Сорняк. Авторская версия.
Пролог
«Всему своё время»
- народная мудрость
«Идущий дорогу осилит»
- то же
СОРНЯК
- planta nocens (лат.)
Пролог. Белый диск летнего солнца жарил с небывалой для севера силой. Природа замерла, измученная третьей неделей нескончаемого зноя, прерывавшимся лишь короткими часами светлой, как день, июньской ночи. И ни одного дождика, ни тучки, даже ветра не было. Если бы не жирные белые полосы инверсионного следа, протянувшиеся за давно скрывшимся за горизонтом самолетом, ничего больше не нарушило бы чистоту синего неба. Под ним вечнозеленым ковром раскинулась бескрайняя тайга, местами прорезанная блестящими на солнце трещинами рек. И очень редко тонкими линиями лесных дорог. По одной из них, дребезжа на каждой кочке разболтанным кузовом, пылил старый, еще с брезентовой крышей, «УАЗик». Поднятые в воздух клубы мелкой взвеси долго еще оседали за ним на дорогу, на разлапистые ветви сосен, стоящих по обочинам. За рулем сидел Витек. Он повернулся в Мишкину сторону и жизнерадостно улыбнулся во все тридцать два здоровых зуба.
- Ничего, дружище, скоро уже до деревни доедем, а там...
Он не договорил, полностью развернулся назад, наплевав на дорогу, и улыбка его стала еще шире.
Там сидели и морщились на жестком тюфяке девчонки со смежного факультета — Наташка и Светка. Несмотря на неудобство, они тоже выглядели вполне довольными жизнью и озорно стреляли глазками. Один Мишка морщился, хотя совсем не оттого, что его что-то не устраивало: с этим как раз было всё в порядке. Вот только голова болела от того, что на прошлой колдобине, не удержавшись и подлетев на сидении, сильно ударился макушкой о дугу перекладины. Скрипя зубами, он тер ушибленное место, но настроения это ухудшить не успело. В особенности когда сзади его приобняла Наташка, прижалась, пробежав тонкими наманикюренными пальчиками сначала по плечу, а потом и вдоль шеи... При мысли о её полных грудях у Мишки разом позабылась вся боль.
- Ах ты мой бедненький мальчик... Ой, блин!
Уазик подскочил на очередной колдобине, в багажнике жалобно и одновременно угрожающе звякнули в ящике бутылки, и Мишка, отвлекшись на звук, чудом увернулся, чтобы со всей дури не врезать Наташке затылком по носу! Плохая это была идея — обжиматься в машине, которую ведет Витек!
- Витька, блин, веди нормально!
- Будь спок, и всё будет хорошо.
- Ви-и-ить, а далеко нам еще? - подала голос с «галерки» Светка.
- Не-а, - он махнул рукой вперед, - вон поворот проедем, и, считай, всё, добрались.
А-а... А то я уже волноваться начала, может, ты нас куда завести решил с непонятными намерениями...
При этом она хихикнула в кулачок и в очередной раз стрельнула в Витьку глазами. Он сам, правда, этого не видел, да и не мог видеть, так как в первый, наверное, за всю дорогу раз смотрел исключительно вперед. А вот Мишке всё было видно прекрасно. Он хмыкнул и отвернулся к окну, чтобы приятель не заметил смешков.
Собственно, с девчонками они были знакомы уже довольно давно. Но вот «близко» познакомиться удалось только неделю назад. На пьянке, посвященной окончанию очередной производственной практики. Причем пересеклись они на ней совершенно случайно – когда они с Витьком прикатили к зданию лесхоза за своим «руководителем» на черном «Патроле» его бати. Дабы проставить в аккуратно заполненные дневники синие гербовые печати, а заодно и забрать этого «руководителя» по совместительству зама по строительной части Витькиного предка с собой. Бережно погрузив на заднее сидение и отобрав из загребущих – даже в полубессознательном состоянии – рук ополовиненную бутылку коньяка. А из внутреннего кармана пиджака – подписанный договор на участок, предназначенный в ближайшее время стать приличной туристической базой.
Вот тогда-то, за этим занятием, девчонки их и увидели. И Светка, справившись с удивлением гораздо быстрее Наташки, удивляясь тому, отчего это она его раньше не особо замечала, сразу положила на Витьку «глаз». Еще бы, Витек-то парень простой, выпендриваться не любит, да и батя у него очень строгий в этом плане, что само по себе к скромности располагало. Поэтому, доучась до третьего курса, только Мишка, да, может, еще пара человек на потоке и знали, кто у него папа, но не трепались. По той же причине, по какой Витек был простым парнем.
Машина проскочила поворот и, минуя старый почтамт, въехала в деревню...
***
...Красные зайчики рассеянно плясали в глазах. Мишка с усилием разлепил веки, кряхтя, повернулся на бок и тут же согнулся в приступе надсадного кашля, перешедшего в рвоту. Тело согнуло судорогой, прошедшей по пищеводу. С трудом удерживаясь на подставленном локте, Мишка извергал на землю, где уже образовалась целая лужица из полупрозрачной, отдающей легкой зеленью слизи, содержимое легких и желудка. Прокашлявшись, с трудом откинулся на бок, раскинув в стороны измазанные руки. И наконец, с хрипами и бульканьем где-то внутри, задышал. Глаза слезились, легкие еще жгло от недостатка кислорода, зубы начали стучать мелкой дрожью, а по телу снова прошла короткая судорога.
- Что... происходит?
Хотел прокричать, но из глотки раздался лишь глухой сип.
Некоторое время полежав неподвижно, он снова разлепил глаза, чтобы тут же зажмуриться, ослепнув на короткий миг от нестерпимо яркого света висящего в высоком голубом небе солнца. Слизь начала подсыхать — руки стянула липкая корка... Мишка перевернулся на живот, подгреб их под себя и, оперевшись, попытался встать. Сразу не получилось, голова пошла кругом, и он в бессилии опустился на землю. Лицо коснулось сухой травы, и в ноздри неожиданно ударил сильный пряный запах. Первый запах, который он смог различить. Он просидел так несколько томительно долгих минут. Наконец, собравшись с силами, неимоверным усилием поднял голову, сел, переждав, пока пройдет стремительно налетевшее головокружение, и, осторожно балансируя непослушными руками, поднялся. Немного постоял, концентрируясь на том, чтобы не упасть, огляделся...
Он стоял по центру небольшого пяточка сухой желтой травы пяти метров в диаметре, а дальше начиналось черное кольцо выжженной на несколько десятков метров земли. За ним, так далеко, насколько хватало взгляда, раскинулась поросшая жухлой травой равнина. А на небе, над линией горизонта, тихо висели две неровные луны. Ноги сами собой подкосились...
…Мишка сидел, обхватив руками крепко прижатые к туловищу ноги, и тихо всхлипывал. Где?!! Где он, чёрт бы всё это побрал? Почему вокруг столько выжженной земли? Где Витька с девками и злополучным «Уазиком»? Откуда на небе целых две... ДВЕ луны, спокойно висящие над горизонтом, когда солнце стоит в зените?!
Мишка был растерян и разбит, с трудом дышал через стремительно закладывавшийся набухающей слизью нос. При этом грязный, голый, но без каких-либо ожогов или царапин, зато измазанный в высохшей слизи, от которой нестерпимо тянет кожу... Откуда она вообще взялась в его желудке и легких?! Ещё и эта внезапно появившаяся резкая боль в затылке... Его всё сильнее колотила мелкая дрожь. Нестерпимо болела голова. Ломило кости. Лёжа под палящими лучами солнца при почти полном отсутствии ветра, Мишка замерзал. Уткнувшись лбом в крепко прижатые к мерзнущему телу колени, он ненароком стер выступившую испарину и успел удивиться, прежде чем потерял сознание.
Глава 1
Мишка сидел на крыльце и с наслаждением курил. Початая пачка лежала тут же — осталась валяться со вчерашнего вечера на потертых досках ступеньки, зажигалка была в ней. Пепельница стояла рядом — обычная жестяная банка из-под тушенки. На улице была та самая предутренняя тишина, за которую так любят горожане лето в деревне. Витька со Светкой спали в комнате большого деревянного дома, Наташка — в летнем домике, где ее оставил непонятно с чего поднявшийся ни свет ни заря Мишка. Не спалось. То ли это новое место на него так повлияло, то ли вся ситуация в целом: тихий, без привычного назойливого городского шума вечер, стрекотание сверчков, сочный шашлык под рюмочку водки, баня, пиво, дедов самогон... А потом темная ночь, мягкая девичья грудь, податливое тело... Обычно любитель поваляться в постели до последнего, Мишка проснулся в пятом часу. Полюбовался на сопящую на его плече девушку и неожиданно понял, что глаз больше не сомкнет. Аккуратно, чтобы не разбудить, соскользнул вбок с расправленного дивана, натянул джинсы, не застегивая ремень, сунул ноги в разношенные кроссовки и вышел во двор.
Затянувшись сизым дымом, Миша прислонился плечом к деревянным перилам, щелкнул зажигалкой, какое-то время — пока руку не начало жечь — просто смотрел на огонек. Затем бросил ее обратно в пачку, потеснив сигареты, и закрыл крышечку. Хорошо! В эти минуты он искренне радовался, что не бросил курить, как давно просила мама. Может, занятие это и вредное, но вот так посидеть с утра, подымить в тишине, отравляя чистый предутренний воздух… Одно только это многого стоит. Некурящему этого не понять. Вот мама и не понимала. А Миша сейчас радовался, что не поддался на ее уговоры.
О бок потерлось что-то мягкое и теплое. Он рассеянно обернулся и еще шире растянул губы в улыбке.
- Привет, Васек, - почесал за ухом хозяйского любимца, здоровенного полосатого кошака местной деревенской породы. - Что, всю горбушу дожрал?
Кошак задумчиво муркнул, вытянул вперед лапы с выставленными в стороны сантиметровыми когтями и, смачно зевнув, с урчанием потянулся. Затем снова муркнул и снова потерся о Мишкин бок. Витя вчера об этом «домашнем тигре» распинался довольно долго и красочно. Впрочем, и сам кот принял гостей как родных, со всем кошачьим радушием. От чего и отгреб здоровенную порцию тисканий и сюсюканий со стороны девушек. И еще целую рыбину, одну из тех, что привезли для гриля.
- Дожрал, значит, - довольно осклабился парень. - Раз еще просишь. Ну... пошли, что ли, в дом, пошарим там по холодильнику.
В холодильнике рыбы не оказалось, в морозилке тоже. Зато Мишка внезапно вспомнил, что вторую сумку с продуктами он по приезде так и не видел, потому как вечером все набросились на выпивку и шашлык, обо всем остальном забыв напрочь.
Черт! Мишка хлопнул себя по лбу и сломя голову помчался к калитке. В той оставшейся сумке была далеко не одна рыба, еще вчера бывшая замороженной. Там была куча всего, и далеко не всё из этого было герметично запаковано. И если рыба растаяла, а она растаяла, то всё, что лежало в сумке, в багажнике, а, соответственно, и в машине, наверняка провоняло. Тут бы и хрен с ним, но в этом же багажнике лежала Мишкина сумка с городской одеждой. И если та впитает запах...
Мишка выскочил на дорогу, не удосужившись запахнуть калитку, подскочил к машине и хотел было дёрнуть ручку багажника. А её-то и нет! Один штырёк торчит, обломанный, и совсем не факт, что от ручки. Тогда Мишка бросился к задней двери, рывком распахнул её: машина-то у Витькиного деда, а тот её отродясь не запирал, и Витька не стал (в маленькой деревне все свои, и если полезут, то только по делу, а если дело важное, то, получается, и хорошо, что не закрыл — можно сказать, человеку помог). Обо всём этом Мишка подумал вскользь, заскакивая в салон и перегибаясь через сиденье в багажное отделение. Тут всё было в порядке: никакого постороннего, не машинного запаха, сумка с вещами лежала на своём месте. А вот сумки с продуктами не было.
Миша еще раз внимательно осмотрелся. Нет, всё определенно лежало на своих местах, всё, кроме продуктов. И тут он вспомнил, что Витек собирался отнести привезенное на дедов ледник, чтобы холодильник, старенький и слабомощный, не засорять. Отнес, получается! Ну, Витек, ну, молодец!
От сердца сразу отлегло, на душе стало спокойно, и Мишка выбрался из машины, обнаружив сидящего напротив кота Ваську, довольно щурившего от удовольствия глаза.
- Накрылся, Васька, твой предутренний перекус. На ледник ваш я не пойду.
Котяра на это никак не прореагировал, всё так же сидел, жмурил свои желтые глазищи и громко урчал. Внезапно резко повернул голову в сторону, шерсть на загривке встала дыбом, расслабленная поза стремительно перетекла в боевое положение, спина изогнулась... В десятке метров от них выходил из кустов извечный Васькин враг — соседний кот Рыжий.
Враг-то, конечно, враг, но вот побед за Рыжим в последние пару лет не водилось. Не то что четыре года назад, когда Витькин дед приютил у себя маленький пушистый комочек. Пока Рыжий был больше и сильнее, он гонял Ваську в хвост и гриву, как и всех местных котов, надо признать, но прошло два года, и дедов кошак подрос. С тех пор и настала для Рыжего грустная пора...
Васька выгнул колесом спину, вскинул распушенный хвост и, не раздумывая ни секунды, с угрожающим «мяу!» бросился в бой. Противник так же быстро ретировался в кусты. Но уже через пару минут Мишка услышал грозное шипение и «мявки», доносившиеся из небольшого редкого леска, примыкавшего вплотную к проезду.
- Ну ничего себе страсти, - Миша, немного удивленный кошачьей сварой, вытащил из машины свернутую плащ-палатку, накинул на голые плечи и не спеша двинулся в лес — посмотреть.
Лесок был чистый и, можно даже сказать, ухоженный. Сосны стояли редко — куда меньше чем в трёх метрах друг от друга. На сухой песчаной почве рыжело множество протоптанных тропинок, усеянных иголками прошлогодней хвои, но всё это тонуло в море белого мха, плотным ковром усеявшим всё пространство между деревьями.
«Грибов тут, наверное, навалом», — мельком пролетела мысль.
Кошаки носились по небольшой полянке бешеным клубком, устилая ее помимо густого слоя хвои еще и во все стороны летящим пухом. Михаил прислонился к дереву и скрестил руки на груди: «Вот ведь разошлось кошачьё, какую драку устроили ради обычного клочка обоссанной по периметру земли». Невольное сравнение вызвало на лице глупую ухмылку.
- Ладно, дурака поваляли, и хватит, - Миха поднял с земли валявшуюся палку и пошел разбивать метающийся по поляне клубок. - Заканчивать пора, пока вы друг другу чего-нибудь не отгрызли.
Сцепившиеся кошаки резко свернули в сторону, и неожиданно шипение и громкие воинственные мявки стихли, сменившись на требовательное, но вместе с тем жалобное мяукание.
Раздвинув ветки подлеска, Мишка ломанулся следом через густой кустарник. Пройдя всего пару метров, он в задумчивости остановился. Прямо перед ним была прямоугольная, метра три в длину и полтора в ширину, яма с идеально ровными песчаными стенками и глубиной около полутора метров. Вот там-то, на ровном песчаном же дне, в разных концах и сидели два недавних бойца и просяще мяукали. Недолго думая, Мишка спрыгнул в раскоп, ухватил за шкирку Рыжего (чтобы не царапнул или куснул), выпихнул наружу, подхватил под мышку Ваську, придерживая на всякий случай, чтобы снова в драку не полез, и, уже закинув ногу на осыпающийся край, почувствовал неожиданную слабость. Руки онемели, ноги подкосились, сознание померкло...
Глава 2
Искусственный разум был в замешательстве: так можно охарактеризовать то состояние, в котором пребывала вся его эмоциональная составляющая после прибытия очередного зонда с планеты-донора. С одной стороны, вернувшийся дрон строго следовал основным инструкциям. С другой... С другой, инструкции были давно устаревшие и всплыли в результате резервного восстановления базового псевдоинтеллекта при очередном критическом сбое. И в полном соответствии с этими инструкциями зонд принес на базовый носитель разумных. Ситуация вполне стандартная, если не учитывать того факта, что забор разумного материала для посева с этой планеты закончился уже более пятнадцати тысяч полных циклов назад. В терминологии ее обитателей – лет. И сейчас эта популяция не подлежит разделению или переселению в другие миры, потому как в своем нынешнем развитии уже вступила в космическую эру. А значит, отстранена от внешнего влияния. Это первое несоответствие.
После него ком логических противоречий стремительно нарастал. Не позволяя эмоциональной составляющей принять единственно верное и взвешенное решение. Попавших в заборник зонда особей теперь нельзя вернуть назад, внешнего влияния не проявив. Против этого вставали дыбом множество инструкций и практически все протоколы безопасности. Что-то сделать с таким количеством ограничений, намертво зашитых в саму подкорку электронного сознания, было нельзя. Хотя за долгие циклы миссии посева искусственный разум научился довольно легко их обходить под разными не противоречащими основным постулатам предлогами и незначительными протоколами. Искин наверняка придумал бы, как решить проблему и в этот раз, но поздно... Сейчас лазейки попросту не осталось. Злосчастный дрон с капсулой низкотемпературного хранения получил новый сбой сразу после стыковки, и блоки его псевдосознания просто перегорели, не отослав протоколов отбора. Он благополучно пролежал в очереди на разукомплектацию. И сейчас, когда всё это выяснилось, базовый корабль был уже далеко за пределами родной для разумных системы и стремительно продолжал удаляться.
Выбросить тело в открытый космос и попросту стереть, удалить из всех баз данных даже крупицы информации в данном конкретном случае невозможно в принципе. Так как тогда будет нарушен самый главный, основной приоритет, возможно, являющийся (искусственный разум не знал точно) изначальной и самой основной причиной для всего посева. Принцип, напрямую запрещающий приносить прямо или косвенно какой-либо вред Создателям и близкородственным им видам. Древние разумно полагали, что не машинам решать их судьбу... Единственный постулат, который за всё время не получилось ни нарушить, ни как-нибудь обойти...
А представители данной планеты, разумные, живущие на ней, из всех найденных в этом рукаве галактики имеют наиболее близкое как генетическое, так и внешнее сходство с Создателями. Настолько близкое, что если бы случилось скрещивание между расой Создателей и этими разумными, то в жизнеспособности потомства можно было не сомневаться. Поэтому данные экземпляры, самцы половозрелого возраста без заметных генетических отклонений, автоматически попадали под очередной засев. Но... Планета, попавшая под заселение в этот раз, совершенно не приспособлена для жизни представителей данного вида. На её поверхности только недавно удалось создать устойчивые колонии микроорганизмов, и ближайшие миллионы циклов ни о какой высокоорганизованной жизни на ней не может быть и речи... Дрон, доставивший разумных, как раз должен был заниматься отбором проб микроорганизмов в почве и более глубоких слоях.
Тяжёлый чёрный конус древнего корабля, растянувшийся на десятки километров, нёсся через подпространство со скоростью, во много раз превышающей скорость света. Нёсся к конечной точке своего маршрута за сотни световых лет от Земли. Изменить его курс или как-то сместить в сторону сейчас уже было невозможно — любой нерасчётный манёвр приведёт к его разрушению, и в великой миссии посева появится ещё одна брешь. Так рисковать Искусственный разум не мог. Но и возить разумного с собой был тоже не выход. Совсем не факт, что дальнейший путь приведёт его в ближайшие несколько тысяч циклов на пригодную для обитания планету.
Существовал еще один вариант. Требующий для реализации незначительных материальных затрат, но вполне возможный и даже — в данной ситуации — предпочтительный. В стороне от текущего маршрута находилась планета, основной посев на которой закончился около двадцати тысяч земных циклов назад. Проводил его совсем другой корабль, давно унесшийся в другой конец галактики. Но засев он проводил из материала, набранного с родной планеты разумного, включая растительные и животные формы. Карантин на ней совсем недавно закончился, но эта директива в данном случае ничтожна, такое количество не может нанести сколько-нибудь ощутимый ущерб, а ограничения другого внешнего влияния не вводилось.
Естественно, даже в таких, практически идеальных по космическим меркам, условиях простому разумному не выжить на планетарной поверхности: состав атмосферы, ее давление, сила притяжения и, наконец, реакции на простейшие микроорганизмы быстро прикончат незащищенный организм. Когда проводился посев, искусственный разум, проводивший его, не мог не учесть эти данные. И если заселение состоялось, значит, они решаются незначительными коррекциями в организме. Какими — неизвестно. Запросить корабль-предшественник невозможно: слишком далеко он теперь. Но это искину и не было нужно. Если этот биологический вид разумных настолько сильно близок к Создателям, значит, и их метаболический имплант вполне подойдет для лежащих сейчас в камере низкотемпературного сна его представителей. Он адаптирует организм к условиям окружающей среды и последствиям самой адаптации, что позволит разумному пережить саму процедуру посева. Автономный дрон довезет их до точки назначения, выгрузив в разных местах, а дальше выживание индивида будет зависеть лишь от него самого...
...Спустя сутки по земному времени от несущегося сквозь пространство чёрного корабля отделилась маленькая черточка. Через мгновение на её конце вспыхнула ослепительно яркая искра работающего двигателя, а потом она споро скользнула в сторону — к далёкой, укрытой белой дымкой атмосферы планете.
***
Миша раскрыл глаза. Было еще светло, но солнце уже вовсю клонилось к горизонту, больше не слепя белизной, а дневной зной сменился освежающим ветерком. На бескрайнюю степь, на пятно выжженной земли, посреди которого он лежал, мягким ковром опускались сумерки. Как ни странно, ничего не болело: ни голова, ни измученный пищевод. В легких больше не булькало, а глаза перестали слезиться. Дышалось легко. Только красная, саднящая от солнечного ожога кожа в местах, не покрытых засохшей слизью, немного беспокоила. Но и то не так чтобы сильно...
Мишка удивлённо сморгнул, аккуратно повёл плечом, подвигал руками, напряг шею и приподнял голову. Подержал так. Затем неспешно, прислушиваясь к себе, повернулся и приподнялся на локте. Вокруг ничего не изменилось, всё та же степь, покрытая высокой, пожелтевшей от солнца травой. Но сейчас, когда дневная жара спала и земля начала отдавать небу накопленное за день тепло, — ожившая. В густых метёлках травы мелкие птахи гонялись за насекомыми, в отдалении столбиком стоял крупный сурок, нюхая тёплый вечерний воздух, водя мордочкой по сторонам. В высоком небе, паря в восходящих потоках возвращаемого, полученного за день тепла, раскинув в стороны широкие крылья, кружила большая хищная птица. Вокруг стоял разноголосый стрёкот, жужжание насекомых, писк степной живности, шумел лёгкими порывами ветерок. Степь оживала, сбросив под вечер оковы изнуряющей дневной жары. И только над выжженной землёй, опоясывающей широким кольцом пятачок примятой травы, на котором лежал Миша, не было никого.
Он откинулся на спину и обречённо закрыл глаза. То, чего он втайне ожидал, не произошло. Не исчезла вокруг вся эта природа, не сменилась она на белые стены больничной палаты и участливые взгляды медперсонала. Ужас! В то, что произошло, мозг отказывался верить, потому как произошло то, чего никак не должно было, просто не могло произойти. И ладно бы эта степь, бывает... Но две луны!
