Сон Орхимея

Глава 1

Небо над городом затянуло ползучим жемчужным маревом. В центре площади, окруженный толпой разгоряченных людей с плакатами и цитатами из Писания, стоял Нейтрал. Его фигура высечена из тумана, а голос, спокойный и лишенный эмоций, легко перекрывал яростные крики.

— "Мужчина с мужчиной, – выкрикнул старик в черной рясе, потрясая пожелтевшей книгой. — идет против естества!" Это грех!

Нейтрал покосился в сторону ярого фанатика христианства. Его глаза, лишенные зрачков, подсвечивались ровным серебром.

— Аргумент отклонен за отсутствием логической последовательности, – произнес он ровным тоном. — Вы говорите о грехе как о конечном приговоре, забывая, что по-вашему мнению же грешны все до единого. Если каждый из вас носитель первородного пятна, то почему вы берете на себя право ранжировать ошибки Творца?

Толпа на мгновение затихла. Нейтрал сделал шаг вперед, что заставило людей расступиться.

— Давайте обратимся к истокам, – продолжил он. — Библия гласит, что Бог создал Адама и Еву. Но если Ева, скормившая Адаму запретный плод, привела к грехопадению, значит ли это, что сам проект был дефектным? Если Творец допустил это – он соучастник. А если он ошибся в расчетах... значит ли это, что Бог грешен? Нет, это за гранью вашей логики. Но именно поэтому ваши попытки судить других от имени Неба лишь шум в пустоте.

Высоко над площадью, там, где воздух становился тонким и прозрачным, на мягком, искрящемся троне из кучевого облака восседали архангелы-близнецы — Ариум и Литъя.

Они были зеркальным отражением друг друга: золотые кудри, ослепительно белые туники и тяжелые мечи, покоящиеся на коленях. Литъя нервно перебирала пальцами бахрому облака, а Ариум хмурился, наблюдая за тем, как Нейтрал методично разрушает вековые устои человеческого страха.

— Он зашел слишком далеко, – прошептала Литъя. Ее голос звучал как звон тысячи колокольчиков. — Он ставит под сомнение не просто слова людей, но сам Порядок.

Ариум медленно поднялся, раскрывая крылья и заслоняя ими солнце. — Пора вмешаться. Мы спустимся и явим им истинный свет, чтобы этот судья замолчал навеки.

Близнецы уже готовы были сорваться вниз, подобно двум молниям, но пространство вокруг них сгустилось.

Воздух на площади сменился, создавая едва чувствующееся давление. Толпа, секунду назад жаждущая споров, оцепенела от первобытного ужаса. Из самой гущи теней, отбрасываемых домами, выступил Чёрт.

Он не был похож на карикатурные изображения с рогами и копытами. Это был высокий, болезненно худой мужчина в элегантном, но запыленном сюртуке. В руке он держал факел, но вместо золотого огня из него вырывалось нечто иное пламя, черное как уголь, которое не освещало, а поглощало свет вокруг.

— Слишком много праведного шума, – Чёрт взмахнул факелом.

Черные искры брызнули в стороны. Люди с криками бросились врассыпную от сковывающего их души ужас. Архангелы на небесах замерли: этот огонь древнее их власти. Он был частью хаоса, который не поддавался контролю.

Единственным, кто не шелохнулся, оказался Нейтрал. Он стоял посреди опустевшей площади, глядя на Чёрта с нескрываемым азартом.

— Ты опоздал, – заметил Нейтрал.

Чёрт усмехнулся, а в его черном факеле отразилась пустота мира.

— Я здесь не для дискуссий. Я здесь, чтобы напомнить: когда логика заходит в тупик, а вера превращается в ненависть, просыпается настоящий кошмар, Судья. И в этом сне Бог лишь один из персонажей, который давно потерял сценарий.

Нейтрал кивнул. Черное пламя факела лизнуло его серый плащ, но не причинило вреда. "Суд" продолжался, но теперь его свидетелями были только демоны и небеса.

Нейтрал на мгновение задержал взгляд на черном факеле, после чего перевел взор куда-то за грань видимого пространства.

— Слишком много театральности для одного вечера, – обращался он, судя по всему, к пустоте. — Агнец, кати вагонетку и отвези в недр ада Чëрта.

Пространство дрогнуло. Из тумана, мягко перебирая копытами по брусчатке, вышел Агнец: существо столь чистое, что его шерсть по цвету напоминала утренний иней. За ним послушно катилась старая, исписанная рунами вагонетка. Без лишних слов Агнец подтолкнул Чёрта к краю железного короба. Тот погасил угольное пламя(негодование; он знал, что спорить с Нейтралом, когда за ним стоит Агнец, бесполезно). С тихим скрежетом вагонетка скрылась в разломе реальности, унося гостя обратно в адские глубины.

-+-+-+

А высоко над этим местом, в самых тихих и пыльных закромах Земли, в глубоком забытьи пребывал Орхимей.

Он спал уже долго, но сон не был похож на обычный отдых. Пока его тело неподвижно лежало среди скал, разум Орхимея блуждал по закоулкам чистой правды. Он не видел грядущего, как его отец Люм. Проклятие предвидения обошло его стороной. Орхимей видел лишь то, что есть на самом деле, – саму суть мира и ее истину.

Он снова перевернулся на другой бок в своем бесконечном сне. Правда, которую он видел сейчас, была странной: он видел Нейтрала на площади, видел испуганных близнецов на облаке и их эмоции. Возможно, это чья-то рука, которая прямо сейчас выводит линии его судьбы, о которой он сам даже не подозревает.

Но отец всё еще не звал его домой. Люм хранил молчание, и это молчание весило больше, чем все грехи прошлого.

Три столетия искупления превратили мятежника, восставшего против Небес, в тень самого себя. Творец даровал ему прощение, но это было только началом конца.

— Сойдут с тебя оковы грешника, и будешь прощен после пера Гесса, — прозвучало в тот самый день в сияющей пустоте.

Для Орхимея, выросшего в старом мире, эти слова были загадкой. Кто или что такое Гесс? Метафора, понятная лишь Высшему разуму, или реальный артефакт, спрятанный в руках ангела из Царства Небесного? Осталось лишь гадать.

Пока он бродил по окраинам человеческого мира, находившего в его сне, Небо изменилось. Новые ангелы больше не имели истории, не имели шрамов. Они рождались из искр чистого света, холодные и безупречные. Они не знали Орхимея, а он не знал их.

Орхимей открыл глаза. Сон, в котором правда была горькой, как полынь, отступил, оставив после себя только саднящее чувство пустоты. Он поднялся с холодных камней. Неизвестно, то ли от долгого сна, то ли от неподвижности его плечи отяжелели почти до состояния булыжника. Оковы, наложенные Творцом, не были из железа – они были из плоти. Теперь Орхимей имел понятие, что такое липкий пот, как ноют мышцы после долгого пути и как пустота в желудке превращается в тягучую боль.

Собрав в холщовую сумку скудные запасы, в которые входил черствый хлеб и мех с водой, ангел отправился в путь. Его целью был старый храм, чьи шпили вонзались в небо.

Когда достиг подножия, воздух тренькал от многоголосого пения. Хор выводил мелодии, в которых отображалась тоска по утраченному раю. В центре площади перед храмом танцевали жрецы. Их белые одежды развевались, а движения столь текучие и изящные, что они казались не людьми, а статными цаплями. Жрецы старательно подражали женской грации, стремясь достичь божественной гармонии через танец.

Орхимей замер. Против воли его разум начал тонуть в ритме этого действа. Звуки и движения сплетались в сеть, вытягивая его душу из земной оболочки. Он впал в транс, глядя в одну точку, позабыв о своей цели и голоде. Весь мир сузился до взмаха широких рукавов жрецов.

Резкий толчок в плечо вырвал Орхимея из забытья. Он пошатнулся, моргнул и увидел перед собой девчушку.

У неё была длинная, тугая коса, а щеки густо перепачканы серой глиной. Судя по грубой одежде и запаху сырой земли, она дочь одного из тех, кого Орхимей про себя называл глиномесами, копающиеся в земле, стараясь придать ей форму. Но даже сквозь слой пыли видно, что девочка писаная красавица: её черты лица обладали той природной чистотой, которую редко встретишь в закромах Земли.

— Эй, ты! – полушепотом обратилась она к Орхимею, испуганно оглядываясь на жрецов. — Ты чего застыл?

Орхимей не успел ответить, не отойдя от нашедшего наваждения.

— Нельзя посторонним смотреть, как проводится ритуал! – девчушка схватила его за край плаща, оттаскивая в тень колонн. — Это опасно для всех. И для тебя, и для нас. Если жрецы заметят чужака в трансе, беды не миновать.

Она смотрела на него, как смотрят на неизвестное лицо.

Он стоял перед этой замарашкой, едва переводя дух, пока к ним не подошел парень. У того мозолистые руки, видать, от грубой работы. Парень, кивнув девушке, бросил на ходу:

— Эй, Замарашка! Гесс скоро последнюю печь открывать будет, помощь нужна.

Сердце Орхимея пропустило удар. Имя, которое он слышал лишь из уст Творца как некое мистическое условие свободы, вдруг прозвучало здесь, у храма.

— Твоего отца зовут Гесс?— выпалил на одном дыхании Орхимей, неловко перехватив лямку своей сумки.

Девушка обернулась, насмешливо вскинув бровь. Перед ней стоял юноша, на вид её ровесник, лет семнадцати, с тонкими чертами лица и взглядом, в котором сквозила какая-то странная, нездешняя растерянность.

— Верно. А тебе-то что? Глины заказать хочешь или горшков вылепить собственными руками? Если работа нужна, нам руки лишние не будут.

Орхимей сглотнул. Он старался звучать как можно серьезнее, как и подобает существу, прожившему века, но в теле подростка это вышло скорее комично:

— Скажи... не торгует ли твой отец необычными перьями? Может, у него есть какое-то особенное... перо Гесса?

На мгновение воцарилась тишина. Парень-глиномес, что не успел уйти, поперхнулся смешком, а девушка уперла руки в бока и расхохоталась звонко.

—Особенные перья?! – сквозь смех выкрикнула та. – Ой, не могу! Ну и чудной же ты! Ишь, чего выдумал. Ты, видать, головой об колонну приложился по дороге сюда?

Она сделала шаг к нему и лукаво прищурилась:

— Иди вон к пруду, найди мокрого гуся да отщипни у него из хвоста. Вот и будет тебе необычное перо! Наш отец горшки обжигает, а не птиц ощипывает.

Орхимей готов провалиться сквозь землю. Ему, восставшему против Небес, было проще выстоять под гневом Творца, чем под этим насмешливым девичьим взглядом. Он замялся, поправляя плащ, и начал что-то бессвязно бормотать про то, что "оговорился" и "хотел иначе выразиться", но это больше похоже на блеяние барашка, выбившегося из стада.

Однако он выяснил, что Гесс даже не связан с ангелами и Царством небесным. Это человек из плоти и крови, называемый глиномес, точнее, гончар.Орхимей наконец запомнил как их называют

— Ладно тебе, чудной, не красней, – девушка смягчилась, потому что не могла больше видеть смущение на лице парня.

— Я Мирра. Раз уж ты такой потерянный, пойдем к нам. Отец не прогонит, если, конечно, от тебя будет больше толку, чем от пса у пустой миски.

Орхимей послушно последовал за ней, глядя себе под ноги,чтобы не споткнуться о корни деревьев. Мастерская Гесса встретила их жаром печей и густым ароматом сохнущей земли. Сам Гесс кряжистый мужчина с крепкими руками.

— Перо ищешь? Есть у меня одна вещь. Амулет, который в нашей семье зовут Пером. Но за просто так я его не отдам. Видишь гору необожженных горшков? Поможешь Мирре закончить партию, забирай. – Гесс вытер ладони о фартук.

Орхимей, чьи руки привыкли держать мечи или касаться облаков, впервые сел за гончарный круг. Мирра устроилась рядом.

— Глину чувствуй, а не дави на неё, – наставительно сказала она, и в её глазах снова заплясали искорки смеха.

У Орхимея ничего не получалось. Глина летела ему в лицо, горшки оседали бесформенными кляксами, а руки становились скользкими и непослушными. Мирра хихикала, глядя на его сосредоточенно нахмуренный лоб и испачканный нос.

— Ну ты и мастер! Это у тебя горшок или сплющенная тыква? – заливалась Мирра смехом, исправляя его грешки своими ловкими пальцами.

И в этот момент Орхимей почувствовал это.

Внутри него что-то дрогнуло. Не то восхищение, не то странный резонанс. Он смотрел на её грязные щеки, на то, как солнце играет в её косе, и чувствовал непередаваемое счастье. Это не было преклонением перед Творцом или любовью к братьям-ангелам. Это нечто человеческое: искреннее тепло, желание просто сидеть рядом и слушать её смех вечно. Дружба? Или что-то более глубокое, для чего у него еще не нашлось слов?

К вечеру работа была закончена. Гесс подошел к Орхимею и протянул ему странный предмет: костяную пластинку, выточенную в форме пера, на кожаном шнурке.

— Надень на руку, – велел мастер.

Орхимей покинул мастерскую, ощущая на запястье непривычный холод костяного амулета. Он шел, пока голоса людей и запах жженой глины не растворились в вечерней тишине. Оказавшись в безлюдном ущелье, он наконец позволил себе то, что было запрещено три столетия.

С тяжелым вздохом он расправил плечи. Ткань дорожного плаща натянулась и лопнула, когда из-за спины вырвались мощные крылья. Одним резким толчком Орхимей оторвался от земли, превратившись в стремительную золотистую точку. Земные оковы уже не тянули вниз голодом и жаждой, но теперь у него намечена цель.

Царство Небесное встретило его непривычным шумом. Братья-ангелы, те самые новички, рожденные из искр света, сегодня не знали покоя. На небесах царил строгий порядок: бесконечный труд прерывался лишь коротким трехчасовым отдыхом, который они называли трансом. Но сегодня им было дозволено лепить облака(Высшая форма небесного безделья).

Они пировали просто так, без повода, радуясь возможности творить не по канону, а по вдохновению. Кто-то выплетал из зари сложные узоры, кто-то украшал верхушки облачных башен искрящимся инеем. Им не нужно было вино или хлеб, их насыщало само созидание и свет.

Орхимей приземлился на край облачной террасы, чувствуя себя чужаком среди этого безупречного веселья. В его голове всё еще звенел смех Мирры, а ладони помнили шероховатость земной глины. Он вернулся домой, имея при себе Перо Гесса, но его продолжало тянуть к Мирре и ее лучезарной улыбке, что не сравнится с солнцем.

Глава 2

Небесный Порядок, веками казавшийся незыблемым монолитом, треснул в одно мгновение. Черное пламя, принесенное Чёртом на площадь, не просто напугало толпу. Оно прожгло полосой траву, оставив в ней сочащуюся пустотой рану.

Ариум и Литъя не могли больше оставаться сторонними наблюдателями. Для безупречных архангелов нового поколения, рожденных из стерильных искр света, само существование Чёрта было личным препятствием. Они ринулись вниз, рассекая облака. Их сияние слепило, но Чёрт лишь глумливо оскалился, вскидывая свой черный факел.

Бой начался без предупреждения. Ариум соткал из зари колоссальный световой клинок, обрушив его на врага, однако Чёрт соткал щит из первородного хаоса. Твердый знак в имени Литъи отражал её суровую, бескомпромиссную натуру: её голос, обычно напоминавший звон колокольчиков, теперь громыхал подобно набату, призывая карающие небесные сферы. Пространство вокруг них скручивалось, реальность стонала от столкновения абсолютного Порядка и первобытной Тьмы. Каждое их столкновение отзывалось глухими раскатами грома там, внизу, где испуганная земля уже начинала содрогаться.

В этот самый момент в чертогах Высшего Света, вдали от бушующей битвы, Орхимей замер. Навстречу ему из ослепительного марева шагнул Люм. Наставник и отец, воспитавший его от первого дня первородной искрыдень, когда родился Орхимей, выглядел бледным. На его лице лежала печать глубокой скорби по мирному небу.

— Орхимей, –голос Люма прозвучал тихо, но заставил душу ангела сжаться. — Время пришло. Я позвал тебя, потому что узрел то, чего боялся больше всего. Я увидел будущее... посеянное в хаос. Земля горит, и нити судеб перепутываются в безумный узел. Иди. Ты должен остановить это.

Орхимею не нужно было повторять дважды. Оковы из плоти, три века сдерживавшие его дух, исчезли благодаря костяному перу Гесса на его запястье. Но теперь его вел не приказ Творца. Его вел первобытный, дикий страх, который он никогда прежде не испытывал на Небесах. Страх за одну-единственную человеческую жизнь.

Борьба ангелов с Чёртом всегда оборачивалась катастрофой для смертных. Для высших сущностей люди были лишь пылью под ногами, случайными жертвами великого противостояния.

«Мирра... только бы она была жива», – пульсировало в его сознании, пока он стремительной золотистой точкой падал сквозь пробитые облака обратно на землю.

То, что открылось его взору, когда он достиг ущелья, заставило его сердце пропустить удар.

Вместо уютной мастерской гончара и величественного храма его встретила абсолютная, звенящая разруха. Земля, которую он еще недавно учился чувствовать под чутким руководством Мирры, была выжжена черным пламенем и залита ослепляющим небесным светом. Дома ремесленников превратились в груды дымящихся обломков. Повсюду бушевал пожар, окрашивая вечернее небо в зловещие багровые тона. Вокруг руин блуждали плачущие, испуганные дети, в одночасье оставшиеся без родителей, которые погибли под завалами или сгорели в бушующем пламени боя.

Орхимей опустился на колени посреди этого пепелища. Увиденное горе простых людей, чью веру так безжалостно растоптали Небеса и Ад, отозвалось в нем невыносимой болью. Из его глаз, не выдержав накала эмоций, брызнули слезы. Но так как он был ангелом, рожденным из чистого света, его слезы не были обычными: они скатывались по щекам золотистыми, мягко сияющими каплями, падая на оскверненную пеплом землю.

— Орхимей! – раздался сквозь треск пожара отчаянный, до боли знакомый голос.

Из-за обломков рухнувшей колонны, вся в саже и пыли, выбежала Мирра. Живая.

Она бросилась к нему. Мирра с безграничной нежностью схватила его своими маленькими руками за щеки, заставляя поднять голову. В её глазах, полных страха за него. Она догадывалась, что их чувства взаимны. Глаза говорят больше слов.

Не сомневаясь ни секунды, Мирра подалась вперед и поцеловала его трепетно, отчаянно, закрепляя их негласный союз.

Орхимей отстранился, тяжело дыша. В его груди все ходило ходуном, а разум отказывался понимать природу этой бури.

— Как называется это чувство... – тихо спросил он, глядя в её глаза, — когда я рад, но сердце стучит как барабан?

Мирра улыбнулась сквозь подступающие слезы и вытерла золотистую, светящуюся каплю с его щеки:

— Имя этому чувству любовь.

Счастье от их первого поцелуя длилось лишь краткое мгновение, уступив место суровой реальности. Мирра обернулась на черную гарь, оставшуюся от гончарной мастерской. Из её груди вырвался глухой, разрывающий сердце всхлип.

Гесс, её сильный, кряжистый отец, подаривший Орхимею то самое перо, погиб там, заваленный пылающими обломками собственной печи. Мирре удалось выжить лишь по чистой случайности. За пару минут до рокового столкновения архангелов и Чёрта, она ушла относить партию готовых глиняных чаш к Дальнему колодцу. Эта работа спасла ей жизнь, но лишила дома и семьи.

Орхимей бережно прижал девушку к себе, чувствуя ее дрожящее тело. Оставлять её здесь, на разрушенной земле было нельзя. Она сейчас уязвима для чертяк, любящие сеять хаос и поджигать дома.

Закрыв глаза, ангел сосредоточил всю свою внутреннюю энергию. На ладони Орхимея появился мягкий серебристый свет, который постепенно сгустился в изящное украшение кулон Айю. Наполненный чистой небесной силой, этот оберег был способен скрывать человеческую душу от взора низших существ. Орхимей надел кулон на шею Мирры.

— Он защитит тебя, пока меня не будет рядом, – прошептал он.

Одним мощным рывком золотистые крылья разрезали багровый воздух. Орхимей оторвался от земли, унося земную девушку ввысь, прочь от пожарищ, прямиком к сияющим границам Царства Небесного.

Мирра крепко обнимала его обеими руками, утыкаясь носом в его плечо. На такой бешеной высоте, среди свистящего ветра и бесконечной бездны под ногами, обычный человек давно бы лишился чувств от страха, но она была удивительно спокойна. Орхимей, согревая её своим теплом, не выдержал и полетел чуть медленнее, вглядываясь в её лицо.

— Мирра, – негромко начал Орхимей; его голос с трудом пробивался сквозь шум ветра. — Ты совсем не удивилась, когда увидела мои крылья...и поняла, что я не являюсь человеком?

Мирра отстранилась, глядя на него с безграничным доверием. На её губах искрила слабая, но теплая улыбка.

— Потому что я когда-то встречала твоего родителя, – Эти слова заставили сердце ангела замереть. — Он благословил нашу любовь задолго до того, как мы с тобой столкнулись у старого храма.

От нахлынувшего, оглушительного чувства счастья Орхимей потерял контроль над полетом. Эмоции переполнили его настолько, что он, словно юный неопытный птенец, дважды крутанулся в воздухе, сделав головокружительную петлю, отчего Мирра негромко ахнула и сильнее прижалась к его груди. Наконец, сокрушая облака, они мягко приземлились на край белоснежного кучевого облака – на самую границу Небес.

— Как вы встретились?! – Орхимей буквально светился изнутри. Его золотистые глаза сияли так ярко, что могли затмить солнце. Он опустил Мирру на мягкую облачную террасу, не выпуская её рук.

— Расскажи мне, как это произошло?

Мирра села, поджав под себя ноги, а кулон Айю тихонько звякнул. Её взгляд устремился куда-то в прошлое, к воспоминаниям трехлетней давности.

— Это произошло в начале осени, когда я собирала дикую мяту у подножия Серых скал, – Мирра подцепила двумя пальцами кулон, рассматривая его. — В тот день небо заволокло странными, тяжелыми тучами, но не предвещало непогоды. Вдруг прямо передо мной из воздуха появился мужчина. Он состоял из чистого, ослепительного света, что на него было больно смотреть. Не смотря на это, от него исходило невероятное, убаюкивающее тепло. Я узнала, что его зовут Люм.

Она сделала глубокий вдох, вспоминая величие ангельского отца.

— Он не угрожал мне. Он смотрел на меня мудрыми глазами. Люм коснулся моей головы и предсказал, что через три года его сын, отбывающий суровое наказание за грехи, завершит свое искупление именно в наших краях. Он добавил, что наши души связаны невидимой нитью, которую не в силах разорвать даже Творец. Когда придет время, не бойся его крыльев и его природы, – процитировала Мирра слова Люма. — Твоя земная любовь станет его истинным спасением, и я благословляю вас на этот путь. Теперь я понимаю, почему отец тогда так спокойно отнесся к твоему появлению в мастерской и почему отдал тебе Перо. Люм обо всем предупредил его об этом.

Орхимей слушал её, затаив дыхание. Великий Люм, его строгий и молчаливый родитель, который, казалось бы,безучастно наблюдал за его страданиями с небес, на самом деле сам предначертал эту встречу ради спасения своего сына. Он соединил их судьбы вместе, подарив Орхимею шанс узнать, что такое настоящие человеческие чувства.

Долго сидеть на белоснежной террасе облака им не пришлось. Сияющий купол Небес, который Орхимей всегда помнил чистым и безмятежным, содрогнулся от оглушительного грохота. Из пространственных разломов один за другим начали вырываться удушливые, черные языки адского пламени. Чёрт шел на штурм, и его появление превратило обитель ангелов в сущий ад.

— Сиди здесь и не снимай кулон Айю! – на ходу крикнул Орхимей, поцеловал Мирру в лоб и с силой взмахнул огромными золотистыми крыльями, бросаясь в самую гущу разверзшегося безумия.

На подступах к чертогам Высшего Света кипел свирепый бой. Чёрт крушил всё на своем пути, не оставляя от небесной красоты камня на камне. Белоснежные колонны разлетались в пыль, облачные ярусы плавились под его ногами, превращаясь в грязную жижу, а святыни рушились одна за другой. Воздух пропитан копотью и темной кровью. Повсюду разносились отчаянные, яростные боевые кличи ангелов и архангелов, которые сотнями срывались с высоты, сжимая в руках сияющие копья:

— Рази тварей! Очисти Небеса! — гремели их голоса сквозь грохот, но Чёрт глумливо хохотал, размахивая факелом.

Его черное пламя сжигало небесное воинство целыми рядами. В самом центре этого пекла Ариум и Литъя уже едва сдерживали бешеный натиск. Одежды архангелов-близнецов были разорваны и опалены. Ариум, выкрикивая древние заклинания, наотмашь рубил воздух гигантским световым клинком. Чёрт одним ударом факела разбил оружие архангела вдребезги. Литъя, чье лицо застыло в суровой маске, швыряла в монстра карающие сферы, заставляя пространство взрываться, Чёрт все равно поглощал этот свет факелом, шаг за шагом тесня их к последним уцелевшим вратам.

И когда казалось, что враг вот-вот сотрет защитников в порошок, с небесной высоты камнем рухнула золотистая молния. Это оказался Орхимей.

Костяное перо Гесса на его запястье вспыхнуло дикой силой. С яростным криком ангел врезался в ряды наступающих чертяк(как некстати, Чëрт обзавёлся друзьями), расшвыривая их в стороны. Его движения были молниеносными и беспощадными. В удары он применял мощную ярость, желание защитить ту, что осталась сидеть на облаке.

— Назад, твари! – выкрикнул Орхимей, вставая наперерез Чёрту плечом к плечу с ошеломленными, израненными Ариумом и Литъей. Золотистые крылья распахнулись на десятки метров, излучая слепящий свет.

— Ты?! – сквозь звон оружия выкрикнул потрясенный Ариум, сплевывая кровь.

Мятежник вернулся?!

— Я пришел отвоевать наш дом! – отозвался боевым кличем Орхимей, точным выпадом пронзая прыгнувшего на него чертяку.

Небо окончательно превратилось в бурлящий котел. Ангелы, воодушевленные появлением могучего воина, сплотились вокруг него. Их выкрики сливались в единый победный рев, заглушающий треск огня.

Чёрт, окинув взором поле боя, остановился. Сузившиеся глаза сфокусировались на Орхимее, а затем медленно перевелись туда, где на кучевом облаке сидела испуганная Мирра. Кулон защищал её от мелких бесов, но сам хозяин ада сразу почуял присутствие живой человеческой души.

На тонких губах расползлась зловещая, торжествующая ухмылка. Он понял, где кроется слабость золотого ангела.

— Так вот ради кого ты так рвешь жилы, Судья... – злобно прошипел Чёрт.

Он вкось взмахнул факелом, направляя колоссальный, уничтожающий поток черного пламени прямо в сторону Мирры. Орхимей похолодел: от жара облачная опора под ногами девушки начала стремительно таять. Орхимей не думал о последствиях, о Небесах или о собственной жизни. В сознании остался один образ: испуганное лицо Мирры на тающем облаке.

Отчаянным рывком он пересёк поле боя, обгоняя саму смерть, и в последний миг рухнул перед девушкой, закрыв её своим телом и золотистыми крыльями.

Черное пламя Чёрта обрушилось на него смертельной мощью.

Раздался страшный, глухой шипящий звук. Огонь безжалостно вгрызся в ангельскую плоть, сжигая перья и оставляя глубокие, кровоточащие раны. Орхимей вскрикнул от невыносимой боли, но не сдвинулся ни на миллиметр, используя себя как щит. Силы стремительно покидали его. Мирра с ужасом почувствовала, как окутывающее её небесное тепло начинает исчезать. Последняя искра света, горевшая в Орхимее, дрогнула и полностью погасла. Его крылья бессильно опали, и ангел погрузился в беспросветную тьму.

Что произошло дальше, как догорела эта битва и как Чёрт был изгнан обратно в преисподнюю Мирра не помнила. В её памяти эта страшная сцена оборвалась глухим стуком упавшего Орхимея.

Когда она пришла в себя, вокруг не было огня и копоти. Она находилась в Ларце Главного Архангела — величественном покое Люма, где время, казалось, остановилось из-за царящей тишины. Посреди зала на каменном постаменте, похожий на безупречную мраморную статую, лежал Орхимей. Кожа осталась пугающе холодной.

Рядом, окутанный своим древним сиянием, стоял Люм. Он невыносимо долго молчал, вглядываясь в пустоту перед собой. В этих глазах больше не отражались предзнаменования. Наконец, скорбный голос нарушил тишину:

— Я больше не вижу его будущего.

Этот ответ намекал на безнадежный конец. Пророк, который знал каждый шаг вселенной, теперь слеп. Будущее Орхимея просто исчезло.

Но Мирра отказалась смириться с этим приговором.

У неё ушло долгих, мучительных восемь лет. Восемь лет земная девушка жила на пороге Небесного Царства, по крупицам собирая древние предания, изучая забытые хроники и ища любой, даже самый безумный способ заставить погасшего ангела проснуться. Люм не прогонял её, но его молчание каждый день напоминало ей о безнадежности поисков.

На исходе восьмого года Мирра, обессиленная и опустошенная, в очередной раз подошла к неподвижному телу Орхимея. Она нежно провела ладонью по его бледной, застывшей щеке. Надежда почти покинула её, и из глаз хлынули горькие слезы.

Одна крупная слеза покатилась по её лицу. Но когда капля скользнула мимо её шеи, произошло невероятное. Кулон Айю, который она не снимала все эти годы, внезапно отозвался на её безграничную скорбь. Серебристый оберег вспыхнул, и магия на смешалась с человеческими слезами. Слеза Мирры прямо в воздухе налилась чистым, золотым светом, превратившись в сияющую каплю первородной жизни.

Мирра замерла, глядя на это чудо. Поняв без слов, что нужно делать, она дрожащими руками расстегнула шнурок, сняла кулон Айю со своей шеи и бережно приложила его к груди Орхимея, прямо туда, где когда-то билось его сердце. И в этот же миг светящаяся золотая слеза сорвалась с её ресниц и упала на костяное перо Гесса, по-прежнему висевшее на его запястье.

Золотая вспышка озарила безмолвный Ларец.

Сила кулона и чистая, выстраданная годами земная любовь Мирры пробили вековую тьму, в которой блуждала душа ангела. Настоящая, искренняя любовь вселила в него жизнь, вернув то, что не могли исцелить никакие небесные заклинания.

Мраморная бледность на щеках Орхимея начала стремительно исчезать, сменяясь теплым румянцем. Его грудь судорожно вздымалась, делая первый за восемь лет глубокий вдох. Золотистые крылья за спиной дрогнули, медленно расправляясь и наполняясь прежним, но теперь еще более ярким и живым светом.

Орхимей медленно открыл глаза. В его глазах отразилась изумленная Мирра.

Когда золотая вспышка в Ларце Главного Архангела утихла, по тихим, стерильным коридорам Небесного Царства пронеслась мощная духовная волна. Это возвращение утерянного света.

Первым в зал быстрыми, несвойственными ему шагами вошел Люм. Его вечно спокойное, бледное лицо дрогнуло. В глаза вернулся дар предвидения - нити будущего Орхимея снова соткались в яркий, нерушимый узор. Люм молча подошел к сыну, положилсветящуюся ладонь ему на плечо и едва заметно глубоким облегчением улыбнулся.

Следом в Ларец ворвались Ариум и Литъя, а за ними и другие уцелевшие в той страшной битве ангелы. На их лицах запечатлена радость возвращению Орхимея. Ангелы переглядывались, шептались, удивленно разглядывая Орхимея и земную девушку, которая сжимала его ладонь.

Ариум, который за эти восемь лет возмужал и стал одним из главных защитников восстановленных Небес, опустил световой клинок. На суровом лице проступила мальчишеская ухмылка. Он окинул взглядом смущенного Орхимея, крепко прижимающего к себе Мирру, и весело подколол друга на глазах у всего притихшего воинства:

— Ну, Судья, признавайся, зачем от нас свою будущую жену прятал? Стоило три века страдать в оковах плоти, чтобы в итоге принести на Небеса такую замарашку, которая одной слезой творит чудеса покруче самого Творца!

По Ларцу прокатился одобрительный гул и негромкий смех других ангелов. Орхимей, чувствуя, как его сердце стучит в счастливом ритме, впервые за сотни лет густо покраснел под взглядами братьев, но ладонь Мирры так и не выпустил.