

Море не требовалось много: пусть себе проживут жизнь, а потом умрут, как положено. Законы Богини Смерти и Времени звучали просто: не навреди просто так, навреди во имя меня, и я приду за тобой чуть позже, чем следовало. Ей не нужны были человеческие чувства, эмоции. Родился. Умер. Точка. Остальное ее не касалось.

Витус же считал, что всем правит Жизнь. Он не лез к Море, лишь изредка обращался к ней за помощью. Теперь, когда я знал его предназначение, я понимал принципы его работы: его основной целью была не только жизнь, но и эволюция. Выживание сильнейших, чистый генофонд. В новом времени он создал целый культ тела и силы, забыв про то, что жизнь — это не только самосовершенствование. А Логос, бог науки, только и рад был ему помочь. Фармацевтика, биохакинг, технологии… Его культ процветал при поддержке Витуса, и всех это устраивало.

А Беллум… Бог войны и конфликтов не скучал ни разу. Вот кому-кому, а ему за все мои перерождения поклонялись без устали. Ему даже ничего не нужно было придумывать, люди прекрасно справлялись сами.

А Средний круг… Эти семеро «Столпов Общества» — Торговля, Закон, Удача, Труд, Плодородие, Дом, Дорога — они, конечно, восстановились. Но превратились в небесных бюрократов, что выводило меня из себя. Они приспособились, забыв про то, как люди строили для них храмы, как устраивали обряды в их честь… Они больше не лезли в козни Старших, сидели тихо в своих нишах и помогали, только если смертный заполнит правильную форму молитвы в трех экземплярах да вовремя заплатит по счетам.

Кудон и Ария стали покровителями банков и судов, забыв, что богатство и закон когда-то служили процветанию, а не засовывали своих почитателей в кабалу. Варг превратился в доморощенного раба, что трудился, чтобы выжить. Лунара, кажется, забила на почву и посевы, предоставив шанс Старшему Богу Логосу решать проблемы пропитания через науку. Рина, Богиня домашнего очага, устала сражаться с пороками людей, радуясь лишь тому, что процент разводов в мире не увеличивался слишком быстро. Сано, Бог Пути и Дорог, — превратился в дальнобойщика, что просто колесит по стране, завистливо посматривая на самолеты.

Но в худшем положении оказался Фарт — Бог Удачи. Я видел его крушение в девяносто седьмой жизни. Фарт превратился в сапожника без сапог, который забыл, что значит удача. Кажется, началось все со ставок где-то в Италии, а теперь Бог Случая молится сам себе, надеясь выиграть хоть что-то в онлайн-казино.

Трусы. Все они просто приспособленцы. Неспособные видеть дальше, чем им позволяют Старшие. Творят свои заповеди, а сами же призывают в мир все больше демонов, что доедают остатки человеческих качеств.

В дверь позвонили. Настойчиво, длинно, с энтузиазмом, достойным лучшего применения. Я поморщился, стряхивая пепел прямо вниз, на головы невидимым демонам, и не сдвинулся с места. Кого бы там ни принесло, меня нет дома. Я умер. Эмигрировал. Ушел в астрал. Медитирую, как сейчас модно говорить.

Звонок тренькнул еще раз, а через секунду замок просто щелкнул, жалобно скрипнув и сдавшись под натиском дешевой бытовой магии. Только одно создание, что я по ошибке вернул к жизни, могло так нагло ворваться в мою квартиру.

— Чак! Ты жив или опять играешь в «мрачного мыслителя в башне»?

В квартиру, разгоняя полумрак прихожей кислотно-желтым пуховиком, ввалился Лило. В руках он балансировал картонную подставку с двумя стаканами и коробкой, от которой за версту разило химозной глазурью.

— Я принес тебе топливо! — радостно возвестил он, пинком захлопывая дверь и проходя в комнату, даже не разуваясь. — Латте с соленой карамелью, сиропом топинамбура и двойными сливками. Как ты любишь! Уверен, это тебя порадует!

Я тяжело вздохнул, затушил сигарету о перила и вернулся в комнату, плотно закрывая балконную дверь, чтобы не пускать московскую хтонь внутрь. Хотя, если призадуматься, тут даже стены пропитаны безнадегой, все бесы здесь, а ад давно пуст.

— Я люблю черный, как моя душа, и горький, как моя жизнь, — проворчал я, глядя, как Бог Радости и Смеха бесцеремонно отодвигает мои черновики, чтобы водрузить на стол стаканы. — А это — диабет в жидком виде. Хочешь хоть как-то подпортить Витусу жизнь?

— Ну вот, опять бубнишь. Выпей, подобреешь… А Витус и так сам себя в гроб протеиновыми батончиками загоняет! Бог жизни, называется! Кому вообще нужно идеальное тело, когда вокруг столько простых радостей! — Лило стянул шапку, и его растрепанные светлые волосы встали дыбом, наэлектризованные статикой. — Ты когда последний раз улыбался? В девятнадцатом веке?

— Нет, в двадцатом, во время сухого закона. Вот прям ровно перед твоим воскресением…

Я посмотрел на него и в сотый раз мысленно дал себе подзатыльник. В семьдесят четвертой жизни, когда я был бродячим алхимиком, мне пришла в голову «гениальная» идея: хватит быть одному в этой бесконечной войне. Я потратил пятнадцать лет, чтобы научить людей радоваться химическим реакциям, надувая мыльные пузыри и заставляя пить новый вид пойла — газировку с элем. Я научился дарить людям улыбки, распространяя запрещенный алкоголь в Америке на свою голову…

Люди радовались, хоть и в тупом пьяном угаре, но у меня получилось. Теперь этот банный лист прилип ко мне намертво. Он перерождался где-то рядом, находил меня и превращал мою трагическую вечность в фарс. Лило притягивал к себе всех, кого только мог, устраивал вечеринки и всячески пытался меня подбодрить. Каждый раз, когда я находил Эми в других жизнях, — он пытался мне помочь, но моя Богиня не хотела вспоминать, кто она такая. И я так хотел обвинить в этом Лило, но этот лопух не мог настолько облопошиться.

— Ты опять пишешь свою трагедию? — Лило сунул любопытный нос в погасший экран ноутбука, попутно запихивая в рот пончик с ядовито-розовой посыпкой. — Чак, серьезно. Людям не нужна мораль про сострадание. Людям нужны котики! Или драконы-оборотни, которые на самом деле ректоры магических академий. Напиши про кота-ректора, мы озолотимся! Или про разведенок со счастливым финалом! Ты со своим бухтением только всем настроение портишь, работы мне подкидываешь!

— Ты серьезно?

— А что? Сейчас в тренде попаданцы, романтика и гаремы! А если ты в историю еще и бытовухи добавишь... Мы же можем заработать!

— Мне не нужно золото, Лило, — я поморщился. — Я хочу, чтобы они проснулись.

— Может, стоит уже проснуться тебе? — Лило весело поиграл бровями. — Поверь, привлечь Эми в этом времени тебе помогут только корысть, деньги и несколько иномарок! Мы так и не вышли на ее след, хотя ты тут уже тридцать лет в одном теле бродишь…

— Да, отличный план, Лило. А главное, надежный как…

— …швейцарские часы, знаю я, знаю! Ну вот серьезно, хоть разок меня послушай!

— Лило, она все еще Богиня Сострадания! Хоть и в другом теле, с другой судьбой, но…

— Ску-у-учно, — протянул он, вытирая липкие пальцы салфеткой, которую тут же бросил на пол. — Ладно, раз уж ты такой упертый, я принес то, что ты просил. Иллюстраторы для финала повелись на конкурс от Фарта… Я кое-как уговорил старого игрока провести розыгрыш, и он собрал неплохих таких художников…

— И его рисунок первый, да?

Фарт в очередной раз попытал удачу. Поверх стопки лежал лист, больше похожий на рекламный буклет очередного казино, что я отправил сразу в мусорку. Этот Бог неисправим, как и его пути…

— Эй! — возмутился Лило. — Там был промокод на фриспины!

— Перебьешься, — закатил глаза я. — Что я тебе говорил про азартные игры?

— Да, помню я… Мимолетная радость, а потом долги, кредиты, жена уходит, которой у меня и так нет, депрессия, ростовщики и… — Лило изобразил барабанную дробь, — я ползаю на коленях перед Кудоном, выпрашивая у него очередной займ, а Богиня правосудия Ария достает плетку…

Я вздохнул, сел на край дивана и принялся перебирать то, что осталось. Лило плюхнулся рядом, дожевывая пончик и заглядывая мне через плечо. Все последующие иллюстрации не вызывали никаких положительных эмоций. Да что уж там, вообще — никаких!

Я до последнего сопротивлялся идее того, что книгу надо иллюстрировать, но Лило был слишком настойчив. Он не смог убедить меня создать комикс, так что нам пришлось сойтись на компромиссе — рисунках на страницах. Я не знаю, что именно я хотел видеть, но Лило настаивал, что правильная цветовая палитра поможет настроить читателя на нужный настрой и проникнуться всем спектром эмоций.

— Слишком ярко, — буркнул я, откладывая лист с кислотными драконами. — Слишком анимешно.

— Зато сейчас в тренде! — вставил свои пять копеек Лило. — Молодежь любит, когда глаза на пол-лица, а Богини прикрываются маленькой тряпочкой в районе бедер…

— У Эми никогда не было таких глаз. У нее были глаза, в которых хотелось утонуть, а не смотреть в них, как в телевизор. И то, что ты предлагаешь, скорей профиль Ароси. Ее любовь теперь ограничивается только постелью…

Вторая папка была лучше по технике. Безупречные линии, идеальная композиция. Но…

— Мертвечина, — я брезгливо поморщился. — Каждый волосок прорисован, но лица как у манекенов в витрине ЦУМа. Техника есть, жизни нет. Они рисуют то, что видели в чужих играх или сгенерировали нейросетью, а не то, что чувствуют кожей.

— Ты слишком придирчив, — заметил Лило, с громким хлюпаньем допивая мой кофе. — Тебе нужна обложка к среде. Возьми этого, с накачанными варварами, он хотя бы берет недорого. И там есть котики! Ну, почти… Тигры. А у следующего художника восточный тип внешности, тебе бы пошел… Вот, тут лекарь на обложке! Бери!

Все картинки казались почти одинаковыми. Схожие лица, позы, цвета, лишь разные техники. Среди тонны информации в сети ничего больше не бросалось в глаза. Совершенный мир Старших пресытился однотипными вещами, историями и сюжетами. Мне не подходило ничего.

Отложив предпоследнюю папку с анимешными девушками, что сражались с драконами, я потянулся за последней, самым тонким файликом, который завалился за подушку дивана, словно прячась от моего осуждения. Она даже не была подписана. Ни имени, ни контактов, только логотип конкурса Фарта в углу.

Я раскрыл ее без особого интереса, ожидая увидеть очередную бездарность.

И замер.

Внутри лежал всего один лист, с простым наброском углем. Черные, резкие, нервные штрихи на белой бумаге. Никакого глянца, никаких спецэффектов. Только боль и память, застывшие на бумаге.

На рисунке был изображен меч. Грубый тяжелый бастард с потертой рукоятью, обмотанной кожей. Он был воткнут в каменистую землю, рассекая камень, а сквозь гарду, обвивая холодное лезвие, пробивался крошечный, хрупкий цветок с пятью лепестками. Нежная незабудка пробивалась сквозь мертвый камень, тянулась к свету на одном лишь чистом упрямстве.

Воздух выбило из легких, как от удара под дых. Сердце, которое я давно считал куском льда, пропустило удар, а потом забилось так, что отдало звоном в ушах. Я знал этот меч и я помнил каждую зазубрину на лезвии. Я помнил, как эта рукоять выскользнула из моей окровавленной ладони, пока Старшие Боги высасывали силы Эми. Тот самый меч, что не смог в моих руках защитить мою Богиню.

А цветок… Цветок был не просто декором. Это была незабудка. Ее любимый цветок. Тот, который она вплела в волосы перед тем, как нас предали.

— Чак? — голос Лило прозвучал где-то далеко, словно сквозь толщу воды. — Эй, ты чего побледнел? Отравился кофе? Я же говорил, там сливки… Или тебя Фарт проклял из мусорки?

Мои пальцы дрожали, когда я коснулся шершавой бумаги. Уголь оставил черный след на подушечке пальца — словно пепел из прошлого. Словно я снова там, на коленях перед холмиком земли. Художник не мог этого придумать. Такое нельзя выдумать, насмотревшись фильмов. Это можно только вспомнить. Или увидеть во сне, который кажется реальнее жизни.

— Лило, — прохрипел я, не отрывая взгляда от рисунка.

— А? — он перестал жевать.

— Кто это нарисовал?

— Да без понятия, — он пожал плечами, заглядывая в папку. — Там нет визитки. Агент говорил, какая-то девчонка-фрилансер, она вообще не хотела участвовать, Фарт ее чуть ли не шантажом заставил сдать работу. Говорит, рисует только то, что видит, а заказы ей не интересны…

Я резко поднял голову. В груди, там, где веками была лишь холодная зола и усталость, вдруг вспыхнул пожар. Тот самый, который я не чувствовал уже тридцать лет. Тот самый, что разгорался во мне каждый раз, когда она оказывалась в зоне досягаемости.

Я снова нашел ее. Как и в прошлой жизни, по чистой случайности. Только тогда она явно не хотела, чтобы кто-то ее беспокоил. Так что наша встреча, несмотря на то, что наши души хотели соприкоснуться, прошла отвратительно, и она сбежала. А я остался в мире с Лило и Крис, Богиней Надежды. Хотя Крис тоже утратила былой лоск. Бедолага теперь боялась сделать хоть что-то, что могло пойти наперекор Старшим, так что о «надежде» можно было забыть.

— Найди ее, — приказал я. Голос звучал чужим — стальным, командирским голосом того, кто вел армии, а не писал книжки.

— Чак, но сроки…

— К черту сроки! К черту издательство! — я сжал рисунок так, что побелели костяшки. — Найди ее, Лило. Переверни всю Москву, потряси Фарта за шкирку, да хоть вытащи Сано из запоя, но приведи ее ко мне.

— Сано только-то вернулся из рейса, его до следующего заказа оттуда не достать… А вот Ору можно потыкать…

— Богиня Терпения?

— Ну, сейчас тебя только она сможет осадить…

— Лило, шут ты, смотри!

Я еле сдержался, чтобы не ткнуть его носом в рисунок в буквальном смысле. Лило посмотрел на меня, потом на рисунок, и его вечная дурацкая улыбка медленно сползла с лица. В глазах Бога Радости мелькнуло что-то древнее и серьезное.

— Ты думаешь… это она?

Я перевел взгляд на окно, где за стеклом, в серой хмурой Москве, жили демоны и боги.

— Я не думаю, Лило. Я знаю. Моя молитва наконец-то была услышана.

От автора: Дорогой читатель! Изначально в главы были добавлены иллюстрации, но не у всех они прогружаются и усложняют процесс чтения истории. Изображения перемещены в дополнительные материалы, так же там можно найти буктрейлер, карты/будут добавлены чуть позже/ и схемы иерархии Богов и их Искривленных отражений.

Летопись первая. Боги и неверующие

«Кривой угол»

Год серых облаков по календарю Моры

Меня всегда интересовало, сколько раз человека должны опрокинуть, чтобы тот перестал пытаться добиться чего-то чужими руками? Или с помощью других? Или, с чем демон не шутит, долгими молитвами во славу всех, кого по ошибке называли Богами и Богинями?

Четыре медных кружка и одна погнутая серебряная монета, которую даже беспробудный пьяница не понес бы в храм, чтобы вымолить себе на опохмел. Вот и все мое состояние, что я добыл своими руками и риском для жизни за последний заказ.

Я сидел в самом темном углу таверны «Кривой угол», перекатывая скудную выручку по липкому от пролитого эля столу. Живот предательски заурчал, напоминая, что последняя корка хлеба провалилась в него еще на рассвете, но я лишь сильнее сжал зубы. Этого хватит либо на миску похлебки, которая содержит в себе нотки помоев и навоза, либо на ночлег в конюшне.

Выбирать приходилось между голодом и холодом — вечными спутниками наемника-неудачника. Еще был вариант пойти в храм и принести пару обетов, а потом до конца жизни служить за миску супа и косточку с остатками мяса, что постыдились отнести Верховным Жрецам. Голод и холод смотрелись для меня куда предпочтительнее.

Вокруг стоял привычный шум: звон металлических кружек, пьяный гогот и фальшивое бренчание местного барда, который явно считал, что отсутствие слуха можно компенсировать громкостью. Этому песноплету бы не помешало помолиться Музе, но, судя по тому, как он завывает, та давно махнула на него рукой. Я поморщился от сбитой атмосферы: запах лука, пота, завывания барда и пьяные работяги не делали «Кривой угол» уютнее, чем он мог бы показаться на первый взгляд.

Мой уставший взгляд зацепился за дальний угол зала. В темном закутке, освещенном лишь огарком свечи, стоял алтарь. Бог Удачи и Случая держал в руках игральные кости. Фарт довольно улыбался, а его деревянное пузо лоснилось от масел, что на него мазали приспешники, у ног валялась горстка монет.

Какой-то пьянчуга в рваной рубахе и дырявых на коленях штанах, покачиваясь, подполз к алтарю и кинул в него последний медяк.

— Отец Фарт… Помоги, — провыл он, целуя грязное дерево. — Дай мне удачи, чтобы отыграться…

Меня передернуло. К горлу подкатила горячая, едкая волна желчи. Хотелось встать, подойти и разнести эту деревяшку в щепки. Или разбить лицо этому дураку.

«Идиот», — подумал я, сжимая кулаки под столом так, что побелели костяшки. — «Ты кормишь пустоту».

Память, будь она неладна, тут же подсунула картинку, которую я пытался вытравить из памяти последние лет так двадцать. Маленькая, холодная лачуга, пропитанная запахом трав и гниющей плоти… И мама. Она лежала на тряпках, сгорая от лихорадки, а в руках, скрюченных судорогой, сжимала фигурку Богини Домашнего Очага. Она шептала молитвы Рине, но я увидел лишь то, как огонь в камине погас, а силы из матери испарились.

Она молилась неделями. Она шептала молитвы пересохшими, потрескавшимися губами, пока голос не пропал совсем. Она отдала храму все, что у нас было — козу, последние деньги, даже обручальное кольцо. «Боги помогут, сынок, — говорила она мне. — Они слышат. Лекарь говорил, что я умру на рассвете, но Боги дали мне сил прожить целую седмицу».

Но нам никто так и не ответил. Небеса то ли равнодушно игнорировали, то ли не сочли нас достойными их величественного внимания. Мать умерла на рассвете, так и не разжав пальцы на фигурке той, кого она так просила о помощи. А я остался один на заре седьмого года своей жизни, глядя в остекленевшие глаза единственного родного человека и понимая одну простую истину: каждый должен спасать себя сам.

Я сгреб свои медяки в кулак и сплюнул на пол, прямо в сторону алтаря, надеясь, что кто-нибудь вызовет меня на бой. Ставки на драки двух простых мужиков всегда были прибыльным делом, а мне удавалось урвать пару серебряных с таких простых развлечений местных.

Боги — это пиявки. Паразиты, присосавшиеся к мирозданию. Им нужны наши молитвы, наши слезы, наши жертвы, чтобы жиреть на своих небесных чертогах. Но когда мы кричим от боли, когда нас режут, жгут или морят голодом, они просто отворачиваются. Им плевать.

В этом мире нет милосердия. Нет удачи. Нет справедливости. Нет ничего, кроме того, что мы можем сотворить сами. Боги — лишь декорация.

Я погладил холодную сталь на поясе. Единственное, что никогда не врет. Единственное, что может защитить и накормить.

— Я верю только в себя, — я прошептал себе под нос собственную молитву. — И плевать я хотел на ваши небеса.

У стойки трактирщика воняло еще хуже. Задержав дыхание, я двинулся к хозяину этой дыры, что выглядел в десять раз хуже, чем само заведение. Огромный, грязный, с лицом, напоминающим кусок сала, что так любили обтирать специями местные. Он протирал бокал сероватой тряпкой, что, наверно, видела мыло так же часто, как и я — достойную плату за свою работу. Грум отложил в сторону свою бессмысленную работу и посмотрел на меня маленькими, заплывшими жиром глазками.

— В долг не налью, — буркнул он, даже не дожидаясь моего вопроса. — За медяк смогу лишь капнуть пару капель эля, но на большее не рассчитывай.

— Грум, брось ты это, — я попытался сохранить дружелюбное выражение лица, но, судя по страху, мелькнувшему в его глазах, у меня не вышло. — Ты и так знаешь, что должок у тебя передо мной, а не наоборот.

— Ну кто же знал, что те крестьяне не смогут с тобой расплатиться! Пришли, сказали, что на их скот нападает обезумевшая псина…

— …а на деле там выскочила стая волков, Грум! Я, конечно, рад помогать людям, но только тем, кто готов оплатить мои услуги за оправданную сумму.

— Так ты сначала научись узнавать, в чем проблема, а потом уже договаривайся! — огрызнулся трактирщик. — Чтобы мозги работали, нужна еда, а не дешевое пойло! Ты бы хоть иногда к алтарю Логоса ходил, а то только и делаешь, что мечом машешь…

— Хочешь, перестану? — я приподнял бровь. — Уверен, что когда к тебе вломятся бандиты, я тебе не пригожусь?

— Я уже помолился и Беллуму, и Арие, — отрезал он. — Так что, пока не получу звонкую монету за простой, — даже не рассчитывай на кормежку!

Беллума, Бога войны, я и сам уважал. Самый лучший из всей божественной братии. Самый адекватный. Есть проблема — решай силой. Есть война — значит, будет и денежка. А Грум, что время от времени просил меня постоять на стреме, лишь тратил дыхание зря на молитвы Арии. Богиня правосудия и закона никогда бы не пошла против Старшего, что с удовольствием награждал решения проблем кровью.

Грум наклонился через стойку, обдав меня зловонием чеснока и пота, и понизил голос до хриплого шепота:

— Но если хочешь заработать, а не просто искать, кому бы набить морду за пару медяков… Посмотри туда. Вон за тот столик у окна.

Я лениво повернул голову, не ожидая увидеть ничего интересного. Обычно «выгодные предложения» Грума сводились к уборке конюшен или вышибанию долгов с нищих вдов. Иногда трактирщик снабжал меня свежими сплетнями и направлялся туда, чтобы решить невзгоды единственным путем, что я знал, — выбить дурь из обидчика.

Однако в этот раз он удивил.

Я ожидал увидеть какого-нибудь уставшего жреца или, на худой конец, забитого торговца, но в дальнем углу сидели две женские фигурки. Они выглядели так, словно не принадлежали этому месту. Когда я зашел сюда и привычно оглядел зал, я принял их за служительниц Ароси, что воспринимают главный посыл Богини слишком прямо — «любить значит ублажать». Но они не вели себя как привычные продажные женщины: не лезли к мужчинам, не пытались продать себя во имя Ароси, а лишь тихо что-то обсуждали. В «Кривом угле» принято сливаться с тенями, прятать лица и кошельки, а эти двое сидели так, будто ждали аудиенции у императора, а не ужина в клоповнике.

— Две чокнутые монашки, — прохрипел мне в ухо Грум, и в его голосе послышалась смесь насмешки и суеверного страха. — Пришли час назад. Пьют воду. Воду, Чак! В моей таверне, где даже крысы предпочитают разбавленное вино!

Я прищурился. Одна из девушек, та, что сидела к нам лицом, что-то оживленно рассказывала, размахивая руками. Ее светлые волосы в тусклом свете свечей блестели ярче огня, а зеленые глаза сверкали как изумруды. На ее лице играла улыбка, совершенно неуместная здесь, среди перегара и уныния. Вторая сидела ко мне спиной, ссутулившись, и казалась совсем крошечной, закутанной в серую ткань с головой. Лишь рыжие локоны выглядывали из-под капюшона.

— И что им нужно? — спросил я, не отрывая взгляда от странной парочки. — Проповедовать трезвость? Или все-таки блудницы?

— Если бы, — фыркнул Грум. — Они ищут проводника, что сможет провести их через Белые озера.

Я поперхнулся воздухом и посмотрел на трактирщика как на умалишенного.

— Через Святые земли? Они что, бессмертные? Или просто дуры? Туда даже отчаянные головорезы не суются с тех пор, как там поселились болотные твари и демоны. Это дорога на верную смерть!

— Платят золотом, — веско перебил Грум, и это слово заставило меня забыть о здравом смысле. — Звонким, чистым золотом, Чак. Но никто из местных не берется, все лишь пальцем у виска крутят… Деньги — это хорошо, но людям шкурка дороже. Все знают — оттуда не возвращаются.

— А я, по-твоему, не человек что ли?

— Ты, Чак, уже давно за свою жизнь не держишься… Да и только ты сможешь по пути напугать их так, что они сами откажутся от этой затеи…

Я снова посмотрел на девушек. Белые вороны. Очередные фанатички, начитавшиеся священных текстов и решившие, что вера защитит их от клыков упырей и трясины. Наивные овечки, пришедшие на бойню. Белые озера считались у нас старой легендой. Когда-то там возвышался пантеон, что построили Боги, когда только начали создавать нас. Но потом люди решили, что негоже Божественным созданиям на одном месте сидеть, и налепили храмов по всей Империи. И то верно, а то каждый раз из разных уголков материка на озера таскаться…

И Святые озера оказались заброшенными. За века опустения там развелось столько грязи, что Боги тупо махнули рукой на первое пристанище и требовали от людей все больше храмов, больше алтарей. Некоторые верили, что если прийти туда, то можно возвыситься до них и получить желаемое. Я прищурился, разглядывая девушек. Интересно, что за нужда вела их туда?

В этот момент та, что сидела спиной, пошевелилась. Я увидел, как из-под стола высунулась рука — тонкая, бледная. Она держала кусок мяса. Хороший такой кусок, за который я бы сейчас, пожалуй, убил. Но вместо того, чтобы съесть его, она протянула еду облезлому лишайному псу, который дрожал под лавкой.

Псина с жадностью вцепилась в подачку, а девушка… Она погладила эту грязную тварь по голове.

Меня перекосило.

— Она кормит собаку мясом? — процедил я. — Пока я тут думаю, как не сдохнуть с голоду?

— Я же говорю — чокнутые, — развел руками Грум.

В животе снова предательски заурчало, заглушая голос совести. Голод — не тетка, и уж точно не милосердная сестра. Может, эти больные и меня за песика примут?..

«Они все равно сдохнут», — холодно подумал я, оценивая расстояние до их столика. — «Не в Топях, так на тракте. Их ограбят, изнасилуют и перережут глотки за первым же поворотом с таким-то поведением. Так почему бы мне не забрать это золото, пока оно не досталось бандитам?»

План созрел мгновенно, простой и циничный, как хук левой по пьяному купцу. Взять деньги. Довести до окраины леса, где начинаются первые топи. Напугать парой баек про мертвецов так, чтобы они, визжа и роняя свои святые писания и благочестивые намерения, побежали обратно к мамочке. А я останусь при деньгах. Я наемник, а не нянька для самоубийц.

— Золото, говоришь? — переспросил я, поворачиваясь к Груму. На моем лице появилась та самая улыбка, которую люди обычно принимают за дружелюбную, пока не становится слишком поздно. — Ладно. Считай, что твой долг погашен, если я договорюсь.

— Даже не думай кинуть их прямо здесь, — предупредил трактирщик, протирая стойку. — Я не хочу крови на полу, только вчера отмыли.

— Обижаешь, Грум. В твоей чистейшей таверне кровопролитием заниматься не буду… А то испачкаю эти свежайшие доски на полу…

Я поправил перевязь с мечом, одернул куртку, проверяя, легко ли ходит кинжал в ножнах, и направился к столику. Каждый шаг приближал меня к сытому ужину. И к самой большой ошибке в моей жизни, о которой я буду жалеть следующие несколько веков, но меня об этом никто не предупредил.

Хоть я и старался громко топать, но когда моя тень упала на скатерть, девушки даже не вздрогнули. Я старался выглядеть угрожающе, чтобы те не то чтобы испугались, но точно решили, что со мной лучше дружить, чем враждовать.

Та, что сидела лицом ко мне, блондинка с глазами цвета весенней травы, подняла голову, и наши взгляды встретились. Вместо страха или, на худой конец, настороженности, которые обычно возникают при моем появлении, на ее лице расплылась теплая, дружелюбная, совершенно неуместная улыбка.

— А ты говорила, что никто к нам не подойдет! Надеяться надо, надеяться! — звонко прошептала блондинка.

— Слышал, вам нужен смертник, — грубо бросил я, показательно положив руку на рукоять меча. — Я дорого беру. А за похороны в болоте так и сразу в два раза больше…

Девушка хлопнула в ладоши, словно увидела фокусника на ярмарке.

— Смотри, Эми! Я же говорила! — воскликнула она, обращаясь к своей спутнице, хотя та даже не шелохнулась, и затем она перевела сияющий взгляд на меня. — Нам не нужен смертник, уважаемый! Нам нужен герой! И, кажется, мы его нашли. Я вижу по твоим глазам, ты добрый человек… Просто очень грязный! И, возможно, немного несчастный, но это мы исправим!

Меня перекосило. Добрый? Я? Она либо слепая, либо блаженная, либо издевается. Либо из тех верующих, что поклоняются Богам, вечно веря в лучшее. Я даже не помнил имена тех божков, что крутились среди людей. Блондинка дружелюбно похлопала по месту рядом с ней.

— Садись, красавчик!

— Леди, — процедил я, наклоняясь ниже. От меня разило дешевым табаком, перегаром и кровью, но она даже нос не сморщила. — Я не герой. Я тот, кто перережет глотку вашим врагам за кошелек золота, а потом перешагнет через их трупы, чтобы купить себе выпивку. Если вы ищете рыцаря в сияющих доспехах, то вы ошиблись дверью. Рыцари остались в легендах, а герои — спились.

— О, но у нас Великая Миссия! — не унималась она, и ее оптимизм раздражал меня больше, чем зубная боль. — Мы идем к Святым озерам! Там расплодилось слишком много гадости, что не дает всем нам спокойно жить! Вот придем туда, все почистим, и всем будет хорошо!

— «Хорошо»? — я усмехнулся, все еще не понимая степень их сумасшествия. — Здесь «хорошо» бывает только червям в могиле, леди. Они хотя бы сыты и не мерзнут.

Блондинка на секунду замолчала, но ее улыбка не погасла, лишь стала чуть мягче, словно она жалела меня. Это выбесило меня окончательно. Я уже открыл рот, чтобы послать их к демонам вместе с их золотом, как вдруг краем глаза заметил движение под столом.

Вторая девушка. Та, рыжая.

Она все еще не смотрела на меня. Одной рукой она держала кусок черствого хлеба — сухую корку, которой можно было гвозди забивать, — и медленно жевала его. А второй рукой, спрятанной под полой плаща, она скармливала сочный кусок мяса тому самому шелудивому псу.

Пес, скуля от восторга, слизывал жир с ее тонких пальцев.

Моя злость, искавшая выхода, нашла новую цель. Это было так… неправильно. Так расточительно. В мире, где люди грызли глотки за крошку еды, она скормила мясо ходячей заразе.

— Эй, ты! — рявкнул я, поворачиваясь к ней. — Ты что творишь? Зачем ты тратишь мясо на эту падаль?

Блондинка попыталась вмешаться, но я отмахнулся от нее.

— Эта псина сдохнет к утру! — продолжил я, чувствуя, как внутри закипает та самая старая детская обида на несправедливость мира. — У нее лишай и, скорее всего, глисты размером с мою руку. Ты выкидываешь еду в мусор, пока сама давишься сухарями!

Рыжая замерла. Пес, испугавшись моего голоса, заскулил и вжался в ее ноги.

Медленно, очень медленно она повернула голову. Капюшон слегка сполз, открывая лицо, и я осекся на полуслове.

Я ожидал увидеть еще одну глупую улыбку. Или страх. Или надменность аристократки, которую уличили в глупости.

Но я увидел глаза.

Они были не зелеными, как у ее подруги, и не пустыми, как у большинства местных. Они были… темными, глубокими, как колодец, в который смотришь ночью и видишь отражение звезд. В них плескалась такая бездонная затаенная печаль, смешанная с теплом, меня словно окатило водой.

Она смотрела на меня не как на грязного наемника. Она смотрела так, будто знала обо мне все. Каждый мой шрам, каждую голодную ночь, каждую ошибку.

— Может, и сдохнет, — тихо произнесла она. Тихий хриплый голос звучал как-то странно мелодично. Он прорезал шум таверны, заставляя меня замолчать. — Но он умрет сытым. И зная, что кому-то был небезразличен, что кто-то хотел ему помочь, но не успел…

Слова ударили меня под дых сильнее, чем любой кулак.

«Боги помогут, сынок… Они слышат…»

Картинка умирающей матери вспыхнула перед глазами так ярко, что мне пришлось моргнуть. Мать тоже отдавала последнее, не собаке — Богам. Но итог оказался предрешен. Мора-Смерть все-таки забрала ее, так как Витус посчитал ее недостойной жизни, а Рина решила, что в этом доме очаг все-таки должен погаснуть.

Эта девчонка говорила про пса, но я слышал другое. Она говорила на языке, который я забыл. На языке, который я ненавидел, потому что он причинял боль и не решал проблем. Это была логика самоубийц. Логика тех, кто умирает первыми.

— Дура, — выдохнул я, но в мой голос закралась растерянность. Мне захотелось нагрубить ей, ударить словом побольнее, чтобы закрыться, чтобы не чувствовать этого странного укола в груди. — Ты такая же дура, как и твоя подруга. На Белых озерах твое милосердие сожрут вместе с твоими костями.

— Возможно, — она слабо улыбнулась, и от этой улыбки у меня по спине пробежали мурашки. — Но пока я жива, я буду решать, кого кормить и кому дарить тепло.

Она отвернулась и снова протянула руку псу.

Я стоял, чувствуя себя полным идиотом с мечом на поясе против девчонки с коркой хлеба. Блаженные, ну точно блаженные…

— Пятьдесят золотых, — резко сказал я, глядя поверх ее рыжей макушки на блондинку. Цену я заломил такую, за которую можно было купить саму таверну вместе с Грумом. — Половина сейчас.

Блондинка просияла так, словно я предложил им бесплатно покататься на заморском пони, что недавно издох в деревне из-за холода.

— Договорились! — она полезла в кошель, звякнув монетами. — Меня зовут Крис! А это…

— Мне плевать, как вас зовут, — оборвал я, чувствуя, как тяжелый кошель падает мне в ладонь. — Выходим на рассвете. И молитесь своим богам или кто там вас покрывает, чтобы я не передумал.

Я развернулся и пошел прочь, спиной чувствуя тяжелый взгляд серьезных глаз.

— Чак… — едва слышно донеслось мне вслед.

Я споткнулся, но не обернулся. Я не называл им своего имени.

Глава 2. Все находил и всегда терял

Москва, Эра Культа Витуса

Мои перерождения всегда происходили внезапно. Иногда я доживал до старости, а иногда — просто ложился спать и обнаруживал себя в новом теле. Как правило, меня закидывало в тела мужчин, что были на грани жизни и смерти. Еще ни разу мне не удавалось оказаться в теле младенца и прожить жизнь с самого начала. Всегда были разные типы юнцов, что только достигли второго десятка и по глупости нарвались на проблемы.

Не то, чтобы я очень хотел прожить весь жизненный цикл, но мне было бы интересно родиться у каких-нибудь миллионеров и использовать все наследство на поиски Эми и восстановления равновесия. Хотя кого я обманываю?.. Я просто хотел попробовать, каково это — не задумываться о деньгах и купаться в родительской любви. Но даже здесь Боги мне отказали. Я всегда был где-то посередине между бедностью и средним классом. Поэтому примерно десять лет своей жизни я тратил на поиски заработка, чтобы хоть как-то справиться со своей клятвой.

Иногда удавалось уложиться в пятилетку, а иногда — десять лет превращались в пятнадцать. Все зависело от экономического уровня, моих прошлых сбережений, что я старался прятать в виде золота по стране, но иногда кто-то находил его раньше меня, и мне приходилось начинать заново. В этой жизни я смог пробиться в литературе, и даже без помощи Музы, что спасла меня в шестнадцатом веке, познакомив с Шекспиром. Но теперь на нее рассчитывать не приходилось.

Мы остановились на обочине. Я ненавидел спальные районы. Если Ад — это раскаленная сковорода, то окраины Москвы в ноябре — это медленная пытка ледяной слякотью и безысходностью. Почему Эми не могла жить где-то в центре? Почему ее всегда заносило в самые грустные районы любых стран?.. Шутка Старших над тем, что она, Богиня Сострадания, видит муки этих людей и не может помочь?

