Сорок дней

Пролог. Пятый год

Первым Смотрителя почувствовал не Никита, а его навык. «Чутьё Следопыта» кольнуло в затылок так, что он споткнулся посреди улицы и чуть не выронил лук. К этому уколу за пять лет привыкаешь: так навык предупреждал о монстрах выше твоего уровня. Но так сильно не кололо никогда, даже у Разлома за Северным мостом, где жил дракон.

Через секунду вспыхнуло окно, не в углу, как обычно, а на всё поле зрения, красное.

Внимание. Смотритель вошёл в сектор. Опора «Центральная» отключена. Безопасная зона снята.

— Никит. — Вера остановилась рядом и сморщила нос, как всегда, когда ей что-то не нравилось. Она тоже видела. Весь город сейчас видел. — Это то, о чём говорили на юге?

— Похоже на то, Вер.

Над центром, над площадью, где ещё утром стояла Опора — высокая серая башня, похожая на заводскую трубу, — поднимался столб чёрного дыма. Опоры не падали. За пять лет ни одна Волна не смогла даже поцарапать ни одну из них.

— Уводи людей, — сказал он. — Через Заречный, к реке. Я посмотрю, что там.

— Одного я тебя туда не пущу.

— Вер, не начинай.

— Я сказала, одного не пущу. — Она уже шла рядом и на ходу перетягивала ремень наплечника, придерживая пряжку зубами. — Бобёр бы тоже не пустил.

Бобра не было уже два года, и Никита промолчал.

Площадь открылась из-за угла разрушенного банка, и сначала был запах: горелый пластик, палёная ткань палаток и что-то сладкое, от чего сразу свело желудок. Там, где пять лет сходились все дороги района, громоздилась куча камня выше пятиэтажки. Рынок у её подножия горел целиком, ряд за рядом. Мимо пробежала женщина с ребёнком под мышкой, как с мешком.

На обломках, на самом верху, стоял Смотритель.

Метра три ростом и чёрный настолько, что на нём не держался даже отсвет пожара. Плащ или что-то вроде плаща висел неподвижно, хотя горячий ветер гулял по площади и рвал брезент с палаток. Никита по привычке навёл на него взгляд, как на любую тварь.

Смотритель. Уровень: недоступно.

У дракона за Северным мостом, к которому пять лет никто не совался, цифра была.

Из переулка слева выбежал отряд. Человек десять: Стражи впереди, со щитами, маги сзади. Ребята с Северной, крепкие, командир у них был семидесятого уровня. Маги ударили разом, и Смотрителя накрыло огнём, льдом и чем-то фиолетовым, от чего дрогнул воздух. Вспышка погасла. Фигура стояла как стояла, Покров вокруг неё даже не засветился.

Смотритель повернул голову. Что произошло, Никита не увидел — только пыль, осевшую там, где были десять человек, и серые строчки в интерфейсе: гибель участников соседней группы.

— Назад, — сказал он. — Вера, назад.

Они побежали, и сзади грохнуло: угол банка сложился и рухнул. Никиту швырнуло вперёд, он прокатился по асфальту и вскочил. Вера лежала в трёх метрах позади, наполовину под бетонной плитой.

Как он поднял плиту, Никита потом не помнил. «Крепость тела» и «Рывок» сработали сами, одним толчком, и бетон, который до Системы он не смог бы даже пошевелить, отлетел в сторону. Вера была в сознании. Губы у неё были в крови, кровь была и на подбородке, поверх старого белого шрама, который остался у неё с детства, с качелей, а левая нога вывернута так, что лучше было не смотреть.

— Уходи, Ник, — сказала она.

— Сейчас уйдём, вместе уйдём.

Он подхватил её на руки и побежал к Заречному. Минут через десять выносливость замигала красным, «Второе дыхание» дало ещё десять минут, потом одно зелье, второе. Сначала Вера что-то говорила ему в ухо, потом перестала, и осталось только её дыхание у него на шее.

У реки он свернул в первый попавшийся подъезд и сел на ступеньки, не выпуская её. Вера смотрела на него спокойно. Раненые так не смотрят.

— Ник, — сказала она. — Ты…

Он ждал, что она договорит. Потом тряс её, звал, влил ей в рот последнее зелье лечения, и оно стекало по подбородку. В интерфейсе группы, где четыре года рядом с его именем стояло её, строчка «Вера» стала серой.

Связь с участником группы потеряна.

На ступеньках он просидел долго. Потом снял куртку, укрыл её и вышел.

У старой лодочной станции толпились люди. Сотни, может, тысяча — все, кто успел выбраться из центра. Спихивали на воду лодки и снятые с петель гаражные двери, стояли по колено в воде с детьми на плечах и ждали очереди. А по той же улице, по которой только что бежал Никита, шёл Смотритель. Шёл он не торопясь, и пламя в окнах проседало, когда он проходил мимо.

Никита снял с плеча лук и пересчитал стрелы, хотя и так знал: семь. Эпический ранг, лучшее, что он добыл за пять лет, по сотне кристаллов за штуку. Против этого — как камни из-под ног. Но на переправу людям нужно было минут десять, если повезёт — пять, и дать их мог только тот, кто встанет на дороге. Он вышел на середину улицы и натянул тетиву.

Дальше в памяти остались куски. Первая стрела с «Меткой» ударила в Покров и рассыпалась искрами, как от сварки. Смотритель остановился — впервые за весь день — и повернул к нему пустую голову. «Двойной выстрел», две стрелы в одну точку — искры. «Разрывная» — вспышка, от которой полопались стёкла на всей улице, а чёрная фигура даже не качнулась. Шестьдесят один уровень, пять лет, всё, что он умел. Стрелы кончились быстрее, чем он думал. С ножом он пошёл уже почти вслепую: перед глазами стеной шли красные предупреждения Системы, одно поверх другого, пока их не стало.

Последним он видел серое небо и Смотрителя, который стоял рядом и вниз даже не смотрел. Асфальт под затылком был мокрый. Никита успел подумать, что у реки, наверное, уже переправились, и на этом мысль кончилась.

Стало холодно. Окно проступило еле-еле, сквозь него было видно небо.

Вы погибли.

И строчкой ниже, которую он прочитать уже не успел:

Слепок сохранён.

Глава 1. 6:52

Никита проснулся оттого, что не мог вдохнуть. Грудь сдавило, как там, на улице, и он лежал, вцепившись в одеяло, и смотрел в потолок. Потолок был знакомый, с трещиной от люстры до угла, и от этого было только страшнее.

Потом воздух пошёл. В комнате пахло пылью и Катиным шампунем, в этой квартире вечно пахло её шампунем. На стене висел календарь с котами, который Катя купила в переходе, чтобы посмеяться, а снять так и не собралась. Из-под календаря торчал край жёлтого пятна: хозяйка клялась его закрасить ещё до того, как они въехали.

В первую зиму, в первую Волну, этот дом сгорел. Никита стоял через дорогу и смотрел, как проваливается крыша, и ничего не почувствовал: жить там к тому времени было уже некому.

Он поднял руки к лицу. Шрама поперёк левой ладони, от мантикоры на третий год, не было. На правой все пальцы были ровные, хотя два из них тогда откусили, и зелье отрастило их кривыми, так что последние два года он держал ложку как-то боком. Сейчас это были обыкновенные руки, с заусенцами и чёрным под ногтями, потому что по выходным он возился в гараже у знакомого.

Колени затряслись, хотя он сидел.

В зеркале на дверце шкафа, мутном, с отбитым углом, сидел худой небритый парень с носом набок. Нос ему своротили ещё в девятом классе, это было на месте. Седой пряди у виска не было. Никита смотрел на себя дольше, чем стоило бы, пока не поймал, что большой палец правой руки трёт левую ладонь, то место, где должен быть шрам. Ладонь забыла, а палец помнил.

— Статус, — сказал он вслух.

Ничего. Он повторил про себя, потом ещё раз вслух, громче. Пять лет это окно было с ним всегда, стоило только подумать: шестьдесят первый уровень, Следопыт Пустошей, Ловкость за сотню, «Чутьё», «Метка», «Тихий шаг», «Дождь стрел». А сейчас не было ни строчки, ни привычного лёгкого давления на глаза.

Телефон лежал на табуретке у дивана, старый, с треснутым углом экрана, — Никита потерял его в стартовой зоне в первый же день. На экране было 6:52 и дата: пять лет назад, четверг. Он перечитал её несколько раз, открыл сообщения, новости, погоду. Курс рубля, чей-то развод, ремонт дороги на Советской, которую ремонтировали всегда. Никто ещё ничего не знал.

У костров этот день вспоминали, наверное, тысячу раз все, кто дожил. Кто что делал утром нулевого дня, кто где был, когда появилось окно, — любимая тема, когда кончались остальные. Никита всегда говорил, что спал, и это была правда. Проснулся ровно в семь, потому что белое окно светило даже сквозь веки, а до этого оставалось восемь минут.

Думать спокойно, как перед входом в Разлом. Если это сон — ничего не важно. Если это то, что бывает после смерти, — тоже. А если нет, то через восемь минут всё начнётся заново, и знать, что будет дальше, будет он один. За пять лет он ни разу не слышал, чтобы кто-то вернулся.

В семь ноль пять он звонил Кате. Сидел на этом самом диване, смотрел на окно, по которому бежали секунды, и звонил сестре, потому что надо было кому-то позвонить. Она не взяла. Мама плакала и спрашивала, видит ли он то же самое. Кате он звонил ещё раз двадцать, до самого обеда. В девять по телевизору показали мост.

— Катя!

Он вскочил так резко, что закружилась голова. Дверь в её комнату открыта, кровать застелена, на спинке стула вчерашняя кофта. В прихожей ни кроссовок, ни куртки. Катя работала в пекарне на том берегу, смена с семи тридцати, выходила она всегда без двадцати, чтобы успеть на тридцать восьмой. Потом Никита полгода не мог спокойно видеть номер тридцать восемь ни на чём.

С их остановки автобус уходил примерно без десяти семь. На мост въезжал ровно в семь, плюс-минус минута. А в семь ноль-ноль люди за рулём перестали видеть дорогу: окно висело прямо перед глазами, закрывало половину обзора, и никто не знал, что с ним делать. Сорок три машины. Тридцать восьмой пробил ограждение и лёг набок на съезде. Подробностей Никита так и не узнал — когда мост открыли, об этом уже никто не думал. Через две недели в городе начались погромы, через сорок дней наступила Интеграция. Катю опознали по сумке.

6:54. Он набрал её номер и слушал гудки, стоя посреди прихожей в трусах. Катя всегда ездила в наушниках, а телефон кидала в рюкзак, с тех пор как его однажды вытащили из кармана. Он сбросил и набрал снова, потом написал сообщение, большими буквами и с ошибками, потому что пальцы не слушались: «КАТЯ ВЫХОДИ ИЗ АВТОБУСА СЕЙЧАС ЖЕ. НЕ ЕДЬ ЧЕРЕЗ МОСТ. ПОТОМ ОБЪЯСНЮ». Под сообщением висела одна серая галочка.

Джинсы, куртка с вешалки, и на лестницу, не завязав кроссовки. Ключи от машины были в кармане куртки, как всегда. Старая десятка, купленная с первой нормальной зарплаты и брошенная на второй день после Интеграции. Где-то в памяти ещё держалось, что у неё плохо включается вторая передача.

На площадке второго этажа стоял сосед, Валерий Павлович, со своим пекинесом — старым, толстым и ненавидевшим всех, кроме хозяина. Каждое утро в это время Валерий Павлович выводил собаку и с кем-нибудь разговаривал, потому что жил один.

— О, Никитос, доброе утро, — сказал он и вместе с собакой перегородил полпролёта. — Ты чего такой, пожар, что ли? Я вот тебе хотел сказать, ты машину опять поставил так, что мусорка не проедет. Они мне вчера звонили, эти, из управляющей, я им говорю, я-то тут при чём, я не водитель, я вообще уже лет десять не вожу, а они мне, Валерий Павлович, вы же старший по подъезду…

— Извините, Валерий Павлович, я очень спешу.

Никита протиснулся мимо, задев собаку. Пекинес зашёлся хриплым лаем.

— Да ты хоть шнурки завяжи! Навернёшься же!

Валерий Павлович умер в стартовой зоне на второй день, его нашли в подъезде копии их дома вместе с собакой. Никита выбежал во двор.

6:56. Десятка завелась со второго раза, он зацепил бампером бордюр и вылетел со двора на Садовую. На светофоре у школы, как всегда по утрам, уже стояла пробка. Он свернул во дворы, где ездить было нельзя, и погнал по разбитому асфальту мимо гаражей, подпрыгивая на ямах. Где-то посередине вспомнил, что не пристегнулся, и пристёгиваться не стал.

Если семь ноль-ноль застанет его за рулём, он ослепнет, как все остальные. Окно появлялось сразу, без предупреждения, и первые секунды смотреть мимо него было невозможно. Потом оно отъезжало в угол и становилось полупрозрачным, но эти первые секунды стоили городу сорока трёх машин. Значит, остановиться надо до семи.

На набережную он вылетел в 6:58. До въезда на мост метров шестьсот, три полосы еле ползут. И метрах в двухстах впереди, в правом ряду, — жёлтый автобус с цифрами 38 на заднем стекле. Он как раз проходил последнюю остановку перед мостом, не останавливаясь: на ней никого не было.

Никита посигналил, потом открыл окно и закричал, что было ещё глупее. Люди в соседних машинах смотрели на него как на сумасшедшего. Женщина в серебристой машине слева покрутила пальцем у виска.

В 6:59 он встал прямо в среднем ряду и включил аварийку. Сзади загудели, кто-то заматерился в открытое окно. Никита выскочил, бросив дверь открытой, и побежал между машинами. Кроссовки болтались, шнурок хлестал по щиколотке. Это тело бегало плохо — оно не знало ни одного Порога и не поднимало ничего тяжелее пакетов из магазина. Через сто метров в груди уже горело.

Автобус всё ещё был метрах в ста пятидесяти, на подъёме к мосту, в заднем окне виднелись головы пассажиров, и в одном из задних рядов вроде бы сидела девушка в капюшоне, а может, кто угодно.

— Стой! — заорал он на бегу. — Стой, твою мать!

Автобус не остановится, он это знал и всё равно бежал. Тогда, пять лет назад, он в это же самое время сидел на диване и звонил.

На экране телефона, зажатого в руке, по-прежнему стояло 6:59. Никита считал про себя, как считал в стартовой зоне перед новой волной мобов. Двадцать. Пятнадцать. Автобус выехал на мост. Сообщение так и висело непрочитанным.

На счёт «один» вспыхнул белый свет. Пять лет он видел это окно каждый день — и всё равно споткнулся, потому что пропала дорога. Прямо перед ним висела серая прямоугольная панель с белым текстом, простыми чёткими буквами.

Внимание. Ваш мир выбран для Интеграции.

До начала Интеграции: 39 дней 23 часа 59 минут 59 секунд.

Секунды пошли, и со всех сторон разом завизжали тормоза.

Глава 2. Мост

Первой в кого-то въехала та самая серебристая машина — с женщиной, которая крутила пальцем у виска. Удар раздался за спиной, и Никита не обернулся. Дальше удары пошли со всех сторон, по нескольку сразу, а между ними визг тормозов, сигналы и чей-то крик. Он бежал вслепую, выставив руку, и через несколько шагов упёрся ладонью в тёплый капот. Рядом кто-то орал, чтобы убрали эту хрень с глаз.

Так прошло секунды три, может, четыре, а потом окно сдвинулось влево, уменьшилось, стало полупрозрачным, и сквозь него снова проступила дорога. Он стоял посреди набережной, упираясь рукой в чужую машину, а впереди, на подъёме к мосту, творилось то, о чём потом пять лет рассказывали у костров.

Машины стояли вкривь и вкось по всем трём полосам. Где-то сработали подушки, у белой машины впереди дымился капот. Люди выскакивали и тёрли глаза. Мужик в костюме стоял прямо на дороге и махал рукой перед лицом, и Никита его обогнул.

Автобуса на мосту не было. Поперёк двух полос развернуло грузовик с прицепом, в бок ему упирались ещё три машины. Правее, у самого края, в бетонном ограждении зияла дыра метра в четыре, с рваными краями и торчащей арматурой.

Под мостом шёл съезд на нижнюю набережную, крутой, с травяным откосом по обе стороны. Тридцать восьмой лежал на правом боку прямо на откосе, метрах в пяти ниже, задом к мосту. Крыша была смята, стёкла с верхней стороны полопались, одно колесо ещё крутилось, а в него носом упиралась чёрная легковушка, вылетевшая следом через ту же дыру. Из-под её капота валил густой серый дым, пахло горелой проводкой.

— Там люди! — закричала женщина за спиной. — Там же люди в автобусе!

Никита уже бежал вдоль ограждения к лестнице на нижнюю набережную. Прыгать с пяти метров нельзя: это тело не пережило бы и такого, а как ломаются ноги у людей без Выносливости, он насмотрелся. Тридцать метров до лестницы он пролетел, не чувствуя ног. Ступени были мокрые от ночного дождя, на середине он поскользнулся, проехал несколько ступенек на спине, ободрал локоть и встал.

Снизу автобус выглядел хуже. Двери, конечно, оказались внизу, придавленные к земле, выбраться можно было только через окна на верхней стороне, которая теперь стала крышей. Изнутри кричали и стучали. Кто-то пытался выбить стекло, оно пошло трещинами, но держалось.

Около автобуса стоял здоровенный мужик в синем рабочем комбинезоне и оранжевой жилетке поверх. У него было широкое красное лицо, живот, который в комбинезон не помещался, и монтировка в руках.

— Ты видел, нет? — сказал он. — Ты видел, что было-то? Я еду себе, никого не трогаю, газель у меня вон там, наверху, стоит, и тут бац, прямо в глаза. Я думал, всё, инсульт. У меня у тестя инсульт был, он так же говорил, что в глазах белое. Я по тормозам, меня сзади кто-то чпокнул, я вылезаю, смотрю, а этот вот, — он махнул монтировкой на автобус, — прямо вот через перила летит, я такого в жизни не видел, клянусь. А у тебя тоже эта штука в глазах висит? Цифры бегут?

— Висит, у всех висит. Дай мне монтировку.

— Да на, на. Я Серёга. Я сам хотел лезть, но я ж туда не пролезу, ты посмотри на меня. Я в окно не пролезу, я в дверь в газели иногда не пролезаю, мне жена говорит, Серёжа, ты худей, а я ей говорю…

Никита забрался на колесо, потом на борт. Металл под ногами прогибался и гудел. Сквозь окна было видно людей вперемешку с сумками и сорванными поручнями: кто-то сидит, держась за голову, кто-то пытается встать и падает. Сиденья с нижней стороны смяты, некоторые сорвало с креплений.

Катя всегда ездила сзади, в самом конце, у окна — там меньше толкались. Он шёл по борту и заглядывал в каждое окно. В предпоследнем мелькнул тёмно-синий капюшон, и сердце остановилось. Капюшон дёрнулся, и из-под него показалось её лицо.

Катя лежала на спине между двумя рядами, с подогнутой ногой: сорванное сиденье придавило её ниже колена. Капюшон сбился, и по грязному полу рассыпались волосы — светлые, до лопаток, с розовыми концами, которые она покрасила в августе назло маме и уже месяц собиралась отрезать. Лицо было белое, на лбу ссадина, и веснушки на нём казались нарисованными. Глаза были открыты, она смотрела в окно, прямо на него, и узнала не сразу.

— Катя! — Он постучал по стеклу. — Отвернись! Закрой лицо!

Она поняла, только когда он постучал ещё раз, и закрылась локтем. Никита ударил монтировкой в угол стекла, как учили на первом году. С первого раза оно только треснуло, а со второго посыпалось внутрь мелкими кусками. Обмотав руку курткой, он выбил остатки из рамы. Дым от легковушки пошёл гуще, уже чёрный, с оранжевым, и Серёга внизу что-то заорал.

Никита спустил ноги в окно и спрыгнул. Под подошвами хрустнуло стекло, рядом кто-то застонал. Пахло бензином и чьими-то духами из разбитого флакона. Он присел около Кати, и она убрала руку от лица.

— Ник? Ты откуда тут?

— Потом объясню. Где болит?

— Нога, не двигается. Ник, у меня в глазах какая-то штука.

— У всех, Кать, это не у тебя одной. Держись за меня.

Сиденье было тяжёлое, железное и одним углом зацепилось за соседнее, так что сдвинулось только на пару сантиметров, и Катя вскрикнула. Никита опустил его обратно и выругался сквозь зубы. На пятом году он поднял бы эту железку одной рукой, а сейчас руки тряслись от двух сантиметров.

Монтировка осталась наверху, на борту. У соседнего ряда сидел парень лет двадцати и смотрел в одну точку, наушники висели на шее, провод болтался. Никита схватил его за плечо.

— Эй, помоги мне.

Глаза у него были пустые: похоже, он до сих пор читал окно.

— Я не понимаю. Там написано, что мир выбран. Кем выбран? Это шутка какая-то? Это всем пришло?

— Всем пришло. Бери вот тут и тяни на себя, когда скажу, понял?

Парень кивнул — ничего не понял, но за край сиденья взялся. Никита упёрся ногой в пол, который раньше был стенкой автобуса.

— Раз, два, тяни!

Сиденье скрипнуло, выскочило из зацепа и поехало. Катя закричала громче прежнего, но Никита уже подсунул руку и выдернул её ногу из-под железа. Джинсы были порваны ниже колена, кровь, стопа вывернута, скорее всего перелом. Но нога была при ней, и сама она была жива. Переломов Никита насмотрелся на всю жизнь вперёд.

Наверху, в окне, появилось красное лицо Серёги.

— Мужик, давай быстрей! Там горит! Легковушка горит, прям у бензобака, щас рванёт, я не знаю! Давай её сюда!

Катя была лёгкая, но в тесноте и с больной ногой поднимать её было неудобно. Она обхватила его за шею и зажмурилась, когда он задел её ногой о поручень. Никита поставил её на спинку торчащего вверх сиденья и подсадил к окну. Серёга схватил её под мышки и выдернул наружу одним рывком, как ребёнка. Сверху донеслось, как он ругается, спуская её по борту, и как Катя вскрикнула ещё раз.

В автобусе оставалось человек пятнадцать. Те, кто мог стоять, уже лезли к окну и мешали друг другу, а парень в наушниках торчал посреди прохода и ждал, что ему скажут.

— Лезь давай, не стой.

Парень полез, соскальзывая кедами по раме. За ним тётка в длинном плаще, которая всё повторяла про давление и так вцепилась в Никиту, что затрещала куртка. Потом старик с палкой: сам ногу поднять не мог, пришлось взять его под колено и закинуть ногу на раму. Дым тянуло внутрь, горький, от проводки, глаза слезились так, что Никита почти не видел, куда ставит руки.

Пора было вылезать. Но впереди, у кабины, лежал кто-то в зелёном и не шевелился.

Он полез к ней через спинки кресел. Женщина лет сорока лежала на боку, щекой на стекле, и дышала мелко, с присвистом. Он взял её под мышки и потащил назад волоком по битому стеклу, тяжёлую, как мешок цемента. У окна свесились Серёга и парень в спортивном костюме и вдвоём вытянули её наверх за куртку.

Никита выбрался последним, неудачно спрыгнул с борта на траву, ударился коленом и отполз. Легковушка горела вовсю, огонь перекинулся на заднюю часть автобуса, лопались стёкла. Люди отбегали вверх по откосу. Катя сидела на траве метрах в двадцати, вытянув больную ногу, а рядом стоял Серёга и что-то говорил, размахивая руками.

Колени больше не держали, и Никита сел рядом с сестрой на мокрую траву, привалившись плечом к её плечу.

— Так, у меня аптечка в газели, — говорил Серёга. — Аптечка, там бинт, там всё такое, зелёнка там. Я сейчас сбегаю. Я быстро. Я тут недалеко, я вон там наверху. Ты, это, ты молодец, мужик, я бы туда не полез, честно тебе говорю. Я бы полез, но я бы не пролез. А это что вообще такое? В глазах эти цифры? Сорок дней? Это же, это как на поминках, сорок дней. Это кто-то умер, что ли?

— Не знаю я, Серёга, — сказал Никита.

— Вот и я не знаю, — Серёга почесал затылок. — Ладно, я за аптечкой.

Он полез вверх по откосу, тяжело, боком. Катя повернула к Никите голову, с грязью на лице и кровью из ссадины на лбу. Она больше не плакала и смотрела так, как смотрела в детстве, когда он пытался ей врать.

— Ник, ты мне написал сообщение.

— Написал, да.

— Я его прочитала уже тут, когда лежала. Там было, чтобы я вышла из автобуса и не ехала через мост. Ты написал это в шесть пятьдесят четыре. — Она облизнула губы. — Это до того, как всё началось.

Правду здесь, на мокрой траве, пока горит автобус, говорить было нельзя. А врать Кате он никогда не умел.

— Как ты узнал?

— Потом, Кать, честно, потом расскажу. Сейчас надо ногу посмотреть.

Он наклонился к её ноге, чтобы не смотреть в глаза. И в голове что-то дёрнулось, коротко и остро, за глазами, и в ушах зазвенело. Никита зажмурился и схватился за голову, а когда открыл глаза, всё уже прошло.

Окно с таймером в углу изменилось. Под секундами появилась ещё одна строчка, серая, мелкая.

Расхождение: 0,4%.

За пять лет он видел в интерфейсе тысячи строк, но такой не видел ни разу и не слышал о ней ни у одного костра.

— Ник, ты чего? — Катя тронула его за плечо. — Тебе плохо? У тебя кровь на локте.

— Нормально, Кать, просто голова закружилась.

Строчка никуда не делась. Наверху, на мосту, наконец завыли сирены. Горящий автобус трещал, жар доставал даже сюда, на откос. Катя держала его за рукав.

Глава 3. Блокнот

В травмпункт их взяли только к двум часам дня. Скорые с моста увозили тех, кто был без сознания, а Катю с её ногой погрузили в третью или четвёртую машину и привезли в областную, где приёмный покой был забит так, что люди сидели на полу вдоль стен. Аварии в то утро были не только на мосту. В семь часов весь город разом ослеп на несколько секунд, и кто-то упал с лестницы, кто-то обварился кипятком, кто-то въехал в столб. Одного мужчину привезли прямо в строительной каске — свалился с лесов — и теперь он сидел в углу с перевязанной головой и смотрел в стену.

Никита сидел рядом с Катей на жёсткой скамейке, с её рюкзаком на коленях. Нога распухла, её обложили шиной, которую дал фельдшер со скорой. Обезболивающее укололи ещё на мосту, и Катя почти не морщилась, только иногда закрывала глаза и подолгу так сидела. Все вокруг то и дело косились в угол зрения, на бегущие секунды, по привычке, которой было всего несколько часов.

Под потолком на кронштейне работал телевизор без звука. Там показывали ведущую с бумажками, карту мира, раскрашенную красным, потом снова ведущую, а по низу бежала строка: окно видят во всех странах, природа явления не установлена, власти призывают сохранять спокойствие и не пользоваться транспортом. Учёный в очках долго говорил, разводя руками.

— Это всё американцы, — сказал дед справа. — Вот помяни моё слово, парень, американцы это всё. У них спутники, у них эти, как их, технологии. Они давно хотели, чтобы у всех в голове что-то было. Сначала в телефон засунули, чтоб все смотрели, а теперь, значит, прямо в голову. Мне сосед говорил ещё в том году, он в институте работал, в закрытом, он знает.

Дед был маленький, сухой, в старой кепке и перевязанную кисть держал на весу. В очереди он сидел, по его словам, с половины восьмого и успел поговорить со всеми в радиусе трёх метров. Никиту выбрал, видимо, потому, что тот не уходил и не спорил.

— А в Америке тоже видят, — сказала женщина напротив. — По телевизору же показывали.

— Так это они для отвода глаз! — Дед обрадовался, что с ним наконец спорят. — Чтобы на них не подумали. Это ж ясно. Ты сама посуди, если б это был, я не знаю, Бог или инопланетяне, так они бы написали нормально. По-человечески бы написали. А тут что написано? Интеграция. Это что за слово такое? Это слово из компьютера. Я внуку позвонил, он говорит, дед, это из игр. Вот. Из игр. А игры кто делает? Американцы.

— Японцы, — сказала Катя, не открывая глаз.

— Японцы — это те же американцы, — отрезал дед. — Там всё одно.

Всё это он уже слышал. В эти же дни, от мамы по телефону, от соседей, из интернета: версии одна дурнее другой, и все кончились через сорок дней, когда город накрыло белым светом и всех растащило по стартовым зонам. Первым правду сказал какой-то школьник из Новосибирска с игровым каналом, который в первый же день выложил видео про Систему и про то, что будет дальше. Над ним смеялись до самой Интеграции, а на пятый день в стартовой зоне он погиб, и никто так и не узнал, откуда он всё знал.

А теперь, кажется… Нет, школьник просто угадал. Таких видео были сотни, какое-то должно было оказаться похожим на правду.

Катю вызвали в начале третьего. Хирург, молодой, с красными глазами, посмотрел снимок: перелом без смещения, повезло. Через двадцать минут Катя вышла в гипсе до колена и с костылями, которые Никита купил тут же в аптечном ларьке за бешеные деньги. Дед в кепке помахал им здоровой рукой.

— Держитесь там! И телефоны не включайте лишний раз! Через них облучают!

Домой добирались долго. Автобусы не ходили, такси не отвечали, десятка так и осталась на набережной с открытой дверью, и в итоге приехал Серёга, которому Катя ещё на откосе дала свой номер, и повёз их на газели. Всю дорогу рассказывал, что у жены в садике отменили занятия, что тёща звонила и сказала, что это конец света, и что сам он думает, это, скорее всего, реклама. Город был странно пустой для рабочего дня. У продуктового на углу стояла очередь человек на тридцать, и люди выходили с полными пакетами, у банкомата тоже была очередь, всё как в первый раз.

— Если что надо, звони, — сказал Серёга у подъезда. Телефоны глючили, и он записал Никите свой номер прямо на руке шариковой ручкой. — Я серьёзно. Мне всё равно на работу не надо, у нас объект закрыли. Буду дома сидеть, как дурак. Ты звони.

— Позвоню, — сказал Никита и сам удивился, что всерьёз.

Дома Катя сразу легла. Он довёл её до кровати, подсунул под гипс подушку и сел на край. Обезболивающее отпускало, это было видно по лицу. Он принёс воду и таблетки, которые дал хирург, и Катя какое-то время молчала.

— Мама звонила, пока мы в очереди сидели. Я ей сказала, что всё нормально, просто нога. Она хотела приехать, а я сказала, что не надо, автобусы не ходят. Ник, она так плакала, она думает, это конец света.

— Я ей вечером сам позвоню.

— Позвони. — Катя повернула к нему голову. — Ник, а ты мне так и не сказал.

— Кать, давай завтра. Ты сейчас уснёшь.

— Я не усну. Ты написал мне, чтобы я не ехала через мост, за шесть минут до всего этого. — Язык у неё уже заплетался. — Ты никогда в жизни мне не писал капсом. Ты вообще мне не пишешь, ты звонишь. И ты был там, у автобуса, через пять минут. Ты что, ехал за автобусом? Ты знал?

У неё были мамины глаза, серые, чуть раскосые, и такой же упрямый подбородок. Тогда он смотрел на её фотографию на кресте, пока кладбище не заросло Очагом. А потом однажды не смог вспомнить её лицо без этой фотографии.

— Знал. Завтра объясню, правда объясню, Кать, только сейчас спи.

Она хотела что-то сказать и не сказала, а через десять минут уже спала, приоткрыв рот.

Разговор с мамой вышел тяжёлым и длинным. Мама плакала, успокаивалась, начинала снова. Он пообещал, что они с Катей будут звонить каждый день, никуда не будут ходить и всё будет хорошо. Про «всё будет хорошо» он соврал. Остаток вечера он просидел на кухне, не включая свет, и смотрел, как таймер отсчитывает тридцать девять дней и десять часов.

Надо было всё записать. Мысль пришла ещё в больнице, под бубнёж деда, и не отпускала. Пять лет — это много, и всё это сейчас было только у него в голове: заболеет, начнёт забывать, и всё пропадёт.

В Катиной комнате нашлась старая общая тетрадь в клетку — конспекты, брошенные на середине. Никита вырвал исписанные листы и включил лампу над плитой, чтобы свет не бил в коридор.

Начать надо было с того, что ближе, с первых сорока дней.

Писал долго, почти не останавливаясь. Когда закроют город. Когда начнут выдавать продукты по спискам. Когда разграбят большой склад на промзоне. Через две недели погромы, сначала в Заречном, потом в центре. На двадцатый день секта, «Вознесенцы», за две недели человек триста. Ближе к Интеграции закроют выезд из города, и кто не успел — останется. Где что лежит, кто где живёт, кто умрёт, кто выживет. Имена, адреса. Лёха Бобров, охранник на автостоянке у рынка. Тимур из автосервиса на Лесной. Гусев. Про Гусева вышло полстраницы, и остановился он, только когда ручка прорвала бумагу.

Потом стартовая зона. Неделя, которая решала, кем человек станет дальше. Первый день: их выбросило в копию района, серую, пустую, с мёртвыми окнами, окно выбора класса, первые мобы — мелкие, как облезлые собаки, только с лишними суставами на лапах. Второй день: Валерий Павлович в подъезде, босс района, которого ранили люди Гусева. Где этот босс потом лежал раненый и сколько времени у него было.

На третьем дне ручка остановилась.

Второй день был, он только что его описал. Четвёртый тоже: утром их группа наткнулась на закрытый магазин, где засела какая-то семья, и полдня их уговаривали выйти. Там был толстый отец в очках, и потом они ушли в другую группу. А между вторым днём и магазином не было ничего.

Когда забываешь, остаётся хоть что-то: кусок, ощущение, что было. Тут было ровное место. А третий день был. О нём годами говорили у костров, люди из их района называли его просто «третий день», без объяснений. Там случилось что-то важное, чуть ли не главное за всю неделю.

Он закрыл глаза и пошёл заново, медленно. Утро второго дня, серый подъезд, Валерий Павлович. Вечер, квартира на четвёртом этаже, дверь, заложенная шкафом. Ночь. И сразу утро четвёртого, магазин и толстый мужик в очках.

Мост: он наклоняется к Катиной ноге, за глазами коротко дёргает. И сразу строчка.

Расхождение: 0,4%.

Она и сейчас висела под таймером. Автобус должен был лечь набок с Катей внутри, а лёг без неё. Первое, что он изменил в этом мире, — и в ту же секунду у него что-то забрали.

Доказательств не было никаких. Может, это стресс, может, он ударился головой, когда поскользнулся на лестнице, или после такого у всех бывают дыры в памяти — он не врач. Но за день он сделал много чего другого. Вытащил из автобуса ещё человек пять, в том числе женщину в зелёной куртке, которую тогда, скорее всего, никто не вытащил. Сказал соседу «извините», хотя в это время должен был спать. Поехал на мост через дворы. И ничего не болело, и строчка не менялась. Болело один раз, на откосе.

Выходило, что мелочи бесплатные, а за важное платишь тем, чего больше ни у кого нет, — тем, что помнишь.

Больше часа он просидел над тетрадью. Если бы он знал это утром, в 6:52? Всё равно побежал бы. Даже если бы отняли не день, а всю неделю. Про чужих, незнакомых — тут уверенности было меньше. И ещё меньше про то, что будет, когда спасать придётся не одного человека, а сотню.

На внутренней стороне обложки он крупно написал: «Не менять, если не стоит того». А ниже, мельче: «И записать всё. Сегодня. Пока есть».

Потом вернулся к стартовой зоне, оставил после второго дня полстраницы пустыми и написал сверху: «3-й день — ???». И продолжил с утра четвёртого, с магазина.

Писал до рассвета. Первая Волна, Опоры, кланы, кто в каком году станет кем. Где лежали вещи, из-за которых потом воевали целые кланы: Ключ от главной Опоры и Колокол Волны, и кто их нашёл первым. Скрытые классы — всё, что слышал у костров и в чатах, условия, которые выполнил кто-то и о которых потом говорил весь регион. Разломы: где откроются, что в них будет. Когда ручка перестала писать, взял Катин карандаш. Тетрадь кончилась в шестом часу утра, из шкафа появилась вторая, потоньше.

Писать надо было так, чтобы понял и кто-то другой, если что. На первой странице второй тетради он начал было выводить «Разлом — это…» и зачеркнул. Определения ему никто никогда не давал. Разлом он впервые увидел на Товарной, под эстакадой: трещина в воздухе, как в лобовом стекле после камня, и из неё тянет холодом. Внутри было подземелье, а чем глубже, тем злее твари и богаче добыча. Так и записал, про эстакаду. Про Волну тоже через своё: Разлом, который три месяца никто не закрыл, выплёскивается наружу, и в первую зиму это сожгло их дом. Очаг — Раздольное, водонапорная башня посреди чужой травы, чужие звери, и Система там работает по своим правилам. Ниже, мелко, почти не думая, дописал то, что когда-то сказал ему Лёха у костра: «В Очаге Стражи сокровищ держат только подход. От ворот не гонятся. Прижмёт — отходи к воротам».

Опора — серая башня над каждым районом. Вокруг неё не трогают твари, в ней лавка, и кто её держит, тот держит район.

Ниже про уровни, уже без историй, столбиком. Первые десять берутся быстро, если не сидеть в подвале. На десятом Порог и первая эволюция класса. После двадцатого каждый уровень даётся тяжело, после сорокового за один уровень можно полгода ходить по Разломам. И отдельной строкой, крупно: «Огнестрел — только первый месяц. Опыта за него не дают». Подчеркнул дважды.

Последней в ту ночь была страница с людьми, которых надо найти. Лёха, Тимур, ещё несколько имён. А внизу, одной строчкой, имя, которое писать он не собирался, хотел зачеркнуть и не стал: Вера. Она всегда смеялась над его почерком: пишешь, говорила, как будто за тобой гонятся. Сейчас так оно и было. В этой жизни они ещё не были знакомы, встретиться должны были только через год. Но она сама потом рассказывала, где жила до всего этого, на какой улице, какой у неё был балкон. Никита написал адрес рядом с именем, закрыл тетрадь и положил на неё обе ладони.

Для него Вера умерла меньше суток назад: он ещё помнил, какой тяжёлой она была, когда он бежал с ней к реке, и как её дыхание перестало касаться его шеи. Весь день он не давал себе об этом думать, потому что были автобус, Катя, травмпункт, тетради. А сейчас адрес был дописан, и отвлечься стало нечем. «Ник, ты…» — сказала она тогда и не договорила, и что там было дальше, он теперь не узнает никогда. Он сидел, держа ладони на тетради, и плакал, тихо, чтобы не разбудить Катю, в первый раз за пять лет. Потом пошёл в ванную, умылся холодной водой и вернулся к столу. Она сейчас спала где-то там, на Гагарина, живая, и не знала, как его зовут. Поехать к ней он не мог: что сказать незнакомой женщине в шесть утра, он так и не придумал.

За окном светало, на таймере был тридцать девять дней и один час, и Катя в своей комнате заворочалась и что-то сказала во сне.

Глава 4. Долги

Катя проснулась в десятом часу и сразу позвала его. Никита заснул прямо на кухне, сидя, головой на тетрадях, и когда вскочил, не сразу сообразил, где он.

Катя сидела на кровати, привалившись спиной к стене, с телефоном в руке и гипсовой ногой на подушке. Лицо у неё было серое, под глазами тёмные круги, но взгляд ясный, без вчерашней мути от таблеток.

— Садись, — сказала она и кивнула на стул. — Ты обещал.

Никита сел у её стола. Катя молчала; похоже, она ждала этого разговора с ночи и так и не уснула. Всё утро он думал, с чего начать, и так ничего и не придумал: любое начало звучало как бред.

— Кать, ты мне не поверишь, я бы и сам не поверил. Поэтому давай так: я тебе скажу, а потом докажу. Договорились?

— Договорились. Говори уже, не тяни.

— Я всё это уже прожил один раз. Эти сорок дней и то, что будет после. Я прожил пять лет после Интеграции, потом умер, а вчера утром проснулся здесь, в шесть пятьдесят две, за восемь минут до окна.

Она не засмеялась и не испугалась, а смотрела внимательно, проверяя, всё ли у него с головой.

— Ты головой вчера не бился? На лестнице, когда упал. У тебя же локоть ободран.

— Бился, наверное, только уже после, так что не считается. Я тебе написал в шесть пятьдесят четыре, ты сама сказала, а головой я приложился где-то в семь с хвостиком.

— Ты мог… — Она замолчала. — Не знаю я, что ты мог. Сон приснился, предчувствие какое-то. Люди иногда чувствуют.

— Кать, я знал номер автобуса и знал, где он ляжет. Я знал, что на мосту будет сорок три машины, можешь посмотреть в новостях, сколько их там было.

Смотреть она не стала, у неё только дёрнулись губы.

— Ладно, допустим. Тогда докажи.

Всё утро он перебирал новости, погоду, всё, что можно угадать, и ничего не годилось, пока под утро не вспомнил.

— Сегодня в одиннадцать сорок тебе позвонит Оля, твоя Оля, с которой вы в колледже учились. Будет плакать и скажет, что они с родителями уезжают на дачу в Ольховку, пока всё не уляжется, и позовёт тебя с собой. Скажет, что у них там колодец и печка и что отец уже купил два мешка картошки.

Катя открыла рот и закрыла.

— Откуда ты…

— В прошлый раз она тоже звонила, только отвечать тебе было некому. — Он помолчал. — Твой телефон отдали мне вместе с сумкой. Я его зарядил, сам не знаю зачем, и в одиннадцать сорок позвонила Оля. Она ещё ничего не знала, и сказал ей я.

Катя прижала телефон к груди, и Никита отвёл глаза.

— Сейчас девять сорок. Подождём два часа.

— А если она не позвонит?

— Тогда я сам поеду сдаваться в дурку, честное слово. Там хоть кормят три раза в день, по нынешним временам неплохой вариант.

Она фыркнула против воли и тут же нахмурилась.

— Не смешно, Ник.

— Не смешно, согласен. Есть хочешь? У нас гречка и тушёнка, меню на ближайший конец света.

Из еды в доме нашлись гречка и тушёнка, и ели прямо в Катиной комнате. Катя почти не разговаривала и всё косилась на телефон, а Никита нёс всякую ерунду: что десятку, наверное, эвакуировали, что Серёга, похоже, нормальный мужик и что надо бы позвонить хозяйке насчёт оплаты. Катя кивала невпопад. В одиннадцать тридцать пять она положила телефон на одеяло экраном вверх и перестала на него смотреть, чтобы не спугнуть.

В одиннадцать сорок одну он зазвонил: «Оля Колледж», с сердечком. Катя посмотрела на экран, потом на Никиту, и он кивнул.

Разговор был недолгий, и слышно было только Катю: да, живая, нет, всё нормально, просто нога, перелом, да, видела, у всех. Потом она замолчала и только слушала, а пальцы на телефоне белели, и в трубке плакали.

— Нет, Оль, я не смогу, я в гипсе, — сказала она наконец. — Вы езжайте, правда. Да. Я позвоню, как смогу.

Она положила телефон на одеяло и какое-то время смотрела на него.

— Ольховка. Колодец, печка и картошка. Два мешка.

Всё это он до сих пор помнил голосом плачущей Оли, и услышать то же самое от Кати оказалось тяжелее, чем он думал. Катя взяла его руку, лежавшую на краю кровати, и крепко сжала. Пальцы у неё были холодные.

— Как я умерла? — спросила она.

— Кать, не надо…

— Ты сказал, что мой телефон отдали тебе вместе с сумкой. Значит, я умерла. Как?

— В автобусе. Он загорелся, туда врезалась машина, ты сама видела. В прошлый раз никто не успел туда залезть вовремя.

Про то, что её опознали по сумке, он не сказал. Катя медленно кивнула, губы у неё дрожали, но она не плакала.

— А ты как умер?

— Это долго рассказывать, и было это через пять лет.

— Времени у меня много, — сказала она и показала на гипс. — Я никуда не денусь.

И он рассказал, не всё и не по порядку, потому что по порядку это было невозможно. Про белый свет на сороковой день и стартовые зоны, куда людей растащит по районам на неделю. Про Систему, уровни, классы и мобов из ниоткуда, про Разломы и Волны. Про существо, которое через пять лет пришло в город и которое люди звали Смотрителем, и про то, что города после этого не стало. Катя почти не перебивала, только на уровнях и классах спросила, не шутит ли он, потому что это правда как в игре.

— Как в игре, — согласился он. — Только умираешь по-настоящему.

— А я? Если бы я тогда не умерла, кем бы я стала?

— Не знаю, ты до этого не дожила. — Он пожал плечами. — Предложат три класса на выбор. Я бы на твоём месте смотрел на лечение: хорошие целители там на вес золота, их берегут.

— Целительница, — Катя попробовала слово на вкус. — Ник, у меня в колледже по анатомии тройка была.

— Там анатомия не нужна. Там нужно, чтобы руки не тряслись, когда рядом кричат.

— А что с тобой вчера было на откосе? — Она не улыбнулась. — Ты за голову схватился, я видела.

Об этом он говорить не собирался, по крайней мере сейчас, но врать ей не получалось.

— Когда я меняю то, что было в прошлый раз, не всё подряд, а что-то важное, у меня пропадает кусок памяти про будущее. Я вчера тебя вытащил, и у меня стёрся целый день. Я не знаю, что там было.

— Это из-за меня, — сказала она, и губы у неё задрожали.

— Это из-за того, что я так решил.

— Ник, это из-за меня. Ты день отдал за меня. А если бы не день, если бы больше?

— Всё равно бы отдал. — Он сжал её пальцы. — Кать, хватит, я не жалею. Я, если хочешь знать, выгодно поменялся: один день на целую сестру, пусть даже в гипсе.

Она отвернулась к стене, потом вытерла глаза рукавом пижамы и повернулась обратно, злая и деловая, точь-в-точь мама, когда та бралась за что-то неприятное.

— Хорошо. Тогда давай так: ты мне ничего лишнего не рассказывай, вдруг это тоже считается. Рассказывай только, что надо делать. Что нам надо делать?

Такой он её не знал. Он помнил двадцатилетнюю девчонку, которая красила ногти в зелёный и полгода не могла выбрать, в какой колледж идти.

— Деньги. Через сорок дней рубли станут бумагой, а через две недели начнутся списки и пайки. Значит, всё, что есть, тратим сейчас.

— И сколько у тебя есть?

— Тысяч восемьдесят на карте и кредитка на сто пятьдесят. И мне в банке давно предлагают кредит, приложение каждый день пишет, что одобрено триста тысяч.

— Возьмёшь кредит?

— Возьму всё, что дадут, — усмехнулся он. — Первый раз в жизни кредитная история пригодится. Банки на третий день всё заморозят, так что успеть надо сегодня и завтра.

— У меня тоже есть кредитка, маленькая, на тридцать, и микрозайм мне дадут, мне эсэмэски приходят. — Катя подумала. — Ник, это же, если честно, мошенничество.

— Это конец света, Кать, — сказал он, вставая. — Через месяц этого банка не будет, а люди, которые убьют тебя за банку тушёнки, будут.

Она поморщилась и молча открыла приложение банка.

Кредит одобрили за двадцать минут. Приложение глючило, сеть то пропадала, то появлялась, и одни и те же данные пришлось вводить трижды, а Катины займы прошли быстрее. К двум часам дня на картах было почти шестьсот тысяч. У Никиты никогда в жизни не было таких денег, а когда деньги перестали что-то значить, он жалел, что не успел хотя бы нормально поесть напоследок, и теперь смотрел на цифру с каким-то злым весельем.

Серёга взял трубку после первого гудка.

— О, живой! А я сижу и думаю, позвонит или не позвонит. Как нога у сестрёнки? Я жене рассказал, она говорит, ты герой и надо тебя к нам на ужин позвать, а я ей говорю, он не пойдёт, он серьёзный. Пойдёшь?

— Серёга, ты говорил, что у тебя газель свободная. Мне сегодня надо по магазинам, много всего перевезти. Я заплачу.

— Да какое заплачу, ты что! — Серёга, кажется, даже обиделся. — Я ж тебе сказал, что дома сижу, как дурак, жена уже пилит. Говори, куда подъехать.

Через сорок минут газель стояла у подъезда. Катя осталась дома с тетрадью, куда Никита выписал ей список, и с телефоном, чтобы заказывать с доставкой всё, что ещё возят. В кабине Серёга сразу сунул ему пластиковый стаканчик с кофе с заправки.

— Держи, ты, я смотрю, не спал. Я тоже не спал. Жена всю ночь молилась, представляешь? Она у меня в церковь сроду не ходила, а тут нашла где-то иконку, поставила на холодильник и молится. Я ей говорю, Люб, ты хоть слова знаешь, а она мне, что своими словами можно. Ну, куда едем-то?

— В строительный, большой, на Промышленную.

— В строительный? — Серёга повернул ключ. — Это зачем, ремонт делать собрался?

— Вроде того, Серёга. Капитальный.

В строительном гипермаркете было пусто: люди пока бежали в продуктовые и аптеки, а про топоры начнут думать через неделю, когда в Заречном пойдут первые драки из-за еды. Никита взял две тележки и пошёл по рядам, список он знал наизусть.

Топоры, два, с фибергласовой ручкой, которая не ломается. Первый его топор был с деревянной, она треснула на третьей твари прямо в руках, и четвёртую он добивал обломком, так что с тех пор он смотрел на топорища, как другие смотрят на обувь. Лом, две монтировки, ножи, большие по дереву и маленькие складные, кувалда, толстая капроновая верёвка, много, рабочие перчатки, десять пар, строительные очки, налокотники и наколенники из отдела для плиточников. Налобные фонари и батарейки коробками, газовая горелка и двадцать баллонов, скотч, изолента, стяжки и самые толстые мешки для мусора.

Серёга ходил следом, заглядывал в тележки и долго не выдержал.

— Слушай, я вот не понял. Ты на войну собираешься, что ли? Топоры, лом, наколенники. Куда тебе это всё?

— Серёга, — Никита остановился посреди ряда с садовым инструментом, — ты мне веришь?

— Ну… — Серёга почесал затылок. — Ты сестру из горящего автобуса вытащил, так что вроде верю. А что?

— Тогда бери наколенники. Твой размер вон там, где написано «для профессионалов».

— Это ты сейчас про живот мой пошутил?

— Про колени, Серёга, только про колени. И ничего пока не спрашивай, а купи себе то же самое: хотя бы топор, фонарь и перчатки. И сапоги хорошие, не резиновые, а кожаные, и куртку плотную.

— На какие шиши? У меня до зарплаты ещё…

— Я заплачу.

Серёга посмотрел на него очень странно и молча пошёл за второй тележкой.

В туристическом Никита скупил полсклада: рюкзаки, спальники, палатку, котелки, фильтры для воды, аптечки, термобельё, треккинговые ботинки себе и Кате, куртки. В стартовую зону уходило только то, что на тебе и в руках в момент Интеграции, а всё остальное оставалось дома, и дом за неделю могли разграбить. Поэтому для зоны — ботинки, крепкая куртка, рюкзак и чем бить, а остальное потом.

В аптеке простояли больше часа, давали не больше трёх упаковок в одни руки, и Никита брал по три, выходил и заходил снова: бинты, антисептики, обезболивающие, антибиотики, какие продавали без рецепта. Серёга сидел в газели, слушал радио и каждый раз пересказывал новости.

— В Москве, говорят, метро закрыли, а в Питере люди на площадь вышли, требуют, чтобы им объяснили. А кто им объяснит, там же никто ничего не знает. — И через десять минут, в следующий раз: — А у нас губернатор выступил, говорит, продуктов хватит на всех, паниковать не надо. Раз говорит, что хватит, значит, не хватит, я так думаю.

— Правильно думаешь, Серёга. Держись этой мысли.

Последним был продуктовый склад-магазин на окраине, куда Серёга когда-то возил товар. Там уже начиналась давка: гречку и туалетную бумагу выносили охапками, кто-то ругался с охранником. Серёга пошептался с грузчиком на заднем дворе, и через полчаса через служебный вход им вывезли поддон: тридцать упаковок консервов, мешки с крупой, сахар, соль, масло и воду в пятилитровках. Сверху Никита сунул грузчику пять тысяч наличными. Тот убрал их не пересчитывая и сказал, что если надо ещё, пусть приезжают завтра до обеда, потому что после обеда он тут не работает, да и вообще никто тут работать не будет.

К десяти вечера коробки стояли в коридоре до потолка, и на кухню приходилось пробираться боком. Катя смотрела из своей комнаты, опираясь на костыль, а Серёга сел на мешок с гречкой и вытер лицо подолом футболки.

— Ну ты даёшь. Я такое только у тёщи видел, когда в девяносто восьмом сахар пропал. Она потом этот сахар до двухтысячного года ела.

— Держи, это тебе, — Никита сунул ему пакет. — Топор, фонарь, перчатки, сапоги и куртка. А это к ним в придачу.

Во втором пакете гремели консервы. Серёга заглянул внутрь, и шутить ему сразу расхотелось.

— Никит, ты мне прямо скажи, ты что-то знаешь?

Катя в дверях притихла.

— Кое-что знаю. Через две недели в городе начнётся. Сиди дома с Любой, вечером никуда не ходи и топор держи под рукой. Я позвоню.

Серёга долго смотрел на него не моргая.

— Понял, — сказал он наконец. — Ни хрена я, конечно, не понял, но понял.

Он ушёл. Никита сел прямо на пол в коридоре, спиной к мешку с гречкой, и встать больше не смог. Катя доковыляла на костылях и неловко опустилась рядом, вытянув гипс.

— Полмиллиона. Мы с тобой должны банкам полмиллиона.

— Пятьсот двадцать, если точно.

— Ник, а если ты врёшь? Если это всё не так, нас же посадят.

— Не посадят, Кать. Через сорок дней некому будет сажать.

Катя помолчала, разглядывая его сбоку.

— Ты какой-то не такой. Я только сейчас поняла. Сидишь, как дед, спиной к стене, чтобы дверь видно было. Ешь быстро, как будто отнимут. И ни разу сегодня не засмеялся, даже когда Серёга про тёщу с сахаром рассказывал. А ты над Серёгой не можешь не смеяться, он же смешной.

— Там с юмором было туго, Кать, пять лет подряд. Шутили в основном про то, кого съедят первым, и я бы эти шутки тебе пересказывать не стал.

Она подумала и толкнула его плечом.

— Ну так тут пока ещё не там. Я, пока тебя не было, твою тетрадь читала, ты мне её сам оставил, со списком. Там на последней странице список людей: Лёха, Тимур, это, я поняла, кто-то, кто тебе нужен. А внизу, отдельно, адрес и имя. — Она наконец повернулась к нему. — Вера. Это кто?

Напротив стояла коробка с фонарями, с надорванным углом, и он смотрел на этот угол, а видел ступеньки подъезда у реки, её спокойное лицо и грудь, которая перестаёт подниматься у него на руках.

— Это из той жизни. Мы были вместе, долго.

— И ты к ней поедешь?

— Нет, не сейчас. — Он потёр глаза. — В этой жизни она меня не знает, мы должны были встретиться только через год. Я для неё никто, Кать, просто мужик, который откуда-то знает её адрес.

Катя положила голову ему на плечо. На таймере было тридцать восемь дней и девять часов, а строчка под ним так и стояла на 0,4%: ничего важного он сегодня не изменил, всего лишь потратил деньги, которые и так бы сгорели.

Катя уснула прямо там, и будить её он долго не решался, но всё-таки отвёл в комнату, уложил и подсунул под гипс подушку. Перед сном он подошёл к окну на кухне задёрнуть штору. Двор был тёмный, фонари не горели, а у соседнего подъезда стоял большой чёрный внедорожник с выключенными фарами. В салоне на секунду загорелся и погас огонёк сигареты. Никита стоял у окна, пока не замёрз, и внедорожник стоял тоже, а утром его уже не было.

Глава 5. Стоянка

Катя хотела ехать с ним. Сказала это за ужином, между делом, между котлетой и чаем, и Никита не сразу понял, о чём она.

— К этому твоему Лёхе. Я могу в машине посидеть. Мне дома одной страшно, Ник, тут везде эти коробки, и я всё время думаю, что кто-то придёт.

— Никто не придёт, пока ещё рано.

— «Пока ещё», — повторила Катя. — Спасибо, очень успокоил.

Он поставил тарелку в раковину. Катя сидела на табуретке, положив гипс на другую, и глядела снизу вверх, упрямо и испуганно сразу. Пять лет назад он сидел в эти дни в этой квартире один и тоже вздрагивал от каждого шума на лестнице, только ждать ему было некого.

— Кать, это стоянка у рынка, ночью. Там сейчас всякое может быть, люди с ума сходят, а ты на костылях даже убежать не сможешь.

— А ты сможешь?

— Смогу. Бегать я за пять лет научился лучше, чем всему остальному, у нас это было вроде национального вида спорта.

Она подумала и нехотя кивнула. Никита проверил оба замка, показал, где лежит топор, и попросил никому не открывать, даже если скажут, что из полиции. Катя закатила глаза и сказала, что она не маленькая, а он всё равно попросил ещё раз.

Серёгу он звать не стал: тот и так слишком много видел, а объяснять, зачем ехать ночью к незнакомому охраннику, не хотелось. Десятку, как выяснилось утром, увезли на штрафстоянку вместе с сотней других машин с моста. Никита доехал на единственном автобусе, который ещё ходил по центру, а от конечной пошёл пешком.

Рынок стоял на окраине, за железной дорогой. Никита бывал здесь много раз, но уже после Интеграции, когда на месте рынка выросла Опора Южного района и вокруг неё собрался целый посёлок из палаток и вагончиков. Сейчас тут были закрытые ряды, мусор на асфальте и ветер. Ставни на ларьках были опущены, а у двух или трёх уже выломаны: кто-то успел поработать.

За рынком начиналась стоянка, огороженная площадка под фонарями со шлагбаумом и будкой охранника у въезда. Машины стояли как попало, многие, похоже, бросили здесь ещё вчера. В будке горел свет, и голос диктора было слышно от самого шлагбаума. На цепи у будки лежала большая рыжая собака; она подняла голову и глухо заворчала. Дверь открылась, и на крыльцо вышел Лёха.

Никита знал, что увидит его, и всё равно на секунду замер. Высокий, широкоплечий, в камуфляжной куртке и вязаной шапке, с короткой рыжеватой бородой, он был точно таким, каким Никита увидел его на третьем месяце, в лагере беженцев, только лицо моложе и мягче, без шрама через бровь и без той усталости, которая к третьему году была у всех. Резиновую дубинку он держал спокойно, опустив к ноге.

— Стоянка закрыта. Машины не выдаём, новых не принимаем, хозяин сказал, до особого распоряжения.

— Я не за машиной, я к тебе.

— А мы что, знакомы? — Лёха чуть прищурился.

— Нет. То есть… — Не так надо было начинать. — Нет, не знакомы. Меня Никита зовут, и мне надо с тобой поговорить, минут пять, не больше.

— О чём?

— О том, что будет через сорок дней.

Смотрел Лёха долго и тяжело. Скосил глаза в угол, туда, где у всех висел таймер, и вернул обратно.

— Ты из этих, что ли, которые по квартирам ходят? Ко мне утром уже двое приходили, с брошюрками, говорили, что это Господь знак подаёт и надо покаяться. Я их к собаке отправил. Ты тоже с брошюрками?

— Без брошюрок. Мне от тебя ничего не надо, кроме разговора.

— Тогда чего тебе?

Всю дорогу Никита думал, как начать, и, как с Катей, ничего не придумал. Только Катя была сестрой, а для Лёхи он был подозрительный мужик, пришедший ночью к стоянке с сумкой на плече, и в сумке, кстати, лежала монтировка.

— Слушай, я знаю, что это звучит как бред. Но через сорок дней будет очень плохо, и мне нужны люди, на которых можно положиться. Ты мне подходишь. У меня есть еда, снаряжение и план, и я предлагаю держаться вместе.

— С чего ты взял, что я тебе подхожу? Ты меня первый раз в жизни видишь.

— Мне про тебя рассказывали.

— Кто рассказывал?

Никита замялся на долю секунды, и этого хватило. Лёха спустился с крыльца на одну ступеньку, собака поднялась и встала рядом.

— Кто, я спрашиваю, рассказывал?

— Общий знакомый, ты его, наверное, не помнишь. Бобёр, ну правда, это не…

Было уже поздно. Лёха остановился, и лицо у него стало совсем другим. Бобром его звали все в отряде, прозвище прилипло ещё до Интеграции, и за два с половиной года другое имя у Никиты просто перестало выговариваться. Идиот.

— Как ты меня назвал? — тихо спросил Лёха.

— Извини, вырвалось.

— Меня так в армии звали, в роте. — Он спустился ещё на ступеньку. — Это двадцать человек знают. Ты что, из нашей роты? Я тебя не помню.

— Нет, я не из роты.

— Тогда откуда? — Голос стал жёстче. — Тебя кто прислал, Ирка? Она опять насчёт алиментов? Я плачу, между прочим, каждый месяц, у меня все квитанции есть. Или ты коллектор? Если коллектор, так и скажи, я тебе сразу объясню, куда идти.

— Я не коллектор и не от Ирки, — Никита показал пустые ладони. — Лёх, я понимаю, как это выглядит. Дай мне просто объяснить…

Со стороны рынка звякнуло стекло, потом ещё раз. Собака рванулась на цепи и залаяла так, что заложило уши. В дальнем углу стоянки, у самой сетки, возле большого чёрного внедорожника стояли трое. Один светил фонариком, второй, похоже, только что разбил боковое стекло и шарил рукой внутри, а третий стоял в стороне с канистрой, и никто из них особо не прятался.

— Опять, — сказал Лёха сквозь зубы. — Вторую ночь лезут, бензин сливают, магнитолы тащат. Вчера двое были, я их пугнул, они ушли. Сегодня трое.

Он отстегнул собаку, но держал её за ошейник, а она хрипела и рвалась вперёд.

— Ты бы шёл отсюда, — бросил он через плечо. — Тут сейчас весело будет.

И пошёл к внедорожнику быстрым шагом, с дубинкой в одной руке и собакой в другой. Никита постоял секунду, расстегнул сумку и вытащил монтировку.

Их заметили, когда Лёха был уже метрах в двадцати, и фонарь ударил ему прямо в лицо. Собака лаяла и почти тащила Лёху за собой.

— Стоять! Отошли от машины!

— О, охрана пришла, — весело сказал тот, что с фонарём, невысокий, в спортивном костюме и кепке, лет тридцати, с быстрым, дёрганым голосом. — Вечер добрый, командир. А мы тут смотрим, машина хорошая. Ничего не трогаем, только смотрим. Ты собачку-то держи, держи, а то она у тебя нервная.

— Отошли от машины, я сказал.

— Да отойдём, отойдём, чего ты сразу. — Невысокий не двигался. — Командир, ты сам подумай, тут машин сто штук стоит, хозяева их бросили, никто за ними не придёт. Ты по телику видел, чего творится? Всё, кончилось всё. Сорок дней осталось, а потом, говорят, кирдык всем. Так какая разница, чья машина? Бензин всё равно никому не нужен, а нам нужен, мы на юг хотим, к морю. Там, говорят, этой штуки нет, — он постучал пальцем по виску. — Нет, серьёзно, мне брат звонил, он в Анапе, говорит, у них нету. Врёт, наверное, но попробовать-то можно, да?

— Ты мне зубы не заговаривай.

— Я не заговариваю, я тебе как человеку объясняю. — Фонарь опустился, и стало видно, что второй уже вытащил руку из машины и держит что-то короткое и блестящее, нож или отвёртку. — Ты один, а нас трое. Собачка у тебя, конечно, злая, но нас всё равно трое. Давай по-хорошему: мы берём бензин, ты идёшь в свою будку и смотришь телик, и никто ничего не видел. А?

— Нас двое, — сказал Никита.

Трое уставились на него. Лёха промолчал, только сдвинулся, чтобы не загораживать ему обзор.

Монтировку Никита держал опущенной вдоль ноги, не прятал, но и не размахивал. На первом году такие разговоры случались постоянно: уровней у людей ещё толком не было, а мародёров хоть отбавляй, и первым делом надо было понять, кто решает, а кто пришёл за компанию. Решал не тот, что с фонарём: он слишком много говорил, а так говорят от страха. Решал второй, с блестящим в руке, который молчал и прикидывал, глядя на Лёху. А третий, с канистрой, явно предпочёл бы сейчас оказаться дома.

— Ты, с канистрой, — сказал Никита, не повышая голоса. — Ставь её и иди домой, тебе это не надо.

Парень вздрогнул. Совсем молодой, лет восемнадцати.

— Чего? — опешил невысокий. — Ты вообще кто такой?

— Никто. — Никита повернулся ко второму. — А ты понимаешь, что ножом ты тут ничего не решишь. Он в армии служил, я тоже кое-что умею, а собака возьмёт тебя за ногу, пока ты замахиваешься. Кого-то из нас ты, может, и поцарапаешь, а потом что? Бежать с порванной ногой до самой Анапы?

Несколько секунд второй не отводил глаз, потом медленно опустил руку.

— Пошли отсюда.

— Да ты чего, Шмель, — невысокий повернулся к нему, — нас же трое, а их…

— Пошли, я сказал.

Ушли они через дыру в сетке, которую, видимо, сами и прорезали. Парень с канистрой первым, почти бегом, так и не поставив её, а невысокий на ходу кричал, что они ещё вернутся и что охране тут всё равно конец. Лёха смотрел им вслед, пока они не скрылись за рядами рынка.

— Фу, Рыжая, фу. Всё, хватит.

Собака села, тяжело дыша. Злости на лице у Лёхи больше не было, было недоумение, и это, пожалуй, было хуже.

— Откуда ты знал, что я в армии служил?

— Ты сам сказал, про роту.

— Про роту я сказал после того, как ты меня Бобром назвал, — сказал Лёха, подходя ближе. — А ему ты сказал «он в армии служил» так, будто точно знаешь. И как ты ему в глаза смотрел, я тоже видел: так смотрят, когда такое уже было. Ты кто такой?

Никита убрал монтировку обратно в сумку. Руки у него дрожали, это тело к таким разговорам не привыкло, и Лёха, наверное, заметил и это.

— Я тебе правду скажу, только ты не поверишь.

— А ты попробуй, а я посмотрю.

— Я знаю, что ты служил по контракту два года. Знаю, что у тебя дочка Маша, ей шесть, и ты её видишь по воскресеньям. Знаю, что у тебя на левом плече наколка в виде волка и что ты её стесняешься, потому что сделал по пьяни в восемнадцать лет. Знаю, что ты не любишь, когда тебя зовут Алексеем, а Лёхой любишь. Что стреляешь хорошо, а драться не любишь, хотя умеешь. И знаю, что в ту ночь, когда эту стоянку подожгут, ты будешь здесь, и тебя чуть не убьют, а Рыжая сгорит на цепи.

Собака у Лёхиных ног заскулила.

— Какую ещё ночь?

— Четырнадцатый день, через одиннадцать дней. В Заречном начнутся погромы, а потом придут сюда и сожгут стоянку вместе с будкой. Не будь здесь в ту ночь.

— Это что, угроза такая?

— Это предупреждение, Лёха. Больше ничего.

— Откуда ты всё это знаешь? — Лёха говорил тихо, но дубинку перехватил поудобнее. — Про Машу, про наколку. Про Ирку, может, тоже знаешь? Следил за мной? Ты кто, мент, или из тех, кто на Ирку работает?

— Я не следил, ты сам мне всё это рассказал.

— Когда это я тебе рассказывал?

— Потом. Не сейчас, потом.

Листок с номером Никита записал ещё днём и протянул его Лёхе.

— Вот мой номер. Я не прошу тебе верить, просто когда начнётся, вспомни, что я говорил, и позвони.

Лёха листок не взял. Никита постоял с протянутой рукой, положил его на капот ближайшей машины и прижал камнем. У шлагбаума он всё-таки обернулся: Лёха так и стоял под фонарём, с собакой у ноги, и на капот не смотрел.

Автобусы в такое время уже не ходили, идти было часа полтора. Можно было позвонить Серёге, но Никита не стал: хотелось пройтись.

Познакомились они на третьем месяце, в лагере у Опоры. Лёха был уже Стражем двенадцатого уровня, а Никита только-только взял Порог. Разлом «Депо» под эстакадой на Товарной, одиннадцатый уровень. «Чутьё Следопыта» кольнуло в затылок за секунду до того, как бетонная плита над ним пошла трещинами, и этой секунды хватило, чтобы отпрыгнуть, но не хватило, чтобы выбраться: плита придавила его по пояс. Перед глазами мигало красным «Здоровье: 34%. Кровотечение», а из темноты шли три твари. Лёжа, из-под плиты, он успел поставить «Метку» на первую и всадить в неё две стрелы. А потом между ним и тварями встал незнакомый здоровый мужик с рыжеватой бородой, над его рукой золотом вспыхнула «Стена», и мужик, не оборачиваясь, сказал: «Лежи, не дёргайся, щас достану». Это были первые его слова.

Потом были два с половиной года в одном отряде. Про Машу, которую Лёха потерял в первую же неделю: мать увезла её к своим родителям в соседний город, и добраться туда он так и не смог. Про наколку, про армию, про то, как он ненавидел быть Алексеем. И про ночь, когда сожгли стоянку: как его втроём били арматурой, как он уполз за гаражи с рассечённой бровью и лежал там, слушая, как лает на цепи Рыжая, пока она не перестала. Шрам через бровь остался с той ночи, но про собаку он всегда говорил дольше, чем про шрам. Рассказывал это ночами у костра, когда не спалось, и Никита тогда думал, что так, от бессонницы, потому что больше некому.

Лёха умер на третий год. Они отступали из Очага за Северным мостом, кто-то должен был держать проход, пока остальные уходят, и держал Лёха. По ту сторону завала он ругался, а потом его стало не слышно.

Скорее всего, не позвонит, подумал Никита. Ну и пусть, лишь бы его не было на стоянке в ночь на четырнадцатый день.

Телефон зазвонил, когда он уже подходил к дому. Номер был незнакомый, и Никита остановился под фонарём.

— Это я, с листка, — сказал хриплый, недовольный голос. — Слушай сюда. Я тебе не верю, ни одному слову. Но про Шмеля ты был прав, это он там главный, я его теперь вспомнил, он на рынке раньше грузчиком работал. И про наколку ты прав, её никто не видел, кроме Ирки и врача в военкомате.

На том конце лаяла собака и бормотал телевизор в будке.

— Так вот, я хочу знать, откуда ты это знаешь. Завтра я свободен до вечера, давай в двенадцать у вокзала, у памятника. И учти, если ты мне хоть раз соврёшь, я это пойму.

Пошли гудки. Никита ещё постоял под фонарём с телефоном в руке и пошёл домой, где Катя, наверное, так и сидела без сна с топором на коленях.

Глава 6. Склад

— Только не ври ему, — сказала Катя.

Она сидела на кухне с чашкой чая и смотрела, как он собирается. Про стоянку он рассказал ещё ночью, она выслушала молча, а утром начала с этого.

— Я и не собирался ему врать, Кать.

— Собирался. Ты всегда врёшь, когда не знаешь, что сказать. — Катя подула на чай. — Ты мне в детстве врал, что у нас в подвале живёт домовой, потому что не знал, как объяснить, почему туда нельзя лазить. Я до двенадцати лет туда не спускалась.

— Там крысы были, между прочим.

— Вот и сказал бы, что крысы. — Она отпила и поморщилась, было горячо. — Ник, он военный, а военные чувствуют, когда им врут. У меня парень был, помнишь, Дима, он в десанте служил. Я ему один раз сказала, что у Оли ночую, а сама на концерт пошла, так он потом месяц со мной не разговаривал. Говорил, что по глазам было видно.

— Дима тебя бросил, потому что ты ему изменила с барабанщиком.

— Это было потом, — с достоинством сказала Катя. — И вообще это не твоё дело. Короче, не ври.

Он пообещал не врать, проверил замки, топор и телефон, и уже из прихожей услышал, чтобы купил хлеба, если где-нибудь будет.

На вокзале было не протолкнуться: поезда отменили, а люди всё равно стояли с чемоданами. Лёха ждал у памятника и, увидев Никиту, мотнул головой в сторону улицы.

В кафе на углу, кроме буфетчицы, никого не было. Она налила им чаю и принесла пирожки, денег не взяла, сказала, всё равно пропадут. Лёха пирожки не тронул. Сел напротив и долго смотрел на Никиту. Так он смотрел на новичков в отряде, прикидывая, брать ли их в Разлом, и Никита молчал, не мешая.

— Ну, рассказывай, — сказал Лёха наконец. — Откуда ты знаешь про Машу.

— Ты мне сам рассказал.

— Это ты вчера уже говорил. Когда?

— Через пять лет. Точнее, между третьим месяцем и третьим годом после сегодняшнего дня. Мы были в одном отряде, и ты рассказывал мне это ночами, когда не спалось.

— Ты понимаешь, как это звучит? — Лёха отпил чаю и поставил стакан. — Ты хочешь сказать, что ты из будущего.

— Я хочу сказать, что я уже прожил всё это один раз, эти сорок дней и ещё пять лет, а потом умер. И проснулся три дня назад в своей квартире, за восемь минут до окна.

Лёха не засмеялся и не разозлился, и по лицу у него ничего нельзя было прочитать.

— И кем я там был, в этом твоём будущем?

— Стражем. Это класс такой: через сорок дней всем предложат выбрать, кем быть, и тебе дадут Стража. Ты будешь держать удар и прикрывать остальных, у тебя будет щит, и ты будешь очень хорошо это делать.

— Как в игре, что ли?

— Как в игре, только всерьёз.

— И долго я там был этим Стражем?

Это было как Катино «как я умерла»: наверное, первое, что хочет узнать любой. А Кате он обещал не врать.

— Три года. Ты погиб на третий год. Мы отступали из одного очень плохого места, и кто-то должен был держать проход, пока остальные уходят. Ты остался.

— Сам вызвался?

— Сам.

Лёха кивнул и отвернулся к окну, к площади с чемоданами.

— Похоже на меня. Дурак, одним словом.

— Дурак, который вытащил девять человек, Лёх, и меня в придачу. Я бы на твоём месте себя так не называл.

Лёха не ответил. Он крутил стакан в пальцах и думал о чём-то своём, явно не о проходе.

— Всё это слова, — сказал он наконец. — Я слова уважаю, но верю делам. Вчера ты кое-что угадал, но, может, ты за мной следил, может, с Иркой разговаривал, мало ли. Мне надо, чтобы ты показал что-нибудь такое, чего ты знать никак не можешь.

— Я об этом думал. Есть одно место.

Оптовая фирма на промзоне, охотничье и туристическое снаряжение. Хозяин улетел за границу в первый же день, прямо из аэропорта, пока ещё летали рейсы. Сторож продержался пять дней и ушёл, когда перестали платить, и почти месяц склад стоял закрытым, и никто о нём не знал. А на тридцатый день его нашли люди Гусева и вывезли всё подчистую: палатки, ножи, генераторы, арбалеты, пневматику, спецодежду, консервы в армейских коробках. С этого склада, по сути, гусевская банда и началась. Уже после Интеграции двое бывших гусевских сами рассказывали, как это было.

— А кто такой Гусев? — спросил Лёха.

— Скоро узнаешь. Про него весь город скоро узнает.

— А склад этот, значит, сейчас стоит нетронутый, и ты хочешь, чтобы я поехал с тобой и посмотрел.

— Да. И чтобы мы забрали оттуда то, что нам понадобится.

— Нам, — повторил Лёха, пробуя слово. — Ну ладно, поехали.

За вокзалом стояла старая белая нива, вся в ржавчине, которая, по словам Лёхи, заводилась с полпинка и ни разу его не подводила. Завелась она сразу. До промзоны ехали минут двадцать, почти молча. Вёл Лёха спокойно и аккуратно, хотя на дорогах уже попадались брошенные машины, а светофоры кое-где мигали жёлтым. На одном перекрёстке стоял полицейский уазик с включённой мигалкой и без полицейских.

Промзона начиналась за кольцевой, на юго-востоке: длинные серые корпуса, заборы с колючей проволокой, железнодорожная ветка в бурьяне. На второй год здесь открылся Разлом, и они ходили сюда целый месяц, пока его не закрыли, так что каждый поворот был Никите знаком, только тогда всё лежало в руинах, а сейчас стояло целое.

— Вон туда, — показал он. — Последний корпус справа, с синей крышей.

Ворота синего корпуса были открыты. Обе створки стояли настежь, а замок на цепи висел на одной из них, целый, не перепиленный, открытый ключом. На асфальте во дворе виднелись свежие следы шин, широкие, от грузовиков, много, в несколько рядов, до самых погрузочных ворот склада, и те тоже были открыты.

— Хм, — сказал Лёха, вылезая из машины.

Никита пошёл к складу, сначала шагом, потом быстрее. Внутри было темно и пахло пылью и картоном. Выключатель нашёлся на стене, и под потолком загорелись лампы.

Склад был пуст, или почти пуст: вдоль стен стеллажи, на полу обрывки упаковочной плёнки, в углу гора пустых коробок, на одной полке несколько упаковок пластиковых мисок. Ни палаток, ни ножей, ни генераторов, ни одной армейской коробки. На голых полках, где лежал товар, остались ровные чистые прямоугольники в пыли. Никита стоял посреди склада и смотрел на эти прямоугольники. На склад он рассчитывал так твёрдо, что ни разу не подумал, что может быть по-другому.

— Ну что, показал, — сказал Лёха у него за спиной.

— Его вывезли, — голос прозвучал глухо. — Недавно, вчера или позавчера, следы свежие.

— Вижу, что вывезли.

— Лёх, этого не должно было быть. Его должны были найти только через месяц. Я не знаю, кто это сделал, я тут ничего не трогал, я сюда даже не приезжал…

— Эй! — раздалось от ворот. — Вы кто такие? Чего вам тут надо?

К складу ковылял старик в ватнике и кроличьей шапке, хотя было не холодно, с фонариком в руке, а за ним бежала маленькая лохматая собачонка и тявкала без остановки.

— Мы по объявлению, — не моргнув, сказал Лёха. — Нам сказали, тут склад в аренду сдают.

— Какую аренду! — Старик посветил им фонариком в лица, хотя было светло. — Какая сейчас аренда, вы чего, с луны свалились? Всё, нету ничего, вывезли всё. Хозяйские люди приезжали позавчера под вечер, на двух фурах, всю ночь грузили, к утру уехали. Я им говорю, а мне что делать, мне за этот месяц не заплатили, а они мне сунули пять тыщ и говорят, иди, дед, домой. Пять тыщ! Я тут восемь лет сижу! Ну ладно, я и так домой пойду, сторожить теперь нечего, сегодня последний день. Жена говорит, приходи, Коля, хоть картошку вскопаешь.

— Хозяйские люди, говорите? А сам хозяин приезжал?

— Да какой сам, он вон в Турцию улетел, говорят, в первый же день. Люди приезжали. Бумаги показали с печатью, всё как положено, доверенность или как там. Я в бумагах не разбираюсь, я вижу печать, значит, хозяйское.

— А кто приезжал, какие люди? — спросил Никита.

— Да обычные, — пожал плечами старик. — Молодые, человек пять грузчиков, грузили быстро, умело, ничего не уронили. А командовал там один, в капюшоне. Или одна, я не разобрал, темно было, а он в очках и в капюшоне, всё по бумажке сверял и говорил, что куда грузить. Я ещё удивился, говорю, ты-то откуда знаешь, где что лежит, а он даже не ответил.

Лёха глянул на Никиту, потом на старика.

— Спасибо, отец. Иди домой, копай картошку, мы тоже поедем.

Старик ещё ворчал про пять тысяч и про Турцию, но они уже шли к машине. Лёха сел за руль и заводить не стал: положил руки на руль и смотрел через лобовое стекло на пустой склад.

— Хочешь, я тебе скажу, что я думаю?

— Скажи, я для этого и приехал.

— Я думаю, что ты не врёшь. — Лёха повернул голову. — Ты правда не знал, что его вывезли. Я видел, какое у тебя было лицо, когда ты свет включил, так не играют. Ты правда был уверен, что он тут стоит полный.

— Ну хоть что-то.

— Подожди радоваться, — Лёха поднял руку. — Это значит одно из двух. Либо ты псих, который что-то себе напридумывал, а склад просто хозяин вывез, потому что умный. Либо ты не псих, и тогда какой-то мужик в капюшоне, или баба, знал про этот склад то же самое, что и ты, и знал раньше тебя.

Никакой хозяин тогда ничего не вывозил. Бывшие гусевские рассказывали, как вскрывали ворота болгаркой и удивлялись, что внутри всё целое. Значит, может быть, он здесь такой не один.

— Я не знаю, кто это, — сказал он честно. — В прошлый раз такого не было.

— Ладно, это твоя проблема, не моя. У меня к тебе ещё один вопрос, последний.

Лёха помолчал и спросил, глядя не на Никиту, а на склад:

— Про Машу. Ты сказал, что я тебе про неё рассказывал. Что с ней было в этом твоём будущем?

Вот ради чего он, наверное, с самого утра и пришёл, а всё остальное было для порядка.

— Ирка увезла её к своим родителям в соседний город, в первую неделю. А ты не успел её забрать, потому что потом закрыли выезд, а потом была Интеграция, и между городами было не пройти. Ты её так и не нашёл. Ты мне говорил, что каждую ночь думаешь, где она.

Лёха сидел неподвижно, потом медленно достал из кармана куртки телефон и включил экран.

— Ирка мне вчера звонила, — сказал он глухо. — Вечером, как раз перед тем, как ты пришёл. Сказала, что поедет с Машкой к родителям, в соседний город, у них там частный дом, огород, мол, там спокойнее. А я ей сказал, ладно, езжай, может, так и правда лучше. — Он поднял глаза. — Я ей вчера сказал, что так лучше.

— Это не лучше, Лёх. Ты её больше не увидишь.

— Когда закроют выезд?

— На тридцать пятый день, может, раньше, может, позже, я точно не помню. Но до тридцать пятого точно можно успеть.

Лёха завёл машину. Руки у него были совершенно спокойные, такие же, как перед тем проходом.

— Я поеду за ней сегодня. Ирке скажу, что хочу с дочкой побыть, она пустит, она не злая. А потом привезу Машку сюда, а Ирка пусть едет куда хочет.

— Лёх…

— Я тебе всё ещё не верю, — перебил Лёха. — Понял? Ни одному слову. Может, ты псих, может, аферист, может, я не знаю кто. Но Машку я хотел забрать и так, ещё вчера хотел, как только Ирка позвонила, только думал, что это я дурак и паникую. А тут ты. И если ты мне соврал про Машку, я тебя найду.

— Я не соврал.

— Вот и посмотрим. — Он вырулил со двора на дорогу. — Тебя куда, домой?

— Домой.

У подъезда Лёха даже не заглушил мотор. Никита вылез, закрыл дверь, и стекло опустилось.

— Четырнадцатый день, стоянка, я запомнил. Если это правда, я тебе позвоню.

— А раньше не позвонишь?

— Раньше не позвоню, — сказал Лёха, и нива завернула за угол.

Никита постоял у подъезда и поднялся не сразу. Катя встретила его в прихожей, на костыле, и всё увидела по лицу.

— Не поверил он тебе?

— Не поверил, но за дочкой поехал, а это, по-моему, важнее.

Катя переступила с костыля на костыль и нахмурилась.

— Ну это же хорошо, что поехал?

— Хорошо, Кать, очень даже хорошо.

Про склад он в тот вечер ей не рассказал, потому что сам не знал, что про него рассказывать.

Ночью, уже лёжа на диване, он глянул на таймер: тридцать шесть дней и восемь часов. А строчка под таймером изменилась.

Расхождение: 0,5%.

Когда? Утром было 0,4%, он проверял, когда выходил из дома. Боли не было ни на вокзале, ни на складе, ни в машине, значит, ничего важного он не сделал, иначе опять бы что-нибудь стёрлось. А цифра всё равно выросла. Может, из-за Лёхи: он ведь теперь поедет за Машей, а тогда не поехал. Наверное, из-за Лёхи, решил Никита и с этой мыслью уснул.

Глава 7. Механик

Автосервис на Лесной нашёлся не сразу. Сам Никита здесь никогда не бывал, только слышал. Те самые бывшие гусевские, что рассказывали про склад, говорили, что Механика Гусев нашёл в какой-то гаражной яме на Лесной, где тот за копейки перебирал движки. Говорили с уважением и со страхом: к четвёртому году Механика боялись больше, чем самого Гусева.

Видел его Никита всего несколько раз, всегда издалека, но запомнил хорошо: худой, в очках с толстой оправой, в одной и той же чёрной куртке, заляпанной маслом. Механик делал для Гусева всё — доспехи, оружие, ворота гусевской крепости, которые не выбил ни один отряд, и ловушки, о которых говорили у всех костров области. На одной из них, в развалинах торгового центра на Северной, погибли двое из отряда Никиты. Он шёл тогда третьим, и «Чутьё Следопыта» молчало: ловушки Механика не были ни тварями, ни людьми, и навык их не видел. Вспыхнуло «Сработал механизм: ловчая сеть (редкий). Участники группы обездвижены на 8 секунд», а потом из вентиляционной шахты сверху пошёл жёлтый газ. Никита вырвался на шестой секунде, а Ваня и Олег не успели. Их вытаскивали оттуда полдня, и Лёха потом неделю ни с кем не разговаривал.

Сейчас Механику было девятнадцать, и звали его Тимур.

Автосервис оказался двумя кирпичными боксами в глубине гаражного кооператива, за шиномонтажом и пунктом приёма металла. Нужный бокс Никита нашёл по звуку: внутри играло радио и что-то звякало. Под подъёмником с синей легковушкой кто-то лежал, а в углу за столом сидел толстый мужик в спортивном костюме и пил чай.

— Закрыто, — сказал он, не поднимая головы. — Запчастей нет, поставщики трубку не берут, клиент вон машину бросил и пропал. Не до ремонтов сейчас.

— Я к Тимуру.

Мужик нехотя крикнул в сторону подъёмника, и оттуда выкатился на лежаке худой парень в грязном комбинезоне, в дешёвых очках с дужкой, перемотанной изолентой. Лицо у него было совсем мальчишеское, с пушком над верхней губой. Он сел и вытер руки тряпкой.

— Я тебя не знаю.

— Не знаешь. У меня к тебе работа.

— У меня есть работа.

— Работа! — фыркнул толстый. — Слыхал? У него, видите ли, работа есть. Паша его кормит, Паша ему бокс даёт, а у него работа. Ты мне, Тимурка, ещё за прошлый месяц не отработал. За подъёмник кто платить будет?

Тимур только чуть дёрнул уголком рта. Бывшие гусевские так и рассказывали: пацана держали за копейки и ещё всё время твердили, что он должен.

— Выйдем на пять минут? — предложил Никита. — Потом вернёшься к своей машине.

Тимур глянул на Пашу, встал и пошёл к выходу, не сняв перчаток. Паша пробурчал вслед, что за пять минут простоя тоже кто-то должен платить.

За боксом был пустырь в лопухах и старый кузов от волги без колёс. Тимур прислонился к кузову и сложил руки на груди.

— Ну, какая работа?

С Лёхой можно было в лоб, прямоту он ценил, даже когда не верил. Тимур был не такой. Такие всю жизнь слышат от взрослых, что должны, и на «я знаю, что с тобой будет» ответят, что им неинтересно. Таким не рассказывают, а дают и смотрят, что будет.

— Мне нужна машина, которая проедет где угодно: по бездорожью, по завалам, по мосту, где все бросили свои тачки. С защитой, с решётками на окнах, с усиленным бампером, чтобы можно было растолкать что-нибудь, и с запасом топлива на тысячу километров.

— А зачем тебе такая?

— Затем, что скоро пригодится, и не мне одному. Считай, что я собираю машину на конец света, а ты единственный в городе, кто понимает в этом больше меня.

За очками у Тимура быстро менялось: недоверие, интерес, снова недоверие.

— У тебя машина-то есть?

— Нет, купим. Я думал про старый уазик, буханку или козла. Их сейчас продают дёшево, все бегут на юг на нормальных машинах, а уазики никому не нужны.

— Буханку не надо, — Тимур оттолкнулся от кузова и заговорил быстро, по-деловому. — Она тяжёлая и валкая. Если тебе по завалам, бери обычный уазик, четыреста шестьдесят девятый, лучше старый, на механике и без всякой электроники, потому что электроника первая сдохнет, если что. Мосты бы поставить от шишиги, если найдём, тогда вообще куда угодно проедешь. Резину большую, грязевую, и лебёдку обязательно. Бампер сварю из швеллера, у Паши есть сварка, он её, правда, никому не даёт, говорит, дорогая. Решётки на окна тоже сварю, это несложно, а под кузов можно бак литров на сто и канистры на крышу, если багажник нормальный сделать…

Он осёкся и поправил очки.

— Это если деньги есть, конечно.

— Деньги есть. — Никита протянул конверт. — Здесь двести пятьдесят тысяч, это аванс на машину и на первые работы. Ищи ту, которую считаешь нужной, и начинай. Паше скажи, что это твой личный заказ, а за бокс и сварку я заплачу отдельно.

— А почему я? — Тимур конверт не взял. — В городе сто мастерских, а ты меня даже не знаешь.

— Мне тебя посоветовали.

— Кто?

— Люди, которые тебя знают, — это была почти правда. — Говорят, что лучше тебя в городе никого нет, а платят тебе копейки.

— Паша платит, сколько может.

— Паша платит, сколько не жалко. — Конверт так и висел в воздухе. — Бери, я ничего не прошу, кроме машины. Сделаешь хорошо, будет ещё работа, а не захочешь, вернёшь аванс, и разойдёмся.

Тимур медленно стянул перчатку, взял конверт и заглянул внутрь, посмотрел на пачку, закрыл и сунул во внутренний карман комбинезона.

— Ладно, посмотрю объявления, найду нормальный уазик и позвоню. Дай номер.

Никита продиктовал. Телефон у Тимура был старый, с треснутым экраном, почти как у него самого. Говорить ли второе, Никита сомневался недолго.

— И ещё одно. Твоей бабушке нужен инсулин.

Тимур замер, не донеся телефон до кармана. За гаражами залаяла собака и сразу замолчала.

— Что ты сказал?

— Через две недели инсулин пропадёт из аптек, весь, во всём городе. Поставки встанут, а то, что останется, заберут по спискам в больницы. Потом отключат свет, и то, что есть, испортится в холодильниках. Надо купить сейчас, сколько получится, и найти, где хранить без электричества. Это можно сделать, есть сумки-холодильники, есть специальные термосы, я знаю, где взять.

— Откуда ты знаешь про бабушку? — Лицо у Тимура стало злое и испуганное.

— Не могу я тебе этого сказать.

— Ты за мной следил, что ли? За мной и за бабушкой?

— Нет, не следил, ни за тобой, ни за ней.

— Тогда откуда? — Тимур шагнул к нему. Он был ниже на полголовы и легче килограммов на двадцать, и ему, кажется, было всё равно. — Про бабушку никто не знает, даже Паша. Я никому не говорил. Откуда ты знаешь?

Об этом бывшие гусевские тоже рассказывали. На тридцатый день, когда в городе уже ничего не было, Гусев притащил Механику целую коробку инсулина, неизвестно где добытую, и после этого Механик был за него на что угодно. Бабушка всё равно умерла в первую зиму, когда аптек нигде не осталось, а Механик остался с Гусевым до конца.

— Я не могу тебе сказать откуда, правда не могу. Можешь не верить и можешь думать, что я псих. Но инсулин купи, хочешь, на эти деньги, хочешь, я ещё дам. Если через две недели окажется, что я наврал, выкинешь его. Бабушке он всё равно нужен.

Тимур опустил глаза на конверт.

— Рецепт у неё есть, — сказал он глухо, — на месяц. Больше без врача не продадут, я знаю, я уже пробовал в прошлом году, когда её в больницу положили.

— Значит, пойдём к врачу. Или найдём аптеку, где продадут без рецепта, сейчас таких будет много: все боятся, что их закроют, и продают, что просят.

— Ты со мной пойдёшь?

— Пойду, если хочешь.

Тимур кивнул, не сразу, коротко.

— Мне с подъёмником закончить надо, там немного. Через час.

Никита остался ждать в гаражах, на лавочке у шиномонтажа, где курил пожилой шиномонтажник в кепке. Тот молча подвинулся и протянул сигарету, Никита так же молча отказался. По дороге мимо гаражей медленно ехали машины с набитыми багажниками. Один раз шиномонтажник сказал, что у него сын в Москве и второй день не отвечает, и больше ничего не говорил, а Никита не спрашивал.

Гусев купил Механика коробкой инсулина, а Никита сейчас покупал его тем же самым, только на месяц раньше и с деньгами сверху. Он говорил себе, что это другое, что он не собирается делать из пацана убийцу и ему просто нужны машина и человек с руками, но противно было всё равно. Катя сказала бы, что он опять не знает, что сказать, и поэтому делает.

Минут через сорок у ворот автосервиса остановился чёрный внедорожник, большой, квадратный, тонированный, и из него вылезли двое: здоровый, коротко стриженный, в кожаной куртке, и второй, поменьше, в очках, с папкой под мышкой. Здоровый окинул взглядом гаражи, и шиномонтажник рядом с Никитой затушил сигарету и ушёл к себе.

Двое зашли в бокс, и через минуту радио замолчало. Послышался голос Паши, торопливый, заискивающий, и спокойный низкий голос кого-то из приезжих, но слов было не разобрать, пока Паша не сорвался почти на визг:

— Да он пацан просто! Он у меня за копейки работает, он ничего не…

Что он будет делать, Никита не знал, но сидеть не мог. Он встал сбоку от приоткрытых ворот так, чтобы видеть, что внутри. Паша, красный и потный, прижимал к животу банку из-под кофе, здоровый стоял напротив него, руки в карманах, а второй, в очках, стоял у подъёмника рядом с Тимуром и говорил ему что-то негромко, почти дружески. Тимур слушал, опустив голову, с гаечным ключом в руке.

— …и мастерская у тебя будет своя, не этот сарай, а нормальная, с инструментом, с подъёмниками, с чем хочешь. Нам нужны люди с руками, Тимур. Нас сейчас многие позвали, но мы берём не всех, а тебя порекомендовали. Сказали, ты лучший на Лесной.

— А кто порекомендовал? — тихо спросил Тимур.

— Люди, — улыбнулся человек в очках. — Хорошие люди. Ты подумай, мы тебя не торопим, вот визитка.

Тимур взял белую картонку не глядя. Человек в очках повернулся к здоровому:

— Кабан, скажи ему.

Кабан кивнул Паше.

— Долг за аренду до конца недели, как договаривались. Константин Андреевич ждать не любит.

Никита отступил от ворот и отвернулся, как случайный прохожий. Кабан прошёл в метре от него, скользнул взглядом и не задержался, и машина уехала, подняв облако пыли.

Константин Андреевич. Гусев Константин Андреевич — так было написано на табличке у ворот его крепости на третий год, и так его называли все, кто хотел жить. За Механиком тогда пришли на тридцатый день, а не на пятый, когда у Гусева уже были склад, банда и что предложить, кроме слов. А сейчас склада у Гусева не было, его кто-то вывез раньше, и Гусев начал собирать людей, не дожидаясь, пока найдёт, чем их вооружить.

Выходило, что мир съезжает не только от того, что делает он сам. Кто-то в капюшоне увёз склад, Гусев пришёл за Тимуром на месяц раньше, а из-за этого сдвинется что-то ещё, и ещё, и через сорок дней его тетради будут описывать город, которого уже нет. Эту мысль Никита додумывать не стал. Шиномонтажник вернулся на лавочку и снова закурил.

Тимур вышел бледный, с сжатыми губами. Визитку он держал в руке, смятую, но не выкинул.

— Ты видел? — спросил он.

— Видел, я у ворот стоял.

— Ты знал, что они придут?

— Знал, что придут, — сказал Никита, подумав. — Но не знал, что сегодня.

Тимур разгладил визитку пальцами и сунул в карман комбинезона.

— Поехали в аптеку. Паша меня отпустил, сказал, что после такого ему уже всё равно.

До остановки Тимур молчал и заговорил только под навесом, глядя в сторону:

— Тот, в очках, сказал, что меня порекомендовали. И ты сказал, что тебе меня посоветовали. Ты с ними заодно?

— Нет, мы с ними не заодно, и ты это скоро сам увидишь.

Тимур кивнул, но поверил ли, было непонятно. Белый уголок визитки торчал у него из кармана всю дорогу до аптеки.

Глава 8. Гусев

Серёга позвонил на шестой день, рано утром, и от его голоса Никита проснулся сразу, целиком, как когда-то просыпался от крика дозорного.

— Никит, про тебя спрашивали. Вчера, двое, ко мне домой пришли. Про склад продуктовый, где мы с заднего крыльца грузились. Он, оказывается, ихний. Грузчик им всё рассказал, что я там был с тобой, и сколько мы взяли. Один здоровый, в кожанке, а второй в очках, который всё и говорил.

— А ты им что сказал?

— Ничего не сказал! Сказал, что для себя брал, что у меня семья, дети. А они говорят, у тебя детей нету, Сергей Николаевич, мы узнавали. Представляешь, узнавали они! В общем, этот, в очках, дал мне бумажку с номером и сказал, передай своему другу, что Константин Андреевич хочет с ним познакомиться. Просто познакомиться, говорит, ничего плохого. А если друг не позвонит, они ко мне ещё зайдут поговорить. Никит, я не знаю, кто такой Константин Андреевич, но мне что-то не хочется, чтобы они ко мне ещё заходили.

Никита лежал и смотрел в стену. Если не позвонить, они зайдут к Серёге ещё раз, и второй разговор будет хуже.

— Диктуй номер.

— Ты позвонишь, что ли?

— Позвоню. И ты не бойся, Серёга, это моё дело, не твоё, ты мне просто помог.

— Да я не боюсь, — сказал Серёга, хотя боялся он очень. — Я за тебя, дурака, боюсь. Ты ж не знаешь, кто это.

— Знаю я, кто это. Диктуй.

В девять трубку взял человек в очках, Никита узнал голос. Представился Аркадием, сказал, что очень рад звонку и что Константин Андреевич будет ждать сегодня в два, в бильярдном клубе на Заводской, на втором этаже, можно одному, можно с другом, как удобнее.

Катя слушала из дверей кухни, опираясь на костыль.

— Не ходи ты туда, — сказала она, когда он положил трубку. — Ты мне сам говорил, что это за человек. Ты говорил, у него у ворот виселицы стояли.

— Стояли, только через три года. — Никита потёр лицо ладонями. — Кать, если я не пойду, они придут к Серёге, а потом придут сюда. Они и так уже знают, кто я, раз нашли Серёгу. Лучше я сам к ним приду, пока они вежливые.

Катя ушла к себе и через минуту вернулась со складным ножом из тех, что купили в строительном.

— Возьми.

— Кать, против Гусева складной нож — это как зонтик против урагана.

— Возьми, я сказала. Мне так спокойнее.

Он сунул нож в карман куртки. Ему, если честно, тоже так было спокойнее.

«Пирамиду» на Заводской он знал: через год после Интеграции здесь был гусевский штаб, пока Гусев не отстроил себе крепость на месте старой тюрьмы. Одноэтажное кирпичное здание с решётками на окнах и урной в виде бильярдного шара у входа. На крыльце курили двое, и одним из них был Кабан, тот здоровый в кожанке. Он узнал Никиту, что-то мелькнуло у него на лице, но он молча открыл дверь и кивнул внутрь.

Внутри было полутемно и накурено, за двумя столами под зелёными лампами играли, бармен скучал за стойкой. У дальнего стола стоял невысокий дёрганый парень в спортивном костюме и знакомой кепке, Шмель со стоянки. Он открыл рот, закрыл и отвернулся к столу.

На втором этаже был офис, коридор и две двери. У одной стоял Аркадий в очках, с папкой, и улыбался. Вблизи он оказался старше, чем показалось у автосервиса, лет сорока, гладко выбритый до синевы, с мягкими белыми руками, какие бывают у людей, всю жизнь перекладывавших бумаги. От него пахло одеколоном, дорогим и неуместным в прокуренном клубе, а «Константин Андреевич» он выговаривал целиком, каждый раз, с одинаковым нажимом, как пароль.

— Никита, очень приятно, — сказал он и протянул руку. — Проходите, Константин Андреевич вас ждёт. Вам чай или кофе?

— Ничего не надо, спасибо.

— Как скажете.

Кабинет оказался неожиданно простым: стол, два стула, шкаф с папками, на стене карта города, утыканная цветными кнопками, на подоконнике ухоженные цветы в горшках. Человек лет сорока пяти за столом что-то писал в толстом блокноте. Он дописал фразу, поставил точку, закрыл блокнот и только тогда поднял голову.

Гусева Никита видел три раза: на стене крепости, издалека, на второй год, на переговорах у Северного моста, когда Гусев предлагал отрядам вольных охотников перейти к нему, и мёртвым, на пятый год, за неделю до Смотрителя. Его убили его же люди, и тело два дня висело на тех самых воротах, где он раньше вешал других.

Сейчас он был живой, спокойный и совсем не страшный. Короткая седина, крепкая шея, простой серый свитер, часы на широком ремешке и умное, немного усталое лицо школьного директора. Он встал и протянул руку, и рукопожатие было сухое и крепкое, ровно такое, какое нужно.

— Константин. Спасибо, что пришли, садитесь.

Он сел и сложил руки на столе.

— Я не буду ходить вокруг да около, вы человек занятой, я тоже. Мои ребята сказали, что вы на днях вывезли с одного склада, за которым мы присматриваем, целую газель продуктов, и не через кассу: заплатили наличными, грузчику сверху. А до этого были в строительном и в туристическом и там тоже взяли прилично. — Он улыбнулся. — Не смотрите так, это не слежка. Город маленький, все друг друга знают, особенно сейчас, люди болтают.

— И что из этого?

— Да ничего, это ваши деньги и ваше право. — Гусев откинулся на стуле. — Мне просто стало интересно. Понимаете, все сейчас покупают гречку и туалетную бумагу, кто побогаче, покупают билеты на юг, которых нет. А вы покупаете топоры, ломы, налокотники и треккинговые ботинки, и сестре тоже. Ваша сестра, кстати, как? Нога заживает?

Внутри стало холодно и твёрдо. Большой палец сам нашёл на левой ладони место, где раньше был шрам, и надавил, но Никита не ответил.

— Извините, — сказал Гусев, кажется, даже искренне. — Я не хотел вас пугать. Про мост и про автобус я знаю, про это вся набережная говорила: какой-то парень залез в горящий автобус и вытащил сестру. Я сказал ребятам, что хочу познакомиться с этим парнем, такие люди сейчас на вес золота.

— Это какие такие?

— Которые понимают, что происходит. — Гусев постучал пальцем по столу. — Вот вы, например, понимаете, я это вижу по тому, что вы покупаете. Вы не собираетесь пересидеть, вы собираетесь драться. С кем, я пока не знаю, может, вы и сами не знаете. Но готовитесь вы правильно, а это значит, что думаете вы так же, как я.

— А как вы думаете?

— Я думаю, что через сорок дней будет что-то, после чего всё, что мы знаем, перестанет работать: полиция, армия, банки, магазины, всё. — Гусев перевёл взгляд на карту с кнопками. — Что именно будет, я не знаю. Может, как в кино, придут инопланетяне, а может, никто не придёт, и всё рухнет само, от страха. Люди уже сейчас сходят с ума, а у нас ещё тридцать три дня, так что представьте, что будет через двадцать. И когда всё рухнет, выживут не самые сильные и не самые богатые, а те, кто держится вместе, у кого есть люди, запасы, дисциплина и план.

Говорил он ровно, без нажима, и Никита понимал, почему за ним шли. Чудовищем он знал Гусева, но чудовищем тот стал не сразу. Сначала был этот человек в сером свитере, который говорил правильные вещи, пока весь остальной город молился, пил или смотрел новости.

— И план у вас есть?

— Есть. — Гусев кивнул на карту. — Мы уже договорились с половиной рынков и со всеми крупными складами в южной части города, там, где красные кнопки. Где синие, пока нет, но договоримся. У меня сейчас восемьдесят человек, к концу месяца будет двести, есть бывшие военные, бывшие менты, есть врачи. У нас будут свои запасы, своя охрана и свои правила, и когда всё рухнет, у нас будет порядок. Не такой, как был, но будет.

Готовился он правильно, только не к той войне. Военные и менты придут к нему с оружием, и первый месяц после Интеграции автоматы будут решать всё, а потом Система их выключит. Сначала Покров срезает пулю, и чем выше уровень твари, тем сильнее, а у десятого почти целиком, а на тридцатый день после Интеграции земное оружие перестаёт бить совсем. Этот день потом назвали Тихим: утром в городе ещё стреляли, к обеду перестали, и многие так и не поняли почему, пока не стало поздно. Опыта за убийства из автомата и раньше почти не давали, и кто месяц геройствовал со стволом, в Тихий день остался на первом-втором уровне против тварей пятого. Гусев это понял одним из первых и к зиме уже водил людей в Разломы с Системными мечами. Он вообще многое понимал быстрее других, и это тоже не нравилось.

— А те, кто не с вами?

Гусев слегка удивился.

— Те, кто не с нами, будут сами по себе, это их выбор. — Он пожал плечами. — Я никого не заставляю. Мы ведь с вами сейчас разговариваем, а не деремся.

— Тогда зачем вы ходили к Серёге?

— К Сергею Николаевичу? — Гусев чуть поморщился. — Это было, может, не очень вежливо, согласен. Но мне нужно было с вами познакомиться, а другого способа я не нашёл, вы ведь визитку не оставили. Прошу прощения, если мои ребята его напугали. Передайте ему, что больше к нему никто не придёт.

Никита промолчал. Гусев подождал, открыл ящик стола и достал листок.

— Я вам предлагаю вот что. Вы присоединяетесь к нам, не как рядовой, а как человек с головой, мне нужны люди, которые умеют думать наперёд. Ваша сестра получает место в нашем медпункте, там сейчас трое врачей и две медсестры, и ей будет где работать, когда нога заживёт. Ваши запасы идут в общий котёл, но не все, процентов тридцать, остальное остаётся вашим. А взамен вы получаете защиту для себя, для сестры и для Сергея Николаевича, если хотите.

— А если я откажусь?

— Тогда вы откажетесь, — развёл руками Гусев. — Я же сказал, я никого не заставляю.

Никита поверил бы, если бы не знал, чем всё кончится. На второй год в южной части города не осталось ни одного свободного отряда. Вольным охотникам у Северного моста Гусев тоже предлагал «защиту», и через месяц те, кто отказался, пропадали в Разломах, куда за ними никто не ходил, а потом появились виселицы у ворот. Но всё это будет потом. Сейчас Гусев, может, и сам ещё верил, что никого не заставляет, а может, просто умел говорить.

— Я подумаю, — сказал Никита.

— Подумайте, время у вас есть. Не очень много, но есть.

Гусев встал, а у дверей вдруг коснулся рукава Никиты и сказал негромко:

— Никита, последний вопрос, раз уж вы такой предусмотрительный. Вы случайно не знаете, кто вывез склад на Промышленной? Синий корпус, туристическое снаряжение. Я его давно присматривал, хозяин мне был должен, хотел забрать на днях, а он уже пустой. Кто-то приехал с бумагами и вывез всё за одну ночь.

Врать тут было не о чем.

— Не знаю. Честно, сам бы хотел знать.

Секунд пять Гусев смотрел ему в глаза, потом улыбнулся.

— Верю. Почему-то верю, а жаль. Если узнаете, скажите мне, я умею быть благодарным. — И уже Аркадию в коридоре: — Проводи. — И Никите в спину: — Передавайте привет сестре и подумайте.

Аркадий улыбался так же и так же держал папку. Внизу по-прежнему играли в бильярд, и Шмель стоял у того же стола с кием. Когда Никита проходил мимо, он сказал негромко, не поворачивая головы:

— А рыжий твой где, со стоянки? Больше не охраняет?

Никита остановился. Шмель медленно и старательно мелил кий.

— Уехал он.

— Жалко, — Шмель ударил по шару, промазал и выругался. — А то мы к нему в гости собирались, на стоянку.

Никита вышел, не ответив, и Кабан на крыльце проводил его взглядом до самого угла.

Значит, Шмель у Гусева, и на стоянку они собирались сами. Пожар в ночь на четырнадцатый день, выходит, был гусевским делом, и тогда этого не знали ни он, ни Лёха. Лёха до самой смерти думал, что его избила случайная толпа.

И то, как Гусев спросил про сестру. За весь разговор он ни разу не угрожал, только показал, что знает: про сестру, про мост, про Серёгу, про то, что покупали и где. А сам Никита знал о нём только то, что будет через три года, и этого оказалось не так уж много.

Он набрал Серёгу и сказал, что к нему больше никто не придёт, Гусев обещал.

— И ты ему веришь? — недоверчиво спросил Серёга.

Ветер гонял по Заводской пустые пакеты.

— В этом верю, — сказал Никита. — Пока ему выгодно быть честным, он будет честным.

Глава 9. Мама

Уазик Тимур пригнал на девятый день, в семь утра, и поставил прямо у подъезда, поперёк двух парковочных мест. Мотор рычал так, что во дворе залаяли все собаки сразу. Машина была зелёная, старая, с облезлыми крыльями, зато на новых колёсах почти по пояс и с лебёдкой, а вместо бампера торчали два куска швеллера на болтах. Тимур стоял рядом, вытирал руки тряпкой и смотрел на неё, как на ребёнка, который впервые пошёл.

— Решётки и бампер ещё не успел, — сказал он вместо приветствия. — Зато мосты поставил и движок перебрал. Если надо, можно хоть сегодня по трассе погонять.

— Надо, и прямо сегодня. Двести километров туда и двести обратно. Поедешь?

Тимур перестал вытирать руки.

— А куда?

— За мамой.

Мама жила в Раздольном, в своём доме, с огородом и курами, и после смерти отца так и не переехала к детям. Каждый вечер она звонила и говорила, что у неё всё есть. Тогда она так и осталась в Раздольном, связь пропала на сороковой день, а на третий год Никита всё-таки туда добрался. Там был Очаг, и от посёлка осталась одна водонапорная башня.

Тимуру он сказал только, что через три недели дороги закроют и тогда будет поздно.

— Так три недели же ещё. Почему именно сегодня?

— Потому что я не знаю, что будет через неделю. Кое-что уже идёт не так, как я думал, так что лучше раньше.

— Тогда бензин нужен, полный бак и канистры. — Тимур подумал и сунул тряпку в карман. — Я знаю одну заправку, где ещё продают, если заплатить сверху.

Катя провожала их у подъезда. Она хотела ехать, но Никита сказал, что назад мама поедет с вещами, а на костылях в уазике будет тесно и больно, и Катя, к его удивлению, спорить не стала. Только взяла с него слово звонить каждые два часа и повернулась к Тимуру:

— Ты его там береги.

— Я? — растерялся Тимур. — Я же водитель.

— Вот и береги как водитель. Он в прошлый раз на мосту в горящий автобус полез не подумав, и вообще он всё время куда-то лезет. Если полезет, ты его не пускай.

— Ладно, — сказал Тимур и покраснел. — Не пущу.

Выехали в восемь. Город за девять дней сдал сильнее, чем Никита ждал: выбитые витрины, два сгоревших ларька у рынка, очередь с вёдрами к водовозке, которой тогда не было до двенадцатого дня. Тимур вёл молча, держа руль двумя руками, и ни разу не глянул в телефон. На выезде из города стоял пост, усиленный: кроме гаишников, люди в чёрной форме с автоматами и бронетранспортёр у обочины. Через два месяца этот бронетранспортёр будет стоять здесь же, без колёс, и в нём поселится стая ржавников. Никита отстреливал их отсюда из лука, с крыши будки, по три стрелы на тварь, пока не догадался бить в щель под панцирем.

— Документы, — сказал в окно усталый небритый гаишник и полистал паспорта. — Куда едем?

— В Раздольное, за матерью.

— Выезд разрешён, а обратно въезд только для прописанных. Мать в городе прописана?

— Нет.

— Тогда её не пустят. Приказ со вчерашнего дня: город закрыт для приезжих, своих бы прокормить.

— А мать куда девать?

— Не знаю, я приказ не писал, — сказал гаишник и махнул рукой. — Проезжайте.

— В прошлый раз этого не было, — сказал Никита, когда пост остался позади. — Пост поставили только на двадцатый день.

— В какой прошлый раз? — спросил Тимур.

Сказал лишнее, но назад уже не заберёшь, а Катя велела не врать.

— Это долго объяснять, потом расскажу. Сейчас важнее, как нам её обратно завезти.

— Обратно можно через лес, — сказал Тимур, не отрывая глаз от дороги. — За постом есть грунтовка на старый карьер, мы туда с пацанами на мотиках ездили. Оттуда на дачи, а с дач в Заречный, там поста нет.

До Раздольного доехали за три часа. В одной деревне у обочины стояли мужики с ружьями и провожали уазик глазами, пока он не скрылся, и Никита это место запомнил.

Мамин дом стоял на краю посёлка, у самого поля, деревянный, синий, с резными наличниками, которые вырезал ещё отец. Мама вышла на крыльцо и замерла, прижав руки к груди, маленькая, седая, в старом халате и резиновых калошах. Живой он видел её в последний раз восемь лет назад, по своему счёту: пять лет после Интеграции и почти три года до неё, когда всё собирался приехать и не приезжал.

Почему, он и сам не смог бы объяснить. После смерти отца он три года жил, откладывая жизнь на потом. Работал сметчиком в проектной конторе, которая считала вентиляцию для торговых центров, было скучно и платили мало, а по выходным ходил в гараж к знакомому, потому что с железом проще, чем с таблицами. Лена, с которой он прожил два года, ушла за полгода до нулевого дня и на прощание сказала, что он живёт, как в очереди в поликлинике: сидит и ждёт, когда вызовут. А в Раздольном были отцовский дом, отцовские наличники и пустой отцовский стул на кухне, и каждый раз, когда он собирался, находилось какое-нибудь дело. Потом его действительно вызвали, как Лена и говорила, только совсем не туда.

— Никитушка! — мама всплеснула руками. — Ты чего это? Ты как тут, зачем? А Катя где? С Катей что-то?

— С Катей всё нормально, мам.

Он поднялся на крыльцо и обнял её. Она была тёплая и пахла печкой и чем-то сладким.

— Мам, ну собирайся, а? Поедешь с нами, я тебе по дороге всё объясню.

— Куда это собирайся? — Мама отстранилась. — Никуда я не поеду. У меня огород, у меня куры, кто их кормить будет? И дом. Дом без хозяина нельзя оставлять, растащат, вон у Петровых вчера сарай вскрыли и всю картошку унесли. Никуда я не поеду.

— Мам…

— И не мамкай мне тут. — Она уже заводилась, как всегда, когда пугалась. — Это вы там в городе с ума посходили, а у нас тут тихо. Ну висит эта штука в глазах, и что? Висит и висит, есть не просит. Отец твой, царство ему небесное, всегда говорил, что если что, так лучше в своём доме, в своём доме и стены помогают. А это кто с тобой? — Она наконец заметила Тимура, который стоял у машины и не знал, куда деть руки. — Ты ж говорил, у тебя девушки нету.

— Это Тимур, мам, он машины чинит.

— Здравствуйте, — сказал Тимур.

— Здравствуй, здравствуй, — мама подобралась. — Голодный, небось? Худой-то какой. Идите в дом, я борщ сварила, а потом поговорим. А то приехали и с порога «собирайся». Я вам не Катька, чтоб за пять минут собираться.

Борщ ели на кухне, под часами с кукушкой, которые сломались ещё при отце и с тех пор показывали десять минут шестого. Мама сидела напротив, подперев щёку рукой, а Тимур ел быстро, по-мальчишески, и она подливала ему, не спрашивая. Правду маме не скажешь: не поверит, а поверит, так испугается, что будет ещё хуже. И врать не хотелось. Катя вон сама себе доказала…

— Мам, поговори с Катей, — сказал он и протянул телефон.

Катя, похоже, всё поняла сразу. Разговор шёл минут двадцать: мама спорила, слушала, снова спорила, потом плакала: «Катенька, ну как же так, у тебя нога, ты ж там одна». Никита вышел на крыльцо, Тимур за ним. За домом было поле, заросшее и пустое, до самого леса.

— Она поедет, как думаешь? — спросил Тимур.

— Не знаю. Она у меня упрямая.

— Моя бабушка тоже никуда бы не поехала, — сказал Тимур. — Я её в прошлом году в больницу еле уговорил лечь, три дня уговаривал.

— И как в итоге уговорил?

— Сказал, что без неё не справлюсь, что мне одному страшно. — Тимур пожал плечами. — Это неправда была, но она сразу согласилась.

Ответить было нечего, и Никита вернулся в дом. Мама уже договорила с Катей и сидела с телефоном в руке, глядя в окно.

— Мам, у Кати нога сломана, она на костылях ходит, а я каждый день то по делам, то ещё где-то. Я не могу её одну оставлять, когда тут такое творится. Мне нужно, чтобы ты была с ней, я один не справлюсь.

Это была правда, не вся, но правда. Мама вздохнула тяжело, как вздыхала, когда отец приходил поздно.

— Кур я Валентине отдам, соседке, она давно на моих несушек глаз положила. Кота с собой возьму. И банки: у меня в погребе огурцы, помидоры, варенье, не оставлять же.

— Мам, у нас места мало…

— Места мало, а огурцы бросать? — Мама поднялась. — Я эти огурцы три недели крутила. Грузите банки, а я пошла собираться.

Выехали в пятом часу. Уазик был набит так, что Тимур ругался сквозь зубы на каждой кочке: банки звенели в коробках, кот орал в переноске, а мама сидела сзади среди узлов, с иконой на коленях, завёрнутой в полотенце. Катя по телефону сказала, что во дворе опять стреляли, но далеко, и что заходил Серёга, принёс хлеба.

Мама обернулась и смотрела на дом, пока он не скрылся за поворотом. Никита тоже обернулся на синий дом с резными наличниками и поле за ним, и в голове у него дёрнуло.

Сильнее, чем на мосту, остро и горячо, за глазами, и зазвенело так, что на секунду пропал звук мотора. Он согнулся и упёрся лбом в приборную панель.

— Ник! — Тимур чуть не съехал в кювет. — Ты чего? Плохо тебе?

— Нормально всё. Езжай, не останавливайся.

— Никитушка, что с тобой? — Мама перегнулась через спинку. — Голова? У меня таблетки есть, я сейчас достану…

— Нормально, мам, укачало. Тимур водит, как на ралли, — сказал он, и Тимур обиженно засопел.

Отпустило не сразу, и какое-то время он сидел, прижав ладонь ко лбу.

Расхождение: 0,9%.

Что пропало? Он перебирал быстро, как карманы, когда кажется, что потерял ключи: стартовая зона, босс района, первый день, второй — на месте, первая Волна на месте, Опоры, Гусев, Лёха, Разломы — всё на месте. Дыры не было, и от этого было только хуже.

Солнце садилось, когда подъезжали к той самой деревне. Мужиков у обочины стало больше, человек шесть, и поперёк дороги лежало бревно.

— Тимур, — тихо сказал Никита.

— Вижу, не слепой.

Уазик пополз к бревну. Один из мужиков поднял руку, мол, стоять, а двое других подняли ружья, не целясь, держа на весу.

— Это что такое? — спросила мама сзади. — Никитушка, это кто?

— Мам, пригнись. Ляг на узлы и не вставай.

— Да зачем мне…

— Мам! Ляг!

Таким голосом он с ней, наверное, никогда не говорил, и она легла.

— Объезд есть? — спросил он Тимура.

— Слева поле, мокрое, — сказал Тимур ровным голосом, хотя костяшки на руле у него побелели. — Справа кювет и лес. В поле, может, пройдём, а может, и нет, а если застрянем, они подойдут.

— А через бревно?

— Бревно толстое, а бампера нет. Разобьём радиатор и дальше не поедем.

Тот, что поднимал руку, пошёл к ним, здоровый, в камуфляже и резиновых сапогах, с ружьём на плече, а остальные остались у бревна.

— Здорово, мужики. — Лицо у него было виноватое и упрямое сразу. — Вы это, не бойтесь, мы никого не трогаем, мы тут просто дорогу держим, чтоб чужие к нам не лезли. У нас в деревне дети, бабы, сами понимаете. Вчера какие-то городские два дома обнесли, так что теперь проезд платный. Что везёте?

— Мать везём, из Раздольного.

— Мать — это хорошо, мать — это святое. — Мужик заглянул назад, где на узлах лежала мама и стояли коробки. — А в коробках что, еда? Половину еды оставите, и бензин, если есть, и поедете себе спокойно.

— Там банки, огурцы.

— Огурцы тоже еда.

Мама подняла голову.

— Это мои огурцы! Я их три недели крутила! Как тебе не стыдно, ты ж мужик, у тебя ж тоже мать есть!

— Мам, лежи.

Мужик замялся, отвернулся и крикнул:

— Толян! Тут бабка с огурцами, чё делать-то?

— Бензин бери, — крикнули от бревна. — И пусть канистры отдают. И машину осмотри, может, у них там не только огурцы.

Мужик развёл руками: мол, не я решаю. Шестеро, на всех два ружья, у остальных палки. Деревенские мужики, перепуганные, и стрелять им явно не хотелось.

— Канистру отдадим одну, — сказал Никита. — Вторая нам самим нужна, чтобы доехать. А огурцы не отдадим, мать этого не переживёт.

— Мне сказали, все канистры.

— Скажи Толяну, что одну. И ещё ему скажи, что через две недели к вам поедут не два дома обносить, а всю деревню, и бревном вы их не удержите. Ройте ров и людей на ночь ставьте с двух сторон.

— Ты военный, что ли? — спросил мужик и чуть опустил ружьё.

— Вроде того.

Он пошёл к бревну и что-то говорил Толяну, тощему, в кепке, с ружьём. Толян слушал, поглядывая на уазик, и наконец махнул рукой.

— Одну канистру! — крикнул мужик, возвращаясь. — И езжайте, бревно сдвинем.

Тимур отстегнул канистру с багажника и отдал, и вшестером они откатили бревно к обочине. Когда уазик поравнялся с Толяном, тот вдруг шагнул к окну, не поднимая ружья.

— Про ров-то, — спросил он, глядя в сторону. — Правда, что ли, поедут?

— Правда. Ройте, пока время есть.

Толян отошёл, и Тимур сразу прибавил газу. Деревня в зеркале уменьшалась, пока не пропала за поворотом, и только тогда на Никиту накатила усталость.

— Можешь вставать, мам.

— Никитушка, — сказала мама, садясь и поправляя платок, — а ты откуда знаешь, как рвы копать?

— В армии учили.

— Ты ж не служил, — сказала мама, и Тимур рядом хмыкнул.

У поста свернули на грунтовку, в лес. Дважды Никита был уверен, что они сядут, и дважды Тимур вытаскивал машину, один раз рывком, другой раз лебёдкой за сосну, и ругался так, что мама сзади крестилась. Одна банка всё-таки разбилась, и по машине потянуло рассолом.

— Помидоры, — горестно сказала мама. — Это помидоры, я по запаху слышу.

К городу выехали в первом часу ночи, со стороны дач, как Тимур и обещал.

Катя открыла сразу: наверное, стояла за дверью. Мама охнула, увидев гипс, кинулась обнимать, и обе стояли в прихожей среди коробок, плакали и говорили одновременно. Тимур внёс кота и банки и остановился в дверях, а Катя, не отпуская маму, посмотрела на него через её плечо.

— Не пустил? — спросила она.

— Он сам не полез. Он разговаривал.

— Это на него не похоже, — сказала Катя.

Тимур ушёл через десять минут, от чая отказался. Мама уснула в Катиной комнате прямо в одежде, обняв кота, а Катя сидела на кухне, пока Никита ел холодную гречку.

— У тебя опять голова болела. Тимур сказал, ты в машине чуть не отключился. Что пропало?

— Не знаю, — Никита отодвинул тарелку. — Я всё перебрал, всё на месте, не могу найти.

— Может, ничего и не пропало?

— Может, и ничего.

Катя встала, доковыляла до подоконника, где лежали его тетради, и положила их перед ним.

— Проверь по записям, ты же для этого и писал.

Он листал: сорок дней, стартовая зона, Лёха, Тимур, Гусев. Каждую строчку он узнавал, за каждой стояло то, что он помнил, и так до последней страницы, до списка людей. А внизу, отдельно, одной строчкой, были имя и адрес.

Вера. Улица Гагарина, 14, квартира 37.

Почерк был его. Вера — понятно, Вера, с которой он прожил четыре года. Как она умерла у него на руках, он помнил, и лицо её помнил, а адрес оставался адресом: улица, дом, квартира. Откуда он его знает? Как она рассказывала про эту квартиру, про балкон, про что-то ещё, с ней связанное? Неделю назад, когда он это писал, за строчкой было что-то тёплое и важное, а сейчас за ней не было ничего.

— Нашёл? — тихо спросила Катя.

— Нашёл, — сказал он и закрыл тетрадь.

Он посидел, глядя в тёмное окно, потом открыл тетрадь снова и под адресом мелко приписал карандашом: «Не помню, откуда. Раньше помнил».

Глава 10. Распад

Погромы начались в ночь на тринадцатый день, на сутки раньше, чем в первый раз. Серёга позвонил в шесть утра: в Заречном горит торговый центр, у Любы там сестра, и сестра всю ночь просидела в ванной с детьми. Говорил он сбивчиво и всё повторял, что Никита же говорил про две недели, а он, дурак, до конца не поверил. К вечеру по городу ездили машины с громкоговорителями и объявили комендантский час, а в Заречном загорелся второй торговый центр.

Мама за эти дни полностью захватила кухню: готовила с утра до вечера, на целый полк, и ругала всех, кто попадался под руку. Никита ей не мешал, она делала это, чтобы не думать.

Лёха не звонил с четвёртого дня, с тех пор как уехал за Машей. Никита дважды набирал его, и оба раза слышал длинные гудки, а потом перестал: Лёха сказал «не позвоню», значит, не позвонит, пока сам не решит. Позвонил он вечером четырнадцатого дня, в двадцать два сорок.

— Это я, — сказал он спокойно. — Слышишь меня?

— Слышу. Ты где? Вернулся?

— Вернулся ещё на одиннадцатый день. Машку забрал, она у моей матери. Ирка орала, но отдала. А сейчас я на стоянке.

Никита вскочил с дивана так резко, что Барсик, мамин кот, слетел с коробки.

— Ты с ума сошёл? Я тебе что говорил? Уходи оттуда немедленно!

— Не ори, а послушай. Ты мне сказал про четырнадцатый день, сегодня четырнадцатый, и я решил посмотреть сам. Если ты прав, я хочу это видеть своими глазами, а если не прав, значит, ты псих, и я про тебя забуду. Хозяин стоянки оставил мне ключи, тут сорок машин стоит, и за этот месяц он мне заплатил вперёд, наличными. Так что я работаю.

— Лёха, это не шутки. Там будут люди Гусева, и Шмель тоже будет, они придут с бутылками и с арматурой.

— Шмель? С чего ты это взял?

— Он работает на Гусева, я его видел у Гусева в клубе, и он мне сам сказал, что они собираются к тебе в гости, на стоянку.

В трубке замолчали. Где-то рядом с Лёхой лаяла Рыжая, и был ещё далёкий гул, машины или люди.

— Ладно, — сказал Лёха. — Значит, посмотрим, какие гости.

— Лёха!

Пошли короткие гудки.

— И ты, конечно, поедешь, — сказала Катя из дверей своей комнаты. Это был не вопрос.

Тимур взял трубку после второго гудка: видно, сидел с телефоном в руке.

— Уазик на ходу? — спросил Никита.

— На ходу, бампер вчера доварил. А что?

— Мне нужно на рынок, прямо сейчас.

— Там же комендантский час, и в Заречном погромы, а рынок сразу за Заречным.

— Я знаю, Тимур. Поэтому и прошу тебя, а не такси вызываю.

— Через пятнадцать минут буду, — сказал Тимур, помолчав.

Мама вышла из кухни, вытирая руки полотенцем.

— Никитушка, ты куда собрался? Ночь на дворе, там стреляют. — Голос у неё был спокойный, и от этого было только хуже. — Я слышала, ты про погромы говорил. Ты туда едешь?

— Мам, там друг, он в беде.

— Какой друг? Ты мне ни про какого друга не рассказывал.

— Мам, — он взял её за плечи. — Я вернусь, честно. Закройтесь на оба замка и никому не открывайте. Если кто-то будет ломиться, звоните мне и Серёге. Топор в прихожей, за вешалкой.

— Топор, — повторила мама. — Господи. Топор.

Катя доковыляла и взяла её под руку.

— Мам, пошли чай пить. Он вернётся, он всегда возвращается. — И кивнула ему, очень серьёзно, прежде чем увести маму на кухню.

Он надел ботинки, куртку, налокотники, сунул в карман складной нож, взял монтировку из прихожей и налобный фонарь, и на этом всё. Когда-то он посмеялся бы над тем, кто идёт на драку с таким набором.

Тимур приехал через тринадцать минут. Спереди у уазика теперь был бампер из толстого швеллера с короткими зубьями, а на лобовое стекло изнутри была наклеена сетка от камней.

— Ты сам как, не боишься? — спросил Никита, садясь.

— Боюсь, — честно сказал Тимур и тронулся. — Бабушка спит, я ей сказал, что в гараж по работе. Если меня убьют, она даже не поймёт, куда я делся.

— Тебя не убьют. Кто мне тогда решётки доварит? Я сам сварку последний раз в школе на трудах держал, и трудовик потом со мной не разговаривал.

— А ты откуда знаешь, что не убьют?

Ниоткуда. Тот, прежний Тимур дожил до четвёртого года и умер где-то на юге области, в Разломе, куда его взял с собой Гусев. Но тот Тимур и не ездил ночью за Никитой через горящий Заречный.

Ехали сорок минут вместо двадцати. Центр был пустой и тёмный, на перекрёстке у площади солдаты замахали фонарём, но Тимур не остановился, а стрелять вслед не стали. Заречный начинался за мостом, и зарево было видно уже с моста: горел второй торговый центр, пахло гарью и пластиком. По Ленина было шире, и Тимур поехал по Ленина. У разбитого продуктового человек двадцать выносили коробки и на уазик не смотрели. А дальше дорогу перегородила перевёрнутая горящая легковушка, и вокруг стояли люди с белыми повязками на рукавах.

— А это ещё что? — спросил Тимур.

— Вознесенцы, секта такая, — сказал Никита. — Только их не должно быть ещё неделю. Они должны были появиться на двадцатый день.

Один из них пошёл навстречу, подняв руку, высокий, худой, в длинном плаще, с повязкой и какой-то бляхой на груди. Шёл прямо на фары и улыбался.

— Братья! — крикнул он издалека. — Остановитесь, братья, не бойтесь! Мы не причиним вам зла, мы несём вам весть!

Тимур затормозил метрах в десяти от горящей машины. Человек в плаще постучал костяшками по стеклу, и Никита опустил его на ладонь.

— Братья, куда вы спешите? — Глаза у него сияли, трезвые и счастливые. — Разве вы не видите, не чувствуете? Старый мир горит! Его сжигают не люди, его сжигает Господь руками людей. Двадцать шесть дней! Через двадцать шесть дней мы вознесёмся, все, кто очистится, кто откажется от старого, от денег, от вещей, от машин. — Он похлопал ладонью по крыше уазика. — От этого железа, братья. Зачем вам железо? Там, куда мы идём, оно не нужно. Выйдите, оставьте машину, мы дадим вам повязку и примем вас. Нас уже триста, завтра будет тысяча, а через двадцать шесть дней будет весь город. Вы же видите цифры, братья, цифры не лгут! Это обратный отсчёт до Вознесения!

— Нам надо проехать, — сказал Никита.

— Куда? — рассмеялся тот от души. — Куда тебе надо проехать, брат? Некуда больше ехать, всё кончается. Выйди из машины.

Из-за горящей легковушки вышли ещё несколько человек с повязками, медленно и улыбаясь, и у двоих в руках были бутылки с тряпками в горлышках. Никита поднял стекло.

— Тимур, там за машиной справа можно проехать?

— Там бордюр и газон. Пройдём.

— А бампер выдержит, если придётся толкнуть?

— Я его для этого и варил, — сказал Тимур. Голос у него дрожал, а руки на руле нет.

— Тогда давай, прямо сейчас.

Пониженная, руль вправо, газ. Уазик прыгнул на бордюр, перевалился и пошёл по газону, сминая кусты. Человек в плаще закричал вслед, уже не радостно. Что-то ударило в заднее стекло, оно треснуло, но не рассыпалось. Справа вспыхнуло: бутылка разбилась об асфальт у самого колеса, и по дороге растеклось пламя. Уазик съехал с газона за горящей легковушкой и понёсся дальше по Ленина.

— Живой? — спросил Никита.

— Живой, — Тимур шумно выдохнул. — Заднее стекло треснуло. Я же говорил, что решётки надо было.

«Двадцать шесть дней». Они знают, сколько осталось, и считают, и их уже триста. Тогда «Вознесенцев» набралось триста только к тридцать четвёртому дню, а потом все они погибли в стартовой зоне: их нашли в каком-то подвале, где они молились и ждали, когда их заберут. А сейчас триста было на четырнадцатый. Мир ехал быстрее него, и почему, Никита не понимал.

Стоянку было видно издалека, потому что она горела. Пока только дальний угол, у сетки, где Шмель разбивал стекло внедорожнику: три или четыре машины, и огонь уже перекидывался на соседние. Под фонарями у будки стояли восемь человек, у нескольких были палки или арматура, а один в стороне держал что-то длинное, похожее на обрез. Лёха стоял на крыльце будки с той же резиновой дубинкой, Рыжая рвалась на цепи у его ног, и лай перекрывал даже мотор. Лёха не двигался, и восьмеро тоже не двигались. В первом ряду виднелась знакомая кепка.

— Шмель, — сказал Никита. — Тимур, езжай прямо к будке, через шлагбаум, и встань между ними и Лёхой.

— Прямо через шлагбаум?

— Прямо через него.

Уазик вылетел из темноты и ударил бампером в шлагбаум, тот отлетел с треском и скрежетом. Люди у будки обернулись на фары, а Тимур затормозил юзом, развернув машину боком прямо между ними и крыльцом. Никита выскочил, не дожидаясь, пока она встанет.

— Лёха! Рыжую отстёгивай, быстро!

На лице у Лёхи было то, чего Никита не видел у него никогда, ни в этой жизни, ни в той: удивление. Он нагнулся и отстегнул собаку.

— Опа, — сказал Шмель, выходя вперёд. — А вот и друг пожаловал. А мне говорили, охранник уехал. — Он пригляделся. — Слышь, ты ж у Константина Андреевича был. Ты чё, не понял, что тебе сказали? Тебе думать сказали, а не лезть куда не просят.

— Уходите. Стоянка ваша, жгите что хотите, а охранник уходит с нами.

— Охранник? — засмеялся Шмель. — Охранник нам должен, он нам в прошлый раз помешал, а Константин Андреевич не любит, когда мешают. Хозяин стоянки платить не захотел, так что не будет ни стоянки, ни охранника.

— Ты же понимаешь, что если вы сейчас начнёте, кого-то из ваших мы положим.

— Нас восемь, а вас трое, — ухмыльнулся Шмель. — Пацан в машине не считается.

Вперёд шагнул тот, что с обрезом, молодой, злой, с синяком под глазом. Поднимал он обрез неуверенно, видно, держал его первый раз, а такие стреляют не потому, что решили, а потому, что испугались.

— Лёха, садись в машину с собакой, — тихо сказал Никита, не оборачиваясь. — Сейчас.

— Я тебя тут одного не оставлю.

— Я сразу за тобой. Садись, Лёх.

Секунду Лёха медлил, потом подхватил Рыжую за ошейник, спрыгнул с крыльца и пошёл к уазику спиной вперёд, не спуская глаз с восьмерых. Тимур изнутри открыл заднюю дверь.

— Эй! — крикнул Шмель. — Куда пошёл? Стоять!

Двое с арматурой кинулись к уазику, и Никита шагнул наперерез. Первого он встретил монтировкой по руке, так их учили на тренировках с деревяшками, когда нормального оружия ни у кого не было. Удар вышел слабый, это тело бить не умело, но парень всё равно выронил арматуру и схватился за запястье. Второй замахнулся, Никита закрылся налокотником, и арматура пришлась ниже локтя, так что в глазах потемнело. Рыжая вырвалась и кинулась на второго, вцепилась ему в ногу, тот заорал и упал, и Лёха оттащил собаку за ошейник. Никита пятился к уазику, держа монтировку левой рукой, потому что правая висела и не слушалась.

— Стреляй! — заорал Шмель. — Чего встал, стреляй!

Выстрел заложил уши, и куда он пришёлся, было непонятно, пока что-то не звякнуло о металл уазика и Тимур внутри не закричал.

— Садись, ну! — Лёха втолкнул Рыжую в машину. — Садись!

Никита ввалился на заднее сиденье прямо на собаку, Лёха следом, и Тимур газанул, не дожидаясь, пока закроют дверь. Уазик развернулся на пятачке, задев бампером угол крыльца, и понёсся к выезду. Сзади кричали, второй выстрел ударил по борту совсем рядом, мимо мелькнуло то, что осталось от шлагбаума, и они вылетели на дорогу.

С километр ехали молча. Рыжая скулила и тыкалась носом Лёхе в руку, а Лёха тяжело дышал и смотрел в треснутое заднее стекло, на зарево над стоянкой.

— Тимур, ты цел? — спросил Никита.

— Цел, — голос у Тимура был тонкий и странный. — В дверь попало, там дырки. Я сейчас в штаны наделаю, но цел.

— Остановись где-нибудь, где тихо.

Тимур свернул во двор, заглушил мотор и выключил фары. Стало темно и очень тихо, только далеко выли сирены. Правая рука распухла, но пальцы шевелились: налокотник, кажется, спас от перелома. Лёху в темноте было видно одним силуэтом.

— Четырнадцатый день. Стоянку сожгли люди Гусева, и Шмель с ними. Всё, как ты сказал.

— Я говорил, чтобы тебя там не было.

— Говорил. А я должен был проверить.

— Ну и как, проверил?

— Проверил. — Лёха достал сигареты, вытащил одну и так и не закурил, только покрутил в пальцах. — Ладно, верю. Не знаю, как такое может быть, но верю.

Никита откинулся на спинку и закрыл глаза. Руку дёргало. На таймере было двадцать шесть дней и семь часов, а строчка под ним изменилась.

Расхождение: 1,1%.

Боли не было ни когда он выскакивал из машины, ни когда бил, ни когда Лёха прыгал в уазик, а цифра выросла сразу на две десятых. Может, спасти Лёху и Рыжую было событием большим, но не узловым. Он больше ни в чём не был уверен.

— Слушай, я тебе ещё одно скажу, — подал голос Лёха. — Не знаю, важно это или нет.

— Говори, сейчас всё важно.

— Они пришли в половине двенадцатого. Я их ещё за рынком увидел, у меня на крыльце бинокль, и пока они шли, я всё по сторонам смотрел, думал, может, с тыла кто зайдёт. Так вот, на крыше рынка стоял один, в капюшоне, и смотрел. Пока они машины жгли, он даже не шевельнулся, а как вы подъехали, ушёл по пожарной лестнице с той стороны.

Никита открыл глаза.

— Лицо ты видел?

— Темно было, да и капюшон. Я сперва решил, что это гусевский наблюдатель, а потом понял, что нет: гусевские суетятся, а этот стоял и не двигался.

Рыжая притихла.

— Погоди-ка, — сказал Лёха медленно. — А на складе сторож что говорил? Там ведь тоже командовал кто-то в капюшоне.

— На каком складе? — спросил Тимур с переднего сиденья.

Ему никто не ответил. Никита прижимал к груди больную руку, а за крышами, над стоянкой, догорало зарево.

Глава 11. Шпрота

К семнадцатому дню рука почти перестала болеть, хотя мама каждое утро мазала жёлто-зелёный синяк вонючей мазью из Раздольного. Мазь не помогала, но маме так было спокойнее.

Лёха теперь приходил каждое утро вместе с Рыжей, которая сразу шла на кухню и ложилась у плиты, а Барсик смотрел на неё с коробки с таким презрением, что Катя каждый раз смеялась. Тимур заезжал вечерами. Решётки на уазик он всё-таки сварил, а дырки от обреза в двери заварил, но оставил видными, на память.

В первое же утро Лёха позвал Никиту во двор и скинул куртку на лавку у гаражей.

— Ну, покажи, чему тебя там пять лет учили, — сказал он. — А то рассказывать все мастера.

Правая рука у Никиты была ещё в синяке, и Лёха пообещал бить только слева. Мама смотрела с балкона и делала вид, что развешивает бельё.

Лёха служил по контракту и драться умел, некрасиво, по-армейски, короткими прямыми. Первый удар Никита увидел раньше, чем Лёха его начал: плечо чуть вперёд, вес на переднюю ногу, и ушёл. От второго ушёл туда же. Третий Лёха сделал обманным, но Никита ушёл и от него, потому что обманные у Лёхи той жизни начинались с того же плеча, и Лёха остановился и прищурился.

— А ну ещё.

Через минуту у Никиты горели лёгкие. Ноги знали, куда шагать, и не успевали; он видел, что сейчас будет, и не успевал: медленным тут был он сам. На второй минуте Лёха сгрёб его в охапку, как мешок с картошкой, и положил на асфальт.

— Башка у тебя раза в три быстрее тела, — сказал Лёха, подавая руку. Дышал он ровно. — Как ты это видишь?

— Ты перед ударом плечо даёшь, все дают. Там, если этого не видишь, долго не живёшь, а кто видит, тот живёт. Вот и вся наука.

— А тело что?

— Тело догонит, там всё догоняет. Уровни называются, очень удобная штука, жалко, что тут пока не выдают.

— Тогда каждое утро, пока не догонит, — сказал Лёха, подумав, и кивнул на гаражи.

Так и повелось: каждое утро, до завтрака, у гаражей. К тридцатому дню Никита держался четыре минуты, к сороковому шесть и один раз сам положил Лёху на асфальт. Лёха встал, отряхнулся и сказал, что поскользнулся. Мама к тому времени бельё развешивать перестала и смотрела открыто.

В то утро они втроём сидели над картой города, разложенной на кухонном столе. Мама гремела кастрюлями и делала вид, что не слушает, а Катя сидела на подоконнике, вытянув гипс, и слушала, вида не делая.

— Смотрите, — Никита обвёл пальцем их район. — Кто где стоит на сороковой день, туда и попадёт. Здесь и у Лёхиной матери одна зона, а Лесная уже другая.

— А если я в гараже у Паши буду? — спросил Тимур.

— Тоже другая, и неделю мы не увидимся.

— Значит, в тот день всем надо быть вместе, в одном месте, — сказал Лёха. Он сидел, откинувшись на стуле, и крутил в пальцах незажжённую сигарету: курить в квартире мама запретила в первый же день, и он подчинился без разговоров. — Какое место лучше?

— Не знаю. Я знаю только наш район, здесь я хотя бы понимаю, куда идти в первый день.

— Кроме третьего, — тихо сказала Катя с подоконника.

— Кроме третьего, да.

Про память Лёха знал: Никита рассказал ещё той ночью в уазике, пока ждали, когда перестанут выть сирены. Лёха выслушал, сказал «херово», подумал и добавил: «Значит, записывай всё». А Тимуру про «прошлый раз» Никита так и не объяснил, хотя обещал, и Тимур не спрашивал.

— Бабушка, — спохватился Тимур. — Если я буду здесь, она там останется одна.

— Бери её сюда, — сказала мама от плиты, не оборачиваясь. — Места хватит, постелим в Катиной комнате, Катя со мной ляжет. Бабушку одну оставлять нельзя.

Тимур открыл рот и закрыл.

— Она не пойдёт, — выдавил он наконец. — Она из дома никуда не ходит.

— Ко мне пойдёт. Я с ней сама поговорю, ты мне только номер дай.

Лёха усмехнулся в бороду. А ведь пять лет назад мама в эти дни сидела одна в синем доме в Раздольном и тоже кому-то звонила, только к ней некому было приехать.

После обеда Никита поехал на Гагарина. Он собирался туда с того вечера, как увидел адрес в тетради и не понял его, собирался и откладывал: то рука, то мама, то Лёха. А если честно, не хотел встать перед дверью, которую должен помнить, и увидеть просто дверь. Лёха предлагал поехать с ним, но Никита отказался.

Это был старый центр, недалеко от реки: пятиэтажки из серого кирпича, тополя, детская площадка с ржавыми качелями. Погромы сюда почти не дошли, только в угловом магазине были выбиты стёкла и на двери висела табличка «Не работает». У подъезда дома четырнадцать на лавочке сидели две старухи в пальто и молча провожали его глазами.

В подъезде пахло кошками, сыростью и жареной картошкой откуда-то сверху. Почтовые ящики с вмятинами, надпись маркером на стене, подъезд как подъезд. Никита постоял, ожидая, что внутри что-то шевельнётся, но ничего не шевельнулось.

На третьем этаже была коричневая дверь, обитая дерматином, с латунными цифрами и звонком с треснутой кнопкой. Звонок не работал, света в доме не было, и Никита постучал, потом ещё раз, громче.

— Там никого нет, — сказали сверху.

Между третьим и четвёртым этажом на ступеньке сидела девочка лет девяти, в розовой куртке, шапке с помпоном и резиновых сапогах, а на коленях у неё лежала большая трёхцветная кошка с белой мордой. Рядом стояла миска с водой.

— А где хозяйка? — спросил Никита.

— Уехала, — сказала девочка. — В первый день, когда у всех окошки появились. Утром.

Никита поднялся на несколько ступенек и сел пониже, чтобы не нависать над ней. Кошка приоткрыла жёлтый глаз и снова закрыла.

— Тебя как зовут?

— Даша.

— Даша, а ты откуда знаешь, что она уехала?

— Она мне сама сказала, — Даша почесала кошку за ухом. — Постучала к нам, ещё рано было, мама спала, а я не спала, я окошко смотрела. Сказала, что уезжает, и отдала мне Шпроту. — Она подняла кошачью лапу, показывая. — И корм, два мешка, и деньги, пять тысяч, сказала, это на Шпроту, если корм кончится. Мама сказала, ненормальная какая-то, а деньги взяла.

Руки у Никиты онемели. Шпроту он помнил, и так ясно, что сам удивился: эта память лежала где-то в другом месте, куда пустота не дотянулась. Второй год, ночь, подвал, где они пережидали дождь из Очага. У Веры была кошка, трёхцветная, с белой мордой. На сороковой день, когда начался белый свет, Вера выскочила из дома без неё, думала, что вернётся через час. А потом была неделя в стартовой зоне, и когда Вера вышла, не было ни дома, ни кошки. Людей, которых не спасла, она себе как-то простила, говорила Вера, а кошку простить не смогла.

А кошка лежала на коленях у девочки на лестнице, живая, толстая, в тепле. Отданная в нулевой день, с кормом на два месяца и с деньгами.

— Она ещё что-нибудь говорила? — голос сел, и пришлось откашляться. — Куда уезжает, например?

— К родителям. Сказала, если кто будет спрашивать, сказать, что к родителям уехала, надолго.

У Веры не было родителей. Отец умер, когда ей было двенадцать, мама через три года, а растила её тётка в Кирове, с которой Вера не общалась с восемнадцати. Это тоже было в том подвале, той же ночью.

— А кто-нибудь до меня про неё спрашивал?

Даша подумала.

— Нет, вы первый. — Она наклонила голову. — А вы кто? Вы её парень?

Кошка, которая тогда пропала на сороковой день, лежала тут живая. А Вера, которая его не знала и жила за этой коричневой дверью, в нулевой день утром отдала её соседской девочке, соврала всем и уехала.

— Нет, я её знакомый. Давний.

— Она красивая, — сообщила Даша. — Только грустная. Она всегда здоровалась. А Шпрота к ней на балкон с нашего балкона лазила, у нас балконы рядом.

Балкон. Что Вера рассказывала про балкон? Рассказывала, это точно, он сам написал в тетради: «на какой улице, какой у неё был балкон». А там, где должен был быть балкон, теперь было ровное место.

— Вам плохо? — спросила Даша.

— Нормально, — Никита встал. — Спасибо тебе, Даша. Ты за Шпротой хорошо смотри, её хозяйка её очень любит.

— Я знаю, — серьёзно сказала Даша. — Она плакала, когда отдавала.

Мимо старух на лавочке он прошёл не глядя, сел в уазик, который Тимур оставил ему на день, и долго сидел, положив руки на руль.

Простое объяснение нашлось бы. Испугалась окна, как все, и уехала, а «родители» — это отговорка для соседей, кошку же оставила, потому что с кошкой ехать неудобно. Тысячи людей в тот день уехали из города, и половина соврала соседям, куда едет. Только тогда Вера из города не уезжала. Сорок дней она просидела дома, как все, и ждала, она сама рассказывала, и кошку бросила на сороковой день, а не отдала в нулевой. А в этот раз уехала в первое же утро, тихо, заранее, и позаботилась о кошке так, как заботятся, когда уходят насовсем. Что-то здесь было не так, а он не помнил ни квартиры, ни подъезда, ни балкона и потому не мог понять, что именно.

У подъезда его ждали. Чёрный внедорожник стоял на том же месте, где Никита видел его ночью из кухонного окна, Кабан подпирал капот, а Аркадий сидел на лавочке с папкой на коленях, и рядом с ним лежала картонная коробка, перемотанная скотчем. В кухонном окне на пятом этаже стояла Катя. Никита поднял руку, мол, всё нормально, но она не отошла.

— Никита, добрый день, — сказал Аркадий, вставая. — Не волнуйтесь, мы ненадолго, Константин Андреевич просил передать пару слов.

— Передавайте, раз просил.

— Во-первых, Константин Андреевич не в обиде за стоянку, — улыбнулся Аркадий. — Это было недоразумение: Шмель проявил инициативу, которую никто не одобрял, и Константин Андреевич это с ним уже обсудил. Но Шмель, к сожалению, человек обидчивый. Ему собака ногу прокусила, и он её никак простить не может, так что Константин Андреевич пока его держит.

Кабан у машины зевнул и посмотрел на часы.

— Во-вторых, Константин Андреевич ждёт вашего ответа. Он понимает, что вам нужно время подумать, но время, как вы знаете лучше других, идёт. Он просил сказать, что ждёт ответа до тридцатого дня, потому что после тридцатого у него будет слишком много дел, чтобы продолжать разговоры.

— А если ответ будет «нет»?

— Тогда это будет ответ, — пожал плечами Аркадий. — Константин Андреевич никого не заставляет, вы это уже слышали.

— Слышал. А коробка тогда зачем?

Аркадий посмотрел на коробку с вежливым удивлением.

— А, это не вам, это для вашего знакомого Тимура, для его бабушки. Инсулин на полгода и специальная сумка-холодильник, на батарейках. Константин Андреевич знает, что с инсулином скоро будет очень плохо. — Он снова улыбнулся. — Константин Андреевич помнит о тех, кто ему нравится. Передадите?

Такую же коробку Механик получил тогда на тридцатый день, а сейчас был семнадцатый. О будущем Гусев не знал ничего, в этом Никита был уверен. Просто он был умный и умел находить, за что человека взять, и нашёл то же самое, только быстрее, потому что Никита сам показал ему, на кого смотреть.

— Нет, не передам. Отдайте ему сами, если хотите, только у него уже есть.

— На месяц у него есть, — мягко сказал Аркадий. — А на полгода нет, мы узнавали. Ну что ж, отдадим сами. — Он взял коробку и кивнул Кабану. — Всего доброго, Никита, передавайте привет семье. До тридцатого.

Внедорожник скрылся за углом, и Никита сразу набрал Тимура. Шли длинные гудки, он сбросил, набрал ещё раз, и на пятом гудке Тимур наконец ответил.

— Тимур, слушай, к тебе сейчас могут приехать люди Гусева, с коробкой, там инсулин для бабушки. Не бери, я тебе сам найду сколько надо, я…

— Уже приезжали, — голос у Тимура был ровный и какой-то пустой.

— Когда?

— Час назад. Я в гараже был, а они к бабушке домой пришли, тот, в очках, и ещё один. Принесли коробку и сумку-холодильник, посидели, чаю попили, бабушка им пирог достала. А потом сказала, какие вежливые молодые люди, и чтобы я их держался.

Час назад. А Аркадий только что сидел на лавочке с коробкой.

— Тимур, ты сейчас где?

— Дома, с бабушкой. — Какое-то время в трубке было только его дыхание. — Она меня спрашивает, почему я на них не работаю, раз они такие хорошие. Я не знаю, что ей сказать, Никит.

Далеко в трубке старческий голос спросил, кто звонит, и Тимур ответил «с работы», а потом быстро и тихо сказал Никите, что завтра приедет как обычно, и отключился раньше, чем тот успел что-нибудь ответить. Наверху, в кухонном окне, всё так же стояла Катя.

Глава 12. Ответ

Бабушку Тимура мама уговорила на двадцатый день. О чём они говорили, Никита так и не узнал. Мама ушла с трубкой в ванную, закрыла дверь и просидела там почти час, и через дверь было слышно, как она то смеётся, то говорит тихо и серьёзно, а один раз, кажется, всплакнула. Потом вышла, отдала телефон и объявила, что Роза Ахметовна переезжает к ним в пятницу и что Тимур должен привезти её вещи и её фикус.

— Какой ещё фикус? — не понял Никита.

— Фикус, — сказала мама, и больше ничего объяснять не стала. — Ему двадцать восемь лет, его ей муж подарил, и без фикуса она не поедет.

Бабушка после этого разговора сама собрала сумки. Про вежливых молодых людей с пирогом она больше не вспоминала, только сказала, что хорошие люди, как объяснила ей Надежда Павловна, не носят инсулин туда, где их не просили.

Фикус поставили на кухне, на холодильник, рядом с маминой иконой. Роза Ахметовна оказалась маленькой, сухой и очень разговорчивой и за первый же вечер рассказала Кате историю своей семьи начиная с прадеда. Кухню они с мамой поделили за полдня и больше ни разу не поссорились, и как у них это вышло, Никита не понимал.

— Это потому, что у них общий враг, — объяснила вечером Катя.

— И кто же?

— Мы. Мы все худые и неправильно едим.

Тимур переехал вместе с бабушкой, и в квартире теперь жили пятеро, не считая кота. Лёха приходил каждое утро, а с двадцать пятого дня привёл Машу и свою мать, тётю Галю, и они остались. Вместе с ними в квартиру приехала отцовская двустволка в брезентовом чехле и неполная коробка патронов: тётя Галя двадцать лет держала ружьё на антресолях, завёрнутым в старое пальто, и отдала сыну без единого вопроса. Маша, тихая серьёзная девочка с двумя косичками, в первый день подружилась с Рыжей, во второй с Барсиком, в третий с Розой Ахметовной, и та стала учить её вязать.

Тётя Галя оказалась полной противоположностью Розе Ахметовне. Крупная, медленная, тридцать лет проработавшая кондуктором на седьмом трамвае, она за весь первый день сказала слов десять, и три из них были «Алёша, не сутулься». Лёха, который от «Алексея» морщился, как от зубной боли, на «Алёшу» только вздыхал. По вечерам она уходила на балкон и курила в форточку, думая, что никто не знает, и возвращалась, пахнущая мятной жвачкой. Знали все, а мама из уважения делала вид, что не знает.

Спали вповалку, на матрасах, в коридоре между коробками, и было тесно, шумно и почему-то спокойно. Впервые за много лет, по своему счёту, Никита засыпал, не держа руку на оружии.

На двадцать пятый день Тимур поставил на дверь стальной лист изнутри и решётку снаружи. Тётя Света из двадцать третьей пришла скандалить из-за сварки, посмотрела на коробки в коридоре и на Лёху с ружьём и ушла молча, а на следующий день принесла банку малинового варенья и спросила, нельзя ли ей тоже такую решётку.

По вечерам Никита пытался их учить, и первые два вечера вышли неудачными. Он начинал про мобов, про окно выбора, про флягу на поясе, и через десять минут мама уходила мыть посуду, а Роза Ахметовна засыпала сидя. На третий вечер Катя отобрала у него тетрадь.

— Ты рассказываешь, как инструкцию к стиральной машине читаешь. Расскажи лучше, как было. Про себя.

И он рассказал, как в первую ночь в стартовой зоне развёл костёр у окна, потому что замёрз, и к утру под этим окном сидело девять падальщиков. Как увидел над тварью имя в золотой рамке и полез драться, и Женька потом вытаскивал его за ноги. Тётя Галя в какой-то момент сказала «ну и балбес».

Маша сидела у Лёхи на коленях и слушала, как сказку, а потом спросила:

— Дядя Никита, а там можно будет кошку с собой взять?

Барсик спал на коробке, и Маша ждала ответа.

— Если будешь держать на руках, то можно. Только держи крепко и не отпускай.

— Я не отпущу, — пообещала Маша.

Никита вспомнил Шпроту на коленях у Даши.

Тимур спросил на двадцать восьмой день. Они сидели в гараже во дворе, который Лёха снял у кого-то за три мешка гречки, Тимур лежал под уазиком на картонке, а Никита подавал ключи.

— Слушай, а что значит «в прошлый раз»? — донеслось из-под машины. — Ты тогда в машине сказал, когда пост был, что в прошлый раз пост поставили на двадцатый день.

Никита подал ключ на тринадцать. Этого вопроса он давно ждал.

— Я уже прожил всё это один раз, эти сорок дней и пять лет после них. Потом умер и проснулся в нулевой день.

Под машиной стало тихо. Потом Тимур выкатился на картонке, сел и снял очки, протёр их краем комбинезона, отчего они стали только грязнее, и надел обратно.

— А Лёха знает? И Катя?

— Оба знают.

— Я так и думал, что что-то такое, только не знал, что именно. Ты знал про бабушку, про инсулин, про то, что Гусев придёт. Я там был, в прошлый раз? Ты меня знал?

— Знал, только не лично, издалека.

— И кем я был?

Врать Тимуру он не собирался.

— Ты работал на Гусева. Он принёс тебе инсулин для бабушки, и ты к нему пошёл. Ты делал для него оружие, доспехи и ловушки. Тебя звали Механик, и тебя боялись по всей области.

Тимур сидел неподвижно, с очками в руке.

— Ловушки, — повторил он.

— На одной из них погибли двое моих ребят.

Тимур смотрел на свои руки, чёрные от масла, с ободранными костяшками.

— А бабушка? — спросил он очень тихо.

— Умерла в первую зиму.

— Даже с инсулином?

— Даже с инсулином. Там было холодно, Тимур, и никаких лекарств, кроме инсулина, не было.

Тимур долго сидел, опустив голову, потом поднялся, подобрал с пола ключ на тринадцать, который Никита, оказывается, выронил, и снова лёг на картонку.

— Подай мне свет, там, на верстаке, — сказал он из-под машины, и больше в тот день они об этом не говорили.

Ночью Никита вышел на балкон, и через минуту за ним приковыляла Катя, в одеяле поверх пижамы. Город внизу был тёмный, только у рынка что-то горело.

— Я вот чего не понимаю. Меня ты вытащил, маму вытащил, Лёха с Машей тут, Тимур с бабушкой тоже. Все здесь, а ты всё равно ходишь так, как будто у тебя завтра экзамен. Чего ты ещё хочешь?

Он долго не отвечал. Внизу проехала машина без фар.

— Через пять лет придёт Смотритель, — сказал он наконец. — Чёрный, три метра ростом. Он уронит Опору в центре, и никто ничего не сможет ему сделать, ни маги, ни Стражи. Я видел, как он просто повернул голову, и отряда из десяти человек не стало. — Он помолчал. — И Вера умрёт у меня на руках, там, у реки.

— И?

— И в этот раз я хочу встретить его не с семью стрелами, а по-другому, чтобы было чем.

Катя куталась в одеяло и смотрела на огонь у рынка.

— Пять лет — это много.

— Это очень мало, Кать.

— А она в этот раз будет с тобой, Вера?

— Не знаю. Она меня не знает.

Катя ничего не сказала, только придвинулась ближе и положила голову ему на плечо, прямо в одеяле, как большая сова.

Аркадий позвонил на тридцатый день, ровно в полдень. Никита стоял на балконе, а во дворе Лёха учил Машу бросать мячик Рыжей.

— Никита, добрый день. Сегодня тридцатый день, и Константин Андреевич ждёт вашего ответа.

— Нет.

— Нет? — Удивления в голосе не было. — Жаль, Константин Андреевич будет огорчён, он на вас рассчитывал. А ваш знакомый Тимур? Константин Андреевич хотел бы услышать и его ответ. Он рядом с вами?

Тимур сидел на кухне с Розой Ахметовной и чинил мамин миксер. Никита протянул ему телефон и сказал, что это Аркадий и он хочет его ответ. Тимур глянул на телефон, потом на бабушку. Роза Ахметовна подняла на него маленькие чёрные внимательные глаза и чуть заметно покачала головой, и Тимур взял трубку.

— Нет. Спасибо за инсулин, бабушка говорит, что заплатит за него, когда будет чем. А работать я на вас не буду.

Он выслушал ответ, ничего не сказал и отдал телефон: Аркадий уже отключился.

За глазами кольнуло, коротко, как сквозняком в ухо. Никита моргнул. Тимур вернулся к миксеру, мама к плите, а он постоял на балконе ещё минуту, глядя, как Рыжая носится за мячиком, и забыл об этом.

Вспомнил он вечером. Катя завела себе тетрадку для мамы и Розы Ахметовны, чтобы писать крупными буквами, и попросила его ещё раз продиктовать, как всё будет в стартовой зоне по дням. Он диктовал уверенно, не заглядывая в свои записи: первый день, выбор класса, второй день, подъезд, Валерий Павлович, люди Гусева ранят босса района, и босс уходит…

— Куда уходит? — Катя подняла карандаш.

Он открыл рот и закрыл. Что босс уходит раненый, что у него сутки и что ради этого всё и затевалось, было на месте, как правило, выученное наизусть. А места не было. Он помнил, что сам пришёл туда утром четвёртого дня, когда босса уже кто-то добил, но где это «туда» — двор, дом, подвал, — не помнил совсем. Утром под таймером стояло 1,1, а теперь 1,8.

Катя уже несла ему первую, толстую тетрадь. Листал он так торопливо, что надорвал две страницы. Второй день, люди Гусева, раненый босс, а ниже неровным почерком той первой ночи:

«Уходит в котельную за школой № 17. Подвал, вход с торца, железная дверь. На 4-й день утром там пусто, кровь и следы, босса кто-то добил. Кто — не знаю. Окно — примерно сутки после ранения».

Семнадцатая школа была в двух кварталах, туда в детстве ходила Катя. А котельную за ней он не помнил совсем. Когда он это писал, за каждым словом стояла картинка, а теперь осталась только строчка.

— Там написано куда. Просто я этого больше не вижу.

— Но написано же.

— Написано, да.

— Тогда тетрадь пойдёт с тобой, — сказала Катя. — Ты же сам говорил, что туда переносится только то, что на тебе. Будешь держать её за пазухой.

В дверях кухни стоял Тимур со стаканом, пришёл за водой, и сколько он слышал, было непонятно.

— Это из-за меня? — спросил он. — Из-за того, что я сказал «нет»?

Врать Никита не стал.

— Да. В прошлый раз ты сегодня сказал «да».

Тимур очень аккуратно поставил стакан на стол, так и не налив воды, и вышел на балкон. Роза Ахметовна пошла за ним и закрыла за собой дверь.

В ночь на тридцать первый день к ним пришли. Визг болгарки по металлу Никита знал хорошо. Он вскочил с матраса, наступил кому-то на руку, кажется, Тимуру; из щели под входной дверью бил свет и летели искры: снаружи резали решётку.

Лёха уже стоял у двери, босиком, в майке, с ружьём, а Рыжая рычала, припав к полу. В комнате плакала Маша, и тётя Галя что-то ей шептала. Мама стояла в дверях кухни с топором из прихожей и держала его крепко, хотя дрова всю жизнь рубил отец.

— Сколько их там? — шёпотом спросил Лёха.

— Не знаю.

Болгарка замолчала, и снаружи негромко заговорили несколько голосов, один из них быстрый, дёрганый, и Никита сразу его узнал.

— Шмель, — сказал он.

— Решётку сняли уже? — спросил Лёха.

— Сейчас снимут, а дальше лист. Лист Тимур варил толстый, его болгаркой долго резать.

— Минут двадцать, если диск хороший, — спокойно сказал Тимур из темноты.

Болгарка взвизгнула снова, по двери пошла дрожь, и решётка с лязгом упала на площадку. Кто-то засмеялся, а потом вежливо постучали, три раза.

— Эй, в домике, — сказал голос Шмеля. — Открываем по-хорошему. Нам только коробочки нужны, коробочки заберём и уйдём, никого не тронем, честное пионерское. Константин Андреевич сказал, что вы нам больше не друзья, значит, теперь можно. А у вас там столько всего, что вам одним не съесть, делиться надо. Открывай, друг, а то сейчас дверь вскроем, и тогда уже по-другому будем разговаривать. У меня собачка твоя ногу погрызла, я на неё в обиде.

Лёха глянул на Никиту, и Никита кивнул. Лёха отступил на шаг, поднял ружьё и выстрелил вверх, во фрамугу над дверью, заложенную фанерой, и дробь прошила фанеру и ушла в потолок площадки. В тесной квартире грохнуло так, что Маша закричала, с потолка посыпалась штукатурка, а снаружи кто-то заорал, кто-то упал и по лестнице затопали.

— Следующий через дверь, — громко и ровно сказал Лёха. — Картечь. Дверь деревянная, если что, так что кто стоит напротив, тот и получит.

Дверь была со стальным листом, и Лёха это знал, а Шмель не знал. Несколько секунд на площадке было тихо, а потом голос Шмеля, уже без веселья, откуда-то с пролёта:

— Ладно, охранник, ладно. Твоя взяла, но только сегодня.

Шаги пошли вниз, хлопнула подъездная дверь, и во дворе завёлся мотор. С минуту никто не двигался. Первой очнулась мама: опустила топор и прислонила его к стене, и пальцы у неё разжались не сразу.

— Это кто был? — спросила она.

— Соседи, мам. Плохие соседи.

— Тоже мне, соседи, — сказала мама и пошла ставить чайник.

Утром Никита вышел на площадку. Решётка стояла у стены, перерезанная в трёх местах, на стальном листе остались неглубокие следы болгарки, а ниже кто-то нацарапал ножом, крупно и криво: «ДО ВСТРЕЧИ В ЗОНЕ». Люди Гусева и тогда были в их стартовой зоне, это они ранили босса, значит, придут и сейчас. Шмель это знал, или догадывался, или написал просто так, для страха.

Лёха глянул на надпись, хмыкнул и пошёл за наждачкой.

— Оставь её, — сказал Никита.

— Это ещё зачем?

— Чтобы не забыть, Лёх. Пусть висит, как напоминание, что нас тут ждут.

Остальные дни пролетели быстро, а город всё пустел. На тридцать третий день ушли военные: однажды утром грузовика на перекрёстке у площади не оказалось. На тридцать пятый пропала связь, сначала интернет, потом и звонки. На тридцать седьмой «Вознесенцы» прошли по центру колонной, человек, наверное, тысяча, все в белом, с пением. Никита смотрел на них с балкона. Они дошли до площади, где через пять лет упадёт Опора «Центральная», сели там на асфальт и больше не уходили, ждали.

На тридцать девятый день он собрал всех на кухне. Каждому достались фляга, нож, фонарик и свёрток с едой на три дня. Он показал маме и Розе Ахметовне, как держать нож, а Маше дал маленький складной ножик с пластиковой ручкой, на всякий случай, и она спрятала его в карман куртки и весь вечер трогала через ткань. Тетрадь он завернул в два пакета, перемотал скотчем и сунул за пазуху, под ремень рюкзака, чтобы не выпала, даже если он сам упадёт.

Вечером мама испекла пирог из последней муки. Роза Ахметовна сказала, что у неё пироги лучше, но этот тоже ничего. Ели на полу среди коробок, почти молча, и Маша уснула у Лёхи на коленях, не доев. Катя сидела, привалившись к плечу Никиты.

— Страшно тебе? — тихо спросил он.

— Страшно. А тебе?

— В прошлый раз было страшнее. Я тогда не знал, что будет, и вас со мной не было, и пирога тоже не было, я ел холодную гречку из кастрюли.

Катя взяла его за руку и не отпускала до утра.

Утром сорокового дня они стояли в коридоре, все восемь, и Рыжая у Лёхиных ног. Барсик, завёрнутый в полотенце, недовольно мявкал у Маши на руках. Все были в куртках, с рюкзаками, и держались за руки: Никита сказал, что так спокойнее, хотя сам не знал, имеет ли это значение. Таймер отсчитывал последнюю минуту.

До начала Интеграции: 00 дней 00 часов 00 минут 30 секунд.

— Никитушка, — сказала мама, — а если нас разбросает?

— Не разбросает, мам, мы все в одном месте.

— А если всё-таки?

— Доживём — посмотрим, мам. У нас так говорили, когда не знали, что ответить.

Двадцать… Пятнадцать… Тимур что-то шептал бабушке по-татарски. Десять… Рёбрами Никита чувствовал уголок тетради за пазухой. Пять… В прошлый раз в эту секунду он лежал на диване один. Ноль.

Глава 13. Выбор

Свет был белый и плотный, он был и перед глазами, и за ними. Пять лет назад Никита лежал в эту минуту на диване, и держаться ему было не за кого, а сейчас он держал Катю за руку, и её пальцы выскальзывали. Он сжал сильнее, и пальцы остались.

Звука не было, потом пришёл ровный низкий гул, от которого ныли зубы, а когда он стих, погас и свет. Никита стоял на ногах и всё ещё держал Катю за руку. Перед глазами висело окно, не прежнее, с таймером, а новое, большое, и буквы в нём бежали строчка за строчкой.

Интеграция завершена.

Добро пожаловать в Систему.

Вы помещены в стартовую зону «Садовый-4». Время в зоне: 7 дней.

Период адаптации: 30 дней. По его окончании оружие, не созданное Системой, перестанет наносить урон.

Задача: выжить.

Окно помигало и отъехало в сторону.

Это был тот же коридор, их квартира, только не их. Стены стали серые, ровного цвета, без обоев, без пятен, без календаря с котами. Мебель осталась, но тоже серая, как из пыльного камня, а коробок не было ни одной: ни гречки, ни консервов, ни фонарей, ни топоров, кроме тех, что были пристёгнуты к рюкзакам. В коридоре, где месяц нельзя было пройти не споткнувшись, стало пусто.

— Все здесь? — спросил Никита, и голос прозвучал глухо.

— Все здесь, — сказал Лёха. Он держал на руках Машу, а Маша держала Барсика, который вцепился когтями в полотенце и шипел на всё подряд. Рыжая жалась к Лёхиным ногам, поджав хвост.

Мама прижимала к груди икону, тётя Галя держалась за стену, Роза Ахметовна сидела на полу, видно, опустилась, когда закружилась голова, и Тимур сидел рядом, обхватив её за плечи. Катя на костылях разглядывала стены.

— Ник, это наш дом?

— Копия, Кать, тут вся зона такая. Наш район и соседние дома, до реки и до Садовой, а людей только те, кто был в районе в момент Интеграции. Остальных разнесло по своим зонам.

— А еда где же? — спросила мама. — Никитушка, где всё наше?

— Дома осталось, мам. Через неделю вернёмся, а дверь Тимур варил, так что соседям придётся постараться.

Когда он вернулся тогда через неделю, квартира была вскрыта и вычищена до последней банки. Сейчас дверь держал стальной лист, так что, может, обойдётся.

Мигнуло второе окно. Никита знал, что там будет, и всё равно живот сжался.

Никита Лазарев.

Уровень: 0.

Класс: не выбран.

Сила: 6. Ловкость: 7. Выносливость: 5. Восприятие: 9. Воля: 8.

Здоровье: 50/50. Защита: 0.

Цифры были жалкие: на пятом году у него одна Ловкость была за сотню. Но смотрел он не на них, а на две нижние строчки, мелкие и серые, которых, он был почти уверен, не видел никто, кроме него.

Скрытый статус: Вернувшийся.

Расхождение: 1,8%.

Такой строчки он не видел никогда, ни у себя, ни у других. Выходит, Система знала, кто он такой, и вписала это в статус, как уровень или силу. Последней строчкой тогда, на мокром асфальте, было «Слепок сохранён», и он не успел её понять. Теперь рядом с ней в памяти встала эта, «Вернувшийся», и одна без другой уже не читалась.

— Ник, — Катя тронула его за рукав. — У меня тут выбрать надо, класс. Три штуки на выбор.

— Читай вслух. Все читайте вслух, по очереди, и ничего не выбирайте, пока я не скажу.

Это заняло почти час. Никита сидел на табуретке посреди кухни, к нему по очереди подходили и читали то, что видели. Он помнил много классов: какие хороши на старте, какие раскрываются только к двадцатому уровню, какие ведут в тупик, а какие дают редкие ветки, и когда-то за такую консультацию люди отдали бы всё, что имели.

Первым спросил Тимур, ещё до того, как все дочитали свои окна.

— Тут внизу пять цифр, Сила, Ловкость и дальше. Это что, как в игре, можно самому раскидывать?

— Можно, по два очка за уровень, куда хочешь. Сила — бить и таскать, Ловкость — не попадаться, Выносливость — жить подольше, здоровье от неё считается.

— А если я всё в Выносливость кину?

— Будешь очень живучим ремесленником, который ничего не может поднять.

— А Воля тогда зачем? — спросила мама, щурясь в пустоту перед собой. — У меня тут Воля семь написано. Это что, про характер?

— Про характер, мам, у тебя там по-хорошему должно быть сто. — Катя фыркнула, и Никита продолжил уже серьёзнее: — У лекарей и магов от неё мана, а у остальных навыки быстрее возвращаются. Навык сейчас дадут один, следующий на пятом уровне, а на десятом Порог, там класс меняется. Но до десятого ещё дожить надо, так что давайте по порядку.

Кате достались Целительница, Травница и Сиделка.

— Целительница, без вариантов, — сказал Никита.

— Ты мне это ещё в первый день говорил, я помню.

На секунду у неё едва заметно засветились руки, золотистым, и Катя испуганно посмотрела на ладони. В интерфейсе группы рядом с её именем появились две полоски, и Катя нахмурилась.

— Ник, а почему у меня здоровья тридцать, а у тебя пятьдесят? Я что, хуже?

— Целителям всегда режут здоровье и докидывают ману. Система считает, что лекаря будут беречь.

— А если не будут?

— Тогда лекаря убивают с одного удара, и твари это отлично знают. Поэтому будем беречь, — сказал Никита. — Ты теперь самый ценный человек в этой квартире, привыкай.

— Тут написано «Малое исцеление», — прочитала Катя. — Лечит тридцать единиц и закрывает мелкие раны, один раз в час. Ник, а на себя можно?

— Можно, попробуй на ногу.

Катя села на пол, положила обе ладони на гипс и зажмурилась, и руки засветились ярче. Потом она рассказывала, что это как опустить ладони в тёплую воду, только вода течёт не по коже, а из неё, и в конце немного подташнивает. Она ахнула, открыла глаза и посмотрела на Никиту так же, как на мосту, когда он залез в автобус.

— Почти не болит, — прошептала она.

Она поднялась на одном костыле и осторожно перенесла вес на больную ногу, сделала шаг, и лицо у неё скривилось, но она устояла.

— Кость ещё не срослась, одного раза мало, — сказал Никита. — Будешь лечить каждый час, и к вечеру, может, пойдёшь без костылей. Только первые дни не бегай.

Катя засмеялась и заплакала сразу. Мама подбежала и обняла её, и они стояли посреди кухни, держась друг за друга, а Никита отвернулся к окну.

Лёхе предложили Стража, Стрелка и Бойца.

— Стрелок, — сказал Лёха сразу. — Я хорошо стреляю.

— В прошлый раз ты был Стражем, лучшим, какого я видел. Стрелков у нас хватало, а таких, кто встанет впереди и не уйдёт, было по пальцам пересчитать.

