Сотая

Пролог

— Одна сотая. Лишь малая часть от того что имеешь. И путь будет открыт, — серые глаза лихорадочно блестят, пока вкрадчивый шепот тягучей патокой проливается из налившихся кровью губ.

— Мне ничего не помешает убить тебя, — надменно выплёвывает юноша, небрежно отталкивая сумасшедшую от себя. Она никто. Слабая, ничтожная. Лишь человек, возомнившая незнамо что, решившая будто имеет право требовать от него хоть что-то.

Запрокинув голову, та расхохоталась. Лицо, до того бледно-жёлтое, болезненно худое, заалело ярким румянцем.

Она смеялась, не в силах остановиться, схватившись за живот, и качаясь как камыш на ветру.

Смех резко оборвался, а эти мерзкие, будто выцветшие глаза, вновь не мигая уставились на него.

— Попробуй, можешь попробовать, только вот, выйдет ли что? Пытались, о, конечно пытались, — женщина отвернулась, начав суетливо прибирать со стола. Её костлявые, неестественно подвижные пальцы сгибались с гадким хрустом, — только вот не получится! Ты уйдёшь только...! — она воздела палец к потолку, — с моего позволения, и никак иначе!

Женщина небрежно бросила посуду прямо в огромную деревянную кадку, и с трудом подхватив её, потащилась прочь из дома, с тихими ругательствами пнув и без того ветхую дверь, отчего та жалобно заскрипела.

Парень сжал зубы, с трудом удерживаясь от крика, и погрома в этой нищей развалюхе. Ещё никогда за всю трёхсотлетнюю жизнь, самообладание не изменяло ему больше чем сейчас.

Глава 1

Её тело протаскивало словно через игольное ушко, мотало туда-сюда, а влажные ветви стегали по лицу, пытаясь выколоть глаза. Девушку волокло по земле, то и дело прикладывая о камни, позволяя падать в ледяную воду окрестных луж.

Уши заложило, кислород будто и вовсе не поступал в кровь, сколько она ни пыталась дышать. В открытый рот заливалась тухлая вода.

Бешеная встряска, непонятный гул, и провал в пустоту.

Вот что первым делом вспомнилось девушке, стоило только открыть слезящиеся глаза, не видящие ничего кроме мутной пелены.

Она возлежала на чём-то мягком, а голова покоилась на высокой перьевой подушке. Первые её мысли были о том, что она в больнице. Об этом ей и намекала подушка — та что у неё дома, была куда ниже и жёстче.

Только вот койка не оправдывала ожиданий. Даже не думала прогибаться и скрипеть. В нос вверчивался запах — кисло-горький, травянистый, и совсем не похожий на запах лекарств, пропитывающих любую больницу до фундамента. Потолок, и тот не был похож. Вместо белого — коричневый, непривычно низкий.

Шаги сбоку. Немного шаркающие, торопливые. Кто-то приближался. Фигура соткалась из полумрака, всё ещё расплываясь. Невысокая, сгорбленная, и пахла старостью, лежалым тряпьём, тошнотворным, несвежим потом.

— Очнулась уже? Это хорошо... Слышишь? Понимаешь?

— ... — она открывала рот, но из него выходил один лишь хрип.

— Ай, сейчас исправим, как не подумала, надо же! — женщина, или, скорее старуха, девушка сумела различить ореол всклокоченных седых косм; отошла, гремя посудой, но вскоре вернулась с чем-то, пахнущим неожиданно приятно.

— Ну-ка, давай, глотни. — старуха, неожиданно уверенно, единым движением приподняла больную, подпихивая ещё одну подушку, и тыча ей в губы миску с тёплой жидкостью.

Медовая сладость разлилась по языку несчастной. И она намертво присосалась к посудине, торопливо глотая напиток, пытаясь смягчить першащее горло.

— О, резвая какая, — весело воскликнула старуха, и дробно засмеялась. Тем самым противным смехом, как только старики и умеют, — хорошо-хорошо, пей, полезно тебе.

Когда последние капли выпиты, старуха вновь задаёт вопрос:

— Понимаешь меня?

— Конечно. Что со мной? Почти не вижу, всё мутно. Где я?

— По порядку, не части. Посидишь немного, проморгаешься, скоро пройдёт. Знатно тебе перекрутило, видать издалека тащило.

— В смысле «тащило»? Где я? — сотни вариантов произошедшего теснились в её голове. Попала в аварию? Поскользнулась, и полетела головой прямо в овраг? Резкая боль прострелила голову, вырвав приглушённый стон.

— Тише, милочка. Не нервничай. Оклемайся пока, на тебе живого места нет.

* * *

— Другой мир? А вы значит добрая травница? — девушка хотела рассмеяться. Подобными клише на её памяти полнились разве что низкосортные романы про попаданок, весь сюжет которых вертелся вокруг «не такой как все». Где героиню непременно спасали деревенские знахарки, реже прекрасные герцоги, эльфы или драконы.

— Мир другой, но я не травница, и уж тем более не добрая, — проскрежетала старуха, широко улыбнувшись, и блеснув полным набором неожиданно белых зубов. — Да и не мир это, так мирок. Огрызочек. Ну а я его хозяйка. Пока нынешняя, но скоро стану бывшей.

Последние слова наводили девушку на мысль о ведьмах, и передаче дара, без чего ведьма не может покинуть бренный мир. Картины возможного будущего пронеслись перед глазами, являя ей толпу разъярённых крестьян, только и ждущих момента поджечь дом вместе с чёрной колдуньей.

— Прямо интересно, о чём ты думаешь. Впрочем, едва ли о чём-то близком к реальности. Я ухожу, девочка, а ты остаёшься. Выберешься, когда выполнишь условия, а теперь... — старуха шагнула ближе, смачно плюнула на ладонь, и неожиданно, так, что её жертва и пискнуть не успела; опустила ту прямиком девушке на макушку, и торжественно начала, — я, хозяйка Извечного Пристанища, слагаю свои полномочия по праву исполнившей все обязательства. И отныне ты, дева, новая хозяйка этого места! Носи сей титул с честью, до той поры, пока условия не будут исполнены, а новая дева не придёт на замену.

— Я не дева, — ошарашенно возразила гостья, чувствуя что смачный плевок насквозь пропитал ей волосы.

— Ну не мужик же! — старуха убрала руку, мгновенно потеряв к той всякий интерес, и засуетилась.

— Нет, вы не поняли! «Дева», это ведь «девственница», верно? А я уже нет! Вам нужно поискать...

— «Кого-то другого» да-да. Ты молодая, вон, ни морщинки, значит «дева», мало ли кто в тебя там что совал. Не сбивай меня, милочка, ещё чего забуду. Так, книжка на столе, инструмент, — старуха посеменила к шкафу, и вынула из его пыльных недр песочные часы, высотой не менее фута[1]. Те оказались целиком заполнены лазуритового оттенка песком. Сколько их не переворачивай, тому некуда пересыпаться.

Торопливым движением она сорвала часть подставки, откупоривая колбу.

— Ну наконец-то, — сверкнула глазами, запуская подрагивающие пальцы в песок. Он вспыхнул ярким фейерверком, а песчинки взвились, точно живые, и поползли по руке вверх, впитываясь в кожу.

И там где это происходило, пигментные пятна блекли, отвисшая, морщинистая кожа разглаживалась и подтягивалась, обретая ровный тон. Тонкая вуаль песка на мгновение окутала всю фигуру, скрывая дальнейшее преображение, и кружась вокруг маленьким торнадо.

А затем всё внезапно закончилось. Последний синий всполох погас, а посреди избы стояла молодая дама, с пышной копной золотисто-рыжих волос, и бровями вразлёт.

— Свершилось, — улыбнулась она, неверяще рассматривая молодые, гладкие ручки, — прощай, девочка, -в последнем взгляде кинутом на ошарашенную девушку — радость, счастье, и лёгкое сожаление.

И решительно хлопнув в ладоши, женщина растворилась серебряным туманом.

А новая хозяйка осталась одна. Едва способная двигаться, с вывихнутой рукой. Она растерянно стояла посреди ветхого, крохотного дома, размерами, пожалуй, не более собачьей конуры.

Книга, инструмент...

С опаской подошла к столу, и протянув руку, осторожно щёлкнула ногтем по стеклу. То отозвалось мелодичным звоном.

Девушка наклонилась, рассматривая часы. В них не осталось более ни крупицы песка. Тёмное дерево корпуса гладкое — ничего необычного.

Только длинные ножки, соединяющие деревянные диски оказались не так просты.

Непропорционально вытянутые женские фигуры слипшиеся спинами, напоминали одну древнюю богиню.

Молодая девушка, зрелая женщина, старуха. Три рейки, девять женщин, и своя уникальная эмоция у каждой.

Если бы не разобранный корпус, разглядеть тех, что были обращены к колбе, ей бы не удалось.

— Будто поломанные, — пробормотала, нерешительно прилаживая крышку на место.

Отчего-то она полнилась уверенностью в том, что прежде часы служили совсем иным целям, и попали сюда вследствие долгой и занимательной истории.

Колбы песочных часов представлялись ей непременно наглухо запаянными. В этих же оказался сделан срез, а острый край закруглён — вероятно для того, чтобы добраться до песка без порезов.

Даже фигуры намекали, что часы подверглись переделке. Ведь если предполагалось их переворачивать, не должны ли женщины быть половинчатыми, перетекая в свои копии через общие ноги? Так, как это делают с картами?

Не часы — сосуд.

Чем дольше она на них смотрела, тем более прекрасными и притягательными они ей казались.

Как стекло отражает свет, как блестит ароматное дерево, насколько же тонкая работа, каждая черта лиц видна в мельчайших подробностях.

Придвигаясь к часам всё ближе, она и не заметила как коснулась локтем стола. Потревоженное плечо отозвалось глухой болью.

— Чёрт!

Наваждение рассеялось. Просто часы, просто резьба. И она в полном одиночестве, и не знает как надолго.

1. фут — около 30 см

Глава 2

Книга пахнет пылью, горькими чернилами. Первая страница встречает хозяйку округлыми символами, смысл которых ей невообразимым образом понятен:

Здесь и далее я назовусь первой. Пускай не по сути, но по письменным доказательствам. Пришла на смену прежней Хозяйке. Принимаю титул.

_

Первый гость – юноша лет пятнадцати.

Принял меня за нимфу, поев, согласился отдать жертву «лесу». Первые крупицы упали в сосуд.

_

Гость пятый – едва ходящий старик.

Отдал жертву, и тотчас умер. Земля пожрала тело.

_

Гостья седьмая - молодая женщина, гувернантка, третья дочь обедневшей дворянской семьи.

Не хочу отпускать, отличная собеседница.

_

Всё ещё медлю с гостьей, имя ей – Мария. У её волос невиданный мной прежде дивный оттенок молодых роз. Она столь мила, и многое знает.

_

Земля начинает проваливаться под Марией, желая поглотить, как пятого. Похоже, гости не могут остаться в этом месте надолго.

Забираю плату, и отпускаю Марию. Я должна похоронить эти искры. Мне предстоит долгий путь.

_

Гость пятнадцатый – человек, мужчина, отдал жертву.

Гость тридцать седьмой – ч., ж., поглощена.

Гость семьдесят девятый – жертва.

_

Устала описывать, задыхаюсь от безделья. Надоело готовить, хочу чего-то нового.

_

Пробую петь. Выходит неплохо, жаль знаю мало песен.

_

Пытаюсь сочинять, пока кривовато, но и так сойдёт.

_

Скучно, вышиваю шёлковую рубашку. Интересно, через сколько гостей её закончу?

_

Песка едва-едва прибавляется. С детей больше. Лучше бы попадались чаще, проще иметь дело.

*

Я третья – новая хозяйка!

*

Меня зовут Айселин.

*

Отныне я – Девятая.

*

Здесь и далее я – Пятнадцатая.

*

Величайте меня Шианни-Золотое Перо! Двадцать третья Хозяйка.

…

..

.

Отныне я – Сотая. Моё имя - █████

Прежде написанное, густо зачёркнуто. Перевёрнутая чернильница с выпачканным пером отброшены в сторону. Когда искусственные сутки истекут – чернильница вновь будет полна, перо начищено, и только тёмная клякса на письменном столе останется на прежнем месте – одно из немногих изменений проклятого мирка.

Глава 3

Здравствуй милая, и прошу, прости.

Я ухожу, и отныне именно ты новая хозяйка этого места. Этот мирок совсем крохотный, и покинуть его просто идя куда глядят глаза невозможно.

Сожалею, однако тебе придётся остаться здесь на неопределённый срок.

У Пристанища свои законы. Ты можешь не беспокоиться о пище, её всегда будет вдосталь. Можешь пользоваться всем что найдёшь в доме, он твой.

Если же чего-то станет не хватать, просто представь это, и пожелай дабы оно появилось.

На случай если решишь готовить, советую оставить плиту. Не знаю, насколько развит твой родной мир, но уверяю, она куда удобнее дровяной печи, что была здесь ранее. На кухне я оставила подробную инструкцию как ей пользоваться.

А теперь о важном. Со временем к тебе начнут наведываться люди. Твоя задача, взять с них плату, и отпустить. Далее ты поймёшь что именно с них требовать, не стану распыляться об этом здесь.

Скажу лишь одно, что бы ни происходило, помни — этот мир и дом лишь отражение твоего разума. Когда он начнёт ломаться, а это скорее всего произойдёт, тогда изменится и дом. Постарайся не сойти с ума. Говори с гостями, займи себя каким-то делом, и помни, это не навсегда.

P.S. Книгу с записями предыдущих хозяек оставляю на столе, рядом с часами, они покажут тебе, насколько ты близка к цели. Книгу рекомендую прочесть, дабы понять что всё же происходит, и к каким последствиям это приведёт.

Удачи тебе

Прощай

***

Глухой удар и испуганный вскрик прорезал покой раннего утра. Однако ранним оно было лишь для девушки, неловко пытающейся одновременно подняться на ноги, и стянуть с головы задравшийся плащ.

Она в принципе считала ранним утром время, что не отмечалось часами как десять утра, или следующие за ними одиннадцать. А вот всё, что было ранее шести, расценивалось ею и вовсе как «рань несусветная».

Однако подобный взгляд на вещи разделили и одобрили бы совсем немногие. А кто-то и вовсе не имел возможности хотя бы помечтать о подъёме не с первыми лучами солнца. Во всяком случае не здесь, на окраине крохотной деревеньки, которая представляла собой скопище едва ли больше десятка домов.

Девушка наконец сумела выпрямиться, и привести себя в порядок, стряхнув травинки с штанов, и теперь оглядывалась вокруг.

Прямо перед ней, стоящей на холме, там, ниже, ютились небольшие светлые домики, а вокруг них расстилались небольшие полоски полей, разноцветные, и напоминающие лоскутное одеяло. Крохотные фигурки суетились то тут, то там, как муравьи. Однако в их движении не было синхронности, признака коллективного сознания, делающего существ всего лишь удобными шестерёнками в четко отлаженной системе. Этим-то люди и отличались от букашек вроде тех же муравьёв или пчёл.

Подобные размышления отчего-то развеселили девушку, и она широко улыбнулась, подставляя лицо солнечному свету. До её слуха донеслось весёлое посвистывание и странный грохот.

По дороге, составленной из неровных кусков камней подогнанных один к другому на манер паззла, ехала телега, запряжённая серой лошадью. Животное перебирало копытами не слишком торопливо, но хозяин его и не думал подгонять, явно наслаждаясь поездкой. В повозке теснились корзины доверху наполненные виноградом. Янтарные ягоды золотились на солнце, напоминая медовые капли, каким-то чудом принявшие форму виноградных кистей.

Заметив девушку, крестьянин приподнял соломенную шляпу, и чуть склонил голову:

— Доброго утра, синьорина! — крикнул он зычно, широко улыбаясь.

— И вам того же, синьор, — послала ему ответную улыбку девушка, чуть кивнув.

Исполнив сей незамысловатый ритуал, они, казалось, мгновенно потеряли друг к другу интерес. Однако девушка ещё некоторое время смотрела мужчине вслед, наблюдая как постепенно удаляется его повозка, и задумчиво теребила вытянутую каплю ярко-синего камня, украшавшего непарную серьгу.

— Хм, синьорина, — девушка повертела ладонь перед лицом, отмечая исчезнувшую сухость и первые морщинки, сменившиеся гладкой белизной кожи, и тонко улыбнулась.

Она всё ещё до конца не верила, что сумела выбраться из своей тюрьмы. В какой-то мере её терзало чувство вины по отношению к той, что заняла отныне её место. Однако первые глотки настоящего воздуха, приносящего на своих крыльях аромат свободы, стёрли из её сердца эти бесполезные чувства.

Теперь она была на воле, и целый мир расстилался перед нею, умоляя познать его, заглянуть в каждый уголок, проникнуть в его тайны.

С затаённым предвкушением, бурлившим внутри как вода в закипающем чайнике, в очередной раз убедившись что выглядит достойно, она уверенно направилась вниз, прямиком в деревню.

— Приветствую вас, синьора, — молодая девушка, приложила ладонь к груди, едва заметно наклонив голову, — не будете ли вы столь любезны подсказать несчастной страннице куда её завела судьба?

Крестьянка слегка растерялась от столь изящных слов, мягко слетающих с губ незнакомки, одетой в короткий плащ, расшитый переливающимися узорами.

Молодая девушка в слишком богатом наряде, со светлой, едва ли терзаемой палящим солнцем кожей, несмотря на всё источаемое дружелюбие вызывала опаску.

Подобно луне, сменившей дневное светило в одно мгновение, и внезапней заморозков в летний день. Чуждость пробивалась из каждой складки мягкой ткани, слепила глаза отблесками украшений, плескалась в глубине прищуренных глаз.

Потому желание поскорее отделаться от незваной гостьи стало почти нестерпимым.

— Вы в деревне Ракколи, в окрестностях города Сольде — торопливо проговорила женщина, комкая юбку, то и дело опуская глаза в пол, невольно поражаясь истоптанности собственных башмаков, а, затем вновь поднимая их, словно не в силах решить что будет выглядеть более невоспитанным.

— И как же до него добраться, милостивая синьора? — почти пропела странница, не отводя подозрительно довольного взгляда от собеседницы.

— По этой дороге, он всего-то в дне пути отсюда, если идти на своих двоих.

— Вот как, — протянула задумчиво, задевая пальцем серьгу, отчего та красиво закачалась, отражая свет, — благодарю за помощь, да не оставит вас удача.

— Прошу, постойте, — вдруг встрепенулась крестьянка, растеряв прежнюю робость, — не хотите ли немного груш? У меня они самые сладкие и сочные в округе.

— Боюсь мой кошель изрядно отощал, и теперь у меня совсем нет денег, даже на самые прекрасные груши на свете, — мягко отказалась незнакомка.

Глава 4

Щелчок пальцами и несколько запутанных слов, которые не понял бы ни один случайный человек, как, впрочем, и большинство неслучайных, и столь замысловатые действия вызывают поистине чудесное явление.

На пустой доселе дороге, где топталась одна-единственная фигура, соткался крепкий пони с поразительно умными глазами. Он на пробу стукнул копытом, и фыркнул, замотав головой.

На сей раз призванный дух принял облик неожиданно вычурный и яркий. Вместо привычной пегой лошадки, перед чародейкой явился пони с золотистой шкурой и роскошными щётками на ногах.

— И что это за представление? — подняла она бровь, грозно оглядывая зверя. Но тот лишь гордо задрал голову, и громко заржал, словно насмехаясь над возмущением хозяйки.

— Похоже, план быть незаметной проваливается, — девушка лишь махнула рукой, пытаясь оседлать свой транспорт.

К её счастью, на изменении облика, своевольность духа и завершилась. Пони терпеливо дожидался пока седло и уздечка наконец окажутся на него прилажены.

— Вот так, — хлопнула она его по шее, — надеюсь дальше без сюрпризов?

Тот лишь согласно мотнул головой. На самом же деле, даже смена привычного облика была сделана им вовсе не со зла. Дух лишь уловил что заклинание хозяйки зовет его в совершенно незнакомое место, и решил предстать во всей доступной для него красе. Во всяком случае, в рамках требуемой от него формы.

— Значит отправляется, друг мой, — взлетев в седло, волшебнице даже не пришлось трогать бока коня пятками, чтобы тот сорвался с места.

Ровная как стрела дорога и впрямь привела их к городу, уже ко времени, когда нестерпимая дневная жара наконец ослабила свою ярость, а волшебница перестала чувствовать себя сонной мухой несмотря на зачарованный плащ, что должен был сглаживать острые углы погодных особенностей, с которыми так или иначе сталкивался любой путешественник.

Приблизившись к воротам, она внимательно присмотрелась к людям что входили в пределы городской стены.

Поистине карикатурная пара стражников стояла на входе, прислонив пики к стене. Один тонкий и высокий, а другой маленький и полный, одинаково страдали от жары в своих тяжелых кирасах, то и дело утирая с покрасневших лиц пот рукавами.

Полный задавал пешим лишь пару вопросов, а затем обращал внимание на следующего человека в очереди, в то время как опрошенный спокойно шёл дальше.