Мы сидели в черном и залепленном грязью внедорожнике, что Лило обещал помыть еще месяц назад. Дворники лениво размазывали грязь по лобовому стеклу, создавая гипнотический ритм, под который можно было легко провалиться в сон. Но спать нам было категорически нельзя.

Я смотрел на дома напротив. Двадцать пять этажей бетона, стекла и вонючего пластика. Сотни светящихся окон-ячеек, слепленных друг с другом, как соты в улье безумных пчел. Меланхоличных пчел, что не хотят вырваться к свету и просто живут, как привыкли.

— Идеальная ферма, — пробормотал я, не разжимая губ, в которых тлела сигарета. 3— Старшие Боги называют это цивилизацией, а я вижу загоны для скота. Люди живут друг у друга на головах, слышат, как соседи чихают за стенкой, но при этом одиноки, как никогда.

Лило, сидевший на пассажирском сиденье, перестал жевать тягучий мармелад и посмотрел в окно. В свете фонаря его лицо казалось необычно серьезным, лишенным привычной дурашливости.

— Это шведский стол, Чак, — тихо сказал он. — Посмотри на тени между подъездами. Видишь?

Я прищурился, переключаясь на истинное зрение. Мир посерел, и в углах двора, там, где не доставал свет ртутных ламп, зашевелилась вязкая, всепоглощающая тьма.

— Их стало больше, — констатировал я. — Раньше, чтобы породить Демона Раздора нужна была кровная месть или хотя бы пьяная поножовщина. А теперь?

— А теперь достаточно, чтобы кто-то занял чужое парковочное место. Богиня домашнего очага давно сама не в завидном положении, — закончил за меня Лило, выдавливая улыбку. — Или написал гадость в комментариях. Эмоции людей стали мельче, Чак. Они как этот дождь — моросят, но не прекращаются. Раздражение, зависть, мелкая злоба… Это белый шум, в котором все они тонут…

Я кивнул, стряхивая пепел в приоткрытое окно. Он был прав как никогда. В Средневековье враг был понятен. Демон Гнева был огромным, огненным и опасным. Его можно было проткнуть мечом или просто помолиться Богине Терпения. Ора легко пресекала такие склоки. Но теперь ее сил не осталось, чтобы вмешаться. Да и тем, кого захватил гнев, это не требовалось. Они выпускали внутреннюю истерию на форумах, вымещали злость на близких и случайных прохожих.

— Витусу это выгодно, — сплюнул я. — Богу Эволюции плевать на души. Ему нужны тела. Крепкие, работающие, размножающиеся тела. А то, что эти тела внутри выедены тревогой и унынием — это, по мнению Логоса, «побочный эффект прогресса».

— Они просто перестали бороться, — вздохнул Лило, откидываясь на подголовник. — Люди привыкли жить с паразитами. Вон, смотри. Пятый этаж, окно слева.

Я поднял взгляд. В окне ругалась пара. Я не слышал слов, но видел, как на плечах мужчины сидит жирная, пульсирующая тварь — зародыш истинного гнева. Она впилась когтями ему в шею, впрыскивая яд, и мужчина орал на женщину, размахивая руками. А за спиной женщины пряталась тощая, длинная тень Злобы, нашептывая ей слова, которые ранили больнее ножа. Вместо Бога Прощения теперь правили обида и злость, что регулярно напоминали о прошлых ошибках.

— Они думают, что просто устали, — сказал я, чувствуя, как сжимаются кулаки. — Они не знают, что их «усталость» имеет зубы и когти.

— И именно поэтому вытащить Эми будет сложнее, чем двести лет назад, — подытожил Лило. — Раньше ее Свет был маяком, который разгонял тьму. А сейчас? В этом смоге ее свет просто привлечет всех голодных тварей района. Как мотылька к огню.

— Значит, мы будем отстреливать тварей, — я проверил пистолет в кобуре под курткой. Обычные пули, конечно, бесполезны, но эти были отлиты из переплавленных церковных колоколов прошлой эпохи. Логос не одобрил бы такую антинаучную ересь, но мне плевать. — Она идет?

Лило глянул на экран смартфона, где светилась карта с точкой геолокации.

— Маршрутка подъехала две минуты назад. Сейчас выйдет из-за угла.

Я выпрямился, чувствуя, как напрягаются мышцы. Охота началась. Только в этот раз дичью был не монстр, а та, ради которой я готов был сжечь этот «человейник» дотла.

— Приготовься, — скомандовал я, вглядываясь в серые силуэты прохожих. — Если она действительно вложила силу в тот рисунок, она сейчас светится для Искаженных как новогодняя елка. Нас могут атаковать в любой момент, а Беллум сейчас не на нашей стороне…

Я не знал, как поведут себя ее воспоминания в этот раз. Каждый раз, когда я находил ее в огромной вселенной, она всегда оказывалась не той, кого я когда-то знал. Она словно зеркалила меня прошлого, и убедить ее в том, что она не просто человек, что живет по законам четырех идиотов из небесной канцелярии, было не так просто. А стоило ее сущности, ее естеству хотя бы немного выплыть на поверхность, как происходила какая-нибудь дрянь, что ломало все мои старания.

Из-за угла, скрипя тормозами так, будто сама машина стонала от боли, выползла грязно-желтая маршрутка. Двери с шипением разъехались, выплевывая в ноябрьскую слякоть порцию людей. Меня всегда поражало, как много людей подхватывает демонов именно в маршрутках. Словно частички стекловаты, негативные эмоции прилипали к людям, заставляя тех тащить все это на себе. До тех пор, пока они не просочатся в самые сердца, заморозив их навсегда. И кто бы мог подумать, что все из-за сонного кондуктора, пробок на дорогах или приоткрытой форточки?..

— Вот она, — тихо сказал Лило, переставая жевать.

Я подался вперед, впиваясь взглядом в фигуру, спускающуюся по ступенькам. Если бы я не знал ее ауру, этот уникальный отпечаток души, который не меняется веками, я бы прошел мимо. Я бы никогда не узнал в этой сутулой женщине, закутанной в бесформенный серый пуховик, ту, что когда-то сияла ярче солнца. Ее рыжие волосы все так же блестели в свете фонарей, а редкие снежинки мгновенно таяли на локонах, словно только они и светились изнутри.

Я не знал, как она перерождалась. Но, если верить тем отрывкам из прошлых жизней, она проживала весь естественный цикл. Или просто помнила, что с ней происходило на протяжении существования, потому что ее участь даже жизнью назвать было нельзя.

Эми поправила лямку тяжелого рюкзака, перехватила поудобнее два пластиковых пакета и шагнула прямо в лужу, даже не пытаясь ее обойти. Ей было все равно. В ушах торчали большие накладные наушники — надежный щит, чтобы отгородиться от шума этого города и, возможно, собственных мыслей.

Я снова включил истинное зрение, и сердце пропустило болезненный удар. Раньше ее окружал золотой ореол — теплый, живой, к которому хотелось тянуть руки. Сейчас ее аура напоминала старую, потрескавшуюся штукатурку на заброшенном доме. Серую, ледяную, покрытую слоем городской пыли.

А к шее, уютно устроившись в воротнике пуховика, присосался демон Равнодушия. Ну конечно, как и всегда. Богиня Сострадания таскала на себе равнодушие, холод, и ей было плевать на все.

Четверка наверху явно на постоянной основе обкатывала только один сценарий. Вот что бывает, когда загоняешь Музу в депрессию.

Мелкая, похожая на полупрозрачную пиявку тень пульсировала в такт ее шагам. Она не кусала, нет. Она просто шептала прямо в основание черепа. Я, благодаря дару, почти слышал этот липкий шелест: «Не смотри по сторонам. Иди домой. Тебе никто не нужен. Ты не хочешь никому помогать. Просто отвернись и займись только собой…»

И Эми ей повиновалась. Она лишь ускорила шаг, опустив голову.

У входа в подъезд, спрятавшись под козырьком от снега, сидел грязный старик с трясущимися руками. В моей памяти предательски вспыхнула сцена в таверне: Эми, отдающая кусок мяса больной собаке, ее теплый взгляд, ее слова: «Он умрет сытым».

Старик протянул к ней ладонь, видимо, просил мелочи на еду или на опохмел. Я вцепился в руль обеими руками, пытаясь не закричать. Ну же, Эми. Вспомни. Вспомни, кто ты. Ты не можешь пройти мимо.

А она даже не замедлила шаг. Она просто сделала музыку в наушниках громче — я увидел это по тому, как дернулась ее рука к телефону — и отвела взгляд в сторону, делая вид, что старика не существует.

Паразит на ее шее довольно раздулся, наливаясь темной силой. Он проглотил ее подавленное желание помочь, как лакомство, и стал чуть больше.

— Может, она просто не заметила? — Лило чуть сжался, ощущая мое тяжелое дыхание.

— Да, конечно… Сто сорок один раз не заметила, — прохрипел я, чувствуя, как ногти впиваются в руль до скрипа. — Ей плевать. Наша Эми опять где-то глубоко, как в…

— В пучине равнодушия, — перебил меня Лило. — Да не парься, теперь у нас хотя бы есть способ вернуть ей воспоминания и ее саму. Она же нарисовала незабудку!

— Тебе до Крис далеко…

— Да, не стать мне Богиней Надежды… — протянул Лило и тут же схватил меня за плечо. — Смотри на ее рюкзак!

Ее рюкзак слабо мерцал, словно вокруг Эми пошла рябь. Из рюкзака, сквозь плотную ткань и слои усталости, пробивалась часть ее божественной сущности. Искры кружили вокруг, формируя пятилистный цветок, что светился голубоватым. Я моргнул, а Лило присвистнул. Такое мы видели первый раз.

Фонарь над ее головой мигнул, издал противный гудящий звук и погас.

Для обычного человека ничего не произошло. Но для Эми это стало последней каплей. Я увидел, как Паразит Равнодушия на ее шее вдруг раздулся, превратившись из маленького зверька в жирного, черного удава. Импульс света от незабудки не отпугнул его, а наоборот — взбесил. Тварь впилась в ее шею, впрыскивая очередную концентрированную дозу безнадежности.

У аодъезда Эми остановилась. Ее плечи внезапно поникли еще сильнее, словно на них рухнул козырек. Пальцы разжались, и пакеты выпали из рук в грязное месиво на тротуаре. Ярко-оранжевые мандарины покатились по поверхности, как маленькие искорки, что пытались убежать от темной бездны.

Она не попыталась их поднять. Она просто стояла и смотрела вниз, и я знал, что она чувствует. Ее пронизывал не страх, а тотальное опустошение. Она наверняка думает о том, что нет смысла поднимать эти мандарины, нет смысла идти домой. Нет смысла делать еще хоть один вдох и просто существовать.

— Ей плохо, — Лило дернулся, но я уже открывал дверь.

— Сиди здесь, — бросил я. — Не пугай ее своей клоунадой.

Я вышел из машины в ледяной ноябрьский дождь, что мешался со снегом. Холод тут же попытался забраться под куртку, но я не ощущал его сейчас. Я видел только ее. Одинокую фигурку посреди двора, которую пожирала собственная тень.

Я спокойно шел, вспоминая все то, чем меня учили все эти жизни. И то, до чего я додумался сам. Если сильно-сильно захотеть и что-то сделать, то все может получиться... Я сосредоточился на одном желании, что дрожало внутри меня, — согреть, прогнать эту дрянь, что душит ее.

Паразит на ее шее зашипел, хоть никто его и не слышал, но этот звук оглушил меня. Проклятый дар позволял мне ощущать эмоции этих тварей сильнее, чем мне хотелось бы. Он почувствовал угрозу, почувствовал древнюю, тяжелую силу, которая не терпела такой мерзости.

Я подошел вплотную к Эми, а она даже не подняла головы. Она дрожала, обхватив себя руками, ее губы беззвучно шевелились. Паническая атака смешалась с магическим прессингом, лишая ее воздуха.

— У вас выпало…

Я сам удивился, как странно нежно-мягко прозвучал мой голос для этого отвратительного спального района, где тебя скорей пырнут в бок ножом, чем помогут. Эми дернулась, но не убежала. Она словно видела мир иначе. Ярче. Живее. Как курильщик, что бросил сигарету и спустя несколько месяцев ощутил настоящий вкус еды.

В ее глазах стояли слезы. Взгляд хоть и казался загнанным, мутным, расфокусированным, но он был живым.

— Я… — она хватала ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. — Я не… мне надо…

Она шарахнулась назад, ожидая удара, окрика или грубости — всего того, к чему приучил ее этот город, это время и эта бесчеловечность. В ее отчаянии в глазах я узнавал себя маленького, что так же стоял посреди забытой всеми Богами деревни, который не знал, что ему делать дальше. Эми сейчас стала мной, тем мной, что боялся и плакал от всемирного равнодушния сто сорок две жизни назад. Паразит сжался, готовясь к последнему укусу, чтобы окончательно сломать ее волю.

Я не дал ему шанса. Я просто протянул ей руку. Ладонью вверх. Жест, который не угрожает. Жест, который предлагает опору и показывает, что я не хочу ей навредить.

— Все в порядке, — произнес я, глядя ей прямо в глаза, вкладывая в эти слова всю свою уверенность. — Вдохни.

И в этот момент моя воля ударила по тени. Поначалу, когда Боги младшего круга одаривали меня дарами в прошлых жизнях, я мог поразить молнией, создать пару спецэффектов или устроить целый вихрь из искр, но потом я научился помогать незаметно. Я начал использовать свои собственные эмоции, те качества, что когда-то привила мне Эми. Например, абсолютная, несокрушимая уверенность в том, что женщину трогать нельзя. Обычная вера в свою силу иногда творит чудеса.

Паразит взвизгнул и, превратившись в струйку синего дыма, растворился, отцепившись от своей жертвы.

Эми быстро заморгала и я увидел, как меняется ее лицо. Только что она тонула в ледяной воде, а теперь… Она замерла, глядя на мою руку. Потом на меня. В ее глазах мелькнуло инстинктивное, животное чувство безопасности. Словно она всю жизнь мерзла на ветру и вдруг зашла в теплый дом, где пахнет хлебом и уютом, где она раньше чувствовала себя на своем месте.

Она перестала дрожать, а с ее плеч словно свалился невидимый груз. Она сделала глубокий вдох, наверное, первый за этот вечер, что не заставил ее чувствовать тяжесть в груди.

— Я вас знаю? — прищурилась она.

Она не убегала. Теперь в ней жила только усталость. Ее душа тянулась ко мне, даже если разум кричал об опасности.

Я чуть не ляпнул: «Тот, кто искал тебя сто сорок три жизни». Вместо этого я наклонился и поднял мандарин, стряхнув с его яркой шкурки налипший снег.

— Чак Фишер, — чуть склонил голову я. — И я очень надеюсь, что вы выслушаете меня, потому что мы с моим другом, — я кивнул на машину, где Лило уже нетерпеливо махал рукой, — проделали долгий путь, чтобы найти именно вас.

Эми растерянно взяла мандарин. Наши пальцы на секунду соприкоснулись. Нас обоих ударило током. Не статикой от синтетического пуховика, а тем самым разрядом, от которого в прошлом загорались звезды и пресловутые бабочки устраивали шабаши в животе.

Она резко отдернула руку, прижимая мандарин к груди, но не отошла. Она смотрела на меня, нахмурившись, пытаясь понять, почему ей вдруг стало так… спокойно.

— Вы маньяк? — спросила она прямо, прищурившись.

— Хуже, — усмехнулся я той самой полуулыбкой, которую она когда-то любила больше всего на свете. — Я писатель. И у меня к вам деловое предложение, от которого вы, к сожалению, не сможете отказаться.

Летопись вторая. Только мы с Богиней по полю идем

Окрестности «Забывки»

Год серых облаков по календарю Моры

Стоя утром на перекрестке, я ощущал себя идиотом. Рассвет, как всегда, оказался паршивым. Серое, липкое марево пробивалось сквозь тучи и напоминало остатки остывшей овсянки, что подавал Грум постояльцам, что все-таки рискнули заказать завтрак. Я дожевал полоску сушеного мяса и вгляделся в скрытые туманом ворота, что вели из деревни «Забывка». Сырость и холод проникали под одежду, а девушки так и не появились.

Погода не та или они все-таки передумали? Но залог я получил, поэтому мне оставалось только ждать. Туман висел над землей, обещая не то дождь, не то промозглую сырость до самой весны. Самая та погодка, чтобы завалиться в таверну получше и греть свои чресла у очага…

Но две блаженные все-таки появились на горизонте. Блондинка, Крис, кажется, тащила на себе сумку, а рядом с рыжей семенил ослик, больше напоминающий откормленную клячу, что в жизни не покидала стойла. Я закатил глаза и дернул рукой в знак приветствия.

— О, Чак уже здесь! — крикнула блондинка. — Эми, а я же тебе говорила, что он нас не кинет! Вот, ждет нас на заре, небось поднялся с петухами!

— Крис, конечно, он здесь, — девчонка погладила жирную клячу. — Мы столько золота ему дали, что могли бы целую деревню отстроить, так что…

— Вы вообще понимаете, что я вас слышу? — ощетинился я. — И, насколько я помню, я не говорил, как меня кличут.

— Нам про тебя Грум рассказал, — отмахнулась Крис, тепло улыбаясь и поправляя сумку. — Самый умелый проводник на деревне, еще и боец! Так что мы под защитой и в надежных руках…

Я чуть не хмыкнул, но вовремя промолчал. Конечно, Грум им такого рассказал, лишь бы спровадить меня подальше, а то мое терпение, слава Богине Оре, демон бы ее побрал, было не бесконечным, а его шабашки становились все дешевле и опаснее.

Крис размяла плечи, перенося вес своей ноши на другое плечо. Толстый ослик издал непонятный звук, и, как мне показалось, я его правильно понял:

— Ты бы свою поклажу на него перенесла, а то он от ожирения подохнет, коленки-то маленькие…

— Он только проснулся! — Рыжая сверкнула глазами. — Пусть немного разгонит кровоток, а потом уже и на помощь Крис придет…

— Но это же осел!

— Чак, Эми знает, что делает… Да и Ивон тащил нас с самого Верхнего Залива, так что он заслужил немного отдыха.

Эми, точно! Так звали рыжую, что напоминала мне сбежавшую служительницу богадельни на Севере. Там с таким же обожанием смотрели на сумасшедших…

— Не отставать! — рявкнул я, поправляя сумку. — Нам с вами идти далеко, а путь тяжелый, так что, если не хотите свалиться на закате, лучше отдайте уже сумки ишаку…

Крис хихикнула, но моего поручения не выполнила. Мы двинулись в путь. Я намеренно свернул при первой возможности с протоптанного тракта на старую охотничью тропу, что использовали местные охотники. «Зубастая» тропа оказалась покрыта грязью, а кустарники — колючками. Вместо ровной тропинки нас встретили корни вековых деревьев, что вылезли на поверхность с единственной целью: переломать путнику пару-тройку костей.

Мой план был простым: измотать этих «леди» за пару часов, напугать до икоты первыми же тенями, а когда они, хныча и размазывая сопли по розовеньким щечкам, попросятся назад — с чистой совестью оставить задаток себе. За «услуги проводника и потраченное время».

Ветка орешника, которую я неудачно отогнул, хлестнула меня по лицу, оставив на щеке жгучую полосу. Я сдавленно выругался, сплюнул в жухлую листву и с мстительным удовольствием шагнул в лужу, которая выглядела как безобидная грязь, но на деле должна была засосать сапог по щиколотку.

Чавк. Жмышь. Хлюп.

Жижа жадно вцепилась в ногу, обдавая холодом даже через плотную кожу. Я дернул ногой, едва не оставив обувку в этом болоте.

— Ну что, леди, — прохрипел я, оборачиваясь с гадкой ухмылкой, ожидая увидеть перепачканные подолы и слезы отчаяния. — Добро пожаловать в реальный ми…

Слова застряли в глотке.

Крис шла за мной. Нет, она не шла. Она, демоны ее дери, парила.

Там, где я только что чуть не переломал ноги, она ступала легко, словно по вымощенной кирпичом аллее. Та самая ветка орешника, что секунду назад пыталась выбить мне глаз, теперь зацепилась за мой же плащ, изогнувшись дугой и открывая блондинке идеально широкий проход.

Грязь? На подоле ее платья не виднелось ни пятнышка. Даже чертов осел Ивон, который должен был увязнуть брюхом в этой трясине, перебирал копытцами с грацией горной козы, умудряясь на ходу жевать какой-то чертополох.

— Чудесное утро, правда, Чак? — прощебетала Крис, а ее глаза сияли так, будто мы шли не через бурелом, а по королевскому саду. — Воздух такой… терпкий! Не то что в таверне у Грума! Ой!

Она резко остановилась. Я уже приготовился читать им нотации о том, что не стоило им переться к Белым Озерам:

— Ну наконец-то… Наступила в дерьмо? Подвернула лодыжку?

Крис наклонилась, сунула руку в самую гущу гнилой листвы и выпрямилась. На ее ладони, сверкая в тусклом утреннем свете, лежал золотой. Целый золотой, за который я вчера был готов грызть глотки.

— Смотри, Чак! Монетка! — она радостно помахала находкой. — Кто-то потерял! Наверное, это к удаче, да? Ивон, смотри, мы богаты! Фарт так освещает нам путь и дарует нам приятный случай! Этот Бог-интриган к нам благосклонен…

Я скрипнул зубами так, что челюсть свело. Я ходил этой дорогой дюжину раз. Я терял здесь ножи, терпение и кровь, а зарабатывал лишь седые волосы. А эта пигалица находит золото в грязи?

— Это не к удаче, — процедил я, разворачиваясь, чтобы не видеть ее сияющей физиономии. — Это к тому, что дуракам везет. Двигаем дальше. Где твоя подруга?

Я окинул взглядом тропу позади Крис и осла, что смачно загоготал, взглянув на меня. Но Эми не было видно…

— Эми! — гаркнул я, чувствуя, как раздражение перерастает в бешенство. — Какого демона?!

Рыжая обнаружилась метрах в двадцати позади. Она сидела на корточках возле старого, прогнившего пня, полностью игнорируя тот факт, что подол ее плаща лежит в луже.

Я быстрым шагом, больше похожим на топот разъяренного медведя, вернулся к ней.

— Ты оглохла? Или решила устроить привал через полчаса после выхода? Вставай!

Эми даже не вздрогнула. Она что-то шептала, низко склонив голову к земле. Я подошел ближе и увидел причину задержки.

В старом браконьерском силке, ржавой проволокой впившимся в лапу, бился заяц. Облезлый, тощий комок меха, обычный лесной ужин, который даже не стоил того, чтобы тратить на него стрелу. Если не найдут охотники, то он даже не увидит рассвета, его просто съест какой-нибудь волк. Или крестьянская семья. А мех пойдет на шапки.

Эми осторожно, едва касаясь пальцами, разжимала проволоку. Ее губы шевелились, но я не слышал молитвы. Она не молилась. Она… уговаривала.

— Тише, маленький… Сейчас… Боль уйдет… — ее голос звучал глухо и обдавал странной вибрацией.

Заяц, который должен был визжать от страха и рваться, ломая кости, вдруг затих, доверчиво уткнувшись носом в ее ладонь.

Спустя пару мгновений петля ослабла. Зверек не убежал сразу, он лизнул ее пальцы, грязные, в земле и сукровице, и только потом шмыгнул в кусты.

Эми медленно поднялась. На ее лице было странное выражение — смесь облегчения и дикой усталости, будто она сама только что выбралась из капкана.

— Ты издеваешься надо мной? — тихо спросил я, чувствуя, как закипает кровь. — Мы идем через проклятый лес. Здесь каждое дерево хочет нас убить. А ты останавливаешься, чтобы спасти… чей-то ужин?

Она подняла на меня свои темные бездонные глаза, в которых не было ни капли страха передо мной.

— Ему было больно, Чак.

— Всем больно! — рявкнул я, и вороны с карканьем сорвались с веток над нашими головами. — Только отпустив его, дети охотника сегодня на ужин будут есть собственные слезы, а этот заяц отправится в желудок зажравшегося волка! Мы не освобождаем чужую добычу, тем более в лесу!

— Но он боялся…

— И тебе следует! Шевели ногами, или я оставлю тебя здесь кормить волков. Уж они-то оценят твое сострадание!

Я резко развернулся и зашагал прочь, яростно ломая ни в чем не повинные кусты папоротника.

— Идем! — бросил я через плечо. — И если я увижу, что ты помогаешь бабочкам с оторванными крыльями или шмелям, что застряли в цветах, я сам тебя в капкан засуну!

Сзади послышался легкий, звенящий смешок Крис и цокот копыт Ивона. Они шли за мной. Одна — превращая грязь в золото, вторая — оплакивая каждого червяка.

«Я их не доведу», — тоскливо подумал я, вытирая пот со лба. — «Я придушу их сам еще до заката».

Когда солнце встало в зените, пробив серую пелену облаков, нам удалось добраться до оврага, что находился на границе леса. Я намеренно игнорировал своих подопечных, что о чем-то тихо переговаривались, не затыкаясь. Они болтали о Богах, о людях, о каких-то важных всемирных миссиях, о которых, как мне казалось, простым смертнымх в жизни не захотелось бы размышлять. Ну не наше это дело — обдумывать, как устроен пантеон Богов и что нужно сотворить, чтобы Младшим попасть к Старшим.

Солнечные лучи начали припекать макушку, а стоило нам выйти из леса, где и так было влажно и душно, нас облепили комары размером с Ивона. Казалось, противные мошки решили устроить соревнование с девушками, кто быстрее выпьет из меня всю кровь…

Я шел первым, сбивая мошкару и поминутно оглядываясь. Крис, что удивительно, даже не запыхалась, шла, напевая какую-то дурацкую песенку про ручейки и солнышко, и, клянусь своей пустой кишкой, комары облетали ее стороной. Наверное, предпочитали не связываться со слишком довольной для этого хмурого пейзажа бабонькой. Эми плелась в хвосте, время от времени скармливая Ивону пучки травы, которую срывала на ходу. Осел, кажется, считал ее своей матерью.

— Чак, а долго еще? — в сотый раз спросила Крис. — У меня такое хорошее предчувствие! Мне кажется, за тем поворотом нас ждет что-то особенное!

— За тем поворотом нас ждет куча навоза, если повезет, — огрызнулся я. — Или сломанная нога.

Но Крис оказалась права. Нас ждало «особенное».

Стоило нам выйти на небольшую поляну, где тропа сужалась между двумя валунами, как дорогу перегородило поваленное дерево. Слишком свежее, чтобы сломаться от старости, и слишком толстое, чтобы от ветра.

— Стой! — я резко вскинул руку, останавливая наш странный караван.

Но было поздно. Из кустов, с треском ломая ветки и смердя немытыми телами, вывалились пятеро. Те самые, о которых шептал Грум. Оборванные, с гнилыми зубами и глазами, в которых читалось только одно желание: отобрать, убить и пропить. Не хватало мне проблем по жизни, вот, держи еще! Боги явно надо мной издевались…

— О-па, — протянул, выходя вперед, здоровяк с ржавым тесаком. Его лицо пересекал шрам, а от запаха перегара можно было опьянеть за три шага. — Гляди-ка, парни! У нас гости! Еще и такие вкусные!

Я медленно, стараясь не делать резких движений, положил ладонь на рукоять меча. Пятеро парней не были для меня проблемой, но я страшился, что Крис и Эми вмешаются. А проще сражаться, когда никто не путается под ногами…

— Проходите мимо, — спокойно сказал я, показывая девушкам свободной рукой, что им стоит оставаться позади. — У нас нет ничего, кроме этого осла и чесотки.

— А мне кажется, у вас есть золото, — ухмыльнулся здоровяк, кивнув на сумку Крис. — И две сладкие цыпочки… Ты один с двумя не справишься, громила…

— Ой, здравствуйте! — Крис выглянула из-за моего плеча, лучезарно улыбаясь бандитам, как старым друзьям. — Вы, наверное, лесники? У вас такие… выразительные лица!

Бандиты переглянулись. Здоровяк хрюкнул от смеха. Я чуть не закатил глаза. Ну точно, умалишенные!

— Лесники, ага. А еще и пастухи, сыровары и девочки из борделя… Платите пошлину за проход, куколка. Одеждой и золотом.

— Чак, — шепнула Крис мне на ухо, — мне кажется, они не очень дружелюбные, но в глубине души…

— Заткнись, — прошипел я. — Бегите. Когда я крикну — бегите в лес и не оглядывайтесь.

— Но…

— Бегите, дуры!

Я выхватил меч. Сталь с пением покинула ножны: я не стал ждать, когда пятерка идиотов нападет на нас первыми. Неожиданность и Беллум, которому я молился по пьяне, стояли на моей стороне. Первый выпад — и острие вошло в плечо ближайшего оборванца, который слишком расслабился. Он взвыл, роняя дубину.

Началось.

— Вали его! — заорал главарь.

Они бросились скопом. Я ушел перекатом от удара тесаком, полоснул второго по ногам, но их было слишком много.

— Крис, назад! — заорал я, отбивая удар, нацеленный мне в шею.

Но эта ненормальная не побежала. Она стояла посреди поляны, прижимая руки к груди. Один из бандитов, тощий и жилистый, с кривой ухмылкой двинулся к ней, занося нож.

— Не трогай ее! — я рванулся было на помощь, но путь мне преградили двое.

Я видел это краем глаза, пока парировал удары. Бандит прыгнул на Крис. Я уже мысленно попрощался с ней, надеясь, что она умрет быстро. Нет ничего более милосердного, чем мгновенная смерть… Да и Мору лучше не заставлять ждать.

И тут случилось нечто.

Тощий наступил на корень, на обычный, торчащий из земли корень. Его нога поехала, он нелепо взмахнул руками, нож вылетел из пальцев, описал дугу в воздухе и… рукояткой, тяжелой железной блямбой, врезался прямо в лоб своему хозяину.

Бонк!

Звук был глухой и смешной, как в балагане. Бандит закатил глаза и рухнул к ногам Крис мешком с картошкой.

— Ой! — Крис прикрыла рот ладошкой. — Ты так неосторожен! Тебе стоит смотреть под ноги!

Я едва не пропустил удар в челюсть, засмотревшись на этот цирк.

— Да чтоб вас! — я рубанул наотмашь.

Но везение Крис на меня не распространялось. Здоровяк-главарь оказался опытным ублюдком. Он финтом обманул мою защиту и, пока я отбивался от его дружка, вогнал мне короткий кинжал в левый бок. Прямо под ребра, обжигая пронзительной болью. Мое дыхание перехватило, я зарычал, отшатнулся и, вложив всю оставшуюся злость, снес ему голову.

Бандиты, что все еще находились в сознании, увидев смерть вожака и валяющегося в отключке товарища, решили, что добыча того не стоит, и с визгом ломанулись в чащу.

Тишина навалилась на поляну, и лишь мое дыхание не позволяло звенеть в ушах от пустоты. Я стоял, опираясь на меч, и хватал ртом воздух. В боку пульсировало, по пальцам, прижатым к ране, текла горячая, липкая кровь.

— Чак! — голос Крис дрожал.

Я попытался выпрямиться, но ноги подогнулись. Я осел на землю, привалившись спиной к тому самому поваленному дереву. Краем глаза заметил, что бандиты подрубили кусок, соорудив нечто вроде ворот, что можно открыть и закрыть, если приложить нужную силу. Работа Бога Логоса с его знаниями… Я всегда знал, что знание — сила и опасность…

— Живы… — прохрипел я, глядя на них мутным взглядом. — Сказал же… бежать… Дуры…

Ко мне подошла Эми. Она выглядела непривычно собранной, а в ее глазах, что вчера показались мне черными, сейчас плескалась синева.

— Не подходи… — просипел я. — Заразу занесешь… Перевяжитесь… и валите…

— Замолчи, — тихо сказала она.

Она опустилась передо мной на колени. Ее руки дрожали, когда она потянулась к моей ране.

— Эми, нет! — воскликнула Крис, хватая ее за плечо. — Ты же знаешь, что будет! Не делай этого сейчас, ты слаба! Нам сначала нужно на Озера!

— Ему больно, Крис, — ответила рыжая, не отрывая от меня взгляда. — Он умирает.

— Я еще… не сдох… — попытался огрызнуться я, но вместо слов изо рта вырвался кровавый кашель.

— Он умирает, но с его раной он может протянуть дольше, чем ты думаешь, а вот ты… Ты свою силу на зайца пустила!

Эми отстранила руку подруги и положила ладони прямо на мою рану, поверх моих пальцев, заставляя меня прекратить зажимать ее. Я думал, она начнет читать молитвы или сыпать какую-то траву, как это делали лекари в деревне. Но, как правило, после их «помощи» оставалось только ползти в лес и умирать.

Вместо этого меня словно окунули в ледяной ручей.

Это было облегчение?.. Я почувствовал, как жгучая, режущая боль, терзающая мой бок, вдруг растворилась. Она уходила из меня, как вода в землю, когда стояла жара и почва не видела дождей несколько полных лун. Кровь прекратила литься потоком, и дышать стало легче.

Но в то же мгновение Эми закричала.

Сдавленный стон, будто ей самой только что воткнули нож под ребра. Ее спина выгнулась дугой, а на бледном лбу выступил крупный пот. Я увидел, как на ее сером платье, в районе левого бока, начало расплываться темное влажное пятно.

Она не лечила меня, а перетягивала мое ранение на себя.

Я в ярости оттолкнул ее.

— Ты что творишь, ведьма?! — прохрипел я, отползая.

Боль в моем боку перестала пульсировать и стала тупой, отдаленной. А Эми упала на руки Крис, хватая ртом воздух, ее лицо исказилось от муки.

— Дура… — прошептала Эми, глядя на меня затуманенным взором. — Живи, Чак. Ты нам еще пригодишься…

Я смотрел на нее, на Крис, которая прижимала подругу к себе, и на свой бок, где кровь уже засохла коркой. Там, где минуту назад рваная плоть кричала от боли, остался только бледный розоватый шрам, будто меня пырнули не сегодня, а лет десять назад. Я провел пальцем по коже. Гладкая. Даже не чешется. А рубашка с жилетом… Да демоны с ними! Что тут только что произошло?

— Какого хрена… — выдохнул я.

— Чак, нам надо идти, — голос Крис дрожал, но в нем прорезалась сталь. — С ней все будет в порядке, ей только нужен покой и тепло…

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение. Вид раны на теле Эми, то, как срослась моя кожа, не выходили из моей головы.

— Идти? — я зло рассмеялся, поднимаясь на ноги. Ноги держали крепко, никакой слабости не осталось. — Куда идти, леди? Мы посреди Волчьего оврага. Тут на десять верст только гнилые пни и…

Взгляд упал на трупы. Запах крови уже начал привлекать мух, а значит, скоро подтянутся волки или кое-кто пострашнее, если верить байкам про эти места.

— Ладно, — сплюнул я. — Грузи ее на осла. Живо.

Ивон, этот жирный маменькин сыночек, даже ухом не повел, когда мы взвалили на него Эми. Рыжая застонала сквозь зубы, когда я, стараясь быть аккуратным, устраивал ее поверх тюков. Хотя раньше я предпочитал добивать таких жертв, но… Меня же не добили.

— Если она свалится — я ее ловить не буду, — буркнул я, подхватывая поводья.

Мы шли молча. Я — сжимая меч так, что побелели костяшки, ожидая подвоха от каждого куста. Крис — поддерживая подругу и нашептывая ей какую-то ерунду про теплые одеяла и горячий суп.

Я искал место для ночлега. Но лес, казалось, оскалился. Везде было сыро, ветрено и неуютно.

— Чак, смотри! — вдруг воскликнула Крис, указывая куда-то в сторону густого ельника.

— Что там еще? Очередная монетка?

— Там пещера! Я чувствую, там сухо!

— Нет здесь пещер, — отрезал я. — Я знаю эти места как свои пять…

Я осекся. За еловыми лапами действительно темнел провал. Не пещера даже, а глубокий скальный навес, идеально укрытый от ветра и чужих глаз. Я мог поклясться на крови матери, что раньше его здесь не было. Сколько лет я живу и промышляю охотой, разбоем, собирательством в этих краях, но пещеры тут быть не может!

Но мои глаза не могли мне лгать. Пещера существовала не только в моем воспаленном воображении. Мы зашли внутрь. Сухо. На полу — слой мягкого песка. А в углу, словно кто-то специально сложил, горка сухого валежника.

— Невероятно, — пробормотал я. — Тебе бы в кости играть, блондинка. Разорила бы все таверны Большой Земли…

— У меня просто договорчик с Фартом… Я ему надежду, а он мне удачу.

Я поджал губы, не желая вступать в споры насчет того, как именно работают боги, а тем более Божество Удачи. Ему бы только свои фигурки маслом смазывать и монетки собирать, но сейчас у меня не было времени ругаться. Эми сильно побледнела, ее лоб горел, а зубы стучали так, словно местный пьяный бард решил ударять ложки друг о друга.

— Нужно промыть рану, — сказал я, доставая флягу с крепким самогоном, лучшее лекарство от всего, если верить Груму. — Держи ее. Будет жечь.

Мы сняли ее с осла и положили на пол. Ивон сразу двинулся к куче хвороста, но я отодвинул его назад одной левой. Нам из этого еще огонь разводить, а ишак за одну ночь с голода не помрет.

Я разорвал ткань платья на боку Эми. Зрелище было не для слабонервных, рана оказалась глубокой, уродливой. Точной копией той, что нанес мне бандит. Только на моей коже она выглядела так, словно ей суждено было там появиться, а на нежной плоти рыжей она казалась чем-то чужим, нереальным.

— Прости меня, Эми, — прошептал я, откупоривая флягу. — Сейчас будет больно.

Я плеснул спирт. Эми выгнулась дугой и закричала — страшно, хрипло, как раненый зверь. Крис прижала ее к земле, по ее щекам текли слезы.

— Тише, тише, моя хорошая, — шептала блондинка. — Надежда умирает последней, помнишь? Ты не умрешь. Я не позволю. Все будет хорошо…

Когда Эми наконец затихла, провалившись в беспамятство, я отошел к выходу из пещеры и закурил. Руки дрожали. Впервые за много лет. Табак, что толкал Грум, когда стражники не видели, противно жег легкие.

Крис вышла ко мне через минуту. Она вытерла слезы, но глаза ее горели странным, пугающим огнем. Словно кто-то выпустил адский огонь и придал ему зеленый оттенок.

— Кто вы? — спросил я, не оборачиваясь. — И не смей мне врать про паломниц. Обычные девки не исцеляют раны и не находят пещеры по щелчку пальцев.

Крис помолчала, глядя на закат. Тучи развеялись, и дышать стало легче. Ночь обещала быть теплой, так что мы вполне могли переночевать здесь. Крис повернулась ко мне, и ее глаза озорно блеснули:

— Мы те, кого ты проклинаешь каждый раз, когда тебе плохо, Чак, — тихо ответила она. — И те, кому ты забываешь сказать спасибо, когда выживаешь.

— Что ты…

— Мы — твоя работа. А ты — наша. Так что, раз ты жив благодаря ей… Разведи костер. Ночь будет холодной, не надейся зря, я такие чаяния не поощряю…

Глава 3. Мы в ответе за тех, кого наняли

Москва, Эра Культа Витуса

Стоя под ноябрьской слякотью в спальном районе Москвы, я в который раз убеждался, что ветер поздней осенью — это не погодное явление. Это, скорей, карательная операция природы и «Великой» четверки за все наши грехи, что они сами нам и привили. Ледяная крошка из снега, выхлопных газов и грязи секла лицо, забираясь под шарф и проникая к коже. Как и ветер, что залезал куда угодно, заставляя мерзнуть абсолютно все части тела.

Я пристально смотрел на Эми, что сейчас внимательно меня изучала, стараясь казаться меньше. Мой ответ «Хуже, я писатель» не вызвал эффекта, на который рассчитывал. Хотя, в этот раз реакция была лучше, чем в тот день, когда я сказал ей, что я ее избранник из прошлой жизни, что поклялся вернуть ее к жизни и хотел выпустить наружу ее Внутреннюю Богиню. Тогда я огреб, но не перестал пытаться. Псле двадцать третьей попытки я стал осторожнее в формулировках.

— Писатель? — переспросила она. — Отойдите, или я сейчас закричу.

— Эми, пожалуйста, послушайте, — я старался говорить мягко, но внутри меня все звенело от напряжения. — Я понимаю, как это выглядит. Ночь, пустой двор, два странных типа на грязном джипе… Но я не причиню вам зла.

— Все маньяки так говорят, — парировала она, но не закричала. Ей было слишком холодно, чтобы кричать. Паразит Равнодушия исчез, и теперь на нее навалилась вся тяжесть ее жизни.

Я понимал, что теряю шанс начать наше знакомство в этом мире с приятной ноты. Как бы не хотелось этого признавать, но Лило был прав. Я слишком часто торопился с нашей «первой» встречей, но ничего не мог с собой поделать. Я и так долго ждал.

Я сделал шаг назад, выставляя руки вперед, пытаясь показаться безоружным. Мне нужно было ее зацепить, а обычные слова здесь не сработают. В эру Витуса слова обесценились, стали информационным шумом. Нужно было что-то материальное, что зацепит ее и пробудит хоть какое-то подобие любопытства.

Я сунул руку во внутренний карман куртки. Эми дернулась, ожидая увидеть нож или баллончик, но я вытащил сложенный вчетверо лист бумаги, тот самый рисунок углем, сделанный ее рукой.

— Вы ведь приняли участие в конкурсе художников? Пару недель назад на онлайн-платформе «Золотой Шанс»?

Она нахмурилась, пытаясь вспомнить сквозь пелену усталости.

— Я… я отправляла что-то спьяну, — пробормотала она, и мне захотелось улыбнуться. Моя Богиня, даже под гнетом депрессии, пыталась бунтовать через творчество. — Но это была ошибка. Я не художник, я лишь думала, что Бог Удачи заметит меня и даст шанс, но… Я плоха в рисовании.

— Ошибаетесь, — я развернул рисунок и сунул ей под нос, рискуя тем, что мокрый снег испортит единственную улику. — Вот это. Вы нарисовали.

Ее взгляд упал на угольный набросок. Меч, рассекающий камень, и нежный цветок незабудки, обвивающий его. Ее глаза расширились, она узнала свою работу, но в то же время смотрела на нее как на чужую. Словно Эми не верила, что ее рука могла создать что-то настолько… живое.

— Откуда это у вас? — прошептала она.

— Я тот самый писатель, чью книгу вы должны были проиллюстрировать, — примирительно произнес я, глядя ей прямо в глаза. — Вы выиграли главный приз, Эми.

— Выиграла? — она моргнула, и на секунду маска серой усталости треснула.

«Приз» в этом районе звучало как заклинание, что призывало денежку. Но тут уже никто не верил в удачу и принимал участие в конкурсах только по старой памяти, по привычке.

— Да. Но дело не только в призе, — я понизил голос, добавляя в него нотки одержимости, свойственной творческим натурам. — Дело в мече, и вы нарисовали то, что я вижу в своих снах каждую ночь. И сделали это с точностью до деталей, зазубрин и эмоций, что я испытывал во снах… Мне нужно знать, откуда вы взяли этот образ.

Она смотрела на меня, и я видел, как в ней борются страх и странное, давно забытое любопытство.

И тут дверь джипа с грохотом распахнулась. Лило решил вмешаться, а я понял, что меня опять занесло. Богиня Терпения была бы мной недовольна, как и всегда.

— Да сколько можно морозить женщину, Чак?! У нее сейчас нос отвалится!

Из машины, подобно яркому взрыву на фабрике красок, вывалился Лило. Он подскочил к нам, игнорируя лужи, и сразу же нарушил личное пространство Эми, сунув ей в замерзшие руки картонный стаканчик.

— Держи! Латте! Двойные сливки, карамель, все дела! Правда, он уже остыл, пока этот гений слова подбирал метафоры, но там все еще тонна сахара! Чак имеет красиво выражаться только на бумаге, поэтому все переговоры обычно висят на мне!

Эми ошарашенно приняла стаканчик. Она была так сбита с толку этим напором, что даже забыла испугаться. От Лило, несмотря на его нелепый вид и дурацкую улыбку, исходило тепло. Не просто физическое тепло человека в куртке, от него веяло жаром, как от открытой печки в деревенском доме. Бог Радости заражал своей непосредственностью всех вокруг, но жутко подбешивал меня. За все круги перерождения я так и не научился игнорировать его, но теперь хотя бы не так открыто скрипел зубами.

— Кто… кто это? — спросила она, переводя взгляд с меня на это слишком довольное недоразумение.

— Мой агент, продюсер и главная заноза в заднице, — быстро сказал я, пока Лило не ляпнул что-нибудь про Богов. — Лило.

— Он самый! — Лило лучезарно улыбнулся, и я готов был поклясться, что фонарь над подъездом, который до этого не работал, вдруг мигнул и загорелся тусклым желтым сиянием. — Слушай, красавица, поехали. У нас в машине печка работает на полную, и я обещаю, что Чак не станет читать тебе свои стихи или вещать что-то несуразное…

— Но я не воровала его образ! Он обвинил меня в том, что я как-то украла его виденье, сны или еще какую-то чушь!

— Я такого не говорил, — начал было я, но Лило сжал мое запястье.

— Эти авторы… Иногда он путает реальность и свою книжонку, так что нам надо привести его в чувство крепким кофе! Мы отвезем тебя в мое кафе, подпишем бумаги насчет приза, и ты согреешься. Честное продюсерское!

Эми смотрела на нас. На меня: мрачного типа с рисунком, что она нарисовала по пьяне, и на Лило — сияющего идиота с холодным кофе. Мы выглядели подозрительно, нелепо и совершенно неуместно в этом дворе.

Но демон Безразличия отцепился от нее, так что… Ее пальцы, сжимающие стаканчик, побелели от холода. Она бросила короткий взгляд на темные окна своей квартиры, где ее ждали только тишина и неоплаченная квитанция за отопление.

— Если это розыгрыш, — ее голос дрогнул, — то у меня нет денег. И органов здоровых тоже нет, так что если вы с черного рынка, ищете здоровую печень для последователей Витуса…

— Нам нужны только ваши таланты, — я шагнул в сторону, открывая ей путь к машине, из салона которой веяло теплом и чем-то сладким, вроде ванили.

Она колебалась еще секунду. А потом, повинуясь древнему инстинкту всего живого — тянуться к теплу, сделала шаг вперед.

— Ладно, — вздохнула она. — Но если вы маньяки, знайте: у меня очень тяжелый рюкзак…

Мы уселись в машину, прячась от холода. Эми проигнорировала открытую дверь на переднее сиденье, что я заботливо придержал для нее. Она косо посмотрела на меня и залезла назад, что-то тихо бурча. Лило поймал мой озадаченный взгляд и, сделав реверанс, расположился на пассажирском месте. Я хлопнул дверью и сел за руль.

Внутри внедорожника царило тепло. Здесь пахло старой кожей, дешевыми сигаретами и чем-то удушливо-сладким от Лило. Если я мог простить сам себе никотиновый смог, то ароматы ванили от Бога Радости для меня были мукой. Вместе мы всегда создавали странный коктейль атмосферы и запахов — прокуренный кабинет циничного писателя и кондитерская лавка, в которую грузовиками завозят ароматизаторы.

Эми вжалась в заднее сиденье, все еще судорожно сжимая стаканчик с кофе обеими руками. Обычно я перекладывал обязанность по вождению машины на Лило, но сейчас мне нужно было отвлечься и дать Лило возможность расслабить Эми. Все-таки Бог Бога знает лучше, хоть одна из них и не помнит, кто она есть на самом деле.

— Пристегнись, красавица! — жизнерадостно объявил Лило, поворачиваясь к ней. — Мы взлетаем. Ну, в смысле, ползем в пробке, но с комфортом!

Машина мягко тронулась, и я плавно нажал на педаль газа. Лило предпочитал быструю и опасную езду, а я не хотел платить лишние штрафы в небесную казну, и так туда уходит слишком много.

Я видел в зеркало, как Эми начало трясти. Это был не тот озноб, что на улице, — так выглядел «отходняк». Тепло из кондиционера ударило ей в лицо, и кровь, наконец, побежала по онемевшим венам. Это всегда больно, возвращение чувствительности — это тысячи иголок, впивающихся в пальцы, нос, уши.

Точно так же, подумал я, глядя на ее побелевшее лицо, сейчас оттаивает и ее душа. Демон-пиявка Равнодушия годами работала как анестезия: она глушила боль, но вместе с ней забирала радость, страх и надежду. Но теперь анестезия прошла. И ей было больно просто жить. Все чувства обострились, а нервная система не успела подготовиться к «наслаждению».

— Печку потише? — спросил я, заметив, как она поморщилась.

— Нет, — быстро ответила она, стуча зубами. — Пусть жарит. Я… я не чувствовала пальцев с самого утра.

— Это у нас быстро, — подмигнул Лило, все-таки усиливая жар. — У нас в машине климат-контроль настроен на режим «Объятия бабушки».

Эми слабо улыбнулась уголком рта, но улыбка тут же погасла, стоило ей выглянуть в окно.

Мы выехали на проспект. Москва за стеклом сияла. В мире эпохи Витуса и Логоса не было места разбитым фонарям или ямам на дорогах. Асфальт был идеально ровным, черным и глянцевым, как крышка гроба. Разметка светилась в темноте. Небоскребы «Москва-Нити» пронзали низкие тучи фиолетовыми и синими лучами, напоминая гигантские шприцы, воткнутые в небо.

Все было стерильно, эффективно и пугающе правильно.

Я проследил за ее взглядом. Мы поравнялись с автобусом. Пассажиры внутри сидели ровными рядами, уставившись в телефоны. Никто не разговаривал. Никто не смотрел в окно. На их лицах застыло то самое выражение спокойной сосредоточенности, которое так любили в корпоративных брошюрах. «Синдром Куклы» в начальной стадии: они не были грустными, они просто были… выключенными. Экономный режим энергопотребления.

— Жутковато, да? — тихо спросил я.

Эми вздрогнула.

— О чем вы?

— О городе. Выглядит как макет. Слишком чисто, чтобы быть правдой.

— Там просто навели порядок, — машинально ответила она, повторяя, видимо, то, что слышала по новостям каждый день. Но потом добавила тише: — Но иногда мне кажется, что они убрали вместе с мусором и что-то еще.

— Душу? — подсказал Лило, указывая мне на обочину, где человек пытался перейти дорогу в неположенном месте.

— Шум, — поправила она. — Раньше город шумел по-другому. Люди смеялись, ругались, сигналили. А сейчас… все просто едут. Из точки А в точку Б, как по рельсам.

Мы проехали мимо огромного цифрового билборда клиники «Витус-Генезис». С экрана на нас смотрела идеальная семья: мужчина, женщина и ребенок. Все трое улыбались, но их глаза были пустыми, как у рыб. Слоган гласил: «Эмоции — это сбой. Мы настроим вашу гармонию».

Эми отвернулась от окна, словно эта реклама причинила ей физическую боль.

— Так что за книга? — спросила она, резко меняя тему. Ей нужно было заземлиться, уйти от мыслей о «неправильности» мира. — И сколько… сколько полагается за иллюстрацию?

Я встретился взглядом с Лило, и тот едва заметно кивнул: мол, не продешеви, но и не напугай.

— Это фэнтези, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал профессионально. — О мире, где боги живут среди людей, но забыли, кто они такие. А главный приз… Скажем так, его хватит, чтобы как минимум год не работать и не переживать о деньгах.

Глаза Эми расширились. В них мелькнуло недоверие, смешанное с отчаянной надеждой.

— Вы серьезно? За один рисунок?

— За серию, — поправил я. — Мне нужно больше. Мне нужно, чтобы вы нарисовали остальные сцены, по главам. Я хочу пробудить в читателях эмоции…

Она опустила взгляд на свои руки. Угольная пыль все еще чернела под ее ногтями — единственное напоминание о том, что она вообще-то умеет творить.

— Я не знаю, смогу ли я снова, — прошептала она. — Тот рисунок… я была не в себе. Мне казалось, что кто-то водит моей рукой.

— Это называется вдохновение, милая! — вклинился Лило. — Или Муза поцеловала в макушку, не бойся. В моем кафе самые вкусные кексы в городе, они стимулируют мозговую активность лучше любого нейро-импланта. Да и алтарь для Музы соорудим, она тоже падка на сладенькое…

— Богини Вдохновения? — Эми недовольно покачала головой. — Вы из этих? Староверов? Все знают, что самые младшие Боги давно канули в прошлое или как-там у вас, писателей, говорится.

— В лету, — усмехнулся я. — Мы не староверы, но считаем, что эти Боги все еще существуют…

— И бродят среди нас! — поддакнул Лило.

Машина нырнула в арку старого дома — одного из тех немногих, что еще не снесли ради постройки очередной стеклянной башни-муравейника. Здесь было темнее, но как-то уютнее.

— Приехали, — объявил Лило, глуша мотор. — Конечная станция «Смех сквозь слезы». Выход только через сугроб, пардон, коммунальщики сюда не добираются.

Я обернулся к Эми. Она выглядела чуть лучше. Тепло машины и надежда на деньги сделали свое дело — серый оттенок кожи сменился легким румянцем. Она все еще боялась нас, но этот страх был понятным, человеческим, не той могильной тоской, что владела ею полчаса назад.

— Выходим, — сказал я, открывая дверь. — И да, Эми…

— Что? — она напряглась, хватаясь за лямку рюкзака.

— Оставьте рюкзак. Я обещаю, мы его не украдем. Вам нужно освободить плечи. Для крыльев.

— Для чего? — переспросила она, глядя на меня как на умалишенного.

— Метафора, — быстро нашелся я, проклиная свой длинный язык. — Писательская метафора. Творчество окрыляет, все такое. Идемте. Кофе стынет, а долги сами себя не оплатят.

Пробираясь через завалы сугробов, мы добрались до тяжелой металлической двери, над которой мигала яркая вывеска, что смотрелась неуместно в старом дворике. Карикатурный клоун был моей гордостью. Лет пять назад я начинал свой писательский путь с подростковых книжек, надеясь вырастить новое поколение на добрых историях, но… Мне не удалось, ведь мир захватили смартфоны и социальные сети — у молодых просто не оставалось времени на книги.

Ступеньки вели вниз, в полуподвал. В мире Витуса все, что касалось души, было загнано под землю. Меня это всегда забавляло: сеть спортивных клубов, а под ними — бары, рестораны, что бьют по здоровому образу жизни.

Мы зашли внутрь, и я поморщился. Тут пахло не просто кофе. Пахло корицей, мускатным орехом, старыми книгами и чем-то неуловимым, напоминающим детство. Но главное — здесь было тихо. Не мертвой тишиной улицы, а живой, уютной тишиной места, где можно спрятаться.

Заведение Лило было ярким пятном в сером городе. Разноцветные подушки на диванах, гирлянды под потолком, стены, увешанные странными плакатами, я узнал афиши наших с ним «гастролей» в XIX веке, что он выкупил на каком-то аукционе, заложив все мои кровные. Но, как я и ожидал, зал был пуст. Только за одним столиком в углу сидел одинокий парень и безучастно смотрел в стену, механически помешивая остывший чай. Антипод Уныния здесь не имел полной власти, но и Радость давалась Лило с трудом.

— Прошу к нашему шалашу! — Лило широким жестом пригласил Эми за самый уютный столик у батареи. — Специальное меню, что призывает богиню Вдохновения в ваш разум: имбирный чай и мой фирменный «Кекс Забвения». Ну, в смысле, съешь — и забудешь о проблемах.

Эми осторожно села, оглядываясь по сторонам. Она выглядела здесь чужеродно в своем сером пуховике, как черно-белый персонаж, попавший в цветной мультфильм. Как и я со своей угрюмой рожей.

— У вас… мило, — неуверенно произнесла она, стягивая шапку. Рыжие волосы рассыпались по плечам, и в теплом свете ламп они, наконец, засияли тем самым медным огнем, который я помнил. — Но почему никого нет?

— Люди отвыкли от вкуса, — бросил я, садясь напротив и выкладывая на стол папку с рукописью. — Им проще проглотить питательный батончик «Вита-Ланч», чем ждать, пока сварится кофе.

Лило метнулся за стойку и через минуту вернулся с подносом. Чайник, источающий пар, и тарелка с кексами, посыпанными сахарной пудрой. Также в углу стояла серая кружка для меня: остатки фильтрованного кофе, что я запрещал Лило выливать в раковину. Вот что-что, а именно эта часть оставалась моей любимой: отвратительный кисловатый вкус и кофейная пыль. Сразу заставляла проснуться и, если не стошнит, бодро продолжать день. Кофе же для этого и был создан, разве нет?..

— Угощайся, — подмигнул он Эми. — За счет заведения! Но чаевые можно оставить улыбкой, если гость останется доволен…

Эми потянулась к кексу. Она откусила маленький кусочек, и я увидел, как ее глаза расширились. Вкус был настоящим. Не синтетическим, не «идентичным натуральному», а живым.

— Это… — она проглотила, и на ее глазах внезапно выступили слезы. — Это просто божественно! Вы их откуда заказываете?

— Сами готовим! — оскорбился Лило.

— Очень вкусно, — Эми откусила большой кусок. — Я целую вечность не ела ничего вкуснее!

— Ну, может, чуть меньше, — мягко улыбнулся Лило, но в его глазах я заметил тень грусти. Он чувствовал, как голодны эти люди.

Я решил, что пора. Эмоциональная броня пробита, и я могу начать препарировать ее память. Не напрямую, но намеками. Я видел, как она раскраснелась от тепла и чая и теперь, не обращая внимания на незнакомцев, чуть придвинулась ко мне. Ей стало комфортно. Ее душа начала узнавать меня.

— Эми, — я придвинул к ней папку. — Здесь начало книги. Я хочу, чтобы вы прочитали одну главу. Прямо сейчас.

— Зачем? Вы хотите проверить мою грамотность?

— Я хочу проверить ваше чутьё. Я писатель, который верит в то, что текст должен резонировать. Если вы ничего не почувствуете — мы разойдемся, и я просто заплачу вам за беспокойство. Но если… — я сделал паузу, — если это отзовется в вас. Если вы увидите картинку не глазами, а сердцем… тогда мы сработаемся.

Она колебалась, глядя на папку как на заряженное оружие. Потом медленно протянула руку и открыла первую страницу.

Там был текст Летописи, где описывался тот самый момент в пещере, после ранения.

Я наблюдал за ней, не дыша.

Сначала она читала бегло, пробегая глазами строчки. Но потом ее зрачки расширились. Дыхание сбилось. Она перевернула страницу, потом еще одну. Ее пальцы побелели, сжимая бумагу.

Воздух в кофейне сгустился. Лампочки под потолком начали едва заметно мерцать. Магия просыпалась. Не через заклинания, а через слово.

Эми подняла на меня взгляд. В нем был не страх, а шок узнавания.

— Здесь… здесь ошибка, — прошептала она, и ее голос дрожал.

— Ошибка? — переспросил я, чувствуя, как сердце пропускает удар. — В чем? В описании раны?

— Нет, — она покачала головой, словно пытаясь отогнать наваждение. — В костре. Вы написали, что он горел ровно. Но это была ель. Сырая ель. Она трещала и стреляла искрами. Одна искра попала мне на руку… вот сюда.

Она машинально потерла запястье левой руки. В в этой жизни там была чистая кожа. Но в той жизни, сто сорок три воплощения назад, на этом месте остался крошечный ожог.

Лило за моей спиной судорожно вздохнул.

Я наклонился вперед, глядя ей прямо в душу.

— Вы правы, Эми. Это была ель. Исправьте это.

Она смотрела на меня, и в глубине ее зрачков я видел, как рушится плотина забвения.

— Кто вы такой? — спросила она одними губами. — Откуда вы знаете, как трещал мой… как трещал этот костер в моем сне?

— Наверно, потому что мне тоже снился этот сон…

Летопись третья. Дым без огня

Окрестности «Забывки»

Год серых облаков по календарю Моры

— Мы те, кого ты проклинаешь каждый раз, когда тебе плохо, Чак, — тихо ответила она. — И те, кому ты забываешь сказать спасибо, когда выживаешь.

— Что ты…

— Мы — твоя работа. А ты — наша. Так что, раз ты жив благодаря ей… разведи костер. Ночь будет холодной, не надейся зря, я такие чаяния не поощряю…

Крис бросила эту фразу так легко, словно пожелала спокойной ночи, и тут же вернулась в пещеру. Я открыл было рот, чтобы потребовать объяснений — какой еще, к демонам, работы? Какого такого чаяния она не поощряет? И с чего мне вообще искать ее одобрения? — но слова застряли в горле. Блондинка демонстративно проигнорировала мой тяжелый взгляд. Она молча прошелестела юбками в самый темный угол пещеры, опустилась рядом с дрожащей в лихорадке Эми и замерла изваянием. Она не спала. Она просто… выключилась из разговора. Ушла в себя, оставив меня наедине с холодом, умирающей девушкой и вопросами, от которых пухла голова.

Я посмотрел на небо и чуть не ударил себя по шее: отучиться вопрошать Богов о том, за что мне выпали все испытания, у меня так и не получилось. Хотя я честно старался не тревожить этих занятых особ, ведь они же так заняты тем, что игнорируют просьбы простых смертных.

— Ладно, хорошо, не хочешь — не говори, — я направился обратно в пещеру. — Молчи или говори загадками, но лучше все-таки молчи, хоть в тишине побудем…

Крис приоткрыла левый глаз и, едва заметив меня, закрыла. Я пожал плечами и осмотрел пещеру повнимательнее. Непонятно откуда взявшееся убежище выглядело подозрительно подготовленным для укрытия попавших в беду путников. Горстка валежника в углу оказалась слишком сухой, дошедшей до состояния бумаги ветки не внушали мне доверия. Даже если я смогу развести огонь, он прогорит до полуночи, лишь слегка согрев нас. Но Эми, этой безумной рыжей, требовалось тепло.

Я присел на корточки и собрал в кучку хрупкие веточки. Они хрустели, как и мои колени, легко и задорно. Доброе дерево так не звучало, и я понимал, что углей мне с этого не собрать. Только если использовать их как растопку для более массивных веток. Но что-то внутри меня говорило: получится, ты только попробуй, этого дерева хватит до рассвета, а там и солнце, и тепло. Видимо, Богиня Надежды, чье имя я не помнил, таки соблаговолила явиться ко мне, не иначе…

Огниво высекло искру с первой попытки. Это придало мне уверенности в том, что все получится. Сухой валежник вспыхнул мгновенно, жадно разгораясь обжигающим огнем. Я почувствовал, как первое робкое тепло касается лица. Но радость быстро сменилась грустью, что все-таки веточки горят слишком быстро. Тонкие прутья прогорали на глазах, превращаясь в невесомый пепел.

Богиня Надежды, ты та еще… Я не успел закончить мысль, как сзади икнула Крис.

— Нужно больше дерева, — пробормотал я себе под нос, не оборачиваясь. — Надеюсь, Эми оценит мои старания и в следующий раз пожалует мясо мне, а не бесхозному псу…

Я, не глядя, пошарил рукой справа, туда, где я перенес кучи хвороста — наш запас, который должен был помочь протянуть хотя бы пару часов, пока я не придумаю что-то получше. Прижав ладонь к дереву, я ожидал почувствовать сухую шершавую кору, но рука вдруг провалилась во что-то теплое, мягкое и противно влажное.

В тишине раздался громкий, сочный хруст, а следом — довольное чавканье. Я чуть шею себе не свернул, резко обернувшись. Надо мной, нависая какой-то мохнатой горой, застыл Ивон.

Этот ушастый ишак явно подгадал момент. Пока я сидел, поглощенный мыслями о несправедливости жизни и проклиная Ту, что подкинула мне надежду, он умудрился подобраться к самому костру. Ивон пялился на меня своим лиловым глазом — с таким вековым презрением ко всей человеческой суете, будто он как минимум Старший Бог. И при этом совершенно невозмутимо дожевывал мой хворост.

— Ты… — я опешил настолько, что даже забыл выхватить нож. — Ты что творишь, скотина?!

Ивон лишь фыркнул, обдав меня теплым паром, пахнущим пережеванной древесиной, и громко, с чувством, икнул.

— Это была растопка! — мой шепот сорвался на хриплый рык. — Ты сожрал единственное сухое дерево на мили вокруг! Ты хоть понимаешь, что наделал, кусок бесполезной плоти? Мы в лесу, идиот! Тут ешь — не хочу, а ты жрешь мои дрова?!

Осел, словно поняв, что знатно накосячил, лениво развернулся. Он сделал пару шагов к выходу и с тяжелым вздохом улегся поперек прохода, перекрывая сквозняк своим телом. Живая, вонючая, шерстяная дверь — хоть какая-то польза от этой ошибки природы.

Я перевел взгляд на кострище. Пламя, лишенное подпитки, начало опадать. Эми в углу застонала, сжимаясь в комок. Ее зубная дробь стала громче. Ситуация из паршивой превратилась в еще более паршивую.

— Ладно, — процедил я, вытирая руки о штаны. — Жрать захотел, значит… Ну смотри, Ивон, если мы выживем, я лично прослежу, чтобы твой рацион состоял только из колючек.

Я продолжал ругать осла на чем свет стоит и мысленно просил Терпения у Оры. Наверно, это была единственная Богиня, что изредка отвечала мне. Но, видимо, запас сдержанности у нее был слишком мал для моего гнева.

— Я скоро, — бросил я в темноту, обращаясь скорее к спящей Крис, чем к себе.

Я вытащил нож, проверил лезвие большим пальцем и шагнул в темноту, переступив через наглую тушу осла.

Снаружи уже начало темнеть. Дождь, что собирался с утра, все-таки сумел побороть чистое небо и теперь усиленно барабанил по земле. Я поежился, плотнее запахнув куртку, и направился к ближайшей ели, что выглядела дряблой и немощной. Не то чтобы мне было жалко портить молодое дерево — я выбирал то, что проще.

Нож с хрустом вгрызся в живое дерево. Ветки оказались упругими, тяжелыми от влаги и липкими от смолы.

«Мы — твоя работа», — эхом отозвалось в голове, пока я с остервенением кромсал лапник. Злость придавала сил. Я рубил ветки, представляя на их месте шеи тех бандитов. Или головы тех, кто придумал этот идиотский план — тащиться к Белым Озерам.

— Работа, значит? — бормотал я, срывая злость на дереве. — И какая у меня должность? Нянька для самоубийц? Хранитель ослиного корма?

Смола прилипла к пальцам, резко и терпко пахла, перебивая запах гнили и сырости. Этот запах напоминал мне детство, еще до того, как мать начала молиться в пустоту.

— Если вы Боги, почему вы такие жалкие? — я отсек особо толстую ветку одним ударом, чувствуя, как лезвие ножа встречает сопротивление сырой, вязкой древесины. — Боги сидят на небесах. Боги пьют нектар. Боги посылают знамения, а не блондинок с загадками и рыжих, что вытягивают чужие раны на себя!

Я набрал охапку мокрых, колючих веток. С них капала грязная жижа и пачкала рукава. Гореть эта дрянь будет отвратительно. Дымно, грязно и шумно, как и вся моя жизнь, в принципе. Но выбирать не приходилось — альтернативой было только медленное замерзание под бодрый храп ишака. Я вернулся в пещеру, неся охапку еловых лап как самый ценный и самый ненавистный трофей.

Я свалил лапник рядом, стараясь не разбудить Крис, хотя в глубине души надеялся, что шум заставит ее хоть немного пошевелиться и немного помочь. Но нет. Блондинка спала сном праведницы. Или богини, которой плевать на суету.

Я начал укладывать сырые ветки шалашом поверх углей, стараясь создать тягу. Первые иглы зашипели, сопротивляясь огню, как кошка, которую пытаются искупать. Едкий белый дым повалил клубами, заполняя небольшое пространство пещеры. Глаза тут же защипало, горло перехватило спазмом.

— Давай же, — прохрипел я, низко склоняясь и раздувая угли, чувствуя, как слезы текут по щекам от едкой гари. — Гори, проклятая деревяшка. Не для того я тащился сюда, чтобы сдохнуть от холода…

И огонь сдался. Смола, вскипев, вспыхнула. Пламя занялось — неровное, злое, гудящее. Оно не грело ласково, оно кусалось. Тени на стенах пещеры заплясали дикий танец, словно радуясь нашей маленькой победе над тьмой.

Я подсел ближе к Эми. В неверном дерганом свете ее лицо казалось мертвенно-бледным, с заострившимися чертами. Ранение выпивало ее силы быстрее, чем я успевал подкидывать дрова.

— Грел бы тебя твой осел, было бы проще, — буркнул я, но все же пододвинулся так, чтобы закрыть ее спиной от возможного сквозняка.

Костер словно взбесился. Смоляные карманы внутри сырой древесины превратили его в миниатюрное поле боя. Дрова не просто горели — они сражались, трещали и плевались огнем.

Щелк!

Громкий резкий звук, похожий на выстрел, разорвал тишину пещеры. Я дернулся, инстинктивно прикрывая лицо рукой. Сноп ярко-оранжевых искр взметнулся вверх. Это была не просто искра — это был плевок разъяренной стихии.

Один уголек взлетел вверх, описал дугу и упал прямо на открытое запястье Эми, что вылезло из-под плаща. Она даже не проснулась, только тихо жалобно всхлипнула во сне, дернув рукой, но сил убрать ее у девушки не было.

Я среагировал быстрее, чем успел подумать. Сдернул перчатку и голой ладонью смахнул тлеющий уголек с ее бледной, почти прозрачной кожи. Но след остался, маленькое красное пятнышко, которое на глазах начало наливаться ожогом.

— Проклятье, — выдохнул я. — Даже тут не уберег, такого себе проводника вы наняли, леди, демон бы вас побрал…

Я перехватил ее руку. Она была горячей, как печка, но запястье казалось хрупким, словно сухая ветка. Я мог переломить его двумя пальцами, но сейчас держал его так бережно, словно это был хрусталь. Не придумав ничего лучше, я поднес ее руку к губам и подул на ожог, пытаясь хоть как-то остудить воспаленную кожу холодным воздухом. Пахло горелой хвоей, смолой и… ею.

Запахом дождя и чего-то неуловимо теплого. Эми приоткрыла глаза. В них плавал туман, зрачки были расширены, но на секунду ее взгляд сфокусировался на мне. В нем не было узнавания, только боль и странное спокойствие.

— Чак… — едва слышно прошелестела она, и мое имя в ее устах прозвучало как молитва. — Ты… ты тут?

— Тут я, — буркнул я, чувствуя себя последним идиотом, сидящим на коленях перед девчонкой и дующим ей на царапину. — Где мне еще быть? Спи.

— Ты… теплый… — выдохнула она и снова провалилась в темноту, так и не отняв руки.

А я остался сидеть, прислушиваясь к треску «злого» костра, сжимая ее ладонь в своей, и думал о том, что эта работа — быть чьим-то теплом — мне нравится все меньше. Я уже обжигался похлеще, чем простой смертный мог бы себе представить. Взять бы хотя бы тех несчастных из таверны Грума. Девочки жались ко мне, и каждая пыталась завлечь угрюмого наемника, что искал лишь боя и крови. И денег.

Один раз я повелся на это тепло, и мне хватило.

Ее звали Елена. Простая девушка из семьи свинопасов, которая пустила меня на ночлег, когда я едва стоял на ногах после стычки в предгорьях. Она была такой же — тихой, с мягкими руками, пахнущими травами и молоком. Она омыла мои раны, накормила горячим и смотрела так, будто я был не грязным наемником, а героем из баллад. Этот взгляд, полный любви, и то, как она слушала мои рассказы, действительно интересовалась моей жизнью, окончательно растопило меня, и я забыл про свой главный жизненный девиз — ты нужен только сам себе.

Я растаял. Впервые за годы я позволил себе расслабиться. Я уснул в ее постели, не положив кинжал под подушку, уверенный, что нашел тихую гавань. Я помнил, что между сном и реальностью уже думал о том, что мне стоит найти землю и построить добротный дом, ведь не может же девушка жить в походах и оврагах?..

А проснулся я от холода. Не оттого, что огонь погас, а оттого, что меня раздели. Буквально.

Елены не было. Как и моего кошеля с оплатой за полгода службы. Как и моих доспехов — добротной кольчуги, которую я чинил сотни раз. Она забрала всё, даже сапоги. Она не вызвала стражу, не продала меня врагам — она просто оставила меня голым и босым посреди чужого города. Без защиты и без гроша.

Я помню, как сидел на той кровати, глядя на пустой стул, где вчера висела моя броня, и чувствовал себя не ограбленным, а выпотрошенным. Тепло, которое она дарила, было просто способом усыпить бдительность. Мягкие руки лучше всего шарят по карманам. А как мало нужно было мне, чтобы расслабиться! Всего-то показаться кому-то нужным…

С тех пор я усвоил урок: когда женщина греет тебя, проверь, на месте ли твой кошелек и твоя шкура.

Я тряхнул головой, отгоняя злое воспоминание и потянулся за очередной веткой, чтобы подкинуть ее в огонь, как вдруг тишину пещеры разрезал голос. Спокойный, звонкий и совершенно не сонный.

— Не хмурься так, Чак. Морщины появятся раньше времени. И перестань думать о гадостях, они отравляют воздух хуже дыма.

Я вздрогнул и резко обернулся, едва не выпустив руку Эми. Крис сидела на своей подстилке. Она не выглядела проснувшейся — ее глаза ярко горели, а на губах играла та самая полуулыбка, от которой мне всегда хотелось проверить, на месте ли мой пояс с деньгами.

— Ты не спала? — прорычал я шепотом. — Я тут, значит, воюю с сырыми дровами и твоим прожорливым ослом, а ты лежишь и…

— Я молилась, — просто перебила она.

— Кому? — фыркнул я. — Богу Сырости? Или Покровителю Идиотов, раз уж мы все здесь собрались?

— Витусу, — Крис поднялась, отряхнула платье и подошла к нам. В свете костра ее растрепанные волосы казались нимбом из расплавленного золота. — И знаешь что? Он ответил.

Я закатил глаза. Ну конечно. Старший Бог, отвечающий за саму Жизнь, лично спустился в этот грязный овраг, чтобы послушать бредни блондинки. А я почему-то думал, что Витус если и помогает, то только одним методом — заставляет людей умирать быстрее и рожать сразу по несколько детенышей… А если и помогает, то только с громом, молниями или звездопадом, чтобы люди видели и молились ему усерднее.

— Слушай, Крис, — устало начал я. — Я ценю твою веру, но Витусу плевать на…

— Посмотри на нее, — мягко сказала она, кивнув на Эми.

— Я смотрю, — огрызнулся я. — Она в лихорадке, у нее ожог, и…

— Посмотри на рану, Чак. Просто подними повязку.

Что-то в ее голосе, странная, звенящая уверенность, заставила меня замолчать. Я перевел взгляд на левый бок Эми, туда, где под разорванным платьем была наложена моя грубая повязка.

Ткань пропиталась кровью еще днем, стала жесткой бурой коркой. Крис опустилась на колени рядом со мной и осторожно, кончиками пальцев, потянулась к краю ткани.

— Не трогай, — дернулся я, перехватывая ее руку. — Кровь пойдет. Присохла ведь.

— Не пойдет. Доверься мне и хоть чуть-чуть понадейся на хорошее!

— Я уже пытался, но Богиня Надежды послала меня за еловыми ветками…

— Да замолчи и посмотри ты уже!

Я разжал пальцы. Крис одним плавным движением откинула пропитанную сукровицей тряпку. Я замер. Воздух застрял в легких, словно меня ударили под дых. Раны не было. Там, где зияла глубокая рваная дыра, вытянутая из моего тела, теперь была лишь чистая, молочно-белая кожа. На боку Эми не осталось ни одного следа, даже шрама не было видно. Только едва заметное золотистое свечение, похожее на пыльцу, которое угасало прямо на глазах, впитываясь в плоть.

Эми ровно вздохнула во сне. Бледность и синеватый оттенок исчезли с ее щек, их место занял здоровый румянец. Ожог на руке, на который я дул минуту назад, тоже исчез, словно его стерли ластиком.

— Это… — я коснулся ее бока. — Как? Это невозможно.

— Я же говорила, — она подмигнула мне, и в ее зеленом глазу, клянусь, промелькнула искра, похожая на ту, что вылетела из костра. — Надежда — это мощная штука, если знать, к кому обращаться. Витус любит жизнь, Чак. Он не дает погаснуть тем, кто горит так ярко.

Она зевнула, потянулась, как довольная кошка, и направилась обратно в свой угол, словно ничего особенного не произошло.

— Она просто спит. И тебе советую. Завтра будет долгий день. И, Чак?

— Что? — хрипло спросил я.

— Елена была дурой. Не все тепло стоит денег. Некоторые вещи даются даром.

Я остался сидеть у костра, глядя на исцеленный бок Эми. Мой рациональный мир, построенный на стали, предательствах и украденных доспехах, трещал по швам. Раны не заживают за один вечер. Боги не отвечают на молитвы в лесу. Но Эми дышала ровно. А осел у входа перестал храпеть, словно тоже боялся спугнуть чудо.

«Витус, значит…» — подумал я, чувствуя, как страх за нее отступает, сменяясь чем-то новым. Чем-то пугающе похожим на благодарность. К довольной блондинке, к ослу, к Эми, да даже к проклятому Витусу, что когда-то не спас мою мать. Благодарность, злость, непонимание — все смешалось в одно, и я пока не понимал, что именно сейчас гложет меня больше.

Да и понимать этого я пока особо не хотел.

Глава 4. Надежда всегда нужна

Москва, Эра Культа Витуса

Под тихое сопение Лило я наблюдал за тем, как Эми дочитывает часть моей рукописи и в сто сорок второй раз мысленно отвешивал себе смачный такой подзатыльник.

Тогда, в пещере, когда меня только затащило во все это… путешествие, я должен был все понять. Но нет, я, дурак неверующий, до последнего не замечал перед собой двух Богинь, а лишь твердил, что все это неисповедимые пути Витуса и всей его шайки. А Крис и Эми всего-то их жрицы или еще что похуже. После того, как бок Эми зажил, вот что мешало мне прозреть? Или хотя бы задать правильные вопросы? Передо мной сидели две Богини. Живые, во плоти. Надежда и Сострадание грелись у моего костра, ели мою черствую еду и терпели мое ворчание.

Но что сделал я, великий наемник и стратег Чак Фишер? Я списал все на чудо Витуса. На удачное стечение обстоятельств. На то, что у меня просто поехала крыша от потери крови и дыма. Я был настолько зациклен на своей броне, на своих обидах на женщин и на проклятом осле, сожравшем растопку, что не увидел божественного света, даже когда он ударил мне прямо в глаза.

«Слепой идиот», — подумал я, глядя, как в настоящем времени пальцы Эми подрагивают, сжимая лист бумаги. — «Ты искал подвох в карманах, а нужно было смотреть в души».

Эми дочитала. Лист выскользнул из ее рук и плавно опустился на стол, накрыв собой пятно от кофе. В кофейне повисла тишина. Даже холодильник за стойкой перестал гудеть, словно ожидая вердикта. После замечания Эми про сон Лило наступил мне на ногу, охлаждая мой пыл. Если я опять начну наседать на нее, как в восемьдесят первой жизни, — я точно прогорю. А мне этого не хотелось. Главное — успеть заманить ее к нам в компанию до тех пор, пока ищейки Витуса не заметили, что она пробуждается. Если она, конечно, начнет вспоминать все более живо.

Для меня всегда оставалось загадкой, почему Мора, Витус, Беллум и Логос не трогали Лило. Бог Радости после своего случайного воскрешения неотступно следовал за мной и оставался при памяти. Хотя я часто мечтал, что мне стоило спасти Ору — Богиня Терпения принесла бы больше пользы…

Но все равно приятно, что хоть кто-то рядом знает всю историю и поддерживает меня. Я бы точно свихнулся, если бы остался один. А насчет Лило… Лило объяснял это тем, что он просто тот еще везунчик и слишком мелкий божок, чтобы Старшие обратили внимание на него. Но у меня были мыслишки на этот счет. Бог Радости дарил людям счастье, но его сил все равно не хватало, чтобы зажечь сердца всех и сразу. А те, кому не досталось его тепла, начинали злиться. Они становились угрюмыми, приглашая к себе демонов Грусти. А где Грусть и злость — там и Зависть. А где есть Зависть — вот там точно можно разгуляться Витусу с его слоганом: «Стань лучше, приходи в Вита-Генезис, мы заставим тебя испытать всю силу твоего тела и разума».

Так что присутствие Лило было Старшим на руку. Хотя Лило усердно это отрицал.

Эми медленно подняла на меня взгляд. В нем плескался тот самый коктейль эмоций, который я видел сотни раз, каждый раз, когда ее память отчаянно начинала бороться сама с собой: отрицание, страх и отчаянное желание поверить, что это просто сон.

— Вы… — ее голос сорвался. Она прочистила горло и попробовала снова, стараясь звучать твердо, как учил ее мир Логоса. — Вы кто такие? Коучи? Психологи? Это какой-то новый вид гипноза? Вы узнали про пожар? Про тот случай на даче, когда я была маленькой? Откуда вы знаете про треск ели?

Историю из детства она рассказывала уже в пятый раз. Правда, каждый раз использует разные эпохи и места, но суть остается той же. Она помнила про ожог, но мозг отказывался принимать то, что это произошло сотни лет назад. Я наклонился вперед, переплетая пальцы в замок.

— Никакого гипноза, Эми. Мы просто… видим одни и те же сны, такое бывает…

— Это невозможно, — она замотала головой, отшатываясь назад. — Сны… сны — это просто сбои в работе нейронов. Так написано в методичке «Вита-Генезис».

— К черту методички, — мягко сказал я, откидываясь на спинку стула, чтобы увеличить дистанцию между нами. Я видел, как она напряглась, и специально сделал голос скучающим, деловым. — Мы, писатели, народ суеверный и совершенно не рациональный, Эми. Мы верим в совпадения, в знаки и в то, что сны — это отличный материал для бестселлеров. Мне не нужно, чтобы вы верили в мистику. Мне нужно, чтобы вы рисовали.

Я кивнул на рисунок, лежащий между нами.

— Ваша рука помнит детали, которые нужны моей книге. Этого достаточно. Остальное — лирика и гонорары.

При слове «гонорары» в игру вступил Лило. Он внимательно следил за нашим разговором, стреляя глазами то на меня, то на Эми. Бог Радости напоминал мне ведущую из популярного сейчас шоу на телевидении «Давай размножимся». Ему бы очки в роговой оправе и сказать: «Ваши гены идеально подходят друг другу, так что совокупляйтесь и плодите потомство, пока силы не оставят вас!»

— Брейк! — возвестил он тоном рефери на ринге. — Чак, ты опять делаешь это лицо. «Лицо, что убило отца Бэмби». Прекрати, ты пугаешь нашего главного иллюстратора.

Лило пересел на стул рядом с Эми, бесцеремонно оттесняя меня и мою давящую серьезность. От него пахло ванилью и какой-то безумной энергией, от которой воздух вокруг начинал искрить. Лило явно хотел разбавить атмосферу, и это у него всегда получалось.

— Эми, золотце, слушай сюда. Чак у нас гений, а гении, как известно, тяжелые люди. Он пишет мрачные книжки, пьет ужасный кофе и не верит в гороскопы, но платит он исправно, — он пододвинул к ней конверт. — Это аванс. За вдохновение, за потраченные нервные клетки и за то, что ты не выплеснула ему чай в лицо, хотя он это заслужил.

Эми замерла. Слово «аванс» сработало лучше любого заклинания. Она посмотрела на конверт, в котором лежало решение всех ее проблем на ближайшие месяцы. Новые сапоги. Еда для кота, которого у нее нет, но которого она всегда хотела завести.

— Вы… вы серьезно? — она все еще искала подвох, но ее пальцы уже потянулись к бумаге. — Просто за то, что я буду рисовать картинки по вашим историям?

— Именно! — Лило просиял так, будто она только что открыла закон всемирного тяготения. — Но это еще не все! Деньги — это скучно. Деньги тратит каждый дурак в мире Витуса. А вот это… это эксклюзивный бонус при подписании контракта!

Он полез в бездонный карман своей жилетки и выудил на свет нечто желтое, пушистое и абсолютно нелепое. Брелок в виде огромного плюшевого смайлика с выпученными глазами и кривой улыбкой, из которого торчали нитки. Он выглядел так, словно пережил войну в ящике с игрушками и вышел победителем ценой рассудка. Лило торжественно вложил это убожество в руку Эми, прямо поверх конверта с деньгами.

— Что это? — Эми моргнула, переводя взгляд с солидной пачки купюр на желтый комок синтетики.

— Антидепрессант многоразового использования! — гордо заявил Лило. — Посмотри на него. Он идиот. Он кривой. У него один глаз больше другого, как у меня по утрам. Но посмотри, как он счастлив! Это амулет от негативной энергии Чака, Эми. Каждый раз, когда он будет закатывать глаза или кусать щеку — ты должна делать так…

Лило нажал на смайлик, и тот издал противный, пищащий, совершенно неуместный в этом серьезном мире звук: «Уи-и-и!». Я спрятал улыбку в кружку с кофе. Лило был гением, ведь он знал, что нужно Эми. Ей не нужны были пафосные речи о спасении мира и родстве душ. Ей нужна была капля абсурда, чтобы сломать стену серости. Эми смотрела на желтое чудовище в своей руке. Потом на нас — мрачного типа в черном и сияющего клоуна в желтом.

Ситуация казалась настолько сюрреалистичной, настолько выбивалась из стерильного порядка Москвы, что ее психика, зажатая в тиски «Вита-Генезис», просто не выдержала. Но вместо слез из нее вырвался смех. Сначала прозвучал короткий смешок, похожий на кашель. Потом еще один. А потом она рассмеялась по-настоящему. Громко, чуть хрипло, с нотками истерики, но искренне. Она смеялась, сжимая в одной руке деньги, а в другой — пищащий брелок, и напряжение уходило из ее плеч.

— Вы… вы сумасшедшие, — выдавила она сквозь смех, вытирая выступившую слезу. — Господи, какие же вы идиоты…

И в этот момент мир дрогнул. В углу кофейни, там, где в большой глиняной кадке торчала сухая, давно погибшая палка, которую Лило гордо называл «пальмой» и использовал как вешалку, раздался громкий треск.

Мы все трое резко обернулись. Сухая палка на глазах наливалась зеленым соком. Кора лопалась, обнажая живую плоть дерева. Ветки удлинялись с пугающей скоростью, выбрасывая листья, которые разворачивались, как маленькие флаги. На ветках с тихими хлопками начали раскрываться бутоны. Огромные ярко-оранжевые цветы, похожие на герберы, вспыхнули в полумраке кофейни, как маленькие солнца.

Смех Эми оборвался. В кофейне повисла звенящая тишина. Запахло не кофе и корицей, а диким лугом, летом и необузданной жизнью.

— Ой, — тихо сказала Эми, глядя на оранжевое безумие в углу. Она все еще держала смайлик, и ее пальцы побелели. — Я… я этого не делала. Я не трогала. Оно само…

Я медленно перевел взгляд с цветка на нее.

— Делала, — прошептал я. — Ты — источник, Эми. Твоя радость… Она слишком громкая для этого мира.

Лило перестал улыбаться. Впервые за вечер его лицо стало серьезным, почти испуганным. Он посмотрел на лампочки под потолком, которые начали лихорадочно мигать, словно от перепада напряжения.

— Чак, — его голос упал до шепота. — У нас проблема. Мы включили кофемолку, а крышку не закрыли…

— Что? — Эми вжалась в диван. — Что началось?

Ответом ей стал звук. Сухой электрический щелчок. Плазменный экран на стене, который висел здесь скорее для декорации и был покрыт слоем пыли, внезапно вспыхнул ослепительно-белым светом. По экрану побежала рябь, складываясь в логотип «Вита-Генезис». Через секунду заставка сменилась студией.

Идеально белые стены. Идеально расставленные кресла. И он. Витус сидел в центре кадра, закинув ногу на ногу. Он выглядел как воплощение мечты шоу «Топ-Модель по Генезису»: высокий блондин с кожей, сияющей здоровьем, и улыбкой, от которой хотелось выпрямить спину и пойти на пробежку. Идеальное тело, идеальное лицо, но… глаза, лишенные жизни. Бог Жизни стал Эволюцией.

Шло ежедневное шоу «Биология Успеха», которое крутили во всех лифтах и офисах города. Обычно Витус вещал о пользе витамина D и вреде кортизола.

Но сейчас он молчал.

Ведущий замер на полуслове. Его глаза — неестественно голубые, словно вырезанные из льда, — медленно скользнули в сторону. Он посмотрел не на своего собеседника в студии, а «в камеру».

Прямо на нас.

Я почувствовал, как волоски на руках встали дыбом. Это был не записанный взгляд. Это был прямой контакт.

— Хм, — произнес Витус с экрана. Его голос, бархатный и спокойный, заполнил маленькую кофейню, заглушая даже биение моего сердца. — Любопытно. Сектор 7, уровень эндорфинов превышен на четыреста процентов. Какой… неэффективный всплеск энергии. Чрезмерная радость, надежда и воспоминания — это вирусы, друзья мои. Они расходуют ресурсы организма впустую.

Он улыбнулся шире, и от этой улыбки повеяло могильным холодом. Я посмотрел на Эми, что неосознанно прильнула к Лило, который сейчас готов был взорваться. Бог словно хотел прыгнуть в экран и набить морду своему прародителю.

— Мы видим вас. Аномалия подтверждена. Бригада экстренной седатации уже выехала. Не сопротивляйтесь лечению.

Экран погас так же внезапно, как и включился. В ту же секунду телефон Эми, лежащий на столе, завибрировал, начав издавать пронзительный, нарастающий вой сирены. На заблокированном экране вспыхнуло красное уведомление от приложения «Вита-Здоровье»: «ВНИМАНИЕ! КРИТИЧЕСКИЙ ПСИХОЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ СБОЙ. ОСТАВАЙТЕСЬ НА МЕСТЕ. ПОМОЩЬ УЖЕ БЛИЗКО».

— Чак, — Лило уже был на ногах. Он метнулся к двери, запирая ее на засов и опуская жалюзи. — Они не шутят. Бригада седации — это тебе не полиция. Это мясники с транквилизаторами. Нам надо валить. Сейчас же.

— Вставай, — скомандовал я. — Оставь кекс. Бери деньги и бежим.

— Куда? — ее голос дрожал. — Зачем? Я… я просто посмеялась! Разве это преступление?

— В мире, где эмоции считаются болезнью, — да, — отрезал я, запихивая рукопись в сумку. — Ты сейчас не просто девушка, Эми. Ты — ходячая бомба, которая только что взорвалась. И Витус хочет тебя обезвредить.

Эми в панике схватила свой рюкзак. Он был расстегнут, и в спешке она перевернула его. Содержимое вывалилось на пол: старый кошелек, ключи, пачка салфеток и… альбом. Тот самый дешевый альбом для набросков. Я замер, уже готовый тащить ее к черному ходу. С листа на меня смотрело знакомое лицо. Это был набросок углем, сделанный быстро, но с той же пугающей точностью, что и мой меч. Девушка с короткими светлыми волосами сидела на полу, обхватив колени руками. Она смотрела на глухую стену, но улыбалась так, словно видела за ней рассвет. Ее глаза… Даже на черно-белом рисунке я узнал этот взгляд. Взгляд человека, который верит вопреки всему.

— Крис… — выдохнул я.

— Откуда… откуда вы знаете ее имя? — Эми замерла, собирая вещи дрожащими руками.

— Я знаю ее душу, — я схватил рисунок. — Эми, кто это? Где она? Ты ее тоже видела во сне?

— Нет! — Эми вырвала листок у меня из рук. — Это Кристина. Моя коллега. Она работает со мной в Архиве, на минус втором этаже. Мы… мы зовем ее «Блаженная».

— Блаженная? — переспросил Лило, заглядывая через мое плечо.

— Да. Она сумасшедшая, — Эми всхлипнула, запихивая вещи обратно. — Она разговаривает с папками. Она гладит стеллажи. Она говорит, что «свет придет», даже когда нас штрафуют или заставляют работать без выходных. Она улыбается всем, даже начальнику, который ее ненавидит. Ее считают больной, и у нее официальный диагноз — «Хронический иррациональный оптимизм».

Меня словно током ударило. Надежда, ну конечно. В этом мире Надежда — это не добродетель. Это диагноз, психическое расстройство.

— Эми, — я схватил ее за плечи, заставляя посмотреть мне в глаза. — Где она сейчас?

Лицо Эми побелело еще сильнее. Она прикрыла рот рукой.

— О боже… — прошептала она. — Завтра вторник, к нам в Архив приезжает комиссия из «Вита-Генезис». Крис была в «Красном списке».

— Что за список? — рявкнул я.

— Список на Полную Коррекцию, — слезы брызнули из ее глаз. — Они говорят, что хотят ей помочь. Что хотят убрать «лишние» нейронные связи, чтобы она перестала фантазировать и стала… нормальной. Эффективной. Они заберут ее завтра, обычно таких изымают в десять утра, по графику, а к вечеру они уже…

Отлично. У нас была ночь до того, как Богине Надежды сделают лоботомию. Я, конечно, уже несколько раз вытаскивал Крис из неприятностей, но еще ни разу она не была «воодушевляющей». Обычно я натыкался на нее в каком-нибудь баре или приюте, где она мирно скатывалась в депрессию насчет того, что жизнь — боль, а мир — тлен. Видимо, мироздание еще не устало придумывать настолько пессемистичные сценарии для меня.

Снаружи, прорываясь сквозь шум города, послышался нарастающий вой сирен, каратели Витуса были близко. Я натыкался на них и в других эпохах, но в этом мире они окончательно набрали силу. Время технологий, наручных электронных часов, что измеряют состояние здоровья и скорость ударов сердца, облегчили поиски «слишком чувствительных» людей. Витусу нужно было просто выйти в интернет, чтобы проверить, а что такого особенного произошло.

— Лило, ключи! — гаркнул я.

— Ты что задумал? — Бог Радости кинул мне связку, уже открывая заднюю дверь, ведущую в грязный переулок.

— Мы не бежим прятаться, — я потянул Эми за собой. — Мы едем к Крис.

— Вы что? — она уперлась ногами в пол.

— Мы хотим украсть сумасшедшую, — я усмехнулся, чувствуя, как внутри разгорается тот самый азарт битвы, которого я не чувствовал сто лет. — Добро пожаловать в команду, Эми.

— Вы не слышите сирены? Они едут за мной! Мне надо спрятаться!

— Именно, — я усмехнулся, выбивая ногой дверь в переулок, где нас ждал грязный джип. Холодный воздух ударил в лицо, отрезвляя. — Они ждут, что мы будем прятаться, Эми. Что мы забьемся в щель, как испуганные крысы, а мы пойдем ва-банк и обводим их вокруг пальца…

— Заберем к себе хоть кого-то эмоционального! Чак, ты любишь собирать вокруг себя эмоционально нестабильных особ, хотя сам как деревяшка, — добавил Лило, запрыгивая на переднее сиденье. — Это самый глупый план века. Мне нравится!

Наверно, тупость Лило все-таки заразительна. Не зря же он в прошлом ради спасения Крис чуть сам не лег костьми еще до того, как мы официально начали сражаться с демонами, что заселили Белые Озера? Правда, перед этим мы подобрали его с самого злачного постоялого двора, но…

Это все Эми со своими благими намерениями… Может, мне самому Богом Сострадания стать?..

Летопись четвертая. Смех сквозь выбитые зубы

Деревня «Закушенная»

Год серых облаков по календарю Моры

Проснувшись утром от холода, я встретил новый день, почти захлебываясь в раздражении. Меня бесило все: лучи солнца, дыхание моих спутниц, бурчание желудка осла… Я проснулся раньше всех и, поставив железную кружку с водой на тлеющие угли, вышел на улицу, чтобы хоть как-то выпустить пар.

В мирное время, когда мне требовалось куда-то бежать, с кем-то сражаться, искать сбежавших девок по всему материку, я придерживался определенной рутины. Хоть у меня и не было дома, но даже осев на постоялом дворе, я создавал себе подобие распорядка. Утром, заказывая у сонного трактирщика горячей воды, я заваривал себе настой из трав, что самостоятельно собирал летом. Правильно сушить зелень я так и не научился, но куда бы меня ни занесло, я находил пожилую травницу, что делала для меня смесь за несколько медяков.

Я уважал липу, шалфей и зверобой. Смешивая их, как душенька пожелает, я каждое утро заливал их горячей водой, а после отправлялся на небольшую разминку. Для сторонних наблюдающих мои потуги напоминали бешеный танец, но я как мог разгонял кровь, укреплял мышцы и напоминал рукам, что они мне нужны не чтобы последовательниц Ароси в борделях тискать, а меч держать.

Меня всегда поражало, как другие наемники, вольные воины, размякали в объятиях дев, забывая про воинскую честь. Они прожигали каждый заработанный серебряный, оставляя доспехи гнить, а оружие — покрываться пылью. А как кошельки пустели — то не влезали в ржавые латы. Я для себя такой судьбы не хотел. Особенно после того, как Елена сначала залезла мне в душу, а потом стащила все, что только могла…

Поэтому и сейчас, заварив свои травы, я решил немного потренироваться. Просто чтобы день казался спланированным, а не заполненным хаосом, как вчерашний.

Я перебросил меч из руки в руку, подумав, что неплохо было бы его заточить и показать мастеру. Баланс немного нарушен, и хоть я и не особо разбирался в таких тонкостях, но было видно — волос он сейчас не разрежет. А с копьем, что я таскал с собой, я мог только на рыбу напасть или на раненого кабана.

Вдоволь намахавшись тяжелым мечом и окончательно проснувшись, я вернулся в пещеру. Мои спутницы еще спали. Крис свернулась калачиком, подложив руку под щеку, и улыбалась во сне так, будто видела сны на мягкой перине в теплой комнате. Эми дышала ровно, глубоко.

Слишком расслабленно для той, кто еще вчера должен был отправиться на встречу с Морой.

Я подошел к ней тихо, стараясь не скрипеть сапогами. Мне нужно было убедиться.

Осторожно, двумя пальцами, я приподнял край рубахи на ее боку. В дрожащем утреннем свете кожа казалась просто идеальной, нежной и… здоровой?.. Ни шрама, ни царапины, ни даже покраснения. Только здоровое девичье тело. Если бы я не владел своим телом, я бы приподнял ткань повыше, но страсть и похоть умело прятались за здравым смыслом. А вот он сейчас нужен был мне как никогда…

Я резко отдернул руку, словно обжегся.

«Травы», — мрачно подумал я, допивая слегка остывший отвар. — «Точно травы. Та старая карга подмешала мне в сбор какой-то дурман. Или я вчера надышался дыма от сырой ели. Не может такого быть. Не бывает».

Мой мозг, закаленный в битвах и предательствах, отказывался принимать то, что видели глаза. Проще было поверить в собственное безумие, чем в чудо. Я решил придерживаться этой версии. Видения на фоне усталости и отравления горьким дымом.

— Доброе утро, Чак! — голос Крис прозвенел в тишине пещеры, как колокольчик, от которого у меня сразу заныли зубы.

Она села, потягиваясь и сияя так, словно мы проснулись на королевских перинах. Эми тоже открыла глаза. Она посмотрела на меня — и в этом взгляде было столько щенячьей благодарности пополам с испугом, что мне захотелось выйти обратно на улицу.

— Завтрак, — буркнул я, не глядя на них. — И выдвигаемся.

Мы ели молча. В меню у нас были сухари, о которые можно было сломать зубы, и остатки сыра, который Грум вчера завернул мне, как будто сделал великое одолжение. Крис грызла свой сухарь с таким видом, будто это изысканное пирожное, и это бесило меня еще больше.

Я сидел, глядя в стену, и методично жевал, стараясь не думать о том, что я видел пять минут назад.

Внезапно мою ногу что-то дернуло. Я опустил глаза. Ивон, этот мохнатый ирод, решил, что мой сапог выглядит аппетитнее, чем жухлая трава снаружи, и теперь самозабвенно жевал голенище, пуская слюни на кожу.

— Выплюнь, скотина, — беззлобно, но твердо сказал я, отталкивая его морду сапогом.

Осел обиженно фыркнул, обдав меня мерзким запахом изо рта, и тут же, не теряя надежды, сунул нос в мою кружку с остатками трав.

— Нет, — я отодвинул кружку. — Имей совесть. Ты вчера сожрал наш костер.

Крис хихикнула, а Эми робко улыбнулась, но тут же опустила глаза, стоило мне посмотреть в ее сторону.

Я чувствовал себя странно. С одной стороны — обманутым. Словно меня втянули в игру, правил которой я не знаю. С другой — должником. Если бы не Эми, я бы сейчас истекал кровью в канаве, а не отгонял осла от завтрака.

Но я молчал. Я выбрал единственную верную тактику, что была доступна мне сейчас — игнорирование. Потому что если я открою рот и спрошу: «Как ты это сделала? Как ты достучалась до Витуса?», ответ может разрушить мой понятный циничный мир, где каждый сам за себя. А я не был готов к этому.

— Собирайтесь, — скомандовал я, вставая и стряхивая крошки. — Идем до тракта. Я хочу оказаться как можно дальше от этого леса до полудня.

Видимо, Боги все-таки сжалились надо мною. Лес словно расступился перед нами и решил не чинить препятствий. Там, где на моей памяти должен был быть непроходимый бурелом и непролазная грязь — ветки расступались в стороны, словно кланяясь моим спутницам, пока я закатывал глаза каждый раз, когда вместо зыбучей сырости находил сухую тропинку. С одной стороны, хорошо, идем без приключений, но с другой… меня это знатно бесило.

Я шел впереди, время от времени сдерживаясь, чтобы не рубануть по папоротнику вдоль тропы, ругая себя за то, что не поупражнялся с мечом подольше. Может, сил злиться бы не осталось…

К полудню лес начал редеть, уступая место старому имперскому тракту. И первым, что встретило нас на «цивилизованной» земле, был не шум ветра, а громкий пьяный гогот, смешанный со звоном бьющегося стекла. Деревня «Закушенная» всегда славилась тем, что люди из нее старались сбежать. Но земля там словно тянула их обратно, а те, кто все-таки решался на переезд — рано или поздно возвращались. И, как правило, без денег, чести и надежды на светлое будущее. Но деревня все-таки продолжала тащить свое жалкое существование.

Тут ничего не производили, ничем не торговали, лишь предоставляли ночлег таким бедолагам, как я. Но я предпочитал спать под открытым небом тому, чтобы оставаться в месте, где единственная радость у людей — набивать друг другу морды.

Звук доносился со стороны покосившейся корчмы, что стояла на перепутье. Вывеска, на которой когда-то был нарисован вепрь, теперь больше напоминала грязное пятно, и висела на одном гвозде, скрипя на ветру, как висельник в петле.

— О! Люди! — Крис тут же встрепенулась, поправляя выбившийся локон. Ее глаза заблестели. — Слышите? Там так оживленно! Наверняка какой-то праздник! Может, свадьба? Или именины?

— Ага, день святого Мордобоя, — мрачно отозвался я, останавливаясь и оценивая обстановку. — Слышишь этот характерный хруст? Это не лютни, блондинка, а мелодия ломающейся о чей-то хребет мебели…

— Но Чак… — Эми прислушалась, чуть склонив голову, и ее лицо омрачилось. — Там… там кому-то страшно. Этот смех… Он злой. Он не от радости.

— Тем более, — отрезал я. — Нам не платят за спасение пьяниц и разнимание драк. У нас, напоминаю, «Великая Миссия», а не благотворительный рейд по злачным местам. Обходим.

— А вдруг там кому-то нужна помощь? — Крис уже шагнула в сторону корчмы, и, клянусь, солнечный луч, пробившийся сквозь серые тучи, осветил ей путь, как свет лицедеев на сцене дешевого театра. — Надежда должна быть везде, даже в такой дыре!

Я зарычал сквозь зубы, но поплелся следом, на ходу проверяя, легко ли ходит меч в ножнах. Не оставлять же этих блаженных одних. Ивон, почуяв запах еды и солода, радостно взревел и потрусил за хозяйками, полностью игнорируя мои попытки развернуть его за узду. Толстый, тупой и неповоротливый ишак… Может, он заколдованный жрец какой-нибудь забытой Богини?..

Двор корчмы представлял собой классическую картину упадка нравов, которую так любили осуждать жрецы и так любил использовать Беллум. Пятеро здоровенных лбов, одетых в разномастную, но добротную броню, что все-таки не скрывала лишний вес, — типичный отряд наемников-мародеров, «свободных художников» ножа и топора, — развлекались.

Только вот развлечением был не бой на мечах и даже не метание ножей.

В центре круга, в грязи, стоял щуплый паренек. Его яркий, когда-то желто-солнечный камзол был извалян в пыли и крови, а в руках он судорожно прижимал к груди обломки лютни.

— Ну давай, шут! — ревел один из громил, чья красная рожа была шире, чем круп Ивона. — Спляши! Ты же обещал нам радость! Где она?

— Господа! — голос парня дрожал, срываясь на фальцет, но он… улыбался. Улыбался широко, хотя по подбородку текла струйка крови из разбитой губы. — Радость — материя тонкая! Ее нельзя выбить кулаком, как пыль из ковра! Хотя, должен признать, ваш хук справа весьма… бодрящий!

Громила лающе захохотал, но в этом звуке не было ничего человеческого. Это было торжество силы над слабостью. Та самая искаженная эмоция, которой питались демоны. Наемникам было весело оттого, что они могли сломать этого человечка, как сухую ветку.

— Бодрящий? — наемник лениво замахнулся дубиной. — А как тебе такой аргумент? Спорим, сейчас твоя улыбка станет еще шире? От уха до уха?

Парень не закрылся и даже не попытался убежать. Вместо этого он схватил с земли три камня и… подбросил их в воздух, пытаясь жонглировать дрожащими руками.

— А может, фокус? — пискнул он, уронив один камень себе на ногу. — Магия исчезновения?

— Я ненавижу клоунов, — выдохнул я.

Это было последней каплей. Не жалость, нет. Жалость я оставил в той пещере вместе с травами. Просто этот уродливый, каркающий смех громилы действовал мне на нервы, как скрежет железа по стеклу. Он нарушал мой распорядок. Он портил мое утро. А я так и не сбросил пар, не помахал мечом на заре… А тут сам Беллум, кажется, шептал мне на ухо: ну давай, давай… Витус забрал у Моры Эми, подкинь ей парочку душ в качестве утешения…

Я шагнул вперед, вынимая меч. Сталь, которую я так хотел заточить, привычно легла в ладонь. Баланс был нарушен, говорите? Ну, для грубой работы сойдет. Если не сражаться честно — всегда можно просто пырять этих уродов.

— Эй! — крикнул я, лениво опираясь на гарду и сплевывая под ноги. — Вы так громко ржете, что у моего осла аппетит пропал. А когда он голодный, он кусается.

Пятерка обернулась. Громила с дубиной прищурился, сплюнул густую слюну на землю и оскалился.

— А ты еще кто такой, смертник? Тоже хочешь посмеяться? Или пришел заменить шута?

— Я хочу тишины, — я двинулся на них. — И, возможно, научить вас хорошим манерам. Хотя, глядя на ваши рожи, понимаю, что Логоса вы не жалуете, так что… Придется прибегнуть к грубой силе.

На ловца и зверь бежит… Я никогда не считал себя всемогущим, но эти ребята явно были мне по силенкам. Если эти «бойцы» были бы хотя бы трезвыми — может быть, они смогли бы меня победить. Но сейчас, накаченные элем и настойками, что деревенщины ставили на гнилых ягодах и дешевом самогоне, делали из них тупых неповоротливых троллей из старых легенд.

Я никогда не мог похвастаться мышцами и массой, но всегда считал это преимуществом. Жилистый, крепкий, ловкий — то, за что другие воины не воспринимали меня всерьез, — стали моими главными преимуществами.

Главарь не стал тратить время на остроумные ответы, да и не думаю, что он мог выдать что-то дерзкое. Он взревел, как раненый медведь, и бросился на меня, занося дубину для удара, способного расколоть череп быка.

Я не стал блокировать. Мой меч тяжеловат, а баланс смещен к острию, так что изящные парирования я оставил для баллад и честных поединков. Я просто шагнул в сторону, пропуская эту гору мяса мимо себя, и с оттяжкой, используя вес клинка как преимущество, ударил его плашмя по спине.

Звук получился сочным, смачным. Главарь хрюкнул и полетел носом в грязь. Чтобы подняться, ему бы потребовалась вся сила градостроителей, что умеют поднимать бревна с помощью тяги.

— Один, — считал я вслух. — Кто следующий?

Остальные четверо переглянулись. Их «веселье» сменилось злобой. Они похватали кто что — ножи, обломки лавки — и двинулись на меня скопом.

— Осторожнее, сударь! Слева! — взвизгнул шут.

Я дернулся, ожидая подвоха, но парень вдруг «случайно» выронил один из камней, которыми жонглировал. Камень покатился под ноги ближайшему наемнику. Тот, замахнувшись на меня тесаком, наступил на булыжник, его нога поехала, и он, нелепо взмахнув руками, рухнул прямо под ноги своему товарищу.

— Ой! Простите! — завопил парень, отпрыгивая в сторону. — Я не хотел мешать честной схватке!

