Сомов

ПРОЛОГ

Сомов

Полина постояла перед дверью класса, чтобы успокоиться. Этих детей она не любила. По многим причинам. Но теперь, когда последняя запись была сделана и тайное стало явным окончательно, она их не любила особенно. За трусливое молчание, потакание и безволие.

А ещё она их… побаивалась. Боялась. Не всех, но многих. Почти половину класса.

Полина глубоко вдохнула. Медленно выдохнула. Муж говорил, что ей стоит уволиться. Просто уйти и всё. Ученикам и так плевать на литературу, а его зарплаты бы хватило на троих, если ужаться. Её муж был умным и многое понимал. Не мог понять он только, что довести дело до конца для неё очень важно. Это вопрос принципа. Не все дети в этом классе — чудовища, и ради тех, кто ими ещё не был, она обязана была продолжать.

Собравшись, наконец, с духом, Полина толкнула дверь. Класс притих. Пятнадцать пар глаз уставилось на неё. Она бодро поздоровалась:

— Здравствуйте, дети!

И прижала к груди учебники. Спряталась за ними.

— Драсти… — вяло отозвался кто-то.

Больше никакой реакции. Почти все были на месте после звонка — и на том спасибо.

Полина еле сдержала горькую усмешку. А какие были мечты после института!.. Что она придёт, принесёт этим детям что-то хорошее, научит их видеть красоту, ценить прекрасное! А они? Им не нужна была красота. Им, большей части из них, нужно было совершенно другое. То, информацию о чём она собирала последние полгода. Терпеливо, по крупице. Странный разговор там, долетевший шепоток здесь. Случайно упомянутые имена и даты. Истина выкристаллизовывалась из сплетен и слухов. Ужасная правда, на которую предпочитали годами закрывать глаза. Она напала на страшный след, когда на ветвях деревьев едва пробивались почки. Сейчас листья уже облетали с деревьев…

Полина тряхнула головой. Ученики смотрели на неё. Кто вопросительно, кто с насмешкой, кто с беспокойством. Она усилием воли заставила себя не кусать губы. Вот ещё не хватало. Вместо этого мягко улыбнулась и заговорила:

— Итак. Давайте вспомним, о чём мы говорили на прошлом уроке?

Руку никто не поднял. Как всегда.

— На прошлом уроке мы говорили…

Она уже почти поймала нужный настрой. Почти отрешилась от мыслей о том, что в этом классе есть как минимум три человека, которым уже довелось быть соучастниками убийств. И пусть даже речь шла о собаках, не о людях, но долго ли они будут ограничиваться животными?

— Пошла на хер! — раздался с голос с задней парты.

Полина вздрогнула. Говорившего она узнала сразу: Аркадий Викторов. Её головная боль в последние полгода. Головная боль — и ключик к тайне. Жизнь любит странные шутки.

— Аркадий, я бы вас попросила!

Обращаться к детям на «вы» — правило, которого она строго придерживалась и которое директор считала блажью. Детям, по убеждению Марии Ивановны, требовались строгая дисциплина и жестокие наказания, а не уважительное отношение. Иногда Полине казалось, что всегда чрезмерно ярко накрашенная директриса даже мечтает о розгах. Или об изоляторе, как в «Республике «Шкидт». На худой конец, её бы наверняка порадовала даже возможность лупить учеников линейкой по пальцам… Полина такие взгляды считала дикостью, но Аркаша время от времени напоминал ей, и очень успешно, что вежливость и мягкость легко принимают за слабость.

— Проси. — пожал плечами Аркадий и тут же осклабился: — Проси, соси, потом ещё проси.

Полина поперхнулась на резком вдохе. Была бы у неё в руках розга… Она сжала губы. Напомнила себе, что она — всё ещё главная. Что она учитель. Педагог.

— Аркадий! — голос дрогнул. — Что вы себе…

— Что слышала. Отсоси, потом проси. Слыхала про такое правило? Всё лето за мной бегала, как привязанная. Сука. Хочешь, чтобы я тебя трахнул — так и сказала бы.

Полине остро захотелось резко подняться с места. Захотелось хлопнуть дверью класса и направиться в кабинет директора с просьбой… Нет, с требованием! С требованием созвать педсовет, вызвать в школу родителей нахала, поставить его на учёт, принять меры! Но она прекрасно понимала, что ничего этого не случится. Мария Ивановна просто усадит её на стул в углу, как провинившуюся девчонку, и будет говорить. Говорить вещи, жгущие сильнее оплеух. О её полной профнепригодности. О глупости. О неспособности внушить детям страх, а значит, и уважение. Пьющий отец Аркадия просто-напросто повторит фразу своего сынишки, когда она попросит его подойти для разговора. Или выкинет с участка за шкирку, если будет не в духе.

Но и спускать грубость она не собиралась. Резко поднявшись, Полина прошла через класс и остановилась у парты Аркадия. Каблуки звонко щёлкали в тишине. А он поднял на неё глаза и широко улыбнулся. Мерзкий маленький зверёк оскалился.

— Сосать пришла? — поинтересовался Аркадий.

— Ваше поведение недопустимо!

Собственный голос, высокий и резкий, показался Полине жалким и смешным. Краем глаза она заметила, как кто-то из мальчиков достал телефон и направил на неё камеру, но тут же получил мощный подзатыльник от соседа:

— Не снимать, слышь!

Телефон исчез. Ещё несколько рук, потянувшихся к карманам, вернулись на парты. Учителей бы так слушались…

— Аркадий, сейчас мы с вами пройдём к директору!

— Ты сейчас пройдёшь на мой хер своим ртом!

— Аркадий!

Полина хлопнула ладонью по парте. Не сдержалась. Не справилась. Бабушка говорила, что молитва может помочь, но ошибалась, молитва не помогала. Хотя Полина и не пробовала толком.

Аркадий вскочил на ноги, словно хлопок по столу был сигналом. Набычился, сгорбил плечи и наклонил голову, как боксёр на ринге.

— Отвали, сука! Последний раз говорю!

— Вы идёте со мной к директору! То, что вы делаете…

Он её ударил. Коротко, без замаха. Просто резко поднял руку и влепил пощёчину. Звук вышел громкий, сочный. Унизительно звонкий. И Полина ответила. Не ударила в ответ, нет, даже в истерике она не смогла бы поднять руку на ученика. Даже на такого ученика. Она толкнула Аркадия в грудь, слабо и неловко, растопыренными пальцами, причинив себе больше боли, чем ему. Но он вдруг заорал, краснея от натуги:

— Вы не имеете права меня бить! Не имеете права меня бить! Не имеете права!

Он бросился на неё движением, наверняка подсмотренным на трансляциях соревнований по смешанным единоборствам. Они все их смотрели. Даже Полинин муж, замечательный, добрый и чуткий — смотрел.

Плечо Аркадия врезалось Полине в живот, выбивая воздух из лёгких. Диафрагма болезненно сжалась. Его ладони ухватили её под колени. Он приподнял Полину в воздух. А она в этот момент подумала, что новенькая юбка, тесноватая, но очень нарядная, лопнула прямо на ягодицах, очень неприлично и стыдно. Они вместе рухнули на ближайшую парту, опрокинули её и оказались на полу. Подскочили другие ученики, Полину разом ухватило несколько рук, дети потянули её в разные стороны, и одновременно с этим сжимая с разных сторон горячими и неожиданно твёрдыми телами. В животной части Полининого рассудка мелькнуло нечто, отдалённо похожее на сексуальное возбуждение. Почему они такие… Мысль мелькнула и пропала, не успев даже до конца оформиться. Она забилась на полу, пытаясь выбраться из кучи-малы, но давление со всех сторон только возрастало. Кто-то, пользуясь неразберихой, пошарил рукой по её бёдрам и ягодицам. Или, возможно, просто пытался ухватиться поудобнее.

— Полина Юрьевна, остановитесь! — провизжал кто-то из девочек. — Не надо!

Полина растерялась. Её стискивали со всех сторон так сильно, что темнело в глазах. Что не надо? Она пошевелиться-то толком не могла. Ей показалось очень важным объяснить это крикнувшей девчонке, оправдаться, но изо рта вылетело только надсадное:

— М-м-ма…

А потом всё исчезло. Ученики резко расступились. Она осталась одна. Одна, верхом на лежащем в луже крови Аркадии.

В луже крови?!

Полина в ужасе дёрнулась вверх, уставилась на свои руки, заляпанные кровью. Перевела взгляд на лежащего под ней ученика. Вот уж у кого точно темнело в глазах…

— Полина Юрьевна, зачем вы это сделали?! — взвыла та же девчонка. Полине почему-то почудилась насмешка в её голосе.

Что она сделала?! Она сделала…

Аркадий слабо брыкнул ногами. Приподнял руку и попытался ухватиться за карандаш, торчащий из шеи. Пальцы скользили по крови. Он поглядел на неё. Моляще. Недоумевающе. Обвиняюще.

— Нет, ребята, это… Это…

Она обвела стоящих вокруг детей безумным взглядом. Никто не спешил ей на помощь. Даже наоборот, ученики расступились ещё шире. Оставляя её один на один с тем, что она совершила.

Но она этого не делала!

— Полина Юрьевна, ну зачем же вы…

Она уже не смогла определить, кому принадлежал голос. Казалось, что это сказали все дети разом. Полина поползла назад, ещё сильнее мараясь в крови. Откуда же столько крови? Это так и бывает при убийстве? Или она тоже ранена?!

Вот почему она ударила Аркадия карандашом! Она защищалась! Он первый поранил её!

Полина торопливо ощупала свой живот и ноги. Ничего. Никаких ран. Только расцвели на белоснежной блузке алые отпечатки ладоней.

— Полина Юрьна, ну не убивать же его было, в самом деле!..

Полине очень захотелось сказать, что она его и не убивала. Это ведь он напал на неё, она-то ничего ему не делала. Вокруг было столько людей, что она даже не видела Аркадия, не понимала, где он находится! Как она могла причинить ему вред?! Как? Как она могла причинить…

Как она могла?..

Полина подняла перемазанные кровью ладони, прижала их к щекам и протяжно завыла.

0. ТЫ НИЧЕГО НЕ ТЕРЯЕШЬ

Маша пришла последней, как и всегда. Шагнула из-под весёлого весеннего дождя, барабанящего по брусчатке Арбата, под навес кафе, тряхнула зонтом над тротуаром и вошла внутрь, не забыв натянуть на лицо медицинскую маску. Протянула руку хостес, следуя правилам хорошего тона нового времени. Термометр мигнул зелёным, и она тут же стянула маску на подбородок. Бывших однокурсников Маша заметила сразу — не так много времени прошло, чтобы люди изменились. Она шагнула к столу и махнула рукой, рассыпая капли с рукава за воротники:

— Привет!

Над столиком повисла тишина.

— Маша? — тихо произнесла Саша Журавлёва, такая же полненькая и подвижная, как три года назад, когда они выпускались. — Машка!

— О-о-о, Чёрненькая! — раздалось со всех сторон. — Мальвина такая! Ты чего волосы в синий выкрасила, кризис среднего возраста?

Ей живо освободили место, и она села, с наслаждением сбросив мокрую куртку на спинку стула. Возник бардак, какой бывает всегда, когда трезвый человек присоединяется к подвыпившей компании: заговорили все и сразу, посыпались вопросы и шутки. Маша лениво отбивалась: всё нормально, работаю, волосы просто так покрасила, да, всё ещё на мотоцикле, нет, сейчас на метро, нет, пить всё равно не буду.

— Машка молодец у нас. — медленно проговорил Лёша Фролов, уже изрядно окосевший, подперев подбородок кулаком. — И училась хорошо, и не пила никогда. Спортом ещё этим занималась, как его… Дзюдо?

— Карате. — поправила Маша.

— А, точно! — Лёша изобразил нечто, напоминающее магические пассы руками: — У! Ха!

Все рассмеялись, и Саша тут же ткнула его локтем в бок:

— А ещё она тебе нравилась, да?

Лёша на провокацию не поддался, ответив ещё громче:

— Да она мне и сейчас нравится! Жилин, ты как, Машку до сих пор ненавидишь, как в институте? Она вечно перед тобой была!

Никто не воспринял его трёп серьёзно, но Маша почувствовала, что заливается краской. К счастью, подоспела официантка с меню и разговор как-то сам собой перешёл на другую тему. Антон Жилин ответить ничего не успел. Может, он и не собирался этого делать. Чёрненькая с облегчением затихла в уголке, налила себе чай и больше слушала, чем говорила.

Обсуждение блюд из меню перескочило на воспоминания о преподавателях, поставленных и не поставленных зачётах, шпаргалках и совместных выездах на природу. Затем, следуя невероятной логике пьяного разговора, свернуло к особенностям разведения пауков в домашних условиях. Когда же и о пауках все выложили всё, что знали, разговор потёк медленнее и коснулся поездок, гор, туризма… И, наконец, работы.

Маша отползла поближе к спинке стула и постаралась стать незаметной. Манёвр не удался, конечно же. И когда бывшие однокурсники обсудили, что Лёша работает почти за спасибо, ухитряясь при этом содержать жену и ребёнка, Ника Исаева зарабатывает тем же способом, каким в своё время получала зачёты, а Антон Жилин таинственно сообщил, что работает «на телевидении», но отказался говорить, в каком именно шоу, очередь дошла до Маши. Журавлёва тщательно облизала вилку и, словно обвиняла её в чём-то, ткнула зубцами в Чёрненькую:

— Так, Маша! У тебя что с работой?

— Ну, так, — Маша неловко поёрзала на стуле. — Так, ничего особенного.

Фролов, уже посчитавший себя главным неудачником компании, заметно оживился:

— Не-не-не, рассказывай! Ты же у нас главный фанат журналистики была! Книгу хотела написать, этот… Тру детектив?

— Это сериал. — поправила Саша. — «Настоящий детектив». А Маша хотела написать тру крайм, верно?

Чёрненькая кивнула, поджав губы. С мечтой о книге она так и не рассталась.

— Ну, скинешь рукопись старым друзьям?

— Да это… Потом, может. Когда она появится. Пока что-то сюжета подходящего не подвернётся никак.

— Да? — не унималась Саша. — Так, а где ты трудишься-то, раз сюжетов нет? Так хотела в криминал, а сама, небось, журнал «Сад-Огород» пошла?

Кто-то хохотнул: «Сад-Огород» в их компании был шуткой для своих. Скучное место, куда работать пойдёшь разве что от безысходности.

— В «Рыболов-спортсмен»! — попыталась отшутиться Маша, но от Журавлёвой, имевшей хватку питбуля, так просто было не отвертеться.

— Ну так, где, Маш? Тебя нам в пример ставили всё время! Или ты как Антон, стесняешься говорить? Может, вы коллеги с ним?

— Я… В общем, в маркетинге. Тексты пишу.

— Типа… — Фролов поводил рукой в воздухе. — Типа как этот их, в какой-нибудь журнал профессиональный? «Вестник маркетинга»? Ну, если место тёплое, то…

— Типа как копирайтер. Рекламные тексты.

Над столом повисла тягостная пауза. Маша отхлебнула чаю, чувствуя, что снова краснеет.

— Вот докопалась! — Жилин почти выкрикнул фразу, привлекая к себе общее внимание. — Ну-ка, расскажи лучше о себе! Сашка, твоя очередь!

Рассказ Саши Чёрненькая толком не слушала, только перехватила взгляд Антона и благодарно ему улыбнулась. Тот кивнул головой и улыбнулся в ответ. Тема разговора снова сменилась, и никто больше не вспоминал о работе.

Кроме, как оказалось, Антона. Маша первой ушла со встречи, и он догнал её уже у метро.

— Маш, Маш! Разговор есть!

Чёрненькая вопросительно приподняла бровь, спуская под подбородок уже надетую маску. Они с Антоном никогда не общались по-настоящему близко и не имели даже общих интересов, кроме журналистики. И если бы он пил на встрече что-то крепче зелёного чая, она бы не остановилась.

— Что такое?

— Слушай, ты это серьёзно? По поводу книги. Написала бы, если бы был сюжет подходящий?

Маша задумчиво поглядела на вход в метро. Он что, собирается её жалеть? Кинуть подработку, как унизительную подачку? В учёбе она обскакала его, зато он оказался успешнее в карьере. Почему-то захотелось сказать, что просто шутила, делая вид, что подростковая мечта ещё жива. Попрощаться и уехать домой. Попить чаю с мамой и лечь спать. Провести ленивые выходные, не выходя на улицу. И с понедельника продолжить жить, как ни в чём не бывало. С мыслью о том, что не у всех и не всегда сбываются мечты. С ненавистными «продающими» текстами, недовольными заказчиками, вечными правками, горящими дедлайнами…

— А у тебя что, есть история?

Она отвернулась от входа в подземку, встала лицом к Антону. Он был почти на две головы выше, так что Маше приходилось задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза.

— Возможно. Ты завтра свободна? Давай встретимся, я тебе кое-что покажу.

— Давай часа в три?

— Давай. Тут же?

— Давай тут же.

Антон кивнул и широко улыбнулся, явно обрадованный её согласием. И Маша подумала, что хорошо бы это не был просто предлог, чтобы встретиться с ней ещё раз. Хотя такая хитрость была бы скорее в характере Фролова…

*

Зайдя в кафе на следующий день, Маша испытала облегчение, увидев, что Антон ждёт не с пустыми руками: рядом с чайником чая стоял миниатюрный ноутбук. Машу кольнула зависть: ей такие игрушки были не по карману… Видимо, работать «на телевидении» было стыдно, но прибыльно.

— Привет! — поздоровалась она, усаживаясь за стол.

Антон приветственно приподнял руку и кивнул. Потом, ловко нажав сочетание клавиш, заблокировал компьютер и отодвинул его в сторону.

— Почему-то думал, что ты не придёшь.

— Почему?

— Не знаю, просто так казалось. Подумаешь, что, мол, какая ещё книга, какой сюжет? Зачем мне это всё?

Чёрненькая хмыкнула. Антон угадал. Такие мысли посетили её, и не раз. Ночью она долго не могла заснуть, размышляя, действительно ли хочет ввязываться не пойми во что ради старой мечты. В жизни ведь не так давно всё наладилось, они с мамой зажили спокойно… К часу дня Маша твёрдо решила, что позвонит Антону и отменит встречу. А в два часа быстро оделась и отправилась на встречу.

— Ну, хорошо, что ты приехала. — Антон улыбнулся и начал, чуть понизив голос: — Слушай, а можно вопрос?

— Конечно.

— Если не секрет, зачем ты в копирайтинг влезла?

Маша вздохнула, но врать не стала.

— Деньги нужны, вот зачем. Подвернулся вариант с хорошей оплатой. Поначалу.

— А у тебя же… — осторожно произнёс Антон, явно прикидывая, не слишком ли далеко он лезет в личные дела другого человека. — У тебя же вроде отец чин какой-то в полиции? Я думал, им неплохо платят.

— Он на пенсии уже. И они с мамой развелись. — сухо отозвалась Маша.

— А, вот оно что. Прости, не хотел задеть.

Маша поглядела на Антона. Он правда выглядел виноватым. Но не объяснять же ему, что так вышло даже лучше и для самой Маши, и для мамы? Тяжелее, но лучше. Поэтому она пожала плечами и ответила просто:

— Ничего, забей. Давай лучше к делу.

— Да, конечно! — с готовностью отозвался Жилин. — Короче… Ты слышала про Сомов?

— Сомов?

Маша нахмурилась. Что-то такое в памяти всплывало. Старая новость, прогремевшая повсюду с полгода назад. Она напряглась, припоминая мелькавшие тут и там заголовки.

— Сомов… А, да, учительница литературы убила ученика прямо на уроке. Да, я слышала. Удивилась ещё, что не было сюжета в этом шоу, как его…

— Во-о-от, тоже смотришь? — расплылся в ехидной ухмылке Жилин, и Маша едва не поперхнулась чаем:

— Так это ты там работаешь?!

— Там, там. — он приложил палец к губам и продолжил тише: — Именно там. Сюжет, кстати, должен был быть. У нас выездная группа туда скаталась, поснимали, поговорили с местными.

— А почему тогда не было? Ничего интересного не нашли?

— Вот, как раз об этом я и хотел поговорить. На, держи.

Он дал Маше один каплевидный наушник с мягким амбушюром, второй надел сам. Повернул ноутбук, передвинув чайник, и запустил видео.

На экране возникло чьё-то бородатое лицо, мужчина смотрел в камеру серьёзно и сосредоточенно. Судя по шарфу и толстой шапке, снимали зимой. Раздался женский голос:

— Гришаня, покажи фокус!

Не меняя выражения лица, Гришаня поднял руки в шерстяных перчатках и изобразил, что отрывает себе большой палец, потом так же серьёзно приладил его обратно.

— Чёрная магия! — воскликнул кто-то за кадром. — Колдун еб…

Раздался едва слышный щелчок.

Картинка резко сменилась. Теперь съёмка явно велась от бедра, видны были только ноги девушки из съёмочной группы и туловище и руки человека, сидящего на грубо сколоченной лавке. В правой руке у него тлела папироса. Обычно так снимают, предварительно уверив собеседника, что камера выключена, если он плохо на неё реагирует. Теперь голос просившей показать фокус звучал иначе, мягко, но настойчиво.

— Полина, учительница. Она убила ученика своего.

— Ась?! — собеседник девушки дёрнулся и тут же откинулся назад, привалившись спиной к бревенчатой стене дома. Стал виден его подбородок, заросший седой щетиной, и без конца шевелящиеся губы. Старик кивнул: — А, енто! Ну, а чаво, слыхал, ага. Убила яво прямо, ага. Да, да, слыхал. И чаво ж?

— Ну, может, что-то вы расскажете об этом? Может, слухи какие-то были?

— А, чаво?! А! Слухи были, ага, да. Убила она яво, вона как. Учительница-то!

— Да это мы знаем! — девушка повысила голос. — А ещё что-то можете рассказать? Наверняка же обсуждали между собой!

— Чаво?! А, так енто, ну, обсуждали, ага. А чаво?

— Ну, когда обсуждали, что говорили-то?!

— Так шо убила она яво, учительница-то ента! У-би-ла!

— Ясно…

Щелчок.

Теперь камера снимала лицо девушки, идущей куда-то по деревенской улочке. По выражению её лица было видно, что прогулкой она не наслаждается.

— Что скажешь, Ксюш?

Вопрос, судя по голосу, задал тот самый фокусник.

— Скажу, что жопа.

— А подробнее?

Вместо ответа девушка глянула в камеру так, что стало ясно: добавить она может только пару ругательств покрепче.

Щелчок.

На этот раз на экране появилось какое-то здание с синей табличкой сбоку от двойной двери. Перед дверями стояла женщина в ярко-красном пуховике до пят. Капюшон она натянула по самые брови, и на лице ярко выделялись только маленькие злые глаза и рот, густо подведённый ярко-алой помадой.

— Я отказываюсь! — твёрдо говорила она. — И снимать внутри школы запрещаю!

— Мария Ивановна, у нас редакционное задание. — так же твёрдо отвечала ей Ксюша, правда, шмыгая носом через каждые два слова. — У нас есть разрешение. Почему вы не хотите нас пустить? Мы просто снимем класс, вот и всё.

— А мне-то что до ваших редакционных заданий? Это что, моя проблема? Я вам говорю: не буду я с вами говорить! Снимать внутри школы вы не будете! Всё!

— Послушайте, это же просто съёмка. Мы хотим посмотреть класс, в котором…

Щелчок.

— Сука!

На этот раз картинка чуть запоздала. Камера повернулась, нацеливаясь на лицо Ксюши. Она поморщилась:

— Да убери камеру, хватит.

— Расскажи, что тут происходит.

Девушка вздохнула, закатывая глаза, но ответила:

— С нами не хотят говорить. Почти вообще никто. А те, кто хотят, несут ахинею. Директор встала в позу, без скандала не разрешит снимать. Жопа, я ж говорю.

— Думаешь, у Славки с Никитой то же самое?

— Надеюсь, нет.

Щелчок.

Ксюшино лицо осталось в кадре, но теперь она улыбалась, озиралась по сторонам и говорила тихим голосом:

— Это гостиница, да? Ага. Сейчас зима. Смотри. Это коридор гостиницы!

Она отвернулась в сторону, вытянула губы, сложенные буквой О, и выдохнула облачко пара.

— Ксюша играет в дракона! — прокомментировал Гриша.

Антон нажал на пробел, останавливая видео.

— Так, ну, тут дальше пока не интересно. Одно и тоже почти.

Маша посмотрела на него, вытащив наушник из уха, пока он закрывал один видеоролик и запускал другой.

— Ну и что? Понятно, что не хотят говорить. Городок маленький, слухи не нужны никому.

— Это верно, верно. Смотри вот что.

Антон вновь запустил видео, и Маша сосредоточилась на экране.

На этот раз перед камерой оказался подросток. Он смотрел на стоящую перед ним девушку, сложив руки на груди, и говорил монотонно:

— Полина Сергевна распсиховалась почему-то, бросилась на Аркашку, мы не успели ничего сделать. Помочь не успели, вот. Всё быстро произошло.

Щелчок.

Новый подросток. Очень похожий на первого, такой же тонконосый, с сероватыми, будто выцветшими глазами. Говорящий тем же бесцветным голосом:

— Всё очень быстро случилось. Полина распсиховалась, набросилась на Аркашку… На Аркадия. Пырнула его. Мы не успели помочь.

Щелчок.

Новое лицо, новый фон, новый голос, тот же тон:

— Быстро всё было. Полина с Аркадием сцепилась, распсиховалась, бросилась на него. Мы помочь и не успели даже.

Щелчок.

— Да распсиховалась Полинка на уроке… Ну, училка, Полина Юревна, и на Аркашку набросилась. Быстро очень бросилась. Мы не успели сделать-то ничего, помочь там.

Щелчок.

В кадре для разнообразия появилась девочка, курносая и щекастая, с серьёзным прямым взглядом голубых глаз.

— Ужасно это было. Да, я помню, конечно. Полина Юрьевна с Аркашей поссорилась сперва. Но они часто ссорились, Аркаша вообще часто учителей задевал. Но в тот раз учительница распсиховалась что-то очень сильно, и на него набросилась. Так всё быстро было, знаете… Мы бы, может, помогли, да не успели…

Щелчок.

На экране — парень, прячущий лицо за шарфом с логотипом рок-группы «Пилот».

— Полька психанула, бросилась на Аркашку. Всё. А, мы не успели помочь, вот… Всё, отстаньте, пожалуйста.

Маша вытащила наушник и произнесла:

— Полина Юрьна распсиховалась и бросилась на Аркашу. Всё произошло быстро, помочь не успели.

— Заметила, да?! — в голосе Антона прозвучал азарт.

— Они говорят одно и то же. Их явно научили.

— Точно! А со второй группой, кстати, директриса всё же поговорила! И знаешь, что сказала? Что Аркадий, конечно, был гопником, но неплохим пацаном в целом. А Полина Юрьевна — неуравновешенной и неприспособленной к работе в школе. Ну, и к жизни в целом. У меня нет записи, но я видел, там короткий разговор был.

— Так… — Маша налила чаю в стоявшую перед ней чашку, неторопливо отпила. — А ваши ребята что, не заметили этого?

— Заметили, конечно. — Антон улыбнулся. — Но на них начали писать заявления в полицию. Одно за одним просто. Что к людям пристают, жить мешают, на частную территорию лезут… Ну, ты понимаешь.

Чёрненькая кивнула. Лезли на частную территорию, ишь ты. Журналистов телеканала выжили из городка, не дав никакой информации. Точнее, не дав никакой информации, которая шла бы вразрез с официально озвученной версией. И подростки явно говорили чужими словами.

Она вздохнула.

— С другой стороны, их допрашивала полиция. Они могут просто повторять то, что в итоге попало в протоколы. Те же полицейские их могли и научить.

— Ага. И ни у одного из них не возникло желания сказать что-нибудь эдакое и попасть в телек?

Маша покусала губы, размышляя, после чего ответила:

— И ты думаешь, у меня больше шансов их разговорить? Или что?

— Конечно. Целая группа людей с телевидения — это страшно и непривычно. И привлекает внимание. А вот одна девушка, которая просто хочет поговорить… Тем более, с такой причёской клёвой!

Маша покраснела, но не нашлась, как среагировать на последнюю фразу.

— Это может ничего не дать. — Она покачала головой, вертя в руках чашку. — Может, там и нет ничего.

— Тогда ты просто ничего не потеряешь. Сама ведь помнишь, Сан Саныч так говорил постоянно. — Антон наклонился к ней ближе и понизил голос. — Маш, только ты давай это, никому, хорошо? Мне уже за то, что я тебе это показал, по шапке живо надают. Ну, ты понимаешь.

Маша пристально посмотрела на бывшего однокурсника, когда-то давно вечно наступавшего ей на пятки. Сколько злых взглядов он бросил на неё, выходя с экзаменов? Она хвасталась подругам очередным «отл.» в зачётке, он стыдливо прятал «хор.». А сейчас — смотрит почти что с мольбой. Она вздохнула и отвела взгляд.

Сан Саныча, преподавателя теории социально-массовой коммуникации, худого и с огромной белоснежной бородищей, любившего сыпать присказками и поучать студентов, словно те были его внуками, приехавшими погостить на выходные, Маша помнила хорошо. Как, наверное, каждый, кому доводилось посещать его лекции. И в бытовой мудрости, не имеющей отношения к предмету, он был, несомненно, прав. В худшем случае она просто ничего не потеряет. Кроме разве что нескольких дней жизни.

— Так, сейчас конец апреля? — Маша повернулась к Антону. — У меня в начале июня отпуск. Вот как раз и поеду.

Она мысленно добавила к возможным потерям гонорар за тексты, которые могла бы взять в работу на бирже. Но даже так потеря выходила невелика.

1. СОМОВ ОСТРОВ

Часы на руке завибрировали коротко и требовательно, словно вцепились в запястье, да ещё и в самый неподходящий момент. Маше не потребовалось даже смотреть на циферблат, чтобы понять, кто звонит. Отец. Папа. Папаша. Его звонки она научилась чувствовать. Как будто хлестнули мокрой тряпкой. Или остановили на улице резким окриком.

Плавно сбросив скорость, Маша завершила манёвр. Проехала по дороге, огибающей Куликово поле. Помогая себе ногой, подкатила к аппендиксу парковки. Бетонная площадка явно была рассчитана на несколько туристических автобусов, но пустовала, если не считать дальнобойщика, ковыряющегося во внутренностях своего «Рено». Туризм вроде как начинал восстанавливаться, но, видно, всё только начинал и начинал, а до прежних, доковидных уровней подниматься не спешил. Слева возвышался мемориал, царапала небо чёрная стела с золотой маковкой — памятник воинам, погибшим в сражении. Чуть в стороне от него виднелся храм, все купола которого почему-то были разными. А справа — бескрайнее, насколько хватало взгляда, поле. Совершенно пустое и потому давящее на Машу, привыкшую к ограниченному домами пространству улиц. Да и незнакомый мужик в засаленной майке под боком... Откидывая подножку мотоцикла, Чёрненькая шумно выдохнула носом. На самом деле тревогу вызывало не окружение.

Маша стащила с руки одну перчатку и смахнула по экрану часов, принимая вызов.

— Быстрее ответить никак нельзя было? — тут же раздалось в наушниках под шлемом.

— Привет, пап. Я за рулём.

Отец помолчал, сопя в трубку, потом вздохнул, коротко и зло.

— Ясно. Поехала в итоге, да? Я матери звонил. — Новый раздражённых вздох. — Решила поиграться в настоящего журналиста, верно я понимаю?

Маша заставила себя промолчать. Сколько раз ему уже удавались такие провокации — не счесть. Но не в этот раз.

— Опять молчишь? — Отец больше не пытался скрыть раздражение в голосе. — Говорил я твоей матери: аборт делай, дура! Видно было, что от такой идиотки, как она, только другая идиотка родиться может!

Маша стиснула зубы.

— Алло, Маша! — рявкнул отец. — Чего язык в жопу засунула?! Я спрашиваю, решила в крутого детектива поиграть?! Думаешь, с тобой кто-то там разговаривать станет?

— Станет. — тихо ответила Маша.

— Да кому ты нужна там! А вообще — давай. Давай, дочурка. Хочешь папке доказать, что умнее него? Умнее полицейских, которые, как ты считаешь, — Он выделил фразу голосом. — Не смогли разобраться, как там всё было? Ну, вперёд. Флаг в руки и барабан на шею тебе. Только учти, бежать к папке за помощью, когда ты окажешься в полной жопе, не смей, поняла?! Я тебе сразу сказал: ты слишком тупая для такой работы. Потому и говорил, чтоб не смела идти на журфак! Ну, не твоё это, понимаешь? — В его голосе вдруг зазавучало сочувствие. — Я понимаю, хочется что-то доказать самой себе, окружающим, ещё кому, верно? С карьерой-то ты, как я понимаю, обосралась? У тебя же даже не настоящая работа, а так, подработка с этими текстиками… Да, я понимаю всё. Но ты папку послушай, я много всякого видел. Ты просто время тратишь. Мать вон бросила одну…

— Связь плохая, пап! — выкрикнула Маша. — Не слышу, что?!

— Всё ты прекрасно слы…

— Что? — перебила Маша. — Чего ты сказал? Не слышно, пап! Я перезвоню.

Она быстро прикоснулась к сенсору. Наушники замолчали. Маша глубоко вдохнула и судорожно выдохнула. Глаза жгло от слёз. Пальцы дрожали. Она подняла взгляд и увидела, что дальнобойщик, толстый мужик в застиранной футболке, направляется к ней, что-то крича и размахивая рукой. Маша резко мотнула головой, оттолкнулась ногой от асфальта и выкрутила ручку газа. «Ямаха» с рёвом выскочила на дорогу. Мужик прокричал что-то обиженно и показал ей вслед средний палец.

Сердцебиение успокоилось нескоро. Маша снова прижалась к обочине, слезла с мотоцикла и сняла шлем. Выкрашенные в ярко-синий цвет волосы промокли от пота и липли ко лбу. Кольнуло беспокойство: как бы не появился позади знакомый грузовик. Беспредельность полей вокруг снова стиснула её грудную клетку, сухой воздух, напоенный ароматами трав и цветов, комом встал в горле. Не докричишься, случись что…

Маша отогнала эту мысль. Появится и появится. Ничего он ей не сделает. Не такая она бесполезная, глупая и беспомощная, как считает отец. Она коснулась кончиками пальцев бугорка на куртке — рукояти травматического пистолета в подмышечной кобуре. Она вообще не бесполезная, не слабая и не беспомощная! И в конце концов, не такую уж большую обиду она этому дальнобойщику нанесла. Наверное…

Она попила воды и нарочно неторопливо перекусила припасённой в кофре шоколадкой, пытаясь вытряхнуть из головы и образ пузатого водителя, и образ отца, такого же округлого, но румяного и лощёного. Оба они остались позади, в прошлом, практически в другой жизни. И ни один из них ей больше не навредит — первый не догонит на своём грузовике, второй не вломиться в квартиру пьяным, чтобы избить мать. Чёрненькая шумно выдохнула и посмотрела на часы. До Сомова оставалось не меньше двух часов пути. Если всё пойдёт хорошо — как раз можно добраться к четырём часам.

Она уселась на мотоцикл и вырулила на дорогу.

*

Сомов открылся перед ней неожиданно — дорога словно нарочно делала долгий плавный крюк, взбираясь на пригорок, чтобы в верхней точке резко изогнуться, являя взору провинциальный городок во всей красе. Поддавшись нехитрой магии момента, Маша затормозила, прижавшись к обочине, и сквозь затемнённое стекло шлема полюбовалась видом.

Дон, особенно широкий в этом месте, поблёскивал на солнце. Дорога плавно скатывалась к мосту, ведшему на Сомов остров, пересекала каплевидный обломок суши в самой широкой части, застроенной советскими пятиэтажками, и выходила на ещё один мост. Слева на острове виднелись неровные прямоугольники частных хозяйств с разноцветными, кажущимися игрушечными, двухэтажными домишками. Поблёскивала золотистой искоркой маковка церкви. Ещё дальше в том же направлении виднелись лес и жёлтое пятно пляжа. Ржаво-коричневый железнодорожный мост, которому не хватало одного пролёта, суставчатым насекомым возвышался над рекой.

Город выглядел умиротворённым и сонным, как на открытке. Пасторальный рай средней полосы. Он плыл в мареве летнего жара, отрешённый от проблем остального мира, навсегда застрявший между статуей Ленина и старенькой церквушкой. Тихонько коптили небо трубы хлебозавода на правой оконечности острова. Покачивали на ветру головами деревья… И даже представить было сложно, что где-то здесь, в одном из посеревших от чернозёмной пыли зданий, на втором этаже небольшой школы, учительница насмерть заколола ученика остро заточенным карандашом.

Маша позволила силе тяжести двинуть мотоцикл вниз по склону и тронула ручку газа только на полпути к мосту. Резвый эндуро набрал ход и радостно громыхнул колёсами по металлической полосе, закрывавшей стык между плитами моста и бетоном дороги. Мужики, рыбачившие на другом берегу, у крутого склона, без особого любопытства повернулись на звук. Сбавив скорость, Маша покатила по улице.

Вблизи город производил то же впечатление, что и издали: сонный и тихий. Место из тех, где никто и никуда не торопится, потому что спешить попросту некуда. Где каждый новый день походит на предыдущий. Людей на улицах встречалось мало, и редкие прохожие без особого стеснения разглядывали мотоцикл на «зубастой» резине и наездницу в яркой броне. Маша ощутила себя чужой в этом месте, слишком яркой и шумной. В груди зашевелился холодок сомнения. Зря она приехала, очень зря…

Занятая невесёлыми мыслями, она миновала несколько жилых домов, все не выше шести этажей, и облицованное пластиковыми плитами здание администрации города. Его выдавал герб над входом: схематично изображённая рыбина, будто сошедшая со старой гравюры, на сине-зелёном фоне. Ещё несколько жилых построек, не выглядевших обитаемыми — и дорога вывела её на площадь с круговым движением, посреди которой возвышался, без устали указывая куда-то рукой, памятник Ленину. Небольшую вывеску «Гостиница», простую, без всякой подсветки, она едва не пропустила, проглядев за ветвями деревьев.

Разглядев дорожку, явно ведущую во двор отеля, Маша свернула. Если снаружи здание выглядело просто старым, но хотя бы более или менее ухоженным, то со двора всё смотрелось куда хуже: с трёхэтажной постройки хлопьями слезала краска, по стене змеилась широкая, пальца в три толщиной, трещина. Разместилась гостиница в особняке дореволюционной постройки, красоту которого уже почти не получалось разглядеть из-за небрежного отношения новых хозяев. Впрочем, принадлежала ли гостиница под названием «Гостиница» частной фирме? Вздохнув, Маша слезла с мотоцикла, взяла притороченный к седлу походный рюкзак и отправилась на ресепшен.

Внутри пахло именно так, как Маша и ожидала: старым зданием, пылью, столярным клеем, давно отслужившим свой срок, и скукой. Девушка за стойкой регистрации гоняла жвачку из одного угла рта в другой и, казалось, совсем не обеспокоилась тем, что к ней пожаловала гостья. Чёрненькая натянула маску и поздоровалась первой:

— День добрый!

— Ага. — отозвалась девушка, с ленивым любопытством разглядывая короткие синие волосы Маши. — Вы это? К нам?

Маша улыбнулась:

— Если есть свободные номера.

— Да скок угодно. Вы с Москвы, да?

Маша удивлённо приподняла бровь:

— Как вы догадались?

— Да легко, — девушка широко улыбнулась. — Кто не с Москвы, маску не носит. Ток москвичи. Вы бы сняли, у нас так не это, не делают.

Чёрненькая пожала плечами и послушно сунула маску в карман. Сотрудница гостиницы положила руку на стойку и нетерпеливо пошевелила пальцами:

— Паспорт давайте.

— Да-да, минуту.

Маша протянула документ, раскрыв его на странице с фотографией. Она ожидала, что девушка пододвинет к себе клавиатуру, но та извлекла откуда-то из ящика стола толстый гроссбух, который с шумом раскрыла, и принялась переписывать данные от руки, старательно шевеля губами и шепча:

— Чёрненькая… — она бросила на Машу первый по-настоящему заинтересованный взгляд. — Мария Игоревна. Ага… Москва-а-а… Улица Липовая… О, как Липецк! Ну, липы там… Ладно.

Девушка протянула Маше паспорт, но в последний момент сжала пальцы, не позволив его забрать. Чёрненькая вопросительно изогнула бровь.

— А эт настоящая?

— Что, простите? Паспорт?

Девушка хохотнула:

— Да не, фамилия. Ты реально Чёрненькая?

Не сразу найдясь с ответом, Маша вперила в собеседницу долгий тяжёлый взгляд. Та и не подумала смущаться. Как и разжимать пальцы.

— Да. Я реально Чёрненькая.

— Крутяк! — пальцы разжались так резко, что Маша, тянувшая документ на себя, чуть покачнулась. А администратор, ждавшая ответа в полной неподвижности, вдруг вся пришла в движение, засуетилась на своём месте, тараторя без перерыва: — А у меня фамилия, блин… Вот ключ. Третий этаж, вот, в конце прямо справа. Фамилия у меня Иванова, прикинь? Пипец, скучнее не придумать. А у тебя крутая такая, необычная… Идём, провожу до номера!

Она уже решительно направилась к выходу из-за стойки, но Маша резко махнула рукой:

— Не надо! Сама дойду. Где у вас лестница?

— А, так вон она, одна тута, не промахнёшься. Счастливо, это, заселиться.

Кивнув в ответ, Маша направилась в указанном направлении. Уже у самой лестницы её догнал крик девушки с ресепшена:

— Душ на этаже, в конце коридора! Работает, не боись, он похрипит сперва, а потом работает! А туалет рабочий только тута, на первом этаже! А, и это, интернета у нас нету, у нас вышки погорели все мобильные, связь никакая!

Чёрненькая мысленно застонала, стараясь подниматься как можно быстрее. К счастью, лестница сохранилась ещё с тех времён, когда больше думали о комфорте, чем об экономии места, поэтому пролёты были пологими, а ступени низкими, и идти было несложно даже с тяжёлым рюкзаком.

*

Администратор Иванова не соврала. Душ, в который Маша направилась сразу же, как бросила вещи в небольшой комнатушке, долго хрипел и мучительно кашлял, прежде чем выплюнуть тонкую струю чуть тёплой водички. Маша дождалась, пока цвет воды не сменится с рыжеватого на более или менее прозрачный, и встала под слабые струи.

Душевая была старая, трубы цвели ржавыми разводами, а шпингалета на двери не было и в помине. Но Маша рассудила, что едва ли в отеле были другие постояльцы: городок мало походил на туристический. И всё равно, мысль о незапертой двери и коридоре, от которого её отделяла занавеска, занозой сидела в голове, заставляя поминутно замирать и прислушиваться к шорохам и скрипам. Маша долго сомневалась, намыливать ли голову, но в итоге брезгливость пересилила тревогу.

Стоило ей взбить пену в ярко-синих прядях, она явственно расслышала скрип двери. Тихо чертыхнувшись, Маша быстро повернулась спиной к занавеске и принялась яростно тереть голову, подставив её под слабую струю воды, но этим сделала только хуже: жидкая пена потекла струйками по лицу, глаза защипало. Шипя от боли, она задрала голову и пальцами попыталась соскрести пену с глаз. Не закончив с этим, Маша развернулась и осторожно выглянула в щёлочку между стеной и занавеской.

Никого.

В душевой оказалось пусто. Её футболка, шорты и бельё так же лежали на краю раковины, полотенце висело на обломанной половинке крючка. Маша выдохнула и вернулась под лейку душа. Вода неторопливо смыла с её волос остатки пены, словно ласково поглаживая по голове и напоминая: тут тебе не Москва, тут по своим правилам живут, привыкай…

— Я тут ненадолго. — ответила Маша воде и, намыливая мочалку, погрузилась в мысли о делах, уже не обращая внимания на фантомные звуки.

В первую очередь — разведка. Нужно походить по острову, познакомиться с местностью, своими глазами увидеть, на что похож остров. Познакомиться с ним, ощутить его. Прикоснуться к его духу и настроению. Нельзя никого понять, не зная, где и как он живёт, хоть в общих чертах. Затем — поговорить с мужем учителя-убийцы. Хоть попытаться. После того, какую славу его жене создали СМИ, едва ли он бросится говорить с первой же попавшейся журналисткой, да ещё и не работающей ни на одно издание. С другой стороны, всегда оставался шанс намекнуть, что она сомневается в виновности Полины. Дать ему высказать, что накипело на душе.

Потом в Машином списке следовали сотрудники школы, учителя и директор. Затем — одноклассники Аркадия. Опять же, теперь, уже оказавшись в Сомове, мельком взглянув не городок изнутри, она поняла по-настоящему: вообще нет гарантий, что они согласятся говорить. Маше живо вспомнился голос отца в трубке, и голова пошла кругом от волнения и стыда. Действительно, кем она себя возомнила? С чего бы всем этим людям с ней общаться? Зачем им отвечать на её вопросы? Журналисты с федерального телеканала тут уже побывали. И прокуроры. И следователи. Она что, умнее их всех? Только время потратит. И вернётся побитой собакой в Москву.

Маша покачала головой и тихонько вступила в спор с голосом в голове:

— При чём тут умнее или нет? У меня есть своя точка зрения, которую я хочу попытаться проверить. Если из этого выйдет статья, которую получится продать — отлично, если… — Маша задержала дыхание, запнувшись. — Если удастся написать и продать книгу — великолепно. В конце концов, я училась на журналиста, а не на копирайтера. И хочу заниматься журналистикой, а не тем… Не чем придётся!

Распалённая внутренним спором, Маша выключила воду и резко отдёрнула занавеску, забыв об осторожности. И замерла, нос к носу столкнувшись с девушкой-администратором. Та совершенно спокойно оглядела гостью, заглянула ей в глаза и произнесла:

— А ты болтушка! — Маша вздрогнула и схватилась за полотенце, не зная, что ответить, но девушка уже сменила тему: — Татушки шикарные! Закачаешься!

Она ткнула пальцем в Машины предплечья. На левом красовался маяк, стоящий посреди штормовых волн, а на правом кружились, словно гоняясь за хвостами друг друга, разноцветные карпы. Маша прижала руки к телу, пряча изображения.

— А мне папка не разрешает набивать татушки. Но я, конечно, не такие хотела. Ну, знаешь, бабочку вот тута… — Она ткнула пальцем куда-то за спину. — А дорого?

— По-разному. — отрезала Маша.

— А, понятно. — Девушка нахмурилась, но тут же снова заулыбалась: — Я чего пришла-то. Сказать забыла, голова дырявая! В общем, у нас завтраков нету в гостинице, но, если что — я могу похавать принести из кафешки, тута недалеко, мне не сложно. Ну, доплатить придётся соточку. И сказать заранее.

Маша уставилась на собеседницу с недоумением, но та ничуть не смутилась.

— Во-о-от… С лёгким паром!

Развернувшись, администратор направилась к выходу. Уже в дверях она обернулась:

— А болтать в душе смешно, конечно. Странная привычка, я б так не стала.

Маша проводила её взглядом и принялась вытираться резкими движениями, докрасна растирая кожу.

*

Переодевшись и освежившись, Маша почувствовала себя немного легче. Тревоги и переживания улеглись, а девушка на ресепшене, мимо которой она постаралась проскочить незамеченной, кажется, вообще утратила к ней интерес. Вот и славно.

На пороге гостиницы Маша огляделась по сторонам. Она с удовольствием вдохнула тёплый воздух, пахнущий травами и пылью. В мышцах ощущалась приятная расслабленность, пришедшая на смену напряжению после долгой дороги. Солнце уже давно миновало зенит, времени как раз оставалось на небольшую разведку.

С площади Ленина Чёрненькая свернула на улицу 8-го марта, ведущую к частному сектору. Всего несколько перекрёстков — и Сомов резко утратил сходство с городом, обернувшись настоящей деревней. Разгороженные ветхими заборами из давным-давно прогнивших досок участки формировали неровные улицы, засыпанные больно впивающимся в подошвы щебнем. Вблизи дома уже не казались игрушечными. Некоторые из них покосились, кое-где оконные рамы скалились кривыми клыками битых стёкол. Из-под старой краски выглядывала древесина, почерневшая от времени и влаги. Слышались голоса петухов, хрипло выкрикивающих незамысловатые песни, лениво перебрёхивались собаки. Маша вышагивала по кривым улочкам и узким проулкам, тесно сжимавшим тропинки неровными боками каменных заборов. Она ориентировалась на купол церкви.

Чёрненькая пыталась представить себе, каково жить в таком месте. Не наблюдать его несколько дней, а называть своей комнату в одном из таких вот покосившихся домишек с деревянными рамами и печью. Аркадий ведь жил в частном секторе? Каждый день открывал глаза и видел за окном эту извилистую, засыпанную серым щебнем улицу… Маша пыталась представить себе, что должна была чувствовать убийца в тот день, когда конфликт с учеником вышел из-под контроля. Что ощущал ученик, идя с рюкзаком за спиной в единственную школу Сомова. Она думала об этом, и по спине у неё бежали мурашки. От мыслей о пасторальном рае не осталось и следа. Всё удивительнее казалось, что на этом острове не произошло ничего подобного раньше. А то и чего пострашнее…

Путь к церкви преграждали многочисленные ограды, так что Маше пришлось отыскивать вытоптанную в траве тропинку. Она вела между заборов, расположенных так близко, что даже Маша, далеко не богатырша, едва не задевала их плечами. Чёрненькая остановилась у церковной ограды. Между кирпичных столбов были установлены металлические секции, увенчанные шипами. Побелка и краска облупилась, кое-где кладка уже рассыпалась. Уворачиваясь от репейников, Маша прошлась вдоль ограды и остановилась перед запертыми воротами. Массивный замок висел на звеньях покрытой пятнами ржавчины цепи. Маша зачем-то подёргала её рукой — на ладони остались рыжие пятна.

— Запярто, доченька! — скрипнул голос у неё за спиной.

Маша резко обернулась и увидела сгорбленную старушку, укутанную в несколько слоёв тёплой одежды и опирающуюся на узловатую палку. Старуха провела ладонью по губам, причмокнула и продолжила:

— Годков ужо пять, лябо шешть как запярто! А ты нешто помолиться шла?

— Да нет, я так, оглядеться.

— А-а-а… А то и гляжу, одёжка-то коротковатая, в церкву в такой не полагается. Не след в таких вота, — Она указала клюкой на короткие машины шорты. — В таких вота в церкву-то не след ходить.

Маша кивнула:

— Понятно, в следующий раз другое надену.

— А то нарядются, как енто самое-то, да в церкву… В церкву-то хто ж так ходить? Не след так, не след… — Она вдруг пристально посмотрела на Машу и спросила: — Ты такая откудаво взялася-то?

— А, я из Москвы.

Старуха улыбнулась, демонстрируя беззубые дёсны, провела ладонью по губам и опять причмокнула.

— Чаво ж тута позабыла-то? У нас тута и глядеть-то…

— Я журналистка. Хочу написать про…

— Про церкву! — бабка медленно огляделась и добавила громче: — Про церкву-то надо, напиши, доченька. А то годков пять закрытая церква-то. Лябо шешть ужо? Пиши, доченька, пиши. Про церкву-то надо, надо…

И, продолжая бормотать себе под нос, бабка пошла дальше по своим делам, переваливаясь с боку на бок. Маша моргнула, прогоняя лёгкое чувство нереальности, почему-то возникшее после разговора.

— Годков, значит, пять. — Она снова задумчиво дёрнула замок. — Или шесть.

Маша снова покосилась на церковь и решила выбираться на 8-го марта, более или менее прямую улицу, чтобы по ней дойти до леска, виденного с пригорка. Она снова прошла по тропинке, пересекла узенький переулок и, выйдя на широкую дорогу, повернулась к лесу. Церковь осталась по правую руку от неё, а по левую раскинулся яблоневый сад. Насколько Маша могла судить — довольно большой и дикий. Ей немедленно захотелось сорвать яблоко с ближайшего дерева, но она не решилась. Окажется ещё, что всё это кому-нибудь принадлежит… Вряд ли, конечно, но всякое бывает.

Она зашагала к лесу, с любопытством вертя головой, хотя смотреть было особенно не на что. После того, как яблоневый сад остался позади, из-под ног исчез и щебень, оставив вместо себя просто две колеи, прокатанные в траве. Шагать стало куда приятнее. Чёрненькая ступила в тень первого ряда деревьев.

Дорога, и прежде не слишком прямая, принялась извиваться между деревьев и, наконец, разбилась на три: колея сворачивала влево, а прямо и направо вели тропинки, явно протоптанные людьми. Вот уж правда, вместо дорог направления… Маша попыталась вспомнить карту Сомова и прикинула, что слева от неё располагался городской пляж. А вот куда вели две тропинки? Должно быть, грибники протоптали?

Пожав плечами, Маша повернула налево.

2. ОСТРОВИТЯНИН

Маша имела представление о том, как выглядит то, что зачастую называют «пляжами». И именно потому недолюбливала пляжный отдых. Мелкий песок перемешан с осколками стекла и окурками, тут и там чернеют кострища, в которых воняют горелым пластиком оплавленные пивные бутылки. Дети в плавках шныряют между пьяных взрослых, обязательно орёт музыка из машины, припаркованной тут же с открытыми нараспашку дверями. В чём удовольствие? Даже возможность поплескаться в не очень чистой воде того не стоила. Поэтому она шла, заранее поджав губы и чуть морща нос, с каждым шагом ожидая услышать тяжёлое буханье басов.

Но Сомов сумел её удивить.

Колея вильнула в очередной раз, огибая густой кустарник, и прямо перед Машей открылся вид на пляж — неожиданно тихий, чистый и уютный. На мелководье плескались дети в ярких кругах и нарукавниках, на берегу чинно восседали взрослые. Ребята постарше плавали и резвились на надувных матрасах дальше от берега, на глубине. Несколько человек читали, растянувшись на полотенцах, а единственная подростковая компания на берегу вела себя вполне по-человечески, сидя кружком у обложенного кирпичами кострища. Маша прошла несколько шагов по скрипящему под подошвами кроссовок песку и присела на бревно, явно принесённое рекой и долго лежавшее на берегу. Подростки притихли, когда она проходила мимо, но вскоре возобновили оживлённый разговор. Боковым зрением Маша так и не смогла различить, чтобы по рукам ходила бутылка. Впрочем, один из них быстро поднялся на ноги и направился к ближайшим кустам.

Контраст чистенького и уютного пляжа с мрачными развалюхами домов почти шокировал. Городок, по мере продвижения по острову становившийся лишь хуже, вдруг предстал перед Машей совершенно иным. Она задумалась об этом, остановив взгляд на покрытой сияющими полосками ряби реке. Возможно, всё не так уж безысходно?

— Здрасти!

Вздрогнув, Маша подняла взгляд. Перед ней, улыбаясь, стояла девушка лет двадцати, загорелая и белозубая. Кожа на её плечах шелушилась белыми хлопьями, а тёмные волосы, выгоревшие на солнце, отдавали рыжиной.

— Добрый день! — автоматически поздоровалась Маша, которую тут же кольнула игла беспокойства: села куда-то не туда?

— У меня доча тама, под брёвнышкой, панамку оставила, не дадите?

Маша быстро заглянула под гладко отполированное водой бревно и действительно разглядела под ним розовую детскую панамочку. Достала, протянула её молодой матери:

— Держите!

— Спасибо! — Девушка взяла панаму, но явно не спешила уходить. — Она у меня не стесняется обычно-то, но вас чегой-то забоялась! Тётя, говорит, с картинками! И волосы, как у русалки, представляете?

Маша рассмеялась вслед за девушкой. Та была слишком искренней, чтобы не присоединиться к веселью.

— Вы с Москвы? — неожиданно задала вопрос Машина собеседница, резко прервав смех.

— Да. Сразу заметно?

Девушка кивнула:

— Ага. У нас так не ходят. Не принято. Но вообще, — Она понизила голос, будто сообщала тайну. — Мне нравится. Красиво!

Маша кивнула, и молодая мать, победно встряхивая добытой панамой над головой, направилась в сторону девочки, дожидавшейся её в стороне. Девочки, оказавшейся неожиданно взрослой. Маша закусила губу. Во сколько же лет забеременела улыбчивая незнакомка? Девчонка, её дочь, вполне тянула на первоклашку. То есть, если матери было двадцать…

Чёрненькой стало неуютно. Взгляд сам собой заскользил по пляжу, отмечая девушек, явно пришедших с детьми, и таких же примерно двадцатилетних среди них набиралось многовато. Как и беременных девочек-подростков. Маше пришлось напомнить себе, что она не в Москве. В таких местах, наверное, ранние беременности случаются чаще. Хотя, если уж судить по тому, что она видела — в Сомове они и вовсе стали нормой. Маша непроизвольно погладила себя по животу. Завести ребёнка в пятнадцать-шестнадцать? Безумие. Без образования, без толковой работы.

А отцы кто? Она тайком обернулась на компанию парней, сидящих тесным кружком. Время от времени с их стороны доносились взрывы смеха, они толкали друг друга в плечи и оглядывали пляж. Есть ли среди них отцы кого-то из малышей, возящихся в мокром песке? Маша бы не удивилась, если бы так оно и было. Но менять образ жизни, брать на себя ответственность они явно не собирались. Дети заводят детей.

Быстро, но так, чтобы это не бросилось в глаза и оттого ещё более неестественно, она поднялась с бревна и пошла в обратную сторону по проложенной в лесу колее. Двигаясь в сторону пляжа, она не обратила на это внимания, но теперь отметила, что вдоль дороги практически нет мусора. Ни пустых бутылок, ни окурков, ни чего-то подобного. Но теперь эта чистота почему-то не радовала, как должна была бы, а настораживала.

Маша дошла до развилки и поглядела на часы. До захода солнца оставалось время, и вполне можно было побродить по окрестностям ещё немного. Она поразмышляла, какую тропинку выбрать, и в итоге остановилась на той, что шла в глубину леса, куда-то в сторону заброшенной железной дороги.

И Сомов остров, вслед за которым называли и городок, вновь показал ей новую личину.

Тропинка изогнулась всего раз или два, петляя между деревьев, а Маше уже чудилось, что она забрела в глухую чащу дикого леса. Куцый подлесок и молодые дерева сменились кряжистыми гигантами, развесившими ветви до самой земли. Показались, вспоров мягкий лесной ковёр, узловатые корни. Тропинка взяла влево, затем вправо, словно уворачиваясь от чего-то, затем по широкой дуге обогнула поляну, чистое небо над которой проглянуло между крон, и уткнулась прямиком в щербатую кирпичную стену одноэтажной постройки.

Маша обогнула старую домушку, отмечая провалившуюся крышу и кладку с осыпавшимся раствором, и вышла на заросшую травой, но всё ещё вполне различимую платформу, подходящую к ржавым железнодорожным путям. Одно из деревьев, клён толщиной в руку, рос прямо между бурых рельс.

— Ого…

Не удержавшись, Маша сделала несколько снимков на мобильный телефон, не понимая толком: для личной коллекции или в качестве иллюстрации для будущего материала.

Перейдя заброшенную железку, Маша прошла всего несколько шагов, прежде чем различила между деревьями потускневший, но всё ещё резавший глаза блеск водной ряби и поняла, что практически дошла до северной оконечности острова — тонкой части «капли», на которую он походил при взгляде сверху. Приближаться к берегу она не стала. Повернувшись, Чёрненькая зашагала обратно, прикидывая, успеет ли пройтись по оставшейся неразведанной тропинке. Лень и усталость, правда, говорили, что делать этого не стоит, такую экспедицию вполне можно отложить на завтрашний день. Но Маша отлично понимала: послушает их — и до той части острова уже не дойдёт никогда.

Перешагивая через корни и пригибаясь под ветками, она уже прикидывала, не начать ли ей предполагаемую книгу с описания острова. Не рассказывать о своей прогулке, а сделать это как бы от лица некоего всеведущего наблюдателя, отстранённо и нейтрально. Должно получиться неплохо, сразу погрузит читателя в атмосферу маленького изолированного городка…

Она не успела решить, не слишком ли этот приём напоминает клише, когда из-за кустов неожиданно шагнул незнакомец.

*

Маша отскочила в сторону, едва не вскрикнув. В голове всплыла услышанная в детстве фраза: «Встретишь такого ханыгу где-нибудь в лесочке — и всё». Душу тронул ледяной страх перед этим неопределённым, но таким всеобъемлющим «всё». Тело среагировало спустя мгновение. Чёрненькая чуть сгорбилась, напружинила ноги, руки сами собой сжались в кулаки и поднялись к голове, локти прикрыли рёбра.

На то, чтобы определить, что на ханыгу встреченный ею человек походил меньше всего, ушла ещё доля секунды. Мужчина тоже отступил, но сделал это неторопливо, с улыбкой и самым миролюбивым жестом в мире: подняв руки раскрытыми ладонями к ней. Маша заставила себя расслабиться и улыбнуться в ответ, опуская руки, хотя сердце продолжало колотиться, едва не ломая рёбра.

— Извините, — произнёс мужчина приятным, мягким, но глубоким голосом. — Не хотел вас пугать.

— Да ничего, я… Вы тоже простите.

— Нет-нет, это моя вина! — Незнакомец покаянно склонил голову. — Слишком тихо хожу. Привык не беспокоить лес. А вы ведь не местная?

Маша быстро взглянула на мужчину. Галантный какой. С одной стороны — приятно слышать грамотную речь. И был шанс что-то у него разузнать. С другой же — до странного противоестественно он смотрелся. Высокий, сухопарый, в начале лета уже загоревший до черноты, одетый в застиранные джинсы и дешёвую рубашку в клетку. Он не выглядел как человек, от которого ждёшь интеллигентных извинений за неожиданное появление. Мозолистые руки с набитыми костяшками пальцев и крупные, грубые черты лица только подчёркивали первое впечатление.

Чёрненькая покачала головой, ещё не решив до конца, стоит ли расслабляться:

— Нет, я из Москвы.

— Так и думал! — незнакомец показался обрадованным. — А я ведь, знаете, тоже не здешний. Вообще-то, я псковитянин.

Маша выгнула бровь, услышав незнакомую конструкцию. Мужчина мягко улыбнулся, заметив её реакцию:

— Был псковитянин, стал островитянин. Мне просто нравится, как звучит. — Он вдруг протянул руку: — Валентин Витальевич.

Чёрненькая помедлила, но протянула руку в ответ:

— Мария. Маша.

Валентин Витальевич пожал Машину ладонь, целиком утонувшую в его, без всякого жеманничанья по поводу её пола, сильно и уверенно, слегка тряхнув. Его пальцы оказались сухими и горячими, чуть шершавыми. Маше показалось, что это странно контрастирует с седыми, будто покрашенными в белый, волосами мужчины.

— Очень рад знакомству! Вы в город направляетесь? Позвольте, провожу вас!

Маша кивнула, улыбнувшись уже почти искренне.

По пути Валентин Витальевич успел рассказать ей, что переехал в Сомов много лет назад. Впервые побывал, приехав на практику от института, где учился на истфаке, да так и не смог забыть странный остров, застывший посреди Дона.

— А какая у местных была необычная речь! Сейчас, конечно, и старухи-то не все так разговаривают, как говорили их матери! Столько необычных фраз и выражений, я был просто очарован!

Маша вспомнила свою мимолётную знакомую, сокрушавшуюся по поводу закрытой «церквы», и кивнула. Валентин Витальевич улыбнулся, увидев этот жест, и склонил голову, продолжая:

— А сколько прекрасных историй они рассказывали! Вы уже слышали легенду, почему остров так назвали? Нет? Так я готов поведать! Говорят, что в Дону когда-то давно жил сом. Огромный, старый и мудрый. И затеяли как-то на него охоту местные жители. Вышли с сетями, с баграми… Сом в одну сторону — там сети! Сом в другую — там мужики на лодках! Некуда деваться! И стал тогда сом просить водяного его спасти. Водяной и спас — превратил в этот самый остров. Ну, своеобразно, конечно, но действенно.

Валентин Витальевич рассмеялся и поглядел на Машу не по-стариковски ясными глазами.

— А вы у нас тоже от института? Или к родне приехали?

— Ну… — Маша чуть смутилась. — Институт я давно закончила. А приехала из-за того случая…

— А… — Мужчина посерьёзнел, улыбка пропала с лица, глаза потухли. — Из-за Аркадия. Страшная трагедия, конечно.

Маша кивнула:

— Совершенно верно. Понимаете, мне кажется, что эта история…

Валентин Витальевич неожиданно остановился. Маша, чуть отставшая, обходя торчащий из-под земли корень, едва не ткнулась лицом ему между лопаток. Он заговорил, не оборачиваясь, и голос его был печален:

— Маша, послушайте. Очень не хочется плохо о вас думать, но… Поймите, у нас тихий городок, маленький, спокойный. И то, что случилось — это же не просто рядовое происшествие. У вас в Москве, думаю, всё иначе, конечно! Но тут! Тут все друг друга знают. Все знакомы между собой.

Он заложил руки за спину и пристально поглядел в глаза поравнявшейся с ним Маше.

— Местные жители это всё переживают, как личную трагедию. И шрамы только-только зарубцевались. Надо ли их бередить? Вы ведь наверняка захотите пообщаться с людьми, что-то узнать, уточнить… Мой вам совет: не надо этого делать. Просто отдохните здесь. У нас хороший город, древний и красивый. Может, вы его даже полюбите.

Валентин Витальевич улыбнулся, мягко и беззащитно, и Чёрненькая смущённо отвела взгляд.

— Сомов, между прочим, основали больше пяти веков назад, представляете? — как ни в чём не бывало продолжил он. — Конечно, первоначально это был город-крепость! Такое удобное расположение, остров, редкость в этих краях! Грех не возвести на нём твердыню. Потом, со временем, он свою оборонную функцию утратил. Превратился в поселение мелких купцов и мастеровых, тут ярмарки проводились… Вы ведь и сами обратили внимание, что исторических зданий очень мало, верно?

Чёрненькая, слушавшая вполуха, рассеянно кивнула.

— Это потому, что был пожар. Страшный! Весь город выгорел дотла! Мосты в то время были деревянные, и сгорели они быстро… Потому и помощь не смогла добраться. И заново город отстроили уже в советское время. Современные, по тогдашним меркам, дома, хлебозавод, железная дорога. Сомову просто подарили вторую жизнь! Сейчас, к сожалению, всё это пришло в упадок. Завод ещё худо-бедно работает, школа осталась всего одна из трёх, общественного транспорта можно сказать, что и нет. Да и людей стало куда меньше. Многие дома стоят пустыми, вы обратили внимание? Это потому, что не все захотели тут остаться, перебрались в более сытые места. Но всё же есть надежда, что…

Показалась развилка и идущие с пляжа люди. Валентин Витальевич остановился в паре метров от более широкой дороги, кивнул кому-то знакомому, приподняв руку. Маша, слушавшая рассказ об истории города скорее из вежливости, остановилась рядом с ним.

— Вы говорите, что городок совсем маленький и все друг друга знают. Получается, вы тоже были знакомы с Аркадием? И с Полиной Юрьевной?

По лицу Валентина Витальевича пробежала тень. Он разочарованно причмокнул губами.

— Да, был. Я много с кем знаком. И можете мне поверить, в этой истории нет ничего… эдакого. — Он коротко вдохнул и бросил: — До свидания. Рад был познакомиться с вами.

Не дожидаясь ответа, Валентин Витальевич широкими шагами заспешил к выходу из леса, оставив покусывающую щёку Машу наблюдать, как перед ним расступаются редкие прохожие.

3. САТАНИСТЫ

Маша почему-то ждала, что ночью увидит сон. И наутро даже припоминала какие-то отрывки из него, но ничего конкретного в памяти так и не всплыло. Она полежала некоторое время на кровати, разглядывая желтые разводы на сером потолке и пытаясь понять, не совершила ли ошибку. Отец больше не звонил, но и единственного короткого разговора в дороге хватило, чтобы посеять в её душе зёрна сомнений. Зёрна, дающие удивительно живучие и бурные всходы.

Справиться с тревогой немного помог звонок от мамы. Телефон залился трелью, как только Маша вернулась в гостиничный номер. Связь, и правда, оказалась отвратительной, и Чёрненькой удалось различить далеко не все слова, но мама, насколько она смогла понять, желала ей удачи. От этого на душе потеплело, и уснула она легко и быстро.

И вот — новый день. Новые тревоги.

Она торопливо оделась и вышла из номера, даже не взглянув в окно. Умылась в единственном на весь этаж душе и отправилась на поиски завтрака. Но на нижней ступеньке лестницы Маша притормозила, решив, что вполне может отложить еду на потом. На ресепшене сидела та же девушка, что и накануне. Могло даже показаться, что она вовсе не уходила со своего поста, но футболка на ней была другая — значит, нашла время и отдохнуть, и переодеться.

— Доброе утро! — приветливо махнула рукой Маша, приближаясь к стойке.

— Доброе! — девушка расплылась в улыбке, довольная, что гостья заговорила первая. — Как спалось? Клопы в Дон не утащили? Это не в том смысле, что тута клопы, мне бабушка так в детстве говорила! Ты только не подумай чего!

— Да я понимаю. — Маша махнула рукой, наклонилась к стойке и перешла на заговорщицкий шёпот: — Слушай, а мне сказали, что тут в Сомове все друг друга знают, это правда?

— Ну-у-у, так-то правда… — замешкалась девушка и быстро добавила: — Кроме приезжих, конечно. Меня, кстати, Лена зовут, вчера-то не сказала.

— А я Маша, приятно познакомиться.

— Ага, я в курсе, заполняла же бумаги. Маша Чёрненькая.

Маша едва не скривилась от сочетания звуков, преследовавших её всё детство и служивших поводом для неиссякаемого потока шуток и острот. «Помойся, станешь беленькая!» Тьфу ты… Но она всё же сумела удержать на лице доброжелательно-серьёзное выражение, словно предлагала Лене посплетничать.

— Скажи, а ты не в курсе ли, где живёт семья Скобеевой?

— Эт училка-то, что парня пырнула? — Лена подалась вперёд и тоже принялась шептать.

— Да, она! У неё же, говорят, муж и сын остались?

Маша ощутила себя девчонкой, шушукающейся во время тихого часа с соседкой по палате.

— У ней да, сын есть. И муж тоже. Олег его зовут. Ну, они тута, в городе остались.

— А где в городе? Мне бы повидаться с ними.

— Так ты и правда приехала в этом деле копаться! — ахнула Лена. — Обалде-е-еть… А ты этот, да? Частный детектив?

Маша помедлила секунду. Неподдельный восторг, загоревшийся в глазах новой знакомой, заставил её соврать:

— Вроде того.

— Обалде-е-еть!.. — Лена окинула Машу взглядом, словно видела её впервые. — Вот это жизнь-то у людей! Обалде-е-еть… А я тута просиживаю целыми днями! Так и жизнь-то вся пройдёт, оглянуться не успеешь…

— Лен! — прервала её Маша. — Так где в городе-то?

— Ой, слушай, я ж не интересовалася нарочно-то, — забормотала Лена. — Это ж как оно будет выглядеть, если я за женатым мужиком-то шпионить начала бы, ну? Так, что все знают, то и я…

Она густо покраснела, так что сразу стало понятно: за мужем учительницы Лена следила, и весьма пристально. Главное было только её не спугнуть, показав свою догадливость. Маша покивала с серьёзным видом.

— Да, это точно, я понимаю. А что все-то знают?

— Ну, в общем, из Сомова он не уезжал никуда. Квартиру сменял только, живёт теперь где-то у хлебозавода, тама. — она махнула рукой, указывая, где именно. — Тама дома стоят старые, их как раз для работников… В общем! Где-то тама он живёт. По Тридцать лет октября пойдёшь и как раз окажешься, где надо.

Маша почесала переносицу, огляделась по сторонам, словно желая удостовериться, что никто не подслушивает, и продолжила:

— Ну, возле хлебозавода-то много домов… А точнее мне никто сказать не сможет?

— Точнее тебе… — Лена вздохнула, словно решаясь, и проговорила ещё тише: — Сестра еёшная, Марина, в больнице медсестрой работает. Ну, то есть, Полинкина мужа сестра. Марина Скобеева.

— Так её сестра или мужа?

— Ну мужа, мужа еёного, говорю же.

— Спасибо! — на этот раз Маша улыбнулась искренне. — Ты очень помогла!

— Да лан тебе, чего уж тама, помогла… Так, чутка указала-то…

Щёки Лены снова залило румянцем, на этот раз явно от удовольствия.

Маша вышла на улицу и с наслаждением вдохнула полной грудью. Её распирало от гордости, радости и злорадства. Всё у неё получалось! Не так уж и сложна оказалась эта работа, как, бывало, приняв на грудь, рассказывал отец. С другой стороны, стала бы та же Лена так откровенничать с мужчиной, в кармане которого лежит красная корочка?

Полюбовавшись на Ленина, замершего с поднятой рукой, Маша огляделась по сторонам и полезла в телефон проверять карту Сомова, предусмотрительно скачанную заранее.

Улица Тридцатилетия октября отходила от площади Ленина и шла перпендикулярно главной дороге, пересекавшей Сомов остров поперёк. Другим концом она упиралась в южный, широкий край острова, а недалеко от тупика от неё отделялось ещё две: улица Красного знамени, на которой и находился хлебозавод, и улица Дзержинского, застроенная жилыми домами. Искать там человека вслепую можно было долго, даже при сравнительно небольшом размере городка. Поэтому Маша свернула налево, перешла улицу Восьмого марта и направилась мимо одного из немногих исторических зданий Сомова, напоминавшего одновременно купеческую усадьбу небольшой высотой и петербуржский доходный дом дикой архитектурой. Никаких вывесок на постройке не наблюдалось, а окна и двери, перед которыми уже густо разрастался кустарник, оказались заколочены.

Быстро щёлкнув камерой телефона, Маша прошагала мимо вычурной постройки и приблизилась к зданию, казавшемуся уродливым близнецом гостиницы. Три этажа, та же изжелта-зелёная краска, облупившаяся на стенах, потрескавшиеся деревянные рамы и пыльные окна. Только вывеска гласила «Больница», да, в отличие от отеля, её окружал невысокий бетонный забор. Маша решила не торопиться. Она прошлась вдоль забора, разглядывая постройку. Со стороны двора больница выглядела примерно так же плохо, как и с фасада. Тень нескольких огромных клёнов, шатрами раскинувших кроны, усугубляла гнетущее впечатление. Позади здания обнаружилась небольшая деревянная пристройка на этаж ниже. На старых досках висела новенькая табличка с золотистыми буквами на чёрном фоне: «МОРГ». От двери, расположенной на втором этаже, вели вниз широкие деревянные салазки, заканчивающиеся площадкой примерно в метре над землёй. Маша передёрнула плечами, взглянув на эту причудливую конструкцию. Ох, не для детей это построено…

Решив, что досыта налюбовалась на изнанку провинциальной лечебницы, она развернулась и направилась обратно ко входу. К тому моменту, как Маша вернулась, на тротуаре показалось трое людей — два врача в белом халате и женщина в медицинском костюме голубого цвета. Все трое курили, оживлённо о чём-то переговариваясь.

Чёрненькая замерла, не решаясь подойти сразу. Пока она медлила, один из врачей, пониже ростом, зато пошире в плечах и талии, чем его коллега, обратил на неё внимание и стал разглядывать исподтишка, как бы невзначай поворачиваясь боком. Вздохнув про себя, Маша натянула на лицо улыбку и подошла к курильщикам.

— Здравствуйте!

— Добрый день. — отозвался поглядывавший на неё доктор. — Захворали?

— Нет. — Маша покачала головой. — Я ищу Марину Скобееву, мне сказали, она тут работает.

— Скобеева? — троица переглянулась и начавший разговор врач протянул, размышляя: — Скобеева, Скобеева…

— Швыдко. — коротко бросила женщина. — Она уволилась и переехала.

— Конечно! — врач хлопнул себя по лбу ладонью. — Она ж замуж вышла в том году, теперь Швыдко. А вы ей кто?

— Да, собственно… — Маша стушевалась и тут же возненавидела себя за это. — Собственно, никто, я по поводу жены её брата, Полины…

— О-о-о… — Женщина махнула рукой и щелчком отправила окурок мимо урны. — Опять началось, будь вы неладны все, поле-е-езли…

Скривив губы, она развернулась, швырнула окурок в направлении мусорки и вразвалочку пошла внутрь больницы. Молчаливый врач последовал её примеру, и Маша осталась один на один с низкорослым болтуном.

— Я что-то не то сказала? — поинтересовалась Маша. — Это из-за…

— Да не обращайте внимания. У нас тут такая катавасия была после того случая, приезжали москвичи, всем чуть не в трусы залезть норовили с камерами своими. Вот они и не хотят разговаривать. Нервные.

Он помолчал, пожевал губами и вдруг подмигнул:

— Ну, а я вот к залезанию в трусы спокойнее отношусь.

Девушка уставилась на него, не зная, что отвечать, и доктор продолжил, ухмыляясь:

— Так что, может, и помочь друг другу сможем. Если что — зови Кирилла Романовича в регистратуре, это я.

И он, не прощаясь, поднялся по трём истёртым ступеням больницы.

*

Маша вернулась в номер, села на кровать и уставилась за окно. На руках ощущалась невидимая липкая грязь. К залезанию в трусы он спокойно относится… Она передёрнула плечами.

И что теперь делать? Маша опять почувствовала себя бесполезной и жалкой. Полезла, вообразила себя невесть кем! Всё-то ей легко далось! Нет, конечно же, адрес Олега Скобеева можно узнать и другим путём. Наверняка данные есть у него на работе, в полиции… Вот только там-то кто станет с ней разговаривать? Желание покидать вещи в рюкзак и тут же отправиться обратно овладело ей, она даже поднялась с кровати и взяла в руки кофту. Помяла её, намотала на руку, прижала к животу и села.

Вернуться домой. А потом ей позвонит отец и спросит. Мимоходом, но так, что в голосе явно прозвучит ухмылка, которая стегнёт её бичом. Спросит, как всё прошло. Как там её игрушечное расследование. И что она скажет? Что сбежала, потому что незнакомый мужик на неё посмотрел, как на кусок мяса с дыркой?

В конце-то концов!..

Минуту спустя она вышла из гостиницы, держа в руках шлем. Адрес адресом, а разведку она ещё не закончила. Мотоцикл завёлся легко. Маша вскочила в седло и, наслаждаясь радостным рыком движка, покатила по улицам застывшего в смоле времени городка. Резкий звук словно отражался от старых стен, и она испытывала от этого непривычную злую радость.

Многоэтажная, хотя вернее сказать — не-одноэтажная, часть городка оказалась совсем крохотной, а улицы не изобиловали транспортом. За всё время поездки Маше встретились только двое радостно улюлюкнувших парней на престарелом «Иже» и пара степенных развалюх на четырёх колёсах. Вот и весь траффик.

Полюбовавшись забором хлебозавода, Маша развернула мотоцикл и вновь направилась в сторону частного сектора. В конце концов, в лесу оставалась ещё одна тропинка, по которой она до сих пор ещё не прошлась.

Но добраться даже до яблоневого сада Чёрненькой оказалось не суждено. Резвая пёстрая курочка выскочила прямо из-под ворот очередного участка и бросилась, вопя и размахивая крыльями, через дорогу. Маша дёрнула руль, пытаясь объехать птицу, но та с потрясающей ловкостью повторила манёвр, снова оказавшись на пути мотоцикла. Уже почти не понимая, что делает, Маша завалила мотоцикл на бок. Щебень шрапнелью вылетел из-под колёс, оставив глубокие отметины на ближайшем заборе.

Маша упала, инстинктивно подставив локоть. Будто сунула руку в кипяток. От боли зазвенело в ушах, рука отнялась, перед глазами поплыли разноцветные круги. Она почти не ощутила, как скатилась с дороги на мягкую траву перед кособоким домом, не услышала, как заглох мотор.

Ей понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя. Она полежала, через стекло шлема глядя на облака и пытаясь мысленно оценить ущерб. Переломов, насколько она могла судить, не было. Но левая рука болела адски. Маша медленно перекатилась на правый бок, подтянула ноги и, кряхтя, встала на колени.

— Носюца, тычма головою, на своих напедах, а потом падають!

Голос раздался совсем близко. Маша повернула голову на звук и обнаружила, что из тех же ворот, из-под которых выскочила курица, вышла сгорбленная старушка. Недовольно причмокнув, она провела по губам ладонью и добавила:

— Животину пугають! Тарахтять, как трактор, а толку чуть! Тьфу!

— Извините… — выдавила Маша.

Старухе, впрочем, такой ответ, судя по всему, пришёлся по нраву. Склонив голову, она прищурилась, ещё раз громко чмокнула губами и спросила:

— Это ты штоль давеча церкву-то старую разглядывала, дочка?

— Церкву? А, церковь! Я, я.

Маша поднялась на ноги. Колено слева тоже побаливало, как и бок, но, если не считать порванной штанины, повреждений не было. А вот по руке уже скользили ярко-красные капельки, оставляя на коже полоски. Старушка, оказавшаяся вчерашней знакомой, тоже разглядела кровь и всплеснула руками:

— Ох, лишенько, да что ж это я! Погоди, милая, принесу хоть тряпочку какую…

Причитая и охая, она скрылась за воротами. Маша, морщась, пошевелила рукой, ещё раз убеждаясь, что подвижности она не утратила, и подняла мотоцикл. Старуха принесла ковшик воды, какую-то тряпку и зачем-то старую книгу, которую держала под мышкой.

— Держи, дочка, держи!

Маша с благодарностью приняла ветошь, осторожно смыла прохладной водой кровь с руки и промокнула рану. Выглядело так себе, но не смертельно. Стесала широкую полосу кожи о щебень, да и всё.

— Куды летела-то, дочка? — поинтересовалась старуха, успокоившись и с любопытством разглядывая мотоцикл. — Ой, напет-то у тебя… Страсть! Это на кой же ему колесищи-то такие? Кур давить?

— По бездорожью ездить. — Маша прижала мокрую тряпицу к локтю. — Я же говорила, по делам тут…

— Ой, точно! — произнесла старуха и размашисто перекрестилась. — Я уж думала, не дождуся, когда ж вы ентим-то займётеся…

— Чем займёмся? Церковью?

Чёрненькая посмотрела на бабку. Та, похоже, очень слабо понимала, с кем и о чём говорит, и не могла похвастаться ясной памятью. И как живёт-то одна в доме? Ещё и плита, наверное, газовая…

— Так известно дело чем! — старушка понизила голос. — Сатанистами, чем ишшо? Как церкву нашу закрыли, так их тута стало-о-о!.. Страсть! Бознашо творят! Бо-зна-шо! Вот, давеча, говорят, опять в лесу собиралися. Шабаши у них тама. Собак режуть, кошкам кишки тянуть наживую, ой! Я, дочка, думаю, скоро и до людей доберутся! Да, доберуться, а шо ж им? Нешто их ловит кто?

Маша, слегка ошалевшая от говора и потока изливающейся на неё информации, предположила очевидное:

— Полиция?

— Полиция-то ента… — старушка махнула рукой. — Хужей сатанистов, тьфу! Полиция… Название одно, а не полиция!

Чёрненькая осторожно отняла тряпицу от раны, убедившись, что кровь немного успокоилась, и полезла в кофр за аптечкой.

— И где у вас тут сатанисты эти бесчинствуют? Островок-то небольшой совсем.

— Островок-то небольшой, дочка, а станция брошена имеется! — едва ли не хвастливым тоном отозвалась старуха. — Вот тама и творят незнамо шо. А чаво им? Церкву закрыли, станцию закрыли, сад вон, яблошный — и тот не нужон никому! Никто тута никому не нужон. Вот они и енто, повадилися…

— Ничего себе! — Маша зубами помогла себе затянуть узел и пошевелила рукой, проверяя, не слишком ли тугая вышла повязка. — А если церковь откроют, думаете, прекратят?

— А то как же иначе-то, дочка! — Старуха снова перекрестилась. — Церкву открывать надо, а то нам тута всем конец! Без божьего слова-то куды ж? А никуды! В божьем слове-то, дочка, все ответы есть, да-а-а… Ты-то в церкву ходишь?

Маша поколебалась мгновение, но решила не врать:

— Не хожу, бабуль.

— Вот ентово оно так и выходить! Вот ентово и не нужон нихто никому!

Она проворно сунула Маше в руки старую книжку в картонном переплёте. Чтобы страницы не разлетались, томик охватывала намотанная крестом бечёвка.

— Вот, читай!

— Да спасибо, я…

Маша попыталась вернуть книгу, но старуха перебила, резко махнув рукой:

— Читай, говорять табе! В божьем слове ответы все есть! С божьим словом, да если церкву откроють, тута и жить-то полегче станить! Так и запиши! Церкву надо нам, церкву! Так и пиши: Клавдия Петровна просить церкву!

— Запишу, бабуль! — старуха удовлетворённо кивнула, и Маша решила попробовать подобраться к интересующей её теме: — А вы Марину Скобееву не знаете? Может, живёт тут где-то?

— Марину Скобееву? Нет, дочка, Марину Скобееву не знаю… — Она вдруг сникла, прижала покрытые старческими пятнами руки к лицу. Когда она снова заговорила, голос её мелко дрожал: — Скобееву! Ох, лишенько, как же енто вышло с Аркадием-то так… А папка яво? Ох-хо-хо… Он и так выпить-то любил, а теперь-то уж… Ох, лишенько, скока ж жизней-то поломалося…

Маша навострила уши:

— А вы его знаете? Ну, папу Аркадия.

— Митьку-то? Так вон тама дом ево, во-о-он тама, в конце улицы справа, синенький такой.

— Ага, поняла. Спасибо вам!

— Так а што спасибо-то? Ты уж помоги, доченька! Слово-то божие почитай, да напиши про церкву!

Чёрненькая покосилась на книгу, которую так и держала в руках. На старенькой обложке виднелось почти стёршееся «АКАФИСТ». Она сунула томик в кофр вместе с аптечкой.

— Постараюсь! — Маша кивнула, усаживаясь на мотоцикл и надевая шлем. — Простите, пора! Спасибо!

— Ты уж напиши, напиши, девочка! Так и напиши: Клавдия Петровна говорит, что церква нужна! Церква!

— Обязательно!

Маша завела мотоцикл и осторожно, словно ехала по льду, оттолкнулась ногой. В зеркало она видела, что старуха постояла ещё некоторое время с ковшиком в руках, потом перекрестила её вслед и направилась в дом. И Маше от этого почему-то стало легче.

4. СОБАКА

Последний дом справа, указанный Клавдией Петровной, выделялся даже на фоне всех других, тоже не отличающихся богатством. Маша поколебалась, стоя у калитки, но всё же вошла на участок. Перед домом, судя по остаткам оградок и сухим колючим веткам, торчащим из земли, когда-то был разбит палисад, но за ним явно не следили. Почему? Из-за смерти сына? Маша нахмурилась. Нет, явно не поэтому. Аркадия не стало около года назад, деревянная ограда бы так быстро не сгнила. На обустройство дома махнули рукой ещё раньше.

Инстинктивно стараясь ступать бесшумно, Маша приблизилась к дому и осторожно заглянула в ближайшее окно, но не смогла ничего разглядеть за грязными стёклами. Не увидела она и занавесок, даже самых простеньких. И это уже был тревожный знак. Протянув руку, она осторожно побарабанила кончиками ногтей по стеклу. Ничего не произошло. Маша постучала снова, смелее, но и на этот раз не дождалась реакции.

Можно было бы предположить, что дома никого нет, но интуиция подсказывала, что её игнорируют. Решив попытаться в последний раз, она постучала в дверь. Внутри завозились, кто-то влажно откашлялся, громко шмыгнул носом и сплюнул. Маша отступила на шаг и сжала губы.

— Кого принесло? — рыкнул кто-то внутри, тяжело шаркая по полу. — Саныч, если ты — я те нос сломаю, понял?!

Желание убежать стало почти неконтролируемым, но Чёрненькая сдержалась. В конце концов, чего она такого могла увидеть…

Дверь распахнулась, и Машины глаза расширились от ужаса и изумления. В тёмном дверном проёме, из которого разило гнилой едой, застарелым потом и сивухой, застыл человек огромного роста и богатырского телосложения. На его фоне сама Маша выглядела не просто хрупкой — она ощутила себя маленькой девочкой перед взрослым мужчиной.

Незнакомец же неторопливо обвёл её взглядом, хмыкнул, поглядев на синие волосы и ухмыльнулся от вида татуировок.

— Ну? — поинтересовался он, почёсывая волосатую грудь через драный ворот рубахи. — Заблудилась? Вот и пошла на хер!

— Вы Дмитрий Викторов? — со всей дерзостью, на кукую ещё хватало сил, спросила Маша.

Верзила и бровью не повёл.

— Ты плохо слышишь? — В голосе его явно послышалась угроза, будто медведь, разбуженный в берлоге, заворчал, замерев у входа. — Пошла отсюда на хер!

— Я хотела с вами поговорить по поводу вашего сына, Аркадия!

— А-а-а… — Рука переместилась с груди под резинку спортивных штанов, пальцы принялись скрести кожу. — Про Аркашу… Сколько?

Маша на всякий случай отступила на шаг к калитке.

— Что сколько?

— Ну, сколько даёшь за разговор? Те, с телевизора, по три тыщи обещали.

— Я… Не поняла…

— Ох, мля, вот мне дуры с бодуна не хватало… — Дмитрий откашлялся и харкнул Маше под ноги. — Сколько даёшь денег, чтобы я с тобой говорил?

— А…

— Ясно. На халяву — иди в жопу. Буду я за «спасибо», ага, чтобы ко мне потом пришли эти… Всё, проваливай, заколебала. И так башка трещит.

Девушка облизнула губы, стараясь подыскать слова, и выпалила первое, что пришло на ум:

— Могу вам пива принести!

— Ага, чтоб они мне это пиво в задницу и затолкали… Вали давай!

Маша бросилась к закрывающейся двери, протянула руки, но резкая боль в локте заставила её зашипеть и ухватиться за пораненное место.

— Кто они-то?! — рявкнула Маша. — Кто?!

— Иди вон, у бабок спроси, кто они. Тут тебе любая расскажет про сатанистов со станции.

Дверь захлопнулась.

Маша ещё некоторое время постояла на участке Дмитрия, глядя на окно, но он больше не произвёл ни единого звука. Затаился внутри. Чёрненькая вышла с участка, в раздражении пнула щебень и снова оседлала «Ямаху». Двигатель взвыл, будто разделяя раздражение хозяйки.

*

На тропинку, которую ещё не разведала, Маша свернула скорее машинально, чем осознанно, думая совершенно о другом. Попытки узнать что-то о смерти Аркадия заканчивались провалом, но зато местные жители, по крайней мере часть из них, похоже, свято верили в существование неких сатанистов, проводящих ритуалы в лесочке на острове. Таких баек, как она знала после учёбы на журфаке, в любой деревне предостаточно, но верят в них в основном старики, которым нужно занимать голову хоть чем-то. Деревенские аборигены, бывает, в газеты звонят с рассказами о том, что по местной речке плывёт кит и требованием что-нибудь по этому поводу предпринять. Но вот то, что здоровенный мужик, способный сам кому угодно что угодно запихнуть, куда заблагорассудится, вполне серьёзно отказывается говорить, ссылаясь на тех самых сатанистов…

Маша допускала мысль, что Дмитрий просто набивает цену, не желая разговаривать за бутылку пива. Вот, мол, под страхом смерти молчу, но за три тысячи готов и пообщаться! Но почему тогда сослался он не на глубинный и многим понятный ужас перед полицией? Или перед мужем убийцы? Кто их знает, может, семейка маньяков? Узнает, что общался с прессой, придёт, да голову открутит… Звучало бы куда правдоподобнее. Да мог бы, в конце концов, просто назначать цену, кто бы ему возразил? Ощущение того, что в этой истории с сатанистами что-то нечисто, усиливалось. Хотя Антон ни о каких сектантах и словом не обмолвился, а ведь его коллеги общались со множеством местных…

Довести размышления до конца Маша не успела — лес закончился, мотоцикл вынес её на ещё один пляж, размерами поскромнее того, что она видела накануне, более узкий и надёжно скрытый за деревьями. Со стороны города, наверное, его разглядеть и вовсе не получилось бы. Людей тут тоже было куда меньше, чем на противоположном берегу острова: только одна компания у костра, позади которой стояло несколько мотоциклов. «Ижы», «Явы», один «Днепр» с коляской.

Маша подкатила к ним неторопливо, позволяя как следует рассмотреть мотоцикл. Все собравшиеся были младше неё, у некоторых явно и прав-то быть не могло. Да и один из парней при её приближении торопливо спрятал за спину бутылку из зелёного стекла, конечно, не с лимонадом.

— Привет! — Маша махнула рукой, снимая шлем. — А как к станции заброшенной проехать? А то мне бабулька какая-то подсказала, да, видимо, напутала.

— А это вам это, — затараторил парнишка, спрятавший бутылку. — Вы тама вправо свернули, а надо было прямо ехать, как раз в железку и упёрлись бы!

— А-а-а, поняла теперь! Спасибо!

— Классный аппарат у вас! — подал голос кто-то другой из компании. — Это для бездорожья?

— Эндуро! — авторитетно заявил третий.

— Точно, эндуро! — подтвердила Маша. — Для гор, для бездорожья.

— У нас разложились? — один из парней кивнул на повязку на Машином локте, сквозь которую уже проступили алые пятна крови.

Она не успела ответить, как тот, что прятал бутылку, произнёс:

— Да тут по щебню этому сраному… Все падали.

Он поддёрнул штанину, демонстрируя внушительный шрам — по коже будто прошлось полотно цепной пилы. Его приятели дружно закивали головами, соглашаясь, некоторые прикоснулись к локтям и коленям. Маша покивала вместе с ними, сложив руки на шлеме, который пристроила на бак.

— А вы зачем туда? — подала голос одна из двух девушек. — Ну, на станцию-то?

— Да так, любопытно. Старушки тут болтают всякое…

Компания ответила взрывом хохота. Маша непонимающе уставилась на подростков. Парень, спрятавший бутылку, уже без особого стеснения достал её и с удовольствием сделал долгий глоток, сморщился и коротко выдохнул.

— Про чёрта речного опять завели? — поинтересовался он, утерев губы.

— Про сатанистов! — бодрым голосом ответила Маша, но ожидаемого смеха не последовало.

Парни быстро переглянулись, девушки принялись разглядывать землю под ногами. Обладатель бутылки, резко выпрямившись на пеньке, стрельнул глазами по сторонам:

— А вы, собственно, кто такая-то?

— Меня Маша зовут. Я журналистка.

Она протянула руку, но никто на это движение не среагировал. Только главарь компании отвёл глаза:

— Ага, понятно. Ну, короче, нет тут никаких сатанистов. Зря приехали. Станцию посмотрите, если охота, но никаких сатанистов тут нет.

Маша пристально посмотрела на притихшую компанию. Ни она, ни её мотоцикл, кажется, больше никого не интересовали — куда интереснее оказалось разглядывать носки кроссовок, землю или покрытую лёгкой рябью реку. Она решила сменить тему:

— А не знаете кого-нибудь, кто с Аркадием Викторовым учился? Может, одноклассники есть? Или просто знакомые?

Снова повисла тишина. Некоторое время никто не реагировал на Машины слова, но в конце концов один из парней поднял руку:

— Я с ним учился. Но в тот день болел.

Маша посмотрела на ответившего, но его лицо не показалось ей знакомым. Значит, в Антоновом ролике его не было. Либо он и прятал лицо под шарфом.

— Ага… А вообще он был…

— Не знаю! — он глянул на Машу почти с ненавистью. — Не знаю, у него своя компания была, мы не общались!

Атмосфера накалилась. Чёрненькая поняла, что заставляет подростков нервничать, и решила не рисковать.

— Ладно! — она всё же помахала рукой и почти физически ощутила облегчение, которое испытала компания. — Спасибо, что дорогу подсказали, поеду посмотрю на станцию… — ей в голову пришла идея, и она тут же добавила: — Ребят, а гостиница у вас всего одна в городе? А то я остановилась в старой такой, на площади Ленина…

— Одна. — сухо бросил кто-то.

— Ну, — Маша пожала плечами. — Значит, в ней и останусь. Пока!

Прощаться с ней никто не стал. Но пристальные взгляды в спину Маша почувствовала отлично.

*

По дороге к станции её беспокойство только усиливалось. Странно было не только то, что люди отказывались толком говорить об убийстве в школе, но и реакция на разговоры о секте. Подростки сникли, едва речь зашла о сатанистах, хотя за миг до этого уже почти считали её своей. Дмитрий Викторов прямо сказал, что боится сектантов. Но ведь никакой секты не существует?

Маша сбавила скорость, когда тропинка пошла по широкой дуге. Корни, тут и там торчащие из земли, заставляли руль бить в ладони, и локоть каждый раз отзывался болью. Маша стискивала зубы и терпела, ногами касаясь земли, чтобы не дать мотоциклу завалиться на бок.

Старые домики станции показались довольно скоро, и Чёрненькая с облегчением слезла с мотоцикла. Боль в локте уже не проходила, а красные пятна на повязке стали больше. Как бы не пришлось идти в больницу, а то ведь Кирилл Романович по-своему поймёт её визит… Маша выругалась. Суток в городе не провела, а уже нажила извращенца на свою голову, и место, куда ходить не хочется.

Баюкая руку, она пошла по железной дороге. Строений было всего четыре, по два с каждой стороны от железки. Выглядели они так, будто строили их если не до революции, то уж точно не сильно позже. Очередной орган в теле сгинувшего государства, отмерший за ненужностью.

Поёжившись, Маша приблизилась к ближайшей постройке. Она, судя по всему, служила каким-то административным целям — небольшая и низкая, с окнами в каждой стене. Не решившись заходить, Чёрненькая посмотрела внутрь через разбитые стёкла, но не увидела ничего подозрительного: небольшая грязная комната без мебели. По углам валялись горы листьев, перегнивших и почерневших. В центре помещения почему-то стоял одинокий кирзовый сапог. Хмыкнув, Маша обошла строение по кругу, заглядывая во все окна подряд, но не увидела ничего нового. Грязь, прелая листва, ветки. И всё.

Немного успокоившись, она перешла к зданию побольше, складу или ангару, судя по ведущему к нему ответвлению от железной дороги. Фонарик на телефоне не добивал до всех углов, но этого и не требовалось: никаких следов ни на стенах, ни на полу не было.

Отойдя на пару шагов, Чёрненькая нахмурилась и вернулась к маленькой постройке, с которой начинала осмотр. Она снова обошла строение по кругу, заглядывая в окна. Грязь, листва, ветки… И ни одной бутылки. Ни одного слова из трёх букв на стене. Ничего. Маша покачала головой. Следующая маленькая постройка оказалась точно такой же. Облупившиеся кирпичные стены, грязь, листва и ветки. Ни бутылок, ни чёрных кругов, оставленных на полу кострами.

Станцией явно не пользовались не только сектанты, её, судя по всему, избегали даже алкоголики и подростки. Может, это потому, что от города далековато? По пьяни такое путешествие могло превратиться в нешуточное испытание…

Всё ещё хмурясь, Маша осторожно шагнула в лишённые ворот широкие створки четвёртой постройки. И замерла, увидев странный предмет, мелькнувший в свете фонарика. Вздрогнув, она облизнула губы и медленно вернула луч света туда, где он был мгновение назад.

Голый, лишённый кожи череп пялился на неё пустыми глазницами. Острые клыки желтели в вечном оскале. Тонкая костлявая шея соединяла истлевшую голову с остовом тела. На рёбрах висели остатки кожи с клоками грязной шерсти.

Чувствуя, как по телу пробежала дрожь отвращения, Маша приблизилась к трупу животного. Это же собака?..

Определённо, это была собака. Как и говорила бабка: собак режут, кошек… При жизни псина была средних размеров, рыжая или бурая, если судить по клокам грязной шерсти. Но она не выглядела ритуально убитой. Она вообще убитой не выглядела. Скорее уж как животное, которое забралось в старое здание, чтобы спокойно умереть от старости или болезни. Осторожно, будто ещё могла кого-то потревожить, Маша вышла наружу и судорожно вдохнула прохладный лесной воздух. Прислонившись к кирпичной стене. Поясницу немедленно пронзила острая боль и Чёрненькая, ойкнув, развернулась. В щели между кирпичей извивалась крупная уховёртка.

— Твою мать, да что такое-то…

Морщась, Маша провела по месту укуса и посмотрела на пальцы. Крови не было, но кожу жгло, будто её ткнули горящей спичкой. Морщась и бормоча ругательства, она направилась к мотоциклу. В груди кипело раздражение — на саму себя, на суеверных местных и на сам сонный городок, в который она забралась по собственной глупости. Да ещё и повелась на рассказы о каких-то сектантах-сатанистах, потратила время…

Отталкиваясь ногой от податливой лесной почвы, Маша поглядела на тропинку, по которой приехала. Тропка делала широкий крюк, огибая что-то. Между древесных крон угадывалось сияние чистого голубого неба. Поляна. Или овражек. Или… Чёрненькая ухмыльнулась. Или тайное убежище сатанинской секты.

*

Поляна раскрылась перед ней неожиданно, будто распахнулись ворота тёмного помещения, и она вышла на яркий солнечный свет. Маша остановила мотоцикл и сняла шлем, чтобы он не закрывал обзор. Последние несколько минут она ехала очень медленно и почти не поднимая взгляд от земли, чтобы не напороться на яму или бревно.

Солнце стояло в зените, заливая почти идеально круглую поляну ярким светом. В траве стрекотали насекомые, ветер ласково перебирал ветви деревьев, те шуршали листвой от удовольствия. Всё вокруг, неожиданно яркое и сочное после полутьмы леса, дышало умиротворением и спокойствием. В центре поляны возвышался огромный валун неправильной формы, и Маша подумала, что тот вполне мог быть метеоритом, рухнувшим в незапамятные времена, а лишённый деревьев круг — кратером от удара. И в древности такое событие вполне могло породить какой-нибудь культ.

Размышляя об этом, она сделала несколько снимков, не слезая с мотоцикла, и, помогая себе ногой, медленно двинулась вперёд, к валуну. Только приблизившись, она разглядела, что поляна не так уж нетронута, как могло показаться на первый взгляд — в траве виднелись узенькие тропки, почти незаметные со стороны. А по другую сторону от валуна и вовсе угадывалось большое вытоптанное пространство. Хотя удивительно ли? Местные наверняка знали остров, как свои пять пальцев. А поляна такая удобная. Камень — прямо ложись и загорай. Маше даже захотелось хоть пять минут поваляться на тёплом валуне. Имеет же она право расслабиться немного?

Маша замерла. Ветер подул в её сторону и донёс до ноздрей странный запах. Она нахмурилась.

Пахло горелым мясом. Сперва Чёрненькая даже решила, что чует запах шашлыка, но… Но к запаху горелого мяса явно примешивался другой, куда более мерзкий аромат. Вонь палёной шерсти, вот что это было. Она почувствовала, как на затылке зашевелились волосы, а по спине побежали мурашки.

Маша спешилась и повесила шлем на руль мотоцикла. Отсутствие пистолета под мышкой впервые в жизни стало причиной для беспокойства. Инстинкты вопили, что необходимо прямо сейчас разворачиваться, прыгать на мотоцикл и гнать прочь, не разбирая дороги. Но отступать Чёрненькая уже не собиралась. Не затем ли приехала?

Ступая осторожно, будто за камнем кто-то притаился, она пошла вокруг валуна. Боль в локте отошла на второй план, сердце застучало, тело стало пружинистым и упругим, адреналин с шипением ударял в кровь в такт с сокращениями сердца.

Шаг, шаг, ещё шаг… она шла достаточно медленно, чтобы картина, скрытая за валуном, показалась перед ней постепенно. Но в памяти почему-то отложилось, что она увидела всё, сразу и в подробностях. В подробностях вполне достаточных, чтобы молча развернуться на месте и стошнить желчью в высокую сочную траву.

Выпрямившись, Маша торопливо утёрла рот дрожащей ладонью, сглотнула и постаралась восстановить дыхание. Получилось не сразу. Сердце заколотилось под горлом. В голове поселился гул. Захотелось домой. Домой, в Москву!

Маша покачала головой и достала из кармана мобильный телефон. А чего она ожидала? Хотела работы журналиста? Так вот она, получай полные горсти!

Вздрагивая от отвращения, Чёрненькая приблизилась к вытоптанному участку травы прямо перед камнем и большому кострищу. Чего она ожидала на самом деле? Что поговорит с местными, наведёт справки, составит картину происшедшего…

Маша навела камеру и щёлкнула. На экране собака, растянутая прямо в углях, выглядела не так страшно. Оскаленная в агонии морда, вытянутые в стороны лапы. Нелепое деформированное тело, покрытое копотью и слоем выкипевшего жира. Противоестественно тонкое, выгоревшее до позвоночника в районе живота и с розоватой слизью, вытекшей, да так и застывшей под рёбрами. В массе внутренних органов смутно угадывался тёмно-красный спёкшийся ком. Каким-то шестым чувством Маша безошибочно определила, что это сердце.

Она снова отвернулась, и её вывернуло второй раз, на этот раз только воздухом. Болезненные спазмы прокатились по телу. Пальцы ног свело.

Фото выглядело не так страшно. Фото не передавало чудовищного смрада сожжённого заживо тела, не транслировало басовитого гудения мух. Копошащиеся в глазах животного насекомые не двигались, да и не различить их было на экране.

— Твою мать… — Маша сплюнула, но во рту так и остался горьковатый привкус. — Твою же мать…

5. ПОЛИЦИЯ

Маша затормозила слишком резко и поморщилась от прострелившей руку боли, но быстро слезла с мотоцикла.

Отдел полиции оказался самым новым зданием Сомова. По крайней мере, так он выглядел снаружи, обшитый пластиковыми панелями нежно-салатового цвета. Маша легко взбежала по ступеням и толкнула дверь, почти ожидая, что та окажется заперта, но створка поддалась неожиданно легко, распахнулась и с грохотом стукнула о стену. Где-то в глубине здания осыпался с потолка песок.

— Ну осторо-о-ожнее! — осуждающе протянул мужчина в форме, сидящий у входа за пультом. Он отставил в сторону чашку чая, отложил едва надкушенный пряник и спросил: — Вы по какому вопросу?

— Извините! — Маша поймала дверь и закрыла её со всей осторожностью. — Здравствуйте! В лесу убили собаку! Я бы хотела написать заявление.

— Собаку убили? — полицейский поёрзал на стуле и нахмурился. — Вы видели, как это произошло?

— Н-нет, только тело, но…

— А с чего вы тогда решили, что её убили?

— Сами по себе собаки в костёр не ложатся.

Мужчина причмокнул губами, оценивая аргумент, и попытался зайти с другой стороны:

— Так может, её мёртвую уже в костёр-то бросили?

Маше, выросшей в семье полицейского, такая ситуация была знакома лучше, чем многим. Она поджала губы, молча пристально глядя на человека в форме. Он пожевал губами, явно не привыкший к такой настырности, но тоже не проронил ни слова. Маша начала задумываться, чем может закончится их игра в гляделки, но в это время дверь позади неё распахнулась и в помещение вошёл ещё один полицейский. Правда, уже без формы.

— Здорово, Семёныч!

Ловко обойдя Машу, он пожал руку дежурному через небольшое оконце и, наконец, посмотрел на посетительницу. Но вопрос всё равно адресовал сослуживцу:

— Чего происходит?

— Да вот, Вадим! — Семёныч явно обрадовался, что нашлось, с кем поделиться своей бедой. — Девушка уверяет, что труп собаки нашла в лесу.

— Труп собаки? — Тот, кого назвали Вадимом, выпрямился во весь рост и поглядел на Машу снизу вверх. — А мы тут…

— Собаку убили. Жестоко.

— Ага…

— Сожгли на костре. Мне кажется, что заживо.

— Так… — Второй полицейский моментально посерьёзнел. — Заживо?

— Да. У меня фото есть.

— Так, ага. Пройдёмте в кабинет, там побеседуем.

Внутри отделение оказалось небольшим и совершенно безликим, словно клоном сотен и тысяч других подобных мест: вытертый линолеум на полу, маркая побелка на стенах и одинаковые фанерные двери. Вадим провёл Машу мимо клетки-«обезьянника», толкнул одну из дверей и махнул рукой внутрь кабинета.

— Присядьте пока, мне нужно к коллеге зайти. Две минуты буквально.

Маша послушно присела на стул со сплющенной мягкой обивкой и принялась разглядывать обстановку. Ничего необычного: стулья, стол, шкафы. На столе дремал старенький монитор — Маша таких не видела уже много лет. Да и в целом кабинет смотрелся комнатой в музее, посвящённом самому началу нулевых. Вадим вернулся, прикрыл за собой дверь и уселся за стол. В коридоре простучали торопливые шаги.

— Так. Я вас слушаю.

— В общем… — Маша вдохнула, собираясь с мыслями. — В общем, я была в лесу.

Она коротко, опуская подробности, пересказала полицейскому, как оказалась в лесу, как решила проверить поляну и как оказалась возле валуна. Тот выслушал, не перебивая, и лишь когда она добралась до описания вида сожжённой собаки, прокомментировал:

— Мощный у вас мотоцикл. Там не проехать через чащобу. Ну, я думал, что не проехать.

Затем он дослушал рассказ до конца и попросил показать ему фотографии. Снимки полицейский рассмотрел внимательно, хотя и морщась от отвращения.

— Так. — он вернул Маше телефон. — Ясно. Собирайтесь, пожалуйста, скатаемся с вами на место. Там и расскажете подробнее.

— А заявление?

— Заявление напишете, как вернёмся.

Они в молчании покинули отделение. Вадим провёл Машу к машине, припаркованной во дворе небольшого здания — длинной «Ниве» без спецзнаков.

— Это личная. — коротко пояснил Вадим на вопросительный Машин взгляд.

Выехав на дорогу, полицейский покосился на свою спутницу и спросил:

— Позвольте узнать, а что вы вообще делали в лесу? Да и в Сомове, вы же не местная? Или родственники тут есть?

Маша покачала головой.

— Я журналистка. Хочу написать об убийстве школьника.

— А-а-а… — Вадим покачал головой. — Понимаю, дело нестандартное, привлекает внимание. — Он понизил голос. — Знаете, мне и самому кажется, что всё не так просто там было. Полина была… Я её знал, шапочно, привет-пока. Так вот, Полина была странноватая, очень ранимая и романтичная. Видела себя такой, знаете, мудрой учительницей из этих вот книжек про школу. Что она, вроде как, придёт, возьмёт детей под крыло, станет им другом…

Полицейский нахмурился.

— Реальность разочаровывает очень быстро. Я тоже много чего думал… Думал, что отслужу, пойду в полицию работать и стану такой супергерой для всех. — Он покачал головой, складки на лбу разгладились, губы тронула улыбка. — Но всё оказалось не так. Я не местный сам, хотя у меня отец отсюда родом. Меня никто тут просто-напросто не воспринимает. Когда только начинал… Прихожу к мужику. Ну, на вызов. Соседи позвонили, говорят, жену убивает. Я захожу в квартиру, а он на меня смотрит и говорит: «Да пошёл ты, щегол!», представляете? И плевать ему, что я полицейский. Не поверите — приходилось батей пугать их. В детстве так не делал, а тут вот пришлось.

Он снова покачал головой, но на этот раз с усмешкой, и посмотрел на Машу:

— А вы? Так свою работу представляли?

Маша вздохнула и ответила честно:

— Не так.

— Вот видите… А Полина, а что Полина? Полине было сложно это понять. Не хотела она смириться, что литература в её классе никому не нужна и почти никому не интересна. И дружить с ней школьники не собирались. На кой она им? Но, с другой стороны, чтобы прямо убить — вот тут я сомневаюсь. Не такой она человек была, чтобы на ровном месте сорваться. Что-то должно было её подтолкнуть, заставить… Ну, как сказать, контроль над собой утратить? Понимаете, о чём я?

Маша кинула, и остаток пути они провели в молчании. «Форд» с синей полосой на борту промчался мимо них в сторону отделения. Чёрненькая смотрела на городок, живущий своей неторопливой жизнью, и думала, что как-то слишком уж много всего происходит в этом месте. Убийство школьника, теперь вот сатанисты, сожжение на костре… Наверняка жертвоприношение. Экспертом она не была, но с какой ещё целью кому-то пришло бы в голову так пытать животное?

Наконец, машина остановилась возле яблоневого сада. Вадим и Маша выбрались из салона, полицейский потянулся и пояснил:

— Дальше неудобно парковаться будет, отсюда пешком пойдём.

Маша не стала спорить и направилась следом за ним. Уже под кронами деревьев она спросила:

— Это всё же секта?

— Что? А, собака… Не думаю. — он покачал головой и посмотрел на Машу будто слегка смущённо. — Я бы сказал, что подростки развлекались. Бросили уже дохлую собаку в костёр.

Маше вспомнилась морда собаки, искажённая агонией. Её снова замутило.

— Вы серьёзно?

Вадим вздохнул, но ничего не ответил.

Ни на одну из трёх основных дорожек они не пошли. Вместо этого полицейский повёл свою спутницу до валуна другим путём, через чащу, по едва различимой тропке. Если бы Маша была одна, она и вовсе не заметила бы её.

— А вообще есть тут такие секты?

Маша не заметила, чтобы вопрос вызвал у полицейского какие-то сильные эмоции. И голос, когда он ответил, был вполне равнодушным:

— Честно говоря, не особенно в это верится. Слухи о сатанистах начали старухи распускать, сразу как церковь закрыли. До этого они рассказывали о речном чёрте и о соме гигантском. Люди такие, скучно им без мистики. Надоест сатанистов мусолить — придумают ещё что-нибудь.

Маша кивнула.

— Понятно.

Приминая ногами траву, они вышли на поляну в лесу. И снова — сбоку от валуна, так, что кострище не было видно. Маша машинально втянула носом воздух. Так же, как боящийся темноты человек не может не вглядываться в очертания предметов в комнате после захода солнца. Но ничего не почувствовала. Смрада горелой плоти и опалённой шкуры не было, только лёгкий запах рвоты.

— Тут? — через плечо поинтересовался полицейский.

— Вон там, перед камнем.

Маша уже догадывалась, что они обнаружат перед валуном.

И оказалась права: ничего. Кострище было пустым. Среди остывших углей можно было различить куски мяса, кое-где ветер не до конца развеял завитки сгоревшей шерсти. Но Маша должна была признать, что кострище выглядело настолько безобидно, что и она не смогла бы разглядеть в нём место садистского развлечения. Вадим присел перед чёрным выжженным кругом на корточки, внимательно вгляделся в место предполагаемого убийства животного и покачал головой. Маша заглянула ему через плечо и не увидела ничего особенного. Никаких следов того, что в золе недавно копались, никаких отпечатков собачьего тела, которые позволили бы угадать его форму.

Кто-то избавился от собаки, пока она каталась в полицию и обратно, и сделал это достаточно аккуратно.

— Похоже, прибрались за собой ваши сатанисты. — пробормотал полицейский, брезгливо вытирая руки о штаны.

Чёрненькая не могла не согласиться. Возможно, её видели. Возможно, шум мотора спугнул какую-нибудь компанию, сидящую у валуна. Они спрятались, пока она была рядом, затем вышли и замели следы. От этой мысли стало жутко. Маша торопливо оглядела кусты вокруг. В них вполне можно было укрыться. Было бы желание.

Вадим, сам о том не догадываясь, подтвердил её мысль:

— Может, тут кто-то был? А вы спугнули, мотоцикл-то громкий. Как думаете?

— Собаку я точно видела! — резче, чем следовало бы, ответила Маша. — В любом случае, тут что-то произошло! И вы тоже видели!

— Видел. — Вадим поднялся и тоже огляделся по сторонам, прошёлся вперёд и назад по вытоптанной траве, едва не наступил в Машину рвоту и отступил, скривив лицо. Затем оглядел подступающие к просторной поляне деревья. — Да я вам верю, верю, вы не переживайте.

Чёрненькая покраснела и сунула руки в карманы шорт.

— Ага.

— Вот и ладно. — Вадим отряхнул руки, словно на них налипла грязь. — Поедемте в отдел, напишете заявление. Ну и так, пообщаемся с вами.

— И что вы сделаете? Вы же собираетесь как-то, ну…

— Реагировать? — Полицейский поглядел на Машу и не сдержал улыбку. — Расследовать?

Он остановился на краю поляны, развернулся и обвёл пространство перед собой широким жестом:

— Что вы видите, Мария?

Чёрненькая обвела поляну глазами и угрюмо проговорила:

— Поляну вижу. Кострище. Валун. Лес. К чему вы спрашиваете?

— К тому, что я вижу то же самое. Следы? Возможно, они были, но трава наверняка поднялась ещё до того, как мы приехали, это только в книгах по примятой траве и сломанным веточкам можно несколько часов спустя отыскать злодея. Пускать собаку по запаху? Ну, нет у нас таких собак, у нас в отделении вообще никаких нет. Запрос в область я отправить могу, через трое суток приедет кинолог. Назовёт меня мудаком и уедет. Труп собаки найти уже не получится. Когда вокруг река — от трупа избавиться несложно, поверьте.

Он помолчал секунду, стоя рядом с насупившейся Машей, давая ей самой поразмыслить о ситуации. Потом продолжил:

— Мария, я вам верю, правда. И поймать тех, кто это сделал, хотел бы. Мы бы все хотели. Но всё, что у нас есть — это несколько человек и немного времени между бумажной волокитой и сочинением отчётов в область. Понимаете?

Чёрненькая поколебалась, но всё же кивнула. Этих историй она тоже наслушалась досыта ещё в детстве: денег нет, оборудования нет, возможностей нет… Только ругани с начальством и макулатуры в достатке. Как и везде.

На обратном пути они не разговаривали. Маша смотрела в окно, размышляя о случившемся. Кто убрал труп собаки с поляны? Те же, кто сжёг её накануне? Сектанты? Или полицейский прав, и никаких сектантов тут и в помине не было? Она пока не могла утверждать что-то определённо, кроме того, что история с сатанистами, воображаемыми или нет, отвлекла её от цели поездки…

Дежурный на входе посмотрел на Вадима сочувствующе:

— Ну что, как там?

— Никак. — буркнул Машин спутник, рукой приглашая её пройти в кабинет. — Нет больше тела, убрали.

— Так может она сама собаку и этого, а потом выкинула и к нам прибежала? — хриплым полушёпотом предположил дежурный.

Маша вздрогнула и с ужасом уставилась на полицейских. Но Вадим, к её облегчению, нахмурился:

— Хватит, Семёныч. Видишь, и так девушка переживает, ты ещё со своими шутками!

— Да я шучу просто… — проворчал дежурный.

В кабинете полицейский помог Маше, вдруг ощутившей себя бесконечно разбитой, усталой и почти готовой расплакаться, написать заявление, которое отправил в один из ящиков своего стола. Потом он с сочувствием поглядел на неё, вышел и, не спрашивая, вернулся с двумя стаканами горячего чая.

— Пейте. Я с вами хотел ещё поговорить, а на вас лица нет.

— Спасибо.

Маша осторожно взяла стакан за краешек и отпила. Гранёных стаканов она уже тоже сто лет не видела.

— Вы говорили, что с компанией ребятишек встретились на диком пляже? — поинтересовался Вадим, усевшись на своё место. — И как они вам?

— Ну, так. — Маша пожала плечами. — Обычные ребята, мотоциклы любят.

— А у них вы про сатанистов спрашивали?

Маша кивнула, делая очередной крохотный глоток. Полицейский отпил из своего стакана, подул на пар и продолжил:

— Так, а они? Как отреагировали?

— Да никак. Не особенно хотели разговаривать, как я поняла. Сказали, нет тут никаких сатанистов.

— Хорошо, если так… — Вадим откинулся на спинку стула, ковырнул столешницу ногтем и тут же оживился: — Так! Вы говорили, что приехали в обстоятельствах смерти Аркадия Викторова разобраться?

— Ну, да, вообще-то да.

— А чего же сразу к нам не пришли? Мы бы помогли, чем смогли. Вам ведь помощь нужна какая-то?

Заметив нерешительность девушки, он улыбнулся:

— У нас тут не очень любят журналистов. Слышали, как ваших коллег с телевидения отсюда выжали? — Чёрненькая кивнула, но он всё равно продолжил, положил на стол руку с разведёнными большим и указательным пальцами и проговорил, выделяя голосом каждое слово: — Вот. Такая. Пачка. Заявлений. Это за один день! Представляете?

— А за что? В смысле, на что жаловались?

— Ну, знаете… На самом деле ничего прямо вопиющего. Пристали к дедульке на улице, у девчонки ребёнка напугали, матерились в кафе очень громко… Много-много разной мелочёвки. Но вы понимаете, что каждая мелочёвка — это повод для разговора, очень для них неприятного. Мы не то, что давили специально… — он быстрым движением потёр указательным пальцем под носом. — Но и игнорировать заявления не могли. Они уедут, а нам ещё жить как-то с этими людьми, понимаете?

Дождавшись кивка, он широко улыбнулся:

— Но на вас ещё не жаловались, не переживайте! — Весёлость быстро слетела с его лица, он положил руки на стол и проговорил уже серьёзно: — Так, ну, к делу. Вам нужна помощь?

Маша оценивающе поглядела на полицейского и осторожно произнесла:

— Ну, я бы хотела с мужем учительницы поговорить…

— Полины Юрьевны? Правильный ход мысли! Но адрес достать не так просто? — Вадим быстро улыбнулся. — Погодите, я вам запишу на бумажке. Уточню только.

Он вышел, в который раз оставив Машу одну, но вернулся меньше, чем через минуту. В руке полицейский держал тетрадный листок, на котором убористым почерком значилось: «Ул. Дзержинского, д 6, кв 45».

— Держите!

Маша приняла бумажку, пробежала глазами по надписи и подняла взгляд на полицейского:

— Дзержинского? Это же…

— Ну да, через два дома отсюда. — Вадим пожал плечами. — Почти сами добрались.

Маша кивнула, пряча записку, и полицейский тут же добавил:

— Только, пожалуйста, об этом никому, ладно? И ещё я вас хотел попросить… — Он торопливо облизнул губы. — Я понимаю, что вы сюда не затем приехали, но если вдруг что-то важное узнаете о сатанистах этих, сектантах — то сразу ко мне, хорошо?

Маша попыталась перехватить взгляд мужчины, но тот упорно смотрел в сторону. Выходит, сектанты его всё же беспокоили? Не такая уж и сказка? Или просто не считал нормой поведение подростков, бросающих в костры собак, неважно, живых или мёртвых?

— Конечно, — Маша поднялась на ноги и, поддавшись порыву, протянула Вадиму руку. — Если что-то узнаю — сразу к вам.

Его пальцы оказались неприятно тёплыми и влажными, что резко контрастировало с мужественной внешностью, а пожатие — вялым и слабым.

Она уже была в дверях кабинета, когда Вадим снова окликнул её:

— Мария!

— Да?

Чёрненькая обернулась, чувствуя, как сжимаются в комок кишки и неприятный холодок бежит по мышцам. Предчувствие беды появилось мгновенно, накрыло с головой. Сейчас он скажет нечто, что перевернёт всё с ног на голову…

— Что у вас с рукой? — вполне дружелюбно поинтересовался полицейский.

— А? А… Упала на мотоцикле.

— Ясно. Будьте осторожнее.

— Да, конечно…

6. ЗАРЯДКА

Остаток дня Маша провела в номере. Перебинтовала руку, обсудила падение с невероятно эмоционально реагирующей на всё Леной, а под вечер даже смогла заставить себя забыть о вони обгоревших кишок достаточно, чтобы сходить в самое приличное кафе Сомова. Единственное кафе.

В меню почему-то имелись исключительно пицца, гамбургеры и макароны, среди которых довольно неожиданно затесались котлеты с рисом. Их Маша и заказала, дополнив свой выбор овощным салатом и соком. Уверенность, что в окружённом полями городке, половину которого занимают частные дома с огородами, салат окажется свежим, не оправдались. Без аппетита проглотив жухлые огурцы и помидоры, не имеющие толком ни вкуса, ни запаха, и котлету из сухого фарша с липким рисом, Маша отправилась обратно в гостиницу.

Вечером Чёрненькая развалилась в старом кресле и глядела в окно на медленно текущую сомовскую жизнь. Попыталась дозвониться до матери, чтобы поведать об успехах, но связь, видимо, решила отказать окончательно, потому что из динамика не доносилось ничего, кроме шипения и писка. Картина за окном тоже не радовала разнообразием. По дороге промчался кто-то из встреченных подростков-мотоциклистов, протарахтел трактор. Туда и сюда, никуда особенно не торопясь, изредка шагали люди. Время от времени, поднимая клубы вездесущей сухой пыли, катили автомобили, преимущественно старые, отечественного производства, но все тщательно отмытые и внешне ухоженные.

Городок, населения в котором осталось слишком мало, чтобы заполнить все жилые дома. Сколько лет пройдёт, прежде чем закроется школа, зарастут бурьяном огороды, встанет хлебозавод? Закончится агония, природа вступит в свои права. Вырастут деревья на крышах старых зданий, выпадут, как зубы из старческих ртов, остатки стёкол из рассохшихся деревянных рам. Краска с каменного Ленина облупится окончательно, и Сомов превратится в призрак.

Когда за окном стало темнеть, а уныние завладело ей безраздельно, Маша всё же сделала несколько заметок в блокноте, после чего рухнула на кровать и уснула. А когда раскрыла глаза, за окном был тот же полумрак. Маша даже подумала, что проспала от силы час, и солнце ещё не успело сесть. Но свет этот был холодным, совсем не похожим на тёплое малиновое сияние заката. Из щелей в старой оконной раме тянуло сквозняком, пахнущим свежестью. Наступило утро. Голова была тяжёлой, её никак не желали отпускать обрывки дурного сновидения, не отложившегося в памяти.

Чёрненькая попыталась подняться с кровати и тихо вскрикнула от боли. Волна жара прокатилась по левой руке, от локтя к плечу и кончикам пальцев. Сустав распух, туго натянутая кожа покраснела и каждое движение давалось с трудом.

— Да твою мать… — Маша зашипела сквозь стиснутые зубы и с опозданием подумала, что неплохо было бы хоть спросить, где бабка взяла тряпку, которой предложила стереть кровь. А ещё лучше — можно было и вовсе от помощи отказаться… Но думать об этом было поздно.

Кое-как умывшись, она спустилась вниз и обнаружила с облегчением, что ресепшен пустовал. Болтать с Леной не было совершенно никакого желания. Придерживая левую руку правой, Маша вышла на улицу, толкнув дверь бедром. Прохладный воздух, ещё не успевший прогреться, чуть унял боль. По крайней мере достаточно, чтобы вспомнилась сальная улыбочка врача-сторонника залезаний в трусы. Но не настолько, чтобы отказаться от поисков травмпункта.

На карте он обозначен не был, поэтому Маша и предположила, что путь её лежит в больницу. И оказалась права. Врача-травматолога, правда, на месте не оказалось. С другой стороны, ей повезло не встретиться и с Кириллом Романовичем, что немного подняло настроение. А добродушная, несмотря на явные признаки недосыпа на лице, женщина из регистратуры, явившаяся на её зов, ткнула пальцем в сторону одного из кабинетов:

— Тама ждитя, щас каво-нить отыщу вам.

За безликой белой дверью Маша устроилась на стуле и принялась ждать «каво-нить». Через несколько минут, когда боль снова начала усиливаться, а на лбу у неё выступил холодный пот, в кабинет вошла другая женщина, такая же сонная, но с бинтами и какими-то тюбиками в руках.

— Здрасти! — громко поздоровалась она и, не дожидаясь ответа, певуче восхитилась: — Ой, какие во-о-олосы у вас интересные!

— Здравствуйте, спасибо… — пробормотала в ответ Маша и тут же спохватилась: — Ой, я же забыла паспорт, полис…

— Да кому он нужон, — с ударением на последний слог отмахнулась медсестра и продолжила: — Полюс твой… Чего мы, не люди, не поможем? Бинтов-то не жалко, показывай, чего у тебя там.

Морщась, Чёрненькая размотала бинты и продемонстрировала распухшую руку и покрывшиеся блестящей желтоватой корочкой раны.

— Охо-хо! — женщина всплеснула руками. — Это где ж тебя так? С медведём дралась?

Она легко рассмеялась, продемонстрировав крупные чуть желтоватые зубы.

— На мотоцикле упала… — Маша вдруг смутилась и почувствовала себя так, будто пришла демонстрировать ободранные коленки доброй бабушке.

— Ну так обработать надо было… Эх, давай, сделаем…

И она принялась сноровисто отрывать вату от большущего мотка и откупоривать баночку зелёнки.

— А ты откуда с картинками-то такими? — поинтересовалась медсестра, не отвлекаясь от дела. — С Москвы?

Маша поразилась тому, как легко и быстро местные переходят на «ты» в общении.

— Ага, из…

— Марин! — крикнул кто-то в коридоре. — Марин, куда подевалась-то?!

— Да тута я! — повернув голову в сторону двери, гаркнула медсестра. — Занята!

Маша, втянувшая голову в плечи от крика, посмотрела, как женщина смачивает вату в зелёнке. Марина?..

— Вы Марина Швыдко?

Медсестра поглядела на неё удивлённо.

— Ну, я. А ты-то откуда знаешь?

Маша быстро оглянулась, будто кто-то мог подслушивать, и затараторила вполголоса:

— Меня зовут Мария, я журналистка! Я приехала по поводу жены вашего брата!

— Полинки?! — ахнула медсестра.

— Да, Полины!

— Ш-ш-ш!..

Она вдруг с раздражением глянула на Машу, прошагала к двери и плотно её прикрыла. Потом вернулась к раненному локтю.

— Что орёшь, как дурная? — прошипела Марина. — Чего тебе надо тута?

— Я хочу знать, — Маша тоже перешла на шёпот. — Что здесь случилось по-настоящему! Мне кажется, что в этом всём…

— Не хочешь ты знать, что тута случилося! — Шёпот Марины Швыдко почти превратился в громкий свист. — Ничего тута не случилося! Повздорила с учеником, да пырнула! Вот и всё!

— Да почему она…

Дверь распахнулась с грохотом, будто её пнули. В дверях оказалась вчерашняя медсестра, совравшая, что сестра Полининого мужа у них больше не работает. Прищурив глаза, она быстро оглядела комнату, Машину руку и стоящую перед ней раскрасневшуюся Марину.

— Ой, а мы уже почти закончили! — елейным тоном, плохо вязавшимся с подрагивающим голосом, пропела Марина. — Вот сейчас перевяжу и…

— Я перевяжу! — в тон ей ответила вторая медсестра. — А ты иди, Мариночка, тебя как раз Катюша искала. Иди, иди, я закончу.

Марина покорно вышла из палаты. Несколько секунд медсестра смотрела на Машу полным злобы взглядом, после чего подошла и взялась за дело. Маша едва не вскрикнула, когда бинт стянул распухший локоть. Медсестра слабо усмехнулась.

— Зачем вы мне соврали вчера? — спросила Чёрненькая.

Бинт сжался сильнее.

— Захотела, да соврала!

— Вы ведь знали, что Марина работает тут, в больнице! Зачем…

— За шкафом! — рыкнула женщина, одним движением порвала конец бинта и быстро завязала узлы. — Проваливай уже! Давай, давай, москвичка!

— Да что вы себе…

— Хватило ума хоть тебя не оформлять-то? Хватило? Ну, хоть на том спасибо! Всё! Вали, сказано тебе, да не приближайся к нам больше!

Выпрямив спину, медсестра презрительно оглядела Чёрненькую и проговорила, понизив голос:

— Ты приедешь и уедешь, а нам тута жить ещё, понимаешь?!

Маша не вполне понимала, но женщина не дала ей ответить: широкими шагами приблизилась к выходу и распахнула дверь.

— До свидания! — отчеканила она.

Чёрненькая, чувствуя себя оплёванной ни за что ни про что, молча поднялась со стула и вышла из больницы. Краем глаза она заметила Марину, стоящую в глубине коридора, но та быстро шагнула за угол, едва встретившись с ней взглядом.

*

Маша выскочила на улицу. Лицо горело, сердце колотилось от возмущения. Бывало, что ей хамили… Но чтобы так! Какая-то баба сперва обманула, а потом ещё и… Глубоко вдохнув свежий утренний воздух, Маша медленно выдохнула сквозь зубы. Нужно было успокоиться. Привести мысли в порядок. Гонять по острову на мотоцикле в такой час было бы неправильно, поэтому она, слегка ёжась от прохлады, направилась в многоэтажную часть города. В лабиринт пятиэтажек, пустых и полупустых.

Медленно шагая по разбитым тротуарам, Маша разглядывала ситцевые занавески в окнах. Время здесь будто застыло, остановилось. Пластиковые рамы встречались редко, но и за ними, насколько она могла видеть, колыхались на ветру те же куски дешёвой материи. Ей вдруг стало интересно, чем живут люди в таких местах. Кто-то работает на хлебозаводе, это понятно. Плюс полиция, школа, больница, пожарная часть… Допустим, магазины, кафе и бар. Автомойка, наверное. Ремонтом машин тоже наверняка кто-то да занят. Гостиница. А остальные? Всё перечисленное ведь даже близко не покрывало население городка. Кормятся со своего хозяйства? Нет, скорее всего мотаются по вахтам и приезжают в родной город тратить заработанное. Не город — бивак, временное пристанище…

Странный резкий звук отвлёк Машу от размышлений. Она уже успела отдалиться от центральных улиц и теперь любовалась внутренней часть города, его изнанкой: густыми кустами и нестриженной травой на газонах, битыми фонарями и дорогой, состоящей из ям. Дальше улочек, по которым она бродила, располагалась только промзона с тем самым хлебозаводом, корпуса которого до поры до времени прятались от Маши за домами. Зато здесь, в тихих дворах, где время не то, что остановилось, а даже и не собиралось идти, пряталось другое здание, всего в два этажа высотой и окружённое металлическим забором с распахнутыми воротами. Школа.

Звук повторился вновь, и сомнений не осталось: он доносился как раз из-за школы. Маша свернула с тротуара, гадая, что могло так звучать. Было отдалённо похоже на хлопки в ладоши, но тогда выходило слишком уж громко.

Когда она уже оказалась на территории школы, до Машиных ушей долетел смутно знакомый голос:

— И раз, и два, и три… И раз, и два, и три… И раз, и два, и три… Закончили!

И снова тот же звук. Теперь она уже не сомневалась: кто-то хлопнул в ладоши. И «кто-то» в данном случае — далеко не один человек.

Она обогнула спортзал с высокими окнами и выглянула из-за угла.

Футбольного поля у школы не было, так что под спортивную площадку детям приходилось использовать тот же асфальтированный пятачок, на котором проводились торжественные линейки. Спиной к школе в шахматном порядке стояли люди. Преимущественно подростки пятнадцати-шестнадцати лет, мальчики и девочки, но можно было отыскать и несколько ребят постарше. Но, насколько Чёрненькая могла судить, никого старше двадцати. Спортивная секция? Или летний лагерь?

Одеты все были по-разному, ничего похожего на форму Маша не увидела, но двигались ребята с завидной синхронностью. Когда она подошла, участники тренировки выполняли наклоны вперёд, и Маша заметила, что из общей массы людей выбивается только одна девчонка — наклоняться вместе со всеми ей мешал огромный живот. Чёрненькая мысленно ахнула: на вид ей было никак не больше четырнадцати. А папаша кто? Кто-то из стоящих рядом парней-ровесников? Или из тех, кто постарше?

У неё вдруг появилось странное ощущение, что она подглядывает за людьми, занятыми чем-то глубоко личным. Не то повлиял вид беременной девочки, не то слаженность движений напугала её, но Маша собралась тихонько отступить. Но в этот миг над школьной площадкой разнёсся голос тренера:

— Закончили! — Громкий хлопок отметил окончание упражнения. — Приседания, начали!

Знакомый голос! Тренировкой руководил Валентин Витальевич, старик из леса. Двигаясь удивительно легко для своих лет, он приседал вместе со всеми, то вытягивая руки, то возвращая их на пояс. Его взгляд бегал по рядам стоящих перед ним подростков. Насколько Маша могла разглядеть с расстояния — дышал он ровно и размеренно, и вовсе не выглядел утомлённым сверх меры. Некоторые молодые ребята смотрелись более усталыми!

Его взгляд прошёлся по последнему ряду подростков, чуть задержался на беременной девочке и скользнул по Маше. Она тут же пожалела, что не сбежала раньше.

— Закончили! — новый хлопок, похожий на щелчок кнута. — Дима, проведи ты тренировку, я отлучусь.

Валентин Витальевич, больше ни слова не говоря, направился к Маше прямо через строй. Она автоматически отметила, что ни один из стоящих не повернул голову ему вслед — их взгляды уже были прикованы к парню, вышедшему из строя.

Желание немедленно убежать стало настолько сильным, что Маше пришлось скрестить ноги, чтобы унять возникший в них зуд. Ощущение, что она без приглашения вторглась в чужое личное пространство только усилилось под пристальным взглядом Валентина Витальевича. Маша покачнулась и прикусила губу. Как начнёт сейчас опять рассказывать, что не надо местных беспокоить… Девушка окинула взглядом площадку и подумала, что догадывается, чьему перу принадлежала стопка жалоб на журналистов, появившаяся на столе у полицейского.

Она почему-то не усомнилась ни на секунду, что Валентин Витальевич легко может заставить подростков написать то, что ему нужно. Или сказать. На камеру. Маша передёрнула плечами и тут же одёрнула саму себя: никаких доказательств, кроме антипатии к влюбившемуся в Сомов историку, у неё не было. А на такой базе строить какие-то выводы…

Старик приветливо махнул ей рукой.

— Мария! Здравствуйте! Решили заглянуть на огонёк?

— А, я… Эм… — Маше потребовалось некоторое время, чтобы сообразить, что ответить. — Просто гуляла, услышала, как вы хлопаете. Не хотела вас отвлекать.

Раз дался новый хлопок. Чёрненькая перевела взгляд за плечо старика и натолкнулась на пылающий ненавистью взгляд беременной девочки. Мурашки побежали по спине, она поторопилась снова повернуться к Валентину Витальевичу. Тот обернулся через плечо, но беременная девочка уже смотрела вперёд.

— Да ничего страшного. — Валентин Витальевич пригладил выбеленные сединой волосы и улыбнулся. — Вы извините меня, я с вами так… резковато поговорил в прошлый раз. А потом, знаете, подумал, ну что такого? Люди интересуются, задают вопросы, хотят понять. Что же в этом плохого? Да ничего ровным счётом. Верно ведь?

Маша улыбнулась в ответ:

— Наверное. Вы извините, я вам помешала…

— Да нет, ребятам и так пора давно становиться самостоятельными. Знаете, я вот что вам скажу… Вы завтракали уже?

Маша покачала головой.

— И я не завтракал. Давайте мы с вами как раз сходим поесть, а заодно и пообщаемся нормально. Как вы думаете?

Чёрненькая поколебалась, оглядывая толпу подростков, и неуверенно спросила:

— А вы…

— Меня почти все в городе знают, — перебил её старик. — Ну, и я много с кем знаком. Так что уж смогу, наверное, что-то подсказать. Соглашайтесь, Мария!

Маша неуверенно кивнула. Валентин Витальевич накинул на плечи оставленную на заборе олимпийку и сделал приглашающий жест рукой:

— Прошу!

Не ясно было, подействовала ли на него утренняя зарядка, либо просто Маша застала «псковитянина» в хорошем расположении духа, но теперь он держался иначе: шагал широко и уверенно, голову держал прямо. От Чёрненькой не укрылось, что на дома вокруг, довольно неказистые, он глядел с нежностью, как человек, вернувшийся на родину после долгого отсутствия. И, казалось, стал ещё болтливее по сравнению с первой встречей.

— Видели бы вы Сомов остров, когда я тут только появился! — произнёс он хорошо поставленным голосом. — Когда же это было… Сорок… Да уже все сорок пять, даже сорок шесть лет назад! Прекрасное место, прекрасное! Тихое, славное…

Он искоса поглядел на Машу и вздохнул.

— Сейчас, конечно, город такого впечатления уже не производит, я понимаю. Железная дорога оказалась никому не нужна, хлебозавод пришёл в упадок, много людей разъехалось… В девяностые… — Он махнул рукой. — Ну, сами понимаете. Нищета, пьянство. Город умирал.

Из-за угла показались двое бегущих трусцой молодых парней, поджарых и крепких, до странного похожих друг на друга. Хотя Маша и не могла бы сказать, что дело во внешности. Поравнявшись с ней и Валентином Витальевичем, они хором поздоровались, одновременно глядя на девушку глазами голодных гиен:

— Здрасть, Валь Виталич!

— Здравствуйте, ребята, здравствуйте! — старик помахал им рукой в ответ и повернулся к своей спутнице: — Отличные ребята! Такие вежливые! Раньше тоже у меня занимались.

Чёрненькая внутренне содрогнулась, вспомнив их пустые глаза, но кивнула:

— Н-наверное. — Она тут же взяла себя в руки и поторопилась перевести тему с разглагольствований о былом величии: — А что это за занятие? Школьный лагерь?

— Что? — мужчина рассмеялся. — Нет, что вы. Это… Скажем так, это моя инициатива. Хочу дать молодёжи то, чего они лишились. Дать им какие-то шансы. Перспективу. Понимаете, о чём я?

— Не очень.

— Понимаете, я хочу дать молодёжи возможность видеть, что в этом городе, да в любом маленьком городе, можно жить! Что тут есть не только пьянство, разврат и безысходность.

— И тренировки…

— Тренировки — это старт и возможность показать серьёзность своих намерений. — отрезал Валентин Витальевич. — В здоровом теле — здоровый дух! Плюс дисциплина. Дисциплинированному человек проще отказаться от примитивных соблазнов вроде табака и алкоголя. Кроме того, я их поощряю изучать историю родного города. Чтобы они видели, что родились не на обочине цивилизации. Да, сейчас вышло так, что Сомов забыт и сдал позиции. Но ведь так было не всегда! Вы слышали когда-нибудь о Валиеве? Сергее Никаноровиче?

Маша покачала головой, и Валентин Витальевич продолжил:

— Между прочим, видный физик, сделал огромный вклад в науку! Понятно, что не так знаменит, как, допустим, Королёв, но… А Семашко? Скрипач-виртуоз! Поэтесса Баринова! Токмаков, художник-пейзажист! Даже здесь может родиться бриллиант, понимаете? Культура Сомова — она ведь во многом самобытна, уникальна! Её смогли пронести через века люди, самые обычные люди из этого города! Вы увидите на Дне города, он совсем скоро, что этот остров — удивительное место! И я хочу, чтобы молодые люди задумались: не они ли и есть те самые бриллианты? Понимаете, о чём я?

Маша кивнула.

— И многие начинают интересоваться?

— Ну… — Он смутился. — Не так много, как хотелось бы. Но те, что приходят ко мне — это же надежда нашего города, соль земли! Их мало, но достаточно, чтобы у города появилась…

На этот раз перебила Маша:

— А как же остальные? Разве не может быть талантливого ребёнка, которому не под силу ваши тренировки? Ребёнка, который хорош в физике, в математике… Да в той же живописи, но имеет физические ограничения?

Они остановились у входа в кафе, под выцветшей вывеской, написанной краской по металлу: «Екатерина». Валентин Витальевич покачался с носка на пятку, по его лицу пробежала тень раздражения. Маша думала, что сейчас он предложит войти внутрь, убегая от вопроса, но мужчина ответил.

— Остальные, — проговорил он, растягивая слова. — Вольны поступать так, как им того хочется.

Он быстро улыбнулся, словно показывая своё сожаление по этому поводу и поднялся к двери кафе. Уже положил руку на ручку двери, когда Маша спросила ему в спину:

— А что вы думаете о религии?

— Религии? Сомов оказался не нужен богу точно так же, как и людям, Мария. — Маша ожидала, что в голосе его мелькнёт горечь, но вместо неё услышала насмешку.

Валентин Витальевич быстро зашёл внутрь, не дав Чёрненькой шанса сказать ещё что-то, и она последовала за ним. В кафе было по-прежнему: накрытые липкой клеёнкой столы, над которыми висели липучки-ловушки для мух, все в чёрных телах своих жертв, лениво гоняющие жаркий влажный воздух вентиляторы и пожелтевшие от времени тюлевые занавески на окнах. Валентин Витальевич, не оборачиваясь, прошёл к столику. Он дружески кивнул официантке и сел. Маша устроилась напротив.

— Валентин Витальевич, я всё же хотела сказать не о той религии. Я о сатанистах.

— О сатанистах? — Он сдвинул брови и посмотрел на неё исподлобья так, что Маше показалось, будто он уже жалеет о решении составить ей компанию за завтраком. — Откуда вы это ещё взяли?

Маша пожала плечами:

— Люди говорят.

— Люди… — Валентин Витальевич повернулся к подошедшей официантке и, не спрашивая Машу, заказал две порции яичницы с помидорами и две чашки зелёного чая, после чего продолжил: — И что они говорят?

— Просто говорят, что тут есть сатанисты. Где-то у старой станции.

— Вы же были на станции?

— Была.

— И как? Похоже, что где-то там сатанисты устраивают свои… — Он покачал рукой в воздухе. — Свои притоны?

Маша достала из кармана телефон и, отвечая, разблокировала его и открыла галерею:

— Нет, не похоже. Но вот это — похоже на жертвоприношение.

Она резко повернула экран к Валентину Витальевичу, демонстрируя фото сожжённого собачьего тела. Мужчина скривился и быстро отвернулся. Лицо его залила краска, он резко дёрнул ворот футболки.

— Ну, знаете… — пробормотал он. — Злая вы, Мария. Нельзя же так вот в лицо…

Чёрненькая ощутила укол стыда, но руку не отвела. Отец когда-то рассказывал ей, что бывает полезно сбить с толку собеседника, увлечённо пытающегося направить разговор в нужное ему русло. И говорил, что действовать в таких ситуациях нужно максимально жёстко. Хоть в чём-то папина наука пригодилась…

— Это я вчера видела в лесу. — продолжила Маша.

Валентин Витальевич положил руки на край стола и пробормотал:

— Да уберите вы уже, ради бога, не перед едой же! — Он прочистил горло с явным облегчением, когда Маша заблокировала телефон. Покачал головой: — Знаете, нельзя так с людьми! Так прямо в лицо, ну что вы, в самом деле!

Маша промолчала. Официантка удивлённо посмотрела на них, когда принесла заказ, но ничего не сказала и ни о чём не спросила. Валентин Витальевич едва взглянул на еду, склонился над столом и заговорил вполголоса, нервно сцепив пальцы:

— Я допускаю… Допускаю, что кто-то из тех, кто… Кто… Кто не согласен со мной… — Он тряхнул головой. — Я допускаю, что есть некоторое количество людей, довольно молодых людей, которые готовы развлекать себя даже таким способом. Называть ли их сатанистами? Нет, не думаю, что это верное слово. Но я крайне… Крайне! Не ободряю подобные… Эм… Виды досуга.

— Вы имеете в виду…

— Я имею в виду, — Мужчина отпил из чашки и нахмурился, сморщив нос. — Что это более жестокий аналог отрывания крыльев у бабочки. Дети развлекают себя от нечего делать. К сожалению, дети жестоки, и их игры приобретают порой и такую вот уродливую форму.

Настал черёд Маши брезгливо скривиться.

— То есть, никакой секты…

— Есть игра в секту, вот что я хочу сказать. Которая забудется, как и многое баловство, которое забывается, когда человек вырастает.

Валентин Витальевич принялся за еду с остервенением, словно вымещая раздражение на обжаренных яйцах. Маша ковырнула яичницу вилкой пару раз и неохотно последовала его примеру, запивая яичницу слишком крепким и горячим чаем, заваренным из пакетика.

— А Аркадий? — поинтересовалась Маша, прожевав. — Он тоже с вами занимался?

— Нет. — Валентин Витальевич мотнул головой, не отрываясь от еды. — Аркадий со мной не занимался. Он был очень непростым парнем. Вспыльчивым, агрессивным. Ему бы не хватило терпения на мои занятия. Не хватило бы дисциплины. Знаете, что я думаю? — Он понизил голос. — Я допускаю, что Аркадий вполне может быть одним из тех, кто…

Валентин Витальевич выразительно кивнул на телефон Маши. Задумчиво кивнув, она посмотрела в сторону и сделала большой глоток чая.

7. ШКОЛА

Вернувшись в комнату после завтрака, Маша тщательно ощупала перевязанную неприветливой медсестрой руку и с удивлением обнаружила, что боль отступила. Грубила ей женщина или нет, но свою работу она явно выполнила на совесть, нужно было отдать ей должное.

Походив по тесному комнате, пытаясь сосредоточиться, Маша достала из рюкзака блокнот, ручку и уселась перед журнальным столиком. Именно так в её фантазиях и выглядело то, чем она собиралась заниматься в Сомове. Много работы головой, обдумывания и анализа. А выходила почему-то беготня, выслушивание бредней и полная неопределённость. Да и к тому, чтобы выяснить подлинные обстоятельства смерти Аркадия, она ни на йоту не приблизилась. Или так оно и должно быть, когда ты ведёшь расследование? Может, из вороха разрозненных фактов и догадок каким-то образом проклюнется истина?

Она попыталась хоть как-то систематизировать информацию, добытую от местных, но ничего не вышло. Неясно было даже, что считать достоверным, а что нет. Маша поспешила отложить блокнот, чувствуя, как вновь нарастает ощущение собственной глупости и никчёмности. В конце концов, у неё уже был адрес человека, который мог поведать что-то из первых рук. И время было уже не настолько раннее, чтобы визит можно было счесть неприличным.

Маша подхватила со стола шлем, ключи от мотоцикла и направилась вниз.

*

Проезжая мимо отделения полиции, она поймала себя на том, что выискивает взглядом Вадима. Но перед обшитым пластиковыми панелями зданием стоял только Семёныч. Толстяк, видимо, снова был на дежурстве, курил, поминутно сплёвывая на асфальт, и морщился так, будто ничего омерзительнее своей сигареты в жизни не пробовал. Маша прокатила мимо него, чуть поддав газу, и свернула налево, во дворы, чтобы добраться до нужного дома.

Припарковалась она в заросшем буйными кустами пространстве между четырёх пятиэтажек. Подъезды смотрели как раз в её сторону. Она сняла шлем и замешкалась, размышляя, тащить ли его с собой или повесить на руль. С одной стороны — заявляться к незнакомому человеку с такой штукой в руках не хотелось. С другой — могли и стащить, просто так, из баловства. Что там Валентин Витальевич про игры говорил?..

Из задумчивости её вывел звонкий детский голос:

— Па, тацикл! Тацикл!

— Точно, мотоцикл! Правильно! — отозвался мужчина.

Маша повернулась и увидела мальчугана лет четырёх, копающегося в старенькой, расходящейся по швам, но зато переполненной сверх всякой меры песочнице. На краю деревянного короба сидел мужчина, лицо которого показалось Маше смутно знакомым. Она пригляделась и едва сдержала улыбку. Проблема со шлемом разрешилась сама собой. Прислонив его к бедру здоровой рукой, Маша приблизилась к детской площадке.

— Здравствуйте! — поздоровалась она как можно приветливее, широко улыбаясь.

— Датуте! — заорал в ответ ребёнок.

Мужчина среагировал куда интереснее: вздрогнул, весь сжался, втянул голову в плечи и быстро огляделся по сторонам. Потом поднял испуганный взгляд на Машу и ответил неуверенно:

— Здравствуйте?

Чёрненькая поглядела на мальчишку, увлечённо копошащегося в песке. Нижняя губа его оттопырилась, с неё свисла капелька слюны. Мужчина перехватил её взгляд, смутился и громко засопел, ёрзая на краю песочницы. Маша торопливо отвернулась.

— Вы Олег?

Она улыбнулась, безуспешно стараясь заглянуть мужчине в глаза.

— А вы кто такая? Мы с вами не знакомы.

Маша кивнула и протянула руку:

— Меня зовут Мария Чёрненькая. Я журналистка.

Её ладонь повисла в воздухе. Мужчина сунул руки под мышки, словно они мёрзли, и сел к ней боком.

— Уходите. — пробубнил он. — Я не буду с вами говорить.

— Послушайте, — Маша опустилась на край песочницы недалеко от Олега. — Я приехала, потому что мне кажется, что эта история с вашей женой…

— Оп! — резкий крик заставил Машу и Олега вздрогнуть.

Они синхронно обернулись и увидели компанию парней, облюбовавших сушилку для белья в виде буквы Т, стоящую неподалёку. Один из них повис на перекладине и принялся лениво подтягиваться, двое других уселись на развалившуюся лавку и вперили немигающие взгляды в песочницу. Маша поёжилась. Троица живо напомнила ей встреченных утром парней. Не внешностью, а повадками хищных зверей, которых давно не кормили.

— Олег, послушайте…

— Нет! — Мужчина резко поднялся. — Нет, это вы послушайте! Моя жена виновна! Это доказано!

Маша поднялась следом, но он резко махнул рукой и закричал, постоянно поворачиваясь в сторону троицы парней:

— Не буду я с вами разговаривать! Точка! Нет, нет! Всё!

Маша стрельнула глазами по сторонам, представляя, как должна выглядеть эта сцена со стороны. Она подняла руки, демонстрируя Олегу раскрытые ладони:

— Послушайте, я ведь не…

— Нет! — мужчина взвизгнул, отпрянув, голос его надломился, и он ринулся к сыну, подхватил ребёнка на руки и выставил перед собой, как щит: — У меня сын, понимаете?! Я просто хочу… Оставьте меня! Хватит!

Развернувшись на пятках, Олег побежал к подъезду, держа воющего ребёнка под мышкой. Маша осталась стоять на месте, раскрыв рот и не зная, что ей делать. У неё за спиной раздался гиений хохот, но, обернувшись, она увидела только троих парней, вразвалочку удаляющихся из двора. Они толкали друг друга плечами и локтями, дурачась.

Маша закусила губу и решительно направилась к мотоциклу. Ребёнок явно был с особенностями и отставал в развитии, не требовалось специальных познаний, чтобы это понять. Чем не источник стресса для молодой учительницы?

*

К школе Чёрненькая поехала нарочито долгим путём, огибая Сомов по периметру и впервые проехав вблизи хлебозавода. Над воротами фабрики рабочие растягивали огромный баннер, на котором она успела прочесть «С праздником, сомовчане!». Видимо, готовились к Дню города, о котором упоминал Валентин Витальевич.

Интересно, чего же такого уникального она должна была увидеть во время праздника?

Впрочем, надолго предстоящее торжество её мысли не заняло. Неторопливо двигаясь по городу, она задумалась о двух мужчинах, отказавшихся разговаривать с ней. О двух людях, самых близких родственниках участников трагедии. Когда с ней отказался беседовать Дмитрий, она не придала этому значения. Но реакция Олега… Маша покусала верхнюю губу, солёную от пота.

Олег вёл себя, как человек, защищавший ребёнка. И вместе с тем — ребёнком защищавшийся. Вопрос только — от кого? Она вспомнила парней на площадке и впервые задумалась о том, какая судьба может ждать мужа учителя-убийцы в маленьком городке.

Травля.

Травля и унижения. Клеймо на всю жизнь. Чёрненькая припарковала «Ямаху» на пыльной обочине возле кустов буйно растущего бурьяна, но не спешила с него слезать. Она сложила руки на груди, опустила ноги на асфальт и посмотрела на здание школы, возле которого уже побывала утром. Одна из дверей была распахнута, и тёплый ветерок колыхал занавеску, вывешенную в проёме от мух и пыли.

Если дело в травле, то почему он не уехал? Сомов, если верить карте, окружали бесчисленные деревни и сёла. Наверняка в каждом из них можно было найти жильё. И едва ли медицинское обслуживание для сына в Сомове было принципиально лучше, чем в любом из этих посёлков. Значит, Олега что-то удержало на месте, несмотря на стресс и унижения? Возможно, денежная по местным меркам работа? Но терпеть подобное ради денег…

Маша стянула с головы шлем и пригладила рукой растрепавшиеся волосы. Всё это было странно, но никоим образом не приближало её к разгадке тайны, ради которой она приехала. И надежда оставалась только на то, что работники школы окажутся более разговорчивыми.

Она направилась через опустевшую школьную площадку. Пыль летела под её ногами, и ветер колыхал стебли растений, пробившихся через трещины в асфальте. Пустота дезориентировала после того, как она видела это место заполненным людьми.

Маша инстинктивно замедлила шаги и начала ступать бесшумно, перекатываясь с пятки на носок, когда приблизилась к школе. Рукой отодвинув занавеску, она заглянула внутрь. Просторный вестибюль казался очень тёмным после яркого солнечного света, углы помещения тонули во мраке.

— Здравствуйте? — позвала она, не заходя внутрь.

Темнота не отозвалась. Маша помялась, оглядываясь, и, наконец, шагнула внутрь. Школа, против ожиданий, не вызвала никаких ностальгических чувств, не напомнила ту, в которой училась она сама. Та была чище, новее и аккуратнее. И забытые детские вещи на лето не сваливали кучей посреди вестибюля. Чёрненькая поёжилась. В её школе было куда больше зеркал, и они были огромными, почти от пола до потолка. Здесь же она обнаружила всего одно, старое, в массивной раме, выкрашенной золотистой краской — нелепый след имперской помпезности в советских декорациях. Современным выглядел только огромный стенд с фотографиями учителей. С крупных фото улыбались педагоги. Молодых среди них было всего трое: мужчина и две женщины, причём одна из них оказалась Полиной Скобеевой. Её снимок отмечала узкая чёрная полоса в углу.

Она подошла ближе к зеркалу, висящему по-старому, высоко над полом и под углом. Каждый её шаг отдавался негромким звуком «тап» в пустом помещении. Задрав голову, Маша посмотрела на своё отражение, и на миг ей показалось, что она видит себя такой, какой её воспринимают жители этого городка. Маленькая, худая, бледная. Тёмные глаза глядят испуганно. Взъерошенные синие волосы, едва прикрывающие уши, и яркие татуировки — на левой руке картинку частично прикрывал бинт — вдруг показались ей нелепыми, детскими. Как и она всё. Нелепая, глупая. Чужая.

Она вздрогнула, когда у неё за спиной со скрипом открылась и тут же захлопнулась дверь, и едва успела стереть с лица растерянное выражение. Шаркая задниками шлёпанец, обутых на босу ногу, к ней приближался мужчина. Его лицо разглядеть не получалось — он оказался спиной к двери и окнам, и потому выглядел просто тёмным силуэтом.

— Здравствуйте! — поздоровалась Маша и мысленно сморщилась, таким тонким показался ей её голос.

— Здрасти, здрасти… — проктряхтел незнакомец. — Чаво? Забыли чавой-то? Вон тама все вещи лежать… — Он осёкся и тут же продолжил враз потускневшим голосом: — А, енто ты…

— Простите? — Маша нахмурилась. — Мы знакомы?

— Прошшаю! — Мужчина хихикнул. — Да чаво знакомы, про тебя, шчитай, весь Сомов уже наслышался. Шо вот москвичка к нам прибыла, ходить, болтаить незнамо шо…

Маша, наконец, смогла разглядеть собеседника. На вид ему было лет пятьдесят пять, но одутловатость лица говорила, что их этого возраста можно смело вычесть лет десять, добавленных пьянством. Он без конца теребил жиденькую седую бородёнку большими нервными руками с опухшими костяшками и шмыгал носом.

— Ты енто, про Польку зашла расспрашивать небось?

— А, да… — Маша заставила себя улыбнуться и протянуть руку. — Меня зовут Мария, Мария Чёрненькая.

— Ага… — Пожатие мужичка оказалось неожиданно осторожным, словно он боялся причинить боль, а беззубая улыбка — искренней. — А я Назар Евгенич. Сторож я тута. И завхоз.

— Приятно познакомиться!

— Ага, енто… Да. Вот, ты про Польку с Аркашей расспрашивать будешь?

— Да, вы правы.

— Охо-хо, вот история… — Назар Евгеньевич покачал головой и шмыгнул носом особенно громко. — Кто ж думал, что так выйдет-то… Так, ты енто, к директорше нашей, сталбыть? Вона туда, идём, провожу тебя.

Он махнул рукой, ненадолго оторвавшись от бороды, но не сдвинулся с места. Маша замерла в нерешительности, глядя на тихо покряхтывающего мужчину. Он словно ждал, что она пойдёт первой, либо…

— А вы Полину знали? И Аркадия?

Сторож ответил с готовностью. Даже с облегчением.

— Ну, а то! Нешто я не знал кого, кто в школу заходить… Поля-то, ох, Поля… Хорошая девка была, да. Такая вся… — он сделал неопределённый жест руками, словно провёл ладонями по чему-то круглому. — Светилася, значить, ага. Прям светилася, веришь?

Назар Евгеньевич неторопливо зашаркал по вестибюлю к двери в углу, и Маша последовала за ним.

— Добрая такая, охо-хо… — он снова покачал головой и тут же поджал губы. — Вот я так вота скажу, даже если енто она Аркашку-то того… Ну, поняла, да? Вот, даж если енто она яво, то тута и наказывать не за што, вот так вота!

— Даже так? — Маша напряглась, как взявшая след гончая. — Почему вы так считаете?

— Да потому што Аркаша ентот… — Сторож остановился и с прищуром оглядел вестибюль. — Аркаша-то из язышников был!

— Язы… Язычников? Сатанистов?

— Да енту нехристь как ни назови, всё одно, бандюги! — Назар Евгеньевич вытянул губы, словно собирался сплюнуть, но опомнился и быстро сглотнул. — Я чаво тебе скажу-то, девочка… Он, Аркаша-то, всегда, знаешь был вот енто! Как глянешь — сразу и ясно, одна дорога хлопцу: по этапу, ага. Но он раньше-то, енто, тихий был. Мог так, знаешь, зыркнуть зло, мальца там какого обидеть, толкнуть, пихнуть… Ну…

— Ага, я поняла. — Маша кивнула. — А потом?

— А потом он как енто, переменился весь. Такой стал го-о-оголем ходить… — Назар Евгеньевич приосанился, выпятил грудь и отвёл руки назад, показывая, каким стал Аркадий. — Уже, значить, вёл себя иначе. Мог и енто… И на хер послать, ежели ему чаво не так. Ага. — Он наклонился ближе к Маше, дыхнув табачным перегаром, и добавил веско: — Учителя!

— Ничего себе! — Маша изобразила ужас на лице и потрясённо покачала головой.

Назар Евгеньевич кивнул:

— Вот табе и вот! У ребятишек-то быстро разговоры пошли, что он с ентими спутался. Ну, вот. Которые тута безобразничают в лесу. И теперь ему, вродь как, не указ никто стал. Так вот оно было.

Назар Евгеньевич остановился у самой двери кабинета, ещё раз покивал со значением, после чего указал рукой:

— Вот тута Марь Иванна, диреторша наша.

— Спасибо… — Маша облизнула губы. — Назар Евгеньевич, а Полина…

— Не-не-не! — сторож замотал головой так, что бородёнка заметалась в воздухе. — Я табе и так, енто, много сказал. Хорош-хорош!

Она махнул обеими руками и торопливо ушёл, звонко шлёпая задниками тапочек.

*

Маша постояла ещё некоторое время перед дверью, размышляя об услышанном и пытаясь вписать новую информацию в картину происходящего, которую выстраивала. Аркадий, значит, был одним из сектантов и позволял себе много лишнего?..

Подняв руку, она постучала костяшками пальцев по фанере. В ответ тут же раздался высокий женский голос:

— Войдите!

Маша глубоко вдохнула, словно за дверью её ждала огромная масса воды, не то годовая обрушиться ей на голову, не то подготовленная для нырка, нажала на ручку и толкнула дверь. Кабинет оказался именно таким, каким ей и представлялся: безлико-казённым, скупо обставленным и насквозь пропахшим тяжёлыми сладкими духами. Директор смотрела на неё из-за стола, соединив кончики пальцев домиком и чуть выгнув выщипанную бровь. Словно недоумевала, кто это к ней вломился. Тонкие губы, намазанные ярко-красной помадой, чуть подрагивали, и потому казалось, что она без конца сдерживает брезгливую гримасу.

— Здравствуйте! — поздоровалась Маша.

— Здра-а-авствуйте, здра-а-авствуйте… — протянула женщина и сделала плавный жест рукой, указывая на стул с металлической рамой, стоящий напротив её стола. Дождавшись, когда Маша присядет, она продолжила: — Вы, стало быть, та самая москвичка, которая интересуется… Хм… Досадным инцидентом, случившимся у нас в школе.

— Да, верно. Меня зовут Мария Чёрненькая.

— Какая странная фамилия… — Женщина причмокнула губами. — Гаврилина Мария Ивановна. Директор.

Последнее слово она произнесла так, будто Маша должна была затрепетать, услышав его. Возможно, даже пасть ниц. Но вместо этого она лишь почувствовала сильный укол раздражения.

— И вы правы, — выпалила Чёрненькая с нажимом. — Я тут по поводу убийства Аркадия Викторова.

Слово «убийство» она выделила голосом. Нарочно. И Марию Ивановну это явно задело: она скривилась, её верхняя губа задралась, обнажив мелкие, как у кошки, зубы. Женщина процедила:

— Я бы предпочла, чтобы вы выбирали выражения, Мария! Убийство?! Вы в учебном заведении! В храме науки!

Маша удивлённо взглянула на директрису. Та ответила ей полным презрения взглядом, коротко двинулась на стуле и выпрямилась.

— Но ведь это и было убийством? —спросила Маша. — Или вы думаете…

— Это был инцидент! — резко оборвала её Мария Ивановна и повторила веско: — Инцидент! Досадный несчастный случай! Сложный класс, да ещё и выпускной, достался неопытной, излишне идеалистичной учительнице. Ещё и, очевидно, с определёнными проблемами в… — Она покачала рукой возле виска. — В психическом плане.

— Почему вы считаете, что…

— Вы видели сына Полины Юрьевны? Это же явно ребёнок нездорового человека! У тех, кто психически болен, и рождаются психически неполноценные дети!

Маша почувствовала, что от запаха духов в душном кабинете и резких, злых, диких слов у неё закружилась голова. Она вцепилась руками в край стола и почти выкрикнула:

— Погодите! То есть, вы хотите сказать… Что Полина Юрьевна была психически нездорова?

— Очевидно! Вы можете себе представить, чтобы психически здоровый человек сотворил нечто подобное? Убить ребёнка!

Женщина так глянула на Машу, что незаданный вопрос почти явственно повис в душном воздухе: «Вы бы вот смогли?». Маша отметила, как легко «инцидент» снова превратился в убийство. Ровно в тот момент, когда это стало удобно директрисе.

— Я слышала, — Маша попыталась вернуть профессиональный тон. — Что в городе есть некая секта.

Мария Ивановна посидела некоторое время, оценивая эту фразу и явно прикидывая возможное варианты ответа, но остановилась в итоге на том, что пожала плечами. Маша облизнула верхнюю губу, с неудовольствием отметив, что на ней выступил пот. Как и на лбу. И жара тут была ни при чём.

— И что Аркадий, якобы, в ней состоял.

Гаврилина нахмурилась, подалась вперёд, тяжело опустила локти на край стола и уставилась немигающим взглядом Маше в глаза. Маша взгляд не отвела. И не подала вида, что ладони у неё сделались липкими.

— Скажите, Мария, — сладко пропела директриса. — Чего вы добиваетесь, собирая по городу сплетни и расспрашивая меня о них? Вы сами-то верите в существование секты, сатанистов, всего подобного? Чего вы хотите?

Настал черёд Чёрненькой пожимать плечами, в ответ на все вопросы разом.

— Я хочу узнать правду. — проговорила она после небольшой паузы. — Правду о том, что случилось с…

— Правду?

Мария Ивановна поднялась со своего места так резко, что Маша непроизвольно отпрянула от стола, качнувшись на стуле. Руки женщины пробежали по полам пиджака из дешёвой синтетики, по кабинету поплыли волны приторного запаха.

— Правду? — Она выпрямилась, заложив руки за спину и брезгливо поджала тонкие губы. — Вот вам правда: Полина Юрьевна была неуравновешенной, у неё была депрессия из-за проблем с сыном и измен мужа. Да, и она оказалась просто непрофессиональным работником! Если бы у меня был выбор — я бы уволила её с превеликим удовольствием. Но школа у нас одна, учителей мало, и я не имею права на роскошь разбрасываться кадрами, как бы плохи они… — Она поперхнулась, сглотнула и продолжила с другого места, словно проглотила кусок фразы: — Аркадий Викторов был сложным подростком, которого от учёта спасала только доброта педагогического состава. Вероятнее всего, он спровоцировал Полину Юрьевну. Грубым словом, поведением, срывом образовательного процесса. Скобеева, Полина Юрьевна, сорвалась. Это трагедия. Вот и всё. Вот и вся правда. А тот, кто говорит вам иное — лжец и лицемер. Вам ясно?

Маша тоже поднялась со своего места.

— Отец Викторова отказался со мной говорить, сославшись на страх перед сатанистами.

— Он алкоголик, милая моя! Он может сказать любую чушь.

— Ясно. Я бы хотела, если вы не против, побеседовать и с другими учителями.

Директор улыбнулась.

— Я же прекрасно понимаю, что, если сейчас скажу, что я против, — вы всё равно найдёте способ с ними связаться. Или придумаете их слова за них. Поверьте, что такое правда, к которой вы, если верить вашим словам, так стремитесь, я знаю куда лучше вас. Вы можете поговорить с Егором Ивановичем, это учитель русского. Он сейчас на втором этаже, в двадцать третьем кабинете.

Маша не нашлась с ответом и направилась к выходу, чувствуя, что уши у неё горят, как у получившей выволочку школьницы. Не удержавшись, она остановилась у запертой двери, обернулась через плечо и выпалила:

— Правда о том, как всё было, всё равно всплывёт, вы же это понимаете!

— Мария… — Директриса опустилась в кресло и показно, неестественно громко вздохнула. — В вашем случае правда заключается в том, что вы покрасили волосы и разрисовали себя, потому что вам не хватало внимания, а после решили, что это даёт вам право врываться в кабинеты ко взрослым людям и чего-то от них требовать. Идите, не мешайте работать.

Маша задохнулась от возмущения. Она попыталась найти слова для ответа, но в голове осталась лишь звенящая пустота, в которой эхом гремели слова её отца, заставляя её молча хватать ртом воздух. Так ничего и не возразив, она вышла в коридор. Возникло желание как следует хлопнуть дверью, чтобы вибрация с гудением пронеслась по старым стенам, но Маша сдержалась и прикрыла её за собой тихо и аккуратно. Лишь отойдя на несколько шагов, она позволила себе прошипеть сквозь зубы:

— Мразь, какая мразь, а?! Сука…

Она глубоко вдохнула и выдохнула:

— Пу-пу-пу-пу-у-у-у…

Глаза защипало от слёз. Она торопливо утёрла их тыльной стороной ладони и быстро поморгала. Огляделась по сторонам: никто, вроде бы, ничего не видел. Ни Назара Евгеньевича, ни других людей поблизости не наблюдалось. Вот на кой чёрт ей это всё сдалось? Кто она, действительно, такая, чтобы ходить и лезть к людям с вопросами? Ещё и в таком виде. Уже только ленивый не обратил внимание на то, как она выглядит! Свалить бы отсюда… Собрать вещи — и домой!

Но помимо отзвуков сказанного отцом, у Чёрненькой в голове всё же отыскался и другой голос. С ядовитым ехидством он поинтересовался, по чему именно она так соскучилась. Уж не по продающим рекламным текстам ли?

Ещё раз вздохнув, Чёрненькая направилась к лестнице.

Долго искать двадцать третий кабинет не пришлось: он оказался в дальнем конце рекреации, куда привели её ступени. Простая фанерная дверь с номером, на которой кто-то когда-то нацарапал неприличное слово из трёх букв, а завхоз, не особо мудрствуя, закрасил, попросту проведя по линиям краской. Маша против воли хихикнула и тут же нахмурилась, обругав себя за глупую реакцию. Нервное, должно быть. Немудрено, с такими-то собеседниками…

Она постучала костяшками пальцев по двери, приоткрыла узкую щель и спросила в пустой класс:

— Можно?

— Можно-можно! — бодро отозвались из класса. — Заходите!

Маша вошла в класс. Егор Иванович обнаружился под потолком — стоял возле классной доски на стремянке и сосредоточенно возил кистью, зажатой в тонких длинных пальцах, по потолку. Он глянул на Машу, подслеповато прищурившись, и приподнял бровь.

— Вы Егор Иванович?

— Домбровский Егор Иванович, это я, да. — нараспев произнёс учитель.

Фамилию он произнёс на старый манер: «Домбровскай». И это почему-то сразу расположило Машу к этому человеку. Такой едва ли станет хамить и обзываться, а общения с нормальными вежливыми людьми ей очень остро не хватало.

Егор Иванович тем временем спустился со стремянки, бросив кисть в стоящее на верхней ступени ведро. Маше показалось, что он сделал это с видимым облегчением. Пошарив ладонью по столу, он взял с него очки, нацепил их низко на нос и внимательно поглядел на Машу, по-птичьи задрав голову. Обе его брови взлетели на лоб.

— Я так понимаю, кхм… Вы не родитель кого-то из учеников?

— Нет, я журналист. Мария Чёрненькая.

Девушка протянула руку, и Егор Иванович покосился на неё с опаской, словно Маша предлагала ему погладить скорпиона.

— Да-да, Мария Ивановна говорила, что вы, скорее всего, зайдёте.

Учитель разом поскучнел и даже с долей сожаления посмотрел на недокрашенный потолок. Между разговором с московской гостьей и балансированием на шаткой стремянке учитель явно выбрал бы второе, не особенно даже задумываясь. Он потёр ладонями рубашку на груди, с тоской взглянул в окно и продолжил:

— Ну, задавайте ваши вопросы. Что вы там хотели знать?

— Вы знали Полину Скобееву? — Маша пустилась с места в карьер.

Егор Иванович пожал плечами:

— Конечно. У нас тут не настолько большой штат, чтобы учителя друг друга не знали.

Маша почувствовала, что кончики её ушей снова розовеют (что за дурацкий вопрос!), но упрямо продолжила:

— И что вы можете о ней рассказать?

Егор Иванович пожал плечами.

— Учительница как учительница. Не самая опытная, но старательная. Видно, что горела работой. К ученикам…

Он осёкся. Маша быстро продолжила:

— Как считаете, она была способна на убийство?

— Я не считаю, что… Ай, Мария, послушайте! Ведь про Чикатило никто тоже подумать не мог, что он окажется маньяком!

Аргумент мог бы прозвучать весомо, но Маша достаточно много знала о биографии маньяка, чтобы парировать:

— В случае с Чикатило было достаточно предпосылок. Его гомосексуальные и педофильские наклонности замечали неоднократно, но руководство учебных заведений не реагировало на них должным образом. Или вы пытаетесь намекнуть, что руководство школы…

Наверное, так давить на него было несправедливо и даже жестоко. Но раздражение требовало выхода, и Егор Иванович, с его трогательной беззащитностью, оказался эталонной жертвой.

— Послушайте, да ни на что я не намекаю и ничего я не имею в виду! — запаниковал Домбровский. — Ничего такого уж точно! Ну, мы с ней виделись-то… Она же только второй год работала у нас в школе, толком ни с кем познакомиться не успела. Вы что, серьёзно полагаете, что у нас все про всех знают вообще всю подноготную? Мы не были друзьями, интересов общих не имели. Так, сталкивались в учительской, здоровались, пару раз обсуждали проблемных учеников…

— Аркадия в том числе?

Егор Иванович посмотрел на Машу долгим тяжёлым взглядом.

— Да, Аркадия в том числе. Думаю, это не секрет, что он был не самым простым нашим воспитанником.

Чёрненькая отметила про себя построение фразы. То есть, что-то другое — секрет? Но ловить учителя на слове она не стала, опасаясь, что тот замкнётся.

— А в чём конкретно с ним были сложности?

Домбровский вздохнул с некоторым облегчением, очевидно, почувствовав, что вновь оказался на твёрдой почве, и продолжил уже почти спокойно:

— Сложности с поведением. Викторов из неполной семьи… был. Мать у него погибла, когда он был совсем маленьким, отец крепко выпивает. Воспитания, сами понимаете, никакого.

— Понимаю… — Маша кивнула. — И на уроках он вёл себя как?

— Ну, — Егор Иванович усмехнулся. — Как он мог себя вести?

— То есть, в принципе, мог и спровоцировать?

Учитель поджал губы и некоторое время молча смотрел на Чёрненькую. Та не отводила взгляд, сколько позволяла выдержка, после чего всё же задала другой вопрос:

— Скажите, Аркадий ходил в какие-то кружки, секции?

Егор Иванович снова грустно улыбнулся.

— Боюсь, вы плохо себе представляете, где вы оказались. Кружки, секции… У нас тут их не столько, сколько, наверное, в Москве. — он помолчал, словно размышляя, и добавил: — К сожалению.

— Но наверняка есть какие-то неформальные объединения, так ведь?

— Смотря что вы имеете в виду.

Маша облизнула губы и ответила тише, чем даже собиралась:

— Секта?

Егор Иванович опустил взгляд и засопел.

— Понятия не имею ни о чём таком.

— Послушайте… — Чёрненькая придвинулась ближе и заговорила быстрее. — Я у вас тут всего пару дней, но уже наслушалась достаточно. Вы не первый, кто говорит, что ничего не знает ни о какой секте, и не первый, кто врёт по этому поводу!

По телу учителя пробежала крупная дрожь, как будто Маша ткнула в него электрошокером. Он отпрянул и встал через парту от неё. Будто надеялся, что эта преграда каким-то образом его защитит.

— Что вы себе позволяете?! — прошептал он возмущённо. — Что это за намёки?! Не знаю я ничего! Ничего не знаю! Хватит, перестаньте!

— Егор Иванович, вы ведь и сами видите, что всё в этом деле не так просто! — так же шёпотом заспорила Маша. — Я видела, как разговаривали с телевизионщиками дети из вашего города! Они отвечали, будто наученные! Кто-то дал им текст, научил их, как говорить!

— П… Послушайте… Остановитесь, прошу вас…

— Иначе что? — Маша сощурилась. — Иначе они к вам придут? Так? Вам запретили говорить? Кто?

— Так!

Чёрненькая вздрогнула, услышав, что учитель снова заговорил в полный голос. Егор Иванович положил ладони на парту перед собой, и Маша увидела, что его пальцы мелко дрожат, а по тонким запястьям скользят капельки пота.

— Так! — повторил он. — Ещё раз. Никаких неформальных объединений, сект, кружков и секций в Сомове…

— А Валентин Витальевич? — прервала его Маша, подавшись вперёд.

— А Валентин Витальевич, — сухой голос раздался от двери, заставив Чёрненькую и учителя синхронно вздрогнуть и оглянуться. — Между прочим, мастер спорта по боксу, пенсионер и очень уважаемый в Сомове человек! Который чуть ли не единственный подаёт детям хороший пример!

На входе в кабинет, прислонившись плечом к косяку неосмотрительно оставленной открытой двери, стояла женщина в спортивном костюме. Волосы, неумело выкрашенные в ярко-рыжий, были собраны в настолько тугой пучок, что, казалось, причёска и была причиной застывшей на лице гримасы. Маша попыталась не терять настрой и задать ей вопрос с тем же напором, что и Егору Ивановичу:

— А вы…

— Я как раз тот человек, который вам расскажет, как себя вести, раз больше никто не удосужился! — рявкнула, перебив её, незнакомка. — А кто вы такая — я даже знать не хочу, и так всё видно!

Маша открыла рот, но не нашла слов. Глаза опять предательски защипало, пальцы рук онемели, и ей показалось, что шлем вот-вот упадёт на пол. Для верности перехватив его двумя руками, она сделала попытку защититься:

— Мне Мария Ивановна разрешила побеседовать с Егором Ивановичем!

— И очень зря! — отрезала женщина. — Марьванна у нас вообще добренькая! А я считаю, что таких надо гнать взашей, вот и весь разговор! Ишь ты, цаца какая! Волосы покрасила, себя разрисовала и явилась тут на приличных людей напраслину возводить! Валентин Витальевич у неё сектант, видите ли!

— Я не говорила, что...

Маша осеклась. Мысль, до сих пор ни разу не озвученная, но давно уже блуждавшая на периферии её разума, вдруг стала ясной. И деться от неё было некуда. Незнакомка, однако, либо не поняла её состояния, либо попросту не обратила на него внимания.

— Ишь, тоже мне! Валька номер два нашлась!

— Лидия Петровна! — подал голос учитель русского, не меньше Маши потрясённый напором женщины. — Вы тоже… Достаточно. И Валентина Олеговна тут не при чём.

— При чём! — отрезала женщина. — Все они одинаковые, пигалицы! Что Полька, что Валька, что эта вот! Решили, что всё им можно! Что можно и на людей нападать вот с вопросами, и судить-рядить, кто прав, кто виноват! Э! Ты куда это?!

Последний вопрос прозвучал уже Маше в спину. Чёрненькая прошмыгнула мимо женщины в спортивном костюме и направилась к лестнице вниз. На площадке первого этажа она, соскакивая со ступеней, едва не налетела на Назара Евгеньевича. Старик смутился и отступил в сторону, так что сразу стало ясно: подслушивал. Впрочем, это Машу интересовало меньше всего. Обогнув завхоза, она быстрым шагом приблизилась к стенду с надписью «НАШИ ПЕДАГОГИ». Фотография Валентины Олеговны нашлась быстро. Маша поднесла к фото камеру мобильного и щёлкнула затвором.

— Что происходит, в конце концов?! — донёсся до неё голос женщины, которую учитель русского назвал Лидией Петровной. — Что…

Шаги Чёрненькой снова застучали по кафелю, и агрессивной женщине только и осталось, что крикнуть ей вслед:

— Вот и правильно! Давай, проваливай!

Впрочем, уже без всякой уверенности.

8. ВАЛЯША

Мотоцикл влетел на дикий пляж, и Маша лихо бросила его в занос, приближаясь к знакомой уже компании. Тучи песка полетели из-под заднего колеса. Девчонки испуганно вскочили со своих мест, парни попытались сохранить хладнокровие и остались сидеть, но за выражением на лицах проследить не смогли. Не давая им опомниться и не снимая шлем, Маша крикнула:

— Привет, ребят! — она достала из кармана телефон, развернула экран к подросткам и спросила: — Ребят, знаете, кто это?

Подростки неуверенно переглянулись. Тот из них, что прятал бутылку во время первой встречи, ответил, когда Чёрненькая уже почти уверилась, что компания решила попросту молчать:

— Ну, Валяша…

— Валяша?

— Валентина Олеговна. Музичка наша, и что?

— Знаете, где она живёт?

Парни снова неуверенно переглянулись и насупились. На этот раз тишина была явно более тяжёлой и настороженной. Наконец, не выдержала одна из девушек:

— Да они вам не скажут. Они сатанистов этих ссут выдуманных. А я думаю — пошли они на хер, сатанисты.

— Дашка!.. — предупреждающе проговорил главарь компании.

Девушка глянула на него в ответ и продемонстрировала кулак с оттопыренным средним пальцем:

— И ты на хер пошёл бы! На Гагарина она живёт, дом девятнадцать.

— Спасибо!

Маша резко тронулась с места, чувствуя, что оставляет позади крупную ссору. Но ей было не до подростковых разборок. По тропинке она выскочила на улицу Восьмого марта, сбавила скорость на щебне и, миновав несколько домов, улицу и переулок, свернула на Гагарина — ещё одну улицу частного сектора, мало чем отличающуюся от остальных.

*

В дверь Маша постучалась громко и уверенно, ещё не растеряв пыла. Хотя в голове у неё не было ни единой мысли о предстоящем разговоре. Что она скажет? О чём спросит? Где-то на фоне, не переставая ни на минуту, зудела тень беспокойства: не так уж важно, как местные относятся друг к другу, она-то тут вовсе чужая. Кто станет с ней разговаривать?

— Кто там? — раздался голос из-за двери.

В отличие от большинства сомовских домов, у этого не было окон рядом с дверью, и хозяйка не могла увидеть гостью сразу. Маша вдохнула и ответила как можно громче и отчётливее:

— Здравствуйте! Меня зовут Мария Чёрненькая, я журналистка! Хотела с вами поговорить по поводу…

Дверь приоткрылась, поперёк щели примерно в ладонь шириной натянулась цепочка — удивительная вещь для сельского дома. Даже нелепая. На Чёрненькую пристально посмотрели из полумрака, и дверь снова захлопнулась. Затем металлические звенья грохнули о дерево, и Валентина Олеговна раскрыла дверь шире.

— Не надо так громко! — почти шёпотом проговорила учительница музыки и посторонилась, пропуская гостью.

Маша шагнула внутрь и огляделась. Увиденное сильно отличалось от её ожиданий. Внутри было темно, в дальнем углу смутно угадывалась груда висящих на нескольких вешалках зимних вещей. Пахло раскалённым подсолнечным маслом, деревом, пылью и побелкой — последний запах воскресил живые и яркие, хотя и не самые приятные, воспоминания о стареньких корпусах больницы, где она не единожды лежала в детстве. Чёрненькая принялась оглядываться, ища, где разуться. Хозяйке понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что Маша делает. Она махнула рукой:

— Не разувайтесь, у нас летом не принято. Пыль и так всюду. Пойдёмте, поговорим в комнате.

Маша послушно проследовала за учительницей. Комната оказалась ещё более странной, чем прихожая и заставленный какими-то мешками коридор: на громоздком тяжеловесном шкафу советских времён стоял массивный телевизор, заботливо прикрытый вязаной салфеткой. На стенах, под самым потолком, висели портреты — сурово глядящие мужчины и женщины в старомодной одежде, иногда стоящие парами и группами, иногда по одному. Ни одной улыбки на лицах — не дай бог, потомки запомнят радостным и довольным.

— Садитесь, пожалуйста. — Валентина Олеговна указала на застеленный потёртой клетчатой скатертью стол и стулья с самодельными круглыми салфетками из цветных полосок ткани на сидениях. — Я вас почему-то иначе представляла.

Учительница застенчиво улыбнулась и быстро продолжила:

— Я бы вам предложила чай, но уже упаковала всю посуду. То есть, ту, которой не стыдно и не страшно пользоваться.

— Упаковали?

— Да, я… Вы меня на самом деле в последний момент застали, я уезжаю. Сегодня вечером автобус. Всё, пора прощаться с Сомовым. Чувствую, это уже не мой город.

Учительница вздохнула.

Маша помолчала некоторое время, не зная, с чего начать разговор. Валентина Олеговна, устроившаяся на соседнем стуле, кажется, тоже немного растерялась и не знала, что говорить. Наконец, Чёрненькая первой нарушила молчание:

— Вы сказали, что иначе меня представляли. Вы ждали, что я зайду?

— Честно сказать — нет, не ждала. Но о вас уже весь город гудит. Журналистка из Москвы! Что вы у нас тут про церковь расспрашиваете, про сатанистов, про Аркадия с Полиной…

— Прямо гудит? — Маша улыбнулась.

— А как вы думали? Городок-то небольшой, нас тут чуть больше шести тысяч всего. Все всё про всех знают.

— Правда? — в голосе Чёрненькой помимо её воли прозвучал сарказм. — Прямо всё и про всех?

— Знают-знают. Только не обо всём вам тут будут рассказывать. И не все станут говорить.

— А вы станете? — напрямую спросила Маша.

Валентина Олеговна отвела взгляд и замялась, комкая край скатерти.

— Мария, послушайте… Я ведь и знаю далеко не всё…

Чёрненькая улыбнулась. Всего пара прямых вопросов — и вот уже не все знают, не всё, да и не про всех. Пойдёт дальше в таком же духе — выяснится, что и рассказывать-то не о чем. Она наклонилась ниже к столу, почти навалилась на него грудью и прошептала:

— Достаточно вы знаете! Но не хотите говорить, почему? Если боитесь, то кого? Сатанистов? Что они к вам придут?

— Ох-х-х…

Учительница поднялась, прошла до старого шкафа, провела по нему ладонью, потом погладила кончиками пальцев лежащий на кровати чемодан и проговорила глухо: — Вы в это сами-то верите? Что есть сатанисты, которые могут к кому-то прийти?

— Не знаю. — честно ответила Маша. — Я пытаюсь понять, правда это или нет. И как это связано с Аркадием. Если вообще связано.

В комнате на несколько бесконечно долгих секунд повисла тишина. Валентина Олеговна выдавила с явным усилием, будто горло сдавило спазмом:

— Связано. Всё связано.

Она снова провела рукой по чемодану, ладонью примерилась к ручке. Потом глубоко вздохнула и вернулась на свой стул.

— Это правда, про сатанистов. То есть, не именно про сатанистов…

— Секта. — подсказала Маша.

— Именно! — Валентина Олеговна нервно облизнула губы и улыбнулась, будто извинялась за сказанную глупость. — Секта. Так и есть.

Маша наклонилась ещё ниже к столу, напряжённо вслушиваясь в тихий хриплый голос учительницы.

— Вы знаете, кто в неё входит?

— Молодёжь. Молодёжь, конечно же. Но вот руководит этим всем кто-то старший. То есть, кто-то взрослый.

— Вы знаете кто?

— Я… — учительница отвела взгляд, тонкие пальцы снова стиснули скатерть. — Я догадываюсь. Ребята зовут его Вава. Я слышала от них много раз эту кличку.

— Вава? — Маша нахмурилась.

Сложить два и два оказалось несложно. Всё было на поверхности. Подростки, послушно делающие зарядку на школьной площади… Подростки! Те самые, которых родители не дозовутся домой по вечерам! Безропотно выполняют команды совершенно, по сути, постороннего мужчины!

— Вава — это ведь инициалы? Вава — это Валентин Витальевич?

Валентина Олеговна замотала головой, кивнула и сморщилась, будто Маша заставила её проглотить полную ложку мерзко пахнущей болотной жижи.

— Я… Не могу утверждать. — промычала она. — У меня нет никаких доказательств. Я пыталась разузнать про него побольше, чтобы понять, кто он… И нашла… Нашла… Другие вещи.

Она вздохнула, собираясь с духом, и осторожно проговорила:

— Я знаю, что вы, Мария… Ну, журналистка. Если я вам расскажу, могу ли я рассчитывать, что моё имя сохранится в тайне? Вы же не станете на меня ссылаться, если я попрошу?

— Конечно. — Маша кивнула. — Конечно, это я вам обещаю. Вашего имени не будет.

— Хорошо, хорошо, спасибо… — Валентина Олеговна зажмурилась, как перед прыжком в ледяную воду, и начала: — Валентин Витальевич переехал в Сомов в середине восьмидесятых.

Маша быстро посчитала в уме. Выходило, что либо Валентина Олеговна ошиблась почти на десяток лет, либо Валентин Витальевич слукавил, сказав, что прибыл в город почти на десять лет раньше, чем это произошло на самом деле. Может, хотел показаться большим старожилом, чем является? Произвести впечатление?

Учительница тем временем продолжала:

— Это правда, что он из Пскова, он там родился. Но это не вся правда, он в Сомове оказался совсем не случайно. На самом деле его отец был из этих мест. Ну, то есть, буквально здесь, в Сомове.

Маша кивнула.

— Так что он и местный отчасти. Уф-ф-ф… — учительница с трудом сглотнула. — Во Пскове он работал… Работал… Знаете, то, что называли «по партийной линии».

— Разве Валентин Витальевич не историк?

— Да нет, вы что! Ну, то есть, по образованию разве что. То, чем он занимался во Пскове — это была какая-то организационная работа. Пионерия, комсомол…

— То есть, в принципе, он знает, как общаться с подростками?

— Конечно! — Валентина Олеговна горько усмехнулась. — Ещё как знает. Валентин Витальевич переехал в Сомов не по своей воле. Он… В общем… В общем, в родном городе он натворил дел… — учительница заговорила ещё тише, вынуждая Машу сидеть почти голова к голове с ней. — От него забеременела девочка-подросток. И тогда дело замяли. Не знаю, что там было в законах в то время, но я почти уверена, что он мог… что он должен был сесть. Но этого так и не случилось. Не знаю наверняка, но допускаю, что дело было в регалиях и заслугах. Знаете, как это бывает…

Маша передёрнула плечами. Её отец занимал достаточно высокое положение в обществе, чтобы она представляла. А потом перед её мысленным взором, как живая, встала картина: беременная девочка на школьной площадке с ненавистью смотрит на неё, разговаривающую с седым мужчиной. К горлу подкатила тошнота. Она пожалела, что учительница не предложила ей воды. А та продолжала:

— А в девяностые… Тогда, знаете, время такое было, анархическое, более радикальное. В девяностые он основал в Сомове «Общество трезвости». Но идеи, которые он высказывал, были…

Учительница покачала головой.

— Как раз радикальными? — подсказала Маша. — Убить всех пьющих?

— Нет-нет, не… То есть, да. Да, но не именно так, как вы сказали. Как вам объяснить? Мой отец, знаете, никогда в жизни не пил. И решил как-то раз сходить на их собрание. Знаете, в маленьких городках всегда проще, когда есть что-то, что тебя объединяет с другими людьми. А когда вернулся… Я это отлично помню! Он долго-долго ругался. Говорил, что вещи, которые говорит Валентин Витальевич — это… Это… — Она запнулась, но, сглотнув, продолжила: — Я только много лет спустя узнала, что такое евгеника.

— Евгеника? А при чём тут…

Маша замолчала, уставившись на дырку в скатерти.

Общество трезвости. Евгеника. Беременные девочки-подростки. Секта. Всё это удивительно легко и понятно укладывалось в единую картину. Не вполне ещё чёткую, но различимую. Да, укладывалось всё, кроме нескольких моментов. И главный из них — при чём тут Аркадий и Полина? Неужто, потянув за нитку, она размотала совсем не тот клубок, который ожидала? Валентина Олеговна, видимо, всё поняла по выражению на Машином лице. Она кивнула, кусая губы, но ничего не сказала. Чёрненькая задумчиво посмотрела за окно. Время перевалило за двенадцать, солнце стояло высоко в небе и зной разогнал всех по домам.

— Я, кажется, понимаю, о чём вы. — с трудом проговорила Маша. — Но при чём тут Аркадий? Наз… — она осеклась. — Я слышала, что Аркадий, возможно, тоже был членом секты.

— Не могу вам ничего сказать об этом. Возможно, что и был. Он, знаете, всегда был такой… Сложный мальчик. К нему очень трудно было найти подход, особенно женщине. Мать он не знал, отца презирал. Но ведь дети, они нуждаются в том, чтобы, знаете, смотреть на кого-то.

Маша кивнула. Ролевая модель отца и все другие вещи, широко растиражированные попсовыми вроде-как-психологами в сети, превращённые в бессмысленные штампы. Мог ли человек, когда-то профессионально занимавшейся работой с подростками, натянуть на себя шкуру того, кому хочется подражать? Не осознанно, а подсознательно подражать, как понравившемуся герою кино. Мог ли он заставить подростков видеть в себе того, на кого хотелось быть похожим? Она вынуждена была признать, что так оно, скорее всего, и было. Сильный, уверенный, властный. Тот… Эта мысль заставила Машу передёрнуть плечами, но она заставила себя продолжить её: тот, кому достаются девушки.

Какая мерзость.

— Мария?

Маша быстро подняла взгляд на Валентину Олеговну и улыбнулась через силу.

— Простите, задумалась. Вы ведь здесь росли?

Учительница взглянула на Машу слегка удивлённо, но ответила:

— Конечно. Росла здесь, потом поступила в Петербург. Вернулась вот. В пандемию, знаете, не так просто с работой стало, кому нужна ещё одна провинциалка с музыкальным образованием… Но лучше уж там, хоть уборщицей.

Маша кивнула.

— Так всё плохо?

— Тут всегда было нехорошо. — с горечью ответила Валентина Олеговна. — Когда я была маленькой, в Сомове жило тысяч… Ну, наверное, тысяч пятнадцать человек. Когда закончила школу — оставалось чуть больше десяти. Сейчас — пять или шесть. Хотя в последнее время уезжают меньше. Все, кто мог, уже уехали.

Пять тысяч человек. Сколько это? Как московский микрорайон? Наверное, примерно так. Но в изоляции, без гремящего бессонного мегаполиса вокруг. Неудивительно, что все друг с другом знакомы. И что все уже в курсе о приезде столичной журналистки с синими волосами и татуировками. Маше снова стало неуютно. Учительница усмехнулась:

— Сложно представить после Москвы?

— Да, честно говоря. — Маша смутилась. — Сложновато.

Валентина Олеговна продолжила:

— Шесть тысяч человек — это только на первый взгляд много. На деле Сомов превратился в такой замкнутый мирок. Все со всеми связаны, так или иначе. Все друг другу родня, соседи, должники… И связей со внешним миром почти ни у кого нет из тех, кто остался тут. Очень тесное сообщество. Завтра у вас будет шанс его увидеть почти в полном составе, наверное.

— М?

— День города. Тут не так много поводов для гуляний… В общем, увидите завтра.

*

— Маша, привет! — Лена навалилась грудью на стойку ресепшена и отчаянно махала рукой. — Маша! Приве-е-ет!

Поморщившись незаметно, Чёрненькая быстро подошла к девушке. Порой она мимолётом задумывалась: не единственная ли Лена работница этого места? По крайней мере, она никого больше не видела, ни горничных, ни уборщиц… Их и не было, судя по тому, какая грязь и пыль царила всюду.

— Привет, Лен! — Чёрненькая облокотилась на стойку здоровым локтем. — Что-то случилось?

Лена залилась краской и замялась:

— Ну, я… Ты не это… — она глубоко вздохнула и затараторила, сбиваясь на заученные формулировки: — Вы эту услугу не заказывали, но это, я, в общем… Ты ж, наверное, голодная же, а? Работа-то такая, скачете всё… Во-о-от…

Маша против воли улыбнулась:

— Короче, ты принесла обед из кафе?

— Ага! Но ты это, ты мне денег не надо, я ж не спросила…

Чёрненькая махнула рукой:

— Да ладно, я как раз хотела тебя просить. Я, и правда, голодная. Сколько там с меня?

Лена попыталась сопротивляться, но достаточно вяло и неуверенно, чтобы Маша смогла убедить её взять деньги. Единственное, в чём москвичка пошла на уступки — это в том, что Лена отказалась брать сто рублей за услугу. Она ведь её, в конце-то концов, не заказывала. А вот когда Лена, снова густо краснея, достала из-под стойки две порции обедов, упакованные в белые контейнеры, Маша вдруг поняла, в чём дело. Лена просто маялась от скуки и одиночества. Если Сомов — настолько замкнутый городок, как рассказывала Валентина Олеговна, да ещё и лежащий вдали от популярных маршрутов, гостиница явно не могла быть особенно оживлённым местом. Её, наверное, и держали-то для проформы.

Обедать предполагалось тут же за стойкой. Лена сама притащила для Маши стул откуда-то из служебного помещения и даже раздобыла столовые приборы, которые с неловкой поспешностью выложила на стол, не забыв подстелить бумажные салфетки.

— Во! — с гордостью произнесла она. — Присаживайся! Приятного, этого, аппетита!

— Спасибо!

Чёрненькая почувствовала себя неловко, глядя на суетящуюся девушку. Они были почти ровесницами, но Лена вела себя так, будто была ребёнком, с которым вдруг начала общаться на равных подруга старшей сестры. Взгляд снизу вверх, полный восторга и униженного обожания, выбивал её из колеи, заставляя чувствовать себя неловко, будто собственное тело превращалось в костюм не по размеру.

— Ну как?.. — свистящим шёпотом поинтересовалась Лена, для виду отправив в рот немного гречки. — Узнала что-то?

— Да не особенно… — Чёрненькая пожала плечами. — Так, кое-что тут, кое-что там… Скажи, а вот Вава — хороший человек?

— Вава? — Лена нахмурилась. — Что ещё за Вава?

Маша посмотрела на Лену. По возрасту она была вполне близка к старшим из тех, кто занимался зарядкой на школьной площадке.

— Ну, Вава! Я тут слышала несколько раз уже. Вава то, Вава это… Это же Валентин Витальевич — Вава? Я так слышала, вроде бы.

Лена недоумённо захлопала глазами.

— Вава? Не, ты чего-то не того слышала. — она густо покраснела и затараторила. — Никакой он не Вава! Точно не он, совершенно точно!

— А кто такой Вава тогда?

Лена вдруг вспыхнула:

— Да откуда я знаю! Я отсюда и не выхожу почти! Заладила: Вава, Вава… Впервые слышу я про Ваву этого!

Маша с лёгким удивлением посмотрела на собеседницу. Та вдруг разнервничалась, будто совершенно точно что-то знала, но очень не хотела говорить. Но давить, выуживая сведения, у Маши уже не было ни сил, ни желания. В конце концов, Лена всегда на одном месте и пообщаться с ней можно в любой момент.

— Ясно, ясно! — Чёрненькая подняла руки, сдаваясь, и сменила тему: — Слушай, Лен, а у тебя дети есть?

Лена вытаращила глаза и закашлялась:

— Не-е-е, ты чего! Какое дети, во придумала!

— Ну, у вас тут много девчонок молодых беременными ходят, вот я и подумала…

— Ой, не, не! — Лена замахала руками. — Не знаю, чего там девчонки, я не это, не… Ну, короче, нет! Детей нету! Дети — это же… Ой, ну там крики, сопли, пелёнки… Ф-ф-фух! Как подумаю, так прямо… — Она осеклась и поинтересовалась осторожно: — А у тебя?

Маша улыбнулась:

— И у меня. Рановато пока. Меня вот как раз удивляет поэтому, что у вас так много девчонок молодых, ну… Это же надо воспитать? Кто-то же должен помогать, правильно?

Лена опустила взгляд, насупилась и ответила:

— Ну, должен, наверное. Я-то почём знаю?

Маша поспешно улыбнулась:

— Да я просто не понимаю, как они в таком возрасте на такое решаются.

— Ага…

Лена без былого энтузиазма поковыряла вилкой гречку. Маша дала ей немного времени. Складывалось ощущение, что Лена начинала нервничать, как только Маша вплотную приближалась к некоторым темам: Ваве и детям молоденьких девчонок. Это потому, что ей было что скрывать? Или она знала что-то, чем боялась поделиться? Чёрненькая посмотрела на сидящую через стол девушку, уши которой продолжали гореть нервным румянцем, и выбрала более нейтральную тему:

— У вас завтра праздник будет?

— А то! — Лена оживилась. — День города же! Ярмарка будет, гуляния будут, ряженые…

— Ряженые?

На этот раз удивление Чёрненькой было искренним. Она посмотрела на Лену, и та кивнула с энтузиазмом:

— Ну, конечно, ряженые будут! Ой, тебе понравится! У нас у ребят такие маски — закачаешься, в Москве такого нет! Как в кино! Ой, я кино видала, это, как его… Не помню, короче, чего-то там такое было. Но маски — как у нас почти, правда!

— Здорово! А у тебя маска есть?

— Есть! — Лена важно кивнула, потом вдруг погрустнела: — Только я работаю завтра, не пойду на праздник… Ну, может, ненадолго только.

Но её грусть оказалась непродолжительной: Лена всплеснула руками и прокричала:

— А у тебя-то маски нету! И как же ты?!

— Да я и без маски…

— Нет! — Лена решительно замотала головой. — Нет-нет, без маски никак! Бери мою!

— Лен, да я…

— Я тебе говорю, бери! Бери-бери!

Она даже прихлопнула ладонью по столу, показывая, что не примет отказ.

— Всё! Мы решили, нечего болтать! Берёшь мою маску!

Маша раскрыла рот, решительно подняв руку и готовясь возражать, но передумала и кивнула. В конце концов, маску можно будет просто не надевать.

*

Закончив с обедом, Маша привычно уже и без особых эмоций воспользовалась незакрывающимся душем, переоделась и вышла на улицу. Усталость и зной, особенно после обеда, принесли с собой леность и нежелание что-то делать. Сунув руки в карманы, Чёрненькая прошлась туда и обратно по улице Ленина, разглядывая дома. Покрытые осыпающейся штукатуркой стены изредка чередовались с пластиковыми панелями. Оконные рамы почти сплошь были деревянными, а позади толстых стёкол виднелись застиранные занавески. Температура падала, и городок оживал. Люди потихоньку выбирались из домов, шагали куда-то, обсуждали между собой последние новости. На москвичку бросали временами заинтересованные взгляды, старухи осуждающе качали головами, старики улыбались.

Недалеко от моста, противоположного тому, по которому Маша въехала в город, она заметила банкомат «Сбербанка» и, не особенно раздумывая, сняла с карты четыре тысячи рублей. Купюры оказались новенькими и пахнущими краской, она быстро сунула их в карман, мельком пересчитав. На обратном пути в гостиницу зашла в магазин и купила пару бутылок недорогой водки и двухлитровую бутылку пива.

Возле гостиницы она постояла некоторое время, глядя на покупки и размышляя, насколько этично так поступать. Почему-то возникло чувство глубокого отвращения… ко всему. К тому, чем она занималась. К городку. К отцу Аркадия. К информации, которую она тщательно собирала по крупицам, ковыряясь в сплетнях, слухах и чужом грязном белье.

Провинциальные евгенические эксперименты? Неужели загадочный Вава, в личности которого она была уверена почти на сто процентов, занялся в провинции селекцией?

9. ТАЙНИК

— Дмитрий!

Чёрненькая с силой постучала по старой двери, покрытой струпьями облезлой краски.

— Дмитрий! Это Маша, откройте! Я к вам приходила!

Ответа не было. Маша продолжала стучать и стучать в дверь, но хозяин дома либо не слышал, либо снова игнорировал. Либо его вовсе не было на месте. Маша с тоской подумала о мотоцикле. Поехала бы сюда верхом — не было бы нужды тащиться обратно с тяжёлым пакетом, несолоно хлебавши.

— Дмитрий! — крикнула она, задрав голову, надеясь, что он в огороде и так ему будет слышнее. — Дмитрий!

Пакет с выпивкой тянул руку, и с каждой минутой, проведённой на крыльце, Чёрненькая ощущала себя всё глупее. Уже было понятно, что открывать Викторов не собирается. Если, опять же, он вообще был дома. И колотить смысла не было. Но поговорить с ним казалось необходимым.

Она поставила пакет на землю возле двери и, отчего-то крадучись, подошла к углу дома. В боковой стене окон не было — только облупившаяся краска и широкая трещина, обнажающая камни. К противоположному углу дома примыкал сложенный из таких же камней забор, кривой и обвалившийся сверху. Маша переступила через куцый, наполовину засохший кустик шиповника и пошла вдоль ограды по узкому проулку между огородами, привставая на цыпочки и заглядывая на участок Викторовых. Над похожими на обломки зубов камнями, кое-как скрепленными рыжей глиной, возвышались верхушки деревьев. На вишнях среди тёмно-зелёных листьев виднелись крапины ягод.

Чёрненькая дошла до конца огороженной территории, заглянула за угол. Неподалёку виднелись ворота. Ими явно давно не пользовались: густой бурьян оплетал покосившиеся деревянные створки. Огромный амбарный замок висел открытым на проржавевшей насквозь цепи. Маша потрогала его, и на пальцах остались рыже-бурые разводы. Она брезгливо отёрла пальцы о шорты и воровато огляделась. И тут же устыдившись своего движения. Она что, собиралась туда лезть?..

Маша положила ладони на камни забора, на пробу подёргала их — сидели крепко. На первый взгляд, по крайней мере. Она уперлась носком кроссовка в один из камней, второй ногой оттолкнулась от земли и сумела забраться на верхушку ограды. Шатко устроившись на корточках, Маша окинула участок взглядом, убеждаясь, что на там никого нет, и прыгнула на землю.

Она сжалась, ожидая собачьего лая или злого окрика, но никаких звуков не последовало. Тогда Маша распрямилась и огляделась уже как следует. Больше всего хозяйство Викторовых походило на огромную свалку. Тут и там валялись, где наполовину вросшие в землю, где примявшие жёсткую траву, ржавые скелеты каких-то механизмов и инструментов — Дмитрий явно волок их к себе, фантазируя, что они могут представлять ещё хоть какую-то ценность. Чёрненькая, осторожно ступая, двинулась к дому.

На середине пути она наткнулась на небольшой пятачок вытоптанной травы, заваленный окурками и бутылками, целыми и битыми. В центре проплешины стояла, заменяя стол, бухта для кабеля. Вокруг неё в беспорядке валялось несколько пеньков, складной рыбацкий стул с порванной спинкой и деревянная скамья. В примятой траве одиноко лежал драный кирзовый сапог. Чёрненькая хмыкнула — не пара ли тому, что был на станции?

Одна из разбитых бутылок привлекла Машино внимание. Приблизившись, она склонилась над розочкой. Неровные края скола оказались измазаны коричнево-алым. Кровь? Наверняка. Чёрненькая огляделась внимательнее и разглядела бурые пятна на стеблях растений под ногами, одном из пней и грязном «столе». Это могло с одинаковым успехом быть как следами схватки с сектантами, так и последствиями обыкновенной пьяной драки.

Не найдя больше ничего интересного, Маша сделала несколько снимков двинулась дальше.

Вход в дом со двора, чуть менее заросшего, но куда гуще заваленного металлическим хламом, мало чем отличался от парадного. Разве что дверь сильнее покосилась в раме и стояла приоткрытой. Маша подкралась к ней, беспрестанно оглядываясь. Прислушалась. Из дома не доносилось ни звука. Она с трудом отогнала образ Дмитрия, застывшего возле двери с поднятым высоко над головой топором, и осторожно заглянула в щель.

Коридор оказался тёмным и грязным. На полу валялся всякий хлам, какие-то тряпки, бутылки и целый набор прищепок из яркого пластика. Чёрненькая потянула дверь, распахивая её, и тут же отступила, едва не потеряв равновесие от смрада. Густая вонь перегара, немытого тела, дерьма и рвоты заставила её желудок сжаться. Сложно было поверить, что в таких условиях жил человек.

Маша отступила на два шага и глубоко вдохнула, прочищая лёгкие. Захотелось немедленно развернуться и уйти прочь. Ну чего мог ей сказать Дмитрий? И чего такого особенного она могла найти в берлоге этого алкаша? Вздохнув ещё раз, Чёрненькая натянула на нос ворот футболки. Преодолевая дрожь в руках и ногах, направилась к двери. Входя в коридор, узкий от обилия хлама у стен, она задержала дыхание. Половицы скрипнули под ногами, заставив её снова замереть, чутко прислушиваясь.

Никто не заворочался в глубине дома, не крикнул злым голосом. Чёрненькая выдохнула и заставила себя расслабиться.

Из коридора вело две двери: одна в сторону улицы, другая — вправо. Рассудив, что за правой дверью наверняка прячется комната, Маша шагнула прямиком к ней и, брезгливо морщась, взялась за липкую ручку и осторожно потянула на себя. Раздался громкий скрип и дверь вдруг начала заваливаться на неё, грозя придавить. Маша отскочила, инстинктивно поднимая руки, и дверь упала плашмя, снеся прислонённый к стене велосипед и опирающиеся на него грабли.

— Твою м-м-мать… — выдавила Чёрненькая, сердце которой снова забилось, будто она бежала кросс.

Дом разваливался на части — спасибо хоть, что пол не провалился прямо под её ногой. Маша сглотнула и вернулась к дверному проёму, уже почти не таясь. Если уж этот грохот никого не всполошил — бояться уже нечего.

Переступив через раму велосипеда, на которой среди ржавых пятен ещё угадывался зелёный цвет, и лишённое резины колесо, Чёрненькая быстро зашла в комнату. Смрад стал гуще, кислый запах блевотины теперь царапал горло, заставляя лёгкие девушки отзываться спазмом на каждый вдох. Содрогаясь от подступавшей к горлу тошноты, она огляделась.

Проникающий через покрытые толстым слоем пыли стёкла свет едва освещал завалы той же дряни, что устилала пол в коридоре. Куртки, штаны, трусы, обувь — всё вперемешку, всё засаленное, грязное… В дальнем конце комнаты на стене висел заляпанный вытертый ковёр. Сразу слева от входа на деревянном полу чётко выделялся квадрат раскрошившихся кирпичей — основание печки, некогда стоявшей на этом месте. Подошвы кроссовок неприятно липли к покрытым пятнами доскам. Маша прошла дальше.

Слева, прямо напротив окна, обнаружилась кровать. Точнее, то, что от неё осталось: одной ножки не хватало, и покрытый коростой матрац криво висел над полом, съехав с деревянного каркаса. Странное брезгливое любопытство толкнуло Машу вперёд, и она пошевелила его носком кроссовка. Откуда-то из недр слежавшегося наполнителя с визгом выпрыгнула крыса, шлёпнулась на пол и, не прекращая голосить, скрылась под ковром на стене. Чёрненькая нахмурилась и пошла следом.

Маша внимательно посмотрела на ковёр. Старый, почти облысевший и грязный настолько, что рисунок едва угадывался. Преодолев отвращение, она легонько толкнула его в самый центр, сама ещё не понимая, на что надеется. И ковёр послушно прогнулся, не встретив никакого сопротивления. Представив себе дыру в стене, Чёрненькая застыла на месте. Это уже совершенно не укладывалось в голове. Или там когда-то было окно? Она схватилась за низ ковра и потянула вверх, благоразумно отступая назад на случай, если крыса окажется на обратной стороне. Но крысы там не было. Зато показался ещё один дверной проём.

— Ага… — выдохнула Маша.

Она с беспокойством взглянула на окна. До заката было ещё далеко, но её беспокоило не это, а то, что она понятия не имела, как долго будет отсутствовать хозяин дома. Может быть, он вернётся уже вот-вот… Но другого шанса попасть в тайник у неё может и не случиться. И далеко не факт, что там обнаружится что-то интересное — в лучшем случае, какая-нибудь особая бутылка, которой не хочется делиться, бочка с брагой, может, еда типа картошки в мешке или вроде того…

Размышляя об этом, Чёрненькая шагнула в проём, опустив за собой ковёр, и оказалась в полной темноте. Тишину нарушало только шуршание грызунов в углах. Маша достала из кармана телефон, включила на нём фонарик и в бледном сиянии поняла, что нашла нечто куда более интересное, чем припрятанную бутылку.

*

Исследуя помещения, Маша не задавалась вопросом, как мог Аркадий, росший и живший в этом же доме, не быть похожим на своего отца. И речь шла вовсе не о поведении и привычках, а о более простых вещах, той же одежде. Никто и никогда не жаловался на его внешний вид, неприятный запах, грязь. Все как один говорили, что он был непростым подростком, агрессивным и злым, но о его внешнем виде ни разу не сказал никто.

Но, даже не задавая вопрос, Маша получила ответ. Аркадий не жил в похожем на свалку или хлев доме. Он ютился здесь, в крохотной комнатке, отделённой от владений Дмитрия засаленным ковром.

— Какой кошмар… — прошептала Чёрненькая, разглядывая крохотное помещение.

Гроб. Конура.

Нет, даже не так. Норка, которую злобный, но хитрый хорёк вырыл в тёмном углу медвежьей берлоги.

Вонь проникала и сюда, но при всём при этом клетушка Аркадия выглядела не в пример чище, чем весь остальной дом. На обоях сохранились остатки старых, пожелтевших от времени обоев. В узкое пространство справа от входа был втиснут небольшой, явно украденный из школы стол, слева стояла железная койка с пружинным матрацем. Парень следил за порядком — кровать была почти по-армейски гладко заправлена, в пакетах из супермаркета, лежащих на столе, Маша обнаружила лежащую стопками чистую одежду. Должно быть, Аркадий держал её так, чтобы она не пропитывалась царившим повсюду смрадом.

Под столом стопкой лежали учебники и тетради — к ним он интереса не испытывал и не особенно часто прикасался. Маша наугад взяла верхнюю и пролистала. Несколько классных работ по математике, все выполненные на два. Почерк у Аркадия оказался аккуратным и разборчивым, но небрежным, он писал со множеством сокращений, словно у него не было сил на то, чтобы выводить буквы. Или, может, и правда не было. Каково пытаться выспаться, когда за стеной куролесит компания алкашей?

Чёрненькая повернулась к кровати и осмотрела её. Ничего примечательного. Зато на стене над изголовьем обнаружился рисунок, который Маша немедленно сфотографировала: вытянутая, похожая на каплю рыба с огромными глазами и извивающимися усами, напоминающими не то змей, не то плети. Маша наклонилась пониже и обнаружила, что под рисунком явно виднеется надпись, почти скрытая постельным бельём. Она отодвинула подушку — на стене оказались записаны цифры: «16.10.20».

Дата смерти Аркадия. Маша хмыкнула: учились бы дистанционно — не случилось бы трагедии. Маша сделала ещё одну фотографию.

Представить, что это Дмитрий залез в комнату сына, чтобы запечатлеть на стене день его кончины, было сложно. Да и зачем? А вот что Аркадий мог обозначить для самого себя важную дату, оставить её у изголовья, чтобы служила напоминанием… Выходит, он заранее знал, что случится? Или планировал нечто иное? Речь явно шла не о запланированном конфликте с учителем: судя по рассказам, он провоцировал педагогов регулярно. Значит, всё же дата его смерти? Неужели Аркадий догадывался, что умрёт? Или, может, даже твёрдо знал это?

Чёрненькая перерыла всё крохотное помещение насколько могла тщательно, но не обнаружила больше ничего, что привлекло бы внимание. Ни записки, ни дневника. Изображение сома тоже оказалось единственным. Она не удивилась. Сложно было представить себе школьного хулигана, сына алкоголика, сидящим тут, в тесном душном помещении, и переносящим собственные мысли и переживания на бумагу. Хотя это, конечно, сильно облегчило бы ей жизнь.

Маша присела на корточки, в последний раз заглянула под стол и под кровать, потом бросила взгляд на потолок и стены. Похоже было, что всё важное, что было возможно, она уже нашла. Пора было уходить. Она уже потянулась к ковру, как громко хлопнула дверь, и кто-то произнёс грубым пьяным голосом:

— Сергуня! Сергуня, эт ты бухлишка принёс?!

Вздрогнув, Маша отступила от ковра и прижалась спиной к стене. На лбу выступили крупные капли пота, ладони стали липкими.

— С-с-сука… Сергуня, боров херов! Всё раскидал опять!

В доме раздавался грохот, что-то падало и звенело. От паники у Маши подкосились ноги. Она торопливо погасила фонарик на телефоне и сунула трубку в карман. Знал ли Дмитрий о тайнике за ковром? Знал, конечно, что за глупый вопрос… Будет ли искать этого неизвестного Сергуню именно там? Скорее всего.

Раздался особенно громкий грохот и жалобный звук велосипедного звонка — мужчина явно споткнулся о велосипед и рухнул на него. Злобных воплей, однако, не последовало, и Чёрненькая каким-то шестым чувством поняла, что злость Дмитрия именно в этот момент превратилась в яркую, ослепляющую ненависть. И шансов решить всё разговором тоже не осталось.

— Сука, Сергуня, мудила! — выдал Дмитрий.

Маша сгорбилась, повернулась боком к завешенному ковром проёму и подняла сжатые в кулаки руки. Теперь спасти её могла только внезапность. Внезапность и чёткость действий. Она нервно подёргала отставленной назад ногой. Дмитрий был выше ростом, так что самым верным было пнуть его между ног и тут же броситься к выходу. Не забыть бы про велосипед и кучи хлама под ногами…

— Сергуня!

Новый крик Дмитрия, похожий на рёв разбуженного в берлоге медведя, утонул в грохоте. Что-то большое и тяжёлое рухнуло на пол, снеся какие-то мелкие металлические предметы, звонко застучавшие по полу.

— Охерели там?! — взвыл Дмитрий.

Маша напряглась сильнее, думая, оставаться ей на месте и рвануть из убежища, пользуясь неразберихой. Возможно, это был её шанс… Но она упустила его. Чьи-то ещё шаги прогрохотали по полу, половицы отозвались жалобным скрипом. Дмитрий булькнул что-то неразборчиво, и до Чёрненькой донеслись звуки, которые она хорошо знала по тренировкам: шлепки кулаков по чьему-то телу. Отец Аркадия провыл жалобно:

— Вы чего?! — в его голосе прозвучала детская обида. — Вы чего, пацаны?!

— Пшёл!

Судя по грохоту, Дмитрия без церемоний швырнули на пол комнаты. Ещё один шлепок. Маша замерла, едва дыша. Пьяница издал хрюкающий звук, и сразу же кто-то заговорил незнакомым голосом:

— Поговорил уже с москвичкой, хряк?

Шлепок возвестил об ударе по лицу.

— Всё рассказал, да, мразота?

— Я н-н-ни… Я н-н-ни…

Новый удар. Ещё один. И ещё, ещё, ещё…

— Хорош, хорош! — прикрикнул кто-то третий. — Загасишь его ещё.

— И надо бы загасить, суку. — кто-то смачно сплюнул, и Маша, даже не видя, поняла, что плюнули на Дмитрия. — Всё рассказал ей? Всё рассказал, да?!

Маша застыла ни жива ни мертва, но всё же навострила уши. Она подумала было лечь на пол и приподнять низ ковра, но движение тяжёлой ткани наверняка выдало бы её присутствие. Вместо этого она включила диктофон на мобильном, надеясь, что микрофон будет достаточно чувствительным, чтобы записать хоть что-то.

— Н-н-н… Ничего я не говорил, пацаны, ничего не говорил, ничего не…

Дмитрия прервали ударом, на который он отозвался писклявым криком. Маша передёрнула плечами, поняв, что совершила бы худшую ошибку в жизни, вздумай выскочить из тайника.

— Бухло откуда у тебя? Откуда бухло, отвечай, мразь! Ну!

— Я возле дома нашёл…

— Сука…

Удары посыпались градом. Маша присела, побоявшись, что может попросту рухнуть, не удержавшись на дрожащих ногах.

— Ты нас за идиотов держишь? — вкрадчиво поинтересовался кто-то из мучителей. — Думаешь, мы не в курсе, кто это бухло покупал? Продался, да? Страх потерял? Сука… Я тебя прямо тут уделаю!

— Да хорош! — влез второй визитёр. — Погоди. Дай расскажет.

— Я… Я с ней не говорил… — выдавил Дмитрий. — Не говорил я с ней…

— Да ладно, правда?

— Я бабок попросил за разговор, она не дала. Послал её на хер тогда, она ушла. И всё. Больше не видел эту сучку…

Секунду или две в доме стояла полная тишина. Потом один из напавших на Дмитрия спросил:

— Ты ему веришь?

Второй отозвался:

— Ни хера.

Маша закрыла глаза, стараясь не думать о том, что прямо сейчас, прямо за этим старым засаленным ковром, жестоко избивают человека. Из-за неё. Из-за того, что она что-то узнала. Из-за алкоголя, который она купила для этого опустившегося мужика, надеясь выведать у него что-то ещё, что-то новое. Вава… Это он их послал?

— Короче… — говоривший тяжело дышал. — Хорош с тебя пока. Теперь ты… Слушай меня, сука!

Маша вздрогнула от крика, зажмурилась и едва удержалась, чтобы не вскрикнуть — ей показалось, что обратились прямо к ней, невесть как разглядев в потайном чулане.

— Теперь ты начинаешь бояться, понял? Бояться, сука! Если выяснится, что ты ей что-то рассказал… Что ты ей рассказал хоть что-то, понял?! Ты, сука, окажешься сегодня ночью на костре вместо псины, понял? Ты меня понял?!

— Д-д-да… Па… Пацаны, я же ничего… Я же не говорил про… Про Ваву, пацаны, я же ей не гово…

Резкий удар оборвал его на полуслове.

— Ты, сука, даже не смей его называть, понял?! — прошипел один из визитёров.

— Лан, всё, пошли. Хер с ним.

— Ага.

Раздались шаги, хлопнула дверь. Широко раскрыв рот, Маша выдохнула, только тут сообразив, что под конец экзекуции она задержала дыхание. Дмитрий тихо застонал на полу скрытой от неё комнаты.

*

Чёрненькая просидела в полной темноте ещё долго.

Сухие строки, которые ей доводилось видеть в новостных сводках, внезапно обрели плоть и кровь, стали частью реальности, в которой ей предстояло жить. Проникли в жилище, нанесли побои, угрожали расправой… Протокольные формулировки, необходимые, чтобы обыватели были спокойны.

И вот сейчас ей предстояло вылезти из своего маленького тайника. Выйти в комнату — и своими глазами увидеть кромешный ужас, который за этими формулировками скрывался.

Маша опустилась на четвереньки и медленно, осторожно перебирая липнущими к полу ладонями, выползла из укрытия. В доме стола полная, звенящая тишина, нарушаемая только тихим звоном мушиных крыльев. Тело Дмитрия лежало возле входа. Здоровяк валялся на спине, раскинув руки в стороны, его грудь тяжело вздымалась и опадала.

Поднявшись, Маша подошла ближе.

Хозяин дома явно находился где-то далеко от жестокой реальности — он даже не открыл глаза, услышав шаги. Чёрненькая осторожно подкралась ближе и присела на корточки. Первым её порывом было достать телефон и вызвать скорую. Но что дальше? Если Вава доподлинно знал, что она купила в супермаркете…

Маше вдруг отчётливо вспомнилась улыбчивая девушка-кассир. По виду — едва закончившая школу. Возможно даже, что одноклассница Аркадия. Такая милая, искренне восхитившаяся красочными рисунками на руках и посочувствовавшая по поводу бинта на локте. Что она сделала потом? Достала телефон и позвонила своему обожаемому наставнику? Рассказала, что москвичка приобрела не самого дорогого алкоголя — явно не для себя?

Дурнота подступила к горлу, Чёрненькая сунула телефон обратно в карман.

Если они узнают, что она вызвала скорую Дмитрию (а они узнают!), то этот человек, мерзкий грубиян и алкоголик, но всё же человек, отправится в костёр на лесной поляне. Маша ни на секунду не усомнилась в реальности этой угрозы. А она сама? Что они сделают с ней?

Стиснув зубы и ненавидя саму себя за это действие, она снова вытащила телефон и сделала несколько торопливых снимков: превратившееся в кровавое месиво лицо Дмитрия с кровавыми пузырями, надувающимися над изорванными губами, его скрюченная рука, кровь на полу и стенах… Довольно.

Она покинула дом так же, как и попала в него, через заднюю дверь. Пригибаясь к земле, пробежала через огород и перемахнула каменный забор, даже не замедлившись. Возвращаться на главную улицу после этого она не решилась, предпочтя узкие тропинки позади дворов.

И только подходя к многоэтажной части Сомова, готовясь ступить на асфальтированный тротуар, Маша поняла, что Валентин Витальевич мог узнать о результатах её поисков только одним способом. Точнее, только от одного человека.

10. ОРГИЯ

На месте Лены не оказалось, что, конечно, было к лучшему. Маша едва ли смогла бы молча пройти мимо неё. Или не залепив пощёчину. Или не ударив, хлёстко, как учил тренер, кулаком в нос. На, попробуй на себе, что стало с человеком из-за тебя…

Но ресепшен пустовал.

Маша быстро поднялась к себе и рухнула на кровать, с которой тут же вскочила, с отвращением ощутив запах дома, в котором побывала. Вонь, казалось, впиталась в ткань, и Чёрненькая очень сомневалась, что были на свете средства, чтобы от неё избавиться. Содрогаясь от омерзения, она скинула одежду, вытащила из рюкзака новые вещи и бегом отправилась в душ. Ей показалось, что трубы беспомощно хрипели куда дольше, чем в предыдущие разы, прежде чем выплюнули ей на голову несколько слабых струек едва тёплой водицы.

Понадобилось немало времени, чтобы сердце перестало колотиться, а мысли скакать в голове. Маша вышла из душа и добралась до комнаты уже не торопясь. Выглянула в окно — день плавно переходил в сумерки. В душе снова поднялось ощущение гадливости, подтолкнувшее мысли к побегу. Нужно ли ей лезть во всё это ещё глубже? Этого ли она хотела, направляясь в Сомов? В конце концов, она уже добыла достаточно информации, чтобы привлечь к делу настоящих журналистов, полицию… Затем пришёл стыд. Просидела, как мышь под веником, пока человека избивали… А что, если он умер? Просто не выдержал побоев и скончался прямо там, на полу грязного своего жилища? По спине побежали мурашки, руки задрожали от ужаса. Неоказание помощи ведь тоже карается. Что по закону, что по совести. В тот момент, сидя на корточках над его телом, ей казалось, что она поступает логично, что она защищает Дмитрия от новой вспышки гнева сектантов. А на самом деле кого она защищала?

Чёрненькая замерла, прекратив одеваться, и поглядела в закреплённое над кроватью небольшое зеркальце. Да что она, в конце концов, за человек такой? На смену гадливости и страху пришла горькая, обжигающая, как бегущая по глотке желчь, обида. На саму себя, на отца… На всех. На всех и сразу.

Нужно было отвлечься. Сделать что-то хорошее. Что-то важное. Она уселась на кровать, пододвинула к себе журнальный столик и раскрыла блокнот. Начеркала несколько схем, соединяя стрелочками обведённые кружочками слова «Вава», «секта», «Аркадий»…

Да нет, чушь это всё. Чёрненькая отбросила блокнот и прикусила колпачок ручки. Всё это почему-то просто не работало. Такие вещи вообще, наверное, работают только в кино. А пока что она ощущала только, что голова пухла от обилия информации, которая ни в какие законченные выводы трансформироваться не хотела.

Да, определённые вещи уже встали на свои места. Замашки евгеника, присущие Валентину Витальевичу, помноженные на его тягу к девочкам-подросткам, секта, рассказы о прекрасном будущем Сомова, которое должно было наступить при его непосредственном участии — это всё было просто. Но вот Аркадий, знавший заранее дату своей смерти? А Полина, учительница-идеалистка? Быть может, произошедшее между ними — нечто большее, чем личный конфликт? Это объяснило бы, почему учительница дошла до того, что пырнула ученика остро отточенным карандашом. Потому что видела перед собой она вовсе не ученика.

Маша отодвинула стол, снова повернулась к зеркалу и, встав в боевую стойку, быстро провела серию ударов по воображаемому противнику, сразу же мягко отскочила назад и трижды ударила ногой: в колено, в живот, в голову. Последний удар дался ей тяжело, отозвавшись болью в бедре.

— Надо больше тренироваться… — пожурила саму себя Маша.

Уезжать она передумала. Пока что. В конце концов, в ближайшее время у не мог появиться шанс разузнать ещё кое-что, оставалось только дождаться ночи. Чёрненькая вытащила из рюкзака томик тягучего скандинавского детектива и погрузилась в чтение.

*

Она не заметила, как задремала, но напряжение, не опускавшее её душу всё это время, словно толкнуло в плечо, вырывая из дрёмы: пора! Чёрненькая села и растёрла лицо руками, кончиками пальцев вытерла скопившуюся в уголках глаз слизь. Нестерпимо захотелось умыться, чтобы прийти в себя окончательно, но краны в единственной на весь этаж ванной комнате хрипели не хуже, чем лейка душа, так что Маша остереглась это делать. Ограничилась только тем, что с наслаждением потянулась.

Поглядев на мягко светящийся экран часов, она тряхнула головой и принялась собираться. Мотоциклетная экипировка, созданная для того, чтобы уберечь от падений, вполне могла сойти за броню. Так, по крайней мере, рассказывали ей знакомые, побывавшие в передряге и избежавшие увечий только благодаря защите из прочного пластика. Проверять на своей шкуре, так ли это, Маше очень не хотелось, но после того, что она увидела в доме Дмитрия…

Травматический пистолет уютно устроился под мышкой, и его тяжесть показалась Маше успокаивающей. Хотелось бы, чтобы он там и оставался до самого её возвращения в номер…

Чёрненькая приоткрыла дверь и осмотрела коридор. В безымянной сомовской гостинице оставлять на ночь свет не считали нужным, и ей потребовалось некоторое время, чтобы глаза привыкли к темноте. Чутко прислушиваясь, она покинула комнату и, осторожно ступая, направилась к лестнице. Мотоботы едва слышно поскрипывали на вытертом ковре.

Свет не горел ни на лестнице, ни внизу, на первом этаже. Гостей тут явно не ждали. Маша спустилась на пролёт, выглянула в холл. Стойка ресепшена пустовала. Без препятствий добравшись до двери, Чёрненькая выскользнула наружу, не забыв придержать створку руками. И почувствовала себя, будто попала в декорации копеечного фильма ужасов.

Сомов вымер.

Только фонари, стоящие на непривычно большом расстоянии друг от друга, в полной тишине лили на асфальт мутный желтоватый свет. Не громыхала музыка, не звучал во дворах хохот. Только лаяли где-то вдалеке собаки, да легонько перешёптывались на ветру деревья. Маша с тоской поглядела на угол гостиницы, за которой оставила мотоцикл, и представила, насколько далеко в такой тишине разнесётся рёв мощного двигателя. Она задумчиво постучала по шлему пальцами и отошла в тень здания.

На мотоцикле можно было бы поехать хоть на саму поляну — в любом случае, все бы всё услышали. Идти же пешком — значило лишить себя возможности быстро скрыться в критической ситуации. Вздохнув, Маша приняла компромиссное решение.

Толкать мотоцикл по относительно ровным городским улицам было бы не очень сложно, но Чёрненькая понимала, что городок, выглядящий спящим, совсем не обязательно таковым и является. Любопытные взгляды из-за линялых занавесок — ещё один атрибут небольших поселений. Поэтому через несколько минут она, пыхтя от натуги, уже катила «Ямаху» по тёмным дворам, в которых освещения не было вовсе. Разве что тут и там мерцали за окнами экраны телевизоров.

Чёрненькая шла медленно, тщательно следя, куда ступает и направляет колёса мотоцикла, и с каждым шагом чувствовала себя всё менее уверенно. Темнота и тишина — даже собственное дыхание казалось Чёрненькой оглушительно громким. Как и стук подошв по асфальту. Как и шорох шин.

Когда впереди, наконец, показалась река, Маша уже насквозь промокла от пота. Поставив мотоцикл на подножку, она уперлась руками в колени и позволила себе несколько секунд отдыха. Она двигалась к западному берегу. Не мог же остров вовсе не иметь никакой тропинки, обходящей его весь по периметру? И она не ошиблась: в свете луны отчётливо виднелась петляющая дорожка, кажущаяся бледно-серой на фоне чёрного бурьяна, бурно разросшегося вокруг. Тропинка вилась по самому краю высокого крутого склона. Не удержишь равновесие — и покатишься кубарем до самой воды…

Маша облизнула солёные от пота губы и осторожно, будто от этого что-то зависело, повернула ключ в замке зажигания. Двигатель завёлся охотно, «Ямаха» зарычала, прося движения. Девушка ещё раз бросила взгляд на застывшие за спиной глыбы домов и поспешила взобраться в седло, чтобы откатиться, толкнувшись ногой, с открытого места под защиту высокой полыни и разлапистых лопухов.

Осторожно, почти ласково покручивая ручку газа, она покатила по дорожке, не включая фар. Мысль, что местные-то наверняка лучше неё знают эту тропку и не исключено, что не идут по ней прямо сейчас в сторону поляны в лесу, вспыхнула в голове, заставив Чёрненькую резко затормозить и прикусить губу. Она не только почти ничего не слышала из-за шлема и рёва движка, но и мало что могла увидеть перед собой, кроме ближайшего метра тропинки. И была полностью беззащитна.

Что если… Что если они уже здесь?..

Маша быстро заглушила двигатель и, путаясь в застёжке, сорвала с головы шлем. Тяжело дыша, прислушалась. До этого момента она всегда считала, что «звенящая тишина» — не более, чем фигура речи. Но теперь, стоя посреди ночи на берегу реки, на крохотном острове, среди населения которого было чёрт его знает сколько сектантов, держащих в страхе…

— Стоп!

Маша прикоснулась рукой сперва к левой половине груди, словно стараясь унять сердцебиение, потом к выпуклости слева под мышкой, снова ощутила тяжесть четырёхствольной «Осы». Медленно вдохнула и так же медленно выдохнула.

В конце концов… Она ведь всегда может сказать, что просто решила покататься. Кто ей запретит? Подленькую мысль о том, что едва ли кто-то о чём-то будет спрашивать, Маша отбросила усилием воли. В конце концов, она уже громыхнула двигателем на весь остров. Ну, может, не на весь, но в ближайших к берегу домах её точно слышали. И даже если она прямо сейчас снова начнёт толкать мотоцикл, это уже ничего не изменит.

— Так… Ладно. — сказала она самой себе. — Ладно! Едем!

Двигатель снова взревел.

До самого городского пляжа Маше не встретился ни один человек. Когда же впереди распахнулось открытое пространство, она заглушила двигатель. Вокруг была та же тишина. Она словно оглохла. Казалось, не решаются щебетать даже напуганные резкими звуками птицы. Девушке почудилось, что она расслышала чьи-то голоса вдалеке, но рассудила, что это, скорее всего, была игра ветра в ветвях деревьев.

Чёрненькая обошла пляж по периметру, внимательно вглядываясь в темноту под деревьями, и поставила мотоцикл за зарослями кустарника так, чтобы он не был виден хотя бы с колеи, ведущей к пляжу. Проверила телефон и пистолет, поразмыслив, прихватила с собой шлем, и углубилась в чащу.

Ходить в темноте по лесу — удовольствие небольшое даже для тех, кто имеет такой опыт и необходимые умения. Что уж говорить о человеке, большую часть жизни проведшем в мегаполисе?

Уже через пару десятков шагов по неровной, тут и там вздыбленной жёсткими корнями почве, Маша поняла, что совершенно утратила чувство направления. В лесу звуков было куда больше, он жил какой-то своей тайной жизнью, и это нервировало всё больше и больше. Маше казалось, что сектантское сборище непременно обозначит своё присутствие либо барабанами, либо пением, либо любым другим способом, привычным большинству людей из фильмов и книг. Но на Сомовом острове царило спокойствие. Чёрненькой даже стало казаться, что она может промахнуться мимо поляны и упереться прямиком в заброшенную станцию. Но вскоре, не успев даже толком запаниковать, она увидела верный ориентир: между стволами деревьев плясали огни, бросая рыже-алые отблески на землю. Машу накрыло волной облегчения, которая тут же сменилась стыдом и замешательством. До последнего мгновения она всё ещё хранила в душе робкую надежду, что все эти байки и страхи окажутся выдумкой местных, игрой жестоких подростков, рядом совпадений…

Но нет. Припав низко к земле, почти ползком, Чёрненькая приблизилась к просторной поляне, в центре которой, возле гигантского валуна, пылал костёр. Секта оказалась правдой. Сектанты, живые и во плоти, толпились вокруг костра маленькими группками, беседуя друг с другом.

И людьми они не были.

*

Сердце Маши пропустило удар, прежде чем глаза адаптировались к тусклому освещению. Квадратные головы существ, толстогубые, безносые, с крохотными глазами и торчащими в стороны прямоугольными ушами… оказались масками. Грубыми масками. Маша шумно выдохнула и снова прикоснулась к левой стороне груди. Сердце беспокойно толкнулось в кончики пальцев.

Маша быстро оглядела собравшихся. Те же стереотипы, которые заставляли её ждать ритмичной музыки или хриплого речетатива ритуальных песен, подсказывали ей, что сборище сектантов — это в первую очередь одинаковая одежда, капюшоны и широкие рукава. Но толпящиеся в центре поляны люди скорее напоминали компанию друзей, собравшихся на пикник: парни в шортах и футболках, пара человек в джинсах и рубашках, некоторые из девушек и вовсе были в обрезанных джинсах и топах от купальников. Студенческая вечеринка на пляже. Если не считать масок. Хотя …

Парни, стоявшие всего в паре метров от неё, принялись шутливо толкаться, один схватил другого и попытался повалить на землю. Толпа моментально образовала широкий полукруг. Раздались смеющиеся голоса, кто-то принялся подбадривать борющихся. И всё это — шутя, без злобы.

Реальность и ожидания настолько мощно контрастировали друг с другом, что у Чёрненькой закружилась голова. Тайная организация, построенная на смеси фашистских идеалов и оккультной мифологии, которую она уже успела вообразить, стремительно превращалась в кучку дурачащихся детей. Перед глазами появилось видение полуживого Дмитрия, выдувающего кровавые пузыри расквашенным носом, но и оно показалось Маше бесконечно далёким. Угрозы и избиения стали походить на фантазию. Она пошевелилась неуверенно, будто собиралась уйти, но сжала зубы и заставила себя остаться.

Нельзя поддаваться желанию сделать вид, что ничего особенного не происходит. Какие-то подонки избили человека прямо у него дома. Они говорили о костре и собаке. И то, что прямо сейчас всё выглядит безобидно…

Но почему она решила, что секта непременно должна собраться здесь, на этой поляне? Маша вспомнила грубый рисунок над кроватью Аркадия: сом с длинными, как щупальца, усами. Это явно было символом секты. Культ — не кружок по интересам, он требует символов, фетишей, объектов поклонения, знаков. Но она ведь не видела его нигде на поляне! Могла ли секта не пометить место, на котором регулярно собиралась? Но останки собаки…

Истерически скакавшие мысли не успели привести Чёрненькую ни как к какому выводу. По толпе в масках пронёсся тихий ропот, собравшиеся принялись толкать друг друга локтями и быстро оборачиваться. Возня на краю поляны прекратилась сама собой. Маша проследила, в какую сторону все смотрели, и поняла, что не ошиблась.

На камне стоял человек. Вот он-то походил на того, кого Маша ожидала увидеть: высокую худощавую фигуру скрывал длинный мешковатый наряд, кисти рук прятались в широких рукавах. А вот маска на голове ничем не отличалась от тех, какие носили остальные участники сборища — такая же неуклюжая, угловатая, изображающая уродливые черты.

Маша приподнялась, доставая из кармана мобильный, включила запись видео.

Человек на камне поднял руки и заговорил, как священник с кафедры у алтаря. Толпа внимала молча, но на этот раз ветер и потрескивания костра, помогавшие Маше оставаться незамеченной, сыграли с ней злую шутку: ни единого слова она разобрать не смогла. Даже голос узнать не получалось. Был ли это Валентин Витальевич?

Чёрненькая огляделась, пытаясь найти способ подобраться к оратору поближе. Медленно, изо всех сил прижимаясь к земле, держа в одной руке телефон, не переставший писать видео, а в другой — шлем, она поползла вокруг ближайшего куста. В последний раз оттолкнувшись локтями и носками ботинок, она устроилась было на корнях кустарника… и обнаружила, что оказалась всего в шаге от явно виднеющейся даже в темноте тропинки. И её-то, особенно в цветастой мотоброне, наверняка было видно просто отлично. Вздумай хоть один из последователей Вавы пройти здесь — она обречена.

— Чёрт побери…

Развернуться Маша не решилась, поэтому поползла назад как-то неловко, полубоком, стараясь не сильно приподниматься над землёй. И с каждым мгновением чувствуя себя всё большей дурой. Даже страх от увиденного на поляне пасовал перед этим ощущением, отступая на второй план… ненадолго.

Маша замерла, услышав одобрительное гудение толпы и редкие хлопки в ладоши. Вава что-то сказал? Или сделал?

Бросив попытки отползти дальше от тропинки, потому что собрание явно едва-едва достигло апогея, Чёрненькая рывком подтянула себя к высокой траве на границе поляны и приподнялась на коленях, выставив перед глазами мобильник.

— Ох…

Желчь забурлила у неё в желудке, вернувшийся страх зазудел в коленях и свернул желудок в тугой узел. Парни, избивавшие Викторова, не шутили и не обманывали. И прямо у Маши на глазах они же, а она почему-то не сомневалась, что это те же самые парни, волокли к костру слабо упирающуюся собаку. На шею животного были накинуты две верёвки, и сектанты тянули их в разные стороны. Собака словно окостенела, растопырив лапы и всем корпусом подавшись назад, так что её приходилось буквально волочить — шагать она не желала ни в какую, лишь затравленно озиралась по сторонам.

Вава, стоя на камне, поднял руки над головой и хлопнул. Толпа на поляне отозвалась таким же движением. Он хлопнул ещё раз, и у Маши в голове вдруг прозвучал чуть дребезжащий, но ещё совсем не стариковский голос Валентина Витальевича:

— Закончили!

Хлопок толпы. И снова хлопок Вавы. Толпа отозвалась.

Вот теперь они походили на то, какими Маша представляла себе сатанистов, сектантов. Фанатиков.

Хлопок Вавы — хлопок толпы.

Хлопок Вавы — хлопок толпы.

Снова. Снова. И снова.

Лидер наращивал темп. Люди перед ним вторили ему. Заводились всё сильнее. Грохот хлопков бил по мозгам, словно все они, эти сектанты, каждый из них загоняли Маше в виски по тупой ржавой спице. Картинка перед глазами расплылась, и Чёрненькая только тут сообразила, что её щёки уже мокры от слёз.

Парни рванули собаку прямо к костру, зло дёрнув верёвки. Животное сунулось мордой в угли и вышло из оцепенения: отчаянно замотало головой и замолотило лапами, спасаясь от жара. Хлопки следовали один за одним уже почти без пауз. У Чёрненькой закружилась голова. Она обратила внимание, что рука с телефоном опустилась, и камера снимает траву и землю. Она заставила себя снова поднять её. Не ради книги. Ради того, что когда-нибудь это станет доказательством вины.

Сноровисто перебирая руками по верёвкам, парни приблизились к собаке и перехватили её за лапы. Подняли в воздух, растянув, как на дыбе. Собака изогнулась, пытаясь вырваться, спастись… Маша рванула молнию крутки, бросив шлем на землю, схватилась рукой за рукоять пистолета.

Хлопки достигли крещендо, превратились в дикую овацию разворачивающейся перед толпой мерзости. И собака оказалась в костре. Огонь ярко полыхнул, плюнув в воздух алыми искрами, и тут же опал, пробуя на вкус шерсть и кожу живого существа. Собака изогнулась в агонии, но палачи держали крепко. Животное задрало голову и над поляной разнёсся пронзительный, жалобный скулящий стон. Овация переросла в неистовый рёв.

Маша рухнула на четвереньки и выблевала остатки не успевшей перевариться пищи.

*

Чёрненькая не теряла сознания. Не в привычном смысле.

Но некоторое время она не могла отдавать команды своему телу. Оно попросту не слушалось. Её разум оказался перегружен увиденным настолько, что потребовалось время, чтобы жуткие картины улеглись в подсознании. Когда перед глазами прояснилось, Чёрненькая обнаружила, что продолжает стоять на четвереньках. Шлем лежал справа от неё, беспомощно глядя в небо стеклом забрала. Телефон, всё ещё пишущий видео, светился чуть левее. В правой руке, которой она опиралась о землю, была зажата «Оса». Лёгкие сжимались от вони палёной шкуры. Горло пекло от желчи.

Утирая левой рукой, дрожащей и слабой, слёзы и пот с лица, Маша заставила себя сунуть пистолет обратно в кобуру. Никакого толку от него не будет. Четыре выстрела? Не против такой толпы. Она сплюнула, пытаясь избавиться хотя бы от мерзкого привкуса во рту. Безуспешно.

Смотреть на поляну больше не хотелось, но она заставила себя это сделать. Света стало гораздо меньше — огонь больше не пылал, освещая круг деревьев, а тлел, занятый подношением. В небо валили густые клубы жирного чёрного дыма. Маше потребовалось время, чтобы разглядеть происходящее на поляне. Разглядеть — и направить на собравшихся камеру смартфона.

Собрание секты перешло к следующему этапу. Почти все, кто был на поляне, остались без одежды. Некоторые скинули и маски, но это не имело значения: разглядеть их лица не получилось бы из-за темноты. Отблески костра, словно издеваясь, высвечивали отдельные сцены и кадры: ритмично двигающиеся головы и задницы, груди с напряжёнными сосками, налившиеся кровью члены. Пот поблёскивал на коже. Тела культистов сплетались в экстатическом восторге, дрожа и извиваясь.

На камне никого не было.

Вава спустился в толпу? Или покинул поляну? Зная о его любви к девочкам-подросткам, Маша сомневалась во втором варианте…

Она сунула телефон в карман, удостоверившись, что остановила запись видео, и тихо отползла от поляны. Вонь тлеющего собачьего тела всё ещё раздражала глотку и вызывала приступы дурноты, но теперь она могла с этим справиться, занятая своими мыслями.

Короткая речь лидера, жертвоприношение, оргия… И всё это — в маленьком сонном городке. Разве такое не только в кино возможно? Есть же полиция. Наверняка есть свидетели. Родители, в конце концов, должны были увидеть, что их дети пропадают где-то ночами, а потом возвращаются домой, воняя горелой плотью и чужими выделениями. Девочки ведь беременели, в конце-то концов…

Машины колени предательски задрожали, и она, уже шагавшая по лесу в полный рост, прислонилась к дереву. Снова накатила тошнота. Маша согнулась, по мышцам прошёл болезненный спазм, но наружу ничего не вышло.

Неужели никто ничего не видел? Никто ничего не знал? Такие организации ведь не строятся за месяцы. На это нужны годы кропотливой работы, воспитания, взращивания в умах подростков идей… Чёрненькая вспомнила дом, в котором жил Аркадий, зловонную берлогу человека, опустившегося почти до животного состояния. И сразу же — строй на площадке перед школой. Уверенный голос, отдающий команды. Чёткие и ясные инструкции. Ритмичные хлопки ладоней.

Контраст. Вот что толкало детей в секту к этому ублюдку. Мудрено ли, что они шли за первым и единственным, кто мог предложить им будущее? Порядок в жизни? Ощущение принадлежности к братству, наконец. К жестокому братству, скреплённому страшной тайной, и готовому защищать каждого из своих членов? На самом-то деле — не каждого, а одного единственного члена и его интересы, но легко ли это понять в пятнадцать лет? Многие не понимают такие вещи и когда волосы выбеливает седина…

— А ногами как задрыгал, а?!

Весёлый голос вырвал Машу из задумчивости. Она присела.

Трое человек шагали через лес. Весёлые, беззаботные. Чёрненькая вдруг запаниковала. Что, если это туристы? Какие-нибудь приезжие? Решили прогуляться по лесу, не зная, что там…

— Задрыгал знатно! Такой прям танцор! И всё хрипел ведь: «Я ничего не сказа-а-ал! Я молча-а-ал! Меня подста-а-авили!» — отозвался второй из троицы и, судя по звукам, попытался изобразить какой-то танец. Его товарищи отозвались довольным хохотом.

— А я читал, — голос третьего звучал значительно моложе. — Что они сразу синеют. И языки вываливают.

— Так он и посинел, не?

— Не, я думал, что это быстрее будет…

Голос мужчины, которого Маша услышала первым из троицы, грубо прервал разговор:

— Харэ трындеть, поржали и хватит. Двигайте, а то там всех тёлок без нас отдерут. Смотри, малой, — Раздался хлопок, видимо, по плечу. — Тёлки мне не хватит — я тебе за щёку насую, понял?

Ответ «малого» утонул в хохоте.

Маша выдохнула, когда они прошли мимо, но не решилась сразу подниматься на ноги. Чудовищная слабость вдруг опустилась по телу, скатилась от затылка к пяткам, заставляя каждую мышцу гудеть и мелко вибрировать. Легонько кольнуло сердце, заставив девушку поморщиться. Она отошла подальше от невидимой тропы, по которой шла троица сектантов, и направилась к пляжу. Мотоцикл Маша завела уже не таясь. Не потому, что больше не боялась. Просто сил катить его руками не было.

Сев верхом на «Ямаху», Чёрненькая натянула на голову шлем, избавив себя, наконец, от вездесущего запаха палёной шкуры. Ему на смену пришёл кислый запашок её собственной рвоты.

11. ДОЧЬ

Рухнув в кровать, Маша думала, что проснётся, будто пробудившись от кошмара, и сможет осмыслить всё произошедшее. Но похоже было, что кошмар продолжился. В дверь её номера отчаянно колотились. Девушка с трудом разлепила глаза и тут же почувствовала укол головной боли. Сразу следом накатила паника.

Они услышали движок её мотоцикла! Они поняли, что она шпионила! Они пришли за ней!

Резко изогнувшись и брыкнув ногами, Маша скатилась с кровати на пол. Зашипела, ушибив больной локоть, отползла дальше от двери.

— Твою мать…

Маша закусила губу и огляделась. Она спала, не раздевшись толком, в футболке и мотоштанах, и теперь не могла сообразить, где находится кобура с пистолетом. На полу валялась небрежно брошенная куртка. Маша подцепила её ногой и перевернула, но ничего не обнаружила. Да где же он?! Она заметалась. Зглянула под кровать и стул, поднялась на колени, хлопнула ладонями по столу…

— Маша, ты в порядке?! — раздался из-за двери голос Лены и тут же последовала новая серия ударов. — Маш?! Праздник начался уже! Ты ж пойти хотела!

— Лена… — Маша устало сползла обратно на пол и села, прислонившись лопатками к кровати. Собравшись с силами, она крикнула: — Я нормально! Чуть позже спущусь!

— Точно нормально?! — Лену, конечно, так просто было не прогнать. — Уверена? Может, тебе надо чего, а? Слышишь?! Ма-а-аш!

— Всё хорошо! Я чуть позже буду!

— А-а-а! — в голосе Лены послышалась радость от удачной догадки. — Так у тебя это?! Месячные или что?!

Маша мысленно застонала, вздохнула и ответила коротко:

— Да!

— А, ой! Я тогда это, ну… Попозже зайду? А, не, ты ж сказала, что сама придёшь! Вот, ладно, давай тогда, Маш!

В коридоре раздались шаги и тихое бормотание. Чёрненькая откинула голову на постель и, не глядя, сунула руку под подушку. Рифлёная рукоять травмата удобно и легко легла в ладонь. Маша рассмеялась и поднялась на ноги, посмотрела в зеркало.

Выглядела она скверно. Лицо побледнело, под глазами залегли круги. Пальцы едва заметно дрожали, руки и ноги сгибались с большим трудом. Да ещё больная голова до кучи. В комнате стоял тяжёлый запах пота со слабыми, но всё равно различимыми нотками рвоты, воздух казался тягучим и липким.

Чёрненькая раскрыла окно, впуская в комнату пыльный и уже тёплый, но хотя бы свежий воздух. Вместе с ним пространство наполнили далёкие радостные крики и звуки музыки. Нахмурившись, она отправилась в душ, прихватив заодно и зубную щётку с пастой.

Быстро освежившись и переодевшись в чистое, Чёрненькая уселась на стул перед журнальным столиком, с тоской посмотрела на исписанные блокнотные листы. Планы, по которым она собиралась вести расследование, списки людей, с которыми собиралась пообщаться, схемы с пузырьками и стрелочками… Она закрыла его и отправила в рюкзак. Всё это оказалось слишком далеко от реальности. Убийственно далеко. А вот то, с чем её столкнула жизнь — хранилось в её телефоне. Она по-прежнему не понимала до конца, что творится вокруг, по-прежнему не докопалась до причины смерти Аркадия. Но уже выяснила достаточно, чтобы понять: с неё хватит.

Оставалось только решить, что делать дальше.

Не то, чтобы ей вообще не приходила в голову мысль позвонить отцу и скинуть все эти сложности на него. Пусть бы напряг старые связи ради благого дела. Ей даже не составляло труда представить, как Сомов наводняют люди в форме. Группу следователей на поляне возле камня. Валентина Витальевича на допросе. Беременных девочек, рыдающих в отделении. Крепких парней в наручниках.

Но она понимала, что никогда не сможет так поступить. Потому что… Потому что это был её отец. После всех унижений, которые она перенесла по его милости, после всех оскорблений, после синяков на рёбрах и спине матери — она просто не сможет.

Чёрненькая разблокировала телефон и легко отыскала нужный номер в списке контактов.

— Вадим? Это Маша. Маша Чёрненькая.

Полицейский помолчал секунду, прежде чем ответить:

— Да, помню. С собакой которая.

Голос его звучал недовольно, тон был почти раздражённым.

— Да, вот. Вадим, я тут… В общем, нашла кое-что. Много чего.

— Так… — он явно подавил зевок. — Нашла?

— Я… Я видела сборище сектантов. Как они жгли собаку. Прямо… Прямо…

— Погоди-погоди… В каком смысле видела? Ты была там?

— Да, сегодня ночью. Я подслушала, как они говорят, когда избивали Дмитрия Викторова.

— Подожди. Так. Секунду. Ничего не понимаю… Слушай, ты можешь подойти ко мне? В отделение, давай, скажем, в два?

Маша помолчала. Она почему-то думала, что он захочет всё увидеть немедленно, и растерялась. До двух было ещё далеко.

— Да, хорошо. Спасибо! До…

— Погоди! У тебя есть, ну… Доказательства?

— Видео на телефоне. Я записала.

— Угу, понял… Да, давай в два.

Он прервал связь, не прощаясь. Маша положила телефон на столик и некоторое время посидела, глядя в пустоту. Скоро всё закончится. Скоро она скинет этот груз на полицейского. На того, кто… Кто по-настоящему способен разобраться во всём происходящем, если уж перестать баюкать свою гордость и сказать, как есть.

Поначалу она рассчитывала просидеть в номере до назначенного времени, но не прошло и полчаса, как её стал донимать знакомый зуд. Ноги буквально огнём горели от желания куда-то идти и что-то делать. Поговорить с местными. Ну не могли же они не слышать вообще ничего? Не могли же не видеть, как в лес стягиваются люди? Или весь, абсолютно весь городок настолько боялся Вавы и его прихвостней? Поверить в это было сложно. Но и совершенно фантастической, к Машиному ужасу, эта мысль не казалась.

Наконец, не выдержав, она рывком поднялась с кровати. Время близилось к полудню, и она решила, что пару часов вполне сможет провести и на улице. Ну не станут же эти парни нападать на неё прямо вот так, у всех на глазах? Не Дикий Запад же! Хотя даже если попробуют… День выдался жарким, но Чёрненькая всё равно накинула толстовку на молнии. Под ней кобура почти не выделялась.

Лена встретила Машу прямо у лестницы, будто нарочно поджидала.

— О, Маша! — она радостно всплеснула руками. — А я всё думаю, когда же ты… Погоди минуту!

Она бегом спустилась на первый этаж и, судя по звуку хлопнувшей двери, скрылась в служебном помещении. Маша поспешила следом, надеясь, что успеет проскочить, пока Лена занята. Но просчиталась. Она едва соскочила с нижней ступени, как Лена вынырнула из подсобки.

Первым, о чём подумала Маша, так это что нос у маски всё же был. Толстогубая рожа с крохотными глазками имела две каплевидные прорези по центру берестяной личины. А следующую секунду четыре пустых глаза «Осы» уже уставились Лене в лицо.

— Маша!.. — как-то жалко пискнула она и попыталась снять маску.

— Назад! — взвизгнула Маша и бросила безумный взгляд на двери гостиницы. — Назад! Отойди!

— Маш, ты чего? — голос Лены дрожал. — Это я, Лена!

— О, это я знаю! Знаю, кто ты. И знаю, что ты Ваве слила информацию!

— К… Какой… Нет! — Лена отчаянно замотала головой. — Нет! Никакого Вавы я не знаю! Маша, не знаю я никого!

— Назад! — Маша снова ткнула оружием Лене в лицо, хотя той и некуда уже было отступать, потому что она уперлась спиной в стойку ресепшена. — Твою мать…

Чёрненькая поняла, что она в тупике и не знает, что делать дальше. Если Лена рискнула выйти к ней в маске — карты раскрыты. Эти подонки, садисты, решили действовать, не таясь.

— Маш, какой Вава…

— Валентин Витальевич!

Лена вдруг вздрогнула всем телом.

— Папа?! — свистящим шёпотом спросила она. — Папа — это Вава?!

В её голосе прозвучало столько искреннего недоумения, почти паники… Машина рука дрогнула, пистолет качнулся.

— Папа? — переспросила Маша. — Он твой…

Лена громко всхлипнула, вздрогнула всем телом. Забыв о нацеленном на неё пистолете, она стащила маску и швырнула её на пол, затем села на стул, опустила голову на колени и зарыдала. Маша, продолжавшая держать оружие нацеленным на то место, где только что стояла работница гостиницы, ощутила себя героиней пьесы абсурда.

— Ты же… Ты ведь носишь маску. — пробормотала она. — Ты ведь из них. Ты была вчера ночью на поляне, так?

Лена, не слушая её, заливалась слезами.

— Па-а-апа… — тянула девушка, шмыгая носом.

Вздохнув, Чёрненькая опустила пистолет и сунула его в карман кофты. Затем сама зашла в подсобку, взяла чашку с маленького столика, налила в неё воды в туалете.

— Пей. — она сунула чашку в руки Лене и произнесла строже: — Пей, ну!

А когда Лена сделала несколько торопливых глотков, Маша прислонилась поясницей к стойке ресепшена и скомандовала:

— А теперь рассказывай. Всё, что знаешь.

Лена кивнула и начала рассказ. Она говорила долго, сбивчиво и косноязычно, постоянно путаясь, поправляясь и начиная с самого начала. Маша слушала, не подгоняя и не перебивая. Она чувствовала, что девушке требуется выговориться, и слова, лившиеся из её рта, накипели в душе уже очень-очень давно.

*

Валентин Витальевич приехал в Сомов ранним утром, налегке, имея при себе только несколько рубашек, бритву и запасную пару брюк в чемодане. И удушающий панический страх в душе.

Он отыскал отцовский дом, опустевший и обветшавший, забрался в него, как в берлогу, и затворился ото всех, боясь выходить на улицу. Почти две недели он не приближался к окнам дома в светлое время суток. Почти месяц не выходил на улицу иначе, как под покровом ночной темноты. Не ходил в магазин, не здоровался с соседями, не искал друзей детства.

Потом страх отступил. Он постепенно уверился, что его оставили в покое. Травля, которой он так боялся, оказалась никому не нужна. Валентин Витальевич поправил треснутое зеркало на стене, побрился затупившимся станком. Как мог отгладил рубашку и брюки кастрюлей горячей воды.

Он вышел в свет и обнаружил, что ему не только не нужно прятаться от земляков, но он может и смотреть на них сверху вниз. Они сами с готовностью смотрели на него, как на старшего. Плечи вчерашнего затворника расправились, подбородок приподнялся, в глазах появилась надменность. Он принялся, не особенно стесняясь, рассказывать, как его любили воспитанники и коллеги. Как у него всё спорилось: и приютских он перевоспитывал не хуже Макаренко, и хулиганов к порядку приучал, и детям собственным примером показывал, каким должен быть настоящий человек.

Земляки слушали. Земляки обсуждали.

Он сумел встретится с директором школы и подружиться с ним. Через директора выбил себе место на хлебозаводе, но лишь числился в цеху и даже не знал, где на заводе находится что-то, кроме бухгалтерии. Ему попросту было не до того. Сидя в маленькой школьной подсобке, выделенной под кабинет, он корпел над документами. В Сомове появилось невиданное количество детских кружков и секций: секция борьбы, стрельбы из лука, плавания, бега, шахматный кружок, «Юный историк», туристический клуб «Звезда», объединение юннатов… Учителей оказалось несложно убедить ставить оценки за внеурочную деятельность в кружках, и многие ученики рвались заниматься с Валентином Витальевичем, а ловко тасуя их между клубами и кружками, получалось создать иллюзию бурной деятельности.

Система работала. Система успешно развивалась. На стене крохотного кабинета появлялись всё новые и новые грамоты и награды. «За вклад». «За участие». «За самоотверженный труд». Валентин Витальевич был никем по бумагам, но на деле оказался одним из самых влиятельных людей Сомова. Он был везде. Сразу. Как паук, ловко ползающий по паутине, опутывая всё новых мух, попадающих в сети.

Те три года, что Валентин Витальевич с успехом занимался детским досугом, он не забывал и о собственных развлечениях. Забеременело пять девочек-подростков, ни одна из них не сказала, кто может быть отцом. Ни одной из них толком не занималась милиция — девчонок рассовали по дальним родственникам, да так это и оставили.

Вести о том, что сотворил Валентин Витальевич во Пскове, добрались до Сомова только в девяностом году, через четыре года после его возвращения в город. Но скандала снова не случилось — людям было попросту не до того. На Валентина Витальевича стали поглядывать искоса, поползли слухи… и всё.

Но система, выстроенная с таким тщанием, рухнула в одночасье. Страна, в которой Валентин Витальевич прожил всю жизнь, погибла. А той, что появилась на развалинах, детские клубы в глубинке были не интересны. Не сразу, но все они перестали существовать. Кабинет в школе отобрали. С завода уволили.

Он остался один. Из последних сил старался поддерживать хотя бы видимость былого величия и пытался хоть как-то, бесплатно, на общественных началах, заниматься с детьми. Походы и экскурсии ушли в прошлое, остались только утренние зарядки.

И тогда он сделал то, что не раз делали люди, оказавшиеся в его положении. Он женился.

Недавно овдовевшая и потерявшая ребёнка вместе с мужем женщина не смогла ему отказать, она была слишком напугана одиночеством и неясными перспективами. Она надеялась, что вдвоём станет легче. Женатый мужик ведь должен найти работу и думать о семье?.. Валентин Витальевич думал о своём влиянии и своих желаниях. Почуяв твёрдую почву под ногами, он снова развил бурную деятельность. Писал заметки в расплодившиеся, как грибы после дождя, жёлтые газетёнки. Сочинял и распускал сплетни, резко высказывался о старой и новой власти — в зависимости от направленности газеты, — и даже размышлял о месте религии в изменившемся мире. Он попытался даже сблизиться с политиками, но те не приняли: тёплые места уже были поделены, а рисковать, примкнув к никому не известному новичку… Валентину Витальевичу хотелось гарантий. Он сел за сочинение псевдонаучной книги о подростковой сексуальности, в которой исподволь осторожно доказывал, что для девочек-подростков совершенно нормально хотеть заниматься сексом со взрослыми мужчинами. А для взрослых мужчин — незазорно отзываться на эти желания.

Рукопись не заинтересовала ни одно издательство, но Валентин Витальевич не отчаялся. Книга, дополненная его размышлениями о вырождении и тотальной деградации, стала основой для проповедей, которые он читал в основанном незадолго до того «Обществе трезвости». Стоя за трибуной, он рассказывал всем, кто готов был слушать, что пьянство — главная угроза национальной безопасности. Женщины рожают детей от алкоголиков, и тем самым лишь плодят инвалидов: физических, умственных и эмоциональных. Нации, по его мнению, нужны были исключительно здоровые люди, рождённые от непьющего, физически и интеллектуально развитого меньшинства. Причём рожать нужно было начинать как можно раньше, чтобы наплодить как можно больше здоровых людей! Идеальных мужчин, понятное дело, было слишком мало, чтобы их хватало на всех, но и эта проблема решалась очень просто: с отцов снималась ответственность за детей.

Люди слушали. Людям нравилось. Люди несли Валентину Витальевичу деньги.

В девяносто пятом году, уже набрав изрядное количество последователей, он зачал со своей женой ребёнка. И немедленно бросил её, — финансовые вопросы были решены, и вдова стала ему не нужна. Грандиозные публичные скандалы, угрозы самоубийством и судебные тяжбы — вот какую цену заплатила женщина, чтобы Валентин Витальевич признал маленькую Леночку своей дочерью. И, добившись, принялась страшно, по-мужицки, пить. Стаканами и из горла, занюхивая горечь рукавом и злым голосом рассказывая девочке историю её отца.

Долго это не продлилось, Лену забрали в приют. В тринадцать лет она узнала, что её мать умерла и сожгла квартиру. В восемнадцать Лена вернулась в Сомов.

*

— Во-о-от… — Лена громко шмыгнула носом. — Это какой? Две тыщи четырнадцатый был, получается. Вернулась я сюда, в Сомов. Идти некуда, жить негде…

— Он тебе помог?

Лена кивнула и низко опустила голову. Маша, уже усевшаяся на стойку ресепшена, сочувственно покачала головой. Чтобы жалость не помешала ей мыслить трезво, она покосилась на маску. Уродливая рыбья голова, лежащая вогнутой стороной вверх, слепо таращилась в пол. Ленина маска. Которую она очень хотела дать Маше на День города…

Зачем?

Чёрненькая мотнула головой и продолжила, поудобнее перехватив телефон с включённым диктофоном:

— Что о нём говорили в городе, когда ты вернулась?

Лена посмотрела на неё с выражением на лице, которое Маша сперва приняла за раздражение. Но он быстро поняла, что это отчаяние.

— Да ничего такого, чего говорили… Говорили, что мужик хороший. Что к детишкам он, вон, вишь, внимательный. Учителя в школе его любят. Какие-то секции организовать пытается.

— В общем, его тут уже снова любили? А «Общество трезвости»?

— Да не было уже никакого общества давно. Просто так он был, без ничего уже. Просто детьми занимался.

Маша снова вспомнила количество беременных девушек в городе, ужасную оргию на поляне и с трудом сглотнула тугой ком, появившийся в горле.

— Он меня на работу пристроил! — защищая отца, резко выкрикнула Лена. — Сюда вот! Я ж тута и живу, и работаю!

— Точно, ага. А про сатанистов ты что-нибудь слышала?

— Конечно! — Лена уверенно кивнула. — Это заезжие ребята балуются у нас тут. Из других городов.

— Это тебе он сказал?

Девушка с ресепшена кивнула, отведя взгляд.

— Понятно. А про Ваву ты слышала?

— Про Ваву… — Лена, совсем недавно бойкая и готовая броситься на защиту отца, потупила взгляд и шаркнула ногой. — Ну, так. Болтают люди.

— Что болтают?

— Ну… — Лена перешла на шёпот. — Что он у них за главного, у сатанюг у этих. Что он, вроде как, сумасшедший! Говорят, маньяк он, представляешь? Сбежал из психушки, да в лесу живёт. Людей, говорят, резал!

— То есть, он даже не отсюда?

— Ты что! — Девушка всплеснула руками. — Какой отсюда! Выдумают же!

— Лен, — Маша наклонилась к работнице гостиницы и заговорила тихо и медленно, с расстановкой, как могла проникновенно. — Я их видела. Вчера ночью, в лесу на поляне. Я туда ездила.

Лена охнула, побледнела и опасно пошатнулась на стуле. Глаза её наполнились сперва ужасом, а потом слезами.

— Ты видела?! Так они это… Того они, это… Взаправду?!

Чёрненькая кивнула, не отводя взгляд. Лена закусила губу и вцепилась в подол футболки, выкручивая его и терзая.

— Взаправду. И они все носят вот эти маски. Точно такие же. — Маша указала на валяющийся на полу кусок бересты. — Откуда у тебя такая, Лен?

— Маска? — Лена удивилась настолько, что даже перестала дрожать и комкать в руках ткань. — Так у нас у всех такая есть…

Рука Маши дёрнулась к карману, в котором всё ещё дремал пистолет, и работница гостиницы тут же осознала свою оплошность:

— Да в городе у всех, в городе! Это же эта наша, сомовская маска-то! Вон, даже на День города такие везде продают!

— Правда? — Маша заглянула ей прямо в глаза. — Почему тогда так настаивала, чтобы я пошла именно в твоей? Она как-то отличается, да?

Лена поёрзала на стуле. Краска поднялась от ворота футболки и залила её щёки и уши. Она нахмурилась, сморщила нос. Рыдания, от которых Лена едва отошла, начались с новой силой, крупные слёзы заскользили по щекам, и она принялась торопливо стирать их, сжав в руках ворот футболки. Но взгляд не отвела.

— Так почему? — стиснув зубы, чтобы голос не дрожал, повторила вопрос Чёрненькая.

— Потому что… — Лена сглотнула, её зубы застучали от напряжения, с которым она пыталась сдержать плач. — Потому что у меня тут друзей больше нету, Маш. Х-хотела тебя порадовать. Вот.

Чёрненькая резко выпрямилась, не найдясь с ответом.

*

Сомов не бурлил, отмечая день своего основания. Людей в полумёртвом городе было слишком мало, чтобы насытить улицы праздной толпой, и завывания плюющих в небо бравурные мелодии репродукторов, закреплённых на столбах, казались натужным и неискренним. Выйдя из гостиницы, Маша сразу приметила стоящую на площади Ленина толпу, но, подойдя ближе, увидела, что составляют её в основном старики. Словно старая традиция, велевшая отмечать любые праздники непременно у статуи Владимира Ильича, уже умерла, но новой так и не родилось, и старожилы по привычке сбивались в стайку на месте, которое запомнили с молодости. Маше, по крайней мере, не удалось разглядеть ни выступающего с речью главу города, ни кого-то подобного.

Впрочем, не только старики собрались у выкрашенного серебрянкой вождя революции. Тут и там меж сгорбленных фигур шмыгали дети, и Чёрненькая отметила с удивившим её саму спокойствием, что мальчики и девочки, и правда, все как один скрывали лица уродливыми масками. Посмотрев на часы, она убедилась, что времени у неё в избытке, и приблизилась к собравшимся. Ближайшая к ней группа принарядившихся бабушек явно обсуждала что-то интересное. Москвичка замедлила шаги, чтобы расслышать разговор.

— А я табе говорю, Катерина, повешали ево… Па-ве-ша-ли!..

— Да на кой? Нужон-то он кому был — страсть! Сам повешался!

— А я говорю, повешали! — бабка резко понизила голос, так что начало фразы Маша пропустила, зато её концовку разобрала отлично: — …кто поговорит с ентой сучкой московской!

И бабка вдруг зыркнула прямо на Машу так, будто смотрела на врага, готовая защищаться. Её товарки закрутили головами, выискивая, на что уставилась подруга. Чёрненькая замерла, не успев донести ногу, и резко свернула в сторону. Она по дуге обошла сборище и приблизилась к толпе с другого бока, высмотрев знакомую фигуру, в одиночестве сидевшую на лавочке.

— Здравствуйте! — громко произнесла она, широко улыбаясь.

— Ой, лишенько! — вздрогнула старуха, но тут же расплылась в улыбке: — А-а-а, енто ты, доченька! Садись, садись, вот тута…

Клавдия Петровна похлопала ладонью со скрюченными артритом и тяжёлой работой пальцами по скамейке рядом с собой и вдруг захихикала:

— Ох, чую, таперича и мине, старую, повешают… Скорее бы, а ужо девяносто третий годок-то пошёл, скок можно, устала я.

Маша вытаращилась на неё, осторожно улыбнулась. Старуха отсмеялась, вытерла губы пальцами и только в этот момент заметила удивлённый взгляд.

— Чаво? Али не слыхала?

— Н-н-нет, видимо…

— Да ужо весь Сомов знаить: кто с тобою, дочка, поговорить — тому всё. Сатанисты яво повешають. — она наклонилась к Чёрненькой поближе и заговорила, трясясь от сдерживаемого смеха: — Со мною-то, вон, ужо и подруги рядом не садются. Думають, сатанисты за мною придуть, я ж тебе дом Митькин-то указала, а Митьку отходили так, што…

Резко посерьёзнев, она покачала головой и размашисто перекрестилась. Маша вдохнула, чтобы сказать, что это могла быть и просто пьяная драка, но Клавдия Петровна её опередила.

— Сгинула ишшо эта, медсестричка-то, как бишь её…

— Марина? — спросила Маша надтреснутым голосом. — Марина Швыдко?

— Лябо Марина, лябо Мария, енто я уж не помню. Но факт тот, што сгинула она. И Валечка, она в школе работала.

— Валентина Олеговна же собиралась уезжать из города…

Клавдия Петровна почесала голову через яркий зелёный платок, явно старый, но бережно хранимый, и ответила:

— Ну, дай бог, штоб сама-то уехала. Валюша хорошая девочка, умненькая. Может, и спаслася… А вот учитель-то, ентот, как тама… Не могу вспомнить. Родной язык он вёл. Вот учитель-то не смог с Сомова усвистать. Не хотел, а, можа, и не успел просто.

Она посмотрела на Машу и проговорил со значением:

— Повешанного его нашли. Сегодня утром.

Маша прижала ладонь ко рту. Ей показалось, что её вот-вот стошнит. Или она завопит, пронзительно, во всю мочь лёгких. Клавдия Петровна заметила её состояние и произнесла утешающе:

— Да не боись ты, дочка. Люди-то буровят, сами не знають!

Маша через силу улыбнулась, кивнула и попыталась сменить тему:

— А это что, весь праздник? Я думала, День города широко отмечают.

— Так и отмечають! А то как же! — радостно отозвалась старуха. — Молодёжь-то по всему городу отмечаеть, обяза-а-ательно. Ряженые! Ты-то лябо и не видала такого? Погляди обязательно! Ох, по всему городу ходют, бригады три, лябо четыре… Потом все сюда придуть, к вечеру-то, а мы уж, старики, тута их дожидаемси. Там все вместе погутарим, голова городской нас поздравит — да и по домам.

Она мелко покивала себе самой и продолжила:

— А кой-кто, слыхала, ужо с полночи отмечаить. Ну, нефицалино.

— С полуночи?..

— С полночи, с полночи… — старуха причмокнула губами. — Ты, дочка, слово-то божие почитала? Надо бы почитать-то тебе.

— Что почитала? А, нет, нет, простите, ещё не добралась.

Чёрненькая, и думать забывшая о всученном бабкой акафистнике, виновато улыбнулась. Клавдия Петровна ответила неожиданно резко, будто каркнула:

— Зря!

Маша внимательно посмотрела на старуху, но та уже сидела, кивая своим мыслям, и, кажется, не собиралась больше ничего добавлять.

— Ну, — Маша поднялась с лавки и отряхнула джинсы. — Спасибо вам. Пойду я дальше.

— Иди, иди, доченька, коли иттить пора — так уж чаво… — она вдруг опомнилась и повысила голос: — Доченька! Ты про цервку-то напиши уж! Про церкву! Клавдия Петровна говорить: церква нужна в первую голову!

— Напишу, Клавдия Петровна! — Маша кивнула и помахала старухе рукой. — Напишу обязательно!

12. РЯЖЕНЫЕ

Чувство было такое, что Машу они поджидали. Она намеренно пошла в сторону полицейского участка дворами, чтобы не встретиться с ряжеными. Не будут же они ходить где-то, кроме широких улиц?

Оказалось — будут.

Чёрненькая замедлила шаги, когда из-за угла донеслись крики, хохот и странные хриплые песни. Она закрутила головой, ища, куда можно спрятаться, чтобы не столкнуться с маленьким карнавалом нос к носу, но не успела. Толпа людей, человек тридцать, не меньше, выплеснулась в пространство между домами, сразу показавшееся Маше тесным.

— Москвичка! — воскликнул один из них, резко подняв руки. — Айда с нами плясать!

Маша отступила, стиснув в кармане рукоять пистолета. Маски. Сплошные маски вокруг. На некоторых ряженых она разглядела костюмы, покрытые блестящей на солнце чешуёй. Пара человек, на которых масок не хватило, попросту измазали лица чем-то чёрным. Сажей? Или тушью из косметичек родственниц?

— Нет, спасибо! — как можно твёрже ответила она, отступая с дороги веселящейся толпы.

— Да иди, попляши! — выкрикнул кто-то девичьим голосом. — Давай, Москва, погляди, как Дон гуляет!

Маша рванулась в сторону, но не успела. Толпа ряженых, качнувшись, как набегающая на берег волна, рванулась к ней. Мгновение — и вокруг неё закружился кричащий, хохочущий, дребезжащий музыкой из китайских портативных колонок водоворот. Чёрненькая из последних сил напряглась, заталкивая пистолет поглубже в карман. Главным в тот момент стало не забывать, что эти люди — не сектанты. Это просто парни и девушки, отмечающие День города… Просто парни и девушки…

Кто-то ущипнул её за грудь.

Она ощутила это очень явно: грубое, наглое прикосновение. Жёсткие пальцы сжались, до боли защемив кожу, дёрнули и исчезли. Маша крутанулась следом, но не смогла разобрать, кто это сделал. Ряженые скакали вокруг неё кольцом, то сжимавшимся, то расходившимся чуть шире. Сплошное переплетение рук, ног и ужасных лишённых эмоций морд. Глаза блестели в маленьких круглых прорезях.

Она снова развернулась на месте, намереваясь протолкнуться через толпу, плечом врезалась в танцующих. И тут же упала на одно колено, получив болезненный пинок в голень. Нога отнялась до самого бедра. Стиснув зубы, Маша поднялась на ноги — и на неё тут же налетел грудью ещё один танцор. Силы удара хватило, чтобы швырнуть её спиной вперёд к противоположной стороне кольца. Чёрненькая упала на ряженых, её подхватили за локти и плечи, не давая рухнуть на асфальт, и тут же две ладони, горячие и твёрдые, легли ей на ягодицы, заскользили по ним жадно и нахально. Кто-то с силой шлёпнул её по бедру.

Маша брыкнула ногами, извернулась, вырываясь из рук. Ряженые едва не сорвали с неё толстовку, но она успела дёрнуть рукой, которую по-прежнему держала в кармане, и завертелась на месте. Рифлёная рукоять «Осы» до боли впивалась в ладонь. В голове гремела единственная мысль: одного выстрела в воздух хватит, чтобы кольцо пляшущих распалось. Чтобы смолк хохот и заткнулись китайские колонки.

А ещё — чтобы разговор с Вадимом перестал быть беседой о сектантах и превратился в беседу о ней самой.

— Хватит! — слабым голосом выкрикнула Маша. — Не надо!

Дикий хоровод замедлился и поредел. Кто-то из ряженых заметил, что московская гостья не радуется вместе с ними, и поспешил отойти подальше. Но оставшиеся, не то не видевшие её состояния, не то не желавшие видеть, тут же рванулись ближе, сомкнулись ряды. Маша снова столкнулась с ними грудью, и на этот раз её жёстко ухватили за плечо, стиснули ткань толстовки и поволокли, дёргая из стороны в сторону, по кругу.

— Ать, ать, ать, ать, сука! — рявкнул кто-то прямо её в ухо.

Она сумела извернуться и ухватить руку на своём плече за запястье. Крепко стиснула пальцы, но потная кожа оказалась слишком скользкой. Как рыба, вытащенная из воды. Пальцы на её плече разжались, и рука исчезла в поредевшей толпе. Чёрненькая прыгнула в сторону, зацепилась ногами за растрескавшийся бордюр, и повалилась на тротуар. Удар пришёлся на перебинтованный локоть.

Крик, неожиданно громкий и пронзительный, ударил по барабанным перепонкам. Толпа брызнула в стороны не хуже, чем от выстрела, но снова собралась чуть в отдалении, как капли воды, собирающиеся на дне чашки, и, не прерывая песен и дикого танца, двинулась в сторону хлебозавода. С Машей осталось только трое из всех: девушка, тут же стянувшая маску, и двое парней, которые от личин не избавились, но присели на корточки рядом.

— Извините! — виновато подняв брови, но не переставая улыбаться, выдохнула девушка. — Мы не думали, что так получится!

До Маши долетел отчётливый запах алкоголя с химической отдушкой. Девушка явно не постеснялась подстегнуть своё веселье баночными коктейлями. Привычное «ничего страшного» завязло у Чёрненькой на зубах и осталось невысказанным, москвичка только перевела взгляд с девушки на одного из парней, который ощутимо покачивался, сидя на корточках.

— Мы не хотели. — тут же буркнул он из-под личины.

Боль в локте не прошла совсем, но перестала быть острой настолько, что от неё перехватывало дыхание. Придерживая больную руку здоровой, Маша смогла сесть, вытянув ноги.

— Вам помочь до больнички дойти? Ушиблись? Как голова? — снова перехватила инициативу девушка.

— Не надо… — «Спасибо» застряло где-то рядом с «ничего страшного». — Не надо.

— А, ну, тогда хорошо!

Девушка поднялась на ноги с явным облегчением, следом за ней встали и парни. Все трое побежали следом за своей компанией, смеясь и переговариваясь на ходу.

Чёрненькая покачала головой. Ей пришло в голову, что главная опасность и мерзость сект, хоть сколько-то озабоченных секретностью, состоит именно в этом: никогда нельзя сказать точно, с кем ты разговариваешь. Девушка и её спутники… Были ли они все в секте? Или хотя бы кто-то из них? Пока каждый не будет пойман за руку…

— Мария! А что с вами случилось?

Чёрненькая подняла взгляд и стиснула зубы. Торопливо встала, опираясь только на здоровую руку, и одёрнула кофту, автоматически отмечая тяжесть в кармане: пистолет был на месте. А то уже успела испугаться. Она выпрямилась и посмотрела прямо в глаза Валентину Витальевичу.

— Мария? — снова спросил он.

Улыбка не сходила с лица мужчины, но при взгляде на неё Маша вспоминала сдавленный жалобный вой, разнёсшийся над ночной поляной.

— Вы в порядке?

— В полном.

Чёрненькая напомнила себе, что ей нельзя подавать вида, что она что-то знает. Нельзя обвинять его. Нельзя вываливать добытую информацию. К сожалению — нельзя.

— Это очень хорошо!

Улыбка на лице Валентина Витальевича погасла, в глазах на месте не исчезающих ни на мгновение искорок доброго веселья появилась тоска и серьёзность.

— Мария, можно с вами серьёзно поговорить?

— Мы уже говорим.

Где-то в глубине груди появилась дрожь, которую никак не получалось унять. Мышцы ног чуть заныли. Словно она сделала что-то плохое и будет наказана. Неминуемо. Чёрненькая торопливо облизнула губы и повторила:

— Говорите.

— Я… — Валентин Витальевич оглядел двор, словно проверял, не подслушивает ли кто, и понизил голос, одновременно подходя к Маше ближе на шаг: — Понимаете, Мария…

Он запнулся. Чёрненькая, отступив, сцепила руки перед собой, но сразу же с усилием расплела пальцы. Её голос почти не дрожал, когда она ответила сухо:

— Говорите, я слушаю.

— Маша!.. — Он нахмурился, но махнул рукой и лишь чуть понизил голос: — Мария. Про вас и ваши игры в сыщика ходят очень плохие слухи. Понимаете, о чём я?

Игры в сыщика.

Где-то на самой периферии сознания неумолчным призраком скользнул голос отца: ненастоящая, бесполезная, глупая… Маша дёрнула головой, словно ей отвесили пощёчину, и нахохлилась, сгорбив плечи.

— Отойдите. — проговорила она тихо и без уверенности в голосе, которую хотела бы слышать.

— Мария! — Валентин Витальевич снова шагнул вперёд, его голос превратился в тихое шипение. — Вы не понимаете?! От вашей забавы пострадают люди! Слышите?! Люди пострадают от того, что вы…

Резко оборвав фразу, он поджал губы и резко ухватил Машу за предплечье больной руки.

— Послушай меня, ты! — зло выплюнул он.

И больше он ничего произнести не успел.

Боль вспыхнула у Маши перед глазами белым пламенем, и тело сделало всё само. Её правая рука по ровной дуге поднялась вверх, увлекая следом за собой корпус, ноги довершили движение, повернувшись и чуть приподнявшись на носки. Кулак, маленький и острый, с сочным шлепком врезался Валентину Витальевичу в ухо.

Взвыв, он отступил назад, согнувшись и прижав ладони к голове. Едва не оступился на бордюре, и Маша с удивлением разглядела в своей душе сожаление по этому поводу.

— Не смейте мне угрожать! — выкрикнула она дрожащим голосом. — Не смейте!

— Дура! — рявнкул мужчина.

Выпрямившись, он шагнул к Чёрненькой, но та уже была настороже и быстро отскочила в сторону, напружинив ноги и подняв руки к голове — правая сжата в кулак, левая чуть впереди и расслаблена. Валентин Витальевич скопировал её стойку, набычился и сжался. Тревога слабым звоночком отдалась у Маши в голове: кулаки противника были куда массивнее, чем её. И он был мастером спорта по боксу. Да и просто — сильным и выносливым мужчиной, несмотря на возраст.

Повисла тишина. Маша и Валентин Витальевич буравили друг друга взглядами. Чёрненькая взвешивала свои шансы на победу. Или на то, что кто-то обратит внимание на крики и придёт на помощь. И на то, успеет ли она достать пистолет, пока он не сократил дистанцию. И…

Валентин Витальевич вдруг расслабился, тряхнул руками, сбрасывая напряжение, кончиками пальцев коснулся покрасневшего уха. На его лицо вернулась улыбка, и он проговорил:

— Я понял. Понял. Ну, как знаешь. Я тебя хотел предупредить.

— Вы мне пытались угрожать! — ответила Маша быстрее, чем сообразила, что говорит.

Валентин Витальевич только покачал головой:

— Глупая наглая девчонка, вот ты кто, Маша. Подставляешь себя и людей. Переворошила тут всё. Влезла туда, куда…

— Отойдите.

— Куда ты идёшь? В милицию, да? Не понимаешь, что…

— Отойдите!

Он снова не удержал улыбку на лице, бросил зло:

— Иначе что?! Ударишь старика?! Снова?!

Маша подумала, что тон его сменился наверняка оттого, что где-то рядом появились зрители, но не решилась оглянуться. Валентин Витальевич секунду или две смотрел на Машу, пытаясь понять, удалась ли его манипуляция, после чего отступил. Он поднял руки и с сожалением покачал головой:

— Хорошо, я понял. Иди куда хочешь. Глупая девчонка.

Маше пришлось стиснуть зубы, чтобы не сказать ничего в ответ. Не обвинить его, не ткнуть носом в бесчинства, которые творили подростки под его руководством. Она медленно, плавно перенося вес, шагнула левее, приближаясь к углу дома. Потом ещё раз. И ещё. И, наконец, по-детски пустилась наутёк, резко развернувшись на месте.

Сердце колотилось, и стук отдавался болью в груди и звоном в ушах.

13. ПОКАЗАНИЯ

В отделение Маша прибежала на сорок минут раньше оговоренного срока, запыхавшаяся, с волосами, свисающими неопрятными сосульками на мокрый лоб и дико вытаращенными перепуганными глазами. Дежурный на этот раз не стал отнекиваться и сразу проводил её к нужному кабинету. Даже попытался улыбнуться, указывая на одинокий стул в коридоре:

— Тут подождите, пожалуйста, вас позовут.

Чёрненькая перевела дух и постаралась успокоиться, но получалось плохо. В голову лезли мысли о секте, погибшем мальчишке, о повесившемся учителе русского… Она расстегнула молнию кофты, но тут же вспомнила о кобуре под мышкой и быстро застегнулась обратно. Стоило бы переложить «Осу» на законное место, но в отделении это делать было уже неудобно, так что Маша ограничилась тем, что проверила, надёжно ли застёгнут карман.

Не в силах спокойно сидеть на месте, она поднялась, в очередной раз поглядела на часы и прошлась из конца в конец коридора. Положила ладони на голову, с силой сжала виски. Мозги плавились от обилия информации.

В голове упорно не хотела укладываться картина происходящего. Секта, жервтоприношения, оргии… И всё это — в городе, население которого втрое меньше, чем должно быть! Она опять задумалась о местных жителях. Не видели или не хотели видеть? Заставить толпу подростков, возбуждённых, опьянённых безнаказанностью, молчать о той силе, частью которой они являлись? Либо Валентин Витальевич был педагогом, каких поискать, либо…

Либо все остальные местные предпочитали молчать. Закрывать глаза на проблему и делать вид, что ничего не происходит. Ведь собака, воющая от боли поздно ночью — это такая мелочь! Подростки строем ходят делать зарядку к мужику, успевшему заляпать своё имя очень нехорошими вещами? Зато не пьют! Кого-то избили? Кого-то повесили? Виновата москвичка, поднявшая муть со дна, а никак не…

Чёрненькая почувствовала, что заводится, только когда её ногти до боли впились в кожу на ладонях сцепленных рук.

Ничего, скоро всё закончится. Она собрала достаточно всякого дерьма, чтобы доказать хотя бы факт существования секты и её связь с происходящим в городе ужасом. Этого достаточно. Начнётся расследование — найдутся и показания против Вавы, и вещественные доказательства. Не особенно-то он и скрывался.

Она уселась на стул возле кабинета Вадима и постаралась успокоиться. Опустила руку в карман джинсов — и сердце тут же подпрыгнуло и пустилось в галоп. Телефон! Маша проверила другой карман, потрясла подолом кофты, беспомощно огляделась вокруг.

Телефона нигде не было. Он пропал.

Чёрненькая шмыгнула носом. Глаза защипали злые слёзы. Дура! Дура! Нужно было хотя бы в облако слить копию записей! Хотя какое облако, тут звонить-то едва удаётся… Она задержала дыхание, чтобы не заплакать по-настоящему, и напряглась изо всех сил. Натянув на ладонь рукав, коротким движением вытерла глаза.

Это всё ряженые! Ряженые, больше некому! Пока она думала, что её лапают, пользуясь тем, что лиц за масками не различить, они украли телефон!

Маша вздрогнула. Шмыгнула носом, мазнула пальцами по глазам. Подумала о том, что даже пистолет потерять было бы не так страшно. Укусила себя за щёку, чтобы не заплакать. И, разумеется, тут же разрыдалась по-настоящему.

Дверь кабинета открылась.

— Маша? — Вадим выглядел искренне удивлённым. — Что-то… Так. — Повернувшись в кабинет, он громко произнёс: — Подождите минуту, я скоро буду.

Прикрыв за собой дверь, полицейский присел перед Машей на корточки. Девушка отвернулась, стараясь прекратить рыдания, но слёзы никак не желали останавливаться. Столько пройти, столько увидеть и выслушать…

— Так, что случилось?

Маша попыталась ответить, но вместо этого только громко всхлипнула. Вадим явно занервничал, но говорить продолжил тем же спокойным уверенным тоном:

— Маша, что случилось? Что-то произошло?

— Всё в порядке? — В конце коридора показался дежурный. — Вадим…

— Воды принеси! Девушке плохо!

— Мне не плохо! — Чёрненькая с силой потёрла щёки рукавами и мазнула рукой под носом. — Телефон, понимаешь?

— Так, и что с ним?

— Украли!

Лицо полицейского дёрнулось, словно он в последний момент и с большим усилием сдержал улыбку. Маша шмыгнула носом и торопливо попыталась объяснить:

— Там всё, понимаешь? Видео, разговоры… Всё, что я отыскала! Без него я… Ничего я без него…

— Так, успокойся. Найдём мы твой телефон. — Он не глядя принял из рук дежурного чашку с водой и протянул Маше. — На вот, попей, успокойся. Всё нормально. Ты рассказать сможешь, что разузнала?

Чёрненькая кивнула. Вода показалась ей горькой.

— Так, слушай. У меня сейчас женщина там… В общем, по другому вопросу. Посиди пока, я с ней закончу и с тобой пообщаюсь. И не расстраивайся ты так, ну, журналистка!

Вздохнув, он поднялся на ноги, дождался, пока Маша не кивнула в ответ, и вернулся в кабинет. Залпом допив воду, Чёрненькая постарался взять себя в руки. Стало стыдно за свою истерику. Журналистка, тоже мне… Пропажа телефона, конечно, была проблемой, но не такой, чтобы реветь белугой. Она даст показания, будет следствие, допросы, обыски. Будут доказательства.

За приоткрытой дверью кабинета раздался шум отодвигаемых стульев и голоса. Затем кто-то подошёл к двери и проговорил громко:

— Вы понимаете, какой это ужас?! Растлил маленькую девочку! Думал, наверное, что она круглая сирота! Но как бы не так! Ох, я ему устрою, мало не покажется! Сволота какая, вы подумайте!

— Конечно, Светлана Борисовна, я понимаю. Будем работать, спасибо за обращение. Будем работать!

Женщина принялась многословно благодарить его, выйдя в коридор, но быстро замолчала, наткнувшись взглядом на Машу. Ободряюще улыбнулась ей и зашагала к выходу.

— Прошу! — Вадим, стоя в дверях, сделал приглашающий жест рукой, и Маша послушно зашла в кабинет.

*

Маше казалось, что её история не займёт много времени. Но, начав рассказывать, она обнаружила, что вынуждена говорить, говорить и говорить, чтобы упомянуть все факты, которые ей удавалось узнать. Вадим слушал внимательно и не перебивал, только крякнул, услышав, как Маша пряталась в тайном убежище погибшего Аркадия, да покачал головой, скривившись, когда речь зашла об оргии на лесной поляне. Несколько раз в кабинет кто-то заглядывал, но полицейский всякий раз прогонял непрошенных гостей быстрым движением руки.

Дослушав до конца, он сложил пальцы домиком, уперев локти в стол, и пожевал губами.

— То есть, ты убеждена, что Вава — это…

— Это Валентин Витальевич. — кивнула Маша. — Да, я уверена.

Вадим покачал головой, зачем-то заглянул в ящик стола. Пожевал губами. И перешёл на ты:

— Но прямых доказательств у тебя нет.

— Нет, но… Эта история с девочкой в Пскове. «Общество трезвости». У вас тут девчонок беременных…

— Да, да, я понимаю. — Вадим выдохнул: — Мда-а-а… Похоже на правду. Нас, конечно, закопают, когда это всё всплывёт. Целая секта, зверства эти…

Он замолчал, но тут же спохватился, перехватив Машин взгляд:

— Нет-нет, мы, конечно, ничего так просто не оставим! Так, смотри, сейчас будет куча бумажной волокиты…

Вадим замер, прикусив согнутый палец и вздохнул.

— Но и слухи, которые тут уже пошли… Тебя в городе оставлять не следует. Ради тебя же. — Полицейский слегка покраснел. — Ну, ты понимаешь. Ладно! Так. Ты готова это всё в письменном виде изложить? И потом в суде выступить?

Маша уверенно кивнула и покрепче сцепила пальцы на коленях. Так сильно, что заныл пораненный локоть.

— Хорошо. Значит, твоя задача сейчас — всё подробненько записать, поняла? Я дам бумагу, ручку, всё такое… А мне надо отойти. Дел по горло…

— Это из-за учителя?

— Чего? — Вадим глянул удивлённо. — А, да! Да, учитель русского, из-за него.

— А это правда… — Чёрненькая сглотнула. — Правда, что он из-за меня? Что его, ну… Что он не сам?

Полицейский молчал долго, то вытягивая, то поджимая губы, после чего осторожно ответил:

— Пока не могу сказать. Похоже на самоубийство. Но следствие только началось, так что… В общем, врать не буду — я не знаю, Маша.

— Ясно…

Глаза снова защипало, и она торопливо моргнула несколько раз. Не хватало только ещё раз разреветься.

— Ты не переживай. Всех поймаем, всех накажем. Всё будет нормально. Так! Короче, пока что пиши. Вот прямо всё, что мне рассказала, ничего не упуская, поняла? Вот отступи и начинай писать, «шапку» потом допишем.

Чёрненькая кивнула и решительно посмотрела на стопку незаполненных белых листов. Вадим торжественно положил сверху ручку и пододвинул всё к Маше, улыбнувшись напоследок.

— Не переживай! — проговорил он вполголоса. — Женщина приходила — у неё племянница готова показания дать, что Валентин Витальевич её растлил. Только между нами! Не отвертится, в общем. Сядет надолго.

И он бодрым шагом вышел из кабинета, накинув поверх рубашки и кобуры лёгкий пиджак. Маша некоторое время смотрела на закрывшуюся дверь, размышляя, что если бы отец, говоря «настоящие сыщики», имел в виду таких людей, как Вадим, то она даже согласилась бы, что поиском преступников лучше заниматься им.

А потом она взяла ручку и принялась выводить на чистой бумаге строки неровным угловатым почерком.

*

Звуки отделения Маше не мешали. В коридоре то и дело кто-то проходил мимо кабинета, покашливая и шаркая по старому линолеуму, издалека доносился надсадный кашель, взрывы смеха и обрывки разговоров. Люди работали. И Маша работала тоже, уже почему-то совершенно не беспокоясь ни о том, что её телефон украли, ни о том, что тайну смерти Аркадия она так и не раскрыла. Впервые за время, проведённое в Сомове, она чувствовала себя в безопасности, и ей было спокойно.

Слова приходили легко. Теперь, когда она выговорилась, пережитое не вызывало таких сильных переживаний. Она даже думала, что в итоге вполне могла бы написать книгу об этом приключении. Историю журналистки, которая хотела раскрыть убийство, но вместо этого обнаружила целую кровавую секту.

Чёрненькая расслабилась настолько, что даже не вздрогнула, когда дверь распахнулась без стука, только оторвала взгляд от листа бумаги и вопросительно посмотрела на вошедшего.

— Оп-па, нежданчик! — улыбнулся он.

— Добрый день…

— Вы тут одна?

Маша вслед за незнакомцем обвела кабинет Вадима взглядом. Прятаться особенно-то было и некуда, но она всё равно повернулась к незнакомцу и ответила:

— Да, одна.

— Ага. А Вадим Валентиныч куда делся?

— А-а-а…

Маша закрыла рот прежде, чем крик прорвался через горло и пожала плечами. Думала, что пожала, на деле скорее дёрнулась верхней половиной тела, будто в судороге.

— Ага… — полицейский поглядел на неё чуть удивлённо. — Ладно, я ему наберу тогда.

Маша снова дёрнулась, но смогла пересилить себя и кивнула. Полицейский промедлил почти достаточно для того, чтобы увидеть, как она хватается за край стола, чтобы не повалиться с потёртого стула, и тяжело вдыхает широко распахнутым ртом.

Дочь полицейского, тоже мне!

— Ва-дим… Ва-лентинович… — прошептала она, кусая губы. — Твою ма-а-ать… Твою ма-а-ать! Ва-дим Ва-лентинович, сука, не Валентин Витальевич!

Осознав связь между именами мужчин, Маша снова вдохнула раскрытым ртом и прижала ладони к щекам.

— Твою ма-а-ать!.. Твою ма-а-ать!..

Не отнимая рук от лица, она резко поднялась с места и прошлась круг по кабинету. Поймала себя на ещё одной мысли, впервые пришедшей ей в голову: по кабинету… кого? Кем был Вадим? Следователем? Оперуполномоченным? Кем? В каком звании? Она ведь даже не удосужилась этим поинтересоваться.

Её взгляд упал на бумаги на столе, и руки со щёк переползли на волосы. С силой сжав пряди, Чёрненькая снова выдохнула:

— Твою ма-а-ать!..

Она рассказала ему обо всех. Клавдия Петровна, ребята на диком пляже, Валентина Олеговна, учитель русского, школьный сторож-завхоз… Лена! Лена, которая, оказывается, сестра Вадима! Сестра! Эта мысль стала последней каплей. Лена, так трогательно предлагавшая ей маску, пытавшаяся сделать так, чтобы ей понравилось в Сомове, строившая из себя настоящего работника настоящей гостиницы… Сестра Вавы!

Чёрненькая рухнула на стул, на котором совсем недавно сидел полицейский, и захихикала, дёргая себя за волосы. Потом зажала рот ладонями, когда хихикание сменилось писклявыми смешками, грозящими перерасти в хохот. Она смеялась и смеялась, беззвучно, до боли в глотке. Слёзы текли по щекам, футболка насквозь промокла от пота, а сердце кололо, но Маша никак не могла остановиться. Надо же было оказаться такой дурой! Выложила ему всё, абсолютно всё! Не оставила простора для фантазии, молодец!

Маша смеялась долго, очень долго, пока мышцы живота не начало болезненно трясти, будто по ним пропускали разряд электричества, и не вернулась способность мыслить более или менее трезво. Чёрненькая посмотрела на часы. Половина седьмого. В животе заурчало, будто организм только тут вспомнил, что она пропустила и завтрак, и обед. А ещё нестерпимо захотелось в туалет. Но ни на то, ни на другое времени не было — Вадим ведь не говорил ей, когда вернётся, и ожидать его можно было в любой момент.

Первым порывом Маши было броситься к двери и помчаться, сломя голову, по душному коридору к выходу, но она заставила себя остановиться. Уже наломала дров, действуя необдуманно. Смахнув слёзы с лица, она глубоко вздохнула и открыла верхний ящик стола Вадима. Ничего интересного в нём не обнаружилось: скрепки, какие-то бумажки, пара дешёвых шариковых ручек… Задвинув его, она перешла к следующему. В нём обнаружился шоколадный батончик в мятой упаковке и несколько бумажных папок. Поколебавшись, Чёрненькая взяла шоколадку, вскрыла упаковку и, быстро работая челюстями, принялась просматривать содержимое папок, но не обнаружила ничего, что могло бы быть связано с сектой, только какие-то отчёты, рапорты, служебные записки… Тащить их все скопом у неё бы не вышло, а просматривать подробно времени не было. Бросив обратно папки и фантик, Маша задвинула средний ящик стола и перешла к последнему, нижнему.

— Есть!

Неровная стопка листов бумаги, с таким же отступом сверху, что и на заполненных её рукой. Показания женщины, которая была тут до неё! «Шапку», значит, потом… Никогда, скорее всего. Маша быстро пробежала по строкам взглядом и удовлетворённо кивнула. Оставлять рассказ о том, как папаша полицейского совратил несовершеннолетнюю девочку, в руках этого самого полицейского она не собиралась. Точно так же, как и свои показания.

Взяв бумаги из ящика и добавив к ним исписанные собственноручно, Маша свернула стопку листов, сплющила их и, задрав кофту и футболку, сунула за пояс джинсов. Затем опустила одежду и поправила кофту, убеждаясь, что под одеждой бумаги не видно. И, хотя и знала, что смысла в этом нет, проверила окно. Решётка, конечно же, была на месте — первый этаж. Так что она подошла к небольшому зеркалу, висящему возле входа в кабинет, пригладила волосы и потёрла глаза. Не то, чтобы это что-то сильно изменило…

Она вышла из кабинета, едва удержавшись, чтобы не выглянуть в щёлочку, прежде чем открыть дверь. В конце концов, её пока ещё никто не ловит. Так зачем вести себя неестественно? В любом случае, поблизости от кабинета Вадима никого не было видно. Где-то дальше по коридору снова раздавался смех в одном из помещений. Интересно, над чем смеются? Хорошо, если не над корчами собаки в костре…

Маша поправила чёлку, отгоняя непрошенные мысли, и уверенным шагом пошла ко входу в здание. Ноги плохо слушались, а сердце колотилось, и оттого Маше казалось, что шагает она как-то деревянно, неуверенно. Как вор, выходящий из супермаркета, знающий, что к нему вот-вот подойдёт охрана.

— Девушка, а вы куда?

Маша заставила себя не вздрогнуть, услышав голос дежурного. Повернувшись к нему, даже сумела выдавить кривое подобие улыбки. Как же его звали?..

— Я покурить. — Она мотнула головой в сторону двери. — Устала писать, хочу прерваться немного. Можно?

Толстяк засомневался, заёрзал на стуле, и Маша добавила, маскируя нажим под деланым недоумением:

— Я же свидетель, верно? Не задержанная?

— Н-н-н… — протянул дежурный. — Ну, да, думаю, можно. Только далеко не ходите. Вот тут, у крылечка покурите, ладно?

— Конечно, я и не собиралась. Спасибо вам!

Её рука уже тянулась к ручке двери, когда в коридоре раздался топот.

— Стойте! — Зычный голос отдался эхом в коридоре. — Стойте!

— Стойте! — повторил дежурный.

Маша мгновенно оценила перспективы и предпочла остановиться у двери, встав вполоборота. Как человек, который не вполне понимает, почему его остановили.

— Стойте, девушка! — ещё раз выкрикнул полицейский, недавно видевший её в кабинете Вадима, и влетел в холл отделения. — Вы куда?!

Он поглядел на Машу, глубоко засунувшую дрожащие руки в карманы кофты, потом на дежурного, и снова на Машу.

— Да покурить она! — ответил дежурный. — Устала записывать, ну.

— Нельзя! — отрезал полицейский, но тут же сменил тон: — Простите, не положено. Как закончим с формальностями — так и покурите. Вернитесь в кабинет. Пожалуйста.

Маша сделала крохотный шажок к двери и положила левую руку на ручку.

— Я просто пару минут постою на улице. Я же свидетель, а не задержанная, правда?

— Ну, э-э-э… Вы ценный свидетель! Вадим попросил вас никуда не пускать. Так что это, вы бы вернулись, правда. Пожалуйста. Хорошо?

Чёрненькая поджала губы, изображая раздражение. Смерила полицейского взглядом и повторила упрямо:

— Я устала сидеть в кабинете. Пару минут покурю на улице и вернусь. Я тут, на крыльце.

Она уже увидела, как полицейский набычился, готовясь к спору, но в этот миг вмешался дежурный:

— Да сходи ты с ней и всё, чего устроил-то? Видишь, уперлась, курить хочет. Сам же куришь, вот и постоите там вместе.

В наступившей тишине Маша почти что слышала, как напряжённо работает мозг мужчины. Наконец, он принял решение. Кивнул, вздохнул протяжно и направился к двери, ни слова не говоря.

— Так вы со мной? — спросила Маша.

— Нет.

Ответ полицейского прозвучал тихо, но в нём было столько ярости, что у Чёрненькой мороз пробежал по спине. Мужчина сокращал дистанцию медленно и уверенно. Ещё полшага — и протянет руку, хватая её за предплечье… Маша не стала дожидаться этого момента. Всего мгновение понадобилось ей, чтобы вытащить правую руку из кармана кофты. То же мгновение, за которое полицейский разглядел, что она сжимает в руке.

У него был ещё шанс рвануться вперёд — Маша, до этого момента никогда не стрелявшая в живых людей, не сразу смогла себя заставить нажать на спусковой механизм. Но он потратил эти драгоценные доли секунды на то, чтобы остановиться, округлив глаза, и хрипло выдохнуть:

— Ты совсем оху…

Пистолет щёлкнул и выплюнул облако дыма. Щёлкнул громко, но далеко не так громко, как закричал, падая на колени, полицейский. Его лицо побагровело, глаза вылезли из орбит. И Маша окаменела, осознав с потрясающей чёткостью, что она вполне могла и ошибиться в своих выводах.

Но сделанного было уже не вернуть. Полицейский, сжав кончик языка зубами и до предела разведя губы в оскале, оседал на пол, держась обеими руками за пах. Чёрненькая не целилась именно туда, зная, к каким последствиям это могло привести, но… Но и этого было уже не исправить.

— Простите! — пискнула она, всё ещё стоя в нерешительности.

— Стоять! — дежурный офицер вышел из ступора и теперь с грохотом ломился к выходу из своей стеклянной будки. — Стоять, тварь, стоять!

Семёныч! Вот как его звали!

Всплывшее в памяти имя вывело Машу из оцепенения. Ещё раз выкрикнув извинения, она всем телом толкнула дверь и выскочила на улицу. Припустила по улице, инстинктивно направившись в сторону моста, по которому и приехала в Сомов, но по пути свернула во дворы, перепрыгнула переполненную песочницу на детской площадке. Пробежав мимо одного из домов, она быстро нырнула в ближайший подъезд, дверь которого стояла распахнутой настежь, поднялась на третий этаж и только тут догадалась спрятать пистолет, всё ещё зажатый в кулаке.

Она без сил опустилась на широкий подоконник, прислонившись спиной к стене, и выглянула на улицу. Нужно было двигаться дальше, бежать, запутывать след, но сперва требовалось побороть накатившую дурноту. В людей Маше стрелять ещё не доводилось. И бывать в настолько плохих ситуациях — тоже. Она подумала, что нужно как можно быстрее, пока информация не растеклась по городу, добраться до гостиницы. Забрать мотоцикл — и в Москву!

Спрыгнув с подоконника, Маша шагнула к лестнице, но замерла, поняв, кем она останется, если сбежит из Сомова прямо сейчас. Вава, настоящий Вава, а не похотливый старикан, которого она им считала, наверняка перевернёт всё с ног на голову, переиначит каждое её действие, подложит совершенно другую мотивацию под поступки. И отыщется масса свидетелей, с готовностью подтверждающих любые слова Вадима, в этом сомнений быть не могло. Хотя даже если он этого и не сделает, она всё равно останется человеком, стрелявшим в полицейского при исполнении…

На улице визгливо вскрикнула и протяжно завыла сирена. Охота началась.

*

Глупо было надеяться, что полицейские не заглянут в один из ближайших к отделению домов. Спрятавшись в самом тёмном углу чердака и сжимая в руках «Осу», Маша слышала, как они заходили в подъезд, громко топали, бродя вниз и вверх по лестницам.

Потом кто-то из них с грохотом постучался в одну из дверей.

— Да? — раздался испуганный голос, и Маша вздрогнула, узнав голос.

Угораздило же вбежать именно в тот дом, где жил муж Полины…

— Эта сука у тебя? — грубо поинтересовался полицейский.

— К… Какая…

— Отвали с дороги!

Раздался грохот. Зарыдал ребёнок. Несколько минут его плач был единственным звуком, нарушавшим тишину, затем хлопнула дверь и шаги прогрохотали по лестнице вниз.

Полицейские возвращались ещё несколько раз, стучались в другие квартиры, переговаривались злыми голосами с треском раций. В какой-то момент подъезд наводнили люди — жильцы поспешно сбежали с праздника. Дверь чердака тоже открывалась, и луч фонарика, в котором давно не меняли батарейки, слепо тыкался в наваленные тут и там груды мусора, но так и не коснулся её лица. Временами где-то на улице взрывалась воплями сирена полицейского автомобиля.

К девяти, когда полупустой дом затих окончательно, Маше даже стало казаться, что полицейские будто бы ищут её спустя рукава, не особенно-то и стремясь найти. Возможно, где-то в других частях города дела обстояли иначе, возможно, там они рыли носом землю, полагая, что она не станет задерживаться возле отделения… Но чутьё и воспоминания о беседах с отцом подсказывали, что это не так.

И чем больше Чёрненькая думала об этом, тем больше беспокойства испытывала. Люди в форме — не из тех, кто может вот так запросто простить кого-то, выпустившего пулю, пусть даже и травматическую, между ног одному из них. Наплевательское отношение к поискам могло означать только одно: они ещё не начались по-настоящему. Никто не собирался её арестовывать.

Маша с беспокойством покосилась на тускнеющее чердачное окно, наполовину заколоченное досками. Скоро наступит ночь. И если её догадки, касающиеся личности Вавы, верны, на охоту выйдут совсем другие люди. Но и покинуть убежище до темноты она не могла. Оставалось лишь ждать, сдерживая позывы мочевого пузыря и морщась от урчания в пустом желудке.

14. МОСТ

Ночь опустилась на Сомов мягко, неторопливо, как тонкой платок. Фонари медлили зажигаться, и на улицах наступила настороженная тишина. Проверив на всякий случай время — одиннадцать сорок, — Маша тихо выбралась из своего убежища. Спускаться она предпочла не через тот же подъезд, через который заходила, вместо этого прошла дальше по чердаку и вышла на улицу с другой стороны здания.

Дожидаясь темноты, она разработала план.

В первый день после приезда ей было очень сложно не морщиться при виде густых зарослей на газонах, в которых утопал Сомов, а ещё сложнее — не представлять, что может твориться под сенью этих кустарников. Но в эту ночь она благодарила раздолбайство местных властей, у которых нашлись дела поинтереснее, чем вырубать растительность, за которой уже было не разглядеть окна квартир на первых этажах.

Пригнувшись, она короткими перебежками пробиралась от куста к кусту, напряжённо прислушиваясь и замирая, как только до её ушей долетал какой-нибудь шорох. Дважды мимо неё проезжала машина с погашенными фарами, тихо шуршащая покрышками по растрескавшемуся асфальту.

В первую очередь Маша планировала добраться до гостиницы. Переходить улицу Ленина или одноимённую площадь ей не хотелось, поэтому Чёрненькая медленно двигалась по направлению к берегу, рассчитывая пробраться под мостом, с которого эта самая улица и начиналась, и снова вернуться в город, добравшись до гостиницы со двора.

Город снова дремал в полной тишине. Ни пьяных воплей, ни музыки, ни шатающейся допоздна молодёжи. Как будто в Сомове ввели комендантский час, а нарушителей карали на месте. Особенно странным это казалось после Дня города. Обычно люди стремятся выжать всё из редких поводов повеселиться…

Словно в ответ на Машины мысли, тишину летней ночи разорвал крик. Дикий захлёбывающийся вопль начался с хриплого низкого звука, стал тоньше и выше, превратился в жалобный визг и резко оборвался на высокой ноте. Маша остановилась.

— Не надо! Не надо! — долетело откуда-то издалека. — Не на-а-а-а-а-а-а-а!..

Мольба превратилась в бессмысленный вой и смолкла. Чёрненькая, моментально вспотевшая, с колотящимся сердцем, уселась прямо на землю. Что бы ни происходило в этом городе раньше, теперь всё стало хуже. Гораздо хуже.

Она долго ещё сидела, боясь снова услышать, как ночные улицы взрываются воплями боли и ужаса, но больше ничего подобного не повторилось. Сомов опять притворился сонным провинциальным городком. Местом, где никогда ничего не происходит. Местом, в сторону которого и смотреть-то незачем, если ты ищешь чего-то интересного.

Когда сердце перестало колотиться о рёбра, Маша поднялась и продолжила путь, мысленно отмечая, что во многих окнах этой ночью горел свет. Люди не спали, но никто не решался оставить окна не зашторенными.

Все они знали. Всё они знали.

Эта мысль уже не вызвала у Маши особенных эмоций. Да, наверняка так и было. Знали и прятались: за делами, за нежеланием связываться, а теперь вот за плотными занавесками. Утром пересчитают, кого не хватает, и продолжат жить, каждый на своей маленькой территории.

Она выбралась из прямоугольника последнего двора, стиснутого пятиэтажками, и оказалась на берегу реки. Дальше шла только тропинка, по которой можно было добраться до моста, и Маша снова испытала искушение сбежать. Просто сбежать, оставить этот полумёртвый, то молчащий, то воющий ночами город позади, добраться до полиции, рассказать всё как есть. И ждать, чем всё закончится. Но она быстро справилась с этим чувством и, пригнувшись, быстро направилась в сторону моста. Лезть в заросли было глупо — здесь они кусты росли куда гуще, чем на газонах. Не ломиться же с треском через них.

Фонари у самого моста не горели, поэтому людей на нём она сперва услышала, а затем уж увидела.

— Ещё вчера можно было кончить её в лесу. Она там шкерилась, пока мы мимо шли, думала, её не видно. Но не, Вадику, вишь, охота папку под монастырь подвести.

Чёрненькая замерла. Вадим собирался её руками избавиться от Валентина Витальевича? Скорее всего, она бы дописала свои показания и попросту исчезла. И это тоже повесили бы на старика.

— Да лан тебе. Поймаем. Напишет чего надо, а там уже…

— Ага.

Маша медленно, припадая к земле, сползла с тропинки и двинулась к мосту, тщательно обдумывая каждый шаг и следя, чтобы под ногу не попали какие-нибудь ветки или мусор.

— Сука, она меня сразу бесить начала.

— Ага.

— Волосы эти синие. Волосы только шлюхи красят.

— Ага.

— И татухи бьют.

— Точно.

Голоса принадлежали взрослым мужчинам. Должно быть, полицейским. Или просто тем из товарищей Вавы, кто был постарше. Шажок за шажком Маша приближалась к мосту. Под ним будет ещё темнее, что и хорошо, и плохо одновременно.

— И одевается, как шлюха.

— Угу.

— Шортики видел её? Это просто…

— Присунул бы?

Маша вздрогнула и едва не оступилась. Мужик на мосту хохотнул:

— А то. А ты бы нет?

— И я бы присунул. — В голосе второго явно прозвучала улыбка.

— Ну вот видишь.

Маша нырнула в тень под мостом, как в омут, задержав дыхание и зажмурившись. Замерла ненадолго, давая глазам привыкнуть к темноте, но это не помогло — света было слишком мало. Она нашарила рукой бетонную опору справа от себя и осторожно двинулась вперёд, ощущая, как перекатываются под подошвами кроссовок мелкие камешки, битое стекло и сухие листья.

— Я, короче, вчера, как от учителя этого сраного шёл, думал всё, что хоть Наське присуну.

— Наське? Ей сколько, четырнадцать?

— Шестнадцать… Короче, всю дорогу думал, как задуплю ей. Надеялся хоть успеть, как Вадик псину в костёр кинет, вернуться уже.

— Не успел?

— Не успел… Пришёл на камень — а её уже шкет какой-то дуплит! И на кой она мне после него?

Раздался смех, за которым двое на мосту не расслышали, как покатились из-под ноги Чёрненькой маленькие камушки. Маша задержала дыхание, дождалась, пока всё стихнет, и двинулась дальше по крутому склону берега.

— Твою мать… — едва слышно выдохнула она.

— Ничего, зато москвичку эту я уже никакому шкету не отдам. С-с-сука, поговорю с Вадиком, чтобы мне её оставил.

— Или сами сегодня поймаем.

— Думаешь, она тут полезет? Не дура вроде. Скорее, по жеде отправится.

— Это где Сёма?

— Ага. Может, он её и…

— Ай, да иди ты в жопу!

Снова раздался смех. Маша провела по губам сухим языком, сглотнула, сделала шаг… и сорвалась. Скользкие от пота пальцы слетели с бетонной опоры, ноги поехали, собирая камни и мелкий мусор в небольшую лавину. Она шлёпнулась на спину, отчаянно барахтаясь, пытаясь не отправиться по каменистому, заросшему чахлой сухой травой склону до самого низа.

— Сука, она под мостом!

Загрохотали тяжёлые шаги, раздались крики, затрещала рация. Маша в панике задвигалась активнее, перевернулась, и скатилась ещё ниже. Боль в пораненном локте стала невыносимой, но ей уже было не до этого. Правой рукой рванув пистолет из кармана, она смотрела, как по листве и камням скачут пятна света от двух фонарей. Мужчины разделились, зайдя с разных сторон.

Чёрненькая повела стволом вправо и влево, не понимая, откуда нападут в первую очередь.

— Стоять! Стоять на месте!

С треском и шорохом они спустились вниз. Почти одновременно. Лучи света заметались из стороны в сторону, отыскивая беглянку. Маша вжалась в землю, стараясь быть незаметной, но не выдержала. Она вскочила и заметалась, не понимая, в какую сторону броситься.

— Ах-ха!

Первый из мужчин, не то более ловкий, не то более отчаянный, прыгнул с места и приземлился прямо перед Машей. Свет фонаря на миг ослепил её, сильная лапа вцепилась в волосы. Мужик дёрнул её на себя и сам едва не терял равновесие. Маша повисла на волосах. Она махнула ногой раз, другой, но лишь слабо мазнула по бедру нападавшего. Он в ответ тряхнул её так, что волосы затрещали.

— Держи её! Я иду!

— Руку её хватай! — рыкнул тот, что держал Машу за волосы. — У неё ствол!

Ствол!

Воспоминание о зажатом в руке пистолете молнией полыхнуло в мозгу, Маша направила пистолет на звук и с ужасом ощутила, как в него тут же вцепились и рванули. Рванули достаточно сильно, чтобы рифлёная рукоять выскользнула из пальцев. Чёрненькая инстинктивно потянулась за ним следом, отчаянно стараясь не выпустить свой последний шанс спастись. И зацепила спусковой крючок. Самым кончиком пальца.

Искры показались ослепительно яркими, звук выстрела многократно усилился из-за нависшей над головами махины. Скорее всего, она даже не попала — сознание каким-то краем отметило, как пуля щёлкнула по бетону за спиной мужика, но и этого оказалось достаточно, чтобы вывести его из равновесия. Не разжимая хватку на волосах, он закачался, отчаянно балансируя и матерясь в полный голос.

— Стой, стой! — выкрикнул второй.

Он был уже близко, спешил на помощь своему товарищу. Но не успел.

Они с Машей повалились вместе. Покатились по камням и кустарнику. От удара о каменистый берег у Маши перехватило дыхание. Её противника, более массивного и тяжёлого, инерцией вынесло прямо к воде. Он поднялся на четвереньки и бросился к Маше, навалился на неё всем весом, припечатав к земле. Чёрненькая забилась, не в силах сделать вдох.

— С-с-стерва… — сквозь зубы выдохнул мужчина прямо ей в лицо. — Попалась!

Маша зашарила руками вокруг, в панике вообразив, что пистолет всё ещё где-то рядом. Но вместо «Осы» ей под пальцы попалась бутылка. Она провернулась на камнях от Машиного прикосновения, и горлышко удобно легло в ладонь. Пальцы сжались сами собой. Справа раздался шорох — второй преследователь спускался по склону.

И она ударила.

Маша читала где-то, что в реальной жизни бутылки, особенно пустые, не бьются о головы так же легко, как в кино. Более того, винную бутылку вполне можно использовать как дубинку. И странный глухой звук, раздавшийся, когда донышко из толстого стекла встретилось с черепом мужчины, подтвердил прочитанное. Бутылка осталась цела. Но мужик при этом взвыл, изогнулся всем телом и подался назад. Чёрненькая тут же, не давая себе времени обдумать свои действия, ударила ещё раз, теперь уже — наотмашь в лицо. Звук повторился, едва различимый за тошнотворным влажным хрустом. Крик мужчины прервался, но всего на миг, чтобы тут же начаться по новой, но уже куда выше.

— Да что у вас там… Ах, сука!

Пятнышко света от фонаря второго мужчины заплясало на лице Маши и фигуре её противника, держащегося за лицо. Краткого мига хватило, чтобы она разглядела кровь, сочащуюся между пальцев. Оттолкнув мужика ногой, она бросилась в реку.

Вода показалась ей странно густой и маслянистой, но совсем не холодной. Одежда промокла и неприятно облепила тело, все ушибы, полученные за этот долгий день, вспыхнули огнём. Широко загребая и разбрызгивая воду, Чёрненькая поплыла прочь от острова. Мысль о том, что, вздумай второй из мужчин бросится следом, у неё не будет против него никаких шансов, придавала сил.

Маша не оборачивалась, пока её ноги не коснулись вязкого илистого дна. Чудом не лишившись кроссовок, она выползла на берег. Почувствовав под ладонями твёрдую землю, Чёрненькая повалилась на бок и перевернулась на спину. Её никто не преследовал. Фонарик на противоположном берегу освещал две фигуры, один мужчина лежал на берегу, второй склонился над ним.

Сплюнув густую горькую мокроту, Маша поднялась на ноги. Она достала из-за пояса стопку бумаг, чудом не потерявшихся, но после заплыва превратившихся в бесполезные мокрые комья, на которых уже не удалось бы разобрать ни единого слова. Чёрненькая тяжело вздохнула и бросила листы с разводами чернил в реку. И постаралась заставить своё измученное тело бежать, петляя между деревьями.

15. ЛЕНА

Если бы Маша сказала, что у неё совсем не было желания пойти вдоль дороги прочь от Сомова, она бы солгала. Бежать подальше от этого места хотелось до слёз и нервной дрожи в мышцах. Но сделать этого она не могла. Где-то там осталась Лена, назвавшая её единственным другом. Лена, наверняка знавшая достаточно, чтобы у Маши появился хотя бы призрачный шанс на спасение.

Да и искать её в первую очередь наверняка начнут именно возле дороги. Поэтому, простояв несколько минут между деревьев, Маша развернулась и побрела вдоль Дона. Ей нужно было вернуться в город, и сделать это незаметно. Значит, предстояло поплавать ещё один раз.

Она выбрала место напротив яблоневого сада, рассудив, что уж там-то вероятность нарваться на патруль сектантов будет минимальной. А ещё от этого места было одинаково далеко до обоих мостов — автомобильного и железнодорожного. Хотя, станет ли кто-то искать её на острове? Поверит ли кто-то, что она не сбежала, получив такую возможность?

Скорее всего, основные силы сейчас рыщут на дороге. От этой мысли неприятно скрутило живот, а под деревьями начали мерещиться зловещие тени, но Маша заставила себя успокоиться и присесть в тени ближайшего куста. Ей требовался отдых. Хотя бы немного.

Пользуясь передышкой, она разглядывала тонущий в темноте яблоневый сад. Отдельных деревьев было не разглядеть, и он казался сплошной массой чёрного цвета. Движений в такой темени она тоже не различала — если кто-то и патрулировал яблочные посадки, то делал это далеко от берега.

Когда боль в мышцах более или менее прошла, а дыхание восстановилось, Чёрненькая осторожно спустилась к воде. Подумала было снять кроссовки, но побоялась их утопить, выронив из рук, и разуваться не стала. На этот раз она плыла медленнее, контролируя дыхание, и куда тише, чем несколько минут назад. Но и река показалась ей шире… Здесь сужался сам остров, формой напоминающий каплю. И если на карте это сужение не казалось заслуживающим внимания, то в реальности подарило Чёрненькой необходимость проплыть лишние несколько метров.

Маша не стала повторять ошибку и вставать на илистое дно. Вместо этого она догребла до самого конца, ухватилась за траву и ползком вытянула себя на берег. Широко раскрыв рот, чтобы дышать тише, она перекатилась на спину и провела так некоторое время. На горечь, невесть откуда возникшую на языке, Чёрненькая обратила внимание не сразу. Она принюхалась и тут же села, хмурясь и тревожно озираясь. Пахло дымом. Но запах не был тем же, каким обычно тянет от костра. Этот дым был жирным, горьким, отдавал палёной резиной.

Пожарище.

Маше никогда не доводилось бывать у недавно выгоревших дотла домов, но первобытной частью мозга, ещё живущей страхами перед огнём и молниями, она сразу определила, что произошло. И поняла также, что не имеет никакого желания проверять, какой именно дом сгорел. Интуиция говорила ей, что это была хибара Дмитрия.

В другое время Маша не рискнула бы отправиться через частный сектор ночью, опасаясь брехливых собак, которые выдали бы её лаем. Но только не в эту страшную ночь. Собаки примолкли, чувствуя, что происходит нечто, что не смогут решить даже разбуженные хозяева. Или, наоборот, чуяли, что хозяева не спят. В любом случае, мешать Маше красться по узеньким проулкам, держась в тени заборов, они даже не собирались. Только в одном из дворов басовито гавкнул пёс, но тут же тоненько заскулил, словно извиняясь за необдуманный поступок.

Маша двигалась всё дальше в паутине извилистых узких коридоров, образованных заборами соседних участков, петляла, вынужденная без конца отыскивать новые пути подальше от редких фонарей, и слушала. Слушала, как настороженно дышит замерший город. Вылавливала, или думала, что вылавливает, в шуме ветра и шорохе травы далёкие вскрики и панические вопли. Несколько раз она замирала, припадая к земле с колотящимся сердцем, заслышав шорох шагов, но ни разу не видела идущего человека. Зато смогла различить силуэт кошки, вспрыгнувшей с земли на забор, а оттуда — на крышу дома. Кошкам всё было нипочём.

Чёрненькая не смогла сдержать вздох облегчения, когда впереди показались громады многоквартирных домов. Но сердце тут же зашлось от нового страха: фантазия населила чёрные провалы окон пустых квартир шпионами, следящими за ней. Она физически ощутила их взгляды, услышала ликующие крики: «Вот она, держи!» Ей понадобилось не меньше минуты, чтобы справиться с приступом паники. Она едва не решила продолжить путь ползком, но вовремя сообразила, что на это нет ни сил, ни времени. Летние ночи беспощадно коротки, а здесь, в южной части страны, они и вовсе, казалось, мелькали вдвое быстрее московских.

Густая растительность на газонах снова гостеприимно встретила её. Маша кралась вдоль домов, пригибаясь ниже окон первых этажей. Среди частных домов ориентировать было проще. Там, хотя она и двигалась по узким переулкам, ей было достаточно встать в полный рост и оглядеться поверх заборов, чтобы хотя бы примерно понять, где она находится. Многоэтажный же Сомов ночью превратился в лабиринт одинаковых обшарпанных стен и тёмных, хоть глаз выколи, дворов, сменявшихся освещёнными редкими фонарями улицами.

Когда она в очередной раз замерла, пытаясь понять, насколько далеко продвинулась и как сильно отклонилась от намеченного пути, по стенам домов вдруг мазнул свет фар и запрыгали синие сполохи. Маша не стала тратить время на то, чтобы оглянуться. Она без раздумий бросилась ничком на землю и откатилась под ближайший куст акации. И вовремя: урчание двигателя стало тише, и луч мощного фонаря пробежался по стенам, беззастенчиво заглядывая в квартиры.

— Собака это была! — донёсся до неё приглушённый голос.

— Да? Ну, хер знает… Может, и собака. Погодь, я поссу.

Свет фонаря погас, хлопнула дверца. Маша вжалась в землю, до боли прикусив губу и молясь, чтобы незнакомец выбрал, чтобы облегчиться, не тот куст, под которым она притаилась. Повезло. Неизвестный сделал свои дела прямо на тротуар, сплюнул напоследок и вернулся в машину. Чёрненькая выдохнула, только когда стих звук двигателя.

Сколько может быть человек в провинциальном отделении полиции? Даже с учётом того, что в Сомове пять или шесть тысяч жителей? Сколько автомобилей в их распоряжении? А сколько всего людей в секте и, главное, какое количество из них реально готово идти ловить её в ночи?

Пока что ей казалось, что последователи Вавы повсюду, на каждой улице, в каждом доме… Но так ли это? Среди частных домов она не встретила ни одного. Среди пятиэтажек — компанию она слышала в самом начале, когда ещё двигалась к мосту. Плюс машина с выключенными фарами. Ещё двое охраняли выезд из города. Несколько человек стояли на посту у железнодорожного моста. Машина с мигалкой, только что проехавшая мимо.

Возможно, улицы патрулировало ещё какое-то количество пеших групп. Второй автомобильный мост наверняка тоже охранялся. Но в любом случае выходило, что сектантов не так много. И если они думают, что она покинула город, переплыв через Дон и скрывшись в лесу, если они стянули основные силы на поиски, у неё появлялся шанс выскочить из Сомова по-настоящему. На мотоцикле, усадив Лену на заднее сидение. Завести его — и рвануть прочь, через площадь Ленина, к дальнему мосту. Свернуть с дороги, попетлять по просёлкам, сбивая преследователей со следа. А то и вовсе ломануться прямиком через какой-нибудь лесок, пользуясь проходимостью «Ямахи»…

Мысли о побеге придали Маше сил. Будущее больше не казалось беспросветным, и даже то, что она довольно сильно промахнулась мимо гостиницы, пробираясь дворами, и очутилась почти на площади, не сильно её расстроил. Быстро оглядев главную улицу города и обнаружив, что она пустынна, Чёрненькая нырнула обратно во мрак глухого двора, из которого вышла, и двинулась в нужном направлении. Оставалось совсем немного — миновать буквально два дома. А там — гостиница, Лена и мотоцикл. И свобода. Наконец-то.

*

Оказавшись позади гостиницы, Маша лишь тяжело вздохнула и горько усмехнулась. Конечно же. Будто можно было ожидать чего-то другого.

«Ямахи» на месте не оказалось.

Она посидела некоторое время на корточках, уткнувшись лицом в грязные исцарапанные ладони. Если что-то может пойти не так… Надежда погасла, едва вспыхнув. Даже если сектантов не так много, как ей казалось. Даже если они уверены до поры до времени, что она уже в лесу за пределами Сомова. У них был транспорт. И на своих двоих они с Леной явно не смогли бы поспорить с ним в скорости.

Одна безрадостная мысль потянула за собой вторую. С чего она вообще решила, что Лена захочет отправиться с ней? Чёрненькая поглядела на здание гостиницы, на его тёмные окна. То, что девушка с ресепшена, одинокая и всеми брошенная, поплакалась ей и назвала единственным другом, ничего не значило. Лена была местной. Плоть от гнилой плоти этого места. Она с самого начала знала, кем на самом деле является Валентин Витальевич. Пусть Вавой он не был, но и просто мужчиной, озабоченным судьбой города и молодёжи, далеко не являлся. То, что построил его сын, не могло родиться на пустом месте.

Чёрненькая вдруг ясно увидела, как всё было устроено на этом острове.

Валентин Витальевич, человек пусть со спорной, но репутацией — верхушка айсберга. Лицо секты, которому доверяют учителя. Пусть не все, но достаточно многие, чтобы отстаивать его доброе имя перед всякими синеволосыми девчонками, сующими нос не в своё дело. Его задача — набирать рекрутов. Приучать их к дисциплине. Давать веру в собственные силы и важность подчинения. Присматриваться к ним. Определять, кто из подростков на что способен. Собственную дочь он явно невысоко оценил, иначе она бы знала, кто такой Вава. Потому что Вава, Вадим Валентинович — это подлинный правитель тайного общества. Тот, кто превратил маленькое извращенческое увлечение отца в мощную организацию. Тот, кто более достоин, получал приз. Оргии. Вседозволенность. Острые ощущения. Казнить собак наиболее жестоким из возможных способов не было оккультным ритуалом, как и беспорядочное сношение всех со всеми над тлеющим телом. Это был аттракцион, источник адреналина. Вот так просто.

На первый взгляд.

В стройную картину не влезала единственная деталь. Маленькая, но важная. Аркадий. Снова Аркадий. Погибший парень, никогда не участвовавший в утренних зарядках Валентина Витальевича. Сын алкоголика, одного из тех, кого идейный трезвенник люто ненавидел и презирал, кого, пусть и завуалированно, призывал истреблять.

Мог ли Вава «прикормить» трудного подростка в обход отца? Наверное. Полицейским ведь приходится время от времени общаться с трудными подростками. Но пошёл бы он на такой риск? Их общение выстроило бы прочный треугольник «Аркадий — Вава — Вадим» в глазах окружающих. Но и что с того? Он ведь всегда мог бы отговориться, что как раз и пытался вычислить через парня лидера секты? И при чём тут Полина?

Об этом Маша подумать уже не успела. Кто-то произнёс у неё за спиной дрожащим от возбуждения голосом:

— Слышь, елдыга, долго сидеть будешь?!

И сразу — пинок между лопаток.

Чёрненькая покатилась кубарем, едва успев выставить сгруппироваться. Она попыталась вскочить, но крепкие руки уже обхватили её и сжали, лишая возможности двигаться. Маша изогнулась, брыкая ногами и пытаясь головой ударить нападавшего в нос, но тот оказался достаточно ловок, чтобы увернуться. Рядом, откуда ни возьмись, появилось ещё двое парней. Она куснула потянувшуюся её лицу руку, махнула ногами, пиная наугад, попыталась оттолкнуться от земли и перевернуться, но сил на это не хватало. Трое парней навалились на неё, коротко тыкая кулаками по голове и рёбрам, прижали коленями к асфальту ноги и руки. Маша тихонько завыла от боли в левом локте.

— Хорош, хорош! — Одёрнул тот, что держал её за корпус, своих подельников. — Вава сказал, целиковая нужна.

— Вава сказал… — хрипло ответил тот, что стоял коленями на Машиных ногах и запустил обе руки ей под футболку, жадно лапая. — Днём только и успел, что за сиську её ухватить. Давай хоть…

— Хорош! — В голосе вожака появилась настоящая злоба. — Совсем мудак? Вава со всех шкуру спустит!

Парень нехотя вытащил руки и пробормотал обиженно:

— Да я так, помацать, чё ты…

— Ленку помацаешь, как поймают её. Поднимаем, хорош валяться.

Машу грубым рывком поставили на ноги. Она рванулась в сторону, но тут же получила тычок в нос.

— А ну тихо! Москвичка херова. Шлюха.

Кто-то другой резко выдохнул в самое ухо:

— Щас отхерачим так, что жрать будешь через трубочку и срать под себя!

Чёрненькая сглотнула и закрыла глаза, тяжело дыша сквозь сжатые зубы.

— Ты поняла или как?

Её снова ударили, на этот раз по затылку и скорее обидно, чем больно. Переполненный мочевой пузырь опять напомнил о себе. И Маша кивнула, уже понимая, что будет дальше. Дальше будет Вава. Показания против его отца. А потом — смерть где-нибудь на дне Дона. На радость сому, которого так боялись старухи.

*

Подростки вели её, не особенно торопясь и явно наслаждаясь ситуацией. Болтали, посмеиваясь, глумились над цветом волос и татуировками. Обсуждали, в каких позах и каким образом изнасиловали бы её, попутно лапая грудь и ягодицы.

Маша старалась абстрагироваться и не думать о том, что будет, когда она напишет всё, что Вава захочет, чтобы она написала. А она напишет, в этом Чёрненькая не сомневалась. Садисты умеют заставлять.

Они прошли тот же путь, что она недавно проделала тайком. Парням не было нужды прятаться. Даже наоборот, они хотели, чтобы рядом оказались зрители. Свидетели их триумфа. Смех троицы эхом отдавался во дворах, и Маша гадала, что думают, слыша его, притаившиеся в своих квартирах люди. Наверняка многие сочувствовали. Но, вероятно, были и такие, кто радовался, что не его ведут по тёмным улицам, глумясь и унижая. А кто-то, возможно, даже думал, что так ей и надо, надоедливой приезжей, сунувшей нос в чужие дела и нарушившей устоявшийся порядок вещей. На окна она больше не смотрела, только себе под ноги.

То, что ведут её не в отделение, она поняла, только когда под ногами вместо асфальта оказалась засыпанная щебнем дорога частного сектора. Резко подняв голову, Маша огляделась. Вокруг стояли, притаившись, частные дома и покачивались на ветру ветви деревьев. Она закусила губу и безуспешно постаралась сморгнуть набежавшие на глаза слёзы, а в ушах у неё снова зазвучал приглушённый вой погибающей в костре собаки.

15. ВАВА

Огонь на поляне не горел. Это было первым, на что Чёрненькая обратила внимание.

Ранний летний рассвет должен был вот-вот наступить, и она смогла хорошо рассмотреть собравшихся в тусклом свете занимающейся зари. Сектантов, и правда, оказалось не так много, как показалось ей, когда она наблюдала за оргией. Но всё ещё достаточно, чтобы окружить часть поляны перед камнем неплотным кольцом.

Один из конвоиров со смешком пнул её под зад, и Чёрненькая влетела в неровный круг кубарем. Сил подняться уже почти не было, пришлось делать это неловко: сперва на четвереньки, затем уже выпрямляться. Спина отозвалась протяжной болью, локоть ощутимо дёрнуло.

Прямо посреди поляны стоял её мотоцикл. Насколько она могла видеть — в полной сохранности. На руле висел шлем. На сидении боком устроился Вадим, поигрывающий телефоном. Её телефоном — Маша сразу узнала яркий чехол.

— Привет, Маша! — с улыбкой поздоровался Вава. — Как дела?

По ряду стоящих в масках парней и девушек пролетели угодливые смешки. Вадим наслаждался происходящим. Маша не стала отвечать. Язык словно отнялся, в голове билась единственная мысль, по-звериному простая и ясная: ей очень хотелось жить. До дрожи, до судорог в усталых ногах. А что там говорит и делает этот маньяк — плевать. Может глумиться, сколько ему будет угодно. Лишь бы выжить.

— Хороша Маша… — под новые смешки проговорил он. — Да не наша. Так и знал, что ты вернёшься.

Чёрненькая подняла взгляд на Ваву. Знал, откуда? Догадывался, что она решит вытащить его сестру из этого места?

— А теперь ещё и знаю, зачем! То есть, узнал, пока ты показания писала у меня в кабинете. Ты мне скажи, Маша, ты правда думала, что надёжно спрятала?

Маша опустила взгляд и крепко зажмурилась, борясь с накатившим головокружением. Надёжно спрятала? Что она спрятала? Она даже подумала, что Вава, должно быть, не брезговал наркотиками. Иначе о чём он мог говорить?

— Маша? — Вадим наклонился, чтобы заглянуть ей в лицо. — Маша, ответишь?

Она встретилась с ним взглядом, приподняв голову, и Вава отшатнулся. На его лице появилось странное выражение, он словно растерялся, разозлился и развеселился одновременно: брови взлетели вверх, губы разошлись, обнажая крепкие крупные зубы.

— Серьёзно? — коротко выдохнул он, хохотнул и продолжил: — Ты совсем тупая что ли? Не, правда?

Маша затравленно огляделась по сторонам. Что он пытается разыграть? Что он ей подкинет перед сектантами? Она догадалась: он хочет, чтобы её убийство стало поступком, решение совершить которые приняли сами подростки. Не по его приказу, а сами, своим умом решили, что ей жить больше нельзя. Что-то он ей подкинул такое, что приведёт их в ярость. Но что? Он попыталась мысленно перебрать варианты, но в голову ничего не приходило.

— М-да… Журналистка.

Вава легко поднялся с мотоцикла, ленивым движением открыл кофр и извлёк из него… акафистник. Маша в полной тишине открыла и закрыла рот. Огляделась по сторонам, надеясь хотя бы по реакции сектантов понять, о чём идёт речь. Но те никак не реагировали, а продолжали стоять, кто подбоченясь, кто скучая. Им было совершенно плевать, и внутреннее равнодушие полностью совпадало с отсутствующим выражением соминых морд на их масках.

Маша снова поглядела на Вадима. Тот помахал стареньким томиком, перетянутым бечевкой, и вопросительно склонил голову.

— Ты правда не удосужилась даже посмотреть, что тебе старуха отдала? — он распрямился и произнёс громко, молитвенно сложив руки: — Клавдия Петровна, вы подохли совершенно напрасно! И не только вы.

Снова грохнул смех. На этот раз приступ веселья длился куда дольше. Сектанты хохотали, будто соревнуясь, кто громче выразит своё презрение к пленнице. Хохотал и Вава, держа в руках сборник хвалебных песен о святых и мучениках так, будто тот был самой смешной вещью, которую ему доводилось видеть в жизни. Наконец, просмеявшись, он вытер слезящиеся глаза рукой. Следом за ним постепенно стихли и другие.

Маша смотрела на это глумление со всё возрастающим беспокойством. Подохла напрасно? То есть, Клавдия Петровна мертва? А многие другие — это…

— Знаешь, Маш, это правда смешно. Ты настолько тупая, что я даже удивлён. Приехала к нам сюда, вся такая мисс Марпл, в надежде оправдать Полину, да? Я-то думал, что ты опасная. Умненькая такая девчонка. Въедливая. Но… нет. Ты просто глупенькая избалованная девочка, которая решила поиграть в детектива. Если бы старуха не отдала тебе эту книгу, я бы даже вмешиваться не стал. Ты обосралась бы и свалила обратно в Москву, вот и всё.

Он приблизился к Маше, внимательно рассмотрел её лицо и продолжил:

— Что самое смешное, ты даже близко не поняла, что тут на самом деле произошло. Ну и позорище, Маша, ну и позорище. Никчёмная ты тупая мразь.

Чёрненькая с ужасом поняла, что съёживается под его взглядом, втягивая голову в плечи. В её душе снова проснулась маленькая девочка, ищущая отцовского одобрения. Ищущая — и находящая лишь брань, унижения и насмешки. И Вава, умеющий, как все садисты, чувствовать эмоции жертвы и наслаждаться ими, конечно же, сразу всё понял. Перехватив акафистник поудобнее, он легонько стукнул им Машу по голове.

— Ты понимаешь, что даже тупая школьная училка оказалась умнее и опаснее тебя, а? Полина… — Он вдохнул и заговорил громче, чтобы публика тоже могла насладиться моментом его величия: — Да ты понимаешь, что Полина собрала кучу информации о нас?! Она почти, почти дошла до конца! Почти догадалась, кто строит настоящую империю на жалком фундаменте, заложенном моим папашкой! Полина! Училка, понимаешь?! — Новый унизительный удар томиком по голове. — Бесполезное чмо! Она записала всё, что смогла найти, спрятала у своей бабки, бабка сумела передать тебе, а ты даже верёвочку на книге развязать времени не нашла?!

Жгучие слёзы потекли по лицу. Маша крепко зажмурилась и сжала кулаки, что привело Вадима в настоящий восторг.

— Знаешь, что? — проговорил он, выпрямляясь с брезгливым выражением на лице. — Проваливай. Садись на свой сраный мотоцикл и вали.

От сплюнул, и Маша почувствовала, как на затылок низко опущенной головы упала слюна. Она зажмурилась, напряглась, задерживая дыхание, чтобы остановить слёзы. И бросилась на Ваву. Глупо, бестолково, позабыв всё, что изучила на занятиях карате. Вава отступил, легко уворачиваясь от атаки. Маша развернулась и бросилась на него снова, и он не стал убегать. Вместо этого полицейский встретил её жёстким ударом в живот. Его кулак показался ей твёрже и тяжелее лежащего на поляне камня. Она рухнула на четвереньки, воздух покинул её лёгкие, и следом за ним из глотки выплеснулась желчь.

Вава не стал жалеть её. Тут же, не давая подняться, пнул в рёбра. Носок ботинка угодил прямо напротив сердца, Маша рухнула на спину. На долю секунды ей показалось, что она умирает. Тишина и холод разлились в груди, в голове зазвенел набат. Паника заставила её широко распахнуть рот и вдохнуть полную грудь воздуха с громким воющим звуком.

— Что ты за мразь-то такая?! — рявкнул Вава. — Тебя отпустили, сука тупая, дали шанс тут не сдохнуть, а ты что делаешь?!

Он высоко поднял ногу, и Чёрненькая зажмурилась, испугавшись, что сейчас он опустит рифлёную подошву тяжёлого башмака ей на лицо. Но Вава поступил иначе. Он обрушил весь свой вес на её пораненный локоть. Маша закричала, извиваясь на земле и бестолково размахивая руками и ногами. От боли побелело перед глазами. Она прокусила язык, и горячая кровь потекла в глотку. Маша закашлялась, брызгая алым на лицо и одежду.

— Тупая сука. — повторил Вадим и отошёл на пару шагов.

Чёрненькая посмотрела на его спину. Он тяжело дышал и покачивал головой, явно пытаясь успокоиться. Маша повернулась на бок… и заметила кое-что в траве, прямо рядом со своей головой. Что-то чёрное. Маленькое. Очень хорошо знакомое. Её травматический пистолет.

Она даже не стала думать, откуда он взялся на поляне. Не стала рассуждать, что будет, если она с расстояния всего в шаг или два всадит две оставшиеся пули Вадиму в затылок. Она не подумала ни о чём. Просто перекатилась на бок, схватила оружие, прицелилась в своего врага и нажала на спусковой крючок.

И ещё раз.

Ещё.

Ещё.

И ещё.

И услышала четыре тихих щелчка, свидетельствовавших, что пистолет разряжен. Она недоумённо посмотрела в стволы, повернув пистолет к себе, и увидела, что все четыре патрона отстреляны. В стволах «Осы» находились лишь гильзы.

Вадим медленно повернулся к Маше, его брови снова взлетели высоко вверх, почти спрятавшись под волосами, и он произнёс снова нарочито громко:

— Какая же ты, сука, тупая, я просто не могу!..

Взрыв хохота обрушила на Машу, заставив ей вздрогнуть. Она почти не заметила движения, которым Вадим ловко пнул рукоять пистолета в её кулаке. «Оса» выскользнула из пальцев и по широкой дуге отлетела в сторону. Вадим продолжал хохотать. Он наклонился и сквозь смех выкрикнул ей прямо в лицо:

— Знаешь, где две последние пули?! В башке моего папки!

Вава наставил сложенный из пальцев пистолет на Чёрненькую и громко рявкнул:

— Бах!

Хохот зазвучал с новой силой.

А потом всё стихло. Резко, будто кто-то милосердный дёрнул рубильник, выключая слишком страшное кино.

*

Маша не сразу поняла, где находится и что происходит.

Казалось, что она закрыла глаза всего на мгновение, но окружение изменилось, будто декорации в театре. Она всё ещё находилась на поляне — камень был прямо перед глазами, и спутать его с чем-то ещё было невозможно. Рядом с камнем стоял мотоцикл. Шлем висел на руле, будто она сама его там оставила.

Зато света стало больше. Солнце поднялось выше, но не спешило выкатываться из-за горизонта, не желало глядеть на ужасные и отвратительные вещи, сотворённые ночью.

Неподалёку от её головы уютно потрескивал костерок, негромко переговаривались какие-то люди. Маша попыталась повернуться, и тут же поняла, что это было ошибкой. Боль, до того дремавшая, разлилась по всему телу, от корней волос на голове и до пальцев ног. Чёрненькая издала короткий стон.

— Очнулась. — негромко произнёс кто-то незнакомый.

— Хорошо. А то надоел этот балаган.

Второго говорившего она узнала сразу: Вадим. Теперь уже Вадим, а не Вава. Теперь он произносил слова спокойно, без сумасшедшинки в голосе. Не играя на публику.

— Тащи её сюда, поговорить надо.

— Хорошо, Вадим Валентиныч.

Маша подняла руки в слабой попытке защититься, и незнакомый мужчина тут же схватил её за запястья, грубо рванул, подтаскивая ближе к костру. Её взгляд упал на пепел, ещё хранивший форму книги. Акафистник.

— Маша? — позвал Вадим. — Маша? Ау? Слышишь меня?

Она промолчала, и полицейский снова обратился к своему помощнику:

— Плесни на неё, она не одупляет.

Ледяная вода ударила в лицо. Маша завозилась, отворачивая лицо.

— Хорош. — тем же ровным тоном приказал Вава. — Маша, теперь слышишь? Алло?

— Да…

Её голос был тихим, почти не различимым, но отчётливым. Ваву ответ вполне устроил.

— Сейчас я тебе расскажу, что ты натворила и что тебя ждёт в будущем, поняла? Чтобы не было сюрпризов. Ни для кого. Слушаешь, Маша?

— Да…

Даже произносить это короткое слово ей было больно. Но молчать казалось куда страшнее.

— В общем, дело было так. Ты приехала в Сомов в погоне за громкой историей. Думала оправдать Полину и прославиться. Но ошиблась. В городе никто твои подозрения не разделял. — Он улыбнулся. — Пока даже похоже на правду, да?

Кто-то рядом с костром хмыкнул, но особенного веселья, как совсем недавно, шутки Вавы не вызывали.

— Так, короче. — Вадим снова заговорил серьёзно. — Слушать тебя никто не захотел, и ты решила, что можешь действовать по-другому. Докопалась до мужа учителя-убийцы и до истерики напугала ребёнка. Сожгла на костре собаку, чтобы инсценировать присутствие в Сомове секты. Пыталась споить отца погибшего подростка, чтобы уговорить подтвердить твои бредовые фантазии. Учителя русского довела до самоубийства. И главное — уверяла всех, что Валентин Витальевич и есть лидер секты. Тебя терпели до поры до времени. Когда у полиции накопилось к тебе достаточно вопросов, тебя привезли в отдел. Оставили одну в кабинете. Ты попыталась сбежать. Угрожала дежурному пистолетом. Выстрелила в офицера при исполнении… Ты, кстати, в курсе, что ты его сделал инвалидом? Он теперь ни один американский боевик, в котором есть фраза «отстрелить яйца» спокойно посмотреть уже не сможет.

Маша спазматически дёрнулась и издала тихий жалобный звук. Вадим усмехнулся.

— Это ещё не всё. — тоном доброго фокусника объявил он. — Дальше поехали. После того, что ты учинила в отделении, полиция попыталась тебя задержать. Но ты пряталась. Попыталась покинуть город и бутылкой проломила голову добровольцу из местных, который бескорыстно и самоотверженно помогал властям. И тут у тебя, видимо, снесло крышу. Потому что ты сделала что? Правильно. Ты вернулась в Сомов. Отыскала моего бедного отца, активиста и большого друга детей. И хладнокровно выстрелила в него из травматического пистолета. Дважды. Почти в упор. Целилась в голову. И попала оба раза!

Он посмотрел на Машу, склонив голову, как художник, разглядывающий только что законченное полотно. Улыбнулся холодной улыбкой психопата, одними губами. Чёрненькая поняла: всё произошедшее за эту ночь не вызвало ни единого движения души этого человека. Он разыграл свою партию. И всё.

— А сейчас ты сядешь на мотоцикл. И уедешь. Далеко ли — зависит от тебя. Но будь уверена, скоро ты будешь давать показания. И я тоже. И много славных ребят.

— Может, её проще грохнуть? — лениво поинтересовался кто-то из сидящих по другую сторону костра. Голос звучал устало.

— Не. — Вадим улыбнулся и покачал головой, отворачиваясь от Маши. — Не проще. Одно дело, если она сюда приехала, натворила дел и свалила, понадеявшись, что папка-мент отмажет. Другое — если она исчезнет. Это привлечёт внимание. Появятся другие. Более умные, более опытные. Поэтому…

Он вдруг наклонился к Маше, протягивая руку в её сторону. Она вздрогнула и попыталась отползти, но не сумела. Вадим погладил её по волосам, тут же брезгливо вытер руку о штанину и продолжил:

— Поэтому нам лучше растоптать глупого и слабого. Да и потом, я же не изверг. Зачем Машу убивать? Посидит, подумает. И выйдет живая. Правда, Маш? Лучше отсидеть, да выйти? Как Полине, да?

Чёрненькая снова не ответила. Только продолжала смотреть на Вадима, не веря, что перед ней сидит человеческое существо. Он кинул, перехватив её взгляд. Обычный молодой мужчина на прогулке в лесу. Сидит в окружении своих друзей и сослуживцев. Только вот психопат и маньяк. И лидер секты.

— А теперь проваливай. — мягко проговорил он. — Тебе пора.

Маша не щелохнулась. Только громко сглотнула, не отводя взгляд. Тогда Вадим вздохнул и лениво вытащил из-за пазухи пистолет. Не травматический, боевой. Тот, из ствола которого на мир любуется смерть — её Чёрненькая и увидела, когда Вадим навёл на неё оружие.

— Проваливай. Или погибнешь при задержании сейчас. И ещё кто-нибудь умрёт, кто после тебя приедет.

Последняя фраза возымела действие. Маша медленно поднялась, сперва перекатившись на живот, потом встав на четвереньки и, наконец, поднявшись в полный рост. Поляна опустела. Сектантов в масках больше не было — у костра сидело только пятеро взрослых мужчин. Приближённые Вавы. Те, на кого он мог положиться.

— Они тебя сожрут. — Голос Маши звучал слабо, слова царапали горло. От звуков собственного голоса у неё закружилась голова, она покачнулась, но продолжила: — Сожрут, потому что ты их ничему больше не научил.

— Не, — Вадим покачал головой, задумчиво поигрывая пистолетом. — Жрут таких, как мой папаша. Или ты. Бесполезных и слабых мудаков.

Маша не ответила. Она оглянулась на мотоцикл, потом снова посмотрела на Вадима. Тот ободряюще кивнул головой:

— Давай, давай. Не бойся. Можешь ехать.

Маша развернулась на месте. В голове поселилась гулкая пустота, не было ни одной мысли. Куда-то делись эмоции. Та же пустота заполнила и душу. Казалось даже, что сердце перестало биться просто потому, что не было в этом необходимости.

Что бы она ни сказала Вадиму, он выиграл. Растоптать слабого и глупого? О да, именно такой она себя и ощущала. Слабой и глупой. Растоптанной. Использованной и выкинутой за ненадобностью. Она медленно подошла к «Ямахе». Перекинуть ногу не удалось, пришлось сперва ставить колено на седло и помогать себе рукой.

— Доедет она? — с сомнением проговорил кто-то, но ему не ответили.

Маша и сама задавала себе тот же вопрос. И тоже не знала на него ответа. Только понимала, что, разбившись, она избавит Вадима и его кодлу от необходимости выступать в суде — достанет и рапорта с подробным изложением его версии событий. Если она погибнет в аварии, то шансов что-либо доказать вообще не останется. Пока же она жила, шансы оставались. Значит, нужно было доехать.

Она натянула шлем только правой рукой — левая почти не слушалась и висела плетью после того, как Вадим по ней потоптался, потешая своих последователей. Но она справилась. И даже повернула ключ зажигания, когда увидела, что Вава идёт к ней. Паника накатила обжигающе горячей волной, забурлила в груди и с шипением ударила в мозг.

Передумал?

Она едва не завалилась на бок, пытаясь ногой нашарить и пнуть кикстартер. Сердце, недавно казавшееся остановившимся, заколотилось сильно, как после долгой пробежки. Маша слабо пискнула, почти физически ощущая, как истекает её время. Возможно, ему просто нужно было выстрелить ей в голову через стекло шлема. Сказать, что это случилось в движении. Что она мчалась прямо на него, и он…

— Чуть не забыл! — Вадим с улыбкой сунул ей в карман кофты мобильный телефон. — Не переживай, я всё почистил. Как новенький, в памяти ничего нет.

Он подмигнул ей и вернулся к костру. Как ни в чём не бывало. Маше в голову пришло одно единственное слово: пренебрежение. Она больше не представляла опасности. Не могла принести пользы. Она стала пустым местом. Меньше, чем насекомым, раздавленным на коже.

Медленно, мучительно медленно она перекинула ногу обратно через седло и стащила шлем. И впервые за вечер увидела любопытство в обращённых на неё взглядах.

— Та-а-ак… — протянул подсевший поближе к Вадиму мужчина.

Все, кроме Вадима, улыбнулись.

— Как погиб Аркадий? — сипло спросила Чёрненькая.

Она и не подумала доставать телефон и делать какие-то записи. Это было личное. Она хотела знать, ради чего приехала в Сомов. Ради чего прошла через весь ад, творившийся в этом городке. Вадим понял это. Он поколебался, прежде чем ответить, но поступок Маши явно вызвал в нём нечто, похожее на уважение.

— Аркаша не был одним из нас. — проговорил он серьёзно. — Слишком тупой и непредсказуемый. Но очень хотел к нам. Или основать свою организацию, я так и не понял. Он и сам, наверное, до конца не понимал. Придумал себе какой-то знак, рисовал его всюду. Мы замучались оттирать этого сома. И вынюхивал, вынюхивал, сучонок. Через него Полинка на нас и вышла. Потому я и передал ему задание. Сказал, что ему нужно на уроке спровоцировать училку. Начать с ней драку. И убить. А другим ребятам, — Он мотнул головой в сторону Сомова. — Я сказал кончить его самого, когда он бросится на Полинку. Когда начинается куча-мала, сложно уследить, кто кого пырнул, правда? Даже те, кто не при делах, поверили, что это она его. А кто не поверил — побоялся спорить.

Он помолчал, без улыбки глядя на остывающие угли, потом опять посмотрел на Чёрненькую:

— Полина его не убивала.

Маша ничего не сказала.

16. ДОВЕРИЕ

Маша остановилась дважды.

Первый раз — у выгоревшего до самого остова дома Клавдии Петровны. Залитый пеной деревянный скелет, сохранивший на себе немного глиняной плоти, ещё дымил. Чёрненькая не удержала равновесия, мотоцикл завалился на бок. Маша едва успела стащить с головы шлем, даже не вставая, прежде чем её вырвало желчью.

Человек, давший ей в руки все ответы, умер. Умер страшной смертью просто потому, что она не потрудилась прочитать книгу. Поленилась развязывать бечёвку, хотя могла и догадаться: раз старуха так упаковала томик, в нём было что-то важное. Клавдия Петровна поплатилась за её, Машино, пренебрежение. Она долго не могла поднять «Ямаху» и снова завести двигатель не только из-за боли в многочисленных ушибах. Взгляды из окон соседних домов выводили из себя, мешая сосредоточиться. Занавески подрагивали, выдавая наблюдателей. Хотя те и скрывались-то только ради приличия. И за пожаром наверняка наблюдали так же, с безопасного расстояния и молясь, чтобы на их постройки огонь не перекинулся.

Мысли были нехорошие и злые, несправедливые — она ведь не видела, как всё происходило, — но Маша не стала себя одёргивать.

Второй раз она припарковала мотоцикл, прижавшись к обочине сразу за мостом через Дон. Не слезая, достала телефон и долго смотрела на него, не позволяя экрану погаснуть. Решение позвонить в полицию пришло давно, как первая человеческая реакция, но она не решалась. Что если это именно тот поступок, которого ждёт от неё Вадим? Что если он задумал очередную мерзость? Она пыталась придумать, на что может повлиять её звонок, но так и не могла вообразить ничего особенно достоверного. Ситуация, так или иначе, сводилась к простой и понятной даже в её состоянии формуле: её слово против слова местного полицейского и целой кучи других жителей Сомова.

Трубка завибрировала у неё в руке, но Маша не вздрогнула. Не удивилась, увидев незнакомый номер, и почему-то сразу решила, что это отец. А кто ещё? Звонит поглумиться над её неудачей. Сказать, что Вава был прав, и так и надо поступать с тупыми, слабыми, бесполезными бабами. Она секунду держала палец над экраном, после чего сбросила вызов.

Расскажет ей, когда она будет в Москве. В СИЗО.

Звонок сразу же повторился. Маша поморщилась и сунула телефон в карман кофты. Положила руки на руль, помедлила секунду и расстегнула ремешок шлема. Звонок повторился ещё трижды, прежде чем она успела снять шлем и бросить его на обочину, поняв, как сильно он ей надоел. Слишком много сил отнимала возня с ним.

— Да. — коротко произнесла она в трубку.

— Маша! — громкий шёпот из динамика заставил её вздрогнуть.

Чёрненькая тряхнула головой, уверенная, что ей показалось.

— Да, я слушаю! — повторила она.

Маша попыталась повторить громче, но вместо этого замолчала совсем, борясь с тошнотой и болью в горле.

— Маша! Машенька!

В трубке тихонько завыли.

— Лена?! — сипло выдохнула Чёрненькая.

— Маша! Маша, это я! Где ты? Ты уже уехала из города? Мне страшно, Маш! Маш, помоги!

Маша отняла телефон от уха и с недоверием посмотрела на экран. Очередная ловушка? Дочка покойного Валентина Витальевича, сестра Вавы, просит её о помощи? Ей страшно? Это в городе-то, где Вава был царём и богом?

Но ведь Вава и убил Валентина Витальевича. Своими руками или чужими — не важно. Если не пожалел отца, почему должен жалеть сестру? Маша склонила голову. Не должен. И не пожалел бы. Разве что, если сестра выполняет его поручение. Пока она ему нужна, пока она приносит пользу, он едва ли решит от неё избавиться. Знает ли об этом Лена?

Она закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться. Тоненький вой из трубки повторился:

— Ма-а-аша-а-а…

— М? — коротко выдохнула Маша. На большее сил уже не хватало.

— Маш, забери меня! Мне страшно! Вава… Вадим… — Лена отчётливо всхлипнула и тихо выдохнула. — Вадим папу убил! И меня убьёт! Маша, забери меня!

— Ты знала, что он — Вава? И молча…

— Нет! — Тихий плач едва не превратился в рыдания. — Я не знала, не знала, клянусь! Я только знала, что он мой брат! Машенька, пожалуйста, я тебе клянусь, я не знала! Я ничего не…

— Хватит. — Маша потёрла горло ладонью.

Лена послушно умолкла, теперь слышны были только тихие всхлипы и сопение.

Чёрненькая посмотрела на дорогу перед собой, на город позади. И мысленно прокляла свою доброту, не истреблённую перенесёнными ужасами.

— Где ты?

*

Возможно, скажи Лена, что она в городе, прячется где-нибудь в пустом доме, Маша не решилась бы поехать за ней. Бросила бы трубку и отправилась навстречу своей судьбе. Но Лена, по счастью, из города сбежала. Правда, сделала она это по железнодорожному мосту. Добираться до него пришлось по узенькой тропинке, петляющей по лесистому берегу. Обзора почти никакого не было, и Маше постоянно казалось, что она вот-вот наткнётся на шайку последователей Вавы. Рёв двигателя слышно хорошо, найти её можно без проблем. А местные наверняка способны догадаться, по какой именно тропинке она едет. Но за ближайшим поворотом никого не оказывалось. И за следующим. И за тем, что следовал за ним.

Маша ожидала, что Лена бросится ей навстречу, едва мотоцикл появится в поле зрения, и попытается повиснуть на шее, но та неожиданно отступила по узкой тропке, вьющейся между деревьев, и встала, вытянувшись по струнке и спрятав руки за спиной. Откинув подножку, Чёрненькая устало, но пристально осмотрела свою знакомую. Грязная, вся в царапинах, одежда порвана. У неё, определённо, тоже была та ещё ночь.

— Тебя Вава послал?

Лена вздрогнула, как от пощёчины, и побледнела. Даже с расстояния Маша видела, как запрыгали её губы. Но голос, пусть и дрожащий, звучал уверенно:

— Нет! Он папу убил! Я ему… Я ему…

Рыдание прорвалось на краткую секунду: Лена сгорбилась, её плечи вздрогнули, из груди вырвался резкий стон.

— Папа ничего такого не хотел! — выкрикнула она, сжав кулаки. — Он исправился! Хотел как лучше! Ребятам хороший пример подавал!

Маша мысленно добавила к этому списку секс с малолетними девочками, но вслух эту мысль не озвучила.

— Он был добрый! А Вадим… Вадим… — Лена всплеснула руками и принялась торопливо рыться в карманах. — Я же записала! Записала, что Вадим с тобой сделал!

Чёрненькая вскинула голову.

— Что?!

— Да вот же, Маш! Во! Гляди!

Лена развернула к ней экран телефона, и Маша быстро отвернулась. Ей не хотелось смотреть. Раздался искажённый динамиком дешёвого телефона, но всё ещё узнаваемый голос:

— Привет, Маша! Как дела?

— Я решила, что смогу, как ты! — дрожащим голосом объявила Лена громко. — Я спряталась и снимала! Я знала, где они соберутся!

Впервые за ночь и утро Маша ощутила что-то кроме боли и отчаяния. На её лице появилась слабая улыбка. Она уже хотела сказать Лене, чтобы она садилась на мотоцикл, но зазвонивший телефон не дал ей этого сделать. Она взглянула на экран: «Папа». И без особых эмоций приняла вызов.

— Ну и как? — вместо приветствия поинтересовался отец. — Как игра в сыщика? Сложнее, чем…

Маша перебила его:

— Пап.

— Ну?

— Иди в задницу.

*

Больше всего Маша боялась, что Вава изменит решение. Сейчас, когда у неё появился шанс на спасение. Боялась, что сзади появится автомобиль, который попросту спихнёт их с Леной с дороги. И боялась полиции.

Поэтому она предпочитала гнать мотоцикл дальше и дальше по дороге, петляющей в полях, объезжая деревни и избегая посёлков. На указателях появлялись незнакомые и странные названия: Перехваль, Данков, Елец…

Она рыскала туда и сюда, сворачивая с асфальта на пыльные грунтовки и выныривая обратно на асфальт. Маша смутно догадывалась, что заблудилась. Но не желала в этом признаваться даже самой себе. Потому что это означало бы, что им придётся остановиться. Потерять время. Дать поймать себя тем, кто, возможно, мчится следом.

— Маша! — завопила Лена, когда они преодолели очередной поворот, едва не уложив мотоцикл на бок. — Маша!

Чёрненькая и сама увидела. Припаркованная на обочине машина ДПС. И полицейский, ошарашенно глядящий на ревущий мотоцикл, мчащийся прямо на него. Он замахал руками, и Маша послушно сбросила скорость. С плеч словно камень свалился. Даже дышать стало легче, разжалась невидимая стальная полоса, стискивающая грудь. Она направила мотоцикл к автомобилю прямо через сплошную. Из глаз потекли слёзы, и ветер был ни при чём. Руки на руле ослабли, и мотоцикл завилял из стороны в сторону.

Вот всё и кончилось. Если только…

Параноидальная мысль блеснула, словно молния, ослепительная и обжигающая. Откуда ей знать, насколько далеко распустил свои щупальца созданный Вавой спрут? Почему бы и этому инспектору не быть одним из сектантов?! Вот ведь мразь! Нельзя тормозить! Всё ещё слишком близко к Сомову!

Стиснув челюсти, Маша крутанула ручку газа. Двигатель протестующе взревел, и она ощутила, что руки Лены исчезли с её живота. Заднее колесо пошло юзом, «Ямаху» бросило в сторону. Чёрненькая успела разглядеть, как шевелятся губы полицейского, чудом сумевшего отскочить в сторону. Его глаза расширились от ужаса, на шее вздулись вены. Маша разглядела его значок, ярко блеснувший на солнце. Но не смогла разглядеть стремительно приближающийся капот стоящей в стороне от дороги патрульной машины.

Мощный удар выбил её из седла. Острая боль пронзила измученное тело. Машин мозг успел запечатлеть последнюю картину: её собственное лицо, криво отражённое в стремительно приближающемся лобовом стекле. А затем — оглушительный треск.

ЭПИЛОГ

Мягкая кисточка скользила по лицу Чёрненькой. Девушка-гримёр вертелась, разглядывая её под разными углами и быстро что-то поправляя. Антон стоял рядом, сложив руки на груди, и рассматривал Машино отражение в зеркале. Он чуть улыбался каждый раз, как ловил её взгляд, но улыбки эти не длились и секунду. В основном он напряжённо хмурился.

— Готова? — спросил он, когда с гримом было покончено.

Маша неуверенно пожала плечами. Левую руку сковывало фиксирующее устройство, к которому она никак не могла привыкнуть, кожа под ним зудела и чесалась, а мышцы ныли. Но это было лучше, чем острая боль при каждой попытке пошевелить пальцами. И куда лучше инвалидности. Врачи сказали, что ей крупно повезло, рука могла утратить функциональность. На подбородке и на лбу даже под гримом виднелись розоватые шрамы — кожа уже затянулась, но ещё не огрубела.

И это только раны, не скрытые одеждой…

— Не нервничай. — Антон едва не похлопал её по левому плечу, вовремя остановился и от греха убрал руку в карман джинсов. — Ты сегодня героиня, тебя прессовать никто не будет.

Чёрненькая кивнула. Ведущий шоу славился своей въедливостью и резкостью. Но беспокоила её не перспектива общения с неприятным человеком. После всего, что она услышала о себе в Сомове, ей казалось, что мало что смогло бы её по-настоящему пронять.

— Дело не в этом. — проговорила она, облизнув губы. — Там столько людей погибло, а я тут… Такое чувство, что я спекулирую на этой истории. На их смертях.

— Ты не спекулируешь. — Жилин не усомнился в том, что говорил, ни на секунду, ответ прозвучал быстро, словно он его заготовил заранее. — Ты придаёшь огласке. В этом и есть смысл журналистики, правда?

— Угу.

Уверенности она не чувствовала. Её смущала студия, полная незнакомых звуков и запахов. Смущали люди, ходившие туда и сюда по своим делам, не обращая ни на кого внимания.

Антон наклонился ближе к Маше и произнёс доверительно:

— Нам тут такой яйцерез устроили за тебя!

— В смысле?

— В смысле наша группа была в Сомове, но ничего не раскопала. А тут одна девчонка — и вытаскивает такую историю. Огребли все.

Маша покраснела.

— И ты?

— А как же! Материал на сторону слил! В общем, я тут и есть-то только потому, что ты согласилась сняться. Смотри, предложат ещё поработать у нас в выездной бригаде…

— Но я же ничего не выяснила сама? Ну, если уж честно.

— А это не важно. Выяснила, не выяснила… Их теперь всех на бутылку приземлят. Ты вытащила всё, что они прятали, на публику. А уж как ты это сделала — дело десятое. Понимаешь, к чему я?

Чёрненькая перевела взгляд на своё отражение в зеркале, ещё раз посмотрела на шрамы и кивнула. Она, конечно, тоже об этом думала. Но почему-то не хотела соглашаться с этими мыслями, пока их не озвучил кто-то другой.

— Они бы убивали дальше и дальше. Чем дольше оставались бы безнаказанными — тем больше и наглее. Трахали бы девчонок, те рожали бы им детей. А потом и девчонок они принялись бы убивать. Друг друга. Приезжих, местных. Так это работает.

Зал за картонной декорацией взорвался аплодисментами, и Маша вздрогнула.

— Репетируют. — пояснил Антон, улыбнулся и резко сменил тему: — Вдруг кто-то в ладоши хлопать не умеет? Вообще, знаешь ли, всякое бывает. Пришла как-то в зал одна дама, солидная такая, лет пятидесяти, и прямо посреди записи достала откуда-то пакетик с бутербродами и принялась есть, представляешь? Колбаса копчёная у неё была. Запах на всю студию! А мы сами голодные, это уже под вечер случилось, день тяжёлый был. Короче, чуть саму эту даму не съели!

Он рассмеялся. Не вполне натурально, но легко. Маша улыбнулась в ответ.

Она придаёт огласке. И книги, наверное, действительно не будет достаточно. Сколько человек купят книгу? А сколько посмотрят шоу? И сколько людей оглядится после того или другого вокруг, взглянет на своих детей, друзей, соседей? Сколько людей заметят недоброе? Сколько жизней будет спасено?

— Чёрненькая! — Сосредоточенная женщина в строгом брючном костюме окликнула её, не отрывая взгляд от экрана телефона, на котором что-то яростно печатала. — Скоро выходишь, готовься. Антон, проводи.

— Продюсер! — одними губами пояснил Антон и указал в сторону выхода из-за кулис.

Маша поднялась с кресла, подхватив трость, которой научилась сносно орудовать, и пошла следом за ним. Съёмки уже начались. Ведущий протараторил приветствие и перешёл к объявлению темы выпуска:

— Почти год назад в школе провинциального городка Сомова произошёл шокирующий случай: учительница убила ученика прямо в классе! Одноклассники погибшего в один голос уверяли, что она сделала это в приступе ярости, учительницу осудили за предумышленное убийство. Но как могло случиться подобное? Наша группа попыталась расследовать это чудовищное происшествие, но столкнулась с невероятным прессингом со стороны местных жителей и полиции. Стало очевидно, что в городке действует могущественная организация, и никто не станет разговаривать с представителями федерального телеканала. Почти год мы готовились, собирали информацию, ждали подходящего момента, чтобы отправить в Сомов нашего добровольца! Уникальное журналистское расследование, потребовавшее…

Ведущий говорил что-то ещё, но Маша не слушала. Она повернулась к Антону, уже не скрывающему виноватой улыбки нашкодившего ребёнка. Добровольца? Информацию собирали? Ждали подходящего момента?! Она почувствовала себя набитой дурой. Но не смогла ничего сказать, потому что горло свело от прозвучавшего на всю студию голоса Вадима:

— Привет, Маша! Как дела?

Запись пока не показали полностью, но и нескольких секунд хватило, чтобы в зале поднялся ропот.

— Ш-ш-ш! — Жилин приложил палец к губам. — Потом расскажешь мне, что я мудак.

Ведущий легко перекричал возмущённые голоса:

— Тоталитарная секта, организованная местным полицейским и его отцом, попыталась разрушить жизнь девушки, подставив её и обвинив в собственных злодеяниях! Ни полицейский, имя которого мы не можем разглашать, пока идёт расследование, ни его отец не дожили до нынешнего дня, они оба погибли от рук своих последователей, желавших захватить власть. Но отважная журналистка, героически расследовавшая это дело, сегодня в нашей студии! Приветствуем, Мария Чёрненькая, пожалуйста! Маша, идите к нам!

— Сволочи! — тихо выдохнула Чёрненькая и шагнула под свет софитов.