А вот все те, что были на телегах, или верхом, да даже в сопровождении хотя бы осла с парой корзин, проходили мимо высокого, оставляя в стремительно двигающихся лапах монеты.

Немного подумав, и всё же спешившись, магичка неторопливо расседлала скакуна, и спрятала вещи в невзрачную на первый взгляд сумку, каким-то чудом поглотившую всё в неё затолканное, что всё это время удачно скрывалась под плащом.

— Иди-ка, погуляй, я позову тебя позднее,- хлопнула она по крупу, прогоняя животное, и уверенно направилась к пешей очереди.

— Откуда, как зовут, зачем идёшь? — прогундел стражник, с увлечением рассматривая ископаемые, добытые им всего мгновение назад из собственного носа.

— Из Ракколи. Я Теодора, нуждаюсь в пополнении припасов, — мужчина оторвался от своего пальца, недоуменно взглянув на юницу.

Меньше всего она выглядела как жительница одной из ближайших деревень, и ещё более неправдоподобно звучало её желание пополнить какие-то запасы, которые ей было совершенно некуда сложить. Ни рюкзака, ни сумки.

«Надо же, очередная благородная девчонка сбежавшая от папеньки, и отправившаяся в приключение. Видать лошадь у неё уже спёрли» — но вслух стражник решил ничего не говорить. Жизнь научила его когда надо молчать, а когда ввернуть пару слов. Только благодаря этому умению он в общем-то и оказался в городской страже, где вполне недурственно платили, сытно кормили, и не требовали слишком многого.

— Проходи, — на самый крайний случай, страж запомнил имя и богатый плащ. И если родственники объявятся с поисками, ему будет что им рассказать. За звонкую монету, разумеется.

Город почти сразу же понравился волшебнице. Светло-желтые стены домов отлично сочетались с выкрашенными в зелёный ставнями, а местные жители не спеша идущие по своим делам, привлекали взгляд яркими нарядами.

Впрочем, бродившее в ней удовольствие по большей степени было заслугой недавней лжи. Девушка намеренно исказила своё имя под стать местному колориту, дабы притвориться своей.

И нельзя сказать что у неё это не вышло. Даже отличаясь от местных черноволосых и смуглокожих жителей, она представляла собой некий компромисс между севером и югом, что внешним обликом, что манерой одеваться.

Назвавшаяся Теодорой, неспешно прогуливалась по улицам, с интересом рассматривая всё что попадалось на глаза.

Сказать по правде, Сольде[1] не представлял из себя ничего особенного. То был один из множества городов Пантирского королевства, и ни на йоту не оправдывал своего названия. Название скорее подошло бы роскошной столице, или одному из восточных городов, через которые в страну текли эльфийские шелка и прекрасные кони, разводимые в степях волкоголовыми. Но так или иначе, Сольде был достаточно благополучен, дабы не удостаиваться насмешек.

Пусть в нём не кипела жизнь дни и ночи напролёт, однако он представлял собой дивный образчик благоденствия, и был горячо любим горожанами.

Любовь эта сквозила в чистых улицах, цветах, что хозяева выставляли на подоконниках (правда в большинстве случаев то были всего-то пряные травы, используемые в готовке), а также неизменно свежевыкрашенных ставнях.

Несколько часов пролетели как один миг, несмотря на то, что Теодора была занята лишь праздным разглядыванием людей, их повадок, нарядов, домов, и торговых лавок, со всем тщанием подмечая малейшие детали.

Оказавшись наконец на свободе, и не ограниченная более одним посетителем в месяц, она вдруг осознала что не знает что ей теперь делать.

Больше у неё не было задачи. Цель к которой она шла, оказалась достигнута. И теперь она стояла посреди улицы подобно потерявшему в толпе родителей дитя, рассеянно смотря по сторонам, и не зная куда податься.

— Идём же, сдался тебе этот Хосе! — звонкий голосок раздался поблизости, привлекая внимание Теодоры, и вырывая её из пучины задумчивости.

Хорошенькая девушка в синем платье приплясывала от нетерпения, уговаривая опечаленную подругу, не желавшую двигаться с места.

— Ты не понимаешь, — печально вздохнула та, опустив глаза, — думаю, я обидела его. Он сказал что больше не желает меня знать. Но я не верю этому. Думаю, я просто извинюсь, и тогда он точно меня простит.

— Нет, точно тебе говорю. Из этого не выйдет ничего хорошего. Хосе водит тебя за нос. Он делал это раньше, делает сейчас, и будет делать впредь. И бегая за ним ты только пропустишь всё веселье. Артисты приехали всего лишь на день, в честь фестиваля. Пойдём же! — затрясла подругу дева в лазуритовом, — Ну пойдём! Приехали не только они, я слышала что там будет даже предсказательница. Бьянка, не глупи. Чем ждать этого мерзавца, лучше повеселимся от души. Давай, я погляжу на артистов, а ты узнаешь своё будущее. Про ваше с Хосе, например. — в голосе девушки проскользнуло неодобрение. Кем бы ни был пресловутый Хосе, он ей явно не нравился.

— Грядущее зыбко,- возразила Бьянка, но уже не упиралась столь рьяно, позволив подруге вести себя.

Милое щебетание о столь приземлённых вещах зацепило Теодору. Такие живые и очаровательные. У девушек была своя жизнь, радости и печали. Они спокойно говорили о беспокоящих их мелочах как о чём-то невообразимо важном. Несчастная любовь, приезд артистов и ярмарочной гадалки. Просто разговор. Не омрачённый тайными целями и вторым дном.

И Теодора невольно двинулась за ними, продолжая вслушиваться в разговор, никоим образом её не касающийся. Невинная болтовня о новых нарядах, какие-то местные сплетни. Их звонкие голоса завораживали.

Теодоре до ужаса хотелось оказаться рядом, и подхватив под локоток одну из девушек, вместе с ними отправиться веселиться, ни о чём не заботясь.

Однако она могла только держаться поодаль, выступая в роли молчаливого наблюдателя. Она не была частью их компании, этого города, да впрочем и мира. И потому ей было до ужаса жаль саму себя.

1. Сольде (итал. i soldi — деньги)

Глава 5

Из распахнутых настежь окон вывешивались яркие полотнища, а высокие столбы с чашами на вершине, теснящиеся чуть поодаль домов, были увиты цветастыми лентами и шнурками. Улицы, такие пустынные днём, теперь наводнили гомонящие толпы, взявшиеся словно из-под земли.

Солнце в последний раз лизнуло крыши, вспыхнувшие рыжим, и укатилось за горизонт, уступая место россыпи звёзд, которых становилось всё больше.

Сольде наполнялся жизнью и красками, подобно радостной невесте, облачившейся в самый роскошный свой наряд, готовой к празднеству.

Казалось, вот-вот ночь окончательно поглотит эту красоту, погружая город во тьму, однако улицы в одно мгновение наполнились тёплым светом. Украшенные столбы оказались ничем иным, как фонарями. Желтые сферы магического огня зависли в воздухе, освещая каждый уголок не хуже дневного светила.

В обычные дни зажигалась лишь малая часть фонарей да и то, только на часть ночи, однако праздник на то и праздник, чтобы быть особенным. Огни обещали погаснуть только когда начнёт светать, а утомлённые горожане разбредутся наконец по домам.

А пока шумная человеческая река неслась по руслам улиц, впадая в озеро-площадь, и теперь кружилась там весёлым водоворотом.

В воздухе витал аромат выпечки, жареного мяса и пряностей. Из распахнутых дверей таверны доносился запах пива и задорная музыка под радостный гомон посетителей.

А вот свободном пятачке площади, в окружении зрителей крутился факир. В одних лишь алых шароварах, он ловко вращал в руках горящие жезлы, создавая в воздухе замысловатые узоры, которые ещё некоторое время светились, словно выведенные краской на стекле.

И зрители одобрительно хлопали, восхищённо ахая, поражаясь мастерству «Потомка Дракона», щедрой рукой ссыпая в протянутую одетой обезьянкой коробку монеты.

Факир сменился миниатюрной девушкой в одеянии расшитом тонкими металлическими чешуйками, зазвеневшим, стоило той начать свой танец под задорные удары бубна.

Теодора, ещё недавно погружённая в печаль, невольно начала приплясывать на месте, заражённая атмосферой. Звон монисто, и удары бубна, рёв вырывающегося изо рта факира пламени, и громкие песни сливались воедино, ударяя в голову не хуже креплёного вина.

Синий шатёр гадалки расшитый звёздами и странными знаками, источающий ароматы тлеющих смол, разгорячённая кожа кружащихся в танце девушек, подобравших юбки, наполняли всё её естество поистине вакханским безумием, и неудержимой жаждой действий.

С большим трудом вырвавшись из толпы в один из переулков, она торопливо полезла в сумку, доставая целый ворох различных вещей, необходимых для успеха её спонтанной задумки.

Несколькими уверенными движениями её веки оказались раскрашены золотым мерцанием, волосы заструились по плечам, высвобожденные из тугой косы, а тёмный плащ сменился роскошным платьем небесно-голубого оттенка.

Глубоко вдохнув, словно перед погружением, Теодора бросилась в бушующее море народа, вынужденная заново вспоминать искусство просачиваться сквозь любую давку; чтобы вынырнуть уже посреди площади. Прямиком у фонтана, в котором днём горожанки набирали воду в глиняные кувшины.

Она присела на его край, не спеша расправив складки, и бросая у ног мешочек, где совсем недавно лежали куски мела и угля, крайне необходимые в магических ритуалах, которые она, впрочем, проводила от силы пару раз после изучения, да и то лишь в качестве эксперимента.

Лицо её расцвело нежной улыбкой, засияв, но отнюдь не из-за золотой краски, или иных ухищрений. Пальцы пробежали по воздуху, задевая невидимые струны.

Тихая мелодия вначале терялась среди криков и гомона празднующих, однако чем дальше, тем громче она звучала. И люди, ещё недавно поющие, топающие и прихлопывающие, застыли на месте, невольно ища источник дивных звуков. И с удивлением обнаруживая, что тот идёт от девушки, в руках которой и в помине нет ни лиры, ни лютни, совершенно ничего, и даже несмотря на это, музыка продолжает звучать.

Журчание воды за спиной девушки вплетается в мелодию подобно серебряной нити в драгоценный шёлк, покорно становясь её частью.

Горящие интересом глаза зрителей стали для Теодоры знаком. И отведя руки, она перестала изображать игру, позволив той продолжаться без её помощи. И лукаво поглядывая на зевак лишь время от времени касалась незримых струн, извлекая самые акцентные звуки.

В мешочек упала первая монетка.

И в этот же момент она одним плавным движением отправила мелодию вверх, и та теперь звучала музыкой волшебной, божественной, проливаясь на изумлённых людей с небес.

Девушка грациозно поднялась, лишь улыбнувшись в ответ на хлопки, пряча руки в широких рукавах.

Поиски, что должны были оказаться мгновенными, затягиваются, а на лице её проступает озабоченность, даже нервозность, словно что-то пошло не по плану. И вот девушка уже бесцеремонно оттягивает рукав, и активно его трясёт, надеясь извлечь из него то, что не сумела найти прежде.

Разочарованный вздох, раздувший лёгкие зрителей, так и не сорвался с их уст, сменённый изумлённым аханьем, ведь из шелковых недр рукава посыпались искры, словно бы к изумлению и самой артистки.

Жестом попросив всех подождать, девушка начала перетряхивать уже второй рукав, из которого стремительной кометой вылетел комок цветочных лепестков, взорвавшийся над головами зрителей, и опавший на их плечи ароматной пыльцой.

Толпа, окружившая девушку постепенно росла. Прежде состоящая только из взрослых, она разбавилась детьми, проскользнувшими вперёд, теперь не отрывающими глаз от волшебницы, застыв и разинув рты. Кто-то даже уронил кусок булки из зубов.

Шутливые фокусы, однако, сменились плавным танцем. В руках девушки из ниоткуда возник тончайший, словно сотканный из лунного света шарф, извивающийся в воздухе подобно водяной змее, следовавший за ней даже тогда, когда выскользнул, словно ненароком из пальцев.

Каждый взмах рукой, каждый шаг и поворот рождали крохотных светлячков, путающихся во взметнувшихся волосах, летящих одеждах.

Сейчас, кружась на площади, в окружении сияющих искр, она напоминала прекрасную фею, ненадолго решившую посетить людской мир, дабы собрать урожай восхищённых взглядов. Такая лёгкая, эфемерная, словно вот-вот оторвётся от земли, и улетит, уносясь вслед за своей волшебной мелодией.

Последнее па, и разрумянившаяся, не способная более сдерживать искреннее счастье, она подносит ладони к губам, слегка подув на них, и вся сверкающая золотом свита из огоньков полетела к людям.

Перед кем-то они просто застывали, да так бесплодно и гасли. И лишь те, кто осмелился подставить ладонь, смогли узреть маленькие цветы, распустившиеся из волшебных искр. Розы, ландыши, яблоневый цвет. Для каждого свой. Хрупкий и недолговечный, однако, ставший посланием, понятным лишь этим редким счастливчикам, и никому более.

Последние аккорды стихли, растворившись в ночном воздухе, а фея в голубом изящно раскланялась под оглушительные овации.

Мешочек полный монет сам прыгнул ей в руки, и спустившись к людям, девушка улыбнулась, протягивая его и открыто смотря в глаза каждому.

Никто не поскупился на плату. Мешочек потяжелел, оттягивая руки, и испытывая на прочность швы изделия. И вновь раскланявшись, девушка подняла руку, расцветив небо яркими вспышками тонко звенящих фейерверков. Все как один задрали головы, не отрываясь от очередного чуда. И лишь когда догорели последние искры, люди наконец осознали, что фея бесследно исчезла, оставив после себя только щекочущее ощущение сказки где-то в глубине сердца.

Как немного нужно для маскировки. Всего-то немного красок, да одежда, и человека не узнать. Стоило стереть макияж, забрать волосы, вновь набросить плащ, и вот от заворожившей людей феи не осталось и следа. Отныне Теодора снова стала всего лишь частью шумной толпы, пришедшей ради веселья.

А вот и торговка, которую девушка заприметила в самом начале. Вокруг стола исполняющего роль прилавка, крутилась ватага ребятишек, вдумчиво выбиравших, на что потратить выданные родителями монеты.

— Сколько за конфеты? — Теодора ткнула пальцем в одну из плетёных корзинок, намеренно проигнорировав дощечку с нацарапанным символом — вероятно цифрой, и рисунком забавной пучеглазой совы; желая услышать название монет.

— Со за горсть, синьорина, — ловко поймав медные монетку, женщина с румяным, уютно-округлым лицом свернула кулёк из огромного гладкого листа, ссыпав конфеты туда.

Осторожно откусив от сласти, Теодора улыбнулась, отправляя в рот остаток, и пряча сверток в сумку.

Сладость оказалась перетёртыми в единую массу сухофруктами с добавлением колотых орехов, вывалянными в кунжутных семенах.

Удачное представление, искреннее восхищение зрителей, их ничем не замутнённый восторг, шумный праздник, и конечно же сладкое, наполняли её сердце светлой радостью. Это никак нельзя было сравнивать с теми сценами, что она разыгрывала для гостей в Пристанище. Пугающими и мрачными, цель которых — надавить, вынудив согласиться на сделку. Ради очередных песчинок, которых никогда не бывало достаточно.

— Всё закончилось, да, давно закончилось, — неслышно прошептала Теодора, вскидывая лицо к небу, неотрывно смотря на луны, неспешно плывущих друг за дружкой. Зелёную и голубую, подобно широко распахнутым глазам неведомого титана, поддерживающего чёрный бархат небосвода.

Шум празднества, значения которого ей так и не удалось разгадать, растворялся где-то за спиной, а впереди темнел всё ещё открытый зёв ворот, правда, совсем не тех, через которые Теодора попала в город.

«Я жду тебя, мой милый друг» — краткая мысль вырвалась из разума стрелой, пробежав по задрожавшей нити ментальной связи.

И вскоре ночную тишь взрезал стук копыт. Дух был счастлив. Рад целому свободному дню, свежему воздуху и хрустящей траве, пусть и не нуждался в ней. Рад он был и зову волшебницы, предвкушая скачку, подобную дневной.

«О нет, не сейчас, дорогой, всё потом» — усмехнувшись, Теодора повела коня за собой, к небольшой роще поблизости, без малейших сомнений устраиваясь на ночлег под тёплым боком своего спутника.

— Если здесь промышляют волки, надеюсь ты меня разбудишь.

Пони только фыркнул. Ради такой ерунды он-то точно не станет будить хозяйку, в конце концов, на что же ещё ему даны копыта?

Глава 6

Уже светало. Небо у горизонта расцветилось первыми сероватыми оттенками, предвещая скорый восход. Бродяга под боком вздохнул, и казалось, нагрелся только сильнее, отгоняя рассветный холод.

Вчерашняя ночь теперь чудилась лишь дивным сном, порождённым её уставшим сознанием, не способным больше справляться с отравляющим душу одиночеством.

Но чем светлее становилось, тем быстрее таяло заблуждение. Не было более ограниченного пятачка пространства, окружённого непреодолимым туманом, всякий раз возвращающим её к разваливающемуся дому.

Мир, достаточной большой, чтобы нельзя было разглядеть его границ, расстилался перед ней, насколько хватало глаз.

А под пальцами на траве блестит самая настоящая роса, холодя руки. Чистая и свежая, похожая на россыпь алмазов. Но куда важнее, она остаётся на коже, не исчезая неверной дымкой, даря уверенность в реальности этого мира. В том что он живой.

— Бродяга, как думаешь, здесь будет лучше? — конь фыркнул, боднув девушку под рёбра, — ты прав, где угодно будет лучше. Наверное...

Пожалуй, во вселенной существовало довольно миров, жить в которых не пожелал бы никто, и выбирая между ними и Пристанищем, именно на последнее пал выбор любого здравомыслящего человека. Однако Теодоре не довелось видеть настоящих ужасов, и потому судила она исходя только из своего куцего опыта.

Голова Теодоры была на диво лёгкой, только вот тело одеревенело и немного ныло — последствия непривычно быстрой скачки, и сна в не самой удобной позе. Это не круги по Пристанищу наматывать, а потом в мягкой постели почивать.

И только после того как она поднялась, разгоняя кровь простой зарядкой, и съела часть предусмотрительно заготовленного пайка, вкус к жизни стал медленно к ней возвращаться.

Они ехали уже не первый час, изнывающие от скуки и постепенно наползающей жары. Копыта Бродяги отбивали стройный ритм, унося их всё дальше от Сольде, навстречу неизвестности, притаившейся на том конце каменной дороги. Шкура пони вспыхивала под лучами солнца истинным золотом, отбрасывая зайчики на бледное лицо всадницы.

Размеренно покачиваясь в седле, Теодора впала в состояние той глубокой задумчивости, при которой мысли в конечном счёте растворялись, уступая место обрывкам несвязных образов, перетекающих друг в друга, и не имеющих ни малейшего смысла.

Она могла бы пребывать в своих грёзах хоть целый день, Бродяга был достаточно умён, чтобы не свернуть с тропы, заводя их в неведомую глушь, однако внезапно замерев, он нарушил хрупкий покой, возвращая мысли Теодоры на бренную землю.

Впервые за долгие годы перед ней оказался выбор. Настоящий, пусть и представший в виде простой развилки. Однако то было обманчивое впечатление. Для неё эта возможность была тем даром, которого она жаждала со всей доступной ей страстью. И теперь, заполучив её в свои руки, она рассеянно застыла, не ведая как с ним поступить.

Она не выбирала слишком давно, и казалось, совсем разучилась это делать. Даже вчерашняя дикая пляска на площади выглядела в её глазах не более чем необходимостью, подвернувшейся возможностью заработать несколько монет.

Монеты... она невольно достала одну из них, всматриваясь в рыжий металл. С монеты на неё бесстрастно глядела сова, а на оборотной стороне красовался шлем.

Она ловко подбросила её, и поймав, тотчас хлопнула на тыльную сторону ладони, с предвкушением уставившись на выпавший жребий.

Монета глядела на Теодору глазами всё той же птицы, только вот теперь в её взгляде читалось лёгкое ехидство.

Серьёзно кивнув собственным мыслям, она спрятала кругляш в пустующий карман, и тронув бока Бродяги, направила того вдоль реки, оставив позади мост, ведущий на другой берег.

Может быть, однажды она вернётся к нему, пересечёт реку, и поглядит, что за ней скрывается. Но не сегодня.

Чем дальше, тем чаще на камнях на обочине показывались ящерки, нежащиеся под палящими лучами, и тем сильнее хотелось девушке свернуть с дороги в одну из рощ.

Однако она держалась. Вплоть до момента, когда впереди не показались одиноко пасущиеся коровы, а за ними узнаваемый облик деревни.

Мальчишки, закатав штаны, стояли по колено в воде, обшаривая дно руками, и издавая торжествующий вопль всякий раз, как удавалось поймать щёлкающего клешнями рака, отчаянно не желающего отправляться в корзину к своим пойманным родственникам.

Справедливо рассудив, что детям уж точно не до неё и её вопросов, Теодора решительно свернула в саму деревню, выискивая хоть кого-то.

