Солярис мёртвых

Глава 1. Свеча

В метро я впервые подумал, что исчезнуть — это, наверное, не так уж сложно.

Не умереть. Именно исчезнуть.

Перестать отвечать на сообщения, не продлевать аренду, выбросить сим-карту и однажды не выйти на работу. Через неделю начальник оформит бумаги. Через месяц хозяйка квартиры выставит мои вещи в коридор. Ещё через полгода кто-нибудь из знакомых скажет: «А Ян-то куда делся?» — и разговор уйдёт к чему-нибудь более интересному.

Мысль была неприятная, поэтому я занялся делом: стал считать лампы за окном вагона.

На двадцать третьей поезд нырнул в тоннель.

Телефон показывал без двух минут полночь и четыре процента заряда. В рабочем чате спорили из-за таблицы, которую я уже трижды исправлял. Мама прислала фотографию кота соседки и спросила, ем ли я нормально. Я написал «да», хотя за весь день съел два пирожка из автомата. Отправлять не стал.

На моей станции из вагона вышли трое. Девушка сразу побежала к эскалатору. Мужчина в куртке остановился у схемы метро. Я никуда не торопился.

На улице моросило. Август ещё числился летом, но город об этом, похоже, не знал. Ветер загонял дождь под козырёк остановки, машины размазывали фары по мокрому асфальту. Я купил в круглосуточном магазине пельмени, хлеб и свечу.

Свечу я прихватил случайно. Она лежала у кассы среди батареек, зажигалок и дешёвых шоколадок: толстая, белая, в стеклянном стакане. Сто двадцать девять рублей.

— Пакет? — спросила кассирша.

— Нет.

Она посмотрела на пельмени, хлеб, свечу и всё-таки пробила пакет.

Дома холодильник гудел так громко, будто старался за двоих. Я бросил куртку на стул, включил компьютер и минут пять смотрел на монитор. Там висела таблица с красной ячейкой. Именно из-за неё рабочий чат не умолкал последние два часа.

Я закрыл таблицу, потом мессенджер и наконец выключил компьютер. Это оказалось неожиданно приятно.

Пельмени отправились в морозилку. Есть не хотелось. Свечу я зачем-то вынул из пакета и поставил на подоконник.

За окном был двор: парковка, детская площадка, тёмные окна соседнего дома. На пятом этаже кто-то курил на балконе. На девятом мигал телевизор. Всё это находилось совсем рядом, но сегодня мне туда не хотелось.

Я нашёл зажигалку в кухонном ящике. Фитиль загорелся со второго раза.

— Ну и что дальше? — спросил я.

Получилось глупо. Я даже оглянулся, хотя в квартире, кроме меня, никого не было.

Свеча потрескивала.

Я сел на подоконник и попробовал вспомнить, когда в последний раз ждал следующего дня просто потому, что там могло случиться что-нибудь хорошее. Не зарплаты, не выходных, не доставки — самого дня.

Не вспомнил.

Телефон завибрировал на столе. Начальник.

Я перевернул его экраном вниз.

— Хоть что-нибудь, — сказал я свече. — Мне уже всё равно. Только пусть что-нибудь изменится.

Вот после этого стало стыдно.

В тридцать лет сидеть ночью на кухне и разговаривать со свечкой — неплохой итог. Я потянулся, чтобы её задуть, и заметил, что пламя наклонилось в сторону комнаты.

Я убрал руку. Огонёк остался в том же положении.

Окно было закрыто. Форточки у меня вообще не было. Я проверил ладонью воздух возле стекла — никакого сквозняка.

— Очень смешно.

Пламя вытянулось ещё сильнее.

Свет в кухне погас. Холодильник умолк. Из комнаты исчезло голубое мерцание монитора. За окном разом погасли окна, фонари и красные точки на вышке за домами.

Телефон тоже не включался. Я нажал кнопку ещё раз, потом зажал её подольше.

— Авария, — сказал я вслух.

Собственный голос прозвучал непривычно близко. В кухне всегда было небольшое эхо от голой стены у стола. Теперь его не было.

Я поднял свечу.

Стол оказался на месте. Холодильник тоже. А дверного проёма не было.

Там, где начинался коридор, стояла ровная чёрная плоскость. Я видел край линолеума, дверной косяк, тапок, который утром пнул под стену, а дальше квартира просто заканчивалась.

Несколько секунд я искал нормальное объяснение. Отключение электричества. Обморок. Проблемы со зрением. Что угодно, лишь бы не то, что видел перед собой.

Потом подошёл ближе.

Пламя свечи потянулось к темноте. Оттуда пахнуло сухим жаром.

Я отступил.

В глубине что-то звякнуло. Стекло о металл. Через пару секунд звук повторился, потом ещё раз, уже дальше.

Один за другим в темноте зажигались огни.

Первый — шагах в десяти. Второй дальше. Третий едва виден. Они уходили туда, где должен был находиться мой санузел, лестничная площадка, соседняя квартира, улица и, если уж совсем придираться, остальная Москва.

Я простоял так, наверное, минуту. Можно было закрыть глаза, отойти от двери и дождаться, пока всё вернётся. Можно было позвонить соседям, если телефон оживёт. Можно было вообще ничего не делать.

Я уже почти отступил. Потом подумал, что ждать, пока всё как-нибудь решится само, у меня и без того получалось слишком хорошо.

Свеча в руке погасла.

Первый светильник за порогом вспыхнул ярче.

— Ладно, — сказал я и поставил ногу на чёрный пол за порогом.

Он оказался тёплым.

Из темноты кто-то произнёс моё имя.

— Ян.

Глава 2. За порогом

Первое, что я сделал по ту сторону, — обернулся.

Кухня была на месте. Стол, холодильник, пакет из магазина на полу. Телефон всё ещё лежал экраном вниз. Только теперь я смотрел на всё это через дверной проём, в котором не было ни двери, ни стены — одна ровная граница между моей квартирой и чёрным каменным коридором.

Я шагнул назад.

И врезался плечом во что-то твёрдое.

Передо мной по-прежнему была кухня. До линолеума — полшага. Я протянул руку и упёрся ладонью в холодную гладкую поверхность. Провёл вправо, вверх. Невидимая стена закрывала весь проём.

Я поставил погасшую свечу на пол у стены, чтобы освободить руки.

— Ну конечно.

Я стукнул по ней костяшками. Звук получился глухой, каменный.

На кухонном столе завибрировал телефон.

Экран вспыхнул. Я успел увидеть имя начальника и почему-то рванулся к нему так, что снова ударился о преграду. Телефон дрожал, медленно полз по столешнице и замолчал у самого края.

— Давай ещё раз, — попросил я неизвестно кого.

Экран снова загорелся. На этот раз звонила мама.

Я ударил в стену ладонью.

— Мам!

Она, разумеется, не услышала. Телефон погас. Через несколько секунд исчез и стол. Не растворился — просто моргнул вместе с кухней, и вместо квартиры передо мной оказался чёрный камень.

Я ещё раз стукнул по нему, уже без надежды. Потом приложил лоб к холодной поверхности и постоял так немного.

В коридоре тихо потрескивал огонь.

Пришлось повернуться.

Светильники тянулись вдоль стен через равные промежутки. Теперь я мог их рассмотреть: узкие металлические клетки без стекла, внутри каждой горело небольшое жёлтое пламя. Пол был тёплым, сухим, припорошенным серой пылью. На стене возле ближайшего огня темнело старое пятно, похожее на копоть.

Я провёл подошвой по полу. Остался след.

Грязь хотя бы была понятной.

— Кто меня звал?

Никто не ответил.

— Ян, — напомнил я. — Моё имя вы уже знаете.

Ближайший огонь качнулся ко мне.

Я отступил. Пламя выпрямилось.

Сделал шаг вперёд — снова потянулось навстречу.

— Хорошо. Значит, слышишь.

Светильник звякнул. Тот самый звук, который я слышал ещё из квартиры.

Я не стал подходить ближе. Постоял, ожидая продолжения, но ничего не произошло. Тогда пошёл дальше.

После третьего светильника начало мутить. Сначала я списал это на нервы. После пятого пришлось остановиться и прислониться к стене. Сердце билось часто, во рту появился металлический привкус.

Огонь над головой стал меньше.

Я посмотрел назад. Два последних светильника едва тлели. Тот, возле которого я разговаривал, погас совсем.

— Это ещё что?

Ответом был короткий звон. Пламя впереди тоже просело, и коридор сразу стал уже, хотя стены не сдвинулись ни на сантиметр.

Я пошёл быстрее.

Через десяток шагов ноги сделались ватными. Пришлось остановиться возле очередного светильника. На металлической раме были нацарапаны значки — семь неровных зарубок, сделанных чем-то острым. Я не знал этих знаков. Один напоминал перевёрнутую вилку, другой — кривую восьмёрку.

Я провёл пальцем по первому знаку. В голове сразу возник смысл, хотя прочитать его я не мог: что-то про удержание света, про то, чтобы не дать ему погаснуть.

Я отдёрнул руку.

Я потёр палец о штаны и больше знаков не трогал.

Пламя почти исчезло.

Вместе с ним из коридора уходило тепло. Камень под подошвами остывал, а слабость навалилась так резко, что я присел у стены.

Я попытался встать и сразу сел обратно. Ноги не держали. До этого я мог отвлекаться на стены, дверь и светильники. Теперь стало ясно: если ничего не сделать, дальше я не пойду.

Я ухватился за металлическую раму, чтобы подняться.

Ладонь обожгло.

— Твою мать!

Я дёрнулся, потерял равновесие и машинально выставил другую руку. Пальцы прошли между прутьями прямо в огонь.

Жара не было.

Пламя обхватило два пальца и на мгновение стало ярче. Меня скрутило так, что я едва не упал на колени. Перед глазами поплыли серые пятна, желудок сжался.

Я вырвал руку из клетки.

Светильник горел ровно.

Через несколько секунд ожил следующий. Потом тот, что остался за спиной.

Я сел прямо на пол.

На ладони краснела полоса от металла. Пальцы, попавшие в огонь, выглядели нормально.

— Что за чёрт… — пробормотал я.

Я сидел, пока перестало мутить. Хотелось пить. Ещё неожиданно захотелось закурить, хотя я бросил четыре года назад. Больше всего хотелось домой.

Телефон остался там. Мамин звонок тоже. Наверное, она позвонила потому, что я так и не ответил на её сообщение.

Я поднялся.

За поворотом коридор выглядел менее торжественно. Один светильник висел криво. На стене кто-то оставил длинную царапину. В углу валялась обломанная металлическая пластина, а на полу отпечатались несколько подошв — человеческих, разных размеров.

Я присел возле следов. Один был совсем свежий: пыль ещё осыпалась с края.

Я зачем-то приложил подошву к одному из следов. Размер был почти мой. Потом заметил, что делаю, выпрямился и пошёл дальше по отпечаткам.

Минут через пять я увидел железную дверь. Низкую, со сбитой краской на ручке. На ней висела деревянная табличка, исписанная теми же знаками.

Я читать их не умел. После истории со светильником желание трогать неизвестные надписи руками заметно уменьшилось.

На табличке поверх старых знаков кто-то углём нарисовал две вертикальные черты и перечеркнул их косой линией.

Из-за двери донёсся шорох.

Я остановился.

Шорох повторился, затем кто-то трижды постучал.

Я подошёл ближе, но за ручку не взялся.

— Есть там кто-нибудь?

Тишина.

— Если понимаете меня, стукните один раз.

Два удара.

Я подождал.

За дверью снова заскребли. Теперь ниже, почти у пола.

Я ещё пару секунд смотрел на ручку, потом всё-таки отступил.

Где-то далеко ударил колокол. Низко, один раз. Звук прошёл по камню под ногами, и почти сразу из-за двери раздался такой удар, что створка дрогнула в раме.

Я отпрыгнул.

Второй удар пришёлся выше. Потом что-то тяжёлое медленно провело по железу сверху вниз.

Я решил, что свежие следы на полу заслуживают доверия больше, чем неизвестный собеседник, и пошёл за ними.

Через пару поворотов шаги вывели меня в круглый зал. Семь проходов, каменная чаша в центре, над ней на цепях висел огромный светильник. Его белое пламя било почти как дневная лампа и после полумрака резало глаза.

Возле чаши кто-то возился с цепью.

— Держи, чтоб тебя, — сказала женщина.

Она стояла ко мне спиной, зажав одну из цепей под мышкой, и пыталась вставить в крепление тонкую металлическую пластину. Тёмные волосы были кое-как собраны на затылке. Серая длинная одежда мешала ей работать, и она несколько раз сердито пнула подол пяткой.

Я кашлянул.

— Простите.

— Поставь туда.

Она даже не обернулась.

— Что?

— Короб. На пол поставь. Я сейчас… да чтоб тебя.

Цепь дёрнулась. Женщина отскочила, пластинка со звоном упала в чашу.

Только тогда она посмотрела на меня.

Секунды две мы молчали.

— А ты кто?

— Ян.

Она не ответила. Взгляд скользнул по моей одежде, кроссовкам, пустым рукам и задержался на красной полосе поперёк ладони.

— Где короб?

— Какой короб?

— Который ты должен был принести.

— Я вообще ничего вам не должен был приносить. Я минут десять назад был дома.

Женщина нахмурилась и посмотрела в проход за моей спиной.

— Из западного пришёл?

Я обернулся. Никаких указателей на стенах не было.

— Если это западный, то да.

— Не умничай. Откуда вошёл?

— Из кухни.

Она уже нагнулась за пластинкой, но на слове «кухни» остановилась.

— Из чего?

— Комната такая. Там готовят.

— Я знаю, что такое кухня.

Она выпрямилась. Раздражение никуда не исчезло, но теперь женщина смотрела на меня внимательнее.

— Покажи руку.

— Зачем?

— Потому что ты обжёгся о ходовой светильник, а стоишь на ногах. Или я ошиблась?

Я посмотрел на полосу.

— Металл был горячий.

— Это я вижу.

Она подошла и, не дожидаясь разрешения, взяла меня за запястье. Пальцы оказались холодными. Перевернула ладонь, провела большим пальцем по коже, потом отпустила.

— Где твой светильник?

— Там их много.

— Твой.

— У меня с собой только…

Я хотел сказать «свеча» и вспомнил, что оставил её погасшей у порога. Заодно вспомнил пакет, телефон и кухню, которой больше не было.

— Ничего у меня нет.

Женщина отвернулась к чаше.

— Имя ещё раз.

— Ян.

Она достала из-за пояса связку металлических пластинок и быстро перебрала их. На каждой были выбиты строки мелких знаков. Несколько раз она возвращалась к началу, сверяясь с отметками на краях.

Я спросил, что она ищет.

— Тебя. Не мешай.

На втором круге одна пластинка выскользнула у неё из пальцев. Она подняла её, сунула обратно не в то место, выругалась и снова стала перебирать связку.

— Здесь тебя нет.

— Где — здесь?

Женщина подняла голову.

Белый светильник над чашей мигнул.

Она сразу перестала заниматься пластинками.

— Как ты прошёл ходовой?

— Я просто шёл по коридору.

Она посмотрела на меня уже без прежнего раздражения.

— Ян. Нормально объясни.

Я показал на ладонь.

— Свет начал гаснуть. Мне стало плохо. Я схватился за решётку, упал, полез рукой в огонь. Случайно. После этого всё снова загорелось.

Пластинки больше не звякали. Она держала связку в опущенной руке и слушала.

— Ты трогал огонь голой рукой?

— Получается, да.

— И ожога от огня нет.

— Я же руку туда сунул.

Из прохода, по которому я пришёл, донёсся низкий удар колокола.

Второй удар прозвучал ближе.

Женщина замерла, потом резко повернулась к проходу.

— Дверь, — сказала она.

— Я не открывал.

Она уже бежала к проходу.

Из коридора донёсся металлический грохот.

Женщина остановилась так резко, что я едва в неё не врезался.

— Теперь открылась сама.

Глава 3. Пепел

Женщина сунула связку пластинок за пояс и рванула к проходу. Я остался возле чаши, но ненадолго: из коридора донёсся скрежет, потом короткий удар, и одиночество вдруг перестало казаться хорошей идеей.

Я догнал её у железной двери. Она стояла боком, не касаясь ручки. Створка сама отошла от косяка на несколько сантиметров. Из щели тянуло жаром и пахло гарью.

— Назад, — сказала женщина.

Я остановился.

Она присела возле порога и провела пальцем по серому налёту. Потом достала из складки на поясе маленький жестяной коробок и стряхнула туда то, что осталось на коже.

— Это пепел?

— Да.

Я посмотрел на коробок.

— Зачем вы его собираете?

— Чтобы ты в него не наступил.

Ответа явно не хватало, но женщина уже убрала коробок и сняла с пояса свой светильник. Я раньше его не заметил: плоский, с мутным стеклом и короткой ручкой. Она повернула кольцо сбоку, и огонь внутри стал ярче.

— Здесь стой.

На этот раз я послушался.

Она потянула дверь на себя.

За ней продолжался коридор. Стены дальше были закопчены, два настенных светильника висели криво, ещё один лежал на полу. Вокруг него камень почернел и растрескался. Серый слой покрывал всё от стены до стены.

Женщина тихо выругалась.

— Это давно?

— Если бы давно, я бы не ругалась.

Она шагнула внутрь, осторожно выбирая место для ног. Я только теперь заметил, что она не наступает на более тёмные участки пепла.

— Там что-то есть?

Она не ответила. Присела возле одного пятна, посветила сбоку и достала металлическую пластину. Краем пластинки осторожно сдвинула верхний слой.

Под ним показался отпечаток босой ступни.

Я невольно подался вперёд.

— Чей?

— Не знаю.

Я посмотрел на неё. До этого она отвечала так, будто здесь всё ей знакомо.

Она заметила мой взгляд.

— Я обслуживаю ходовые. Я не прорицательница.

Я кивнул и больше не лез с вопросами.

Следов оказалось несколько. Они начинались посреди коридора и уходили за поворот. Женщина считать их не стала. Вместо этого собрала пепел с края ближайшего отпечатка в тот же жестяной коробок, защёлкнула крышку и вернулась к двери.

— Всё?

— Нет. Но дальше я одна не пойду.

Она захлопнула створку и вставила в паз возле ручки длинную пластину. Металл щёлкнул.

— А почему меня тогда оставили здесь?

— Потому что ты не считаешься.

— Не в этом смысле. У тебя нет светильника. Для закрытого хода ты сейчас пустое место.

Я хотел спросить, хорошо это или плохо, но она уже повернулась обратно к залу.

— И пепел с брюк не стряхивай.

Я посмотрел вниз. Низ джинсов был серым почти до колен.

— Почему?

— Потому что я только что попросила.

Мы пошли к чаше. Через пару шагов женщина всё-таки добавила:

— Его собирают отдельно.

— От чего?

— От всего.

Я не понял, была это шутка или она больше не собиралась объяснять.

В круглом зале появился мужчина с деревянным коробом. Невысокий, широкоплечий, запыхавшийся. Увидев нас, он поставил короб на пол и вытер лоб рукавом.

— Ирна, западный опять встал?

Так я наконец узнал её имя.

— Закрыла, — сказала Ирна. — До обхода не открывать.

Мужчина кивнул, потом заметил меня.

— А это кто?

— Ян.

Он подождал продолжения.

Продолжения не было.

— И?

— И ничего. В списках нет, светильника нет, пришёл через западный ход.

— Без светильника?

— Именно.

Мужчина посмотрел на мои кроссовки, потом на серую пыль на джинсах.

— Он ещё и через пепел ходил?

— Краем зацепил.

Я решил не уточнять, что на краю оказался почти по колено.

— Сними обувь, — сказал мужчина.

— Зачем?

— Чтобы потом не чистить весь зал.

Это было первое правило этого места, которое я понял сразу.

Я сел на край каменной чаши и стянул кроссовки. Носок на правой ноге оказался с дыркой у большого пальца. Мужчина посмотрел на неё, но промолчал. Ирна тоже. Почему-то именно этого мне не хватало для полного унижения.

— Куда пепел?

Ирна поставила рядом жестяной коробок.

Мужчина вытряхнул мои кроссовки над ним, постучал подошвами друг о друга и вернул мне. Серой пыли набралось неожиданно много.

— И что с ним делают?

— С пеплом? — переспросил мужчина.

— Да.

Он посмотрел на Ирну.

— А ему никто не объяснил?

— Ему пока вообще никто ничего не объяснил.

— Тогда я тоже не буду.

Он открыл принесённый короб.

Внутри лежали маленькие светильники, каждый размером примерно с кружку. Пять стояли в отдельных гнёздах. Шестой лежал сбоку, обёрнутый грубой тканью.

Ирна нахмурилась.

— Почему шесть?

— В листе шесть.

— Я заказывала пять.

Мужчина достал из кармана сложенный лист. Ирна прочитала его, повернула к свету, провела ногтем по нижнему краю.

— Печать моя.

— Я знаю.

— Почерк не мой.

Мужчина пожал плечами.

— Мне выдали короб и лист. Я принёс короб и лист.

Никакой мистики в его голосе не было. Просто человек, которому очень не хотелось отвечать за чужую ошибку.

Ирна ещё раз пересчитала светильники.

— Пять в кладовую. Этот оставь.

— Списать?

— Сначала посмотреть.

Мужчина снял ткань с шестого.

Стекло было треснуто от верхнего края до металлического основания. Внутри темнел короткий фитиль. Пламени не было.

Я подошёл ближе, но на этот раз ничего не трогал.

— Это и есть личные светильники?

— Заготовки, — сказал мужчина.

— А потом?

Он снова посмотрел на Ирну. У них, похоже, существовал молчаливый договор не рассказывать мне больше необходимого.

— Потом перестают быть заготовками.

Ирна взяла треснувший светильник обеими руками и поставила на каменный край чаши.

— Ты его проверял?

— Конечно.

— Чем?

— Пустой ход, холодная игла, зеркало. Всё как положено.

— И?

— Пустой.

Я смотрел то на него, то на Ирну.

— Пустой от чего?

— Ян, — сказала она.

Я замолчал.

Внутри треснувшего светильника что-то тихо пересыпалось.

Ирна замерла.

Мужчина сразу перестал собирать остальные.

Она наклонила светильник. Из трещины на камень высыпалось немного серого порошка.

Того же цвета, что лежал за закрытой дверью.

Мужчина выругался.

Ирна не стала собирать этот пепел пальцами. Взяла новую пластину, поддела им серую кучку и сдвинула в сторону.

Внутри блеснуло белое.

Сначала я подумал, что это стекло. Кусочек был маленький, длиной с ноготь, гладкий с одной стороны и пористый на сколе.

Я такие видел раньше. В школьном кабинете биологии, в коробке с разобранным скелетом.

— Это кость?

Ирна подняла на меня глаза.

Мужчина ответил вместо неё:

— Не должна быть.

Он подошёл ближе, но светильника не коснулся.

— Я сам его проверял, Ирна. Там ничего не было.

Она перевернула кусочек металлической пластиной.

На обратной стороне темнело обугленное пятно.

— Когда? — спросила она.

— Перед тем как положить в короб.

— Один был?

— Один.

— Кто дал шестую строку?

Мужчина открыл рот, потом закрыл. Взял лист, ещё раз посмотрел на печать.

— Не знаю.

Он несколько секунд смотрел на лист, не двигаясь.

Ирна взяла жестяной коробок с пеплом из закрытого хода, поставила рядом с тем, что высыпался из светильника, и долго смотрела на оба.

Потом закрыла треснувшую заготовку тканью.

— Никому её не отдавай.

— А куда?

— Пока сюда.

— Ирна, она пришла пустой.

— Я слышала.

Он не уходил.

— Пустой, — повторил мужчина тише.

Глава 4. Светильник

После слов «пустой» никто не торопился объяснять мне, что именно должно было отсутствовать внутри заготовки.

Ирна завернула треснувший светильник обратно в ткань и велела мужчине отнести остальные пять в кладовую. Он взял короб, но перед уходом ещё раз ткнул пальцем в шестую строку на листе.

— Я это не писал.

— Я знаю, Тарен.

— И печать не ставил.

— Печать моя.

— Вот именно.

Он ушёл недовольный, будто это Ирна подделала собственный заказ исключительно затем, чтобы испортить ему смену.

Я остался босиком возле чаши. Кроссовки стояли рядом, носки уже успели набрать каменной пыли.

— Можно обуться?

Ирна посмотрела на мои ноги.

— Можно.

Я обулся. После всего произошедшего этот маленький успех почему-то порадовал сильнее, чем следовало.

Ирна тем временем убрала жестяной коробок с пеплом в нишу под чашей, заперла её металлической пластиной и только потом занялась мной.

— Руку.

— Опять?

— Другую.

Я протянул правую. Она развернула ладонь вверх, посмотрела на пальцы, которыми я касался огня в ходовом светильнике.

— Болит?

— Нет.

— Онемение?

Я пошевелил пальцами.

— Вроде нет.

— «Вроде» мне не подходит.

— Тогда нет.

Она отпустила руку и сняла со стены пустую металлическую клетку размером с кулак. Поставила передо мной.

— Коснись.

Я не стал.

Ирна подождала.

— Вы минут двадцать говорите мне ничего не трогать.

— Теперь говорю трогать.

Я коснулся клетки указательным пальцем.

Ничего.

— Ещё раз.

Я взял клетку в руку. Холодный металл, немного шероховатый на стыке. Никаких голосов, обмороков и внезапных знаний.

— Что должно случиться?

— Ничего. Поставь.

Я поставил.

Ирна наконец села на край чаши. Впервые за всё время я увидел её без дела в руках. Она потёрла переносицу, потом зачем-то пересчитала пластины на поясе.

— Мне нужно отвести тебя к смотрителю приёма.

— Хорошо.

— Это не значит, что тебя примут.

— Куда?

Она посмотрела на меня.

— Ты правда ничего не знаешь?

Я чуть не ответил привычным «нет», но остановился. Вопрос был настолько широкий, что на него можно было отвечать до утра.

— Я знаю, что минут сорок назад был дома. Знаю, что здесь светильники делают людям плохо или хорошо, смотря как повезёт. Знаю, что за той дверью пепел, который нельзя разносить. Ещё знаю ваше имя. Всё.

Ирна слушала, глядя куда-то мимо моего плеча.

— И что такое кухня, — добавил я.

Уголок её рта дёрнулся. Может, показалось.

— Это Солярис.

Я ждал продолжения.

— И?

— Академия.

Слово оказалось настолько нормальным, что сначала я решил, будто неправильно понял.

— Какая академия?

— Солярис Мёртвых.

— Это название?

— Уже очень давно.

— А мёртвых кого?

Ирна наконец посмотрела на меня.

— Не знаю, кто его придумал. Но нет, студенты здесь не покойники.

— А я?

— Вот это как раз проверим.

Она встала.

— Пойдём.

— Куда?

— К человеку, который умеет отличать живых от проблем.

— Обнадёживает.

— Дорн старается.

Я не двинулся.

Ирна сделала два шага, заметила это и остановилась.

— Я человек.

— Я вижу.

— Тогда почему «что»?

Она задумалась, потом пожала плечом.

— Потому что пока я знаю о тебе меньше, чем хотелось бы.

Мы вышли из круглого зала через проход, которым я раньше не ходил. Здесь стены были светлее, а светильники закрыты стеклом. Встречались двери. Настоящие, деревянные, с ручками и табличками. Из-за одной пахло чем-то варёным. Из другой вышла девушка с ведром, увидела меня, остановилась, посмотрела на Ирну и молча вернулась обратно.

— Это сейчас что было?

— Лиана.

— Я про то, почему она спряталась.

— У тебя странные штаны.

Я посмотрел на джинсы.

— У неё ведро само светилось.

Ирна уже шла дальше.

Чем дальше мы шли, тем меньше место походило на подземелье. Один коридор пересекал другой. По лестнице сверху сбежали двое парней в одинаковых серых куртках; один нёс стопку книг, второй ел что-то похожее на яблоко. Они спорили о пересдаче и едва не врезались в Ирну.

— Ходите глазами, — сказала она.

Оба извинились. Один заметил меня и оглянулся уже с нижней ступени.

Я оглянулся тоже. Парень сразу отвернулся.

— Здесь все так смотрят на новичков?

— На новичков нет.

Ирна открыла боковую дверь.

За ней была небольшая комната с длинным столом. На стенах висели десятки светильников. Большинство не горело. Несколько светились жёлтым, два — зеленоватым, один неприятно красным.

За столом сидел старик и ел суп.

Ирна остановилась.

— Серьёзно?

Старик поднял ложку.

— Обед.

— Сейчас ночь.

— Я с обхода с рассвета. Дай поесть.

Он спокойно доел ложку, вытер усы и только после этого посмотрел на меня.

— Этот?

— Этот.

— Где его светильник?

— Нет.

Старик снова посмотрел на меня, уже внимательнее.

— Потерял?

— Не было.

— Так не бывает.

— Сегодня много чего не бывает.

Старик отодвинул миску. Под ней обнаружилась стопка бумаг, и Ирна недовольно переставила суп на край стола.

— Имя? — спросил он.

— Ян.

— Полное.

Я назвал имя и фамилию.

Он потянулся к толстому журналу, раскрыл примерно посередине и стал листать. Страницы были исписаны теми же знаками. Я смотрел на них издалека и ничего не понимал.

— Возраст?

— Тридцать.

Старик перестал листать.

— Тридцать чего?

— Лет.

Он посмотрел на Ирну.

— Я предупреждала, — сказала она.

— Нет, не предупреждала.

— Теперь предупреждаю.

Старик пробормотал что-то себе под нос и продолжил искать.

— Место рождения?

Я назвал город.

— Область?

Назвал.

— Контур?

— Что?

Старик сделал пометку.

— В книге его нет.

— В моих пластинах тоже.

— Значит, не принимали.

— Он прошёл западным ходовым.

Старик замер с рукой на обложке.

— Без светильника?

— Да.

— Не мог.

— Мог. Стоит перед тобой.

Старик встал. Он оказался ниже, чем я ожидал, и сильно хромал на левую ногу. Подошёл, попросил показать ладони, затем глаза. Велел открыть рот.

— Зачем?

— Зубы посмотрю.

— А зубы что скажут?

— Открой рот, Ян.

Я открыл рот.

Он действительно осмотрел зубы. Потом потрогал шею, посчитал пульс и ткнул пальцем мне под рёбра. Я согнулся.

— Живой, — сообщил старик.

— Спасибо.

— Пока.

Ирна шумно выдохнула через нос.

— Дорн.

Дорн недовольно покосился на неё.

— Что? — спросил старик.

— Не пугай его ради удовольствия.

— Я не ради удовольствия. Я фиксирую состояние.

Он вернулся к столу, достал чистый лист и написал несколько строк.

— Без записи я его дальше не пропущу.

— Запиши.

— На каком основании?

— На основании того, что он уже дальше.

Дорн посмотрел на меня, потом на дверь.

— Временно, — решил он. — До первого разбора.

— Меня устраивает, — сказал я.

Дорн уже склонился над листом и на мой ответ не отреагировал.

Он поставил на лист печать и протянул Ирне.

— Светильник нужен до рассветного цикла. Без него ходовые начнут его выталкивать.

— Уже начали.

Дорн нахмурился.

— Насколько?

— Пять секций погасли. Он полез рукой в огонь.

Старик медленно повернул голову ко мне.

— Зачем?

— Упал.

— А.

Дорн кивнул и записал что-то на полях.

— Ожог?

— От металла. От огня нет.

Дорн поднялся снова.

— Покажи.

Я показал.

Он долго смотрел на пальцы, потом вытер свои о халат, хотя меня почти не касался.

— Дай ему обычную заготовку.

— У меня пять на цикл. Все распределены.

— Тогда из резерва.

— Резерв закрыт до утра.

Дорн посмотрел на стену со светильниками.

— Сними учебный.

— Они привязаны к залу.

— Тогда пусть сидит здесь.

Я вмешался:

— Простите, а вариант с дверью обратно домой где-нибудь в списке есть?

Они оба посмотрели на меня.

Я понял ответ раньше, чем кто-то заговорил.

— Пока нет, — сказала Ирна.

«Пока» было лучше, чем «никогда». Я за него и уцепился.

Дорн вернулся к супу. Тот уже остыл, но его это, кажется, не волновало.

— Найди ему светильник и койку. Утром — на разбор. Если до утра начнёт тухнуть, тащи сюда.

— Кто начнёт тухнуть? — спросил я.

Дорн указал ложкой на меня.

— Ты.

Ирна взяла лист с временной записью и вышла. Я пошёл за ней.

Мы почти дошли до круглого зала, когда она остановилась.

Я сначала решил, что снова что-то случилось с западным ходом. Но Ирна смотрела на каменную чашу.

Треснувшая заготовка лежала там, где мы её оставили.

Ткань сползла на пол.

Внутри светильника горел слабый синий огонь.

Ирна подошла ближе.

— Не трогай.

Я остановился в нескольких шагах.

Она взяла металлическую пластину и осторожно подвинула светильник. Огонь не изменился.

— Он же был пустой, — сказал я.

— Был.

— И не горел.

— Я помню.

Ирна поднесла к стеклу свою ладонь. Пламя осталось на месте. Потом посмотрела на меня.

Я понял, чего она хочет.

— Нет.

— Я ничего не сказала.

— И не надо.

Она убрала руку.

— Хорошо. Не будем.

Я уже приготовился спорить, поэтому несколько секунд просто стоял.

Ирна снова накрыла светильник тканью, на этот раз плотнее, и закрепила её металлической скобой.

— Пойдём искать резерв.

Мы сделали несколько шагов. За спиной тихо звякнул металл.

Ирна остановилась. Я тоже.

Под тканью стало светло.

Синий огонь разгорался.

Глава 5. Голос

Ирна не стала снимать ткань со светильника.

Она вернулась к чаше, проверила скобу, потом принесла из кладовой железный ящик с ручками по бокам. Ящик оказался тяжёлым: по дороге она дважды ставила его на пол, ругалась и не дала мне помочь.

— Я могу донести.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что я сказала не трогать то, что рядом с ним.

Я посмотрел на ящик.

— Он тоже считается «рядом»?

Ирна молча подняла его снова.

Она поставила светильник внутрь, закрыла крышку и защёлкнула два замка. Синий свет исчез.

Через несколько секунд тонкая полоска проступила по краю крышки.

Ирна заметила её, но ничего не сказала.

Мы вернулись к Дорну.

Он всё ещё сидел над журналом. Миска с супом стояла рядом, пустая. На столе появилось мокрое кольцо от кружки и две новые стопки бумаг.

Ирна поставила ящик на пол.

— Резерв закрыт, — сказал Дорн, не поднимая головы.

— Знаю.

— Тогда зачем вернулась?

Она толкнула ящик носком сапога. Изнутри тихо звякнуло.

Дорн перестал писать.

Посмотрел на ящик. Потом на меня.

— Ты трогал?

— Нет.

— Ирна?

— Я тоже.

Дорн ещё немного посидел, будто надеялся, что проблема сама передумает быть проблемой.

— Ладно. Ждём ключ.

— А это? — спросил я.

Он снова взял перо.

— Пока стоит.

Никакого осмотра не началось. Никто не достал загадочную иглу и не потребовал от меня положить руку куда-нибудь опасное. Ирна сняла свой светильник с пояса, поставила на край стола и села на табурет. Дорн заполнял бумаги.

Я остался стоять.

Через минуту ноги начали ныть.

— Можно сесть?

Дорн кивнул на стул у стены.

Стул шатался. Я нашёл на подоконнике сложенный листок и подсунул под короткую ножку.

Дорн сразу протянул руку.

— Дай сюда.

— Он пустой.

— Это ведомость.

Он развернул лист. На обороте действительно были какие-то записи.

— Извините.

Дорн помял край, сунул бумагу в стопку и полез под стол. Нашёл деревянную щепку и кинул мне.

Я подложил её под ножку.

Несколько минут никто не говорил. В коридоре кто-то спорил. Женщина требовала вернуть «хотя бы половину», мужчина отвечал, что половины у него нет. Потом голоса ушли дальше.

Я начал засыпать сидя.

Ирна ткнула носком сапога в мой кроссовок.

— Не спи пока.

— Почему?

— Без светильника не надо.

Я протёр лицо ладонями. Хотелось кофе и душ. Потом вспомнился телефон — так резко, что я машинально полез в карман.

Карман был пуст.

Я посидел с рукой внутри, пока не понял, что делаю.

— Сколько времени прошло? — спросил я.

Дорн посмотрел на круглую пластину над дверью. Вместо стрелок там медленно двигались три светлых точки.

— С чего?

— С момента, когда я сюда попал.

Он пожал плечами.

Ирна ответила, не поднимая головы:

— Чуть больше часа.

Я бы дал четыре.

Под крышкой железного ящика свет стал слабее.

— Он гаснет.

Дорн подошёл к ближайшему настенному светильнику. Жёлтое пламя там тоже просело.

Я встал и сразу сел обратно. Сердце забилось быстро, во рту снова появился металлический привкус.

— Ключ долго ждать?

Ирна поднялась.

— Пойду сама.

— Решётка на пересмене, — сказал Дорн.

— Найду старшего.

Она ушла.

Дорн проводил её взглядом, затем вернулся к столу.

Мы остались вдвоём.

Я попытался не смотреть на ящик. Получалось плохо.

— Светильник зачем вообще нужен? — спросил я.

Дорн продолжал писать.

— Чтобы ходовые тебя видели.

— И всё?

— Нет.

— А остальное?

— Потом.

Я махнул рукой. Спорить всё равно не хотелось.

Свет под крышкой ещё немного ослаб.

У меня задрожали пальцы.

Дорн заметил это раньше меня.

— Встань.

Я поднялся, держась за спинку стула.

— Сядь.

— Я только что встал.

Он уже копался в нижнем ящике стола.

Достал металлический обруч с двумя короткими цепочками. Одну прицепил к настенному светильнику, вторую защёлкнул у меня на запястье.

— Это что?

— Подпорка.

Через несколько секунд стало легче дышать. Ненамного, но достаточно, чтобы я это заметил.

— Так можно было сразу?

— Нет.

— Почему?

Дорн глянул на мою руку.

— Потому что сейчас ты уже валишься.

Он подошёл к двери и крикнул Ирну. Ответа не было.

Железный ящик тихо ударило изнутри.

Один раз.

Дорн повернулся.

Я тоже.

Больше ничего не произошло.

— Там же светильник, — сказал я.

— Вижу.

— Он может стучать?

Дорн не ответил.

Свет под крышкой стал ярче.

Цепочка на моей руке натянулась сама.

Обруч обжёг запястье. Я выругался и дёрнул рукой. Дорн быстро расстегнул металл.

Следа не осталось.

— Болит?

— Уже нет.

Ящик звякнул.

Я услышал слово.

Очень тихо. Сначала решил, что Дорн пробормотал что-то себе под нос.

— Что?

— Я ничего не говорил.

Я посмотрел на него.

Потом снова на ящик.

— Не этот, — повторил голос.

У меня похолодела спина.

— Здесь кто-то есть?

Дорн перестал возиться с обручем.

— Что ты услышал?

— «Не этот».

— Где?

— Откуда я знаю где?

Я встал. Ноги держали плохо, но сидеть стало невозможно.

Дорн подошёл к ящику.

— Не открывайте.

Он остановился.

— Почему?

— Не знаю. Не открывайте.

Несколько секунд он смотрел на меня. Потом отступил.

Я почему-то ожидал, что он отмахнётся. Когда Дорн послушался, ладони вспотели.

Мы подождали.

Ничего.

Дорн снова выглянул в коридор.

— Ирна!

Ответа не было.

— Она далеко?

— Нет.

Голос сказал:

— Ян.

На этот раз отчётливо.

Я схватился за край стола.

— Опять? — спросил Дорн.

Я кивнул.

— Что?

— Моё имя.

Он подошёл к настенному светильнику, проверил огонь, коснулся решётки. Делал это быстро, без объяснений.

— Такого до привязки не бывает, — сказал он наконец.

— Точно?

Дорн посмотрел на меня.

— Точно.

До этого Дорн почти на всё отвечал «не знаю». Здесь не сомневался.

Ящик снова звякнул.

И тут я вспомнил коридор за кухней.

— Он уже звал меня.

— Когда?

— Сразу после перехода. В темноте. Кто-то сказал «Ян».

Дорн снял очки, хотя до этого я не замечал, что они вообще у него были: тонкие, почти прозрачные, лежали на переносице.

— Почему ты не сказал?

— Мне было чем заняться.

Он потёр глаза.

— Да уж.

Ирна вернулась не одна. За ней шёл сонный парень лет двадцати с огромной связкой ключей.

— Нашла, — сказала она.

Парень зевнул.

— Я не старший. Старший спит.

— Ты с ключом?

— С ключом.

Дорн встал у двери.

— Не понадобится.

Ирна посмотрела на снятый обруч, потом на меня.

— Что случилось?

— Он слышит голос.

Она замерла.

— Из заготовки?

— Похоже.

Сонный парень перестал зевать.

— Я могу уйти?

— Пока нет, — сказал Дорн.

Ящик царапнуло изнутри.

Парень отступил на шаг.

— Теперь могу?

Никто ему не ответил.

Голос снова оказался рядом, почти у самого уха.

— Не отдавай.

Я дёрнулся и ударился бедром о стол.

Ирна схватила меня за плечо.

— Что?

— Оно не хочет в резерв.

Она не стала спрашивать, почему я решил, что речь именно об этом. Просто посмотрела на ящик.

Синий свет под крышкой стал ярче.

Я ждал следующего слова и очень надеялся, что его не будет.

Голос сказал:

— Я ждал тебя.

Глава 6. Зов

Я не стал повторять последние слова вслух.

Ирна ждала. Дорн тоже. Парень с ключами прижался плечом к косяку и явно сожалел, что вообще согласился проснуться.

— Что ещё? — спросила Ирна.

— Ничего.

Она задержала на мне взгляд, но спорить не стала.

— Открывай резерв, — сказала парню.

— Так я для этого и пришёл.

Связка у него оказалась размером с небольшую люстру. Он перебирал ключи долго, дважды начинал сначала, потом наконец нашёл тонкий чёрный и показал Дорну.

— Этот?

— Нет.

— Тогда зачем он у меня?

— Понятия не имею.

Через пять минут нужный ключ нашёлся в кармане у самого Дорна.

Ирна ничего не сказала. Просто села обратно на табурет.

Я тоже промолчал. Мне уже не хватало сил даже на злорадство.

Резерв оказался комнатой за приёмной. Полки до потолка, деревянные ящики, запах масла и сухой ткани. На каждой полке лежали светильники. Сотни, наверное. Одни совсем маленькие, другие размером с чайник. Большинство были одинаковыми, но попадались кривые, вытянутые, с цветным стеклом или с ручками, похожими на рога.

— Выбирают по размеру? — спросил я.

Дорн снял с полки простой круглый светильник.

— Нет.

— По чему тогда?

— По тому, какой не испортится.

Он поставил его на стол и велел мне держать ладони рядом, не касаясь металла.

Я сделал.

Ничего не произошло.

Дорн подождал, перевернул светильник и постучал по донышку. Потом взял другой.

С третьим вышло то же самое.

На четвёртом огонь внутри появился на секунду и тут же погас.

— Ещё, — сказал Дорн.

Парень с ключами принёс ещё два.

Ирна ушла куда-то и вернулась с кружкой. Судя по запаху, там был чай. Она пила, прислонившись к стене, и уже не следила за каждой попыткой.

На восьмом светильнике я начал злиться.

— А если просто взять один и носить?

— Можно, — сказал Дорн. — Пользы не будет.

— Но ходовые будут меня видеть?

— Светильник — не пропуск. Он должен держать твой свет.

— Какой мой свет?

Дорн молча поставил девятый.

Я посмотрел на Ирну.

— Он всегда так объясняет?

— Сегодня разговорчивый.

На десятом Дорн остановился. Провёл ладонью по лицу и присел на край стола.

— Всё. Хватит.

Парень с ключами оживился.

— Я могу идти?

— Иди.

Он исчез так быстро, что связка ключей ещё несколько секунд звенела в коридоре.

— И что теперь? — спросил я.

Дорн посмотрел на железный ящик.

Я тоже.

— Нет.

— Я ничего не сказал.

— Вы все сегодня очень выразительно молчите.

Ирна допила чай и поставила кружку на полку между двумя заготовками.

— Обычный светильник тебя не принимает.

— Может, потому что я не отсюда.

Дорн поднял голову.

— Возможно.

— Отлично. Хоть в чём-то прогресс.

— Ян, не начинай.

Я хотел огрызнуться, но вместо этого сел на ближайший ящик. Перед глазами поплыло.

Дорн тут же оказался рядом.

— Дыши спокойно.

— Я и так дышу.

— Плохо.

Он полез расстёгивать ворот, которого не было, потом понял, что держит футболку за горловину, отпустил и выругался.

— Привычка.

— К чему?

— К нормальной одежде.

Ирна уже тащила железный ящик ближе.

— Временная привязка. Без имени, без закрепления, до разбора.

Дорн кивнул.

Я покачал головой.

— Он разговаривает.

— Поэтому и без закрепления.

— Очень утешает.

— У тебя есть предложение лучше?

Было. Вернуться домой. Проснуться. Оказаться в больнице после приступа. Даже объяснять начальнику, почему я не пришёл утром, внезапно казалось приемлемым вариантом.

Но в комнате снова стало темнее. Не резко — просто огни на полках один за другим просели. Вместе с ними у меня заложило уши.

Дорн откинул крышку железного ящика.

Синий свет ударил в потолок.

Я зажмурился.

— Не трогай его руками, — сказала Ирна. — Сначала клетка.

Она принесла металлический кожух, похожий на переноску для очень злой птицы. Светильник поставили внутрь и закрыли. Трещина на стекле осталась видна через прутья.

— Теперь что?

Дорн протянул мне кожаный ремень.

— На плечо.

— И всё?

— Если повезёт.

Я надел ремень. Клетка повисла у бедра. Она оказалась тяжелее, чем выглядела.

Синий огонь сразу уменьшился.

В комнате светильники на полках начали выравниваться.

Мне стало легче.

Не хорошо. Просто перестало казаться, что сердце пытается выбраться наружу.

Дорн посмотрел на Ирну.

— Пишем временным.

Она кивнула.

— А голос? — спросил я.

— Если услышишь — не отвечай.

— Почему?

Ирна помолчала.

— Потому что пока мы не знаем, кто там.

Это был первый ответ за вечер, который мне не захотелось оспаривать.

Дорн вернулся в приёмную и оформил ещё одну бумагу. Потом ещё одну. На третьей сломалось перо. Он поискал другое, не нашёл и дописал огрызком первого.

Я сидел у стены с клеткой на коленях.

Голос молчал.

Через какое-то время пришла женщина в тёмном халате и принесла мне одежду. Серые штаны, рубашку и мягкие ботинки без шнурков.

— Размер?

— Не знаю ваш.

Она окинула меня взглядом.

— Тогда этот.

Штаны оказались короткими сантиметров на пять.

— Других нет, — сказала женщина ещё до того, как я успел открыть рот.

Джинсы забрали «на очистку». Кроссовки тоже. Я остался в своих носках, один из которых был с дыркой, и в местных ботинках.

Ирна повела меня в жилой корпус.

По дороге Академия окончательно перестала походить на место, где меня должны были ритуально принести в жертву. В одном коридоре пахло хлебом. В другом кто-то выставил три пары мокрых сапог прямо перед дверью. На лестничной площадке две девушки сидели на полу, делили булку и спорили, кто завтра идёт первым на практику. У одной светильник висел на длинной цепочке у пояса и горел зелёным. У второй вместо обычного стекла была матовая белая колба.

Они замолчали, когда увидели меня.

Я прошёл мимо.

— Что? — спросил я у Ирны уже за поворотом.

— Ничего.

— Я видел.

— У тебя чужая одежда, клетка карантинного типа и ты идёшь со мной ночью. Они будут обсуждать тебя до завтрака.

— Спасибо.

— Не за что.

Комната оказалась на третьем этаже. Четыре кровати, два шкафа, один стол. Три кровати были заняты. На одной лежал парень и спал лицом к стене. На второй кто-то оставил книги, ремни и половину яблока. Третья была застелена идеально, но под ней торчали сапоги.

Ирна указала на свободную.

— Здесь.

— А остальные?

— Увидишь утром.

Она уже собралась уходить.

— Ирна.

Она обернулась.

Я хотел спросить, что значит «Солярис Мёртвых». Хотел спросить про маму, про квартиру, про то, вернусь ли я вообще. Вместо этого показал на клетку.

— Если он заговорит?

— Разбуди дежурного.

— Кто дежурный?

Спящий парень на первой кровати поднял руку, не поворачиваясь.

— Я.

Ирна ушла.

Я сел на кровать.

Матрас был набит чем-то шуршащим. Подушка пахла мылом и чужим потом. На стене возле изголовья кто-то нацарапал три имени, одно зачеркнул.

Дежурный наконец повернулся. Молодой, рыжий, с опухшим от сна лицом.

— Новенький?

— Похоже.

— Свет не ставь на пол.

— Почему?

— Ночью уборщица пинает.

Он перевернулся обратно.

— А если он в клетке?

— Тогда громче пинает.

Через минуту он снова спал.

Я поставил клетку на стол.

Синий огонь горел спокойно.

Снял ботинки, лёг. Одеяло оказалось коротким. Я натянул его до подбородка — открылись ноги. Закрыл ноги — замёрзли плечи.

Минут десять я ворочался.

Потом достал руку из-под одеяла и уставился на пустую ладонь. Телефона не было. Я всё ещё машинально ожидал почувствовать его вес.

Мама, наверное, уже позвонила ещё раз.

И ещё.

Я повернулся к стене.

За спиной тихо звякнуло стекло.

Я закрыл глаза.

Не отвечать.

Голос появился не сразу.

— Ян.

Я сжал край одеяла.

Молчал.

— Ты меня не помнишь.

Я открыл глаза.

Синий свет отражался на стене.

— А должен? — прошептал я.

После этого стало тихо.

Я успел пожалеть, что ответил.

Потом голос сказал:

— Нет.

Глава 7. Порог

Меня разбудили тем, что кто-то сел мне на ноги.

Я дёрнулся и ударился затылком о стену.

— Живой, — сказал незнакомый парень.

Он был худой, темноволосый и босой. Сидел поверх одеяла совершенно спокойно, будто проверял таким образом всех новых соседей.

— Слезь.

— Сейчас.

Он не слез.

С соседней кровати рыжий дежурный бросил в него носком.

— Лес, отстань от человека.

Носок попал парню в плечо. Тот наконец поднялся.

— Я проверял.

— Чем?

— Весом.

Я сел, потирая затылок.

В комнате было светло. Через высокое окно падало серое утро. За стеклом виднелся внутренний двор, окружённый корпусами. На противоположной крыше кто-то развешивал длинные полотнища ткани. Ни солнца, ни неба толком не было видно — над Академией висел ровный молочный свет.

Клетка стояла на столе.

Светильник горел.

Я первым делом посмотрел на него.

— О, — сказал худой. — Это твой?

— Не знаю.

— Хороший ответ.

Он сунул руку к клетке.

Я ударил его по пальцам раньше, чем успел подумать.

— Не трогай.

Парень посмотрел на свою руку, потом на меня.

— Понял.

Ни обиды, ни удивления. Он отошёл к шкафу и начал искать рубашку.

Рыжий представился Мелом. Худого звали Лес. Третью кровать занимал студент по имени Кас, которого в комнате не было: «У него наказание, он завтракает раньше всех и моет чаши».

— За что наказание? — спросил я.

Мел пожал плечами.

— За чаши.

— В смысле?

— Долго объяснять.

Я решил, что это местная традиция.

Одежду мне принесли другую. Штаны на этот раз были почти по размеру. Рубашка кололась у воротника, зато ботинки вернули мои — чистые, сухие и почему-то без шнурков.

— А шнурки?

Женщина, принесшая вещи, посмотрела в список.

— Не прошли очистку.

— Что с ними было?

— Пепел.

Она ушла.

Пришлось продеть в кроссовки две полосы ткани, которые дал Мел. Он предупредил, что назад не возьмёт.

В столовую мы пошли втроём. Светильник я нёс в клетке через плечо. Она стукалась о бедро при каждом втором шаге, и к концу лестницы я уже ненавидел её вес.

Коридоры утром были забиты студентами. Серые куртки, тёмные рубашки, длинные юбки, ремни со светильниками. Некоторые шли сонные, некоторые уже спорили. У одного парня над плечом летел светящийся шар, но окружающие воспринимали это так же, как у меня дома воспринимали человека с зонтом.

Столовая занимала два зала. Пахло кашей, хлебом и чем-то рыбным. На входе все прикладывали светильники к металлической рамке. Рамка коротко звенела, после чего человек проходил.

Я остановился.

— Что делать?

Мел посмотрел на клетку.

— Обычно — приложить.

— А необычно?

— Позвать кого-нибудь.

Мы позвали женщину в фартуке. Она увидела карантинную клетку и сразу помрачнела.

— Нет.

— Мне есть можно, — сказал я.

— Я не про тебя.

Она постучала пальцем по клетке.

— Это внутрь нельзя.

— А оставить где?

— Не знаю.

Очередь за нами начала расти.

Кто-то сзади сказал:

— Да пропустите вы его уже.

Женщина обернулась.

— Ты будешь потом столы отмывать?

— От чего?

— Вот и молчи.

В конце концов мне выдали поднос у двери, и я ел на подоконнике в коридоре. Мел остался со мной. Лес ушёл внутрь и вернулся через пять минут с тремя булочками в карманах.

— Нельзя выносить, — сказал Мел.

— Уже вынес.

Он дал одну мне.

Каша была густая, солёная и совершенно нормальная. Я съел две порции. Потом поймал себя на том, что разглядываю металлическую ложку, пытаясь понять, откуда её вообще берут в магической Академии.

— Что? — спросил Мел.

— Ничего.

Не всё нуждалось в объяснении прямо сейчас.

После завтрака за мной пришёл Дорн.

— На разбор.

Мел присвистнул.

— С утра?

— А что?

— Ничего.

Это «ничего» мне не понравилось.

Разбор проходил не в приёмной. Дорн привёл меня в старый корпус, где стены были отделаны тёмным деревом, а светильники висели реже. Мы поднялись на два этажа и остановились перед широкой дверью.

На ней не было ручки.

— Жди здесь.

— А вы?

— Я дальше не нужен.

— Очень удобно.

Дорн уже уходил.

— Дорн.

Он остановился.

— Что там?

— Порог.

— Это я вижу.

— Тогда справишься.

Он ушёл.

Я постоял перед дверью. Слева был стул, справа — горшок с почти засохшим растением. На стене висела табличка с местными знаками. Трогать я её не стал.

Через несколько минут пришла девушка лет семнадцати, с коротко остриженными волосами. Села на стул, достала из кармана нитку и начала пришивать пуговицу.

— Ты тоже на разбор? — спросил я.

— Нет.

— Тогда зачем здесь сидишь?

— Жду сестру.

Она откусила нитку.

— А ты?

— Похоже, на разбор.

— Первый?

— Надеюсь.

Она посмотрела на мою клетку.

— А-а.

— Что «а-а»?

— Ничего.

Я начал ненавидеть это слово.

Дверь открылась минут через десять. Из неё вышел мальчишка в серой форме, бледный и злой. Девушка сразу встала.

— Ну?

— Два месяца без северных ходов.

— Я же говорила.

— Молчи.

Они ушли, споря.

Дверь осталась открыта.

Я заглянул внутрь.

Небольшая комната. Стол, два кресла, книжный шкаф. Никакой бездны и говорящих стен. За столом сидела полная женщина с седыми волосами и листала бумаги.

— Закрой за собой.

Я вошёл.

Ручка с внутренней стороны была.

— Ян?

— Да.

— Садись.

Я поставил клетку рядом со стулом.

— На стол не надо, — сказала женщина.

— Я и не собирался.

Она подняла глаза.

— Хорошо.

На столе перед ней лежали мои бумаги. Та самая временная запись Дорна, ещё несколько листов и металлическая пластина.

— Меня зовут Нейра Вель. Я веду приём первого цикла. У тебя приёма не было, поэтому сейчас будем изображать, что был.

Она говорила быстро и иногда проглатывала окончания слов.

— Имя полное.

Я назвал.

— Возраст.

Назвал.

— Родовая отметка?

— Не знаю, что это.

Она сделала пометку.

— Дом?

Я назвал адрес.

Нейра перестала писать.

— Это не дом.

— Для меня дом.

— Хорошо. Земля?

— Россия.

— Контур?

— Уже спрашивали. Не знаю.

Она отложила перо и посмотрела на меня внимательнее.

— Ты понимаешь нашу речь.

— Да.

— Читать умеешь?

— Вашу — нет.

— Писать?

— Тоже нет.

— Нормально, — сказала Нейра. — Живую речь Порог обычно протягивает смыслом. С письмом так не работает.

— Считать?

— Да.

— До скольких?

Я не сразу понял вопрос.

— Насколько надо.

Нейра записала что-то ещё.

— Светильник открой.

— Мне сказали не открывать клетку.

— Кто?

— Ирна. Дорн.

— Правильно сказали. Тогда не открывай.

Она встала, подошла ближе и осмотрела клетку снаружи.

Синий огонь почти не реагировал.

— Голос был?

Я помедлил.

— Был.

— Что говорил?

Я рассказал всё, кроме последнего «ты меня не помнишь». Сам не понял почему. Может, потому что эти слова уже казались моими, а не их проблемой.

Нейра слушала молча. Потом вернулась к столу.

— С этим разберутся отдельно.

— Кто?

— Люди, которым за это платят.

— Здесь платят?

Она подняла брови.

— Конечно.

Я почему-то рассмеялся.

Нейра подождала, пока я перестану.

— Закончил?

— Да. Простите.

— Я понимаю. Первые сутки у всех плохие.

— У всех так?

— Нет. У тебя особенно.

Она перевернула металлическую пластину.

— Теперь главное. Академия не считает тебя принятым. Но ты находишься внутри, пользуешься ходовыми и не рассыпаешься. Значит, нужен временный допуск.

— А потом?

— Потом решат, что с тобой делать.

Она подошла к двери и открыла её.

За дверью больше не было коридора.

Я встал.

Там находился узкий каменный проход длиной метров десять. В конце — ещё одна дверь. Без ручки.

— Это Порог, — сказала Нейра. — Пройди и вернись.

— Просто пройти?

— Если получится.

— А если нет?

Она пожала плечами.

— Тогда вернёшься отсюда.

Я посмотрел на неё.

— Это было очень информативно.

— Ян. Я принимаю по тридцать человек в неделю. Если начну каждому объяснять ощущения заранее, половина будет чувствовать то, что я им подсказала. Иди.

Логика была раздражающая, но рабочая.

Я поднял клетку и шагнул в проход.

Первые несколько метров ничего не случилось.

Камень, слабый свет, мои шаги.

Потом клетка стала тяжелее.

Я перехватил ремень.

Ещё шаг.

Синий огонь погас.

Я остановился.

Сзади Нейра что-то сказала, но слов я не разобрал.

Передняя дверь оставалась закрытой.

Я пошёл дальше.

На шестом шаге стало трудно вспомнить, зачем я вообще иду.

Не страшно. Просто мысль расползалась. Я знал, что за спиной комната, женщина, бумаги. Знал, что впереди дверь. Но причина исчезла.

Я остановился и посмотрел на ладони.

На левой всё ещё была красная полоса от ожога.

Это помогло.

Я вспомнил ходовой. Ирну. Мамин звонок.

Мама.

Имя возникло сразу. Лицо — не сразу.

Я резко вдохнул.

Теперь стало страшно.

Я попытался представить её кухню. Чашку с облупленным рисунком. Кота соседки на фотографии.

Получилось.

Передняя дверь дрогнула.

До неё оставалось три шага.

Я сделал один.

В голове прозвучал вопрос.

Не голос. Просто смысл, который оказался там без слов.

Имя.

— Ян, — сказал я.

Ничего.

Полное.

Я назвал себя полностью.

Дверь не открылась.

Ещё шаг.

Что оставил?

Я сначала подумал про телефон.

Потом про квартиру.

Про работу.

Всё это было правдой, но почему-то не подходило.

Я стоял посреди прохода и злился на дверь за то, что она заставляет меня играть в угадайку.

— Я не знаю.

Стало легче.

Не потому, что ответ оказался правильным. Просто я перестал подбирать красивый вариант.

Я сделал последний шаг.

Дверь открылась.

За ней был тот же кабинет Нейры.

Только я вошёл с противоположной стороны.

Она сидела за столом и что-то ела из бумажного свёртка.

— Всё? — спросил я.

Нейра прожевала.

— Да.

— И что выяснили?

Она посмотрела на пластину.

На ней появилась тонкая тёмная линия.

— Что Порог тебя пропускает.

— А остальное?

— Остальное он мне не рассказывает.

Я сел обратно.

Светильник в клетке снова загорелся.

Нейра нахмурилась.

— Он погасал внутри?

— Да.

— Совсем?

— Да.

Она убрала еду.

— Так не должно быть.

— Мне это сегодня уже говорили.

Нейра подняла пластину к свету.

Тёмная линия на ней медленно разделилась надвое.

Она перестала жевать.

— Вот этого тоже быть не должно.

Глава 8. Первый урок

К обеду у меня появился временный допуск, номер комнаты, расписание на три дня и запрет покидать центральный корпус без сопровождающего.

Последнее особенно обрадовало Мела.

— Я могу быть сопровождающим.

— С чего вдруг?

— Мне за это зачтут два дежурства.

— Тогда нет.

— Подумай.

— Уже.

Он пожал плечами и продолжил зашивать рукав.

Лес лежал на своей кровати вниз головой и читал книгу. Ноги торчали вверх по стене.

— Ты в первый цикл попал? — спросил он.

— В расписании написано «Основы удержания». Это оно?

— Ага.

— И что там делают?

— Удерживают.

Я кинул в него подушкой.

Он поймал её, не отрываясь от книги.

— Серьёзно.

— Серьёзно удерживают.

Мел помог больше. Первый цикл, как выяснилось, был общей подготовкой для тех, кого Академия ещё не распределила по направлениям. Свет здесь использовали почти все, но по-разному: кто-то работал с памятью, кто-то с телом, кто-то с пространством, кто-то с вещами. Определение способности занимало от нескольких недель до года.

— А если ничего нет? — спросил я.

— Тогда тоже учишься, — сказал Мел. — Просто потом работаешь там, где не надо ничего особенного.

— Например?

— Дорн.

Из коридора донёсся голос Дорна:

— Я всё слышу.

Мел побледнел.

Я выглянул.

Дорн действительно стоял у двери.

— За Яном пришёл.

— А я ничего плохого не говорил, — быстро сказал Мел.

— Я знаю.

— Тогда почему вы так смотрите?

— У меня лицо такое.

Мы ушли.

Первый учебный зал находился в нижнем корпусе. Никакого амфитеатра. Обычная длинная аудитория с окнами под потолком, деревянными столами и чёрной доской. На доске кто-то оставил рисунок человека, которого тащат за ноги в яму. Под рисунком стояла подпись местными знаками.

Я её не прочитал.

В аудитории было человек двадцать. Большинство моего возраста или младше. Кто-то разговаривал, кто-то спал, положив голову на стол. У каждой парты имелась металлическая подставка для светильника.

Дорн привёл меня к преподавателю.

Это была высокая женщина с очень короткими седыми волосами и ожогом на шее. Она заполняла журнал стоя.

— Тасса, временный.

— Вижу.

— Не видишь. Он без записи.

— Тогда зачем принёс?

— Нейра дала допуск.

Тасса протянула руку. Дорн отдал ей пластину.

Она прочитала, перевернула, снова прочитала.

— Двойная отметка?

— Да.

— Кто поставил?

— Порог.

Тасса посмотрела на меня.

— Сядешь с краю. Ничего не трогаешь, пока я не скажу.

— Мне уже знакомо это правило.

— Значит, есть шанс дожить до вечера.

Дорн ушёл.

Свободное место нашлось рядом с девушкой в синем жилете. Она убрала с моей половины стола сумку и пару минут делала вид, что меня нет.

Я поставил клетку на подставку.

Она сразу повернула голову.

— Это карантинная?

— Да.

— Почему?

— Не знаю.

— А огонь синий почему?

— Тоже не знаю.

Девушка вздохнула.

— С тобой скучно.

— Извини.

— Я Вера.

— Ян.

Она кивнула и открыла тетрадь.

Тасса хлопнула журналом по столу.

Разговоры стихли не сразу. Парень у окна ещё что-то договаривал соседу. Тасса подождала, пока закончит.

— Всё?

— Теперь да.

— Хорошо. Тогда сегодня снова удержание. Кто вчера провалил две меры — работает на одной. Кто провалил одну — на двух. Кто ничего не провалил, перестаёт улыбаться, вам дадут три.

Несколько человек застонали.

Мне Вера шёпотом объяснила, что «мера» — количество огня, которое нужно удержать вне светильника.

— Как вне?

— Сейчас увидишь.

На каждом столе лежала маленькая керамическая чашка. Тасса прошла вдоль рядов и бросила в каждую по щепотке чёрного порошка.

— Светильник открыли. Огонь не руками. Кто полезет пальцами, идёт к Дорну и потом моет аудиторию.

Студенты начали работать.

Вера сняла стекло со своего светильника. Внутри горел жёлтый огонь. Она поднесла ладонь сбоку, не касаясь пламени.

Огонь дрогнул.

От него отделился крошечный язычок и медленно поплыл к чашке.

Я смотрел, забыв моргать.

Язычок коснулся порошка. Тот загорелся белым.

— Всё, — сказала Вера.

— Как ты это сделала?

— Рукой.

— Я вижу.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Она уже вытягивала второй язычок.

У других получалось по-разному. У парня впереди огонь сорвался и погас на полпути. Девушка у окна перенесла сразу два и теперь сидела, сжав зубы. У кого-то пламя тянулось ровной тонкой нитью.

Тасса ходила между рядами и вмешивалась только когда становилось опасно.

— Ян, — сказала она наконец.

Я поднял голову.

— Клетку открой.

В аудитории стало тише.

— Мне запрещали.

— Я разрешаю.

— Ирна запрещала.

Тасса посмотрела на мою пластину.

— Тогда не открывай.

Она пошла дальше.

Я остался сидеть.

Несколько студентов разочарованно отвернулись.

— И всё? — шепнула Вера.

— А ты чего ждала?

— Не знаю. Взрыва.

— Я тоже не против без него.

Через пять минут Тасса вернулась с учебным светильником. Простым, без стекла, как ходовые.

— Этот не привязан. Попробуешь на нём.

Она поставила его на край стола.

Жёлтое пламя горело низко.

— Что делать?

— Ничего особенного. Не тяни. Почувствуй край и подай направление.

— Как почувствовать край?

Тасса посмотрела на Веру.

— Покажи ему.

Вера недовольно отложила перо.

— Руку сюда. Нет, не так. Ладонь боком.

Она взяла меня за запястье и поставила ладонь рядом с пламенем.

— Не хватай. Просто держи.

Огонь качнулся к пальцам.

Вера отпустила меня.

— Чувствуешь?

— Тепло.

— Не тепло.

— Тогда нет.

— Подожди.

Я подождал.

Пламя качнулось снова.

Внутри ладони что-то неприятно потянуло. Не боль. Скорее ощущение, будто рука затекла, хотя я ею двигал.

— Есть.

— Теперь к чашке.

Я медленно повёл ладонь в сторону.

Огонь последовал за ней.

На соседней парте кто-то перестал работать.

Я сделал ещё сантиметр.

Пламя вытянулось.

И погасло.

— Нормально, — сказала Вера.

Тасса молчала.

Я посмотрел на светильник.

Внутри снова загорелась искра.

— Ещё раз? — спросил я.

— Ещё.

Вторая попытка закончилась так же.

На третьей огонь не вытянулся. Он ушёл вниз, внутрь светильника, и через секунду появился в моей карантинной клетке.

Синий огонь вспыхнул жёлтым по краям.

Вера отодвинулась.

— Ты это специально?

— Нет.

Тасса резко закрыла учебный светильник металлической крышкой.

— Руки со стола.

Я убрал.

Синий огонь в клетке продолжал гореть выше обычного.

В аудитории уже никто не работал.

— Продолжаем, — сказала Тасса.

Никто не продолжил.

Она ударила ладонью по столу.

— Я сказала продолжаем.

Студенты зашевелились.

Тасса наклонилась ко мне.

— Ты раньше работал со светом?

— Сегодня ночью сунул руку в ходовой. Это считается?

Она медленно выпрямилась.

— Нет.

— Тогда нет.

Тасса забрала учебный светильник.

— Сегодня больше не пробуешь.

— Почему?

— Потому что я не знаю, куда у тебя уходит свет.

— В мой светильник?

— Это я вижу.

Она сказала почти теми же словами, что Ирна ночью, но раздражалась совсем иначе: Ирну бесило, когда ей мешали работать. Тассу — когда она чего-то не понимала.

До конца занятия я только смотрел.

Это оказалось полезнее, чем я ожидал. Студенты действительно были разными. Вера работала аккуратно, но медленно. Парень впереди постоянно пытался взять больше, чем мог, и дважды обжёг порошок до чёрного комка. Девушка у окна удерживала сразу три огонька, зато после каждого подхода массировала виски.

Никаких заклинаний. Никаких красивых жестов. Они ошибались, ругались, просили соседей придержать стекло, менялись щипцами.

Почти как лабораторная работа.

От этой мысли мне стало немного спокойнее.

В конце занятия Тасса собирала чашки. Я помогал, потому что делать всё равно было нечего.

— Эту не бери, — сказала она.

Я уже держал чашку.

— Почему?

— Там горячо.

Я поставил обратно.

Вера засмеялась.

— Вот теперь поверил?

— Учусь.

Она закинула сумку на плечо.

— Ты завтра опять здесь?

Я посмотрел в расписание.

— Если меня к тому времени не выкинут.

— Тогда увидимся.

Она ушла вместе с остальными.

Тасса закрыла дверь аудитории.

— Клетку сюда.

Я поставил её на преподавательский стол.

— Открывать будете?

— Нет.

Она достала полоску тонкой бумаги и просунула между прутьями, не касаясь стекла.

Бумага загорелась.

Не синим.

Обычным жёлтым огнём.

Тасса быстро выдернула её и бросила в пустую чашку.

— Что это значит?

Она не ответила сразу.

Потом посмотрела на мой временный допуск.

— Что твой светильник умеет брать чужой свет.

Я вспомнил, как ходовые гасли рядом со мной ночью.

— Это плохо?

— Если ты не научишься останавливаться — да.

Из клетки тихо донёсся голос.

Совсем слабый, так что я сначала решил, что показалось.

— Не учись.

Я поднял голову.

Тасса ничего не услышала.

Глава 9. Спящий дар

После урока Тасса не отпустила меня сразу.

Я сидел за первой партой и ждал, пока она закончит что-то записывать. Клетка стояла у ноги. Внутри было тихо. Даже слишком тихо после «не учись».

— Ты чего ждёшь? — спросила Тасса.

— Вы сказали остаться.

— А. Точно.

Она листнула журнал назад, нашла нужную строку и поманила меня пальцем.

— Иди сюда.

На преподавательском столе лежали три металлические шайбы, кусок мела и небольшая деревянная коробка.

— Это ещё один тест?

— Нет. Мне скучно, решила разобрать тебя на части.

— Шутка, — сказала Тасса. — Плохая. Сядь.

Она пододвинула к краю стола первую шайбу.

— У нас есть простой способ проверить, что человек хотя бы не опасен для общей практики. Не определить дар. До этого далеко. Просто посмотреть, как он ведёт себя рядом с разными нагрузками.

— И если я опасен?

— Будешь заниматься отдельно.

— А если очень опасен?

— Тогда отдельно и далеко.

Тасса взяла мел и начертила на столе круг. Поставила внутрь шайбу.

— Руку рядом. Не касайся.

Я положил ладонь.

Шайба была холодная, матовая, ничем не примечательная.

— Что чувствуешь?

— Ничего.

Она заменила её второй.

Через несколько секунд в пальцах появилось лёгкое покалывание.

— Есть что-то.

— Где?

Я показал.

Тасса записала.

Третья шайба дала странный эффект. Я не почувствовал ничего в руке, зато клетка у ноги тихо звякнула.

Тасса замерла с пером над бумагой.

— Ещё раз.

Она убрала шайбу, подождала, вернула.

Светильник звякнул.

— Это к чему? — спросил я.

— Пока ни к чему.

Она положила шайбу в коробку.

— Теперь встань.

Я встал.

— Идём.

Мы вышли через заднюю дверь аудитории. За ней оказался короткий служебный коридор, потом лестница вниз. Тасса шла быстро. Я едва успевал, потому что клетка билась о бедро.

— Куда мы?

— На определение.

— Вы только что сказали, что до него далеко.

— Я передумала.

— Почему?

— Потому что третья шайба должна реагировать на память. Она не трогает светильники.

— А мой тронула.

— Да.

Она сказала это без всякой драматичности и открыла дверь в подвал.

Там пахло сыростью и чем-то сладким. Вдоль стен стояли шкафы. В центре — пять высоких стоек со стеклянными шарами наверху.

За столом дремал мужчина с длинной белой бородой. Перед ним лежала раскрытая книга, на книге — очки.

Тасса постучала по столу.

Мужчина открыл один глаз.

— Занято.

— Ты спишь.

— Это работа с внутренним слоем.

— Ровен.

Он открыл второй глаз, увидел меня и выпрямился.

— А. Карантинный.

Я уже начал привыкать, что меня узнают раньше, чем я успеваю представиться.

— Ян, — сказал я.

— Я знаю.

— Конечно.

Ровен отодвинул книгу.

— Что случилось?

Тасса положила перед ним третью шайбу.

— Памятная отозвалась на его светильник.

Ровен взял шайбу, понюхал её.

— Зачем вы все всё нюхаете?

Он посмотрел на меня.

— Чтобы знать, не пролил ли кто-нибудь раствор.

— А.

— Иногда ответы скучные.

Он поставил шайбу на место и поднялся. Был он худой, сутулый, с руками, испачканными чернилами до запястий.

— Клетку на стул. Сам сюда.

Я оставил светильник у стены и подошёл к стойкам.

— Что делать?

— Сначала ничего.

Ровен развернул один шар ко мне. Внутри стекла плавала мутная жидкость.

— Смотри в центр.

Я посмотрел.

Сначала увидел своё отражение. Потом оно смазалось.

Комната исчезла.

Я снова стоял на кухне.

Не той, что исчезла за чёрной стеной. Маминой.

Старый стол у окна. Чайник с облупившейся ручкой. На подоконнике банка с укропом, который она каждый год пыталась выращивать и каждый год забывала поливать.

Мама стояла спиной и что-то резала.

— Мам?

Она не обернулась.

Я сделал шаг.

Тасса где-то далеко сказала:

— Не двигайся.

Кухня дрогнула.

На столе появилась моя свеча.

Та самая, дешёвая, в стеклянном стакане.

Пламя было синее.

Мама наконец повернулась.

Лица у неё не было.

Я отшатнулся.

Картинка сломалась.

Вместо кухни — длинный зал. Каменные стены, высокие окна, люди в серой форме. Кто-то кричит. По полу ползёт огонь.

Я видел это не глазами. Слишком быстро, слишком близко. Чужие руки тащили кого-то за плечи. На пальцах была кровь. В центре зала лежал разбитый светильник.

Кто-то повторял одно и то же слово.

Я не понимал его.

Потом понял смысл.

Закрой.

Закрой.

Закрой.

Я дёрнулся назад и ударился спиной о стойку.

Стеклянный шар лопнул.

Жидкость хлынула на пол.

— Твою мать! — заорал Ровен.

Тасса схватила меня за плечи и оттащила к стене.

Я кашлял. В горле стоял вкус дыма.

— Ян. На меня смотри.

Я смотрел куда-то мимо.

— Ян!

Я наконец увидел Тассу.

— Там горело.

— Что?

— Зал. Люди.

Ровен стоял на коленях и собирал осколки в таз. По его лицу было понятно, что стоимость шара интересует его сейчас сильнее моего видения.

— Ноги подними, — сказал он.

— Что?

— Стекло. Ноги.

Я послушался.

Тасса сунула мне стул.

— Сядь.

Я сел.

Светильник в клетке горел ярко. Слишком ярко. Синий цвет почти исчез под белым.

Ровен заметил.

— Это он сейчас так?

— Да, — сказала Тасса.

— До шара был синий?

— Да.

Он забыл про осколки и подошёл.

— Не открывай.

— Я не собирался.

Ровен присел рядом с клеткой.

— Что ты видел до зала?

— Кухню.

— Свою?

— Мамину.

— Она была там?

— Да.

— Что делала?

— Резала что-то. Не знаю.

— Потом?

Я не хотел рассказывать про лицо. Глупо, но именно это застряло сильнее пожара.

— Повернулась.

— И?

— Ничего.

Ровен смотрел ещё секунду, потом отстал.

— А зал знакомый?

— Нет.

— Люди?

— Нет.

— Светильник?

Я вспомнил разбитое стекло.

— Похож на этот.

Тасса и Ровен одновременно посмотрели на клетку.

— Похож или такой же? — спросила Тасса.

— Не знаю. Я видел секунду.

Ровен поднялся.

— Всё. На сегодня хватит.

— А дар?

— Не определён.

— Очень продуктивно.

— Зато шар определённо разбит.

Он снова опустился к тазу.

Тасса помогла мне встать.

— Можешь идти?

— Да.

Ноги дрожали, но держали.

У двери я оглянулся.

Ровен уже что-то ворчал про заявку на новый шар.

Тасса шла рядом молча почти до лестницы.

— Это была моя память? — спросил я.

— Кухня — возможно.

— А пожар?

— Не знаю.

— Может, из светильника?

Она остановилась.

— Может.

— Тогда внутри всё-таки кто-то есть.

— Не делай вывод из одного проваленного теста.

— Я видел чужие руки.

— А я однажды на определении видела себя рыбой. Рыбой я не стала.

— Это должно успокаивать?

— Нет. Это должно мешать тебе придумывать объяснение раньше времени.

Мы вышли в коридор.

Там нас ждала Вера.

Она сидела на подоконнике и ела яблоко.

— Долго вы.

Тасса посмотрела на неё.

— Ты почему не на письме?

Вера замерла с яблоком у рта.

— Я…

— Иди.

Она вскочила.

— Яна проводить надо.

— Не надо.

— У него же запрет.

Тасса задумалась.

— Тогда проводи и сразу на письмо. Я проверю.

Вера дождалась, пока преподаватель уйдёт.

— Что было?

— Шар разбил.

— Какой?

— Стеклянный.

— Я поняла, что не деревянный.

Я не ответил.

Она посмотрела на моё лицо и перестала улыбаться.

— Плохо?

— Не знаю.

— Ладно.

Мы пошли к жилому корпусу.

По пути Вера рассказывала, что письмо ведёт преподаватель, который ненавидит левшей, хотя сам левша. Я слушал вполуха.

У лестницы клетка вдруг стала тёплой.

Не горячей. Просто заметно теплее.

Я остановился.

— Что?

— Ничего.

Вера посмотрела на светильник.

— Он цвет поменял.

Я опустил глаза.

Синий огонь снова был обычным.

На внутренней стороне треснувшего стекла проступил чёрный отпечаток пальцев.

Пять полос, будто кто-то изнутри только что прижал ладонь.

Глава 10. Комната без дверей

Отпечаток исчез раньше, чем мы дошли до комнаты.

Вера видела его. Это было единственное, что мешало мне списать всё на последствия разбитого шара.

— Ты Тассе скажешь? — спросила она.

— Наверное.

— «Наверное» — это нет?

— Это я ещё не решил.

Она пожала плечами.

— Тогда я тоже не видела.

— Почему?

— Потому что если скажу, меня начнут спрашивать, почему я была не на письме.

Логика была железная.

В комнате никого не оказалось. На столе лежала записка от Мела, которую я, разумеется, прочитать не мог. Под ней он нарисовал тарелку и стрелку вниз.

— Это что значит?

Вера заглянула через плечо.

— Ужин внизу. И он забрал твою порцию, если ты опоздаешь.

— Он хороший человек.

— Он голодный человек.

Она ушла на письмо.

Я остался один.

Первым делом снял клетку с плеча. Ремень натёр кожу. Поставил её на стол и сел напротив.

Светильник выглядел как обычный повреждённый предмет. Трещина, потемневший металл, синий огонь.

— Ну?

Тишина.

Я вспомнил Ирну: не отвечать.

Поздно.

— Ты сказал не учиться. Почему?

Ничего.

— Ты меня слышишь вообще?

Из коридора кто-то пробежал. Дверь хлопнула этажом ниже.

Светильник молчал.

Я почувствовал себя идиотом.

— Отлично поговорили.

Встал и полез в шкаф искать что-нибудь, чем можно протереть пот с шеи.

Голос сказал:

— Поздно.

Я застыл, держа в руке чужое полотенце.

— Для чего поздно?

Молчание.

Я вернул полотенце.

— Ты кто?

Огонь качнулся.

— Имя есть?

Ничего.

— Ты был человеком?

Долго не было ответа.

Я уже решил, что снова всё закончилось.

— Был.

Одно слово.

Я сел обратно.

— Что с тобой случилось?

Синий огонь начал уменьшаться.

— Не хочешь отвечать?

Он почти погас.

Я замолчал.

Через несколько секунд пламя вернулось.

— Хорошо. Не буду.

За дверью кто-то засмеялся. Обычный студенческий смех, слишком громкий для коридора. Я почему-то почувствовал облегчение.

— Ты меня знал до того, как я сюда пришёл?

— Нет.

— Тогда почему ждал?

Тишина.

— И почему знаешь имя?

Пламя дрогнуло.

Я подождал.

Ответа не было.

В комнату вошёл Лес с мокрыми волосами и остановился на пороге.

— Ты с кем говоришь?

— Сам с собой.

— А.

Он прошёл к кровати, бросил полотенце на спинку и начал переодеваться.

— Удобно?

— Что?

— Сам с собой. Не спорит?

— Ещё как.

Лес кивнул, будто получил понятный ответ.

Я больше не разговаривал со светильником при нём.

Вечером вернулись Мел и Кас. Каса я увидел впервые: крупный парень с короткой стрижкой и руками человека, который привык таскать что-то тяжёлое. Он поставил на стол миску для меня.

— Остыла.

— Спасибо.

— Мел хотел съесть.

— Я сохранял, — возмутился Мел.

— Ложкой?

— Проверял соль.

Я ел холодное рагу, пока они спорили. Лес читал. Кас чинил ремень на своём светильнике.

Никто не задавал мне вопросов про клетку минут десять. Потом Мел не выдержал.

— Она всегда синяя?

— Пока да.

— А карантин зачем?

— Пока не знают, что с ним.

Кас поднял голову.

— Не открывай здесь.

— Не собирался.

— Хорошо.

— Почему все считают, что я обязательно полезу его открывать?

Мел посмотрел на мою ладонь с ожогом.

— Потому что ты в первый день сунул руку в ходовой.

Информация уже разошлась.

— Кто рассказал?

Трое пожали плечами почти одновременно.

Я доел и лёг раньше остальных.

Спать не получалось.

Комната постепенно стихла. Кас храпел. Лес уснул с книгой на груди. Мел долго ворочался, потом тоже затих.

Светильник стоял на столе.

Я смотрел на синее пятно на потолке.

— Был, — повторил я про себя.

Человек.

Умер.

Остался здесь.

Я не знал, что из этого действительно следует, поэтому старался ничего не додумывать.

В какой-то момент уснул.

Проснулся от холода.

Одеяло лежало на полу.

Комната была пустой.

Все кровати застелены. Вещей нет. За окном — чёрная стена.

Я сел.

— Мел?

Никто.

Двери не было.

Там, где вечером был выход в коридор, теперь стоял шкаф.

Я вскочил и подошёл к нему. Обычный шкаф, внутри рубашки Каса и какие-то бумаги.

— Лес!

Тишина.

Светильник стоял на столе без клетки.

Я точно помнил, что клетку не открывал.

Синий огонь был почти белым.

— Это ты сделал?

— Нет.

Голос прозвучал сразу.

— Где мы?

— Помню.

— Что помнишь?

Стены дрогнули.

На месте окна появилась дверь.

Я не подошёл.

— Ты это место знаешь?

— Да.

— Что это?

Ответ пришёл не словами.

Запах дыма.

Жар в лице.

Крик где-то справа.

Я схватился за край стола.

— Хватит.

Видение исчезло.

— Это тот зал из теста?

— Был.

— Ты был там?

— Да.

— Что случилось?

Огонь задрожал.

— Я…

Пауза была долгой.

— Не помню.

Я засмеялся. Нервно, коротко.

— Отлично. Ты не помнишь, я не понимаю. Прекрасная команда.

Светильник не ответил.

Я подошёл к двери, которая появилась вместо окна.

Ручки не было.

— Она открывается?

— Не надо.

— Почему?

— Там я.

Я отступил.

— В каком смысле «ты»?

Синий огонь вспыхнул.

Дверь сама приоткрылась.

За ней был тёмный зал.

Камень почернел от огня. На полу лежали разбитые светильники. Один ещё горел.

Возле него стоял человек спиной ко мне.

Худой. Серый плащ обгорел по краю. Правая рука была в крови.

Я сделал шаг ближе.

Человек повернул голову.

Лица я не увидел.

Зато увидел, что в руке он держит чужой светильник.

Пламя в нём гасло.

А в светильнике у его пояса разгоралось сильнее.

Так же, как сегодня на моём уроке.

Я отшатнулся.

Дверь захлопнулась.

Комната вернулась.

Мел храпел. Лес лежал поперёк кровати. Кас ворочался под одеялом.

Клетка была закрыта.

Я сидел на своей кровати, весь мокрый от пота.

Светильник горел синим.

— Это был ты? — прошептал я.

Голос ответил не сразу.

— Не знаю.

Я больше не уснул.

Глава 11. Условность

Утром я соврал Мелу, что плохо спал из-за матраса.

Матрас действительно был ужасный, поэтому ложь вышла почти честной.

На завтрак я не пошёл. Не хотелось видеть рамку у столовой, чужие светильники, огонь. Кас принёс кружку горячей воды и кусок хлеба.

— Ешь.

— Не лезет.

— Тогда жуй.

Я пожевал.

Около восьми за мной пришла Нейра Вель.

Не Дорн, не Ирна. Нейра сама.

Это было плохим знаком.

— Клетку бери.

— Куда?

— На Совет допуска.

Мел перестал завязывать ботинок.

— Сегодня?

Нейра посмотрела на него.

— А ты почему ещё здесь?

Мел исчез.

Совет проходил в том же старом корпусе, но этажом выше. По дороге Нейра почти не говорила. Один раз остановилась поправить чулок, второй — чтобы забрать у мальчишки бумагу, которую тот пытался просунуть под дверь.

— Я потом занесу, — сказал он.

— Ты вчера «потом» занёс мне три одинаковых заявления.

— Я думал, первое потерялось.

— Оно не потерялось. Я потеряюсь, если вы продолжите.

Он ушёл.

Я ждал.

— Что за Совет?

— Пять человек, которые будут решать, можно ли оставить тебя в Академии.

— А если нельзя?

— Тогда будем думать дальше.

— «Будем» звучит лучше, чем «будешь».

Нейра посмотрела на меня, но ничего не сказала.

В комнате Совета было четверо.

Пятый стул пустовал.

Нейра села на него сама.

За длинным столом сидели Тасса, Дорн, незнакомый пожилой мужчина в зелёной мантии и молодая женщина с выбритым виском. На столе лежали мои бумаги, металлическая пластина с двойной линией и осколок того шара, который я разбил у Ровена.

— Садись, Ян, — сказал мужчина в зелёном.

Голос у него был тихий. Приходилось вслушиваться.

Я сел.

— Я мастер Эрен. Отвечаю за допуски между контурами. Это Сава, хранительница записей.

Женщина с выбритым виском кивнула. На пальцах у неё были чернильные пятна.

— Остальных знаешь.

— Да.

Эрен посмотрел на клетку.

— Не открывай.

— Не планировал.

— Хорошо.

Сава развернула лист.

— Начнём с простого. Земля, которую ты называешь Россией, в наших реестрах не числится.

— Я не удивлён.

— А зря. Реестры большие.

Она постучала по толстой книге рядом.

— Мы проверили варианты звучания, старые названия, зеркальные записи. Ничего.

— Что это значит?

— Что либо ты неправильно называешь место, либо оно не связано с Солярисом обычным путём.

— Я называю правильно.

— Я верю, что ты так думаешь.

Это прозвучало неприятно, но спорить было бессмысленно.

Эрен подвинул к себе металлическую пластину.

— Второе. Порог дал тебе две отметки.

— Нейра говорила, так не бывает.

— Бывает. Редко.

Нейра посмотрела на него.

— Ты вчера сказал мне, что не бывает.

— Я сказал, что не видел.

— Это разные фразы.

— Поэтому сейчас уточняю.

Они обменялись взглядами. Я отметил, что здесь даже высокие начальники умудряются плохо передавать информацию друг другу.

Эрен продолжил:

— Две отметки означают два основания допуска. Обычно человек приходит по одному.

— А у меня какие?

— Вот это проблема. Одна линия читается нормально. Ты существуешь, сохраняешь имя, память, тело. Вторая не читается.

— То есть?

— Есть отметка без основания.

Я посмотрел на Нейру.

— Как печать на пустом документе?

Сава впервые улыбнулась.

— Неплохое сравнение.

Дорн кашлянул.

— Теперь светильник.

Тасса рассказала про урок. Коротко, без преувеличений: учебный огонь ушёл в мою заготовку, бумага внутри клетки загорелась чужим светом.

Потом Нейра рассказала про Порог. Дорн — про ходовые. Сава — про реестры.

Я сидел и слушал собственные последние сутки в виде отчёта.

Звучало хуже, чем переживалось.

— Он слышит голос, — сказал Дорн.

Эрен поднял глаза.

— Подтверждено?

— Только с его слов.

— Что говорит?

Я повторил известное: имя, «не этот», «не отдавай», «я ждал тебя».

Не сказал про «ты меня не помнишь». Не сказал про ночь и человека с чужим светильником.

Тасса смотрела на меня слишком внимательно.

— Что-то ещё? — спросила она.

— Нет.

Я солгал уже второй раз за утро.

Она не стала давить.

Эрен снял с шеи небольшой круглый светильник. Его огонь был почти прозрачным.

— Ян, сейчас важное. Ты уверен, что дверь в Солярис открылась из твоей квартиры после того, как ты зажёг свечу?

— Да.

— До этого что-нибудь происходило? Сны, голоса, необычный свет?

— Нет.

— Тебя кто-то звал?

— Нет. Уже после перехода услышал имя.

— Ты сам что-нибудь сказал перед открытием?

Я вспомнил кухню.

«Хоть что-нибудь. Мне уже всё равно. Только пусть что-нибудь изменится».

Щёки стали горячими.

— Сказал.

— Что?

— Это важно?

— Возможно.

Я пересказал. Не дословно. Смысла хватало.

Никто не засмеялся.

Это было хуже.

Эрен покрутил светильник за цепочку.

— Солярис умеет открывать пути. Иногда далеко. Иногда туда, откуда человек сам не смог бы прийти.

— Значит, Академия меня забрала?

— Нет.

Ответ прозвучал сразу.

Я выпрямился.

— Почему так уверенно?

— Потому что открытие оставляет след в центральном реестре. Твоего нет.

— Может, ошибка.

Сава недовольно подняла голову.

— Может. Поэтому я проверяла три раза.

— И?

— Ошибки нет.

Эрен сложил руки на столе.

— Мы не открывали тебе путь, Ян.

В комнате стало очень тихо.

— Тогда кто?

Никто не ответил.

Я посмотрел на клетку.

Синий огонь горел спокойно.

— Он?

— Не знаем, — сказал Эрен.

— Но я же откуда-то пришёл.

— Да.

— Через дверь Академии.

— Похоже на неё.

— Похоже?

Эрен провёл пальцем по двойной линии на пластине.

— Условно говоря, ты не вошёл через наш вход. Ты оказался внутри и уже потом всё вокруг стало вести себя так, будто должен был войти.

— Это сейчас было объяснение?

— Лучшее, которое у меня есть.

Я откинулся на спинку стула.

— Значит, я сам открыл дверь?

Нейра хотела что-то сказать, но Эрен остановил её жестом.

— Возможно.

— Как?

— Не знаем.

Я засмеялся один раз, без веселья.

— Отличный Совет.

Сава закатила глаза.

— Хочешь, придумаем красивую версию?

— Нет.

— Тогда придётся терпеть «не знаем».

Это было справедливо.

Эрен подвинул ко мне пластину.

— Есть ещё одна проблема. Ходовые тебя не узнают без светильника. Порог пропускает, но светильник не закреплён. Обычные заготовки тебя не принимают.

— И что делать?

— Пока оставим этот.

Я посмотрел на треснувшее стекло.

— А потом?

— Проверим, можно ли закрепить его безопасно.

— А если нельзя?

Эрен помолчал.

— Тогда придётся решать, можешь ли ты вообще оставаться здесь.

— А домой?

Он посмотрел на Саву.

Та листала книгу.

— Чтобы вернуть человека, нужен путь обратно. У тебя путь не записан.

— То есть вы не знаете, где мой дом.

— Мы знаем, как ты его называешь. Это не одно и то же.

Я вспомнил мамину кухню в шаре. Лицо без лица.

— А если я останусь?

Эрен снял очки и протёр их краем мантии.

— Тогда Академии придётся признать тебя. Или хотя бы перестать отталкивать.

— Как?

— Обычно через закрепление памяти и имени в светильнике.

— Обычно.

— Да.

— А у меня?

— У тебя всё пока «обычно» заканчивается очень быстро.

Тасса хмыкнула.

Эрен продолжил:

— До решения ты остаёшься на первом цикле. Не покидаешь центральные корпуса один. Не открываешь клетку без преподавателя. Не работаешь с чужим светом без контроля.

— А голос?

— Записывай всё, что слышишь.

— Я не умею писать по-вашему.

Сава протянула мне маленькую книжку.

— Рисуй значками. Потом расскажешь.

Я взял её.

На обложке было вытиснено солнце с трещиной посередине.

Синий огонь в клетке дёрнулся.

Эрен заметил.

— Что?

— Ничего.

Я снова соврал.

Потому что голос сказал всего два слова.

— Они врут.

Глава 12. Первый взгляд

Из Совета меня выпустили с книжкой для записей, новым расписанием и ощущением, что за последние полчаса вопросов стало больше, хотя именно ради ответов меня туда и тащили.

Нейра проводила до лестницы.

— Дальше сам?

Я показал ей пластину с запретом ходить одному.

— Формально — нет.

Она посмотрела на неё, вздохнула и крикнула в коридор:

— Кто-нибудь в центральный?

Из-за угла высунулась голова мальчишки.

— Я.

— Возьми его.

— Куда?

— Куда идёшь.

— Я в прачечную.

— Значит, сначала до развилки.

Мальчишка скривился, но дождался меня.

Так я узнал, что «сопровождение» в Солярисе может состоять из человека лет пятнадцати с корзиной мокрых носков.

На развилке он показал налево.

— Центральный там.

— Спасибо.

— Я два дежурства за это получу?

— Не знаю.

— Тогда скажи, что я тебя долго вёл.

Он ушёл в другую сторону.

До следующего занятия оставалось около часа. По расписанию значилось «Письмо и счёт первого цикла». Счёт меня не пугал. Письмо — уже немного. Я по-прежнему видел на табличках набор значков, а смысл иногда приходил только после прикосновения, причём не всегда.

Я решил найти аудиторию заранее.

Через двадцать минут понял, что заблудился.

План Академии висел на каждом этаже. Это не помогало, потому что читать подписи я не мог, а сами коридоры почему-то не совпадали с тем, что я запомнил утром. Там, где была лестница, теперь оказалась ниша с двумя скамейками. Я вернулся назад, пересчитал двери и попробовал ещё раз.

В итоге вышел в библиотеку.

Это я понял без надписей.

Полки начинались почти от входа и уходили вверх на два этажа. Между ними стояли столы, лестницы на колёсах и тележки с книгами. Пахло пылью, тканью переплётов и чем-то кислым, как в старом архиве.

За стойкой никого не было.

— Простите?

Ответили справа:

— Если вернуть — на тележку.

— Я ничего не возвращаю.

— Тогда хуже.

Из-за полки вышла девушка с охапкой книг. Чёрные волосы были собраны низко на затылке, несколько прядей прилипли к щеке. На вид — чуть моложе меня, хотя усталые глаза добавляли возраста. Она поставила книги на стойку, одну чуть не уронила и поймала коленом.

— Что нужно?

— Аудитория письма первого цикла.

— Второй двор, северная галерея.

Я посмотрел назад.

— Я не знаю, где второй двор.

Она перестала перебирать книги.

— Новенький?

— Вчерашний.

Её взгляд опустился на клетку.

— Понятно.

— Всем понятно, кроме меня.

Она ничего не ответила. Обошла стойку, взяла со спинки стула серую кофту и надела.

— Мне всё равно туда. Пойдём.

— Спасибо.

— Я не ради тебя. У меня книги в северную читальню.

Мы вышли в коридор.

Девушка шла быстро, но дважды останавливалась, чтобы свериться с маленькой запиской в ладони. Это немного успокоило: хотя бы местные тоже не всегда знали, куда ведёт собственное здание.

— Я Ян.

— Нора.

После этого мы молчали почти весь этаж.

У второго двора она свернула к узкой галерее с окнами. Здесь было прохладнее. Во дворе внизу студенты развешивали на верёвках какие-то белые ленты. Одна сорвалась, и трое человек минуту пытались поймать её, не спускаясь с лестницы.

— У вас всегда так меняются коридоры? — спросил я.

— Сегодня мало.

— Ясно.

— Нет.

Я повернулся к ней.

Нора смотрела вперёд.

— Что «нет»?

— Тебе не ясно. Ты просто устал спрашивать.

Я не нашёлся, что ответить.

Она, кажется, и не ждала.

У двери северной читальни Нора поставила книги на подоконник и полезла в карман за ключом. Ключ не подходил. Она попробовала второй, потом третий.

— Сегодня все с ключами воюют?

— Дверь вчера меняли.

— А ключи нет?

— Ключи выдали от старой.

— Почему?

Нора пожала плечами.

Наконец дверь открылась просто от толчка.

— Не заперто, — сказал я.

— Вижу.

Она взяла книги и прошла внутрь.

Я уже собирался идти дальше, когда услышал:

— Подожди.

Нора вернулась.

— Пластину покажи.

— Какую?

— Допуск.

Я снял металлическую пластину с ремня и протянул ей.

Она не взяла. Наклонилась ближе, прочитала отметки.

— Две линии.

— Да.

— Порог?

— Да.

Она выпрямилась.

— Кто тебя проводил?

— Нейра.

— Я не про сегодня.

— Тогда не понимаю.

Нора потёрла ногтем большой палец. Первый раз я заметил этот жест.

— Ничего.

— Опять это слово.

— Какое?

— «Ничего».

— Привыкай.

Она уже ушла в читальню.

Занятие по письму оказалось хуже, чем я ожидал.

Преподаватель, сухой мужчина по имени Харс, выяснил, что я не знаю ни одной буквы, и посадил меня за отдельный стол с детской доской. Пока остальные переписывали длинные тексты, я полчаса рисовал один и тот же знак.

Он напоминал кривой стул.

— Снова, — говорил Харс.

Я рисовал.

— Неверно.

— Что именно?

— Всё.

— Очень помогает.

Он взял мел из моей руки и показал.

Разница между его знаком и моим была примерно как между двумя кривыми стульями.

Через час у меня болели пальцы.

Счёт пошёл лучше. Первое задание оказалось сложением. Второе — дробями. На третьем Харс перестал стоять над душой и ушёл проверять остальных.

После занятия он выдал мне стопку тонких дощечек с буквами.

— К завтрашнему утру первые двенадцать.

— Я не успею.

— Тогда первые шесть.

— А почему сразу не шесть?

— Хотел посмотреть, будешь ли спорить.

Я уставился на него.

Харс уже записывал что-то в журнал.

В коридоре меня ждала Нора.

Я сначала решил, что случайно.

— Ты чего здесь?

— В читальню обратно.

— Она в другую сторону.

Нора посмотрела за спину, потом на меня.

— Да.

— Заблудилась?

— Нет.

Она развернулась и пошла в правильную сторону.

Я догнал.

— Нора.

— Что?

— Ты меня ждала?

— Хотела посмотреть светильник.

Это было настолько прямолинейно, что я перестал искать второе дно.

— Зачем?

— Там снизу номер.

— Где?

Она указала на металлическое основание внутри клетки.

Я раньше видел царапины, но принимал их за орнамент.

— Прочитать можешь?

— Если повернёшь.

Я поднял клетку, стараясь не касаться самого светильника. Нора присела, убрала волосы за ухо и несколько секунд всматривалась между прутьями.

Потом резко выпрямилась.

— Что?

— Откуда он у тебя?

— Ирне принесли. По ошибке. Наверное.

— Кто?

— Тарен.

— Из какого склада?

— Не знаю.

Нора снова потёрла большой палец ногтем.

— Что с номером?

Она посмотрела в оба конца коридора. Студенты проходили мимо, никто нами не интересовался.

— Я работала в нижнем архиве прошлой зимой.

— И?

— Такие номера там не хранят.

— А где?

Она ответила не сразу.

— В списках списания.

У меня неприятно сжался желудок.

— Что это значит?

— Что эту заготовку должны были уничтожить.

— Когда?

— Не знаю точно.

Она помолчала.

— Но не вчера.

Синий огонь в клетке дрогнул.

Нора отступила.

— Он тебя слышит?

— Иногда.

Она посмотрела на меня совсем иначе.

— Ты ему отвечал?

Я вспомнил ночной разговор.

— Да.

Нора закрыла глаза на секунду.

— Больше не отвечай.

— Это уже говорили.

— Тогда почему отвечаешь?

Я разозлился.

— Потому что он единственный здесь хотя бы делает вид, что знает, почему я оказался в этом месте.

Нора ничего не сказала.

Я ожидал очередного совета, запрета или умной фразы.

Она просто взяла свои книги поудобнее.

— У тебя второй знак криво написан.

— Что?

— На дощечке. Ты держишь её вверх ногами.

Я посмотрел.

Действительно.

Когда поднял голову, Нора уже уходила.

Глава 13. Цикл

К концу третьего дня я научился находить столовую с двух попыток.

Это считалось успехом.

Расписание тоже начало приобретать смысл. Утром — удержание или письмо. Потом обед. После обеда меня таскали на проверки: Дорн слушал сердце, Нейра сверяла записи, Тасса заставляла работать с учебным светом по одному и прекращала опыт, как только клетка начинала желтеть.

Вечером была самостоятельная практика.

Мне её запретили.

Поэтому я сидел в аудитории и смотрел, как практикуются остальные.

На четвёртый день Вера не выдержала.

— Сделай хоть что-нибудь.

— Мне нельзя.

— Ты уже час перекладываешь дощечки.

— Учу буквы.

— Ты держишь одну и ту же десять минут.

Я посмотрел на знак.

— Сложная.

Она забрала дощечку.

— Это «р».

— Я знаю.

— Это «л».

— Тогда сложная.

Вера рассмеялась и вернула.

За соседним столом парень по имени Гарт пытался удержать огонёк над чашей. Он был тот самый, который на первом занятии постоянно брал больше, чем мог. Сегодня получалось лучше.

Огонь висел ровно.

Гарт заметил, что я смотрю.

— Хочешь?

— Что?

Он подвёл огонёк ближе к моей стороне стола.

— Почувствовать. Тасса же не запрещала чувствовать.

— Запрещала работать.

— Ты не работаешь. Я работаю.

Вера перестала улыбаться.

— Гарт, не надо.

— Я просто покажу.

Огонёк приблизился.

В ладони потянуло знакомым ощущением.

Я убрал руку за спину.

— Хватит.

— Боишься?

— Да.

Ответ его сбил.

— Чего?

— Что у тебя свет заберу.

Гарт усмехнулся.

— У меня хватит.

Он подвинул огонь ещё ближе.

Светильник в клетке звякнул.

Я встал.

— Убери.

— Да ладно тебе.

Вера ударила Гарта по запястью.

Огонёк сорвался.

И вместо того чтобы погаснуть, метнулся к моей клетке.

Синий огонь вспыхнул.

Гарт вскрикнул.

Его собственный светильник потух.

Не ослаб — погас полностью.

Гарт побелел.

— Что ты сделал?

— Ничего.

Он схватился за стол.

Вера подскочила к нему.

— Сядь.

— Верни.

— Я не знаю как.

— Верни мне!

Он толкнул клетку.

Я поймал её раньше, чем она упала.

Гарт ударил меня в лицо.

Не сильно, скорее от страха. Но губу разбил.

Я ответил.

Вот это уже было сильно.

Он отлетел на парту. Чашки посыпались на пол.

Через несколько секунд аудитория превратилась в драку, хотя дрались только мы двое. Остальные кричали, кто-то держал Гарта, Вера тянула меня за рубашку, Лес неизвестно откуда появился в дверях и спрашивал, кого бить.

Тасса пришла последней.

— ВСЕ СЕЛИ.

Сели даже те, кто стоял в коридоре.

Гарт дышал тяжело. Его светильник не горел.

Тасса увидела и перестала орать.

— Кто трогал кого первым?

Все заговорили одновременно.

Она подняла руку.

— Вера.

Вера рассказала. Без украшений. На месте, где я ударил Гарта, посмотрела на меня, но не смягчила.

— Хорошо, — сказала Тасса. — Гарт в лазарет. Ян остаётся.

— А свет? — спросил Гарт.

— Разберёмся.

— Он забрал.

— Я слышала.

— Пусть вернёт.

Тасса посмотрела на меня.

— Можешь?

— Нет.

— Тогда не может.

Гарта увели двое студентов.

Я остался среди битых чашек.

Тасса закрыла дверь.

— Ты ударил его.

— Он первый.

— Я не спрашивала, кто первый.

— Тогда да.

— Ещё раз ударишь на занятии — будешь неделю мыть чаши с Касом.

— А он?

— Он полез к карантинному светильнику после предупреждения. Ему тоже будет чем заняться.

Тасса присела и подняла осколок чашки.

— Собирай.

Я начал собирать.

Через минуту она тоже стала помогать.

— Я правда не хотел забирать его свет.

— Верю.

— От этого легче?

— Нет.

Мы сложили осколки в деревянный ящик.

— Что с ним будет?

— С Гартом? Отдохнёт. Свет возвращается, если источник не повреждён.

— А если повреждён?

— Ян.

— Что?

— Сейчас не время задавать все вопросы мира.

Я вытер кровь с губы рукавом.

Тасса заметила.

— В лазарет потом зайди.

— Нормально.

— Я не спрашивала.

Она сняла с полки пустой учебный светильник и поставила передо мной.

— Теперь главное. Попробуй вернуть.

— Как?

— Если знала бы, показала.

Синий огонь в клетке горел с жёлтой каймой.

Я сел.

— Что делать?

— Вспомни, что делал, когда тянул.

— Я ничего не делал.

— Тогда вспомни, что чувствовал.

Я положил ладони на колени.

В момент, когда огонь Гарта сорвался, было ощущение голода. Не моего желудка. Где-то глубже. Клетка словно открылась навстречу.

— Будто туда проваливается.

— Куда?

— Не знаю.

— Очень хорошо.

— Почему?

— Потому что честнее, чем придумать «внутренний резервуар».

Я закрыл глаза.

Попытался почувствовать светильник рядом.

Сначала ничего.

Потом пришло тепло в ладонях.

И голос.

— Оставь.

Я открыл глаза.

— Нет.

Тасса нахмурилась.

— Что?

— Не вам.

Она замерла.

— Он говорит?

Я кивнул.

— Что?

— Хочет оставить чужой свет.

Тасса села напротив.

— А ты?

Я посмотрел на жёлтую кайму.

Было приятно. Сил стало больше. Усталость после драки почти исчезла. Даже губа болела меньше.

Я этого не говорил.

— Хочу вернуть.

— Почему?

Вопрос меня разозлил.

— Потому что это не моё.

Тасса кивнула один раз.

— Тогда работай с этим.

Не с огнём. С решением.

Я опять закрыл глаза.

Голос больше не говорил.

Я представил Гарта. Его испуганное лицо, когда светильник погас. Не хотелось ему помогать. Он был идиотом и сам полез.

Но свет всё равно был его.

В ладонях стало горячо.

Клетка звякнула.

Жёлтая кайма отделилась от синего огня тонкой нитью.

Тасса ничего не сказала.

Нить потянулась к пустому учебному светильнику.

Я держал её, пока не заболели пальцы.

Потом отпустил.

В учебном светильнике загорелось маленькое жёлтое пламя.

Я выдохнул.

— Получилось?

Тасса смотрела на огонь.

— Частично.

— А остальное?

В моей клетке синее пламя снова стало чистым.

— Похоже, всё.

— Тогда почему частично?

Она взяла учебный светильник и поднесла к своему.

Огни качнулись друг к другу.

— Потому что это свет, но я не уверена, что он всё ещё принадлежит Гарту.

— Какая разница?

— Большая.

Она закрыла учебный светильник.

— Идём в лазарет.

Гарт лежал на койке и был в сознании. Когда увидел меня, отвернулся.

Тасса поставила светильник на столик рядом.

— Попробуй.

— Что?

— Возьми свет обратно.

Гарт посмотрел на неё, потом на меня.

— Он там?

— Возможно.

Гарт протянул руку к огню.

Пламя никак не отреагировало.

Он попробовал снова.

Ничего.

— Это не мой, — сказал он.

Тасса резко посмотрела на меня.

Я почувствовал, как внутри всё провалилось.

— Но я вернул то, что забрал.

— Я знаю.

— Тогда где его свет?

Голос в клетке тихо рассмеялся.

Впервые.

Глава 14. Чужое

Гарт меня возненавидел.

Это выяснилось быстро и без всякой мистики.

На следующий день мой стул в аудитории был измазан чем-то липким. На второй перемене кто-то вылил воду в ботинок. В столовой за соседним столом разговоры стихали, когда я проходил мимо.

— Это не обязательно Гарт, — сказал Мел.

— Конечно.

— У него много друзей.

— Спасибо, стало легче.

Мел намазал мой ботинок изнутри сухим порошком.

— Что это?

— От сырости.

— А если ядовитое?

— Тогда узнаем.

Я отобрал банку и прочитать этикетку не смог.

Кас забрал её у меня.

— Для обуви.

— Спасибо.

— Мел однажды зубы этим чистил.

— Один раз, — сказал Мел. — И они были чистые.

Лес лежал на полу и смеялся в рукав.

Гарт вернулся на занятия через два дня. Его светильник снова горел, но слабее прежнего. Чужой огонь, который я извлёк из своей клетки, ему так и не подошёл. Тасса сказала, что восстановление идёт естественно и вмешиваться больше нельзя.

Мне запретили любые упражнения с чужими источниками.

Гарту запретили подходить ко мне ближе чем на две парты.

Он соблюдал расстояние с таким выражением, будто это я попросил защиты.

На пятом занятии Тасса вызвала меня после звонка.

— В нижний архив сходишь.

— Мне туда можно?

— Со мной.

— Зачем?

— Посмотрим, откуда взялась твоя заготовка.

Я вспомнил Нору.

— Уже кто-то смотрел?

— Ирна подняла накладные. Тарен нашёл короб. По бумагам шестой заготовки вообще не существует.

— А печать?

— Настоящая.

— Отлично.

Тасса собрала журнал.

— Перестань говорить «отлично», когда всё плохо.

— А что говорить?

— Ничего.

— Это слово здесь уже занято.

Она посмотрела на меня, потом отвернулась. Я заметил, что уголок рта у неё дёрнулся.

Нижний архив находился не под библиотекой, как я ожидал, а под хозяйственным корпусом. Вход был через комнату, где сушили простыни. Пришлось протискиваться между верёвками.

— Очень секретно, — сказал я.

— Здесь сухо.

Архив охраняла старушка размером примерно с мой рюкзак. Она сидела за огромным столом и чистила яйцо.

— Тасса.

— Мери.

— Опять после обеда.

— У меня обед.

Я уже слышал похожий спор.

Мери посмотрела на меня.

— Этот?

— Этот.

— Клетку на стол не ставить.

— Я знаю.

— Молодец. Не ставь.

Она доела яйцо, вытерла руки о фартук и достала связку жетонов.

Тасса назвала номер, который Нора прочитала на основании светильника.

Мери перестала перебирать жетоны.

— Повтори.

Тасса повторила.

— Нет такого.

— Проверь списание.

— Я на память говорю.

— Проверь.

Старушка недовольно встала.

Мы прошли между шкафами. Здесь хранились не книги, а узкие металлические пластины в деревянных ячейках. Тысячи пластин.

Мери нашла нужный сектор, провела пальцем по ряду.

— Вот серия. Номера идут… семьдесят один, семьдесят два, семьдесят четыре.

— Семьдесят три? — спросил я.

Она ткнула в пустую ячейку.

— Не записан.

— А списание?

Мери ушла к другому шкафу.

Там номер нашёлся.

Она сняла пластину и протянула Тассе.

— Три года назад.

— Причина?

Мери прочитала.

Её лицо изменилось.

— Что? — спросила Тасса.

Старушка не ответила. Прочитала ещё раз.

— Мери.

— Возврат после пожара.

Я почувствовал, как ремень клетки впился в плечо.

— Какого пожара?

Тасса протянула руку за пластиной.

Мери не дала.

— Не здесь.

— Почему?

— Потому что приказ закрытый.

— Чей?

Мери показала нижнюю строку.

Тасса выругалась.

— Кто? — спросил я.

— Бывший ректор.

— Бывший потому что ушёл?

Обе посмотрели на меня.

— Умер, — сказала Мери.

Я кивнул.

— А светильник уничтожили?

— Должны были.

— Но не уничтожили.

Мери посмотрела на клетку.

— Я вижу.

Синий огонь тихо качнулся.

Тасса забрала пластину.

— Мне нужна копия.

— Нет.

— Мери.

— Нет. Приказ закрытый.

— Ректор умер.

— Приказ нет.

Они спорили минут пять. В итоге Тасса переписала номер приказа на ладонь, потому что бумагу Мери тоже выдавать отказалась.

На выходе мы столкнулись с Норой.

Она несла ящик пластин.

Увидев меня, остановилась.

— Ты здесь зачем?

— По номеру.

Нора посмотрела на Тассу.

— Нашли?

— Нашли.

— И?

Тасса помолчала.

— Возврат после пожара.

Нора прижала ящик к груди сильнее.

— Какого?

— Закрытый приказ.

Нора кивнула слишком быстро.

Я заметил.

— Ты знаешь?

— Нет.

— Нора.

— Что?

— Ты сейчас врёшь.

Она поставила ящик на пол.

— А ты мне всё рассказываешь?

Я вспомнил ночное видение, о котором Совету не сказал.

— Нет.

— Тогда не начинай.

Тасса посмотрела сначала на неё, потом на меня.

— Вы знакомы?

— Немного, — сказала Нора.

— К сожалению, — сказал я.

Нора ничего не ответила, но подняла ящик резче, чем требовалось.

На лестнице Тасса сказала:

— Не цепляй её.

— Я не цепляю.

— Цепляешь.

— Она первая врёт.

— В Академии это не преступление.

— Удобно.

Тасса остановилась между этажами.

— Ян. Ты здесь меньше недели. Не каждый человек, который не хочет рассказывать тебе свою жизнь, что-то скрывает по твоему делу.

Я хотел возразить.

Не стал.

Она была права, и это раздражало сильнее.

Вечером я снова увидел Нору в библиотеке.

Не искал. Пришёл сдавать дощечки Харса и забрёл не туда.

Она сидела за дальним столом, разбирала пачку старых карточек.

Я собирался уйти.

— Ян.

Остановился.

— Что?

Нора долго не поднимала глаз.

— Пожар был в западном учебном корпусе.

Я вернулся к столу.

— Три года назад?

— Да.

— Ты там была?

Она потёрла большой палец ногтем.

— Нет.

На этот раз я ей поверил.

— Тогда откуда знаешь?

— Мой брат был.

Я сел напротив.

Нора продолжала перекладывать карточки. Одна за другой, хотя стопки выглядели одинаково.

— Он погиб?

— Его светильник нашли.

Не ответ.

Я подождал.

— А его самого?

— Нет.

Синий огонь в клетке стал выше.

Нора увидела.

Её пальцы остановились.

— Как звали брата? — спросил я.

Она подняла глаза.

Голос внутри светильника сказал одновременно с ней:

— Не спрашивай.

Глава 15. Имя

Нора замолчала на полуслове.

Я услышал только её вдох.

— Что? — спросила она.

— Ничего.

— Ты сейчас побледнел.

— Голос.

Она убрала руки со стола.

— Что сказал?

Я смотрел на клетку.

— Чтобы я не спрашивал имя твоего брата.

Карточка, которую Нора держала, согнулась между пальцами.

— Он знает, о ком я говорю?

— Похоже.

— Спроси.

— Мне только что велели ему не отвечать.

— Ты отвечал раньше.

— И это не делает идею лучше.

Нора резко встала, прошла к окну, вернулась. Потом снова села.

— Его звали Тир.

Светильник не отреагировал.

Я ждал.

— Тир Астен, — повторила она громче.

Ничего.

— Может, не он, — сказал я.

— Я не говорила, что он.

— А думала.

Нора посмотрела на меня так, что я пожалел о фразе.

— Ты видел мой светильник и решил, что брат внутри? — спросил я.

— Нет.

— Тогда что?

Она собирала карточки в одну стопку, хотя до этого раскладывала в три.

— После пожара нашли двадцать семь светильников. Тел — девятнадцать. Восемь человек записали пропавшими.

— Тир один из восьми?

— Да.

— А его светильник?

Нора сдвинула стопку к краю.

— Нашли.

— Целый?

— Почти.

— Этот?

— Нет.

Ответ был быстрый.

Я расслабился чуть-чуть.

— Тогда почему номер моего тебя так напугал?

— Потому что его светильник лежал рядом с тем, который должны были уничтожить.

— Откуда ты знаешь?

— Видела опись.

— В закрытом деле?

— Да.

— Как?

Она потерла ногтем большой палец.

— Украла ключ.

Я моргнул.

— Вот так просто?

— Нет. Потом три недели отрабатывала в переплётной.

Я неожиданно усмехнулся.

— Значит, тебя поймали.

— На выходе.

— Очень хорошая кража.

— Отстань.

Она тоже чуть улыбнулась, но быстро перестала.

— В описи было два повреждённых светильника без владельца. Один — номер семьдесят три. Твой. Второй без номера. Их вернули из западного корпуса и отправили на уничтожение.

— А светильник Тира?

— Его отдали семье.

— Он у тебя?

Нора не ответила.

Я понял, что дальше лучше не лезть.

Сидели молча. В библиотеке за дальними полками кто-то катал лестницу. Колёсико скрипело в одном и том же месте.

— Тебе голос говорил имя? — спросила Нора.

— Своё — нет.

— Может, не помнит.

— Он сказал, что был человеком.

Она резко подняла глаза.

Я рассказал про ночной разговор. Не всё. Сказал, что голос помнит пожар и не помнит, что с ним произошло. Про комнату без дверей и человека, забирающего чужой свет, промолчал.

Нора слушала, не перебивая.

— Он сказал «был»?

— Да.

— Точно?

— Точно.

Она встала.

— Мне нужно идти.

— Куда?

— Работать.

— Нора.

— Что?

— Если ты что-то найдёшь по номеру, скажешь?

— Если ты будешь говорить мне всё, что говорит он.

Я посмотрел на клетку.

— Не обещаю всё.

— Тогда и я не обещаю.

Честнее некуда.

Мы разошлись.

Вечером Харс устроил проверку букв. Я перепутал четыре из двенадцати, одну написал зеркально и получил ещё шесть дощечек.

— За что дополнительные?

— За старание.

— Я плохо написал.

— Вот и старайся.

После письма была общая лекция по устройству ходовых. Преподаватель Керн говорил монотонно, студенты рисовали в тетрадях или спали. Я пытался слушать, потому что впервые объясняли вещь, которая непосредственно могла меня убить.

Ходовые, как оказалось, были не просто коридорами. Они связывали корпуса, дворы, мастерские и удалённые секции. Путь мог менять длину в зависимости от нагрузки, времени цикла и состояния общего Света.

— Никогда не идите в закрытый ход без личного светильника, — сказал Керн. — Если увидели пепел — не разносите. Если услышали звон при погасшем свете — вернитесь к последней активной секции. Если путь предлагает незапланированную дверь, проверяйте метку допуска.

Я поднял руку.

Керн долго не замечал. Вера ткнула соседа, сосед ещё кого-то, наконец преподаватель посмотрел.

— Да?

— А если дверь открывается из места, где вообще нет ходового?

В аудитории кто-то хмыкнул.

— Пример.

— Кухня.

Теперь засмеялись несколько человек.

Керн не улыбнулся.

— Если это не Академия, дверь не откроется.

— А если открылась?

Он снял очки.

— Тогда это была Академия.

— Но кухня была в другом мире.

Смех закончился.

Вера медленно повернула голову ко мне.

Я понял, что Совет не сообщал студентам подробности моего появления.

Керн несколько секунд молчал.

— После занятия останься.

Отлично.

Вера наклонилась ко мне.

— Другой мир?

— Потом.

— Ты серьёзно?

— Вера.

Керн смотрел прямо на нас.

Она отвернулась.

После лекции он закрыл дверь.

— Кто разрешил тебе рассказывать про происхождение?

— Никто не запрещал.

Керн поморщился.

— Конечно.

— Это секрет?

— Уже нет.

Он подошёл к доске и стёр часть схемы рукавом.

— Ян, здесь люди любят слухи. К вечеру ты будешь человеком из мира, где едят детей и ездят на железных драконах.

— На железных драконах почти угадали.

— Я не шучу.

— Я тоже.

Керн посмотрел на меня, решил не уточнять.

— Просто думай, кому и что рассказываешь.

— Хорошо.

— И про дверь. Ты уверен, что кухня была там, где ты думаешь?

— В смысле?

— Переход мог начаться раньше, чем ты заметил. Иногда ходовой накладывается на знакомое помещение. Человек считает, что ещё дома, хотя уже находится внутри пути.

Я вспомнил погасший свет. Холодильник. Телефон. Мамин звонок.

— Телефон работал.

— Что такое телефон?

Я объяснял минут пять.

Керн в итоге записал слово на доске местными знаками и попросил нарисовать устройство.

Мой рисунок выглядел как прямоугольник.

— И через это говорили с человеком далеко?

— Да.

— Без светильника?

— Да.

Он посмотрел на прямоугольник с подозрением.

— У вас очень странный мир.

— У вас коридоры сами перестраиваются.

— Это другое.

Я не стал спорить.

У двери Керн окликнул:

— Ян.

— Что?

— Если в момент перехода ты слышал голос с той стороны, не считай автоматически, что он принадлежит светильнику.

Я остановился.

— Почему?

— Потому что светильник тогда ещё был здесь.

Эта простая мысль почему-то никому раньше не пришла в голову. Или не пришла мне.

Я вышел в коридор и долго стоял у окна.

Если голос назвал меня до того, как я встретил заготовку, вариантов было два.

Либо он умел говорить через расстояние.

Либо меня звал кто-то другой.

Глава 16. Пара

Через неделю карантинную клетку заменили на обычную переносную рамку.

Ирна принесла её утром и поставила на кровать.

— Поздравляю. Теперь выглядишь как человек.

— До этого как выглядел?

— Как нарушение техники безопасности.

Она сняла старую клетку, не касаясь стекла светильника, и закрепила новый кожух. Трещина оставалась открытой с одной стороны, но к ней добавили две металлические скобы.

— Не снимай сам.

— Я знаю.

— Именно поэтому повторяю.

Ирна ушла.

Мел потрогал пустую карантинную клетку.

— Можно себе?

— Зачем?

— Хлеб хранить.

Кас посмотрел на него.

— Нет.

— Я не у тебя спрашивал.

— Всё равно нет.

В этот день на удержании Тасса впервые разрешила мне работать в паре.

— С Верой, — сказала она.

Вера обрадовалась меньше, чем я ожидал.

— А почему со мной?

— Потому что ты не идиотка.

Гарт с другого конца аудитории громко фыркнул.

Тасса повернулась.

— Хочешь сам?

— Нет.

— Тогда работай.

Упражнение было простым только на словах. Вера должна была вывести из своего светильника одну меру огня, я — удержать её рядом, не забирая, потом вернуть ей направление.

— То есть вообще не брать?

— Именно, — сказала Тасса.

— А как удержать то, что не беру?

— Вот сегодня узнаем.

Вера поставила светильник между нами.

— Если мне опять станет плохо, я тебя ударю.

— Справедливо.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Первую попытку мы провалили за три секунды. Огонёк сорвался к моему светильнику, я отдёрнул руку, и он погас.

Вера выругалась.

— Не бойся его.

— Я не боюсь.

— Врёшь.

— Хорошо. Боюсь.

— Тогда бойся позже.

Она снова вывела огонь.

На второй попытке я чувствовал знакомое притяжение. Светильник у пояса будто тянулся к чужому пламени. Я представил, что держу дверь, которую нельзя ни открыть, ни захлопнуть.

Огонёк завис между нами.

— Есть, — сказала Вера.

— Не разговаривай.

— Сам не разговаривай.

Пламя качнулось.

— Тихо вы оба, — бросила Тасса.

Мы замолчали.

Десять секунд.

Двадцать.

Пальцы заболели.

Вера медленно повела ладонь назад. Я отпустил давление.

Огонёк вернулся в её светильник.

Ничего не погасло.

Я выдохнул.

Вера сразу проверила свой огонь, потом мой.

— Чистый.

— Как будто я собака после прогулки.

— Не порть момент.

Она улыбнулась.

На четвёртой попытке я выдержал почти минуту.

На пятой голос сказал:

— Возьми.

Я дёрнулся.

Огонёк ушёл к моему светильнику.

Я остановил его в нескольких сантиметрах.

— Ян? — тихо сказала Вера.

— Всё нормально.

— Нет.

— Голос.

Она побледнела, но руку не убрала.

— Что говорит?

— Чтобы взял.

— Не бери.

— Спасибо за совет.

— Заткнись и держи.

Я держал.

Голос повторил:

— Возьми. Будет легче.

Действительно было тяжело. Чужой огонь дрожал перед пальцами. Я чувствовал его почти как запах еды, когда голоден.

— Не надо, — сказала Вера.

Я понял, что наклонился вперёд.

Отступил.

Пламя вернулось к ней.

Тасса подошла.

— Хватит на сегодня.

— Я могу ещё.

— Я сказала хватит.

Вера убрала светильник.

После урока мы сидели на ступенях у двора. У неё дрожали руки. У меня тоже.

— Я думала, ты просто тянешь свет, — сказала она.

— Я тоже.

— А тебе хочется его взять.

— Да.

Вера ковыряла ногтем край ступени.

— Как голод?

Я подумал.

— Похоже.

— Мерзко.

— Очень поддерживает.

— Я не про тебя.

Она поднялась.

— Завтра опять?

— Если Тасса разрешит.

— Разрешит. Она любит мучить людей системно.

Мы пошли к столовой.

У входа Вера остановилась.

— Расскажешь про другой мир?

Я вздохнул.

— Что именно?

— Ну… всё.

— Это лет на тридцать.

— Тогда начни с железных драконов.

Мы сели на подоконнике, потому что мой светильник всё ещё не пропускали внутрь. Я рассказал про машины. Потом про метро. Про телефоны. Вера десять минут не верила в интернет, а потом спросила, можно ли через него списывать на экзаменах.

— Можно.

— Тогда ваш мир лучше.

— Не всегда.

— Почему ушёл?

Вопрос ударил неожиданно.

— Я не уходил специально.

— Но дверь открыл.

Слухи уже дошли и сюда.

— Похоже.

— Хотел?

Я вспомнил свечу.

— Хотел, чтобы что-то изменилось.

— Изменилось.

— Спасибо, заметил.

Вера откусила булку.

— Я бы тоже иногда открыла дверь куда-нибудь.

— Куда?

Она пожала плечами.

— Не сюда.

Это был первый раз, когда кто-то местный сказал про Академию без привычной гордости или раздражения.

— Тебе здесь плохо?

— Мне здесь нормально.

Она помолчала.

— В этом и проблема.

Я хотел спросить, но она встала.

— Письмо через пять минут.

— У меня свободно.

— Повезло.

Ушла.

Я остался с недоеденной булкой.

Голос тихо сказал:

— Она отдаст.

— Что?

Светильник молчал.

Я посмотрел вслед Вере.

И впервые подумал, что голос может не только помнить прошлое.

Он может чего-то хотеть от живых.

Глава 17. Право на ошибку

Гарт вызвал меня на учебную дуэль через два дня.

Не в коридоре и не красивой перчаткой в лицо. Он заполнил заявление.

Тасса принесла бумагу на урок и положила передо мной.

— Подпиши или откажись.

— Я не умею читать.

— Поэтому я здесь.

Она прочитала: студент Гарт просит учебную проверку устойчивости против Яна под наблюдением преподавателя. Причина — «для восстановления доверия после происшествия».

— Это что вообще значит?

— Что он хочет доказать всем, что не боится тебя.

— Мне это зачем?

— Незачем.

— Тогда отказываюсь.

Тасса кивнула.

— Хорошо.

Гарт услышал.

— Конечно.

Я повернулся.

— Что конечно?

— Ничего.

— Скажи.

— Ты забираешь свет только когда человек не готов. На дуэли не получится.

Тасса закрыла глаза.

— Гарт.

— Что? Я просто говорю.

— На выход.

— Но урок…

— На выход.

Он собрал вещи и ушёл.

Я смотрел ему вслед.

— Подпишу.

Тасса медленно повернулась.

— Нет.

— Почему?

— Потому что пять секунд назад не хотел.

— Передумал.

— Из-за одной реплики идиота.

— Да.

— Вот поэтому нет.

Она забрала заявление.

Я разозлился уже на неё.

— Решение моё.

— На моей практике — моё.

— Тогда зачем вообще спрашивали?

— Чтобы услышать твой первый ответ.

Она пошла к доске.

Я сидел злой весь урок.

После занятий нашёл Гарта во дворе.

Это было плохое решение. Я понимал ещё по дороге.

Он чинил ремень на скамейке вместе с двумя друзьями.

— Что хотел? — спросил Гарт.

— Дуэль.

Он поднялся.

— Тасса не дала?

— После уроков есть другие преподаватели.

Один из его друзей присвистнул.

— Он серьёзно.

Гарт улыбнулся.

Через час мы стояли в малом тренировочном зале. Керн, преподаватель ходовых, согласился только после того, как оформил всё как проверку контроля и отправил Тассе записку. Сам сказал, что всё равно дежурит и хочет увидеть, чем закончится эта глупость.

Мел и Лес пришли тоже. Вера узнала последней и ворвалась, когда мы уже ставили светильники на стойки.

— Ты совсем дебил?

— Привет.

— Тасса запретила.

— Тасса запретила у себя.

Керн кашлянул.

— Это спорная трактовка.

— Но вы согласились.

— Потому что иначе вы полезли бы в кладовую без преподавателя.

Он оказался прав.

Правила дуэли были скучнее ожиданий. Никаких ударов огнём по человеку. Нужно было удерживать собственный свет в круге, одновременно мешая противнику направлением. Побеждал тот, чей огонь оставался в круге дольше.

— Не тяни в себя, — сказал Керн мне отдельно. — Почувствуешь, что начинает — отступаешь.

— Понял.

Гарт услышал.

— Особые условия?

Керн посмотрел на него.

— Хочешь без них — найди другого человека, который ест чужой свет.

Гарт замолчал.

Начали.

Его огонь был заметно слабее, чем до происшествия, но управлял он им хорошо. Сразу вывел меру в центр круга, прижал к краю мою.

Я работал учебным светильником. Собственный висел у пояса.

Первые полминуты ничего страшного.

Потом Гарт толкнул сильнее.

Мой огонь начал уходить из круга.

Я вернул.

Он снова.

На третьем столкновении я почувствовал голод.

Собственный светильник звякнул.

— Ян, — сказал Керн.

— Чувствую.

— Отступи.

Гарт усмехнулся.

Вот тут я мог закончить.

Нужно было просто убрать руку.

Вместо этого я надавил.

Не на огонь Гарта. На пространство между нами.

Его пламя качнулось.

Голод усилился.

Голос сказал:

— Ещё.

Я увидел, как лицо Гарта меняется. Он тоже почувствовал тягу.

— Продолжай, — сказал он сквозь зубы.

— Гарт, назад, — приказал Керн.

— Нет.

Мы оба не отступили.

Жёлтая нить сорвалась с его светильника и рванула ко мне.

Я мог взять её.

Уже знал, как.

И вместе с этим понял, что выиграю.

Гарт побледнел.

Вера что-то крикнула.

Я отпустил свой огонь.

Он вылетел из круга и погас.

Керн хлопнул ладонью по столу.

— Стоп.

Гарт остался стоять, тяжело дыша. Его светильник горел.

— Победа Гарта, — сказал Керн.

Тишина.

Гарт смотрел на меня.

— Ты сдался.

— Да.

— Зачем?

— Не хотел опять забирать.

— Я бы удержал.

— Может быть.

Он разозлился ещё сильнее.

— Мне не нужна такая победа.

— Тогда зря подавал заявление.

Он шагнул ко мне.

Керн встал между нами.

— Всё. Закончили.

Гарт ушёл первым.

Вера дождалась, пока закроется дверь.

— Идиот.

— Кто?

— Оба.

Мел кивнул.

Лес задумался.

— Я бы посмотрел ещё раз.

Вера бросила в него полотенцем.

Керн велел остаться мне.

Я приготовился к выговору.

Он долго убирал стойки, потом сказал:

— В следующий раз делай это раньше.

— Что?

— Отступай.

— Тогда я вообще никогда не научусь контролировать.

— Контроль — это не всегда удержать.

Я посмотрел на него.

— Вы сейчас говорите как преподаватель или как философ?

— Как человек, которому не хочется тащить двоих в лазарет.

Так было лучше.

На выходе Гарт ждал у стены.

Я остановился.

Он протянул мне сложенную бумагу.

— Что это?

— Отзыв заявления.

— Дуэль уже была.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Гарт покраснел.

— Чтобы в журнале не висело, что я требовал восстановления доверия.

— А что писать?

— Учебная проверка.

— И?

— Всё.

Я взял бумагу.

— Я читать не умею.

— Да знаю я.

Он выхватил её обратно.

— Сам отнесу.

Ушёл.

Это не было примирением.

Но на следующий день мой стул оказался чистым.

Глава 18. Западный

Нора пришла в нашу комнату после отбоя.

Мел открыл дверь и минуту смотрел на неё, потом на меня.

— Ян.

— Что?

— К тебе.

— Вижу.

— Девушка.

— Мел.

— Я просто фиксирую.

Кас бросил в него подушкой.

Нора стояла в коридоре в тёмной куртке, с маленьким светильником под тканевым колпаком.

— Пойдём.

— Куда?

— Покажу кое-что.

— Сейчас отбой.

— Поэтому сейчас.

Я посмотрел на пластину допуска.

— Мне нельзя без сопровождающего.

— Я второй цикл.

— Это считается?

— Если нас поймают, узнаем.

Очень разумно.

Я надел ботинки.

Мел сел на кровати.

— Я тоже второй цикл через два месяца.

— Нет, — сказали мы с Норой одновременно.

— Понял.

В коридорах было тихо. После отбоя часть ходовых закрывалась; поперёк некоторых проходов висели цепочки с белыми пластинами. Нора знала обходные лестницы. Дважды мы шли через хозяйственные комнаты, один раз — через сушильню, где я уже был.

— Ты часто так ходишь?

— Нет.

— Хорошо врёшь.

— Спасибо.

На первом этаже старого корпуса она остановилась у двери без таблички.

Достала ключ.

— Опять украла?

— Вернула бы, если бы не спрашивал.

Дверь вела в узкий ход.

Я узнал запах раньше стен.

Пепел.

— Нора.

— Здесь безопасно до второй решётки.

— Откуда знаешь?

— Ирна закрыла повреждённый участок. Этот ход старый, он выходит к западному учебному корпусу с другой стороны.

— Ты была там после пожара?

— Нет.

— Но собираешься.

Она не ответила.

Мы шли медленно. Её светильник давал тусклый белый свет. Мой синий подрагивал, но не тянул чужой огонь.

Через несколько минут дошли до решётки.

За ней начинался широкий коридор. Пол серый от пепла. Стены в копоти.

— Дальше нельзя, — сказала Нора.

— И зачем пришли?

Она присела и просунула руку между прутьями. Достала что-то из щели у стены.

Плоский металлический футляр.

— Я спрятала его год назад.

— Ты говорила, не была здесь.

— За решёткой не была.

Технически не соврала.

Нора открыла футляр.

Внутри лежали три тонкие пластинки и сложенный лист.

— Что это?

— Копии описи после пожара.

— Ты украла документы и спрятала рядом с местом пожара?

— В комнате нашли.

— Очень надёжно.

— Дома у меня обыскивали.

Я замолчал.

— Кто?

— Архивная служба. После того как поймали с ключом.

— Из-за брата?

— Из-за закрытого дела.

Она протянула лист.

— Читать не сможешь. Я переведу.

Опись была сухая. Помещение. Повреждения. Найденные вещи. Светильники по номерам. Личные пластины. Остатки одежды.

Нора дошла до строки и остановилась.

— Вот.

— Что?

— Номер семьдесят три. «Заготовка, использованная, владелец не установлен. Содержание отсутствует».

— Использованная заготовка?

— Да.

— Но Тарен проверял её как пустую.

— После пожара тоже записали пустой.

Я посмотрел на свой светильник.

— Тогда кость откуда?

— Не знаю.

Нора перевернула пластину.

— И ещё.

— Что?

— Рядом нашли личную метку без имени.

— Как так?

— Имя выжжено.

— Покажи.

Она дала мне копию.

На ней были местные знаки. Один участок действительно почернел, будто по металлу прошлись горелкой.

Я коснулся пальцем.

Смысл ударил сразу.

Не имя.

Другое.

Возврат.

Я отдёрнул руку.

— Что?

— Там написано про возврат.

— Где?

— Не знаю. Я не читаю. Когда трогаю, иногда понимаю.

Нора уставилась на меня.

— Ты не говорил.

— Меня не спрашивали.

— Так не бывает.

— Добро пожаловать в клуб.

Она сунула пластину ближе.

— Ещё раз.

— Нет.

— Ян.

— После таких вещей меня обычно мутит.

Нора опустила руку.

— Ладно.

Мы сидели у решётки.

За ней было тихо.

Слишком тихо, пока откуда-то далеко не донёсся стук.

Один.

Я сразу вспомнил первую дверь.

Нора тоже напряглась.

— Это что?

— Уходим.

— Почему?

Второй стук.

Мой светильник вспыхнул.

За решёткой в пепле появился след босой ноги.

Прямо на наших глазах.

Нора не спорила.

Мы побежали.

На первой лестнице я услышал голос.

Не из светильника.

Из коридора за спиной.

— Ян.

Я не обернулся.

Глава 19. Восемь

Нас поймали у сушильни.

Не преподаватели. Ирна.

Она стояла посреди прохода с фонарём в руке и смотрела на наши пыльные ботинки.

— Я даже спрашивать не буду.

Нора спрятала футляр за спину.

— Хорошая идея.

— Дай сюда.

— Что?

— Нора.

Та вздохнула и протянула футляр.

Ирна открыла, увидела документы и закрыла.

— В приёмную. Оба.

— Сейчас ночь, — сказал я.

— Правда? А я думала, вы на утренней прогулке.

Дорна подняли с койки. Он пришёл в халате, поверх которого надел рабочий пояс. Сел за стол и долго молчал.

— Западный? — спросил наконец.

— До решётки, — сказала Нора.

— Это должно меня утешить?

— Обычно люди уточняют.

— Я тебя знаю шесть лет. Не уточняю.

Ирна поставила футляр на стол.

— Она вынесла копии после пожара.

— Год назад, — сказала Нора.

Дорн снял очки.

— Я помню.

— Вы знали? — спросил я.

— Что она полезет туда снова? Да.

Нора нахмурилась.

— Тогда почему не остановили?

— Мы закрыли ход.

— Я прошла.

— Это тоже уже понятно.

Ирна ходила от стены к окну и обратно.

— Следы были?

— Один появился при нас, — сказал я.

Она остановилась.

— Свежий?

— Прямо появился.

— Не в смысле «заметили»?

— Нет.

Ирна выругалась.

Дорн повернулся к Норе.

— Что ты хотела найти?

— Номер.

— Нашли вчера.

— Опись.

— Зачем?

Нора молчала.

Я понял раньше них.

— Восемь пропавших.

Она посмотрела на меня.

— Что восемь? — спросил Дорн.

— После пожара восемь человек без тел. Нора проверяет, кому принадлежала заготовка семьдесят три.

Дорн побледнел едва заметно.

— Нора.

— Что?

— Я тебе уже говорил. Номер не принадлежал Тиру.

— Откуда вы знаете?

— Потому что его светильник был личным и зарегистрированным.

— Я знаю.

— Тогда что ищешь?

Она сжала кулаки.

— Куда делись восемь.

— Три года прошло.

— Это не ответ.

— Нет.

Дорн устало потёр лицо.

— Но тела иногда не остаются. Ты это знаешь.

— Тогда почему пять из восьми числятся переведёнными?

Ирна перестала ходить.

Я посмотрел на Нору.

— Что?

Она вытащила одну пластину из футляра.

— В основной описи восемь пропавших. Через месяц в общем реестре трое остались пропавшими. Пять получили отметку «перевод за пределы контура».

— После смерти? — спросил я.

— Без тел нельзя подтвердить смерть.

Дорн смотрел на пластину.

— Откуда эта копия?

— Из нижнего архива.

— Не может быть.

— Может.

— Я подписывал передачу после пожара. Никаких переводов не было.

Нора положила пластину перед ним.

Дорн прочитал.

Долго.

— Печать настоящая? — спросила Ирна.

— Похожа.

— Чья?

Он перевернул пластину.

— Ректорская.

Бывшего ректора, который давно умер.

В комнате стало тесно.

— Значит, он подделал записи? — спросил я.

— Или кто-то его печатью, — сказала Ирна.

— Печати не должны работать после смерти владельца, — заметила Нора.

Дорн поднял глаза.

— Не должны.

Это выражение я уже знал.

Мы просидели до утра.

Нору наказали неделей работы в архиве без доступа к закрытым секциям. Меня — тремя дополнительными дежурствами и запретом выходить после отбоя даже с сопровождающим.

— Почему мне меньше? — спросила Нора.

— Потому что ты уже отрабатываешь старое, — сказал Дорн.

— Это было год назад.

— Я помню.

Ирна забрала копии.

Перед уходом Нора остановилась рядом со мной.

— Прости.

— За что?

— Втянула.

— Я сам пошёл.

— Ты не знал зачем.

— Теперь знаю.

Она кивнула.

— Голос был там?

Я вспомнил зов из коридора.

— Да.

— Что сказал?

— Имя.

— Из светильника?

— Нет.

Нора посмотрела на клетку.

Синий огонь горел ровно.

— Тогда у нас две проблемы, — сказала она.

— Почему две?

— Потому что одна ходит за тобой. Вторая висит у тебя на ремне.

Она ушла.

В этот раз фраза не прозвучала умной. Скорее усталой.

Я вернулся в комнату и лёг не раздеваясь.

Мел проснулся.

— Где был?

— На дежурстве.

— Врёшь.

— Потом.

— Хорошо.

Он сразу уснул.

Я лежал и смотрел на светильник.

— Ты был одним из восьми? — спросил я тихо.

Долго ничего.

Потом:

— Нас было больше.

Глава 20. Цена

Первый зачёт назначили через две недели после моего появления.

Тасса предупредила заранее:

— Ян работает отдельно.

Гарт фыркнул, но промолчал.

Зачёт состоял из трёх упражнений. Удержать меру. Передать её в чужой пустой светильник. Вернуть обратно без потери.

Для остальных — обычная работа.

Для меня — ровно то, что однажды уже закончилось лазаретом.

Тасса поставила на мой стол два учебных светильника.

— Оба пустые. Источник мой.

Она вывела маленький огонёк и оставила между нами.

— Готов?

— Нет.

— Хорошо.

— И всё равно начинаем?

— Да.

Первую часть я сделал.

Удержал огонь двадцать секунд, потом сорок, потом минуту. Голода почти не было. Собственный светильник лежал в закрытом кожухе у стены, дальше обычного.

— Вторая, — сказала Тасса.

Нужно было направить огонь в пустую заготовку.

Получилось со второй попытки.

— Третья.

Вернуть.

Я вытянул огонь обратно из учебного светильника. Он шёл тяжело, сопротивлялся. Не потому что был чужим — наоборот, потому что уже успел закрепиться в пустом металле.

На середине пути мой личный светильник звякнул.

— Не отвлекайся, — сказала Тасса.

Я продолжил.

Голос шепнул:

— Мне.

Я сжал зубы.

Пламя качнулось к кожуху.

Тасса увидела.

— Ян.

— Держу.

— Не держишь.

Она была права.

Огонь потянуло сильнее.

Я мог отпустить его в свой светильник и потом попробовать вернуть. Так было проще. За прошлые две недели я научился отдавать чужой свет, пусть и не владельцу.

Но вспомнил Гарта.

Не его злость. То, как он протянул руку к возвращённому пламени, а оно его не узнало.

Я убрал собственную руку совсем.

Огонь упал на стол.

Порошок в чашке вспыхнул.

— Провал, — сказала Тасса.

— Знаю.

Она потушила чашку крышкой.

— Почему отпустил?

— Начал уходить ко мне.

— Мог остановить?

— Не уверен.

Тасса записала результат.

— Тогда правильно.

— Вы только что поставили провал.

— По упражнению — провал. По решению — правильно.

— А в зачёт что пойдёт?

— Провал.

— Прекрасная система.

— Жизнь иногда не начисляет баллы за то, что ты не сделал глупость.

Я хотел съязвить. Не получилось.

После зачёта половина группы пошла праздновать в маленькую чайную при столовой. Вера вытащила меня тоже.

— У меня провал.

— У меня две тройки.

— Это хорошо?

— Нет.

— Тогда зачем праздновать?

— Потому что закончилось.

Аргумент убедил.

В чайной было тесно. Столы сдвинули. Кто-то принёс пирог из кухни. Гарт сидел в другом конце, но не ушёл, увидев меня.

Мел пришёл позже и привёл Леса. Кас уже был там и, как оказалось, умел играть на маленьком струнном инструменте с четырьмя струнами.

Разговоры сначала крутились вокруг оценок. Потом ушли куда угодно. Вера спорила с Гартом, можно ли считать подсказкой кашель преподавателя. Лес ел пирог и складывал косточки ягод в чужую кружку. Кас играл что-то простое.

Я сидел и неожиданно поймал себя на том, что мне хорошо.

Не «впервые за много лет» и не что-нибудь настолько важное. Просто нормально. Тёплая кружка в руках. Люди шумят. Никто не требует от меня объяснить, откуда я взялся.

Потом Вера спросила:

— А что у вас пьют?

И я полчаса рассказывал про кофе.

Мел потребовал объяснить, зачем пить горькое, если можно не пить. Кас сказал, что это звучит разумно. Вера решила, что всё равно попробовала бы.

Я смеялся.

В какой-то момент заметил Нору у двери.

Она не заходила. Просто стояла, держа пачку книг.

Я поднял кружку.

— Иди сюда.

Она покачала головой.

— Работа.

— Пять минут.

Нора посмотрела на компанию. На Веру рядом со мной. Потом на книги.

— Потом.

Ушла.

Вера проводила её взглядом.

— Это кто?

— Нора.

— Я вижу, что не Мел.

— Из библиотеки.

— А.

Я насторожился.

— Что «а»?

— Ничего.

Все вокруг засмеялись, хотя половина не знала, почему.

Вечером я возвращался один — формально до жилого корпуса меня сопровождал Кас, но у лестницы ему понадобилось в мастерскую.

— Десять шагов, — сказал он. — Не потеряешься.

Потерялся.

Ходовой вывел меня к пустому двору.

Я понял ошибку сразу. Здесь не было окон жилого корпуса, только высокая стена и ряд старых светильников.

Один погас.

Потом второй.

Я остановился.

Собственный светильник разгорелся ярче.

— Нет, — сказал я ему.

Третий светильник погас.

В теле стало тепло. Сил прибавилось.

Слишком приятно.

Я отступил.

Огни продолжали гаснуть.

— Хватит.

Голос ответил:

— Ты можешь больше.

— Не хочу.

— Врёшь.

Я замер.

Это было первое слово, с которым трудно было спорить.

Хотел.

Хотел перестать бояться каждого коридора. Хотел не валиться без клетки. Хотел, чтобы Тасса перестала отбирать учебный свет. Хотел однажды посмотреть на Гарта и знать, что тот ничего мне не сделает.

Четвёртый огонь ушёл в мой светильник.

Я почувствовал чужое.

Не силу.

Запах дешёвого мыла. Чьи-то руки в холодной воде. Женский голос: «Лио, не забудь ключ».

Чужая память длилась меньше секунды.

Я согнулся.

Светильник у стены погас полностью.

— Верни, — сказал я.

Голос молчал.

— Верни!

Я схватил свой кожух обеими руками.

Огонь внутри был бело-синим.

Я вспомнил упражнение. Не удерживать. Отдать.

Память чужого мыла всплыла снова.

Я толкнул её от себя вместе со светом.

Один настенный светильник вспыхнул.

Потом второй.

Третий.

Четвёртый зажёгся последним.

Я стоял у стены, весь мокрый.

В голове осталось имя.

Лио.

Я не знал, чей это человек и существовал ли он вообще.

Но теперь знал главное.

Когда я забирал свет, иногда вместе с ним приходило то, что мне не принадлежало.

И это было гораздо опаснее огня.

Глава 21. Лио

Имя не ушло к утру.

Я проснулся, сел на кровати и первым делом подумал: Лио забыл ключ.

Потом испугался.

Не потому, что услышал голос. Голоса не было. Мысль ощущалась моей.

Я знал, что ключ лежал возле раковины, на треснутой синей тарелке. Знал, что женщина, напомнившая о нём, обычно завязывает волосы красной лентой. Знал запах мыла.

Не знал, кто такие эти люди.

— Ты чего? — спросил Кас.

Он уже одевался.

— Ничего.

— Вторую ночь подряд сидишь белый.

— Плохо спал.

Кас посмотрел на мой матрас.

— Он нормальный.

— Тогда я ненормальный.

— Это мы уже знаем.

Сказал без улыбки, совершенно серьёзно, и пошёл умываться.

Я нашёл Дорна до завтрака.

Он перевязывал руку студенту, который умудрился прищемить пальцы крышкой светильника.

— Сиди, — бросил мне.

Я сел у двери.

Студент подробно объяснял, что виноват не он, а пружина. Дорн отвечал «угу» и затягивал бинт.

— Неделю без практики.

— Да там царапина.

— Тогда три дня.

— А почему сразу неделя?

— Хотел посмотреть, будешь ли спорить.

Я вспомнил Харса и заподозрил общую педагогическую методику.

Когда студент ушёл, рассказал про двор и память.

Дорн не перебивал.

— Имя помнишь?

— Лио.

— Остальное?

Я перечислил.

Он записал всё на отдельный лист.

— Свет вернул полностью?

— Кажется.

— Кому?

— Настенным.

— Какому именно принадлежала память?

— Не знаю.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Что не знаешь. Значит, не успел зацепиться за человека намеренно.

— А если бы знал?

Дорн посмотрел на меня поверх очков.

— Не проверяй.

— Я не собираюсь.

— Вчера ты тоже не собирался идти в закрытый двор.

— Я заблудился.

— Ты удивительно часто случайно оказываешься там, где нельзя.

Возразить было нечего.

Дорн отправил меня к Ровену.

Тот новый стеклянный шар ещё не получил и потому занимался бумажной работой с выражением человека, которого лишили любимой игрушки.

— Память пришла через свет? — переспросил он.

— Похоже.

— Чужая?

— Если у меня нет тайной жизни с Лио и красной лентой.

Ровен не оценил.

— Сядь.

Он задал десятки вопросов. Как пахло мыло. Какая рука держала ключ. Утро или вечер. Старый человек или молодой. Сколько пальцев видел. Было ли холодно.

На половину я не мог ответить.

На некоторые мог — и от этого становилось хуже.

— Тарелка синяя, — сказал я. — С краю скол. Ключ короткий, с круглой головкой. На стене возле раковины пятно от воды.

Ровен перестал писать.

— Ты это видел?

— Нет.

— Тогда откуда знаешь?

— Вот именно.

Он открыл шкаф и достал четыре маленьких светильника.

— Нет.

— Я ещё ничего не сказал.

— И не надо.

— Правильно. Сегодня без опытов.

Он вернул светильники.

— Память не хранится в огне как вода в бутылке. Это важно.

— А где?

— В человеке. В его светильнике остаётся след, но обычно след не переносит полную сцену другому владельцу.

— Обычно.

— Да.

Я устал от этого слова.

— Значит, мой светильник не просто забрал энергию.

— Свет — не энергия.

— Хорошо. Что он забрал?

Ровен начал объяснять, остановился, зачеркнул что-то в своей записи.

— Самое короткое: часть связи между человеком и его светом.

— И память прилипла ко мне.

— Возможно.

— Можно вернуть?

— Возможно.

— Как?

— Не знаю.

Я встал.

— Тогда зачем я пришёл?

— Чтобы я записал, что мы не знаем.

— Очень полезная работа.

Ровен не обиделся.

— Через год оценишь архив.

В коридоре меня догнала Нора.

Она несла два свитка и пакет с чем-то съедобным.

— Тебя искала.

— Что случилось?

— Ирна сказала про память.

Новости здесь ходили быстрее меня.

— Уже весь корпус знает?

— Нет. Только те, кто должен.

— Ты должна?

— Нет.

Она протянула пакет.

— Держи.

Внутри были маленькие солёные пирожки.

— Это зачем?

— Ты пропустил завтрак.

Я взял один.

— Спасибо.

Нора кивнула и пошла рядом.

— Имя настоящее?

— Лио? Откуда знаю.

— В Академии есть четверо с таким именем.

Я остановился.

— Ты уже проверила?

— Конечно.

— Нора.

— Что?

— Я вчера сказал тебе про имя часа три назад.

— И?

— Ты когда спишь?

— Иногда.

Мы дошли до библиотеки. Она положила свитки на стойку и достала четыре карточки.

— Один Лио выпустился семь лет назад. Один сейчас в третьем цикле. Двое работают в хозяйственной части.

— И что?

— У одного жена носит красную ленту.

Я перестал жевать.

— Ты серьёзно?

— Не знаю. В карточке написано «семейный допуск, Ара Вейн». Про ленту я видела сама.

— Где он?

— Обслуживает восточные ходовые.

— Нужно найти.

Нора не двинулась.

— Зачем?

— Спросить про ключ.

— И сказать: «Здравствуйте, я вчера случайно съел кусок вашей памяти»?

— Я не съел.

Она посмотрела на светильник.

— Уверен?

Это было неприятно.

Мы всё равно пошли.

Лио Вейн оказался мужчиной лет сорока с огромными усами. Мы нашли его в мастерской. Он сидел на полу и менял крепление у ходового светильника.

Красной ленты рядом не было.

— Что надо?

Нора начала объяснять про проверку реестра. Я перебил.

— Вы вчера забывали ключ возле раковины?

Лио медленно поднялся.

— Какой ключ?

— Короткий, круглая головка. На синей тарелке.

Его лицо изменилось.

— Ты кто?

— Ян.

— Это я вижу. Откуда знаешь про тарелку?

— Не знаю, как объяснить.

Он вытер руки тряпкой.

— Ара тебе сказала?

— Нет.

— Ты был у нас дома?

— Нет.

— Тогда откуда?

Нора тихо сказала:

— Лио, вчера западный двор потерял несколько огней. Ян был там.

Он посмотрел на мой светильник.

— Это ты?

— Я вернул.

Лио схватил меня за ворот.

Нора ударила его по руке свитком.

— Отпусти.

— У меня вчера жена забыла, зачем пошла в кладовую! Час сидела и плакала, потому что не могла вспомнить имя сестры!

У меня пересохло во рту.

— Что?

Он отпустил.

— Потом вернулось. Почти всё. Но ключ… Ключ она утром нашла возле раковины и не помнила, чей.

Я смотрел на него.

Красная лента принадлежала не женщине из чужой памяти как красивый случайный образ. Это была часть чьей-то жизни, которую я действительно выдернул.

— Простите.

Лио отвернулся.

— Иди к Дорну.

— Уже был.

— Тогда иди ещё раз.

Мы вышли.

Нора молчала до библиотеки.

— Я вернул свет, — сказал я.

— Да.

— Почему память не вернулась вся?

— Я не знаю.

— Значит, она осталась у меня?

Нора посмотрела на меня.

— Возможно.

В голове всплыло лицо женщины с красной лентой.

На этот раз я увидел его ясно.

И понял, что у Ары, возможно, этой детали уже нет.

Глава 22. Долг

Тасса отстранила меня от практики.

Полностью.

— До отдельного решения.

— Я умею удерживать.

— Ты вырвал память у человека через четыре стены.

— Случайно.

— Слово «случайно» не возвращает ей память.

Я замолчал.

Это стало происходить чаще: раньше я спорил, теперь иногда просто нечего было сказать.

Следующие дни я сидел на уроках без огня. Письмо, история Академии, устройство ходовых, основы права. Последний предмет оказался неожиданно полезным.

Преподавательница Сена была маленькая, громкая и терпеть не могла фразу «я не знал».

— Незнание правила, — говорила она, вышагивая между партами, — означает только то, что вам будет особенно обидно во время наказания.

Она объясняла права на свет. Чужой свет нельзя брать без согласия. Нельзя хранить дольше установленного срока. Нельзя использовать личный отпечаток для прохода. Нельзя удерживать память умершего без регистрации.

Я поднял руку.

— А если память сама оказалась у тебя?

Сена остановилась.

— Тогда сообщаешь смотрителю.

— А вернуть обязан?

— Если возможно.

— А если невозможно?

— Компенсация.

— Какая?

— Зависит от ущерба.

В аудитории стало тихо. Все знали, почему я спрашиваю.

Сена не стала делать вид, что нет.

— В твоём случае ещё решают.

— Я могу сделать что-то сейчас?

— Не лезть к свету Ары Вейн снова.

После урока она остановила меня.

— Ян.

— Да?

— Ты не обязан исправлять ущерб тем же способом, которым его нанёс.

— А каким?

— Спроси её.

Так просто, что я не додумался.

Ара жила с Лио в служебном корпусе. Я пришёл вечером с Норой — сопровождение мне всё ещё требовалось, а Вера была на практике.

Лио открыл дверь и сразу сказал:

— Нет.

— Я не за светом.

— Тем более.

Из комнаты позвала женщина:

— Лио, пусти.

Он сжал челюсть, отступил.

Ара сидела у окна и штопала рубашку. Красная лента действительно была в волосах.

Я узнал её раньше, чем она подняла голову.

Это было мерзкое ощущение.

— Здравствуйте.

— Садись.

Я сел на табурет.

Нора осталась у двери.

— Вы что-то забыли из-за меня.

— Да.

— Что именно?

Ара продолжала штопать.

— Не знаю.

— Лио говорил про сестру.

— Имя вернулось.

— А другое?

Она пожала плечами.

— Если забыл, трудно составить список.

Я почувствовал себя ещё хуже.

— Я хочу помочь.

— Как?

— Не знаю. Можно рассказать, что осталось у меня.

Игла остановилась.

— Осталось?

Я перечислил: ключ, тарелка, раковина, запах мыла, красная лента, её лицо.

Ара слушала.

— Ещё?

— Вы говорили «Лио, не забудь ключ».

Она нахмурилась.

— Я так говорю почти каждый день.

Лио из угла буркнул:

— Неправда.

— Почти каждый второй.

Он не спорил.

— Мыло какое? — спросила Ара.

— Дешёвое, резкий запах. Белое, с серыми крапинками.

Она посмотрела на мужа.

— Помнишь?

Лио кивнул.

— Было у моей матери. Ара его терпеть не может.

— Я его выбросила прошлой зимой, — сказала она.

Я замер.

— Тогда память не вчерашняя.

Ара положила рубашку на колени.

— Похоже.

— Значит, я вытащил не то, что происходило в момент погасшего света.

Нора впервые вмешалась:

— Может, случайный слой.

— Или то, что хуже держалось, — сказала Ара.

Она не выглядела напуганной. Скорее заинтересованной, что меня удивляло.

— Вам не страшно?

— Страшно было вчера. Сегодня ты сидишь у меня на табурете и выглядишь хуже меня.

Лио недовольно хмыкнул.

— Я всё равно против.

— Я знаю.

Ара повернулась ко мне.

— Не пытайся вернуть память через свет без людей, которые понимают, что делают.

— Не буду.

— А если всплывёт что-то ещё — запиши.

— Я плохо пишу.

— Нарисуй.

Я кивнул.

Уходя, заметил синюю тарелку возле раковины.

Скол был точно таким, как я помнил.

На улице Нора сказала:

— Ты теперь должен ей.

— Я знаю.

— Не в смысле наказания.

— Понимаю.

Она поправила ремень с книгами.

— Это важнее.

— Ты сама кому-то должна?

Нора сразу закрылась.

— Не начинай.

— Хорошо.

Мы прошли полдвора молча.

Потом она сказала:

— Тиру.

Я не спрашивал дальше.

Глава 23. Ночная смена

В наказание за западный ход меня поставили в ночную смену к Ирне.

Три дежурства.

Первое прошло скучно. Мы меняли стекло в двух ходовых, чистили крепления, носили ящики. Ирна заставила меня четыре раза вымыть руки после пепла, хотя я работал в перчатках.

Второе оказалось ещё скучнее.

На третьем погас северный переход.

Мы услышали звон одновременно.

Ирна бросила щётку.

— Ремень затяни.

Я подтянул светильник к боку.

— Что случилось?

— Если бы знала, не шла бы смотреть.

Северный переход начинался за учебным корпусом. Когда мы добрались, у входа уже стояли двое работников. Один держал переносной белый фонарь, второй ругался с дверью.

— Не принимает пластину, — сказал он Ирне.

— Потому что суёшь вверх ногами.

— Я пробовал оба.

— А сейчас вверх ногами.

Она перевернула пластину. Замок щёлкнул.

Мужчина посмотрел на неё.

— До этого не работало.

— Конечно.

Дверь открылась.

За ней было темно.

Все ходовые светильники погасли.

Я сразу почувствовал притяжение. Слабое, но знакомое.

— Ирна.

— Что?

— Мой тянет.

Она повернулась.

— Сильно?

— Нет.

— Если усилится — назад.

Мы вошли.

Я шёл последним. Белый переносной свет давал узкий круг. За ним стены пропадали.

Через десять метров нашли первый светильник. Целый, холодный.

Ирна проверила фитиль.

— Пустой.

— В каком смысле?

— Света нет вообще.

— Украли?

Она посмотрела на меня.

— Не шути.

— Я не шучу.

Ирна сняла светильник со стены и передала работнику.

Второй был таким же.

Третий — тоже.

После четвёртого она остановилась.

— Назад.

— Почему?

— Потому что кто-то снял весь ряд.

— Я не брал.

— Знаю.

Ирна впервые сказала это сразу, без проверки.

Мы развернулись.

И тогда за спиной загорелся дальний светильник.

Синим.

Все замерли.

— Это не мой, — сказал я.

Ирна уже знала.

Синий огонь вспыхнул во втором. Потом в третьем.

Ряд зажигался к нам.

— Быстро, — сказала она.

Никто не спорил.

Мы дошли до двери, когда последний светильник вспыхнул синим прямо над головой.

Мой собственный огонь погас.

Я упал на колено.

— Ян!

Ирна схватила меня за ворот и практически вытащила наружу.

Дверь захлопнули.

Я лежал на полу, хватая воздух.

Собственный светильник снова загорелся через несколько секунд.

— Что это было? — спросил работник.

Ирна не ответила.

Я услышал голос.

— Нашёл.

— Что нашёл? — прошептал я.

Ирна опустилась рядом.

— Он говорит?

Я кивнул.

— Что?

— «Нашёл».

— Что именно?

— Не знаю.

За закрытой дверью что-то ударило в металл.

Один раз.

Ирна выпрямилась.

— Сегодня всё. Пломбируем.

Работники начали крепить пластины.

Я сидел у стены.

В голове внезапно всплыл образ.

Не память Ары.

Другой.

Круглый зал. Длинный стол. Девять человек. Один смеётся с набитым ртом. Кто-то пишет цифру на ладони. На стене карта западного корпуса.

Я закрыл глаза.

Образ остался.

— Ирна.

Она не сразу услышала.

— Что?

— Я вижу что-то.

— Сейчас?

— Да.

Я описал.

На словах «девять человек» она перестала крепить пломбу.

— Кто-нибудь знаком?

— Нет.

— Светильники видишь?

Я сосредоточился.

— Да. На столе.

— Сколько?

— Восемь.

Ирна медленно подошла.

— Ты уверен?

— Людей девять. Светильников восемь.

Она села рядом на корточки.

— Опиши того, у кого нет.

Я попытался посмотреть внимательнее.

Картина поплыла. Лица размылись.

— Не могу.

— Одежда?

— Серый плащ. Рукава тёмные. Кажется, ожог на руке.

Ирна закрыла глаза.

— Знаешь?

— Возможно.

— Кто?

Она встала.

— Не здесь.

Я не стал давить.

На обратном пути Ирна молчала.

У круглого зала остановилась.

— Три года назад перед пожаром была ночная практика. Восемь студентов и один наставник.

— В описи восемь пропавших.

— Знаю.

— А наставник?

Ирна смотрела на белый центральный огонь.

— Его нашли.

— Живым?

— Да.

— Кто он?

Она ответила тихо:

— Эрен.

Глава 24. Наставник

На следующий день я пошёл к Эрену.

Ирна сказала не ходить.

— Сначала нужно проверить.

— Что?

— Всё.

— Он был там.

— Это не преступление.

— И потом стал отвечать за межконтурные допуски.

— Это тоже не преступление.

Я согласился.

Через час всё равно пошёл.

Эрен принимал студентов в маленьком кабинете над центральной галереей. Перед дверью сидели трое. Я занял очередь.

Первый вышел через пять минут, довольный. Второй — злой. Третья девушка вошла с пачкой бумаг и оставалась почти полчаса.

Когда дошла моя очередь, Эрен даже не удивился.

— Ян. Садись.

— Я ненадолго.

— Все так говорят.

На столе у него лежала тарелка с яблочными очистками. Он отодвинул её.

— Что случилось?

— Северный переход ночью погас.

— Уже знаю.

— Светильники потом загорелись синим.

Рука Эрена остановилась над бумагой.

— Все?

— Те, что видел.

— Твой?

— Погас.

Он встал.

— Ирна где?

— На смене.

— Она отправила тебя?

— Нет.

Эрен медленно сел обратно.

— Тогда зачем пришёл?

Я достал книжку Савы, где рисовал образы памяти. Показал круглый зал, девять фигур и восемь светильников.

— Это что?

— Я видел после северного.

Эрен долго смотрел.

— Ты узнаёшь место? — спросил я.

— Нет.

Сказал слишком быстро.

— Ирна сказала, вы были наставником ночной практики перед пожаром.

Он откинулся на спинку.

— Вот зачем.

— Да.

— И что ты хочешь услышать?

— Что произошло.

— Пожар.

— Это я знаю.

— Тогда спрашивай точнее.

Я разозлился.

— Почему в описи восемь пропавших, а потом пятерых записали переведёнными? Почему заготовку, которую должны уничтожить, принесли Ирне с её настоящей печатью? Почему мой светильник помнит зал, где вы были?

Эрен слушал спокойно.

— Последнее ты додумал.

— Ирна узнала описание.

— Описание девяти человек за столом?

— И человека без светильника.

Он посмотрел на меня.

— Это был я?

— Я не видел лица.

— Тогда не говори, что светильник помнит меня.

Справедливо. И раздражало.

Эрен встал и подошёл к окну.

— Ночная практика была. Я вёл её. Пожар начался в конце смены.

— Из-за чего?

— Не знаю.

— Вы были там.

— Был без сознания первые минуты.

— Что последнее помните?

Он не ответил сразу.

— Студент открыл накопитель.

— Какой студент?

— Имя не имеет значения.

— Для меня имеет.

— Почему?

Я показал на светильник.

Эрен повернулся ко мне.

— Ты думаешь, внутри он?

— Я ничего уже не думаю уверенно.

— Хорошо.

Он вернулся за стол.

— Накопители используют для учебного света. В тот вечер один был повреждён. Его открыли. Свет вышел неконтролируемо.

— И пожар?

— Да.

— Свет горит как обычный огонь?

— В достаточном количестве — хуже.

— Студент выжил?

Эрен провёл пальцами по краю тарелки.

— Не нашли.

— Один из восьми.

— Да.

— Имя.

— Илар Рен.

Светильник у моего пояса ударился о рамку.

Не звякнул. Дёрнулся так сильно, что я схватил ремень.

Эрен увидел.

— Он реагирует?

Я молчал.

Голос впервые закричал.

— НЕТ.

В голове заболело.

Я согнулся.

Эрен вскочил.

— Ян?

— Не трогайте.

— Что говорит?

— Не знаю.

Ложь вышла плохо.

— Ян.

— Сказал «нет».

Эрен побледнел.

Вот это было настоящей реакцией.

— На имя?

— Да.

Он сел обратно.

— Илар был владельцем?

— У него был личный светильник. Его нашли разбитым.

— А эта заготовка?

— На столе были запасные.

— Восемь светильников на девять человек.

Эрен закрыл глаза.

— Нет. Личных было восемь. Плюс учебные.

— Тогда моя память врёт.

— Или ты видел другой момент.

Мы оба замолчали.

— Почему дело закрыли? — спросил я.

— Потому что после пожара начали пропадать записи.

— Сами?

— Нет.

— Кто?

Эрен посмотрел на дверь, хотя она была закрыта.

— Ректор.

— Зачем?

— Он считал, что причина пожара опаснее самого пожара.

— Какая причина?

— Илар нашёл способ вытаскивать свет из чужих светильников.

У меня похолодели руки.

— Как я.

Эрен не ответил.

Ответ был очевиден.

— Он учился этому?

— Нет. Это считалось невозможным без прямого разрушения связи.

— А он мог.

— Мог.

— И память?

Эрен посмотрел на меня внимательнее.

— Что с памятью?

Я понял, что сказал лишнее.

— Ничего.

— Ян.

— Спросите Дорна.

— Я спрашиваю тебя.

Я встал.

— Я хотел узнать про Илара. Узнал.

— Сядь.

— Нет.

Эрен тоже поднялся.

— Если ты переносишь память вместе со светом, ты должен прекратить любую практику немедленно.

— Уже прекратил.

— И не брать ничего даже случайно.

— Спасибо, стараюсь.

— Ты не понимаешь.

— Тогда объясните.

Он замолчал.

— Именно, — сказал я.

И вышел.

В коридоре меня трясло.

Голос молчал.

Я дошёл до лестницы.

— Ты Илар?

Ответа нет.

— Он соврал про тебя?

Тишина.

— Ты начал пожар?

Светильник стал холодным.

Я спустился ещё на этаж.

Голос произнёс:

— Он оставил нас.

Глава 25. Три года

Нора не поверила Эрену.

— Слишком удобно.

Мы сидели в дальнем углу библиотеки. Между нами лежали мои рисунки, её копии и две кружки холодного чая.

— Что именно?

— Илар виноват. Ректор скрывал ради безопасности. Эрен потерял сознание и ничего не видел. Всё объяснено, никто ни при чём.

— Он не сказал, что Илар виноват. Сказал, что открыл накопитель.

— Ты защищаешь его?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Потому что если подгонять слова, мы ничем не лучше закрытого отчёта.

Нора посмотрела на меня и кивнула.

— Ладно.

Это «ладно» стоило многого.

— Илар тебе знаком? — спросил я.

— Имя было в списке пропавших.

— Один из восьми?

— Да.

Она нашла карточку.

Илар Рен. Первый цикл — три года назад. Возраст двадцать четыре. Направление не определено. Дисциплинарных взысканий два. Одно за самовольную работу с учебным накопителем, второе за драку.

— Очень располагающий человек, — сказал я.

— У тебя тоже уже есть драка и закрытый ход.

— Спасибо.

— Факты.

В карточке Илара значился личный светильник номер сто девять. Не мой семьдесят три.

— Значит, голос не обязательно он.

— Или пересел в заготовку.

— Так можно?

— Я не знаю.

Мы переглянулись и одновременно вздохнули.

Нора достала другую карточку.

— Тир.

Я впервые увидел запись брата.

Тир Вейс. Второй цикл. Направление: память и связывание. Возраст двадцать семь. Практика у наставника Эрена.

— Он тоже был там.

— Да.

— Эрен не назвал.

— Ты спросил про Илара.

— Он мог сказать.

Нора убрала карточку.

— Мог.

Мы нашли остальных.

Восемь имён.

Илар Рен.

Тир Вейс.

Сета Орн.

Кел Маден.

Руа Фар.

Энн Таль.

Мерс Кай.

Девушка по имени Лина, фамилия стёрта в копии.

Пятеро из них через месяц после пожара получили «перевод за пределы контура»: Сета, Кел, Руа, Мерс и Лина.

Илар, Тир и Энн остались пропавшими.

— Почему именно эти пятеро? — спросил я.

Нора разложила карточки.

— У них разные направления. Разный возраст. Разные комнаты.

— Общая практика.

— И Эрен.

— Илар умел забирать свет.

— По словам Эрена.

— Мой светильник реагирует на его имя.

Нора постучала пальцем по карточке Тира.

— А на это нет.

Я заметил, как ей трудно было сказать.

— Это не значит, что Тира там нет.

— Не утешай.

— Я не…

— Именно это делаешь.

Я замолчал.

Она собрала волосы и снова распустила — резинка лопнула.

— Чёрт.

Я нашёл в кармане полоску ткани, оставшуюся от временных шнурков.

— Держи.

Нора посмотрела.

— Это было в ботинке?

— Не эта.

— Уверен?

— Почти.

Она всё-таки взяла и завязала волосы.

Мы работали ещё час.

Потом библиотеку начали закрывать. Старшая библиотекарша прошла между столами, громко стуча ключами.

— На выход.

— Ещё пять минут, — сказала Нора.

— Вчера было пять.

— Сегодня настоящие.

— На выход.

Мы собрали документы.

У двери библиотекарша остановила Нору.

— Тебе письмо.

— От кого?

— Если бы читала чужие письма, работала бы в Совете.

Передала маленький конверт без печати.

Нора открыла прямо в коридоре.

Внутри лежала пустая карточка.

Она перевернула.

На обратной стороне было написано одно предложение.

— Что? — спросил я.

Нора не ответила.

— Нора.

Она протянула карточку.

Я не мог прочитать.

— Переведи.

Её голос стал тихим.

— «Если хочешь увидеть Тира, перестань копать пожар».

Я посмотрел на коридор. Люди проходили мимо. Кто-то ругался из-за книги. Парень у окна завязывал шнурок.

Никто не выглядел как человек, только что угрожавший нам.

Нора сжала карточку.

— Он жив.

— Или кто-то хочет, чтобы ты так решила.

Она резко повернулась ко мне.

— Не начинай.

— Это может быть ловушка.

— Может.

— Нора.

— Я сказала — может.

Она сунула письмо в карман.

— И всё равно буду искать.

Я понимал.

Это было самое плохое.

Глава 26. Письмо

Нора не показала письмо никому.

Это выяснилось утром, когда я пришёл в архив и увидел её за тем же столом.

— Ты сказала Дорну?

— Нет.

— Ирне?

— Нет.

— Тассе?

— Ян.

— Что?

— Я умею отвечать «нет» несколько раз подряд, но смысла не вижу.

Она сортировала пластины. Сегодня палец почти не тёрла — значит, решение уже приняла.

— Ты собираешься сделать то, что написано?

— А что именно там написано? Перестать копать пожар.

— Ты перестала?

Нора подняла пластину.

На ней была карточка Илара.

— Очевидно.

Я сел напротив.

— Это может быть человек, который правит записи.

— Может.

— Он знает про Тира.

— Да.

— Значит, надо сказать кому-то.

— Кому? Эрену?

Я не ответил.

Она положила пластину.

— Дорн был после пожара. Ирна была. Эрен был. Ректор закрывал дело. Архив меняли настоящими печатями. Я не знаю, кому из них можно показать письмо и не получить завтра новое, где будет написано, что Тир давно умер.

— Дорн помогал тебе.

— Дорн говорил мне перестать искать три года.

— Может, чтобы ты не полезла в пепел.

— Может.

Нора устало провела ладонью по лицу.

— Я никого не обвиняю. Я просто пока не отдам единственную вещь, которую отправитель не рассчитывал получить обратно.

— Тогда сделай копию.

Она посмотрела на меня.

— Уже.

Из кармана достала две.

Я невольно улыбнулся.

— Что?

— Ничего.

— Очень смешно.

Она сунула одну копию мне.

— Спрячь.

— Где?

— Не знаю. У тебя есть вещи, которые никто не проверяет?

Я подумал о комнате.

— Грязные носки Леса.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Копию спрятал в обложку учебника по письму. Харс проверял мои буквы, но страницы не листал дальше первых двадцати.

Три дня ничего не происходило.

Нора продолжала работать. Я ходил на занятия. Вера наконец научила меня различать два знака, которые до этого выглядели одинаково. Мел проиграл Касу неделю мыть чашки, потому что спорил, что сможет съесть шесть варёных яиц за минуту.

Семь дней назад я счёл бы всё это невозможным бытом другого мира. Теперь раздражался, что Мел оставляет мокрое полотенце на моей кровати.

На четвёртый день письмо исчезло.

Оригинал.

Нора пришла ко мне прямо на занятие письма. Харс поднял голову.

— Занят.

— Мне нужен Ян.

— Мне тоже.

— На пять минут.

— У него буквы.

— Это срочно.

Харс посмотрел на меня.

— Пять.

В коридоре Нора показала пустой карман куртки.

— Было здесь.

— Могло выпасть?

— Нет.

— Почему?

Она расстегнула внутренний шов. В кармане была дополнительная застёжка.

— Потому что я не совсем дура.

— Где была куртка?

— На мне. Потом в комнате. Потом на мне.

— Кто заходил?

— Соседки. Уборщица. Мастер по окну.

— Мастер?

— Заедало раму.

— Ты его знаешь?

— Нет.

— Вот и…

— Я проверила. Он из хозяйственной службы, работает шесть лет.

Я замолчал.

— Копия у тебя?

— Да.

— Не носи с собой.

— Не ношу.

Нора посмотрела на аудиторию.

— И ещё. Сегодня утром кто-то вернул в архив карточку Тира.

— Она же была там.

— Нет. Я держала копию. Оригинал исчез после пожара.

— И сейчас появился?

— Да.

— Что на нём?

Нора достала пластину.

Я уже мог разобрать несколько букв. Имя узнал по форме.

Внизу появилась новая строка.

— Что написано?

— «Переведён».

— Куда?

— Нет места.

— Когда?

— Дата сегодняшняя.

Я почувствовал холод.

— Кто поставил?

— Печать ректора.

— Нынешнего?

— Нет.

Бывшего. Мёртвого.

Харс выглянул в коридор.

— Четыре минуты сорок секунд.

— Сейчас, — сказал я.

Он закрыл дверь.

Нора смотрела на пластину.

— Кто-то знает, что мы не остановились.

— И хочет, чтобы остановились.

— Или хочет вести нас куда-то.

— Куда?

Она перевернула карточку.

На обратной стороне был свежий знак, нацарапанный вручную.

Я его узнал.

Две вертикальные черты, перечёркнутые косой.

Тот самый знак на железной двери в мою первую ночь.

Глава 27. Железная дверь

Ирне я рассказал.

Нора злилась.

— Мы договаривались.

— Нет. Мы вообще не договаривались молчать.

— Ты знал, что я не хочу.

— Знал.

— И всё равно.

— Да.

Она ушла, не хлопнув дверью. Это почему-то было хуже хлопка.

Ирна стояла в круглом зале, держала карточку Тира двумя пальцами и ругалась вполголоса.

— Знак где видел?

— На железной двери в западном ходовом. В первую ночь.

— Той, что открылась?

— Да.

— Почему раньше не сказал про знак?

— Не знал, что важен.

— Всё важно, пока не доказано обратное.

— Очень удобно задним числом.

Она посмотрела на меня.

— Сегодня не настроение.

Я замолчал.

Ирна позвала Дорна. Потом Тассу. Нору не позвала.

Мы вчетвером дошли до железной двери через закрытый ход. На этот раз у каждого был личный светильник, у Ирны — два запасных фонаря, у Дорна — сумка с медикаментами.

— Оптимистично, — сказал я.

— Я всегда беру сумку, — ответил Дорн.

Знак на двери остался.

Нора не ошиблась.

Ирна провела пальцем рядом, не касаясь угля.

— Старый.

— Тогда кто его нацарапал три года назад и сегодня поставил на карточку?

— Может, знак общий.

Тасса присела.

— Нет. Это метка отмены маршрута. Её ставили до нынешней системы пластин.

— Насколько старая?

— Лет двадцать.

— Почему я тогда встретил её здесь?

Тасса пожала плечами.

— Дверь тоже старая.

Дорн проверил замок.

— Не открывается.

— В прошлый раз сама, — сказал я.

Все посмотрели на меня.

— Нет, я не предлагаю постоять и подождать.

Ирна вставила пластину допуска.

Ничего.

Другую.

Тоже.

— Ян, подойди.

— Зачем?

— Не трогай. Просто подойди.

Я сделал шаг.

Мой светильник стал холоднее.

Ещё шаг.

За дверью что-то тихо царапнуло металл.

Дорн выругался.

— Хватит.

Я отступил.

Царапанье прекратилось.

Тасса смотрела на дверь.

— Ещё раз.

— Дорн сказал хватит.

— Я слышала.

— Тогда зачем?

— Проверить повторяемость.

Дорн вздохнул.

— Один раз. Я у ручки.

Я подошёл.

Царапанье вернулось.

На третьем шаге раздался стук.

Два удара.

Точно как в первую ночь, когда я просил один.

Кожа на руках покрылась мурашками.

— Назад, — сказал Дорн.

Я отступил.

Тишина.

Ирна достала мел и поставила отметку на полу.

— Дверь реагирует на него.

— Или то, что за дверью, — сказал Дорн.

— Прекрасно.

Тасса поднялась.

— Нужно открыть.

— Нет, — сказал Дорн.

— У нас карточка пропавшего с этой меткой.

— Именно поэтому нет.

— И что предлагаешь?

— Сначала проверить, куда ведёт дверь по старым планам.

Ирна кивнула.

— Правильно.

Тасса явно хотела спорить, но не стала.

Я стоял дальше всех.

Голос в светильнике прошептал:

— Не дверь.

Я не ответил.

— Не дверь.

Потом:

— Стена.

Я посмотрел вправо.

От двери до угла было метра три сплошного камня.

— Что? — спросила Ирна.

Я понял, что смотрю слишком явно.

— Голос говорит про стену.

— Какую?

— Эту.

Тасса сразу подошла и постучала костяшками. Звук глухой.

Ирна взяла металлическую пластину и провела по шву камней.

На высоте груди пластина зацепилась.

— Здесь.

Она поддела край.

Каменная панель отошла на сантиметр.

За ней оказался узкий паз.

Внутри лежал свёрнутый лист и маленький медный ключ.

Дорн посмотрел на меня.

— Голос знал.

— Да.

Ирна достала лист щипцами.

Тасса развернула.

— План.

— Чего?

— Западного корпуса до перестройки.

На плане железной двери не было.

Зато за стеной, где она стояла сейчас, обозначалась небольшая комната.

Номер семьдесят три.

Глава 28. Комната семьдесят три

Ключ подошёл к замку в стене.

Не к железной двери. К узкому отверстию под каменной панелью, которого я раньше не заметил.

Ирна повернула ключ.

Где-то внутри стены щёлкнуло.

Два каменных блока медленно ушли назад.

За ними открылся проход шириной в плечи.

— Кто строит комнаты без двери, а потом прячет ключ рядом? — спросил я.

— Люди, которые не хотят, чтобы туда заходили, — сказала Тасса.

— Тогда ключ можно было спрятать подальше.

— Люди ленивые.

Ирна посветила внутрь.

— Я первая. Тасса за мной. Ян третий. Дорн последний.

— Почему я не последний?

— Потому что если проход реагирует на тебя, хочу видеть.

Логично.

Комната семьдесят три оказалась маленькой мастерской.

Стол. Два стула. Полки. Ржавый умывальник в углу. Всё покрыто толстым слоем пыли.

Не пепла. Обычной пыли.

На стене висели металлические схемы светильников. Некоторые были разобраны до деталей. На столе лежали инструменты, засохшие чернила, связка медной проволоки.

— Здесь кто-то работал, — сказал я.

— Очевидно, — ответила Ирна.

Тасса сняла со стены первую схему.

— Это переделка накопителя.

— Законная?

Она посмотрела.

— Нет такого понятия. Просто не учебная.

Дорн открыл шкаф.

Внутри были пустые бутылки и старая куртка.

— Жили здесь, похоже.

Ирна нашла журнал.

Обложка рассохлась, страницы слиплись.

— Имя есть?

Она перелистнула начало.

— Нет.

Я подошёл.

Знаки почти ничего мне не говорили. Коснулся края страницы.

Смысл пришёл обрывками.

Удержать.

Разделить.

Не терять.

Я убрал руку.

— Похоже на работу со светом.

Тасса взяла журнал.

— Здесь формулы.

— Что делают?

Она читала долго.

— Не понимаю.

— Вы преподаватель удержания.

— Спасибо, помню.

Она перевернула несколько страниц.

— Кто-то пытался разделять свет и отпечаток.

У меня стало холодно внутри.

— Память отдельно?

— Возможно.

Дорн подошёл ближе.

— Зачем?

— Если отделить отпечаток, можно передать чистый свет без личности владельца.

Все посмотрели на меня.

— Я делаю наоборот, — сказал я.

— Пока да, — ответила Тасса.

Ирна открыла нижний ящик стола.

Он застрял. Она дёрнула сильнее. Внутри что-то разбилось.

— Чёрт.

Вытащила ящик.

Там лежали стеклянные трубки, одна теперь расколотая, и стопка тонких металлических карточек.

На первой — знакомая фамилия.

Илар Рен.

— Его мастерская? — спросил я.

Тасса посмотрела на журнал.

— Может быть.

Вторая карточка: Тир Вейс.

Третья: Сета Орн.

Все восемь.

И девятая.

Без имени.

Только знак из двух вертикальных линий, перечёркнутых косой.

— Отмена маршрута, — сказала Тасса.

Я коснулся карточки.

На этот раз смысл пришёл резко.

Не отмена.

Я удержал пальцы ещё секунду.

— Это не «маршрут».

Тасса нахмурилась.

— В старой записи именно так читается.

— Я чувствую другое.

— Что?

Слово не складывалось. Было ощущение человека, которого вычеркнули из списка, но он остался стоять рядом.

— Исключить… связь. Не человека. Сделать так, чтобы путь его не видел.

Дорн медленно сел на стул.

— Скрытие от ходовых.

Ирна посмотрела на карточку.

— Старые обходчики ставили такую метку на закрытый путь, потому что ход переставал его учитывать.

— А если поставить на человека? — спросил я.

Никто не ответил.

Мы уже знали один пример человека, которого Академия не видела нормально.

Меня.

В светильнике раздался тихий смех.

— Что? — спросил Дорн.

— Смеётся.

— Почему?

— Если узнаю, сообщу.

Тасса продолжила разбирать журнал.

На последних страницах почерк менялся. Становился крупнее, неровнее. Некоторые строки были зачёркнуты.

— Здесь имена.

— Какие?

— Восемь из карточек. И ещё несколько.

— Сколько?

— Двенадцать.

— После пожара было восемь студентов.

— В ночной практике — восемь. Но здесь двенадцать участников опытов.

Я вспомнил слова голоса: нас было больше.

— Двенадцать, — сказал я.

Ирна посмотрела.

— Что?

— Он говорил: «Нас было больше».

Тасса медленно положила журнал.

— Когда?

— После северного.

— Почему не сказал?

— Потому что я не обязан каждое слово сразу сдавать в трёх экземплярах.

Она хотела ответить резко, но Дорн поднял руку.

— Сейчас не время.

В глубине стены что-то щёлкнуло.

Мы замолчали.

Из умывальника потекла вода.

Ржавая, тонкой струйкой.

— Очень своевременно, — сказал я.

Ирна подошла и перекрыла вентиль. Не помогло.

Вода стала прозрачной.

Потом из трубы донёсся голос.

Не мой светильник.

Человеческий, хриплый:

— Илар, хватит. Эрен идёт.

Тасса побледнела.

Труба снова стала обычной.

Вода прекратилась.

Дорн первым нарушил тишину:

— Комнату закрываем.

На этот раз никто не спорил.

Глава 29. Илар

Эрен пришёл в комнату семьдесят три через час.

Не один. С ним была Сава из Совета и двое работников архива.

Увидев карточки, он сел.

— Я думал, её замуровали полностью.

— Кто? — спросила Ирна.

— Ректор.

— Ты знал про комнату.

— Да.

— Вчера Ян спросил про работу Илара. Ты не сказал.

Эрен снял перчатки.

— Потому что не хотел вести его сюда.

— А он пришёл.

— Вижу.

Мне надоело быть предметом разговора.

— Что здесь делали?

Эрен посмотрел на меня.

— Илар пытался решить старую проблему. Свет можно передать. Отпечаток — почти нет. Чем дольше человек пользуется светильником, тем сильнее они связаны. После смерти часть следа остаётся, иногда мешает повторному использованию.

— Поэтому заготовки пустые.

— Да. Их очищают до привязки.

— А Илар хотел отделять память от света.

Эрен взял журнал.

— Сначала хотел.

— Потом?

— Понял, что можно отделять не только память. Имя. Привязку к ходовым. Некоторые качества дара.

— И забирать себе.

— Нет.

Я показал на свой светильник.

— У меня получается.

— У него не получалось безопасно.

— Это не ответ.

Эрен нахмурился.

— Он не собирался становиться сильнее. Илар хотел создавать чистый общий свет, который можно отдавать любому без потери личности владельца.

— Звучит полезно.

— Поэтому ему разрешили работу.

— Ректор?

— Я.

Ирна тихо выругалась.

Эрен продолжил:

— Тогда я был его наставником. Комнату выделил я. Ночная практика тоже была моей.

— И пожар.

— Да.

Сава перебирала карточки.

— Эти четыре имени не были в официальной группе.

— Были добровольцы, — сказал Эрен.

— Почему их нет в отчёте?

Он молчал.

Сава подняла голову.

— Эрен.

— Потому что ректор приказал убрать.

— Почему ты подчинился?

— Потому что двое из них умерли ещё до пожара.

Я почувствовал, как помещение будто стало холоднее.

— От опытов?

— Да.

— И вы продолжили?

Эрен посмотрел мне прямо в глаза.

— Да.

Вот теперь я понял, почему голос сказал «он оставил нас».

— Зачем?

— Потому что после первых ошибок метод начал работать.

— Двое умерли.

— Я знаю.

— И этого было мало?

Ирна шагнула между нами раньше, чем я успел встать.

— Ян.

— Что Ян? Он сейчас спокойно рассказывает…

— Я не спокойно, — сказал Эрен.

— Вы выглядите спокойно.

— Я три года живу с этим лицом. Оно не обязано помогать тебе понять, что я чувствую.

Я замолчал.

Он был прав, и ненависть от этого не исчезла.

Эрен положил ладони на стол.

— Илар после второй смерти хотел остановиться. Я убедил продолжить ещё один цикл.

— Почему?

— Потому что Академия тогда теряла свет.

Сава резко повернулась.

— Что?

— Центральный запас падал. Ректор скрывал даже от Совета. Ходовые начали закрываться. Мы искали способ очищать остаточный свет умерших и возвращать его в общий контур.

— Использовать мёртвых как топливо, — сказал я.

— Если хочешь формулировать так — да.

— А как формулировали вы?

— «Восстановление остаточного ресурса».

Я рассмеялся. Не от веселья.

— Конечно.

Эрен не спорил.

— Илар нашёл способ. Но вместе со светом начали переходить куски памяти. Потом личности. Один доброволец перестал узнавать своё имя. Другой говорил голосом умершей женщины.

Я посмотрел на светильник.

— А пожар?

— Илар решил вернуть всё сразу.

— Кому?

— Всем источникам, из которых брали.

— Живым и мёртвым?

— Да.

— Что произошло?

Эрен закрыл глаза.

— Контур не выдержал.

Тишина.

— Илар открыл накопитель. Я пытался закрыть. Потом ничего не помню до лазарета.

— А восемь?

— Пропали.

— Пятеро «перевелись».

— Это ректор.

— Зачем?

— Чтобы семьи не требовали расследования.

Нора была права.

Сава выглядела так, будто готова ударить Эрена журналом.

— Ты это знал три года?

— Про поддельные переводы — нет. Узнал позже.

— Когда?

— После смерти ректора.

— И молчал.

— Да.

— Почему?

— Потому что Академия всё ещё теряет свет.

Эрен сказал это тихо.

И в этот момент один из настенных светильников комнаты погас.

Потом второй.

Мой вспыхнул.

Я отступил.

— Не я.

Эрен уже смотрел на стены.

— Началось раньше.

— Что началось?

Из коридора донёсся колокол.

Три удара.

Ирна побледнела.

— Общий сбой.

Все бросились к выходу.

Я остался на секунду.

Голос сказал:

— Я Илар.

Глава 30. Сбой

Я догнал остальных на лестнице.

Имя билось в голове отдельно от мыслей.

Илар.

Не «был». Не «возможно». Он сам сказал.

Я не сообщил.

Снаружи уже гасли коридоры.

Студенты выходили из аудиторий, преподаватели гнали их к центральному двору. Где-то кричали, чтобы не снимать светильники с ремней.

Тасса схватила меня за плечо.

— В жилой корпус.

— Я могу помочь.

— Нет.

— Мой светильник…

— Именно поэтому нет.

Она толкнула меня к лестнице.

Я пошёл.

На втором пролёте встретил Веру.

— Что происходит?

— Сбой общего света.

— Это я слышала. Почему?

— Не знаю.

Она посмотрела на мой светильник.

— У тебя ярче стал.

— Знаю.

В центральном дворе собралось несколько сотен человек. Я впервые увидел, насколько Академия большая. Студенты разных циклов, работники, преподаватели. Светильники горели десятками цветов, но общий свет над двором слабел.

Кас нашёл нас возле колонны.

— Мел где?

— Был на кухне.

— Лес?

— Не знаю.

Вера пошла искать своих.

Я хотел за ней, но Кас удержал.

— Не разбегаться.

— У меня Лес неизвестно где.

— Он всегда неизвестно где.

Через минуту Лес появился с мешком булок.

— Кухню закрывают.

Кас посмотрел на мешок.

— Ты серьёзно?

— Они пропадут.

— Хлеб не пропадёт за час.

— Проверять не хочу.

Мела не было.

Колокол ударил снова.

На балкон вышла Нейра.

— Первый и второй цикл — остаётесь во дворе. Личные светильники не открывать. Третий цикл по своим наставникам. Службы — по плану сбоя.

Кто-то крикнул:

— Какого уровня?

Нейра посмотрела на пластину в руке.

— Пока второго.

По толпе прошёл шум.

— Это плохо? — спросил я у Каса.

— Первый бывает раз в месяц.

— А второй?

— Я не видел.

Отлично.

Мой светильник тянул всё сильнее.

Я чувствовал каждый огонь вокруг. Не видел отдельно, но знал, что справа их десятки, слева ещё больше. Голод накатывал волнами.

— Мне надо уйти отсюда.

Кас посмотрел.

— Почему?

— Слишком много света.

Он сразу понял.

— Куда?

— Не знаю. Подальше.

Нейра увидела нас и спустилась.

— Что?

Я объяснил.

Она выругалась.

— Дорн!

Дорн уже шёл к нам.

— Знаю. Вижу.

— Куда его?

— Нижняя пустая.

— Там ходовые нестабильны.

— Во дворе он опаснее.

Мне не нравилось обсуждение, но спорить сил не было. Чужие огни пахли, звучали, почти касались кожи. Я вдруг знал, что у женщины в трёх шагах болит левое колено. У парня за колонной вчера умерла птица. Кто-то очень хотел пить.

Память просачивалась даже без погасших светильников.

— Быстрее.

Дорн повёл меня вниз.

Кас пошёл с нами.

— Ты остаёшься, — сказал Дорн.

— Я сопровождающий.

— Сейчас не правила.

— Тогда тем более.

Дорн не стал тратить время.

Нижняя комната оказалась старым складом с одной лампой. Дорн закрыл дверь, поставил на неё три пластины.

— Сиди. Не открывай светильник. Если начнёт гаснуть — кричи.

— А если начну забирать?

— Крикни раньше.

Он ушёл.

Кас сел у двери.

Я устроился на полу напротив.

Голод стал слабее.

— Что это вообще? — спросил Кас.

— Не знаю.

— Тебе больно?

— Нет.

— Тогда что?

Я искал слова.

— Представь, что очень голоден и вокруг стоят тарелки. Только если съешь, люди забудут, кто они.

Кас помолчал.

— Херово.

— Да.

Он больше не задавал вопросов.

Снаружи что-то грохнуло.

Погасла единственная лампа склада.

Мой светильник вспыхнул белым.

Я закрыл лицо руками.

— Ян?

— Не подходи.

Голод стал болью.

За дверью были сотни огней. И теперь они слабели.

Я чувствовал, как поток идёт ко мне.

— Не надо, — сказал я светильнику.

Голос ответил:

— Иначе погаснут.

— Мы их убьём.

— Нет.

— Ты уже делал это.

Тишина.

— Илар.

Кас услышал имя.

— Кто Илар?

— Потом.

Снаружи закричали.

Я почувствовал, как один светильник гаснет окончательно.

Вместе с ним пришло имя: Сета.

Не нынешний студент. Старая память.

Я увидел комнату семьдесят три живой. Илар сидел за столом. Тир спорил с Эреном. Нора была похожа на брата сильнее, чем я замечал.

Потом картинка исчезла.

— Это ты сейчас дал? — спросил я.

— Да.

— Зачем?

— Чтобы помнил.

— Что?

— Мы пытались спасти их.

— Кого?

Ответ утонул в новом ударе колокола.

Дверь склада открылась.

Нора влетела внутрь.

— Ян!

— Не подходи!

Она остановилась.

— Центральный гаснет. Эрен говорит, нужен твой светильник.

Я рассмеялся от абсурда.

— Конечно нужен.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Кас встал.

— Зачем?

— Он считает, что Ян может принять сброс общего контура и потом вернуть.

— Как на уроке? — спросил я.

— Да.

— Только вместо одной меры — вся Академия.

Нора молчала.

— Он с ума сошёл.

— Возможно.

Голос внутри сказал:

— Можешь.

Я закрыл глаза.

Эрен и Илар впервые были согласны.

Это пугало больше всего.

Глава 31. Сброс

Эрен ждал у центральной чаши.

Вокруг работали человек пятнадцать. Кто-то менял пластины в креплениях, кто-то тянул цепи. Белый огонь над чашей стал размером с кулак.

Когда мы вошли, Эрен сразу подошёл.

— Ты согласен?

— Я ещё ничего не услышал.

— Тогда быстро.

Он показал на центральный светильник.

— Общий контур теряет свет в трёх секциях. Мы можем закрыть их полностью, но там останутся люди. Либо сбросить остаток сюда и удержать до переключения.

— Почему сюда нельзя обычно?

— Можно. Накопитель повреждён.

— И вы хотите вместо него использовать меня.

— Твой светильник.

— Вместе со мной.

Эрен не стал спорить.

— Сколько людей в секциях?

— Сорок два подтверждённых. Возможно, больше.

— Если я откажусь?

— Будем выводить вручную. Часть ходов уже закрылась.

— Кто-нибудь погибнет?

— Не знаю.

Нора стояла рядом и молчала.

— Что думаешь?

— Что я не хочу решать за тебя.

— Очень вовремя.

— А ты хочешь, чтобы я сказала «делай», а потом можно было злиться на меня?

Попала.

Я отвернулся.

Светильник у пояса тянулся к чаше.

— Что будет со мной? — спросил я Эрена.

— Не знаю точно.

— Примерно.

— Много чужих отпечатков. Память. Дары. Если удержание короткое, большую часть сможем вернуть.

— А если нет?

Он не ответил.

Я вспомнил Ару.

Синюю тарелку. Красную ленту. Кусочек чужой жизни, который до сих пор мог вызвать в голове запах мыла.

— Нельзя брать у людей без согласия.

— Это аварийный режим, — сказал Эрен.

— Людям сообщили?

— Нет времени.

— Значит, нет согласия.

Сава, стоявшая у чаши, резко сказала:

— Ян, в восточной секции двенадцать первогодок. У них сейчас тоже никто согласия не спрашивает на то, чтобы остаться без света.

Я посмотрел на неё.

Она не отвела глаз.

Вот и выбор.

Не правильный и неправильный. Два плохих.

— Сколько нужно держать?

— Три минуты, — сказал Эрен.

— Вы уверены?

— Нет.

— Отлично.

Тасса появилась с другой стороны чаши.

— Если делаешь — я рядом. При первом провале отключаем.

— Даже если секции не переключили?

— Да.

Эрен хотел возразить.

Тасса повернулась к нему.

— Да.

Он кивнул.

Мне сняли кожух со светильника впервые с момента привязки. Я смотрел на треснувшее стекло и чувствовал, как пальцы сами тянутся ближе.

— Не руками, — сказала Тасса.

— Помню.

Светильник поставили на край чаши.

Центральный огонь дрожал над ним.

— Когда откроем сброс, не тяни, — сказал Эрен. — Он сам пойдёт.

— А удерживать как?

— Как на занятиях.

— На занятиях была одна мера.

— Ян.

— Что?

— Я не могу сделать это менее опасным словами.

Хотя бы честно.

Нора подошла ближе.

— Если начнёшь путаться, смотри на меня.

— Почему на тебя?

— Я рядом.

Я кивнул.

Ирна крикнула с верхней площадки:

— Готово!

Эрен поднял руку.

Белый огонь в чаше погас.

На секунду ничего.

Потом меня ударило.

Не болью.

Людьми.

Чей-то день рождения. Мокрые волосы. Ненависть к молочной каше. Первый поцелуй за мастерской. Страх высоты. Песня, которую мать пела ребёнку. Чужая смерть. Запах лошади. Три разных имени одновременно.

Я закричал.

— Ян! — голос Тассы.

Не видел её.

Свет входил в мой светильник широким белым потоком. Трещина сияла.

Я увидел Нору.

Она стояла напротив.

— На меня.

Я попытался.

Её лицо распадалось на другие лица.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Ян.

— Ещё раз.

— Ян.

В голове кто-то кричал, что его зовут Мерс. Кто-то — Сета. Кто-то вообще не помнил имени.

— Ты откуда?

— Москва.

Слово пришло с трудом.

— Где жил?

Я назвал улицу.

— Маму как зовут?

Открыл рот.

Не вспомнил.

Паника прорвалась сильнее потока.

— Ян, смотри на меня.

— Я не помню.

— Что?

— Имя мамы.

Нора побледнела.

— Отключайте! — крикнула Тасса.

— Ещё двадцать секунд! — Эрен.

— Сейчас!

Поток оборвался.

Я упал на пол.

Кто-то держал меня за плечи. Кто-то пытался убрать светильник.

— Не трогать! — орала Ирна.

Я искал имя.

Мама.

Мама.

Вспомнил её лицо. Кухню. Кота соседки. Сообщение: «Ты нормально ешь?»

Имя не приходило.

— Ян, слышишь? — Дорн.

— Да.

— Где ты?

— Не знаю.

— Хорошо. Не думай.

— Как её зовут?

— Кого?

— Маму.

Дорн посмотрел на Нору.

Никто здесь не знал.

Я засмеялся, потом меня вырвало прямо на каменный пол.

Ирна оттащила светильник подальше.

Белый огонь внутри медленно разделялся на десятки тонких цветных полос.

— Секции? — спросила Тасса.

Сверху ответили:

— Переключились! Все три!

Кто-то облегчённо выругался.

Я лежал на боку.

Сорок два человека, возможно, выбрались.

Я не помнил имя собственной матери.

И никак не мог решить, дорого это или дёшево.

Глава 32. После

Имя вернулось через шесть часов.

Я сидел в лазарете, ел жидкую кашу и смотрел на стену, когда вдруг вспомнил.

Без вспышки. Без магии.

Просто появилось.

Я выронил ложку.

Дорн, дремавший за столом, проснулся.

— Что?

Я сказал имя.

Он не понял.

— Мамы.

Дорн сел ровнее.

— Уверен?

— Да.

— Запиши.

— Я по-вашему…

— Как умеешь.

Я написал русскими буквами в книжке Савы. Потом ещё раз. И третий.

Дорн не смеялся над непонятными знаками.

— Остальное?

Я проверил себя.

Адрес помнил. Телефонный номер мамы — нет. Свой номер — частично. Имя начальника неожиданно исчезло полностью.

— Это даже не жалко, — сказал я.

— Не выбирай пока, что жалко.

— Почему?

— Может вернуться. Может нет.

В голове было чужого больше, чем своего потерянного.

Я знал, как завязывать рыбацкий узел, хотя никогда не рыбачил. Помнил вкус супа, которого не ел. Видел женщину по имени Сета, стоящую в комнате семьдесят три и ругающую Илара за грязные чашки.

И ещё я знал, где в западном корпусе спрятан запасной ключ.

Не понимал, чья это память.

— Их можно вернуть? — спросил я.

— Уже возвращаем свет, — сказал Дорн. — С памятью сложнее.

— Сорок два человека?

— Тридцать восемь нашли сразу. Ещё четверых вывели позже.

— Все?

— Все сорок два.

Дорн забрал холодную кашу.

— Спи.

Я проспал почти сутки.

Когда проснулся, у кровати сидела Нора.

Не читала, не работала. Просто сидела.

— Давно?

— Нет.

На столике стояли две пустые кружки.

— Врёшь.

— Немного.

Я сел.

Голова не кружилась.

— Имя вспомнил.

— Знаю. Дорн сказал.

— А ты спрашивала.

— Да.

Она теребила край рукава.

— Зачем ты спрашивала именно про маму?

Нора посмотрела на окно.

— Ты часто про неё вспоминаешь.

— Я говорил?

— Несколько раз.

Я не помнил нескольких раз.

— Что ещё я рассказывал?

— Про кота соседки. Про пельмени. Про то, что не отправил сообщение.

— Когда?

— Вчера во время сброса.

У меня внутри похолодело.

— Я говорил вслух?

— Много чего.

— Что ещё?

Нора замялась.

— Что хотел исчезнуть.

Я закрыл глаза.

Вот это я никому не собирался рассказывать.

— Отлично.

— Я никому не скажу.

— Уже легче.

Она встала, подошла к окну, поправила горшок с каким-то дохлым растением.

— Ты действительно хотел?

— Тогда — да.

— А сейчас?

Я подумал.

За окном двое студентов тащили скамейку и спорили, куда её ставить. Дорн ругался в соседней комнате. Где-то дальше кто-то смеялся.

— Сейчас хочу домой.

— Это не то же самое.

— Знаю.

Нора кивнула.

Мы больше об этом не говорили.

Перед уходом она оставила мне маленький предмет.

Мой телефон.

Я не сразу понял.

Чёрный экран. Трещина на углу чехла. Четыре процента зарядки уже давно превратились в ноль.

Я схватил его обеими руками.

— Откуда?

— Нашли после сбоя.

— Где?

— В северном переходе. Внутри стены.

Я нажал кнопку. Конечно, ничего.

— Это мой.

— Я догадалась.

— Там… он остался дома.

— Значит, не весь.

Я смотрел на телефон.

Если он был здесь, граница между кухней и Солярисом стала ещё менее понятной.

На экране на секунду вспыхнуло питание.

Один процент.

Я успел увидеть уведомление.

Семнадцать пропущенных вызовов.

Мама.

Экран погас.

Глава 33. Заряд

Телефон стал самой бесполезной и самой важной вещью в Академии.

Зарядить его было нечем.

Я обошёл мастерскую, хозяйственный корпус и даже спросил Тассу, можно ли превратить свет в электричество. После пятиминутного объяснения, что такое электричество, она сказала:

— Наверное.

— Как?

— Не знаю.

— Тогда зачем «наверное»?

— Потому что молния у нас есть.

В мастерской нашёлся преподаватель по имени Бран, который понял быстрее. Он попросил разобрать телефон.

— Нет.

— Тогда как узнаю, куда подавать?

— Вот сюда.

Я показал разъём.

Бран засунул туда медную проволоку.

— Не сюда.

— Ты же сказал сюда.

— Не напрямую.

— Ваши устройства очень требовательные.

На третьей попытке телефон завибрировал.

Я чуть не выхватил его из рук.

— Стой, — сказал Бран. — Если сожжёшь, я не починю.

Мы нашли режим, где маленький учебный кристалл выдавал слабый постоянный поток. Телефон показал два процента.

Я смотрел на цифру как на чудо.

— И сколько ему надо?

— Часа два хотя бы.

— Сиди.

Я сидел.

Бран работал рядом, периодически поглядывая на экран. На пяти процентах попросил показать «картинки внутри».

Телефон включился полностью.

Сети не было.

Дата осталась прежняя. Время остановилось на моменте перехода и через секунду перескочило вперёд на два часа, будто аппарат решил продолжить оттуда.

В уведомлениях висели сообщения.

Начальник.

Коллеги.

Хозяйка квартиры.

Мама.

Я открыл маму.

«Ты где?»

«Ян, ответь»

«Ян?»

«Позвони как увидишь»

Потом звонки.

Последнее сообщение пришло через четыре часа после моего исчезновения.

«Я еду к тебе».

Дальше ничего.

Я снова посмотрел на время. Четыре часа.

Здесь прошло уже несколько недель.

Проверил дату, потом ещё раз. Телефон упрямо показывал ту же ночь.

Либо он сломался вместе со всем остальным, либо Земля и Солярис считали время по-разному.

Второй вариант пугал сильнее.

Я сидел, держа телефон, пока экран не потемнел.

— Работает? — спросил Бран.

— Да.

— Хорошо.

Он вернулся к инструментам. Не спросил, почему у меня трясутся руки.

Я попробовал набрать маму.

Без сети.

Попробовал экстренный номер. Ничего.

Открыл фотографии.

Вот мама. Нормальное лицо. Живое. Я увеличил снимок.

Имя помнил.

Сохранил фотографию в избранное, хотя это не имело никакого смысла.

Потом открыл рабочий чат.

Десятки сообщений.

Последние были уже не про таблицу.

«Кто знает, где Ян?»

«Телефон недоступен»

«В полицию сообщили?»

Я закрыл.

Бран принёс кружку воды.

— У тебя заряд восемь.

— Спасибо.

— Можно потом посмотреть карту вашего мира?

Я кивнул.

Он ушёл к другому столу.

Телефон внезапно издал звук входящего сообщения.

Я чуть не уронил его.

Сети по-прежнему не было.

На экране появилось уведомление.

Отправитель не определён.

Текст состоял из местных знаков.

Я не умел их читать.

Позвал Брана.

Он посмотрел.

— Где это появилось?

— В телефоне.

— Я вижу. Что это значит?

— Вы мне скажите.

Бран прочитал.

Лицо стало серьёзным.

— «Не заряжай от общего Света».

— Почему?

Телефон погас.

Не разрядился.

Экран почернел, хотя показывал восемь процентов.

Мой светильник у пояса звякнул.

— Илар? — спросил я.

Голос ответил:

— Не я.

Глава 34. Кто пишет

Телефон забрала Сава.

Я сопротивлялся.

— Это моя вещь.

— Верну.

— Все так говорят.

— Кто все?

— Уже неважно.

Она завернула телефон в ткань и положила в металлическую коробку.

— Сообщение прошло через общий контур. Мне нужно понять как.

— Он вообще не магический.

— Теперь спорно.

Через два часа меня вызвали в архив Совета.

Сава сидела перед телефоном, рядом Бран и Нейра. На столе стоял маленький кристалл питания.

— Мы включили, — сказала Сава.

Экран светился.

— Ещё сообщения?

— Нет.

— Сеть?

— Что?

— Связь с моим миром.

Бран покачал головой.

— Никакого отклика наружу.

Я взял телефон.

Заряд девять процентов.

— Значит, кто-то здесь умеет отправлять на него.

— Возможно, — сказала Сава.

— Кто знает местные знаки и телефон?

Все посмотрели на меня.

— Я не знаю местные знаки.

— Но устройство реагирует на тебя, — сказала Нейра.

— Вы думаете, я сам себе написал?

— Проверяем.

Сава протянула лист.

— Повтори фразу вслух.

— «Не заряжай от общего Света».

Ничего.

— Теперь подумай.

Я подумал.

Телефон молчал.

— Отличный эксперимент, — сказал я.

Сава не обиделась.

— Других пока нет.

Бран подключил кристалл.

Телефон снова начал заряжаться.

На десяти процентах пришло сообщение.

На этот раз я увидел его появление.

Не как обычное уведомление. Экран мигнул белым, потом строка сложилась из знаков.

Сава прочитала:

— «Я предупреждал».

Мы переглянулись.

— Илар? — спросил я.

— Не я, — сразу ответил голос внутри светильника.

Я сказал это вслух.

Нейра медленно подошла к двери и закрыла.

— Значит, два голоса.

— Я знаю.

— Первый из светильника.

— Похоже.

— Второй через общий Свет.

Сава посмотрела на сообщение.

— И знает ваше устройство.

Бран отключил кристалл.

— Почему нельзя заряжать?

Я нажал на уведомление.

Открылось пустое окно. Ответить нельзя.

— Может, потому что через заряд он и получил доступ.

Сава кивнула.

— Пока устройство не подключать.

— А мне как им пользоваться?

— Экономно.

Я забрал телефон.

В дверях встретил Нору.

Она сидела на полу у стены.

— Ты чего здесь?

— Жду тебя.

— Как узнала?

— Вера сказала, что тебя увела Сава. Мел сказал, что у тебя ожил «чёрный кирпич». Сложила.

— Это телефон.

— Я помню.

Мы пошли в библиотеку.

Я показал сообщение.

Нора прочитала.

— Почерк?

— Это устройство. Здесь нет почерка.

— Знаки какие?

Я увеличил.

Она всмотрелась.

— Старое написание.

— Насколько?

— Так учили до реформы. Лет двадцать назад.

— Как знак отмены маршрута.

— Да.

Мы оба подумали об одном.

— Комната семьдесят три, — сказала Нора.

— Илар говорит, что не он.

— Значит, кто-то другой из группы.

— Или Эрен.

Нора посмотрела на меня.

— Он знает про телефон?

— Все уже знают.

— Не про существование. Как он работает?

— Брану объяснял. Керну. Вере. Мелу. Половине столовой.

— Молодец.

— Я не знал, что это государственная тайна.

Она вздохнула.

— Ладно. Старое написание могли знать многие.

Телефон завибрировал у меня в руке.

Новое сообщение.

На этот раз одна строка.

Нора прочитала и побледнела.

— Что?

Она показала на экран.

— «Нора, Тир жив».

Телефон снова завибрировал.

Вторая строка:

«Не верь Эрену».

Глава 35. Предложение

Эрен пришёл ко мне сам.

В общежитие.

Мел открыл дверь и застыл.

— Мастер Эрен.

— Ян здесь?

Мел обернулся на меня, хотя я сидел в двух метрах.

— Здесь.

Эрен вошёл. Лес немедленно перестал лежать ногами на стене. Кас убрал со стола карты.

— Нам поговорить.

— Здесь?

Он посмотрел на соседей.

— Лучше нет.

Мы вышли во двор.

Было холодно. Я впервые заметил, что сезон в Солярисе вообще меняется: за две недели воздух стал резче, на камне по утрам выступала влага.

Эрен сел на скамейку.

Я остался стоять.

— Садись. Шея устает.

Сел.

— После сброса центральный контур стабилен, — сказал он. — Потери памяти у студентов минимальные. У большинства вернулось всё в течение суток.

— У большинства.

— У троих остались провалы. Небольшие.

— У Ары тоже «небольшие».

— Я знаю.

— И что?

— Будем работать.

Он говорил спокойно, и сегодня меня это не раздражало. Наверное, устал.

— Зачем пришли?

— Предложить обучение.

— Я и так учусь.

— Отдельное.

Я посмотрел на него.

— Тому, что делал Илар?

— Тому, что делаешь ты.

— Разница?

— Большая. Илар строил метод. У тебя способность уже есть.

— Светильник есть.

— Возможно, дело не только в нём.

— Опять «возможно».

— Других слов нет.

Эрен положил руки на колени.

— Ян, после сброса Академия впервые за три года получила больше общего Света, чем потеряла за цикл.

— Потому что я собрал его с людей.

— И вернул.

— Не всё.

— Почти всё.

— Память не считается?

Он замолчал.

— Считается.

— Тогда не «почти».

Эрен кивнул.

— Хорошо. Не всё.

Мы сидели некоторое время.

— Что вы хотите?

— Научить тебя отделять свет от отпечатка до того, как он попадёт в тебя.

— Илар пытался три года.

— У тебя уже получается часть того, чего он добивался.

— А Энн и Лина умерли.

— Поэтому теперь мы знаем больше.

— Вы сами слышите, как это звучит?

— Каждый день.

Ответ был слишком усталым, чтобы спорить.

— Если научусь, что потом?

— Сможешь работать с общим контуром. Стабилизировать ходовые. Возвращать остаточный свет. Возможно, открывать пути, которые сейчас недоступны.

— Домой?

Эрен задержал взгляд.

— Возможно.

Вот оно.

Одно слово, ради которого я мог согласиться почти на что угодно.

Я почувствовал это сразу и возненавидел его за точность.

— Вы специально сказали последним.

— Да.

— Чтобы я согласился.

— Да.

Хотя бы не врал.

— А цена?

— Память будет главной опасностью. Твоя и чужая. Чем больше света через тебя проходит, тем труднее отделить, что принадлежит тебе.

— Можно потерять себя.

— Да.

— И вы всё равно предлагаете.

— Да.

Я встал.

— Мне надо подумать.

— Конечно.

Эрен тоже поднялся.

— И ещё. Нора получила сообщения через твоё устройство.

Я резко повернулся.

— Откуда знаете?

— Сава сообщила.

— Она не должна была.

— Совет обязан знать о вмешательстве в общий контур.

— Нора не часть Совета.

— Именно поэтому ей сейчас особенно опасно искать Тира самостоятельно.

— Вы опять хотите, чтобы она прекратила.

— Я хочу, чтобы она не умерла.

— Очень удобно совпадает.

Эрен сжал губы.

— Ян, Тир был моим учеником. Я тоже хочу знать, что с ним произошло.

— Три года хотели?

— Да.

— И ничего не нашли.

— Да.

— А теперь появился я, и всё полезло наружу.

— Именно.

— Вы не думаете, что это подозрительно?

— Думаю каждое утро.

Он ушёл.

Я остался во дворе.

Телефон лежал в кармане выключенный. Светильник горел ровно.

— Что скажешь? — спросил я Илара.

— Не учись у него.

— Почему?

— Он не остановится.

— А ты остановился?

Долгая пауза.

— Поздно.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Я вернулся в комнату.

На моей кровати сидела Нора.

Мел, Лес и Кас куда-то очень предусмотрительно исчезли.

— Мне сказали про предложение, — сказала она.

— Здесь вообще что-нибудь можно узнать первым о себе?

— Нет.

Я сел рядом.

— Ты против.

— Да.

— Потому что Эрен?

— Потому что я видела, во что превратился Илар.

Я повернулся.

— Где?

Нора поняла, что проговорилась.

И впервые за всё время действительно испугалась меня.

Глава 36. То, что она видела

Нора встала с моей кровати.

— Я неправильно сказала.

— Вряд ли.

— Ян.

— Где ты видела Илара?

Она посмотрела на дверь. Мел и остальные исчезли очень вовремя, но коридор никто не отменял.

— Не здесь.

Мы ушли в библиотеку. После закрытия Нора имела право оставаться в служебной части из-за архивной работы. Я — нет, но она выписала мне сопровождение на час и сунула бумагу дежурному, не объясняя зачем.

В маленькой комнате за читальным залом стояли шкаф, стол и два стула. На подоконнике сохли чайные листья.

Нора достала из нижнего ящика свёрток.

Внутри лежал светильник.

Небольшой, тёмный, с матовым стеклом. Не горел.

— Тира? — спросил я.

Она кивнула.

— Семья получила его после пожара. Мать не могла смотреть. Отдала мне.

— Он пустой?

— Нет. Погасший.

Я уже знал разницу. Пустая заготовка не принадлежит никому. Погасший личный светильник всё ещё хранит отпечаток владельца, даже если человек умер или связь оборвалась.

— Что ты сделала?

Нора села.

— Год назад нашла старую технику чтения остатка. Она запрещена без смотрителя.

— Конечно.

— Я попробовала.

— Одна.

— Да.

Я начал понимать, откуда у неё привычка красть ключи.

— И увидела Илара?

— Не сразу.

Она развернула светильник к себе.

— Первые разы ничего. Потом запах дыма. Потом комнату. Тир лежал на полу, а Илар сидел рядом и держал его светильник.

— Этот?

— Да.

— Забирал свет?

— Не знаю.

— Что именно ты видела?

Нора закрыла глаза, вспоминая.

— У Илара лицо было обожжено с одной стороны. Руки тоже. Он говорил Тиру не засыпать. Потом пришёл Эрен.

— И?

— Ударил Илара.

— Чем?

— Рукой. Просто ударил. Они орали друг на друга. Я не слышала слов. Потом видение кончилось.

— Это было после пожара?

— Думаю. В комнате всё уже горело.

— Ты сказала, видела, во что превратился Илар.

Нора долго не отвечала.

— Второе видение было позже.

— Позже в памяти или позже ты прочитала?

— В памяти. Коридор. Илар шёл один. У него не было своего светильника.

Я почувствовал ремень на плече сильнее.

— А в руках?

— Несколько чужих. Три или четыре. Они гасли, когда он шёл.

Точно как человек из моей комнаты без дверей.

— Ты решила, что он их забирал.

— Да.

— Поэтому не хотела, чтобы я учился у Эрена?

— Поэтому тоже.

— Что ещё?

Нора потёрла большой палец.

Я подождал.

— После чтения я забыла два дня.

— Полностью?

— Почти. Проснулась в лазарете. Мне сказали, что нашли в архиве без сознания. Я не помнила, как пришла, что делала, с кем говорила.

— И никому не сказала про светильник.

— Нет.

— Почему?

— Потому что его бы забрали.

— Возможно, стоило.

— Возможно.

Она сказала без защиты.

Я сел напротив.

— Ты видела Илара через светильник Тира. Я вижу Илара через свой.

— Да.

— Значит, они были связаны.

— Или пожар связал всех, кто там был.

— Тогда почему ты боялась сказать мне?

Нора посмотрела прямо.

— Потому что ты бы решил, что Илар чудовище. Или что Эрен чудовище. А я сама не знаю, что видела.

— Я уже решил несколько раз. Потом передумывал.

— Знаю.

— Это плохая моя черта?

— Очень.

Я фыркнул.

Она впервые за разговор улыбнулась.

Потом улыбка исчезла.

— И ещё потому, что я собиралась снова читать Тира.

— После двух потерянных дней?

— Да.

— Нора.

— Не надо.

— Это уже не «твоя жизнь, не лезь». Ты можешь стереть себе память.

— А Тир может быть жив.

— По сообщению неизвестно кого.

— Да.

— И ты готова забыть его, пытаясь найти?

Нора резко встала.

Стул отлетел к шкафу.

— Думаешь, я этого не понимаю?

Я замолчал.

Она стояла, сжав руки.

— Каждый год я помню его хуже. Не из-за магии. Просто проходит время. Голос забывается. Какие-то вещи остаются, какие-то нет. И мне предлагают сидеть спокойно, потому что искать опасно.

— Я не предлагаю спокойно.

— А что?

Я не знал.

Нора подняла стул и поставила обратно.

— Вот именно.

Мы сидели до конца разрешённого часа.

Перед уходом я спросил:

— Дашь посмотреть светильник Тира?

— Нет.

— Почему?

— Потому что сейчас ты тоже тянешься ко всему, что может дать ответ.

Я хотел возразить.

Не стал.

На этот раз она была права.

Глава 37. Уроки Эрена

Я согласился учиться у Эрена с тремя условиями.

Первое: никакого чужого света без прямого согласия владельца.

Второе: Тасса присутствует на каждом занятии.

Третье: если я говорю «стоп», никто не уговаривает продолжить ещё двадцать секунд.

Эрен прочитал список.

— После сброса последнее особенно заслужено.

— Это согласие?

— Да.

Тасса посмотрела на него.

— Запишем.

— Ты мне не доверяешь?

— Нет.

— Хорошо.

Первое занятие проходило в пустой аудитории. Никаких тайных лабораторий. Три учебных светильника, мой, доска и таз с водой на случай пожара.

— Сегодня ничего не берём, — сказал Эрен.

— Уже нравится.

— Учимся различать.

Он зажёг два светильника. Один своим светом, второй — из общего накопителя.

— Закрой глаза.

Я закрыл.

— Где мой?

Оба огня ощущались рядом. Но один был… плотнее. С ним приходило слабое ощущение человека: запах яблока, усталость в глазах, привычка тереть мизинцем край стола.

Я открыл глаза.

— Слева.

Эрен кивнул.

— Почему?

Я объяснил.

Он убрал руку со стола.

— Про мизинец откуда?

Я показал.

Он действительно тёр край стола мизинцем.

Тасса записала.

— Значит, считывает отпечаток уже на расстоянии.

— Я не хочу.

— Знаю, — сказал Эрен. — Поэтому учимся закрываться.

— Как?

— На первом этапе — отвлечением.

Он поставил передо мной тарелку с фасолью.

— Считай.

— Вы серьёзно?

— Да.

Я считал фасоль, пока Эрен менял светильники. Это выглядело идиотски и работало. Когда внимание было занято количеством, чужие образы становились слабее.

На втором занятии вместо фасоли были задачи Харса.

На третьем Тасса заставила меня вслух рассказывать рецепт пельменей.

— Я не умею их готовить.

— Рассказывай как умеешь.

Получилось плохо, зато чужая память почти не пролезала.

Через неделю я мог сидеть рядом с пятью активными светильниками и различать их, не забирая ничего.

Голод остался.

Но теперь у него появилась дистанция. Я ощущал: вот чужое, вот моё.

Эрен был доволен.

— Быстро.

— Не хвалите.

— Почему?

— Потом обязательно случится что-нибудь плохое.

Тасса хмыкнула.

На следующем занятии случилось.

Эрен принёс погасший светильник умершего человека.

— Чей?

— Мой брат.

— Вы уверены?

— Да.

— Когда умер?

— Двенадцать лет назад.

— И вы хотите, чтобы я…

— Ничего не брать. Только определить, где заканчивается свет и начинается отпечаток.

Тасса встала ближе.

Я положил руки на стол.

Погасший светильник ощущался почти пустым. Потом я нашёл слабое тепло.

И за ним — человека.

Мужчина смеётся. Эрен моложе, без седины, бросает в него яблочную кожуру. Река. Холодная вода до колен.

Я резко закрылся, начал считать фасоль в голове.

Образ исчез.

— Есть граница, — сказал я.

— Где?

— Не знаю как показать.

Эрен подвинул лист.

Я нарисовал два круга, один внутри другого.

— Свет здесь. Память по краю. Но они не разделены стеной. Скорее… смешаны неравномерно.

Эрен смотрел на рисунок.

— Илар говорил почти то же.

— Дословно?

— Нет. Он сравнивал с чаем.

— Более понятный человек.

Эрен улыбнулся.

Я впервые видел его улыбку нормальной, без Совета и катастрофы.

— Брат как умер? — спросил я.

Он убрал светильник.

— Лихорадка. Не связано с Академией.

— Почему храните?

— Потому что иногда я тоже не готов отпускать вещи вовремя.

Это было слишком близко к Норе.

Я не стал продолжать.

Через две недели Эрен впервые предложил взять одну меру добровольца.

Добровольцем оказалась Тасса.

— Почему вы?

— Чтобы потом не искать, кого ударить, если забуду собственное имя.

— Убедительно.

Я взял свет.

Медленно. Только столько, сколько она отдала.

Пришла память: Тасса девочкой сидит на крыше и ест зелёные ягоды, хотя ей запретили.

Я сразу остановился.

— Вижу ягоды.

Она нахмурилась.

— Какие?

— Зелёные. На крыше.

— Мне было восемь.

— Помните?

Тасса закрыла глаза.

— Да.

Я вернул свет.

Память осталась у меня.

Тасса тоже её помнила.

— Значит, копия, — сказал я.

Эрен покачал головой.

— Или ты взял не саму память, а доступ к ней.

— Разница?

— Огромная. Если копия — владелец не теряет. Если связь — можно оборвать позже.

— Как у Ары.

— Да.

Я почувствовал облегчение и тут же подозрение.

— То есть я не обязательно краду.

— Не обязательно.

— Но могу.

— Да.

Голос Илара весь урок молчал.

Когда Тасса ушла, сказал:

— Он учит правильно.

Я замер.

— Ты же говорил не учиться.

— Я ошибся.

Это было первое признание ошибки от Илара.

И почему-то оно напугало меня сильнее его предупреждений.

Глава 38. Метка Тира

Телефон молчал двенадцать дней.

Нора проверяла его каждый вечер, хотя он лежал у меня.

— Ничего?

— Ничего.

— Заряд?

— Шесть процентов.

— Не включай лишний раз.

— Я знаю.

На тринадцатый день пришло сообщение.

В три часа ночи.

Телефон завибрировал под подушкой. Я проснулся и едва не свалился с кровати.

На экране местные знаки.

Разбудил Нору через дежурного. Она пришла через десять минут в плаще поверх ночной рубашки и с волосами, которые даже не пыталась собрать.

— Покажи.

Прочитала.

— «Седьмая чаша. После второго звона. Один».

— Что это значит?

Нора уже знала.

— В старой столовой было семь чаш для общего Света. Сейчас помещение закрыто.

— И «один»?

— Наверное, прийти одной.

— Нет.

— Ян.

— Даже не обсуждается.

— Сообщение мне.

— На моём телефоне.

— Потому что ему другого способа нет.

— Тем более пойду.

Мы спорили шёпотом, чтобы не разбудить комнату.

Кас сел на кровати.

— Вы оба идёте.

— Спи, — сказала Нора.

— Не могу. Вы шипите как коты.

Мел тоже поднял голову.

— Куда идём?

— Никуда, — сказал я.

— Тогда зачем Нора ночью?

Лес, не открывая глаз, сказал:

— Любовь.

Нора бросила в него мою подушку.

В результате к старой столовой пошли втроём: я, Нора и Кас. Мел обиделся. Леса никто не приглашал.

Второй звон прозвучал, когда мы спускались по служебной лестнице.

Седьмая чаша стояла в дальнем углу заброшенного зала. Остальные шесть были разбиты или сняты.

Внутри — пепел.

— Не трогать, — сказал Кас.

— Знаем.

Нора подошла ближе.

На пепле лежала металлическая пластина.

Личная метка.

Имя выжжено.

Но на обратной стороне был номер.

Нора прочитала и села прямо на пол.

— Что?

— Тира.

— Его светильник у тебя.

— Метка другая вещь.

Она держала руки у колен, не касаясь пластины.

— Это настоящая?

— Похожа.

Телефон завибрировал.

Новое сообщение:

«Не бери руками».

— Спасибо, — сказал я экрану.

Кас посмотрел.

— Оно отвечает?

— Похоже, слушает.

Нора достала щипцы из сумки. Конечно, у неё были щипцы.

Подняла метку.

На дне чаши показалась маленькая дырка.

— Там что-то есть, — сказал Кас.

Я посветил своим светильником.

Внутри трубы шёл слабый белый огонь.

Не пламя. Тонкая светящаяся нить.

— Общий контур, — прошептала Нора.

— Почему под старой чашей?

— Раньше они были узлами.

Телефон снова:

«Тир здесь».

Нора побледнела.

— Где здесь?

Следующее сообщение не пришло.

Она наклонилась к отверстию.

— Тир?

Белая нить дрогнула.

— Нора, назад, — сказал я.

Она не слушала.

— Тир, если слышишь…

Огонь ударил вверх.

Нора упала.

Я поймал её за плечи, Кас захлопнул чашу металлической крышкой, валявшейся рядом.

Свет погас.

Нора открыла глаза.

— Он сказал моё имя.

— Я ничего не слышал.

— Я слышала.

Она плакала.

Тихо, без всхлипов. Просто слёзы текли, а она будто не замечала.

Я держал её, пока Кас стоял у двери и очень старательно смотрел в другую сторону.

Телефон завибрировал ещё раз.

«Прости».

Глава 39. Без светильника

Наутро Нора исчезла.

Её не было в комнате, библиотеке, архиве. На занятия она не пришла.

Я понял, что мой светильник тоже исчез, когда попытался встать с кровати.

Пол ударил в колени.

— Ян? — Мел подскочил.

Я схватился за тумбу.

Ремень пустой.

— Светильник.

Кас сразу понял.

— Где?

— Был на столе.

Лес проверил окно, шкаф, под кроватями.

Мел выбежал за Дорном.

Я сидел на полу и чувствовал, как стены начинают давить. Ходовой свет за дверью слабел.

— Она взяла, — сказал я.

Кас присел рядом.

— Кто?

— Нора.

— Уверен?

— Нет.

Но был.

Дорн прибежал с переносным светильником и обручем-подпоркой. Прицепил меня к источнику.

Стало чуть легче.

— Кто последний заходил?

— Ночью Нора, — сказал Мел.

— После возвращения?

— Да. Мы спали.

Я вспомнил, как она сидела возле стола, пока я укладывался. Сказала, что проверит, не пришло ли ещё сообщение.

Потом я уснул.

— Она забрала, — сказал я.

Дорн выругался.

— Куда могла пойти?

Седьмая чаша.

Мы добрались туда с Ирной и Тассой. Меня тащили почти под руки, подпорка не заменяла личный светильник полностью.

Чаша была открыта.

На полу лежала клетка-кожух.

Пустая.

— Чёрт, Нора, — сказала Ирна.

В отверстии общего контура горел синий свет.

Мой.

— Она сунула светильник туда? — спросил Дорн.

— Похоже.

— Зачем?

Телефон был у меня. Последнее «прости» теперь звучало иначе.

— Чтобы открыть путь к Тиру.

Тасса посмотрела на меня.

— Она знала, что без него тебе станет плохо.

— Знала.

Сказать это оказалось больнее, чем ожидал.

Ирна сняла пластины с чаши.

— Пройти можно только через контур. Нужен личный свет.

— У меня его нет.

— Подпорка.

— Не выдержит.

Дорн кивнул.

— Не выдержит.

— Тогда дайте другой.

— Обычные тебя не принимают.

— Мне всё равно. Нужно вытащить её и мой.

Тасса взяла меня за плечо.

— Сейчас ты никуда не пойдёшь.

— Она там одна.

— По собственному выбору.

Я сорвался.

— И что? Пусть сдохнет?

Тасса не отступила.

— Нет. Но если полезешь без светильника, получим двоих.

Я дышал тяжело.

Знал, что права.

Ненавидел её за это.

Эрен пришёл через десять минут.

Увидел синий огонь в контуре и сразу понял.

— Она открыла мёртвый узел.

— Что?

— Старую аварийную линию. Её должны были отключить после пожара.

— Там Тир?

Эрен закрыл глаза.

— Возможно.

Я хотел ударить его.

— Вы знали.

— Не знал, что узел остался активен.

— Но знали, что такое есть.

— Да.

— И молчали.

— Да.

Не оправдывался. От этого легче не стало.

— Как войти?

— Через привязанный светильник.

— Мой там.

— Поэтому ты сейчас жив. Связь не оборвана.

— Можно пройти по ней?

Эрен посмотрел на меня.

— Теоретически.

— Не начинайте.

— Ян, если войдёшь по собственной связи без светильника рядом, твоя память станет якорем пути.

— Что это значит?

— Ход будет удерживаться тем, что ты помнишь о себе.

— И может забрать.

— Да.

Я достал телефон.

На экране фотография мамы.

Потом посмотрел на синий свет.

Нора украла у меня вещь, без которой я мог умереть.

Знала.

И всё равно пошла.

Я был зол так, что руки тряслись.

— Открывайте.

— Ян…

— Открывайте. Я потом решу, простил её или нет.

Эрен не стал спорить.

Глава 40. Мёртвый узел

Путь держался на воспоминаниях.

Это я понял на первом шаге.

Мамина фотография на телефоне стала расплываться перед глазами, хотя экран был нормальный. Я проговорил её имя. Потом своё. Потом адрес.

Каменный коридор проявился вокруг.

Эрен шёл за мной с переносным фонарём. Тасса — последней.

— Не говори лишнего, — сказал Эрен. — Только якоря.

— Какие?

— То, что не хочешь потерять.

Очень полезно было решать это на ходу.

Я назвал маму.

Кухню.

Первую квартиру, которую снимал сам.

Почему-то вспомнил школьного друга, с которым не разговаривал лет десять. Имя сказал тоже.

Коридор стал длиннее.

— Хватит, — сказала Тасса. — Держит.

В конце горел синий свет.

Мы вышли в огромную подземную комнату.

По стенам шли десятки тонких светящихся труб. В центре стояли стеклянные вертикальные капсулы.

Пять.

В четырёх находились люди.

Я остановился.

Не скелеты. Не призраки.

Люди.

Худые до страшного, с закрытыми глазами. К груди каждого был прикреплён светильник. От него в стены уходили белые нити.

В пятой капсуле стекло разбито.

Нора стояла рядом.

Мой светильник был у неё в руках.

— Ян?

Она выглядела так, будто увидела мёртвого.

— Верни.

— Я…

— Верни светильник.

Она подошла.

Я выхватил его из рук.

Как только ремень оказался на плече, в голове стало тише. Коридор за спиной стабилизировался.

Нора не пыталась оправдаться.

— Прости.

— Потом.

Я посмотрел на капсулы.

— Тир где?

Она указала на третью.

Я подошёл.

Мужчина внутри был похож на Нору. Те же скулы, похожая линия бровей. Волосы длинные, спутанные. Кожа почти прозрачная.

На табличке я уже смог разобрать имя.

Тир.

Нора коснулась стекла.

— Он жив.

Дорн бы сказал «пока».

Я не сказал.

Эрен стоял у входа, совершенно белый.

— Ты не знал? — спросила Тасса.

— Нет.

— Не ври.

— Я знал про аварийный узел. Не знал, что ректор оставил людей внутри.

Нора повернулась.

— Три года?

— После пожара мне сказали, что пятерых эвакуировали за контур.

— Поддельные переводы.

Эрен закрыл лицо рукой.

Это выглядело не как игра.

Я подошёл к четвёртой капсуле.

Сета Орн.

Пятая была пустой — стекло разбито.

— Кто вышел?

Эрен посмотрел на табличку.

— Мерс Кай.

— Когда?

— Не знаю.

Телефон завибрировал.

Все услышали.

На экране сообщение:

«Не Тир писал».

— Кто? — спросила Нора.

Я показал.

Следующее:

«Тир не может».

Нора побледнела.

— Тогда кто писал мне?

В пустой разбитой капсуле что-то зашевелилось.

Тасса подняла светильник.

На дне лежала одежда.

И маленькая металлическая пластина.

Две вертикальные линии, перечёркнутые косой.

Голос Илара сказал:

— Мерс.

Эрен резко обернулся.

— Что?

— Илар говорит, что вышел Мерс.

— Когда?

— Илар?

Тишина.

Потом:

— Давно.

Нора прижалась лбом к стеклу капсулы Тира.

— Как его освободить?

Эрен подошёл к панели.

— Нельзя просто открыть.

— Почему?

— Они держат узел.

— Какой узел?

Он провёл рукой по светящимся трубам.

— Это часть центрального контура. Большая часть западных и северных ходовых питается отсюда.

Нора медленно повернулась.

— Питается ими?

Эрен ничего не сказал.

Ответ не требовался.

Четыре живых человека три года держали часть Академии своим светом.

И теперь я понимал, почему ректор подделал переводы.

Потому что «мы используем студентов как детали здания» плохо выглядело бы даже в местном отчёте.

Нора ударила кулаком по стеклу.

— Открывай.

— Если снять Тира сейчас, секции рухнут.

— Мне плевать.

— Там сотни людей.

— А здесь четыре!

Эрен не ответил.

Я смотрел на Тира.

Потом на трубы.

Потом на свой треснувший светильник.

Голод внутри поднялся сам.

Я уже знал один способ заменить источник.

Принять свет на себя.

Глава 41. Цена порядка

Я не стал ничего принимать.

Пока.

Эрен оттащил Нору от капсулы Тира и показал панель управления. По его расчётам, снять одного человека можно было только после подключения другого источника той же мощности.

— Моей хватит? — спросил я.

— После обучения — возможно.

— Сейчас?

— Не знаю.

— Тогда нет.

Нора повернулась ко мне.

Я ожидал злости.

Она просто кивнула.

— Хорошо.

Это было первое её «хорошо» за последние сутки, которое ничего не требовало следом.

Мы вышли из мёртвого узла через мой светильник. По дороге я снова проговаривал свои якоря. На этот раз имя мамы пришло сразу.

У седьмой чаши нас уже ждали.

Сава, Дорн, Ирна и женщина, которую я раньше видел только издалека на общих сборах. Высокая, седая, в обычной серой куртке без украшений. Ректор Алма Рей.

Она выслушала Эрена молча.

Потом спросила:

— Ты знал про капсулы?

— Нет.

— Про узел?

— Да.

— Сколько лет?

— Три.

— И не сообщил Совету.

— Сообщил о резервном контуре. Про людей мне сказали, что их вывели.

— Кто сказал?

— Ректор Ваден.

Предыдущий.

Алма потёрла лоб.

— Он умер через два месяца после пожара.

— Знаю.

— Очень удобно.

Эрен промолчал.

Я ждал, что его арестуют, снимут с должности, хотя бы выгонят из комнаты.

Алма сказала:

— Пока остаёшься. Мне нужен человек, который понимает эту систему.

Нора резко подняла голову.

— И всё?

Ректор посмотрела на неё.

— Нет. Но наказание человека не освободит твоего брата сегодня.

Нора сжала губы.

Алма повернулась ко мне.

— Ян, что ты можешь удержать сейчас безопасно?

— Чужого света?

— Да.

— Одну меру точно. После сброса — не знаю. Но сорок человек ещё раз не хочу.

— И не будешь.

Эрен открыл рот.

— Алма…

— Нет. Мы три года решали проблему тем, что кто-то «немного потерпит». Хватит.

Она сказала это без пафоса. Потом достала блокнот.

— Нужно освободить четверых. Не разрушить секции. Предложения.

Следующие два часа оказались совещанием.

Самым обычным, какое только можно представить вокруг темы «четыре человека подключены к зданию».

Не хватало схемы. Кто-то принёс схему. Схема оказалась устаревшей. Ирна отправила ученика за другой. Тот вернулся без нужного листа, зато с пирогами. Пироги съели.

Эрен предложил временные накопители. Сава выяснила, что на складе всего два пригодных. Тасса считала добровольные группы студентов, способных по очереди держать нагрузку. Дорн сразу вычеркнул половину из-за здоровья.

Я слушал.

Постепенно появлялся план.

Не быстрый.

За десять дней подготовить четыре резервных накопителя. Заполнить их добровольным общим светом маленькими порциями, без памяти. Затем по одному переключать капсулы, а я должен был работать фильтром: не хранить свет, только отделять отпечаток человека от потока в момент отключения.

— Почему я? — спросил я.

Тасса ткнула пальцем в схему.

— Потому что обычный накопитель смешает всё. Ты уже чувствуешь границу.

— Если ошибусь?

— Человек может потерять часть памяти.

— Или я.

— Да.

Нора сидела напротив.

— Начнём не с Тира.

Все посмотрели.

Я тоже.

Она выдохнула.

— Если не получится, я не хочу, чтобы первая ошибка была на нём.

Сказать ей это стоило многого.

Алма кивнула.

— Сета первой. По состоянию она стабильнее остальных.

Решили.

После совещания Нора догнала меня на лестнице.

— Ян.

Я остановился.

Она протянула мой старый ремень от карантинной клетки.

— У тебя оставался в библиотеке.

— Спасибо.

— И…

Замолчала.

Я ждал.

— Я знала, что без светильника тебе станет плохо.

— Знаю.

— Думала, успею вернуть до утра.

— Не успела.

— Да.

— Ты могла меня убить.

Нора кивнула.

— Да.

Ни «но», ни объяснения про брата.

Злиться стало сложнее, но прощать от этого я не был обязан.

— Я пока не могу сделать вид, что нормально.

— Не делай.

Она ушла первой.

Я смотрел ей вслед.

Илар тихо сказал:

— Она сделала бы снова.

Я взялся за ремень светильника.

— Возможно.

— Ты всё равно пойдёшь за ней.

На это я не ответил.

Глава 42. Мерс

Мерс пришёл ко мне через зеркало.

Я брился тупым местным лезвием перед утренним занятием. Зеркало висело над умывальником, всё в разводах. За моей спиной Мел пытался вымыть волосы, не намочив рубашку.

В отражении рядом появился мужчина.

Я развернулся.

Никого.

Снова посмотрел в зеркало.

Стоит.

Лет тридцать пять, может сорок. Бритая голова, серое лицо, тёмная одежда. На груди нет светильника.

— Ян, — сказал он.

Мел поднял голову.

— Что?

— Не ты.

— А кто?

Мерс в зеркале улыбнулся.

— Наконец.

Я отступил.

— Ты Мерс?

Мел уронил кувшин.

— Кто Мерс?

— Позови Дорна.

— А ты?

— Позови.

Он выбежал.

В зеркале мужчина продолжал стоять.

— Телефон неудобный, — сказал он.

— Это ты писал.

— Большую часть.

— «Тир жив»?

— Да.

— Зачем Нору туда заманил?

— Она бы не поверила тебе без него.

— Она чуть меня не убила.

— Но не убила.

— Очень успокаивает.

Мерс наклонил голову.

— Ты всё ещё слишком дорожишь отдельными неприятностями.

— Отдельными людьми.

— Пока.

Голос Илара в светильнике зашипел:

— Не слушай.

Мерс услышал.

Улыбка исчезла.

— Он там?

— Да.

— Илар. Конечно.

— Ты подложил светильник?

— Я вернул его в оборот.

— С печатью Ирны.

— Печати легко вспоминают старых владельцев, если знаешь как.

— Почему мне?

Мерс приблизился к стеклу с той стороны.

— Я не выбирал тебя.

Наконец нормальный ответ.

— Тогда как?

— Ты открылся.

— Что?

— Там, в своём мире. Ты захотел выйти так сильно, что на секунду перестал держаться за собственный контур. Я почувствовал пустое место.

Свеча.

«Пусть что-нибудь изменится».

— И открыл дверь?

— Я толкнул. Ты открыл.

— Зачем?

— Нужен был человек, которого Солярис не знает.

— Для чего?

— Чтобы вынести то, что он не отдаёт своим.

— Людей из узла.

— Свет.

Вот оно.

— Люди тебе не важны.

Мерс пожал плечами.

— Они уже почти закончились.

Илар заорал внутри:

— УБЛЮДОК.

Я схватился за висок.

Мерс засмеялся.

— Он всё такой же.

— Ты был с ними.

— Был.

— Три года в капсуле?

— Меньше года. Потом понял, как снять имя с пути.

Знак перечёркнутых линий.

— Ты вычеркнул себя.

— Да.

— И поэтому ходовые тебя не видят.

— Почти.

— Почему остальных не вывел?

Он замолчал впервые.

— Не смог.

— Или не захотел.

— Разницы теперь нет.

— Есть.

Мерс посмотрел на меня почти с жалостью.

— Ты ещё думаешь, что причины меняют последствия.

Дорн влетел в умывальную вместе с Тассой.

— Где?

Я показал зеркало.

Они увидели только меня.

Мерс улыбнулся.

— Они не видят. Академия тоже.

— Что ему нужно? — спросила Тасса.

— Свет из узла.

— Не отдавай, — сказал Илар.

Мерс посмотрел на светильник.

— Спроси его, почему пожар начался на самом деле.

— Уже знаю.

— Нет.

Он коснулся зеркала изнутри.

Изображение поплыло.

Я увидел комнату семьдесят три такой, какой она была три года назад.

Илар стоял у накопителя. Эрен держал его за плечо. Тир сидел у стены.

В комнату вошёл ректор Ваден.

За ним — Сава.

Молодая, с длинными волосами, но точно Сава.

Мерс сказал:

— Спроси архивистку, кто включил узел.

Зеркало треснуло.

Мерс исчез.

Тасса смотрела на меня.

— Что ты видел?

Я рассказал.

Дорн тихо выругался.

— Сава тогда работала при ректоре.

— Она ничего не говорила.

— Значит, спросим.

На полу лежали осколки зеркала.

В одном маленьком отражался Мерс.

Он беззвучно произнёс:

— Скоро.

Потом исчез и там.

Глава 43. Архивистка

Сава не стала отрицать.

— Да. Я была там.

Мы сидели в Совете. Алма Рей, Эрен, Тасса, Дорн, Ирна, Нора и я. Сава стояла у окна.

— Почему в отчёте вас нет? — спросила Алма.

— Ректор приказал.

— И ты выполнила.

— Да.

— Поддельные переводы тоже ты?

Сава закрыла глаза.

— Да.

Нора встала.

Стул опрокинулся.

— Ты?

Сава не отступила.

— Я.

— Три года ты смотрела мне в лицо.

— Да.

— Я приходила в архив.

— Помню.

— Ты помогала искать.

— Помню.

Нора ударила её.

Ладонью, один раз.

Никто не успел остановить.

Сава пошатнулась, коснулась губы.

— Справедливо.

— Не говори так.

Нору трясло.

— Не смей делать вид, что это что-то исправляет.

— Не делаю.

Алма подняла стул и поставила.

— Нора, сядь или выйди.

— Нет.

— Тогда стой. Но больше не бей.

Нора осталась стоять.

— Рассказывай, — сказала Алма Саве.

Три года назад общий Свет действительно падал. Быстрее, чем признавал ректор. Некоторые дальние корпуса уже планировали закрыть. Ваден боялся паники и потери Академии.

Илар нашёл способ возвращать остаточный свет умерших, но память мешала очистке. Эксперименты шли плохо.

Потом ректор предложил другой источник.

Живых.

— Добровольно? — спросил я.

Сава помолчала.

— Сначала да.

Нора закрыла лицо руками.

— Тир знал?

— Про временное подключение. На один час.

— А потом?

— Узел не отпускал.

Эрен встал.

— Ты сказала мне, что они эвакуированы.

— Ваден сказал, если отключим сразу, западный корпус рухнет вместе с лазаретом. Там было больше двухсот человек.

— Через неделю?

— Уже зависели другие секции.

— Через месяц?

Сава молчала.

— Вот именно, — сказал Эрен.

— Я каждый день собиралась сказать.

— Три года?

— Первые два месяца. Потом Ваден умер. Я подумала, что Алма отключит узел и погибнут ещё люди.

Ректор Алма сидела неподвижно.

— Ты решила за меня.

— Да.

— И за тех четверых.

— Да.

— И за их семьи.

Сава кивнула.

Алма сняла с шеи свою ректорскую пластину и положила на стол.

— С этой минуты у тебя нет доступа к архиву и печатям. Останешься под охраной до решения Совета.

Сава не спорила.

— Кто включил узел в ночь пожара? — спросил я.

Она посмотрела на Эрена.

— Я.

Эрен сел.

— Почему?

— Ваден приказал начать постоянную привязку. Илар узнал. Попытался отключить накопитель. Эрен пытался его остановить. Я включила узел раньше времени.

— Пожар из-за этого?

— Из-за всего сразу.

— Очень удобная формулировка.

Сава посмотрела на меня.

— Нет одной кнопки «пожар». Я включила узел. Илар рвал связи. Эрен удерживал накопитель. Ваден требовал не останавливать. Тир полез помогать Илару. Потом свет пошёл обратно.

— А Мерс?

— Он был подключён первым.

— Почему смог выйти?

— Илар снял с него имя.

Голос в моём светильнике тихо сказал:

— Да.

— Илар подтверждает.

Сава закрыла глаза.

— Тогда он помнит больше, чем я надеялась.

— Почему надеялись, что не помнит?

— Потому что иначе он знает, где Ваден спрятал ядро узла.

Алма резко подняла голову.

— Какое ядро?

— Главный накопитель. Тот, через который привязаны капсулы. Мёртвый узел — только оболочка.

— Где?

Сава посмотрела на меня.

— Комната без дверей.

У меня внутри всё сжалось.

Та самая, куда меня уже затаскивала память Илара.

— Как туда попасть?

— Через него.

Сава указала на светильник.

Илар прошептал:

— Я не поведу.

— Почему?

— Там я умер.

Глава 44. Тир

Первой освободили Сету.

План занял одиннадцать дней подготовки и четыре минуты исполнения.

Для меня эти четыре минуты растянулись на вечность.

Резервный накопитель стоял рядом с капсулой. Двадцать студентов третьего цикла в соседнем помещении по очереди отдавали ему небольшие порции света. Всё добровольно, с записями и под контролем Сены.

— Готов? — спросила Тасса.

— Нет.

— Я тоже.

Эрен отключил первый контур.

Свет Сеты прошёл через меня.

Женщина лет двадцати пяти. Любит острый сыр. Боится собак. Ненавидит свою соседку по комнате, но однажды просидела рядом с ней всю ночь после смерти отца. Хочет открыть мастерскую.

Слишком много.

— Граница, Ян.

Я искал не воспоминания, а слой под ними.

Свет.

Отпечаток.

Развёл.

Чистый поток ушёл в резерв.

Всё, что было Сетой, я держал отдельно — не у себя, а как тонкую оболочку вокруг её собственного светильника.

— Сейчас!

Ирна отсоединила трубки.

Капсула открылась.

Сета упала в руки Дорна.

Светильник у неё на груди вспыхнул.

Я отпустил.

Меня вырвало.

Но память осталась моей.

Проверил имя мамы.

Помнил.

— Сета? — Дорн хлопал женщину по щеке.

Она открыла глаза.

— Кто вы?

Все замерли.

Потом Сета моргнула.

— Дорн?

Он сел прямо на пол.

— Да.

— Почему ты старый?

Дорн засмеялся и одновременно заплакал.

Сета потеряла три года.

Для неё пожар произошёл вчера.

Но себя она помнила.

Мы освободили Кела через два дня. Руа — ещё через два.

Каждый раз что-то терялось. У Кела исчезли последние месяцы до пожара. Руа не помнила половину преподавателей. Но все были живы.

Тир оставался последним.

Нора почти не разговаривала со мной всю неделю. Не потому что злилась. Просто жила возле лазарета, помогала Сете и остальным вспоминать людей и события.

Перед отключением Тира она пришла.

— Можно я буду там?

— Конечно.

— Эрен против.

— Тогда пусть будет против.

Она впервые за несколько дней улыбнулась.

Тир оказался сложнее.

Его связь с узлом была сильнее всех. Свет уходил не одной нитью, а несколькими.

— Память, связывание, — сказал Эрен. — Его дар сам удерживал контур.

— Значит, мы должны развязать.

— Да.

Начали.

Я вошёл в его свет.

Нора маленькая, лет десять, спит на диване с книгой на лице.

Тир несёт её домой на спине.

Мать ругается из-за грязной обуви.

Первый день в Солярисе.

Эрен даёт ему светильник.

Илар спорит, что чай нельзя заваривать три раза.

Сета смеётся.

Потом пожар.

Тир видит Саву у панели.

Ваден кричит: «Не выключать!»

Илар режет свою руку и рисует кровью перечёркнутый знак на пластине Мерса.

Мерс исчезает из света.

Эрен бьёт Илара.

Не чтобы остановить его.

Чтобы сбить горящую одежду.

Моя старая интерпретация была неправильной.

Илар падает.

Тир хватает его светильник.

Он трескается.

Заготовка номер семьдесят три лежит рядом.

Илар сам переносит остаток своего света в неё.

Я увидел это ясно.

— Ян! — голос Тассы.

Я потерял границу.

Память Тира хлынула в меня.

— Стоп!

Кто-то отключил поток.

Я упал.

— Не закончили! — крикнула Нора.

— Он не держит! — Тасса.

— Ещё раз.

— Нет.

Я поднялся на локтях.

— Ещё.

Тасса повернулась.

— Ян, ты даже меня не видишь нормально.

— Вижу.

Не видел. Лицо расплывалось.

Нора присела рядом.

— Хватит.

— Тир останется.

— Ещё два дня ничего не изменят.

— Изменят.

— Что?

Я услышал Илара.

— Мерс идёт к ядру.

Сказал вслух.

Эрен побледнел.

— Откуда знает?

— Не знаю.

Нора взяла меня за руку.

— Тогда тем более ты нужен в сознании.

Я сжал её пальцы.

— Прости.

Она дёрнулась.

— За что?

— Сейчас будет больно.

Я схватил свой светильник.

И впервые сознательно потянул свет Тира на себя целиком.

Нора закричала.

Тасса пыталась остановить.

Я держал несколько секунд.

Этого хватило, чтобы Ирна сорвала последние связи.

Капсула открылась.

Тир упал.

А я перестал понимать, кто из нас помнит детство Норы.

Глава 45. Брат

Я проснулся через сутки.

Первое, что увидел, — Нору.

Сидела на полу у моей койки, спиной к стене, спала. Голова неудобно запрокинута.

Я долго смотрел.

В голове была память, как она в семь лет разбила колено и врала Тиру, что не плакала.

Не моя.

Я осторожно толкнул её ногой.

Нора проснулась.

— Ты.

— Я.

Она встала слишком быстро.

— Имя?

— Ян.

— Мама?

Назвал.

— Где жил?

Ответил.

Она выдохнула.

— Тир?

Нора села на край койки.

— Жив.

— Помнит тебя?

Пауза.

— Не сразу узнал.

— Сейчас?

— Сейчас да.

Я закрыл глаза.

— Хорошо.

— Ты идиот.

— Знаю.

— Тасса хочет тебя убить.

— Потом.

— Эрен тоже.

— Это неожиданно.

— Я первая в очереди.

Посмотрел на неё.

— Справедливо.

Нора вытерла глаза рукавом.

Только тогда понял, что плакала до моего пробуждения.

— Я видел твоё детство.

Она застыла.

— Что?

— Колено. Диван. Как Тир тебя носил.

Нора медленно убрала руку.

— Это у тебя останется?

— Не знаю.

— Я не хочу.

— Я тоже.

Очень важное различие. Раньше мне казалось, что чужая память — просто информация. Теперь человек сидел рядом и прямо говорил: это моё, не твоё.

— Если найду способ вернуть — верну.

— Хорошо.

Мы помолчали.

— Тир хочет тебя видеть, — сказала она.

Он лежал в соседней палате.

За три года тело почти не двигалось, поэтому пока не мог даже сидеть без помощи. Но глаза были ясные.

Нора помогла приподнять подушку.

Тир посмотрел на меня.

— Ян.

— Здравствуйте.

— Не надо «здравствуйте». Я чувствую себя древним.

Голос хриплый, слабый, но Нора улыбнулась.

— Ты всегда был древним.

— Видишь? Три года, а она всё такая же.

Потом Тир устал и минуту просто дышал.

— Илар у тебя?

Я показал светильник.

Трещина стала шире после освобождения.

— Да.

Тир закрыл глаза.

— Он умер?

— Похоже.

— И внутри?

— Остаток. Голос. Память.

— Это на него похоже. Всегда лез туда, где нельзя, даже после смерти.

Илар тихо сказал:

— Сам такой.

Я улыбнулся.

— Что?

— Он ответил.

Тир тоже улыбнулся.

Потом лицо стало серьёзным.

— Мерс жив?

— Да.

— Плохо.

— Он помог тебе выйти из узла.

— Нет.

— Он отправлял Норе сообщения.

— Не ради меня.

Нора села ближе.

— Что ему нужно?

Тир долго вспоминал.

— До пожара Мерс был первым добровольцем. После нескольких переносов начал меняться. Потерял куски себя. Он считал, что это свобода — если свет не несёт личность, человек может стать кем угодно.

— Снять имя с пути, — сказал я.

— Да. Илар сделал ему метку, чтобы вытащить из узла. Временно. Мерс не вернул имя.

— Почему?

— Потому что без имени Академия не могла его удержать. Он решил, что нашёл способ выйти из всех правил.

— И теперь хочет ядро.

Тир открыл глаза.

— Если он доберётся, снимет привязки со всего Соляриса.

— Освободит свет?

— И людей от своих светильников.

— Это убьёт?

— Некоторых сразу. Остальных…

Он искал слово.

— Размоет.

Я вспомнил сброс. Чужие имена в голове.

— Почему он думает, что это хорошо?

Тир тихо засмеялся, закашлялся.

Нора дала воду.

— Потому что он почти не помнит, кем был до опытов.

Когда человеку нечего защищать внутри себя, потеря личности легко выглядит освобождением.

Я посмотрел на свой светильник.

Трещина прошла ещё миллиметр вниз.

Илар сказал:

— Он уже там.

Глава 46. Без имени

— Где именно? — спросил я.

Светильник молчал.

— Илар.

— У ядра.

Тир закрыл глаза.

— Тогда уже началось.

Нора резко повернулась к брату.

— Что началось?

Он попытался приподняться, не смог и зло дёрнул одеяло.

— Зови Алму. И Эрена.

— Тир.

— Сейчас.

Нора дёрнула шнур вызова у койки так, что на стене звякнул колокольчик.

Я встал.

Мир сразу качнулся.

— Сядь, — сказал Тир.

— Нормально.

— Ты сутки без сознания лежал.

— Значит, выспался.

Сделал шаг и схватился за спинку стула.

Тир хмыкнул.

— Очень убедительно.

В палату влетел Дорн.

— Что?

— Мерс у ядра, — сказала Нора.

Дорн посмотрел на меня.

— Илар сказал.

Этого хватило.

Он развернулся и ушёл быстрее, чем я когда-либо видел его ходящим.

Через несколько минут палата перестала быть палатой.

Алма стояла у окна. Эрен занял стул, на который я собирался сесть. Ирна принесла две пластины с картой центральных ходовых и разложила их прямо на одеяле Тира. Тасса пришла последней, посмотрела на меня и сразу сказала:

— Ляжь.

— Я сижу.

— Это временно.

Я сел на край соседней койки.

Алма наклонилась над картой.

— Если он вошёл через западный узел, перекрываем третий и пятый переходы.

— Не поможет, — сказал Тир.

Эрен поднял голову.

— Почему?

— У него нет имени.

— Это я знаю.

— Нет. Вы знаете, что он снял запись. Это не то же самое.

Тир говорил медленно. После каждой длинной фразы приходилось переводить дыхание.

— Светильник держит не только свет. Имя — точка, за которую Солярис цепляет человека к контуру. Допуск, запрет, ходовой, даже обычная дверь сначала спрашивают: кто идёт?

Ирна перестала двигать пластины.

— А Мерса спрашивать некого.

— Да.

— Но он же существует, — сказал я.

Тир посмотрел на меня.

— Для нас.

Понятнее не стало.

Эрен объяснил:

— Солярис видит след. Не тело. Если следа нет, человек для системы похож на пустое место.

— Очень удобное пустое место с руками.

— Именно.

Алма постучала пальцем по карте.

— Значит, замки на допусках бесполезны.

— Большая часть, — сказал Тир.

— Физические решётки?

Ирна пожала плечом.

— Если дойдёт до них ногами — остановят.

— Ставим людей.

Алма начала отдавать распоряжения. Центральные ходовые закрыть для студентов. Северный и западный корпуса перевести на короткие маршруты. У ядра выставить посты на всех известных подходах.

Тир слушал, потом спросил:

— На каких известных?

Алма замолчала.

— В этом и проблема, — сказал он. — У комнаты нет входа, пока ядро само не даёт путь.

— Мерс получил.

— Значит, умеет просить иначе.

Светильник у моего пояса дёрнулся.

— Он не просил, — сказал Илар.

Я повторил.

Эрен побледнел.

— Тогда что?

Илар ответил не сразу.

— Вспомнил.

— Что вспомнил?

— Дорогу.

Тир открыл глаза.

— Конечно.

— Что? — спросила Нора.

— Он был подключён первым. Если у него осталось хоть что-то от тех переносов, ядро для него не место. Это часть собственной памяти.

Мне не понравилось слово «собственной» рядом с Мерсом.

— И что он там сделает?

Тир потёр ладонью грудь, где под рубашкой висел новый светильник.

— Начнёт с главной привязки.

Алма выпрямилась.

— Сколько времени?

— Не знаю.

— Час? День?

— Не знаю.

Она выругалась без всякой ректорской торжественности.

В коридоре что-то упало.

Потом закричали.

Тасса первой открыла дверь.

У стены сидел парень в форме третьего цикла. Рядом валялись книги. Он держал светильник обеими руками и тряс его, будто внутри застряло что-то механическое.

— Не горит, — сказал он.

Дорн присел рядом.

— Больно?

— Нет.

— Слабость?

— Нет. Просто погас.

Огонь внутри действительно был.

Маленький, жёлтый, совершенно нормальный.

Только парень его не видел.

Дорн взял светильник за ручку. Пламя качнулось к нему.

Вернул владельцу.

Ничего.

— Имя, — сказал Тир из палаты.

Парень обернулся.

— Что?

— Назови своё имя.

— Арт Вен.

Светильник не дрогнул.

— Ещё раз.

— Арт Вен.

Тишина.

Парень посмотрел на нас.

— Это же мой.

Никто не ответил.

Тир закрыл глаза.

— Началось.

Глава 47. Отвязка

Арт не забыл себя.

Это выяснили за первые десять минут. Он назвал родителей, комнату, соседей, преподавателей и причину, по которой утром нёс четыре книги вместо трёх.

— Харс заставил переписать главу про ранние контуры.

Харс, которого позвали проверить, кивнул.

— Заставил.

— За что?

— За почерк.

— У меня нормальный почерк.

— Вот видишь, память на месте.

Арт даже попытался спорить.

Светильник всё равно его не узнавал.

Мы перенесли его в приёмную. Дорн обвешал парня пластинами, измерял пульс и дважды спрашивал, не немеют ли пальцы. Ирна разобрала половину корпуса светильника и собрала обратно.

— Исправен.

— Очень помогло, — сказал Арт.

— Я могу сломать, если тебе так спокойнее.

Он замолчал.

Я сидел у стены и старался не смотреть на огонь.

Получалось хуже с каждой минутой.

Пламя Арта тянуло.

Не сильно. Не как чужой свет на занятии. Скорее мешала плохо закрытая дверь: вроде можно не замечать, но всё время хочется подойти и поправить.

Тасса заметила.

— Что?

— Ничего.

— Ян.

— Тянет.

Арт сразу прижал светильник к груди.

— Нет.

— Я не собираюсь брать.

— Ты уже один раз «не собирался».

Он знал про Гарта.

Конечно.

Тасса встала между нами.

— Руки на колени. Светильник не трогаешь. Просто скажи, что чувствуешь.

— Я и так сказал.

— Точнее.

Закрыл глаза.

Огонь ощущался знакомо. Под ним — отпечаток. Обычно они были слиты так плотно, что разделять приходилось усилием.

Здесь между ними оставался зазор.

— Он рядом, — сказал я.

— Кто?

— Арт. Его след. Он не исчез.

Парень у двери нервно усмехнулся.

— Рад слышать.

— Просто свет к нему не прикреплён.

Дорн снял очки.

— Можешь вернуть?

— Не знаю.

— Тогда не пробуем, — сказал Арт.

— Согласен.

Тасса посмотрела на меня.

— А если ничего не делать?

Тир ответил из кресла у окна. Его всё-таки перевезли из лазарета, потому что он отказался оставаться там один, пока остальные бегают по Академии.

— Сначала светильник перестанет узнавать. Потом ходовые. Потом запись.

Арт побледнел.

— Какая запись?

— Твоя.

— И что будет?

Тир помолчал.

— Не знаю. Я видел только ранние опыты.

— Очень хорошо.

— Нет.

Арт вытер лицо ладонями.

— Ладно. Пробуй.

— Ты пять секунд назад сказал «нет».

— Передумал.

Тасса сразу вмешалась:

— Никаких «передумал» после испуга. Сначала объясняем, потом решаешь.

Она заставила меня рассказать всё, что я уже делал со светом. Про Гарта. Про Ару. Про Сету и остальных. Без красивой версии.

Арт слушал мрачно.

— Память можешь забрать?

— Могу.

— Вернуть?

— Пока не умею.

Он выругался.

— А другого варианта?

Никто не предложил.

Арт посидел ещё минуту.

— Делай. Только если полезет память — бросай.

— Хорошо.

Тасса поставила стул напротив него.

— Не тяни. Вообще. Найди разрыв.

Я положил ладони на колени.

Светильник стоял между нами.

Пламя качнулось ко мне.

Голод отозвался сразу.

— Нет, — сказал я себе.

Арт дёрнулся.

— Это мне?

— Нет.

— Очень успокаивает.

Под светом был знакомый слой. Арт — не воспоминания, не лицо. Его собственный отпечаток, который я привык отделять при сбросе.

Только теперь он уже был отделён.

Я не тянул.

Попробовал сдвинуть свет к нему.

Пламя поползло в мою сторону.

— Стоп, — сказала Тасса.

Я убрал руки.

Огонь вернулся на место.

— Ещё раз, — сказал Арт.

— Подожди.

Закрыл глаза снова.

В прошлый раз я работал как с двумя вещами. Свет отдельно. Отпечаток отдельно.

Но это были не вещи.

Связь оборвалась между ними.

Я нашёл край.

Тонкий, неприятный, как содранная кожа на пальце.

— Имя, — сказал я.

— Арт Вен.

Ничего.

— Ещё.

— Арт Вен.

На третьем повторе отпечаток дрогнул.

Не к светильнику.

К голосу.

Вот оно.

Я удержал край и очень осторожно подтолкнул пламя туда же.

В голове мелькнуло чужое: мокрый двор, чей-то смех, запах краски.

Сразу отпустил.

— Что? — спросила Тасса.

— Память зацепил. Чуть-чуть.

Арт напрягся.

— Какую?

— Не знаю. Двор. Краска.

Он моргнул.

— Мы вчера с Лесом красили стойки.

— Помнишь?

— Да.

Хорошо.

Попробовал снова.

— Имя.

— Арт Вен.

На этот раз не толкал свет.

Держал разрыв и ждал, пока обе стороны сами найдут друг друга.

Пламя вытянулось тонкой жёлтой нитью.

Арт резко вдохнул.

Его светильник вспыхнул.

Я отшатнулся раньше, чем голод успел среагировать.

— Не трогать, — сказал сразу.

Никто и не трогал.

Арт смотрел на огонь.

— Горит.

— Он и раньше горел, — заметила Ирна.

— Нет.

Арт поднёс ладонь к стеклу.

Пламя качнулось навстречу.

Он засмеялся.

Только один раз.

Потом прижал светильник к груди и замолчал.

Тасса повернулась ко мне.

— Что сделал?

— Не знаю.

— Ян.

— Не забрал. Не отдал. Сшил обратно, наверное.

— «Наверное» вычеркни.

Она придвинула лист.

— Рисуй.

Я нарисовал две линии и кривую перемычку.

Тасса посмотрела.

— Художником не станешь.

— Уже легче.

Снаружи ударил колокол.

Один раз.

Потом второй — с другого конца Академии.

И третий.

Дорн подошёл к двери.

В коридоре уже бежали люди.

Ирна взяла свои пластины.

— Сколько?

Кто-то крикнул с лестницы:

— Четверо в северном! Двое в первом жилом! Ещё один у столовой!

Тасса снова посмотрела на мой рисунок.

— Мерс рвёт связи.

— Вижу.

Она ткнула в перемычку.

— А ты, похоже, можешь делать обратное.

Глава 48. Комната

К ядру мы не пошли сразу.

Сначала два часа собирали людей, у которых начали расходиться привязки.

У Веры светильник отозвался на имя только со второго раза. Она нахмурилась, встряхнула его и хотела идти дальше, но Тасса оставила её с остальными.

Пять человек удалось вернуть так же, как Арта.

С шестой не получилось.

Женщина помнила имя, но её отпечаток на голос не отзывался. Светильник горел, а того края, за который я цеплялся у Арта, я вообще не находил. Пришлось оставить её с Дорном и поставить рядом резервный огонь.

— Почему с ней не вышло? — спросил я.

— Потому что Мерс работает не по расписанию, — сказала Тасса. — И потому что ты не умеешь.

— Спасибо.

— Это не упрёк.

У неё получилось сделать упрёк даже из этой фразы.

К полудню Алма освободила центральный круг от студентов. На входах стояли работники с обычными железными засовами. Без печатей, без допуска, без попытки быть умнее человека, который научился выпадать из правил.

Ирна одобрила.

— Наконец нормальная защита.

— Он может пройти через зеркало, — напомнил я.

— Не порть.

В круглом зале нас было семеро: Алма, Эрен, Тасса, Ирна, Нора, я и Сава под охраной двух работников.

Тира не привезли.

Он ругался так, что слышал весь лазарет, но Дорн закрыл дверь.

— Сава, — сказала Алма. — Ещё раз. Как попасть к ядру?

Сава стояла возле чаши и не смотрела на охрану.

— Обычного входа нет.

— Это мы уже проходили.

— Комната встроена между центральными ходовыми. Ваден убрал её из обычного контура после пожара. Путь сохранялся только у тех, кто был внутри в момент закрытия.

Все посмотрели на мой светильник.

— Нет, — сказал Илар.

Я не стал повторять.

— Мы слышали, — сказала Нора.

Синий огонь дрогнул.

Илар замолчал.

Эрен подошёл ближе, но остановился в двух шагах.

— Илар. Мерс уже там.

— Знаю.

— Если ты помнишь путь…

— Помню.

— Тогда открой.

— Нет.

Эрен сжал челюсть.

— Там люди теряют привязки.

— Знаю.

— Илар.

— Я там умер, Эрен.

В зале стало тихо.

Эрен отступил.

— Да.

Больше ничего не сказал.

Я снял светильник с пояса и поставил на край чаши.

Трещина дошла почти до металлического основания.

— Не поведёшь — не веди, — сказал я.

Тасса повернула голову.

— Ян.

— Что?

— Ничего.

Илар тоже молчал.

Я сел на край чаши рядом со светильником.

— Мы найдём другой способ.

Сава качнула головой.

— Не найдёте.

— Тогда придумаем.

— За сколько?

— Не знаю.

Она хотела что-то сказать, но Алма остановила жестом.

Прошла минута.

Потом ещё одна.

В дальнем коридоре ударил колокол.

Я не торопил.

Синий огонь уменьшился почти до фитиля.

Илар сказал:

— Ты не умеешь врать спокойно.

— Учусь.

— Плохо.

— Тасса тоже так говорит.

— Я поведу.

Нора выдохнула.

Эрен закрыл глаза на секунду.

— Что нужно? — спросила Ирна.

— Погасить чашу.

Она посмотрела на белый центральный огонь.

— Эту?

— Да.

— Она не гасла лет двадцать.

— Сегодня хороший день.

Ирна повернулась к Алме.

Ректор кивнула.

Они втроём закрывали центральный светильник. Сначала опустили металлические лепестки вокруг чаши, потом Ирна вставила две пластины под основание. Белое пламя стало ниже.

Коридоры вокруг нас потемнели.

Мой светильник вспыхнул синим.

— Теперь что? — спросил я.

— Ничего не бери.

— Прекрасное начало.

— Ян.

— Молчу.

Илар потянулся наружу.

Не голосом.

Памятью.

Жар.

Каменный пол под ладонями.

Кто-то кричит «не выключать».

Треск стекла.

Эрен молодой, в крови, тащит человека за ворот.

Я сжал край чаши.

— Граница, — сказала Тасса.

— Держу.

Передо мной был круглый зал.

И одновременно другой.

Тот же камень, но стены обуглены. Вместо семи проходов — ни одного.

Посреди пола стоял низкий чёрный накопитель.

— Не лезь глубже, — сказал Илар.

— Я и не хочу.

Это было правдой.

Впервые чужая память сама искала выход из меня.

Я позволил ей пройти мимо.

Синий огонь вытянулся к погасшей чаше.

Камень за ней дрогнул.

Не открылся.

Просто перестал быть стеной.

За ним появился узкий проход.

Ирна тихо выругалась.

Сава опустилась на край ближайшей скамьи.

— Он сохранил путь.

— Недолго, — сказал Илар.

Я надел светильник.

— Кто идёт?

— Я, — сразу сказала Нора.

— Нет, — сказал Эрен.

— Да.

— Нора…

— Мой брат три года лежал из-за этой комнаты. Я иду.

Тасса взяла свой светильник.

— Я тоже.

Ирна уже затягивала ремень.

Алма осталась с Савой и приказала держать центральный зал открытым столько, сколько получится.

Эрен пошёл первым.

Я — за ним.

Нора держалась сзади настолько близко, что один раз наступила мне на пятку.

— Прости.

— Живой.

— Пока.

— Дорн на тебя плохо влияет.

Проход оказался коротким.

Шагов двадцать.

Стены становились всё теплее. Мой светильник светил белым по краям, но чужой свет не тянул.

В конце не было двери.

Мы вышли прямо в комнату.

Я её узнал.

Не по стенам.

По тому, как внутри сразу стало тесно от чужого.

Сотни тонких светящихся нитей уходили от чёрного накопителя в камень, вверх, вниз, сквозь стены. Некоторые были яркими. Другие мигали. Несколько уже висели оборванными и медленно гасли.

Нора остановилась.

— Это всё люди?

Эрен не ответил.

Возле накопителя стоял Мерс.

Без светильника.

Без пластины.

Рука лежала на пучке светящихся нитей.

Он обернулся так спокойно, будто ждал нас к обеду.

— Опоздали, — сказал Мерс. — Я уже начал.

Глава 49. Пустое место

— Что ты начал? — спросила Нора.

— Отвязывать.

— Мы заметили.

Мерс провёл пальцами по светящимся нитям.

— Нет. Вы чините отдельных людей. Я убираю причину.

Эрен шагнул к накопителю.

— Убери руку.

— Ты всё ещё командуешь здесь?

— Убери руку, Мерс.

Тот посмотрел на него без улыбки.

— Три года назад ты говорил то же самое Вадену. Он не послушал.

Эрен остановился.

Ирна уже держала пластину. Мерс даже не повернул головы.

— Не бросай. Заденешь накопитель.

— Спасибо за совет.

— Пожалуйста.

Ирна опустила руку, но пластину не убрала.

Нити вокруг чёрного корпуса дрожали. Я различал места, где Мерс уже прошёл: там свет не обрывался сразу, а отходил от человеческого отпечатка, оставляя между ними тонкий тёмный зазор.

Как у Арта.

Только здесь таких зазоров были десятки.

— Ты их убьёшь, — сказала Тасса.

— Некоторых.

Нора рванулась вперёд. Эрен поймал её за плечо.

— Некоторых?!

Мерс пожал плечами.

— Ваден убил бы четверых, чтобы сохранить коридоры. Вы согласились бы на четверых?

— Нет, — сказал я.

Он посмотрел на меня.

— Уже лучше.

— Но ты предлагаешь сотни.

— Я ничего им не предлагаю. Я перестаю держать.

— Это не одно и то же.

— Для того, кого держат, — одно.

Светильник у меня на поясе дёрнулся.

Илар произнёс:

— Он всегда так говорил.

Мерс услышал.

— А ты всегда верил, что правильная клетка перестаёт быть клеткой.

Синий огонь вспыхнул.

— Я хотя бы помню, кого в неё посадили.

Мерс отвёл взгляд.

— Ты не помнишь их имён, да?

Мерс снова коснулся нитей.

— Имена переоценены.

Одна нить погасла.

Где-то далеко ударил колокол.

Ирна выругалась и шагнула вправо, отрезая ему путь от накопителя.

— Ещё раз тронешь — проверим, насколько тебе помогает отсутствие имени против табуретки.

— У тебя нет табуретки.

— Найду.

Он почти улыбнулся.

Я подошёл ближе.

Тасса схватила меня за рукав.

— Не лезь.

— Я только посмотрю.

— Ты никогда только не смотришь.

У самого накопителя чужой свет давил сильнее, но голода не было. Вместо него пришло другое ощущение — будто я стоял рядом с огромной дверью и впервые видел не дверь, а все петли сразу.

Связи уходили по Солярису.

Люди. Светильники. Ходовые. Чаши.

И одна нить тянулась не в стену.

Ко мне.

Тонкая, синяя.

Мерс не тронул её. Вместо этого положил ладонь на чёрный корпус.

Между нитями что-то дрогнуло.

На мгновение за накопителем оказалась моя кухня.

Стол. Холодильник. На столе — та самая свеча. Рядом телефон.

Экран вспыхнул, но имя я не успел прочитать.

Кухня исчезла.

Я шагнул ближе.

— Это было настоящее?

— Дотянешься — вернёшься, — сказал Мерс.

Синий огонь на поясе дёрнулся.

Я поднял светильник.

— Илар.

Он не ответил.

Мерс сказал:

— Наконец увидел.

— Что это?

— Не твоё.

Илар зашипел:

— Ян, назад.

Я не двинулся.

Мерс взял синюю нить двумя пальцами.

Она проходила сквозь его ладонь, но под пальцами прогнулась.

— Солярис действительно тебя не знает, — сказал он. — Зато прекрасно помнит его.

— Не трогай.

— Илар дал тебе дорогу. Потом голос. Потом доступ сюда. Ты называешь это помощью, потому что тебе так удобнее.

— А ты называешь убийство свободой.

— Мне тоже так удобнее.

И дёрнул.

Боли не было.

Я бы предпочёл боль.

Комната просто стала комнатой.

Светящиеся нити исчезли из моего восприятия. Остались тонкие полосы света, которые видел любой человек с глазами. Чёрный накопитель перестал давить чужим. За стенами больше ничего не тянулось.

Я потянулся к ближайшей оборванной связи.

Пусто.

Ещё раз.

Ничего.

— Ян? — Нора оказалась рядом.

— Тихо.

Я закрыл глаза.

Собственный светильник чувствовался. Её — тоже, совсем близко. Илар был внутри, злой и живой.

Дальше вытянутой руки мир заканчивался.

— Что ты сделал? — спросил Эрен.

Мерс отпустил синюю нить. Она погасла.

— Закрыл дверь.

За спиной затрещал камень.

Проход, которым мы пришли, начал исчезать.

— Назад! — крикнула Тасса.

Ирна толкнула Нору первой. Эрен схватил меня за плечо.

Я вывернулся.

— Мерс!

Он уже снова стоял у накопителя.

— Илар сюда больше не приведёт.

Стена наползала между нами.

— Дальше сам, Ян.

Эрен буквально швырнул меня в проход.

Камень сомкнулся за спиной.

Мы оказались в центральном зале.

Белая чаша снова горела. Алма вскочила. Сава что-то спросила. Я не услышал.

Подошёл к чаше и положил ладонь на край.

Раньше за её огнём чувствовались десятки ходов.

Теперь — только тепло металла.

В дальнем корпусе ударил колокол.

Потом ещё один.

Тасса посмотрела на меня.

— Ян?

Я убрал руку.

— Я больше не вижу ядро.

Третий колокол ударил раньше, чем она успела ответить.

Глава 50. Вручную

После третьего колокола в зал вбежал Дорн.

Не один.

Кас помогал ему вести Веру.

Она шла сама, но держалась за его локоть обеими руками. Светильник на поясе горел ровно. Вера смотрела на него так, будто видела впервые.

— Сядь, — сказал Дорн.

— Я нормально.

— Это не вопрос.

Кас усадил её на скамью возле чаши.

Тасса уже была рядом.

— Что случилось?

Вера открыла рот.

Закрыла.

Провела ладонью по лицу.

— Я всё помню.

— Хорошо.

— Нет.

Она посмотрела на Каса.

— Его знаю. Тебя знаю. Дорна знаю. Яна…

На мне задержалась дольше.

— Тоже знаю.

— А себя? — спросил Дорн.

Вера побледнела.

— Не могу.

Нора присела перед ней.

— Что именно?

— Имя.

В зале никто не заговорил.

Вера нервно усмехнулась.

— Очень смешно. Я знаю, что оно есть. Короткое. По-моему.

— Вера, — сказал я.

Она вздрогнула.

Светильник тоже.

Тасса сразу повернулась ко мне.

— Что почувствовал?

— Её.

— Точнее.

Я подошёл ближе.

После Мерса мир действительно заканчивался в нескольких шагах. Никаких нитей в стены, никакого общего контура. Только люди рядом.

Этого хватило.

Свет Веры был на месте. Отпечаток тоже.

Между ними уже не зазор.

Щель.

— Разрыв больше, чем у Арта.

— Сможешь?

— Не знаю.

Вера подняла голову.

— Попробуй.

Тасса даже не посмотрела на меня.

— Сначала объясняем.

— Я уже слышала.

— Не сегодня.

— Тасса.

— Ты сейчас не помнишь собственного имени. Я не считаю это лучшим состоянием для быстрых решений.

Вера зло выдохнула.

— А если я скажу «да», ты поверишь, что это я сказала?

Тасса помолчала.

— Пока ты понимаешь вопрос — да.

— Тогда да.

Я присел перед ней.

— Вера.

Отпечаток дрогнул к моему голосу.

— Ещё раз, — сказала Тасса.

Я повторил. Слабее.

Имя само по себе не срабатывало.

Я вспомнил первый урок.

— Ты сидела рядом со мной на удержании. Через минуту сказала, что со мной скучно.

— Потому что так и было.

Связь дрогнула.

— На подоконнике ела яблоко вместо письма.

— Я не вместо…

Вера осеклась.

Ещё один толчок.

Нора подалась ближе.

— Ещё.

— Харс ненавидит левшей, хотя сам левша.

Вера фыркнула.

Край разрыва качнулся к светильнику.

Я не понимал почему. И не собирался сейчас разбираться.

— Вера, — сказал Кас.

Тасса повторила следом.

Я удержал щель, не давая ей разойтись.

Отпечаток рванулся так резко, что вместе с ним ко мне потянулся свет.

Голод ударил в живот.

На секунду взять его было проще, чем вернуть.

— Не моё.

Синий огонь вспыхнул.

— Держи, — сказал Илар.

Вера зажмурилась.

— Вера.

Теперь сказала сама.

Светильник качнулся к ней.

Щель закрылась.

Я отшатнулся и сразу поднял руки.

— Всё.

Тасса перехватила светильник Веры, проверила огонь, потом вернула.

Пламя потянулось к ладони хозяйки.

— Ещё раз имя.

Вера посмотрела на неё раздражённо.

— Вера.

— Где живёшь?

Ответила.

— Цикл?

Ответила.

— Кто ведёт удержание?

— К сожалению, ты.

Тасса кивнула.

— Жить будет.

Дорн уже записывал что-то в книжку.

Сава подошла к чаше с пластиной в руке.

— Алма.

Ректор обернулась.

— Что?

— Её нет.

Вера резко подняла голову.

— Где?

Сава показала пластину.

— В текущей записи первого цикла.

— Только что была, — сказал Эрен.

— Теперь нет.

Алма протянула руку.

Сава отдала пластину.

Ректор просмотрела её один раз.

Потом второй.

— Бумагу, — сказала она.

Ирна нахмурилась.

— Что?

— Обычную бумагу. Чернила. Карандаши. Всё, что не спрашивает у ядра разрешения существовать.

— У нас архив на пластинах.

— Значит, сегодня будет не на пластинах.

Алма повысила голос.

— Все ходовые закрыть. Вообще. Передвижение только по обычным лестницам и коридорам. Никто не ходит один. На каждого — имя, комната и два человека, которые его знают лично. Проверка каждый час.

Дорн перестал писать.

— Это несколько сотен человек.

— Я умею считать.

— Бумаги не хватит.

— Возьми у Харса.

— Он убьёт.

— Пусть сначала найдёт меня без ходовых.

Ирна уже шла к выходу.

Через десять минут центральный зал превратился в канцелярию во время пожара.

Притащили столы. Студенты таскали стопки листов, кто-то мелом рисовал стрелки прямо на полу. У дверей стояли люди и спрашивали имена вслух. Кас получил повязку и список жилого корпуса. Нора села рядом с Савой переписывать тех, кто уже потерял привязку.

Я переходил от одного к другому.

Без ядра.

Без нитей.

Вручную.

Иногда получалось. Дважды — нет.

Один парень помнил себя, но светильник не отзывался даже на голоса друзей. Женщина из западного корпуса заплакала, когда не смогла вспомнить комнату, в которой прожила пять лет.

Дорн увёл обоих.

К вечеру колокола стали реже. Между последними проходило по двадцать минут. Сава сверила записи и сказала, что разрывы идут пачками: несколько почти подряд, потом тишина. Почему — она не знала.

Мерс не остановился. Нам просто досталась передышка.

Вера сидела у стены с кружкой воды.

Я подошёл проверить её ещё раз.

— Имя?

— Вера.

— Отлично.

— Очень смешно.

— Я стараюсь.

Она покрутила кружку в ладонях.

— Спасибо.

— За что?

— Мне сказали, ты вернул связь.

— Не один.

— Всё равно.

Она помолчала.

Потом посмотрела на меня внимательнее.

— Ян?

— Да.

— Мы раньше разговаривали?

Я не ответил сразу.

— Да.

— Часто?

— Иногда.

Вера нахмурилась, будто пыталась рассмотреть что-то далеко за моей спиной.

— Я знаю, как тебя зовут.

Пауза.

— Но больше ничего.

Светильник снова знал Веру.

Вера меня — нет.

Глава 51. Вера

Она заметила, что я замолчал.

— Это плохо?

— Это хреново, — сказал я.

— Умеешь успокоить.

Вот это было похоже на Веру. Голос тот же, привычка приподнимать левую бровь — тоже. Только смотрела она на меня вежливо и настороженно, как на знакомого знакомых.

— Ян, да?

Я кивнул.

Нора рядом тихо выругалась.

— Что? — спросила Вера.

— Пойдём к Дорну.

— Я не больна.

— Прекрасно. Расскажешь ему сама.

До лазарета дошли без нового колокола. Я уже начал считать такие промежутки удачей.

Тир лежал, подложив под спину две подушки, и выглядел человеком, которого медицина спасла только затем, чтобы все вокруг могли бесить его дальше. Дорн не позволял ему вставать. Тир отвечал на это тем, что командовал из кровати.

Вера поставила светильник на тумбу и коснулась стекла.

Зелёное пламя сразу потянулось к её пальцам.

— Ещё раз, — сказал Дорн.

Она убрала руку, подождала и коснулась снова. Светильник отозвался так же.

— Имя?

— Вера.

— Комната?

Ответила.

— Цикл?

Ответила.

— Кто ведёт удержание?

— Тасса. К сожалению.

— Я всё слышу, — сказала Тасса от двери.

— На это и расчёт.

Дорн отложил карандаш.

— Связь держится.

— Тогда почему я его не помню? — Вера кивнула на меня.

Не «почему я забыла». Именно «его».

Тир перестал ухмыляться.

— Что про него знаешь?

Вера пожала плечами.

— Ян. Первый цикл. Появился неизвестно откуда. Носит тот синий светильник. Вечно оказывается там, где всё ломается.

— Очень точное описание, — сказал я.

— Мы разговаривали?

— Да.

— Часто?

— Иногда.

Она поморщилась.

— Звучит так, будто ты сам не уверен.

— Я вообще редко уверен до завтрака.

Нора села на край соседней койки.

— Меня помнишь?

— Конечно. Ты спорила с Ирной из-за доступа в архив. Потом неделю делала вид, что не спорила.

— Было наоборот.

— Значит, помню правильно.

С Норой всё было на месте. С Касом тоже. Вера вспомнила Мела, практику, вчерашний ужин и даже то, кто стащил у неё соль.

Я в этих рассказах отсутствовал.

Это была не дыра в памяти, скорее место, где кто-то аккуратно вынул несколько нитей и оставил ткань целой на вид.

— У Арта рвалась связь со светильником, — сказал я. — У тебя она уже вернулась. Но часть того, что было привязано к людям, могла не успеть.

— Почему именно ты?

— Если бы я знал, было бы менее обидно.

Тир потёр переносицу.

— Имя — метка. Маршрут, запись, светильник — то, что Академия умеет считать. Мерс режет это первым.

— А меня он зачем вырезал? — спросил я.

— Может, не тебя. То, что держалось слабее всего после разрыва.

Спасибо, Тир. Очень утешил.

Вера посмотрела на меня ещё раз. Ничего.

— Что между нами было?

— Не буду рассказывать.

— Почему?

— Потому что тогда у тебя появится моя версия. А я и так умею таскать чужие воспоминания без спроса.

Тасса оттолкнулась от косяка.

— Вот сейчас правильно.

— Запишите дату.

— Уже.

Вера потёрла висок.

— Ладно. Что мне делать?

— Не знаю. Найти что-нибудь, чего нет в личном деле.

— Отличный метод.

— Другого пока нет.

Она закрыла глаза.

Тир спросил:

— Где вы обычно разговаривали?

— Я не знаю.

— Тогда не угадывай. Что первое приходит в голову, когда думаешь о нём?

Вера молчала так долго, что я успел решить: ничего.

Потом она открыла глаза.

— Кофе.

У меня неприятно сжалось под рёбрами.

— Уже лучше, — сказал Тир.

— Мы пили кофе? — спросила Вера.

— Не подсказывай, — одновременно сказали мы с Тассой.

Вера закатила глаза.

— Прекрасная команда.

Она снова замолчала.

— После практики. Кажется. Где-то у окна.

Я не шевельнулся.

— На лестнице между вторым и третьим этажом, — добавила она. — Там ещё подоконник белый и краска отваливается с угла.

Это уже было её.

Вера нахмурилась сильнее.

— Ты держал стакан двумя пальцами, потому что он был горячий. И всё повторял, что не нервничаешь перед практикой.

Я усмехнулся.

— Похоже на клевету.

— А потом уронил крышку в кофе.

— Этого не было.

Вера открыла глаза и впервые посмотрела на меня без вежливой пустоты.

— Было.

— Доказательства?

— Ян.

Имя прозвучало уже не как факт из списка — она меня узнавала.

Я почувствовал тонкое движение в её отпечатке — не разрыв, который требовалось стянуть, а связь, пытавшуюся сама найти прежнее место.

— Вера, — сказала Тасса. — Он может удержать её. Риск тот же: зацепить чужую память. Ты хочешь, чтобы он вмешался?

Вера не отвела от меня глаз.

— Да. Только ничего мне не рассказывай, пока я сама не вспомню.

— Договорились.

Я коснулся связи ровно настолько, чтобы она не сорвалась.

Мелькнули окно, белая краска, Верины пальцы на картонном стакане. Я отпустил раньше, чем картинка успела устроиться у меня в голове.

Вера резко вдохнула.

Светильник на тумбе не изменился. Он и до этого работал.

Зато Вера сказала:

— Ты ещё потом полчаса доказывал, что крышка упала сама.

— Наконец-то нормальная память вернулась.

— Не вся.

Улыбка исчезла почти сразу.

— Я чувствую, что чего-то нет. Только не понимаю чего.

Обещать, что верну остальное, я не стал.

Тир постучал пальцем по краю кровати.

— Вот вам и ответ. За имя цепляется Академия. Человек, похоже, цепляется за то, что считает своим.

В коридоре ударил колокол.

Через секунду — второй, уже в другом крыле.

Глава 52. Совет

Совет собрали не в зале Совета.

Центральные маршруты снова мигали, и Ирна сказала, что если кто-нибудь предложит запереться в комнате, до которой ведут только магические двери, она лично выбросит его в окно.

Поэтому мы сидели в обычной аудитории на первом этаже, с двумя нормальными деревянными дверями и низким окном.

Ирна всё равно проверила обе двери.

— Счастлива? — спросил Эрен.

— Почти. Окно низкое.

Алма стояла у преподавательского стола. Перед ней лежали записи Савы, схема ядра и три листа с именами тех, у кого связь уже порвалась.

Листов было слишком много для одного дня.

— Начинаем, — сказала она.

Никто не возразил.

Я снова рассказал про Мерса, теперь без сокращений.

Про ядро. Про то, что он режет связи не случайно. Про его «свободу». Про дверь в мою квартиру.

На слове «квартира» Нора перестала смотреть на схему.

Я не посмотрел на неё.

— Он предложил тебе уйти? — спросила Алма.

— Да.

— И может открыть путь снова?

— Не знаю.

Из светильника на столе тихо сказал Илар:

— Может.

Все повернулись к нему.

— Ненадолго, — добавил он. — Пока держит ядро.

— Тем лучше, — сказала Сава.

Тасса повернула к ней голову.

— Объясни.

Сава сглотнула.

— Значит, часть его внимания и ресурса уходит на внешний маршрут. Если заставить его удерживать…

— Нет, — сказал я.

Она замолчала.

— Мой дом не будет приманкой.

— Я не это…

— Именно это.

Алма подняла ладонь.

— Дальше.

Эрен коснулся пальцем схемы.

— Ян научился восстанавливать разорванное.

— Иногда, — сказал я.

— Иногда. Но это единственное, что у нас сейчас работает.

Тасса уже смотрела на него тем взглядом, который обычно предшествовал слову «стоп».

Эрен заметил.

— Я понимаю, как это звучит.

— Нет, — сказала она. — Ты понимаешь, что я сейчас скажу.

— Тоже полезный навык.

— Не смей превращать его в новый узел.

После слова «узел» никто не спешил отвечать. Слишком много людей уже лежало в капсулах ради того, чтобы Академия продолжала гореть красивыми лампами.

— Я не предлагаю капсулу, — сказал Эрен.

— Ты предлагаешь поставить одного человека между Мерсом и всеми остальными.

— Если он согласится.

— Ваден тоже начинал с добровольцев.

Эрен откинулся на спинку стула.

— Да.

На этот раз он не стал ни спорить, ни объяснять, почему тогда всё казалось иначе.

Я посмотрел на Алму.

— Если другого способа не будет, я пойду.

— Это не решение Совета, — сказала она.

— Я и не спрашивал Совет.

— Именно поэтому я отвечаю сейчас.

Она наклонилась к столу.

— Академия больше не будет решать, что человек — допустимая цена за её работу. Ни ты. Ни Тир. Ни кто-либо ещё.

Сава нервно потерла запястье.

— Тогда мы можем потерять Академию.

Алма посмотрела на неё.

— Возможно.

Сава побледнела.

— Вы серьёзно?

— Впервые за много лет здесь кто-то должен быть серьёзен именно в этом месте.

Ирна хмыкнула.

— Запишу и повешу в мастерской.

Эрен не улыбнулся.

— Нам всё равно нужен рабочий план.

— Есть начало, — сказала Тасса.

Она кивнула на меня.

— Вера.

Я рассказал, что произошло.

Не про кофе подробно. Вера бы убила.

Про то, что имя оказалось недостаточно. Про личную память, которая отозвалась сама. Про то, что связь схватилась, когда Вера узнала не запись о себе, а кусок своей жизни.

Сава провела ногтем по краю пластины.

— Если он режет то, что хранит Академия, записи нам не помогут.

— Зато Вере помогло то, чего в записи не было, — сказал Эрен.

Тасса поправила:

— Помогла сама Вера. Ян только удержал связь.

— Хорошо. Тогда начинаем с этого.

Ирна взяла мел и нарисовала на доске человека кружком, посмотрела на результат и добавила руки.

— Так понятнее.

Рядом она написала: имя, комната, друзья, привычки, места, вещи, которые бесят или пугают, и то, что человек когда-то выбрал сам.

— Нужны якоря, — сказал Эрен.

— Не люблю это слово, — сказала Нора.

— Предложи другое.

— Ещё не придумала.

— Тогда временно якоря.

Алма начала раздавать распоряжения.

Не через центральную систему. Ей больше никто не доверял настолько, чтобы зависеть от неё в момент, когда Мерс держал руку на ядре.

Распоряжения разнесли по этажам обычные посыльные. Каждый должен был записать несколько вещей о себе, которых нет в личном деле: не дату рождения, не номер комнаты и не направление обучения, а что-нибудь своё. Потом показать лист человеку, которому доверяешь.

Если начнётся разрыв — не спорить с пострадавшим, не навязывать ему воспоминания, не рассказывать, кем он «должен быть». Помочь найти то, что узнает он сам.

— И ещё, — сказала Тасса. — Ян не трогает ничей Свет без отдельного согласия. Даже если человек согласился час назад.

— Я понял.

— Я не тебе говорю.

Она смотрела на всех остальных.

Алма кивнула.

— Запишите отдельной строкой.

Сава тихо сказала:

— У нас нет времени превращать кризис в устав.

— У нас как раз из-за отсутствия таких строк половина кризиса, — ответила Нора.

Сава закрыла рот.

За окном кто-то пробежал через двор с пачкой бумаги под мышкой.

Потом ещё двое.

Через пять минут в дверь постучали.

Дорн открыл.

На пороге стоял первокурсник, бледный до синевы.

— Западная лестница. Сразу трое.

Я встал.

Тасса тоже.

Алма сказала:

— Ян.

Я обернулся.

— Если скажешь «не могу» — это ответ. Не просьба о разрешении.

Смешно, но от этой фразы идти стало легче.

— Понял.

Мы вышли.

На лестнице снова ударил колокол. Второй наложился на первый, а третий прозвучал прежде, чем мы дошли до площадки.

Снизу кто-то крикнул:

— Ещё двое! Северный корпус!

Передышка закончилась.

Глава 53. Якоря

К ночи Академия была завалена бумажками: их совали в карманы, раскладывали на столах и приклеивали к дверям.

Один лист кто-то приклеил к статуе основателя, потому что свободных мест рядом не осталось. Ирна прошла мимо, прочитала и оставила как есть.

«Я ненавижу варёный лук».

— Надёжно, — сказала она.

Студенты быстро поняли главное: высокие слова не помогают.

«Я верю в дружбу» не работало.

«Я хочу стать великим магом» тоже.

А вот «я три года вру всем, что умею плавать» — работало отлично.

Как и «у меня левый сапог всегда под кроватью, потому что ночью лень наклоняться два раза».

Как и «я боюсь гусей и никому не скажу почему».

Последнее, конечно, за полчаса узнало всё общежитие.

Парень, написавший это, потребовал новый якорь.

— Поздно, — сказал Мел. — Теперь это уже общественная память.

— Я тебя убью.

— Вот. Ещё один отличный якорь.

Лес согнулся пополам от смеха.

Я сидел на полу у стены и впервые за много часов тоже засмеялся.

Недолго.

С восточного крыла прибежали за мной.

Там у девушки второго курса светильник перестал узнавать голос. Она помнила имя, но не могла сказать, почему всегда носила красную ленту на запястье.

Подруга знала.

И не сказала.

Просто спросила: