Сорняк. Книга третья.
Глава 1
«Что такое сорняк? Растение, польза которого ещё не открыта». — Ральф Уолдо Эмерсон (англ. Ralph Waldo Emerson — американский эссеист, поэт, философ, пастор, лектор, общественный деятель. Один из виднейших мыслителей и писателей США.)«Сорняк — это единственное растение, способное обучиться любым навыкам выживания, кроме как научиться расти в рядах» — Дуг Ларсон (американский журналист, обозреватель и редактор. Известен ежедневной колонкой «Doug's Dugout», которая включала юмористические фразы и наблюдения о повседневной жизни.)
Сорняк-3
Мишка жмурился от удовольствия, лежа под теплой меховой шкурой. Туя, что-то напевая себе под нос, расчесывала костяным гребнем его длинные волосы. А Ула в это время снимала с печи большую глиняную сковороду с зажаристыми на сале лепешками. Кета сидит возле стены рядом с полкой с глиняными жировыми лампами, потому что тут света больше, и возится с жилами, что принесли с большой охоты. Жилы надо расслоить на нити и расчесать, затем замочить в теплой воде. Работа важная, как сказал Мисша, поэтому пацаненок отдавал ей все свои силы. Но вот в сторону мамкиной стряпни поглядывал регулярно и с полной готовностью присоединиться к трапезе по первому зову. Тем более лепешки были уже готовы, а густой мясной суп так вообще стоит в глиняном очаге-печи с ночи.
Мишка потянулся, как сытый кот. А чего, спрашивается, не жмуриться от удовольствия, когда тепло, сытно и две красотки рядом ухаживают за тобой, стараясь предвосхитить все прихоти? Правда, делают это в меру своего понимания, поэтому случаются казусы… Но это ничего, главное — само старание и горячее желание.
- Мисша. Готово, - ласково проворковала Ула, когда выставила на плоские камешки, чтобы не прожечь плетеную циновку, глиняную сковороду и три горшка, закрытые сейчас крышками.
В одном сваренный крутой бульон из соленого мяса говов, что взяли на летней большой охоте. Во втором запеченные и сваренные в соленой воде, где вымачивали мясо, бобы. В сковороде румяные жареные в жире лепешки, что Миша так любит, Кета к ним тоже вот пристрастился. А в третьем… В третьем горшке был самый настоящий чай из какой-то, Мишка даже не представлял какой, травы. Но вкус напитка получался приятный, а главное, с него бодрило и согревало. Не кофе, конечно, но и не ромашка какая.
Ели, как обычно, все вместе: жены о чем-то говорили, скорее даже между собой, Кета им внимал с набитым ртом, а Миша просто наслаждался этим. Вот уже пятый день пошел, как во второй башне он протопил вторую свою печку. Куда как большую, чем первую, а заодно и более удобную и уже с двумя лежанками. И возрастной народ дружно как-то переместился туда. А то как похолодало, так зачастили к нему, чуть ли не бои устраивая за право лежать на лежанке при печи. Собственно, теперь Мише думалось, что придется делать еще две башни по лету, а потом и пристройки к стене — весь род просить станет, не иначе…
Прикрывающая вход шкура распахнулась, впуская в помещение морозный воздух.
- Кета! Пойдем на говах сидеть! - в проходе стоял Ума, за ним маячил еще кто-то из детей, все в меховых куртках и штанах, сшитых мехом внутрь, шапок нет, вместо них капюшоны. А на ногах некое сочетание валенок и пим, что пошили женщины рода почти всем саотам в эту зиму. Что характерно, у Умы на поясе висит настоящий железный нож в смазанных салом ножнах. У Кеты такой тоже есть. Они оба ими очень гордятся, но не только потому, что сам факт наличия такого ножа ставит их чуть ли не на одну ногу со взрослыми. Не охотниками, конечно, но женщинам они уже считали себя ровней и от их окриков и возмущенных требований зачастую увиливали. Гордились пацанята тем, что сами эти ножи сковали под чутким руководством Миши, потом закалили их и дальше уже с остальными железками науглеродили. В чём смысл, они особо не поняли, конечно, но как ритуал запомнили досконально. Рукояти к ножам им вырезал из кости дядька Таука. И теперь у Кеты на рукояти красуется енот, а у Умы барсук, или наоборот — не разберешь. А вот у Мишкиного нового длиною с локоть ножа-кинжала рукоять вырезана в форме саота — пегой лисицы. Что является величайшим предметом для зависти для всех родичей. Но старый Койт сказал, что такого ножа достоин только тот, кого к ним послал Отец Солнце, поэтому разговоры, кто круче охотник и кто больше достоин, сразу прекратились. Других посланцев в роде не оказалось.
- Ума! Паразит, дверь… тьфу… шкуру закрой! Нечего тут мне холод разводить!
Пацаны тут же захлопнули полог и начали орать уже с улицы, благо слышно всё было довольно хорошо. Тут всегда и всё, и всех слышно хорошо, поселение-то размером с гулькин нос. Раньше Мишу это нервировало, а вот в эту зиму уже как-то притерпелся, замылилось восприятие.
Кета радостно что-то провопил в ответ и кинулся одеваться, одежда лежала в дальнем от входа углу, чтобы не отсырела. Подставки под нее Мишка пока не делал, но в планах они у него стояли. Одна вон уже есть, на ней на двух палках в виде креста надета его новая «железная рубашка» и шлем. Дощатая заготовка под щит стояла немного поодаль, ее предстояло еще немного обкорнать топором и проклеить толстой кожей с обеих сторон. Топор, копье и кинжал с ручкой в виде саота — рядом. А вот обычный нож, он всегда с собой, что у Мишки, что у его жен. Нож в хозяйстве вещь незаменимая, а в первобытном хозяйстве так и чуть ли не самая главная. Не просто же так пацанята своими так гордятся.
Кета выскочил наружу и точно так же, как и Ума до него, забыл запахнуть шкуру. Туя встала было поправить, но Миша её аккуратно остановил рукой, мол, не надо, я сам. У Туи живот уже настолько большой, что двигается она теперь с трудом. Ака приходит ее проверять два раза в день, утром и вечером, внимательно посмотрит, поцокает и уходит. Старуха свое дело знает хорошо — за последние три года в роду ни одна роженица не умерла, и дети их тоже все живы и румяны. Ака, как Мишка теперь понимал, немалая ценность рода, наравне со старым Койтом. И свою науку она передает женщинам рода каждый раз, как они собираются готовить закваску для пива… Мишку передернуло — мерзость какая… Или когда те сидят в кружок, лущат бобы или плетут что, перебирают зерна и травы, поют песни и заодно слушают ее байки. Что, собственно, не байки, а мудрость поколений. Одно омывание роженицы целиком настойкой из мха, что жеваный наносят на раны, чего стоит. По сути, дезинфекция, пусть и неосознанная, но все же!
Мишка упруго поднялся и прямо голышом прошлепал к проходу в стене, запахнул его и вернулся, но уже сел не к циновке с расставленной едой, а к печке. Стесняться он в последнее время перестал совершенно: мало того, что здесь никого нагота не смущает совершенно, так и тело его сейчас представляет сплошной клубок из переплетенных мышц. Такой, что совсем не стыдно показать и какому в его прежнем мире все встречные мужики завидовали бы черной завистью.
Возле печки сушился один из луков, что они когда-то давно взяли с охотников волков у памятного ручья. Сушился он уже не первый день под прессом из сложной конструкции из досок и тяжелых камней. Её сохранность Мишка второй день и проверял.
***
Когда ковать уже сил не осталось, а холода стали всё ощутимее, всё старшее поколение посёлка как-то так незаметно стало всё больше гостить у Мишки в башне. Жены это восприняли как так и надо, однако сам Миша вдруг осознал, что для него места в его собственном доме практически и не осталось. Обидно даже, хотя выгонять его никто даже и не думал. Но вот уединение он потерял окончательно. Для местных это в порядке вещей, а вот для него отвечать на приставания второй жены, первой-то сейчас вроде как нельзя, при толпе народа, сидящего рядом, как-то не комильфо ни разу. Да и вообще, всё старшее поколение, не заморачиваясь, заняло все самые удобные места и покидать их не собиралось, намертво застолбив их за собой. Койт, Хуг, Ака и еще несколько старух сидели возле печи и с ночи напролет о чем-то говорили, спорили, смеялись, ругались между собой из-за места, когда Койт освобождал лежанку у печи. А вот на второй этаж башни никто из них подниматься не спешил, потому как там печка не грела и было куда как прохладнее. Туда ушел Мишка, от чего был совсем не в восторге. В общем, такая жизнь Мише была совсем не в радость. Он пытался было советоваться с Таукой и Уром, но те его принимали, кормили и ничуть не стеснялись… когда он было задерживался у них в домах до ночи. Дело, понятно, житейское… Но как-то хотелось бы ему, чтобы ну… поменьше родичи приходили, что ли.
Тогда Мишка плюнул на все свои замыслы и принялся организовывать народ на укладку новой печи во второй башне. Койт и Хуг всецело одобряли, и уже к вечеру первого дня вся детвора поселка таскала ему камешки из кучки возле реки, а старый Хуг намешивал для него глину в корыте из куска расколотого пополам дерева. Что характерно: в его корыте, которое он только недавно вырубил для жен в преддверии рождения ребенка. Вот он, оскал первобытного коммунизма во всей своей красе.
Работал Миша зло и быстро, наверное, поэтому печка и получилась у него куда как лучше первой. И когда он ее, не дожидаясь, пока всё просохнет, начал подтапливать, искренне боялся, что она треснет. Не треснула, спасибо Отцу Солнцу… Дальше башню для стариков завешивали шкурами и облагораживали в меру своего понимания всем поселком. А Мишка от себя принес еще несколько жировых ламп, что он берег для второго этажа, но решил пожертвовать во благо своего спокойствия, старики-то к ним тоже уже присмотрелись и удобство поняли.
Как только старики, почуяв более удобные условия, мигрировали в другой дом, он вздохнул с искренним облегчением и… Таука позвал его участвовать в новой забаве — стрельбе из лука с башни. Суть заключалась в том, чтобы попасть в бегущего со щитом по полю человека стрелой без наконечника. Бегать, конечно, полагалось проигравшему. Тогда Мишка этого не знал, а просто удивился, как это получается, что по полю бегает здоровяк Ур, а не кто-то из новичков. Конечно же, на следующий день по полю пришлось бегать самому Мишке. После чего он играть в такие игры наотрез отказался.
И причины тут было минимум две: первая — он элементарно не умел стрелять, то, что наложил стрелу и выстрелил куда-то в даль, не в счет. Вторая — обычные луки, что имелись в роду, как стало очевидно для Мишки, как и для Ура, оказались слабоваты. Здоровяк оттого не особо ими пользовался, что эффект от его силы просто терялся. Какой смысл метать тонкую стрелу на охоте, когда ему, чтобы достичь куда как более весомого результата, достаточно было просто бросить копье? Кстати, когда к поселку подошли гуаки, они эту особенность местных луков прекрасно знали, поэтому и приблизились так необдуманно к стене. В тот раз железные наконечники решили исход — второй раз такое не прокатит. Не выживают в степи рода охотников, не способных обучаться на своих ошибках.
А касаемо новой забавы, собственно, Ур-то так и продолжал бегать, постоянно проигрывая и ни разу не улучшая навыки стрельбы, зато ругаясь и укрепляя и без того атлетичные формы.