— Эй, добрый человек! — громко обратилась она к колющему дрова мужичку, едва не загнавшему от неожиданности топор себе прямиком в колено.

— А, чего тебе, девка? — гаркнул он сердито, медленно разворачиваясь, — Совсем стыд потеряла, так пугать! — желая продолжить, он уже открыл рот, да так и застыл, разглядев «девку».

Но та лишь невозмутимо спешилась, пропустив мимо ушей не самое приятное обращение.

— Да так, дело есть. Подсобишь?

— Дык, это, да завсегда! — оставив топор, тот торопливо вытер громадные ладони о рубаху, в ожидании уставившись на девушку, — мы тут это, прощеньица просим, за поспешку, стало быть, — мужик шмыгнул носом, и надув грудь колесом, приготовился выдать очередную тираду, но оказался решительно прерван.

— Есть сыр, фрукты какие? — в пальцах мелькнула монетка, и тотчас исчезла в кулаке.

— Есть, как не быть! Всё есть, найдём, — засуетился, благодушно взирая что на саму путницу, что на сжатый кулак, — а вы как же это тут, да по такой жаре?

— Да всё в пути, куда дорога свернёт, туда и я, — засмеялась тихонько.

— Путешествуете? Да одна? Как же это так? Негоже, а то мало ли людей лихих?

— Немало, но на одном месте не могу сидеть, — принимая из покрытых мозолями рук маленький круг сыра, несколько яблок, и отсчитывая монеты, протянула Теодора.

— Отчего же?

— Всё профессия моя, артисты, сами понимаете, на месте не сидят. Сегодня здесь песню споём, завтра там спляшем.

— Ого, артистка! Так вы это с города идёте? С гуляний тамошних?

— Так и есть. Знаете что в Сольде праздник?

— Да как не знать? У нас вон, рвались девки с парнями, да кто же пустит? Ещё поля не убраны, а эти ну канючить «пусти» да «пусти», тьфу. А жать кто будет? То-то же. Но то мы, а ежели барону-то нашему, то ко двору. Ты это, может постучись в особняк, вон он, видишь? В два этажа. У нас тут нечасто ваш брат мелькает, скучно семье баронской. Ты иди, попробуй. Расскажешь что в мире-то творится, песни свои споёшь. А барон тебя и накормит, и на ночлег, стало быть, определит. Всяко лучше чем в лесу ночевать. Тут почитай никого и нет на мили вокруг, пустынные места.

Теодора лишь рассеянно закивала, косясь на Бродягу, и примериваясь, как бы половчее улизнуть.

Ведь начни кто расспрашивать её о тех самых новостях, правда быстро всплывёт на поверхность, ломая спонтанную легенду на корню.

Крестьянин всё ещё разливался соловьём, говоря о какой-то ерунде, а она лишь кивала с приветливой улыбкой, отработанной до идеала, не зная как того прервать, и постепенно пятясь назад, чтобы в последний момент оказаться остановленной молодой женщиной в немарком наряде и повязанном спереди передником.

— Господин барон приглашает Вас посетить его поместье, — чопорно проговорила, служанка, особо выделяя вежливое обращение.

Чумазый мальчишка спрятавшийся за её юбкой, широко улыбнулся Теодоре, с хрустом откусывая от яблока.

Похоже сорванец всё это время крутился рядом, и подслушав их разговор, поспешил передать весть о забредшей в деревню артистке выше. Да так быстро, словно телепортировался.

— Почту за честь, — со всё той же приклеившейся улыбкой, отозвалась волшебница, не придумав достойной причины для отказа.

Глава 7

Особняк встретил Теодору прохладой, веявшей от каменных стен, и тишиной. Абсолютной, на фоне которой даже её сапоги с мягкой подошвой, казалось, издавали жуткий шум.

— Вам будет нужно что-то для выступления? — негромко уточнила служанка, ведя за собой гостью.

— Разве что немного кипяченой воды чтобы смочить горло, если буду петь, и свободное место, ежели господа пожелают посмотреть на танцы или фокусы.

— Всё будет, однако вам придётся подождать, пока баронская чета не спустится, все же, обед пока не готов, и мы не ожидали посетителей.

— Разумеется.

Вездесущий светлый камень, и желтая, кремовая и персиковая краска делали что простые домики крестьян и горожан, что более внушительное баронское поместье изящными и вызывающими невольное восхищение, несмотря на полное отсутствие сложного декора вроде лепнины, резных капителей или барельефов.

Её вели по подобию коридора, имеющего по одну сторону вместо стены сплошные арки, открывающие вид на внутренний дворик, где буйно цвели крупные кусты, усеянные белыми цветами.

Именно они источали тот сладковатый аромат, ударивший в лицо, стоило ей переступить порог.

Открыв дверь, женщина провела Теодору в небольшую комнату, где из мебели был разве что грубо сколоченный стол, несколько таких же стульев, да полки с простой глиняной посудой. Зато здесь были окна предусмотрительно прикрытые ставнями, в попытке защититься от вездесущего солнца.

— Я зайду за вами позже, — кивнула слуга, поставив на стол чашу с разведённым водой вином, и блюдо с парой сырных лепёшек.

— Премного благодарю.

Уголки губ женщины одобрительно приподнялись, такая вежливость была ей приятна, и, указав на стоящий в углу на небольшом столике таз и кувшин, удалилась.

«Так вот ты какая, примитивная раковина» — мелькнуло краткое осознание, стоило только сунуть нос в кувшин.

Взглянув на руки, затем на аппетитные, пышущие жаром лепёшки, Теодора поманила кувшин пальцем. Тот задрожал, заелозил по столу, но всё же медленно поднялся в воздух, накреняясь над тазом, и проливая на протянутые ладони тонкую струйку пахнущей мятой воды.

Откусив от лепёшки, оценив солоноватый вкус сыра, она сделала маленький глоток разбавленного вина, и признав годным к употреблению и его, неторопливо продолжила трапезу, прикидывая, чем именно можно будет развлечь хозяев, не исполнив ненароком чего-то слишком экзотического, или затрагивающего вопросы политики.

Всё же, раз есть бароны, то где-то обретаются и графы с маркизами да герцогами, а там недалеко и до короля, императора или иного высшего титула.

Вспомнив перепуганного насмерть трубадура, свалившегося в Пристанище ей прямиком под ноги, и избежавшего таким образом казни за оскорбительные вирши, она поёжилась. Оказаться вдруг на его месте по вине слишком длинного языка ей не хотелось.

Ещё раз ополоснув руки, на этот раз от жирных лепёшек, Теодора только и успела, что натянуть жилет поверх рубашки, добавляя незамысловатым, в отличие от плаща, одеждам небольшую долю изящества, прежде чем в комнату вошла уже знакомая служанка.

— Вы готовы? — её взгляд скользнул по тарелке, и блеснул затаённой гордостью. Рецепт тот был далеко не кухарки.

— Как никогда.

— А ваш инструмент? — не заметив ничего подходящего ни в руках Теодоры, ни поблизости, женщина недоумённо подняла брови.

— О, поверьте, он всегда со мной. Даже если его не видно. — расплывшись в хитрой улыбочке, Теодора задорно подмигнула.

— Ну смотрите, если вдруг что, у барона рука тяжёлая. И кубки он кидает метко.

Столовая оказалась на другом конце дома. Не чета тесной комнатушке для слуг. Просторная, светлая. Здесь на всю стену красовались окна, самые настоящие, застеклённые. Круглые стеклышки оправленные в металл были собраны в монументальные рамы, массивные, и даже по виду тяжелые. Пусть стекло шло волнами, смазывая вид за окном, зато свет пропускало исправно.

А за накрытым столом уже расположилась баронская семья. Полноватый мужчина средних лет с черными, чуть вьющимися на концах волосами, одетый в черное, рядом с ним молодящаяся дама в ярком платье, с высоко забранными волосами и накинутой на голову полупрозрачной вуалью. Эти двое сидели ровно по центру, а по разные стороны от них нетерпеливо ёрзали на подложенных под зад подушках пара мальчишек-близнецов лет тринадцати, и юная девушка с убранными под сетку локонами, кокетливо хлопающая глазками.

— Приветствую достопочтенных господ, — поклон барону, малолетним его сыновьям, — и прелестных дам, — баронесса чуть зарделась, стрельнув глазами на надувшегося от важности мужа, а баронская дочка только довольно задрала хорошенький носик. В своей прелести девушка явно не сомневалась, — синьорина Теодора к вашим услугами.

— Что же, — барон хрябыстнул ладонью по столу, только бокалы зазвенели, при виде которых у Теодоры появилась надежда на то, что тонкое стекло в случае чего барон пожалеет, и что ножи метает не столь ловко как кубки, — чем порадуешь нас, Теодора?

— Чем изволите, милостивые господа. Песни, музыка, истории, фокусы, танец?

Хмыкнув, барон откинулся в кресле, махнув рукой:

— Музыка и песни, звучит недурно. Не так ли, Агата? — баронесса согласно кивнула, и переведя взгляд на дочь, поощрительно сжала её ладонь под столом.

— А знаете ли песни про любовь? Хочу про чувства! — выпалила девушка, а затем осеклась и продолжила уже чопорно, — спойте про любовь, будьте так добры.

Теодора кивнула, принимая пожелание.

— Нет, про битвы!

— Про героев!

— И победу!

— И чтоб дракон!

Мальчишки повскакивали с мест, дополняя фразы друг дружки так, как умеют только близнецы.

— Не надо любовей!

— А ну-ка тихо! — нахмурившись, одёрнула сыновей донна Агата, — не лезьте поперёк сестры! Прошу, сначала исполните то что желает Фелиция, а уж потом пусть будет черед мальчиков, — куда мягче обратилась баронесса к артистке.

— Слушаю и повинуюсь, — Теодора в очередной раз поклонилась, и недолго думая щёлкнула пальцами, призывая иллюзию мелодии.

Так что даже барон, казалось, увлечённый больше вином в своём бокале, и куском жареного мяса, чем какими-то песенками, поднял удивлённый взгляд.

Юноша шел по лесу,

Закинув за спину лук,

Услышал девичье пенье,

И невольно свернул он вглубь,

Там увидел он нимфу,

Что в иве старинной жила

В сердце сражённый охотник,

К нимфе прекрасной воззвал [1]

На последних строках песни, стоило музыке стихнуть, раздался тихий шмыг носом и расстроенное:

— Неужели всё закончилось так печально? И совсем ничего нельзя было поделать?

— Охотник забыл одну важную вещь, милая леди. Любовь нельзя получить силой, а если упорствовать, то в результате можно познать лишь горе.

Баронесса рассеянно кивнула, успокаивающе погладив расстроившуюся дочь по плечу, словно что-то вспомнив, и скорбная складка прорезала её лоб.

— Но ведь он же её любил?

— Любил, но больше неё он любил себя, оттого всё и закончилось именно так.

Барон хлопнул себя по животу, и одобрительно крякнул. Он ожидал легкомысленных строк про вечные чувства, и другой бред, что так любила вечно витающая в облаках дочь, но услышал в чём-то даже поучительную историю, к тому же спетую на диво звонко и мелодично.

Далее трапеза шла спокойнее. Девушка спела несколько баллад про храбрых воинов, охотников за чудовищами, вновь вернулась к теме любви, поведав воспрявшей Фелиции историю, на этот раз со счастливым концом. А когда песни наскучили, показала запищавшим от восторга близнецам несколько фокусов вроде исчезающей монетки, и появляющихся из сжатого кулака ярких платочков.

— Хорошо, хорошо, — барон ополоснул руки в поднесённой ему чаше, и обтерев их светлым полотенцем, грузно поднялся из-за стола, — пойдём-ка, в беллит [2] играть умеешь? Нет? Ну ничего сложного там нет, тут уж со мной никто не играет, скучно им, гляди. И вина налью, добротного. Не той ерунды что там тебе у слуг намешали.

Тут Теодора встревожилась. Дурное предчувствие завернуло желудок узлом, а барон в черном показался ей и вовсе огромным тарантулом, умело заманивающим наивную бабочку в липкую паутину.

И лишь совершенное спокойствие баронессы, ни острого взгляда, ни ревности или облегчения, да и показного безразличия, немного снизило градус её подозрений.

1. Песня «The willow maid» Erutan; (пер. Э. Кифарийская)

2. Беллит(лат.bellum — война) — аналог шахмат.

Глава 8

Комната, в которую барон увёл Теодору, напоминала нечто среднее между кабинетом и гостиной. Счёты на столе, книжный шкаф, пустой, вычищенный дочиста камин, а перед ним пара кресел, на полу даже лежал яркий ковёр со сложным орнаментом, пушистый, и мягкий даже на вид. Он выглядел настолько нетронутым, что она не решилась на него наступить, обойдя вокруг.

Её внимание привлекла одна единственная вещь. Карта. Она красовалась позади тяжелого стола, украшая собой помещение.

Достаточно художественно выполненная, чтобы приковывать взгляды, и откровенно невнятная чтобы достоверно отражать реальность.

На ней не было привычной Теодоре сети параллелей и меридиан, а воды наполняли изображения чудовищ, и миниатюрных корабликов. Пышногрудая русалка в призывной позе знатно насмешила девушку, попытавшуюся скрыть смешок за лёгким покашливанием. Встав перед картой, она постаралась незаметно её коснуться, чтобы разобрать названия.

— Мы прямо здесь, — барон подошёл ближе, бесцеремонно тыча в левую часть карты, обдавая девушку запахом вина.

И впрямь, под его пальцем чуть ниже, проглядывала крохотная башенка с подписью «Сольде».

— Чу́дно исполнено, — она сказала это рассеянно, стремясь запечатлеть в памяти хотя бы ближайшие объекты, дабы более не было нужды уточнять куда её занесло, у каждого встречного.

— Быть может, всё же сыграем? — мужчина отошёл, устраиваясь в кресле, и начав расставлять фигурки на бело-красной доске.

Теодора садиться не спешила, не желая отрываться от карты:

— Игра, это замечательно, но не думаю что вы в самом деле позвали меня сюда именно за этим, — прежняя подобострастность сползла с неё подобно змеиной коже, одним куском, оставляя только взвешенное спокойствие.

— И впрямь. Ну, тогда поговорим без обиняков. Не люблю все эти расшаркивания. Только язык зазря стирать.

Девушка обернулась. Уголки её губ едва заметно поползли вверх.

— Хорошо, — присев в кресло, она приготовилась слушать.

— Хм, опять мудреца потеряли, вот ведь оболтусы! — нахмурился барон, обнаружив на доске пустое место, — ладно, о чём это я? Ах да, в общем дело есть одно. Щекотливое. Я ведь не дурак. Артистка... — он хмыкнул, — ты хоть деревяшку какую купи, чтобы трынькать, а то как колдуешь свою музыку, сразу кричишь всем вокруг «я маг!». Но это так, к слову. Теперь о деле. Сейчас все на голове стоят, время жатвы, зерно стало быть, убираем. Только вот загвоздка одна приключилась с одним полем. Крестьяне бегут аки тараканы от светильника. И пары снопов не связали, как несутся с воплями, чудище, мол, чудище. Смотрим, нет никого. А ну айда за работу. Уходим, снова крики. И так раз за разом. А вот потом с поля утащили уже раненных. Тут уж я точно понял что не придуриваются. И впрямь на поле что-то поселилось. — мужчина отхлебнул из кубка, и поморщился, — Поле стоит, колосья сохнут. Не уберём сейчас, всё достанется воронью. Или твари этой.

— И что же это за существо?

Барон только плечами пожал, вульгарно развалившись в кресле, потирая переносицу:

— Кабы бы я знал, стал бы спрашивать? Из мужичья и слова не вытянешь. «Большое во, черное как сажа, визжит резаным порося». На такое паладинов не дозовёшься, трупов-то нет, целая деревня не вымерла, значит нечего и чесаться. А сопутствующие потери в виде нескольких мешков зерна, это только наши проблемы.

Теодора молчала, задумчиво постукивая ногтем по подлокотнику.

— И чего же вы хотите от меня? Я не в... не воин, не боевой маг, так умею кое-что по мелочи, не более.

— Врёшь ты скверно, или просто не понимаешь где именно у твоей легенды слабое место. Ставлю скорее на второе, — барон покрутил кубок, и изумившись тому, что он опустел, плеснул ещё, — наверное, учитель забрал тебя прямиком из колыбели?

Теодора прикусила кончик языка, стараясь не показать досады. Сложно притворяться, не зная о мире решительным образом ничего. Даже на пляски в вихре иллюзорных образов на площади она решилась, только увидев фонари созданные магией, решив, что здесь это обыденное дело. И, похоже, поспешила с выводами. Как и всегда

— Мои способности лежат в иных плоскостях, — осторожно подбирая слова, медленно проговорила девушка, подняв на барона немигающий взгляд, — не в сфере охоты на чудовищ.

— Какая охота, Панира с тобой! Хотя бы посмотри, да скажи, знаешь ли, что это за тварь такая? Не пойдёт ли дальше поля, в деревню? Может чего боится? Но если сумеешь избавиться, я не поскуплюсь. Да и кому как не магичке знать, что за монстры водятся на белом свете? Всяко больше надежды, чем мы сами по облакам гадать начнём, или так и бросим поле. Если потеряем зерно, с голоду-то, конечно, не помрём, но не дело это, столько работы насмарку. Придётся ужиматься, чтобы и на еду, и на новые посевы хватило.

Вино из бутылки хлынуло в кубок перед девушкой. Рубиновое поначалу, наполнив сосуд до краёв оно обратилось в чёрный, источая слишком откровенный, резкий запах алкоголя.

Теодора молчала, обдумывая сказанное, не спеша отодвигать кубок, или же отпивать из него. «Не поскуплюсь» — зазвенело в её разуме образом новеньких монет. Деньги никогда не бывают лишними.

— Так значит монстр напал не сразу?

— Может просто не успел в первые разы тяпнуть, а может сначала пугал, а как понял, что ничего ему не сделается, так и набросился.

— А ранее? Когда пахали, засевали?

— Ничего. Раз до урожая-то дошло. Да и просто так не видать его. Но стоит на поле зайти, да начать колосья резать, тотчас является.

Барон терпеливо ждал, пока девушка раздумывала. Наконец она вздохнула, решительно отпив глоток, ощутив как кисловатая жидкость горячим комком сползла в желудок, и повела плечами — жадность всё же потеснила осторожность:

— Я могу посмотреть. Но ничего не обещаю. И, для начала хочу увидеть раненых.

— Это устроим.

***

Крестьян притащили прямо в поместье. Во всяком случае тех, что могли ходить. Выколотый глаз, развороченная рука. Но осмотрев даже этих, легкораненых, Теодора пришла к неутешительному выводу. Когти у твари были огромными, и неимоверно острыми.

Лицо одноглазого представляло собой жуткое зрелище. Три глубокие раны превращали его в сплошное, опухшее месиво, кое-как смазанное какими-то мазями, и перебинтованное полосами льна. Как и рука второго мужика, бледного аки полотно, и едва держащегося на ногах.

Расспросы не дали почти ничего.

Появилось внезапно, огромное, чёрное, кидалось, и визжало так, что уши резало. Но стоило уйти с поля, как пропадало.

— На дорожку-то протоптанную как выходили, так его и след уже простыл, бестии окаянной.

Возникший вдруг порыв исцелить несчастных, девушка задушила на корню. То было совсем не сложно, однако каждая капля магии была сейчас на счету. Ведь, несмотря на всё выясненное, ясного понимания, на что существо способно кроме прямых ударов, у неё не было. И внезапные появления с исчезновениями могли сделать из монстра более чем серьёзного противника.

— Не думаю что будет толк, если я пойду одна. Со стороны мне будет куда проще применить чары, чем находясь в гуще событий, — Теодора покачала головой, с каждой секундой всё сильнее жалея о своём поспешном согласии. Пожалуй, ей стоило прикидываться легкомысленной трубадуркой до победного.

— О чём речь! Из меня, конечно, тот ещё вояка, но тетиву я натянуть всё ещё в состоянии. Да и мужичьё при мне уж точно не разбежится. Сказано, возьмут серпы, и будут выманивать.

На том и порешили.

До поля пришлось добираться верхом. Барон без малейшего сомнения взгромоздился на коня. Ходить пешком для него было не по рангу. Пусть даже если пройти нужно всего ничего.

Бродяга, весёлый, чистый и даже накормленный баронским конюхом, гарцевал на месте, довольный возможностью вновь нести хозяйку на спине.

«Застоялся? Обещаю, мы поскачем быстрее ветра, только здесь закончим».

Уши Бродяги встали торчком, идея ему понравилась. Двигаться — вот его предназначение. Нести в бой рыцаря в полном облачении, вооружённую луком ловкую кочевницу, пересекать пустыни, бескрайние долины, или карабкаться по горным тропам, чтобы мышцы созданного магией тела перекатывались под шкурой горя от движения.

Нынешняя хозяйка была слишком неторопливой и расслабленной. Но это всяко лучше, чем плавать в туманном небытие, ожидая, когда же кто-то бросит клич, ища верного скакуна. Духов всегда больше, чем нуждающихся в призванном звере чародеев.