Двое сбились в кучу, мешая друг другу. Я воспользовался моментом и рукоятью меча врезал третьему в переносицу. Хрустнуло.

Но самый наглый, тот, что заходил со спины, уже занес кинжал. Я не успевал развернуться.

И тут в бой вступила тяжелая артиллерия, от которой я точно не ожидал подмоги. Да я бы и сам мог завалить того, но Беллум, видимо, берег меня для чего-то другого или заключил пари с Богиней Терпения, насколько меня хватит без честной драки…

Ивон, который до этого мирно щипал какой-то репейник, вдруг решил, что шум мешает его обеду. Или, может, бандит оказался слишком близко к Эми. Но как бы то ни было, осел развернулся и лягнул наемника задними копытами с силой и точностью, которой позавидовал бы любой кавалерист.

Удар пришелся точно в грудь. Бандит улетел в кусты крапивы, даже не успев вскрикнуть.

— Ивон! — разочарованно закричал я.

Через минуту все было кончено. Пятерка «героев», постанывая и придерживая отбитые конечности, расползалась кто куда, предпочитая позор бегства продолжению знакомства с моими подопечными. Или выражение моего лица после выходки осла оказалось слишком красноречивым…

Я вытер меч о полу плаща одного из поверженных и повернулся к спасенному. Растрепанный, один глаз начал заплывать синевой, яркий камзол превратился в тряпку, а из разбитой губы сочилась кровь. Цвет волос было не определить, но что-то мне подсказывало, что если его отмыть — он окажется блондином.

Но стоило нашим взглядам встретиться, как он расплылся в такой сияющей, ослепительной улыбке, что мне захотелось зажмуриться. Словно передо мной стояло не побитое недоразумение, а само солнце, решившее спуститься в грязь.

— Феерично! — воскликнул он, подскакивая ко мне и пытаясь пожать руку, в которой я все еще сжимал оружие. — Какой стиль! Какая экспрессия! Друг мой, вы не воин, вы — художник боли! А этот пируэт с ослом… Это была домашняя заготовка? Я никогда не видел такой синхронности между человеком и зверем!

— Я тебе не друг, — буркнул я, вкладывая клинок в ножны. — Вали отсюда, пока они не вернулись с подмогой.

— Но как я могу уйти, не выразив… О!

Он замер на полуслове. Его взгляд, скользнувший мимо меня, уперся в Крис и Эми. Обычно, видя побитого, грязного бродягу, люди отводят глаза или брезгливо морщатся. Но мои спутницы… они смотрели иначе. Эми шагнула вперед, и в ее глазах плескалось такое теплое сочувствие, что, казалось, синяки на лице парня начали сходить сами по себе.

Но Крис… Крис смотрела на него так, словно встретила родную душу посреди пепелища.

— Ты все еще улыбаешься, — тихо сказала она, подходя ближе. — А я тебе говорила, что все радуются по разному… Но нет, ты все еще твердишь, что радость — это все мы…

Шут моргнул. Он выпрямился, и, несмотря на фингал и рванье, вдруг показался мне выше ростом. Словно в его осанке проступило что-то древнее, забытое.

— Без улыбки темно, леди, — ответил он, и его голос зазвучал иначе — глубже, старше. — Но улыбка без Надежды… это просто оскал черепа. А сейчас… Глядя на вас, я чувствую, что повод для радости наконец-то настоящий.

Радость и Надежда, идиоты блаженные… Интересно, а если бы я не вмешался, он бы и в могиле хихикал?

— И Сострадание… — прошептал он едва слышно, словно не веря своим глазам. — Какая редкая компания в наши темные времена. Сердце, что болит за других, и Свет, что не дает этому сердцу остановиться…

Я нахмурился. Его слова звучали слишком… каверзно для деревенского дурачка. Может, королевский шут все-таки отправился не на плаху, а был сослан в деревню бездельников?..

— Меня зовут Лило! — он опомнился, отвешивая шутовской поклон. — И раз уж сама Судьба и этот угрюмый господин с тяжелым кулаком свели нас, я просто обязан составить вам компанию! Я знаю короткие дороги, умею жонглировать и знаю семьсот анекдотов. Два из них даже приличные!

Он подскочил к Ивону, который недоверчиво косился на шута из-за спины Эми.

— А какой скакун! Какой профиль! Какая мощь в задних конечностях! — Лило погладил осла по носу. — Мы с ним сработаемся! Я буду мозгом, он — мускулами!

— Еще чего, — рыкнул я, чувствуя, как моя злость возвращается с новой силой. — У нас уже есть осел. И, судя по всему, наш ишак поумнее тебя будет…

— Мы его берем! — хором сказали Крис и Эми.

— Ивон тоже за! — добавила Эми, пряча улыбку.

Я закатил глаза к небу, беззвучно спрашивая Логоса, где логика в этом мире, и почему она всегда обходит меня стороной. Но, Логос, как всегда, не ответил.

— Прекрасно. Просто великолепно. Теперь у нас есть блаженная, сердобольная, осел-убийца и клоун-неудачник. Кого не хватает для полного комплекта?

— Может быть, Бога Ворчания? — невинно предположил Лило, пристраиваясь рядом со мной, пока мы выдвигались на тракт. — Тебе бы пошел этот титул! Представляешь: храм, где все жалуются на погоду и налоги на землю!

Я ускорил шаг, надеясь оторваться, но Лило не отставал. Он болтал без умолку, Эми и Крис смеялись над его шутками. Он нес какой-то бред про счастье семьи, про то, как люди умеют радоваться без причины, и восхищался каждой травинке, что встречалась нам по пути. В поле. В поле! Я глубоко дышал, мысленно прося его заткнуться. Мое терпение было на исходе, и я с каждым шагом серьезно подумывал просто скрутить им шеи и бросить в канаву. Все равно никто не найдет, да и кто вообще заинтересуется тремя телами на тракте? Тут это обычное дело…

Внезапно я почувствовал тяжесть на плече.

Этот наглый мелкий паренек позволил себе неслыханную дерзость — он по-братски, почти вися на мне, закинул руку мне на шею, притянув к себе. От него пахло потом, дорожной пылью и… ванилью? Странный сладкий запах, совершенно неуместный здесь, среди грязи и крови. Я зло повернул голову к нему и наткнулся на яркие фиолетовые глаза. Точно блаженный…

Я дернулся, чтобы сбросить его и, возможно, сломать ему вторую руку для симметрии, но он наклонился к моему уху.

— Расслабься, здоровяк, — шепнул он.

И в его тоне проскользнула такая стальная насмешливая нотка, что у меня похолодело внутри. Вся его дурашливость исчезла, как дым на ветру. Он посмотрел на меня, и в его глазах плясали не просто весёлые бесы, а что-то куда более древнее, опасное и всезнающее.

— У тебя отлично получается махать мечом, Чак. Но скажи мне честно, между нами… — он сделал паузу, и его ухмылка стала почти хищной. — …каково это — быть нянькой и охранять сразу двух Богинь по дороге на сражение с Демонами?

Я споткнулся на ровном месте, и моя рука сама потянулась к кинжалу.

Глава 5. Ивон, как же ты похорошел при Витусе

Москва, Эра Культа Витуса

С одной стороны, я понимал, что торопиться за Крис нам не стоит. Но с другой, за Эми уже выехали. И если я правильно понимал новые законы этого мира, часы на ее руке списывали не только ее местоположение, но и эмоциональный фон. А сейчас, думаю, сервера «Вита-Генезис» радостно пикали всеми цветами радуги, выдавая ее нервное возбуждение.

Я загнал наш видавший виды джип в переулок между гаражными кооперативами. Крис жила неподалеку от Эми, в забытом всеми районе. Дороги были пусты, так что мы долетели быстро. Учитывая то, как дешево Логос толкал машины, мы бы толкались бамперами на кольцах, но Культ Здоровья заставлял всех перемещаться пешком. Да, были и те, кто предпочитал передвижения на автомобилях, но большинство гоняли на велосипедах даже зимой, отчаянно крутя педали во имя Витуса. «Двигайся или сдохни от холода» — так называл Лило новый тренд, расставляя освежители воздуха по кофейне, куда иногда заезжали местные хипстеры в пуховиках погреться, воняя потом от физических нагрузок.

Я заглушил мотор, когда колеса чавкнули, проваливаясь в полузамерзшую жижу.

— Эй, полегче! — возмутился Лило, вцепившись в приборную панель. — Это не телега, Чак, это моя ласточка! Ты паркуешься так, будто мы уже на поле боя и собираемся использовать машину как баррикаду.

— Если все пойдет не по плану, нам, возможно, придется использовать ее как таран, — мрачно отозвался я, вытаскивая ключи зажигания. — Так что скажи спасибо, что я не въехал в стену сразу. Для экономии времени.

Эми на заднем сиденье непонятно фыркнула, то ли скрывая смешок, то ли чихая. Я и в прошлых жизнях не всегда мог разобрать, смеется она или осуждает. Но точно знал: когда-то она хихикала над моими колкими замечаниями, хотя сама и не хотела показывать, что ей они нравятся. Эми, Эми… Сколько же времени мы потратили, пока, как два дурака, тихо скрывали интерес друг к другу! Хотя благодаря этому я получил сто сорок третью жизнь, правда, пока не понял: наказание это или благословение…

Мы вышли наружу. Здесь, в «слепой зоне» для камер, воздух пах мокрой ржавчиной, гнилой листвой и той особенной безнадегой, которой пропитаны спальные районы, забытые «великой эволюцией».

Прямо перед нами, словно старый шрам на идеально гладкой коже города, горбилась пятиэтажная «хрущевка». Облупленная, серая, она жалась к земле, будто ожидая удара. А вокруг, сверкая стеклом и высокомерием, в небо вонзались элитные жилые комплексы — стерильные иглы Витуса, в которых жили «правильные» люди. Я уже который год спрашивал себя, почему бы просто не снести все и не построить тут новый муравейник с беговыми дорожками и газоном. Люди бы радовались травке, мирно ходили бы кругами вокруг искусственных прудов и восхваляли Витуса за его благодеяния. Правда, платили бы в десять раз больше, но зато — престижно…

— Третий этаж, — тихо произнесла Эми, зябко кутаясь в пуховик. — Туда.

Я проследил за ее взглядом и почувствовал, как дергается нерв на лице. Нервный тик, явный признак приближения Богини Надежды…

Квартиру Крис не нужно было искать, я бы понял, что там обитает она, и без каких-либо подсказок. Ее жилище орало о своем местоположении. На фоне унылой, грязно-серой стены ее балкон выглядел как плевок в лицо общественному порядку.

Натянутую на стекла рыболовную сеть опутывал ядовито-зеленый пластиковый плющ, который, казалось, светился в сумерках радиацией. Перила были замотаны какими-то пестрыми тряпками, напоминающими флаги несуществующих государств, а поверх всего этого безумия мигали дешевые китайские гирлянды.

В мире, где процветал культ «бежевого» и «серого», а любой яркий оттенок считался признаком психического расстройства, этот балкон был не просто безвкусицей. Он прям кричал о себе: «Эй, Витус! Смотри! Я тут! Отрежь мне кусочек мозга!»

— Она идиотка? — спросил я, не отрывая взгляда от гигантской пластиковой ромашки, прикрученной к водосточной трубе проволокой. — Она бы еще прожектор на крышу поставила. Или неоновую вывеску: «Здесь живет эмоция, заберите меня немедленно».

— Она… она говорила, что серый цвет убивает душу, — прошептала Эми, нервно оглядываясь по сторонам. — Что если глазам не за что зацепиться, человек начинает исчезать. Поэтому она всегда… украшала. Даже свое рабочее место в Архиве.

— Ну, теперь у тех, кто едет за тобой, есть отличный ориентир, — буркнул я, расстегивая куртку и проверяя кобуру. — Им даже не нужно смотреть на твой маячок!

Пистолет, что мне пришлось доставать не совсем легальными путями, привычно лег в ладонь. Я проверил магазин, в который раз хваля самого себя за то, что в одной из прошлых жизней обеспечил себя патронами. Эти пули я отливал сам, а потом прятал по миру, закапывая их в самых неожиданных местах. Логос мог сколько угодно проповедовать физику и химию, но я знал, что против некоторых тварей наука бессильна. А вот старая вера и звук колоколов, скрытые в металле — имели шанс на успех. Если «санитары» Витуса притащат с собой теневых тварей, мне будет чем их встретить.

— Красивый балкон, — неожиданно серьезно сказал Лило, лохматя свою шевелюру. — Живой. Знаешь, Чак, в этом сером гробу это единственное место, где хочется вдохнуть полной грудью…

— Главное, чтобы не в последний раз, — отрезал я, загоняя магазин обратно. — Двигаем. Лило, прикрываешь тыл. Эми, держись между нами. И ради всех Богов, не паникуй. А еще лучше — сними свои часы, а то Витус направит к нам не одну бригаду, а сразу несколько…

— Решит, что у нас тут слишком много веселых дядь?.. — Лило сверкнул улыбкой. — Эх, вот бы обратно в эпоху балов и всяких герцогов… Так круто было!

— Обратно? — тихо уточнила Эми.

— Он про один из моих романов, — я чуть не дал оплеуху Лило. — Лило у нас очень любит все визуализировать…

Лило быстро закивал, выпучив свои фиолетовые глазенки. Богу Радости явно стоило подрезать язычок, уж больно много лишнего он говорит.

Мы подошли к подъезду. Железная дверь, изъеденная коррозией, держалась на честном слове и соплях, а над входом висела камера наблюдения — единственный признак цивилизации в этой дыре. Но ее объектив был аккуратно заклеен ярко-желтым стикером с нарисованным маркером смайликом.

— Узнаю почерк, — вздохнула Эми. — Это точно Крис.

— Смайлик на камере наблюдения, — я покачал головой, дергая за ручку. Магнитный замок давно сдох, и дверь с противным скрежетом поддалась. — Она не просто оптимистка. Она профессиональная самоубийца. Как ее еще раньше не повязали?..

Мне даже не нужно было понимать, в какое место я попал. В подъезде стоял знакомый всем запах: тушеной капусты, сигаретного дыма и кошачьей мочи. Я сразу приметил парочку теней, что сидели по углам. Такие подъезды кишили тварями, что на лестничных клетках ждали своих жертв. Серые стены, облезшая краска — даже если у человека хорошее настроение, атмосфера все равно будет на него давить, пока он поднимается домой или идет на работу. И тут уже демоны Угрюмости, Злости тут как тут — ам, и все, скандал дома обеспечен. Убраться бы им тут коллективно, и, может, жизнь наладится.

Каждая ступенька отзывалась гулким эхом, словно предупреждая жильцов: «Идут чужаки».

Поднявшись на третий этаж, я сразу понял, где живет Крис. Дверь ее квартиры была единственной, которую не заменили на бронированную сталь. Обычная деревянная створка, обитая дерматином, из-под которой торчали какие-то нитки. И, конечно же, она держала ее приоткрытой…

— Она что, ждет гостей? — прошипел я, останавливаясь на площадке. — Или просто приглашает всех маньяков района на чай?

— Она доверяет Вселенной, — отозвалась Эми, но в ее голосе звучало сомнение. — Я сама говорила ей, что ей стоит сменить хотя бы замок, но она всегда отвечала, что надеется, что мир ее защитит.

— Вселенная обычно приходит с монтировкой, — буркнул я и сделал шаг к двери.

Но путь мне преградили.

Из двери нам навстречу вышел… Голем? Тролль? Я не мог подобрать слов, чтобы описать его. Огромный, шкафоподобный мужик, чьи габариты с трудом вписывались в узкое пространство хрущевки. На нем висела растянутая майка-алкоголичка, открывающая бугрящиеся мышцы, и треники с пузырями на коленях.

Но самым пугающим оказался не его размер. Самым пугающим было то, что он сжимал в ладони. В его руке ярким оранжевым пятном горела… морковка. Он методично откусывал куски и тщательно их пережевывал. Хруст стоял такой, будто он перемалывал кости.

— Ну если бы у меня дома такой дядя жил, я бы тоже за безопасность боялся в последнюю очередь, — в шоке прошептал Лило. — Мы же заберем его? Ко мне в кафе?..

— Эм… Простите? — я попытался протиснуться бочком, держа руку на кобуре под курткой. — Нам нужно пройти.

Голем перестал жевать. Медленно, как тектоническая плита, он повернул голову в мою сторону. А затем размял шею. Когда он выпрямился в полный рост, я понял, что мне придется задрать голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Он перегородил собой не только дверь, но, кажется, и весь коридор, и солнечный свет, и надежду на светлое будущее.

— Не положено, — пробасил он. Голос звучал так, будто камни перекатывались в бочке.

— Послушай, приятель, — вклинился Лило, выглядывая из-за моего плеча. — Мы свои! Мы пришли спасти Крис от плохих дядей… Нет, ты не подумай, ты и сам бы с этим справился… Пропусти, а я тебе… ну не знаю, анекдот расскажу?

Амбал посмотрел на Бога Радости как на пустое место. Или как на назойливую муху, которую лень прихлопнуть. Он просто снова откусил кусок моркови, глядя сквозь нас.

Я напрягся. Драться в узком пролете с этой горой мяса было плохой идеей. Но тут мой взгляд зацепился за его глаза. Один был карим, обычным. А вот второй… Второй отливал странным, мутным лиловым цветом. И этот взгляд — полный тупого, ослиного упрямства и абсолютного пофигизма ко всему, кроме еды и тех, кто ему дорог…

У меня в голове щелкнуло. Я вспомнил этот звук. Звук уничтожения моей сухой растопки в пещере. Эта мерная, медитативная работа челюстями, которой плевать на мои проблемы. И я его уже встречал в своих перерождениях, в виде кота, французского бульдога, но никак не в виде человека.

— Ивон? — выдохнул я, чувствуя, как брови ползут на лоб. — Ты что, теперь морковку жрешь вместо моих сапог?

Амбал замер с набитым ртом.

— Ивон? — повторила Эми, протискиваясь мимо меня.

Стоило ей подойти ближе, как «Голем» изменился. Он шумно втянул носом воздух, буквально обнюхивая Эми, как дворовый пес. Его ноздри раздулись, улавливая знакомый запах.

Огрызок морковки выпал из рук и покатился по ступеням.

Лицо гиганта, до этого не выражавшее ничего, кроме желания жевать, вдруг расплылось в широкой, глупой и абсолютно счастливой улыбке, обнажив крупные желтоватые зубы.

— Ма… — промычал он, и я готов был поклясться, что в этом звуке послышалось ослиное «Иа».

Он посторонился, вжимаясь в стену так, что с нее посыпалась побелка, освобождая Эми проход, как королеве.

— Ты смотри, — шепотом хмыкнул Лило. — А мамочку-то он признал. Похоже, у нас в команде пополнение тяжелой артиллерией.

— Давай это потом обсудим… — проворчал я, жалея, что Ивон не стал хомячком в этом перерождении. — Идем.

Мы шагнули через порог, и реальность резко сменилась. Я иногда сам так просыпался, вот только я во сне, где мы с Эми пьем цветочное вино в Долине Рисар, а стоит открыть глаза — и я в современном мире, где на месте цветущего поля огромный мегаполис.

И тут случилось то же самое. Только что мы стояли в подъезде, провонявшем безнадегой и капустой, а теперь оказались внутри рождественской открытки. Квартира Крис была… тесной. Но не потому, что мало квадратов, а потому, что в ней находилось слишком много всего.

Воздух здесь был густым и сладким, пахло ванилью, корицей и топленым молоком — запахами, которые в мире Витуса, вероятно, приравнивались к запрещенным психотропным веществам. Лило довольно фыркнул, потирая запястье, куда он каждый день капал капельку ванилина.

С потолка свисали десятки ловцов снов, сплетенных из проволоки, бисера и цветных скрепок, украденных, видимо, из офиса. Стены заклеены не обоями, а какими-то детскими рисунками, вырезками из старых журналов и графиками. Я скосил глаза на ближайший лист ватмана, что закрывал голую стену: «ГРАФИК ДОБРЫХ ДЕЛ: Покормить голубей — выполнено, Улыбнуться кондуктору — выполнено, Спасти мир — в процессе».

— Осторожно, не наступите на ауру фикуса! — раздался звонкий голос из глубины квартиры. — Он недавно поругался с бегонией из-за солнечного луча…

Мы прошли на кухню, и я даже не покрутил пальцем у виска. За сто сорок две жизни я научился мириться с тем, что люди иногда несут полную чушь с серьезным лицом. Все-таки каждый имеет право на свое мнение, даже если оно не совпадает с твоим.

Кристина стояла у плиты в фартуке, перепачканном мукой так, словно она только что боролась с мешком высшего сорта и победила. Она пританцовывала под музыку, которая звучала только в ее голове, и выкладывала на противень что-то бесформенное.

Увидев нас — меня с пистолетом наперевес, перепуганную Эми, настороженного Лило и огромного Ивона, заслонившего собой весь свет в прихожей, — она не даже не удивилась.

Наоборот, она просияла.

— Ой, гости! — всплеснула она руками, подняв облачко муки. — А я как раз подумала, что теста замесила многовато! Видите? Вселенная работает как часы! Эми, ты привела друзей? Какая прелесть!

— Крис, — Эми бросилась к ней, хватая за плечи. — Крис, послушай меня! Тебе нужно собираться. Прямо сейчас.

— Конечно, милая, вот только печенье дойдет, — кивнула Крис, с нежностью глядя на подругу. — Это овсяное, с шоколадными каплями. Я нашла шоколад на черном рынке, представляешь? Настоящий, горький!

— Крис! — рявкнул я, теряя терпение. Я подошел ближе, демонстративно щелкнув предохранителем на «Кольте». — Вселенная, может, и работает, но карательный отряд «Вита-Генезис» работает быстрее. Они едут сюда. Правда, за Эми — за тобой придут утром… Тебе нужно уходить.

Она посмотрела на пистолет в моей руке с вежливым любопытством, словно я принес ей букет цветов.

— Ох, бросьте, — она махнула рукой. — Глупости какие! Зачем им ехать за мной? Я же просто заполнила анкету о счастье не по шаблону.

— Ты в «Красном списке», — процедил я. — Они едут делать тебе лоботомию, Крис. Вырезать ту часть мозга, которая заставляет тебя печь печенье, решать проблемы фикусов и верить в чудо.

На секунду ее улыбка дрогнула, но тут же вернулась на место, словно приклеенная.

— Они просто устали, — уверенно заявила она, открывая духовку. Жар ударил мне в лицо. — Вы видели их лица в новостях? Бледные, круги под глазами. Им просто не хватает витаминов и доброго слова. Мы попьем чаю, я дам им с собой кексов, и мы во всем разберемся…

— Они не едят кексы, — вмешался Лило, с опаской покосившись на окно. — Они едят души, сладкая моя. И поверь мне как эксперту, твоя душа для них — деликатес.

— Ну что вы нагнетаете! — Крис достала противень и ловко подцепила горячее печенье лопаткой. — Вот, попробуйте. Горячее успокаивает.

Она протянула мне дымящийся кусок теста.

Я стоял посреди кухни с боевым оружием в руках, готовый убивать, а эта блаженная тыкала мне в лицо выпечкой. Ну, ничего не меняется. Души перерождаются, а привычки остаются.

— Крис, — я попытался говорить жестко, но весь сюр вокруг сбивал меня с мыслей. — Через две минуты здесь будут люди, которые выбьют твою дверь.

— Дверь открыта, — парировала она с обезоруживающей улыбкой. — Зачем выбивать то, что открыто? Ешь, тебе нужно. Ты выглядишь так, будто не улыбался с прошлого столетия… Хотя нет, ты не улыбался уже сто сорок две жизни…

Ивон, который до этого молча стоял в проходе, вдруг протиснулся вперед. Он аккуратно, двумя пальцами-сосисками, взял с противня крохотное горячее печенье и отправил его в рот. Его лицо приобрело выражение религиозного экстаза.

— М-м-м, — одобрительно прогудел он.

— Видите? — Крис победно посмотрела на меня. — Ивану нравится, а он знает толк в выпечке!

И сразу после звука жевания печенья на кухню ворвался грохот сирен и визг колес.

Вой сирен оборвался так же внезапно, как и начался, сменившись тяжелым ритмичным топотом множества ног по бетонным ступеням.

— О, а вот и гости! — радостно воскликнула Крис, вытирая руки о фартук. — Как здорово, что все мы здесь сегодня…

Она рванулась в коридор с энтузиазмом щенка, бегущего навстречу хозяину.

— Стой, дура! — рявкнул я, бросаясь наперерез.

Я успел схватить ее за шиворот домашнего свитера и дернуть на себя за долю секунды до того, как мир взорвался.

Им было плевать, что дверь открыта. Инструкция есть инструкция. Тяжелый таран врезался в хлипкую деревянную створку, вынеся ее вместе с куском стены, косяком и висевшим рядом календарем «Котики». Щепки полетели во все стороны, а в квартиру, поднимая облака пыли, ворвались фигуры в белоснежных мантиях. Безликие шлемы, электронные градусники, горящие холодным голубым светом, и дубинки-шокеры, трещащие электричеством.

— Всем лежать! — механический голос, усиленный динамиками, ударил по ушам. — Работает отдел коррекции «Вита-Генезис»! Любое движение расценивается как признак агрессии!

Один из бойцов, не разбираясь, замахнулся дубинкой на ближайшую живую мишень. Мишенью оказался Иван. Наш бывший осел даже не встал в боевую стойку. Он просто стоял, загораживая проход на кухню, и грустно смотрел на раздавленный дверью коврик.

— Лечь, биомусор! — боец ткнул шокером Ивану в бок. Разряд, способный вырубить быка, с треском впился в тело гиганта.

Иван медленно моргнул. Посмотрел на шокер. Потом на бойца. На его лице читалось не страдание, а легкое недоумение, словно его укусил комар.

— Щекотно, — пробасил он.

А затем он развернулся. Не быстро, но с неумолимостью оползня. И, чуть наклонив корпус вперед, выбросил ногу назад. Тот самый удар. Легендарный пинок задней левой, которым Ивон в прошлой жизни вышибал ворота трактиров и зубы бандитам.

Удар пришелся точно в грудную пластину брони. Белый боец оторвался от пола, пролетел спиной вперед через весь коридор, сбивая своих товарищей, как кегли в боулинге, и вылетел на лестничную площадку, гремя амуницией.

— Страйк! — заорал Лило.

В руках Бога Радости материализовался противень с горячим печеньем.

— Угощайтесь, мальчики! С пылу с жару! — он швырнул противень в проем, прямо в гущу наступающих «лекарей души».

Я воспользовался заминкой и выхватил пистолет. Он был рассчитан на сущностей, но и против людей действовал, так что… Пули из церковных колоколов ударили по шлемам и наколенникам. Броня «Виты» держала удар, но кинетическая сила сбивала их с ног, а звон, который издавали пули при попадании, дезориентировал. Казалось, в узкой прихожей звенели церковные колокола.

Но их было слишком много. Они лезли, как тараканы, переступая через упавших. Эми явно переживала сильнее, пряча это от нас. Переживала, радовалась…

Один из карателей, юркий и быстрый, проскользнул под рукой Ивана и оказался рядом с Крис. Она стояла, прижав руки к груди, и все еще улыбалась, хотя в глазах уже плескался ужас. Она надеялась, что это ошибка. Что сейчас они извинятся за дверь и попросят напоить их чаем.

Боец схватил блондинку за волосы и резко дернул, заламывая руку за спину.

— Объект «Кристина-ноль-ноль-пять» зафиксирован, — прохрипел он в рацию. — Сопротивление подавлено. Ты пойдешь с нами, дефектный биоматериал…

Крис вскрикнула. Ее улыбка треснула и осыпалась, обнажив голую дрожащую душу. Она вдруг увидела не «уставших людей», которых нужно пожалеть, а уродов, что готовы порвать за лишнюю эмоцию. Розовые очки все-таки треснули, а надежда… ее опять растоптали.

— Мне больно… — прошептала она, и ее мир, сотканный из цветных скрепок и ожиданий, рухнул.

— Отпусти ее! — Эми, которая до этого жалась к холодильнику, вдруг шагнула вперед.

Ее глаза вспыхнули. Не магией, нет, а чистой материнской яростью. Она схватила тяжелую керамическую вазу с засохшими цветами и с размаху опустила ее на шлем карателя.

— Не трогай. Мою. Подругу!

Шлем треснул. Боец, не ожидавший отпора от рыжей, разжал хватку и осел на пол. Эми подхватила Крис, закрывая ее собой.

— Ивон! — заорал я, перезаряжая пистолет. — Выход! Нам нужен выход!

Иван огляделся. Дверь была заблокирована толпой белых шлемов. Окно на кухне выходило во двор, где уже мигали маячки подкрепления. Оставался балкон в комнате.

Гигант шагнул к дверному проему гостиной, но, видимо, решил, что проходить в него — слишком долго. Он просто прошел сквозь стену рядом с косяком, выламывая куски гипрока и дранки. В его руке остался кусок деревянной балки длиной с бейсбольную биту.

Он махнул этой «дубиной», сметая сразу двоих «штурмовиков», рискнувших сунуться в квартиру, и рявкнул:

— УХОДИМ!

Мы рванули на балкон. Третий этаж. Внизу — козырек подъезда и мусорные баки. Идеальный путь для самоубийц.

— Прыгаем! — скомандовал я, перекидывая ногу через перила, увитые гирляндами.

— Нет! — Крис уперлась ногами в пол. Она плакала, размазывая тушь по щекам. — Я не могу! Я не оставлю Джонни!

— Кого?! — Лило уже висел на водосточной трубе.

— Джонни! — она вцепилась в горшок с огромным раскидистым фикусом, стоявшим в углу. — Он погибнет без меня! У него тонкая душевная организация!

Сзади, в квартире, уже слышался треск шокеров — штурмовики перегруппировались.

— Да вы издеваетесь, — простонал я.

Иван молча подошел к Крис. Одной рукой он сгреб девушку, закинув ее на левое плечо, как мешок с картошкой. Второй рукой он подхватил горшок с фикусом, прижав его к правому боку.

— Джонни едет с нами, — буркнул он. — Джонни, они в квартире!

И с этим грузом — плачущая Богиня Надежды и фикус с тонкой душевной организацией — он шагнул через перила.

Приземление было жестким. Иван рухнул на крышу мусорного бака, смяв его в лепешку, но устоял. Мы посыпались следом.

— В машину! — заорал я, указывая на темный провал переулка.

Мы добежали до джипа под аккомпанемент выстрелов — каратели наконец-то выбрались на балкон и открыли огонь. Стекло заднего вида разлетелось в крошки.

— Карета подана! — Лило прыгнул за руль, а я кинул ему ключи от машины.

Я запихнул Эми на заднее сиденье. Иван, все еще прижимая к себе фикус и Крис, попытался влезть следом.

Это было похоже на попытку запихнуть медведя в коробку из-под обуви. Джип просел так, что днище чиркнуло по асфальту. Рессоры жалобно взвыли. Иван занял собой две трети пространства, прижав Эми к окну. Ветки фикуса Джонни уперлись в потолок и щекотали мне затылок.

— Поехали! — заорал я, падая на пассажирское сиденье.

Лило ударил по газам. Джип взревел, выплевывая грязь из-под колес, и рванул прочь из двора, снося по пути какой-то штендер с рекламой «Счастливой жизни».

— Джонни потерял листик! — всхлипнула сзади Крис.

— Скажи спасибо, что мы не потеряли головы, — выдохнул я, глядя в зеркало заднего вида на удаляющиеся мигалки.

Похоже, команда мечты была в сборе. Идиот, психованная, оптимистка, фикус и бывший осел. Витус, держись. Мы идем за тобой.

Летопись пятая. Пустые разговоры о Божествах

Мертвый лес

Год серых облаков по календарю Моры

Я привык хвататься за кинжал в двух случаях: если на меня нападали или предлагали внести храмовые взносы во имя хоть кого-нибудь. Мне не мешали те, кто тихо молился, не утратив веру, но выводили из себя побиратели, что считали, что Боги точно обратят внимание на тех, кто вливает золото в расписные купола. Хочешь потратить деньги? Иди и накорми бедных, а не кричи, что у тебя самый большой колокол на селе и только с него Витус услышит страждущих…

Поэтому мой кинжал покинул ножны быстрее, чем я успел огрызнуться на заявление нового знакомого. Это был рефлекс, вбитый годами жизни среди «жрецов-попрошаек»: если кто-то шепчет тебе на ухо про Высшие силы — покажи, что ты веришь только в сталь.

Я развернулся, прижав холодную сталь к горлу шута. Лезвие слегка надавило на кожу, но Лило даже не моргнул. Он медленно, демонстративно поднял руки вверх, продолжая улыбаться той самой улыбкой, за которую в приличных тавернах обычно бьют по шее чем-то тяжелым.

— Воу, полегче, здоровяк! — его голос снова стал звонким и придурковатым. — Я же сказал — между нами! А ты сразу железками размахивать!

— Кто ты такой? — прорычал я, не убирая кинжал. — Очередной фанатик?

Лило вздохнул, закатив свои фиолетовые глаза, словно объяснял ребенку, почему нельзя есть песок. Я ослабил хватку, почувствовав, девушки подошли ближе.

— Я же не представился! Я — Лило. Бог Радости, Смеха и, по совместительству, покровитель тех, кто ищет приключения на свою пятую точку, — он аккуратно, двумя пальцами отвел лезвие от своего кадыка. — А девушки, которых ты ведешь… Ну, скажем так, у нас тут неожиданность: Богини платят смертному за то, чтобы тот им помогал, хотя должно быть наоборот…

Я посмотрел на него, как на умалишенного. Потом перевел взгляд на спутниц.

Эми застыла с пучком травы в руке, который пыталась скормить Ивону. Крис стояла рядом, поправляя лямку своей потрепанной сумки. Они не выглядели испуганными. Они выглядели… виноватыми, словно дети, которых застукали за поеданием варенья.

— Это правда? — спросил я, чувствуя, как у меня начинает дергаться глаз. — Вы тоже из этих… из цирка?

Крис вздохнула и подошла ближе. В грязи, в простом дорожном платье, с растрепанными волосами она меньше всего походила на божество. Видимо, все-таки этому Лило крепко досталось…

— Мы не из цирка, Чак, — сказала она серьезно. — Лило говорит правду. Я — Крис. В смысле, Надежда. А Эми — это Сострадание. Мы… мы из Младшего Пантеона, может, ты не слышал о нас…

— Младший, — тупо повторил я. — А осел тогда кто? Бог Упрямства?

— Осел пока не определился, — вставил Лило. — Но у него есть потенциал.

Я опустил кинжал, но не потому, что поверил. А потому что понял: меня угораздило вляпаться в компанию сумасшедших. Не просто блаженных, а буйнопомешанных с манией величия.

— Так, — я потер переносицу, пытаясь сохранить остатки рассудка. — Давай проясним. Вы утверждаете, что вы — Боги. Те самые, которым строят храмы, приносят жертвы и молятся, чтобы урожай не сгнил?

— Ну, храмы у нас скромные, да и мы живем среди людей, перемещаясь по миру и помогая тем, кто в нас нуждается, — пожала плечами Эми. — А жертвы… Я сама ищу тех, кого превратили в жертву или кто не может спасти себя сам. Но иногда мне приносят бездомных котят, чтобы я спасла их…

— А мне — недопитое вино, — гордо добавил Лило. — И иногда исподнее, но это на фестивалях и ярмарках…

— Заткнись, — бросил я ему и снова повернулся к девушкам. — Если вы Боги, то почему вы выглядите как оборванцы? Почему вы идете пешком по грязи, а не летите на облаке? Где молнии? Где сияние? Почему, во имя Логоса, вы наняли меня, простого наемника, за мешок золотых, которых у вас, скорее всего, нет?

— У нас есть золото! — возмутилась Крис. — И мы наняли тебя, потому что Старшие… ну…

— Старшие заняты, — подхватил Лило, перестав кривляться. — Витус играет в эволюцию, Беллум чертит карты новых войн, а Мора… У Моры депрессия. Им плевать на то, чо завелось на Белых Озерах… Поэтому пришлось нам, самым маленьким, брать ноги в руки и топать к Белым Озерам, чтобы лично постучать к Старшим и прекратить этот беспредел!

— Из-за демонов с Озер мы и не можем больше, как ты сказал, летать на облаках… — Эми грустно улыбнулась. — Демоны сосут силы из людей, и они перестают верить в нас. А их вера — единственное, что у нас есть.

— Да! А Старшим на наши проблемы плевать! — повторил Лило.

Он говорил это так складно, с такими деталями, что я почти восхитился. Какая проработка легенды! Какая драма! Им бы летописи писать, а не по трактам шататься и в спасителей мироздания играть.

Я посмотрел на них: три пары глаз смотрели на меня с выжиданием. В них не было ни тени сомнения, ни капли иронии. Они реально верили в ту чушь, что несли. Это явно не дешевая уловка, чтобы не платить мне. Разрази меня Мора, я собрал вокруг себя повальное безумие. Какое-то бродячее братство «Почитателей Младшего Круга».

И тут меня осенило. Это же меняет дело! Умалишенные — лучшие спутники. Они платят не торгуясь, потому что презренное золото для них — мусор по сравнению с их «Великой Миссией». Главное — не спорить с юродивыми, а кивать и подставлять кошелек.

Я медленно убрал кинжал в ножны. Щелчок прозвучал в тишине тракта как приговор здравому смыслу.

— Ладно, — сказал я спокойно, напуская на себя вид человека, который каждый день завтракает с божествами. — Допустим. Ты — Радость, ты — Надежда, ты — Сострадание.

— А ты? — с любопытством склонил голову Лило. — Кто ты в этой пьесе, здоровяк?

— А я — Чак, — я сплюнул под ноги, прямо рядом с копытом Ивона. — Бог Сарказма и Император Грязи. И у меня есть новости для вашего… пантеона.

Я шагнул к ним, нависая над Крис, которая, кажется, уже начала подсчитывать в уме бюджет мироздания.

— Если вы хотите, чтобы я довел ваши божественные задницы до Белых Озер в целости, уговор меняется. Раз уж мы играем по-крупному и против нас теперь не просто разбойники с большой дороги, а, как вы говорите, демоны и сама Мора… Плата удваивается.

— Удваивается?! — ахнула Крис, прижимая руки к груди. — Сто золотых? Но у нас… у нас в казне сейчас только надежда на лучшее и три медяка!

— Надежда умирает последней, — отрезал я, разворачиваясь и поправляя перевязь с мечом. — Найдите. Наколдуйте. Сотворите чудо. Вы же Боги, в конце концов. Или пусть ваш шут обчистит карманы какому-нибудь купцу, пока будет травить свои байки. Мне плевать как, но плата — за риск — должна быть.

Лило расплылся в широкой улыбке, в которой, к моему удивлению, не было издевки. Только какое-то странное одобрение.

— По рукам, Бог Сарказма! — он хлопнул меня по плечу так, будто мы были старыми приятелями, только что заключившими сделку века. — Я знал, что ты свой человек. Угрюмый, жадный до монет, злой… Ты идеально нам подходишь. Равновесие соблюдено!

— Еще раз меня тронешь — останешься без пальцев, — пообещал я ему без злости, просто для порядка. — А теперь шевелитесь. До заката нам нужно пройти Мертвый лес, а я слышал, местные призраки не очень-то жалуют самозванцев, особенно тех, кто еле переставляет ноги…

— Они просто завидуют! — крикнул мне в спину Лило, подбрасывая в воздух три камня и снова превращаясь в балаганного шута.

Я шел вперед, чувствуя спиной взгляды своего «отряда». Боги. Надо же. Я вел в поход богадельню… Ивон, поравнявшись со мной, громко фыркнул, словно смеясь.

— Тебе-то весело, — буркнул я ослу, который теперь казался самым разумным существом в этой компании. — Ты хотя бы работаешь за еду. А мне теперь эти сказки слушать всю дорогу до самых Озер.

Но где-то в глубине души, там, где я прятал совесть и остатки старой, детской веры, шевельнулась странная мысль: «А что, если они не врут?»

Я отогнал ее, как назойливую муху. Бред. Просто очень продуманный бред, достойный лучшего менестреля. Но, видимо, мне придется слушать его еще пару дней, если все пойдет хорошо. Надеяться я не смел, ведь теперь так называемая «Богиня Надежды» была у меня перед глазами, а особого доверия она у меня не вызывала…

Пейзаж вокруг тоже удручал: серые пустоши, жухлая трава, похожая на волосы мертвеца, и редкие кривые деревца, молящие о дожде. Нам предстояло пройти через Мертвый лес, что обходили стороной даже грозовые тучи. Если мне предстояло путешествовать в одиночестве — я старался просто быстро проскакать на лошади через него. В нем не водилось ничего живого, а то, что там обитало, из обычных путников высасывало все хорошее. Хотя что именно «охотилось» на путников, никто не видел.

Сразу за лесом должна была все еще стоять деревня «Слезливая», где похороны стали обычным делом. Слишком часто путники не выбирались из мертвого леса, а местные жители отправлялись за их телами. И не всегда возвращались. Потом следовал хутор «Гнилой зуб», поселок «Святой остаток», который я обычно обходил за милю. Люди там были готовы молиться любой ерунде. Они верили, что близость к Белым Озерам — дар их предков. Но каждый раз, когда я оказывался там, — я понимал, что они считают, что Боги сделают все за них, а все, что требуется от них, — это просто не вставать с колен. Так что Путь нас ждал веселый. Так сказать, для каждого божка — по месту, где он нужнее всего.

Я шел впереди, мрачно пиная камни и время от времени срубая мечом сухие ветки, просто чтобы руки помнили вес стали. А вот мой «отряд», казалось, вышел на воскресную прогулку. Если бы болтовня могла разгонять тучи, над нами уже давно сияло бы солнце.

Они обсуждали своих «родственников» и знакомых так, словно перемывали кости соседям в деревне. Будь я хоть немного верующим человеком, я бы назвал все это святотатством, но сейчас их разговор не раздражал, а скорей, веселил.

— Слушайте, а Муза сейчас где? — донесся до меня звонкий голос Лило. — Я ей посылал весточку с голубями, но голуби вернулись пьяными.

— В столице она, — вздохнула Эми. — Ушла в запой с гильдией поэтов. Говорит, в трезвом уме на этот мир смотреть невозможно, вдохновение не идет. Пыталась вдохновить королевского казначея на поэму о налогах, но тот ее выгнал…

— А Искренность? — не унимался шут. — Вер где? Я давно его не видел, хороший малый, всегда мне говорил, когда я шутки несмешные сочинял, а не просто подобострастно хихикал, как все…

— И не увидишь в ближайшее время, — голос Крис дрогнул. — Его казнили на прошлой неделе.

Я споткнулся, но удержал равновесие. Казнили? Бога? Кажется, они явно сразу после постановки своей пьесы отправятся за этим Вером. Про Бога Искренности я даже не слышал, хотя, может, мать и рассказывала о нем. Она часто и много твердила про все Пантеоны, но это ее не спасло. Видимо, искренность и сейчас не в почете…

— Опять? — цокнул языком Лило. — Ну сколько можно? Я же ему говорил: «Вер, не надо говорить королю, что у него ноги кривые и казна ворованная». А он: «Я не могу лгать!». Ну вот, теперь опять ждать двадцать лет, пока он переродится, ходить, людям про силу правды рассказывать… Утомительно это, да еще и в шестой раз!

— Зато это была Честность, — мягко заметила Эми, перешагивая через корягу. — А она редко бывает удобной…

— Зато это была глупость! — парировал Лило, подбрасывая камешек. — Кстати, о глупости. Вы слышали, что Витус учудил? Я тут на днях предложил ему добавить красок в его творение, что он пустил к людям… Ну скучные же эти полосатые кони на юге! Черно-белые, как жизнь всех людишек в столице! Никакого разнообразия! Я предложил ему сделать их розовыми в зеленую крапинку. Чтобы глаз радовался!

— И что Витус? — с вежливым интересом спросила Крис, поправляя лямку сумки.

— Занудой он стал! — возмутился Лило так громко, что Ивон испуганно дернул ушами и чуть не сбил меня с шага. — Сказал, что это «нарушает закон выживания» и что хищники сожрут мою радость в первый же день. Заявил, что меня надо гнать метлой от сотворения зверей! Запретил мне трогать даже ящериц! А я всего лишь хотел, чтобы они светились в темноте, как светлячки…

Я шел и качал головой, невольно прислушиваясь. Какая драма! Они придумали целый мир, расписали характеры, склоки, даже небесные дрязги приплели. И ведь как уверенно чешут языками, ни разу не сбились. Может, поэтому Витус залечил рану Эми, что она вытянула из меня? Чтобы дальше по вечерам наблюдать за этими чудиками и хихикать? Тогда зачем им нужен я? Зачем Эми спасла меня? Я уже не спрашиваю как, вопрос «Зачем» казался мне сейчас более важным. Я, конечно, сильный-красивый, но таких наемников, как я, в Империи не счесть. Видимо, провиденье, если оно все-таки существует, решило надо мною подшутить, подкинув мне работенку с такими попутчиками…

— Складно рассказываете, — не выдержал я, бросив через плечо. — Вам бы не по лесам шататься, а летописи писать. Или баллады для скучающих дам при дворе. «Похождения розового коня и пьяной Музы». Озолотились бы, и не пришлось бы нанимать всяких бродяг вроде меня, вас бы с северной Богадельни далеко бы не выпустили…

— Мы не сочиняем, Чак, — серьезно, без тени улыбки ответил Лило. — Мы — и есть история. Просто иногда она бывает скучной, а иногда…

— Иногда мы сами творим ее, — Эми догнала меня. — Почему ты такой?..

— Какой? — я ощетинился, готовясь защищаться.

— Колючий, — она шагала рядом, легко подстраиваясь под мой широкий шаг. — Словно репейник у дороги. Цепляешь всех, кто проходит мимо, колешь иглами, лишь бы никто не подошел слишком близко к твоему… сердцу?

Я фыркнул, поправляя перевязь. В голове всплыло воспоминание о том, как Крис сделала замечание про Елену, девушку, что обобрала меня, когда я был уязвим. Я не знал, как светловолосая пронюхала про это, но сама ситуация меня бесила. Видимо, Крис рассказала все Эми, и та теперь пытается залезть мне в душу.

— К моему кошельку, милая. Сердце — это просто кусок мяса, который качает кровь, а кровь мне нужна, чтобы махать мечом. Не ищи глубину там, где вода в луже достает лишь до щиколотки.

Она посмотрела на меня снизу вверх. В ее глазах не было ни страха, ни осуждения, только какое-то тихое, теплое понимание, от которого мне вдруг стало тесно в собственной шкуре. Ветер трепал ее рыжие волосы, и одна прядь, выбившись, коснулась моего плеча. Я должен был стряхнуть ее, отодвинуться, рявкнуть, чтобы соблюдала дистанцию.

Но я не сдвинулся ни на дюйм.

— Ты врешь, Чак, — мягко сказала она, и ее голос прозвучал громче, чем лязг стали. — Ты защищаешь нас не только из-за золота. Ты просто не умеешь иначе. Ты как тот старый пес у таверны: рычишь на всех, скалишь зубы, но все равно ложишься у порога, чтобы никто чужой не вошел.

— Сравнишь меня с собакой еще раз — и пойдешь пешком до самых Озер без привалов, — буркнул я, чувствуя, как предательски теплеют уши. — И вообще, не смотри на меня так. Это отвлекает.

— От чего? От дороги? — в уголках ее губ спряталась улыбка. — Или от той стены, которую ты так старательно строишь вокруг себя? Смотри, Чак, стены имеют свойство рушиться, если в них слишком долго биться…

— Я эту стену строил годами, — огрызнулся я, ускоряя шаг, чтобы разорвать эту странную, тягучую нить между нами. — И уж точно не какой-то рыжей девчонке ее ломать…

Я хотел добавить еще что-то резкое, поставить ее на место, напомнить, кто тут наемник, а кто — блаженная дурочка с манией величия. Но слова застряли в горле.

Потому что лес вокруг нас перестал притворяться спящим.

— Оставь его, Эми, — голос Лило сзади прозвучал непривычно тихо, оборвав наш спор. — Что не так с этим лесом?..

Впереди действительно сгущались сумерки, хотя до заката было еще далеко. Деревья становились выше, гуще и, казалось, смыкали кроны, отрезая нас от неба. Стволы здесь казались пепельно-серыми, словно их вываляли в прахе сотен погребальных костров. Птицы, еще недавно изредка каркающие, заткнулись, будто им всем разом перерезали глотки.

Божественные сплетни и перепалки стихли сами собой. Даже Лило перестал жонглировать и притих, прижав к груди свои мячики. Мы входили в обитель страха, где шутники умирали первыми. Мертвый лес открыл свою пасть.

Глава 6. Синдром отмены розовых очков

Москва

Эра Культа Витуса

За сто сорок две жизни я вывел важное наблюдение. Адреналин имеет очень мерзкое свойство — он выветривается. И когда он уходит, на его место приходит пустота, словно после похмелья или очередной попытки бросить курить. Тебе хочется еще и еще, больше и больше, и многие уступают своему мимолетному желанию. Они превращаются в гонщиков, алкоголиков, заядлых курильщиков. Кто-то заменяет одну вредную привычку другой, но, как правило, — ни к чему хорошему это не приводит.

И вот сейчас, пока мы летели по ночному городу, петляя по переулкам, стараясь не попадать на камеры наблюдения на проспектах, в салоне джипа все испытывали отходняк от адреналинового взрыва. Тишина давила на сознание, заставляя всех нас просто размеренно дышать, приходя в себя.

Иван занимал собой две трети заднего сиденья. Его колени упирались мне в спинку кресла, и каждый раз, когда джип подскакивал на колдобине, я получал ощутимый тычок в почки. Эми была буквально впечатана в дверцу его массивным плечом. Она сидела, неестественно выпрямившись, и мелко дрожала.

Сначала я думал, что дело в печке. Старый джип грел так себе, а за бортом стояла мерзкая прохлада, что пробирала до костей. Я решил, что все из-за холода, пока не посмотрел на Крис.

Она сидела посередине, между Эми и Иваном, обхватив горшок с фикусом так, словно это был кислородный баллон на дне океана. Она не плакала, она вообще ничего не делала. Просто смотрела в одну точку на приборной панели расфокусированным, стеклянным взглядом. Ее вечная улыбка исчезла, стерев с лица всякое выражение, превратив его в маску.

И от нее веяло холодом. Не физическим, нет. От нее шел тот могильный холод, который я чувствовал в Мертвом лесу, когда мы впервые встретились с Искаженными. Этот холод лишал жизни, отнимал все, что присуще живым.

Иван, который, кажется, вообще не замечал атмосферы, громко сопел. В какой-то момент его взгляд упал на сочный зеленый лист «Джонни», который маячил прямо у него перед носом. Бывший осел, видимо, решил, что война войной, а обед по расписанию, медленно открыл рот и потянулся к фикусу.

Крис даже не моргнула. Она бы позволила ему сожрать своего любимца вместе с горшком.

Но тут вмешалась Эми. Она не сказала ни слова. Не поворачивая головы, просто перехватила огромную ладонь гиганта своими тонкими пальцами.

— Нельзя, — одними губами шепнула она.

Иван замер. Он скосил глаза на Эми, потом на лист, потом снова на Эми. В его взгляде читалась борьба между голодом и… благоговением? Он послушно закрыл рот, шумно выдохнул и положил свои руки-кувалды на колени, приняв вид прилежного ученика. Авторитет «Мамы» работал безотказно даже в этом теле.

— Лило, прибавь газу, — буркнул я, кутаясь в куртку. Мне самому вдруг стало зябко до дрожи в костях. — Мы ползем, как катафалк.

— Я стараюсь, Чак! — огрызнулся Лило. Его голос звучал тускло, без привычных переливов. — Но ты сам настаивал на покупке старой модели. «Старичок» не хочет лететь!

Джип действительно вел себя странно. Мотор, который еще пять минут назад ревел, как зверь, теперь чихал и кашлял, словно старик с бронхитом. Фары начали мигать, выхватывая из темноты куски промзоны — ржавые заборы, остовы контейнеров, голые ветки деревьев.

— Давай, милый, ну же! — Лило ударил ладонью по рулю. — Не время для капризов! Мы же почти приехали! Хочешь, я тебе глушитель позолочу? Или масло с ароматом клубники залью? Ну, давай, пенсия! Немного осталось!

Машина ответила на это предложение жалобным скрежетом. Стрелка спидометра упала на ноль. Приборная панель мигнула последний раз и погасла, погрузив нас в абсолютную тьму. Джип дернулся и встал как вкопанный посреди какого-то глухого тупика, окруженного бетонными стенами гаражей.

— Приехали, — констатировал я, глядя в черноту за окном. — Конечная станция «Безнадега».

Лило крутил ключ в замке зажигания. Стартер даже не щелкал, а тишина стала абсолютной, нарушаемой только тяжелым дыханием Ивана и стуком зубов Крис.

— Какого черта? — я ударил кулаком по бардачку. — Бензин был! Аккумулятор новый! Искра есть… Это просто железо, оно не может сдохнуть просто так!

— Чак… — Лило кинул взгляд назад. — Наша машина потеряла Надежду…

— Какого черта ты несешь? — рявкнул я, но рука сама потянулась к воротнику куртки.

В машине стало не просто холодно. Воздух сгустился, превращаясь в ледяной кисель. Я увидел, как на внутренней стороне стекла, прямо рядом с лицом Эми, расползается морозный узор. И это при том, что двигатель еще был теплым.

— Посмотри на них, Чак, — тихо сказал Лило, и опять в его голосе не было ни капли смеха. — Просто посмотри.

Когда он говорил серьезно, я пугался. Реально пугался. Я обернулся: Эми сидела, вжавшись в спинку сиденья. Ее лицо было бледнее мела, губы посинели, но она не отпускала руку Крис. Наоборот, она сжимала ледяные пальцы подруги обеими ладонями, пытаясь согреть их своим дыханием. Она дрожала так, что зубная дробь слышалась даже сквозь сопение Ивана.

Она не понимала, что делает. Я видел это по ее испуганным глазам. Я видел этот взгляд множество раз, в разных жизнях, в разных эпохах. Она просто чувствовала, что Крис плохо, и пыталась помочь единственным доступным ей способом — разделить эту боль на двоих. Инстинкт. Тот самый, что заставил ее в прошлой жизни перетянуть мою рану на себя.

Я вышел из машины следом за Лило, все еще не понимая, почему я вообще его слушаю.

— Она замерзнет, — прошептал я. — Эми…

— Не вмешивайся, — Лило перехватил мою руку, когда я потянулся назад. — Ей нужно это сделать, а нам нужно уйти.

— И долго они там просидят? На Крис домашняя одежда, мы…

— Им нужно дать пространство, — Лило посмотрел мне в глаза, и в темноте ночи его фиолетовые радужки казались почти черными, древними, скрывающими в себе его реальный возраст. — Раньше, когда деревья были большими, а мы — молодыми… Сострадание и Надежда всегда работали в паре. Это закон равновесия, Чак. Надежда не может родиться там, где слишком много боли. Боль занимает все место.

Он кивнул на девушек, и я осознал, что он прав. Как и тогда, когда я встретил Эми в одной из жизней и не смог сдержаться. Я пригласил ту на свидание, ухаживал по всем правилам того времени, но когда девушка только-только начала доверять мне, я перешел черту. Я повел себя как идиот и напугал ее. Хотя Лило твердил мне, что я ошибаюсь, я его не послушал.

— Сострадание должно вычерпать эту боль. Забрать ее себе и освободить место для света. Но Эми не сможет этого сделать, пока мы дышим ей в затылок. Пока Иван жует над ухом, а ты сверлишь ее своим наемническим взглядом а-ля «надо срочно что-то решать».

— Она не знает, кто она, Лило, — процедил я сквозь зубы. — Она просто думает, что греет подруге руки. Если она заберет слишком много…

— Она справится, — перебил меня Бог Радости. — Она всегда справлялась. А Крис… Крис сейчас нужен не телохранитель с пистолетом и не шут с печеньем. Ей нужна тишина и кто-то, кто скажет: «Я чувствую твою боль, и ты не одна».

Я перевел взгляд на Эми. Она подняла на меня глаза. В них был страх, да. Но еще там была та самая упрямая жертвенность. Она словно без слов просила меня: «Дай мне сделать это. Пожалуйста».

В этот момент я снова увидел в ней ту девчонку из таверны «Кривой угол», что кормила лишайного пса своим ужином. Богиню, что чувствовала все страдания этого мира. Богиню, что заставила меня понять эту боль и научиться ее разделять.

— Ладно, — выдохнул я, чувствуя, как пар вырывается изо рта белым облаком. — Но если через десять минут машина не заведется, мы запряжем Ивана и поедем на буксире…

— Договорились, — серьезно кивнул Лило, открывая заднюю дверь.

— Иван! — гаркнул я. — На выход! Прогулка перед сном!

Гигант недоуменно моргнул, оторвавшись от созерцания фикуса. Что же с ним стало? Как в эпоху Витуса Ивон наконец-то решил переродиться в человека?..

— Холодно, — пробасил он.

— А я тебе морковку дам, — соврал Лило, маня того к себе. — Большую. Оранжевую.

Это сработало. Иван завозился, кряхтя и пихаясь локтями, и наконец вывалился из джипа, чуть не опрокинув машину на бок.

Мы остались стоять в тупике, под мигающим желтым фонарем. Три мужика: наемник, шут и бывший осел. А внутри остывающей железной коробки две хрупкие женщины собирались сражаться с демонами, которых нельзя убить пулями.

Я захлопнул дверь джипа, отрезая нас от них.

— Ну, — я достал пачку сигарет, и пальцы предательски дрогнули. — Рассказывай, Божество… Как это работает? И почему я чувствую себя так, будто бросил щенков в прорубь в завязанном мешке?

Я щелкнул зажигалкой. Огонек затрепетал на ледяном ветру, пытаясь погаснуть, но я привычно прикрыл его ладонью, прикуривая. Первая затяжка обожгла горло, но немного прочистила мозги. Бросать надо, ой бросать надо…

Мы стояли у открытого капота джипа, как три идиота, решивших устроить пикник на свалке. Иван нависал над двигателем, глядя в его черное нутро с выражением глубокой скорби. Лило дрожал рядом, засунув руки в карманы своих модных рваных штанов.

В тусклом свете уличного фонаря Бог Радости выглядел жалко. Куда делся его блеск? Его нелепый яркий пуховик, который еще час назад резал глаза кислотными цветами, теперь казался грязно-серой тряпкой. Даже его волосы, обычно блестящие светлым взрывом, поникли, словно его окунули в ведро с грязью.

— Ты выглядишь паршиво, — заметил я, выпуская струю дыма в сторону.

— Я чувствую себя еще хуже, — отозвался Лило, стуча зубами. — Без нее я… пустышка, Чак. Радость не живет без Надежды на завтра. Она — мое топливо. Если она не очнется, мы не то что до нашей дачи, мы до следующего поворота не доедем. Я просто исчезну. Стану городской легендой, анекдотом в старой газете…

Он шмыгнул носом и посмотрел на свои ладони, словно ожидал увидеть там что-то.

— Знаешь, раньше все было проще, — тихо сказал я, глядя на темные окна джипа. — В тех, первых жизнях. Эми могла просто коснуться раны — и та затягивалась. Могла забрать боль одним взглядом. Пробудить желание жить у того, кто уже одной ногой стоял в могиле. Это было… естественно. Я так устал, Лило. Каждый раз я ищу ее, нахожу, но весь мир против нас. А что, если она больше не та Эми, что я знал?

— С чего такие мысли? — Лило поджал губы. — Уж прости, но если бы это была не она, ты бы не находил ее раз за разом. И у нее не было бы собаки по имени «Эвон» в начале семнадцатого века, а Крис не оказалась бы на месте ее служанки в шестнадцатом. А ты, как мотылек, все кружишь вокруг, и если слишком резко подлетаешь, ну слишком близко, ну ты понял…

— Но ведь раньше…

— Раньше и я мог жонглировать огненными шарами, не опаляя бровей, — грустно усмехнулся Лило. — И превращать воду в вино щелчком пальцев. Магия никуда не делась, Чак. Она все еще здесь, разлита в воздухе, в проводах, в этом грязном снегу. Но теперь ее трудно призвать. Она питается верой, а люди… люди разучились верить. Они верят в витамины, в курсы валют, в «Вита-Генезис». Но не в нас.

— Я верю, — сказал я, неожиданно для самого себя. — Я верю в Эми. И в тебя, неунывающий идиот, верю, хоть ты и бесишь. И даже в эту чокнутую с ее фикусом.

Лило поднял на меня взгляд. В глубине его темных глаз на секунду мелькнула искра — слабая, но теплая.

— Этого недостаточно, Император Грязи, — покачал он головой. — Ты один. А мир огромен и циничен. Твоей веры хватит, чтобы зарядить пистолет, но не чтобы завести вселенную.

— Тогда какой смысл? — я зло затянулся, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Если мы зависим от толпы, которой плевать?

— Смысл в качестве, — Лило вдруг хитро прищурился, и на миг я увидел прежнего Бога. — Иногда вера целой площади фанатиков весит меньше, чем вера одной… влюбленной души. Она горит ярче. Она может стать той самой искрой. Помни об этом, Чак.

Я поперхнулся дымом. Хотел рявкнуть, чтобы он не лез не в свое дело, хотел напомнить про субординацию, но не успел.

Раздался грохот.

Мы оба вздрогнули и повернулись к джипу. Иван, который все это время молча гипнотизировал мотор, перешел к активным действиям. Наша машина не была готова к такому повороту, как и мы. Я хотел было рвануть к нему, но Лило придержал меня за руку.

— Подожди, он что-то делает…

— Лошадка устала, — тихо прошептал великан.

Он не понимал в механике. Для него карбюратор, свечи и аккумуляторы были просто железными потрохами странного зверя. Но он видел, что зверь устал и не хочет работать. А как поступают с упрямым скотом в деревне?

Иван нежно погладил грязную крышку двигателя своей огромной ладонью, пробормотав что-то вроде «Ну-ну, будет тебе».

А потом, размахнувшись, со всей дури ударил кулаком по мотору сверху вниз.

Звук был такой, словно кувалда встретилась с наковальней. Джип присел на пару сантиметров. Я ожидал увидеть, как двигатель вывалится на асфальт вместе с колесами.

Но вместо этого мотор испуганно фыркнул, чихнул черным дымом и… ровно, уверенно загудел. Фары вспыхнули ярким стабильным светом, ослепив нас.

Иван довольно кивнул сам себе и вытер руки о штаны.

— Работает, — констатировал он басом.

Лило расхохотался — нервно, но с облегчением.

Я выбросил окурок в снег и покачал головой, глядя на гудящую машину.

— Я даже не хочу знать, в какой из жизней и как он выучил этот способ, — хихикнул Лило. — Ты же не бил Ивона в прошлом, когда он арканился?..

— Нет, только ругал крепким словцом.

— Ну что ж, будем надеяться, что это произошло интуитивно. Я против жестокого обращения с животными.

— Это запугивание техники, Лило, — я захлопнул капот, жалея, что не прихватил морковки для Ивана. — Но я одобряю.

— Чак, смотри!

Лило указал внутрь салона машины. Я повернул голову, проследив за направлением, и забыл про сигарету, что выпала из пальцев, тут же погаснув в грязи, смешанной со снегом.

Лед, что застыл на стекле джипа, собравшись в замысловатые узоры, начал оттаивать. Слишком быстро, вспышками, морозная корка исчезала, словно кто-то изнутри включил тепловую пушку. Хоть в салоне и не горел свет, но я отчетливо видел, что там происходит.

Эми сидела напротив Крис, сжав ее ладони в руках. Рыжеволосая Богиня подалась вперед и что-то говорила. Я заметил, как напряжены запястья и пальцы Эми, а ее губы шевелились, беззвучно проговаривая какой-то ритм, похожий на речитатив или колыбельную.

Я замер, вспоминая, как когда-то она так же обнимала меня и говорила, что я достоин. Что я — хороший. Я мотнул головой, отгоняя образ Богини в белых одеждах в подземелье, что пыталась вернуть мне веру в себя. Как сейчас она делала подобное с Крис.

Лицо блондинки стремительно менялось.

Ее маска безразличия треснула. По щекам, смывая невидимую серую пыль, текли слезы: тяжелые, очищающие слезы человека, который наконец-то вспомнил, что он жив. Она судорожно вдыхала воздух, словно вынырнула с огромной глубины, и с каждым вдохом к ней возвращались краски. Бледность отступила, на скулах начал проступать румянец. То же самое, что происходило с Эми, когда я несколько часов назад снял с нее тварь, что загоняла ее в апатию.

— Она делает это… — прошептал Лило с благоговением. — Она забирает тьму.

Я прищурился. И тут я увидел цену этого чуда.

Пока Крис розовела и оживала, Эми угасала. Тень, уходившая от Надежды, не исчезала в никуда. Она ползла по рукам Эми. Я отчетливо видел, как вены на ее предплечьях вздулись и потемнели, словно кровь внутри нее высыхала, как и отчаяние подруги. Эта чернота поднималась выше, к шее, к лицу.

Эми дернулась, словно от удара хлыстом, но рук не разжала. Наоборот, она сжала пальцы крепче, до побелевших костяшек, вытягивая остатки боли из подруги.

— Хватит! — рыкнул я, делая шаг к машине. — Она же убьет себя!

В этот момент Крис моргнула. Ее взгляд, до этого пустой и стеклянный, сфокусировался на лице Эми. В нем вспыхнуло узнавание и испуг.

— Эми?.. — я не слышал голоса через стекло, но прочитал это по губам.

Эми слабо улыбнулась. Это была вымученная, страдальческая улыбка, от которой у меня все внутри перевернулось.

И тут из ее носа брызнула кровь.

Густая темная струйка побежала по бледной коже, очерчивая губу, капая на подбородок. Глаза Эми закатились, темные вены пульсировали, а тело словно потеряло точку опоры. Она начала медленно и неотвратимо заваливаться на бок, прямо на жесткую дверную ручку.

— Эми!

Я не помню, как преодолел эти три метра. Я просто оказался там.

Я просто сделал рывок.

Дверь распахнулась, жалобно скрипнув петлями.

Я успел подставить руки за долю секунды до того, как она улетела бы в грязь. Ее тело упало в мои объятия тяжелым безвольным грузом.

Она была ледяной. Гораздо холоднее, чем воздух на улице. Словно я поймал снежную бабу, а не живую женщину.

— Тише, тише, я держу, — забормотал я, прижимая ее к себе, пытаясь отдать хоть каплю своего тепла.

Я плевать хотел на магию, на богов и на все прочее. Сейчас на моих руках умирала женщина, которую я любил сто сорок две жизни.

Эми с трудом приоткрыла глаза. В них плавал туман, но сквозь него пробивался тот самый упрямый свет. Она подняла дрожащую руку и провела испачканным в крови пальцем по моей щеке.

— Она… вернулась, Чак, — прошелестела она. Голос был тихим, как шуршание сухой листвы. — Надежда… здесь.

Ее голова безвольно скатилась мне на плечо. Она потеряла сознание, но дыхание, хоть и слабое, щекотало мне шею.

Я поднял глаза. На меня смотрела Крис. Она все еще сжимала фикус, но теперь она видела меня. Видела Ивана, маячившего за моей спиной, видела Лило. В ее глазах стояли слезы, но в них больше не было пустоты.

— Эми… — всхлипнула она, протягивая руку к подруге. — Что она наделала?

— Она спасла нас, — хрипло ответил я, перехватывая Эми поудобнее, чтобы занести ее обратно в тепло салона. — Снова.

Сзади подошел Лило. Он положил руку мне на плечо. Я ожидал шутки, комментария, чего угодно. Но он молчал. А потом я почувствовал, как салон машины наполняется мягким золотистым теплом.

Печка заработала на полную мощность.

— Поехали, — тихо сказал я, аккуратно усаживая Эми и пристегивая ее ремнем, словно ребенка. — Пока этот вечер не решил добить нас окончательно.

— На базу, босс? — Лило прищурился.

— Если ты выполнял мои поручения и следил за домом, то да, на базу. А если нет — то сразу к Витусу, нам терять уже нечего…

— На базу, но имей в виду, — Бог Радости хитро прищурился. — Я приготовил тебе сюрприз, только обещай, что не оставишь меня за порогом…

Летопись шестая. Как исчезают Боги

Мертвый лес

Год серых облаков по календарю Моры

Я никогда не любил эту тропу. Стоило путнику подойти к серому лесу, как настроение падало, а желание продолжать путешествие окончательно покидало его. Если бы не чертовы монеты, я бы и близко не приблизился к этому месту. Плохое оно, темное…

И сейчас, стоило мне с попутчиками оказаться у стены из увядающих деревьев, я резко задумался, а на кой-черт я вообще прусь на какие-то «Святые лужи» и веду за собой тех, кто восхваляет Богов, которых я презираю?..

Я оглянулся на спутников и выкинул эти мысли из головы. Золото, золото, золотишко… Моя казна опустела, и мне нужны деньги. Так что придется переться через Мертвый лес, где даже туман стелился по земле не так, как положено туману. Он стоял, словно каменная ограда, скрывая от взглядов недра леса. Грязно-белый, плотный, похожий на молоко, он заглушал звуки шагов и словно съедал расстояние. Я вытянул руку и не смог разглядеть кончики своих пальцев.

— Не отставать! — рявкнул я, но мой голос прозвучал глухо, словно я говорил в подушку. — Держаться за стремена Ивона. Если потеряетесь — кричите во всю глотку!

Хотя кричать здесь не хотелось. Здесь вообще ничего не хотелось.

Чем глубже мы заходили, тем тяжелее становилось дышать. Воздух казался липким, холодным и влажным. Он оседал на одежде мелкой моросью, пробирая до костей. Но хуже холода была тишина. Она давила на уши, вызывая звон в ушах. Раньше я справлялся с этим, крича пошлые песни, что выучил у пары бардов из «Кривого угла». Но сейчас, когда мои подопечные наконец-то заткнулись, мне хотелось побыть в тишине. Но не в такой, где мысли давят на черепушку, а смысл жизни начинает казаться пустым. Хотя какой у меня смысл жизни?.. Зачем я здесь?..

Я опять тряхнул головой, проклиная лес. Никогда не задумывался и не хочу! Живу себе и живу, нечего думать о чем-то великом…

Внезапно Ивон застыл как вкопанный. Осел опустил голову и издал низкий, утробный звук — не рев, а скорее стон.

— Что там? — шепотом спросила Крис. Я услышал, как звякнула пряжка на ее сумке — видимо, она вцепилась в лямку побелевшими пальцами.

— Тихо, — я поднял руку, вглядываясь в белесую мглу.

Впереди, метрах в десяти, туман зашевелился. Сначала мне показалось, что это просто клочья пара, гонимые сквозняком. Но потом из марева начали проступать силуэты. Они двигались дергано, неестественно, словно деревянные марионетки с перепутанными нитями, что иногда показывали на ярмарках. Только кукловод у этих явно был не в себе. Сгорбленные, худые, в лохмотьях, свисающих лоскутами, они приближались к нам.

— Бродяги? — с сомнением пробормотал я, кладя ладонь на рукоять меча. — Эй! Кто такие?

Фигуры не ответили. Они просто плыли. И когда первая из них вышла из самой гущи тумана, у меня перехватило дыхание.

Это был шут, что ойкнул у меня за спиной. Или то, что от него осталось.

На нем оказался надет серый, выцветший балахон, когда-то, видимо, сшитый из пестрых лоскутов. Колпак с тремя рогами уныло свисал на лицо, а бубенцы на концах были ржавыми и не издавали ни звука.

Но лицо… Лицо было страшнее всего. Оно напоминало оплывшую восковую свечу. Черты потекли вниз: глаза превратились в узкие щели, полные черной воды, щеки обвисли, а рот… Рот растянулся в вечно застывшей гримасе абсолютного горя. Уголки губ тянулись к подбородку, словно их тащили невидимые крюки.

— О, нет… — выдохнул за моим плечом Лило. В его голосе я впервые услышал неподдельный ужас. — Только не они.

Следом за первым показался второй. Третий. Их было с полдюжины. Серые, безмолвные, источающие холод. Меня пробрал мороз.

— Кто это, демон их раздери? — я потянул меч из ножен. Сталь скрежетнула так противно, что у меня заболели зубы.

— Искаженные, — прошептала Эми. — Унылые. Тени Радости — то, что противостоит Лило…

— Лило? — Я сжал меч покрепче. — При чем тут наш шутник?

— Чак, он Бог Радости, — Эми шагнула мне за спину. — У всех Младших Богов стали появляться…

Она не успела договорить, как существа сделали резкий рывок к нам и замерли в паре шагов. Я выставил вперед меч, ожидая нападения, но те просто стояли. Существа остановились в паре шагов. Они не рычали, не скалились. Они смотрели. И вдруг начали… всхлипывать.