Сейчас охотники, устав развлекаться, убежали на охоту, а Миша вот уже третий день занимается собственным луком, в том понимании, в котором он его понимал. В качестве заготовки он использовал уже готовый лук, что достался ему от охотников волков. Хотел было взять одну из новых, что вырезал всю осень Таука, но тот на всю зиму опустил все их в яму, где годами кисла гадость для выделки шкур. Опустил и еще камешком придавил, чтобы ничего вдруг не всплыло, и прикрыл всю яму плетенкой и гнилыми шкурами. Видимо, эта процедура должна была сделать древесину более эластичной или обеззаразить от гниения, так подумал Миша и от брата жены отстал.
Ну а готовый волчий лук он снова выскоблил, утончая и выравнивая основу, и на внутреннюю часть наклеил на костяной клей, что упросил дать Хуга, плоские пластинки с внутренней части рогов говов. Рога он тоже, прежде чем пилить ножом, вываривал, наверное, полдня, прежде чем они начали уверенно резаться, а не обкалываться зубилом. Острые кончики от рогов потом насадил на кончики лука, проклеил, и теперь они образуют удобные уключины для тетивы. Ну, задумка, по крайней мере, такая.
Сейчас вот это всё засыхало под прессом, а Кета вычёсывал волокна из сухожилий для внешнего стороны лука. Их потом Миша густо наклеит в несколько слоёв на всю переднюю часть, кроме центральной, где тоже будет кусок рога или кость. А потом, когда всё это композитное чудовище просохнет, Мишка будет учиться стрелять уже из него и со всей серьёзностью.
В общей конструкции самого лука сомнений не было, как-то примерно так его и делали монголы, и турки. Собственно, из познавательного фильма о ремесле турецких султанов Мишка эти знания и почерпнул. Вот к реализации были вопросы, все-таки опыта нет, материал новый и откровенно непонятно, что от него ждать. Не от материала, от самого лука.
Костяные накладки вроде как прилипли намертво, поэтому Миша, немного потеснив жен возле печи, принялся вначале греть в кипящей в горшке воде небольшую плошку с клеем-лаком. Когда та разогрелась и клей стал жидким, принялся мягкой меховой тряпочкой равномерно наносить его на дугу лука, а позже с такой же аккуратностью распределял по липкой субстанции вымоченные волокна жил вдоль всей дуги. Жилы кончились довольно быстро, и Мишка понял, что надо их будет еще много, а значит, Кету впереди ждет много работы.
Так вот и потянулись день за днем. На дворе стоял ощутимый морозец, такой, что взрослые охотники без нужды старались не выходить из своих жилищ. Таука всё резал по кости и приходил смотреть, как Мишка раз за разом клеит к дуге лука расчесанные и потом вымоченные жилы, цокал, но ничего не говорил, запоминал, впитывал в себя новый ритуал. При этом работал он коротким острым резцом, что сделал ему Мишка, видя, как брат жены режет кость большим ножом. Не то что это плохо, но неудобно же! Таука был несказанно благодарен, а Миша же просто закалил и заточил заготовку.
Лук вроде как приобрел плановые формы, просохшие сухожилия стянулись, так что дугу выгнуло в обратную сторону. Не сильно, но ощутимо. Теперь по плану осталось шершавым камешком, что не хуже напильника, всю эту конструкцию подравнять, чтобы по бокам пластины рогов не выпирали, потом испытать и, если всё нормально, то обтянуть тонкой кожей…
- А-а... - раздался протяжный стон. Ула метнулась к выходу, а Мишка к лежащей на мехах возле печи Туе.
- Ты как? - взволнованно спросил он, но, увидев, что жена через силу, но улыбается, осознал: началось!
Явившаяся в свите остальных старух рода Ака его выгнала, не дело мужчинам лезть в женское дело. Всем известно, что духи мужчин и духи женщин, хоть и живут вместе, но в таком деле, как рождение ребенка, друг друга не понимают. Ну то и понятно: дело мужчины — охотиться и чтить Отца Солнце, а дело женщины — рожать и чтить мать-землю, что рождает сочную траву, что питает стадо.
Братья жены утащили его в длинный дом, где сейчас никто не жил, и всю ночь поили кислым ягодным пивом. Мишка вначале пытался возражать, но потом пришел хромой Хуг и, протянув ему целый горшок, сказал, что надо задобрить духов. Духи должны видеть, что охотники радуются появлению новой жизни, а значит, надо праздновать, жена же занята, не может своей радости показать. Своя логика в этом была, поэтому Миша выпил всё до капли, отметил привкус грибов…
Он проснулся от резкого порыва холодного воздуха — кто-то распахнул шкуру на входе. Рядом стонали от тяжёлого похмелья Ур и Таука, Унга ещё спал… А Мишка обнаружил, что в его руке что-то большое и мягкое, обернулся и увидел Магу, которая мирно спала, прижавшись к нему.
Разумеется, Мишка тоже был обнажён и сжимал в руке её пышную грудь. А в проходе стоял…
Мишка резко сел, и у него заломило в висках. Он смутно помнил, что было после того, как они выпили грибной настой, но точно знал, что они веселились. Вот и Мага лежит довольная и голая, понятно, почему она улыбается — она своего добилась, подловила пьяных мужчин и воспользовалась ими.
Наконец глаза полностью открылись, и картинка стала чёткой, а мозг начал работать.
- Чёрт, - хрипло вырвалось у Мишки. - Прости, Тона, я не помню, как всё так получилось…
- Спасибо, Мисша. Жена… сильная. Готка и гуак устали. Другие со своими женами, - муж Маги грустно вздохнул, тяжко ему приходится с такой вот непоседливой женой. - Пойдем, Ака зовет.
В голове мгновенно прояснилось, Мишка подскочил, натянул на бедра повязку и босиком припустил за удалившимся уже Тоной. Ожидаемо охотник шел к его дому. Войдя внутрь, Миша сразу же разглядел бледную Тую, кормящую закутанного в меха малыша.
- Мать-земля оградила тебя от Гать и подлого Поса и одарила тебя крепкими детьми… - вещала старуха замогильным тоном, хотя говорила-то самые что ни на есть радостные вещи.
- Детьми… - пробормотал Миша, но тут увидел, что на руках у Улы еще один меховой сверток, которому та тоже дала грудь. Видимо, чтобы просто успокоить, молока-то у нее нет, Кета же большой уже. Хотя кормящих женщин в роду хоть отбавляй, тут детей кормят лет, наверное, до пяти, так что голодными младенцы не останутся полюбому.
- Духи, что оберегают женщин, Мать-земля и жена Пойты, что бережёт молодняк стада, благоволят тебе, - продолжала тем временем старая Ака. - Жёны, что носят больше одного ребёнка, редко остаются в живых... Мать-земля не стала противиться воле Отца Солнце, что послал тебя. Прими свой дар и живи с ним.
Старуха изрекла так пафосно, насколько могла, и замолчала, снова опустилась на лежанку возле печи, с которой вставала. Все остальные одухотворенно молчали, как и младенцы, которых уже обоих положили к матери на живот, буквально впихнув умелыми морщинистыми руками во рты соски. Все товарки Аки, конечно же, тоже были здесь и усиленно помогали. Мишка только сейчас задумался, что старух в роду куда как больше, чем стариков, а ведь они, несомненно, тоже рожали детей и не по одному… А охотников не так уж и много. Конечно, можно списать на то, что много рождалось дочерей и они потом все ушли в другие рода. Но думалось Мише, что дело в высокой смертности. И это теперь его категорически не устраивало, не то чтобы раньше он был с таким положением вещей согласен, но вот сейчас позиция окончательно сформировалась.
***
Наверное, это был первый месяц в Мишиной новой жизни, когда так много времени проводил в своем доме. И причиной были совсем не народившиеся дети — два румяных мальчика, имена которым даст старый Койт на празднике весны, что будет после зимней большой охоты и до которого еще не скоро, а стоявшие на улице трескучие морозы.
В особо холодные ночи весь род набивался в подтопленные башни, женщины запекали в горшках солонину с летней охоты, а некоторые, такие как Ула, жарили лепешки из бобовой муки. Это было необычно, но вполне прижилось, в особенности после того, как Ур распробовал макать их в топленое сало и соль. Ур в плане еды был в роду в серьезном авторитете, поэтому уже через несколько часов любителей пресных лепешек стало куда как больше, наверное, половина от общего населения.
В холода Готку и Токиакина тоже впустили в поселок и даже разрешали погреться в Мишкином доме. Мишка разрешил, потому как во второй дом Койт их впускать особо желанием не горел, а про Мишин просто пожал плечами. Так вот, гуак лепешки полюбил, наверное, больше всех. Непонятно, правда, было, откуда взялись такие вкусовые предпочтения у кочевника, который, наверное, и бобов в жизни до того, как пришел на юг, не едал. Но факт оставался фактом: лепешки он готов был есть хоть горячими, хоть холодными, и можно даже без всего.
Гуак учил язык слушая и пытась понять, а Готка всё рассказывал о жизни их маленького стада. Оказывается, говам на холода было совершенно наплевать, была бы еда. Они сбивались в плотную кучу и грели своими телами друг друга, при этом непрерывно жуя прошлогоднюю траву. Да, ходила эта братия по обоим берегам речки чуть ли не на полдня пути, постоянно смещаясь и подъедая всё, до чего могла добраться, даже ветви кустарника погрызли. Но были вполне себе сыты и довольны жизнью. То есть прилегающей территории этому небольшому стаду вполне себе было достаточно, чтобы прокормиться. Это была очень хорошая новость, и Мишка с удовольствием слушал о повадках их обретенного крупного рогатого скота под вопли младенцев, увещевание их матерей, Ула же вроде как тоже их матерью считается, и трескотню дров в печи. На улице мороз, а им всем тепло, уютно и, что самое важное, сытно. В такие моменты очень удобно думать про себя, как так получилось, что он не замечал беременность жены до того момента, как она ему рассказала? Каких-то внятных объяснений Миша не находил, кроме своей невнимательности. Ну и еще, как он теперь понимал, сказала она ему далеко не сразу, по срокам-то не получалось. Вот и думал он теперь, боялась она или же, наоборот, не хотела до последнего обнадеживать.
Несмотря на довольно сильный морозец, снега в степи практически не было. Так, легкая пудра на пожухшей твердой траве. Конечно же, и речка замерзать не собиралась, как, наверное, и всегда. Ну а как иначе, никогда не замерзала, а тут возьми и замёрзни? Так на Мишку смотрели все охотники, которые знали, что берега холодного моря покрываются льдом, но вот спроецировать эти знания на другие водоёмы их жизненные познания не давали: никогда же не замерзало, значит, не замерзает. Логика, кстати, вполне себе есть. А холодно — да, бывает даже снег выпадет и всю степь укроет белой шкурой, как в прошлую зиму, неужели Мисша не помнит?
Мишка уже к тому времени понял, что климат места их обитания весьма и весьма благоприятный, и поэтому только кивал, соглашаясь.
- Семнадцать! - торжественно прокричал Ума, чуть не разбудив уже привычных к таким крикам младенцев. Кета чуть позже, но возразил:
- Нет. Будет семнадцать… и еще один. Восемнадцать!
И оба вопросительно уставились на Мишу. Тот усмехнулся, глотнул из глиняного кувшина ягодной браги, другой-то нет — ягоды прокисли, огладил небольшую бородку, приосанился и с прищуром сказал:
- Кета прав.
Ума расстроено засопел, Кета выигрывал его в эту игру почти всегда, и сейчас полез утешать напарника. Мишка смотрел строго, но в душе ликовал. Кета имеет явные способности к математике, он освоил счет и сложение-вычитание до сотни влет. Уме это всё дается намного тяжелее, но тоже неплохо. Сейчас для них это веселая игра, что так увлекательна в долгие зимние вечера. Миша усмехнулся про себя — это только начало! Взял выделанную шкуру, перевернул мехом вниз, чтобы оставить светлую выскребенную сторону.