— А в этот раз? Ты сам говоришь, что всё меняется, так, может, мне в этот раз лучше Стрелком?

Стрелку в первые недели не из чего стрелять, лук ещё надо найти, а стрелы делать самому. А Страж с первого уровня принимает удары на себя, пока остальные бьют, и отряду он нужнее. Но выбор был Лёхин, и Никита сказал, чтобы решал сам.

Маша сидела на полу рядом с Рыжей и гладила наконец успокоившегося Барсика. Лёха посмотрел на неё и ткнул пальцем в воздух.

— Страж. Из лука я её не прикрою.

На левой руке у него на миг проступил светящийся контур, круглый, как щит, и погас, а полоска здоровья разом выросла в полтора раза, до ста тридцати пяти: Стражам Система давала больше всех.

— «Стена», — прочитал Лёха. — Щит из света на руке, держит сто единиц урона или десять секунд, что раньше кончится, перезарядка минута. — Он хмыкнул. — Ну, посмотрим, что за стена.

Тимур подошёл последним, сел рядом и долго протирал очки.

— Ремесленник, Кузнец, — сказал он, надев очки обратно, — и Механик.

Роза Ахметовна подняла голову.

— Механик, — повторил Никита.

— Там так и написано, — Тимур криво улыбнулся. — Редкий. Ремесленник обычный, Кузнец обычный, а Механик редкий. В прошлый раз я его взял, да?

— Не знаю, — честно сказал Никита. — Я не знаю, какой у тебя был класс. Все звали тебя Механиком, может, из-за класса, а может, и нет.

Тимур смотрел перед собой, туда, где висело окно выбора, и губы у него шевелились: он перечитывал описание.

— Тут написано, что Механик с первого уровня может делать механизмы и ловушки и что ветка у него хорошая. А Ремесленник просто всё понемногу.

— Ремесленник потом может стать кем угодно: артефактором, оружейником, кем захочешь. Только медленнее.

Почти минуту Тимур молчал, потом ткнул пальцем в воздух.

— Ремесленник. Мне хватит.

Шестьдесят единиц здоровья, ровно столько, сколько давала его Выносливость, без всяких надбавок. Роза Ахметовна что-то тихо сказала ему по-татарски и погладила по голове, как маленького, и Тимур покраснел и отвернулся.

С остальными было проще. Маме выпали Кухарка, Хранительница очага и Сиделка. Хранительница делала так, что там, где она готовит и где живёт отряд, все восстанавливаются быстрее. Мама выбрала её и спросила, а готовить-то из чего, если еды нет, и Никита сказал, что найдут. Розе Ахметовне выпала Знахарка, тёте Гале Швея, и обе выбрали, не споря. У Маши выбора не было: она показала пальцем в воздух, и Лёха прочитал вслух: «Подопечная. До двенадцати лет класс недоступен. Опекун: Алексей Бобров». Прочитал дважды, обнял Машу и долго не отпускал.

Остался Никита. Всё это время его окно висело перед ним, и закрыться он ему не давал.

Выберите класс: Следопыт. Боец. Охотник.

Следопыт был тот же, что тогда, и в груди от этого слова потянуло. Пять лет он знал этот класс наизусть: какие навыки брать, какие ветки качать, как дойти до шестидесятого уровня и не умереть. Нажми, и через неделю будет десятый уровень, и каждая минута будет понятна, а в конце всё равно улица у реки. Он смахнул окно в сторону, и тут же выскочило новое, красное по краям.

Внимание. Выбор класса можно отложить не более чем на 72 часа. Без класса навыки недоступны, характеристики не растут, опыт не начисляется.

— Ник, ты же не выбрал, — сказала Катя. — Почему?

Они стояли вокруг со своими новыми классами и ждали.

— Есть скрытый класс. Условие такое: без класса добить босса, которого ранил кто-то другой, и сделать это за сутки после ранения. Босса района завтра ранят люди Гусева, и он уползёт в котельную за школой. Если я добью его без класса, получу то, чего у меня в прошлый раз не было.

— А если не добьёшь? — спросил Лёха.

— Тогда возьму Следопыта, у меня есть три дня.

— А до этого будешь ходить с нулём и без навыков, когда мы все с навыками. И если на тебя кто-то полезет…

— То вы меня прикроете, — Никита пожал плечами. — Лёх, я пять лет дрался. Навыков у меня нет, но я знаю, как бить, куда бить и когда бежать, и на первые дни этого хватит.

— Дурак ты. — Лёха покачал головой. — Но я так и знал, что ты что-нибудь такое выкинешь.

Первые мобы пришли в сумерках. Темнело в стартовой зоне быстро и неправильно: весь день серое небо без солнца, а потом начинало темнеть, сразу везде и равномерно. Никита сидел у окна на кухне. Двор был как настоящий, только серый, с гаражами, детской площадкой и лавочками, и ни одной машины, ни одного человека. В окнах соседних домов было пусто, хотя там тоже сидели люди и так же смотрели.

Из-за гаражей вылезла первая тварь, размером с крупную собаку, худая, облезлая, серо-розовая. Она шла на четырёх ногах, но ноги гнулись не там, где надо: у каждой был лишний сустав. Никита навёл на неё взгляд.

Суставчатый падальщик. Уровень 1.

За ней вылезла вторая, третья, и скоро их во дворе было штук восемь. Они не спешили, бродили между лавочками и нюхали воздух, а одна подняла голову к их окну на пятом этаже.

— Лёха, идут.

План обсудили заранее, и он был простой. По стенам твари в квартиру не залезут, значит, пойдут через подъезд, а лестница узкая, и больше двух в ряд на ней не встанет. Лёха со «Стеной» держит площадку пятого этажа, Никита рядом с топором, Тимур с монтировкой у них за спиной, Катя в дверях квартиры, чтобы лечить, а остальные закроются внутри, за копией их двери, без всякого стального листа.

Минут через десять снизу донёсся быстрый неровный цокот когтей по ступеням и тихое пощёлкивание суставов, и из-за поворота пролёта высунулась розовая морда с маленькими белыми глазами и длинной пастью.

— «Стена»! — рявкнул Лёха.

Вспыхнул почти прозрачный круг. Тварь прыгнула, ударилась в него, как в стекло, отлетела, заскребла когтями по бетону и прыгнула снова. Круг задрожал, но выдержал, и Лёха крякнул: каждый удар отдавался ему в плечо, как отдача от приклада. Никита шагнул вбок и ударил топором сверху, туда, где шея сходится с плечом. Когда-то за первые две недели он убил таких, наверное, сотню, но сейчас топор вошёл плохо: Сила шесть, и тело бить не умело. Тварь завизжала и развернулась к нему, он едва отдёрнул руку от зубов и ударил ещё раз, в то же место, и тогда она дёрнулась и затихла.

Суставчатый падальщик убит. Опыт не начислен: класс не выбран.

— Там ещё две! — крикнул Тимур.

Полезли сразу обе. «Стена» погасла, десять секунд кончились, и первую Лёха встретил кулаком в морду, по-армейски, со всего размаха, так что она отлетела на ступени. Вторая прыгнула на Никиту, он подставил топорище, она вцепилась в него зубами, и её вес сбил его с ног. Он упал спиной на бетон, тварь оказалась сверху, пасть в двадцати сантиметрах от лица, и пахло от неё тухлым мясом и почему-то хлоркой. Тимур ударил её монтировкой по голове, раз, другой, и на третий тварь обмякла и сползла в сторону. Тимур стоял над ней, тяжело дыша, и смотрел с ужасом, а потом лицо у него изменилось: всплыло окно.

— Первый уровень, — растерянно сказал он вслух. — Я получил первый уровень.

— Поздравляю, — Никита поднимался; спину саднило, и локоть был снова ободран. — Первый из очень многих. Там ещё идут?

Шли ещё. Лестницу держали почти час. Лёха ставил «Стену», как только она перезаряжалась, а между ними бил дубинкой, пристёгнутой к поясу. Никита бил топором, всё точнее, по мере того как тело вспоминало, а Тимур добивал. Катя дважды выбегала на площадку, сначала к Лёхе с прокушенной рукой, потом к Никите, у которого через всю щёку шла глубокая царапина, и её свет был тёплый, и там, где он касался кожи, боль уходила. Восьмую тварь Лёха убил сам, одним ударом дубинки сверху, и сразу получил второй уровень.

Восемь тел на лестнице медленно растворялись в воздухе, оставляя маленькие серые кристаллы, с горошину. Никита сидел на ступеньке, прислонившись к стене, а Тимур собрал кристаллы в ладонь и долго их разглядывал.

Добыча: серый кристалл ×8. Распределено по вкладу между участниками группы.

— Это деньги такие? — спросил он.

— Это деньги. Пока немного, потом будут больше.

Внизу хлопнула дверь, раздался визгливый заходящийся лай, и старческий голос крикнул:

— Эй! Есть кто живой? Люди! Я слышал, вы тут дрались! Есть кто?

Никита закрыл глаза.

— Это Валерий Павлович, сосед со второго.

— Позвать его? — спросил Тимур.

Его нашли мёртвым в подъезде на второй день, вместе с собакой, то есть завтра. Если позвать, он будет наверху, за закрытой дверью, и, может, завтра не умрёт. А может, это как раз узловое, и тогда снова пол, боль, и из головы уйдёт что-то ещё, может быть, то самое, что понадобится.

— Позови, конечно. Зови его сюда.

Тимур перегнулся через перила и крикнул вниз, и через минуту на площадку, тяжело дыша, поднялся Валерий Павлович, в пальто поверх пижамы, в тапочках, с кухонным ножом в руке и с пекинесом под мышкой. Пекинес увидел Рыжую в дверях квартиры и зашёлся хрипом.

— Никитос! Живой! А я думал, всё, один я тут остался. Сижу, сижу, а тут эти, собаки какие-то по двору бегают, я в окно смотрю, у меня Кузя чуть с ума не сошёл. А тут вы на лестнице воюете. Я сначала боялся выходить, а потом думаю, чего бояться, там же люди, свои. — Он огляделся. — Это вы их всех, что ли? Это что ж такое делается, Никитос? Это ж как в кино. У меня вот тут, — он ткнул пальцем в воздух перед собой, — написано, что я могу быть Сторожем. Сторожем! Я тридцать лет на заводе мастером отработал, а мне Сторожа предлагают. Это что, издевательство?

— Заходите, Валерий Павлович. Сторож — отличный класс, между прочим, Сторожа первыми просыпаются.

— Издеваешься ты надо мной?

— Немножко. Заходите, у нас тут безопасно.

Ночью Никита дежурил у кухонного окна. Остальные спали кто на диванах, кто на полу, на куртках. Мама обнимала икону, в коридоре храпел Валерий Павлович с Кузей на животе, а Рыжая лежала у двери, положив морду на лапы, и не спала, только время от времени поднимала уши.

Во дворе было темно, но не совсем: серый мир чуть-чуть светился сам по себе, и можно было различить гаражи, площадку, лавочки. Твари больше не приходили. Утром ему идти к котельной за семнадцатой школой, которую он не помнил, и вся надежда была на строчку в тетради за пазухой. Идти мимо тварей, без класса, без навыков, с одним топором.

Около полуночи во дворе мелькнул жёлтый свет фонарика, потом второй и третий, и Никита пригнулся к подоконнику. Из-за гаражей вышли люди, человек десять, может, больше, плотной группой. У нескольких были ружья, а один нёс на плече что-то похожее на автомат. Шли они через двор не скрываясь и громко переговариваясь, а у детской площадки остановились, и невысокий, в кепке, поднял голову к окнам пятого этажа. Лица было не разглядеть, но и не нужно было.

— …здесь они, — донёсся снизу голос Шмеля, быстрый, дёрганый и довольный. — Пятый этаж. Завтра зайдём, сначала дело, потом к ним. Константин Андреевич сказал, до вечера управимся.

Кто-то засмеялся, и фонари ушли к Садовой и скрылись за углом. В ту же секунду вспыхнуло окно, красное по краям.

Внимание. В зоне «Садовый-4» пробудился Босс района.

Кочегар. Уровень 5.

Глава 14. Котельная

Утром спорили недолго. Никита сказал, что к школе пойдёт один, Лёха сказал, что никуда он один не пойдёт, и оба знали, что Лёха прав. Потом Лёха сказал, что пойдёт с ним, а Никита ответил, что тогда квартиру держать некому, и оба знали, что прав Никита.

— Шмель сказал, что до вечера они управятся, — объяснил он. — Сначала дело, потом к нам, а дело — это Кочегар. Они пойдут на него с утра, ранят, и он уйдёт, а они придут сюда. И если здесь не будет тебя, здесь будут мама, Катя, две бабушки, Маша и Валерий Павлович с ножом.

Лёха сидел на табуретке и чистил ружьё, хотя чистить в нём было нечего. Патронов у него было одиннадцать, всё, что лежало в карманах и в подсумке на поясе в момент Интеграции.

— Со мной пойдёт Тимур, — сказал Никита. — У него уровень, монтировка, и он умеет открывать двери.

— Пойду, — сказал Тимур из коридора. Он уже стоял в куртке и с рюкзаком.

Лёха посмотрел на Тимура, потом на Никиту.

— Если услышишь два выстрела подряд, значит, пришли. Одиночный не считай, это я тварь отгоняю, а два подряд — пришли.

— И что мне делать, если услышу?

— А это ты сам решай, — сказал Лёха. — Ты у нас знаешь, что будет.

Мама проводила их до двери. Ничего не сказала, только поправила Никите воротник, как в детстве перед школой, и сунула ему что-то в карман; на лестнице он нащупал сухарь, завёрнутый в носовой платок, и откуда в этой квартире взялся сухарь, так и не узнал. Катя стояла за маминой спиной на одном костыле, невыспавшаяся и злая: за ночь она вылечила ногу ещё четыре раза, вставая по будильнику, который звенел у неё в голове вместе с перезарядкой навыка.

— Не лезь там никуда.

— Кать, я как раз затем и иду, чтобы лезть, иначе зачем бы я так рано вставал.

— Ник, я серьёзно. Если там будет плохо, бросай всё и приходи. Никакой класс этого не стоит.

Он кивнул. Бросать он не собирался, и Катя это знала.

Днём серый город был ещё страннее, чем ночью. Всё стояло на своих местах, улица, магазины, остановка, светофор на углу, только светофор не горел, вывески были без букв, гладкие прямоугольники, а за стёклами виднелись пустые полки. Было так тихо, что слышалось, как шуршат по асфальту ботинки, ни ветра, ни птиц. Иногда за домами что-то щёлкало или взвизгивало, и Тимур вздрагивал и перехватывал монтировку.

Два квартала в обычном городе — десять минут ходу, а они шли почти час. Каждый перекрёсток Никита проверял, прежде чем выходить, и дважды они пережидали в подъездах, пока мимо пройдут стаи падальщиков. На одиночку наткнулись только раз, и Тимур убил его сам, почти не испугавшись, тремя ударами, получил второй уровень и долго стоял, глядя в воздух.

— Тут пишут, что мне дали два очка характеристик. Куда их девать?

— В Силу. Первые уровни всё в Силу и Выносливость, а Ловкость потом. Тебе сейчас главное, чтобы тебя не убили и чтобы ты сам мог убить.

— А Интеллект тут есть? Или что-то такое, для ремесла?

— Для ремесла нужны Воля и Восприятие, только это потом, а сначала надо выжить.

Тимур ткнул в воздух, и они пошли дальше. Никите не досталось ничего ни за вчерашних тварей, ни за сегодняшних: без класса опыт не начислялся, и каждый убитый падальщик проходил мимо впустую. Тогда к этому часу он был уже третьего уровня, а сейчас у него был ноль, топор и строчка в тетради.

Семнадцатая школа стояла в глубине квартала за забором из железных прутьев, старая трёхэтажка с большими окнами и крыльцом с колоннами. Катя ходила сюда в первый класс, и он водил её за руку, потому что мама работала. Крыльцо, раздевалку, запах хлорки и столовской каши он помнил хорошо, а котельную не помнил совсем. За школой был пустырь с баскетбольной площадкой, а за ним, в углу у забора, стояло низкое кирпичное строение с высокой трубой. Торцевая стена была глухая, и в ней, почти на уровне земли, виднелась ржавая железная дверь, приоткрытая, и от неё вниз уходили ступени.

Утром четвёртого дня он стоял, наверное, на этом самом месте, спускался по этим ступеням и видел внизу кровь и следы, так было написано в тетради его почерком. А дверь была чужая, он видел её в первый раз.

— Это она? — спросил Тимур.

— Похоже, — Никита достал тетрадь из-за пазухи. — Подвал, вход с торца, железная дверь. Она.

— И что теперь делаем?

— Теперь ждём.

Они поднялись на второй этаж школы, в кабинет с окнами на пустырь, где стояли парты, доска и висели на стене рамки портретов без лиц. Никита сел у окна так, чтобы видеть котельную и дорогу к ней, а Тимур опустился рядом на пол.

Ждали долго. Отсчёт стартовой зоны в углу, пять дней и сколько-то часов, не говорил, утро сейчас или день. Тимур сначала молчал, потом заговорил почти шёпотом:

— А бабушке потом где лекарства брать, когда выйдем? Аптек же не будет.

— Аптек не будет, а Катя будет. И твоя бабушка теперь Знахарка, она себе сама что-нибудь от сахара сварит.

— Серьёзно, сама сварит?

— Почти наверняка. Знахарки варят всякое, я видел бабок, которые таким отваром на ноги ставили, что никакая больница не нужна была.

Тимур помолчал, а потом спросил, не поднимая головы:

— Ты там был, в прошлый раз. Страшно было?

— Было, — сказал Никита. — Первые дни всегда страшно, а потом просто устаёшь, и бояться становится некогда. Потом, правда, опять страшно, но уже по расписанию.

Выстрелы раздались, когда он уже начал думать, что ошибся и всё будет по-другому. Далеко, за домами, в сторону реки, сначала одиночный, ещё один, потом длинная очередь и сразу несколько ружейных вразнобой. Тимур вскочил.

— Это у нас? Там, где наши?

— Нет, это у реки, там старая ТЭЦ. Это они на Кочегара пошли.

Минут десять стрельба то затихала, то вспыхивала снова. Над крышами у реки поднялся столб густого чёрного дыма, а потом раздался рёв, низкий, долгий, похожий на гудок паровоза, только живой, и у Никиты похолодела спина. Стрельба стала чаще и беспорядочней, кто-то кричал, крик долетал даже сюда, за два квартала, а потом всё стихло.

— Всё, что ли? — прошептал Тимур.

— Не знаю, Тимур. Сиди и смотри.

Тогда он сидел в это время со своей группой в квартире на четвёртом этаже и слушал ту же стрельбу, только ещё не знал, что это такое. Узнал потом, у костров: люди Гусева пошли на босса, потеряли четверых, босса ранили, и он ушёл. Больше никто ничего не рассказывал.

Прошло, наверное, полчаса, и над домами за пустырём показался дым, ближе, чем над рекой, тонкой струйкой, и он двигался. Не рассеивался, как от пожара, а полз вдоль улицы, обогнул дом и вышел к забору школы. Никита перестал дышать. Из-за угла на пустырь вышел Кочегар.

Он был метра три ростом, сутулый, тяжёлый, с телом из угля, чёрным, в трещинах, и в трещинах светилось красным, как в топке. Вместо головы у него был бесформенный ком с двумя жёлтыми огнями, а в правую руку вросла огромная лопата, какой кочегары бросают уголь в печь, и волочилась по асфальту, высекая искры. Он хромал: одна нога была разбита, из неё сыпались красные угли, оставляя за ним тлеющую дорожку, а в боку зияла дыра, из которой валил дым.

Кочегар. Босс района. Уровень 5.

Состояние: тяжело ранен. Здоровье: 21%.

— Господи, — прошептал Тимур.

Кочегар пересёк пустырь мимо баскетбольной площадки и остановился у котельной, покачиваясь. Жёлтые огни медленно повернулись к школе, и Никита пригнулся за подоконник, хотя их вряд ли было видно. Потом Кочегар нагнулся и, царапая плечами кирпич, полез в железную дверь, вниз по ступеням. Дверь скрипнула и осталась приоткрытой, и из щели потянуло дымом.

В углу мигнула строчка, которой он никогда не видел.

Обнаружено скрытое условие. Осталось: 23:59:12.

Сердце колотилось так, что отдавало в горле. В тетради всё было правильно: двадцать четыре часа.

— Он там, внизу, — сказал Тимур. — Что делаем?

— Ждём, пока он ляжет. Раненые боссы в логове сначала восстанавливаются, а потом засыпают, и надо дать ему заснуть.

— И сколько ждать?

— Час, может, два.

— А если те придут? — Тимур кивнул в сторону реки. — Гусевские. Он же от них ушёл раненый, они ведь захотят его добить?

Тлеющая дорожка тянулась от самой реки, и пройти по ней мог кто угодно. Кто-то тогда и прошёл, иначе утром четвёртого дня в подвале не было бы пусто.

— Может, и захотят, — сказал Никита. — Тогда времени у нас меньше.

Дым из двери сначала валил густо, потом стал тоньше, а таймер отсчитывал двадцать три часа сорок минут, тридцать, двадцать. И тогда со стороны дома донеслись выстрелы, два подряд.

Тимур вскочил так, что опрокинул парту, а Никита не двинулся с места. Было тихо, потом прозвучал одиночный, потом долго стояла тишина, и снова два подряд.

— Это Лёха, — голос у Тимура сорвался. — Это Лёха, Никит, два подряд, как он говорил. Они пришли, а там бабушка, там все.

Железная дверь котельной, и на таймере двадцать три часа девятнадцать минут. До дома можно добежать за полчаса, если бегом и если повезёт с тварями, помочь Лёхе и вернуться, пока Кочегар спит, впереди почти сутки, так что, может, и успеет. А может, пока его нет, сюда придёт кто-то другой, тот, кто в первый раз добил Кочегара, и тогда всё зря: и Следопыт, от которого он отказался, и три дня без класса, и память, которую он отдал, когда Тимур сказал Гусеву «нет».

— Беги, — сказал Никита.

Тимур уставился на него.

— Беги домой. У тебя уровень, ты быстрее меня. Помоги Лёхе, а я останусь.

— Один?

— Один.

— Ты же без класса, у тебя ноль. Он тебя одной лопатой…

— Он спит, Тимур, а я знаю, что делаю. Беги, там твоя бабушка.

Секунду-другую Тимур стоял с белым лицом, потом подхватил монтировку и побежал. По лестнице прогрохотали шаги, внизу хлопнула дверь, потом был топот по асфальту, и снова стало тихо. Никита остался один в пустом классе, у окна, с топором на коленях. Выстрелов больше не было, и хорошо это или плохо, было неизвестно.

На таймере было двадцать три часа одиннадцать минут, когда он встал, взял топор, проверил тетрадь и пошёл вниз. Пустырь он пересёк быстро. У железной двери тянуло сухим жаром и пахло гарью, а снизу доносился медленный, ровный звук. Он включил фонарик, прикрыв стекло ладонью так, чтобы оставалась узкая щель света, толкнул дверь и начал спускаться.

Двенадцать ступеней вели в короткий коридор с низким потолком и толстыми трубами вдоль стен, а впереди было большое помещение, откуда шёл свет, красный, тусклый, неровный, и Никита выключил фонарик. Котельная оказалась большой, с высоким потолком. Вдоль одной стены стояли огромные мёртвые котлы, вдоль другой шли трубы, толстые и тонкие, с вентилями и манометрами, а под потолком висел бак метра три длиной, и от него вниз тоже шли трубы. В углу, у самого большого котла, лежал Кочегар.

Он лежал на боку, свернувшись, и трещины на его теле медленно разгорались и гасли в такт дыханию. Дыра в боку больше не дымила, края её затягивались чем-то чёрным и блестящим, а лопата лежала рядом, вросшая в руку.

Кочегар. Здоровье: 23%.

Было двадцать один: он восстанавливался.

Топор в руке вдруг показался очень маленьким. Сила шесть, топор из строительного, нулевой уровень против Покрова босса пятого уровня, так что каждый удар будет комариным укусом, и даже на двадцать три процента уйдёт сотня таких ударов, а проснётся он после первого. Нужно было что-то другое.

Медленно, стараясь не дышать, Никита повёл взглядом по котельной. Бак под потолком висел прямо над Кочегаром, в двух метрах над его головой, а от бака вниз шла толстая труба с большим красным вентилем. Табличка рядом стёрлась, как все надписи в этом мире, но и так было понятно, что это подпитка для котлов, а значит, в баке вода. А для твари из угля и огня вода хуже любого топора.

Вдоль стены, по широкой дуге, он пошёл к вентилю. Кочегар дышал со свистом, на выдохе в нём что-то потрескивало, и жёлтые огни почти погасли. Никита взялся за колесо вентиля обеими руками и потянул, но оно не поддалось. Он упёрся ногой в стену и потянул так, что затрещали плечи, и колесо сдвинулось с визгливым скрипом, который в тишине котельной прозвучал как выстрел.

Кочегар перестал дышать.

Никита замер, вцепившись в колесо. В углу медленно разгорались жёлтые огни, и одна за другой наливались красным трещины на чёрном теле, от ног к плечам, а огромная бесформенная голова начала поворачиваться к нему.

Наверху, у железной двери, раздались шаги и голоса, много голосов. Кто-то засмеялся, и этот смех Никита знал.

— Вот он где, падла, — весело сказал Шмель у входа. — По угольку нашли. Давайте, мужики, вниз, щас добьём, а потом к охраннику в гости.

Жёлтые огни смотрели прямо на Никиту.

Глава 15. Пар

Никита рванул колесо на себя. Второй рывок он сделал со всей злостью, на какую был способен, упираясь ногой в стену и больше не думая, сколько у него Силы. Колесо прошло четверть оборота, потом пошло легче, потом совсем легко, и в трубе над головой глухо стукнуло.

Кочегар вставал, медленно, опираясь на лопату, и дыра в боку снова разгоралась изнутри красным, а жёлтые огни горели уже в полную силу. Он шагнул, выдохнул, и из трещин на груди ударил такой жар, что обожгло лицо даже за пять метров. А из трубы ничего не шло. Никита докрутил колесо до упора, труба загудела и задрожала, и бак под потолком лопнул. Вниз рухнула целая стена холодной воды, прямо на голову и плечи Кочегара.

Никита оглох от шипения, рёва и треска сразу. Котельную в одну секунду затянуло паром, белым и горячим, так что дальше собственной руки ничего не было видно. Он упал на пол, где пар был чуть реже, и закрыл лицо рукавом, но жгло даже через куртку. Сквозь шипение пробился рёв, потом удар, от которого дрогнул пол, и звон лопаты обо что-то железное, потом ещё удар, ближе, и Никита пополз вслепую вдоль стены, пока не упёрся в трубу.

Кочегар. Здоровье: 11%.

Двенадцать процентов за несколько секунд. Вода здесь была не из водопровода и не из реки, её, как и всё в зоне, сделала Система, и урон от своей же вещи Покров не резал, как резал от его топора. Раньше Никита этого не знал: боссов тем, что под рукой, он не бил никогда, у него был класс, и думать было не нужно.

У входа наверху закричали, перебивая друг друга:

— Чё там за хрень творится?

— Пар там, ни хрена не видно!

— Стреляй тогда!

— Куда стрелять, дебил, там не видно ничего! Он сам туда свалился, что ли? Шмель, чё делать-то?

— Вниз, я сказал! — рявкнул Шмель. — Он раненый, он щас сдохнет, давайте вниз, пока он кому-нибудь другому не достался!

По ступеням загрохотали шаги, кто-то сорвался и выругался. Красное пятно в белой мгле сместилось от котлов к коридору: Кочегар развернулся на звук, и жёлтые огни на секунду мелькнули в просвете, высоко, под потолком. В пар выстрелили наугад, потом ещё раз и дали очередь, Кочегар заревел и двинулся к коридору, и раздался удар и короткий страшный крик.

— Он Толика убил! — заорал кто-то. — Он Толика, мужики!

Стреляли уже без перерыва. Пули визжали, рикошетили от труб и котлов, одна звякнула о трубу в метре от головы, и Никита вжался в пол. Пар понемногу оседал. Кочегар стоял у входа в коридор, спиной к Никите, и махал лопатой туда, откуда стреляли, из дыры в боку у него снова валил дым, а по спине шли новые трещины, серые и мёртвые, там, где его залило водой.

Кочегар. Здоровье: 7%.

Пули всё-таки делали своё, не как в кино, не насквозь, но каждая откалывала от угольного тела кусок, пусть маленький, а гусевских было много.

Никита поднялся. Если бы он думал, то остался бы лежать, но когда босс занят другим и повернулся к тебе спиной, у тебя есть три секунды, и этому пять лет учили лучше всего. Он взял топор в обе руки и пошёл вперёд, по воде, сквозь редеющий пар. Кочегара он раньше не видел, но таких видел много: огненные твари из Очагов, угольные великаны в Разломах второго года. Ядро у всех было на спине, между лопаток, где сходятся трещины, и бить туда огнём или сталью бесполезно, пока оно горячее. Но сейчас трещины на спине посерели, вода их погасила.

Он всадил топор между лопаток. Лезвие ушло глубоко, как в сырое бревно, и застряло. Кочегар выгнулся и заревел так, что под ногами задрожал бетон, а лопата пошла по кругу. Никита дёрнул топор и не вытащил, дёрнул ещё раз, и лопата ударила его плашмя в бок. Его швырнуло спиной о котёл, в глазах стало белым, и очнулся он уже на полу, в воде. Каждый вдох отдавался в боку сломанным ребром, а в углу мигало красным: «Здоровье: 9/50».

Кочегар шёл к нему, покачиваясь, с топором в спине. Трещины у него на груди почти не светились, а жёлтые огни мигали, как лампочка с отходящим контактом.

Кочегар. Здоровье: 3%.

Топор остался в спине у Кочегара, а у Никиты был только складной нож с лезвием в ладонь, который Катя сунула ему перед походом к Гусеву. Он открыл его непослушными пальцами. Кочегар поднял лопату, и Никита поднялся и шагнул навстречу, под лопату, к ногам, куда ей было не достать. Правая нога у Кочегара была разбита, из неё всю дорогу от реки сыпались угли, и Никита упал на неё всем весом и вогнал нож в самую большую трещину на колене. Нога подломилась, и Кочегар стал заваливаться, медленно, с треском, так что Никита едва успел откатиться. Туша рухнула в воду, вода снова зашипела и выбросила облако пара, а топор в спине оказался прямо перед ним. Никита схватился за топорище обеими руками и навалился, вгоняя лезвие глубже, туда, где было ядро. Внутри что-то треснуло, громко и сухо, как толстая ветка, и жёлтые огни погасли.

Секунду ничего не происходило. Никита лежал на спине Кочегара, вцепившись в топор, а из коридора доносились стоны, мат и голос Шмеля, который велел всем заткнуться и держать вход. Потом окна пошли одно за другим, так быстро, что он не успевал читать.

Кочегар, босс района, убит.

Скрытое условие выполнено.

Вам доступен скрытый класс: Трофейщик (редкий). Принять?

Он принял, не читая описания: знал его и так, по тетради и по рассказам у костров. И всё равно, когда окно сменилось, у него перехватило дыхание, и ребро тут было ни при чём.

Класс принят: Трофейщик.

Собственных боевых навыков у класса нет. «Трофей»: с побеждённой цели может выпасть её навык. Шанс зависит от Восприятия. Следующий навык класса: 5-й уровень.

Опыт получен. Уровень 1. Уровень 2. Уровень 3. Уровень 4.

Здоровье: 9/60.

Получен титул: Первый босс района «Садовый-4». Все характеристики +1.

Способность класса «Трофей» активирована. Шанс получить трофей с цели: успешно.

Выберите трофей:

«Угольная кожа» (ослабленная). Пассивный. Сопротивление огню и урону немного повышено.

«Жар топки» (ослабленный). Активный. Раскаляет оружие или ладони на 5 секунд. Перезарядка 10 минут.

Слот пока был один. Раньше он, не думая, взял бы пассивку, потому что защиты всегда не хватает, но тогда он был Следопытом и дрался из-за спин. Он выбрал «Жар топки», и окно погасло.

Тело под ним начало рассыпаться, не таять, как падальщики, а оседать золой, как прогоревший уголь. Никита соскользнул на пол, в воду, и топор выпал из золы ему в руки. Там, где было ядро, лежал камень, тёмно-красный, с кулак, тёплый, и Никита сунул его в карман, не разглядывая.

Добыча: Ядро Кочегара (необычное). Серые кристаллы ×45.

Пар почти рассеялся. В коридоре у входа стояли человек семь, двое с ружьями, один с автоматом, на полу кто-то лежал и не шевелился, а другой сидел у стены, зажимая руками живот. Впереди всех был Шмель с пистолетом. Он долго смотрел на мокрого, грязного, закопчённого Никиту, стоявшего по щиколотку в воде над кучей золы, и, кажется, не верил своим глазам.

— Ты, — сказал он наконец. — Опять ты, сука. Ты чё тут делаешь?

У Шмеля был пистолет, а у Никиты теперь четвёртый уровень и Покров, который даётся каждому, у кого есть класс. Пуля сразу уже не убьёт, может, и с двух раз не убьёт, но их семеро, и у одного автомат.

— Это был наш босс, — голос у Шмеля дрожал от злости. — Мы его два часа били. Толик из-за него лёг, Витёк, Колян, четверых он у нас положил. А ты пришёл на всё готовое и добил. Это наш босс был, понял?

— Теперь уже не ваш.

Шмель поднял пистолет, и Никита не стал ждать. Когда против тебя больше, чем можешь унести, беги, только не туда, где они. Он побежал вглубь котельной, за котлы, туда, откуда ещё тогда, когда лежал на полу, тянуло сквозняком. За спиной выстрелили, и под лопатку ударило, как брошенным камнем, сильно, до хруста, но не насквозь: Покров. Он не упал. За последним котлом, в стене под самым потолком, чернел квадрат железного лотка, уходившего наискосок вверх. Угольная яма, когда-то по ней сбрасывали уголь с улицы прямо в котельную.

Стреляли уже несколько человек, пули звенели о котлы. Никита забросил топор в лоток, прыгнул, ухватился за край и подтянулся, и ребро взорвалось болью. Он полез вверх по наклонному железу, обдирая ладони, на локтях, на коленях, а внизу стреляли, и где-то на середине наверху показался свет, серый, дневной. Деревянный люк он выбил плечом и вывалился на землю за котельной, у самого забора, и несколько секунд лежал, глядя в серое небо и слушая, как внизу орут и стреляют в пустой лоток.

Домой он бежал так, как не бегал никогда, даже на мосту. Ребро горело, под лопаткой немело и пульсировало, но после четырёх уровней и титула тело слушалось иначе, легче и быстрее, и по дороге не попалось ни одной твари, может, их не было, а может, он пробежал мимо.

Во дворе было тихо. У подъезда на земле лежали тела падальщиков, штук пять, наполовину растворившиеся, а на ступенях крыльца ещё одно, крупнее всех, что он видел, с раздробленной головой, и над ним ещё висела бледная надпись в золотой рамке.

Вожак стаи. Уровень 3.

Дверь подъезда была распахнута настежь. На площадке второго этажа, у двери, из которой вчера вышел Валерий Павлович, сидели Лёха и Тимур. Лёха привалился к стене, с ружьём на коленях, рукав у него был разорван, а рука замотана какой-то тряпкой, сквозь которую проступала кровь. Тимур сидел рядом, опустив голову, и лица у обоих были серые, как стены.

Между ними на ступеньках лежал Валерий Павлович, на спине, в пальто поверх пижамы, в одном тапочке, а второй тапочек валялся площадкой ниже. Кухонный нож так и остался у него в руке. К его боку прижался Кузя, живой, весь в пыли, с подранным ухом, и мелко дрожал, не отходя от хозяина ни на шаг.

Лёха поднял глаза.

— Вожак, — сказал он тихо. — С ним стая пришла. По лестнице, как вчера, только больше. Я пальнул два раза, чтобы ты знал, мы держали на пятом, и всё нормально было. А Маша… — Он сглотнул. — Маша выскочила. Барсик вырвался и побежал вниз, и она за ним, а мы не успели. Вожак уже был на втором. А он, — Лёха кивнул на Валерия Павловича, — успел раньше всех, с ножом этим своим. Он Машу собой закрыл и держал его, пока мы добежали, секунд пять, может. С кухонным ножом, Никит, против третьего уровня. И пёс его рядом, в ногу вожаку вцепился и не отпускал.

— Маша как? — голос у Никиты не слушался.

— Живая, одни царапины. Наверху, с Катей. И Барсик живой, прикинь, она его поймала.

Никита сел на ступеньку и смотрел на руку с ножом и на Кузю, прижавшегося к хозяину. Тогда их обоих нашли здесь же, на этой лестнице, на второй день. Он прошёл тогда мимо: торопился, да и это был просто сосед, болтливый старик с собакой, которого он почти не знал. А вчера он позвал его наверх, за закрытую дверь, и ничего не почувствовал, никакой боли, и сейчас ничего.

Расхождение: 1,8%.

Цифра была та же, что утром. Валерий Павлович умер там же, в тот же день, на той же лестнице, только в первый раз один, а в этот раз закрыв собой шестилетнюю девочку, выбежавшую за котом. И пёс его в этот раз жив. Хотелось что-нибудь сломать. Что это значит, что Система не дала этого изменить? Что есть вещи, которые случаются всё равно, как ни старайся? Или просто так вышло, стая, вожак, девочка, кот, и ничего это не значит?

— Никит, — Тимур поднял голову. — Ты Кочегара добил?

Никита достал из кармана тёмно-красный камень, тёплый, как живой, и положил его на ступеньку между ними.

— Добил, Тимур.

— И класс получил, который хотел?

— Получил. Даже лучше, чем хотел.

Лёха кивнул, потом повернулся к Валерию Павловичу и осторожно, двумя пальцами, закрыл ему глаза.

— Похоронить бы его. Только тут, наверное, ничего не хоронится, тут всё в пыль уходит.

Но тело было целое: оно не растворялось, как падальщики, и не оседало золой. Люди в зоне не исчезали.

— Занесём его к нему в квартиру, — сказал Никита. — А когда вернёмся, найдём его в настоящем мире и похороним там, по-человечески.

Втроём, осторожно, они занесли Валерия Павловича в его квартиру и положили на диван. Ребро горело, но Никита почти этого не замечал. Кузю Тимур хотел взять наверх, но пёс зарычал, лёг у дивана и не дал себя поднять, и они оставили ему миску воды и прикрыли дверь.

Наверху, в дверях квартиры, стояли все: мама, тётя Галя, Роза Ахметовна, Катя с одним костылём и Маша с забинтованной рукой, прижавшаяся к Кате, с Барсиком в охапке. Маша смотрела вниз, туда, откуда они поднялись, и молчала, а потом вдруг вырвалась и подбежала к Никите.

— Дядя Никита, дедушка крикнул, чтобы я кота держала и не отпускала. Я не отпустила, как вы говорили.

Ноги у него подогнулись. Никита сел на ступеньку и обнял её одной рукой, неловко, так, что ребро вспыхнуло белым, а Маша уткнулась ему в плечо, и Барсик возмущённо мявкнул между ними. Катя спустилась, опустилась рядом на колени и положила ладони ему на бок, тёплые, золотые, и боль стала тише.

— Первые дни не бегай, — тихо сказала Катя. — Это ты мне говорил.

Глава 16. Третий день

Окно пришло в шесть утра. Никита не спал: сидел на кухне у окна, прислонившись спиной к стене, потому что лёжа ребро болело сильнее, хотя Катя за ночь залечила его почти целиком. Вспыхнуло красное, и тут же из коридора и из комнат послышались голоса: кто-то проснулся, кто-то вскрикнул, окно пришло не ему одному.

Событие зоны «Садовый-4»: Жатва.

Длительность: 12 часов.

Во время Жатвы убийство другого участника с классом приносит опыт и половину его кристаллов.

Подопечные не могут быть целью.

Безопасных мест нет.

Он перечитал медленно, по слову. До конца зоны оставалось пять дней и час, шёл третий день, и теперь было понятно, почему у костров его называли просто «третий день» и сразу замолкали. Пять лет он это знал, отдал на мосту за Катю, а теперь читал впервые, как все, и от этого хотелось смеяться, хотя смеяться было нельзя.

Катя вошла босиком, в куртке поверх свитера, с белым лицом, и остановилась в дверях.

— Ник, ты видел, что там написано? — спросила она и, не дождавшись ответа, добавила тише: — Ты ведь знал, да? Скажи, что знал.

— Не знал, Кать. Это как раз тот третий день, который у меня забрали на мосту. Знал бы, какой он, торговался бы дольше.

Катя медленно села на табуретку напротив. Сорок дней она злилась на его знание и всё равно на него надеялась, а сегодня оно не работало, и он был такой же, как все.

Следом пришли остальные: Лёха с сонной Машей на руках, мама с иконой, тётя Галя, Роза Ахметовна, державшаяся за Тимура. Все встали в дверях и ждали, что он скажет, как в первый день, когда выбирали классы, а сказать было нечего.

— Это что же получается, — тихо сказала мама. — Людей убивать разрешили? За опыт этот ихний?

— Двенадцать часов, мам, до шести вечера. Кто убьёт человека с классом, получит опыт и половину его кристаллов. Машу тронуть нельзя, она подопечная, а всех остальных можно.

— И нас, выходит, тоже можно.

— И нас тоже.

Мама перекрестилась. Роза Ахметовна что-то быстро сказала по-татарски, и Тимур не стал переводить.

— Ну и что делаем? — спросил Лёха, перехватывая Машу поудобнее.

— Сидим здесь и никому не открываем. Никуда не выходим, держим дверь и лестницу, пока не кончится. Двенадцать часов продержаться можно.

— А если придут?

— Придут обязательно, — сказал Никита. — Шмель придёт первым. Я вчера забрал у него босса, у меня четвёртый уровень и кристаллы с Кочегара, так что для него я сейчас самый жирный кусок в районе. Приятно, конечно, быть популярным, но не в таком смысле.

Никто не засмеялся. Тётя Галя посмотрела на него долго и неодобрительно, и он решил больше так не шутить хотя бы до обеда.

Лёха кивнул, отнёс Машу обратно на матрас и пошёл пересчитывать патроны. Их оставалось шесть.

Первыми, однако, пришли соседи. В девятом часу в дверь постучали, негромко, три раза, без всякого напора. Лёха встал у двери с ружьём, Никита рядом с топором.

— Кто там?

— Фомин я, с третьего, Николай, — ответил из-за двери глухой, испуганный голос. — Пустите, мужики, Христом богом прошу. У меня сын ранен.

Фоминых Никита знал так, как знают соседей: здоровались в подъезде. Николай, лет сорока пяти, работает на заводе, жена в школе, двое сыновей, старшему лет шестнадцать. Что с ними стало тогда, он не знал, а может, и знал, но это осталось в третьем дне.

— Что с ним случилось?

— Генка с четвёртого, — сказал Фомин и сглотнул так, что было слышно через дверь. — На рассвете, как эта надпись вылезла, пришёл к нам с топором и стал ломать дверь. Серёжка открыл, дурак, решил, что Генка помочь пришёл, а тот его топором по плечу. Кровь идёт и не останавливается. Мы Генку выгнали, он к себе наверх ушёл. А про вас женщины говорят, что у вас лекарка есть, видели, как она вчера светилась. Пустите, он же мальчишка совсем, шестнадцать лет.

Лёха глянул на Никиту. Если за дверью стоит не один Фомин, а трое с ружьями, то откроют им прямо в коридор, а сегодня за каждого убитого давали опыт, и любой сосед мог прийти с любой историей.

— Это может быть правдой, — тихо сказала Катя у него за спиной. — А может и не быть. Только если это правда, он умрёт, Ник.

Пять лет его учили одному: в такие дни не открывать никому. Но все пять лет он был один, без Кати, которая лечит, и без Лёхи со «Стеной». И без мамы, которая смотрела на него из кухни и ждала, что он решит.

— Лёха, как откроем, ставь «Стену» в проём. Если за ним кто-то есть, стреляй. Тимур, встань сбоку с монтировкой.

— Значит, открываешь, — сказал Лёха, проверяя.

— Открываю, но на ширину одного человека, не больше.

Лёха выдохнул сквозь зубы и кивнул. Никита отодвинул засов и приоткрыл дверь. На площадке стоял Фомин в майке и трениках, босой, с руками в крови, а за ним на ступеньках сидел мальчишка, бледный, почти зелёный, и зажимал плечо свёрнутой футболкой. Никита выглянул в пролёт, вниз и вверх: пусто.

— Заносите его, быстро.

Катя лечила Серёжу Фомина два часа. Навык перезаряжался раз в час, и в первый раз она успела только остановить кровь. Мама с Розой Ахметовной перевязали плечо тем, что нашли, и Роза Ахметовна что-то шептала над раной, водя над ней ладонью, а на пальцах у неё мерцал слабый зелёный свет — Знахарка, хотя сама она этого, кажется, не замечала. Фомин сидел на полу в коридоре, держал сына за здоровую руку и молчал, изредка поднимая глаза на Никиту и тут же опуская.

— Спасибо вам, — сказал он, когда Катя закончила во второй раз и Серёжа наконец заснул. — Не знаю даже, как… Генка ведь нормальный мужик был. Пил, конечно, но нормальный, мы с ним на рыбалку ездили.

— Сегодня все ненормальные, Николай, и Генка тут не хуже других, — сказал Никита. — Просто ему первым в голову ударило.

Шмель пришёл в первом часу. Он вышел из-за гаражей, как в первую ночь, только людей с ним стало больше, двенадцать или тринадцать: кого-то, видно, подобрал в соседних домах, пообещав долю. Шли не таясь, с ружьями и тем самым автоматом. Шмель хромал впереди, штанина у него была разрезана, а нога перевязана — в котельной, похоже, в него попали свои же. Посреди двора он поднял голову к их окнам.

— Эй, в домике! — Голос разнёсся по пустому двору. — Как вы там, живы ещё? Слышь, Трофейщик, или как тебя теперь звать, я знаю, что ты там сидишь! Ты мне должен, понял? За Толика, за Витька, за Коляна и за босса. У меня тут двенадцать человек, все с классами, все с уровнями, и всем нужен опыт. А вас там сколько? Ты, охранник да пацан-очкарик, девка-лекарка и бабки. Бабки, между прочим, тоже с классами, и опыта за них, может, немного, а кристаллы-то есть.

За спиной у Никиты тихо охнула мама.

— Я тебе по-человечески предлагаю, — продолжал Шмель. — Выходи сам, один, спускайся, и поговорим как люди. Остальных не тронем, честное слово, мне нужен только ты. Ты мне должен, а они мне ничего не должны. Выйдешь — и бабки твои доживут до вечера. Не выйдешь — мы поднимемся, и тогда уже разбираться не будем, кто кому должен.

— Даже не думай туда идти, — сказала Катя.

— Не думаю, Кать. Я, конечно, дурак, но не настолько, чтобы спускаться к двенадцати людям, которым сегодня за мою голову Система заплатит опытом.

— Он врёт, — сказал Лёха. — Выйдешь, тебя кончат, а потом всё равно поднимутся, им опыт нужен, а не ты.

— Знаю, Лёх. Он и сам не очень скрывает.

Внизу было двенадцать человек с классами, наверное, второго-третьего уровня после вчерашнего Кочегара и ночи, с ружьями и автоматом. А у них был Лёха третьего уровня с шестью патронами и «Стеной», сам Никита, четвёртого, с «Жаром топки» и топором, Тимур второго, с монтировкой, Фомин без уровня и без оружия, Катя, которая лечит раз в час, и мама, которая лечит тем, что готовит.

Раньше он бы ушёл. Взял бы тех, кого можно унести, и по крышам, через чердак, через соседний подъезд — он так и делал. На второй год, у Разлома за Северным мостом, ушёл, выжил и до сих пор себе этого не простил. Сейчас уходить было не с кем: все, кого он хотел унести, были здесь.

— Тимур, ты можешь что-нибудь сделать с лестницей?

Тимур долго смотрел в пол, прежде чем ответить.

— Могу, — сказал он наконец. — Ремесленнику дали «Сборку», из того, что есть, можно собрать что-нибудь простое: перила, ступени, трубы в подъезде. — Он поднял глаза. — Я говорил себе, что не буду делать ловушки. Ещё тогда, в гараже, когда ты мне рассказал.

— Я помню, Тимур. Я не прошу, я спрашиваю.

Роза Ахметовна сидела на полу рядом с мамой, с Барсиком на коленях. Она ничего не сказала внуку, только кивнула, и Тимур встал.

— Мне нужно минут десять, и чтобы они в это время не полезли.

— Будут тебе десять минут, — сказал Никита и высунулся в окно без стекла. — Шмель! Мне надо подумать, дай десять минут!

— Думай, думай, думать полезно! — весело крикнул снизу Шмель. — Мне торопиться некуда, у меня время до шести!

Тимур управился за восемь. Что он делал на лестнице между четвёртым и пятым этажом, Никита не видел, только слышал скрежет металла, глухие удары и один раз негромкий мат. Вернулся Тимур весь в пыли, с ободранными руками, и сел на пол в коридоре.

— Перила на четвёртом пролёте я снял с креплений и поставил обратно на соплях, — сказал он, разглядывая свои ладони. — Если за них схватиться или толкнуть, они уйдут вниз, в пролёт, вместе с тем, кто держался. И две ступени выше подпилил, не насквозь, а так, чтобы держали одного, а двоих уже нет. Только этого, наверное, мало.

— Этого хватит, — сказал Никита. — Они полезут толпой, им в голову не придёт смотреть под ноги.

Поднялись в половине второго: ждать Шмель не стал. Человек восемь плотной группой пошли к подъезду, а четверо остались под окнами с ружьями, чтобы никто не ушёл через окна. Лёха стоял на площадке пятого этажа и поставил «Стену», едва услышал шаги на лестнице. Никита был рядом, на верхней ступеньке, с топором, Тимур за ними с монтировкой, а Фомин с одним из их ножей загораживал собой дверь квартиры.

Первые двое выскочили на площадку четвёртого почти бегом, увидели Лёху наверху и закричали что-то своим. Один вскинул ружьё, картечь ударила в «Стену» и со звоном рассыпалась по полу. Лёха выстрелил в ответ, в стену рядом с ним, крошкой в лицо, и тот, закрываясь, шарахнулся к перилам и схватился за них. Перила ушли в пролёт вместе с ним: скрежет, крик и глухой удар далеко внизу. Второй застыл, глядя вниз.

— Там Димон упал, — сказал он растерянно, ни к кому не обращаясь. — Мужики, Димон упал!

Снизу поднимались остальные, Шмель орал, чтобы шли и не стояли. Трое полезли на пятый, толкаясь; первый наступил на подпиленную ступень, за ним второй, ступень хрустнула, и оба полетели на пролёт ниже. Третий успел схватиться за стену и остался наверху, в двух шагах от Никиты. Молодой, с пожелтевшим, почти сошедшим синяком под глазом и с обрезом в руках. Тот самый, со стоянки, на четырнадцатый день стрелявший по уазику.

Парень поднял обрез, но не на Никиту, а на Катю: она стояла за Фоминым в дверях, подняв светящиеся руки, потому что Тимур порезался о перила и она собиралась его лечить.

Никита включил «Жар топки». Ладони будто сунули в духовку, жар пошёл от запястий в пальцы и дальше в топорище, запахло палёным лаком, и топор налился красным. Он ударил снизу, наискось, по обрезу и по рукам, и раскалённое лезвие вошло в предплечье почти насквозь. Обрез грохнул в потолок, на головы посыпалась штукатурка, парень закричал, выронил его и полетел спиной по ступеням, мимо провала, туда, где на площадке четвёртого этажа стоял один Шмель.

Шмель его поймал: подхватил под мышки и не дал разбиться. Посмотрел на руку, почерневшую и дымящуюся, потом поднял голову, и секунды три они смотрели друг на друга, Никита на верхней ступеньке, с топором, на котором гас красный свет, и Шмель внизу.

— Уходим, — сказал Шмель тихо, не своим голосом. — Я сказал, уходим все.

Ушли они не сразу, сначала забирали тех, кто упал в пролёт, и одного, который не вставал, унесли на руках. На лестнице ругались, потом хлопнула подъездная дверь, во дворе зазвучали злые, спорящие голоса, и наконец за гаражами стало тихо.

Участник «Сазонов Д.» покинул бой. Опыт за содействие: начислен.

Имя ему ничего не говорило. Наверное, это был тот, кто ушёл в пролёт вместе с перилами, но «покинул бой» могло значить что угодно, Система не уточнила, а Никита стоял на лестнице и не знал, хочет ли он знать.

До вечера больше никто не приходил. Дважды в соседних дворах стреляли, и один раз кто-то долго кричал, а потом перестал. Катя вылечила Лёхе руку, Тимуру ладонь и Никите ребро до конца. Роза Ахметовна нашла на газоне за домом какую-то траву, мама сварила из неё что-то вроде супа, горького и жидкого, и его съели все. К вечеру Серёжа Фомин проснулся и попросил пить, и отец заплакал, не скрываясь, и никто не отвёл глаз. Дверь Генки на четвёртом так и осталась закрытой.

В шесть вечера пришло последнее окно дня.

Жатва окончена.

Участников в зоне «Садовый-4» на начало события: 312. На конец события: 241.

Лучший жнец зоны: Гусев К. А. Убийств: 14.

Награда лучшему жнецу: сведения о местонахождении предмета эпического ранга.

Прочитали все одновременно. Лёха медленно повернул голову к Никите.

— Так Гусев, выходит, здесь. В нашей зоне, с нами вместе сидел.

— Здесь, — ответил Никита. — И, похоже, не случайно.

«До встречи в зоне». Гусевские и тогда были в их районе, и Никита всегда думал, что случайно. Но Гусев жил на Заводской, на другом конце города, и чтобы оказаться в «Садовом-4», ему надо было на сороковой день приехать сюда и встать где-нибудь рядом до семи утра. Четырнадцать человек за двенадцать часов и семьдесят один погибший за день в районе, где жили они с Катей. Пять лет назад, наверное, было так же, только его, похоже, никто не искал.

Он достал из-за пазухи тетрадь и развернул пакеты. «3-й день — ???», и под этим полстраницы пустого места. Он взял у Кати карандаш и начал писать мелко и аккуратно, чтобы больше не забыть:

«Жатва. 12 часов, с 6 до 18. Убийство человека с классом даёт опыт. Детей до 12 нельзя. У нас: Серёжа Фомин ранен (Генка с 4-го), Сазонов из людей Шмеля упал в пролёт, не знаю, жив ли. Парень со стоянки с сожжённой рукой. Во всей зоне 71 погибший. Гусев здесь, 14 убийств, пришёл сюда сам. За убийства ему дали „сведения“ о каком-то эпическом предмете. О каком?»

Подумал и приписал внизу, отдельно: «Зачем он здесь?»

Глава 17. Отголосок

Утром четвёртого дня Никита открыл статус. Четвёртый уровень и восемь свободных очков, которые он два дня не трогал, было не до того. Четыре он кинул в Силу, три в Выносливость и одно в Ловкость, и Сила стала одиннадцать, а здоровье девяносто. Раньше он посмеялся бы над такой цифрой, а сейчас встал, поднял табуретку одной рукой и почувствовал разницу.

Есть было нечего. Мамин суп из травы с газона кончился вчера, и ничего съедобного Роза Ахметовна на газоне больше не нашла. Маша с утра просила есть и не плакала только потому, что Лёха отдал ей свой сухарь, последний, тот самый, мамин, а Серёже Фомину еда была нужнее всех, он лежал совсем бледный.

— В тетради есть магазин, угловой, на Садовой, — сказал Никита. — Тогда мы нашли его утром четвёртого дня. Там засела семья, муж, жена и дочка, и у них была еда, серая, из самого магазина, её в зоне можно есть. Мы полдня их уговаривали выйти.

— Уговорили в итоге? — спросил Лёха.

— Уговорили. Они потом ушли в другую группу, но еды нам дали.

— Думаешь, сегодня тоже уговоришь?

— Попробую. В прошлый раз уговорили, а я тогда был злее и голоднее, так что шансы есть.

Пошли втроём, как вчера, а Катя осталась лечить Серёжу, и Фомин с ножом остался в дверях. Сухарей больше не было, так что мама проводила их просто так и только сказала вслед, чтобы не лезли куда не надо, и Лёха хмыкнул.

После Жатвы район был пустой по-другому. Вчера все прятались, а сегодня на детской площадке лицом вниз лежал человек в серой куртке, у гаражей лежал ещё один, а на ступеньке третьего подъезда соседнего дома сидела женщина, обхватив колени, и смотрела перед собой, и головы так и не подняла.

— Вот оно, значит, как, — тихо сказал Лёха. — Вот оно что такое, их Жатва.

Магазин был на углу Садовой и Лесной, в первом этаже пятиэтажки. Продукты, пиво, сигареты, вывеска с синими буквами, в настоящем городе Никита проходил мимо него сто раз. Сейчас вывеска была пустая, без букв, окна изнутри заставлены стеллажами, дверь закрыта. Никита остановился на тротуаре напротив, метрах в десяти, хотел сказать Лёхе, чтобы прикрывал справа, и тут увидел у двери Женьку. Женька был бледный, сквозь него просвечивала дверь, но это был он, в той же клетчатой рубашке, в которой его потом и похоронили. Рядом стояла Ольга с арматурой и ещё один мужик, как его звали, Никита так и не вспомнил. А у самой двери, наклонившись к щели между стеллажами, стоял он сам, в сером свитере, с топором за поясом и разбитой губой, и говорил:

«…у вас дочка, я видел в окно. Она у вас голодная не будет, у вас еда есть. А у нас раненый, и ещё двое сутки не ели. Мы не лезем, мы просим. Дайте сколько не жалко, и мы уйдём. А если завтра к вам полезут те, что вчера стреляли, мы будем в соседнем доме, в третьем подъезде. Кричите, и мы придём».

Всплыло окно, золотое по краям, такого он ещё не видел.

Скрытый статус «Вернувшийся» пробудил навык.

«Отголосок» (уникальный). Пассивный. Вы видите следы событий, которые помните.

Призраки у двери зашевелились. Женька что-то сказал, Ольга засмеялась, коротко и зло, а тот Никита отошёл от двери, сел на корточки у стены и закрыл лицо руками. Этого он не помнил. Что уговаривали полдня и что в конце концов дали еды, помнил, а как сидел у стены и прятал лицо, забыл. Или не хотел помнить.

Всё побледнело и пропало, остались магазин и улица, и Лёха тряс его за плечо.

— Ник! Ты чего? Ты куда смотришь?

— Ничего, Лёх, — голос был чужой. — Навык новый прорезался, сам пока не понял какой.

— Какой ещё навык? Ты полминуты стоял как столб, я думал, тебя приложило чем-то.

— Потом расскажу, Лёх, сейчас не до этого.

Он перешёл улицу и встал у двери, там, где стоял призрачный он. В щель между стеллажами виднелось полутёмное помещение, полки и в глубине, за прилавком, чья-то тень.

