Сороковник. Книга 1

Пролог. Глава 1

Пролог

Не верьте, что женское сердце вещун. Трепыхнись оно вовремя – и я ни за что не свернула бы на ту злосчастную улочку, пропади она пропадом! Впрочем… уже пропала, и не она, а я. Из своего мира пропала.

Или это судьба? Ткнул здешний демиург пальцем: дескать, вот её хочу сюда! И тут уж предупреждай меня, не предупреждай – а подхватило неведомой силой, понесло от портала к первому квесту, потом к ведунье, потом в очень странный трактир… Где за стойкой огромный русич, которому впору не хмельное гостям наливать, а палицей в чистом поле размахивать. Где во дворе пёс бойцовской породы, из тех, на кого в старину доспехи ковались. А племяш трактирщика, парнишка малый, вместо того, чтобы в школу бегать, учится дротики метать. На поражение.

Зачем я здесь?

Зачем?

Я, мягкая домашняя… мама полновесных сорока лет? Офисная кустодиевская девушка, из холодного оружия владеющая исключительно кухонным ножом, да и то пользуясь им по прямому назначению?

Здесь, в мире, вроде бы реальном, но, по дикой фантазии местного божества, переделанном в полигон для живых солдатиков? Или как их там… юнитов, персов… Я-то тут при чём? Сутки назад при виде лужи крови чуть не упала в обморок, как вспомню – до сих пор мутит. И мне – в квест? С очередным зубастым монстрюком? Да вы смеётесь?

Говоря откровенно, гораздо охотнее я придушила бы не монстра, а местного Демиурга. Впрочем, это я сейчас хорохорюсь, а столкнись с ним нос к носу – наверняка струшу.

…Лунный свет заливает комнату, сияет на янтарно-жёлтых половицах, перечёркнутых домоткаными ковриками. И лампы не нужно, хоть скоро полночь. Впрочем, читать я не собираюсь. Скинув обувку, влезаю с ногами на широкий подоконник, устойчивый, надёжный, как и всё в этом доме. Да и сам Васютин дом – словно оплот безопасности. Крепость. Тут можно отсидеться дней девять. А потом всё же придётся уйти, иначе упущу новый квест и останусь здесь навсегда.

Несмотря на духоту летней ночи, руки леденеют. Должно быть, оттого, что перед внутренним взором всё стоит недавнишняя сцена: дёргающийся в судорогах железнорукий, пришпиленный дротиком к забору, и рядом, почти у его ног, умирающий пацан со стекленеющим взглядом. Трагедия, разыгранная Демиургом персонально для меня. Вводный инструктаж прослушала? Молодец, вот тебе и практические занятия. Дабы лучше усвоить, что здесь всё по взрослому.

Надеюсь, второго подобного урока не будет.

…Разошлись поздние гости Васюты, обсудив меткий бросок его племянника и скупо похвалив; притих засыпающий город. Фонари под навесом крыльца шипят и потрескивают: должно быть, в них заканчивается масло. Где-то на кухне мерно постукивают ходики. А я всё не могу развидеть ужасную картину: вот он, монстр из сновидений с обожжённым лицом, вот и его жертва… Так гадко на душе, будто сама толкнула парня на когти.

Забыться бы… Впрочем, нет. Потирая виски, твержу: просто успокойся и начни, наконец, думать! Пора решать, как прожить эти отведённые мне в игровом мире сорок дней. Да, это по-прежнему дико звучит, но я уже свыкаюсь с мыслью, что нужно пройти квест; или хотя бы попытаться.

С чем там начинали известные мне персы? На амазонку я, конечно, не потяну, как, впрочем, и на ассасинку, но… Плевать. Хоть пешком, да пройду, пусть и сожрёт первый же монстр. Ведь тогда я сразу перенесусь домой, не надо будет переть до самого Финала. Стоп! Главное в бою – без поддавков, иначе никакого обратного переноса! Честная схватка, с полной отдачей, с применением всего, что умею.

Вот только не умею я пока ни-че-го.

Можно ли за неполную декаду научиться пусть не бою, но хотя бы простейшей самообороне? Васюта обещал помочь, а он слов на ветер не бросает. И о лёгком доспехе толковал, и о засапожнике… и о жалованье, кстати, снаряга-то денег стоит. Да и сухпаёк наверняка нужно собрать, и… что там у них с собой берут в дорогу? На всё нужна денежка. Плату за шефство на кухне мне назначили хорошую, значит, ежедневно придётся по полдня вертеться у плиты, а потом уже, если хозяин не передумает, проходить здешний «Курс молодого бойца». Бр-р… И добывать информацию. Куда идти из города, и где, собственно, меня ждёт, очередной квест? Самой ли его искать или, сообразно традиции, получить в виде задания от кого-то из местных? Опасна ли дорога? Может, уже сейчас подыскивать попутчиков? Что должен обязательно знать новичок, чтобы не нарушить каких-то местных традиций, устоев, законов?

Ох ты ж… Как не хватает обычного блокнота! А, ладно, не дикари же здесь живут, и наверняка не на бересте царапают, определюсь с этим завтра. Главное, что основные моменты сама себе озвучила. С утра всё повторю на свежую голову. Теперь спать. Представить, что впереди трудный, но вполне осуществимый проект, и очень важно при его реализации рассчитать силы и не выгореть. А значит, никаких бессонных ночей с самогрызнёй и посиделками под луной.

Соскользнув с подоконника, на цыпочках перебегаю к узкой кровати и ныряю под лёгкое, но тёплое одеяло. Спать, Ваня. Утро вечера мудренее.

Ладони вдруг сами собой складываются в давно забытом молитвенном жесте. Божечка, если ты здесь есть… или хотя бы слышишь… Помоги мне вернуться. Не отдавай на растерзание своему конкуренту. И не оставь без меня детей моих.

Глава 1

Вечер, в который всё началось, не сулил ничего сверхъестественного. Дневная работа с цифрами, как всегда, вымотала, солнце, одуревшее от собственного жара, при выходе из офиса ослепило, а тёмные очки я где-то посеяла. Зато в магазинчик, что по дороге к дому, завезли свежий тонкий лаваш и черешню. Похоже, приятности и неприятности уравновесились, и завершение дня ожидалось более-менее спокойным.

Ага, как же.

Перешагнув порог квартиры, я так и замерла, чтобы не вляпаться в непонятное бурое месиво у самой двери. Неэстетичная цепочка из крупных тёмных клякс, местами смазанных собачьими следами, протянулась от… похоже, объедков… прямиком на кухню, к собачьей миске. В прихожей витал характерный запах размороженной скумбрии.

Ну, спасибо, дорогие детки. Опять оставили какое-то собачье искушение в свободном доступе, а мне – убирай! Нора, естественно, по своему обыкновению оприходовала добычу на пороге, устряпав всё, что можно. Впрочем, стены и плинтуса чистые, на этот раз обошлось. И всё равно, картина просто как из фильма ужасов. Кровищи-то сколько… Не почуяла бы рыбный запах – решила, что здесь медведя укокошили.

Сбросив на дежурный стул сумку и пакеты, шлёпаю босиком в зал, к любимому креслу. Нетушки, не позволю мелким неприятностям испортить себе настроение. Бывало и хуже. Например, когда у Норы резались зубы и она дорвалась до книжных полок, после чего пришлось покупать заново «Географию» и «Геометрию» за шестой класс… Однако где сейчас наша преступница? И кто это так громко спит под журнальным столом?

Храп прерывается, из-под столика выползает наша довольная собакина с перепачканной мордой. Усиленно пыхтит и тычется носом мне в ладонь. Классический лабрадорский хвост выстукивает по ножкам стола: мама пришла, вот счастье-то!

Безуспешно пытаюсь отвертеться от приветствий.

– Нора, фу! Опять уделалась! Ты бы хоть у Малявки поучилась умываться!

Наш мелкий кот презрительно фыркает с серванта. Почесывается задней лапой с таким остервенением, что от трясучки дребезжат хрустальные фужеры. Уж он-то умеет заметать следы и всегда чистенький! Из дверного проёма детской, смежной с залом, высовываются мои девахи, довольные донельзя, косы сколоты кое-как, растрепались, глаза горят… Смуглые мордашки в белых пятнах, и гадать не надо, чем занимались: что-то спехом наваяли на ужин и сразу ринулись к компьютеру. Что уж с собачки взять, когда у её хозяек ветер в голове?

– О, мам, ты пришла!

Они суетятся, подпихивая мне под спину подушки и притаскивая тапочки.

– Мамочка, мы тебе покушать сготовили!

И рассердиться бы, что за собачкой недоглядели, да язык не поворачивается.

– Хоть бы муку со щёк отмыли, конспираторы!.. За ужин спасибо, молодцы! Сейчас чуточку отдохну – и оценю все ваши шедевры. Только ответьте мне, бога ради, кто опять скормил этой обжоре рыбьи головы?

Девочки хихикают и пихают друг дружку в бок.

– Машка, это ты не выкинула вовремя! Говорила я тебе, что мы что-то забыли!

– Сонька, это ты! Ты сегодня дежуришь по кухне!

– Короче, виноватых не найдёшь, – заключаю я. – Весь подъезд провонял... пропах жареной скумбрией, пол в коридоре изгваздан, а вы тут спокойно режетесь в "Титанш"! Угадала? Почему сразу за собой не убрали?

– Э-э-э, – тянут девахи в один голос. Чешут в затылках. – Мам, мы доиграем и сразу уберём! У нас там актовый босс недобитым остался, никак нельзя прерываться, а диск только на два дня дали. Ты отдохни, покушай, а мы всё вымоем! Потом…

– Ироды! – говорю беззлобно, больше для порядка. – Идите уж. Как же ему оставаться, боссу вашему недобитым. Ёлы-палы, – говорю уже вслед девчачьим спинам. – В доме на троих два ноутбука; как так оказывается, что при дележе я всё время остаюсь без компьютера? Сдаётся, дети мои, вы жульничаете... Как насчёт погулять с собакиным?

Поздно. В детской вовсю гремит эпическая музыка; похоже, меня не слышат.

– Никак, – довожу до Нориного сведения. – Диск им только на два дня дали, понимаешь ли... Неси тряпку, солнце моё. Похоже, дежурные по коридору снова мы. И по прогулкам тоже!

Где коридор – там и кухня, лишних пару раз махнуть шваброй по припорошенному мукой полу нетрудно. Радует, что плита относительно чистая и пол не в скорлупе, как иногда случалось. Зато на обеденный стол любо-дорого посмотреть: накрытый парадной вышитой скатертью, сервированный по всем правилам этикета, с салфетками-лебедями на тарелках, ножами-вилками, солонкой, соусницей. В центре, рядом со скромной веточкой барбариса красуется супница из дрезденского фарфора, из наследства бабушки Иоанны.

Я только вздыхаю.

Конечно, больше рыбу подать не в чем, только в этом раритете.

Приподнимаю крышку.

Дразнящий запах, приятные глазу кусочки в золотистой корочке, кольца карамелизированного лука…

Ну, может оно того и стоит, что ей без дела в закрытом шкафу выстаивать, этой драгоценной супнице! Нет, не соблазнюсь, хоть и голодная, хоть и хочется ухватить кусочек немедленно. Подожду остальных.

Маниакальная страсть к готовке проявилась у моих девочек аж с детсадовского возраста. Будучи в первом классе, они жарили картошку и крутили котлеты, в третьем освоили выпечку, в пятом по вдохновению могли зафаршировать и запечь курочку или кролика. Одно плохо: убирать после себя не любили до отвращения. Всё внимание уделяли продуктам, технике и красивой подаче, как на пошаговых фото на кулинарных сайтах. К сожалению, я так и не нашла для них мастер-класса по зачистке кухонных столов после работы, поэтому с побочными эффектами приходилось бороться самой.

Нора, покрутившись, аккуратно потянула у меня из рук ручку швабры и поволокла ту в кладовку. По пути несколько раз громыхнула пластмассовой палкой по стенам, шмякнула швабру куда-то на пол и ломанулась назад, ко мне, стуча когтями по линолеуму и довольно дыша.

– Спасибо, дружок.

От души похлопываю широкую мощную спину, вызвав новую отмашку хвостом. Шестиметровая кухонька для нас двоих тесновата, поэтому хвост отчаянно колотит по всем вертикальным поверхностям. Чтобы отвлечь собакина, кидаю в коридорчик дежурную игрушечную кость, и Нора пулей летит следом. Я же, взглянув ещё раз на скатерть-самобранку, задумываюсь.

Супницу-то жалко, а ну, как кокнут? Эстеты мои малолетние… Но предложить посуду попроще – не на шутку обидеть. И в кого они такие?

В ещё горячей кастрюльке под стеклянной крышкой белеет пропаренный рис. Отлично. Что у нас там ещё? Ах, да, отмыть Норе мордаху, раздобыть красивую вазу для черешни и минут десять полежать на жёстком диване, а то что-то спина ноет. Ка-айф…

– Эй, заи! – окликаю с дивана.

Приглушённые дверью азартные вопли в детской стихают.

– Пошли, что ли, ужинать. Я без вас не начну!

Мы рассаживаемся за круглым столом. Нас трое, табуреток четыре, и это не случайно. С холодильника бесшумно пикирует мне на плечо чёрно-белая кошачья тень, суёт, прогнувшись, нос в тарелку и оценивающе принюхивается. Спрыгивает на личный табурет. Чередую: кусочек рыбы мне, кусочек Малявке – едва успевай отдёргивать пальцы, кусочек Норе. Та моментально смахивает языком угощение и застывает, капая слюной, хотя неподалёку – её миска с элитным кормом. Но с хозяйского-то стола вкуснее! Тарахтят без умолку девицы, обсуждая достоинства новой игрушки.

Вот и вся наша семья. Все в сборе.

А когда-то за этим столом приходилось кормить народ в две-три очереди. Когда-то…

Я порядком устала за день. Хочется и вместе с детьми посидеть, и тишины. Молча поднимаю указательный палец – и девочки "приглушают звук". Давно уже мы понимаем друг друга с полужеста.

– Спасибо за ужин, – говорю после чая. – Выше всех похвал, молодцы. Кстати, как насчёт посуды?

– Ну, ма-ам, – тянут они разочарованно. Видать, надеялись, что забуду.

– Вы обещали, заи. К тому же, за вами должок. Напомню: кто накидал собачке на прожор рыбьи головы и не отследил, где они будут есться? Ребята, имейте совесть, я и так после работы никакая. И...

– ...и у тебя болит спина, – хором подхватывают они. – Ладно, это мы так, отдыхай, мам.

Машка орудует у раковины, Сонька вытирает и расставляет на сушилку тарелки. Обожравшийся кот вперевалку тащится к собачьей миске. Чтобы напиться из ёмкости на высокой подставке, приходится вытянуться на задних лапах и перегнуться через хромированный бортик. Тем не менее, пьёт он изящно и намеренно долго, и пока не отвалится – Нора к миске не подходит, лишь почтительно взирает издалека.

…Вот псина тычет мне в руки поводок: пора размять лапы. Вообще-то, наши с ней выходы обычно по утрам, а вечером очередь девочек, но если я сейчас залягу отдохнуть, то моментально вырублюсь, а потом проснусь в два часа ночи – и бессонница до утра обеспечена. Поэтому лучше уж я пройдусь.

Девочки, к моему удивлению, не сразу несутся к ноутбукам, а идут нас провожать, как будто мы на край света собрались. Обняв каждую, желаю им забить актового босса – как там его, Телхина? Мефисто? Один пень, главное – победить, получить бонусы и шмот и похвастаться на сайте перед фанатами. Кстати, насчёт шмота для себя, любимой… Долго ищу ветровку; с сумерками объявятся комары и загрызут, если с голыми-то руками разгуливать. Ключи, должно быть, утащил Малявка, играясь с гремящей связкой, есть у него такая слабость. Их находит Нора под кошачьей лежанкой. Наконец собакин вновь хватает поводок и тянет меня на лестничную площадку. Шесть стандартных пролётов вниз, ещё четыре ступени в маленький тамбур, щелчок электронного замка за спиной...

Я отчётливо помню все эти детали.

Наверное, потому, что до сих пор не вернулась.

***

Конец июня, вечер, до заката далеко. Пора самых долгих дней, самых коротких ночей… Прекрасная пора выпускников и юных парочек, готовых гулять до рассвета; поздних соловьёв, лягушачьих оглушительных хоров на прудах и первой клубники. Дневной жар спадает, можно бездумно наслаждаться прохладой.

От политых клумб тянет мокрой землёй, к ручейкам, просочившимся сквозь газон на тротуар, слетаются голуби. Нора рвётся к ним – поиграться, и я еле сдерживаю её на коротком поводке. Тихо, дружок, мы же не в поле и не на даче.

Ей хорошо. Обожаемая хозяйка рядом, друзья тоже: час собачников пробил, и теперь есть с кем поздороваться и поиграть. В собственной шубе Норе не жарко: недавно она удачно присоседилась к клумбе и заработала порцию душа из поливальной машины; мы ж водолазы, мы тащимся от воды в любых видах. Вот оно, собачье счастье… Мне же далеко до дзена: не отпускает работа. Спасение одно: ходить, ходить и ходить. И болтать вслух о всяких пустяках, за неимением собеседников – с собой и с тем же собакиным. Проверено, помогает.

По утрам мы с Норой частенько ходим на Дон, но сейчас там полно купающихся, а потому – мы выруливаем на центральную улицу. Не знаю, как насчёт больших городов, а в таких патриархальных, как наш, до сих пор сохранились улицы Советские. Хотя здешняя табличка на углу демонстрирует вместе с нынешним названием исконное: «Христорождественская», дарованное в те далёкие годы, когда улицу впервые замостили, высадили вдоль тротуаров ряды чахлых липок, превратившихся через много лет в мощные аллеи. Советскую-Христорождественскую пересекает улица Антонова, бывшая Заречная. Да и много ещё мест в городе, что до сих пор прозываются исторически: «Пушкари», «Стрельцы», «Казаки» – по прежним слободкам. Давно уже нет стрельцов и пушкарей, только казаки раза два в году съезжаются на сборы; а всё же осталась память о людях, что жили здесь когда-то.

Спохватившись, одёргиваю Нору. И откуда она всю дорогу выкапывает эти грязные палки? Нет, солнце моё, эту дрянь мы сейчас кидать не будем. Выйдем завтра на бережок, отыщем приличную палочку и пошвыряем в воду, а ты будешь за ней нырять…

От темы названий мысли перескакивают на тему имён. Тут тоже есть о чём поразмышлять. Допустим, Нора у нас по своему собачьему паспорту вовсе не Нора, а Спринг Сакура Спирит, что означает – Душа Весенней Вишни. Ну, это понятно, собачьи родословные иной раз попышнее человечьих будут. Но звери своими кличками могут похваляться, чего не скажешь о некоторых детках, награждаемых не слишком привычными слуху именами. Вот я, например.

Стоп, Нора, красный свет, надо переждать…

…И сподобило же родителей назвать меня Иоанной! А всё дед настоял! Очень уж хотел, чтобы единственную внучку окрестили в честь его любимой супруги, прекрасной полячки. Всё надеялся, что красота её необыкновенная вместе с именем в веках сохранится… Ох, и досталось мне в детстве! Сколько дразнилок пришлось вытерпеть! Старшие братцы звали меня Иоськой, в школе кликали Ванькой, и даже Иванушкой-дурачком... Так что были у меня причины не любить своё имечко. Хоть бабушку до сих пор обожаю, светлая ей память. Но по сей день новым друзьям представляюсь как Ванесса, по своему любимому нику: благородная донна Ванесса. И никаких Иоанн.

…Стоп, собакин! Куда это мы с тобой забрели?

За спиной очередной перекрёсток, впереди открывается гостеприимная на вид, дышащая покоем и благодатью улочка. А-а, припоминаю, сюда мы заглядывали год назад и однажды подобрали нашего Малявку, тогда совсем крохотного. Заглянуть. что ли, по старой памяти? И название хорошее, позитивное: улица Победы. Вот и славно. Дзен, похоже, достигнут, осталось закрепить.

Здесь тихо и красиво. Мерцают фиолетовым и жёлтым ирисы в палисадниках, осыпается каштановый цвет. Местные коттеджи щеголяют прованским стилем и коваными ажурными оградами. А уж коты при таких хоромах шибко важные и загонять себя на деревья не позволяют. Одного мы даже обходим по широкой дуге, потому что он шипит и плюётся и угрожающе точит когти о железный фонарный столб, не на шутку пугая душераздирающим скрежетом.

Уже занесло нас от родных пенатов порядочно, но вечер больно замечателен, возвращаться не хочется. Не спеша, как на экскурсии, мы рассматриваем особняки местных боссов: городского мэра (бывшего), районного мэра (действующего) и прокурора. Последний дом особенно хорош. Другие чересчур помпезны, вычурны и неизвестно для кого построены: хоть и вечереет, а света в окнах не видно, и вряд ли здесь, кроме сторожей, кто-то обитает. А вот прокурорский дом даже с виду уютен, обжит и невольно заставляет собой полюбоваться.

Он угловой и держится немного наособицу. Если соседи выглядят важными купчишками, этот – аристократ в округлых изгибах модерна. И смотрится он гораздо представительнее, хоть имеет всего один этаж с мансардой и закрытой верандой. Будь эти хоромы моими, я разместила бы наверху студию или комнату для вышивки, потому что застеклена мансарда больше чем вполовину и света в ней полно. Рай для художника!

Нора тянет меня за угол. Успеваю мазнуть взглядом по свежей штукатурке забора – интересно, будут красить или оставят так? – и сворачиваю в переулок. Здесь безлюдно и сонно, как в деревне. Дорога сужается, переходя в однополосную и поглотив тротуар, машин не видно даже во дворах, да что машин – гаражей не наблюдается! Мало того: нигде нет столь любимых окраинным населением сараюшек и погребов, которые часто своей непрезентабельностью портят вид ухоженных домов.

В воздухе влажно, как после дождя. Асфальт мокрый, кое-где ещё не просохли крупные лужи после визита поливальной машины. Интересно, а почему мы с Норой сюда ещё не заглядывали? Много потеряли. Вот уж не думала, что в нашей провинции есть настоящие фахверковые дома, причём, что интересно, не новые, выглядят, как будто взрастили в своих стенах несколько поколений добропорядочных бюргеров. Выбеленные стены, как и положено, перечёркнуты контрастными балками и напоминают солдат в портупеях; на окнах, обрамлённых ставнями, горшочки с геранью, гортензиями и фиалками. Колышутся от ветра кружевные занавески, поворачиваются на трубах забавные флюгеры...

Но апофеоз самобытности – соломенные крыши. Конечно, не на каждом дому, но уж если они есть – придают пейзажу и вовсе пасторальный облик. Тюки соломы прилегают друг к другу плотно, травинка к травинке, покрытие добротное! Дождевая вода по такому скатывается, не просачиваясь.

Заглядевшись на шедевр местного зодчества, подхожу вплотную к невысокому забору. Любопытная Нора лезет следом и пытается просунуть нос сквозь частые гипсовые балясины, но лохматая местная псина неопределённой породы, высунувшись на полкорпуса из будки, облаивает нас по полной программе, а соседние пустобрёхи охотно подхватывают. Нора коротко взрыкивает, шерсть на загривке топорщится узким гребешком, и я уже чувствую близость скандала с местными хозяевами, а потому – цыкаю на неё и разворачиваю туда, откуда пришли: пока мы здесь, эта какофония не стихнет.

А всё же, почему я здесь ни разу не бывала? Место интересное, спокойное… гхм. Почти. Но если заглядывать сюда чаще – здешние Шарики к нам скоро привыкнут. Пустобрёхство – это службишка, но есть ещё и собачья дружба, а Нора у нас, как и я, существо миролюбивое, контактное.

– Скажите, – окликаю проходящую мимо парочку, – как называется эта улица? Мы тут впервые...

От меня шарахаются, как от чумной. Собачки, что ли, испугались? Так она не рычит, не ворчит, вон как добродушно вывесила язык. Тем не менее, молодой человек крепче прижимает к себе девушку и увлекает вперёд.

– Чудики какие-то, – делюсь я с Норой. – Не обижайся, не все люди относятся к вам адекватно. Однако не пора ли нам домой, а? Темнеет уже.

Какая досада, что я забыла прихватить мобильник. Сейчас бы позвонила девочкам, предупредила, что задерживаюсь …

Стоп. Что-то я не догоняю. Вот он, угол забора, который мы не так давно обогнули. Вот прокурорский дом, после которого на два квартала растянута улица Победы. Но то, что я вижу – не улица Победы.

Не веря своим глазам, прохожу дальше. По обе стороны, как ни в чём не бывало, выстроились пасторальные коттеджи, точные копии тех, что мы видели за углом. А где же мэрские особняки? Заброшенный сад, покосившийся штакетник, беседка на углу и далее – ограды в прованском стиле с ирисами и котами? Где они, я вас спрашиваю? Может, я ошиблась и свернула не туда? Давай-ка вернёмся, Нора...

Вот же он, знакомый забор, и ничего я не перепутала. Зрительная память у меня хорошая. Не могла я заблудиться в трёх соснах, мы и свернули-то разок, причём именно здесь! Дабы убедиться, что глаза не обманывают, провожу ладонью по кирпичной кладке, старой, с проплешинами мха, с разбегающимися морщинками трещин. Кое-где бетонные швы раскрошены и зияют пустотами.

По спине пробегает неприятный холодок. Неоткуда здесь взяться кирпичу, тут должна быть штукатурка, серая, неокрашенная, я помню! И даже если какой-то шутник умудрился бесшумно сколоть её за моей спиной, то когда бы ему высадить этот плющ, что сейчас затянул треть забора?

А сам дом… От его вида становится нехорошо. Нет, он не стал зловещим и мистическим, но уже не тот, что раньше. Модерновские вычурные линии распрямились, мансарда потеряла часть остекления, а то, что осталось, сияет в закатных лучах цветными витражами. Белый камень в отделке углов порозовел, пластиковые рамы переродились в деревянные. С входной двери исчез синий почтовый ящик с нарисованным белым голубком.

Что происходит?

После недолгих колебаний решаюсь позвонить и, прикинувшись дурочкой, спросить дорогу. Мол, простите, я заблудилась; как выйти к центру? И вместо гипотетической кнопки звонка у калитки вижу странную конструкцию вроде бы как из бронзы, увенчанную колокольчиком. Старинным дверным колокольчиком. Откуда?.. Такую раритетную вещицу я бы заметила сразу, при первом прохождении мимо!

Меня вдруг осеняет. Может, здесь просто все повёрнуты на средневековье? Допустим, ролевики-единомышленники, которым мало сезонных сборищ, они решили устроить полное погружение в любимую эпоху. Понастроили домов, соответствующих какому-то историческому периоду, состарили по новейшим технологиям, наверняка и внутри обставили соответствующе. Судя по тусклым окнам, у них и освещение или свечное или от масляной лампы.

Неуверенно берусь за кожаный шнурок, прикреплённый к язычку колокольчика – а ну как оторвётся? Дёргаю раз, другой. Мелодичный звон достаточно громок, чтобы услышали в доме, но никто не спешит открыть тяжёлую дверь и расспросить усталую путницу с собакой, за каким кляпом она тут раззвонилась в поздний час.

Свет в окнах неожиданно гаснет. Это как понять – услышали? Звоню ещё. Да что он там, прячутся, что ли? И уже в сердцах трезвоню, что есть мочи.

За спиной вежливо кашляют. Мы с Норой в испуге оборачиваемся.

– Зря стараетесь, сударыня, – культурно сообщает мне тип бомжеватой наружности. – Нипочём не откроют! Даром только время теряете.

– А вы кто? – напористо спрашиваю. – Вы откуда знаете? Вы сами местный?

Если бы мужичок был опасен или пьян, Нора гавкнула бы, она такие вещи чует. Но она лишь дружелюбно шевелит кончиком хвоста. Наш нежданный консультант отвечать не торопится. Внешности он весьма колоритной: с кустистым, словно непричёсанными бровями, высокий, но худой до такой степени, что вот-вот переломится пополам. На вид лет этак шестидесяти, в мятой клетчатой фланелевой рубахе, потрёпанных брючках, шея обмотана тёплым шарфом... это в июньскую-то жару! И с не менее чем с трёхдневной щетиной. Через локоть перекинута какая-то хламида – то ли пальто, то ли куртка, не разобрать, но на ум приходит вдруг старинное слово: лапсердак. Несмотря на обличье человека, который всё своё носит с собой, не разит от него как от бомжа: мы с Норой, как нюхачи, учуяли бы.

– Отвечаю по порядку заданных вопросов, – незваный советчик делает вид, будто приподнимает над головой шляпу: старомодный жест, но к месту. И вообще, какой-то он стильный, несмотря на обтрёпанность. – Звать меня Георгий Иванович, можно просто Жора; а для совсем молоденьких дамочек, – указует невидимой шляпой в нашу с Норой сторону, – дядя Жора. То, что из местных домовладельцев к вам никто не выйдет – ясно, как божий день, коий сей час благополучно завершается. Оглядитесь!

Он театрально поводит рукой.

Я невольно оборачиваюсь в том же направлении: на всей улице ни одного освещённого окна.

– Изволите видеть, ждут-с. А чего ждут-с – об том скоро сами узнаете, я же ещё не на все ваши вопросы ответил, а порядок прежде всего. Вы спрашивали, сударыня, откуда я? Сам я, можно сказать, не местный, но частенько бываю наездами. У меня здесь, изволите ли видеть, родня, да и случается иной раз ходить по поручениям. Места сии я знаю хорошо; можно сказать, превосходно, а потому поспешил, увидев даму в затруднении, предложить...

«Вот зануда!» – думаем мы с Норой. – «Но хорошо выводит, шельма!»

– ... помощь в виде дельного совета и инструкций к действиям.

Есть у меня врождённое умение: поддержать разговор на волне собеседника. Но тут уж, воля ваша, выходило что-то высокоумное. Как долго я смогу изъясняться таким штилем и не сбиться? А упускать нельзя. Подобные чудики всей душой идут навстречу, если к ним с уважением.

– Благодарствую... сударь, – отвечаю, запнувшись. – Помощь ваша как нельзя кстати. Похоже, меня угораздило заблудиться в трёх соснах, поэтому буду весьма признательна, если вы подскажете, как отсюда выбраться.

Перевожу дух. Вроде получается. Собеседник мой снова кланяется, и в его движениях сквозит лёгкий намёк на былые ловкость и изящество, как у постаревшего, давно вышедшего в тираж танцора, который даже после очередной рюмочки без труда выполнит два-три фуэте.

– Приятно, однако, видеть такт и воспитание в столь юной особе, – отзывается сударь А я впадаю в лёгкий ступор, поскольку, если на особу и потяну, то уж никак не на юную. – Не удивляйтесь, сударыня, мне самому лет гораздо больше, чем вы могли бы предположить, и повидал я немало прибывших в этот мир вольно или невольно. Бывали и те, кого случайно притянуло. Вас, например, – он кивает, – по всей вероятности, зацепило случайно. Впрочем, показания есть, есть...

Мне только кажется, или этот шут гороховый всматривается в меня пристально и совсем не дурашливым, а вдумчивым, цепким взглядом? Ощущение мимолётно. Чудак наклоняется и треплет по загривку Нору.

– Вот и собачка с вами в команде, – бормочет. – С кем сюда только не заносит людишек. С подружками и бой-френдами, кошками и шиншиллами… а вот собак до сих пор не было.

– Послушайте, – не выдерживаю, – уважаемый… э-э… дядя Жора, может, вы мне просто поможете?

– Да-да, непременно! – спохватывается потрёпанный жизнью джентльмен. – Простите, отвлёкся. Идти вам нужно, сударыня, аккурат в те края, куда вы спервоначалу и направлялись. – Следует приглашающий жест в сторону улицы-перевёртыша. – Тут недалеко. Три квартала пройдёте – и городу конец, там уж и поле, и лес, и дорога прямо до границы локации, но вам пока туда не надо. А затем – постучаться в самый последний в конце улицы дом...

– Три квартала? Уважаемый, вы что-то путаете. Через три квартала я выйду на Советскую, это центр, а вы говорите – окраина! Я ещё в своём уме и помню, как сюда шла!

Сударь терпеливо вздыхает.

– Помните, помните, кто ж спорит. А всё же лучше о том забыть, сударыня. Как ни прискорбно, путь домой вам перекрыт надолго!

Мысленно я считаю до пяти. Нет, он и впрямь чудик, и толку от него никакого.

– Спасибо большое, дядя Жора. Знаете, что? Мы, пожалуй, пойдём.

И тяну Нору за поводок.

…Мы пересекли этот чёртов проулок вдоль и поперёк, раз десять, не меньше. Безрезультатно. Фахверк оставался фахверком и перерождаться в мою современность не желал ни в какую. В направлении, заданном дядей Жорой, идти не хотелось из чистого упрямства. Да и боязно: хоть угол, в котором мы курсировали, мал, но уже изучен, и всё кажется, что выход вот-вот объявится. К тому же, стемнело окончательно, а соваться в неизвестность, да ещё и в ночь не хотелось.

Дождавшись нашего с Норой очередного явления перед прокурорским забором, дядя Жора пристраивается нам в тыл. Нора машет ему хвостом, как старому знакомому.

– Зря вы так, сударыня, – сетует джентльмен, наступая нам на пятки. – Ох, зря! Я же вас к нужному человечку посылаю, который всё про здешние порядки обскажет: как здесь обустроиться, какие правила блюсти. Это вам ох как нужно – местные правила знать…

– Ага, – не оборачиваясь, отвечаю, – добавьте ещё, что я попала в другое измерение и у меня здесь своя особая миссия. Вот тогда картина будет абсолютно полной!

– Вы попали в другое измерение, – послушно повторяет дядя Жора. – И у вас здесь своя особая миссия. Ещё не уяснил, насколько великая, но если вас устраивает объяснение в данном аспекте, пусть будет так.

– Дядя Жора, – со вздохом останавливаюсь, и он едва не врезается мне в спину. – Не ходите за нами, пожалуйста, меня это нервирует. Я взрослый человек, как-нибудь справлюсь. Спасибо вам и всего хорошего.

– Как знаете, сударыня… Что ж, и вам спасибо на добром слове, – ответствует он. – Досадно, что вы не восприняли мои слова всерьёз, но, как бы то ни было, на первый квест я вас вывел. Желаю удачи, сударыня!

...сейчас скажет: "Она вам понадобится!"

...– Она вам понадобится! – неожиданно усмехается он, и, прикоснувшись к несуществующей шляпе, растворяется во тьме переулка. Чудик образованный. Нет, я сержусь не на него, а на себя. Не надо было вестись на его бредни, сколько времени потеряно!

Я, благовоспитанная, интеллигентная судар… женщина, ни разу в жизни не матерящаяся, иду и ругаюсь сквозь зубы. Заплутать в городе, в котором сорок с лишним лет живешь практически безвылазно? Невообразимо. Немыслим этот бомж с его аристократическим лексиконом и лёгким грассированием, невозможен дом-трансформер и уж тем более улицы-перевёртыши. Такое может только присниться или… вычитаться в очередной книжке-фэнтези, но не более. А вдруг я просто не в себе? Ведь снится же мне иногда, что у меня провалы в памяти, и там, во сне я с ужасом понимаю, что не могу вспомнить, где была и что делала. Вдруг эти сны – предвестники или симптомы какого-нибудь психического заболевания, и я, проблудив невесть где невменяемой пару часов, очухалась в полной уверенности, что вышла из дома с минуту назад, не более?

Мне становится страшно.

А как же метаморфозы прокурорского особнячка?

Да не было никаких метаморфоз. Был остаточный бред. Помутнённое сознание состряпало иллюзию, в которую я поверила. Вот всё и разъяснилось, и замечательно. Завтра же – к психиатру. И никаких больше нагрузок на работе.

В какой-то момент соображаю, что очень уж долго топчусь на месте. Вот, пожалуйста, даже не заметила, как меня сюда занесло, должно быть, задумавшись, прошла по заколдованной улице дальше, невольно выйдя на маршрут, заповеданный дядей Жорой. Домишки здесь знакомого фасона, полусредневековые, только пониже и поплоше предыдущих, щурятся слепыми окнами. Асфальтовая мостовая сменилась мощёной с неровной, ребристой плиткой, вдоль тротуаров чернеют решётки ливневой канализации.

Всё-таки надо снова постучаться к кому-нибудь и спросить дорогу. Поймут же, не откажут безобидной даме с собачкой. Ведь ночь на дворе, темно, фонари горят через два на третий, да и то кое-как, тусклые. И страшно... Честное слово, страшно.

Только сейчас понимаю, чего не ещё не хватает в новой действительности. Исчезли обычные городские звуки. Нет болтливых кумушек на скамейках, вечной рекламой на голубых экранах в каждом втором окне, не тарахтят с надрывом байкеры... Даже местные брехуны заткнулись. Даже молодёжь не тусуется с пивом, коктейлями и бессвязной болтовнёй. А главное – пропал шум нашего местного завода, ровный гул термопластов, что прорывался сквозь цеховые стены и давно стал привычным звуковым фоном. Теперь его не было.

Нора жмётся ко мне. Пора приступать к активным действиям! Иду к ближайшей калитке, решётчатой, словно дверь в банковском хранилище.

Взявшись за прутья и тряхнув как следует, взываю:

– Эй! Хозяева! Откройте, хоть кто-нибудь!

Нет ответа. Ещё чуть-чуть – и я запаникую. Может, перелезть через забор, постучать в окно? На худой конец, заночевать на какой-нибудь скамеечке или в беседке, что в каждом палисаднике проглядывают. А как быть с Норой? Через такие ограды самой, дай бог, перебраться, решётки узкие, кошка, может, и пролезет, но не пухленький лабрадор. Хоть бы какую-никакую палку в руки, всё чувствовала бы себя уверенней…

Палкой, кстати, можно и прутья решётки попытаться раздвинуть… Нет, ерунда, я же не культурист доморощенный. Но поискать можно.

Хм. Давеча, когда я ломилась в калитку, один из прутьев вроде бы как поддавался под рукой. Вернуться, попробовать вытащить? Какое-никакое, а средство самообороны.

Перетряхнув длинные заострённые штыри на калитке, нахожу тот самый, не слишком стойкий. Кстати, соседний экземпляр двигается в гнезде ещё свободнее. Подёргать его из стороны в сторону, покрутить… Набегут на шум домовладельцы – мне того и надо. Не набегут – сами виноваты.

После очередного энергичного толчка в основании железяки что-то хрупает. Ага! Вы ещё не знаете, дядя Жора, на что может быть способна такая сударыня, как я! Лапки у меня, слава богу, крепкие, сейчас мы эту штуковину покрутим-повертим, да и вытащим. Теперь у меня в руках – отличный железный прут с острым косо обломанным нижним концом. Мы его развернём этим остриём вперёд – и чем не копьецо? И будем держать наизготовку, как нас на Русборге[1] когда-то учили. Сразу уверенности в себе прибавилось. Намного.

– Давай, Нора, вперёд. Мы теперь вооружены и очень опасны.

А куда – "вперёд" – сами не знаем. Куда прямая выведет.

Прямая не успела и десяти шагов нам отмерить, когда Нора зарычала. Да так, что у меня душа в пятки ушла. Никогда не слышала от неё такого злобного рыка: лабрадоры ведь очень добродушны, а тут... Шерсть на хребте вздыбилась, лапы напряжены, зубы оскалены... И дрогнула земля под ногами. И раздался зловещий рык неподалёку, кажется – вот за этим ближайшим поворотом.

Короткий девчоночий вскрик невдалеке, летящие в нашу сторону шаги... Кто-то бежит по переулку, а ещё кто-то – с тяжёлой мощной поступью – догоняет. В оцепенении смотрю на угол дома рядом с перекрёстком. Вот сейчас они оттуда выскочат. Вот сейчас…

Из мрака переулка на тусклый свет фонарей выскакивает девочка-подросток, в коротенькой юбчонке, кожаном панцире, высоких сапожках. Ролевичка, думаю в полном обалдении. Точно, ролевичка. Но от кого она бежит? Девчонка скидывает из-за плеча арбалет, но вынуждена остановиться, чтобы его взвести. Она управляется не слишком ловко, едва не роняя болт, похоже, по неопытности. Шаги преследователя всё ближе. Он даже темп не наращивает, видимо, поняв, что жертва никуда не денется. Девочка, наконец, прицеливается и стреляет. Низко гудит тетива. Болт чмокает, впившись в толстую ляжку… динозавра, показавшегося во всей своей красе.

Только этого не хватало, думаю в смятении. Только этого не хватало. Только этого… Меня явно клинит.

Это не кадр из Спилберга. Это не голограмма. Это встающий на дыбы, задирающий к небу башку и рычащий ящер. Отчётливо видно, как дёргается проступающая сквозь белёсое чешуйчатое горло трахея, судорожно хватают воздух передние трёхпалые ручки… вернее, конечности. Хрустит случайно попавшее под удар хвоста тоненькое деревце, кем-то некстати высаженное перед палисадником.

Он ОЧЕНЬ большой, в два человеческих роста. И разъярённый. Никому не понравится, когда острая штука больно кусает в бедро. Пригнувшись, ныряет головой вперёд, словно курица, клюющая корм, и выпрямляется с ухваченной поперёк туловища девочкой. Её черёд кричать от боли.

Я отмираю и бросаюсь прочь.

…До сих пор стыдно за тот момент, но что было, то было. Ноги сами уносили от ужасного места, а в голове стучало: бежать, пока меня не увидели! Не знаю, успела бы я скрыться, может, тираннозавр, или как его там, утихомирился бы, а может, счёл бы добычу мелковатой и ринулся бы на поиски жратвы посущественнее… Меня остановил отчаянный вопль:

– Ма-а-а! Мама-а!

И я узнала Сонькин голос.

Этого не может быть. От ужаса я выпускаю из рук поводок. Соня? Без раздумий разворачиваюсь, на ходу поудобнее перехватывая копьецо. Держись, зая, только держись! Я с тобой! И надо бы вспомнить, что дочке здесь делать нечего, что она дома, с Машкой, но сейчас за меня думают бегущие ноги и извечный материнский инстинкт.

– Ма-а-а!..

Крик обрывается с булькающим звуком, и я готова завыть в ответ. Не смей умирать, доча! А ты, сволочь, отпусти её!

Опаньки! Как же удачно ты развернулся боком!..

Ухватив покрепче прут, с размаху всаживаю в пятнистое брюхо. Ящер вздымается и ревёт дурным голосом, выронив из пасти добычу; увязшая глубоко железяка выдёргивается из моих рук и уносится вверх. Мелькает белая тень. Нора, моя добрейшая псина, повисла на боку хищника, тот пытается цапануть её зубами, но не достаёт. С копьём, бесполезно торчащем в брюхе, он похож на недоколотую бабочку, сбежавшую от энтомолога. Эх, завалю!

Отскочив для разбега, тараню толстую заднюю лапу: всем телом, всем своими лишними килограммами, из-за которых полжизни мучилась и что сейчас пришлись так кстати. Инерция плюс масса тела – это мощно.

Потому что, хоть ты и хищник в три тонны живого веса, но ежели ты прямоходящий и в бедре у тебя арбалетный болт, а в животе копьё, и при этом коленку подсекает со всей дури крепкая баба... Тут тебе и навернуться. Хотя бы от неожиданности.

Как я успела отскочить и он меня не раздавил? Вообще никого из нас не раздавил?

Как получилась, что копьё ударилось в мостовую не под острым углом, а под прямым, и дурак ящер завалился, насаживая сам себя? Не спрашивайте. Я не отвечу. Просто свезло. Помню только: схватила бездыханную девочку под плечи, Нора вцепилась в её кольчужный рукав, и мы рванули… едва успев. Огромная пасть клацнула зубами уже в пустоту.

…Он ещё пытался подняться, скособочившись, и даже сделал пару шатких шагов в нашу сторону, а затем рухнул. Меж зубов замер сизый язык. Оцепенели крошечные передние лапы. Ядовито-жёлтые глаза с вертикальными зрачками, в один момент сузившимися в булавочную головку и махом расширившимися, остекленели.

Мир на какой-то миг исчез: остались гул в голове и… кажется, чей-то мокрый тёплый язык, облизывающий мне щёки. Нора, хорошая моя…

«Погоди рыдать, тут где-то раненый ребёнок остался!» – напоминает внутренний голос. Судорожно оглядевшись, вижу неподалёку неподвижную сломанную куклу… как мне сперва кажется. Господи!.. Осторожно переворачиваю её на спину. Страшно даже браться за доспех в липких тёплых подтёках. Конечно, это не Сонька, совсем не она: и немного постарше, и светленькая… Неважно. Главное – ещё жива. Но грудь, живот – окровавленное месиво из клочьев жёсткой кожи в заклёпках, разорванной проволоки...

– Однако в доспехе дева была. Свезло… – басит за спиной мужской голос.

Он неожиданности я чуть не подскакиваю на месте. А некто сзади распоряжается:

– Эй, там, парни, одеяла волоките, плащи! К Галине малую донесём, авось, успеем.

Их за моей спиной собралось человек шесть, здоровых, крепких мужиков. Пусть не косая сажень в плечах, но если бы, если бы чуть раньше появились...

– Вы где были? – закипаю, поднимаясь на ноги. Откуда силы взялись! – Вон вас сколько, лбов! Вы бы этого гада, блин, по стене размазали! Почему ни одна сволочь не вышла, пока я тут как нищая, к вам стучалась? Попрятались, сукины дети?

Ух, как я ору! А тут ещё Нора, сообразив, что хозяйка ругается, охотно вставляет своё коронное «Р-р-р-гав!» Ещё немного, и я, распалившись и выдернув копьецо из поверженной туши, пошла бы на этих трусов, честное слово! Останавливает лишь, что они, как овцы, мнутся, жмутся и разве что не бебекают. Жалкое зрелище, таких не бьют.

– Не гневайтесь, сударыня, – выдавливает, наконец, один, росточком и статью с борца-тяжеловеса. – Не положено нам, ежели новенький явится, с им встречаться, Игрок не велит. Кто, значицца, новоприбывший, тот получай свой квест и иди до него, исполняй. А пока первый квест не выполнен, значицца, никто не смей у него на пути появляться, чтобы иф... ин... ин-фор-ма-ци-и лишней не просочилося...

– ...значицца, – язвительно подхватываю. – И что мне с вами делать, дивные вы мои? Какой смерти предать? Ноги поотрывать, коль они у вас такие нерезвые?

Последнее предлагаю просто со зла. Но мужики валятся на коленки, словно они у них уже подрублены. И тут набегают со всех сторон бабы в каких-то допотопных платьях, обметающих тротуары подолами, в чепцах, платках, повязках… У меня рябит в глазах.

– Прости, прости их, дураков, сударыня амазонка, – причитывают, – не со зла ведь, а по скудоумию! Прости!

А сами пытаются бюстами загородить своих благоверных, прямо таки живую стену выстраивают. Я даже морщусь.

– Бабы, вы сбрендили, что ли? Тут ребёнка покалеченного надо срочно в больницу, а вы мне концерт устраиваете! Цыц! Ну-ка быстро, организуйте "Скорую"!

– Счас мы её к Галине, Галина тут, рядом, – суетятся они. – Она не таких подлечивала, ничо…

Шпыняют своих мужиков, раздают ценные указания, отправляют за какой-то дверью, за тем, что подстелить… А мне резко плохеет. Вот сейчас как хлопнусь в обморок – и капец, потеряется моя Нора и дорогу домой не найдёт… Поспешно наматываю на руку поводок.

– А и вам, сударыня амазонка, к нашей Гале нашей не худо бы показаться бы, – встревает одна из баб. – Вон аж посинели все личиком-то!

– Пошли вон, – цежу сквозь зубы, стараясь дышать поглубже.

Прислонившись к ближайшему забору – авось не рухнет подо мной! – стараюсь дышать поглубже. Но тут цепляюсь взглядом за тушу мёртвого ящера.

Вот кто меня просил смотреть?

Если кто скажет, что ящеры холоднокровные, не верьте. Лужища крови под моим зверем всё ещё дымится. Она парит, словно весенняя грядка под солнцем, и разит от неё как...

...как от оттаявшей скумбрии.

Меня сгибает пополам в приступе тошноты, затем ещё раз. Пока, наконец, эти лопухи, что суетятся неподалёку, не догадываются оттащить меня подальше от падали. Кто-то сердобольный приносит в ковше воды – подозреваю, колодезной, уж очень холодна, зубы ломит; меня отпаивают, отмывают и затем докладывают, что к "переносу ранетых" всё готово. Оказывается, мужики сняли с какого-то сарая дверь, набросали сверху одеял и сейчас осторожно перекладывают на них девочку-арбалетчицу. Действуют слажено; по-видимому, не впервой. Правильно, что на жёстком, вдруг позвоночник повреждён или рёбра. Это ведь даже не с пятого этажа упасть, это ребёнка натурально жрали! Там, наверное, всё в кашу...

– А не бойсь, сударыня, – словно прочитав мои мысли, участливо встревает один из мордоворотов. – Наша Гала, бывалоча, по косточкам человека складывала, глядишь, и этой деве повезёт. Ничо, отобьет её у безносой. Ты-то как, сама дойдёшь? А то и тебя потянем, смотри...

– Дойду.

Девочку несут четверо, она пока жива, потому что время от времени стонет. И хрипит. Очень мне не нравятся эти хрипы с красными пузырями на губах… Фонари чуть живые, и толком носильщиков я не разгляжу. Кое-как бреду вслед квартала два, и тут город внезапно кончается. За последним домом – ночь и чистое поле.

Вот этот самый дом и служит у них, видимо, чем-то вроде больницы, потому что один из провожатых уже вовсю трезвонит в колоколец у дверей.

– Эй, – толкаю ближайшего мужичка локтем, – а кто это такая ваша Галина?

– Ведунья, – шёпотом отвечает тот. – Сильна – страсть! Сказано ж тебе: иной раз из кусочков человека соберёт, и тот как заново родится. Ты уж с ей поаккуратней. Мы – народ простой, любую брань стерпим, а вот она...

Распахиваются широкие двустворчатые двери. В лучах света возникает силуэт высокой женщины.

– Заносите, быстро. – Сказано совершенно без интонации, но мужики словно по стойке "смирно" вытягиваются. Женщина сторонится, пропуская носилки.

– В смотровую её. Остальные свободны.

Мужиков как ветром сдувает. А я? А мне куда? Эй, люди добрые, хоть переночевать пустите!

– Что мёрзнешь? Заходи!

– Спа... – и прикусываю язык, увидев, что приглашение относится не ко мне. Женщина склоняется над Норой.

– Иди сюда, храбрая псина. Дай-ка я тебя посмотрю.

Тонкие пальцы тщательно проминают собачьи бока, живот, обследуют голову, лапы. Напоследок суют в пасть что-то вкусненькое.

– Ну, хвост здоров, и так видно, вон как молотит. – Ведунья усмехается. – Умница, да ещё такой редкой породы.

Не оборачиваясь, бросает:

– Может, всё-таки пройдёшь? Я на ночь запираю.

Это уже мне, что ли?

Зайдя из темноты в ярко освещённую комнату, временно слепну. За мной скрипят, прикрываясь, двери, гремит замок.

– Располагайся, отдыхай. Буду не скоро.

Хозяйка исчезает в двери напротив.

Отдыхай?

Это ничего, что я тут у вас недавно кого-то заколола? Это ничего, что по улицам бродят динозавры? Это ничего, что все вы взялись невесть откуда и неизвестно зачем на мою больную голову? И вы предлагаете мне всего-навсего отдохнуть?

Можно я вам ещё много чего выскажу?

Нора, удовлетворённая вниманием незнакомой тёти, уже растянулась на пёстром тряпичном коврике и вывалила язык. Ей было... ничего. Хозяйка рядом, тепло, мягко, – что ещё надо? В изнеможении опускаюсь на деревянный диван. Точь в точь как у моего деда в деревне и такой же жёсткий. Этих диванов тут вдоль стен несколько, а есть ещё стол, пара стульев и узкая кушетка. Если рядом смотровая, то здесь явно что-то вроде приёмного покоя.

На диванах раскиданы кожаные подушки. Я собираю их для себя все.

Потом нахожу в углу мелкую фаянсовую раковину, один в один – как в наших больницах, и ура – действующую! – и отмываюсь, как могу. Покосившись на хозяйское полотенце на крючочке, решаю не церемониться: раз собаке здесь больше рады, чем мне, то для неё и полотенца не пожалеют. Намочив льняную ткань, обтираю Нору от ящеровой крови и кое-как даю напиться из горстей. Рукава ветровки промокают до локтей, поскольку, забывшись, я не сообразила её снять. Приходится закинуть куртку на спинку одного из диванов, для просушки.

– Как же так, Норушка, – говорю растерянно, – я тебе второй раз за сегодня морду отмываю... От крови, между прочим.

И тут у меня начинают слипаться глаза. Чёрт его знает, может, шок, может стресс, или всё сразу наложилось, но только чувствую, что если не засну немедленно, то умру на месте. Так... Главное, Нора никуда не денется из закрытого помещения. Судя по встрече, её уж точно не выгонят. А выход мы завтра найдём. Непременно. Вот только девочки мои будут волноваться...

Ничего, они уже большие. Уже оставались одни на хозяйстве на несколько дней, когда меня посылали в командировку. Не пропадут и сейчас. Я здесь долго не задержусь. Выход должен быть, непременно.

Сбрасываю на пол подушку для Норы, стаскиваю, не глядя, кроссовки и тюкаюсь ничком в скрипучую кожаную горку, подавшуюся подо мной. Спать.

[1] Русборг – военно-исторический фестиваль, посвящённый истории Раннего Средневековья.

Глава 2

Вот кому в нашей семье режим не писан, так это Норе. Просыпается она в четыре утра и немедленно бежит ко мне здороваться. Тратить время на утренний сон, с её точки зрения, просто глупо, когда вместо этого можно подышать хозяйке в ухо, ткнуться мокрым носом в плечо, стянуть одеяло. На улице в эту пору пусто и интересно, можно писать сколько угодно и со вкусом выбирая местечко… так что нечего залёживаться!

Вот и сегодня ни свет, ни заря когтистая лапа чувствительно проехалась по моей руке, объявляя побудку. «Пора вставать!»

Я привычно дёрнула плечом, спросонья пытаясь сообразить, отчего так жёстко и неудобно лежать, а главное – почему так холодно, даже попа мёрзнет! Пошарила в поисках одеяла и наткнулась на деревянную спинку дивана. И вспомнила, что я не дома.

С трудом села. После вчерашних приключений тянуло все мышцы, да и спаньё на жёсткой деревянной лавке сказывалось. Ох… Теперь я понимаю, как чувствует себя отбивная котлета.

Нора с поводком в зубах нетерпеливо поскуливает у выхода. Выход у нас – солидная дверь с солидным засовом. Отодвинуть его не проблема, но не опасно ли на улице? А ну как меня там уже поджидают?

– Погоди, Нора, дай соображу. Что-то я с утра…

Нашарив и кое-как натянув обувку, пятернёй приглаживаю волосы. Где-то тут была раковина… Вода, бегущая из крана, оказывается приятно тёплой, что заставляет задуматься о несоответствии внешнего облика здешних домов внутреннему содержанию. Не знаю, может, в тех коттеджах, что я вчера сочла средневековыми, строго выдерживается исторический антураж, и умываются там из медных тазиков, и держат под кроватью ночные горшки… гадать не берусь. Но водопровод, а также фаянсовые «удобства», обнаруженные мною конкретно здесь в небольшом чуланчике, вполне сносны и убеждают, что приятных сторон прогресса здесь не чураются.

Покосившись на запачканное вчера о Норкину морду полотенце, вытираюсь носовым платком. Натягиваю высохшую куртку. Выглядываю в окно.

Снаружи почти светло. Окна домов на другой стороне улицы прячутся за ставнями, на цветах и травах в палисадниках застыла роса. Тихо, спокойно, и не верится в ночные кошмары. А Сонька с Машкой, наверное, из-за меня не спали, сходили с ума… Эту мысль я пресекаю на полном ходу. Нечего нагнетать тоску, пора думать, как вернуться домой. В одном месте не вышло – поищем другое. И, конечно, мне нужна информация. Что это за город? Почему меня сюда занесло? Что за гладиаторские бои прямо на улицах? Но прямо сейчас подумать о самом приземлённом. Сама-то умылась и посетила туалет, а собакин вот-вот напрудит лужу прямо у порога. Пора искать хозяй… Ох!

А она, похоже, уже здесь. Чей же ещё взгляд ощутимо буравит спину? Невольно поёжившись, оборачиваюсь. Точно. В дверном проёме… смотровой, так, кажется?

Как же её называли вчерашние мужики? Галя? Гала? Ведунья?

Было в ней что-то не от мира сего, пугающее; так, с ходу и не определишь что именно. Да хотя бы контраст между тяжёлым взглядом, давящим к земле, и радушной, вполне светской улыбкой. Сложив руки на груди, откровенно меня изучает. Высока, сухощава, одета просто и с определённым этническим шармом: длинная тёмная юбка с орнаментом по подолу, бежевый свитер из грубой деревенской пряжи, на ногах что-то вроде тапочек-мокасин. Бусы из янтаря вперемежку с полированными кусочками дерева нанизаны на тонкий кожаный ремешок, такими же украшен пояс на тонкой талии. Каштановые волосы собраны в высокий хвост. На вид – лет так около сорока.

– Ну, здравствуй, гостья.

Надо же, это она ко мне обратилась, а не к Норе, как вчера. На самом деле ирония моя вызвана давнишним комплексом: при виде стройных и высоких я всегда чувствую собственное несовершенство.

– Доброе утро, – отвечаю как можно вежливее. – Спасибо, что приютили.

– Свой своему поневоле рад, – отзывается она туманно. И добавляет без перехода: – Гала меня зови. Не Галина, не Галя, ни как-нибудь там ещё. Понятно? По-другому не люблю.

Что ж тут непонятного? Тоже, видать, какие-то заморочки с собственным именем. Ну, тогда и меня называйте, как скажу.

– Ванесса, – представляюсь. И мысленно добавляю: не Иоанна, не Ваня, не как-нибудь ещё. Хватит, намыкалась.

– С прибытием, Ванесса.

Красавицей её назвать нельзя. Глаза орехового цвета, чуть раскосые, слишком глубоко посажены; подбородок для узкого овала лица тяжеловат, нижняя губа слегка оттопырена. Чёлка до бровей совершенно закрывает высокий лоб, а нужно бы, наоборот, открыть. В совокупности ничего особо привлекательного, но есть в ней какой-то шарм.

– Молодцы, уже проснулись. Сказала бы вам "Добро пожаловать", да не могу, потому что попали вы, ребята-девчата, в полную задницу.

И идёт к выходу. Словно сказанного вполне достаточно, чтобы всё нам разъяснить.

– Не будем мучить животину, прогуляемся.

Легко снимает и ставит в угол массивный засов, звякает ключами. Выуживает из шкафчика у двери вязаный плед, протягивает мне.

– Накинь. По утрам от реки прохладно, а куртчонка на тебе совсем несерьёзная. Извиняй, твоего размера у меня ничего нет.

И выразительно разводит руками. Ещё бы. В кости тонка, в плечах узка, и едва ли не вдвое изящней меня.

– Спасибо и на том, – бурчу в ответ. Не слишком вежливо, но не люблю, когда намекают на мою полноту. Да к тому же шерстяной плед кусает голую шею. – Как там девочка?

Очень боюсь услышать: «Уже никак!». Но Гала скептически цыкает зубом.

– Хреново. Что, сама не видела? Рёбра в кашу, от груди, считай ничего не осталось. Узнаю, какая сволочь всучила ей некачественный доспех – лично руки поотрываю. Что смогла, подлатала, лёгкие срастила, кости собрала и на место поставила, саму её сразу выключила: поспит суток трое. Выкарабкается, но не скоро.

И опять мне на память приходит Сонька. Что, если бы это случилось с ней? А ведь покусанная девочка тоже чья-то дочка, и весьма возможно, что кто-то из-за неё сейчас не спит, мается, с ума сходит.

– Надо бы родителей известить…

Ведунья горько усмехается:

– Эх, голуба, где они, те родители! Впрочем, ты ж у нас новенькая, почти ничего не знаешь... Давай-ка на выход. Всё расскажу в своё время.

Её дом единственный из всех на этой улице лишён помпезного палисадника. Ухоженный газон перед фасадом, дорожка от порога, выложенная жёлтым кирпичом – вот и все изыски дизайна.

Улочка обрывается здесь же, через несколько шагов. Дорога, перейдя из мощёной в хорошо утоптанную грунтовую, устремляется прямо во чисто поле. Мой собакин, исследовав газон, принюхивается к кустам на обочине и натягивает поводок.

– Отпускай, не бойся, – разрешает ведунья. – В ближайшие девять дней на вас никто не выскочит, это точно.

– А… – начинаю обескуражено. – …Что, потом кто-то выскочит? Это обязательно? И вообще, откуда такой срок – девять дней? И почему…

– После. Помолчи, дай настроиться.

Ладно, помолчу.

Отщёлкиваю карабин поводка и грожу Норе пальцем; на нашем условном языке это означает, что можно побегать, но не слишком далеко. Она тотчас уматывает вперёд. А я, пройдя несколько шагов, оглядываюсь из-за смутного беспокойства: мало ли, вдруг кто-то всё же увяжется вслед? Но нет, пусто, как и на всей улочке, так и в хорошо видном отсюда большом внутреннем дворе Галиного дома, вымощенном тем же, что и дорожка, жёлтым кирпичом. Границы владения обозначены символически, низким забором, перешагнуть который можно без труда. Надо же! Полное безразличие к ужасным тем, кто шастает ночами по здешним улицам.

Неподалёку шелестит зелёным колосом огороженная жердинами делянка, по другую сторону просёлка раскинулся лужок с разнотравьем. Редкие деревья вдоль обочин теряются в утреннем тумане. А шагах в пятидесяти видна цепочка ракит, туман выползает прямо из-под них. Значит, там вода: речушка или озеро. Ах, да, ведунья упоминала о реке…

– Пойдём, пока пчёлы спят, – подгоняет Гала. – Место здесь хорошее, спокойное, и разговоры можно вести праздные, и дела наши скорбные обсуждать. За псину не бойся, тут у меня граница заговорена на пару гектаров. Чужой завязнет, а собака сама барьер почует, вернётся.

Штанины моментально промокают от росы. Ногам зябко. Зато Норе нипочём: носится, ошалев от непривычного простора, и роса ей, водолазу, в радость. У меня такой природной водоотталкивающей шубы, как у неё, нет, поэтому запахиваюсь плотнее в плед.

Уже отчётливо пахнет сыростью и тиной. От невидимого берега доносятся лёгкие шлепки – так срываются и гроздьями падают в воду лягушки. Высокая трава расступается и мы попадаем в утоптанный круг с плоским камнем по центру.

– Ну, и зачем мы здесь? – спрашиваю с опаской. Не хватало только использовать меня втёмную в каком-нибудь ритуале!

– Затем, что домой тебе хочется, голуба, – ласково отвечает Гала. – Давай, лезь на камень, больно не будет, обещаю. Ни песнопений, ни кровавых жертв, никакой подставы, не бойся.

Ориентирует меня лицом на восток, к солнцу, пронизывающему ракитовые ветви, и сочувственно напоминает:

– Не такое это простое дело – ходить в гости. Войти вошла, а чтобы выйти – нужно ещё постараться. Будем тебя тестировать на новые таланты и думать, как их использовать.

– На что тестировать?

– На навыки и умения. Так понятнее? На сверхспособности, которые даются в награду за удачно пройденный первый квест. Самая пора им проклюнуться. Без них никак, если хочешь домой. Впрочем, можешь и остаться.

Прищуривается.

– В этом случае не заморачиваемся. Найдём тебе посильную работёнку, жильё, будешь свой век доживать здесь. Определяйся. А то, может, сразу обойдёмся без проверок?

У меня холодеет в груди.

– Как – век доживать? Гала, мне нельзя век! Да у меня дома дети с ума сходят, не знаю, как они эту ночь без меня пережили!

Побледнев, ведунья отшатывается.

– Дети? – Облизывает пересохшие губы. – Быть того не может! Скажешь, у тебя и муж имеется? И родители?

– Нет, только дети, – растерянно отвечаю. – Больше нет никого. Гала!..

Она обходит вокруг меня, придирчиво рассматривая, будто увидела только что, и мрачнеет на глазах.

– Поняла, не дура. Домой всё-таки… Тогда и расклад другой. Обычно сюда без якорей прибывают те, кому в своём мире цепляться не за что и не за кого. А ты у нас мать, оказывается. Потому и девчонку защищать кинулась, на материнских рефлексах. И как тебя к нам занесло, из всех правил выпадающую?

– Можно подумать, что я напрашивалась!

– Тихо-тихо, голуба, не гоношись. Можно подумать, что нас всех кто-то спрашивал перед тем, как сюда выдернуть... Есть факт: ты попала, причём во всех смыслах, и с этим нужно что-то делать, а уж потом возмущаться. Раз не хочешь оставаться – начинаем первый тест.

– Какой? На что?

– Э, нет, так не годится. Если скажу ожидаемый результат, ты невольно начнёшь под него подстраиваться. Лучше сымпровизируем. Что такое медитация – знаешь? Ну, вот тебе идеальные условия. Солнце рассветное, глаз не обжигает, тишина и покой. Успокой дыхание, приведи мысли в порядок, помедитируй. А я тут мимо постою, погляжу. Ничего пока не спрашивай, не отвечу.

Чтоб вам всем, сердито думаю, таращась на розовый диск, почти поднявшийся из ракитовых макушек. Хочется под одеяло, в сухость и тепло; домой хочется. Какие ещё сверхспособности? Взглядом булыжники двигать? Или двуручником размахивать? Не похоже, чтобы за ночь я обросла мышцами, как атлетические красотки Бориса Вальехи. Представив свои телеса, выпирающие из бронелифчика и бронестрингов, давлюсь невольным смешком. Спохватившись, кидаю виноватый взгляд на ведунью. Та, словно не замечая моего несерьёзного поведения, глядит на солнце, и ветер шевелит её чёлку.

Становится стыдно. Только-только встретился человек, готовый объяснить, помочь, а я тут дурака валяю!

Делаю глубокий вдох, выдох и стараюсь освободить голову от посторонних мыслей. Как на курсах йоги, лет пять тому назад, на которых отсидела три занятия и сбежала, лишь только дело дошло до асан. Расслабляться мне понравилось больше, чем заниматься.

Парения достичь не удаётся. Легко сказать: успокойся, когда посторонние мысли сами лезут в голову! Смирившись, просто стараюсь придать лицу благообразно-спокойное выражение, скопировав Галу. В какой-то момент, поддавшись настрою, даже закрываю глаза. Удавалось же мне дома… Дома!

– Опять отвлекаешься, – с досадой говорит Гала. – Нет, глаза не открывай. Попробуем по-другому. Переключись полностью на звуки вокруг, только звуки. Воспринимай каждый, даже самый отдалённый, пытайся как бы приблизить к себе. Давай!

А что такого особенного услышишь на лугу?

– Описывай, подробно, – требует Гала.

– Ну... Деревья шумят. Птицы щёлкают. Лягушка голос подала. Нора через кусты ломится, там зверушка какая-то пищит... нет, уже не пищит. Собаки вдалеке брешут. Вода плещет.

Пауза.

– Всё?

– А что ещё? Жук какой-то пролетел.

С досадой открываю глаза.

– Дрыхнут все без задних ног, в такую-то рань, кого я должна ещё услышать?

– Ничего постороннего, необычного?

– Нет!

Лучше бы она попросила к запахам прислушаться, их тут полно: и травы скошенной где-то невдалеке, и влажной глины, и дымков, тянущих со стороны города – между прочем, хлебом пахнет, а есть-то хочется… Но принюхиваться задания не поступало.

– Хорошо, идём дальше. Снова прикрой глаза и мысленно позови свою собаку. Попробуй уловить ответную волну.

Я честно пытаюсь. Хотя своенравный и набалованный собакин и в обычное-то время команды понимает только, когда захочет, а увлекшись погоней за луговыми зверушками, в гробу видит всю это дрессуру, устную или мысленную. Ведунье просто неведом характер лабрадоров, которые до старости легкомысленны, как щенки.

– Н-да, – итожит Гала. – И здесь по нулям. Что ж, цепляй животину на поводок, пока она всех мышей в округе не напугала своей добротой. Здесь нам больше делать нечего.

Норка явно недовольна тем, что пора идти. С кем уж она успела подружиться – не знаю, но то и дело оглядывалась на прибрежные кусты, словно оттуда ей вслед махали платочком. Наверняка или ёжика нашла, или выдру.

– В город ещё рано, – бормочет Гала. – Слободки только просыпаются, лавки закрыты. Сейчас чайку попьём, чуток поговорим, а часа через два заглянем к оружейникам.

– Искать того гада? – спрашиваю кровожадно. Ведунья непонимающе вздёргивает бровь. – Который девочке плохой доспех подсунул! Ты ж обещала его по стене размазать!

– А, вот ты про кого. Куда он денется, найду... Нет, это мы тебя, голуба, ещё по одному параметру протестируем: чем ты владеть сумеешь, мечом, ножом или какой ещё железкой. Вчера у тебя вроде неплохо получилось, по рассказам мужичков-то. Сымпровизировала с прутом или опыт какой имелся?

Я спотыкаюсь на ровном месте.

– Гала! Даже не вздумай! Какой меч? Да я покалечусь, и это будет на твоей совести, так и знай!

– Покалечишься – не беда, вылечу, – рассеяно отвечает та. И спохватывается. – Постой-ка! Что, так плохо? Совсем ничем не владеешь? А как же тебя угораздило раптора кокнуть? Ну, образину, вчерашнюю, на тираннозавра похожую, их тут рапторами кличут.

Приходится рассказывать обо всём в подробностях. И про нелепую схватку, которая закончилась благополучно только по случайности, и про то, как позорно бежала от чудовища, и лишь сходство девичьего голоска с голосом моей дочки заставило повернуть назад; и про железный прут из чужой ограды, и, наконец, про то, как вообще сюда попала. А потом повторить то же самое, только в хронологическом порядке.

За это время мы успеваем вернуться в дом и осесть на кухне. Гала уже водрузила на плиту чайник, насыпала Норе какой-то каши, выставила из массивного буфета на стол большие керамические кружки и несколько баночек с мёдом. Низкий стол придвинут к большому угловому дивану, устланному пёстрыми лоскутными ковриками, и то, что столешница почти вровень с диваном – удобно; и то, что от плиты и уходящей в стену небольшой печи-голландки веет теплом и покоем – хорошо, правильно, по-домашнему. А полки на Галиной кухне не только с посудой, есть среди них и книжные, подальше от печного угла. С такой кухни и уходить не хочется, и необходимость в других комнатах отпадает, если только ты не одна живёшь…

Гала была одна. Одинокая женщина всегда почувствует такую же.

Утро наступает окончательно, и хозяйка, поморщившись от слишком яркого света, приспускает штору на окне. Я давно скинула плед и ветровку, но Гала так и остаётся в свитере. Люди подобной конституции часто зябнут. Возможно, ей просто неможилось: под глазами обозначились тени, и то и дело ведунья потирала висок.

Она расспрашивает меня о семье, о работе, о том, что мне нравится и от чего стараюсь отвертеться, какими были обстоятельства моего рождения и рождения дочек, живы ли родители... Выпытывает моё настоящее имя, хмыкает. Заваривает и, наконец, разливает душистый травяной чай. Суёт мне кружку под нос.

– Определи состав.

– Душица. – А что там определять, я же видела, какие травки с пучков, развешанных вдоль печки, она отщипывает. – Мелисса, лимонник. – Принюхиваюсь. – Зверобой, немного багульника, календула, шалфей. И какая-то ягода чувствуется.

– Ягоду так и так не опознаешь, она местная. Молодец. Хоть в чём-то разбираешься.

– И что это нам даёт? – Заедаю обидное "хоть в чём-то" ложечкой мёда. – М-м… Мёд, похоже, каштановый? Горчинка такая специфичная и терпкость…

– Он и есть.

Гала наклоняет над своей розеткой банку, через край неспешно переваливается тягучая душистая струя.

– Говорит лишь о том, что со временем из тебя может получиться неплохая травница. – Она подхватывает остатнюю каплю чайной ложкой, завинчивает крышку на банке. – Неплохой способ заработать себе на кусочек хлеба с маслом, но и только. Подойдёт как запасной вариант. А мы ищем нечто большее.

Со вкусом отхлебывает из своей чашки.

– И? – тороплю я.

Красиво изогнув бровь, она не спеша облизывает ложку. Вздыхает.

– И пока не находим. Предварительные результаты не очень-то радуют. Вот смотри.

Отставив чай, начинает загибать пальцы:

– Насчёт того, что местные тебя амазонкой называли, не обольщайся. Люди любят привычные ярлыки вешать. Увидели тебя с копьём – ага, значит, амазонка. Им и невдомёк, что у тебя не боевые навыки сработали, а материнский инстинкт: любая нормальная мать в такой ситуации про себя забудет, а обидчиков своего дитятки на части порвёт. Но вот если тебе предложат: «Сходи опять на ящера!» Сходишь? Добровольно, прямо сейчас? И не с бухты-барахты, а вооружат как следует, выделят кольчугу и помощника, даже пообещают: «Управишься – сразу прямой наводкой на Землю!» Пойдёшь?

Мёд вдруг кажется мне абсолютно безвкусным.

– А есть варианты? – угрюмо спрашиваю. – Или только так?

– Вот-вот. Если скажут, что только так – может, и пойдёшь, но без особой охоты. Уж не обижайся, но "…упоение в бою, и бездны мрачной на краю" не про тебя. Это раз. Магия тебе чужда абсолютно. Два. Иначе на тех же рефлексах, но уже новоприобретённых, магических ты шарахнула бы по твари файерболом или чистой энергией. Заодно и полквартала разнесла бы, это уж как водится. Потому, кстати, от новичков-попаданцев обыватели шарахаются, как от чумы.

Она задумывается. Тянет руку за спину и, не глядя, извлекает из ящичка комода тяжёлый серебряный портсигар, а затем большую морскую раковину. С некоторым опозданием до меня доходит, что это пепельница: хоть она и помыта, и начищена, а всё же источает слабый запах табака.

Гала продолжает:

– Знахарство, ведовство и целительство, как производные от магии, тебе недоступны. Псина твоя умница, но не фамильяр. Ты её не чуешь абсолютно, так что ты и не друид, и не оборотень. Это три.

Одно радует: я не оборотень…

– Общение с духами и потусторонним миром исключается; там, у реки крутились несколько русалок, а ты их даже не заметила. В транс не вошла, а проснись в тебе дар – никакие воспоминания о доме не отвлекли бы. Стало быть, не спирит, не гадалка, не потенциальный некромант. Четыре. – Она тряхнула получившимся кулаком. – И вот смотрю я на тебя, такую бесталанную, и думаю: как ты здесь выживешь вообще?

– Га-ала, – тяну я. – Так всё плохо? Что же делать-то? И почему назад нельзя? Просто назад? Ведь я здесь совершенно лишняя, кому я тут нужна?

Отодвинув окончательно пустую чашку, она взирает на меня c жалостью, подперев щеку ладонью. Нора тем временем в очередной раз впустую вылизывает свою посудину, напивается из близстоящего ведёрка с водой и, подумав, плюхается мне на ноги. Шумно вздохнув, закрывает глаза.

– Очень не люблю читать новичкам эту вводную лекцию, – говорит вдруг ведунья. – Но придётся. Чтобы не было этих бесконечных "отчего" и "почему", давай-ка, я вывалю на тебя всю инфу сразу, а ты по ходу пьесы задавай вопросы, но только безо всяких истерик типа "Не может быть!" Потому что многое из того, что ты услышишь, будет страшно, неприятно и нежелательно к пониманию.

Она раскрывает портсигар с монограммой на крышке и, чиркнув длинной толстой спичкой, зажигает свечу.

– Люблю от свечки прикуривать, назло всем приметам.

С жадностью затягивается и, как мне кажется, сдерживает кашель.

– Ну, слушай. Вначале было Слово.

Я теряю дар речи. Гала фыркает:

– Не пугайся, это я для небольшой разгрузки. Давай сначала.

Свеча мигает синим, огонёк сжимается, выправляется.

– Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Сейчас уже трудно сказать, что первично: новая Хоумзардовская игрушка, по подобию которой начал формироваться наш Мир, или идея Мира, населённого монстрами и приснившегося однажды в страшном сне джентльменам Адамсу и Евсу одновременно. Это вопрос из серии: что было раньше – курица или яйцо? В любом случае, здесь тебе многое окажется знакомым. В том числе персы, для которых новая специализация, то есть определённое сочетание веток навыков и умений – жёсткое условие выживания.

Адамс и Евс? Знакомые фамилии, но никак не могу припомнить где они мне встречались.

Тонкие пальцы Галы простукивают папироску. На запястье блестит чешуёй изумительной красоты татуировка: малахитовая ящерка спит, обвившись вокруг руки и уронив головку на собственный хвост.

– По образу и подобию? – медленно говорю. – Постой… Да, вспомнила: Адамс и Евс – основатели компании Хоумзард, это ж я на сайте «Кобры Д» читала! А при чём здесь они? Получается, этот мир – воплощение той самой компьютерной игрушки? Что за ерунда!

Гала пресекает мой монолог лёгким движением руки.

– Договорились же: никаких «не может быть» и так далее! Просто прими как факт, легче будет смириться. У нас об этом далеко не самые последние умы спорят. Одни за то, что якобы коллективное мышление игроков-фанатов вызвало к жизни новообразование среди миров, которых, как тебе известно, бесчисленное множество и которые плодятся воображением писателей, режиссёров и разных психов. Другая версия: что информация из нашего мира, конкретно вот этого самого, где мы с тобой сейчас есть – сформированного, устоявшегося во вселенной – вдохновила неких джентльменов на создание культовой ныне на Земле игрушки. Но факты таковы: здесь, как и в одной из самых популярных на Земле игр действуют те же персонажи, существуют похожие локации, бродят монстры, идеально заточенные под каждого игрока. Раздаются и выполняются квесты. Получаются бонусы. Там – как здесь, здесь как там, и не спрашивай, почему. Конечно, есть и различия: рукотворная игра относительно стабильна и однообразна, заперта в рамках алгоритма. У нас же кипит жизнь с её реалиями и отступлениями от канонов. Скоро сама поймёшь разницу. Но суть одна: раз ты сюда попала – ты играешь. Твой главный бонус, главная финальная награда – портал домой.

– Это что же… У вас в самом деле маги, некроманты и друиды? – ошеломлённо говорю. – Настоящие? И… и… варвары, и эти, как их…

– И эти тоже. Причём с разветвлением умений. Можешь встретить друида-стихийника и друида-оборотня… Впрочем, их здесь зовут оборотниками. Есть маги и магини со своими школами по конкретным стихиям, есть амазонки-копейщицы, лучницы и фуризонки. Продолжать?

Какое-то время молчу.

– Зачем вам вообще это всё нужно? – наконец говорю. – Вы что, тоже в свои ролёвки играете?

Гала стряхивает пепел в ракушку.

– Если бы ролёвки, голуба, разве я штопала бы тут каждого второго попаданца? Думаешь, нам самим это нравится? Слушай, однако; дальше пойдёт собственно лекция.

Наш Мир, как и многие миры, представляет собой энергетически замкнутую систему. – Ведунья изображает руками некую сферу. – Мир-вампир, который не может сам производить энергию. А кушать-то хочется! Вот и приходится ему воровать у соседей. Обитатели этих миров интересуют его только с одной точки зрения: гастрономической. Он кормится энергетикой душ, принесённых на алтарь Игры С Большой Буквы.

Вот смотри. Если ты, как выражаются, прочно подсела на Кобру, БарДрафт и тому подобную дребедень, серьёзно так подсела, на геймеровском уровне – всё: на тебе уже сигнальный маячок нашему Миру: я вся твоя! И он присасывается. Иногда на чуть-чуть, и если у человека здравое чувство меры – он посидит у экрана в охотку и вовремя свернётся, отделавшись разве что головной болью. Но чаще Мир припадает к жертве всерьёз и надолго. Видала таких, кто за экраном не ест, не пьёт и сидит сутками? Общается только с такими же шизанутыми, игра ему затмевает и папу, и маму, и друзей, и реальную жизнь, в конце концов. Вот такого-то Мир рано или поздно высасывает досуха, а под конец закусывает оболочкой. Телом. К себе перетягивает. И тут начинается самое интересное.

– Что?

– Мир – он же местный Демиург, он же Игрок, как его прозвали – развлекается. Ведь он собирает под своё крыло профессионалов, из тех, что и в раю начнут ныть: а никто не желает пройтись в команде или «паровозом» по облакам? Из каждого очередного попаданца Игрок ваяет Героя. Наделяет его навыками – в произвольном порядке, чтобы было интересней. Раздаёт квесты и миссии, луты и награды, меняет локации, повышает уровни. Общие для всех новоприбывших этапы таковы: три квеста проходных и один финальный. Пройдёшь Финал – считай, отработал энергию на перенос, вали на все четыре стороны. Не осилишь, но останешься жив – зависнешь тут навек. Пополнишь запас местного населения и своими знаниями из другого мира ещё принесёшь пользу.

– Ерунда какая-то! – шепчу я. У меня вдруг начинают трястись губы. Гала предостерегающе поднимает палец.

– Второе предупреждение! Не дёргайся и дослушай.

Отчего-то у неё никак не получается затушить окурок, наконец, она просто испепеляет его взглядом. Кажется, ещё немного – и вспыхнет стол, так полыхают её глаза.

– Хочешь вернуться? – Она наклоняется ко мне. – Сыграй с ним. Развлеки его. Пройди Миссию.

Нервно тащит новую папироску подрагивающими пальцами. Змейка на запястье наливается багрянцем, хотя совсем недавно была зелёной. Нора, обеспокоенная повышенными интонациями, вскакивает и косится на меня: всё ли в порядке? Нетвёрдой рукой глажу её по голове.

– Извини, – вдруг говорит Гала. – Потому и не люблю это объяснялово. Как вспомню, скольким уже все мозги продолбила, и при этом даже не знаю, дошли они до Финала или сгинули по дороге... Только о тех могу рассказать, кто в квест не пошёл. Здесь ведь тоже жить можно, и нормально жить, ты это усвой.

– Давай дальше, – прерываю. И машинально тяну папироску, хотя завязала с куревом ещё во время беременности. Гала бросает мне через стол зажигалку.

– На каждый квест, в том числе и Финальный – десять дней, – говорит уже спокойно. – Итого сорок. Сороковник, на местном жаргоне. Пройдёшь Финал – выйдешь к своему порталу свободной. Возвращайся, куда захочешь и к кому захочешь. Не пройдёшь... Понятно, да?

Табак слишком крепок, и я закашливаюсь.

– Не затягивайся сильно, ты к таким не привыкла. Надо было раньше тебя предупредить…

Гала тушит окурок, тянется за новой папироской, но, подумав, кладёт её обратно. С треском захлопывает портсигар.

– Мне нельзя оставаться, – бормочу я. – Нельзя. Но Сороковник этот ваш… А если я умру? Тогда девчонки вообще одни останутся, у них ни бабушки, ни дедушки, никого! Ты представляешь, что с ними будет? Они несовершеннолетние! Ведь по детдомам раскидают или по опекунам, это при живой-то мне!

– Не боись, всё предусмотрено. Игрок чрезвычайно гуманен. – В последнее слово ведунья вкладывает достаточно желчи. – Твои стенания по оставленным в прошлой жизни обязательствам не должны мешать в квестах. Какой из тебя Герой, если вместо того, чтобы, к примеру, добыть ценный артефакт, ты думаешь, в порядке ли родные, бизнес, любимое дело? Вот чтобы ты стопроцентно знала, что без тебя твой мир не рухнет, что ты вернёшься – а там всё так, будто бы ты и не пропадала… с тебя уже снята копия. Действующая. Работоспособная.

– Как это? Клон, что ли?

Гала морщится.

– Не клон. Мир называет их Проекциями. У каждого, если ты знаешь, есть Эго, личность, душа – называй, как хочешь – и вот эту сущность Игрок как бы раздваивает. Представь, что портал – это зеркало. Ты проходишь сквозь него, на какую-то секунду сливаешься со своим отражением, а затем вы меняетесь местами: ты-настоящая идёшь дальше, ещё не зная, что попала в мир иной, ты-Проекция возвращаешься домой. Это несколько упрощённо, но сам механизм пока объяснить невозможно. Твои дети все эти сорок дней будут бок о бок жить с проекцией, с Ванессой-второй.

– И даже не заметят разницы? – недоверчиво спрашиваю.

– Не-а.

Гала встаёт, перемещает остывший чайник на плиту.

– Вы ж с ней одно и то же. Проекция – абсолютная твоя копия, и не только телесная: в мыслях, в чувствах, в привычках это всё ты. Она будет формировать отчётность на твоей работе, нянькаться с детьми, и, если у тебя назначен день свадьбы, запросто выскочит замуж, не переживай. Но в твой сороковой день – как раз после Финала – она исчезнет, и ты займёшь её место самым естественным образом. Разве что память её тебе не пересадят, так что придётся как-то объяснять частичную амнезию. Да, напомню, этот вариант прокатывает в случае прохождения Финала в твою пользу. А если проиграешь – Мир найдёт естественный способ ликвидировать проекцию: сердечный приступ, пьяный водитель, кирпич на голову... Спросишь, к чему такие сложности? Да чтобы не нарушались какие-то там причинно-следственные связи, на которых завязано развитие твоего мира; чтобы избежать эффекта бабочки, как у Брэдбери. Поняла? Ты молчи, молчи, усваивай… мне в этом месте нарочно приходится болтать подольше, чтобы вы, зелень, могли обдумать всё как следует. Вот, значит, как… Побеждаешь – домой. Не побеждаешь – остаются твои дочки сиротами.

У меня тоскливо ноет под лопаткой. Я смотрю, как свивается в кольца табачный дым, как отклоняется в сторону сквозняком... Будто у меня нет другого занятия.

– Почему – я? – наконец, спрашиваю. – Блин, какой банальный вопрос… Гала, в самом деле, я-то почему тут оказалась? Я ж не геймер, хоть и люблю игры, но мне хватает и получаса, и то раз в неделю. Нет во мне ни азарта, ни тяги к приключениям, не гожусь я в Герои, хоть ты тресни. Я трусиха, я... толстая, в конце концов, мне и лет-то уже за сорок, ну какие квесты? На кой я здесь?

– Вот, – говорит проникновенно Гала. – Именно этот вопрос я себе задаю уже полдня. И, знаешь что?

Выдерживает паузу.

– По всему выходит, что тебя – такой, какая ты есть – здесь быть не должно. Не знаю, почему.

– Что же мне теперь делать?

Она постукивает по столу костяшками пальцев. Смотрит задумчиво в окно. Потом на меня.

– Раз уж ты так непременно хочешь вернуться – выход у тебя только один. Через Сороковник. И решать, принимаешь ты его или нет, нужно прямо сейчас. Потому что счётчик тикает и твой второй день в самом разгаре.

Глупость какая. Какая глупость. И я в это верю?

– Принимаю, – говорю онемевшими губами. – Что? – переспрашиваю, потому что Гала зрит так, будто это не я, а лягушка какая-то заговорила человеческим голосом. – Я принимаю этот ваш чёртов Сороковник. Если только это действительно единственный выход.

Она долго молчит.

– Пальцы сейчас обожжешь, –сообщает вдруг. – Возьми лучше новую прикурить.

Поспешно гашу окурок.

– Не хочу больше. Хватит. Делать-то что?

Гала вертит в руках портсигар. Открывает. Захлопывает. Не оборачиваясь, кидает за спину, в оставшийся незакрытым ящик комода. И вид у неё…какой-то потерянный. Неужто и действительно многих ей пришлось спроваживать так же, как и меня, в неизвестность?

– Сказать откровенно, не ожидала, – говорит то ли одобрительно, то ли насмешливо. – Думала, придётся валерьянкой отпаивать, утешать...

– Может, и придётся, но не сейчас. У меня отходняк замедленный. Я не могу бросить детей, Гала. Мне нужно вернуться любой ценой. Ты только скажи ещё раз: это действительно единственная возможность?

Ведунья медлит с ответом.

– Гипотетически есть ещё вариант, – неохотно говорит. – Не смотри так, это один шанс из миллиона. Если кто-то согласится пройти за тебя квесты и заявит об этом вслух, трижды – твоё счастье. Но только где ж ты найдёшь такого добровольца? Считай, что нет у тебя другой возможности. Прости. Всё, что я могу для тебя сделать – снабдить информацией и помочь обустроиться. Тебе ведь надо где-то жить, что-то есть-пить, собираться в дорогу, а для этого нужны деньги.

Я готова застонать. Ещё и это! Где я тут за такой короткий срок работу найду?

– А как ты думала? – Она переходит на деловой тон. – Мир придерживается традиций: на момент перехода сюда у попаданца в кармане не должно быть ни одной монеты. Чтобы обзавестись деньгами, либо сразу бери задание и продавай затем трофеи, либо иди трудиться.

Она снова постукивает пальцами по столу.

– Придётся действовать по шаблону, а если что пойдёт не так – импровизировать. Как ты поняла, я тут вроде куратора. Встречаю, провожаю. Советую, лечу, утираю сопли. Посылаю на х.., когда сильно достанут, потому что я тоже человек и терпение моё ограничено. Так что закончим информационную часть – и отправлю я тебя в автономное плавание. Насчёт посоветоваться всегда пожалуйста, в любое время суток, а за ерундой не приходи.

– А если не смогу? Не выдержу?

Ведунья смотрит мне в глаза.

– Нет уж, ты выдержи, – говорит серьёзно. – Откажешься на полпути – станешь Миру неинтересна. Возиться с обратным переходом он не захочет, и увязнешь здесь навсегда. Если же погибнешь до Финала... – Она запнулась. – Об этом пока сказать не могу. Запомни только: играй до конца; играй на пределе, и у тебя будет шанс. Обязательно будет. Играй.

– А как же... А девочка, с которой мы вместе к тебе попали, она-то как сюда затесалась?

– А ты, голуба, не в курсе, что большинство геймеров – это как раз подростки? Они для Него бросовый материал, юниты. Гибнут пачками, потому что легкомысленны и все, как один, думают, что после смерти возродятся, прочухаются – и снова в бой. Но не получается. Здесь умирают навсегда.

– Гала! – Я, наконец, решаюсь спросить. – А ты? Ты-то как сюда попала?

– Не твоё дело, – отвечает она сухо. – Я свой Сороковник прошла от и до. Пёрла на рожон, потому что умереть хотела, а вот видишь – живу.

Свистит на плите чайник. Гала снимает его с конфорки, вопросительно посматривает на мою пустую кружку.

– Достаточно, – говорю я. – Спасибо. Большое спасибо. Последний вопрос перед тем, как во всё это дерьмо окунуться. Тирекс этот… то есть раптор – это и есть местный монстр?

– Раптор – это твой персональный квест, – терпеливо, словно дурочке, поясняет Гала. – Девочка наша пострадавшая скорее всего попала под раздачу случайно. Так что, голуба, первый этап считай пройденным и радуйся хотя бы этому.

***

– Итак, вводная лекция, часть вторая…

Ведунья отмахивается от разносчика какой-то сдобы. Она-то, отмахивается, а у меня скоро слюна закапает от голода! Одного чаю-то с утра маловато будет… Но Гала морщится, как будто её мутит от одного запаха булочек с корицей, и продолжает:

– Запоминай. Раздача и прохождение квестов подчиняются строгим правилам. Но главное – играть честно и не жульничать, иначе нарвёшься на штрафные санкции, и весьма суровые... Да не верти ты так головой, шея отвалится! Успеешь насмотреться!

Мы проходим через ремесленные кварталы. Гале, похоже, фиолетово, в каких условиях вести обучение; тон у неё, что в собственном доме, что на шумной улице, одинаково ровный. У меня же от новизны окружающего захватывает дух, и слушаю я невнимательно, хотя надо бы посерьёзней: вряд ли кто ещё будет так со мной возиться. Жадно пытаюсь охватить взглядом всё, за что можно зацепиться. По обеим сторонам улицы теснятся оружейные лавки. Лавки, как их здесь называют, а не магазины! В основном двухэтажные, с высоким первым этажом и вторым поменьше, либо с мансардой. Как объяснила Гала, в одном дому здесь и торгуют, и живут, и мастерская во дворе, всё рядышком, а некоторые вещицы доводят до ума прямо на глазах почтеннейшей публики: плетут, шлифуют, полируют, затачивают… Кое у кого товар разложен на мостовой, на расстеленной мешковине, но большинство предпочитает выносные прилавки. Солнце играет в отполированных шлемах, на лезвиях мечей, в кольчужных звеньях. Пахнет горячим железом, угольным дымом; доносятся удары молотов. Мне это всё в диковинку, Гала же обращает внимание ровно настолько, чтобы по ходу выдавать краткие комментарии о новом для меня мире.

– Обрати внимание, какая широкая улица. Пойдёшь по такой вглубь – непременно упрёшься в центральную площадь. И так везде, не заблудишься. Принцип застройки простой: по радиальной улице с любой окраины выберешься к главной городской площади, как к центру паутины. Там в ратуше городское управление, рядом несколько храмов разных конфессий и свободный переход в соседние секторы. Ну, и торговые центры, как без них…

Нора жмётся к моим ногам. Здесь её и придерживать не нужно, она, хоть и любопытна, но в новом месте робеет, хотя вокруг столько много незнакомых звуков и запахов! Украдкой рассматриваю прохожих. В основном, одеты просто, без изысков: льняные рубахи, холщовые штаны, на ногах сапожки или лёгкие кожаные башмаки с чудными завязками... Женщин практически не видно, а те, что попадаются – в каких-то мешковатых сарафанах, простых рубахах, на голове либо платок на манер банданы, либо налобная повязка. Впрочем, здесь же, можно сказать, самый разгар трудового дня, вот и вид у людей соответствующий, затрапезный. И всё же, несмотря на бедность красок и однообразие покроев никак не могу отделаться от впечатления, что попала на очередную историческую реконструкцию. Тем более что нет-нет, да объявится в толпе инородным пятном некто в тунике, отделанной понизу зубцами, в плаще с нашитым крестом, или мелькнёт лапоточками деваха в лазоревом сарафане, в лёгком венчике. Какое-то смешение стилей, потому и выглядит чересчур декоративно. И, несмотря на то, что я уже уверилась в чуждости этого мира, не отпускает впечатление, что вот-вот завернём за угол – а там, на стоянке, поджидают трейлеры устроителей ярмарки, автобусы для развоза туристов, киоск Роспечати…

Здесь нет проводов, вдруг доходит до меня. Фонари вдоль тротуаров расставлены, как и полагается, но ничем друг с другом не соединены. Не видно спутниковых «тарелок», антенн на крышах и…и только пешеходное движение.

Всё-таки я здесь выделяюсь в своих джинсах и кроссовках. Да ещё и с собачкой. Иногда ловлю заинтересованные взгляды, но стоит повернуть голову – они словно обтекают, не перехватишь. Вот с Галой почтительно здороваются, затем стреляют в мою сторону глазами как бы случайно – и идут себе мимо. Может, привыкли? Может, она каждый день новичков прогуливает?

– Ну, здесь оружейники, ты поняла. Лучшими местными мастерами считаются русичи. В других городах, может, иной расклад, а у нас – они. Кличут их тут, кто во что горазд, и Северными Варварами, и просто Воинами… Сюда ж не только «коброманы» попадают, но и на других играх шизанутые, вот и пользуются разными именами. Там подальше – кожевенники, ткачи. Все кварталы меж собой соединяются переулками, через них выйдешь на параллельную улицу. Говорю же, не заблудишься, город будто с линейкой и транспортиром распланирован. Дальше, к окраине сдвинуты красильщики, туда со своим чутким носом не суйся, у них вонь бывает несусветная. А ещё тут водятся и ювелиры, и книжных дел мастера, и зодчие, – всех понемногу. Однако вернёмся к нашим квестам. Итак, правило первое, ты его уже знаешь. Квестов даётся четыре: три основных, и один финальный.

Невольно припоминаю эрпэгешки своих девиц. Да и самой приходилось, чего греха таить, добираться до самых главных злодеев. Если тут всё по аналогии…

– Финальный – с обязательным Актовым боссом? – Что-то мне не по себе. Если динозаврище, ухлопанный мною по счастливой случайности, всего лишь рядовой монстр, то кто же ждёт меня в самом конце? – Меня, что же, сама Кобра Дэ во плоти встретит, или Мефистоф? Да ладно!

– Чем у тебя только голова забита? Вовсе необязательно, что они. Поначалу и их воплощали, но Игрок не любит повторяться. Он даже сроки прохождения установил произвольные, и теперь предугадать, в какой день декады "накроет" новый квест, невозможно. Тебе ещё повезло, что первый выпал сразу, теперь целых девять ночей спи спокойно, а вот второй квест может случиться и в одиннадцатый день, и в пятнадцатый, и в двадцатый, так что будешь как под дамокловым мечом. Исключение составляет Финал, он у всех приходится ровно на Сороковины. Тут уж без сюрпризов.

Нас обгоняет всадник в малиновом плаще, в лёгком пластинчатом доспехе. Спешивается у дверей одной из мастерских, привязывает коня за уздечку к массивному бронзовому кольцу, вмурованному в стену. Из дверей выскакивает парнишка, уважительно поклонившись, провожает посетителя в помещение.

– Зря шарахнулась, конные все держатся середины дороги, – усмехается Гала. – Тут места всем хватает, как видишь.

Да мало ли что! Не доверяю я им, этим лошадям. Вон они какие – с виду больше моего раптора. Этот, который хозяина поджидает, явно не барьеры брать приучен, оброс мышцами, что культурист. Конечно, потаскай на себе целый день не лёгкого жокея, а груз в доспехах, поневоле сам отяжелеешь. Да и копыта у него…

Впечатлений вокруг так много, что культурный шок ослабляет нагнетаемые ведуньей страхи. Вокруг действительно иной мир. Вроде и новёхонький, как с картинки, и в то же время обжитой, устоявшийся. По-своему красивый.

– Второе, – продолжает Гала привычно, словно вычитывает экскурсантам заученную текстовку. – Помни: любой квест подобран так, чтоб быть по силам исполнителю. Тебе, в частности. Ничего сверх твоих возможностей, потому что какой смысл тебя посылать на гибель? Вероятность выполнить проходные квесты – процентов шестьдесят-семьдесят, но выкладываться будешь на пределе, по максимуму, как вчера, иначе нашему затейнику неинтересно. Поэтому если какая-то проблемка, свалившаяся тебе на голову, разрешилась с наскока – не обольщайся, это ещё не квест, так, разминка. Третье правило...

В промежутке между домами открывается широкий двор: там обустроено небольшое стрельбище с парой высоких дощатых щитов с мишенями. Это полигон при очередной мастерской: здесь же на выбор предлагаются луки и арбалеты всех мастей, колчаны, болты и стрелы разных видов. Выбрал – и сразу опробуй, чтоб по руке оружие пришлось.

– Третье, – одёргивает Гала. – И это тоже важно. Чтобы игрок на одном месте долго не сидел, мхом не обрастал, работает правило: новый квест будет ждать только в новой локации. Не сменишь место – автоматически сойдёшь с дистанции, останешься здесь навсегда без права переигрывать. Это и есть штраф. Поэтому рассчитывай время, чтобы успеть покинуть этот город к концу десятого дня. Эй, ты на что опять уставилась?

Я отвлеклась на ножи. Оружие, как таковое, меня всегда пугало, а вот эти прекрасные блестящие штучки с не менее прекрасной режущей кромкой, в специальной стойке на одном из прилавков, представила вдруг у себя на кухне. Не знаю, для чего они здешним мужчинам, но на вид – как настоящие японские ножи. Такими и рыбу пластать, и карпаччо резать тоню-усенькими ломтиками… Прелесть какая. Интерес у меня в тот момент сугубо гастрономический; кто сам готовит, тот поймёт.

Виновато отвожу глаза.

– Да я... Извини, отвлеклась. А как я узнаю, что это именно квест? Кто-то придёт с заданием?

– На это не рассчитывай, слишком легко. Включай интуицию: как вляпаешься по самое не могу, – значит, это он и есть, твой квест. И вовсе не обязательно, что снова встретишь ящера. Зыбун, пропасть, наёмный убийца… Каждому даётся по его страху. Насильников не боишься? А то выставят против тебя какого-нибудь Чикатило, да не простого, а с закидонами, жуткими даже для маньяка. Бывало тут и такое.

– Как это?

– Как... – Гала отмахивается от назойливого зазывалы. – Опять тупишь... У нас много чего в подкорке заложено. Обычно Мир реализует воочию для игрока его самые затаённые опасения. Ты, например, чего больше всего на свете боишься? Не террористов, не маньяков, не Чужого и не Годзиллу. Хотя, ведь откуда-то этот твой раптор выплыл… Да нет, – сама себе возражает Гала. – Рептилия – это, скорее всего, переходное звено, а главное – твой страх за детей. Скажешь, не так? А с какого перепугу у тебя вдруг слуховые галлюцинации приключились и ты чужого ребёнка за своего приняла? Вот то-то же.

– И… что, – с запинкой спрашиваю, – серьёзно, могли быть и маньяк, и Годзилла?

– Тебе и того, что выпало, достаточно, – отрезает Гала. – Какой интерес новенького в первом же квесте срубить? Я же сказала: задание всем по силам… теоретически. Ты вчера еле жива осталась, а для многих здешних крутых парней сходить на раптора – вроде разминки до завтрака. Вот для них, ребят такого уровня, испытания куда серьёзнее.

Я смотрю недоверчиво. Серьёзнее?

– И какие они, эти здешние крутые парни?

– А вот сама скоро и увидишь. Не всё ж тебе тут трястись, надо ж будет и отвлечься иногда.

– Гала!

– Что – Гала! Ты на себя посмотри! – Поджимает губы. – Женщина в полном расцвете сил, кровь с молоком… знаешь, как по таким местные Муромцы тоскуют? К амазонкам не подступишься, они не только пошлют в места отдалённые, но и пендель для полёта прибавят, а ты у нас с виду миролюбивая, этакая душечка домашняя...

Почему всем новым знакомым хочется меня сосватать?

– Я тут, можно сказать, по лезвию ножа хожу, – говорю сдержанно, – а ты мне на что-то такое намекаешь!

– Да какие ж намёки, в лоб говорю, сразу. Тут, видишь ли, другие параметры красоты, модельным бизнесом не изуродованные, и по ним ты весьма и весьма котируешься. Брось, голуба, не обижайся. Это я тебе как запасной вариант предлагаю. Ежели вдруг сойдёшь с дистанции – чтобы не унывала и помнила: умная и красивая женщина не пропадёт.

Как ни странно, это придаёт мне уверенности. Нет, воодушевляют не какие-то там намёки на местных Муромцев, а реплика про умных и красивых. В конце концов, я и в родном мире смогла кое-чего добиться, себе и девочкам достойный образ жизни обеспечиваю. Больше, конечно, за счёт ума, красота тут не причём, но если придётся начать сызнова – смогу.

И без того неспешно шествующий мимо дородный мужчина восточного вида – в шитом золотом кафтане, сапожках с загнутыми носками, витом тюрбане – замедляет ход и окидывает нас с Галой орлиным взором. Не то, чтобы в упор – правила приличия соблюдаются – но как бы вскользь, ненавязчиво. Мою спутницу он не удостаивает внимания, а вот у меня ещё долго лопатки чешутся от его взгляда.

Ведунья пихает меня локтем в бок.

– Вот тебе и наглядный пример. Однако помни, что эти предпочитают разбирать экзотических дам по гаремам. Хочешь надёжного партнёра или работодателя – иди в Европейский сектор или к русичам, там в женщинах не только красоту, но и ум оценят, да ещё и уважение выкажут. Запомни правило: первые пять минут ты работаешь на свой авторитет, остальное время авторитет работает на тебя. Старайся произвести хорошее впечатление.

– Вот раз им пяти минут хватает, – говорю сквозь зубы, – с первых же карманных денег куплю паранджу. Чтобы лишний раз не пялились.

Гала снисходительно посмеивается. А я не собираюсь её ни в чём переубеждать. У неё свои взгляды на жизнь, у меня свои.

Мы пересекаем улицу, странно изогнутую широкой дугой, словно часть громадной окружности. Кольцо, поясняет на ходу Гала, опоясывает город на манер московского Садового. Здесь – на Кольце – по всей протяжённости натыканы постоялые дворы, караван-сараи, гостиницы, а подле них собираются обозы и караваны. По сравнению с рабочими слободками тут шумно и людно. С изумлением замечаю парочку верблюдов, мирно жующих квёлый кустарник у небольшой палатки. В этом мире есть и пустыни?

– Гала, – трогаю спутницу за рукав, – я смотрю, тут народу полно; должно быть, и по вечерам тоже?

– На Кольце-то? Круглосуточно.

– А как так получилось, что ящер выскочил не здесь, где туча людей, а в безлюдном квартале? Мир, что ли, специально места подбирает, чтобы жерт… новенькому никто не помог?

Ответ получаю расплывчатый.

– Всяко бывает. Могут и гонки устроить, и засаду, и в толпе цапнуть, да так аккуратно – никто и не заметит. Да что ты зациклилась на этом ящере? Говорю же: всё, что угодно, может быть. Вплоть до психологической какой-то заморочки. Иногда так скрутит, чтобы через себя переступить – полжизни потеряешь, и вдруг окажется, что это тоже квест, но узнаешь об этом, лишь когда бонус свалится. В сотый раз повторяю: будь готова ко всему.

Она хлопает по карманам, лезет в торбочку-сумку.

– Остановись, покурим. Васюта не любит баб с цигарками, а нам как раз к нему заглянуть надо, поговорить.

Заходит в простенок между домами, заслонившись от ветра, щёлкает зажигалкой.

– Будешь? Нет, так нет. Скольких квестовых тварей я тут повидала – ты и представить себе не можешь. За это вас, попаданцев, и не любят, вы ж эту шушеру и притягиваете.

Так вот почему никто вчера особо не рвался мне на помощь! Становится обидно.

– А если бы меня сожрали? Дальше-то что? Им же самим пришлось бы с динозавром управляться!

– Это ты про вчерашних? – Гала метко посылает окурок в решётку ливнёвки. Достаёт из сумки коробочку с леденцами, "заесть" табачный запах. – Это ж пейзане в чистом виде, самые что ни на есть обыватели, с них никакого спросу. Там всё схвачено: ограды заговорены, в каждом дому схрон. Отсиделись бы благополучно, пока твой раптор с голоду не сдох или к русичам в квартал не забрёл бы, или к рыцарям. У тех разговор короток: на копья. А то и вручную заломают.

Вот как. Значит, не перевелись здесь ещё настоящие мужчины? Не поверю, пока своими глазами не увижу.

Мы продолжаем путь по радианной улице. Шум от Караванного кольца стихает перекрытый домами, будто его и не было. Осторожно пробую вырулить разговор на интересующую меня тему.

– Ты говоришь: вас, попаданцев не любят... А себя к ним уже не причисляешь?

– Я здесь, считай, уже своя. Дар при попадании открылся сразу, да и с Наставником повезло. После Сороковника особо с поиском работы не мыкалась: Наставник меня сразу в Ковен порекомендовал, выправил лицензию, а в этом городе как раз вакансия была. Так что я здесь вроде бы как на государственной службе. Местных жителей пользую, жилища им от нечисти заговариваю... Приросла.

– Так ты мой Наставник?

Она даже прыскает.

– Я просто куратор. Новичков вроде тебя тестирую и распихиваю по углам, чтобы пристроились на первое время. Наставник тебя, голуба, сам найдёт. А может, и не найдёт, если способности не проклюнутся, а и проклюнутся – учителей мало, на всех никогда не хватит. Так что и говорить об этом не будем. Встретишь – твоя удача, а нет – не будешь знать, что потеряла. Ты давай-ка, вот о чём подумай, – неожиданно сменяет она тему, – на что жить будешь. Я ж не просто с экскурсией тебя вожу.

– Да будь оно всё неладно, – говорю в сердцах. – Кому я тут нужна со своими двумя высшими, бухгалтерским и экономическим? Что мне с ними здесь делать? Меня ж ни в одну эту рабочую слободу не примут, так совсем другие знания нужны. А в центре что-нибудь есть?

– Счётные работники здесь, допустим, в цене, только женщин на это дело редко берут. Не считают способными. После Сороковника, может, и удалось бы… Контор тут много, и торговых домов, и магазинов, но, сама понимаешь, берут проверенных людей, с рекомендациями. Да и срок найма у тебя – девять дней, кто на такое мизерное время подпустит к деньгам да к расчётам? Нет, голуба, надо искать что попроще и особо не кочевряжиться. Да брось, не может быть, чтобы ты ничего не умела! Хозяйство вела? Готовила? Шила-вязала? Пристроим куда-никуда, не бойся. В крайнем случае, хоть за детьми смотреть, и то хлеб. Не в твоём положении перебирать.

– Это я поняла, – отвечаю угрюмо. – Худо-бедно набрать первоначальный капитал, экипировку, оружие и ехать на все четыре стороны. Но куда? Чего ждать? Что там, в других локациях, – лес, тайга, пустыня?

– Правильный вопрос. На север пойдёшь – лес, на юг – пустыня, на запад степи, на восток море и горы. Куда потянет, туда и поедешь, а твой квест тебя везде найдёт.

В общем, иди туда – не знаю куда.

…Целая лавина вкусных запахов проходит по мне ударной волной. Неподалёку – прямо посередине очередной улицы-дуги на громадных подвесных жаровнях шипят и шкварчат колбасы, большущие куски мяса, пирожки какие-то... Нора поскуливает, у меня бурчит в животе. Последний раз мы с ней ели вчера вечером. Впрочем, собакину утром хоть кашки перепало, а меня только чайком и попотчевали…

– Денег-то у тебя нет, – ехидно замечает ведунья, – а в долг не дам, не рассчитывай. Должна же быть у тебя мотивация. Ладно, потерпи, мы уже рядом. Придём к человечку, который трактир держит, там и перекусишь. Это мы с тобой на второе Кольцо вышли. Здесь всё для любителей покушать, местный Обжорный ряд: трактиры, харчевни, забегаловки, таверны... Есть и ресторации для европейцев, и духаны, и чайные, и даже суши-бар недавно появился с пиццерией.

Лучше бы она не перечисляла. Впрочем, голос её вскоре тонет в воплях уличных торговцев и гаме разноголосой толпы. Здесь намного люднее, чем на первом кольце! Питейные и едальные заведения, как я понимаю, для тех, кто поденежнее и хочет посидеть со вкусом, а кому проще и быстрее, а главное – сытнее – лепёшки в уличных каменных печах, плов, лапша… Долго ещё идти?

– Соберись с силами, – подбадривает Гала. – Ещё квартальчик – и отдохнёшь. Сразу видно офисного работника: и двух часов не походили, а ты уж выдохлась!

Пройдя обещанный квартал, сворачиваем за угол. И хоть я и действительно выдохлась, но сил хватает заметить, что вид здесь несколько иной, словно мы в другой культурный слой переместились. Исчез фахверк, дома преобразились в крепкие и высокие срубы, да и расстояние между ними стало значительно больше. Это даже не дворы, а… Напрашивается давно забытое слово – подворье. Когда не экономили каждый клочок земли, как в Европах, и громадный двор вмещал в себя жилые постройки, хозяйственные помещения, деляночки, колодцы, огороды, сад… И для семейного праздника выносили прямо под яблони и выстраивали в непомерно длинную линию столы для родни, соседей и нежданных гостей.

– Вот и он, Васютин трактир, – объявляет Гала. И глаза мои от изумления открываются всё шире и шире.

Глава 3

Это – трактир? Не знаючи, я с ходу назвала бы его хоромами. Мощь и красоту большого сруба можно разглядеть и оценить, даже не заходя во двор, глянув поверх конька тройных ворот с резными столбцами. Гала толкает дверцу одной из калиток, походит и чуть сторонится, пропуская меня, и с какой-то затаённой гордостью кивает на обиталище этого неизвестного мне Васюты. На лице её так и прописано: любуйся, голуба! Как будто она лично и дизайн разрабатывала, и таскала громадные оцилиндрованные брёвна... При такой толщине стен здание должно смотреться громоздко, приземисто; но массив и прочность уравновешены здесь высотой, а правильно подобранные пропорции облагораживают, равно как удачное платье стройнит полноватую фигуру.

Трактир, говорите?

Мои познания о трактирах, корчмах и подобных им заведениях довольно поверхностны. Однако недавно я вдосталь на них нагляделась. Ресторации и едальни Обжорного ряда жались друг к другу, срастаясь стенами, здесь же на пространстве не экономили, распахнув дом углом на два крыла да на четыре красных окна в каждом. В центре внутреннего угла – солидное парадное крыльцо, к которому ведут, смыкаясь в одну, дорожки от обеих калиток, в левом же крыле вход отдельный, скорее всего для своих. Ставни на окнах расписные, крыша и крыльцо щедро украшены резными деревянными гребнями, к обширной мансарде пристроена башенка с балконом и флюгером-прапорцем на высоком шпиле.

Хочется просто стоять и любоваться. Нет, хочется потрогать – и убедиться, что дом настоящий. Жить в нём хочется, и не просто так, а долго и счастливо.

А что это Гала так значительно на меня поглядывает? Точно-точно, есть в этой красоте и её лепта!

– Прекрасно! – от всей души говорю я. – В жизни не видела ничего подобного.

В будке размером, пожалуй, чуть менее парадного крыльца, рыкает, звякает… Нора пятится, где-то в глубине её утробы зарождается ответный рык. Волоча за собой многопудовую цепь, выползает на свет хмурый пёс. Ей-богу, хмурый! У него, как у хаски, характерные черные полосы на морде, этакая "маска", что добавляет облику изрядной свирепости. В холке зверюга перегоняет хорошего телёнка, а окрас у него волчий. Вот если бы мне вчера повстречался такой вместо раптора – живой бы я не ушла.

– Здорово, Хорс, – приветливо говорит Гала. – Вот тебе новые друзья, они свои, запоминай.

Пёс смеряет нас взглядом с головы до пяток. Я удостаиваюсь его внимания какие-то секунды, после чего он, не торопясь, принимается поедать глазами Нору. Та, скромница, прячется за мою ногу, пытаясь одновременно повиливать хвостом. А ведунья-то сюда вхожа, если этот волчище к ней со всем уважением… Кстати, она уже идёт к крыльцу, и я с невольным облегчением спешу вслед.

Волчара пытается по-хозяйски рыкнуть, но тут моя полуграция, застопорив движение, присаживается и изящнейшим образом протягивает лапу. Не мне. Волку. Э-э… Хорсу. Этого жеста в сочетании с лукавым взором хватает, чтобы отправить крепкого о пса в нокаут и оцепенеть. Переведя дух, дёргаю поводок.

– Пойдём-пойдём. Хватит тут глазки строить!

Гала посмеивается.

– Ты за неё не бойся, – она уже всходит на крыльцо. – Ты за себя бойся. Самое время.

Я вдруг упираюсь. Отчего-то явственно вспоминаются её недавнишние намёки на мою привлекательность.

– А чего это мы сюда пришли? С кем ты меня собираешься знакомить?

– Да нормальный он мужик, недоверчивая моя. К плохому не привела бы. Возится с новичками, помогает адаптироваться, работу найти. Из бывших попаданцев, кстати. Здесь уже лет пятнадцать, а вот, поди ж ты, всё вас опекает.

Я немного успокаиваюсь.

– А почему он до сих пор здесь, если из попаданцев? Не прошёл Сороковник?

Гала медлит с ответом.

– Прошёл, даже больше, чем прошёл. Но, чур, уговор: захочешь узнать подробности – сама у него и спрашивай. Он об этом болтать не любит и вообще молчун. Дом-то оценила? Внутри тоже интересно, сама увидишь. И обрати внимание на хозяина: он с домом – один в один.

– Это как?

– Одинаково надёжные. Из пушки не прошибешь. Тупишь, голуба? С чего бы?

С голоду. Вздохнув, окликаю Нору, заглядевшуюся на здешнего мачо. Виновато опустив голову, она бредёт за нами по ступенькам. Неслышно и легко открывается массивная дверь, пропуская нас в прохладные сени.

По левую руку от входа просторный арочный проход, вероятно, на кухню, потому что краем глаза я успеваю заметить широкий разделочный стол. Но нам – направо, в большой обеденный зал, изрядно затемнённый. Половина ставен прикрыта, но и этого хватает, чтобы подивиться здешней мебели: добротные крепкие столешницы способны выдержать и жареного быка, и удары могучих кулаков, буде захочется добрым молодцам поспорить, а при взгляде на лавки невольно вспоминаешь, что на таких когда-то не только сидели, но и спали с комфортом. Гала дёргает меня за рукав. Опять, мол, загляделась…

– День добрый, Васюта!

– Добрый, – отзывается из-за стойки густой низкий голос. – Рад, гостьюшки. Да я смотрю, у нас тут не одна новенькая, а две...

Хозяин опускается на корточки, протянув руку, и моя псина тотчас суётся здороваться. Такая вот простая. Он даёт себя обнюхать, треплет собакина по загривку, шепчет что-то на ухо – в общем, очаровывает. Наконец идёт к нам, и мне вдруг хочется спрятаться за Галу, как недавно Нора жалась ко мне от Хорса: первое впечатление, что ожила каменная глыба. Он слишком велик, чтобы вот так, сходу, его рассмотреть. Приходится запрокинуть голову.

– Вот, Вася, это Ванесса. – Голос у Галы звучит мягче обычного. – Моя последняя подопечная. Прибыла вчера, прошу любить и жаловать. А это Нора, её бесстрашная псина.

Ага. Я, значицца, просто подопечная. А собачка моя – бесстрашная. Эк у них, однако, расставляются приоритеты…

– Наслышан, – хозяин кивает. – Как и о том серьёзном звере, что вам в первом же квесте достался, гостьюшки… Сильны, ничего не скажешь!

Это он шутит – или всерьёз?

А сам он, безусловно, хорош, и я теперь понимаю, отчего на подходе к трактиру-терему у Галы вдруг заблестели глаза и разрумянились щёки. Первое, что рядом с ним ощущаешь – мощь. Конечно, он не скала, как попервоначалу кажется, но размах плеч сразу заставляет подумать, что дверные проёмы хрущёвской квартиры были бы для него, мягко говоря, тесноваты. Второе – краси-ив… Буйные рыжие кудри чуть тронуты сединой, аккуратно подстриженная бородка вьётся кольцами, тёмные глаза из-под лохматых рыжих бровей смотрят по-мальчишески весело, хотя годочков-то ему поболее моего будет; впрочем, борода может и старить, не берусь судить... Белая рубаха с вышивкой мягкими складками обтекает выпуклую грудь, рельефные бицепсы. Кожаные штаны, тоже в мягкую сборку, заправлены в сапоги. Я прищуриваюсь – неужели шпоры блеснули? Снова поднимаю взгляд.

Это – трактирщик?

Кажется, я совершенно неприлично на него пялюсь.

Поймите меня правильно. У нас тоже хватает крутых парней... может быть. Но где я их вижу? В офисе? Наши богатыри – или с возрастными животиками, или болезненно сухощавы, вечно сутулые, бледные от нервов и переработки. Коллеги, сотоварищи, хорошие ребята, но редко кого можно представить несущим тебя на руках и подставляющим надёжное мужское плечо... За Васютиными плечами хотелось немедленно спрятаться и провести всю оставшуюся жизнь.

Что-то я отвлеклась. Мы вроде как представлены, а дальше что делать? За руку с ним поздороваться? В пояс поклониться? Что здесь принято?

– Хороший у вас пёсик, – говорю невпопад. – Только почему… Хорс – это же… конь?

– А он и есть конь, – поясняет хозяин вроде серьёзно, а в глазах пляшут чёртики. – Жеребец. Всех сук в округе загонял, а кобелям сразу хребет перекусывает, вот и держу взаперти, пока соседи с кольями не пришли разбираться. Садитесь, гостьюшки.

У него красиво очерченные губы, просто неприлично для мужчины красивые. Угадывается ямочка на подбородке, на лбу намечаются две-три суровые морщинки. В очередной раз одёргиваю себя. Прекрати заглядываться!

– Благодарствую, Вася. – Гала легким движением руки задаёт мне направление к ближайшему столу. – А накапай-ка нам по рюмочке твоей наливочки, для знакомства и с устатку. Мы с подружкой с утреца на ногах, притомились.

С наслаждением плюхаюсь на лавку, и всё, чего мне не хватает для полного счастья – вытянуть ноги. Хозяин прихватывает со стойки плоскую бутыль тёмного стекла, две стопочки, смотрит на меня вопросительно. Отрицательно качаю головой: в чужом месте и с незнакомыми людьми пить не хочу. Он не настаивает, подсаживается к нам, придвигает ведунье полную стопку.

Гала поводит стаканчиком передо мной. Подмигивает.

– Определи состав. Может, всё-таки дать попробовать?

– И так чую. – Я тяну носом. – Хороший самогон, двойной очистки. Мускатный орех, гвоздики совсем немного, кардамон, чуть-чуть ванили. И травка... Зверобой.

– Видал? – Гала довольна, словно сама готовила этот фокус.

– Травница? – с сомнением говорит Васюта. – Чует хорошо, но... непохожа.

– Вот и я о том же. Пока ничего определённого. Разве что везение несусветное… но один квест ещё не статистика.

Она нашаривает в сумке флакончик, отсчитывает десять капель в рюмку.

... А Васюта, я же вижу, тоже за ней считает капли и хмурится. Гала, заметив его внимание, грозит пальцем. Какие-то тут у вас свои секреты ребята, только не нужны они мне. Вот покушать бы... И Норе косточку раздобыть, а то похудеет животина-то...

Хозяин тем временем шумно вздыхает и потирает затылок.

– Такое дело, – говорит, вроде бы ни к кому не обращаясь. – Ольгу-то я вчера с хозяйства выгнал. Так что угостить пока нечем: печь, конечно, протопили, а готовить не готовили.

Гала хихикает.

– Да ты за месяц уже третью работницу прогоняешь! Что, эта тоже тебя домогалась?

Он мрачнеет, насупившись.

– Если бы ко мне лезла – я б стерпел. Так она к мальцу приставать начала. Вот я её и... рассчитал, в общем-то.

Хорошо, что только рассчитал, а то уж я по его глазам решила, что хребет перекусил. Как пёсик евойный.

– Да, Вася, трудно тебе с такой внешностью. Текучесть кадров у тебя просто потрясающая.

Они, значит, тут воркуют, а мы скоро помрём с голоду... Нора со вздохом кладёт морду мне на колени. Потом вопросительно трогает лапой. Вид у нас в ту минуту, должно быть, ещё тот, жалостливый, потому что хозяин враз серьёзнеет.

– Сама сготовить что-нито сможешь? – спрашивает неожиданно. – Я ведь к кастрюлям не привык, а ты, поди, враз управишься. Иди, похозяйничай.

– Сготовить-то могу, – отвечаю, слегка растерявшись. – Правда, как оно на чужой кухне получится... Да у вас ведь печка, а я к ней непривыкшая!

– А покажу. Пойдём. И собачку забирай, ей там самое место.

– Давай-давай, осваивайся, – машет мне ведунья. – Я ж обещала тебе автономку! Вот и начинай!

Хозяин провожает меня под арку. Ага, правильно я определила: там кухня.

– О-го-го! – вырывается у меня, стоит лишь переступить порог.

Васюта явно польщён.

– Нравится?

– О-го-го! – повторяю в полном восторге. После моей шестиметровки эта кухня кажется дворцом. – Да тут жить можно!

Площадь – квадратов сорок, не меньше. В первую очередь подаюсь к длинному разделочному столу, где из особой стойки щерится десяток ножей, с виду – идеальной заточки. Слабость у меня к хорошим ножам, я уже говорила? Оцениваю сияющие на полках медные кастрюльки, кастрюли и кастрюлищи, сковороды и жаровни. В простенке рдеет угольями громадный открытый очаг. Места хватает и для широких стеллажей с припасами, и для полок с посудой, и для пары буфетов. Даже обеденный стол, придвинутый к окну, несмотря на внушительные параметры кажется чайным. Громадная русская печка одним боком втиснута в кухню, другим уходит в общий зал.

И ничего страшного. Печь как печь. В бабушкиной хате стояла почти такая же. Я тогда малая была, но совала любопытный нос во все щели и ходила за бабушкой по пятам, и то, как возилась она с ухватами, чугунками да сковородками, помню: что в детстве в голову легло, не забывается. Мы с ней часто вместе пекли блины: я наливала тесто, а бабушка отправляла сковороду в устье печи длинной чапелькой, а потом вытаскивала. Такие блины не нужно было переворачивать, они румянились сразу с двух сторон. А здесь к печи ещё и плита оформлена, вообще красота. К ней только приноровиться нужно.

Вот блинами, пышными и вкусными, мы сейчас и займёмся. Только проверим припасы: всё ли есть, что нам нужно?

На стеллажах в глиняных махотках обнаруживаю крупы и прочую бакалею. Немедленно чихаю от муки, сую нос в крынку со свежей простоквашей, нахожу котелок вчерашней каши и в лукошке с соломой – десятка три яиц. Есть и топлёное масло. Что ещё? Сковородок тут в избытке, сейчас подберу и по плите, и по руке.

– Отличная кухня, – говорю с воодушевлением. – Прекрасная кухня!

– Помочь чем? – вызывается хозяин.

– Справлюсь.

И правда, справлюсь. Главное, что печь уже вытоплена.

Отрадно встретить в чужом мире такой родной островок безопасности. От этой кухни, от этой печки на меня так и пыхает благополучием и покоем. Никогда ещё не бралась за готовку с таким удовольствием.

…А кухарку-то хозяин рассчитал, однако. Судя по всему, ещё и выгнал с позором. Ишь, к мальцу приставала. К сыну?

С кастрюлями они особо не дружат, значит, сами пока не завтракали. Мужчины, что с них взять… Ладно. Если ко мне с добром, и я тем же отвечу. Забалтываю теста побольше и сковороду подбираю соответствующую. Впрочем, мелкой посуды здесь не держат.

…Я укладываю готовые блины стопками, смазываю пёрышком, опуская его в растопленное масло, и чувствую, как потихоньку разжимаются клещи, что давили на горло со вчерашнего вечера. Жизнь налаживается.

Хлопает дверь со стороны улицы. Влетает и стопорится на пороге парнишка – долговязый, поджарый, в такой же, как у хозяина, льняной вышитой рубахе, в холщовых штанах, заправленных в сапожки. Нора, хоть и отяжелевшая от дегустаций и сметаны, гавкает и бежит знакомиться. Я, не выдержав, улыбаюсь.

– Привет. Ты кто?

– Я... Янек, – отзывается тот смущённо.

– Есть будешь? Садись, Янек.

Ещё бы он не будет! Да у него глаза, как у голодного лабрадора!

– А ты кто? – всё же осторожно спрашивает.

– Ванесса. Новенькая. – Как Гала меня представила, так и буду называться. – Сделай доброе дело, поищи мёду и чего там ещё можно к блинам подать.

– А к блинам что-то подают? – изумляется он.

– Варенье ещё можно. Рыбку всяческую, – просвещаю, выставляя на стол у окна тарелки, плошки для сметаны и розетки для сладкого. – Сёмгу, форель слабосолёные. Икру можно, но насчёт этого не знаю, есть ли. Руки иди мой, между прочим.

Он спешит к раковине. Я плюхаю на его тарелку два самых аппетитных, толстых блина – а у меня только такие и получаются! Нора, сума перемётная, кладёт морду парню на колени, и преданно заглядывает в глаза. Всё почти как дома. Только сметана не в банке, а в крынке, и доставать её оттуда приходится кусками, ложкой.

Сердце моё тает, как кусок масла.

Возвращаюсь к плите. Блинопеченье – как конвейер, остановок не терпит.

После третьего захода парень, похоже, осоловел. Щеки зарумянились, живот заметно округлился, как у сытого котёнка.

– Постой, не засыпай.

Пристраиваю на поднос стопу блинов, исходящую паром, сметану, мёд.

– Иди, отнеси Васюте на пробу. Кстати, он тебе кто?

– Дядька, – дожевав, отвечает парниша. Хоть и сыт, а на ходу отломил ещё кусочек и запихнул в рот. Подхватывает поднос, чистое полотенце из буфета и исчезает за дверью в зал. Я же ставлю на плиту чайник. Чутьё мне подсказывает, что в красивых фарфоровых банках в буфете самое место чаю. Заварив, подсаживаюсь к окошку и невольно возвращаюсь в мыслях к местному хозяину. Значит, племянник… Что, больше никого из родни?

Да что я гадаю? Всего два стула к столу приставлены. Вот и ответ.

Из зала скорым шагом проходит Васюта. Довольный. Глаза блестят. Окидывает – нет, охватывает взглядом всех и всё. Хозяин.

– А сама-то что, до сих пор сидишь голодная?

Ну да, увлеклась. От первого блина, что отложила себе на покушку, кусочек отщипнула, остальное скормила Норе. Пришлось пояснить:

– Пока не закончу, от плиты не отхожу, чтобы ничего не сгорело. С блинами ухо востро надо держать!

Он качает головой. Достаёт две кружки, разливает чай. Ставит на обеденный стол тарелку.

– Но ведь закончила? Давай-ка, теперь я за тобой поухаживаю.

– ... Хозяйка, – говорит немного позже, и, видимо, в его понятии это высший комплимент. – Пойдёшь ко мне?

Я давлюсь чаем.

– Вместо Ольги, – добавляет он поспешно. – Сама видишь: мне без работницы никак, а тебе ж всё равно место надо искать.

Мне становится смешно.

– А не боишься, что домогаться начну?

Он вздёргивает бровь.

– Не из таких ты. Женщина серьёзная. Там, у себя – замужем?

– Нет, – отрезаю.

– Понял. А Гала сказала – у тебя дочки.

– Дочки есть, мужа нет. – Я отставляю чашку. Как всегда, при подобных разговорах настроение портится. – И не было. И не будет. Всё?

– Всё, – он примирительно вскидывает ладони. – Я ж только спросил! Приходи ко мне работать.

– Васюта, – я даже фыркаю. – Одно дело – в удовольствие со сковородкой постоять, для души, и совсем другое – дни напролёт. А ты предлагаешь, чтобы я сама, добровольно, в это ярмо шею подставила?

– Так ведь ненадолго. За восемь дней я из здешних вдовиц себе кого-никого подберу. А тебе, кроме того, что заплачу, помогу во второй квест собраться. Да и зачем сразу «ярмо»? Тяжёлую работу мы с Яном сами справим, а ты будешь только командовать да у плиты караулить!

Мысленно чертыхаюсь. Как ни крути, а податься некуда. Хотя, вроде бы, за первое попавшееся предложение не след хвататься, надо бы поискать… С другой стороны, в моём положении нечего капризничать, от добра добра не ищут. А денежка нужна. Интересно, во сколько мне эти сборы обойдутся? Местных цен я не знаю...

– Монет десять-двенадцать на всё – про всё, – подаёт голос Васюта. Надо же, это я вслух думать начала, вот он и отозвался. – Бронь хорошая или кольчуга – пять монет потянет…

– Васюта, какая бронь! Она весит немеряно! Да к тому же, на мой бюст, извини, ни одна кольчуга не налезет!

– Значит, хороший бюст, – замечает Васюта рассеяно. – Мне нравится... Говорю же – нравится, чего сердишься? Я ж хвалю, а не лапаю. Не хочешь железо не себе таскать – найдём кожу или стёганку, их и подогнать легче. От меча особо не уберегут, но скользящие удары сдюжат.

Скользящие удары?

Мне вдруг становится нехорошо. Эйфория заканчивается.

– Кисть у тебя широкая, крепкая, – слышу я и в недоумении рассматриваю свои руки. – Короткий меч удержит. Да что я говорю, – обрывает он себя в досаде, – не натаскаю я тебя за неделю на ближний бой. Была бы ты с моего мира, там бабы к этому привычнее... Тебе бы что полегче; не меч, а хоть засапожник. И в дороге годится, и для защиты.

Он задумывается. И на какой-то миг смурнеет лицом. Показалось или нет, что в карих глазах застыла тоска?

Показалось.

– Стал быть, засапожник и подберём, – продолжает как ни в чём не бывало. – Да поглядим, какова из тебя лучница; дальний-то бой безопасней.

– Лучница… Да я с пяти шагов в дерево не попаду, при моём-то зрении.

– Э-э-э, – тянет Васюта, – зрение тут ни при чём. Всё зависит от того, кто учит и как учит. Однако в десять монет снаряжение тебе обойдётся, да в пару монет припасы. А я за восемь дней даю тебе пятнадцать. Запас на дорогу останется. Идёшь ко мне?

Всё ещё колеблюсь. Кстати или некстати припоминается хронически больная спина. А рыжебородый искуситель словно мысли мои читает:

– Не думай, котлы да мешки тягать самой не придётся: мы-то с Яном на что? Только пальчиком укажи, всё поднесём. Печь протопим, с рынка привезём что нужно, из погребов достанем. Соглашайся, а?

Подсаживается рядом с моим стулом на корточки и проникновенно заглядывает в глаза. Как Нора, когда хочет что-то выпросить. Несмотря на серьёзность ситуации, меня так и подмывает захихикать.

– Да ты работницу нанимаешь или замуж меня зовёшь?

В лице его снова мелькает что-то мальчишеское.

– Так идёшь?

– Вот настырный! – Я, наконец, решаюсь. – Уговорил. Деваться-то мне некуда!

Вот так и начинается моя карьера в новом Мире.

Мой наниматель встаёт, довольный, протягивает лапищу. Торжественно пожимаем друг другу руки. Рукопожатье у него сильное и в то же время бережное, будто мои пальцы хрупче фарфора.

Муромец. А я ещё не верила, что есть такие…

***

Ведунья дожидается нас за очередной рюмочкой. Тонкие пальцы рассеянно перебирают бусы, словно чётки, меж бровей залегли две параллельные морщинки… Выглядит она неважнецки, словно провела в полутёмном зале не какой-то час, а суток двое: в лице добавилось желтизны, под глазами залегли тени. И мне становится неловко: это ж я её так упахала. Натаскивать новичков всегда нелегко, даже если они и толковые, и понятливые, но Гала-то – с ночи, а сколько на меня времени потратила!

Сколько народу через её руки прошло до меня? И ведь каждому растолкуй, объясни, истерику загаси, ежели кто сорвётся. Скольких она к делу приставила, этак ненавязчиво, как меня сейчас? И всё это время общалась со мной вроде бы нехотя, словно отрабатывая, что положено по долгу службы, но теперь её резкость и проскакивающая иногда грубоватость кажутся мне нарочитыми, наигранными. Будто она намеренно ставит барьер между собой и… не просто мной. Попаданкой. Пришелицей. Как, допустим, я не разрешаю себе привязаться к очередному бездомному котёнку, кормлю его и отпускаю, или, если получится, пристраиваю, но к себе взять не могу – не приютишь всех брошенных.

Гала ослепительно улыбается. Крупные зубы делают улыбку немного похожей на лошадиную, но глаза лучатся навстречу Васюте. Некрасива – но обаятельна. Жёсткая и женственная одновременно. Тебя-то каким ветром сюда занесло, ведунья? Никогда мне этого не узнать, не будешь ты со мной откровенничать. Приголубила, уму-разуму научила, отдала в хорошие руки и – привет. Завтра ещё кто-нибудь вроде меня на голову свалится.

– Сговорились? – спрашивает чуть насмешливо. – Вот и ладушки, голуба. А я знала, что тебе здесь перепадёт, а если и не здесь, то по соседству, тут народ отзывчивый. Пока к плите не приковали, пойдём, проводишь, у нас ещё кое-что недоделано. Да за работу не волнуйся, тут пока пусто, сама видишь. Час пик будет вечером. Я тебя долго не задержу, а если и так – хозяин не обидится, верно?

Васюта степенно кивает.

– Да кто ж её торопит? Пусть походит, обвыкнется, только не до темна. Сама понимаешь, места ей новые, незнакомые, заплутает ещё. А собачку свою тут оставляй, – советует мне. – Нечего её зря по городу таскать, она у тебя домашняя, к хождению не привычна. В твоей светлице тебя подождёт, я отведу. А хочешь, сама устрой, чтоб спокойней было. Ян, проводи гостью!

Гостью? Меня ж, вроде, наняли? Хозяйский племяш тем временем делает приглашающий жест. Я вас умоляю, снова на кухню? Да успею ещё наглядеться! Или я что-то упустила?

– Сестрину комнату отдаешь? – спрашивает Гала, вроде бы даже с недоверием. Васюта коротко отвечает:

– Хватит ей пустовать.

…Могла бы догадаться, с удивлением говорю себе. Ведь видела с улицы, что в этом крыле четыре окна, а на кухне обнаружила только три. Остаётся ещё достаточно места для приличной комнаты. А я-то решила при первом осмотре, что эти две двери в торце ведут в кладовые или в подсобки, куда же ещё можно выйти из кухни? Но у местных зодчих свой взгляд на планировку.

Ян торжественно распахивает ту дверь, что справа.

– Сперва глянь сюда!

На лице у него написано: сейчас удивлю! И я на самом деле раскрываю рот от изумления. Ванная? Впрочем, если уж есть раковина на кухне, значит, водопровод, как таковой, имеется, отчего бы не быть и ванным комнатам?

Пол и стены здесь выложены крупной изразцовой плиткой. Массивные краны сияют медью, лейка душа едва ли не с колесо КамАЗа. А сама-то ванна …

– Нравится? – спрашивает Янек с совершенно Васютиной интонацией. – Не у каждого здесь такая красота!

Опасливо склоняюсь над гигантской чугунной ёмкостью, покоящейся на мощных ножках-лапах. А хозяин, однако, не чужд простых человеческих радостей. Бадейка как раз на него. Нора тоже суёт нос, пытаясь зацепиться лапами за бортик. И ей подобные радости не чужды, уж она бы…

– Это ж утопиться можно! – говорю. – Вы что, и ныряете здесь?

– Не, – парень засмеялся. – Дядька воду любит. Раньше на большой реке жил, к воде привык. По часу здесь может отмокать, особенно как с копьём намахается или после учений. Ты уж подолгу тут не засиживайся, ругаться будет. Меня он за это гоняет.

Тебя, может, и гоняет, думаю, а меня… я всё-таки…

…Женщина. Баба простая и неумная. Только сейчас поняла, что подписалась жить под одной крышей с холостым мужиком. Одиноким, поди, озабоченным. Бюст мой ему понравился. Ведь не отобьюсь от такого, случись что…

Ванька, говорю себе с упрёком, забыла, о чём тут недавно упоминали? Да он прислугу за аморалку рассчитал, чтоб к мальцу не приставала, тебе это ни о чём не говорит? О том, например, что могут быть у человека какие-то моральные установки? Хватит во всём видеть скверное, привыкла там, у себя, к негативу.

А как он к тебе обращался уважительно? Хозяйка... И чай наливал, и в глаза заглядывал открыто, спокойно... Не будет такой домогаться.

Только пусть не рассчитывает, что ему здесь спинку потрут.

А помыться хочется – до почесухи…

– Туточки светлица.

Янек распахивает соседнюю дверь. Ага, вот и вычисленное мной недостающее окно, да ещё два на другой стене. Потому и светлицей называется, что света много, солнце сюда весь день заглядывает, то с юга, то с запада. В старину такие комнаты отводили под рукодельные, чтобы можно было до самого заката над шитьём сидеть. А размах-то какой! Я-то думала, что выделят мне скромный уголок, вроде как прислуге, сообразно статусу, но в этом доме тесных помещений не признают, как и мелкой посуды. Комната вместила бы два моих зала, не иначе, а здешняя широкая кровать разместилась бы в моей спальне с трудом. А тут она никого не теснит, и ещё остаётся уйма свободного места.

Сверху постели накинуто вязаное покрывало, и я невольно приглядываюсь: не Галина ли работа? Очень уж похоже на плед, в который я с утра куталась. Но нет, фактура тоньше, да и узор хитрее, будто не на спицах, а на игле вязано. Горка подушек покрыта кружевом тонкой работы. На полу домотканые дорожки, пусть не новые, слегка выцветшие, но добротные, крепкие. А в углу… укладка, большущий такой высокий сундук с плоской крышкой, на которую, если понадобится, бросил перину – и спи, как на кровати, в полный рост. Мы, бывало, так и спали у бабушки в гостях.

– Хорошо здесь. – Сбрасываю на прикроватный коврик куртку, чтобы обозначить собакину место. – Лежать, Нора. Отдыхай.

Та делает пару кругов, приминая куртку, и с удовольствием растягивается на полу. Ладно, хозяйка, если ты велишь – посплю.

О чём это Гала Васюту спрашивала? Комнату сестры, мол, отдаёшь? Хочу уточнить у Яна, но вдруг вспоминаю всего два стула на кухне, одинокое холостяцкое житьё-бытьё здешних мужиков… Племянник он. Скорее всего, от этой самой сестры. А светлица её, по всему видать, давно пустует, хоть и чисто в ней, прибрано, словно хозяйку поджидают… Помнят о ней здесь.

И прячу любопытство подальше. Не к месту оно сейчас. Пора на выход.

– … Так ты присматривай за ней, Вася.

Кажется мне или нет, что Галин голос дрогнул? Это она обо мне?

– Видишь, какая она, к нашей жизни не приспособленная? Уж не откажи.

– Присмотрю. Сколько осталось? Сама-то знаешь? – спрашивает Васюта сурово, будто не обсуждал со мной полчаса назад срок найма.

– Дней семь, не больше.

Васюта стискивает зубы, на щеках играют желваки. Гала ободряюще похлопывает его по могучей руке. Это он моим близким уходом расстроен? Нашёл из-за чего переживать. Через день найдёт себе другую «хозяйку», при его-то данных!

– Присмотрю, – повторяет он. – Будь спокойна.

Извлекает из-под стойки такую же плоскую бутыль, как давеча, но запечатанную: горлышко залито фиолетовым сургучом. Гала кивает, бутыль проваливается в недра её бездонной сумки.

– Благодарствую. Пошли, Ванесса. Покажу тебе другую дорогу, расскажу напоследок кое-что. Учись, пока я жива.

Выхожу я из Васютиного дома свежая и отдохнувшая, но через некоторое время начинаю сдавать. Не физически, нет. Слишком много информации получено за полдня, она никак не уляжется, в голове начинает мутиться. Я уже путаюсь в бесконечных кварталах и переулках, по которым кружит меня Гала; караванное и харчевенное Кольца ещё узнаю, но рядовые улочки становятся все на одно лицо. Пытаюсь зацепить для памяти хоть какие ориентиры, чтобы не заблудиться на обратном пути, но внезапно ловлю себя на ощущении дежавю: мимо вот этой кованой ограды я проходила, и совсем недавно, потому что смутно знакомы и палисадник с ирисами, и калитка с щербинкой в зубцах…

Да, точно. Именно здесь я вчера выломала прут.

А чуть подальше случилось и всё остальное.

Поперёк мостовой темнеет оплывшая туша в полосато-пятнистых разводах. Тогда, ночью, в темноте мне было не до разглядываний, а теперь оказывается, что окрас у покойного был почти леопардовый, словно отобранный тысячелетней эволюцией для маскировки в траве или древесных кронах. Не должен он был здесь появиться, в городе, думаю тупо. Вот ежели б на меня напустили какого вампира или вервольфа – и то естественней смотрелось бы, но… динозавр? Впрочем, я уже начинаю привыкать, что в этом мире совмещается несовместимое.

Окрестности вымерли: никто из вчерашних мужиков-храбрецов не появляется, хотя бы для того, чтобы полюбопытствовать: что это мы тут делаем? А вот интересно, как долго жертва моего везения здесь пролежит? До полного разложения? Это ж антисанитария какая-то получается. Но если попаданцы в этом мире не редкость, и многие наверняка объявляются прямо здесь, в городе, то должны быть предусмотрены какие-то меры по зачистке!

– Узнаёшь? – тем временем спрашивает Гала. Поморщившись, подносит к носу платочек, явно надушенный. Оно и понятно: поверженная туша провалялась под солнцем полдня, и сейчас ветер доносит нехороший запах.

Зачем мы здесь? Устроить трогательные похороны? Прикопать на месте, голыми руками вырыв яму? После всего, что случилось за истекшие сутки, меня бы это не удивило.

– Ну, и зачем мы здесь? –повторяю вслух.

– За твоими бонусами. Или лутом, если тебе этот термин привычнее. Наш дорогуша Мир, он же Игрок, действует не только кнутом, у него и пряники припрятаны. Считай, что попала под раздачу. – Обходит ящера, придирчиво оглядывая, по-прежнему дыша через платок. Брезгливо тычет носком сапожка узкую морду с обнажившимися клыками. – Вот это он и есть. Забирай.

– Пряник, что ли? – неприязненно бурчу.

Собственно, в окружающие реалии услышанное вписывается вполне. Если припомнить Кобру-Д и иже с ней, из убитых мобов периодически вываливаются шмотки, хоть и не всегда полезные, но годные к продаже. В моём положении оно лишним не будет. Переключаюсь на объект.

В компьютерной игре тела поверженных врагов терпеливо ждут, пока их не обчистят, а дальше по усмотрению разработчиков: или просто исчезают, или ждут смены локации. И что? Этот образина тут именно меня дожидается?

Возмущённо гляжу на Галу.

– Я к нему не полезу! Что хочешь делай, пальцем не прикоснусь!

– Не прикасайся, – отвечает она кротко. – Только подумай, от чего отказываешься. Не будешь потом локти кусать?

– Да что здесь может быть? У него… даже карманов нет, вот!

Да, задача… Чаще всего на моей памяти из монстра-зверя выпадало какое-нибудь зелье. Иногда сыпались деньги, шмот, оружие, квестовые предметы… Как бы не упустить, в самом деле, что-нибудь полезное! По примеру Галы кружу возле ящера, пытаясь заглянуть даже под брюхо, но нет, ничего инородного не замечаю. Но ведь что-то она там углядела! Хоть бы платочком поделилась, а то воняет от этого субъекта гадостно. Особенно из пасти. Под стянутыми почерневшими губами жутко белеют клыки, меж которых вывален длинный сизый язык, а под ним в глубине раззявленной глотки что-то блестит…

Блестит?

Волей-неволей присаживаюсь на корточки рядом с ощеренной мордой. Разит, словно, падая, раптор подмял под себя сотню тухлых яиц. Нов смердящих недрах из-под начинающей распухать склизкой ленты языка и впрямь виднеется что-то… явно не органического происхождения. Нерешительно оглядываюсь.

Гала кивает.

– Давай-давай, голуба. Делов-то – руку протянуть и вытащить. Я за тебя твою работу исполнять не собираюсь.

О, нет! Не полезу я туда, меня и так тошнит от одного запаха!

– А девочке пострадавшей хочешь помочь? – заходит Гала с другой стороны. – Хочешь. Так вот, я даже отсюда вижу, что ей нужна та хреновина. Только вот незадача: бонус персональный, в чужие руки не дастся или силу потеряет. Ты заработала – тебе и брать, и давай, поторопись, не задерживай. Бюргеры в своих домах уже все задницы отсидели, боятся выглянуть, пока эта гадость здесь валяется.

И насмешливо добавляет:

– На «слабо» не развожу, не думай. Таким не шутят.

Не шутят, верю. Но лезть в пасть голой рукой? Поколебавшись, надрываю зубами край рубашки, отдираю лоскут и оборачиваю вокруг кисти. Какая-никакая, а изоляция. Остаётся надеяться, что слюна у раптора не ядовитая и не кислотная, иначе будет мне подарочек…

Осторожно, задевая клыки, сую ладонь между осклизлым нижним нёбом и пористым, как губка, языком. Там, в подъязычье, прячется нечто круглое, размером с небольшое яблоко и даже с черенком, который никак не хочет отрываться от мёртвой плоти. Пытаюсь это «яблочко» открутить, но держится оно крепко, мало того – скользит и проворачивается. Чуть не плача от жалости к себе, помогаю другой рукой, голой, которую тотчас начинает немилосердно щипать, и, наконец, прихватываю кругляшок как следует. Отдираю. Извлекаю. Таращусь на то, что у меня в руках.

И краем глаза вижу, что голова ящера начинает таять. Вот уже с туши сбегают краски, она становится всё прозрачнее, пока, наконец, не исчезает окончательно. Только железный штырь, бывший когда-то отполированным прутом из калитки, а ныне изъеденный коррозией, со звоном падает на камни мостовой.

– Очень практично, – заторможено отмечаю. – Ни утилизировать, ни хоронить не надо. С людьми тоже так?

– Скоро сама увидишь, чего тут только не случается… Да вытри ты хоть чем-нибудь эту штуку, дай разглядеть толком!

Руки мне оттягивает прозрачный камень густо-вишнёвого цвета. Содрогаясь, я обтираю его подолом, затем насухо протираю рукавом и смотрю на свет. Камень идеально кругл и больше напоминает, пожалуй, не яблоко, а громадную черешню. Солнечные лучи, пройдя сквозь него, падают на мостовую багровыми пятнами.

И это сокровище выросло в вонючей пасти?

Зачарованно протягиваю камень Гале – пусть и она посмотрит. Но ведунья, протянув было руку, отшатывается.

– Нет, не могу. Сказала же – силу потеряет. Ты заработала, тебе и использовать, и до той поры лучше не выпускать.

И говорит, на сей раз серьезно, безо всяких там насмешечек или подколок. Помогает подняться, придерживая за локти и стараясь даже случайно не задеть мой приз. И смотрит с уважением и даже вроде бы с оттенком зависти.

– Ты хоть знаешь, что это такое?

– Э-э… рубин?

Вроде, выпадали подобные из моих компьютерных монстрюков.

– Совершенный Рубин, – уточняет Гала. – Королевский, как его здесь называют. Обычных, мелких, полно, а такие вот – редкость. Обеспечивают мощнейшую регенерацию. Мёртвого из могилы подымут. Это то, что нам нужно.

– А что ж он раптору не помог?

– Резонно.

Мы с Галой одновременно переводим взгляд на железный прут, в кавернах и раковинах. Всё-таки тварь была ядовитой. Поспешно проверяю руки, но, как ни странно, ни ожогов, ни язв не замечаю, даже зуд начавшийся было при соприкосновении со слюнявой пастью, унялся. Неужели камень уже действует?

– Пока рубин растёт у твари под языком, он пассивен. Спит. А ты его сорвала и тем самым активировала, да ещё на себя настроила. Теперь сама решай, что с ним делать.

– Так ты же сказала…

– Про девчонку? Так ты слишком уж тормозила, пришлось подтолкнуть. Ты подумай хорошенько. Есть смысл его с собой в квест забрать. Пока он при тебе, ты неубиваема. Почти.

Я ещё раз смотрю на камень. В самой сердцевине пульсирует живой тёплый огонёк.

– А девочка?

Гала пожимает плечами.

– Найдутся и на неё лекари. Пластики, правда, не обещаю, да и те паладины, что сейчас не заняты – средней руки целители, остальные в квестах. Плохо то, что она, как ушла в кому, так словно не хочет возвращаться. Так что говорю как на духу: целители, что слабее меня уровнем, не помогут, а тех, кто сильнее, она может и не дождаться. Но, опять-таки, кто она тебе?

– Родственница, – говорю угрюмо. – Приёмная. Не путайся она у тирекса под ногами – неизвестно, что со мной сейчас было бы.

Запихиваю рубин в карман и оттираю ладони о рубаху, всё равно испорчена.

– Так-то так, – Гала смотрит оценивающе. – Ежели действительно хочешь помочь, то сейчас самое время. Но только ты в магическом плане пока никто, не знаю, сдюжишь ли энергопоток? Его ж через себя пропускать придётся… Не ори, если что.

– Больно?

– Да уж, ощущения не из приятных. Но рожать, говорят, больнее. Так что, идём?

…Через смотровую Гала проводит меня в небольшую палату. Хрупкая девушка лежит на узенькой кушетке, нагишом, как в наших реанимациях, прикрытая до пояса простынёй.

– Действуй, – подталкивает меня хозяйка. – Раз сегодня твой день… Не бойся, я ж рядом: и подскажу, и подправлю. Последний лоск только наведи на камушек, да не отмывай, вода часть энергетики смоет. На вот, держи.

Протягивает полотенце. Пока я оттираю камень начисто, ставит рядом с изголовьем кушетки лёгкий треножник, сверху пристраивает неглубокую фарфоровую чашу. Выразительно постукивает ногтем по краю. Догадавшись, я укладываю в ёмкость Королевский рубин

– Ладненько, – ободряет Гала. – Руку держи над камнем… которая у тебя рабочая? Левая? Это важно. Другую над девочкой. Жди. Камень через тебя настроится, диагностирует и всё выдаст.

Девочка удивительно тонка в кости и изящна, как статуэтка. Может, когда-то она и была загорелой, но сейчас бледно-синюшного оттенка, даже частые веснушки на носу и щеках вылиняли. Но на лицо я смотрю недолго. Одного взгляда на то, что осталось от груди, помогает увериться, что всё я решила правильно. Мне этот камушек почти даром достался, а, стало быть, и жалеть не о чем.

– Будет неприятно, – участливо говорит ведунья, словно забыв, что уже предупреждала. – Потерпи.

Камень под левой ладонью разогревается. Я чувствую жар. Неприятно? Это больно, больно! и только моя природная особенность – какое-то время тормозить при болевом шоке – позволяет не заорать сразу в полный голос. Рука пульсирует, словно превращается в сплошной нарыв. Внешне ничего не происходит, но невидимый горячий трос буравится вдоль костей, ключиц, ввинчивается в правое предплечье и, наконец, через кончики пальцев выходит вон, расщепившись на алые лучи.

Ой, нет, лучше бы родить…

– Терпи, – слышу резкий оклик Галы и стискиваю зубы.

С ладони, словно с головешки, срывается и капает жидкое пламя, собираясь в лужицу на впалом девичьем животе и вдруг раскатываясь плёнкой по искалеченному телу. Время от времени отдельные лучи свиваются в нити и дополнительно оплетают уже закрытые королевским пурпуром места. Не знаю, сколько это тянется, может, и недолго, для меня проходит целая вечность, но всё завершается, когда маленькая фигурка оказывается спеленатой в сияющий рубиновый кокон.

Горящий жгут словно выдёргивается из правой руки.

Оказывается, всё это время Гала поддерживала меня со спины за плечи. И правильно, потому что меня здорово шатнуло. Руки упали плетьми, как неживые.

– Хороший из тебя проводник, – непонятно говорит ведунья. Трогает мой лоб. – Слушай внимательно. Сейчас всё пройдёт. Ты выйдешь – и забудешь боль и саму процедуру, иначе схлопочешь перегруз психики, потому что регенерация – это пока не твой уровень. Вспомнишь, когда будешь готова к восприятию. Всё. Смотри-ка на камень.

Королевский рубин покрывается сетью трещин, дымится – и рассыпается.

– Одноразовый… Иди, что ли, отмойся, – ведунья подталкивает меня к двери в соседнее помещение. – Там душевая и ванная, полотенце есть большое, в него и завернись, а то от рубахи твоей разит, как…

Оборачиваюсь и успеваю заметить на её лице странное выражение: то ли досаду, то ли горечь.

– Не поняла. – Пытаюсь стряхнуть странное оцепенение. В голове словно паучки ткут паутину, шустренько накидывая сеть на события, только что произошедшие. – А что ты до этого сказала?

– Молодец, сказала. Не каждый новичок так справится, да ещё в свой первый день. Пять тебе, Ванесса. Иди, мойся, да воду погорячее сделай, а то посинела вся, не хуже пациентки моей.

… – И что теперь? – спрашиваю позже, пытаясь из предложенных вещей подобрать хоть что-то на себя. Рубашку так и пришлось выбросить. Мало того, что следы от слизи сохраняли стойкое амбре, они ещё и ткань разъели кое-где до дыр. В общем, я согласна была возвращаться «домой» в чём угодно, хоть в полотенце, лишь бы не в испорченной одёжке.

– Теперь только ждать, – отвечает Гала. – Это тебе не кино, где после живой воды встал и пошёл. Будут сращиваться ткани, нарастать мышцы, восстанавливаться внутренние органы. Не один день пройдёт. Зато девчоночка жива! Да что ты возишься, возьми вот это! – Выдёргивает из груды тряпок широкую тунику свободного покроя. – Ещё с тех времён, когда я поздоровее была. На мне она как балахон болталась, а тебе в облипочку сядет.

– Ой, Гала… – только и говорю. Туника – крупной вязки, ажурная, в дырочку. И как я в этом пойду? Особенно мимо всяких торговцев и караванщиков восточной национальности, охочих до женского полного тела?

Хозяйка только руками разводит. Сжалившись, дополняет гардероб топом – подозреваю, для неё великоватым, моя же замечательная грудь прикрывается им только наполовину, пупок же вообще торчит наружу, как у тинейджера. Только пирсинга не хватает.

– Нет, конечно, могу и дерюжку твою из мусорки вытащить, – замечает она саркастически. После чего я поспешно натягиваю и тунику. В конце концов, две полупрозрачные одёжки лучше одной. И правда, туника в облипочку, хоть и доходит почти до колен. И… ужасно неприлично я выгляжу.

– Однако, – только и говорит хозяйка. Похоже, она видит меня как-то иначе. – Голуба, а тебе идут такие вещички! Бросила бы ты свои размахайки, носила бы обтягивающее. Шикарно выглядишь!

Я верчусь перед небольшим зеркалом в приёмной и досадую, что нет паранджи. Сейчас начнут таращиться все, кому не лень.

– Так я завтра загляну? – сконфуженно уточняю. – Проверить, как и что…

– Вечером приходи, после шести-семи. Думаю, к тому времени освободишься. Готова на выход? Ну-ка, постой, задам тебе направление, чтобы не заблудилась. – Она заглядывает мне в глаза как-то по-особенному. На миг, только на миг я слепну и глохну. Трясу головой – и моментально отпускает. – Теперь сама до Васюты доберёшься, без провожатых.

И снова, как вчера, я на незнакомых улицах одна, даже без Норы. Но страха нет. Лавирую между прохожими, как лихач на трассе, молчу на комплименты или огрызаюсь на непристойные предложения, сворачиваю в нужных местах; в общем, иду по заданному Галой маршруту как по ниточке.

И никак не могу вспомнить, а что же было после того, как я вытащила рубин из мёртвой пасти?.. Вытащила. Протёрла. Потом какой-то провал. Помню себя в душевой, скоблюсь и моюсь, как могу, с мочалкой, с мылом, а Гала ищет, во что бы меня одеть. Она даже побрызгала меня какими-то духами, пока не удостоверилась, что мерзкий запах сошёл с рук без следа.

И ещё о чём-то мы говорили…

Вроде бы, она сказала, что девочке лучше. Да, именно так. И мы договорились встретиться завтра.

Зажигаются на кромках тротуаров фонари, сгущая первые сумерки. С Васютиного двора мне навстречу метнулись два собачьих силуэта, светлый и тёмный: Нора, конечно, выплясывая, Хорс, как мужчина, сдержано. Я с удовольствием чешу Норе спину, наклонившись, целую в тёплую переносицу. Выпрямляюсь – и чувствую, как ведёт меня на сторону. Что-то голова закружилась.

Надо срочно присесть, хотя бы на крылечко. Я просто устала.

В коленку тычется мокрый собачий нос. Хорс выжидательно смотрит. Пригибает здоровую башку, подставляет холку: чеши, мол.

– Ах ты, бабник, – говорю. Конечно, не отказываю в ласке. Пёс подставляет то бок, то спину, то суётся мордой в ладонь Шерсть у него жёсткая, как проволока, такую только конским скребком вычёсывать, простой гребень сломается.

За спиной чуть слышно скрипит, открываясь, дверь, половицы отзываются на шаги выходящего. Обернуться не могу – занята. Да и сторож мой не отвлекается, значит, тот, кто у меня за спиной, ему не кажется опасным.

– И это боевой пёс, – гудит с укоризной Васюта. – За ласку продался! Что ж ты хозяина позоришь?

Хорс смотрит с обидой, исподлобья.

– Не слушай его, – говорю, не прекращая чесать тёплый бок. – Он просто завидует.

Притягиваю к себе громадную башку и целую в переносицу, как и Нору. И вдруг глаза у него становятся… лукавые-лукавые. Через моё плечо он бросает взгляд на хозяина, на физиономии явно проступает: что, съел?

Бабник. Как есть – бабник.

– Прибью, – беззлобно отзывается Васюта. – Мало на цепи сидел?

Хорс, осаживаясь на хвост, чешет задней лапой за ухом – видал он эту цепь! – и с достоинством отбывает в будку. Вздохнув, кое-как поднимаюсь со ступенек. Спину, как обычно к вечеру, ломит, поэтому нечего на семи ветрах рассиживаться, прострел зарабатывать. Да и с нанимателем надо поговорить, негоже к нему спиной-то сидеть всё время, обидится.

Едва я ставлю ногу на первую ступеньку, Васюта, недолго думая, перегораживает мне дорогу. Рукой упёрся в столбик, что крышу подпирает, и мне мимо него – ни туда, ни сюда.

– И к чему ты так вырядилась? – говорит строго. – Лучше бы сразу рыбацкую сеть нацепила, все было бы видно. А так – угадывай, что там у тебя. Где рубаха-то?

Я стою на нижней ступеньке, он – наверху и возвышается надо мной, как гора. И кажется ещё больше, чем при знакомстве.

– У Галы рубаха, – отвечаю, чувствуя себя маленькой девочкой перед воспитателем. Даже голос становится тоньше. – Испачкалась совсем. Что в доме на меня сыскалось, то и надела. Пропусти, пожалуйста.

Он качает головой и даже не думает посторониться.

– Стыдоба! Ладно, у тебя ума ещё нет, ты местных нравов не знаешь, а Гала о чём думала?

– Васюта, – не выдерживаю, – ты слепой, что ли? В мой размерчик две таких Галы поместятся, а то и три. Хоть что-то в доме нашлось, и то хорошо.

Он мягчеет.

– Ладно, найдётся и у меня для тебя что-нито на смену; иди, в укладке поищи. Только не здесь, пройди там. – Кивает на отдельный вход в кухню. – Нечего тебе в зале делать.

До меня, наконец, доходит: это он так своеобразно обо мне заботится.

– Нужна-то я твоим посетителям? Им девок подавай, молодых да стройных…

– Много ты знаешь, кого им подавать! Добром прошу, обойди!

А насупился! А руки скрестил на груди – так сразу в два раза шире стал! Честно говоря, даже захотелось попробовать ради озорства проскочить мимо, но воображение тотчас услужливо нарисовало картину перехвата за шкирку, как котёнка. Конечно, до такого позора не дойдёт, но нечего гусей дразнить, то есть, хозяина. Да мне какая разница, с какого крыльца заходить, лишь бы к себе попасть! Послушно заворачиваю. И чувствительной к вечеру спиной так и ощущаю Васютин взгляд.

В кухне царит аромат жареного мяса. На вертеле в очаге томится баранья тушка; капли жира, срываясь с прожаренных боков, падают на уголья и шипят. Янек, весь взмокший, спрыскивает жаркое из ковшика и оглядывается на меня укоризненно. Мол, работница, тоже мне… шатается неизвестно где.

– Да знаю, – винюсь. – Прости. Надо было с Галой все дела закончить. Сейчас, только руки сполосну – и помогу!

Но сперва загляну в укладку. Не бегать же по кухне в сетчато-ячеистом недоразумении, а то, чего доброго, Васюта решит, что и я к мальцу клинья подбиваю, как моя предшественница. Скромнее надо быть, Ваня, скромнее.

Приходится попыхтеть, чтобы откинуть тяжёлую крышку сундука. И сразу же меня окутывает аромат лаванды, полыни и старого благородного дерева: где-то там, в недрах укладки, втиснут мешочек-саше. Глаза разбегаются. У-у, да тут не только рубахи, тут и сарафаны, сорочки, платки, шали, душегрейки… И всё – с вышивкой, красной на белом, чёрной на белом, гладью, крестом, накладным шитьём… Ох, всему бы этому смотр учинить, да некогда – Ян ждёт.

Сестрица-то Васютина постройней меня была, так что пусть лежат её вещицы спокойно, а я возьму вот эту рубашку, не иначе, как с хозяйского плеча. Хоть и широка, но под пояс пойдёт, а рукава подвернуть недолго – и хоть в мир, хоть в пир, как моя бабушка говаривала.

И впервые в своей жизни заступаю на работу в вечернюю смену. Ян смотрит на меня, преображённую, с таким одобрением, что мне становится неловко: значит, прошлый мой наряд он забраковал, как и дядька, хотя вслух ничего и не высказал.

– Много народу? – интересуюсь, чтобы скрыть смущение.

– Полон зал.

– А этого хватит? – киваю на барашка.

– Это уже второй. – Поворачивает вертел, фиксирует, прижимая какими-то защёлками к распоркам. – Они ж не есть приходят, а выпить, за жизнь поговорить. Еда – это так, на закуску, чтоб не захмелеть.

– О чём же разговоры?

– Всяко разно. Да и не только. В нарды играть могут, песни петь, походы вспоминать. Иногда во дворе на учебных мечах бьются.

Это ж… не трактир, а какой-то клуб по интересам получается…

– И что, даже девки не ходят? – не удерживаюсь. Как оно там с «облико морале» у нынешних Муромцев?

– Ну… если кто со своей придёт. У нас с этим строго.

Да, парень. Крутой у тебя дядька. Не только тебя блюдёт.

– А если кто чужой заглянет? Так, погулять-подраться захочет?

Ян смотрит на меня, как на ненормальную, и я прикусываю язык. Такому хозяину вышибала не нужен. Да и не в своём уме надо быть, чтобы на неприятности с Васютой нарываться, ведь такой, как в былине, на одну руку посадит, другой прихлопнет – мокрое место останется.

– Ладно, Ян. Прости, что бестолковлюсь, я ж тут новенькая. Чем помочь?

– Всё, – отрезает он. – Доходит уже.

Вот так. Сам, мол, управился, без твоей помощи. Я, собственно, не в претензии, сама знаю, что прогуляла, но вроде уже настроилась на работу…

– Давай попробуем чесночный соус сделать. И вина туда добавим, и специй. Увидишь, ещё лучше будет.

Пацан косится недоверчиво. Пожимает плечами

– Ты кухарка, – говорит осторожно, – тебе и делать. Пробуй, коли испортить не боишься, мне-то что.

Ещё днём я приметила связки чеснока, развешенные между посудными стеллажами, и ступку на полке со специями. Прикидываю: и барашек велик, и любят мужики остренькое, так что экономить не будем. Очищаю две крупные головки, растираю в ступке кусочек мускатного ореха, гвоздику, перец, подумав, туда же добавляю сушёный розмарин. Потом уже чеснок. Всё хорошенько толку, помещаю в сотейник.

Хорошо бы, конечно, разбавить это дело крепким бульоном, но за неимением – добавляю кипятку из чайника. По моей просьбе Янек, тяжко вздохнув, изымает из шкафчика бутылку вина. Пробую на язык – ничего, лёгонькое, сухое, то, что надо; подливаю к соусу и слегка увариваю.

Янек принюхивается к душистому пару. Недоверчивая гримаса сменяется удивлённой.

– И чего мне с этим?

– А то же, что и раньше. Поливай потихоньку со всех сторон, и корочка будет румянее, не пересохнет, и вкус добавится. Надо бы, конечно, с самого начала так делать, но тут уж моя вина, не успела. Что-нибудь ещё нужно? Может, хлеба порезать?

– Можно. Вон там, на стойке, и доска, и ножики. Только сама не порежься, с тебя станется!

Нож входит в каравай, как в масло. Бесподобная заточка. Настолько хороша, что мякиш свежайшего хлеба под лезвием не сминается. Кто хоть однажды боролся с тупым ножом, тот меня поймёт.

– Сам точишь, Ян?

– Ну.

Дядьке подражает или сам по себе неразговорчивый?

– Меня бы поучил, – с завистью говорю. – А то всю жизнь приходится кого-то на стороне просить, чтобы заточили…

Он смотрит растеряно и внезапно краснеет. Да не домогаюсь я, парень, честное слово!

Минут через двадцать заглядывает Васюта. С удивлением, и, кажется, насмешливо смотрит, как Ян учит держать меня точильный брусок (тут уж моя очередь краснеть), затем принюхивается, довольно хмыкает. А то! По всей кухне уже прочно царит чесночный дух, а мужички до него всегда большие охотники. Васюта отмахивает тесаком от тушки два громадных куска на нашу долю, остальное без видимых усилий уволакивает гостям.

Я с опасением тыкаю вилкой ломоть, края которого свешиваются с тарелки, и понимаю, что без Норы не справлюсь. Собакин как чувствует, уже ломится в дверь, капая на ходу голодной слюной.

– Да она тут без тебя полбарана умяла, – ухмыляется Ян. – Куда в неё столько влезает? Совсем животину не кормишь.

– Она попрошайка, ты на её уговоры не поддавайся. – А сама отрезаю и стужу для любимицы вкусный кусочек. – Лабрадоры все такие, у них чёрная дыра в желудке. В тебя вот тоже полбарана войдёт…

Перекладываю в его почти опустошённую тарелку большую половину от своего куса.

– Куда что девается, не пойму, не кормит что ли дядька?

Он возмущённо вскидывает глаза, затем понимает: шучу. Улыбается.

– Кормит. Только потом гоняет сильно: воинскому делу учит.

Есть над чем подумать. На вид парню не больше четырнадцати, а его уже гоняют. Впрочем, суворовцев ещё раньше начинают обучать. А здесь жизнь страшнее: не знаешь, кому на зуб попадёшь, выйдя из дому в ближайший магазин.

– Ты подмети, – говорит он, поднимаясь из-за стола, – а посуду я сам помою. Уж завтра с утреца начнёшь тут заправлять.

Печь за меня протопят, посуду помоют, тяжести перетаскают, пылинки сдуют. Вот я попала… Видимо, здесь и впрямь очень нужна кухарка.

А, собственно, зачем? Сейчас, например, мужики прекрасно без меня управились. С кастрюлями не дружат, но, может, просто не любят? Наверное, им легче на целую ораву зажарить одного-двух барашков или поросят, или гусей, – по-простому, без изысков, чтобы сытно было, чем с борщами и пирогами возиться; а хочется ведь иногда и горячего похлебать.

– Обедать к нам приходят, – разъясняет парнишка мои сомнения, высказанные вслух, – человек пять-шесть у дядьки всегда столуются. Покушать любят хорошо, чтоб спокойно было, по-домашнему, сами-то холостяки. А у нас тут тихо, не то, что у других. Ну, это он тебе завтра сам обскажет. А ты здесь надолго? – Поколебавшись, уточняет: – Уйдёшь… или остаться решила?

– Уйду, – отвечаю, и сразу в носу начинает щипать. Что за притча: я ещё толком здесь не работала, на этой чудесной кухне, не обжилась, а мне уже и уходить обидно!

– Жаль, – говорит он. И непонятно, чего или кого ему жалко: того, что придётся вновь искать на моё место замену, или меня, бестолковую.

От открытого огня жарко, к тому же кажется, что вся я пропахла чесноком, даже волосы. Распахиваю настежь дверь – проветрить, и выхожу на воздух. Отяжелевшая Нора волочётся следом.

Уже темно, на крюки под скатами крыши вывешены лампы. Я таких ни разу не видела, даже гадать не берусь, масляные или керосиновые? Керосинки-то я ещё помню, застала в детстве, но если здешние мастера ваяют их по собственным образцам, могу и не узнать. Свет падает и из окон дома, и от дальних фонарей, протянувшихся частой цепочкой вдоль улицы. В общем, заблудиться трудно даже при желании. Человек шесть Васютиных гостей, здоровущих, под стать хозяину, степенных, расположились на крылечке, кто стоит, кто сидит, крутят цигарки. Переговариваются, временами похохатывают, в мою сторону не глядят. Хорс нахально оттесняет моего собакина, требует внимания. Чешу его за ухом.

– Ишь, ластится, паразит, – доносится с крыльца насмешливое. Я так и замираю: вот тебе и не глядят! – И Васюты не боится…

– А главное, что она его не боится, – подхватывает другой, а кто – в тени не разберёшь. Настораживаюсь: кого это мне надо бояться – Васюту или Хорса? – Ведь он, паразит, на прошлой неделе оборотня заломал, и хоть бы что. Только крепше стал.

Кто заломал? Хорс или Васюта? С обоих ведь станется.

– А ей что! – вмешивается ещё один. – Она вчера на Цветочной улице ящера уложила!

– Врёшь!

– Не вру! С полщелчка! Из забора штырь одной рученькой выдернула и, как на рогатину, насадила. Так что – смотри, лапы не распускай! Это тебе, брат, не Ольга!

– Так-то, брат, – вздыхает ещё кто-то. – Богатырка! Бывает же на свете такая красота!

Да это они обо мне, что ли?

Сзади, словно сгусток тьмы, появляется в дверях Васюта: ей-богу, он, я его снова спиной почуяла. Хорс виновато отступает. Так кого из вас мне бояться, мальчики?

И тут откуда-то с дальнего конца улицы доносится вскрик, словно от боли. В ночной тиши пустынного квартала его хорошо слышно. Потом короткий вопль, прерываемый уханьем-смехом. В ответ немедля рявкает Хорс, да так гулко, что у меня звенит в ушах.

Не могу понять, почему Васютина спина маячит перед глазами: он ведь только что сзади был! Да он просто сделал шаг вперёд и закрыл собой весь обзор.

– Хорс, а ну, тихо! Слушать!

Муромцы на крылечке уже все на ногах, подобрались. Там, за забором, в уличном полумраке вновь кричат.

– Отрок, – быстро определяет один из гостей. – Хлипковат, подранили. Чего, робята, разомнёмся?

Слава богу, хоть тут нормальные люди! Вот куда нужно было вчера убегать!

– Чур, мой, – вклинивается Васюта. – Мне мальца учить надо.

– Копьё, дядечка? – подскакивает Янек.

– Дротика хватит. Сам пойдёшь.

Ян ныряет в какой-то закуток поблизости.

– Вы ему поможете? – Пытаюсь потрясти Васюту за плечо, но тут как чёртик из табакерки, выскакивает Янка, с дротиком наперевес. В глазах азарт.

– Дождись, – советует Васюта, не обращая на меня внимания. – Его сюда гонят, мимо не пройдёт. Поди, для гостьи нашей представленье устроено.

Да что происходит? Опять какой-то новичок попался монстру? Здесь что – каждый вечер такие шоу, после которых людей по кусочкам собирают? И причём здесь я, и о каком представлении говорит Васюта? Всё это мелькает в голове за считанные секунды, а напротив распахнутых ворот уже виден силуэт парнишки, действительно субтильного. Он неумело отмахивается сабелькой от угловатой нескладной тени с неестественно длинной конечностью. Тень картинно взмахивает рукой – и становится видно, что наращена она за счёт полуметровых лезвий-когтей. Шаг монстра составляет мальчишкиных четыре, только тень не торопится.

Росомаха бессмертный? Нет же, любимец моих дочек кровожадностью не отличался, не таскал помятую шляпу и замызганный свитер, чьи оранжевые полоски видны даже отсюда…

«…Раз, два, беги, не стой, Фредди придёт за тобой…»

Кожаный нагрудник на подростке больше сковывает движения, чем защищает. Где, в каких кошмарах и на какой улице Вязов парень напоролся на свой персональный страх? Или юные родители смотрели при нём этот ужастик?

Ян приплясывает на месте в нетерпении. Тем временем Фредди коротко замахивается, и даже я с моей близорукостью вижу, как легко, словно нож в хлеб, когти вонзаются в грудь жертвы, пропарывая нагрудник, и затем выходят со спины. Всплёскиваются фонтанчики крови из ран и изо рта мальчишки. Монстр, довольный, высвобождает руку и оборачивается к нам. Его жертва, постояв немного, словно в недоумении оглядывается – и оседает наземь.

И только тогда со свистом летит Янкин дротик. Сила броска так велика, что пригвождает железнорукого к забору.

Боже.

Одних детей, как волчат, натаскивают на нежить, других ради этой охоты калечат. Взрослые смотрят и обсуждают.

– Молодец, хлопец, – доносится с крыльца. – С одного удара пришпилил!

Кажется, мне становится плохо. Иным не могу объяснить, что уже сползаю, цепляясь за Васютино плечо. Он подхватывает меня… и тащит прямо на место бойни. Я слабо трепыхаюсь.

– Смотри! – требует он.

– Ты, – я задыхаюсь – ты его нарочно подставил! Ян нарочно ждал!

– А как же, – говорит Васюта. – Этих дурней только так и учить!

Он встряхивает меня.

– Нет, ты смотри!

Не в силах смотреть на искалеченного ребёнка, отворачиваюсь.

– Кому говорю! – шепчет Васюта зло, – дура! Я ж для тебя стараюсь!

Ошеломлённая, поворачиваю голову

Фредди уже нет. Янек выдёргивает из дощатого забора дротик и деловито обтирает тряпицей. Я перевожу взгляд на того, кто недавно был жив.

Тело парня истаивает быстро, точно так же, как недавно «мой» раптор. И минуты не проходит, а на мостовой даже крови не остаётся.

– Всё, – говорит Васюта. – Этот вернулся.

Он разворачивает меня к дому. Фактически волочёт, я едва успеваю ногами перебирать, чтобы не упасть.

– А почему … – пытаюсь спросить.

– Погиб в честном бою. Бой не финальный, рано ещё; парень три дня как объявился.

– При чём здесь – не финальный? Да погоди! Что же получается? Если человек здесь погибнет, он возвращается домой? Вот так сразу?

Васюта коротко свистит, и Хорс неохотно тащит за ошейник Нору из свой будки. Водворяет на кухню, как меня – его хозяин.

– Слушай внимательно, – говорит Васюта, развернув меня к себе. – Это ж для тебя Игрок устроил, чтобы своими глазами убедилась: если играешь честно, до конца – то пусть ты слабее, пусть погибнешь, всё равно получишь за старание бонус: тебя вернут домой. Это правило для всех Квестов, кроме финального. В Финале гибнешь навсегда.

Усаживает меня. Пытливо заглядывает в лицо.

– Вот такой он, здешний Демиург. Любит наглядно разъяснять, а заодно и попугать новенького.

– Так он сразу отсюда… Ты сказал – вернулся? Значит, если бы я вчера погибла… Может, и надо было поддаться?

– Да ты меня поняла ли? – Васюта хмурится. – Никаких поддавков! Только биться! Подставишься нарочно – он тебя раскусит враз, и тогда уже в обоих мирах погибнешь. Я о чём тебе толкую, голуба, что до конца стоять надо!

Вот и Гала о том же твердила…

– Поняла.

Какое-то время я молчу. Поднимаю глаза на Васюту. Он склонился надо мной – гора горой, серьёзный, нахмуренный и словно ожидает ещё чего-то. Не могу удержаться от нового вопроса:

– Зачем? Зачем так… изощряться?

– А чтоб не отступали. Каждому даётся по силам. Трудно, но сдюжишь, вот, как в первый раз сдюжила. Главное – погибать не так боязно.

– А Финал как же?

– А от Финала тебе деваться будет некуда. – Васюта распрямляется, идёт к порогу. Оборачивается. – Или вперёд – или оставайся тут. Никто не осудит, жизнь каждому мила.

Провожу ладонью по столешнице, смахиваю несколько попавших под руку хлебных крошек.

– Вася, – говорю, и слышу, как подсел голос, – да как же с теми, кого мы дома оставили? Они-то как без…

…без меня, хочу добавить, но горло сжимается.

– Мы для них все мёртвые, Ваня. Навсегда.

Сжимаю ладонь в кулак. Стискиваю зубы.

Я вернусь. Уж я-то вернусь!!!

И знаешь, почему, ты, Игрок?

Потому, что я больше не боюсь. Я тебя ненавижу.

Глава 4

И вот как это всё пережить или хотя бы развидеть?

Гнев уходит.

В полной прострации сижу за столом, смахивая с поверхности несуществующие крошки. Чужая смерть, которая вовсе и не смерть, а освобождение; спокойствие местных Муромцев, для которых развернувшееся зрелище – не кошмар, не бойня, а обыденность; Янкин боевой азарт; Васюта, заставляющий смотреть на умирающего парнишку… Всё смешивается в какой-то жуткий ералаш.

У моих губ вдруг оказывается стакан, до краёв наполненный тёмной жидкостью с едким запахом.

– Не буду, – слабо вякаю я.

– Быстро! – чеканит Васюта. – Взяла, выдохнула, выпила залпом. Иначе сомлеешь. Давай. А то силой напою, ещё и парней позову, чтоб держали. Хочешь?

Кликнет ведь, с него станется. Да и… чум-то надо заглушить этот кипеж в голове. Настойка обжигает горло, пищевод и взрывается в желудке бомбой. Выдохнуть перед этим выдохнула, а вздохнуть не могу. Наконец мне это удаётся.

– Добро. – Васютин голос доносится откуда-то издалека. – Давай-ка помогу дойти.

Вот ещё… Пытаюсь подняться, но мой работодатель сам вздёргивает меня на внезапно онемевшие ноги и помогает доплестись до светлицы.

– Спи. И не высовывайся, не то запру.

Захлопывает за моей спиной дверь. Сознание или подсознание – кто уж там из них ещё не захмелел, не знаю – улавливает только команду «Спи!» и даёт мне точную наводку на кровать. Куда я благополучно и валюсь снопом.

…По голым пяткам тянет сквозняком, и я невольно начинаю шарить в поисках одеяла – прикрыться. В голове не то что туман, но какое-то отупение, однако мне удаётся сообразить, что одеяло-то – подо мной, а я сверху и, хоть в каком я состоянии, а ложиться в чистую постель одетой нехорошо. По крайней мере, перед тем, как рухнуть, я успела скинуть кроссовки, видимо, машинально. Оттого и стынут ноги. А еще от…

Перевернувшись на спину и поискав глазами источник притока воздуха, обнаруживаю оба окна открытыми – вот и гуляет по комнате ночной ветерок, приводя меня в чувство. Но не соображу, сама ли я их распахнула или кто-то ещё, дабы я прочухалась от холода поскорее?

И вдруг соображаю, что там, во дворе, давно уже кто-то переговаривается. Остаточный шум в ушах частично глушит звуки, доносятся лишь обрывки фраз.

– …молодец, с одного удара…

– …славно учишь…

– …одно слово – воин растёт…

– Цыц, – низкий голос Васюты перекрывает гудёж. – Спортите мне мальца похвалами. Как учили, так и управился.

– Будет тебе, Вася, – слышится звук шлепка, и ещё один, как будто кто-то с силой огрел другого по спине, но я вдруг понимаю, что на самом-то деле это дружеское похлопывание. – Малый уже в возрасте, его не спортишь. Что дальше с ним думаешь, в дружину отдать али как?

– Пусть пару квестов пройдёт, сперва со мной, потом один, там и посмотрим.

Голос моего нанимателя спокоен, словно об увеселительной прогулке говорит. Я ошарашено сажусь на кровати.

Мало того, что пацана учат военному делу, так его ещё и в квест собираются загнать? Он же местный, зачем ему это? Или это вроде инициализации, как в индейских племенах, когда мальчики проходят испытание на смелость и отвагу и лишь тогда получают взрослое имя и статус мужчины? А какой статус получит Ян?

Северного Варвара, кажется, робко подсказывает внутренний голос. Или Воина. Помнишь как Гала их называла? Чему ты там удивлялась при знакомстве? Васютиным шпорам? А потом – клубу по интересам и учебным боям во дворе? Это трактирщик может повстречаться бывшим, а вот Воин бывшим не бывает.

Сквозняк так и гуляет по полу, но подняться и закрыть окно, тем самым обнаружив себя – неловко, подумают, что подслушивала. Однако ежели они до сих пор на крылечке разбор полётов проводят, то времени с момента, как я заснула, прошло чуть-чуть, а мне сперва показалось, что полночи, не меньше. И как это Васюта так ловко меня загасил? Видать, озаботился, что истерику могу устроить, подстраховался. Ловко это у него получилось, а главное – без побочных эффектов. Настойка, похоже, выветрилась из головы, а я, что самое удивительное – успокоилась.

Из голосов снаружи пытаюсь уловить уже знакомый Васютин, но хозяин либо примолк, либо отошёл. Да не запрёт же он меня, в самом деле, если я из своей комнаты нос высуну? Стрёмно как-то: одной, в темноте… на кухне хотя бы светло! И вот представьте: стоило мне подняться с постели и скрипнуть половицей – за окном тотчас раздаётся шиканье и мужской разговор переходит в другую тональность, намного тише. Вот это слух! И чувство такта, однако…

Приоткрываю дверь. И впрямь здесь светло: одна лампа под потолком, другая на рабочем столе. Ян ставит стопки чистых тарелок в посудный шкаф, такой из себя степенный старательный мальчик, будто и не он совсем недавно одним броском…

Стоп, плохое не поминать.

Он оборачивается ко мне:

– Ты что не спишь? Помешал кто?

Я только головой мотаю.

– Просто не спится. Побуду здесь немного…

Вздохнув, подсаживаюсь на свободный стул.

– Ты мне вот что скажи, Ян: а какой у вас тут вообще распорядок дня? Завтрак-то в котором часу? В конце концов, раз уж подрядилась здесь работать – подлаживаться.

Он понимающе кивает.

– Поднимаемся с рассветом и сразу на урок по боёвке. Да, сперва печь ставим, чтобы протопилась, а уж после тренировки готовим. Да ты не суетись, твоё время завтра придёт.

– Придёт, конечно, – отзываюсь, проглядывая полки с крупами. – Только, видишь ли, привыкла я с вечера делать какую-нибудь заготовку, чтобы утром времени не терять. Может, гречку запарить? Чугунок подходящий найти бы …

Он снимает с одной из полок увесистый чугунок, с другой – мешок с крупой. В мешке килограмм восемь, навскидку, а парень тягает его как пёрышко. Мне остаётся прокалить гречу на сковороде, засыпать в посудину и залить кипятком, после чего Ян ухватом ловко водворяет чугунок в печь. А ведь на это сноровка нужна, чтобы узкий и гладкий черенок не провернулся в ладонях. Но Васютин племянник управляется со всем этим хозяйством играючи.

– Всё? – спрашивает. – Больше ничего не нужно?

– Всё, в тепле к утру упреет.

– Ты ж городская, – говорит Ян вроде бы невпопад. – И руки-то у тебя… Белые ручки-то, не в мозолях, к работе тяжёлой непривычны. Откуда про печь знаешь?

Это мне как похвалу понимать, что ли?

– В детстве часто у бабушки гостила, так у неё такая же печка, разве что поменьше. Вот я и научилась кое-чему.

Ян с каким-то удовлетворением кивает.

– Из нашенских ты всё-таки. Не зря Гала тебя к нам привела. – Снимает с пояса полотенце, которым подпоясывался вместо фартука, пока мыл посуду. – Раз ничего не нужно – пошёл я. Доброй ночи, Ванесса.

– И тебе доброй ночи, Ян. Спасибо.

Для него день, наконец, закончен, пора и мне в свою светлицу.

Но долго я ещё сижу на подоконнике, вглядываясь в ночь и думая горькие думы.

… А ну-ка спать, Ваня. Утро вечера мудренее.

Ладони вдруг сами собой складываются в давно забытом молитвенном жесте. Божечка, если ты здесь есть… или хотя бы слышишь… Помоги мне вернуться. Не отдавай на растерзание своему конкуренту. И не оставь без меня детей моих.

***

Просыпаюсь неожиданно и вдруг, будто кто-то тряхнул за плечо. Полная луна заглядывает в окошко и в комнате светло на удивление, я даже могу сосчитать петли на вязаном покрывале. Нора похрапывает на коврике; а я даже не помню, когда это она успела просочиться ко мне? Тяжко, душно. Потерев ноющие виски, вижу в лунном свете свои руки: бледные, с голубизной, как у какого-то умертвия. Такие же, только с побелевшими лунками ногтей, были у девочки, выпавшей из пасти раптора, и бесполезно было пытаться нащупать на них пульс.

Меня вдруг заливает волной лунного сияния, и вот уже я вся – такого же синюшного оттенка. Леденеют, как от недостатка крови, кончики пальцев и ступни. Хорошее воображение играет скверную шутку: кажется, что это у меня самой вспорота клыками грудь, прокушены лёгкие, просто я ещё не чувствую боли, но вот-вот начну захлёбываться кровью, булькать и хрипеть, как та маленькая воительница. Каково это, когда тело зажато в зубастых тисках? Когда весь мир ужался до тебя и этих челюстей? Последнее смыкание, хруст – и...

Накатившая иллюзия настолько совершенна, что я едва успеваю зажать рот руками, сдерживая крик, и глушу его в подушке. Только сейчас мне ясно, как близка Смерть. Она выжидает, она держит паузу, уверенная, что я никуда не денусь…

Я не пройду этот Сороковник. Не смогу. Спекусь при первой же опасности, даже не поняв, случайная она или квестовая, и не вернусь домой, и девочки мои останутся сиротами. Все эти уверения окружающих, подбадривание, самоуговоры – чушь, ерунда… Не пройду! Что же мне теперь делать?

Долго во мне накапливался этот плач – и, наконец, прорвался. Рыдаю до икоты и, тщетно пытаясь остановиться, прикусываю угол подушки. Встревоженная Нора скулит и пару раз гавкает.

В дверь стучат, и, не дожидаясь ответа, входят. Я спешно прячу зареванное лицо в подушку. Судя по тяжкой поступи, это Васюта. Он подсовывает мне под щеку полотенце, подсаживается рядом, приминая перину, гладит мне затылок, плечи.

– Ничего, поплачь. Не держи в себе. Мужики и то на первых порах орут, так их ломает. Плачь, легче будет.

И, словно нужно было его разрешение, я отпускаю себя. До ломоты в висках, до заложенного носа. Скоро становится легче. Высмаркиваюсь и стыдливо сую под подушку мокрое полотенце.

– Иди-ка ты умойся, – советует Васюта. – А я чайник поставлю. Посидим, поговорим. Да не прячься, что я, баб зарёванных не видел? Иди-иди…

И сам встаёт, чтобы дать мне подняться.

В ванной комнате долго умываюсь холодной водой, но чувствую, что глаза всё равно опухшие. Плевать. Кое-как приглаживаю волосы. Потом спохватываюсь, что из одежды на мне – длинная рубаха, а под ней, кроме меня, почти ничего и нет, нехорошо… Осторожно выглядываю. Пока Васюта зажигает свечу и ставит на стол у окна, успеваю мышкой шмыгнуть к себе.

Беседовать ни о чём не хочется, но оставаться одной страшно. На кухне же светло, уютно… мерцают две больших свечи, ждёт горячий чай. Не поднимая глаз, беру чашку, обжигаюсь и поспешно ставлю назад.

– Ишь, нежная какая. – Васюта не насмехается, просто констатирует. – Домашняя, мягкая. Одно слово: лапушка.

Уши мои загораются.

– Такой не броньку носить, – продолжает он, – а сарафаны да платья, да платки узорчатые, да пряниками её кормить. А ей вместо пряника – засапожник. Да ещё учить надо, как с ним работать. Страшно?

– Страшно, – признаюсь.

– Все боятся. И стыдного в этом нет. Только одни хорохорятся да на рожон лезут; так тем сразу рога отшибают. А видел я новичков вроде тебя… – Вертит чашку, что в его лапищах смотрится напёрстком. – Баб, правда, не было. Но вьюноши встречались, да и мужи твоих лет, сами хлипкие на вид, пальцем ткнёшь – уже помирают. Ну, думаешь, повезёт такому, если быстро отмучается…

– И что?

– И то. Кого-то… – Выразительно чиркает большим пальцем по горлу. – А другой, глядишь, и выжил. И откуда чего берётся! Испугается своего зверя так, что взбрыкнёт, наподдаст тому по печени – и жив! Трясётся, а сам гордый, трофеи подбирает… Так что, лапушка, бояться можно. Главное при этом головы не терять.

Я молчу.

– Смотрю на тебя и думаю, что ты как раз из тех, слабеньких, да удаленьких. Вроде и вежлива, и терпелива, а стержень в тебе есть. Давеча ведь могла спокойно в дому отсидеться, так нет, за мной побежала, за парня новенького просить. Семеро мужиков во дворе собрались, небось, как-нибудь управились бы. Почему не пряталась?

Опускаю глаза.

– Я ведь неспроста тебе показал, как отрок «уходит». Ты этот миг помни, даже если совсем худо станет. Помирать плохо, но если уж и придётся – сразу домой перенесёшься.

– Домой… А как же Финал? – спохватываюсь. – В Финале уж… навсегда.

Не могу сказать «погибну».

– А до Финала ты, Ванечка, совсем другой дойдёшь, – спокойно говорит Васюта. – Ты ведь и так уже другая. Мудрее. Стойчее. С каждым квестом человек мужает.

Я… как-то не чувствую себя другой. Вздыхаю. Делаю глоток – и чай растекается огнём по жилам, изгоняя остатки ночного кошмара.

– У тебя в семье воевал кто-нибудь? – неожиданно спрашивает Васюта.

– Деды

– Оба живые пришли?

– Оба. Правда, один без руки, другой без лёгкого, но вернулись

– Видишь, вернулись. Рассказывала Гала о вашей страшной войне, помню. Думаешь, там твоим дедам легче было? И не сорок дней, а четыре долгих года?

Задумавшись, я отставляю чашку.

«…Самое страшное, что я видел в жизни – чёрное солнце над Днепром. Два дня чёрное от порохового дыма солнце, и два дня наш Днепр тёк горячей кровью», – вспоминал один дед Павел, мамин отец.

«…И вот волочёт меня эта медсестра-пигалица, меня, мужика весом под центнер, да с автоматом, да со скаткой, а у меня рука за землю цепляется и висит на одних сухожилиях, мешает тащить. Так она эту руку зубами отгрызла, потому как нож-то потеряла. Всё равно в госпитале отрезали бы…» – рассказывал как-то второй дед Павел, папин отец.

Люди четыре года ходили под смертью, в глаза ей глядели и – переглядели. Им было куда хуже, чем мне. Четыре года. У меня – всего лишь Сороковник. Фигня какая.

– Молодец, – говорит Васюта и, перегнувшись через стол, осторожно пожимает мне свободную руку. – Думай. Всегда помни, чьих ты корней, и предков своих не позорь. Всегда иди до конца, до точки.

– Ох, – нервно вцепляюсь в волосы. – Васюта, я вот ещё что спрошу. Ты почему сейчас так быстро появился? Не подумай, что я на что-то намекаю, но ты будто дежурил за дверью с этим полотенцем, дожидался…

И сбиваюсь от смущения. А он спокойно поясняет:

– В первую ночь всех новых скручивает. Морок это, Ваня, Игроком напущенный. – Он встаёт, огромный… надёжный. И я снова чувствую себе маленькой девочкой. – Неделя впереди спокойная, живи себе, приглядывайся. Многому успеешь научиться.

– За неделю-то?

Васюта вручает мне свечу в литом тяжёлом подсвечнике.

– Со светом вот посиди, чтоб мысли всякие не лезли… Здесь время другое, Ванечка, иногда день за год покажется, а уж неделя-то – у-у... Научишься.

***

Раннее утро встречает уже привычно: когтистой Нориной лапой. И кое-чем новым – незнакомыми звуками во дворе. Прислушиваюсь: как будто тяжёлый предмет тюкается в деревяшку. Негромко переговариваются два голоса.

Кому ж тут быть, как не дядьке с племянником! Видно, те самые уроки-тренировки, о которых Ян упоминал. Подбегаю к окну.

Первое, что вижу в отдалении – Васютину спину. Её невозможно не увидеть, она так и притягивает взор. Вот он отвёл руку с копьём назад, над лопатками перекатились тугие комки мышц, другая рука пошла противовесом, корпус слегка откинулся… Копьё, сперва единое с рукой, срывается вперёд и со стуком вонзается в деревянный щит. Муромец, не торопясь, подходит, высвобождает оружие, возвращается. Я спехом отстраняюсь от окна: заметит – ещё решит, что подглядываю. А перед глазами устойчивая картинка: монолиты грудных мышц, плечи – на каждое можно запросто такую, как я, усадить, могучие руки, перевитые жилами, шея, как у быка. Ух, какая шея…

Вот в такую вцепиться бы, повиснуть и не отпускать. Носи!

И это тот самый Васюта, что мне полночи сопли утирал?

Перевожу дух.

Эй, мать, неодобрительно вякает проснувшийся внутренний голос, что-то тебя с утра не в ту степь понесло. Ты отвлекись, что ли, поди, умойся, пока ванная свободна, слыхала вчера – хозяин сам поплескаться любит? Чай, после тренировки привык водными процедурами, вот и займёт помещеньице… В темпе одеваюсь, умываюсь и выглядываю с кухни во двор уже на законных основаниях: надо выпустить Нору. И пользуюсь возможностью ещё немного полюбоваться на бесплатное зрелище. Словно почувствовав мой взгляд, Янек оглядывается, машет мне, затем кивает на собакина: мол, пусть побегает, приглядим. Ага. Ныряю за дверь. Щёки горят.

И ничего удивительного, что меня так заводит, огрызаюсь запоздало. От физиологии никуда не деться. Столько лет одна, что теперь сердце обмирает от одного вида такого вот… Ух, как я понимаю Галу!

Вдох, выдох. Сердце тоже мышца, её можно успокоить и расслабить. Можно воспользоваться нехитрым визуальным приёмом: повесить воображаемый замок, замкнуть на два оборота и выбросить воображаемый ключ в воображаемую реку.

Вот так. Там их, замков, много: одним больше, одним меньше... Уже спокойно возвращаюсь к дверной щёлочке.

Щитов с мишенями во дворе два. Один для копья, другой для дротиков – стало быть, Янкин полигон. Пацан, как и дядечка, обходится без рубахи, и, хоть с виду тощенький, а уже кое-где оброс мышцами. Дротики поменее копья, летят дальше. Прикинув на глаз расстояние полёта и силу замаха, я впадаю в уныние: пара таких бросков, и вывих плеча мне обеспечен. Нет, это не моё, лучше и не примеряться.

Пойду-ка, похлопочу насчёт завтрака, ведь придут сейчас голодные копейщики, им чайку с сухариком не предложишь. Правильно я вчера с кашей подсуетилась. Тут, наверное, почти как у Гоголя: «У меня, когда свинина – всю свинью давай на стол, баранина – всего барана тащи, гусь – всего гуся!» Аппетиты у всех здоровые, диетами не испорченные. Такую массу мышц чем-то надо поддерживать.

Печь вытоплена, дрова прогорели до угольков, чугунок с упаренной за ночь гречкой заботливо сдвинут на край плиты. Это во сколько же ребята просыпаются, если и по хозяйству успевают, и по воинским делам? Сдаётся, до рассвета.

Входит Васюта и сразу заполняет собой полкухни. Рубаха небрежно перекинута через плечо. Глаза у меня привычно округляются.

– Доброе утро, мальчики, – говорю, спохватившись. Почему у меня вырывается это «мальчики» – не знаю, но им нравится. Скромно опускаю взор.

– Доброе, – гудит Васюта, и, проходя в ванную, вопросительно поднимает брови. Как, мол, оно, после вчерашнего? Я киваю, слегка прикрыв глаза. Нормально, мол. Порядок.

– Доброе, – почти баском отвечает Янек. Он – к рукомойнику, плещется, фыркает. Усаживаю их завтракать и делаю вид, что не замечаю невесть откуда взявшегося третьего стула. Щедро сдабриваю кашу маслом, добавляю ломти баранины. Ишь, как мужички натрудились с утра, сейчас им всё впрок пойдёт! Они по-прежнему обнажены по пояс (видать, дома не зазорно), с полотенцами на шеях, как после бани.

– Красивые вы мужики, – говорю, не сдержавшись. – Вот кому счастье-то достанется…

Васюта шутливо пинает племянника.

– Слыхал? Это она про меня сказала!

– Нет, про меня! – Янка краснеет от удовольствия. – Ванесса, я ведь тоже красивый?

Васюта делает страдальческое лицо.

– Красавец писаный, – говорю серьёзно. – А молодец-то какой, через год-другой тебя, Василий, перегонит!

И видно, что мои слова приятны обоим.

– Всё собрала? – неожиданно спрашивает Васюта

– Вроде, всё…

В недоумении оглядываю стол. Чугунок с кашей, две миски, ложки, крынка с молоком, кружки… Что ещё?

– Себе-то миску поставь, хозяюшка. Без тебя не начнём.

Янек прячет улыбку. Похоже, вопрос не обсуждается.

Видимо, я угодила, потому что оба сидят довольные, как коты в сметане, и уходить по своим делам им явно не хочется.

– Добро, – говорит, наконец, Васюта. – Что на обед думаешь? В леднике у меня говядина, хоть на борщ, хоть на горячее, да баранов пара; сходи, посмотри. Да сама ничего не тягай, нас зови, кто ближе.

Мы переходим к обсуждению дневного меню. Завтрак-то я одолела, а вот к обеду придётся особо расстараться, с учётом столующихся у Васюты сотоварищей. А-а, где наша не пропадала! Как-нибудь отдежурю у плиты, это не квартальные отчёты верстать, когда над потерянной цифрой полдня сидишь до рези в глазах. Муромец проводит меня по всем кладовкам, схронам и заначкам. Нора следует за нами по пятам, обнюхивая новые местечки и время от времени получая толику внимания от хозяина, так что я начинаю понемногу ревновать. Нет, ей-богу, пусть своего Хорса по загривку треплет!

После обхода выуживаю из Янека всё, что касается русской печки. Это ж я только хорохорилась, что всё о ней знаю, а на самом деле боюсь, что детских обрывочных воспоминаний не хватит. Основные принципы оказываются просты и прочно вплетаются в мою уже имеющуюся основу. Печь протапливают с утра и с таким расчётом, чтобы за час-полтора дрова прогорели до угольев, при этом нужно точно знать меру, чтобы заложить дров в самый раз: и не переборщить, иначе вместо равномерного нагрева варево выкипит, и так рассчитать, чтоб угольного жара хватило бы не меньше, чем до обеда. Собственно, к обеденному времени и готовятся все блюда. Сперва специальной лопаткой угли сдвигаются по краям, освобождая разогретый под, на который и ставят ухватом и чугуны, и жаровни, и кастрюли. Подвинешь посудину ближе к угольям – доведёшь содержимое до кипения, на середину – будет томиться. В общем, понятно. Жарковато только.

– Только доверху воды не наливай, – предупреждает Янек. – Начнёт кипеть – будет выплёскиваться. И блинов поставь, что ли. Вчера и не мотанулись, сразу расхватали.

Ладно, ребятки, будут вам и блины. Мы ещё вам пару курят неплохих потушим, в сметане…

В общем, пока обед поспел, поясница моя привычно ныла. Присев на стульчик, я полюбовалась, как Янек без особого труда вытаскивает очередной чугунок, гусятницу, кастрюлищу с борщом, и по достоинству оценила, от какого тягла меня разгрузили. К тому же, спина-то пройдёт, а обходиться со мной вот так, как с королевной, вряд ли ещё где будут.

Поначалу я наотрез отказываюсь обедать со всеми, но Васюта решительно подталкивает меня к общему залу, выговаривая:

– С людьми живёшь, лапушка, уважь, и дай им себя, как хозяйку, уважить. Ты ж для нас стараешься!

Гостей я разглядываю с тайным восхищением. Кто ж их таких понарожал? Все под стать хозяину, аж скамейки под ними гнутся. Я щедро наполняю миски, стараясь удержать в памяти имена: Флор, Аким, Василий, Добрыня, Илья… Надо бы вызнать потом, откуда они, здесь, русичи, не компьютерной же игрой их сюда затянуло?

И, похоже, хаживали сюда не только пообедать, но и «за жизнь» поговорить. Трапезничали не спеша, с разговорами, но всю мою стряпню до крошечки подобрали. Уважили. Беседы их были мне неинтересны, и я слушала вполуха, а потом ещё и отвлеклась.

Потому что эта Нора…

…Эта бесстыдница с самого начала вместо моего колена пристроила морду на Васютино, и глядела, как всегда, умильно и предано, а ей в ответ выбирались лучшие куски.

За что же меня так позорить? Выходит, я совсем её не кормлю? И теперь можно кого-то другого лапой трогать?

К концу обеда я не выдерживаю.

– Нора, как не стыдно! Пару раз тебя погладили, а ты уже чужому мужику в глаза заглядываешь!

– Ну, так… – Васюта, не торопясь, отщипывает кусок хлеба.

– Да не ест она хлеб!

– …это у тебя не ест, – спокойно говорит он. И наглая морда с удовольствием чавкает с его руки, виновато кося на меня карим глазом. – Ты ей просто завидуешь.

– …?

От возмущения я не нахожу, что ответить. И рука с полотенцем взмывает сама собой. Но вдруг мне вспоминается вчерашний разговор на крылечке, моя заступа за Хорса… и я понимаю, что меня элементарно развели. Давясь от смеха, шлёпаю Васюту по спине, не пропадать же замаху.

– Ох, и тяжела у тебя рука, лапушка, – усмехается он. Перехватывает полотенце, тянет на себя.

– Васюта, отдай! – я все ещё улыбаюсь во весь рот. – Да что тебе сделается, здоровому такому! И не называй меня больше лапушкой, пожалуйста!

Глаза у него смеются.

– А как же называть? Лапушка и есть!

И тут наши гости начинают этак сдержанно пофыркивать. Это ж я о них совсем позабыла в праведном своём гневе! Нечего сказать, устроила представление.

Ну, Нора! Попросишь ты у меня косточку. Лучше Хорсу отдам, он-то оценит. А эти тяжеловесы… и этот, который тут главный… Бесстыдники!

Пока «этот главный» провожает гостей до порога, живо переключаюсь на сбор посуды. Нора суется ко мне, к вернувшемуся хозяину и, наконец, что-то уяснив, понуро плетётся на кухню.

После обеда у мужчин «тихий час». Совсем как в деревнях. Их с Яном комната наверху, в мансарде, и пока мужики разговаривают разговоры с подушками, я собираюсь потихоньку кое-что выяснить.

Мишени убраны в сарай, что по соседству с дровяным. Сарай не заперт. По-видимому, репутация Васюты позволяет обходиться без замков вообще, либо…Да не нужны они здесь, замки,? Ведь не просто так Гала однажды обмолвилась о заговорённых оградах. К этому дому она наверняка тоже ручку приложила, раз уж отзывалась с такой гордостью.

Щиты прислонены к стене. Вдоль противоположной – широкий верстак, над ним полки с инструментом… Ну, это нам без надобности. То, что я ищу, должно быть где-то рядом. Прошлой ночью, смотавшись за дротиком, Янка выпрыгнул отсюда шустро, не задерживаясь, значит оружие хранится под рукой.

Ага. В углу по правую руку от косяка – стало быть, чтобы, как вошёл, так и ухватил – Васютино копьё. Потемневшее древко почти два метра в длину, но порхало в руках у Муромца что пёрышко. Провожу ладонью по тёплой отполированной поверхности, по верёвочной обмотке в центре… это чтобы руки не скользили… до стального ромбовидного наконечника, вырастающего из деревянного навершия. Пробую приподнять. Моего обхвата пальцев едва хватает, чтобы обхватить древко. С уважением водворяю на место. Килограмм восемь-десять, не меньше. Интересно, чем думали разработчики Кобры Д, предлагая амазонке колющее оружие, как основное?

Не представляю, как изящные полуголые создания в реале могут орудовать такой вот оглоблей. Впрочем, если рассуждать логически, настоящие амазонки – ну, пусть богатырки, как их тут называют – хрупкими быть не должны. В настоящую рукопашную не сунешься в бикини, даже в стальном, нужна «бронька», а это килограмм десять-двенадцать веса, а то и больше, с учётом поножей, наручней, наплечников. Плюс оружие. Здешний меч, из тех, что я видела в оружейных рядах, потянет на пять-шесть килограмм. Короткий, конечно, легче, но железо есть железо. Щит опять таки, шлем… В общем, субтильная амазонка рухнет от такой тяжести и не поднимется. Чтобы легко и непринуждённо таскать на себе всю эту амуницию, нужно достаточно плотное телосложение и крепкий костяк. Как раз то, о чём говорил вчера Васюта.

Широкую кость мою отметил, между прочим, и не комплимента ради, а реально оценил возможности.

Значит, у меня действительно какие-то шансы есть.

Давид победил Голиафа камнем из простой пращи. Пастушок вряд ли за всю свою жизнь держал в руках более серьёзное оружие. Янек вот… чем не пример? Он же не взрослое копьё от наставника получил, а его облегчённый подростковый вариант. Значит, и мне надо выбрать, чему я смогу выучиться за оставшиеся дни и с толком, и не надорвавшись при этом.

Вспомнив о Яне, перехожу к дротикам. Взвешиваю на руке: всё равно тяжело. Припомнив движения Янки, пробую сымитировать бросок… Что-то не так. Вздохнув, ставлю на место. Лук, что ли, попробовать?

Из пневматики я в своё время стреляла неплохо, поскольку есть у нас в семье фамильная черта: природная меткость. Но с пятого класса пришлось надеть очки; они искажали угол между мушкой и целью, и стрельбу пришлось забросить. Однако в квесте вряд ли нужно умение попадать белке в глаз, там, подозреваю, мишени будут крупнее. Ранить, обездвижить – уже хорошо.

Несколько луков висят на стенде неподалёку, там же колчаны со стрелами. На последнем Русборговском фестивале нам с девочками выпало немного пострелять, и теперь я старательно припоминаю подробности инструктажа.

Так. Вот эти стрелы не берём, они с какими-то серповидными наконечниками. Похоже, резательные. Эти… не знаю, наверное, боевые: наконечники широко раскрыляются, зазубрены, но как их потом из мишени вытаскивать? Вот эти больше похожи на учебные: наконечник узкий, оперение проще. Пяти штук хватит. Как начнут «в молоко» уходить, ещё набегаюсь за ними.

Луки. Один высокий, длинный, по типу новгородского, самый простой. Натяжение тетивы такое, что и ребёнок справится. Но мне нужно посолиднее, чтобы сразу привыкать к серьёзной стрельбе. Вот, композитный, кажется. Посмотреть?

Я протягиваю руку.

– Этот не бери, – говорит за моей спиной Васюта. Дёргаюсь от неожиданности. – Ты же левша наполовину. Возьми соседний, у него прицел под левый глаз.

И давно он тут?

Легко подхватывает один из щитов. Бросает мне на ходу:

– Нарукавник найди на себя, из Янкиных.

Выбрав из кожаных нарукавников подходящий, прихватив оружие со стрелами, зажмуриваюсь… Всё. Пошла. На стрельбище.

Васюта уже установил во дворе щит, отмерил расстояние, бросает на траву плашку.

– С десяти шагов начнём. Не заступать. Ян, иди сюда!

Серьёзен и собран, как будто это не он с полчаса тому назад у меня полотенце отнимал и лапушкой называл. Пока Янек бегает за своим луком, поясняет:

– Он у нас скрытый левша, как и ты. Будешь за ним повторять. У левшей другая стойка, чем у правшей, желобок для прицела справа.

Янек принимает стойку: ноги на длину шага, одна за одной, корпус развёрнут в профиль, как на египетских рисунках. Легко вскидывает лук, стрела на уровне глаз, два пальца оттягивают тетиву, та звонко щёлкает по нарукавнику. Попадание точно в центр малого круга.

– Повторяй, – говорит Васюта. – Сама ж выбрала.

Лук далеко не пушинка, оттягивает руку. После того, как новоявленный учитель корректирует мне стойку, все силы уходят на то, чтобы её сохранить. Первая стрела позорно срывается и тыкается в землю в двух шагах.

– Бывает, – равнодушно отмечает Васюта. – Не отвлекайся, потом сразу все подберёшь.

Прицеливаюсь во второй раз, оттягиваю тетиву… хорошо оттягиваю, сильно, и вдруг представляю, как она сейчас хлестнёт – и вопьётся мне в руку, рассекая кожу.

– Ой, – говорю и непроизвольно ослабляю натяг. Стрела уходит в «молоко».

Янек тяжело вздыхает. Мол, что с неё возьмёшь…

– Дура, – беззлобно говорит Васюта. – У тебя ж нарукавник!

Я смотрю исподлобья. «Лапушка» мне как-то больше нравится. А он ещё и при Яне обзывается.

Наплевав на стойку, становлюсь, как мне удобно. Натягиваю до упора. Счас я вам покажу! Да пусть хоть в синее небо уйдёт, лишь бы пар выпустить.

– Эй, эй, – встревожено дёргается Янек. Но я уже спускаю тетиву. Стрела пробивает щит на ладонь от Янкиной. И увязает наполовину.

– Ой, – снова сконфуженно говорю я.

Васюта крякает, передвигает плашку дальше. Ян озадаченно чешет затылок.

– Пятнадцать шагов, – говорит Васюта. – Моих. Заступать не смей. Стойку держи, как можешь.

Я плетусь на новую Голгофу. Вздохнув, пытаюсь прицелиться. Руки дрожат.

Сейчас он меня опять дурой назовёт. Не расслабляйся, Ванька.

Намеренно опускаю лук, даю рукам полминуты отдыха. Стойка. Прицеливаюсь тщательно. Стрела уходит в край щита. Янка подаёт мне ещё одну.

– Не выцеливай, – шепчет он.

Снова вскидываю лук. Железными пальцами Васюта едва не выворачивает мне плечи, правя. Я мысленно протягиваю траекторию к ярко-красному оперению Янкиной стрелы, – и вновь попадаю на ладонь рядом.

– Стрелы собирай, – командует Васюта.

Руки у меня трясутся, и хорошо, что можно передохнуть. Оглядываюсь, куда бы положить лук; Янка молча у меня его забирает. Свой он уже держит за спиной, зацепив тетивой за грудь. Две стрелы я подбираю с земли, две кое-как выдёргиваю из щита. Последнюю, утопленную почти наполовину, Васюта вытаскивает пальцами, слегка расшатав, как больной зуб.

– Становись, – командует он.

И никаких сантиментов. Натаскивает меня наравне с Яном. Да и правда, сама напросилась, никто меня в оружейный сарай насильно не тащил.

А если бы потащил, вдруг думаю, сильно бы я сопротивлялась? И мысленно вешаю на сердечную мышцу ещё один замок. Клац!

Дура.

…Никогда бы не подумала, что тренировки – столь тяжкий труд. Рубаха на мне взмокла аж на животе. После пятнадцатого выстрела Васюта, наконец, сжалился.

– Хватит на сегодня. Оружие прибери.

Я добралась до кровати и рухнула. Минут через пять поняла, что если не встану сейчас, не сделаю этого никогда.

Спину сводит судорогой. Двигаю лопатками, пытаюсь потереться о дверной косяк – сама-то не могу массировать, не дотянусь! и решаю: будь что будет, а ванная сейчас моя. Всех разгоню. Вот только рубаху свежую достану, на смену. Тяжёлая крышка укладки едва не выворачивается из-под ослабевших пальцев. Неловко ткнувшись рукой в груду материи, почувствовала что-то твёрдое там, в холщовых и льняных недрах.

Пошарив, выуживаю на свет ларчик… нет шкатулку! Большую, вроде рукодельной. Ух, ты! Моя-то дешёвым гобеленом обтянута, а эта из бересты, на крышке – женская фигурка держит в поднятых руках стилизованные колоски, а за спиной у неё кружит солнышко-свастика. Макошь, покровительница всех женских рукоделий, как в нашем деле без неё? Забыв обо всём, откидываю крышку. Так и есть, рукодельная! Вот только всё в ней перемешано – нитки, иголки, крошечные ножницы, лоскуты, и бусины. Зато будет чем заняться вечерами. Ежели Васюта, конечно, позволит, шкатулка-то не иначе, как сестрицы покойной, тут без его разрешения не обойтись.

– Васюта, – заявляю, входя на кухню. – Чур, ванна моя! Никого не впущу, ни живого, ни мёртвого!

К моему удивлению, он не возражает.

– Я тебе уж воды налил. Горячо, смотри, не выскочи. И травок добавил, попарься; спину, поди, ломит.

… – Оу!– подвываю минуту спустя, выскакивая, как ошпаренная, из воды.– Васюта-а-а! Ты что, сварить меня удумал? Только не вздумай заходить! – добавляю поспешно, потому что он уже суётся в дверь. – Ничего себе – «попарься»! Сразу бы в кастрюльку посадил, да на огонь, чего уж там!

– А ты потихоньку, – советует он. И чувствую по голосу, что ухмыляется. – Привыкнешь. Мне-то ничего…

– Тебе ничего, – ворчу, окуная на пробу в воду палец и добавляя холодной. – У тебя шкура вон какая толстая, а я существо деликатное, нежное. – Вздохнув, сажусь на край ванны. – Ты сам-то здесь помещаешься? Не тесно?

За дверью смешок.

– Ещё и для тебя место останется.

– Уйди, ирод, не подслушивай!

Швыряю в дверь полотенцем. Опускаю ноги до колен. Горячо, но уже можно терпеть. Немного погодя опускаюсь полностью… почти полностью, улечься не получается – ногам не во что упереться. Рост-то у меня не Васин! Кое-как пристраиваюсь, опершись спиной о бортик. Всё равно хорошо, хоть и не дома…

Минут через десять Муромец деликатно стучится.

– Ты там жива ещё?

– Нет! Как раз вкрутую сварилась. Васюта, а у тебя в укладке шкатулка рукодельная, можно ею пользоваться?

Молчание.

– Эй!

– Какая она из себя?

– Такая, из бересты, с Макошью на крышке. Внутри всякие ниточки, клубочки…

– С Макошью? Узнала, стало быть? Тогда бери, твоя. Полотенце-то дать? – спрашивает он.

– Да… ой, нет! – я вспоминаю, что полотенце у самой двери, брошенное. – Сама возьму. Хитрый какой нашёлся.

Пар наполнен ароматом лаванды, тело моё бел…красное распарено, размякло, вылезать не хочет. Не заснуть бы, а то нахлебаюсь…

Вечером мы жарим цыплят на вертеле. Цыплятки крошечные, на один зуб. Васюта считает это баловством, мол, хватит с мужиков индеек, но я возражаю. Большие птички сойдут, как основное блюдо, но быстро остынут, а маленьких мы замаринуем в медовой заправке и по ходу будем готовить и подавать горячими.

…Из любопытства заглядываю в зал. Он полон; ставни, как обычно вечером, прикрыты, но уже горят ровным светом масляные светильники. Гул голосов, треск костей на зубах… Говорила я, понравятся им цыплята. Выхожу на крылечко подышать, на белый свет полюбоваться.

И минуты не проходит, как сзади меня облапливают чьи-то лапищи. Потеряла бдительность, блин.

– Ох и сударушка! – шепчут пьяненько в ушко. – Пойдём, что ль, помилуемся…

В иное время я бы завизжала. Но дневные занятия как-то резко повысили мою самооценку. И я, не оборачиваясь, без замаха, но достаточно сильно тычу локтем в чей-то живот. Попала.

-Уй-й, – отзываются за спиной жалобно. Поспешно оборачиваюсь. Кто ж такой прыткий?

Держась за живот, согнулся пополам здоровенный парень, морщится, бедненький. А я виновата, что такая маленькая, но сильная? Мой локоток ему, должно быть, в солнечное сплетение заехал. Болевой центр, знаете ли…

– Ну, ты!

Решительно упираю руки в боки. Парень с трудом разгибается, и я вдруг вижу, что годков-то ему не особо много, хорошо если семнадцать-восемнадцать. Он просто вымахал под два метра.

– …дамский угодник, – продолжаю, охолонув. – Руки-то не распускай! Смотри, куда лезешь, нашёл «сударушку»! Я ж тебе в тётки гожусь!

Хотела сказать «в матери», но постеснялась. За спиной охальника как из-под земли вырастает мужичок в годах, придерживает младшего за плечо:

– Прощенья просим, сударыня. Молод, глуп.

И что-то быстро шепчет оболтусу. До меня доносится: «На Цветочной улице… своими собственными ручками… как на рогатину». Ага. Слава моя бежит впереди меня.

Моя жертва трезвеет на глазах, даже становится жаль. Красавец, глазищи зелёные, кудри золотом покрыты, веснушечки милые… Просто Аполлон местный. Сплоховал ты, парниша.

– Прощенья просим, сударыня, – он истово кланяется. – Не досмотрел. Больше не повторится.

– Прощаю, – говорю смягчившись. – Иди уж…

Он деревянно поворачивается и скрывается за дверью.

– Не серчай, – добавляет его заступник. – Девками Петруха набалован, вишь, красавчик каков? Они на него как мухи на мёд… Бить-то не будешь? Его твой Васюта счас и так приложит.

Я готова схватиться за голову. Да что они тут из меня монстра какого-то делают? Скоро мной детей пугать начнут!

Минуточку. Мой Васюта? Эй!

… Бить его он не стал, просто вывел за ухо на крылечко. Велел посидеть, подумать. Это мы с Хорсом уже из-за угла подсмотрели; соваться в зал я не рискнула.

– Видишь? – шепчу Хорсу. – Смотри, дамский угодник! А то налетишь вот так, не знаючи.

Он снисходительно чихает.

***

Работа закончена, я открываю на кухне окно: упарилась. На соседней улице выводит напев… гармошка? Баян? Мило, успокаивающе… Ян ушёл послушать старших, и я, наконец, одна. Извлекаю из укладки заветную шкатулку, устраиваюсь за кухонным столом – очень уж там уютно – и начинаю разбирать доставшееся добро. Прощёная Нора спит под столом, как в будке.

Гармошка замолкает. Тишина вкупе с непривычным одиночеством давят на уши. Люблю быть одна, но когда что-то делаю, на кухне или за пяльцами, напеваю, чтобы не скучать. Голос у меня небольшой, камерный, сгодится разве что для самодеятельности или уютного домашнего концертика, но, по утверждению друзей, достаточно приятный.

Я сортирую нитки по цветам и мурлычу негромко, в тему:

Снова замерло всё до рассвета,

Дверь не скрипнет, не вспыхнет огонь,

Только слышно – на улице где-то

Одинокая бродит гармонь.

Потому что гармошка снаружи действительно оживает, выписывая красивую мелодийку, пусть и незатейливую.

Акустика на кухне хороша. Стены в рабочей зоне выложены камнем, звук уходит вверх и резонирует с обитой металлом крышей, там, где вытяжка. Мне самой нравится, как звучит мой голос.

То пойдёт на поля, за ворота,

То обратно вернётся опять, -

Словно ищет в потёмках кого-то

И не может никак отыскать.

Песенка проста, но я обожаю её в исполнении Хворостовского. И в невольном подражании добавляю этакие бархатисто-оперные тона.

Может, радость твоя недалёко,

Да не знает – её ли ты ждёшь...

Что ж ты бродишь всю ночь одиноко,

Что ж ты девушкам спать не даёшь?

Наверное, про какого-то тамошнего Петруху-красавца...

Обрываю куплет, потому что слышу шорох за окном и деликатное покашливание.

– Хозяюшка!

В оконном проёме появляется бородач. А, Петин заступничек!

– Ещё можешь?

– Тьфу на тебя! – Я даже шарахаюсь. – Ты что, подслушиваешь?

– Не, вышли с ребятами подышать, с крылечка тебя услыхали. Голос уж больно душевный, наши бабы оно так не выводят. Спой ещё, а?

– Будет с вас.

Я недовольна. Как бы Васюту не вывести из себя. То Петруха этот пристал, то спой им… Подумает, что клиентов чем-то приваживаю, только этого не хватало! Но проситель не отстаёт:

– Спой!

– Иди-иди, – захлопываю окно перед его носом. – Концерт по заявкам им подавай!

И вообще, пора бежать к Гале. Чтоб до ночи обернуться.

Вскоре заявляется и Васюта. Смущённый. От него немного пахнет вином.

– Ванечка, спела бы ты для ребятушек. Они ж в походах годами женского голосу не слышат…

– Так уж и годами!

Якобы недовольно сворачиваюсь и закрываю шкатулку. С другой стороны, похвала мне приятна.

– Вася, а кто меня вчера в зал не пускал, м-м?

– Так нынче другое дело. Одного ты отшила – другие не пристанут. Зауважали тебя, лапушка.

– Вот сейчас как дам больно! Какая я тебе лапушка?

Он улыбается, смешливо морща лоб. В тёмных глазах пляшут искорки. Так же улыбаясь, обнимает за плечи и тянет за собой в зал. Что, вопрос не обсуждается?

– Для тех, други, кто здесь недавно – вот хозяйка моя, госпожа Ванесса, прошу любить и жаловать. И не обижать, ручка у неё тяжёлая.

– Да уж, и локоток не из лёгких! – поддакивает кто-то из-за ближайшего стола. – Видели…

Ах вы, ироды! Клоун я вам, что ли?

Пока я размышляю, а не двусмысленно ли для здешних мест звучит «Хозяйка моя», мне освобождают лавку. И протягивают… гитару? С радостью хватаюсь за гриф.

– А это здесь откуда?

– Инструмент иномирный, – с важностью поясняет сосед. – Был тут у нас один из пришлых, потом к князю в дружину ушёл, а гитару оставил. Отпелся паря, голос сорвал. Мы бы и сами играть попробовали, – он смущённо косит на свои ручищи, – да повредить боимся.

Надо же, кто-то из попаданцев умудрился перенестись даже с гитарой. Музыкант? Студент?

– Давно он здесь, пришлый-то? – интересуюсь, подтягивая струны. – Ушёл, поди, не меньше года, вон струны как провисли. Жаль, камертона нет.

– Точно, с год. Сороковник прошёл и решил остаться. Здесь у вас, мол, романтика, а дома скука.

Романтика. «Кожаные куртки, брошенные в угол…» А гитара хорошая, из бывшего ГДР, однако. Заглядываю в круглое отверстие, где ещё сохранились остатки фабричной этикетки – так и есть, «Резоната». И ласково оглаживаю корпус.

– Лак потрескался, – говорю. – Эх, мужики, у вас даже гитары боевые.

Петруха собирается встрять явно с какой-то пошлостью, но его одёргивают. Всем интересно.

Господи, ну, как дети малые. Незаметно их рассматриваю. Нет здесь сусальных картинных богатырей с огнём в глазах и седыми растрёпанными бородами. Есть здоровые крепкие ребята, и бритые, и бородатые, от обычных нашенских крепких парней не особо отличающие, разве что плечи немного шире, ростом выше, душой проще, без закидонов и распальцовок. Возрастной диапазон от восемнадцати до сорока-сорока пяти. Отцы и дети.

И, откровенно говоря, мне они очень нравятся. Со своими строгими моральными устоями, немного смешными мне, как дитяти своего времени. С весёлыми бесенятами в глазах. С уважением ко мне, ба… женщине и окоротом распускающих руки Петрух. Отчего-то кажется, что ежели бы я не шарахнула недавнишнего ухажера, ему бы и так внушили по-отечески. Ладно, Муромцы, спою, чего уж. Пальцы только разомну, а то за инструмент уж лет семь не бралась.

Слушают они заворожённо. А смотрят-то как!

Я пою казацкие: «Ой, то не вечер, то не вечер!» и «Любо, братцы, любо».

Я пою «Белой акации гроздья душистые».

Я пою Гамзатовских «Журавлей».

И случайно кидаю взгляд на Петруху. Одно ухо у него покраснело и заметно оттопырилось, глаза, зелёные, как первый берёзовый лист, наполняются слезами. Какой же ты Аполлон, умиляюсь, ты самый настоящий Лель, пастушок былинный. Ну, Лелюшка, придётся тебе показать, каково это – растревоженным тобой девкам. А кто не любит слушать про любовь?

И завожу последнюю.

…Ромашки спрятались, поникли лютики…

Когда застыла я от горьких слов.

Зачем вы, девочки, красивых любите?

Непостоянная у них любовь!

Отец мой очень любил эту песню, хоть и «бабскую», как сам выражался.

В отдалении, столика через два, незнакомый златокудрый красавец, разодетый, как английский лорд, строчит карандашиком в книжечку с золотым обрезом. Слова, что ли, записывает? Вскидывает на меня большие голубые глаза и чуть улыбается. А у меня так и проходит тёплая волна по сердцу.

Да что это со мной сегодня? Что я – как девочка на первом балу, глаз от мужчин отвести не могу? Не по возрасту, вроде бы…

– Всё, ребята, – решительно отстраняю инструмент, – хорошего помаленьку. Меня Гала ждёт.

Петруха срывается с места.

– Дозволь, провожу. Время-то позднее!

Вопросительно гляжу на Васюту. Он усмехается, косит на Петрухино ухо.

– Правильно, пусть проводит. Темнеет уже.

***

… – Что это? – спрашиваю поражённо.

Хрупкое тельце покалеченной девочки едва угадывается сквозь прозрачный кокон. То, что сейчас лежит на кровати, больше всего напоминает куколку гигантской бабочки, обмотанную толстыми нитями густо-вишнёвого цвета. Поверх кокона время от времени отстреливаются искры.

Гала почему-то пристально всматривается в меня, прежде чем ответить.

– Считай, что это аналог барокамеры с расширенными возможностями. Или медицинской капсулы, что иногда у наших космо-фантастов встречается. Это у на уже не кома; это лечебный анабиоз плюс запущенная регенерация повреждённых тканей до полного восстановления. Абсолютного. Я тут, собственно больше не нужна… пока. К тому времени, дитя как очнётся, постараюсь всё подготовить к реабилитации, распишу, а ты, если что, передашь записи одному хорошему сэру, он среди здешних целителей необыкновенно хорош, одним своим присутствием лечит.

– Погоди, а ты сама? А почему…

Она досадливо морщится. Почти грубо перебивает:

– Потому. Меня тут через несколько дней может и не быть. И деваться некуда, придётся… Н-да. В общем, если не успею – наказываю тебе за девахой приглядывать, раз уж ты к ней так неравнодушна. Посмотрела на неё? Убедилась, что всё в порядке? Ну, давай, подруга, иди в свой новый дом, а то ко мне придут скоро по делу.

Я немного шокирована такой бесцеремонностью, но успеваю ей отдать плоскую бутылочку.

– Васюта просил передать, сказал, что тебе наверняка уже нужно запас пополнить.

Она вновь болезненно морщится.

– Эх, Вася, заботливый ты наш… Таких бы мужиков – да к нам, да побольше, только это уже ненаучная фантастика. Ладно. Благодари. Скажи, что всё вовремя. И послушай…

Отводит глаза.

– Дня три ко мне пока не приходи, – говорит сухо. – Депрессняк у меня. Не хочу никому на глаза показываться и видеть никого не хочу, иначе наговорю лишнего. Поняла?

Поняла, чего ж непонятного. Сама, бывало, через это проходила.

– Да всё нормально, Гала. Прости, что дёргаю.

…Какое всё-таки удобство идти с провожатым!

Васютина рубаха красивыми складками облегает мои пышные формы и я не раз замечаю плотоядный огонь в глазах встречных прохожих мужеского полу. Особенно сынов Востока. Однако само наличие моего спутника пресекает попытки познакомиться ближе. Был бы вместо него Хорс, шарахались бы не меньше.

На трактирном парадном крылечке благодарю Петруху и собираюсь уходить. Он мнётся.

– Госпожа Ванесса, дозвольте слово молвить!

Мне становится смешно.

– Ну, дозволяю. Молви!

– Ругают меня все, и товарищи, и родня: мол, по девам бегаю. А мне всех их просто жалко, девок-то, я их честно люблю… – У самого глаза ангельские, с поволокой; и девы его, видать, тоже крепко любят. Честно и охотно. – Я вот слышал, предки наши, бывало, на нескольких девах женились, и чтобы никого из невест не обидеть, и чтобы род упрочить. А не можно ли и мне так?

В нашем-то мире у некоторых племён тоже была полигамия, а кое где и матриархат, а вот как насчёт того мира, откуда здешние русичи сюда явились? Ведь не знаю о нём ни шиша, так вот брякну от доброго сердца да и спровоцирую какую-нибудь родовую вражду. Расхлёбывай потом. Однако надо что-то ответить этому телёнку, да так, чтобы потом его высокоморальные родители меня в землю не закопали.

– Настоящий мужчина, – говорю, и приставляю пальчик к голове его ангельской, – должен любить только двоих женщин. Двоих. Свою мать и мать своих детей. Понял, Лельчик?

И стучу пальцем в его беломраморный, как у статуи, лоб, как бы вбивая установку.

Он ошалело моргает.

– А откуда… Меня ж так только мамка прозывает!

– Сердце подсказало, – отвечаю в тон. – Все мы чьи-то мамки. Иди уж, Лель.

Он кубарем скатывается с крыльца, я же встречаюсь с задумчивым взглядом неслышно подошедшего Васюты.

…Ещё один день отгорел из отпущенных мне спокойных девяти.

Среди ночи меня снова накрывает паническая атака, как сутки назад. Но не тут-то было! Не поддамся, и всё тут. Нужно просто на что-то отвлечься.

Открываю окно, ёжась от ночного холода. И слышу где-то далеко на улице нестройное пение. Несколько богатырских голосов с чувством выводят:

Зачем вы девочки, красивых любите?

Непостоянная у них любовь!

Губы невольно разъезжаются в улыбке. Дорогие мои мужики, Русичи, родненькие!.. Муромцы! Я буду варить вам щи и каши, печь пироги и квасить капусту. Я буду петь, сколько попросите. Буду учить вашу молодёжь уму-разуму, сколько захотите. Только не меняйтесь. Оставайтесь такими, как вы есть, в этом жестоком, жестоком, жестоком Мире.

Глава 5

– Васюта, – говорю я убито, – у тебя, может, прекрасная лошадь...

– Это конь! – багровеет он.

– ... и вся на тебя похожа, – пропускаю мимо ушей его замечание, – но только я её очень боюсь. Или я с неё хлопнусь, шею себе сломаю, или помру от страха. Лучше прибей меня сразу, чтоб не мучилась.

Он уезжает злой, как чёрт. При этом умудряется так развернуться, что из-под копыт его монстра летят вывороченные комья глины величиной с тарелку. Хорс сердито ворчит вслед.

Понуро бреду в дом. Янек за моей спиной подхихикивает.

– Что?! – поворачиваюсь я к нему. – Что опять не так?

Тот уже хохочет во весь голос.

Наконец объясняет: воинского коня следует называть только конём, пусть он и лошадь. Я недоумеваю. Почему?

– Ну... Конь он и есть конь. Жеребец, – объясняет Ян, и в глазах его пляшут весёлые Васютинские искорки. – Зазорно воину на лошади-бабе ездить.

– А-а, – усиленно соображаю. – Очередная ваша мужеская заморочка... Всё равно не понимаю.

– И понимать нечего. Просто запомни.

... Нет, начинался день неплохо. С утреца, налюбовавшись на атлетические игрища во дворе, я накормила своих... н-да, пусть будет так, «своих» мужиков, а после, как они разошлись по своим делам, занялась приготовлениями к большому обеду. Была у меня задумка поставить тесто, и надо было решить, сделать ли пирог открытый или закрытый, с капустой или с яблоками, с грибами или с мясом. А может, кулебяку на четыре угла? Размышления мои были прерваны топотом копыт во дворе, настолько мощным, аж земля содрогалась. Прямо в раскрытое окошко впёрлась наглая лошадиная морда, угольно-чёрная, с растрёпанной гривой. Заметила на подоконнике яблоко и тут же его схрупала.

– Это что же такое? – только и спросила я.

А у самой в руке ещё одно яблоко.

Конь пыхнул на меня, потянулся губами, но я опасливо попятилась. Васюта с его спины попытался заглянуть ко мне в окошко.

– Выходи, – скомандовал нетерпеливо. – Посмотрим, как ты в седле держишься.

В седле?

– Никак не держусь, – быстро сказала я. – Не выйду. Не надейтесь.

Он не понял.

– Выходи, говорю, прокачу! Ну, хоть на крылечко выгляни!

Ага. Выгляни в окошко, дам тебе горошку... А потом – цап-царап, и поминай, как звали!

На крылечко-то я вышла. Настолько не в себе, что забыла про яблоко, так и несу. А этот чёрт кудлатый – я имею в виду коня – у меня его прямо из руки – хруп! И звук при этом такой камнедробительный, будто в пасти молотилка работает. А сам такой громадный... навис надо мной, как туча. Мышцы бугрятся, глаза горят, в общем, кроме масти – весь в хозяина. Даже грива в колечках, как борода у Васюты. И всадника чумового у себя на спине словно и не замечает, сам передо мной красуется.

Конь-огонь, в общем, только пар из ноздрей не вырывается.

– Э-э... – сказала я. – Это вообще обязательно? В седле?

– Тебе ж через неделю ехать. – Васюта развернул зверюгу ко мне боком. – Пешком я тебя не пущу, ноги оббивать. Давай-ка, садись.

И наклонился, и лапищу ко мне потянул. Я на всякий случай даже руки за спину спрятала. Головой замотала.

– Я на эту гору не полезу, Васюта. Я лошадей, можно сказать, в жизни не видела...

– Это конь, – Васюта оскорблено выпрямился. – Лучший боевой конь в городе.

Кто бы сомневался! Другой его и не выдержит!

– Пусть будет конь, – согласилась я. – Только я верхом не умею.

– Так я научу. – Он понял по-своему. – Ты что, боишься, что нас двоих не выдержит? Да таких, как ты, ещё пятеро усядутся – он и не почувствует.

– Вот их и сажай, а я не полезу.

– Заладила одно, – он начал заводиться. – Мне тебя в дорогу готовить надобно! Как я коня подберу, ежели не знаю, как ты с ними ладишь?

И вот тут-то я это и сказала.

– Васюта, у тебя, может, прекрасная лошадь...

– Это конь! – побагровел он.

– ... и вся на тебя похожа, только я её очень боюсь. Или я с неё хлопнусь, шею себе сверну, или помру от страха. Лучше сразу меня прибей, чтоб не мучилась.

Он взрыкнул, развернулся и рванул прочь, злой, как чёрт.

Похоже, оскорбила его в лучших чувствах. Его и... коня.

В последующий час я узнала о себе много нового. Янек пилил меня, не переставая. Зудел, и что честь мне такая оказана, и рассказывал, как дядька за этого зверюгу необъезженного триста монет выложил, словно за меч раритетный, и как укрощал, и ведь есть же на свете такие ду... Ванессы, не понимающие, что за счастье на их долю выпало, а вот ему-то, Яну, хоть бы раз предложили на боевом коне проехаться, а тут баба глупая, непутёвая, даже не знает, от чего отказывается...

К концу его обвинений я готова была на всё, даже на свёрнутую шею. Воображение услужливо подсовывало свеженькую картинку: я, трогательно бездыханная, Васюта, утирающий скупую богатырскую слезу, Ян с прыгающими губами, поминальные блины... Э, нет, стоп! Ежели меня не будет, кто им этих блинов напечёт? А другую хозяйку я на эту кухню не допущу! Пока не допущу, до своего ухода в квест.

Короче, морально созрела к подвигу. И когда в очередной раз со двора донеслись злобный топот и Хорсов лай, состроила страдальческую физиономию и пошла на крыльцо. Невинную жертву изображать.

Васюта въезжает во двор грозный, как туча. И не один. Вслед за ним...

Моя сердечная мышца пропускает пару ударов. За Васютой на прекрасной белой... коняге следует вчерашний златокудрый красавец. Тот самый, что за мной в книжечку слова песни записывал.

А в поводу он ведёт...

– ...Это что, моя лошадка? – говорю я голосом Малыша, которому, наконец, подарили собаку. Янек у меня за спиной подозрительно хрюкает.

– Это конь, – мрачно отвечает Васюта. – Мул. Ну? Нравится? Если не нравится, счас на Чёрта посажу и дело с концом!

Его зверя действительно кличут Чёртом!

– Васюта, друг мой... – укоризненно говорит красавец. – И радушно мне улыбается. – Это мул, леди. Насколько я понимаю, до сегодняшнего дня вам не приходилось ездить верхом?

Ошарашено киваю. Да, не приходилось. Спохватившись, мотаю головой. Нет, не приходилось. Как хотите, так и понимайте, милостивый государь.

Спешившись, он направляется ко мне, на ходу снимая перчатки. Настоящий английский лорд, в бриджах, белоснежной рубашке с рукавами в мягкую складку, в высоких сапогах... Ой, боженька… Легонько тренькают шпоры.

– Думаю, этот зверь вам подойдёт больше, нежели конь сэра Васюты. Посмотрите, он невысок, достаточно смирен, хорошего нрава, и, как все мулы, вынослив. Идеальный вариант для новичка. Я взял на себя смелость предложить вам дамское седло, оно удобнее.

И похлопывает по странной конструкции на спине лошадки. С одним стременем, какими-то рогатульками, на которые того и гляди напорешься, если сядешь... Я стою на крыльце в три ступени, он внизу, и наши лица почти вровень. Мои средние метр шестьдесят снова обнуляются, но почему-то мне несказанно приятно чувствовать себя маленькой и хрупкой.

– Вот ты её и учи, – бурчит Васюта. Он явно не в духе. – Я в этих штучках не разбираюсь. Это ты у нас – бабский угодник.

…А он не намного моложе Васюты, размах плеч поуже, и в кости тоньше, и весь он – утончённее, аристократичней, мягче... И хорош, как херувим. Не замечаешь возраста, когда видишь эти большие серо-голубые глаза, мягкую улыбку, ямочку на подбородке. И своего возраста тоже не замечаешь.

Несмотря на бурчание Васюты, он продолжает улыбаться.

– Не уходите, дорогой друг. В следующий раз вам придётся меня заменить. – Терпеливо добавляет: – Представьте же нас, наконец.

«Представьте же..." У меня лёгкий культурный шок. Васины брови страдальчески заламываются.

По этикету ему вроде бы полагается ответить в таком же витиеватом духе, однако он обходится минимумом формальностей.

– Сэр Майкл, – коротко говорит он. – Майкл Кэррол. Ванесса, хозяйка моя... непутёвая.

– Майкл Джонатан Кэррол-младший, сударыня, – вежливо поправляет херувим. Протягивает мне руку, специфическим таким жестом, ладонью вверх, и мне ничего не остаётся, как подать свою. Сэр бережно подносит её к губам.

Я убита и закопана. Я чувствую всей кожей свои старенькие потрёпанные джинсы и выцветшую рубаху, и даже неновые стельки в кроссовках. Мне хочется провалиться сквозь землю.

– Рад, – мягко говорит он. – Итак, леди Ванесса, не будем терять времени. Познакомьтесь, это Лютик.

Он завладевает моей лапкой и сводит со ступенек.

"Сэр Лютик, это леди Ванесса", – продолжаю мысленно.

Хорошенький коняшка и в самом деле невысок, чуть больше пони, рыженький, с подстриженной гривой и грустными вишнёвыми глазами. В ожидании меня он тихо переступает копытцами.

В ожидании меня!

– Заходим с левой стороны, леди, – сэр подводит меня ближе. – Обратите внимание, – показывает на рогатульки, – это – верхняя лука, это нижняя. Вставляете левую ногу в стремя…

Бросает взгляд на мои ноги и замечает, между прочим:

– Васюта, ей обязательно нужны сапоги! – И продолжает: – Затем я вас подсаживаю...

– Мне удобно в этом, – перебиваю. Не хватало ещё кому-то постороннему решать, во что мне обуваться! И ужасаюсь собственной невежливости.

Сэр деликатно выдерживает паузу. Не дождавшись продолжения с моей смутившейся стороны, поясняет:

– Для фиксации ноги в стремени вам больше подойдёт обувь с каблуками. Итак, я вас подсаживаю и вы усаживаетесь поначалу, как в мужское седло. Ах, да, у вас же нет опыта... Как на велосипед. Не удивляйтесь, кое-кому удалось переместиться в наш мир прямо на этой удивительной машине.

Словосочетание из уст сэра настолько неожиданно, что я растеряно моргаю. Он улыбается.

– Берёте поводья, проверяете, насколько устойчиво сидите. Спину держите прямо. Затем, не торопясь, над головой лошади переносите правую ногу вот сюда, – и похлопывает на местечко над верхним рожком. – И не волнуйтесь, вы не упадёте, вы достаточно надёжно поддерживаетесь с обеих сторон, а я на первых порах буду вас подстраховывать. Понятно?

Чего ж тут непонятного. Подозреваю, что красавчик – зануда ещё тот. Однако, как бы не перепутать.

– Ногу в стремя, леди.

В бархатном голосе появляются этакие повелительные обертона. Не задерживайтесь, мол. Пожалуй, один Янек мной ещё не командует

Примеряюсь к стремени. Оно приблизительно на уровне велосипедной педали. Я вдеваю ногу, приподнимаюсь и внезапно чувствую, как меня подхватывает некая сила... в районе талии, между прочим, подхватывает... и возносит над лошадиной спиной. Торопливо переношу ногу на правый борт и-и-и... прочно усаживаюсь в седле.

Одной рукой он всё ещё держит меня за талию.

– Замечательно. – У него на щеках тоже ямочки, когда он улыбается. Голубые глаза ласково лучатся. – Вспоминайте, что делать дальше.

Какое там! Я зависаю, глядя в эти небесные очи, и тихо млею.

– Поводья, – настойчиво подсказывает он. Привык, должно быть, к подобной реакции. Ах, да. Отвожу глаза. Поводья.

Выпрямляюсь – и едва не опрокидываюсь, и джентльмен с готовностью подставляет плечо. Кажется, я краснею. Что там дальше? Пла-авно переношу ногу над лошадкиной головой, пристраиваюсь меж рогатулек.

– Поводья в правую руку, – напоминает он, – левой держитесь за верхнюю луку.

Просит, а не командует, не то, что Васюта… Перевожу дух.

– Смотреть не на меня, леди, а вперёд. Замечательно. Вы прекрасная ученица, леди Ванесса. Удобно?

Вместо ответа мычу что-то невразумительное.

– Тогда едем.

Как, уже? Судорожно вцепляюсь в эту самую... седельную луку. Он слегка трогает узду.

...На самом деле я сижу не боком, а прямо, в одном направлении с корпусом лошадки, просто ноги заведены влево, как бывает, когда сидишь в кресле с ногами. Только кресло не раскачивается вперёд-назад, и оно не живое...

Он бережно поддерживает меня, проводя Лютика вкруг двора. Краем глаза вижу, как Васюта супится в сторонке. Что он там ещё говорил, этот сэр? Спину прямо? Какое там – прямо! Мне хочется угнуться и припасть к рыженькой шее, обхватить её покрепче и зажмуриться.

– Прекрасно, леди. У вас хорошая координация. Не напрягайтесь и просто приноравливайтесь к темпу.

Ага. Вот только ноги дрожат и разъезжаются. Стоит Лютику шагнуть чуть энергичнее – и моя коленка уходит вверх, и я вот-вот опрокинусь... Сэр Майкл аккуратно припечатывает ладонью моё бедро к лошадиному боку. И фиксирует, пока я не выправляюсь в седле.

У меня горят щёки.

Должно быть, от волнения в глазах мелькают какие-то голубые пятна. Иногда они кружат над головой, и мне хочется их отогнать, иногда пробегают по лицу моего инструктора. На третьем круге я немного привыкаю к спокойному шагу коняшки. Сэр Майкл даже рискует оставить меня на какое-то время без поддержки, и только я знаю, каких усилий мне стоят последние несколько метров. Наконец он соизволит сказать:

– Достаточно. Продолжим вечером.

И помогает мне спешиться, а если проще – вновь берёт за талию и вынимает из седла. Как я при этом не путаюсь в собственных ногах, не понимаю. Мне уже не до любований мужской красотой, скорее бы опуститься на что-то неподвижное. Он ненавязчиво подталкивает меня к крылечку, усаживает. Отходит, унося с собой всполохи.

Подозрительно быстро я прихожу в себя.

Уже? А я читала, что после первых таких занятий болит всё: и руки, и ноги, и задн... поясница, простите... Васюта круто разворачивается и идёт к оружейному сараю.

– Стреляем, – бросает он из-за спины.– Ян, луки готовь!

Сэр Майкл меж тем привязывает Лютика к коновязи, рядом с конём-огнём и своим белоснежным красавцем.

– Постойте, – спохватываюсь я, – а где же мне его держать? И как за ним ухаживать? И... – у меня снова горят щёки – сколько это...

…стоит, хочу спросить. Судя по всему, купил-то эту лошадку он. И седло, и упряжь... а у меня – ни копья денег.

– Не забивайте свою хорошенькую головку такими пустяками, – отмахивается сэр. – Ваша задача сейчас – научиться держаться в седле хотя бы час-полтора непрерывно. Сосредоточьтесь на этом. – Подсаживается рядом. – Я помещу Лютика на своей конюшне и буду приводить для ежедневных занятий.

И снова я зависаю, утонув в этих глазах. И ямочка на подбородке такая милая...

– Пройдёте в дом, сэр Майкл? – подскакивает Янек, и я выпадаю из ступора.

– Нет, я подожду здесь.

Он непринуждённо вытягивает ноги, умудряясь притом сохранять безупречную осанку, и Янек успевает принести ему квасу, прежде чем Васюта свирепее обычного за нас принимается.

А у меня в уме прокручивается: "Не забивайте свою хорошенькую головку такими пустяками..." Неужели ещё сохранились такие вот... сэры? Да я всю жизнь мечтала, чтобы кто-то взял – и подумал за меня, всё решил, разрулил, сделал, уберёг. Пусть даже он при этом будет занудой.

Головка моя хорошенькая забита не тем, чем нужно, и потому я невнимательна. То и дело мажу. Стою не так. Роняю стрелы. Васюта уже начинает порыкивать; Янек молча сочувствует. Наконец мне удаётся сосредоточиться, и я всаживаю в центр две стрелы чуть ли не одна в одну. Но, оказывается, опять нарушаю стойку.

Васюта жёстко правит мне плечи, и, видать, не сдержавшись, энергично встряхивает. В спине у меня вдруг что-то громко хрустит. Боль впивается в шею, я вскрикиваю. Одновременно подкашиваются ноги, как будто кто-то ударил под коленки.

Почему-то сами собой разжимаются пальцы. Я пытаюсь перехватить лук, но земля чересчур быстро летит навстречу. Меня рывком тянет вверх, мелькает белое лицо Васюты, затем я вижу только небо. И зависаю в нём, забывая дышать.

Небо сменяется рассерженными серо-голубыми глазами. В них пляшут всполохи и мечется синее пламя. В них тонет время и рождаются вселенные.

Опять зависаю...

Тёплая ладонь закрывает мне веки. Я слышу успокаивающий голос, но не понимаю ни слова, только узнаю латынь. Слова обволакивают, не задерживаясь в памяти.

Во лбу меж бровей расцветает медуза, прорастает в голову, вонзает щупальца в позвонки и выпивает боль. Я чувствую, что плыву. Меня несёт сквозь синие волны, ультрамариновый океан, солнечный свет.

Я выплываю. Покой. Тишина. Боли нет. Шевелю пальцами – они снова послушны.

Надо мной озабоченное лицо сэра Майкла, чуть выше – резные балясины крылечка, ещё выше – стропила крыши... Моя голова, по всей вероятности, у него на коленях. Он бережно гладит меня по волосам и тихо выговаривает Васюте. Тот угнулся, ручищи стиснуты в замке на затылке. У Янки, что жмётся неподалёку, вздрагивают губы.

– Дурак, – говорит Васюта глухо, – старый пень, ведь чуть не убил...

– Теперь вам нужно очень сильно постараться, чтобы она вас простила, – сухо сообщает сэр Майкл. – Женщины не любят, когда им ломают шею. Особенно из ревности.

Я в ужасе закрываю глаза.

Мне только что свернули шею.

... Из ревности? Да мы едва знакомы!

Васюта тихо и яростно что-то шепчет.

Зависа...

Тычется, как Чёрт мордой в окно, какая-то светлая мысль, какое-то воспоминание. И, несмотря на пережитый ужас, я вдруг чувствую, что от сердца по телу расходится тёплая радостная волна. У меня есть своя лошадь! Маленькая хорошенькая рыжая лошадка! Моя собственная!

Пусть даже Васюта утверждает, что это конь.

***

Сэр Майкл всё ещё гладит меня по голове, как ребёнка. Наконец, видит, что я пришла в себя, и немедленно пресекает поползновения подняться.

– Терпение, дорогая, не пытайтесь встать сами.

Голос ласков, взгляд лучист и безмятежен, как будто не он только что метал громы и молнии. Сэр пытливо смотрит мне в глаза, кладёт ладонь на лоб. Я щурюсь и хочу отвернуться, потому что голубые всполох, исходящие от него, учащаются и слепят, да, вдобавок, совсем уж ощутимо щекочут.

– Видите что-то необычное, – говорит сэр Майкл утверждающе. Ну, да, только в толк никак не возьму, что же это такое. – Не пугайтесь, это лечебная аура.

Часть огоньков, коснувшись меня, рассыпается и гаснет, слегка покалывая, как искры от бенгальского огня.

– Вам лучше?

Осторожно киваю, непроизвольно тянусь к шее. Нет, не больно.

– Почему вы молчите? – обеспокоенно спрашивает он. – Что-то не так?

Хочу ответить, но закашливаюсь: ощущение, будто в горле что-то застряло. Сэр подхватывает меня под плечи, под колени... и поднимается со мной на руках.

– Ян, – говорит этак легко и непринуждённо, как будто не даму весьма тяжеловесную держит, а грудного младенца, – проводи нас. Где её комната?

В светлице он осторожно укладывает меня на кровать.

– Позвольте, я просканирую вас. Нужно выяснить, что мешает вам говорить.

Да сколько угодно. Не знаю, сэр, что входит в ваше определение "сканировать", но вряд ли вы держите камень за пазухой. Если это означает лишние минуты нашего общения, я не против.

Его ладони скользят надо мной, не касаясь. Лицо, шея, ключицы... гм, грудь... И снова разбегается щекотинка, только на сей раз изнутри: от шейных позвонков уходит к лопаткам, проходит сквозь лёгкие, снимает в горле спазм.

– Вот теперь всё, – заключает сэр Майкл. – Я хотел бы уточнить: который у вас день пребывания в нашем Мире?

Видимо, я всё ещё торможу, потому что он переводит вопросительный взгляд на Яна.

– Четвёртый, – быстро отвечает тот.

– Нужно бы дать вам отдохнуть до завтра, – задумчиво говорит сэр, – но время дорого. Мы с вами успеем сделать ещё один выезд. Думаю, часа четыре на восстановление сил вам хватит, леди... Ванесса, – он выдерживает лёгкую паузу перед моим именем, – затем можете вставать. Мы с Лютиком навестим вас вечером, после шести.

Он осторожно пожимает мне руку, и я отключаюсь.

Просыпаюсь слегка на взводе. Замечательно, что меня спасли, окружили заботой, но вот в сон загружать, не спросясь – это уже перебор. И так уж мною вертят все, кому не лень, направляют, указуют, словно я несмышлёныш какой-то. Впрочем, так и есть. Опыт выживания нулевой, способности нулевые. Это мои амбиции бунтуют, а здравый смысл велит смириться – и благодарить за помощь.

Да я благодарна, конечно. А в рассуждения пустилась просто чтобы оттянуть подъём. От одной мысли, что предстоит снова столкнуться с Васютой, кидает в дрожь. Конечно, не было у него злого умысла. Муромец психанул – и не рассчитал сил. Помножить это на хрупкость женских позвонков, да ещё с учётом моих сорока, когда косточки становятся более ломкими – и готово дело, нет больше бестолковой Ванессы.

И какая там ревность, просто успел привыкнуть, что я только ему, считай, и внимаю, в рот заглядываю. А я – чего уж там, скажем честно – малость расслабилась: шуточки всякие у нас пошли, полотенцем на мужика замахнулась... Да ещё этот сэр – тут я невольно улыбаюсь – на себя одеяло перетянул... Нет, какое-то неэтичное выражение в данном случае. Короче, очень уж я на него загляделась, на сэра Майкла, какому ж Васюте это понравится?

…Для пробы несколько раз поворачиваю голову вправо-влево: шея даже не похрустывает, как бывало в последнее время. Ну и ладно. Хочешь – не хочешь, а выползать на свет божий придётся.

К неимоверному облегчению, Муромца на кухне не вижу, только Ян хлопочет у печи. Увидев меня, радостно вскидывается:

– Чаю хочешь? Сэр Майкл велел тебя непременно чаем напоить, сказал, очень крепким и очень сладким, обязательно.

– Давай. – Присаживаюсь за стол. – А где сам-то?

– Уехал с друзьями. Сказал, сборы у них, только к ночи будет.

– Сборы... Учения, что ли?

– Вроде того. В поле выезжают, учебные бои у них там.

Янек ставит передо мной горячую кружку, а пока стынет – делает гигантский бутерброд с ветчиной, подумав, наливает миску щей. Хочу его остановить: куда мне столько? но вдруг ощущаю зверский голод. Хватаюсь за ложку.

– Что, об этом тоже сэр Майкл предупредил? – киваю на еду. Ян мотает головой.

– Не. Было дело, сам нагляделся в походе: после его лечения всех так пробивает, словно три дня не жравши.

– А-а… – делаю пробный глоток из кружки. Да уж, сахару не пожалел, исполнительный малый. – А кто он вообще, этот ваш сэр Майкл? Что они с Васютой друзья, это я поняла, а чем он занимается?

Мне хочется себя проверить, и я почти готова к тому, что услышу, поскольку лечебные ауры свойственны одному очень интересному персонажу.

– Паладин, – буднично отвечает Ян и подрезает мне хлеба. – Слыхала о таких?

Слыхала, ещё бы. Паладин, один из любимых мною персов, помимо боевых навыков использует ауры лечебные, защитные, атакующие. Эффективность лечебной была подтверждена совсем недавно, возможно – в связке с регенерацией: надо же было выправить и срастить позвонки, восстановить порванные нервные окончания... Невольно ёжусь.

То-то, пока я на Лютике тряслась, меня никуда не кольнуло. А я-то синие вспышки сперва за глюки приняла... Это ж он на меня одну из аур навесил, избавив от тяжких для новичков последствий. Приятно, что ни говори.

Паладин, Северный воин, Ведунья... Где-то поблизости – амазонки, за одну из которых меня случайно здесь приняли. Кого ещё я встречу в этом Мире?

– До ночи, говоришь, не будет? – спохватываюсь. Может, оно и лучше, успею морально подготовиться к встрече.

Ян кивает, и вдруг глаза у него становятся жалобные-прежалобные.

– Ванесса, ты бы его простила? Не хотел же он...

Мальчик мой, да если б он хотел меня прихлопнуть, просто голову оторвал бы. Голыми руками.

– Я и не сержусь, – говорю, а сама вдруг понимаю, что так и есть. – Тут и винить-то некого. Вот у меня Машка, дочка, когда ей четыре года было, хомячка случайно придушила. Игралась: вытащит из клетки, обнимет, вернёт назад, потом снова возьмёт... а как в пятый раз положила – смотрю, у него уже голова болтается. И виноватой её не назовёшь, не понимает ведь ничего в таком возрасте. Это мне, беспечной, по шеям надо было надавать, что вовремя игру не пресекла, а Машка просто не подумала, что она сильнее. И хоть я, конечно, не хомячок, но что-то похожее сегодня наблюдалось...

Янек, понурившись, сидит рядом. Мы молчим. Потом вместе убираем со стола, вместе смотрим в окно. Хорошо когда есть с кем помолчать.

Так нас, задумчивых, и застаёт сэр Майкл. Его обаяние и лучистый взгляд никуда не делись и также всесильны.

– Насколько я понимаю, вечер у вас свободен, леди, используем его для занятий. Это ваш костюм для верховой езды. – Он протягивает мне объёмистый пакет. – Переодевайтесь, я подожду.

Молча беру пакет и выхожу. Начинается. Опять мною вертят, как хотят.

Но через минуту моё женское сердце оттаивает. В пакете – мягкой кожи сапожки с крошечными шпорами, бриджи и куртка, пара изысканных белоснежных рубашек с распашным воротом. Туалет дополнен жокейской шапочкой с пером, перчатками в мелкую дырочку и маленьким стеком. Изящество и простота классики.

При моём появлении Ян роняет посудное полотенце и смотрит во все глаза. Вот она, разница между потёртыми джинсами и цивильной одеждой для выезда, сразу чувствуешь себя... леди, а главное, что так тебя и окружающие видят. К тому же, глазомер у моего опекуна отличный: костюм облегает плотно, но без тесноты, как хорошо подобранная перчатка.

Сэр Майкл одобрительно кивает. И сообщает как само собой разумеющееся:

– Вашу собаку мы берём с собой.

Нору? В незнакомый город, где полно всяких ужасов? Робко пытаюсь возразить, но сэр непреклонен.

– Вы же осваиваетесь, привыкнет и она. К тому же, ей нужно быть готовой к дальним переходам. Не думаете же вы оставить её здесь, когда уедете в квест?

Вопрос застаёт меня врасплох.

– Откровенно говоря, она слишком домашняя...

– Как и вы, леди. Я заметил, вы во многом схожи.

Это шутка? Бедная леди Нора! Похоже, тут ею распоряжаются не хуже, чем мной. Хорошо хоть, в седло не сажают.

Сэр Майкл предлагает руку, помогает сойти с крылечка. Подсаживает меня на Лютика и мы делаем пробный круг по двору. Собакин мой сперва робеет, потом пытается сунуться к Лютику поближе и едва не ловит копытом по зубам, но каким-то образом паладину удаётся вразумить обоих, и затем эта парочка трусит бок о бок достаточно мирно.

Убедившись, что я держусь в седле уверенно, он снимает руку с моей талии и ведёт Лютика в поводу на улицу. Его Василёк остаётся ждать на привязи.

Нервно оглядываюсь на Нору. Сэр Майкл успокаивающе похлопывает меня по руке.

– Будьте уверены, она не отстанет. А мы с вами немного прогуляемся, посмотрим город, нельзя же безвылазно сидеть в четырёх стенах! Догадываюсь, что ваше первое знакомство с Тардисбургом было не из приятных, но я покажу вам его с иной стороны.

Мы проходим места, для меня незнакомые, и я, как в свой первый день, начинаю с любопытством вертеть головой, рискуя свалиться. Пока ещё мы в секторе русичей, поясняет мой провожатый. Но и без того нетрудно догадаться: застройки здесь сплошь и рядом – родня Васютиного дома: мощные срубы с теремами, затейливыми башнями, палисадами и садами. Затем мы пересекаем центральную площадь, о которой упоминала Гала, и заходим в Европейский сектор.

Красивые улочки не слишком широки. Старинной архитектуры здания облицованы пожелтевшим от времени камнем, усыпаны каскадами плетущихся роз и клематисов. Двухцветная плитка мостовых выложена хитрой мозаикой, в скверах журчат небольшие фонтаны. В нарядах горожан – странное смешение эпох: встречаются и вельможи камзолах, и бретёры в кожаных колетах, и хиппи в извечных фенечках, и уж никуда не деться от белых плащей с алым подбоем.

Ну, хорошо, временной разброс в моде ещё можно как-то объяснить. Разные миры, разные эпохи: где-то Средневековье, а у кого-то и такой же век двадцатый-двадцать первый… Только вот что-то не сходится. Первая версия «Кобры» вышла двадцать лет назад. Хорошо помню сей факт, потому как выход в свет «Кобры-Д» её разработчики хотели приурочить как раз к юбилею, о чём растрезвонили заранее. По идее, и этому миру, если он создавался специально под Игру, должно быть не больше?

Слишком уж всё здесь основательно, капитально. Да и лежит на окружающем то, что принято называть «печатью времени». И выщербленный булыжник, и трещины на облицовке зданий, и стёртые до вмятин каменные ступени у парадных и магазинчиков – это ведь дело не двух десятков лет, а поболее. Чтобы бронзовые статуэтки на мосту через небольшой канал покрылись благородной патиной, требуется, наверное, век, не меньше. А взять каштаны и дубы на бульваре? Явно долгожители, они же в два-три обхвата, не меньше. Наконец, решившись, робко интересуюсь у своего гида, сколько же лет городу. И узнав, что около трёхсот, впадаю в прострацию.

– Но как же так? Гала уверяла, что Мир построен по канонам одной из компьютерных игрушек...

Сэр Майкл снисходительно улыбается

– А-а, это её излюбленная шутка, из тех, «что было раньше: курица или яйцо»... Наш мир, дорогая леди, конечно, первичен. Подчеркну: наш, никем не придуманный, истинный мир коренных жителей. И существует он достаточно долго. Откуда бы тогда взяться таким вот городам, действующим в них инфраструктурам, развитой экономике, государствам, наконец? А всё это есть и работает. Да и население не сплошь и рядом состоит из попаданцев, их двадцатая часть, не больше.

– Но…

Я сбита с толку, но понимаю, что услышала нечто, для себя очень важное, вот только пока не соображу, в чём суть.

Внимание отвлекает яркая и достаточно узнаваемая компания у входа в какую-то лавочку: две высоченные девахи в панцирях, одна с пикой, у другой лук и стрелы; геркулесового сложения обнажённый по пояс верзила с громадным двуручником; завёрнутая в сиреневый бурнус худосочная барышня-смуглянка, в навершии посоха которой пляшет шаровая молния. Вот и они, Амазонки, Варвар и Волшебница, словно сошедшие с игровой заставки. Не хватает традиционного костра и эпической музыки. Думала ли я, что когда-то увижу их своими глазами?

– Не засматривайтесь! – со смешком советует мне сэр Майкл.

– Почему?

– Это пустышка, дорогая моя, всего лишь живая реклама. Заманивают новеньких, падких на яркие образы. А хотите, – он отыскивает взглядом кого-то в толпе, – я покажу вам настоящую Амазонку?

– Правда, что ли? – срывается у меня. – Конечно, хочу! Вы ещё спрашиваете!

Он уже приветственно машет рукой. И затем помогает мне спешиться. А я безмерно рада остановке и возможности хоть немного постоять.

К нам приближается интересная парочка. Энергичная женщина лет тридцати – тридцати пяти с ног до головы упакованная в плотную чёрную кожу, не скрывающую, облегающую, обтягивающую... Есть там что обтянуть и что показать. Рыжие длинные волосы небрежно рассыпаны по плечам. Роста как бы не пониже моего, плотненькая, но до того ладно скроена, что проходящие мужчины, глядя вслед, просто шеи выворачивают. Безо всяких церемоний она хлопает сэра по плечу.

– Привет, Майкл! Выгуливаешь новенькую?

– Леди Лора, – укоризненно говорит сэр Майкл. Мол, что за фамильярности! – Позвольте вас представить.

Церемонный жест в мою сторону.

– Леди Ванесса, подопечная сэра Васюты. Мы решили совместить уроки верховой езды с осмотром города. Леди Ванесса, это леди Лора Кораблик, не только достойная представительница клана Амазонок, но и верный и надёжный товарищ. Сэр Аркадий. – Указывает на спутника амазонки. – Наш непревзойдённый мастер оборотничества. Уверен, ему тоже будет чем поделиться с новичками.

– Васюты? – удивляется Лора.

– Оборотничества? – не понимаю я.

– Какая красавица! – ахает Аркадий.

– Хых? – встревает Нора и активно лезет здороваться. И суётся в первую очередь именно к этому субтильному парнишке, светленькому, я бы сказала – палевому, одной с ней масти. Эк они друг другу рады, того и гляди, тот тоже хвостом замолотит, растерянно думаю я и с запозданием понимаю, что не мной он восхитился, не мной...

"Друид-оборотень», – шёпотом договаривает сэр Майкл.

Лютик потихоньку пятится, спасаясь от Нориного хвоста, Лора смешливо фыркает и, наконец, хохочет: достаётся и ей от собачьих приветствий... Лёд сломлен.

– Не думала, что этот медведь ещё набирает учеников, – говорит, наконец, Лора. Простреливает меня взглядом, прощупывает, я бы сказала, профессионально, цепко. – Что вы с ним отрабатываете? Копьё, дротики?

– Луки, – говорю коротко. Какая я вам, нафиг, ученица? Работаю у него, кухаркой, на большее не потянула. Но не станешь же всё объяснять, как-то неловко...

– О-о! – уважительно тянет она. – Надумаешь сменить специализацию, – милости просим к нам в отряд, Майкл проводит. Хороших лучниц нынче редко встретишь.

– Спасибо за предложение, – отвечаю сдержано. – Но я только начинаю.

– Ничего, освоишься быстро, – усмехается она и треплет Нору по ушам. – Здесь день за год идёт. А Васютины ученики на вес золота ценятся, тебя в любую гильдию с руками и ногами возьмут, ты это учитывай и цену себе знай... Майкл, а ты-то тут при какой статье? Вроде в паре с Василием вы ещё не работали?

– Теперь работаем, – лаконично отвечает мой сэр.

– О-о! Что-нибудь новенькое? Молчу-молчу, всё равно не скажешь: профессиональная этика и всё такое. Аркаша, нам пора, хватит обниматься. Пошли-пошли! – Дама тянет молодого человека за рукав, а мне подмигивает. – Удачи в Финале!

– Вы уверены?– с какой-то странной интонацией спрашивает сэр Майкл.

– А то!

Она снова хлопает его по плечу.

– Серьёзно говорю: не определится со специализацией – приводи к нам! Задатки у барышни есть, да после Васютиной-то школы мы ей ещё и свою навесим – и ни один Босс не устоит. Аркашка, ну!..

Её спутник, не сказавший нам и пары слов, счастлив донельзя. Похоже, он так занят общением с собакиным, что полностью отключился от окружающего мира. Наконец до него доходит, что его шебутная подруга уже тянет его за ухо. Он неохотно оставляет Нору, хотя та категорически против. Оборотник приподнимает указательный палец – совсем как я, когда прошу девочек помолчать – и собакин, вздохнув, усаживается смирно.

– Надумаете сменить специализацию, сударыня, – друид скромно кланяется, – буду рад поделиться всем, чем могу.

Они уходят. Нора преданно глядит вслед. У неё появился ещё один кумир.

– Ну, и какая же у меня специализация? – спрашиваю заметно погрустневшего сэра Майкла. – Может, поделитесь соображениями? Дело всё-таки касается меня непосредственно. Надо же понять, на что мне предлагают сменяться.

Он вновь берёт Лютика за повод. Виновато улыбается.

– Откровенно говоря, я знал, на что иду. Но мне было важно свести вас вместе. Я же обещал показать вам настоящую амазонку, вы забыли?

Минуточку. Да какая же она амазонка? Обычная хорошенькая женщина, каких и в моём мире хватает, вполне современная, раскованная, если не сказать – разбитная. Улыбается мило, собак любит... Внешне ничего особенного ни в ней, ни в Аркаше я не заметила. Может, пообщайся я с ними подольше, и у меня сложилось бы иное мнение?

– Обычные люди, не так ли? – говорит сэр Майкл, словно отвечая на мои мысли. – А теперь представьте, что именно эта маленькая женщина три года тому назад организовала оборону, когда по какой-то причине Игрок натравил на город несколько иномирных армий.

– И? – задерживаю дыхание.

– Она заставила его пойти на переговоры. Я до сих пор не могу в это поверить, но факт остаётся фактом. Ей удалось забросить в каждый портал по несколько смешанных десантов – не только амазонок, но, в основном, рыцарских и варварских, и те учинили в иных мирах такие погромы, что, как мы думаем, нашему, местному Демиургу изрядно влетело от хозяев других миров. Но самое главное, что, сумев привлечь на свою сторону наиболее способных магов, Лора Кораблик каким-то образом сумела заклинить порталы. Свернуть их не смогли, зато удерживали открытыми всё то время, пока десанты бесчин…. Впрочем, – сэр Майкл спохватывается, – обойдёмся без излишних подробностей, это не для ваших ушей. Добавлю только, что Лориным девам-воительницам удалось взять в качестве заложников одного из Мессий – впрочем, полагаю, тот сдался добровольно, дабы остановить кровопролития, и уж тут-то Игроку пришлось пойти на уступки. Ибо ситуация в высших сферах сложилась весьма похожей на дипломатический скандал.

Вот это дамочка, умираю я. Вот это... Да это больше чем просто Амазонка, это ж Богиня! Паллада!

– И он пошёл на переговоры? – с восторгом спрашиваю. – Сам? И как же это происходило?

Паладин неожиданно краснеет.

– Я... не могу при вас повторить те выражения, в каких леди Лора пересказала ход их приватной встречи. Скажу только, что по сегодняшний день чужеродных монстров у нас больше не водится. Демиургу приходится изощряться, чтобы создавать собственных. И для нас это наименьшее зло.

– И Лора не боится, что ей это рано или поздно припомнят?

– Дорогая моя… – Сэр ненавязчиво предлагает мне взгромоздиться на Лютика, напоминая об основной цели нашего путешествия. – Надо отдать должное, наш Демиург – Игрок с большой буквы. Волей или неволей, а он следует установленным собой же правилам. Дабы сохранить лицо, он зачёл эту победу Лоре как Финальную. Ей – и ещё одному человеку.

– Аркадию? – с замиранием сердца спрашиваю я.

– Вы совершенно правы. Впрочем, нетрудно догадаться, вспоминая эту прекрасную пару. До решающего сражения они прошли нелёгкий путь, и прошли его вместе. Сэр Аркад – великолепный полиморф, при этом удивительно мягкий и добрый человек, он не сражается, не убивает, во всяком случае – без крайней необходимости; он искренне любит представителей того вида, в кого оборачивается. В той самой осаде он совершил невозможное: договорился со стаей гарпий, и те несколько недель поддерживали оборону города с воздуха. Случай беспрецедентный, леди, поверьте.

– Надо же. – Я задумываюсь. – А ведь и не подумаешь, что они такие герои. То есть, я, конечно, не хотела никого обидеть, просто они… Вот Васюта, например – сразу видно, что богатырь, я, когда его в первый раз увидела, даже не поверила, что он простой трактирщик. А Лора с Аркадием вроде бы ничем не отличаются от окружающих…

– Как и вы леди. Я заметил, вы во многом схожи.

– Погодите. – Смотрю на него во все глаза. – Эту фразу я сегодня уже слышала. Вы что же, спланировали всё заранее? И даже Нору с собой взяли из-за этого?

– Конечно, – отвечает сэр безмятежно. – Считайте это акцией поддержки. На случай, если начнёте в себе сомневаться. Леди Лора и сэр Аркад начинали практически с того же, что и вы – с нуля, и с тех пор достигли многого. Помните об этом.

У меня к нему ещё куча вопросов: если они прошли Сороковники, то почему остались здесь? И какие такие задатки вдруг во мне разглядела эта амазонка, что даже приглашала в свою школу? И Аркадий что-то там заметил, а ведь Гала ясно дала понять, что… Он протестующе поднимает руку.

– Леди Иоанна, не всё сразу. Нам пора возвращаться.

– Но вы так и не сказали... Погодите, как вы меня назвали?

– Иоанна, – он закатывает глаза, – вы забываете, кто я. Мне открываются имена всех, за кого я молюсь, чтобы молитва к Господу шла конкретно за каждого. Адресно. А называть вас вашим... э-э… ником, простите, не могу: он чересчур походит на языческое имя. Считайте это моей причудой.

А когда это он за меня молился?

А это когда тебе твой хозяин шею свернул, ехидно подсказывает внутренний голос. Или ты думаешь, он тебе на латыни стихи читал? Горация, блин?

И, между прочим, он опять ловко увернулся от вопроса о моей... как её... специализации.

Нет, но каков психолог? Самооценку мою повышает, даже ценой утечки информации. А ведь тут, на самом деле, есть над чем подумать. Получается, базовые параметры у меня с этой парочкой были одинаковые, нулевые. А сейчас вдруг что-то уже нарисовалось… Может, им просто нужно время подрасти?

– Так что же вы решили?

Голос паладина выводит меня из транса. Оказывается, мы уже в квартале русичей.

– Напоминаю, что вы получили сегодня два достаточно серьёзных предложения. Вам предлагают на выбор место в гильдии Амазонок либо в гильдии Друидов. По-видимому, задатки своих навыков они в вас обнаружили, поскольку просто из вежливости подобных предложений не делают.

– А как же полное отсутствие способностей? – решаюсь проверить свои догадки. – Ведь Гала однозначно высказалась…

– На тот момент, возможно, так и было. Однако успешное прохождение первого Квеста достаточно часто стимулирует рост новых возможностей. Костюм амазонки был бы вам к лицу.

Представляю себя туго затянутой в чёрный декольтированный комбинезон, не оставляющий практически ни одного шанса для воображения, и невольно краснею.

– Откровенно говоря, тот, что от вас, мне больше нравится, – произношу вслух.

И по реакции сэра Майкла вдруг вижу, что он-то расценил мои слова совершенно по-своему. Что-то он слишком серьёзен. И вроде бы безо всякого повода торжественно подносит мою руку к губам.

– Благодарю за ваш выбор.

Кажется, я сейчас на что-то подписалась.

…Предлагаете его разубедить? Да у меня язык не повернётся – огорчить прекрасного сэра хоть чем-то.

Мы подъезжаем к Васютиному трактиру в сумерках. Сэр Майкл медлит с отъездом. Он уже и с Яном попрощался, и Василька подозвал, но на честном и открытом его лице – печать каких-то сомнений, будто он никак не решится о чём-то спросить.

– Леди Иоанна, – говорит он наконец. – Прошу извинить, что затрагиваю столь деликатную для вас тему... Что вы думаете о дальнейших взаимоотношениях с сэром Васютой после сегодняшнего происшествия? Я всё же надеюсь, вы сможете если не простить, то хотя бы придерживаться нейтралитета.

Ещё один заступничек, думаю с невольной усмешкой. Сдаётся мне, ребята… мужики… сэры… в общем, видите вы меня как-то иначе, чем я себя. И почему-то вам кажется, что теперь от вашего Муромца мокрого места не останется. Может, по их меркам, я и в своём праве, но только не люблю копить в себе обиды.

– Да не такая уж я кровожадная, – объясняю снисходительно. – Сэр Майкл, мне всё-таки не пятнадцать лет, чтобы дуться всю оставшуюся жизнь. Нам с Васютой ещё вместе работать, общаться, жить под одной крышей, в конце концов. Может, он и переборщил во гневе, но в какой-то мере я сама его спровоцировала. Да и вы тоже хороши, – не удерживаюсь от укола. – Надо было вам хватать меня за коленки...

Ох, вот это я, наверное, зря сказала. Вот у него сразу какие глаза стали... обиженные.

– Я просто не давал вам упасть, – кротко отвечает он. И я готова провалиться сквозь землю.

– Простите, сэр Майкл.

– ... Хотя, возможно, вы и правы, – заключает он. – Я не учёл некоторых обстоятельств. Но всё же я могу надеяться?..

– Надеяться можете. Другое дело, как он сам себя поведёт. Подозреваю, что совесть у вашего друга больше, чем он сам.

Сэр мрачнеет, и я понимаю, что попала в точку.

Нора с облегчением проскальзывает в знакомую дверь. Даже отсюда слышно, как тяжело она рушится у порога и часто дышит, и кое-что начинаю подозревать.

– Сэр Майкл, а почему я не вижу этой вашей синей ауры? Между прочим, мы довольно долго бродили, мне теперь полагается упасть с Норой рядом и ныть про натруженные ноги. Признавайтесь, что вы сделали?

Он улыбается. На щеке снова обозначается трогательная ямочка.

– Попробуйте разобраться сами, Иоанна. Считайте это домашним заданием.

Вот чёрт! Или я вправду на что-то подписалась?

...Переодеваясь, я отслеживаю голубые искорки на изнанках рубашки и куртки. Ничего себе, этот красавчик каким-то образом умудрился навесить ауру на одежду! Надо расспросить, как ему это удаётся.

Васютины завсегдатаи наслышаны об отъезде хозяина, если не с ним же на сборах пребывают, и потому трактир пуст. Тем не менее, я прошу Яна поставить разогревать ужин, потому что наниматель мой приедет с учебных боёв голодный как пёс, верняк. И наверняка пожалует не один.

Угадываю, однако. Двадцати минут не проходит, как во двор заваливается кавалькада: Васюта плюс вчерашние гости. Или я становлюсь чересчур подозрительна, или он не хочет встречаться со мной наедине.

– Добрый вечер, мальчики – говорю с крылечка как можно дружелюбнее. – Не обедали, поди, так заходите поужинать. Найдём чем покормить.

И иду накрывать на стол.

Видели бы вы, как они на меня смотрели: Флор, Аким, Василий, Добрыня, Илья... Во главе с Васютой. Думали, я здесь со сковородкой поджидаю? Может, и думали. Потому что простреливали меня взглядами, как пулемётными очередями, я разве что не вздрагивала, пока их потчевала. И ничего, улыбалась всем мирно, а у самой в голове мысль: чего же он им такого наговорил? Потому что, вижу, смотрят на меня всё более сочувственно. Дожидаюсь, пока у них по кругу начинает разливаться бутылочка, и деликатно их покидаю. Болит голова. В самом деле, болит.

– Иди-ка ты отсюда, – выпроваживает меня Ян с кухни. – Без тебя управлюсь.

Здесь нет ни анальгина, ни но-шпы, а из того, что под рукой, разве что… Хм. Рубаха с навешенной лечебной аурой. А почему бы и нет? Она же настроена на меня в целом, и неважно, в каком месте кольнёт. Поколебавшись, ложусь в обнимку с одной из подаренных рубашек, и не проходит и минуты, как перед глазами пляшут знакомые синие искры... Прижавшись щекой к тонкому полотну, засыпаю.

Сплю я в последнее время вообще бессистемно, и неудивительно, что просыпаюсь среди ночи, в неурочный час. Нора храпит на коврике, у меня же – ни в одном глазу. С бессонницей я на "ты", знаю по опыту, что сразу её не прогнать, поэтому бреду на кухню: выпить чаю, отвлечься. И вздрагиваю, потому что у кухонного окна спиной ко мне стоит Васюта. Блин, хорошо что дверь не скрипит, я тут прусь себе в ночной рубашке, по привычке, как дома.

Что это он здесь делает? Тоже бессонницей мается?

…А ведь я до сих пор помню, как он меня чаем отпаивал, лапки мои в своих ручищах держал... Помню. Ну, не дурак ли он со своими переживаниями!

Тихо ретируюсь, прикрываю за собой дверь и рада без памяти, что петли смазаны и не выдают моего присутствия. Вздыхая, на цыпочках возвращаюсь к кровати и сижу какое-то время бездумно, потом разыскиваю джинсы.

Нарочно топая, не таясь, захожу в кухню. Стучу Муромцу в плечо, как в дверь.

– Васюта, так и будем дальше друг от друга прятаться? Давай хоть поговорим!

Он поворачивается ко мне, едва не сбив с ног, до того громадный, и даже в темноте я вижу, насколько он измучен. У него действительно слишком большая совесть.

– Ты думаешь – говорю, сдерживая дрожь в голосе, – я забыла, как ты со мной тут нянькался? И не только в ту ночь... Ты всё время обо мне заботишься. Просто силу свою иногда не рассчитываешь. Ты ж не привык с бабами возиться, они хрупче...

А сама глажу его по бицепсу, то ли его, то ли себя успокаиваю. И думаю: откуда я знаю, к чему он привык? Я вообще про него ничего не знаю... Он шумно вздыхает, но молчит.

– Ты просто завёлся ни с того, ни с сего. Если тебе не нравится, что я на твоего сэра как-то по-особенному смотрю – не буду я с ним встречаться. И если хочешь – сажай меня на своего Чёрта, как-нибудь удержусь, может, он не такой и страшный... Я ведь лош… коней за всю жизнь издалека только и видела, а уж таких, как твой, у нас и не водится.

Плету, что в голову придёт, лишь бы не молчать. Он осторожно снимает с плеча мою руку, целует ладонь. У меня перехватывает дыхание.

– Васюта-а, – шепчу жалобно, – прекрати, что ж ты делаешь… – А руку отнять – духу не хватает. – И потом, не хочу, чтобы ты с другом из-за меня ссорился. Мне уж уходить от вас скоро, а вы тут останетесь, из-за меня незамиренные...

Я почему-то оказываюсь притиснутой к его груди. И обмираю, и слышу, как гулко бухает его сердце. Руки его, могучие, жилистые, могут быть, оказывается, и мягкими, и бережными… Так ничего и не сказав, он отстраняется от меня и быстро уходит.

И что это было?

Чайник, бедный, успевает выкипеть, исходя паром, пока я сижу, тупо уставившись в тёмное окно. Пить совершенно не хочется.

***

Утро встречает меня знакомыми постуками во дворе и Нориной когтистой лапой. Припомнив, что с вечера ничего не заготовила на завтрак, поспешно вскакиваю. О вчерашнем вспоминаю мимоходом: пока что есть дела, есть работа, подумаем о загадках позже. Прямо сейчас на кухню ввалятся два голодных мужика, а у меня на плите пусто.

К счастью, есть такой типовой и беспроигрышный вариант завтрака, как яичница, а для разнообразия можно её немного облагородить. Режу кольцами лук, помидоры, отправляю на сковороду. Затем туда же – хорошие ломти ветчины и отварной курицы. В омлетную смесь добавляю соль, специи, горсть порезанного кубиками белого хлеба, заливаю всё на сковородку, и – в печь. Омлет получается, что надо, толстый, пышный, в пенках и под конец удачно перемещается на подогретое блюдо. Посыпаю сверху зеленью. Красиво, должны оценить! И встречаю "своих" мужиков:

– Доброе утро, мальчики!

– Доброе, – улыбается Ян.

Он-то мне искренне рад, а Васюта лишь стеснённо кивает. Подсаживаюсь к ним, но толку чуть, в мою сторону он даже не смотрит. Янек украдкой кидает на меня вопросительный взгляд; я украдкой развожу руками: ума не приложу, как дальше быть. Так и секретничаем за Васютиной спиной.

После завтрака он, опять-таки молча, уходит. Переглянувшись в очередной раз, мы с Яном убираем посуду.

Сдаюсь первой. В сердцах швыряю в мойку полотенце.

– Не знаю, что с твоим твердолобым родственничком делать! И как это получается: шею свернули мне, а я же ещё должна за ним бегать, чуть ли не прощения просить!

Раскипятившись, загружаю себя работой по полной программе. Шпарю с Янкиной помощью поросёнка и ставлю запекать с гречневой кашей, творю тесто для долгожданных пирогов, делаю начинку из яблок, из капусты. С остервенением снова рублю капусту, на этот раз для борща. Ян косит с опаской, держась на всякий случай подальше.

Приезд сэра Майкла не застаёт меня врасплох, но я и не думаю переодеваться в свой прекрасный костюмчик для верховой езды. Всего лишь споласкиваю руки, кое-как привожу себя в порядок и… всё. Выхожу на крыльцо в чём есть, демонстративно прислоняюсь спиной к столбику, подпирающему крышу. На душе – кошки скребут.

Глаза сэра заметно суровеют.

– Васюта запретил вам выезжать? – отрывисто спрашивает он.

– Нет! – огрызаюсь. – Это я себе запретила. Я и так между вами, как чёрная кошка, и чувствую, что с каждым днём будет всё хуже. И почему, скажите, я должна за ним бегать по пятам и уговаривать помириться? Между прочим, это я – пострадавшая сторона!

И вдруг чувствую, что вот-вот разревусь. Лютик, не понимая причин задержки, тянется ко мне мордой, вытягивает губы – и я с облегчением лезу в карман за припасённой горбушкой. Можно отвлечься на коняшку и скрыть, что совершенно раскисла.

– Это бунт? – поражённо спрашивает сэр Майкл.

– Можете считать, что так.

Перевожу дыхание, чтобы выровнять голос:

– И что вы со мной будете делать? Накажете?

– Даже не знаю, – сэр задумывается, одновременно к чему-то прислушиваясь. – Право, дорогая леди, мне кажется, тому, что сейчас произойдёт, вы бы предпочли наказание.

Не успеваю понять, а что, собственно, он имеет в виду, как во двор влетает взмыленный Чёрт. С, естественно, хозяином на спине.

– Нет, – говорю в панике. – Нет, только не это!

Кто меня вчера за язык дёргал!

И непроизвольно отступаю к паладину. Видимо, на лице моём написан неподдельный ужас, потому что сэр, выкинув из головы мысли о наказании, загораживает меня собой. Попросту говоря, загоняет себе за спину. И каменеет.

Я робко выглядываю. Чёрт надвигается этакой грозовой тучей.

– Сэр Васюта! – предупреждающе говорит мой защитник, и в голосе его лязгает металл. Лишь бы не подрались, в страхе думаю я.

– Сэр Майкл, – учтиво отзывается Муромец и разворачивает Чёрта к крыльцу боком. – Извольте передать той непутёвой, что у вас за спиной хоронится, что она может безбоязненно выйти. Я не кусаюсь. Он, – кивок в сторону коня, – тоже. Но терпение моё небезгранично.

Надо же! Он умеет так красиво изъясняться!

И тут этот... чёрт кудлатый… как-то по-особому перехватывает поводья, прищёлкивает языком, и его звероподобный першерон опускается на колени. Как в цирке. И ждёт.

– Иоанна, – сэр Майкл поворачивает ко мне голову. Ему не слишком удобно подавать реплики за собственную спину, но даже так он умудряется выглядеть изящно и безупречно. – Вам придётся выйти. Похоже, у него честные намерения.

– Сговорились? – спрашиваю горько. – Конечно, куда мне против вас, троих... Не пойду.

Он подхватывает меня за локоток, но не особо сильно, оставляя возможность вырваться, и не дождавшись моих попыток к освобождению, неназойливо подталкивает вперёд. Заговор. Сбегу я от них, прямо сейчас сбегу, и не достанусь никому...

– Ванечка, лапушка, – говорит Васюта проникновенно. И я застываю, поскольку жду чего угодно, но только не этих слов. – Ну, прости. Сплоховал.

Он вздёргивает меня к себе, словно репку с грядки, и вот уже я намертво прижата к его груди, как к скале. Свободной рукой Муромец трогает поводья, и конь-огонь, не торопясь, поднимается, сперва на передние ноги (у меня ёкает сердце), затем на задние.

Васюта трогает его с места. Оба одинаково фыркают. Вижу, как сэр Майкл скептически поднимает брови. "Позёр", – написано на его лице.

Оказывается не так уж и страшно. То ли я уже приноровилась быть в седле, да ещё и боком, на прогулках с Лютиком, то ли конь сдерживает свой коварный нрав – но идёт он плавно, ровно, словно пароход. А спина у него широкая, как стол. Чёрт не торопясь нарезает круги по двору, я же говорю сердито:

– А с самого начала нельзя было так сделать? Без выкрутасов?

Васюта крепче меня обнимает, наклоняется к уху, щекочет бородой.

– Похвастать хотел. Как мальчишка. Не серчай, лапушка.

– А-а, – говорю. – Теперь, конечно, лапушка...

И таю.

– Васюта, у вас полчаса, – слышу знакомый голос. – И не увлекайтесь! – кричит паладин нам вслед, потому что всадник мой, услыхав, что ограничен по времени, собирается припустить вскачь. Шлёпаю его по мощной руке. Не увлекайся! У меня тесто поставлено, между прочим; пироги вместо меня вы лепить будете?

Скоро я забываю о тесте. Потому что реально осознаю: вот везёт меня, можно сказать, принц, на, можно сказать, почти белом коне... Чего ещё надо? Хоть полчаса, да мои.

– ... Да что ты, с Майклом этого всего не нагляделась? – досадливо спрашивает Васюта. – Не вертись, а то упущу. – И обжимает сильнее.

Какое-то время я сижу тихо, как мышка. Потом осторожно пробую погладить Чёрта. Кожа у него атласная, а грива жёсткая, у Васюты борода мягче. Конь трясёт головой, Васюта говорит строго: – Не балуй! – не пойму, кому из нас... Прохожие оглядываются и почтительно расступаются: он горделиво расправляет плечи, хотя куда уж больше, вот, мол, я каков: и сам хорош, и конь у меня лучший, и баба всем на загляденье. И ещё Хорс, боевой пёс, вышагивает сбоку важно... Чем не молодец!

Снова шлёпаю его по руке. Не хвастай. Он снисходительно хмыкает и быстро целует меня в висок. Вот тут ему действительно приходится меня придержать, потому что я едва не сваливаюсь. Мне хочется шипеть и кусаться. Так всё испортить!

Ладно, Вася, я потерплю. Главное, что стены между нами больше нет. Но привязка такая сердечная не нужна ни мне, ни тебе. Мне скоро уезжать, тебе оставаться.

И ставлю на сердце своём... даже не замок, – броню. На веки вечные.

Глава 6

– Друг мой, это лишнее. – Сэр Майкл останавливает Васюту, который собирается вновь опустить Чёрта на колени. – Вы и без того достаточно долго сдерживали своего красавца. Мы с Иоанной справимся.

«Мы!» Настаёт мой черёд расправить плечи. При Васюте я почему-то ощущаю себя чем-то вроде трофея, хоть и долгожданного, а вот голубоглазый паладин одним словом зачисляет меня в команду и сразу даёт мне ощутить свою значимость. Почему?

Муромец и бровью не ведёт, однако подъезжает со мной, драгоценной, ближе к сэру. Паладин ловко прихватывает меня за талию, будто ежедневно только тем и занимается, что ссаживает с сёдел прелестных дам. Впрочем, может, так оно и есть, я ведь, в сущности, ничего о нём не знаю. Может, у него куча сестёр, знакомых и обожательниц…

– Иоанна, руки мне на плечи, смелее, и спрыгивайте, я поддержу.

Оказывается, таким образом слезать с лошадиной спины вовсе не страшно, хоть и высоко. Нужно всего лишь соизволить сползти вниз, а там тебе и прыгнуть-то не дадут, а заботливо перехватят, снимут, слегка прижав к надёжной груди, и бережно опустят на землю. Мне вдруг страстно хочется очутиться в веке девятнадцатом, каждый день разъезжать на лихом жеребце, в дамском седле, и не в теперешних джинсах, а в настоящей амазонке, чтобы развевались юбки и длинная дымчатая вуаль, чтобы меня подсаживали, снимали, сдували пылинки… Красивое время. Изящные хрупкие дамы. Рыцарственные мужчины.

Впрочем, не об эпохе я тоскую – гнетёт меня недополученное когда-то…

Кажется, я замечталась. Чёрт шумно пыхает мне в ухо, Васюта вздыхает откуда-то с высоты.

– Всё в порядке? – тихо спрашивает сэр Майкл. Опять он считывает с моего лица куда больше, чем я думаю. – Может, вы всё-таки переоденетесь? Сегодня мы увеличиваем дистанцию, поэтому должен предупредить: без поддерживающей ауры вам придётся трудно. Ну, хорошо. Кстати, Васюта, с каких это пор у вас новый пёс?

Новый пёс? Прослеживаю за направлением его взгляда – и не верю своим глазам. Откуда здесь, в этом мире, ещё один лабрадор? Да ещё такой красавец, тёмно-палевый, в рыжину, шерсть почти как у золотистого ретривера – настолько густая, что крупными волнами идёт. Добродушный, как все представители его породы, улыбается, вывалив язык, глаза лукаво закашиваются. А хвост молотит, не переставая, неровен час, кто сзади пройдёт – вот получит по коленкам!

Моя скромница, поколебавшись, идёт встречать гостя. Она, хоть и робка с чужими, но по натуре своей общительна, и потому встреча с себе подобными для неё настоящий праздник, а уж если выпадет случай порезвиться в компании – это апофеоз собачьего счастья. К тому же, новый друг, возникший на горизонте – не какой-то мелкий фоксик или мопс, йорк или ши-тцу, а свой, братец-лабр, такого не помнёшь случайно и не затопчешь!

Но тут Хорс, как хозяин двора, решает вставить веское слово. Грозно рявкнув, топорщит шерсть дыбом и сразу кажется вдвое толще. Глаза наливаются кровью. Я хватаюсь за сердце и не знаю, к кому бежать: его ли сдерживать или пришлого, порвут же! Однако сэр Майкл удерживает меня на месте.

– Подождите-ка, – говорит с неподдельным интересом, – это любопытно… Давайте посмотрим, что будет дальше.

Странно: паладин, оплот справедливости и порядка, спокоен и выдержан, Васюта не шелохнётся там, у себя, на верхотуре, даже Чёрт равнодушен; одна я дёргаюсь. Тем временем чужак целеустремлённо, как таран двигается к боевому псу, а тот уже напружинился для перехвата. Я закрываю глаза, чтобы не видеть предстоящей расправы, но сэр Майкл ободряюще похлопывает меня по плечу.

– Смотрите смело, Иоанна. Бойни не будет.

Да?

Хорс замирает этакой лохматой глыбой, и я даже слышу скрежет, с которым убираются назад в подушечки лап железные когти; пёс делает несколько резких вдохов и… почтительно отступает. Новенький хладнокровно его минует, направляясь прямо к Норе. И та, наконец, срывается с места.

В полном обалдении я смотрю на пляску лабрадоров: они сшибаются грудь в грудь, словно кони, скачут, описывая круги, размахивают на бегу ушами и едва ли не взрывают лапами землю. Они, шутя, покусывают друг друга, отскакивают, притворно рычат и снова улыбаются. Бедлам, да и только. Терпение моё лопается.

– А ну-ка тихо! Нора, фу! Ты-то хоть прекрати!

Бесполезно. Если лабруха распоясалась, унять её – всё равно, что попытаться остановить поезд.

Не сразу, но парочка угомоняется, причём пример подаёт чужак, усевшись сам. Весело зыркает синим глазом и протягивает мне лапу для приветствия. После представления, устроенного недавно Чёртом, меня не удивило бы, заговори пёс человеческим голосом, тем более что эти очи, пронзительно синие, я видела не далее как вчера, при знакомстве с молчаливым спутником Амазонки.

– Э-э… Доброе утро, Аркадий, – я почтительно пожимаю лапу. Он уморительно заламывает брови: мол, как вы догадались? – Между прочим, голубые глаза бывают только у чёрных лабрадоров, а у вас они вообще синие, не в масть. Нарочно не меняете?

– Это влияет на зрение, – поясняет сэр Майкл. – Иначе окружающий мир виден в чёрно-белой гамме, в то время как желательно сохранять полноту человеческого восприятия. Приветствую, сэр Аркадий. Не желаете составить нам компанию?

Пёс – даже не знаю, можно ли так его теперь называть – желает, и, по-видимому, не один. Выразительно поглядывает на мою подопечную, на меня.

– Да без проблем, – отвечаю на немой вопрос. – Что же ей дома сидеть в четырёх стенах, пусть идёт с нами!

Спохватившись, оглядываюсь на Васюту: а моя прогулка с сэром вписывается в его планы? У меня из головы вон, что я собиралась вовсе не общаться с паладином, дабы лишний раз не раздражать нанимателя. Но Муромец, похоже, задет не этим, а потерей всеобщего внимания. Свистом он подзывает Хорса, раздражённо хлопает рукавицей по Чёртову боку – рядом мол! Нахмурен… Господи, ну как дитя малое. Сейчас уедет разобиженный и снова нырнёт в депрессию, а мне – за ним по пятам бегать, мириться!

– Минутку, – торопливо бросаю честной компании и спешу к Чёрту, уже его не опасаясь. Маню Васюту пальцем: нагнись, мол. Он неохотно наклоняется ко мне; встав на цыпочки, я обхватываю его за шею и быстро целую в щёку.

– И не вздумай больше прятаться, – говорю строго. – Из-под земли достану. Будешь тогда вообще на порожке ночевать.

У него в глазах пляшут прежние бесенята. Губы чуть дрогнули, будто сказать что намеревался, но вместо этого он лишь треплет меня по голове… как щеночка, честное слово… и улыбается. Хорошая у него улыбка, открытая, и, мне кажется, этот дружеский поцелуй в щёчку он воспринимает правильно – как знак окончательного примирения.

Он отбывает, умиротворённый.

– Так-то лучше, – говорю вслед.

Сэр Майкл подводит ко мне Лютика. А я… В отличие от паладина, должно быть, совершенно не умею читать на лицах, потому что теперешний его взгляд расшифровке не поддаётся.

– Что не так? – спрашиваю жалобно. – Вы же сами хотели, чтобы мы с Васютой помирились?

Сэр только вздыхает.

– Поговорим в дороге, Иоанна… Аркадий, присоединяйтесь!

Мы успеваем миновать оба Кольца, а он всё молчит, время от времени поглядывая на меня. Становится всё неуютнее.

– Сэр Майкл? – робко окликаю. Он, наконец, отзывается.

– Да, Иоанна, простите. Безусловно, я рад воцарившемуся миру, к тому же, вы так недвусмысленно подтвердили ваше прощение… Иоанна, меня беспокоите вы. Я ведь не только накладываю ауры, я вижу чужие. У вас без того было достаточно рукотворных блоков на сердечной чакре, но буквально с четверть часа назад вы поставили ещё один. Зачем? Это опасно: мешает току энергетики и приводит ко многим заболеваниям, достаточно тяжёлым.

Я в недоумении. Чего-чего, но такой постановки вопроса я не ожидала. Ладно, обвинил бы меня в легкомысленности, во флирте, но – какие-то блоки? Не мои ли воображаемые замочки на сердце он видит, часом? Вздор какой. Я их ставлю для самоуспокоения – и тут же забываю.

– Это не более чем психологическая заморочка, – оправдываюсь, впрочем, не так уж уверенно. Кто знает, может, в этом мире привычные действа проявляются по-другому? – Помогает… отвлечься и перевести мысли в другое русло. Причём здесь какие-то блоки?

Он вопросительно поднимает бровь.

– В таком случае, Иоанна, соблаговолите объяснить, из какого русла вы переводили свои мысли совсем недавно? Между вами и моим другом нет даже намёка на флирт, не говоря уже о большем, так чего же вы испугались? Вы словно заранее дистанцируетесь, замыкая сердце от малейшего проявления чувств, а ведь ему больно.

От участия в его голосе мне немедленно хочется разреветься. Я отворачиваюсь.

– Я жду, – говорит он суше. – Это не праздное любопытство, леди.

Выискался психотерапевт на мою голову!

– Я не хочу дальнейшего развития наших с Васютой отношений, – говорю наконец. – Мне это не нужно. Через несколько дней меня здесь не будет… – Судорожно сглатываю и нахожу в себе силы завершить: – Я ведь уже не вернусь, при любом исходе Финала. Расставание – это больно, вы, должно быть, сами знаете. И если я позволю себе увлечься, то слишком много боли причиню и себе, и Васюте. Я же вижу, какой он: если прикипит, то намертво.

– Вы не хотите делать больно ему? – уточняет сэр Майкл.

– Ну конечно, – я закипаю.

– А себе?

– Причём здесь я? Я – сильная. Справлюсь.

– Не сомневаюсь. А предыдущие блокировки – тоже оборванные отношения? Связаны с мужчинами, которых вы пожалели?

– Сдались вам эти мужчины! – возмущаюсь шёпотом. Повышать голос не хочется, улица довольно людная. – Не нужны они мне!

И, чтобы избежать дальнейших вопросов, признаюсь, скрепя сердце:

– Ну да. Я же не обсевок какой-нибудь в поле, были у меня… увлечения. Вот только пустые все. Не хотелось отчима дочкам приводить, иной раз лучше без отца, чем с чужим человеком, а такого, чтобы нам всем ко двору пришёлся, не встретила. Вот не встретила и всё тут.

– Допустим. Хотя при безболезненном расставании блоков, подобных вашим, не ставят. А отца ваших детей вы тоже жалели? За что, хотел бы я знать?

– Нет, – У меня вдруг пересыхает горло. И отвечать не хочется, но почему-то не могу я увиливать. – Не жалела. Просто забыла. Я была слишком зла на него. Я сказала себе, что ни он, никто другой больше не заставят меня плакать. Это был даже не блок, это… Я просто отсекла ту часть жизни.

В глазах паладина не праздное любопытство, а искреннее сострадание. И только потому до сих пор не свернула разговор на болезненную тему. А может, мне просто нужно выговориться, потому что слишком уж долго сдерживала я в себе эту боль, под семью навешанными на сердечную мышцу замками.

Рыжий лабрадор хмуро притормаживает. Демонстративно обойдя Василька, переходит на мою сторону, тем самым показывая неодобрение.

– Простите, Аркадий. Иоанна, прошу извинить, что бережу ваши раны, но это необходимо. Считайте это профессиональным долгом. Я пытаюсь донести до вас мысль, что ваш многократно усиленный энергетический блок опасен. Да, поначалу он себя оправдывает, заглушает горечь от потерь, но надолго ли? Вынужден задать ещё один вопрос: если прямо сейчас я попрошу вспомнить человека, заставившего вас впервые применить этот ваш так называемый психологический трюк, сможете ли вы сделать это без обиды и сожаления?

Я упрямо сжимаю губы. Сэр Майкл качает головой.

– Не лгите хотя бы себе, Иоанна. Вам по-прежнему больно.

Если бы он знал, как! И охота ему меня так растравливать?..

– Больно, – печально повторяет он. – Не смотря ни на что. Может статься, что в ближайшем будущем вам понадобятся все внутренние резервы, но они, увы, пока что блокированы. Вы будете расти, это неизбежно в нашем мире, развиваться, как маг или воин определённой специализации, но в вашем развитии пойдёт перекос – опять-таки, из-за сбитого энергопотока. Последствия могут быть фатальными. Иоанна, дорогая, снимите блоки, найдите в себе силы простить своих обидчиков, и вам самой станет легче.

Мне нечего ему ответить. Я упорно рассматриваю стелящуюся под копыта Лютика мостовую с редкими травинками меж булыжников. Нора, притихнув, трусит рядом и исподлобья на меня поглядывает: ничего не случилось? Чует, что у хозяйки кошки на душе скребут.

А та самая сердечная мышца, предмет обсуждения, вдруг начинает активно ныть и взывать к состраданию. Обеспокоенно глянув, сэр наклоняется с высоты Василька и кладёт руку мне под левую лопатку. От его ладони исходит успокаивающий жар.

– Простите, дорогая. Не нужно было затевать этот разговор. Простите.

Может, вы и правы, дорогой сэр, и надо бы последовать вашему совету, но... Сказали бы вы ещё заодно, как их снимать, эти блоки? К тому же, дело сделано, замки заперты, ключи выброшены, и возвращаться к ним – опять себя мучить.

Помолчав немного, он продолжает:

– Знаете, Иоанна, мне ведь по долгу службы приходилось бывать и на полях сражений, и в госпиталях, и я повидал немало страданий, несравнимых с сердечной болью. Душевную муку можно облегчить молитвой или работой, но от собственного тела не убежишь. Мы, паладины, хорошие целители, но далеко не всесильны; горше всего чувствовать собственное бессилие, когда на твоих глазах навсегда уходит близкий человек, уходит тяжело, в муках. По сравнению с этим…

Вы правы, дорогой сэр.

Мой отец уходил таким образом бесконечных четыре месяца. Тяжело и в муках.

Трижды в день я ставила ему уколы, между ними он кое-как перебивался таблетками. Ему приходилось ежедневно и еженощно терпеть боли в спине, лишь иногда проваливаясь в кратковременный сон: это когда я уже стала смешивать промедол с димедролом в куда больших дозах, чем советовал врач, лишь бы папа хоть немного поспал. «Словно лежишь на раскалённой жаровне и – самое страшное – отползти не можешь, тебя всё жжёт и жжёт», – сказал он однажды. Это был единственный раз, когда он пожаловался.

Боль, которая всегда в тебе. И ни просвета, ни надежды, только приближающийся провал могилы. Мои замочки-заморочки по сравнению с этим – ничто.

– Я… подумаю над тем, что вы сказали, – отзываюсь, наконец.

Мой дорогой сэр кивает. Понял, что меня проняло всерьёз, или просто решил, что хватит на сегодня поучений – останется для меня загадкой.

Случайно или нет, но мы шествуем знакомым мне маршрутом и сейчас проезжаем как раз мимо Галиного дома. Нора суётся было на дорожку, вымощенную жёлтым кирпичом, но рыжий покровитель строгим рыком её одёргивает. Смущённый собакин возвращается в строй, а я с невольным уважением кошусь на друида. Вот чего мне не хватает в воспитании – так это дисциплины, все из меня верёвки вьют, даже Нора. Хорошо, что профессиональные собачники не видят, сколько шалостей прощается этой прохиндейке, а не то всыпали бы по первое число нам обеим. Наконец-то нашёлся и для лабрушки авторитет!

Паладин отвлекает моё внимание.

– Вы давно виделись с Галой? Помнится, на днях вы собирались её навестить.

– Позавчера. И больше не пришлось. Она просила её не беспокоить в ближайшие дни.

– Так и сказала? – Сэр Майкл задумывается. – Тем не менее, надо бы навестить её на обратном пути. Я слышал, у неё появилась пациентка?

А не о нём ли говорила ведунья, намекнув, что для моей «крестницы» нужен специалист более высокого уровня? И если поначалу я из чувства женской солидарности собиралась упросить сэра повременить с визитом, то сейчас энергично киваю. Конечно дорогой сэр. Депрессия депрессией, но и сама Гала будет рада вас видеть. Да кто может быть вам не рад, покажите мне этого человека?

Вдруг начинает ощутимо ныть поясница: как-никак, я в седле уже достаточно долго. Пожалуй, погорячилась я, отказавшись от костюма с лечебным эффектом… Терпеливо вздохнув, паладин касается моего плеча, и сразу же меня плотно обнимает голубоватая дымка. Похоже, в этот раз я вижу не отдельные всполохи, а целиком ауру; означает ли это, что, как обещал сэр, мои способности уже потихоньку растут?

– Как вы догадались? – спрашиваю растерянно. Он лишь улыбается.

– Я оставлю ауру до вечера. У вас впереди занятия с Васютой, а он, скорее всего, начнёт увеличивать нагрузку, так что поддержка вам пригодится.

Благодарно дотрагиваюсь до его ладони, затянутой в перчатку, в ответ он бережно пожимает мои пальчики.

Позволив собакам вдосталь нагоняться на лугу, мы заворачиваем обратно. Возле дорожки, вымощенной жёлтым кирпичом, сэр Майкл вновь останавливает Василька.

– Дорогая леди, прошу меня извинить, но по некоторым причинам я бы хотел встретиться с нашей общей знакомой один на один. К тому же, может возникнуть необходимость задержаться, а я не хотел бы сбивать вас с вашего распорядка. Вы не будете в претензии, если на обратном пути в качестве сопровождающего выступит Аркадий? Будьте уверены, он сможет вас защитить и в нынешнем своём обличье, и в традиционном.

Ох, дорогой сэр… Не так давно, пытаясь подстроиться под велеречивого дядю Жору, я чуть язык не сломала. Придётся привыкать изъясняться столь же изысканно и куртуазно, дабы не позориться перед вами. Только не очень-то у меня пока получается.

– Сэр Майкл, с такими провожатыми я доберусь до дома без происшествий, будьте уверены. Да что со мной случится белым днём? Не беспокойтесь.

Лабрадоры чинно занимают места по бокам Лютика: принимают пост. У моей изнеженной и разбалованной красотки верхняя губа время от времени приподнимается, демонстрируя великолепный прикус, стойка не хуже, чем у боевого пса, глаза умнющие, без малейших признаков лукавства – одним словом, достаточно внушительный вид. Аркадию за неполный час удалось достичь эффекта, над которым я безрезультатно билась два года.

Наш дорогой сэр откланивается, унося в глазах некую долю вины, но я не в претензии за то, что «меня не взяли в гости». Своих забот хватает. В сопровождении почётного эскорта благополучно достигаю Васютиного дома.

Муромец, покусывая травинку, сидит на крылечке, и у меня отчего-то ёкает в груди: неужто поджидал всё это время? Он ссаживает меня с седла и подозрительно долго не отпускает. С замиранием сердца жду, что будет дальше, но тут раздаётся собачий визг.

Сэр Аркад всё ещё в облике лабрадора зализывает Норе бёдрышко. Дама обиженно поскуливает, но не сбегает.

– Ничего себе, – только и могу вымолвить. – Э-э… Аркадий, это как понимать? Ах, вы же сейчас не можете ответить? Уж будьте добры, когда заговорите – объяснитесь, с чего это вы так разыгрались?

Васюта поглаживает меня по плечу, словно собираясь о чём-то напомнить.

– Ой, – спохватываюсь, – у меня же тесто, между прочим, на подходе! Сбежит ведь!

И сама сбегаю на кухню: в мою тихую заводь, маленькое царство, где никто не посмеет лишний раз потревожить, где можно укрыться и подумать. Хорошенько подумать над всем происходящим. Вымешиваю как следует тесто, не торопясь, сил не жалеючи, в общем, тяну время, чтобы подольше во двор не выглядывать. Но не вечно же его месить! Присыпаю мукой, накрываю бадью чистым полотенцем и оставляю выхаживаться во второй раз.

– Ну? – заглядывает в окно Васюта. В голосе явная досада. – Управилась? Пошли на стрельбище.

Н-да. Лирически-романтическая часть закончена. Началась работа.

Лук сегодня кажется мне легче. Без напряга я всаживаю первую же стрелу в центр мишени – должно быть, случайно, и уже не Ян подаёт мне стрелы, а я сама на ощупь вытаскиваю из колчана очередную. Накладываю на тетиву, прицеливаюсь…

И в замешательстве опускаю оружие.

– Что не так? – зависает надо мной Васюта.

А я растеряно промаргиваюсь и на всякий случай тру глаза. Смотрю опять. Несмотря на мои минус три диоптрии я замечательно вижу, даже различая пятнышки на оперении попавшей в мишень стрелы. Васюте хватает нескольких секунд, чтобы понять, в чём дело.

– А как ты думала – с паладином вожжаться? – ворчит он, и я опасливо поглядываю: не камушек ли это в огород сэра Майкла? Но нет, вроде бы мой учитель настроен добродушно. – И чтоб он тебе зрение не подправил просто так, по доброте душевной? Это у него запросто… Присмотрелась? Продолжай. Не выцеливай, легче.

Не выцеливать – значит, не смотреть на цель слишком долго и пристально: руки устают, взор туманится. Удерживая первую стрелу взглядом, вновь накладываю следующую на тетиву и аккуратно вклиниваю одна в одну.

– Ещё, – говорит Васюта. – Стойку не забывай.

Стойка мне сегодня даётся сама собой. Третья стрела расщепляет предыдущую. Я снова опускаю лук, на этот раз – в недоумении. Да не может быть! Я ли это? Невозможно стать снайпером за каких-то два занятия!

Со стороны полуоткрытых ворот раздаются одобрительные возгласы и хлопки. Это Лора аплодирует. Она въезжает во двор на невысокой белой лошадке и смотрится весьма колоритно – в настоящем ковбойском костюмчике с бахромой, с лассо, притороченным к седлу… Между прочим, не боком ездит, но по мужски, а вот сэр отчего-то упорно сажает меня именно в дамское седло. Надо будет спросить, почему… Аркадий рядом с подругой, уже в родном обличье, когда-то успел перекинуться. Смущённо улыбается, но показывает мне в знак одобрения большой палец.

– Молодца, – говорит Лора, – на глазах растёшь. Не надумала ещё ко мне?

Васюта неодобрительно крякает.

– Ты нарукавник-то сними, Ваня, – размеренно говорит мне, а сам в упор смотрит на амазонку. Странная просьба во время занятий, однако, он здесь старший, ему видней. Не успеваю стащить кожаный нарукавник, как Васюта защелкивает вместо него широкий бронзовый браслет. Тот смыкается удобно, как специально подогнан, и что самое странное, хоть и скользит по руке свободно, когда Муромец двигает его для пробы вверх-вниз, но словно прилипает к тому месту, где его зафиксируют.

– Вот так, – с удовлетворением говорит мой наниматель. Словно и для себя, и для кого-то ставит железную точку. – Носи и не сомневайся, всегда будет там, где нужно. Надо будет – и чужую стрелу сам отобьёт.

Лора с досадой пристукивает кулаком по столбику ворот.

– Опередил таки, медведь!

Васюта хмыкает.

– А то я не понял, зачем ты тут! Переманить хотела?

– И что это значит? – Это уже я грозно встреваю, пытаясь одновременно расцепить половинки браслета. Не поддаётся.

– Окольцевали тебя, голуба, – поясняет Лора с лёгким сожалением. – Ясно показали другим кланам, и мне заодно, чтоб на тебя не зарились. Вася, ты же зарекался учеников брать!

– Браслет – это именной знак от Наставника, – дополняет Аркадий. – У кого-то браслет, у кого-то – кольцо… Госпожа Ванесса, я хотел бы объяснить то небольшое недоразумение…

Я спохватываюсь.

– Вот-вот объясните! Я, понимаете ли, доверяю ему самое дорогое, что от прошлой жизни осталось, а он кусается!

Лора хватается за сердце.

– Он тебя укусил? – И недолго думая, замахивается отвесить друиду плюху. Тот привычно уворачивается.

– Ло, прекрати! Да не её, а Нору! Всего лишь прививка!

В который раз за день я теряюсь. Что за прививка?

– Мало ли, клещей нахватает, – поясняет Аркадий, – у них сейчас самый сезон. Не могу же я отпустить собаку в дорогу не привитой! У меня в крови иммунных тел – полно, они и со слюной хорошо передаются, вот мы лапу-то и зализали как следует. Иммунитет к местным кровососам обеспечен.

– Лапу они зализали, – повторяю в смятении. – А если меня саму клещ укусит? Или я просто заболею в дороге, что тогда?

– Так к тому времени Майкл с вами наверняка поделится. С его-то лечебной аурой бояться нечего.

– Поделится? – Я откровенно туплю.

– Васюта, пень, ты что, ничего не сказал?

Лора ловко соскальзывает на землю и, уперев руки в боки, окидывает Муромца негодующим взором.

– Используешь её тут, как домработницу, и даже не удосужился просветить до конца! Ну, мужики, вечно они всё на самотёк пускают! Дорогуша, – Лора берёт меня за локоть, игнорируя насупленного хозяина. – С этими мужчинами каши не сваришь, дай-ка я тебе объясню сама.

Отмахивается от оборотника, пытающегося вставить словечко.

– Мы Наставники. И не просто мастера в своём деле, а можем и поделиться умениями с кем захотим. Если очень захотим, конечно. Не веришь? Ты вон за два-три занятия одолела столько, что другой и за месяц не сподобится. Обидно признать, но этот дурень постарался на славу. И не переживай, – Лора хлопает меня по плечу, – думаешь, ты теперь ему всем обязана? А вот и нет. На пустом месте Дар не приживётся, только если для него фундамент есть. Вот Вася его в тебе и разглядел, остальное уж при наших способностях дело нехитрое.

– И сколько же вас, Мастеров?

– В ближайшем окружении… – Она хитро улыбается. Тычет пальцем в себя, Аркадия, Васюту. – Присчитай сюда и сэра тихушника, и Галу, и ещё одного типа, ты его пока не знаешь, но, может статься, он тебе и не понадобится. Наставников должно быть не больше двух, иначе навыки не приживутся, законфликтуют. А что Аркашка здесь крутится, не обращай внимания: это он не к тебе, а к собачке твоей сам набился.

– А что это Хорс от него так попятился? Пуганый, что ли?

– Так я ж и его и обучал, – скромно поясняет друид, – он не пуганый, просто старшим меня признал.

– А со мной, значит, решили поделиться, – задумчиво говорю. – А с чего…

– Наговорились? – внезапно вмешивается Васюта. Что-то он опять не в духе. Лора примирительно вскидывает ладони.

– Всё-всё! Уходим!

– К обеду пожалуйте, – бурчит он, уже мягче. – Ждём.

И снова лирическая часть заканчивается. Он гоняет меня безо всяких сантиментов, разбирает ошибки, иногда правит стойку, увеличивает дальность стрельбы, посылает вытаскивать стрелы – сам уже до этого не снисходит. На моём счету уже не мене полусотни выстрелов, и в который раз я поминаю добрым словом сэра Майкла. Не будь его целительной ауры – ох, меня бы сейчас ломало.

И ещё одну ауру замечаю внезапно. Такая же сияющая дымка, только не голубоватая, а огненного оттенка, обустроилась на Васютином подарке.

От тепла моего тела браслет нагрелся, я его практически не ощущаю. Интереса ради я иногда слегка его сдвигаю на руке, то к локтю, то к запястью, но при стрельбе он вновь оказывается именно там, куда бьёт тетива.

– Не балуй, – строго говорит Васюта при очередной моей попытке, и хозяйским жестом поправляет браслет. – Не для того он. – И не торопится снять свою лапищу. На миг зависаю в его тёмных глазах… и вдруг чувствую, что неудержимо краснею. Мы поспешно отстраняемся друг от друга, словно школьники, застуканные на горячем.

Он смущённо отводит взгляд.

– Ладно. Хватит на сегодня. Иди… хозяюшка.

***

Во время обеда Лора бесцеремонно втискивается между мной и Васютой: надо же девочкам посекретничать, а где ещё? И когда? Но между разговорами умудряется лопать в три горла; ни за что не подумала бы, что у женщины может быть такой волчий аппетит, но, к стыду своему, и сама с трудом сдерживаюсь, чтобы не выскочить за рамки приличий. Жрать хочется – спасу нет, даже стыдно.

Лора вдруг отрывается от разговора с Муромцами о каких-то неизвестных мне мастерах по металлу, и ощутимо лягает меня под столом.

– Ты вот что, мать, бросай все эти церемонии. Хватай, сколько влезет, лишнего не наешь, даже скинется. Мышцы у тебя нарастают, им белок нужен. Да что жмёшься-то, я же вижу… – И щедрой рукой наваливает мне на тарелку очередную горку каши с мясом. – По себе помню. Ты на мужиков посмотри, думаешь, они от пеших прогулок так оголодали, наворачивают? Со стрельбищ, как и я, вернулись, да с поля, сами рубились и молодёжь натаскивали. Тут как полопаешь, так и потопаешь, лишних калорий не бывает, так что – ешь, кому говорят! Авось потом всё в норму войдёт. И к медведю-то своему присмотрись, грех упускать…

Переход на другую тему до того неожиданный, что я чуть не давлюсь.

– Что вы все меня сватаете? – откашлявшись, шепчу ей сердито. – Что ты, что Гала… Сговорились, что ли?

Лора делает большие глаза.

– Гала? С чего бы это? Ну, у неё свои заморочки, она из всей нашей команды к Васе-то больше всего неравнодушна, разве что ещё к Ма… Впрочем, тебе это не интересно. Я к чему речь веду: ты ведь женщина одинокая, изменять никому из того, кто дома остался, не изменишь, ежели что… Да брось ты, в самом деле, я же не сводня какая, просто коли наметится у вас – не теряй времени, мой тебе совет, такого случая-то может уже не представиться.

Взгляд её на миг затуманивается.

– Знаешь, а я вот иногда думаю, что, ежели б я его в своё время захомутала? Да не смотри так, не слышат они ничего, когда дела свои обсуждают. Не бойсь, не сошлись бы мы с твоим, даже не встреть я Аркашку. Два медведя… – она неожиданно фыркает, – в одной берлоге не уживутся. Хотя, – заговорщически подмигивает и наклоняется к моему уху. – До сих пор гадаю, что же я потеряла? Поделись, если что узнаешь.

Уши мои загораются. Она дружески обнимает меня за плечи: да всё нормально, подруга, просто хочется посплетничать о своём, о женском… Не могу я на неё сердиться. В смущении отворачиваюсь, краем глаза отслеживаю Нору. Железной волей Аркадия прикорм со стола жёстко пресечён, а нам с Васютой нашлёпано по рукам и сделано строгое предупреждение. Лабрушка ничуть не обиделась и до сих пор сидит смирнёхонька, не сводя влюблённых глаз с оборотника. По сравнению с прочими богатырями он, кстати, кажется худеньким подростком, но сила в нём таится недюжинная, я ж чувствую, и за столом он от прочих едоков не отстаёт. Видать, перекидывание в чужую личину отнимает энергии не меньше, чем учебный бой.

И он когда-то смог договориться с гарпиями? Ладно, Нору он за полдня приручил, но ведь это – лабрадор, у них агрессия отсутствует генетически. Но гарпии?

Аркадий перехватывает мой взгляд и застенчиво улыбается. Лора тычет меня локтем в бок.

– А здорово он для тебя Чёрта усмирил! И всего-то пару слов на ухо пошептал, а тот как шёлковый… Не заглядывайся на моего красавчика, честно предупреждаю.

– Ты с ума сошла! Я ж ему в мамки гожусь!

– У него я – вместо мамки! – гордо заявляет она. – Ты не смотри, что он такой дохлый, ему лет может поболее, чем нам с тобой, просто внешне в этом возрасте застрял. А в постели-то… о-го-го! Зверь! Представляешь, – она снова шепчет мне в ухо, – может даже перекинуться…

Моя очередь лягнуть её под столом. Ещё немного – и я провалюсь на месте от неловкости. Мне так и кажется, что все, абсолютно все – и Васюта, и его гости, и Аркаша с Янеком, и даже Хорс во дворе – слышат нашу фривольную беседу. Амазонка смотрит насмешливо, треплет меня по руке.

– Шучу-шучу, подруга. И мыслей не было тебя в краску вгонять. А насчёт нашего первого разговора – подумай, я тебе советую. По крайней мере, будет что вспомнить.

Вздохнув, я наливаю ей морсу. Нет, она всё-таки неисправима.

– Угомонись! Есть тут и без тебя советчики.

Она недоумённо морщит лоб.

– А-а, – понимающе тянет, – это ж наверняка наш тихушник, сэр златокудрый? Молодец, правильно воспитывает. А он-то тебя ещё не окольцевал?

Я пребываю в недоумении, пока до меня не доходит, что «окольцевать» – это, как и в случае с Васютой, официально признать ученицей.

– Нет пока ещё. А должен?

– Всенепременно. Не просто так он вокруг тебя крутится. Ты, мать, какая-то недогадливая, честное слово. Это ж он, как джентльмен, ждёт, когда Васюта раскачается и первым тебя ученицей признает, чтобы поперёд друга не влезть, не обидеть… Слышь, хватит шептаться, давай-ка я тебе с посудой помогу, а там хоть поговорим нормально.

Мы выпроваживаем Яна с кухни: теперь это наша территория. Он вроде и не возражает.

– Соскучилась, – признаётся Лора, вытирая тарелки. – Знаешь, иногда охота заняться чем-нибудь таким простым… Видела бы меня сейчас моя прислуга – обомлела бы. У меня ж в доме все по струнке ходят, потому как мне нельзя руки портить грубой работой.

Я тем временем вываливаю из деревянной дежи на стол, обсыпанный мукой, окончательно подошедшее тесто, и Лора просит:

– Оставь и мне что-нито слепить.

Конечно, я тут же вручаю ей вторую скалку, фартук, несмотря на который, она тут же пачкается в муке по самые брови, донельзя довольная. Видела бы… нет, не прислуга, а видели бы боевые подруги, с каким упоением амазонка-Мастер ваяет из теста фигурки, в которых узнаются коняшка, птица и даже собакин. И, в общем, неплохо получается, хоть я-то надеялась, что мне помогут именно мелочёвку лепить, мне с ней нелегко бывает. Но раз человек старается, душу отводит… Замечаю только:

– Сделай тесто покруче, а то ведь расползутся, как начнут подниматься, и не узнаешь потом, кто где был!

– Без сопливых обойдёмся, – отвечает важно. – Будьте уверены: лепили мы пироги, лепили! Куда ставить-то?

Выделяю ей отдельный противень и плошку запаренного изюма с черносливом, и вот уже зверушки награждаются глазами, носами, конопушками. Красота, да и только.

Распахивается наружная дверь, и в кухню влетает встрёпанный Янек.

– Ты чего? – удивляюсь я. Он, смущённый, бочком пытается прошмыгнуть мимо нас в зал, а сам аж красными пятнами покрывается. Причина его странного поведения в полный рост высится на пороге, воинственно уперев руки в боки. Чтоб мне пропасть!

Кустодиев, Васнецов и Суриков заработали бы по инфаркту, увидев эту диву красоты неописуемой, стати королевской, с косищей ниже пояса, глазищами в пол-лица… Даже Лора восторженно присвистывает. Нехилая девушка и не боязливая. Потому что, сразу видно, пришла разборки устраивать. Стоит, замерев, не хуже меня на тренировке, и только ветер снаружи чуть колышет подол лазоревого сарафана. И переводит озадаченный взор с меня на Лору, с Лоры на меня, видимо, гадая, кто из нас ей нужен.

Как хозяйка, начинаю первой я.

– Ну и что тебе здесь, голуба, надо? – спрашиваю миролюбиво. – Мальчика нашего зачем пугаешь? Ян, – это парню, – иди-ка, с мужичками посиди, тебе в бабские склоки лучше не влезать, а то зацепят ненароком.

А сама внимательно Ольгу эту рассматриваю. Поскольку вдруг понимаю, от кого наш мальчик мог так шарахнуться. Так вот ты какая… домогательница.

И своими уже не близорукими глазами совершенно не в тему рассматриваю расшитые рукава на её рубахе.

Она, определившись, набирает в грудь воздуху. Сейчас начнётся…

– Ты проходи, Оля, не стой на пороге-то, – говорю ласково. – Гостям всегда рады. Пироги будешь с нами лепить?

Тут главное – из колеи противницу выбить, не дать ей по задуманному сыграть

Она раскрывает рот для ответа.

– С капустой пироги, – перебиваю я её, – с грибочками, с яблоками и изюмом. Ты какие больше уважаешь?

– С рисами, – неуверенно отвечает она. Глазами – хлоп-хлоп… Совсем растерялась. Ой, а годочков-то ей, хорошо если двадцать будет, а глазищи синие – совершенно наивные, дитячьи, как у давешнего Петрухи. Вот на нашего мальца и запала, сама-то разумом ребёнок. Мои девахи так говорили, когда были маленькие: «с рисами пироги!»... С кем тут ругаться-то?

И энто дитё Васюта из дому попёр? Может, чего недопонял?

– А-а, – киваю, – это мы можем. И рис есть, и яйца, и лук зелёный. Проходи, сейчас начинку сделаем. Теста у меня, видишь ли, много получилось, нужно куда-то девать.

Её первоначальный запал проходит. Пока она, не спеша, цепким взглядом окидывает поле деятельности, я тоже не теряю времени даром, пытаясь её просчитать. Пышненькое телосложение говорит о явной любви к пирожкам, булочкам и всякой прочей сдобе, а ловкие ручки с музыкальными пальчиками так и рождены для тонкой работы вроде фигурной защипки теста. И смотрит-то она с пониманием, оценивающе, и уже комок теста отщипывает и скатывает в шарик, проверяя, как подошло. А, стрельнув взглядом на противень, почти заполненный Лориными творениями, даже головой качает – видать, ей такое в новинку. Хорошая будет помощница. Выделяю и ей фартук и скалку, выставляю кастрюльки с начинками, в общем – не даю и слова сказать.

– Маленькие да фигурные пирожки мы для себя заделаем, – поясняю, – а для мужичков, что к вечеру придут, цельные поставим, на больших противнях. Уважаешь?

– Уважаю, – говорит. А голос-то приятный, низкий. Ещё немного – и заворкует. – У меня мама, пока жива была, любила такие делать, говорила, возни меньше. А вот мне нравится махонькие лепить.

Лора помалкивает, ухмыляясь – должно быть, ей интересно, чем всё закончится. Девушка-то до того хозяйственная, что, захлопотавшись, уже не помнит, зачем пришла. А я и не напоминаю. К тому времени, как отправляется в тёплое место на расстойку первый пирог с капустой, поспевает рис. Откидываем его, студим, добавляем рубленых яиц, лучку зелёного и колечками, специй и немного растопленного сливочного масла. Смотрю, в азарт дева вошла.

Вот и хорошо.

Забалтываю несколько яиц с сахаром, обмазываем ими Лорины фигурки и ставим в печь. Маленькие, быстро дойдут.

Пальчики у Ольги удивительно ловкие, и пирожки она ваяет ювелирно. Будь тут же рядом мои девочки – ей-ей, вдвоём не угнались бы. Подумав, ставлю чайник.

В дверь со стороны обеденного зала озабоченно суётся Васюта: долго же он соображает, добрый молодец! В другой момент я бы и не прочь с ним побеседовать на воспитательные темы, но не при Ольге же! Неровен час, со своей прямотой всё испортит. Грожу ему издалека пальцем, чтобы не вздумал заходить, а потом делаю успокаивающий жест: мол, справлюсь. Он отступает; к счастью, увлечённая делом, незваная гостья его не видит.

Да нормальная она девочка, я же чувствую. Не оговорил ли её кто? Бывает ведь: откажет девушка кому-то в чистой любви, а тот с досады запустит сплетню не отмоешься. Надо бы разобраться.

Отправляем на выпечку Ольгин противень, и я завариваю чай. Заделываем второй пирог, с яблоками, изюмом и корицей, открытый. Лора накручивает жгутики, мы с Ольгой укладываем фигурную решётку, тоже отправляем расстаиваться. И скоро уже мирно пьём чай, втроём. Вот теперь можно и поговорить.

– Лор, посмотри только, кого к нам занесло, – говорю задушевно. – Ведь красавица, да? – Амазонка энергично кивает, рот у неё забит изюмом. – И хозяйственная, и умница-разумница, – продолжаю, якобы не замечая, как расцветает юная дева, заливаясь румянцем. – И нравом кроткая, чисто голубица. Вот кому невеста будет!

Маков цвет на щеках красавицы сменяется бледностью, и глаза тускнеют. Ох ты ж… Ободряюще глажу её по руке, расшитому нарукавью…

И на меня снисходит. Не спрашивайте как. Просто приходит знание.

А ведь был жених-то. Был. Наречённый по обоюдному родительскому сговору, и любый, и собой хорош, хоть и отрок юный. В пятнадцать годков пошёл в учебный поход с дружиной – и не вернулся, угодив в невиданную огненную ловушку. Других спас, а от самого горстки пепла не осталось. Пять долгих лет Оленька тосковала. Другим парням отказывала, от свах пряталась. А недавно увидела подросшего Яна – и аж сердце захолонуло: вылитый Всеславушка! Так и ходила за парнем по пятам, будто затмение какое-то нашло.

Накрываю её ладонь своею.

– Будет и у тебя счастье, Оленька. Подожди ещё немного, оно уж близко. Вот-вот копытами во дворе застучит…

Смотрю в её широко распахнутые глаза – и смятение берёт. Что угодно сейчас скажи – поверит чистая душа, поверит, через всю оставшуюся жизнь пронесёт! Ох, Ваня – мой внутренний голос, кажется, даже хрипнет от волнения – аккуратней со словами-то, умоляю!

Краем глаза вижу, как Лора отставляет чашку и отодвигается вместе со стулом в сторону, будто не хочет мешать. Но это уже – на задворках сознания. Сейчас я почему-то сосредотачиваюсь на вышивке, что круговой свастикой, обрамлённой орнаментом, пламенеет на нарукавье. Ладинец…

Оберег призывающий на женщин и девушек милость богини Лады. Замужним помогает в супружестве, учит, как мир в семье хранить, очаг беречь, детишек растить. Незамужним – себя блюсти, красотой да умом цвести.

Только шить да носить его нужно правильно.

– Вот и Ладинец у тебя знатный. Сама нашивала-то? Угу, сама. А зачем на обоих рукавах-то? Чтобы уж точно подействовал? Ну, что ж тогда удивляться, что никак не встретишь нового мил-друга… Погоди-ка минуту.

В моей новоприобретённой рукодельной шкатулке ножнички идеально подходят для распарывания негодных стежков. Есть даже щипчики, чтобы вытаскивать обрезки нитей.

– Поправим мы тебе судьбу, Олюшка, если хочешь, конечно. Хочешь?

Она истово кивает, сдерживая слёзы. И не сопротивляется, когда я берусь за ножнички и, крестик за крестиком, распарываю её прекрасную работу.

– Не живи прошлым, девочка. Развяжись с ним, как я сейчас лишние узелки на тебе развязываю. Прогони лишние мысли, как я сейчас лишние ниточки вынимаю. Кого встретишь – того и прими, каков есть, а прошлую любовь в нём узнать не пытайся. Просто прими…

– Слушай меня внимательно Оленька, – говорю, а сама ножницами – щёлк, щёлк… Да пинцетом ниточки подхватываю и на столе собираю. – Оберег никто сам себе не шьёт. Одно исключение – оберег Макоши. Его Обережница сама себе нашивает, чтобы от богини благословение получить, а уж потом для других старается, только для других. Не знала? Некому было тебе сказать, мамы-то нет… Сама себе оберег нашьёшь – немилость богинь накличешь. И что же нам теперь с тобой делать?

– Что? – выдыхает она. – Ванесса-свет, так нет у нас Обережниц! Бают, уж с той поры, как Василиса к верхним людям ушла, так и нет! Сказывают, был такой старец – Симеон, последний в этом мире оставался из Обережников, да только где он и как найти его? Вот я и… сама!

– Тихо, не реви. Всё поправимо.

Выдёргиваю последний инородный хвостик из переплетения льняных нитей. И вновь открываю шкатулку.

Да простит меня её хозяйка, но разве не сделала бы она для девушки того же самого? Есть у неё Ладинец, есть. Только не на холстине нашитый, а узкой ленте-канве. Что ж, это тоже неплохо. Выкроить два одинаковых квадрата…

Подержав полоску плотной ткани в руках, мысленно обращаюсь к Макоши:

«Прости, что вот так, без подготовки, с бухты-барахты. Давай поможем, а? Если уж в этом мире помнят и о тебе, и о Ладе, значит вы тут есть. Я для вас чужачка, понимаю; но Оля-то – ваша!»

И, прикрыв веки, задерживаю дыхание. Словно и впрямь рассчитываю на ответ.

Не спрашивайте меня, как и почему происходит последующее. Только вдруг время для меня останавливается.

Спустя вечность открываю глаза.

И вижу собственные руки, заделывающие последний стежок на подушечке с Ладинцем. В прихотливо изогнутой бискорнюшке похрустывают сухие розовые и лавандовые цветочки – как-то я умудрилась их туда засыпать… Ох. Аж самой не по себе. Но надо доделать начатое, а потом уж ломать голову над не пойми чем.

Из длинных льняных нитей свиваю шнурок.

– Пригнись-ка…

Затаив дыхание, Оленька послушно наклоняет голову.

Надеваю полученный оберег ей на шею – махонький, вроде ладанки

– Вот теперь всё по правилам. Сейчас придёшь домой, сама тесто затвори да напеки… нет, не пирогов, а… «Жаворонков» умеешь скручивать? Вот и хорошо. Сделай их с длинными шейками, как лебёдушек, в честь Лады. И скоро будет тебе счастье. Непременно.

Конечно, будет. Парни тут все как на подбор, да чтоб мимо такой красоты писаной прошли? Главное – придать этой красоте нужное направление в мыслях. Чтобы вперёд смотрела, а не над прошлым плакала.

Ольга растерянно проводит ладонью по пустому месту на зарукавье. А там даже дырочек не осталось от вышивки. Вот это я работаю… Дева, на глазах хорошея, встаёт и… кланяется мне в пояс.

– Благодарствую, Обережница, – говорит тихо. – Век буду помнить.

И замедленно, как во сне, идёт мимо нас к двери.

Нет, не идёт – лебёдушкой плывёт. Не девчонка разгневанная, что часа два тому назад к нам влетела, а Царь-девица.

А я вдруг прихватываю полотенце и вытираю со лба градом бегущий пот. Спина у меня мокрая. В изнеможении откидываюсь на спинку стула.

– Пробило? – участливо спрашивает Лора. – Знаешь обережную науку?

– Занималась когда-то вышивкой.

Пошарив по столу, натыкаюсь на кружку. Горячий, очень крепкий, очень сладкий чай даже не остыл, значит, времени на мои импровизированные ритуалы ушло всего-ничего. Что-то устала я, чуть не до дрожи в руках.

– Было дело, так вдруг запала на обереги, года три шила. Благо, в интернете всего можно найти. И значения, и правила, и схемы – полно. Хочешь, верь, хочешь, не верь, а если оберег шьёшь для кого-то конкретно – он так выматывает, сутки потом еле ноги таскаешь. Потому-то я с ними нечасто связываюсь. Но, ты знаешь, работают!

Лора бросает взгляд в окно и вдруг подскакивает:

– Гляди, гляди!

Прилипнуть к стеклу мешает стол, и мы бежим к двери. А во двор к нам уже заехали двое всадников, явно не из здешних завсегдатаев, в доспехах, в алых плащах, кони резвые под ними пляшут… Притиснули бедняжку Ольгу к забору и пройти не дают. Мы с Лорой в праведном гневе одновременно шагаем в дверной проём и застреваем, мешая друг другу.

В это время один воин цыкает на другого, спешивается. Прижав руку к груди, говорит что-то Ольге, видать, извиняется. Она пунцовеет, но глаз с обидчика не сводит, молодец. Тот берёт её за лапку, деликатно отводит в сторону и начинает задушевный разговор.

Второй чешет где-то в районе шлема – облом, мол, и подъезжает к парадному крылечку.

– Может, сразу и в дом заедешь? – не стерпев, окликаю я строго. – Прямо с конём, чего уж там!

– О, хозяюшка! – он оборачивается к нам, поправляется: – Звиняйте, обе хозяюшки! А как мне Васюту найти?

– Гонец, что ли? – подозрительно спрашивает Лора. – С каких это пор вас по двое посылают? Заплутать боитесь?

– Воевода Ипатий в два места послал, так мы на обратном пути встретились. Решили хозяина здешнего предупредить, что вечерком Ипатий зайдёт.

– Ступай, мы передадим, – отвечает Лора.

– Так я…

– Ступай-ступай, – она непреклонна. – Сказано – передадим. Да предупреди своих головорезов, чтобы не выражались тут и сильно не пили, могут быть дамы… Дамы, а не девки, понял?

Тот аж вздрагивает от грозного оклика.

– Всё понял, хозяюшка.

– Свободен. И дружка своего забирай, нечего ему там девушке зубы заговаривать, чай, на службе.

– Ты что? – шиплю я. – Пусть поговорят!

– А ничего, – твёрдо отвечает она, – нечего дисциплину разлагать. Пусть чин чином свиданку назначает, а не любезничает в рабочее время. Так пойду Васюте передам, что нужно.

На входе в зал она оборачивается – и очень уж пристально на меня смотрит.

– Обережница, значит?

Зачищаю следы девичьих посиделок. Какая я вам, к шутам, Обережница? Нет в «Кобре" такого персонажа. И не было ни в одной игре. И долго ещё ворчу, потому что чувствую, что обижена: чаёвничали-то вместе, а посуду мыть мне одной. А думать о том, другом, что произошло, почему-то боязно.

Глава 7

Ох, пироги-пирожочки, всем вы хороши, да только пока вас из печи достанешь – упаришься так, что есть не захочешь. Благо, на подходе целая орава голодных и благодарных едоков, всё подчистят. Спину снова привычно ломит, да и надоело, по честности сказать, лепить, смазывать, ставить в печь, проверять, вынимать… Но вот, наконец, и до последнего пирога очередь дошла: достаю его, капустным духом соблазняющего, сбрызгиваю водичкой и прикрываю чистым полотенцем. Хватит на сегодня. Осталось немного теста, да оно слегка перестояло. С утра мы его кипяточком заварим, лишнюю кислинку уберём – и на блины!

Ставлю на плиту корчик, согреть молока.

И надо ж тому случиться: самое время молоко караулить, глаз не спускать, а тут, как на грех, появляются двое, и, по всему видать, внимания сейчас начнут требовать. Хоть и краем глаза, но вижу, что вид у Лоры рассерженный, у Васюты – подозрительно смущённый.

– Случилось что? – спрашиваю обречённо. Васюта мнётся. – Не тяни, а то молоко упущу.

– Ванечка, тут такое дело... Гость у меня будет нынче. С дружиной.

– Знаю, и что, не накормим, что ли? У нас вон пирогов немеряно, гусей зажарим…

Он опускает глаза.

– Надо бы встретить... Ты сперва от сковородок отойди подалее, лапушка.

Та-ак. И что у него за пазухой, из-за чего я, по его мнению, должна за сковороду схватиться?

– Хороший гость, уважаемый: воевода Ипатий. Традиции любит, так надо бы соблюсти, встретить, по старинному обычаю чарочку поднести.

Не люблю, когда взрослые мужики мямлят.

– Васюта, уж не хочешь ли ты, чтоб я ему сама эту чарочку поднесла? На серебряном подносе?

По глазам вижу – хочет.

Что, такой серьёзный гость?

Рука моя тянется за сковородкой, но в этот момент молоко в корчике шипит. Поспешно его снимаю.

– Даже не надейся, – говорю строго. – Ты хоть своей головушкой подумал? В чём я пойду? В этих затрапезных штанах? Не стану я позориться, да ещё перед этим, как его... Евпатием!

– Ипатием, лапушка!

– Тем более. Не проси.

Он горестно вздыхает.

– Хороший человек воевода, – негромко говорит Лора, – много для нас сделал. Да и нужный.

Кошусь подозрительно: когда это они с Васютой успели сговориться? С виду вроде только что поцапались. А она продолжает:

– Если дело только в прикиде – найдётся у меня лишнее платье; мы с тобой, считай, одинаковы, мне чуть длинно, а подшить не успела.

– Даже не надейся, – упираюсь я. – Ишь чего удумали!

– У тебя размер ноги какой?

– Тридцать шестой, – отвечаю машинально, и спохватываюсь. – Это ещё зачем?

– Хорошее платье, – мечтательно говорит она, – в пол, с серебряным шитьём, в облипочку всё. А сапожки у меня к нему какие – ты бы только видела!

– Да ну тебя, – сержусь. – Не люблю в подоле путаться: всю жизнь в штанах хожу, так удобнее. В пол, говоришь?

– Да так, ерунда. Могу с Аркадием прислать, посмотришь. С вышивкой, с жемчугом, тебе понравится. Ты такие только в музее видывала, а тут – прикинь, не только полюбоваться, в нём ходить можно!

– Ну, – говорю нерешительно, – если только одним глазком глянуть…

– Знамо дело – только одним глазком. Не понравится – вернёшь. Так до вечера!

Васюта не уходит, скорбно вздыхая за спиной, и я не выдерживаю. Раз уж это для него так важно...

– Ладно уж, – смягчаюсь. – Встречу. Но только если платье подойдёт!

Он сияет, а я, наконец, переливаю молоко в кружку, добавляю мёд, а пока остывает – иду отлежаться. Что-то меня сегодня загоняли, и с поездкой верхами, и со стрельбой, и с разборками, и с пирогами. Визит этот ещё… Доживу я вообще до десятого дня, чтобы в путь спокойно отправиться? Давно у меня не было такой напряжёнки.

Минут через сорок появляется Аркадий с двумя большими свёртками и просит разрешения навестить... сами понимаете, кого. Конечно, Аркаша, идите к своей новой любимице, ей с вами в последнее время куда интереснее, чем со мной. Может, чему новому научится. Я разворачиваю свёртки с твёрдым намерением «только одним глазком» – и не могу сдержаться, чтобы не ахнуть.

– Королева в восхищении! – только и бормочу, разложив платье на кровати.

Оно действительно хорошо. Плотного изумрудно-травянистого бархата, расшитое серебром, нарукавья унизаны мелким жемчугом… не речным, неправильной формы да ребристым – нет, морским, жемчужина к жемчужине, идеально ровным. Да и шитьё настоящее, не люрекс какой-нибудь, не металлик – серебряная канитель, тончайшая, в нить, проволока. То-то мне свёрток тяжеловатым показался. Такими цветами всё платье заткать – оно само стоять будет, без манекена. В комплекте к нему во втором свёртке – белоснежная рубашка с пышными рукавами, что будут красиво выглядывать в прорези бархатных рукавов, ещё – лёгкие черевички, и, наконец, расшитая серебром и жемчугом налобная повязка, чтобы не простоволоситься. Хорошо, что не кокошник, сконфуженно думаю. Ну, Лора, ну, молодец, как всё подобрала! А ведь, в самом-то деле, к любому платью-костюму достойное обрамление требуется: и обувь соответствующая, и бижутерия какая-ни…

Открыв небольшой футляр, нахожу серьги с крупными изумрудами.

В растерянности присаживаюсь на край кровати. Это что – тоже «только поглядеть»? Изумительной красоты и чистоты каменья так и горят в солнечном луче, словно по заказу упавшем из окошка мне на колени. Не надеть их под этакий наряд – просто преступленье.

Ну, Лора…

Ладно, говорю в нерешительно, а затем более уверенно, беру всё это напрокат. В кои-то веки прибывает к нам… к Васюте большой человек, и мне своего работодателя позорить затрапезным видом никак не можно. Придётся потерпеть, даже если от этих серёг уши начнут отваливаться.

... Вечер. Переодеваюсь. Васюта деликатно стучится в дверь.

– Готова, лапушка?

– Какая я тебе лапушка? – сержусь. – Доверься вам только, иродам... Знала бы – не пошла у вас на поводу!

– А что не так?

– А то. У этого платья пуговицы до самой... вдоль всей спины, короче; у меня рук уже не хватает, иди, сам застёгивай.

Он деревянными пальцами кое-как справляется. Пуговок много, они махонькие, с горошину, и Васюте с его-то ручищами, непривычными к мелкой работе, приходится попыхтеть. Сам виноват, мстительно думаю. Твоё мероприятие? терпи, старайся. Он застёгивает последнюю и делает робкую попытку обнять.

– Это ещё что? – сурово говорю я.

– Ничего, лапушка, я вот тут подправлю...

И он действительно расправляет воротник, слегка касаясь при этом моей шеи.

Затем нехотя уходит. Я прислушиваюсь к весёлому гомону и бряцанью железа, доносящемуся из зала, и пытаюсь сообразить: а как же мне потом раздеваться? Васюту пригласить – платье расстегнуть? Так, судя по всему, он будет не прочь и продолжить... Вспоминаю недавнее касание пальцев, и тут же память услужливо накладывает на виденье хруст собственных позвонков. Э-э-э, нельзя так, Ванька, говорю себе сурово. Не поминай старое. Эту страницу мы закрыли. Лучше на себя полюбуйся, вон хоть в оконном отражении, коль зеркала нет: пусть издалека, но в полный рост получается. Ведь хороша... может, и полновата немного, да по местным меркам это вроде и не недостаток, а наоборот. И талия у тебя на месте, и вообще девушка ты рельефная, не хуже Лоры, есть что продемонстрировать. А длинное, да ещё по фигуре платье любую женщину преображает. Вот так.

Крутнулась я перед вечерним окном, взяла поднос с полной серебряной чарочкой, расправила по-Васютински плечи, и пошла…

Зал встречает меня одобрительным гулом, свежестью распахнутых окон с вечерней зорькой и любопытствующими мужскими взорами. Что-то их много, дружинников, и все на одно лицо кажутся; где же среди них любитель традиций?

Васюта шагает сбоку из-за стойки, приобнимает ласково; знает, негодник, что при народе одёргивать не буду.

– Вот, Ипатий, хозяюшка моя, Ванесса-свет...

Почему-то я ожидала встретить кого-то, покрупней Васюты. Воевода всё-таки, звание обязывает. Но от ближайшего стола ко мне неспешно поднимается немолодой воин роста чуть выше среднего, седоусый, седогривый... правда, грива как у льва, величественная и малость растрёпанная, сам жилистый, крепкий. Взгляд весёлый, с прищуром. Вот про таких-то, пожалуй, и говорят: седина в бороду – бес в ребро. С Васютой его роднят, пожалуй, такие же затаённая мощь и основательность.

Под алым плащом поблёскивает пластинчатая кольчуга.

Интересно, они хоть в бане доспехи снимают? Смахнув с лица улыбку, с церемонным поклоном протягиваю дорогому гостю чарочку. Выпеваю ласково:

– Здрав буди, воевода!

Он с удовольствием окидывает меня взором. Сканирует, почти как паладин, только по-своему, по-воеводиному. И, по всему видать, результатом остаётся доволен.

– Благодарствую, хозяюшка!

Церемонно отставив мизинец, цепляет тяжёленькую чарку двумя пальцами и, приветственно подняв, осушает.

Пока он, не торопясь, пьёт, я ищу место, куда сунуть поднос, и вдруг напарываюсь на торжествующий взгляд Васюты. И внезапно понимаю, что этот чёрт кудлатый, этот ирод... меня подставил. Он мной просто хвастается, как пацан. А сейчас увидел по моим глазам, что я его раскусила. И понял, что так просто ему это не сойдёт.

Наши обжигающие переглядки с Васютой занимают какие-то доли секунды. Воевода тем временем не спеша отставляет чарочку, приглаживает усы.

– Ну, красавица, – шагает ко мне. – Уважишь ли служилого человека?

И вроде как объятья дружеские распахивает. Вот тут-то до меня доходит, чем венчается встреча дорогого гостя: поцелуем хозяйки в уста сахарные. Я-то об этом только сейчас вспомнила, а вот Муромец – знал ли, когда подъезжал с просьбой гостя уважить? Если нет – сейчас узнает.

Не глядя, опускаю поднос на стойку. Будь что будет. Обвиваю белыми рученьками воеводину шею, у того вопросительно приподнимаются брови – видно, не ожидал такой прыти – а сам тут же меня за талию зацепил, к себе тянет.

– Уважу, гостюшка, – говорю с придыханием. – Как не уважить?

И целу-ую... Как следует, без отмазок. Не мы традиции устанавливаем, не нам их нарушать, а Васюте – урок.

Ипатий не растерялся, нет. Обнимая, чуть об кольчугу не расплющил, да и целовался тоже всерьёз. А как же! У нас, воевод, всё строго...

Через минуту в зале засвистели. Гость неохотно оторвался от губ моих сахарных, перевёл дух, горделиво оглянулся. Руки, наконец, разжал. Мы с ним церемонно поклонились друг другу – и разошлись.

Всё. Формальности в порядке.

Васюта аккуратно отгоняет поднос от меня подальше. Видать, заметил, куда я глазами разъярёнными стрельнула в первую очередь, решил не связываться.

– Да-а, – говорит со значением. – Ты меня... в щёку, а его – вон как. Будешь должна.

– На кухню даже не заходи, – цежу сквозь зубы, улыбаясь на публику. – Прибью.

"Не прибьёшь, лапушка", – щурится он.

"Чёрт кудлатый!" – мысленно огрызаюсь я.

И, не выдержав, сбегаю, шипя и негодуя, как молоко.

Вслед за мной на кухню ужом проскакивает Лора, чуть не визжа от восторга. Теребит меня, крутит, оглядывая со всех сторон.

– Ванюшка, как хорошо-то тебе! Я сразу поняла, твоё это платье! Дай-ка, рассмотрю поближе! Да ты что такая хмурая? Пошли, с нами посидишь!

– Спасибо, – сухо отвечаю, – только что мне там делать? У вас свои посиделки, у меня свои. Моё место на кухне. Я тут, между прочим, работаю, а не хвостом кручу, а вы меня кем тут выставляете, хотела бы я знать?

Она аж в лице меняется.

– Вань, ты что, обиделась? На своего медведя, что ли? Или на меня? Да перестань, что ты сразу всё с ног на голову переворачиваешь! Ну, посмотри на себя: ведь красавица, глаз не отвести, а хозяйственная какая, а способная! Что ты себя вечно в угол загоняешь? Ипатий – мужик правильный, уважение твоё заценил, и, случись что – отблагодарит. Да не смотри ты так, ей-богу! Я в том смысле, что добро помнит. Он же с дружиной своей на границе дозорами разъезжает, может статься – повстречаешься в степи, когда в квест поедешь, так помощь лишней не будет.

– На какой границе? – хмурюсь.

– Локации нашей. Области, если хочешь. Минуешь границу – въедешь на территорию очередного квеста. Там и монстры сильнее, и задания круче, в общем, лишние знакомства не помешают. А я договорюсь, чтобы тебя ребята чуток за сам рубеж проводили, насколько можно, чтоб хоть первое время тебе не одной пробиваться-то, – Лора переводит дух. – Ну? Мир-дружба? – и, как ребёнок, протягивает мне мизинец.

Не выдержав, фыркаю. Лора расплывается в улыбке.

– А на медведя своего не сердись, – смущённо говорит. – Он, видишь ли, слишком уж долго одиноким куковал, поди, забыл, как с женщинами обращаться, а тут – ты ему, как ясно солнышко…

– Вот с этим хватит, – обрываю. – Не время. И ни к чему.

Она смотрит на меня огорчённо.

– Смотри сама, не маленькая.

Спохватывается:

– Подожди, да я тут тебе ещё кое-что привезла!

Она опрометью кидается во двор и волочёт с крыльца две большие холщовые сумки. Без излишних церемоний тащит в мою светлицу. Оглядывается.

– Всё, как прежде. Ты знаешь, мне ж здесь пару дней пришлось в своё время прокуковать, когда только-только в этот мир попала. Вася меня случайно от одной пьяной швали отбил, магической, бузили тут некоторые. Тут и отсиживалась, пока он кое с кем разбирался, а уж потом с рук на руки амазонкам сдал. А потом уж никто ко мне не лез, здесь закон железный: чужого ученика не тронь! –Болтает, а сама вытряхивает на кровать содержимое обеих сумок. – Я из-за тебя Васе шею-то намылила как след. – Быстро сортирует вещички, укладывая в стопки. – Пятый день, мать вашу, женщине ходить в одном и том же! О чём он думает! Тебе даже постирушку нельзя устроить, потому что переодеться не во что. Что ж я, не понимаю, что ли?

– Да подожди! – перебиваю, сообразив, что подруга из воспоминаний перескочила на текущие проблемы. – А тогда-то чем дело кончилось?

– Чем-чем… Я же сказала – к амазонкам меня Васюта отвёл. Перед этим ещё сам меня поднатаскал. Как сейчас помню, я себе тетивой синячище набила офигительный, даже через нарукавник. Потом уже поняла, что, если б не его, Васина, протекция – шиш меня бабы приняли бы. Учителей здесь мало, а желающих к ним на выучку попасть пруд пруди, и не потому, что престижно, а потому, что даёт огромный шанс выжить. Поняла? Ну и всё, завяжем с этой темой. Не люблю детство вспоминать. Вот смотри…

Она переводит дух.

– Здесь четыре рубашки разных на смену, пара штанов кожаных, их для верховой езды используй, дольше продержатся; на выход тебе костюмчик льняной, брючный, шила под себя, но в местном стиле... Куртка полегче, на каждый день, а эта – походная, просмотришь потом, в ней карманов много, и ещё пояс с креплениями – для фляжки, для ножа. Сапожки в запас, вот эта пара изнутри с ножнами для засапожника, имей в виду. Носков четыре пары, две тёплых, самое то в дорогу. Ну и бельишко, потому как сама помню, как мне его на первых порах не хватало...

Она тараторит без умолку, то ли всё ещё чувствуя себя виноватой, то ли надоело в строгих рамках держаться, хочет наговориться, а я... в лёгкой растерянности и в эйфории одновременно. Как она догадалась, что мне уже отчаянно нужна хоть какая смена, и не только белья? Денег-то у меня до сих пор ни гроша, а подъехать к Васюте с таким деликатным вопросом было неловко.

– Дурень твой даже в уме не держит, что женщины тоже потеют и им во что-то переодеться надо, – негодует Лора. – Что молчишь? Не нравится?

Я присаживаюсь на край постели и с восторгом оглядываю замшевую куртку с бахромой вдоль рукавов. Настоящая ковбойская! Ничего, что немного экзотично выглядит, здесь на это никто не обратит внимание, но зато какая удобная!

– Постой, – спохватываюсь, – ты что, это всё для меня накупила? Это ж не по правилам! Я же помню, что должна сама на всё заработать!

– Не глупи, – грозит Лора. – У меня куча всякого добра ненадёванного, пропадать ему, что ли? Не сегодня и не специально для тебя куплено, всё лежало и пылилось. Что не так – по себе подгонишь, ты с ниткой и иголкой дружишь, в отличие от меня. Ну, что?

– Ты – друг! – торжественно возвещаю. – Да мне штаны эти и рубахи – прости, конечно, но куда важнее этого платья, хоть оно и замечательное. А зачем так много?

– Так твой же медведь... Ладно, – поправляется она, – наш медведь, он сам не додумается до таких мелочишек. Им, мужикам, только бы воинскую справу подобрать – от и до, вот на это у них ума хватит, это они могут. А чтобы носки тёплые да платок носовой, да пару трусов лишних в дорожный мешок сунуть – это для них высшая математика. Вот нам, девочкам, и приходится друг о дружке заботиться. Давай обнимемся, что ли, – говорит растроганно, – тебе не подскажешь – не догадаешься...

От души обнявшись, мы какое-то время сидим молча. Затем она бодро хлопает меня по плечу.

– Молодец! Всё понимаешь! Пойми и то, что придётся сейчас к народу выйти. Это ж местный этикет, раз встретила – надо и поприсутствовать. Сделай вид, что приглядываешь, всё ли у гостей дорогих в порядке, довольны ли. Никто тебя не заставляет с ними любезничать, пройдёшься, поулыбаешься – и сиди себе в уголке. Я ж не просто так сюда припёрлась, а как группа поддержки.

– Лора, – я порядком расчувствовалась. – Ну, скажи, на кой я тебе сдалась? Ты меня так обхаживаешь, что мне неловко становится, я же тебе и ответить ничем не могу!

Она смотрит грустно.

– Просто помню, каково это – одной в дерьмо окунаться. Тебе ещё свезло, Гала сразу к русичам привела, а меня забросило аккурат на границу восточного и европейского квартала, да в такую дыру, к местным боссам, что хлебнула там полной ложкой. Всего хватило. А когда Аркадий у меня завёлся, пришлось и его отбивать, он даже драться тогда не умел. Это уж потом я на Васюту наткнулась, без него – не знаю… Нет, пробилась бы, конечно, но с большей кровью. Поэтому ещё до того, как в Мастера попасть, стала вместе с другими отлавливать новичков, хоть как-то помогать удержаться на плаву. Ты просто не знаешь, каковы здесь бывают люди. Злые, как сам этот Мир.

Щелчком сшибает пылинку с моего рукава.

– Всё, подруга. Пошли службу нести. И улыбайся, улыбайся застенчиво, как ты можешь, они от этого просто тащатся.

Мы чинно обходим зал, я послушно улыбаюсь. Пироги расходятся на "ура", гости довольны, поглядывают благосклонно, иные и руку к сердцу прижимают, а что ещё нужно хозяйке! На отношения больше, чем уважительные, не отваживаются, потому как – вот он, в углу, громадный Васюта, и вот он, за свободным столом скромненький оборотень, которому только намекни на нескромный интерес к его пассии – и неизвестно, чем это закончится: то ли конь понесёт, то ли собственный пёс укусит. К сэру Аркадию мы и подсаживаемся.

У стеночки неподалёку кем-то заботливо пристроена гитара. Лора делает страшные глаза.

– Если уж новенькие начнут бузить, тогда и споёшь, чтобы отвлечь. Поняла? А так – не балуй их. По рюмочке опрокинем?

– Сами – как хотите, ребята, а я не люблю.

– Расскажи о себе, – неожиданно просит она. – Я ведь здесь уже десятый год, волей-неволей скучать начинаю. С малолетками говорить не о чем, а нашего возраста здесь мало кто появляется, да не с каждым сойдёшься. Ты сама откуда?

Васюта ставит перед нами стопочки, Лоре наливает доверху, мне плещет на донышко, больше для виду и для поддержания компании. Аркадию не предлагает. Видать, у оборотников свои отношения со спиртным.

– Заботливый ты наш, – насмешливо-нежно говорит Лора. Провожает Муромца взглядом. – Ну, давай, подруга, начинай...

За неполный час она грамотно вытаскивает из меня всю подноготную, мне даже невольно приходит на ум сравнение с Галой. Но в отличие от ведуньи, Лора о себе ничего не скрывает. Да, здесь уже десятый год. Родом из небольшого российского городка, тоже, кстати, из казаков, только я из донских, а она из кубанских... Попала сюда с Аркадием практически одновременно, и, чтобы не пропасть, решили они друг за дружку держаться, пока выкарабкиваться из своих Сороковников будут. Так и прошли до Финала – вместе. А когда открылся перед каждым портал – личный, в его собственный мир – поняли простую вещь: что ежели сейчас разойдутся по домам – больше не встретятся.

– ...А он посмотрел на меня своими синими брызгами, – при этих словах Аркадий рдеет, как юная девушка, – и говорит: Ло... Впервые ты меня так назвал, помнишь? Ло, говорит, этот Игрок, конечно, сволочь порядочная, но без него мы не встретились бы. Как хочешь, но я тебя не отпущу.

– И что? – замираю я. Хотя вот она, концовка рассказа, передо мной сидит. Но до чего ж мы любим про любовь послушать!

– Что... И пошли мы обмывать Финалы в ближайший кабак, да на всю ночь и загуляли, чтобы порталы уж наверняка без нас закрылись. На всю ночь…

Губы её сами собой складываются в мечтательную улыбку, как будто вспоминает она о чём-то необыкновенно приятном. Глаза уже давно туманятся.

– Не жалеешь, что не вернулась?

– Может, и жалею, – отвечает она совершенно трезвым голосом. – Но три тысячи раз изжалелась бы, откажись тогда от Аркаши. Оно того стоило. Жаль только, с детьми не получилось. Не хочу. Чтобы их потом Игроку на потеху отдавать?

Она опрокидывает в себя уже пятую стопочку... или шестую? Глаза подозрительно блестят. Аркадий обеспокоенно трогает подругу за локоть, та дёргается… Ох, сейчас, чего доброго, нарвётся друид на скандал, потому как настроение у амазонки резко идёт на минус. Я тянусь за гитарой и начинаю настраивать, преувеличенно серьёзно шикнув: потише! И думаю: может, раскрутить её спеть на два голоса? Отвлечь, увести словами. Есть одна вещица, как раз для миротворчества. Как одного поколения со мной, Лора должна её знать.

Виноградную косточку в тёплую землю зарою,

И лозу поцелую, и спелые гроздья сорву...

И друзей созову, на любовь своё сердце настрою,

А иначе, зачем на земле этой вечной живу.

Подруга наша прислушивается и неожиданно улыбается. Подхватывает.

Собирайтесь-ка, гости мои, на моё угощенье,

Говорите мне прямо в лицо, кем пред вами слыву,

Царь небесный пошлёт мне прощение за прегрешенья,

А, иначе, зачем на земле этой вечной живу.

У меня голос ближе к альту, у неё – звонкое сопрано. Сочетание на редкость хорошее, и я беру на себя вторую партию: пусть Лора ведёт.

И длился печальный проигрыш, и клубились, словно сошедшие из песни, закатные облака по углам зала, и тонуло всё в дымке. Хотелось петь и дальше: о любви, о верности, о вечности.

Лора встряхивает головой, рыжие пряди разлетаются языками пламени.

– Да... Умеешь ты уводить словами, Ваня. А получилось-то как хорошо! Давай-ка ещё.

Что-то слишком тихо вокруг. Заслушались дружинники, засмотрелись на нас, как на диво дивное, а я ужас как не люблю чужого внимания. Хватит с меня и недавнишнего концерта. Отставляю гитару. И собираюсь было попрощаться, как к нам за стол подсаживается воевода.

– Уважите, хозяюшки?

– Что, опять поцеловать? – Лора подмигивает. – Так не могу, видишь, у меня свой кавалер присутствует. С ним лучше не нарываться, c Васютой, кстати, тоже. Традиции традициями, а честных разборок ещё никто не отменял.

Он улыбается. Аккуратно разливает нам с Лорой по чарочке. Подаёт: мне, по старшинству, первой.

– Уважьте, – и добавляет тихо, – а то хлопцы начнут с кружками приставать, вам оно ни к чему.

А-а, вот оно что. Пригубливаю для вида.

– И как же мне на твою доброту да ласку ответить, Ванесса-свет? – задумчиво говорит воевода. – Уж извиняй, я человек военный, рассусоливать не люблю. Скажу сразу: нехорошо, когда такая хозяюшка – да без хозяина. Счастья-то – его у двоих больше, чем у одного. Сам бы посватался, да уже раз женат был, довольно с меня. Хочешь, наречённым отцом тебе стану? Чтоб было к кому Васюте сватов засылать?

Я верчу в руках стопочку.

– Спасибо на добром слове, Ипатий. Да не до сватовства мне. Сороковник у меня, видишь ли, только начатый. Или не сказали тебе?

– А и с этим люди живут, – отвечает спокойно. – Ты погодь, не торопись.

Он слегка постукивает пальцами по столу. Кисть у него небольшая для мужчины, но хваткая, кончики пальцев слегка сплющены, что бывает, когда с "железом" подолгу работают. А ещё, как хироманты говорят, такие пальцы у натур настойчивых, лидеров по призванию, упорно идущих к своей цели... И у Васюты такие же, невольно вспоминаю. Одного поля ягоды, спорить с ними – что танк пытаться остановить.

– Негоже это, когда баба на войну идёт, – веско говорит он. – Одно дело дом родной защищать, другое – бойню на потеху другим устраивать. То я про Мир этот треклятый. Ладно, когда парни к чёрту в зубы суются – им мужчинами расти надо, ко всему привыкать, а тебе, бабе – на что? Оставайся, свет. Не пожалеешь.

Верчу в пальцах стопочку. Ставлю на стол. Неохота в очередной раз душу изливать, всё про себя рассказывать, сколько можно? Отвечаю лишь:

– Мне надо вернуться. Вот и весь сказ.

– Или ждёт кто?

– Дети.

И от этого короткого словца он мрачнеет.

– Вон оно как… Супротив этого сказать нечего. Я-то думал – одинокая. Прости, Ванесса-свет. Не обессудь, посижу с вами ещё немного, побалакаю, когда ещё выпадет случай с такими девами поговорить…

И тут из своего угла подаёт голос Аркадий.

– Не тяни кота за хвост, Ипатий, лучше сразу говори, зачем пришёл, я ведь дальние твои подходцы знаю. Уйдёт сейчас Ванесса – доведёшь её своим сердобольством, да и останешься ни с чём.

– Оборотник… – Воевода недовольно косится на друида. – Зачем влез? Я ж просто поговорить хотел, хорошим людям помочь…

Аркадий показательно зевает. А я чувствую странное облегчение. Ну и хорошо, что человек подошёл за какой-то собственной надобностью, а то мне неловко было разговор обрывать: вроде, ко мне с сочувствием, а я – не ценю. Теперь можно спокойно забыть все намёки о сватовстве. Воевода, конечно, жук ещё тот, но надо отдать должное: подъехал со своим сочувствием виртуозно, я и сердиться на него не могу.

К тому же, доля истины в его словах есть. Не место женщинам на войне и в квестах. И если бы не дети… и если бы я могла остаться…

Сердце моё делает предательский скачок, и я слышу чуть заметное звяканье в груди: не иначе, как стукнулось оно в свеженький навешанный замочек, или, как его сэр Майкл называет – блок. А не стучись, не надо, бестолковое. Зря, что ли, тебя осаживаю?

– Будет вам, – говорю примирительно. – Не цапайтесь. Одно другому не мешает. Ты, воевода, на будущее имей в виду: со мной можно и по-простому, без подходцев. А за участие спасибо, я же понимаю, от души оно. Однако мне и в самом деле уходить пора, шумно здесь. Если нужно что – сказывай сразу.

– Ох, Ванесса-свет…

Ипатий задумывается. Запускает пальцы в седую шевелюру. И вдруг решается.

– Бают люди, дар у тебя проклёвывается свой, для наших мест редкий, обережный. Правда то?

– Это не я, – быстро говорит Лора в ответ на мой укоризненный взгляд. – Честное слово!

– Не она, – подтверждает воевода. – Считай, сорока на хвосте принесла. А что ты хочешь, город небольшой, всё друг о друге знают!

Всё, как у нас. Даже сорока мне эта знакома – пышненькая, с русой косой ниже пояса. Так её никто и не просил молчать, а девушка она разговорчивая, или новому знакомцу проболталась, или отцу, а хорошие вести не стоят на месте.

– Пустое, Ипатий. Не бери в голову. Чего только в таком возрасте сороки не придумывают! Но ты-то взрослый человек, сам понимать должен, что к чему.

– Понимаю, – тяжело говорит он. – А вот скажи, краса моя, в будущее заглянуть не сможешь? Дело есть серьёзное, давно с ним хожу, уж второй десяток лет, а толку никакого. Никогда к ворожеям не совался, врут они, а вот, сказывают, Обережники никогда не ошибаются.

– Большой человек, а в сказки веришь, – не могу я сдержаться. – Какая я тебе… Ипатий, думай, что хочешь, но только нет во мне никакого дара. Я самая обыкновенная, понимаешь? Люди поумнее меня – и то в толк не возьмут, почему я здесь оказалась. Накуролесил видно кто-то при поиске юнитов, случайно меня зацепил, а больше ничего не могу придумать.

– Эх, Ванесса, не знаешь ты здешней жизни. Если хоть малое зерно дара заложено – прорастёт непременно. Ну да ладно. Скажи просто: найду, чего ищу, али нет?

– Что на ум придёт, то и ответь, – вдруг быстро говорит мне Аркадий. – Не задумывайся. Давай.

– Не знаю! – говорю сердито. – Что вы все из меня кого-то делаете! Кто богатырку, кто Обережницу… Обычная я, понимаешь? Чего вы от меня все хотите?

Васюта сзади обнимает меня за плечи. При его-то росте – и так бесшумно приблизиться? Но его появлении не пугает, а, напротив, успокаивает.

– Будет, Ипатий, – говорит веско. – Зелень она ещё, разве с таких спрашивают? Спугнуть можешь. И ты, Аркаша, не поваживай его, потатчик. Ты как? – наклоняется ко мне.

– Да что со мной сделается! Только не бей никого, а то начнёшь сейчас разборки устраивать!

– Надо бы, – отвечает он. – Да вишь, за одного мне твоя подруга в бороду вцепится, за другого сотоварищи горой встанут, этак у меня наливки не хватит – мировую с ним потом распивать. – И видимо, что-то в его словах есть, не для меня предназначенное, потому что воевода вдруг смущённо крякает и потирает бицепс, словно заныло у него там что. – Пойдём, Ванечка, провожу, отдохнёшь.

– Идите-идите, – поддакивает Лора. – А я с этим Ипатием ещё разберусь. И с тобой, Аркашенька, заодно.

…В светёлку мне не хочется: спать ложиться ещё рано, куковать там одной – скучно. Подсаживаюсь ближе к кухонному окну и начинаю рыться в сокровищах рукодельной шкатулки. Муромец, убедившись, что со мной, драгоценной, всё в порядке, проверяет, как там Ян у вертелов с гусями, выглядывает во двор, откуда Хорс незлобивым ворчанием даёт понять, что у него всё под контролем, и уходит к гостям. У самой двери в зал оборачивается.

– Так о чём воевода спрашивал-то?

– Найдёт что-то там или не найдёт, – рассеянно отвечаю. – А уж что он там искать собрался – не знаю.

– А как сама-то думаешь?

– Мужик он упёртый, – я задумчиво верчу в руках моток красных ниток, гадая, что мне он напоминает. – От своего не откажется. А кто ищет, тот находит, не сам, так через другого. Вот только справится ли с найденным?.. Эй, это я просто так сказала, не вздумай из меня пророчицу делать!

Он, кивнув, уходит.

Янек возится у очага, а я не могу даже на подхвате быть, не в платье же, шитом жемчугом, поливать гусятину соусом! Нужно срочно искать хоть какое-то занятие.

– Ой, Ян! – окликаю. – У тебя рукав по шву поехал, давай зашью.

Нитки в шкатулке имеются не только вышивальные, но и простые, швейные, и целых три напёрстка – медный, серебряный и золотой, как в какой-то сказке. Пока я рукодельничаю, малец набрасывает на плечи полотенце. Ишь, застеснялся; можно подумать, я не вижу его таким каждое утро после тренировок. С прорехой справляюсь быстро, расправляю рубашку и рассматриваю.

Вышитый на нарукавьях орнамент кое-где обтрепался, нитки выползли. Прикинув на глаз повреждения, вытаскиваю тот самый моточек, что недавно в руках держала, и иглу с широким ушком. Узор несложный, восстановить его просто.

– Держи! – я протягиваю рубаху. Ян так и впивается взором в нарукавья.

– А оберег нашить можешь?

– Дались вам эти обереги! Нет, на память не смогу, схема нужна, иначе боюсь испортить.

– Так я дядькину рубаху принесу. На ней есть один, cможешь повторить?

Остаётся только вздохнуть. Называется, коготок увяз – всей птичке пропасть.

– Неси, сперва посмотрим, тогда и скажу.

Васютина рубаха накрывает собой весь стол. Я разглаживаю шитьё ладонью. Да уж, добрая работа: хоть и много лет прошло, но алые нити не потускнели, не потрепались. Крестик к крестику лежат чётко, выпукло, и схемы не надо: скопировать можно прямо с них. Янек смотрит вопрошающе. Глаза подозрительно блестят.

Однако. Вот ты на что замахиваешься, парниша…

– А не рано тебе Ратиборца носить? – спрашиваю. – То ж для бывалых воинов.

Он вздыхает с каким-то отчаянием: мол, так и знал, не поймёшь... И я сдаюсь.

– Ладно, сделаю. А пока займись чем, не мешай.

Перед Лорой и перед Ольгушкой я не форсила: обережную вышивку и в самом деле знала хорошо. Лет пять назад на вышивальных форумах начались дружные хороводы вокруг символов Фен-Шуй, а я, покривившись, в пику некоторым конкуренткам, решила найти нечто своё славянское. И нашла. И – попалась…

Дело это оказалось не таким уж простым. Энергетическая привязка оберегов шла к самому Мирозданию, и потому так строги были правила и ритуалы. Вышитые, нарисованные, вырезанные по дереву или кованые обереги, и даже куклы – Берегини, Веснянки, Долюшки – творились по своим, отработанным веками, канонам. Учитывалось многое: лунные циклы, непременный добрый настрой при создании, регламентированное количество стежков либо узлов, атрибутика. И если ты – Мастер, по местному, а выражаясь современным языком – профи, себя уважающий, ты эти условия соблюдёшь. Импровизация вроде сегодняшней, с Ладинцем, может, разок и прокатит, но лучше не увлекаться.

Поэтому я прикидываю, который нынче лунный день, возвращаюсь к окошку: чтобы и закат, и лунный свет вышивку мою омыли. Отделяю от пасмы и вдеваю нити сразу в десяток игл, чтобы во время работы не отвлекаться, и принимаюсь за дело.

Ратиборец в исполнении несложен: алая свастика в квадрате и вписанный в неё же идеальный крест. Я решаюсь обнести квадрат ещё и кругом, символом щита. Ян – парнишка молоденький, неопытный, дополнительная защита не помешает.

А теперь – настроиться бы ещё на того, для кого оберег предназначен.

Стежок укладывается за стежком, алеют на холстине новорожденные крестики, а я всё вспоминаю хрупкого на вид парнишку, у которого хватает силёнок и на хозяйство, и на воинское дело, и обо мне, непутёвой, заботиться, словно о старшей сеструхе. Он показывал мне, как точить ножи, поднимал брусок, то и дело ускользающий из моих пальцев, подавал стрелы на занятиях, учил натягивать тетиву. Были бы живы мои племянники – точь в точь такими бы выросли. Как же я хочу тебе помочь, мальчик мой!

Наконец, заканчиваю. Хвосты ниток заправляю на изнанку, чтобы узелков не оставлять, это важно. Положив рубаху на стол, любуюсь, и, наконец, зову Яна.

Он благоговейно прикасается к оберегу, будто здороваясь. Протягивает рубашку мне.

– Надень на меня сама! Своими собственными ручками!

Всё правильно, кто в шитьё силу вкладывает, тот её и передаёт. Чтобы Судьба не перепутала, кому благоволить.

Накинула я на него, положила руку на свою работу...

...на Ратиборца Огненного, что очи врагов ослепляет и с поля боя гонит...

и говорю, чтобы торжественность момента поддержать, а у самой вдруг в носу щиплет и слёзы наворачиваются.

– Благословляю тебя, Ян, на подвиги воинские, на службу ратную. Живи честно, правь достойно.

Поклонился он мне в пояс, как и Ольга.

– Благодарствуй, Обережница.

Я уже и не возражаю против такого звания. Сказать-то нечего.

Ушёл Ян, улетел, будто вместе с Ратиборцем и крылья на рубахе выросли. А я сижу одна и думаю: что же мне теперь со всем этим делать?

А Васютина рубаха – вот она. На столе так и осталась.

А свет лунный в окно так и полыхает.

И нитки есть у меня с золотой огневистой канителью, и схема новая в голове до того чётко высветилась, что снова я открываю шкатулку. Хотя... поначалу колеблюсь, не положено рядом с одним оберегом второй нашивать. Но вспоминаю ещё одно правило, самой Макошью заведённое. И говорит оно: как мастерица решит, так быть по сему, коль считает верным.

…Я выкладывала крестик за крестиком, вдыхала запах лаванды, смешанный с мужским духом, слушала, как, лопаясь, тренькают на моей многострадальной сердечной мышце дужка за дужкой, обруч за обручем. И плакала. Никому не скажу, что открылось мне о тебе тогда, Васюта.

Отнесу утром, пока они там копьями стучат, суну ему под подушку. И пусть даже не думает, что буду благословлять. Обойдётся.

Закончила, полюбовалась, задумалась... А глаза уже слипаются. И сомлела.

Васюта меня разбудил. Попытался шкатулку из-под щеки вытащить – я и проснулась.

– Рубец остался, – говорит он, растирая мне щёку. – Смотреть надо, куда ложишься. Ты почему вообще здесь? Время-то за полночь.

А, это он, наконец, гостей своих выпроводил... или проводил. Что-то мысли путаются.

– Васенька, – говорю виновато, спросонья, должно. А что сказать дальше – не знаю. И протягиваю рубаху эту несчастную. Не бегать же мне, в самом деле, по мужским горницам втихаря, под подушки подарки прятать; лучше сразу отдам.

Он оглаживает моё шитьё, смотрит задумчиво и грустно.

– Или понадобится? – спрашивает. – Чуешь что? К чему мне Валькирия, когда Ратиборец есть?

– Одного будет мало, – говорю, будто кто меня за язык дёргает. – Ратиборец – огненный, а Валькирия – северная, ледяная, вдвоём тебя уберегут, когда трудно будет. Может, меня вспомнишь добрым словом.

Ой, сейчас опять зареву. Пойду-ка я.

– Да погоди, – он меня перехватывает, – что ж ты убегаешь от меня всё время, лапушка...

И притягивает к себе, и обнимает ласково.

– Ой, – вспоминаю я и отстраняюсь. – Васюта, ты прости... Но ты бы мне хоть платье расстегнул. Не думай ничего плохого, просто у меня не получается, я уж сколько раз пыталась. Не Яна же мне просить? Сам понимаешь...

Он молча заходит мне за спину. Пуговки махонькие, на тоненьких ножках, пока это их Васюта своими борцовскими пальцами подцепит... И как-то он не особо торопится. Я, не сдержавшись, зеваю.

– Готово. – Его голос неожиданно суров. – Сама дойдёшь, что ли? Как есть непутёвая... Или донести?

Донести, чуть не срывается у меня. От того, что я до сих пор в каком-то дурном состоянии полусна-полубодрствования, в голову приходит невесть что. Васюта, приобняв, провожает до светлицы. На пороге сурово спрашивает:

– Эй! А должок?

Да? А я ему что-то должна?

Пока ворошу память, тупо пытаясь сообразить, в чём это я провинилась, он неожиданно берёт меня за подбородок. Чувствую его дыхание, щекотку от бороды и … жёсткие губы.

У меня вдруг слабеют ноги.

Чтобы не упасть... конечно, только чтобы не упасть, я обхватываю его за могучую шею. Васенька, ты что это? И понимаю, что говорю вслух.

– А я что? – грустно отвечает он. – Люба ты мне. Могла бы и догадаться, лапушка.

Остатки сонной одури с меня слетают окончательно, и только сейчас до меня потихонечку доходит, что, собственно говоря, творится. Время позднее. Я – на пороге спальни, не одна, между прочим. И в этом самом, расстёгнутом во всю спину платье, заспанная, чудная и беззащитная.

И остатками ума соображаю, что не домогнётся ведь. Не просто так он на порожке застрял. Как я сейчас решу, так и будет.

Немеющей от страха рукой толкаю дверь светёлки.

– Заходи. Разберёмся, кто кому должен.

Он склоняется к моему уху.

– Ваничка, лапушка, я ж не просто так зайду. Я ж... навсегда зайду. Не пожалеешь?

И это «навсегда» меня добивает.

– Мне, можно сказать, каждый час дорог, – говорю сурово, – а ты тут упираешься. Заходи, кому сказано!

Платье само сползает под его взором. Остывшая постель холодит спину. На губах моих – вкус полыни и зверобоя.

– Всё у тебя будет хорошо, – шепчет он. – Только верь мне, Ванечка... Медовая моя...

– Вася, – отвечаю, в какой-то момент опомнившись и не веря в происходящее, – ну, на кой я тебе сдалась? Не девочка уже, и непутёвая, сам говоришь...

– И высокоумная больно, – подхватывает он. И на ушко добавляет: – Желанная ты. Поняла?

Это как же меня угораздило? Даже луна в окошке надо мной смеётся. До самого утра смеётся.

...Розовеют в рассвете потолочные балки. Васюта любовно перебирает пальчики на моей руке, целует каждый. Душа моя поёт и трепещет.

Рассеянно обвожу взором комнату – и в изумлении обнаруживаю на полу изумрудно-серебристую груду. Да что же это такое! Я из-за этого платья, можно сказать, кусочек женского счастья ухватила, а оно тут, бедное, валяется? Право же, оно того не заслужило. Подтягиваю с пола «счастливый» наряд, встряхиваю, разглаживаю: сейчас отправлю в укладку, на отдых…

– Васечка, – говорю озадаченно, – а это что ж такое, голубь мой?

В обоих плечевых швах скрываются потайные крючочки. Заметь я их сразу, и не пришлось бы мне дважды смущаться, можно было бы спокойно натянуть и стянуть платье через голову. Это почему же я сразу не заметила? А Васюта – неужто своим острым глазом не углядел? Впрочем, ему-то откуда знать, разве мужчины такими деталями интересуются… Но, глянув в его смеющиеся глаза, поняла: об этой конкретной детали он знает.

– Вы что же, – говорю с угрозой, – сговорились? То-то эта аферистка вокруг меня вчера так увивалась... Ах вы... вы...

И не так обидно, что с пуговичками накололи, это ладно, может, без этих расстёгиваний я и не решилась бы Васюту к себе затащить; обидно, что меня опять втихую провели.

Я хватаю подушку.

Васюта даже не уворачивается. Мол, бей, бей, как есть виноват! Бей сильнее! Оп, а подушку-то отобрал, не отнимешь! У меня даже руки опускаются.

– И-и-извращенцы, – от злости я заикаюсь. – И-и-зверги... И-и...

– Ироды, – доносится глухо из-под подушки

– Ироды! – машинально повторяю. И взвиваюсь: – Не смей мне подсказывать!

Он выглядывает одним хитрым глазом.

– Ла-апушка, – шепчет ласково. – Побила, пошумела, и хватит! Скажи лучше, чем вину загладить? Всё сделаю!

Облапил, притянул к себе. Уложил на плечо.

– Разве плохо тебе со мной?

Хорошо. Но я ж не признаюсь ни за что!

Он целует меня в макушку. Возражать не хочется. Говорить не хочется. Так я и засыпаю, наконец, под стук его большого сердца.

Глава 8

Если уж день не задастся, так с самого начала, вяло думаю, собирая осколки разбитой тарелки. Это уже вторая за утро. И не то чтобы целенаправленно бью, нет, одну локтем случайно зацепила, другая из рук выскользнула – пальцы вдруг ослабли.

И такие минуты слабости накатывают через каждые пять-десять минут. Словно во мне, как в детской игрушке, кончается завод, а потом кто-то невидимый, сжалившись, повернёт ключик – и я трюхаю себе потихоньку дальше, до следующей остановки. Странное ощущение полусна-полубреда, сыгравшее со мной вчера злую шутку, нет-нет, да возвращается, и уж тогда мне становится совсем худо.

Ян, видя такое дело, оттесняет меня от печи и сам достаёт горшок с упаренной пшёнкой. И правильно, а то ведь точно, опрокинула бы, и остались бы мужички без завтрака. Упускаю момент, когда присела за стол, ловлю себя только на том, что вяло ковыряюсь ложкой в каше, а есть что-то не хочется. Поднимаю голову – и встречаю обеспокоенный взгляд Васюты.

– Да ты здорова ли? – спрашивает он. Ему-то самому бессонница нипочём: встал легко, как будто не полчаса сна урвал, а полноценную ночь, и копьём успел намахаться, и Яна пуще прежнего нагрузил, даже Хорса по двору погонял – и свеж, и бодр. А я почему-то как варёная.

Муромец щупает мне лоб, трогает ладони.

– Холодные, как у лягушки. И глаза твои мне не нравятся, смурные какие-то. Никуда я тебя сегодня не пущу. Пусть наш сэр тебя посмотрит, авось поможет чем.

Мне и самой не хочется никуда отпускаться, а вот полежать бы, отдохнуть... Но как представлю, что приедет сейчас паладин лучезарный и сияющий и начнёт хлопотать надо мной – становится неловко. Да и время дорого, не хочется день упускать. Многолетняя привычка выходить на работу при любых обстоятельствах берёт своё. Ничего, перетерплю.

Но от одного только взгляда на костюм для верховой езды делается нехорошо. Мало того, что придётся напяливать эту амуницию, так ещё трястись несколько часов в седле… Может, всё-таки разрешить похлопотать над собой? Хоть немного, в порядке исключения?

Кое-как переодевшись, запахиваю плотнее куртку. Кажется, меня знобит. А сердце подсказывает, что солнце на дворе всё выше, жарче, поэтому в ожидании паладина выползаю, как моль бледная, на крылечко – погреться. Кладу руки на тёплые перила. Васюта, зайдя со спины, бережно меня обнимает. От него исходит горячая волна, не хуже, чем от целительных ладоней сэра Майкла, и я прижимаюсь к нему сильнее и даже жмурюсь от удовольствия.

Васюта ласково ерошит мне волосы.

– Не обидел я тебя ничем, голубка?

Я только головой качаю, невнятно что-то промчав: говорить неохота. Так бы и задремала в его объятьях.

– А то ведь глаза у тебя с ночи на мокром месте были, и подушка отсырела. Я ещё решил, – может, сон плохой? Что, не помнишь?

Помедлив, снова качаю головой. Не помню.

– А чувствуешь себя как? Болит что?

– Чувствую… – Не сразу подбираю определение. – Как будто меня до донышка выпили. Досуха. Никогда со мной такого не было.

– Угораздило тебя, – говорит он с досадой. – Недоглядел я. Не иначе, как вчера под луной пересидела.

– Ну, сидела, шила, так свет был очень уж хорош, можно было без лампы обойтись. А что в том плохого?

Тёплые большие ладони по-прежнему гладят меня по голове, массируют виски, затылок, шею. Никогда бы не подумала, что эти пальцы, коими Васюта без труда баловства ради давил грецкие орехи, могут быть такими ласковыми.

– Зелень ты ещё, со своей силой управляться не научена. Эх, Ванечка, другого бы тебе Наставника, не меня, да нет поблизости Обережников. Лунный свет – он силы раскрывает, даже самые малые.

Васюта делает паузу. Видно, что-то обдумывает.

– Да не в том беда, что ты его набралась, а в том, что всё затем потратила – и сама не знаешь куда. Точно не помнишь, что во сне видела? Плохо. Покамест вот что сделаем. Расскажу, как Майкл силу набирает, попробуй и ты так, да продержись до его приезда, он в энергетике лучше разбирается. А сейчас глаза закрой, спину прямее держи. – Осторожно расправляет мне плечи, заставляет вытянуться в струнку. – Видишь, в этом деле тоже стойка важна, как и в воинском. Руки подними вверх, к солнцу, к небу. И впитывай ладонями и солнце, и неба синеву: в них силы немеряно, сколь ни черпай – не убудет. Тяни на себя, набирайся.

Я послушно подставляю ладони. Тепло, конечно, приятно, но не так, чтобы недомогание моё как рукой сняло.

Хотя... и в самом деле, немного отпускает.

С улицы доносится знакомый сдвоенный цокот копыт. Вот и сэр Майкл, с Лютиком, конечно. Но только движения паладина, когда он спешивается и следует к нам, как-то странно скованны, и когда он приближается, глаза мои сами собой распахиваются широко-широко.

– Вот если бы сам с тобой не был, Ваня, – медленно говорит Васюта, – так и решил бы, что вы с ним вместе где-то всю ночь колобродили. Краше в гроб кладут, пожалуй.

Да, выглядит наш сэр несколько утомлённо. Глаза запали, как после бессонной ночи, сам бледный до синевы, даже золотые кудри потускнели. Неужели и я такая, что Васюта нас поневоле сравнивает? Вымученно улыбнувшись, он здоровается. Жестом отметает вопросы, зависшие у меня на языке, и обращается к Муромцу.

– Васюта, нужно поговорить. Простите мою бесцеремонность, Иоанна, но мне хотелось бы обсудить с нашим другом кое-что наедине.

– Может, чаю? – робко предлагаю я.

– А поставь, лапушка. Мы скоро подойдём.

Васюта распахивает парадную дверь перед сэром. Тот, на мгновение задержав на мне взгляд, болезненно морщится, снимает с руки кольцо и чуть ли не силком надевает мне. Ошеломлённо сжимаю пальцы в кулак: кольцо велико, тяжело и вот-вот соскочит.

– Здесь ещё осталось немного энергии, дорогая леди, похоже, это вам не повредит. Мы займёмся этим немного позже.

Самому бы кто помог. Горестно вздыхаю и бреду в свою тихую заводь... На кухню, короче.

– Ян, у нас мёд ещё остался? Или малиновое варенье?

Тот, закинув посудное полотенце на крючок, обозревает полки с бакалеей.

– Не. Кончилось всё. Нужно? Пойду к соседям загляну.

Он уходит, как мне кажется, с облегчением, и только сейчас я вдруг понимаю, что всё утро Ян старался не встречаться со мной взглядом. Он по-прежнему доброжелателен и услужлив, но…А что ты хочешь, Вань, шепчет внутренний голос, ежели его дядька сегодня на законном месте не ночевал – что ему думать? Конечно, парень в растерянности: как ему теперь к тебе относиться?

Да какое там, решительно обрываю сама себя. Всё, как было, так и осталось. Уезжать, конечно, будет тяжелее… да сделанного не воротишь. Однако прочь все эти мысли, они только расслабляют, к делу, Ваня. Всем нам сейчас не помешал бы хороший травяной чаёк: витаминный, бодрящий и обязательно с мёдом, чтобы прогреться. Посмотрим, что тут у нас в застеклённом шкафчике.

На верхних-то полочках – жестянки с разными чаями, это я уже знаю, а вот средние и нижние заставлены мешочками с подозрительно душистым и шуршащим содержимым. Раньше было недосуг, а сейчас самое время устроить ревизию.

Так, это у нас противовоспалительное и антисептическое – зверобой, календула, девясил, возьмём их на случай, если сэр подхватил инфекцию. Только девясила совсем чуток, а то питьё перегорчит. Сушеный клевер, хорош для повышения иммунитета, берём и его. Добавим мяту, душицу, малиновый лист, липовый цвет, почек смородиновых... И откуда у Васюта столько добра? Не иначе, Гала расстаралась, те зелья, что в пучки увязаны, живо напоминают мне о её печке-голландке с натянутой бечевой, обвешанной душистыми вениками. Сгребаю мешки с травами в охапку и волоку на рабочий стол. И замечаю притом, что до сих пор держу безымянный палец поджатым, чтобы паладиновское кольцо не соскользнуло.

Э-э, с чего, собственно, я взяла, что оно велико? Сидит себе ни свободно, ни тесно, а как надо. Странно. Сэр, хоть и аристократ, и кисти у него довольно изящные, но пропорциональны росту и мужской конституции, ему это колечко и на мизинец не должно налезть... Пожав плечами, возвращаюсь к травкам.

Пожалуй, тут нужен заварочный чайник побольше: вот тот, что на верхней полке. Ох уж эти мужчины, им-то с их ростом – никаких проблем, а мне хоть подпрыгивай. Без особых усилий волоку тяжеленную табуретку и, уже сполоснув кипятком добытый чайник, спохватываюсь: это я, в таком состоянии, сама справилась? И мебель двигаю, и по полкам скачу, умирающая?

Что-то там дорогой сэр говорил об остатках энергии в колечке?

Только успеваю заварить сбор кипятком и прикрыть чайник парой полотенец, как появляется Ян с горшочком мёда. Вместе собираем чайный стол.

– Ты как? – спрашивает Янек.

– Лучше. Ян, всё в порядке, слышишь?

У него вдруг краснеют уши, он, наконец, решается посмотреть на меня прямо. Я только головой качаю:

– Всё по-прежнему. Я его у тебя не отнимаю, слышишь? Через несколько дней уеду – и всё у вас будет как раньше.

Он собирается что-то сказать, потом только кивает. Ну, вот и ладушки. Пойду на солнышке погреюсь.

А снаружи-то славно. Разворачиваю ладони к небу. Теперь, когда мне заметно легче, можно включить воображение, чтобы уж использовать Васины советы в полную силу. Ведь если мои придуманные замочки на сердце оказались самыми что ни на есть настоящими, почему бы не вообразить движение этой самой пресловутой силы? Мысленно тяну носом воздух из небесной синевы, чистый, ядрёный, как после грозы, заставляю вместе с кровью пройтись по телу раз, другой, третий… Руки-ноги ощутимо согреваются, но, что самое интересное – теплеет и кольцо! Жар от него расходится волнами, захлёстывая макушку, стекая на пятки. Вот теперь совсем хорошо!

Возвратившись на кухню, приоткрываю крышку заварочного чайника и вдыхаю травяной аромат. Не всё вам одному лечить, сэр Майкл, мы ведь тоже могём кое-что маленько. Поддавшись старой привычке, оставшейся после одной из холодных зим, когда у нас в целом квартале полетело отопление почти на месяц, возлагаю ладони на крутые глазурованные бока. Кольцо печёт изнутри, чайник снаружи, ни толики тепла не пропадает.

– Давай, что ли, твоего чаю, лапушка, – говорит Васюта, заходя в обнимку с дорогим гостем. – Видишь, сэру нашему совсем неможется. Не возражай, – отмахивается от протестующего жеста паладина, сам тем временем быстро меня оглядывает. – Красу нашу поправил, а на себя-то силёнок не хватает, Воин Господень...

– Ты ему настойки своей предложи, – советую, разливая чай по большим пол-литровым кружкам. Для трав мензурки не годятся, тут «настоящая» посуда нужна. – Постой, дай-ка, сама, а то сейчас полкружки плеснёшь, а надо-то всего чуть. – Добавляю мужчинам по чайной ложке настойки прямо в кружки, туда же – мёду. – Будет немного горчить, это из-за девясила, зато на пользу пойдёт.

В кухне сразу пахнет цветущим лугом. Васюта, отхлебнув, кивает одобрительно. Сэр Майкл обхватывает кружку, грея ладони... у-у-у, видать, колотун у него ещё тот, вон как пальцы напряг, чтоб не дрожали... делает для пробы глоток и удивлённо вскидывает на меня глаза. Ага, пробрало, а сейчас ещё как побежит огонь по жилочкам!

Едва ли не залпом он осушает кружку, протягивает мне. Я с готовностью затворяю свежую порцию.

Вторая кружка пьётся медленнее, с растягиванием удовольствия, с пробивающимся на скулах румянцем. Я подкладываю ему под руку чистое полотенце: надо думать, сейчас сэра кинет в пот как следует, после двух таких бадеечек с мёдом, да с липовым цветом, да с малиновым листом. Наливаю и третью кружку, спохватившись, двигаю ближе к гостю блюдо с пирожками. Подперев щёку рукой, любуюсь красивыми мужчинами – а что не полюбоваться, если хороши – и ловлю ласковый взгляд Васюты. Невольно улыбаюсь. Он улыбается в ответ. Так и смотрим друг на друга.

– Иоанна, – окликает сэр Майкл, и я стряхиваю оцепенение. – Прекрасный чай. Не знал, что вы ещё и травница.

– Какая там травница! – улыбаюсь я и ему. – Травницы и собирают, и сушат, у них для каждой травинки свой час и заговоры, а я просто пользуюсь: это ж меня отец научил, он любил такие чаи. А у деда пасека была каждый год на новом лугу, вот он у нас был травник настоящий. Я от них только науку сборов переняла, не больше.

Сэр Майкл, выразительно подняв бровь, рассматривает пустую кружку, и я невольно кидаю взгляд туда же. По ободку ёмкости нимбом зависает устойчивое золотое сияние.

– А ведь мы с вами ещё не работали с предметами, – говорит сэр Майкл. – Вы что же, зарядили чай? Но тогда вам нужно было достаточно восстановиться, а в кольце оставалось немного... Или вы и с кольцом справились?

– Ну, так, – подаёт голос Васюта, – я ж видел, как ты иногда заряжаешься, рассказал, а схватывает она быстро.

– Только со слов, так вот сразу? – сэр Майкл качает головой. – Впрочем, ничего удивительного. Я уже имел случай убедиться, что интуитивное мышление у нашей с вами подопечной весьма развито, в ряде случаев помогает найти решение совершенно оригинальным способом. Кстати, не всегда безопасным, поскольку последствия вами, Иоанна, не продумываются, не от легкомыслия, а по неопытности.

Покаянно вздыхаю. Похоже, сэр и впрямь приходит в себя, раз уж начал изъясняться столь витиевато.

– И, раз уж мы об этом заговорили, – мягко добавляет, – может, вы объясните причину своего недомогания? Чем это вы занимались прошлой ночью?

От недвусмысленности вопроса меня прошибает пот, безо всякого чая. Васюта отворачивается, пряча улыбку. Сэр переводит взгляд с меня на него, затем опять на меня. Кажется, мы краснеем одновременно.

– Я имел в виду несколько иное, – смущённо поясняет он. – Безусловно, я рад, что вы, наконец, объяснились... – Как он, однако, тактичен! Только сейчас понимаю, что спросил-то он про ночь безо всякой задней мысли. – Однако, леди, когда я вас сегодня увидел, вы были полностью опустошены энергетически, вот я и хотел уточнить, на что же вы так потратились?

– И я о том же думаю, – подхватывает Васюта. – Глаза у неё с утра посеребрённые были, так бывает, когда под луной пересидишь. Вспомни, как высветилось вчера, хоть иголки собирай!

Мне становится досадно.

– Да что ты привязался к этой луне? Обереги я вчера шила, и Яну, и тебе, но только ничего такого после них не было. Никакой… силы, как ты называешь, я не чувствовала.

Муромец внезапно с досадой хлопает ладонью по столу.

– А кто заснул прямо за столом? Скажешь, не ты? А рубаху Яну перешил так, что парень сегодня дроты ломал об мишень, пришлось ему боевые давать вместо учебных? Это – как? Я-то сперва думал – нашло на мальца, а оно вон как выходит, что работает Ратиборец, силу-то подкачивает! Ян, иди-ка сюда!

Сэр Майкл постукивает пальцами по столешнице.

– Вы думаете? Говоря откровенно, обережничество меня как-то не интересовало, я считал его курьёзным, но совершенно бесполезным ответвлением от стихийной магии. Правда, мой отец упоминал как-то о некоем легендарном старце, но слухи, с ним связанные, более похожи на мифы, нежели рассказы о живом человеке, хоть и маге. Ян, могу я взглянуть на ваш этот… оберег?

Он сканирует Ратиборца столь тщательно, как будто перед ним – не фрагмент ткани с цветными нитями, а тяжело больной или раненый. Ян стойко выдерживает щекотку, потому что – я это отчётливо вижу – сэр Майкл бомбардирует оберег несколькими видами аур, да столь плотно, что от столкновения с вышивкой от них то и дело сыплются знакомые бенгальские искры.

– Защита от огня, – наконец, выносит своё резюме паладин и скептически поджимает губы. – Никогда бы не подумал… Простите, Иоанна, – он спохватывается, – видит бог, я выразился так не от неверия в ваши силы, а потому, что впервые сталкиваюсь с обережной магией, как таковой. А ведь вы притянули к себе энергию лунного света не случайно, ваши энергетические составляющие схожи. Вы ведь, помимо стихийной защиты, поставили этому молодому человеку не что иное, как усилитель его способностей, катализатор, так сказать, причём, без обратной связи, вот что удивительно.

– Это как понять? – интересуется Васюта.

– Если я ставлю ауру на предмет, она держится до тех пор, пока с первоисточником – то есть, со мной, всё в порядке. Случись мне попасть в передрягу и исчерпать все ресурсы, моя аура временно истощится, что неизбежно повлечёт за собой гашение остальных, существующих автономно. Грандиозные описания колдовских замков, рушащихся со смертью создателей, возникли не на пустом месте. Дорогая леди умудрилась сделать свою защиту работающей не от себя, а непосредственно от носителя рубахи, в данном случае – от Яна. Чтобы с ней не случилось, её оберег проживёт до тех пор, пока не сносится материя, на которую он нашит. Уникально… Минуту. Вы говорили – оберегов было два? – У него на лице такое грозное выражение, что я готова залезть под стол. – Иоанна!

Сэр Майкл сдерживается, но в глазах его загораются сердитые огоньки.

– Конечно, я понимаю, что вы ещё не полностью сориентировались в нашем мире, – говорит он, уже более спокойно, – но зарубите себе на вашем хорошеньком носу, что любое действо, каким бы оно не казалось вам – и не только на физическом плане, но и воображаемое, мысленное – может привести ко вполне реальному воплощению. Оберег Яна заряжен энергетикой до отказа! А вы ещё работали и с Васютиным? А… – Он на миг запинается, подыскивая слова. – Учитывая личную привязанность, вы наверняка вложили в эту работу куда больше, чем в первую! И уснули вы, скорее всего, от первичного истощения, вот что я вам скажу!

Я потерянно смотрю в пол.

– Майкл, – пытается за меня заступиться Васюта, но встречается взглядом с паладином и примирительно вскидывает руки. – Молчу, в этих ваших штучках я не разбираюсь. Только не слишком уж серчай, Наставничек, но ты-то сюда нынче каким приехал? А ведь мог бы и сам поберечься!

Сэр резко выдыхает и… становится кротким, как херувим.

– Благодарю, что напомнили, друг мой. Вы правы. Простите мне мою несдержанность. Однако, – он вновь постукивает по столу и смеряет меня взглядом, похоже – сканирующим, потому что я ощущаю едва заметное щекотание над головой, – мы разобрались только с одним вопросом. Стало ясно, куда девалась часть энергии собственной, а что касается приобретённой, от лунного света – до сих пор загадка. Энергопоток был, однозначно, и немалый, но вот куда и кому он ушёл?

Он явно расстроен.

– Вы меня огорчили, дорогая леди. – И в голосе его столь неподдельная грусть, что я чувствую себя виноватой сразу и во всём. – Я надеялся стать вашим вторым наставником, но мне магия лунного света чужда, абсолютно. Это больше свойственно некромантам.

У меня даже спина леденеет от страха. Но тут опять вмешивается Васюта.

– Нет, погоди, друже. Не путай себя и её. Уж слишком ты торопишься. С луной, сам знаешь, многие дружат, не только маги: и моряки, и землепашцы, и травники, и ваши астрологи. У русичей, почитай, все обряды с ней увязаны, а что касается рукоделий, обережных особливо, – и он кивает на меня, – так там без этого не обойтись. Верно, Ванечка? И ведь заметь, что кольцо твоё она недавно под солнцем зарядила, иначе как ей самой было восстановиться так быстро? Было бы в ней что от некроманта – обожглась бы.

Наш паладин погружается в размышления.

– Теоретически возможно, – говорит, наконец, – при условии, что имеется врождённая способность сочетать в себе энергетику обеих природ, и солнечной, и лунной. Да-да, иногда такое встречается. Дайте-ка кольцо, Иоанна, мне любопытно на него теперь взглянуть.

– Не могу, – отзываюсь растерянно. Уже с минуту, как только заговорили о кольце, я пытаюсь его снять, чтобы вернуть владельцу – и ничего не получается. Мне жутко неловко. – Простите, сэр Майкл, но оно не снимается. Смотрите сами.

Протягиваю руку с уже посиневшим от бесплодных попыток пальцем.

Тяжёлая серебряная печатка свободно проворачивается вокруг своей оси, но застревает на суставе. Невольно обращаю внимание на то, что пальчики-то у сэра намного мощнее, такие не то, что меч, но и Васютино копьё удержат, и понимаю, что его кольцо действительно изначально было мне велико. Оно… оно на мне подсело, как Васютин браслет.

Муромец одобрительно хлопает паладина по плечу. Такого толчка запросто хватило бы, чтобы сбить с ног моего Лютика, но сэр даже не дрогнет. Он сияет от непонятного мне счастья и осторожно сжимает мою ладонь в своих.

– Дождался-таки, – Васюта, похоже, доволен. И я понимаю, что меня только что во второй раз "окольцевали", как выражается Лора.

– Ух, ты! – не выдерживает притихший было Янек. – Так у Ванессы теперь два Наставника, что ли? Пойду, скажу Петрухе, что он проспорил!

И, увернувшись от незлобного дядькиного подзатыльника, пулей вылетает из дому.

– И что? – спрашиваю сердито, чтобы скрыть смущение. – Паладинов-женщин всё равно не бывает!

Сэр Майкл сдерживает улыбку.

– Вы и не будете паладином, Иоанна, я просто поделюсь с вами частью того, что сам могу. В сочетании с навыками лучницы и обережницы из вас получится очень интересный персонаж, смею заверить. Уникальный. Я уже горжусь вами.

У-у, оказывается, у него ко мне чисто исследовательские интересы, а я-то, грешным делом, надеялась, что хоть чуточку привлекаю его не как перс – а как женщина. Эта сторона моей натуры весьма огорчена.

Васюта хитро грозит мне пальцем. Вот чёрт, он меня прочитал, сканирует не хуже сэра. Надо спросить, может, это у него тоже навык? Пусть поделится.

Он трогает сэра за плечо.

– Майкл, ты сам-то как? Если в порядке, то я отъеду подежурить, как договаривались. Думал Ваню нынче дома подержать, но раз такое дело – можете и проехаться.

– Да, пожалуй. Будет нелишним показать ей технику зарядки, – отвечает сэр, думая о чём-то ещё. – Вот что, дорогой друг, побудьте ещё немного. Мне бы хотелось, чтобы вы присутствовали. – Отчего-то его последние слова меня напрягают. Он успокаивающе поглаживает мои пальцы. – Нужно, чтобы вы кое-что вспомнили, Иоанна. Нет, со вчерашним инцидентом разговор закончен, меня интересует кое-что другое, что может оказаться в вашей памяти. Скорее всего, эта информация кем-то закрыта, и я подозреваю, кем, но нам с Васютой она необходима, поэтому я и прошу его остаться.

– А что именно?

Я в недоумении. Кажется, со времени пребывания в этом мире я только и делаю, что рассказываю о себе всё чуть ли не каждому встречному. О чём я могла умолчать?

– Вчера у Галы я видел вашу девочку, ту, что вы спасли, помните? До этого мне не приходилось наблюдать Королевский Рубин в действии. Впечатляет, и весьма, но меня больше интересуют обстоятельства его активации. Гала отмалчивается, а вы уже достаточно знаете её характер, чтобы понять: большего из неё не вытянуть. Иоанна, повторюсь, это важно. Расскажите всё, что знаете.

– А вы ей поможете? – с надеждой спрашиваю я.

Сэр Майкл судорожно вздыхает.

– Видите ли… Ах, вы имеете в виду девочку? Ей моя помощь уже не требуется.

Должно быть, я бледнею, потому что он торопится меня успокоить.

– Дорогая, вы меня не так поняли. Я хотел сказать, что всё уже сделано без меня, причём наилучшим способом. Регенерирующей магии Королевского рубина подвластно то, что даже нам, паладинам, не под силу. Иоанна, вы нам поможете?

– Я… да, конечно, о чём речь? Только я не знаю, что именно вас интересует, какие подробности? Понимаете, это был мой первый день здесь, в вашем мире, и я настолько вымоталась, что он для меня прошёл как в каком-то угаре. Я толком-то ничего и не помню.

– Вы не станете возражать, если я немного подтолкну вашу память?

– Это как же? – Я поневоле заинтересовываюсь. Гипнозом, что ли? Поначалу кажется, что так и есть, потому что сэр снимает с шеи тяжёлый золотой кулон, который запросто можно использовать в роли маятника для введения в транс. Однако вместо того, чтобы качнуть блестящую вещичку перед моими глазами, паладин протягивает её мне.

– Возьмите, Иоанна. Эта вещица в числе прочих полезных дел может устранять ментальные блоки, а у меня есть основания думать, что вам поставлен как минимум один. Просто зажмите в кулаке и не отпускайте. Теперь расскажите нам всё, что знаете о Королевском Рубине.

И мне приходится во всех подробностях описывать тот вечер: как мы с Галой нашли тронутую солнцем пахучую тушу раптора, как ведунья заставила меня искать причитающийся именной бонус, как я купилась на её обещание, что моей «крестнице» найденное непременно поможет, как кружила в нерешительности и, наконец, собралась с духом, нашла, вытащила, перепачкалась, как Гала отказалась взять камень в руки... Тут кулон ощутимо выстреливает искрой. Я ойкаю. Сэр Майкл обжимает мой кулак ладонью.

– Продолжайте. Итак, что она сказала?

Забытые фразы всплывают в памяти.

– Она назвала его – Совершенный рубин. Сказала: он-то нам и нужен. И ещё добавила: мёртвого из могилы поднимет.

Кажется мне, или глаза паладина увлажняются? Но голос его спокоен и доброжелателен.

– Дальше, – только и просит он.

И вдруг его кулон начинает раскаляться. Я пытаюсь разжать пальцы, но паладин сжимает их сильнее, быстро пододвигает свой стул ко мне.

– Терпение, дорогая, я сейчас обезболю. Сделаем немного иначе… Васюта, и вы тоже смотрите. – Кладёт руку мне на лоб – и пропадает. Исчезает вместе с кухней. Нет, это я исчезаю.

Я снова в Галином доме, перед заштопанным хрупким телом, и завёрнутый в грязную тряпицу Королевский Рубин ощутимо оттягивает мне руку.

«Действуй», – подталкивает меня хозяйка. – «Раз сегодня твой день…»

«… Терпи!»

Стискиваю зубы. И вдруг чувствую, как невидимые сильные руки сэра сжимают меня в объятьях, ощутимо облегчая боль от прохождения энергопотока. Мне легче, настолько, что я могу уже воспринимать показ отстранённо, словно наблюдатель, а не действующее лицо. С моей ладони, словно с головешки, срывается и капает жидкое пламя и раскатывается плёнкой по искалеченному телу, пока оно, наконец, не оказывается полностью упакованным в сияющий рубиновый кокон.

Горящий жгут словно выдёргивается из руки.

« Хороший из тебя проводник…»

– Хватит, – умоляю, с усилием выдираясь из воспоминаний, – пожалуйста, хватит!

– Уже всё, дорогая, – слышу голос сэра Майкла. – Возвращайтесь. Вы меня слышите?

Он встревожен.

– Васюта, смотрите же! Здесь ещё что-то!

А меня тем временем подхватывает и закручивает невидимый смерч, вынося прямёхонько из дома с дорожкой, вымощенной жёлтым кирпичом, прямо в...

Мой мир.

Мой дом.

Мой маленький зальчик. Я сижу за тем самым журнальным столом, где давно обустроено любимое Норино лежбище, сижу, скукожившись, с тлеющей сигаретой, которая вот-вот обожжёт мне пальцы. Я – курю? И не втихаря, на кухне? И при девчонках?

Впрочем, кажется, я даже их не замечаю. У меня одна мысль так и долбит в виски: как им сказать? Как им сказать? Не поверят…

– Мам...

Машка настойчиво трясёт меня за плечо, я смотрю непонимающе. Она отбирает окурок, гасит в пепельнице. Решительно говорит:

– Мам, хватит. Она ещё найдётся.

Сонька распахивает настежь балкон, я всей грудью вдыхаю свежий, насыщенный влагой, как после проливного дождя, воздух.

– Мам, она найдётся, слышишь? Нора найдётся, – как маленькой, повторяет Машка. – Хватит курить, ты уже зелёная вся. Мы расклеили объявления, и нам звонят правда, всё не те собаки находятся.

Тут я начинаю неудержимо рыдать. Они совсем теряются.

– Ма-ам, – Машкин голос дрожит, и я с трудом беру себя в руки. – Ну что нам сделать, чтобы ты успокоилась? Ну, скажи!

С другой стороны меня обнимает Сонька. Девочки мои... У меня не будет другого случая. Вытираю слёзы.

– Всё сделаете? – спрашиваю. Они с готовностью кивают. – А если я попрошу...

– Всё! – говорят они хором.

И я собираюсь с духом, потому что запрашивать подобное от современных детей – практически дохлый номер.

– Сотрите игрушки со своих компьютеров.

У них вытягиваются личики, а я безжалостно повторяю:

– Все. Даже "косынку", чтоб ей пусто было. Сотрите навсегда. Можете считать это блажью, но только так я успокоюсь, обещаю вам.

И, чтобы придать вес своим словам, сгребаю с журнального столика полупустую пачку сигарет, пепельницу и иду выбрасывать. Возвращаюсь в комнату и ловлю девчачьи переглядывания.

– Мам, – жалобно говорит Сонька, – ну, хоть Кобру можно оставить? У меня Амазонка уже на восьмидесятый уровень выведена...

Должно быть, я очень уж страшно бледнею, потому что Машка в сердцах отвешивает ей плюху и уходит в детскую. Может, они и решили, что с матерью что-то не то от потери любимицы, но пойдут на самые страшные жертвы.

Надо видеть их скорбные лица, когда они включают оба ноутбука и, не заморачиваясь с каждой игрой по отдельности, форматируют жёсткие диски! Горло у меня сжимается. Хоть девочки и легкомысленны, но слово своё держат крепко, и пока я жива – пока проекция моя жива, наконец, понимаю! – новых игр не заведут. И хотя бы за это я спокойна. Ибо теперь некий любитель реалити-игр, гордо именующий себя Игроком, до них не дотянется. Просто не будет повода.

Лезу в карман за мобильником.

Пока нутра ноутбуков щёлкают, урчат и стирают всё, что положено стереть, размечают, загружают, устанавливают, разыскиваю номер двухгодичной давности. И говорю с председателем Липецкого клуба кинологов. Беру у него нужный телефон, созваниваюсь ещё раз.

Скорбное выражение на лицах девиц сменяется возмущённым.

– Мама, – яростно шепча, перебивают они друг друга, – Не смей брать нового щенка! К тому же, они жутко дорогие! Ты что, не веришь, что Нора вернётся?

– Вернётся, – отвечаю твёрдо. – Но надо же вам на что-то теперь переключиться, вот и займётесь воспитанием...

– А когда Нора придёт, что мы с ними будем делать? Велишь отдать кому-нибудь? Ты же сама говорила, у нас и с одной собакой тесно!

– Ну... – говорю я. – Будет у нас две собаки. А что тут такого? Пока не попробуем, не узнаем, каково это. Собирайтесь, едем.

Они не верят своим ушам.

– Прямо сейчас?

Радостно визжат и бегут переодеваться. А я выгребаю заначку, отложенную на отпуск, отыскиваю ключи от гаража и машины, выхожу во двор…

И не могу понять, в чём несообразность. Меня здесь быть не должно. Что же получается: я или моё сознание попали в тело проекции? Временно перехватили управление? Ладно, посмотрим, что дальше. Вывожу старенький Шевроле из гаража. До Липецка по хорошей дороге добираться минут пятьдесят, и мне хочется гнать быстрее, но я сдерживаюсь, веду аккуратно.

Потом я вижу нас с девочками уже в квартире у заводчицы. В просторном манеже копошатся толстенькие, как поросята, невероятно милые маленькие лабрадошки, в складочках, как шарпеи, с торчащими хвостиками... Два мальчика и две девочки палевые, как Нора, а в сторонке безмятежно спит ещё одна – чёрненькая. Вот она просыпается и открывает чистые голубые глазёнки. Маруська охает и садится рядом с ней прямо на пол.

– Не продаётся, – говорит заводчица. – Себе оставляю.

Молча отдаю ей всё, что выгребла из заначки. Дама ошарашено смотрит и говорит:

– Тогда берите и второго. Родословные я сама в клубе выправлю и привезу.

Она вещает о прививках, кормах, режимах, подготовках к выставкам... А я думаю: второго? Сонька смотрит мне в глаза и медленно вытягивает из вольера палевую девочку. Прижимает к груди.

– Ну, – говорю я, собравшись с духом, – будет у нас три собаки, когда Нора вернётся. А что тут такого?

Мы возвращаемся. Девочки растаскивают щенят по углам, знакомят с новым домом, подбирают имена. На большом альбомном листе я расписываю график прививок, на другом – режимы кормления и прогулок, прикрепляю школьными цветными магнитами на холодильник: в кухне дети бывают куда чаще моего, вот пусть и следят. Проверяю, есть ли в наличии молоко, овсянка... Всё. Теперь тут и без меня обойдутся. Можно уходить.

«Молодец!» – весело шепчет мне в ухо звонкий женский голос. – «Отлично справилась!»

И снова перемыкает картинку. Меня затягивает в какой-то тоннель без конца и без края.

– Хватит, – я едва не рыдаю, – больше я не выдержу!

– Всё, Иоанна, всё, – слышу успокаивающий голос сэра Майкла. – Похоже, это был последний блок.

И чувствую, как из моей руки вынимают медальон. Разлепляю веки. Я вернулась.

Он заставляет меня отпить холодного чая. Промокает лоб полотенцем. Васюта, присев рядом на корточки, всматривается мне в лицо. Убедившись, что я прочухалась, поднимается.

– Майкл, что ты ещё понял?

– Многое, друг мой. Наша дорогая Иоанна уйму энергии потратила на поддержание связи с проекцией. Должно быть, она настолько часто думала о детях, что каким-то образом во сне с помощью подсознания проложила дорожку в соседнее измерение. Можно предположить, что обмен сознанием всё-таки проще, чем перенос тела, хотя и достаточно затратный по энергетике. Нашей подопечной хватило, чтобы полностью себя обесточить. Остальное… Над остальным нужно подумать. Остановимся пока на этом. Бедняжке сейчас и без того нелегко.

Я ставлю чашку на стол. Руки уже не трясутся.

– Я всё время о них думаю. Иногда запрещаю себе, но надолго не получается. Они же у меня игроки, геймеры; а я, как ту девочку вспоминаю, что со мной в одну заварушку попала, так боюсь панически, что их сюда тоже затянет.

– Уже не затянет, – говорит сэр Майкл. – Вы всё сделали правильно, дорогая, хоть и совершенно непостижимым способом. Надо бы мне проконсультироваться по этому поводу с…

И вдруг меня прорывает. Ничего не могу поделать, плачу, как в недавнишнем видении, не в силах остановиться. Сэр Майкл бережно притягивает меня к себе.

– Идите, идите, Васюта, мы же договаривались... Ничего, я справлюсь, – слышу сквозь слёзы. – Это естественная реакция на снятие блоков. Слишком большая нагрузка на психику.

... – Так, – говорит он решительно спустя какое-то время. – Иоанна, ставлю вас в известность, что у меня при себе ограниченный запас носовых платков и ни одной запасной рубашки. Может, вы всё-таки успокоитесь? Дайте, наконец, унять вашу головную боль. И знаете, что я вам скажу?

Я невольно прислушиваюсь.

– У вас прелестные дети. Удивительно красивые девочки

Слёзы мои немедленно высыхают.

– Правда?

– Жаль, что совсем не похожи на вас, – продолжает он. – Внешне, во всяком случае. Но кое-что из черт характера у них явно наследственное.

Я невольно улыбаюсь. Он слегка массирует мне виски.

– Не хотите немного отдохнуть?

Поспешно отстраняюсь.

– Нет, – говорю, вытирая щёки. – Нет, никаких там внеплановых отдыхов и навязанных снов! Я слишком хорошо помню, как вы меня не так давно отключили на полдня из самых лучших побуждений; пожалуйста, не надо повторяться. Сэр Майкл, у меня уже шестой день пребывания, мне скоро в дорогу, и я не хочу терять времени. И если у нас намечены какие-то занятия...

Он сдерживает вздох.

– Иоанна, – говорит без упрёка, без осуждения, но я вдруг снова чувствую себя виноватой. – Я безмерно вам благодарен за то, что вы смогли своим замечательным чаем частично восполнить мои силы, но поймите: мне-то нужно гораздо больше, чем вам. У вас аура ещё совсем небольшая, для пополнения же моего личного запаса понадобится гораздо больше времени и усилий.

Мне нестерпимо хочется узнать, а на что же он, голубчик, так потратился? Если я ухнула на связь между мирами чёртову уйму энергии, так хоть дармовой, извне полученной, а он-то свою отдавал... Видимо, мысли мои, как всегда, прописаны чёткими буквами на челе, потому что сэр Майкл качает головой:

– Не спрашивайте. Я просто не вправе сейчас ничего рассказывать. Ну, хорошо, едемте. Даю вам полчаса на приведение себя в порядок и на сборы. Постараемся совместить занятия с подзарядкой.

Хочу возразить, что управлюсь гораздо раньше, но вовремя прикусываю язык. Что же я всё о себе-то думаю? Полчаса так полчаса.

На умывание уходит минут пять. Чтобы как-то занять оставшееся время, роюсь в сундуке, перебираю вещички. Вытаскиваю костюм, подаренный сэром, и замираю: целительная аура снова на месте. Наглядный пример обратной связи, так, кажется, дорогой сэр? Это что же получается: он сюда пришёл, выжатый, почище, чем я, а мне, непутёвой, отдал кольцо с остатком энергии?

Как там недавно высказался Аркадий?

«Ло, этот Мир, конечно, сволочь порядочная, но без него мы не встретились бы...»

И я не встретила бы сэра Майкла. И... Васюту, конечно. И всех остальных. Выходит, не попади я сюда, не нашла бы таких друзей?

А чей это был голос, похваливший меня в странном сне? И чей ментальный блок? Первый-то, я уже поняла, Галы, а второй? И смогу ли я ещё раз связаться с Ванессой-два?

Видимо, следы глубочайшей задумчивости всё ещё пребывают на моём личике, потому что при моём возвращении сэр Майкл, окинув меня прозорливым взором, вновь подавляет вздох.

– Иоанна, – говорит он мягко, чрезвычайно мягко, сейчас наверняка последует какое-то поучение. – Вы меня весьма обяжете, если пообещаете не экспериментировать с незнакомыми для вас стихиями или явлениями. Поймите, последствие могут быть непредсказуемы и даже непоправимы. Обещаете?

Охотно, дорогой сэр. Вы совершенно правы. Я действительно бываю слишком легкомысленна, должно быть, виной всему – моё богатое воображение. Придётся приструнить его, чтобы не натворило лишнего.

***

Мы снова едем незнакомой дорогой: cэр Аркадий, догнавший нас в образе лабрадора, сэр Майкл, леди Иоанна и леди Нора. Весьма живописная компания, или, как здесь говорят – команда – и занимаем почти всю мостовую. Ловлю на себе одобрительные взгляды прохожих и в очередной раз жалею, что нет у меня настоящего платья-амазонки. Вот когда вернусь, непременно пошью. И надо записаться в клуб верховой езды, хотя бы раз в неделю выкраивать время... Почему я раньше боялась лошадей?

Конечным пунктом нашего назначения оказывается та самая рощица, в которую мы с сэром Майклом заглядывали вчера, и я недоумеваю: на кой нужно было делать такой крюк? Поехали бы сразу мимо Галиного дома, я уж немного освоилась, дорогу-то знаю. Должно быть, это для того, чтобы я приучалась ориентироваться на местности. Ох уж мне эти Наставники, у каждого, должно быть, своя программа по обучению… Интересно, они их как-то состыковывают?

Хотя, откровенно говоря, как Наставников я их не воспринимаю. Васюта... это Васюта. А дорогой сэр – не пойми когда, но уже успел стать мне другом, и на поводу у него я ведусь не из-за его статуса, а просто из-за нежелания огорчать, всё равно ведь настоит на своём. Может, это у него метода такая, паладиновская, воздействовать на учеников не давлением, не авторитарностью, а вот так – просто заставить себя полюбить?

Сегодня мы с Лютиком обучаемся галопу. Как объяснил сэр, при всём желании дорогая леди не сможет все оставшиеся квесты миновать лёгким прогулочным шагом, пора переходить на аллюры как таковые, а для посадки в дамском седле галоп даже предпочтительней рыси... Это я на слух запомнила, мне самой всё едино, что рысь, что галоп. Пока что этот самый, последний, ассоциируется у меня с названием какого-то старинного бального танца, не более. А вот то, что далее сэр небрежно заявляет о преодолении препятствий, меня не на шутку тревожит. Это что же – придётся брать барьеры?

Сэр, посмеиваясь, заставляет Лютика переступать через отдельные крупные ветви, разложенные на земле, и я поначалу сжимаюсь при каждом непривычном для меня сотрясении лошадиного корпуса, но постепенно успокаиваюсь и перестаю вцепляться в луку седла. Затем мы выходим на полянку, где уже не ветви, а довольно толстые брёвна, уложены рядком в полуметре друг от друга. Кавалетти, поясняет сэр Майкл, как будто это мне о чём-то говорит, это поможет вам с Лютиком подготовиться к прыжковым препятствиям. Обречённо смотрю на конструкцию. От уровня земли брёвна не так уж высоки, но в моих глазах это те самые гигантские барьеры, на которых всадники ломают себе...

... не думать о шее.

Аркадий-лабрадор неожиданно рычит. Не одобряет такой нерешительности. Поменяв тональность, слегка ворчит на Нору, та мило наклоняет голову, задумывается. И, что вы думаете, они делают? Не спеша трусят к этим самым кавалетти. Аркаша, а затем и моя красотка грациозно перепрыгивают все препятствия до единого, сперва друг за другом в оба конца и смотрят на нас с Лютиком лукаво: мол, слабо? Лютик, переступив с копытца на копытце, в запальчивости шагает вперёд.

– Просто не мешайте ему, Иоанна, – ободряюще говорит мне в спину сэр Майкл. – Это упражнение больше для Лютика, нежели для вас.

И представьте, Лютик спокойно справляется! Правда, перед одним из препятствий он запнулся, пришлось сделать слишком длинный шажок, и сэр Майкл слегка корректирует расстояние, чуть передвинув это и последующие брёвна. Он прогоняет нас не менее десятка раз, причём в одном и том же темпе, и я замечаю, как постепенно Лютик переходит на свой определённый ритм.

– Хорошо, – наконец, сообщает сэр Майкл. Подзывает Василька. – Неплохая разминка. А теперь в том же темпе по кругу. Старайтесь удерживать равновесие за счёт ровной посадки и мышц пресса, ноги не напрягайте.

Держась рядом, он делает с нами несколько небольших кругов по поляне, пока с другого боку к нам не подкатывает ещё один мул, потемнее Лютика, синеглазый. Неосёдланный, естественно.

– Аркадий, я могу вас оставить за старшего? – спрашивает сэр Майкл. – Нам с Васильком тоже не мешало бы размяться. Не волнуйтесь, Иоанна, вы под надёжным присмотром. И не снижайте темп, дорогие мои!

А я и не волнуюсь, просто мне самой было бы интересно взглянуть на их игрища. Тем не менее, Аркаша не даёт нам отвлечься, увлекая за пределы рощицы. Не снижая темпа, конечно. Я уже чувствую настоящее удовольствие от быстрой езды. Это и есть галоп?

После того, как мы огибаем рощицу по наружному периметру пару раз, Аркадий решает, что мы достаточно выдохлись, и, слегка замедлившись, ведёт к леску неподалёку.

И там нам удаётся подсмотреть настоящую тренировку. Да на этой поляне чуть ли не ипподром обустроен! Лютик, как и я, боязливо поёживается, наблюдая, как Василёк с сэром Майклом перемахивают препятствия с меня ростом, а то и выше. Белоснежный жеребец, словно не замечая тяжести на спине, берёт барьер за барьером, одиночные, двойные... В тот момент, когда он взмывает ввысь, кажется, что и у него, и у всадника вырастают крылья, и на какой-то момент они парят, как в замедленной киносъёмке. Это немыслимо красиво. И снова я спрашиваю себя: почему я боялась лошадей?

– Одно обидно, Лютик, – дополняю вслух, – никогда нам не стать такими.

Рука Аркадия отбирает у меня поводья.

– Пойдёмте, Ванесса, а то малыш заревнует. Какой смысл сожалеть о том, чего вам не дано? Зато у вас обоих есть неоспоримые преимущества перед крупными всадниками.

– Например? – спрашиваю уныло. – И почему, кстати, я всегда упускаю момент, когда вы перекидываетесь?

– Не очень эстетичное зрелище, я стараюсь в это время никому не попадаться на глаза. Что касается преимуществ... Ваш малый рост, который вы считаете недостатком, сопровождается и меньшим весом, и большей проходимостью; мы с вами просочимся там, где не протиснутся тяжеловесы вроде Васюты и его Чёрта. Препятствия, они, знаете ли, разные бывают.

– Кстати, о Чёрте, – вспоминаю я. – Как вам удалось его сподобить на такое смирение? Помню, я даже удивлялась, на какое же время его хватит при таком-то характере... Долго пришлось его уговаривать?

– Вы не могли бы подарить мне этот цветок? – вместо ответа просит он.

Скромная ромашка притулилась на кротовой кочке; умудряюсь, склонившись с седла, сорвать её, протягиваю Аркаше.

– Спасибо, – он мило пристраивает цветок за ухо. – Я просто попросил Чёрта, как и вас сейчас. Вы захотели сделать мне приятное, и он тоже.

– И всё?

– И всё, – он обезоруживающе улыбается. – У нас с сэром Майклом многие навыки основаны на любви и привязанности.

Нас обгоняет взмыленный Василёк. Похоже, всадник тоже слегка в пене. Аркадий показывает ему большой палец: молодцы, мол!

– Куда это они?

– Остыть, искупаться. Тут речка неподалёку, – беспечно отвечает оборотник. – Могу и вас сводить, между прочим.

– Нет, спасибо. Что-то не хочется. К тому же, не хватает ещё напороться на нашего сэра. Этак, чего доброго, он тоже начнёт меня караулить, вместо того чтобы самому освежиться.

– Это он может, – кивает Аркадий. – С его-то чувством ответственности...

– Мне вот что интересно, – говорю. – Ещё с утра он был как выжатый лимон, потом вроде бы восстановился, но по его словам – слегка, и всё-таки у него хватило сил устраивать здесь этакое родео?

– Это входит в методику восстановления. Хорошая физическая нагрузка раскрывает энергетические каналы; подзарядка после неё более качественная. А вы, кстати, наблюдайте за ним и повторяйте; сэр не очень-то любит объяснять, предпочитает, чтобы его ученики больше занимались самостоятельно. Смело пробуйте за ним всё, что он делает сам, только советуйтесь, если берётесь за что-то для себя новое.

На солнечной поляне сэр Аркадий выбирает самое освещённое место, достаточно ровное, без ямок. Натаскивает сена из копёшки неподалёку. Умудрившись спешиться без посторонней помощи, присоединяюсь к работе, и даже Нора тащит в пасти пучки сушёной травы. Аркадий отводит Лютика в тенёк, показывает, как приучить коняшку пастись только с хозяйского разрешения, и мы отпускаем малыша покушать. А сами усаживаемся на солнцепёке. Я даже не спрашиваю, почему: мальчики, что меня окружают, ничего не делают просто так.

Скоро к нам присоединяется сэр Майкл, предварительно оставив Василька в компании с Лютиком. Паладин хорош, как никогда: на мокрых золотых кудрях ещё искрятся капли воды, глаза сияют от удовольствия, трогательная ямочка на подбородке так и притягивает взор... Он благодарно кивает нам и опускается на устланную сеном делянку. Блаженно смотрит в небо, прикусывая соломинку. Покосившись на меня, похлопывает ладонью рядышком с собой. Аркадий, недолго думая, плюхается и зарывается в сено по другую сторону, Нора, покрутившись, пристраивается у оборотника в ногах, а я что, так и буду столбом торчать? Чинно усаживаюсь.

Сэр Майкл вытягивается на душистой подстилке во весь свой нехилый рост, закрывает глаза, раскинув руки... развернув, между прочим, ладонями вверх. Ага, понятно. Заряжается. Подперев кулаком подбородок, наблюдаю. Он совершенно безмятежен и расслаблен, по лицу пробегают разве что тени от облаков. Не открывая глаз, тыльной стороной ладони снова похлопывает по местине рядом, под боком, явно намекая. Да?

– Ванесса, – шипит Аркадий, – о чём я только что говорил? Бросайте вы эти условности, занимайтесь делом!

Сэр Майкл улыбается... и словно уходит внутрь себя. Его улыбка всё более напоминает улыбку Будды, спокойную и отрешённую, и я каким-то шестым чувством понимаю, что от внешнего мира он уже отключён абсолютно, и ему всё равно, есть кто с ним рядом, или нет, женщина или никого... Хочешь учиться – наблюдай, учись. Работай, в общем. Внимательно смотрю, анализирую.

В общем, схема ясна.

Позитивный настрой обязателен, так же, как и при работе с оберегами. Подозреваю, что до седьмого пота он гонял себя ещё и для того, чтобы физической нагрузкой вышибить негативную дурь, подобно некоторым моим знакомым, что снимают стрессы в тренажёрном зале. Руки, развёрнутые к солнцу и к небу… это мы с Васютой проходили. И есть ещё кое-что, скрытое под улыбкой Будды, то, что объединяет паладиновские навыки с оборотническими и обережными...

Любовь.

Стараюсь скопировать безмятежно-спокойное выражение с лица сэра Майкла. Не спеша ложусь на спину, раскинув руки крыльями. Закрываю глаза.

«Таймер, Иоанна», – неожиданно звучит в моей голове голос сэра Майкла. Чуть не подскакиваю.

«Мысленно задайте себе время зарядки, иначе переборщите, как с лунным светом. Сегодня вам и четверти часа хватит».

«А если всё-таки будет слишком много?» – осмеливаюсь спросить, тоже мысленно.

«Излишек сбросится в кольцо. Это аккумулятор. И не беспокойте меня больше, справляйтесь сами».

Очаровательно. Приятного сна, сэр Майкл, спасибо за доброту.

... Не знаю, как это он умудряется телепатировать свою милую улыбку? Но у него получается

Пятнадцать минут. Мысленно рисую цифру. Потом, подумав, накладываю её на воображаемый циферблат. Повторяю: пятнадцать минут, четверть часа. Эй, там, внутри, слышишь? Голос! Толкани меня под локоток, пожалуйста, когда время выйдет.

Я ловлю солнечные молекулы каждой клеточкой кожи. Представляю золотисто-голубые, как от тлеющих угольков, язычки, что разбегаются по мне: это солнечные и небесные крошки осыпаются дождём. Стараюсь вызвать на коже ощущение покалывания, которое впервые испытала, когда сэр Майкл вытащил меня с того света. И, кажется, у меня получается. Я собой довольна. Я люблю себя, люблю этот стог сена, который поделился с нами душистыми травами, люблю прогретую землю, Лютика, Аркадия, дорогого сэра, Васюту... Девочек моих родных, далёких... И даже этот чёртов мир люблю, за то, что дал мне стольких хороших друзей, тем более что я совсем недавно натянула ему нос, теперь можно и позлорадствовать...

И воспаряю.

Зависаю в этом небе, невидима, неслышима, бесплотна. До тех пор, пока подсознание, как я и заказывала, не толкает меня в плечо. Делаю вдох и возвращаюсь в собственное тело.

Глаза открывать не хочется. Тем более, сэр Майкл упоминал не так давно, что ему восстанавливаться далеко не полчаса, и время ещё есть. Однако моя-то подзарядка закончена, и как бы мне, такой белокожей, не обгореть. И вдруг ощущаю рядом нечто... некоего большого, сильного и надёжного, помимо сэра Майкла. И безошибочно определяю: Васюта.

Ох, говорю я себе. Что он обо мне подумает?

Он сидит рядом, смотрит задумчиво и грустно. Прижимает палец к губам: не мешай мол, остальным. Потихоньку тянет за руку, помогая встать. Вытряхивает из моих волос соломинки и вдруг целует. И я даже не думаю сопротивляться потому что – вот она, я, со своей любовью, а вот и он, Васюта, со своей. Как не поцеловаться?

Мы отходим в тенёк, оставляя на солнцепёке сэра Майкла и друида.

– Аркадий что, тоже заряжается? – спрашиваю шёпотом.

– Знамо дело, лапушка. Сила-то всем нужна.

– А ты?

– У меня своё. У вас от неба и солнца, у тебя ещё от луны, у меня от земли и огня. Природа разная, как наш сэр говорит. Главное, сумей вовремя отследить, когда пополнить, а ещё лучше – поутру, на рассвете, но чтоб каждый день... Давай-ка посидим, подождём их.

Притягивает меня к себе. Вдыхает запах. Я пахну душистым сеном, он – почему-то горячим железом окалиной… Северный Варвар. Русич. Мой.

– Красивые у тебя дочки, – неожиданно говорит он. – Вырастут – отбоя от женихов не будет. Родня-то есть ещё?

Я качаю головой.

– Уже нет. Отец семь лет назад как... ушёл, маме с братьями – три года. На одном пароходе плыли по Волге, утонули.

Три года прошло. А вспоминать до сих пор больно.

– Одни, значит...

Его Чёрт соизволил развалиться на траве, мы сидим, прислонившись к тёплой атласной спинище. Нора уже у наших ног, неподалёку мирно пасутся Лютик с Васильком.

Идиллия. Не хочется верить, что когда-то она закончится.

Мысленно фотографирую каждый кусочек этого вида. Это будет моё особое место, особый уголок в памяти, который я навек заберу с собой. Со всеми, кто на нём запечатлён. Навсегда.

Назад мы возвращаемся все вместе. И снова я не успеваю уловить момент, когда Аркадий перекидывается.

Я поглядываю на лабрадоров, на посерьёзневшую Нору, и вдруг думаю: а правильно ли я сделала, прикупив девочкам щенков? Нет слов, конечно, эта парочка забавных поросёнков сейчас загружает моих детишек и Ванессу-вторую по полной: и ночи им не спать, и луж бессчётное количество вытирать, и режим дня, и гуляния, и прочая и прочая... Не до компьютеров, да и на улицу почаще будут выходить. Это сколько мороки на меня свалится, когда мы с Норой вернёмся. О чём я только думала?

А о чём ты думаешь сейчас, Ванька? – окликает меня внутренний голос с затаённым одобрением. Ты хоть обратила внимание? За все эти дни ты впервые подумала: не «Если вернёмся», не «Может быть, вернёмся», а «Когда мы с Норой вернёмся».

Молодец. Пять. Так и продолжай.