- Сейчас я покажу вам, как можно нарисовать тайный звук на шкуре… А потом со шкуры его сказать.
Лица детей и Готки вытянулись, как полумесяцы, гуак сидел и силился что-то понять, и лишь женщинам не было дела до всего вокруг — они занимались детьми. Им было откровенно плевать на всю эту мужскую возню с духами, на счет, на алфавит. У них на двоих было два младенца и куча домашних забот, которыми охотники даже и не подумали бы заниматься.
***
Холода прошли, и редкий снег окончательно растаял. Выглянуло солнышко, но до весны было еще далеко. Койт объявил, что через две руки дней охотники отправятся на большую охоту. Народ обрадовался, как будто бы привалило настоящее счастье. В какой-то мере это было правдой — засиделись охотники без дела. Не в том плане, что совсем без дела — это не так, дело в роду найдется всем: нет охоты — иди что-то да мастери, благо что найдется всегда. Но это же не то… Даже хромой Хуг всегда мечтательно вздыхает, когда мужчины рода отправляются на добычу и заготовку мяса. Особенность менталитета, не иначе.
Мишке об этом сказал Унга, который пришел посмотреть, как они с Таукой осваивают новый лук.
- Он тяжелый, - в который раз сказал Таука, протянув дугу лука мужу сестры.
- Ага, - хмыкнул Мишка, при этом резко натягивая тетиву и пуская в полет толстую стрелу. - Зато натягивать его сильно тяжелее, чем твой.
Таука покивал. То, что лук, если он тяжелее натягивается, то стрела летит дальше, он прекрасно знал. И хоть в полной мере не осознавал, но причинно-следственные связи провел, что если такая стрела попадет в оленя, то войдет гораздо глубже и наверняка убьет сразу. Дело было в другом, охотник не видел смысла: ведь чем дальше ты стреляешь, тем сложнее попасть, а если стрелять сблизи, то и обычный лук подойдет, не надо лишний раз напрягаться, на охоте иногда сберечь силы значит выжить.
Мишка же раз за разом пускал тупые толстые стрелы в сторону песчаной осыпи, что ниже по течению от поселка. Он делал это каждый день, как композитная дуга просохла, но какой-то особой точности пока не добился. Таука же приходил, давал советы и тоже иногда стрелял, просил Мишкин лук и стрелял, несмотря на то, что было ему его натягивать очень тяжело.
- Ну-ка, Унга, давай ты, пусти стрелу.
Унга кивнул, с любопытством взял лук, потянул тетиву, хмыкнул… Потом резко выхватил стрелу и пустил в осыпавшийся склон. При этом поморщился от боли в напрягшихся мышцах.
- Зачем тебе лук на гова? Ты же не хочешь идти на Большую охоту? - удивился брат по второй жене.
- В этом мы все, - Мишка про себя глубоко вздохнул, больше необходимого стараются не делать. Во всем, кроме заготовки запасов - тут чем больше, тем лучше. - А когда гуаки снова придут, думаешь они снова так близко к стене подойдут?
- А они придут?! - чуть ли не хором воскликнули охотники. - А зачем?
- На нас кровь их родичей, придут мстить.
Такой подход должен быть им понятен. Вот только некоторых особенностей Миша не учел. Охотники после его слов снова расслабились и заулыбались.
- Не придут они, Мисша, - безапелляционно сказал Унга, Таука при этом согласно кивал. - Не мы брали их кровь. Они сами заставили нас ее взять, перед духами мы чисты...
- А... Ну да, перед нашими духами мы чисты, - Миша хитро прищурился. - А духи гуаков об этом знают?
- Конечно, они же духи! - не понял его намека Унга. А вот Таука задумался.
- Думаешь, шаман гуаков посмел обмануть их духов?!
- Конечно, - припечатал Мишка, с удовольствием наблюдая округление глаз родичей. - Если шаман расскажет им, как глупо погибли охотники племени, духи накажут и его, и само племя, поэтому он будет говорить, что это мы подло напали.
Объяснение, конечно, на мишкин взгляд откровенно наивное и не имеющее ничего общего с действительностью, но для родичей должно подойти. Мишка же с духами огня общается, а те по-свойски могли ему и такие вести рассказать.
Унга неожиданно спохватился, полез рукой в сумку, что висела через плечо на поясе сшитой мехом внутрь куртки, вытянул оттуда и протянул Мише завернутый кусок тонко выделанной шкурки. Мишка кивнул благодарно, разворачивая его, потом какое-то время смотрел на странные рисунки внутри, после чего усмехнулся и позвал родичей есть печеные лепешки с мясным супом.
- А что, Таука, давай посмотрим, как далеко ты можешь попасть из моего лука с башни?
Таука только пожал плечами, мол, давай посмотрим. А вот Унга в этот раз задумался, слова о том, что гуаки снова придут, да еще и мстить, глубоко запали ему в сердце.
А на выделанной шкурке, которую отдал Унга Мишке, углем были нарисованы слова: «КЕТА. УМА. СДЕЛАТЬ. 5+5+2. СТРЕЛА». Не написаны, а именно нарисованы, потому что воспринималось это знание двумя малолетними пацанятами как самая настоящая магия, позволяющая передавать слова без слов. Миша не удивился бы, узнав, что они даже жертву малую тайком принесли какому-нибудь из духов, чтобы эти четыре слова на шкурке отобразить. Но тем не менее гигантского прогресса это не отменяло. Да, они воспринимают это как игру, да, сильной необходимости в письменности саоты, да и все ему известные люди не испытывают. Но это не значит, что она не пригодится… До летнего торга еще вполне себе времени, и парни вполне себе успеют натаскаться настолько, что смогут записать всё, что меняет и получает взамен старый Койт. Проверить правильность подсчетов… Записать, кто и с чем пришел, сколько товаров привез и сколько человек в его роде. Может даже удасться пересчитать всех охотников быков, в стойбище которых будет торг, куницы-то ушли. Ну а потом уже они все вместе будут думать, что с этими знаниями делать. Но это потом. Сейчас же Мишка планировал заставлять мальцов записывать всякую мелочь, чтобы выработать навык.
Глава 2
Дротик, выпущенный из копьеметалки-атлатля сильной рукой, — оружие очень серьезное. Но лук всё же совсем другой уровень… И пусть снова наступили холода, Мишка своих упражнений с луком не прекратил, а вот теперь еще и дротики метать повадился, железный наконечник этого маленького копья глубоко втыкался в склон каждый раз при броске. Еще бы, масса древка-то куда больше даже, чем у толстой стрелы. Но вот с дальностью проблема была нерешаема. Вот и получалось, что лук, несмотря на все свои сложности в изготовлении и освоении, оказался куда как более практичным и универсальным оружием охоты и убийства себе подобных. Ему ведь нет особой разницы, на какое расстояние стрелять, вблизи просто убойнее, а скорость метания стрелы вообще не сравнится с бросками дротика. Вот так и получалось, что Мишкин лук оказался внезапно очень крут. Разумеется, все охотники рода захотели такие же. Но в этот раз Мишка с детьми согласился попробовать сделать только еще три: для Тауки, Ура и Унги. Потому что, прежде всего, долго, а еще потому, что он хотел, чтобы их делали сами братья жен, а он, Миша, лишь наблюдал и вовремя выдавал ценные советы, направляя труд в правильное русло. История с ковкой и стеной его многому научила, и замыкать всё на себе он был решительно не намерен, тем более у него еще возня с быками предстояла. Ездить на них надо однозначно, только вот кроме Готки и Тиуака… Тфу, Токиакина (придумали же имя!) на них ездить никто и не думает. Дети — да, те все катаются, но им же расти еще и расти, и не один год!
В броне, с тугими луками, да на быках — саоты стали бы очень серьезной силой в этой части степи, даже несмотря на свою малочисленность. И это позволило бы избежать множества проблем, но, увы, у Мишки и у самого с ездой пока не очень то и хорошо.
Первый выезд на охоту на быках они отправились втроем: Готка, гуак и Миша. Седел, конечно, не было, как и стремян, но зато Мишка приспособил для себя кожаные подушечки, набитые травой и сшитые женами. Одна посередине, две спереди и сзади, пришиты на большую шкуру, которая затягивается ремнем на костяной пряжке под животом быка, и две петли вместо стремян. Борька косился, но особо не возражал, тем более ему снова дали густо соленую лепешку. Еще по бокам на шкуру навесили на завязки две кожаные сумки, типа как переметные, но по сути просто мешки. А вот спереди Мишка закрепил два плетёных колчана со стрелами, копье и дротики. В этом выезде его целью была не столько охота, живности-то вокруг, скорее всего, не очень, сколько стрельба с седла, хотя самого седла пока и не было, не называть же им эту поделку. Чтобы сделать седло, надо бы еще понимать, чего собственно ты от него хочешь. Твердого знания у Миши в этом вопросе, кроме четкого понимания, что спина гова это совсем не то же самое, что автомобильное кресло, не было. Только сплошные предположения, подкрепленные недолгим опытом катания на спине животного без чего-либо вообще. И уже только взгромоздившись на всю эту конструкцию, стало понятно, что дело это нелегкое даже просто в процессе удержания вертикально. А от простой стрельбы из лука стрельба со спины будет отличаться кардинально и не только за счет движения, но и за счет позы и работы других мышц. Про попадания куда-нибудь, судя по всему, речь вести в ближайшей перспективе вообще не стоит — трудно куда-то попасть, когда то и дело съезжаешь то в одну, то в другую сторону.
Мишка тяжко вздохнул, делать-то нечего, надо привыкать, поерзал задней точкой, чтобы устроиться поудобнее, и повел Борьку-быка вперед в зимнюю степь, где сквозь снова выпавший снег уже виднелись грязно-желтые пятна пожухлой травы. О том, что в перспективе он будет делать это все в кожаном панцире и медном шлеме, он сейчас старался не думать, не до того, в седле бы удержаться.
Быки бегали на удивление резво. Одно дело проехаться неспешно вокруг холма поселка, скататься до выпаса и обратно, и совсем иное — углубляться чуть ли не на рысях вот так в зимнюю степь. Такой бег, которым передвигался Борька, Мишка, кроме как рысью, назвать не мог. Он, конечно, плохо представлял себе, что такое рысь, но то, что кони таким образом могут бегать довольно долго, прекрасно знал.
Вот так они и ехали-рысили несколько часов подряд, пока солнце не вошло в зенит. Готка ехал рядом и всё восхищался, как хорошо ехать, а не бежать, для него это, по сути, тоже первый долгий и самостоятельный выезд — когда был рабом, такого никто бы и не позволил, а позже так же всё вокруг поселка да до выпаса катался. А вот гуак был счастлив, он снова был в своей стихии и откровенно наслаждался поездкой, даже без намека на седло, что не вызывало у него ровным счетом никакого неудобства. И управлял он своим быком куда как ловчее, хотя Миша и считал, что все эти присвистывания и окрики совершенно лишние. Он вот нацепил на своего грубую сбрую, которую скроил в меру своего понимания, и уже успел заценить, что управлять направлением бега поводьями куда как удобнее, ведь бык, оказывается, тоже бежит туда, куда повернута его голова! Правда, тянуть приходится довольно сильно, потому как этот рогатый скот откровенно сопротивляется… Вообще логично, бежать надо туда, куда смотришь, чтобы не подвернуть ногу в какой норе или не свалиться в овраг… Но кто же знал, что у этих быков такой прием сработает. Мишка же к животноводству вообще не имел никакого отношения, кроме как употребления в пищу. А тут глядишь ты, натуральный наездник на крупном рогатом.