— Эй, хозяева! Мы не стрелять пришли, мы поговорить.

Тень дёрнулась, и высокий дрожащий мужской голос крикнул:

— Уходите! У нас оружие! Мы вчера двоих отбили и вас отобьём!

— Мы знаем, что отобьёте, поэтому и не лезем, а просим.

И дальше он сказал то же, что говорил тот Никита, почти слово в слово, про дочку, про раненого, про соседний дом, только адрес назвал свой, их подъезд, их этаж. Будто читал по бумажке, написанной другим человеком.

С минуту за прилавком молчали. Потом из-за стеллажа показалось круглое небритое лицо с маленькими глазами за толстыми стёклами, толстый мужик в очках, тот самый, из тетради. Никита видел его впервые и всё равно узнал.

— Лекарка у вас есть? — спросил мужик. — Говорят, в пятиэтажке на Садовой есть лекарка, которая светится.

— Есть, это моя сестра.

Мужик оглянулся вглубь магазина, оттуда донёсся быстрый женский шёпот.

— У меня жена ногу подвернула, ещё в первый день. Нога распухла, ходить не может. Если ваша лекарка вылечит, дам еды, много дам, тут её хватает, если серую есть.

— Вылечит. Приводите жену к нам.

— Нет, — мужик покачал головой. — Пусть она сама сюда придёт. Я к вам не пойду, я не дурак.

Через полчаса Тимур привёл Катю, на одном костыле и злую, что её дёрнули от Серёжи. Мужик, которого звали Пётр Семёнович, открыл дверь ровно на ширину одного человека и впустил только её. Никита стоял у двери, держа руку на топоре, а Лёха на углу смотрел на улицу. Внутри было тихо, потом Катя что-то сказала, вскрикнула незнакомая женщина и засмеялась.

Минут через двадцать дверь открылась шире, и Пётр Семёнович вышел сам, с двумя набитыми пакетами, а за ним Катя. В дверях стояла на здоровой ноге полная женщина в халате, и из-за неё выглядывала девочка лет десяти с косой.

— Держите, — сказал Пётр Семёнович. — Там галеты, консервы и вода. Всё серое, но есть можно, мы едим. На ваших дня на два хватит.

— Спасибо вам.

— Это я вам спасибо. — Пётр Семёнович снял очки, протёр краем рубашки и надел обратно, и жест был такой тимуровский, что Никита едва не улыбнулся. — Мы вчера сидели и думали, что всё, что те, которые стреляли, вернутся. Они ведь вернутся?

— Не знаю, — честно сказал Никита. — Но если что, кричите, мы услышим.

Он уже поворачивался уходить, когда в глубине магазина снова проступило бледное. Призрачный Пётр Семёнович стоял на коленях в подсобке у дальней стены и выковыривал ножом плитку из пола. Он отложил её, сунул руку в дыру и вытащил что-то длинное, завёрнутое в серую ткань, развернул, и лицо у него стало удивлённое и испуганное сразу. Потом его не стало.

— Пётр Семёнович, а у вас в подсобке, у дальней стены, плитка на полу не отходит?

— Какая плитка? — Тот заморгал. — Не знаю я, я в подсобку не хожу, там тесно. А что там?

— Можно я посмотрю?

Пётр Семёнович подозрительно посмотрел на него, потом на Катю, у которой ещё светились пальцы, и пожал плечами.

— Смотрите, только быстро.

Подсобка была маленькая, заставленная ящиками, а у дальней стены лежала ровная одинаковая плитка. Никита опустился на колени там же, где стоял призрак, и простучал её костяшками, и одна плитка отозвалась глухо. Он поддел её ножом, и она отошла легко. В нише, завёрнутый в ткань, лежал клинок, короткий, рукоять в ладонь, лезвие с предплечье, тёмное, без блеска, а рядом стояли три маленьких флакона с красной жидкостью.

Короткий клинок стража зоны. Обычный. Системное оружие.

Системное, такое Покров не режет вовсе, лёгкий и хорошо ложится в ладонь. Тогда его нашёл сам Пётр Семёнович, на пятый день, и унёс с собой в другую группу. Никита, видно, мельком заглянул тогда через дверь подсобки, и этот кусок остался где-то в памяти, а Отголосок его вытащил.

— Это что такое? — спросил Пётр Семёнович у него за спиной.

— Оружие, Системное, от него у тварей защита не спасает. И три зелья лечения. Это ваше, это в вашем магазине лежало.

Пётр Семёнович на клинок даже не взглянул, он смотрел на Никиту.

— Мне-то он зачем? Я бухгалтер, я им себе палец отрежу. А вы нашли. Откуда вы знали?

— Это долго объяснять.

— Возьмите, — Пётр Семёнович махнул рукой. — Возьмите, вы ж, небось, лучше знаете, что с ним делать. Зелья только оставьте одно, для Лиды, если что, а остальное берите.

Одно зелье Никита оставил на ящике, а два других и клинок сунул за пазуху, к тетради. Поблагодарить он не успел: в торговом зале закричала девочка, и одновременно снаружи коротко окликнул Лёха:

— Никита! Гости у нас!

Лёха стоял в дверях магазина спиной к ним, с ружьём, стволом вниз, а Катя была за ним, и девочка с косой пряталась за мать. На улице перед магазином стояли семеро, все вооружённые, но ни у кого оружие не было поднято. Впереди стоял человек в сером свитере, в куртке нараспашку, с короткой седой стрижкой и пустыми руками, а за ним, чуть сбоку, Шмель со свежим багровым синяком во всю скулу и разбитой губой.

— Никита, доброе утро, — сказал Гусев. — Ну что, поговорим наконец без Аркадия?

Никита вышел и встал рядом с Лёхой. Над Гусевым, стоило навести взгляд, проступила строчка.

Гусев К. А. Уровень 9. Класс: скрыт.

Девятый, после вчерашних четырнадцати. Большой палец правой руки сам тёр левую ладонь, и Никита заставил себя опустить руки.

— Говорите, я слушаю.

Гусев оглядел его, Лёху, магазин и Катю за Лёхиной спиной, узнал её, и уголки рта у него дрогнули.

— Для начала прошу прощения за вчерашнее. Шмель проявил инициативу. — На Шмеля он не обернулся. — Я его об этом не просил, я ему прямо сказал: трофейщика не трогать. Шмель не понял, а теперь понял.

Шмель смотрел в землю и трогал языком разбитую губу.

— А вы сами? Четырнадцать человек — это тоже инициатива?

— Четырнадцать человек пришли убивать меня, кто с ружьём, кто с топором. — Гусев не смутился. — Вчера многие решили, что это их шанс. Я никого не искал, я стоял на месте, а ко мне приходили. Я не жалуюсь и не хвастаюсь, я просто говорю, как было.

Правда это или нет, понять было нельзя, и этого Гусев и добивался.

— Зачем вы здесь? — спросил Никита. — Вы живёте на Заводской, а на сороковой день специально приехали в наш район. Зачем?

— Из-за вас, Никита. — Гусев улыбнулся, не зло, почти довольно. — Мне стало интересно. Человек за сорок дней до всего знал, что покупать, знал про Шмеля и про стоянку, знал, куда пойдёт раненый босс, раньше, чем босса ранили. Мои люди видели, как вы сидели в школе и ждали, и ждали вы его ровно там, где он потом появился. — Он развёл руками. — Я решил, что рядом с таким человеком интереснее, чем на Заводской, и не ошибся.

Лёха рядом напрягся.

— Через три дня мы отсюда выйдем, и в нашем районе вырастет Опора. Я её возьму, — продолжал Гусев. — А вам я предлагаю то же, что и раньше, только теперь человеку с редким классом и четвёртым уровнем, а не человеку с топорами из строительного. Подумайте, время у вас есть, немного, но есть. — Он застегнул куртку. — А сегодня я вас не трону. Жатва кончилась, а я не убиваю бесплатно.

Люди расступились, Шмель пошёл следом, не поднимая глаз. Но Гусев остановился и обернулся через плечо.

— И ещё, передайте вашей подруге в капюшоне, что склад я ей не прощу.

Никита застыл, и Лёха рядом тоже.

— Какой ещё подруге?

— Той, которая вывезла мой склад на Промышленной. — Гусев больше не улыбался. — И которая стояла на крыше рынка, когда Шмель жёг стоянку. Мои люди её видели: высокая, в капюшоне, в очках, и ходит так, будто точно знает, где что будет, как вы.

— Я не знаю никакой подруги в капюшоне.

— Может быть, — сказал Гусев. — А может, и знаете, только не помните. Вы оба смотрите одинаково, Никита, как будто уже видели всё это один раз.

Он пошёл по улице к перекрёстку, и люди за ним. Никита стоял у двери магазина, пока они не скрылись за углом.

Глава 18. Под мостом

Вечером Никита рассказал им про Отголосок. Сидели на полу на кухне, ели серые галеты, на вкус как картон с солью, и запивали серой водой, которая ничем не пахла и ничего не утоляла, хотя жажда от неё всё-таки проходила. Маша уснула на коленях у тёти Гали, а Фомины сидели в коридоре, и Серёжа уже сам держал галету здоровой рукой.

— То есть ты видишь, что было раньше, — сказал Лёха. — В той жизни.

— То, что помню. А если не помню, то и не вижу. Удобно, в общем: чем больше забываю, тем меньше призраков.

— А если помнишь, но плохо?

— Тогда и вижу плохо, бледно. — Никита пожал плечами. — Я сам пока не понимаю, как он работает. Он включается, когда хочет, я его не зову.

Катя сидела у стены, вытянув ногу. Гипс она сняла ещё вчера, распилив Тимуровым ножом, и нога под ним оказалась бледная, худая, но целая, и Катя почти не хромала. Весь вечер она молчала, и о чём она думает, Никита понял раньше, чем она заговорила.

— Ник, эта, в капюшоне, про которую Гусев говорил…

— Я не знаю, кто она, Кать.

— Она вывезла склад, который ты хотел, — Катя говорила медленно, складывая что-то в голове. — Она стояла на крыше, когда жгли стоянку, значит, знала, что будут жечь. А Вера уехала из квартиры в нулевой день, отдала кошку соседской девочке и сказала, что едет к родителям, а родителей у неё нет. Ты мне сам это говорил.

Лёха перестал жевать.

— Вера меня не знает, — сказал Никита. — В этой жизни мы не знакомы, мы должны были встретиться только через год.

— А ты уверен, что она тебя не знает? — Катя смотрела на него в упор. — Ты ведь тоже должен был Лёху через три месяца встретить, а пришёл к нему на третий день.

Он думал об этом с той минуты, как Гусев сказал «вы оба смотрите одинаково», думал ночью, лёжа на полу и глядя в потолок, и каждый раз упирался в одно и то же. Если она помнит, если тоже вернулась, то почему прячется? Пять лет она была рядом, и ближе у него никого не было, так почему она уехала в нулевой день, ничего не сказав?

— Не знаю, Кать, — сказал он наконец. — Я правда не знаю.

Больше Катя не спрашивала.

Утром пятого дня он нашёл в тетради нужную страницу. «5-й день. В зоне открывается Разлом, маленький, первый. Стадион за школой № 17, у трибун. Внутри болото, мобы 2–3 ур. Закрыла группа из девятиэтажек у стадиона, получили титул. Говорили, внутри была хорошая добыча». Он прочитал это вслух, и Лёха с Тимуром переглянулись.

— Идём, значит? — спросил Лёха.

— Идём. Нам нужны уровни, всем. Когда выйдем отсюда, Гусев будет десятого, двенадцатого, а его люди по третьему-пятому. А у тебя третий, у Тимура второй, у Кати первый. — Никита сложил тетрадь. — Через два дня мы будем стоять под Опорой, и если мы будем слабыми, нас просто сомнут.

— А мама как же? — спросила Катя.

— Фомин останется, и Серёжа, он уже может сидеть с ножом, и дверь есть. Мы ненадолго.

Пошли вчетвером, Никита, Лёха, Тимур и Катя. Катя сказала, что пойдёт, и Никита не спорил: без неё в Разлом соваться было глупо. Рыжая увязалась следом, и Лёха её не прогнал.

Стадион за школой был пустой: поле, трибуны, ржавые ворота без сеток. Никита обошёл трибуны кругом, заглянул под каждую и прошёл поле от ворот до ворот, но не нашёл ни трещины в воздухе, ни ряби, ни гудения, похожего на трансформатор, с которым открываются Разломы. Лёха ходил за ним молча, Тимур сидел на трибуне, а Катя ждала у ворот.

— Он должен быть здесь, у трибун, утром пятого дня, — сказал Никита, возвращаясь.

— Утро уже прошло, — заметил Лёха. — Полдень скоро.

Под таймером, мелко и серо, стояло:

Расхождение: 1,9%.

Было 1,8, и когда цифра выросла, он не заметил: ни боли, ни потери. Выросла сама, пока он спал или пока шёл сюда. Он говорил своим об этом ещё в первые дни, но тогда это была теория: чем больше Расхождение, тем больше мир подстраивается, и Разлом, который тогда открылся здесь, сегодня открылся где-то ещё или не открылся вовсе.

— Его здесь нет. Мир уже другой, я слишком много поменял. Мы все поменяли.

— И что теперь? — Лёха встал рядом. — Тетрадь твоя больше не работает?

— Работает, но не вся. Как карта города десятилетней давности: улицы те же, а половины домов уже нет, и чем дальше, тем больше.

Рыжая подняла уши, повернула морду к реке и глухо зарычала. Сначала ничего не было слышно, а потом, на самой границе слуха, появился гул, ровный, низкий, как у трансформатора.

— Вот оно, — сказал Никита. — Где-то у реки.

Они побежали через дворы, мимо гаражей, по пустой улице к набережной, и чем ближе, тем громче гудело. У парапета от гула уже ныли зубы. Никита посмотрел вниз, на съезд, на травяной откос под мостом. Там, где полтора месяца назад лежал на боку тридцать восьмой, в воздухе висела трещина, серебристая, неровная, метра три высотой, как трещина в стекле, только стекла не было. Края у неё мерцали и чуть колыхались, и тянуло от неё холодом и тиной.

Катины пальцы на камне парапета побелели.

— Это ведь здесь, — сказала она тихо. — Автобус лежал здесь, Ник.

— Здесь, Кать. На этом самом месте.

Она постояла, глядя на трещину, и первой пошла вниз, по тем самым мокрым ступеням, на которых он в нулевой день поскользнулся и ободрал локоть.

Внутри было болото. Никита шагнул в трещину последним и сразу провалился по щиколотку в холодную воду. Небо было зеленоватое, мутное и низкое, вместо солнца висело расплывчатое бледное пятно, а во все стороны тянулись вода, кочки, чёрные коряги и ржавые остовы машин. Машин было много: кузова на боку, крыши, торчащие из воды, колёса. Кладбище машин посреди болота. Сорок три машины на мосту, вспомнил Никита: Разлом взял форму от места, где открылся.

— Господи, — сказал Тимур. — Это что, всё с моста?

— Не с моста, это Разлом так выглядит. Он берёт что-то от места, а глубже внутри будет уже по-другому.

Разлом «Ржавая топь». Рекомендуемый уровень: 3–5.

Через сотню шагов из-под ржавого кузова выползли три твари, раки размером с собаку, с бурыми ржавыми панцирями.

Ржавник. Уровень 3.

Первый кинулся на Никиту, и тот ударил в щель между панцирем и головой, где у таких всегда мягко. Клинок вошёл легко, по рукоять, совсем не так, как топор в падальщиков: Системное оружие против Системной твари.

Ржавник убит. Опыт получен.

Второго Лёха держал на «Стене», пока Тимур бил сбоку монтировкой по клешням, а третьего Никита убил сам, раскалив клинок «Жаром топки», и панцирь треснул, как яичная скорлупа. Катя стояла сзади по колено в воде и сжимала руки, готовая лечить. Ей было страшно, но она не уходила.

Шли два часа. Чем глубже, тем меньше становилось машин и больше воды. Ржавники попадались всё чаще, а потом появились другие твари, длинные, как угри, которые выпрыгивали из воды и били с разгона. Одна прокусила Лёхе ногу через сапог, другая сбила Тимура в воду, и Никита вытаскивал его за шиворот. Катя лечила, и навык у неё за эти часы подрос: теперь он перезаряжался раз в сорок минут, а не раз в час, и свет стал ярче.

Пятый уровень Никита взял на ржавнике у затонувшей маршрутки, и вместе с ним пришло окно, которого он ждал с котельной.

Навык класса: «Оценка». Над целью видно, можно ли снять с неё трофей, и шанс.

Следующий ржавник вылез из-под кузова, и над ним, под привычной строчкой с уровнем, проступила вторая, мелкая: трофей: «Панцирь» (ослабленный), шанс 4%. Четыре процента. Никита засмеялся, коротко, от неожиданности. Пять лет он стрелял в тварей и ни разу не знал, что у каждой из них внутри есть что-то, кроме кристаллов.

— Ты чего ржёшь? — спросил Лёха, отдирая от щита водоросли.

— Они все с подарками, Лёх, просто завёрнуто плохо.

Лёха посмотрел на него как на больного, но через полчаса, когда Никита сказал, что у этого шанс девять и бить надо аккуратнее, не по морде, бил аккуратнее. Трофей всё равно не выпал. Чуть позже пришло ещё одно окно, серое, без рамки:

Умение: «Владение коротким клинком» (1). Растёт от практики.

Система заметила, что он второй день только и делает, что бьёт клинком в щели между панцирями.

Лёха взял пятый на угре, которого прижал щитом к кузову, и сразу получил своё: «Толчок щитом», рывок на шаг и удар кромкой, сбивающий с ног. Он проверил его на следующем ржавнике, ржавник улетел в воду, и Лёха, глядя ему вслед, уважительно сказал: «О как». К середине пути у Кати был третий уровень, у Тимура четвёртый, у Лёхи пятый, а Никита взял шестой.

Логово было в самом центре, на островке посреди чёрной воды. Там лежал на боку ржавый жёлтый автобус, наполовину в воде. На мутном заднем стекле ещё можно было разобрать цифры: три и восемь. Катя схватила Никиту за рукав.

— Ник, это же…

— Это Разлом, Кать, это не тот автобус. Он просто взял форму от места.

— Я знаю, Ник.

Из разбитого окна в крыше, которая теперь была боком, медленно выбиралось что-то длинное, серо-зелёное, в клочьях водорослей. Руки у него были до колен, пальцы с перепонками, а вместо лица гладкий серый овал с тёмной щелью рта.

Утопленник. Хозяин Разлома. Уровень 6.

Трофей: «Затягивание» (ослабленный), шанс 18%.

Он выпрямился на крыше автобуса во весь рост.

Бой был тяжёлый. Утопленник был быстрее Кочегара и длинными руками бил с такого расстояния, что к нему было не подойти. Первым ударом он сбил Тимура в воду, вторым пробил Лёхину «Стену» насквозь, и Лёха устоял, но из носа у него потекла кровь. Никита кружил, пытаясь зайти сбоку, и каждый раз Утопленник разворачивался и бил. А потом он пошёл на Катю.

Хозяева Разломов, когда их начинают теснить, всегда выбирают самую слабую цель. Катя стояла позади всех, у кромки островка, с поднятыми светящимися руками, потому что лечила Тимура, который лежал у её ног в воде, оглушённый. Утопленник развернулся и прыгнул прямо к ним.

Как Лёха успел встать между ними, Никита не видел. Лёха стоял, широко расставив ноги, по колено в чёрной воде, с поднятой левой рукой, и в «Стену» ударили обе руки разом, так что она затрещала, и Лёха отлетел на шаг назад, подняв брызги.

— Не отступай! — заорал Никита. — Лёха, не отступай, держи на месте! За тобой двое, держи!

Он не знал, услышит ли Лёха и сработает ли это. У костра Лёха не раз рассказывал, как получил свой главный навык, на втором месяце, в Разломе за Северным мостом. Стоял и держал, потому что за спиной лежали двое раненых и отступать было некуда, «Стена» треснула, а он не отступил, и Система выдала такое, чего он потом ни у одного Стража не видел. Условие было простое — не отступать под ударом, когда за спиной раненые.

Утопленник ударил снова, и «Стена» лопнула с сухим звоном. Лёха покачнулся, кровь у него шла уже и из ушей, но он стоял, ни шагу назад, опустив голову, а за его спиной Катя на коленях в воде держала светящиеся ладони на голове у Тимура. И вокруг Лёхи поднялось золотое, от воды и выше его головы. Утопленник ударил в него и отлетел.

Лёха читал окно, шевеля губами.

— «Последний рубеж», — хрипло сказал он. — Тут написано, скрытый навык. Пока не отступаю, стена держит. — Он сплюнул кровь. — Никит, ты знал?

— Ты мне сам про него рассказал, в той жизни.

— Ну ты и сволочь, — сказал Лёха и засмеялся.

Утопленник бил в золотую стену, и она держала. Никита зашёл ему за спину, раскалил клинок и ударил туда, где у таких тварей под водорослями тонкая кожа. Утопленник закричал и развернулся, и Никита ударил ещё раз. Тимур очнулся и, шатаясь, ударил монтировкой по ноге. Утопленник упал на колено, и Лёха шагнул прямо сквозь свою стену и ударил дубинкой сверху, всем весом. Утопленник рухнул в воду и больше не поднялся.

Утопленник, хозяин Разлома, убит.

Способность класса «Трофей»: неудача.

Восемнадцать процентов, и мимо. Никита выдохнул и махнул рукой. Раньше он о таком даже не знал бы, а теперь знал, что ему не повезло, и от этого почему-то было обиднее.

Добыча: серые кристаллы ×60. Чешуя утопленника (материал) ×3.

Чешую он отдал Тимуру. Тот повертел твёрдые скользкие пластинки и сказал, что из такого, наверное, можно сделать что-нибудь непромокаемое, когда «Сборка» подрастёт. Потом пришли окна, всем разом.

Разлом «Ржавая топь» закрыт.

Первое закрытие Разлома в зоне «Садовый-4». Титул получен всеми участниками группы: «Закрывшие первый Разлом». Опыт +20%.

Промежуточный рейтинг зоны «Садовый-4»:

1. Гусев К. А. Уровень 11.

2. Скрыто. Уровень скрыт.

3. Лазарев Н. Уровень 7.

Что Гусев первый, было понятно, а сам Никита был третьим, с седьмым уровнем после босса и титула. А на втором не было ни имени, ни уровня, ни класса, только «Скрыто».

— Это кто, второй? — спросил Тимур. — Кто это такой?

— Не знаю, Тимур.

Кто-то в «Садовом-4» за пять дней набрал больше, чем он с Кочегаром и Разломом, и этого человека почти никто не видел, а имя он умел прятать даже от Системы.

— Ник, — тихо сказала Катя. Она стояла мокрая по пояс, руки у неё ещё светились, и смотрела она на него. — Высокая, в капюшоне, в очках.

Никита ничего не ответил, и окно с рейтингом скоро погасло.

Глава 19. Точка сбора

Окно шестого дня пришло в восемь утра, и в этот раз Никита его ждал. В тетради, после магазина и Разлома, было написано крупно и с нажимом: «6-й день. Ночь Волны. Все в школе № 17. Гусев командовал. Спортзал прорвали первым. Погибло человек 30». Ночью он перечитал это три раза. Строчки были на месте, и за ними было всё, вплоть до того, как утром выносили тела из раздевалки.

Финальное испытание зоны «Садовый-4»: Ночь Волны.

С 20:00 до рассвета твари зоны идут на жилые дома.

Точка сбора: школа № 17. Участники в Точке сбора получают защиту Системы от первой атаки.

Дома вне Точки сбора не защищены.

Награда распределяется по вкладу в оборону.

— Все идём в школу, — сказал Никита, когда все прочитали. — С вещами, с котом, со всем. Кто останется дома, до утра не доживёт.

— А Валерий Павлович? — тихо спросила мама. — И собачка его?

Он лежал на втором этаже, на своём диване, и Кузя так и не отошёл от него.

— Кузю возьмём, мам, я его на руках понесу, если не пойдёт. А Валерий Павлович останется, ему уже не страшно.

Мама перекрестилась, и больше про это не говорили.

Собирались до полудня, хотя собирать было нечего, всё, что было, было на них. Мама несла икону, Роза Ахметовна несла Барсика, потому что у Маши затекли руки, а Никита нёс Кузю, который не вырывался, только мелко дрожал у него под курткой. Серёжу вёл отец, но шёл он сам, бледный, с перевязанным плечом. По дороге к ним прибилась пожилая пара с первого этажа, которую Никита за всю жизнь видел раз пять, потом Пётр Семёнович с женой и дочкой, которые увидели их из окна магазина, потом какая-то женщина с мальчиком лет восьми, которая ни с кем не разговаривала и шла рядом. К школе подошли колонной человек в двадцать, Никита впереди, Лёха замыкающим.

У ворот стояли пятеро гусевских с ружьями и Кабан. Он оглядел колонну, Никиту, Лёху с ружьём и сплюнул под ноги.

— Проходите, Константин Андреевич ждёт. Оружие не сдаём, в школе все свои. Пока свои.

— Пока, — повторил Лёха за спиной.

— Пока, — согласился Кабан. — До рассвета точно свои, а там посмотрим.

Внутри было полно людей, в коридорах, в классах, на лестницах, с сумками, с детьми, с оружием и без. Кто-то плакал, кто-то спал прямо на полу. Двести с чем-то человек, всё, что осталось от «Садового-4» после Жатвы. Над каждым висела строчка с именем и уровнем, первый, второй, третий, изредка пятый, а лица у всех были одинаково усталые и испуганные.

К двери учительской на первом этаже тянулись люди: подходили, спрашивали, получали ответ и уходили. Гусев стоял у доски, на которой кто-то углём нарисовал план школы, и объяснял, водя пальцем, спокойно и коротко, а рядом стояли Шмель с перевязанной ногой и ещё двое. Никиту в дверях он увидел без удивления и кивнул своим, чтобы подождали.

— Никита, хорошо, что пришли. Мне нужны люди с уровнями, а их у меня меньше, чем хотелось бы. — Он повернулся к доске. — Вот школа: три этажа, два крыла, спортзал и столовая. Твари пойдут со всех сторон, но главное направление вот, с пустыря. — Палец постучал по доске. — Там баскетбольная площадка и котельная, вы её знаете.

— Знаю, как не знать.

— Я распределил сектора. Мои люди держат главный вход и первый этаж, второй и третий держат те, кто может хоть что-то, а вашей группе я даю спортзал.

Он показал на прямоугольник, пристроенный к школе сбоку, с огромными окнами на пустырь.

— Спортзал, значит.

— Там большие окна, ворота пожарного выхода и одна дверь в основное здание, через раздевалку. Если спортзал прорвут, твари окажутся внутри школы, и мне нужны там люди, которые не побегут. А у вас есть Страж, который удержал хозяина Разлома, — он слегка улыбнулся. — Мои люди подошли к мосту, когда вы уже выходили, а ваши громко об этом говорили.

«Спортзал прорвали первым». Тогда Гусев поставил туда кого-то другого, спортзал прорвали, твари вошли в школу, и тридцать человек не дожили до утра. А сейчас он ставил туда Никиту. Потому что правда считал, что они выдержат, или потому что знал, где слабое место, и хотел, чтобы оно было на Никите?

— Хорошо, спортзал так спортзал. Но мне нужен мой Ремесленник и всё железо, какое есть в школе. И мои люди, которые не бойцы, будут в столовой, рядом со мной, а не на третьем этаже и не в подвале.

— Почему именно в столовой?

— Потому что моя мать Хранительница очага, и там, где она готовит, все восстанавливаются быстрее. А столовая рядом со спортзалом, через стену, и мне нужно, чтобы мои раненые быстро вставали.

Несколько секунд Гусев молчал.

— Хранительница очага, — повторил он. — Интересно. Хорошо, столовая ваша. — Он повернулся к доске и добавил, не оборачиваясь: — Только не забудьте, Никита, если спортзал прорвут, отвечать будете вы.

Лёха ждал в коридоре. Никита сказал ему про спортзал, и Лёха выругался, тихо, длинно и со вкусом.

— Это там, где прорвали в прошлый раз?

— Там.

— Он что, знает?

— Не знаю, Лёх. Знать он ничего не может, но он умный и видит, что окна большие.

Спортзал был двухсветный, с высоким потолком, вдоль одной стены шли шведские стенки, а с другой, со стороны пустыря, были окна, огромные, почти от пола до потолка, в три ряда, забранные изнутри старыми решётками, тонкими и гнутыми. Тимур потрогал одну решётку и покачал её.

— Это не держит. Это вообще ничего не держит, её ногой выбить можно.

— А сделать что-нибудь можешь?

Тимур огляделся: шведские стенки, баскетбольные щиты с кольцами, длинные лавки, маты в рулонах у стены, турник в углу, козёл, конь и ещё какие-то стойки, назначения которых он не знал.

— «Сборка» у меня пока слабая, — медленно сказал он. — Из того, что есть, можно собрать что-то одно большое или много мелкого. Если снять шведские стенки и поставить их на окна поверх решёток, будет в два раза крепче. Лавки пойдут на распорки, а маты за стенки, чтобы гасили удар. Только мне нужны руки, человек пять, и часа четыре времени.

— Будут тебе руки.

Руки нашлись. Фомин с Серёжей, которому Катя с утра долечила плечо. Пётр Семёнович, который сначала отказывался, говорил, что он бухгалтер и отвёртку держал два раза в жизни, а потом увидел, как его дочка сидит в углу на мате и смотрит на огромные окна, и пришёл сам. Двое мужиков из соседнего дома: Саня Лопатин, водитель маршрутки, рыжий, с золотым зубом, и его шурин Митя, тихий, в очках с одной дужкой, который всё время извинялся, когда кого-то задевал. И Генка, которого Никита никак не ждал.

Генка с четвёртого стоял в дверях спортзала, большой, с опухшим лицом, в грязной майке, и смотрел в пол. Фомин замер, а Серёжа за его спиной сжал кулаки.

— Мужики, — хрипло сказал Генка, — я не знаю, что на меня тогда нашло. Как это вылезло, про опыт, у меня в голове как щёлкнуло, я думал, если я… — Он не договорил и поднял глаза на Серёжу. — Серёга, прости меня, если сможешь. Я здоровый, носить могу.

Фомин повернулся к нему спиной и пошёл снимать шведскую стенку. Генка постоял и взялся за другой её край. Серёжа ничего не сказал.

Работали до вечера. Тимур командовал коротко, и никто с ним не спорил. Шведские стенки встали на окна поверх решёток, а где не хватило, туда пошли баскетбольные щиты. Лавки упёрли распорками в стену и в пол, маты привязали за стенками верёвками из подсобки физрука, а пожарные ворота заложили козлом, конём и всем тяжёлым, что было. Тимур ходил от окна к окну, трогал и проверял, и каждый раз, когда срабатывала «Сборка», по металлу пробегала короткая серая искра, и соединение держало не хуже сварки.

Никита таскал стенки, держал лавки и всё время поглядывал в окна: на пустырь, на площадку, на котельную с высокой трубой, на дальний угол забора, где начинались дворы. Около четырёх он её увидел. Девятиэтажка за пустырём, у стадиона, стояла одна над всеми, и на самом краю её крыши, метрах в трёхстах, стояла фигура, высокая, тёмная, в капюшоне и с чем-то длинным за спиной, и неподвижно смотрела на школу. Никита застыл с концом шведской стенки в руках и навёл на неё взгляд, как на тварь, но не увидел ни имени, ни уровня. Может, было слишком далеко, а может…

— Ник, ты чего встал? — Лёха держал другой конец стенки. — Тяжело же.

— Там, на крыше девятиэтажки. Видишь?

— Где?

Там были только край крыши и небо над ним.

— Там кто-то стоял и смотрел на нас.

Лёха глянул на пустую крышу.

— Та, в капюшоне?

— Не знаю, далеко было.

Стенку поставили, Тимур провёл рукой по стыку, и пробежала серая искра, а Никита всё смотрел на девятиэтажку. Потом он сел на скатанный мат в углу, спиной к стене, и достал тетрадь. «Спортзал прорвали первым. Погибло человек 30». Если сегодня спортзал выстоит, эти тридцать останутся жить, и Система за это что-нибудь у него заберёт. На секунду он всерьёз подумал, что можно ничего не делать: встать на третьем этаже, у лестницы, как в тот раз, и пусть будет, как было, тогда никто ничего не заберёт.

Саня Лопатин у окна травил Мите анекдот про гаишника, и Митя смеялся, прикрывая рот ладонью. Пётр Семёнович учил дочку завязывать верёвку морским узлом, и у обоих не получалось.

Никита открыл тетрадь на последней странице и начал писать, быстро, не перечитывая, уже про неё. «Персики на крыше, сироп по пальцам. Подвал, дождь из Очага, зарубки на прикладе у её отца. Морщит нос. Шрам на подбородке — с детства, с качелей, а всем врёт, что от ржавника. Поёт, когда чистит лук, фальшиво, и злится, если замечаешь». Строчек вышло одиннадцать, и он смотрел на них и думал, что написал всё главное. Как они познакомились, он записывать не стал, потому что это забыть было нельзя.

Катя подошла, села рядом и заглянула через плечо. Прочитала и ничего не спросила, только взяла его руку и подержала немного, а потом ушла к Лёхе, который звал её посмотреть на шведскую стенку.

В шесть он пошёл в столовую. Четыре часа назад он оставил там маму с Розой Ахметовной и тётей Галей в пустом зале с одинаковыми столами и раздачей, а теперь столовая была мамина, и как это вышло, было непонятно. На раздаче в огромном котле что-то булькало, и пахло настоящей горячей едой. Столы были сдвинуты, на них сидели и лежали люди, а между ними ходила Катя и лечила, кого успевала.

— Мам, ты когда успела тут ресторан открыть?

— Суп, — сказала мама, не отходя от котла. — Роза Ахметовна нашла за школой на газоне какую-то траву, а я помню, мы в детстве такую ели, щавель не щавель, не знаю, как тут называется. Галеты накрошили, у Петра Семёновича их много, и ещё одна женщина принесла что-то серое, на картошку похоже. Всё в котёл.

— А котёл-то откуда взялся?

— На кухне стоял, — пожала плечами мама. — Он же в школе, котёл, где ему ещё стоять.

Она мешала суп огромным половником, а в интерфейсе группы рядом с её именем светилась новая строчка.

Хранительница очага. Уровень 3. Активно: «Тепло очага» — все в радиусе 20 м восстанавливаются на 30% быстрее.

Третий уровень, а оружия она ни разу в руки не брала, просто готовила.

— Никитушка, ешь давай. Тарелку возьми, вон там стопка, ты с утра ничего не ел, я видела.

Суп был жидкий, горький, пах травой и солью. Он съел всё, стоя у раздачи, и почувствовал, как отпускает усталость, не вся, но заметно. В дверях, прислонившись к косяку, стоял Гусев, и когда он пришёл, Никита не заметил. Гусев смотрел на маму долго и внимательно, так, как он смотрел на всё, что могло пригодиться. Никита поставил тарелку.

— Константин Андреевич.

— Никита, — Гусев не отвёл взгляда от мамы. — Хранительница очага. Я слышал про такие классы, но не видел. Все в радиусе двадцати метров… Если поставить её в центр лагеря, в центр Опоры…

— Нет.

— Я ещё ничего не предложил. — Гусев повернулся к нему, спокойно.

— Всё равно нет, Константин Андреевич.

Секунду-другую Гусев смотрел на него, потом слегка пожал плечами.

— Как скажете. — Он оттолкнулся от косяка. — Через два часа начнётся, спортзал ваш.

У лестницы к нему подошли двое из его людей, и он что-то сказал им негромко. Коридор был пустой, и голоса разносились далеко.

— …после зоны, первым делом. Колокол. Пока его кто-нибудь другой не нашёл. С Колоколом Опора наша, и не только наша.

— А если его там нет? Мало ли что Система пишет.

— Система не врёт, она недоговаривает. Найдём.

Голоса стихли на лестнице. Вот, значит, какие сведения Гусеву выдали за четырнадцать человек. Колокол Волны, эпический артефакт, которым можно призвать Волну или перенаправить её на чужую территорию. Тогда Гусев нашёл его на втором месяце, и с тех пор ни один свободный отряд на юге города не спал спокойно. Где его нашли, было записано во второй, тонкой тетради, на третьей странице.

Никита потянулся за тетрадью, и вспыхнуло красное.

До начала Ночи Волны: 01:00:00.

Почти сразу со стороны пустыря, из-за котельной, из-за стадиона, из-за дворов донёсся звук, негромкий, далёкий, но в столовой разом стало тихо. Шуршали когти по асфальту, очень много когтей, и всё громче. Мама перестала мешать суп, а Никита пошёл в спортзал.

Глава 20. Ночь Волны

Первая волна ударила ровно в восемь, и своё обещание Система сдержала. Над школой вспыхнул прозрачный голубоватый купол, и первые твари, кинувшиеся на окна спортзала, ударились в него и отлетели. Падальщики, десятки, потом сотни, лезли друг на друга и скребли купол когтями, и звук стоял такой, будто по жести сыпали гравий. Минуты три купол держал, потом по нему побежали трещины, и он погас.

Защита Точки сбора исчерпана.

— Ну, поехали, — сказал Лёха и поднял руку со щитом.

Шведские стенки на окнах загудели, но выдержали: своё дело Тимур знал. Твари лезли, застревали между перекладинами, и Никита бил их клинком прямо через решётку, куда попадёт, выдёргивал и бил снова. Рядом бил ножом Фомин, неумело, но зло, и каждый раз выдыхал сквозь зубы что-то короткое, похожее на «на». Генка работал штангой, выдранной из стойки в углу, и после каждого его удара что-то хрустело. Саня Лопатин орудовал ножкой от козла и матерился без остановки, красиво, с выдумкой, как, наверное, двадцать лет матерился на пассажиров, которые не передают за проезд. Митя стоял рядом с ним с кухонным топориком и после каждого удара говорил «извините». Пётр Семёнович стоял сзади и подавал, а что подавать, он не знал, поэтому подавал всё подряд, в том числе один раз свою кепку.

Падальщиков было много, но мелких, и первый час спортзал держал почти без потерь. Строчки опыта бежали так быстро, что Никита перестал их читать и только краем глаза видел, как ползёт вправо полоска внизу интерфейса. В девятом часу вспыхнуло золотое, «Уровень 8», и он бил дальше.

Через час пошли ржавники. Их панцири не брали ни нож Фомина, ни штанга Генки: железо отскакивало со звоном, оставляя на буром только светлые царапины. Никита раскалял клинок раз в десять минут и за эти пять секунд успевал двоих, иногда троих, а остальное время бил в щель под панцирем, куда когда-то учился попадать с крыши будки у поста. Лёха стоял в середине зала, у самого слабого окна, и ставил «Стену», как только ржавник начинал ломать решётку, а Катя у двери в раздевалку лечила. Через стену, из столовой, шло тепло. Никита чувствовал его спиной, как от печки: мамин очаг работал, и каждый порез затягивался чуть быстрее, чем должен был.

Около десяти Катя закричала, и он решил, что её ранили.

— Ник! У меня тут написано… Новый навык, Ник!

Она стояла, раскинув руки, а вокруг неё по полу разливался золотой свет, кругом метра три в поперечнике. Фомин, Генка, Саня с Митей, все, кто стоял в круге, разом выпрямились, и Саня даже перестал материться.

— «Круг исцеления»! — голос у Кати звенел. — На пятом уровне дали, он лечит всех, кто в круге, всех сразу!

— Держи его над Лёхой, он сейчас важнее всех!

Катя перешла ближе к центру. Золотой круг коснулся Лёхиных ног, и Лёха, которого уже качало после очередной «Стены», встал ровнее и помотал головой.

Около одиннадцати с третьего этажа ударил огонь. Над пустырём, над головами тварей, вспыхнул оранжевый шар размером с арбуз, прочертил дугу и упал в самую гущу ржавников у окон. Зазвенели стенки, в спортзал дохнуло жаром и палёной шерстью, ржавники разлетелись, горящие и визжащие, а за первым шаром полетел второй и третий.

— Это кто ж там такой? — крикнул Лёха.

В окне третьего этажа, прямо над спортзалом, стояла девчонка лет пятнадцати, худая, растрёпанная, в школьной куртке с оторванным карманом, руки у неё светились оранжевым до локтей, а между ладонями рос новый шар.

Алина Воронцова. Уровень 6. Огненный маг.

— Огненный маг, — сказал Никита. — Первый, кого я тут вижу.

Девчонка швырнула шар и сама чуть не вывалилась следом, но кто-то втащил её обратно за шиворот, и через минуту она высунулась снова. Магов у костров потом было сотни, огонь, лёд, молнии, земля, и к пятому году хороший маг мог стереть с лица земли квартал. А начиналось вот так: подросток, которому в окне выбора выпало что-то яркое, нажал не думая. Половина погибала в первую неделю, потому что маги слабые и медленные, а твари бьют того, кто светится, а вторая половина становилась тем, ради чего в первые годы стоило жить. Эта светилась на весь пустырь.

Никита хотел крикнуть ей, чтобы спряталась, но снизу, из-за поваленной баскетбольной стойки, уже выскочили три падальщика и полезли по стене прямо к её окну, цепляясь лишними суставами за кирпич. Одного он достал через решётку, второго не достал, а третьего снял Серёжа Фомин, запустив в него гантелью, которую нашёл под лавкой. Второй добрался до подоконника, и девчонка с визгом ткнула его в морду горящей ладонью, так что он свалился вниз, дымясь.

— Живая она! — крикнули сверху.

— Отойди от окна! — заорал Никита. — Бросай и прячься, слышишь? Бросила и спряталась!

Поняла она или нет, было не разобрать, но следующий шар прилетел уже из соседнего окна.

После полуночи пришёл Громила. Сначала из темноты донеслись удары в землю, тяжёлые, ритмичные, от которых на стенках спортзала звякали забытые кольца для гимнастов, и твари у окон вдруг схлынули и расступились. С пустыря вышло что-то ростом с Кочегара, но вдвое шире, серое, в буграх, с бычьими плечами и головой, сидевшей прямо на плечах, без шеи. Вместо рук у него были два каменных кулака, каждый с бочку, и костяшки на них стёрлись до белого.

Громила. Элита. Уровень 8.

Трофей: «Таран» (ослабленный), шанс 11%.

Золотую рамку увидел и Пётр Семёнович.

— Бежать надо, — сказал он тонким голосом. — От таких надо бежать, вы же сами говорили.

— Некуда нам бежать, Пётр Семёнович. Кругом забор, а за забором они.

Громила разбежался и ударил в окно. Шведская стенка, баскетбольный щит и решётка прогнулись внутрь все вместе, пол дрогнул, с потолка посыпалась штукатурка, и у Мити слетели очки. Громила отошёл для нового разбега, не торопясь, как грузчик, который знает, что дверь всё равно откроется.

— Лёха! Это твоё!

Лёха уже стоял у окна, ноги широко, голова опущена. В метре за ним была Катя со своим кругом, а за Катей, у стены, лежали двое раненых стариков с первого этажа.

От второго удара решётка лопнула, стенка вылетела из креплений, и огромный кулак прошёл сквозь окно Лёхе в грудь. Лёха не отступил. Вокруг него вспыхнуло золотое, во весь рост, и кулак остановился в ладони от его лица. «Последний рубеж». Потом Лёха рассказывал, что изнутри это похоже на то, как держишь дверь, в которую ломится толпа: руки ничего не держат, держит всё тело, от пяток, и если хоть на миг подумаешь, что сейчас не выдержишь, то и не выдержишь. Громила ревел и давил, а Лёха стоял, из носа у него текла кровь и дрожали ноги, и Катя держала над ним круг, и по лицу у неё катился пот.

В соседнее окно, пока все смотрели на Громилу, полезли ржавники, сначала один, потом сразу двое. Саня Лопатин заметил первым, развернулся и огрел крайнего ножкой по клешне, а Митя пошёл за ним, без очков, на ощупь, с топориком. Никита успел крикнуть ему, чтобы шёл назад, и понял, что тот не слышит: Митя вообще ничего не слышал, кроме рёва Громилы. Второй ржавник взял Митю клешнёй за ногу и дёрнул в пролом.

Саня кинулся следом и вцепился шурину в куртку. Тянули с одной стороны человек, с другой тварь, и человек был слабее. Никита рванулся туда, но между ним и окном были Громила, Лёха и золотая стена. Катя вскрикнула и опустила руки, и круг под Лёхой погас, и Лёха охнул.

— Держи Лёху! — заорал Никита. — Катя, держи Лёху, не отпускай!

Она снова подняла руки, и круг вспыхнул. А Саня сидел на полу у пролома с пустой курткой в руках и смотрел в темноту за окном, откуда больше ничего не было слышно.

Никита полез на Громилу прямо по каменному предплечью, застрявшему в окне, цепляясь за бугры. Камень был горячий и шершавый, как асфальт в июле. Громила дёрнулся и попытался его стряхнуть, но рука была зажата в Лёхиной стене. Никита добрался до плеча и раскалил клинок. Бить надо было туда, где голова сидит на плечах: у таких там всегда шов. Пять секунд «Жара», три удара, и с каждым ударом камень трещал, плавился и брызгал жёлтыми каплями, которые шипели на куртке, а Громила ревел так, что закладывало уши. «Жар» кончился, и Никита бил дальше, в трещину, в одно и то же место, как бьют лёд ломом, пока руки не онемели до плеч.

С третьего этажа прилетел оранжевый шар, прямо в голову, в полуметре от Никиты. Его обдало жаром и опалило брови, и он чуть не свалился, но трещина в шее разошлась, камень раскололся, и голова медленно, с хрустом, наклонилась набок и отвалилась.

Громила рухнул, и Никита вместе с ним, на пустырь, на тушу, среди падальщиков. Он вскочил, ударил одного, второго, а окна перед глазами стряхнул не читая.

Громила, элита, убит.

Уровень 9.

Способность класса «Трофей»: успешно.

«Таран» (ослабленный). Активный. Рывок на 5 метров, сбивает с ног цель.

Слот был один, и в нём стоял «Жар топки». Выбирать было некогда, и Никита смахнул окно. Наверху, в проломе, стоял Лёха, а рядом кричал Тимур, чтобы лез обратно, пока не сожрали, и они с Генкой втащили его за руки.

Митю они больше не видели, ни тела, ни куртки, куртка осталась у Сани.

— Живой? — Лёха сидел на полу у стены. «Последний рубеж» погас, круг перезаряжался, и Катя лечила его руками.

— Живой, Лёх. А ты как?

— Нормально. А этот, в очках?

Никита не ответил. Лёха посмотрел на Саню, который так и сидел у пролома с курткой на коленях, и больше не спрашивал.

Тимур уже возился у выбитого окна: собирал обломки Громилы, серые каменные куски, и вязал их с перекладинами от шведской стенки и сетками от баскетбольных колец. Руки у него мелькали, по камню бежали серые искры, и работал он быстро и молча, с таким лицом, какое бывает у людей, которые делают что-то руками, чтобы не думать.

— Ты что делаешь, Тимур?

— Арбалет. «Сборка» говорит, что из элиты можно собрать оружие, Системное, только натяжителя не хватает. Генка, дай ремень!

Генка снял ремень, ничего не спрашивая. Тимур вставил его куда-то, провёл рукой, и по всей конструкции пробежала искра, яркая, почти белая, и на полу остался лежать арбалет, уродливый, серый, тяжёлый, с каменными плечами и тетивой из баскетбольной сетки, скрученной в жгут.

Арбалет Громилы. Обычный. Системное оружие.

— Кто-нибудь стрелять умеет?

— Я умею, — сказал Серёжа Фомин. Он сидел у стены, бледный, с перевязанным плечом. — Я два года в тир ходил, мне тренер говорил, что у меня глаз.

Тимур показал, как натягивать. Серёжа натянул левой, стиснув зубы, вложил болт, который Тимур тут же собрал из обломка каменного пальца, и выстрелил, и ржавник, лезший в пролом, упал с болтом в глазу. Фомин-старший ничего не сказал, только губы у него шевелились.

Саня Лопатин поднялся с пола. Он надел Митину куртку поверх своей, она была ему мала и не застёгивалась, взял ножку от козла и встал к пролому рядом с Серёжей.

— Давай, пацан, ты стреляй, — сказал он хрипло. — А я тут постою.

Глава 21. Сборщик

Во втором часу ночи ломали уже не окна, а людей. Твари шли волнами, минут по двадцать, а между волнами было минут пять, когда можно было сесть на пол, выпить воды и посмотреть, кто ещё стоит. После каждой волны стояло меньше, не убитых, а уставших. Генка сидел, привалившись к шведской стенке, и держал штангу на коленях, потому что поднять её уже не мог. Пётр Семёнович спал стоя, упёршись лбом в стену, и просыпался, когда начинали визжать. Фомин перетягивал себе запястье куском баскетбольной сетки.

Лёха стоял. Где-то между Громилой и третьей волной он взял седьмой уровень, а под утро и восьмой, и оба раза только дёрнул головой, стряхивая окно, как муху.

— Очки мне куда кидать? — спросил он в перерыве, не оборачиваясь.

— Всё в Выносливость, Лёх.

— А Сила как же?

— Сила потом. Тебе сейчас главное стоять.

— Я и так стою, — буркнул Лёха, но кинул в Выносливость. А восьмой, под утро, молча кинул в Силу, и Никита сделал вид, что не заметил.

Катя лечила. К третьему часу у неё тряслись руки, свет стал бледным и мигал, и Никита видел, как между волнами она садится на корточки и зажимает ладони под мышками.

— Холодно тебе?

— Пальцы. Как будто на морозе без варежек, — она поморщилась. — Это так мана кончается, оказывается, и никто не предупреждал.

— Я предупреждал, между прочим.

— Ты говорил, что мана кончается. А что пальцы отваливаются, ты не говорил.

Из столовой через стену тянуло супом и теплом. Раз в час оттуда приходила тётя Галя с кастрюлей и половником, молча наливала каждому, в кружку, в крышку от термоса, во что было, и так же молча уходила. Когда она проходила мимо пролома, ржавник сунул туда клешню, и тётя Галя, не выпуская кастрюли, стукнула по клешне половником, как по руке ребёнка, который лезет в пирог, и пошла дальше.

— Ну и мать у тебя, — сказал Никита.

— Тридцать лет на седьмом трамвае, — сказал Лёха. — Там и не такие лезли.

Алина кидала огонь, пока не кончилась мана, полчаса спала, свернувшись на учительском столе, и кидала снова. Серёжа стрелял, а Тимур собирал ему болты из всего, что попадалось: из обломков, из костей тварей, из ножек лавок. Саня Лопатин стоял у пролома в Митиной куртке и не пропустил ни одного.

В четвёртом часу Никита взял десятый. Окно было белое, и впервые за ночь он остановился.

Уровень 10. Достигнут Порог.

Класс «Трофейщик» может эволюционировать.

Доступно: «Коллекционер». Слоты трофеев: 3. Навык ветки: «Поглощение» — лишний трофей можно отдать похожему навыку и поднять его ранг.

Он принял не думая. Ячеек стало три, в первой «Жар топки», две пустые, а ниже серым стояло: Отложенный трофей: «Таран» (ослабленный). Поместить? Значит, пока ему было не до выбора, Система его сохранила. Никита поместил «Таран» во вторую ячейку, и одна осталась пустой.

Эволюция класса: все характеристики +2. Свободные очки: 12.

Двенадцать очков за шесть уровней, и куда их девать, он знал: три в Силу, три в Выносливость, три в Восприятие, от которого у Трофейщика зависел шанс трофея, две в Ловкость и одно в Волю.

Плечи обдало жаром, потом стало легко. Он сжал рукоять клинка, и пальцы сжали её сильнее, чем он хотел.

Никита Лазарев. Уровень 10. Класс: Коллекционер (Трофейщик).

Сила 16. Ловкость 13. Выносливость 14. Восприятие 15. Воля 12.

Здоровье: 140/140. Защита: 0.

Трофеи: «Жар топки», «Таран», пусто.

Уникальное: «Отголосок».

Титулы: «Первый босс района „Садовый-4“», «Закрывшие первый Разлом».

Свой первый Порог он брал на шестой неделе, в подвале на Товарной, один, и отмечал его банкой холодной фасоли. Здесь вышло на пять недель раньше и не в одиночку. Он поймал себя на том, что улыбается, и прятать не стал.

— Ты чего лыбишься? — спросил Лёха.

— Десятый у меня, Лёх. Первый раз в жизни отмечаю Порог не банкой холодной фасоли.

— Поздравляю, а у меня восьмой. Ты это, не зазнавайся смотри. Кто тебя таскать будет, если зазнаешься.

Под самое утро, когда небо за окнами из чёрного стало серым, твари вдруг разом перестали лезть. Они отползли от окон и затихли, прижимаясь к земле, и стало так тихо, что было слышно, как в столовой булькает суп.

— Ник, — шёпотом сказала Катя. — Ник, смотри, там.

В пролом в пожарных воротах, пригнувшись, вошло то, чего Никита не видел ни разу за пять лет. Высокое, выше двери, тонкое, почти плоское, как из серой бумаги, с руками до пола и серым пустым мешком на плече. Лица у него не было, и головы толком не было, что-то вроде капюшона, в котором пусто. Оно выпрямилось посреди зала, и у Никиты поднялись волосы на руках, хотя «Чутья Следопыта» у него теперь не было и колоть в затылок было нечему.

Сборщик. Уровень 12.

За пять лет он не слышал о таком ни у костров, ни в чатах.

Сборщик постоял, склонив пустую голову набок, и медленно пошёл через зал мимо Лёхи, мимо окон и мимо Кати со светящимися руками, к двери в раздевалку, за которой коридор, а за коридором столовая. Туда, откуда шло тепло.

— Мама, — сказал Никита. — Он идёт к маме.

Он в первый раз включил «Таран», и его рвануло вперёд, пять метров за полсекунды, всем телом Сборщику в бок. Сборщик покачнулся, но не упал и повернул пустую голову. Длинная рука махнула лениво, как от мухи, и Никиту швырнуло через весь зал на шведскую стенку у дальней стены. Он ударился спиной, съехал на пол и секунду не мог вдохнуть, а полоска здоровья упала на треть от одного небрежного движения.

Лёха поставил «Стену» перед дверью в раздевалку, и Сборщик прошёл сквозь неё, не заметив, а Лёху отбросило в сторону. Болт Серёжи ударил Сборщику в грудь и отскочил. Саня кинулся на него с ножкой от козла, и Сборщик даже не обернулся, а Саня отлетел сам и сел на пол. Катя закричала. Длинная серая рука взялась за дверную ручку.

И из выбитого окна над пустырём прилетела стрела. Она вошла в запястье, туда, где рука сгибается, и пригвоздила его к косяку. Сборщик дёрнулся, и вторая стрела вошла ему в колено, сзади, в сгиб, а третья в шею, под пустой капюшон. Три стрелы за две секунды, так быстро, что Никита услышал их уже после того, как увидел. Сборщик застыл, изогнувшись, пришпиленный к двери, и в зале было слышно, как он скрипит. Лучника Никита не видел, только стрелы, длинные, чёрные, с оперением из трёх перьев, белого, рыжего и чёрного.

За окном светало, небо стало совсем светлым, и у всех разом вспыхнуло:

Рассвет. Ночь Волны окончена.

Сборщик растаял, исчез, как тень, когда включают свет, и стрелы упали на пол. Твари за окнами развернулись и побежали во дворы, и через минуту пустырь был пуст.

Никита подошёл к выбитому окну. На крыше котельной никого не было, на крыше девятиэтажки у стадиона тоже. Он вернулся к двери и поднял одну стрелу, длинную, лёгкую, с чёрным гладким древком, явно не из лавки: кто-то делал её руками, и делал долго. Перья были мягкие, настоящие.

Катя встала рядом, посмотрела на стрелу, потом на него.

— Шпрота, — тихо сказала она. — Трёхцветная, с белой мордой.

Окна шли одно за другим, итоги ночи, рейтинг, награды, но он их не читал, он держал стрелу. Потом за глазами дёрнуло, сильно, но коротко. Никита охнул и зажмурился, а когда открыл глаза, стрела лежала на полу.

В Точке сбора выжили: 232 из 241.

Расхождение: 2,7%.

Девять погибших, а тогда было тридцать. Двадцать один человек, которые должны были умереть этой ночью в спортзале и в коридорах, сидели сейчас на полу живые, и кто-то уже смеялся, неуверенно, как смеются, когда чуть не упал с лестницы. И Митя. Выжил ли он тогда, в первый раз, Никита уже не узнает.

— Что пропало? — Катя стояла перед ним на коленях и держала его за запястья.

Он перебрал: Опоры, Ключ, Колокол, Гусев, Лёха, Тимур, Вера. Всё было на месте, он проверил каждое по отдельности.

— Ничего, Кать. Кажется, ничего.

— Точно ничего?

— Точно, Кать, я всё проверил.

Она не поверила, он видел, что не поверила. Но подняла стрелу, вложила ему в руку и держала его пальцы, пока не вспыхнул белый свет и школа вокруг не начала таять.

Стартовая зона «Садовый-4» завершена.

Возвращение.

Под ногами был коридор их настоящей квартиры, с коробками гречки до потолка. Пахло пылью и немного Катиным шампунем. Каждого Система вернула туда, где он стоял в момент Интеграции, и все стояли там же, где семь дней назад. В руке у Никиты была чёрная стрела с трёхцветным оперением.

Во дворе было утро, с солнцем и жёлтыми листьями на асфальте. А над крышами, там, где раньше была площадь с памятником, стояла серая башня выше любого дома, и на её верхушке медленно разгоралось голубое.

Глава 22. Опора

Первые полчаса никто ничего не делал: стояли в коридоре среди коробок и трогали стены. Маша подошла к вешалке и потрогала свою розовую куртку, которую сняла неделю назад, утром сорокового дня, прежде чем надеть тёплую. Мама держала за уголок календарь с котами и проверяла, настоящий ли он. Роза Ахметовна молча ушла на кухню и полила из чайника фикус, который стоял на холодильнике живой.

Выключатель в прихожей не работал. Кран на кухне захрипел, выплюнул немного ржавой воды и замолчал, а телефон, неделю пролежавший на табуретке, так и не включился, но другого Никита и не ждал. Катя стояла посреди коридора, подняв штанину, и трогала голень, потом прошлась до двери и обратно, без костыля и почти не хромая.

— Ник, осталось. Всё осталось, нога целая.

— Всё остаётся, Кать, и уровни, и навыки. Зона была настоящая.

В дверь постучали, и Лёха по привычке взял ружьё. На площадке стоял Фомин, а за ним Серёжа с арбалетом, каменным, уродливым, с тетивой из баскетбольной сетки, который в настоящем подъезде, с облезлыми стенами и надписью маркером про какую-то Настю, выглядел совсем дико.

— Вернулись все наши, я пришёл сказать, — начал Фомин. — И спасибо сказать, нормально сказать, а не как там, на бегу.

— Да не за что, Николай.

— Есть за что. И ещё одно. Там внизу, на втором, Валерий Павлович. Он дома, я постучал, а он не открывает. А Кузя внутри скулит.

Вниз пошли втроём, с Лёхой и Тимуром. Дверь Лёха выбил плечом со второго раза, непривычно легко, как картонную: уровни остались и здесь. В квартире пахло старыми газетами и лекарствами. Валерий Павлович лежал на диване, в пижаме, так же, как они положили его в зоне, а на полу рядом сидел Кузя и скулил, не поднимая головы.

— Он же с нами был, в школе, — растерянно сказал Тимур. — Никита его всю дорогу нёс.

— Система всех вернула, где кто стоял, — сказал Лёха. — Он тут был, рядом с хозяином.

Никита наклонился и взял пекинеса на руки. Пёс дрожал. Тогда, пять лет назад, Кузю нашли на лестнице рядом с хозяином, и он прошёл мимо обоих.

Хоронили в полдень под берёзой у гаражей. Копали Лёха, Генка и Фомин по очереди, хотя с их уровнями хватило бы одного, а Никита стоял с Кузей на руках. Пришли соседи, кто вернулся из зоны, и стояли молча. Мама читала молитву, сбиваясь, а Маша положила на холмик самый большой кленовый лист, какой нашла.

— Он Машу спас, — негромко сказал Лёха, ни к кому не обращаясь, когда закапывали. — Старый болтливый дед с кухонным ножом.

Никита смотрел, как земля ложится на свёрток из пледа. Тогда он прошёл мимо Валерия Павловича на лестнице и даже не остановился, а в этот раз позвал его наверх, за стальную дверь, и был уверен, что этого хватит, и не хватило. Наверное, так будет и дальше: одних он вытащит, а другие умрут там же, где умирали, только уже не одни. Что с этим делать, он не знал, а пока держал Кузю, который дрожал у него под курткой и больше не скулил. Потом Кузю забрала Маша, и никто не спорил.

После похорон Никита поднялся на крышу. Люк был прямо над их площадкой, и навесной замок при Силе шестнадцать продержался секунду.

Город был другой. Он этого ждал и всё равно долго стоял у края. В двух километрах, на месте площади с памятником, стояла Опора «Садовая», гладкая, метров двести, с голубым огнём на верхушке. За рекой была ещё одна, потоньше, а над центром третья, самая большая, выше всех, но верхушка у неё не горела. Дальше, на юге и на востоке, стояли другие, он насчитал восемь, и между ними в трёх или четырёх местах поднимался дым. А над северной промзоной, за Северным мостом, висело что-то зеленоватое и мутное, как туман, который не рассеивается и днём. Это был Очаг, первый, про который он знал, и там, среди заводов, лежало то, за чем он собирался идти.

На этой крыше он раньше не бывал, хотя крыш в его жизни хватало. На второй год, осенью, они с Верой сидели на краю девятиэтажки у Опоры, свесив ноги, и ели из одной банки персики, которые она где-то выменяла на патроны, и сироп тёк по пальцам. Он рассказывал, как в первый месяц сварил суп из крапивы и чуть не отравил весь отряд, а она смеялась так, что едва не уронила банку вниз, а потом сморщила нос и сказала, что к котлу его больше не подпустит, даже чай заварить. Он тогда подумал, что ради таких вечеров, наверное, и стоит доживать до следующего дня.

Он улыбнулся, вспоминая, как она морщилась, и потянулся памятью дальше, туда, где они увиделись в первый раз, ещё раньше, в первый год. Что это был первый год, он помнил, и что потом они всегда над этим смеялись, над тем, как это вышло. Как это вышло?

Он стоял на краю крыши, ветер дул ему в лицо, а он искал. Лагерь у Опоры, Разлом на Товарной, подвал, отряд Женьки: Вера в каждом из этих мест уже была. А того, первого раза — как она подошла, что сказала, что он ответил, — не было. В спортзале, на рассвете, когда дёрнуло за глазами, он проверил всё, что считал важным, Опоры, Ключ, Колокол, Гусева, а про это проверить не догадался.

Он достал тетрадь прямо там, на крыше, и открыл последнюю страницу. Одиннадцать строчек его почерком, написанных на мате в спортзале, персики, подвал, зарубки, лук, шрам, были на месте, кроме того, что он тогда не стал записывать, потому что это забыть было нельзя. Двадцать один человек в школе. Он знал цену, когда садился на тот мат, знал и всё равно почему-то думал, что заплатит чем-нибудь другим. Он постоял ещё, потом спустился и до вечера никому ничего не сказал.

Всплыло окно, обычное, не красное.

Опора «Садовая» активна.

Владетель: не назначен.

Для назначения Владетеля пройдите Испытание Опоры.

Безопасная зона: радиус 500 м. Лавка: доступна с 10 уровня.

На кухне собрались все: семья, Лёха, Тимур с бабушкой и Фомины. Фомин, похоже, считал себя теперь частью их группы, и Никита не возражал.

— Надо идти к Опоре, прямо сейчас. Там лавка и безопасная зона, и там сегодня будет Гусев. Хочу посмотреть, как он это делает, пока он не начал делать это с нами.

— А Гусеву-то там что надо? — спросила мама.

— Стать Владетелем. В тетради у меня записано, что «Садовую» Гусев взял на третий день после выхода, но сейчас всё идёт быстрее, так что он возьмёт её сегодня.

— А мы разве не можем взять её первыми? — спросил Тимур.

Внутри Опоры сидел Страж, тварь пятнадцатого уровня, на которой Гусев когда-то положил восемь человек. У Никиты был десятый, у Лёхи восьмой, у Тимура седьмой, а даже если бы они убили Стража, дальше Опору пришлось бы держать против Гусева и шестидесяти его людей.

— Не можем, Тимур. Нам нужна другая Опора, главная.

Вблизи «Садовая» оказалась ещё выше. Посреди того, что было площадью, не осталось ни памятника, ни скамеек, асфальт у основания был гладкий и серый, как в зоне, а в стене у подножия темнел высокий проём, вход в Испытание. Перед ним стояли люди, сотни людей. Вся безопасная зона, полкилометра вокруг, была забита народом, палатками, кострами, тележками, детьми и собаками: кто вышел из зон, пришёл сюда, потому что больше было некуда. Слева от входа светился проём поменьше, с голубым отсветом, лавка, и там стояла очередь тех, у кого был десятый уровень, человек пять.

Никита встал в очередь, а остальные остались снаружи. Внутри была комната с одной светящейся стеной. Он приложил ладонь, и перед глазами развернулось длинное окно со списками и разделами, которое он пять лет видел почти каждый день.

Ваш баланс: 612 кристаллов.

Он перечитал, чтобы убедиться: шестьсот двенадцать, за Кочегара, Утопленника, Громилу, за сотни падальщиков и ржавников. Тогда на седьмой день у него было около сорока, и он полчаса стоял у этой стены, выбирая между зельем и ножом. Никита засмеялся, вслух, один, в пустой комнате, и сам испугался своего смеха. Потом он листал список медленно, как в детстве листал каталог «Детского мира», зная, что купят всё равно одну машинку, только сейчас он мог купить не одну.

Цены были те же, что он помнил: малое зелье лечения — десять, короткий меч — сто двадцать, щит стража — сто восемьдесят. На вкладке с книгами навыков висело «Ночное зрение» за восемьсот, лучшая покупка в его прошлой жизни, сделанная на втором году, и он закрыл вкладку, чтобы не расстраиваться.

Он взял щит стража, круглый, лёгкий, с голубой полосой по краю, для Лёхи, и Системную кожаную куртку для Кати, лёгкую: она ходит сзади, а твари бьют того, кто светится. Ещё десять малых зелий, мешок серых галет и десять фляг воды, потому что еды в квартире на всех хватит на месяц, не больше, а людей стало вдвое больше. Осталось сто двенадцать.

Предложение лавки: Ядро Кочегара (необычное). Цена выкупа: 340 кристаллов.

Тёплый красный камень лежал в кармане, и триста сорок — это были ещё два щита. Но Никита вспомнил, как Тимур смотрел на этот камень на ступеньках в подъезде, и убрал его обратно.

На выходе из лавки к нему подошёл парень лет двадцати пяти, в дублёнке на голое тело, с тремя кольцами в ухе, и над головой у него горело «Бойко Р. Уровень 10. Торговец».

— Друг, — сказал он вполголоса, — ты десятый, я вижу, у меня к тебе дело. Народ там, — он кивнул на толпу, — седьмой, пятый, первый, в лавку их не пускают, а кушать хотят все. Ты берёшь, я продаю, тебе двадцать процентов сверху. Честно.

— А им сколько сверху?

— Им сколько дадут, — улыбнулся парень. — Рынок, друг, всегда рынок.

Таких он насмотрелся, и к первой зиме половину из них повесили, кого свои, кого Гусев. Никита обошёл его и пошёл к своим.

У входа в Испытание толпа раздалась: люди отступали и оглядывались. К проёму плотной колонной шли гусевские, человек шестьдесят, с оружием, в новой, уже Системной броне, а впереди Гусев, «Гусев К. А. Уровень 13». Рядом с ним были хромающий Шмель, Кабан и Аркадий в очках и с папкой, как ни в чём не бывало. Гусев увидел Никиту у лавки и кивнул ему, как старому знакомому, и проём за его людьми затянуло серым.

Ждали сорок минут. Толпа стояла тихо, никто не расходился. Лёха молчал, с новым щитом на руке, Катя стояла с мамой, а Тимур всё поглядывал на карман, где лежал камень. Потом Опора загудела, голубое на вершине вспыхнуло почти белым, и у всех в безопасной зоне всплыло:

Испытание Опоры «Садовая» пройдено.

Владетель: Гусев К. А.

Правила безопасной зоны устанавливает Владетель.

Гусев вышел без единой царапины. Никита считал: вошли шестьдесят один, вышли пятьдесят четыре. Гусев встал на уступ у подножия, чуть выше толпы, и поднял руку, и стало тихо. Голос у него был негромкий, но слышно его было далеко, наверное, Опора усиливала.

— Меня зовут Константин Андреевич Гусев. Теперь я Владетель этой Опоры, и это значит, что безопасная зона вокруг неё, лавка, обмен — всё это теперь под моей защитой. Правила простые. Все, кто хочет жить в безопасной зоне, живут, бесплатно. С каждой добычи из Разломов десять процентов идёт в общий котёл, а на котёл будут кормить тех, кто сам не может: детей, стариков, раненых. Кто нарушает порядок, из зоны выходит. Я никого не держу, и кто не хочет жить по этим правилам, может жить за пределами зоны. Там свои правила, и их устанавливают твари.

Сначала было тихо, потом кто-то захлопал, за ним другие. Хлопали люди, которым сегодня некуда было идти. Через год эти же люди будут строить Гусеву стены, а через три их дети будут висеть на воротах.

Гусев спустился и пошёл через толпу прямо к Никите. На шаг впереди шёл Кабан и раздвигал людей плечом, а над ним теперь горело: двенадцатый уровень, Боец. Он остановился в шаге от Никиты, так близко, что пахнуло табаком и новой Системной кожей.

— Константин Андреевич, — сказал он, не оборачиваясь, — можно я гляну, чего трофейщик стоит? А то все говорят, что Кочегара завалил, Громилу завалил, а я не видел.

— Если он не против. — Гусев пожал плечами. — Только без оружия и без крови, здесь безопасная зона.

— Не надо, Ник, — сказал Лёха за спиной.

Никита отдал ему клинок, люди вокруг попятились, и на площадке у подножия Опоры сам собой получился круг. Кабан был тяжелее килограммов на двадцать и выше на два уровня. Над каждым, кого ни возьми, горело «Боец», «Страж», «Стрелок», и у всех Бойцов, двенадцатых, пятнадцатых, двадцатых, которых Никита за пять лет перевидал сотни, было одно и то же: перед ударом они переносили вес на правую ногу. Сила и уровень этого не лечили, это лечили годы, а годов ни у кого ещё не было.

Кабан перенёс вес на правую. Никита шагнул влево, под руку, и кулак размером с его голову прошёл мимо уха. Кабан развернулся и попробовал схватить, а Никита сам шагнул ему навстречу, поставил пятку за его пятку и толкнул в плечо, и двенадцатый уровень лёг на гладкий асфальт спиной, с таким звуком, будто уронили шкаф. Вставал он быстро, красный, и пошёл уже не бить, а сносить, всем весом, как Громила на окно. Никита дождался, когда останется метр, и отошёл в сторону, и Кабан пролетел мимо, зацепился ногой за чей-то рюкзак и упал второй раз. Никита опустился рядом на колено и положил ему ладонь на горло, не надавливая.

— Всё, Кабан, хватит. Асфальт тут Системный, жёсткий, я бы на твоём месте на нём больше не лежал.

Прошло секунд десять, может, меньше, и кто-то в толпе присвистнул. Кабан лежал и смотрел на него снизу, шутку он не оценил, и на лице у него было то, что Никита не раз видел у новичков в отряде, когда те впервые понимали, что уровень — это не всё. Никита встал и забрал у Лёхи клинок. Гусев смотрел на него без улыбки, с интересом.

— Кабан двенадцатого, вы десятого, — сказал он. — Уровень, выходит, просто цифра, а вы что-то другое. — И только потом, вспомнив, зачем подошёл: — Я же говорил, что Опора будет наша. Предложение остаётся в силе: вам, вашей матери, вашему Стражу и вашему Ремесленнику.

— Я помню, Константин Андреевич.

— Помните, — Гусев смотрел внимательно. — И ещё вы помните, где главная Опора и почему она тёмная. Я видел, как вы на неё смотрели с крыши, мои люди видели.

Он улыбнулся и ушёл, не дожидаясь ответа. Аркадий с папкой двинулся следом, а Кабан, отряхивая куртку, пошёл последним и ни разу не обернулся. У лавки какой-то пацан сказал другому вполголоса, что это тот самый, который Громилу в школе, и замолчал, когда Никита посмотрел в его сторону.

Серёга появился, когда они уже собирались уходить. Газель Никита узнал по звуку мотора раньше, чем она выехала из-за угла. Она въехала в безопасную зону, распугивая людей, встала прямо возле них, и из кабины вывалился Серёга, грязный, небритый, в той самой куртке из туристического, с топором за поясом. Живой.

— Никит! — заорал он и полез обниматься. — Живой! А я думал, всё, вас там всех… Я уже два часа по району езжу, вас ищу! Мы с Любой в своей зоне были, в Заводской, там такое было, я тебе потом расскажу. Мне класс дали, прикинь, Возница! У меня машина теперь не ломается и бензина меньше жрёт, это навык такой, я сам не поверил. А Люба у меня Швея, как вон ваша тётя Галя. Мы вместе, мы живые. — Он отпустил Никиту, и улыбка у него ушла, как тогда в прихожей, над пакетом с консервами. — Ты мне говорил топор под рукой держать. Я держал, и он мне пригодился.

— Я рад, Серёга, правда. Возница — это прямо про тебя, ты и до Интеграции был Возницей, только без навыка.

— И я рад. — Серёга оглядел маму, Катю, Лёху и остальных. — О, народу у вас прибавилось. — И наклонился ближе: — Слышь, я пока ехал, через центр проезжал, там, где главная Опора, самая большая. Там тоже народ толпится, только она не работает: ни входа, ни лавки, ничего, стена глухая. А на стене надпись светится, все её видят, я сам видел.

— Какая надпись? — спросил Никита, хотя уже знал.

— «Опора „Центральная“. Для назначения Владетеля требуется Ключ». — Серёга почесал затылок. — Народ там всякое говорит: что ключ где-то в городе и кто найдёт, тот и будет главный, над всеми Опорами главный. Бред, наверное.

— Не бред, Серёга.

Никита посмотрел на север, на зелёный туман над заводскими трубами. Ключ Нулевого Дня Гусев тогда нашёл на пятидесятый день, а сегодня был сорок седьмой, и всё шло быстрее. А ещё Гусев видел, как он смотрел с крыши на главную Опору.

— Твоя газель до промзоны доедет? До северной, за Северным мостом.

Серёга посмотрел туда же, на зелёный туман.

— Это там, где зелёное? Это что вообще такое?

— Очаг. Там другой мир прорастает сквозь наш. Доедет?

— Возница я или кто, — сказал Серёга. — Доедет.

Вечером, когда все уснули, мама сидела на кухне при свечке и штопала Катину куртку, порванную в спортзале. Никита сел напротив, а она не подняла головы.

— Не спится тебе?

— Не спится, мам. В кровати, оказывается, отвык, на полу как-то привычнее.

Иголка шла медленно, мама щурилась: очков в зоне у неё не было, а дома она их всё никак не могла найти среди коробок.

— Я ведь думала, ты меня тогда просто так из Раздольного забрал, беспокоишься. А ты знал, да? Что там будет.

— Знал.

— И что бы со мной было, если б не забрал?

Врать он ей не собирался, но и всю правду говорить было незачем.

— Там сейчас нехорошо, мам.

Мама кивнула, откусила нитку и разгладила куртку на коленях.

— Отец бы тебя выпорол за то, что дом бросили, наличники его бросили, — сказала она и помолчала. — А потом пошёл бы и напился от радости. Он всегда так.

Никита засмеялся, тихо, чтобы не разбудить Машу в коридоре, и мама тоже улыбнулась, впервые за неделю.

— А та, длинная, серая, — сказала она вдруг, — которая к столовой шла. Она ведь за мной шла?

О Сборщике он думал весь день, между похоронами и лавкой, и так ничего и не придумал.

— Не знаю, мам. Может, за теплом. У тебя там тепло было.

— Ну, значит, за мной, — просто сказала мама. — Я так и поняла. Ложись давай, утром пирожки буду делать, Серёга муки привёз.

Глава 23. Очаг

Выезжать решили утром сорок восьмого дня. Всю ночь Никита просидел на кухне над второй, тонкой тетрадью, над тремя страницами про Ключ. Писал он их в первую ночь, до моста, до того, как начал терять, и теперь читал как чужое письмо: слова были свои, а за многими уже ничего не стояло. Первую страницу, где про эстакаду, Раздольное и Лёхины советы, он пролистал не глядя, это он и так знал.

«Ключ Нулевого Дня. Легендарный. Даёт Владетеля главной Опоры без Испытания. Завод ЖБИ „Северный“, заброшенный, за Северным мостом, в Очаге. Цех № 3, подвал, бывшее бомбоубежище. Нашёл Гусев на 50-й день. Шёл через Очаг, потерял 12 человек. Внутри Очага правила другие: огонь слабее, навыки дольше перезаряжаются. Растения живые. Споры жёлтые, не дышать. У сокровищницы Страж, какой — не знаю, гусевские не говорили».

Ниже, другими чернилами, недели через две или три после той ночи, было приписано: «Очаг за Северным мостом — Лёха». Эту строчку у него пока никто не забрал. Третий год, Очаг разросся на полгорода, они шли через него к Разлому, нарвались на то, чего не ждали, и отступали узким проходом между двумя цехами. Кто-то должен был держать его, пока остальные уходят, и держал Лёха. Как он умер, Лёха знал: Никита сам сказал ему на четвёртый день, в кафе у вокзала. Где — не сказал, а Лёха не спросил.

Утром Никита собрал всех на кухне.

— Очаг, — повторила мама. — Это там, где зелёное над заводами?

— Там, мам.

— И ты туда полезешь.

— Мам, ну не начинай, я аккуратно, я же всегда аккуратно, — сказал он и сам понял, как это звучит от человека, который неделю назад лез по руке Громилы. — Если Ключ возьмёт Гусев, он станет главным над всеми Опорами в городе, а что будет потом, я видел.

Мама долго на него посмотрела и ушла на кухню, а вернулась с узелком: пирожки, жаренные на сковородке на газовой горелке, которую Никита купил в первый день.

— Шесть штук, с капустой, на всех.

— Нас четверо, мам.

— Значит, по одному, а Лёше два, он большой.

— А мне, выходит, один?

— А ты мой сын, ты и так всю жизнь мои пирожки ешь, — сказала мама, и Лёха за спиной Никиты довольно хрюкнул.

Поехали вчетвером на уазике: Никита, Лёха с новым щитом, Тимур за рулём и Катя, которую никто не отговаривал, потому что без неё в Очаг соваться было глупо. Рыжую Лёха оставил дома, с Машей, сказал, что Рыжая её охраняет, и Маша серьёзно взяла собаку за ошейник.

Серёга стоял у подъезда при газели, с топором за поясом, и доказывал, что он Возница и машина у него не ломается, так что он едет с ними. Никита отвёл его в сторону.

— Серёга, ты мне нужен здесь.

— Зачем здесь? Там же вы…

— Если что-то пойдёт не так, придут гусевские, или Волна, или что угодно, мне нужен человек, который вывезет моих: маму, бабушек, Машу. На машине, которая не ломается. Мне больше некому это доверить.

Серёга открыл рот, закрыл и медленно кивнул.

— Понял. Вывезу, хоть на край света.

С земли город выглядел ещё хуже, чем с крыши. Брошенных машин за сорок семь дней стало втрое больше, они стояли поперёк дороги и лежали на боку, и Тимур вёл медленно, объезжая. На одном перекрёстке две легковушки сцепились бортами, и он толкал их бампером, пока не разъехались, и швеллер выдержал.

Людей было мало, все шли быстро и с оружием, и над головами у них горел второй, третий, пятый уровень: топоры, арматура, у немногих Системные мечи из лавок. Один маг шёл посреди улицы с огоньком в ладони, как с зажигалкой, и смотрел на всех так, что с ним никто не связывался. У почты трое мужиков с копьями из арматуры добивали что-то длинное, чешуйчатое, толщиной с водосточную трубу, «Уличный полоз, уровень 6», а оно билось на асфальте и никак не хотело умирать. Мужики были третьего и четвёртого, и один поднял руку, то ли звал на помощь, то ли отгонял. Тимур не остановился, и Никита не стал его просить: справятся.

На Ленина, там, где месяц назад стояли Вознесенцы, посреди дороги висела трещина, серебристая, метр с небольшим, первый Разлом, который Никита видел в настоящем городе. Вокруг человек шесть спорили, заходить или нет.

Разлом «Кирпичный подвал». Рекомендуемый уровень: 5–7.

— Не останавливаемся, Тимур, едем дальше.

Северный мост перегородил сам себя. Середина пролёта просела, асфальт пошёл трещинами, а в одном месте провалился, открыв ржавую арматуру и тёмную воду. Провал был метра четыре шириной, почти на весь мост, и только у самых перил оставалась полоса метра в полтора.

— Не пройдём, — сказал Лёха. — Уазик туда не пролезет.

— Пролезет, — сказал Тимур и вылез смотреть.

Он ходил вдоль провала, трогал края, ложился на асфальт и заглядывал вниз, а потом вернулся.

— Если снять перила, машина встанет: два колеса на асфальте, два на краю, а держаться будет на лебёдке. Лебёдку зацепим за фонарный столб на той стороне.

— А если сорвётся? — спросила Катя.

— Не сорвётся. Я перила «Сборкой» к столбу привяжу, как окна в школе.

Возился он минут сорок: снимал перила, крепил к асфальту и связывал «Сборкой» с арматурой, чтобы у края была хоть какая-то опора. Лёха с Никитой по узкой полосе перетащили трос лебёдки на ту сторону, и Лёха обмотал его вокруг фонарного столба. Никита смотрел вниз, на тёмную воду. Тогда мост продержался почти два года и рухнул целиком только в четвёртую Волну, а сейчас уже проседал.

Тимур сел за руль, а остальные перешли пешком. Уазик шёл медленно, со скрежетом, правые колёса на асфальте, левые над провалом, на приваренных «Сборкой» перилах. Лебёдка гудела, трос звенел, Тимур вцепился в руль и был совсем белый. На середине перила под левым колесом хрустнули и просели, уазик накренился, и Катя вскрикнула.

— Газ! — заорал Лёха. — Газу давай, Тимур!

Лебёдка взвыла, уазик рывком выскочил на асфальт на той стороне и встал, а за ним с грохотом ушли в провал перила, кусок асфальта и арматура. Тимур посидел, положив руки на руль, потом вылез, посмотрел на место, где только что стоял его уазик, и сел прямо на асфальт.

— Обратно мы так не поедем.

— Обратно придумаем, — сказал Никита. — Может, к тому времени у тебя «Сборка» дорастёт до крыльев.

— Крыльев там нет, я смотрел, — серьёзно ответил Тимур, и Никита не стал объяснять, что пошутил.

За мостом начиналась промзона. Минут десять она была обычная, заборы, серые корпуса, склады, ржавые ворота, а потом из трещин в асфальте полезла трава, ярко-зелёная, слишком зелёная для начала ноября. Дальше её становилось всё больше, по стенам корпусов, по заборам, по крышам, по колено, по пояс, и это уже была не совсем трава: стебли толстые, мясистые, с бледными прожилками, и некоторые чуть шевелились, хотя ветра не было. Воздух стал тёплым и влажным, и запах Никита узнал сразу, сладкий и гнилой. Туман, который с крыши казался зелёным, вблизи был просто густым, и солнце светило сквозь него мутно.

Вы вошли в Очаг «Зелёная пасть».

Правила Очага: навыки огня ослаблены на 50%. Время восстановления навыков увеличено вдвое. Растения Очага враждебны.

— «Жар топки» тут вполовину, — сказал Никита. — И всё перезаряжается вдвое дольше.

— И «Стена» тоже? — спросил Лёха.

— И «Стена».

— Здорово, прямо праздник.

Дальше уазик не шёл: трава стояла стеной, выше кабины. Тимур заглушил мотор, и стало слышно, как шуршат стебли, а где-то в глубине что-то мерно щёлкало.

Дальше пошли пешком, Никита первым, Тимур с ружьём замыкающим. До завода ЖБИ «Северный», где был нужный цех, оставалось километра два.

Через сотню шагов шорох справа стал громче, и Никита успел крикнуть «справа!», прежде чем из травы выстрелил хлыст с шипами. Никита отбил его клинком. Хлыст обвился вокруг лезвия, Никита рванул на себя, и из травы вывалился огромный кочан с десятком таких хлыстов.

Хлёстник. Уровень 7.

Лёха закрылся щитом, а Тимур выстрелил кочану в середину, и тот лопнул. Сок попал Никите на руку, кожа сразу покраснела и зачесалась, и Катя молча приложила ладонь.

Дальше пошли медленнее. Хлёстники сидели в траве через каждые сто метров, потом пошли мелкие твари с листьями вместо панцирей, которые прыгали и кусали. А ещё жёлтые непонятные цветы, которые раскрывались, когда подходишь, и выбрасывали пыльцу.

— Не дышать! — крикнул Никита. — Это споры! Катя, закройся!

Все последовали совету, закрыли лица рукавами и пробежали через облако. Только Тимур закрыться не успел и вдохнул. Минут пять его рвало на обочине, Катя держала ладони у него на спине, а Лёха стоял над ними со щитом и смотрел в траву.

Через час вышли к заводу. Бетонные корпуса заросли по самые крыши, на некоторых прямо на кровле росли кривые деревья с толстыми белыми стволами, а из разбитых окон свисали лианы. Никита стоял на краю бывшей заводской площади и пытался понять, который из корпусов третий, когда Отголосок включился сам, как всегда.

Бледный серый слой лёг поверх зелёного, и заросли стали выше, гуще и страшнее, такими, какими будут через три года. Корпуса наполовину разрушены, деревья на крышах огромные, кроны закрывают небо, туман жёлтый от спор, и в нём бегут люди. Человек десять: рябой Женька, уже без одной руки, с мечом в другой, Ольга, седая в тридцать лет, двое молодых, чьих имён он толком не помнил, и он сам, третьего года, в кожаной броне, с луком, последним, оглядываясь. Они бегут через площадь к проходу между двумя цехами, узкому, метра три, с бетонными стенами, и один за другим протискиваются в него. Тот он останавливается у входа и поворачивается: из тумана, оттуда, откуда они бежали, выходит что-то огромное, зелёное, многорукое. И рядом с ним встаёт ещё один, высокий, широкоплечий, с рыжеватой бородой, со шрамом через бровь и тяжёлым щитом. Лёха третьего года.

Призрачный Лёха что-то говорит, но слов не слышно, Отголосок слишком бледный. Тот он мотает головой, и Лёха толкает его одной рукой в плечо, сильно, в проход. Тот он падает, а Лёха встаёт в самом узком месте, спиной к нему, лицом к туману, и поднимает щит, и вспыхивает золотое, «Последний рубеж». Что было дальше, Никита знал: он был по ту сторону прохода и всё слышал.

Призрак побледнел и исчез, и площадь снова стала зелёной, заросшей и пустой. Проход был на месте, узкий, метра три, с бетонными стенами, только зарос он пока не так сильно, и за ним виднелось здание, на котором сквозь лианы проступала полустёртая цифра три.

— Ник, ты чего встал? — спросил Лёха за спиной. — Опять навык твой?

Лёха стоял с новым круглым щитом на руке, с рыжеватой бородой, без шрама через бровь, и смотрел чуть прищурившись.

— Что там было, Ник?

Можно было сказать «ничего» или «потом», но с того дня в кафе у вокзала он Лёхе ни разу не соврал.

— Там ты, через три года. Вон в том проходе.

Лёха долго смотрел на проход. Катя поняла первой и закрыла рот ладонью, а Тимур опустил ружьё.

— Это, значит, там, — негромко сказал Лёха. — Где я это самое.

— Там, Лёх.

Лёха ещё посмотрел на узкую щель между бетонными стенами, хмыкнул, поправил щит и пошёл прямо к ней.

— Ну, значит, в этот раз пройдём быстро, — сказал он, не оборачиваясь.

Интерлюдия 2

Она стояла на крыше котельной с половины шестого. Плоская серая крыша с низким бортиком, и отсюда был виден весь пустырь, спортзал, выбитые окна и то, что делалось внутри. Было видно, как он бьёт тварей через решётку, как лезет по каменному предплечью Громилы на плечо, потому что больше некому, как падает вместе с тушей и встаёт среди падальщиков. Так он делал всегда, и в этой жизни, и в той, и она каждый раз злилась на него за это до слёз, а потом шла и перевязывала.

Лук она держала опущенным. Тетрадь лежала во внутреннем кармане, у сердца, и уголок её чувствовался сквозь куртку. Страницу про эту ночь она знала наизусть: «Садовый-4. Ночь Волны. Спортзал прорван в 2:40. Погибших 30. Он в это время на третьем этаже, у лестницы. Не вмешиваться». Последние два слова были подчёркнуты дважды, ещё в ту первую ночь, когда она это писала и была уверена, что сумеет.

В 2:40 спортзал не прорвали, его вообще не прорвали. Он стоял в спортзале, у самого слабого окна, и рядом с ним стоял Страж, который в той жизни в это время ещё не знал его имени, и лекарка, которой тогда не было вовсе, потому что его сестра сгорела в автобусе на мосту.

Всю её страницу он уже сломал. Двадцать один человек, которые должны были умереть этой ночью, сидели внизу живые, и каждый был строчкой, которой больше не будет, и каждый сдвигал что-то дальше. Куда это ведёт, она знала, а он не знал.

Она и сама была не лучше. Два грузовика со склада на Промышленной ушли не к ней: палатки, спальники и армейские консервы она раздала в Заречном, у реки, в бараках, где первую зиму не пережила половина. Откуда, она никому не объясняла, говорила, что гуманитарка. Система взяла с неё за это неделю. Вторую неделю после Интеграции, из той жизни, целиком: она до сих пор иногда ловила себя на том, что не знает, где тогда спала и с кем была. Она сочла это честной ценой за двести спальников.

А потом из пролома в пожарных воротах вышел Сборщик. Сборщиков в её тетради не было, ни в эту ночь, ни в первый год, ни во второй. Первого она увидела на шестой год, когда уже служила, и тогда же узнала, зачем они приходят. Этот шёл к столовой, но не к его матери. Он шёл на тепло. А тепло там сейчас было самое сильное, и не от котла, а от того, как много в этой школе стало людей, которых здесь не должно было быть.

Он кинулся на Сборщика первым, конечно, первым, с «Тараном», которого у него раньше не было. Сборщик отшвырнул его через весь зал, как тряпку, спиной о шведскую стенку, и сразу он не встал.

Если она выстрелит, это будет её изменение, а не его, и Система возьмёт с неё, неизвестно сколько. За крышу рынка не взяла ничего: там она просто смотрела, а смотреть было бесплатно.

Сборщик взялся за дверную ручку, и она подняла лук. Запястье, сгиб колена, под голову, так, как научилась за десять лет, не думая, одним движением, в котором три выстрела сливаются в один. И только отпустив третью, почувствовала боль, короткую и острую, за глазами, знакомую.

Когда отпустило, она опустила лук и стала перебирать годы, людей, страницы. Нашла она не сразу, а когда нашла, села прямо на бетонный бортик и сидела, пока внизу не погас Сборщик и не наступил рассвет.

Его смех. Что он смеялся часто, особенно на второй год, когда им было хорошо, она помнила, помнила, над чем он смеялся и как ей это нравилось. А как этот смех звучал, больше не помнила: там было ровное место.

Она достала тетрадь и на внутренней стороне обложки, под «Ничего не менять», мелко приписала: «Сборщик. Садовый-4. Смех». Сейчас он высунется из выбитого окна спортзала и будет искать её глазами на пустыре, но она ушла раньше.

Глава 24. Цех номер три

Через проход прошли быстро: Лёха первым, со щитом наготове, Никита вторым, потом Катя и Тимур. Три метра, бетонные стены в пятнах мха, под ногами хрустит битое стекло. Никита смотрел только на Лёхину спину, не на стены и не туда, где показывал Отголосок. Ни одна тварь не вылезла из травы, ни один хлыст не ударил, и через полминуты они были на той стороне. Лёха обернулся на узкую щель между стенами и сплюнул.

— И всё, что ли? А ты боялся.

— Это через три года, Лёх. Сейчас он ещё маленький.

— Кто маленький?

— Тот, кто там будет.

Больше Лёха не спрашивал, только поправил щит на руке.

Цех номер три был самым большим корпусом завода, длинным и высоким, с крышей на железных фермах. Огромные ворота для грузовиков стояли распахнутыми, и в них вползала трава. Внутри было темно и влажно, через дыры в крыше падал мутный свет на ржавые станки и формы для бетона, оплетённые лианами. Под потолком висела кран-балка, с неё свисали цепи, а на крюке так и осталась огромная бетонная плита: кто-то когда-то не успел опустить груз.

— Бомбоубежище внизу, — сказал Никита, сверяясь с тетрадью. — Вход в полу, в дальнем конце, люк с круглой железной дверью.

Они пошли вглубь, между станками. Никита по привычке вёл взглядом по сторонам, но над цехом не всплывало ни одной строчки.

— Странно это.

— Что странно? — спросила Катя.

— Что так тихо. В Очаге так не бывает, здесь всё живое.

Пол под ногами дрогнул. Это было не землетрясение: что-то зашевелилось внизу, под бетоном. От дальнего конца цеха к ним побежала трещина, раскрываясь на ходу, и из неё полезли корни, толстые, как брёвна, бурые, с белыми прожилками. Они поднимались и сплетались, и через несколько секунд посреди цеха стояло что-то в два человеческих роста, сплетённое из корней, с ветвями вместо рук, и там, где у человека грудь, сквозь корни пульсировало зелёное.

Корневой Страж. Страж сокровищницы. Уровень 14.

Трофей: «Хватка корней» (ослабленная), шанс 9%.

Рамка была серебряная. Серебряные Никита видел несколько раз, и каждый раз после этого кого-то хоронили.

— Четырнадцатый, — тихо сказал Лёха. — Ник, это много.

— Много, Лёх.

У него десятый, у Лёхи восьмой, у Тимура седьмой, у Кати шестой, навыки перезаряжаются вдвое медленнее, а «Жар топки» работает вполовину. Гусев прошёл здесь когда-то с двумя десятками людей и потерял двенадцать, правда, может, большую часть в Очаге, а не тут.

— Может, отойдём? — спросила Катя. — К воротам?

— Нет. Если отойдём, он нас не выпустит: Стражи сокровищниц держат всё помещение.

Страж шагнул к ним, и бетон под его ногой треснул.

Первые минуты Никита думал, что они справятся. Страж был медленный: каждая ветвь, прежде чем ударить, отходила назад, и Лёха успевал подставить щит. Никита зашёл слева, туда, где корни у основания были тоньше, и рубанул. Клинок вошёл на ладонь и застрял. Он дёрнул, корень выпустил клинок неохотно, с влажным чмоканьем, и из разруба потёк мутный сок, пахнущий землёй и чем-то аптечным.

Корневой Страж. Здоровье: 97%.

Три процента за удар, в который он вложил всё.

— Ник, это ж сколько его бить? — крикнул Тимур.

— Долго, Тимур.

Страж понял, кто бьёт, быстрее, чем Никита рассчитывал, и следующая ветвь пошла низом, по полу, подсечкой. Никита прыгнул, как прыгал когда-то через хвосты ящеров на Товарной, и не допрыгнул: тело было не то, Ловкость тринадцать, а не сто. Ветвь хлестнула по ногам, он полетел лицом в бетонную пыль, а сверху уже опускалась вторая. Лёха успел, встал над ним и поднял щит, и удар грохнул так, что заложило уши. Лёха крякнул и присел.

— Ты мне это брось, прыгать, — сказал он сквозь зубы.

Дальше пошло тяжело. Станки под ветвями ломались, как картонные, куски чугуна летели по цеху. Лёха держал раз за разом, «Стеной», щитом, собой, и каждый раз, когда «Стена» гасла, у Никиты холодело в животе: здесь, в Очаге, она перезаряжалась две минуты, а не одну. Никита кружил, бил и отскакивал. «Жар топки» прожигал корень насквозь, было видно, как красное проходит по волокнам и они чернеют, но это были две с половиной секунды, а потом двадцать минут ожидания. «Таран» сбивал Стража на колено, и через секунду тот вставал, потому что коленей у него, в отличие от людей, было много.

Катя у колонны лечила. «Круг» перезаряжался больше часа, поэтому лечила она руками, по одному, бегом от Лёхи к Никите и обратно, пригибаясь под ветвями. Тимур стрелял из ружья, пока не кончились патроны, дробь уходила в корни, как в подушку, а потом бросил ружьё и взял монтировку. Один раз он крикнул «Ник, кран!» и ткнул пальцем куда-то вверх, но Никите было не до потолка.

Через полчаса у Стража было шестьдесят процентов, через час сорок. У Лёхи шла кровь из ушей, и его качало. Два пальца на левой руке Никита сломал, когда — не помнил, заметил, только когда не смог сжать кулак. Катя была совсем белая, и руки у неё тряслись так, что свет от них прыгал по стенам.

Ветвь пошла сверху, со всего размаха. Лёха принял её на щит, Системный, новый, вчерашний, за сто восемьдесят кристаллов, и щит треснул пополам. Лёха упал на колено, а Страж поднял вторую ветвь. Катя кинулась к Лёхе лечить, не думая, как всегда, и ветвь, шедшая на Лёху, повернула сама по себе и пошла на неё.

Закрыл её Тимур. Как он успел, Никита не видел: Тимур оказался перед Катей, с монтировкой над головой. Ветвь ударила его в бок, хрустнули рёбра, и Тимура швырнуло через полцеха в станок. Он сполз на пол и остался лежать, а полоска в интерфейсе группы упала до трёх из девяноста и замигала красным.

— Тимур! — закричала Катя.

— К нему, Катя, к нему беги! Бобёр, держи!

Лёха встал с обломком щита, с кровью из ушей, перед Стражем, широко расставив ноги.

— «Последний рубеж», — хрипло сказал он сам себе. — Давай, сука. Давай.

Вспыхнуло золотое, и Страж ударил в него обеими ветвями, и оно держало.

«Ник, кран!» Тимур кричал это минут десять назад, и Никита тогда отмахнулся, а теперь поднял голову. Под потолком висела кран-балка, от неё шла цепь, а на ржавом крюке, прямо над Стражем, висела плита метра три на метр, тонн, наверное, пять. Тимур увидел её, наверное, сразу, как вошёл в цех: он всегда первым делом смотрел, на чём что держится. Цепь шла к крюку через блок, ржавый насмерть. Если перебить цепь выше блока, плита упадёт прямо вниз, туда, где Страж сейчас упирался ветвями в Лёхино золото.

До цепи было метров восемь, а рядом стояла железная колонна с заклёпками и скобами, как у лестницы, для крановщиков. Он полез. Два пальца на левой висели, так что лез он на правой руке и на левом локте. Внизу ревел Страж, скрипело золото, и Катя что-то кричала, склонившись над Тимуром. Наверху был рельс, по которому ездила балка, узкий, ржавый и шаткий.

Цепь была в метре. Он дотянулся, раскалил клинок, две с половиной секунды, и приложил к звену выше блока. Звено покраснело, но не лопнуло, а «Жар» кончился. Внизу закричал Лёха: золото вокруг него трескалось, как лёд, ещё удар или два, и всё, а до перезарядки было двадцать минут.

Никита перехватил клинок и ударил по красному звену, без всякого навыка, всей Силой, сколько было, шестнадцать, упираясь ногами в шаткую балку. Хрустнуло, но держалось, и он ударил ещё и ещё, и звено разошлось. Цепь свистнула мимо него вниз, и плита полетела.

Страж, наверное, почувствовал и поднял голову, если это была голова, но пять тонн бетона с восьми метров уже падали ему на то, что было вместо плеч. Никиту чуть не сбросило с балки, и пыль встала столбом. Когда она осела, Страж лежал под плитой. Корни шевелились и пытались выползти, зелёное в груди светилось слабо и мигало, а Лёха стоял рядом на коленях, и золото вокруг него погасло.

Корневой Страж. Здоровье: 4%.

Никита спрыгнул прямо на плиту, восемь метров, с его уровнем больно, но не смертельно, пробежал по ней туда, где сквозь корни пульсировало зелёное, опустился на колено и вогнал клинок до рукояти. Зелёное вспыхнуло и погасло.

Корневой Страж, страж сокровищницы, убит.

Уровень 11.

Способность класса «Трофей»: успешно.

«Хватка корней» (ослабленная). Активный. Опутывает цель на 3 секунды.

Добыча: Сердцевина корня (редкий материал).

Третья ячейка заполнилась. Тёплый зелёный ком размером с яблоко Никита сунул в карман не глядя и дальше читать не стал, а побежал к станку, где лежал Тимур.

Катя стояла на коленях и держала обе ладони у Тимура на боку. Свет был слабый и мигал, а лицо у неё было мокрое: она плакала и не замечала.

— У него рёбра, все, с той стороны, — сказала она, не поднимая головы. — И что-то внутри, я не знаю что. Я лечу, а оно не срастается, Ник, у меня не хватает…

Тимур лежал на спине с открытыми глазами и дышал часто, мелко, с хрипом, на губах у него была кровь, а очки валялись рядом, с треснувшим стеклом.

— Живой, — сказал он, увидев Никиту. — Я живой. А Катя цела?

— Цела. Ты её закрыл.

— Хорошо, — сказал Тимур, и глаза у него закрылись.

— Не закрывай! — крикнула Катя. — Тимур, не закрывай глаза, смотри на меня!

Он открыл. Никита достал вчерашние зелья, все, что остались, шесть штук, первое разбил прямо Тимуру в рот, потом второе, а Катя держала ладони. Лёха подполз, волоча ногу, и сел рядом. После четвёртого зелья Тимур задышал ровнее, после пятого кровь на губах перестала пузыриться, а Катя лечила каждый раз, как перезаряжался навык, и руки у неё светились всё тусклее.

— Его надо домой, Ник, — сказал Лёха. — К твоей матери, к её котлу. Здесь он не вытянет.

— Надо, Лёх, я знаю.

В дальнем конце цеха, если верить тетради, был люк в бомбоубежище, а там Ключ. Корни, вылезшие из пола, раскидали бетон, и люк стало видно: круглая железная дверь с колесом, как на подводной лодке, открытая. Никита встал и медленно пошёл к ней. Катя что-то сказала ему в спину, Лёха окликнул, но он не обернулся.

Дверь была откинута настежь на пол. Колесо было цело, замок цел, никто их не ломал: открыли колесом, изнутри. Кто-то пришёл снизу, из самого бомбоубежища, и откинул её, уходя. Из люка шёл тусклый голубоватый свет, и вниз уходила железная лестница. Никита встал на колени у края.

Внизу была небольшая комната с бетонными стенами, а посередине серый гладкий Системный постамент, пустой. В пыли на нём остался ровный чистый прямоугольник, там, где что-то лежало. А у подножия постамента на полу лежала стрела, длинная, чёрная, с тремя перьями, белым, рыжим и чёрным.

Глава 25. Долг

Никита спустился, хотя сверху Лёха кричал, что надо уходить, что Тимуру плохо, и Лёха был прав. Но увидеть это нужно было самому.

Комната была метров пять на пять, бетонная, с постаментом посередине. В дальней стене была ещё одна железная дверь с таким же колесом, тоже открытая, а за ней вниз и в сторону уходил тёмный сырой коридор, пахнущий рекой. Аварийный выход: в бомбоубежищах всегда есть второй. Никита этого не знал, ни в этой жизни, ни в той, а кто-то знал.

Прямоугольник в пыли был чистый, ровный, с острыми краями, а пыль вокруг осталась нетронутой: вещь взяли одним движением, не сдвигая. Никита приложил ладонь, и камень был ещё чуть тёплый. Стрела была такая же, как та, что он принёс из зоны и которая теперь лежала дома на холодильнике, рядом с маминой иконой и фикусом: чёрное древко, три пера, а у самого оперения одна тонкая аккуратная зарубка ножом. Что это значит, он не знал. Может, ничего, может, лучница так метит свои стрелы, а может, это для него. Он сунул стрелу за пазуху, к тетради, и полез наверх.

Катины руки уже почти не светились: навык работал, но сил в нём не было. Тимур лежал с закрытыми глазами, и Никита испугался, пока не увидел, что грудь у него поднимается, мелко и неровно.

— Ключа нет.

— Я понял, по лицу понял, — сказал Лёха. — Кто его взял?

Никита молча показал стрелу, и Лёха промолчал тоже.

— Надо идти, Ник, прямо сейчас, — сказала Катя, не поднимая головы. — Я его держу, но не знаю, сколько ещё смогу. У меня всё кончается. Мне нужен мамин котёл, мне нужно поспать, мне нужно… — Голос у неё сорвался. — Мне нужен кто-то сильнее меня.

Тимура понесли на двери: Лёха снял с петель лёгкую фанерную дверь какой-то подсобки, Тимура положили на неё и подняли. Катя шла рядом, держа ладонь у него на боку. Шли через проход между цехами, по площади, по заросшей траве, широкой дугой обходя цветы со спорами. Никита нёс передний край, а в свободной руке держал клинок: два сломанных пальца он примотал полоской ткани к здоровым. Лёха нёс задний и смотрел по сторонам.

Через цех они проходили мимо плиты и груды мёртвых корней, и тут Никита увидел то, чего не заметил в бою. Трещины, из которых лез Страж, шли только по дальней половине, от люка до колонн с кран-балкой, а ближняя половина, у ворот, была целая, без единого корня. Страж держал не всё помещение, а только подходы к люку. Отойди они к воротам, как хотела Катя, он бы за ними не пошёл. А Никита сказал «нет», даже не глянув на пол. Он был уверен, что Стражи сокровищниц держат всё, потому что в Разломах видел это десятки раз, только это был не Разлом, а Очаг, а про Очаги он знал куда меньше, чем думал.

Лёха тоже смотрел на пол, на границу трещин.

— А ведь могли отойти, — негромко сказал он.

— Могли, Лёх.

Больше они об этом не говорили. Но у ворот цеха, пока Лёха перехватывал дверь поудобнее, Никита достал вторую тетрадь и открыл первую страницу, ту, которую ночью пролистал, потому что «и так знал». Эстакада, Раздольное, а ниже мелко, его почерком: «В Очаге Стражи сокровищ держат только подход. От ворот не гонятся. Прижмёт — отходи к воротам». Лёха сказал ему это на третий год у костра, и Никита записал это в первую ночь почти не думая, потому что тогда это было так же очевидно, как то, что вода мокрая. А вчера ночью прочитал, и глаз не зацепился: за строчкой уже ничего не стояло. Когда её забрали, в спортзале, на рассвете, вместе с Верой, или раньше, он не знал. Он даже не знал, что её надо искать. Никита закрыл тетрадь и долго держал её в руках, прежде чем сунуть за пазуху.

Хлёстники нападали дважды, и оба раза Лёха ставил «Стену», а Никита бил, и оба раза твари отступали быстрее, чем утром. К уазику вышли, когда туман начал темнеть: в Очаге вечерело рано. Уазик стоял там, где его оставили, и трава за день доросла до стёкол. Никита опустил свой край двери и остановился.

У машины стояли люди, двадцать с лишним, в Системной броне, с оружием, стояли спокойно и не прячась, кто-то сидел прямо на траве, кто-то курил. Шестой уровень, восьмой, девятый. У капота, прислонившись к бамперу из швеллера, стоял Шмель, а на водительском месте, открыв дверь и свесив ноги наружу, сидел Гусев.

— Никита, а я уж думал, мы вас тут до ночи ждать будем.

Лёха за спиной перехватил обломок щита, Катя медленно поднялась с колен, а люди Гусева не пошевелились.

— Как вы сюда попали?

— По железнодорожному мосту, он в трёх километрах выше, целый. — Гусев спрыгнул на землю. — А вы через Северный пошли? Смело. Мои разведчики видели, как вы там на лебёдке висели, я, признаться, думал, что не проедете. — Он оглядел дверь с Тимуром, Катю, Лёху, а потом Никиту. — Ну и где он?

— Кто — он?

— Ключ, Никита. Мы оба знаем, за чем вы сюда шли, я шёл за тем же, и вы меня опередили, я это признаю. — Говорил он спокойно, почти весело. — Отбирать я его у вас не собираюсь, пока, по крайней мере. Мне просто интересно на него посмотреть.

Никита достал из-за пазухи стрелу и протянул ему.

— Ключа нет, его забрали до нас. Вот это лежало на месте, где он был.

Гусев повертел стрелу в пальцах, разглядывая белое, рыжее и чёрное перо, и лицо у него не изменилось, только губы чуть сжались.

— Ваша подруга, значит.

— Я не знаю, кто она.

— Это вы уже говорили, и тогда я вам почти поверил, а сейчас верю больше. — Гусев вернул стрелу. — Если бы вы с ней были заодно, вы бы не лезли через Стража сокровищницы, у которого уже ничего нет. — Он посмотрел на дверь с Тимуром. — Это ведь Страж его так? Корневой, четырнадцатый?

— Он, четырнадцатый.

— Вы убили четырнадцатого вчетвером, без людей, без припасов, в Очаге. — Гусев посмотрел на заводские корпуса за спиной Никиты. — А я вёл сюда двадцать два человека, чтобы его убить, а вы его уже убили и ничего за это не получили. Обидно, наверное.

Катя стояла у Тимура и смотрела на Гусева с ненавистью и с надеждой сразу.

— Константин Андреевич, у вас есть лекарь?

— Кать…

— У вас есть лекарь? — На брата она не смотрела, только на Гусева. — Сильный, сильнее меня. Он умирает, у меня кончилось всё, я его до дома не удержу. Мост рухнул, через Северный мы не проедем, а через железнодорожный это ещё часа два, и он умрёт, пока мы доедем.

Гусев перевёл взгляд с Кати на Тимура, а с Тимура на Никиту.

— Есть. Двенадцатого уровня, Нина Сергеевна, была в больнице хирургом, теперь Целительница с веткой полевой хирургии. — И через плечо: — Нина!

Подошла женщина лет пятидесяти, седая, коротко стриженная, в Системной броне поверх хирургического халата. Ни на кого не глядя, она опустилась на колени рядом с Тимуром, отодвинула Катины руки и положила свои, и свет у неё был белый и яркий.

— Рёбра, шесть штук, — сказала она через несколько секунд, не оборачиваясь. — Лёгкое пробито, и селезёнка. Кто его держал?

— Я держала, — сказала Катя.

— Какой у тебя уровень?

— Шестой, — сказала Катя, и голос у неё дрогнул.

Нина Сергеевна обернулась и долго, внимательно на неё посмотрела.

— Шестым уровнем ты его четыре часа держала с пробитым лёгким? — Она покачала головой. — Девочка, я в твоём возрасте после такой смены сама бы легла рядом. Сядь, дальше я.

Катя села прямо в траву, а Лёха сел рядом и положил ей руку на плечо. Белый свет входил в Тимура, и Тимур дёргался, выгибался, кашлял кровью, а потом задышал глубже и ровнее, и на лицо у него стал возвращаться цвет. Нина Сергеевна работала молча, и лоб у неё блестел от пота. Гусев встал рядом с Никитой и заговорил негромко, так, чтобы слышал он один:

— Я не лечу бесплатно, вы же понимаете.

— Понимаю.

— Хорошо, что понимаете. — Гусев смотрел на Тимура. — Цену я сейчас называть не буду: не время, и вы не в том состоянии, чтобы торговаться. Скажем так: вы мне должны, один раз. Когда я приду и скажу, что мне нужно, вы сделаете, если это не будет стоить жизни вам или вашим. Договорились?

Под белыми руками у Тимура розовели губы, Катя плакала, уткнувшись Лёхе в плечо. Тогда Гусев купил Тимура коробкой инсулина, а теперь покупал самого Никиту, и платил за это Тимуром.

— Договорились.

— Вот и хорошо. Я умею быть благодарным, Никита, и умею помнить долги.

Прошло ещё минут двадцать. Нина Сергеевна убрала руки, встала и отряхнула колени: жить будет, дня три лежать, рёбра срастутся к утру, лёгкое к завтрашнему вечеру. Тимур открыл глаза, сначала мутные, потом ясные, и нашёл Никиту.

— Мы взяли его? — хрипло спросил он.

— Нет, Тимур, опоздали. Зато Стража убили, если тебя это утешит.

Тимур помолчал и нашёл глазами Катю:

— А Катя цела?

— Цела я, дурак, — сказала Катя сквозь слёзы. — Ты мне жизнь спас, дурак очкастый.

Тимур попытался улыбнуться и снова закрыл глаза, но на этот раз заснул.

Гусевские помогли его погрузить. Лёха сел сзади, держа Тимура за плечи, Катя спереди, а Никита за руль. Гусев стоял у машины.

— Железнодорожный мост, три километра вверх по реке. Мои люди проводят вас до края Очага, а дальше сами.

— Спасибо вам.

— Пока не за что. Потом будет за что.

Никита уже повернул ключ, когда всё вокруг замерло: люди Гусева, Шмель у капота и сам Гусев разом подняли головы, Катя охнула, а Лёха сзади выругался. Окно было на всё поле зрения, белое по краям, и такого он не видел ни в этой жизни, ни в той.

Внимание всем жителям города.

Опора «Центральная» пробуждена.

Владетель назначен Ключом Нулевого Дня.

Владетель: скрыто.

Опора «Центральная» признана главной. Все Владетели малых Опор обязаны признать её власть или оспорить её в течение 30 дней.

Гусев в трёх метрах от уазика тоже читал, глядя в пустоту, а потом перевёл взгляд на Никиту. Лицо у него было совершенно спокойное, а глаза другие: впервые Никита увидел в них то, что видел на стене гусевской крепости на третий год, холодное, внимательное и пустое.

— Обязаны признать её власть или оспорить, — негромко сказал Гусев, пробуя слова на звук. — Тридцать дней.

— Это не я, Константин Андреевич.

— Я знаю, что не вы, вы были здесь, со мной. Это ваша подруга в капюшоне, которую вы не знаете. — Он положил руку на край открытого окна и наклонился чуть ближе. — Передайте ей, если увидите, что я не признаю.

Он постучал ладонью по крыше, как отпускают такси, и отошёл.

— Езжайте. И не забудьте, Никита, долг за вами.

Двое гусевских пошли впереди, показывая дорогу через траву. В зеркале заднего вида Гусев стоял у края заводской площади, в сгущающемся зелёном тумане, и смотрел им вслед, а потом повернулся к своим и что-то сказал, и Шмель рядом кивнул и улыбнулся.

— Ник, что теперь будет? — тихо спросила Катя.

Двое впереди раздвигали траву перед капотом.

— Война, Кать. Тогда он через год взял весь юг города, а сейчас у него тридцать дней и человек, которого он хочет убить больше всех на свете.

— Та, в капюшоне.

— Она.

— А она за нас, Ник? — Катя помолчала. — Она вообще за нас или против?

— Доживём — посмотрим, Кать.

Стрела с зарубкой у оперения лежала у него за пазухой, и он чувствовал её каждый раз, когда уазик подбрасывало на кочке.

Глава 26. Записка

Через железнодорожный мост ехали в темноте. Двое гусевских довели их до края Очага и ушли назад не прощаясь, а дальше Никита вёл сам, по шпалам, медленно и без фар, потому что на мосту любой свет видно за километр. Мост был длинный и узкий, в одну колею, уазик переваливался со шпалы на шпалу, а далеко внизу шумела река. Тимур на заднем сиденье стонал на каждой кочке, и Лёха держал его и тихо матерился, тоже на каждой.

На том берегу Никита включил фары. Город ночью был чёрный, ни окна, ни фонаря, только Опоры вдали, каждая со своим голубым огнём на верхушке, а над центром, выше всех, самая большая горела белым.

— Её отовсюду видно, — сказала Катя.

— Её для этого и строили, Кать.

Ехали долго, в объезд, дворами, потому что на больших улицах ночью было опасно. Дважды видели костры и людей у костров и объезжали их, а один раз из подворотни выскочило что-то крупное на четырёх лапах, и Никита, не думая, сбил его бампером, и тварь отлетела и больше не встала.

К дому подъехали около полуночи. Во дворе было тихо, но ночью тут всегда было тихо. Газели у подъезда не было, а в их окнах на пятом этаже, где мама обещала держать свечу, пока они не вернутся, было темно.

— Лёха, посиди с Тимуром.

— Я с тобой пойду.

— Посиди, Лёх. Если что, уезжайте, Катя умеет водить.

— Я не умею, — сказала Катя.

— Научишься, у тебя будет целых полчаса и уазик, который Тимур делал, он многое прощает.

Он поднялся с клинком в руке. Дверь Фоминых на третьем была закрыта. Он постучал три раза, тихо, и за дверью сначала было тихо, потом что-то зашуршало, и хриплый голос спросил, кто там. Никита назвался, и дверь открылась сразу. Фомин стоял в майке, с разбитым лицом, с синяком под глазом, распухшей губой и ссадиной на скуле.

— Живые, слава богу. А мы уж не знали, что и думать.

— Что тут было, Николай?

Фомин посторонился. На полу сидел Генка с перевязанной головой, а у окна Серёжа с арбалетом на коленях.

— Днём приходили, часа в два, шестеро гусевских, и с ними этот, в очках, с папкой, вежливый такой. Постучал к вам и сказал, что Константин Андреевич приглашает Надежду Павловну в безопасную зону, к Опоре, со всей семьёй, что там ей будут условия, еда, охрана и что Константин Андреевич очень ценит её способности.

— Мама открыла?

— Нет, не открыла. Она через дверь сказала, что без сына никуда не пойдёт. А он ей, что сын в Очаге и неизвестно, вернётся ли, и что лучше пойти сейчас, пока приглашают. Мама сказала, что сын вернётся. — Фомин потрогал разбитую губу. — Тогда он сказал своим, что Надежда Павловна, видимо, не понимает и надо ей помочь понять. И они стали ломать дверь.

Генка смотрел на Никиту снизу и молчал.

— Мы с Генкой вышли, а Серёжа с арбалетом сверху, с лестницы, — продолжал Фомин. — Генка одного так приложил, что тот через перила чуть не улетел, мне по морде дали, а Серёжа одному в ногу выстрелил. А пока мы на лестнице держали, Серёга ваш подогнал газель под окна с той стороны, со двора. Мама ваша, бабушки, тётя Галя с девочкой, собаки — все через окно на первом этаже вылезли, у Семёновых, у стариков, те им окно открыли. Серёга всех в газель посадил и уехал, а гусевские сначала и не поняли. Пока поняли, газели уже не было.

— А куда он уехал, не сказал?

— Не сказал, сказал, ты узнаешь. — Фомин показал подбородком наверх. — Он там тебе на двери что-то написал, я не читал. Сказал, это для тебя.

Дверь их квартиры устояла. Стальной лист, который Тимур варил ещё до Интеграции, был весь во вмятинах и царапинах, били, похоже, ломом, а в замке торчал обломок того, что пытались засунуть в скважину. Над старой надписью «ДО ВСТРЕЧИ В ЗОНЕ» было написано чёрным маркером, крупно и криво:

«НИКИТ ВСЕХ ВЫВЕЗ. ВСЕ ЦЕЛЫ. ГДЕ ЛЮБИНА СЕСТРА ЖИВЁТ ПОМНИШЬ Я РАССКАЗЫВАЛ. ТАМ. ВОЗНИЦА».

Любина сестра жила в Заречном и в ночь погромов, на тринадцатый день, сидела с детьми в ванной, пока под окнами били стёкла. Серёга рассказывал это по телефону в шесть утра, сбивчиво, и Никита тогда почти не слушал. Улица Речная, а номер дома он не помнил, но Серёга, видно, на это и рассчитывал: поймёт только тот, кто слышал тот разговор.

А в щели между листом и косяком торчала сложенная бумажка, белая, аккуратная, на хорошей бумаге, и почерк был ровный, почти каллиграфический.

«Никита, добрый день. Константин Андреевич просил передать, что приглашение для Надежды Павловны остаётся в силе. Безопасная зона у Опоры „Садовая“ открыта для Вашей семьи в любое время. Константин Андреевич надеется, что Вы, как человек рассудительный, объясните Вашей маме, что так будет лучше для всех. С уважением, А.»

В два часа дня Аркадий ломал эту дверь, чтобы забрать маму, а в семь вечера Гусев стоял у его уазика в Очаге, спасал его друга и говорил «вы мне должны». Всё это было в один день и шло из одной руки. Гусев знал, что Никита в Очаге и что дома только женщины, старики и Фомин, и пришёл за мамой ровно тогда, когда Никиты не было.

Бумажку он сунул в карман, к стреле. Лёха ждал у уазика с ружьём без патронов.

— Ну что там?

— Мама жива, все живы. Серёга их вывез.

— А приходили, значит?

— Приходили, гусевские. За мамой.

Лёха посмотрел на голубую «Садовую» над крышами, потом снова на Никиту.

— Пока мы там, в Очаге, с ним договаривались, — медленно сказал он, — его люди тут твою мать из дома вытаскивали. И он это знал.

— Знал, Лёх.

— А ты ему теперь долг должен. — Лёха сплюнул на асфальт и отвернулся.

— Должен, за Тимура, и долг я верну. А это, — Никита кивнул на подъезд, на пятый этаж, — это отдельно.

До Речной в Заречном было сорок минут. Дом Никита нашёл по газели: двухэтажный барак с облупленной жёлтой штукатуркой, почти у самой реки. Серёга сидел на подножке с топором на коленях и курил, а когда увидел уазик, вскочил и выронил топор.

— Никит! Живой! Все живые? А Тимур? Что с Тимуром?

— Живой, его подлатали. Ему нужно к маме, к котлу.

— Мама наверху, — Серёга махнул на окна второго этажа, где за занавеской горела свеча. — Все наверху: Люба с сестрой, твоя мать, бабушки, девочка, собаки, кот. Люба ругается, что дом маленький. — Он вдруг осёкся. — Я одного топором по каске приложил, там, на лестнице, когда они ломились. Он упал, и я не знаю, живой или нет. Я не хотел, Никит, я просто…

— Ты всё правильно сделал, Серёга, слышишь? Всё правильно, и топором тоже.

Серёга быстро закивал, отвернулся и вытер лицо рукавом.

Тимура занесли наверх вчетвером. На лестнице их встретила женщина, которую Никита видел впервые, маленькая, круглолицая, в Серёгином свитере до колен, с половником в одной руке и фонариком в другой.

— Люба я, жена этого, — сказала она, светя им под ноги. — Третья ступенька гнилая, не наступайте, и не топайте, дети спят. Ой, мамочки, — это уже Тимуру, — мальчик, да что ж с тобой сделали.

Мама открыла дверь раньше, чем постучали. Посмотрела на Тимура у Никиты на руках и молча отошла в сторону. Роза Ахметовна вскрикнула и кинулась к внуку, но мама её удержала.

— Роза Ахметовна, сначала на кухню, кастрюлю на плиту, — тихо сказала она. — А ты, Никитушка, клади его вот сюда, на диван, поближе к кухне.

Через минуту из кухни пошло тепло, и Тимур задышал ровнее.

Никита вышел на шаткий деревянный балкон. Внизу текла чёрная река, а над ней, вдалеке, стояла белая «Центральная», самая яркая в городе. Вторая тетрадь, третья страница: «Колокол Волны. Эпический. Старая пожарная каланча на Кирпичной, в Разломе „Набат“, откроется на 49-й день. Гусев взял на 58-й, потерял 6. С Колоколом он потом перенаправлял Волны на тех, кто не платил». Сегодня был сорок восьмой, завтра «Набат» откроется. И Гусев, у которого только что увели главную Опору и которому теперь за тридцать дней надо оспорить Владетеля, пойдёт за Колоколом не на пятьдесят восьмой день, а завтра, а может, и сегодня ночью.

Катя вышла на балкон, молча встала рядом и взяла его за руку.

— Ты опять что-то придумал, я же вижу.

— Колокол. Если Гусев его возьмёт, он сможет наслать Волну на кого угодно: на этот барак, где мы сейчас стоим, на Центральную Опору, на ту, в капюшоне, на весь город.

— И ты хочешь взять его первым.

— Я хочу, чтобы его не взял он.

— Ник, у тебя сломаны пальцы, у Лёхи нет щита, Тимур лежит, а у меня ничего не осталось, я даже стоять не могу. — Катя помолчала. — И ты всё равно пойдёшь.

Он смотрел на Опору над рекой.

— До утра не пойду, до утра поспим. Мама за ночь всех на ноги поставит, а утром посмотрим.

Катя положила голову ему на плечо. Внизу Люба шёпотом ругала Серёгу за то, что тот опять курит на лестнице, а Серёга шёпотом оправдывался, что это не курение, а нервы.

Глава 27. Набат

К утру пальцы срослись. Никита проснулся на полу у балконной двери, под чужим одеялом, пахнущим нафталином, и первым делом пошевелил левой рукой: пальцы были кривые, чуть припухшие, но слушались. На что у Кати не хватило сил, мама сделала за ночь, а Катя, проснувшись в четыре, долечила остальное и теперь спала на раскладушке в углу, в одежде, и будить её он не стал.

Тимур не спал. Он лежал на диване и смотрел в потолок, бледный, но губы у него были нормального цвета. Когда Никита сел, он повернул голову.

— Ты ведь за Колоколом собрался.

— Ты что, слышал?

— Балкон тонкий, — Тимур поправил на носу очки с треснутым стеклом. — Мне бы с вами.

— Тебе три дня лежать, Нина Сергеевна сказала, а с Ниной Сергеевной я спорить не буду, она страшнее Корневого Стража.

— Знаю я, — Тимур поморщился. — Ядро у тебя?

Никита положил ему на грудь, поверх одеяла, тёплый красный камень. Тимур взял его в ладонь, покрутил и долго смотрел, как в глубине переливается красное.

— Я из него хотел сделать что-нибудь, сам не знаю что, что-нибудь хорошее. Для Лёхи, может, или для тебя. — Он вернул камень. — Продай его.

— Тимур…

— У Лёхи нет щита, у вас нет зелий, а денег у тебя сто двенадцать, я слышал, как ты вчера считал. Продай, а я потом из чего-нибудь другого сделаю. — Он отвернулся к стене. — Только не в гусевскую лавку, не хочу, чтобы оно к нему попало.

Мама ещё спала: впервые за неделю она уснула раньше всех и никак не могла проснуться. Никита постоял на кухне барака, посмотрел на кастрюлю, на мешок гречки, который Серёга привёз вчера, и решил, что сварить кашу на девять человек — это не Разлом закрыть.

Через двадцать минут кухня была в дыму. Каша пригорела снизу и не проварилась сверху, а соль он положил дважды, потому что забыл, что уже положил. На запах первым пришёл Лёха, постоял в дверях, понюхал и спросил, не Кочегара ли он там в кастрюле добивает. Потом пришла Катя, заглянула в кастрюлю и начала смеяться так, что села на табуретку, потом Роза Ахметовна, которая ничего не сказала и забрала у него ложку, а потом мама, в халате, со следом от подушки на щеке, и прогнала его с кухни полотенцем, как в десять лет.

«Больше никогда не подпущу тебя к котлу», — сказала Вера на той крыше, с банкой персиков. Он стоял в коридоре, слушал, как мама ругается над кастрюлей, как смеётся Катя и как Лёха говорит, что он это есть не будет, но ест, и смеялся сам, не потому, что было смешно, а потому, что было можно.

— Ник, ты опять ржёшь, — сказала Катя, вытирая глаза.

— Ну ржу, и что?

— Ты в первый день так не умел, совсем. Я думала, ты разучился.

— Я тоже так думал, Кать.

Лавка нашлась в «Заречной», той Опоре, что потоньше, за рекой, в полукилометре от барака, на месте бывшего рынка. Владетеля у неё пока не было, народу было меньше, чем у «Садовой», и смотрели все настороженно. Ядро ушло за триста сорок. Лёхе Никита купил щит, такой же, серый, с голубой полосой, ещё десять малых зелий и ещё одну куртку Кате, потому что прошлую порвал Корневой Страж, и осталось двадцать два кристалла.

У барака уже стояла газель. Серёга курил в открытое окно, а увидев их, выбросил окурок и открыл дверь.

— Садитесь.

— Серёга, ты же сам говорил, что Люба тебя за такое из дома выгонит.

— Я Возница. Вчера я маму твою вывез, как ты просил, а сегодня она тут, с Любой, с бабушками, с девочкой, с Фоминым, который утром пришёл, и с его пацаном с арбалетом, так что охранять их есть кому. А у тебя уазик, который нормально только Тимур водит, а Тимур лежит. — Он постучал ладонью по рулю. — Садись, говорю. Довезу, куда надо, и назад привезу, у меня машина не ломается.

Лёха пожал плечами, и Никита сказал, что садятся.

Поехали втроём, Никита, Лёха с новым щитом и Катя, с Серёгой за рулём. Кирпичная была в старой части Заречного, в двадцати минутах. Серёга вёл так, как, наверное, водил всю жизнь, быстро и уверенно, объезжая завалы и брошенные машины с какой-то небрежной точностью, и дважды проехал там, где Никита был уверен, что не проедет. Один раз он задел бортом фонарный столб и выругался, но на газели не осталось ни царапины.

— Это навык, «Крепкий кузов», — объяснил Серёга, поймав его взгляд. — Я пока не понял, как он работает, но она вообще не ломается. Я вчера у подъезда газелью об угол дома въехал, когда твоих сажал, так угол откололся, а газели хоть бы что.

Лёха всю дорогу смотрел в окно и заговорил, только когда свернули на Кирпичную, не поворачивая головы:

— Ты меня в цеху Бобром назвал. Когда Тимура ударило.

— Назвал, — сказал Никита. — Вырвалось.

— Ты меня там, в той жизни, так звал?

— Все звали, Лёх. Я за два с половиной года Лёхой тебя, наверное, ни разу и не назвал. Тут вот переучиваюсь, а в цеху, видишь, не удержал.

Лёха хмыкнул, но ничего не сказал и до самой каланчи так и смотрел в окно.

Каланча стояла одна на пустыре в конце Кирпичной, старая, из тёмного кирпича, высокая и узкая, как свеча. Бывшую пожарную, дореволюционную, знал весь город, а вблизи толком никто не видел. Наверху была смотровая площадка с перилами, откуда когда-то высматривали, где горит. У самого основания висел Разлом, большой, метров пять, серебристый и дрожащий, но не такой, как «Ржавая топь», а с красными прожилками по краям.

Разлом «Набат». Рекомендуемый уровень: 10–14.

Вокруг никого не было: пустырь, пустая Кирпичная, старые дома с заколоченными окнами.

— Похоже, мы первые, — сказал Лёха. — А Гусев где?

— Гусев придёт, он всегда приходит, как налоговая. Вопрос только когда.

Серёга остался у газели. Никита сказал ему, чтобы уезжал, не дожидаясь, если увидит гусевских, но Серёга ответил, что никуда не уедет, пока они там, и спорить с ним было бесполезно.

Внутри Разлома был город: булыжная мостовая, деревянные дома с резными наличниками, почти как у маминого дома в Раздольном, и красное, низкое небо в дыму. Горели многие дома, крыши, заборы, стены, пахло гарью и смолой. Впереди над крышами стояла каланча, такая же, как снаружи, только целая, и на её верхушке висел большой бронзовый колокол и молчал.

— Это же город, старый, — тихо сказала Катя. — Как раньше был.

— Разлом берёт что-то от места. Там, снаружи, каланча, а здесь город, который она сторожила. Горящий.

Первые вышли из горящего дома слева, человеческие фигуры в обгоревших касках и брезентовых робах, с топорами, с чёрными обугленными лицами, и в глазах у них тлело.

Погорелец. Уровень 11.

Бились посреди улицы, на булыжнике. Погорельцы были медленные, но сильные, и тяжёлые топоры глухо били в Лёхину «Стену». «Жар топки» здесь работал в полную силу, не как в Очаге, и одного Погорельца Никита разрубил почти пополам, а Катя сзади держала «Круг», когда было нужно. Дальше были горящие улицы, горящие дома и площадь с горящей церковью, а Погорельцы выходили из огня по двое, по трое. Никита взял двенадцатый на площади, Лёха десятый у ворот пожарной части, а Катя девятый, когда вылечила Лёху после удара, который пробил «Стену» и сбил его с ног.

Пожарная часть стояла у самой каланчи, каменная, с огромными воротами и вывеской, на которой ничего нельзя было прочитать. Ворота были открыты, внутри было темно и тихо, и наверх, в каланчу, вела винтовая железная лестница.

— Колокол наверху, — сказал Никита. — И Хозяин, скорее всего, там же.

— А какой он, Хозяин?

— Не знаю, Лёх, гусевские про него не рассказывали.

Сто сорок ступеней вели на верхнюю площадку, круглую, открытую всем ветрам, с перилами. Внизу до самого горизонта лежал горящий город, красный, в дыму, а посреди площадки, под колоколом, спиной к ним стоял человек, высокий, худой, в длинном сером балахоне, подпоясанном верёвкой, в капюшоне. В руках он держал верёвку, уходящую вверх, к языку колокола, и смотрел на город.

Звонарь. Хозяин Разлома. Уровень 14.

Трофей: «Набат» (ослабленный), шанс 14%.

— Не подходите, — сказал Никита, не сводя глаз с верёвки. — Если он дёрнет…

Он дёрнул. Колокол ударил один раз, низко, так, что каланча задрожала, а у Никиты потемнело в глазах. И внизу, из каждого горящего дома, из каждого окна и каждой двери полезли Погорельцы, десятки, сотни, выходили на улицы и поднимали головы к каланче.

Звонарь использовал «Набат». Призвана волна: 1 из 3.

— Три, значит, — сказал Лёха. — Три раза он звонить будет.

— А если позвонит три раза, мы отсюда не выйдем.

Звонарь повернулся, и под капюшоном оказалось пусто, как у Сборщика у двери столовой. Он отпустил верёвку, поднял руку, и из рукава вылетела цепь с крюком.

Бились на узкой площадке, в метре от перил, за которыми было сто метров пустоты. Первые секунды Никита смотрел на Звонаря и видел Погорельцев, которых они резали внизу целый час, медленных, тяжёлых, предсказуемых, в таких же балахонах, с той же огненной вонью. Он пошёл на сближение прямо, в лоб, как шёл на Погорельцев, рассчитывая успеть раньше, чем вернётся цепь, и не успел. Звонарь был быстрее Утопленника, и цепь била с таких углов, откуда не ждёшь. Первым ударом она сорвала Лёхе щит с руки, и щит улетел за перила, а на обратном ходе крюк прошёл у Никиты над глазом. Боли он сначала не почувствовал, только левый глаз залило тёплым, и мир с той стороны стал красным.

Дурак. Следопыт в нём сказал бы, что сначала надо посмотреть, как бьёт, а потом лезть, и пять лет он так и делал, а тут полез, как новичок, потому что внизу всё было легко. Он отступил, проморгался, вытер кровь рукавом и стал смотреть. Цепь уходила из рукава с коротким свистом, а перед ударом Звонарь чуть поворачивал пустой капюшон в сторону цели, на полсекунды, и этого хватало, чтобы уйти. Лёха выругался и встал в «Стену». Никита бил раскалённым клинком, уходя от цепи вбок, и Звонарь отшатывался, но не падал, а снизу, по винтовой лестнице, уже поднимались шаги.

Звонарь отбил клинок, отскочил к верёвке и схватился за неё обеими руками для второго удара, и Никита вытянул руку. «Хватка корней». Из щелей между досками, прямо из-под ног Звонаря, полезли корни, бурые, с белыми прожилками, как у Корневого Стража, обвили ему ноги, руки и запястья и притянули к полу, и верёвка выскользнула у него из пальцев и повисла. У Никиты было три секунды. «Таран» бросил его на пять метров, прямо в опутанного Звонаря, сбил с ног, и оба покатились по доскам к перилам, Никита сверху. «Жар» ещё не кончился, оставалось полсекунды, может, секунда, и он ударил туда, где под капюшоном была пустота.

Звонарь дёрнулся и замер. Из-под капюшона пошёл густой серый дым, и пустой балахон осел на доски.

Звонарь, хозяин Разлома, убит.

Уровень 13.

Способность класса «Трофей»: успешно.

«Набат» (ослабленный). Активный. Громкий звук, оглушает врагов в радиусе 10 м на 2 секунды.

Все ячейки трофеев заняты. Заменить один из трофеев? «Жар топки», «Таран», «Хватка корней». Отказаться?

Лёжа на досках, тяжело дыша, Никита нажал «Отказаться»: все три трофея только что спасли ему жизнь.

Добыча: серые кристаллы ×150. Бронзовая окалина (материал) ×2.

Катя взяла его за подбородок и повернула к свету. Бровь была рассечена наискось, от лба к веку. Руки у неё засветились, и рана сошлась за несколько секунд, но на месте разреза осталась светлая неровная полоса.

— Шрам останется. Раны от хозяев Разломов до конца не сходят, мне Нина Сергеевна говорила.

— Ну и пусть остаётся. Буду теперь солидный, со шрамом, мама обрадуется.

Он потрогал бровь. Шрам через бровь был у того, прежнего Лёхи, и Лёха, видно, подумал о том же и хмыкнул.

Шаги на лестнице стихли, что-то зашуршало, и стало тихо. В проёме было видно, как Погорельцы на ступенях оседают один за другим, как балахон Звонаря. Колокол над головой начал светиться, сначала тускло, потом ярче, золотым, беззвучно отделился от перекладины и пошёл вниз, уменьшаясь, и к доскам у ног Никиты опустился уже маленький бронзовый колокольчик с ладонь высотой, с тонкой ручкой, как у школьной уборщицы, которая звонила на урок.

Колокол Волны. Эпический.

Позволяет призвать Волну Разлома или перенаправить идущую Волну на выбранную территорию. После смены владельца пробуждается через 30 дней. Перезарядка: 30 дней.

Он был тяжёлый для своего размера и холодный. Язычок внутри был закреплён чем-то вроде тонкой серой проволоки, и Никита машинально навёл на неё взгляд, как на всё незнакомое, и над проволокой проступила бледная, почти прозрачная строчка.

Нить. Уровень: недоступно.

Так было написано только над одним существом, которое он видел за пять лет, над Смотрителем. Он смотрел на проволоку, пока строчка не погасла, и так и не понял, что это значит. Через год эта вещь позволит Гусеву держать в страхе весь юг города, с ней Гусев будет присылать Волны на тех, кто не платит, и Волны будут приходить.

— Это он и есть? — спросила Катя.

— Он.

— И что ты теперь с ним будешь делать?

Он думал об этом всю ночь. Разбить его было нельзя, эпические вещи не разбиваются, а спрятать — надолго ли? Оставить себе… Каланча вздрогнула.

Разлом «Набат» закрыт. Возвращение через 60 секунд.

— Уходим, — сказал Лёха. — Только щит мой подберём, если внизу найдём.

Щит лежал у подножия каланчи на булыжнике, целый, и Лёха надел его на руку. Шестьдесят секунд кончились, горящий город растаял, и они стояли на пустыре в конце Кирпичной, у настоящей каланчи из тёмного кирпича.

Газель стояла там же. Серёга сидел на подножке и курил, и больше на пустыре не было ни души.

— Тихо было, — сказал он, вставая. — Кошка пробежала, и всё. Садитесь, пока тихо.

Обратно ехали молча. Колокольчик Никита держал в кармане куртки, зажав в кулаке, всю дорогу думал, куда его деть, и так ничего и не придумал. На Речной Серёга сбросил газ, не доезжая до барака.

— Никит, — сказал он, — это, кажется, к тебе.

У крыльца стоял чёрный внедорожник, и Кабан курил у капота. На нижней ступеньке крыльца сидел Гусев и пил чай из чужой кружки с петухом, а рядом, с папкой под мышкой, стоял Аркадий. Больше никого не было. Гусев поставил кружку на перила и не торопясь поднялся им навстречу.

— Никита, вы опять меня опередили, я уже начинаю привыкать. Ваша мама вынесла мне чаю. Я не просил, честное слово: она сказала, что человека на улице без чая не держат, даже такого, как я. — Он посмотрел на карман, в котором Никита держал руку. — Вы знаете, что у вас там?

Колокольчик холодил ладонь.

— Знаю.

— Мои люди были у каланчи через четверть часа после вас, и Разлом уже закрылся. Я не удивился: вы всегда знаете. — Он чуть улыбнулся. — Я, признаться, вчера весь вечер думал, чем вы мне отплатите за вашего Ремесленника. Думал, может, людьми, может, вашей матерью, если она сама не захочет. А оказывается, всё решилось само.

Он протянул руку ладонью вверх.

— Долг, Никита. Один раз, когда я приду и скажу, если это не будет стоить жизни вам или вашим. Помните? — Он показал глазами на карман. — Отдайте его, и мы в расчёте.

Глава 28. Слово

Рука Гусева так и висела в воздухе, широкая сухая ладонь с мозолью у основания большого пальца, рука человека, который когда-то подписывал приказы о повешении, не глядя на того, кого вешают.

— Не отдавай ему, — тихо сказал Лёха сзади.

Катя молчала, но её взгляд Никита чувствовал затылком.

— Долг был про то, что не стоит жизни мне или моим, — голос вышел ровный, он сам удивился. — Вы сами так сказали.

— Сказал, — согласился Гусев.

— Эта штука перенаправляет Волны. Вы сможете отправить Волну на дом, где живёт моя мать, на этот барак на Речной. Этот Колокол будет стоить жизни моим, не сегодня, так через месяц.

— Разумно, я бы на вашем месте сказал то же самое. — Гусев медленно опустил руку. — Хорошо, давайте так. Я даю вам слово при всех, при своих людях и при ваших, что никогда не направлю Волну ни на вас, ни на вашу мать, ни на вашу сестру, ни на вашего Стража, ни на вашего Ремесленника, ни на старух, ни на девочку. Ни на тот дом, где вы живёте сейчас, ни на тот, где будете жить потом. — Он кивнул на Аркадия и на Кабана у машины, призывая их в свидетели. — Вы ведь знаете, что я своё слово держу?

Никита знал. Это было самое странное в Гусеве, и тогда, и сейчас. Гусев вешал людей, отбирал у них всё, присылал Волны на тех, кто не платил, но если говорил «даю слово», то держал его, все пять лет. У костров об этом рассказывали как о чём-то, во что трудно поверить: за неуплату вешал, а того, кому обещал не вешать, не тронул ни разу.

— А остальные? Те, кто не мои?

— Остальные не ваши. Вы не можете отвечать за всех, Никита, никто не может.

— А Центральная?

Гусев чуть улыбнулся.

— Центральная — это ваша подруга в капюшоне, которую вы не знаете. Или всё-таки знаете?

Никита промолчал, и Гусев подождал и слегка пожал плечами.

Слово Никита дал сам, в Очаге, над Тимуром с пробитым лёгким, и Гусев своё выполнил: Нина Сергеевна Тимура вытащила. Если сейчас не отдать, он станет тем, кто слово не держит, и тогда Гусеву незачем будет держать своё. А Колокол тогда всё равно ушёл к Гусеву, на пятьдесят восьмой день, только в тот раз никто не брал с него слова про маму, Катю и Машу. Пробуждается через тридцать дней после смены владельца, было написано на каланче, и столько же оставалось Гусеву до Испытания власти, а посчитал ли он это, по лицу было не понять. И ещё была проволока на язычке, над которой Система не смогла назвать уровень, и что это значит, Никита не знал, и легче от этого не было.

— Никит, — тихо сказала Катя, — мама в окне.

Мама стояла у окна на втором этаже, за занавеской, с чайником в руках, и не уходила.

— Ещё одно, — сказал Никита. — Моя мать и приглашение Аркадия. Если я отдаю Колокол, вы больше никогда за ней не приходите, ни с приглашениями, ни без, ни вы, ни ваши люди.

Гусев глянул на Аркадия. Тот смотрел в землю и мял угол папки.

— Аркадий перестарался: я просил пригласить, а не ломать дверь. Но делать вид, что не знал, я не буду, я знал. Хорошо. Ваша мать ваша, никто из моих к ней больше не подойдёт. Слово.

Никита кивнул и достал колокольчик из кармана, маленький, тяжёлый и холодный. Большой палец сам тёр ладонь, как всегда, когда не хотелось делать то, что сейчас сделаешь.

— Ник, — сказал Лёха сзади.

— Я дал слово, Лёх, в Очаге, над Тимуром, — ответил Никита, не оборачиваясь. — Если я его сейчас не сдержу, я буду не лучше него.

— Ты и так не лучше, если отдашь, — тихо сказал Лёха.

Никита шагнул вперёд и вложил колокольчик Гусеву в ладонь. Гусев сжал его, повертел, заглянул внутрь, на язычок с серой проволокой, и лицо у него осталось спокойным, так что понять, видел ли он строчку над проволокой, было нельзя.

— Долг закрыт, мы в расчёте. И знаете что, Никита, я вам благодарен, не за Колокол, а за то, что вы его отдали. Большинство на вашем месте нашли бы причину не отдавать, а вы нашли причину отдать. — Колокольчик ушёл во внутренний карман куртки. — Таких людей я уважаю, жаль, что вы не со мной. — Он уже повернулся уходить и остановился. — И ещё. Огонь, как у Кочегара, таран, как у Громилы, мне рассказывали про спортзал, корни, как у Стража в цеху. Навыки тварей, Никита. Я такого класса не знаю. А я вообще мало чего не знаю, и мне это не нравится.

Кабан открыл ему дверь машины, Аркадий сел последним, так и не подняв глаз, и внедорожник уехал в сторону моста, а ладонь у Никиты ещё долго помнила холод.

Из барака вышел Фомин с Серёжиным арбалетом и сел на ступеньку.

— Час он тут сидел, — сказал он. — Постучал, спросил тебя и сказал, что подождёт на улице, а мать твоя сама ему чай вынесла. Я у Серёжки в окне сидел с этой штукой, на всякий случай. Он меня видел и рукой помахал.

Серёга стоял у газели и смотрел на Никиту, хотел что-то спросить и не решался, а потом всё-таки спросил:

— Это же та штука, да, которой он потом… Ты мне говорил, про Волны. Отдал, значит.

— Отдал, Серёга. За Тимура, я ему был должен.

Лёха молчал, пока внедорожник не скрылся за поворотом. Потом отошёл к забору и ударил по столбу щитом, ребром, так, что столб загудел, постоял, вернулся и сел на ступеньку ниже Никиты, спиной к нему.

— Ты знаешь, что он с ним сделает, — сказал он, не поворачиваясь. — Ты мне сам рассказывал, про тех, кто не платил, про Волны на деревни. Ты знаешь и всё равно отдал, потому что тебе, видите ли, слово дороже, своё слово. А те, кого он этим накроет, они что, не люди? Они не твои, да? Как он сказал, так ты за ним и повторил: не твои.

— Лёх…

— Я не закончил, — Лёха наконец повернулся. — Я бы тоже отдал, понимаешь? Вот что меня бесит. Я бы тоже отдал, если б Машку так вытащили, а потом бы себя жрал. А ты не будешь. Ты уже сейчас сидишь и считаешь, как это исправить. Считаешь, а не жрёшь.

Никита молчал. Думал он про пол в цеху, про трещины, которые шли только до колонн. Отойди они тогда к воротам, как просила Катя, не было бы ни Тимура на двери, ни долга, ни колокольчика в гусевском кармане. Почти то же самое Лёха сказал ему в той жизни, на второй год, у костра, после Разлома за Северным мостом, где Никита оставил троих: «Я бы тоже бросил. Но я бы потом себя не простил. А ты простишь. Вот это мне и не нравится». Про тех троих здешний Лёха не знал, он просто был тот же самый Лёха. Он поднялся и ушёл наверх, не оглядываясь.

Вечером Никита снова сидел на крыльце. Из окна второго этажа пахло маминым супом, где-то наверху смеялась Маша, Кузя тявкал на Рыжую, а Рыжая не обращала на него никакого внимания и лежала поперёк порога, как бревно. Катя вышла с двумя кружками, в одной был чай, в другой что-то горячее и травяное, что заварила Роза Ахметовна, и отдала ему чай.

— Лёха злится.

— Знаю, Кать. Он тот столб у забора до сих пор, наверное, в уме добивает.

— Ты его пока не трогай, он сам придёт. Он всегда сам приходит, ты же говорил.

Они посидели молча. Мимо барака прошли трое с копьями из арматуры, волоча за хвост что-то длинное и чешуйчатое, и поздоровались с Серёгой, который курил у газели: Серёгу здесь знали уже все.

— Ник, можно я спрошу одну вещь?

— Спрашивай, у меня сегодня день открытых дверей.

— Это ты сейчас пошутил?

— Пытался.

— Плохо пытался, — сказала Катя. — Что ты уже забыл?

— Третий день, это ты в курсе, котельную, куда я ради Трофейщика полез, откуда знаю адрес Веры и как мы с ней познакомились. А сегодня нашёл ещё, что в Очаге Стражи от ворот не гонятся, это я тоже когда-то знал. — Он хмыкнул. — Удобная болезнь, между прочим: каждый день узнаёшь что-нибудь новое о собственной жизни.

— И это всё?

— Это то, что я заметил.

— А то, чего ты не заметил? — Катя повернулась к нему.

Об этом он думал каждую ночь. Про Очаг он, например, не заметил, пока не прочитал это своей рукой и не посмотрел на Тимура на двери. После каждой боли он садится, перебирает и находит одну дыру, а если их было три, пять или десять? Если пропало то, про что он даже не знает, что оно было?

— Не знаю, Кать. Может, ничего, а может, много. Проверить я не могу, я же не помню, что забыл.

Катя поставила кружку на ступеньку и взяла его руку в обе свои.

— Тогда я буду помнить. Всё, что ты мне рассказываешь, про ту жизнь, про людей, про Веру. Ты мне говори, а я буду записывать, и если ты что-то забудешь, я тебе напомню.

Сестра, которая когда-то сгорела в автобусе на мосту, сидела рядом на ступеньке барака, девятого уровня, Целительница с тёплыми руками, и обещала помнить за него.

— Хорошо, — сказал он, и голос у него сел. — Договорились.

— И ещё одно. Ты её любишь?

Он не сразу понял, о ком она.

— Веру?

— Веру.

— Я не помню, как мы познакомились, не помню, где она жила, и скоро, может, забуду ещё что-нибудь. Но как она перестала дышать, у меня на руках, в подъезде у реки, это я помню, каждую секунду.

Катя держала его руку и молчала.

— Через тридцать дней Гусев пойдёт на неё, — сказал Никита, — с Колоколом, который я ему отдал. Колокол как раз проснётся к Испытанию.

— А ты можешь её предупредить?

— Не знаю как. Она от меня прячется, и я не знаю почему.

— А ты попробуй. Ты к Лёхе пришёл на третий день, к Тимуру на пятый. Ты всегда находишь.

Наверху хлопнула дверь, и по лестнице тяжело спустился Лёха. Он сел на ступеньку ниже, спиной к ним, достал незажжённую сигарету и стал крутить её в пальцах.

— Ну и куда завтра? — спросил он, не оборачиваясь.

— К Центральной, Лёх.

— Ну, значит, к Центральной, — сказал Лёха и зевнул так, что хрустнула челюсть. — Только сначала пожрать, я на пустой желудок к начальству не хожу.

Глава 29. Ночная смена

Катя проснулась от того, что в комнате кто-то дышал не так. Это было новое умение, не Системное, а своё: за две недели она научилась слышать чужое дыхание сквозь сон, как мама когда-то слышала её кашель через стену. Она полежала с открытыми глазами на раскладушке, считая вдохи, и на седьмом встала.

Тимур не спал. Он лежал на диване у кухонной двери, на боку, подтянув колени, и дышал коротко, неглубоко. Очки лежали на табуретке, и без них лицо у него было совсем мальчишеское.

— Болит? — шёпотом спросила Катя, опускаясь рядом на пол.

— Немножко. Спи, Кать, я просто неудобно лёг.

— Врёшь ты плохо, — сказала она и положила ладони ему на бок.

Свет пошёл сразу, тёплый, и под ладонями она почувствовала то, чего раньше не умела чувствовать: рёбра срослись, как обещала Нина Сергеевна, а в лёгком ещё сидело что-то, похожее на занозу, тугое и горячее. Раньше она бы этого не нашла и лечила бы всё подряд, пока не кончится мана. Девятый уровень, подумала она, надо же. В колледже у неё по анатомии была тройка, и преподавательница говорила, что с такими руками только в регистратуру.

Тимур выдохнул длинно и осторожно, проверяя, можно ли уже.

— Ты теперь каждую ночь так будешь? — спросил он.

— Пока не перестанешь дышать как ёжик, буду.

— Как ёжик — это как?

— Как будто пыхтишь и сердишься. Лежи.

Он лёг на спину и какое-то время смотрел в потолок, где от свечи на кухне дрожало пятно света.

— Я там в цеху про кран кричал. Минут десять, наверное, кричал.

— Слышала я.

— А он не слышал.

— Он слышал, Тимур. Он просто не слушал, это разные вещи. У нас папа такой же был: слышит, а не слушает, пока сам не дойдёт. — Она убрала одну руку и переложила на другое место, где было горячее. — Он потом сам сказал, что ты первый увидел. Там, на крыльце, Лёхе.

Тимур ничего не ответил и отвернулся к стене.

— Кать, можно спросить?

— Спрашивай, пока я добрая.

— Он тебе рассказывал, кем я был? Тогда, в прошлый раз.

Она знала. Никита рассказал ей в первую неделю в зоне, ночью, когда все спали, коротко и без подробностей: Механик, ловушки, двое из его отряда в газу. Катя тогда полночи не спала, потому что днём этот самый Механик собирал ей из обломков табуретку, чтобы не сидеть на полу.

— Рассказывал.

— И что ты думаешь?

— Что того Тимура никто не спросил, хочет он или нет. Ему принесли коробку с инсулином, когда бабушка уже синяя была, и всё. А тебя спросили, и ты сказал «нет». Ник из-за этого, между прочим, кусок памяти потерял, котельную свою.

— Я знаю, — тихо сказал Тимур. — Я поэтому и спрашиваю. Получается, он за меня заплатил, а я теперь должен хоть что-то стоить.

— Ты дурак, Тимур, — сказала Катя без злости. — Он не в долг платил. Ты вообще ничего никому не должен, ты уже мне жизнь спас, если уж на то пошло. Я теперь тебе должна, а не ты.

Тимур повернул голову и посмотрел на неё, и без очков взгляд у него был расфокусированный и очень серьёзный.

— Тогда ты тоже ничего не должна. Раз так.

— Договорились, — сказала Катя, и почему-то ей стало смешно, и она спрятала лицо в плечо, чтобы не засмеяться в голос и не разбудить весь барак.

Тимур уснул минут через двадцать, по-настоящему, ровно, с открытым ртом, как засыпают дети. Катя посидела ещё, держа ладонь у него на рёбрах, уже без света, и пошла на кухню, потому что там всё ещё горела свеча.

Мама сидела у стола в халате поверх ночной рубашки и перебирала гречку на газете, откидывая камешки в блюдце. Кастрюля на плите стояла пустая, под крышкой.

— Мам, третий час ночи.

— А я не сплю, — сказала мама, не поднимая головы. — Садись, раз пришла. Тимура лечила?

— Лечила. Он уже спит.

— Вот и хорошо. А гречку перебрать надо, Серёга такую привёз, будто её с земли собирали. Галя днём перебирала, но у Гали глаза не те.

Катя села напротив и стала перебирать вместе с ней. Камешки звякали о блюдце. Раньше, дома, в Раздольном, они вот так же сидели по вечерам, когда папа ещё был жив, и мама рассказывала что-нибудь из своей молодости, а Катя слушала вполуха и думала про своё. Сейчас она слушала бы что угодно.

— Я ведь его сегодня видела, этого, — сказала мама. — Гусева. Сидел у нас на крыльце, как свой. Я ему чаю вынесла.

— Я знаю, мам. Ник рассказал.

— Вежливый, — сказала мама, и губы у неё поджались. — Спасибо сказал. Про пирожки спросил, с чем. А я стою и думаю: этот человек вчера за мной людей прислал дверь ломать, а сегодня про пирожки спрашивает. И мне ему чаю налить не жалко, вот что страшно, Катюш. Не жалко же было.

— Ты всем наливаешь, мам. Ты и Кочегару бы налила, если бы он постучал.

— Кочегару, может, и налила бы, — мама вдруг улыбнулась. — Он хоть не врал, что добрый.

Они перебирали молча. Где-то за стеной всхрапнул Серёга, и Люба сказала ему что-то сквозь сон.

— Катюш, — сказала мама, — а та женщина, про которую он на крыльце, — она кто?

Катя подняла глаза. Мама смотрела на неё прямо, поверх газеты с гречкой, и было понятно, что с крыльца через открытое окно слышно всё.

— Мам, ты подслушивала?

— Я чай заваривала. У меня окно над крыльцом, я виновата, что ли? — Мама снова опустила глаза. — Вера её зовут, да? Он с ней там жил, в той… ну, в той жизни, про которую он говорит?

— Жил. Четыре года.

— И она умерла?

— У него на руках, мам.

Мама долго молчала, катая по газете одну гречинку.

— Он маленький, знаешь, как переживал, когда у него хомяк сдох, — сказала она наконец. — Лет семь ему было. Три дня ни с кем не разговаривал, а потом взял и в подвал пошёл, где ты потом боялась домового. Сидел там в темноте. Отец его нашёл через два часа. Он и сейчас такой: как ему плохо, так он в подвал. Только подвалы теперь у него в голове.

— Он мне говорил, что в подвале крысы были.

— Были, — согласилась мама. — А он сидел с ними и не боялся. Отец потом сказал, что из него либо ветеринар вырастет, либо святой. — Она вздохнула. — Ни то ни другое не вышло.

Катя засмеялась, тихо, в ладонь, и мама тоже.

— Ты за ним следи, Катюш, — сказала мама, уже серьёзно. — Он себе опять что-то придумает, какой-нибудь долг, и будет его отдавать, пока не надорвётся. Я-то старая, я не угонюсь, а ты теперь светишься. Ты угонишься.

— Я слежу, мам.

— Вот и следи.

Мама собрала перебранную гречку в миску, камешки ссыпала в ладонь и выбросила в ведро, а потом посидела, глядя на свечу.

— И ещё одно. Если она живая, эта Вера, здесь, сейчас, ты ему помоги её найти. Мне всё равно, что там у них было и чем кончилось. Раз он её помнит, значит, надо найти.

Мама ушла спать, а Катя осталась. Свеча догорала, и она зажгла от неё новую, из тех, что Люба хранила в коробке из-под обуви. Потом достала из кармана куртки маленький блокнот, который нашла вчера в бараке на подоконнике. В нём были записаны чьи-то рецепты солений и номер телефона без имени, и две страницы были вырваны. Она открыла чистую страницу и долго держала ручку над бумагой.

Сверху она написала: «Что помнит Ник». Зачеркнула и написала ниже: «Что Ник уже забыл». Это было честнее.

«1. Третий день в зоне. Забрали на мосту, когда вытащил меня.

2. Котельная за школой. Когда Тимур сказал Гусеву „нет“.

3. Адрес Веры. Откуда он его знал. На Гагарина. Когда забрал маму.

4. Как познакомились с Верой. В спортзале, за 21 человека.

5. Что в Очаге Стражи не гонятся от ворот. Когда — не знает».

Она посмотрела на список. Пять строчек. Если так пойдёт дальше, через месяц их будет пятнадцать, а через год… Она не стала додумывать.

Ниже, отступив, она написала «Вера» и стала вспоминать, что он говорил на крыльце и что она сама прочитала через плечо тогда, в спортзале, на мате. «Персики на крыше, сироп по пальцам. Подвал, дождь из Очага. Отец охотник, зарубки на прикладе. Морщит нос, когда злится. Шрам на подбородке, с детства, с качелей, врёт, что от ржавника. Поёт, когда чистит лук, фальшиво. Злится, если заметишь». Она подумала и дописала: «Не пускает его к котлу. Правильно делает».

А потом, ещё ниже, уже для себя, она записала, что сегодня он смеялся на кухне над своей кашей, в первый раз за всё время по-настоящему, и что Лёха ел эту кашу и ругался. Это было не для Ника, это было для неё. Она подумала, что если когда-нибудь и у неё что-то начнёт пропадать, пусть лучше это будет записано.

На лестнице кто-то сидел. Катя поняла это не сразу, а когда пошла вылить остывший чай и увидела в приоткрытую дверь силуэт на ступеньках, широкий, с опущенной головой. Лёха сидел на площадке между этажами и крутил в пальцах незажжённую сигарету, а Рыжая лежала у него в ногах, положив морду на его ботинок.

Катя налила из маминого чайника ещё кружку и вышла к нему.

— Не спится?

— Машка во сне брыкается, — сказал Лёха. — Всегда брыкалась, Ирка из-за этого с ней спать не любила, а мне нравится. Только поспать не даёт.

Он взял кружку и подержал в ладонях, не отпивая.

— Ты на него злишься ещё? — спросила Катя, садясь ступенькой ниже.

— Злюсь. На него, на себя. А на Гусева этого вообще…

— А Ник что?

— Спит. На полу у балкона, как всегда, со стрелой этой в руке. Я у него забрать хотела, а он во сне не отдаёт.

Лёха хмыкнул и наконец отпил.

— Самое поганое, что он прав. Если бы он Колокол не отдал, Гусев бы его и так забрал, только уже по-другому. И слово бы своё держать перестал. Башкой я это понимаю, а тут, — он постучал кулаком себе по груди, — не понимаю.

— Пройдёт, Лёх.

— Может, и пройдёт. Мне вон тётя Галя, мать моя, сказала сегодня, что я как отец. Тот тоже, говорит, как чего не по-его, так идёт столб бодать. — Он усмехнулся в бороду. — Она у меня за день три слова говорит, и все три в точку.

Они посидели. Внизу, во дворе барака, прошёл кто-то с фонариком, и Рыжая подняла уши, а потом опять опустила морду на ботинок.

— Кать, — сказал Лёха. — Ты за ним там записываешь, я видел. На кухне.

— Записываю.

— Запиши и про меня, — сказал Лёха. — Что я с ним в тот проход не пойду. Ну, в Очаге. Через три года. Пусть он это не забудет, даже если всё остальное забудет. Не пойду я туда, пусть сам думает, как по-другому.

— Ты сегодня через него прошёл, Лёх.

— Сегодня он маленький был, — серьёзно сказал Лёха. — Ник так сказал.

Катя кивнула, и Лёха допил чай, отдал ей кружку и пошёл наверх, к Маше, осторожно, чтобы не скрипнуть гнилой третьей ступенькой, про которую все уже знали.

Катя вернулась на кухню и дописала в блокнот: «Лёха в проход не пойдёт. Помнить». Подчеркнула два раза, как подчёркивал Ник в своей тетради то, что нельзя было потерять.

Уже под утро, когда свеча догорела и в окне над рекой посерело, она заглянула в комнату. Ник спал на полу у балконной двери, на боку, свернувшись, стрела лежала у него под рукой. Во сне лицо у него было моложе, чем днём, и совсем не такое, как в первые дни, когда он сидел на полу в коридоре среди коробок, как дед, спиной к стене. На лбу, через бровь, белела свежая полоса. Катя постояла, потом присела и поправила на нём чужое одеяло, пахнущее нафталином.

Он что-то сказал во сне, неразборчиво, одно слово, и улыбнулся. Катя не поняла, что он сказал, но на всякий случай запомнила, как запоминала теперь всё.

Потом она легла на раскладушку и, кажется, уснула раньше, чем закрыла глаза, и не слышала, как утром он ушёл к Центральной без неё, и как мама на кухне сказала ему, что если он её разбудит, она ему лично голову оторвёт.

Глава 30. Центральная

Утром у газели стоял Лёха, со щитом на руке и курткой через плечо, и вид у него был такой, словно вчера ничего не было. Серёга за рулём делал вид, что смотрит в телефон, который не работал уже две недели.

— Сначала на Гагарина, — сказал Никита, садясь, — а потом к Центральной.

— Это где кошка? — спросил Лёха.

— Где кошка, да. Кошка у нас теперь главный свидетель.

Катю он брать не стал: она спала после ночи, в которую опять лечила Тимура, и мама сказала, что если он её разбудит, она ему лично голову оторвёт, хоть у неё самой всего третий уровень. Тимур уже сидел на диване с растрёпанной книжкой без обложки, найденной в бараке, и, увидев, что Никита уходит, поднял руку и подержал.

На Гагарина было так же тихо, как месяц назад, только старух на лавочке больше не было, а угловой магазин кто-то заколотил фанерой и написал на ней мелом: «МЕНЯЮ ГРЕЧКУ НА ПАТРОНЫ, КВ. 12». Даша сидела на той же ступеньке между третьим и четвёртым этажом, в той же розовой куртке, только теперь с ножом на поясе, маленьким, кухонным, в самодельных ножнах из картона и изоленты, и над ней висело «Дарья К. Подопечная». Шпрота спала у неё на коленях и за месяц стала ещё толще.

— Вы опять пришли, — сказала Даша без всякого удивления.

— Опять. Я теперь, видишь, постоянный клиент. Она не возвращалась, хозяйка?

Даша подумала и погладила кошку.

— Приходила, три дня назад, ночью. Я не спала, я теперь ночью не сплю, мама говорит, это от зоны. Она была в капюшоне и корм принесла, уже третий мешок, и Шпроту долго гладила и ничего не говорила. А потом сказала.

— Что она сказала, Даша?

— Что если придёт высокий, с носом кривым, — Даша очень внимательно посмотрела на его нос, — то сказать ему, чтобы не искал. Что она сама. Так и сказала, «сама», а я не поняла, что сама.

Лёха за спиной Никиты хмыкнул. Никита потрогал нос, свёрнутый набок ещё в девятом классе.

— А какая она была, ты лицо видела?

— Видела, когда она наклонилась, — Даша задумалась. — Грустная. И шрам у неё вот тут, беленький. — Она ткнула себя пальцем в подбородок.

Никита сидел на ступеньке, пока Лёха не тронул его за плечо.

— Поехали, Ник, — сказал Лёха. — Раз она сама.

Центральная стояла на месте бывшей Соборной площади, в самом сердце старого города. Он видел её с крыши, с балкона, из окна газели, и всё равно, когда выехали на площадь, у него на секунду закружилась голова. Верхушку приходилось искать, запрокинув голову: серая, гладкая, без единого шва, шире любого здания в городе, так что в основании, наверное, поместился бы стадион, и белое наверху было видно даже днём. Окно всплыло, как только газель пересекла невидимую границу.

Безопасная зона Опоры «Центральная».

Правила Владетеля: вход свободный. Налогов нет. Оружие против людей в зоне запрещено.

Нарушители будут удалены.

Налогов не было вовсе, хотя Гусев брал десять процентов, а другие Владетели, про которых он слышал у костров, по двадцать и по тридцать. У лавки на стене светилась ещё одна надпись, которой у «Садовой» не было, длинная, столбиком, и возле неё всегда кто-то стоял.

Опора «Центральная». Сильнейшие города.

1. Скрыто. Уровень скрыт.

2. Ведерников П. Уровень 17. Владетель Опоры «Восточная».

3. Гусев К. А. Уровень 15. Владетель Опоры «Садовая».

4. Скрыто. Уровень 14.

5. Лазарев Н. Уровень 13.

6. Ким А. Уровень 13.

7. Нечаева Н. С. Уровень 12.

— Пятый ты, — сказал Лёха у него за плечом. — Это из скольких?

— Из всех, Лёх. Мама бы этот список на холодильник повесила.

До Интеграции в городе жило полмиллиона, а из зон, говорили у костров на площади, вернулось меньше половины. Свой десятый он тогда взял на восемьдесят второй день и в такие списки не попадал ни разу за пять лет. Первое имя было скрыто, и он догадывался, чьё, а про четвёртое не догадывался, и это ему не понравилось.

— А меня нет, — сказал Лёха.

— Будешь в следующем, если научишься не только держать, но и добивать.

— Нечаева — это же Нина Сергеевна, гусевская, — вспомнил Лёха.

— Она.

Людей на площади было больше, чем у «Садовой»: палатки, костры, дети, люди сидели и лежали прямо на брусчатке, варили что-то в котелках, стирали в тазах. Многие были с оружием, но оружие висело на поясах и за спинами. Двое мужиков ругались из-за места под палатку, и один схватился за нож, и в ту же секунду руку у него дёрнуло, как от удара, и нож звякнул о брусчатку. Мужик уставился на свою руку, а вокруг даже не обернулись: привыкли.

— Строго тут, — сказал Лёха.

— Строго, и это хорошо.

Лавка светилась голубым проёмом у подножия, с южной стороны, и к ней стояла очередь, а входа в Испытание не было. Почти полчаса Никита шёл вдоль гладкой серой стены, по брусчатке, между палаток, и стена везде была одинаковая, без двери, без проёма, без трещины. Только на северной стороне, где людей было поменьше, на высоте человеческого роста светилась надпись, та, про которую рассказывал Серёга, только теперь другая.

Опора «Центральная». Владетель назначен.

Для обращения к Владетелю приложите ладонь.

Лёха встал у него за спиной, прикрывая.

— Ну что, приложишь?

Стена под ладонью была тёплая, почти горячая.

Обращение принято. Владетель оповещён.

И всё. Он простоял так минуту, потом две, потом пять, а окно погасло, и стена оставалась тёплой и глухой.

— Ну? — спросил Лёха.

— Оповещён, написано. Владетель оповещён.

— И что дальше будет?

— Ничего, Лёх. Написали, что оповещён, и всё, больше ничего.

Лёха не торопил. Она сейчас была там, внутри этой огромной башни, и знала, что он стоит у стены: Система сказала ей, кто стоит у стены, и теперь она решала, ответить или нет. Или уже решила. Никита опустил руку, отошёл, повернулся к площади, и включился Отголосок.

Он его не звал, он вообще никогда его не звал: Отголосок приходил сам, туда, где было что помнить. А здесь было. На этой площади через пять лет упадёт эта самая башня, здесь он видел Смотрителя, отсюда бежал с Верой, и отсюда начался его последний день. Поверх площади лёг бледный слой: разбитая брусчатка, горящие палатки, гора камня там, где сейчас стоит Опора, люди, которые бегут во все стороны, и чёрная трёхметровая фигура на обломках, без лица.

А у угла разрушенного банка, в тридцати метрах, стояли двое: он сам, пятого года, с луком, и рядом, на ходу перетягивая ремень наплечника, высокая женщина в кожаной броне, с тёмными волосами, стянутыми в хвост. Она быстро что-то говорила тому Никите, он качал головой, она говорила ещё что-то, и он переставал качать головой. Широкие скулы, серые глаза и тот самый тонкий белый шрам на подбородке, про который полчаса назад говорила Даша. Он помнил каждую черту, и как она морщит нос, когда злится, тоже помнил, и здесь, у угла банка, она морщила нос.

Отголосок держался дольше обычного. Они бегут, угол банка складывается и рушится, тот Никита вскакивает и оборачивается, а она уже под плитой. Что будет дальше, он знал и всё равно не мог отвести глаз.

Всё побледнело и исчезло, и вокруг снова были палатки, костры, дети и башня, целая, огромная, белая наверху. Люди с опаской поглядывали на мужика, который стоял посреди площади не двигаясь, с мокрым лицом.

— Ник, — тихо сказал Лёха, — ты что там увидел?

— Её. Она здесь была, со мной, через пять лет. Здесь всё и кончилось.

Лёха положил ему руку на плечо и так и держал. И тут вспыхнуло новое окно, голубое, такого он ещё не видел.

Сообщение от Владетеля Опоры «Центральная».

Лично для: Лазарев Н.

Окно помигало, и пошли короткие простые строчки, без подписи.

Уходи и не ищи меня.

Не меняй больше, чем нужно. Каждое изменение видно. Они уже смотрят.

Колокол — я знаю. Ты правильно сделал. Не вини себя.

И береги сестру. В той жизни у тебя её не было.

Окно провисело несколько секунд и погасло, а он перечитывал его в памяти, строчку за строчкой, и от каждой становилось хуже. «Они уже смотрят». Не Гусев, Гусев ничего не видит и не знает, он просто умный. Кто-то ещё, о ком она знала, а он нет, кто-то, кто видит изменения так же ясно, как он сам видит строчку Расхождения под таймером. «Колокол — я знаю». Была ли она на Кирпичной или узнала как-то иначе, но она знала, и знала, что через тридцать дней Гусев придёт с этим Колоколом к ней, и всё равно написала: ты правильно сделал. «В той жизни у тебя её не было». Об этом знали только Катя, Лёха и Тимур, и так мог написать только тот, кто знал его тогда.

— Ник, что там? Ты весь белый.

— Она мне написала, — он откашлялся. — Лёх, она знает про Катю. Про то, что в той жизни Кати не было.

— Значит, она оттуда, как ты. — Лёха долго молчал. — И она тебя знает.

— Знает, Лёх. Она меня знает.

Он снова приложил ладонь к стене, гладкой, глухой и тёплой, но не появилось ни окна, ни «оповещён», стена была просто стеной. Он заговорил тихо, так, чтобы не слышал даже Лёха, не зная, слышит ли она и передаёт ли стена хоть что-нибудь.

— Вера, это ты, я знаю, что это ты. Я не помню, как мы познакомились и где ты жила, я много чего уже не помню. Но я помню, как ты перестала дышать. Выйди, пожалуйста, хоть на минуту.

Высоко, под белым светом, ничего не изменилось. Он стоял, пока солнце не сдвинулось и тень Опоры не легла на площадь, накрыв палатки и костры. Лёха рядом не торопил, Серёга подогнал газель к краю зоны и ждал, а люди на площади перестали на них смотреть и занялись своим. Потом Никита опустил руку и сказал, что можно ехать.

Когда газель выезжала с площади, он обернулся. Башня стояла такая же глухая, и он смотрел на неё, пока газель не свернула за угол и дома её не закрыли.

Глава 31. Кирпичный подвал

Минут десять в газели молчали. Серёга вёл осторожно и поглядывал на Никиту в зеркало, Лёха смотрел в окно, а Никита на свои руки.

— Серёга, разворачивайся, давай на Ленина.

— Так домой же собирались.

— Домой потом. — Никита поднял голову. — Тридцать дней, Лёх. Через тридцать дней Гусев придёт к ней с Колоколом, а есть ещё кто-то, про кого она пишет «они уже смотрят». Я не знаю, кто это, но если это то, о чём я думаю, то мы все против них сейчас как падальщики против Кочегара.

— И что ты предлагаешь?

— Качаться, каждый день и всем, — сказал Никита быстро, пока не передумал. — На Ленина висит «Кирпичный подвал», пятый-седьмой уровень. Для нас это легко, значит, пройдём быстро: кристаллы, материалы для Тимура. Тебе пора брать Порог, ты его вчера у каланчи отложил, а Кате до Порога один уровень.

Лёха долго смотрел на него, потом кивнул и поправил щит на коленях.

— Только Катю захватим, а то она нам головы оторвёт, если мы без неё.

Катя уже не спала и сидела на крыльце барака с кружкой. Она выслушала молча, встала и пошла за курткой. Тимур на диване, с одеялом на плечах, увидел у Никиты в руке зелёный ком Сердцевины и протянул руку.

— Оставь это мне. И Лёхин щит тоже оставь, пусть старый возьмёт, он у Серёги в газели валяется. Я кое-что попробую.

— Тебе лежать надо, Тимур.

— Я и лежу. Я же руками буду, а не ногами.

Пока ехали через мост, Никита разложил на коленях тетрадь. В стартовой зоне они делали, что он говорил, а теперь спрашивали, и объяснять приходилось по-настоящему.

— На Пороге Стражу дают два пути, — сказал он Лёхе. — Бастион и Мститель. Мститель бьёт в ответ: чем больше в него попадает, тем сильнее он потом ударит, красиво и много урона. А Бастион держит. «Стена» у него дольше, и появляется «Вызов»: все твари вокруг бросают остальных и бьют только тебя.

— И кто из них лучше, по-твоему?

— Для нас Бастион. Мы с Катей бьём и лечим, а ты держишь, и если ты начнёшь бить, держать будет некому.

— Мститель красивее, — задумчиво сказал Лёха.

— Это да… Их потом у костров так и звали — красивые. Хоронили тоже красиво, всем лагерем.

— А в той жизни я кем был?

— Бастионом, — сказал Никита, помолчав. — Самым упрямым, какого я видел. Тебя с места нельзя было сдвинуть, даже когда весь отряд уже ушёл обедать.

Лёха хмыкнул и про Мстителя больше не заговаривал.

Катя слушала этот разговор с переднего сиденья и обернулась, не дожидаясь своей очереди.

— А у меня что будет? Только честно, без «потом».

— У целителей три пути. Сестра света лечит больше всех, но медленно и только тех, кто стоит рядом, такие обычно сидят в лагере и к ним ходят. Полевая лечит меньше, зато на бегу и сразу, и может удержать раненого, пока его не дотащат. А третья, Жрица, выпадает одной из тысячи, так что на неё не рассчитывай.

— Полевая, — сказала Катя. — Я же всё время на бегу, Ник. Я в Очаге четыре часа Тимура держала, пока вы его на двери тащили. Мне не надо, чтобы много, мне надо, чтобы быстро.

Спорить тут было не о чем.

У Разлома на Ленина были люди. Трещина висела посреди улицы, как два дня назад, только теперь вокруг валялись обломки кирпича и в асфальте темнели пятна. Там было четверо подростков: один лежал, второй держал его голову на коленях, худой пацан в разорванной куртке ходил туда-сюда и ругался, а четвёртая сидела на бордюре, сгорбившись. Её Никита узнал раньше, чем всплыла строчка.

Алина Воронцова. Уровень 7. Огненный маг.

Губы у неё были искусаны, и она тоже его узнала.

— Вы из спортзала. Который на Громилу лез.

— Я, собственной персоной. Что у вас случилось?

— Полезли туда, — она мотнула головой на трещину. — Нас пятеро было. Там внизу какие-то каменные, они стены строят, прямо из пола, прикиньте. Нас разрезали, Гоша остался по ту сторону, мы его еле вытащили, вон лежит. — Она шмыгнула носом. — А у меня мана кончилась уже во второй комнате. Я вечно всё сразу сливаю и не знаю, как по-другому.

Катя уже сидела на коленях у лежащего пацана, держа ладони у него на плече, и через минуту сказала, что жить будет, сломана ключица и дня два ему никуда не лазить.

Руки у Алины были тонкие, в ожогах от собственного огня, и сидела она сгорбившись, не глядя на своих. Никита видел, какими маги становятся к пятому году, и помнил, какими они бывают в первую неделю.

— Пойдёшь с нами?

— Вы же выше, у вас десятый, вон у вашего здорового.

— Выше, поэтому ману ты у нас будешь тратить, только когда я скажу. — Никита сел рядом на бордюр. — У огненных магов первые двадцать уровней одна беда: они бьют всем, что есть, в первую же тварь. А бить надо последней, когда Страж собрал их в кучу и они стоят и не двигаются. Один шар в кучу лучше десяти в одиночек. Поняла?

Алина посмотрела на Лёху со щитом, потом на Катю.

— Поняла. А вы-то откуда это знаете?

— Видел, много раз. У нас был один маг, так он всю ману сливал в первую же тварь, и его полгода звали Спичкой, потому что вспыхивал ярко и гас быстро.

Алина посмотрела на свои ладони и сказала куда-то в сторону, между делом:

— Я вообще лёд хотела. Там было «Ледяной» и «Огненный» рядом, а у меня руки тряслись, и я промахнулась.

Она потёрла левое предплечье, где под свежими ожогами белел старый, гладкий шрам, и больше про это не говорила.

Внутри было сухо и тепло. Низкие сводчатые потолки из тёмного кирпича, узкие проходы, арки в темноту, а по стенам мох, который светился тусклым зелёным, как гнилушки. Пахло сыростью, солодом и чем-то кислым, и под первой аркой стало понятно почему: вдоль стены стояли огромные рассохшиеся бочки с ржавыми обручами. Когда-то под старым городом был пивоваренный завод, и Разлом взял себе его подвалы.

Разлом «Кирпичный подвал». Рекомендуемый уровень: 5–7.

В третьей комнате были крысоволки, серые, размером с крупную собаку, с голыми розовыми хвостами, стаей по шесть-восемь.

Подвальный крысоволк. Уровень 7.

— Лёха, держи проход. Алина, ты ждёшь.

Лёха встал в проходе и поставил «Стену», и крысоволки ударились в неё с визгом и полезли друг на друга. Никита бил сбоку, не раскаляя клинка. Катя стояла за Лёхой, а Алина за Катей, руки у неё светились, и она сжимала их, чтобы не бросить раньше времени.

— Сейчас!

Крысоволки сбились в кучу у «Стены», и шар ударил в самую середину. Шесть из восьми разлетелись горящими, двух Никита добил.

Подвальный крысоволк убит ×8. Опыт получен. Добыча: серые кристаллы ×16.

Алина смотрела на обугленную кучу, потом на свои руки, в которых ещё дрожал оранжевый.

— Один шар всего. Один. А у меня ещё полманы осталось.

— Вот так и дальше будем.

Вглубь шли почти два часа. Сначала крысоволки, потом твари похуже, плоские, серые, как пласты сырой штукатурки, которые отлипали от стен и падали на голову. Этих Никита помнил и крикнул всем смотреть на потолок, но Кате одна всё-таки упала на плечо, и Лёха сорвал её рукой в перчатке, а рука потом час чесалась. Алина научилась ждать: на третьей стае она сама, без команды, дождалась Лёхиной «Стены» и только тогда ударила.

В большом зале с колоннами Лёха взял одиннадцатый. Он стоял у колонны, опираясь на щит, и смотрел в пустоту, в окно Порога, отложенное вчера у каланчи.

— Ну что, Бастион, говоришь?

— Бастион, Лёх.

Лёха ткнул в воздух, и на секунду его обвело золотым с ног до головы.

— «Класс Страж эволюционировал: Бастион», — прочитал он вслух. — «Стена» теперь пятнадцать секунд и держит сто пятьдесят, здоровье двести тридцать четыре. И новое, «Вызов»: все враги в радиусе десяти метров атакуют только тебя пять секунд, перезарядка полторы минуты. — Он поднял глаза. — Это что получается, я их сам на себя зову?

— Сам зовёшь. Я же говорил, самый упрямый.

— Совсем я, выходит, дурак, — довольно сказал Лёха. — Ладно, пошли проверим.

Проверили в следующей комнате. Лёха крикнул, над ним вспыхнула красная полоса «Вызова», и все шесть крысоволков, кинувшихся было на Катю, развернулись к нему, а за пятнадцать секунд в «Стене» Никита с Алиной убили всех.

Катя взяла десятый в коридоре, где пласты падали с потолка, замерла и тихо сказала: «Полевая». И над ней вспыхнуло белое, как у Нины Сергеевны.

— «Перевязка», — голос у неё дрожал. — Мана сто пятьдесят, здоровье пятьдесят четыре, и навык мгновенный, малое лечение на двадцать единиц, перезарядка тридцать секунд. И ещё «Удержание». Если кто-то из группы должен умереть, я могу его… — Она запнулась. — Задержать, на тридцать секунд. Он будет живой на одной единице, пока я держу, раз в сутки.

Она посмотрела на Никиту, и он понял, о чём она думает: Тимур в цеху и четыре часа голыми руками.

— Вот поэтому я и хотела Полевую, — сказала Катя.

Хозяин ждал в последнем зале, самом большом, круглом, под куполом из тёмного кирпича. Он был невысокий, чуть выше человека, коренастый, из серого цемента, в одной руке держал мастерок, в другой ведро, и из ведра капало серое.

Каменщик. Хозяин Разлома. Уровень 12.

Трофей: «Кладка» (ослабленная), шанс 22%.

— Он стены строит, — тихо сказала Алина. — Это он нас тогда разрезал.

— Значит, держимся вместе. Лёха, «Вызов» сразу, как войдём, Катя за Лёхой, Алина со мной.

Каменщик навстречу не пошёл, а махнул мастерком, и из пола между Лёхой и Никитой за одну секунду выросла кирпичная стена до потолка. С той стороны выругался Лёха и закричала Катя.

— Разрезал, — сказала Алина. — Опять разрезал.

— Спокойно, сейчас разберёмся.

Кирпич был свежий, раствор ещё сырой и блестел. Никита раскалил клинок и провёл по шву, и там зашипело, потемнело и растрескалось, и кирпичи чуть подались.

— Алина, давай в шов. Не шаром, а струёй. Тебе же на пятом дали?

— «Огненную струю» дали, только я её ни разу…

— Вот и попробуешь.

Получилось с первого раза. Тонкая оранжевая струя ушла в шов, и мокрый раствор почернел, потрескался и посыпался. «Таран» бросил Никиту на пять метров, плечом в стену, и стена рухнула внутрь. Лёха стоял в «Стене», Каменщик бил в неё мастерком, а Катя держала ладони у Лёхи на спине. Лёха увидел Никиту в проломе и заорал «Вызов», вспыхнуло красное, и Каменщик развернулся к нему целиком, забыв про остальных.

«Хватка корней». Корни из кирпичного пола обвили Каменщику ноги и руку с мастерком на три секунды.

— Алина, сейчас! Всё, что осталось!

Всё, что осталось, было шаром почти с неё ростом, и он ударил Каменщику в грудь. Цемент зашипел, пошёл трещинами и потемнел, и Никита вогнал раскалённый клинок в самую большую почерневшую трещину, потом ещё раз, а Лёха шагнул из «Стены» и ударил щитом, ребром, сверху. Каменщик осел кучей серого щебня и битого кирпича, и мастерок звякнул об пол.

Каменщик, хозяин Разлома, убит.

Способность класса «Трофей»: успешно.

«Кладка» (ослабленная). Активный. Создаёт каменную стену 1×2 м на 5 секунд.

Все ячейки трофеев заняты.

Палец уже тянулся к «Отказаться», как на каланче, но ниже была ещё одна строчка, серая. На каланче её не было, или была, а он не прочитал.

Коллекционер: трофей можно поглотить, чтобы улучшить схожий навык. Схожий навык: «Хватка корней» (удержание). Стоимость: 120 кристаллов.

Сто двадцать, а у него было сто семьдесят два и ещё то, что набили в подвале. Он нажал.

«Кладка» поглощена. «Хватка корней» улучшена: ослабленная → обычная.

«Хватка корней» (обычная). Опутывает до двух целей на 5 секунд. Перезарядка 3 минуты.

Пять секунд вместо трёх и две цели вместо одной. Он вспомнил, как в Следопытах мечтал о чём-нибудь таком и как Женька смеялся: «Ты стреляй, Ник, стреляй, тебе думать не положено». Следопыты ничего не поглощали.

Разлом «Кирпичный подвал» закрыт.

Добыча: серые кристаллы ×180. Обожжённый кирпич (материал) ×4. Сундук хозяина Разлома: Посох подмастерья огня (необычный).

Небольшой, окованный железом сундук стоял там, где рассыпался Каменщик, а в нём лежал короткий посох, в руку длиной, из тёмного дерева, с навершием из красного камня: «Урон огнём +15%. Расход маны −10%». Никита протянул его Алине, но она не взяла.

— Это ваше, вы его убили.

— Это твоё, ты стену прожгла. Без тебя мы бы тут ещё час ковыряли.

Алина взяла посох, и навершие на секунду вспыхнуло оранжевым. А потом она посмотрела на его руки.

— А у вас это как, огонь, корни, таран? Это же три разных класса, так не бывает.

— Бывает, только редко.

— Насколько редко?

Никита подумал. За пять лет у костров он не слышал ни об одном Коллекционере.

— Я пока других не встречал.

Уходить Никита не торопился. Зал под кирпичным куполом был круглый, и, пока остальные разглядывали посох, он пошёл вдоль стены, сам не зная, что ищет, и на середине круга включился Отголосок.

Второй год, конец лета. Тогда этот Разлом несколько месяцев стоял открытым, и они с Женькой зашли сюда за крысоволками на продажу. Призрачный Женька, ещё с обеими руками, стоял у глухой кирпичной арки в стене и стучал по ней кулаком. «Пусто, Ник, кладка как кладка. Пошли, а то стемнеет». Тот Никита пожал плечами и пошёл, и никто из них ни разу не оглянулся.

Арка была на месте, невысокая, заложенная тем же тёмным кирпичом, что и весь подвал, и на первый взгляд ничем не отличалась от стены, только раствор в швах был не жёлтый и старый, как везде, а серый, такой же, какой капал из ведра у Каменщика. Никита навёл на неё взгляд, и над кладкой всплыла строчка.

Кладка хозяина Разлома.

А под ней серым была вторая, которую, похоже, видел только он:

Коллекционер: след поглощённого трофея «Кладка». Кладку хозяина можно разобрать.

Он положил ладонь на кирпич. Под пальцами что-то дрогнуло, и швы один за другим посыпались серым песком, и кирпичи с глухим стуком вывалились внутрь.

— Ник, ты чего там ломаешь? — Лёха уже стоял за спиной со щитом.

За аркой была ниша, в которой едва поместился бы человек, а на полу, на кирпичной подставке, лежал камень, плоский, серый, гладкий, размером с книгу, с одной-единственной голубой прожилкой, которая медленно светилась, как Опора ночью.

Закладной камень Опоры «Заречная» (редкий).

Держатель камня может пройти Испытание Опоры «Заречная» с отрядом до пяти человек. Страж Опоры ослаблен вдвое.

Никита прочитал это два раза, потом ещё раз, вслух, для остальных.

— «Заречная» — это же где мы ядро продавали, — первой сказала Катя. — Там Владетеля нет.

— Нет, Кать, там нет.

— И что это значит? — спросила Алина, заглядывая ему через локоть.

Он ответил не сразу. Этого не было в его тетради и не было ни в одном разговоре у костров за пять лет: в тот раз этот подвал закрыл кто-то другой и ушёл, не оглядываясь, как они с Женькой. И он готов был спорить на что угодно, что в тетради в клеёнчатой обложке этого тоже нет. Этого не знал никто, ни Гусев, ни она, только он, потому что только Коллекционер мог разобрать эту стену.

— Это значит, что через тридцать дней у белой Опоры будет не две стороны, а три, — сказал он.

Лёха посмотрел на камень, потом на Никиту.

— Ты сейчас лыбишься, как тогда в спортзале, когда десятый взял.

— Знаю, Лёх. Разрешаешь?

— Ну и лыбься, заслужил, — разрешил Лёха.

На Ленина её ребята встали, увидев их, а Гоша с перевязанной ключицей так и сидел на бордюре. Алина подошла к своим, что-то негромко сказала и вернулась, глядя в асфальт.

— Можно с вами? Ну, не всегда, а когда вы в Разломы ходите. Наших из класса было девять, после Жатвы осталось четверо. Я за них типа отвечаю, я самая сильная. А я не умею, я даже ману тратить не умею, а вы умеете.

Лёха пожал плечами, а Катя смотрела на Алину очень внимательно.

— Можно, — сказал Никита. — Барак на Речной, в Заречном. Спросишь Серёгу с газелью, его там все знают.

— Серёгу с газелью, — повторила Алина и вдруг улыбнулась, впервые за день, неумело. — Хорошо.

Вернулись в сумерках. Тимур сидел на диване, где его оставили, только уже без одеяла, на полу перед диваном лежали инструменты, стружка и какие-то зелёные ошмётки, а на коленях у него лежал Лёхин щит. Щит был тот же, серый, круглый, но по краю, поверх голубой полосы, теперь шла живая оплётка из тонких бурых корней с белыми прожилками, переплетённых между собой, и корни чуть заметно шевелились.

— «Сборка», — сказал Тимур, не дожидаясь вопроса. — На пятом уровне мне дали «Вживление», и я только сегодня разобрался: можно вживить материал в вещь. Я Сердцевину вживил. — Он протянул щит Лёхе. — Посмотри описание.

— «Щит корня», редкий. — Лёха долго смотрел в пустоту. — Защита двадцать пять, «Стена» на пятьдесят процентов крепче, а при блоке корни бьют того, кто ударил. — Он поднял глаза. — Редкий, Тимур. Ты мне редкий щит сделал, лёжа.

— Я же говорил, руками, а не ногами, — сказал Тимур и покраснел.

Лёха надел щит, повертел, посмотрел, как шевелятся корни, подошёл к дивану и неловко, одной рукой, обнял Тимура за плечи, так что тот охнул от рёбер, и сразу отпустил.

Вечером Тимур попросил Катю посмотреть рёбра. Никита, проходя мимо двери, видел, как она сидит на краю дивана и держит ладони у него на боку, а Тимур лежит, уставившись в потолок, красный до ушей.

— Не дёргайся, Тимур, я так не могу, когда ты дёргаешься.

— Я не дёргаюсь.

— Ты дышишь как паровоз.

— Это рёбра у меня.

— Рёбра у тебя срослись ещё вчера, Нина Сергеевна сказала. — Катя помолчала, но руки не убрала. — Спасибо тебе за цех. Я ведь так и не сказала нормально.

— Сказала, ночью. Что мы друг другу ничего не должны.

— Это было не то, — сказала Катя.

Никита тихо отошёл от двери. На кухне Роза Ахметовна, не оборачиваясь от плиты, сказала ему по-русски, очень отчётливо:

— Не мешай им.

— Я и не мешаю, Роза Ахметовна.

— Вот и не мешай, — повторила она и поставила перед ним тарелку.

Никита ел и улыбался в тарелку. Потом, когда Тимур вышел на крыльцо, просто постоять, он не курил, Никита вышел следом и встал рядом.

— Рёбра, значит.

Тимур покраснел так, что было видно даже в темноте.

— Обидишь её, примотаю «Хваткой» к забору, — сказал Никита. — На пять секунд, мне больше не надо.

— Понял, — сказал Тимур и подумал. — Пять секунд — это мало.

— Мне хватит, — сказал Никита, и оба засмеялись, а из окна Роза Ахметовна велела им не орать, люди спят.

Глава 32. Расхождение

Вечером пятидесятого дня над городом появился новый таймер. Никита сидел на крыльце барака, когда окно всплыло в том самом углу, где сорок дней висел таймер Интеграции, а потом неделю отсчёт стартовой зоны.

Владетель Опоры «Садовая» оспорил власть Опоры «Центральная».

До Испытания власти: 29 дней 23 часа 12 минут.

Конца срока Гусев ждать не стал, оспорил сразу, на второй день, и Система поставила отсчёт. Из окон барака высовывались люди, прохожий с ведром остановился посреди улицы и задрал голову, хотя таймер висел у него перед глазами, а не в небе, а в соседнем дворе кто-то громко и зло матерился. Видел весь город: каждый Владетель каждой малой Опоры и каждый, кто жил вокруг, теперь знали, что через тридцать дней у белой башни что-то будет.

Серёга вышел на крыльцо, посмотрел в пустоту перед собой и сплюнул.

— Опять считают. Сорок дней считали, теперь тридцать. Мы им что, ракета на старте?

Точно такие же секунды бежали в нулевой день, в шесть пятьдесят две, когда он стоял посреди прихожей в трусах. Тогда он хотя бы знал, что будет в конце отсчёта, а сейчас знал только, что Гусев придёт к белой Опоре с колокольчиком во внутреннем кармане и что колокольчик туда положил он сам.

Ночью, когда все уснули, он сел на кухне барака при свече и открыл первую, толстую тетрадь в самом конце, где оставалось несколько чистых листов. Посчитать он хотел давно, с того дня, как увидел цифру у Центральной, но всё было некогда. Он писал столбиком, как в школе, по порядку, каждое изменение, после которого болело за глазами или прыгала цифра.

«Мост, Катя. 0,4. Потерял: 3-й день».

«Лёха и Маша, склад. 0,5. Без боли. Думал, из-за Лёхи».

«Мама. 0,9. Потерял: адрес Веры».

«Стоянка, Лёха, Рыжая. 1,1. Без боли».

«Тимур сказал Гусеву нет. 1,8. Потерял: котельная».

«Разлом не открылся на стадионе. 1,9. Без боли. Сам ничего не делал».

«Ночь Волны, 21 человек. 2,7. Потерял: как познакомились с Верой. И про Стражей в Очаге (узнал только в цеху)».

Дальше он не записывал, после зоны было не до того: Опора, Очаг, Тимур, Колокол. Он открыл статус.

Расхождение: 7,4%.

Было два и семь, и с тех пор голова не болела ни разу, ни в Очаге, ни в цеху, ни на каланче, ни в Кирпичном подвале, а цифра почти утроилась. Он стал считать заново. Колокол он взял на сорок девятый день, а Гусев тогда на пятьдесят восьмой, и это было его изменение, но без боли, значит, небольшое, десятая, может, две. Корневой Страж, «Набат», закрытый на девять дней раньше, мама, которую Серёга увёз от Аркадия, барак на Речной — всё мелкое, всё без боли, а вместе, может, процент или полтора. Внизу под столбиком он написал: «До зоны — 2,7. После — ещё процент, полтора. Моё: около 4. Может, меньше». И ниже: «Остальное не моё». А потом посчитал: «7,4 − 4 = 3,4», три и четыре, а может, и больше. Почти половину того, на что мир сдвинулся с первой строчки на мосту, сдвинул не он.

Ниже, отдельно, он дописал: «Закладной камень. Заречная. Ни в одной тетради. Моё» — и обвёл последнее слово, как в школе обводил ответ в задаче, в котором был уверен. Камень лежал тут же, на столе, завёрнутый в Катин шарф, и голубая прожилка просвечивала сквозь шерсть.

Что он здесь не один, он понял ещё у пустого склада, потом увидел стрелу с трёхцветным оперением, а сегодня у стены Центральной узнал наверняка. Но сколько это стоит ей, не думал ни разу. Склад, крыша рынка, куда она пришла просто посмотреть, три стрелы в Сборщика в Ночь Волны, Ключ, Центральная. Ему за Катю стёрло целый день, за маму адрес, за двадцать одного человека в школе то, как они познакомились. А сколько стёрло ей за Ключ, за главную Опору, которую в той жизни взял Гусев, за всё, что она переписала? Он даже не знал, что у неё можно стереть, что у неё в голове, кроме пяти лет с ним и пяти лет потом, о которых он не знал ничего.

Катя вошла тихо, босиком, в его старой куртке поверх ночной рубашки, и села напротив. Взгляд у неё сразу упал на столбик цифр и на слова «остальное не моё».

— Опять не спишь.

— Считаю, Кать.

— И что ты считаешь?

Он развернул к ней тетрадь. Катя вела пальцем по строчкам и остановилась на последних двух.

— Это она, остальное? — тихо спросила она.

— Она.

— Значит, она тоже платит, как ты?

— Не знаю, наверное. Она написала, что каждое изменение видно. Значит, знает, чего оно стоит, и платит.

— Больше, чем ты, платит, — сказала Катя, долго глядя на обведённое внизу «7,4».

— Больше, Кать, почти вдвое.

— И это за тебя, выходит?

Может, и не за него, а за что-то своё, о чём он не знает, за тех, кого она хочет спасти в своём будущем, которое на пять лет длиннее его. А может, и за него: три стрелы в Сборщика у двери, за которой сидела мама, стрела у постамента, чтобы он не терял время, пока умирал Тимур, и «береги сестру».

— Не знаю, Кать. Правда не знаю.

Катя пододвинула тетрадь, взяла карандаш и на чистой странице, напротив его столбика, крупно написала своим круглым почерком: «Вера. Широкие скулы. Шрам на подбородке. Серые глаза. Морщит нос, когда злится».

— Это ты мне днём рассказал, про площадь, — сказала она, не поднимая головы. — А Лёха говорил, что ты там стоял и плакал. — Она поставила точку. — У меня в моей тетрадке это тоже есть, но пусть будет и у тебя. Если ты забудешь, как она выглядит, у тебя будет записано. Я же тебе обещала.

Она пододвинула тетрадь обратно, обошла стол и обняла его сзади за плечи, неловко, как в детстве, когда он был выше, а она тянулась, постояла так и ушла спать.

Свеча догорала. В углу бежали двадцать девять дней и сколько-то часов, а под ними серело «семь и четыре». Он потянулся задуть свечу, и под строчкой Расхождения появилась ещё одна, маленькая, такая же серая, почти незаметная, и сначала ему показалось, что это от свечки в глазах.

Наблюдение: активно.

Так же было с «Расхождением: 0,4%» на мокром откосе под мостом: тогда он тоже не понимал, что это значит, и тоже ни разу за пять лет не видел такой строчки. «Каждое изменение видно. Они уже смотрят». Кто смотрит, он не знал, дожил до пятого года и так и не узнал. Смотрителя он видел, чёрную фигуру на площади, но откуда тот пришёл и зачем, не знал никто. Опоры не падали, пока одна не упала, а Сборщиков не было, пока в этот раз не пришёл первый, прямо к маминому котлу, и про Сборщика он думал всю неделю, но так и не понял, что тот собирал. Она знала: она прожила на пять лет дольше.

Барак стоял у самой реки, и из кухонного окна была видна чёрная вода, а на том берегу белая Опора. Где-то там, под белым светом, была она, и, может, тоже не спала и смотрела на эту строчку. Под Катиным «морщит нос, когда злится» Никита написал: «Наблюдение: активно. Кто наблюдает? Спросить у неё». Подумал и приписал отдельно, крупно: «Найти её до того, как пройдут тридцать дней». Потом закрыл тетрадь и задул свечу, и в темноте остался светиться таймер.

29 дней 19 часов 04 минуты 51 секунда.

Он посидел ещё немного и пошёл спать на пол у балконной двери: на кровати он так и не привык.

Глава 33. Барак

Разбудила его Рыжая. Она стояла у двери в коридоре, упёршись в неё лбом, и тихо, почти неслышно скулила. Никита сел на полу, не понимая, сколько проспал. Свеча на столе давно прогорела, а таймер показывал двадцать девять дней и семнадцать часов, значит, спал он часа два, не больше. Под таймером серела та же строчка, «Наблюдение: активно», только теперь она медленно и ровно мигала.

Потом он почувствовал запах, сухой и пыльный, как в библиотеке, куда годами никто не заходил. В спортзале под утро пахло точно так же.

— Лёха, — сказал он в темноту. — Лёха, подъём.

Лёха спал на раскладушке у окна и проснулся сразу: сел, нащупал щит и только потом открыл глаза.

— Что там?

— Сборщик идёт.

Лёха не стал спрашивать, откуда он знает, встал, надел щит и пошёл будить остальных, по одному, за плечо.

Барак был двухэтажный, деревянный, на четыре квартиры. Внизу жили Любина сестра с детьми и старик-сосед, которого Никита так ни разу и не видел, а наверху они. Лестница была одна, узкая, крутая, со скрипучими ступенями, и дверь во двор тоже одна. Вечером Тимур, которому Нина Сергеевна велела лежать ещё сутки, долежал ровно до ужина, а потом взял обожжённый кирпич, принесённый из подвала, мешок гвоздей, найденный в сарае, молоток и до полуночи возился на лестнице, ругаясь сквозь зубы на рёбра. На вопросы он отвечал, что это от гусевских. Бабушка смотрела на него из кухни и ничего не говорила. Он обещал себе не делать ловушек, Никита это помнил, и Тимур, судя по лицу, тоже.

Сейчас Тимур стоял у лестницы в одних трусах и в комбинезоне, накинутом на плечи, и протирал очки.

— Сколько их там?

— Один, — сказал Никита. — Надеюсь, что один.

— Один такой в спортзале вас всех раскидал.

— Раскидал, — согласился Никита. — Только в спортзале мы не знали, что это такое.

Он и сейчас знал немного. «Стену» Сборщик прошёл, как занавеску, а людей, похоже, замечал, только когда они стояли у него на дороге. Болт Серёжи от него отскочил, а Верины стрелы, самодельные, с настоящими перьями, вошли и держали. Может, дело было в том, что их делали руками, а может, в том, кто стрелял. И шёл он на тепло.

— Мама, — позвал Никита.

Мама уже стояла в дверях кухни, в халате, с полотенцем через плечо, одетая, как днём, а за ней выглядывала Роза Ахметовна.

— Я слышала, — сказала мама. — Опять за мной, значит.

— Мам, мне надо, чтобы ты разожгла плиту, на полную, всё, что есть, и поставила суп, любой.

— Ночью?

— Ночью, мам. Считай, у нас поздний ужин с гостем.

Она посмотрела на него, как смотрела в детстве, когда он приходил с разбитой коленкой и говорил, что упал сам.

— Ты меня что, как приманку ставишь?

— Да, — сказал Никита, потому что врать было некогда. — Я буду рядом, и все будут рядом.

Мама подумала секунды две, потом сняла полотенце с плеча и повязала его на голову, как косынку.

— Ну так бы сразу и сказал, — сказала она и пошла к плите. — Роза Ахметовна, картошку неси.

Дальше всё делали молча и быстро. Катя встала у двери кухни, со своей стороны, чтобы видеть и маму, и лестницу. Алина, которая ночевала здесь же с Гошей и ещё двумя своими, на полу в дальней комнате, села на подоконник в коридоре с посохом на коленях и шёпотом повторяла себе под нос: «Последней. Бить последней». Руки у неё уже дрожали, хотя огня ещё не было, и она сжимала посох так, что белели костяшки. Серёжа Фомин, который пришёл с отцом утром и так и не ушёл, лёг на пол у перил площадки с арбалетом. Серёга с Любой увели вниз детей и старика, а потом Серёга вернулся с топором и встал у двери во двор, закрыв её спиной.

— Я его не удержу, Никит, — сказал он виновато.

— Не надо держать, надо, чтобы он зашёл.

Лёха стоял на верхней площадке, над лестницей, и крутил на руке щит, а корни на ободе шевелились.

— «Стена» его не держит.

— Не держит, Лёх.

— А «Вызов»?

— Не знаю, попробуй. А если не сработает, держи щитом. Щит — это железо и корни, может, их он не пропустит.

— «Может», — повторил Лёха без выражения. — Ладно, посмотрим.

Из кухни потянуло теплом, сначала слабо, потом сильнее: газ гудел на всех четырёх конфорках, в кастрюле что-то булькало, и через коридор пошла та самая волна, которую Никита в спортзале чувствовал спиной. Катя, стоявшая ближе всех, прикрыла глаза.

— Ох. Мам, это ты как так?

— Как-как, готовлю, — ответила мама из кухни.

Запах библиотечной пыли стал гуще, и внизу скрипнула дверь во двор. Серёга, стоявший к ней спиной, не обернулся: его отодвинуло в сторону, мягко, как занавеску, и он сел на пол, не понимая, как на нём оказался. В дверной проём, пригнувшись, вошла длинная серая фигура с пустым мешком на плече. В бараке она казалась ещё выше, и капюшон почти касался потолка. Сборщик постоял в прихожей первого этажа, поворачивая пустую голову, и медленно пошёл к лестнице.

Первая ступенька была обычная, вторая тоже. На третьей Тимур поставил то, что он называл «гребёнкой», три ряда гвоздей, вбитых молотком в доску снизу, и доску он положил так, что она лежала как ни в чём не бывало, пока на неё не наступишь. Сборщик наступил. Доска хрустнула и сложилась, гвозди вошли ему в серую плоскую стопу, и он остановился. Он не закричал, только остановился и посмотрел вниз.

— Держит, — прошептал Тимур. — Руками сделанное держит.

Серёжа выстрелил с площадки. Каменный болт, который Тимур вечером доточил ножом, без всякой «Сборки», вошёл Сборщику в плечо и в этот раз не отскочил, а застрял, и серое вокруг него пошло трещинами, как старая краска. Сборщик выдернул ногу из гребёнки, вместе с гвоздями и доской, и пошёл дальше, быстрее.

— Лёха!

— Вижу, Ник.

Лёха шагнул на край площадки и рявкнул без слов, и над ним вспыхнула красная полоса «Вызова». Сборщик дёрнулся, повернул пустую голову к Лёхе, секунду помедлил, а потом повернул её обратно, к кухне, и пошёл мимо, не замечая Лёхи.

— Не работает, — сказал Лёха. — Ну и хрен с тобой.

И ударил щитом, ребром, сверху вниз, прямо в серое плечо с болтом. Насквозь щит не прошёл, он ударился со стуком, и корни на ободе рванулись вперёд и вцепились Сборщику в плечо, в шею, в руку. Сборщик впервые издал звук, сухой, шелестящий, бумажный, и махнул длинной рукой, и Лёху сбросило с площадки на лестницу, на ступени, и он покатился вниз, не выпуская щита. Сборщик был уже наверху, и до кухни ему оставалось два шага.

— «Хватка», — сказал Никита сам себе, вслух, и выбросил руку.

Из щелей в полу, из-под плинтусов, из старых половиц полезли корни, бурые, с белыми прожилками, два сразу: один обвил Сборщику ноги, второй руку с мешком. Пять секунд. Сборщик рванулся, и корни затрещали.

— Алина, сейчас! Всё, что есть!

Алина соскочила с подоконника. Секунду Никита видел её лицо, белое, с закушенной губой, и руки, вытянутые подальше от себя. На левом предплечье у неё, под свежими ожогами, белел старый, гладкий, блестящий шрам, которого он раньше не замечал. Шар, выросший у неё между ладонями, был почти белый, и в коридоре стало светло и запахло палёными обоями. Она не бросила его, а толкнула, прямо от груди, двумя руками, зажмурившись, и шар ударил Сборщику в грудь, туда, где у людей сердце. Серое вспыхнуло, как бумага, Сборщик выгнулся, а корни держали. Оставалось три секунды, потом две.

Никита раскалил клинок и ударил туда же, в горящее, всем весом, насквозь, так что руки обожгло до локтей. Сборщик выгнулся ещё сильнее, пустой капюшон мотнулся к потолку, и длинная серая рука, та, что с мешком, всё-таки вырвалась из корней и пошла мимо Никиты, к кухне, к маме, которая стояла у плиты с половником и не отходила.

Руку прибило к дверному косяку. Стрела пришла сквозь окно в конце коридора, пробив стекло, и звон Никита услышал уже после того, как увидел её: чёрная, с тремя перьями, одна. Она вошла в запястье и пригвоздила руку к дереву в полуметре от маминого лица. Мама не закричала. Она посмотрела на серую руку, прибитую к косяку, потом на стрелу и сказала очень спокойно:

— Суп убегает.

Никита вытащил клинок и ударил ещё раз. Сборщик не растаял, как тогда, в спортзале, и не упал, а сложился, медленно, как складывают газету, вдвое, потом ещё вдвое, пока от него не остался маленький серый прямоугольник на полу, размером с тетрадный лист. Потом и этот прямоугольник рассыпался пылью, и пыль потянулась к окну, в разбитое стекло, в ночь. Пустой мешок остался лежать у порога кухни.

Сборщик уничтожен.

Способность класса «Трофей»: недоступно.

Наблюдение: усилено.

В бараке было очень тихо. Где-то внизу охал Лёха и ругался, что щит ему чуть руку не вывернул, и Катя уже бежала к нему, светясь. Серёга сидел у двери на полу и повторял, что Сборщик его просто отодвинул, как стул. Алина стояла посреди коридора и смотрела на свои руки, и Никита видел, что её трясёт, но подойти не успел.

Он посмотрел на разбитое окно в конце коридора. За ним, через узкий двор, стоял соседний дом, такой же барак, только одноэтажный, с плоской крышей, засыпанной листьями. «Таран» он включил, не думая: пять метров до окна, прыжок, подоконник, стекло, которое она уже разбила за него. Потом был двор, забор, крыша сарая, а дальше руками и ногами, с обожжёнными ладонями, по водосточной трубе, которая не должна была его выдержать и выдержала.

Она стояла на краю плоской крыши, спиной к реке, и не уходила. Высокая, с откинутым капюшоном, тёмные волосы стянуты в хвост, как тогда, у угла банка, лук в опущенной руке, широкие скулы, серые глаза и тонкий белый шрам на подбородке, детский, с качелей, про который говорила Даша. На ней были обычная куртка и джинсы, никакой брони, и от этого она казалась младше, чем он её помнил.

Он остановился в трёх шагах. Сказать он собирался много, всю неделю собирался, а вышло одно:

— Вера.

Она смотрела на него не двигаясь, а потом сморщила нос, точно так, как он помнил, и сказала:

— Ты опять полез первым.

Голос был тот же. Он не думал, что голос — это тоже то, что можно забыть, пока не услышал его снова.

— Кто-то же должен, — сказал он, и голос всё-таки подвёл. — Ты меня знаешь. Ты тоже оттуда…

— Не сейчас, Ник.

«Ник». Так его звали только свои.

— А когда?

Она посмотрела мимо него, на барак, на разбитое окно, где уже маячила Катя со светящимися руками, и на свет в кухне, у которого стояла его мама с половником, и что-то дрогнуло у неё в лице, быстро, и сразу ушло.

— Береги их. И не ищи меня, пожалуйста.

— Ты же знаешь, что я буду искать.

— Знаю, — сказала Вера. — Поэтому и прошу.

Она сделала шаг назад, к краю, за которым начиналась тёмная вода, и её не стало. Не прыжок и не падение, край крыши и пустота над рекой, а где-то внизу, через секунду, тихий всплеск вёсел.

Никита стоял на крыше, пока внизу не заскрипела водосточная труба и над краем не показалась встрёпанная голова Лёхи.

— Ну что? — спросил Лёха, отдуваясь. — Видел её?

— Видел, Лёх. Она.

Лёха вылез на крышу, сел на краю, свесив ноги, и достал свою незажжённую сигарету.

— И что она сказала?

— Что я опять полез первым, — сказал Никита, подумав.

— Ну, тут она права, — хмыкнул Лёха, — тут не поспоришь.

Они посидели. Пустой серый мешок так и остался лежать у порога маминой кухни, и Никита всё время о нём думал.

— Лёх, а ведь он не к котлу шёл, и в спортзале не к котлу.

— А к кому тогда?

— К маме. В той жизни она осталась в Раздольном, там потом вырос Очаг, и здесь её быть не должно. И Кати не должно, и двадцати одного человека из школы.

— То есть все, кого ты вытащил… — Лёха перестал крутить сигарету.

— Все, Лёх.

Лёха долго молчал, потом кивнул вниз, во двор, где у крыльца барака сидела Рыжая и смотрела на них, задрав морду.

— И её, выходит, тоже. Её в той жизни на цепи сожгли.

— И её.

— Ну, — Лёха убрал сигарету в карман, — значит, будем держать всех.

Внизу, в бараке, мама одну за другой выключала конфорки. Суп всё-таки убежал.

Глава 34. Заречная

До утра никто не спал. Мама так и не выключила одну конфорку, самую маленькую, и сидела возле неё на табуретке с половником на коленях, как часовой. Серёга вставил в разбитое окно кусок фанеры. Пустой серый мешок у порога кухни никто не трогал, пока Тимур не подцепил его монтировкой и не вынес во двор, и там, на свету, мешок рассыпался в пыль, как его хозяин.

Когда рассвело, Никита собрал всех на кухне, положил на стол Закладной камень и развернул Катин шарф, и голубая прожилка засветилась ровно и спокойно, как ночник.

— Идём сегодня. «Заречная» в полукилометре отсюда, и Владетеля у неё нет. Если мы её возьмём, барак окажется внутри безопасной зоны, со своей лавкой, и тварей в зону не пустят. А может, и не только тварей.

— А может, и пустят, — сказала мама.

— А может, и пустят, мам, я не знаю. Внутри Опоры я ни разу не был, ни в той жизни, ни в этой, и тетрадь тут не поможет.

Он сказал это вслух и сам удивился, как спокойно это прозвучало. Сорок дней он жил по тетради, а сейчас впервые шёл туда, где у него не было ни одной строчки.

— Камень берёт пятерых, — сказал Лёха. — Кто пятый?

— Я, — сказал Тимур с дивана. — Нина Сергеевна сказала лежать три дня, а три дня как раз сегодня.

Роза Ахметовна подняла голову от чашки и ничего не сказала, а у неё это значило «да».

Пошли впятером: Никита, Лёха, Катя, Алина и Тимур. Серёжа Фомин просился шестым и получил от отца подзатыльник, а от Никиты пост на крыльце барака с арбалетом.

«Заречная» стояла там, где раньше был Заречный рынок: вокруг остались те же ряды пустых прилавков, только в середине, вместо павильона с рыбой, теперь поднималась серая гладкая башня, пониже и потоньше «Садовой». Людей вокруг было мало, палатки, костёр и двое мужиков с копьями из арматуры, которые при виде их отступили на шаг. Над входом в Испытание, тёмным высоким проёмом, кто-то написал углём на бетоне: «ТРИ ОТРЯДА. ВЫШЕЛ ОДИН».

— Весело тут у них, — сказала Алина и поправила посох за спиной.

— Нас не три отряда, — сказал Лёха. — Нас пятеро, и ещё камень.

Никита поднёс камень к проёму, и тот сам потянулся у него из рук, как железо к магниту.

Держатель Закладного камня. Испытание Опоры «Заречная» для отряда до пяти человек. Страж ослаблен вдвое. Войти?

Внутри был рынок, серый, чистый и без запахов, как всё, что строит Система: длинный крытый павильон, ряды прилавков, весы на каждом, гири, крюки для мясных туш и свет сверху, ровный, неизвестно откуда. А в конце павильона, там, где на настоящем рынке висели часы, стоял Страж, высокий, в полтора человеческих роста, в сером фартуке до пола. Вместо головы у него был круглый циферблат весов под мутным стеклом, с одной чёрной стрелкой, которая сейчас стояла ровно посередине, а руки расходились в стороны, как коромысло, и с каждой на цепях висела железная чаша размером с колесо от грузовика.

Весовщик. Страж Опоры «Заречная». Уровень 22. Ослаблен вдвое.

Трофей: недоступно (Страж Опоры).

— Двадцать второй, — тихо сказала Катя.

— Ослабленный вдвое, — сказал Никита, — значит, как одиннадцатый, по крайней мере на бумаге. А бумага у Системы, я заметил, любит приврать.

Он смотрел на стрелку, а стрелка смотрела на них.

— Лёха впереди, Алина последней, как в подвале, Катя за Лёхой. Тимур, ты смотри по сторонам, тут кругом железо.

Весовщик не двигался, пока Никита не ударил первым. «Таран», и клинок, раскалённый «Жаром», вошёл Стражу в бок, под фартук, туда, где у человека печень, и серое зашипело, а стрелка на циферблате качнулась влево, в его сторону. Никита отскочил. Весовщик медленно повернул коромысло, и левая чаша пошла вниз на цепях, тяжело и неотвратимо, как пресс, прямо туда, где он стоял.

— «Стена»!

Лёха успел. Чаша ударила в золотое, «Стена» треснула, и Лёху вдавило в пол на одно колено, а потом чаша поднялась и повисла, и стрелка медленно вернулась к середине.

— Он не бьёт, — сказал Никита, и во рту у него было сухо. — Он взвешивает. Кто сильнее ударил, на того и чаша.

Проверили это на Алине, хотя и не нарочно: она не удержалась и швырнула шар, пока Весовщик стоял к ней боком. Стрелка метнулась вправо, до самого края, и правая чаша рухнула так быстро, что Алина только охнула. Тимур сбил её с ног, в сторону, и чаша размолотила прилавок, на котором она стояла, в серые щепки.

— Лёха, «Вызов»!

Лёха рявкнул, и над ним вспыхнула красная полоса, но Весовщик не повернулся, и стрелка не дрогнула.

— Не работает, как со Сборщиком, — сказал Лёха.

— Потому что он не нападает, — Никита уже видел. — Ему всё равно, кто его бьёт, ему важно, сколько.

Об этом не было ни строчки в тетради, ни одного разговора у костра. Он смотрел на стрелку, и в голове складывалось само, как складывалось когда-то в Разломах, когда впервые встречаешь тварь и у тебя пять секунд, чтобы понять, как она устроена. Весы, рынок, взвешивают по очереди. Минуту назад, когда стрелка стояла посередине, стекло на циферблате было чистым, а сейчас, после двух ударов и двух качаний, по нему шла тонкая трещина, одна, ровно по центру.

— Он раскрывается, когда стрелка посередине, когда равновесие. Слушайте все. Бьём с двух сторон, я слева, Алина справа, по очереди и одинаково. Катя, ты смотришь на стрелку и кричишь, куда её тянет. Лёха держит чашу, если не успеем. Тимур…

— Я понял, — сказал Тимур, который уже стоял у ближнего прилавка и отрывал от него железный уголок. — У него коромысло на шарнире. Если в шарнир что-нибудь загнать, он не сможет качнуть до конца.

— Сможешь загнать?

— «Сборкой» смогу, если подпустите.

Одинаково не получилось. Клинок с «Жаром» и Алинин шар весили по-разному, и после первого же шара стрелку повело вправо, и Катя закричала, что сильно вправо, и Никите пришлось бить ещё и ещё, без «Жара», одним клинком, пока стрелка не поползла назад. Тогда Алина перешла на «Струю», тонкую, в одну нитку, и стрелка наконец закачалась у середины, мелко, как у настоящих весов, когда на них сыплют крупу.

— Левее! — кричала Катя. — Чуть-чуть! Теперь правее!

Тимур полз под коромыслом с железным уголком в руках, и чаша прошла над ним на расстоянии ладони. Он дотянулся до шарнира на плече Весовщика, туда, где цепи сходились в серую втулку, вогнал в щель уголок и провёл ладонью, и пробежала серая искра, и уголок врос во втулку, как вваренный. Весовщик впервые издал звук, долгий железный скрежет, коромысло дёрнулось влево и остановилось на полпути, и чаша не дошла.

— Держит! — крикнул Тимур. — Только недолго!

Никита ударил, Алина ответила «Струёй», Никита ещё раз, коротко, и стрелка дрогнула, качнулась и встала ровно посередине. Весовщик замер весь, целиком, как весы, на которых наконец уравновесили груз, а трещина на стекле побежала во все стороны, и стекло помутнело и стало тонким, как лёд в ноябре. Под ним был виден механизм, колёсики, пружины, а в самой середине серый светящийся камень, похожий на тот, что они принесли в Катином шарфе. Оставалось три секунды, может, две.

«Хватка корней» на обе чаши, чтобы не качнулись, «Таран», пять метров, в грудь, под циферблат, так что Весовщик качнулся назад, и Никита полез по нему вверх, по фартуку, как когда-то лез по руке Громилы, и ударил клинком в стекло, в самую середину, в камень. Стекло не разбилось, оно исчезло. Стрелка упала вниз, и чаши на цепях мягко опустились на пол.

Весовщик, Страж Опоры «Заречная», убит.

Уровень 14.

Испытание Опоры «Заречная» пройдено.

Владетель: Лазарев Н.

Павильон загудел. Свет сверху стал голубым, потом почти белым, и Никита почувствовал Опору всю, сразу, от фундамента до верхушки, как чувствуешь собственную руку, когда она перестаёт затекать: стены, лавку, границу безопасной зоны, полкилометра во все стороны. Где-то на самом краю этой границы, метров за двадцать до неё, стоял деревянный двухэтажный барак на Речной, и в его кухне горела маленькая конфорка.

Безопасная зона: радиус 500 м. Лавка: доступна.

Защита зоны: твари Разломов — полная. Сборщики — с рассвета до заката.

Последнюю строчку он прочитал два раза. С рассвета до заката. Значит, днём мама может варить что хочет, а ночью её котёл будет светить на весь Заречный, как маяк, и Опора ничего с этим не сделает. Это было не всё, но половина. Он сел прямо на пол павильона, и тут пришла боль.

Такой ещё не было: не укол за глазами, а будто кто-то взял голову в две ладони и сжал. Никита лёг на бок, и серый пол был холодный и приятный, и Катины руки уже светились над ним, а он хотел сказать ей, что это не лечится, но не смог. Отпустило не сразу.

Расхождение: 9,1%.

Он сел и начал перебирать, как всегда. Мама, Катя, Вера, крыша, персики, подвал, шрам, Опоры, Гусев, Смотритель — всё было на месте. Лёха. Третий месяц, лагерь у Опоры, Разлом «Депо» на Товарной, плита, придавившая по пояс, «Здоровье: 34%», три твари из темноты и две стрелы с «Меткой». А потом между ним и тварями встаёт кто-то с золотым щитом и что-то говорит, не оборачиваясь. Что именно — там было пусто.

Он знал, что это был Лёха, знал так, как знают дату рождения, а самих слов не было. Первых слов, которые он пять лет вспоминал, когда было совсем плохо, и которые ни разу никому не пересказывал, даже Кате, потому что это было только его.

— Ник, — Лёха сидел рядом на корточках, со щитом на колене. — Что оно забрало?

— Тебя, Лёх, — Никита потёр лицо. — Как мы познакомились и что ты мне тогда сказал, первое. Пять лет помнил, а теперь пусто.

Лёха помолчал. Корни на щите шевелились.

— А что я тогда сказал?

— Не знаю, Лёх. Уже не знаю.

Лёха почесал бороду, подумал и поднялся.

— Ну и хрен с ними, с первыми словами, ерунда это. — Он протянул Никите руку. — Главное, что не последние. — Он помолчал, так и держа руку протянутой. — И это… Бобром зови, если хочешь. Раз уж ты там привык.

Никита взялся за руку и встал.

Когда они вышли из проёма, у Опоры стояли человек тридцать: мужики с арматурой, женщины, дети из палаток, и откуда-то взялся Бойко в своей дублёнке. Все смотрели на него, и он знал, что над ним теперь горит новая строчка, стоит только навести взгляд. Кто-то неуверенно захлопал и тут же перестал. А в углу, поверх всего, вспыхнуло окно, белое по краям, как тогда, в Очаге.

Владетелю Опоры «Заречная»: признать власть Опоры «Центральная» или оспорить её. Осталось: 27 дней.

— Признать, — сказал Никита вслух.

— Ты даже не подумал, — сказала Катя.

— Я три дня об этом думал, Кать.

Владетель Опоры «Заречная» признал власть Опоры «Центральная».

Это окно увидели все, он понял это по лицам: люди вокруг подняли головы, и кто-то присвистнул. Весь город сейчас читал одну и ту же строчку: и Гусев в своей «Садовой», и Аркадий с папкой, и она, наверху белой башни, в своей комнате под светом.

— Ты ж говорил, у белой Опоры будет три стороны, — сказал Лёха.

— Было три, а теперь две.

— И в чём смысл?

— В том, что вторая теперь больше.

Лёха подумал, хмыкнул и ничего не сказал.

Вечером мама пришла посмотреть на Опору. Она постояла у проёма, потрогала серую стену ладонью, как трогала в зоне стены их серой квартиры, и сказала, что высоко, конечно, но печку тут не поставишь, так что жить они будут в бараке, а сюда ходить только за покупками. Роза Ахметовна согласилась, и спорить с ними никто не стал.

Перед закатом на крыльцо вышла Алина. Весь день она почти не говорила, а после Весовщика сидела на ступеньках Опоры и смотрела на свои руки. Она села рядом с Никитой, поставив посох между колен.

— Можно я спрошу, почему вы мне доверяете бить последней? — сказала она, глядя на реку. — Я же сегодня опять бросила раньше. Тимура чуть не раздавило из-за меня.

— Потому что ты учишься. В подвале ты ждала, а сегодня ждала почти всё время.

Алина помолчала и потёрла левое предплечье, где под свежими ожогами белел старый шрам.

— Это у меня с шести лет. Чайник на себя опрокинула, кипяток. Я с тех пор к плите не подхожу, мама всегда сама готовила. А тут мне дали огонь. — Она невесело усмехнулась. — Я лёд хотела, я же говорила. Промахнулась.

Никита ждал, потому что видел, что это не всё.

— Наших из класса было девять, — сказала Алина очень ровно. — Я всем говорю, что пятерых забрали твари и Жатва. Трёх Жатва, это правда. А двоих в первую ночь, в зоне. Мы сидели в школе, в кабинете химии, и полезли падальщики, по лестнице. Я испугалась и бросила, первый раз в жизни, и я не знала, какой он будет, этот шар. А на лестнице были Дима с Олей, они пошли посмотреть. — Она замолчала. — Знают только Гоша и двое других, которые там были. Они никому не говорят. Поэтому я за них и отвечаю, понимаете? Не потому, что я самая сильная.

Никита долго молчал. Можно было сказать, что она не виновата, что это была паника, первая ночь, первый шар, и всё это было правдой, но от этого правдой не становилось.

— На второй год, — сказал он, — у Разлома за Северным мостом я оставил троих. Они были ранены, а я ушёл, потому что так было надо, чтобы вышли остальные. Их звали Костя, Марат и Света, я до сих пор помню. Лёха потом сказал, что я себя прощу, а он бы не простил. — Он посмотрел на неё. — Я не простил, Алина. Я просто живу дальше и стараюсь больше так не делать. Больше я тебе ничего сказать не могу.

— Вы Кате не рассказывайте, ладно? — сказала Алина, не поднимая глаз, и шмыгнула носом. — И вообще никому.

— Не расскажу. А бить последней ты будешь, потому что ты теперь знаешь, зачем ждать. Этого многие маги так и не узнали.

Она посидела ещё, потом встала и ушла в барак, к своим, а Никита остался.

Солнце садилось за реку. Он сидел на крыльце барака с клинком на коленях, Серёжа Фомин с арбалетом сидел рядом, Лёха стоял у забора, и Рыжая лежала у его ног, а в кухне за их спинами мама ставила на огонь кастрюлю. Последний край солнца ушёл за крыши на том берегу, и строчка «Сборщики — с рассвета до заката» в углу интерфейса погасла.

— Первым дежурю я, — сказал Никита. — Потом Лёха, потом снова я.

— Потом я, — поправил Серёжа.

— Потом ты.

— Дядь Никит, а дальше-то что будет? — спросил Серёжа, глядя на темнеющую реку.

— Доживём — посмотрим, Серёж.

Он положил клинок поудобнее и стал ждать рассвета.

Эпилог

Днём пятидесятого дня она сидела на полу у северной стены, изнутри, и слушала.

Опора пропускает звук, если Владетель этого хочет, и она захотела. Сидела на гладком сером полу, прижавшись спиной к стене, и слышала всё: как он подошёл, как приложил ладонь, как ждал и как Лёха у него за спиной спросил своё «ну?». Как он потом стоял посреди площади и молчал. Что он видит, она знала. Она сама стояла у того угла банка пять раз, в разные годы, и каждый раз видела одно и то же.

Потом он вернулся к стене и заговорил, тихо, чтобы не слышал Лёха, и сказал её имя.

Она положила ладонь на стену со своей стороны, туда, где, как ей казалось, с той стороны лежала его ладонь. Стена была тёплая. Так она и сидела, пока он говорил, и ещё долго после того, как газель уехала с площади. Выйти к нему днём, при всех, на площадь, она не могла: тогда всё, что она сделала за пятьдесят дней, пропало бы зря. Это она знала так же точно, как то, что он морщит лоб, когда врёт, и что врёт он очень редко.

Под утро, вернувшись с реки в джинсах, мокрых по колено, она поднялась наверх, в самую верхнюю комнату Опоры, под белый свет. Руки у неё до сих пор дрожали, и не от холода: она всё-таки ему показалась, хотя не собиралась, и сказала на одно слово больше, чем надо было. Отсюда был виден весь город, чёрный, без единого огня в окнах, с голубыми точками малых Опор. Барака на Речной было не разглядеть, но где он, она знала: у реки, на том берегу, левее железнодорожного моста.

Интерфейс Владетеля главной Опоры был не такой, как у всех, шире: карта Опор, списки Разломов, цифры, которые в той жизни она научилась читать только на седьмой год, когда уже служила.

Служить она начала не по своей воле. В ту ночь, в подъезде у реки, она не умерла. Он был в этом уверен, и она сама была уверена до той минуты, когда открыла глаза в серой комнате без окон. У двери лежал пустой серый мешок, а в голове, без всякого голоса, стояло одно слово: «Собрана». Он тогда укрыл её курткой и ушёл на улицу, навстречу Смотрителю, и больше в той жизни они не виделись. Он до сих пор помнит, как она перестала дышать у него на руках. Она ему пока не сказала, потому что не знала как.

Строчку она нашла сразу, потому что ждала её с того момента, как приложила Ключ к стене.

Расхождение сектора: 7,4%.

Наблюдение: активно.

Это висело у неё в статусе с того вечера, когда она приложила Ключ к стене. У него, она была почти уверена, появилось тоже. Но у Владетеля главной Опоры под этими двумя строчками была третья, которую не видел никто.

Смотритель уведомлён.

У неё онемели пальцы. Она перечитала, но слова не изменились.

В той жизни Смотрители пришли на третий год, не раньше. Это она знала лучше всех на свете: на седьмой год, стоя рядом с одним из них, она спросила, почему именно на третий, и он ответил, не голосом, голоса у них не было, слова появлялись прямо в голове. Мир растят три года, прежде чем смотреть на него. Раньше смотреть не на что, раньше он ещё ничей. Если только мир сам не начнёт меняться быстрее, чем положено.

Семь и четыре за пятьдесят дней: такое Расхождение тогда было к концу первого года. Галочки в тетради на крыше гаража, Шпрота, отданная соседской девочке, стрелы в Сборщика у двери столовой, аварийный коридор к Ключу. Каждый раз она думала, что платит только памятью, своей и за себя. А платили они оба, и не только памятью: каждая строчка, которую переписала она, и каждая, которую переписал он, складывались в одну цифру. И эту цифру кто-то читал.

На внутренней стороне обложки, под «Ничего не менять», под «Сборщик. Садовый-4. Смех» и «Ключ. Центральная. Осень третьего года», она написала: «50-й день. Смотритель уведомлён». Долго смотрела на эту строчку, а ниже, мелко, почти неразборчиво, приписала: «Мы оба. Слишком рано».

Далеко над рекой, над Заречным, в небе что-то мигнуло, не звезда, звёзд над городом не было с сорокового дня, а что-то другое, один раз, коротко и серо, и погасло. Она смотрела на это место минут пять, почти не дыша, но больше там ничего не было.

В углу бежали секунды тридцатидневного таймера. Двадцать девять дней и двенадцать часов, и ещё вчера это было единственное, о чём нужно было думать.

Она закрыла интерфейс и приложила ладонь к холодному стеклу, туда, где за рекой стоял барак. Наверное, он не спит, а сидит на кухне со своей тетрадью и считает: он всегда считал, когда чего-то не понимал.

— Прости, — сказала она в пустую комнату. — Я не успею тебе объяснить.

Что делать дальше, она не знала, впервые с нулевого дня. В её тетради не было ни одной страницы про то, что будет теперь.

Днём пятьдесят первого дня на карте Опор в её интерфейсе у «Заречной» вспыхнуло имя. А через минуту всплыло окно, для всего города сразу.

Владетель Опоры «Заречная» признал власть Опоры «Центральная».

Она прочитала его три раза, а потом засмеялась, одна, в пустой комнате под белым светом, и сама не заметила, когда начала. Он опять полез первым и опять никого не спросил.

Под «Мы оба. Слишком рано» она дописала: «Заречная. Он». Страниц про то, что будет теперь, в её тетради по-прежнему не было.