Сопротивление своей судьбе

Часть 1. Глава 1

Нью-Йорк с самого утра был шумным, давящим на мозг и заставляющим просыпаться, хотят этого люди этого или нет. Богатый человек, бедный ли — надо просыпаться, начинать новый день. Машины ехали, сигналя, а их хозяева порой что-то кричали друг другу по-английски, иногда переходя на диалект, смешанный то ли с испанским, то ли с португальским. Аварий пока не было, но стоило дождаться более позднего времени — тогда проснутся лихачи и будут ездить по всем полосам главных авеню и плевать на правила. Заря только занималась и светила солнечной стороне домов в окна, пробуждая хозяев квартир и заставляя их сморщиться и накрыться тёплыми одеялами до самого лба. Половина таких жителей должна быть уже через два часа на работе, половине ещё можно было поспать, так как они работали либо фрилансерами, либо во второй половине дня, либо по иному графику, который лично им был удобен.

В это время, когда заря только-только занималась, ещё спал Джин, из-за плотных штор к нему не могли подобраться лучи солнца и ласково погладить по лицу, сказав, что пора просыпаться. Половина постели рядом с ним пустовала, уже остыла, но до сих пор хранила на себе чуть приторный аромат ванили, смешанный с шоколадными конфетами. Так пахло то ли молочко для тела, то ли какой-то гель для душа, и Джин даже сквозь сон чувствовал, что от запаха его начало тошнить. Это всё вполне нормально, в порядке вещей. Его невеста, которую буквально продали родственники богатым Кимам из Республики Корея, Мария Винтер, любила приторные ароматы и всегда щедро себя ими окружала, в то время как её жених, которого она успела даже полюбить, вечно пытался зажать нос пальцами, когда Мария проходила мимо. Сейчас она находилась на кухне и аккуратно готовила завтрак, время от времени потирая босой пяткой ногу — не выспалась, и именно этот знак показывал общий настрой организма девушки.

Ким МунДжин, а именно так звали жениха, что сладко спал в кровати, имел двойное гражданство. Он не помнил, с чего именно всё началось — вроде как в его лет пятнадцать, то есть уже порядка десяти лет назад, они уехали из такого родного Аньяна прямиком в Нью-Йорк «на каникулы», как сказала мать, но неожиданно закрутилось всё совсем по-другому, не так, как хотел подросток. На светских раутах у них спрашивали о переезде, проблемах с документами, а потом качали головами и говорили, что пора бы и гражданство американское получить, раз они надумали тут остаться навсегда. Как перекосилось лицо Джина, видели многие — мальчиком он был отнюдь не глупым, языки учил и сейчас жалел, что в совершенстве знал английский, ведь в другом случае мог просто не понять, о чём говорят взрослые, и требовать объяснения от родителей.

«Прости, милый, но нам пора было уже что-то в своей жизни менять, — начала высокопарную речь мама, когда снимала жемчужные серьги в номере отеля. Джин тогда стоял за её спиной и отражался в зеркале — насупленный подросток со скрещенными на груди руками. Уже в то время в глазах МунДжина был какой-то блеск, выдающий лёгкое упрямство и непокорность — он принёс эти черты характера во взрослую жизнь. — Нам надоела Республика Корея. В будущем, я надеюсь, мы переберёмся из Америки куда-нибудь в Европу. Как насчёт Альп и Швейцарии?»

Парень тогда огрызнулся матушке и не стал вместе с родителями ужинать, попросив принести еду в номер. Мужчина, который даже ему не улыбнулся, расставил перед ним несколько тарелок, и Джин с воистину аристократическим спокойствием и вежливостью поблагодарил его и поклонился, сразу же вынимая личный кошелёк и протягивая пятнадцать долларов чаевыми. После денег лицо мужчины смягчилось, и он услужливо сказал, что, если мистеру будет угодно, он будет ждать за дверьми. После этого вышел в коридор, оставляя Джина наедине с самим собой.

Сейчас, спустя уже десять лет, в нос давно повзрослевшего Джина снова, как и тогда, в тот самый роковой ужин, ударили запахи свежеприготовленной еды, и он нехотя открыл глаза, смотря на настенные часы, маятник которых равномерно покачивался. Шесть утра. Кто придумал просыпаться настолько рано, чтобы организм протестовал, а в мозге была лишь фраза «ещё пять минуточек»? Мужчина сморщился, но всё же сел в постели, чуть касаясь лба ладонями с длинными пальцами и убирая светлые пряди волос. Совсем недавно он хотел лишь подстричься у парикмахера, но потом что-то пошло не так, и теперь он отращивал волосы, покрашенные в цвет топлёного сливочного масла. Пошутил как-то, что уедет после покраски волос в Австралию и станет сёрфером, так его навязанная невестушка быстро подсуетилась и спрятала его загранпаспорт, с тоской понимая, что, если Джину он срочно понадобится, он мог в кратчайшие сроки сделать новый.

— Джин, доброе утро, мой жених. — Каким бы красивым, певучим голосом ни обладала девушка, что делила ежедневно постель с таким прекрасным мужчиной, как Ким МунДжин, всё равно он по ушам резал, не давал сосредоточиться и, в принципе, раздражал. Его раздражала вся Мария: начиная от её чуть жиденьких волос, которые, он знал, можно сделать более пушистыми при помощи специальных процедур, и заканчивая голосом, который вязался у него в мыслях с чем-то нехорошим. А вот другие, наоборот, замечали, что голос у его невесты поистине ангельский, грех жаловаться на такую девушку: молоденькую, красивенькую, которая будет дарить любовь и заботу.

Джин только кивнул на пожелание доброго утра и бросил взгляд на поднос, на котором было две яичницы с беконом и две чашки с горячим кофе. Для неё — со сливками и тремя ложками сахара, для него — тёмный, без сахара, чтобы проснуться сразу же и ходить по квартире, собираясь либо на работу, либо по делам свадьбы. Первое было отвлечением для второго, ведь Ким ненавидел подготовку к этой свадьбе больше всего на свете. Ненавидел эту свадьбу и искренне желал, что в один прекрасный момент девушка сама скажет, что не желает выходить замуж за такого скверного человека, как Джин. Но её даже устраивал этот напускной характер плохого парня — казалось, Мария всё проглотит, что ей ни дай: все обиды, все ругательства, все объявления будущего мужа, что он ходил к другим женщинам, а потом непринуждённо ложился к ней в постель и не прикасался даже пальцем. Да, именно это ей было неприятно — какие-то девки с улицы, раскрашенные, будто райские птицы, и пахнущие розами, смешанными с какой-то грязью улиц, получали больше внимания, чем она — девушка, ухаживающая за собой и делающая всё, что ни прикажет ей Джин.

На самом деле, да, именно в пункте тех самых проституток, которых он называл «другими женщинами», мужчина всегда врал своей невесте. Не любил он это дело и презирал, не пользовался, тем более в стране, откуда он родом, занятие проституцией карается по закону, а те, кто пользовался проститутками — это те же самые преступники.

— Как спалось? — помешивая маленькой ложечкой сахар в своём кофе, улыбнулась Мария, пытаясь показать себя как домашнюю девушку, достойную любви и ласки. Она была достойна и любви, и ласки, но только не с Джином, который хотел не расчёта и денег, чувств только из-за них.

— Приемлемо. — Говоря ничто не значащие общие фразы, больно колющие где-то внутри, в центре груди, МунДжин дул на отрезанный кусочек яичницы. Что бы он о своей будущей супруге ни думал, но готовила она хорошо, даже выше всяких похвал, и даже яичница у неё получалась идеальной, выше всяких похвал. Матушка Кима, например, не умела и не хотела готовить — она потомственная аристократка и за неё всё делала прислуга с самого детства, почему бы и не полениться, даже не показывая сыну пример хорошей жены? — А тебе, Мария?

— Мне снился ты.

Джин спрятал лицо за кружкой с кофе, медленно его попивая. В принципе, он бы полюбил эти завтраки ранними утрами, полюбил бы девушку, чьё тёплое тело он порой обнимал во сне, но вот эти фразы, когда она говорила, что ей снился её жених, явно целующий её или занимающийся чем-нибудь другим, отбивали у Джина всё желание с ней говорить. Она будто паук: старательно плела сети заботы, любви и ласки, а сама хотела поймать такую редкую бабочку, как Ким, и не выпускать его, выпивая все соки и закусывая его плотью.

Остаток завтрака прошёл в молчании — Джин буквально показывал каждым мускулом лица, что боле не настроен на светские разговоры, а оттого, когда и девушка напротив закончила свой завтрак, отнёс поднос на кухню, подходя к подоконнику. Открыл форточку, и поток воздуха внёс в квартиру звуки города: визжащие тормозами машины, сигналы для слепых и слабовидящих на двух пешеходных переходах, между которыми располагался дом, и зазывания в новую кофейню на углу. МунДжин прищурился, вглядываясь в название. Кажется, оно состояло из двух слов, связанных с кофе и восточными сладостями, а на логотипе было изображено лицо американки годов пятидесятых, которая с улыбкой пила бодрящий утренний напиток.

Подышав свежим воздухом, потому что буквально через час ему надо будет одеваться и собирать портфель с важными ценными бумагами, что надо отправить на другой конец города по нью-йоркским пробкам, гулу и спёртому из-за газов воздуху, Джин закрыл окно, погружая кухню в тишину. Он любил её: тишина, его давняя подруга, благодатно действовала на разум, очищала его и способствовала улучшению мыслительного процесса. Такую родную госпожу Тишину разорвала Мария, уже причёсанная и наполовину одетая. Ей тоже надо было куда-то, только где девушка работала, МунДжин не имел абсолютно никакого понятия, да и не интересовался вовсе. Работает — и бог с ней, пусть занимается тем, чем хочет, а не донимает корейца.

— Я приеду в пять вечера, — робко начала девушка, подходя к кухонному столу. Она опёрлась о столешницу пятернёй, смотря на широкие плечи Джина, до сих пор смотрящего в окно. — Ты… заедешь в цветочный, закажешь мне букет на свадьбу? Я надеюсь, ты помнишь, что наша свадьба через месяц.

— Я тебе что, курьер? — Лёгкое раздражение скользнуло в голосе Кима. Он не хотел срываться на грубости, но её робость, её сладкая приторность, что сквозила во всём образе, да и упоминание завтрашней даты выводила из себя. Затем он прикрыл глаза и обернулся к девушке, которая смотрела на полуобнажённого парня, не отворачиваясь. На её месте любая кореянка смутилась бы, отвернулась и покраснела, но не эта приторная девочка. Она хотела уже было что-то сказать, но мужчина остановил её одним властным взмахом руки. — Скинь адрес цветочного магазина потом сообщением, как будешь свободна. А я пойду себе костюм поглажу.

Мария неожиданно схватила его за крепкое запястье, когда Джин хотел было проскочить мимо, в комнату, чтобы запереться в ней и, открыв окно, вновь и вновь пытаться выветрить запах ванили, от которой не было спасения. Этот аромат снова окутал его, будто в паучий кокон, и Ким раздражённо возвёл глаза к потолку. Что эта девчонка потребует на этот раз? Объятия на прощание? Прощальный долгий поцелуй, от конфетного вкуса которого потом хочется вымыть губы?

— Можешь вызвать водителя? Не хочу добираться на такси. — После этих слов МунДжин скрылся в комнате, вырывая собственное запястье из рук девушки, и позвонил водителю, говоря, что надо срочно подать машину. Потом он вышел в коридор, где Мария уже застёгивала молнию на сапожках с невысоким каблуком, и скрестил руки на груди. Детская привычка, чтоб её. — Спасибо. Пока.

— Пока.

Как только хлопнула дверь и квартира погрузилась в тишину, Джин приложился виском к стене, слыша, как заскрежетал ключ в замке. Новое утро, вполне себе выспавшийся и сытый мужчина — но всё одно и то же, какая-та рутина, не дающая продохнуть, только засасывающая в трясину. Снова глажка костюма, снова затягивание галстука и застёгивание на все пуговицы, чтобы показать, какой он опрятный и завидный молодой человек. Как только он сядет в автомобиль и доедет до места назначения, то вся женская часть коллектива снова попытается всадить в богатенького свои наманикюренные коготки, приговаривая что-то совсем уж не по теме да называя его «мистер Ким» и никак иначе.

Джин взял портфель с нужными бумагами и вышел из квартиры, закрывая дверь на ключ. Подойдя к лифту, он вжал в кнопку вызова, и двери приветливо распахнулись, впуская молодого человека в своё жерло. Как только створки закрылись, больше не впуская никого, Ким обернулся к зеркалу, поправляя светлые волосы. Хоть за столько лет он и привык к Америке, до сих пор чувствовал себя корейцем: кланялся старшим с особым уважением, предпочитал палочки остальным столовым приборам и порой, памятуя чисто корейский этикет, не оставлял чаевых, но потом вспоминал, что он не в Сеуле, где это считается оскорблением работы человека. Вспоминал он это, правда, слишком поздно, когда уже уходил из кафе или ресторана, но возвращаться не имело смысла, о нём явно уже забыли.

Консьерж со сложным именем, которое Джин так и не смог запомнить за пять лет проживания в этом доме, улыбнулся и помахал ему свежим выпуском газеты. Кореец чуть поклонился в ответ и вышел из дома, щёлкая ключами от машины, которые достал из кармана штанов прямого кроя. Сняв автомобиль с сигнализации и отперев водительскую дверь ключом, МунДжин сел в просторный салон, сразу же кладя портфель на пассажирское сиденье. Сегодня с утра пораньше его решил никто не беспокоить: телефон не трезвонил, не прерываясь, даже Мария не наседала в своей обычной манере сообщениями о том, что она приехала на работу, сейчас сделает себе кофе и желает жениху хорошего дня, не забывая напомнить о букете, который нужно купить. Вздохнув, он завёл мотор и выехал с платной парковки, выруливая к одному из пешеходных переходов. Как раз показалась вывеска, на которой была изображена американка с чашкой, вывеска того самого нового кафе, и Джин разглядел название: «Кофейный пряник». Улыбнувшись и поняв, что туда как-нибудь стоит сходить, мужчина повернул на перекрёстке и двинулся к пункту своего назначения.

До здания Ким доехал без лишних пробок и, посмотрев на дорогие часы на запястье, с удовольствием отметил, что сейчас всего девять часов утра, когда основные работяги, ниже его самого по уровню достатка и жизни, только-только прибывают в офисы и ненавидят своих менеджеров и других лиц, которые встречаются им по утрам и имеют большие перспективы в работе. Ким прибыл в срок, хотя мог и задержаться на часок-другой, а потом придумать самому себе призрачное оправдание, ведь можно и никто с него не спросит.

Снова вызвал лифта, стоя рядом с не выспавшимися работягами, а затем подъём на пятый этаж офиса. Джин слегка кивнул людям, которые всё это время толкали его куда-то в угол, и выбрался, вырывая портфель из пасти толпы. Поправив лацканы пиджака с чувством собственного достоинства, с которым обычные люди пиджаки не поправляют, мужчина выпрямил спину и пошёл по коридору, устланному красным ковром. Шаги и остальные звуки будто были приглушены, а поэтому не слышалось, когда Джин даже как-то по-хозяйски отворил дверь кабинета и, поздоровавшись с секретаршей, прошёл к двери с табличкой «мистер Ким МунВон», где ниже была должность главного директора.

— Отец, я пришёл. — Разговор был не для лишних ушей, а поэтому Джин начал сразу говорить на родном языке. — Можно ли тебя на пару минут?

Мужчина, сидящий за компьютером, перевёл тяжёлый, будто бы ненавидящий весь мир взгляд на собственного сына. Джин был невероятно похож на отца, начиная от пухлых губ и заканчивая общей манерой держаться на вечерах, где надо прямо держать спину и тянуть один бокал шампанского целый вечер. В его волосах уже давно была седина — всё же мужчине было за пятьдесят, но он не потерял природной красоты и шарма за всё это время.

— Что такое, МунДжин? Тебя что-то беспокоит?

— Меня беспокоит свадьба. — Джин начал как бы издалека, подводя разговор к нужному для него руслу. С его отцом шутки всегда были плохи, с ним вообще нужен особый подход в общении, и сегодняшний разговор походил на минное поле. Сделаешь неправильный шаг — и мужчину подорвёт, подбросит в воздух, разорвёт на несколько частей. — Я…

— Тебе дать адрес цветочного магазина, что так понравился Марии? Или помочь в организации банкета? Я к твоим услугам, сын, в особенности того, что касается свадьбы. — Мужчина вперил внимательный взгляд в сына, который с каждым его словом бледнел всё больше, а потом коснулся рукавом пиджака лба, будто пытаясь стереть пот. Но пот он не стёр — просто дал себе лёгкую фору, прикрыв глаза, облизнул сухие губы, хотел было произнести важные слова о том, что с женщиной, которая пахнет ванилью и готовит ему завтраки в постель, он не хочет скрепить свою жизнь и создать семью, как господин Ким МунВон подскочил с кресла, вынимая дребезжащий раздражающей мелодией мобильный телефон.

Джин махнул рукой — ладно уж, не впервой, видимо, не судьба ему поговорить с отцом начистоту, без лишних свидетелей на тему того, что он не собирается так жить. Хотелось высказать хоть пару слов в сопротивление, но что-то мешало, будто насильно сказало держать рот на замке и не развивать тему, что противна отцу. За милую и весьма кроткую Марию положена хорошенькая сумма, большое приданное и объединение нескольких компаний под руководством одной. Когда отец уйдёт на покой, именно Джин и его жена займут места управленцев, будут находиться в офисах всё время, а потом под родительским контролем запланируют детей, беременность.

После этого Ким поморщился и, бросив взгляд на севшего в кресло отца, занятого по работе и перебирающего на столе карандаши, произнёс что-то о том цветочном магазине, который якобы понравился Марии. Наверно, внутри его будут ждать какие-то вызывающие рвоту розово-бежевые тона. В своё время мужчина уважал любой цвет, но с появлением в его жизни навязанной женщины многое поменялось, в том числе и отношение к цветам.

— Сын, пожалуйста, съезди и закажи свадебный букет для Марии. — В спину, даже не вопрошая, а утверждая, произнёс отец сыну, и Джин вздохнул, понимая, что сейчас самый час для нью-йоркских пробок, из которых он выберется минимум к часу-двум дня. Забавно, что пару часов назад Мария попросила его купить тот самый букет, но не отправила адрес, будто забыла, и отец, как чувствуя, решил всё взять в свои руки. — Я сейчас напишу тебе адрес магазина, не уходи.

Вскоре маленький листок с чётким почерком отца попал в руки МунДжина, и он пошёл обратно, уже не смотря на секретаршу, спотыкаясь о внезапно ставший твёрдым ворс ковра и не смотря на людей, которые сжали его со всех сторон в лифте. Выбравшись из кабины на первом этаже, Ким вышел на улицу. Звуки снова окружили его со всех сторон, но ему было плевать — задумался настолько крепко, насколько умел. Даже велосипед чуть не налетел на него, запятнав дорогой костюм, и Джин с новой волной раздражения понял, что придётся сдавать его в химчистку. Через некоторое время сев в машину, мужчина, положив на руль подбородком, чуть уткнул руку в лобовое стекло, держа маленькую бумажку. Ехать надо было далеко. А времени мало.

В Джине никогда не было духа водителя без тормозов и принципов, но и пробки он не любил, предпочитая, чтобы все двигались по трассе хотя бы с минимальной скоростью. Но сегодня явно был не его день, раз перекрыли одну полоса из двух возможных, а впереди ехала старушка на достаточно дряхлом автомобиле, которая значительно тормозила движение. Поворота направо не было, и Ким устало смотрел на маленькую машину перед собой, чувствуя, что если не продвинется хотя бы на сантиметр за десять минут, то расплачется, как маленький мальчик.

Сегодня явно не его день.

Желудок болел, когда через два часа толкания в пробке Джин подъехал к цветочному магазину, двери которого были приветливо раскрыты настежь. Пробежав глазами по вывескам, зазывающих людей то в парикмахерские, то в библиотеку, мужчина наткнулся взглядом на надпись, в которой фигурировало слово «кофе». Уже чувствуя, что в кофейне отдохнёт от всей дневной суеты, он вышел из машины, заблокировав её, и пошёл к дверям приветливого заведения.

Запах свежих кофейных зёрен поприветствовал его вместе с колокольчиком на двери, и на Джина накатила такая усталость, что он понял, что не до букета ему сегодня будет. Надо утолить голод, ведь ел он только в шесть часов утра. Подойдя к бариста, Ким заказал латте, сразу отринув предложение полить кофе ванильным сиропом, потому что от одного этого слова к горлу подкатила тошнота, и ткнул пальцем в соблазнительную и румяную булочку с корицей. Уже предвкушая, что насладится чем-то воистину вкусным, он улыбнулся и оставил деньги.

Кафе было действительно приветливым — играла расслабляющая джазовая музыка, необыкновенные ароматы, сводящие живот, витали в воздухе, проникая в носовые пазухи и вызывая улыбку. Кофе вскоре был готов и поставлен вместе с булочкой на поднос, и официант подошёл к столику, за которым сидел кореец, чтобы отдать клиенту еду, получив за это достаточно щедрые чаевые. Ким, поблагодарив, приступил к трапезе, обещая себе, что, как придёт домой, сразу же сварит себе что-нибудь, чтобы наполнить живот и сказать себе, что да, он готовит и ест, значит, он живой.

Доев, Джин быстро ушёл из ароматного помещения с приятной музыкой. Желудок был вполне себе удовлетворён, а значит, можно следовать дальнейшим планам, а именно — посетить цветочный магазин и заказать букет для невесты. Он не знал, насколько флористы хороши именно в этом магазинчике, да и ему было всё равно — сделают, да и бог с ними, главное, что какой-то там цветочный веник всё же будет в руках Марии через месяц.

В цветочном магазине до сих пор были открыты все двери. В воздухе витал аромат цветов и воды, в которую щедро насыпали каких-то примесей, чтобы цветы дольше стояли. Джин не разбирался в цветах, мог поделить их только на «красивые» и «не очень, а поэтому равнодушно взирал на бутоны красных, белых и каких-то жёлтых цветов. Да, приятно пахнут, но почему женщины так любят эти осыпающиеся веники, которые живут в их руках или стоят в вазах так недолго — всего-то несколько дней? Для Кима это навсегда останется загадкой.

— Здравствуйте, вам чем-нибудь помочь? — раздался нежный и тихий девичий голос, который выбил Джина из размышлений. Голос точно принадлежал молодой девушке, а акцент в нём навевал что-то знакомое, будто он знал, из какой страны эта девушка. Бросив взгляд на прилавок, мужчина неожиданно застыл, роняя бумажку с адресом на недавно подметённый пол.

Ему показалось, что он увидел ангела. Ангела, который спустился на землю, чтобы обнять его тонкими ручками, прикрыть белыми большими крылами и сказать, что всё будет хорошо. И МунДжин проглотил бы эту сладкую, как ненавистная ваниль, которой пахла Мария, ложь и даже бы не поморщился, не отвернул лицо — это ведь сказал прекрасный ангел, а им верить можно.

За прилавком стояла молодая девушка-кореянка, любовно подрезающая то ли ножницами, то ли каким-то другим приспособлением стебли цветов на длинных ножках. Возможно, это были розы с шипами, такие красивые, но такие колючие, но мужчина, в цветах не разбирающийся, не знал, что это. Казалось, девушка не отрывалась всё время от своего занятия, а голос принадлежал кому-то другому, кто сейчас наблюдал за странной немой сценой, главными героями которой стали мужчина и женщина в цветочном магазине. Но Джин видел, что девушка время от времени кидала чуть вопросительный взгляд карих, чуть раскосых глаз на него самого, будто изучала, а потом пришла к выводу, что посетитель либо немой, либо просто не знает, что сказать.

— Вы выбираете букет для своей девушки? Или матери? Я могу собрать букеты на любой вкус, вы только скажите. — Два карих омута всё сильнее утягивали Кима в себя, и он очнулся лишь тогда, когда девушка закашлялась, отставляя от себя цветы и легко стряхивая зелёные листья на пол. — Или…

— Я пришёл, чтобы заказать свадебный букет. — Голос был чуть хриплым, а оттого флорист почувствовала себя неуютно, но стала сразу перебирать в голове, какой букет на свадьбу может удовлетворить клиента, который одет в одежду будто из самого дорогого бутика для бизнесменов.

— О, я сейчас принесу цветы, мы с вами выберем, из чего будем составлять букет.

Каблучки чуть цокнули по полу, и девушка направилась куда-то в дальнюю комнату, где хранили большинство цветов для маленьких букетов, которые надо было собирать к определённому числу и времени. Достав из нескольких ваз маленькие цветочки голубоватого, розоватого и синеватого цвета, Ким Миёль, а именно так звали флористку, вздохнула. Впервые корейца в Нью-Йорке в магазине, где работала, встретила, да и тот уже почти женатый. Поправив волосы, она натянула на лицо дежурную улыбку и вышла вместе с цветами, видя, как лицо мужчины перекосилось. От этого она оступилась, чуть не упав назад, но выровнялась, прочищая горло и дежурно спрашивая, к какой дате составить композицию и какой будет вид оплаты — с помощью карты или наличными средствами.

— Пожалуйста, вы можете убрать эти цветы? — Этого вопроса Миёль уж никак не ожидала, а поэтому, чуть приоткрыв рот и расширив глаза, смотрела на блондина, что с отвращением взирал на розовые маленькие цветочки, отобранные из общего числа с особым усердием. — Понимаете, я терпеть не могу розовый цвет, и если в моей жизни будет хоть что-то ещё розовое, меня стошнит на собственной свадьбе.

Смеяться, пускать смешок было неприлично, но Миёль не смогла сдержаться — хихикнула, старательно пряча улыбку, но не получилось. МунДжин непонимающе посмотрел на неё, увидел, как чуть приподнялась родинка на щеке под глазом и… пропал. Точно пропал. Окончательно и бесповоротно. Невозможно не смотреть на эту улыбку, дразнящую и заставляющую улыбнуться в ответ, невозможно вообще не смотреть на эту девушку, что была прекрасна, как утренняя заря, что светила в окна, или как тишина, которую так любил Джин.

— Смейтесь, смейтесь, посмотрим, как вы себя будете вести, когда вас будут выдавать замуж по расчёту. — Мужчина отвёл от Ким уставший взгляд, говорящий, что в этой жизни всё же пора что-то менять, и девушка перестала смеяться, молча уходя в дальние помещения. Чуть подумав, она положила розовые цветы в вазу, заменяя их белыми. В принципе, сочетались, и всё же будет лучше, чем розовый. — Вы ещё не замужем? Прошу прощения за свою бестактность.

— Всё нормально, я пока не замужем, куда уж мне, я на третьем курсе университета. — Джин прикинул даты, пытаясь визуализировать воображаемый календарь, но почему-то не вышло. Сейчас вроде как будний день, не выходной, все должны учиться, а потом мысленно хлопнул себя по лбу — август, какая тут учёба. — Я надеюсь, вам попалась хорошая девушка. Может, брак по расчёту не так уж плох, как вы говорите о нём.

— К сожалению. — Джин, грустно улыбнувшись, оплатил заказ с помощью карточки, доверив составление букета на вкус девушки. — Я не люблю и не любил никогда её. До сих пор жалею, что не смог сказать отцу «нет».

— Знаете, — Миёль чуть перегнулась через прилавок, и Ким наконец-то заметил бейджик с её именем, а как запомнил, кивнул и заговорщически приблизился к девушке, — можно прямо на церемонии сказать «нет» и гордо уйти в закат, почему бы и нет?

Глупая, детская шалость, которой не должен заниматься двадцатипятилетний мужчина… а почему бы и нет? Почему бы хоть раз не сделать такое, что будешь в старости вспоминать со смехом и рассказывать об этом поступке внукам? Чёрт, может, потом отец поколотит его, мать возненавидит, а Мария будет долго плакать, но это стоит того. И, глядя в карие глаза-омуты, которые замышляют шалость и только шалость, пуская демонов течь по венам, Джин принял окончательное решение.

— Спасибо за совет, Ким Миёль. — Он улыбнулся белозубо и широко, а потом, пошарив в карманах, достал маленькую визитницу, вынул одну из визиток и протянул её девушке. Зачем так сделал? Да чёрт его знает, просто захотелось, чтобы именно эта девушка знала, с кем разговаривала. — Меня зовут Ким МунДжин, если хотите связаться, то я в любое время доступен. Хорошо?

— Хорошо, — и Миёль спрятала визитку в кармане штанов.

Джин развернулся, чтобы пойти вперёд, к выходу, и впервые за день понял, что чувствует лёгкость. Улыбнувшись, он вышел на улицу, на которой гремели машины и шли прохожие. Сейчас ему не нужна тишина. Сейчас ему нужно было кое-что другое.

Глава 2

Ким Миёль работала в этом цветочном магазине уже полгода, каждый день во второй половине дня, меняясь с другой флористкой. Они были в достаточно дружеских отношениях: Флора, именно так звали американку, была воистину солнечной девушкой, улыбалась всем и озаряла мир теплом и позитивом. Девушки часто встречались после учёбы и, разговаривая о всяких пустяках, шли в закусочную, где кореянка отдавала предпочтение тёплому какао и салату из морепродуктов, а американка пила ромашковый чай, беря себе парочку круассанов. Наверно, именно из-за этого самого чая она была вечно спокойна, как кошка, которую гладят дома на диване, — казалось, ничто не сломит её дух и красивую улыбку.

Дождавшись вечером хозяйку, что закрыла цветочный магазин, Миёль, позёвывая, направилась домой. Она снимала однокомнатную квартиру недалеко от университетского кампуса, и аренда занимала самую большую статью расходов. Ругаться с американцами о размере арендной платы не было ни сил, ни желания, а поэтому каждый месяц кошелёк девушки заметно худел, оставляя деньги в основном только на еду. Не сказать, что Ким особо нуждалась в средствах — жила хорошо, ни на что не жаловалась, а если были жалобы на неё саму, просто кланялась, приносила извинения.

Даже того клиента со свадебным букетом, которому девушка сказала о волшебном слове «нет» прямо на церемонии, она назвала в голове «лёгкой шалостью», за которую обязательно извинится. Конечно же, Миёль знала, кто такой Ким МунДжин — её соработница в цветочном магазине все уши прожужжала о том, что в светских хрониках писали о некоем богатом корейце, который был совершенно недавно холост, но теперь находился в отношениях. Ким как чувствовала, что всё здесь не просто так. Личная встреча с богатым молодым человеком будто небесами была послана, чтобы показать, какая же это плохая идея — в двадцать первом веке выдавать замуж девушек или женить парней по расчёту.

Дома никто не ждал. Как всегда, в принципе. Миёль ещё не докатилась до того момента, когда одиночки здороваются со стенами или с живущим в квартире котом, но подозревала, что, если не найдёт в ближайшее время себе молодого человека, начнёт волком выть и поедет в приют за очаровательным щенком или маленьким котёнком, лишь бы скрасить одиночество, длящееся уже незнамо сколько лет. Родители, когда Ким жила ещё в Тэгу, вечно разъезжали по стране, приезжали совсем ненадолго, будто погостить, а потом девочка вновь оставалась одна на долгие дни.

Кто бы что ни говорил, в Корее она действительно очень тяжело переживала одиночество, но здесь, где есть работа, учёба и вообще другое окружение, как-то даже жилось легче. Она выросла, приняла некоторые черты одиночества и стала жить с ним бок о бок, порой ночами просто спрашивая: «Ну как ты?» и улыбаясь, потому что тишина никогда не отвечает.

Положив ключи на тумбочку в прихожей, кореянка стянула резинку с волос, взлохматив локоны, и сняла затем лёгкую куртку. Всё тело странно гудело после сегодняшнего дня, хотелось расслабиться и отдохнуть, но перед этим — готовка ужина. Было желание заказать доставку из ближайшего кафе, но Миёль поморщилась, включая внутреннюю старушку, что говорила о вреде неполезной пищи и о том, что «а вот будущего мужа ты тоже будешь едой из доставки кормить?» Противные мысли. Что же, пора браться за домашние дела.

Телевизор жужжал на заднем плане, передавая последние новости из экономической сферы, а девушка, закатав рукава, принялась готовить. Она любила это делать, на самом деле, хоть доставка еды на дом радовала её многим больше.

— Наследник крупной американско-корейской корпорации объявил дату свадьбы. — Слова заставили нахмуриться, и девушка, поправив волосы, кинула взгляд на экран. Мужчина, который заказывал у неё сегодня букет, хмурился на снимке, а его глаза были скрыты солнцезащитными очками. Миёль вытерла руки полотенцем и подошла к телевизору чуть ближе, всматриваясь в его черты.

Красивый. По тому, что мужчина ещё и держался хорошо, видно было — аристократ, которого воспитали в лучших традициях Азии и Запада. Костюм превосходно сидел на подтянутой фигуре, и Ким немного улыбнулась, гордясь тем, что видела МунДжина вблизи и он даже дал ей свою визитку. Хотя, наверно, слишком обольщаться не стоило — мало ли кому он давал свои контактные данные, которые могли перекинуть звонящего на голосовую почту или к личному секретарю, например.

Визитка оказалась выкинута без сомнений, и Миёль принялась за готовку вновь. Новости давно закончились, начался какой-то фильм, который девушка оставила без внимания.

Ужин Ким предпочла провести на балконе. Накинув кардиган, она смотрела сверху на большой город — квартирка располагалась буквально на чердаке, по весне часто текла крыша, но девушку, в принципе, всё устраивало — это стоило одного только вида на Нью-Йорк, на машины, вечно ездящие будто не по правилам. Поставив на крошечный столик тарелку, Миёль вернулась на кухню, наливая чай, и пошла обратно.

Признаться честно, в судьбу девушка не верила — в цветочный магазин заходило много людей: и богатые, и бедные, и спешащие на свидание парни, забывшие купить букеты своим избранницам, и порой обычные домохозяйки, присмотревшие себе орхидеи для того, чтобы те стояли недолгое время на подоконнике, потому что буквально никто не умел нормально обращаться с такими капризными цветами. Миёль продавала каждый букет, даже не всматривалась в людей, что окружали её, но Ким МунДжин почему-то не выходил из головы, захватил думы полностью, заставил отложить еду и снова пойти на кухню, вынимая из мусорного ведра визитку.

«Зачем я вообще это делаю?» — всплыло в голове, и девушка взяла телефон, лежащий на столе на кухне, и набрала цифры, которые были на визитке. Её руки немного дрожали, перепроверять номер не стала, просто приложила трубку к уху и начала вслушиваться в длинные гудки, которые, казалось, играли с ней в прятки. И как только послышалось, что такого номера не существует, Миёль нахмурилась.

Сколько раз ей мама говорила не доверять всяким проходимцам, которые пихали ей свой номер телефона? Этот Ким МунДжин, оказывается, тот ещё шутник, который всучил ей липу. Визитка снова оказалась выброшенной, номер удалён, телефон выключен, а сама девушка вернулась к своему скромному ужину, правда, уже с испорченным настроением.

— Надеюсь, мы с тобой больше не встретимся, — пробурчала Миёль, внутренне обращаясь как раз к этому так называемому «аристократу», и хлебнула чаю, как справа раздалось:

— Чёрт, а я только надеялась к тебе завалиться с баночкой пива.

Женский голос заставил немного вздрогнуть и обернуться. Улыбчивая француженка, соседка, которая сбежала из Парижа из-под родительского контроля, сняла комнату по соседству недавно. Родители заблокировали все её карточки, поэтому изнеженной дочке богачей пришлось начать работать. Познакомились Жюстина и Миёль в тот момент, когда француженка уронила с подоконника горшок с цветком и тот приземлился прямо перед кореянкой.

— Боже мой, Жю, — девушке было неимоверно стыдно, что кто-то посторонний услышал её мысли, и она скрыла лицо за кружкой, — это не тебе, просто день был не особо хорошим, расстроилась очень на работе.

— Тебе вроде всегда цветы в радость были, что изменилось, дорогая? — Жюстина, бледная, тонкая, с рыжими волосами, встала на подоконник, держась за не особо устойчивый карниз, и как-то перебралась на балкон к соседке, немного отжимая её к перилам. — Кто-то вернул назад бегонии или сбросил на тебя мешок с удобрением?

Девушки прошли в квартиру, закрывая балконную дверь. Жюстина была чуть выше Миёль, даже казалось, что крепче, и сражала всех своим достаточно крутым нравом и буйством, которое играло в ней, будто девушка была подростком. На самом деле, она была ровесницей кореянки, но выглядела многим старше, так как азиаты сами по себе имели какой-то по-детски невинный вид, сразу и не скажешь, что за таким фасадом может крыться что-то серьёзное. Девушки хоть и общались достаточно часто и много, всё равно много друг о друге не знали, поэтому каждый вечер, что проводили вместе, узнавали что-то новое.

— Отец исключил меня из своего завещания, — как бы между прочим сказала Жюстина, валясь на стул на кухне, который опасно накренился под ней. — Мне позвонил брат и сказал, что мне, в принципе, можно уже и не возвращаться. Я для своей семьи больше никто, представляешь?

— Это грустно. — Миёль, воспитанная в почтении и любви к старшему поколению, действительно опечалилась и внутренне пожалела француженку — слова грусти не были поддельными, Ким не способна на ложь. Да, сейчас она опечалена и раздосадована, но её эмоции настоящие. — Я не знаю, каково это, когда от тебя отказываются собственные родители.

— Я ни о чём не жалею, честно, — сказала Жюстина. — Порой, чтобы достигнуть счастья, своей судьбе надо сопротивляться, а мою пытались построить за меня.

Миёль помнила, как, напившись вина, француженка рассказывала о том, что её собирались отдать замуж по расчёту. Она не знала своего жениха вообще до того момента, как тот приехал на официальную помолвку, а когда увидела его, натурально ужаснулась. Мечты о молодом парне примерно её возраста были убиты, загублены, перед ней стоял мужчина лет на пятнадцать старше, со страшной залысиной. Жюстина долго плакала у себя в спальне ночью, а на утро к ней пришло осознание, что дальше так жить нельзя. Именно тот день стал поворотным в её жизни — маленький рюкзак с вещами, снятые деньги с личного счёта и первый рейс в Нью-Йорк из Шарль-де-Голь бизнес-классом в один конец.

— Думаешь, это стоит того?

— Прогибаться под обстоятельства всю жизнь или рисковать, но быть там и с тем человеком, который тебя любит — что выберешь? — Вопросы Шевалье были с подковыркой всегда, особенно в те моменты, когда она напивалась, и Ким задумалась, положив кружку в сушилку.

Миёль и не любила никогда, просто не знала — что это за чувство такое, что воспевают в песнях и книгах? Кажется, девушка ещё не доросла до него, а может, как говорится, не встретила ещё «того самого», который заставит всё внутри перевернуться, а сердце запеть. И хоть кореянка часто представляла, каким «он» будет, лицо будто было скрыто за тёмным маревом, а снять его не представлялось возможным.

— Наверно… для начала построить себя как личность, а потом уже сопротивляться. Легче это делать, если у тебя есть средства на выживание.

На этом разговор закончился. Жюстина делала вид, что слилась с обоями, которые ни разу не были ни белыми, ни оранжевыми, а какими-то зелёными, будто созданными для того, чтобы успокаивать. На самом деле, они не успокаивали, а раздражали, заставляя покашливать и неловко отводить взгляд. Миёль не скучала по Республике, по своему родному городу Тэгу, даже по тем паркам, где со школьными подругами любила сидеть. Менталитет потихоньку менялся, подстраиваясь под окружающих, и даже родная страна не казалась такой хорошей, каковой вспоминалась в первые дни пребывания.

— Мне порой кажется, что жизнь меня очень здорово разыгрывает, — сказала Миёль, когда соседка перелезала с балкона в своё окно, — и… я не знаю уже, как на эти розыгрыши реагировать.