Еще одно преимущество такого передвижения по степи, которое стало теперь совершенно очевидно, — это высокая посадка. С высоты гова радиус осмотра увеличивается практически вдвое, может, даже больше, соответственно, и угол обзора меняется, а с ним и то, что в обычных условиях было бы незаметным, становится четко видимым. Крупные волки с белой с подпалинами шерстью еще только крались из-за чахлого кустарника, а их вожаку в брюхо уже вонзилась толстая стрела, да так, что ушла больше чем наполовину. Матерый самец заверещал визгом и принялся кататься по грязному снегу, пока не застыл, испустив последний вздох.
Мишка этого не видел, он, привстав в петлях стремян, высунув язык от усердия, сосредоточенно выцеливал следующего члена стаи, методично метая стрелы одна за другой. Иллюзий в своей меткости он не испытывал, поэтому старался брать обилием в количественном выражении. Токи, а называть гуака полным именем Мишиных сил больше не было, благо тому было вполне нормально, видимо, дома его имечко тоже сокращали, на своем быке выдвинулся вперед и приготовил копье с широким наконечником, выточенным из бивня. Готка тоже достал лук и примостился рядом, но стрелять не пытался — слишком далеко, он смотрел на Мишу восхищенными глазами. Охотник прекрасно знал, с какого расстояния надо бить волка, чтобы тот не смог добежать до тебя. Сейчас Миша уже превзошел его втрое. И пусть попадал он нечасто, но если попадал, то каждое из них заставляло волка корчиться на желтой заснеженной траве.
Зато сам Миша в мыслях корил себя, что если целить дальше, то просто не попадет. Вот был бы здесь Таука! О-о, он бы бил этих белых без промаха и куда дальше.
Бык стоял, почуяв волков и наклонив рогатую голову в их сторону, Мишка пускал стрелу за стрелой, не останавливаясь ни на секунду. Вот щелкнула тетива Готкинового лука, поднял копье и издал воинственный клич гуак… Снова защелкала тетива охотника откуда-то сбоку. Но на этом всё и закончилось.
Мишка огляделся: Готка подранил двух волков, что подкрались сбоку — обычное дело для стайных степных охотников. Впрочем, об этой их особенности, сосредоточившись на стрельбе, Мишка напрочь забыл, что красноречиво говорит уже о его как охотника способностях. А вот что Токи, что Готка не забыли. Гуак так вообще поднял одного волчину на рога гова и сейчас радостно что-то распевал на своем языке.
Готка слез с быка, похлопав его по шее, успокаивая, и деловито пошел добивать подранков. Мише предстояло сделать то же самое и заодно собрать стрелы. Убил-то он пятерых волков, а вот стрел выпустил почти три десятка, и таких удачных попаданий, как первое, больше не получалось — все же стрелок из него откровенно так себе. О том, что было бы, стреляй он с седла в движении в этот раз, Миша старался не думать…
Дальше началась рутина. Мишка стоял на небольшом пригорке и озирал окрестности со спины флегматично жующего желтую траву быка, а двое остальных охотников споро обдирали зимние волчьи шкуры и вырезали самые ценные куски мяса. Их коровы стояли рядом с Борькой, почуяв запах волков, инстинктивно держались поближе к вожаку, но особо не боялись. Собственно, когда на них начали нагружать свежесодранные шкуры, быки возмущенно ревели, косились круглым глазом, но больше ничего такого не проявляли. Готка пояснил под заливистый смех Токи, что стада говов волков не боятся и когда те неосмотрительно нападают на них, то стаю просто втаптывают в землю и поднимают на рога. Отсюда и не шибкий страх… Другое дело Кхарш, коровы боятся его запаха до того, что почуяв его стремительно убегают с молодняком, быки стада тоже бегут, но по его краям, чтобы при случае попытаться отогнать хищника рогами сразу нескольких самцов.
Что интересно, оба охотника утверждали, что как только кхарш возьмет свою жертву, то стадо тут же успокаивается и может совершенно спокойно пастись на расстоянии полета стрелы от поедающей их сородича семьи больших кошек. Они оба видели в этом завет и мудрость Отца Солнца, ведь семье кхаршей одного гова хватит на руку дней, пока мясо совсем не провоняет, и в это время охотиться они не пойдут.
Мишка же думал, что инстинкт — штука такая, и когда-нибудь такой подход обязательно сыграет с этими длинноногими быками злую шутку, что приведет к их исчезновению, если, конечно же, человек не поспособствует этому раньше. Хотя тут может случиться, что человек-то как раз одомашнив и спасет этот вид. Тут как посмотреть.
В поселок они вернулись уже в темноте, сняли поклажу с волов и накормили их солеными лепешками. А дальше Готка взахлеб рассказывал Тауке, Уру, Унге и другим охотникам рода, как ловко Мисша бил волка стрелой так далеко, что больше чем рука руку рук шагов со спины быка, и как мудр пославший его Отец Солнце. Потом они ходили смотреть растянутые уже женщинами рода для просушки волчьи шкуры с ценным зимним мехом. Охотники цокали языками, дивились и просили посмотреть Мисшин лук. Потом натягивали его, мотали головами, мол, тяжело… И всё повторялось по кругу под свежее волчье мясо, зажаренное на углях, печень у хищников охотники не брали. Токиакин сидел с краю, кутался в шкуру и ел мясо. В разговор он не лез по причине пока еще скверного владения языком, но вот и саоты его не гнали, признав его право сидеть рядом с ними.
Мишка жевал этот шашлык, пованивающий псиной, и только ухмылялся про себя. Наверняка Токи пока еще не понял, но старый Койт признал его полезным и уже собрался его оженить на ком-то из оставшихся молодух. Так что вполне себе вероятно, что, попив сегодня пива, он проснется завтра с утра не один, зато вполне себе законным членом рода. И это правильно, потому как саотам нужна не только новая кровь, но и новые знания, пусть они пока об этом и не догадываются.
А еще он понял, что Готку, похоже, все же приняли в род. Хотя теперь правильнее будет говорить «маленькое племя», потому как родственных линий у саотов теперь довольно много. Впрочем, они этого, в том числе и сам Койт, не осознают, однако стремление выжить толкает их делать правильные вещи.
***
Все мужчины всех времен и народов сбегают из дому, когда маленькие дети орут. Мишка не был исключением. Домашний быт ему хоть и был мил, но долго терпеть ор его же малолетних потомков он не мог. Поэтому вначале он прятался с Таукой в башне стариков, где клеили брату жены лук, потом, когда лук сох, они вместе с Унгой жгли уголь, потому как Хуг сказал, что холода скоро уйдут и дрова в таком количестве уже не понадобятся. Зато угля потребуется куча… И это Миша не расковывал оставшиеся с прошлого рабочего сезона железные полосы в лист, чтобы потом стать либо шлемом, либо еще чем. А ковать их наложенных друг на друга, как дно у плетеной корзины, судя по практике, придется далеко не один день. Перспективная пластина ведь должна стать не только плоской, но и однородной. И после всего этого ее еще надо будет обстучать по форме и довести до ума камнем, за неимением напильника. Работы на всё это, наверное, на месяц не меньше. А ведь есть ещё ого-го чего сделать!
Из охотников они остались в поселке втроем, если не считать Готку и гуака, потому как остальные уплыли на зимнюю Большую Охоту. И хоть мяса еще оставалось вполне себе прилично, от новых запасов никто отказываться не собирался, кто его знает, что за весну и первую часть лета может случиться? Потом, когда они вернутся и все припасы займут свои места в кладовых, Койт с Мишей, Унгой, Уром отправятся на Большой зимний торг. И вот к нему надо бы подготовиться, потому как на нем будут приходящие с Заката, и у них нужно будет выторговать медь и всё, что те привезут интересного. Больше всего Мишку интересовала бронза, вдруг они ее умеют делать? Если и нет, то тоже ничего, можно будет попробовать изучить их корабль, понять, как далеко и в какой стороне они живут и почему приплывают только по зиме. Много вопросов накопилось у Миши к приходящим с Заката. Но вот чтобы получить на них ответы, придется платить. А интересны им меха, зимние шкуры и железо. Вот ножами из него он и планировал заняться, когда наконец будет уголь. Шкур зимних охотники рода и без его волчьих много уже добыли.
А пока угля нет, он уломал Тауку забраться на гова. Послушная корова стояла и флегматично жевала траву, которую выкапывала рогами из-под редкого снега. Охотник же сидел на ее широкой спине, чуть ли не дрожа и вцепившись в шерсть руками до посинения костяшек.
- Так происходит ломка стереотипов, - приговаривал Мисша заклинание на незнакомом языке, поглаживал коровий бок и, протянув к морде пригоршню соли, дал жертву… И тут Таука понял, что ему стало легче и с широкой спины он вовсе и не падает, не иначе духи приняли Мисшину жертву и разрешили ему, Тауке, сидеть на спине этого гова. Охотник немного расслабился, а Мисша проговорил:
- Сиди, Таука, привыкай пока.
Сам Мишка вскочил на спину его быка, что имеет странное имя Брька, и принялся, погоняя его, метать стрелы в корягу у берега. Гов возмущенно заревел, но стерпел, знает, что Мисша потом принесет его духу обильную жертву солью и лепешкой. Делал он это каждый день, поэтому бык уже привык. А стрелы Мисша теперь метает сильно лучше, чем раньше. Еще бы, наверняка ему духи шепчут, как правильно делать. Но до него, Тауки, охотник, несмотря на напряжение, улыбнулся, ему еще очень далеко. А когда новый лук окончательно просохнет, тогда с его умением стрелять из лука не сможет поспорить никто из рода, да и родственных родов, что енотов, что выдр, тоже.
Мишке же было просто весело. Он сумел-таки уговорить брата жены залезть на корову! Раньше о таком и речи быть не могло, но сейчас, посмотрев на него самого, на Готку, на Токи, езда верхом среди охотников рода уже не рассматривалась как что-то противоестественное. И вот сейчас — первый шаг… А еще немного дальше Ума и Кета с другими пацанятами тоже катались, гоняя по полю недовольных коров, и постреливали во все стороны из детских луков. До этого они просто катались, сейчас же они игрались в охоту, и во что это выльется через пяток лет, сейчас было трудно представить. И это они еще не знают, что в этот год пахать землю они будут вместе со всеми и объем работ будет куда как больше, чем даже в прошлом году. У них же в этом году есть тягловый скот, который об этом тоже не знает, но в Мишкиных планах он уже учтен.
Скот, один из его ярких представителей, что сейчас был под Мишкиным суррогатным седлом, покосился на человека своим большим глазом и протестно замычал, он верно понял, что только катанием дело не закончится.
На этом успех и закончился. То, что Таука сидел на корове, вовсе не означало, что он сможет на ней ездить, он и не ездил. Не понимал в принципе концепцию управления животным.
Снова похолодало, не сильно, но белая крупа густо посыпалась с неба. Не снег, а именно крупа, как неоформившийся град. Мишка всё так же по утрам гонял Борьку, а сам с его спины, ворча на неудобную позу, метал стрелы то в одну, то в другую приметную точку. Дети ему подражали, тоже катались, бывало, по двое, по трое на коровах и пускали тростниковые стрелы из своих детских луков куда попало. Потом, конечно, матери их криком и пинками загоняли на мелкие работы, которых в поселении всегда было вдоволь. А Миша в это время шел в кузню приводить ее в порядок, поправляя и обмазывая белой глиной горн и поправляя навес.
С одной стороны, заготовок у него в этот раз было достаточно много, так что новую руду переплавлять особо не было смысла, с другой — железа пока много не было в принципе, и вполне можно было бы провести плавку одну-другую. Еще вот его перспективная пластина, пока представляющая из себя переплетенные, скрещенные кованые полоски, манила его жаждой эксперимента. Он ведь подобную работу уже когда-то выполнял, когда они делали накладку на наковальню, но там всё было очень грубо и проковывалось лишь бы соединилось в ровный слой. Сейчас же работа предстояла куда как более сложная, но интересная, несшая в себе просто огроменные перспективы, и от того, как он сможет ее организовать, будет зависеть очень многое. Плоский лист железа — это же не только перспективный шлем или котелок, это еще и гипотетическая кираса, и широченный наконечник для копья, и даже меч! Не говоря уже о том, что из нее можно сделать наконечник для лопаты или кирку, которые скоро будут очень ценны ввиду начала осознования саотами преимуществ более или менее адекватного жилья. Но вот в одиночку ее ковать Миша не хотел, поэтому и выжидал возвращения охотников с Большой Зимней охоты.
Поэтому он в компании старого Хуга сейчас жег уголь, подправлял горн и навес над кузней, пытался объяснить Тауке саму концепцию управления быком, потом то же самое Унге… Потом долго матерился про себя и шел с ними обоими делать им луки, точнее показывать, как и что клеить и зачем всё это надо. Зачем охотники не поняли, но как ритуал запомнили, серьезно покивали и принялись плести из жил же и тонких кожаных ремешков толстые тетивы — те, что есть, держать лук как у Мисши долго не будут, вон на его уже четвертая тетива лопнула, сейчас ее надо расплести и переплести с новыми жилами, сделав толще.
Впрочем, в плетение тетив Мишка не лез — не его. Унга только пожал плечами и флегматично продолжил.
Уголь уже был заготовлен в довольно большом количестве. Мишка разворошил край одной из больших ям, вытащил корзину кусков и, не разводя сильный огонь, прогревал горн. При этом думал, что если бы была медь и олово, то была бы и бронза, а значит, и можно было бы попробовать делать отливки. Конечно, понадобился бы еще и воск, которого здесь тоже практически нет, на модели. Но с бронзой всё было бы куда как проще. Сколько там в долях меди к олову? Мозг непривычно уже напрягся, вспоминая когда-то услышанное и увиденное в научно-популярных фильмах. Вроде как десять к одному, и получается превосходный материал, ничуть не уступающий, а во многом и превосходящий железо. Жаль, как выглядит медь в природе, он имеет самые общие представления, разве что как красивый зеленый минерал малахит, но его он нигде здесь не видел. В любом случае медная руда должна представлять из себя что-то зеленое с металлическим блеском. А вот олово он не видел… Так что тут всё сложно, и нужно будет что-то придумать. Но не сейчас. Сейчас к нему шел Таука, его лук наконец-то просох. Он нес в руке толстую тетиву, а другой охапку стрел. Брат жены улыбался счастливой улыбкой во все лицо и имел явное намерение как следует испытать свое новое орудие охоты и убийства себе подобных, ну и остальных, не особо похожих.
Миша принял в руки изогнутую в обратную сторону дугу — вроде всё просохло полностью. А роговые пластинки они уже заровняли шершавым камнем, так что поверхность под ладонью была гладкой, не очень ровной, но гладкой, и ничего не мешалось. Мишка кивнул и протянул лук обратно. Таука еще больше обрадовался, завел один край за ногу, а на второй навалился всем телом согнуть — композитное орудие заскрипело. Негромко, но ощутимо так… Ловким движением охотник накинул петлю толстой тетивы на кончик, отпустил и на вытянутой руке стал рассматривать в лучах зимнего солнца. Выглядело со стороны красиво и совсем необычно для местных реалий. Скорее как символ чего-то, чего еще никто пока не понял и не осознал.
Дуга лука у охотников степи была сама по себе довольно длинная. То есть даже в согнутом состоянии он занимал довольно много места. Увы, до опыта кочевников Мишке было куда как далеко. Но тем не менее, несмотря на некую кривизну и неравномерность, выглядело всё это крайне серьезно.
Опробовать новинку они привычно уже пошли к осыпи на берегу. Ожидаемо, Таука стрелял гораздо метче и быстрее Мишки. Конечно, он и уставал гораздо быстрее, что и понятно, где его мускулатура и где Мишкина. Но вот в целом, когда он приноровится, то станет настоящим грозой для тех, кто попробует напасть на него в степи. Жалко, что он пока не ездит на быке сам… Хотя можно же и сделать из дерева и кожи длинную площадку-седло и посадить его за собой. Тогда стрелять ему точно ничего не будет мешать! Правда, бык хоть и могуч, но устанет быстро от двойной ноши. Тогда уж проще сделать тележку-арбу, из нее будет проще и стрелять, и в хозяйстве она вполне себе пригодится. Тем более в нее можно посадить и не одного, а, скажем, трех-четырех охотников, тогда к ней вообще никто не сможет подойти. Идея, требующая обязательной реализации, но не сейчас. Мишка буквально чуял, что, взявшись за повозку, он застрянет надолго, потому как для нее у него есть только инструмент и часть сохранившихся бревен, а повозку надо делать из тонких просушенных досок, иначе никуда она не поедет.
Пришел Унга, посмотрел, вздохнул, но попробовать не попросил, его лук сейчас сох, и потому он хотел опробовать именно его. Сейчас же мог подождать.
***
Охотники вернулись и привезли мясо. Всё как обычно, за тем исключением, что соли в этот раз не хватило. Поскольку холодов не стояло, то часть мяса сейчас уже ощутимо пованивало. Его Койт распорядился сразу варить, и по всему посёлку задымили костры, охотники вернулись — начался большой праздник. Всё, что не просолилось или вообще осталось без соли, сейчас предстояло съесть.
С ними снова пришел Влуха, в этот раз без других охотников рода, примостился на катамаране и всю дорогу восхищался лодкой из двух лодок. Влуха был серьезен и хмур, не то что в прошлый раз. Он сидел в теплой башне напротив сидевшего возле печи Койта, отрезал от выложенного на большую глиняную сковороду мяса кусочки своим железным ножом, клал их в рот, неспеша прожевывал и то и дело с любопытством оглядывался вокруг — такого большого дома ему видеть еще не приходилось. От лепешек он отказался. Особо ничего не говорил, так, обсудили со стариком результат охоты, посетовал, что нужно больше соли и что если рода с берега соленого моря на торг не придут, то нужно будет самим идти за солью к ним… В общем, говорил он обычные вещи, обозначая вполне себе типовые проблемы жителя холмов. Пока наконец не решился и, посмотрев Койту прямо в глаза, сказал.
- Род пегой лисицы и род черного енота — близкие родичи. - Койт в ответ утвердительно кивнул, соглашаясь с очевидным. - Руку по две руки зим назад наши отцы вышли из рода красного медведя и ушли в степь, разделив место охоты поровну.
Всё так, старики сидели, слушали и кивали. Влуха говорил вещи, известные всем, но говорил он их не просто так. Просто так он не приплыл бы с охотниками рода поговорить со старым Койтом. Они встретились бы на Большом торге и там бы уже обсудили всё со всеми убеленными сединами старейшинами других родов.
- Гтухи, что ушли за стадом, скоро вернутся, - глубокомысленно продолжал изрекать он. Старики всё так же кивали, хотя большинство не понимали, к чему он. Старая Ака посмотрела на мужа, тот в ответ едва заметно кивнул, и она жестом подозвала к себе Кету, возившегося с детьми в углу и пачкая угольками белые гладко выделанные шкурки со сбритым волосом.
- Позови Мисшу, - шепнула она и вернулась к внимательному слушанию вожака родственного рода.
Влуха замолчал, Койт кивнул и жестом указал жене налить им ягодного пива. Пауза затянулась ненадолго, потому как Мишка был совсем неподалеку — в своей башне, где тоже объедался мясом в предвкушении начала сезона ковки железа. Помощники-то прибыли, в этот раз он планировал припахать чуть ли не всё мужское население поселка, даже новичков, что пировали сейчас с Уром возле большого костра в центре селения — они молодые, холод им сильно не досаждал.
- Мы хотим прийти к вам, - сказал вожак рода Черного енота, как только Мишка подсел к ним и потянулся было за отваром из трав и ягод, пиво он сейчас категорически не хотел. - Мы взяли много мяса, шкур… Мы будем заниматься своими делами здесь, возле холма. А когда гтухи придут, укроемся за…
Он, конечно, не знал точного слова, но указал рукой вокруг, явно подразумевая стену.
Койт задумался, не проронил ни одного слова и даже не кивнул в знак того, что понял собеседника. В одной руке он вертел вырезанную из кости фигурку саота, пегой лисицы, что, видимо, тоже вырезал для него Таука, другой же теребил седую бороду. Смысл сказанного был ему понятен — Влуха прекрасно понимал, что может произойти этой весной. Простая логика безошибочно подсказывала ему, что шансов выжить в одиночку, не покидая насиженного места, у его рода особо нет. При этом историю о том, как саоты отбились от большого племени гтухов, сидя в своем поселении, каждый раз вспоминает у костра хоть кто-то из охотников, настолько необычна она была для этих мест. А сейчас у саотов были уже два дома-башни, с которых они могут жалить стрелами ненавистных гтухов так, что те даже и не смогут подойти к стене. И проход в нее теперь тоже закрыт…
Ворота Миша тоже собрал в эту зиму, использовав все оставшиеся доски, скрепил их на отесанные жердины на деревянные нагеля с деревянной рамой. Получилось довольно аккуратно, тем более доски никто раньше так не использовал. Снаружи их раскрасили рисунками из красок, что женщины делают на торг, а изнутри приделали настоящий засов из куска оструганного бревна. И вот на них теперь все смотрели и дивились, а на ночь непременно запирали. Род такую новинку оценил практически мгновенно.
- Как ты хочешь прийти, Влуха, как родич или как часть рода? - став мгновенно серьезным, спросил у вожака енотов Мишка. Возможно, вопрос немного некорректный с точки зрения местной жизни, но именно он казался сейчас для него самым важным. Койт только прикрыл глаза и согласно кивнул, что заставило внимательно следящего за стариком Влуху крепко задуматься. - Гтухи пришли вслед за стадом и за большими зверями... Они теперь не уйдут...
Припечатал Миша старейшину родственного рода очевидной для него, человека из общества, вышедшего в космос, логикой.
- Но пришли же не только гтухи, - продолжил Мишка и тяжело вздохнул, потому как сейчас озвучивал проблему, решения которой у него на данный момент просто не было. - Пришли племена гуаков, что сидят на спинах говов и передвигаются по степи со скоростью ветра. Они тоже пришли вслед за большими зверями...
На лице енота отразилась напряженная работа мысли. Для Мишки было совершенно очевидно, что к такому повороту событий вожак рода черного енота был совершенно не готов. О том, что изменения в степи наступили, скорее всего, навсегда, он наверняка даже не задумывался, потому как сама жизнь здесь не предполагает мышление больше чем на один сезон вперед, слишком все зыбко и зависит буквально от каждой мелочи. При этом в глобальном смысле, как Миша понимал, уже как столетия ничего, собственно, принципиально не менялось. Сейчас же изменения налицо и требуют соответственно на них реагировать. В этом плане увеличение населения поселка за счет умелых охотников откровенно играет им на руку — ведь жен и детей у енотов не так много, а стариков совсем нет после болезни, что посетила их стойбище пару-тройку зим назад. Но чтобы жить всем вместе, надо решить вопрос подчинения, и решить его надо сразу, то есть прямо сейчас.
Сознанием судьбоносность принимаемого решения Влуха наверняка не осознавал, однако подсознание и ответственность за род над ним довлели, и он решился.
- Мы придем как часть рода пегой лисицы…
Слова дались ему довольно тяжело, но они были сказаны. Старый Койт согласно кивнул, другие старики рода тоже. Миша понял не сразу, но, видимо, только что он поучаствовал в неком ритуале, а не просто занимался отстаиванием интересов рода саотов. Потому что, говоря, что признает себя частью рода, Влуха смотрел именно на него, а не на Койта и на собравшихся сейчас вокруг них стариков.
После этого разговора Унга и Тона, взяв катамаран, отправились вместе с Влухой, стойбище енотов было не особо далеко, но всё же дальше, чем стоянка рода быков, поэтому такое грузоподъёмное судно, как лодка из двух лодок, будет им для переезда очень кстати.
Мишка же, как и полагается уважающему себя представителю неолита, с головой погрузился в работу. И помогали ему в этот раз практически все охотники рода, за исключением Тауки, что нёс дозор на башне, мастеря новый лук для Ура, старательно копируя технологию-ритуал, что проделал раньше Миша и что он запомнил в мельчайших деталях. Ему помогал Аша, старший сын Тоны, а рядом, как обычно, крутились еще дети. Помогать они совсем не стремились — детям просто нравилось проводить время на крыше башни, где с ее высоты можно было разглядеть степь на много полетов стрелы. Миша такому порыву брата жены был несказанно рад, поэтому периодически его навещал, хвалил… Таука сейчас, повторяя Мишину технологию, как он ее понял, сам того не зная, рождал новый подход, который позже переймут дети и что закрепится в веках. Потому как ему самому, да и большей части остальных с примитивным композитным луком было всё понятно, непривычно, муторно, но понятно и не требовало радикального изменения взглядов, как с ковкой железа. Традиция клееного лука сейчас имела все шансы укорениться в умах молодого поколения, лечь совершенно гармонично в уже готовый паз. Так же как и войлок, который неожиданно легко прижился и который вовсю делают уже все женщины рода. И теперь Миша всерьез подумывал показать Туе и Уле, как тянуть шерстяную нить, а заодно собрать и примитивную ткацкую раму. Но всё это уже будет позже, когда появится свободное время, то есть не раньше следующей зимы. А сейчас времени нет совсем, потому как Большой торг уже близко, а у него еще ничего не готово.
Конечно, с такой группой поддержки от черновой работы он был практически избавлен, скорее наблюдая и внося коррективы. Тем более что вначале работа заключалась в основном в качании меха. Который Мишка время от времени проверял, проклеивал и клял сам себя, что не додумался сделать второй. А вот когда разворошил прогоревший уголь и шлак, извлекая первую крицу, то работа, как ни странно, заспорилась куда как быстрее. Крицу снова отбивал на наковальне Ур, подсказывал ему Ума, а молодые охотники при этом выступали в роли помощников, то подменяя здоровяка, то отбивая кусок металла самостоятельно под его окрики. Уму, разумеется, никто всерьез не слушал, поэтому тот, хотя и лез помогать, но делал это через отца или Мишу.
Мишка метался от выплавки к ковке, но пока непосредственно его работы было мало — мех, хвала всем духам, пока не порвался, несмотря на всю лихую молодецкую удаль, крица отбивалась, причем в два молота. Второй молот смастерили, привязав твердый желто-оранжевый камень, что нашли на берегу реки. Старый Хуг его принес и показывал как самую настоянную ценность. И он, что для Миши было удивительно, оказался настолько прочным, что не просто не раскалывался, но даже не давал крошки. Поэтому старик и закрепил его в расщеп сухой твердой жерди, посадив на клей и связав сырыми кожаными ремешками. Надолго ли его хватит, никто сказать не мог, однако уже на третий день стало ясно, что рукоять и крепление износятся куда как раньше, чем сам необычный камень, на котором, несмотря на интенсивность работы, не было даже царапин. Сейчас все работали на «склад», к тонкой работе уже с лезвиями ножей и наконечниками для копий Миша приступит позже и куда как в меньшем составе. Сделать наконечник из уже готового прута железа совсем не так долго, как тот же прут проковать.
Снова похолодало, и пошел хлопьями снег. Наверное, такого снегопада за всю зиму еще не было, поскольку даже говы недовольно ревели, откапывая из-под него прошлогоднюю траву, всё дальше удаляясь от поселка. Готка и Токиакин неотступно следовали за ними, кутаясь в теплые куртки с меховым капюшоном и паля ночью костры, чтобы отпугивать редких пока хищников.
А Миша с интересом рассматривал первые поделки Умы. Пацан умудрился отковать наконечник для копья, который сейчас Мишка вертел в руках и не мог поверить своим глазам, потому как хоть и сделан он был довольно аккуратно, но главное, на нем было выбито по раскаленному металлу слово «Ума». Вот это его поразило до глубины души. Парень сделал сам для себя копье и додумался его подписать, чтобы избежать возможных инцидентов! А объяснил он это тем, что духи должны знать, кто мастер этого наконечника, буде оно попадет к ним. Возвращая наконечник обратно, Мишка улыбался счастливому ребенку, который еще не знал, что со следующего дня он будет ковать ножи, а Миша займется еще одним комплектом инструмента.
Но это всё немного позже, сейчас он отложил в сторону заготовку и, разогрев в горне докрасна корявую конструкцию из сплетенных железных полос, принялся плющить ее в пластину. Долгая и тяжелая работа началась.
Род черного енота пришел на лодках только на тринадцатый день. Унга пристроил к берегу нагруженный катамаран, и охотники рода споро принялись перетаскивать с него на берег плетеные корзины с припасами и кожаные мешки шкур с засоленным мясом. Остальные лодки приткнулись рядом и также пошли под разгрузку. Охотники приветственно обнимались друг с другом, так как не раз и не два уже встречались, что на торге, что на большой охоте. А вот женщины и дети держались в сторонке и не спешили подниматься в селение — они никого вокруг не знали. Всё верно, жен из рода пегой лисицы еноты не брали, так как род близкородственный, а на охоту или торг баб берут редко, детей так и вообще никогда…
Глава 3
В этот раз на торг они плыли по реке в составе большого каравана из лодок. И возглавлял сплав громоздкий и неповоротливый, но такой удобный в перевозке катамаран. На нем плыли и Мишка, и старый Койт, а также Таука и Ур, помимо целой кучи товаров, сложенных на площадку посередине. За ним следовали одна за другой целых семь лодок, в каждой из которых сидело по два охотника. Восемнадцать человек — большая сила по местным меркам. Теперь роду Саотов доставало охотников, а в поселке сразу стало тесно от обилия баб и детей. И это при том, что Унга, Влуха и еще шесть мужчин, включая Готку и Токиакина, остались охранять поселение, зорко всматриваясь в припорошенную снегом степь.
У Унги уже был новый лук, от чего он был несказанно горд и каждый раз хвалился им перед вновь прибывшими родичами. Те кивали головами, цокали языками, но завидовать не смели, ибо то дар Отца Солнце. А как иначе, если тот поведал Мисше, а уже тот раскрыл Тауке ритуал, что делает обычный охотничий лук страшным оружием, что может убить зверя за сто шагов, а если просто пустить стрелу в небо, так та улетит еще дальше — для обычного лука такое немыслимо. Ясно же, что новый лук Отец Солнце даровал саотам для защиты от орды гтухов, зачем же еще? Мишка на это только улыбался, представляя, как бы вытянулись физиономии всех его соплеменников, буде им в руки попался настоящий монгольский или татарский, а то и турецкий лук, на фоне которых наверняка все их с Таукой поделки смотрелись не более чем детское баловство.
Но лук — это еще полдела. К хорошему луку нужна еще и хорошая стрела с толстым ровным древком и широким железным наконечником — вот это вместе и делает лук Унги столь грозным оружием. Такая стрела, выпущенная из композитного лука опытным охотником, не оставит ни гтуху, ни другому хищнику ни одного шанса. Даже кхаршу не поздоровится, если она пройдется по его боку, распарывая толстую, покрытую густым мехом шкуру.
Так что за жен, детей, и племянников по женам Мишка был спокоен. Тем более держать ворота постоянно открытыми Койт оставшимся охотникам рода запретил. Не сам, конечно же, додумался, но к приведенным доводам прислушался. Как тут не прислушаешься, когда летнее нападение гтухов на поселок еще свежо в памяти. Гтухи же кочуют за стадом, а оно вон не так давно обратно через реку перешло и сейчас медленно, разбившись на сотни и тысячи табунов, по мере прихода весны смещается на север, где трава, почуяв тепло, начинает стремительно расти, цветы цвести, мыши и лемминги всякие с сурками что-то грызть, стремительно нагуливая жирок, а мошкара и полевые птицы мельтешить у земли так, что сложно за ними что-то разглядеть. Всё оттого, что северное лето короткое, и духам степи надо успеть всех оженить, родить и вырастить потомство. Говы же знают, что самая сочная трава по самой ранней весне, вот и спешит Стадо, чтобы успеть ее пощипать по только что стаявшему снегу.
По факту, хоть торг зимним и зовется, представляет он из себя самый что ни на есть весенний. Конечно, чаще бывает, что, когда на него охотники племени отправляются, в округе еще снег вовсю лежит, но то не всегда. В этот раз вон солнце греть начало так, что в куртках, сшитых мехом вниз, покрашенных в красновато-охряный цвет и вымазанных снаружи жиром топленым, чтобы не промокали под мокрым снегом, стало совсем жарко. А снимать их нельзя, о чем старый Койт всех несколько раз предупредил и сейчас зорко за этим следил. Весна коварна, как сама Гать, сейчас ты скинешь теплую куртку, разморенный на солнце, а позже налетит холодный ветер, и сильный охотник свалится с жаром. В поселке, может, и не помрет под присмотром жен и старой Аки, жены Койта. А вот если такое случится по пути на торг, то в мудрости стариков принимающего племени или рода старейшина был не уверен. Вот и парились сейчас все в мехах, но скидывать их с себя не смели, только время от времени опускали в холодную воду руки, чтобы немного охладиться.
Зато к вечеру всё снова вставало на свои круги, и косой дождь шел уже вперемешку с хлопьями снега, чтобы под ледяным ветром оседать толстой ледяной коркой на длинных куртках с капюшонами вместо шапок и плотных штанах. У многих теперь кожаные штаны мехом внутрь, с Мишкиной подачи, а не привычные макасины-чулки, а на ногах высокие войлочные сапоги с толстой кожаной подошвой в несколько слоев и кожей же обшитые. Притом плотно примотанные к голени ремнями с костяными пряжками. У Миши такие сапоги были закреплены аж на три ремешка каждый, и пряжки на них были медные. Но на то он и Мисша, сам пряжки себе и сковал.
У катамарана, то есть лодки из двух лодок, был только один минус на фоне огромного плюса в виде невиданной грузоподъёмности и практически невозможности перевернуться — на нём было очень сложно забраться в саму лодку, чтобы хоть нижнюю часть тела закрыть от вездесущего на реке ветра. А ещё его ощутимо подгонял ветер, дуя в сложенные на его середине тюки, что были сейчас сравни плохонькому парусу. И если ветер был попутный, то всё было более или менее, но вот со встречным, что часто начинался после поворота реки за очередной холм, всё становилось непросто, и тогда Мишка и Ур дружно брались за шесты и толкали катамаран вперёд. Таука же, тоже с шестом, но стоял спереди и подправлял движение трудноуправляемой лодки из двух лодок, стараясь держаться русла. Не всегда получалось как задумано, ведь в некоторых местах глубина была больше длины шеста, но тут уже все втроём отталкивались от прибрежной мели, когда прибивало, и продолжали путь.
Такими вот уставшими и с ярко-красными обветренными лицами, хотя жиром мазались исправно, сототы и прибыли к стойбищу рода-племени быка. Вроде как в этот год торг должны были принимать куницы, но они ушли, как Мишка знал, куда-то на запад, к большой соленой воде, то есть морю. Может, и правильно это, море — это рыба и в перспективе торговля. А торговля — это всегда развитие, движение вперед… Если, конечно, кто-то более прогрессивный не сожжет им все с тех же самых кораблей, обратив женщин и детей в рабство. Или какая эпидемия, принесенная из-за моря, не выкосит всех под корень… Тут вариантов много, и не ясно даже, на какой опираться — с равным успехом могут быть все.
На берегу перед холмом со поселком снова было не протолкнуться от лодок. То тут, то там горели костры, в воздухе витал запах мяса и похлебки, в который то и дело врывались нотки человеческих испражнений — народу много, и он простой, засрали все склоны холма и до берега уже добрались. Мишка поморщился, вспоминая свое прошлое посещение этого места, в особенности то, во что оно превратилось к концу торга, когда, ступив за пределы поселка, нельзя было и шагу ступить, чтобы не вляпаться. Как хорошо, что Отец Солнце и прочие духи или кто там, но привели его к саотам, у которых принято отходы организма собирать в специальные емкости и выбрасывать в реку ниже по течению!
Уже вечерело, поэтому на холм к другим старейшинам поднялся один Койт. Охотники же рода, выбрав относительно чистую площадку, впрочем, чуть поодаль от склона, принялись разбивать лагерь. Весело гогоча и смеясь, радуясь окончанию изматывающего пути, мужчины рода выставили шесть больших навесов из сшитых кож, что до этого устилали палубу катамарана. Поставили их вкруг друг к другу, в центре же развели костер из привезенных с собой дров, края которого укрепили найденными тут же камнями. Между тремя самыми крупными поставили горшок с водой и бобами, куда сейчас довольный Ур крошил куски вяленой солонины. Рядом уместился второй, чуть поменьше, в котором Тона запаривал солонину из шкуры, которую не вынимали с самой охоты и от которой уже начал распространяться запашок. Но тут этим никого не удивишь, и мясо с душком замечательно идет на похлебку, чем Тона, от усердия и предвкушения горячей еды высунувший язык, и занимался. Из нескольких кожаных мешочков охотники извлекли зачерствевшие уже лепешки из бобовой муки и принялись терпеливо ждать, пока всё приготовится.
Собственно, настала ночь, и все, кроме оставленного бдеть за костром и остальным вокруг Тоной, уже спали, когда вернулся Койт. Старик был задумчивый, от еды отказался и, забравшись под самый теплый навес, запахнувшись в свою куртку, заснул, не сказав никому толком ни слова.
Мишку такое поведение старейшины рода-племени откровенно удивило. Причем в большей степени сам факт того, что он вернулся, а не остался ночевать в большом доме одного из своих приятелей, как делал обычно. Поэтому, проснувшись спозаранку и сходив до ветру в выкопаную неподалеку саотами яму, он принялся ждать его пробуждения, помешивая варившуюся в гляняном котелке бобовую кашу с солониной. Вообще со всеми этими стройками, поделками, ковкой и семейной жизнью он напрочь забыл, что как-то хотел сделать для хромого Хуга простейший гончарный круг. Там и делать-то не особо сложно, и в холода вполне можно было и озадачиться… Эх, ну да сейчас уже поздно, главное, после торга не забыть. А так, если подумать, то горшки и черепки всем и всегда нужны, и не столько чтобы готовить, но чтобы хранить. Хуг же все равно с глиной возится, и большая часть глиняной посуды саотов сделана именно им.
Койт проснулся, впрочем, в хорошем настроении. На осторожные Мишкины вопросы только отмахнулся и ответил, что не хотел обижать друга, когда тот попросил его скрасить ночь его жене, мол, сам уже не может… Койт вроде как не отказал, сославшись, что надо срочно к своим вернуться, но Мишка понял, что старику, как и его другу, уже на такие вещи сил не хватает. Да и не надо им уже ничего такого рода.
Впрочем, все размышления быстро прекратились, когда Койт стал рассказывать то, что узнал о торге и его в этот год особенностях. И первым делом старик сообщил Мише, что приходящих с заката пока не было. Тут Мишка только про себя усмехнулся, потому как он еще вечером все окрестности, что мог, осмотрел и никакого корабля не нашел. Что же, можно подождать… Второй новостью, от которой все загрустили, стало то, что Выдры пришли всем родом, вернее, его остатками и без Гото. Хотя железное оружие они с собой и принесли, то есть сохранили.
А ситуация сложилась полностью предсказуемо: когда зарвавшийся Гото расслабился, пришли молодые охотники куниц и перебили кого смогли. Вожак выдр, закованый в железный панцирь, бился один с пятерыми, но в итоге умер от ран, истёк кровью, как и ещё большая часть охотников рода. Но, правда, и куницам досталось, и они сбежали ни с чем, бросив своих раненых и мёртвых. Было это больше чем два месяца назад, то есть больше чем рука и палец раза по две руки дней, и всё это время сорвавшийся с насиженного места изрядно поредевший род обретается здесь, у быков, опасаясь нового набега племени куниц. Мишка на это хмыкнул и подумал, что это решение наверняка остатки рода и уберегло. Хотя зимнюю охоту, судя по всему, они пропустили, а значит, над выдрами всерьез замаячил призрак голодной смерти в самое ближайшее время. Если их не примут к себе быки… или саоты. И об этом они еще будут думать позже, когда решат, что делать с третьей проблемой, ведь выдры не принесли в этот раз выменяной соли…
Что характерно ни один из родов, что живут по берегам соленого моря тоже не пришел. И совсем не факт, что они столкнулись с гтухами или гуаками, они элементарно могли поменять все куницам, или те сами могли забрать единственный доступный консервант.
Койт еще даже озвучивать не начал, а Мишка уже понял, что если соли на торге не появится, то летом, еще до большой летней охоты, им просто необходимо будет отправляться еще и за ней.
- И когда всё это успеть? — проворчал он себе под нос, зачерпывая ложкой, что сам вырезал из плотного дерева, бобовой каши с солониной. Таукак, умостившийся рядом, тоже опустил ложку в котелок и, зачерпнув, начал дуть, чтобы не обжечься, и аккуратно прихватывать с нее по краям. Следом за ним то же сделали Ур и наконец решивший все-таки поесть старый Койт. У остальных ложек не было, не вырезал им их Миша, даже Тоне пока не успел, поэтому они довольствовались плоскими, кое-как поструганными ножом палочками.
Утро входило в свои права, и большой поселок принялся стремительно оживать: побежали в разные стороны холма охотники разных родов по утренним надобностям, бабы посеменили к реке с кожаными бурдюками и ведрами за водой, а представители пришедших торговать родов степенно потянулись наверх на холм, а потом и на его степную сторону, где сам торг большей частью и располагался. Туда же двинулись и Койт в компании Мишки, Таукки и Ура. Пока старик будет говорить за жизнь, за погоду и виды на говов и бобы в этом году с другими старейшинами родов, Миша с братьями по женам будет ходить по торгу и смотреть, что они могут выменять и что им нужно. Свое ничего не стали выкладывать, пока не пришли люди с заката. Что Койт, что Миша, что другие саоты прекрасно знали, что железные ножи нужны всем, даже не говоря про несколько наконечников для копий и топоров.
На склоне без особого порядка расселись на подстеленных шкурах представители родов, что пришли в этот год сюда торговать. Большинство из них перед собой выложили свои товары на обозрение и для обмена, но некоторые просто сидели, заняв место, и ничего не выкладывали — тоже ждали чужаков с заката. Эти в основном привезли с севера ценные меха и хорошо выделанные шкуры и кожи, оттого торговать и не спешили, на такой товар в степи особых желающих не было, у всех свой был.
Хотя встречались и искусные изделия из кости и моржового клыка, что выложили на большую выделанную кожу смуглые люди, которые то ли выменяли их, то ли сами пришли от холодной соленой воды. Точно сказать никто не мог, потому как они человеческий язык почти не понимали, а больше лопотали на своем. Вот с ними и начал торговаться Таука, желая поменять большую связку моржовых клыков и толстых костей на свой старый железный нож. С ним всё было понятно: пустит он эти клыки на рукоятки и прочие поделки, такие кости для них в самый раз. Мишу же у них заинтересовала тонкая черная хорошо выделанная кожа.
- Чья? - спросил он у невысокого и щуплого мужичка, который сейчас с Таукой оживленно торговался. Тот что-то ответил, но на своем, так что понимания это не дало... Видя это, мужичек принялся показывать руками, как тут принято у всех встречных, когда словами общаться не получалось.
- Говорит, у рыбы с гребнем. Та, что на берегу может дышать. Говорит, отдаст с этим, - Таука показал кивком на связку кости, - за два ножа.
При этом он пальцами показал два, а мужичок быстро-быстро закивал.
- Нет, за один, - Мишка указал один палец и, поняв, что стоящий напротив особого желания не проявляет, собрался было уходить, но тот внезапно схватил его за руку и снова залопотал что-то, указывая в сторону степи.
- Говорит, отдаст за нож и то, и то, кожу не большую, а меленькую, - при этих словах Тауки мужик указал на другой кусок кожи, точно такой же, но меньший. Мишка про себя только хмыкнул, потому как он о нем и говорил, а не о том здоровенном кусмане, что лежал позади и на который торговец то и дело указывал, разводя руками, мол, вещь дюже ценная, отдать могу только за два ножа. А Таука вот молодец, нахватался от него манеры говорить и сейчас строит речь куда как правильнее остальных аборигенов. Еще вот Унга может, а остальные пока как-то никак… Мишка кивнул и, пока брат жены забирал свое и отдавал взамен ножик с ножнами, неспеша двинулся дальше.
Кремень и большие куски обсидиана его не заинтересовали, потому как при наличии железа смысла в этих больших отборных сколотых окатышах как-то и не было. Мелкий кремень они и сами всё время находили, в роду и раньше его использовали для разведения огня, а теперь наловчились скрести задней кромкой ножа по борозде в камне, высекая густой сноп искр, что куда как лучше разжигал трут. Когда новые члены рода видели это впервые, обычно их глаза округлялись, а выражение лиц становилось благоговейным перед духами рода, что даровали соатам такое умение.
Таука его догнал и протянул кусок черной кожи. Мишка его взял, кивнул благодарно и запихнув через ремень катомки они двинулись дальше.
Чего-то еще интересного не нашли и последующие семь дней просто сидели в ожидании, изредка заглядывая на торг. Там тоже особо ничего не менялось, хотя пришедшие издалека представители родов уже начали собираться обратно. И вот тут выяснился интересный момент: распродавать товары никто не собирался. Понятие логистики для этих людей было не чуждо, однако нести домой то, что они уже смогли принести сюда, никакого отторжения не вызывало. Пускай никому не нужно, значит, самим в хозяйстве пригодится. И тут бы Мише намекнуть, что тяжести можно сменять на легкие железки, пусть и не так выгодно, но эти товары по сути ни ему самому, ни его племени тоже нужны особо не были. В отличие от соли, которую никто так и не привез, и меди с кучей всего интересного, что привозят на кораблях люди с заката.
В самом конце, когда склоны холма и вся прилегающая территория были загажены настолько, что ногу поставить было сложно, чтобы в чью-то кучу не угодить, а самые нетерпеливые уже ушли или уплыли на свои стоянки, случился казус — пришли гуаки. Со стороны степи из поднявшейся уже травы выехал с десяток всадников на быках с длинными копьями с режущей кромкой из бивня мамонта или еще кого. Перед собой они подталкивали нескольких зачуханых мужчин. Мишка сразу понял, что это бывшие охотники людей холмов, что когда-то набрели на севере на племена скотоводов-кочевников и переквалифицировались в рабов. Ну а теперь, судя по всему в толмачей.
Вперед, подталкивая парочку древком копья, выехал гуак на большом белом быке и в устрашающей маске из серой кожи со вставленными в отверстие на месте рта большими клыками. Он что-то заверещал, а мужики, вначале глядящие по сторонам чуть ли не с радостью, все больше грустнели прямо на глазах и начали переводить.
- Я Катак, вождь гуаков, - прокричал левый бывший охотник, а теперь раб, какого племени из гуаков, Миша не понял, видимо, прозвучало самоназвание на их языке. - Пришел сюда с миром. На торг.
Такие слова, даже сказанные прилюдно, никого не убедили. Поэтому все рода, что пришли по степи, сразу перестали собираться - ясно же, что пока где-то рядом кочуют люди, что родня духу степи, а иначе от чего они сидят и ходят по степи на говах, о безопасном походе домой можно не думать - степь большая, и не раз и не два в ней пропадали охотники. Пропавший не скажет, что с ним случилось.
Старейшина Быков вместе с несколькими остальными, в том числе и старым Койтом, вышли навстречу и потребовали, чтобы вождь гуаков поклялся своими духами, что злого не задумал. Тот презрительно хмыкнул и поклялся, праотцом быком, а охотники-рабы его клятву перевели. Наблюдавший за этим с любопытством Миша снова, как и в тот раз под стенами, задал рабу прямой вопрос.
- Он и в правду пришел торговать или хочет всех обмануть и напасть?
Говорил Мишка спокойно и даже немного улыбался, поэтому вождь скотоводов-кочевников, подозрительно осматривавший всех вокруг, этот момент как-то пропустил. Зато охотник ответил.
- Гуаки побили много гтухов на том берегу. Сейчас в племени много вдов. Катак не хочет драться…
В этот момент услышавший свое имя вождь, понявший, что говорят о нем, довольно сильно огрел раба по спине древком копья и что-то тому прокричал. Раб снова перевел это старейшинам, но Миша уже не слушал, а прикидывал, как бы эту ситуацию обыграть на пользу племени и себе. Он быстро, почти бегом шел к их маленькой стоянке, чтобы пересчитать ножи и иглы, а также убрать наконечники копий и топоры — гуаки не те соседи, чтобы торговать с ними оружием.
С приходом гуаков торг снова ожил. Даже не потому, что кто-то что-то активно менял, а от того, что все, кто был, вышли смотреть на пришельцев, а те, в свою очередь, только в составе мужчин-воинов, на людей племен холмов. Всего на торг пришло десять гуаков во главе с их вождем, который сейчас важно расхаживал, переваливаясь из стороны в сторону, между подстилками с выложенными немудреными товарами, внимательно оглядывая их. Больше всего его заинтересовали тонко выделанные меха и кожаные веревки. И если с веревками было всё понятно — далеко не все рода их умели так искусно плести, как род бобра, что их и менял, то вот насчет мехов подозрение возникло уже у Миши: неужели живущие на севере гуаки не умеют выделывать зимние меха? Тут либо им надо больше для себя, либо они хотят их куда-то и на что-то сменять. А кому здесь так нужны меха, кроме как людям с заката?
Впрочем, особо с мехами гуак заморачиваться не стал, так, отметил для себя и особо интерес потерял, однако ходил и товары внимательно рассматривал, пока не увидел медный нож, выложенный кем-то из быков. Увидев металл, глаза Катака сверкнули, и он всё так же презрительно и через шедшего за ним раба задал вопрос: «Что ты за это хочешь?»
Мишка, увидев насмешливый взгляд Койта и сопоставив внезапное появление на торге меди, сразу сообразил, что это самая что ни на есть, но провокация! То есть старейшины, не зная, что ждать от чужаков, кроме как проблем, решили так ловко вывести их на интерес. Неожиданно тонко, Мишка только покачал головой — такого он от них и в правду не ожидал, впредь надо быть внимательнее даже среди родственных племён. Но наблюдать стал в два раза внимательней, потому что, в отличие от остальных, он уже довольно четко представлял, что хочет в обмен на железные ножи и что для выросшего племени точно будет не лишним. В ответ охотник только развел руками, показывая, что не знает, что есть у вождя гуаков и что он из этого хочет, старейшины намекали, что если хочешь торговать, то и свой товар надо показывать лицом.
Катак недовольно скривился, но, понимая справедливость требования, коротко кивнул. Он прокричал своему войну несколько слов, тот кивнул и убежал, а сам сел и принялся рассматривать медный треугольный кинжал, водил по кромке лезвия грязным ногтем, стучал по ручке, слушая звук, и громко цокал, когда на пальце выступали капельки крови от мелких порезов. Когда наконец появился его воин, то вел он за собой нескольких коров и небольшую вереницу женщин не первой свежести. Мишка про себя присвистнул — работорговля в лучших ее традициях.
Вождь гуаков кивнул подошедшему и, глядя не на торговца быков, а на их старейшин, стал медленно говорить.
- Вождь Катак даст за каждый такой нож по бабе…
Договорить рабу-переводчику не дал дружный гогот столпившегося народу. гуак не понимал, но для охотников было очевидно, что потасканные бабы тут никому не нужны, у них и своих хватает, а дополнительные рты, хоть и в лето, но тоже не особо-то и нужны степным родам. Раб начал было объяснять это своему хозяину, но тот его оборвал, скалясь от подступившей злости. Однако, видимо, медь ему была все-таки для чего-то нужна, потому как он, вопреки обычиям местного люда, быстро взял себя в руки и уже довольно спокойно заговорил, а раб переводил.
- Катак дает телка или бабу, за такой нож, - и, игнорируя поднявшийся было снова гогот, продолжал: - За большой нож или наконечник для копья даст корову и два пальца баб, и мешок соли.
Вот тут все замолчали. Соли в этот раз никто не привез, это знали все. Откуда ее возят, тоже знали все. До этого не знали только, почему ее в этот раз роды, что живут у большой соленой воды, не привезли…
- Откуда он взял соль? - почти в полной тишине спросил у гуака старейшина рода Быков, сухонький дедок с на редкость живыми черными глазами, которые очень недобро сверкнули при этих словах. гуак это заметил и, зло усмехнувшись, ответил, хотя вопрос раб еще не успел перевести, но этого и не надо было - Катак сам догадался, не зря же он был вождем этого племени гуаков. Бывший охотник, а теперь раб перевел, и тишина после его слов показалась Мише гробовой.
- Гуаки забрали ее у гтухов на том берегу реки.
***
Медь быки менять не хотели. Охотник оставил только выложенный кинжал и просто пожал плечами, мол, за соль отдам его, за три мешка. Но гуак уже цену соли понял и готов был отдать только бабу, а за соль хотел большего… Остальной народ, что еще недавно с явным любопытством наблюдал невиданное представление, разошелся по своим делам: пришлые готовились уходить, быки же потянулись в поселок, там всегда есть чем заняться, хотя бы пить ягодное пиво у костра, сидя на бревне. А просто так, без дыма и не посидишь, так как вокруг уже начинают витать полчища проснувшихся мух. Ночи-то уже не холодные, а днем солнце заметно припекает. А тут у холма куча народу, и вся округа загажена отходами его жизнедеятельности, еще, оказывается, и скот гуаков где-то поблизости пасется. Так что пиво пить лучше у костра, в который молодухи то и дело подкидывают метелки прошлогодней травы для дыма, что мух отгоняет.
Старейшины было позвали Катака с собой в большой дом поесть с дороги и поговорить, но тот отказался. Стоял посреди пустеющего торга злой, хватался рукой за рукоять костяной булавы за поясом, но сделать ничего не решался, слишком много людей в племени быка, а с теми, что сейчас здесь от других родов, и подавно. гуак был не дурак и понимал, что стоит им напасть, и все охотники в этом месте поднимутся и просто перебьют его племя, что и так пострадало, когда напало на большое стойбище зверолюдей. Там они, когда перебили всех пожирателей человечины, забрали всю соль и несколько ножей из красного камня, который не ломается, а гнется. Шаман рода пока забрал их все, не велел показывать, когда вождь гуаков собрался торговать с людьми холмов. Но те торговать не захотели, коровы и бабы им не нужны, а соль…
- Что ты дашь мне за него, Катак?
Гуак рассмотрел нож, воткнутый в землю перед ним. Лезвие блестело, как рыбья чешуя, ручка была из толстой кожи, а на ее конце красовалась голова неизвестного зверя, вырезанная из толстой кости. Катак поднял глаза и встретился взглядом с молодым воином. Его голубые, как небо, глаза светились хитростью и озорством. Высокий, мускулистый, он был покрыт тугими жилами. Светлые волосы воина были заплетены в косички. На ногах — штаны, перевязанные ремешками с красным гнущимся камнем, что он хотел поменять. Сверху ничего не было, единственным украшением был кожаный шнурок с волчьими клыками и костяными фигурками степной лисы и красного медведя. А на широком поясе висели большой нож, по всему, такой же, как воткнут в землю перед ним, в кожаном чехле и топор, закрытый мешочком.
- Посмотри и скажи, что ты мне отдашь за такой нож, гуак.
Раб перевел. Катак присел на корточки и, вытащив из утоптанной глины нож, попробовал твердость его лезвия ногтем. Как и всегда раньше, Мишка только усмехнулся, по пальцу побежала капля за каплей красная кровь из глубокого пореза, а вождь гуаков, не обращая внимания на палец, удивленно продолжал смотреть на блистающий клинок. Картина снова повторилась, хотя и с другим действующим лицом.
Рядом прошел охотник быков, завистливо громко цокнул языком и пошел дальше, ему за такой нож из железа, металла, что исходит кровью, если за ним не следить, предложить было нечего.
- Он даст два пальца коров, три баб и мешок соли, - перевел слова гуака раб при этом количества показывал на пальцах, как здес повсеметсно принято. На что Мишка только покачал головой и уточнил уже у самого раба.
- Ты же из рода куницы? - На что тот кивнул. - Вы взяли живых людей на стойбище гтухов?
В этот раз ответ был отрицательный. Значит, баб Катка сбагривает других, а не тех, роды которых сожрали гтухи. А значит, вопрос с солью Мишке придется решать в меру своего понимания.
- Я дам тебе руку таких ножей, за что хочу двух быков, что уже носили воинов, и две руки коров, что дают молоко. Еще возьму руку баб, которые умеют за ними ухаживать и собирать молоко, - Миша же пальцами ничего показывать не стал - пускай сами сопостовляют визуальный и аудиообразы.
Гуак осклабился, этот парень не попросил соли, зато не против взять баб. И если коров, а в особенности быков, что лучше носят воинов, вождю кочевников было немного жалко, даже за такие ножи, то вдовых баб он готов был отдать и больше, кому нужны старые бабы, когда всегда можно наловить новых, красивых и готовых рожать. Но боялся спугнуть удачу и коротко кивнул, соглашаясь.
Мишка же сделку тоже посчитал удачной, потому как эти бабы должны были в его понимании полностью интегрировать коров и быков в быт саотов. Сейчас они были вроде как и с ними, и отдельно, ухаживать за ними никто толком и не пытался, кроме Готки, но тот один и везде не успевает, так как Токи ему не помогает, потому что считает себя воином, который такими делами себя не утруждает. А вот когда у Готки под рукой будет пять баб, вот тогда можно будет не только доить всех коров каждый день, но и правильно их обихаживать. Ведь это тоже кому-то надо делать, так пусть занимаются этим уже имеющие опыт женщины, потом, глядишь, и женщины рода-племени подтянутся. А сами не захотят, так им он подскажет.
Единственной сложностью теперь было то, что ему с ними и маленьким стадом предстоит возвращаться домой в поселок пешком вдоль берега реки. Но Миша в этом пока особой проблемы не видел, в конце концов, он собирался ехать на быке, а не идти пешком.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге