Сомбра

Часть 1 Точка невозврата Глава 1

Говорят, у каждого города есть душа.

У Москвы она яркая, шумная, торопливая, вечно спешащая по каким-то неотложным делам, нервно сигналящая в бесконечных и неизбежных «пробках».

У Петербурга — холодная, бледная и надменная, снисходительно смотрящая на тебя из окон роскошных дворцов и отражающаяся в стылой воде бесчисленных каналов.

У Сомбры души нет. Её заменяет тишина, густая, как смола, и такая же вязкая. Она залепляет уши, заставляет сердце биться через раз.

В этом городе нет души, потому что здесь правит голод. Точнее, даже так — Голод. С большой буквы, потому что именно ему подчинено всё, чем живёт Сомбра.

Он не похож на обычную потребность в пище, которую в тот или иной момент испытывает каждый человек. Он не заставляет нас оглядываться в поисках любой более или менее приличной забегаловки. Он — другой.

Голод — это тишина, звенящая в ушах, когда в самый неподходящий момент глохнет мотор машины, а до ближайшего жилья — десятки километров. Это липкий холодный туман, который не рассеивается даже в полдень, а лишь становится плотнее, превращая мир в размытую акварель.

Голод живёт в пустых глазницах окон, за которыми горит свет, но нет движения. Он скрипит ржавыми качелями на детских площадках, где песок давно стал с асфальтом однородной серой массой.

Город помнит абсолютно всех. Он бережно собирает последние вздохи, растворившиеся в сыром воздухе подвалов, хранит голоса в белом шуме радиоприёмников, а лица — в пыльных бумажных альбомах, забытых на столах, словно в декорациях к фильму, съёмки которого отменили много лет назад.

Сомбра не убивает быстро. Она переваривает медленно, смакуя каждый оттенок страха: от лёгкого недоумения до обжигающего животного ужаса и ледяного, парализующего отчаяния.

Тени, давшие городу имя, здесь живут своей жизнью. Они слишком длинные в полдень и слишком густые ночью. Иногда они движутся раньше, чем ты сам успеваешь шагнуть. А в зеркалах... В зеркалах иногда мелькает не твоё отражение. Оно улыбается чуть шире, чем нужно, и моргает с опозданием на долю секунды.

Сомбра ждёт. Она всегда ждёт. Дорога сюда никогда не бывает случайной. Это не ты находишь город. Это город находит тебя.

***

Я брезгливо отодвинул от себя яркий бумажный стаканчик. Кофе в придорожной забегаловке с поэтичным названием «У Толика» напоминал по вкусу жжёную резину, но это была последняя цивилизованная порция кофеина на ближайшие, как я предполагал, километров триста. Интересно, почему в большинстве таких заведений посуда одноразовая? Чтобы не нанимать отдельного человека? Или чтобы особо буйные дальнобойщики не побили при выяснении отношений? Впрочем, какой смысл врать самому себе: интересно мне не было. Мне вообще было наплевать, во что сонная продавщица налила мне эту бурду: в стаканчик, в чашку или в пластиковую бутылку.

За плохо вымытым окном уныло моросил дождь, превращая и без того тоскливый осенний пейзаж в размытое акварельное пятно. Идеальная погода, чтобы наложить на себя руки или попытаться сбежать от проблем. До первого варианта я пока всё же не дошёл, остановившись на втором.

Я кинул на стол мятую купюру. Пора было выбираться из этой дыры, пока дождь не полил ещё сильнее и не превратил и без того не самый новый асфальт в сплошную полосу препятствий.

— Сдачи не надо, — бросил я официантке, даже не посмотрев в сторону прилавка. Её унылое «спасибо» потонуло в шипении старого радио, из которого доносился какой-то тошнотворно-оптимистичный хит девяностых.

Монотонно поскрипывали «дворники», уже не просто разгоняя капли дождя, а размазывая по стеклу омывайку пополам с грязью. Ещё недавно я обязательно остановился бы, вышел из машины, протёр бы фары и лобовое стекло, но сейчас мне было совершенно всё равно. Дорога была практически пуста, что по такой погоде и неудивительно — немногочисленные встречные машины казались призрачными тенями, скользящими в пелене дождя и тумана. Не могу сказать, что это сильно меня расстраивало: бьющий по глазам свет фар — это то ещё удовольствие.

Пользуясь отсутствием других автомобилей, я включил «дальний» и бездумно смотрел, как мокрый асфальт, то здесь, то там покрытый водой, летит навстречу. Радио ловило только шипение и обрывки песен, поэтому я, поморщившись, выключил его. Прибавил газу, чувствуя, как машина набирает привычную сотку. Быстрее ехать было опасно — мокрый асфальт и плохая видимость превращали дорогу в русскую рулетку. Но и медленнее было невыносимо. Я просто хотел уехать. Далеко. Как можно дальше.

Внезапно мотор чихнул, потом снова заработал, затем опять сбился, взвыл в последний раз и затих.

Тишина, обрушившаяся на меня, была абсолютной. Не было ни привычного гула шоссе вдалеке, ни стука дождя по крыше. Только звенящая пустота в ушах и гулкие удары моего сердца. Я повернул ключ зажигания ещё раз. Ничего. Стартер издал жалобный, умирающий стон.

— Да чтоб тебя... — выдохнул я в пустоту салона.

Я вышел из машины, и холод тут же пробрал до костей. Отсутствие других машин моментально перестало радовать: так остановил бы кого-нибудь, чтобы помог. На трассе, как правило, находятся те, кто всегда поможет попавшему в беду брату-автомобилисту. С каждым годом таких людей, правда, всё меньше, и не исключено, что через несколько лет их останется примерно столько же, сколько уссурийских тигров — одна штука на двести квадратных километров.

Мир за лобовым стеклом изменился до неузнаваемости. Дождь прекратился, но вместо него сгустился туман. Он был не просто белым, а каким-то грязно-серым и плотным, как вата. Он не клубился, а стоял сплошной, непроницаемой стеной, съедая дорогу впереди и позади.

Я хлопнул дверью машины чуть громче, чем требовалось, и щелчок замка прозвучал в ватной тишине, как выстрел. Оглядевшись и не увидев ровным счётом ничего, я попытался определиться с дальнейшими действиями. Впрочем, вариантов было не так чтобы много: стоять или идти.

Можно, конечно, забраться в машину, включить печку и ждать, пока не кончится бензин: так как заправлялся я недавно, то до утра вполне может хватить. А там, глядишь, кто-нибудь и остановится, заметив на обочине машину. Осталось только придумать, как завести машину, у которой сел двигатель. Сидеть же в холодном автомобиле мне не хотелось абсолютно: только насморка и кашля мне плюс ко всем остальным проблемам и не хватало! Идти в туман было откровенно страшно, но торчать здесь, рядом с мёртвым куском железа, было ещё хуже. Опять же: куда двигаться-то? Вперёд? Назад?

Я достал из кармана телефон, убедился, что батарея почти полностью заряжена, и включил фонарик. Луч света был слабым и желтоватым, он вяз в тумане, словно в киселе, выхватывая из темноты лишь пару метров мокрого асфальта. Я посветил по сторонам — ничего, только серая неподвижная мгла. Даже если я и проехал совсем недавно мимо какой-нибудь деревни, то в тумане всё равно не смог её разглядеть. Да и не было на карте никаких деревень на ближайшие пару сотен километров.

Да уж, «широка страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек...» А деревень вдоль дороги — мало. Во всяком случае, карта, которую любезно предоставил мне Яндекс, когда ещё была сеть, показывала полное отсутствие цивилизации.

Сделав вперёд несколько шагов, я остановился и оглянулся на свою машину — тёмный силуэт, сиротливо стоящий на обочине. Ещё мгновение назад он был там, но теперь его не было. Неужели я ушёл так далеко?

Я моргнул, пытаясь как-то уложить в голове происходящее, но мозг, привыкший к рациональному и логичному восприятию действительности, отказывался делать хоть какие-то выводы. Разум подсказывал, что уйти настолько далеко я просто не успел бы, а какое-то шестое чувство, о существовании которого у себя я даже не подозревал, шептало, что всё так, как я вижу, и никакая логика тут уже не поможет. Ни отблеска фар, ни контура машины. Ничего. Будто её никогда и не было. Или будто туман просто решил стереть её из реальности.

Между тем, туман сгустился, превратившись в сплошную, непроницаемую стену. Я снова зачем-то посветил фонариком назад — луч света упёрся в серую мглу и погас, словно впитанный ею. «Сожранный...» — почему-то возникло в голове, и я почувствовал внезапный озноб.

Паника ледяной иглой кольнула где-то под рёбрами, дыхание сбилось, стало поверхностным и частым. Я вдруг с кристальной ясностью понял, что остался один. Абсолютно один в этой ватной пустоте. Идти назад было бессмысленно. Оставалось только вперёд.

Я сделал шаг. Потом ещё один. Туман обволакивал ноги, цеплялся за джинсы холодными мягкими лапами. Дождя не было, но воздух был так насыщен влагой, что она оседала мелкими капельками на куртке, на волосах, на телефоне, который я по-прежнему держал в руках. Мелькнула мысль о том, что надо бы его убрать, всё равно толку практически никакого: туман такой, что любой фонарик становится бесполезным, а вот батарею стоило бы поберечь. Но я почему-то упрямо продолжал держать телефон в руке.

Постепенно моё дыхание выровнялось, я начал шагать достаточно уверенно, и даже хмыкнул, подумав о том, что эта асфальтовая лента вполне может превратиться в сказочную дорогу из жёлтого кирпича. Я, конечно, мало похож на девочку Элли, да и пса Тотошки у меня нет, а вот Страшила или Железный Дровосек в таком тумане вполне могут найтись. Главное, чтобы там не обнаружился Людоед или кто-то в этом духе.

Эти мысли слегка взбодрили меня, и я наконец-то убрал в карман бесполезный телефон, чтобы не оказаться в нужный момент ещё и без связи.

Вокруг по-прежнему царила абсолютная тишина, поэтому каждый звук — хруст гравия под ботинком, моё собственное хриплое дыхание — казался нереально громким в этой ватной тишине.

А потом я услышал то, чего здесь не могло быть ни при каких условиях, ну вот просто не могло быть, и всё тут! Этот звук был настолько чуждым и неуместным, что сначала я решил, что у меня начались слуховые галлюцинации.

Тихий, металлический скрип, размеренный и повторяющийся через равные промежутки времени. Такой знакомый и оттого ещё более жуткий скрежет, негромкий, но в окружающем безмолвии кажущийся оглушительным. Я прекрасно помнил этот звук… скрип несмазанных качелей.

Я замер, не в силах не то что шагнуть, а даже вздохнуть. Откуда здесь могут взяться качели?! Если я правильно помнил карту, то тут кругом сплошные леса и непролазные болота. И кто, прости Господи, мог на них качаться ночью, в сплошном тумане? Леший, что ли? Бред какой-то...

Скрип прекратился так же внезапно, как и начался. Тишина вернулась, став ещё более давящей. Я с огромным трудом заставил себя двигаться дальше. И через несколько десятков шагов произошло чудо.

Туман начал редеть. Не рассеиваться в никуда, а именно редеть, превращаясь из сплошной стены в рваные клочья грязной кисеи. А за ним... за ним проступил свет.

Сначала это было просто тусклое, размытое пятно ядовито-оранжевого цвета. Моё сердце, только что колотившееся где-то в горле от страха, пропустило удар. А потом забилось с удвоенной силой, но уже не от ужаса.

Впереди был свет! Самый настоящий, живой, тёплый, обещающий защиту и поддержку. Я присмотрелся: это был свет уличных фонарей. Настоящий электрический свет. Не костёр в лесу, не фары случайной машины, а ровное, спокойное сияние цивилизации. Значит, там люди. Электричество. Помощь!

Я почти побежал вперёд, позабыв про усталость и страх. Туман расступался неохотно, словно не желая выпускать добычу, но с каждым шагом сияние становилось ярче, обретало форму.

И тут я снова услышал его. Скрежет металла по металлу. Протяжный, вибрирующий скрип несмазанных качелей.

Но в этот раз всё было иначе. Во-первых, звук был ближе. Гораздо ближе, чем в первый раз. Казалось, он доносился не из какого-то непонятного далека, а из тумана всего в паре метров слева от меня. Во-вторых, он был ритмичным. Не просто случайный скрип от ветра. Кто-то раскачивал качели. Скрииииип... Пауза... Скрииииип...

Я замер как вкопанный, чувствуя, как ледяной пот выступает на лбу. А затем произошло то, от чего волосы на затылке встали дыбом.

Скрип прекратился. Внезапно. На середине амплитуды. Как будто качели замерли в воздухе.

И в этой оглушительной тишине я услышал новый звук, который донёсся оттуда же, из тумана. Тихий, едва различимый смешок. Детский? Женский? Или просто ветер издевательски засвистел в проводах? Я не смог разобрать, но был абсолютно уверен в одном: этот смех адресован мне.

Я сглотнул, чувствуя привкус меди во рту — кажется, я до крови прикусил губу, сам того не заметив. Мысли о том, чтобы пойти и посмотреть, у меня даже не возникло: чувство самосохранения ещё не отказало окончательно.

Свет города впереди манил обещанием спасения. Я заставил себя сделать шаг. Затем ещё один. Стараясь не думать о том, что сейчас смотрит мне в спину из молочной мглы.

Глава 2

Я шагал в сторону спасительного света, изо всех сил стараясь не переходить на бег, и, как ни странно, мне это удавалось. Туман становился всё прозрачнее, постепенно превращаясь в лёгкую дымку.

Город не выплыл из тумана, он проступил сквозь него, проявился, как старая фотография. Сначала — размытые силуэты островерхих крыш на фоне свинцового неба. Затем — стройные ряды столбов с электрическими проводами и фонарями странной, непривычной формы. Ровные улицы, не асфальтированные, а выложенные брусчаткой, как в маленьких европейских городках. Ходить по таким камням страшно неудобно, но они, несомненно, создают определённую историческую достоверность. В любом случае брусчатка лучше, чем обычная пыльная грунтовка.

Я смотрел на спящий город и удивлялся соразмерности и удивительной правильности: улицы шли ровно, никуда не сворачивая, и терялись у ночном сумраке, который не разгонял свет фонарей. Да и туман ещё рассеялся не до конца. Дома выстроились, как по линеечке, спрятавшись за одинаковыми невысокими деревянными заборчиками. Может быть, конечно, это мне повезло, и я попал на самую аккуратную часть, но, скорее всего, весь город был таким.

О том, что на карте не было никакого города, я просто не думал: мало ли по каким причинам Яндекс про него забыл? Или я просто смотрел невнимательно, хотя это, конечно, вряд ли: нет у меня такой привычки. Но так ли это важно сейчас? Главное — я добрался до цивилизации, значит, теперь всё точно будет хорошо.

Я стоял на окраине города, и мне казалось, что я спасён.

А потом я пересёк границу.

Это не было похоже на удар током или внезапную боль. Это было похоже на то, как если бы кто-то невидимый и холодный запустил руку прямо мне в череп и мягко, но настойчиво сжал мозг. Мир на мгновение сжался до одной-единственной точки, потом рассыпался на миллион осколков, а затем снова собрался, только уже совершенно иным.

В ушах зазвенело — тонко, пронзительно. Звон нарастал, вытесняя все остальные звуки, а затем так же резко оборвался, оставив после себя ватную, звенящую тишину.

И вместе с этой тишиной пришло другое чувство. Ощущение... неправильности. Не страха, нет. Именно глубокой неправильности происходящего. Как будто в хорошо знакомую картину вставили деталь из другого пазла. Я вдруг с кристальной ясностью осознал две вещи: во-первых, я никогда не найду свою машину. Не потому что её не просто не видно в тумане, а потому что её никогда не существовало. И не только её, но и завода AutoAlliance в Тайланде, а может, и самого Тайланда.

Стоило мне об этом подумать, как туман расступился окончательно, раскрылся, словно занавес в театре, и я шагнул на брусчатку.

Первое, что я заметил, — это тишина. Не ватное безмолвие тумана, а другая, гулкая, звенящая. В любом городе должны быть звуки: далёкий гул мотора, лай собаки, музыка из приоткрытого окна. Здесь же не было ничего. Только мягкий шорох моих собственных кроссовок по мокрым камням.

Я поднял голову.

На солидном столбе висел знак. Металл по краям проржавел, краска слегка облупилась, но надпись ещё читалась: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В СОМБРУ». Ниже, на прибитой жестяной табличке, кто-то криво вывел свежей, не успевшей потемнеть краской: «ВЫ ПРИБЫЛИ. ОБРАТНОЙ ДОРОГИ НЕТ».

Я хмыкнул. Очень смешно. Местный юмор на уровне деревенских страшилок у костра.

Но смеяться расхотелось, когда я огляделся по-настоящему.

Город был... идеальным. Слишком правильным, как нарисованная на компьютере и пропущенная через нужные программы картинка. Как декорация к фильму, который снимают уже сотый дубль, и все, включая режиссёра и актёров, смертельно устали.

Я медленно пошёл вперёд, внимательно глядя по сторонам и пытаясь понять причину тревоги, которая возникла в глубине души и никак не желала исчезать. Наоборот, она крепла с каждой минутой, и я уже с трудом держал себя в руках.

Улица, начинавшаяся сразу на столбом со странными табличками, вела прямо, никуда не сворачивая, и я решил, что она непременно приведёт меня куда-нибудь в центр. Ну а там уж я разберусь: отыщу отделение полиции или, на худой конец почту или какое-нибудь подобие администрации. Город немаленький, значит, в нём наверняка есть или мэр, или губернатор или какой-то иной градоначальник.

Как я и предполагал, минут через двадцать, в течение которых я шёл мимо совершенно одинаковых домов, я добрался до площади. Была она центральной или нет, я, естественно, не знал, но тут хотя бы появились признаки цивилизации.

Прямо на углу улицы, по которой я пришёл, и площади стояло приземистое здание с вывеской «ПРОДУКТЫ». В центре журчал фонтан, а за ним просматривалось что-то похожее на мэрию или дом культуры: двухэтажное здание с колоннами и широким крыльцом. Чуть дальше по курсу виднелась афишная тумба, а за ней — двухэтажное строение с широкими дверями, которое я мысленно почему-то окрестил кинотеатром. На других домах тоже были какие-то вывески и таблички, но я не мог рассмотреть, что именно на них было написано.

Я медленно двинулся, обходя площадь по кругу и стараясь не паниковать из-за того, что мне по-прежнему не встретилось ни одного человека. Я понимал, что на дворе ночь, но в любом городе всегда есть те, для кого время суток не имеет принципиального значения.

И свет. Этот странный оранжевый свет, так обрадовавший меня сначала. Он лился из окон и уличных фонарей странной, вытянутой формы, заливал улицу, превращая мокрую брусчатку в зеркало, в котором отражались пустые дома.

Я замедлил шаг у окна продуктового магазина. Внутри было темно, но я разглядел заполненные товарами полки и кассовый аппарат на прилавке. Попытка зайти успехом не увенчалась: дверь была заперта, что, в общем-то, было вполне естественным. Я на всякий случай пару раз с силой дёрнул ручку, но замок был крепким.

Та же картина ждала меня и в других магазинах, мимо которых я шёл.

«Ткани»… «Кофейня»… «Булочная»… «Канцелярские товары»… Всё как в любом другом городке любой страны.

Знакомый знак в виде большого красного креста я увидел издали и решительно направился туда: уж в аптеке-то должны быть люди! Я в два прыжка преодолел несколько ступеней и потянул на себя дверь аптеки. Она дрогнула, но не открылась и, присмотревшись, я увидел, что изнутри дверь заперта на внушительный засов. Но ведь кто-то же его задвинул! Значит, там внутри должен быть аптекарь или его помощник! Я громко постучал, но звук утонул в окружающей тишине, став каким-то блёклым, глухим, словно пересушенным.

— Мне нужен полицейский участок, — пробормотал я негромко, желая хотя бы своим голосом нарушить давящее безмолвие.

Пустая аптека стала последней каплей. Я понял, что просто заглядывать в окна магазинов бессмысленно. Мне нужны были ответы, а значит, нужно было найти место, где они должны быть по определению. Полиция. Администрация. Хоть кто-то, кто должен поддерживать порядок в этом чёртовом городе.

Я оглядел площадь более осмысленным взглядом. Здание с колоннами, которое я принял за дом культуры, при ближайшем рассмотрении больше походило на мэрию или какое-то административное учреждение. Но мне нужен был именно участок. Место, где есть камеры, оружие и, возможно, рация, по которой можно вызвать помощь.

Моё внимание привлёк дом на противоположной стороне площади. Он был поменьше и попроще административного здания: одноэтажный, с плоской крышей и решётками на окнах первого этажа. Над входом висела простая, строгая вывеска: «ПОЛИЦЕЙСКИЙ УЧАСТОК №4». Цифра «4» была отлита из металла и выглядела так, будто её прикрутили ещё в царские времена.

Я почти бегом пересёк площадь. Дверь участка была приоткрыта, и это вселяло робкий оптимизм. Не распахнута настежь в панике, а именно приоткрыта — так, словно кто-то вышел на минуту покурить и сейчас вернётся. Это было первое место в городе, которое не было наглухо заперто.

— Эй! — мой голос прозвучал неожиданно для меня самого жалко и тихо. Я прочистил горло и попробовал снова, уже громче и решительнее. — Эй! Есть кто? Полиция?

Тишина была мне ответом. Гулкая, тяжёлая тишина. Кажется, я на всю оставшуюся жизнь возненавижу тишину и буду включать что угодно, лишь бы слышать хоть что-то.

Я толкнул дверь. Она подалась с лёгким скрипом, от которого я вздрогнул: он слишком напомнил мне странных скрип, который я слышал на подходе к городу со странным названием Сомбра.

Внутри пахло пылью, дешёвым кофе и застарелым табачным дымом. Вдоль стены тянулся знакомый до боли «обезьянник», отделённый решёткой от зоны для посетителей и рабочих мест.

На одном из двух столов лежала стопка бумаг. Я подошёл ближе. Это был какой-то протокол. Я пробежал глазами по строчкам, не вчитываясь в смысл: «...по адресу ул. Ленина, д. 5... гр. Иванов... драка...». Бумага была заполнена аккуратным, убористым почерком. Ручка лежала тут же, рядом с календарём и коробкой скрепок.

На другом столе стояла большая эмалированная кружка с остатками кофе на дне. От неё всё ещё исходил едва уловимый аромат. Рядом лежал надкушенный пончик в сахарной пудре.

Я обошёл стол и увидел то, что искал — или боялся найти. В углу стоял массивный сейф с приоткрытой дверцей. Пустой. На полках — ничего. Рядом на полу валялась пустая кобура.

— Какого чёрта... — прошептал я.

Мой взгляд упал на пол у стола: там лежал полицейский жетон. Я поднял его. Металл был ещё тёплым, или мне просто так показалось? На жетоне была выбита цифра «14» и фамилия: «Смирнов».

И тут я заметил дверь в дальнем конце комнаты. На ней висела табличка: «АРХИВ». Дверь была чуть приоткрыта, и из-за неё пробивалась полоска такого же оранжевого света.

Внутри меня всё сжалось от дурного предчувствия, но я должен был проверить. Я медленно подошёл к двери и распахнул её. Я готов был увидеть всё что угодно, даже несколько трупов. Это было бы ужасно, но хотя бы понятно.

Архив оказался небольшой комнатой без окон, заставленной стеллажами с папками. В центре стоял старый катушечный магнитофон «Маяк». Он был включён. Катушки медленно вращались, но плёнка была заправлена неправильно — она просто крутилась вхолостую, издавая едва слышное шуршание и гул. А рядом с магнитофоном лежала рация. Старая, советская, с длинной антенной. На ней горел зелёный индикатор питания. Я схватил её дрожащими руками и нажал на кнопку передачи.

— Приём! Приём! Меня кто-нибудь слышит? Это... это гражданский! У меня чрезвычайная ситуация! Я в Сомбре! Приём!

В ответ — только тихое шипение эфира. Я крутил ручку настройки, менял частоты. Ничего. Ни единого голоса. Только белый шум.

В отчаянии я швырнул рацию обратно на стол, она глухо стукнулась о столешницу и осталась лежать там, бесполезная, как и всё в этом проклятом месте.

Я вышел из архива, а затем и из самого участка, пятясь, как будто боялся повернуться спиной к этой мёртвой тишине. Дверь за мной закрылась с тем же тихим скрипом.

Я стоял на крыльце и смотрел на пустую площадь. Полицейский жетон в моей руке казался свинцовым. Если даже полиция... если даже они не смогли...

Куда же все делись?

Но если отсутствие людей ночью в торговых точках я мог себе спокойно объяснить, то пустая аптека и безлюдный полицейский участок повергли меня в состояние, близкое к панике. Куда могли подеваться все жители города? Ведь на полках лежат товары, в аптеке горит свет, а в полицейском участке стоит кружка с ещё тёплым кофе!

Я подошёл ближе к следующему дому — обычному жилому дому с аккуратным синим заборчиком. Собравшись с духом, сделал ещё один шаг и прижался лицом к холодному стеклу. Любопытство боролось с остатками воспитания. Меня всегда учили, что заглядывать в чужие окна — это верх неприличия. Но что делать, если это единственный доступный мне способ разжиться хоть какой-то информацией!

Шторы не были задёрнуты, и в помещении горел неяркий свет, позволившие мне рассмотреть всё в подробностях. В гостиной на столе стоял недопитый чай в фарфоровой чашке с отколотым краешком. От него всё ещё поднимался едва заметный пар, в котором кружились пылинки. Рядом лежала раскрытая книга, страницы которой чуть шевелил сквозняк. В соседнем окне я увидел включённый телевизор: экран рябил белым шумом, но звук был выключен. Третье окно: в детской на полу были разбросаны кубики, часть их была уже сложена в недостроенный домик. На спинке стула висела детская кофточка. Здесь кто-то был. Буквально секунду назад! Но куда они делись?!

Я отшатнулся от окна, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Мои собственные правила приличия теперь казались мне смешными и нелепыми.

Ускорив шаг, я почти побежал к следующему дому, к следующему окну. Никого. Идеальный порядок. В вазе на столе свежие цветы, явно сорванные совсем недавно. На кухне — тарелка с овсянкой и ложка, лежащая ровно посередине.

Я метался от дома к дому, как безумный, совершенно не заботясь о том, как выгляжу со стороны. Я был бы просто счастлив, если бы кто-нибудь меня увидел, потому что это означало бы, что в этом странном, всё больше пугающем меня городе хоть кто-то есть!

В одном из окон я увидел своё отражение — бледное лицо с расширенными от ужаса глазами — и на мгновение мне показалось, что за моей спиной в комнате кто-то есть. Тень. Силуэт. Я резко обернулся.

Улица была пуста.

Я остался один, совершенно один в этом мёртвом, застывшем кукольном городе. Паника, ледяными тисками сжимавшая грудь, наконец прорвалась наружу глухим, отчаянным стоном. Я сполз по стене дома на мокрую брусчатку и, скорчившись, закрыл лицо руками.

Сколько я так просидел? Пять минут? Час? Время здесь тоже было непривычным, вязким и тягучим. Когда я наконец заставил себя поднять голову, взгляд зацепился за что-то впереди. Я вытер рукавом мокрое лицо и всмотрелся в туман, который снова начал сгущаться по краям площади.

Над крышами приземистых домов возвышалось здание. Два этажа, колонны у входа и широкое крыльцо. Сначала я не понял, что это: видимо, просто ещё одна тёмная громада. Но потом туман отполз в сторону, и я смог прочесть вывеску.

ОТЕЛЬ «ТИШИНА».

Слово «Тишина» было написано витиеватым, старомодным шрифтом, и в другой ситуации я бы счёл это дурновкусием. Но сейчас... сейчас это было похоже на спасательный круг. Я не помню, как поднялся на ноги. Не помню, как дошёл до крыльца. Ноги сами несли меня к свету, лившемуся из окон первого этажа. Это был первый свет в городе, который не казался мне зловещим. Он был тёплым, живым.

Массивная деревянная дверь была приоткрыта, что тоже показалось мне добрым знаком. Изнутри пахло старым деревом, пылью и почему-то — корицей.

Глава 3

Я вошёл в холл отеля и сразу почувствовал, как напряжение, накопившееся за последние минуты или часы — я плохо понимал, сколько времени уже провёл в городе — начало отступать. Оно неохотно разжимало ледяные когти, позволяя сердцу биться в привычном ровном ритме. Где-то в глубине измученного странностями и загадками сознания возникло и стало крепнуть ощущение, что вот теперь-то всё будет хорошо. Найдутся простые и понятные ответы на все вопросы, и окажется, что я сам себя напугал придуманными ужасами.

В отеле было тепло и сухо — настоящее благословение после влажной, липкой улицы. Оказывается, я уже успел забыть, как это замечательно, когда к тебе за шиворот не пытается ежеминутно забраться очередная сырая и промозглая туманная лапа.

Холл был небольшим, но удивительно уютным. Высокий потолок поддерживали деревянные балки, украшенные затейливой резьбой, пол был застелен мягким ковровым покрытием винного оттенка, по которому наверняка приятно было бы пройтись босиком. Вдоль стен стояли удобные кожаные кресла, а в углу горел камин, распространяя тепло и запах горящих дров. Все эти мелочи были крайне симпатичными и создавали непередаваемое ощущение домашнего уюта.

Центральное место занимала массивная деревянная стойка ресепшен, выполненная в классическом стиле: чёткие очертания, благородное темное дерево, лак. Поверхность была отполирована до блеска, и на ней аккуратно лежали брошюры то ли с видами города, то ли с рекламой. Там же расположился и журнал регистрации гостей: кожаная обложка, выдавленный вычурный орнамент, металлические застёжки. Я такие раньше только в музеях видел. Не могу сказать, что я такой уж специалист по антиквариату, но то, что этот журнал является раритетом, было понятно даже мне. Рядом стояла лампа с абажуром, излучающая мягкий, приглушённый свет. Не такой неестественно оранжевый, как на улице, а самый обычный.

Но всё это было неважным по сравнению с главным: за столом рядом со стойкой регистрации сидел человек. Я с трудом удержался от того, чтобы не подбежать к нему и не потрогать, дабы убедиться в его реальности. И не важно, что он мог принять меня за сумасшедшего: я не собирался жить в этом странном городе, мне всего-навсего нужна была помощь с машиной. Есть же здесь автосервис, ну хоть какой-нибудь?

— Доброй ночи, — вежливо поздоровался я, жадно рассматривая первого человека, встретившегося мне за сегодняшний вечер и часть ночи, — скажите, пожалуйста, я могу снять номер? Мне всего на одну ночь. Понимаете, у меня сломалась машина неподалёку от вашего города, и я настолько устал, что даже потерял её из виду, представляете? Так что мне очень хотелось бы принять душ, привести себя в порядок и вздремнуть. Это ведь возможно? Вы принимаете карты или только наличные?

Сидевший за столом мужчина во время моего сумбурного и, наверное, излишне эмоционального монолога спокойно смотрел на меня. Наверное, ждал, пока я выдохнусь и буду в состоянии воспринимать информацию. Это был достаточно пожилой мужчина, на вид лет шестидесяти, худощавый, с аккуратно подстриженными абсолютно седыми волосами и на удивление яркими голубыми глазами. Он доброжелательно улыбнулся мне, но не произнёс ни слова, лишь указал на книгу, лежавшую на стойке.

— Мне самому всё заполнять? — уточнил я. — Просто обычно этим занимаются портье. Но ничего страшного, не вопрос, могу и сам.

Я был согласен почти на что угодно, лишь бы меня не выставили за дверь, в эту осточертевшую мне туманную сырость. Не хочется старику заполнять бумаги? Нет проблем, я не гордый, могу и написать несколько слов, не рассыплюсь.

Щелкнул металлический замок, я перевернул оказавшуюся достаточно увесистой обложку и, взяв ручку, начал заполнять анкету.

Фамилия. Имя. Отчество… Раньше это имело какое-то значение: моё имя было достаточно известным, иногда даже мелькало в сообщениях новостных порталов, а теперь, когда моя прошлая жизнь исчезла, словно стёртая гигантским ластиком, оно, наверное, кроме меня никому уже и не нужно. Да и мне — не факт. Я ведь и уехал, чтобы сбежать от всего, от пустоты, в которую превратилась моя, казалось бы, налаженная и успешная жизнь. Чтобы успешный бизнесмен Александр Юрьевич Мельников навсегда растворился на просторах нашей необъятной страны.

Адрес постоянного проживания… А есть ли он у меня ещё? Квартиру наверняка конфисковали за долги, загородный дом записан на жену, уже, разумеется, бывшую… «Сбитые лётчики» никому не интересны и очень быстро отправляются на свалку истории.

Количество ночей… Одна, естественно! Что тут делать-то, в этом странном городе с нелепым названием Сомбра? Завтра, точнее, уже сегодня отыщу автосервис и доеду с мастером до оставленной на обочине машины. Если поломка не очень глобальная, то отремонтируюсь здесь, а если дело серьёзное, то договорюсь с кем-нибудь насчёт эвакуатора. Наверняка влетит в копеечку, но, к счастью, не последнюю корку без соли доедаю, несмотря ни на что.

А вот дальше странно… За свою жизнь я ездил очень много и в каких только гостиницах не останавливался, от «Хилтона» до сарайчика с удобствами во дворе. Но таких нелепых вопросов ни в одной анкете никогда не встречал.

Какое ваше любимое время суток? Какой звук вас успокаивает? Какую тень вы видите чаще всего?

Что значит — какую тень? Они что, разные бывают? Бред какой-то...

Что вы ищете в темноте? Как долго вы можете задерживать дыхание? Видели ли вы свое отражение сегодня?

Интересно, это что, какой-то психологический эксперимент? Нас снимает скрытая камера?

Боитесь ли вы собственной тени? Что вы делаете, когда слышите шепот? Как вы реагируете на тишину?

Я отложил ручку, решив, что не буду отвечать на эти дебильные вопросы, даже в благодарность за приют.

Закрыв книгу, я посмотрел на портье, если это, конечно, был он, а не один из жильцов. Старик внимательно следил за мной и одобрительно кивнул, когда я закрыл журнал, щёлкнув металлическим замком.

— Ключ дадите?

Он так же, не говоря ни слова, поднялся и неожиданно лёгкой, почти танцующей походкой, совершенно не вязавшейся с его внешностью, подошёл к доске, на которой на гвоздиках висели ключи. Не говоря ни слова, он взял один из них и протянул мне. Может, он просто немой? У нас же сейчас модно принимать на работу людей с ограниченными возможностями здоровья, и это правильно, я и сам иногда так поступал… раньше.

— Номер 13? — уточнил я, взяв ключ и посмотрев на пластиковую бирку, прикреплённую к нему. — Знаете, в некоторых культурах это число считается несчастливым, но я человек не суеверный, так что возражать не стану. Там ведь есть душ и горячая вода?

Портье улыбнулся, кивнул, но снова ничего не ответил, а просто указал на лестницу.

Поднявшись на второй этаж, я двинулся вдоль ряда одинаковых дверей, за которыми царила абсолютная тишина. Хотя с учётом того, что на дворе была ночь, ничего странного в этом не было.

Я остановился перед нужной дверью, повернул ключ и шагнул внутрь. Комната оказалась просторнее, чем я ожидал. Мягкий свет лампы на тумбочке отбрасывал тёплые блики на стены, создавая ощущение уюта. Интересно, это сработал какой-то фотоэлемент или датчик движения? Не могла же лампа гореть тут постоянно!

Первое, что бросилось в глаза, — это огромная двуспальная кровать с белоснежным покрывалом. Оно было безупречно гладким, без единой складки, словно его только что расправили. На подушке лежала маленькая карточка с надписью: «Добро пожаловать в отель „Тишина“». Карточка была сделана из плотной бумаги, но края её были слегка потрёпаны, словно её использовали уже тысячу раз. Но если подумать: всё-таки не столица, в провинции свои представления об экономии.

Справа располагалось удобное кожаное кресло, а возле него стоял журнальный столик с настольной ещё одной настольной лампой. На столике лежала книга в кожаном переплёте. Я машинально провёл пальцем по корешку и обнаружил, что название написано золотыми буквами: «Полный свод правил поведения в Сомбре». Я пожал плечами, но книгу даже открывать не стал: мне не было никакого дела до правил проживания в этом странном городе.

Слева находилась ванная комната, дверь в которую была приоткрыта, и я увидел вполне современную раковину, зеркало и ванну, наполненную пеной. Судя по поднимающемуся пару, вода в ванне была горячей, но кто и когда успел наполнить её водой, осталось загадкой. Как будто кто-то заранее позаботился о моём комфорте.

Не знаю, что заставило меня подойти к плотно задёрнутым шторам, может быть, интуиция, может быть, что-то ещё. Я резким движением раздёрнул их в стороны и выругался вслух, не стесняясь: окна за шторами не было. Зато были глухая стена, карниз и качественные шторы «блэк-аут». Стоит ли добавлять, что на месте двух других окон было то же самое: никакого намёка на окна. Что за странное дизайнерское решение?

Я стоял посреди комнаты, ошарашено глядя на глухую стену вместо очередного окна. Сердце бешено колотилось, а в голове пульсировала одна заезженная фраза: «Этого не может быть, потому что не может быть никогда». Но реальность говорила обратное — окна не было. Совсем.

Я постарался себя успокоить: мало ли какие гении современного дизайна тут трудились?Медленно повернувшись, я попытался справиться с зарождающимся страхом. Комната, только что казавшаяся такой уютной, теперь вызывала неконтролируемый страх. Белоснежное покрывало на кровати, которое я раньше воспринял как проявление заботы, теперь виделось мне слишком идеальным, ненастоящим. Я подошел к нему и провел рукой по ткани. Она была гладкой, почти восковой, словно ткань была покрыта слоем лака.

Внезапно мое внимание привлекла тень в углу комнаты. Я готов был спорить на что угодно, но совсем недавно её там не было. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, я постарался заставить себя размышлять логически и не думать о том, что свет от настольной лампы падает таким образом, что тень в том углу никак не может образоваться. Какая бы чертовщина вокруг ни происходила, но основных законов физики и, в частности, оптики никто не отменял.

Я замер, стараясь даже дышать медленнее и тише: а вдруг она меня не заметит? Тень двигалась, медленно ползла по стене, будто живая. И это при том, что я стоял неподвижно, про лампу и говорить нечего. Тем не менее тень, наплевав на все физические и прочие законы, продолжала медленно смещаться в мою сторону.

Тело сковал какой-то первобытный, совершенно иррациональный страх, но разум, как ни странно, работал ясно. Я вспомнил вопросы из анкеты: «Какую тень вы видите чаще всего?» В свете последних событий вопрос переставал казаться идиотским.

Что там ещё спрашивали? Видел ли я сегодня своё отражение? Я решил, что хуже уже не будет, и решительно шагнул в ванную, чтобы посмотреть в зеркало. Наверное, если бы я ничего не увидел, то почти не удивился бы, но зеркало послушно отразило мою бледную встрёпанную физиономию с безумным взглядом. Да уж, красавец, ничего не скажешь!

Я с облегчением выдохнул, но в этот момент услышал тихий шепот. Он раздавался одновременно снизу, сверху, со всех сторон. Голос был мягким, почти нежным, но в нем чувствовалась угроза.

— Ты останешься здесь, — прошептал голос. — Навсегда.

— Да сейчас! Как же! — рявкнул я, решив, что лучше просижу до утра на скамейке в сквере. Ничего страшного, не сахарный, не растаю! А эти психологические эксперименты — это без меня, пожалуйста.

Уже выходя из ванной, я боковым зрением заметил в зеркале какое-то движение и замер, как кролик, внезапно увидевший перегородившего ему дорогу удава. Медленно повернувшись, я какое-то время тупо смотрел на отражение. Нет, моя изрядно потрёпанная физиономия никуда не делась, но дело было в том, что я-отражение улыбался. А я реальный, находящийся в странном номере ещё более странного отеля был испуган и абсолютно серьёзен. Заторможенно я смотрел на то, как моё отражение поправляет воротник куртки, стряхивает с рукава невидимые пылинки и довольно кивает. Оно жило самостоятельной жизнью, совершенно не заботясь о том, что делаю я. А потом взяло и вообще исчезло, словно тот, кто был с той стороны зеркальной поверхности, просто ушёл по каким-то своим зазеркальным делам.

Стараясь держать себя в руках, я подошёл к двери и попробовал её открыть, даже почти не удивившись, когда у меня ничего не получилось. Сил ни на какую реакцию просто не осталось, и я, как был — в куртке и кроссовках — рухнул на кровать поверх покрывала и мгновенно провалился в сон.

Глава 4

Разбудил меня, как ни странно, солнечный луч, которому категорически неоткуда было взяться в комнате без окон. Тем не менее, это был именно он: сквозь неплотно прикрытые веки я прекрасно видел, как он жизнерадостно скользит по стене, перепрыгивает с предмета на предмет. И не важно, что нормальный солнечный луч должен спокойно светить в одну точку, а не скакать бешеным зайцем по всей комнате, но в этом городе, судя по всему, с нормальностью большие проблемы. Очень большие. Я бы даже сказал, огромные.

Я попытался восстановить в памяти события вчерашнего дня, и мне, как ни странно, это даже удалось. Перед моим мысленным взором сменяли друг друга кадры, словно я смотрел фильм о себе самом. Вот я выхожу из квартиры, в ярости хлопая дверью, отгораживаясь от возмущённых слов жены, сажусь в машину и, наплевав на правила дорожного движения, вырываюсь из города. Я сам не знаю, куда еду, лишь бы подальше от этой лжи, пропитавшей всё вокруг, от этих двуличных тварей, которые имеют наглость называть себя моими друзьями, от рухнувших надежд на силу обещаний и слова чести. Вот придорожное кафе, в котором я пью тот отвратительный кофе, заедая его столь же несъедобным бургером. Вот туман пополам с дождём, превратившие дорогу в сплошную лужу… А потом — пустота, ни одного связного воспоминания, только рваные обрывки каких-то сцен, образов, действий. Окна, которых нет, отражения, живущие своей собственной жизнью, тени, движущиеся независимо от человека и умеющие разговаривать… Случилось это на самом деле или всё привидевшееся — лишь бред измотанного дорогой и стрессом организма? Было бы здорово как-то прояснить ситуацию.

Прекрасно понимая, что лёжа на кровати, я ничего не узнаю, да и автосервис сам себя не отыщет, я глубоко вздохнул и рывком сел, откинув одеяло. Так. Стоп. Я, конечно, мало что помнил из того, что происходило со мной в отеле, но то, что я лёг спать прямо поверх покрывала в куртке и уличной обуви, я помнил прекрасно. Тогда почему сейчас на мне ни куртки, ни кроссовок, а только трусы и футболка? Кто меня раздел и где моя одежда?

Я судорожно вытянул вперёд руки и с невероятным облегчением убедился, что хотя бы моё тело осталось при меня: во всяком случае, руки точно были мои. И старый шрам на месте, и след от ожога, и даже незагорелая полоска кожи на том месте, где было обручальное кольцо.

Спустив ноги с кровати, я огляделся, с удивившим меня самого спокойствием отметив, что шторы раздвинуты, и за ними видны самые обычные окна.

Подойдя к одному из них, я посмотрел на улицу. Город, который я видел ночью сквозь туман, был совершенно не похож на тот, который раскинулся сейчас за окном. Прямого солнечного света не было, небо было достаточно плотно затянуто облаками, но всё равно — того жуткого запустения, которое так напугало меня ночью, не было и в помине.

По улицам ходили люди, кто-то медленно, явно прогуливаясь, кто-то быстрее, наверняка по каким-то важным и срочным делам. У обочин то тут, то там стояли припаркованные автомобили, в большинстве своём достаточно винтажные, я бы сказал. Я не увидел ни одного джипа или современного кроссовера, зато разглядел пару малолитражек и два или три «форда» выпуска 60-х годов прошлого столетия.

Ну что же, раз есть автомобили, значит, есть и мастерская, которая их ремонтирует, а то и не одна. И это не может не радовать, так как именно автосервис мне и нужен для того, чтобы навсегда покинуть это в высшей степени странное место.

Отойдя от окна, я стал осматривать комнату в поисках одежды и увидел её аккуратно сложенной на стуле. Очень интересно, кто это у нас такой заботливый? Натянув джинсы и толстовку, я засунул ноги в кроссовки, завязал шнурки и ещё раз огляделся, чтобы ничего не забыть. Возвращаться в номер я не собирался.

Уже направляясь к двери, я притормозил возле тумбочки, на которой лежала достаточно толстая книга. Память услужливо подсказала, что она посвящена не то каким-то правилам, не то законам, я точно не помнил. Рука словно сама потянулась к пухлому томику, и я присел на краешек кресла: я же всего на минуточку, рассиживаться мне некогда.

«Полный свод правил поведения в Сомбре». Точно! Если память меня не обманывает, то Сомбра — это название городка, в котором я сейчас находился. Забавно, что существуют какие-то особые правила поведения для местных жителей. Ни разу не сталкивался ни с чем подобным.

Из любопытства я решил быстренько просмотреть пару страниц, но первые же строчки заставили меня удивлённо нахмуриться и устроиться в кресле поудобнее.

«Запрещается смотреть в зеркало после заката. Нарушивший правило подлежит частичному стиранию памяти. Момент, подлежащий окончательному стиранию, определяет зазеркальный суд исходя из смягчающих или отягчающих факторов».

Ничего себе! Зазеркальный суд, стирание памяти… Прямо кино какое-то из числа тех, что так хорошо смотреть дождливым вечером, поставив рядом миску с попкорном, плошку с орешками и пару бутылок пива. Смотреть и понимать, что все эти загадки и странности — они с той стороны экрана, происходят в выдуманном месте с выдуманными героями, а в обычной жизни ничего подобного происходить не может. Хорошо бы оно и на самом деле было именно так, однако сомнение сидело в душе, словно заноза: уж слишком реалистичным было всё, что происходило со мной с того момента, как я вошёл в Сомбру.

«Не называй своё имя вслух. Нарушение правила карается исправительными работами в шахтах №1 и №3 сроком от трёх до пяти суток».

Нормально! Тут, оказывается, ещё и какие-то шахты есть? Значит, город достаточно большой, но почему тогда его нет на картах? Может, это секретный объект и данные о нём засекречены? Точно! Вот и объяснение всем странностям… или хотя бы некоторым из них. Непонятно только, почему на входе в город нет никаких постов. Хотя что я знаю о подобных затерянных в глуши «почтовых ящиках»? Ничего… Как-то не приходилось пересекаться: моя деятельность была далека от любых государственных секретов.

Я перевернул ещё несколько страниц, на которых перечислялись правила, одно другого занятнее, потом закрыл книгу и положил её на тумбочку. Заглянув в самый конец, убедился, что правил ровно тысяча пятьсот. Да уж! Неизвестный составитель потрудился от души: это ж мозг можно вывихнуть, придумывая полторы тысячи правил!

Впрочем, несмотря на странность содержания, книга дала мне некоторую надежду: раз есть правила, значит, есть и логика в происходящем. А где логика — там и решение большинства проблем.

Проверив карманы на наличие ключа, бумажника и телефона, я вышел из номера и спустился по лестнице. Холл отеля выглядел точно так же, как и вчера вечером: камин потрескивал, кресла ждали посетителей, а портье по-прежнему сидел за столом рядом со стойкой, молча наблюдая за мной своими яркими голубыми глазами. Единственным новшеством по сравнению с ночью стало отсутствие толстого журнала регистрации на стойке. Может, все номера заняты? Но почему тогда я не заметил ни малейшего намёка на присутствие в отеле других постояльцев?

Я кивнул портье, но он не ответил. Старик смотрел прямо на меня, но взгляд был пустым, как у манекена. Решив не забивать себе голову подобными странностями, я прошёл мимо стойки и толкнул тяжелую деревянную дверь, ведущую на улицу.

Свежий утренний воздух волной ударил в лицо, смывая дурное настроение и заставляя вдохнуть полной грудью. Он был влажным, но не таким тяжёлым и давящим, как ночной туман. Небо оставалось серым, но облака были не плотными, а легкими, словно вата, и под ними порой просвечивала синева. Это было не небо, а, скорее, намёк на то, что где-то там, за пеленой облаков, сияет солнце.

Город дышал, словно огромное живое существо, и это дыхание было почти осязаемым. Я тряхнул головой, сбрасывая странные нелепые мысли, и спустился с крыльца, полный решимости как можно быстрее отыскать автосервис и смыться отсюда подальше.

На первый взгляд улицы выглядели совершенно обычными: ровный, хотя и не слишком новый асфальт, аккуратные клумбы, на которых летом наверняка пестреют какие-нибудь «анютины глазки» или что там сейчас принято высаживать? Припаркованные машины, пешеходы, спешащие по своим делам.

Магазины были открыты, из дверей кафе доносился аромат свежего кофе. На перекрестках регулировали движение светофоры, привычно моргающие то красным, то жёлтым, то зелёным. Правда, было не очень понятно, для кого они стараются, так как ни одного движущегося автомобиля или автобуса я пока не заметил: похоже, население Сомбры передвигалось исключительно пешком.

Тишины, которая так напрягала меня ночью, к счастью, тоже не было: вокруг было полно звуков. Скрипели двери, позвякивали колокольчики, которые часто вещают над входом в магазин, кто-то где-то разговаривал, а из какого-то окна доносились отголоски весёлой мелодии.

Моё внимание привлекла вывеска кофейни: стилизованная чашка в окружении вполне узнаваемых кофейных зёрен и надпись «Шёпот ветра».

И я внезапно вспомнил, что уже очень дано не ел: отвратительный кофе и мерзкий бургер были моим последним приёмом пищи, а до того был только завтрак, после которого события понеслись, как телега с крутой горы.

Привлекаемый ароматом кофе, я потянул на себя тяжёлую дверь. Внутри было уютно: мягкие диванчики, деревянные столы, приглушённый свет. Посетителей было немного, большинство из них сидело, уткнувшись в телефоны или листая газеты.

Бариста, молодая привлекательная блондинка, приветливо кивнула мне и спросила:

— Доброе утро, Александр! Вам как обычно?

Я настолько растерялся, что даже не обрадовался тому, что в этом непонятном городе есть люди, которые могут нормально разговаривать. Но откуда она может знать, как меня зовут?!

— Доброе утро, — сглотнув внезапно ставшую вязкой слюну, ответил я, — вы, наверное, обознались… Я только ночью случайно оказался в вашем городе.

Девушка засмеялась и покачала головой. Её звонкий смех колокольчиками рассыпался по помещению, но никто из посетителей на него не отреагировал. Ни один человек даже головы в нашу сторону не повернул.

— Вы каждый раз отвечаете одно и то же, но мне почему-то не надоедает, — доверительно сказала она, — ну так как? Обычный завтрак или хотите попробовать что-нибудь новенькое?

— Обычный, — откашлявшись, сказал я и направился к дальнему столу, чувствуя, как в сердце возвращается вчерашняя тревога.

— Как скажете, Александр, — с улыбкой отозвалась девушка и уточнила, — ну и с собой, да? Два сандвича, салат и куриный шницель. Я ничего не перепутала?

— Нет-нет, всё в порядке, — я заставил себя улыбнуться и сбежал за дальний столик, воспользовавшись тем, что девушка ушла на кухню.

Что происходит? Разбудите меня кто-нибудь! Я совершенно точно никогда не был в этом городе, я даже названия такого — Сомбра — никогда не слышал. Единственная ассоциация, которую вызывает у меня это слово — это то, что по-французски «омбре» — это значит «тень». Когда-то давно, ещё в той, вполне благополучной жизни, я некоторое время провёл во Франции и неизбежно нахватался каких-то слов и выражений. Впрочем, сейчас не до лингвистических ассоциаций. Девушка откуда-то меня знает, хотя не исключено, что я просто похож на какого-то Александра, который постоянно шутит насчёт того, что случайно оказался в этом городе. Вероятность этого, если честно, один к миллиону.

Пока я пытался понять хоть что-то, девушка принесла мне завтрак: на подносе стояла тарелка с омлетом, украшенным зеленью и сырной корочкой, именно так, как я люблю. Компанию ему составляли большая чашка чёрного кофе и тарелочка с двумя аппетитными пирожками.

— Приятного аппетита, — улыбнулась мне девушка, переставив еду на стол и забирая поднос.

— Посчитайте, пожалуйста, — попросил я и понял, что снова сказал что-то не то. Девушка удивлённо посмотрела на меня и проговорила:

— Вы же ещё в начале месяца оплатили вперёд четыре недели, чтобы каждый раз не расплачиваться, — она укоризненно покачала головой, — нельзя столько работать, Александр! Совсем вы себя не бережёте!

— Простите, а как вас зовут?

Блондинка испуганно посмотрела на меня и чуть ли не шарахнулась в сторону, но промолчала и, забрав поднос, торопливо ушла за стойку.

«Не называй своё имя вслух. Нарушение правила карается исправительными работами в шахтах №1 и №3 сроком от трёх до пяти суток» — вдруг вспомнил я правило из странной книги, которую листал в номере. Но это же не может быть всерьёз! Это же бред абсолютный! Но, с другой стороны, девушка испугалась совершенно непритворно… Ничего не понимаю!

— Доброго утра, Александр Юрьевич, — услышал я и чуть не уронил себе на колени горячую чашку с кофе.

Глава 5

Я поднял голову и увидел приветливо улыбающегося мне мужчину примерно моего возраста, может быть, чуть моложе. Пристально всмотревшись в его лицо, я вынужден был признаться себе: я никогда в жизни не видел этого человека, хотя память на лица у меня всегда была хорошая.

Обратившийся ко мне мужчина выглядел вполне респектабельно: элегантная стрижка, очки в тонкой золотой оправе, хороший костюм известного бренда, часы… Слегка портила общее впечатление толстая золотая цепочка, видная в вороте расстёгнутой рубашки, но это была неизбежная дань лихим девяностым. Многие из моих знакомых, несмотря на то, что стали вполне солидными бизнесменами, так и не смогли избавиться от любви к удобным спортивным костюмам, кожаным курткам и золотым цепям такой толщины, что хоть собаку на них сажай.

— И вам доброго утра, — вежливо ответил я, благоразумно не уточняя у незнакомца, как его зовут, — присаживайтесь, прошу вас.

— Благодарю, — он кивнул и устроился на стоящем напротив диванчике, положив рядом с собой самую обычную кожаную папку, — так и думал, что застану вас здесь. Вы — человек, чтящий чёткий распорядок дня.

Незнакомец устроился напротив и открыл папку, доставая документы. Его руки были ухоженными, но ногти казались чуть длиннее, чем следовало бы. Приглядевшись, я с облегчение понял, что ошибся: руки как руки, самые обычные, без странностей.

— Итак, Александр Юрьевич, — начал он, перелистывая бумаги, и я снова зацепился взглядом за ногти. Сам не знаю, чего меня на них переклинило, но в этот раз я совершенно точно видел, как на какое-то мгновение они вытянулись, заострились и стали похожи на ухоженные, но всё же когти, — как продвигается сделка с «Альфа-Групп»? Я слышал, возникли трудности с кредитованием.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Я не знал ни о какой сделке, но незнакомец говорил так уверенно, словно мы были знакомы много лет.

— Простите, но вы, вероятно, ошиблись, — я постарался говорить спокойно, — я не занимаюсь бизнесом и не знаю, о какой сделке вы говорите.

Мужчина поднял глаза, и на мгновение его взгляд стал холодным и неприятно тяжёлым.

— Вы всегда так шутите, Александр, — улыбнулся он одними губами, почти слово в слово повторив слова девушки-бариста, глаза же оставались двумя кусочками льда, — но чего только не простишь давнему партнёру, не правда ли? Помните наш ужин в ресторане «Империя»? Вы тогда сказали, что собираетесь купить яхту и мы обсуждали подходящие варианты?

Я почувствовал, как сердце забилось быстрее. Я никогда не говорил о покупке яхты, хотя когда-то давным-давно такая мечта у меня была.

— Послушайте, — я попытался сохранить спокойствие, — вам может показаться это странным, но я действительно не знаю, кто вы и о чём говорите. Я давно не занимаюсь бизнесом и даже не живу в этом городе.

Мужчина откинулся на спинку дивана и засмеялся, но его смех оказался резким, каким-то скрежещущим.

— Вы можете говорить что угодно, Александр, но мы-то с вами знаем правду. Ваши долги растут, а инвесторы теряют доверие. Вам срочно нужны деньги, не так ли?

Голос незнакомца приобрёл странную глубину и действовал почти гипнотически, я слушал и будто проваливался в какое-то вязкое бездонное болото. Запредельным усилием воли стряхнув наваждение, я посмотрел в глаза собеседника и невольно вздрогнул. У него были глаза рептилии: с узким вертикальным зрачком, равнодушные, холодные. Я моргнул, и когда снова посмотрел на незнакомца, с его глазами всё было в полном порядке.

Я вдруг почувствовал, как подступает тошнота и начинает сильно кружиться голова, словно перед обмороком. За всю жизнь я терял сознание всего один раз и не стремился повторять этот опыт.

Незнакомец говорил так уверенно, словно знал обо мне всё, но я точно знал, что он ошибается. Или нет?

— Не спешите, Александр, — он наклонился ближе, и его голос стал тише, почти превратившись в змеиное шипение. Мне вдруг показалось, что сейчас он снова заговорит, и я увижу, как между его губами мелькнёт раздвоенный язык. Это ощущение было таким ярким и зримым, что я невольно зажмурился, а когда снова открыл глаза, то понял, что пропустил половину того, о чём говорил незнакомец.

— … у нас есть интересное предложение. Мы можем помочь вам с финансами, но взамен...

Он замолчал, и в его глазах снова мелькнул тот же хищный блеск, что я заметил раньше. На мгновение мне показалось, что его лицо стало прозрачным, словно маска, за которой скрывалось что-то жуткое, покрытое крупной чешуёй цвета асфальта.

— Вы понимаете, о чём я говорю? — его голос стал низким, почти рычащим.

Я попытался встать, но ноги словно приросли к полу.

— Не бойтесь, Александр, — незнакомец откинулся на спинку дивана, и его голос снова стал нормальным, — мы всегда найдём общий язык. Вы ведь не хотите снова вернуться туда, откуда мы с таким трудом вас вытащили, не так ли?

На этот раз мне удалось встать, но я не испытывал ни малейших иллюзий: мне просто позволили это сделать. Мой странный собеседник тоже поднялся и подошёл ближе, а его тень на стене выросла и приняла странные, искажённые формы.

— До свидания, Александр, — он протянул руку, и я, к стыду своему, не сразу решился её пожать, — надеюсь, скоро увидимся.

Я ничего не ответил и торопливо вышел из кафе, чувствуя, как сердце бешено колотится. Позади меня раздался тихий смех, от которого по спине пробежала толпа мурашек.

«Рептилоиды среди нас...» — пробормотал я себе под нос, вспомнив популярную одно время теорию британца Дэвида Айка, но почему-то в этот раз мне было не смешно.

Я вышел из кафе, всё ещё чувствуя, как сердце колотится от недавнего разговора. Голова кружилась, но я решил не обращать внимания на странности и заняться делом. Первым пунктом в списке запланированного был магазин — нужно было купить воды и что-нибудь не портящееся впрок, если получится быстро найти автосервис и решить вопрос с машиной.

Супермаркет обнаружился на соседней улице и оказался небольшим, но уютным. Внутри пахло свежим хлебом и кофе. Покупателей было немного, и я направился к полкам с напитками.

— Доброе утро, Александр Юрьевич! — раздался приятный женский голос. Я обернулся и увидел девушку со служебным бейджем на блузке.

— Доброе утро, — ответил я, стараясь говорить спокойно, — только вы, наверное, меня с кем-то путаете.

Девушка улыбнулась ещё шире:

— Что вы, Александр Юрьевич, я прекрасно помню вас. Вы же муж Елены Викторовны, нашей постоянной покупательницы. Она всегда берёт молоко и йогурт на завтрак, а вы всегда покупаете мясо и овощи. Вот и сегодня она взяла то же самое, вы разминулись с ней буквально на пятнадцать минут.

Я почувствовал, как в груди вспыхнула боль. Елена Викторовна — это имя моей жены, уже, видимо, бывшей, так как слова, которые она мне сказала перед тем, как я хлопнул дверью и уехал, не оставляли простора для фантазии.

«Ты неудачник! Я потратила на тебя лучшие годы своей жизни, и что я получила в итоге? Долги, телефонные звонки с угрозами и нищету в перспективе?! Я не для этого выходила за тебя замуж!»

— Простите, но вы ошибаетесь, — я попытался говорить уверенно, — я не женат и не знаю никакой Елены Викторовны.

Девушка слегка нахмурилась, но старалась быть по-прежнему жизнерадостной и доброжелательной.

— Ох, вы опять шутите! Елена Викторовна говорила, что у вас сегодня годовщина свадьбы. Я вас от всего сердца поздравляю! Не забудьте купить шампанское, у нас, как вы знаете, прекрасный выбор.

Чувствуя, как земля уходит из-под ног, я через силу улыбнулся и кивнул. Всего год назад мы отмечали нашу так называемую «фарфоровую свадьбу», а потом началась череда банкротств, скандалов и, наконец, были произнесены те самые слова, после которых ничего уже нельзя вернуть.

— Послушайте, — я попытался сохранить спокойствие, — вы не первая, кто путает меня с другим человеком, который, видимо, действительно очень на меня похож!

Девушка покачала головой и неожиданно, склонившись ко мне, негромко проговорила:

— Вы всегда так говорите, Александр. Но мы-то с вами знаем правду…

Услышав от неё те же слова, что и от незнакомца в кафе, я вздрогнул и, схватив с полки бутылку воды, чуть ли не бегом направился к кассам. Как ни странно, моя банковская карта прекрасно работала в этом безумном месте, и я с облегчением выдохнул: вот только проблем с деньгами мне тут и не хватало.

Выбежав из супермаркета, я не стал мудрить и остановил первого попавшегося мне мужчину, который охотно подсказал, где я могу найти ближайший автосервис. К счастью, хотя бы этот прохожий не стал говорить, что он прекрасно меня знает.

Стараясь ни на что не отвлекаться, я пошёл по указанному адресу, благо идти, по словам мужчины, было совсем недалеко. И действительно, вскоре я увидел небольшую вывеску: «Автосервис „Колесо удачи“».

Здание оказалось старым кирпичным гаражом с потускневшей металлической крышей, но мне было абсолютно наплевать, как выглядит это место, лишь бы там нашёлся тот, кто сможет мне помочь. Ворота были гостеприимно распахнуты, и я вошёл внутрь.

В мастерской пахло маслом, бензином и чем-то ещё, что я не мог определить. Свет был тусклым, исходящим от старых ламп, подвешенных на длинных проводах. В центре помещения стоял подъёмник, на котором лежала битая и местами даже обугленная машина — «Мазда» той же модели, что и моя, с номерами, которые я не мог рассмотреть.

«Надо же, — подумал я, — неужели кто-то ещё пытается реанимировать такую рухлядь? Её же теперь только на металлолом сдать, больше она никуда не годится! Это же как надо было не любить свою машину, чтобы так её угробить? Хотя, может, авария… вон, как всё покорёжено».

В углу я увидел отгороженной прозрачной стенкой офисное помещение с открытым окном. За столом сидел мужчина средних лет в рабочей одежде. Его лицо было усталым, с глубокими морщинами, а руки — сильными, с несмываемыми пятнами мазута или чего-то такого, я не слишком в этом разбирался, если честно.

— Доброе утро, — сказал я, стараясь говорить уверенно, — мне нужна помощь с автомобилем. Он заглох неподалёку от города, совсем рядом, мне бы его посмотреть. Или на месте, или сюда отогнать. Я оплачу эвакуатор, если он потребуется.

Мужчина поднял взгляд и улыбнулся, но его улыбка была неестественной, словно приклеенной:

— Доброе утро, Александр. Всегда знал, что вы шутник, и сегодня вы в своём репертуаре, да? Мы же с вами вместе вчера забрали вашу красавицу и загнали в бокс.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Я точно знал, что не приводил сюда никакой машины. Но мужчина продолжал говорить так уверенно, что я начал сомневаться в собственной памяти.

— Простите, но вы, вероятно, ошибаетесь, — я всё ещё не терял надежды на то, что произошла обычная путаница, — я не знаю, о какой машине вы говорите.

Мужчина откинулся на стуле, и его глаза на мгновение стали пустыми, похожими на пуговицы:

— Вы всегда так шутите, Александр. Но мы-то с вами знаем правду…

После этих слов мне захотелось заорать в голос и бежать отсюда куда глаза глядят. Но я как-то справился с собой и уточнил:

— Это моя машина?

— Ну не моя же! — уже слегка сердито откликнулся мастер. — Я вам ещё вчера сказал, что вам проще теперь новую купить, чем эту в порядок приводить. А ежели вы куда ехать собрались, — тут он посмотрел прямо на меня, и я увидел в его глазах откровенную издёвку, — то с этим подождать придётся. Недельки две. А то и месяц...

— Мне нужно уйти, — сказал я, чувствуя, как сердце бешено колотится, словно желая покинуть грудную клетку, — глотнуть свежего воздуха.

— Не спешите, Александр, — мужчина улыбнулся, и его зубы на мгновение показались мне слишком острыми, — у нас есть интересное предложение для вас…

Как я вывалился на улицу, я практически не помнил. Куда-то шёл, сидел на каких-то скамейках, пил воду из купленной в супермаркете бутылки, а она всё не заканчивалась, но меня это уже не удивляло.

Очнулся я вечером и обнаружил себя сидящим на скамейке возле уже знакомого мне отеля «Тишина». Массивные деревянные двери гостеприимно распахнулись передо мной, и я вошёл в холл. Внутри всё было так же, как и раньше: камин потрескивал, кресла ждали посетителей, а портье по-прежнему сидел за стойкой.

— Добрый день, — сказал я, стараясь говорить спокойно, — мне нужно подняться в номер.

Портье поднял голову и посмотрел на меня своими пустыми глазами:

— Конечно, Александр, — он улыбнулся, но его улыбка была пустой, безликой, словно мне улыбался манекен в витрине магазина, — прошу вас.

Я взял ключ и направился к лестнице, чувствуя, как пол под ногами слегка покачивается. Когда я поднимался на второй этаж, портье тихо произнёс мне в спину:

— Вы всегда возвращаетесь, Александр. Всегда...

Глава 6

Я проснулся от мягкого стука капель дождя по окну. Комната была незнакомой, но уютной: небольшая светлая спальня с деревянной мебелью. Лёгкие шторы цвета топлёных сливок, яркие пятна каких-то картин на стенах.

Это совершенно точно был не тот номер в мотеле «Тишина», где я вчера заснул, измученный совершенно безумным днём и рассыпающейся на какие-то непонятные куски реальностью. Кафе, неприятная и даже пугающая беседа с незнакомцем, странный разговор в супермаркете и вишенкой на торте — совершенно невозможный результат посещения автосервиса. Как там сказал этот мастер? Две недели? Месяц? Это просто невозможно, впрочем, как и то, что моя машина, которой не было ещё и двух лет, непонятным образом превратилась в груду ржавого и обгорелого металла. Если произошла авария, то почему я сам цел и даже ни единой царапины не заработал?

Это всё абсолютно точно произошло со мной вчера, и я вернулся ночевать в отель, а портье произнёс загадочную фразу насчёт того, что я всегда возвращаюсь… Что значит — всегда, если я только вчера попал в эту Сомбру?!

Встав с постели, я удивлённо оглядел себя: стильная пижама в едва заметную полоску никак не могла быть моей, я их с детства терпеть не мог. Тем не менее, я чувствовал себя в ней привычно и комфортно. Пожав плечами, я осмотрел комнату внимательнее. На стене в аккуратных рамочках висели рисунки, явно сделанные детской рукой, а на комоде стояла фотография, на которой я — сомнений не было, это был совершенно точно я! — улыбаясь, обнимал миловидную женщину, а с двух сторон к нам прижались смеющиеся дети, мальчик лет десяти и девочка чуть помоложе. Это был очень симпатичный и славный снимок, но проблема была в том, что кроме своего я не узнавал ни одного лица. И женщину, и детей я видел впервые!

Волевым усилием задавив зарождающуюся панику, я решил осмотреть дом, в котором оказался, хотя больше всего на свете мне сейчас хотелось забиться в какой-нибудь угол и в голос завыть от абсурдности всего происходящего. Я всегда относится к той группе людей, которые пытаются воспринимать окружающий мир сквозь призму логики и здравого смысла. Здесь же не было ни того, ни другого!

Я вышел в коридор и вскоре оказался на кухне, при этом я прекрасно знал, куда надо идти, хотя мог поклясться, что никогда раньше здесь не был. Я словно раздвоился: часть меня спокойно ориентировалась в доме, знала, где что лежит, какие продукты есть в холодильнике, а вторая судорожно пыталась увязать вчерашние события и сегодняшнюю реальность. На память приходили всякие дурацкие фильмы, которые я когда-то смотрел, где герой попадает в свою и при этом чужую жизнь. Было похоже, но где фильмы, а где я?!

На кухне я увидел поднос, накрытый большой вышитой салфеткой, под которой нашлись йогурт — тут неприятно кольнуло воспоминание о вчерашних словах продавщицы в супермаркете — и накрытая крышкой маленькая керамическая кастрюлька-термос. Рядом лежала записка, написанная незнакомым почерком.

«Дорогой, не забудь позавтракать и забрать детей из школы. Удачи на работе! Буду поздно, люблю, целую».

Не задумываясь о том, что делаю, я подошёл к кофеварке, так же автоматически нажал на нужные кнопки и какое-то время тупо смотрел, как в чашку тонкой струйкой бежит ароматный напиток.

Позавтракав, я поднялся на второй этаж и распахнул двери шкафа: в нём ровными рядами висели одинаковые комплекты тёмно-синей формы. На кармане каждой куртки было аккуратно вышито «Главный врач Мельников А. Ю.»

О как… Врач… Да ещё и главный!

Вытащив один комплект формы, я надел её и совершенно не удивился тому, что она села идеально. Откуда-то из глубин сознания выплыла информация о том, что клиника, в которой я принимаю, расположена в этом же здании, нужно просто пересечь засаженный цветами и вечнозелёными кустарниками двор.

Понимая, что отсидеться в доме не получится, я прошёл по небольшому коридору и оказался во внутреннем дворе клиники. На первый взгляд, сад был ухоженным, практически идеальным, но в что-то в нём было не так, и чем внимательнее я смотрел, тем более странным казалось мне то, что я видел. Я словно сам стал частью яркой картинки, созданной нейросетью в те времена, когда она только «училась» и когда с ней не развлекался только ленивый. Помню, как народ веселился по поводу то третьей ноги, то шести пальцев на руках, то странного соотношения параметров. Врать не буду, я и сам пару раз пытался что-то создать, но получался такой кошмар, что я бросил это безнадёжное дело.

Вот и двор клиники выглядел странно: всё пространство между зданиями было заполнено цветочными клумбами и пышными кустарниками, но их сочетания казались невозможными. Гигантские, почти чёрные розы соседствовали с нежно светящимися в тени листьев лилиями, а между ними вились лианы с листьями, напоминающими человеческие ладони. Кусты были подстрижены в форме пирамид и кубов, но их контуры словно слегка дрожали, как мираж.

В центре двора возвышался фонтан, но вместо воды из него струился густой серебристый туман, который не рассеивался, а медленно стекал по бортикам, собираясь в небольшие мерцающие лужицы. Вдоль дорожек стояли фонари с витыми решётками, но ни один из них не горел — тем не менее, двор был залит не солнечным, а ровным, неестественно белым светом, льющимся одновременно отовсюду. Он едва заметно пульсировал в такт неведомому ритму, наполняя пространство холодным, стерильным свечением.

Если присмотреться, можно было заметить, что светились даже мельчайшие прожилки на лепестках и капли росы на листьях. Иногда казалось, что растения обменивались этим светом между собой: один куст вспыхивал чуть ярче, и тут же волна свечения пробегала по соседним цветам, словно по невидимой сети. Фонари же оставались лишь безмолвными свидетелями — их решётки были покрыты тонким налётом, похожим на иней, который тоже едва заметно мерцал в унисон с окружающим миром.

Воздух был неподвижен, но откуда-то доносился едва уловимый шёпот, похожий на шелест множества голосов. Я сделал шаг вперёд и заметил, что цветы слегка поворачивались в мою сторону, а их лепестки складывались в узоры. Двор был прекрасным и жутким одновременно. Всё здесь казалось живым, наблюдающим и ждущим.

Клиника представляла собой массивное здание из тёмного камня, с высокими окнами и башенками по углам. Над входной дверью висела солидная вывеска: «Клиника доктора Мельникова». Ничего себе! Интересно, я просто организатор и руководитель, или это заведение принадлежит мне? Странно, что я этого не помню, ведь вся остальная информация у меня вроде бы есть.

Вообще я чувствовал себя очень странно: словно смотрел со стороны, понимая при этом, что человек, идущий через внутренний двор, — это одновременно я и не я. Это было настолько дико, что при малейшей попытке разобраться детальнее, начинала страшно болеть голова.

Я толкнул тяжёлую входную дверь клиники и оказался в просторном холле. Здесь царила стерильная, какая-то неживая чистота. Пол из тёмного мрамора отражал уже знакомый неестественно белый свет, лившийся из невидимых источников. На стенах висели дипломы, сертификаты и фотографии в строгих рамках. Я скользнул по ним взглядом, и вдруг одно из лиц на снимке заставило меня остановиться.

С цветной фотографии, широко улыбаясь, на меня смотрел я сам в компании нескольких людей в белых халатах. В руках я держал какой-то большой кубок и букет цветов. Подпись внизу гласила: «Доктор Мельников А. Ю. — лучший специалист года». Рядом висела ещё одна, где я пожимал руку какому-то солидному мужчине, на вид — важному чиновнику.

— Доброе утро, Александр Юрьевич! — раздался приятный и удивительно бодрый женский голос, я от неожиданности вздрогнул и обернулся. Ко мне спешила молодая медсестра в такой же синей форме, как у меня, только на пару тонов светлее. «Когда у общества нет цветовой дифференциации штанов — то нет цели!» — совершенно некстати мелькнула в голове фраза, но я не мог вспомнить, откуда она. Вот вроде бы ещё чуть-чуть, и я смогу ухватить мысль за хвостик… но никак. Только нарастающая слепящая головная боль.

— Здравствуйте, Светлана, — ответил я, успев прочитать имя медсестры, вышитое, как и у меня, на кармане форменной куртки, и судорожно пытаясь понять, как мне быть дальше. И снова мучительное раздвоение: один «я» паниковал, так как к медицине никогда не имел ни малейшего отношения, а второй «я» был абсолютно спокоен, так работа в клинике давно стала для него рутиной.

— У вас сегодня напряжённый день? — она улыбнулась профессиональной, но тёплой улыбкой.

— Обычный, — я пожал плечами и слегка поморщился. — С утра мучаюсь головной болью.

— Понимаю, ведь с прошлых процедур прошло всего три дня, ваш организм просто не успел усвоить всё, что в него скачали,— сочувственно кивнула она, — но нам повезло, Александр Юрьевич. Сегодня у нас всего семь пациентов. Правда, все особые...

Я остановился у дверей кабинета и обернулся к ней.

— Все? — спросил я, лишь бы что-нибудь спросить. В голове нарастал неприятный звон, грозивший в ближайшее время перерасти в полноценный приступ мигрени.

— Ну, вы же сами утвердили график, Александр Юрьевич. Сегодня только нарушители. Те, кто узнал лишнее или попытался покинуть Сомбру. Приговорённые к процедуре.

Я кивнул и вошёл в кабинет. Здесь всё было солидно: массивный стол из тёмного дерева, кожаное кресло, книжные шкафы, забитые медицинской литературой. На столе стояла моя фотография с семьёй — та самая, что я видел дома.

— Кофе? — предложила Светлана, подходя к кофемашине.

— Нет... спасибо, лучше таблетку от головной боли,— я медленно опустился в кресло. В висках пульсировало. — Светлана, вы не могли бы дать мне список сегодняшних пациентов? Я посмотрю и определюсь с очерёдностью. А там, глядишь, и головная боль пройдёт.

— Конечно, сейчас всё принесу, — кивнула медсестра и упорхнула из кабинета, чтобы вернуться буквально через несколько минут с несколькими тонкими папками.Светлана положила папки на край стола и, взяв какой-то список, начала перечислять:

— Вот, смотрите, Александр Юрьевич. Первый — Иван Семёнов, 42 года. Он пытался активировать старую карту, найденную на чердаке. Говорил, что хочет найти выход из Сомбры. Нарушение правила № 376. В протоколе отмечено: «склонен к побегу, представляет угрозу стабильности». Приговорён к стиранию памяти за последние три недели.

— Те, в течение которых он искал карту и готовил побег? — чувствуя внутри непонятное возбуждение, уточнил я. Значит, есть способ покинуть это проклятое место. Есть!

— Да, именно так, Александр Юрьевич. Второй — Мария Лаврова, 29 лет. Работала в архиве и случайно наткнулась на документы, где упоминались «процедуры коррекции» и «зона отчуждения». Начала задавать неудобные вопросы коллегам. Нарушение правила № 611. Зафиксировано: «излишнее любопытство, риск утечки информации». Избирательное стирание памяти, касающееся работы в архиве и принудительная смена деятельности.

— И кем же она теперь будет работать? Она же наверняка ничего больше не умеет.

— В службе трудоустройства подберут что-нибудь, как для всех таких… неполноценных, — небрежно отозвалась Светлана и продолжила. — Третий — Павел Терехов, 35 лет. Утверждал, что его жена и дети — не настоящие, что он их не узнаёт. Пытался обратиться в полицию с требованием найти «настоящую» семью. Нарушение правила № 48. Диагноз: «дестабилизация социальной ячейки, подрыв доверия к институту семьи». Полное стирание всех воспоминаний, связанных с семьёй.

Я ничего не сказал, лишь молча кивнул, предлагая ей продолжать.

— Четвёртый — Елена Васильева, 22 года. Студентка. Рисовала на стенах города странные символы и утверждала, что видит во сне другой мир. Нарушение правил № 90 и 175. Приговор: «психически нестабильна, склонна к распространению панических настроений». Полное стирание памяти.

Я слушал её, чувствуя, как холодеет спина. В каждой папке — чья-то сломанная жизнь, чья-то попытка вырваться из этого идеального, но лживого мира.

— А остальные? — спросил я тихо.

— Пятый — Олег Нестеров, 50 лет. Механик. Обнаружил, что ни одна машина в городе не может выехать за определённую черту — двигатель глохнет. Хотел разобрать одну из них, чтобы понять причину. Нарушение правила № 28. Зафиксировано: «попытка технического саботажа». Стирание профессиональной памяти. Шестой — Анна Сидорина, 31 год. Воспитательница в детском саду. Рассказывала детям сказки о других городах и о том, что за пределами Сомбры есть жизнь. Нарушение целого ряда правил. Приговор: «идеологически опасна, подрывает лояльность подрастающего поколения». Полное стирание памяти.

Она сделала паузу.

— И седьмой... — её голос стал совсем тихим. — Семён Рогов, 18 лет. Просто не прошёл утренний тест на лояльность. Слишком много вопросов задавал системе. Диагноз: «неблагонадёжен». Полное стирание памяти.

Я молча смотрел на стопку папок. Семь человек. Семь жизней, которые сегодня просто исчезнут по моему приказу.

— Это стандартная мера для тех, кто представляет угрозу стабильности города или узнал то, что ему знать не положено. Вы же сами разработали этот протокол, Александр Юрьевич. Понимаю, что вы устали, но ваша работа — это настоящий подвиг! Вы — главный врач и куратор программы «Чистый лист». Вы следите за тем, чтобы никто не помнил лишнего. Чтобы Сомбра оставалась... идеальной. Именно благодаря вам мы можем не беспокоиться за своё будущее.

Я смотрел на своё отражение в тёмном экране выключенного монитора. На меня спокойно глядел человек в форме главного врача, но внутри у него всё кричало от ужаса и отвращения к самому себе.

«Я — палач», — пронеслось в голове. В этот момент я понял: отсидеться в стороне не получится. Я был не просто наблюдателем этого безумия. Я был его архитектором и главным исполнителем.

Глава 7

Я сидел за столом, стараясь выровнять дыхание и начать мыслить рационально, как бы сложно это ни было. Семь имён. Семь жизней, которые сегодня исчезнут, и я буду в этом виноват. Я прекрасно знал, что «стирание» — это не просто удаление «файла», это замаскированное убийство. Медленное, технологичное, но оттого не менее страшное. Я забирал у людей не просто воспоминания, а их самих. Их надежды, страхи, любовь, боль... Всё то, что и делало их людьми.

Я резко встал. Не сегодня. Никогда больше.

— Светлана, — мой голос прозвучал хрипло и незнакомо. Медсестра, уже взявшаяся за ручку двери, обернулась. — Отмените все процедуры на сегодня. Скажите... скажите, что у меня срочный вызов в администрацию. Или что сломался аппарат. Придумайте что-нибудь.

Светлана нахмурилась. В её глазах мелькнуло удивление, смешанное с тревогой.

— Александр Юрьевич, но это невозможно. Протокол... Вы сами его разрабатывали. Нарушение графика чревато... нестабильностью.

— К чёрту протокол! — я ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули лежащие на нём бумаги. — Я не буду этого делать. Не сегодня.

Её лицо стало жёстким, профессиональным. Исчезла тёплая улыбка.

— Вы должны, Александр Юрьевич. Это ваша работа. Ваша обязанность перед городом. Если вы откажетесь, система сочтёт это... сбоем. В первую очередь — вашим. Вам же не нужны проблемы, правда? Они никому из нас здесь не нужны.

Угроза была неприкрытой. Теперь Светлана смотрела на меня не как на начальника, а как на сломанный механизм, который нужно либо починить, либо списать в утиль.

Я понимал, что проиграл этот раунд. Но я уже не был тем человеком, который вошёл в эту клинику час назад.

— Хорошо, — я заставил себя успокоиться и сел обратно в кресло. — Хорошо, Светлана, вы, разумеется, правы. Простите мне этот срыв, я просто очень устал за последнее время, отголоски прошлых процедур всё ещё не до конца усвоились, и мне иногда сложно контролировать своё эмоциональное состояние. Пригласите первого пациента, пожалуйста

Она кивнула, вполне удовлетворённая моим объяснением, и вышла. Но я не сомневался в том, что она непременно сообщит о моих словах и моём срыве тем, кому нужно. И если я не хочу пополнить ряды тех, кого считают «нестабильными» и «несущими угрозу жителям», мне нужно быть очень осторожным.

Я открыл первую папку. Иван Петрович Семёнов, 42 года, инженер, работал в конструкторском бюро, разведён, детей нет. С фотографии на меня равнодушно смотрел мужчина, которому с равным успехом могло быть и сорок, и пятьдесят, и даже шестьдесят. Усталое лицо, погасший взгляд, горестные складки возле губ. Человек, который просто хотел найти выход из того безумия, в котором оказался. Человек, чью последнюю надежду я сейчас должен был уничтожить.

Дверь кабинета открылась, и вошли двое санитаров. Они поддерживали под руки ссутулившегося мужчину в сером больничном комбинезоне. Его голова безвольно свисала на грудь, а ноги почти волочились по полу. Седативные препараты делали своё дело — Иван Семёнов был практически без сознания, живой манекен, доставленный на плановое обслуживание.

— Укладывайте, — мой голос прозвучал сухо и профессионально. Я сам не узнал себя, но Светлана, бросавшая на меня настороженные взгляды, кажется, окончательно успокоилась: я снова был самим собой.

Санитары с привычной сноровкой усадили пациента в кресло и начали закреплять фиксаторы. Широкий кожаный ремень перетянул грудь, ещё один — ноги. Металлический обруч мягко, но плотно обхватил голову, позволяя удерживать её в одном положении.

Светлана уже стояла у пульта управления. Её тонкие пальцы быстро и уверенно подключали к вискам пациента серебристые контакты. На мониторе побежала зелёная синусоида — мозговые волны пациента.

— Готовность номер один, Александр Юрьевич, — доложила она, не глядя на меня. В её голосе не было ни сочувствия, ни сомнений. Для неё это была рутина. Рабочий день. Пятница. Семь пациентов.

Я подошёл к креслу и посмотрел на Ивана Петровича сверху вниз. Его глаза были полуприкрыты, но мне показалось, что в их мутной глубине мелькнуло что-то... узнавание?Отчаяние? Или просто животный страх?

— Иван Петрович? — тихо позвал я.

Он с трудом сфокусировал на мне взгляд, и его губы дрогнули.

— Доктор... — выдохнул он едва слышно. — Это... это правда? То, что они говорят? Что я забуду?

Я сглотнул ком в горле.

— Это стандартная процедура коррекции, Иван Петрович. Для вашего же блага, чтобы вы могли жить дальше, не обременяя себя... лишними мыслями.

Это была ложь. Гнусная, профессиональная ложь, которую я, видимо, оттачивал годами и спокойно повторял изо дня в день. Но сегодня она давалась мне с трудом.

— У меня... у меня была дочь... — прошептал он, и по его щеке скатилась слеза. — Я должен её найти...

Светлана бросила на меня предостерегающий взгляд.

— Александр Юрьевич, прошу прощения, но показатели нестабильны. Если мы не начнём сейчас, придётся увеличивать дозу седативных препаратов, а это негативно сказывается на когнитивных способностях и усложняет процедуру.

Я кивнул ей и отошёл к пульту. Моя рука зависла над большой красной кнопкой с надписью «СТАРТ». Одно нажатие — и всё будет кончено. Для него.

Я мог, наверное, взбунтоваться, начать громить кабинет и героически сложить голову в борьбе за гуманистические идеалы, но… я нажал кнопку.

Кресло едва заметно завибрировало. Зелёная линия на мониторе стала ровной, а затем начала пульсировать в новом, странном ритме. И тут же в мою голову хлынул поток чужих воспоминаний. Это было похоже на падение в ледяную воду. Я увидел пыльный чердак, заваленный хламом. Пахло сыростью и мышами. Руки Ивана — не мои руки — перебирали старые газеты, переворачивали картонные коробки. Вот его пальцы нащупали что-то твёрдое под половицей... Тайник! Значит, в старом дневнике, найденном случайно, была написана правда!

Образ сменился. Я увидел карту. Старую, пожелтевшую, нарисованную от руки. На ней были извилистые линии дорог и странные пометки на полях. Иван спрятал её обратно в тайник, его сердце колотилось от надежды, страха и предвкушения.

А потом был побег, точнее, попытка побега. Ночь, туман, такой же густой, как тот, что встретил меня — или не меня? — на въезде в Сомбру. Иван крался вдоль заборов, прижимаясь к стенам домов, мечтая о том, как вырвется из удушающей хватки города. Вдалеке послышался вой сирены, и беглеца охватила паника. Неясные тени, ощущение удушья и… темнота.

Постепенно образы начали тускнеть, выцветать, словно старая фотография на солнце. Я чувствовал его ужас — не страх перед наказанием, а безграничный ужас человека, который теряет самого себя. Вот исчезает воспоминание о карте... Вот стирается запах чердака... Вот гаснет свет в глазах дочери на выцветшей фотографии...

Это было больно. Физически больно. Как будто мне без наркоза удаляли часть мозга.

Монитор показал ровную линию.

Процедура была завершена.

Я открыл глаза и понял, что стою, согнувшись и упираясь руками в пульт. По лицу катился холодный пот, и Светлана привычно промокала его специальным тампоном.

Иван Семёнов сидел в кресле. Его глаза были открыты, но они были пусты. В них не осталось ничего: ни страха, ни надежды, ни воспоминаний о дочери или побеге. Передо мной сидел живой мертвец.

Светлана подошла к нему и щёлкнула пальцами перед его лицом.

— Пациент стабилен. Когнитивные функции в пределах нормы для базового уровня.

Она посмотрела на меня с профессиональным участием.

— Вам нужно отдохнуть, Александр Юрьевич. Вы очень бледны, и это понятно: сопротивление пациента было на редкость сильным. Сейчас я накапаю вам укрепляющего, и скоро вы будете в полном порядке.

Я молча кивнул, не в силах произнести ни слова, и она торопливо вышла из комнаты, что-то коротко приказав санитарам, которые с каменными лицами стояли у дверей. Они привычно перегрузили то, что осталось от Ивана Петровича, на кресло и вывезли куда-то за дверь.

Глядя им вслед я думал о том, что только что убил человека. И самое страшное — я впитал его смерть в себя. Так вот почему доктора Мельникова так ценят в Сомбре: такой работёнки и самому заклятому врагу не пожелаешь.

Следующие пациенты слились в один бесконечный, мучительный калейдоскоп. Я больше не сопротивлялся. Я просто смотрел, и с каждой процедурой что-то умирало во мне самом.

Я видел архивы глазами Марии Лавровой — пыльные папки с грифом «Совершенно секретно», схемы «зон отчуждения» и графики «коррекции». Видел отчаяние Павла Терехова, который смотрел на свою семью и видел чужаков, а потом — пустоту, когда их лица стёрли из его памяти. Я видел, как механик Олег ковыряется в двигателе, и его лицо искажается от ужаса, когда он понимает, что город — это клетка. Видел испуганные глаза детей, слушающих сказки Анны о внешнем мире, и как эти сказки превращаются в белый шум. Ощущал искреннее, почти какое-то детское недоумение Семёна Рогова, когда после обычной процедуры утреннего контроля его не отпустили домой, как обычно, а заперли в камере.

К концу дня я чувствовал себя выжженным изнутри, будто из меня вынули всё человеческое и набили сухой, колючей ватой. Видимо, это было нормально, так как Светлана не проявляла ни малейшего беспокойства, отпаивала меня тонизирующими средствами и даже сварила неплохой кофе. С огромным облегчением я узнал, что после таких дней, как сегодняшний, мне полагается выходной, то есть завтра я буду совершенно свободен и смогу заняться своими делами.

Понимая, что совершенно не готов встретиться с семьёй, этими совершенно незнакомыми мне людьми, я решил немного пройтись по городу. В шкафу, который я заметил в кабинете, нашлась обычная одежда, и я каким-то немыслимым облегчением содрал с себя тёмно-синюю форму и швырнул её в кресло. Если бы ещё можно было принять душ и смыть с себя чувство вины! Но такие удобства в кабинете предусмотрены не были, а бродить по клинике мне не хотелось. Да и кто сказал, что ментальную грязь можно смыть?

Я шёл по идеально чистым улицам Сомбры, смотрел на дома, которых ещё вчера не было на тех местах, где они находились сегодня. Меня это даже не удивляло, так как я, как мне казалось, уже полностью утратил способность удивляться хоть чему-нибудь.

На улицах было достаточно много людей, они улыбались мне, кивали, желали хорошего вечера. Для них я был героем, спасителем города от хаоса и сомнений. Я был доктором Мельниковым, уважаемым человеком, главным врачом, тем, кто забирает себе вредные мысли и чувства, делая пребывание в Сомбре безопасным и приятным.

К сожалению, бесконечно бродить по улицам было нельзя, и я вернулся к клинике, обогнул здание и открыл своим ключом дверь, которая вела в мою достаточно просторную квартиру. В холле на вешалке я увидел светлый женский плащ и яркие детские куртки, а в углу примостились два самоката: побольше и поменьше.

Запахи ужина, доносившиеся с кухни, показались мне химическими, ненастоящими., словно кто-то составил их, не слишком заботясь о достоверности.

— Саша? Это ты? — раздался звонкий женский голос из кухни.

— Да, я дома, — мой голос был ровным, мёртвым.

Она вышла в прихожую, привычно поцеловала меня в щёку, и я почувствовал запах её духов, слишком сладкий, слишком навязчивый, словно за ним старались спрятать что-то другое.

— Ты сегодня поздно, но мне позвонила Светлана и предупредила, что ты задержишься, так что я сама забрала детей из школы. Как прошёл день? Устал?

— День как день. Много работы, поэтому я так поздно, — спокойно ответил я, прекрасно понимая, что эта миловидная женщина с усталыми глазами ни в чём не виновата. Она кивнула и улыбнулась мне той самой улыбкой с фотографии.

Из-за угла выглянули дети, мальчик и девочка. Они смотрели на меня с обожанием, которого я не заслуживал.

— Папа! Папа пришёл! — закричала девочка и бросилась мне на шею.

Я машинально погладил её по голове. Я не знал их имён. Они были частью декорации. Идеальной семьи главного врача.

— Мойте руки, ужин готов! — скомандовала жена.

Мы ели в тишине. Вкус еды не ощущался. Я кивал, отвечал на вопросы о работе, сам спрашивал о чём-то. Я был идеальным мужем и отцом в идеальном мире.

Остаток вечера прошёл как в тумане. Я помог сыну с уроками: он решал задачи про поезд, который никогда не доедет до пункта назначения, прочитал дочери сказку про принцессу, которая жила в самой высокой башне без дверей. А потом я лежал в кровати рядом с совершенно чужой женщиной и слушал её ровное дыхание.

Она уснула быстро, а я лежал, глядя в потолок, и думал не о ней. Я думал о карте.

Карта Ивана Семёнова была реальна. Она существовала не только в его воспоминаниях, которые я украл и теперь хранил в своей голове. Она была где-то здесь, в Сомбре. На том чердаке.

Завтра будет новый день. Завтра я перестану быть палачом. Завтра я начну искать чердак.

С этими мыслями я провалился в тяжёлый, без сновидений, сон. Но даже во сне я чувствовал холодную поверхность старой карты под своими пальцами.

Глава 8

Пробуждение было резким и чистым, как глоток ледяной воды. Никакой сонной мути, никакой вязкой тяжести в голове, которая преследовала меня после процедур. Я открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, глядя в потолок. Тишина квартиры не давила, она была идеальной средой для размышлений.

Просторная комната, отделанная мрамором и тёмным деревом, дышала холодной роскошью. Массивная кровать с позолоченными спинками, застеленная дорогим постельным бельём, казалась островом посреди океана бездушного богатства. Светлые стены, украшенные абстрактными картинами, выполненные в оттенках серого и белого, создавали иллюзию стерильной чистоты. В углу — массивный телевизор с плоским экраном, встроенный в стену, словно окно в параллельный мир. Интерьер кричал о статусе и богатстве, но не нес в себе ни капли тепла или уюта. Но я, как ни странно, чувствовал себя здесь просто прекрасно. Более того, я чувствовал себя... цельным.

Впервые за всё время пребывания в Сомбре паника отступила, уступив место чему-то холодному, острому и до боли знакомому. Это чувство было похоже на то, как опытный хирург натягивает перчатку — привычно, точно, без лишних движений. Моя тщательно скрываемая истинная сущность больше не пряталась в тёмном углу сознания. Она вышла на свет, потянулась и заняла своё законное место.

Сомбра. Город-улей, город-тюрьма. Для других это был лабиринт из правил, страха и лжи. Но я-то видел истинный чертеж этого места. Здесь не действовали законы морали или написанные не имеющими реальной власти людьми кодексы. Здесь царил один-единственный, древний как мир закон: право сильного.