— Просто прими то, что жизнь — стервочка с зубодробительными шутками, от которых многим становится не по себе. — Жюстина сдула кудрявую прядь со лба. — Спокойной ночи, малышка. Давай меняться и сопротивляться нашей судьбе вместе.

— Спокойной ночи, Жю.

Миёль закрыла балконную дверь, чтобы никто из ночных воров не добрался до её квартиры, и вздохнула, прислоняясь лбом к стеклу. Её жизнь была похожа на что-то равномерное, вялотекущее, только на работе она расцветала, уподобляясь бутону редкого цветка: шутила с клиентами, собирала такие букеты, что даже у людей, далёких от составления цветочных композиций, зажигались глаза. Но чего в ней было особенного? Буквально ничего, даже в лотерею ни разу не выигрывала, ссылаясь на то, что невезучесть у неё в крови. Но девушка надеялась, что когда-нибудь и на её улице будет праздник.

Когда Миёль отошла от стекла, увидела на соседнем доме, прямо на крыше, сидящего на корточках молодого человека, что смотрел прямо на неё. Моргнула — напротив никого не оказалось, только птица вспорхнула, и девушка решила, что пора принимать быстро душ и валиться спать — это всё от недосыпа. Все проблемы всегда связаны со здоровьем, и его надо порой, а лучше всегда, подправлять.

После горячего душа девушка упала в кровать, сразу же закрывая глаза. Себе она дала слово, что больше не клюнет ни на что, даже на сладкие слова всяких там аристократов, а будет учиться. Сейчас университет должен стать для неё главным.

* * *

Восход солнца в Нью-Йорке всегда был самым восхитительным. Деловой город просыпался быстро, как только спадало белёсое марево и начинал подниматься золотой диск, немного скрытый смогом. В такие моменты Миёль пила утреннее какао, опираясь плечом об оконную раму. Тикали наручные часы на запястье, отсчитывая время, положенное на завтрак. Совсем скоро придётся идти на автобус и ехать до кампуса, где ждали учёба, полнейшее отсутствие сил и энергии. Казалось, это было нормальным, но девушке не нравилось, что университет выкачивал из неё все жизненные силы, будто это было место, в котором она не должна учиться, находиться. Наверно, следовало слушаться отца и не испытывать судьбу поступлением в США, но девушка поставила всё и не прогадала — поступила, работала, училась, совмещала всё, что только можно, но чего-то в жизни будто бы не хватало.

Пальто завязалось на талии будто само по себе, по приказу мага, и Ким, взяв сумку, поспешила на выход, закрывая дверь квартиры на ключ и убирая его себе в карман. Девушка давно думала по поводу переезда, но все обстоятельства ставили ей палки в колёса и не давали даже встретиться с арендодателями и осмотреть квартиры, в которых, возможно, и условия лучше, и плата поменьше.

Автобус подъехал ровно по расписанию, вмещая в себя пассажиров, что толкались, пробивали проездные. Миёль оплатила проезд картой, прислоняясь к поручню и сжимая пальцами лямку сумки. Каждый день был таким — в толкучке, с людьми, от которых порой плохо пахло, со своими мыслями, что захватывали в объятия и не давали продохнуть. Девушка считала в уме недельную выручку, раскидывая сумму по нужным полкам в голове, чтобы нигде ничего не потерялось, а потом вздохнула, потирая глаза. Миёль никогда не красилась, считала косметику пустой тратой времени и денег, но за кожей ухаживала, чтобы не выглядеть неопрятно. Многие её одногруппницы выглядели очень плохо без макияжа: с акне, какими-то странными рубцами, а кореянка выглядела так, будто только что родилась: чистенькая, сверкающая красотой и ухоженностью.

Ким вышла на остановке около кампуса, находя в сумке пропуск и показывая его сонному охраннику. До начала пар ещё было время, чтобы позаниматься в библиотеке дополнительно или же доделать задание, что задавали на дом и Миёль не успела выполнить. В помещении, полностью заполненном книгами, не было никого — слишком ранний час для посетителей, только библиотекарь, симпатичный молодой человек в очках и с андеркатом, сидел за стойкой и кивнул кореянке, будто приглашая её в свою обитель.

— Что, совсем дома не сидится? — шепнул Дональд, немного наклоняясь к девушке. — Ты, как всегда, — самая первая.

— Я б сказала, не спится, поэтому я тут, — прошептала Миёль с лёгким акцентом. На самом деле, она всегда волновалась, когда к ней обращался любой мужчина, если он не просил собрать букет.

— Ну тогда не буду тебе мешать, может, поспишь до занятий.

Дальний сектор библиотеки, историческая хроника, всегда был пустым, будто никого из студентов никогда не интересовала история. Миёль нравилось находиться там — казалось, что время останавливалось, когда рядом стояли тома доколониальной истории Америки, а над головой висел портрет Джорджа Вашингтона. Ким положила сумку на стол, доставая тетрадь и смотря на часы, удостоверяясь, что до первой пары остался час. Формулы, которые она учила уже очень давно для зачёта, вечно мешались в голове, порой всплывали во сне и заставляли по пробуждению вжимать в лицо подушку, чтобы подавить стон. Любая профессия, где требовалась химия, была сложна, и Миёль зарывалась пальцами, уча весь материал.

Взяв ручку, принялась решать заданные задачи и закончила приблизительно через полчаса, собирая всё в сумку и проходя мимо Дональда, который, накрыв лицо книгой, тихо посапывал. Он не особо сильно уставал на работе, она не высасывала из него силы, но приходил рано, открывал помещение и всё время, чуть ли не до девяти вечера, ждал студентов. Мало кто приходил: девушки в основном побаивались Дональда, хоть он был вежлив и мил со всеми, а парням он не нравился. Только старшие курсы более-менее часто приходили к нему, да и то потому, что им было скучно и нечем заняться.

Шагая по коридорам, что наполнялись студентами разной степени бодрости, Миёль уже, как в прошлом, не ловила на себе такие взгляды, как раньше. Все тогда, когда она только поступила, удивились азиатке, порхающей легко по полу и направляющуюся на кафедру биологии, смотрели, как на чудо, а теперь поутихли, потому что привыкли. Девушка, в принципе, не была единственной представительницей страны Азии, потому что в университете учились и китайцы, и японцы, порой на неё посматривающие, но не подходящие слишком близко.

Занятия начались, как всегда, с опоздания некоторых студентов, которые, держа в руках стаканчики с кофе, присаживались на корточки и старались таким образом пройти мимо профессоров, которые вещали что-то на подиуме. В большинстве случаев такое прокатывало, и парни, типичные улыбчивые американцы, которые думали, что на направлении педагогов химии будет много девушек, а по факту было больше парней, садились за парты, хихикали между собой и порой срывали лекции. Миёль в такие моменты закатывала глаза, ругая про себя идиотов, которые совершенно не хотели учиться и не давали обучаться ей. Пусть и на профессию, которую ей ещё очень давно предсказали родители.

Девушка происходила из династии учителей. Их род уходил глубоко в прошлое, один из прапрадедов был наставником императора Корё, и до сих пор все в семье Миёль обучались на учителей и воспитателей, работали с детьми. Девушка поступила на учителя химии потому, что так надо было, но так не хотела она. Пусть учёба давалась легко, профессора и одногруппники нравились, но Миёль чувствовала себя бабочкой в коконе, будто она должна находиться в абсолютно другом месте, с другими людьми.

Ким Миёль предпочитала не сопротивляться, хотя порой это выходило ей боком.

— Эй, у нас проект на троих человек, ты свободна? — Девушка с окрашенными в зелёный цвет волосами слегка подтолкнула кореянку, заставив пересечься небесную голубизну и молочный шоколад. — Мы с Джоном хотим, чтобы ты была с нами.

— Я предпочитаю работать одна, — пробормотала Миёль, сканируя бумажку с текстом. — Простите, вынуждена отказаться, я не могу.

Кореянка удирала из аудитории так быстро, будто за ней гналась стая волков. В университете всегда была такая атмосфера, что заставляла трястись всё тело, будто в припадке, и нервно оглядываться. В цветочном магазине она знала каждый уголок, закоулок, цветочек, но здесь она знала только дорогу до нужных аудиторий, библиотеку, конференц-зал и небольшой кафетерий. На четвёртый этаж не заходила вовсе за все года обучения — неизведанная территория.

Разминая пальцы, Миёль после второй пары направлялась в кафетерий, чтобы посидеть там, выпить молока и заесть всё фруктами. Всё как в школе, будто не было всех перелётов, проблем с документами и долгого привыкания к другой стране. Только вот в школе девушка не была одиночкой, вокруг всегда находились подруги, которые были энергичными и бойкими, и Ким оживала только с ними.

Ей, в принципе, и без знакомых в университете было неплохо: никто не приставал с извечными расспросами и вопросами, когда хотелось молчать, не звал на вечеринки, где будет разлит алкоголь в огромных количествах. Миёль довольствовалась тем, что имела: Флора и Жюстина были приближены к ней, только они знали её настоящую, а вторая знала во многом её подноготную.

«Страшно себе представить, что бы было, если бы ты воспротивилась своим родителям, зная то, какое в вашей стране воспитание», — сказала как-то француженка.

Оставшиеся пары пролетели незаметно, и Миёль направилась к выходу из учебного заведения, как её вновь догнала та зеленоволосая девушка с первой пары. Ким уже хотела открыть рот и вновь отказаться от участия в совместном проекте, как та остановила её жестом. Пришлось придержать рот на замке.

— Прости, мы плохо начали наше знакомство, хотя за несколько лет могли познакомиться нормально. — Девушка протянула азиатке ладонь для рукопожатия, и Миёль неспешно ответила, косясь на массивные браслеты на запястье, которые немного позвякивали при движении. — Меня зовут Глория, я прилетела из Северной Каролины. А ты этническая кореянка или из приехавших, как я?

— Ким Миёль, я из переехавших сюда. — Девушки разорвали рукопожатие, и азиатка по привычке поклонилась. — Действительно, плохо начинать знакомство с того, как начали мы, так что могу только предложить пойти в Старбакс и выпить по чашечке кофе.

Как бы ни хотелось общаться, пришлось — Глория оказалась весьма настойчивой и на редкость говорливой, от неё болела голова уже в течение пяти минут после начала разговора. Миёль выдержала весь разговор из вежливости, в принципе, и потом всё же согласилась быть третьей в проекте. Американка с радостью добавила к себе её номер телефона и подписалась в инстаграме, легко улыбнувшись и сказав, что напишет вечером по поводу проекта. На этом и расстались — Ким побежала на работу в цветочный магазин, держа в руке недопитый стаканчик с карамельным капучино и еле успевая перебежать дорогу на зелёный сигнал светофора. Казалось, в одном из водителей она увидела знакомые черты, но быстро выкинула все мысли из головы и нос к носу встретилась с Флорой, которая стояла на пороге и ждала азиатку.

— Боже мой, я думала, ты не придёшь. — Фло затащила девушку, которая поглотила остатки кофе, в магазин и встала напротив. — Хозяйка сказала, что сегодня придёт новенькая, то есть мы будем выходить по новому графику. Также она сказала, что, если эта девушка будет плохо себя вести на испытательном сроке, мы вполне можем обратиться к ней. Пока она остаётся на твоём попечении, а я убежала.

Флора, звучно чмокнув Миёль в щёку и не дав даже слова сказать, выскочила за дверь, оставив подругу качать головой и сетовать на то, что сегодня какой-то день знакомств. Через пару минут, правда, азиатка получила сообщение от подруги, что это всё шутка и никакой новой напарницы у них не будет, и Ким возвела глаза к небу. Трудно, наверно, работать вот так — даже с клиентами не пошутить, но Флора делилась разными шутками со своей подругой и часто её подкалывала. Они были в одном тандеме, правда, сегодня Миёль была особо уставшей после учёбы.

Цветы требовали ухода, который не смогла оказать убежавшая девушка, а поэтому азиатка, сняв с себя пальто и затянув фартук, закатала рукава и принялась работать. На стенде позади девушки были указаны даты, к которым надо собрать определённые заказы, и сегодняшние мило нарисованные букеты никто не перечеркнул — кажется, люди ещё не приехали и не забрали. Только подумав о том, что неплохо было бы увидеть кого-то, зашёл курьер, который просто дал какую-то бумажку с цифрами. Миёль достала нужный букет и с лёгким поклоном отдала.

— Спасибо. — Парень ушёл, сжимая композицию ароматных розовых роз, будто заказывали в подарок дочке, и закрыл за собой дверь.

Глория написала в тот момент, когда Миёль с улыбкой собирала букет молодой девушке, которая шла к родителям на ужин, сделала комплимент клиентке по поводу причёски и отпустила, засовывая деньги в кассу и ни доллара в карман или рукав. Ким дождалась, когда за девушкой закроется дверь, и взяла в руки телефон, читая сообщение с банальным содержанием: «Ты свободна?» Пришлось отписаться, что смена закончится только через полтора часа, и заблокировать телефон, поставив на беззвучный. Миёль всё же ещё не готова так быстро общаться с новыми для неё людьми.

Руки немного замёрзли, хотелось выпить какао или чего-то более бодрящего. На ближайшее время надо было забыть обо всём и просто работать.

Пришёл ещё один курьер, вновь взял цветы и даже отдал симпатичной иностранке шутливую честь, заставив расцвести улыбку на красивых губах. Парень сказал сам себе, что обязательно зайдёт ещё, только во время, когда работать не будет, и ушёл сам с улыбкой на лице.

Миёль еле доработала до конца смены, потому что телефон буквально разрывался от сообщений. Девушка сто раз пожалела, что дала свой номер такой девушке, как Глория, которая будто писала по одному слову и отправляла. При её весьма экстравагантном виде могло показаться, что она угрюма и замкнута, только вот американка была совершенно другой: тараторка, болтунья, и Ким оставалось только вежливо улыбаться и стараться не протирать показушно лоб, будто устала уже.

Проверив все входы и выходы, холодильник и кассу, Миёль закрыла цветочный магазин на ключ и закинула голову к небу. Она устала. Очень.

Автобус на остановке ждала долго, будто целую вечность, которая длилась не больше двадцати минут. В транспорте, как специально, было пусто, и Ким бы прикорнула, если бы не свет от фонарей, что точечно пробивался в салон и не давал спать. Осень подкрадывалась под одежду, как только двери транспортного средства открывались, и девушка куталась, поглядывала на пассажиров, которые, как и она, ехали с работы домой, сонно хлопала глазами и чуть не пропустила собственную остановку. Выскочив в последний момент, Миёль, зевнув, направилась к подъезду, открывая дверь с ключа и мечтая просто упасть спать. Сегодня ей можно это сделать — завтра выходной.

* * *

МунДжин еле закончил разбираться со всеми бумагами отца, как на него свалили ещё кучу бланков и заставили все старательно перепроверить, посмотреть. Потом, окончательно раздражая, позвонила Мария и попросила поискать ведущего на свадьбу, и Ким, ненавидя всю свою жизнь и себя в том числе, рассыпал бумаги по полу. Следом полетела личная ручка с инициалами, а сам молодой мужчина прислонил руки к лицу. Ему всё это надоело: бумаги, от которых было не спрятаться, навязанная невеста, которую он совершенно не любил. В нём бурлили неприязнь и желание разорвать всё к чертям собачьим, но Джин понимал, что, если сделает что-то не так, — отец с него три шкуры снимет, заставит пожалеть о многом, а Марию будет успокаивать его собственная мать.

Как бы Ким ни сопротивлялся всему, ничего не выходило.

— Мистер Ким, — личная секретарша отца Джина вошла в кабинет, неся что-то в руках. Парень посмотрел на предмет, напоминающий визитницу, сквозь пальцы. Ему сейчас было совершенно не до этого — вот бы кто разобрался со всеми бумагами и декларациями, так ещё и с этой свадьбой, чёрт! Его будто весь мир ненавидит. — Так как вы недавно сменили номер, нам пришлось сделать новые визитки для вас. Пожалуйста, только не давайте их налево и направо. Смею заметить, что эти слова вам велел передать отец.

Джин застонал, вынимая визитницу, которой до этого пользовался, и меняя её на новую, блестящую. Отец постарался на славу, делая этот день более поганым, чем он мог быть. А как же деловые партнёры, которым МунДжин по ошибке дал свой старый номер? Вот же ж непруха, кажется, что всё в этом мире настроено против него и выхода из сложившейся ситуации не было никакого — только какое-то подчинение. Придётся вновь обзванивать всех знакомых, всех партнёров отца, говорить, что это его новый номер, извиняться за причинённые неудобства и виновато улыбаться, будто он действительно совершил что-то плохое.

О флористке из цветочного магазина Ким МунДжин в тот вечер так и не вспомнил. Было совершенно не до неё.

Глава 3

Нью-Йорк был порой настолько шумным, что даже если заткнёшь уши, всё равно его услышишь. МунДжин с недавнего времени ненавидел этот город, ненавидел всё, что его окружало, — это вызывало чувство на грани ненависти. Хотелось выпустить пар где-нибудь на склоне Альп, да только до свадьбы оставалось совсем немного, будто проклятие, она висела над ним. Всё подготовили давно: гостям из списка разосланы приглашения, где под размашистой подписью Кима таилась, будто маленькая птичка, подпись Марии; был заказан лучший ресторан и ведущий на празднество, на котором все станут фальшиво смеяться и вести себя так, будто это самый лучший день их жизни. Джин устал от фальши — готов был сделать всё, чтобы эти миги закончились.

Оставалось всего два роковых дня до свадьбы, когда в пылу подготовки и последних нервов Мария вспомнила о собственном букете, перерывая все бумаги своего жениха и находя нужную с номером заказа и адресом, откуда надо забрать цветы. Она так и замерла перед распаляющимся мужчиной: он тотчас вселил в неё страх и лёгкие мысли «я, кажется, не вовремя».

— Я тебе сколько раз повторял — что-то нужно, езжай сама, я тебе не мальчик на побегушках, который готов сделать для тебя всё!

Марии часто говорили, что перед свадьбой нервничают все. Сама она была спокойной, непоколебимой и непорочной, как дева Мария, что было иронично, ведь девушку назвали так как раз из-за сходства со святой. Её мама, сейчас находящаяся на отдыхе в Греции и совершенно не интересующаяся свадьбой дочери, взглянула на новорождённую больше двадцати лет назад и сказала, что её «святая девочка должна носить только святое имя». Девушка оправдывала его.

— Но, Джин, пойми, тебе никак не отвертеться от этой свадьбы, — произнесла, будто успокаивая, хотя внутри понимала, что жених взбесится от её слов ещё пуще. — От судьбы не убежишь.

— Я тебя ненавижу, — выплюнул парень, хватая куртку и натягивая её на себя, — и эту свадьбу тоже. А судьбу можно обмануть, если сильно хочется.

— А я тебя люблю, Джин.

Таймс-сквер, признаться, был самым нелюбимым местом Кима, к которому он никогда не хотел возвращаться. Он был там на новогодних выступлениях, которые многим будоражили кровь, а у Джина аппетит пропадал после посещения массовых гуляний. Почему он решил всё же проехаться именно до него? Там его не станут искать родственники или невеста, говорящая, что от судьбы не убежишь. Да, его судьба — брак по контракту, слияние каких-то дико важных компаний, бесконечная работа, назначение гендиректором фирмы отца и время семье. Молодого человека уже тошнило от слова «семья» — не такой он хотел её видеть, не мечтал об американках никогда, даже в детстве, они ему не нравились ни внешне, ни внутренним содержанием. Он считал их подлыми, падкими на деньги и разлагающимися внутри. Мария не была такой, но МунДжин со злости грёб и её под одну гребёнку со всеми.

Отключив телефон, он вышел из автобуса, зарываясь носом в тёплый шарф. Осень уже кусала за бока, заявляла свои права на мир, а потому скоро по всему Нью-Йорку будут летать жёлто-красные листья, дожди лить, будто ждали именно это время года. Снова появятся сезонные товары в магазинах, и это будет первая осень, когда Джин будет женат. Его не прельщало это: не радовало абсолютно ничего. Он молил, чтобы ненавистное время года, полное умирания природы и холода, поскорее закончилось.

А ещё хотел, чтобы вселенная подала как-то знак, если она не ненавидит его.

Пнув камень, который попался под ноги, Джин решал, что делать. Положение вещей не устраивало, потому выход был один — сопротивляться. В тот момент он вспомнил флористку с внимательными глазами, которая сказала, что можно сказать «нет» прямо на свадьбе. А потом сбежать. И пусть вся сцена будет как в глупой романтической комедии, пусть и без главной героини-свидетельницы, с которой сбежит жених, Джин будет счастлив воплотить её в жизнь.

Это его жизнь.

Его правила.

Всё в его руках.

Доверившись движению толпы, кореец оказался выплюнут рядом с каким-то кафе. Джин улыбнулся; надо же, оказывается, «Кофейный пряник», расположенный рядом с его домом, сетевой. Подумав на судьбу, парень толкнул дверь, погружаясь в атмосферу тепла и уюта, в которой нуждался достаточно продолжительное время.

Сразу, как он вошёл, понял, что это кафе для обычных людей — не было излишней вычурности, цены приемлемые, ассортимент не ломился от количества чего-то необычного. Сразу глянув на прилавок, Ким подметил немного несвежие кексы и сонных продавцов, которые уже не имели возможности нормально обслужить народ в восемь вечера — явно работали «без обеда и выходных». В помещении вкусно пахло шоколадом, потому Джин, подойдя к кассе, заказал горячий шоколад и эклер. Признаться, он не особо любил эклеры — они вязались у него с приторностью Марии, от которой хотелось блевать, но тут просто настроение такое было: сделать как можно хуже себе. Вот он и делал это.

— Ваш заказ. — Перед Джином поставили кружку с какао, верх которого украшала белая пенка и розовый зефир, призывающий сфотографировать его и отправить в инстаграм. Поблагодарив и даже кое-как улыбнувшись, клиент отошёл к свободному столику у окна и присел на стул, сразу чувствуя, как слабость разлилась по телу.

Когда Джин жил ещё в Корее, он просил свою няню приготовить самое вкусное какао, которое она только могла сделать. Женщина вечно всплёскивала руками, говорила, что и её, и молодого господина будут ругать за такое количество сладкого, а потом, неизменно качая головой, шла и всё делала. Госпожа Чон была покладистой, часто потакала маленьким шалостям единственного ребёнка четы Ким, потому что его мать сказала, что больше не будет рожать, и наказывали её порой слишком сильно: то лишая премии, то вообще объявляя ей неожиданный отпуск. А старушка-то любила Джина как собственного сына или внука, ведь её дети выросли, разъехались, и у неё осталась только богатая семья, в которой рос ребёнок, не испорченный благами светского общества.

Ким отхлебнул напиток, чувствуя, как воспоминания из детства закружились каруселью в его голове: он почти не видел отца, им не занималась мать, только бесконечные гувернёры, няни и учителя формировали его характер, личность, но не настраивая против аристократии и людей в целом. Вырастили гуманиста, человека, умеющего работать не только головой, но и руками, поэтому все, причастные к обучению маленького мальчика, ушли потом с хорошими деньгами и рекомендациями в карманах. Но вот, признаться, Джин никогда не забудет только госпожу Чон, которая нарушала правила в доме Кимов, давая воспитаннику слишком много сладкого.

Эклер был немного чёрствым, будто готовили вчера, и он еле как сохранился для того, чтобы попасть в рот мужчины, что смотрел на оживлённую улицу. Его глаза потихоньку уставали, и Джин перевёл взгляд на стены и окружающую его мебель, чтобы хоть как-то расслабиться.

Гладкие стены тёплого ванильного оттенка, явно обои специально клеили, украшали различные пин-ап картинки, которые были приятны глазу и совершенно не нарушали гармонии заведения, хотя было не понятно, как пин-ап вязался с названием «Кофейный пряник». В любом случае, видя то, что многие элементы декора и столы со стульями были сделаны из дерева, Джин молча отсалютовал человеку, что занимался оформлением — получилось сделать действительно что-то уютное, с лёгким кофейными ароматом и цветом как пряник.

Кажется, только что он осознал, почему же название именно такое.

Джин вспомнил о цветах на свадьбу, за которыми не сегодня завтра надо заехать, и вмиг выражение лица изменилось — снова стресс сотряс организм, заставляя его плюнуть ядом в невесту, которая напоминала ему опасную гремучую змею по поведению. Парень видел таких, когда ездил по делам в штат Техас, и поклялся отцу, что ноги его не будет в пустынях. Тем же летом он отказался от семейной поездки в Калифорнию.

В тот момент, думая о букете невесты, Джин ощутил в который раз свою беспомощность. Дети богатых родителей являются буквально птицами в золотых клетках, которых продают на страшных аукционах за бешеные деньги. Чем меньше человек бьётся о прутья, чем больше он покладистый, тем лучше и выгоднее его продадут. Только продажа другому хозяину никогда не означала свободу, в основном запирали в клетку под названием «семья», которая была в два раза теснее.

Джина уже почти запихнули в эту клетку с позолотой вместо чистого золота.

В девять вечера двадцатипятилетний наследник фирмы отца вышел из кафе. Он вновь пнул камень, что подвернулся под ногу, и с раздражением просканировал прохожих взглядом. Они все молчаливо шли мимо, никак ни на кого не влияя, и Ким побрёл в сторону автобусной остановки. Был бы он женщиной, всё сложилось бы куда иначе, по-другому. Возможно, девушка-МунДжин влюбилась бы без памяти в американца, который, только улыбнувшись, мог похитить сердце. Но не бывать этому. Он мужчина.

Точка.

Нужный автобус подъехал медленно, и, как ни странно, никто, кроме Джина, в него не сел. Даже было необычно осознавать, что он ехал по нужному маршруту не стоя, а сидя. Только вот на душе почему-то было неспокойно, когда подъезжал к своему кварталу. Следовало включить телефон ещё в кафе, чтобы узреть только одно-единственное сообщение от отца «Когда приедешь домой, поговорим». Возвращаться резко перехотелось, Джин бы попросил развернуть автобус, да только остановка уже показалась на горизонте, а невидимая сила подтолкнула его к выходу.

Не время поджимать хвост. Это будет всего лишь разговор с отцом, потому что он волнуется за сына. Наверно, волнуется. Кто его знает, может, отношения с родителями вообще будут разрушены из-за всего того, что выльет на Джина Ким-старший.

— МунДжин, будь аккуратнее, — консьерж выглянул из своей будки и настороженно посмотрел на молодого человека, — видел твоих родителей, они не в духе.

— Спасибо, Максимилиан. — Джин выдохнул, вспомнив наконец-то имя мужчины, и кивнул. — Надеюсь, всё будет хорошо.

Три ступени к лифту были как каторга, и вот Ким оказался в пустой кабине. Ему хотелось, чтобы в шахте что-то произошло, чтоб лифт остановился и он, как в фильмах, дожидался ремонтников, но вот за всей проводкой здесь следили, оттого Джин примчал на свой этаж быстро, мечтая, чтобы дверцы его придавили. Странное желание для парня, у которого ещё вся жизнь впереди, конечно, но видеть отца в гневе, мать — разочарованной, а Марию — в объятиях этой самой матери, — не хотелось. До тошноты. Это был какой-то цирк, на который даже не покупались билеты.

Джин открыл дверь ключом, чуть прищуриваясь, потому что свет ламп будто был направлен на него, а потом скинул обувь с одеждой и, внутренне трясясь, но снаружи сохраняя спокойствие, как учили, прошёл на кухню.

Мать стояла около кофемашины, готовя себе на ночь кофе со сливками, отцы двух богатых семейств, когда-то заключивших выгодную сделку, сидели за столом, говорили, а сама девушка, одетая в достаточно скромную по всем меркам одежду, стояла около мойки, скрестив руки на груди. Это она виновата, что все пришли и Ким МунВон приносил извинения её отцу за «непослушного сына, которого мы немного не доучили». Джину было неприятно это слушать, он наморщил нос, и в тот момент его заметила мать.

— Дорогой, ты не хочешь объясниться перед своей будущей женой и всеми нами? — Она всё же сделала глоток из кружки, и по всему помещению разнёсся аромат свежесваренного кофе со сливками. Женщина не стала наряжаться броско, как могла одеться по молодости, предпочла классическое коричневое платье с воротом, что покрывал горло, и нитку с белым жемчугом.

Почему он должен был объясняться, а главное, перед кем? Он не маленький мальчик, которого бранят за плохие поступки, Джин вполне себе взрослый мужчина, имеющий собственное мнение, которое чаще всего не учитывалось на всяких семейных собраниях и заседаниях, пускай он и наследник компании. Его будто до сих пор считали маленьким бунтующим мальчиком, не понимая, что подростковый возраст с его гормонами уже ушёл, а взрослые проблемы били по голове, вызывая искры из глаз и полнейшее отторжение действительности, что окружала.

МунДжин предпочёл не спорить ни со своими родителями, ни с отцом невесты, потому отозвал Марию в спальню. Она смотрела куда угодно, но только не на него, когда ноздри раздувались, а весь образ выдавал гнев. Мужчина уже нашёл виновницу своих бед и неудач, вычислил её среди остальных нарушителей спокойствия. Именно на неё выплеснется вся лава, заготовленная в жерле до сего момента спящего вулкана.

— Ты что за представление устроила? — Речь была быстрой, колкой, ударяющей прямо по сердцу. — Мария, я до этого момента относился к тебе с терпимостью и пониманием, но сейчас осознаю, что зря это делал. Ты в курсе, что моя нация не обделена терпением? Так вот, поздравляю, ты стала тем человеком, который может сейчас принять весь гнев на себя.

— Что я сделала не так? — И вот снова притворилась невинной овечкой, зная, что действительно сама во всём виновата. Лучше бы не вызывала искусственные слёзы и не плакала в трубку мистеру Киму, уже осознала свою ошибку.

— Что ты сделала не так? Ты сделала всё не так. — Джин выливал яд, который копился долго — с самого первого объявления, кто у него невеста. — Ты влюбилась в меня, зная, что это тонкий лёд, на котором нельзя играть таким маленьким девочкам, как ты. Ты смотришь на мир через розовые очки, постоянно говоря о свадьбе и заставляя меня нервничать, и после этого ты ещё можешь говорить такое?!

Дальше МунДжин говорил на корейском, абсолютно не обращая внимания на плачущую уже самыми настоящими слезами невесту. Они выпили соки друг друга без остатка, и Мария приложила руку к сердцу, чувствуя, как оно, бедное, разрывалось в клочья от неприятных слов, которые попадали точно в цель. Её оберегали от криков и ора, читали только сказки о счастливой любви, где она взаимная, и родители не учли одного — того, что девушку легко сломать правдой. Любовь обращалась в колкую ненависть и ранила душу своими шипами, подобно розе, и Винтер, смотря на молчащего Джина, промолвила:

— Ты доволен тем, что я тебя ненавижу?

— Вполне. — И Ким покинул комнату.

* * *

— Порой мне кажется, что в необъятном космосе только мы с тобой вполне себе здравомыслящие люди. — Жюстина подлила в бокал Миёль вина, вытягиваясь на подоконнике.

— Почему так? — Кореянка пригубила напиток, передавая тарелку с фруктами и сыром подруге. Та закусила и чуть задумалась, возводя глаза к небу.

— Не знаю, просто так подумалось.

Жюстина могла порой сказать что-то умное, потом затухая и начиная задумываться над собственными словами. Она покачивала бокалом в пространстве над тротуаром и проезжей частью, а в это время Миёль смотрела на неё и не могла понять, как они вообще смогли сойтись. По темпераменту разные, даже слишком, но сходные в одном — одинокие в абсолютно чужой стране. Одиночество сближает даже самых противоположных людей, потому француженка часто и заваливалась к соседке, говоря, что ей надо выговориться. Они поддерживали друг друга, а поддержка в наше время дорогого стоит.

— А вообще, мы с тобой не особо здравомыслящие, потому что пьём весьма паршивое вино в соседних квартирах, но как бы вместе, а ещё находимся в нескольких десятках метров над землёй. Не знаю, математик из меня никакой, сколько в нашем доме этажей?

— Мало.

Жюстина чаще всего говорила без умолку, мешая английские и французские слова, а потом с горькой усмешкой вспоминая родину. Да, её тянуло туда, но нет, она уже сказала себе, что никогда не вернётся, потому что нельзя. Не горела девушка желанием вновь быть марионеткой в руках родителей. Миёль, напротив, была порой слишком вдумчивой, но иногда и у неё язык развязывался, особенно когда девушка напивалась.

— Мы недавно говорили о любви, помнишь? — Жюстина выпила свой бокал, наливая вновь и потянувшись к Ким, чтобы подлить ей рубиновой жидкости. — А скажи, у вас в Корее, что, не принято влюбляться в школе?

— Нет, — Миёль сделала щедрый глоток и поморщилась, — хотя как сказать. Кто-то влюбляется, встречается, но всё это как-то не всерьёз, будто понарошку. Мне моя подруга говорила, что школьники играют в любовь, в то время как взрослые понимают, что чувства — это не игрушка.

— А что такое любовь у взрослых? — Жюстина прыснула — она была уже порядком подвыпившей. — Секс? Или что-то похуже?

— Жюстина! — И обе девушки рассмеялись. Миёль запахнула кардиган. — Секс возможен и не по любви, вспомни про проституток. Мама говорила, что любовь у взрослых — это особое неприкосновенное таинство, которое каждый должен познать. Кто-то познаёт, кто-то нет, но я могу сказать, что ещё ни разу не влюблялась.

— Тогда поскорее узнавай это таинство, малыш. Часики-то тикают.

* * *

Джин не спал почти всю ночь — провёл на кухне, зарываясь пальцами в волосы и ругаясь на Марию, которая уже давно спала на смятых простынях. Родители заставили их «помириться» — девушке доходчиво разъяснили, что делать в такой ситуации, и, как только все ушли, она просто стала ластиться к жениху, проявляя любовь и ласку. Она сама лезла к нему, а потом извивалась и стонала под его телом. Ким к ней ничего не чувствовал, все действия были автоматическими, немного скованными, и потому сразу после акта любви Винтер перевернулась на бок и заснула.

Джин ненавидел себя, уговаривал усмирить собственное эго и всё же пойти спать в комнату, но он не мог себя заставить. Ему было противно. Именно поэтому, опустив голову на столешницу, мужчина заснул, так как был порядком вымотан.

Мария, уйдя куда-то с утра, оставила записку с несколькими написанными словами, и Ким, даже не прочитав их, выкинул в мусорное ведро. Его не интересовали оправдания невесты, он искал разговора с родителями, чтобы спросить, что это было и почему спокойная Мария превратилась в женщину, которая с лёгкостью заставила парня взять её тело.

День до свадьбы. Завтра церемония, на которую съедется множество неизвестных родственников, а Джин будет вынужден всем улыбаться и говорить, как он счастлив. От мнимого счастья становилось тошно, а потому, умывшись и плотно позавтракав, Ким наспех оделся и решил поехать к своему отцу.

Он должен избавиться от этой проблемы раз и навсегда, а ещё придумать аргумент, почему помолвку стоит разорвать.

Консьерж даже не был замечен — Джин бежал на всех парах к своей машине, не смущаясь того, что явится к отцу в простой одежде, без уложенных волос и определённой цели. Ему главное скомпоновать свои мысли и вывалить их, а что делать потом — импровизация чистой воды. Главное, чтобы не насильно заставили делать всё, потому что ночью уже заставили. Вероятнее всего, генератором идеи была мать, а отец просто подхватил и решил, что раз портить жизнь сына, то основательно.

Джин, мчась на максимально допустимой скорости, подумывал даже отказаться от всего наследства, фирмы, да боже, всё оставить, пусть дадут хоть капельку свободы, в которой он так нуждался. Ким многого не просит.

Парковка перед главным офисом была забита до отказа, а потому пришлось отогнать машину и пройтись квартал пешком. Джин был непоколебим, даже прохожие оборачивались, чувствуя, что этому парню лучше не переступать дорогу. Люди чувствовали опасность, которая исходила от других людей, и часто таких членов общества обходили, чтобы не попасть под горячую руку.

Внутри парня встретил как-то прохладно, будто не он был сыном гендиректора, даже вечно улыбчивые секретарши смотрели на него с тревогой. То ли волосы встопорщены, то ли одежда немного мятая — плевать, Джин шёл к лифту, и не дай бог он не работает — самостоятельно подкрутит все нужные провода голыми руками и ещё подтолкнёт кабину вверх, к нужному этажу.

Молодой человек, как никогда, напоминал ребёнка, требующего отца везде. От ребёнка Кима отличало только то, что у него была цель, а не просто поплакаться на очередную игрушку, которую хочется, но она за витриной и за баснословные деньги. Джин продумал каждое слово, которое скажет отцу, в уме перечитал весь брачный контракт и понял, что так называемый «любовник» — хорошая причина, чтобы не иметь с семьёй Винтер более никаких отношений.

Только вот в кабинете отца МунДжина ждал сюрприз. С какой стороны ни смотри, а всё же больше неприятный, чем приятный. Прямо напротив отца сидела не кто иная, как его невеста, неожиданно побледневшая при виде жениха.

Немая сцена закончилась после того, как, осмелев, Джин поддался к отцу. Расстояние было преодолено ровно за пять шагов, и уже заготовленная речь про то, что Мария систематически изменяет, прервалась. Потому что Винтер пошла на попятную, переквалифицировалась из праведницы в демона и сказала противоположную информацию:

— У Джина есть любовница, потому я и хочу расторгнуть помолвку.

Молчание накрыло кабинет вновь, и младший Ким возвёл глаза к небу. Надо же, дураки мыслят одинаково, накатали друг на друга абсолютно одинаковый поклёп и ещё думают, что они умные. Как же порой грустно осознавать, что всё придумано до нас и все сюжетные повороты жизни расписал автор под псевдонимом «Судьба».

— Интересно, Джин, ты пришёл подтвердить или опровергнуть эту информацию? — Отец наблюдал за противостоянием уже, вероятнее всего, бывших будущих супругов будто за игрой в теннис. Его это искренне забавляло.

— Подтвердить, — гори они все синим пламенем, — у меня есть любовница постоянная, и поэтому я старался нарушить наш семейный уклад с Марией. Если есть пункт по поводу случаев расторжения, где упоминаются любовники, предлагаю на основании этого разорвать всё.

«Мне уже это осточертело». — Буквально одинаковая мысль в двух молодых головах, и тогда Ким-старший сделал то, чего ждали остальные: он согласился.

— Тогда, Мария, мы приносим свои извинения за все недоразумения. — МунВон поклонился, и Джин выдохнул. Но спокойствие его длилось недолго. — А ты, сын… знакомишь нас со своей любовницей, потому что женить тебя уже давно надо. Учти, если эта девушка будет из небогатой семьи, ты лишишься всего.

— Спасибо, отец.

«Спасибо, отец, что наконец-то даёшь мне право выбора».

— Тогда я сейчас звоню мистеру Ли с просьбой уделить мне время, и он, как нотариус, всё организует.

Всё это было как-то слишком легко, будто сама судьба сжалилась над людьми и дала им сделать всё возможное, чтобы помолвка была расторгнута. Мария в это время рассылала сообщения, что свадьба отменяется, и хоть была сосредоточена, внутри бушевала буря.

Сам МунДжин покинул кабинет, в кармане находя бумажку с номером заказа свадебного букета и на ходу вспоминая адрес цветочного магазина. Он вспомнил о ней. Вспомнил о Ким Миёль, причём воспоминание заворочалось тяжело, будто придавленный ко дну кит. Зато сейчас, сбегая со ступенек, понимал многое.

Сегодня ноги Марии в его квартире больше не будут — за всеми вещами через пару часов приедет грузовик, и МунДжин вновь будет наслаждаться холостяцкой жизнью, полной свободы, не обременённой никакими обязательствами. Оставалось только найти подходящую девушку и вернуть деньги за заказ, который парню больше не понадобится.

Машина приветливо сверкнула габаритами, и Джин открыл дверь, смотря на фирму отца. Потеряет — чёрт с ней, пусть отец хоть на соседскую собаку всё переписывает, это не его дело. В двадцать пять лет не хочется иметь чего-то столь обременяющего.

Салон будто загорелся невидимыми огоньками, собственный автомобиль отдавал все свои силы водителю, который воодушевлённо заводил двигатель, подключал радио и все силы бросил на то, чтобы не попасть в Нью-Йоркские пробки. Кажется, все беды обходили стороной, но вот на одном из перекрёстков попался неисправный светофор, и Джин приложил лоб к рулю.

В это время Миёль смотрела на бумажку с номером заказа свадебного букета, совершенно не помня, кто должен прийти. Кажется, его заказывал с месяц назад какой-то кореец, а потому флористка до сих пор хмурилась, пытаясь вспомнить хоть его лицо. Память подбрасывала только очертания парней из школы, которые хотели произвести на неё впечатление, и вскоре девушка сдалась. Тот заказчик богат, возможно, зайдёт не лично, а отправит курьера.

Сегодня по чистой случайности Флора получила травму, и на смену на целый день вышла Миёль. Она не горела желанием работать с утра в свой заслуженный, свободный от учёбы выходной, но пришлось встать с кровати и поехать, даже не перекусив ничего, а отойти от рабочего места она не могла — придётся закрывать магазин.

Подняв глаза, девушка увидела спешно паркующуюся иномарку, из которой вышел молодой человек. Его светлые волосы немного отросли за месяц, виднелись тёмные корни, и когда он поднял глаза, смотря прямо в цветочный магазин, сердце Миёль тревожно забилось. Она вспомнила этого человека, который сейчас, ставя машину на сигнализацию, спешно шёл прямо к двери.

Это был Ким МунДжин. Тот самый богатый шутник, давший ей неправильный номер телефона и находящийся в списке девушки как «невинная шалость номер двадцать».

— Доброе утро, мистер, я сейчас принесу ваш букет, только скажите номер заказа. — И хоть кольнуло где-то внутри, потому что мужчина был настроен весьма серьёзно, девушка не подала виду, даже глазом не повела.

— Мне он больше не нужен. — Джин внезапно опёрся о стойку и посмотрел на девушку, которая отвела взгляд — сказывалось воспитание, в котором смотреть в глаза человеку выше себя по рангу было неприличным. — Я сделал так, как вы мне предложили.

— Правда? — Миёль не верила своим ушам, а уж глазам, когда молодой человек улыбнулся, точно. — И что вы теперь будете делать?

Ким МунДжин улыбнулся шире, внезапно взяв девушку за запястье и потянув её из-за стойки. Она не сопротивлялась — просто, немного хмурясь, вышла, оглядывая его и подмечая его явно спешный выбор одежды, а потом посмотрела на лицо парня.

— Прежде всего — познакомиться с вами, мисс Ким. — Сердце забилось, и оба поняли — пропали. Всего-то пятнадцать секунд надо, чтобы влюбиться, и уже на шестнадцатую оба задержали дыхание, запечатлевая портреты друг друга в радужке. — Простите меня за то, что дал вам тогда свою визитку — там был старый номер. Могу ли я загладить вину хорошим завтраком?

Живот натужно потянуло, но Миёль хотела отказаться, как вдруг желудок дал о себе знать. Джин легко посмеялся.

— Я думаю, вы не против. Давайте же начнём с самого начала. Меня зовут Ким МунДжин.

— Меня зовут Ким Миёль. — И в тот момент девушка почувствовала, как внутри что-то поменялось. Это была до сих пор неведомая любовь, только зарождающая, но уже старающаяся пробиться наружу. — И да… я не против.

* * *

— Ким Хансоль! — Ангел высшего ранга явился в библиотеку разозлённым. Хвалёное спокойствие у Пак Сын Хёна было не особо развито, но это не помешало ему дослужиться до чина, который он имел на данный момент, а также получить желанные крылья. — Эй, ты, писарь-самоучка, сколько тебе раз говорить, что нам нельзя вмешиваться в судьбы людей и переписывать их по собственному хотению?!

Сколько бы библиотекарь ни шикал, Сын Хён только махнул на него рукой и прошёл прямо к самому концу, где располагались черновики людских судеб. Чаще всего там был именно Хансоль — его непутёвый ученик-напарник, не оставшийся в Чистилище только потому, что за него попросили. Ким, чувствуя, что скоро ему будет худо, просто отложил от себя белую тетрадь.

— Сын Хён, я не вмешивался, отцом клянусь. — Молодой человек прикрылся от удара, но всё равно схлопотал от разъярённого ангела. Сам Ким пока имел только крылья на цепочке, почти ничем не отличался от людей, был только немного… другим. Самую малость. — Я просто… просто смотри.

Ким сунул под нос ангела высшего ранга необычную тетрадь, которую нашёл недавно. Потрёпанная, она выглядела так, будто сотни лет не видала света или её прятали от любопытных глаз. Только вот Хансоль её нашёл.

— Пересечение судеб Ким МунДжина и Ким Миёль невозможны, — прошептал Сын Хён. — Э…это что, Хансоль?

— Неправильная любовь, — молодой ангел показал название на корешке и нахмурился. В последний раз он видел такое лет двести назад, — редкая в наше время. Но…

— Они друг другу не предназначены, это сто процентов. — Пак распрямился, невидящим взором всматриваясь в книги, в сотни судеб, которые его окружали. Он знал много людей, видел судьбы почти что всех, и сейчас, смотря на страницы тетради, где вырисовывались слова, которые Джин говорил Миёль, понимал, что пора уже на покой. — Они бракованные. Их надо разъединить. Спускаемся на землю, когда закончим со всеми делами. С ними надо поговорить по отдельности.

Только Сын Хён почему-то, вопреки принципам, решился вмешаться в судьбу двух людей.

Глава 4

Миёль и МунДжин сошлись быстро: две недели пролетели незаметно, девушка каждый день ходила окрылённой, даже стала чаще здороваться с людьми в университете, которые кидали на неё хоть малейший взгляд, перезнакомилась со всеми одногруппниками и даже стала лучше следить за собой. Ким понимала, что такой обворожительный богатый парень с ней не просто так: сомнение закрадывались в сознание, а потом, как снег на голову, на свидании её застала Жюстина. Подруга ничего не сказала, только знаками показала, что они поговорят позже, вечером.

Подруга постучалась в балконную дверь, когда Миёль уже готовилась ко сну. Она думала о завтрашнем дне, который проведёт рядом с Джином, ведь в выходные они договорились выезжать на природу, и совершенно не ожидала увидеть француженку, которая наконец-то собрала копну волос в высокий хвост и теперь, обнимая, не могла прядями залезть в глаза Ким.

— Я срочно нуждаюсь в ответах. — Как только девушка впустила Жюстину в квартиру, та схватила её за руки и заулыбалась. — Так вот, кто этот молодой человек, с которым ты сегодня ужинала? Он не похож на американца совсем.

— Это… это друг… пока что. — Миёль отвела взор. Её щёки покраснели, выдавая владелицу с головой. Девушка влюбилась — впервые, по-настоящему, только её чувства не были похожи на те, о которых писали в книгах. — Но… кажется…

— Боже мой, да ты влюбилась! — Жюстина прикрыла улыбающиеся губы руками, а потом восторженно закружилась. — Боже мой, ущипни меня, хочу убедиться, что это не сон, а реальность.

Смущённую девушку тотчас же обняли, погладили по спине, и француженка звонко рассмеялась. Казалось бы, только недавно они обсуждали любовь и Миёль признавалась, что ни разу не влюблялась и не любила, а теперь стояла с красными щеками посередине комнаты, говорила о каком-то «друге», которого она явно волновала не как друга.

Жюстина будто с цепи сорвалась: стала спрашивать о МунДжине, буквально клещами вытягивая из кореянки информацию, а та, во избежание проблем, предложила для начала выпить чай или какао и немного успокоиться. Рассказать предстояло многое, потому что всё началось ещё полтора месяца назад.

Пока Миёль наливала какао и размешивала сахар, потому что Жюстина действовала по принципу «чем слаще — тем лучше», француженка в нетерпении вся извелась. Она уже порывалась помочь, как хозяйка покачала головой, улыбаясь. Азиатская кротость порой умиляла девушку, чьё воспитание было немного иным, и потому Жю сразу поняла — Миёль и пока неизвестный ей парень явно подходят друг другу, так как он сам явно являлся корейцем.

— А ну-ка, рассказывай! Как вы вообще познакомились? Я жду все подробности, желательно, и интимные тоже, если они уже были. — Смущая Ким, француженка подмигивала, а потом, воодушевлённая, пригубила какао. — Боже, ты не поверишь, но я счастлива, будто мать, у которой птенец начал летать.

— Вполне себе верю, почему бы и нет. — Миёль облокотилась на кухонный гарнитур. Она втянула носом аромат молока и шоколада, а потом прикрыла глаза. — Полтора месяца назад он приходил и заказывал свадебный букет для своей невесты, а две недели назад пришёл ко мне и сказал, что разорвал помолвку. Вот с этого момента мы начали очень… плотно общаться.

Жюстина обдумывала, что сказать. Её отрезвили два последних предложения, заставили чуть нахмуриться. Она неплохо разбиралась в богатых людях, и сразу же появилось предположение, что Миёль выступает на данный момент как немного запасной вариант, потому что Ким МунДжина, богатого наследника, она узнала сразу, но до последнего надеялась, что это не он. Когда-то давно они находились на одном приёме в Швейцарии, были даже представлены друг другу, но не горели общением — холодность по отношению к себя француженка чувствовала очень хорошо.

Ей хотелось уберечь сердце подруги от боли, только как действовать, если она не знала всей ситуации целиком? Оставалось не вмешиваться, ведь Жюстина не знала, как отреагирует Ким на «помощь».

— Честно, я… хочу, чтобы мы были вместе, — призналась наконец-то и себе, и подруге Миёль, опуская голову и делая глоток тёплого напитка. — Джин не обидит меня, не бойся! Я уже поняла, что он за человек, поэтому волноваться не надо.

Жюстина доверилась подруге; она разбиралась в людях чуть хуже, но могла доброго человека отделить от плохого. В этом ей порой помогала француженка, а иногда — собственное чутьё, которое подводить стало чуть реже.

— Тогда удачи вам, моя дорогая, — с небывалой нежностью сказала Жюстина. Она была рада за Миёль, которая выглядела как ребёнок, когда смущалась. — Я уверена, Джин как раз тот человек, с которым тебе суждено пройти под руку целую жизнь.

— Спасибо.

Завтра с утра надо на работу, потому что у Флоры вновь что-то случилось, а другой сменщицы не было. Миёль уже хотела было переговорить обо всём с миссис Грин, как та сама позвонила девушке и сказала, что на днях она должна ожидать нового флориста — это молодой человек, который увидел объявление в интернете и решил попробовать себя в новой профессии. Он сразу сказал, что не боится марать руки, и хоть опыта пока нет, он сделает всё возможное, чтобы не быть обузой и сделать всё так, как надо.

Жюстина ужинала вместе с подругой, которая рассказывала о том, какой Джин чуткий. Он не смотрел на неё как на девушку из низшего сословия, которая зарабатывает деньги собственным трудом, а видел в ней равную ему личность. Миёль говорила, что, кроме нескольких поцелуев её рук, у них ничего не было. У многих людей отношения развиваются намного быстрее, но Кимы будто не торопились, прощупывали осторожно почву и только потом ступали. Они не были в квартирах друг друга; встречались только на нейтральной территории, в кафе или в магазине, где работала девушка, он даже не подъезжал к её университету.

Они пока не пара.

Но оба чувствовали, что скоро будут такими.

— Я счастлива, Жюстина. — Миёль стояла на балконе, когда француженка, по обыкновению не пользуясь дверями в квартиры, перелезала в свою комнату. — И я хочу, чтобы ты тоже была счастлива.

Девушка, сев на подоконнике и свесив ноги, задумчиво почесала нос. Она была тем человеком, который чувствовал счастье, просто находясь рядом с людьми, а Миёль пылала энергией и любовью, которую с готовностью поглощала Жю. Она была счастлива, как и Ким, только немного по-своему.

— Все люди не могут быть счастливы, но поверь, Ми, когда счастлива ты, счастлива и я. — Жюстина улыбнулась, смотря на девушку; их волосы раздувал гуляющий вечерний ветер, дующий с Гудзона, и француженка в который раз окинула фигуру подруги взглядом. Она до сих пор вызывала в ней немного материнские чувства, ведь Миёль хотелось оберегать, прятать от всех и показывать только тем людям, которые не будут причинять ей боль. — И я хочу, чтобы ты оставалась счастливой как можно дольше. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи. — Но всё же это время суток было не особо мирным, потому что Миёль чувствовала, как на неё смотрели стены, оставляя внутри смутное беспокойство и желание узнать — кто или что наблюдает за ней и что этому существу от неё надо.

* * *

Джин не разбирался в цветах, но бегонии, стоящие сразу в проёмах нескольких окон, насторожили его. Он читал о них на днях, потому что Миёль продала в цветочном магазине пару горшочков с такими растениями. Все знаки указывали на то, что что-то случится, потому мужчина и мчал как можно быстрее к девушке, которую тайно любил уже некоторое время. Ещё бы чуть-чуть времени, вот уже показался нужный перекрёсток, как время вокруг стало замирать.

Сначала исчезли все звуки — тишина заставила встать столбом посреди дороги и прислонить свободную руку, в которой не было бумажного пакета из пекарни, к уху. Может, всего лишь на секунду потерял слух, такое бывает. Но только вот потом стало только хуже: машины замедлились, люди, до этого момента спешащие по своим делам, остановились, замерли в достаточно нелепых позах. Джин в тот момент сетовал на собственного психолога, который явно своими сеансами заставил в голове парня что-то поменяться, но как только он приблизился к пешеходному переходу, перед ним возник человек.

— Приветствую вас, Ким МунДжин.

Глаза Пак Сын Хёна смотрели на Джина тяжело, немного даже рассерженно. Наученный американцами верить в теории заговора, Ким отступил на шаг, понимая, что за ним пришли люди в чёрном и сейчас будут стирать память, ведь он знал явно что-то ценное. Только что? Его отец не занимался какими-то секретными разработками, мать не обедала с инопланетянами, а он сам шёл сейчас к Миёль — девушке, которая за несколько дней приручила его, укротила, влюбила в себя.

Может, дело в нём самом?

— Кто вы? — МунДжин, хоть и был растерян, сохранил остатки самообладания, которое трещало по швам. Он боялся — человек перед ним, одетый в тёмные одежды, бледный, будто сама смерть, внушал ужас и уважение одновременно. В нём чувствовалось что-то древнее, хотя на вид парню было от силы лет двадцать пять-тридцать, неопределённый возраст, почти ровесник самого Джина. Национальность было определить проще — родная корейская кровь чувствовалась сразу же. — Я что-то нарушил?

— Отец мой, если бы сидел, молчал в тряпочку и был бы счастлив с Марией в браке, я бы даже внимания на тебя не обратил, больно надо, — резко перешёл на «ты» незнакомец и махнул рукой. — Но нет же, вас, сопротивленцев, стало так много, что к каждому уже личный ангел высшего ранга приставлен.

«Кажется, у этого парня не все дома. Или у меня не все дома, раз мир до сих пор будто на паузу поставлен», — подумал Джин и попытался ухмыльнуться самому себе, да плохо вышло.

— Если нуждаешься в доказательстве того, что ангелы существуют, посмотри ролики на ютубе. — И человек в тёмном отвернулся. До Джина только что дошло, что с ним говорили с использованием сарказма, который молодой человек не употреблял никогда, потому что лично его мать за такое поведение била по губам. — Меня зовут Пак Сын Хён. А теперь ты пойдёшь со мной и выслушаешь меня добровольно, потому что в ином случае можете пострадать не только вы с Ким Миёль, но и остальные люди.

Как только самоназванный ангел щёлкнул пальцами, его и Джина перенесло в какое-то место. Пахло выпечкой и кофе, и Сын Хён направился к кассе, чтобы что-то заказать, в то время как Ким пытался прийти в себя — бил по щекам до красноты, а потом очень сильно ущипнул за руку. Кажется, действительно — пора идти лечиться.

— Чего стоишь, МунДжин, заказывай то, что хочешь. Я оплачу твой заказ. — Сын Хён не исчезал — стоял уже, говоря, что будет фруктовый салат и обезжиренный йогурт, будто на диете сидит.

МунДжин молчал всё время, пока странный человек напротив него ел. Заказанный салат из морских водорослей в горло не лез, даже взгляд отводил, но ничего не помогало. Ким считал себя сумасшедшим, возникал у себя в голове, как такое могло произойти именно с ним, желал поскорее прийти к Миёль и забыться в её объятиях.

— Так вот, с чего я хотел начать. — Джин, потонув в тревожных мыслях, не сразу отреагировал на слова Сын Хёна, что сидел прямо перед ним. — Вы, люди, пытаетесь найти любое оправдание своим поступкам, многие события называете «судьбой», хотя совершенно не знаете, что это такое. Вы верите в ангелов, но абсолютно не имеете представления, кто мы такие.

— А ещё мы любим порой тех, кого любить не имеем права. — Джин сам не понял, как огрызнулся, но поймал только снисходительный взгляд, будто именно это хотел сказать сам Сын Хён. Ему с каждым мгновением всё больше нравился этот парнишка, не знающий жизни и младше его на несколько тысяч лет, если не больше, говорящий порой такое, что действительно имеет значение.

— Именно поэтому я возник перед тобой, вот и снова пришествие ангела на Землю. — Кажется, вся ситуация забавляла Пака. — Потому что Ким Миёль — та девушка, которая тебе не предназначена.

МунДжин сидел некоторое время в прострации. Чтобы так сразу, в лоб — редко люди говорили такое, а с высшими существами никто, наверно, и не встречался; парню удалось на краткое мгновение почувствовать себя избранным, а потом он стушевался под насмешливым взглядом ангела. Какими порой люди бывают смешными.

— Если бы не были предназначены друг другу, то мы с Миёль и не встретились бы. — Джин сжал рукой вилку. Он так и не притронулся к еде.

— А вы и не должны были встречаться, Мария в последний момент вспомнила, что не может сама съездить в цветочный, — пожал плечами Пак. — Потом вы друг о друге не вспоминали, но один из моих учеников случайно сделал брешь в твоём сознании, и ты вспомнил о Миёль.

Услышав про «брешь в сознании», Джин икнул, ощутив маленький укол страха. Он, конечно, многое слышал об ангелах, одна из его родственниц была очень набожной и вечно цитировала священное писание, но про такие способности Ким слышал впервые. А ведь действительно — они, люди, всего лишь марионетки в руках Бога и его прислужников, а с марионетками можно много чего сделать. В детстве Джин был в кукольном театре, видел — дёрни за ниточку, у куклы поднимется нога, дёрни вторую — она помашет восторженным, а может, боящимся её детям. Сейчас Ким ощутил, как никогда, свою беспомощность. Если родителям он ещё вполне себе мог противостоять, то ангелам, Богу — нет.

Куклам не пристало перечить воле собственных хозяев.

— Давай я объясню всё на пальцах. — Видя замешательство и даже некий страх на лице Джина, Сын Хён попытался успокоить младшего и подтолкнул к нему тарелку. Ангельская еда в столовой Небес, конечно, не обладала никакими свойствами для обычного человека, но не пропадать же добру. — На каждого человека на Земле у нас есть своя «учётная запись» и его нить судьбы — так мы называем книги, в которых появляются все слова, мысли и действия человека. Мы, ангелы, знаем, что у вас за судьба, и порой вручную дописываем её, но в случае тебя и Миёль что-то сильно пошло не так. Ты должен был влюбиться полтора месяца назад в Марию и жить с ней счастливо, в то время как Миёль должна была отучиться здесь, вернуться в Тэгу и найти своё счастье там. Но мой ученик нашёл недавно книгу, где писалась ваша общая судьба, а ваши личные судьбы не обновлялись уже полтора месяца. Вы — ошибка нашей системы, такого не может быть. Ваша любовь неправильная, а мы привыкли с неправильной любовью бороться.

— И какими, позволь узнать, способами? — Ярость вскипала в крови. Джин чувствовал пренебрежение ангела по отношению к себе и его избраннице. Он давно не испытывал столько отрицательных чувств за один раз — примерно с того месяца, как Мария напомнила ему о приближающейся свадьбе и говорила покориться судьбе.

— Тебе повезло — с тобой работаю я, могу изменить твою судьбу так, что после разговора со мной ты сам себя можешь отправить в психбольницу. — Пак улыбнулся одними уголками губ — Джин весь похолодел, на лбу выступила испарина, все мысли были только о девушке из цветочного магазина, которая ждала его. — А вот с Миёль работает мой ученик, он просто сотрёт её память.

Вилка полетела на пол, как и самообладание Джина, — он схватил Сын Хёна за запястье, его ноздри раздувались от гнева, но мужчина понимал — не ему тягаться с древним существом, которое приняло для него форму человека. Сам ангел улыбался, и после этого за его спиной возникли крылья; они были тяжёлыми, цвета светлой яичной скорлупы, концы перьев украшались серыми крапинками. Казалось, Пак показал крылья, чтобы напугать, как-то повлиять на Кима, но тот не среагировал, просто понимал, что он ничего не сделает Сын Хёну.

— Говоришь, с ней работает кто-то другой? Верни меня обратно! — Богатый парень не поднимал руки, действовал словами, и Пак, лениво развалившись на стуле и махнув крыльями, улыбнулся.

— Смешные вы, люди. Ладно. Возвращайся.

Первое, что услышал Джин, был визг тормозов и громкий сигнал клаксона, который вывел его из задумчивости и заставил прыгнуть на тротуар. Все звуки возвратились — вот его ругали за неосторожность, вот вспорхнула в небо стайка голубей, вот машины ехали. Ким был дезориентирован, но пытался собрать себя и вынести какие-то выводы.

Первое — он сходит с ума. Второе — ему срочно нужно к Миёль. Иначе он сойдёт с ума окончательно.

* * *

— О, так это вы Ким Хансоль? — Миёль немного зажато улыбнулась — что-то слишком много вокруг неё в последнее время появляется азиатов, а этот, с лёгкой искоркой в глазах и улыбкой, способной растопить сердце, был каким-то… настораживающим. Не сказать что девушка боялась мужчин очень сильно, с помощью Джина она начала раскрываться, только вот новый флорист, которого привела миссис Грин, внушал что-то не особо приятное.

— Да, конечно, мисс. — Хансоль говорил по-английски без акцента, и девушка сделала вывод, что он из этнической коммуны, потому расслабилась. — Решил себя попробовать в чём-то новом.

Голос парня звучал певуче, приятно — таким только в Бродвее петь или каверы снимать и выкладывать, а не копаться с цветами и знать все виды удобрений, которые есть на полках. Миёль планировала обучение до того, как новенький пришёл, но сейчас абсолютно растерялась. Работал ли он в магазине и в курсе ли всех особенностей работы? Знает, как хотя бы за кактусами ухаживать?

— Я надеюсь, мы с вами проведём вместе столько времени, чтобы вы меня всему научили. — Девушка чувствовала — Хансоль с буквально ангельским лицом флиртовал с ней, облокачиваясь на стойку и смотря на её бейдж, будто ища взглядом имя девушки, хоть и знал его. — Приятно познакомиться, Ким Миёль.

— А, точно, простите, я забыла представиться, — смущённая флористка только рассмеялась, неловко поднимая руку и цепляясь за волосы на затылке. — Я думаю, раз вы будете выходить вместо Флоры, у нас будет не особо много времени, чтобы общаться. Это всё же работа.

Миёль показывала что-то основное, базу, в уме прикидывая, что ей понадобится три полных дня работы, чтобы из этого непутёвого парня, что даже лейку из рук ронял несколько раз, вышло что-то толковое. Записывая в блокноте план работы, Ким поджимала губы и совершенно не замечала взгляда, коим её награждал ангел.

На его вкус, девушка была красивой, и её красота была нежной и изящной, будто у миниатюрной балерины, и будь девушка высшим существом, он бы добился её расположения и точно стал ей другом, а может, кем-то большим. Только она была человеком, а Хансолю нельзя было разглашать людям свои тайны и подноготную. Такое могли себе позволить только ангелы высшего ранга, а не низшего, как Хансоль.

— Почему вы так на меня смотрите? — Миёль прочистила горло и попыталась мысленно спрятаться, как Ким в мгновение ока оказался рядом, вынимая из её рук блокнот и читая быстро написанные корейские буквы. — О, простите, вы, наверно, из этнических корейцев и хангыль не знаете, это…

— План работы по обучению меня, спасибо, читать умею. — Хансоль улыбнулся, откладывая блокнот, и стал подходить к девушке ещё ближе, буквально вжимая её в стену.

Его рука опустилась на плечо Миёль, а вторая легла на её подбородок. Девушка забилась, попыталась вырваться, потому что почувствовала страх, который сковал её плечи. Она немного криво улыбнулась, а потом всё же оттолкнула настойчивого парня. Он вселил в неё отвращение тотчас же, потому что иметь дело с таким напарником, который лез и распускал руки, не особо хотелось. Где миссис Грин только его нашла?

— Мне кажется, вы весьма обделены манерами, так что лучше не подходите ко мне, иначе я пожалуюсь своему парню. — Миёль пыталась выглядеть уверенной, только вот голос предательски задрожал, выдавая её с головой. — Я готова вас обучить тому, что знаю сама, но лучше всего дистанционно. Дайте свой электронный адрес.

— Не дам, девочка.

Ким казалось, что воздух сжали и засунули в банку, потому у неё закружилась голова и она опёрлась о стойку с кассой. Только один взгляд на Ким Хансоля позволил ей понять, что он не просто так находится здесь, рядом с ней, а по чьему-то велению. Девушке хотелось упасть — бледнея, она совершенно ослабла и попала в капкан рук ангела, который, цокая языком, сетовал на слишком уж жаркую погоду для середины сентября. Он не обмахивал её ладонью, только посадил на стул и ушёл за водой, будто знал, где находился кулер, а Миёль затрясла головой. Что-то абсолютно точно происходило, только вот почему-то тошнило.

— Держите. — Парень передал девушке стакан с водой, которую она залпом выпила, а потом выдохнула. — Не думал, что у вас такое. Кажется, вы нездоровы.

Миёль не смогла ничего ответить — Хансоль, наклонившись и обхватив лицо девушки руками, поцеловал её губы, которые были влажными от прохладной воды из кулера. Соприкосновение было недолгим — девушка откинулась на спинку, закрывая глаза, а потом и вовсе выдохнула, будто погружаясь в сон.

— Не волнуйся, девочка, твой первый поцелуй я не крал, ты о нём вообще забудешь. — И ангел, ухмыльнувшись и прикоснувшись ко лбу девчушки большим пальцем, спешно удалился из цветочного магазина. — Давай только так, как в сказках. Только вместе с поцелуем истинной любви твоя память восстановится.

Миёль очнулась через несколько минут, сонно потирая глаза. Она смотрела на своё рабочее место таким взглядом, будто видела помещение впервые, но потом пришла в себя и схватилась за голову — дожила, начала спать на смене, видимо, пора уже сказать Жюстине, чтобы она не засиживалась у неё слишком долго, сон ведь восстанавливать надо.

Поцелуй ангела у людей всегда стирал память. Как бы странно ни было, небесное существо могло своим поцелуем вселить определённые мысли, стереть нужные воспоминания. Это всё Сын Хён объяснил Хансолю ещё пару столетий назад, и только сегодня парню выпал шанс испытать ангельский поцелуй. Большим пальцем он прикоснулся ко лбу лишь для того, чтобы просканировать её мысли — нет, ни в одной из них не плавал даже образ МунДжина, он попытался стереть всё подчистую.

Сам Джин уже на всех парах мчался к цветочному магазину. Пакет с выпечкой потерялся где-то по дороге, в глазах парня стояли слёзы от долгого утомительного бега, и, когда он достиг точки Б, сначала упёр руки в колени, чтобы отдышаться. Ему было страшно за Миёль — впервые и так сильно. Его сердце тревожно посылало сигналы, что что-то тут нечисто, потому что девушка не ждала его около двери, не выбежала навстречу, если заметила. Ким поднял глаза — она была в холодильнике, тонкие плечи чуть дрожали, и в следующую секунду она вышла из прохладного помещения, окинула МунДжина взглядом и… ничего не сделала. Не улыбнулась. Не кинулась к нему. Просто села на стул, начиная что-то писать в своём блокноте.

Тревога овладела Джином, и он прошёл внутрь, наблюдая за Миёль, которая, отняв руки от записей, вымученно улыбнулась. Кажется, у неё сегодня был очень тяжёлый день, и из-за всего этого девушку хотелось прижать к себе, приласкать, возможно, даже впервые поцеловать — нежно так, с придыханием. Только вот лицо Ким почему-то не показывало ни тени узнавания, наоборот, девушка была какой-то закрытой, чуждой и холодной.

— Миёль, я… с тобой всё хорошо? — Сердце стукнуло о рёбра и замерло. Оно задыхалось от недостатка информации.

— А вы кто вообще такой? — Слова резанули по бедному органу, и Джин отступил на шаг. — Я, конечно, не знаю, кто вы, но я в порядке.

МунДжин вспомнил слова Сын Хёна о том, что память девушке почистят, и он снова отступил на один шаг назад. Миёль, ставшая в один миг такой чужой, будто прогоняла его своим непривычно тяжёлым взглядом, который не давал надежду ни на что. Парень, у которого в одночасье разорвалось сердце, выбежал из магазина цветов, понимая, насколько жестоко поступили ангелы, стерев память только девушке. Хотелось глубоко дышать, да лёгкие разрывались от недостатка кислорода. Противно было от всего, хотелось докричаться до Сын Хёна или того, кто обрабатывал Миёль, но молитвы не были услышаны.

Бог был глух к мольбам Джина.

* * *

Закрыв свою смену, Миёль, уставшая, ехала домой. Ей следовало выбить на работе хоть один день отдыха, потому что флорист на замену так и не приехал, пришлось работать одной. Ким было стыдно, что она уснула на своём рабочем месте, но ещё больший стыд, испанский, кстати, брал за того молодого человека, что с горящими глазами влетел в цветочный магазин. Он, конечно, походил на принца из сказки, но из той сказки, в которой главная роль уж точно не отведена простой девушке, что, привалившись к стеклу, думала обо всём сквозь сон.

Жюстина повстречала подругу у подъезда, и они вместе поднялись на свой этаж. Француженка с милым картавым акцентом щебетала о том, как прошёл её день, а именно о том, какого она встретила молодого человека: красивого, обходительного, в общем, её типаж, тот, который нравится. Миёль слушала её вполуха, потому что мыслями она была уже давно в кровати.

— Вы же должны были сегодня ужинать с МунДжином, почему ты так рано вернулась? — Обе девушки замерли перед дверями своих квартир, и Миёль нахмурилась. Кто такой МунДжин? Что ей должно дать это имя?

— Кто это? — Непонимание просквозило и в вопросе, и в складке между бровями Жюстины, а потом она вроде даже поняла намёк.

— О, детка, какими же мужики бывают козлами! Открывай балкон, я сейчас к тебе перелезу, как только продукты разложу. Я купила вино на свой вкус, поверь, тебе понравится. — И француженка скрылась в собственной квартире.

Миёль была в непонятках; её напрягало какое-то незнание, но потом она просто смирилась — видимо, некий МунДжин ударил её чем-то по голове, вырубив, она и забыла о нём. Может ли быть такая амнезия? Возможно. Кто знает, Ким ведь не доктор. Она будущий учитель.

Жюстина появилась спустя пять минут. Сначала она передала бутылку вина подруге, потом перелезла сама, начиная что-то напевать по-французски и даже забавно пританцовывать. Миёль улыбалась на это: хоть сегодня она хотела немного разграничить время с подругой и время для сна, она решила, что это будет в последний раз. Потом они будут видеться, правда, чуть реже.

— Я боюсь представить, что произошло, но, Миёль, если что, я — твоя жилетка, в которую ты можешь поплакать. — Девушка лихо налила вино, и вскоре один из хрустальных бокалов оказался у Ким. Та даже не посмотрела на алкоголь, просто покрутила сосудом, чтобы немного раскрыть аромат напитка. — Так что не стесняйся и говори, что между вами произошло. Он приставал к тебе? А может… он применил к тебе насилие? Или того хуже?

— Жю, — Миёль поморщилась — заболела голова, алкоголь был противопоказан, — пойми, я просто не знаю, кто такой этот твой МунДжин, не до него вообще. Я знаю одно — я очень устала и хочу спать.

Подруги никогда не ссорились, между ними никогда не было недомолвок, и Жюстина почувствовала — кореянка действительно не знала, кто такой Ким МунДжин. Что-то тут было нечисто, предстояло разобраться.

— Хорошо. Иди спать. Как только ты ляжешь в кровать, я уйду, обещаю.

На этом тяжёлый день был закончен.

Глава 5

Следующая неделя была полна всего: учёбы, работы, хмурой Жюстины и, конечно же, нежданно свалившейся проблемы в виде неизвестного парня, что преследовал Миёль везде. То, что она видела его в каждом прохожем, настораживало, и азиатка старалась как можно быстрее укрыться в толпе. Она надеялась, что, если нечто случится, люди её защитят, не дадут в обиду. Жюстина же стала перелезать к ней намного реже, будто обиделась, но, когда они увиделись на лестничной площадке, француженка просто улыбнулась и сказала, что очень устаёт на работе. Как и Миёль.

Жизнь потихоньку превращалась в рутину, девушка даже перестала ощущать смену дня и ночи, спала урывками и тёрла вечно красные глаза, которые выдавали в ней человека с бессонницей. В университете на парах она часто отвлекалась, смотря в окно, а на перерывах чуть ли не засыпала, привалившись к стене. Ей надо было менять что-то в жизни. Возможно, переехать в другой район, но тогда кто будет соседом Жюстины? Как Миёль могла променять девушку, её порой философские разговоры на что-то другое?

МунДжин действительно всё это время следил за любимой: узнал точный адрес её жительства, расписание, по которому она училась, смены, в которые она собирала букеты для людей. Он видел, как Флора и Жюстина, её подруги, будто по очереди находились рядом с ней, и соседку Миёль мужчина узнал сразу — они были знакомы, пересеклись как-то несколько лет назад, и Шевалье будто и не изменилась вовсе с того момента, была такой же самовольной и немного упрямой, напоминающей вольную Эсмеральду из книги «Собор Парижской Богоматери».

Джину удалось даже поговорить с непосредственной владелицей цветочного магазина, и та пообещала поговорить со своей подчинённой о нём самом. Возможно, благодаря этому она что-то вспомнит, но сомнения пилили голову, как и отец, напомнивший о том, что полмесяца назад он попросил познакомить «любовницу», которой на тот момент не было, с семьёй. Ким хотел представить Миёль как свою возлюбленную, но сейчас всё накрылось медным тазом, заставляя вцепляться в волосы и чуть ли не выть в квартире, которая опустела с уездом Марии.

Отчаявшись, молодой человек просто пришёл к дому девушки, набрал номер квартиры наугад, чтобы впустили, и поспешил на последний этаж. Поднимаясь по лестнице, он не встретил ни одного человека, но затормозил перед дверью в квартиру номер десять, за которой была Миёль. Он поднял руку, чтобы вдавить кнопку звонка, но открылась соседняя квартира.

— Какая встреча, Ким МунДжин. — Жюстина явно была не в духе — её выгнали с работы, не склеилось с парнем, с которым она начала встречаться, а сейчас ещё и еда так пригорела, что пришлось срочно открывать окна. — Что ты к ней ходишь?

МунДжин на краткое мгновение растерялся. Француженка была из тех людей, что говорили то, что у них на языке вертелось, и сейчас она твёрдо решила устроить парню допрос с пристрастием. Миёль придёт только через четверть часа — недавно выскочила в магазин, говоря, что нужны овощи, потому Жюстина затащила молодого человека в свою квартиру.

Простой чайник грелся на газовой плите, в то время как Джин скидывал с плеч осеннюю куртку и снимал обувь. Квартира девушки не блистала изысками, не была дорого обставлена — чувствовалась страсть к минимализму, которая воспитывалась у девушки с того самого момента, как она убежала от родителей. Конечно же, в её семейном доме всё было немного по-другому: позолоченные рамы, букеты роз в изысканных вазах, общий запах Франции, который витал за городом. На кухне в духовке неизменно пёкся хлеб и лавандовый торт, который очень уж любила Жюстина, разнося по коридорам аромат сдобы и ванили. Девушка променяла всё это на квартирку в Нью-Йорке под крышей, обои которой по весне набухнут и будут хранить много влаги. На кухне пахло цветочным чаем и подгоревшими овощами — темноватый дым до сих пор выходил в окно, и француженка, немного смутившись, бросила сковородку в раковину.

— Признаться честно, я не знаю, почему Миёль тебя не помнит. — Девушка принялась искать по шкафчикам чистую вторую кружку и вскоре нашла — синяя, немного блестящая, она была куплена на распродаже в магазине «Всё за доллар». Жюстина любила заходить в тот магазин, и хоть порой стыд брал, что она ищет что-то в нём, иногда в её доме появлялись вещи оттуда. — Я попросила её наведаться ко врачу, желательно, вместе с тобой, но в её телефоне ни твоего номера, ни ваших совместных фотографий.

Джин почувствовал укол в сердце; конечно же, его ангел не лишал памяти, и слава богу, он нёс в себе бремя душащих воспоминаний, которые порой вынуждали не спать целую ночь и сидеть на кухне с кружкой чая. Молодой человек никогда не был настроен страдать из-за неразделённой любви, вынужденной на этот раз, но с появлением в его жизни Миёль многое поменялось. Слишком многое. И теперь потеря девушкой памяти из-за него воспринималась как выпадение какого-то механизма из сердца.

Чай оказался на столе перед ним, и Ким машинально схватил кружку, грея ладони. Он задумчиво пилил стену взглядом, в то время как Жюстина, по обыкновению сидящая на подоконнике, изучала его взглядом. В Джине много чего изменилось с того момента, как она увидела его впервые — волосы теперь были светлыми, словно топлёное масло, а не тёмными, сам он был более крепким и возмужавшим, возможно, сказывались походы в спортзал. Раньше он сильно зависел от родителей, ему приходилось слушаться их, сейчас же, француженка это видела, волевой подбородок показывал непокорность, а глаза светились ярким пламенем. Возможно, оттого он и разорвал помолвку, о чём говорили буквально во всех новостных изданиях; Мария Винтер же осталась без внимания, хотя поговаривали, что после отмены всего она улетела из штата вообще. Может, решила пожить немного в Кентукки, а может, навестить семейную усадьбу в Техасе.

— Ты её любишь? — Жюстина говорила серьёзным тоном, которым редко обращалась к Миёль — девушка могла будто испугаться резкого голоса. Джин и ухом не повёл на вызов в голосе, только повернул к рыжей голову. — Потому что, если ты любишь, можно восстановить её память.

Оба знали, о ком говорили — о девушке, которая вставила ключ в дверь собственной квартиры и два раза повернула по часовой стрелке, заходя в прихожую и чувствуя запах гари, который шёл с кухни Жюстины. В ближайшее время никто друг к другу не зайдёт в гости.

— Очень, — выдохнул Джин, делая глоток чая. — Ты просто не представляешь, я ещё ни разу так не влюблялся. Миёль, она… она та девушка, с которой я хочу пройти за руку всю жизнь, но если бы не эти ангелы…

Бормоча, МунДжин вновь потонул в мыслях, словно в чае, который пил. Его даже не смутило то, что Жюстина смотрела на него расширенными глазами, полными непонимания, а потом, встав с подоконника, присела на табуретку рядом, явно требуя ответов на пока что не заданные вопросы. Из маленькой кухни уходил запах гари, его вытеснял осенний ветер, гуляющий на такой высоте, но никто не обращал на него должного внимания. Оба человека были заняты мыслями, и как только Жюстина открыла рот, чтобы задать несколько вопросов, Ким прервал её, начав говорить:

— Я думаю, с этой минуты ты меня можешь считать полнейшим психом, но некоторое время назад произошло кое-что, что заставило Миёль забыть обо мне. Дело… в ангелах.

Француженка повернулась к холодильнику, думая вынуть из морозильной камеры кусок льда и приложить его к голове Джина, потому что он явно и неприкрыто бредил, но потом услышала краем уха смешок. Кореец отставил от себя пустую кружку, прикрывая лицо ладонями, и снова погрузился в себя.

— Можешь продолжать, но, обещаю, к психологу мы пойдём втроём: Миёль с потерей памяти, ты — с помутившимся рассудком, и я — потому, что явно поверила тебе. — Жюстина прервала смех молодого человека. Он смотрел на неё серьёзно, в тот момент поняв, что девушка уже начала ему верить. Незачем такому человеку, как Ким МунДжин, врать. В разговоре с француженкой, которую вычеркнули оба родителя из завещаний, это было невыгодно. — Продолжай.

Джин долго думал, с чего именно начать, и вскоре, как решил, заговорил. Глаза француженки были цвета морской глубины — такие могли завлечь любого человека, потопить, и больше никто бы не узнал, что на дне; именно эти глаза внимательно сканировали молодого человека, пытаясь уличить его во лжи, но её и не было вовсе — Ким говорил только правду, исповедовался. Жюстина вспомнила, как когда-то давно молилась в Нотр-Даме, чтобы всё прошло отлично, чтобы её жених хотя бы был красивым, только молитвы не были услышаны, а священник потом сказал, что девушка должна быть счастлива, потому что у неё уже есть человек, с которым она пройдёт за руку всю жизнь. Из-за этих речей было противно. Но теперь у Жюстины ничего нет.

Джин рассказал о многом без утайки: о том, как время и звуки вокруг замерли и пред ним появился ангел. Что странно, он был в тёмных одеждах, не светлых, как рисуют этих существ на картинах, но крылья его были светлыми, с лёгкими крапинками темноты. Рассказал молодой человек и о разговоре, и даже об угрозах, говорил о том, как ангелы могут сами «дописать» судьбу человека, и с каждым словом девушка, сидящая рядом, всё больше бледнела и всё дальше отставляла от себя кружку. Если бы Жюстина, в принципе, верящая в разные вмешательства внеземного происхождения, была скептиком, то сейчас бы не смотрела такими глазами на МунДжина, который говорил правду.

— Боюсь представить, как тебе надо будет восстанавливать память моей подруге, красавчик. — Девушка, как всегда, перешла на немного насмешливый тон, пускай рассказ её захватил и заставил забыть о собственных проблемах. Ей надо было банально сосредоточиться, иначе не сможет должным образом продолжать диалог, а самое лучшее сосредоточение — это пошутить. — Но… боже, прости меня, Миёль, открою еётайну — она любит тебя очень сильно. И может, только любовь сможет восстановить её память и дать покой в твоём сердце.

Джин потихоньку понимал, почему его возлюбленная уделяла много времени дружбе с француженкой. Да, она была молодой, могла произвести порой неверное впечатление ветреницы, но её ум показывался в словах, которые она говорила. Порой она была остра на язык, но всё же чаще думала, что сказать, прежде чем бросаться грудью на амбразуру и отстаивать собственное мнение. Она предложила выход — и молодой человек задумался, погрузившись в подсознание. В сказках чары злой ведьмы всегда развеивались, стоило свершиться поцелую истинной любви. Но была ли их любовь истинной, если Сын Хён сказал, что она «неправильная»?

Но если она именно такая, каковой её назвал ангел, почему бы не доказать всему миру, что из неправильной любви можно сделать правильную?

Внутри зажглись огни, и Джин вскочил на ноги, преисполненный энергии, которая окутала его с головы до ног, но Жюстина остановила парня, который шёл к выходу, схватив за руку. Девушка беспокоилась о том, как бы Миёль не испугалась незнакомца, который мог просто заявиться в её квартиру и начать, возможно, её целовать. Ким вполне могла вызвать полицию для парня и скорую для себя — столько потрясений её сердце явно не выдержит. Только как МунДжин будет объяснять полиции Нью-Йорка, что произошло? И что же сама Жюстина расскажет службе спасения?

— МунДжин, подожди, — язык Жюстины ломался от множества согласных в имени Джина, и тот обернулся к девушке, всматриваясь в её лицо, — сегодня лучше ничего не делать. Давай подождём её выходного на работе, там я позову её в кафе, а потом уже явишься ты. До этого момента, прошу, не лезь. Дай мне свой номер телефона, я скину информацию, когда смогу всё организовать.

На том и порешили: как будет назначен день встречи, так Джин и получит известия, а пока некоторое время он должен был держаться от Миёль подальше, чтобы не вызывать у неё желания сообщить о преследователе в полицию.

* * *

Ким Миёль любила ароматические свечи, которые покупала когда-то давно в «Walmart». Случились перебои с электричеством во всём районе: кухню освещала включённая конфорка газовой плиты, на которой девушка кипятила воду, и две свечи — с ароматом яблока и ароматом ванили. Последняя почти не чувствовалась, ведь фрукт будто поглощал весь кислород, доминировал на маленькой кухоньке. Миёль любила разные ароматы, тем более если они окутывали её сладостью, из-за их присутствия становилось спокойнее, потому что в последнее время она всё больше нервничала, ловила панику и не могла успокоиться, хотя, казалось бы, ничего страшного в жизни не случилось.

Когда чайник закипел, Ким выключила газ и услышала стук в балконную дверь. Девушка улыбнулась — уже несколько дней она нормально не говорила с Жюстиной, не вникала в её проблемы, а купалась в своих, будто в бездонном море. Почему-то в университете все ополчились на неё, кто-то из преподавателей говорил, что она не добирает баллы, а кто-то вдруг пригрозил отчислением, потому приходилось решать сто проблем одновременно, так ещё и работа в последнее время абсолютно не радовала, подбрасывая капризных клиентов или курьеров, которым было абсолютно фиолетово, как надо перевозить те или иные цветы. У девушки сердце кровью обливалось, когда прекрасные розы внезапно мяли, а орхидеи в горшке, за которыми она ухаживала до покупки, сминались в багажниках маленьких машин.

Миёль открыла подруге, что пришла не с пустыми руками, балконную дверь. Жюстина, как всегда, пахла лавандой и клубникой, а в руках держала мармелад. Сегодня всё будет проходить без алкоголя, и кореянка была признательна в этом — завтра не заболит голова, она проснётся с хорошим настроением. Если она выпьет, то снова развяжет язык, снова выльет на подругу всю скопленную тревожность, а потом закроется в себе — зачем им обеим лишние нервы?

— Смотри, что нашла, мармелад, так ещё такой, какой я во Франции видела. — Огни зажглись в глазах девушки, когда она положила на кухонный стол небольшую упаковку. Спереди была выведена надпись по-французски, без перевода на какой-либо язык, а внутри притаился мармелад явно ручной работы, который стоил дорого. — Клянусь богом, он шикарен! А ты, как я смотрю, чай завариваешь?

— Да. — Миёль улыбалась — ощущалось тепло и уют, в котором она нуждалась в последнее время. Дома никаких бурчащих клиентов, горящих дедлайнов и странных одногруппников, которые будто ополчились против неё. Засыпав в чайник заварку, она не заметила, как подруга подкинула мяту и ромашку, которую уважала, и залила кипяток, вскоре опустив крышку. Через пять минут вполне можно разливать чай по кружкам.

Девушки некоторое время уютно молчали. Жюстина, одетая лишь в тонкую майку и шорты, куталась в принесённую с собой шаль, которая не улетела в свободный полёт, пока она перелезала на балкон. Для Миёль вообще было непонятно, как девушка спокойно преодолевала маршрут со своего окна на её балкон, тем более с какими-то гостинцами, если Ким не принимала их, максимально вытягивая руку, чтобы Жю было легче перебираться. Видимо, у француженки были какие-то крылья, позволяющие ей летать. Видимо, она была самым настоящим ангелом.

— Стоит вопрос о моём отчислении, — грустно проговорила Миёль, разливая заварку по чашкам. Свеча с ванильным ароматом была потушена, а яблочная, зелёная, ещё горела,освещая кухню.Верхний свет был выключен, девушки в нём не нуждались, да и хотелось лишний раз сэкономить, стипендии и подработки порой не хватало на оплату аренды. Причудливые тени скакали по стене, играли на лице подруги и делали в полумраке её образ ещё таинственнее. — Я думаю, это какая-то ошибка или злой рок, потому что я всегда вовремя всё сдавала, а тут…

Жюстина была непривычно задумчива. Да, она слушала немного торопливую в силу нервозности речь подруги, которая будто чуть ли не плакала, но думала абсолютно о своём: о Джине, который говорил о судьбах и про ангелов, которые вполне себе могут изменить людской жизненный путь. Видимо, над её подругой сейчас очень жестоко измывались, давая ей понять, что жизнь будет не особо лёгкой, а её учёба — тем более. Но в любой плохой ситуации можно найти плюсы, оттого француженка, как только пред ней поставили кружку с чаем, схватила Ким за руку.

— Что такое? — Взгляд Миёль бегал. Она будто превращалась в замкнутую мышку, коей была до нормального знакомства и пары полуночных посиделок с вином. Жю не без боли чувствовала, что с потерей памяти и моментах с Джином в её подруге потерялось что-то ещё. Будто она… изменилась до неузнаваемости…

— Это отличный шанс, чтобы попробовать посопротивляться своей судьбе. — И француженка, пересилив себя, подмигнула. Она пыталась вести себя так, как будто ничего не знала, но меланхолия пустила свои корни где-то в сердце, давая понять, что многое уже не вернуть. И если их с МунДжином план сработает, то тогда Ким Миёль, та девушка, которую Жюстина готова оберегать, вернётся. Она любила свою подругу — привязалась, словно та была ей сестрой, готова была подставить плечо, задать наводящие вопросы, чтобы горе не ело изнутри. Она старалась и хотела быть той подругой, которым позвонят при любом раскладе: если умер муж, если родилось дитя. — А вообще, мадмуазель, у меня есть к вам очень хорошее предложение. — Жюстина порой не замечала, как использовала французские выражения или обращения, но кореянка только улыбалась на это, потому что понимала, что культура нельзя выбивать из человека, который не хочет со своей культурой расставаться. — Так как мы с тобой обе завтра выходные, предлагаю сходить в «Кофейный пряник» — недавно рядом с нами открыли, я была там один раз, и поверь, ты влюбишься в это место так же, как и я.

Миёль задумалась на мгновение, понимая, что отнекиваться не стоит, для собственного душевного равновесия надо сходить и развеяться, поболтать с подругой и поесть чего-нибудь вкусного. Поместив в рот сладкий кусочек красного мармелада и почувствовав, как смородина разлилась по языку, девушка улыбнулась. Да, ей нужен отдых.

— Хорошо, только когда выберемся? — спросила Ким.

Жюстина задумалась. Конечно, если Джин работает, она не имеет права сдёргивать его с работы, но это их общий план, а значит, надо оценивать и знать все риски. Была не была.

— В двенадцать мы с тобой встретимся на лестничной площадке, думаю, к полпервого мы будем уже там, — улыбнулась француженка, пододвигая к подруге мармелад. — Ешь, ешь, у меня дома ещё коробка.

Этим вечером Джин, нервничающий, принимающий горячую ванну и смотрящий в потолок, получил от неизвестного номера одно-единственное сообщение, которое заставило его сердце затрепетать, а самого парня буквально выскочить из воды: «Сиди с двенадцати утра в "Кофейном прянике" около нашего с Миёль дома. Ответа не жду. Жюстина».

* * *

Утро выходного дня у Миёль чаще всего ассоциировалось с работой по дому — обычно она вычищала до блеска весь пол, выстирывала всё бельё в стиральной машинке, смахивала пыль с полок и даже перемывала всю посуду. Привыкнув за несколько лет жить одна, девушка так заполняла дни, полные одиночества, ведь на улицу «погулять» она выходила редко, а до магазина ходила чуть ли не вприпрыжку. В этом укладе наконец-то что-то изменилось: сегодня Ким собиралась в кафе.

Она с лёгкостью встала с кровати в одиннадцать утра, наливая себе только какао. Выпивая его, думала, что надеть, потому что многое в гардеробе уже приелось или вообще могло идти на выброс из-за появившихся в последнее время дырок. Требовалось срочно обновить одежду, и Миёль уже решила, что скоро съездит в магазин, как только выдадут зарплату, а пока, натянув любимые узкие тёмные штаны и бордовый свитер, накинула пальто и ровно в двенадцать вышла из квартиры. Её уже ждала Жюстина, которая подхватила подругу и пошла вниз по лестнице.

— Мне надо обновить гардероб, как только зарплату получу, — проговорила кореянка, когда они вышли из подъезда. — Хочется уже чего-то нового.

— Понимаю.

Жюстина говорила о своём прошлом; себе самой уже давно девушка призналась, что бесконечно скучает по тем дням, когда она жила в достатке, не думала о завтрашнем дне и делала только так, чтобы на неё любовались, как на красивую фарфоровую куклу. Реальность хорошо ударила её по лицу, заставив разувериться в сказках для маленьких девочек, а потом и вовсе сбежать. Как ни странно, верить в сказки до конца совершенно не хотелось, и сейчас девушка вечерами расслаблялась у телевизора, смотря романтические комедии, в которых совершенно не было духа Франции: только американские актёры, тщательно подобранный каст и зубодробительные шутки. Порой только они и держали девушку от того, чтобы глушить собственное горе в спиртном, в плохой привычке, которая выедала изнутри личность, меняя на что-то новое, безвольное и совершенно отчуждённое.

Миёль долго рассматривала вывеску кафе: её привлекала она логотипом и стилистикой, в которой был выполнен рисунок. Американка с золотыми локонами и красной лентой в них держала белую чашку, в которой угадывался кофе. Чуть ниже витиеватым каллиграфическим почерком было выведено название кафе, и оно отдавало уютом и тем, о чём вполне могут мечтать американцы. Кореянка вспомнила, как в Тэгу после уроков с подругами бегала в кафе с животными, где была её любимица — рыжая вельш-корги по кличке Подруга. Девочка всегда с громким тявканьем устраивалась около ног девушки и восторженно виляла хвостом, стоило Ким присесть рядом с ней на колени и дать вкусняшку.

— Пойдём. — В голосе нервной Жюстины вновь появился акцент, но Миёль этого не заметила — её втянули в тёплое, пропахшее кофе помещение.

Француженка оглянулась, подметив Джина, сидящего в углу, и поспешила за столик, который был недалеко, но Миёль явно не увидит парня, а значит, можно вполне подавать знаки, о которых девушка догадываться не будет. Оставалось только вести себя как всегда, расслабленно говорить о пустяках и не пытаться копаться в прошлом друг друга.

— Знаешь, мне сегодня снился потрясающий сон. —До того как девушки сели за стол, они сняли пальто, а потом с кошельками пошли к кассе, чтобы заказать себе сладкого. Жюстина немного нервничала, принимаясь блефовать, потому что, по её плану, после специального знака Джин должен подойти и поцеловать её подругу. — Расскажу, как получим заказы.

Миёль долго выбирала между пирожными, но желудок урчал из-за отсутствия завтрака, говоря, что он не готов протерпеть ещё секунды, потому, быстро назвав чай с корицей и кусок грушевого пирога, она отошла, уступив место подруге. Жюстина справилась чуть быстрее, заказав карамельный латте и вафли в сиропе. Кореянка расширенными глазами посмотрела на неё — столько сладкого за раз, кажется, у её подруги настроение «гулять так гулять» или «опустошить кошелёк и заработать себе кариес». Или же впасть в глюкозную кому, но зато вкусно умереть не запретишь.

Девушки молчали, идя к своему столику и захватив по дороге несколько салфеток. Джин наблюдал за ними, потягивая американо, который оказался на редкость невкусным, ведь был весьма крепким, но зато из-за этого очень хорошо бодрил. Вообще, он знал, такой кофе принято пить быстро, чуть ли не залпом, чтобы взбодриться и быть прямо как девушка, рисунок которой висел прямо над ним: с такими же расширенными глазами и улыбчивым лицом. Парень будто мучил себя, но зато чувствовал концентрацию внимания и следил за малейшим жестом Жюстины, потому что она особо не объяснила утром, какой же сигнал подаст. На Миёль Джин почти не смотрел — сердце сводило болью, которая прошивала, будто иглами, и даже волнение окутывало, потому что он знал — если такая реакция, что он просто видит её, как отреагирует его тело, если он поцелует её? В последнее время и так было ощущение, что он резко сдал назад по возрасту, волновался, как мальчишка, и хоть он был вполне себе взрослым мужчиной, всё равно нервозность окутывала плечи.

Жюстина на ходу придумывала сон, о котором сейчас повествовала действительно заинтересованной Миёль. Кореянка смеялась, когда подруга рассказывала забавную ситуацию и корчила рожицу, заставляя закрыть рот ладонью и стараться хохотать тише. В тот момент, когда Жюстина «случайно» столкнула блюдце на пол, что даже не разбилось, она нырнула под столик, показывая знаками МунДжину, что пора действовать, и в тот момент мужчина встал из-за стола. Он привлёк внимание нескольких женщин, что завтракали рядом, и они немного поёжились, потому что весь его облик вселял уверенность, которая растекалась по венам. Они проводили молодого корейца со светлыми волосами взглядом.

— Всё нормально, Миёль, боже, какая я неуклюжая, — Жю чуть ли не выдавала себя, но смеялась, и подруга смеялась вместе с ней, — так вот, на чём я остановилась?

— На окончании сна, — проговорила кореянка, доедая последний кусок грушевого пирога, — ты сказала, что твой принц подхватил тебя на руки.

— О, да, конечно, как я могла забыть! — Джин всё быстрее приближался, кислород сгустился, и Жюстина с колотящимся сердцем продолжила: — Это было так банально, но он меня поцеловал и сказал, что такого поцелуя у него ещё никогда не было, — поймав вопрос «почему?» в глазах подруги и силуэт Джина, что уже приблизился и стоял за спиной Ким, Жюстина продолжила: — потому что поцелуй, когда человек любит, совершенно отличается от поцелуя, когда человек не любит.

— Интересно, как это… — Миёль провела ложечкой по пустой тарелке, а потом вдруг заметила силуэт за спиной, отразившийся в чае, и нахмурилась.

И когда в голове француженки промелькнуло: «Сейчас покажем, как это», Джин, кашлянув, привлёк к себе внимание кореянки, которая, вздрогнув, обернулась, и быстро наклонился, хватая девушку за плечи, прижимая к себе и осторожно, будто пробуя на вкус девичьи губы, пахнущие грушей, целуя.

Жюстина давно перестала верить в сказки, в счастливые концы, не доверяла фильмам с такими концовками, доказывая себе, что все они являются вымышленным бредом для маленьких девочек, не поверила самой себе, когда во взоре Миёль непонимание сменилось узнаванием и волнением, а потом она схватилась за широкие плечи Джина, прикрывая глаза и осторожно отвечая на поцелуй. Сердца заходились в бешеном стуке у обоих, и Шевалье заметила золотистое сияние, исходящее от волос девушки. Она видела магию, и хоть француженка пыталась себе доказать, что это просто солнце или лампы играли в прядях подруги, она никогда не забудет этого свечения.

— Миёль, как же я скучал. — Джин прервал поцелуй,посмотрел с нежностью на девушку, которая, потупив взор, как-то по-глупому улыбалась. Потом девушка хихикнула и, встав со стула, обняла парня, прижимаясь к нему и вдыхая запах, который был стёрт из её памяти Хансолем. Да, она вспомнила всё: и Джина, и того странного парня, который поцеловал её, и сейчас на глазах наворачивались слёзы, потому что вот он, её парень — рядом, чуть ли сам не плачущий, но довольный.

— Джин, боже. — Дальше следовал лепет по-корейски, и девушка начала плакать, только чувствуя, как Ким обнял её ещё крепче, поглаживая подрагивающую женскую спину.

— Я думаю, вам стоит поговорить не в кафе, а в более приятной обстановке, — подала голос Жюстина, улыбаясь. Чары развеялись, и кажется, действительно случилось чудо. Та самая «судьба» может быть нарушена.

* * *

Квартира Миёль вселила в Джина ощущение уюта. Пахло воском — девушка вчера жгла свечи, не желая тратить электричество, и мужчина на несколько секунд замер, оглядываясь. Нет, оставлять её одну опасно, вдруг что ещё придумают эти пернатые, всё своё надо всегда держать рядом, желательно под сердцем, потому он, настигнув девушку, вновь прижал её к себе, целуя. Он не мог насытиться ею — и хоть Ким всем своим видом кричала о благоразумии, она неловко отвечала на поцелуи.

— Ты мне не поверишь, — с придыханием начали оба.

— Я видел ангела, который сказал, что тебе сотрут память, — продолжил МунДжин, поняв, что Миёль дала ему высказаться первым. — А ещё он мне рассказал о том, как ангелы могут вмешиваться в человеческие судьбы, а мы с тобой друг другу не предназначены.

— Меня поцеловал какой-то странный парень, и после этого я забыла о… тебе, — смущаясь, произнесла Миёль. Немудрено — ей было стыдно об этом говорить, потому что она любила Джина, который держал её в объятиях, а признаться ему… было страшно. Хотя, казалось бы, они целовались только что, нуждались друг в друге, но признаться в любви было очень страшно.

От слов мужчина перешёл к действиям. Отпустив девушку, он прошёл в её комнату, обжитую, но в которой чувствовалось, что не она хозяйка, и предложил собрать вещи. Так Джин и стоял посреди комнаты, словно статуя, памятник стойкости и напора, и девушка даже засмотрелась на его фигуру и статность. Сразу чувствовалось — он не из простых людей, он выше их, но Миёль для него не низшее существо, а равное.

— Почему? — спросила Миёль, облокотившись о дверной косяк. — Мне надо внести арендную плату.

— Потому что я люблю тебя и не хочу, чтобы какой-то ещё там пернатый зад целовал тебя, лишая памяти, — произнёс Джин, оборачиваясь. Слова сказаны — их не вернёшь, а потому, увидев искры в глазах девушки, он вновь подошёл к Миёль и убрал передние пряди с её волос. — Ты… ты хочешь переехать ко мне?

Ким понимала, что не пожалеет, а потому, покорившись и чувствуя, как забилось быстрее сердце, просто кивнула, подходя к шкафу и вынимая чемодан с рюкзаком. Требовалось запаковать многое. Вопрос с арендой она решит чуть позже, и казалось, Джин поможет ей с этим.

Больше в эту квартиру под самой крышей, где соседкой была француженка Жюстина, Ким Миёль не вернётся.

Глава 6

Дел было невпроворот, особенно когда судьба двух молодых людей вдруг снова начала писаться вместе. Высшее руководство, признаться, хохотало над всем этим и смотрела на распаляющегося Сын Хёна, который уже готов был рвать и метать. Они хотели ему дать отпуск — бедняга заработался за это тысячелетие, слишком много людей видел, а потому ангелу надо было как можно скорее отдохнуть и, возможно, полететь в Эдемские сады и немного проветриться там.

Пак вошёл в столовую, чтобы найти только одного ангела, что заставляет его перья буквально дыбом вставать, и обнаружил нарушителя собственного спокойствия глотающим кусок пирога. Ким был безмятежен, что не скажешь об ангеле, который его искал и нашёл.

— О, доброе утро, наставник!

— Ты, придурок, ничего лучше придумать не мог? — Сын Хён тёр переносицу, чувствуя раздражение и понимая, что за бранные слова его вполне могут лишить звания. — Поцелуй истинной любви, кто бы мог подумать!

— А что, неплохо, — захохотал Хансоль и получил меж лопаток от старшего.

— Теперь нам придётся действовать немного по-другому. — Аура вокруг Пака сгущалась, поглощала кислород, и ангел низшего ранга икнул. — Ты мне тут не помощник. Я сам всё сделаю. Они не должны быть вместе.

* * *

Любовь неприкосновенна — это понял Ким МунДжин давно, впитал с молоком матери, и признаться, сейчас, держа руку Миёль в своей и передвигаясь на такси по городу до собственной квартиры, понимал, что такое настоящая любовь, когда чувства заполняют настолько, что становится трудно дышать. Свою личную жизнь хотелось спрятать, чтобы ни один человек не знал о ней, и Джин, в прошлом послушный сын своего отца, нарушил его требование — не познакомил любимую с семьёй, только потом, когда всё закончится, он сможет представить Миёль, показать всю свою любовь к ней.

Он надеялся на счастливый финал.

— Когда ты рассказал про ангелов и судьбы, я думала, ты сошёл с ума, но так как меня поцелуем лишили памяти, думаю, комментарии излишни. — Девушка расцветала с каждым словом, чувствуя своего человека душой, рядом. Джин окончательно поселился в её сердце после всех событий, хотелось прильнуть к нему всем телом, да только в машине это сделать было нереально. — И что мы будем делать со своей судьбой?

— Сопротивляться, — произнёс МунДжин и прочистил горло, легко освобождая ладонь из замка рук девушки и переключая передачу. — Мы не должны сделать так, чтобы нас разлучили.

Миёль вновь взяла парня за предплечье. Да, они уже целовались, Джин признался ей в любви и сейчас вёз в свою квартиру, чтобы они вместе жили, но как называть их отношения? Они не друзья. Они нечто большее, но оба пока боялись начать разговор, поднять эту тему и говорить о них как о паре. Оба — и парень, и девушка, — знакомы мало, так ещё тут, оказывается, беда вполне себе вселенских масштабов, раз их пытались отвернуть друг от друга.

Но и Миёль, и МунДжин чувствовали, что так просто они не отделаются от ангела, который будто зуб на них точил.

Заняв своё место на платной парковке рядом с домом, Джин поспешил выйти из машины и стал, открыв багажник, доставать вещи девушки. Сама Миёль в это время открыла дверь, выскакивая из салона и начиная помогать молодому человеку — взвалила на плечи большой рюкзак, вынимая из кармана телефон и печатая сообщение Жюстине.

«Я немного переехала. К Джину. Как узнаю адрес, скину тебе».

Дружба не должна заканчиваться на переезде к любимому мужчине.

Джин немного нервничал, когда нёс чемодан девушки. В горле пересохло, стоило поймать немного хитрый взгляд Максимилиана и сразу же попасть в лифт. Миёль знала — если этим ангелам что-то взбредёт в голову, её не спасёт даже квартира возлюбленного. Требовалось оговорить многое, даже то, что на первый взгляд не кажется важным.

Как только пара прошла в квартиру, они выдохнули. Человек всегда чувствует себя в относительной безопасности, когда находится дома, но ни к Джину, ни к Миёль это не относилось: они судорожно осмотрели все комнаты, а потом, тихо всхлипнув, девушка вцепилась в мужчину и заплакала. Сложно было сдержаться — долго всё копила в себе, и сейчас просто выдался момент расслабления, потраченный на слёзы, которые принесли некоторое подобие облегчения.

— Я хочу, чтобы это всё поскорее закончилось. — Миёль не думала, что любить так больно; да, в книгах писали не только о любви, которая неизменно кончалась свадьбой, но и о боли, которой девушке совсем уж не хотелось пробовать.

— Поверь, я тоже этого хочу. — Ким обхватил девичье тело и поцеловал её в лоб, пытаясь через поцелуй передать всю нежность, которая только у него имелась. Он был научен тому, что плачущего надо успокоить, потому сейчас старался передать всю позитивную энергию и любовь девушке, но она была безутешна. — Но, думаю, мы слезами делу не поможем, поэтому предлагаю сейчас успокоиться и решить, что будем делать.

В доме Ким МунДжина никогда не было ароматного цветочного чая, который находился либо у Миёль, либо у Жюстины. Он даже молоко для кофе редко покупал, отдавая предпочтение сливкам. Пришлось выкручиваться из того, что было: обычный чёрный чай с двумя ложками сахара, который девушка с готовностью приняла, а потом и вовсе отпила глоток, наслаждаясь таким кратким мигом спокойствия.

— У меня проблемы в университете, — начала Миёль. — Преподаватели грозят отчислением, хотя я всегда сдавала все работы вовремя, они даже правильными были. На работе тоже завал, я не справляюсь с людьми, которые там; мне кажется, что моя жизнь пошла под откос, хотя я живу тут уже три года, такого никогда не было.

Девушка оглянула кухню. Она подметила, что в этой квартире давно не было женской руки, если она хоть когда-то прикасалась к этим стенам, мебели. Возможно, нет — Миёль не следила за светскими хрониками, чтобы знать всё наверняка, потому и осторожно постукивала ногтями по столешнице, не зная, что ещё сказать. Милая квартирка? Вкусный чай? Не хотелось тревожить воздух понапрасну, потому, вздохнув и чувствуя небывалую тяжесть в груди, девушка вновь отпила из кружки.

— Моя семья — династические учителя, — внезапно захотелось рассказать абсолютно всё, потому что Миёль рассказывала о себе немногим людям. По природе своей скрытная, она не была склонна каждому о себе рассказывать, но тут захотелось, будто время пришло. — Они хотят, чтобы я продолжила традицию и тоже стала учителем, но я… не хочу. Учусь только потому, что мне так сказали.

— А почему бы не послать всё и не сделать так, как хочешь ты? — Джин неожиданно нежно улыбнулся. — Скажи… на кого ты хотела обучиться до того, как тебе сказали, что ты должна стать только учителем?

Миёль надолго задумалась. У неё никогда не было мыслей по этому поводу, её с детства готовили к тому, что она будет только учителем, а потому сейчас стыдно говорить о том, что даже банальных детских мечтаний об иной профессии никогда не было. Подруги всегда наперебой обсуждали, кто кем будет, и сейчас кто-то уже окончил обучение, работал по специальности, которая привлекала с самого детства, а Миёль… сидела в Нью-Йорке напротив любимого. Тотчас же вспомнились слова Жюстины: «Прогибаться под обстоятельства всю жизнь или рисковать, но быть там и с тем человеком, который тебя любит — что выберешь?», и Ким улыбнулась сквозь новую порцию слёз.

Именно сейчас она выбрала сопротивляться, потому что так наконец-то хочется ей самой. В ближайшее время она просто заберёт документы из университета, пришлёт родителям письмо, что она такая плохая дочь и променяла образование на любовь, выслушает, конечно, много всего «хорошего» о себе, но зато впервые будет счастлива по-настоящему. А потом подаст документы на новую профессию, в новый университет, и будет обучаться так, как никогда раньше: с большим усердием, с интересом и не из-под палки.

— Что ты сейчас хочешь, Миёль?

Девушка прикрыла веки. Усталость разливалась по телу волнами: слишком много эмоций за один день, ощущений, которые были испытаны совершенно впервые. Она улыбнулась. Не каждый день тебе впервые признаются в любви, впервые целуют и сразу же предлагают жить вместе. Это всё было слишком в новинку.

— Я хочу спать.

Миёль не помнила, как Джин привёл её в спальню, помог стянуть одежду, а потом ласково укрыл одеялом. Он видел, что девушка была истощена морально, потому и оставил её одну в комнате, давая женскому организму выспаться.

Жюстина позвонила под вечер, и подруга, резко проснувшаяся, дезориентированная, сначала не поняла, откуда доносилась приятная уху музыка. Джин, сидящий в кровати рядом и читающий, передал телефон, и Миёль, до сих пор не понимающая, что она делает рядом с Кимом, ответила на звонок.

— Я жду от тебя вестей целый день, а ты будто забыла обо мне, — обидчивым тоном произнесла француженка.

— Прости, я чуть в обморок от усталости не свалилась, пришлось лечь спать. — Потирая лицо, Миёль села в постели и зевнула. Её смутило то, какими глазами на неё смотрел МунДжин. — Со мной сейчас всё в порядке, не волнуйся.

— Вышли, пожалуйста, свой адрес сообщением, хорошо? Чтобы я знала, куда направлять спасательные службы, если что. — Жюстина снова шутила, но юмор был с толикой волнения, которое крылось в тоне.

— Хорошо.

Миёль сонно прижалась к Джину, потихоньку приходя в себя, но всё равно нуждалась в тепле, которое парень, улёгшийся рядом, вполне мог ей подарить. Каждый думал о своём, но их мысли в чём-то пересекались.

— Мне холодно от безвыходности нашего положения, но так тепло с тобой, — промолвила девушка. — Можно я скажу, что ты — моя первая любовь?

— Любишь? — И, поймав в глазах девушки ответ, Джин только поцеловал её. — Обещаю, мы преодолеем всё вместе и ты станешь самой счастливой девушкой на свете.

Эта ночь, полная переживаний и любви, только начиналась, а два человека, которые только и могли, что держать друг друга в объятиях, чуть ли не плакали. Они оба впервые полюбили так — сильно, что сердце будто само выжигалось, покидало грудную клетку и разбивалось на осколки.

Миёль, как девушка, не могла подпустить Джина к себе близко, потому смущённо спросила, где у него ванная комната, и направилась по указанному направлению. Мама говорила ей, чтобы она не смела думать о парнях и вечеринках, пока не окончит обучение, но сейчас, лёжа в горячей воде и отстукивая сердцем ритм, девушка понимала, что и во время обучения, и после него будет думать только об одном человеке.

О Ким МунДжине.

Когда девушка, переодетая ко сну, вернулась, немного краснея и смущаясь, Джин поцеловал её, гладя спину. Он понимал — без Миёль он никто, как бы это прозаично ни звучало. Он будет человеком, обычным, как и миллионы других, населяющих Нью-Йорк, а потому поставил себе цель — ни одна слезинка не должна больше упасть с ресниц девушки, которая осторожно, прощупывая почву, обнимала его, прижималась и глубоко дышала в перерывах между поцелуями.

— Ты меня не покинешь? — Они лежали рядом, и Миёль не чувствовала абсолютно никакого стеснения, хотя мандраж её поначалу бил по щекам. Так близко, что становилось опасно вжиматься в Джина, опасно дышать ему в грудь и чувствовать его руки, не дающие двигаться.

— Никогда. Обещаю.

И Джин знал — это обещание он выполнит любой ценой.

* * *

В детстве МунДжин хотел попробовать стать невидимым: его забавляло то, что он представлял. Гувернёры, не понимающие, куда он исчез, конфеты, пропадающие прямо в пространстве, и смех, неизвестно откуда идущий. Вчера засыпали самые обычные люди, Ким МунДжин и Ким Миёль, а проснулись уже люди, видящие друг друга, но невидимые для других людей.

Всё началось с малого — Максимилиан даже не отреагировал на приветствие, а когда Джин зашёл к нему в будку, консьерж пожаловался на сквозняк и попытался захлопнуть дверь. Миёль в это время, бледнея, понимала одно — им больше не будут стирать память, игра пошла по-крупному, потому что, если их банально не видит один человек, с остальными, вероятно, всё точно так же.

— Я не понимаю, что происходит. — Машина не реагировала на ключи хозяина, и девушка в это время становилась всё бледнее.

— А я, кажется, поняла, — произнесла и ринулась к ближайшему человеку, толкая и заставляя все бумаги в руках разлететься.

Человек не обернулся к девушке, не стал громко, на всю улицу ругаться, просто усмехнулся про себя, мол, какой я неуклюжий, какой ветер сильный, и, собрав все выпавшие предметы, пошёл дальше. Миёль, чуть ли не хохоча к приступе истерики, подошла к Джину, который был на грани потери сознания.

— Мы невидимые, нас никто не замечает, как тебе ещё объяснить? — Девушка вздохнула, принимаясь обмахиваться ладонью. — Не появимся мы сегодня в моём университете, не поговорю я сегодня с хозяйкой квартиры. Воздух даже не сотрясётся от нашего разговора.

Если вчера молодые люди чувствовали безысходность, то сегодня это чувство углубилось, припорошенное печалью. Джин сел на корточки; он, будучи богатым ребёнком, мечтал, что родители заплатят небольшие деньги, и тогда он может на один день исчезнуть, а когда это случилось в реальности, то сразу почувствовал, как разорвалось всё внутри. Он не винил во всём этом девушку, которая, сжав кулачки, стояла перед ним, вся такая красивая, хоть в простом белом платьице, сапожках на небольшом каблуке и пальто, что распахнулось из-за чересчур энергичных действий. Джин винил во всём себя, что не бросил свою затею и восстановил Миёль память, она же страдала вместе с ним, хоть пыталась ничего не показать.

— Не время киснуть, Джин. — Девушка хоть и улыбалась, но улыбка была какой-то надломленной, вынужденной. — Где чаще всего можно встретить ангелов?

— В искусстве. — Ким нахмурился, меж его бровей залегла складка. — Нет, в Метрополитен я не пойду, спасибо, он что-то далековато находится.

Миёль протянула мужчине руку, которую он безоговорочно взял, и Джин поднялся с асфальта. Девушка улыбнулась на этот раз чуть искреннее, потому что её действительно позабавила вся ситуация с музеем, но у неё были совершенно другие мысли.

— Пошли в церковь. — И всё же широкая искренняя улыбка украсила губы девушки, которые тотчас же захотелось поцеловать, но мужчина удержал себя. — Если не найдём ангелов там, то, по крайней мере, совершенно тайно, даже без ведома священника, обвенчаемся.

* * *

— Пак Сын Хён, ангел высшего ранга, что вы творите?! — Мин Ёнджэ, который был одного ранга с Сын Хёном, отвесил ему подзатыльник, которым он будто совершенно недавно награждал Хансоля. Он был в ужасе от того, что натворил ангел, у которого перья темнели так же стремительно, как огонь пожирал поленья, а оттого пробуждалась более тёмная сущность, древняя, падшая. Зря просили за Сын Хёна, когда он пал с Небес за ненависть к роду людскому, очень зря.

— Вершу правосудие, которое давно надо было сделать. — Пак дрожал; в его руке ходуном ходила ручка, которой ангелы писали судьбы. Тёмные чернила расплывались, пузырились, а ангел, криво ухмыляясь, чувствовал, как и кожа на его руках покрывалась волдырями, становилась какой-то дряблой, странной. Будто демон в него вселился.

Ёнджэ отступал. Он был старше Сын Хёна, знал многое о своём товарище, но такое видел впервые. Ангела будто выжигала изнутри страшная сила, которая заставляла его дрожать, хохотать и вести себя неподобающе: драться, браниться, насылать что-то на двух невинных людей, которые миру ничего не сделали, а просто пересеклись, подарив новое ответвление всемирной судьбы. Мин догадывался, что нужно сделать, чтобы ангел пришёл в себя и перестал воскрешать в себе падшую сущность, тварь, которой не место на Небесах.

Затрезвонили тревожные колокольчики, оповещая многих ангелов о том, что происходит. Многие испугались, и только немногие сразу же расправили крылья, отливающие золотом, и помчались на помощь Ёнджэ, что, сохраняя спокойствие, смотрел в почерневшие, словно у демона, глаза ангела высшего ранга.

— На ритуал очищения его в людскую церковь, — только и успел скомандовать Мин, как крылья Сын Хёна, потерявшие былую светлость, расправились, разбрызгивая вокруг капли тёмного вещества, похожего на мазут.

* * *

Джин и Миёль, взявшись за руки, мчались к ближайшей церкви. Телефоны молчали, потому старались высматривать любой собор самостоятельно, дёргаясь то в одну, то в другую сторону и пытаясь не попадать в чересчур людные места. Что бы ни случилось, они поклялись не отпускать руки друг друга.

Истоптав все ноги и в сотый раз проклиная Пак Сын Хёна, они всё же добежали до собора, вместе с одним из прихожан заходя внутрь. Глаза Миёль слезились от бега, она глубоко дышала, потому Джин первым делом поспешил вытереть девичье лицо пальцами, смеясь и беря её за руку. Страх понемногу отступал, только в тот момент, как они сделали шаг вперёд, реальность будто переменилась: пламя зажжённых свечей погасло, люди, пришедшие помолиться или поговорить со священнослужителем, исчезли, а скамейки, стоящие как надо, вдруг сами по себе раздвинулись к стенам. Джин отпрянул к двери, увлекая испугавшуюся Миёль за собой и заводя её за спину. Если это тот ангел, он сейчас ему устроит.

Только вот не успел мужчина что-либо сделать Пак Сын Хёну — проломив крышу, да так, что сотряслись витражи, этот ангел с громким звуком упал на пол, пачкая его в мазуте. Миёль, пытавшаяся сдерживаться, испытала самый настоящий ужас, да и МунДжин был в пресквернейшем состоянии, когда нечто, напоминающее ангела, с которым он имел когда-то неудовольствие познакомиться, стоял у алтаря. Его ломало; конечности выкручивало, глаза, чёрные, видели будто всё на свете, а вены взбухли. Остовы крыльев будто не могли летать, но Кимы подсознательно чувствовали — если это существо захочет, оно полетит, только вот из прорехи крыши, прямо внутрь церкви, устремились другие ангелы.

Их крылья были как на подбор: переливались золотыми красками разных оттенков, и один из них схватил за плечо Сын Хёна, пачкая руки в чёрной жиже, которой был покрыт ангел с ног до головы. Казалось, ещё чуть-чуть, и Пак рухнет на пол, разбрызгивая странную жидкость вновь, но он не падал — держался на ногах, даже имел силы отбиваться, хоть слабо, но проявлять силу.

— Вы, двое, тащите святую воду. — Ангелы будто не замечали людей, что в страхе жались друг к другу и думали, что всё, что сейчас происходило, было схоже с самой настоящей фантастикой. Кажется, после этого Миёль и Джин действительно уедут куда-нибудь отдохнуть. — А вы уведите людей в безопасное место. Они не должны видеть этот обряд, не для их это глаз.

Двое ангелов устремились к Кимам, и один из них достаточно дружелюбно протянул руку, будто говоря, что он не причинит вреда. Первой на просьбу пройти с существами отреагировала девушка; она осторожно вложила ладошку в руку, которое охватывало светлое сияние, и пошла вслед за ангелом, который закрывал от её взора падшего, над которым вскорости должны провести обряд очищения. Джин устремился следом за Миёль, но и от его взора пытались скрыть существо, лежащее на полу.

— Пожалуйста, побудьте здесь. По нашей команде закроете глаза и отвернётесь, потому что Чистый свет никто из смертных не должен видеть. — Ангел, говорящий это, выглядел как улыбчивое солнышко, и потому Миёль несмело улыбнулась, вжимаясь в МунДжина, когда их довели до исповедальни. — Пока есть время, я могу ответить на ваши вопросы.

— Мы действительно друг другу не предназначены? — с болью подала голос девушка — её этот вопрос разрывал больше всего.

— То, что Сын Хёну стало скучно — не значит, что вы не можете быть вместе. Ну что же, судьба у вас такая, сопротивляться всему, но сейчас не сопротивляйтесь, иначе можете просто погибнуть. И да, мы будем надеяться, что после обряда всё вернётся на свои места и вы будете видны остальным людям. — И ангел, говорящий с ними, задёрнул шторку исповедальни, оставив двух людей в тесном пространстве.

Святую воду принесли, наклонили прямо над ней Сын Хёна, и падший отвратительно зашипел. Капли, стекающие с него, попадая в чан, шипели и испарялись. Мин Ёнджэ знал, держа падшего за плечи, — будет очень больно. Он производил данный ритуал из тысячелетия в тысячелетие, пытаясь поставить многих ангелов на путь истинный, но сегодняшний день должен был либо даровать Пак Сын Хёну новое перерождение, либо забрать все его ангельские способности и умертвить. Переглянувшись с ангелами высшего ранга, приближёнными самого Бога, Ёнджэ кивнул.

Ритуал начался.

Его знали все как свои пять пальцев: ангелы должны помолиться, вознеся руки к небесам, а потом по очереди коснуться лба падшего пальцами, что смочены в святой воде. Потом, чтобы завершить круг, надо было снова помолиться, а после этого падшего должны буквально бросить в чан со святой водой — именно тогда появлялся Чистый свет, говорящий о том, что ритуал завершён.

Молитва длилась недолго, и Сын Хён во время неё только рычал, брызгая в разные стороны мазутом и пытаясь вырваться из рук, что крепко его держали. Каждый просил бессмертную душу либо заново войти в сосуд, либо не возвращаться вовсе, божественное сияние окружало руки ангелов, а когда каждый из присутствующих, кроме держащего падшего ангела Мин Ёнджэ, опустил руки в чан со святой водой, свечение стало настолько ярким, что Сын Хёну пришлось зажмуриться. Его лицо уже выглядело многим лучше: вены втянулись и посветлели, но глаза до сих пор были тёмными, будто в них плескалась сама ночь.

Но когда все начали касаться лба Сын Хёна, он завыл: там было давно запечатлено клеймо, которое приносило очень много боли владельцу. Чтобы не слышать воя, Миёль забилась в углу, закрыв уши ладонями, и только Джин смог более-менее успокоить, спрятав в надёжных объятиях. Они сами молились, чтобы всё наконец-то закончилось, ведь уши уже устали слушать крики боли, а голова разрывалась.

Сын Хён вырвался, когда последний ангел коснулся его лба. Расправив остовы крыльев, которые злобно сверкнули в свете, что сочился через витражи, он заляпал мазутом лик Пресвятой Девы и ринулся к исповедальне, где сидели два перепуганных человека. Шторка поддалась сразу, как только ангел дёрнул её, срывая — она больше не укрывала Джина и Миёль, которые со страхом на лицах смотрели на существо, что от них пытались скрыть. Чуть позже девушка найдёт в своей причёске несколько седых прядей, потому что, признаться честно, такого страха она не испытывала никогда. Нет ничего отвратительней падшего ангела, свергнутого с Небес за ненависть к людям.

Рука падшего хищно потянулась к МунДжину, намереваясь поймать первым его, да у Сын Хёна ничего не вышло — почерневшие от странного вещества руки Ёнджэ схватили его за одежду, между крыльев, разрывая ткань, но всё же оттягивая падшего от людей, которых два других ангела перевели в другую кабинку, вновь закрывая. Миёль повалилась на скамейку, ничего не говоря, — она была без чувств.

Ангелы молились вновь, только с ещё большим чувством, и когда Мин громогласно произнёс «Аминь!», МунДжин накрыл глаза ладонью, жмурясь, а второй рукой прикрыл глаза Миёль, целуя её губы, будто это были последние мгновения жизни их обоих. В тот момент, когда жуткое почерневшее тело Сын Хёна упало в чан со святой водой, появился Чистый свет, который стал старательно забирать у падшего всё плохое. Очистились глаза, смотрящие теперь на мир ясно, остовы крыльев покрылись белыми перьями, а сама кожа стала мягкой и упругой на вид. Это всё не увидел ни один смертный — как только бывший падший ангел исчез из чана, реальность резко вернулась на своё место, заставив МунДжина мощным толчком приложиться рёбрами о скамью.

Всё было кончено.

Миёль очнулась через пару мгновений, как церковь вновь наполнилась людьми. Она невидящим взором уставилась на Джина, а потом обняла его за шею, не издавая ни звука — до сих пор была напугана.

— Ну-ну, всё закончилось, Миёль, — с особой нежностью проговорил мужчина, прижимая девушку к себе. — Пойдём проверим, стали ли мы видимыми.

Миёль осторожно поднялась на ноги, и оба молодых человека с осторожностью вышли из исповедальни, оглядывая внутреннее убранство церкви. С крышей всё было нормально, шторка исповедальни, что располагалась справа, висела на своём месте, а потому девушка выдохнула, доверчиво прижимаясь к Джину, и тут же послышалось:

— Молодые люди, здесь церковь, а не отель, пожалуйста, не надо так себя вести в святом месте! — Это была старая женщина, которой хоть и не претило проявление нежности, но в соборах законы были другими, не то что на улице.

Всё действительно потихоньку возвращалось на круги своя. Миёль и МунДжин наконец-то были видны для всех, а потому, облегчённо выдохнув и улыбнувшись друг другу, поспешили на улицу, на свежий воздух, чтобы остудить мысли.

— Так что ты там говорила по поводу венчания? — неожиданно спросил Джин, пригладив встопорщенные волосы. Он глядел на смущённую девушку, что неожиданно прыснула со смеху, а потом расхохоталась, да так, что из глаз выступили слёзы.

— Боже, я же пошутила!

— А мне кажется, ты была серьёзной как никогда. — И Джин, погладив лицо девушки, осторожно её поцеловал, будто не зная, ответит ли она на поцелуй, но Миёль, улыбнувшись, лишь подалась вперёд — ничто теперь не помешает ей быть рядом с любимым человеком.

* * *

Пак Сын Хён предстал пред Божественным судом в тот же день. Его ясные голубые глаза, как у самого чистого на свете младенца, взирали на ангелов с тоской, и хоть порядки у высших небесных существ были суровые, у каждого сердце защемило, когда вели Сын Хёна — в цепях, сдерживающих его мощь, с израненными крыльями, которые висели безвольно и не могли до полного восстановления летать, но регенерация сдерживалась амулетом, что висел у ангела на шее.

Мин Ёнджэ, который до сих пор не мог отмыть руки от скверны, а это именно она покрывала тело Сын Хёна, стоял рядом, держа чёрные ладони за спиной. Он выступал как охраняющий ангел, но имел своё слово, которое могло стать решающим. Каждый, кто находился в зале заседаний, напряжённо смотрел на полураздетого юношу, что мог привлечь своей красотой, а мог расправиться с таким же невинным взглядом, который сейчас путешествовал по помещению.

— Именем Господа, вы, Пак Сын Хён, обвиняетесь в превышении ангельских полномочий и попытке убийства чувств двух людей. Властью, данной мне, объявляю приговор: перерождение. И надейтесь, что вы будете не демоном и не ангелом, Пак Сын Хён.

В ту же секунду юноша будто провалился сквозь землю — исчез тихо, оставив после себя только пару белых перьев и скверну на руках ангелов, что проводили над ним обряд. Мин Ёнджэ выдохнул, прося разрешения выйти из зала суда. Его отпустили, и ангел уже думал, как сам спустится на землю, к своей судьбе, которая, что ни странно, была самым настоящим человеком. Он буквально растил малышку, свою судьбу, знал её с самого детства, и хоть сейчас она была мала, уже знала, что она избранная. Не просто же так человек становится связанным душой с ангелом.

Сегодня, после того как очистит руки от скверны, он обязательно посмотрит, как будет поворачиваться дальше судьба МунДжина и Миёль, которые сейчас, он чувствовал, радовались дню и солнцу, что помогало отбрасывать тени двух счастливых людей, которых наконец-то увидели все остальные жители Нью-Йорка.

Финал 1 части

— Мама, папа, хочу вас познакомить со своей любимой девушкой, которая пришла в сложный период моей жизни. — МунДжин впервые говорил, запинаясь, потому родители немного заскучали, но с интересом оглядывали девушку, которая смущённо улыбалась и выглядела так, будто чувствовала себя не в своей тарелке.

Ангелы высшего ранга вмешались в судьбу двух молодых людей, сгладив все острые углы: Миёль без проблем забрала документы из университета, переговорила с хозяйкой квартиры и даже смогла без проблем заплатить арендную плату. В магазине цветов ей дали отпуск, и девушка всё же решила не только иметь законченные курсы флориста, но и пойти куда-то ещё. Даже на родителей мужчины было оказано влияние, они видели в хорошенькой девушке нечто большее, чем милое лицо и манеры, говорящие о её скромности и доброте.

— Меня зовут Ким Миёль, — поклонилась девушка, немного нервничая и сжимая пальцами скатерть. — Я… я рада с вами познакомиться.

— Что же ты с нами на «вы», можешь называть нас мамой и папой. — Госпожа Ким сразу же потянулась к Миёль, беря её за руки и чуть поглаживая прохладные пальцы. Девушку сразу же окутало тепло, забирающееся прямо под платье и заставляющее улыбку появиться на лице. — Я уверена, Миёль, мы с тобой подружимся.

Они действительно подружатся — потом, в будущем, когда получше узнают друг друга. Джин мог без зазрения совести сказать, что да, его мать изменилась, стоило только хрупкой фигурке девушки, которую он любил, показаться на горизонте. Она увидела в ней что-то такое, что напомнило родные края, Корею, в которой та давно не была, а потому искренне радовалась землячке.

После ужина, когда все разошлись по домам в хороших впечатлениях друг от друга, Джин не мог не включить джентльмена и не повести свою возлюбленную вновь в тот собор, где происходил странный ритуал над ангелом. Они оба обсуждали эту тему, правда, дома и шёпотом, потому что девушку до сих пор потряхивало от вида падшего ангела, его образ часто возникал в ночных кошмарах — тогда мужчина обнимал Миёль, зарываясь носом в её волосы.

Нежность, рождённая в них, помогала жить и справляться со страхами друг друга. Они стали друг для друга самыми близкими людьми — два человека, которые были связаны душами, преодолели многое и могли быть опорой и поддержкой.

Родители Миёль, конечно, злились, когда узнали, что их дочь мало того что бросила университет, так ещё и жила с мужчиной, которого в лицо они никогда не видели. Объявив дочери бойкот, они не общались с ней несколько месяцев, но потом, когда Джин, взяв билеты и вещи со своей девушкой в придачу, прилетел сам знакомиться, их сердца смогли немного тронуться, растаять. Кому нужен конфликт с дочерью? Никому, потому и родители девушки, суровые педагоги, приняли Ким МунДжина, который произвёл на них должное впечатление.

Жюстина вскоре сказала Миёль, что нашла для себя более-менее стабильную работу, да и работодатель там неплохой — уже пару раз подмигивал и предлагал «перейти на ты». Кажется, и у неё всё налаживалось.

В небесной канцелярии никто не знал, в кого переродится Пак Сын Хён — о нём исчезли все записи, даже Хансоль, который неплохо с ним общался, был учеником, а вскорости после наказания своего наставника получил крылья, только пожимал плечами. Была даже специальная делегация в Ад, но и там только пожали плечами, сказав, что грешники сами не сварятся, ангелам пора покидать Преисподнюю.

Мин Ёнджэ чувствовал, что неспроста Сын Хён исчез с радаров — у Бога свои планы на нерадивого и местами даже странного ангела. Он не имел права вмешиваться даже в «неправильную любовь», должен был это отнести Богу, тот бы и решил, что делать, а не вершить правосудие своими руками. Может быть, в будущем Сын Хён появится снова: перерождённый, обновлённый, и тогда ангелы сразу же возьмут его под свою опеку, чтобы он не совершил ничего противозаконного. Даже если он будет демоном.

— Ты думала о том, что я хотел бы иметь такую жену, как ты? — шептал Джин на ухо Миёль, когда они стояли на балконе своей квартиры. Ким задрожала то ли от вида ночного города, то ли от того, насколько было горячим дыхание её парня, а потом покачала головой.

На той же неделе, явившись из фирмы отца, Джин таинственно улыбался. Миёль в это время делала душистый чай, чтобы выпить потом, перед сном. Она поцеловала парня в щёку, пробежавшись пальцами по его груди, а Ким неожиданно ринулся вниз, на пол, встал на колено и взял руку девушки в свою.

— Ну, раз ты не представляла, каково это — быть моей женой, предлагаю не представлять, а быть ею. — Он улыбался, глядя, как расширялись глаза Миёль, и в то же время пытался найти в кармане коробочку. Вроде всё было стандартно, но как-то до дрожи, потому что оба волновались, как дети, и задерживали дыхание. — Ким Миёль, ты согласна стать моей женой?

— Да. — И когда Джин всё же нашёл коробочку, которая выскользнула из его рук и приземлилась прямо на пол, девушка не сдержалась — рассмеялась, опускаясь рядом со своим женихом и целуя его, когда он надевал на её палец кольцо.

Они оба знали — будут счастливы вместе. Ведь неважно, судьба, не судьба — если тебе комфортно с человеком, вы будете цепляться друг за друга хоть кончиками пальцев, но удержите от падения хоть на пол, хоть в рутину.

Родственные души существуют. Главное — найти ту самую, которая никогда тебя не покинет.

Часть 2. Глава 1

— Ёнджэ, чудо ты моё пернатое. — Девушка лежала на кровати в окружении белоснежных перьев с лёгким золотым отливом. Она уже который раз, который год просыпалась именно так — от аллергии на перья, и нет, это были не куриные или гусиные, а вполне себе ангельские, огромные, которые вызывали удивление и восхищение, хотя Кан Дахи знала о существовании внеземных существ с самого детства, когда молодой человек, который и не являлся вовсе человеком, только появился в её жизни. — Сколько я тебе раз говорила убирать все перья?

Ёнджэ молчал — и хоть он не был человеком, не надо спешить на работу, просыпался каждый день раньше любимой, старался приготовить для неё завтрак и не мешаться под ногами, когда она бегала по квартире и собиралась, прихорашиваясь и оставаясь для него самой красивой представительницей людского рода, а встречал он много людей за миллионы лет своего нахождения вне Небес. С того момента как Дахи стала жить отдельно от отца, а это случилось что-то около четырёх лет назад, когда девушка стала совершеннолетней, он стал ошиваться рядом с ней всегда, будто ангел-хранитель, что оберегал душу.

В принципе, он и был её ангелом-хранителем: уберегал от страшных болезней, несчастных случаев, и даже если был невидимым, находился рядом, в нужное время протягивал руку и делал так, чтобы его девочка не упала. Было как-то такое, что, учась в школе, Кан забралась на лестницу в библиотеке, и эту самую лестницу случайно пихнул какой-то ученик, не заметивший преграды перед собой. Девушка упала с высоты второго этажа, но не разбила себе ничего, ни одного синяка, ссадины или вывиха — только мягкое золотистое сияние окутывало её тело. Ёнджэ был рядом и в последний момент перед падением на пол успел подхватить, мягко ставя на пол.

Дахи с самого своего детства знала, что она в какой-то мере избранная: за ней приглядывал самый настоящий ангел, невидимо оберегал её, а потом она глупо в него влюбилась, вечно краснела, когда он был рядом, а затем Ёнджэ признался, что прочитал в своей книге судьбы, что именно она — та, с которой ему суждено быть вместе. Её душе дано бессмертие, которое в частности встречалось у демонов и ангелов, а у обычных людей — нет, потому, как только девушка переродится, рядом всегда будет Ёнджэ. Кан сначала думала, что это просто красивая легенда, но молодой человек однажды распахнул свои крылья и показал все её предыдущие жизни, и во всех них она была необычной: перебежчик времён Корейской войны, Чосонская принцесса, изображения и даже упоминания о которой не сохранилось, храбрая девушка, защищавшая свою деревню от нашествия захватчиков, — всё это была она, маленькая Кан Дахи, что работала в фуд-корте кинотеатра и каждый день улыбалась бесконечному числу людей.

— Прости, вечно забываю, что у них на тебя аллергия, — произнёс ангел, почесав затылок и взяв одно из выпавших перьев. — Честно, не со зла. Кажется, линька началась, тебе стоит купить таблетки против аллергии.

— Вы, ангелы, и не умеете зло творить, вы так, порой мелко пакостите, — хихикнув, Дахи выбралась из кровати, вновь чихая ипробегаясь пальцамипо тумбочке в поисках блистера с таблетками, которые всегда брала в аптеке с запасом. — Я скоро, сходишь в булочную? Я чувствую, что там пекут хлеб с травами, а ты знаешь, что я его люблю.

— Конечно же.

Утро часто начиналось с принятия таблеток от аллергии, потому Кан, ероша встрёпанные волосы и зевая, направлялась на кухню. Она любила свою маленькую квартирку на окраине Нью-Йорка: под окном не проезжали каждую минуту машины, сигналя друг другу, даже наоборот, тишина и спокойствие окутывали район, позволяя запахам из ближайшей булочной щекотать нос при открытии окна. Дахи, набрав полный стакан чистой воды, встала рядом с подоконником, всматриваясь в красивые, по её мнению, здания, наблюдала за людьми, что порой появлялись в окнах, думала, какие жизни они проживают, какие у них проблемы и тайные желания, следят ли за ними их ангелы-хранители. Её возлюбленный говорил, что «брошенных» людей видно сразу — нет у них блеска в глазах, энергии в движениях и какой-то искры, что заставляет всех двигаться вперёд. Сама же девушка — воплощение позитива, яркое солнышко, которое никогда и ни для кого не устанет светить. Горькая пилюля, но помогающая держаться и не чихать при объятиях с Ёнджэ, скользнула в горло, и Кан выдохнула, направляясь к холодильнику и открывая дверцу.

— На тебя сделать яичницу? — Ангел за это время успел вполне по-человечески сходить в булочную и принести ароматный свежий хлеб с базиликом, а потому сейчас, сложив огромные крылья за спиной, вынимал всё из пакета. — Есть сыр и бекон, ну, и немного овощей.

— Давай.

Люди, когда Ёнджэ позволял, видели его, и чаще всего он представал перед их взорами невысоким корейцем с высветленными волосами и немного пугающими голубыми глазами, что смотрели на весь мир холодно, и только на одного человека с теплом, что позволяло понять, насколько ангелу важна она — Кан Дахи. Цокая, он пытался скрыть их цвет под маской, и чаще всего это получалось, но иллюзия не была долговечной, постепенно разрушалась, и у ангела появлялась самая настоящая гетерохромия, завораживающая людей и заставляющая их останавливать взгляд на странном молодом человеке. Мин Ёнджэ не был из тех ангелов, что сторонились толпы, предпочитая путешествовать по крышам, расправляя крылья и заставляя жителей домов вздрагивать от золотых отблесков и посторонних звуков. Он вполне себе социализировался за столько лет нахождения на Земле, ходил в те же магазины, что и все, знал все тонкости этикета страны, в которой находился, как и язык, легально зарабатывал, работая из дома, и много раз отговаривал Дахи работать. Но та, как оказалось, часто работала не из-за прибыли, а из-за банального общения с людьми: менеджер, Жюстина, бойкая француженка, обожала миленькую кореянку, говорила, что та похожа на её подругу в молодости, а потом неизменно вздыхала, желала счастья и говорила, что сейчас позвонит Миёль и узнает, как у неё, её мужа и дочерей дела. Во время разговоров она всегда ярко улыбалась, щебетала с такой радостью и воодушевлением, рассказывая, что и её здоровье, и здоровье семьи в порядке.

Яичница даже не пригорела, и Дахи с удовольствием позавтракала с возлюбленным рядом, включив телевизор и смотря утренние новости. Мир, казалось, входил в норму после череды весьма неудачных лет, и ангел вздыхал, как только Кан заговорила о масштабной эпидемии, которая случилась тогда, когда она ещё была ребёнком. Да, Ёнджэ соглашался, двадцатые годы двадцать первого века были весьма неудачными, потому что это была пора экспериментов не только Небес и Ада, но и людей, а как известно, у человечества многое идёт через заднее место. В этой эпидемии умерла мама Дахи, храбрая медсестра, работающая бок о бок с заражёнными, буквально за месяц, когда вирус мутировал, её не стало, но, благо, девушка не помнила ни похорон, ни убитого горем отца, ни всеобщей паники. Пожимала плечами, немного хмурила брови и говорила, что самое главное — она жива, отец жив, а мама умерла самой настоящей героиней, что не боялась противостоять болезни.

— Как хорошо, когда в мире всё хорошо, — сказала девушка, выдыхая и перемещая взор на тарелку, — честно, я думала, кризис в связи с избранием нового президента не закончится.

— Всё плохое когда-нибудь заканчивается, — произнёс Ёнджэ, — только… не всё.

Последние семнадцать лет Небеса искали одно существо — Пак Сын Хёна, отправленного давным-давно на перерождение, и никто ведь и не чувствовал присутствие его переродившейся ауры. Он натворил слишком много плохих дел, даже Ад им весьма заинтересовался и помогал высшим ангелам искать данного падшего в разных обличьях, не брезгуя порой использовать чёрные методы поиска, что для созданий Небес были запрещены. Поговаривали, что из-за него даже внизу дела пошли лучше, демоны разобрались во всех своих древних свитках и отделах, книги судеб были переворошены, но нигде не было никакого упоминания о Пак Сын Хёне как о демоне. Каждый подозревал своего соседа, что те укрывали своеобразного нелегала, казалось, что сейчас не то время, чтобы молодой человек переродился. Дахи ничего не знала об этом моменте бессмертной жизни своего любимого ангела, но была косвенно знакома со всеми участниками тех дней, видела по телевизору Ким МунДжина, одного из самых богатых корейцев Северной Америки, удивлялась его красоте и улыбалась, когда видела его семью. Ей хотелось в будущем иметь такую же: любящую, чтобы муж целовал её в щёку или в лоб, а дети льнули к рукам, обнимая и улыбаясь. Именно с этой семьёй крепко дружила Жюстина, именно с женой Ким МунДжина она сравнивала Дахи и предостерегала, как бы рядом с ней не оказался злобный ангел. Ёнджэ, невидимо находящийся рядом, конечно же, не ожидал такого, закашлялся, и Кан еле подавила смешок, хотя так хотелось рассмеяться, потому что ангел как раз с ней был, а вот злобный ли… нет, совершенно не злобный.

— Я собираться на работу. — Проглотив кофе, Дахи чмокнула Ёнджэ в губы и пошла в спальню одеваться. Честно говоря, окончив университет, она думала работать по специальности, только жизнь повернулась совершенно другой стороной, девушка просто перегорела работой ветеринаром, решила, что это не то, чего она хотела всю свою жизнь, а потому пошла работать в кинотеатр, срослась с коллективом и получала стабильную заработную плату.

Место работы находилось близко к дому молодой девушки, что натягивала штаны и забирала длинные тёмные волосы в хвост. Она ценила в людях аккуратность, сама была до предела такой же: каждая вещь в доме лежит на своём месте, тщательно отглажена и избавлена от малейшего намёка на складку или же пёрышко, что упало с крыльев Ёнджэ. Порой пуховое перо всё же оказывалось на одежде, и Дахи называли «чудом в перьях», легко над ней посмеиваясь. Не скажешь же первому встречному, что твой парень — самый настоящий ангел, который во время сна любил показывать размах своих крыльев.

— Я сегодня тоже улечу ненадолго, — проговорил Мин, откашливаясь. Он хранил некоторые тайны от своей подруги, хоть и рассказывал много легенд, своих приключений, косвенно говорил и о суде над ангелом Пак Сын Хёном, но никогда не углублялся: из-за чего, почему. Дахи не была верующей, Евангелие читала когда-то давно — родители дали для уроков религиозного воспитания в школе, не была особо в курсе всей иерархии и дел Небес. На её ключице только, невидимая для обычных смертных, находилась метка ангела — правое крыло с перьями, что виделось Высшим существам голубоватойотметкой, глубоко врезавшейся в кожу. Это означало, что девушка находилась под защитой Мин Ёнджэ и никакое иное живое существо не сможет нанести ей вред, иначе будет иметь дело не только с её возлюбленным, но и остальным ангельским гарнизоном.

— Дела Небес меня не касаются, да? — Кан выдохнула, но молодой человек недолго оставлял её без внимания — подошёл ближе, приподнял лицо за подбородок, улыбнулся и поцеловал в лоб, как всегда, нежно и трогательно, так, как умел только он. Не было ни одного живого или бессмертного существа, что вызывало трепет у девушки — только Ёнджэ мог вызвать сладкую нежность в груди, улыбку и трепет ожидания.

— Ты всегда под моей защитой, Дахи. Стоит тебе только почувствовать опасность — я явлюсь и защищу тебя, — проговорил ангел и притянул к себе девушку, обнимая и утыкаясь лицом в её волосы. — Ты же знаешь.

Девушка вспомнила один случай такой своеобразной защиты и улыбнулась. Она тогда только-только стала работать в кинотеатре, познакомилась со всеми, и однажды случилось страшное: проникли люди, решившие, что могут позволить себе средь бела дня ограбить торговый центр. В тот самый момент, когда первый выстрел из пистолета разбил лампочку на потолке, Дахи закричала в страхе, потому что впервые забоялась за свою жизнь, впервые её сотрясла такая дрожь, что свело каждую мышцу тела. Ёнджэ в следующую секунду буквально свалился на головы бандитов, распахивая крылья и являя всем своё ангельское величие. У людей заложен подсознательный страх перед всем сверхъестественным и необъяснимым, потому, как только глаза ангела приобрели голубой цвет, а нимб появился над головой, двое мужчин попытались скрыться, но были перехвачены уже полицией, для которых Ёнджэ был не виден.

— Ничего плохого не произойдёт, я тебе обещаю, — проговорила Дахи, цепляя молодого человека за мизинец и скрепляя обещание. Так по-детски и глупо, но со всей этой взрослой жизнью слишком сильно хотелось возвратиться в детство, когда единственной проблемой было накормить кукол песком, а не заплатить коммунальные услуги или же найти стабильную работу с хорошей заработной платой. — Возвратись домой только живым и без ран, хорошо, милый?

— Обещаю. — И ведь действительно пообещал, потому что знал — не прилетит весь в ранах, царапинах и с подбитыми крыльями.

Как-то раз Ёнджэ возвратился весь в крови и половину ночи пытался скрыть раны, полученные в результате сражения — на Небеса пытались проникнуть вражеские шпионы. Его тошнило скверной, он отворачивался от девушки и говорил, что всё нормально, не впервой, скоро поправится, но нет, Дахи была человеком, способным на сострадание, желание помочь было слишком сильным, потому и её ангел-хранитель быстро встал на ноги, совершенно не ожидая такого мощного прилива сил, который ему подарила девушка. Он знал, что любовь действительно может исцелять, потому вечно искал новую реинкарнацию своей возлюбленной, вглядывался в их тела и видел собственную защитную метку, которую поместил много тысячелетий назад.

Дахи пришла ровно к тому времени, к которому приходили работники. Предъявив пропуск и пройдя по служебной лестнице наверх, она вдохнула чудесный запах кинотеатра, в котором уже чуть ли не породнилась с коллективом. Да, всегда была определённая текучка кадров, но костяк оставался прежним: сама Кан, парочка администраторов и бабушка-уборщица, что в вечернее время менялась с молодым человеком, что не говорил по-английски, только по-французски, и был уроженцем франкоговорящей стороны Канады. Жюстина как-то раз сказала, даже шепнула тихо на ушко, что Жан приехал сюда, чтобы заработать на свадьбу с жительницей города, но без образования его не брали практически никуда.

В зону, где продавали попкорн, хот доги и начос с напитками, брали только с опытом работы в общепите. Дахи работала буквально везде, начиная с подросткового возраста, зарабатывала деньги и тратила их на всякие милые сердцу безделушки. Когда она только влюбилась в Ёнджэ, а это было где-то лет в тринадцать, девушка вела себя непонятно даже для самой себя: краснела, заикалась, а ангел терпел буквально всё — и все эти передвижения за ручку, и неловкие поцелуи в щёку, и знакомство с родителями, когда мать в страхе бросилась к старинным фотокарточкам и показала одну из прабабушек, рядом с которой был изображён точно такой же молодой человек, что стоял на ковре в гостиной. Тогда и пришлось буквально рассказать всё сначала: как давным-давно Ёнджэ, летая по миру, увидел крестьянку, что собирала рис, а потом и запечатлел её, буквально делая неприкосновенной. На него ох как на Небесах за это ругались, а потом поняли, что даже для ангелов любовь — не табу, они хоть и не люди, но способны испытывать то же самое.

Ёнджэ смеялся, долго, а потом из его глаз брызнули слёзы, он зашептал: «Ки, я до сих пор тебя помню», а потом прижал фотокарточку к себе. Мин рассказал, что девушки не обязательно должны быть именно из их семьи, потому что это было бы странно. Дахи немного с ревностью смотрела на то, как мужчина прижимал к себе фотокарточку, а потом долго дулась, говоря, что она заслуживает куда большего внимания, чем её умершая родственница. Конечно же, девушка знала об этом эпизоде бессмертной жизни своего возлюбленного, ведь видела все свои предыдущие перерождения, но всё равно — было немного обидно. Той же ночью Ёнджэ, улетая на задание, впервые и по-настоящему поцеловал девушку, называя её глупышкой, ведь он любил её по-особенному, не так, как всех, и Кан плакала от счастья в подушку. Это ведь она особенная, и никто другой, ни одна из её реинкарнаций именно с ней не сравнится.

— Привет, проснись, солнце. — Девушка щёлкнула пальцами по носу друга, Эллиота, что работал бок о бок с ней. Ёнджэ как-то фыркнул на такого «друга», а потом буквально взъелся на его ангела-хранителя, потому что Мину весьма прозрачно намекнули, что на людей злиться нельзя. Эллиот был самым обычным — студент технического университета факультета робототехники, носил очки и был из тех американцев, что предпочитали работать с двенадцати утра. Перебарывая себя, молодой человек поднимался в шесть утра, ехал к чёрту на куличики и зарабатывал деньги на собственное заочное обучение. — Опять всю ночь сидел за конспектами?

— А когда ещё? — Молодой человек зевнул, а потом немного оттянул форменную футболку — она была маловата и порой сковывала движения. Не всем так «везло» с униформой, Эмме, работающей на кассе, вообще жакет был большой, и это ещё при том, что она ходила в рубашках, что приносила из дома.

На работе мало кто знал что-то о Дахи, которая вечно улыбалась, наливала столько соуса, сколько того пожелал клиент, и не упускала возможности дать конфеты детям. И работники, и посетители её любили за отзывчивость и доброту, но девушка никогда не соглашалась, чтобы её кто-либо проводил до дома: все видели как-то раз Ёнджэ, он показался хмурым и нелюдимым, и рабочий коллектив не понимал, что такая солнечная девушка нашла в таком серьёзном и будто бы даже злобном парне. Смертным необязательно знать, что их окружали ангелы, как и то, что у их соработницы парень — далеко не обычный человек.

За полчаса до первого сеанса стали появляться люди: утром все были не особо проснувшимися, исследовали расписание так, будто им было всё равно, на каком фильме поспать, что вместе с этим съесть и как они выглядят в глазах сотрудников кинотеатра. Порой хотелось быть на месте этих самых людей, что приходили, покупали билет и банально заваливались спать на заднем ряду, который в народе принято называть «поцелуйным». Дахи редко ходила по кинотеатрам и кафе, но Ёнджэ часто приносил сладости из «Кофейного пряника», и оба сидели на балконе вечерами и пили чай.

Таким был её вполне обычный день — утро с Ёнджэ, работа, вечер и ночь с Ёнджэ. Никаких шероховатостей, необычных фокусов, только то, к чему она привыкла. Но кто же сказал, что жизнь умеет быть только последовательной?

Порой и она выдаёт такие финты, что остаётся лишь закатить глаза и выдыхать, ведь возникал лишь один вопрос: «На что мне это, чёрт подери, дано?»

На каждого человека, ангела, демона или полукровку у судьбы свои планы.

* * *

Ёнджэ сложил крылья, осматриваясь в помещении. Пахло гвоздикой и корицей — некоторые ангелы особо рьяно любили пряности и просили тех, кто часто спускался на землю, приносить «нечто интересное». Таким образом появились пахучие приправы, некоторые ангелы стали пользоваться духами и косметикой, от чего казались неотличимыми от самых обыкновенных людей. Верховные ангелы говорили, что увлечение «людскими штучками» так просто не закончится, но все махали руками и говорили, что ничего такого в этом нет. То, что создано руками человека — значит, создано руками Бога, а значит, пользоваться ангелам этим можно.

Ким Хансоль сидел в своём кабинете и, кажется, спал, закрывшись от всех ненужными или, наоборот, нужными бумагами. Ёнджэ не понимал, почему же именно этот ангел и, главное, за какие заслуги он стал главным в отделе по лицензионным полётам. Он ничего не делал, носился со всеми документами и штампами только тогда, когда прилетала комиссия, но сегодня, как только Ад засёк кого-то с аурой, что была чересчур похожа на ауру Пак Сын Хёна, ангел нужен был для специального задания.

— Хансоль. — Ёнджэ грохнул кулаком по столу, и боль отдалась в руку, заставив немного сморщить лицо. Такой стороны характера Мина не знали Дахи и её родители, они не ведали, каким мощным воином был мужчина, что редко удивлялся и проявлял какие-либо эмоции, кроме улыбок для возлюбленной. Он разделял личную жизнь и работу, своё потаённое человеческое и открытое ангельское. Некоторым существам не помешало бы тоже так делать. — Кое-что засекли демоны, потому ты, как входящий в мой патруль ангел, летишь со мной.

Хансоль распахнул глаза, и его зрачки резко сузились, будто перед ним стоял враг и надо двигаться быстрее в несколько раз. Ёнджэ никому и никогда не был врагом, тем более на Небесах, в своём доме, который он страстно любил. Кругом была тишь да гладь, аромат персиков и пряностей просачивался в нос и раздражал всё внутри, наверно, именно из-за этого в «Кофейном прянике» он брал кофе с корицей и пирог с персиками — всё это напоминало о Рае.

— Хён, я ещё не завтракал, а вдруг мне станет плохо во время полёта? — пожаловался Ким. Поговаривали, что этот ангел, когда был моложе, вообще старался отлынивать от работы и прикрывался всем, чем только можно, лишь бы лишний раз никуда не лезть. Потом случилась ошибка под названием «Сын Хён», из-за которой Хансоль ещё долго старался ни с кем не работать, но некоторые ангелы расшевелили того, кто чуть не пал, лишь бы ничто не напоминало ему о том времени, Миёль и МунДжине, за которыми время от времени наблюдали Небеса.

— Клянусь, если ты сейчас не перестанешь ныть, отправишься в архив и проведёшь там вечность. На твоё место найдём нового летягу. — Ёнджэ достал из небольшого рюкзака, что всегда брал с собой, контейнер с бутербродами и положил его на годовой отчёт. — Ешь и собирайся, Чон Ёнджун ждать нас долго не будет и улетит в Ад обратно.

Хансоль, бурча что-то, вдохнул аромат свежего хлеба с базиликом и погрузил в него и лежащий на нём кусок сыра зубы. Конечно же, чаще всего ангел блефовал — от полётов на голодный желудок плохо не станет, что он, маленький ребёнок, чтобы чувствовать тошноту? Как только ангелы появляются, их крылья, ещё такие маленькие, способны летать, но делают это настолько неумело, что малютки способны прокрутиться несколько раз вокруг своей оси, а потом их со страшной силой мучили головные боли.

— Как там Дахи? — задал вопрос Ким, заметив, что Ёнджэ абсолютно ушёл в себя. Если ангел задумывался, он не всегда думал о всевышнем и красивом, те, кто часто спускались в люди, перенимали их привычки, порой даже образ мысли. Однажды был случай, когда вполне себе примерный ангел, прибывший к людям во время Французской революции, заразился идеями, и даже очищение не помогло избавиться от всего этого. Только спустя время мысли прошли сами собой, и кажется, в тот момент Небеса по-настоящему выдохнули. Перевороты со времён падения Люцифера никем не поддерживались, имя светоносного ангела не произносили вслух. Сейчас, кажется, самой известной личностью в Рае был как раз Сын Хён, а не падший ангел.

— С ней всё хорошо, работает там же, где и всегда, — проговорил Мин. — Всё стабильно, ты знаешь, людям важно, чтобы хоть что-то в жизни было неизменно.

— Если бы Дахи была бессмертной, она бы загнулась. — Ким отряхнул руки от крошек, а потом зевнул. — Говоришь, полёт к Чону?

— Да, прямиком в Ад, — скучающим голосом сказал Ёнджэ, а потом хмыкнул, ведь это была неправда. Все переговоры всегда проходили на нейтральной территории. Много людей говорят друг другу фразу: «Я живу в аду», а что кроется за этой фразой? Полнейший и самый настоящий ад из эмоций, которые они испытывают. Как порой хорошо высшим существам, ангелам и демонам, — они могут абсолютно спокойно отключить всё человеческое в себе.

— Дерьмо, — прошипел Хансоль, — где мои огнеупорные штаны?

— Не матерись в святом месте. — Мин наблюдал за судорожными попытками младшего что-то найти, и вскоре на свету показался ангельский клинок, от которого Ёнджэ даже отпрыгнул. Конечно же, когда идут переговоры с Адом, надо перестраховаться, но не настолько же. — Хотя поддерживаю. Дерьмо.

Буквально несколько взмахов огромными крыльями, что могли куполом накрыть десяток людей, — и Хансоль с Ёнджэ оказались на земле. На скамейке, весь в чёрном, читающий, сидел Чон Ёнджун — тот самый демон, с которым должны были совещаться относительно всех шагов ангелы. Он семнадцать лет возглавлял охоту на Сын Хёна со стороны Преисподней и схватил же где-то парня, раз сейчас отложил книгу Бананы Ёсимото и первый поклонился ангелам, но сохранил между собой и ними расстояние, будто знал, что в чехле у Хансоля точно не альт, а самый настоящий ангельский клинок.

— Вы не поверите, но Сын Хён-то нашёлся, да и не случайно, — хмыкнул демон. — Его отец получит парочку огненных плетей на втором кругу.

Ёнджэ и Хансоль переглянулись и одновременно нахмурились. В их головах проносились практически одинаковые мысли, и Ёнджун закатил глаза. Ему ангелы казались забавными, не стоящими внимания детьми, которые не знали настоящих страданий и мучений, а потому пришлось рассказывать всё последовательно:

— Парочку дней назад я случайно услышал на втором круге, что кто-то из наших прикрывает пацана лет шестнадцати-семнадцати, достаточно молодого. Казалось, может, к грешнику-самоубийце привязался, кто этих человеческих выродков знает. — На этих словах Ёнджэ поморщился, потому что не хотелось слушать такое относительно людей. — Оказалось, всё намного веселее, потому что прикрывал он у себя полукровку. Наполовину ангела, наполовину демона. Кто знает, как такая смесь появилась. Но она появилась.

— А можно без лишней воды? — спросил Хансоль, уже чувствуя внутреннее раздражение. Ему хотелось вернуться в свой уютный кабинет, приступить к отчёту, ну и кофе было бы неплохо.

— И зовут эту смесь Пак Сын Хён, — закончил Ёнджун и смерил ангела взглядом. — Не смей никогда прерывать старших, особенно если они на парочку тысячелетий тебя старше.

Достав из кармана пальто снимок, демон протянул его Ёнджэ, чувствуя от ангела тот самый азарт, которым заразился сам. Мин вздрогнул в первую секунду, потому что этот самый Пак Сын Хён, над которым он самолично проводил ритуал очищения, ни капли не изменился, если только… помолодел немного. Но невинным ребёнком его уж тем более не назовёшь.

— И где он сейчас обитает? — спросил старший.

— Здесь, где-то в Нью-Йорке. — Чёрные крылья расправились, и Ёнджун лениво взмахнул ими, поднимая в воздух мелкие листья и мусор. — Я думаю, вы должны сообщить наверх, а я вниз, что мы нашли его. Так?

— Так. — И в следующую секунду демон растворился в дымке, а Ёнджэ рыкнул, хотя, казалось, ангелы вообще не способны на отрицательные эмоции. — Летим, Хансоль. У нас образовалась тонна дополнительной работы.

Ким вздохнул. Вот тебе и закончил годовой отчёт о работе отдела.

Глава 2

Сын Хён всегда на уроках философии пытался понять, кто он, но ответ на вопрос ускользал, как песок сквозь пальцы. Конечно же, можно с нетипичной для подростка-мальчика нежностью приласкаться к матери, но даже родители не были родными: белые американские люди, сказавшие однажды, что нашли мальчика-корейца со всеми документами и просьбой вырастить малютку на пороге своего дома. Это было сравнимо с маленьким чудом — миссис Грин не могла иметь детей и воспитала малыша как собственного сына, а её муж вложил в него все мужские качества, которые понадобятся в жизни.

Глядя на табель успеваемости, что выдал классный руководитель, мальчик злился, понимая, что придётся опять пересдавать зачёт по тригонометрии. Был бы он Джеком, главным плохишом старшей школы, которого обожали все девушки, просто плюнул бы, сказал, что сдаётся, но нет — совесть не позволила. Привыкший к тому, что надо учиться и получать только положительные баллы, Сын Хён не мог смириться с собственной неуспеваемостью по математике. Даже папа сказал, что порой надо принимать поражения, но молодой человек, чьи щёки наливались от позора кровью, шипел, что он должен быть идеальным во всём.

— Меня в твоём возрасте девушки уже интересовали, а не учёба, может, попробуешь отвлечься от конспектов? — задал вопрос мистер Грин, а его жена лишь покачала головой, мол, пусть сын делает, что хочет, главное, чтобы не угробил себя и своё здоровье.

И ведь Пак действительно не гробил себя: был предельно тихим, не совершал противоправных действий, не ввязывался в конфликты в школе. Обычный среднестатистический ученик, только лишь азиат, да и над ним из-за этого даже не смеялись. Всем банально было всё равно — общество давно привыкло к людям, что от них отличны. Страны можно было бы даже назвать идеальными, но всегда существует одно «но» — человеческая природа, порой даже негативно реагирующая на некоторые изменения.

Почёсывая тёмную голову, Сын Хён дождался, пока все школьники зашли в кабинеты, и бросил рюкзак в окно первого этажа, устремившись следом. За курс английской литературы, что была последним уроком, у него был зачёт — как только разыграл один из самых знаменитых монологов из «Гамлета» Шекспира, учитель растрогался и освободил мальчика от занятий и зачётов. Кусты смягчили падение, и Пак с неудовольствием заметил дырку на рукаве белой рубашки. Будучи аккуратным, он не терпел в себе даже торчащего из тщательной причёски волоска — всё заливалось гелем. Порой одноклассники говорили, что Сын Хён так много уделяет времени своей внешности, потому что хочет у всех учителей получить автоматы за красивую мордашку. Кто-то лишь пихал его в бок и говорил, что да, девочкам нравятся даже такие смазливо-аккуратные, как он, и на этом всё заканчивалось.

Школьники часто прогуливали занятия, все долги закрывая прямиком перед каникулами. Сын Хён шутил, что в нём больше от корейца, чем от американца, потому вовремя сдавал все работы и уже который день директор лично хвалил его родителей, говоря, что они воспитали правильного человека. Только вот молодой человек в общем понимании человеком себя не чувствовал.

Всё началось с того момента, как его глаза впервые блеснули голубизной. Мальчику было тогда пять лет, он изучал непривычную яркую радужку и чёрный зрачок, выделяющийся тьмой, скрытой в самой глубине. Он касался пальцами своего лица, проводил ими по губам, а потом пришёл в себя и отпрыгнул от зеркала, всматриваясь в тёмные глаза и не находя никаких аномалий. Да, он рассказал об этом родителям, а они в ответ повели его к психологу, потому что испугались. Специалист сказал, что у мальчика просто очень хорошее воображение, расспрашивал смущённого ребёнка, а тот и ответил, что да, любит читать, рисовать, в общем, всё то, что любят обычные дети.

— За него не стоит беспокоиться, — сказал мужчина, ласково поглаживая Сын Хёна по голове. — С возрастом всё это пройдёт, вам остаётся лишь ждать и продолжать его воспитание. Я уверен, из него вырастет очень хороший человек.

Идя вдоль по улице, Сын Хён оглядывал вывески магазинов и кафе, что его окружали. Он любил Кони-Айленд-Авеню, на самом деле, как и весь Бруклин, в котором учился и жил вместе с родителями. Он получал сто долларов карманных расходов в месяц и потихоньку копил, чтобы в будущем получить права и купить поддержанную тачку. Папа давал уже проехаться на своей машине, и этот опыт привёл подростка в самый настоящий восторг, от которого он потом плакал. Пробы поездок, конечно, были вне города, в небольшой деревушке, где жили родители миссис Грин, а потом Пак ушёл в птичник и не возвращался до самого заката. Сказал, что в благодарность за незабываемый опыт вычистил все клетки, напоил и накормил всех птиц и даже собрал яйца, как его учили в детстве. Бабушка потом долго его обнимала и говорила: «Храни Господь такого юношу». Он и хранил, по-настоящему трепетно хранил маленькое создание, плод запретной любви.

Только сам Сын Хён считал, что бог от него отвернулся давно.

Машина, когда юноша переходил по пешеходному переходу, засигналила, и он ускорил шаг, вскоре оказываясь на противоположной стороне улицы и смотря на пройденный маршрут. Где-то там позади осталась его чартерная школа, в которой учителя подчинялись системе и обучали самых настоящих бездарей, которые всё равно на отцовские деньги, заработанные тяжёлым трудом, будут учиться в университете. Впереди — оживлённое авеню, полно дорогих и не очень сердцу мест.

А ещё неоновая вывеска «Kent Theater», призывно подмигивающая практически неработающей лампочкой.

* * *

— Дахи, Хелен не сможет выйти на смену сегодня билеты продавать, ты можешь положиться на Эллиота и отдать ему на сегодня попкорн? — Признаться честно, никто не любил «грёбаные дурацкие среды», причём последние два слова — устоявшаяся традиция их кинотеатра. По средам снижались цены на билеты, но возрастали на фудкорте. Многие предпочитали не работать, и только самые отчаянные выходили на смену, дежурно улыбались и обслуживали клиентов.

Жюстина, клацая что-то на телефоне, терпеливо ждала ответа Дахи, что хлопнула напарника по плечу, кивнула менеджеру и пошла переодеваться. У работников каждой зоны кинотеатра была своя униформа, и сейчас кореянка натягивала пиджак, что немного жал в плечах, и поправляла именной бейдж. В зеркале оценив собственную внешность, девушка вцепилась в лацканы, вновь их оправила и вышла в зал. Присаживаясь за специально отведённое место за стеклом, она переглянулась со второй сотрудницей, что набирала пароль, и вздохнула.

Хоть бы часть зарплаты, которая за этот день причиталась Хелен, была отдана своеобразной работнице года.

— Ты справишься, Дахи, красавица. — Француженка улыбнулась, а потом прислонила телефон к уху. — Миёль? Дорогая моя, я хотела…

Что было дальше — девушка уже не слушала, полностью сосредоточившись на экране. Казалось, перед глазами всё расплывалось, да и сама Дахи была как-то не собрана по частям, лишь устало потирала лицо и молилась, чтобы Хелен образумилась. К сожалению, никто не образумится, если не попытаешься сказать об этом вслух и, желательно, громко на ухо, потому Жюстина порой поступала жёстко по отношению к работникам: на первый прогул лишала премии или части зарплаты, а потом и вовсе увольняла. Шутя, женщина говорила, что этому её научил Ким МунДжин, и тогда многие люди бледнели. Этот богатый азиат будто бы поработил половину Нью-Йорка, если не весь штат, потому его имя употребляли с благоговением, в то время как менеджер кинотеатра на Кони-Айленд-Авеню говорила о нём так, будто они близкие друзья.

Хотя почему «будто»? Были, есть и будут друзьями.

Пробивались билеты редким клиентам, улыбка Дахи так и сияла, и люди улыбались ей в ответ, понимая, что никакой опасности девушка не несёт, только посоветует, поможет, пожелает хорошего дня. После этого оставалось только пройти в кинозал и по-настоящему насладиться действием, происходящим на экране. Большинство людей приходили в кинотеатры, чтобы провести там досуг, но не стоило отменять и частные случаи — некоторые приходили для уединения, чтобы закрыться от окружающих со всех сторон проблем, кто-то для того, чтобы просто быть в толпе, не вынося внутреннего и внешнего одиночества. Такие люди замечались в толпе сразу, ведь им было всё равно — на мультфильм они идут или обычный фильм, и Дахи старалась их проконсультировать, как-то разговорить.

Когда Сын Хён зашёл, повинуясь странному чувству, во вход с кричащими вывесками, это был один из сотен кинотеатров, что есть в Нью-Йорке, но этот просто попался по пути. Вестибюль был выложен тёмной плиткой, пространство наполняла песня Конана Грея «Maniac», кажется, две девушки, одна из которых вдруг решила уйти на обед, даже подпевали смазливому певцу. В тот момент, когда кончился припев, Пак впервые и непозволительно долго посмотрел на девушку на кассе, что была огорожена от него прозрачным стеклом.

Это была кореянка.

Такая же, как и он.

Девушка, чья улыбка выстрелила в сердце и заставила буквально согнуться от внутренней боли, что внезапно подтолкнула к ней самой.

Ему призывно улыбнулись, и молодой человек устремился к окошку, в первые секунды по-настоящему робея и не зная, что сказать. Он был очарован впервые, потому что ни одна одноклассница, ни какая-либо знакомая никогда не цепляла всё его естество, не вызывала бурю чувств, а теперь он вмиг почувствовал всё то, что люди называют первой любовью.

Дахи, чувствуя странную неловкость, взглянула прямо в карие глаза незнакомца и прочистила горло. Клара ушла, оставив на неё буквально всё, даже забыла нацепить табличку «технический перерыв», но её волновала только возможность набить собственное брюхо. Сейчас девушка явно хрустела сочным бургером, что для неё приготовил Эллиот, и совсем не думала о соработнице, на которую пялился странноватый паренёк-школьник под песню про маньяка.

— На какой фильм вы бы хотели взять билет? —Дежурный вопрос, который привёл парня в чувства, и тот выдохнул, засуетившись и оглянувшись на афиши. Большинство из них показывали постеры будущих фильмов, что выйдут «этой зимой» или «следующим летом», но глаза зацепились за одно название, только оно расплывалось, и Сын Хён выдохнул. Да ну к чёрту, его отец, хоть и неродной, в его возрасте уже с девушками гулял направо и налево, чем он сам хуже? Он нисколько не хуже мистера Грина.

— На такой, чтобы мы могли посидеть на нём вместе, — вырвалось, и сразу же рот девушки с бейджиком, на котором было написано «Дахи», раскрылся, а сама она нервно засмеялась. Эллиот выглянул из фудкорта в тот момент, когда Кан закрыла лицо руками и поняла, что с ней такое случилось впервые. Только истерик на рабочих местах не хватало.

— Бога ради, прости, мальчик, у меня есть жених, я не смогу с тобой посидеть на фильме, тем более я работаю. — Улыбка до сих пор озаряла припухлые губы, и Пак сжал в руках кошелёк. — Давай ты выберешь кино себе и спокойно прогуляешь уроки? Обещаю, я не буду ничего говорить твоим родителям.

Возможно, кто-то принял бы её слова за самую настоящую и неприкрытую издёвку, но только не Сын Хён, что шевелил губами, говоря, на какой фильм хочет попасть. Он по привычке протянул одиннадцать долларов, но Дахи отсчитала и передала ему шесть долларов сдачи вместе с билетом на последний ряд, прямо в уголок, как молодой человек и просил. «Какие только люди не ходят сюда», — думала, качая головой, девушка, а потом поймала на себе непонятливый взгляд корейца, застывшего с деньгами в руках.

— Что-то беспокоит? — задала она вопрос.

— Почему вы мне дали сдачу? Билет же стоит одиннадцать долларов, — проговорил Сын Хён, сконфуженно улыбаясь. Чувствовалось, что в Кенте он впервые и абсолютно точно не знал всех традиций.

— Сегодня дурацкая среда. — В первую секунду Пак подумал, что девушка ругнулась, но нет — она указала на стенд за собой и проговорила: — Каждую среду билеты стоят пять долларов, хотя уже доказано, что по средам к нам редко кто заглядывает. У всех дела, работа, учёба, но ладно, деньги у людей целее. Иди на сеанс, он скоро начнётся.

Сжимая в руке билет с названием фильма и местом, где он будет сидеть, а также похрустывая попкорном в ведре, Сын Хён будто автоматически шёл к залу, смотрел сквозь билетёра, что улыбалась ему, а потом вошёл в просторное помещение с большим экраном. Всего в зале было десять рядов, и молодой человек поднялся на последний, скидывая сумку прямо на пол и вцепляясь рукой в волосы. Так не может быть — он же только-только увидел улыбающуюся девушку за стеклом, не мог сразу осознать, что её улыбка по-настоящему притягательная, а весь её облик так и пропитан ароматом юности и весны, что в Нью-Йорке вступала в свои права.

Такая же весна теперь властвовала в душе самого парня. Он понял — это то самое чувство, которое называется первой любовью.

Начался фильм, и в тот же момент на душе сделалось очень горько: у этой девушки с искренней улыбкой, что продала ему билет, есть парень. Тот человек, которого любила она и который любил её. В разуме молодого человека возникли самые настоящие плохие мысли, что липли к нему, как размягчённая жевательная резинка, а потом в руках вспыхнула невиданная доселе сила, что заставила сырное лакомство, которое парень сжал в пальцах, моментально превратиться в пепел. А он и не заметил: белок стал чёрным, рот раскрылся, и Сын Хён уже не смотрел, что происходило на экране. Он общался со своей тёмной стороной, той, о которой знал меньше всего. И хоть пока что ему не открылся вопрос «кто я?», который он себе любил задавать на уроках философии, сейчас в сознании промелькнул ответ: «Я не человек».

— Надеюсь, ничего из ряда вон выходящего не произошло? — Клара присела рядом, протягивая Дахи бумажный пакет с логотипом кафе «Кофейный пряник». — Эллиот просто сказал, что ты смеялась.

— Мой смех не является чем-то из ряда вон выходящим, — пожала плечами кореянка и вдохнула аромат любимой булочки с лесными ягодами. — Да и мальчишка, кажется, учится по очень плохим книгам для пикапа, потому и реакция у меня была такая.

Клара лишь покачала головой, наблюдая за девушкой, что скрылась в служебном помещении, наказав соработнице сидеть и выполнять свою работу. Дахи редко удалялась куда-либо во время смены, практически не обедала до того момента, пока Жюстина со словами «глиста во фраке, иди и ешь!» не прогонит с рабочего места. Такая забота была достаточно смешной, заставляла краснеть, но вместе с тем повиноваться и идти обедать, порой даже тем, чем не надо. Но от одного пирожка с тонким тестом лучше не стало — Кан вышла из служебного помещения, стирая с губ остатки слоёного теста и направляясь к фудкорту.

Эллиот щедро сыпанул лёд в колу и отдал стаканчик молодой паре, а потом увидел Дахи, что барабанила пальцами по столешнице. Она была как-то странно отстранена от всего, что её окружало, глаза лениво скользили по пачкам начос в фольге с соусом гуакомоле и акции «купи большую колу и получи пирожок с вишней в подарок». Девушка достала из кармана пару свёрнутых купюр и молча указала на хот дог, ожидая приготовление. Вскоре лакомство было в её руках.

— Там кореец был, растерянный очень, взял попкорн и пошёл в зал, — произнёс молодой человек, окидывая взглядом вестибюль. — Он по-английски хоть говорит?

— Да, даже без акцента, — кивнула Дахи, щедро поливая острым соусом лакомство. Сладкое сладким, но порой очень уж хотелось чего-то настолько острого, чтобы болели губы и глотка. — Я всё же на обед без напоминания Жюстины уйду, следи за аттракционами.

В любом кинотеатре была оборудована зона для детей, где они могли провести время до сеанса. Конечно, не бесплатно, за всё в этой жизни надо платить, и за развлечение тоже. Двадцать центов за катание взад-вперёд на машинке — кажется, мелочь, но детям потом надо будет ещё и ещё, а если родители не дадут хотя бы один доллар, будут кричать на весь кинотеатр, потому что, видите ли, их потребность не была удовлетворена.

Дахи вновь вошла в служебное помещение, присаживаясь рядом с подоконником и вытаскивая из кармана телефон. Ёнджэ почему-то не брал трубку, видимо, улетел и пока не вернулся из своих дел, потому и мобильник молчал, слышалось только «абонент вне зоны действия сети». Капля соуса упала на палец и скатилась чуть ниже, девушка вздохнула и принялась есть, вместе с тем откладывая телефон, наливая растворимый кофе в кружку и делая первый глоток. Ей нравился кофе из «Кофейного пряника»: он мягче, ароматнее, а ещё не пахнет так, будто в нём содержится муравьиная кислота. Пора уже перестать питаться такой нездоровой пищей и восстанавливать организм.

В то же самое время Ёнджэ держал фотографию Сын Хёна и хмурился, стоя перед стеллажами в небесной библиотеке. Каждая книга там — судьба отдельного человека, любого, что жил на Земле даже несколько минут. Ангелы редко стали получать сюда доступ, а раньше беспрепятственно заходили, читали судьбы, делали свои какие-то выводы и уходили — никто не знал, что там ещё приходилось делать. После падения Сын Хёна как ангела прошла масштабная проверка, все ангелы, что были замечены в переписывании судеб, попали под суд, а там уже шла речь о лишении крыльев и ссылки в ад или же на Землю в качестве бессмертного существа, которое люди из-за собственных тёмных взглядов могут забить камнями.

Жизнь на Земле для ангелов намного хуже перерождения.

Маленькая неприметная книжка, обитая красным бархатом, вылетела с самой верхней полки в тот момент, когда ангел заставил фотографию зависнуть в воздухе. Хлопнув в ладони, Ёнджэ создал светлую сферу и с помощью неё раскрыл книгу, где содержалась информация о Пак Сын Хёне, да и то самый минимум — и Мин с раздражением закрыл её.

Слепец — информация об этом мальчишке была прямо под носом, а он так и не додумался просто выпросить допуск в библиотеку, в пыльный архив, где мог только чихать. Прямо как Дахи от его перьев.

Вибрация прошлась по рукам, и свет от книги, который почему-то вмиг стал осязаемым, всколыхнул волосы Ёнджэ. Это было нетипично для обычной книги судьбы, пусть мальчишка одновременно относился и к свету, и к тьме, что бурлила в венах, ничто не воспламенялось, не вело себя так, будто это «что-то» живое, хоть и писалась судьба там вполне себе обычно: все надписи появлялись будто из воздуха, возникали на бумаге и застывали навсегда, если какой-нибудь ангел не решится вмешаться, что теперь запрещено. Ангел вновь раскрыл книгу, чувствуя непонятный жар от страниц, его пальцы дрожали, а потом он прочитал одну-единственную строку, что заставила сжать ладони в кулаки и почувствовать, как задрожало каждое пёрышко в материализовавших крыльях.

«Влюбился в Кан Дахи» — и сегодняшняя дата. Да, Сын Хён жил в Нью-Йорке, и да, он вполне себе мог пересечься именно с той самой Кан Дахи. Ёнджэ знал — девушка с таким именем именно в этом городе Соединённых Штатов Америки существовала только одна. Это была его девушка, его малютка, работающая в кинотеатре. Но прямо сейчас спуститься к ней он не мог.

Ёнджэ запирал архив и буквально летел к кабинету Хансоля, колыша спокойный воздух и вызывая у рядовых ангелов если не беспокойство, то что-то, сравнимое с раздражением. Они совершенно не хотели, чтобы Мин был вестником дурных вестей, но каждый видел, что в руке он сжимал тонкую книжку, будто альбом с фотографиями, и каждый задавался вопросом — что это? Но многие чувствовали, что творилось что-то непонятное, что-то, что, возможно, в будущем сыграет отрицательно на всех.

Ёнджэ остановился перед дверью кабинета, поправил растрепавшиеся волосы, куртку, которая загнулась от нечеловеческой скорости, с которой передвигался ангел, и постучался, без приглашения проникая внутрь. Если дело срочное, то разрешение войти даже не спрашивается, только надо обозначить, что ты пришёл.

— Хансоль, — ангел вздохнул, отрываясь от отчёта, и отложил ручку, смотря на старшего, что сжимал в руке книгу чьей-то судьбы, — у меня проблема. Смотри.

Ким Хансоль никогда не специализировался на книгах: старые людские, обитые человеческой кожей, заставляли биться в истерике, а потом брезгливо мыть руки и возвращаться к своим обыденным делам. Экземпляр же перед ним, протянутый Ёнджэ, был совершенно другим и не вызывал приступов омерзения: тонкий, в красном бархате, с жаром, что шёл прямиком от обложки, где по-английски было написано «Пак Сын Хён». Это было как-то неправильно, следовало доложить обо всём произошедшем руководству, но Хансоль понял — пока не будет дурных знаков, Мин не потревожит никого.

— И что это? — задал вопрос Ким, не спеша прикасаться к книге перед собой. От неё несло адовым пламенем и запахом тлена, потому сразу затошнило, а рука потянулась к бутылке с водой, дабы утолить жажду. Ёнджэ, цокнув в раздражении языком, пролистал парочку страниц и показал надпись, которая заставила его вспыхнуть от злости. — Ну влюбился этот паренёк в твою девушку, и что тут?

— Она моя, его, видимо, не учили, что нельзя брать чужое, — проговорил ангел. — Потому это проблема, но знаешь, что тут особенное?

Хансоль заинтересованно подался вперёд, немного сминая отчёт о деятельности отдела, и приготовился слушать. Мин недолго мучил его с ответом, лишь вздохнул и произнёс:

— У него не написано будущего, он — один из тех, кто не имеет планов и каких-то сильных мечтаний. Он просто живёт и двигается по жизни. И ты понимаешь, что это реально страшно.

— Но это же не проблема, руководство приказало нам следить за ним после того, как мы его найдём, и заботиться. То же самое сказали и Ёнджуну, так что мы будем сдерживать обе стороны Сын Хёна — и хорошую, и плохую, делая его нейтральным.

Ёнджэ решил, что не стоит развивать этот разговор. Ему не найти Пак Сын Хёна по его ауре. И с этой аномалией тоже надо разобраться.

Дахи не особо ожидала, что Ёнджэ зайдёт за ней по окончанию смены в кинотеатре. Она немного сжато улыбнулась, пряча в сумке телефон, который достаточно агрессивно в вестибюле вырвал Сын Хён и вбил туда свой номер.

«Парень не стенка — подвинется, — произнёс младший, внезапно смело улыбнувшись. — Так что звони, с удовольствием составлю тебе, нуна, где-нибудь компанию, я живу как раз тут, в Бруклине, и знаю множество интересных мест. А, кстати, меня зовут Пак Сын Хён».

Номер Дахи не удалила сразу же — решила, что сделает это потом, когда отдохнёт и наберётся сил. Возможно, даже сегодня, когда поужинает и заляжет в ванну, смывая с себя остатки странного и суматошного дня, что заставлял мурашки бегать по спине. Что-то с этим парнем было не так: вошёл одним, вышел другим. Возможно, прав был папа — от кино люди тупеют.

Ёнджэ прижал к себе девушку и молча пошёл по тротуару, время от времени поглядывая по сторонам, будто волнуясь. Такое ощущение, что он что-то знал, и этого Дахи боялась больше всего: когда-то давно она просила его не заглядывать в её судьбу, не говорить ничего, и ангел держал обещание, ведь его пальцы так ни разу и не коснулись достаточно пухлой книги судьбы. Возможно, другие ангелы видели всё, но не Мин Ёнджэ, славящийся тем, что не только умел проводить обряды очищения, но и тем, что хранил обещания.

— Пак Сын Хён влюбился в тебя. — Сердце остановилось буквально на секунду, и Дахи подняла глаза, понимая, что того парня, что дал свой номер телефона, тоже звали Пак Сын Хён. — Прости, я… многое тебе не рассказывал, но одно прошу — не связывайся с ним. Он не обычный человек.

«Хорошо», — мысленно пообещала Кан, поднося ладонь возлюбленного к губам и целуя её. На этот нежный жест ангел лишь улыбнулся. Его девочка никогда не сделает неправильный выбор — пойдёт за ним куда угодно, лишь бы быть рядом, заботиться и получать ласку и любовь.

* * *

Сын Хён чувствовал себя преотлично, только что-то всё-таки волновалось внутри. Он помнил выход из зала как в тумане: девушка с бейджиком с именем «Дахи» на груди, её немного испуганное лицо и экран телефона, так ярко вспыхнувший, обдавший глаза резью. Не он будто говорил самоуверенные слова, а что-то внутри, свернувшееся в животе змеёй и слегка посапывающее, но готовое к пробуждению в любой момент.

Миссис Грин зашла в его комнату, принесла нарезанных фруктов и стакан молока, когда парень делал уроки, водя карандашом по линованному тетрадному листу. Она осторожно поцеловала мальчика в щёку и посмотрела на его аккуратный почерк; всегда хотела сына, тем более такого — послушного, покладистого, только сейчас было неспокойно на сердце материнском.

— У тебя всё хорошо? — Она поглаживала приёмного сына по плечам, а тот внезапно застыл, поднёс руку к лицу и вцепился в висок, чувствуя, как внезапно быстро поднялось давление. Из носа запузырилась кровь, да не красная, как у людей, а какая-то чёрная, что вмиг запачкала белые листы, и Сын Хён отскочил от стола, закрывая губы ладонью и чувствуя острый приступ тошноты.

Кажется, он еле успел добежать до ванной комнаты, где заперся на замок, не слушая уже взволнованные материнские окрики, и опустился перед туалетом. Слёзы текли из глаз, желудок скручивало узлом, начались рвотные позывы, и вскоре из его рта потекло чёрное нечто, сразу устремившееся в воду в сливе и смешивающееся, рождающее что-то новое, маслянистое, как нефть, и чёрное, словно ночь. В горле почувствовалось странное щекотание, и Сын Хён, содрогаясь, засунул пальцы в рот, ухватываясь за что-то и вытягивая наружу. Вновь затошнило, губы были перепачканы в чём-то черном, как и перо, которое до этого явно было белым.

Сын Хён осел на кафельный пол и вдавил кнопку слива, с ужасом смотря на посторонний предмет длиной чуть больше двенадцати сантиметров, который, чёрт побери, он достал из собственной глотки. Он перевёл взгляд в зеркало, понимая, что не только это перо, но и жидкость, выливающаяся из него, была странной, да такой, что он не мог понять, что это. Он прикрыл глаза, а когда уже открыл их, то белки были чёрными, а усмешка украшала пухлые губы, испачканные в скверне.

— Что это, блядь, со мной происходит? — И слеза скатилась из глаза Пака, в то время как отражение показывало только превосходство над всеми людьми в мире.

Глава 3

Сын Хён качал головой, смотря в зеркальное отражение, что внушало самый настоящий ужас. Он думал, что это всё кажется, что это всё ненастоящее, но нет, то, что он видел перед собой — вполне себе реальность, гадкая, где глаза у него чёрные, как и душа, которая будто рвалась наружу. Неверие целиком заполнило его естество, вновь затошнило, а потом Сын Хён глянул на чёрные разводы вокруг рта и на ободке унитаза. Ужас стал соседствовать с неверием, тело задрожало, а обеспокоенный стук в дверь вызвал новый приступ головной боли. Но сейчас Сын Хён напоминал дикого зверька, что жался к кафелю и расширенными зрачками бегал по стенам, трясясь.

Такие глаза в зеркале — не норма.

Чёрная рвота — нездорово.

Голоса в голове — пугающе.

Вой ворвался через уши и будто хотел взорвать мозг, сиренами крича и заставляя череп трещать по швам. Бросившись к шкафчику над зеркалом, что до сих пор пугало недвижимым отражением, юноша вынул аптечку и достал из неё успокоительные, которые пила мама, и проглотил несколько таблеток, чувствуя мерзкий горький привкус желудочного сока, а потом открыл кран, заполняя ладони водой и глотая прохладную жидкость, следом умывая лицо и доставая тряпку из-под раковины для мытья сантехники. За собой надо убирать — этому с детства учили не только родители, но и детский сад, и школа.

А отражение стало нормальным.

Миссис Грин встретила парня тревогой в голосе и лёгкой суетой в движениях. Она остро чувствовала, что с сыном творится что-то не то, будто принял несколько часов назад вещества и начался отходняк. Это и пугало: неизвестность заставляла дрожать, а из-за цепких холодных пальцев Сын Хёна на запястье думалось о худшем.

— Что случилось? — Ароматный цветочный чай стыл в кружке, парень трясся, успокаиваясь, а потом опустил голову на руки и выдохнул. — Дорогой, ты связался с плохой компанией? Ты что-то употребляешь? В любом случае, ты должен знать, что мы с папой тебя любим и сделаем всё, чтобы тебя вытянуть из…

— Я видел сегодня девушку. — Сердце дёрнулось, заболело в груди, когда перед глазами встал образ Дахи — далеко не школьницы, такой красивой и интересной. — Она работает в «Kent Theatre», я заглянул туда, и… сердце застучало сильно. Я принял сейчас успокоительное, меня тошнило, но клянусь — я ничего не употребляю, лечить меня не надо, я просто… — «Влюбился» застыло на губах, и парень пригубил чай. — Мам… я хочу заказать пиццу, ты не против?

Миссис Грин была не против — только улыбнулась приёмному сыну, прижала к себе, поглаживая по тёмным волосам. В детстве она любила напевать ему колыбельную, которую выучила с помощью матери, и сейчас Кларисса пела вновь, любовно поглаживая Сын Хёна по плечам. Он не плакал, не издавал ни единого звука, лишь покачивался в ритм, закрыв глаза. Когда-то давно он испытал шок, впервые поняв, что очень отличался от собственных родителей, да, дело было во внешности — они были теми самыми типичными американцами из рекламы, а он — азиатом с узкими глазами, и тогда даже попытался вырезать собственное лицо, держа нож прямо у скулы. Если бы отец не перехватил холодное лезвие, то один шрам на щеке точно был бы.

— Нет ничего плохого в том, что ты влюбился, сын. — Женщина улыбалась, когда Сын Хён оформлял заказ онлайн, дожидаясь звонка курьера и подтверждения. — Это прекрасное чувство…

— Мне не нравится ещё то, что я назвал её как-то… не так. Я не знаю этого языка, но назвал её «нуной». — Молодой человек откашлялся, а потом поднял глаза на мать. — Это слово в корейском означает «старшая сестра», но я не знаю не только культуру, но и самих обращений, меня пугает это. Может, на генном уровне всё передалось?

Позвонили из кол-центра, и немного механический голос, никак не настороживший Сын Хёна, сказал, что еду привезут через сорок минут, а у доставщика должно быть написано на бейдже «Мин Ёнджэ». Пак поблагодарил и сбросил вызов, выдыхая и смотря на мать. Он испытывал к ней светлые чувства любви, как любил сын, как уважал, а потому решил, что с её помощью точно справится со всеми проблемами и внезапной влюблённостью, что захватила нежно, как крылья ангела, только вот не знал мальчик, что крылья их не особо и мягкие.

Но скоро об этом узнает.

Ёнджун в это время щёлкнул пальцами, приводя работника кол-центра в порядок и отсоединяя его от своего сознания. Небеса и Преисподняя редко сотрудничали вместе, но сейчас напасть была общая, потому и помог Ёнджэ взять контроль над человеком. Ангелы умели затормаживать ход времени, стирать память, но не умели делать людей заложниками, которые, как чревовещатели, транслировали определённые мысли. Чон сунул руки в карманы штанов, одновременно с Мином перемещаясь на кухню одного из ресторанов, откуда должна была идти доставка, выстрелил подведёнными чёрным карандашом глазами в нескольких людей и вселил им в голову образ Ёнджэ в до боли смешной форме доставщика. Теперь его знали тут все как ответственного молодого человека, необщительного, но умеющего вовремя доставлять заказы.

— Работай, как смертный, я пока подготовлю тебе пиццу эту на вынос. — Ёнджун неприкрыто насмехался над ангелом, но тот смеялся вместе с ним, обескураживая и давая понять, что не все ангелы обидчивы и будут отвечать обидой. Мин Ёнджэ был особенным, это понимали многие, но вслух мало кто об этом говорил. — Что он там заказывал? Пиццу с ананасами и пеперони? Извращенец.

— Обычный человек. — «Хоть и не человек вовсе», — в мыслях, но мужчина мотнул головой, щёлкая пальцами и тем самым облачая себя в униформу сотрудника пиццерии.

Демон развлекался на кухне, доводя пиццу для школьника до совершенства; существа Ада не славились особыми кулинарными способностями, но Ёнджун, порой появляющийся на поверхности, впитывал в себя, как губка, многочисленные рецепты разных кухонь, знал, какие специи с чем сочетаются, сколько примерно выпекается тесто и как сделать так, чтобы оно не растеклось. Эти знания он применял на практике, беря то одного, то второго человека под контроль, сам лишь регулировал температуру в печи и под конец упаковал всё в коробки, ловя странные взгляды людей, которые тянулись за таблетками от головной боли и старались подавить рвотные позывы. Вскоре Ёнджэ взял все коробки с пиццей, некоторое нужное оборудование и сел в машину. Чон материализовался из чёрного дыма на сиденье рядом, пристёгиваясь и протягивая ключи зажигания.

— Не думал, что демоны умеют готовить, — произнёс Мин, заводя автомобиль и выезжая на трассу.

— Не думал, что ангелы умеют удивляться, — парировал Хо. — Хотя ты столько лет уже на Земле, неудивительно.

Радио работало не особо исправно, наверно, помехи создавали два мифических существа, которые, вопреки всеобщему убеждению, что они не ладят, сидели рядом. Чон нетерпеливо щёлкнул пальцами, вырубая электронику, и расслабился. Ноздри дразнил аромат свежего теста и фруктов, в кармане ангела позвякивал телефон, но тот не отвлекался. Сначала дело, а Дахи немного подождёт, она знает, что, будучи на «работе», Ёнджэ не ответит. Возможно, она отправила простое «удачи, жду тебя дома, готовлю ужин», а может, недоумевала, куда так внезапно исчез любимый. Она всё поймёт — впитавшая мудрость душа знала, что порой у ангелов есть свои дела, в которых нет места отлыниванию.

— Каков план? — задал вопрос Ёнджэ, выруливая на улицу, где жил Сын Хён.

— Вносим ему пиццу, останавливаем время и устанавливаем над парнишкой контроль со стороны Рая и Ада. Главное, чтобы мелкие черти не полезли сейчас, а то они могут признать в нём хозяина и укрепить его силу. — Мин внезапно остановил машину на бесплатной парковке, вперив внимательный взгляд в демона, который много болтал. — А, то есть херувимчики с вашей стороны не попрут к этому существу?

— Дай отец нет, а то будет пиздец вселенского масштаба. — Ёнджэ потянулся за сумкой с пиццей и вышел на улицу, щелчком открыв дверь. — Жду тебя внутри. Не запугай только его маму. Сын Хён может среагировать на угрозу её жизни.

— Не думал, что ангелы матерятся, но ладно, до встречи. — И Чон исчез в клубах чёрного дыма.

Ёнджэ ничего не боялся в своей жизни, многое повидал и понял, что страшно только быть падшим с обломанными крыльями, не знающим, к кому теперь себя относить. Демон ли ты теперь? Человек ли? Смертное существо или же бессмертное? И только после того, как попытаешься себя убить, поймёшь, что ты — нечто, которое не убьёшь, существо, что будет жить и страдать на Земле без возможности возвращения на Небеса или попадания в Ад. Сейчас Мин нажимал на звонок, понимая, что пальцы немного дрожали, но сразу же угомонил себя. Что мог ему сделать сосунок, родившийся всего лишь семнадцать лет назад?

Пак Сын Хён в первую секунду глазного контакта показался ему щуплым парнем, который и мухи не обидит, лишь голову опустит и кивнёт обидчику, мол, не трогай меня, я хороший. Но как только он сам почувствовал, что такое остановка времени, струхнул, отступая вглубь прихожей и не понимая, почему уши так заложило — никогда же проблем со здоровьем не было. Ёнджэ неторопливо положил коробки с пиццей на столик рядом с дверью, куда обычно клали ключи, и посмотрел на подопечного, глаза которого, как и его, сейчас были голубыми, как небо.

— Вы кто? — Голос сорвался, Сын Хён отступил вновь и наткнулся прямо на Ёнджуна, который стоял тихо и расправлял крылья, вселяя в школьника ещё больший ужас. — Мама!

— Против демона даже мать, пусть и неродная, не поможет, а против тандема ангела и демона — тем более. — Мин достал блокнот. — Итак, Пак Сын Хён, пицца с ананасами и пицца пеперони, шестнадцать долларов, доставка бесплатная. Оплачивать чем будете — картой или наличными?

— Наличными. — И парень метнулся на кухню, где осталась мать, напоминающая сейчас неживую куклу с застывшей на губах улыбкой и стеклянными глазами. — Мама, мама, боже мой, что с тобой случилось?

Побыть наедине с ней не удалось, ибо Ёнджун, показавшийся из-за спины сидящей, улыбался с интересом, давая парню понять, что он никуда не сунется без ведома высших существ. Ёнджэ же терпеливо ждал в прихожей, расправив крылья и перебирая перья, отламывая больные и сжигая их в воздухе. Он не мог заниматься этой процедурой у себя дома, Дахи бы тогда просто устала чихать, а сейчас лишь думал о том, как бы пожарная сигнализация в доме не сработала, хотя её минутами ранее отключил демон, чтобы, если школьник окажется сообразительным, не вызвал пожарных. От запаха палёных перьев у Пака закружилась голова, но он мужественно вручил наличку Ёнджэ и махнул даже рукой, приглашая его на кухню.

— А теперь вы объясните, что тут вообще происходит, — проговорил молодой человек, открывая коробку с пиццей, поглядывая то на маму, то на крылья обоих существ, а потом достал кусок пеперони и откусил немного. — И могу ли я воспользоваться правом молчания, если уж попал на божественный суд раньше срока? Мы газ, что ли, забыли выключить, я надышался и умер?

— Придурок, ты живее всех живых, — смерил его взглядом Ёнджун. — Просто ты — подкидыш, походу, воспитывался у людей, хотя наполовину демон и наполовину ангел. И мы пришли, чтобы установить над тобой опеку, чтобы ты не дай папаша что-то не вытворил. А, и да, свои шуточки оставь при себе, они ни мне, ни Ёнджэ не нужны, тем более у нашего белоснежного есть подружка, с который ты имел удовольствие познакомиться.

— И даже влюбиться, — хмуро заметил «белоснежный». — Не строй такое лицо, в твоей книге судьбы всё о тебе сказано, так что мы просто разъясним тебе ещё парочку пунктов. Первый — мы искали тебя грёбаных семнадцать лет, но не могли найти, потому что вокруг себя ты давным-давно создал барьер, не позволяющий нам следить за тобой, но прямо сейчас Ёнджун его ломает. Второй пункт — ты душа переродившаяся, раньше был ангел такой — Пак Сын Хён, над которым я самолично провёл обряд очищения, потому что ты решил, что у людей существует «неправильная» любовь. Во избежание проблем, за тобой будут следить наши и контролировать твои силы.

Голова Сын Хёна кружилась от потока информации, что он получил буквально за пять минут, он даже отложил пиццу, вытирая испачканные пальцы салфеткой, а потом приложил руки к вискам, вдыхая и выдыхая воздух. Всё смешалось, стало ещё более непонятным, чем было до этого, и вид миссис Грин, что так и сидела, вызывал лишь удручённость и желание выпроводить незваных гостей. Только если он выгонит ангела и демона за порог, то они выставят его после смерти в Чистилище и скажут «сиди тут вечно». Он и будет там сидеть вечно без права выбраться.

— То есть я особенный? — Сын Хён вновь взял кусок пиццы и даже откусил. Аппетит возвращался потихоньку. — И… могу ли я знать, кто мои родители?

— О бате скажу одно — он сейчас у нас, а мама твоя — непонятно где. Так, Ёнджэ, я свою метку оставил, теперь ты. — Ёнджун раскрыл вторую коробку с пиццей и тоже достал кусочек. — Демоны делают свои дела грязно и быстро, но когда выдаётся сделать пиццу, мне нет равных в аккуратности.

— Сам себя не похвалишь — никто не похвалит. — Белые крылья задрожали, голубая сфера показалась меж пальцев, и Пак вдруг ощутил боль на спине, заставившую его вздрогнуть. — В тебе больше тёмного, чем светлого, Пак Сын Хён, потому тебе больно.

— Но зачем?.. — Парень выдохнул, доедая кусок пиццы. — Зачем вы это сделали?

— Ты хоть не Антихрист, но можешь очень сильно всем помешать. — Ёнджун проглотил кусок пиццы и довольно улыбнулся. — Так что мы с Ёнджэ будем делать всё, чтобы ты не разрушил к херам собачьим мир. Поверь, ты это можешь.

В ту же секунду, как Ёнджэ и сам взял кусок пиццы, которую до этого готовил демон, время восстановило свой привычный ход, мама слегка вздрогнула, заметив две распакованные коробки, а потом встала из-за стола и принялась наливать чай, так как то, что они пили до этого, остыло. Сын Хён откашлялся, привлекая внимание матери, а потом произнёс:

— Мам, ты как?

— Нормально, только не помню, когда ты ушёл и вернулся с пиццей. — Миссис Грин немного смутилась и обернулась уже с двумя кружками чая. — А что было?

«Два каких-то фрика ворвались в дом, остановили время, сказали, что я то ли ангел, то ли демон, оставили какие-то метки, боже, мама, не думай пошутить, а ещё сказали, что знают моих настоящих родителей и то, что я в состоянии разнести этот мир. Вот прикол, правда?» — вертелось в голове, но Сын Хён лишь улыбнулся и сказал, глядя прямо в глаза матери:

— Ты просто ненадолго заснула, наверно, устала на работе. — Странно, но женщина застыла, в её глазах отражался Сын Хён, и он видел, что у него радужка красная, странная, но он не сделал попыток хоть как-то остановить свою сущность, что гладила его по плечам и нашёптывала, что делать. — Так ведь, мама?

— Так, сын.

Повеление сознанием — черта высших демонов, которые могут захватить голову любого человека и внушить ему любые мысли. Прав был Ёнджэ — в Пак Сын Хёне больше тёмного, чем светлого.

* * *

Ёнджэ обычно рассказывал, как прошёл день, что делал, но в этот раз молчал, составлял что при свете сферы какие-то отчёты в блокноте и отреагировал лишь на объятия своей девушки, когда она, уже устав ждать хоть каких-то слов, подошла к нему. Это был типичный жест проявления заботы и некоего волнения, и Мин поддался этой нежности, прикрывая глаза и принимая ласковый поцелуй Дахи.

— Всё хорошо? — задала вопрос девушка, слыша, как вздохнул ангел.

— Могло быть и лучше. — Ёнджэ внезапно перехватил руки Дахи и поцеловал запястья, выдыхая. Ему всё не давало покоя то, что происходило с Сын Хёном. В его душе смешались многие краски, но преобладал чёрный, тёмный демонический цвет, который, казалось, было уже не искоренить. С дрожью он вспомнил обряд очищения, что провели семнадцать лет назад: до сих пор во сне снилось лицо ангела, испещрённое чёрными венами, а также самый настоящий ужас на лицах двух людей, что случайно оказались не в том месте и не в то время. — Я обеспокоен тем, что большинство людей становятся тёмными. Светлых душ осталось очень мало.

— Насколько же мало? — Вопрос повис в воздухе, и Дахи сама дала себе ответ: очень. Даже она сама не могла себя назвать «чистой», хотя, наверно, то, что её парень — самый настоящий ангел, могло сказаться в положительную сторону. — Понятно.

— Мне надо к Хансолю. — Слова раздались неожиданно, будто встреча была не запланирована, и девушка даже в первую секунду огорчилась, ведь хотела вечер после тяжёлого трудового дня провести рядом с любимым. — Я постараюсь вернуться как можно скорее, не скучай без меня.

Руки опустились в ту же секунду, когда Ёнджэ буквально растворился в воздухе, оставив после себя лишь повисшее в воздухе белое перо. Дахи перехватила его и, открыв форточку, поспешила отдать ветру; это был обычный ритуал, который всегда означал одно: она заметила, она ждала, она желала его возвращения. Кан никто не нужен был, кроме её ангела, который пусть и обладал перьями, на которые у неё дикая аллергия, но она любила его, по-настоящему, как никого и никогда не любила, даже саму себя. Невозможно оставаться эгоистом, при этом любя кого-то.

Занимаясь готовкой ужина, девушка слишком сильно переборщила со специями, потому на кухне витал аромат трав, который ей хоть и нравился, но заставлял прижимать руку к носу и сдерживать чиханья. Дахи открыла окно, дабы проветрить, включила телевизор и нажала кнопку на чайнике, дожидаясь, пока вода вскипятится. По новостям передавали репортаж о пожаре, который случился в Бруклине, и девушка чуть подалась вперёд, всматриваясь в дом, второй этаж которого будто выгорел полностью. Кругом сновали люди, кричали, тушили остатки пламени, и когда в глаза бросилась одинокая фигура женщины с красными глазами, в лёгком платье, хоть на улице было прохладно, Дахи вздрогнула. Она держала в руках фотографию семьи: мать, отец и сын, но сын отличался от американцев, потому что это был…

Пак Сын Хён.

«Пожалуйста, помогите мне найти своего сына. — Бедная женщина ходила от человека к человеку, искала того, кто был изображён на снимке, а потом и вовсе упала на колени, закрывая глаза и вконец отчаиваясь. — Пожалуйста…»

Сердце вмиг заболело, и Дахи выключила телевизор. Она не могла никогда в школе смотреть исторические хроники, в которых страдали все от мала до велика, войны и насилие вселяли в неё панический ужас, один раз в шестом классе она даже заплакала, выбегая из кабинета. Просидев в туалете целый урок истории, Кан зареклась вообще ходить на этот предмет в будущем и связывать с ним жизнь. Мин тогда долго сидел рядом с ней, успокаивал, перебирая её пальцы и сплетая со своими. Наверно, с того момента между ними окончательно устоялась идиллия, даже родители поняли, что их разлучать бессмысленно, где бы Дахи ни была, Ёнджэ всё равно найдёт её.

Звонок домофона резанул слух, и девушка нахмурилась, потому что не ждала гостей, а её парню совершенно не нужно было пользоваться обычными человеческими технологиями — вполне себе мог материализоваться из воздуха и даже не моргнуть, даже Дахи к такому привыкла. Курьер точно не мог приехать — она ничего не заказывала, даже из ближайших магазинов всё давным-давно принесли. Нажав пару кнопок, Кан чуть ли не отпрыгнула от домофона, на экране которого проступило чёткое лицо Пак Сын Хёна — того самого мальчика, который пришёл в кинотеатр, того парня, которого искала мать, явно неродная. Но оставался один вопрос, волнующий девушку — как этот сорванец узнал, где она живёт?

— Слушаю, — раздался стальной голос Кан, хотя внутри было неспокойно. Она не обладала никакими способностями, была самым обычным человеком, не могла распознать фантастическое существо, способное ей навредить. Пак вполне мог это сделать, но сдерживался, лишь бы вновь огонь не потёк по венам, разрушая парня и снаружи, и внутри. Он честно пытался это остановить, но полыхнуло что-то ещё, и на миг показалось, что сейчас весь дом взметнётся в воздух. Только мать и удалось сберечь.

— Дахи, это… это Сын Хён. — Парня бросило в жар, он прижал ладонь ко лбу и поморщился: совершенно не знал, не помнил, как досюда дошёл, что до этого делал. В голове было только «мне нужно к ней», а потом голос внутри будто подсказал, где жила та самая «она». Сын Хён много читал книг и сейчас чётко осознавал: «Любовью шутит Сатана». — Прости, что вламываюсь на частную территорию, но… ты мне нужна. Пожалуйста. Прости, что я так себя повёл в кинотеатре, я запутался, так ещё тут и… можно войти?

На всякий случай, Дахи проверила защитный амулет в проёме, который давным-давно сплёл Ёнджэ, дабы сделать дом действительно защищённым, и лишь потом нажала на кнопку, что снимала блокировку с двери. В девушке было слишком много человеческого, она бы и врага на свой порог пустила, если тот попросит укрытия. На данный момент она знала — вреда от того, что Пак Сын Хён немного побудет в просторной квартире, не будет.

В это время Сын Хён ждал лифт, прикидывая, на какой этаж ему надо. Дурак, не посмотрел табличку при входе, теперь придётся высчитывать всё в уме, сжимая и разжимая кулаки. Он не чувствовал себя хорошо, наоборот, накатывала тошнота, он боялся, что из рта снова польётся что-то чёрное. Неизвестность страшила даже сильнее того, что он устроил пожар в собственном доме, пугаясь огня и чувствуя жар, что распространялся от кончиков пальцев и до самых локтей.

Сын Хён в тот момент смотрел на руки, объятые каким-то странным голубоватым пламенем, а потом будто какая-то змея ужалила его прямо в сердце, распространяя чёрный яд по телу, и вот он уже держался за стену, видя, как по белым обоям распространялось пламя. Оно лизало стены, немного потрескивало и пахло незабываемо — казалось, жгли бумагу и пластмассу вместе, оттого кадык дёрнулся, а сам Пак поднёс руку к губам, вмиг понимая, что пламя может сжечь и его самого. Оно ему неподвластно, эта сила могла раскрошить его кости и выжечь глаза, а потому школьник и запаниковал, пытаясь сбить языки огня с ладоней, но делая лишь хуже. Эмоции — это подпитка для внутренних демонов, что только и искали выхода, и как только мать, уже задыхаясь от дыма, ввалилась в комнату приёмного сына, Сын Хён, сверкая ослепительными голубыми глазами, прошептал: «Переместись на улицу». Она и спустилась на первый этаж, пропахшая гарью, и только семейная фотография была в её руках. Сына же она нигде не нашла.

Дверцы кабины разъехались в стороны, и Сын Хён, войдя внутрь, нажал на цифру пять, выдыхая. Он не знал, почему пришёл именно сюда, как угадал номер квартиры, где жила нужная ему девушка, и сердце заходилось в бешеном ритме. Выйдя на нужном этаже, Пак постоял пару минут перед нужной дверью, и, видимо, Дахи ждала, когда он позвонит, потому сама открыла все замки и распахнула настежь дверь. Она вновь бросила взгляд на защитный амулет, но тот не отреагировал на появление чужака, а потому Пак без труда проник в квартиру, чувствуя, как в нос ударил аромат гвоздики и корицы. Видимо, Кан что-то до этого готовила и пыталась даже выветрить чересчур сильный запах приправ, потому что слышалось колыхание занавески.

— Я, конечно, не особо понимаю, как ты меня нашёл и почему пришёл именно ко мне, но… на это, наверно, есть свои причины, — философски заметила девушка, идя на кухню. Сын Хён, шустро выскользнув из обуви, устремился следом за ней, его сердце пело, а душа вторила органу. Как же ему хотелось сейчас прижаться к ней, такой нежной и милой, поцеловать волосы, а потом…

— За такие мысли можно и вылететь из окна. —Внезапно, напугав даже Дахи, в воздухе материализовался Ёнджэ, сидящий на кухонном столе. Каким бы он ни был добрым, даже у добра есть свои границы, а Мин своё не упустит, потому и девушку свою охранял ревностно. — Ты парень не глупый, знаешь, о чём я говорю.

Сын Хён поднял ладони, признавая поражение. Он не знал, что ангелы вполне себе могли читать мысли, ну или Ёнджэ просто блефовал, делая вид, что знал все помыслы. Дахи нахмурилась, открывая духовку и вынимая кексы, которые оставила остывать.

— Тут по всей квартире стоят специальные амулеты, так что, если что, наш дом, как свой, ты не спалишь, они сдержат твои силы, — начал достаточно терпеливо объяснять Сын Хёну.

— Так то, что я пришёл именно сюда — ваших рук дело? — Пак поёжился.

— Нет, это Ёнджун у нас спец по мозгам, я лишь сказал, куда именно тебя надо направить. Ты сам осознаёшь всю масштабность своих сил, тебе среди людей не место, поэтому нами было решено, что пока ты останешься под моей опекой. — Ёнджэ говорил убедительно, посматривая на Дахи, что занималась обычными делами и не обращала ни на что внимания, будто привыкшая к разным людям в своём доме. — Если хочешь, тот же Ёнджун подотрёт память твоим родителям и всем людям, которые с тобой пересекались, чтобы окончательно их обезопасить.

— Насколько велика моя сила? — Голос дрогнул, и Сын Хён постарался не обращать внимания на сердце, которое защемило.

В воздухе витал аромат апельсиновых кексов и молока, которое Дахи наливала в кружки. Кажется, ей было даже всё равно, что будет, лишь бы ей не мешали наслаждаться своим делом и время от времени посматривать на улицу через окно. Нью-Йорк, успешный город, оставался где-то внизу, на высоте первого этажа и на уровне глаз прохожих, немного тянуло на улицу, но Кан знала — после ужина ей не захочется никуда идти, только если вынести мусор в ближайшую помойку или же сходить за таблетками в аптеку.

— Я действительно могу тут остаться? — вновь спросил Сын Хён. — Простите, просто… просто я…

— Влюблён в мою девушку, знаю, не влюбиться в Дахи нереально. — Хоть Ёнджэ и говорил с теплом в голосе, Пак осознал, что глаза угрожали, стреляли молниями. — Но вместе с тем я понимаю, что только я могу тебе помочь или хотя бы избавить от скверны. Ну так что?

И Сын Хён согласился на всё: и на стирание памяти, и на новое место жительства. На душе скребли кошки, а милая улыбка Кан Дахи вызвала лишь слёзы, которые вот-вот грозили вылиться из глаз. Он любил своих приёмных родителей, потому и хотел, чтобы они о нём забыли.

Глава 4

Ёнджэ мог поспорить с тем, что ангелы никогда не попадают в Ад и не становятся грешниками, если чисто по работе не надо в демоническую библиотеку или связаться с определённым существом. Но, кажется, грешником он стал уже по той причине, что приютил у себя Сын Хёна и громогласно заявил Небесам, Преисподней и Земле, что этот мальчишка под его контролем ничего не учудит и будет учиться подавлять в себе высшее зло, которого боялись даже демоны. Больше высшего зла обитатели Ада боялись Антихриста, и хоть он был сыном их владыки, нервов такой ребёнок съест у всех много, если однажды всё же появится. Только вот Мин уже на первую неделю пребывания Пака у них с Дахи дома понял, что лучше бы он отдал его Ёнджуну на растерзание. Пусть он воспитывался бы у демонов, они хоть и не сделают его лучше, но и хуже тоже. Их миссия состояла в том, чтобы уменьшить дремлющее в нём зло, а какими способами — уже их забота.

Всё началось с малого: помощь Кан на кухне, от которой девушка не могла отказаться в силу усталости. Её выматывала работа с людьми, практически недоедание в течение дня, а тут ещё и помощник, что только и делал, что изучал университетские программы и мечтал стать обычным человеком. Сын Хён помогал хорошо и часто, всегда предлагал помощь сам и, не дожидаясь согласия или отказа, принимался за дело. Надо помыть овощи? Заодно и зелёные отростки отрежет, отдаст Дахи и будет нюхать специи, которые она подготовила.

А потом прижмётся к ней и шепнёт: «Зачем тебе старый как мир ангел, если рядом я?»

Дахи думала, что это всё шутка: ну не мог школьник так быстро в неё влюбиться, почувствовать, что только она сможет с ним совладать и дать то тепло, в котором он так нуждался. Он был любимым мальчиком, тактильным, и этой тактильности ему не хватало, потому порой, когда Кан засыпала перед телевизором, откинув голову на спинку, он укрывал её пледом и клал голову прямо на колени, слыша тихое посапывание. Потом приходилось спешно уходить, но казалось, что его лицо и руки насквозь пропахли ароматом девушки — её геля для душа и яичной маски для волос.

Для Дахи каждый день ознаменовывался целым аттракционом: надо спихнуть с кровати Сын Хёна, чьи руки намертво приклеивались к её талии во время сна, а потом принять таблетки от аллергии. Ёнджэ ещё в первый день такого переселения указал Паку его место: на диване на кухне, но старшеклассник всегда нарушал правила, приходил посреди ночи к девушке и ложился рядом. Его поведение пугало, особенно когда, просыпаясь посреди ночи, Кан чувствовала тёплое дыхание в районе шеи, а Ёнджэ сам был повёрнут к ней спиной.

— Давай всё-таки поговорим по поводу того, что у каждого человека есть личное пространство. — Дахи заваривала кофе для старшеклассника и Ёнджэ, который должен был прилететь с минуты на минуту. — Начнём с того, что Ёнджэ — мой парень, тот, кого я люблю, и я не хочу, чтобы кто-то посторонний обнимал меня и пытался проявлять симпатию. Надеюсь на твоё понимание, я не хочу сильно ранить твои чувства, но… ты ранишь меня.

Дахи не была психологом, не стремилась даже к этой специальности, но она старалась, действительно старалась донести свою мысль правильно и безболезненно для мальчика, что порой смотрел на неё потерянно. Сейчас Сын Хён смотрел на неё так же: с грустной поволокой в глазах и опущенными уголками пухлых губ. Его любовь убивала, заставляла кашлять и глотать вязкую слюну, и из-за этого пару раз его вновь тошнило скверной, которой, казалось, пропитался организм. Ёнджэ, тогда яростно драивший плитку наравне с Паком, сказал, что сделает всё возможное, чтобы две сущности жили в одном теле в балансе, и посвятил всю ночь чертежам разных рун с добавлением собственной крови, от одного вида которых Сын Хёна мутило. Теперь листки пергамента были развешаны по всей квартире и полуангел даже привык к ним, без опаски разглядывал ровные линии, будто нанесённые по линейке. Дахи никак не реагировала на печати — на неё, как на человека, они и не действовали вовсе.

Как говорил Ёнджэ, существует несколько типов печатей: защитные, боевые и бытовые. Бытовыми Мин почти не пользовался, так как считал, что самостоятельно может себе вычистить перья и пропылесосить пол. Единственными печатями, которыми он пользовался из этой группы, были поисковые, ведь ему категорически не нравилось искать что-то в книгах самостоятельно или же рыться в шкафу, чтобы найти нужные носки. Боевые использовались давно в войне Ада и Рая, сейчас владению ими, конечно, обучались, но не использовали массово, лишь на тренировочных боях и только под надзором старших ангелов. Ёнджэ сам был одним из старших, потому мог беспрепятственно пользоваться столь опасными средствами нападения. Защитные же печати часто использовались в обиходе: ангелы-хранители накладывали их на своих подчинённых, живущие на Земле прикладывали их к разным углам дома, а Мин в это время ограничивал ими тёмную сущность своего подопечного и оберегал Дахи, которая, он знал, страдала от нападок перерождённого.

— Прости, наверно, я сейчас выгляжу жестоко, но чем раньше я выскажу свою позицию, тем быстрее ты ко мне остынешь. Меня волнует только то, что ко мне испытывает Ёнджэ, я не могу и не хочу любить другого. Наши души с Ёнджэ связаны, я не должна и не имею права поступать так с ним. У тебя впереди твоя личная жизнь, в которой ты ни от кого не зависишь, у тебя есть право выбора, так почему после всего этого ты выбрал именно меня на роль человека, в которого влюбился?

Каждое предложение волной обрушивалось на Сын Хёна, и вскоре он выдохнул, опуская голову и сжав руку в кулак. Он не хотел сдаваться, видит бог, не хотел, но всё равно голова опустилась, а пухлые губы поджались. Он мог влюбиться в любую другую кореянку, а может, даже и американку, но судьбою ему суждено было любить лишь одну девушку. А она стояла, мялась и будто бы отчитывала его, хотя не была ни его воспитателем, ни уж тем более родителем.

— Но Ёнджэ любит твою душу, твоё перерождение, потому это и не настоящая любовь, это…

— Любовь к оболочке — ничто по сравнению с любовью к душе, когда немного подрастёшь и не будешь влюбляться в первую встречную, поверь, ты меня поймёшь. — А вот уже эти слова Дахи сказала твёрже, увереннее, как и подобает девушке, говорящей истину. — Какой вывод ты должен сделать из нашего разговора? Пожалуйста, соблюдай дистанцию.

Странно слышать рассуждения от подростка, который ещё не знает, что такое самая настоящая, самая крепкая любовь. Он жизни не видел, не знал многих ужасов, не чувствовал силы, которая наполняла, стоило лишь подумать о своей половинке. Сын Хён был зависим от девушки, от её нахождения рядом, мечтал о ней день и ночь, но она была недоступна.

— Я всё равно люблю тебя, — прошептал, и эти слова стояли в ушах Дахи целый день.

Когда вернулся Ёнджэ, Пак старался от всего абстрагироваться и сделать вид, что его не существует. Он оккупировал ноутбук девушки и занимался онлайн по университетской программе — старший ангел разрешил ему обучаться по поддельной личности, которая не смогла явиться в ВУЗ из-за особенностей здоровья. Ёнджэ лишь раз позволил себе вольность поиграться с документами, но главное, что подопечный был доволен и изучал то, что действительно хотел.

— Я тогда на работу пойду, не скучайте без меня, — сказала Кан, прихватывая сумку и целуя возлюбленного в щёку. Она знала, что Пак не смотрел на них, но знала, что он чувствовал, слыша звуки поцелуев или же видя, как во сне, так нужном для девушки, они обнимались, прижимаясь друг к другу и деля тепло на двоих.

На работе Дахи была задумчива и тиха, и хоть играл её любимый Фрэнк Синатра, а Эллиот даже принёс горячий хот-дог, накрытый фольгой, и кетчуп вместе с горчицей, ничто не могло заставить её улыбнуться. В мыслях была лишь жалость к Сын Хёну, желание чисто по-матерински уберечь его от самого себя, но если защитишь от того же самого Ёнджэ, может настигнуть апокалипсис. Дахи предпочла не рисковать и просто начать есть хот-дог на обеденном перерыве, заварив кофе и глотая его, слегка морщась. Она не любила горечь, но сейчас жизнь решила, что ей нужна забота в лице полуангела, который лез к ней.

— Дахи, мы через неделю будем все оставаться на сеансе, как ты относишься к корпоративным сходкам, где есть фильм на большом экране, любая еда из нашего фудкорта и нет алкоголя? — Напарница склонила голову к плечу; она была красивой блондинкой с уточнёнными чертами лица, рассказывали, что она часто ходила на кастинги в модельные агентства и её как-то даже приняли, но быстро выгнали. Викки, а именно так её звали, была новенькой в коллективе и не знала всего обо всех: кто сколько месяцев или лет работал и где жил, знал ли кто традиции, о которых ей недавно рассказывали. Это забавляло буквально всех работающих в кинотеатре.

В коллективе сложилась небольшая ежемесячная традиция, расслабляющая всех и дающая ощущение уюта после тяжёлой смены. Кинотеатр закрывался пораньше, все могли переодеться в обычную удобную одежду и, расположившись в зале, смотреть фильм. Тематика его оговаривалась задолго до проведения мероприятия, в прошлом месяце была романтическая комедия, в этот раз решили остановиться на драме, которая просто обязана потрясти внутренности. Дахи была уверена, что заснёт во время просмотра, но всё равно кивнула Викки, что хлопнула в ладоши и произнесла: «О боже, давай сядем вместе?» Если бы не вошедшая Жюстина, блондинка, наверно, разнесла половину комнаты отдыха от счастья, что кореянка кивнула на предложение, в котором явно не подразумевался отказ.

— Сегодня все уходим немного пораньше, — проговорила менеджер, и Дахи немного расслабилась, ведь ей совершенно не хотелось сидеть до последнего клиента и клевать носом. — Понимаете, хочется побыть со старыми друзьями за бутылочкой вина, и вы этот вечер тоже проведите со своими родными и не забудьте сказать, насколько их любите. Дахи, — Викки, кивнув, ушла, и Жюстина немного поджала губы, будто намереваясь отругать, но никаких замечаний не последовало, — могу ли я познакомить тебя кое с кем? Вы обе кореянки, и я думаю, вы найдёте общий язык. Тем более Миён скучает по родине, а ты бы…

— Простите, я теряюсь с незнакомыми людьми, если только вы пригласите её на просмотр фильма, — быстро проговорила Кан. Действительно, она порой стеснялась знакомиться с новыми людьми, тем более сейчас, когда все мысли занимали взаимоотношения с Пак Сын Хёном. Она была морально не готова узнавать кого-то ещё, сближаться, беззаботно смотреть фильм вместе и расстаться если не хорошими друзьями, то приятелями, у которых в телефонных книжках появились номера друг друга. — Просто… есть некоторые проблемы, которые мне и моему парню нужно решить в ближайшее время.

Да, действительно, Пак Сын Хён — проблема, от которой надо постараться избавиться в ближайшее время, сколько бы мозг ни говорил, что он всего лишь ребёнок, которому необходима забота. Дахи хоть и была терпима ко всему мифическому и мистическому, что её окружало буквально с детства, но не хотела, чтобы что-то такое же мифическое и опасное, как и её бойфренд, отравляло жизнь. Ей хотелось наслаждаться тёмными вечерами и Ёнджэ, что крепко обнимал её во сне, а потом пробуждал щекочущими нос перьями. Эта идиллия нужна была для чисто психологического спокойствия, которое с каждой выходкой полуангела буквально таяло.

— У вас всё хорошо? — Обеспокоенное лицо француженки дало понять Кан, что она вызвала какое-то беспокойство, а потому постаралась улыбнуться, будто ничего серьёзного, будто всё идёт своим чередом, а в квартире сейчас не сидело нечто, называемое то чудом в перьях, то дурным мальчишкой. — Прости, конечно, за вопрос, но… он тебя не бьёт?

— Что вы, мой парень — ангел, — хихикнула Дахи, а потом почувствовала вибрацию мобильного у себя в кармане. — Простите, я отойду.

В коридоре играла Рианна, но она даже не мешала дыханию Сын Хёна, который уточнял, можно ли ему заказать пиццу. Каким бы он ни был опасным, он всё же являлся подростком, которому хотелось прочувствовать жизнь таковой, какая она есть. Пак любил пиццу, а Дахи просто не смогла ему отказать: «На тумбочке у входа лежат деньги, можешь их потратить». За диалогом наблюдал Эллиот, что стоял без дела, ибо уже было такое время, когда никто не сунется в кинотеатр — все уже укладывались спать, целуя детей в лоб и направляясь в кровать. Сын Хён выдохнул в трубку, немного помолчал, а потом произнёс:

— Мы же сможем поговорить? Просто… меня кое-что мучает, и это не связано с тобой, я не думаю, что смогу рассказать об этом Ёнджэ.

Нужны ли дополнительные нервы? Нужны ли душевные излияния подростка? Придётся выслушать, она не посмеет оставить мальчика на попечение судьбы, которая, её парень знал, была неотвратима и жестока. Кивнув самой себе, Дахи произнесла в трубку: «Да, хорошо» и скинула звонок. Переносица вспотела от напряжения, и девушка потёрла её двумя пальцами, чувствуя, как Эллиот втиснул ей в руку стакан с холодным спрайтом.

— Выглядишь ты так паршиво, будто к свадьбе готовишься, — произнёс парень, и Кан буквально на секунду задумалась: она не собиралась выходить сейчас замуж, почему за неё все резко стали беспокоиться? Не было же абсолютно никакого повода, это глупо. Она даже чувствовала себя получше по сравнению с остальными работниками, что действительно выглядели немного помятыми.

— Пока предложение не сделали, но, думаю, в скором времени и я буду замужем. —Девушка пригубила лимонад и слегка поморщилась от пузырьков газа. После этого она прикрыла глаза и подумала о том, что давно нормально не высыпалась, да и приступы аллергии стали происходить в два раза чаще, будто весь мир состоял из перьев. Веки зачесались, и Дахи поспешила отставить от себя напиток. Пора уже работать, через несколько минут смена кончится — и всё, можно будет пойти домой.

Сын Хён же в это время, убрав телефон, схватился за голову, выдыхая через зубы. Он давно лежал в кресле, отложив всё от себя, и не мог прийти в чувства от боли, что заполнила черепную коробку и отдавалась где-то в районе желудка. Был бы рядом Ёнджэ, Пак знал, он бы помог перестать всё это чувствовать, но постоянно мелькающее в сознании испуганное лицо девушки, имя которой он будто знал, бередило его. Встав с кресла, молодой человек ощутил жар, опаляющий его кости, и схватился за ворот рубашки, разрывая его и давая себе доступ к кислороду.

Становилось жарче, а когда Сын Хён упал на колени, то на лбу выступил чёрный пот, а ткань на спине затрещала по швам. Он чувствовал разрывающее нечто, трясся всем телом, а потом табуретка упала на ровном месте, создав невообразимый шум и заставив молодого человека вздрогнуть и опуститься на локти, потому что сверху будто что-то придавило. Пак поглядел за спину, спазм внезапно спал, зато он подумал, что окончательно сошёл с ума и во всём явно виновата боль, которую он испытывал. Из его лопаток аккуратно вылезали самые настоящие крылья, покрытые лёгкими тёмными перьями, и юноша судорожно задышал; он впервые видел что-то прекрасное и осознавал, что сейчас действительно прекрасен во всём этом демоническом, далеко не ангельском сиянии. Он вдохнул полной грудью, тряхнул крыльями у основания, а потом почувствовал, как его шею обхватили руками, а лицо прижали к полу. Он ощущал щекой и подбородком холодный ламинат, тяжёлые выдохи вырывались из его груди, но он даже не собирался двигаться. Появление крыльев забрало слишком много энергии, а когда он зацепил взглядом лицо нового, но такого знакомого ангела, то зажмурился, ведь он знал, как зовут возникшего из ниоткуда старшего.

Ким Хансоль.

— Просто скажи спасибо, что Ёнджэ сейчас занят и не видит твоих чёрных крыльев. — Ким отпустил шею полуангела и уселся на его ноги, смотря на тёмные перья. Некоторые из них были сломаны и безжизненно висели, но сами средства для полёта выглядели целыми, сформировавшимися и готовыми к работе. — Сын Хён, чёрт тебя побрал, что тогда особо умом не отличался, что сейчас.

Пак чувствовал некоторое тепло, охватившее его, когда он осознал, что Ким Хансоль в прошлом был его другом. Даже не так — Ким подчинялся старшему на тот момент ангелу, выполнял все поручения и не смел сказать слова поперёк. Рабство было запрещено везде, даже в Раю, но он был самым настоящим рабом, раз не перечил воле хозяина и не ставил его слова под сомнение. За последние семнадцать лет он изменился полностью, стал настоящей, никому, кроме Бога, не подвластной личностью. Он щупал крылья, основание у лопаток, а потом отпустил юнца, присаживаясь в кресло и зарываясь руками в волосы. А говорил же он — отдай парня на растерзание в Ад, там из него сделают хотя бы что-то нормальное. Сын Хён придерживал остатки рубашки, не мог свернуть крылья, которые занимали добрую часть комнаты, а потому не смотрел на Хансоля, соратника, что голову бы в своё время сложил за него.

— Раньше ты был более разговорчивым, — проговорил Хансоль, с интересом поглядывая на Сын Хёна. Тот в это время сдирал с себя остатки рубашки, которая даже на тряпки не годилась. Пробные махи крыльями вышли тяжёлыми, поднимали лёгким ветром маленькие предметы, а затем Пак выдохнул. — Помнишь меня?

— Как тебя забыть можно, — буркнул мальчишка. — Ты Ким Хансоль, но я не знаю, из каких глубин памяти достал твоё имя.

Сердце бешено стучало в грудной клетке, Сын Хён немного напрягся, моля, чтобы крылья исчезли и перестали давить на спину. Буквально через пару секунд, когда Пак переждал разрывающую боль в голове и остальном теле, крылья втянулись, заставив парня охнуть и слегка согнуть колени. Чуть пощупав лопатки, Сын Хён наконец-то смог нормально выдохнуть, ведь тяжёлых крыльев теперь нет и он стал чувствовать себя легче и свободнее. Ким вытянул руку вперёд, а потом слегка сжал кулак, жмуря глаза и будто сканируя юношу изнутри.

— Я думаю, Ёнджэ-хён сам тебе всё расскажет, когда придёт. — Ким не стал уточнять — либо когда придёт время, либо когда сам ангел придёт домой. — Скажу одно: ты натворил много чего, вот так судьба и распорядилась, что ты половина от зла и от добра, так ещё и влюбился с первого взгляда. Любишь той любовью, которую сам когда-то презирал.

— Я презирал любовь? — Сердце кольнуло, голова вновь заболела, подсовывая какие-то отрывки от чего-то в прошлом, заставляющие хмыкать. — Я не мог так делать.

— Это сейчас ты так говоришь. — Хансоль поднялся на ноги. — Тогда ты чуть не убил на святой земле МунДжина и Миёль за то, что они вздумали друг в друга влюбиться, несмотря на различия в социальном статусе. Запомни, Пак Сын Хён, это говорю тебе изменённый, новый я: люди сложные, они любят любить и даже наплюют на то, богачи они или бедняки. Оденься. Дахи за дверью.

Буквально через секунду Хансоль будто испарился, щёлкнув пальцами, а Сын Хён ничего не успел сделать, кроме быстрого рывка в коридор, чтобы закрыться в ванной до того момента, как возлюбленная не уйдёт в комнату. Но Кан, уставшая после работы, еле стоящая на ногах, заставила парня встать столбом, замереть и выдохнуть, подойдя поближе и забирая из рук сумку.

— Ты после душа? — Усталые глаза смотрели в его лицо, и Пак мотнул головой из стороны в сторону. — Оденься, сейчас в квартире достаточно холодно, можешь заболеть.

Эта забота задевала где-то глубоко внутри, хотелось прижать к себе уставшую девушку, что еле снимала сапоги и вешала куртку, а потом забирала сумку и брела к себе, намереваясь если не избавиться от одежды, то просто лечь. Почему-то именно сегодня она была вымотанной, хоть и до этого работала, не покладая рук, хотелось вновь показать крылья, окутать ими, подарить тепло, но Сын Хён сдержался. А когда уже направился к ней, ведь сердце саднило, впереди возник Ёнджэ. Опять.

Опять он не вовремя.

Ангел был хмурым, казалось, что сейчас пустится в тираду, все силы на неё потратив, но лишь покачал головой, молчаливо говоря «не надо» с добавлением лёгкого «пожалуйста». Он мог полуангела предать анафеме, но не сделал этого, лишь вынес предупреждение и указал черту, за которую вход нежелателен. Там опасно. Там враг.

Дахи в это время переодевалась, снимала с себя футболку, и как почувствовала тепло родных рук Ёнджэ, прильнула к нему, насыщаясь его энергией и позволяя ему восстанавливать баланс сил в теле. Всегда бодрым не будешь, но можно попытаться продлить это ощущение, затем отлёживаясь в кровати и сопя в подушку.

— Я принёс твой любимый хлеб из пекарни, пойдём поедим, а то Сын Хён уже его явно учуял — нам не останется, — прошептал Мин на ухо своей девушке, что улыбнулась, вся расцвела. — Пошли?

— Да, конечно.

Они передвигались медленно, осторожно, Дахи сжимала в руках блистер с таблетками от аллергии и приходила в себя. Ей надо было принять лекарства, почему-то стало душновато в комнате, и лишь потом в коридоре она заметила что-то тёмное. Нахмурившись, девушка опустилась на колени и взяла в руку перо, переливающее немного цветом бензина, и на мгновение ей стало страшно. Ёнджэ говорил, что тёмными крыльями обладали демоны, но демон не мог проникнуть в квартиру, ведь даже Сын Хёну тут плохо порой было.

Стоп, Сын Хён.

Сын Хён — наполовину демон.

Но откуда у него могли взяться чёрные крылья?

— Кажется, у нас случилось что-то плохое, — произнесла Дахи. — Или хорошее. Не знаю. Ёнджэ?

Но Ёнджэ уже не было в коридоре, как и предмета в руке, он переместился на кухню и встал прямо перед подопечным, показывая перо и заставляя младшего отскочить, ударившись бедром о край стола. Дахи вошла в помещение и застала бледного молодого человека, который явно морально не был готов к потасовке.

— Видимо, ты хочешь повторения того, что было семнадцать лет назад. — Голос Мина внушал страх, и даже девушка, знающая ангела с детства, поёжилась. — Ты в курсе, что тогда с тобой сделали?

Даже Дахи не помнила, что сказал ей Ёнджэ тогда, когда пришёл с чёрными руками и никак не мог их отмыть. Только когда девочка принесла святую воду, чернота стала уходить и вскоре, но не тотчас, а через пару дней, совсем исчезла. Сейчас хотелось спросить, что же тогда произошло, но в каком-то смысле не хотелось трогать возлюбленного, который был в бешенстве, хоть тщательно это скрывал.

— Я не знаю, что вы сделали со мной, потому что меня там не было, там был другой Пак Сын Хён! — вмиг вскипел молодой парень, а потому попёр на Ёнджэ, который не ожидал такого напора и вообще какой-либо агрессии. Полуангел производил впечатление обиженного мальчика, который никого не ударит в приступе ярости, но сейчас его нервы накалились до предела — его раздражали все сравнения с кем-то, тем более с каким-то там Пак Сын Хёном, о котором он ни сном ни духом. — Вы разве не понимаете, что задеваете меня этим? Приходил тут этот твой Ким Хансоль, которому вы мозги промыли, сказал, что я много чего совершил и ты мне всё расскажешь, но лично я ничего не совершал!

Его щёки покраснели. Слёзы блестели в глазах, и он казался искренне раздосадованным, понимающим, что он сделать ничего не сможет, только хуже сделает, если взглянет на Дахи, у которой уже слёзы на ресницах и страх в каждой клеточке тела. Она боялась и боялась как раз за Сын Хёна — за мальчика, от которого так позорно сегодня хотела избавиться. Он же маленький мальчик, которого надо правильно воспитать, вот и новое испытание — как не навредить подростку, у которого вселенская обида на весь мир и на Ёнджэ прямо сейчас. А ведь не знала, как.

— Ты выглядишь в точности так же, как и он тогда. У тебя такое же лицо, такие же волосы, тебя даже так же зовут, — начал шептать Ёнджэ, и тёмное перо, будто облитое бензином, горело в его пальцах, превращаясь в горстку пепла и падая на пол. — А знаешь, что ты тогда сделал? Я тебя просвещу, пожалуй. Ты пытался разлучить людей, которых судьба связала, назвал это неправильной любовью и подначивал Хансоля, чтобы он помог тебе. Твои крылья стали тогда почти чёрными от скверны, что тебя покрывала, а потом я самолично вместе со своими напарниками провёл над тобой обряд очищения и с удовольствием провёл бы его снова, чтобы тебе жгло кожу и внутренности, но ты пришёл в себя. — Ангел сделал шаг вперёд, а потом схватил Пака за горло. — После обряда очищения тебя приговорили к перерождению, потому что нельзя, опасно тебя было уже держать среди наших, но ты… ты родился таким. Ты понимаешь, каким. Теперь я обязан за тобой следить, чтобы ты не дай отец не увёл у меня девушку. И если хочешь здесь жить, Пак Сын Хён, — имя было выделено с особой чёткостью, заставившей Дахи отступить, в коридор, сжимая блистер с таблетками и чувствуя, что от запаха жжённых перьев сейчас станет плохо, — то неплохо было бы приодеться перед моей Дахи, которая практически замужем и является всё же особой женского пола.

Казалось, последнее просто взорвало голову Сын Хёна, и он полез в драку, не желая смириться со всем, что делала его душа в своей прошлой жизни. Крылья вновь появились, грозя снести всё в кухне, и Ёнджэ даже расправил свои, прикрывая вдруг завизжавшую от страха Дахи, что прижалась к стене и испугалась, что её чем-то ударят, заденут. Не стоило Ёнджэ всё говорить так резко и в лицо, Пак чуть не плакал от нового упоминания, что Кан не его и никогда не будет ему принадлежать.

Слегка выглянув из-за плеча возлюбленного, девушка удивилась, потеряв дар речи. Глаза Сын Хёна были темны, будто весь свет из них вытянули, как и ангельскую голубизну, крылья были чёрного цвета с лёгкими отсветами бензина, а его лицо выражало самую страшную и самую сильную ненависть, на которую был только способен подросток. Лопнула лампочка, осколки рассыпались по полу, но не задели мальчика, который всё же определился со стороной, отринув свет и Небеса, считая, что лучше быть слугой тьмы. Свет погас во всём районе на миг, а когда его вновь дали, Пак Сын Хёна уже на кухне не было.

Он оставил после себя лишь несколько тёмных перьев, разбитую лампочку и Ёнджэ вместе с Дахи, которые со страхом ждали атаки, которая так и не произошла.

Глава 5

— Говоришь, Пак Сын Хён просто взял и исчез? — Ёнджун нахмурился, заложив руки за спину, и посмотрел на землю, будто бы мысленно передавая плохие новости Аду. Небеса уже были в курсе всего, стояли на ушах, разыскивая полуангела по всему Нью-Йорку, а Ёнджэ находился напротив демона, посредника, через которого и другая сторона обо всём узнает. — Грешны мы тем, что можем обрубить электричество и драматично исчезнуть, надеюсь, мальчишка хоть в штанах остался, а то порой в пункт назначения прилетают голыми. А если конечностей не осталось…

Каждый демон знал, что резкое перемещение, трансгрессия, опасно — можешь костей не собрать или же вообще исчезнуть навсегда. Самым безопасным перемещением были полёты с предварительным накладыванием невидимости, но порой и ею брезговали, говоря: «Высоко в небе абсолютно спокойно можно слиться с птицами». Главное не попасться самолётам, потому что хоть демоны и бессмертные, но турбины не особо любят, так ещё и народ перепугают. Каждое тёмное существо скрывалось от смертных, дерьма им и так в жизни достаточно, видеть что-то сверхъестественное для них — не особо нормально. Хотя кто-то всё равно когда-то проебался, мягко говоря, раз появилась и Библия, и упоминания об ангелах и демонах, и разные поверья, используемые в храмах.

— То есть, возможно, Сын Хёна больше и нет в живых? — Ёнджэ передёрнул плечами, но всё же не верил в то, что полуангел, который только понял, кто он на самом деле, умер. В каком-то смысле, это была как гора с плеч — сразу меньше ответственности и вообще ситуаций, когда подростка с переизбытком гормонов приходится отгонять от своей девушки. Это неимоверно выводило из себя и слово «ангельское терпение» было точно уж не про того молодого человека, что знала Кан Дахи.

— Возможно, но не точно. Искать его стоит и нашим, и вашим. Если найдёте — сигнализируйте, мы поступим точно так же, если он появится на их радарах. — На том и порешили, и Чон растворился в воздухе, напустив на себя невидимость и явно улетев куда-то, а Ёнджэ вцепился в виски пальцами и вздохнул, мысленно молясь, что пацан остался жив.

Хансоль неслышно ступал по дороге, а потому напугал Мина, что стоял посреди Центрального парка и даже не двигался, вызывая подозрения у прохаживающихся повсюду жителей. Ким лицезрел вопросительное выражение лица, а потом старший ангел пришёл в норму, выдыхая и моля Отца, что с одним из его творений всё хорошо и он сейчас находится в безопасном месте.

— Архангелы сказали, что тебе стоит отдохнуть от всего этого, — тактично заметил Хансоль и пропустил момент, когда складка меж бровей старшего углубилась. — Ты действительно очень сильно вымотался с Сын Хёном, так что сейчас все поисковые силы брошены на него, а ты можешь, если хочешь, либо в садах отдохнуть, либо тут рядом со своей девочкой. Тебе официально разрешено не принимать во всём участие, ты и так молодец, что удерживал его подле себя столько времени.

— Почему мне это говоришь ты, а не сами архангелы? — задал вопрос Мин.

— Сказали передать, — пожал плечами Ким. — Если мне не веришь, можешь, конечно, обратиться наверх, но тебе скажут то же самое: спасибо за труд, отдыхайте. Так что предлагаю просто зарядиться энергией и ждать момента, когда мы найдём этого сорванца.

Ёнджэ для себя решил: да, полетит сейчас на Небеса и отдохнёт в садах, сказав Дахи, что наверху полный завал в связи с исчезновением Сын Хёна и нужна помощь, которая может затянуться. Да, они не смогут позвонить друг другу, но Мин будет чувствовать свою девушку и в любом случае, если ей будет угрожать опасность, максимально быстро среагирует. Хансоль пошёл чуть дальше, будто преследуя уже иную цель, а ангелу не оставалось ничего сделать, как настрочить сообщение своей девушке, мол, вернусь поздно, можешь не ждать, принял невидимый облик и расправил белые крылья, позволившие ему взлететь и добраться до места отдыха, так и не получив от Кан коротенькое «я буду ждать, милый».

* * *

Мягкая рука коснулась запястья Дахи, и девушка подивилась дружелюбию своей новой знакомой. Её звали Ким Миёль, и даже в почти сорок лет в её лице лишь угадывались черты женщины, растящей детей. От неё веяло самой настоящей нежностью и женственностью, и Кан сразу же прониклась, затягиваясь в тихий разговор и улыбаясь.

— О, mon ami, ты пришла. — Жюстина звучно поцеловала подругу в щёку и обняла её за плечи. Было видно, что они общались долго, почти половину жизни, и потому срослись, как сиамские близнецы. — Как Джин? Как дети? Я вижу, вы уже с Дахи познакомились, всё хорошо?

Дахи была очарована Миёль, примерно такой её и представляла. После исчезновения Сын Хёна Ёнджэ, присев на диван, рассказал своей в подробностях девушке всё, что произошло семнадцать лет назад. В красках поведал о двух людях, испуганных, скрытых в исповедальне, о Сын Хёне, что буквально превратился в чудовище и тянулся к ним, намереваясь убить. Мин рассказал об обряде очищения и суде, а также о том, почему он часто был задумчивым и не спал ночами. Да, Ёнджэ жил, в принципе, как самый настоящий смертный, редко выбирался за пределы Нью-Йорка, вглядывался в каждого, кто окружал Дахи, но так и не обнаружил мальчика-корейца из школы, которая практически соседствовала с местом работы его возлюбленной.

— А что может пойти не так? — Миёль пожала плечами и увлекла за собой двух женщин ближе к залу, в котором планировали показывать кино. Остановились на фильме «Мальчик в полосатой пижаме», и те сотрудники, что уже смотрели картину, молчали в тряпочку и не выдавали всех секретов. Миёль обмолвилась, что давно, ещё в студенчестве, читала книгу, и она оставила неизгладимое впечатление. — Жю, я доверяю тебе, ты никогда не познакомишь меня с какими-то маньяками.

Дахи не чувствовала себя чужой рядом с женщинами, ощущала лишь тепло, волнами от них идущее, и немного мялась, поглядывая на часы. Рабочее время кинотеатра уже закончилось, вывески снаружи выключили, а все работники, сонные, но с полными руками излишек еды разговаривали друг с другом и хохотали, кажется, прозвучала хорошая шутка. Миёль вздохнула, доставая из сумочки телефон и отвечая «люблю» с красным сердцем на сообщение мужа, которого до сих пор горячо любила. Они жили в идиллии, той, которая им и была предначертана, и ничто не могло разрушить их счастье.

— Дахи, твой парень не против, что ты допоздна посидишь с нами? — Жюстина выглядела достаточно обеспокоенной — так как Ёнджэ практически всегда забирал девушку с работы, она думала, что парень непростой: либо абьюзер, либо кто-то смежный с этим понятием. Ёнджэ не был ни тем, ни другим — это сама девушка попросила себя забирать, так как не хотела ходить одной по подворотням. Когда Мин не отлучался по делам Небесным, то с удовольствием сопровождал Кан и слышал отголоски её усталости. Никому бы и ни за что она не призналась, что стала сильно уставать, что люди раздражали с каждым днём всё больше, а ещё возросло употребление кофе, от которого скоро разовьётся стойкая зависимость. Пора было заканчивать с работой, которая стала рутиной и перестала приносить удовольствие.

— Нет, мой ангел работает до самой ночи сегодня, возможно, скоро придёт домой, но я предупредила его, — улыбнулась Дахи. — Пожалуйста, не думайте, что он плохой, он, наоборот, очень хороший.

Работники устремились в зал, рассаживаясь по местам, но не по билетам, как обыватели, а без них, в группах по интересам, что готовы были смотреть фильм вместе, обсуждать его, плакать, обнявшись, и затем вытирать друг другу слёзы. Кто-то когда-то сказал, что совместные просмотры кинофильмов укрепляют коллектив, и действительно — хоть многие были раздроблены, на показах выбирался самый маленький зал, и никто не мог сидеть далеко от остальных. Это не мешало контактировать со всеми и, в принципе, весело проводить время. Миёль, Жюстина и Дахи сели вместе, причём француженка сидела посередине, но кореянки общались даже так. За время до начала показа они успели обменяться номерами телефонов и даже поговорить о тяжёлой жизни азиатов в США.

— Говоришь, по образованию ты ветеринар? — Миёль немного склонила голову к плечу, а потом свет стал потухать. — У меня есть хорошие знакомые, которым в штат как раз нужен специалист твоего профиля. В ближайшее время вышли мне все бумаги, хорошо? Я их перешлю, тем более что я вижу по тебе:тебе явно хочется большего, что есть сейчас.

Жюстина даже ничего не успела сказать, как и Дахи сменить изумление на лице на нейтральное выражение, как показ начался. Пришлось оторваться друг от друга и вперить глаза в экран, на котором уже начало что-то появляться. Кан была задумчива первые минут десять: зря обмолвилась о том, что получила образование ветеринарного врача, что не работала по специальности, а «прожигала жизнь за продажей билетов в кинотеатре». На такие слова Жюстина не должна была обижаться и не обижалась вовсе — её работница сама выбрала такую работу, никто не влиял на её решение, кроме неё самой.

— Желаю приятного просмотра, — прошептала Дахи, и через пару секунд её голова повисла, но под щекой образовалось чьё-то твёрдое плечо, в которое девушка с удовольствием уткнулась, а всё её тело будто укрыли большим перьевым одеялом, из которого так не хотелось выбираться.

Только она не видела, что перьевое одеяло было тёмным.

Сын Хёну фильм надоел уже через десять минут, но проявлять себя он так и не решился; сидел рядом с Дахи, чувствовал её тепло и хотел прикоснуться к ней, но не смел. Только когда она уже стала засыпать, подхватил и укрыл, на краткое мгновение пересекаясь с глазами другой кореянки, чей образ ему был до боли знаком. Это была Ким Миёль, и имя появилось в мозгу странно быстро, будто так и должно быть. Она не видела его в прямом смысле этого слова, но чувство присутствия чего-то сверхъестественного вскружило голову и пустило мурашки по плечам. Как Миёль отвернулась, Сын Хён поцеловал Дахи в висок и вдохнул притягательный аромат её волос, а сердце застучало с новой силой, он понял, что влюбился действительно страшно в эту девушку.

— Ты со мной в безопасности, — шепнул и тоже прикрыл глаза, намереваясь вздремнуть, ведь «Мальчика в полосатой пижаме» он смотрел уже несколько раз и пересматривать больше не намеревался — впечатлений хватило выше крыши.

Дахи была по-настоящему в безопасности — невидимая, спящая, в тепле, и её отсутствие вызвало некоторые вопросы. Её искали по всему кинотеатру, по всем помещениям и туалетам, но в общем чате всплыло сообщение «я почувствовала себя плохо и пошла домой», и все перестали беспокоиться, выключали электричество и запирали двери. Никто же не знал и не видел, что телефон девушки был в руках Сын Хёна, который и строчил текст, лишь бы убедить всех, что с девушкой всё хорошо. Он убрал телефон в её сумочку, наслаждаясь тишиной и спокойствием, а потом под боком раздался звучный чих, из-за которого Дахи вздрогнула и очнулась, потирая покрасневшие от попадания в них косметики глаза. Слизистую защипало, но девушка не издала ни звука — привыкла уже к такому поганому свойству косметических средств.

Её окружали тёмные перья, и в первую секунду девушка подумала, что это так из-за отсутствия освещения, но потом встретилась с глазами Сын Хёна и отпрянула, хватаясь за сердце и желая, чтобы кошмар прекратился. В тихом зале кинотеатра никого, кроме них двоих, не было, побег не мог воплотиться в реальность, а потому Кан встала, немного покачиваясь, и вперила взгляд в парня, который расправил крылья на рядом находящиеся кресла и вальяжно развалился.

— Сын Хён, кажется, я тебе всё объяснила, почему ты ничего не понимаешь? — Дахи чуть не плакала, её разрывало от желания сбежать и позвонить Ёнджэ, чтобы быть под защитой, но и просто так она оставить всё не могла, пытаясь достучаться до мальчика, который не слушал её. Она не любила людей, которым надо по сотне раз что-то объяснять, и Пак был как раз из таких. — Почему ты не хочешь оставить меня и Ёнджэ в покое? Тебе доставляют удовольствие попытки разрушить нашу пару?

— Та девушка, которая сидела почти рядом с тобой. — Сын Хён будто ничего не слышал, он гнул свою линию и хотел поговорить с уже вскипающей Кан, которая рылась в сумочке в поисках телефона. — Её зовут Миёль. Семнадцать лет назад я планировал разлучить её и Джина, потому что их любовь неправильная. — Из глаз начало что-то течь, и Сын Хён утёр лицо тыльной стороной ладони, видя тёмное пятно скверны и ухмыляясь — опять это началось, опять его сознание помутилось. — Ваша любовь с Ёнджэ тоже неправильная, — с каждым словом скверна стекала с его кожи и пачкала пол и кресла всё сильнее, а Дахи отступала к лестнице, — и её мне тоже хочется разрушить.

Кан оступилась и полетела спиной вперёд, сталкиваясь поясницей и головой со ступенями. Вспышка боли озарила её сознание, крик сорвался с уст, и тотчас же белый свет озарил помещение — это Ёнджэ почувствовал, что его возлюбленная находилась в опасности, что ей нужна помощь, а Дахи, со стёртыми локтями и болящей спиной, лежала уже у основания лестницы, роняя слёзы. Мин мягко подхватил её, обнимая и смотря на Сын Хёна с ненавистью, что колыхалась в его жилах и не давала думать о том, что он всего лишь ребёнок, которого не воспитали должным образом. Девушка хныкала от затухающей боли, а вскоре расслабилась в руках возлюбленного. В этот раз, как в школе, он её не поймал, но приглушил страдания, утёр слёзы с лица и подхватил на руки, лишь бы она не испачкалась в скверне, что заливала кинозал.

— Первое, чему учат мальчиков — что у девушек есть право говорить «нет», для всех существ и полукровок действуют такие же правила. — Мин говорил тихим голосом, но твёрдым, чтобы до Сын Хёна, чьи глаза буквально горели, дошёл весь смысл. — Но так как ты посягнул на моё, предлагаю решить всё так, как решают взрослые люди.

— Ангелы, ты хотел сказать? — Грубый голос Пака заставил Дахи вздрогнуть и вцепиться в куртку Ёнджэ, лишь бы спрятаться и чувствовать себя в безопасности. — Я не ангел, Ёнджэ, и не демон. Я что-то среднее. Я как человек, но сильнее их. — Огромные тёмные крылья расправились и приготовились ко взлёту. — Я не говорю тебе отступать, я не заявляю свои права на Дахи. — А не он ли пару минут назад говорил о том, что эта любовь неправильная и её нужно разрушить? — Так что…

— Ты говоришь бред. — Дахи слезла с рук Ёнджэ и отступила чуть за его спину — скверна едва не коснулась её белых кроссовок. — Пожалуйста, уходи, тебя здесь никто не держит, своё общество мы тебе не навязываем, а ты нам своё — да.

Сын Хён взмыл вверх, пикируя к Ёнджэ, и приземлился рядом, легко, будто сотни раз проделывал это, складывая крылья за спиной. За то время, что он не появлялся, а это порядка недели, он научился летать, управлять своим телом и даже сдерживать ту чёрную жижу, что пачкала всё вокруг него. Сейчас лишь на его лице были редкие разводы, сам он был чистым, но по полу шла волна, будто на Брайтон-бич, и Дахи боялась за чистоту своей обуви. Ёнджэ не боялся — ему важнее было защитить свою девушку от бешеного полуангела, чем то, что скверна имела некоторые опасные отравляющие свойства для ангелов. После ритуала очищения, когда руки были чёрные, Мин не мог прийти в себя около полугода, но сейчас не боялся — пусть вся волна его накроет с головой, главное, чтобы токсины не въелись в организм его девушки и не погубили её.

— Ты такой же, как и большинство демонов, — произнёс Ёнджэ, — но вместе с этим у тебя есть черты ангела. Ты выбрал тёмную сторону, почему же ты тогда решил досаждать мне и Дахи? — Девушка в это время побежала к выходу и стала отпирать дверь, чтобы выйти наконец из жаркого зала и дать себе возможность нормально подышать. Обстановка накалялась, пекло будто окружало Пака, и руки Кан покраснели, вены на них набухли, показав всем, что поднялось давление — ещё чуть-чуть и девушка не выдержит такого издевательства. — Иди досаждай другим людям, раз тебе так хочется.

В Ёнджэ полетела огненная сфера, но тот успешно её блокировал, сразу показав, что он сильнее и опытнее — если Сын Хён действовал импульсивно, на эмоциях, на которые его выводили, а Мин оставался хладнокровным, потому и удары были более точными. Он держал адский огонёк в ладони, игрался с ним, а потом ухмыльнулся, заставив его погаснуть. Высшие ангелы умели и такое делать, но потом Сын Хён отлетел на другой конец зала, создавая грохот и пугая тем самым Дахи, которая наконец-то смогла нашарить нужную ручку и потянуть её наверх. Она выскочила в основное помещение и, открыв щиток, включила свет, выдыхая и опускаясь на пол. Нервы брали своё, её трясло, так ещё в зале стоял такой грохот, будто Ёнджэ хорошенько так прикладывал Сын Хёна о стену.

— Она мне нравится, Ёнджэ, я не могу ничего поделать со своей любовью, — чуть ли не хныкал Сын Хён, пока Ёнджэ держал его за грудки. — Пожалуйста, лучше убей меня, чтобы я не мучился.

— Смерть — слишком благородно для тебя. — В то же мгновение Дахи вскрикнула, потому что Мин перекинул Пака через весь зал в открытую дверь, и ком перьев оказался в коридоре. — Пусть с тобой демоны разбираются, мы же, ангелы, будем с тобой говорить по-другому, чтобы неповадно было нарушать негласные законы.

Не иначе как бойню Дахи не могла описать всё: летали сферы, которые в руках Ёнджэ были безобидными, но при бое — не особо. Его лицо освещалось голубыми огнями, что придавали чертам некоторую остроту и отсутствие святости, которую так любили все. Мин Ёнджэ любил человеческую душу и всё бы сделал, чтобы её сохранить, чтобы она не утонула в потоке времени и не забылась. Он видел в лице Сын Хёна угрозу, с которой надо бороться, будто подсознательно знал, что тот неровно дышал к душе его девушки, а не к ней самой, как к личности. Людские души обладали особенностями, из-за которых их так лелеяли ангелы и любили как блюдо демоны. В Сын Хёне уже не боролись две стороны, он выбрал одну, ту, которая, оказалось, была ему ближе, и облизывался, поглядывая внутрь девушки, что принадлежала не ему. Все эти пустые признания принадлежали душе, что запряталась глубоко в предчувствии беды.

— Ты хочешь её душу, Пак Сын Хён. — Слова ударили, заставили вздрогнуть, потому что это была правда. — И не упирайся, я знаю, о чём ты думаешь.

Сын Хён нанёс ответный удар, буквально поджигая ангела и заставляя Дахи вскрикнуть, перевалиться через стеклянный прилавок отделения фудкорта и задрожать. Сумочка осталась брошенной в зале, служебные телефоны давно не работали, стояли лишь для вида, оставалось лишь надеяться, что в два часа ночи, а именно столько времени было, когда девушка подняла взор на часы, хоть кто-то заметит горящие окна кинотеатра и сообщит если не полиции, то по горячей линии. Сигнализацию будто тоже отключили, и Кан закрыла глаза, надеясь, что хрупкое убежище не рассыплется от какого-либо удара, но её надежды были тщетны. С новым ударом Пак отлетел аккурат к прилавку, разбивая телом стекло и пугая до чёртиков девушку, чьё сердце успело даже немного успокоиться. Крик вырвался из её рта, когда сверху посыпались осколки, а её саму грубо схватили за волосы, будто это был какой-то безумный план по выманиваю девушки из укрытия.

Дахи лишилась бы части шевелюры, как внезапно волосы отпустили, а потом она увидела, как Ёнджэ занёс кулак над соперником, намереваясь разобраться с ним по-человечески. Ни к чему хорошему драки никогда не приводили: была пара уличных потасовок, в которых участвовал ангел, и тогда люди буквально убегали со сломанными руками и пробитыми головами. Мину делали замечания наверху, говоря, что он создан для того, чтобы людей защищать, а не калечить, но он не мог поступить по-другому, когда его девушка подверглась нападению, будучи ещё школьницей. А ведь говорили ей все — не иди теми путями, наживёшь себе страхи, но она не послушалась, а когда закричала — уже среагировал Ёнджэ. У тех бандитов не было ни ангелов-хранителей, ни демонов на плечах — они сами решали, кого находить, чтобы бить и грабить. Выбор пал на молодую девушку из-за её красоты и короткой юбки, которую намеревались с неё сорвать.

— Все ли ангелы-хранители обладают даром боевых ангелов? — Пак улыбнулся — его зубы были красно-чёрными от крови и скверны, казалось, вся эта неприятная субстанция сейчас окажется на лице Ёнджэ, но Сын Хён всё же обладал граммами воспитания.

— Ты понятия не путай, я высший ангел, в то время как ты — переходное звено, которому место в Аду за его злодеяния. — И Мин опустил кулак на лицо Пака, буквально ломая ему нос и слыша сдавленный скулёж, который пробрал до самых костей даже девушку. — Дахи, мне остановиться и бросить его?

Сейчас всё зависело от Дахи — пострадавшей стороны, чей голос действительно учитывался. Вытряхивая стекло из волос, Кан дрожала, не могла определиться, что бы сделать, чтобы парень меньше пострадал, но поняла, что Сын Хён и так пострадает. Он уже так мелко дрожал от боли, что зацепила все его мышцы, а Ёнджэ ещё держал его неудобно, будто специально подставляя под опасность крылья молодого полуангела.

— Не останавливайся. — Люди — не ангелы и не демоны, они промежуточное звено, понимающие, что такое зло и добро, и порой они хуже двух сторон. Если ангел творит добро, то под натиском человека, полного тьмы, может сделать зло, и именно сейчас, хоть Дахи и пожалела о вырвавшихся словах, в руке образовалась красная, полная ярости, сфера, готовая обратить полуангела с уже сломавшимися крыльями в пепел, как магию потушили, а в помещении показался Ёнджун.

Демон скучающе оглянул девушку, напуганную, вновь спрятавшуюся за прилавком, посмотрел на Сын Хёна, у которого болело лицо и текли слёзы по щекам, окинул взглядом Ёнджэ, что судорожно дышал — его глаза были голубого льдистого оттенка и выдавали усталость. Бои всегда отнимали много сил, и на этот раз, не успев начертить несколько рун про запас, Мин истратил слишком много боевой энергии.

— Молодец, что нашёл Сын Хёна, но всё же сначала стоило всех оповестить, а не избивать парня. — Ёнджун спрятал крылья и глянул в пространство. — Хансоль, я тебя вижу, иди сюда, не бойся.

Пак сделал попытку выбраться, чувствуя некую защиту от демона, но тот сам готов был ударить его по лицу, если не по ноющим крыльям, с которых сыпалось оперение. Чон вызывал ещё больший ужас, чем тот же самый Ёнджэ, и Сын Хён боялся, что именно этому устрашающему мужчине его отдадут, перед этим измываясь над его бренным телом.

— Наша сторона пришла к заключению, что, так как ты долго находился с этим полукровкой, — всё это слышала Дахи, она даже нос наружу высунула, чтобы, если что, быстро юркнуть обратно, — мы отдаём его вам. Ад отрекается от Пак Сын Хёна и готов подписать соглашение о лишении его души бессмертия. В общем, меня послали для того, чтобы я помог со всей бумажной волокитой; Хансоль пока придержит мальчика, а мы с тобой, хён, прочитаем нужные бумаги.

Дахи уже беспрепятственно, чувствуя относительную свободу и безопасность, перелезла в зал, понимая, что ущерб кинотеатру они нанесли знатный: в кинозале творился полнейший разгром с вырванными креслами, поцарапанным экраном и свёрнутыми поручнями, так ещё кругом была расплёскана чёрная скверна; здесь, в холле, было не лучше: напольная плитка в двух местах, где явно стукалась голова Сын Хёна, была расколота, витрина разбита вдребезги, так ещё кругом была кровь, которая стекала с ладоней девушки. Пак в руках Хансоля не рыпался, сидел тихо, лишь слёзы стекали по его щекам, а девушка, осторожно взяв в служебном помещении пачку влажных салфеток, опустилась перед ним на колени и, раскрыв упаковку, принялась вытирать лицо парня.

— Тебе не стоит заботиться о тех, кто влюбился в тебя, если ты не планируешь этим людям отвечать взаимностью, — отозвался Пак, слегка отворачиваясь. — Не травмируй меня ещё больше, просто наплюй.

Ёнджэ в это время читал внимательно мелкий шрифт, а потом, взглянув на небольшую ранку на руке, расширил её и капнул ангельской кровью на договор. Ёнджун проделал то же самое, только беря нож и раня ладонь. Договор был скреплён кивками, он растворился, отправляясь в двух вариантах наверх и вниз, а сами ангел и демон поднялись на ноги. Ёнджэ сразу почувствовал теплоту объятий своей девушки и не смог устоять — просто обнял, целуя в макушку и напарываясь губами на маленький осколок стекла. Такой же была любовь, симпатия Сын Хёна к Дахи — жалящая, ранящая, заставляющая сердце болеть и вырываться из груди.

— На суд наша сторона не придёт, официального представителя тоже не будет, так как вы не можете создать подходящие для демонов условия существования в Раю, — произнёс Ёнджун и оправил пальто. — Всем спасибо за содействие, мисс Кан, — Дахи подняла глаза и даже не испугалась того, что демон смотрел на неё с теплом, — если желаете потом расслабиться, самые горячие котлы Ада будут ждать вас.

В ту же секунду Чон растворился в воздухе, а Ёнджэ, вынимающий из волос возлюбленной стекло, покачал головой:

— По-моему, у них адски отвратительный маркетинг, тебе не кажется?

— Всем людям за одно наше происхождение положено место в Аду, — прошептала Дахи. — Так что мне просто прорекламировали место, в котором я буду после смерти жить.

— Я, конечно, не хочу вмешиваться в ваши милые разговорчики, но с этим мы что будем делать? — Хансоль указал на Сын Хёна, крылья которого окончательно повисли. — Наверх?

— Наверх, в зал суда, я скоро присоединюсь. — Ёнджэ щёлкнул пальцами, и тотчас же оба — конвоир и виновник всего — исчезли. — А нам с тобой надо прибраться тут, тебе не кажется?

Конечно же, всё было не убрать, но более-менее косметический ремонт Мин смог обеспечить, прикасаясь к повреждённым предметам и восстанавливая их. Скверна в зале застыла, и Ёнджэ просто обезвредил её, понимая, что она уже въелась в пол, и осознавая, что не сможет её оттереть даже своими силами. Дахи всё это время стояла, а потом, как ангел закончил, закрыла кинозал, выключила электричество и прижалась к своему возлюбленному, позволяя ему перенести себя в квартиру.

Эпилог

Сын Хён помнил этот зал — величественный, огромный, белый, и недоумевал, как его, грязного полуангела, который посмел поднять руку на высшего ангела и простую смертную, в которую влюбился, подняли сюда и бросили на пол. Сердце болело, скверна стекала с его алебастровой кожи, и он буквально упал на колени перед Ёнджэ, что хмурил брови и смотрел на младшего чуть ли не с презрением. Он осознавал, что на этот раз Пак исчезнет навсегда, и хоть его было совсем немного жалко, не смел показывать лишних эмоций.

Верховные ангелы вели его будто на привязи, тёмные грязные крылья волочились за спиной. Они больше никогда не взлетят, да и сам Пак знал, что вскоре закроет глаза навсегда, а его поглотит свет, от которого он так старательно отворачивался. Сын Хён был уже не впервые на этом суде, это был самый настоящий прецедент, и архангелы смотрели на него как на неведомого зверя, который мог напасть в любой момент. Он не нападёт, не сейчас, когда лоскуты кожи, казалось, могли буквально отвалиться, а в глазах стояли слёзы.

Лучше бы он тогда осторожно обращался со всем, его бы не нашли, раз так за семнадцать лет и не обнаружили. Бог явно возлюбил его, а потом так же резко разлюбил, отшвыривая светло-тёмное дитя и давая его на растерзание ангелам и демонам. Пак поднял глаза на архангелов, в чьих взглядах не встретил ни сочувствия, ни участия — они и должны быть беспристрастными, только вот внутри вскипала лава обиды на всех, и на себя в том числе. Хотелось воззвать к Дахи, вновь почувствовать её голову на своём плече и дыхание на плече, но сейчас, в последние минуты своей жизни, он мог лишь воспроизводить это в памяти, становясь по-настоящему счастливым.

Список обвинений Сын Хёна был поменьше, чем в прошлый раз, «всего-то» попытка убить ангела и пособничество своей тёмной сущности, что хотела поглотить бессмертную душу смертного тела. Пак ухмыльнулся, с тоской вспоминая те моменты в кинотеатре, не смотрел даже на Ёнджэ, которому было неуютно находиться в суде, и поднял голову только тогда, когда суровый мужчина произнёс: «Желаете ли что-то сказать в последний раз?»

— Хочу в последний раз в своей жизни увидеть Дахи, — запнулся на имени и тем самым заставил вздрогнуть как Мина, так и всех остальных. Как так — ангел, в прошлой жизни решивший чуть ли не убить парочку людей из-за того, что они любили друг друга, возлюбил человека? Смешно, грёбаная ирония. — Я пойму, если вы откажете мне, потому что… потому что мы не предназначены друг для друга, но я бы хотел сказать ей спасибо за всё, что было. Она дала мне понять, что не всё в этой жизни появляется только потому, что я что-то хочу. Ёнджэ-хён, — глаза внезапно пересеклись, и во взгляде младшего Мин увидел то, что обращено только к нему и ни к кому больше, — пожалуйста, передай ей это.

Он понял, что больше никогда не увидит Дахи.

Архангелы не медлили: произнеся последние слова, один из них хлопнул в ладони, и вокруг молодого человека заструился золотой ураган, буквально стирая его навсегда. Сын Хён плакал, крупные градины слёзы катились по его щекам, и их видел только Ёнджэ, виня лишь себя. Надо было отдать мальчика Ёнджуну, да и пусть бы тот от света отвернулся быстрее, зато в живых остался бы. В последний раз он раскрыл глаза, вглядываясь в витражный потолок, увидел прекрасное лицо Дахи, с которой никогда не будет счастлив, и окончательно пропал, осыпавшись золотой пылью на пол.

Опасный полукровка был побеждён. Но Ёнджэ чувствовал себя на редкость паршиво, потому что подверг буквально ещё мальчишку гибели, которой тот не заслуживал. Ангелы расходились по своим рабочим местам, переговариваясь после зрелища, что предстало перед ними, а Мин покинул зал последним, оглядываясь на витражи и надеясь, что в Его колыбели душ, которые больше никогда не переродятся, нашлось место и Пак Сын Хёну.

* * *

— Я обычный конвоир на суде, я не решаю ничего. — На улице было прохладно, и Ёнджэ лежал под пледом, расположив голову на коленях своей девушки, и слегка ёжился. Дахи гладила его волосы, представляя, насколько её парню плохо. Второй раз за почти что два десятка лет привести одну и ту же душу на небесный суд — для этого нужно недюжинное мужество. — Но… он просил тебе передать, что ты дала ему понять, что эгоисты не выживают. Что-то типа такого.

Дахи не смогла ничего произнести: лишь вздохнула и поправила плед на плечах. Она видела бой Сын Хёна и Ёнджэ высоко в небе, как будто две молнии соревновались в яркости, а грозовые тучи скрывали их от любопытных жителей Нью-Йорка. Что-то больно кольнуло в сердце, и девушка опустила голову на плечо возлюбленного, понимая, что сейчас расплачется. Если Ёнджэ рассказал ей всю правду, то и она просто обязана, потому что таить в себе всё было сложно.

— Он мне стал как младший брат, — сказала Кан, — я бы не смогла принять его чувства из-за того, что у меня есть ты, и никогда бы не приняла, честно. А ещё… ещё…

Дахи задохнулась — не смогла сказать главного, почему Жюстина с такой тоской забирала её форму и отдавала все документы, со слезами на глазах говоря: «В добрый путь, жаль, что ты больше не будешь с нами работать». Она давно планировала уйти — когда работа не даёт удовольствия, когда она становится рутинной и в конечном итоге начинает раздражать, стоит уходить. Усталость стала спутницей по жизни, потому было решено, что она уволится. Может, потом снова пойдёт работать, но не сейчас, когда хочется восстановить моральные силы.

— Уволилась? — А ведь Ёнджэ всё знал и так, видел по её жестам и тому, что она удалила с телефона все будильники, стоя к нему спиной. Он не осуждал её, лишь немного не понимал, почему так резко и без предупреждений. — Ничего. Найдёшь потом ещё работу. Пока мы в деньгах не нуждаемся.

Он сел, притягивая к себе девушку и легко целуя её, не требуя продолжения, им это не нужно было. Главное — согреть в пока что непростое для двоих время, когда хотелось лишь поддержки, которую обеспечит партнёр. Дахи вжалась носом в ключицу своего молодого человека, закрыла глаза и поняла — плевать на всё, пока Ёнджэ сидел рядом, ни о чём не говорил и лишь гладил по голове. Они всё переживут, всё само устаканится, и пусть пока сложно жить с живыми воспоминаниями о Сын Хёне, и они скоро затухнут.

Дахи не знала, что совсем скоро её жизнь изменится в лучшую сторону: Миёль прислала ей сообщение на телефон: «Здравствуй, я рассказала о тебе в одном центре реабилитации, не перешлёшь ли ты своё резюме на мою электронную почту?» Всё-таки Кан пока не перегорела работой ветеринаром и хотела помогать братьям меньшим, и жена Ким МунДжина увидела это в её глазах. Только пока пара, состоящая из человека и ангела, сидела на крыше дома в Бруклине, слышала завывание сирен полиции и наслаждалась прохладным вечерним ветром, что приносил успокоение.