Тихий вибрирующий звук, от которого внутри все переворачивалось, заполнил все пространство. Я слышал их плач, а в ушах гремели молитвы матери, плач вдов, чьих мужей я убил, всхлипы детей, что просили у меня мелочь на кусок хлеба.

— Зачем?.. — прошелестел передний, покачиваясь из стороны в сторону. — Зачем идти?.. Путь окончен… Все тлен…

Вместе с этим шепотом на меня навалилась такая грусть. Словно кто-то невидимый положил мне на плечи могильную плиту. Рука с мечом, привыкшая к тяжести стали, вдруг ослабла.

Клинок потянуло к земле.

«А правда, зачем?» — мелькнула в голове липкая, чужая мысль. — «Зачем махать этой железкой? Ты все равно умрешь. Как мать. Как отец. Сдохнешь в канаве, и никто не вспомнит твоего имени. Пятьдесят золотых? Да хоть тысяча. Ты даже не знаешь, что ты сделаешь с деньгами… У тебя нет цели… Все бессмысленно…»

Я мотнул головой, пытаясь отогнать наваждение. Но тело словно стало ватным. Мне захотелось просто сесть в эту грязь, закрыть глаза и уснуть. Навсегда.

— Не слушай их, Чак! — крикнул Лило, выскакивая вперед. — Это морок! Эй, вы, кислые рожи!

Шут вскинул руки. В его ладонях вспыхнули яркие огоньки. Я моргнул, но сил и желания удивляться не было. Магия уже многие века как покинула мир. О ней остались лишь легенды и слухи, что только Богам доступны ее привилегии.

— А ну брысь! Кыш! — заорал он, пытаясь изобразить веселье. — Кто заказывал похоронную процессию? Никто! Мы тут празднуем жизнь! Смотрите, как я умею!

Он подбросил огненные шары в воздух, пытаясь начать жонглировать. Все-таки, Бог…

— Раз! Два! Три! Гори, гори ясно!..

Но огонь в этом проклятом тумане горел тускло и чадно. Серые фигуры даже не пошевелились. Они просто уставили свои пустые глазницы на Лило.

— Не смешно… — проскрипел хор голосов. — Грустно… Больно… Пусто…

Один из Унылых протянул к Лило длинную серую руку с узловатыми пальцами.

— Радость умерла… — прошептал он.

Лило дернулся. Один из огненных шаров сорвался, упал в грязь и с шипением погас. Второй просто растворился в воздухе.

— Эй… — голос Лило дрогнул и сорвался на петушиный писк. — Вы чего? Это же… это же классика…

Он попятился. Я увидел, как яркие краски на его камзоле начинают блекнуть. Прямо на глазах ткань становилась серой, как пыль, как небо, как вся моя жизнь.

— Я… мне что-то нехорошо, — пробормотал Лило, и его плечи опустились.

Что-то внутри него сломалось, как и во мне, заставляя опускаться все ниже и ниже к земле. Он выронил последний мячик и осел на землю, обхватив голову руками.

— Я так ошибался, — прошептал он, оседая на землю. — Все зря. Полосатые кони никогда не будут яркими, только черно-белыми… Витус прав. Я ничто.

Кольцо из теней вокруг нас смыкалось. Их всхлипывания становились громче, превращаясь в погребальную песню. Я попытался поднять меч, чтобы защитить этого дурака, но рука не слушалась. Я был просто куском мяса, который устал бороться.

В голове словно прорвало плотину — хлынули воспоминания, которые я топил в дешевом вине годами. Вот мать, стоящая на коленях перед алтарем Рины, кашляющая кровью, но шепчущая молитвы. Она верила. И что? Умерла в муках, пока Богиня Домашнего Очага смотрела куда угодно, но только не на нас. А Витус, наверное, любовался своими «правильными» зебрами. Вот Елена, улыбающаяся мне так тепло, а потом перерезающая кошелек на моем поясе, пока я сплю.

А теперь передо мной на коленях сидел Бог Радости. Сломленный. Серый. Плачущий.

Если даже Боги ломаются… Если даже они бессильны перед этим липким ужасом… То кто я такой? Я вдруг почувствовал себя маленьким, никчемным мальчишкой. Тем самым, что сидел у остывшего очага в пустом доме и понимал: никто не придет. Я никому не нужен. Ни людям, ни Богам, ни этому проклятому миру.

Я — лишний. Я — мусор. Я — лишь пыль под ногами у Пантеона.

Я попытался сделать шаг. Просто переставить ногу. Но сапог словно прирос к гнилой земле. Мои руки, которые столько раз спасали мне жизнь, висели плетьми. Я смотрел на свой меч, лежащий в грязи — мой единственный верный друг, мой кормилец — и он казался мне чужим.

Бесполезным куском железа.

«Подними его», — прошептал где-то на задворках сознания голос инстинкта самосохранения. — «Подними и бей. Руби эти серые тени, пока они не добрались до девчонок».

Но другой голос шептал громче: «Зачем? Чтобы прожить еще один день в страхе и холоде? Чтобы снова искать ночлег в хлеву? Чтобы снова видеть предательство в глазах тех, кому помогаешь? Сдайся, Чак. Просто закрой глаза. Здесь тихо. Здесь не больно».

Я почувствовал, как колени подгибаются. Мир сузился до серого пятна перед глазами. Я видел, как Эми зажала рот рукой, чтобы не закричать, глядя на угасающего Лило. Я видел, как Ивон пятился, готовясь рвануть из того проклятого места. Я должен был стать их щитом. Я принял их заказ, я пообещал, но обещания наемника стоят дешевле, чем ржавый медяк, когда у него нет сил даже вдохнуть.

Тьма подступала к горлу, холодная и равнодушная. Я почти приветствовал ее.

Размытые фигуры Унылых тянулись к Лило, их прозрачные пальцы почти касались его посеревших волос. Они словно собирались вытащить из него остатки души. Я не понимал, что происходило, но Лило утратил блеск, его фиолетовые глаза стали черными, а вместо привычной улыбки на лице застыла гримаса ужаса. Возможно, я увижу, как исчезает Бог… Хоть что-то хорошее…

И тут мимо меня промелькнула тень.

Крис переступила через мой меч и оказалась возле Лило, защищая его от теней. Ее плечи дрожали, руки тряслись так, что сумка ходила ходуном. Она была напугана до смерти. Я слышал, как она что-то тихо шепчет. Интересно, а кому молятся Боги?..

Но она встала между демонами и Лило.

— Уходите, — ее голос сорвался, прозвучав жалко, как писк мыши.

Унылые силуэты зашипели, их пустые глазницы уставились на новую помеху.

— Нет смысла… — прошелестели они, надвигаясь на нее серой стеной. — Надежды нет… Будущего нет… Только тьма… Ты сама знаешь… Богиня Надежды давно не надеется…

Крис судорожно рылась в своей сумке. Меч? Кинжал? Амулет?

Она достала маленький мятый коробок. Обычные серные спички, которыми разводят костры бродяги. Ее пальцы не слушались, ломая тонкие деревяшки. Первая спичка сломалась. Вторая отсырела и не зажглась.

Тьма сгущалась. Унылые уже тянули к ней руки.

— Есть… — выдохнула Крис.

Третья спичка чиркнула о коробок.

Крохотный, жалкий язычок пламени вспыхнул в этом бесконечном сером тумане. Он дрожал на ветру, грозя погаснуть в любую секунду. Но Крис подняла руку выше, держа этот огонек перед собой, словно знамя великой армии.

Она посмотрела прямо в черные провалы глаз ближайшего демона и вдруг перестала дрожать.

— Завтра будет рассвет, — сказала она громко и твердо. — Я обещаю.

Это прозвучало как абсурд, как бред сумасшедшего. Какой рассвет в этом лесу? Какой рассвет для мертвецов?

Но Унылые вдруг отшатнулись, словно им в лицо плеснули кипящей смолой. Они закрыли лица руками, изгибаясь в немом крике.

Для них, существ, сотканных из вечного «никогда» и «напрасно», простая уверенность в том, что «завтра» наступит, оказалась смертельным ядом. Свет этой маленькой спички жег их сильнее, чем пламя алхимиков из столицы.

— Уходи! — крикнула Крис, делая шаг вперед.

Она не атаковала. Она просто светила.

Демоны зашипели, их серые тела начали таять, как грязный снег по весне. Они распадались на клочья тумана, не в силах вынести присутствие той, кто верит вопреки всему. Через мгновение перед нами прояснились пустая тропа и клубы пара, уползающие в чащу.

Спичка догорела и обожгла Крис пальцы. Она ойкнула, выронив остатки деревяшки, но тьма уже не вернулась.

Словно кто-то сдернул с мира серую вуаль.

Сзади раздался судорожный глубокий вдох. Я обернулся.

Лило сидел на земле, жадно глотая воздух. И прямо на моих глазах его выцветший балахон наливался красками. Желтый снова стал ослепительно-желтым. Он поднял голову, а в его глазах опять заплясали бесенята, хоть и выглядели они чертовски испуганными.

Он моргнул, посмотрел на свои руки, потом на Крис, которая дула на обожженный палец.

— А я ведь почти поверил про зебр, — прохрипел Лило, и его губы растянулись в слабой, но настоящей улыбке.

Я стоял, глядя на свой меч, что лежал на земле. Апатия отступала, сменяясь тупым изумлением. Она не использовала магию. Она не дралась. Она просто… пообещала.

Я поднял меч, вытер его о штанину и загнал в ножны. Звук вышел звонким, живым. И теперь, когда способность соображать вернулась ко мне, я чуть не забыл, как дышать. Они, черт возьми, не шутили! Все эти байки подороге, истории про казненного Бога Искренности, все эти признания и размышления…

У меня закружилась голова. Мне нужно было вино. Много вина. И, желательно, крепленого.

Я стоял, глядя на Крис. Обычная девчонка в грязном платье, дующая на обожженный палец. Никакого сияния, крыльев или нимба. Но минуту назад она одной спичкой и парой слов разогнала тьму, от которой у меня, битого жизнью наемника, поджилки тряслись.

Я перевел взгляд на Лило. Краски на его одежде снова стали яркими, почти режущими глаз. Желтый… Невозможно так быстро перекрасить ткань. Невозможно посереть лицом так, чтобы стать похожим на труп, а потом ожить за секунду.

Эми… Рыжая девушка, в глазах которой скрывалась такая боль, что я отводил свои, не в силах смотреть на нее. Та, что отдала мясо голодному псу, та, что переживала за осла… Меня передернуло. Когда-то мама рассказывала мне, что Боги испытывают те же чувства, что и те, кто просит их помощи. Так Богиня Любви находила одинокие сердца, Бог тишины — тех, кто слишком долго был в толпе, а Богиня Сострадания… Теперь я понимал ее. Не хотел, но понимал.

Мой мир, мой понятный, циничный, простой мир, где все решали сталь и золото, трещал по швам. Мысли хаотично крутились в голове, и я хотел просто сесть. А еще лучше, чтобы туман вернулся, а эти «Унылые» снова остановили их поток. Лучше чувствовать себя никчемным, чем-то, что происходило со мной сейчас.

Я сделал шаг к ним. Ивон, который все это время стоял, дрожа всем телом, ткнулся мордой мне в бедро, ища защиты. Я машинально почесал его за ухом, не отрывая взгляда от троицы.

— Ты… — я посмотрел на Крис. Голос хрипел, словно я наглотался пепла. — Ты сумасшедшая. Обещать рассвет в такой дыре.

Она подняла на меня глаза. Усталые, но сияющие какой-то странной тихой силой. В них плясали зеленые искорки, что зажигали во мне что-то теплое, чего я раньше не ощущал.

— Кто-то же должен, Чак, — просто ответила она. — Иначе ночь никогда не кончится.

Лило, кряхтя, поднялся с земли, отряхивая свой камзол.

— М-да, — протянул он, все еще немного нервно. — Неловко вышло. Обычно я выступаю лучше. Просто публика… неблагодарная попалась.

— Заткнись, — тихо сказал я.

Не зло. Просто… серьезно. Мне не хватало только его шуточек, сейчас были темы поважнее.

Я подошел к нему вплотную, схватил за лацкан камзола и пощупал ткань. Настоящая. Теплая. Цветная.

— Тот огонь в твоих руках, — произнес я, глядя ему прямо в глаза. — Это не был фокус с порошком. Я знаю, как пахнет та алхимическая дрянь. Но тут не было запаха. И то, как ты… выцвел. Люди так не умеют. Даже самые талантливые лицедеи Империи так не умеют.

Лило перестал улыбаться. Он мягко отстранил мою руку.

— Я же говорил тебе, Император Грязи и Бог Сарказма. Но теперь ты еще и Бог Недоверия…

Я обвел их взглядом. Эми, которая смотрела на меня с сочувствием. Крис, сжимавшую пустой коробок спичек как величайшую драгоценность. Лило, в глазах которого плескалась вечность.

Я сглотнул ком в горле. Признать свою неправоту было больно. Сложнее, чем получить удар под ребра.

— Скажите мне, — потребовал я. — Прямо сейчас. Глядя мне в глаза. Без ваших шуточек, без баек про зебр и без туманных намеков. Вы… вы правда те, за кого себя выдаете? Вы — Боги?

Тишина в Мертвом лесу стала звенящей. Но теперь она «звучала» по-другому.

Крис переглянулась с Эми. Потом сделала шаг ко мне, и, несмотря на свой маленький рост, вдруг показалась мне огромной.

— Мы Младшие, Чак, — ответила она твердо. — Мы не всесильны. Мы можем замерзнуть, проголодаться и даже умереть, если в нас перестанут верить. Но да. Мы — это мы.

— И вы наняли меня, — я нервно хохотнул, проводя ладонью по лицу. — Вы наняли меня… Почему? Зачем Богам наемник?

— Потому что иногда, — тихо произнес Лило, подбрасывая маленький горящий мячик, что достал из воздуха, — даже Богам нужен кто-то, кто умеет просто махать мечом, пока они ищут спички.

Я посмотрел на небо, скрытое кронами мертвых деревьев.

— Пятьдесят золотых, — пробормотал я. — Я продешевил. Я чертовски продешевил…

Глава 7. Лило, это должен был быть бункер!

Бункер Чака

Эра Культа Витуса

Оставшуюся дорогу мы провели в молчании. Всем было о чем подумать. Но если до остановки мы нервничали и переживали за Крис, то сейчас в салоне машины сформировалась умиротворяющая тишина. Скрытая магия Эми, поднявшая дух Крис, благотворно действовала на всех. Довольный собой Иван потирал костяшки на кулаке, время от времени чему-то улыбаясь.

Пока Лило вел машину, я подглядывал за Эми в зеркало заднего вида. Она глубоко уснула, тихо сопя на плече у Ивана. Чернота с ее тела постепенно исчезала, и я даже заметил легкую полуулыбку на ее губах. Ту, что я так любил наблюдать когда-то. Крис все еще сжимала фикус, но теперь она смотрела по сторонам с детским любопытством. Я лишь надеялся, что она продолжит молчать, ведь если она заговорит — их с Лило будет не заткнуть.

Джип довольно урчал перепуганным мотором, даже когда Лило свернул с расчищенной трассы в глухой заснеженный лес. Колеса захрустели по насту, проламывая ледяную корку там, где дороги не было даже в планах. Ветки деревьев заслоняли обзор, но я знал этот путь. Я мог бы пройти здесь с закрытыми глазами, ориентируясь только на старую боль в суставах и память прошлых жизней. Мое место. Место, что менялось веками. Когда-то тут находился мой отчий дом, а теперь…

— Там вкусно пахнет, — вдруг пробасил Иван, поведя носом.

Я скептически покосился в зеркало заднего вида.

— Иван, мы в лесу. Окна закрыты. За бортом минус двадцать. Там может пахнуть только елками и волчьим дерьмом.

— Не, — упрямо мотнул головой гигант. — Хлебом пахнет. И дымом. Вкусным дымом.

Я лишь хмыкнул. У бывшего осла начались галлюцинации на почве голода. Бывает. Не в первый раз, не в последней жизни…

Лес внезапно расступился, выпустив нас на широкую поляну, слабо освещенную лунным светом. Дождя и снега тут не шло, небо словно расступалось перед таким дорогим моему сердцу местом. Прямо посередине, чернея на фоне звездного неба, возвышалась громада усадьбы.

Мы подъехали к высоким кованым воротам. Ржавчина почти съела металл, но на одной из створок все еще угадывался полустертый герб — два скрещенных клинка и треснувшая чаша. Мой герб. Точнее, того идиота, которым я был полтора века назад.

Лило аккуратно заглушил мотор, и я уставился на дом сквозь мутное стекло.

Слои времени накладывались друг на друга перед моими глазами, как старые полупрозрачные карты.

Сто двадцать пятая жизнь. Я — Граф Криволонский. Молодой, пьяный от вина и собственной значимости. Окна сияют, из бального зала льется музыка, заглушая мои мысли о том, что я только что проиграл половину состояния в карты. Я стою на этом самом крыльце, курю трубку и думаю, что вечен. Ищу свою Богиню, что в очередной раз ушла от меня, когда ее пообещали другому лорду. Лило говорит, что мы обязательно попробуем еще раз, но я теряю надежды и заливаю горе алкоголем.

Сто сороковая. Музыки нет. Есть стоны. Весь первый этаж заставлен койками. Запах крови, гниющих бинтов и страха въелся в дубовые панели так глубоко, что его не вывести ничем. Я — санитар, таскаю ведра с окровавленными тряпками и пытаюсь не смотреть в лица солдатам, которым уже не помочь. Маленькая помощница ходит вокруг, поправляя полотенца, но на все мои попытки заговорить — показывает на обручальное кольцо на безымянном пальце.

Сто сорок первая. Дешевый отель «Лесная Сказка». Я — вышибала. Выкидываю из бара перепивших дальнобойщиков. Штукатурка сыплется, крыша течет, а в бывшей графской спальне устраивают оргии местные богачи. Эми… Эми же здесь нет места. Я посвятил эту жизнь подготовке.

А теперь… Теперь мы собирались использовать это место как убежище. Прятаться от технологий Логоса, скрываться от Витуса и думать, что делать дальше. У меня был примерный план, но я не знал, как привести его в жизнь. Поэтому в прошлом перерождении я начал основательно готовиться. Это место оказалось стерто из архивов благодаря Лило, про существование которого никто не знал. Просто лес, просто заброшенный отель, что не подлежит реставрации. Мой бункер. Холодный пыльный склад, где мы с Лило последние двадцать лет прятали тушенку, патроны и генераторы на случай конца света. Место, где нет жизни, а есть только выживание.

— Ну, добро пожаловать в фамильный склеп, — мрачно усмехнулся я, потянувшись к дверной ручке, чтобы выйти и открыть тяжелые створки вручную. — Надеюсь, петли не заржавели окончательно, а то придется Ивану снова применять грубую си…

Я не договорил.

Ворота дрогнули. Над одной из колонн загорелся маленький красный огонек датчика, и тяжелые створки с тихим, сытым жужжанием электропривода начали разъезжаться в стороны, приглашая нас внутрь.

Я замер с открытым ртом. Электропривод? Здесь? Я не ставил здесь никакой автоматики! Я вообще планировал забаррикадировать этот въезд!

Но сюрпризы только начинались.

Джип медленно вкатился на расчищенную от снега подъездную аллею. И чем ближе мы подъезжали к дому, тем выше ползли мои брови. Почему это место выглядит так, словно тут кто-то живет?..

В окнах первого этажа горел теплый мягкий свет. Не аварийные лампы, а нормальное, живое освещение. Из главной трубы валил густой, уютный дым, который и унюхал Иван. На крыльце, мать его, висела гирлянда. Новогодняя гирлянда, что сверкала так, что могла вызвать приступ эпилепсии у неподготовленного человека. А если сильно постараться, то это местечко можно было бы заметить с воздуха, если бы за нами увязались, ну не знаю, дроны?..

— Лило… — медленно произнес я, поворачивая голову к водительскому сиденью.

Бог Радости сидел, сложив руки на животе, и смотрел на дом с выражением гордого архитектора. Лило явно был чем-то горд, даже не догадываясь, что ему прилетит так, как не прилетало еще никогда.

— Ты… — у меня перехватило дыхание от возмущения. — Это что за вечеринка на крыльце! Что из слова «убежище» убедило тебя повесить сюда проклятые огоньки? Ты кого-то сюда поселил?..

Я ожидал увидеть склад оружия, ледяные стены и сухпайки! А тут что? Ночной клуб?! Лило невинно улыбнулся и пожал плечами, даже не подумав уклониться от моего испепеляющего взгляда.

— Ну не пропадать же добру, Чак. Стены крепкие, крышу я подлатал еще в девяностых. К тому же… — он кивнул на светящиеся окна. — Я поливал цветы. И кормил кота. И, кажется, пустил пожить пару бездомных божеств.

— Пару?! — взревел я. — Сколько их там? Весь пантеон?

— Ну, кто-то же должен присматривать за хозяйством, пока ты шляешься по жизням, — философски заметил Лило. — Не дуйся, Бог Сарказма… Лучше оглянись на заднее сиденье, подумай, ради чего ты вообще все это делаешь…

Я сдержался, чтобы не рявкнуть на него, в очередной раз помянув Богиню Терпения, чтобы она спустя сто сорок две жизни все-таки обратила на меня внимание. Шансов, конечно, мало, но, может, она обратит на меня свой взор, и я не стану тем, кто собственноручно придушил последнюю радость в этом мире. Когда джип затормозил, я выскочил на свежий воздух, стараясь глубоко дышать, чтобы не накричать на Бога, что так усердно пренебрегает моими просьбами. Лило же вышел из машины как ни в чем не бывало и молча указал на дверцу автомобиля, намекая, что пора мне прикоснуться к прекрасному.

Я осторожно вытащил Эми из салона, стараясь не разбудить. Она была легкой, пугающе легкой, словно птица, из которой выкачали жизнь. Крис выбралась следом, прижимая к груди горшок с Джонни и озираясь по сторонам с таким видом, будто попала в Диснейленд, а не в укрытие беглых преступников. Иван вывалился последним, громко втягивая носом воздух.

— Еда, — безапелляционно заявил он и шагнул к крыльцу.

Лило галантно распахнул перед нами тяжелые дубовые двери, шутливо кланяясь:

— Прошу, господа! Обувь снять, ноги вытереть обязательно, мы не в американских фильмах! Ора терпеть не может грязь на паркете.

Ора? Все-таки Лило действительно заслуживает мучений. Хотя увидеть Богиню, чью помощь я прошу изо дня в день…

Я перешагнул порог, готовясь увидеть пыльные чехлы на мебели и паутину в углах. Я даже набрал воздуха в легкие, чтобы высказать Лило все, что я думаю о его самоуправстве.

Но воздух застрял в горле.

Холл встретил нас не запахом тлена и мышиного помета, а ароматом пчелиного воска, сушеных трав и чего-то наваристого, мясного. Хрустальная люстра под потолком, та самая, которую я, будучи Графом, выиграл в карты у заезжего француза, сияла, отбрасывая радужные блики на натертый до блеска паркет. На стенах вместо грязных пятен от протечек висели гобелены, а у подножия широкой лестницы стояла напольная ваза со свежими еловыми ветками.

— Ты… — я обвел взглядом этот вопиющий уют. — Ты даже ковры выбил?

— Не я, — Лило скромно потупил взор. — У нас есть кое-кто, у кого хватит терпения на любое начинание…

Послышался неспешный стук каблуков. Шаги звучали так, словно человек не торопился, понимая, что его подождут в любом случае. Сверху, со второго этажа, по лестнице спускалась женщина. На вид ей можно было дать и сорок лет, и шестьдесят, и целую вечность. Строгое серое платье, безупречно уложенные в пучок волосы с проседью и накрахмаленный белый передник, который сидел на ней не как униформа прислуги, а как королевская мантия. В руках она держала стопку идеально отглаженных полотенец.

Она остановилась на середине лестницы и посмотрела на нашу компанию поверх очков в тонкой оправе. Ее взгляд скользнул по Ивану, по Крис, по Лило и, наконец, остановился на мне.

— Явился, — спокойно констатировала она. — А я уж думала, ты решил еще пару жизней меня мысленно звать. Когда же я спасаю тебя от кровопролития, ты с чего-то взял, что я тебя игнорирую…

— Ора, я привел к тебе причину твоей вечной икоты! Чак, позволь представить тебе ту, к кому ты взывал чаще, чем к собственной матери, — Лило хихикнул. — Знакомься. Ора. Богиня Терпения.

— Здравствуй, Чак, — она подошла ко мне, и я невольно выпрямился, вспоминая армейскую выправку сто сороковой жизни. — Вижу, ты снова вляпался. И снова притащил в дом раненых, голодных и убогих. Ничего не меняется.

— Это мой дом, — напомнил я, стараясь звучать грозно, но под ее взглядом это вышло скорее оправданием. — И здесь должен быть склад.

— Склад здесь и есть, — кивнула Ора. — Склад моих нервов, которые ты мотал мне несколько столетий. Я сохранила все твои молитвы, Чак. Помнишь двадцать седьмую жизнь? «О, дай мне терпения не пристрелить этого конюха»? Или тридцать пятую: «Дай мне терпения пережить этот брак»? А последние семь, как ты решил бросить курить… Я записала их все. Они заняли три тома. Сейчас я использую их как подставку под кастрюли с рагу. Очень удобно, правильная толщина.

Иван, услышав слово «рагу», издал жалобный стон и сделал шаг к ней.

— Тетенька… — прогудел он. — Там пахнет…

Ора перевела взгляд на гиганта. Она даже бровью не повела, хотя Иван возвышался над ней как скала.

— Руки мыл? — строго спросила она.

— Э-э-э…

— Марш на кухню, к черному входу. Там рукомойник и мыло. Отмоешь до скрипа — получишь миску. Будешь капать грязью на паркет — получишь полотенцем. Ясно?

— Ясно, — Иван энергично закивал и рысью рванул в указанном направлении.

— А ты, деточка, чего встала? — Ора вздохнула и посмотрела на Крис, которая жалась к перилам.

— Иди за ним, проследи, чтобы он мыло не съел. И цветок свой напои, этому фикусу нужны вода и правильное освещение. Зимний сад прямо по коридору.

Крис, загипнотизированная тоном, не терпящим возражений, послушно побрела следом за Иваном.

— А теперь ты, — Ора снова повернулась ко мне, и ее взгляд смягчился, став почти материнским. Она посмотрела на Эми у меня на руках. — Неси ее в «Графскую». Я постелила свежее, а ей нужны тепло и тишина. Она опять взяла на себя слишком много, да?

— Да, — хрипло ответил я. — Как всегда.

— Иди, — она махнула полотенцем, как регулировщик. — Я принесу бульон и настойку. И не вздумай курить в спальне, Чак. Я только вчера постирала шторы. Если почувствую запах табака — будешь спать в конюшне с вашим джипом-лошадкой.

Я открыл рот, чтобы огрызнуться, напомнить, что я здесь хозяин, граф, наемник и вообще опасный человек…, но потом просто кивнул.

— Спасибо, Ора.

— «Спасибо» на хлеб не намажешь, — буркнула Богиня Терпения, разворачиваясь к кухне. — Но я рада, что ты жив, непутевый. Надеюсь, ты хотя бы ближайшие пару дней не будешь ко мне взывать каждый раз, когда вот эти вот, — она махнула рукой на Лило, — будут говорить тебе дельные вещи…

Я пошел к лестнице, чувствуя спиной ухмылку Лило.

— Я же говорил, — прошептал шут мне вслед. — Уют — страшная сила.

— Заткнись, — беззлобно бросил я. — Иди уже, я знаю, что ты тут себе игровую организовал, чеки видел…

Я не стал дожидаться его ответа и пошел наверх, по крепкой лестнице из дуба. Я старался ступать мягко, чтобы не тревожить драгоценную ношу на своих руках. Но дом словно отзывался на каждый мой шаг. Даже спустя столько лет дом будто узнавал старого хозяина. Легкий скрип дерева звучал как приветствие, а тихий звон стекол от ветра — как упрек, что я почти не навещал его.

В коридоре второго этажа было тихо. Лишь где-то внизу звенела посуда — Ора, видимо, уже сервировала обещанный бульон, — да слышалось приглушенное гудение Ивана, дорвавшегося до еды.

Я толкнул ногой высокую двустворчатую дверь в конце коридора.

Моя бывшая берлога.

Комната встретила меня запахом лаванды и старого дерева. Ора не соврала — здесь действительно все содержалось в чистоте, хранились тепло и уют. Огромная кровать под балдахином, на которой я когда-то просыпался с головной болью после карточных долгов, теперь была застелена свежим, хрустящим бельем. Вместо камина стоял обогреватель, а на полках мигали электронные часы, словно упрек, что в старинном доме не оказалось часов с кукушкой.

Я подошел к кровати и аккуратно опустил Эми на подушки. Когда я положил ее на постель, она показалась мне настолько маленькой и хрупкой, что мне стало не по себе.

Я хотел сразу уйти. Оставить ее отдыхать, как велела Ора, но что-то удержало меня. Может, привычка проверять, дышат ли раненые. А может, просто нежелание разрывать контакт. Я не хотел оставаться тут дольше положенного, но и не мог просто оставить ее одну.

Я нагнулся, чтобы расстегнуть ворот ее куртки — ей будет жарко спать в верхней одежде. Мои пальцы коснулись ее шеи, там, где еще недавно пульсировали черные вены, забитые чужой болью. Сейчас кожа мерцала чистотой, но все еще была холодной

Эми шевельнулась. Ее ресницы дрогнули, и она приоткрыла глаза. Она пыталась задержать взгляд на мне, но в полусне ее глаза плавали с точки на точку.

— Тише, — шепнул я, убирая прядь волос с ее лба. — Спи. Ты в безопасности. Мы дома. Ну, почти.

Она моргнула, пытаясь разглядеть меня в полумраке. Ее рука, слабая и невесомая, поднялась и накрыла мою ладонь, лежащую на одеяле. Пальцы чуть сжались, цепляясь за меня, как за якорь.

— Чак… — выдохнула она. Голос был едва слышен, но в этой тишине он прозвучал громче выстрела.

— Я здесь, — я накрыл ее ладонь своей второй рукой. — Я никуда не ухожу.

— Я знала… — ее губы тронула слабая, почти призрачная улыбка. — Я знала, что ты придешь.

— Конечно, приду, — хмыкнул я, пытаясь скрыть ком в горле за привычным ворчанием. — Я же наемник. Мне заплатили.

Она словно не услышала моего сарказма. Ее взгляд стал неожиданно ясным, глубоким, пронзающим насквозь все сто сорок две жизни.

— Ты всегда приходишь за мной, — прошептала она, и это прозвучало не как вопрос, а как констатация факта.

Последние слова она произнесла уже на выдохе, и ее глаза снова закрылись. Рука, сжимавшая мою ладонь, расслабилась, соскользнула на простыню. Дыхание стало ровным и глубоким.

Я застыл, согнувшись над кроватью.

Моя Богиня просыпалась. С неохотой, лениво, но ее душа помнила меня… И я помогу ей окончательно вспомнить все, через что мы прошли вместе.

Я стоял и смотрел на нее, чувствуя, как внутри рушатся последние бастионы моей наемничьей брони.

— Спи, — тихо сказал я пустоте комнаты. — Я найду тебя, даже если мир рухнет. Это моя работа.

Я выпрямился, поправил одеяло, укрыв ее по самый подбородок, и вышел из комнаты, бесшумно притворив за собой дверь.

Мне нужно было выпить. И проверить подвал, где хранились все наши припасы, если Лило не заменил их на что-то более веселое. А еще стоит выяснить, какие еще Боги схоронились в моем доме… Потому что если я сейчас не займу руки делом, я начну думать о вещах, о которых бывшим наемникам думать вредно. О надежде, о любви и о том, что, возможно, этот чертов круг перерождений — не проклятие, а единственный шанс все исправить.

Летопись седьмая. Трактир, где подают пиво с вашими слезами

Деревня "Слезливая"

Год серых облаков по календарю Моры

Почему я все еще иду с ними и прокладываю дорогу через проклятый лес?..

Я должен был развернуться, кинуть им под ноги задаток и двинуться обратно. Обычный наемник вроде меня после такого должен бежать без оглядки, забиваться в самую глубокую нору и пить, не просыхая, неделю. Нет, даже две!

Пятьдесят, да хоть сто золотых, ситуацию не спасут. Деньги можно заработать другими способами, а вот терять убеждение, что Боги — это бесполезные создания, которые просто требуют внимания от простых смертных для поднятия своего эго, я не очень-то и хотел. А их присутствие рядом и, что самое отвратительное, — их беспомощность, вызывали у меня смешанные ощущения. На первый взгляд, я казался сильнее на их фоне, но то, как я замер при виде этих странных теней, а Крис прогнала их одной спичкой…

Этот лес пожирал меня, но я никогда не видел здесь ничего подобного. Просто… ну лес. Ну мертвый лес, а все мертвое — наводит уныние. Но стоило мне забрести сюда с этими «Богами», как нечисть полезла изо всех щелей. И все же после выступления Крис тени поджали хвосты и перестали показываться. Мы просто шли через лес, хоть тот и не хотел нас пропускать.

Колючие ветки цеплялись за плащи, а грязь под сапогами затаскивала в трясину. Но демоны больше не появлялись. Видимо, одной искры от Богини Надежды и правда хватило, чтобы отбить их аппетит. Или они просто решили не связываться с психом, что ведет компанию из уставших Божеств и одного осла…

Мы шли молча. То самое тяжелое молчание, когда говорить уже не о чем, а думать страшно. Я шел последним, привычно положив руку на рукоять меча, хотя понимал — толку от него здесь, как от дырявой ложки. Если на нас снова попрет эта серая хтонь, железо не поможет.

Я оглянулся на своих нанимателей. Крис спотыкалась на каждом третьем шаге. Богиня Надежды сейчас больше напоминала замученную крестьянку, которая отпахала жатву в поле. Она прижимала свою сумку к груди так, будто там лежали алмазы короны, а не пустой коробок спичек. Лило плелся рядом, ссутулившись. От его бравады не осталось и следа, Бог Радости больше не сверкал желтым камзолом, лишь сосредоточенно смотрел под ноги. Эми же шла, грустно смотря куда-то вдаль. Я быстро отвел глаза, стоило мне поймать ее взгляд. В этих глазах плескалась такая боль, что мне стало неуютно и как-то стыдно.

«Пятьдесят золотых, — крутилось у меня в голове. — Я подписался на это за пятьдесят монет».

— Долго еще? — скрипуче поинтересовался Лило.

— Выходим, — буркнул я, вглядываясь в просвет меж черных стволов. — Вон уже огни видно.

Ивон, который до этого лишь тяжело вздыхал, вдруг оживился. Осел почуял жилье раньше нас. Он дернул поводья, чуть не вывихнув мне плечо, и ускорил шаг.

— Стой, скотина упрямая, — шикнул я, но без злости, ведь я и сам был готов бежать, лишь бы выбраться из-под этих мертвых крон.

Лес оборвался резко, будто его отрезали ножом. Мы вывалились на размокший тракт. В лицо ударил сырой ветер, пахнущий не хвоей и гнилью, а дымом и навозом. Впереди, в низине, раскинулась деревня. Жалкое зрелище, честно говоря. Дома жались друг к другу, словно грибы-поганки, крыши просели, заборы покосились. В лужах отражалось серое небо. Никаких тебе крепостных стен, никакой стражи. Просто кучка хибар посреди болота. «Слезливая» во всей своей красе…

Я знал это место. Слишком часто путники не выбирались из Мертвого леса, а местные жители, народ ушлый и мрачный, отправлялись за их телами. И не всегда возвращались. Такой вот круговорот мертвецов в природе.

— Это и есть ночлег? — голос Эми дрожал. Зубы у нее выбивали чечетку так громко, что, казалось, перекрывали хлюпанье грязи под копытами Ивона.

— Это «Слезливая», — буркнул я, не останавливаясь. — Дыра. Зато кормят горячим и не задают лишних вопросов, если платишь звонкой монетой. Да и на похоронах подают хорошую кутью, так что…

Я покосился на нее. Богиня Сострадания выглядела жалко: губы посинели, рыжие волосы прилипли к щекам, руки спрятались в рукава. Опять во мне проснулось это дурацкое чувство, которого у наемника быть не должно. В этой деревне хранилось столько боли и грусти, что Богиню, наверно, сейчас ломало от эмоций несчастных деревенщин. Я на ходу сдернул с шеи шарф — старый, колючий, но сухой.

— На, замотайся.

Эми подняла на меня глаза, полные удивления, но спорить не стала.

— А ты?

— А я знаю, какое тут дрянное пиво, меня уже греет ненависть к местному трактирщику, — отшутился я грубо, лишь бы не видеть этой благодарности во взгляде.

Мы вошли в деревню. Улиц тут как таковых не было — просто направления, проложенные между черными лужами. На нас никто не лаял, даже собак тут, похоже, съели или пустили на воротники для гробовщиков. Мимо прогрохотала телега. Возничий, мужик в надвинутом на глаза капюшоне, даже не повернул головы в нашу сторону. Из-под дерюги в телеге торчал чей-то сапог. «Урожай собирают», — мрачно подумал я.

— Веселое местечко, — прошептал Лило.

Он шел непривычно тихо, не пытаясь жонглировать грязью или комментировать убогость архитектуры. После встречи с Унылыми его яркость поутихла, и сейчас он больше походил на промокшую канарейку, чем на Бога Радости.

— Главное — сухое, — отозвалась Крис.

Она едва передвигала ноги, но упрямо тащила свою сумку. Я вел их к центру, туда, где над самой большой и самой кривой хибарой скрипела на ветру вывеска. На ней был намалеван глаз, роняющий огромную, размером с кулак, слезу в пивную кружку. «Вдовьи слезы». Единственный постоялый двор на тридцать верст вокруг. Я помнил это место. Хозяин там был под стать деревне — любил деньги больше, чем родную мать, и имел нюх на чужое отчаяние.

Мы остановились у тяжелой дубовой двери. Я похлопал Ивона по мокрой шее:

— Потерпи, приятель. Сейчас найдем тебе овса. Если у них тут овес не перемешан с могильной землей.

Я толкнул дверь плечом, готовясь к теплу, вони кислого эля и торгу, в котором я заранее чувствовал себя проигравшим. Мы не выглядели богатыми, но точно вызывали жалость у окружающих. А для местных стервятников это лучшая добыча.

Трактир полностью оправдывал свое название. Едва тяжелая дверь захлопнулась за нами, отсекая промозглый ветер, как в нос ударил густой запах кислой капусты, прелой соломы и мокрой псины. В полумраке зала было тихо. Десяток местных, сгорбленных над кружками, проводили нас тяжелыми, немигающими взглядами. Разговоры стихли, слышалось только чавканье чьих-то сапог по липкому полу да треск поленьев в огромном закопченном очаге, который нещадно дымил.

За высокой стойкой, сколоченной из почерневших досок, возвышался хозяин. Он был под стать своему заведению: лысый череп блестел в свете сальных свечей, а маленькие, близко посаженные глазки тут же забегали по нам, оценивая платежеспособность. Длинный нос дернулся, словно он принюхивался к золоту.

— Мест нет, — каркнул он вместо приветствия, даже не прервав протирание битой кружки грязной тряпкой.

Я шагнул вперед, стряхивая с плаща капли дождя.

— У нас есть монеты, хозяин. Нам нужен ночлег и горячая еда. И место в конюшне для осла, пока он не разнес вам дверь. Он у нас парень нервный.

Трактирщик прищурился, шмыгнул носом и лениво окинул взглядом нашу разношерстную компанию: продрогшую Эми в моем шарфе, уставшую Крис и поникшего Лило, с которого все еще капала вода. Выглядели мы, прямо скажем, не как дворяне на прогулке, а как бродяги, чудом сбежавшие с виселицы.

— Для скотины угол в сарае найдем. Три медяка. И сено за отдельную плату.

— Три медяка? — я хмыкнул. — За сарай? Да в столице за эти деньги можно снять комнату с периной.

— Так то в столице, — осклабился он, показав желтые пеньки зубов. — А тут «Слезливая». Не нравится — ночуйте на болоте, там бесплатно.

Я скрипнул зубами, но кивнул. Спорить было бесполезно, а если бы я предложил ослу переночевать под открытым небом, божки набили бы мне морду.

— Ладно. А нам? Две комнаты. Для девушек отдельно, для нас…

Трактирщик отставил кружку и навалился грудью на стойку, глядя на меня с притворным сочувствием.

— А вот с этим, милсдарь наемник, сложнее. Правила у нас нынче строгие. Староста указ издал: одиночек не селить, мужчин с мужчинами тоже. Только пары.

— Это еще почему? — нахмурилась Эми, голос которой все еще дрожал от холода.

— Потому что одиночество притягивает Унылых, милочка, — трактирщик понизил голос, и в его глазках мелькнул страх, смешанный с жадностью. — А нам тут демоны не нужны, своих покойников девать некуда. Когда человек один, тоска его гложет, вот твари и лезут. Посему селим только парами. Мужчина и женщина. Так оно… безопаснее. Тепло людское тьму отгоняет, хех.

Он мерзко хихикнул, а я поморщился. Сейчас еще скажет, что зачатые тут дети сразу считаются местными жителями и понесшая дева уйти из селенья не может.

— Бред какой-то, — буркнул я. — Мы заплатим за две комнаты. Я буду в одной с парнем, а девушки — в другой.

— Э, нет, — покачал он головой. — Указ есть указ. Мужчина и женщина. Семья, стало быть. Одна цена за комнату. А ежели по отдельности хотите или, скажем, не по уставу… то платите как за целую комнату с каждого, да еще налог на одиночество. Плюс сбор за риск.

Он назвал сумму, и это был грабеж средь бела дня. Если я отдам столько, то до Белых Озер мы дойдем, питаясь корой и мхом.

— Ты спятил, старик? — я наклонился к нему, положив руку на рукоять меча. — Это половина стоимости моего коня, если бы он у меня был.

— Цены нынче кусаются, — развел он руками, ничуть не испугавшись. — Не хотите — дверь там.

Повисла тишина. Я уже набирал в грудь воздух, чтобы высказать этому кровопийце все, что я думаю о нем и его родне до восьмого колена, как вдруг Лило ожил. Бог Радости вынырнул из-за моего плеча. На его лице сияла та самая, немного безумная улыбка, хотя в глазах все еще плескалась усталость.

— О, какие пустяки! — воскликнул он, подхватывая Крис под локоть так галантно, словно они были на балу. — Мы с моей дражайшей супругой, леди… кхм… Крис, будем просто счастливы разделить ночлег! Правда, дорогая? Нам ведь есть что обсудить… в семейном кругу!

Крис залилась краской, став похожей на переспелый помидор. Она открыла рот, закрыла его, посмотрела на меня, потом на ухмыляющегося Лило и обреченно кивнула:

— Д-да. Конечно. Мы… мы возьмем комнату с видом на болото.

— Вот и славно! — трактирщик довольно потер руки и перевел свой масляный взгляд на нас с Эми. — А вы, голубки? Тоже, небось, молодожены? Медовый месяц в наших краях справляете?

Меня передернуло. Представить себя «голубком» в паре с кем-то было сложно, а уж этот сальный тон вызвал желание заехать ему в нос кулаком, даже не прибегая к стали.

— Мы просто… — начал я, готовый заплатить двойную цену, лишь бы не участвовать в этом фарсе.

Но Эми вдруг шагнула вперед.

— Да, — тихо, но твердо сказала она. — Мы вместе. Одной комнаты хватит.

Я замер, чувствуя, как жар приливает к шее. Эми стояла рядом, прямая, как струна, в моем грязном шарфе. Трактирщик подмигнул мне:

— Ну, дело молодое. С вас…

Я не дал ему договорить. Выгреб из кошеля монеты и с силой швырнул их на стойку. Звук удара металла о дерево прозвучал как выстрел, заставив пару пьянчуг в углу вздрогнуть. Одна монета покатилась по стойке и упала на пол.

— Подавись, — процедил я сквозь зубы. — И ужин. Быстро.

Нас посадили в самом темном углу, подальше от камина, где, судя по запаху, сушили грязные портянки. Липкая столешница, пыльные стулья… Я брезгливо провел рукавом по краю стола, но чище не стало.

Ужин принесли быстро. Видимо, у местного повара имелось только одно блюдо на все случаи жизни — серое дымящееся варево в глиняных мисках. Плавающие в нем куски чего-то жилистого напоминали останки тех, кому не повезло в Мертвом лесу, а хлеб был таким черствым, что им можно было колоть орехи или головы.

Мы ели молча. Я сидел напротив «молодоженов» и своей «супруги». Эми грела руки о кружку с мутным травяным отваром, глядя в одну точку. Крис вяло ковыряла ложкой в миске, вылавливая разваренную морковь. Лило же сидел, сгорбившись, словно из него выпустили весь воздух.

Я смотрел на них и чувствовал, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, закипает темная, густая злость. Не на трактирщика с его грабительскими ценами. Не на этот проклятый лес. На них. Богов. Они сидели передо мной — продрогшие, уставшие, жалкие. Бог Радости, который выглядел так, будто только что вернулся с похорон. Богиня Надежды, в глазах которой была пустота. И Богиня Сострадания, которая просто мерзла. Они играли в людей слишком убедительно. И это бесило меня больше всего.

— Ну… — голос Лило нарушил тишину. Он звучал натужно, скрипуче. — Не так уж все и плохо, а? Крыша есть. Еда… горячая. Эй, Чак! — он пихнул меня локтем, пытаясь изобразить прежнюю легкость. — Ну чего ты такой мрачный, как местный погост? Мы же прошли лес! Мы утерли нос этим Унылым! Улыбнись, старик! Ты теперь, считай, в свите Пантеона. Повышение по службе!

Это стало последней каплей. Струна, натянутая внутри меня, лопнула с оглушительным звоном. Я с грохотом опустил кружку на стол. Жижа выплеснулась на столешницу, растекаясь бурой лужей.

— Повышение? — тихо спросил я, чувствуя, как дергается щека. — Ты называешь это повышением, Шут? Сидеть в дыре, жрать помои и врать, что мы — счастливые парочки?

— Брось, я просто пытаюсь разрядить обстановку… — начал Лило, но его улыбка сползла.

— Разрядить? — я подался вперед, впиваясь в него взглядом. — А может, хватит? Хватит этого цирка!

Я резко встал. Стул с противным скрежетом отъехал назад. Несколько местных за соседними столами обернулись, но мне было плевать. Ярость, копившаяся годами, нашла выход.

— Вы сидите тут. Живые. Едите, пьете, мерзнете. Жалуетесь на мозоли, — я обвел их взглядом, полным презрения. — А где вы были двадцать лет назад?

В углу повисла мертвая тишина. Эми подняла на меня глаза, полные тревоги.

— Чак, не надо… — она протянула руку, пытаясь коснуться моего рукава.

— Не трогай меня! — рявкнул я, отшатываясь. — Нет, надо! Я хочу знать!

Я смотрел на них, но видел не их лица, а тот холодный пустой дом.

— Где ты была, Сострадание? Где был ты, Радость? Где была ты, Надежда? — я тыкал в них пальцем, как обвинитель. — Моя мать умирала на ледяном полу! Она кашляла кровью, но продолжала шептать молитвы Рине! Она верила! Она стирала колени перед вашими алтарями, она сжимала деревянную фигурку, пока пальцы не белели!

Голос сорвался на хрип. Я не хотел плакать, наемники не плачут, но горло сжало спазмом.

— Она не просила золота. Она не просила власти. Она просила, чтобы я не остался один! А вы… Вы позволили ей сдохнуть в муках, испустить дух в холодной лачуге!

— Чак… — прошептала Крис, закрывая рот ладонью.

— Молчать! — я ударил кулаком по столу так, что ложки подпрыгнули. — Вы просто смотрели. Сверху вниз, как смотрите сейчас на эту кашу. Вам было плевать тогда, так почему я должен верить, что вам не плевать сейчас? Вы не Боги. Вы — просто кучка бесполезных самовлюбленных эгоистов, которые играют жизнями, как костями в таверне.

Лило опустил голову. Я видел, как дрожат его плечи. Эми смотрела на меня, не мигая, и в ее глазах стояли слезы. Но мне не было их жаль. Мне было больно.

— Я сыт, — бросил я, чувствуя вкус пепла во рту. — Сыт вашей «божественностью» по горло. Разбирайтесь сами. Я не буду вашим проводником. Ни за какие деньги я не стану помогать Богам.

Я развернулся и, не оглядываясь, пошел к лестнице. Спину жгло их молчание — тяжелое, виноватое и абсолютно бесполезное.

Я пнул дверь ногой, захлопывая ее за собой, и швырнул плащ на единственный стул. Ярость, что бурлила во мне внизу, начала остывать, оставляя после себя мерзкий, липкий осадок. Стыд? Нет, черта с два. Я сказал правду. Я выплюнул им в лицо то, что грызло меня годами. Но почему тогда руки дрожат?

Я подошел к окну, уперся лбом в холодное мутное стекло. Снаружи дождь превращал деревенскую грязь в непролазное месиво. Где-то там, в темноте, выл ветер. Или это выли те самые Унылые, которых мы якобы притягиваем?

— Плевать, — прошептал я. — Пусть приходят. Меч при мне. Да и сдохнуть не жалко…

Сев на край кровати, я усмехнулся. Спать я буду один. А Эми… Пусть идет к «молодоженам». Пусть Лило наколдует ей перину из облаков или на чем там спят Боги. Я не нанимался быть нянькой. Да и вообще, лучше бы, чтобы они сейчас обиделись и ушли. Пусть ищут себе другого проводника. Во всем мире столько олухов, что несут им дары, вот с ними пусть и договариваются. А я… А мне и так хорошо.

Дверь тихо скрипнула. Я не обернулся. Я знал этот звук шагов — слишком легкий для местного вышибалы, слишком неуверенный для трактирщика.

— Уходи, — бросил я, глядя в пол. — Я все сказал внизу. Денег я не возьму, ведите себя сами хоть в пекло.

Она не ушла. Я слышал шорох ее мокрого платья, чувствовал, как меняется воздух в комнате. Сквозь запах пыли и сырости пробился тонкий, едва уловимый аромат. Запах дождя и тех полевых цветов, что росли на лугу до войны.

— Мы слышали ее, Чак.

Я резко поднял голову. Эми стояла у двери, прижимаясь спиной к доскам, словно искала опору. В полумраке она казалась совсем прозрачной, маленькой. Мой шарф все еще висел у нее на шее нелепым хомутом.

— Слышали? — я горько усмехнулся, чувствуя, как злость снова поднимает голову. — И что? Решили, что молитва недостаточно искренняя? Или жертвоприношение маловато?

— Боги не всесильны, — она сделала шаг ко мне. — Мы — суть, Чак. Мы не управляем жизнью и смертью. Это удел Моры и Витуса. Мы не можем склеить чашку, если она уже разбилась о камни.

— Удобная позиция, — огрызнулся я. — Ни за что не отвечать, но собирать дары.

— Нет, — она покачала головой. — Мы не можем отменить боль. Но мы можем разделить ее.

Эми подошла совсем близко. Я хотел вскочить, оттолкнуть ее, наорать, чтобы она убралась, но что-то в ее взгляде пригвоздило меня к месту. В ее темных глазах не было обиды. Там виднелась только печаль. И боль, что сейчас рвала меня на части.

— Рина плакала вместе с ней, когда гас огонь в очаге, — тихо произнесла она. — Я держала твою мать за руку, когда она делала последний вздох. Я была там, Чак. Я гладила ее по седым волосам, чтобы ей не было страшно шагать в темноту. Мы не могли спасти ее тело, оно было разрушено болезнью. Но мы не оставили ее душу в одиночестве.

Меня словно ударили под дых. Воздух застрял в горле. Воспоминание, которое я хранил как самое страшное, вдруг всплыло перед глазами, но под другим углом. Тот вечер. Холодная лачуга. Мать металась в жару, хрипела, ей было больно… А потом, в самом конце, за миг до того, как сердце остановилось, она вдруг затихла. Ее лицо разгладилось. Она посмотрела куда-то поверх моей головы и улыбнулась. Слабо, но светло. Я всегда думал, что это был бред. Агония. Игры угасающего разума. А если…

Я смотрел на Эми — рыжую девчонку, которая дрожала от холода в моем шарфе.

— Она улыбнулась, — прохрипел я, и собственный голос показался мне чужим.

— Да, — кивнула Эми. По ее щеке скатилась слеза. — Она увидела нас. И поняла, что ты не останешься один. Что за тобой присмотрят. Даже если ты будешь сопротивляться.

Злость вытекла из меня, как вода из разбитого кувшина. Осталась только чудовищная, свинцовая усталость. Двадцать лет я ненавидел их за равнодушие. А они… они просто были другими. Бесполезными в моих глазах, но… они были там. Я закрыл лицо руками, пытаясь собрать мысли в кучу. Голова гудела. Матрас скрипнул. Эми опустилась на край кровати, совсем рядом.

— Сегодня я не Богиня, Чак, — прошептала она. — Я просто очень устала. И мне холодно. Этот мир… Он слишком жесток для Сострадания.

Она обхватила себя руками, пытаясь согреться.

— Можно я лягу? Пол грязный, а сил нет.

Я отнял руки от лица. Посмотрел на нее. В ней не было ничего величественного. Просто продрогшая женщина.

— Ложись, — выдохнул я. — Я не зверь.

Она кивнула, благодарно и кротко, и забралась с ногами на кровать, прижимаясь к стене. Я сел с другой стороны, с трудом стягивая сапоги. Ноги гудели после перехода. Мы легли, не раздеваясь, прямо в одежде. Я натянул на нас колючее шерстяное одеяло, которое пахло клопами. Кровать была узкой. Чертовски узкой. Как бы я ни жался к краю, рискуя свалиться на пол, я чувствовал ее спину.

— Спокойной ночи, наемник, — едва слышно прошептала она.

Наши спины прикасались друг к другу, а я лежал на кровати и чувствовал, что дышать стало легче. Может, она врала, но тепло… Тепло было настоящим. Живым. Оно просачивалось сквозь грубую ткань моей рубахи, согревая меня. Впервые за долгие годы ледяная пустота внутри меня отступила. Не исчезла, нет. Но стала тише.

— Спокойной ночи… — я помедлил, глядя в темноту. Язык не поворачивался назвать ее Богиней. — Эми.

Я закрыл глаза, слушая дыхание спящего рядом божества, и провалился в сон без сновидений.

Глава 8. Не можешь свернуть — возглавь

Приют для Младшего Пантеона

Эра Культа Витуса

Выходя из спальни, я плотно прикрыл дверь, чтобы сквозняк не потревожил Эми, и направился к лестнице в подвал. Путь туда лежал через первый этаж, прямиком сквозь Бальную залу. Место, что когда-то собирало в себе аристократов со всего материка, а потом стало прибежищем для конференций, раненых и развлечений совершенно другого уровня.

Мы… Нет, как оказалось, только я, планировал устроить здесь склад оружия. Я заказывал ящики с патронами, искал винтовки, даже платил паре пьяниц, что смогли выкопать мои спрятанные патроны из колоколов, и привозил все сюда. Лет так пять назад я наведался сюда с очередным запасом боеприпасов, и все было на месте. Я тогда довольно пополнил наш схорон и укатил, оставив на совести Лило продовольствие и запасы бензина для генератора. Но, видимо, понятия «топлива» у нас тоже слишком разные. Я ожидал увидеть огромный зал с высокими потолками, где штабелями стоят ящики, но стоило мне распахнуть двери, как в лицо ударила волна влажного воздуха.

Они тут парную устроили?..

— Твою Мору… — выдохнул я, протирая слой влаги, что мгновенно выступил у меня на лице.

Бального зала больше не было. На его месте выросли джунгли.

Весь паркет — тот самый дорогущий паркет, который я лично заказывал из Италии в сто двадцать пятой жизни и который стоил как небольшая деревня, — был заставлен огромными кадками, ящиками и горшками.

Вместо хрустальных бра стены освещали фитолампы, заливая все вокруг кислотно-фиолетовым светом, от которого нормальному человеку захотелось бы выть. И везде, куда ни плюнь, что-то росло. Помидоры размером с голову Ивана свисали с подпорок там, где раньше располагался помост для оркестра. Огурцы вились по колоннам, нагло цепляясь усиками за лепнину. Виноград оплетал окна, а в углу размещалось что-то вроде грядки с луком, сделанной из бывшего корыта.

— Влажность же убьет тут все! — простонал я в пустоту. — Лило, ты труп. Ты божественный бессмертный труп. Это же грибок! Это плесень через месяц!

Но меня никто не слушал. Да и не услышал бы, потому что я произнес это скорей в пустоту. Все, что я когда-либо говорил Богам, уходило туда. Далеко и надолго.

В глубине этого огорода я заметил Крис. Она сидела на перевернутом ящике перед гигантским кустом томатов и выглядела… нормальной. Впервые за последние часы ее плечи расслабились, а взгляд перестал быть стеклянным. Она аккуратно пристроила горшок с Джонни рядом с кадкой. Я тихо фыркнул, наблюдая за ней.

— Смотри, Джонни, — шептала она, поглаживая листик фикуса. — Это сеньор Помидорка. Он большой и важный, но ты не бойся. Он добрый, должно быть. Веди себя прилично, не сбрасывай листья куда ни попадя, и мы тут приживемся.

Я хмыкнул. Разговаривает с овощами. Ну, хотя бы не рыдает в подушку. Видимо, близость к земле как-то подлатала Надежду. Пусть сидит, овощи точно не предадут и не заставят ее разочароваться снова. Она раздражала меня в первой жизни своим оптимизмом, но видеть ее такой было невыносимо. Хоть и в этом мире она была бельмом на глазу, но если и Надежда не верит… то тогда все, можно сушить ласты, как говорят.

Тут мое внимание привлекло шевеление в кустах справа.

Иван, как зачарованный, крался к грядке с огурцами. Его ноздри трепетали, пока он смотрел на пупырчатый зеленый огурец с таким вожделением, с каким я не смотрел на женщин даже в лучшие годы.

Гигант огляделся по сторонам и потянул свою лапищу к заветному плоду.

— Только один… — проурчал он. — Маленький… хрустящий…

Звук удара ткани по мясу разнесся по оранжерее громким хлопком. Я вздрогнул и охнул, выдавая себя.

— Ай! — Иван отдернул руку, прижимая ее к груди.

Из-за раскидистого куста кабачков, бесшумно, как ниндзя в переднике, материализовалась Ора. В руках она держала вафельное полотенце, скрученное в тугой жгут.

— Куда лапы тянешь? — строго спросила она, нависая над гигантом, хотя была ниже его на две головы. — Я что сказала? Сначала суп!

— Но он пахнет… — жалобно протянул Иван, глядя на огурец.

— Не перебивай аппетит витаминами! — отрезала Богиня Терпения. — Желудок испортишь, будешь потом ходить, животом маяться. Сначала горячее, потом огурцы. Не будь ослом… Хотя ладно… Просто иди на кухню!

Иван, понурив голову и шмыгая носом, побрел к выходу, бросая тоскливые взгляды на грядки. Ора поправила очки и, заметив меня, кивнула на помидоры-мутанты.

— Хороши, а? Лунара расщедрилась в этом месяце. Залетала на днях, принесла мешок своих фирменных удобрений. Говорит, с нынешней экологией без божественного вмешательства даже укроп не вырастет.

Я замер, чувствуя, как по спине пробежал холодок, никак не связанный с температурой.

— Лунара? — переспросил я, понизив голос. — Богиня Плодородия? Из Среднего круга?

— Она самая, — Ора деловито оторвала сухой листик с куста. — Сказала, что урожай душ в этом году плохой. Витус совсем озверел, выжимает из людей все соки, земле ничего не остается. Вот она и нервничает.

Я потер переносицу. Отлично. Просто великолепно.

Младшие боги-бродяги — это я еще мог переварить. Лило, Крис, Ора — они как дети, которых выгнали из дома. Но Средний круг… Это уже другая весовая категория. Это силы, с которыми считаются даже наверху. Если здесь начнет ошиваться Лунара, то кто следующий? Сам Витус зайдет на чай из мяты, что как раз растет на подоконнике?

Мой «секретный бункер» превратился в проходной двор божественного масштаба.

— Чак, лицо попроще, — бросила Ора, проходя мимо меня следом за Иваном. — Морщины появятся. Иди уже, проверяй свои железки.

Я махнул рукой. Черт с ними. С Лунарой, с огурцами, с паркетом. Если меня придут убивать высшие силы, я хотя бы умру сытым, судя по запахам с кухни. Проблемы надо решать по мере их поступления, а сейчас моя главная проблема — генераторы в подвале.

Я развернулся и, стараясь не смотреть на то, как фитолампа уродует старинную лепнину, зашагал к потайной двери. В задней части зала раньше находился огромный гобелен, но теперь мою «тайную» комнату скрывала плетенка с вьющимся цветком. Я не стал возникать и просто переставил раму в сторону, готовясь нажать на скрытый камень в стене, но вместо него увидел кнопку. Сколько же денег спустил Лило из моих запасов?..

Я нажал на нее, ожидая услышать знакомый скрежет ржавых петель, но панель отъехала бесшумно. Лишь механический короткий писк заставил меня нахмуриться. Я шагнул в темноту лестничного пролета. Раньше внизу хранились запасы вина, но сейчас там должно было располагаться хранилище бензина и генераторы. А также тушенка, крупы и все, что может помочь пережить осаду, например.

Внизу было прохладно. Я ожидал, что тут будет сыро, но воздух оказался сухим и неприятным. Вместо пыли пахло озоном и нагретым пластиком.

Чем ниже я спускался, тем сильнее менялось ощущение. Старая каменная кладка стен, которую я помнил еще с девятнадцатого века, теперь была зашита звукоизоляционными панелями. Ступени под ногами не скрипели, тут вообще ничего не скрипело. Даже мое собственное дыхание здесь казалось оглушительно громким.

Внизу, где раньше стояли ряды пыльных бутылок коллекционного вина и гудели мои старые дизельные генераторы, теперь царил полумрак, разрываемый десятками синих и зеленых огоньков.

Я замер на последней ступеньке.

Винного погреба не было. Была серверная Пентагона. Или логово суперзлодея из боевиков девяностых. Лило, чтоб его!

Вдоль стен тянулись черные стойки с мигающим оборудованием. Толстые пучки кабелей змеились по полу, аккуратно уложенные в короба. В центре помещения, перед стеной из мониторов, стояло глубокое кресло-мешок, в котором утопала щуплая фигура.

Парень. На вид — лет двадцать, не больше. Бледный, в огромном сером балахоне, капюшон натянут почти на нос. На голове плотно сидели массивные шумоподавляющие наушники профессионального класса. Он сидел неподвижно, только пальцы летали над клавиатурой с такой скоростью, что сливались в размытое пятно.

Я сделал шаг вперед. Подошва ботинка скрипнула по антистатическому покрытию.

Парень даже не обернулся. Но на самом большом мониторе, прямо поверх карты Москвы, вспыхнули гигантские красные буквы:

«ТЫ ТОПАЕШЬ КАК СЛОН. УЙДИ».

Я моргнул. Подошел ближе, игнорируя надпись.

— Эй, — позвал я. — Ты кто такой? И куда дел мои генераторы?

Парень медленно, словно нехотя, стянул один наушник. Он повернул голову, и я увидел глаза — абсолютно прозрачные, серые, как утренняя дымка над рекой. В них не было ни страха, ни интереса. Только бесконечный покой. Он внимательно осмотрел меня, и меня охватило странное чувство умиротворения. Ну спустили деньги, что я шкерил по миру сто сорок две жизни, на странное убежище для подростка-геймера? Ну да ладно, лишь бы никто никому не мешал, не шумел, не создавал проблем… Мир да покой, тишина да спокойствие…

Парень хмыкнул и снова застучал по клавишам. Текст на экране сменился:

«Генераторы за фальш-стеной. Работают бесшумно. КПД увеличен на сорок процентов. Я — Тишь. А ты громкий. Слишком громкий».

— Тишь? — переспросил я, вспоминая рассказы Лило о младших богах. — Бог Тишины? И что ты делаешь в моем подвале? Майнишь биткоины?

Тишь закатил глаза. Он ткнул пальцем в соседний монитор.

Там, в черно-белом зерне камер видеонаблюдения, я увидел трассу, по которой мы ехали полчаса назад. По ней несся кортеж черных джипов с логотипами «Вита-Генезис». Они пронеслись мимо поворота к лесу, даже не притормозив.

На следующем экране была карта района. Красная точка, обозначающая наш джип, мигала… в пятидесяти километрах отсюда, в стороне Твери.

Текст на главном экране обновился:

«Я стираю следы. Для камер вас здесь нет. Для спутников вы — фура с мороженым, едущая на север. Я слышу их каналы связи. Они паникуют. Они потеряли „Объект Надежда“.

Я присвистнул.

— Неплохо, — признал я, глядя на этого хакера в худи с новым уважением. — Значит, ты наши уши и глаза?

«Я — ваши уши. А глаза у тебя сейчас вылезут из орбит, если ты не перестанешь орать мыслями о том, сколько стоит это оборудование. Лило оплатил. С твоих счетов».

Я поперхнулся воздухом.

— С моих…

«Уйди, — напечатал Тишь, возвращая наушник на место. — Ты нарушаешь акустический фон. Отчет будет утром. Дверь закрой плотно и передай Оре, что я ночью сам к холодильнику проникну».

Он отвернулся к экранам, давая понять, что аудиенция окончена.

Я постоял еще секунду, глядя на спину Бога Тишины. Мой склад с тушенкой превратился в кибер-центр. Мой дом захватили боги-беженцы. Мои счета опустошил Бог Радости. А мне сейчас было так спокойно… Интересно, а сила этого парня работает на расстоянии? Мне бы такой не помешал.

— Ладно, спасибо, — буркнул я, разворачиваясь. — Но ты главное не шуми, ладно?..

Ответа не последовало. Только ровное, успокаивающее гудение кулеров оборудования. В этом доме даже тишина теперь работала на нас.

Я пока не знал, как вести себя с Лило и вообще с остальными Богами. В первой жизни, когда я подписывался на все это, я принципиально не верил в Богов. Я столько раз звал их на помощь и видел, как ради них убивали скот, стояли на коленях, а в ответ получали лишь пощечины, что утратил какую-либо веру. Я жил по принципу «Помоги себе сам или сдохни». и он спасал меня ровно до тех пор, пока я не решил сам продаться за пятьдесят золотых. Продался и… влюбился. И что самое страшное — поверил.

Только к чему привела меня моя вера? К цепи бесконечных перерождений, что всегда заканчивались болью и страхом. И вот сейчас, в сто сорок третий раз, я проживал эту жизнь. И все еще был уверен, что это последняя. А значит, в этот раз у меня нет шанса на ошибку.

Я поднялся на второй этаж, оставив позади стерильный холод серверной и тропическую духоту бального зала. Ноги сами несли меня в единственное место в этом доме, которое, как я надеялся, осталось нетронутым безумным дизайном Лило.

Комната отдыха — святая святых.

Я толкнул тяжелые двери, обитые кожей.

Здесь пахло так, как и должно пахнуть в мужской берлоге: кожей, дорогим сукном и тишиной, которую не хочется нарушать. Окна не пропускали лунный свет, зашторенные плотными бархатными портьерами. В центре стоял бильярдный стол, а на лампах висели абажуры. Только вот в мою бытность тут не висело портьер, а абажуры отсутствовали. У стены стояли игровые автоматы, что горели яркими красками, а возле барной стойки примостился мини-холодильник. Бог Радости, недолго тебе осталось, ох недолго…

Лило, уже успевший сменить свой грязный пуховик на жилет, лениво натирал кий мелом. Увидев меня, он расплылся в улыбке и положил мел на место:

— Ну как? Оценил наш «Кибер-подвал»? Тишь — душка, правда? Если не дышать рядом с ним слишком громко.

— Ты оплатил оборудование с моих счетов, — буркнул я, подходя к бару. — С тех самых, которые я копил все это время… Скажи, ты все наши нычки из-под земли достал?

— Деньги — это пыль, Чак, — философски заметил Бог Радости, прицеливаясь кием. — Особенно когда мир катится в бездну. Зато теперь мы невидимки, Богиня Терпения организовала оранжерею, а мы можем спать спокойно…

Я зашел за стойку и нагнулся к нижнему шкафчику. Там, за фальш-панелью, о которой знал только я, стояла пыльная пузатая бутылка без этикетки.

Виски времен Графа Криволонского, черт знает скольколетняя выдержка. Жидкое золото, которое я берег для особого случая. Например, для собственных похорон или окончательной потери рассудка.

Но, кажется, сегодня повод был не хуже.

Я достал бутылку, сдул с нее вековую пыль и разлил густую янтарную жидкость по двум стаканам. Но дверь раскрылась, и к нам присоединилась Ора, что поджала губы, и я наполнил третий.

— Крис и Иван поели, ушли спать, так что, — Ора многозначительно посмотрела на меня, — давай, я же чувствую, что ты сгораешь от нетерпения…

— Я строил это место как бункер, — сказал я, глядя, как Богиня распускает тугой пучок волос. — Как крепость. Стены, бетон, оружие. А вы? Вы устроили тут богадельню. Санаторий для душевнобольных божеств. Огород в бальном зале, хакер в винном погребе…

— Это не санаторий, Чак, — голос Лило вдруг стал серьезным.

Он выпрямился, опираясь на кий, и посмотрел мне в глаза. В его взгляде не было привычного веселья. Там была древняя, усталая мудрость, что он зачастую прятал за бравадой.

— Это наш Ковчег. Ты тащил сюда патроны, чтобы убивать. А я тащил тех, ради кого стоит убивать. Справедливость приходит сюда зализывать раны, когда люди в очередной раз вытирают об нее ноги. Искренность прячется здесь в шкафу, когда его пытаются опять повесить за то, что ткнул кого-то носом в ложь. Ты не просто наемник, Чак. Ты — хозяин единственного места на земле, где Боги могут спать, не боясь ножа в спину от своих же. Да и от людей, чего скрывать…

Я молчал, крутя стакан в руках. Жидкость внутри переливалась, как расплавленный янтарь.

— Ковчег… — хмыкнул я. — И кто у нас на борту? Шут гороховый, Повар с полотенцем, Хакер-социофоб, Осел, сломленная Надежда и женщина, которая умирает каждый раз, когда пытается кого-то спасти.

— Отличная компания, — спокойно заметила Ора, забирая свой стакан. — Как раз для конца света.

— И что ты предлагаешь? — я сделал глоток. Виски обожгло горло, но потом разлилось по телу приятным, тягучим теплом, вымывая остатки напряжения. — У нас тут места хватит на всех, соберем еще?..

Я посмотрел на них. На Лило, который пытался казаться беззаботным, но я видел, как дрожат его руки после истощения. На Ору, которая веками терпела мои молитвы. Я видел Крис, я видел, как сломалась Эми. Может, я все эти жизни был неправ?.. Может, мне стоило пытаться спасти не только Богиню Сострадания?.. Вот же я идиот…

Сброд. Неудачники. Забытые боги, которые не нужны новому миру технологий и биохакинга. Боги, что оказались преданными своими же покровителями. Создателями, родителями… Теми, кто их создал и отправил к людям для баланса. Мора, Витус, Логос, Беллум… Все эти большие шишки просто списали младших. А я все искал Эми, забыв, в какую Богиню я влюбился.

Я поклялся Богине, что переживает боль и горести других людей. Той, что отдаст себя, лишь другому не было плохо. Той, кто готова внушать людям, что нужно помогать другому… А я называл их сбродом и искал Эми, когда мог просто собрать всех вместе и помочь, как сделала бы Эми.

Я выдохнул, чувствуя, как плечи опускаются. Тишь из подвала, видимо, все еще транслировал свою магию, потому что ярость давно растворилась. Осталась только холодная, злая решимость. И, наконец-то, понимание.

— Ладно, — сказал я, поднимая стакан. — Ора, если этот проглот Иван вылезет из кухни — налей и ему. За счет заведения.

Лило расплылся в широкой улыбке, мгновенно сбрасывая маску серьезности.

— Я знал, что ты оценишь!

— Не привыкай, — осадил я его. — Мы здесь не для того, чтобы прятаться вечно. Если уж мы Ковчег… то нам нужно больше пассажиров.

Я подошел к бильярдному столу и одним ударом загнал шар в лузу.

— Мы соберем остальных Младших, Лило. Всех, кого сможем найти. Справедливость, Искренность, Любовь… Всех, кто еще жив. Хватит бегать. Хуже мы уже точно не сделаем.

— А что потом? — спросила Ора, поправляя очки.

Я посмотрел на карту мира, висевшую на стене — старую, пожелтевшую, где границы империй были совсем другими.

— Витус хочет эволюцию? — усмехнулся я, чувствуя, как внутри закипает азарт старого игрока. — Мы устроим ему революцию.

Лило поднял свой стакан, и хрусталь тонко звякнул в тишине старинного дома.

— За революцию, Бог Сарказма. Если ты это сделаешь, то я и тебе место в пантеоне зарезервирую…

— Только не на должность Витуса, пожалуйста…

— А вот это уже святотатство…