Идеальная среда. Никаких сантиментов. Никаких «честных сделок». Только выгода и выживание. И я, Александр Юрьевич Мельников, был здесь идеальным хищником, державшим в страхе весь город: человек, попавший в мои руки, уже никогда не становился прежним, даже если сохранял свою никчемную жизнь. Меня боялись чиновники, передо мной лебезили начальники, чувствовавшие хищника своими боязливыми сердцами. Медсестра Светлана, которая на самом деле была «ушами и глазами» тех, кто принимает решения, видела во мне приручённого зверя, который прекрасно поддаётся дрессировке. Глупая и недальновидная, она даже не подозревала, что мне был понятен каждый её шаг и каждый взгляд. Я прекрасно знал, кому она докладывает, и меня невероятно забавляла её привычка видеть только то, что лежит на поверхности. Ничего, в итоге каждый получит то, что заслужил. Я представил себе, как мои пальцы сжимают её красивую шею, и понял, что никому не стану поручать убить её: я сделаю это сам.

Я сел на кровати, отбросив одеяло. План, родившийся вчера после процедуры, сначала показавшийся безумным, теперь выглядел более чем реальным. Карта Ивана Семёнова. Тайник на чердаке. Выход. Туда, где много места, много людей, слабых, трусливых — идеальной добычи. Но сначала нужно было решить одну маленькую проблему — найти этот чертов чердак, а для этого требовалась информация.

Я встал и подошёл к шкафу. Вместо привычного домашнего халата мои пальцы выбрали тёмную водолазку и кожаную куртку. Одежда должна соответствовать статусу. Сегодня я не стану изображать спасителя человечества, сегодня я буду тем, кем являюсь на самом деле.

Город встретил меня мелким дождём и туманом, но сегодня эта пелена не казалась мне враждебной. Она была плащом-невидимкой, укрывающим меня от чужих взглядов. Я шёл по улицам уверенным шагом, замечая детали, которые раньше ускользали. Вот продавец газет поспешно опустил взгляд и постарался стать незаметным. Вот патрульные на перекрёстке напряглись при моём приближении и тут же расслабились, когда я прошёл мимо. Они чуяли во мне угрозу, но были уверены, что им-то не грозит попасть ко мне на процедуру. Наивные глупцы! В Сомбре никто не застрахован от ошибок. Никто...

Вскоре я увидел знакомую дверь. Тусклая вывеска «У Полины» над дверью в подвальчик. Запах дешёвого табака, пролитого пива и отчаяния. То, что надо.

Я толкнул дверь, звякнул колокольчик, и десятки пар глаз уставились на вошедшего, оценивая степень опасности. Большинство, узнав, тут же сделало вид, что поглощено своими разговорами и выпивкой. Здесь не было добропорядочных горожан, в этом притоне собирались отбросы общества, те, для кого люди моего уровня находятся где-то между президентом и Господом Богом.

Я прошёл к стойке и сел на высокий стул. Бармен, мужчина с лицом, похожим на печёное яблоко, молча поставил передо мной стакан с виски и бутылку содовой.

— Мне нужна информация, — мой голос был тихим, лишённым эмоций. Я смотрел прямо перед собой, в зеркало за барной стойкой, но избегал встречаться взглядом со своим отражением. — Старый жилой фонд. Дома постройки пятидесятых-шестидесятых годов. Меня интересуют те, где есть сухие чердаки.

Бармен медленно протёр и без того относительно чистый стакан. Он молчал почти минуту, взвешивая риски.

— Любая информация имеет цену, — наконец проскрипел он, — и сведений мало, в старых домах почти во всех есть чердаки. Нужны подробности.

Я медленно повернул голову и посмотрел на него. Просто посмотрел. В моём взгляде не было угрозы, только арктический холод и абсолютная уверенность в том, что я в любом случае получу желаемое. Бармен сглотнул, но не сдался: он прекрасно понимал, что я его не трону. Он слишком многим был нужен как связной и как тот, кто всегда всё обо всех знает.

— Сведи меня с тем, кто в теме, — приказал я, не повышая голоса, и бармен поспешно кивнул. — В районе старой электростанции есть двухэтажный дом, построенный лет сто назад. Раньше в доме была библиотека, и на чердаке хранились старые фонды или архивы, я не интересовался. Сейчас здание вроде как принадлежит муниципалитету, но на самом деле заброшено. Я не специалист, разве что в детстве по заброшкам лазил, но есть старик, который точно в теме. Это не то бывший библиотекарь, не то какой-то сотрудник архива, я не могу точно сказать, не интересовался особо, но зовут вроде Николай Иваныч. Говорят, он просто помешан на истории всяких зданий, так что если кто и может тебе помочь, так это он.

— Хорошо, — я кивнул, и бармен незаметно перевёл дыхание, видимо, рассчитывая, что я не замечу, — где его найти, знаешь?

Я медленно вытащил из кармана кожаной куртки несколько купюр и положил их на стойку, чтобы через минуту выйти из душного бара, сжимая в руке салфетку с коряво нацарапанным адресом.

Нужный мне старик жил неподалёку, так что путь до покосившегося домика, когда-то выкрашенного в яркий синий цвет, а теперь облупленного и неопрятного, занял у меня не больше пятнадцати минут.

Поднявшись на покосившееся крыльцо и постучав в дверь, я получил приглашение войти и, пригнувшись, шагнул в полутёмный коридор.

Старик сидел в большой комнате, большая часть которой была заставлена пачками книг: они громоздились на полу, на столе, на стульях и даже на подоконнике. Типичная берлога сумасшедшего учёного книжника, словно скопированная из какого-то фильма. По идее, в комнате должно было пахнуть пылью, старой бумагой, затхлостью и грязью, но ничего подобного я не почувствовал. Наоборот, воздух был наполнен тонким ароматом дорогих благовоний, хотя я не видел ни ароматических свечей, ни пирамидок, ни курильниц.

Я вошёл в комнату, и старик поднял голову от книги. Наши взгляды встретились, и на мгновение воцарилось тяжелое молчание.

— Николай Иванович, — произнёс я, и в моём голосе не было ни удивления, ни радости. Только холодная оценка ситуации.

Старик снял очки и протёр их краем рукава. Его движения были медленными, но уверенными.

— Александр Юрьевич, — ответил он спокойно. — Должен признать, не ожидал встретить вас здесь. Мне кажется, или вы несколько удивлены? Что ж , я, пожалуй, могу вас понять. Последний раз мы виделись... — он сделал паузу, словно вспоминая, — кажется, это было семь лет назад?

Семь лет. Ровно столько прошло с тех пор, как я поручил своим людям устранить этого человека. Он знал слишком много, слишком много видел. И я был уверен, что задание выполнено.

— Не стану спорить, некоторое удивление имеет место быть, — констатировал я, не скрывая лёгкого раздражения. — Очевидно, тогда мои люди были несколько небрежны.

Старик усмехнулся, и в его глазах мелькнул ехидный блеск.

— Не сердитесь, Александр Юрьевич, — проговорил он. — Ваши ребята не так уж и виноваты, они честно выполнили свою работу, устранив моего двойника.

Я медленно прошёл по комнате, обходя горы книг, словно минные поля: не удивлюсь, если у старого пройдохи тут наставлено ловушек. Он совершенно не изменился с тех пор, как я видел его в последний раз — те же тонкие, узловатые пальцы, те же острые черты лица, те же проницательные глаза, которые видели гораздо больше, чем следовало.

— И всё это время вы оставались в Сомбре? — спросил я, зная ответ заранее.

— Разумеется, — старик равнодушно пожал плечами. — Где ещё такому старому волку, как я, найти приют? Я просто сменил маску. Стал безобидным архивариусом, помешанным на истории города. Никто не обращал внимания на одинокого старика с кипами старых книг.

Я молча смотрел на него, и в тишине комнаты было слышно только тиканье старинных часов на стене.

Старик откинулся на спинку кресла, и его глаза, спрятанные за толстыми линзами очков, встретились с моим взглядом. В них не было страха — лишь холодное понимание и едва заметная насмешка.

— Информация, — ответил я, опускаясь в кресло напротив. — Мне нужен чердак бывшего здания библиотеки. Подробности.

— Ах, библиотека... — старик улыбнулся, продемонстрировав на удивление крепкие и белые зубы. — Забавное совпадение, что вы упомянули именно её. Знаете, я мог бы рассказать вам всё, что вы хотите знать. Но, видите ли, у меня есть маленькая проблема...

Он сделал паузу, словно давая мне время сделать выбор: принимать его игру или нет.

— Проблема? — я приподнял бровь, намекая на определённую готовность к переговорам.

— Дело в том, что зданием старой библиотеки интересуетесь не только вы, Александр Юрьевич, — проговорил он, — и я пока не решил, с кем из вас поделиться столь востребованной информацией.Ведь там же Хранитель, понимаете?

Я позволил себе едва заметную улыбку: старик действительно считал, что может играть со мной в свои маленькие игры.

— И что же вы хотите взамен, Николай Иванович? — спросил я, наклоняясь чуть ближе.

— Свободу, — ответил он просто. — Я устал от этого города, от его грязи, от его лицемерия. Я хочу уехать. И вы могли бы помочь мне с этим.

— Уехать? — я покачал головой. — Вы действительно настолько наивны? Думаете, что сможете просто сесть в машину и уехать? Сомбра не отпускает своих обитателей так легко.

— А вы думаете, я не знаю? — он неприятно усмехнулся. — Именно поэтому мне и нужна ваша помощь. Вы единственный, кто может обеспечить более или менее безопасный выезд.

— Безопасный выезд, — повторил я, словно пробуя слова на вкус. — Интересное предположение. Однако вы переоцениваете свою значимость, Николай Иванович. Неужели вы действительно думаете, что можете диктовать мне условия?

— Я просто предлагаю сделку, — старик попытался сохранить самообладание, но его голос дрогнул. — Информация в обмен на свободу, всё честно.

— Свобода… Свобода... — повторил я, словно прислушиваясь к звучанию этого слова. — Интересное предложение. Но, видите ли, Николай Иванович, у меня есть контрпредложение.

Я сделал шаг вперёд, и старик инстинктивно отшатнулся, но кресло не дало ему отступить.

— Вы всегда были хорошим информатором, — произнёс я, двигаясь вокруг него по кругу, словно хищник вокруг жертвы. — Но теперь вы совершили непростительную ошибку. Вы пытались шантажировать меня.

— Я... я не шантажировал, — старик попытался оправдаться, но его голос звучал неуверенно. — Я просто...

Я остановился прямо перед ним, и в воздухе повисло напряжённое молчание.

— Тихо, — произнёс я тихо, почти ласково. — Достаточно слов. Пришло время платить по счетам.

Старик попытался вскочить, но я был быстрее. Моё движение было стремительным и точным — левая рука схватила его за горло, правая удерживала локоть, не давая вырваться. Его глаза расширились от ужаса, но я не испытывал ни злобы, ни ненависти — только холодную отстранённость профессионала, выполняющего работу.

— Вы всегда знали слишком много, — произнёс я спокойно.

Последние секунды его жизни тянулись бесконечно долго. Я наблюдал, как жизнь покидает его глаза, как исчезает последнее сопротивление. Когда всё закончилось, я аккуратно опустил тело обратно в кресло, поправил очки, которые чудом остались на его носу, и взял с ближайшего стола невзрачный потрёпанный блокнот. Я узнал его: старик всегда носил с собой эту небольшую тетрадку в потёртом кожаном переплёте. Быстро пролистав страницы, я нашёл то, что искал и довольно усмехнулся.

Затем я вышел из дома, плотно закрыв за собой дверь. Следующим пунктом плана была старая библиотека. И там меня уже ждал первый шаг к долгожданному выходу из этого проклятого города.

Глава 9

Блокнот Николая Ивановича в кармане куртки весил, казалось, целую тонну. Это был не просто набор адресов и чертежей — это была самая настоящая история болезни затерянного в туманном «нигде» города, написанная мелким, ломким почерком параноика. Строчки то шли ровно, словно по линеечке, то скакали зигзагами верх и вниз, выдавая смятение автора. Тщательно выполненные чертежи кое-где были перечёркнуты, залиты чернилами, подпорчены водой. На паре страниц я увидел пятна крови — уж их-то я ни с чем не перепутаю…

Я пролистал потрёпанную тетрадь ещё раз, стоя под тусклым фонарем на соседней улице: мне не хотелось, чтобы соседи, если здесь ещё кто-то живёт, видели меня возле дома старика. Полиции я не боялся: ни один из них никогда не рискнул бы предъявить мне хоть какое-то обвинение, но я не хотел, чтобы даже «свои» были в курсе, что сначала я навестил старика, а потом его нашли мёртвым. Это может навести кое-кого на ненужные мысли и догадки, а мне нужно, чтобы никто не догадывался о моём плане.

Последние страницы блокнота заставили меня нахмуриться и недовольно поморщиться: они были плотно, так, что практически не осталось свободного места, заполнены одной и той же фразой, написанной сотни раз: «выхода нет».

Хоть старик и сказал, что я единственный, кто может обеспечить выход из города, я пока плохо понимал, почему он так решил. Самому уйти — да, может быть, при определённом везении я бы и смог это провернуть даже без карты, хотя с ней шансы на успех возрастали многократно. Или ему было известно что-то, чего пока не знаю я? Не поторопился ли я, убивая его? Может, стоило попробовать выбить какую-нибудь полезную информацию? Я покачал головой: что-то подсказывало мне, что старый хитрец ничего толком не сказал бы, зато потребовал бы многого.

На полпути к зданию библиотеки я остановился возле витрины магазина и посмотрел на своё смутное отражение. До заката было ещё далеко, так что мне ничего не угрожало, да и правил я не нарушал. Хотя… мне-то чего бояться нарушений? Сам к себе на процедуру я точно не попаду. А вот то, что может после заката выглянуть с той, зазеркальной, стороны — оно опасно для всех без исключения. Будь ты хоть сто раз самым крутым парнем, против зазеркального себя ты — беспомощный младенец.

— Зачем тебе всё это? — негромко спросил я у отражения, зная, что оно не ответит. Отражения в Сомбре часто жили своей непостижимой жизнью, но разговаривать они, к счастью, пока не умели.

Раньше, много лет назад, я мог бы сказать себе, что ищу карту исключительно ради спасения. Что хочу вырваться из этой клетки, вернуться к нормальной жизни... Какая глупость. Нормальной жизни больше нет. Есть только Сомбра и её правила. Просто тогда я этого ещё не понимал.

Теперь же ответ был проще и честнее. Карта — это власть. Если старик прав, и именно мне под силу — уж не знаю, по какой такой причине, да это и не важно — понять карту, то у меня есть шанс изменить свою жизнь. Может быть, тогда не нужно спешить покидать Сомбру? Тот, кто контролирует выходы, контролирует город. А контроль — это единственное, что имеет значение. Бизнесмен внутри меня уже прикидывал варианты: можно было бы использовать карту как рычаг давления на истинных хозяев Сомбры и стать одним из них, а то и над ними.

Или же... просто уйти, оставив этот гнилой мир задыхаться в собственном тумане, и хрен с ней, с этой абсолютной властью?

Ладно, там видно будет. В любом случае, сначала надо добыть карту, затем понять, смогу ли я ею воспользоваться, и трезво оценить открывающиеся перспективы, а потом уже принимать взвешенное решение.

Отвернувшись от витрины, я пошёл дальше, кивнув женщине, которая узнала меня, торопливо поздоровалась и поспешила побыстрее пройти мимо. Смешная… Пока она не нарушила правила или не перешла дорогу лично мне, ей опасаться нечего.

Здание старой библиотеки возвышалось над переулком чёрной, безмолвной громадой. В отличие от других домов Сомбры, рядом с ним не горел ни один фонарь. Окна были заколочены досками крест-накрест, словно сам город пытался удержать внутри нечто страшное, не давая ему просочиться наружу.

Я остановился на углу возле соседнего здания, не решаясь сделать последний шаг к цели. Какая-то часть меня, та самая, что отвечала за инстинкт самосохранения, до последнего отчаянно кричала о том, что надо уходить, не лезть в это странное даже для Сомбры место.

Дело было в том, что, по слухам, в здании старой библиотеки обитал Хранитель, существо, опасное до такой степени, что даже самые отчаянные не рисковали тревожить его покой. Но я никогда не воспринимал эти городские байки всерьёз. До этого момента.

Интуиция кричала: «Это ловушка. Сомбра подсовывает тебе самый очевидный и самый опасный вариант. Ищи другой чердак». Но другая часть меня, более холодная и расчётливая, тут же возражала: «Если бы был другой путь, старик бы сказал. Он играл со мной, но не лгал напрямую. Чердак именно здесь, и странно, что я не догадался об этом сам».

Я стоял, разрываемый противоречиями. Хищник во мне хотел драки, хотел проверить свою силу против городской легенды. Разум шептал об опасности и призывал развернуться и уйти.

Но блокнот в кармане жёг бок. Ответы были там, наверху. И единственный способ их получить — войти внутрь.

Я слышал, что раньше это место называлось иначе: не «библиотека», а «городской архив». И хранились здесь не романы, не сборники рассказов и не книжки с картинками. В этих стенах была законсервирована сама память города. Беззаботная улыбка ребёнка, первый поцелуй влюблённых под дождём, тихая радость старика, смотрящего на закат, — всё это считалось «светлыми воспоминаниями» и бережно собиралось в огромные фолианты с золотыми обложками. Издали казалось, что в них живёт радуга, настолько яркими и радостными они были.

Но, к сожалению, жизнь состоит не только из светлых и счастливых моментов, в ней есть место и совершенно иным чувствам и событиям. Вместе со светлыми переживаниями город неизбежно впитывал и тьму. Зависть соседей, предательство друга, животный ужас человека, заблудившегося в тумане, холодная ярость убийцы... Эти «тяжёлые воспоминания» нельзя было хранить вместе со светлыми. Для них существовало специально отведённое место. Чердак здания, мрачный и тёмный, использовали как раз для этого: сюда приносили записи с чёрным содержимым, густым и непроглядным, как дёготь. Это были все самые тёмные, гнетущие и болезненные эмоции жителей. Говорят, пол и стены там до сих пор пропитаны вековым слоем невысказанной боли и отчаяния, криками, которые никто не услышал.

Почему для хранения столь жутких вещей был выбран чердак, а не подвал, почти никто уже не помнил, но я где-то читал, что первые архивариусы опасались, что эманации боли и страдания пропитают землю и постепенно растекутся по всему городу. Как по мне, так бред абсолютный. Во-первых, город и без того не назовёшь счастливым местом, а во-вторых, шанс распространиться с чердака у тьмы ничуть не меньше, чем из подвала. Ну да ладно, уже всё равно ничего не изменить, да и ни к чему.

Сначала за архивом следил обычный смотритель. Но тьма имеет свойство менять то, что её окружает. Она просочилась сквозь потолочные доски, заползла ему в уши, пока он спал, и поселилась в его голове. Смотритель перестал выходить наружу. Целыми днями он сидел среди записей о чужих кошмарах и читал их. Он пил чужую боль, как дорогое вино, и пьянел от неё.

Со временем его тело высохло, превратившись в отвратительную оболочку из старой кожи и костей, но разум... Разум разросся до размеров всего здания. Он стал частью этого места. Он стал Хранителем, тем, о ком все слышали, но никто никогда не видел. Он больше не был человеком. Он стал коллективным кошмаром Сомбры, обретшим форму.

И теперь он ждал. Ждал тех, кому становилось слишком тесно в рамках дозволенного городом. Тех, кто начинал сомневаться, искать выход, помнить лишнее. Хранитель чувствовал таких людей по запаху их сомнений, заманивал их сюда обещаниями свободы или картами побега, чтобы они сами принесли ему новые, свежие страхи. Он питался их надеждами, приходя в состояние, близкое к экстазу, когда те разбивались о реальность Сомбры.

Почему Иван Петрович, воспоминаниями которого я воспользовался, смог не только войти в здание, но и выйти? Почему Хранитель выпустил его? Наверняка ведь не просто так!

Внезапная догадка обожгла холодом. А что, если Семёнов — это подстава? Идеальная приманка. Город или те, кто им управляет, подсунули мне эту идею через сломленного человека. Они знали, что я увижу и впитаю эти воспоминания, и прекрасно понимали, что я не упущу случая ими воспользоваться. Знал ли об этом старик? Возможно.

Я остановился на углу соседнего здания, не решаясь сделать последний шаг к цели. Я не боялся Хранителя. Я боялся потерять время и ресурсы на пустышку. Я ненавидел, когда меня пытались использовать.

Остановившись перед железной дверью служебного входа, я прислушался: вокруг не было никого, но очень может быть, что за мной издали наблюдали чьи-то очень внимательные глаза. Блокнот утверждал, что дверь всегда открыта, потому что в старой библиотеке всегда рады посетителям. Как говорится, служба доставки еды к вашим услугам.

Дверь подалась с протяжным, жалобным скрипом, от которого у обычного человека заныли бы зубы, но я не обычный человек. Я хищник, идущий прямиком в ловушку и знающий об этом, следовательно, готовый к любым неожиданностям.

Я шагнул внутрь, и дверь за моей спиной закрылась сама собой с глухим стуком, отрезая путь назад. «И дверь захлопнулась за ним, как крышка гроба», — всплыла в голове когда-то где-то не то прочитанная, не то просто услышанная фраза. Тряхнув головой, я отбросил ненужные мысли и огляделся.

Медленно поворачиваясь, я фрагмент за фрагментом обшаривал лучом фонарика огромное помещение. Луч света выхватывал из темноты бесконечные ряды стеллажей, уходящие вдаль и вверх, к куполообразному потолку, теряющемуся во мраке. Воздух был сухим и колким, словно наэлектризованным. Здесь пахло вековой пылью, сухой слежавшейся бумагой и чем-то ещё... я узнал едва уловимый металлический запах крови и отчаяния.

— Добро пожаловать, Александр Юрьевич, — голос раздался не из-за спины и не сбоку. Он шёл отовсюду. Он вибрировал в стропилах крыши, шелестел в пыли под ногами, звучал прямо у меня в голове. Голос был старым, усталым и бесконечно равнодушным.

Луч моего фонаря метнулся к лестнице на чердак. Там, примерно посередине, стояла высокая, но какая-то скрюченная фигура. Сначала я принял её за вешалку, на которой кто-то забыл плащ, или за старый манекен, но потом заметил, что она двигалась. Движения были рваными, нечеловеческими, словно неумелый кукловод пытался управлять марионеткой.

Фигура подняла выше и поманила меня, приглашая следовать за собой. Я сделал глубокий вдох, потом так же медленно выдохнул, успокаиваясь, и встал на первую ступеньку. На чердак мы поднялись в полном молчании, но потом фигура остановилась в пятне лунного света, пробивающегося сквозь мутное стекло.

Это был не человек. Или уже не человек. Его тело казалось слепленным из мокрого песка, старых газет и чего-то, похожего на засохшие корни растений, которые медленно шевелились при каждом движении. Вместо лица — провал с клубящейся внутри абсолютной чернотой. Две точки холодного белого света служили ему глазами.

— Я ждал тебя, — прошелестело существо, и от его голоса пыль вокруг начала закручиваться в маленькие смерчи. — Тебя всегда нелегко было прочитать. Мозаика из четырёх осколков. Но теперь ты почти готов.

— Кто ты? — я постарался, чтобы мой голос прозвучал ровно, без тени страха. Впрочем, я его почти не чувствовал, слишком сильным было какое-то нездоровое любопытство, как у человека, стоящего на краю пропасти и одновременно жаждущего и страшащегося заглянуть в неё.

Существо издало звук, похожий на сухой смешок.

— Я — память этого места. Я — то, что вы все пытаетесь забыть. Я — последний хранитель архива боли. А ты... ты архитектор лжи. Тот, кто крадёт чужие жизни, чтобы заполнить свою пустоту.

Он сделал шаг ко мне. Сухая бумага, из которой состояло его тело, зашуршала, как осенняя листва.

— Карта… Это она привела тебя сюда. Как думаешь, почему я позволил ему уйти? Почему оставил ему эту надежду?

Хранитель остановился. Белые «глаза» впились в меня.

— Потому что он был приманкой. Идеальной, безупречной приманкой для того, кто умеет читать чужую боль. Для тебя. Город дал тебе наживку, и ты проглотил её. Приплыл прямиком ко мне.

Я усмехнулся, хотя внутри всё сжалось от холодной ярости. Значит, я оказался прав, и воспоминания о карте действительно были ловушкой. Но вот как бы тот, кто рискнул бросить мне вызов, не пожалел бы об этом. Я не совсем тот человек, который легко и просто прощает подобные вещи. Точнее, я совсем не он...

— И зачем же я тебе понадобился? — спросил я, делая маленький шаг в сторону, чтобы держать его в поле зрения. — Накормить тебя новыми страхами? У меня их нет.

Хранитель снова издал свой шелестящий смех.

— Ошибаешься. В тебе самом достаточно страхов, чтобы кормить меня столетиями. Но ты прав лишь отчасти. Мне не нужны твои страхи. Мне нужен ты. Весь. Целиком. С твоими четырьмя душами, запертыми в одной клетке. Это будет моим шедевром.

Он поднял руку-ветку и указал на меня.

— Подойди и прими свою судьбу. Стань частью моей коллекции. Или умри здесь, и я всё равно заберу то, что мне нужно, вырвав это из твоей умирающей оболочки. Выбор за тобой.

Глава 10

Я медленно покачал головой. Страшно мне не было, но и стопроцентной уверенности в своих силах я тоже не испытывал. Слишком уж непонятным был Хранитель, и я не мог, к сожалению, быть уверенным в том, что из прямого столкновения выйду победителем.

— Нет. Ты предлагаешь не выбор, а иллюзию выбора. Оба пути ведут к одному исходу: я теряю себя. Мне это не интересно, так что я отказываюсь играть по твоим правилам.

Я развернулся к двери, готовый сделать шаг обратно во тьму коридора. Не удалось получить карту с наскока — ничего страшного, придумаю другой путь, может быть, более долгий, но более надёжный. Шаг. Другой. Дверь была уже совсем рядом, и я потянулся к ручке.

Внезапно дверь исчезла, словно никогда и не существовала. На её месте теперь был сплошной камень старой кладки, неотличимый от стены. Я замер, затем медленно обернулся. Хранитель не сдвинулся с места, но его белые глаза светились чуть ярче.

— Смешно, Александр Юрьевич, но глупо. Попытка уйти — это такой предсказуемый шаг, что я чувствую себя несколько разочарованным, а это плохо сказывается на моём характере. Игра уже началась, фигуры расставлены, первые ходы сделаны. Выйти из игры ты уже не можешь: до того, как ты вошёл в здание, у тебя ещё был шанс, но после того, как увидел меня — уже нет. Вопрос лишь в том, кем ты станешь: пешкой или ферзем?

Он сделал плавный жест, словно сметая пыль со старого стола.

— Я предлагаю тебе сделку. Настоящую. Три испытания. Три пути, но лишь один из них — правильный. Выберешь его — и я отпущу тебя. Более того, я отдам тебе карту и даже укажу наиболее безопасный выход из имеющихся. Так что твоя ставка достаточно высока — свобода и жизнь.

— А если я выберу неверный путь? — мой голос был тихим, но твёрдым. Я уже давно не вёлся на пустые обещания, хотя сам при необходимости мог раздавать их направо и налево, не испытывая ни малейшего чувства вины.

Хранитель склонил голову набок, и с его тела осыпалась труха старых газет, а сухие корни зашевелились, словно некое чудовище оживилось в предвкушении новой порции пищи.

— Тогда ты останешься здесь навсегда. Не мёртвым. Гораздо хуже. Твои четыре души станут фундаментом для нового крыла моего Архива. Ты будешь вечно читать боль других, забыв, кем когда-то был. Это и есть настоящий проигрыш.

— Почему ты постоянно говоришь о четырёх душах?

Хранитель не торопился. Он медленно обошёл меня по кругу, и с каждым его шагом воздух становился тяжелее, а шорох осыпающейся с его тела трухи звучал как шелест переворачиваемых страниц гигантской книги.

— Четыре души... — прошептал он, и его голос теперь был не просто вокруг, он вибрировал внутри моего черепа. — Ты всё ещё думаешь о них, как о разных людях. Как о квартирантах в одном теле. Это... примитивно. Наивно. Бессмысленно...

Он остановился прямо передо мной. Его белые, безжизненные глаза-огоньки впились в мои.

— Но так и быть, я попробую объяснить тебе, как это работает на самом деле. Чтобы ты понял, какой бесценный дар я тебе предлагаю. Или какую драгоценную коллекцию я могу из тебя создать.

Существо подняло свою руку-ветку и медленно согнуло один «палец».

— Первая душа — это твой фундамент. Тот, кем ты был до Сомбры. Сейчас ты практически ничего не помнишь о том времени, ты слишком давно живёшь здесь, хотя тебе может казаться, что прошло всего несколько дней. Это одна из любимых игр Сомбры — игра со временем и человеческим сознанием. Так вот… изначальный Александр. Он — бетонный остов здания. Тусклый, серый, но без него всё рухнет. В нём нет ни силы, ни таланта. Только пустота и желание сбежать от реальности. Он — причина, по которой ты когда-то оказался здесь.

Я почувствовал, как внутри меня, где-то в самых потаённых глубинах моего существа, приоткрылось окно, за которым обнаружилась бездна. Я не помнил, как и когда попал в Сомбру, мне казалось, что я жил здесь всегда, боролся за место под холодным и редко показывающимся солнцем, днём стирал людям память в клинике, а по ночам превращался в хладнокровного убийцу, одного их главарей теневого мира Сомбры. И только сейчас, после слов Хранителя, пришло едва различимое воспоминание: туман, машина, дождь, свет фар, отвратительный кофе в какой-то забегаловке, прошлое, которое я хотел забыть…

— Ты стремился забыть, уйти от проблем, — вкрадчиво шептал Хранитель, — и Сомбра пошла тебе навстречу: ты скрылся от былых проблем навсегда, растворившись в городе, став его частью.

Хранитель загнул следующий палец, и слух резанул отвратительный хруст, словно сломалась кость.

— Вторая душа — это твой фасад. То, чем ты стал в Сомбре, точнее, одна из сторон твоей личности. Иногда он вытесняет другие маски, и тогда ты на какое-то время становишься им. Бизнес. Ничего личного. Только контроль, расчёт и холодная логика. Он построил на остове из бетона и отчаяния сверкающий небоскрёб из амбиций и цинизма. Он убедил тебя, что власть — это всё. Он — твоя маска для этого города.

Хранитель сделал паузу, словно давая мне время осмыслить услышанное.

— Он талантлив, твой Бизнесмен. Он может видеть ходы на десять шагов вперёд, просчитывать вероятности, строить схемы и плести интриги. Но он безынициативен. Он никогда не сделает первый шаг, если не уверен в результате на сто процентов. Да и в этом случае предпочтёт переложить реальные действия на кого-нибудь другого. Он — идеальный администратор, но никудышный лидер в кризисе. Он осторожен до трусости. Он — это твой разум, оторванный от воли и чувств. Он знает, как управлять, но не знает, зачем.

Я почувствовал укол злости. Существо было право. Эта часть меня вызывала глухое раздражение, похожее на презрение к слабому подчинённому. Я ненавидел его за эту вечную оглядку, за эту потребность всё просчитать и взвесить, когда нужно было просто действовать. Бизнесмен был трусом, прячущимся за маской прагматизма.

Но вместе с тем... именно он позволил мне выжить. Именно он построил эту «маленькую империю», о которой говорил Хранитель. Он возвёл вокруг меня стены из власти и контроля, которые не позволили Сомбре сожрать меня целиком в первые же дни. Я построил свою крепость на костях других, но делал это с холодной отстранённостью бухгалтера, сводящего дебет с кредитом. Он был моим тюремщиком, но он же был и архитектором моей тюрьмы.

Я презирал его за то, что он никогда не рискнёт всем ради шанса на свободу. Он предпочтёт быть первым в аду, чем рисковать всем ради сомнительного рая снаружи.

Хранитель издал звук, похожий на сухой смешок.— Презрение к самому себе... Как по-человечески. Как... слабо.

Он загнул следующий палец, и я поморщился от уже знакомого звука ломающейся кости.

— Третья душа, — его голос стал ниже, в нём появились вибрирующие, утробные нотки. — Это твой подвал, глубокий и тёмный, как и полагается подвалу. Твой фундамент из крови и бетона. То, что ты принёс с собой в Сомбру, думая, что оставил это за порогом. Инстинкт выживания, отточенный до бритвенной остроты. Природа зверя, убийцы, которую невозможно замаскировать или спрятать, она всё равно потребует выхода и возьмёт то, что считает своим.

Существо сделало шаг ко мне, и я почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с температурой на чердаке.

— В отличие от Бизнесмена он не строит планов. Хищник не просчитывает ходы, ему это не нужно, он просто действует так, как велит ему инстинкт зверя. Он — это чистая, незамутнённая реакция. Голод. Ярость. Стремление доминировать. Он — это твои руки, Александр. Руки, которые не дрожат, когда нужно сломать шею или нажать на кнопку «старт» на аппарате стирания. Он идеально вписался в правила Сомбры, потому что этот город и есть его естественная среда обитания. Город лжи и страха. Его охотничьи угодья.

Я сжал челюсти так, что скрипнули зубы. Хранитель бил точно в цель. Эта часть меня... порой я сам её боялся. Не в смысле страха перед внешним врагом, а в смысле первобытного ужаса перед тем, что живёт внутри. Когда Хищник брал верх, я становился идеальной машиной для убийства. Хладнокровным, безжалостным и эффективным. Я убивал без колебаний, ломал людей, как спички. И мне... это нравилось.

Но я и ненавидел себя за эту животную радость. Хищник был моей тенью, моим персональным демоном, которого я годами держал на цепи в самом глубоком подвале своей психики, ночами выпуская на охоту.

— Ты боишься его больше всех остальных, — прошептал Хранитель, наклоняясь к моему уху. От него пахло гниющей бумагой и могильной землёй. — Потому что он — настоящий ты. Без шелухи морали, без лжи о спасении. Просто хищник, который хочет жрать и властвовать.

Хранитель с хрустом загнул последний, четвёртый «палец», и в наступившей тишине этот звук прозвучал как финальный аккорд.

— И наконец, — его голос стал тише, в нём появились нотки усталой брезгливости, словно у профессора, вынужденного объяснять очевидную глупость нерадивому студенту. — Твоя четвёртая душа. Твоя совесть. Тот, кого ты называешь Доктором.

Существо издало звук, похожий на вздох ветра в пустой комнате.

— Он — твоя самая нелепая ошибка. Бесполезный нарост на теле хищника, атавизм, от которого давно пора избавиться. Он плачет по ночам над каждым стёртым воспоминанием. Он чувствует вину за каждую сломанную тобой жизнь. Он — твой внутренний надзиратель. Твоя слабость и твоя боль. Он — то, что делает тебя уязвимым. Но мы-то с тобой знаем, что в Сомбре невозможно остаться человеком.

Хранитель издал сухой, шелестящий смешок, в котором впрочем, не было ни капли веселья.

— Смешно, не правда ли? В этом идеальном механизме для выживания, в этом небоскрёбе из цинизма и жестокости, на самом верху сидит маленький человечек и плачет от того, что видит внизу. Он — твоя совесть в мире, где совесть является смертным приговором.

Он сделал паузу, и его белые глаза-огоньки впились в меня с холодным превосходством.

— Он постоянно пытается всё остановить. Шепчет тебе по ночам, что нужно всё бросить, сбежать, покаяться... Он — камень, который тянет тебя на дно. Он — то, что мешает тебе стать по-настоящему сильным. По-настоящему единым.

Существо выпрямилось во весь свой немалый рост, и его фигура, казалось, заполнила собой всё пространство чердака.

— Я предлагаю тебе не просто поглотить их или уничтожить. Я предлагаю тебе стать Архитектором. Тем, кто объединит фундамент из пустоты, подвал из жестокости, фасад из цинизма и эту бесполезную, но неизбежную слезливую надстройку в единую, нерушимую конструкцию. Ты станешь цельным. Ты станешь по-настоящему сильным.

Он ткнул сухой веткой мне в грудь.

— Так что выбирай свой путь, Александр Юрьевич. Но помни: ты выбираешь не просто дверь.

Хранитель замолчал, но его слова повисли в воздухе, тяжёлые и удушливые, как дым от тлеющих досок. Он не просто объяснил мне, кто я. Он вскрыл меня, препарировал, словно подопытную лягушку, разложил на столе и показал каждую деталь моего уродливого «я». Четыре души. Четыре части одного безнадёжно больного целого.

Я стоял, оглушённый этой правдой, и в голове билась только одна мысль: «Выбери. Выбери. Выбери».

Чего я на самом деле хотел? Мне казалось, что я хотел власти. Хотел доказать этому пыльному монстру, что я умнее его, что я смогу пройти его клятый лабиринт и выйти победителем. Бизнесмен внутри меня уже прикидывал шансы, искал лазейки, пытался просчитать, какой из путей наименее рискованный. Боялся, но просчитывал, привычно надеясь отсидеться где-нибудь в уголке. Хищник просто хотел драки, хотел проверить, чья воля окажется крепче. А Доктор снова затянул свою бесконечную песню о том, что нужно быть терпимее, добрее...

Но за этим фасадом из холодного расчёта и животной ярости скрывалась другая, более глубокая жажда. Я хотел целостности. Пока Хранитель не сказал о ней, я даже не задумывался, что со мной не так, что мешает мне спать ночами и не даёт жить спокойно. Теперь-то я понимал, что просто устал. Устал от вечной войны внутри себя, от истеричного шёпота Доктора, от апатии Изначального, от кровавого азарта Хищника. Я хотел стать единым. Архитектором, как он и сказал.

А ещё я хотел свободы. Выбраться из этой гниющей коробки, вдохнуть воздух, который не пахнет пылью и чужими кошмарами.

Было ли мне страшно? Да! Да, чёрт побери! Я боялся не смерти. Я боялся стать частью Архива. Навсегда застрять здесь, читая боль других и забыв собственное имя. Это была бы не смерть, это было бы гораздо хуже.

Я боялся, что правильного пути нет. Что целостность — это ложь, и чтобы стать Архитектором, мне придётся убить в себе кого-то из них. Убить совесть? Амбиции? Инстинкт выживания?

Я стоял на краю пропасти, и Хранитель только что показал мне все возможные способы разбиться.

— Три пути... — мой голос был хриплым, но в нём звенела сталь. — Назови их.

Хранитель улыбнулся. Это была не улыбка — трещина на сухой коре дерева.

— Путь Зверя. Путь Мученика. И Путь Тени.

Он сделал паузу, глядя на моё ошеломлённое лицо и явно наслаждаясь моментом.

— Выбирай мудро, Александр Юрьевич. Выбирай... или будешь вычеркнут.

Глава 11

Первым, что я почувствовал, очнувшись, был запах, от которого даже меня, привычного ко всему, замутило. Тяжелый, многослойный смрад, от которого не было спасения: он впитывался в кожу, разъедал глаза и разрушал лёгкие. Это была едкая вонь выгребной ямы, смешанная с кислым запахом пота сотен неделями не мытых тел, гнилостным душком отсыревшего дерева и сладковатым привкусом разложения.

Я с трудом разлепил веки. Мир плыл, фокусируясь на неровном бетонном потолке, с которого монотонно, сводя с ума, капала вода. Кап... кап… кап... Капли падали в невидимую лужу где-то справа, вплетаясь в мешанину негромких звуков, неизбежных при большом скоплении людей.

Попытка сесть отозвалась острой болью в затекших мышцах. Я оперся рукой о пол, и пальцы тут же утонули в липкой, холодной грязи. Подвал был огромным — не комната, а целый ангар, дальняя стена которого терялась где-то в полумраке. Единственный свет исходил от пары тусклых лампочек под самым потолком, забранных в ржавые решетки. Их света едва хватало, чтобы выхватить из темноты общие очертания кошмара.

Вдоль стен и в центре зала на грязных, сырых соломенных матрасах или просто на голом полу лежали и сидели люди. Десятки, а может, и сотни человеческих фигур. Они были похожи на кучи тряпья — грязные, бесформенные, неподвижные. Кто-то надсадно кашлял в кулак, этот звук эхом отражался от стен и затихал. Кто-то тихо, почти беззвучно плакал. Большинство же просто сидело, уставившись пустым взглядом в одну точку — в пол, в стену или в никуда. В их глазах не было ни надежды, ни отчаяния — лишь абсолютная, выжженная пустота.

Воздух был густым и влажным, он оседал на коже липкой пленкой. Время здесь не двигалось. Это была не просто тюрьма. Это был отстойник для сломленных душ, конечная станция, где людей не исправляли, а просто дожидались, пока они окончательно сгниют — физически или морально. Я находился на дне. В самой глубокой яме Сомбры.

Я предпринял ещё одну попытку сесть, но тело слушалось плохо, словно чужое. В памяти — абсолютная пустота. Ни имени, ни прошлого. Лишь обрывки: холодный туман, визг тормозов, чей-то крик, боль и... чувство всепоглощающей вины.

— Очухался? — раздался рядом хриплый голос.

Я с трудом повернул голову. В полумраке на корточках сидел худой мужчина в лохмотьях, с лицом, покрытым многодневной щетиной.

— Где я?

— В заднице, где же ещё, — хмыкнул он. — В Долговом подвале. Ты, видать, знатно задолжал кому-то там, наверху.

«Наверху»... Это слово эхом отдалось в пустой голове. Я с трудом поднялся на ноги и огляделся. Мы находились в огромном бетонном мешке без окон.

— А что там, наверху? — спросил я, чувствуя, что каждая попытка вспомнить хоть что-то заканчивается дикой головной болью, словно в висок вбивают раскалённый гвоздь.

— Город, — сплюнул мой собеседник. — Сомбра. Дерьмовое место. Отсюда два пути: либо отрабатываешь долг, пока не сдохнешь, либо... — он замолчал, прислушиваясь.

Сверху донеслись тяжёлые шаги и обрывки разговора двух охранников.

— ...Туман совсем озверел. Вчера западный квартал слизало начисто. Просто растворило людей в воздухе!

— Говорят, Совет ищет добровольца.

— Да кто ж в здравом уме…

— Говорят, если кто-то по своей воле шагнёт в него, он насытится и отстанет от города. Жертва.

Охранники, удаляясь, продолжали о чём-то говорить, но увеличивавшееся расстояние не позволяло расслышать их слова.

— Может, туман, про который они говорили, сожрёт охрану, и тогда мы сможем отсюда выбраться? — спросил я, рассматривая лохмотья, в которые успела превратиться моя когда-то дорогая куртка.

— Ну если только ты зубами решётки перегрызёшь, — ответил мой сосед, показывая на толстые металлические прутья, отгораживавшие подвал от коридора.

— Да уж, — вздохнул я, — тут без техники не обойтись, к сожалению.

Мой собеседник лишь пожал плечами и отвернулся, потеряв ко мне интерес. Он был здесь уже давно, и удивить его чем-либо было сложно.

Я сделал несколько неуверенных шагов вперёд, пытаясь размять затёкшее тело. Мои движения привлекли внимание, и в мою сторону начали поворачиваться головы. На грязных, заросших лицах читалось сначала равнодушие, которое быстро сменялось узнаванием, а затем — то презрением, то злорадством, а то и ненавистью.

— Глядите-ка... — прошипел кто-то из темноты. — Сам Мельников к нам пожаловал.

Из-за спин сидящих людей вынырнула женщина. Она была чуть опрятнее остальных: её лохмотья когда-то были дорогим пальто, а светлые когда-то волосы были стянуты в подобие причёски. Но глаза... в глазах горел дикий, фанатичный огонь. Она смотрела на меня так, словно я был воплощением всего зла, какое только существовало в мире.

— А ведь говорили, что тебя списали в утиль, — продолжила она, делая шаг ко мне. Остальные обитатели подвала отодвинулись подальше, создавая вокруг нас пустой круг. — Говорили, ты перешёл дорогу кому-то очень важному там, наверху.

Она ткнула в потолок костлявым пальцем.

— Меня зовут Аглая. Ты не помнишь, конечно. Никто из вас, богатых ублюдков, не запоминает наши лица. Десять лет назад мой сын заболел. Редкая форма лихорадки. Врачи отказались помогать. Сказали, лечение слишком дорогое для такой, как я. И тогда я пришла к тебе, чтобы попросить немного денег в долг.

Её голос дрогнул, но не от слабости, а от ярости.

— Ты сказал, что поможешь, что дашь мне беспроцентный кредит, чтобы я могла купить лекарство. В итоге ты забрал всё, что у меня было, все сбережения, всё до последней копейки. Кредит оказался не беспроцентным, банк требовал всё больше и больше, но у меня уже ничего не осталось. А ты сказал, что нужно было просчитывать риски. Мой сын умер, так как одной дозы лекарства было мало, а на вторую уже не осталось денег. А ещё через месяц я оказалась здесь. За долги.

Она подошла вплотную. От неё пахло сыростью и дешёвыми духами, которыми она пыталась заглушить смрад подвала.

— Так что не пытайся делать вид, что ты чем-то лучше нас, — прошептала она мне прямо в лицо. — Мы все знаем, кто ты. Ты убийца, пусть ты и не держишь в руках оружия. Но в мире, видимо, всё же есть справедливость, раз ты теперь здесь, среди нас.

Она сплюнула мне под ноги и отступила обратно в тень, растворяясь среди таких же серых фигур.

Вокруг снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь кашлем и каплями воды. Но теперь эта тишина была другой. Теперь она была наполнена враждебностью, пусть пока и молчаливой.

Я стоял один посреди круга отчуждения. Они были правы. Кем бы я ни был раньше, я точно не был хорошим человеком.

Но разве я был единственным человеком, который лгал или старался соблюсти свой интерес? Внезапная, инстинктивная волна злости поднялась изнутри, пытаясь защитить остатки моего «я». Я — бизнесмен. Я действовал в рамках системы. Это был просто... бизнес. Риски, без которых не обходится ни один проект, ни одно дело. Они все знали, на что шли. Взять ту же Аглаю: она пришла ко мне, и я предложил ей решение проблемы. Она подписала бумаги абсолютно добровольно. И ведь всюду говорят и пишут: читайте написанное мелким шрифтом! Но ведь никто практически не читает, а потом ищут крайних! Разве это моя вина, что она не просчитала риски и не смогла вовремя расплатиться? Разве это я виноват в том, что она не учла возможные последствия?

«Это закон рынка, — холодно и логично шепнул внутри меня голос Бизнесмена. — Слабый погибает — сильный выживает. Ты давал им шанс. Они им не воспользовались, и это абсолютно не твоя проблема».

Я попытался ухватиться за эту мысль, как за спасательный круг. Ведь не я заставлял их брать кредиты под грабительские проценты. Я не приставлял нож к горлу. Я просто... предлагал услуги. Дорогие услуги для тех, кто отчаялся. Я был хищником в мире хищников.

Но тут же, словно ледяной душ, на эту жалкую попытку самооправдания обрушилась правда. Голос Хищника внутри меня, обычно жаждущий крови, на этот раз был пугающе спокоен и честен: «Ты врёшь сам себе. Ты не просто предлагал. Ты искал их уязвимость и бил точно в цель. Ты наслаждался их беспомощностью».

Я вспомнил чувство, которое испытывал, глядя на их сломленные фигуры в моём офисе. Не жалость. Не отвращение. Спокойное удовлетворение от хорошо проделанной работы.

Так неужели Аглая права, и я незаметно для самого себя стал палачом?

Внезапно решение пришло само собой, холодное и ясное, как лёд. Оно не было продиктовано ни совестью, ни расчётом, ни страхом. Просто мысль сформировалась и показалась на удивление правильной. Я лишь устало удивился, что она не пришла в мою голову раньше. Странно, ведь это так просто и так очевидно!

Я медленно поднял голову и посмотрел в коридор, туда, откуда доносились шаги охраны. Подойдя к решётке, я тряхнул её, и где-то там, вдалеке, послышался сигнал, а вслед за ним неторопливые шаги дежурного охранника.

— Чего шумишь? — лениво процедил он, глядя на меня без раздражения, как на пустое место.

— Я пойду в туман, — мой голос прозвучал хрипло, но в мёртвой тишине подвала его услышали все.

По толпе пробежал шепоток недоверия.

— Этот-то? Да он же мошенник!

— Кидала с улицы Теней! Он же в жизни слова правды не сказал!

— Не верьте ему! Он врёт!

Их слова били наотмашь, но я не чувствовал обиды. Они были абсолютно правы в своём неверии.

Щёлкнул замок, запиравший решётку, и я вышел в коридор. Видимо, охранник опасался, что я передумаю, поэтому выпустил меня сразу, без каких-либо согласований.

Я оглянулся и увидел, что обитатели подвала все как один смотрят в мою сторону. Никто не попытался меня остановить. Никто не сказал «спасибо». Для них я был просто очередным лжецом, пытающимся выслужиться или избежать медленной смерти в грязи подвала. И это было правильно.

Но мне было всё равно, и я сделал шаг к лестнице, ведущей наверх, потом ещё один, и ещё... Металлические перекладины были холодными и скользкими от влаги. Я поставил ногу на очередную ступеньку. Поднял взгляд к люку, из которого лился тусклый, серый свет Сомбры.

И вдруг в голове мелькнула мысль, холодная и острая, как осколок льда. А пожалеет ли кто-нибудь, если меня не станет? Точнее, не «если», а «когда»… Жена? Она забудет меня через минуту после того, как я шагну в туман. Друзья? У меня никогда не было друзей. Были партнёры, конкуренты, подчинённые. Был тот человек с глазами рептилии и такие, как он. Были должники, вроде Аглаи.

И в этот момент я понял одну простую, холодную истину о Сомбре. Этот город — не из тех, что ставят памятники своим спасителям. Он просто пожирает их и забывает. Завтра, когда туман отступит, жизнь в городе пойдёт своим чередом. Люди будут пить свой кофе, ходить на работу, ругаться с соседями. Никто из них даже не узнает, что их жалкое существование стало возможным только потому, что какой-то никчёмный должник из подвала шагнул в белую мглу. Они не узнают и не вспомнят. Сомбра навсегда сотрёт этот факт из своей коллективной памяти, чтобы не нарушать свой идеальный, лживый порядок.

Никто. Я — никто. Ноль. Пустое место.

Эта мысль не принесла ни боли, ни облегчения. Она была просто констатацией факта. Как показания термометра. Температура тела: ноль. Ценность жизни: ноль.

Люк со скрежетом открылся. В лицо ударил влажный, холодный воздух Сомбры. Я выбрался наружу и оказался в узком переулке. Туман был здесь не просто дымкой — он был плотной, живой стеной, которая пульсировала и дышала в конце улицы. Белёсая пелена не просто окружала — она давила, пытаясь проникнуть в мысли. Я сделал шаг к границе видимого мира. Ещё один.

Страх сковал меня ледяными тисками. Зачем? Я ведь даже не знаю, кто я! Может, я и правда был тем ещё подонком? Может, я заслужил гнить в этом подвале? А если нет? Мелькнула предательская мысль: «Беги! За тобой никто не погонится, они испугаются тумана».

Но я остановился и закрыл глаза. Я не знал своего имени и своего прошлого. Но я знал одно: если я сейчас сбегу, то вся моя жизнь — или то, что от неё осталось — не будет стоить и ломаного гроша.

Это единственное стоящее, что я могу сделать. Я открыл глаза и сделал последний шаг в клубящуюся белизну. Туман поглотил меня мгновенно. Не было ни боли, ни холода. Только абсолютная, звенящая тишина и ощущение падения в никуда. Моё «я» начало распадаться на атомы, растворяясь в этой белёсой пустоте. Я был нигде и везде. Я был ничем. Каким-то последним осколком сознания я успел уловить довольный выдох тумана и понял, что моя жертва была не напрасной. Ну хоть что-то я сделал правильно в своей непутёвой жизни.

А затем пришла абсолютная пустота. И вечная тишина...

Глава 12

Я открыл глаза и с невероятным облегчением увидел себя в старой библиотеке. Вот уж никогда не подумал бы, что могу обрадоваться этому странному месту. Но радость, простая, горячая, примитивная просто переполняла меня: я был жив! Меня не распылило на миллион атомов внутри тумана, опустившегося на Сомбру. А со всем остальным я справлюсь!

— Помни, ты выбираешь, кем тебе быть внутри твоего собственного здания, — хрипло прокаркал Хранитель. И тут я рассмеялся.

Это был не истеричный смех и не смех веселья. Это был холодный, лающий звук, от которого даже Хранитель на мгновение замер.

— Ты ошибаешься, старик, — сказал я, делая шаг к нему. Мой голос был полон презрения. — Ты думаешь, я буду выбирать из твоего меню? Думаешь, я соглашусь быть ещё одним экспонатом в твоей коллекции? Ты — падальщик. Ты собираешь то, что осталось от других. А я — хищник.

Я чувствовал это каждой клеткой своего нового тела. Аглая была права. Я — убийца. И мне это нравилось. Поэтому я не стал ждать ответа, а просто бросился на него. Не было ни изящных приёмов, ни стратегии. Это был первобытный бросок зверя. Моё тело врезалось в его эфемерную форму... и прошло насквозь.

Боль была адской. Словно я нырнул в чан с кислотой и жидким азотом одновременно. Я чувствовал, как туман, из которого состояло его тело, проникает в меня. Он пытался стереть меня, растворить в себе, превратить в очередное воспоминание о боли.

Но я не сопротивлялся, а наоборот — открылся ему навстречу. Вместо того чтобы бороться с туманом Хранителя, я начал втягивать его в себя. Я позволил ему заполнить мои лёгкие, мои вены, мой разум... а затем изо всех сил сжал его. Я впитал его сущность так же, как впитывал воспоминания своих пациентов на процедурах.

Хранитель издал звук — не шелест, а пронзительный визг испуганной птицы. Его форма начала искажаться, сжиматься.

— Что ты... делаешь?.. Ты не можешь... ты должен был выбрать...

Я схватил его за то, что заменяло ему горло. Моя рука больше не была просто плотью. Она была сгустком чистого мрака.

— Я не выбираю путь, — прошипел я ему в лицо. — Я создаю свой собственный.

Тело Хранителя с хрустом смялось, как старая газета, когда я сжал кулак. Его белые глаза-огоньки вспыхнули в последний раз и погасли.

Тишина... А затем по чердаку пронёсся вздох. Не ветра. Самого города. Каждый камень Сомбры вибрировал теперь в унисон с моим пульсом. Я чувствовал страх каждого жителя, чувствовал голод тумана на окраинах... и он был частью меня, был мною.

Я посмотрел на свои руки. Кожа была бледной, почти белой, а под ней пульсировали тёмные вены, словно наполненные чернилами. Карта была мне больше не нужна. Я и был картой.

Я — Сомбра.

Слово прокатилось по сознанию, не как мысль, а как физическая дрожь, сотрясшая фундамент здания. Я чувствовал, как гнилые доски пола скрипят в такт моему дыханию. Чувствовал, как пыль на чердаке кружится вихрями от моего каркающего смеха.

Мне больше нечего было делать в этом здании: оно стало пустым, словно скорлупа от ореха, которую можно легко раздавить, просто наступив.

Я развернулся и пошёл к выходу, и массивная дверь библиотеки, которая раньше казалась несокрушимой, рассыпалась в труху от одного моего взгляда, превратившись в облако гнилой древесины и ржавого пепла.

Шагнув на крыльцо, я замер, привыкая к новым потрясающим ощущениям. Город встретил меня мелким, холодным дождём, но теперь я видел его иначе. Я видел не просто улицы и дома. Я видел пульс. Я видел страх.

Он был разлит в воздухе, густой и сладкий, как сироп. Страх старика в окне дома напротив или молоденькой продавщицы в цветочном магазине неподалёку. Каждый из них был крошечной искоркой в непроглядной тьме, и я мог погасить любую из них одним щелчком пальцев.

В конце улицы я заметил двух патрульных в скучной серой форме и с одинаковыми планшетами в руках. Они стояли ко мне спиной, лениво переговариваясь. Они не знали, точнее, они ещё не поняли, что старый порядок рухнул навсегда.

Я сделал шаг с крыльца и с восторгом понял, что мои ноги не касались ступеней — я скользил по воздуху. Это было совершенно восхитительное ощущение: я теперь искренне не понимал, почему столько лет передвигался, касаясь ступнями земли.

— Эй! — крикнул один из патрульных, заметив движение боковым зрением. Затем он обернулся и замер, увидев меня.

Я не стал тратить время на слова, а просто потянулся к нему своим новым существом, всей силой, которая бурлила во мне и искала выход. Коснувшись его сознания — липкого, слабого комка рефлексов и уставших мыслей — я поморщился, словно случайно наступил в грязную лужу.

«На колени», — приказал я беззвучно, и его глаза расширились от ужаса. Патрульный рухнул на мокрый асфальт так резко, словно ему подрубили ноги. Его напарник отшатнулся, хватаясь за кобуру на поясе. И не понимая, что любое сопротивление лишь раззадоривает меня.

«Замри», — мой голос был не звуком, а ударом хлыста, и человек застыл с нелепо поднятой рукой. Я подплыл к нему ближе: теперь я видел его ауру — грязно-жёлтое свечение с чёрными прожилками лжи и мелких преступлений.

— Ты... ты не Мельников... — прошептал он, глядя на меня с суеверным ужасом.

Я наклонился к его лицу. Мои глаза, я знал это, сейчас были двумя провалами в абсолютную тьму.

— Я то, что пришло на смену Мельникову. Я — новый закон этого города.

Не обращая ни малейшего внимания на его попытки что-то сказать или объяснить, я протянул руку и положил её ему на грудь. Это было странное, но приятное ощущение: не касаясь ткани куртки, я касался его самого, его сути. Тогда я начал тянуть, и его желтоватая аура начала отделяться от тела, скручиваясь в светящуюся нить, которая потянулась к моей ладони.

О, как он закричал, когда его тело начало высыхать на глазах, а кожа становилась серой и морщинистой, как старый пергамент! Он старел с каждой секундой, пока не превратился в иссохшую мумию, которая с сухим стуком упала к моим ногам.

Я сжал кулак, впитывая его сущность: его силу, его воспоминания, его страх. По моим тёмным венам пробежала волна обжигающего живительного тепла.

Город молчал, но я чувствовал его реакцию. Это было похоже на то, как замирает лес при появлении крупного хищника. Вся Сомбра замерла в ужасе и... почтении. Я поднял взгляд к небу, закрытому низкими облаками.

— Игра по твоим правилам окончена, — прошептал я в пустоту. — Теперь город играет по моим.

Я стоял посреди улицы, впитывая эхо чужого крика, который всё ещё звенел в мокром воздухе. Город был моим. Каждая тень, каждый шёпот ветра принадлежали мне. Я чувствовал это так же ясно, как биение собственного сердца... или того, что его теперь заменяло.

Власть была пьянящей, но этот хмель быстро выветрился, оставив после себя горькое послевкусие. Что делать с этим всемогуществом? Запугивать патрульных? Стирать в пыль здания? Это было... мелко. Бессмысленно. Как использовать ядерную бомбу, чтобы вскипятить чайник.

Мне нужно было подумать. Мне нужна была точка опоры.

Дом.

Мысль пришла извне, словно еле слышный отзвук старой привычки. Мой дом. Та квартира с деревянной мебелью и детскими рисунками на стенах. Место, где меня ждала она, женщина, имени которой я не помнил, а может, никогда и не знал...

Но нужен ли он мне теперь? Нужна ли она мне? Женщина из чужой жизни, декорация в спектакле, который давно закончился. Я больше не Александр Мельников, главный врач и семьянин. Я — нечто большее. Нечто иное. Принесу ли я покой в её мир? Или мой новый облик вызовет у неё тот же первобытный ужас, что и у тех патрульных?

Я колебался. Часть меня, холодная и циничная, нашёптывала, что возвращаться туда — слабость. Нужно строить новую империю здесь, на руинах старого мира. Сила и злость, бурлившие в моих венах, вообще не понимали сути проблемы — им нужен был лишь адреналин охоты, а не уют гостиной.

Но крохотная часть... Изначальный Александр, чья личность уже практически полностью растворилась, исчезла... эта слабая, едва живая искра хотела просто увидеть знакомое лицо. Убедиться, что хотя бы одна ниточка связывает его с тем миром, который был до всего этого безумия.

Решение пришло само собой, холодное и рациональное. Я вернусь домой, ненадолго, не ради неё — ради себя, чтобы понять, насколько далеко я ушёл от человека.

Я закрыл глаза. Карта города, которая теперь была выжжена в моём сознании, вспыхнула перед внутренним взором. Вот площадь с фонтаном. А вот и нужный переулок. Тот самый дом, в котором расположены и клиника, и моя квартира. Потянувшись туда, я ощутил, что рассыпался на миллиард крохотных чёрных искр, чтобы вскоре собраться уже возле крыльца во внутреннем дворе. Странное ощущение, но мне оно нравится, потому что подтверждает мою уникальность и моё могущество. Перемещение было мгновенным, словно мысль перенесла меня сквозь ткань реальности. Я усмехнулся. Удобно.

Здание клиники было таким же, каким я его помнил: идеальные пропорции, большие окна, крыльцо с колоннами, удивительный сад во внутреннем дворе. Но теперь я видел и то, чего совершенно не замечал раньше. Я видел ауру дома: она была тусклой, серой., безжизненной, словно то, что происходило за закрытыми дверями помещений клиники, каким-то образом влияло и на окружающее пространство. Отчаяние, боль, рухнувшие надежды на спасение — всё это плотным облаком окутывало и клинику, и ту часть здания, где располагалась моя квартира.

Она была там: сидела за столом с книгой, спокойная, невредимая, безразличная… Я знал, что, стоит мне войти, она тут же отложит книгу, улыбнётся и начнёт рассказывать о каких-то вещах, не имеющих ни смысла, ни значения, ни права на существование.

Так стоит ли туда идти? К женщине, которая осталась на том этапе моего становления, когда подобная ерунда ещё имела какое-то значение. Но почему меня так неудержимо тянет туда? Откуда это болезненное желание увидеть чью-то улыбку? Зачем это существу, которым я стал? Эти смешные человеческие эмоции и чувства остались в прошлом как никому не нужный атавизм наподобие хвоста.

Я развернулся и пошёл прочь, скользя над брусчаткой. Пусть этот мираж живёт своей жизнью. У меня есть город, которым нужно править. И, возможно, более важные вопросы, на которые нужно найти ответы. Например, почему Хранитель позволил этому случиться.

Внезапно я остановился. Что-то было не так, реальность словно расслаивалась, напоминая сотни изображений на прозрачной плёнке, наложенных одно на другое.

Я поднял руку и посмотрел на неё. Под бледной кожей больше не пульсировали тёмные вены, они не стали светлее, не изменились, а просто исчезли. Кожа выглядела обычной, человеческой. Я прищурился, пытаясь взглянуть на ауру города, почувствовать страх жителей... но наткнулся на глухую стену, на абсолютную пустоту.

Этого не может быть! Я не давал своего согласия на такие изменения! Я — Сомбра! Я — суть этого города! Кто посмел?!

«Замри», — мысленно приказал я проходящей мимо женщине с большой хозяйственной сумкой. Она даже не замедлила шаг. Просто прошла сквозь меня, как через пустое место, случайно задев плечом. Не рядом со мной, а сквозь меня!

Вернувшаяся реальность ударила по мне сильнее, чем кулак Хранителя. Я бросился к стене ближайшего дома. Мой взгляд, который раньше мог обращать камень в пыль, теперь видел лишь старый кирпич, покрытый потёками влаги. Я попытался просочиться сквозь него, как делал это минуту назад... и больно ударился носом о холодную поверхность. Боль была настоящей, обжигающей и невероятно, до слёз унизительной.

Я резко обернулся: тело патрульного, уже ничуть не напоминавшее иссохшую мумию, лежало там же, где упало. Но оно не шевелилось. Оно было мертво. По-настоящему мертво. Я убил его. Не поглотил его силу, а просто убил. Как обычный человек.

Мой триумф... всё это было иллюзией? Галлюцинацией?!

Хриплый смех раздался у меня за спиной. Я крутанулся на месте, чувствуя, как ледяной ужас сковывает внутренности.

На крыльце библиотеки стоял Хранитель. Целый и невредимый. Его белые глаза-огоньки светились тусклым, насмешливым светом. Он неторопливо поправлял свои лохмотья из тумана и корней.

— Ты... ты же мёртв! — мой голос сорвался на хрип. — Я раздавил тебя!

Он издал звук, похожий на шелест сухих листьев, и я понял, что он смеётся.

— Конечно, раздавил, Александр Юрьевич. В своих мечтах. Или в кошмарах. Выбирай, что тебе ближе, доктор.

Он сделал плавный жест рукой, указывая на меня.

— Ты думал, ты хищник? Нет. Ты был всего лишь моим новым экспонатом. Идеальным образцом гордыни. Я дал тебе почувствовать вкус абсолютной власти лишь на мгновение. Чтобы ты понял, чего лишаешься. Чтобы ты осознал свою истинную природу. Ты не можешь создавать свой путь. Ты можешь только выбирать из предложенных мной. А те, кто пытается прыгнуть выше головы... — он замолчал, глядя на мертвого патрульного, — ...они просто разбиваются.

Мир вокруг меня начал рушиться. Не физически, а ментально. Ощущение всемогущества таяло, оставляя после себя горькую пустоту и привкус собственного бессилия. Я снова стал собой. Обычным человеком. Запертым в клетке проклятого города.

— Добро пожаловать обратно в реальность, доктор Мельников, — прошелестел Хранитель, и его фигура начала таять в сгущающихся сумерках.

Я почувствовал, что меня не держат ноги и обессиленно опустился прямо на асфальт. Это было жестоко! Поманить меня, дав почувствовать вкус абсолютной власти, и тут же отобрать её, не дав насладиться. Пока я не знал, что это такое, не чувствовал в себе неисчерпаемое могущество, я не осознавал, чего лишён. Теперь же мне остаётся только умереть, ибо смысла в прежнем существовании нет. Я закрыл глаза и решил, что немного полежу и пойду куда глаза глядят, лишь бы поскорее попасть на зуб какой-нибудь туманной твари.

Глава 13

Я лежал на мокром асфальте до тех пор, пока холод не начал пробирать до костей. Физическая боль была отвратительно реальной. Она раздражала. Злила.

Хранитель был прав: я не хищник. Я — просто обычная крыса, которая возомнила себя тигром и получила по носу от дрессировщика. Но дрессировщик допустил одну ошибку: он показал крысе, как выглядит арена. Показал, как управлять светом и звуком. А крыса, особенно загнанная в угол, — это опасное и умное животное.

Я медленно поднял голову и посмотрел на мёртвое тело патрульного. На его лице, искажённом предсмертным ужасом, застыл вопрос: «Почему?». Потому что это был единственный язык, который понимала Сомбра? Нет. Сомбра понимала язык правил. Язык протоколов.

Медленно встав, я отряхнул грязь с колен, и это обыденное действие помогло мне окончательно взять себя в руки. Сила ушла, но остались разум и хитрость того, кем я был раньше. Если нельзя сломать клетку силой... нужно убедить её, что ты — часть её решётки.

Хранитель сказал: «Ты должен был выбрать». Хорошо. Я выберу. Но, как бы ни сложились обстоятельства, я не буду играть по чужим правилам, я буду сам их писать.

Дверь всё ещё была открыта, зияя чёрным провалом и словно приглашая внутрь того, кто осмелится переступить порог. Я вошёл, уверенно, не скрываясь, поднялся на чердак. Тело Хранителя исчезло, но его присутствие всё ещё ощущалось в пыльном воздухе.

Подойдя к тому месту, где когда-то стоял Хранитель, я огляделся: давно ли это было? Две жизни назад — это много или мало?

— Ты хотел преемника? — прошептал я в пустоту. — Ты его получил.

Я больше не буду выбирать из трёх путей, я создам четвёртый. Путь Тени.

Тишина чердака была мне ответом, но это была не пустая тишина. Мне сложно объяснить, но просто бывает «тишина» и... «тишина». Это может быть умиротворённое молчание или затишье перед бурей, зловещая тишина кладбища или наполненное мудростью веков безмолвие книгохранилища. Здесь же тишина, казалось, превратилась в один огромный вопросительный знак. Словно сам город, затаив дыхание, ждал, что я буду делать дальше.

Я медленно обвёл взглядом пространство: пыль, танцующая в редких лучах света, обломки мебели на полу... и карта. Старая, пожелтевшая карта, которую никто так и не подобрал. Она валялась в углу, скомканная и забытая. Я подошёл и поднял её: бумага была сухой и ломкой, как старый, засушенный между страниц книги цветок. Я осторожно развернул её на полу, прижав углы обломками кирпича. Всмотрелся и с трудом сдержал стон разочарования: бумага, ради которой я прошёл мыслимые и немыслимые испытания, была покрыта непонятными значками, которые бессистемно покрывали каждый сантиметр её поверхности. Что за злая ирония?! Я, возможно, единственный из ныне живущих в Сомбре, сумел найти карту… и не могу ею воспользоваться!

Внезапно в моей многострадальной голове щёлкнуло. Идея была настолько простой и дерзкой, что я невольно улыбнулся. Только, боюсь, радости в моей улыбке было очень мало.

Хранитель дал мне силу, чтобы поглощать души людей. Это была ловушка, путь к тому, чтобы стать новым узником. Но что, если использовать этот принцип иначе? Если нельзя впитать жизнь, чтобы стать сильнее... можно ли впитать память, чтобы стать мудрее?

Сомбра — это и есть память. Коллективный кошмар, сотканный из забытых вздохов, несбывшихся надежд и последнего ужаса каждого, кто здесь сгинул. Город помнит всё. А значит, он помнит и выход.

Я закрыл глаза, однако больше не пытался почувствовать страх жителей или их ауры. Я потянулся глубже, к самому фундаменту. Так отчаянный дайвер погружается всё глубже и глубже, чтобы отыскать пещеру, которую до него никто не мог найти.

Сначала было сопротивление. Вязкая, глухая стена тумана, которая пыталась оттолкнуть моё сознание, но теперь я знал, что нужно делать. Я не боролся с ней, как раньше, наоборот, открылся ей навстречу, как сделал это с Хранителем, но с одной, новой целью: не поглотить, а понять.

Туман хлынул в меня.

Это было не похоже на поглощение души человека. Это был океан. Цунами из миллиардов жизней. Я видел рождение города из тумана и видел его медленное гниение. Я чувствовал боль первого поселенца, сломавшего ногу в лесу, и ощущал холодный ужас девушки, которая непонятно как оказалась одна на обочине дороги. Я слышал смех детей, которых никогда не было, и крики тех, кто исчез в «зоне отчуждения». Это были рождение, гибель и снова рождение целого мира.

Я закричал, но звук утонул в грохоте чужих воспоминаний, а моё тело выгнулось дугой на пыльном полу чердака. Я чувствовал, как моя собственная личность растворяется в этом потоке, словно капля чернил в океане.

А затем... вспышка. Не света. Не боли. Информации.

Карта в моей голове перестала быть набором линий на бумаге — она стала живой. Я увидел место «Северные ворота» не как точку на карте, а как событие. Как точку напряжения в ткани реальности Сомбры. И я понял, какова цена выхода из Сомбры.

Выход существовал не физически, он существовал информационно. Чтобы пройти, нужно было стать тем, кого город не может удержать — забвением, пустотой, нулём. Нужно было стереть себя из памяти Сомбры так же, как я стирал память другим.

«Чтобы уйти, нужно перестать быть», — прошептал голос в моей голове, и почему-то я понял, что это был голос самого города.

Боль отступила так же внезапно, как и пришла. Я лежал на полу, хватая ртом пыльный воздух, и чувствовал себя выжатым досуха. Пустым.

Но теперь эта пустота была знанием.

Я с трудом сел и посмотрел на свои руки. Они дрожали. Но в моём сознании горела холодная, ясная истина. Теперь я знал, что делать.

Мне нужно было вернуться в клинику. Какая злая ирония судьбы! Место, где я отнимал воспоминания у других, чтобы сохранить стабильность этого проклятого места, станет моим инструментом освобождения. Во всяком случае, я верю в это, иначе ничто не имеет смысла, вообще ничто.

Мой путь лежал через спящие кварталы Сомбры. Но город больше не был безмолвным. Он реагировал на меня, выплёскивая волны паники, пусть и контролируемой.

Стоило мне свернуть на Центральную улицу, как из-за угла выехала моя машина. Та самая «мазда», которая сейчас стояла брошенной где-то на окраине. За рулём сидела она, моя жена. Её лицо было неподвижной маской, но глаза... в них плескалась самая настоящая ненависть, изрядно сдобренная страхом.

— Александр? Садись скорее! Ты опаздываешь на операцию! Тебя все ждут!

Она говорила монотонно, как сломанный робот. Машина медленно ехала рядом со мной, не обгоняя, но и не отставая. Равнодушный голос жены, совершенно не сочетавшийся с яростным взглядом глаз, ввинчивался в мозг, но я игнорировал его, даже не поворачиваясь в сторону машины. Это не она, это город старается остановить меня.

Я пересёк улицу и свернул на неширокую пешеходную дорожку, проехать по которой автомобиль не мог чисто технически: он просто не втиснулся бы между фонарями и скамейками.

В ту же минуту со стороны детской площадки выбежали мальчик и девочка. Они бросились ко мне, хватая за полы куртки.

— Папа! Папочка! Не уходи! Мама плачет! Останься с нами!

Их голоса были пронзительными, режущими слух. Тоже иллюзии. Всё это — лишь отчаянная попытка города вернуть сбежавшую шестерёнку на место.

Город усилил нажим: из динамиков на столбе зазвучал холодный металлический голос: «Внимание! Внимание! Код опасности красный! Доктор Мельников нарушил протокол. Найти и доставить в клинику для процедуры принудительной коррекции. Внимание! Внимание! Всем, кто осведомлён о местонахождении доктора Мельникова надлежит обратиться в ближайший полицейский участок».

Впереди показалась клиника, возле которой меня, как ни странно, никто не ждал. Видимо, Сомбре в голову не могло прийти, что я сам, добровольно явлюсь в то место, куда меня должны доставить под конвоем или как-то там ещё.

На крыльце стояла Светлана и сияла профессиональной, доброжелательной улыбкой, но костяшки пальцев, сжимавших папку с документами, побелели от напряжения.

— Александр Юрьевич! Как хорошо, что вы пришли. У нас полный коридор пациентов. Все ждут только вас. Процедурный кабинет готов.

Голос подводит очередную иллюзию, срываясь на какой-то скрежет: видимо, нечасто Сомбре приходилось создавать столько иллюзий одновременно. Я остановился перед ней и посмотрел прямо в глаза, увидев там не привычную сосредоточенность, а холодное безразличие. Ей было абсолютно наплевать на то, что нет никаких пациентов, что никто меня не ждёт, что кабинет пуст. Она просто послушно проговаривала заложенные в неё городом слова.

— Скажи им, что доктор Мельников сегодня не выйдет на работу, — тихо сказал я. — Никогда больше не выйдет.

Я прошёл мимо неё, чувствуя спиной её растерянный взгляд. Мои слова не вписались в созданную Сомброй программу, и иллюзия не знала, как реагировать, а потому просто замерла на месте. Город проиграл этот раунд, но обольщаться не следовало: все проблемы ещё впереди.

Мой кабинет встретил меня стерильной тишиной и привычным запахом озона. Аппарат стоял на своём месте — молчаливый, жужжащий спящий хищник. Я не стал медлить, потому что знал: у меня очень мало времени. Город уже почувствовал неладное и теперь лихорадочно переписывает сценарий и создаёт новые установки.

Я сел в кресло, закрепил фиксаторы на висках и груди. Холод металла обжёг кожу, но я активировал консоль управления, и экран загорелся тусклым светом.

«Укажите диапазон воспоминаний для стирания».

Я ввёл команду. Руки предательски дрожали, но я изо всех сил старался не дать страху остановить меня.

«Стереть все данные о субъекте: Мельников Александр Юрьевич».

Система задумалась на долю секунды.

«Ошибка. Невозможно стереть данные ядра системы».

Страх. Ледяной, острый страх пронзил меня насквозь. А что, если я ошибся? Что, если этот план — бред моего воспалённого сознания? Что, если я сейчас нажму не ту кнопку и превращусь в «овощ», пустую оболочку? Или ещё хуже — стану ещё одним безмолвным узником в Архиве Хранителя?

Я мог бы сейчас встать и уйти. Вернуться к своей «семье», к своей работе палача. Жить этой жалкой, фальшивой жизнью.

Но разве это жизнь?

Я стиснул зубы: отступать было некуда. Позади — только пустота и иллюзия. И тогда меня вдруг осенило: если я не могу стереть себя как «Мельникова», я сотру себя как «ошибку».

Я загрузил в систему первую попавшуюся под руку карту, а затем начал вводить данные. Тысячи строк кода, ложных воспоминаний, фантомных событий. Я создавал виртуального беглеца, который пытался покинуть город через Северные ворота год назад. Я прописывал ему маршрут, его страхи, его ошибки... и его поимку. Я создавал идеального преступника, который пытался бежать,

Закончив, я сохранил файл под именем «Мельников_А. Ю._архив_01» и запустил протокол слияния данных.

«Внимание! Обнаружено критическое несоответствие данных. Обнаружена попытка побега. Запуск протокола коррекции...».

Машина загудела, набирая мощность. Звук был низким, вибрирующим, он отдавался болью в зубах.

«Сработает ли это?..» — последняя мысль промелькнула в голове, прежде чем я откинулся в кресле.

— Ну что ж, Сомбра, — прошептал я, чувствуя, как по виску скатывается капля холодного пота. — Давай сыграем в мою игру.

Я активировал протокол самоуничтожения данных на своём собственном профиле.

Мир взорвался белым шумом.

Это была не боль. Это было полное, абсолютное отсутствие любых чувств и ощущений, и это было по-настоящему страшно. Наверное, если бы я знал, что это будет именно так, я не решился бы на этот шаг. Моё «я», моё имя, мои воспоминания, моя личность — всё это не исчезало в темноте, а распадалось на базовые единицы информации: нули и единицы. Я был кодом, который сам себя удалял.

Я чувствовал, как стирается «Александр». Как стирается «Мельников». Как стирается «доктор», «убийца», «муж»…

А затем... я почувствовал, как что-то пошло не так.

Моё удаление не было изолированным процессом. Словно вирус, попавший в главную сеть, мой протокол самоуничтожения начал распространяться. Я видел — или чувствовал? — как по информационным каналам Сомбры бежит волна искажений.

В архиве клиники начали гаснуть файлы пациентов. На улицах города светофоры мигали вразнобой, создавая хаос. В квартирах жителей на секунду гас и снова загорался свет, а в головах проскальзывало странное чувство — что-то среднее между очищением и освобождением, полным, окончательным.

Я стирал не только себя.

Я стирал стабильность этого проклятого места.

Я был не просто файлом.

Я был ключевым узлом в системе.

И когда я удалил себя, я обрушил всю архитектуру лжи.

Последним, что я услышал, был не звук. Это был беззвучный крик. Крик самого города.

«СИСТЕМНАЯ ОШИБКА. КРИТИЧЕСКИЙ СБОЙ ЯДРА. ПЕРЕЗАГРУЗКА...»

А затем наступила тишина. И пустота.

***

Холодный дождь бил в лицо. Я открыл глаза и закашлялся, выплёвывая воду.

Я лежал на мокром асфальте посреди дороги. Вокруг не было ни души. Ни машин, ни людей. Только серые панельные дома и косые струи дождя.

Я медленно сел. Голова раскалывалась, но я помнил всё. Помнил Сомбру. Помнил туман. Помнил чердак и Хранителя.

Я посмотрел на свою руку. Под кожей не пульсировали тёмные вены. Это была обычная человеческая рука.

Я был свободен.

Подняв голову, я увидел в конце улицы покосившийся дорожный знак. Буквы на нём почти стёрлись от времени и непогоды, но я смог разобрать название:

«Сомино»...

Совпадение? Я усмехнулся, чувствуя во рту привкус крови и дождя, а затем встал и пошёл прочь...

Часть 2 Тот, кто прячется в тени Глава 1

Холодный дождь бил в лицо. Настоящий. С запахом озона, бензина и мокрого асфальта. Не химический, стерильный туман Сомбры. Я закашлялся, выплёвывая воду, и открыл глаза.

Подо мной был растрескавшийся асфальт провинциальной трассы. Вокруг — ни души. Только серое небо, косые струи дождя и лесополоса вдалеке. Никаких иллюзий, никакого раздвоения или даже растроения личности, никаких искажений реальности. Просто обычный, унылый мир.

Я лежал в ледяной луже. Моя дорогая кожаная куртка пропиталась водой и не то что не грела, наоборот, от неё исходил промозглый холод. Джинсы насквозь промокли и облепили ноги ледяным коконом. В кроссовках неприятно чавкала вода.

Я понятия не имел, где моя машина, и что с ней стало, когда я… когда со мной… в общем, когда я ненадолго сошёл с ума. А может, я просто потерял сознание? Это, правда, не объясняет, почему я оказался один посреди какой-то явно второстепенной дороги.

Но мне было плевать. Абсолютно плевать.

Я согласен был ночевать под мостом в картонной коробке, готов был идти пешком сотни километров под этим холодным дождём, стирая ноги в мокрой обуви до кровавых мозолей.

Потому что это была свобода.

Это был реальный мир со всеми его недостатками: холодом, скукой, отсутствием магии. И я любил его за это каждой клеткой своего измученного тела. Здесь не было Хранителя, который играл с моим разумом. Не было тумана, пожирающего людей заживо. Не было бесконечного лабиринта чужих кошмаров.

Вскочив на ноги, я пошатнулся. Голова кружилась, но сознание было кристально ясным. Я помнил всё. Помнил чердак, помнил боль и триумф слияния с Хранителем. Я помнил, как стирал себя из кода города. И это сработало! Я сделал это!

«Всё будет иначе, — пообещал я себе, шагая по обочине в ту сторону, где, как мне казалось, должен быть город, — я вернусь домой и, клянусь, я всё исправлю».

Я шёл около часа. Мимо меня проносились машины, окатывая грязной водой из луж, при этом ни одна не то что не остановилась, они даже не сбрасывали скорость. Я махал руками, кричал, чуть ли не бросался под колёса, но никто на меня не обращал внимания. Это было неприятно, но вполне объяснимо: скорее всего, и я раньше, увидев грязного человека на обочине, не рискнул бы останавливаться и подбирать неизвестного бродягу. После него же машину будет просто не отмыть! Это при условии, что он не заразный и не агрессивный. А то в новостях только и читаешь, что то тут, то там неизвестные убили и ограбили водителя.

А потом я увидел её — старую заправку на отшибе, небольшое унылое здание с мигающей вывеской «БЕНЗИН / ПРОДУКТЫ». Мне казалось, что таких уже и не осталось давно, что их благополучно вытеснили большие современные заправки с мини-маркетами, фастфудом и удобствами.

Надежда вспыхнула с новой силой: здесь мне хотя бы подскажут, как добраться до города. На всякий случай я нашарил в нагрудном кармане бумажник, в котором лежали паспорт, права и банковские карты. Давным-давно я взял за правило никогда не выходить из дома, не проверив наличие документов и денег. Как они уцелели после всего, что со мной произошло, я не знал, но их наличие как-то успокаивало.

Я толкнул обшарпанную дверь и вошёл внутрь. За прилавком стояла немолодая полная женщина в синей форме, явно видавшей лучшие времена, и смотрела сериал по маленькому телевизору.

— Здравствуйте! — мой голос прозвучал хрипло, но сотрудница заправки и не подумала взглянуть на меня. Более того, она даже не моргнула и продолжала смотреть сериал, жуя бутерброд.

— Эй! Девушка! Мне нужна помощь! Я вообще-то к вам обращаюсь!

Я подошёл вплотную к прилавку, протянул руку, чтобы коснуться её плеча... и моя ладонь прошла насквозь, не встретив никакого сопротивления. Судорожно отдёрнув руку, я уставился на свои пальцы, чувствуя, как внутри стремительно нарастает паника. В голову сразу полезли дурацкие ассоциации с фильмами типа «Привидения» с великим Патриком Суэйзи или «Между небом и землёй» с Риз Уизерспун. Но я-то жив! Я совершенно точно жив и даже не думал превращаться в призрака или нечто подобное! Сомбра отпустила меня! Точнее, я смог обмануть её и сбежать. Ведь смог же? Правда?!

Я же открыл дверь этой Богом забытой заправки? Открыл! Значит, я точно не привидение. Но почему сотрудница заправки меня не видит?!

Женщина же, по-прежнему не обращающая на меня ни малейшего внимания, слегка поёжилась, словно от сквозняка, и плотнее закуталась в форменную куртку, но взгляда от экрана не отвела.

Паника требовала выхода, но я подавил её волевым усилием. Если я не могу взаимодействовать с людьми... может быть, с предметами всё иначе? В памяти снова всплыла сцена, где Сэм Уайт пробует толкнуть пальцем крышку от бутылки… Бред какой-то! Он был привидением, а я… Я обычный, нормальный… Живой!

Я решительно подошёл к открытому стеллажу с напитками. На полке стояла пыльная пластиковая бутылка минеральной воды. Идеально.

Протянув руку, я схватил её, ни на секунду не задумавшись о возможных последствиях. Ничего. Пальцы сомкнулись в пустоте, а бутылка даже не шелохнулась.

«Спокойно», — приказал я себе, чувствуя, как в груди снова зарождается и крепнет паника. Абсолютно точно известно: худшее, что можно сделать в сложной ситуации — это поддаться психозу и начать совершать необдуманные поступки, о которых потом наверняка пожалеешь.

Я выдохнул, концентрируясь на ощущении гладкой поверхности в ладони, представил, как мои пальцы сжимаются, как я поднимаю её… Резко сжал кулак и… Щёлк! Бутылка сдвинулась на пару миллиметров и с негромким стуком упала на полку.

У меня получилось! Но... как? Я посмотрел на свою руку. Она дрожала от напряжения, хотя не исключено, что не от него, а от нервов. Нужно попробовать ещё раз и повторять до тех пор, пока я не пойму закономерность.

Мой взгляд упал на старый кофейный аппарат в углу. Тускло мерцающие зелёные лампочки намекали на то, что, несмотря на непрезентабельный вид, автомат работал. Я подошёл к нему и с силой ткнул пальцем в кнопку «американо».

Ничего.

Я нажал снова.

Тишина.

Тогда я постарался выровнять дыхание, убрать все посторонние мысли — никогда не думал, что это настолько сложно! — и сосредоточиться на своей цели. Я сконцентрировался и несильно, но уверенно нажал на кнопку. И в ту же секунду в оставленный кем-то бумажный стаканчик с шипением полилась чёрная жижа. К счастью, пить её я не собирался — есть гораздо более простые способы самоубийства. Кстати, интересно, насколько я стал неуязвимым? Впрочем, что-то подсказывает мне, что у меня ещё будет возможность это выяснить.

Сейчас же стало понятным одно: чтобы совершить какое-нибудь физическое действие мне нужно максимально сосредоточиться на нём. Непросто, но я обязательно привыкну, просто я пока вообще плохо понимаю, что со мной и где я.

Нужно найти какое-нибудь место, где я смогу спокойно собраться с мыслями и понять, кто или что я теперь, собственно, такое.

Пока я думал, в помещение заправки вошёл немолодой мужчина в камуфляжной куртке, резиновых сапогах и потёртой бейсболке. Такой типичный житель какой-нибудь затерянной в глуши деревни, где порой даже магазина нет, только приезжающая раз в несколько дней автолавка.

— Доброго вечера, красавица, — улыбнулся он, продемонстрировав редкие, жёлтые от табака зубы, — плесни-ка мне девяносто второго на полтыщи.

— Давно не заглядывал, Михалыч, — приветливо кивнула ему женщина, оторвавшись от сериала, — всё огородничаешь?

— Да какой огород уже? Глянь, какая погода: третью неделю дожди льют. Что успел до ненастья сделать, то и успел, больше ничего и не получится — не земля, а грязь сплошная.

— Это да, — согласилась с ним сотрудница заправки, щелкая какими-то переключателями.

— Еще немного, и я просто не выеду из деревни, — вздохнул мужик, выкладывая на стойку мятую купюру. — Надо трактор покупать, а то как весна или осень — так и всё. Лавка и так уже не приезжает, вот я и выбрался. Гречки купил, да макароны, да консервов, сахару опять же, папирос… Хорошо хоть мясо своё да картошка, так опять же — корова, порося, их же кормить тоже надо…

— Хозяйку тебе надо, Михалыч, — вздохнула продавщица, — а то всё бобылём живёшь, разве ж это дело?

— Да кто ж в мою глухомань ехать-то согласится? — хохотнул мужик, подмигивая ей. — Вот разве ты поедешь, а?

— Я не поеду, — тоже засмеялась женщина, — у меня всё есть: и работа, какая-никакая, и мужик… тоже, правда, никакой… зато свой.

Я стоял неподалёку, внимательно прислушиваясь к разговору, и понимал, что этот Михалыч — именно то, что надо мне в данный момент. Живёт он, судя по всему, где-то на отшибе, дом у него наверняка тёплый, зимний, а обитает он в нём один, так что я почти наверняка смогу устроиться там с относительными удобствами. А там подумаю и решу, что делать, и как только мужик в следующий раз выберется куда-то в сторону цивилизации, отправлюсь вместе с ним.

Между тем Михалыч, попрощавшись с сотрудницей заправки, имени которой я так и не узнал, направился к дверям, и я потихоньку проскользнул вместе с ним.

Возле колонки стояла потрёпанная «Нива», по самую крышу забрызганная грязью. Водительская дверь была открыта, и я спокойно забрался в машину, устроившись на пассажирском сидении. Мужик сел за руль, и «Нива», хрипло взревев, выехала на дорогу и неожиданно бодро покатила вперёд.

Я сидел, вжавшись в сиденье из дешёвой искусственной кожи, смотрел на проносящиеся мимо серые поля и чувствовал, как внутри меня разрастается чёрная, ледяная пустота.

Меня не было. Я был лишь слепым пятном в глазах мира.

Водитель включил поворотник и свернул с трассы на узкую просёлочную дорогу, уходящую в лесополосу. Отлично. То, что нужно.

Дождавшись, когда он выйдет из машины, чтобы открыть крепкие ворота, я выбрался из «Нивы» и встал в сторонке, с любопытством рассматривая место, куда занесла меня затейница-судьба.

Хутор оказался именно таким, каким я его и представлял по книгам и фильмам: добротный, почерневший от времени сруб, окружённый глухим, высоким забором. В центре двора возвышался колодец-журавль, а за домом виднелись крепкие сараи и то, что когда-то было огородом, а теперь превратилось в сплошное грязное месиво.

Михалыч, кряхтя, выгрузил из багажника «Нивы» несколько тяжёлых пакетов с провизией и, не оглядываясь, скрылся в доме. Дверь за ним закрылась с глухим стуком.

Я остался во дворе один. Дождь здесь, вдали от трассы, казался ещё тише. Воздух пах мокрой землёй, грибами, прелой листвой и чем-то непонятным, но живым, тем, что присуще именно нормальному человеческому жилью.

Мне нужно было место, где я смогу пересидеть первые часы или дни. Укрытие. Я не хотел идти в дом к незнакомому человеку без приглашения. Это было бы... неправильно. Даже сейчас, когда он почти наверняка меня не заметил бы, максимум — почувствовал бы что-то странное.

Мой взгляд упал на пристройку у дальнего сарая. Низкая дверь была приоткрыта. Я подошёл и осторожно протиснулся внутрь. Там пахло сухим сеном, пылью и старым деревом. В дальнем углу, под самой крышей, виднелся квадратный люк. Лестница была приставной, старой и шаткой. Я поставил ногу на первую перекладину, готовый к тому, что она проломится под моим весом или я просто провалюсь сквозь неё. Но лестница выдержала. Я поднялся и толкнул крышку люка. Как ни странно, моя рука не прошла сквозь деревянный щит, а спокойно приподняла его. Видимо, моё желание попасть в безопасное место было достаточно сильным для того, чтобы воплотиться.

Чердак встретил меня сухим теплом и запахом трав. Это был совершенно другой чердак, не тот, что в библиотеке Сомбры. Здесь не пахло гнилью и отчаянием. Воздух был чистый, пахнущий мятой, чабрецом и берёзой — пучки сухих трав и веники висели под самой крышей. Сама крыша была прочной, поэтому дождь лишь негромко и умиротворяюще стучал по ней, не проникая внутрь.

Я сел на пол, прислонившись спиной к здоровенной куче сена, и только сейчас осознал нечто странное. Мне не было холодно. Несмотря на мокрую одежду и ледяной дождь снаружи, я чувствовал себя вполне комфортно. Холод, пробиравший меня сразу после того, как я пришёл в себя, исчез, и сейчас даже мокрая обувь не раздражала и не мешала. Помимо этого… я не хотел есть. Хотя последний раз я ел... вот даже не помню, когда это было. В Сомбре? Кажется, там еда была лишь иллюзией. Но сейчас мой желудок не сводило от голода. И я не чувствовал усталости. После всего пережитого я должен был валиться с ног, но вместо этого чувствовал странную, звенящую ясность в голове.

Я был жив... но моя биология, моя природа явно изменилась.

Я — тень. Я — эхо того человека, которым был раньше.

Снизу и сбоку раздалось глухое мычание коровы и шаркающие шаги Михалыча. Дом жил своей вечерней жизнью. А я сидел на чистом, пахнущем травами чердаке и слушал бесконечный шёпот дождя. У меня было время подумать, и я собирался использовать его с максимальной пользой.

Глава 2

Я проснулся от запаха и сначала не мог понять, кто я и где нахожусь. С ужасом представил себе, что сейчас открою глаза — а вокруг снова иллюзорные, сводящие с ума интерьеры Сомбры. Впрочем, там никогда не пахло так хорошо, как здесь: сухой травой, немного дымом, мокрым деревом. Вскоре к этим запахам, которые стали почти привычными, добавился ещё один. Я долго не мог его опознать, но потом вдруг сообразил: пахло щами, настоящими домашними щами, густыми, наваристыми, сытными. Представил себе полную миску этой роскоши и с недоумением понял, что по-прежнему не испытываю голода. То есть я понимал, что аромат домашней еды просто великолепен, но желудок молчал, не реагируя вообще никак. Ладно, с этим я потом разберусь, а пока так даже удобнее: где бы я брал еду? Пришлось бы идти на поклон к хозяину дома, а я не планировал пока афишировать своё присутствие.

Из дома, из открытого по случаю солнечной погоды окна, доносилось негромкое позвякивание посуды и бормотание не то радио, не то телевизора, отсюда было непонятно. Михалыч уже встал и, судя по солнечному свету, пробивавшемуся на чердак, было уже достаточно поздно.

Я лежал на спине, глядя на почерневшие от времени балки. Тело, как ни странно, не затекло от сна на жёстком полу. Я вообще не помнил, чтобы спал: просто в какой-то момент мысли перестали течь, и наступила эта звенящая тишина. А теперь я снова был здесь, словно меня сначала выключили, а потом опять включили.

За Михалычем я наблюдал весь день, находя в этом какое-то странное удовольствие. Может быть, потому что я ни в прошлой жизни, ни уж тем более в Сомбре, не жил вот так, как он: просто, незатейливо и при этом полно, насыщенно?

Весь день он хлопотал по хозяйству: задавал корм корове, что-то чинил в сарае под мерное ворчание переносного радиоприёмника, колол дрова. Движения его были усталыми, но точными, размеренными. Он жил один, в своём ритме, и никто ему не мешал. И я — невидимый, неслышимый — тоже ему не мешал.

К вечеру я понял главное: он меня не чувствует. Совсем. Я мог стоять в двух шагах от него, когда он колол дрова, и он просто обходил меня, как обходят пустое место. Я был для него не более чем сгустком холодного воздуха или тенью от поленницы.

Это было идеальное убежище, которое давало мне главное, то, в чём я действительно нуждался — оно давало мне время.

Мне необходимо было хотя бы несколько дней, чтобы научиться контролировать свою странную связь с материальным миром. Я снова и снова пытался взять в руки старый ржавый гвоздь, валявшийся на полу. Иногда он оставался на месте, иногда сдвигался на пару сантиметров, иногда со стуком катился по доскам. Закономерность была туманной, но она наверняка была. Осталось её выделить и понять, как с ней работать. Что это было? Сила воли? Концентрация? Ярость?

Два дня пролетели в этом странном полусне-полубодрствовании: порой я погружался в некое подобие транса, и тогда меня окружали странные тени, какие-то силуэты, опознать которые у меня не получалось. Потом я приходил в себя и приступал к экспериментам: пытался двигать предметы, прикасаться к ним так, чтобы рука не проваливалась насквозь, изучал новые свойства собственного организма.

Выяснил, что могу потреблять обычную пищу, но не испытываю в ней необходимости. Я чисто в качестве эксперимента, когда Михалыч ушёл в баню, которую натопил в субботу, пробрался на кухню и стащил кусок хлеба и ломоть домашней солонины. Забравшись к себе на чердак, съел всё это, получив удовольствие, но при этом прекрасно понимая, что спокойно обошёлся бы и без еды.

А на третий день я услышал то, что ждал. Михалыч вошёл в сарай, где я как раз в очередной раз безуспешно пытался сдвинуть с места тяжёлое тележное колесо, и начал громыхать какими-то канистрами и инструментами. Он явно готовился к поездке.

— Можно подумать, что у меня вездеход, — ворчал он, — не проехать им… А мне, значит, проехать! А как без пенсии-то? Чего мне их карта, куда я её засунуть должен? В город надо. Тогда уж заодно и за комбикормом заеду, да за запчастями для «Нивы». Да и новости узнать надо.

Я замер: вот он, мой шанс. Добраться до города самостоятельно я не мог — любой полицейский патруль обратил бы внимание на человека, идущего пешком по трассе в такую погоду, а уж тем более — пытающегося остановить машину. Хотя, по идее, меня никто не заметит в моём-то нынешнем состоянии, да и холод мне не страшен, но просто лень тащиться пешком в такую даль.

С Михалычем доеду до города, а там уж разберусь, что и как.

Так я и сделал, добравшись на уже ставшей чуть ли не родной «Ниве» до рынка, куда Михалыч направился первым делом. Я смотрел на его широкую, слегка сгорбленную спину до тех пор, пока он не скрылся в толпе. Мысленно поблагодарив человека, который даже не подозревал о том, что дал мне убежище, я медленно пошёл по дороге, стараясь не сталкиваться с прохожими.

После тишины хутора городской шум просто оглушал.

Я шёл по знакомым улицам, и каждый автомобильный гудок, каждое громкое восклицание отдавались глухим эхом в моей новой, пустой оболочке.

Казалось, я не шагал по асфальту, а просто скользил над тротуаром, невидимый для всех. Люди спешили по своим делам, кутаясь в шарфы от промозглого ветра, и никто из них не подозревал, что рядом с ними движется призрак. Пока я решил называть себя так, просто для простоты, а потом уже постепенно разберусь, кто я теперь есть.

Мой дом, тот, где я жил последние несколько лет, был на месте. Тот же серо-коричневый фасад, те же одинаковые пластиковые окна на всех этажах. Я привычно нашёл взглядом свои окна: несмотря на то, что был день, в кухне горел свет. Впрочем, осенью в наших северных краях это обычное явление. Бывают такие пасмурные дни, когда как включаешь свет с утра, так и не выключаешь до конца дня.

На мгновение я замер через дорогу, не решаясь подойти. Что я там увижу? Что почувствую? Как семья отреагировала на моё исчезновение? Искали или просто вздохнули с облегчением, решив, что с моим уходом прекратятся и проблемы?

Что я увижу, войдя в квартиру? Убранные с полок общие фотографии? Переставленную мебель? Заплаканную женщину, с тоской сжимающую телефон в ожидании звонка? Я ведь даже толком не знаю, как долго отсутствовал. Впрочем, зима наступить не успела, значит, не так уж и много времени прошло.

Я пересёк улицу, прошёл сквозь припаркованную у подъезда машину, заметив, как водитель вздрогнул и оглянулся, и вошёл в подъезд, проигнорировав домофон.

Знакомый запах заставил остановиться: в подъезде привычно пахло лимоном, табаком и какими-то духами — всё как всегда. Как и следовало ожидать, консьержка никак не отреагировала на моё появление, хотя обычно пройти мимо неё незамеченным не удавалось никому.

Лифт был занят, на табло горела цифра «5», и я не стал ждать, взлетев по лестнице и, кажется, не касаясь ступеней. Казалось бы, совсем недавно я ушёл отсюда, с грохотом захлопнув за собой дверь и дав себе слово никогда, ни при каких обстоятельствах сюда не возвращаться.

Перед знакомой металлической дверью я остановился, чувствуя, как бешено стучит сердце. Надо же, оказывается, оно у меня до сих пор есть! А я уже начал было сомневаться в том, что способен испытывать такие сильные эмоции. Наверное, если бы было нужно, я вполне смог бы и на кнопку звонка нажать, и ключ в замке повернуть: внутренней энергии и желания было более чем достаточно. Но я хотел посмотреть, как она живёт без меня… А вдруг там уже другой мужчина? Разве не я тогда крикнул, что ухожу окончательно и не претендую ни на что? В том числе и на место в её сердце?

Именно это болезненное любопытство заставило меня отступить в сторону, когда с той стороны двери послышались шаги, а потом щёлкнул дверной замок.

Дверь открылась, и я замер в ожидании того, кто появится в дверях: моя жена или кто-то ещё? Странное, почти болезненное любопытство заставило меня отойти в сторону и устроиться в пластиковом кресле, которое курящий сосед с маниакальным упорством вытаскивал на лестничную клетку, несмотря на ругань консьержки, жалобы уборщицы и даже, кажется, штраф управляющей компании. Мусора, кстати, от соседа не было никакого: все окурки он аккуратнейшим образом убирал в банку с завинчивающейся крышкой и уносил с собой.

Дверь открылась, и я замер, не в силах отвести взгляда: на пороге стоял не кто-то чужой, не другой мужчина. Это был я, такой, каким я всегда мечтал быть. Уверенный в себе, ухоженный, в идеально сидящем тёмно-сером пальто поверх дорогого костюма. Красиво подстриженные волосы были аккуратно уложены, на гладко выбритом лице играла лёгкая, располагающая улыбка. Дорогая сумка, перчатки, аромат «Creed Aventus», который я никогда не решался себе позволить, причём даже тогда, когда была финансовая возможность.

— Саша, ты забыл шарф!

Голос жены я узнал бы из сотен тысяч, но сейчас сердце сжалось от обиды: со мной он никогда не звучал так мягко и нежно.

— Не холодно, но спасибо, солнышко, — крикнул он в ответ, и его голос был бархатистым, спокойным. — Я на связи.

— Как ваше самочувствие, Тамара Львовна? — доброжелательно поинтересовался он у консьержки, которая просияла при его появлении, хотя мне всегда казалось, что она вообще улыбаться не умеет.

— Вашими молитвами, Александр Юрьевич, голубчик! Уж так мне та мазь помогает, что вы дали, это просто чудо какое-то!

— Ну и прекрасно, я очень рад, — ответил мой двойник и вышел на крыльцо подъезда. Я, как приклеенный, следовал за ним, не в силах остановиться. Что происходит? Это я или не я?! И если я, то… почему я себя таким не помню?! Ведь всё было иначе!

Неужели, исчезнув в Сомбре, я каким-то образом перезапустил историю и стал таким, каким всегда хотел стать? Это, конечно, прекрасно, что что делать мне? Так и скитаться невидимой тенью?

К такому повороту событий я категорически не был готов.

Между тем к крыльцу мягко подъехал сверкающий лакированными боками чёрный автомобиль — я в растерянности даже не посмотрел, какой именно — за рулём которого сидел немолодой мужчина в белой рубашке.

— Добрый день, Александр Юрьевич, — вежливо поздоровался водитель, как только мой двойник сел на заднее сидение, — куда едем?

— Здравствуй, Григорий, — кивнул он, — сначала в офис, а там по результатам.

Я, невидимый, занял место рядом с… собой?

— И кондиционер отрегулируй, — велел Александр — я понял, что мне проще называть своего двойника просто по имени — а то как-то зябко.

Это он меня почувствовал, скорее всего…

А вот дальше стали происходить странные, совершенно неожиданные для меня вещи. Как только машина тронулась с места, его лицо изменилось. Улыбка исчезла, словно её стёрли ластиком. Взгляд, только что бывший тёплым и мягким, стал острым, колючим и абсолютно ледяным. Он смотрел прямо перед собой, но я чувствовал, что в этот момент он просчитывает ходы на десять шагов вперёд, анализируя какую-то сложную сделку или план.

Он достал телефон — последнюю модель, которую я видел только в журналах — и набрал номер. Он не произнёс ни слова приветствия.

— Да. Я выезжаю. Груз уже на месте? Отлично. Пусть ждут моего звонка через час. И передай ему, что если он ещё раз сорвёт поставку без предупреждения, я лично приеду «обсуждать» это к нему домой. Он знает, я не шучу.

Александр говорил тихо, но каждое слово было пропитано такой холодной яростью и ощущением абсолютной власти, что даже у меня, просто сидевшего рядом, по спине пробежал озноб. Это был голос не заботливого мужа и не милого и доброго соседа, а безжалостного хищника.

Он закончил звонок и бросил телефон на сиденье рядом с собой. Его взгляд упал на отражение в тонированном стекле, и на мгновение мне показалось, что он смотрит прямо на меня. В его глазах не было ничего тёплого и человечного — только холодный расчёт и равнодушие.

Я же смотрел на него и чувствовал, как внутри меня борются два чувства: отвращение и... узнавание. Это был не просто двойник. Это был я. Тот я, который смог выжить в Сомбре без моральных терзаний. Тот я, который принял правила игры и стал в ней лучшим.

Александр не был идеальным мужем. Он был идеальным манипулятором. А его семья... была ли она для него чем-то большим, чем просто прикрытием? Кроме него этого пока не знает никто. Даже я.

Однако я понял главное: этот человек был опасен. И он был моим зеркальным отражением. Что же мне делать? Просто отойти в сторону или попытаться понять, как лучше поступить с внезапно полученной информацией?

Глава 3

Трёхэтажное сине-белое здание из стекла и бетона стояло на старом месте, вокруг по-прежнему высились старые клёны, которые я когда-то спас, не позволив срубить. Парковка перед главным входом, как всегда, была забита автомобилями, а те, кто не успел занять место, прижались к тротуарам. Всё было по-прежнему, и в то же время всё изменилось. Вместо прежней скромной, но элегантной вывески над входом неоном сверкали буквы: «Мельников Групп. Медицинские услуги и консалтинг». Я смотрел на здание, и в памяти всплывали обрывки другой жизни. Моей жизни.

Я помнил, как открывал эту клинику. Не корпорацию, а именно клинику. Как собирал деньги, как обивал пороги кабинетов, как до хрипоты ругался с чиновниками и строителями. С каким трепетом я подбирал оборудование, как лично беседовал с каждым врачом, убеждая перейти ко мне. Соблазнял кого новым опытом, экспериментами, кого хорошей зарплатой и отличным коллективом единомышленников, кого просто по дружбе… тогда у меня ещё были друзья. Во всяком случае, я считал этих людей друзьями. Моя цель была благородной, почти наивной по нынешним меркам: создать место, где людям действительно помогают, а не просто выкачивают из них деньги на ненужные процедуры. Я был врачом в самом лучшем, прямом, изначальном смысле этого слова. Работал с пострадавшими в катастрофах, корректировал травмирующие воспоминания, устранял или хотя бы смягчал посттравматический синдром, вытаскивал людей из таких положений, когда казалось, что выхода просто нет.

И ведь какое-то время мне удавалось то, что я задумал! Но потом начались проблемы. Конкуренты, которые играли грязно. Проверки, которые возникали из ниоткуда. Необходимость брать кредиты, чтобы удержать бизнес на плаву. И самое страшное — соблазн. Соблазн пойти по лёгкому пути. Принять предложение некого господина, облечённого немалой властью, и слегка поправить воспоминания того или иного пациента. Работа несложная, а деньги большие, которые просто необходимы на закупку нового оборудования, на ремонт столовой и на миллион иных важных дел. Нужно просто соглашаться и стирать неудобные воспоминания конкурентов, прятать улики, создавать алиби. Я боролся с этим. Долго боролся.

Именно эта борьба, это давление и сломали меня. Я не выдержал груза ответственности и морального выбора. Я хотел сбежать от всего этого — от долгов, от выбора между совестью и выживанием. И Сомбра меня приняла.

Теперь же…

Я прошёл сквозь вращающуюся дверь вслед за Александром и Григорием. Внутри царила стерильная, холодная атмосфера солидной организации: запах дорогого кофе, полированного мрамора и едва уловимый аромат озона от систем очистки воздуха.

— Александр Юрьевич, добрый день! — навстречу нам из-за стойки ресепшена выпорхнула девушка-администратор.

Мой двойник даже не замедлил шага. Он просто сделал короткий небрежный жест, который можно было трактовать и как приветствие, и как приказ не беспокоить. Девушка осеклась на полуслове и застыла с приклеенной улыбкой.

Мужчины вошли в лифт. Я скользнул внутрь следом за ними.

— В офис, — бросил Александр.

Григорий нажал кнопку. Интересно, а самому лифтом воспользоваться — корона не позволяет? Или пешочком пройтись?

Лифт был зеркальным. Я посмотрел на своё отражение... и вполне предсказуемо ничего не увидел. Пустота. Зато я мог наблюдать за Александром. Он уже снова надел маску, на этот раз — занятого делового человека. Он достал телефон и начал быстро просматривать сообщения, недовольно хмуря брови.

На третьем этаже двери лифта открылись, и я увидел знакомый небольшой холл. Здесь не было суеты нижних этажей.

Из-за дубовой двери с надписью «Генеральный директор» вышла женщина лет сорока в строгом костюме. Увидев Александра, она вытянулась по струнке.

— Александр Юрьевич. Секретарь принесла документы на подпись.

— Позже, — отрезал он, даже не взглянув на неё. — У меня видеоконференция через семь минут. Отменить всё.

— Да, конечно, — она поспешно отступила в сторону, пропуская его.

Он прошёл в свой кабинет. Я — за ним.

Кабинет был огромен, видимо, для этого объединили два соседних помещения. Мой старый офис был гораздо скромнее. Панорамные окна во всю стену выходили на заставленный зелёными растениями отапливаемый балкон, которого при мне тоже не было. Мебель была дорогой, но без излишеств: всё кричало о статусе и эффективности.

Александр бросил пальто на кресло, сел за стол и нажал кнопку селектора:

— Кофе. Чёрный. Без сахара.

Я стоял посреди комнаты, невидимый для всех. Он снял пиджак, ослабил галстук и потёр переносицу. На секунду мне показалось, что я вижу на его лице тень усталости или даже... сомнения? Но нет. Когда он поднял голову и посмотрел на своё отражение в тёмном экране выключенного монитора, его взгляд был всё таким же ледяным и расчётливым.

В дверь тихо постучали, и вошла молодая девушка с подносом. Она поставила кофе на стол и замерла, глядя в пол.

— Что-то ещё? — спросил Александр, не поднимая глаз от бумаг.

— Нет... то есть да... Александр Юрьевич... я хотела спросить про график на следующую неделю...

Он наконец посмотрел на неё. Взгляд скользнул по её фигуре снизу вверх — холодный, оценивающий, как у покупателя в автосалоне.

— Зайди после конференции. Обсудим твой... график.

Она вспыхнула до корней волос, и мне на мгновение показалось, что в её глазах сверкнула ледяная ненависть. Она кивнула и поспешно вышла, плотно закрыв за собой дверь.

Александр усмехнулся одними уголками губ и сделал глоток кофе. Его взгляд снова стал острым и сфокусировался на мониторе компьютера.

Я смотрел на него и понимал: это был не просто офис успешного бизнесмена. Это был его тронный зал. А все эти люди — его подданные, пешки в сложной игре, правила которой знал только он один.

Видеоконференция началась ровно в назначенное время и явно не была чем-то экстраординарным. На огромном экране, занимавшем половину стены, появились лица участников. Двоих из них я знал, причём не с самой лучшей стороны. Один — депутат городской думы, чьё лицо не сходило с экранов телевизоров. Он любил произносить пламенные речи о борьбе с коррупцией,хотя сам был замазан в незаконных схемах по самые уши. Второй — владелец сети строительных гипермаркетов, известный меценат. С ним я раньше лично не пересекался, но на общегородских мероприятиях видел часто. Третий был мне незнаком: мужчина с азиатскими чертами лица и абсолютно непроницаемым взглядом.

— Господа, — начал Александр, откидываясь в кресле. Его голос был спокоен и властен. — Докладывайте по очереди. У меня мало времени.

— Партия прошла по спискам, — тут же затараторил депутат. — Все ключевые посты наши. Оппозиция нейтрализована. По поводу того журналиста... материалы готовы к публикации. Мы можем утопить его в любой момент.

— Не сейчас, — оборвал его Александр. — Держите на коротком поводке. Он нам ещё пригодится для отвлечения внимания.

— Объект «Северные ворота» под контролем, — безэмоционально произнёс незнакомец с азиатскими чертами. — Поставка задерживается на сорок восемь часов из-за погодных условий. Приношу извинения.

— Меня не интересуют извинения, — голос Александра стал холоднее льда. — Меня интересует результат. Если через двадцать четыре часа груз не будет здесь, я аннулирую наш контракт и все наши договорённости... вместе с вашими жизнями. Вам ясно?

Мужчина на экране даже не моргнул, лишь коротко кивнул.

Я стоял, глядя на экран из-за спины Александра. Груз? Какие долги? О чём они говорят? Мой идеальный двойник оказался не просто циничным дельцом. Он совершенно точно был не последним человеком в криминальной структуре, которая опутала город невидимой паутиной. И его клиника, его «Мельников Групп», была лишь верхушкой айсберга, фасадом для отмывания денег и, возможно... для проведения незаконных операций над памятью влиятельных людей.

Александр закончил конференцию так же резко, как и начал.

— Всем спасибо. Следующее совещание через неделю.

Экран погас.

Он встал из-за стола и подошёл к бару, скрытому в стене. Не глядя, плеснул в тяжёлый хрустальный стакан янтарную жидкость. Коньяк. Он не пил, он просто... заправлялся энергией.

В этот момент дверь кабинета снова открылась. Но это была не секретарь с документами.

В кабинет вошла женщина лет тридцати, с копной огненно-рыжих волос и в платье, которое стоило больше, чем моя месячная зарплата в лучшие времена. Она двигалась с хищной грацией кошки и смотрела на Александра с таким откровенным обожанием и вожделением, что мне стало тошно.

— Милый, ты освободился? — её голос был низким, с хрипотцой.

Александр обернулся. При виде её его лицо на мгновение смягчилось, но это была не та тёплая улыбка, которую можно было бы ожидать. Это была улыбка собственника, который видит свою любимую дорогую вещь.

— Для тебя я всегда свободен, Валерия.

Она подошла к нему вплотную, обвила руками его шею.

— Я соскучилась. Эта конференция была скучной?

— Как всегда, — он поставил стакан на стол, даже не пригубив. — Политика и логистика.

— Тогда забудь о них, — она провела пальцем по его груди. — У меня есть идея получше...

Они направились к двери в смежную комнату — судя по всему, это были личные апартаменты или комната отдыха.

Я остался один в кабинете.

Передо мной был не человек. Передо мной был идеально отлаженный механизм достижения цели. Он не просто принял правила игры этого мира — он написал их сам.

И тут меня осенило. Страшная, пьянящая мысль пронзила сознание, заставив сердце — или то, что теперь его заменяло — забиться чаще.

А почему бы и нет?

Тот Александр, которым я был раньше, оказался слабаком. Идеалистом, который сломался под давлением реальности. Я хотел спасать людей, бороться с системой... и проиграл. Меня загнали в угол долги, моральные терзания и бессилие перед коррумпированными ублюдками. Депутат, строитель — они же смеялись мне в лицо, зная, что закон на их стороне. Они растоптали мою мечту о честной клинике.

Но этот Александр... Этот хищник не знает слова «нет». У него есть власть, ресурсы и, самое главное, полное отсутствие совести. Тот Мельников не мог до них добраться. Но этот может стереть их в порошок. Раздавить. Сделать так, чтобы они исчезли без следа, превратившись в «мёртвые души» уже в реальном мире.

Это было бы высшей справедливостью. Или высшей низостью? Использовать монстра как инструмент мести...

Я подошёл к столу и провёл рукой над поверхностью, вспоминая ощущение от прикосновения к материальному миру. Сосредоточение. Ярость. Желание.

Экран компьютера внезапно ожил, осветив кабинет тусклым светом. На нём не было рабочего стола или иконок. Только карта города. И пульсирующая красная точка в районе порта.

«Северные ворота».

Мой двойник оставил систему включённой.

Я смотрел на карту, и ледяная улыбка тронула мои губы. Возможно, мы с ним всё-таки договоримся. У нас ведь одна цель, разве нет? Просто методы разные. Я дам ему то, чего он хочет... а он сделает за меня всю грязную работу.

Идеальный симбиоз тени и зверя.

Эта мысль больше не казалась мне чудовищной. Она казалась прагматичной. Справедливой. Мой разум, словно хищник, почуявший кровь, начал перебирать цели. Кто заслужил быть стёртым? Кто сломал меня?

Первым в памяти всплыл образВиктора.Когда-то мы сидели с ним в этом самом кабинете,точнее, в его прежней, более скромной версии, нотолько тогда здесь пахло свежим ремонтом, а не дорогим коньяком. Он хлопал меня по плечу, улыбался своей обезоруживающей улыбкой и говорил: «Саня, это всего один раз. Чтобы спасти клинику!»А потом ещё раз. И ещё. Пока однажды я не понял, что моя мечта стала его кормушкой. Он предал не просто бизнес — он предал нашу дружбу, вывернув её наизнанку ради денег. Сейчас он, наверное, греет пузо где-нибудь на вилле в Испании, постит фотки с яхты и даже не вспоминает моё имя.

Следом за ним из глубинпамяти вылезла лоснящаяся физиономияИгоря Валерьевича, главыгородскогодепартамента здравоохранения. «Помощничек». Его липкая ладонь, его приторно-сладкий голос: «Александр Юрьевич, мы же с вами понимаем, как важна поддержка со стороны государства...». Поддержка стоила половину нашей выручки. Когда я отказался платить, проверки посыпались одна за другой, как из рога изобилия. Он методично убивал мою клинику, потому что я посмел играть честно. Теперь он, поди, метит в кресло мэра, строит из себя святого бессребреника.

И, наконец, Павел Сергеевич. Конкурент. Для него медицина была конвейером. Больные — статистикой. Он развязал против нас настоящую войну: заказные статьи о «врачах-убийцах», переманивание персонала, кража баз данных пациентов. Он играл грязно, но эффективно. Именно глядя на его успех, я впервые подумал, что, может быть, Виктор прав... Может, честность в этом мире ничего не стоит.

Они втроём загнали меня в угол. Они создали «чёрную дыру» внутри моего мира, заставив выбирать между совестью и выживанием. И я проиграл.

Но теперь правила игры изменились.

У того Александра, которым я был, не было ни сил, ни власти, чтобы дать сдачи. У этого — есть всё. Абсолютная власть. Полное отсутствие моральных терзаний. Жестокость, от которой у меня самого по коже бежали мурашки, несмотря на моё призрачное состояние.

Он — идеальное оружие. Скальпель, заточенный до бритвенной остроты. И этот скальпель сейчас лежит без дела в своём кожаном чехле.

А ведь это так заманчиво... Не пачкать руки самому. Просто указать цель. Пусть зверь делает то, что у него получается лучше всего. Раздавить их всех. Стереть их с лица земли, превратив в те самые «мёртвые души», над которыми когда-то смеялся Гоголь.

Это будет не месть труса. Это будет высшая справедливость.

Что ж… партнёр... Кажется, у нас появились общие интересы.

Глава 4

План созрел к утру. Простой, изящный и совершенно безумный. Я не мог приказывать Александру, но я мог стать его частью, его интуицией, той невидимой рукой, которая подталкивает в нужном направлении. Ведь мы с ним одно целое, мы — один и тот же человек, Александр Юрьевич Мельников. После Сомбры и того количество собственных отражений, которое я там пережил, меня уже сложно было чем-то удивить.

Осталось понять, с кого же начать мой внезапный крестовый поход. Я мысленно поморщился, так как прозвучало высокопарно и слишком пафосно, но с другой стороны — это ведь так и есть.

Первой целью я выбрал Виктора, наверное, подсознательно понимая, что он слабее остальных, у него меньше опыта в схватках с конкурентами. Но это ни в коем случае его не оправдывает, наоборот, то, что он подставлял друзей, тех, кого можно было не опасаться, делало его поступки ещё более отвратительными.

Я нашёл его без труда. Он не прятался, напротив, он, кажется, хотел, чтобы все видели его «успешный успех». А то, что это его нынешнее благополучие, которым он так гордится, выросло из предательства и лжи… то кого это волнует? Не его самого — это совершенно точно.

Зная привычки своего бывшего друга, я отправился в модный ресторан в центре города, где средний счёт за ужин был больше зарплаты обычного врача. Я спокойно прошёл внутрь вслед за шумной компанией и занял место в тёмном углу, наблюдая.

Виктор почти не изменился. Стал ещё более холеным, ещё более уверенным в себе. Он громко смеялся, хлопал по плечу своего собеседника — какого-то лысого типа в безвкусном пиджаке — и размахивал руками, рассказывая очередную байку и всячески привлекая к себе внимание. Он был королём этого вечера, во всяком случае, ему так казалось.

Я смотрел на него и не чувствовал ровным счётом ничего: ни гнева, ни ярости. Только звенящую пустоту и холодное любопытство.

Почему именно он? Не было ли мне его... жалко?

В конце концов, он был моим другом. Мы вместе мечтали. Он поверил в меня, когда никто другой не верил. Может, он просто оказался умнее? Увидел, что мир прогнил насквозь, и решил играть по его правилам, чтобы выжить? Разве я сам не пытался сделать то же самое?

Я задавал себе эти вопросы, но ответы на них казались пустыми и фальшивыми.

А потом я вспомнил другое, а именно наш последний разговор. Его холодный взгляд, когда он сказал: «Ты тормозишь нас, Саня. С твоими принципами мы скоро пойдём по миру». Вспомнил, как он подтасовывал документы, ограничивая мою долю в клинике, думая, что я ничего не узнаю. Он не просто предал меня ради выживания. На самом деле он всегда презирал меня за мою слабость, вот только понял я это лишь теперь.

Нет. Жалости здесь не было места. Виктор был идеальным началом. Он был первым камнем, который вызовет настоящую лавину. Если Александр сможет раздавить его — значит, он действительно тот инструмент, который мне нужен.

Я спокойно дождался, пока мой бывший друг выйдет на крыльцо покурить. Сквозь стекло я видел, как он стоял на улице, выпуская в холодный воздух кольца ароматного пара от электронной сигареты со вкусом манго. Идеальная мишень.

Виктор всегда был небрежен с информацией, но он был из так называемых «староверов» — не доверял ни сканерам отпечатков пальца, ни функции распознавания лиц. При этом он часто оставлял телефон на столе, записывал пароли в заметки. Его смартфон всегда был запаролен длинным цифровым кодом, который он вводил, не особо скрываясь.

Пристроившись рядом, почти вплотную за его плечом, я начал ждать.

Виктор, смеясь какой-то шутке своего собеседника, полез во внутренний карман. Вот оно. Он достал телефон. Экран загорелся, требуя код. Он быстро, привычным движением, набрал шесть цифр.

3-2-7-1-9-4.

Я запомнил последовательность мгновенно. Это была одна из моих старых способностей — фотографическая память на детали.

Виктор быстро прочитал какое-то сообщение, положил телефон обратно в карман и снова повернулся к собеседнику, активно жестикулируя.

Я не спешил: наверняка рано или поздно у меня появится возможность добраться до его смартфона без спешки и, главное, без свидетелей. Не думаю, что сам по себе включающийся и открывающий и закрывающий страницы аппарат не привлечёт ненужного внимания.

Спешить мне было некуда, поэтому я спокойно ждал, мысленно перебирая возможности и строя планы. Через полчаса Виктор поднялся и направился в сторону туалета. Пиджак остался висеть на спинке стула, но телефон он взял с собой.

Войдя в туалет, такой же роскошный, как и всё в этом ресторане, Виктор аккуратно положил смартфон на столик возле умывальника и закрылся в кабинке. Это был тот самый шанс, которого я ждал!

Я сосредоточился. Это будет сложнее, чем сдвинуть гвоздь. Мне нужно не просто коснуться, а поднять и перевернуть устройство.

Я протянул руку к телефону... и она прошла сквозь столешницу. Чёрт! Слишком низко.

Я постарался отринуть все посторонние мысли, не думать о том, что Виктор вот-вот вернётся. Снова протянул руку. Пальцы коснулись холодного стекла.

Есть! Пальцы сомкнулись на корпусе. Я медленно, миллиметр за миллиметром, потянул телефон на себя. Он скользнул по полированному дереву с едва слышным шорохом. Я затаил дыхание. Казалось, звук был оглушительным, но мне некогда было об этом думать, счёт шёл на секунды, даже на доли секунд.

Я наклонился над телефоном и сконцентрировался на своих желаниях. Шесть пустых кружков на тёмном фоне. Я ввёл код: 327194.

Смартфон моргнул, и открылся главный экран с иконками приложений. Я не стал читать его личную переписку — это было бы слишком долго и не по делу. Мне нужен был только банк. Я быстро зашёл в приложение. История переводов была на виду. Вот оно. Перевод на 150 000 долларов. Получатель — офшорная компания «Aurora Global Holdings». Назначение платежа: «Оплата по договору №44-Б». Дата — вчерашнее число.

Я сделал скриншот. Этого было достаточно. Любой, кто хоть немного разбирался в теневых схемах, знал, что «Aurora Global» — это «кошелёк» одного из наших давних конкурентов. Виктор предал не только меня в прошлом. Он и сейчас переметнулся к врагу моего двойника. Затем я зашёл в галерею, нашёл скриншот и выбрал «Поделиться» -> «Почта». Ввёл адрес своей старой почты и отправил. На всё про всё у меня ушло совсем немного времени. Прислушавшись, я удалил скриншот и перевернул телефон экраном вниз, причём сделал это вовремя: не успел экран погаснуть, как Виктор вышел из кабинки и включил воду. Затем он тщательно вытер руки бумажным полотенцем и, прихватив телефон, вернулся в зал.

Дело было сделано.

Скриншот с компроматом на Виктора лежал у меня во входящих. Теперь оставалось самое сложное — доставить эту информацию Александру так, чтобы она не выглядела ловушкой или шуткой, а заставила его действовать.

Я не мог просто отправить ему файл на почту хотя бы потому что понятия не имел, какой у него рабочий адрес, а отправлять что-то на личный... Впрочем, его я тоже не знал, откуда бы? Отправлять на корпоративную почту? Слишком рискованно. Нет, послание должен получить только он сам и никто другой. Значит, нужно найти какие-то альтернативные варианты. Нечто такое, что найдёшь на столе и поневоле заинтересуешься.

Идея пришла быстро. Распечатка. В наше время цифровых технологий бумажное письмо выглядит почти интимно и очень весомо.

Я покинул ресторан и направился в ближайший крупный торговый центр. Там, на втором этаже, среди автоматов по продаже кофе и зарядных станций для телефонов, я нашёл то, что искал: терминал самообслуживания с функцией печати и сканирования. Благодаря достаточно позднему времени народу в этой части центра было совсем немного. Это было важно, так как аппарат не может включиться сам собой. Кстати, а вот интересно: когда я уберу листок с распечаткой в карман, он исчезнет? Будет очень странно, если по воздуху будет плыть лист бумаги просто так, сам по себе.

Это был мой следующий экзамен. Я подошёл к аппарату. Рядом никого не было, и я сосредоточился на сенсорном экране, представляя, как мои пальцы нажимают на иконку «Печать с USB/Email».

Щёлк.

Экран моргнул, реагируя на моё прикосновение. С каждым разом это давалось мне всё легче и легче. Я развернул меню выбора файла, зашёл в свой почтовый ящик, который открыл тут же, на планшете терминала, и выбрал нужный скриншот. Нажал «Распечатать». Зашумел нагревающийся принтер внутри автомата, и через несколько секунд из щели полез лист бумаги.

Я взял ещё тёплую распечатку. Теперь мне нужно было вернуться в офис «Мельников Групп» и подсунуть скриншот Александру.

Вечером того же дня Александр вернулся в офис в бешенстве. Я чувствовал его ярость, которая, казалось, отравляла сам воздух в кабинете. Он швырнул пальто на кресло и налил себе коньяка, выпив его одним глотком, словно воду.

Затем он сел за стол, включил компьютер и замер. Прямо посередине его идеально чистого стола лежал один-единственный листок бумаги. Он не помнил, чтобы кто-то входил. Его секретарь ушла час назад, а охрана внизу никогда бы не пропустила постороннего без доклада.

Александр медленно протянул руку и взял листок. Он долго смотрел на распечатанный скриншот банковской операции. Затем его губы тронула едва заметная, холодная усмешка. Не улыбка победителя, а ухмылка охотника, который понял, как именно его загоняют.

Он сжал листок в кулаке, и я вдруг с напугавшей меня самого ясностью понял — он знает!

— Я знаю, что ты здесь, — сказал он тихо, не повышая голоса. В его тоне не было удивления. Только усталость и холодное превосходство. — И я знаю, кто ты. Ты — тот, кто должен был уйти.

Я похолодел. Это было невозможно. Откуда?!

— Твоя идея с возмездием любопытна, не стану спорить и даже, возможно, соглашусь с ней, — продолжил он, по-прежнему глядя на скомканный листок в своей руке. — Но наивно думать, что ты первый, кто пытается играть в эти игры.

Он наконец поднял голову и посмотрел прямо на меня. Его взгляд был тяжёлым, как свинец.

— Хранитель предупреждал меня. Перед тем как... всё случилось. Он сказал, что ты вернёшься. Что ты — побочный эффект. Ошибка в расчётах.

Слова ошеломили меня сильнее, чем физический удар. Ошибка? Побочный эффект?

— Он сказал мне, что для стабильности системы один из нас должен исчезнуть, — Александр говорил медленно, смакуя каждое слово. — И выбор был сделан за нас. Ты выбрал Сомбру. А я с полным правом занял твоё место. Точнее, уже своё место. И поверь, я стал гораздо более подходящим Мельниковым, чем ты, слюнтяй и чистоплюй.

Так вот оно что. Меня не просто заманили в ловушку. Меня вытолкнули. Сомбра была не тюрьмой, а шлюзом. Чистилищем, пройдя которое, я должен был исчезнуть навсегда, уступив дорогу более совершенной версии самого себя. Идеальному хищнику без слабостей и сомнений. Но что-то пошло не так. Я вернулся.

— Ты думал, я не замечу? — он говорил в пустоту, но каждое слово било точно в цель. — Подбросить мне информацию о Викторе... Это очень по-детски. Ты хочешь использовать меня как инструмент.

Он встал и медленно подошёл к окну, глядя на своё отражение в стекле.

— Но ты забываешь одну вещь, — его голос стал тише, но от этого звучал ещё более угрожающе. — Я не твой инструмент. Я — это финал твоей истории. Я — это то, чем ты должен был стать и не смог.

Он резко обернулся.

— Если я решу его убрать, то сделаю это по своим причинам. А ты пока просто подтвердил то, что я и так знал: система нестабильна, пока мы оба существуем в одном мире.

Он нажал кнопку селектора:

— Григорий. Отмени все встречи на сегодня. И принеси мне список всех активов Виктора Сергеевича Волкова.

Он снова посмотрел прямо на меня.

— А мы с тобой... поговорим позже. На моих условиях. И поверь... наш разговор тебе не понравится.

Он развернулся и, не сказав больше ни слова, вышел из кабинета. Я услышал, как уже в приёмной он кому-то позвонил и договорился об ужине. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком, но для меня этот звук прозвучал как удар гильотины.

Я остался один.

«Ошибка. Побочный эффект».

Слова Александра эхом отдавались в моей голове. Поэтому меня всеми силами пытались удержать в Сомбре. Меня просто убрали из реальности ради более совершенной версии. Ради того, чтобы этот узурпатор мог занять моё кресло, мою постель, мою жизнь.

Но что теперь делать мне? Бежать? Скрываться? Или, несмотря ни на что, попытаться вернуть то, что принадлежит мне?

Я сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки. Я чувствовал себя обманутым. Преданным не только врагами и друзьями, но и самой судьбой.

Александр думает, что он — хищник. Он уверен, что контролирует ситуацию. Но он ошибается.

Я не ошибка. Я — это Александр Юрьевич Мельников. И я только начинаю свою игру.

Глава 5

Я остался один в его кабинете, но тишина не была пустой. Она звенела от его недавнего присутствия, от его слов, от моей злости и моего отчаяния.

«Я знаю, кто ты. Ты — тот, кто должен был уйти». Меня не должно было быть… Мне никак не удавалось выбросить эту мысль из сознания, она возвращалась снова и снова, набатом гремела в голове, заставляла беззвучно стонать от безысходности. Я сжимал кулаки так сильно, что побелели костяшки. Ярость клокотала внутри, но я заставил себя мыслить трезво. Я не мог позволить себе действовать импульсивно. Александр — не Виктор. Он не сделает ошибки от жадности или спешки. Он — хищник, который только что обнаружил на своей территории другого хищника. И его первая реакция будет не паника, а желание немедленно утвердить своё доминирование.

Я подошёл к панорамному окну, глядя на огни города, которые казались холодными и безразличными. Да, можно считать, что я проиграл первый раунд. Александр знает правила игры лучше меня. Он знает о Хранителе и может чувствовать моё присутствие. Он считает, что я — ошибка.

Внезапно мой взгляд зацепился за движение внизу, на парковке перед зданием. Чёрный автомобиль Александра ещё не уехал. Он стоял с включёнными фарами, но не двигался, словно ожидая кого-то: не то хозяина, не то ещё кого-нибудь. Григорий сидел за рулём и просто ждал, лениво пролистывая новостную ленту в телефоне.

А затем я увидел, как из боковой двери бизнес-центра выбежал человек, фигура которого показалась мне очень знакомой — я всмотрелся и понял, что это был Виктор.

Он бежал неуклюже, спотыкаясь, не обращая внимания на то, что шлёпает в своих дорогих туфлях прямо по лужам. Его пальто было распахнуто, галстук съехал набок. В руке он судорожно сжимал портфель, словно тот был самым ценным, что есть во всём мире.

Это был уже не тот уверенный в себе «король вечера». Это был загнанный зверь.

Он подбежал к машине Александра и начал колотить кулаками по тонированному стеклу задней двери.

— Открой! Григорий! Открой эту чёртову дверь!

Водитель даже не шелохнулся. Он по-прежнему рассматривал короткие видео, словно вокруг ничего не происходило.

Виктор обернулся, и в свете фонарей я даже издали увидел его лицо. На нём был написан животный ужас. Он понял, что его обман раскрыт. Понял, что информация о переводе дошла до Александра.

Внезапно из темноты за его спиной выступили две другие фигуры. Они появились бесшумно, словно материализовались из тени. Одеты они были в неприметные тёмные куртки с капюшонами.

Виктор заметил их в последний момент. Он попытался закричать, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип. Один из нападавших сделал быстрое, экономное движение рукой. Что-то тускло блеснуло в свете фар, и Виктор упал на асфальт как подкошенный.

Всё произошло за считанные секунды. Двое мужчин подхватили его тело под руки и бесцеремонно поволокли к чёрному фургону без опознавательных знаков, который стоял с выключенными фарами чуть поодаль.

Я стоял у окна, парализованный ужасом и... восхищением холодной эффективностью происходящего.

Александр не стал ждать «позже». Он не стал устраивать разговоров. Он просто начал охоту. И первой жертвой стал не тот, кого я хотел уничтожить, а тот, кто послужил приманкой.

Дверь кабинета за моей спиной открылась с тихим щелчком. Я резко обернулся.

На пороге стоял Александр. Он уже успел переодеться — вместо делового костюма на нём было простое чёрное пальто. В руке он держал стакан с виски.

— Урок первый, — сказал он спокойно, делая глоток и не сводя взгляда с того места, где стоял я. — Никогда не играй в игры с тем, кто устанавливает правила.

Он вошёл в кабинет и закрыл за собой дверь.

— Ты думал, это твой крестовый поход? Твоя месть? — он поставил стакан на стол. — Нет. Теперь это моя охота. А ты... ты — всего лишь инструмент. Я не собираюсь устранять тебя, во всяком случае — пока. Ты мне не опасен, я прекрасно знаю, что ты собираешься делать, и всегда буду опережать тебя как минимум на три шага.

Сказав это, он отсалютовал мне стаканом с виски, усмехнулся и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Я покинул офис так же, как и вошёл — сквозь закрытую дверь. Спустился на парковку, чувствуя себя призраком в собственном прошлом. Григорий уже уехал, тело Виктора наверняка растворилось в бетонных кишках этого города. Порядок был восстановлен.

Мой дом находился достаточно далеко, но я никуда не торопился. Я шёл пешком, скользя над мокрым асфальтом невидимой тенью. Город казался другим. Теперь я видел не просто огни машин, а страх водителей, спешивших домой; жадность бизнесменов в дорогих ресторанах; усталость уборщиков. Я чувствовал их всех, но они были слепы и даже не догадывались о моём присутствии.

Подъезд моего дома пах дорогим средством для пола, немного табаком, женскими духами и лимонным освежителем воздуха. Консьержка за стеклом даже не подняла головы, когда я прошёл мимо. На секунду мне захотелось остановиться, сказать ей что-нибудь... Но как и зачем? Для неё, как и для миллионов людей, меня здесь нет.

Лифт поднял меня на нужный этаж. Ключи от квартиры лежали у меня в кармане куртки — те самые ключи, которые я носил с собой всегда. Замок щёлкнул слишком громко в тишине прихожей.

Из гостиной доносились звуки мультфильма и звонкий детский смех. Пахло домашней едой — мясом, зеленью, чесноком. Запах нормальной жизни, которой у меня больше не было и которую я только теперь по-настоящему начал ценить.

Я сделал шаг вперёд. Пол под ногами неожиданно для меня самого предательски скрипнул старой паркетной доской.

Смех в гостиной мгновенно оборвался, и в холл выглянула моя жена.

— Кто здесь?

Я смотрел на неё, словно видел впервые: взгляд напряжённый, рукава свитера засучены по локоть, в руках кухонное полотенце.

Она вышла в коридор. Включила свет.

И посмотрела прямо сквозь меня.

— Показалось, — пробормотала она сама себе, зябко обхватывая себя руками. — Опять дом проседает.

Она прошла мимо меня так близко, что я мог дотронуться до неё. Я инстинктивно протянул руку, пытаясь коснуться её плеча, остановить...

Моя рука прошла сквозь пустоту, едва всколыхнув воздух. Она поёжилась, словно от внезапного порыва холодного воздуха, и поспешила закрыть окно в кухне.

Это было страшнее любой драки. Хуже любого оружия. Они не видели меня. Я стал сквозняком. Запахом озона. Шорохом пыли.

Я прошёл в гостиную. Дети сидели на ковре перед телевизором. Сын строил башню из конструктора. Дочь рисовала фломастерами.

Я остановился за её спиной. Заглянул через плечо.

На листе бумаги была нарисована семья. Мама, девочка, мальчик... И высокий мужчина рядом. У мужчины была широкая, открытая улыбка. Лицо этого человека не знало бессонных ночей в тумане Сомбры.

Сын потёр глаза рукой и снова взялся за синий кубик. Его локоть случайно задел карандаш, лежавший рядом на ковре. Карандаш покатился и замер в миллиметре от края.

Я вытянул палец и легонько подтолкнул его.

Карандаш послушно покатился дальше…

Сын резко обернулся и неожиданно посмотрел прямо на меня.

— Мам?

Жена тут же оказалась рядом, присев на корточки.

— Что, солнышко?

— Папа смотрел, — тихо сказал мальчик, глядя мне прямо в глаза. Но смотрел он будто бы сквозь меня, чуть выше. — Только у папы сейчас нет лица.

У меня перехватило дыхание.

«Нет лица».

Слова ребёнка пронзили холодом. Он видел не меня. Он видел дыру на моём месте, пустоту.

Жена быстро оглядела комнату и мягко улыбнулась мальчику.

— Никого нет, Дим. Папа приедет поздно вечером, он ведь предупреждал, что задержится на работе. Тебе просто показалось, милый. Пойдём, умоешься, пора спать.

Она взяла его за руку и повела в ванную. Дочь проводила их взглядом, а потом достала из-под подушки своего плюшевого медведя и прижала к груди, испуганно посмотрев на тёмный угол комнаты, где стоял я.

Я вышел из квартиры. Прислонился лбом к холодной стене лестничной клетки.

Александр знал, куда ударить. Он забрал мою жизнь, моих детей, моё лицо. Он дал им взамен меня безупречного себя — идеального мужа, которого никогда не бывает дома, который приносит деньги, но не занимает места в их мире.

Теперь я понимал правила этой охоты. Чтобы вернуть своё место, мне нужно стать видимым. Не для всех. Для начала хотя бы для одного человека. Или найти способ заставить этот мир вспомнить Александра Юрьевича Мельникова.

Нужно вернуться в клинику. Там остались мои записи. Мои исследования памяти. Если где-то и есть ответ, как обратить всё вспять, то только там.

Я стоял на лестничной клетке, борясь с желанием вернуться в квартиру и как-то дать о себе знать, но всё время одёргивал себя: ещё не время, я ведь могу только напугать их, а мне этого не хотелось бы. Потом я услышал, как щёлкнуло железо: жена закрыла дверь на дополнительные замки.

Александр был прав. Я для них призрак. Пустое место без лица. И не только для них… для всех.

Но у призраков есть свои преимущества. Они могут проходить сквозь стены. И они ничего не весят. И никого не боятся, потому что терять им уже нечего.

Холодная ярость начала вытеснять боль. Александр думает, что загнал меня в угол? Пусть так. Но даже зверь, загнанный в угол, становится смертельно опасным. А я больше не был тем сентиментальным врачом, который пытался спасти чужие воспоминания. Тот человек остался там, в Сомбре. Или умер вместе с ним.

Тот, кем я становился сейчас, хотел только одного. Информации. Оружия. Точки давления.

Я снова спустился вниз, вышел из подъезда. Ночь уже полностью поглотила город. Дождь усилился, смывая грязь с улиц.

Мне нужен был телефон. Не мой старый смартфон, а рабочий инструмент связи этого мира. Пора было делать реальные шаги.

Вернувшись в офис концерна, возглавляемого Александром, я спокойно прошёл мимо дремлющего охранника прямо в служебное помещение. Здесь пахло какой-то бытовой химией и кофе. На стене висела доска с ключами от кабинетов врачей и... связка ключей с брелоком сигнализации.

Запасные ключи от машины Виктора. Его служебный автомобиль. Видимо, или водитель, или сам Виктор оставил ключи здесь, на всякий случай. Правила безопасности концерна были безупречными, но люди оставались людьми.

Я снял связку с гвоздя. Ключ приятно оттягивал ладонь. Холодный металл казался единственной реальной вещью в этом мире теней.

Это было лучше, чем скриншот перевода. Лучше, чем компромат. Это была свобода передвижения. И доступ к личной территории врага.

Я вышел из здания под проливной дождь. Открыл машину Виктора, надеясь, что писк сигнализации не привлечёт ничьего внимания. Но парковка была пустой, все сотрудники уже разъехались по домам.

Сел на водительское сиденье. Пристегнулся. Положил руки на руль.

В бардачке лежал пистолет. Настоящий, тяжёлый Glock. Стандартная мера предосторожности для людей его уровня.

Я проверил магазин. Полный.

Там же, в бардачке, обнаружился смартфон, который Виктор, видимо, использовал для каких-то своих целей. Стоило мне взять аппарат, как телефон пискнул входящим сообщением. Экран засветился. Виктор так и не научился пользоваться нормальной блокировкой экрана, он даже пароль не использовал. Неужели так был уверен, что телефон не попадёт в чужие руки?! Или просто вообще не думал о таких приземлённых вопросах? Теперь это в любом случае было неважно.

«Где ты? Жду внизу», — писал некто, забитый в контакты как «Толик школа».

Я посмотрел на светящийся экран телефона, затем перевёл взгляд на тёмные окна офиса.

И выключил телефон.

У меня появилась первая настоящая цель.

Виктор мёртв. Но остались другие. Те, кто сломал мою жизнь до Сомбры.

Например, депутат городской думы. Человек, который любил произносить речи о борьбе с коррупцией, сидя в кресле своего дорогого офиса.

Пора нанести ему визит. Как тень, которую никто не звал.

Теперь у меня есть всё, что нужно для незапланированного похода в гости.

Но сначала...

Мне нужен был план. И информация. Много информации...

Александр был уверен, что загнал призрака в угол. Что ж, пусть думает так и дальше. Пусть спит спокойно в своей — моей! — постели, пока я буду учиться быть невидимкой всерьёз.

Я выбрался из машины Виктора, хотя моих навыков, скорее всего, хватило бы, чтобы завести двигатель и тронуться с места. Только вод вряд ли вид самостоятельно движущейся машины не привлечёт внимания прохожих или полиции. А мне светиться совершенно ни к чему.

Ничего, прогуляюсь пешочком: спешить мне всё равно некуда.

У меня не было адреса депутата, зато у меня был телефон Виктора, полный контактов тех, кто задолжал моему двойнику гораздо больше, чем деньги.

Настало время собирать долги.

Глава 6

Через час я был на месте: в глухом дворе промзоны, за рядами ржавых гаражей-ракушек. Идеальное место. Сюда не сунется ни один патруль, а если даже и найдут что-то странное или подозрительное, то спишут на местных маргиналов или залётных гастролёров. Никто не станет выворачиваться наизнанку из-за происшествия в подобном месте.

Виктор был мертв. Эта мысль отдавалась странным, холодным удовлетворением где-то под ребрами. Не радость победы, нет. Скорее... бухгалтерская сверка баланса. Долг погашен. Строка вычеркнута.

Я достал из кармана смартфон Виктора. Аппарат оказался тяжелым, дорогим, но каким-то безликим. Инструмент клерка, дорвавшегося до власти. Никакой биометрии — Виктор действительно был до наивности верен старым принципам. Правда, при попытке открыть некоторые файлы от меня потребовали пароль, но я, зная Виктора, ввёл его год рождения, и файлы послушно открылись. Всё-таки хорошие они люди — «староверы»… Удобные.

Включённый телефон тут же взорвался уведомлениями. Десятки рабочих чатов мигали значками непрочитанных сообщений. «Где бабки?», «Клиника встала», «Шеф рвет и мечет».

Я улыбнулся. Впервые за долгое время искренне.

Они искали Виктора там, в городе, и, естественно, не могли найти.

Но мне нужны были не их деньги. Мне нужна была информация о том, как работает эта система стирания. Мне были нужны сведения о Сомбре, и я не сомневался, что они где-то здесь, рядом. Где серверы? Каков алгоритм?

Я полез в мессенджеры. Личная переписка оказалась предсказуемо мерзкой: фото проституток, обсуждение откатов, жалобы на жену. Но меня интересовали рабочие группы.

Группа называлась лаконично: «Инвест». Участники скрыты никнеймами вроде «Бетон_1» и «СтройХолдинг_Центр».

Переписка заставила меня напрячься, так как недвусмысленно подтверждала мои предположения:

[23:40] Бетон_1: Петрович звонил. Сказал, М. копать начал. Про Сомбру спрашивал.

[23:41] СтройХолдинг: Забудь про М. Его больше нет. Есть только тень. Если начнет дергаться — дай знать, решим.

[23:42] Бетон_1: Понял. А с этим что делаем? (Прикреплено видео)

Я нажал на воспроизведение. На экране телефона Виктор грубо допрашивал какого-то парня в дешевом спортивном костюме, тыча ему в лицо стволом пистолета.

— Кто тебе сказал про Северные ворота?! Говори, мразь!

Парень плакал, размазывая кровь по лицу. Он ничего не знал. Значит, они уже начали заметать следы. И мой двойник координирует это прямо сейчас.

Видео дало мне зацепку. Северные ворота. Место, куда свозят отходы памяти? Или старый въезд в городскую инфраструктуру? Нужно проверить. Главное, что они говорят о Сомбре как о чём-то хорошо им известном.

Я вышел из машины обратно в промозглую ночь. Дождь усилился, превратившись в настоящий ливень. До элитного квартала, где жил депутат Игорь Волков — тот самый «Бетон_1» из чата — было около получаса езды. Пешком было явно далековато, поэтому я, вспомнив виденный когда-то достаточно давно фильм, решил упростить себе жизнь.

Добравшись до первого попавшегося магазина, я пробрался внутрь и выбрал подходящие по размеру джинсы, кроссовки и куртку с капюшоном. Подумал и добавил к ним бейсболку. Теперь можно было и машину вести: снаружи, если не присматриваться, то и незаметно, что у водителя нет лица. А так как передвигаться я планировал ночами и очень аккуратно, то риск был небольшим.

Машину — неприметную «Ниву» — я выбрал на ближайшей бесплатной стоянке. Ехать пришлось медленно. Старая подвеска «Нивы» вытрясала душу на каждой колдобине, заставляя вспомнить разницу между статусом владельца клиники и пешкой-призраком. Это злило. Злость отрезвляла лучше любого кофе.

Элитный жилой комплекс «Империал-Хиллс» встретил меня закрытым шлагбаумом и сонным охранником в будке. Камеры наблюдения лениво фиксировали происходящее. Оставив «Ниву» неподалёку, я снял одежду и снова превратился в призрака. Найдя нужный дом, я сосредоточился на магнитном замке калитки. Представил, как реле щелкает вхолостую. Щелк. Шлагбаум поднялся.

Подземная парковка пахла резиной и успехом. Машины здесь стоили дороже квартир в этом районе. Моя грязная «Нива» смотрелась бы среди них как бомж на приеме у королевы.

Квартира номер сорок два встретила меня тишиной. Дорогая дверь с итальянским замком. Для обычного взломщика — преграда. Для призрака — просто иллюзия плотности материи.

Я прошел сквозь дверь.

Внутри пахло чужим счастьем. Дорогими духами, озонатором воздуха и чем-то съедобным из ресторана. Жена Игоря, та самая женщина с фотографии, которую я видел в клинике, сидела в гостиной. Она смотрела какой-то сериал, закинув ноги на пуфик. Идеальная картинка счастливой семьи.

Она не слышала, как я вошел, а я не стал заявлять о своём присутствии. Эта женщина не сделала мне ничего дурного, а что ей не повезло с мужем — так это не моё дело. Думаю, траурный наряд будет ей к лицу.

Я обошел её, направляясь в кабинет депутата. Здесь царил порядок педантичного бюрократа. Массивный стол красного дерева, портрет президента, дипломы и благодарственные письма в рамках.

А рядом — открытый ноутбук. Экран светился. Вход в систему выполнен автоматически. Видимо, дома депутату было лень вводить пароли.

На рабочем столе висел файл с говорящим названием: Схема_Волкова_Финансы.xlsx.

Я пробежался глазами по строчкам офшоров, подставных фирм и траншей. Миллиарды бюджетных средств уходили на счета в Эмиратах. Всё чисто, комар носа не подточит. Почти.

За дверью послышался шум лифта: Игорь Петрович вернулся домой раньше времени. Судя по звукам, он был не один. Послышались весёлые голоса, и женский смех рассыпался по квартире бисером.

Отлично. У нас будет очень интимный разговор.

Я отошел вглубь кабинета, снял пистолет с предохранителя. Звук получился оглушительно громким в этой стерильной тишине.

Раздались приближающиеся шаги. Тяжелые, уверенные шаги хозяина жизни, который только что отлично провел время за чужой счет.

Дверь кабинета распахнулась. Депутат замер на пороге, чувствуя, что что-то не так, но не имея возможности увидеть меня.

— Добрый вечер, Игорь Петрович, — произнес я тихо, наслаждаясь звуком собственного голоса в этой комнате. — Кажется, вы забыли оплатить один важный счёт. Мой.

Депутат замер на пороге. Его рука инстинктивно дернулась к пояснице, где обычно висела кобура, но пальцы схватили лишь пустоту дорогого шелкового халата. Женский смех за его спиной мгновенно оборвался испуганным писком.

— Игорь? Что случилось?

Я сделал шаг из тени, выходя под свет настольной лампы. Волков меня всё ещё не видел — он смотрел сквозь меня, пытаясь сфокусировать пьяный взгляд на тёмном углу кабинета, из которого прозвучал голос. Но женщина... она увидела что-то. Её расширенные от ужаса зрачки метнулись ко мне, а затем обратно к мужу. Она почувствовала движение воздуха или изменение температуры.

— Кто здесь?! — её голос сорвался на визг.

Волков резко обернулся на звук. Теперь он смотрел прямо на меня. На то место, где я стоял. В глазах мелькнуло недоумение, которое тут же сменилось липким, животным страхом. Он моргнул, словно пытался сбросить наваждение.

— Галлюцинации... — прошептал депутат, делая неуверенный шаг назад. — Перебрал...

— Не галлюцинация, Игорь Петрович, — мой голос прозвучал ровно, без эха, заполняя собой комнату. — Я вполне материален. Просто для вас, да и для меня, сейчас удобнее считать иначе.

Он вздрогнул всем телом. Женщина за его спиной тихо заскулила, сползая по косяку двери на пол.

— Ты... Ты кто? — прохрипел Волков, шаря рукой по стене в поисках выключателя. Ему нужно было подтверждение света, доказательство того, что комната пуста.

— Я тот, кому Виктор Сергеевич задолжал очень много денег. И информации, — я кивнул на открытый ноутбук, забыв, что собеседник меня не видит. — А судя по вашему чату, вы знаете об этом даже больше, чем покойный Витя.

Депутат сглотнул. Алкоголь стремительно вымывался из его крови адреналином. Он узнал этот тон. Тон человека, у которого есть ствол и которому нечего терять. А может, узнал и голос, хотя разум наверняка говорил ему, что я не могу здесь появиться: я должен был бесследно исчезнуть в Сомбре, уступив место более решительному и сильному двойнику.

— У меня ничего нет! — выпалил он, пятясь к столу. — Всё зашифровано, ключи только у бухгалтера!

— Мне плевать на ваши деньги, — я поднял пистолет чуть выше, целясь ему в колено. — Меня интересует другое. Где находится резервный сервер проекта «Сомбра»? Координаты дата-центра вне городской черты.

— Я... я не понимаю, о чём ты! — Волков попытался изобразить возмущение, но получилось жалко. По его щеке потекла капля пота.

— Ложь, — констатировал я. — Это ваш проект, место, которое можно назвать секретной лабораторией под открытым небом, место, куда можно отправить неугодного человека, заменив его на более подходящего двойника. Это же такое возможности! Это практически власть над миром! Но ты никогда не боялся, что тебе тоже отправят туда, чтобы здесь мог появиться другой Игорь Волков, человек идеального морального облика, вполне достойный баллотироваться в депутаты не городской думы, а куда повыше? Вижу, что думал...

Его лицо исказилось. Страх смерти оказался сильнее страха перед разоблачением.

— Хорошо! — выдохнул он. — Х-хорошо... Есть одно место. Старый военный бункер под химзаводом. Туда свозят старые сервера после модернизации клиники. Ключи доступа хранятся у начальника службы безопасности, код меняется раз в сутки...

— Адрес, — перебил я.

Он продиктовал координаты дрожащим голосом.

— Умное решение, Игорь Петрович, — сказал я, опуская оружие. — Живи пока.

Я развернулся и шагнул сквозь стену, оставив его наедине с тихо подвывающей женой и всепоглощающим страхом.

Теперь у меня был адрес.

Война началась всерьез.

Адрес привел меня на окраину промышленной зоны, к неприметному ангару из гофрированного железа с вывеской «Склад №4». Я хорошо знал эти места. Никакой охраны, никаких камер. Только старый навесной замок, который я открыл за секунду, просунув руку сквозь дужку.

Внутри пахло озоном, пылью и... серверным оборудованием: знакомая, почти родная смесь запахов. Это был вход в «кроличью нору».

Спустившись по бетонной лестнице глубоко под землю, я оказался перед массивной гермодверью. Кодовый замок, считыватель карт, биометрия. Настоящая крепость внутри крепости.

Я прислонился лбом к холодному металлу. Адрес верен. Чувство холода от металла было настоящим, следовательно, дверь материальна. Значит, мне нужен пропуск.

И единственный человек, у которого точно есть полный доступ ко всем уровням Сомбры, — это её создатель. Мой идеальный двойник.

Но идти сейчас в его квартиру или офис — самоубийство. Там камеры, охрана, Григорий. Мне нужно место тихое, законное и забытое всеми. Место, которое принадлежит мне по праву памяти, но о котором все забыли.

Старая лаборатория.

Та самая клиника, откуда всё началось. Здание находилось здесь же, неподалёку, в этом же районе города, потому как в самом начале ни на что более приличное просто не было денег. Хранитель говорил правду: города действительно помнят старые чертежи.

Ночь окутала промзону густой пеленой. Я двигался вдоль стен зданий, сливаясь с тенями. Теперь моя невидимость давалась легче — она стала инстинктом, второй кожей. Главное правило призрака: не шуметь и не привлекать внимания тех, кто ещё жив.

Здание старой клиники встретило меня темными провалами окон. Вывеску «Клиника доктора Мельникова» давно сняли, оставив лишь ржавые крепления. Город забыл об этом месте, списав актив со счетов после моего официального исчезновения.

Главный вход встретил меня мигающей сигнализацией. Для людей меня не существовало, но электроника всё равно могла зафиксировать движение воздуха или перепад температур. Не стоит рисковать.

Я обошел здание и нашел служебную пожарную лестницу. Поднялся на третий этаж — там раньше располагались ординаторские и кабинет заведующего отделением терапии.

Дверь была заперта на электронный замок. Я приложил ладонь к считывателю. Ничего. Старый протокол безопасности требовал физического ключа-карты.

Пришлось вернуться вниз, в приемный покой. Стеклянные двери регистратуры были заблокированы, но боковое окно выдачи рецептов оказалось приоткрытым — видимо, местные бродяги уже навещали это место.

Проскользнуть внутрь было делом техники.

Здесь ничего не изменилось. Стерильная пустота брошенного госпиталя. Пахло хлоркой и забвением.

Мой бывший кабинет находился в конце коридора. Замок щелкнул, подчиняясь моей воле, почти без усилий — практика на квартире Волкова дала плоды.

Внутри царил порядок. Идеальный порядок человека, который ушел отсюда навсегда, закрыв дверь на ключ. На столе стояла фотография жены и детей в серебряной рамке. Моя настоящая семья. Рядом лежал стетоскоп. Настоящий.

На мгновение во мне шевельнулось что-то похожее на тоску, но я задавил её. Сентиментальность убила прежнего Александра Мельникова. Новый такого шанса не даст.

КОНЕЦ ОЗНАКОМИТЕЛЬНОГО ФРАГМЕНТА