Поле золотилось в лучах солнца. Тяжелые колосья клонились к земле под весом зёрен. Сколько мешков ожидали собрать? Два, три? Десяток?

Лысым был лишь крохотный кусочек поля — то немногое, что успели убрать за краткие мгновения до появление бестии.

Несколько крестьян топталось на месте, сжимая в дрожащих руках серпы, с ужасом взирая на поле. Им казалось что от него веет могильным холодом. От места что дарило жизнь смердело кровью.

— Взяли яйца в руки, и пошли, — гаркнул барон, вынимая из колчана стрелу, — быстро! —прикрикнул он, и сервы, сглотнув, на нетвёрдых ногах двинулись вперёд, — мать вашу, живее!

Мужики наклонились, срезая первые колосья, и замерли, встревоженно прислушиваясь.

— Шевелитесь! — начал терять всяческое терпение барон.

— Нет, подождите, — Теодора тронула пятками бока Бродяги, заставляя двинуться вперёд, и всматриваясь в неестественно заколыхавшиеся стебли, хоть никакого ветра не было и в помине; прежде чем резко крикнуть — прочь!

Крестьяне, словно того и ждали, тотчас развернулись, бросаясь прочь, бросив и колосья, и серпы. Но было поздно. Тёмная сухая фигура уже разогнулась, возвышаясь более чем на восемь футов над землёй, издав оглушительный визг, прежде чем броситься вперёд одним смазанным движением, протягивая неестественно длинные руки с сучковатыми наростами вместо пальцев в сторону ближайшего крестьянина.

Резкий взмах, и лапа неумолимо обрушивается вниз, грозя оставить на спине человека глубокие раны, и повредить позвоночник. Дальнейшие события произошли одновременно: нога мужчины подвернулась, и он начал падать, чудовище успело немного изменить траекторию удара, разрывая грубую рубаху и мимолётом оцарапывая кожу, а с губ Теодоры, изобразившей пальцами некий знак, и указавшей на монстра сорвалось:

— Познай скорбь.

Тотчас глубокий звук, подобный тревожному дрожанию земли, сгустился вокруг увенчанной короной из ветвей головы существа, заставляя его застыть, а затем, пошатнувшись, рухнуть на колени.

В распахнутых его глазах на мгновение потух сиреневый огонь, а затем, когда чародейка была готова ударить вновь, оно припало к земле, и словно бы погрузилось в неё.

— Сбежало, — констатировала та, опустив руку, и покосившись на так и не двинувшегося барона, всеми силами постаралась не показать разочарования «помощником», который «в состоянии натянуть тетиву».

Но барону было не до того. Он до белизны в пальцах стискивал лук, и активно потел.

А рядом, прямиком под копыта Бродяги подползал подвывающий от ужаса крестьянин.

— Занятно выглядит этот монстр, — девушка спешилась, и, подойдя, взглянула на едва пострадавшую спину, — жить будешь, только раны промой. Э, уважаемые, — окликнула успевших схорониться за кустом по другую сторону дороги селян, опасливо высунувшихся на зов, — вы ему горилки на спину полейте, чтоб не загнили раны. И в него самого стопку залейте,- добавила, заметив мокрые портки, — для исцеления ран душевных.

Увести его порывались двое, но под мрачным взглядом своего господина быстро сдулись, и проводить его вызвался самый молодой и щуплый, заслужив молчаливое обещание получить в глаз от односельчан, по их возвращении.

— Преинтереснейшее создание...

— Ты поняла?

Та лишь покачала головой:

— Ничего определённого. Скорее новые вопросы. Что здесь было до поля?

— Да почитай ничего. Пастбище. Камни большие. Только вот расчистили, первый посев, и вот какая беда, — барон вздохнул, нервно утирая лицо платком. Слышать россказни перепуганных насмерть селян это одно, а вот сталкиваться с бестией лицом к морде, оказалось куда сложней, чем представлялось.

— И ничего кроме камней? Ничего необычного, странного, загадочного?

— Дерево, — внезапно вмешался в разговор один из крестьян, заросший до самых бровей, — госпожа. Дуб, только вот в него молния ударила, и того, сожгла.

Барон только глаза выпучил, и уже раскрыл рот, дабы возмутиться наглостью смерда, как чародейка щёлкнула пальцами, словно ей пришла какая-то идея.

— А старый ли был дуб?

— Дык, не меньше полувека, уж точно.

— И что с ним сделали? После молнии?

— Выкорчевали, — ответил барон, бросив хмурый взгляд на съёжившегося мужика, но всё же немного успокоился. Про дуб он как-то и забыл.

— Полностью?

— Ну, настолько, чтобы плуг проходил.

— Значит, вы просто подрубили корни, и вытащили пень, — задумчиво пробормотала девушка.

— Так и есть.

— Сгоревшее дерево, не заходит туда, где нет корней, — она шаркнула по вытоптанной земле, поднимая облачко пыли, — пальцы как ветки, покрыто корой. И свет в глазах — подобный вспышке молнии. Скорее всего, жило в дереве. Что же это может быть?

Сквозь напряжённое молчание прорвалось:

— Дриада, — прошептал барон, лишь крепче стискивая узду. Легенды о этих созданиях знал любой, кто жил вне сплошь каменных и лишённых хоть какой-то растительности городах. Только там где есть лес, будут и его хранительницы.

Ему вдруг вспомнилась песня, что так расстроила сегодня дочь. «Ивовая дева». Неужели эта колдовка всё знала? Предвидение? Или сама наслала на них эту напасть?

Нет. Она стояла мрачная, нахмурившаяся, сосредоточенно что-то обдумывая, и нервно потирая шею. Не было похоже это на притворство.

— Ни молния, ни уничтожение дерева её не погубило. Сейчас кое-что проверим, — подняв первую попавшуюся веточку, она опустилась на корточки, начав чертить в пыли символы. Закончив, извлекла из поясной сумки небольшой кристалл, зажав его в ладони, а другой выписывая в воздухе вязь сложных жестов.

Слова напоминающие шёпот ветра, обретали силу, пробирая до мурашек. Конь под бароном занервничал, отступив назад.

Они застыли в этом мгновении, утопая в свистящем шёпоте, что не позволял различить слова. Тонкие пальцы беспрерывно выплетали в воздухе незримые кружева. Неясно сколько это продолжалось. Казалось, даже цикады умолки, встревоженные творимыми чарами, и лишь люди были не в силах оторвать взгляда от порхающих рук и распахнутых глаз волшебницы, сейчас бездумных и пустых, как пара капель мутного стекла, вобравшего в себя грязь, скопившуюся на полу мастерской стеклодува.

«Корень, корень, дуб. Корень дуба» — твердила про себя Теодора, произнося вслух совсем иные слова. Кусочки находились то тут, то там. Совсем крошечные, слишком молодые, маленькие, мёртвые, похороненные под слоем плодородной почвы.

Совсем не то, не то, что ей нужно.

И вот очередная волна силы натыкается на нечто похожее. Живой корень, глубоко. И в нём билась магия.

Теодора шла вперёд уверенно, внезапно растеряв остатки сомнений, прежде чем остановиться прямо над местом, куда и указали чары.

— Тащите сюда лопаты и себя заодно, надо копать! — крикнула, поджав губы, — это здесь.

***

— Кажется я приобрела дурную привычку лезть в любую жопу, что встречается на пути, — Теодора недовольно почухала ухо, и затянув шнурки на кошеле, затолкала его поглубже, — осталось обзавестись двумя мечами, а тебя, Бродяга, переименовать в Плотву. Что, не нравится? Вот и мне тоже, поэтому останешься Бродягой. А деньги лучше потратим на что-то полезное. Заменим уздечку на золотую. Ну, как тебе идейка? Тоже не по нутру? Ну ты Бродяга и дурак!

Немного поразмыслив, она запрятала приметный бархат, сменив его на немаркий лён. Девушка двигалась на восток, унося с собой вопросы, на которые не было ответа. Вместо них в кожаном мешочке, завернутый в обрывок ткани покоился кусочек смолы, внутри которого то и дело вспыхивали крохотные молнии.

Глава 9

В одной из гостиниц Акара, из тех, что получше, где пиво если и разбавляют, то водой, а не конской мочой, устроившись в углу, подальше от других постояльцев, сидела закутанная в плащ фигура, цедя сидр из оловянной кружки.

Глаза цвета стали блестели в тени низко опущенного капюшона, внимательно наблюдая за спустившимися поесть гостями, отмечая малейшие детали их поведения: жесты, манеру речи, осанку.

На коленях фигура держала небольшой дневник, споро записывая скупые строки, и несколькими штрихами обозначая какие-то наброски, даже не думая снять посаженных точно по руке кожаных перчаток. Они скрывали неестественно нежные и ухоженные ладони, которыми не могло похвастаться подавляющее большинство местного населения.

А за столом поодаль тем временем, неспешно завтракали двое, не думая ни капли торопиться:

— А я тебе и говорю, пройдоху этого, Марко, жена опять из дому погнала. Я лично видел как та его со ступеней спустила, прямёхонько пинком под зад!

— Да брешешь.

— Ну ладно, не был, но мне рассказала Берта. Ты же знаешь, она-то никогда не болтает попусту, и только где начнётся заварушка, а уже крутится рядом. Так вот, оказалось, Марко снова загулял, приполз домой почти на четвереньках, из пасти у него несло вином, весь грязный, будто из хлева, профукал где-то свой дублет, а вся морда в красных отпечатках!

— Дай догадаюсь, и деньги все пропали, осев в руках какой-то шлюхи? — собеседник усмехнулся, нанизывая на вилку солидный шмат бекона. Такие истории не были чем-то новым, повторялись из раза в раз, но не прекращали от этого быть смешными, особенно для тех, кому не доводилось получать ударов метлой или кочергой от супруги, в силу отсутствия распущенности, или изящного умения успешно оную скрывать.

Мужчины громоподобно расхохотались, вызвав у внимательно прислушивающейся Теодоры кривую ухмылку. Любой разговор этим утром так или иначе касался семейной драмы, вопросов дороговизны в этом сезоне свежей рыбы, и каких-то маловразумительных слухов о возможном поднятии налогов. Время текло вперёд, а люди, казалось, ничуть не менялись, из поколения в поколения обсасывая один и те же темы. Измены, деньги, политика.

Внезапно со второго этажа послышался крик, нарушая атмосферу ленивого покоя, и вскоре в обеденный зал спустился, едва держась на ногах, молодой человек. Шатаясь, он размахивал в воздухе руками не хуже ветряной мельницы, отчаянно стараясь не пропахать носом каменный пол.

Хватило одного взгляда чтобы понять — он не чета всем остальным гостям. Его волосы коротко острижены, и едва касаются ушей, как и у многих здесь, однако они были удивительно чисты, и даже растрёпанные, придавали ему небрежной элегантности. Его фарсетто [1] и жгущая глаза своей белизной рубашка, кричали о богатстве своего хозяина.

— Вина! — пройдя до стойки, он клещом вцепился в дерево, и с трудом сфокусировав взгляд, уставился на тавернщика.

Но стоило тому схватить первый попавшийся кубок, и дёрнуться к одной из бочек, как в спину ему полетело возмущённое:

— Ты штооо, этой мочой меня поить собрался? Да я тебяяя! — пьяньчуга уже поднял кулак, дабы претворить свои невразумительные угрозы в жизнь, как к собственному удивлению обнаружил в своей руке винную бутылку. И после попытки из неё хлебнуть, вспомнил что та пуста.

На всякий случай заглянув в горлышко, будто в подзорную трубу, и всё так же не найдя в той ни капли живительной влаги, он протянул бутылку замершему хозяину таверны.

— Вот, такое неси, — растерянно икнув, он всунул ту в руки мужчине, устало укладываясь на стойку — ноги держали всё хуже.

Но только перед его носом поставили новую бутылку, как он воспрял. Правда с первой попытки пробка не поддалась, несмотря на невнятные угрозы, и последовавшие после увещевания. И всё же, уперев дно бутылки в живот, и хорошенько потянув, он был вознаграждён за свои старания струёй вина, щедро оросившей руки, окрасив белоснежную манжету в красный, и пролившейся живописной лужей на пол заведения.

Не обратив на это ни малейшего внимания, он, отхлебнув прямиком из горла, двинулся обратно. Его заносило на поворотах, столы так и норовили врезаться в бедро, а коварные скамьи ставили подлые подножки.

В очередной раз опасно накренившись, он украсил камни новой винной лужей, ступив в которую, благополучно поскользнулся, растягиваясь на полу под грохот тяжёлой лавки.

— Мой господин, что же вы творите? — на сцене появилось новое действующее лицо. Слетев со ступеней, щуплый парень безошибочно нашёл своего хозяина, и склонился над упавшим, начав взволнованно кудахтать, безуспешно пытаясь его поднять, — что я скажу вашему отцу? А ваша матушка? У достопочтенной синьоры вновь разыграется мигрень!

Невнятное ворчание стало ему ответом.

— Господин, — жалобно проныл парнишка, не оставляя попыток поставить своего хозяина на ноги, — синьор Аурелио спустит с меня шкуру ежели вы так и не протрезвеете до обеда, молю вас, вставайте, и бросьте пить.

С громкими причитаниями, жалобами, и увещеваниями, несчастному слуге всё же удалось реквизировать бутылку, и отконвоировать пьяное в стельку тело наверх. Вероятно отсыпаться.

Теодора наблюдала за этим представлением несколько нехотя, испытав противоречивые чувства веселья и крайнего отвращения. Пьяных она не терпела, и от всей души презирала.

Допив сидр, она поднялась из-за стола, собираясь пойти в свою комнату, и хорошенько выспаться, что было весьма кстати, учитывая проведенную без сна ночь на крыше в здешних трущобах, куда её загнали местные охотники за лёгкими деньгами.

Этот урок она усвоила быстро, и отныне, выбирая между тратами лишних монет и опасным для жизни крохоборством, она предпочла первое. Во всяком случае, более престижные заведения располагались на главных улицах, по которым регулярно проходили стражи, а комнаты можно было закрыть на ключ, а при желании ещё и на щеколду.

Однако стоило ей встать, как она тут же едва на что-то не наступила. И лишь приглядевшись, поняла что это кольцо. Подняв, она поднесла его к глазам, принявшись рассматривать. То оказалась грубая печатка из серебра, поцарапанная и тусклая. И всё же вырезанная на ней многоголовая тварь , вопреки ожиданиям, ничуть не напоминала герб. Слишком уж небрежной выглядела работа.

Но Теодора всё же решила вернуть вещь владельцу. А раз когда она пришла, никаких колец под ногами и в помине не было, на роль хозяина претендовал только один кандидат. Тот самый, что всего несколько минут назад живописно растянулся поблизости.

Поднявшись на второй этаж, Теодора огляделась, в попытке понять, где расположились пара господина и слуги. На счастье, знакомые причитания оказались достаточно громкими, и помогли без труда отыскать нужную дверь.

Стоило постучаться, как вскоре дверь распахнулась, являя помятого, и взъерошенного слугу, уставившегося на неё с усталым недоумением.

— Друг, извини за беспокойство, однако мне показалось, что твой господин имел несчастье потерять одну вещицу, когда изволил упасть, — в пальцах её тотчас возникло кольцо. При виде него парень побледнел, невольно отшатнувшись, словно ему показали вовсе не кусок металла, а, по меньшей мере, разъярённую змею.

Он не отрывал взгляда от кольца, а на лице его стремительно менялись эмоции. Ужас заставил его посереть как тарелку засохшей овсянки, затем пришло глубокое изумление, превратившееся вдруг в дикую надежду, зажёгшуюся в его тёмных глазах, поднятых на девушку.

— Да, это вещь синьора Бернардо, очень важная, — однако слуга так и не протянул руку, дабы взять кольцо. Напротив, он отступил назад, широко распахивая дверь, — прошу, не могли бы вы отдать её лично хозяину?

В комнате, куда более богато обставленной, чем её собственная, на широкой кровати мирно спал тот самый юноша. Вероятно, слишком пьяный, чтобы бодрствовать и дальше, что косвенно подтверждали три опустошённые винные бутылки на столе.

Окинув слугу внимательным взглядом, и не заметив ничего особо подозрительного, Теодора всё же решилась войти в комнату, и обойдя кровать кругом, ловко надела кольцо на мизинец похрапывающему Бернардо.

К счастью, ничего не произошло. Молодой человек не накинулся на неё, продолжая спать, а слуга не запер дверь, отрезая пути отступления.

— Синьорина, благодарю вас от лица моего господина, — слуга склонился, кладя руку на сердце, — Страшно представить, что могло произойти, если бы вы не вернули реликвию. Уверяю вас, старший господин всенепременно наградит вас.

— Пустое, — неловко улыбнулась Теодора, отметив бегающие глазки служки, и странно подрагивающие пальцы. В торопливых фразах сквозила, не внушающая доверия нервозность. Что-то он не договаривал.

Потому, обменявшись любезностями, она сделала вид, что возвращается в зал, пока слуга не закрыл дверь в комнаты. Теодоре отчего-то вовсе не хотелось, чтобы этот человек знал, где именно она остановилась. Так, на всякий случай.

И наконец, удалившись к себе, и заперев дверь на ключ, Теодора разделась, с удовольствием растягиваясь на чистых льняных простынях, благополучно засыпая.

Проснулась она много позже, пусть и потерявшейся во времени, но всё же посвежевшей. Дневной сон, которого она обыкновенно старалась избегать, в этот раз пошёл на пользу.

Умывшись, и быстро обтеревшись, смывая неприятный липкий пот, она спустилась вниз, собираясь пообедать, или же поужинать, в зависимости от времени.

Однако стоило оказаться в зале, её остановил, окликнув, незнакомец, тёршийся у стойки.

— Синьорина, постойте, — воскликнул молодой мужчина, заметив Теодору, торопливо бросаясь к ней, отчего длинный хвост его шаперона [2] закачался в воздухе, — вам письмо!

— От кого же? — она не спешила принимать конверт, подозрительно оглядев посыльного, — а главное, кому?

— От господина Аурелио Рипозо, для синьорины, вернувшей кольцо что едва не потерял его непутёвый сын.

— Ах да, тогда и в самом деле это мне, — Теодора, подняла брови, пытаясь понять, как вообще её узнали, да к тому же человек, с которым ей не доводилось сталкиваться. Она оглядела конверт, на котором не сумела найти никаких опознавательных знаков, кроме сургучной печати.

Сломав печать, и развернув письмо, она, не сумев понять и слова, раздражённо цыкнула, стягивая перчатки, и затыкая их за пояс. Чары понимания языков, увы, имели некоторые ограничения, о чём она то и дело забывала, пытаясь прочитать вывески, и всякий раз не понимая, почему это не выходит сделать. К счастью таких же невежд, их, помимо надписи, снабжали рисунками, отображающими род деятельности того или иного заведения.

Текст был выведен каллиграфическим почерком, на щедро надушенной, гладкой бумаге. И кое-как продравшись через хитросплетения благодарностей, благословений и уверений в глубочайшем уважении, Теодора наконец уловила его суть. Которая заключалась в приглашении на ужин «благодетельницы» и «спасительницы».

— Лестно, крайне лестно, передайте синьору Аурелио мою искреннюю благодарность, и не менее горячие извинения, — запихнув письмо обратно в конверт, Теодора протянула его гонцу, продолжив, — к сожалению, вынуждена отказаться, дела, да, я крайне тороплюсь. Право слово, это дело не стоит внимания, — она неестественно засмеялась, заметив, что мужчина собрался что-то возразить, — любой человек поступил бы так же.

И вложив конверт посыльному прямо в руки, она плавно обогнула его, обращаясь к тавернщику, с готовностью выкладывая монеты. За время сна она порядком проголодалась.

— Синьорина, — слуга семьи Рипозо, казалось, не спешил отступать, желая всенепременно выполнить поручение своего господина.

— Неужели я говорила невнятно? На незнакомом вам языке? — Теодора начинала злиться. Сначала едва ли не священный ужас в глазах слуги молодого господина при взгляде на кусок ничтожного металла, затем настойчивое приглашение, да ещё и на надушенной бумаге. Ещё никто, даже барон, слёзно умолявший избавить его владения от взбесившей дриады, не пах духами. Из чего Теодора сделала закономерный вывод о баснословной дороговизне ароматных масел. Что укрепляло её нежелание идти непонятно куда и неизвестно к кому. Ввиду этого Теодора успела сотню раз проклясть свою привычку помогать всем встреченным на пути.

— Простите, синьорина, однако мне дали вполне чёткие инструкции. Синьор Аурелио желает видеть вас на ужине, чтобы лично поблагодарить, — прежняя учтивость пропала, и теперь мужчина говорил с напором, нависая над устроившейся за столом девушкой.

— А, знаю, наверное ты глухой, — Теодора широко улыбнулась, словно бы данное обстоятельство привело её в восторг, — тогда я повторю. Передай своему господину мои благодарности, и извинения. Ведь я очень-очень-очень занята. А теперь пошёл вон.

Мужчина нахмурился, поджав губы, и наконец ретировался, громко хлопнув дверью, чем вызвал у трактирщика поток цветистых ругательств.

К счастью, совсем скоро ей подали еду, что заставило Теодору забыть о неприятном человеке и вычурных письмах.

До прозрачного бульона с золотистыми капельками жира плавающими на поверхности крошечными корабликами, было как до небес, впрочем, как и до хрустящих гренок, поджаренных на сухой сковороде, и нарезанных из нежнейшего багета из белой муки.

На разочарование Теодоры, в миске плескался целый половник бурды. Мутной, аки содержимое канавы в добрый ливень. К счастью, на запах и вкус эта жижа оказалась куда лучше, чем на вид. А среди кусков картошки даже встречались фрагменты разваренного мяса.

Осторожно жуя тёплое жаркое, Теодора серьёзно раздумывала над тем, чем бы заняться дальше. Деньги полученные от барона были не бесконечны, и утекали быстрее чем ожидалось, пусть она и отослала Бродягу на его родной план существования, чтобы не платить за место в конюшне, чистку и постой. Содержание коня было дорогим удовольствием.

Однако в тратах были и свои плюсы. Она хотя бы разобралась, сколько со превращались в более крупную, серебряную монету, а также узнала о существовании самой мелкой монеты, что составляла четверть от большой медной, и называлось малой, или же — тримом.

Но была ещё одна вещь, вызывавшая у Теодоры горячий интерес — местная магия. По меньшей мере, она встречалась на улицах в виде уже знакомых ей фонарей, которых, однако, не было в более бедных частях города, как и в заведениях, куда ей довелось заглянуть.

Акар был относительно большим городом, во всяком случае, больше Сольде, и в нём Теодора рассчитывала отыскать мага, или хотя бы магическую лавку, а также разнюхать что-нибудь о законах контролирующих применение чар.

Ведь то же заклинание, обрушивающее на врага звон невидимого колокола, и дезориентирующее его на некоторое время, сминая разум в лепёшку, относилось к школе некромантии. И не жаловалась даже в краях той, по записям которой она и постигала тайны магического искусства.

И больше всего Теодоре не хотелось получить неприятности с местной стражей или жрецами. Побег прямиком с костра, или из темницы, были крайними вариантами, которых она намеревалась по возможности избегать.

Подобрав остатки подливы куском лепёшки, Теодора отодвинула от себя тарелку, с лёгким вздохом пододвигая к себе кубок. Несмотря на чистые на первый взгляд фонтаны с водой, сомнения в пригодности этой воды всё ещё терзали её.

И потому ей не оставалось ничего иного, как пить куда более безопасный, пусть и быстро опьяняющий хилячку вроде неё алкоголь.

Осоловело хлопая глазами, Теодора долго гипнотизировала взятый в руку кубок, прежде чем до неё дошло осознание того, что её сонливость имеет далеко не естественную природу. Однако было уже поздно, кубок выпал из рук, покатившись по полу, а голова тихо стукнулась о стол, отправляя Теодору в беспамятство.

1. Фарсетто — (от итал. farsetto) — узкий короткий жилет, к которому можно было пришнуровать рукава, и менять их по желанию.

2. Шаперон (фр. chaperon) — средневековый головной убор. Пышное сооружение, напоминающее тюрбан, дополнительно украшавшийся фестонами(декоративный элемент в виде куска ткани или фетра, из которых вырезалась своеобразная гирлянда в виде листьев, клиньев, или других форм).

Глава 10

Теодора пробуждалась постепенно. По мере того, как сонный порошок перерабатывался телом, оковы оцепенения спадали с её разума, позволяя, наконец, осознать реальность.

Она всё ещё не могла пошевелиться. Во всём теле чувствовалась странная слабость, вроде той, что приходила после долгого нахождения в горячей воде. Она определённо где-то лежала, однако, легкое покачивание мира вокруг намекало на то, что неведомым образом она оказалась на воде.

Теодора припомнила, что однажды ей доводилось плавать на лодке. Вернее на пароме. Эти мелочи были не так важны, как внезапно обнаружившаяся у неё на полпути морская болезнь. И сейчас она могла лишь пытаться сохранить спокойствие и, по возможности неподвижность, так как чувствовала, что желудок был готов откликнуться на малейшее движение процессом принеприятнейшим, и к тому же дурно пахнущим.

И всё же качка понемногу успокаивалась, и даже вода бьющаяся о борт утихла. Теодора тихонько приоткрыла один глаз, а затем и второй, начиная серьёзно сомневаться в своих предыдущих догадках.

Над ней тёмной громадой нависал балдахин. Он казался достаточно монументальным благодаря плотной зелёной ткани, и золотистой бахроме, которой были обшиты его совершенно неподвижные края. Теодора сфокусировала взгляд на роскошных кисточках, свисавших сверху. Они продолжали оставаться возмутительно недвижимыми.

И лишь спустя несколько тягостных минут, и пяти нелепых теорий, она, наконец, решилась себе признаться, что никакой лодки и качки не было и в помине. Зато был вкусный обед, после которого она свалилась без чувств, и виновна в том была точно не картошка или мясо, но нечто, чем их приправили.

Это осознание добавило к всё ещё не отступившей тошноте, неприятный холодок, заставивший короткие волоски на затылке встать дыбом.

Девушка осторожно повернула голову сначала в одну сторону, в другую, а затем, с трудом приподнявшись на локтях, полноценно огляделась. Комната, со стенами обшитыми тёмным деревом, не выглядела большой, и была до отказа забита мебелью, от чего казалась ещё меньше.

Кровать, софа, большой шкаф с резными дверцами, низкий столик, где стоял высокий стеклянный кувшин, в котором плавали кусочки лимона и веточки каких-то трав. Низенькие скамеечки, крохотные, больше походящие на лежанку для комнатной собачки, чем на полноценную мебель.

И всё же это не выглядело так, будто сюда сложили ненужные вещи. Совсем наоборот. Казалось, словно в эту комнату снесли самые лучшие, вычурные и дорогие предметы обихода, в большинстве из которых люди зачастую не нуждаются.

Какие-то статуэтки, вазочки, картина в широкой, изукрашенной резьбой раме, и здоровенный канделябр. По виду серебряный.

Теодора с трудом сползла с мягкой перины, неприятно прогибавшейся под её весом, не дававшей точки опоры, и коснулась ногами пола. Её сапоги стояли тут же, вытертые от пыли, которую она старательно на них собирала ради маскировки, и, казалось, даже немного блестели.

Перчатки лежали рядом, на отполированной поверхности кривоногой тумбочки, но ни кинжала, ни сумки она не нашла.

Обувшись, Теодора на цыпочках подобралась к окну, осторожно выглядывая наружу. Оно выходило на внутренний дворик, и выпрыгивать в него не было ни малейшего смысла, к тому же, учитывая что комната располагалась на втором этаже. Впрочем, и до крыши ей, увы, было не дотянуться.

Варианты действий проносились в голове Теодоры, подстёгивая её панику, разраставшуюся с каждой секундой.

«Нужно оглядеться и подумать, выход есть всегда» — она пыталась себя успокоить, но увы, это мало помогало.

Дверь оказалась заперта, и выглядела слишком крепкой, чтобы её можно была вышибить, не наделав при этом шума, на который наверняка сбегутся люди, повинные в её похищении.

Или так в самом деле будет лучше? Столкнуться с врагом лицом к лицу?

Например, устроить пожар, чтобы его бросились тушить, и уж там-то, в густом дыму их будут поджидать её чары.

Нет, слишком опасно, она может наглотаться дыма прежде чем кто-то заметит огонь или вонь.

Но однажды же сюда должны зайти? Тогда у неё будет шанс.

План, гениальный в своей простоте разбился о суровую реальность. Её драгоценный хрусталь лежал в сумке. Теодора до боли впечатала ногти в ладонь, приводя себя в чувство. Всё происходящее — расплата за её беспечность.

Но она хотя бы не в клетке, и не прикована к бесконечной колонне понуро бредущих на плантацию рабов, даже не связана. Просто заперта. Значит не всё потеряно.

Плевать на фокусировку. Она помнила какие компоненты нужны для каждого заклятия, даже для тех, которые она так пока и не осилила.

Дрожа от растущего внутри напряжения, Теодора прочесала всю комнату, заглянула в каждый её уголок, но так и не сумела найти ни завалящего лепестка розы в каком-нибудь саше, или сухом букете, ни песка, что обычно скапливается в укромных местах, сколько не убирайся, ни тем более, дохлого сверчка. И ей пришлось отказаться от заманчивой идеи усыпить тех, кто рискнёт войти в её тюрьму.

Торопливо перебирая в уме заклинания, Теодора с досадой отмечала, что большая их часть предназначена для убийств. Она меряла комнату широким шагом, подстёгивая память, пока ей не вспомнилось одно единственное заклятие.

Никогда прежде ей не доводилось его применять, но сейчас только оно подходило как нельзя лучше. Не хватало лишь сущей мелочи — материального компонента.

Туалетный столик был пуст, если не считать зеркала в позолоченной раме. В торопливо выдвинутых ящиках нашелся только гребень и горсть шпилек. Ничего полезного.

Теодора бросила быстрый взгляд на зеркало. Если бы она только догадалась хотя бы подкрасить брови...

Увы, косметика пребывала там же, где и остальные её вещи. Она нервно потёрла шею, ненароком царапая кожу. Шестерни в её голове крутились торопливо, смазанные лучшим маслом под названием «страх».

Идея явилась внезапно, как падающая звезда на миг прочерчивающая небо яркой вспышкой, разгоняя мрак неопределённости, даруя надежду.

В радостном возбуждении девушка кинулась к столу, перебирая фрукты, красиво разложенные в хрустальной чаше, с тихим вздохом облегчения доставая на свет лопнувший от спелости гранат.

Вгоняя ногти в трещины, она тянула края плотной корки в стороны, игнорируя кислый сок, брызнувший в стороны, выковыривая яркие зерна из-под желтых плёнок, с затаённым торжеством сжимая добычу в перепачканных пальцах. Её драгоценность, её надежда.

Теперь оставалось только ждать.

И это давалось ей нелегко. Теодора порывалась вскочить, и вновь начать наматывать круги по комнате. Паника с новой силой разгоралась внутри, затягивая невидимую верёвку вокруг шеи, лишая её воздуха.

Идея выскочить в окно не казалась теперь такой глупой. Конечно, с деньгами и всем полезным барахлом придётся распрощаться, и, возможно, понадобится вступить в бой, в котором она может серьёзно пострадать, но это может оказаться лучшим исходом, чем тот, что наступит, если она продолжит оставаться в комнате.

Взвинченная до предела, чародейка услышала шаги, на которые обычно и не обратила бы внимания.

Что-то зашебуршалось в замочной скважине, и после нескольких секунд внезапного затишья прозвучал первый щелчок поворачивающегося в замке ключа.

Внутренне подобравшись, Теодора продолжила сидеть, переложив зёрна в левую руку.

Последний, такой неуверенный, нарочито медленный поворот, и дверная ручка поползла вниз. Дверь распахнулась.

Теодоре хватило секунды, чтобы оценить обстановку, и решить действовать. Пальцы левой руки раздавили зёрна, небрежной полосой размазывая красный сок по губам, а правая уже сплела нужный узор.

Молоденькая девушка в чепце, из-под которого выбивались льняные кудри, прошла по инерции несколько шагов, и замерла, смотря на Теодору неестественно радостно.

— Милая, скажи, где мои вещи? — скользнув к девушке ближе, ласково проворковала Теодора, наклоняясь прямо к её ушку.

— З-здесь, — срывающимся голосом пролепетала служанка, выставляя вперёд поднос, на котором, под кружевным платком скрывалась сумка.

— Кто твой хозяин, милая? — руки у Теодоры больше не дорожали, напротив, обрели невиданную прежде ловкость, прилаживая вещи на пояс.

— Господин Аурелио Рипозо, — девушка прикрылась подносом на манер щита, стремительно заливаясь краской до самых глаз.

— Что тебе поручили?

— В-вернуть ваши вещи, и с-с-сопроводить к синьору Аурелио, — договорив это, служанка икнула, сделав шажок назад. Её глаза, ещё мгновение назад смотрящие на Теодору открыто-наивно, теперь округлялись от внезапного осознания того, что эта красивая, замечательная девушка, с алыми, будто мак губами, и волнующим сердце голосом, её околдовала.

Паула хотела закричать, подать знак, предупредить об опасности хоть кого-нибудь, но не успела. Колдунья уже достала что-то из своего кошеля, и произнесла тайные слова.

Теодора едва успела подхватить падающую девушку, и выскользнувший из её ослабевших рук поднос. Но тот, будто живой, вывернулся из пальцев, продолжив полёт.

Уже готовая к оглушительному звону, на который прибежит целая толпа, Теодора рванула деву на себя, и поднос, глухо звякнув, приземлился на край юбки, растёкшийся вокруг упавшей на колени служанки.

Но мёртвую тишину он разбил на сотни осколков, прозвучав будто колокольный звон, столь же пронзительно.

И всё же никто, кроме Теодоры так его и не услышал. Позволив себе прислушаться, и удостовериться, что никто не несётся сюда, она отпихнула поднос, оттаскивая бессознательную девушку в сторону. Фартук в мгновение ока сменил своё предназначение, когда бант, на который он был завязан, превратился в узел, а длинные льняные ленты обвились вокруг тонких запястий.

Немного повозившись с белым чепцом, Теодора небрежно скомкала ткань, затолкав её в рот несчастной, успев прежде, чем та очнулась от наведённого забытья.

— Мне правда очень жаль, — пробормотала магичка, не обращая внимания на глухо замычавшую девушку, — но мне не нравится когда меня похищают, понимаешь? — её холодные пальцы пробежались по лицу Паулы, задержавшись на россыпи едва заметных, бледных веснушек на ей вздёрнутом носике.

Теодора ласково пригладила светлые волосы девушки, и выпрямилась. Облик её задрожал и смазался, меняясь.

Паула с ужасом наблюдала за тем, как тёмные волосы колдуньи съёживаются, меняя свой цвет, и подтягиваясь к голове, складываясь в знакомую причёску, чтобы скрыться под чепцом, соткавшемся из воздуха.

Мужская одежда исчезла под серым платьем с пышной юбкой. Теодора удовлетворённо улыбнулась своему отражению, поворачиваясь к пискнувшей от неожиданности служанке.

На Паулу смотрело её собственное лицо, пересечённое чуждой, хищной улыбкой.

— Будь хорошей девочкой, договорились? — пропела медово-сладким голосом колдунья, прикладывая палец к губам. А затем, моргнув, расправила плечи, полностью преображаясь.

Лицо её теперь выглядело нежно и наивно, светясь беспечностью. И следа не осталось от жуткого оскала.

Слегка покачивая бёдрами, подделка пошла прочь, подобрав по пути злополучный поднос.

Теодора вышла в коридор, заперев дверь на ключ, который нашелся в карманах, хитро запрятанных в складках юбок девушки. Сейчас перед ней стояла единственная задача — выбраться наружу. А уж там-то ловить её будет ох как непросто.

Она заставляла себя идти спокойно, не срываясь на бег. К счастью, личина была не более чем бесплотной иллюзией, не имевшей физических свойств, и потому её шаги были почти бесшумными, в отличие от настоящей служанки, стучавшей каблуками так, что стёкла тряслись.

Теодора шагала уверенно, но была вынуждена двигаться наобум, незнакомая с хитросплетениями здешних коридоров. Мимо неё пронеслась немолодая полная женщина со стопкой чистых полотенец, после, поравнявшись с чародейкой, явилась другая слуга, несущая несколько винных бутылок с пожелтевшими этикетками.

— Паула! — воскликнул седовласый мужчина, тершийся в конце коридора у широкой двери, заметив двигающихся к нему девушек, — где тебя носит? Где гостья? Господин Аурелио уже ждёт!

И только последние фразы подсказали Теодоре, что обращались не к идущей рядом девице, а именно к ней. Она замешкалась всего на мгновение, и всё же этого хватило, чтобы пожилой слуга скользнул по лицу, потерявшему былую мягкость, и тут же понял, что перед ним самозванка.

Одновременно с предостерегающим криком раздался звон разбитого стекла, грохот угодившего в стену подноса, и истеричный визг служанки, испугавшейся не то начавшегося переполоха, не то уничтожения лучших образчиков «Рубиновой Крови», стоивших, по меньшей мере, пяти золотых единорогов за бутылку.

Замаскировавшаяся гостья, не было ни малейших сомнений в том, что это именно она, рванула вперёд с невообразимой прытью, несмотря на длинную юбку, пытаясь отпихнуть мажордома с пути.

Единственное место, куда она могла стремиться — те самые двери позади старика. Единственный путь, ведущий хоть куда-то, и, как она надеялась, открытый.

Двери, достаточно тяжелые, чтобы открывать их с усилием, распахнулись от резкого пинка, кажется, даже затрещав. Вломившись туда, куда стремилась, она едва не налетела на высокого мужчину с резкими чертами лица, и выдающимся вперёд острым носом, успев отпрыгнуть подальше.

— Господин Аурелио! — в комнату, вслед за Теодорой ввалился мажордом и несколько подоспевших слуг, сжимавших в руках что придётся.

— Благодарю, Юлиус, что доставил нашу гостью с такой помпой, — с достоинством произнёс мужчина, допустив едва заметной иронии в голос, — будь добр, распорядись принести ещё вина. Надеюсь, в этот раз бутылки уцелеют.

Послышался повторный звон. Служанка рассыпала едва собранные осколки, осознав, что её промах был замечен, а значит, за ним последует суровое наказание.

— Юлиус, — попятившийся слуга остановился, вскидывая глаза на господина, — проверь ту девочку, что послал за нашей гостьей. Думаю, ей бы не помешала помощь. Она ведь цела? — осведомился мужчина у Теодоры. Это прозвучало так, словно он уточнял, в добром ли здравии её матушка — вопрос, являющийся лишь данью вежливости, отвечать на который вовсе не обязательно.

— Более чем, — Теодора не решалась двигаться с места, окидывая помещение взглядом, отмечая при этом расположение массивной мебели, за которой была возможность укрыться, и достаточно широких окон, в которых она не застряла бы.

В комнате остались лишь двое. Чародейка провожала каждый жест мужчины настороженно, готовясь дать отпор. Он же напротив, вел себя до странного спокойно, с лёгким интересом присматриваясь к застывшей в напряжении девушке, особенно задерживаясь взглядом на причёске и одежде.

— Это магия, я полагаю? — спросил он, степенно обойдя массивный стол.

— Иллюзия.

Мужчина кивнул:

— Как я и думал, — он говорил медленно, обдумывая каждое слово. — Я должен извиниться за произошедшее ранее. К сожалению, мой слуга, в силу своих былых привычек, — тут он замолчал, будто осознал, что сказал лишнее, и всё же продолжил, — действовал вне своих полномочий, и тем самым порядком вас напугал. И, к тому же, ввёл в заблуждение касаемо моих намерений.

— И каковы же они были изначально? — Теодора двигалась вторя мужчине, пытаясь не уменьшать дистанции, но и не увеличивать её.

— Передать письмо, и сопроводить со всем возможным почтением. К сожалению, произошло то, что произошло. Как вы себя чувствуете? — внезапно спросил Аурелио, прищурившись.

— В пределах приемлемого.

— Вот как, — протянул мужчина, и складка на его лбу разгладилась, — я приказал дать вам антидот, — заметив, как вскинулась девушка, он торопливо добавил, — ничего опасного, и всё же без нужды такие препараты принимать не стоит. Примите мои извинения ещё раз. Сказать по правде, я рассчитывал на спокойную трапезу, а вовсе не на то, что вместо приятной беседы, мне придётся вытряхивать из городского алхимика редкие препараты и обещание держать рот на замке.

— Понимаю, неприятно, когда планы идут прахом, — сделав упор на слове «планы», Теодора немного расслабилась. Но только внешне. Обмен любезностями вовсе не мешал ей иметь наготове насколько заклинаний.

— Мой вопрос может показаться вам невежливым, однако не тяжело ли вам поддерживать эти чары? Вам ничего не угрожает, а мне несколько неуютно говорить с человеком, чей облик то и дело дрожит и замутняется.

— Надеюсь получить ответную любезность. — она состроила самое любезное выражение, на которое была способна, не скрывая, впрочем, кипящего недовольства. — Мне крайне интересна истинная причина вашего настойчивого желания со мной познакомиться. — гибким движением перетекая в сторону, она опустилась в кресло, располагаясь вальяжнее, чем считалось уместным, попутно развеивая иллюзию.

Глава 11

Аурелио Рипозо был достойным членом своего рода, весьма древнего, и неимоверно малочисленного. Настолько, что проследив его историю вплоть до самого начала, нельзя было отыскать ни единой побочной ветви.

Поскольку Аурелио был единственным сыном единственного сына, и так далее, вплоть до Каликса Рипозо, с которого и брала начало история их семьи.

Именно Каликсу все обладатели фамилии были обязаны малым количеством отпрысков, но и богатству, что росло день ото дня, подобно виноградной лозе на плодородной почве.

Обращаясь к легенде, передающейся из уст в уста, можно было с уверенностью сказать, что сей славный род, пользующийся великим уважением, был, к великому сожалению его членов, проклят.

А начало проклятию положил уже упомянутый Каликс, бывший в те давние времена не более чем бродячим торговцем, не имеющим за душой ничего, кроме дрянного товара, который, впрочем, ухитрялся продать дороже чем тот стоил. А также его гордостью было лицо, достаточно привлекательное, чтобы собирать вокруг него толпы легкомысленных девиц, готовых купить сущий мусор, лишь бы из его рук.

Однако удача не могла улыбаться мужчине вечно. Ведь, как известно, милость Мальтума мимолётна, и после краткого успеха судьба подносит чашу полную горя. Ну или помоев, как повезёт.

Каликс привык рисковать. Рискнул и в тот день, решившись проскользнуть по тропам, пролегающим через коварное болото, лишь бы не платить пошлины. Там-то, среди зловонных испарений, под звуки лягушачьего хора он и встретил своё проклятие в образе зловредной бестии, именуемой гидрой.

Обыкновенно те, кто имел несчастье познакомиться с этой тварью, более не имели сожалений, ибо лишались жизней, прерванных одним ударом толстой лапы, или стремительным укусом одной из множества голов.

Однако Каликс обладал потрясающим везением, и, по всей видимости, являлся любимчиком Наихитрейшего, а потому удостоился предложения, от которого не смог отказаться.

К его изумлению, гидра оказалась тварью разумной, даже слишком, к тому же, не лишённой чувства прекрасного, как и любая из женщин. Потому её предложение звучало просто — смерть от ядовитых зубов, или женитьба.

Ни на секунду не переставая двигать головами, проливая ядовитую слюну, от соприкосновения с которой пузырилась земля, она соблазняла человека невиданным даром. В придачу к жизни, и уродливой невесте он получил бы и её поистине сказочное приданное — благословение богатства.

Каликс любил жизнь. Все её прелести в виде пенного пива, сочного мяса, запечённого над огнём, и доступных женщин. Но не менее жизни он любил деньги. Эти чудесные кругляши, ради которых он был готов на всё.

И потому выбор Каликса был очевиден. Он женился на гидре. Проливая кровь в смрадное болото, смешивая её, человеческую, со звериной в той жуткой чаше, мужчина связал свою жизнь с монстром.

И всё же он не был тем, кто покорно отдаётся на милость судьбы. Потому клятвы его были лживы до самого последнего слова.

Спустя время, он втайне отыскал мага, и, посулив щедрую награду, попросил об одной услуге. На удивление, Каликс не желал убивать гидру, ведь та и впрямь принесла ему удачу, и он начал богатеть на глазах. И всё же быть уродливой твари супругом торговец не желал.

Маг, поразмыслив, придумал план. Мужчины ударили по рукам. И в ночь, когда обе луны потухли, свершился ритуал.

Вопли гидры были столь ужасны, что ещё долгие годы там, где они звучали, не гнездились птицы, а звери покинули свои норы, бросив своих детёнышей. Сама земля стонала под лапами беснующейся гидры, угрожая разломиться, обнажив пламенные недра. И только когда ночь начала отступать — всё стихло.

А наутро Каликс получил кольцо, внутри которого была запечатана его чудовищная супруга.

Так заточённая гидра была вынуждена приносить удачу в делах пронырливому торгашу, не в силах преступить своих клятв, что связывали её куда крепче людей.

Увы, как бы ей того ни хотелось, уничтожить лжеца она была не в силах. И всё же обида за обман была столь велика, что даже чары не смогли сковать её полностью.

Она навсегда запомнила вкус крови Рипозо, и поклялась никогда не отпускать их, преследуя, и истязая до тех пор, пока лживый род их не прервётся.

— Вижу, вы не верите этой истории, — отметил Аурелио, завершив свой рассказ, заметив выражение лица собеседницы.

— Я склонна полагать, что ваш успех — плод долгих годов упорной работы, а вовсе не дар болотного чудища.

— Это предание, оно могло претерпеть существенные изменения, передаваясь из уст в уста. — согласился купец, польщённый всё же её замечанием. — Однако, опуская вопросы, касающиеся нашего богатства, всё остальное, увы, имеет более чем реальные подтверждения. Кольцо переходит от отца к сыну. И так уж вышло, что за все поколения не было ни одной женщины кроме наших супруг, что носили бы фамилию «Рипозо». Странно, не так ли?

— Несомненно. Но даже это может быть случайностью.

— Разумеется. — Аурелио понимающе улыбнулся. — Я и сам знаю синьора, у которого ровно семь сыновей, как и у его отца. Однако никакая случайность не объяснит того, что кусок серебра оживает, стоит снять его более чем на несколько часов, возвращается, и мстит. — он поднял ладонь, медленно снимая один из роскошных перстней. У основания пальца виднелся бугристый шрам, словно от многочисленных укусов, приходившихся раз за разом в одно и то же место. — К тому же, гидра ревнива. Она считает того, кто носит кольцо, своим «мужем», если угодно. А потому не подпускает своего избранника к женщинам. Вернее сказать, не подпускает к нам женщин. Во вполне конкретном смысле, если вы понимаете о чём я.

— Но у вас есть сын, — заметила Теодора, чуть склоняя голову в сторону собеседника.

Аурелио не понял, когда именно переменилась поза девушки. Он осознал это внезапно, вынырнув из своих воспоминаний, в которые погрузился, стараясь не упустить ни единой детали, пересказывая семейную легенду.

Теодора больше не сидела, беспардонно закинув ногу на ногу, и подперев голову кончиками пальцев. То, как она держала себя теперь, выглядело благопристойно и располагающе. Мужчина соблюдал приличия сам, и предпочитал, чтобы это делали и другие.

Девушка не сжималась, не была напряжена, пытаясь держать спину так же ровно, как большинство знакомых ему женщин, которым в этом нелёгком деле помогали укреплённые гибкой костью новомодные платья.

Теодора выглядела расслабленной и открытой. Её настороженность и гнев утихли, и она полностью обратилась в слух, не отводя взгляда от лица Аурелио.

— Есть. — синьор Аурелио сжал зубы. — Мы нашли способ не требующий личного... участия. — он невольно прикрыл рот рукой, будто пытаясь удержать слова внутри. — Но нуждающийся в стороннем содействии. Верные и не болтливые служанки, понимание со стороны супруги...

Теодора повела плечами, догадываясь, о чём речь. Развивать тему, давя на больную мозоль ей не хотелось.

— Но это нельзя назвать нормальной жизнью. Я просто перебросил проклятие на своего сына, и теперь страдает он, — голос Аурелио стал тусклым и безжизненным.

Чудесным решением, по мнению Теодоры, было бы попросту взять ребёнка со стороны, воспитав в своих традициях, и передав ему семейное дело, а не продолжать свой род, обрекая родную кровь на страдания. Впрочем, её мнение тут явно никому не требовалось, поэтому вслух она произнесла иное:

— Гидра ведь не только изводит жён? —Теодора уже давно заметила колебания мужчины, и теперь осторожно подталкивала его на откровенность. Её голос преобразился, став тихим и нежным, а лицо расцветилось искренним участием.

Лицо Аурелио на секунду исказилось в судороге, и он начал нервным движением крутить перстень, под которым прятался шрам.

— Верно. Она властна над снами. Насылает кошмары, или просто проникает в мои. Проникала... Гидра обожает смотреть на страдания. Причинять боль. Мучать... — Аурелио с трудом сглотнул тугой комок в горле, прежде чем продолжить, сбиваясь, — она воображает свою жертву мужем. Мужем, представляете? — он хрипло засмеялся, смотря в пустоту, — и требует исполнить долг. Во сне. Да, во сне. Является огромной змеюкой, и требует супружеский долг! И не только...

Аурелио говорил торопливо, распаляясь с каждым словом всё сильнее, начиная почти кричать, выплёскивая всё то, что копилось внутри годами. Будто нарыв, который оказалось достаточно случайно задеть, чтобы наружу тотчас хлынул зловонный гной.

И только закончив, осёкся. Он даже не заметил, как их разговор зашёл совсем не туда, куда он планировал. Как он мог потерять контроль, и раскрыться перед незнакомкой? Были ли это чары? Заклинание вынуждающее говорить правду? Не следить за языком?

Аурелио сидел, склонив голову, с возрастающим ужасом понимая, сколько лишнего наговорил, и как низко пал в чужих глазах. Он боялся поднять на девушку взгляд. Смотрят ли на него сейчас с презрением? Отвращением?

Мужчина заледенел, ожидая насмешек, и оглушительного хохота, смешанного с брезгливой жалостью в холодных глазах.

Но вместо этого перед ним явилась рука. Светлая тонкая ручка, не знавшая тяжёлой работы. Такая прозрачная, с нежно-розовыми ноготками, она напомнила ему ладонь жены.

У той была такая же красивая форма ногтей. И даже цвет их был похож. Разве что Ребекка тайком подкрашивала их розовым отваром, или чем-то таким, чтобы добиться красивого оттенка.

Он смотрел на протянутую ему руку, заворожённый этим жестом. Осторожно, будто опасаясь что его укусят или оцарапают, протянул в ответ свою, ощущая как легко и мягко девушка пожала кончики его пальцев.

Он наконец нашёл в себе смелость посмотреть на Теодору.

Понимание. Не было на её лице ни одной из тех эмоций, которые он страшился узреть. Нет. Лишь то, на что он надеялся. Готовность слушать. Поддержка.

— Что вы чувствуете?

— Страх, — сорвалось помимо воли, — я боюсь, боюсь сам, боюсь за сына. Он пьёт. Вы же видели? Я его понимаю. Я тоже тогда пил. Напивался как последний забулдыга, лишь бы не запомнить того, что приснится. Но не всегда удавалось. Я не могу забыть. Не получается. До сих пор помню каково это. И он сейчас проходит через тот же кошмар. Теодора, — он сжал её ладонь в своих, горячечно зашептав, — когда мне сказали что вы коснулись кольца, и оно не ожило, чтобы броситься на вас, я понял — вы дар, ниспосланный богами. Мой несчастный сын сейчас страдает, но в вас спасение! И для меня, и для него. Для всей нашей семьи. Если эта тварь так вас боится, что даже не смеет показать зубов, значит, вы можете отогнать её. Послушайте, — его чёрные глаза казались провалами в бездну. Безумные, полные отчаяния и надежды одновременно, — возможно дело в вашей родословной! В ваших предках могли быть сейки, или иные благостные духи. И если вы свяжете себя узами брака с моим сыном, вы сможете разделить с ним свою жизнь, и благословение. И раз гидра боится вас, убоится и вашего дитя, не посмев его коснуться!

Этот порыв, резкая смена настроения ошеломили Теодору. И всё же она продолжала слушать мужчину, подавив инстинктивное желание отпрянуть.

Аурелио продолжал что-то бормотать, обещая почёт, и золотые горы, но она перехватила инициативу, ощутимо сжав его ладони в своих:

— Синьор Аурелио, — одна фраза, и он вздрогнул, выныривая из краткого приступа, — всё хорошо.

Теодора смотрела ему прямо в глаза, и на мгновение мужчине показалось, что перед ним явилась его покойная матушка. Она так же утешала его, когда в его сон входила гидра, с каждым разом принимая облик всё более мерзкий, совершая всё более неестественные действия. Отвратительные, гадкие. После которых он просыпался с криками, всё ещё ощущая в теле боль, что разрывала его на части.

Он будто вернулся в то время. Вновь стал нескладным подростком, долговязым и угловатым, как молодой жеребёнок. Тем самым юношей, которого гидра, злорадно шипя, утаскивала в болото, притапливая в тухлой воде, до хруста сжимая рёбра гибким хвостом.

Над которым насмехалась, заставляя смотреть на то, как она меняла облик на ещё более гротескный, с человечьими лицами вместо змеиных голов, или сотней пастей, усыпающих колышущееся при каждом движении жабье тело.

— Вы в безопасности, Аурелио, — донеслось издалека. — Она вам ничего не сделает. Ей до вас не добраться.

Именно эти слова вдруг порвали в клочья яркие картины прошлого, как недовольные представлением зрители — декорации бесталанных актёров. Голос, преисполненный силой и уверенным спокойствием потащил его прочь, из тьмы к свету, пряча его, такого уязвимого, испуганного, в уютный кокон.

— Это магия? — спросил Аурелио некоторое время спустя. Голос его был слаб.

— Нет. — она так и не убрала рук, даже когда хватка мужчины стала болезненно крепкой. — Раненые души всего лишь желают исцелиться, и тянутся к тому, кто может это сделать. — Теодора подалась ближе. — Господин Аурелио, я хочу попытаться помочь. Не с помощью брака, и всё же... Вы примете мою помощь?

Недолгое молчание повисло в спёртом воздухе.

— Да. Если вам удастся...

— Конечно, — кивнула Теодора, — если удастся.

В этом и заключался её талант, что проявлял себя ещё в прежней жизни. Теодора умела слушать, а затем, парой, казалось бы, ничего не значащих слов, била точно в цель, заставляя щит, ограждающий разум, дрогнуть. И ослабевший в неравной борьбе человек разжимал пальцы, роняя щит в грязь, оставаясь беззащитным перед волшебницей.

Она могла сотворить с ним что угодно, и всё же, по наитию, стремилась облегчить участь раскрывшегося перед ней.

Порой она принималась ругать себя на чём свет стоит, ведь тратила на подобные разговоры уйму времени и сил, клянясь что это в последний раз. Но спустя время вновь ловила себя за выслушиванием чужих проблем.

Ей удавалось иногда избежать разговоров, но если ей попадался тот, кто был окутан вуалью боли, настолько плотной, что она казалась материальной, ей оставалось покорно сесть, и обратиться в слух, разматывая клубок чужих переживаний, пока не добиралась до тугого узла, который предстояло распутать.

И только мимо одного рода людей она не могла пройти ни при каких обстоятельствах. Тех, чьё прошлое внушало им что они грязны, ничтожны, и виновны в своих страданиях. Виновны в том, что им причинили боль.

— Для начала я посмотрю на кольцо. — сказала Теодора, когда Аурелио немного пришёл в себя, выпив воды, и пригладив растрепавшиеся волосы.

Аурелио крикнул, позвав слуг, которые вились поблизости, поручив им привести сына.

— Постарайтесь не обращать внимание на его внешний вид. — попросил извиняющим тоном купец, -Принял на грудь он порядочно, тут даже зелья не всесильны.

Бернардо вошёл без стука. Юноша был помят, мрачен, и совершенно очевидно, страдал от жесточайшего похмелья.

Обведя собравшихся хмурым взглядом, не впечатлённый даже тайком показанным отцом кулаком, с угрожающе заблестевшим кастетом из перстней, он побрёл к ним, бессильно расплываясь на единственном пустом, и страшно неудобном стуле.

— Бернардо, познакомься с синьориной Теодорой, она любезно согласилась...

— Стать моей женой? — он перебил отца. Обречённость прозвучала в его голосе, когда Бернардо окинул девушку безразличным взглядом.

Он знал, что однажды это произойдёт. Ему найдут ту, что согласится с безумными условиями, прописанными в брачном договоре. Девушку, которая станет матерью, не познав прикосновения мужчины. Женщиной, вынужденной смотреть на то, как её собственный сын страдает в тисках проклятия Рипозо, а супруг отстраняется, не в силах даже спокойно на неё посмотреть.

Только его отцу удалось найти счастье с матушкой, подавив воспоминания о насланных кошмарах. Но Бернардо не чувствовал сил на подобное в себе.

Представленная ему синьорина была одета слишком небрежно и смело для добропорядочной девушки. Неужели отец не нашёл никого из их круга? Неужели ползут какие-то слухи?

Эти мысли крутились в его голове, пока он впитывал весь облик девушки до мельчайших деталей.

«Ничего, скоро она увлечётся украшениями, платьями, музицированием, или чем ещё. Мы будем сталкиваться разве что на семейных обедах, да при походе в гости» — успокаивал себя Бернардо, чувствуя что от этих мыслей даже головная боль начала отступать.

И тем неожиданней для него стал девичий голос, вкрадчиво произнёсший:

— Вы немного ошиблись. Я лишь согласилась оказать достопочтенному синьору Аурелио услугу магического толка. — девушка небрежно откинула одну из двух кос за спину. — Будьте так любезны, синьор Бернардо, покажите мне наконец кольцо.

Глава 12

Кольцо начинало вибрировать и даже рычать, стоило поднести к нему руку. Теодора упорно тянулась за ним, и всякий раз удостаивалась звуков полных негодования.

— Словно собаку дразню, — вздохнула она, — а ну клади его на стол!

Господин Аурелио наблюдал за происходящим с тщательно скрываемым весельем, питая надежду, что волшебнице всё же не отхватят палец.

После очередной неудачи, девушка сложила руки на груди, сверля кольцо грозным взглядом, пытаясь понять, почему в гостинице такого не происходило.

Опустив веки, она до мельчайших подробностей воссоздала картину случившегося.

Что было тому причиной? Время суток? Количество людей вокруг? Может Бернардо искупал колечко в вине, и гидра опьянела?

Теодора прокручивала сцену с поднятием кольца раз за разом, подмечая новые ничего не значащие детали, пока не обратила внимание на свои руки. Тогда на ней были перчатки.

Смутные догадки посетили Теодору, но полагаться на теории бессмысленно, если они не подтверждены практикой.

Найдя в недрах своей воистину бездонной сумки искомое, она не спеша натянула их, лениво пошевелив пальцами. Краем глаза Теодора продолжала следить за парой отца и сына, с удовольствием замечая, что плавные движения гибких пальцев против воли приковали их взгляды, заставляя то ли восторгаться, то ли ужасаться их паучьей грации.

Теодора подозревала, что кольцо вновь примется рычать, но этого не произошло. Даже когда она оказалась от него всего в нескольких дюймах, кольцо продолжило невинно блестеть серебряным боком, как и полагалось нормальному украшению.

Тогда, воззвав ко всем местным богам, она решительно сомкнула пальцы на кольце.

И не произошло ровным счётом ничего. Тем не менее, на стол она его вернула со всем почтением и осторожностью, смахнув выступивший на лбу пот, и откинувшись в кресле.

Аурелио стал серьёзен как гробовщик при обсуждении заказа, а Бернардо окончательно протрезвел. Он разинул было рот, но поймав бешеный взгляд отца, и прочитав по губам: «Заткнись», — тотчас его захлопнул.

— Ещё один маленький эксперимент, вы позволите? — Теодора успела сбросить перчатку, протянув руку к Аурелио.

Тот безропотно вручил платок, который уже давно комкал в руках.

На сей раз чуда не произошло. Тонкий батист кольцо не впечатлял, и оно вновь принялось громко высказывать своё негодование.

— Что же, теперь я совершенно уверена в двух вещах. Дело не во мне, и не в физических барьерах, — решительно заявила Теодора.

— Тогда в чём?

— Подозреваю что в барьере магическом. Эти перчатки, — девушка помахала ими в воздухе, — немного зачарованные.

— Немного? — синьор Аурелио присмотрелся к ним, не заметив ничего, кроме неплохого материала, и того, что они были подогнаны точно по руке.

Потому мимо его внимания и прошла мина, мимолётом скорченная Теодорой, стоило ей припомнить, сколько на самом деле было потрачено времени, чтобы сделать перчатки «немного волшебными». Но вслух она небрежно произнесла иное:

— Да, ничего особенного. Так, для работы с кое-какими едкими реагентами.

Даже под угрозой пыток Теодора не собиралась признаваться, что перчатки были призваны спасать её руки от вещей, которые становились опасными вопреки всякой логике и здравому смыслу. Самые обыкновенные на первый взгляд компоненты, смешанные специально для заклинаний, на которые Теодора пока могла только облизываться ввиду их сложности, стремились её если не убить, то хотя бы покалечить.

Порошки из драгоценных камней резали пальцы, растворы, которые предполагалось носить с собой, внезапно проедали насквозь любую поверхность, на которую попадали, а при соприкосновение с некоторыми травами кожа начинала гореть адским пламенем, и неистово чесаться, в самых неудачных случаях вздуваясь болезненными волдырями.

И каждый раз как это происходило, Теодора не забывала поносить Девятую, от скуки написавшую рукописи, по которым девушка и вынуждена была учиться, не имея альтернатив.

Ведь на сотню Хозяек пришлась всего одна магичка, решившая поделиться бесценными знаниями с посторонними. Так среди сборников баллад, личных дневников, и кулинарных книг, нашлось несколько рукописей о магии, и все за авторством Девятой. Увы, само Пристанище книг не создавало, и из других миров не воровало, но исправно выдавало материал для любого рода бумагомарательства.

А Девятая то ли забыла написать технику безопасности, то ли считала эти знания очевидными, и не заслуживающими внимания, и траты чернил.

Знакомая Теодоре только по записям, колдунья не отличалась особой организованностью, порой упоминая о важных вещах мимолётом, в середине, или в конце своих опусов. Зачастую убористым почерком где-то в уголке, и такими иносказаниями, что приходилось неделями ломать голову над тем, что имелось ввиду.

Что и сыграло в итоге с восторженно потянувшей к магии руки Теодорой дурную шутку. Множество дурных шуток.

— Момент истины, — пробормотала волшебница, подобравшись.

Чары опознания вливались в кольцо тугими лентами, оплетая артефакт тонкой паутиной. Пальцы шевелились, придавая магии, вливающейся в тело, проносящейся по позвоночнику к рукам, и вновь наружу, требуемую форму.

Именно это и отличало примитивные заговоры от настоящей магии. Она не просто цепляла случайный поток кончиками пальцев, быстрым движением закручивая его, вынуждая сотворить необходимый эффект.

О нет, магия проникала в тело, пробегая по венам кипящей лавой, покалывающими разрядами тока. Насыщаясь её кровью, волей и желанием, дабы вырвавшись на свободу, перекроить мир.

Краткие мгновения иллюзорного всемогущества сменялись усталой растерянностью, стоило расстаться с впитанной силой, принявшей форму огненного шара, слабо сияющих чародейских стрел, или незримого тумана, берущего начало из плана Смерти, что окружал любой мир, в котором довелось умереть хотя бы мухе.

Магия дарило теплое чувство уверенности в себе, сладкое удовольствие от омывающего мышцы ласкового огня, и острое наслаждение, телесное и душевное, вознося на недоступные простым смертным вершины.

И чем сильнее оказывалось заклятие, чем больше требовало магии, тем ярче и головокружительней становилось это чувство.

Осознание собственной силы заставляло глаза Теодоры ярко сиять, вспыхивать горделивым торжеством, пока тело трепетало в экстазе обретённого могущества. А затем всё уходило. До следующего акта магии.

Глаза Теодоры закатились, не на шутку напугав Бернардо. Он видел как рука магини продолжала двигаться, а губы напевали смутно понятные слова, смысла которых он совсем не хотел знать.

Она взирала на мир белками глаз, пронизанными кровеносными сосудами, так, словно и в самом деле могла ими видеть.

Бернардо почувствовал, что его затошнило. А затем наступила тишина. Девушка моргнула, и как ни в чём ни бывало, поймав его взгляд, мило улыбнулась.

Но юноша уже видел хищные черты, проступающие на юном лице. Как он мог прежде их не заметить?

По его спине заструился пот. Слишком похожа... похожа на гидру. Бернардо задрожал. Он хотел крикнуть отцу, чтобы спасался, что гидра вырвалась на свободу, и, наигравшись, вот-вот свершит свою страшную месть, но не смог выдавить и жалкого писка. Только испуганно замер, когда магиня встревоженно обратилась к нему:

— Бернардо! Синьор Бернардо, вам плохо?

— Да. Нет. Вернее... о боги! — юноша побледнел, и начал заваливаться в сторону.

Аурелио бросился ловить сына, а Теодора вскочила, ощутив, что кожу закололо.

Так ощущалась магия. Чужая и совсем недобрая. Теодора передёрнулась, крепче стиснув кольцо в кулаке. Чувство тотчас пропало.

— Вот ведь дрянь, — с нотками восхищения в голосе пробормотала Теодора.

Кольцо предстало перед ней совсем в ином свете, на краткое мгновение осмелившись обнажить зубы, приковав к себе внимание чародейки, бросая ей вызов. Теодора ощерилась в ответ в немом обещании наглой твари. Но затем встрепенулась, бросаясь на помощь купцу.

Совсем скоро юноша лежал на диване, а слуга тряс у его носа тлеющими перьями, что воняли совершенно непотребным образом.

Теодора восседала за столом, методично записывая что поведало ей заклинание опознания.

Ей не было понятно, как именно гидру запечатали внутри кольца. Не было ни знаков, воплощающих в себе тот или оной тезис, которыми оперировала сама Теодора, не нашлось и следов прозвучавших века назад заклинаний. Сколько ни приглядывалась, ни пыталась снова, кольцо молчало, не отвечая на единственный, в самом деле волнующий её вопрос «Как?».

Отсутствие ответов лишь подогревало интерес, заставляя строить теории и предположения. Несмотря на скудный опыт в плоскости зачарованных предметов, Теодора начала сомневаться в том, что гидру именно запечатали.

«Аурелио наверняка ошибся, он ведь не маг. Здесь нет тайного пространства, куда могли поместить гидру, нет и замка, что запирал бы её до тех пор, пока не найдётся ключ. Или он запрятан столь искусно, что моих знаний не хватает разгадать столь хитроумного плетения» — восторженные мысли кружились в разуме Теодоры, пробуждая её чувства от оцепенения, — «Или же решение куда проще, чем я вообразила? Мог ли он просто превратить гидру в кольцо? Чем бороться с опасным монстром, надеясь на крепость решёток и стен, не проще обратить плоть в металл, сковав её члены навеки?»

От возбуждения у Теодоры задрожали руки, от чего она едва не поставила уродливую кляксу на бумаге. Девушка прикрыла глаза, ощущая, как лихорадочная дрожь сотрясает всё её тело.

«Конечно, оттого кольцо способно двигаться. Точно! Будь она сокрыта внутри, то самое большее донимала бы семью во снах. Однако шрамы на руке Аурелио говорят об обратном» — девушка распахнула глаза, торопливо облизнувшись. — «Серебро стало её телом, и теперь всё на что она способна, это насылать кошмары, внушать страх, и заставлять металл ненадолго обретать подобие жизни. Изящный ход. И такой глупый. Ведь лиши её доступа к магии...» — кольцо, лежавшее на столе, казалось, уловило мысли Теодоры, попытавшись убраться прочь. Но стремительным движением девушка прижала его столешнице, глумливо улыбаясь, прежде чем с удовольствием додумать мысль, — «И она станет беспомощна».

Но тут же помрачнела. Лишить кого-то способностей, или хотя бы доступа к ним — непростая задача. Для этого требовалось разорвать плетение магии, пронизывающее если не все миры, то подавляющее их большинство. Однако на подобное способны только могущественные чары, да чудовищной силы существа. Боги, демоны, жуткие проклятия, уничтожающие материю, время и пространство.

Да и гидра умолкла при соприкосновении с зачарованной кожей совсем по иной причине. Основной задачей чар была полная изоляция рук от окружающего мира. И это же свойство работало и в обратную сторону.

Так что гидра попросту не могла понять что именно её касается. Возможно, воспринимая её как мебель, или около того.

Теодора поморщилась. За свою жизнь она успела побыть в глазах людей мебелью. Но не той, что выточена из красного дерева, украшена затейливой резьбой и позолотой, а кривоногой табуреткой, которую можно без зазрения совести пнуть. От досады, или злости. Вымещая гнев на том, кто не сможет дать достойного ответа.

Внезапно на неё навалилась страшная усталость. Нервы и многократно использованная магия высосали из Теодоры остатки невеликих сил. С трудом отложив перо, дабы не запачкать полированной столешницы, она сложила свои записи, стараясь скрыть черные строки незнакомого здесь языка, и подала голос:

— Я закончила.

Аурелио вздрогнул, выныривая из мрачных дум:

— Вы что-то поняли? Сможете от неё избавиться?

— Есть идеи, — Теодора потёрла переносицу, пытаясь отогнать наступающую головную боль, — но пока на этом всё. Нужно больше времени. Тот маг проделал удивительную работу, — с различимым уважением сказала она, — к слову, почему вы не обратились к магам раньше? Объявление о награде... к тому же такая удивительная вещица. Думаю, нашлось бы немало желающих изучить её хотя бы из исследовательского интереса.

— Кто сказал, что мы не пытались? — усмехнулся Аурелио. — Здесь были бродячие маги, и члены Коллегии. Приходили и шаманы волкоголовых, и некоторые сомнительные личности, — мужчина вспомнил фигуру, укутанную в плащ, с плотно замотанной бинтами кожей. От пришельца несло гниением и неприятностями. Но даже он не сумел разобраться с напастью, исчезнув столь же внезапно, как и появился. И даже оставив в целости столовое серебро.

«Но никто из них не знал всей правды» — сжал челюсти Аурелио, — «и лучше бы тебе уметь держать язык за зубами...»

— Паладины... — вопросительно протянула Теодора.

Купец устало махнул рукой:

— Вырезают гоблинов и троллей, выискивают демонопоклонников. А тут проклятие. Мечом не разрубить, на щит не поднять. Ни громкой славы, ни трофейной головы. Будь гидра прежней, другое дело. Но прошлого не вернуть.

«К счастью не вернуть» — прибавил про себя.

— Что же, — хлопнув в ладоши, преувеличенно бодро сказала Теодора, — у нас есть шанс разрешить эту дилемму. Что точно понадобится, скажу позднее, а пока не откажусь от ужина, и здорового сна. — ненадолго задумалась, прибавив. — На более твёрдом матрасе, если возможно.

— В самом деле, как быстро летит время, — изумился Аурелио, внезапно осознав, насколько проголодался, — надеюсь, вы не откажетесь от совместной трапезы?

— Увы, жутко устала. Не хотелось бы уснуть лицом в тарелке, — засмеялась Теодора, поднимаясь.

— Не смею настаивать, — вернул он улыбку, провожая магиню до двери.

Стоило слугам увести и её, и наконец оклемавшегося Бернардо, он с облегчением выдохнул. Единственное чего Аурелио хотел на самом деле, это запереться, и побыть в полном одиночестве.

Он был разбит.

Глава 13

За те недели, что Теодора провела на просторах Пантира, ей волей-неволей пришлось познакомиться со всеми прелестями и недостатками кочевой жизни. К живописным пейзажам, и аромату луговых трав, витавшему в воздухе, прилагались комары, зычные крики не умолкающих ни на мгновение птиц, а также необходимость возиться с костром, и искать источники воды, как для того чтобы полноценно поесть, так и для поддержания чистоты.

И всё же, быстрое омовение в холодных ручьях пусть и смывало пот, принося желанную прохладу, не могло очистить тела полностью.

Облицованный мрамором пол, стены покрытые мозаичными узорами, а посреди помещения красовался вделанный в пол округлый бассейн с гладкими ступенями уходящими под воду — вот что вопреки всем ожиданиям предстало перед Теодорой, ухватившуюся за любезно предоставленную гостеприимными хозяевами возможность принять ванну.

Прежде чем ступить в сей оплот чистоты, она предвкушала если не огромную бадью, то, по меньшей мере, таз с тёплой водой, но реальность многократно превзошла все самые смелые мечты.

— Госпожа, прошу, проходите, — немолодая слуга придержала гостью за руку, помогая не поскользнуться на ступеньке. Уровень пола в комнате омовений располагался чуть ниже, чем в остальном доме. Это позволяло воде, которая так или иначе разливалась, не покидать помещения.

В тунике из грубого белого полотна, подпоясанная шнуром, то была банщица. Её одежда разительно отличалась от платьев остальной прислуги в том числе и длиной.

Женщины, работающие за пределами дома, свободно носили юбки до середины икр, демонстрируя сандалии на босу ногу. Уличные торговки, крестьянки, подавальщицы — все, кто не имел возможности постоянно отстирывать края подола от вездесущей пыли.

Однако стать прислугой в хорошем доме мечта многих. Устроившиеся горничными, не упускали возможности похвастаться своими длинными, до самых щиколоток, а то и до пят, юбками. Разумеется, они ведь не какие-то там торговки рыбой, по колено в тухлых потрохах, и счищенной чешуе.

Они протирают тончайшее стекло, начищают серебро, стелют бельё, и накрывают на стол. Ну, разве что протирают пыль, да моют полы. Но это всяко лучше работы в душной прачечной, с покрасневшими от щёлока руками, или бесконечных увёртываний с тяжёлыми подносами в руках от щипков и шлепков набравшихся посетителей.

Короткая туника, отсутствие рукавов, босые ноги, тщательно подобранные седые волосы. Банщица не боится замочить юбок, или обуви. Она царит среди ароматного мыла и оливкового масла, орудует бронзовым скребком, снимая с тела грязь и жир, разминает одеревеневшие мышцы, разгоняя застоявшиеся соки, наносит маски для белизны лица, бреет бороды, стрижёт косы и выводит мерзких насекомых, которых не посчастливилось подцепить клиентам.

Если прежде у девушки и были какие-то сомнения, она их отбросила. Будь на месте банщицы мужчина, она несомненно погнала его прочь. А перед женщиной у неё не было опасений и стеснения.

Женщина хлопотала вокруг, позволяя погрузиться в давно, казалось, забытые мечтания о бытие принцессой. Когда только стоишь, а тебя и одевают, и расчёсывают, и даже моют.

Всего пару раз ей удавалось ощутить подобное, за немаленькие для тогда ещё совсем юницы деньги. И Теодора ничуть не пожалела о своих тратах, искренне наслаждаясь вниманием, направленным на неё одну.

Её намылили ароматной пеной, усиленно растерли жесткой мочалкой, соскабливая противные катышки и остатки мыла в отдельную посудину, и протирая тело влажной тканью.

Так же мыли и волосы, заставив склониться над тазом с тёплой водой. И лишь потом, отмытой до скрипа, и с убранными под простыню волосами, позволили плюхнуться в бассейн, устраиваясь на одной из ступенек.

Совсем как в горячих источниках, подумалось Теодоре, закручивающей пальцем у поверхности крохотный водоворот, стараясь сделать его хвост как можно длиннее.

Стоило наплескаться, как её безмолвно выловили из воды, предлагая обычный для любого уважающего себя человека, посетившего бани, перечень услуг — избавление от волос и массаж.

Припомнив гладкие лица, что синьора Аурелио, что его сына, Теодора могла с уверенностью сказать, что именно свернутая восьмёркой нитка, а не бритва, проходились по их щекам.

Тут и раскрылось назначение высокой мраморной скамьи, скромно притулившейся сбоку. На ней и предстояло растянуться, наслаждаясь, или же ужасаясь предстоящим процедурам.

К слову, стремление к ним, или избегание оных, многое говорило о человеке. Ни один северный варвар не расстался со своей бородой даже под угрозой смерти, что уж говорить о шерсти покрывавшей остальное тело? Северянки не отставали от своих соплеменников, предпочитая оставаться такими же примитивно-несовершенными в глазах южан.

А вот жители Пантира, как впрочем, и отколовшихся от них с сотню лет назад Лансии, Эстерии, и большей части юга, сохранили любовь к обстоятельным гигиеническим процедурам, блюдя давние традиции, и не собираясь от них отступать.

Оттого в большинстве цивилизованных городов всенепременно строились термы, в которые стекались люди всех сословий, и, в зависимости от своего достатка, пользовались предоставляемыми в них услугами.

Аристократы зачастую обзаводились полноценными банными комплексами в загородных виллах, а некоторые особо состоятельные, пусть и не титулованные фамилии, добивались права на проведение в своё жилище водопровода прямо в городе, наслаждаясь тишиной и спокойствием при омовениях.

У Теодоры гудело всё тело. Поморщившись, она постаралась расслабиться, отдаваясь сильным, и почти болезненным растираниям. Руки с толстыми, короткими пальцами, споро разгоняли кровь и лимфу, разминали отвердевшие от постоянного напряжения мышцы под сдавленное шипение, вскоре превратившееся в едва слышное мурлыканье.

Она расплывалась по лежанке выброшенной на берег медузой, беспечно прощаясь с остатками сознания, уплывающего в блаженную дрёму.

Начавшаяся было ломота в теле пропала, сведённая на нет теплой водой и умелым массажем.

Вернувшись в комнату, где уже сменили матрас, Теодора блаженно растянулась на чистых простынях. Довольная улыбка не сходила с её лица. Всевозможная обходительность и почтение грели душу, а предстоящая работа с артефактом вызывала в руках нестерпимый зуд.

Магические вещи были её страстью. Бездонная сумка, всепогодный плащ, перчатки — все они были максимально практичными в любом путешествии, однако в карманах, и уголках сумки прятались и другие предметы, наделённые магией. Во всяком случае те, что не весили слишком много. Плита, осветительные амулеты, и немало другой мелочи пришлось оставить Пристанищу, только вздыхая о потраченном на них времени и силах.

Теодора предвкушала момент, когда приступит к углублённому изучению преобразованной гидры. Что может быть прекраснее разгадки тайны, не поддавшейся прежде никому? Сумей она заполучить формулу, или хотя бы вывести её закономерности, что однажды сложатся в единую симфонию, что перекроит мир под её желания...

Сумей она однажды обратить в металл прирученного, или очарованного зверя, то получила бы недурственного защитника, который станет для недоброжелателей неприятным, и, возможно, смертельным сюрпризом.

Разумеется, ей это удастся. Иначе и быть не может. Представив выражение лицо абстрактного врага, лишившегося в единый миг своей грязной лапы, Теодора счастливо засмеялась. Пострадают только враги, разумеется, она не тронет невинных. Ведь именно так поступают достойные люди, не правда ли?

То был радостный, но леденящий душу смех, ещё долго разлетавшийся по коридорам призрачным эхом, заставляя работников особняка убираться как можно дальше, стараясь не вслушиваться в жуткий звук, убеждая себя, что им, несомненно, показалось.

Глава 14

Утро для Теодоры наступило рано. Небо только успело посветлеть, как она уже оказалась на ногах. Разум её был чист и остёр, будто наточенный клинок.

Окинув заметки свежим взглядом, она достала книгу в кожаной обложке, и расстегнув стягивающие её ремни, раскрыла.

Здесь хранились все освоенные прежде заклинания, вплоть до третьего круга, кроме тех, которые Теодоре не удавалось опробовать, или успешно применить. Как тот же неуступчивый полёт, требующий длительной концентрации, что сбивалась прежде, чем ей удавалось подняться в воздух. Книга являлась скорее дневником, хранилищем личных достижений, нежели источником знаний. Память её хранила множество заклятий, большая часть из которых была не по зубам молодой волшебнице. А запрятанные в глубине сумки тома служили молчаливым напоминанием того, что Теодора пока только мялась на пороге, перед дверью, ведущей к настоящему могуществу и бесчисленным тайнам бытия.

Любовно пробегая пальцами по заголовкам, девушка отмечала некоторые из них на бумажке карандашом, затем, немного погодя, вычёркивала, и снова выписывала.

Перечитав короткий перечень заклинаний, волшебница в раздражении скомкала лист, бросая его за спину, и вынимая рукописи Девятой. Разумеется, то были всего лишь копии. Теодора потратила далеко не один месяц, чтобы систематизировать беспорядочные записи, разделяя заклинания по принадлежности к одной из восьми школ, а также по уровню их силы.

Всё что касалось сущностей, обыкновенно относилось к школе Призыва, однако в данном случае требовалось избавиться от монстра, и потому девушка обратилась к разделу Ограждения, пролистав добрую часть книги.

...Спустя время разочарование небывалой силы постигло её. Единственное подходящее по описанию заклятие относилось к четвёртому кругу, и было ей пока неподвластно.

Однако это только распалило чародейку. Она могла бы попытать удачу в уничтожении кольца грубыми методами, такими как мощное пламя, вспышка молнии, или при помощи магической кислоты. Это был самый очевидный путь, и простое решение, что пришло бы на ум даже сопливому ребёнку, не то что посвящённым в Искусство.

Местные волшебники, уж если умели создавать светящиеся сферы, едва ли имели проблемы с призывом огня, и любой другой разрушительной силы. А если им не удалось расплавить или растворить металл, это значило только одно — требовался иной подход. И всё же стоило проверить любую догадку.

Робкий стук в дверь отвлёк Теодору от бумаг. Особняк уже давно проснулся, и подошло время завтрака. Кусающая в волнении губы служанка опасливо косилась на сгребающую со столика тяжелые тома чародейку.

За минувший день среди слуг по дому разнеслись слухи о том, что магиня, прибывшая накануне, прекрасна словно рассвет, могуществом способна потягаться с феями, и к тому же не прочь полакомиться хорошеньким девицам, оттого большая часть служанок нашла сотни дел и поводов, лишь бы избежать господской гостьи.

Паула, запечатлевшая в памяти искажённые магией картины, и дала пищу этим сплетням, с охотой приукрасив и исказив всё произошедшее, стоило только вынуть из её болтливого рта изрядно пожёванный чепец.

Те слуги, что не успели скрыться с глаз, единогласно решили тянуть жребий, взашей вытолкав того, кому не посчастливилось выудить из мешочка единственную темную фасолину.

На счастье, Теодора пусть и чувствовала нутром что-то неладное, не знала о чём именно шушукались по углам. В противном случае не отказала себе в удовольствии как следует проучить сплетницу. Не без помощи чар, разумеется.

...Завтрак проходил в присутствии всех членов дома Рипозо на одной из террас. К счастью, на столе не громоздилось бесконечного множества приборов, и Теодоре удалось спокойно насладиться выпечкой, щедро намазывая и без того сладкое тесто то мёдом, то вареньем, не беспокоясь о том, какую из сотни вилок и ножиков взять.

Бернардо задумчиво приканчивал вторую порцию молочного крема, его мать — хрупкая женщина с тонкими чертами лица, за всё время расщедрившаяся только на бледную улыбку, и взгляд из-под ресниц, почти не притронулась к пище; и только синьор Аурелио поддерживал непринуждённую беседу.

Разговор шел обо всём и ни о чём. Лишенные смысла светские беседы порядком утомили Теодору, уже уставшую понимающе кивать, и вставлять в нужные места такие же пустые фразы.

Наконец покончив с трапезой, и рассеянно поводив по краю бокала пальцем, заставив хрусталь звонко запеть, девушка решилась спросить:

— К слову, мне бы пригодились любые сведения о гидрах. Что едят, как охотятся, размножаются. Любая мелочь.

— И вы решили спросить об этом только сейчас? — возмутился Бернардо, вынырнув из своих мыслей. — Как вам хватило наглости взяться за дело, в котором ничего не смыслите?

— Зачарование, и соответственно напитанные магией предметы моя специальность, — холодно отрезала Теодора, — а вот с монстрами дел иметь не приходилось. Разве что те уже были разобраны на ингредиенты, — в голос помимо воли просочился яд.

— Бернардо, тебе пора, — с непередаваемым спокойствием заметил его отец, даже не глядя в сторону юноши. Истерики у наследника случались частенько, и тот уже давно перестал обращать на них внимание.

Вскочив из-за стола, юноша вышел прочь, нарочито громко хлопнув дверью.

— У меня есть несколько книг, и копий страниц из бестиариев, но едва ли вы узнаете что-то новое, — ответил Аурелио.

... К себе Теодора возвращалась, бережно неся перед собой стопку книг. В комнате стало пусто. Часть мебели убрали, зато появился секретер, бумага и чернила.

Секретер оказался слишком мал, чтобы разложить всё на нем, так что часть ноши пришлось отставить в сторону.

Сборник легенд и сказаний. Чего в нём только не было. Пролистывая страницы, Теодора то и дело задерживалась на заголовках. Истории о богах, героях, и чудовищах.

О гидре было немного. История о храбром юноше, вызвавшимся уничтожить чудовище после того, как то поселилось поблизости. Сочнее всего оказались описания битвы. И то, как у пятиглавой рептилии отрастало по две головы вместо одной срубленной. Героя спасло лишь благословение Меллатора, раскалившего жалкий клинок, который добыл мальчишка для битвы, в которой у него не было ни малейшего шанса.

Вмешательство бога спасло мальца. Ожоги не позволяли той множить головы так же быстро как обычно, и громадная туша рухнула, когда последняя голова слетела с шеи, покатившись в сторону громадной горы таких же. Из этой битвы парень вышел героем, а оттерев меч от крови, узрел чудесный клинок с вьющимся по лезвию пылающим узором. Покровитель кузнецов даровал ему благословенное оружие, не выдержав вида того, как отвага тщетна, если в руках дрянная сталь.

Увлекшись легендой, Теодора едва удержалась от того, чтобы не приняться за следующую. Это было бы весьма полезно. В сказках живёт дух народа. Их идеалы, те, кого они чествуют, кому поклоняются.

Скрепя сердце, она заставила себя отлепить пальцы от книги, и всё же сунула в неё огрызок бумажки. Чтобы вернуться позже.

Дальше дело пошло веселей. Легенды сменились поэмами, сонником, среди книг затесался даже один роман.

Фыркнув, она отложила их в сторону. Ничего полезного для дела в них быть не могло. Но вот она уже держит крепко сшитые листы. Копии, сразу поняла она. Написаны от руки. Одни на тонкой, желтоватой бумаге, другие на более толстой, и гладкой. Встречались иллюстрации, но до того кривые, что не различить, что за диво тужился изобразить художник. То ли гидру, то ли многоголовую гусыню.

Подошел черёд единственного свитка. Роскошные стержни, покрытые резьбой, гладкая белая бумага. Или нет, скорее пергамент. Тот отличался от бумаги, если приглядеться. На таком Девятая и писала все свои рукописи, то ли не зная бумаги, то ли презирая столь недолговечный, в отличие от пергамента материал.

Свиток развернулся, пожалуй, на целую милю. В нём перечислялись различные виды тварей, что держатся воды. Монстры, звери и даже нежить.

Здесь рисунки были хоть куда. Всё ещё стилизованные, однако до того красивые, что Теодора залюбовалась. Рисунки цветные, в узорных рамках; тщательно выведенные буквы, теснящиеся на расчерченном полотне. Так для удобства обозначали строки писцы, продавливая пергамент в нужных местах, дабы не оставлять следов от угля, или карандашей.

К изумлению девушки, свиток говорил о том же, что было в прочитанной ранее легенде.

Громадная рептилия, что бесчинствует там, где есть вода. Монстра не застать врасплох, одна голова всегда на страже.

«...Движимы неутолимым голодом, сии создания пожирают всё живое. Опустошая озера, нападают на животных, пришедших на водопой. Ежели гидра поселяется на побережье, уходит рыба; болота облекаются в мертвую тишину; к озеру не придет более на водопой ни один зверь ...»

Развернув свиток далее, Теодора продолжила чтение.

«...Рыская в поисках пищи, гидра не тратит времени на устройство пристанища. Если же у гидры устроено логово, это значит, что монстра уже есть, или вскоре будет выводок. Гидры появляются из яиц. В одной кладке их от трёх, до десяти штук. В случае обнаружения оных, стоит немедленно их уничтожить, разбив. Гидры слабы к огню, противоположная природа которого препятствует восстановлению, однако яйца перед обыкновенным огнем неуязвимы. Толстая их скорлупа хранит в себе силу воды, что не позволит жару от костра уничтожить уязвимый зародыш...»

Прекрасный свиток полностью захватил внимание Теодоры. Сколько полезных знаний он хранил. Пускай не прямо, и всё же автор намекал на чудесные свойства чешуи, когтей, зубов и других частей монстров. Чего только стоили краткие слова о природе скорлупы?

«Если добыть хотя бы скорлупки, то можно их измельчить, и, к примеру, изготовить защищающую от жара мазь, — начала рассуждать девушка, — Или использовать их для создания чего-то вроде графина неиссякаемой влаги. Может, даже не понадобится лезть на рожон, и поискать в местах, где недавно видели гидру. Конечно, если змеёныши не сжирают скорлупу подобно цыплятам...»

Ей не был нужен этот самый графин, или мазь, однако от желания создать волшебную вещицу зачесались руки. Единственная достойная вещь из всего выданного хлама — свиток. Столько знаний, они непременно ей пригодятся, но не может же она забрать себе свиток? Потребовать его в награду?

Теодора с сомнением скользнула пальцами по рукописи. Слишком роскошная вещь. Пергамент дорогое удовольствие. Она уже успела примерно подсчитать, из скольких кусков был составлен свиток. Животных, шкуры которых пошли на его изготовление, хватило на небольшое стадо.

Просматривая свиток, в самом конце, под последним описанным монстром внезапно обнаружился сложный символ.

Шестиугольник, чьи вершины были вписаны в шесть кругов. Лучи из каждой вершины сходились в середине символа, в границах ещё одного, крохотного шестиугольника.

Не было похоже что его рисовали от руки, больно уж ровны линии, и совершенны круги. Символ напоминал скорее печать. Но поставил его явно не писавший свиток, Теодора поняла это, сравнив оттенки чернил. Символ был куда темнее текста, имевшего легкий коричневатый оттенок.

Напрягая память, Теодора припомнила как в одной из культур художники, а затем и каждый последующий владелец работы, оставлял алую печать на полотне, подтверждая так свои права на произведение искусства.

«Нет, — мотнула головой она, — тут явно что-то другое, нет тут иероглифов, это именно что некий символ, но мне он совершенно ни о чём не говорит. Обозначает ли он религию? Люди здесь то и дело поминают богов. Паладины... наверняка среди них есть не только воины. И если они охотятся на монстров, то собрали немало информации о них. Могло хватить и на целый бестиарий. Священные писания, бестиарии, житие святых. Все они должны где-то храниться. И если это достаточно большее собрание книг, их наверняка сортируют, и... ну конечно! — Теодора вскочила, едва не опрокинув стул, — печать библиотеки!»

Достав записную книжку, она торопливо скопировала символ в неё, выведя рядом жирный знак вопроса. Сколь ни было сильно желание тотчас узнать о нём всё, и даже больше, Теодора заставила себя успокоиться, и сесть. Не стоило демонстрировать невежество перед заказчиком. Она не мнила синьора Аурелио дураком. Он просто не пытался в самом деле вытряхнуть из неё правду, просто давая себе мизерный шанс на удачный исход дела. Мужчина до сих пор не терял надежды.

Узнать кому ранее принадлежал свиток, она могла и позже, когда получит свой гонорар. Или не получит. Но даже если осрамится, с пустыми руками не уйдёт.

Серые глаза хитро блеснули. Не рискнув брать для своих целей предоставленные вещи, Теодора извлекла свои личные запасы.

Пробормотав пару слов, подкрепив их замысловатым жестом, Теодора раскрыла самое начало свитка, и молчаливо приказала возникшей призрачной руке, парящей в воздухе, уже зажав в пальцах перо:

« Пиши. Блуждающий огонёк, абзац. Нежить, абзац. Иммунитет к урону, двоеточие, яд, электричество, абзац…»

...Дни пролетали мимо, стремительнее гонимых ветром облаков, что растворялись без следа, развеянные игривыми сыновьями Креата, правившего невесомым воздухом, и столь же бесплотными идеями; одаривая своих любимчиков мимолётным вдохновением, позволяя творить воистину захватывающие дух произведения искусства.

За это время Теодоре пришлось не один раз встречаться с юным господином Рипозо, для проведения предварительных экспериментов. Юноша, пусть и продолжал проявлять некоторую неприязнь к девушке, был вынужден держать себя в рамках приличия. Отцовский выговор, и материнское показное разочарование отпрыском, сделали своё дело. Бернардо не раскрывал лишний раз рот, и покорно выслушал осторожное замечание Теодоры о том, что страх ему навязали извне. Чешуйчатая тварь и сама кое-что смыслила в магии, способная создавать кошмары не только во сне, но и наяву.

...В очередной раз окатив кольцо магией, Теодора заметила как неприязненно поморщился юноша. Стихийная магия никогда не вызывала у него такой реакции. Однако её она уже давно отмела. Гидра не боялась огня с тех пор как потеряла привычное к воде тело. Не боялась она и электричества, кислоты, даже попыток распилить и расплющить серебро. Спустя время оно возвращалось к прежнему состоянию.

Хоть какая-то реакция была разве что на психические атаки. После них гидра становилась куда менее подвижной, и почти неспособной к магии. Но только на время. Куда лучший эффект дала некромагия. Только вот незадача, имела ощутимый душок. Применив её в первый раз, Теодора услышала от юноши неприязненное:

— Чем так смердит? — вскочив, он кинулся к окну, распахивая его настежь, впуская в комнату пропахший свежий воздух.

Он ненадолго скрыл присутствие магии смерти, но, увы, не до конца. Плесень, влага, и тошнотворно-сладкий запах гниения поселились в углах, забились в щели.

Живые осязали его, боялись, избегали. Теодора горько улыбнулась, с трудом сглотнув. Когда-то он пугал и её. Отвращал, заставляя зажимать нос, чтобы не стошнило. Но когда вокруг шеи захлестнулась верёвка, надетая на шею собственными руками, тело рухнуло вниз, затягивая петлю, только тогда она наконец поняла что такое смерть на самом деле.

Нелепо дергающееся тело, беспомощность, боль. Но хуже этого была только невозможность дойти до конца. Достигнуть той границы, что разделяла жизнь и смерть по-настоящему.

Пристанище не позволяло хозяйке умереть. Тот, кому даруют вечность, не смеет отвергать сей дар на полпути.

С тех пор тлен для неё пахнет совсем не страшно. Точно не тот, что создаёт она сама, призывая силы смерти. Он пахнет розами, влажными камнями разрушенного замка, дождём, и размякшей землёй.

Болтаться на границе — вот что действительно невыносимо.

— Вам придётся привыкнуть к этому запаху, — безразлично заметила она. — Похоже на этот раз вы не видели снов?

Бернардо качает головой. Запах всё ещё невыносим, но если он — цена спокойствия, то можно и стерпеть.

— Отныне можете больше не приходить. — Теодора повернулась к столу. — Только если она очнётся. Я наложу заклинание. А теперь идите, мне предстоит ещё много работы.

Вздохнув, она откинулась на стуле. Напускная решимость угасла. Отчего-то теперь Теодора сомневалась в правильности решения. Рипозо желали жить, она же приносила в их дом смерть.

Нет, уж лучше ментальная магия. Если сделать всё по уму, гидра не то что двигаться, себя осознавать перестанет.

Смахнув со стола ни на что не годные черновики, она достала чистый лист, начиная новые расчёты.

Готовые наполовину чертежи лежали под ногами смятыми комочками. В этот раз она выбрала иной путь, надеясь что это к лучшему.

Глава 15

Крышка серебряной шкатулки распахивается голодным зёвом. Тишину можно резать ножом, она густая, словно соус у повара, переборщившего с мукой. Белые камни на драгоценной безделушке взирают на людей из своих тесных оправ с бесстрастным спокойствием.

— А теперь опусти его сюда. Ну же, не бойся, — шепот едва слышен. Пробирает до мурашек, забираясь под кожу, скользя невидимыми змеями, извивающимися в диком танце.

Вкрадчивый, жуткий. Юноша поднимает глаза на говорящую. У чародейки странно приветливое выражение лица. Глаза сияют уверенностью и нескрываемой радостью.

Бернардо сглатывает. Плотный комок застревает в горле. Ещё несколько движений гортанью, и горькая слюна, расцарапывая пищевод падает вниз.

Кольцо не поддаётся. Цепляется за кожу, тормозя у суставов. Прикладывая больше усилий, обдирая палец, он наконец стягивает его.

Металл холоден, пусть ещё совсем недавно грелся живым теплом. Крохотные точки глаз гадостной рептилии чудится, следят за ним с недобрым прищуром.

Колдунья ступает ближе, протягивая шкатулку. Дрожа, Бернардо шагает навстречу, простирая руку над артефактом. Один за одним разжимаются пальцы, и проклятое кольцо падает вниз, приземляясь точно на обтянутое шелком дно шкатулки.

Крышка в одно мгновение захлопывается, а в замке тотчас проворачивается маленький ключик, что синьора Рипозо всё это время сжимала в побелевших от напряжения руках.

Дикий рёв раздаётся из шкатулки. Она вибрирует, но не поддаётся. Внезапно белые камни вспыхивают, а изнутри слышится полный боли вой. И с каждой минутой он всё тише и несчастнее. И вновь тишина накрывает роскошный особняк тяжелым покрывалом.

— Отныне проклятие вас не потревожит, — Теодора без опаски вручает шкатулку купцу, — разумеется, если вы сами не решите выпустить её в свет.

— Это всегда будет происходить так? С криками, и... метаниями? — спросил Аурелио, нахмурившись.

— Только в первое время, — лучезарно улыбнулась магиня, — а после всё успокоится. Разум хрупкая вещь, и сколь ни был он крепок, если ломать его долгое время, в конце-концов добьёшься успеха. Уже совсем скоро она забудет о своей мести, природе, и о том, куда попала. А затем... если не мыслишь, значит ли это, что тебя уже и нет вовсе?

Рипозо молчали, молчала измученная чарами гидра, потерявшая связь с реальностью едва захлопнулась крышка её темницы, молчала и Теодора, задумчиво взирая на край неба, показавшийся в окне.

Каждый думал о своём. О надеждах, и свободе, новом, благом дне и звонких монетах, которые должны были наполнить кошель. Каждый был счастлив прямо сейчас.

***

Алхимическая лавка располагалась в одном из лучших районов города. У входа покачивалась вывеска с ярко раскрашенной колбой и названием, которое девушке удалось разобрать, пусть и по складам. Толкнув дверь, она вошла в «Чудесные эликсиры».

В лавке пахло сложной мешаниной из трав, специй, и чем-то непонятным, и крайне неприятным носу. За прилавком высился шкаф со множеством ящичков с латунными ручками, и полки с керамическими бутылочками.

Подойдя ближе, Теодора огляделась в поисках хозяина лавки, и встрепенулась, заметив несколько ящиков, на крышке которых был отпечатан уже знакомый ей символ. Загадочный шестиугольник, что совсем недавно ей довелось обнаружить на свитке с перечнем монстров населяющих мир.

Она едва не легла на прилавок плашмя, пытаясь убедиться, что это тот самый символ.

— О, милостивая синьорина, а у вас зоркий глаз, — радостно воскликнул седой старичок, появившийся словно из стены. Только присмотревшись, девушка поняла что за стеллажами было свободное пространство, откуда тот и вынырнул, немало испугав внезапностью своего появления, — партия зелий исцеления от самой Коллегии! Редкий товар, вот, только получил.

Он потёр узловатые руки, подслеповато прищурившись.

— Разве вы не алхимик? — недоуменно спросила Теодора, — К чему закупать зелья на стороне?

— Смеётесь, прекрасная госпожа? — замахал руками старик. — Я всего лишь простой аптекарь, чародейству не обучен. Припарки, мази, порошки, настойки, за этим можете без опаски обращаться, но зелий я не варю. Хотя товар ходовый, вот и заказываю. Эффект почти мгновенный, в тяжелых случаях незаменим. Если рана широкая, или при родах кровотечения не прекращаются... — с удовольствием пустился в рассуждения аптекарь, с величайшей осторожностью поглаживая заколоченный ящик. — Дорого конечно, но без них никуда. Желаете приобрести?

— Заманчиво, — обронила Теодора, раздумывая, как бы не вызывая подозрений подобраться к теме Коллегии. Само название подразумевало некую организацию, что, судя по обмолвкам про «чародейство», имела прямое отношение к тем, кто владеет магией. — И сколько за порцию?

— Флакон в 4 унции стоит золотой, но обычно и унции хватает, если дела не совсем плохи. Вроде присылали в прошлый раз, — засуетился хозяин аптеки, заглядывая в ящики, и торжествующе воскликнул, вынимая несколько крохотных пробирок, — вот, 6 со за порцию. Таких крох осталось только три.

Споро перемножив цену за одну унцию, на четыре, Теодора быстро пришла к выводу, что выгоднее будет взять сразу большой флакон. Оно и понятно, маленькие сосуды было делать куда дольше, вырезать под них пробки, возиться, продавая в розницу.

— Давайте, пожалуй, тот, который на 4 унции, — и когда старик принялся отдирать крышку, словно между прочим спросила, — а эта Коллегия, они продают что-то ещё?

— А то как же, — ответил он, пыхтя от натуги, — для подводного дыхания, поддержания сил, чего только не делают. Вот, огни на улицах тоже их заслуга. Но дорого, это да. Своего господа магики не упускают. Зато и делают, благо, на совесть. Если вдруг что не так пойдёт, всегда можно пожаловаться, разберутся. Это не из-под полы в переулках отовариваться, коллегинские в грязь лицом не ударяют. — поставив склянку на прилавок, старик наклонился вперёд, заговорщически понизив голос, — приходилось слышать, что все эти зелья даже не сами маги, а их ученики варят. Якобы Мастера на такую мелочь и не размениваются, а если и берутся, то дерут втридорога.

— Услуги портного всегда дороже работы белошвейки, — понятливо кивнула магичка.

— Верно говорите! — скрипуче рассмеялся старик, и вдруг закашлялся, — а у портного что на главной улице всегда цены выше, чем у того, кто на окраине.

Теодора выдавила из себя напоследок любезную улыбку, а затем, расплатившись и расшаркавшись, покинула лавку.

Руку, в котором она держала флакон, ощутимо покалывало. Зелье определённо было магическим. Спрятав покупку, и поправив воротник рубашки, Теодора направилась на поиски книжной лавки. Она намеревалась разузнать о Коллегии побольше, и наконец попытаться обзавестись хоть какой-нибудь картой. Бродить по дорогам не зная, куда те могут привести, ей уже давно надоело.

***

Насвистывая незамысловатую мелодию девушка шагала по дороге на своих двоих. Торопиться было некуда, пускай у неё и появилась наконец цель. Однако смаковать её Теодора намеревалась долго и обстоятельно, подобно изысканному лакомству.

Жители этого мира любезно подсказали ей образ, который она собиралась отныне демонстрировать.

Бродячая колдунья, перенявшая знания от своего наставника, что нашел её совсем малюткой, вырастил и обучил всему что знал сам. Но вот незадача, слишком опекал её, и в погоню за редкими ингредиентами отправился один, так и сгинув.

И теперь она ищет себя. Бродит по дорогам в поисках знаний и силы. И вступление в Коллегию — шанс на их обретение.

Город давно остался позади вместе со своими жителями погружёнными в обыденные переживания. А дорога убегала вдаль шелковой лентой, обрамленная рощами, лугами, извивалась, огибая озерца, перепрыгивая мостами через реки.

Взметнулись темные косы за спиной бегущей вприпрыжку девушки. На многие мили вокруг не было никого, кто мог бы уличить её в подобном ребячестве.

Всё естество Теодоры переполняло сладостное предвкушение самого настоящего приключения. Она наконец была при деньгах, в подходящей для этого мира одежде, и четко представляла куда и за чем идёт.

Белые облака летели по небу тонкорунными овечками, толпясь, закрывая уже остывающее солнце, позволяя наконец земле облегчённо выдохнуть.

Приближалась осенняя пора, принося с собой пропахший дождями воздух и долгожданную свежесть.