Соломбала

Пролог

Пролог

Я полюбил его в тот же миг, когда увидел впервые.

Тогда я не был способен это осознать до конца, но он воплощал собой все мои мечты разом.

Он стоял у стойки в кабаке Толстого Вячеслава — ни на кого не глядя, не обращая внимания на шум вокруг, на остальных пилотов, отмечающих получение жалования. Он смотрел только на рюмку заморского зеленого джина, такого дорогого, что никто во всем Ахангельске наверняка не пробовал его ни разу в жизни. Рюмку Вячка осторожно поставил на стойку. Пальцы Летуна подвинули по столешнице золотой червонец, а Вячка, сграбастав деньгу, улыбнулся и ссыпал перед ним горсть темных медышек, среди которых поблескивала пара серебряных. Летун даже бровью не повел — точно ему эти деньги были вовсе ненадобны.

Его бледное лицо было совершенно бесстрастным, он смотрел на довольного выручкой Вячку, на рядок бутылок и полки с посудой позади кабатчика с одинаковым равнодушием. И он будто бы совершенно не замечал ни меня с приятелями, ни компанию пилотов, которых должен бы уважать, как членов одного с ним дела, ни пьяницы Игната, которому вздумалось, не иначе как глядя на кучу денег на стойке, пожаловаться Летуну на жизнь.

Игнат примостился рядом с Летуном, что-то пьяно бормотал, время от времени хлопая грязной рукой по спине Летуна, обтянутой черным сукном летной куртки. Эта куртка — и вся одежа Летуна — выглядела такой чистой и новой, точно сейчас от швеи. Другие пилоты ходили в старой летной форме со споротыми военными нашивками. Куртки их были засалены и порыжелы от времени и пятен керосина. Штаны протерты сзади, а колени раздувались часто, что плавательные пузыри рыбы-шунца. Я было счел Летуна глупым щеголем, никогда не заправлявшем фланерного мотора, но когда я спросил про него у своего приятеля Добри, тот ответил:

- Летун-то? Он наиуваженный летчик на всем побережье. Ни в Ахангельске, ни в Уйме, ни в Солзе — нет никого лучшее и ловчее. Всем известно, что и в весенние шторма он полетит на любое расстояние, точно знает колдовской какой секрет.

Между тем, старый Игнат, видать, отчаялся выпросить у Летуна угощение, и начал все жалобнее и громче взывать к состраданию других посетителей кабака.

- От он, самый Летун, и есть причина моей погибели! Пропащей моей жизни! Моего беспробудного пьянства! Судите люди добрые, был я кум королю, славный работник, накопил денежку, да не шальную, а трудом и потом сработанную, вложил в груз, верное дело. А он возьми и утопи фланер со всеми моими мечтаньями, он, он, ледяное отродье!

Тут Игнат снова хлопнул Летуна по спине, но теперь уж вовсе не дружески.

Тот даже и не посмотрел на Игната. Вячка, перепугавшись за дорогого клиента, вышел из-за стойки и, схвативши хлипкого пьяницу за шиворот, выволок того вон.

Примолклая было публика в кабаке снова зашумела.

Мы с Добрей вышли из кабака и побрели по темным улицам Ахангельска к нашему бараку.

- Что же, - спросил я у приятеля, никак не в силах выбросить Летуна из головы, - Игнат пустое болтал про утопленный груз? Как же такой отменный летчик мог его утопить?

- Игнат пьяница и враль, - ответил мне Добря, поддав ногой попавшийся некстати камешек, - он все перепутал. Летун никаких грузов отродясь не топил, он и нанимается только к Рыжему Думе, а больше ни к кому.

Мы вышли к морскому берегу и я поглядел на широкую площадку еродрома слева, на которой стояли, грустно опустив крылья, ахангельские фланеры. Где-то среди них, - подумалось мне, фланер, на котором возит грузы Летун.

В Ахангельск я пришел не долее как с две недели, фланеры и пилоты страсть как меня занимали, но оглядеть и запомнить всех мне пока не удалось.

Сильный порыв ветра со стороны моря ударил меня в грудь так, что я едва не упал. Добря подхватил меня и посмеялся над моей южной неуклюжестью.

- Ты, Натан, - сказал он, - ноги расставляй ширее, по-ахангельски. Видишь, ветр злится, а все одно хорошо…

Мы остановились у обрыва. Море внизу беспокойно шумело, луны и звезд не было видно за низкими облаками. Пахло солью и морозом.

- Что хорошо? - я в самом деле расставил ноги шире и поглубже засунул руки подмышки, так они закоченели.

- Ветр переменится, значит скоро весна, - веско ответил мне приятель. - и летуны потянутся по небу на Север, в Соломбалу.

- Что за летуны? Что за Соломбала?

Добря рассмеялся:

- Да это так, историйки для детишек. Летуны мол — бессердечные духи. Летают над облаками, высоко, где уж нечем дышать обычному человеку. А если спустятся пониже да заметят какой фланер — непременно сбросят и его, и груз, и летчика прямо в море. Про них и балаболил Игнат, а вовсе не про нашего Летуна.

- А Соломбала?

- Соломбалой у нас прозывают остров ледяной, если от Ахангельска лететь прямиком на звезду Остудь — да долго лететь, керосина не хватит — так там он. Там и царство-государство этих летунов и есть.

Мы с Добрей дошли, наконец, до барака,в котором квартировались вместе с другими грузчиками. Многие уже спали, так что мы с Добрей потихоньку устроились у печи посеред общей комнаты. С наслаждением я протянул озябшие руки к красным углям в очаге. Добря еще что-то шептал мне про летунов и их обычки, но я уже плохо слушал, сон начал меня одолевать. И в этой полудреме я видел Летуна, который парит, точно дух, в честь которого он прозван, над темными волами моря на фоне россыпи серебряных звезд.

С того дня я уже не мог выкинуть Летуна из головы ни на мгновение и он совершенно переменил мою жизнь и не только мою. Но рассказывать историйки прилично рядком-порядком, так что и мне придется начать с моего глупого побега из отчего дома.

Глава 1

Мне просто не осталось ничего другого — я положил в карман горсть медышек, заткнул за голенище сапога отцовский нож и отправился на Северный тракт искать свое счастье.

Отец решил продать меня на керосиновый завод, а никто в здравом уме не согласится работать там за скудную еду, не видя белого света и задыхаясь от едкой вони, которую керосин испускает, когда его достают из земли.

Но на отца я не держу зла: пожалуй, ему тоже не осталось ничего другого. Лето выдалось такое гадкое, сырое и холодное, что репа совсем не уродилась, что выросло — сожрали власоглавки, а дальнее наше поле так и вовсе вытоптали мозоленоги. Посчитав мешки с урожаем, сложенные посреди храна, отец сказал коротко: «Хватит до сердца зимы». Мать на это только тихо ахнула и бросила на меня короткий, печальный взгляд. И я уж все понял.

Разговоры про керосиновый завод начались еще прошлой зимой. По вечерам, когда мать штопала одежки сестрам, сидя под тусклым светом шеегрейки, подвешенной в клетке под потолок, отец подсаживался к ней с глиняной трубочкой, набитой самосадом, и шептал: «Он уже взрослый парень, выдюжит. Да и не долго придется — куплю новый трэктэр, сосед Блошка как раз продает, засажу вдвое больше земли и выкуплю его по осени взад, вот увидишь!» Я не спал и громкий шепот отца слышал так, словно он все это мне в самые уши говорил. Тогда моя кроткая мать не позволила ему это сделать. Но теперь дело было уже не в новом трэктэре: нужно купить репы, турнепса, феклы, чтобы прокормиться, да еще и семян, чтобы было что посеять будущей весной.

Вообще-то мой отец работящий пахарь, не какой-то там голопень, и земля у нас хорошая, всего лишь один участок у леса. Но в то лето даже самые богатеющие хозяева терпели убытки, и осеннюю ярманку в Туре и вовсе, говорят, отменили. Старики рассуждали, что это наказание за грехи, за непослушание, за слабость, а отец ворчал про Войну и иколокию.

— Что это за иколокия? — спросил я его как-то, когда мы вытаскивали наш старенький трэктэр из глубокой раскисшей от дождей колеи.

Отец глянул на меня, бросил крыло, за которое тянул, и трэктэр с громким чавком сел обратно в грязь. Папаша выбрался на обочину, сел на кочку посуше и, вытерев руки о штаны, достал из-за пазухи свою любимую трубку.

— Иколокия, Натан. — сказал он, подпаливая самосад, — это такая штука, которая управляет всем живым. Когда она хорошая, лета знойкие, дожжы льют нечасто, но сильно, а в остальное время солнце высушивает власоглавок, так что они вовсе почти не успевают попортить репу. Хорошая иколокия, все и растет хорошо, не то, что сейчас.

Я тоже выбрался из колеи и уселся рядом с отцом, наслаждаясь нежданным отдыхом и сладким запахом табака из его трубки. Вот бы еще он дал мне пару раз затянуться.

— А что эта иколокия испортилась из-за Войны? — спросил я.

— Так, — кивнул отец, и протянул мне трубку. — До Войны репа была с твою голову, так. А теперь что? Даже с кулак не вырастает, земля словно через силу ее родит, как мы не бьемся. А дожжы? Сухих дней разве что неделю за все лето наберется. И все после Войны. Да ты давай-ка курево мое взад, ишь...

Я вернул отцу трубку и раскинулся на траве в полный рост. Иколокия представлялась мне женщиной, похожей на жену соседа Липая. Огромная белобрысая баба, такая что издали ее широкое лицо казалось гладкой лопоушниковой голяшкой. И злая, как беременная самка мозоленога. Липай всегда разговаривал шепотом, даже когда она была далеко, потому что на любые его слова она срывалась громозычным криком и страшной руганью. Одна моя мать из всех женщин ладила с женой Липая. Она говорила, что до Войны, когда был жив их малый сынишко Вовчик, его жена была доброй, хорошей крестьянкой. Война ее испортила, как иколокию.

Раздумывая таким образом, я ждал, пока отец докурит трубку. Было пасмурно и хладно, но свежий ветер успел подсушить траву на высоких местах. По небу с юга на север бежали белесые облака, пустые и прозрачные, излившие свою влагу на крестьян, живших южнее. Голова немного кружилась от крепкого отцовского табака и мне приблазнилось, что там, посреди облак, летят какие-то прозрачные люди. Летят и серебрятся.

Я спросил о том папашу и он, задрав к небу морщинистое лицо, щурился, силясь увидеть.

- То, Натан, небось был залетный фланер, - сказал он, немного погодя.

- Нет, тять, не фланер, - сказал я, - точно не фланер. Они летели как словно армуры из мамкиных историек, даже не махали руками и крыльев у них не было.

Отец отобрал у меня трубку и дал подзатыльник, чтобы я не болтал чепухи.

- То фланер был, - сказал он твердо. - А ты запростенько и спутать мог.

Кто я такой, чтобы с папашей спорить! Я и не стал.

Только однажды на ярманке в Туре я видел фланер и его летчика. Они привезли в лавку купца тонкую серую шерсть, такую красивую и дорогую, что только жена самого купца и щеголяла потом в серебристо-серой душегрее. Летчик был высокий черноволосый малый, с несходящим румянцем на щеках и тонкими веселыми морщинками вокруг глаз. Он сидел в кабаке «Ясный красный» на почетном месте у окна. К нему подсаживались только самые смелые из наших ребят, а сам я так и не решился.

Фланер же стоял на площади перед Турской управой. Стоял привольно, только что мелкие мальчишки позалазили на его узкие крыла и раскачивались там, хохоча и кидая камешки в побирушек. Фланер я разглядел достаточно, чтобы запомнить и не перепутать с серебристыми людьми, летящими среди облаков...

По осени, когда мы с отцом загрузили в хран последние мешки с урожаем, я залез на чердак, чтобы проверить под стрехой свой тайник. Пересчитал скудные медышки, которые мне удалось скопить - едва ли хватит надолго. Но делать мне было нечего, поэтому я дождался пока все домашние уснут, вытащил из дверного косяка старый отцовский нож и вышел из дома. Так и ушел бы, не оглядываясь, если бы не моя мать. Может быть, она знала, что я нипочем не захочу работать на керосиновом Заводе, а может быть просто уснула не слишком крепко и услышала, как я выходил. Только она догнала меня у самой калитки и схватила за рубаху.

Я испугался, что она разбудит отца и они вдвоем уж точно помешают мне уйти. Но мать только сказала:

— Не забывай нас, Натан. Помни. Храни тебя святые угодники.

Она дала мне в дорогу печеной репы, оставшейся от вечери, и обняла на прощанье.

Я ее не забыл.

До Северного тракта я добрался к утру, а к обеду небо затянуло тучами, закаплил дождь, но мне все было нипочем. Я быстро, даже почти не запыхавшись, дошел до поворота к дому Липая, помахал знакомой одинокой сосне посреди льняного поля, перешел речку Лисицу через широкий каменный мостик и почувствовал усталость только когда вдалеке показались широкие приземистые избы и управа Саженок.

Изморось к тому времени вымочила мою одежду насквозь, и я уже предвкушал, как в тамошнем кабачке усядусь к самому огню, возьму кружку самого дешевого сидра, чтобы кабатчик меня не погнал, и просижу, может даже до самого утра следующего дня. Что делать дальше — я в ум не брал. Надеялся на то, что наймусь к кому-нибудь в работники. Для своих годов я был рослый и мог надеяться, что найдется хотящий заплатить за меня керосиновый налог.

Но моим мечтам о тепле в тот день не суждено было сбыться. Едва Саженковская церковь перестала быть туманным призраком, а нарисовалась отчетливым острием, разрезающим низкие тучи, я услышал позади себя тревожные звуки — тарахтение трэктэра. По некоторым особенным причихиваниям и подвываниям, я безошибочно опознал голос нашего старенького мотора и понял, что отец решил не пожалеть керосина, догнать и вернуть меня взад.

Меня охватил ужас — спрятаться на дороге было некуда, добежать до Саженок мне не успеть, и хотя в полях звуки разлетаются далече, скоро отец меня увидит, и тогда не миновать мне черпать керосин до самой смерти.

Не помня себя я бросился через поле к синевшему на востоке леску. Я надеялся спрятаться в зарослях лопоушника, еще не совсем увядших в ожидании зимы, но не успел. Трэктэр позади меня чихнул, хрюкнул и снова затарахтел пуще прежнего. Оглянувшись, я увидел, что отец направил его по полю наперерез.

Так, как тогда, я не бегал больше никогда в жизни, выронил кулек с мамиными репками, потерял шапку, но знай переставлял ноги, не обращая внимания на кочки и только боясь оступиться, запутаться ногами в высокой рапсовой стерне.

— Натан! — крикнул отец. Его окрик должен был остановить меня, но на самом деле только подстегнул, словно зайца пищальный выстрел. Я перепрыгнул через неглубокий ров, отделявший поле от лесной опуши и шмыгнул за кусты лопоушника. Трэктэр за моей спиной фыркнул и замолчал. Я оглянулся и увидел, что передние колеса трэктэра накрепко застряли в вязкой глине. Отец вылетел с сиденья и теперь, тяжело вздыхая, поднимался из грязи.

— Натан! Ташка! — крикнул он, шаря глазами по лопоушнику. — Ташка! Вернись и помоги мне! Вытащим старикашку вместе, как бывалоч, сынок!

Я поднялся на ноги и едва не сделал, как он мне велел, только в самый последний миг удержался и побежал дальше, вглубь леса, слыша затихающий вдали голос отца. Из глаз моих сами собой бежали слезы, так мне жаль было старика, который теперь провозится с трэктэром до самой ночи, а то, так и не сумев вытащить его, бросит и потащится в Саженки за подмогой.

Однако через некоторое время я подуспокоился, остановился и понял, что жалеть мне впору самого себя. Лесок, в который я сбежал от отца, был мне знаком и не так чтобы очень велик. Но ночи в конце лета в наших краях сильно холодные, а какая-нибудь стая диких собак не побрезгует тощим мальчишкой.

Попечалившись потерянному ужину, я напился воды из канавки, что почище, пожевал уже подувядших ягод боярышни и решил было уже на свой страх и риск возвращаться в Саженки, как вспомнил, что как раз у леса, если идти от Саженок на север и на восход, стояла заброшенная клеевая фабрика. На ней до Войны склеивали просушенные листы лопоушника в огромные широкие пласты фланэры. Потом их резали иликтрической пилой на куски, связывали в штабеля и увозили в глубь Инперии, на фланэрный завод. Теперь иликтричество на фабрику давно не подавалось, да и во всех домах, что были мне известны, не было ни одной работающей иликтрической лампочки.

Заброшенная фабрика, конечно, похуже, чем теплое место у очага в кабаке, но все-таки лучше, чем ночной лес.

Когда я добрался до нее, уже почти совсем стемнело. В лесу вухали свилины и где-то вдалеке раздавалось фыркание мозоленогов. Воя или чего пострашнее не было слышно, на мое счастье. От фабрики остались только одно каменное здание без крыши, с выбитыми окнами и заросшими хмелем и повителью стенами. Сараи из лопоушника и фланэры разобрали сразу же, как фабрику закрыли, а глиняные постройки, в которых жили когда-то рабочие, рассыпались сами собой. Я полаял немного собакой, прежде чем войти в темный проход, чтобы распугать живость, а потом забрался внутрь. Когда мои глаза привыкли к темноте, устроился в углу, лицом к двери, так чтобы видеть вход. Правда, эта предосторожность была совершенно бесполезной — я провалился в сон сразу же, едва смежил веки.

Не помню, что мне снилось в ту ночь, но проснулся я незадолго до рассвета от холода и голодного бурчания в животе. Подкрепиться мне было нечем, а чтобы согреться, я решил забраться на верхний край стены моего ночного укрытия, а заодно и осмотреться. Лезть пришлось по тонким старым побегам хмеля, которые уже подсохли и сбросили листву, так что пару раз ломались прямо у меня под ногами. Но я все-таки не сорвался, вылез наверх как раз тогда, когда солнце позолотило восточный край неба. В этих лучах, словно туманных, смазанных, мир вокруг, такой знакомый и обнычный, показался мне сказочным.

Неподалеку прямо передо мной расположились Саженки. Старая фабрика стояла на пригорушке, так что управа и деревенька вокруг нее были видны мне как на ладони. Жители еще спали, только в одном окошке на самом верху башни горел огонек. Должно быть, то не спал пожарный смотритель. В крайнем доме лаяла собака.

В Саженки я не пойду, — решил я, немного подумав, — отец мог добраться до них и подговорить тамошнего кабатчика и его парней за мелкую денежку доставить меня обратно домой. Оставался, однако, вопрос пропитания, о котором мне не давал забыть урчащий живот. Я обернулся в другую сторону, стараясь разглядеть отцовский трэктэр. Но было слишком далеко, да и ветер слезил мне глаза, так что ничего не увидев, я только едва не потерял равновесия.

— Осторожней, малец, — проскрипел голос откуда-то снизу, из темноты, — не свались мне на голову.

От неожиданности я и в самом деле едва не свалился.

— Кто это? — спросил я, силясь разглядеть говорившего в темных углах развалин.

— Сосед, — ответил он и засмеялся, закашлялся. — Слезай, не бойся.

Я в самом деле оробел, разом вспомнив все сказки про встающих мертвых, которые рассказывала мама. Осторожно наклонившись, нащупал отцовский нож в голенище сапога.

«Сосед» заметил это и решил меня подбодрить.

— Да не бойся ты, в самом деле, — сказал он, перемежая свои слова жестоким кашлем, — целую ночь я проспал рядом с тобой, давно бы прибил тебя, если бы захотел — спишь-то ты как убитый.

Я спустился вниз и хорошенько разглядел «соседа». Это был всего навсего старый бродяга, один из тех, что иногда приходили на отцовскую ферму и помогали в работе за миску горячего супа. Седые волосы свисали по сторонам вытянутого лица растрепанными патлами. Само это лицо показывало в моем собеседнике опытного человека: оно было красно, морщинисто, мутные глаза неопределенного цвета полуприкрыты тяжелыми веками. Некоторое время мы разглядывали друг друга молча, после чего я воскликнул:

— Моя шапка!

И то правда — на вытянутой макушке бродяги, едва ее прикрывая, сидела шерстяная шапка, которую спляла мне мать, и которую я потерял, удирая вчера от отца.

Бродяга глумливо ухмыльнулся:

— Твоя? Оближи края! Шапочка со мною уже пару лет.

— Ты врешь, — вскипел я. — Вчера только я обронил ее на поле...

— Чем докажешь? — спросил он.

—Там... Там на подкладе пятно прожженое, я ей за раскаленную сковороду схватился однажды.

Бродяга стянул с головы шапку и вывернул ее наизнанку. Подпалина была на месте.

— Эк, — крякнул бродяга. — А давай меняться?

— На что? — спросил я недоверчиво.

— А вот у меня есть пара печеных репок и кусок пирога. — Он сунул руку запазуху и вытащил кулек с едой, который мне дала мать.

—Это мои репки! — снова заголосил я. — Мать мне их дала в дорогу...

—Тю, экий ты пострел, — сказал бродяга и на всякий случай снова спрятал куль. — Может скажешь, что сапоги на мне твои или салоп?

Я оглядел его одежду: сапоги были старые и жестоко стоптанные на пятках, но по виду еще крепкие, и совершенно точно не мои. «Салоп», в который он кутался, и вовсе представлял собой грязную дырявую тряпку.

—Не, — сказал я. — То не мои...

Куль с едой, хоть и увиденный мельком, напомнил моему животу, что репки должны были оказаться в нем еще вчера вечером, а воспоминание о матери, которая оторвала эту еду от семейного харча, чтобы спасти меня от кирасинового завода, и вовсе до слез меня расстроило. Я отошел от бродяги, сел на валявшуюся неподалеку гнилую балку и заплакал, размазывая слезы по лицу.

—Тебя как звать то? — спросил бродяга, усевшись рядом.

—Ташка… Натан.

—А меня Боян Береза. Слыхал небось?

Я с роду не слыхал ни про каких Боянов и потому только покачал головой.

—Сик транзит глория мунди, — вздохнул мой собеседник, достал из запазухи куль с едой, выбрал из репок самую маленькую и протянул мне. Я взял ее из его грязных пальцев мамину репку и с наслаждением отправил в рот. Остальная еда исчезала во рту Бояна с удивительной скоростью, так что я постарался побыстрее прожевать свое и ухватить еще хотя бы несколько кусочков.

—Вкуснота, — сказал Боян, доев остатки и вытерев рот тыльной стороной ладони. — Мамка готовила?

—Ага, — кивнул я, не успев удивиться его наглости.

—Хорошо. Так чего ты сбежал-то от такой кормежки?

Я хотел было снова обидеться на него, но потом меня самого разобрало любопытство:

—Ты скажи вперед что такое "сиктранзит", а потом я расскажу чего сбег, — сказал я, всем видом показывая, что хоть он и хитрец, а и я сам тоже не лыком шит.

—Эх ты, пустошь дикая, деревенька запустелая "сик транзит глория мунди" есть древние слова, означающее бренность известности. Когда-то я был известен и обласкан властями в Столице, и даже в таких глухих местах, как это, всякое сердце отзывалось на имя Бояна Березы. Может быть, ты знаешь историю об армуре и цинцессе? Это мое сочинение!

Эту сказку я знал и очень хорошо. Мать часто рассказывала ее мне и сестрам. И ни разу не упомянула ни о каком Бояне.

—Ты опять врешь, — сказал я уверенно. — Так же как про шапку и репки. Эту историйку мне мама сказывала с тех пор, как я себя помню.

Боян нахмурился. Было видно, что мои слова его здорово задели.

—Не вру. Не скрою, что шапку твою и куль с вкуснейшей едой нашел вчера на закате прямо посреди поля. Но про историю армура — не вру. До Войны я был писателем в Столице. Сочинял истории, за которые мне платили золотыми. Твоя мать, верно, сама прочитала эту историю в книге...

—Не знаю, что есть "книга", — ответил я зло, — Только мать моя читать не стала бы, даже если бы умела. Она порядочная женщина, а не какая-то там столичная фря.

Боян скрипуче рассмеялся на эти мои слова, но спорить не стал.

—Ладно, — махнул он рукой. — Можешь не верить. Все равно теперь твоя очередь — чего сбежал от мамки-то?

Я вздохнул.

—Отец собрался продать меня на керосиновый завод. Репа не уродилась, а у меня еще две сестры-малолетки, кормить зимой нечем будет.

Боян кивнул:

—А ля герр ком а ля герр.

—Чего? — переспросил я.

—А, неважно, — отмахнулся он. — Так ты, значит, в Столицу намылился?

—Не, — ответил я и вздохнул. - В Саженках думал наняться в работники.

Боян не ответил, но я и сам видел, что план мой так себе. По чести сказать, в глубине души я надеялся как-то пережить зиму, а весной, к севу, вернуться в родной дом на отцовские поля. Весной ему понадобятся еще одни руки и он с радостью заплатит за меня керосиновый налог. Надо только где-то перезимовать…

- Может, ты знаешь местечко, где нужен был бы хороший работник? - спросил я без особенной надежды.

Боян не отвечал, погрузился в свои мысли и сидел, почесывая сизый нос, бурчал животом, переваривая мамкины репки. Потом пошарил в пазухе, достал из под рубахи малую трубочку, вырезанную из тыквы-горлянки. Хорошей, тонкой работы...

- А нет ли у тебя, друг мой, еще и отцовского самосада? - спросил Боян задумчиво.

Я не ответил. Смотрел на знатную трубку подозрительно. Небось этот Боян ограбил кого в Саженках или тишком потащил дорогую вещицу.

Боян заметил мой интерес.

- Осталась от прежних тучных лет, да только с неделю уж не было в ее чаше ни листочка табака, только подсохший мох, семена лопоушника и прочая дрянь.

- Нету табаку, - сказал я.

- То-то и оно. Нет ничего в нашем мрачном полумертвом мире. Нет радости, нет надежды. Только такие юные дурачки, как ты, Натан, могут еще на что-то надеяться. Например, найти работы в мерзейшем и ничтожнейшем городишке вроде Саженок.

Я молчал, чувствуя горечь во рту. Сладкий вкус мамкиной репки уже совсем поисслюнявился.

- Ох, да и что сказать, - продолжал бубнить Боян, - был ты крестьянин, мог бы стать заводским работником, а стал бродягой, совсем как я, старый писака. Хинк иляэ лякримаэ.

Он наклонился к земле, пошарил по ней грязными пальцами, вытащил пучок сухой моховины и прямо с серой земляной пылью принялся пхать ее в трубку. Аж я сжалился, пошел порвал ему листов хмеля.

- Нельзя землей дышать, - сказал. - Землей мертвецы дышат.

Боян взял у меня листы, набил трубку и закурил, пощелкав большой мишметалловой зажигалкой, которую тоже незаметно вытащил из лохмотьев, служивших ему платьем.

- А ты, Натан, пожалуй что настоящая табула раза, - сказал он, блестя глазами, когда трубка раскочегарилась и ему удалось наконец вдохнуть дымка. - Да не хмурься, я не обидеть тебя хочу, а совсем напротив — похвалу тебе воздаю. Пусть у такого старичины, как я, и нет никакой надежды, а для тебя теперь наступает время широких возможностей. Весь мир перед тобой, спира, спера!

Ничего я не понял. Он постоянно вставлял посреди обнычных слов что-нибудь непонятное да еще с такой подковыркой, что и остальные, понятные, слова, словно бы пошатывались на своих местах и переставали казаться знакомыми.

- К примеру, Натан, почему бы тебе не сделаться пилотом? Авиатором? Летуном? А? Пилотом быть хорошо, друг мой, пожалуй в нашем полумертвом мире лучше всего быть именно пилотом. Одна девочка, ты ее не знаешь…

Боян задумался и даже пустил большую каплю из тусклого глаза, сидел, курил, шмыгал носом, так и не досказав, что за девочку я не знаю. Я уже хотел переспросить, как он вытер нос рукавом «салопа» и продолжил вовсе не о девочке.

- Знавал я парочку лихих парней, которые бороздили небо на своих легких фланерах. Летали в самую лютую непогоду и ничего не боялись.

—Это когда ж ты знавал их? И где же это было?

—Был знаком, — ответил Боян задумчиво. — Точно был знаком. С одним из них, звали его на старинный лад, Варахаил, мы даже были лучшими друзьями. А познакомились мы в веселом городе Ахангельске — лучшем городе на всем северном побережье!

—А не он ли, Вара… хал, приезжал в Туру на ярманку два года назад? — спросил я, потирая вспотевшие ладони.

Боян Береза приподнял кустистые брови и посмотрел на меня с презрением:

—Два года назад? Нет, малец. Вара пропал в небе в первый год Войны, задолго до твоего рождения. Тогда мы думали, что быстро закидаем врага бомбами и весело отпразднуем победу. Никто не подозревал, что Война затянется так надолго... Ох, Натан, хероем калцас… Но, прочь сомнения. Послушай, что я скажу тебе, малец. И знай, что старый Боян Береза уж верно не говорит глупостей. Нам с тобой, раз уж всемогущий случай свел нас, теперь по пути. Доберемся до славного Ахангельска и заживем! На главной площади там стоит Управа, которую когда-то проектировал славный архитектэр Поморкин, а рядом церковь Святого Натаниэля, твоего одноименника, покровителя небес, высокая и сплошь из дерева, потому как строилась еще в те благословенные времена, когда Север покрывали леса… На берегу моря, на самом обрыве, расположена фланерная площадка. Многое множество, сотни, а может быть и тысяча фланеров взлетают в небо над Ахангельском на рассвете. В этом славном городе живут пилоты и купцы, все богатые, хлебосольные люди, мы бы там славно набили бы животы в кабаке у Толстого Вячеслава. Добраться туда — отличная, отличная идея. Послушай меня, Ташка, судя по тому, что ночевал ты тут, в голоде и холоде, а не в теплом кабачке в Саженках, ты и сам понимаешь, что туда тебе не к чему соваться. Ну и мне, признаться, делать там нечего. Честно говоря, тамошние хозяева — ужасно скаредные люди.

Тут я скумекал, что он в Саженках чем-то хорошо поживился. А за воровство у нас карают строго — вываляют в перьях, выставят к позорному столбу посреди площади, а то и кнутом отходят до полусмерти. Если нас поймают вместе, то, чего доброго, примут меня за сообщника и воришку.

—Не пугайся, — сказал Боян, словно прочитав эти мысли на моем лбу. — Нас не поймают, потому что мы ведь не такие дураки, чтобы идти в Саженки. Мы пойдем через лес до Листвицы, меня там поджидает знакомый торговец, он собирается на Север и возьмет нас с собой, да прежде накормит и напоит до отвала.

—Через лес? — спросил я недоверчиво, испугавшись того, как легко он причислил меня в свои приятели. — Нет, — я решительно поднялся. — Бери мою шапку, черт с тобой, но пути наши разойдутся. И лучше вообще забудь, что и видел меня.

Боян пожал плечами, не переставая глумливо улыбаться.

Вот ведь привела судьба встретиться, — думал я, шагая по полю в обход Саженок. — Чудак, враль и ворюга. И все-таки чем-то он мне понравился. Может быть, тем, что и у него, как и у меня, был знакомый летчик, или тем, что он рассказал мне про город Ахангельск. Ведь и в самом деле славно было бы туда добраться, поглядеть на фланеры и пилотов, и на церковь-сплошь-из-дерева. Мураши побежали у меня по телу, когда я представил, что умыкнусь так далеко от родного дома и от папашиного поля. Пожалуй, так не успеешь вернуться к весеннему севу.

Так я размышлял, и сам не заметил, как почти вплотную подошел к саженковским огородам. Феклу и тыквы с них уже убрали, так что поживиться там все равно было нечем. Земля стояла пустой, и только враны важно ходили по раскопанной земле, выискивали личинок и время от времени издавая громкие крики "ии-кра, ии-кра".

Людей не было видно, словно все они попрятались в домы от какой-то неведомой мне опасности. Я миновал уже почти всю деревушку, как из-за последнего сарая прямо на меня выскочили трое дюжих молодцов, с инперскими нашивками на куртках. Остановившись всего на мгновение, я развернулся и что есть сил припустил назад, к заброшенной фабрике. Это были ловцы или, если говорить правильно, чиновники первой ступени инперского управления. Они занимались тем, что собирали по всем дорогам Срединных земель бродяг, беспризорников, пойманных на воровстве, а то и подвыпивших крестьян, не сумевших на свою беду дойти с ярманки до дома. Пока шла Война — отправляли бедолаг в армию, а теперь — на керосиновые заводы, на трудовую повинность. За каждого нового работника им платили серебряной монетой, но и свободный народ ловцов люто ненавидел, так что запросто могли их пристукнуть темной ночью. Поэтому ловцы и ходили всюдой по двое и по трое.

Я бежал изо всех сил, хорошо понимая, что шансов у меня немного. Ведь у этих злодеев не было трэктэра, который мог бы застрять в колее, их было трое, и ночь они провели не на жесткой земле. Мне удалось добежать до развалин фабрики и вильнуть за нее, но и ловцы были не лыком шиты: двое побежали за мной, а второй пошел в обход, чтобы схватить меня с другой стороны. Тут бы и пропала совсем моя голова, если в то самое мгновение, как я забегал за угол, покрытый засохшим плющом, позади меня не раздался пронзительный свилиный крик. Невольно я оглянулся и увидел, что один из моих преследователей упал на землю, сраженный камнем, метко пущенным ему в затылок откуда-то сверху. Я не стал мешкать и припустил сильнее, но и тот парень, что побежал мне наперерез, упал на землю. Третий, видно, решил не преследовать меня, а разобраться с таинственным камнеметчиком, которым, конечно же, был Боян Береза, больше некому. Я благополучно добежал до леса, скрылся в зарослях лопоушника и стал продвигаться по опуши.

Бедняга Боян, думал я, коря себя за неосмотрительность. Если бы только я послушался его, и не пошел бы к Саженкам, мы бы благополучно разминулись с ловцами. А теперь он, пожертвовав собой ради моего спасения, наверняка избит и связан, и обречен закончить дни, черпая в карьере ядовитый кирасин. Сокрушаясь таким образом, я все-таки счел благоразумным, едва отдышавшись, подняться и направиться по лесу в сторону, где, как я предполагал, располагалась Листвица. У меня там не было никакого знакомого, я даже не припоминал по именам землепашцев, живущих по ту сторону леса, но делать мне было все равно нечего.

Вложенный документ

История семьи Яхонта, составленная досточтимым государем библиотекарем Университета мессиром Яном Смородиной для приватного употребления и по частному заказу государя Натаниэля Середины, наследника замка Яхонта.

Изложение составлено на основе известных исторических фактов, редкостных документов

и со слов свидетелей событий, коих удалось разыскать

и посвящено памяти государя Люцифиэла Яхонты, более известного в Ахангельске

и прочих северных городах под прозвищем Летун.

Частица первая.

История фамилии Яхонта уходит в глубину истории, если мне позволено будет начать с каламбура. По-видимому, предки нашего главного героя получили своё прозвание от драгоценного камня, и дабы отличаться от общеупотребительного словца, поменяли в нём ударение, так что всё, кого довелось мне расспрашивать, произносили это прозвание с ударением на "о". Возможно, первые Яхонта происходили из людей не слишком законопослушных, скорее даже вольных, а говоря по простому, разбойников. Я делаю это смелое предположение только на основании изучения происхождения множества знатных северных фамилий, как то: Серебряный, Целковый, Смарагдов и прочих. Впрочем, на эту гипотезу вполне возможно не обращать внимания.

Можно предположить также, что само прозвание утвердилось не ранее собственно перехода замка (который построен существенно раньше основания Империи) в руки первых предков изучаемой семьи.

Самый известный в Империи член семьи Яхонта — прадед нашего героя, которого родители огласили в столичном храме также Люцифиэлом. Отец его был успешен при дворе Романа Пятого, прозванного Кривым, настолько, что сумел дать сыну примерное образование и доставить хорошую должность. Люцифиэл же не преминул воспользоваться заботами отца и вскоре занял при дворе место смотрителя за ночным горшком Императора, что позволило ему в тот же год взять в жены дочь семьи Рганца Мариулу. Этот брак способствовал карьере Люцифиэла, а значит и росту благосостояния семьи. Первенец Люцифиэла поступил в Университет святого Провидения, а по окончании оного получил офицерскую должность в императорской гвардии. К сожалению, впоследствии он отрёкся от отца и взял прозвание семьи матери - Рганца. Так что семьи Яхонта и Рганца, во времена жизни государя Люцифиэла Яхонта, ради которого мы и занялись исследованием, были связаны не только брачными, но и кровными узами.

Старшая дочь Мариулы и Люцифиэла, Анита, была пятнадцати лет выдана замуж за владетельного князя государя Станислава Волховского, что в итоге и послужило началом опалы и падения семьи.

Заговор Волховского - предмет исследований многих достославных учёных как в Южном царстве, так и в Северной республике. Разумеется, в качестве причин и целей Волховского называют и личные амбиции главы заговорщиков, и бедственное положение, в котором в то время оказались южные области Империи, и произвол Верховной Управы и ещё многое. Здесь мы удержимся от подробного рассмотрения событий, предшествовавших заговору и последовавших за его разоблачением - они известны. Осмелюсь от себя лично посоветовать государю Натаниэлю обратиться к труду уваженного мессира Бобринки "Падение Волховского", прекрасный экземпляр которого имеется в собрании нашей библиотеки.

После раскрытии заговора, следствия и суда положение семьи Яхонта не могло не пошатнуться. Люцифиэл провёл в подвалах Верховной Управы около года. Однако ему всё же удалось доказать, что брак его несчастной дочери был не следствием политического расчёта отца и уж тем более не объяснялся участием в заговоре. По счастью для Люцифиэла, бедная Анита ко времени следствия разродилась мальчиком, так что у её отца была возможность сказать, что брак с Волховским был нужен лишь для прикрытия позора. По всей видимости, Анита в самом деле любила Станислава, о его влиянии на женщин и не только на них ходили легенды. Однако последствия этой любви оказались для девушки ужасны: она вслед за мужем взошла на эшафот, передав перед тем новорождённого сына в руки церкви. Люцифиэл, Мариула и двое их несовершеннолетних детей наблюдали за казнью Аниты по приговору суда.

Затем, по этому же приговору, после церковного покаяния семья Яхонта за исключением старшего сына, ставшего Рамиэлем Рганца, была выслана без срока в родовое гнездо.

Люцифиэл, Мариула, их сын, проживший пять зим в столичном тепле и удовольствиях двора, именем Азариэл, и дочь, чуть старше годами, имени которой нам не удалось выяснить, так как вскоре после переезда семьи на Север, она скончалась.

Это было нелёгкое время для всех, семье было оставлено совсем немного от былой столичной роскоши, Мариуле пришлось обустраивать старые холодные постройки замка. Правда, надо отдать должное Люцифиэлу - свои скудные ресурсы он потратил на то, чтобы устроить в замке по тем временам модную новинку - отопление от керосинового котла. Уже его сын, Азариэл, женившись на дочери местного землевладельца, соседа и влиятельного человека в Ахангельске, добился для семьи если не прежних богатств, то уважения всего севера.