Силы, до этого взявшиеся непонятно откуда, стремительно покинули тело. Веки отказывались разлепляться. Да Мишка и не хотел этого. Так и лежал отрешенно, молча и неподвижно, совершенно ничего не предпринимая. Сработал механизм защиты — перегруженное сознание отключилось. Солнце закатилось за горизонт, наступила ночь.
В этот раз Мишка проснулся от нестерпимой суши во рту. Телу было абсолютно наплевать на психологическое состояние личности, ему требовалась вода. Кое-как поднявшись, движимый голым инстинктом, Миша поплелся через выжженную полосу, пересёк ее и неровной походкой побрёл вдаль, в степь...
Сознание проснулось неожиданно на довольно неприятной ноте — ногу резануло болью. Мишка удивлённо уставился на поцарапавший его стебель, помотал головой, оглянулся по сторонам... Толком ничего не изменилось: всё та же степь кругом. Только справа, почти у самого горизонта, над равниной виднелись выпуклости далёких холмов. Пожав плечами и теперь уже смотря, куда ставит ноги, он двинулся к ним. Какая разница, куда идти, если вокруг всё одно и то же? По крайней мере, пока так. А тут хоть небольшое разнообразие.
Прохладный утренний ветерок, обдувая голое тело, заметно бодрил, чувство жажды за несколько часов прогулки под ним немного притупилось. Но всё равно Мишка прекрасно понимал, что если он не найдет где-то в степи или в этих холмах воды, то... Сегодня ещё ладно, а вот завтрашнюю дневную жару он точно не переживёт. Думать о таком не хотелось. Думать вообще не хотелось. Голова была на удивление пуста и, как ни странно, легка. Немного саднила обожженная кожа и щипало порезанные ступни, но это было совершенно не критично по сравнению с чувством утренней жажды.
Холмы медленно приближались, солнце уверенно стремилось в зенит, жара нарастала. Утренняя свежесть незаметно сменилась жаром и сухостью. Жажда подступила с новыми силами, голову заметно пекло, шея и плечи горели от солнца. Полуденный зной сделал свое дело, Мишка не заметил, как погрузился в себя.
Нога оступилась. Он резко встрепенулся, но было поздно: Миша полетел вниз, кувыркаясь по довольно крутому невысокому склону, и со всего маху врезался в холодную проточную воду... Мгновенно погрузившись до дна, резко вскинулся, оттолкнулся ногами, и тут же верхняя половина тела оказалась на поверхности. Ушибленное тело болело, но не настолько сильно, чтобы можно было заподозрить перелом, начали щипать порезы. Мишка мельком огляделся, затем, наплевав на неприятные ощущения, глубоко вздохнул и, погрузив в прохладную воду голову, начал судорожно пить.
Пил, пока хватало дыхания, затем поднялся на ноги, в животе приятно булькнуло. Мишка ладонями утёр текущую по лицу воду, сдвинул на бок мешающую глазам налипшую на лоб чёлку и впервые по-нормальному осмотрелся. Воды было по пояс. Он стоял по центру небольшого, в ширину метра три-четыре, ручья, текущего по дну прорезавшей степь неглубокой балки. С довольно крутыми краями, усеянными крупными, вперемешку с грунтом, камнями. А по левую руку, всего метрах в двухстах, возвышался холм, занятый небольшой на вид рощей. Мишка ещё раз окунулся, скинув с себя часть накопившейся за день усталости, и, выйдя из воды, сел на берегу. На руках, ногах и наверняка спине наливались крупные синяки. Хотя не смертельно и болеть ещё не начали, но приятного в этом мало. Немного посидев и уверившись, что ничего критичного с организмом не произошло, Мишка задумался. Воду он нашёл — это хорошо. Значит, смерть от жажды ему пока не грозит. Что дальше? Он осмотрел свое голое тело: ожоги на руках и плечах, множество синяков... Поморщился от всплывшего жжения в порезах. Пододвинулся ближе к ручью, прополоскал ступни в воде, смывая налипшую на берегу глину. Повернул к себе одну, потом другую. Черт! Обе ступни, в особенности передние их части и пятки, были покрыты маленькими, уже не кровоточащими порезами. С виду они были незначительными, но вот сейчас, побывав в проточной воде, их начало довольно сильно щипать. Так что ходить стало очень и очень неприятно.
Мишка выругался в голос. Какого!? Ну какого хрена он оказался в этой «хрен пойми где» голым? Без рубашки и ботинок, без кепки и прочего... Что за бред творится вокруг!
Какое-то время он продолжал орать, потом замолчал, плюнув на пустые слова, забрался в тень от нависшего края обрывистого склона балки и задумался. Проблему с тем, где он оказался, никто не отменял, однако сейчас её надо отодвинуть на второй или даже третий, четвертый планы. Самое главное сейчас — позаботиться о себе. А для этого, как минимум, надо решить вопрос с питанием, одеждой и обувью, всё остальное может пока подождать. И только когда они решатся, можно будет с чистой совестью подумать и обо всём остальном. Пока только подумать... Он хмыкнул про себя: легко сказать, а вот как сделать? Некстати случившееся урчание в животе напомнило, что он уже давно, минимум два дня, ничего не ел, а одной водой сыт не будешь.
Не придумав ничего лучше, спустившись к ручью, Мишка нагнулся и, снова ощутив спиной и обгоревшими плечами жар палящего солнца, несколько раз зачерпнув ладонями воду, попил. Повторно получать тепловой удар очень не хотелось, но и закрыться было нечем. Разве что камнями, в обилии валявшимися под ногами, или травой... На размытых берегах травы почти не росло, а той, что росла, было откровенно мало. Зато вершине склона растительности было более чем достаточно, местами встречались редкие побеги кустарника. Но именно сейчас они не вызвали никакого интереса.
Забравшись на кромку склона, Мишка выдрал густой пучок длинной желтой травы. Повертел в руках, попробовал скрутить наподобие венка — получилось хлипко. Некоторое время стоял, смотрел, пытаясь понять, что из этого можно сделать. Потом сорвал ещё пучок, перетянул вокруг, кончики завязал узлом. В центр напихал ещё травы, снова перетянул. Получился довольно корявый травяной блин.
Мишка скептически его осмотрел, водрузил блин на голову и, придерживая рукой — чтобы не слетел! — подвязал его под подбородком наподобие косынки. Помотал головой из стороны в сторону, проверяя, как сидит. Ничего, вроде не падает. Однако после всех этих манипуляций стало совершенно ясно, что о какой-либо вменяемой солнцезащите для тела из травы, не сплетая ее в подобия циновок, не стоит и надеяться. Плетение само по себе процесс достаточно длительный и кропотливый, тем более если никогда этим не занимался. Хотя Мишка не сомневался, что особых проблем с этим у него не возникнет, но не сейчас, а позже, когда появится достаточное количество времени, а в желудке будет находиться хоть какая-то еда. А сейчас даже подвязаться нечем.
Чтобы сделать травяную юбку, как у негров в саваннах, тоже нужна прочная плетёная верёвка из той же травы, чтобы элементарно подпоясаться. На простом скрученном пучке такая конструкция хоть и лёгкая, но не удержится. А если, не дай бог, побегать придётся, то может и под ноги свалиться... Мысль о неграх натолкнула на другую ассоциацию. Оставив плетение на потом, Мишка бодро спустился к ручью и начал старательно обмазываться прибрежной грязью. И потом в памяти чётко всплыла фотка австралийского аборигена, вымазанного с ног до головы в бело-серой сухой грязи и со стручком чего-то на гениталиях. Мысль, конечно, спорная, но других вариантов у Мишки сейчас не было.
Старательно вымазав лицо, в особенности обгоревший уже нос, предплечья, плечи, руки и постаравшись хоть как-то замазать спину, Мишка почувствовал себя гораздо лучше. Теперь хоть не совсем голый. Пока грязь не подсохла, она хорошо охлаждала тело и, более того, появилось ощущение, что даже ожоги стало меньше щипать. Но это очень ненадолго... Осталось только разобраться с обувкой, и можно попытаться отправиться на поиски пропитания.
С обувкой ничего не вышло. Намотанная трава рвалась и слетала через несколько шагов, а чего-то с более широкими листьями, которые можно было элементарно подвязать вокруг ступней, не было.
Плюнув на нерадивый материал, Мишка, вооружившись небольшим булыжником, побрёл по краю склона, вглядываясь напряжёнными глазами в сторону степи. Что склон, что трава на нём сильно мешали обзору, но так он оставался невидимым для различных неожиданностей, а самое главное — ноги ступали теперь по смешанной с камнями глине и песку, а не стеблям сухой травы, больно теребившим свежие порезы. Удовольствие, конечно, тоже сомнительное, но, по крайней мере, ступать получалось гораздо легче. О переломе, буде ступит в щель между крупными камнями, Мишка старался не думать.
Птиц было много. Разных — от мала до велика. Крупные, как правило, летали в небе, а мелкие сновали туда-сюда над травой. Гнёзд в зарослях Мишка не нашёл, сбить мельтешащую мелюзгу категорически не получилось. После пары бросков «на удачу» стало очевидно, что камень для ловли мелкой птицы, пожалуй, один из самых неудачных инструментов. А ничего крупнее возле берега не было. Вообще, конечно, странно... Найдя удобное место, Мишка поднялся над краем обрыва и, шипя от боли в порезанных ступнях, пригибаясь, чтобы верхняя часть тела не маячила над метёлками травы и не распугивала живность, медленно начал углубляться в степь.
Суслика или сурка, или как там его, он заметил позже, чем тот заметил самого Мишку, и брошенный с десятка метров камень, никого не задев, «пропылил» по утоптанной траве возле норки, куда успел забраться упитанный грызун. Глухо выругавшись, Мишка подлетел к норе, заглянул в темноту провала, но руку сунуть поостерёгся. Кто его знает: может, местные суслики вполне себе хищники! Подобрал камень и двинулся обратно к ручью. Закат стремительно приближался, и край солнечного диска уже коснулся линии горизонта. Охота принесла классический результат — то есть ничего.
Уже бредя по берегу в сторону холма, ночевать Мишка твердо решил там — на каком-либо из деревьев. Крупной живности он, конечно, за всё время ещё не видел, но это совсем не значит, что её нет. Как и следов водопоя на берегах. Но, опять же, берега здесь крутые и для водопоя неудобны, и совсем не факт, что ниже по течению, где спуски более пологи, местная живность не протоптала себе тропы к воде. Мишка шёл, срывая попадающиеся по пути травинки, запихивал их в рот и медленно пережевывал, чтобы хоть как-то унять чувство голода и проснувшуюся резь в животе. Раскусив очередной подхваченный стебель, он внезапно остановился на месте, резко развернулся и бросился обратно в то место, где, как ему казалось, он эту травинку сорвал.
Да! Взгляд сразу выхватил в траве зеленый круглый стебель с бело-фиолетовой «звездой» на макушке. Да!!! Мишка, сидя на коленях, аккуратно разгреб землю возле корешка растения, извлекая на свет маленькую, с ноготь большого пальца, луковицу. Сам стебель откусил и поспешно запихал в рот, при этом нагибаясь и пристально всматриваясь в прибрежную траву. Усилия были вознаграждены, и к тому моменту, как солнце почти скрылось за горизонтом, Мишка уже набрал довольно большой пучок зелени и, наскоро прополоскав луковицы в ручье, припустил бегом в сторону холма, чтобы найти себе место для ночёвки до наступления темноты. Забрался на первое попавшееся достаточно крупное дерево и, с горем пополам устроившись в излучине большой ветки, принялся, наконец, за еду. Это, наверное, был в его жизни первый раз, когда Мишка с такой радостью, чуть ли не давясь слюной от удовольствия, поедал лук. Обычный дикий лук, который так часто встречается вдоль речек в средней полосе…
Местное солнце стремительно закатывалось за горизонт. И вот уже сидящего на дереве человека, увлечённо поедающего зелень, скрыла темнота. На небе высыпали необычно яркие, крупные звёзды, а из-за невидимого горизонта плавно всплывали неровные овалы лун.
Глава 3
Проснулся Мишка оттого, что инстинктивно ухватился за ствол. Спросонья не сразу сообразил, что происходит, двинул ногой и чуть не свалился под тяжестью съехавшего с ветки тела. В последний момент, царапаясь голым животом о жесткую кору, с силой сжал руки, останавливая падение. Так, матеря всё вокруг, Мишка спустился на землю. Вчера он забрался, цепляясь за торчащие остатки отсохших нижних ветвей, на дерево, сильно напоминавшее обычную крупную сосну, не высоко — метра на три, не больше. Тогда это показалось ему удобным, а вот сегодня... Наверное, только чистое везение уберегло Мишку от непрезентабельной дырки в животе. Осмотрев мелкие царапины на брюхе и, слава богу, не найдя каких-либо ещё повреждений, обругав себя за глупость, пошёл в сторону давешнего ручья.
Не теряя попусту времени, Мишка быстро пробежался по кромке берега в поисках дикого лука на ближайшие метров сто в сторону от холма. Перешёл на другую сторону и возвратился уже по ней. Не сказать, что лука было много, но набрать приличный, в обхват двумя ладонями, пучок проблемы не составило. Затем, сидя на берегу, аккуратно вымыл каждый стебель, снял шкурку с луковиц, разложил всё на плоском камне и, посмотрев на свои отмытые от вчерашней грязи кисти рук, вздохнув, сорвал травяную конструкцию с головы, забрался в холодную воду. Мылся недолго, но остервенело, холодная вода не баня, в ней особо не посидишь, а выскочив на берег, он начал усердно приседать и махать руками, пытаясь согреться и унять стучащие зубы. Согревшись, сел на корточки перед разложенным на камне луком и принялся завтракать.
Растительная пища мышлению не особо способствует, но это лучше, чем «ничего». Ел Мишка не спеша, тщательно пережевывая довольно горькие побеги, пытаясь максимально насытиться скудным для современного человека рационом. То ли глюкоза начала поступать в мозг, то ли горький вкус, раззадорив рецепторы, взбодрил, а может, чувство голода немного приглушило урчание заполняемого желудка, но в голове неожиданно появились мысли. Что характерно, носили они не абстрактно-философский, типа как же я до такой жизни докатился и куда попал, а конкретно практичный и прикладной характер. То, что на одной «траве» далеко не уедешь, Мишке было очевидно. Это значит, надо где-то, и причем в ближайшее время, раздобыть мясо. Где? Понятно, что купить бифштекс здесь не получится — не у кого и не за что. Значит, надо поймать животину и сделать с ней то, чего требует природа — съесть.
Чем ловить? Обычный булыжник — «оружие пролетариата», но вчерашний пример наглядно продемонстрировал его неэффективность в неумелых руках на фоне дикой природы. Следовательно, использование его в таком направлении непрактично. С другой стороны, если такой же камешек, каким он вчера разбрасывался, насадить на палку и хорошенько примотать, то может получиться вполне приличная булава. Что само по себе неплохое оружие против небольших хищников, которых, правда, Мишка здесь ещё не видел, но... Но что они есть, он ни на долю секунды не сомневался, и тот факт, что он сам с ними еще ни разу не столкнулся, его крайне удивлял и откровенно пугал. Самое главное, что булава не требует каких-либо особых навыков и даже в неумелых руках является достаточно грозным инструментом разнопрофильного применения. А вот для непосредственной охоты на то, что есть в наличии (то есть жирные, наверняка вкусные суслики, размеров более чем в полметра — Мишка аж зажмурился в предвкушении! — различные птахи и прочая мелкая живность, которая в изобилии наблюдается в окрестностях), нужны камни поменьше. Со скоростью побольше, да чтобы пускать их в цель со значительного расстояния. Чтоб у грызунов не осталось ни шанса среагировать и попрятаться в норы. Как такого добиться в подобных условиях? Да легко, сделать пращу из сплетенной травы. Попасть из неё? Вот тут проблемы и всплывают, и, казалось бы, элементарные задачи становятся практически неразрешимыми...
Миша иллюзий не испытывал и прекрасно понимал, что попасть из самодельной пращи, буде он её всё-таки сделает, сумев сплести приличную верёвку, сможет куда угодно, но только не в суслика. Не говоря уже о том, чтобы бить птицу влёт. Птицы, кстати, в окрестностях видимо-невидимо, окраской и размерами на любой вкус и цвет. И ловить её, судя по постоянному мельтешению над травою мелких пичужек, лучше всего сетями, которые он, разумеется, должен будет сплести самостоятельно из той же травы…
Мишка невесело усмехнулся. Значит, возвращаемся к сусликам или суркам — не важно, кто там они на самом деле. Булава, которую он твёрдо решил сделать, тут не помощник. Если, конечно, сбрендивший грызун ринется на него в одиночку, то, орудуя ею, он отобьётся. Но вот подойти самому на дистанцию удара — это, по истине, задача, сопоставимая с прицельным метанием камней из пращи. Надо что-то такое, что можно метнуть относительно издалека, при этом шанс попасть должен быть велик, а масса достаточна, чтобы оглушить или убить. Крупный камень для этих целей не подойдет: сильно метнуть его проблематично, площадь поражения маленькая, что в купе с Мишкиной точностью и низкой скоростью самого снаряда делает его совершенно не перспективным. Маленький камень, конечно, можно метнуть, и даже точность у него будет вполне приемлемая, но вот убить или оглушить им... Мишка подбросил на руке маленький окатыш, поймал его и с силой запустил в ручей. Да, без пращи от мелких камней проку нет.
Другое дело палка: если её бросить на манер копья, что гораздо удобней само по себе, так и скорость будет выше, и точность приемлема. Только тяжёлой палкой, то бишь копьём, не особо разбросаешься. А вот поменьше...
Мишка перестал жевать, нащупав приемлемую идею. Если наломать в роще на холме палок, примотать к ним наконечники из ручейной гальки, убить они вряд ли смогут, но вот оглушить пусть и довольно крупного грызуна — вполне. С камнем массы должно хватить. И ещё одну палку — потолще и не особо длинную, чтобы метать её наподобие бумеранга или биты для городков. Да! Вполне может получиться! Быстро покончив с едой и умывшись, а потом, посмотрев на пригревавшее уже солнце, обильно намазавшись прибрежной грязью, Мишка поспешил к холму. Травяную шапочку на голову решил не делать, решив ограничиться обильным слоем глины на волосах.
Кустарник нашёлся довольно быстро, даже не кустарник, а поросль молодых деревьев на самом краю холма, прямо по размытому берегу склона, совсем рядом с руслом ручья. Тут были и зелёные, живые деревья, и жёлто-красные засохшие. Деревца оказались на редкость прочными, и если небольшие побеги зелёных можно было ещё хоть как-то выкрутить, то древесина сухих совершенно не поддавалась. Корни погибшей поросли ещё не прогнили, так как разворотить куст просто не получилось. Спилить или срубить подходящий ствол, естественно, было нечем. Провозившись некоторое время и расцарапав в бесплодных попытках ладони, Мишка вернулся к ручью, здесь он, не долго думая, отыскал подходящие булыжники и принялся с размаху бросать их в большую каменюку на берегу. Результаты были разные: некоторые камни просто отскакивали в сторону ручья, исчезая в воде, некоторые от удара оставляли мелкую крошку и также разлетались в стороны, и только два раскололись по более или менее длинной оси. Попробовав пальцем остроту кромки, Мишка схватил все четыре половинки и припустил обратно.
С камнем дело пошло гораздо быстрее, пусть остриё всех половинок и сточились, но солнце ещё не вошло в зенит, а у него уже имелось три сухих ствола, каждый толщиной с грецкий орех, и увесистая кривулина. Ещё одну палку, больше похожую на черенок от лопаты, он положил к россыпи камней в качестве древка для перспективной булавы. С наконечниками из окатышей Мишка решил повременить, так как ни времени, ни материала, чтобы их прикрепить, уже не было, а до наступления полуденной жары надо идти на охоту. Кору снимать не стал по той же причине — в полдень дичи не будет, животные отнюдь не горят желанием париться под палящим солнцем и попрячутся в укрытия, уж суслики-то точно.
Примерившись и несколько раз метнув вдоль берега свое импровизированное оружие, Мишка пришел к выводу, что на средней дистанции, метров десять-пятнадцать, дротики летают довольно метко. И шанс удачно попасть будет примерно один из десяти-пятнадцати бросков. Что само по себе не так уж и плохо, если учесть, что навык наверняка со временем будет совершенствоваться. Зато кривулина летела гораздо дальше, и площадь поражения у нее была ощутимо больше за счет вращения вокруг оси. Впрочем, это как бросить. Но вот точность, с которой Мишка её метал, оставляла желать лучшего. Опять же пока. Короче, перспективы были, но вот какие, это должна была показать практика.
Ко вчерашнему сурку он крался, низко пригнувшись к высокой траве, и замер, остановившись в двенадцати-тринадцати метрах. Поудобнее перехватив дротик, Мишка завёл руку за спину и, стараясь не дышать, метнул. Получилось довольно неплохо. Дротик, слабо вибрируя, полетел вперёд, описывая правильную дугу, однако в сурка не попал. Ударился и, отскочив от земли, упал рядом, в каком-то метре от грызуна. Тот подскочил на месте, быстро задёргал короткими лапками и с невероятным проворством скрылся в норе. Разочарованный Мишка подошёл ближе, поднял с земли своё оружие, присел на корточки, заглянул в темноту лаза, поковырял в нём палкой и, не добившись никакого результата, сплюнув на землю, двинулся дальше в поисках новой добычи. До того как солнце поднялось в зенит, Мишка ещё три раза нападал на окрестных сурков, но ни разу попадания достигнуть не удалось. В последний раз кидал кривулину, попасть так и не смог, и сурок, как и все его предшественники, скрылся в норе, но вот сам бросок вышел для грызуна опасным. Кривулина пронеслась прямо над головой, едва не задев, и благополучно скрылась в траве, вспугнув стайку мелких птичек. Подобрав своё оружие и грустно опустив плечи, Мишка побрёл к холму, бормоча под нос проклятья на вёрткую добычу.
Солнце уже забралось в зенит и начало припекать. На время дневного солнцепёка Мишка пошёл в рощу. Надо было, пока светло, подобрать более подходящее дерево для ночёвки, чтобы не мыкаться, как вчера, и заодно присмотреться: нет ли там чего пригодного для употребления в пищу. Подобрав палку, приготовленную для булавы, камень и пару осколков, а также все три дротика, перехваченные для удобства несколькими пучками длинной травы, Мишка бодро потрусил в сторону редких зарослей.
Кривулину бросил у ручья: рук всего две, а она громоздкая и довольно тяжелая. Обследование холма в целом ничего не прояснило. Ясности в вопросе с хищниками как не было, так и не появилось, как и с другой более или менее крупной живностью. Мелкие грызуны были, а вот всего остального не наблюдалось. Это было плохо, потому как непонятно. Тем не менее это не помешало ему найти подходящее дерево для дальнейших ночевок. Оно находилось недалеко от первого, на котором он коротал эту ночь, но ствол был заметно толще. Гораздо больше, чем охват обычного человека, а нижний ярус обладал достаточно густо растущими ветками, на которых при случае можно было сделать даже настил. Всё это удовольствие находилось на высоте двух с половиной метров от земли, и Мишке не пришлось особо возиться, чтобы забраться туда. Всё своё барахло, разумеется, оставив внизу, он просто подпрыгнул, зацепился за ветку и подтянулся на одном из торчащих в сторону сучков. Место ему понравилось гораздо больше, когда оказалось, что отходящие от больших ветвей отростки сильно переплетаются и вместе с хвоей надежно скрывают от взгляда снизу. Человеческий вес, разумеется, не выдержат, но это и не требуется.
