Сомов. Том 2

Глава 1

1

Письмо я дочитал утром, когда стало видно буквы.

Вечером не дали - я успел развернуть треугольник и прочитать начало, а потом из штаба вернулся Бережной, и рота до рассвета рыла щели вокруг землянок. Рыли молча. С юга гремело без перерыва, а к полуночи загремело ещё и на севере.

«...Шофёр обещал передать лично в руки. Если не передал, значит, ты этого не читаешь, и тогда неважно, что я тут пишу. Едем на юг вдоль большака. Видел аиста на трубе сгоревшей хаты, стоит на одной ноге, ему всё равно. Записал бы в журнал. Ещё заметил, что не помню, какое сегодня число. Пока журнал вел, всегда помнил. Кажется, пятница. Политико-моральное состояние — см. выше. Твой Л. Каган, мл. политрук».

Писал он в среду. Пятница была сегодня. Я сложил треугольник обратно и убрал в нагрудный карман, к пуле Горюнова.

Бережной сидел на ящике у входа в землянку и смотрел на карту. Ногти в этот раз он не чистил.

— Сомов. Иди сюда.

Я подошёл. Карта была настоящая, сотка, с сеткой и высотами, вся исчёрканная карандашом. Красные дуги, синие стрелки, кружки, крестики, поверх них другие кружки, потёртые резинкой.

— Это мы, — Бережной ткнул карандашом в красную дугу западнее Днепра. — Это наши вчерашние. — Он сдвинул карандаш на юг. — А это, где Жлобин, никто не знает чьё. Немец прорвался вчера днём и пошёл. Куда пошёл, тоже никто не знает. С соседом справа связи нет с ночи, с корпусом через раз.

— А штаб дивизии что говорит?

— Штаб дивизии говорит, что к обеду хочет знать, где у немца голова. — Он поднял на меня глаза. — Не бой, Сомов. Посмотреть и доложить. Голова, хвост, сколько, куда.

— Посмотреть — это я умею.

— Ты однорукий.

— Мне смотреть, товарищ старший лейтенант. Не обниматься.

Бережной хмыкнул и сложил карту так, чтобы сверху оказался наш квадрат и всё, что южнее.

— Вот тут, — он показал, — в Дубровке, штаб полка. Если линия цела, звонишь оттуда. Если нет — ногами. Ракеты возьми. Зелёная — свои, красная — немец. Пароль на сегодня «Мушка», отзыв «Мологда».

— Молога, может?

— Мологда. Не я придумывал. — Он протянул мне карту и ракетницу. — Кого берёшь?

Пятерых новых я за три дня запомнил по лицам, а пару — по фамилиям. Тащить всех новых смотреть, как немец идёт в тыл, — плохая разведка. Одного взять — нормальная учёба.

— Вершинина, Зуева, Лаврухина. И рыжего, костромского.

— Спрашивать будешь? Билет, пассажиры?

— Тут не спрашиваю. Смотреть едем, не стрелять.

Бережной посмотрел на меня из-под шрама и ничего не сказал.

Пашка, когда увидел карту, снял очки, протёр и надел снова. Потом осторожно, двумя пальцами, взял её у меня.

— Сотка, — проговорил он почти нежно. — С горизонталями. Товарищ сержант, тут же всё есть. Тут даже мельницы.

— Мельницы мы уже видели. Неси аккуратно. И мою винтовку тоже.

Пашка закинул мою винтовку за спину, поверх своей, и стал похож на ёжика с двумя иголками.

2

Шли на юг, лесом вдоль дороги.

Дорога была полна. В тыл ехали повозки, санитарные двуколки, кухня с трубой, полуторка с ящиками и двумя ранеными на ящиках. Навстречу, к фронту, шла пехота, рота или две, в пыли по колено. Шли молча и смотрели на повозки, которые ехали мимо них в другую сторону.

На столбе у развилки сидел связист в когтях и ковырялся в проводе.

— Дубровка как? — окликнул я снизу.

— Никак. — Он сплюнул вниз, мимо нас. — С ночи молчит. Я третий раз латаю, третий раз рвут.

— Кто рвёт?

— Да кто ж его знает. Может, немец. Может, свои тягачом. Мне не докладывают.

Мы пошли дальше. Рыжий оглядывался на связиста, пока тот не скрылся за поворотом.

— Товарищ сержант, а правда, что вы с самого Бреста пешком?

— Правда.

— И немца того, с собакой, вы?

— Это Семён.

Семён шёл чуть впереди, с маузером на плече, и даже не обернулся. Только хмыкнул.

— А мне говорили, вы, — не унимался рыжий.

— Тебе много чего ещё наговорят. Ты под ноги смотри, а то наступишь на что-нибудь, что говорить не умеет.

Рыжий стал смотреть под ноги. Минут на пять.

Лаврухин шёл за Пашкой, и на первом же привале снял с Пашки мою винтовку.

— Дай-ка. — Он перекинул ремень, подтянул, перестегнул пряжку. — Ты ремень перекрутил. Натрёшь до мяса, потом будешь, как товарищ сержант, однорукий.

— Спасибо, — смутился Пашка.

— Не за что. Это моё.

Лаврухин был шорник из-под Орла. Мы вытащили его в июле из загона вместе с остальными пленными, и за полтора месяца я ни разу не видел, чтобы он торопился или жаловался. Ещё ни разу не видел, чтобы у кого-то в отряде висел оторванный ремень или хлопала подмётка: Лаврухин молча подходил с шилом и дратвой и чинил. Шило он носил в голенище.

Справа, за полосой леса, ударила батарея. Четыре выстрела, пауза, ещё четыре. Потом стало тихо, а через минуту по дороге на рысях пошли передки, без пушек.

Капитан-артиллерист стоял у обочины, держал коня в поводу и смотрел нам навстречу.

— Пехота! Немец где?

— Вот идём узнавать, товарищ капитан.

— Узнаете — скажите и мне. — Он полез в седло. — Мне сказали держать, а кого и где держать, не сказали.

Он уехал за передками. Пашка проводил его взглядом.

— Товарищ сержант, а пушки где?

— Там, где стреляли. Видать, тягла не хватило, оставили. Или замки сняли и бросили.

Пашка поправил очки и записал что-то огрызком карандаша на полях карты. Я не стал спрашивать.

Через километр нам навстречу из леса вышли трое. Лейтенант с головой, замотанной бинтом по самые брови, и двое бойцов без винтовок. Один бережно нёс перед собой руку, завёрнутую в гимнастёрку.

— С Жлобина? — спросил я.

— С-под него. — Лейтенант остановился, качнулся и опёрся о берёзу. — Мы в окопах сидели, как положено. Вперёд смотрели. А они сзади пришли, по дороге, колонной. Будто на парад.

— Танки?

— Танков я не видел. Пехота, обозы. Миномёты. Много их, сержант. Идут и не стреляют даже, по нам только, кто высунется. — Он оторвался от берёзы. — Медсанбат где у вас?

Я показал назад, на север. Лейтенант кивнул и пошёл, не прощаясь. Боец с рукой посмотрел на мою перевязь, на свою руку и зачем-то улыбнулся мне, как своему.

Рожь по обе стороны дороги стояла неубранная, перезрелая, зерно сыпалось от любого ветра. На краю поля баба в белом платке тянула за верёвку корову. Корова не шла. Баба посмотрела на нас, на винтовки и потянула сильнее.

3

К одиннадцати мы вышли к опушке на бугре. Внизу, километрах в полутора, шёл большак от Жлобина на север.

По большаку шли немцы.

Я лёг в траву за кустом, вытащил бинокль одной рукой и пристроил его на кочку. Семён лёг справа, Пашка слева, с картой. Лаврухин с рыжим отползли назад, к деревьям, смотреть за тылом.

Шла пехотная колонна. Пыль поднималась над ней, медленно и высоко, и её сносило ветром на поле. Впереди катили мотоциклисты, за ними пехота, по четыре в ряд, с винтовками. Шли быстро и спокойно, как дома. Потом повозки. Лошади, много лошадей. Пушки на конной тяге, по шесть лошадей на пушку, ездовые верхом. Опять пехота. Кухня, за ней ещё одна.

— Лошади, — удивился Пашка. — Товарищ сержант, а я думал, у них все на машинах.

— У них пехота на ногах и на лошадях, как у нас. Машины видел на шоссе, у Бобруйска. Это танковые. Здесь не они.

— А это кто?

— А это та, что за ними. Которая потом садится и сидит.

Пашка подумал над этим и ничего не сказал.

— Часы, — попросил он через минуту. — Можно ваши? Со стрелками.

Я снял часы и отдал ему. Он положил их перед собой на карту, раскрыл блокнот и стал считать. Губы у него шевелились.

Колонна шла и шла. Голову её я не видел, она давно ушла за лес на севере. Хвоста тоже не было, пыль на юге поднималась, сколько хватало глаз.

Двадцать минут Пашка считал. Потом поднял голову.

— Повозок сорок четыре. Орудий шесть, конных. Машин одиннадцать, из них одна санитарная. Пехоты я считал рядами, выходит два батальона, может больше. Это за двадцать минут. Если они так весь день...

— Весь день они так и идут, — заметил Семён. — Пыль старая. С утра.

Я смотрел на большак. Он уходил на север, вдоль Днепра, к Рогачёву, к переправам. Позиции корпуса стояли западнее, а переправы были у них за спиной. Немцы шли мимо позиций, прямо к переправам.

Я это уже видел. На карте, на учениях, в своё время, нарисованное синим карандашом. Две стрелки, которые идут навстречу друг другу, и в середине то, что останется между ними.

— Пашка. Карту.

Он развернул. Я нашёл большак и провёл по нему пальцем на север, до Рогачёва.

— Отметь. Время, сколько, куда. Голову не видели, хвост не видели.

Пашка отметил. Мелко, аккуратно, синим.

— Товарищ сержант. — Он поднял глаза от карты. — Это они нас...

— Это они сначала дорогу. А потом уже нас.

Сзади тихо свистнул Лаврухин.

4

По лесной дороге за нашей спиной ехал мотоцикл с коляской.

Ехал медленно, переваливаясь на корнях, и звук его был слышен издалека, но заметили мы его поздно: дорога шла низом, в ольшанике. Лаврухин лежал за сосной у самой колеи и показывал два пальца.

Я махнул: всем назад, к дороге. Мы отползли за кусты, в высокий папоротник. Мотоцикл выкатился на поляну метрах в двадцати и встал.

Двое. Водитель в очках-консервах, сдвинутых на каску, и второй, в коляске, с полевой сумкой на коленях. Второй развернул карту на коленях и стал крутить её, сверяя с поляной. Водитель заглушил мотор, сказал что-то, засмеялся и пошёл в кусты, расстёгивая на ходу ремень.

В нашу сторону.

Я посмотрел на Семёна. Семён уже положил маузер в папоротник и вынул нож.

Водитель зашёл за куст, в трёх шагах от него, и встал к нам спиной. Семён поднялся из папоротника, левой рукой взял немца за лицо, закрыл рот и нос, задрал голову и всадил нож под рёбра, снизу вверх. Немец дёрнулся всем телом. Каблуки заскребли по корням, ремень с подсумками упал в траву. Семён держал крепко, налегая всем весом, пока под рукой не перестало биться, и только тогда опустил его в папоротник, медленно, как мешок с зерном, чтобы не стукнула каска.

Второй, в коляске, поднял голову от карты.

— Kurt?

Я вышел из кустов с пистолетом в правой руке.

— Хенде хох.

Немец посмотрел на меня, на перевязь, на пистолет и потянулся за винтовкой, которая стояла в коляске у него между колен. Лаврухин подошёл сзади, от сосны, и коротко, без замаха, ударил его прикладом по каске. Немец сел обратно в коляску и перестал тянуться.

— Живой? — Я подошёл.

— Живой. — Лаврухин потрогал каску. — Я ж не со всей силы. Я ж понимаю.

Рыжий навалился на немца сверху, Лаврухин вынул из коляски винтовку. Немец был унтер, лет тридцати, белобрысый, в пыли. Глаза у него ещё не собрались в одну точку. Кляп мы сделали из его же носового платка, чистого, глаженого, с вышитой буквой.

Сумку я снял с него сам.

Карта у него была лучше нашей, на хорошей бумаге, с подклейкой на сгибах. На карте были стрелки. Синие шли от Жлобина вверх, по большаку, вдоль Днепра. Другие синие шли сверху, с севера, им навстречу. Между стрелками, на западном берегу, спиной к реке, стояли красные овалы с номерами, а где сходились синие, у переправ, был нарисован жирный крюк.

— У них свои синим, — сообщил я Пашке. — Чужие красным.

— Наоборот, значит, — удивился Пашка.

— У них всё наоборот.

Я ткнул пальцем в красный овал на нашем квадрате. Номер на нём я не знал. Но это были мы.

Семён вытер нож о немецкую гимнастёрку и подошёл посмотреть. Посмотрел на стрелки, на крюк.

— Опять, — вздохнул он.

5

Немецкий мотоцикл завёлся с третьего раза.

— Я в МТС на «Красном Октябре» ездил, — сообщил рыжий, усаживаясь. — У него тоже ручка вот тут. Только он хуже.

— Повезёшь — будешь лучше «Октября».

Пленного посадили в коляску. Пашка сел ему на колени, с картой, с двумя винтовками и с моими часами, которые я забыл забрать. Я сел на заднее сиденье, за рыжим, держась правой рукой за ремень у него на поясе.

Семён к мотоциклу даже не подошёл.

— Я ногами.

— Семён, двенадцать километров.

— Ногами, — повторил он и закинул маузер на плечо. — На этой тарахтелке тебя свои застрелят. А я дойду.

— Я с ним, — Лаврухин поднял немецкую винтовку. — Вдвоём вернее. Двое ногами быстрей, чем ты думаешь, товарищ сержант.

Я подумал и кивнул. Семёна в лесу не догнать и на мотоцикле.

— Через Дубровку не ходите. Там, может, уже никого.

Семён хмыкнул и ушёл в ольшаник, не оглядываясь. Лаврухин догнал его на опушке.

Рыжий отпустил сцепление, и мы поехали.

Унтер в коляске зашевелился, замычал в платок и стал коситься на Пашку.

— Товарищ сержант, — Пашка обернулся ко мне, — а как по-немецки «сиди тихо»?

— Не помню. Скажи по-русски, только убедительно.

Пашка подумал, поправил очки и показал немцу винтовку. Немец посмотрел на винтовку, на очки и затих до самого моста.

Ехали лесом, по колеям, по корням, пленный подпрыгивал в коляске, Пашка подпрыгивал на пленном. Рыжий газовал, тормозил, опять газовал и тихо ругался на немецкую ручку. На развилке он вывернул на большую дорогу, и я не успел его остановить.

Дорога была наша, и на ней стояли наши.

Первым нас увидел пулемётчик у моста. Он вскинулся над бруствером, разинул рот, и ствол его «максима» поехал в нашу сторону.

— Пашка, ракету!

Пашка выхватил у меня из-за пояса ракетницу, поднял над головой и выстрелил. Зелёная ракета ушла вверх, рассыпалась над мостом и медленно сползла вниз.

Рыжий заорал так, что пленный в коляске вздрогнул. Пулемётчик понял и ствол отвёл.

— Документы! — У моста нас встретил сержант с автоматом.

— Вот документ. — Я показал на пленного. — Пароль «Мушка». Мологда где?

— Сам ты мологда, — проворчал сержант, но пропустил.

Дальше дорога шла через деревню, и в деревне грузился медсанбат. Палатки уже сняли, носилки ставили на повозки, раненых сажали в кузов. На второй повозке сидела Нина с палкой на коленях и считала бинты.

Она подняла голову на треск мотоцикла и уронила рулон.

— Коля! Ты на чём?

— На трофее.

— А плечо?

— Плечо в порядке, — заверил я. — Плечо держится за рыжего.

Нина посмотрела на рыжего, на немца в коляске, на Пашку на немце. Медсанбатская повозка тронулась.

— Ad vulnus! — крикнула она вслед и засмеялась.

6

Штаб дивизии снимался.

Во дворе школы горел костёр, и в костёр двое писарей кидали бумаги охапками. Ветер выхватывал горящие листы и нёс над крышей. У крыльца стояли две полуторки, в них грузили ящики, столы, телефонные катушки. Командиры выходили из школы, на ходу застёгивая полевые сумки.

Гордеев сам нёс сейф. Небольшой, железный, крашеный зелёной краской. Нёс его, прижимая к животу, и не давал никому помочь. Поставил в кузов, вытер лоб и только тогда увидел нас.

— Сомов. — Он посмотрел на мотоцикл, на коляску. — Это что?

— Унтер. С картой. Карту я начальнику разведки отдать хотел.

— Начальник разведки уехал. — Гордеев подошёл к коляске и наклонился к пленному. Тот смотрел на него, на петлицы, и глаза у него уже совсем собрались. — Давайте его сюда. По дороге поговорю.

Он сказал что-то немцу по-немецки, коротко. Немец кивнул два раза и сам вылез из коляски.

— Ехать нам долго, — добавил Гордеев. — Успеем поговорить. Карту-то покажите.

Я показал. Гордеев смотрел на стрелки секунд десять. Потом вернул.

— Бегом к своему ротному, — распорядился он. — Это ему нужнее.

Разведрота стояла у своих землянок, в строю, с вещмешками. Землянки были уже пустые. Бережной ходил вдоль строя, и, увидев нас, пошёл навстречу.

Я отдал ему немецкую карту и Пашкину нашу, с синими пометками на полях. Доложил: большак, колонна, сколько, куда, головы не видели, хвоста не видели. Унтер у особиста.

Бережной развернул немецкую карту на колене. Нашёл наш квадрат, красный овал, переправы. Посмотрел на крюк.

Потом поднял глаза на меня.

— Второй раз за лето, Лесник?

— Второй, товарищ старший лейтенант. Но первый с картой.

Бережной сложил обе карты и убрал в свою сумку. Немецкую — сверху.

— Становись в строй. Через час уходим.

Я встал в строй. Пашка встал рядом и только тогда вспомнил про мои часы. Снял со своего запястья и отдал.

Семён и Лаврухин догнали роту к вечеру, на первом привале, хотя где этот привал будет, не знал даже Бережной. Семён молча сел рядом со мной. Лаврухин нёс две винтовки, немецкую и свою, и полную каску малины.

— По дороге, — объяснил он. — Не пропадать же.

Глава 2

1

Днепр мы перешли ночью по понтонам. Через полчаса после того, как прошла последняя повозка, сапёры их взорвали.

Утром дивизия колонной шла на юго-восток вдоль железной дороги на Гомель с обозами по дороге и полю рядом с ней. Пушки на конной тяге, кухни, санитарные двуколки, медсанбат, повозки с ящиками и с ранеными. Пехота шагала по обочинам и смотрела в небо.

— Куда идём, товарищ сержант? — Рыжий шёл рядом со мной.

— На Гомель.

— А там что? — Он кивнул вперёд.

— Там наши. Армия.

Он подумал и больше не спрашивал. Рыжий вообще думал быстро, только спрашивал раньше, чем подумает.

Бережной вёл роту в голове колонны верхом на трофейной гнедой кобыле, которую где-то добыл за ночь. Ехал выпрямившись, в фуражке и иногда оборачивался посмотреть, всё ли в порядке.

В девятом часу с запада низко вдоль дороги показались две пары «мессеров».

— С дороги! — Я сбил рыжего здоровым плечом в канаву. — В рожь по одному, от дороги!

Мои легли. Семён упал раньше, чем я крикнул. Пашка лёг, придерживая очки. Лаврухин скрылся последним, но аккуратно, лицом вниз, руки на затылок.

«Мессеры» прошли над колонной, и в ней закричали. Пулемёты били длинными очередями сверху по повозкам, лошадям, людям, которые бежали вдоль дороги, а не от неё. Лошадь в упряжке встала на дыбы, повозка перевернулась, ящики рассыпались по дороге. Потом «мессеры» развернулись и сделали еще один заход.

Когда они ушли, на дороге лежали люди и лошади. Кто-то тонко кричал, не переставая. Санитары с повозок медсанбата бежали вдоль колонны.

Рыжий поднялся и посмотрел на дорогу. Лицо у него побледнело, и веснушки стали ярче.

— Они ж вдоль бежали, — проговорил он.

— Да, — согласился я. — Лётчику удобно стрелять, как по линейке. Запомнил?

— Запомнил, — пробормотал он и сглотнул.

— Тогда пошли.

Лаврухин уже стоял у перевёрнутой повозки и распутывал постромки. Ездовой сидел рядом на дороге, держался за ногу.

— Пряжку порвало, — сообщил Лаврухин, не оборачиваясь. — Я сейчас дратвой прихвачу. Конь целый, повозка тоже. Чего ж бросать.

Через час нас обогнала пулемётная рота. «Максимы» ехали на повозках, расчёты шли рядом, держась за борта. На третьей повозке на станке сидел Мельников без пилотки и ел из котелка.

— Гриша!

Он увидел меня и поднял ложку.

— Лесник! Живой?

— Живой. Ты куда?

— А я знаю? — Мельников облизал ложку. — Куда машина, туда и я. Нам сказали: будете сзади.

Повозка ушла вперёд. Мельников обернулся и показал мне котелок: мол, догоняй, поделюсь.

Мимо нас прошла полуторка особого отдела. В кузове на ящиках сидел Гордеев, держал на коленях свой зелёный сейф и смотрел на дорогу. Немецкого унтера рядом не было. Я не стал спрашивать, куда он делся.

2

К вечеру колонна остановилась.

Впереди километрах в трёх проходила железная дорога. Она шла здесь на высокой насыпи, и там были немцы. Они пришли туда днём с юга от Жлобина, перерезали дорогу и окопались по гребню. Головной полк ткнулся в них с ходу и откатился, оставив в поле убитых.

Бережной вернулся из штаба дивизии затемно.

— Насыпь. — Он развернул карту на седле. — Вот отсюда до сих пор. Пулемёты по гребню, миномёты за насыпью. Сколько их, никто не знает. Атака в пять утра, всей дивизией. — Он поднял на меня глаза. — Мне надо, чтоб к четырём я знал, где у них дыра. Если ее нет, чтоб знал, где они спят.

— Дыра будет, товарищ старший лейтенант, — заверил его я.

— Откуда знаешь?

— Насыпь высокая. Значит, под ней где-то вода есть. А где вода, там и труба.

Бережной посмотрел на меня, потом на карту.

— Труба, — повторил он. — Ну, ищи.

Пошли вчетвером: я, Семён, Пашка, Лаврухин. Рыжего я оставил с остальными. Он обиделся, но промолчал.

Ночь была тёплая, безлунная. Немцы на насыпи жгли ракеты, и между вспышками мы ползли по скошенному клину по канаве, потом по мокрому лугу вдоль ручья. Он шёл к насыпи. Я полз и слушал, как журчит вода.

Труба нашлась там, где ручей упирался в насыпь. Каменная, старая, в рост человека, если пригнуться, и в ней по щиколотку стояла вода. С той стороны пахло дымом и чужим табаком.

Семён ушёл в трубу первым. Я выждал минуту и полез следом.

С той стороны был кустарник, за ним луг, и там немецкие миномёты. Четыре трубы, ящики с минами, палатка. Часовой ходил вдоль ящиков туда-обратно, курил в кулак. Ещё дальше в лощине горел костерок, и вокруг него спали.

Над нами на насыпи разговаривали два немца. Один смеялся.

Потом по гребню прошёл патруль, трое, и встал прямо над трубой. Один спустился по откосу на пару шагов и лениво посветил фонариком в кусты для порядка. Луч прошёл по траве в метре от Пашкиной головы. Он не дышал, очки запотели, но он их не трогал.

Немец постоял, плюнул вниз и полез обратно.

— Минута сорок стояли, — прошептал Пашка, когда шаги ушли по гребню. — Я засёк.

Я пролежал в кустах двадцать минут. Пашка лежал рядом и считал. Ракеты, интервалы, шаги часового. Потом мы вернулись в трубу, тем же ходом. Вода в ней была такая холодная, что сводило ноги.

— Батальон пройдёт, — доложил я Бережному в половине четвёртого. — По одному, без шума, за час. С той стороны миномёты и лощина, где они спят. Если батальон пройдёт и ударит сзади, пока полки идут в лоб, насыпь наша.

Бережной молча выслушал и уехал в штаб.

Вернулся он в четверть пятого. Слез с кобылы и долго ослаблял подпругу.

— Атака в пять, — сообщил он наконец. — По всему фронту. Менять поздно, приказ ушёл в полки. — Он затянул подпругу обратно. — Но батальон дают. Третий из соседнего полка. Ведёшь ты.

— Батальон пройдёт через трубу за час.

— У тебя сорок пять минут. — Бережной посмотрел на часы. — Уже сорок три.

3

Батальон начал втягиваться в трубу в двадцать минут пятого.

Шли по одному, пригнувшись, с винтовками в руках. Комбат, капитан с усами, полез сразу за Семёном и только раз спросил шёпотом, далеко ли. Семён не ответил. На той стороне мы разводили людей по кустам, по канаве, вдоль ручья. Пашка стоял у выхода из трубы и считал вполголоса.

На середине трубы намертво встал боец. Просто не шёл дальше, упёрся руками в стенки, сзади на него наваливались, и в трубе загудел шёпот и ругань.

Лаврухин полез обратно по воде навстречу. Я слышал, как он там разговаривает, тихо, буднично, будто чинит ремень.

— Ты чего, земляк? Тесно? Мне тоже. Ты не смотри по сторонам, мне в спину смотри. Видишь? Вот за ней и иди. Она у меня широкая, не потеряешь.

Движение возобновилось. Боец вылез с той стороны мокрый до пояса, бледный, и сел в кусты. Лаврухин вылез за ним и похлопал его по плечу.

— Из шахтёров, — сообщил он мне. — Под землёй, говорит, не боится. А тут вода.

К пяти прошло не больше двух рот.

В пять с нашей стороны насыпи ударили пушки. Немцы на гребне ответили пулемётами, и по полю за насыпью пошла пехота. Я слышал далёкое нестройное «ура» и сразу пулемётные очереди.

— Пора, капитан.

— Две роты всего, — шепнул комбат. — Третья в трубе.

— Догонят. Там на насыпи сейчас не до нас.

Комбат посмотрел на мою перевязь, на нож в правой руке. Выдохнул и поднялся.

Мы ударили по миномётчикам первыми. Часовой у ящиков обернулся на шум, и Семён застрелил его из маузера с тридцати шагов в лицо. Расчёты выскакивали из лощины полуодетые, без касок, кто с винтовкой, кто без. Их было больше, чем я насчитал ночью, но они ждали атаки спереди, а не сзади.

Я бежал к ближнему миномёту. Немец у трубы повернулся ко мне, держа в руках мину. Я дважды выстрелил ему в грудь из пистолета. Он сел на землю, обнимая мину, и она медленно выкатилась у него из рук. Второй бросился на меня от ящиков, широкий с лопаткой. Я выстрелил ещё раз и попал ему в живот. Он остановился, глаза его округлились, выронил лопатку и упал на колени, держась обеими руками за ремень.

Плечо дёрнуло так, что потемнело в глазах. Когда отпустило, рукав был мокрый.

Батальон лез на насыпь сзади. Немцы на гребне разворачивали свои пулемёты, а наши уже кидали в окопы гранаты. Через десять минут на гребне стало тихо, и с поля через насыпь к нам повалила пехота. Бежали, падали, лезли наверх по откосу, переваливались через рельсы. Одни радовались, другие ругались, третьи молча шли дальше на восток.

Третья рота вылезла из трубы, когда всё уже было кончено. Комбат махнул на неё рукой и сел на ящик с минами.

Через час над насыпью показались «юнкерсы».

4

Дальше всё рассыпалось.

Немцы, которых сбили с насыпи, отошли и встали в километре,за рощей. Сзади с запада подходили другие, те, что шли за нами от Днепра. Дивизия лезла через насыпь в пробитую дыру полками, батальонами, обозами, дыру сверху бомбили «юнкерсы», а с флангов били немецкие пушки. Полк, который шёл за нами, свернул правее, к станции. Другой ушёл левее, в лес. Связи ни с кем не было.

Бережной собрал роту за насыпью у ручья. От неё осталось человек двадцать пять. Мои все были целы.

— Держимся вместе, — распорядился он. — Идём на восток. Кто отстал, того не ждём.

Сзади с насыпи пулемёт бил короткими очередями, по три патрона. Пауза. Ещё три. Я этот почерк знал с Полесья.

— Мельников.

— Что? — не понял Бережной.

— Пулемётная рота на насыпи. Арьергард. Там Мельников.

Бережной послушал. Немцы отвечали длинными очередями из рощи.

— Пулемётная рота держит дыру, чтобы дивизия прошла, — объяснил он. — Это их работа, Сомов.

— Знаю. Их отойти не отпустят, некому скомандовать. Штаб полка ушёл на станцию.

Бережной посмотрел на меня из-под шрама. Потом на насыпь.

— Двадцать минут. Потом мы уходим с тобой или без тебя.

— Годится, — кивнул я.

И протянул Пашке руку, он молча отдал мне винтовку. Семён уже стоял рядом. Лаврухин подумал, поправил ремень и тоже встал.

Мельников лежал за пулемётом на откосе в старой воронке. Второго номера рядом не было, только каска и лужа крови. Рядом стояли три пустые коробки, одна початая. Ствол парил. Лента Никиты висела у Мельникова на шее.

— Гриша!

Он даже не обернулся.

— Пришёл, — отметил Мельников. — А я уж думал, все ушли.

— Ты последний.

— Ну и ладно, — Мельников дал очередь по роще. — Пока лента есть, я и последний посижу.

— Ленты минут на десять хватит, потом они тебя обойдут и закидают гранатами. Снимайся давай.

— А машина?

— И её берём.

Он посмотрел на мою винтовку, на мокрый рукав.

— Однорукий, — проворчал он. — А туда же.

Семён лёг на откос и стал стрелять из маузера по роще, после каждого выстрела там кто-то переставал стрелять в ответ. Лаврухин подхватил горячий пулемёт через пилотку и выругался шёпотом. Я взял здоровой рукой коробку с лентой. Мельников поднял станок, крякнул, взвалил на плечо.

Мы скатились с откоса по ручью к трубе. Сзади на насыпь полетели немецкие гранаты, туда, где пять минут назад был пулемёт.

Через трубу вышли к роте. Бережной сидел на кобыле и смотрел на часы.

— Девятнадцать минут, — объявил он и тронул лошадь.

5

К вечеру мы ушли в лес километров на восемь восточнее насыпи.

По просеке шли остатки батальонов, обозы, раненые, отбившиеся. Кто знал, куда идёт, а кто шёл за остальными. Говорили мало. Впереди и сзади гремело.

На привале у ручья лежали раненые с медсанбатских повозок. Кто-то стонал. Санитар поил из котелка по очереди из одной кружки.

Нина сидела на повозке, вытянув больную ногу, и считала, что осталось в сумке. Увидела меня и сразу посмотрела на рукав.

— Опять?

— Всё то же самое.

— Разошлось, поди. — Она достала бинт и размотала мне плечо. Посмотрела. — Ты что им делал?

— Пулемёт нёс.

— Одной рукой? — Она подняла брови.

— Второй пулемёт не помещался.

Нина вздохнула, промыла рану из фляги, наложила тампон и стала бинтовать заново, туго, умело и не жалея.

— Ad vulnus, — проговорила она, закрепляя конец. — Пан доктор бы тебе язык отрезал.

У соседней повозки сидел незнакомый майор с перевязанной головой. Рядом с ним стояли двое из штаба корпуса с полевыми сумками. Один говорил вполголоса, но в лесу было тихо.

— ...сам повёл, у Рудни. Цепь повёл, как ротный. Там их и накрыло.

— Убит?

— Говорят. Никто сам не видел.

Майор долго молчал.

— Генерал, — проговорил он наконец. — Цепь повёл.

Нина затянула бинт и посмотрела на меня.

— Это про кого?

— Про комкора.

Она ничего не сказала и убрала остаток бинта в сумку.

6

Бережной собрал всех, кто был рядом, на поляне у ручья, когда стемнело.

Пришли все. Рота, двадцать с чем-то. Остатки батальона, того, что шёл через трубу с капитаном, который сидел теперь на земле и держал перевязанную руку на колене. Пулемётчики Мельникова, трое, которые вышли раньше. Человек сорок из разных рот, которые не знали, где их полки. Две повозки медсанбата с ранеными и Ниной. Три повозки хозчасти.

На передней повозке хозчасти сидел Кравчук и считал.

Увидел меня и не удивился. Он вообще никогда ничему не удивлялся, только записывал.

— Товарищ командир. — Он поднялся с повозки. — Жив.

— Жив, старшина. Ты как тут?

— Хозчасть дивизии. — Кравчук показал на повозки. — Что успели вывезти. Крупа, сухари, соль, сало два бочонка. Интендант сказал: старшина, ты из окружения выходил, ты и выводи. И уехал на машине.

— Ведомость ведёшь?

— А как же. — Он похлопал по нагрудному карману. — Две.

Мельников сидел у своего «максима» на краю поляны и пересчитывал патроны в последней ленте.

— Старшина, — позвал он. — Патроны есть?

— Есть, — подтвердил Кравчук, не поднимая головы.

— Дашь?

— Под расписку.

— Да я ж тебе с Полесья… — начал было Мельников.

— С Полесья ты мне ещё две ленты должен, — напомнил Кравчук. — Я помню, записывал.

Мельников посмотрел на меня, ища поддержки. Я развёл здоровой рукой.

— Расписывайся, Гриша. Тут армия.

Мельников расписался.

Из темноты с просеки вышла полуторка особого отдела, ехала она медленно без фар, переваливаясь по корням. Встала у края поляны. Гордеев слез с кузова, следом за ним молодой особист полка в новенькой портупее и двое бойцов с автоматами. Сейф Гордеев снял сам.

— Бензин кончился, — сообщил он, ни к кому не обращаясь. — Дальше пешком.

Бережной вышел на середину поляны. Капитан с рукой поднял на него глаза.

— Кто старший? — спросил капитан.

— По званию — ты, капитан.

— По званию я, — согласился капитан. — А по руке ты. Мне бы дойти. Командуй.

Бережной кивнул. Обвёл взглядом поляну, людей, повозки.

— Старшина. Сколько нас?

Кравчук послюнил карандаш, пересчитал по ведомости, потом оглядел поляну.

— Двести четыре. Это с ранеными. Повозок пять. Лошадей одиннадцать. С вашей кобылой двенадцать. — Он помолчал. — Пулемётов два. Один станковый, Мельникова.

— Идём ночью на восток. — Бережной заговорил громче, на всю поляну. — Порядок такой. Разведрота в голове, сержант Сомов со своими — головной дозор. Батальон за ними. Повозки в середине, раненых не бросаем. Пулемёт Мельникова — замыкающий. Отставших не ждём, но и не теряем: у каждого взвода свой счёт, старшина сверяет на привалах. Курить в кулак. Кто стрельнёт без команды, того я сам.

Он говорил ровно, не повышая голоса, и люди на поляне, которые полчаса назад были ничьи, начали вставать и разбираться по порядку. Я слушал и узнавал. То же самое я говорил в июле в лесу. Только у Бережного выходило короче, и никто не переспрашивал.

Гордеев стоял у полуторки и тоже слушал. Когда Бережной дошёл до «того я сам», он чуть заметно кивнул.

— Вопросы?

Вопросов не было.

Бережной посмотрел на Гордеева.

— Товарищ лейтенант госбезопасности, у вас машины больше нет. Сейф ваш куда?

Гордеев посмотрел на сейф у своих ног, потом на повозки хозчасти.

Кравчук молча подвинул на передней повозке мешок с крупой.

Гордеев поставил туда сейф. Кравчук постоял над ним, раскрыл ведомость и записал. Я заглянул ему через плечо.

«Сейф особого отдела, 1 шт. Содержимое не проверено».