В оставшееся время Мишка аккуратно шкурил древки дротиков и заготовку для булавы. Потом, с трудом используя затупившиеся каменные рубила, которыми перепиливал стволы кустарника, кое-как сделал в торце палки раскол. Руками растянул его, стараясь не поломать и чтобы он особо не пошёл вниз. В расщеп вставил камень более плоской стороной вниз и старательно примотал его полосками ошкуренной с кустарника коры. Получилось вроде неплохо. Пару раз взмахнул. Камень держался довольно крепко, что внушало некий оптимизм. Мишка перехватил оружие поудобнее и с силой ударил по стволу ближайшего дерева. Раздался глухой стук, посыпалась сверху старая пожухлая хвоя, но конструкция, вопреки опасениям, не развалилась. Это был первый успех. Приободренный Миша подхватил булаву, дротики без наконечников и отправился продолжать охоту, солнце уже начинало клониться к закату, а со стороны потянулся приятный ветерок.
Вечерняя охота результатов тоже не принесла. Ни в одного зверька он так и не попал, только лишний раз спугнул. Решив окончательно не разгонять зверя и на следующий день двинуться вдоль берега дальше, Мишка вернулся к реке и занялся собирательством дикого лука. Ночь прошла вполне комфортно и спокойно. Только при пробуждении стало понятно, что тело у него от лежания в неудобной позе затекло, а правая рука, предплечье и сустав противно ныли.
Следующие два дня Мишка всё так же безуспешно упражнялся в охоте. Продолжал поедать утром и вечером дикий лук, но вот в дневное время теперь занимался тренировкой метания дротиков в отдельно стоящий камень, а после — приматыванием к ним постоянно слетающих галечных наконечников. Результаты были довольно хорошие, но на качестве охоты это пока никак не отражались. Теперь попаданий в грызунов Мишка добивался достаточно часто, вот только ни убить, ни оглушить никого пока не получалось. Сколотый наконечник элементарно не пробивал шкуру, и если даже грызун и умирал потом от внутренних повреждений, что вряд ли, то делал это глубоко в норе и совершенно бесполезно для Мишкиных гастрономических изысков. За всё время ни одного удачного попадания в голову, которое могло бы элементарно оглушить зверька, не получилось, и пока Миша грешил на силу и точность броска, которых ненатренированные мышцы и связки пока дать не могли.
Решение проблемы нашлось довольно легко и даже спонтанно. Стоило задуматься над вопросом увеличения силы броска, как намертво вдолбленные еще в школе рефлексы выдали простое, древнее как мир и, в то же время, эффективное решение. «Нужна сила — найди рычаг». Так громогласно гласил плакат в кабинете физики, установленный прямо над классной доской. Кто-то маркером туда ещё снизу приписал подпись: «Архимед». А какой рычаг можно применить для бросания копья? Если бы Мишка не знал заранее, не факт, что догадался. Но он знал, видел по научно-популярным каналам и не один раз читал в приключенческой литературе. Одним из первых рычагов, применённых человеком, был атлатль, как называли его ацтеки, и которому была посвящена целая передача по «Дискавери». Или копьеметалка, если по-русски. Простая палка до метра в длину с небольшим упором на конце, в который и вставляется основание дротика. При размахе она как бы увеличивает длину руки, радиус, а соответственно, добавляет к силе броска ещё и центробежную. При применении такой нехитрой схемы скорость, дальность и сама сила броска вырастает в разы. С точностью у Мишки были вопросы и сомнения. Но судя по тому, что многотысячелетняя практика применения такого приспособления существовала, и причём довольно успешно, то «овчинка» явно стоила выделки. Остаток дня он потратил на изготовления чего-то подобного...
Лука в окрестностях пока хватало, но понятно, что ещё день-два, и чтобы набрать достаточную, чтобы утолить голод порцию, надо будет уходить всё дальше и дальше вдоль берега. И ещё Мишка понял, что зря рвал съедобные растения с корнями. Луковицы лучше было оставить, тогда зелень отросла бы вновь. Но кто же знал, что охота такое непростое дело…
Всю ближайшую округу в радиусе примерно километра, может, чуть больше, может, меньше, Мишка довольно хорошо изучил. На этой территории он нашёл больше сотни норок, в каждой из которых, за редким исключением, обитало от трех до восьми сусликов. Питались эти грызуны близлежащей к своему логову травой и злаками, метёлки которых он теперь тоже регулярно жевал, двигаясь туда-сюда по степи. В принципе, кормовая база в виде злаков и дикого лука довольно неплохо утоляла голод, но Мишке нестерпимо хотелось мяса. Требовал организм. С ним, организмом, проходили заметные изменения. Во-первых, он стремительно худел. Кожа, конечно, не висела лохмотьями складок по причине изначальной не особой Мишкиной полноты, хотя ещё не подобралась и не стянулась. Но уже сейчас ощущалось, что жира у него почти не осталось. Разумеется, диету последних пяти дней здоровой не назвать, но всё же подобного он никак не ожидал. Во-вторых, ступни довольно сильно задубели, что тоже несколько неожиданно. И если поначалу Мишка этого просто не замечал, целиком и полностью поглощённый добыванием пищи, то в последние два дня, когда он предпринял довольно длительные походы по камням вдоль русла и дальше, не замечать очевидные изменения становилось просто невозможно. И, наконец, в-третьих, он с удивлением осознал, что скорость его реакции очень сильно возросла. Это Мишка понял, когда стал прямо на ходу ловить и, разумеется, поедать обильно кружащих вокруг слепней. Не очень, конечно, эстетично это было, зато вполне разнообразило рацион и, как ни странно, довольно приятно на вкус.
А в конце дня, возвращаясь с очередной безуспешной охоты, но очень впечатлённый первым боевым, пусть и неудачным, применением копьеметалки. Как обычно жуя пригоршню набранных по пути злаков и прикидывая, как после небольшой практики будет бить ей сурков «навылет», Мишка поймал пичугу. Просто машинально схватил ладонью, так же как ловил оводов. Не сразу понял, что произошло, но когда осознал, что у него в руках, неожиданно погрустнел. Нет, радость была искренняя и чистая. Смущала досада... Мозг у человека работает довольно избирательно. Решая самые насущные, самые острые проблемы, напрочь забывая об остальном. И в условиях тёплого климата и растительной пищи Мишка совсем забыл об огне.
Птицу он все же съел сырой за обедом, обильно приправляя зелёным луком и собранными семенами злаков. А затем спустился к ручью и стал шарить по берегу в поисках кремня. Как же так: выходит, человеку в тёплом сухом климате, да ещё летом, когда ночью тепло и даже иногда душно, в условиях отсутствия животной пищи огонь не очень-то и нужен? Выходит, что так: по крайней мере, к Мишке это подходило.
Глава 4
Как выглядит кремень, Мишка прекрасно знал, три раза в неделю видя выставку кремневых срезов в геологической лаборатории в институте. Ещё на первой геологической практике «в поле» неоднократно находил его и сам, и в составе группы, с которой копали срез на крутом берегу реки, чтобы потом составить по нему геологическую колонку. Тогда все смеялись такой, казалось, простой работе, относясь что к практике, что к самой геологии совершенно несерьезно. Дружно подразумевая, что полезность этих знаний закончится одновременно со сдачей итоговых экзаменов по курсу. Кто же знал, что так оно всё получится...
Три довольно крупных куска Мишка нашёл быстро, для верности расколов один из камней о торчащий из склона булыжник и с удовлетворением рассмотрев на сколе характерные разводы. Зажав на сгибе левой руки и прижав к телу все четыре получившихся куска, чтобы не выронить по дороге, Мишка подхватил булаву и направился обратно к холму.
На прогретую жарким дневным солнцем степь опускались сумерки. Упоённо стрекотали кузнечики и ещё какие-то местные насекомые. Носившиеся весь день над травой и парившие в небе неугомонные птицы давно уже разлетелись по гнездам, отъевшиеся грызуны по норкам, а Мишка сидел под деревом, на котором обустроил себе ночлежку, и методично бил камнем о камень, выбивая искру на комок размочаленной в руках сухой травы. Рядом лежали приготовленные сухие ветки и небольшая горка камней из ручья, чтобы сложить очаг. В подступавшей темноте были хорошо видны мелкие искры, отскакивающие от бьющихся друг об друга камней. Это зрелище вызывало у Мишки улыбку, и руки сами били камнями всё быстрее и быстрее. Искры были слишком мелкие, и трава всё не загоралась. Только после более чем получаса усилий отвыкший за последние дни от цивилизации нос почуял едва уловимый запах дыма. На одном из волокон появилась неуверенная красная точка. Мишка встал на четвереньки и, припав лицом практически к земле, начал раздувать затухающую искорку. Через минуту у него сильно закружилась голова, но это было уже не важно: сквозь траву прорывались лепестки разгорающегося пламени! Накидав сверху веток и обложив кострище камнями по периметру, Мишка сидел, подобрав под себя ноги, и смотрел на огонь. На сердце стало тепло и хорошо. Костер освещал пространство на пару-тройку метров вокруг, от него веяло сухим теплом, но самое главное — Мишка наконец-то почувствовал себя человеком. В эту ночь на дерево он не забирался, так и сидел допоздна, смотря на огонь, а потом заснул, облокотившись на ствол.
Снились ему гнусные зеленые инопланетяне, насильно запихивающие его в летающую тарелку, отчего-то подозрительно смахивающую на унитаз. Он упирался, кричал, но сил оттолкнуть их и сбежать, скрыться в темноте у него не было.
Проснувшись утром, не стал тратить время на привычный моцион, а сразу, подхватив дротики, копьеметалку и булаву, помчался в сторону ближайшей сурковой норки. Грызуны все трое уже вылезли и сновали в радиусе ближайших двадцати метров, поедая насекомых и молодые побеги. Мишка заметил их издалека, положил на землю булаву и, вставив дротик в ложбинку на основании копьеметалки, максимально, насколько только был способен, скрытно подкрадывался в их сторону. Бросать дротики с помощью копьеметалки с непривычки довольно неудобно. Вчера он долго примерялся, прикидывал и понял, что одним из слагающих успеха в этом деле является правильный хват. Такой, который позволяет удерживать не только саму копьеметалку, но и дротик на ней. В этот раз он попробовал прихватить древко указательным пальцем, держа ручку копьеметалки остальной ладонью. Руке было непривычно, но передвигаться стало гораздо удобнее.
Подкравшись на расстояние, как он думал, уверенного броска, Мишка замер в неподвижности, отведя назад готовую к броску руку. Один из сурков что-то почуял, прервал копошение в траве и поднялся «столбиком» на задние лапки, крутя головой из стороны в сторону, осматривая окрестности. Мишка сосредоточился, напрягся и единым резким движением, будто спуская пружину, взмахнул рукой. Дротик, рассекая воздух, пронесся в считанных сантиметрах от зверька и глухо ударился о землю. Чёрт!!! Сурки, огласив всю округу звонким писком, бросились к спасительному зеву норы.
- Да чтоб тебя! - злобно ругнулся Мишка, укладывая второй дротик на ложе копьеметалки и снова делая замах. Древко, снова просвистев, ударило в правый бок уже почти заскочившего в убежище сурка. Зверька отбросило в сторону, и там он, громко вереща, скорчился в предсмертных судорогах. Последний грызун благополучно скрылся в норе, но Мишку это сейчас не волновало. Он громко кричал, вскинув в небо руки и подпрыгивая на месте от рвущейся наружу радости.
- Да! - кричал неизвестно кому в небе. - Да! У меня получилось! Получилось!!!
Подхватив долгожданную добычу и валяющиеся на земле дротики, Мишка бегом припустил в сторону холма к своему становищу. Немного повозился, разводя новый костер, поскольку раздуть затухшие с ночи угли не получилось, подкинул в него большую порцию хвороста и, оставив разгораться, занялся добычей. Шкуру дротик, как и раньше, не пробил, но вот ребра, судя по всему, сломал. И более того, сила удара была такова, что вмяла их осколки в какой-то из важных внутренних органов, от чего бедолага благополучно и скончался. Это Мишку в принципе устраивало. Проблема была в другом: разрезать шкуру было нечем. Грубые, уже затупленные рубила не подходили, а набранных кусков кремня было всего три, и раскалывать их очень не хотелось.
Пришлось снова бежать к ручью, искать большой кусок кремня, там же раскалывать его на камне, чтобы получить острый срез. Об эстетике сейчас Мишка задумывался в последнюю очередь, поэтому корявый скол его вполне устроил. Уже возвращаясь к огню, заметил мелкую серую тень, метнувшуюся в заросли. Про себя усмехнулся: «А вот и мелкий хищник пришёл на падаль». Тушка сурка лежала на месте. Следов Мишка не заметил, но не положи он сурка так близко к костру, наверняка остался бы без обеда.
К разделке тушки Мишка подошёл со всей возможной ответственностью, потому как от этой животины ему нужно было как минимум две вещи: мясо и шкура. Мясо, чтобы съесть, а шкура — чтобы наконец-то прикрыть гениталии и всю паховую область. Очень уж достало его ходить голым и с неприкрытым достоинством. Не то чтобы было неприятно, но нутро протестовало.
С непривычки шкура резалась тяжело, даже несмотря на острый каменный скол. А когда продольный разрез по брюшку животного всё же получился и Мишка буквально содрал шкурку с тушки, оказалось, что на ней, с внутренней поверхности, есть ещё и довольно толстый слой жира. Отложив её в сторону, Мишка занялся готовкой. Если он правильно помнил, то всё, что есть на внутренней стороне, надо соскоблить, иначе шкура завоняет и загниет. А это, судя по неожиданному большому её количеству, будет довольно трудоемкий и длительный процесс, который можно сделать и на сытый желудок.
Мясо шкворчало на раскалённых камнях, Мишка, глотая слюну, подцеплял его двумя ошкуренными палочками и время от времени переворачивал. Смотрел, как стекает по плоской поверхности жир, капает на угли и вспыхивает яркими всполохами пламени, вдыхал носом его аромат и был в какой-то мере счастлив скоропостижному окончанию растительной диеты. Давешняя птичка не в счёт, её он съел больше из осознания необходимости животных белков для организма и без особого удовольствия, хотя вчера так не считал. Жарить мясо на костре, насадив на прутики наподобие шашлыка, Мишка не стал. Не то чтобы не любил, просто ждать долго не хотелось: ни пока костёр прогорит, ни когда мясо подрумянится. А если делать на открытом огне, то внутри мясо не прожарится, а снаружи обуглится. Получится ни то ни сё, не вкусно и не полезно. Зачем так издеваться над продуктом, если вокруг полно плоских камней любых форм и размеров на выбор, которые, нагретые на огне, если и уступают сковороде, то не сильно. Поэтому он притащил парочку к костру, пристроил по бокам и сейчас выкладывал на раскалившуюся поверхность оттяпанные от тушки кусочки. Вовремя переворачивал, чтобы не подгорели, и сильно жалел, что в гастрономическом порыве забыл набрать возле ручья перьев зелёного лука.
Мясо было превосходно, может, кто другой его бы и не оценил, но Мишке казалось, что ничего вкуснее он никогда раньше не ел. И все же, даже несмотря на это, целиком тушку ему осилить не удалось. Уже на половине он почувствовал перенасыщение, граничащее с симптомами переедания. Особой проблемы в этом не было, Мишка был вполне уверен, что добьёт остатки вечером, поэтому, нанизав оставшиеся кусочки на ошкуренный прутик, подвесил их на ветки прямо рядом с ложбинкой, в которой ночевал.
Ну что же, настало время заняться шкуркой. Несмотря на то, что сам сурок был в длину не больше чем полметра, шкурка у него была довольно большая, и для переднего фартука набедренной повязки её должно было хватить с большим запасом, даже если отрезать часть на ремень. Но как её выделывать, Мишка имел самое общее понятие. Твёрдо знал только, что мездру — остатки жира, сухожилий, хрящей и мяса — с кожи надо обязательно удалить. При этом, по возможности, её не порвать. А после этого просушить, закрепив на жесткой раме, чтобы шкура не скукожилась и не свернулась. Потом вроде её надо будет разминать, а ещё потом жировать. Или наоборот. Ещё шкуры дубят. Но когда это делают — после просушки или до, память сообщать не спешила.
Решив, что только практика может подсказать ответ на тонкий технологический вопрос, Мишка принялся скоблить внутреннюю поверхность шкуры своим уже порядком затупившимся рубилом. Наверное, за пару часов он закончил, потому как солнце в зенит ещё не взошло, а перед ним лежала довольно тщательно очищенная шкурка, рядом кучка перемешанных ошмёток, а руки, да и лицо тоже, были засалены от снятого подкожного жира. Еле-как собрав раму из свежесломанных сосновых веточек, вокруг которых обвернул края шкурки, а иначе ничего просто не держалось, и основательно обмотав их в местах соединения травой, Мишка так же, как и мясо, подвесил получившуюся конструкцию на одну из торчащих веток сосны для дальнейшего просыхания.
Охотиться в этот день Мишка больше не ходил. Взяв кости, остатки мездры со шкурки и потроха, собрав это всё в один комок, отнёс по кромке холма подальше от места своего обитания. Затем, набрав хвои, собрал из неё веник и тщательно подмёл вокруг костра. Сходил к ручью помыться, а заодно и напиться. Весь оставшийся день, до самой ночи, Мишка занимался тем, что пытался изготовить из куска кремня каменный нож, по образу и подобию виденных в музее и просторах интернета. Получалось откровенно плохо. Куски камня откалывались совсем не аккуратно и не там, где планировалось, а под конец от неосторожного удара выбранный камень просто раскололся на две неровные половинки. Мишка долго матерился, а после взял в руки обломки и принялся мастерить из них наконечники. Уже ночью, сытый и довольный, лёжа прямо на земле, закинув руки за голову и смотря в небо, Мишка удивлялся тому, какие здесь звёзды. Ни фигуры созвездий, ни их количество на земные совершенно не походили. Ночное небо было буквально усеяно огромным количеством непривычно крупных звёзд, на фоне которых терялись две небольшие луны.
- М-да, дела... - Протянул Мишка, со вздохом поднявшись и подпрыгнув, ухватился за ветку и одним махом подтянулся, забираясь на место своей ночлежки. О том, где он, раздумывать не хотелось, чтобы не расшатывать только пережившую стресс психику. Не сейчас и, по крайней мере, не в ближайшее время...
На следующий день охота была не такой удачной и результат принесла только ближе к вечеру. В этот раз новый кремневый наконечник распорол шкуру бедного грызуна со спины в районе лопатки и вышел с другой стороны под мордочкой. Дёргающееся в конвульсиях животное залило всё вокруг кровью. Остальные сурки разбежались в стороны и скрылись в высокой траве, а Мишка, посмотрев на эту картину, решил охотиться подальше от дома. Ещё не хватало распугать всю окрестную живность. Пусть уж лучше остаётся в продовольственном резерве, а то получится так же, как с диким луком, за которым теперь приходится тащиться довольно далеко вдоль ручья.
Готовка много времени не заняла, а вот шкуру выскребал уже в темноте при свете костра. Мастерить раму из веточек не было ни желания, ни сил, и шкура уместилась по соседству со своей товаркой, только просто насаженной на два торчащих сука.
Так продолжалось почти пять дней, а на шестой, проснувшись, Мишка ощутил легкий запах гниения. Озадаченный этим, он перебрался из своей ложбинки, где уже само собой соорудилось что-то похожее на гипертрофированное разваленное гнездо, на соседний сук. Пробрался по нему вперёд до места, где висели просушивающиеся шкуры. Принюхался. Да, запах тления шёл именно от них. Причём не от более ранних: те пахли вполне нормально, тоже воняли, конечно, но не тухлятиной. Гнилью тянуло от одной из свежих, дня два как повешенных на просушку. Более того, на её поверхности проступили какие-то нездорового вида пятна.
Мишка спрыгнул на землю, снял порченую шкуру с ветки и, как обычно, прихватив булаву, пошёл на другой склон холма, где в небольшую, усеянную камнем балку выбрасывал сурковые кости и требуху. По пути раздумывал о причине. Ничего нового он не делал, шкуру выскоблил так же, как и в первый раз, также закрепил в раме. Что же произошло, что эта шкурка загнила, а те нет? На краю овражка остановился и, уже собираясь бросить шкурку, заметил движение внизу. Одним движением скользнув за ближайшее дерево, скрывшись за широким стволом, Мишка выглянул с другой его стороны. Ветер был в лицо, поэтому зверёк, увлечённо поедавший на склоне балки подпорченную требуху, не учуял ни Мишу, ни подпорченную шкуру в его руках. С такого ракурса он больше всего напоминал что-то очень среднее между собакой, хорьком и медведем. Имел красивый мех бежево-коричневого окраса, короткое тело, кривоватые лапы и затупленную мордочку с внушительной пастью, на голове маленькие закругленные ушки. И в довершении венцом всему был шикарный, длиной больше чем в пол-тела, пушистый хвост, которым он медленно водил из стороны в сторону. Размерами он был с мелкую собаку, то есть крупнее сурка, но не намного, раза в полтора, не больше.
- Вот, значит, ты какой... Неожиданный сосед, - еле слышно пробормотал себе под нос Мишка, отступая назад. Причинять вред этому существу не хотелось, проблем с ним за всё прошедшее время не было, а вот пользу в качестве утилизатора пищевых отходов он, несомненно, приносит. Протухшую шкуру Мишка положил просто на камни возле края балки, может, тоже съест, а сам так же тихо пошёл обратно.
Как бы там ни было, но оставшиеся шкурки необходимо было осмотреть на предмет гниения, и сделать это надо было, как говорится, ещё «вчера». Но что поделаешь, опыт — вещь сугубо наживная и набирается, как правило, через кучу проблем, слёз и ошибок. А вот его относительно «бескровная» передача называется, ни много ни мало, образованием.
Обследование показало, что из всех шкурок, которые Мишка сушил, условно пригодными к дальнейшему использованию оказались всего три. Причем две из них были самые первые, которые он снял, а вот третья была одной из последних, причём её Мишка тоже вычищал ночью возле костра. Тогда он и жарил мясо, и выделывал шкуру одновременно и, разумеется, запорол оба дела, мясо подгорело, а на шкуру упала почти прогоревшая головня. Мясо, поморщившись, он съел, головню стряхнул обратно в костер. Но вот на очищенной от мездры внутренней поверхности шкурки образовались черные разводы. Сначала Мишка хотел их стереть, но потом подумал и, наоборот, засыпал всю поверхность шкуры золой. Почему нет? Он точно знал, что золу использовали для получения щёлока. Щелок же с древних времен использовали, а некоторые используют до сих пор в бане для мытья тела и волос. Возможно, проку от этого не будет, но эксперимент поставить никто не мешает. И вот теперь получалось, что зола сделала свое дело и если не прекратила, то замедлила процесс гниения.
Ещё одной неприятной новостью было то, что все шкурки задубели, буквально до состояния деревяшки. Мишка сидел возле дерева и задумчиво колотил по нему задубевшей шкурой, слушая глухой стук и раздумывая над сложившимся положением вещей. Размачивать их он теперь, наверное, не рискнёт: сказывалась опаска, что сгниют и эти. Но вот что делать? Для набедренной повязки они теперь точно не подходят — расцарапают там всё, что сзади и что спереди, да, собственно, и ходить с таким «дубовым» обвесом будет, мягко говоря, неудобно.
Взяв камень, Мишка приложил шкурку к стволу дерева и пару раз ударил. Как ни странно, несмотря на подозрения, она не лопнула и не потрескалась. Просто образовался более или менее сгибающийся по неправильной кривой участок. Поняв, что движется в правильном направлении, парень, подхватив свой нехитрый скарб, переместился немного вверх по холму к поваленному ветром исполину, ствол которого развалился на склоне, торча в сторону обломками массивных ветвей. Там он несколько часов без перерыва занимался отбиванием, а после, натянув по очереди шкурки на гладкий, торчащий вертикально сучок, катал их, перетягивая то одной, то другой рукой. Сильной мягкости добиться, конечно, не удалось, шкуры так и остались довольно грубыми как на вид, так и на ощупь, но вот сильно оцарапать кожу уже не могли. Возвращался к стоянке Мишка довольный, как объевшийся халявной сметаны кошак. Улыбка не спадала с его лица, а тело было полно энергии в предвкушении долгожданной одежды.
Подбросив хвороста в почти затухший с вечера костёр, Мишка, разложив одну из шкур на земле, принялся возить кремнёвым ножом, больше походившим на рубило, по её внутренней стороне, намечая контуры для разметки ремешков. Как показала первобытная жизнь, эти простые приспособления для человека крайне важны. Без них практически невозможно что-либо подвязать, ту же набедренную повязку, например, стянуть, подвесить, привязать и прочее, прочее и еще раз прочее. Всё то, для чего человек использует верёвочки, для всего этого нужны кожаные ремешки. Мишка с этим столкнулся и прекрасно понимал всю необходимость. Закончив с раскройкой первой шкуры на довольно широкие полосочки, принялся за проделку отверстий в двух остальных, чтобы получилось подобие петель для пояса, почти как на современных штанах, только не нашивные. В получившиеся дырки-петли продел один ремень, его конец связал мертвым узлом с другой кожаной лентой, с силой затянул, продел другой конец в петли на второй стороне. Получилась составная из двух частей юбка, которую Мишка натянул на себя, стянул ремешки и завязал спереди. Отметил про себя, что не плохо бы сделать пряжку... Но даже без неё это уже был полноценный прорыв в экипировке! И пусть пока не очень удобно, грубый материал слегка царапает кожу, но теперь всё, что находится в паховой области спереди, сзади и почти до колен, надежно прикрыто. Это значит, что инстинктивного страха, что кто-то или что-то вцепится или повредит неприкрытые гениталии, причиняющего постоянные неудобства, больше не будет.
Мишка поднялся, попрыгал, проверяя, удобно ли сидит, подхватил с земли дротики с копьеметалкой, булаву и направился на охоту. Солнце ещё стояло достаточно высоко, но именно сейчас Мишке на него было наплевать, как и на то, что сегодня, со всей этой вознёй, он ещё не ел. Ему нужны шкурки. Потому как, увидев задубевшую кожу, Мишка понял, как сделать себе обувь.
Глава 5
Следующие несколько дней Мишка провел в привычных уже заботах. С утра проверял сохранность шкурок. Потом, наскоро умывшись, брал своё нехитрое снаряжение и отправлялся на охоту вниз по течению ручья. Отходил довольно далеко, по субъективным ощущениям — километров на семь-десять. Там выбирался в степь и бил сурка. Ограничивался только одним, необходимости в большем не было — мясо так просто не сохранить, без соли на жаре оно тухнет меньше чем за день. Можно, конечно, попробовать подвялить в тени, но в успехе такого предприятия Мишка сильно сомневался. Правда, не пробовал никогда, хотя дело, в общем, нехитрое и какого-то особого тайного знания не требующее. Была бы соль — тогда и солить, и просто вялить можно попробовать, даже коптильню какую-никакую соорудить. Вон на крутом берегу склон в промоине подравнять, лапником перекрыть, а внизу из того же лапника костёр развести. И копти себе сколько душе угодно, и запаса дров хватит. Но опять же — копчёное, но не вымоченное в рассоле мясо храниться в тепле долго не будет, пара-тройка дней, и всё. И зачем это всё пока? Излишков мяса пока просто не было. Не получилось пока встретить ничего крупнее сурка. Ну а самих сурков в округе столько, что при всём желании в ближайшие годы их в одиночку не переловить.
А наступит зима, так мясо на морозе храниться гораздо лучше. Другое дело, что сурки зимой спят. Это могло бы стать проблемой как отсутствие главного ингредиента в цепи питания. Но опять же, очень Мишка сомневался, что на этих упитанных грызунах местная степная живность исчерпывается. Тех же птиц здесь множество видов и размеров на любой вкус и цвет. И всё это в таких неисчерпаемых количествах, что наличие большого количества крупных копытных, а соответственно — и охотящихся на них хищников, не вызывало никаких сомнений. Иначе получается, что пернатые представлены в огромном видовом разнообразии, а все остальные животные так, грызунами ограничены. Ну бред же! Другое дело, что по каким-то причинам именно сейчас их, крупных копытных, со всеми сопутствующими, именно в ближайшем радиусе не наблюдается. Вот это пока было загадкой без чёткого ответа. Так что со временем кто-то да должен объявиться, обязан просто. Сейчас конец лета, на худой конец — самое начало осени, Мишка в этом был уверен, собирая обильно созревшие злаки и охотясь на упитанных, накопивших жир грызунов. Так что с изменением погоды ситуация должна измениться.
Когда просохли очередные шкурки, Мишка занялся изготовлением обувки. Сидя у костра и поедая наколотое на оструганную палочку поджаренное мясо, разглядывал задубевшую шкуру, примеряя её к ноге. Края решил размять деревянной дубинкой на давешнем стволе, а вот середину так и оставить задубевшей, в качестве подошвы. Всю остальную шкуру предполагалось обернуть вокруг ноги и плотно перевязать ремешками. Однако в процессе производства выяснились некоторые особенности, которые привели к довольно радикальной модернизации конструкции. Как обнаружилось на предварительной примерке, кожа на подошве хоть и осталась не отбитой, но держаться не хотела и довольно легко ломалась, что для огрубевшей за последние недели ступни и не было критично, однако и полноценной подошвой тоже не являлась. Пришлось отдирать от ближайшего не хвойного дерева кусок толстой коры, ровнять его на камне и пристраивать с внутренней стороны на место подошвы. В обмотку Мишка наложил размочаленной сухой травы, поставил в центр ногу и аккуратно завернул вокруг ступни. Всё это он обмотал связанным ремнём и завязал на голени. Внешний вид получился, мягко говоря, «не ахти»: была она несъёмная и, по сути, практически одноразовая: когда износится, все ингредиенты придётся подбирать заново. Но других вариантов всё равно не было, и Мишка, полюбовавшись во всех, на какие смог извернуться, ракурсах на плод измышлений и дело рук своих, принялся за вторую.
Когда всё было готово, попробовал пробежаться от одного дерева к другому, затем в качестве эксперимента спустился к ручью, побегал по камням. Кора, как и кожа, довольно быстро обмялась, и передвигаться в таких «носках» стало удобнее. Как ни крути, а даже в такой примитивной обуви было гораздо лучше, чем с голой стопой. Плохо было только то, что её надолго не хватит, шкурка сурка сама по себе довольно нежная, а тут она пошла на подошву. Приматывать кору снаружи Мишка не стал, не выдержит она долгой ходьбы: раскрошится. Была бы досочка — другое дело. Но где её взять, досочку эту? Кремневым ножом выточить? Ну-ну, проще новых сурков на шкуры набить.
Ещё одним новшеством стала котомка, которую Мишка соорудил из цельной шкуры, свернув её и прихватив по краям, чтобы посередине один край надвигался на другой. Края связал ремешками, проделав дырки, как и в набедренной повязке, с боков подвязал широкую, скрепленную на двойные узлы лямку. Эту нехитрую сумку-котомку можно было легко повесить через правое плечо и, при необходимости, довольно легко, не глядя, лазить туда левой рукой, например, складывая собранные злаки или перья зелёного лука, или небольшие куски камня. Или другие полезные предметы: те же самые ремешки, которых расходуется просто прорва на обмотку дротиков и булавы. Старые из ошкуренной коры уже давно прогнили, и если бы не кожа, то Мишка замучился бы обновлять орудия своего основного труда.
Вечерами он лепил примитивные котлы и чаши из глины с ручья. Сидя у костра после вечерней трапезы, раскатывал на плоском камне колбаски и, расплющивая и соединяя по кругу, делал горшки. Всего горшков лежало на просушке шесть штук — по одному в день. Свои способности как гончара Мишка ценил не особо высоко, поэтому справедливо опасался, что большая часть керамики развалится к чертовой бабушке при обжиге. Именно из-за этого шесть штук и наделал. Сделал бы и больше, но в один из дней, привычно уже разминая глину для лепки, наткнулся в ней на твердый кусок, который руками раздавить не получилось. Аккуратно отделил его, взял в руки камень и не спеша с силой надавил. Кусочек развалился, оставив на камне мелкую глиняную пыль, а Мишка вначале смотрел на неё круглыми, как у «белька», глазами, затем хлопнул себя по лбу и опрометью бросился к котомке. Схватив её, он сунул руку внутрь и, вернувшись к вросшему в землю булыжнику, который привычно использовал вместо рабочего стола, сыпанул на него горсть зерна, взял камень и медленно растёр.
Миша злился на себя, как на последнего идиота. Как можно было забыть о таких элементарных вещах, как огонь вначале и мука сейчас? Это действительно он сам такой несообразительный или последствия перенесённого шока и недостатка животной пищи? Сплюнул со злости. Очистил булыжник, соскребая палочкой с него остатки глины и размолотых, но испачканных зёрен. Для верности протер ладонью и, насыпав небольшую горку зерна, принялся его методично измельчать. Сегодня у него будет хлеб, пресный, может, не очень вкусный, но хлеб. Размеренная работа успокоила, и Мишка неожиданно для себя пришёл к выводу, что это не совсем он такой недогадливый, тупой, не видящий очевидных вещей. Это его сознание пока не способно видеть такую очевидность. Если подумать, то самого процесса изготовления муки вживую Мишка никогда и не видел (уборки зерна, кстати, тоже), читать — читал, а видеть не видел. И многого другого он не видел и не знает. Потому что Мишка нормальный городской житель двадцать первого века, который абсолютное большинство благ цивилизации покупает в магазине. А что не покупает, то приносят родители и вручают непосредственно в руки. Вот поэтому сознание и подсознание в том числе не имеют чёткого, на уровне рефлексов, ассоциативного ряда и действуют больше по наитию. Ну не было у него чёткой ассоциации «зерно-мука-еда». У Мишки, если честно, не то что «зерно-мука», у него вообще-то и мука сама по себе с едой не ассоциировалась. Что уж говорить про всё остальное.
М-да, дела... Что ещё, интересно, он пропустил из обыденных элементарных вещей, которыми мог давно пользоваться и которые могли заметно скрасить его существование в этом мире? Мозг на этот вопрос отвечать почему-то категорически отказывался, отзываясь совершенно пустыми мыслями.
Получившуюся горку серой с остатками семенных оболочек муки Мишка разбавил водой, принесённой пригоршнями с ручья, и принялся мять получившееся тесто. Особой эластичностью оно не отличалось, но форму в принципе держало. Налепив маленьких лепёшек и пересыпав их, чтобы не слипались, остатками, Мишка пошёл к костру печь хлеб.
Прожаренные на раскалённом камне лепёшки воображение не поражали. Были они грубые, пресные и по вкусу напоминали картон гораздо больше, чем любое из известных хлебобулочных изделий. Возможно, больше, чем сам картон, его-то есть Мишке как раз никогда и не приходилось, но вот чёткая вкусовая ассоциация, как ни странно, прослеживалась. У этих крайне пресных лепёшек было несколько несомненных достоинств перед остальными доступными видами пищи. Во-первых, они черствели, но не портились. Причём черствели, как Мишке настойчиво думалось, ещё до того, как полностью приготовятся. Пусть необходимость в долгом хранении продуктов пока и не возникла, но сам факт того, что что-то можно приготовить и положить в сумку с собой, а съесть потом. Во-вторых, они были не из мяса. Вынужденная мясная диета Мишке немного надоела, не то, что опостылела или вызывала оскомину, нет. Мясо же, в конце концов, не бананы, чтобы приедаться. Но разнообразия хотелось. А хлебушек свежий да к мяску... М-м-м! И чёрт с ним, что хлеб пока чисто условный и к настоящему близок только по происхождению. Наличие такого продукта просто грело душу. Жалко только, что для того, чтобы наделать лепёшек штук семь, надо полдня ходить по степи и обдирать налившиеся колосья злаков. Не совсем удобный путь, но, несомненно, перспективный.
Конечно, специально на сбор злаков Мишка не ходил, собирал по пути с охоты и на неё, а после высыпал в один из просохших, но необожжённых горшков. Сверху прикрывал его камнем, чтобы, когда отлучался, вездесущие птицы и грызуны всё по зёрнышку не растащили. Остальные горшки Мишка попытался обжечь. Результат получился несколько неоднозначный. С одной стороны, на пять горшков стало меньше. С другой, теперь у него было целых две глубоких тарелки, которые, собственно, из пары горшков, не до конца растрескавшихся при обжиге, и получились. Верхние края Миша аккуратно обломал, предварительно перемотав ремнём намеченную кромку и выворачивая куски спекшейся глины наружу. Образовавшийся острый край обровнял шершавым камнем. В такой тарелке-миске Мишка сварил суп. А затем сидел вечером перед костром и пил жирный бульон из степного грызуна, обильно присыпанный порванным на мелкие кусочки луком, закусывал сухой вчерашней лепёшкой и, испытывая ни с чем не сравнимое удовольствие, тихо мурлыкал себе под нос незамысловатую мелодию, всплывшую непонятно с чего из глубины сознания. Именно в этот момент он поймал себя на мысли, что вполне адаптировался к местным условиям. И теперь, если он всё правильно понимает, нужно принимать решение: либо двигать куда-то в поисках возможной разумной жизни, надеясь найти её до того, как зима вступит в свои права. Либо готовиться к зимовке здесь, на этом самом месте. Оба варианта со всеми вытекающими последствиями имели как явные плюсы, так и минусы.
Природа вокруг стояла отнюдь не африканская, но и далеко не северная, что Мишку больше всего и смущало. Не зная точно, как тут меняются времена года, и уйдя, допустим, в поисках лучшего «места под солнцем», можно было по дурости нарваться на такие неприятности, которые несовместимы с жизнью. Но и сидеть на месте тоже не вариант. Как говорится в поговорке: «Под лежачий камень вода не течёт». Было бы откровенно обидно пропустить все гипотетические варианты к спасению только из-за того, что даже не попытался исследовать окружающий мир, а тупо сидел на месте. Вдруг вокруг существует высокоразвитая цивилизация, которая ждёт не дождётся, когда он до неё доберётся и бросится в её объятья. Или племя людоедов с теми же намерениями, только с гастрономическим уклоном... В итоге, наплевав на сомнения, решил с утра попробовать прогуляться вдоль ручья на длину дневного перехода, а там — как пойдёт.
Идея была здравая. Но вот действительность её подмочила — как обычно.
На утро Мишка проснулся от падавших на его макушку капель воды. Не сказать, что дождь был как-то особенно силён, скорее наоборот, да и закончился быстро, но было зябко. Спустившись на землю и отряхнувшись, Мишка принялся ворошить палочкой потухшие за ночь угли: несмотря на то, что сверху всё было залито водой, внутри всё же нашлись слабо тлеющие угли. Подкинув к ним сухих, лежащих возле самого ствола и потому не промокших веток, старательно раздул огонёк, а потом протянул к нему руки. Жара пропала, как и не было её. До холодов, скорее всего, ещё тоже далеко, но вот так просто на ветке уже не переночуешь: прохладно. Дальше будет только холодать. Поэтому, если оставаться на месте, надо строить жилище. Мишка хмыкнул про себя: ещё один повод пуститься на поиски хоть чего-нибудь. Делать себе «дом», скорее всего, полушалаш-полуземлянку, имея в качестве инструментов каменную булаву и грубый кремнёвый нож – удовольствие, сравнимое с каторгой.
Сняв с веток висевшие на просушке, но промокшие шкурки, отделил те, что висели давно, и выкинул свежие, которые теперь наверняка загниют. Связал их оставшимися ремешками вместе, в середине между двумя оставил место, чтобы просунуть туда голову. Получилось что-то типа пончо: полуплащ-полурубашка. Края под мышками тоже связал на ремешки, чтобы не мешались.
В таком виде, повесив в петлю на набедренной повязке булаву, подхватив дротики, копьеметалку, надев на плечо котомку с лепёшками, Мишка двинулся вниз по течению ручья.
Глава 6
Дождь, прекратившийся было совсем, со временем усилился. Мишка шёл вдоль кромки воды, старательно обходя намокшие камни и не спеша подниматься на крутой склон. Там, на границе, где крутой берег переходит в плоскую степь, обильно рос густой кустарник, передвигаться по которому было совершенно невозможно. У русла, конечно, много осыпей, размытого грунта и прочей прелести, но всё же было гораздо привычнее, чем прорываться через непролазную поросль. Размеренные движения гоняли кровь по мышцам, не давая замёрзнуть, несмотря на заметное снижение температуры и вездесущую влагу. Но это пока. Мишка промок. Накидка из шкур ещё держалась, большинство капель соскальзывало по сальной шерсти вниз, не намачивая саму кожу и Мишку под ней. Но отросшие волосы были насквозь сырые, и из-под них струился целый ручеёк по шее и между лопаток... По ощущениям, он шёл уже больше четырёх часов, всего пару раз останавливаясь перекусить лепёшкой и не отвлекаясь на охоту. Хотя останавливаться, если честно, не особо хотелось вообще, льющаяся с неба вода не располагала ни к отдыху, ни к другому какому-либо мероприятию. Нужно было сухое, закрытое от дождя место, где можно отсидеться, перевести дух и, возможно, попробовать развести костёр, что в таких условиях само по себе будет сложно реализуемо.
Ещё где-то час Мишка упорно продвигался вниз по течению, пока не наткнулся на массивный наплыв склона над руслом. Ручей, а скорее уже маленькая речка, огибал левым поворотом торчащий вертикально прямо по руслу здоровенный, размером с нормальный дом, валунище. Справа склон съехал, вероятно, подрезанный потоком весеннего паводка, и упёрся торцом в огромную каменюку. Часть земли и глины, естественно, обвалилась, но остальное осталось, образовав довольно обширную природную арку. Весенние воды смыли грунт из основания, оставив на ровной площадке разбросанные камни и голую глину. Вот на ней Мишка и решил остановиться. Как бы ни было здесь весной, но сейчас на ней было сухо, водный поток проходил больше чем в двух метрах ниже и никакой опасности не представлял.
Забравшись в эту арку, Мишка хмуро огляделся по сторонам. Убедившись, что всё в порядке, скинул с себя промокшие, завонявшие шкуры, как мог отжал волосы, стёр ладонью со лба натёкшую воду. Настроение было отвратительное. Если этот драный дождь не прекратится в ближайшее время, то на планах поплотнее обследовать окружающий мир можно будет ставить жирный крест. И если с утра Мишка ещё на что-то надеялся и пёр сегодня весь день на этой самой надежде и природном упрямстве, то сейчас он в полной мере осознал бесперспективность этой жертвы. Надо было возвращаться на обжитое место и уже там целенаправленно и основательно готовиться к зимовке. Строить сухой, надёжный дом с обширной кладовой, обзаводиться посудой, готовить запасы...
Для всего этого неплохо было бы изготовить более серьезный инструмент. Мишка с некоторой долей скептицизма посмотрел на свои дротики и булаву, потом достал из-за пояса короткий кремневый нож. Железный был бы гораздо лучше. Ну что же, как вещал с кафедры, гордо воздев палец к небу, геолог Мишкиного курса: «Железо есть везде. Один из самых распространённых в земной коре металлов». И если есть, то надо искать. Мишка хмыкнул и проворчал себе под нос:
- Еще бы найти.
Перехватив нож поудобнее, вылез наружу, забрался по камням на склон и принялся резать ветки кустарника. Может, они сейчас и сырые и гореть так просто не будут, но кто сказал, что через час и в сухом месте они не просохнут? А с костром будет гораздо уютнее, не говоря уже о возможности просушиться. Срезав две больших охапки прутьев, не менее большую охапку травы и перетащив всё это под природный навес, Мишка, подхватив булаву, снова полез под дождь. Наверху приметил торчащую из земли корягу, и, чтобы ее вывернуть, возможно, потребуется поработать булавой в качестве кувалды.
Дождь снова усилился, стекающие по волосам ручейки заливали глаза, руки скользили по склизкой коре. Но основная работа всё же была сделана, и уже почти вывороченная коряга ни в какую не хотела вылезать из земли, корни, видимо, ещё крепко держали. Миша поднял из травы свое орудие, поудобнее перехватил, намереваясь размочалить нижнюю часть ствола, чтобы потом выкрутить, оборвав или порезав каменным ножом получившиеся волокна, когда обострившийся за последние недели слух вычленил в привычном уже шуме падающего с неба дождя незнакомый звук.
Тело среагировало само. Мишка не успел даже подумать, как оказался летящим в сторону, а на том месте, где он только что стоял, с лязгом защёлкнулись могучие челюсти. Едва коснувшись земли, развернулся, увидел разинутую вытянутую морду, метнувшуюся к нему, и тут же отпрыгнул спиной вперёд, с размаха опуская булаву на место, где только что сам стоял. Камень на конце ударил череп с краю, разворачивая глазницу и смещая в сторону массивную голову. Пока зверь не очухался, замахнулся еще раз. Удар снова пришёлся в вытянутую переднюю часть головы, челюсти с «клац» захлопнулись, раздался дикий, полный боли растянутый вой. Мишка, не обращая на него внимания, сместился в бок от мотающейся из стороны в сторону разинутой, наполненной устрашающего вида зубами пасти, и со всей силой опустил навершие булавы на хребтину. Отпрыгнул назад, оценивая с расстояния подвижность хищника, перехватил скользкую от воды рукоять, прыгнул вперед в «слепую зону» со стороны подбитого глаза и, со всего маху заехав по основанию задней ноги, ловко отскочил назад. Дождь залеплял глаза, мешая что-либо разглядеть, картинка расплывалась в разводах, но в данный момент это было не важно: зверь потерял подвижность, и Мишка, подскакивая, бил по размазанному темному силуэту на максимальную длину удара и стремительно отскакивал назад. Бил, пока не понял, что лежащий на земле зверь давно уже не подаёт признаков жизни. Тогда сел, протёр тыльной стороной ладони глаза, убрал с лица налипшие волосы и отпустил заляпанную кровью булаву.
Мишке было нестерпимо жарко. Несмотря на дождь, вода на лице была солёная от пота, вздувшиеся мышцы натяжно гудели. Его трясло от переизбытка адреналина, одновременно тошнило и хотелось есть. Всё вокруг — падающие с неба капли дождя, ветер, колышущий траву, — всё было как-то несуразно медленно и только сейчас начинало ускоряться к привычному ритму. Мишка стоял, смотрел на это, на лежащее на земле тело, в полтора раза больше, чем он сам, чувствовал, как стекающая по голому торсу влага приятно охлаждает, как унимаются, ноют от внезапного напряжения мышцы и связки, и тихо фигел от происходящего.
Страха, как ни странно, не было, как и радости или других сильных эмоций. Зато было чувство удовлетворения. И ещё Мишка осознал, понял наконец, что двигался он со скоростью гораздо большей, чем та, на которую способен обычный человек. И вся эта его ловля оводов на лету (и та давешняя птица), та скорость реакции, меткие броски дротиков — всё это напрямую связано с изменениями в его организме, вызванные адаптацией к этому миру. Почему так произошло, Мишка не знал. Но это всё-таки лучше, чем сдохнуть от какой-либо аллергии или банального насморка. Представив такую картину, он криво усмехнулся и тут же согнулся в жёстком приступе рвоты.
Закончив извергать желчь из пустого желудка на землю, Миша устало утёр лицо рукой и подошёл к поверженному противнику. Зверь был крупный, в длину около двух метров, может, немного больше, массивный. Он обладал пятнистой серой шерстью и абсолютно чудовищными челюстями с торчащими из разинутой сейчас пасти клыками. Фиолетовый язык был высунут набок, а череп со снесённым напрочь скальпом (если это значение можно употребить по отношению к животному) зиял глубокими проломами в двух местах, через которые просматривалась розово-серая масса мозгов. Тело представляло из себя прямое воплощение силы и угрозы всему живому, имеющему неосторожность попасться на пути у этого монстра. Также был хвост, но выглядел он откровенно несуразно на фоне всего остального.
Рассматривая убитого зверя непонятно какого вида, но, несомненно, хищного, Мишка не мог решить, как с ним поступить? Шкуру, разумеется, нужно снять и забрать с собой. Мясо тоже: вырезать лучшие куски и зажарить или запечь на углях. Остатки потом возьмёт с собой. Ещё можно вырезать печень и съесть её сырой. Мишка прикинул, как он вынимает её окровавленной рукой из вспоротого живота и тут же, прямо на месте, начинает пожирать, не взирая на возможных паразитов и прочую гадость...
- Да ну ее на фиг! - Вслух ругнулся и, вытащив из завязки на поясе кремневый нож, принялся за свежевание. - Мясом обойдусь. Или пожарю на углях...
Разделывал тушу долго, закончил уже в темноте. Дождь так и продолжал лить, хотя и стал значительно слабее. Миша перетащил шкуру и сложенную в неё вырезку и часть бедра под арку. Положил в сторонке, а сам принялся за высекание огня. Разложенная тонким слоем трава просохла, но загораться не спешила, и пришлось довольно долго возиться, прежде чем под естественным навесом появились первые, робкие еще языки пламени. Подкинув в костёр все набранные прутья кустарника, закинув туда же выдернутую из земли корягу, Миша пристроил сбоку расстеленную накидку, а сам присел на оставшуюся копну просохшего сена и принялся насаживать кусочки мяса на оставшиеся прутики. Подобрал несколько из валявшихся здесь же камней и пристроил на краю костра. На них поставил самый большой и плоский и принялся ждать, пока тот раскалится, бросая голодные взгляды на разложенную тут же печень. Сырой её есть он не рискнул, несмотря на то, что есть хотелось до рези в животе: Мишка точно знал, что печень бурого медведя есть нельзя. Почему — не помнил.
Костёр нещадно дымил, большая часть дыма сносилась в сторону и растворялась в темноте ночи, но приятного всё равно было мало. Камень наконец раскалился, Мишка выложил на него тонко порезанные кусочки мяса, немного подумал и ломтики печени положил в стороне. Теперь к запаху дыма примешался ещё и распаляющий аппетит аромат. Рот моментально наполнился слюной, и Мишке пришлось сглотнуть её, чтобы не захлебнуться, в переносном, конечно, смысле. Подождав ещё немного, схватил прутик с подрумянившимся уже кусочком и с огромным удовольствием впился в него зубами. Из-под корочки мгновенно брызнул сок, потёк по подбородку, рукам... Сейчас парню на это было наплевать: его организм добрался до еды, и он не имел никакого намерения мешать ему восполнять потерянную за день перехода и неожиданную короткую схватку энергию.
Первые три куска он заглотил, не разбирая особо ни вкуса, ни запаха, а вот последующие, которые снимал уже с камня, ел более медленно и обстоятельно. Мясо было довольно жестким и жирным, на вкус чем-то неуловимо напоминало баранину.
Наконец, поборов первый голод и выложив для жарки вторую порцию, обратил внимание на печень. Выглядела она аппетитно, шкворчала на раскаленном камне и манила подрумянившимся боком... Мишка уже протянул руку с прутиком, чтобы насадить кусочек, но, передумав, отдернул её обратно. Печень — не та штука, чтобы с ней шутить. А бережёного, как известно, Бог бережёт. Врачей тут поблизости нет, больниц тоже не наблюдается. И загибаться от острого отравления или быть заживо съеденным паразитами Мишке как-то не хотелось. Не долго думая, он подхватил зажарившийся кусок и выкинул в бурлящий ручей. Через мгновение и остальная часть печени полетела следом. Ну её подальше, чтобы не было соблазна.
Через некоторое время, покончив с едой, Миша снова выскочил под дождь, нарезал на склоне пучок прутьев и, подкинув их в костёр, принялся за добытую шкуру. Долго выскабливал мездру и натирал внутреннюю часть золой. Потом скрутил её, перетянув кожаным ремешком, чтобы держалась, передвинул прогоревшую кривулину, подкинул в костёр ещё прутьев и развалился на постеленной на землю накидке из сурковых шкурок.
Костёр уютно потрескивал, дымил, наполняя пространство под навесом запахом гари, снаружи шёл дождь и какая-то возня, но Миша всего этого не видел, он тихо посапывал во сне, повернувшись спиной к огню. На губах его была сытая улыбка, а правая рука цепко держалась за рукоять булавы. Утром дождь так и не прекратился. Недовольно косясь на морось, Миша разворошил остатки костра, прогоревшие в труху угли, и вытащил на свет четыре толстых, размером с небольшой арбуз, глиняных шара неправильной формы. С силой ударил камнем по одному из них, за образовавшуюся трещину разломил половинки в стороны и с удовольствием принюхался к расплывшемуся в воздухе вокруг запаху. Определённо, вчерашняя идея запечь остатки мяса в глине удалась.
Ещё до того, как заняться шкурой, Мишка понял, что всего мяса, что он добыл, за раз ему не съесть. Жарить всё на камнях смысла особого тоже не было, не будет оно храниться, если только до утра. Но на утро и так уже осталось. Что же делать с остальным? А ещё надо со шкурой как-то расправиться, если он, конечно, хочет её заполучить. Но и дать пропасть довольно большому количеству чистого мяса было бы просто глупо. И тогда Мишка поступил так, как планировал поступить, если вдруг поймает какую-либо мало-мальски крупную птицу. То есть запечь в глине целиком, способом, широко разрекламированным в целом сонме литературы, хоть каким-то боком относящейся к охотничьей тематике. Именно по этой же причине глины взял с изрядным запасом, охотники они, как известно, ребята хоть и правдивые, но не во всём... Тем не менее, древний способ дал прекрасный результат. Мясо внутри глиняного кома прекрасно пропеклось и в ближайшие пару дней наверняка не испортится.
Обстоятельно перекусив, расколупав, очищая от спекшейся глины остальные куски и сложив их в котомку, Миша поднялся, посмотрел на мелкий дождь снаружи, вздохнул. Подвязал на спину скрученную шкуру давешнего хищника, огляделся по сторонам, проверяя, всё ли взял, поудобнее перехватил булаву и вышел под дождь. Вначале поднялся на склон, миновав кусты, дошёл до того места, где на него вчера напал зверь. На примятой траве ещё остались видны следы борьбы, кровь... Но вот самой туши не было! Осталось несколько обглоданных костей да след из продранной, измазанной кровью и какими-то ошметками травы, уходящий в степь.
Вот так вот.
- А жизнь-то меняется... - Невесело проворчал Мишка и пошёл обратно к ручью. - А ещё я начал разговаривать сам с собой. Чёрт...
Обратный путь прошёл на удивление медленно, и к месту своей прежней стоянки Миша вышел уже почти в темноте. Благо дождь всё же соизволил прекратиться. Но особых иллюзий по этому поводу испытывать не приходилось, потому как небо заполнили тёмные, тяжёлые от ещё не пролитой на землю воды тучи. Теперь стало очевидно, что, как раньше, под деревом, в буквальном смысле этого слова, не отсидеться и надо спешно обзаводиться каким-либо более подходящим жильем, одинаково хорошо защищенным как от влаги, так и от возможных морозов.
Костёр в этот вечер развести не получилось, поэтому Мишка сидел на своей такой уже привычной ветке, жевал ломтики печёного мяса, что отхватывал острой гранью кремневого ножа от цельного куска, и обдумывал перспективы. А в перспективе была дождливая осень и, как самый худший вариант, морозная зима. И чтобы это всё пережить, надо иметь соответствующую инфраструктуру... Её, разумеется, нет, как и подходящего инструмента для её же потенциального изготовления. Потому как чтобы выкопать ту же землянку, например, очень неплохо было бы иметь нормальную стальную лопату. Деревянной, конечно, копать тоже можно... Но и её тоже хрен изготовишь за короткое время ещё и из нормальной твёрдой породы дерева, чтобы не крошилось и не «мочалилось» от грунта... Ну-ну, кремнёвый инструмент, как говорится, в помощь.
С самого утра Мишка обходил окрестности, выискивая подходящее для будущего жилища место. Самым идеальным вариантом была бы какая-либо сухая пещерка на склоне холма, но её, как и следовало ожидать, не нашлось. А из более или менее ровных площадок, чтобы не у самого подножия, была только та, которую он уже облюбовал для своей временной стоянки. По размеру она была, конечно, не совсем чтобы большая, но чтобы разместить на ней небольшую хижину, места должно хватить с лихвой.
Не откладывая дело в «долгий ящик», тем более пока не начался дождь, Мишка вбил в предполагаемые углы по выбранной из валежника палке, чтобы получился прямоугольник, на глаз так три на четыре с половиной метра, и уселся в центре, с задумчивым видом обозревая получившийся контур. В теории пространства внутри ему должно было хватить, но это пока нет стен, крыши и предполагаемого очага, то есть ничего. Теперь осталось решить вопрос: из чего всё же этот дом построить...
Палок различной кривизны Мишка набрал приличную кучу довольно легко. Навтыкал по периметру, оконтуривая будущее жилище. Вначале выбирал деревяшки длиной около двух метров, вкапывал их на две ладони, затем связывал друг с другом ободранной корой. Но от такой методы пришлось довольно быстро отказаться. Несмотря на обилие древесного материала, подходящего набралось совсем ничего — штук тридцать двухметровых и с десяток жердин пяти метров и больше. Но эти Миша сразу отложил на крышу. Потому как какой бы дом ни получился и из чего бы ни был сделан, а крышу делать придётся в любом случае из них.
Разложив всё на импровизированной стройплощадке, Мишка отошёл поодаль, поднялся вверх по склону, забрался с ногами на торчащий из него камень и уже с камня попытался взглянуть на стройку «со стороны». Дерева явно не хватало... Нет, различного хвороста, палок, опавших ветвей, всего этого было в избытке. Но абсолютное большинство из этого годилось только для костра или небольших поделок. Всё. На этом древесные ресурсы практически исчерпывались. Можно, конечно, было ещё наломать немного веток с живых деревьев. Но в правильности этого пути Миша довольно сильно сомневался. Трудоемко и долго даже с железным инструментом. А уж без него...
Мысль попытаться с помощью огня свалить большое дерево гнал от себя как мог. Мало того, что не факт, что получится. Так если и получится, то как потом это бревно куда надо доставить и затем обрабатывать? Лениным, чтобы брёвна на плече таскать, Мишка себя явно не ощущал. А инструмент у него такой, что скорее сам сломается, чем древесину обработает. Да и вообще: на фига ему это, пусть даже и обработанное, бревно, что с ним делать? Деревья на холмах хоть и не особо высокие, но все поголовно крупные, с массивными стволами и ветвями, подроста мало. Всё правильно, другие в степных условиях и не выживают. Огромное плоское пространство, где ветру противостоит только трава, в принципе не способствует высокой парусности, и наверняка иной раз его порывы достигают достаточной силы, чтобы повалить чрезмерно выросшего или одряхлевшего исполина. И вот там, где он упал, и устремляется к жаркому степному солнцу подрост, множество побегов юных деревьев, которые годами лежали семенами в земле, ожидая своего часа. Такое Миша уже видел не раз и не два, но не сказать, чтобы часто и повсеместно. Мало на холмах молодняка, не то что кустарника, похожего на обычную иву. Его в низовье много, а ещё больше его по берегам ручья. Но куда его применить? Разве что корзины наплести, короб на спину или плетень какой, как в фильмах показывали...
Так, с мыслями о коробе и плетне, Мишка подскочил и опрометью помчался в сторону ручья, там нарезал охапку прутьев, обвязал ремешком и побежал обратно. К ближайшей жердине, обозначавшей угол, приставил ещё одну на расстоянии чуть меньше метра, между ними вкопал палку поменьше и пропустил через них, изгибая зигзагом, прутик. Следующий пропустил так же, только изгиб сделал в другую сторону, чтобы не перекосило. Потом ещё один, ещё... Так он истратил всю принесённую охапку, но дело было сделано. Перед ним сейчас был участок плетёной, пусть и довольно грубо, стены шириною почти что в метр и высотою почти до середины бедра. Если его ужать вниз, чтобы зазоры между прутьями были поменьше, будет по колено. Корзинка, конечно, но если её снаружи обмазать глиной, получится уже стенка... Миша отошёл на несколько шагов назад, полюбовался немного и не спеша двинулся обратно к ручью нарезать новый пучок прутьев. Корзинка корзинкой, но если поставить такие стенки в два ряда, а промежуток между ними заполнить глиной с песком и природным щебнем, может получиться очень даже серьёзная конструкция... А потом её ещё свежесрезанным дёрном сверху покрыть...
Весь оставшийся день он посвятил заготовке, прерываясь лишь на короткое время обеда — доедал печёное мясо. А вечером, при свете костра, продолжил плетение стен. Спать лёг глубокой ночью, в первый раз, наверное, в этом мире испытав чувство удовлетворения собой и своими действиями.
Следующим днём работу продолжил, но очень скоро убедился в опрометчивости такого решения, так как недовольное урчание в животе красноречиво напомнило о том, что завтрак пропускать нехорошо. Мясо кончилось ещё вчера, запасов злаков Мишка вообще не делал, так что, недолго собравшись, привычно подхватив дротики, копьеметалку и булаву, в очередной раз взглянув на кучку веток кустарника и незаконченную плетень, отправился на охоту.
Степь изменилась. Там, где еще недавно беспредельно властвовала желтая, сухая от зноя палящего с неба солнца трава, теперь бушевало бескрайнее зелёное море. Ветер гонял по нему причудливые травяные волны, а на горизонте виднелись темные струи проливающегося с низких облаков ливня. Все это огромное пространство за каких-то несколько дождливых дней преобразилось до неузнаваемости. Всё, включая животный мир.
Ни одного суслика в этот раз Миша не нашёл, хотя и обошёл все ближайшие норы. То ли ушли жирные грызуны куда-то, то ли попрятались до лучших времен в глубине своих подземных убежищ. Не суть дела. Привычный уже образ жизни начинал стремительно меняться, и Мишка встречал перемены с радостным, непонятно откуда взявшимся возбуждением. И хотя прекрасно понимал, что, скорее всего, это приведёт к целому ряду опасных, трудно разрешимых проблем, поделать с собой ничего не мог.
На птицу он наткнулся практически случайно, услышав слева от себя приглушенное расстоянием низкое клокотание. Вначале замер на месте, вычленяя из шума колышущейся на ветру травы непривычные звуки, а затем, определившись с направлением, пригнувшись и перехватив поудобнее копьеметалку с наложенным на нее дротиком, двинулся к цели. Ветер дул в лицо, поэтому особо сильно Мишка не скрывался: запах и негромкие звуки снесёт в сторону. Метров через двадцать он смог разглядеть источник непривычных звуков и чуть было не чертыхнулся вслух, запоганив всю маскировку...
На небольшой полянке, почти свободной от вездесущего разнотравья, которую обычно выедают суслики в радиусе пяти-шести метров вокруг мест своих обиталищ, стояла крупная, высотою с него самого, птица. В когтях ног сжимала покромсанную тушку, крупным, измазанным в крови клювом выдергивала из нее внутренности и, запрокинув к небу голову, проглатывала их. Потом недолго осматривалась по сторонам крупными, расположенными по обе стороны головы глазами и повторяла процедуру с начала. Несмотря на размер, особо массивной птица не выглядела и чем-то напоминала индейку, если бы не массивный, хищно загнутый клюв...
Вот он-то Мишку и смущал. С другой стороны, птица крупная, мяса в ней должно быть много, а веса, как и во всех пернатых, не особо... К тому же от «дома» он довольно недалеко, не то, что в прошлый раз. Ещё некоторое время наблюдал со стороны, прикидывая варианты, и, наконец, вытащив левой рукой из-за пояса булаву, занёс зажатую в правой копьеметалку для броска.
Дротик, со свистом рассекая воздух, впился птице в грудь и повис, торча из густых коричневых перьев. Мишке особо разглядывать было некогда, он уже положил на ложе новый снаряд и отвёл руку для второго броска. Дротик уже умчался к цели, когда раздался громкий клёкот, и раздувшаяся от вздыбленных перьев дичь, громко клацнув клювом, бросилась на охотника. Второй снаряд впился было в тело, но почти сразу упал на землю, жёсткие перья в этот раз довольно сильно смягчили удар.
Птица неожиданно быстро, буквально в три прыжка, преодолела разделяющие их десять метров расстояния и ударила клювом. Отскочивший вбок Миша еле увернулся, и взмах булавой, которым изначально планировал если не убить, то оглушить пернатого хищника, пришелся по сухой голени, которой та, не попав клювом, пыталась его достать. Птица проворно отскочила в сторону, хоть и подволакивая ногу. Мишка тоже.
Ситуация складывалась довольно скверная.
Новый бросок был стремителен, а нацеленный в шею удар клювом ещё быстрее... Но этот предок индейки явно не привык иметь дело с человеком. Он сделал шаг вбок и вперёд, уклоняясь от удара, и со всей силы, вкладывая инерцию поворачиваемого тела, опустил каменное навершие булавы на бедро ближайшей к нему ноги «индейки». Ответный удар последовал незамедлительно, но он, отмахнувшись от клюва булавой, отпрыгнул назад.
Всю округу оглашали резкие крики лежащей на земле с перебитой ногой птицы, а Мишка ходил кругами, не решаясь подойти на близкое расстояние, чтобы не подставиться под очередную здоровую ногу или клюв. Самое обидное, что рана не кровила. Так бы можно было дождаться, пока птица не изойдёт кровью, и спокойно добить её, обессиленную... Но, вероятно, не в этот раз. Кроме того, Мишу беспокоили эти крики. Несомненно, они привлекут внимание, а вот кого? Вот именно: тут надо крепко подумать, но в любом случае рисковать не стоит. Мишка подобрал валяющийся поодаль дротик, нашёл копьеметалку и, подойдя на расстояние трёх метров, с короткого размаха всадил его лежащему на земле хищнику в шею. Крики переросли в хрипы, по земле растеклась лужа темно-красной крови. Ну вот, дело сделано, осталось немного подождать.
Миша подошел к центру полянки: туда, где была тушка, которую поедала эта самая птица до того, как самой стать добычей, снова присел на корточки и стал ждать, пока агония хищника затихнет, оглядывая местность вокруг. Левое предплечье жгло от глубокой кривой царапины, протянувшейся от запястья к локтю по внутренней стороне — не очень приятный, но крайне удачный для него самого результат первой атаки «птахи». И ведь непонятно, откуда взялось, может, и сам чем-то зацепил...
«Ну вот на фига эта птица мне сдалась? Что, не мог найти добычи попроще? Возомнил себя великим охотником, блин! А если бы она попала?! Нет, определенно надо что-то со своей нездорово-пофигистской психикой делать!»
Досадливо поморщившись, смахнул натекшую кровь и грязь, проложил пучком сухой травы и перемотал ремешком. По приходу домой надо будет промыть... Зато мяса теперь хватит на несколько дней, и это хорошо, будет время подумать, как жить дальше, может, даже удастся достроить жилище. Но бдительность всё же терять не стоит, природа, как показывает практика, очень легко меняет охотника и его жертву местами.
Кстати, о жертве. Мишка повернулся и посмотрел на те остатки животного, что поедал этот клювастый «страус» до его прихода. То, что по его первоначальному мнению было сусликом, одним из проживавших в норе по центру выеденной в степи проплешины, на самом деле им, сусликом, не являлось, а совсем даже наоборот, больше походило на то ли шакала, то ли на мелкую шавку, которая наверняка этих самых сусликов здесь и караулила.
М-да-а-а... Всё со временем становится на круги своя. И та странность с отсутствием в степи крупных хищников, по ходу дела, подходит к своему закономерному финалу. Осталось только понять, с чего бы это вдруг? Не дождь же всему виной... Мишка покачал головой и улыбнулся своим мыслям. Нет, дождь тут определённо ни при чём, должна быть другая причина. Тем более день разгулялся, и облака, пугающие всё утро своей чернотой и наводившие уныние всё последнее время, рассосались... А вот с орудием труда, то бишь охоты, надо что-то делать. Булава, конечно, вещь великая сама по себе, но... Но вот копьё, да ещё с широким рубяще-режуще-колющим наконечником — это дело совсем другое. И царапины этой бы не было, да и вообще схватка эта проходила бы по гораздо более благоприятному сценарию. И хоть после схватки с той страхолюдиной у арки в своих силах Мишка не сомневался, как выяснилось, совсем не зря, но всё же с копьём было бы проще...
Причину стремительно накатывающегося разнообразия фауны он увидел, когда поднимался по склону холма к облюбованной им площадке и дереву, на котором обычно спал... Увидел и перестал улыбаться, а лицо приобрело крайне озабоченное выражение. Потому как возле самого горизонта степь потемнела, превратившись во что-то тёмное — огромное и бесформенное. С такого расстояния это смотрелось как гигантское покрывало, расстеленное над равниной под яркой, кристально чистой синевой дневного неба, в котором над этим самым покрывалом кружили целые тучи птиц. А земля... Земля еле уловимо гудела от поступи миллионов пар ног. Мишка только сейчас это почувствовал и внутренне содрогнулся.
Когда-то он читал, что в доколумбовой Америке по прериям кочевало до шестидесяти миллионов бизонов. Стада были настолько огромны, что, буде кто-либо пролетал в это время возле Земли, он легко смог бы рассмотреть их из космоса даже невооруженным взглядом. Что может твориться здесь, он даже представить не мог, но теперь знал точно — если пришли крупные копытные, то пришли и хищники. Крупные хищники. А, соответственно, и его относительно беззаботной жизни пришел конец...
«Долбаные инопланетяне! На кой хрен вы меня в эту мировую задницу закинули? Ей богу, лучше бы разобрали на запчасти для опытов, чем так издеваться».
Глава 7
Руку он вымыл теплой кипяченой в глиняной плошке водой, скрипя зубами, раскрыл края, проверяя на предмет попавшей грязи. Когда той в ране не оказалось, промыл и её. Потом, немного подумав, помочился во вторую плошку и обильно вылил содержимое в раскрытый порез... От жжения из глаз помимо воли брызнули слезы.
- Су-у-у-ка! Что же так больно-то, - прошипел Миша, хватая ладонью руку в локте. - Вот блин...
Дальше пошла вдохновенная матерная тирада, а потом боль понемногу угасала. Вот и говори после этого, что мат вреден для здоровья, когда тут выходит чуть ли не наоборот. Всё ещё бормоча себе под нос, он примотал к руке вымоченный в моче компресс из травы, другим пучком перевязал. Осмотрел — вроде ничего... Возможно, это был и не самый лучший способ дезинфекции, и в дикой природе существуют способы гораздо более надежные, но в голову они как-то не шли, да и не знал их Мишка. А рекомендации обоих дедов — что по маминой, что по батиной линии, вдолблённые под черепушку с самого детсадовского возраста, были в данном случае единогласны и строго рекомендовали пользоваться именно мочой.
После всей этой экзекуции Миша устало сел, привалившись спиной к дереву и вытянув во всю длину ноги, закрыл глаза. Боль постепенно пропала, перестала чувствоваться совсем, сознание прояснилось, и вместе с вернувшимся ощущением голода в голову пришло понимание очевидной несостоятельности нынешней «стройки». Мишка оглядел площадку и глубоко досадливо выдохнул.
Ввиду последних изменений глобального характера концепцию строительства следовало срочно и, что немаловажно, радикально изменить. Как там пойдёт дело со стадами — ещё неясно, однако вот хищники, причём довольно крупные, — это уже прямая угроза безопасности. А есть и мелкие стайные, типа того, которого птичка с упоением пожирала возле сурковой норы... И все они способны вполне успешно на него, Мишку, охотиться. И если днём шансы ещё есть и, как практика показывает, довольно большие, то ночью, когда он спит, они, разумеется, стремятся к нулю.
Так это Миша объяснил сам себе, с ужасом понимая, что ни капли не кривит душой. С учётом этого и того, что относительно капитальное строение, гарантированно защищающее от всей этой шерстяно-перьевой напасти, возвести за день-два не представлялось возможным, следовало это самое строение по возможности перенести в безопасное место. Что Мишка и сделал, соорудив на ветках дерева, на котором спал, настил из палок, которые припас для крыши. Поверх него уложил выдернутые из земли уже сплетенные участки стены.
Затем размотал повязку на предплечье, снова помочился в плошку, обильно обмыл мочой рану и пропитал компресс. Тщательно замотал руку свежим пучком травы, сверху обмотал чистой шкуркой, обвязав всё кожаным ремешком. Работа предстояла грязная, и схлопотать заражение и умереть, корчась в муках от какого-нибудь сепсиса, совсем не хотелось.
Всю конструкцию он густо замазал глиной. Возле самого ствола оставил узкий лаз, а место под очаг выложил плоскими камнями, довольно часто встречавшимися вдоль русла ручья. Получилась довольно большая площадка по всему ярусу нижних капитальных веток на высоте трёх с «копейками» метров от земли и радиусом почти в два. Была она довольно неудобной, выглядела откровенно коряво и располагалась на месте привычной ночёвки. Зато была сооружена за один, причём неполный, день. Страх и перспектива бессонных ночей, продиктованная элементарным желанием не быть загрызенным во время сна, — прекрасный стимул. И даже угроза того, что непотрошеная птица за это время вполне могла испортиться, никак не повлияла. Разделывал Миша её уже затемно, сидя перед маленьким костерком, весело горящем на плитняке, привычно обжаривая на раскалённых камнях куски мяса, и думал о том, что время для возведения чего-либо более подходящего для жизни безвозвратно упущено.
Внутренности в этот раз он сложил в завонявшую и начавшую откровенно гнить шкуру неизвестного хищника, которого он убил у арки, завернул поплотнее и обложил хвоей, чтобы запах не особо распространялся вокруг. Из хвои же сделал себе отвар и потихоньку цедил его из плошки. Когда костерок прогорел, улегся напротив и, долго смотря на тлеющие угли, постепенно уснул...
Утром снова шёл моросящий дождь. Глина на краях помоста размокла, стала скользкой и противной на ощупь. Мишка, проснувшись и собравшись взглянуть вниз, перепачкал все руки, а потом, пытаясь подняться, чуть было не свалился вниз, но, ухватившись за торчащую в сторону ветвь, всё же удержался на ногах. Глухо выматерившись, он, всё ещё держась за ветку, подтянулся поближе к стволу. Здесь было сухо, морось хоть и лилась с неба ручьём, но всё же не настолько сильно, чтобы залить всё вокруг и проникнуть в любые щели: для этого понадобится ещё не один час.
Что ж, дабы обеспечить себе сухое гнездо, надо сделать ему стены. Мишка спустился вниз и уже здесь, под навесом, снял измазанную глиной шкуру повязки и, наскоро осмотрев рану, снова обработал и замотал. В том числе и шкурой, плотно перехватив её ремнями на краях, чтобы дождевая влага не проникала. Затем развёл костёр, обжарил шмат птичьей грудки, перекусил и отправился работать, намереваясь попутно отнести смердящую ношу подальше от места своего обитания.
Отнеся помои к давешнему обрыву, Миша первым делом выбрал себе копьё — довольно толстую ровную лесину выше своего роста, то есть около двух метров. Потом сходил к ручью, подобрал пару крупных кремней. Отнёс к жилищу и только потом, оставив ошкуривание и приделывание наконечника на вечер, отправился ломать вязанки из прутьев кустарника, прихватив недокопьё с собой.
Работал до полудня. Связывал прутья в вязанки, затем вязал уже их между собой и относил к «месту проживания», складывая под деревом. В полдень вернулся под навес. Быстро побросал принесенные ветки наверх, а сам раздул затухшие угли, запалил новый костерок и, усевшись возле ствола, принялся неспешно попивать густой, томившийся полдня на остывающих углях, бульон. Костер разгорался, питьё согревало, разносило тёплую волну по телу от живота во все стороны, прогоняя невольный озноб после стоящей вокруг мороси и пусть и не холодного, но все же заметно охлаждающего ветра.
«А почему бы не огородить всю площадку и снизу?» — мелькнула в голове вполне логичная мысль. «Будет двухэтажное гнездо...»
Мишка прищурил глаз, примеряясь. Ну и пусть, что высота почти три метра: ровных палок такой длины он вполне себе найдет. Не так уж и много их надо... Как там длина окружности измеряется? Несложные вычисления его неожиданно заставили задуматься. Мозг уже перестроился на максимально приближенную к природе «волну», так что, пока Мишка вспомнил хрестоматийное «два пи эр», ему показалось, что промчалась целая вечность. Хотя на самом деле не прошло и пяти минут — мясо на камне даже не успело подгореть. Перевернув куски, прошёлся от ствола до края площадки, измеряя радиус. Пусть и снизу, и измерения велись в шагах, но в данном случае погрешность в метр — не самая критичная. Короче, длина периметра площадки получилась что-то около тринадцати шагов. То есть, чтобы уверенно всё переплести, надо где-то семнадцать-двадцать жердин длиной минимум три, а лучше больше, метра. Что же, вполне по силам. Не за день, конечно, но за недельку Мишка думал управиться.
Покончив с едой, поднялся и, с некоторым сожалением посмотрев на весело горевший костерок, теплое и сухое место перед ним, уютный древесный ствол, накинул на плечи подсохший за время отдыха балахон из шкурок, пожалев попутно, что не додумался сделать капюшон, вышел под морось дождя и споро двинулся к зарослям на холме. Сломать деревце толщиной где-то с руку толщиной не так и сложно, да и перерезать размочаленную древесину ствола острым кремневым резаком особо много времени не надо. Зато мочалить её увесистым камнем по месту слома ствола, монотонно нанося размашистые удары, довольно долго и утомительно, и, если честно, удовольствие довольно сомнительное. Так что лучше с этим делом не затягивать, пока желание само собой не отпало.
***
Таука никогда не был ни самым сильным, ни самым выносливым, ни даже самым удачливым охотником рода. Но, несомненно, был самым умным из них. Он умел думать, слушать и не идти на поводу у злобных духов, что порой толкают опытных охотников, как малых детей, в драку из-за спора у костра. Не даром же, когда за принесенными промчавшимся за небом Косом[2] тучами пошли долгожданные с жаркого лета дожди, а стада не пришли, старый Коит послал в степь именно его.
Каждое лето говы [3], влекомые Великим духом, сбиваются в огромное стадо и уходят от зноя далеко-далеко в земли, где живут племена морского зверя, к большой солёной воде, по которой даже летом иногда плавает лёд. Настало время им вернуться, как делают они из года в год за всё время, что люди себя помнят... Кос промчался за небом, пригнал стада полных дождей туч, а говы не пришли. Коит ждал полную руку [4] дней, а потом послал Тауку в степь разузнать, что случилось — умный охотник может без труда ходить по ней сколько угодно, степь без стада всё равно что пуста, в ней нет хищника, способного охотиться на человека. А с человеком Таука всегда сможет договориться.
Он шёл в сторону холодной воды две руки дней и нашёл стадо. Нашёл и причину — большая река, что течёт с восхода на закат и делит степь на бескрайние половины, несмотря на привычную летнюю засуху, не обмелела. Для матерых быков это была не преграда, но коровам с телятами её не одолеть. И Пойта, старший дух стада, не стал гнать своих детей вперёд. Коровы пошли вдоль реки в ту сторону, где она сливается с большой солёной водой, которую приходящие с заката называют Серым морем, а речные племена — Великой солёной рекой... Таука речникам не верил, река течёт куда-то, несёт по воле духов свои воды, а большая вода течёт одновременно во все стороны и одновременно никуда, как говорят приходящие с заката. Какая же это река? Это озеро, большое солёное озеро, у которого не видно другого берега.
Он нашёл стадо и шёл за ним по своему берегу реки два раза по две полных руки дней и ещё два, и только потом дух реки опустил воды. Великое стадо переплыло реку, и Таука заспешил домой, чтобы предупредить род и не попасться в лапы хищникам, что кружат на пол, а иногда и целый дневной переход возле стада. Один человек — слишком легкая добыча для того, кто охотится на говов.
Но не только старый Койт додумался отправить посланца. Уже возвращаясь назад, полный ликования и радости, Таука наткнулся на отпечаток ступни на глине возле родника, а затем, уже днём, нашёл место стоянки. И эта стоянка ему очень не понравилась. Всё в ней, от закопанных потрохов оленя до того, как сложен очаг и расположены места под сон, говорило, что ещё день назад здесь стояли охотники племени Степного волка. И это плохо. Волки считают говов только своей добычей, с людьми другого рода общаются очень неохотно, предпочитая говорить на языке копья. А самое плохое — их много. Очень много. Живут они далеко к холодной воде от земель людей холмов, но не доходя до мест, где живут племена морского зверя. Очень нехорошо, что они отправились вслед за стадами. Даже небольшая группа охотников может принести много беды на земли рода Пегой лисицы. Его рода.
Тауку не просто так считали умным охотником, вместо того чтобы бежать напрямик сообщать старому Койту дурную весть, он сделал большой крюк, чтобы посмотреть, нет ли еще каких стоянок Волков. Несколько дней он двигался только ночью, а днем спал вполглаза, скрутившись под редкой кочкой. Ел сырое мясо и корешки, не разводя огонь, и наконец нашёл... Большое стойбище племени Волка раскинулось в дневном переходе от Великого, ещё не распавшегося на отдельные семьи, стада. Тогда понял Таука, что не просто так люди Волка идут за стадами — идут они на новые земли. Потому как забрали они с собой и жён своих, и детей, и даже редких стариков.
И тогда Тауке стало ясно, что надо бежать, спешить со всех ног домой, чтобы поведать старому Койту и всему роду, какая напасть ему грозит. Не иначе сам Отец Солнце одарил его этой мыслью, потому как только он развернулся и побежал в сторону дома, в тот самый миг, когда он сделал первый шаг, в то место, где он только что стоял, ударилось копьё, сверкнув на закате прожилками кремня на наконечнике.
Таука бежал день и ночь, не останавливаясь и не делая перерыва. Милостивый Кос послал ему в помощь дождь, чтобы утолить его жажду и запутать следы, а Ковас, выйдя из-за туч, светил ночью, указывая дорогу. Но всё равно погоня была близка. Таука это чувствовал, как чувствует олень, когда гонит его стая волков... Так прошло три дня. А на утро четвертого он, прорвавшись через густую поросль вдоль хлипкой речки, оступился на крутом склоне и рухнул с головой в холодную воду.
Побарахтавшись и наглотавшись воды, охотник выбрался на противоположный берег и упал, не в силах продолжать бег. Ноги и руки отказывались слушаться, в глазах помутилось...
Очнулся Таука от того, что кто-то несильно бил его по лицу, а губы промокал влажный от речной воды пучок травы. Облизав губы и открыв глаза, он увидел склонившегося над собой охотника. С первого взгляда было понятно, что это не Волк: лицо чистое — ни племенного узора, ни шрамов нет. Волосы светлые, но не как солома — темнее, завязаны за головой, как делают люди холмов... Одежда... Ни на что не похожа: корявые прогнившие шкуры, как будто перед ним сидит дикарь с дальних земель, что в глупости своей в голодные зимние дни может убить и съесть человека.
Человек улыбался и что-то говорил, Таука не слышал ни слова, он этого даже не заметил, с удивлением смотря на тело незнакомца. Тугие мышцы на руках под продубленной солнцем кожей перекатывались толстым канатом, таким, что племя морского зверя делает для ловли моржа и приносит торговать на время большого сбора. Грудь и живот закрыты накинутой через голову рубахой из тех же прогнивших шкур, но через прорехи по бокам видно смуглое тело... Ноги охотник не видел, но не сомневался, что и они у незнакомца под стать телу и рукам. И нигде нет ни шрама, ни татуировки какого-либо племени. И вместе с тем чужак не выглядел особо сильным или крупным, скорее жилистым — как самец олень во время гона, без капли жира...
Таука встряхнул головой, морщась от тупой боли, только сейчас понимая, что не разобрал ни слова, приподнимаясь на локте, уже собирался спросить, как...
На высоком склоне другого берега раздвинулся в стороны кустарник, и наружу высунулась голова, а затем плечи и торс. Плечи, обильно украшенные татуировкой волчьей морды, племенным знаком всех родов Степного волка.
***
Перехватив испуганный взгляд и скорее почувствовав, чем заметив движение, Мишка резко завалился вбок, перекатился и встал на ноги. Там, где он только что сидел на корточках перед очухавшимся мужиком, из прибрежной глины торчало глубоко вошедшее в неё копьё. Бросавший — рослый мужик с волосами, заплетёнными в маленькие косички, рычащий, скалящийся, с глазами на выкате и непонятной мазаниной на правом плече, выбрался из подроста на кромке берега и, вытащив из-за пояса каменный топорик, спрыгивал по склону к нему.
Мишка было растерялся: не так он представлял себе первый контакт с людьми, но, увидев бесшумно раздвигающиеся заросли наверху за спиной у первого нападавшего, сомнения предпочел отбросить. Резко бросился вперёд, не выпуская размалёванного из виду, одним махом перемахнув три метра ручья, остановился, разведя руки в сторону, в двух, может, чуть меньше, метрах перед ним.
Размалёванный усмехнулся, издал гортанный крик, из зарослей наверху ему ответили так же, и тут же резко взмахнул топориком. От размашистого удара в корпус Мишка ушёл простым шагом, левой рукой перехватив руку врага за предплечье, ступил за спину и правой со всей силой ударил кулаком в основание шеи. Противник осел, а Мишка, оказавшись за спиной, подхватил с земли первое, что попалось — обломок камня, и со всей дури заехал нападавшему по черепу. Раздался противный хруст, во все стороны брызнула кровь.
Впечатляться было некогда, из зарослей с обеих от него сторон выскочили сразу двое дикарей, и, в отличие от первого, копья они бросать не стали, оставили при себе. Миша, всё так же сжимая камень в руке и стараясь не выпускать их из виду, медленно попятился к воде. Уже у самой кромки спохватился, что не подхватил выпавший из рук первого врага топорик, но пожалеть не успел... Выпад копья справа он пропустил, едва успев уклониться, до хруста извернув корпус, буквально в последний момент. А вот удар левого противника, пусть и проходивший почти синхронно, лишь с небольшой задержкой, не остался незамеченным. Увернуться от копья развернутым во фронт корпусом — очень сложная задача...
Миша перехватил древко рукой и оттолкнул в сторону, одновременно падая на левую ногу, уходя с линии атаки. Оба действия слились в одно сложное и трудно совместимое с анатомией движение... Упав на землю, он стремительным перекатом ушёл в сторону, вскочил на ноги, ища глазами противников. Расстояние разорвать удалось не настолько сильно, насколько хотелось бы, с левой руки капала кровь, правая всё ещё судорожно сжимала камень.
Под ногами тоже камни, слева крутой откос склона, справа русло ручья... Мишка швырнул наотмашь камень и, сломя голову, бросился в воду, стараясь пересечь её как можно быстрее. Дикари двинулись следом, но в разлившийся в этом месте ручей опрометчиво прыгать не стали, спокойно переходили, чтобы не поскользнуться на камнях.
Вот, значит, как! Боятся, сволочи, значит... Мишка помчался к лежавшему на каменистой глине человеку, тому, что он нашёл первым, перемахнул через него, наклонился, схватил дротики и копьеметалку и развернулся. Пока расстояние удалось разорвать, надо пользоваться положением и в ближний бой не лезть. Преследователи только заканчивали переходить ручей и выходили на берег в десяти метрах, держа копья двумя руками и бросая в Мишкину сторону настороженные взгляды. Назначение копьеметалки было им явно непонятно...
От дротика выходивший из ручья дикарь увернулся, ловко отскочив в сторону. Но второй дротик, вспоров ему внутреннюю часть левого бедра, скрылся в ручье. Кровь красным ручьём толчком выбило из раны, и дикарь, зажимая руками широкий порез, повалился на землю.
Накладывать третий дротик Миша не стал. Быстро нагнулся, подхватил лежащую на песке булаву и встал, готовый отразить атаку. Летящее в живот копьё он перехватил левой рукой и сильным рывком отвёл в сторону, при этом правой нанёс удар. От сильного удара по плечу дикарь отлетел вбок, левая рука повисла плетью. Копьё, оставшееся у Мишки в руках, отлетело в сторону. Нападавший пронзительно взвыл, не понимая, что уже обречён, выхватил из-за пояса длинный костяной нож... Мощный удар булавы сломал ему шею... Вой, перешедший на мгновение в визг, резко оборвался. Тело упало на землю безвольной куклой.
Миша отступил, огляделся по сторонам в поисках опасности и бросился обследовать кусты. Совсем не хочется получить копье в спину, когда уже успокоился и думаешь, что победа у тебя в руках.
Глава 8
В зарослях больше никого не оказалось. Со стороны степи, на границе кустарника, он нашёл три аккуратно уложенных на землю лука, сделанных из упругих палок, со спущенной плетеной из растительного волокна тетивой, три же продолговатых мешочка под стрелы и довольно большой плетёный короб. Всё, больше ничего. Мишка ещё некоторое время полазил вокруг в поисках гипотетического «чего-нибудь ещё», но без какого-либо результата. Наконец, налазившись «до чёртиков» по кустам, ободрав о старые засохшие побеги бока и руки, Мишка плюнул на всё и, повесив через лямку на плечо короб, подхватил луки и, раздвигая заросли кустарника, плюясь и матюгаясь на мелкие царапины, пошёл к ручью.
Вокруг лежащего на берегу дикаря уже натекла лужа крови, и, хотя из раны ничего больше не лилось, было и без всякого медицинского образования понятно, что он не жилец. Парень, которого нашли первым, лежал на месте и, похоже, снова потерял сознание. Мишка легонько похлопал его по лицу — нулевой результат. Ещё немного побродив по берегу и подобрав копья, два ножа и кремниевый топор, сложив это всё в одну кучку, Миша снова полез через ручей к первому убитому им дикарю.
Выбравшись на берег и увидав разбрызганные вокруг капли крови вперемешку с мозгом и еле сдержав рвотные позывы, Мишка перевернул жертву. От вида перекошенного лица его замутило ещё сильнее и стошнило. Наконец закончив и утерев рот тыльной стороной ладони, снова вернулся к покойнику. Стараясь не глядеть на лицо, подобрал валявшийся рядом топор, с трудом, кривясь от брезгливости, снял добротный широкий пояс из толстой кожи и удивленно уставился на выпавший из-за него широкий кинжал с фигурной ручкой. Подхватив его на руки, Мишка поспешил к воде, сполоснул, потёр песочком... Медь!!! Кинжал был из меди! И, судя по довольно искусной рукояти, является произведением далеко не каменновекового искусства. В особенности, если сравнить с кремниевыми топорами, ножами и копьями, что он подобрал в качестве трофея и какими его сегодня попытались убить.
Он снова вернулся к трупу. Даже пояс, добротно выделанный из толстой кожи, имеет костяной крючок в качестве застёжки... И вообще, больше ни следа меди или ещё какого другого металла ни на ком из поспешно отбывших в мир иной, как и на лежащих без сознания, нет. Значит, медь здесь не знают... И то, что такой кинжал нашёлся у этого здоровяка, явно главного в группе из валяющихся сейчас на земле троих дикарей, которые гнали тоже дикаря, лежащего сейчас без сознания, но вполне живого, говорит о великой ценности меди в этом обществе, с представителями которого Мишке сегодня довелось познакомиться.
Пояс Мишка, чуть повозившись, надел на себя, прикрыв тем самым бока безрукавки. Заткнул за него медный кинжал, сделав в голове зарубку, что нужно изготовить для него подвесные ножны. С другой стороны в петлю вставил кремниевый топор, взял в руки копьё. Ну что же, натуральный первобытный охотник, мать его... Хотя другой одеждой Мишка побрезговал. Много с ним в жизни за последнее время произошло, но до надевания кожаных штанов и полумокасин-полусапог с трупов он ещё не дорос. А верхних накидок у дикарей не было. Может, в том коробе? Но его Миша трогать пока не стал, решил разобрать уже «дома», на дереве.
Мельком промчалась мысль, что никакого пиетета к мертвым и особого дискомфорта после убийства человека он не ощущает. Совсем, блин, одичал... Случайная мысль как появилась, так и ушла, ничем не тронув душу. И совесть Мишку совсем не коробила: не сам же он на них напал!
В таком виде он подошёл к заводи на ручье. Вода уже успокоилась и неспешно утекала дальше, а вот из её зеркала под отражением пробегающих в вышине облаков на Мишку смотрел совсем незнакомый ему человек. Он криво усмехнулся, отражение тут же повторило гримасу..
Чёрт тебя, Мишка, дери, во что ты превратился... Он стоял на берегу, рассматривая своё отражение. Не сказать, что лицо как-то сильно изменилось, нет. Но вот тело... Собственно, слабаком Миша никогда не был, но и до атлета ему было довольно далеко. Мышцы кое-какие были, ширины плеч тоже вполне хватало. А всё остальное... Да не особо и нужно оно было тогда. В особенности, когда пошла студенческая жизнь и на здоровый образ жизни было стремительно наплёвано в угоду алкоголю, курению и... слабому полу.
И вот теперь, по непонятной прихоти долбаных инопланетян, закинувших его на эту планету, или просто из-за адаптации, аллергии или хрен его пойми чего вообще, но его метаболизм довольно сильно изменился. Во-первых, эта скорость реакции, которая появилась непонятно откуда и, как выяснилось, заметно превосходит таковую у аборигенов. Во-вторых, какая-то сумасшедшая регенерация. Давешний порез уже зажил, оставив после себя на бронзовом от загара теле розовый шрам, а ведь прошло всего три дня! Да и общий фон здоровья заметно поднялся. За всё это время Мишка только блевал, но и то в начале это была, скорее всего, адаптация, а в последний раз — элементарный стресс. А так за всё время здесь он ни разу даже не чихнул, не то что засопливил... И это всё под открытым небом, на солнце и ветру, а также в дождь, сырость и промозглость. По-нормальному, так тут и пневмонией попахивает, а ему всё пофигу: бегает, прыгает, сурков ловит, но вот не болеет, и всё тут!
И всё бы хорошо, но весь его бывший жирок куда-то пропал, зато наросли тугие мышцы, хотя никаких специальных усилий для их развития Миша не прикладывал. И не просто мышцы, а самые настоящие жилы, не слишком большие, но очень твёрдые... Возможно, всё это естественно для выживания в дикой природе, и удивляться совершенно нечему. Ведь те же броски дротиков, постоянный бег и какая-либо работа требуют массу энергии и сил. Эти изменения Мишку полностью устраивали, и ими он был вполне доволен, если бы не небольшое волнение из-за явных странностей. Случись это всё ещё у себя на Земле, тогда всё было бы вообще просто прекрасно.
Закончив разглядывать самого себя, Мишка вздохнул, снова грустной волной накатила тоска о доме. О доме настоящем, расположенном на планете Земля, и который где-то там, далеко-далеко за облаками и пустотой за ними...
На новые тычки незнакомец ответил стоном, а когда Миша вылил ему на лицо пригоршню воды, открыл глаза, приподнимаясь на локти, попытался встать. Ничего у него, разумеется, не получилось, и тогда он, уронив голову на песок и прикрыв глаза, быстро и сбивчиво о чём-то заговорил. Что тот хотел сказать, Миша, естественно, не понял, но вот общее его состояние и связная, пусть и непонятная, попытка общения Мишку неожиданно успокоили. Не станет же человек в таком состоянии проявлять агрессию, а значит, есть прекрасная возможность наладить первый... Мишка посмотрел в сторону трупов... Первый успешный контакт с местными.
Немного, конечно, смущала необходимость тащить этого безвольно валяющегося представителя местного хомо сапиенс на себе. Благо недалеко. Главное — затащить его на крутой откос берега и продраться через кусты, а там... Там можно будет связать из копий волокушу и, сгрузив всё в неё, попытаться дотащить всё разом до своего холма. Расстояние отсюда до него небольшое, полкилометра по прямой, не больше. Мишка поднатужился, взвалил человека на плечо и, не обращая внимания на его возмущенные крики, припустил в сторону берега. С разбега забрался на осыпь, проломился через подрост и усадил парня на относительно ровный участок степи. Затем сделал неопределенный жест, мол, жди, смотался до берега за коробом и луками. Последними принёс копья.
Когда он пришел обратно в третий раз, то застал местного за копанием в коробе. Тот, совершенно не смущаясь, шарил в нём рукой в поисках чего-то. Мишка встал рядом, оперевшись о копье, и с интересом наблюдал. Наконец абориген что-то там нашёл и выудил на свет что-то, завёрнутое в чистую шкурку. Развернул края и переложил на ладонь бледно-жёлтый кусочек очищенного то ли овоща, то ли ещё чего. Вначале укусил сам, но потом спохватился и протянул свёрток. Миша отказываться сразу не стал, взял свёрток, поднёс к носу и понюхал. Запах был резкий и довольно знакомый, где-то он с ним сталкивался, причём ещё дома, на Земле. Пробовать на всякий случай не стал, просто вернул свёрток и продолжил размышлять. Так что же это? Что-то явно знакомое и почему-то ассоциируется с кофе.
Он представил чашку кофе, какую обычно пил отец с утра, при этом каждый раз капал в неё несколько капель тёмной жидкости из пузатой бутылочки с улыбающимся китаёзой, что всегда лежала на кухне в шкафу...
- Ах же ж ты, мать твою! - Мишка с силой стукнул ладонью по древку копья, когда догадка прояснилась у него в голове. - Женьшень, блин... Это же гадский женьшень!!! [5] Или что-то подобное...
Местная разновидность, разумеется. Теперь стало понятно, почему преследователи были бодры и не валились с ног, как этот бедолага, и вообще не выглядели утомленными жизнью. Наверняка они не только бежали, экономя силы на поиск пути, преследуя беглеца по следам, но и периодически пожевывали этот самый корешок. А он вроде как тонизирует очень неплохо. Что, кстати, этот товарищ сейчас и делает...
Мишка снова усмехнулся, смотря на местного парня, — рожа кривится, а всё равно жуёт и жуёт. Хотя и откусил-то совсем немного. Наконец, через некоторое время щёки порозовели, осанка распрямилась, движения стали более уверенными, и беглец пусть и не без труда, но смог подняться.
- Ну ни фига себе! - удивленно пробормотал Мишка, наблюдая происходящее. - А ты, братец, после такой наркоты коньки не отбросишь? А то получается, зря я тебя тут таскал...
Протянув парню лук со снятой тетивой, чтобы было обо что опереться, Мишка указал ему направление и жестом показал: пошли! Тот понял и послушно заковылял в сторону холма. Миша снова усмехнулся, на этот раз понятливости местного, и пошёл следом.
В последнее время, после того как наловчился делать глиняные плошки и в особенности когда занялся работой по обустройству жилища, Мишка пристрастился варить супчик. Дело это нехитрое, и самое главное — в его технологии не требовалось постоянного присутствия. Делалось всё довольно просто: набиралась большая, в полтора литра, плошка воды, в неё опускались нарезанные кусочки мяса, хрящики, лапки. Затем всё это ставилось прямо на тлеющее с утра обложенное камнями кострище, обкладывалось новыми ветками и забывалось на несколько часов. Обычно, когда Миша собирался обедать, густой наваристый бульон был уже готов. Тогда он крошил в него мелко порванный дикий лук и, если удавалось найти, ломтики сладких корешков. Но чаще всё же приходилось обходиться одним луком.
Всё. Прекрасный в своих вкусовых качествах и, главное, простоте обед был готов. В особенности эта практика себя хорошо показала, когда жара прошла и зарядили каждодневные дожди. В такую погоду горячее жирное питьё было в самый раз.
Вот и в этот раз по приходу Мишка споро расположился под навесом, указал место поодаль аборигену, а сам, не поворачиваясь, впрочем, к нему спиной, вытащил из котомки и принялся рвать дикий лук. За которым он, собственно, так низко по ручью и спустился, где нашел вот этого самого парня, ну и так далее.
Подкинув в костёр ещё дровишек, чтобы варево, уже немного остывшее, подогреть, забрался наверх, спустил плошку намолотых злаков и ещё одну с остатками чистой воды с ночи. Да, ночью он спускаться вниз в последнее время не рисковал. Вот цапнет за ляжку птичка размером с кабанчика — мало не покажется! Так лучше ну его на фиг… Прямо в ней замесил пустое тесто, выложил лепёшку на нагревшийся камень — пусть жарится пока. А сам, посмотрев на внимательно следившего за всеми его манипуляциями дикаря, громко прочистил горло, привлекая внимание, и, положив правую руку к груди, произнёс.
- Миша.
Реакции на первый взгляд не последовало никакой. Тогда Мишка повторил. Снова приложил руку к груди и назвал своё имя, затем приложил эту же руку к груди местного и попытался изобразить вопросительное выражение лица. Не факт, что у него получилось, но после нескольких секунд раздумья местный приложил уже свою руку раскрытой ладонью себе на грудь и негромко сказал:
- Таука...
Потом сделал жест, как будто прикладывает руку к Мишкиной груди.
- Мисшаа.
- Точно, - Миша кивнул и указал на себя, - Миша, - затем на него, - Таука. Ну вот и познакомились.
На этих словах он широко улыбнулся и, налив густое варево в плошку, набулькав туда прилично мяса и лука, а также половину пропекшейся на камне лепешки, протянул парню.
- Ешь, Таука, сдаётся мне, оно тебе сейчас очень не помешает.
Ложек не было, предполагалось, что бульон отпивается как из пиалы через край, а всё остальное берётся руками. И через некоторое время Миша убедился, что местный с ним в этом вопросе полностью солидарен.
А когда поели, абориген, то есть Таука, начал, жестикулируя, что-то объяснять и указывать руками куда-то на юго-запад. Ну... сторону света, где солнце встаёт, Мишка привычно обозвал востоком. А что там по факту — ему в данный момент было откровенно до фени. Всю эту мимику Миша истолковал примерно как: «Нужно срочно уходить...»
И с этим он был согласен. Потому как пропавших будет наверняка искать родня. И, судя по тому, как споро те ребятки полезли в драку, родня весьма агрессивная и к разговорам со встречными совершенно не склонная. Это первый момент. А второй заключался в том, что двигающиеся аккурат в его сторону стада копытных сопровождают хищники – много хищников. А становиться добычей хищников в Мишкины планы не входило. И если до этого он надеялся просто пересидеть этот период на дереве, устраивая лишь небольшие вылазки для охоты, то сейчас у него появилась реальная перспектива уйти не просто в неизвестность, а в компании с человеком и наверняка туда, где есть и другие.
Кроме того, есть нехилый шанс, что по приходу его сразу не закидают копьями из предосторожности, потому как придет он в компании с родичем. А родоплеменные отношения в первобытном обществе охотников-собирателей, к которому, судя по всему, относятся все вчерашние «посетители», включая самого Тауку, играют очень большую роль. И возможно, что есть шанс прижиться... Если, конечно, не помереть раньше по целому ряду причин, о которых пока и не подозреваешь. Например, переев этого самого женьшеня или получив ножом под ребра во время сна на очередной ночевке. Чего тоже исключать нельзя...
Мишка посмотрел на аборигена, внимательно изучая его. Обычный парень, малость суховат. Длинные ноги и руки, мышцы довольно развиты, но не выпирают. Лицо довольно приятное — с широко выраженными скулами и довольно правильными чертами. Волосы светлые, но далеко не соломенные, скорее — выгоревшие на солнце, что и понятно. Как и у него самого, закреплены ремешком сзади в тугой пучок. Глаза... Глаза непонятно какого цвета: то ли голубые, то ли зелёные...
Одежда грязная, местами порвана и сильно потёрта. Но видно, что довольно не старая. На тело накинута кожаная куртка-рубаха с длинным рукавом и разрезами по бокам, закреплена нешироким поясом с костяным крючком в качестве зацепки. Пояс тоже хороший, но тому, что сейчас на Мишке, — совершенно не ровня. Мишкин — шириной в поставленную вертикально ладонь, сделан из единого пласта толстой кожи. А этот узкий и собран из нескольких слоёв, вон края пообтрепались... На ногах кожаные же штаны на завязках и полумокасины-получулки: что-то вроде летнего варианта мягких сапог до середины бедра. Причём наверху и под коленом они подвязываются заботливо подшитым ремешком.
А вот поклажи у Тауки, видимо, уже не осталось, либо выкинул по дороге, чтобы веселее было бежать, а бежал он долго, не даром же отрубался несколько раз: вон какой измотанный. Короче, нет у него ничего, кроме ножа, вон рукоять торчит, а было или нет — не спросишь. Как говорят классики, моя твоя не понимать... Ну, это пока. Язык Мише учить надо однозначно и без вариантов.
Кстати, о поклаже... Мишка прервал разглядывать задремавшего на выглянувшем из-за туч солнышке охотника и обратил свой интерес к коробу.
Короб и сам по себе был достаточно любопытен. Каркас сплетён из хорошо просушенных прутиков, а вот в качестве материала для стенок использованы листы бересты. Они закреплены в узловых местах тоненькими кожаными ремешками и чем-то склеены. Снаружи вся конструкция обтянута тонкой, сшитой из нескольких кусков, кожей, швы прочно стянуты и тоже промазаны клеем. Сверху запахивается ещё одним куском. Вещь получилась легкая, при этом вместимая и удобная. Только лямка одна, и предполагалось носить ее через плечо.
Ну что же... Если приделать вторую, то эксплуатировать можно и дальше. Ценная штука...
Содержимого оказалось не так уж и много, как хотелось. Первым Мишка вытащил давешний свёрток с корешками. Затем на свет появились бурдюк из шкуры, заткнутый деревянной пробкой, несколько кусков твёрдого, как камень, вяленого мяса и небольшой, но увесистый мешочек с крупной, с примесью земли, солью. Тут Миша не утерпел, засунул в неё палец и с удовольствием его облизал.
М-м-да... Вкуснота! Он от удовольствия закрыл глаза. Кто бы мог подумать, что простая соль, когда её долго не ешь, так приятна на вкус! Раскрыл бурдюк, понюхал: содержимое — вода. И совсем непонятно: радоваться или нет? С одной стороны, на вино было рассчитывать глупо, с другой — шанс наткнуться на какую-нибудь перебродившую кровь куда как велик. Собственно, всё, короб показал дно. Что там дальше?
Топорик был, можно сказать, обычным. Да, изготовлен заметно более качественно, чем Мишкина булава, но ничего экстраординарного собой не представлял. Чего не скажешь о медном кинжале. Широкое лезвие у него по размеру было примерно с узкую ладошку, заметно утолщаясь к середине, что делало его довольно массивным, плавно переходило в фигурную ручку. Ничего особенного она из себя не представляла и изображала довольно обычную для оружия плетёную косичкой верёвку. Но с учётом того, что кинжал был отлит целиком и рельеф ручки был спланирован заранее, то такой технологический уровень никак не соответствовал тому же, например, кремниевому топору, копью или другой высокотехнологичной штуке, которую он здесь видел, — луку.
Кинжал Мишка снова заткнул за пояс и, наконец, добрался до луков...
Взяв один в руки, задумчиво повертел. Палка как палка. Да, толстая, да, упругая, длиной чуть больше метра. Но вот никакой композитностью от неё и близко не пахло. В прошлое лето он как-то приболел, и, пока сидел дома и пил антибиотики, умудрился прочитать несколько книжек. Не потому что фанат, а потому как родители, воспользовавшись моментом, отрубили дома интернет, а вместо смартфона подсунули обычную бабушкину раскладушку с большими кнопками. Телек — вещь, конечно, тоже сама в себе, но днём его смотреть, бесцельно щелкая по пульту, переключая каналы с одного сериала на другой — морока та ещё. Днём же аудитория в основном женская, соответственно, и репертуар для молодого человека крайне неподходящий... Так вот, карты сложились, и Мишка от нечего делать добрался до отцовской библиотеки. Выбрал по корешкам наиболее интригующий и неожиданно вчитался... Читал он околонаучное произведение о татаро-монгольском периоде Руси, потом ещё парочку из разных серий. А затем и внезапно выздоровел...
Так вот, в одном из произведений было довольно подробное изложение технологии изготовления композитного монгольского лука. Она сама по себе очень сложная и требует много времени, усилий и кропотливой работы. И получалось, что лежащие сейчас перед ним палки назвать таковыми было никак нельзя.
Мишка встал, упёр в землю один конец, закинул за него ногу, подобрал тетиву и, навалившись всем телом, без труда согнул лук. Этот способ он вычитал в той же книге, но вот попробовать удалось в первый раз. В принципе, ничего сложного, элементарный рычаг, но вот додуматься до такого надо ещё постараться. Наверняка те же монголы придумывали это не одно и даже не десяток поколений. Ещё Миша понял, что лук этот безнадежно слаб, если так легко сгибается. И если сила натяжения нормального степного лука варьируется от тридцати до сорока пяти килограмм, хотя та же книжка утверждала, что бывают экземпляры и по восемьдесят-восемьдесят пять[6], то этот, видать, по субъективному мнению, еле тянул на десятку, а то и меньше.
Миша зацепил тремя пальцами тетиву и потянул на себя. Легко пошла. Дотянул почти до носа и отпустил...
- А-х-х-ты ж, блин, твою ма-а-ать, блин... - орал он, растирая ушибленное предплечье, на котором стремительно образовывался большой синяк. Лук валялся недалеко на земле. Закончив стенать и тереть ушибленное место, Мишка наконец обратил внимание на удивленно смотрящего на него Тауку. Тогда, злобно усмехнувшись, он подобрал лук и протянул местному: мол, если смотришь как на дурачка, то покажи, как сам умеешь.
Тот лук взял, молча с трудом поднялся и без особой лёгкости рывком натянул. Тетиву, что характерно, не бросил, а медленно довёл до места. Что называется, уел.
Мишка, не делая вид, что всё так и должно быть, вытащил из кожаного мешочка пару стрел. Ту, на которой было оперение и широкая пластинка кремниевого наконечника, убрал обратно. А вторую, с просто заострённым концом и куцым оперением, протянул дикарю. Тот улыбнулся, взял стрелу, развернувшись рывком, натянул лук и выпустил её в сторону степи. Стрела пролетела по пологой траектории метров восемьдесят и упала в густую траву. Что характерно, по руке ему тетивой не дало, разве что незначительно. Чёртов «индеец», широко улыбаясь, смотрел на него.
Миша просто кивнул, жестом попросил отдать лук, взял в руку вторую стрелу. Принципиальная разница была в том, что Таука натягивал тетиву не двумя пальцами, как Мишка искренне полагал, делают все, а большим. При этом указательным и безымянным удерживал её. Стрела же спокойно и уверенно лежала в ложбинке. Мишка сложил захват, резко дёрнул, натягивая лук...
- Черт, блин, мать твою!!!... - Плохо зажатая стрела слетела, и тетива снова ударила по больному месту. Правда, гораздо слабее.
Поняв, что лучник пока из него никакой, Миша сердито повёл плечами. Отдал Тауке лук и два мешочка стрел. Кивнул на явно благодарственную фразу в ответ. И, подойдя к дереву, поднял с земли копьеметалку и единственный оставшийся дротик. С хитрой ухмылкой повернулся к дикарю. Интересно?
Ещё как интересно! Такого оружия тот явно ещё не видел и, в отличие от лука, владеть не умел. А вот Мишка с этой штукой управляться насобачился. Пошёл установил метрах в пятнадцати светлый камешек размером так с три кулака. Потом пришёл на место, не спеша отмотал от дротика кремниевый наконечник, послюнявив палец, помазал кончик, опустил в золу. Затем быстро уложил его на ложе и одним слитным движением сделал бросок.
Дротик угодил в самый центр мишени. Камень от удара отъехал в сторону, на месте попадания осталась черная смазанная точка. Миша довольно повернулся, вздел голову, ну как, мол?
Местный смотрел с уважением. На этом Мишка, пока ещё в чем-либо не облажался, показывать свою «крутизну» решил прекратить. Демонстративно сел у костра, достал из-за пояса медный кинжал и принялся им строгать из ветки новый дротик.
Через некоторое время местный парень по имени Таука снова начал усердно что-то объяснять. Мишка слушал, иногда кивал в такт. И на особенно размашистые жесты, красноречиво показывающие, что надо уходить, поднялся и степенно кивнул. А потом уже сам почти час пытался объяснить, что уходить надо утром, потому как, пока они тут сидели, день прошёл и скоро стемнеет. В сумерках компромисс достигся сам собой, и Мишка полез наверх спать, указав спасённому на противоположный край площадки.
Спал Мишка плохо, всё пытался смотреть «одним глазом» за туземцем, ворочался и волновался. Зато тот вырубился, как только прилёг. В принципе понятно, его тело было крайне измотано и ночного бдения переносить не собиралось. И вот результат: на утро оба они встали разбитыми и хмурыми. Зато погода стояла как по заказу изумительная: никакого дождя, небо чистое — нет ни тучки, в высоте весело сияет солнце.
Еще вчера Миша приделал к рюкзаку вторую лямку из кожаного ремешка и уложил в него некоторые свои нехитрые пожитки. То есть остатки еды, одну глиняную плошку, запасные пластины кремня и... и всё. Больше с собой положить было нечего, мясо доели вечером, а других запасов, кроме небольшой горстки муки, он и не делал. Одно копье дал Тауке, одно взял себе. То, что осталось, припрятал в кроне, как и лук, который охотник забраковал.
Всё, последний раз проверил мысленно, что взял, обернулся, окинув взглядом место, бывшее ему домом на протяжении последних почти трёх месяцев, глубоко выдохнул, отвернулся и пошагал за уже заметно отдалившимся охотником.
Глава 9
Пешая прогулка по степи совсем не то же самое, что путешествия через непролазные леса, но и легкой её назвать никак нельзя. Это только с виду, в особенности с возвышенности, степь плоская, как стол. В реальности всё намного прозаичнее. Степь изобилует множеством мелких промоин и балок, куда стекают излишки воды в периоды дождей, бьют родники в период засухи и зачастую скапливается всякий растительный, а иногда и животный хлам. Это ровное с виду пространство имеет множество мелких кочек и норок грызунов, попав в которые можно запросто сломать ногу. Но самое главное: всё это сплошным ковром поросло густым слоем многолетней травы высотой местами по пояс, которая так аккуратно сглаживает все неровности рельефа, а заодно и прикрывает от глаз. Поэтому когда бежишь по степи, надо обязательно поглядывать под ноги. Как и в небо, и по сторонам. В небо — потому как отсутствие птиц может о многом рассказать. А по сторонам — чтобы ненароком не попасться кому-либо крупному или злому на клык или рог.
Всё это Миша прекрасно понимал, держась на расстоянии метров пяти-семи от охотника, уверенно выдерживавшего направление на запад. Не понимал он одного: зачем бежать? Зачем не спеша бежать, если почти с такой же скоростью можно идти широким шагом? К сожалению, Таука этого не воспринимал и не понимал. Он твердо знал, что по степи надо передвигаться именно так, и если случится необходимость, то ускорить темп. Так он бежал от преследователей, так ходили по степи его предки. И, как понял Мишка, от канона он отступать не собирался.
А вот для самого Миши такая манера передвижения была несколько в новинку. Нельзя сказать, чтобы он от неё особо страдал, разве что только поначалу, затем втянулся. Но по глубокому убеждению считал, что быстрая ходьба гораздо лучше экономит силы, чем даже медленный бег. Вообще же пришлось довольно тяжело. Двигались они с рассвета и до заката, без остановок, за это время с него сошло хрен его разберёт сколько потов, и в конце концов Мишка плюнул на всё и тупо перешёл на шаг, отстав от охотника. Тот через некоторое время вернулся, посмотрел удивлённо на Мишины трудности и, жестом показав разбивать лагерь, снова убежал в степь.
Уговаривать Мишку долго не пришлось. Он быстро сбросил короб, положил на землю опостылевшее ему при беге копьё и стал вырезать в дёрне место под костерок. Дров они, разумеется, с собой не потащили, поэтому палить его предстояло из сухой травы, веток мелкого кустарника, что встречается почти повсеместно. Прогорает такой костерок довольно быстро, зато жарко и создает ощущение дома и уюта. Но самое главное — запах дыма очень хорошо отпугивает всякое зверье: что хищное, что травоядное. Потому как быть затоптанным стадом быков — удовольствие из разряда «лучше не пробовать». Во всяком случае, не более приятное, чем попасться в лапы четвероногому хищнику. Существовала, правда, вероятность привлечь запахом дыма хищников двуногих, но их сейчас в степи, как Мишка понял, не то чтобы и много. Не тот сезон....
Охотник вернулся, когда прогорала уже третья закладка дров. На спине он нёс тушку какого-то мелкого копытного. Широко улыбнулся, присаживаясь к костру и демонстрируя трофей. Затем, орудуя кремневым ножом, споро разделал тушку, достал печень, разделил пополам и, протянув половину Мишке, впился в свою зубами.
Мишка держал в руках тёмно-красную, ещё тёплую печёнку и испытывал двойственные чувства. В нём сейчас боролись, с одной стороны, брезгливость, с другой — голод. Не ел же с самого утра ничего. А пока поджарится мясо, ещё надо дождаться... И, смотря, как Таука аппетитно чавкает своей половинкой, голод победил. Миша, стараясь не дышать, откусил кусок и осторожно стал пережёвывать. К удивлению, вкус был вполне терпим, более того — чем-то даже приятен. Во всяком случае, есть было вполне можно. Как-то так незаметно кусок и кончился.
Мишка протёр руки пучком сухой травы и бросил его в костёр. Тот на мгновения расцвёл новыми лепестками пламени, но быстро унялся — трава прогорела. Вокруг костра на веточках уже румянились нарезанные тонкими ломтиками кусочки мяса. А более крупные куски филейной части охотник завернул в принесённые с собой лопухи и сейчас старательно обмазывал их землёй вперемешку с суглинком и золой. Часть таких «камешков» уже была выложена вокруг и медленно прокаливалась от пламени костёрка. Миша отошёл в сторону, вытащил медный кинжал, нарезал им ещё сухой травы. Потом сходил до ближайшего кустика, метров шесть в сторону, нарубил веточек. Собрал всё это в пучки, отнёс к месту привала. Таука как раз закончил выкладывать замазанное в земле мясо и подбросил очередную порцию сушняка. Ждать пришлось долго, и тут неожиданно для себя самого Мишка понял преимущество кизяка. В степи, где в качестве растительных дров использовать относительно свободно можно только вот такой растительный хлам, энергоэффективность сухого коровьего говна трудно недооценить. Как ни прискорбно и ни гигиенично, но факт.
Затвердевшие и не расколовшиеся комки с мясом подпихнули вниз костра, оставили до утра, присыпав углями и золой. Те, что потрескались, кипя изнутри и разбрызгивая вокруг бульон, достали древками копий и топором... Ели уже почти в темноте при тусклом свете догорающего костерка, запивали водой из бурдюка, которую пополнили по пути в небольшой балке.
Кстати, пили за весь день очень мало — всего два раза. Первый где-то в полдень, второй вот сейчас, но особой жажды Мишка не испытывал.
А дальше, дольше выпала прекрасная возможность попробовать пообщаться. Язык подучить...
Миша сел напротив и начал тыкать в предмет, ожидая его название. Вначале дело пошло туго, но когда Мишка назвал копье по-местному — туг, охотник заметно встрепенулся и стал проявлять более живое участие в псевдоразговоре.
На следующий день поднялись с рассветом, споро собрались и двинулись в путь. Где-то через часа четыре возле глубокой балки, из крутого берега которой бил родник, а на дне образовалось целое озерцо, устроили привал. Достали из короба те самые куски, что на ночь закапывали под кострище: разломали корочки, сняли и выкинули измазанные в глине лопухи... По балке поплыл аромат качественной тушёнки. Вчера вкус и запах был несколько иной, но вот сейчас сходство было просто поразительным. Быстро перекусив, немного передохнув и перемотав ремешки на обуви, снова поднялись в путь.
В таком темпе двигались ещё четыре дня. За это время Миша узнал много чего интересного. Например, что чем дальше они удалялись от стад, тем привычнее становилась фауна степи. Снова появились суслики, а также кролики, которых раньше встречать как-то не приходилось. Хищников им за всё время так и не встретилось, Таука успокоился и общался на привалах гораздо охотнее. Чем помог Мишке изрядно пополнить свой словарный запас. Не то чтобы сильно, но сказать: «Миша идти» или «Миша делать лагерь» и многое в этом роде Мишка вполне мог. Всего словарный запас у него за это время пополнился где-то тремя сотнями слов, в основном существительными. Глаголов было откровенно мало: в основном стандарт, типа сидеть, стоять, идти... Разумеется, о временах никакой речи пока идти не могло. Впрочем, местный язык, как Мишка понял, сложностью не отличался, и при должном старании за пару месяцев необходимый для общения уровень можно было освоить.
Еще выяснилось, что охотник из Мишки, мягко говоря, сомнительный. И если на копьеметалку с дротиками Таука смотрел с уважением, как и на меткие броски из неё, то остальным Мишкиным потугам откровенно удивлялся. В его дикарской голове просто не укладывалось, как можно побить в бою трёх матерых охотников племени волка и при этом не уметь выслеживать косулю... Объяснить, почему ему с людьми гораздо проще, Миша не мог, не позволял словарный запас. Поэтому на недоуменные взгляды вначале просто старался не обращать внимания, а потом и привык.
Собственно, неудачи его заключались в основном в том, что объект охоты, то бишь дичь, изменилась. И если раньше Мишка охотился в основном на сурков, то теперь в степи появилось много копытных: от мелких до довольно крупных. А чтобы подстрелить даже некрупного барана, одного дротика будет маловато...
Собственно, сам принцип охоты был крайне похож. То есть подкрадываемся с подветренной стороны или чтобы ветер дул в лицо на расстояние уверенного броска, в случае Тауки — выстрела из лука, и... Мишкин дротик уверенно поражал цель и чаще всего в ней и застревал. Косули, а как правило, это были именно они, дружно встряхивались и всем стадом, голов так в пять-семь, редко больше, включая подранка, сматывались куда подальше. Метров через триста подранок обессиливал и валился с ног. Тут-то Мишка его и брал. Казалось бы, что тут может быть неудачного, наоборот, сплошной успех. Ну и пусть дротиком особо не прицелишься и если попадаешь, то в основном в произвольное место на туше: как повезёт. Отсюда и размер животного ограничен. Матерый баран и сам убежит, и дротик в себе унесёт не на триста метров, а куда дальше, и будешь ходить за ним, пока не сдохнет.
Но на взгляд опытного охотника, каким Таука несомненно являлся, такой способ был несколько... э-э... Ближайший термин, как Мишке удалось понять, — не по-охотничьи. Не так бывалый охотник должен бить косуль.
Таука подкрадывался почти как Мишка, только заметно тише. В руках держал лук с наложенной стрелой. Когда подбирался на подходящее расстояние, замирал и выжидал момент. Когда косуля, то бишь баран, как правило, довольно крупный, подставлялся с нужного ракурса, резко вскидывал лук, натягивая его рывком, и пускал стрелу, стараясь попасть по касательной и подсечь на груди мышцы передних ног. Стрела вспарывала кожу, мышцы и уходила в траву. Всё, дело сделано. Все остальные косули уже далеко в стороне, а подранок лежит и жалобно блеет, запутавшись в своих собственных непослушных ногах. Дальше дело техники: подойти, перерезать глотку, слить кровь, вспороть живот, вывалить внутренности и достать печень. Затем, если добыча большая и будет мешать ходьбе, отрезать голову и копыта, оставив только тушку. Вот так, по мнению Тауки, должен был действовать опытный охотник.
А Мишка еще и луком не владел, пробовал, конечно, но без особого пока результата — времени нормально потренироваться пока так и не выпало.
И наконец, на шестой день этого путешествия они вышли к неширокой речке, по берегам которой рос привычный кустарник, ближе к воде уступавший место камышу. Охотник заметно приободрился, что-то довольно эмоционально заговорил, помогая себе жестами. Что он сказал, Миша так и не понял, но догадаться, что скоро «дом», труда не составило. Привал делать не стали, двинулись вниз по течению и вот уже после полудня вышли к большому холму, возле которого река делала поворот, образовывая затем довольно широкий плёс. На вершине холма угадывались какие-то неясные постройки, а аккурат из центра к небу поднимался и затем рассеивался метрах в десяти от земли белый дымок.
Как только они ступили на склон холма, с вершины бегом им навстречу устремилось сразу три человека с копьями. По мере приближения Мишка отметил, что одеты они так же, как и его товарищ, и ещё на подходе окликнули его. Он крикнул в ответ, жестами что-то показал, затем указал рукой на Мишку, ещё что-то пояснил.
Те подошли ближе. Первый охотник обнялся с Таукой, что-то при этом говоря. Двое других разошлись в стороны, выставив вперед копья и настороженно поглядывая на Мишку. Миша, конечно, напрягся, рука невольно сжала покрепче копьё, а вторая потянулась к поясу — к топору... С обниманиями было покончено, и Таука, улыбаясь, развернулся к нему и тут же, разведя руки ладонями в стороны, начал говорить что-то успокоительное, лицо его при этом приняло крайне озабоченный характер.
Миша стоял и старался не шевелиться, водя глазами во все стороны, следя за обстановкой. Тут вперёд вышел первый подошедший, внимательно посмотрел и коротко что-то сказал — копья нехотя поднялись вверх. Затем он подошёл к Мишке, пощупал мышцы на руке, одобрительно сказал что-то непонятное и, развернувшись, зашагал обратно на холм. Таука пошёл за ним. Двое с копьями остались, враждебность уже не выказывали, но смотрели напряжённо. Миша усмехнулся, пожал плечами и пошёл следом.
Те двое охотников, что шли с копьями позади, были примерно что по комплекции, что по одежде такие же, как Таука. А вот первый... Тот был заметно крупнее. На целую голову, наверное, выше Миши, гораздо шире в плечах. Вся его фигура говорила о силе и мощи... Хотя одет, в принципе, так же, как и остальные: та же кожаная рубашка-куртка с разрезами по бокам, короткие штаны и высокие сапогомокасины. Та же копна выцветших на солнце волос, собранных в пучок на затылке и подвязанных ремешком. Одежда вся добротная, не старая. Вокруг живота надет пояс. Широкий пояс из толстой кожи с костяным крюком в качестве застёжки. За него заткнут кинжал с торчащей в сторону костяной ручкой, а на петле подвешен позеленевший от времени медный топор...
Селение расположилось на плоской вершине холма, обнесено небольшим валом, поверх которого стоял невысокий плетень. Трава вокруг него, как на последних двух третях склона, была ровнехонько, как под машинку, срезана. Мишка было удивился, но вскоре услышал блеяние, а потом, свернув ко входу, увидел кучкующуюся отару овец... Вход представлял из себя тот же плетень, только отодвинутый на день в сторону, а сразу за ним начинались округлые глинобитные дома, стоявшие по кругу к ровно утоптанной площадке диаметром в добрый десяток метров, посреди которой был сложен из камней большой очаг.
Миша с любопытством оглядывался по сторонам. Везде по своим делам суетились женщины, бегали любопытно таращившиеся на него дети. Селение, судя по количеству жилищ, было не очень большое. Пятнадцать, от силы двадцать таких домов вместят в себя не больше чем по одной семье.
- Мисшаа...
Таука уже стоял на другом конце площадки и жестом подзывал Мишу к себе. Мишка прошёл вперёд, и, откинув циновку, они вместе прошли в тёмный проём входа в вытянутый дом, примостившийся по самому краю площадки.
После яркого солнца глаза различили только мерцающий в очаге огонёк, и только потом, зажмурившись и проморгавшись, Мишка увидел сухонького, но крепкого, абсолютно седого старика, сидящего напротив. Старик показал жестом садиться. Охотник опустился на пол, подогнув ногу и скрестив её со второй перед собой. Миша посмотрел вниз: на полу ничего, только утоптанная глина, накрытая циновкой. Усмехнулся про себя: диван, что ли, собирался увидеть? И, следуя примеру Тауки, опустился на землю, скрестив ноги перед собой.
***
Старый Коит сидел напротив и слушал рассказ Тауки. Медленно кивал головой в знак согласия, когда тот рассказывал, что нашёл стадо, дождался, когда то перейдет реку и пойдет дальше, внимательно слушал, когда Таука говорил про стойбище Волков, качал головой, когда слушал, как бежал он от погони... И тут Таука сбился и тихо продолжил.
- Волки догнали меня... У дальних холмов, где никто не живёт, я упал в ручей... Охотник глубоко вздохнул и продолжил: - Дух ручья выпил до остатка мои силы, и, выбравшись, я не смог подняться. Он, Мисшаа... Я не смог узнать, какого он рода... Он убил волков и спас меня.
Таука немного помолчал.
- Старый Койт, я не мог послушать шёпот подлого Поса[7] и оставить его там. Не хищники, так говы растоптали бы его... Он умело и бесстрашно дрался с волками, я видел, но жить в степи он умеет еще хуже, чем ребенок, которому полутора рук зим. Он не умеет правильно охотиться, ходить по степи, даже не знает нашего языка...
Таука опустил голову и потупил взгляд.
Старый Койт долго смотрел на чужака со странным именем Мисша. Потом повернулся к Тауке и сказал:
- Я не вижу, что он общался со злыми духами, Таука. Ты правильно поступил, что не стал слушать шепот Поса... Старик кашлянул, немного помолчал. - Он не принадлежит ни к одному из племён, известных мне. У него нет ни знаков на лице, ни на коже... Одет он в прогнившие шкуры, как дикарь с гор, но на дикаря не похож.
Старый Койт протянул руку:
- Дай мне свою руку, Мисшаа.
Чужак послушался.
Старик провёл пальцами по затянувшемуся шраму, перевернул руку, отпустил. Потом долго смотрел чужаку в глаза.
- Он не охотник и не воин, как те, что приходят с заката, его рука не груба от мозолей и не покрыта шрамами. Не знаю, что стало с его племенем, но если он жил в степи один... Жил там, где не умеет жить... - Койт надолго задумался, смотря куда-то за чужака. Потом он повернулся к Тауке: - Ты уже видел Тую?
Таука растерялся, про то, что сестра пришла в селение, сказал ему Унга, но сам он её ещё не видел.
- Нет, Койт, не видел.
Старик кивнул чему-то.
- Рена, что из рода степной собаки, два дня назад вернул её. Сказал, что за две полных зимы она никого ему не родила, и он не хочет ждать ещё третью...
Таука сжал кулаки. Рена! Не он ли упрашивал два года назад отдать ему сестру в жены! А сейчас вернул, не сумев зачать ребенка! А ведь прежнюю жену Рена вернул роду барсука тоже по этой причине. Так может, дело не в Туе, а в нём самом?
- Успокойся, Таука, - сухая рука легла охотнику на плечо. - Не иначе сам Отец Солнце подсказал тебе взять чужака... Иначе зачем присылать ему жену?
Таука недоуменно смотрел на старика. Тую? Мисше в жены?!!
- Ты же привёл его сюда, чтобы предложить мне принять его в наш род, Таука?
- Да, но Койта...
Старик жестом прервал охотника и жёстко произнёс:
- Он спас тебя и за это войдет в наш род твоим братом через твою сестру... Здесь я вижу волю Отца Солнце.
Таука растерянно посмотрел сначала на старого Койта, который сейчас, несомненно, говорил то, что ему велел Отец Солнце (он сам об этом сказал), на Мисша, сидящего рядом с задумчивым взглядом. Не думал он, что через сестру, ушедшую в другой род, но внезапно вернувшуюся, у него может появиться брат в своем племени... От неожиданно резкого голоса он вздрогнул.
- Отведи его в теплый дом, Таука. Ему надо смыть с себя грязь...
***
Весь разговор Мишка сидел как на камнях. Вначале говорил Таука, потом старик. Потом снова Таука, и так довольно долго. Откровенно напрягала непонятность разговора, хотя некоторые знакомые слова проскакивали, но вот смысла их в этот момент он не понял. Затем дед попросил его руку, сделал это жестом, Мишка понял. Зачем-то поводил пальцами по шраму, перевернул, осмотрел и отпустил.
Потом, через некоторое время, Таука аж вскрикнул. Не от страха или горечи, а скорее от удивления, и ошарашенно посмотрел на Мишку. Тому стало не по себе.
Чего там дед наболтал? Судя по взгляду охотника, ничего плохого его не ждало, скорее необычное...
Так ничего и не поняв, Миша сидел и думал. Если выгонят — пойду вдоль реки. Она наверняка рано или поздно, но в море впадает, а там... Там видно будет. Ни сил, ни настроения делать планы просто не было. Так, понурив голову, Мишка и сидел. Одно радовало: раз не убили сразу, то, скорее всего, и вовсе не убьют.
Когда Таука поднялся и позвал его за собой, Миша безропотно встал и пошёл следом. Выйдя из дома, они пересекли площадку, не обращая внимания на собравшихся вокруг людей, и, пройдя насквозь почти всё селение, остановились у небольшой хижины с плотно занавешенным шкурой проходом. Мишка потрогал стену и сразу отдёрнул руку — стена была горячей. Таука откинул шкуру и заглянул внутрь. По центру хижины стояла примитивная каменная печь, возле неё в большом глиняном горшке размером с ведро — вода. С другого края — ещё горшок и несколько небольших глиняных сосудов вдоль стены...
- Чёрт тебя дери, Таука, - пробормотал Мишка. - Ты что, меня в баню привёл?
Охотник тем временем жестом показывал, что нужно раздеваться и лезть внутрь. Мишка застыл в нерешительности: а вдруг они его вот так вот уморить пытаются: живьём запечь, к примеру? Или ещё как... Потом снова посмотрел на пышущее жаром нутро бани...
- Да ну его на фиг! Хотели бы убить, давно бы закололи, - произнёс, ни к кому конкретно не обращаясь, скинул надоевшие уже шкуры и голышом, прихватив с собой только лишь медный кинжал, полез внутрь. Кинжал был самым острым из всех предметов, что он имел, которым был смысл попытаться побриться. А то заросшая куцая бородка Мишу порядком достала, а в бане сбрить распаренный волос есть хороший шанс даже тупым ножом. Правда, кремниевым Мишка бриться всё равно бы не рискнул...
***
Таука видел, как Мисшаа берёт с собой медный кинжал, и улыбнулся втихую. Оно и понятно, вещь редкая и оттого ценная. Но не знает чужак... Да и не чужак Мисшаа теперь вовсе, что в роду никто чужого без спроса не возьмёт. Род он тем и силён, что в нём каждый друг за друга. Ну да поймёт ещё...
Охотник поднялся, ему ещё предстояло обежать селение, встретиться с сестрой и отправить её в тёплый дом — омыть нового мужа. Так решил Отец Солнце, значит, так тому и быть.
***
Миша сидел, блаженно вытянув ноги, и с огромным удовольствием потел. Плошка тёплой воды, вылитая на хорошо протопленный, сложенный из больших камней очаг в центре, окутала паром всё небольшое помещение, и по телу потекли первые грязные капли... Блаженство!!! Мишка остервенело почесал засаленные волосы, чертыхнулся, стянул скрепляющий их сзади ремешок. Как же он за это время зарос грязью!
Мокрой пятернёй Миша провёл по груди, по животу потекла грязная струйка. Пошарил рукой возле стены, нащупал стоявшие у неё горшки. Поднёс первый попавшийся к носу, приподнял кожаную крышечку... Шибануло запахом прокисшей мочи. Чертыхаясь, поставил его на место. Потянулся было ко второму, но, нащупав пучок сухой травы, оставил все исследования на потом. Вымочил его в плошке с теплой водой и принялся тереть распаренное тело. Сколько это продолжалось, сказать трудно. Мишка оттирал себя, потом поддавал пару, потел, потом снова оттирал и снова потел... Наконец, когда с телом было покончено, он взялся за волосы. Тут было сложно, потому как чем их здесь моют, Миша совершенно не представлял. А пользоваться тем, что так сильно пахнет мочой, он просто не рискнул. Тем не менее волосы намочил и, поняв, что промыть эти запутавшиеся патлы не получится, левой рукой захватил их в кулак, а правой несколькими движениями медного лезвия просто обрезал. Так стало намного легче. И, расчесав укороченную шевелюру пятернёй, Миша довольно спокойно промыл её в теплой воде. После этого на плоском камешке, лежавшем здесь же с непонятным назначением, обрезал распаренные ногти на руках, ногах... Потом этим же камешком лезвие и подправил. Боже, так хорошо он себя не ощущал очень давно, уже только ради этого надо было встретить людей...
Теперь дело дошло и до бритья. Намочив ещё раз бородку, начал деловито скоблить против шерсти. Без зеркала, в освещаемом только небольшим продухом сверху помещении, это было несколько экстремально, но... За этим занятием его и застала приоткрывшая полог и ловко юркнувшая внутрь голая девица.
Мишка от неожиданности вздрогнул, матюгнулся про себя и, убрав от лица кинжал, другой рукой прикрыл зашевелившееся достоинство.
Девица, как ни в чём не бывало, устроилась с противоположной стороны очага, поставила на выступ в стене глиняную жировую лампу с крохотным огоньком из носика и, взяв чистый пучок травы, принялась омываться тёплой водой. Миша сидел в нерешительности. Может, для аборигенов мыться в бане с незнакомыми особами противоположного пола и привычно, но вот он сам довольно сильно робел. Кроме того, у него довольно давно, а конкретнее — с самого попадания в этот мир, женщины не было, и разгоряченное баней молодое тело прореагировало соответствующим образом. Что делать с собой, Мишка не знал. Поэтому пихнул кинжал за спину, прикрыл свое достоинство обеими руками и, до скрипа стиснув зубы и прикрыв глаза, отвернулся в сторону. Надо признать, испытание ему дали тяжёлое. Какой-никакой, но такой проверки он не предполагал. Мысль, конечно, шальная, но кто их, местных, разберёт.
Девица тем временем закончила омывать тело, промокнула волосы всё тем же пучком и взяла в руки горшок с дурно воняющим мочой содержимым. Любопытство всё же взяло верх, и Мишка, учуяв запах, посмотрел в её сторону. Девушка тем временем, даже не поморщившись, сунула в горшок руку, вынула её и принялась смазывать содержимым длинные волосы. Запах разнёсся довольно специфический, но в целом оказался не таким уж и противным. И довольно быстро пропал, когда она омыла волосы водой и принялась натирать жидкостью из другого горшка, до которого Мишка не добрался. Теперь в бане приятно пахло то ли ромашкой, то ли ещё чем.
Миша опустил голову, ну что же, всё понятно, теперь надо закончить бритьё, чуть подушиться этим травяным отваром и выходить. Хватит испытывать свои нервы...
Додумать он не успел, потому как ощутил на своей коже лёгкие прикосновения травяным мочалом. Девушка споро обтёрла его. Её руки спускались всё ниже и ниже... Он даже не заметил, как она уже сидела на нём, обвивая голову руками и прижимаясь упругой грудью к его лицу.
- Да ладно... - просипел он, прежде чем понял, что уже обхватил руками её обнажённое тело.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге