Соло для двоих

Глава 1

Она сидела тонкая, такая вся словно прозрачная, в ореоле золотившего ее силуэт падающего из окна света.

Тонкие ее пальцы невесомо порхали над клавишами, каждый взлет сопровождался таким же легким, словно невесомым звуком.

У Андрея свело скулы и сладко ныло в груди, а еще захотелось раствориться во всей этой сумасшедшей прозрачности, тонкости, соединиться с обнимающим ее падающим светом, самому стать этим светом, этим воздухом, этими словно выдыхаемыми ангелами божественными звуками.

Он чувствовал себя где-то на грани, а потом и за этой гранью и еще дальше, там, где нет ничего, ни этого, словно наполненного хрустальными слезами вечности, кабинета, ни старого рояля, ни ее, ни его, ни самих граней, ни вообще ничего, кроме чистого первозданного эфира.

Он словно падал — и он действительно чуть не упал – опертые на перевернутый на попа стол локти онемели, один из них соскользнул, и он чудом удержал равновесие.

Пальцы Евы на мгновение замерли, впрочем, тут же возобновили движение — она то ли не услышала, то ли решила не обращать внимания.

— Ну что ты опять тут торчишь? — послышался недовольный голос Карины.

Андрея окатило запахом ее холодных, как сердце айсберга, духов.

— Медом тебе, что ли, тут намазано?

Андрей буквально набросил онемевшую кисть на лежащий на том же столе телефон и сделал вид, что листает ленту друзей.

— Если бы я тебя не знала, решила бы, что она тебе нравится.

Карина вышла перед ним, встала в проем, закрывая играющую на фортепиано Еву (та со своим инструментом находилась в кабинете; Андрей – в коридоре).

Карина была, как всегда, великолепна – высокая, в длинной юбке с длинным же острым разрезом, в который выглядывала длинная, совершенная по своей форме нога, в белоснежной блузке и со сложно уложенными волосами.

— А то! — фыркнул Андрей, постаравшись, чтобы это вышло как можно естественнее. — Прямо ночей из-за нее не сплю!

Он подвигал онемевшими пальцами, безуспешно попытался сжать их в кулак.

— Золушка, тоже мне, — бросив презрительный взгляд через плечо на Еву, сказала Карина. — И играет как Золушка.

Андрей не совсем понял, что плохого в Золушке или игре как Золушка, но уточнять не стал. Карина мягко, но решительно взяла его под руку, вывела из кармана-коридора, ведущего к единственному кабинету, в котором на старом рояле играла Ева, и мимо дверей других кабинетов повела к стеклянной двери.

За дверью был новый, недавно пристроенный корпус — с широкими светлыми коридорами, огромными учебными кабинетами, огромными, в пол, окнами. Над коридором вместо потолка тянулась лента остекления, за которой виднелось синее с белыми облаками небо.

Все основные учебные кабинеты находились в новом корпусе. В старом проводились в основном индивидуальные занятия, в нем также была библиотека и вся администрация академии.

— А что это она играла? — спросила Карина.

— Понятия не имею, — быстро, пожалуй, даже слишком быстро, откликнулся Андрей. — Да я и не особо слушал.

— Настолько засмотрелся, что даже оглох, — констатировала Карина.

Андрей подумал, что она теперь будет поминать ему это до второго пришествия.

— Лучше бы и правда оглох, — сказал он. Пошурудил пальцем в ухе, словно пытался вытряхнуть попавшую туда воду. — Сумбур какой-то, а не игра. Какая-нибудь ерунда ее собственного сочинения.

Специализацией Евы была композиция.

— А говоришь, особо не слушал, — упрекнула Карина.

— Я обманул, — сказал Андрей, подпустив в голос нужные нотки. — Конечно, я слушал. И смотрел. Прямо глаз не мог оторвать!

— Я так и знала! — совершенно другим тоном сказала Карина (оттаяла). — Только и думаешь о всех этих!.. Никуда нельзя отпускать!

Она погладила его по руке.

— Так ты и не отпускай, — сказал Андрей, обнимая ее за талию.

Подумал: и правда, чего это он?

Не о том думаете, Андрей Сергеевич, сказал себе он. Рядом с вами такая девушка. Не девушка – мечта. Настоящая королева. Не то что эта (действительно) Золушка. Золушка хороша в сказке, в реальной жизни такая, как она, никогда не получит ни свою карету, ни принца.

Он притянул к себе Карину; та, делая вид, что недовольна, вывернулась и шлепнула его по рукам.

— Играешь сегодня? — спросил он, хотя точно знал, что она сегодня играет.

Расписание на сегодняшний день у них было примерно одинаковым — утром индивидуальные занятия, до обеда теория, потом — игра в ансамблях. Инструментом Карины была флейта, а Андрей специализировался на фортепиано. Часть дней в неделю они играли с Кариной в одном составе, часть — в разных. С Евой он не пересекался (та тоже играла на фортепиано), с ней пересекалась Карина.

Карина проворчала что-то в том смысле, что давно пора запомнить ее расписание, он ведь не просто ее парень, а без пяти минут муж, и хватит ее опять тискать при всех, знает ведь, что она этого не любит, и свернула в столовую.

Лишенный якоря Карины, увлекшийся Андрей (он начал ей отвечать что-то о том, что он прекрасно знает ее расписание, но таким образом хотел проявить как бы заботу) по инерции проскочил дальше, чертыхнулся и бегом вернулся к Карине.

В столовой все уже были в сборе.

Вадим с Олей (они были парой), Артем с Антоном и Таня.

Сидели все на своих обычных местах за стоящим вдоль окон столом. Это было лучшее место в столовой – отделенное со стороны раздачи витражной перегородкой, на возвышении, отсюда через большие окна открывался отличный вид на раскинувшийся за окном пейзаж (роща, река и равнина — словно скопированные с картины художника). По неписаной традиции стол принадлежал им семерым, и остальным студентам доступ к нему был закрыт. Остальные прекрасно размещались за другими столами, число мест за которыми примерно вдвое превышало количество самих студентов.

— А, маэстро! — при виде Андрея воскликнул Вадим. — Ваше величество!

Он шутливо поклонился Карине.

Андрей галантно пододвинул будущей жене стул, усадил, и только потом сел сам.

— Сегодня у нас на обед фуга ля минор, — сообщил Вадим, обводя рукой стоящие в середине стола накрытые чаши.

— Рыба, — расшифровал сообщение приятеля Андрей.

— Рыба в сметанном соусе! — важно поправил тот.

— И ризотто, — добавила Оля. — Обожаю ризотто!

Она указала на чашу с ризотто, Вадим тут же вскочил, положил ей оттуда в тарелку.

— Как ваши дела, маэстро? — спросил Андрея Вадим. — Как ваши этюды?

— Нормально, — буркнул Андрей — нашел о чем спросить перед едой (он работал над этюдами Ференца Листа, сборником так называемых «Этюдов высшего исполнительского мастерства», и дело шло довольно туго).

— Нормально — это тоже неплохо! — сказал Вадим. — Мне кажется, друг мой, вы слишком к себе строги.

Он положил себе еще рыбы (судя по виду, это был обычный минтай).

— Вам, Андрей Сергеевич, нужно повышать вашу самооценку, — продолжил он. — С таким подходом вы далеко не уйдете.

Андрей хотел ему сказать, что с самооценкой и прочей уверенностью у него все в порядке, если не верит, пусть посмотрит на сидящую рядом великолепную Карину, да и вообще хватит разводить тут опять свое словоблудие, но Карина демонстративно тяжело вздохнула (когда же ее будущий муж вспомнит о своих обязанностях?) и он принялся ее обслуживать.

— О, вот и наша премьер-лига! — сказал, фыркнув, Антон — они с Артемом сидели спиной к окну, лицом в зал.

Уже наполнивший тарелку Карине и себе Андрей машинально коротко обернулся.

В обеденный зал заходили остальные студенты.

Кроме «премьер-лиги» их еще называли «запасной состав», а особенно злые (вроде Артема) называли их «низшая лига», или «гнездо». Это были дети из семей, не имеющих к музыке никакого отношения (бизнесмены, военные, чиновники и прочие). Одни попали сюда за деньги родителей – просто потому, что это престижно. Другие – по квоте – это были лучшие ученики или победители конкурсов.

Выскочки.

Неудачники, которым дали шанс.

Все сидящие за столом у окна входили в так называемую «высшую лигу». Все они были представителями музыкальных династий. Дети дирижёров, солистов, профессоров консерваторий.

В отражении висящих в простенках зеркал Андрей видел, как рассаживаются остальные. Хмыкнул – ни манер, ни подобия галантности, никаких признаков воспитания. Премьер-лига во всей своей красе.

— Ну и как все-таки твои этюды? — начала «светский разговор» Оля.

Андрей мысленно послал ее к черту – еще один доброжелатель, чтоб ее.

— Замечательно, — сказал он, цепляя вилкой кусок рыбы (это оказался судак).

Хотел продолжить – сказать что-нибудь вроде того, что такие вещи не просто приводят технику в совершенство, но заставляют расти интеллектуально и духовно, но не успел – увидел в отражении Еву. В ушах у него тонко зазвенело, и на какое-то время он потерял связь с реальностью. Он продолжал двигать вилкой, жевать, что-то при этом даже говорить, но делал это автоматически, не задумываясь.

Она была в своем неприметном сером платье, с забранными в хвост волосами, при этом она выделялась среди остальных как лебедь среди уток, или золотая струна среди ржавых валторн. Все такая же невозможно тонкая, какая-то как будто воздушная, у Андрея мгновенно вдруг запершило в горле и защипало в глазах.

— Ну что вы пристали к человеку, в самом-то деле, — вернул к реальности его голос Оли. — Не видите, что ли, он весь там, в музыке. Вам, бесчувственным, этого не понять.

Она с дружеским участием сжала Андрею руку.

— Вот-вот! — буркнул он, чувствуя, что у него, кажется, увлажнились глаза (еще не хватало!). — Никакого чувства прекрасного!

Подумал: интересно, видит ли Еву Карина, и, самое главное, видит ли она, что она видна в отражении Андрею?

— Кое-кто уже, кажется, приобщался сегодня к прекрасному, — словно услышала его Карина.

— Вся наша суть в приобщении к прекрасному! — важно заметил Вадим. — И наше назначение — приобщать к прекрасному других!

Андрей хмыкнул.

Назначение Вадима после окончания академии было нести прекрасное исключительно себе и своей семье — его отец, когда-то знаменитый музыкант, теперь был крупным бизнесменом, меценатом и одним из спонсоров академии, мать была дирижером.

— А я считаю, что самое важное — нести прекрасное детям, — подала голос Таня, и, как и всегда, когда она что-либо говорила, после ее слов возникло неловкое молчание.

Таня была в их среде недавно, ее привела Карина. Таня изо всех сил пыталась влиться и стать своей, но получалось у нее не очень.

— Я думаю, у каждого из нас есть свое предназначение, — с глубокомысленным видом произнесла Оля (кажется, просто пытаясь спасти ситуацию). — Главное — понять, в чем оно.

Андрей страшным усилием воли заставил себя отвести взгляд от Евы и стал смотреть в другое зеркало на сидящего за другим столом Славу. Слава заметил его взгляд, подмигнул, и Андрей торопливо отвернулся – еще не хватало, чтобы его заподозрили в контакте с членом низшего общества.

— И вообще, они не виноваты, что они такие, — в защиту низшего общества сказала Оля. — Они же это не специально.

— Неспециально можно оказаться не в том месте и не в то время, — наставительно изрек Вадим. — Но если уж ты родился не в той семье, здесь уже ничего поделать нельзя.

— Фу, как некрасиво! — Оля стукнула его двумя пальцами по руке.

— Это реальный мир, детка! — сказал тот, осклабившись. — Добро пожаловать!

Он с удовольствием облизал вилку.

— Делить людей на высшую и низшую касты только по признаку рождения – такого я от тебя не ожидала, — сказала Оля, впрочем, без всякого неудовольствия или осуждения, даже, кажется, с шутливым одобрением.

— Ты думаешь, это так легко? — воззрился на нее Вадим. — Думаешь, так легко родиться в такой, например, семье, как моя? И потом всю оставшуюся жизнь только и делать, что соответствовать ожиданиям? Нет, дорогая моя, это совсем нелегко. — Он покачал пальцем перед Олиным носом. — И я бы… — он развернулся, повел рукой. — Я бы с превеликим удовольствием поменялся бы местами с любым из них. Вот клянусь, с любым! И сидел бы потом тихо в своем тихом пруду, занимаясь своими тихими делами.

— Слушайте, а что там наш эксперт? — торопливо спросил Андрей, чтобы сменить неприятную для него (с каких это пор?) тему.

— О, наш эксперт, кажется, делает большие успехи! — тут же подхватил тему Вадим. — И уже, по-моему, доказал то, что доказали до него два десятка других экспертов.

Он усмехнулся.

— Это ты считаешь успехом? — с сарказмом спросил Артем.

— Любой результат трудной работы есть успех! — наставительно подняв палец, сказал Вадим. — Даже если он повторил результаты исследований всех тех, кто был до него. Что нам было известно? Что эта партитура была написана великим Белогорским. Что доказал наш эксперт? Что наша партитура написана великим Белогорским.

Андрей все-таки не удержался и снова посмотрел на Еву.

Фамилия ее была Белогорская, и она была потомком великого композитора. Злые языки говорили, что именно по этой причине ее взяли в их закрытую академию, а вовсе не из-за ее впечатляющих способностей и трех подряд побед в международных конкурсах.

— Как говорится, исключение только подтверждает правило, — продолжал Вадим. — Но в нашем случае его подтвердило как раз подтверждение. Что ни в коем случае ни есть плохо.

Он замер, все так же с поднятым пальцем – кажется, сам задумался над смыслом только что им произнесенного.

— Что там исследовать, не понимаю, — проворчал Артем. — Да и какая уже, в сущности, разница – он это написал или нет? Произведение есть, оно закончено, и от того, что кто-то вдруг докажет, что вторая его часть написана другим человеком, ничего принципиально не изменится.

— Это для тебя не изменится, — сказал Вадим. — Потому что ты мужлан.

— Я-то, может, и мужлан, — ничуть не обиделся, а даже, кажется, обрадовался Артем, — но сути это не изменит. Только лишнее беспокойство.

Андрей, наконец, отвел взгляд от Евы и во избежание соблазнов стал смотреть исключительно в свою тарелку.

Его соседи продолжали говорить, но он их уже не слушал.

Сменил тему, да уж.

С другой стороны – действительно, сколько это может еще продолжаться? Давно доказано, что вторая часть великой Третьей симфонии великого Белогорского написана им самим, а не, как утверждают некоторые, другим человеком. Оригинал партитуры хранился здесь, в музее их академии, и именно с ним уже третий день занимался приехавший из столицы эксперт. Проведено было уже больше двух десятков исследований как самой партитуры (бумаги, почерка, чернил), так и стиля великого композитора. Все исследования подтверждали ее подлинность, но, тем не менее, время от времени находились те, кто желал результаты этих исследований опровергнуть. Третья симфония считалась лучшей из всего, что создал гений Белогорского, и по праву входила в число мировых музыкальных шедевров.

— Или вот, например, взять нашего Андрея, — оторвал Андрея от размышлений Вадим. — Ему от того факта, что вторая часть написана не Белогорским, ни тепло ни холодно. Его кредо – приобщение к прекрасному — от этого не изменится. Его жизненный путь останется прямым и ясным.

Андрей вздохнул – он мог бы сказать, в чем на самом деле его кредо, а точнее – каков будет его жизненный путь, но не стал – иначе Вадима потом никогда не заткнешь.

Жизненный путь Андрея был предопределен.

Андрей был, что называется, обречен на успех.

Его отец – пианист с мировым именем, мать – композитор всех последних нашумевших блокбастеров, и поэтому у Андрея не было ни единого шанса выбрать иную стезю. Даже если бы он захотел, изменить он ничего бы не смог.

А он бы захотел? — уже в который раз спросил себя он и уже в который раз понял, что не знает. Для этого нужно было для начала хотя бы немного отклониться от курса, попробовать, как это, там, за стезей, но и этого он сделать не мог.

И чего это вам опять надо, Андрей свет Сергеевич? — разозлился на себя он.

Снова вы сомневаетесь, снова вас тянет непонятно куда. Радуйтесь, чтоб вам провалиться, ей-богу! Все у вас есть, все вам поднесли буквально на блюдечке. Даже девушка у вас – лучшая из лучших. И ведь любит вас, идиота.

Он украдкой посмотрел на Карину.

Девушка, может, и лучшая из лучших, а пялится он на какую-то Еву.

Да ты посмотри на нее, друг мой Андрей!

Он посмотрел на Еву в отражении зеркала.

И что в ней такого?

Мелкая, тощая, ровная, взгляду не за что зацепиться. Лицо несимметричное, один уголок губ все время смотрит вниз. Единственное, что выделяется на лице, так это глаза, и то они какой-то неправильной формы. Все время одна, сама по себе — ее даже свои не любят, а это уже говорит о многом.

Он проследил, как Ева встает и следует к умывальникам, а стоящие на ее пути между столов Валентин и, кажется, Илья даже не шелохнулись, чтобы ее пропустить, так и остались стоять, словно не замечая, и ей пришлось обходить их, возвращаясь назад.

Играет, конечно, хорошо, этого не отнять. И даже неплохо сочиняет.

Но это и все.

Он посидел, размышляя о том, может ли один человек влюбиться в другого только и исключительно из-за его музыкальных или каких-то иных талантов, что такое вообще эта химия любви, какие именно процессы в организме она запускает (или процессы запускают ее?), но ни к какому определенному выводу не пришел.

— Ты идешь? — снова недовольно спросила его Карина – она уже закончила обедать и даже встала, глядя на Андрея сверху вниз.

— Конечно! — Андрей вскочил, задвинул свой стул и стул Карины, подставил ей руку и повел к выходу.

Глава 2

Ева постояла, решая, закрыть дверь или оставить открытой.

А если опять придет он, придет, встанет и будет смотреть?

Она, не трогая дверь, прошла к круглому стулу, села, погладила полированную крышку. Крышка была теплой и, кажется, чуть вибрировала, то ли пытаясь что-то сказать, то ли отдавая ладони Евы свою память о проигранной музыке.

Сам рояль был очень старый, возраста самого здания, если не старше. Ева наверняка этого не знала, но чувствовала.

Она вообще много что чувствовала.

Например, ноты на бумаге.

Она почувствовала их сразу, как только впервые увидела (ей было года три или меньше), и никакие объяснения (размер, доли, такт и прочее) ей были уже не нужны.

Или рояль.

Здесь ей тоже ничего не нужно было объяснять и показывать, все знания словно пришли сами, стоило ей только первый раз забраться на крутящийся стул (это тоже было тогда же, в три года).

Также она чувствовала и людей – но не всех, а только некоторых.

Большинство для нее были все холодно-чужие, неприступно-одинаковые, и смотрели на нее так же – одинаково холодно, или как на пустое место – вообще не замечали. Здесь дело было то ли в ней самой – вид у нее тоже был не сказать, чтобы особенно приветливым, то ли в испускаемых ею волнах (или что от нее исходило такое, благодаря чему она все чувствовала); то ли это была плата за этот ее дар – Вселенная, как известно, стремится к равновесию, поэтому если у человека в одном месте много, значит в другом, определенно, будет мало. Это в общем-то было нормальным, такое правило вполне ее устраивало, такое правило она принимала и понимала. Ведь если у одного будет все, а у другого ничего – это несправедливо, поэтому Вселенная, давая одному в одном направлении много, а в другом – мало или совсем ничего, таким образом, как будто уравнивает людей, не делая никого определенно выше или, наоборот, ниже. Другое дело, поймет ли это человек, и, если поймет, станет ли правильно пользоваться.

На ее памяти почти никто этого не понимал, и, соответственно, правильно не пользовался. Большая часть известных ей людей были своей жизнью недовольны, что-то постоянно искали и что-то от этой жизни требовали.

Ева же давно приняла все как есть, на жизнь не роптала и давно уже ничего от нее не требовала. Свое здесь положение она приняла сразу, ничего никому доказать не пыталась. Ее не принимали и почти не замечали – ну что же, значит, так тому и быть. Ей даже проще – не нужно тратить время на бесполезные разговоры и изображать из себя того, кем она не являлась.

Она положила руки на клавиши.

Вибрация здесь была еще сильнее, от клавиш прямо к Еве потекли ровные музыкальные волны.

«Пятая симфония», «Фуга ре минор», «Токката до мажор», «Весенние этюды» – всё, что играли на этом рояле когда-то, всё это осталось в нем, и теперь он делился этим с ней.

Она тронула клавиши, и тут же услышала и свою недавно проигранную здесь мелодию.

Она протекла в ее пальцы, и выше, и глубже, и скоро она ничего не слышала и не видела, кроме этой мелодии.

Это было как откровение, как тайное знание. Которое она сначала отдала, а затем получала обратно. И это было уже не просто откровение или просто тайное знание, это было их совместное откровение (ее и рояля), знание, известное только им двоим, и из-за этого обретшее особую ценность, особенный привкус, оценить которые могли только они двое.

Когда все закончилось, Ева посмотрела в оставленный открытым дверной проем.

Кажется, там никого не было.

Он не пришел. И вряд ли уже придет.

Она подумала, что как будто бы его ждет.

Про себя усмехнулась – не могла она его ждать. Она вообще никого не могла ждать. Не было в целом мире человека, которого она стала бы ждать.

У нее была она сама, была ее музыка, ее дар, и ничего ей больше было не нужно.

Она снова посмотрела в проем, и подумала, что, кажется, боится.

То ли того, что он придет, то ли наоборот – что не придет. Он был одним из немногих, кого она тоже чувствовала, видимо, это ее и пугало. Что именно она чувствует, точно сказать она не могла.

Для этого нужно было с ним сблизиться, то есть, оказаться на определенном расстоянии, и второе – нужно было разрешить себе его почувствовать.

Разрешать она не хотела.

Это было чревато – в большинстве случаев все ее разрешения заканчивались разочарованием. Хватит с нее разочарований и прочих ненужных волнений, поэтому с ним она делать этого не станет.

Правда, так она не узнает, зачем он приходил, но это уже и неважно. Логичная мысль о том, что его можно просто спросить, в голову ей даже не пришла – по ее опыту лишние вопросы лучше было не задавать, в идеале – вообще никакие не задавать и ограничиваться минимально необходимым для взаимодействия минимумом. Например, таким, каким она пользовалась при совместной с кем-то игре. Или для контакта с соседкой по комнате (слава богу, та тоже была как бы сама по себе и с лишними вопросами и комментариями не лезла). Минимума было вполне достаточно, его вполне хватало на любые контакты, и расширять его (например, задавая неуместные вопросы) она не собиралась.

Она пробежала пальцами по клавишам, те благодарно отозвались в ответ.

Она пробежала еще раз, потом еще, потом заиграла.

Для того, чтобы разделить откровение, сначала нужно было его отдать – и старый рояль подходил для этого лучше всего.

Он никому, кроме нее, ничего не расскажет, он никогда не предаст, он всегда отдаст ей больше, чем она отдала ему.

Она подумала, что подобное, кажется, было и у ее великого предка.

По рассказам бабушки, он тоже умел чувствовать музыку и сам инструмент. Людей, видимо, не мог – во всяком случае, об этом бабушка ничего не говорила. Предок был знаменит, гениален, общителен, и женат на самой красивой женщине Петербурга. Он имел много учеников, и вообще, по словам бабушки, жил легко и красиво (впрочем, в этом бабушке доверять не стоило – все, кого она знала, жили или легко и красиво, или трудно и больно, промежуточных вариантов у нее не было).

В переселение душ Ева не верила (на это намекала бабушка). Было в этом что-то если и не унизительное, то довольно неприятное. Душа Евы принадлежала ей, это единственное, что у нее нельзя было отнять, и она не желала бы однажды узнать, что и она когда-то была другим человеком (пусть даже и таким гениальным, как ее прапрапрадед).

Пальцы ее сами вдруг проиграли вступление «Третьей симфонии», она расслабилась, позволила играть им дальше.

Они пробежали начало, тщательно и с любовью перебрали середину, грохнули в финале первой части.

Вышли на вторую.

Здесь, как ни старалась Ева, играть правильную версию пальцы отказывались. Они упорно играли нечто свое, и это свое, стоило это признать, Еве нравилось больше.

У нее также был свой вариант второй части, но даже ее пальцы об этом варианте не знали. Он был только в ее голове, его не было даже нигде на бумаге.

Она убрала руки вниз.

В том, что вторая часть была написана не Белогорским, она была уверена. Для этого ей не нужно было проводить никаких экспертиз.

Она МОГЛА быть написана им, но он ее НЕ писал.

Она была не просто в этом уверена – она абсолютно точно это знала.

Так же, как абсолютно точно знала все об этом рояле.

Так же, как абсолютно точно знала все об этом здании.

Или о любых увиденных ею нотах.

Кому это было нужно, при том, что сам Белогорский – и она это тоже знала – вторую часть все-таки написал?

Зачем это было нужно этому кому-то?

Куда делась написанная предком часть?

На эти вопросы ответов она уже не знала, и искать не пыталась.

Ни к чему это было. Всё уже сложилось так, как сложилось, и незачем было всё это тревожить. От этого не станет лучше ни ей, ни кому-либо другому.

Она все-таки позволила непослушным пальцам проиграть их личный, их трехсуставного величества, вариант, слушая его с неподдельным интересом и где-то даже с завистью, потом снова убрала руки вниз.

Она точно знала, что если разрешит им сыграть еще раз, вариант будет похожим, но немного другим.

Следующий — тоже похожим, но тоже другим.

Новый и все после него – тоже.

И каждый будет по-своему хорош, и каждый будет отличаться ровно настолько, чтобы его можно было назвать другим (не худшим, не лучшим, просто другим).

Но каждый все равно будет хуже, чем придуманный ею. Который она никогда и, самое главное – никому не сыграет. Он был только и исключительно для нее, принадлежал только и исключительно ей, и доверить его она не могла даже роялю.

Ева вдруг скорее почувствовала, чем заметила чье-то в коридоре присутствие, и даже как будто поняла, кто это.

Это был он, но он был далеко.

Во всяком случае, на таком расстоянии, чтобы она поняла, что это он, а он мог услышать играемую ею музыку, но не более того.

Она посидела, прислушиваясь – он оставался там, где был, и приближаться не собирался, сама она играть больше тоже не собиралась, к тому же, подходило время совместных занятий, поэтому она встала, аккуратно закрыла крышку и вышла из кабинета.

Глава 3

Ректор Аполлон Олегович Баренцев взошел на кафедру, оглядел зал.

— Все собрались? — то ли спросил, то ли констатировал он. — Хорошо. Тогда начнем.

Он поправил очки.

— Для начала я попросил бы всех убрать телефоны. То, о чем я скажу, очень серьезно и не подлежит разглашению.

Он обвел всех присутствующих долгим внимательным взглядом.

Сидящие с телефонами послушно попрятали их в карманы.

Андрей с Вадимом переглянулись. Они сидели на втором ряду вместе со всеми своими (слева от Андрея – Карина, Таня и Антон, справа от Вадима – Оля и Артем).

— Произошедший инцидент — событие из ряда вон выходящее, — продолжил ректор. — Такого не случалось за все время существования нашей академии.

Он сделал паузу.

— Сегодня ночью в наших стенах произошла кража. Была похищена знаменитая партитура второй части «Третьей симфонии» нашего великого соотечественника Владислава Белогорцева. Похищена прямо из кабинета, в котором с ней работал наш уважаемый Рафаэль Сигизмундович.

Он посмотрел на сидящего с краю на первом ряду эксперта Тальмана Рафаэля Сигизмундовича.

Тот печально кивнул.

По залу пробежал ропот.

— Нами было принято решение полицию пока не вызывать, в надежде, что тот, кто это сделал, одумается и вернет партитуру обратно, — продолжил Баренцев. — Я, конечно, не рассчитываю, что сделавший это признается здесь и сейчас, — он сделал паузу, глядя в зал, как будто и правда рассчитывал на признание. — Но у этого человека будет время. Настоятельно рекомендую ему как следует подумать, все взвесить, оценить последствия своего поступка и все исправить, пока не стало слишком поздно.

Он снова сделал паузу.

— А почему вы решили, что партитура еще здесь? — спросил Артем.

— Я не хочу разглашать детали, — сказал ректор. — Но нами проведено короткое расследование, которое подтвердило, что она еще в эти стенах.

— А почему это сразу мы? — громко спросил Вадим.

— Я и не говорил, что это именно вы, — сказал Аполлон Олегович. — Я вообще пока никого ни в чем не обвиняю. Я ставлю всех в известность. И хочу, чтобы тот, кто это сделал, меня услышал и принял правильное решение. В случае, если он это сделает и вернет партитуру, мы забудем об этом, сделаем вид, что ничего не случилось. Таким образом не пострадает ни он, ни доброе имя нашего заведения.

Он поднял руки на уровень груди.

— Я не знаю, кто это сделал – кто-то из студентов или нет, но повторяю – я очень рекомендую этому человеку одуматься. В противном случае мы вынуждены будем пригласить представителей органов охраны правопорядка. И уже дальнейшее перестанет зависеть от нас, и виновный понесет наказание по всей строгости закона.

Он снова обвел всех взглядом.

Андрей понял, что сидит, набрав воздух в грудь с того самого момента, как услышал о краже.

Выдохнул.

Ничего себе, новость!

Похищение партитуры!

И где!

В их закрытой, изолированной от внешнего мира академии?

Он оглядел присутствующих.

Кто-то из них был похитителем.

Кто?

И как это, интересно, определить?

На всех лицах было удивление, на некоторых растерянность и страх. Одни переглядывались, другие переговаривались, третьи смотрели на ректора.

— Мы со своей стороны попробуем разобраться в случившемся, — продолжил Аполлон Олегович. — А пока я хотел бы попросить вас о сотрудничестве. Это не принуждение, не приказ, а всего лишь просьба. И очень надеюсь на ваше понимание. Телефоны, планшеты, ноутбуки – все, что может быть средством связи… Сдать старостам групп.

По залу снова прокатился ропот.

— После завершения разбирательства вы все получите обратно. — Он снова поднял руки. — Я повторяю – это не приказ, а просьба. Вы все должны понимать, к чему приведет утечка информации. Это не нужно ни вам, ни нашему заведению.

— А кто не сдаст, тот, значит, и есть тот самый тихушник, — негромко сказал Вадим.

Карина тем временем встала (она была старостой), взяла из рук подошедшей завуча Василины Валерьевны коробку и двинулась с ней по ряду.

— Дорогая, это никак не помешает нашей любви! — с чувством сказал Вадим, глядя на свою Олю и первым кладя в коробку свой телефон. — Я всегда с тобой! Здесь! — он приложил руку к груди. — И здесь! — он коснулся головы.

Оля прыснула.

— И еще кое-что, — сказал ректор. — В рамках нашего собственного расследования мы будем вызывать всех по очереди на беседы. Прошу также отнестись с пониманием. И не торопиться с выводами. Если кого-то вызвали, например, повторно, это не значит, что этот человек виновен.

Он повысил голос, потому что в зале зашумели.

— Это значит, что нам просто не хватает какой-то информации, которую этот человек может предоставить! Пожалуйста, не нужно никого обвинять или устраивать охоту на ведьм!

Андрей еще раз оглядел присутствующих.

Всего студентов было около восьмидесяти человек. Около сорока преподавателей, администрации, обслуживающего персонала. Итого примерно сто двадцать человек. Насколько он видел, в зале присутствовали почти все (разве что кроме охранников).

Он потер ладони.

И как, интересно, они собираются вычислить виновного?

Просто вызывая всех на беседы?

— Еще раз повторю, — сказал Аполлон Олегович. — Нельзя допустить, чтобы информация вышла за стены нашего заведения. И очень надеюсь, что похититель одумается и не заставит нас прибегнуть к крайним мерам. Нам бы очень этого не хотелось.

— Будете пытать? — спросил какой-то шутник с заднего ряда.

— Ну почему же сразу пытать? — не принял шутки Аполлон Олегович. — Мы можем, например, устроить обыск. В ваших комнатах. Это противоречит нашим правилам, но ситуация серьезная, и, если беседы ни к чему не приведут, нам придется это сделать. Вы же этого, полагаю, не хотите?

— Кому-то придется спрятать своих дружков понадежнее, — продолжил тот же шутник.

Сзади послышался женский смех и звуки шлепков.

— Я попрошу отнестись ко всему серьезно! — продолжил ректор, снова повышая голос. — Ситуация беспрецедентная! Мы пытаемся найти выход, который устроил бы всех и не повредил как кому-то отдельному, так и всему заведению, и дальнейшее уже будет зависеть от вас. Надеюсь на ваше понимание!

Он хлопнул ладонями по кафедре, спустился на эстраду.

Карина и остальные старосты закончили обход, поставили коробки на эстраду, получили новые и с ними прошествовали к выходу (собирать оставшиеся в комнатах).

— Бесполезно это всё! — Вадим махнул рукой. — Всё равно проболтаются. Или уже проболтались. Шила в мешке не утаишь.

Андрей пожал плечами.

Территория академии располагалась за городской чертой, в низине между холмов, мобильный интернет здесь не ловил. Вай-фай отключат или уже отключили, телефоны они сдали, так что связи с внешним миром у них не будет. Кто-нибудь, кто считает себя умнее других и имеет при этом запасной аппарат, обязательно этим аппаратом воспользуется, но здесь уже ничего сделать было нельзя. Не станут же их действительно обыскивать, а потом сажать в отдельные, например, кабинеты (пустые кабинеты имелись в старом корпусе)? Не того статуса было их заведение. Их могли вежливо попросить, в крайнем случае – потребовать, но выкручивать руки, в том числе, и в прямом смысле, никто не рискнет. Попробуй, например, выкрути руки такому, как Вадим Старопольцев – Андрей посмотрел на что-то рассказывающего своей Оле Вадима. Да его отец потом здесь такое устроит, мало никому не покажется.

Андрей отвернулся от Вадима, и взгляд его случайно (случайно ли?) упал на сидящую справа первом ряду Еву. Его мгновенно бросило в жар, ладони вспотели, по спине побежали горячие волны. Он попытался себя одернуть – нашел, о чем думать в такой момент, но у него ничего не вышло. По ногам побежало приятное тепло, захотелось лечь или на что-нибудь как следует опереться и отдаться эмоциям.

Да чтоб тебя! — он с силой сжал кулаки, так, что ногти впились в ладони.

— Эй, не спать! — выдернул его Вадим. — И никаких охот на ведьм, ты слышал? Хотя я уже, кажется, одну поймал.

Он бесцеремонно протиснулся мимо Андрея, протащил за руку за собой свою Олю (та больно зацепила Андрея своими острыми коленками).

Остальные тоже уже покидали места и расходились.

Все были взволнованы, но не сказать, чтобы сильно напуганы, даже, пожалуй, уже и совсем не напуганы. Кто-то смеялся, кто-то что-то громко рассказывал (кажется, тот самый шутник с заднего ряда), кто-то даже негромко пел. Первые эмоции схлынули, все постепенно возвращались к привычным делам.

Андрей посидел, провожая взглядом Еву.

Смотрел он при этом не на нее, а как будто бы сквозь нее, так ему казалось, было легче себя контролировать.

Она шла прямая, ровная, спокойная и совершенно – нет, абсолютно — одинокая.

У Андрея защемило в груди и снова защипало в глазах.

Он снова сжал кулаки, на этот раз с такой силой, что ногти чуть не проткнули кожу, потом встал и стал пробираться к выходу.

Глава 4

Стук в дверь раздался, когда Таня собиралась в душ.

Она открыла, сразу отступила – перед ней стояла Карина.

— Можно? — спросила та, и, не дожидаясь разрешения, вошла внутрь.

— Ты одна?

Она быстро оглядела комнату.

— Одна, — сказала Таня. — Лина на факультативе, будет вечером.

Лина была ее соседкой.

Жили парами, мужской блок отдельно от женского.

— А у тебя неплохо, — сказала Карина. — Уютненько так. Лучше, чем было.

До этого Таня жила этажом ниже (на этаже «премьер-лиги», где еще не было ремонта, и периодически возникали проблемы с водой), но после протекции Карины переселилась сюда.

— Да, спасибо тебе огромное, Кариночка! — Таня сложила руки ладонями вместе. — Если бы не ты, не знаю, что бы со мной и было!

— Да ничего бы не было!

Карина махнула рукой.

— Можно? — снова спросила она и снова, не дожидаясь разрешения, убрала со стула одежду и села.

Закинула ногу на ногу. Еще раз огляделась.

— Может, чаю? — спросила Таня. — Только к чаю ничего нет. Но я могу сбегать купить.

Она всем своим видом изобразила желание сбегать и купить.

— Да ладно тебе! — снисходительно бросила Карина. — Обойдемся без чая.

Она снова какое-то время молча оглядывалась.

— Кариночка, я хотела бы еще раз тебя поблагодарить, — сказала Таня (молчание становилось тягостным, она чувствовала себя так, словно в чем-то виновата). — За все, что ты для меня сделала. И если тебе что-нибудь еще нужно – обращайся!

Карина медленно покивала, качая ногой.

— Знаешь, мне кажется, что ты мне не все рассказала, — сказала она.

— О чем? — спросила Таня и быстро добавила: — Если ты о Белогорской, то я сказала тебе все! Все, что знаю! Честное слово!

— Ой ли?

Карина покачала головой.

— Ну конечно! — Таня развела руками. — К тому же ты и сама видишь, какая она. Слова не вытянешь. Я знаю ее с первого класса, и то… — она хмыкнула. — Она всегда такая была.

— Но, тем не менее, с тобой дружила, — сказала Карина.

— Ну, если это можно назвать дружбой...

Таня неопределенно двинула плечами.

Карина долго и внимательно смотрела на нее. Под этим взглядом Таня чувствовала себя все хуже и хуже. Она уже понимала, что Карина пришла не просто за новой информацией, ей нужно было что-то еще – но что именно, понять пока не могла.

— Ты ведь понимаешь, Котлунова, что я как ввела тебя сама знаешь куда, так также смогу и вывести? — спросила Карина. — Мне даже делать для этого ничего не придется.

— Кариночка, да я правда больше ничего не знаю! — вскричала Таня.

Она и правда рассказала ей в свое время все, что знала.

— Клянусь! Да мы с ней дружили! Как бы... Ну, класса до восьмого. Она все время играла, вот буквально все время. Даже на уроках. Посмотришь на нее – глаза кверху, пальцы дергаются, как будто припадок. Иногда так увлекалась, что приходилось водить ее за руку. Ничего не видела и не слышала, как будто вообще не в себе. Но это я тебе уже все рассказывала…

— А о нотах? — спросила Карина.

— Каких еще нотах?

— Сама знаешь каких.

— Ах ты об этом! — Таня всплеснула руками. — Ну так, о чем рассказывать-то, об этом все знают? Да и я тебе уже говорила. Ноты ее прапра… кто он там ей? Передала их в музей бабушка Белогорской где-то после войны. Что еще? Ну и все…

Она развела руками.

— Ну а что сама Белогорская? — спросила Карина.

— Что? — не поняла Таня. — Ева? А что она?

— Таня, подумай.

— Да не знаю – чего она, — Таня судорожно пыталась понять, чего от нее хотят.

— Ноты украли, ты понимаешь? — спросила Карина.

— Ну так а Белогорская тут при чем?

— Вот я и хочу понять — при чем.

— Не думаешь же ты, что это она? Да нет! Ты что!

— Ой ли? — снова сказала Карина.

— Я не знаю, кто это, но точно не Ева! – горячо сказала Таня.

— В тихом омуте, ты знаешь, Котлунова, черти водятся. Сама подумай. Ноты принадлежали ее семье. Потом ее бабка отдала их в музей. Проходит время. Все меняется. А жить на что-то надо.

— Да не она это! — Таня, кажется, начала понимать, чего от нее хотят, и у нее неприятно заныло в боку.

Ревность ревностью, здесь все понятно (Карина ревновала к Еве своего Андрея), но убирать соперницу, обвинив ее в краже, да даже не обвинив, а просто пустив слух (судя по всему, этого и хотела Карина) – это было уже чересчур.

Да и не нужен Еве ее Андрей. Еве вообще никто не нужен, она в ту сторону вообще не смотрела, особенно после того случая с Лешей (Таня Карине о нем рассказывала).

— Ну не знаю… — Карина откинулась на спинку, сменила ноги. — Подумай, Таня.

Она снова неторопливо огляделась.

— Мне кажется, тебе пора определиться, на чьей ты стороне. И хочешь ли ты остаться там, где ты есть…

Она многозначительно замолчала.

— Хочу! — быстро сказала Таня.

Она и правда хотела. Она ничего другого в жизни так не хотела, как остаться там, где она есть. И меньше всего она хотела вернуться обратно (в чертову «низшую лигу»).

— Ну так в чем же дело, Котлунова? Решай! Нельзя быть беременной наполовину.

— И ты хочешь?.. — Таня осеклась.

— Да!

Карина вдруг вскочила, шагнула к ней.

— Да, я хочу! — процедила она. — Ничего я так сильно не хочу, кроме как…

Она встала, шагнула к Тане, сжала перед носом кулак. Глаза Карины сверкали, ноздри раздувались. Таня впервые видела ее в таком состоянии.

— Ну так что?

Карина отпрянула, оправила платье, посмотрела на Таню как ни в чем не бывало.

— Я хочу… — обреченно повторила Таня.

— Ну вот и отлично! — сказала Карина, помахала рукой и вышла за дверь.

Глава 5

Она осторожно вошла в кабинет ректора.

— Ева, проходите, пожалуйста, — сказал сидящий за своим столом Аполлон Олегович. — Присаживайтесь.

Стол у него был широким, с массивной столешницей, перед ним, в центре кабинета, стоял одинокий стул с высокой узкой спинкой. Сам кабинет был большим, с двумя узкими высокими окнами и старинным массивным шкафом вдоль поперечной стены.

Ева прошла к стулу, села на самый край.

— Думаю, так будет не очень удобно, — сказал Аполлон Олегович, вышел из-за стола, взял себе стоящий у стены стул, поставил его напротив Евы и сел.

— Так, думаю, будет правильнее, — сказал он. — А то все это похоже на какой-то и правда, ей-богу, допрос.

Сидящая сбоку от его стола завуч Зернихина Василина Валерьевна тоже встала и передвинула свой стул ближе к Еве.

— Хочу сразу сказать, что это никакой не допрос, — начал ректор. — Мы никого ни в чем не подозреваем и совершенно точно никого не обвиняем. Все эти беседы призваны помочь составить общую картину, понять, кто и где находился в определенные моменты времени, ну и в целом... Во всем разобраться.

Он переглянулся с Зернихиной.

Аполлон Олегович был явно чем-то смущен, но чем именно, Ева понять не могла. Он входил в число тех людей, которых она не чувствовала, и о его чувствах и намерениях могла только догадываться.

— Пожалуй, начнем, — сказал ректор. — Для начала, Ева, не могли бы вы нам сказать, где вы были вчера с половины одиннадцатого до утра половины восьмого?

— У себя в комнате, — сказала Ева.

— И, полагаю, ваша соседка… Маргарита Васильева, может это подтвердить?

— Она тоже была в комнате.

— Очень хорошо, — Аполлон Олегович потер ладони. — Просто отлично. — Он покашлял. — Я бы хотел кое-что все-таки объяснить, вы позволите? — Он чуть наклонил голову. — Понимаете, Ева. У нас с вами несколько, я бы сказал, щекотливая ситуация. Композитор Белогорский был вашим предком. Вы занимались или занимаетесь исследованием его творчества. Более того, вы писали курсовую как раз по его «Третьей симфонии», оригинал партитуры которой и был похищен. Поэтому у вас может, как бы это сказать, сложиться не совсем верное впечатление о смысле задаваемых нами вопросов. — Он поднял руки. — Вы можете даже решить, что мы вас подозреваем. Но это, уверяю вас, не так.

— Я этого не делала, — сказала Ева.

Поняла наконец, почему Аполлон Олегович был смущен.

Родители Евы были, конечно, не ровня каким-нибудь Ставропольским, но так или иначе их семья носила фамилию Белогорских, и с этим не считаться было нельзя. Ректор и так сильно рисковал, пытаясь скрыть кражу, не вызывая полицию и затеяв собственное разбирательство, и не хотел еще усугублять всё неосторожно заданным вопросом.

Она выпрямилась.

Да, она его понимала и ничуть не осуждала. Сейчас он будет долго расшаркиваться, ходить вокруг да около, и так они долго ни к чему не придут.

Но кратчайший путь между двумя точками, как известно, прямая, поэтому…

— Я этого не делала, — повторила она. — Вчера из библиотеки я пошла сразу в комнату. Это было в восемь часов вечера. Спать я легла в десять, проснулась в половине седьмого – я всегда ложусь и встаю в одно и то же время. Из комнаты вышла без пятнадцати восемь. Пробыла в столовой до восьми двадцати, потом сразу пошла на занятия.

Она погладила руками колени.

Говорила она ровно, спокойно, без всяких интонаций.

— Курсовую я готовила на втором курсе, ровно год назад. Сам оригинал партитуры при этом я не использовала, я вообще не пользовалась ничем ни на бумажных, ни на иных носителях – я достаточно давно занималась этим вопросом, и вся нужная информация мне известна. В любом случае, привязать эту курсовую к случившейся краже будет сложно. Я, честно говоря, даже не знаю, как это сделать.

Баренцев вскинул руки, всем своим видом показывая, что ничего привязывать, так же, как и никого обвинять, не собирается.

— Это первое, — продолжила Ева. — Второе. Да, наша семья испытывает определенные финансовые трудности. Громкая фамилия сама по себе не приносит большой доход.

«Она вообще никакой доход не приносит», - добавила она уже про себя.

— Но такую партитуру мало украсть, — продолжила она. — Нужно найти на нее покупателя. Такие, безусловно, есть – какой коллекционер не захочет иметь у себя в коллекции оригинал партитуры нот великой «Третьей симфонии», но лично мне они неизвестны. И, думаю, моим родителям тоже.

— Дорогая Ева! — Баренцев даже вскочил. — Мы ни в коем случае вас не обвиняем!..

— Я допускаю, что я могу знать не все, — бесстрастно продолжила Ева, — и такие люди кому-то из моих родственников все-таки известны, но я об этом не знаю. — Она оправила платье. — Таким образом, мотив у меня как будто бы есть, но я совершенно не представляю, кому украденную партитуру потом можно сбыть.

Баренцев снова поднял руки.

— Теоретически я могла ее украсть, чтобы таким образом вернуть нашу собственность, — продолжила Ева, — но, честно говоря, не представляю, зачем она мне в таком виде нужна и какую может в таком качестве представлять ценность. — Она сделала короткую паузу. — Также мне, как исследователю, неизвестны никакие факты, которые могли бы так или иначе указать на похитителя. — Она снова чуть помолчала. — Также мне неизвестны никакие иные факты, которые могли бы помочь разобраться в этом деле. Я не слышала и не видела ничего подозрительного. Не видела никого постороннего или кого-то из тех, кто имеет право здесь находиться, но при каких-либо странных обстоятельствах.

Она закончила и замолчала.

Кажется, она сказала им все, что они хотели узнать. Добавить ей было как будто бы нечего.

Довольно долгое время в кабинете царило молчание.

Аполлон Олегович двигал губами, переглядывался с Василиной Валерьевной. Они были удивлены и удивлены, кажется, даже не столько смыслом сказанного, сколько самим фактом такой длинной речи – Ева говорила всегда только по необходимости и всегда только по существу.

— Если есть вопросы, пожалуйста, задавайте, — сказала Ева.

Она могла бы, конечно, изложить им свои умозаключения и предложения по данному вопросу – а ей, пожалуй, было что сказать, но делать этого не собиралась. И даже не потому, что это была не ее забота, а потому что ей самой это было неинтересно. Например, будучи на месте ректора, она бы незамедлительно вызвала полицию и предоставила бы заниматься всем ей. А если бы ей пришло в голову по каким-то причинам (опять же, будучи на месте ректора) заняться этим самой, она бы просто закрыла всех в актовом зале и провела бы тотальный обыск, начиная с жилых комнат и заканчивая учебными и административными кабинетами, технической частью и подвалом. Это было логичным и правильным, а то, что это могло кого-то обидеть или ущемить чьи-то интересы – ну что же, такова, как говорится, жизнь. Лучше так, чем непонятные, принимаемые в данный момент нынешним руководством полумеры.

— Если нужно, я могу изложить все письменно, — сказала она, когда молчание явно затянулось.

— Нет-нет! — Аполлон Олегович смущенно вскочил. — Я думаю, это излишне! Мы узнали все, что необходимо. Так ведь, Василина Валерьевна?

Он коротко повернулся к завучу.

— И, если у нас возникнут какие-либо вопросы, мы вас пригласим дополнительно.

— Тогда я могу идти? — спросила Ева.

— Ну конечно! — Аполлон Олегович энергично кивнул.

Ева развернулась, дошла до двери.

— Я хотел бы попросить вас еще об одном, — начал ректор.

— Ну конечно, Аполлон Олегович, — вздохнув, сказала Ева – мысленно она была уже со своим инструментом. — Я обещаю, что содержимое нашей беседы останется между нами.

Баренцев закашлялся.

— Да, конечно… — сказал он. — Разумеется. Я только хотел бы попросить у вас позвать к нам вашу соседку по комнате. Если вас, конечно, не затруднит.

— Не затруднит, — сказала Ева и вышла в приемную, а оттуда в коридор.

Глава 6

Андрей рухнул на кровать, закинул руки за голову.

Ну и дела!

Настоящая кража, надо же!

И прямо здесь, фактически у них под носом.

На что, интересно, рассчитывает господин Баренцев, приняв решение никого не оповещать, и не вызывать полицию? Что преступник раскается и вернет партитуру назад?

Он фыркнул.

Если похититель хоть немного дружит с головой, после сделанного в актовом зале объявления он ее просто уничтожит.

Андрей нащупал под подушкой спрятанный там второй телефон.

Он был стареньким, сим-карты в нем не было, но у него был приличных размеров экран (из того периода в жизни Андрея, когда размер, как говорится, имел значение), и Андрей использовал его как планшет (стандартные минимальные планшетные семь дюймов для него было многовато, а вот шесть – самый раз).

Он проверил – да, вай-фая действительно не было. Но он ему был и не нужен.

Он включил блютуз, затем режим «суперустройства».

Во всемирную сеть таким образом выйти было нельзя, но можно было законнектиться кое с кем, кто находился от него в пределах десяти метров. Главное, чтобы этот кое-кто сейчас был на месте и тоже хотел пообщаться.

Этот кое-кто был, и он хотел – не успел Андрей улечься поудобнее, как ему прилетело первое сообщение.

«У нас сегодня чуть занятия не сорвались, — написал Слава. — А Паша с Игорем чуть не до драки. У вас там как?»

«Так не нужно было красть», — ответил Андрей.

«Очень смешно», — не оценил юмора Слава.

Он был из низшей лиги, вживую общаться им было нежелательно, зато они компенсировали это общением онлайн. Слава на эту, казалось бы, несправедливость не то чтобы не обижался, наоборот.

«Не дай бог узнают, что я общаюсь с кем-то из вас, чистоплюев, мне потом руки никто не подаст», — говорил он.

Слава жил на втором этаже, в комнате, расположенной по диагонали от комнаты Андрея.

«Ну ты же не думаешь, что это и правда она?» — спросил Слава.

Вот за что Андрей в том числе любил их переписку, так это за полное взаимопонимание. Любой из них мог задать другому совершенно неожиданный, казалось бы, вопрос, и этот другой мгновенно понимал, о чем речь. Сегодня вся академия кроме кражи обсуждала и еще один вопрос – вопрос о возможной виновности Евы Белогорской.

«Нет мотива», — написал он, перед этим несколько раз написав и стерев сообщение – все никак не мог подобрать слов.

«Плачевная финансовая ситуация, — написал Слава. — Чем не мотив?»

«На учебу же деньги находятся», — парировал (то есть ему показалось, что парировал) Андрей.

«Вот-вот, — написал Слава. — И платить за эту учебу все-таки нужно»

«Это не она», — написал Андрей.

«Понятное дело. Любовь застилает глаза»

Андрей шепотом выругался. Он ничего никому, даже Славе, не говорил, и непонятно было, как тот вообще догадался.

«Ты бы видел себя, когда на нее смотришь, — словно подслушал его мысли Слава. — Это, друг мой, не взгляд. Это настоящий крик. Или стон. Взгляд умирающего в пустыне. От невозможного свалившегося вдруг на него счастья»

«Да пошел ты»

Слава прислал хохочущий смайлик.

«Ладно, не боись, я никому не скажу»

«Нечего говорить»

«Ну конечно, нечего. Разумеется – о чем тут вообще говорить? Ты мне вот что скажи, друг мой Андрей. Какая сволочь, по-твоему, это сделала?»

Он имел в виду – какая сволочь пустила такой слух. Слух был именно запущен, притом грамотно и эффективно – иначе бы так быстро не распространился.

«Кто-то из ваших, — написал Андрей. — Кто же еще?»

«А по-моему, это от вас».

«Ну конечно, делать нам больше нечего!»

Андрей фыркнул – и правда, кому из высшей лиги это могло быть нужно и зачем? Перемыть кости — это одно, это, как говорится, святое, без этого никак, тем более, когда речь идет о премьер-лиге, но, чтобы вот так вот, целенаправленно… Никто из них до такого не опустится.

«Я думаю, никто этого не делал, во всяком случае специально», — написал Слава.

«Это просто такая уже сложившаяся традиция?» — написал Андрей.

«Совершенно верно, — не стал спорить Слава. — Это старая добрая традиция нашего гнезда. Традиция по имени Ева».

Андрей стиснул челюсти с такой силой, что, кажется, хрустнули зубы.

Нашли тоже мне традицию! Вечного козла отпущения!

«Животные, — написал он. — Так делают животные»

«А мы они и есть, — не стал отпираться Слава. — Бей слабого, чтобы остальные боялись»

Андрей чуть не написал о том, что она сильнее их всех, вместе взятых, а еще умнее и лучше, и они все одного ее мизинца не стоят, но вовремя сдержался.

«Но в твоих силах ведь все исправить, — написал Слава. — Прискачешь как рыцарь на белом коне. Спасешь прекрасную даму».

«С фига бы это?» — постаравшись мысленно передать словам свое удивление, нет, даже обалдение, написал Андрей.

«Взгляд умирающего в пустыне», — сам себя процитировал Слава.

Андрей хлопнул по постели.

Вот же заладил!

Неужели у него и правда такой взгляд? А если так – неужели Карина этого не видит? Карина, которая видит все и всегда – и не видит его взгляд-стон?

Он попытался вспомнить, когда они с Евой в последнее время пересекались, и где в это время была Карина.

На лекциях по теории и истории музыки, на композиции…

В столовой...

Кажется, все.

Андрей старался на Еву не смотреть, и вообще, так же, как и все остальные, делал вид, что ее как будто и нет.

Ева была… где там она была?

Спереди, сбоку или сзади?

Карина…

Карина всегда была с Андреем.

Нет! - он вытер вдруг вспотевший лоб.

Не могла Карина видеть.

Да если бы она видела, молчать бы не стала. Она бы такое устроила.

Он еще раз вытер лоб.

Окончательно решил, что все-таки не могла.

«Ну а что тебе мешает?» — вдруг спросил себя он. Действительно – что. Садись, как говорится, на белого коня и вперед.

Она все равно не оценит, а Андрей с треском провалится в низшую лигу?

(провалиться, может, и не провалиться, но из высшей вылетит точно)

Ну так и что?

Разве главное это?

Андрей какое-то время прислушивался к себе, пытаясь понять, что для него все-таки главное.

Вздохнул.

И кого это, интересно, он пытается тут обмануть?

Рыцарь, чтоб его так перетак, на белом коне!

Прискачет он, мать его, как же!

Да вы просто трус, сказал он себе. Трус и подлец.

А еще вы удобно устроились.

Очень удобно.

Он в сердцах сунул телефон под подушку – пропало все настроение общаться. Тот несколько раз призывно завибрировал. Андрей какое-то время лежал – решил не обращать внимания, потом все-таки сунул руку и извлек телефон.

«Я тут вспомнил, — писал Слава. — А как же те ноты? Ну помнишь, ты видел?»

Андрей снова шепотом выругался.

Какого черта он тогда рассказал Славе о виденных у Евы нотах – они были тоже старинные, очень похожие на те, что украли.

Правда, это было еще до кражи.

Или нет?

Он принялся судорожно вспоминать.

В последние дни случилось слишком много событий, все перемешалось, спуталось, и он уже и не был уверен, какие были до кражи, а какие после.

Он сел, снова лег.

Нет, кажется, это все-таки было до кражи.

Он стукнул себя по колену.

Какого дьявола, кто его тянул за язык?

Впрочем, откуда он знал, что все так повернется?

«Это было давно», — написал он, перед этим снова несколько раз стерев и снова написав сообщение.

«Ну, может, это как-то связано?» — не унимался Слава.

Чтоб тебя!

Андрей показал экрану средний палец.

Он, конечно, Славу любил, и ему было бы тяжело без этого их общения, но иногда он его страшно раздражал. Временами он был очень, ну просто невозможно, занудным.

— Написал бы я тебе, что там и с чем у тебя связано, — проворчал он. — И какой красивый мальчик по имени Слава в результате этой связи получился.

«Ничего я не видел, — написал он. — Вы меня, уважаемый, с кем-то путаете».

«Угу-угу, — ответил Слава. — Свежо предание, да верится с трудом».

Ну не верь.

Андрей хмыкнул.

Ему-то какое дело?

Ради чего ему, Андрею, собственно, врать?

Ради нее?

Он отложил телефон.

Смог бы он соврать ради нее?

Он снова сел, потом упал на кровать.

О чем он вообще думает? При чем тут вообще это все?

Где она и где он – с этого нужно начать.

Это самое главное.

Он – здесь.

Она – там.

И дальше разговор можно не продолжать.

Не о чем тут говорить.

Никогда пути такого, как он, не пересекутся с путями такой, как она.

Его путь – вот он.

Ее путь – вот он (или где он там у нее, неважно).

У него – блестящая карьера, великолепная Карина, образцовая семья и мировая известность.

У Евы – бог ее знает, что там у Евы. Наверное, ее исследования, сочинительство. Возможно, также слава – даже судя по той ее игре, что слышал Андрей, – вполне вероятно.

Ну и скатертью, как говорится, дорога. В добрый путь. Желаем удачи. И вам не хворать, ну и дальше по списку.

А партитура найдется.

Если не найдется, Еву никто обвинять не станет – какой у нее вообще резон совершать подобную кражу? А всем этим нынешним охотникам на ведьм еще и крепко достанется.

Не найдется партитура силами местной администрации, значит, найдет полиция.

Он вздохнул – ему как будто бы полегчало.

Тут же, как назло, вдруг вспомнил, что говорил про проклятые ноты еще и Вадиму. Сам не понял, как так получилось, просто к слову пришлось.

Он смял покрывало.

Да уж.

Болтун – находка для шпиона.

Андрей подхватил с постели телефон – тот буквально разрывался от сообщений.

«Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь»

«У любви как у пташки крылья»

«Любви все возрасты покорны»

«Мы выбираем не случайно друг друга. Мы встречаем только тех, кто уже существует в нашем подсознании»

«Любовь — это торжество воображения над интеллектом»

Слава старался изо всех сил.

Чтоб ему провалиться в его очередном приступе красноречия.

Андрей хмыкнул.

Ну его к черту.

Хочется ему юморить – и пускай (если он, конечно, считает это юмором). Хочется ему думать, что Андрей ему что-то там говорил – да пожалуйста.

А вообще достали.

Оправдывайся тут перед всеми, постоянно оглядывайся – как бы кто не увидел, что он не туда посмотрел.

Он швырнул телефон под подушку, потом все же достал, написал одно слово: «Зачет!» (в смысле – попытки зачтены), снова уже окончательно зашвырнул телефон под подушку, слез с кровати, надел наушники и уселся за электрофоно.

Захотелось вдруг играть, и не просто захотелось, а страшно, до дрожи в руках. Он помедлил, ловя волну, и опустил пальцы на клавиши.

Глава 7

Андрей перелистнул страницу.

Оглянулся – в читальном зале он был один.

Большинство книг из их библиотеки были давно оцифрованы, и можно было никуда не ходить, но ему нравилось здесь находиться.

Здесь было тихо, никто не дергал, не задавал вопросов. Здесь не нужно было никого из себя изображать и можно было просто какое-то время побыть собой.

Он встал и прошел в хранилище, встал у картотечного шкафа.

Где-то здесь была книга-исследование под авторством Тальмана (прибывшего изучать партитуру эксперта-исследователя), интересно было бы на нее посмотреть.

Когда он с книгой в руке вышел обратно в зал, что-то в нем неуловимо изменилось.

Он постоял, пытаясь понять, что именно (стало светлее? воздух стал чище? сам зал стал больше или, наоборот, Андрей стал меньше?), но так и не понял.

Он представлял книгу эксперта как огромный, отличной полиграфии, фолиант, но это оказалась тоненькая книжка в мягкой обложке.

Называлась она «Моцарт и Сальери России девятнадцатого века». На обложке были изображены двое мужчин. Один в бежевом фраке с дирижерской палочкой в одной руке и почему-то с молнией Зевса в другой. Второй во всем черном, со сжатыми кулаками и мрачным взглядом исподлобья. В аннотации говорилось об истории двух композиторов, которая напоминает историю Моцарта и Сальери, но превосходит ее в своей эпичности и мрачной пугающей глубине.

Настроившийся на серьезное исследование Андрей после такой обложки и аннотации фыркнул и отложил книжку в сторону.

Хорош исследователь, ничего не скажешь.

С такими замашками ему бы писать какое-нибудь дешевое чтиво, а не заниматься серьезной работой. И как после такого верить написанному?

Он пододвинул к себе книгу – не зря же он все-таки лазил по стеллажам?

Открыл, пробежал начало.

Нет, пожалуй, господину Тальману нечего делать и в нише дешевого чтива. Для последнего начало должно было быть цепляюще-многообещающим, активно-подвижным, в идеале – с трупами или веселой расчлененкой. Ничего подобного здесь не было. Начиналось все с какого-то нудно-тягучего описания улиц, переходящего в описание мрачного интерьера какого-то театра, а затем плавно переходило в описание чьего-то трудного детства (то ли мужчины в светлом, то ли злодея во всем черном – это ведь, кажется, был злодей?).

Андрей потер глаза и снова отложил книгу.

Что-то интересное там, возможно, и было, но это интересное было старательно погребено под вызывающими сон наслоениями трудно читаемых описаний. Последние, видимо, призваны были создать соответствующее настроение, а может быть, автор задался целью отыграться на читателе за перенесенные им самим в процессе поисков страдания.

Андрей зевнул, потом вздрогнул – его словно ударило током.

Он оглянулся.

Что-то здесь все-таки изменилось. Понять бы еще, что именно.

Он встал.

Те же столы, высокие узкие окна, стоящие вдоль стен стеллажи, длинные лампы на потолке.

Что-то с вами, Андрей Сергеевич, явно не так, сказал он себе.

Какой-то вы в последнее время чересчур стали чувствительный и нервный. Вам нужно больше отдыхать, меньше думать, и особенно о том, о чем… точнее, о ком вам думать не следует.

Он вдруг понял, что не так.

Зал состоял из двух частей – одна, собственно, сам зал, вторая – пространство-закуток для индивидуальных кабинок. Части соединялись широким открытым проемом, и в одной из кабин, кажется, кто-то был.

Андрей как-то сразу понял, кто именно, и у него зашумело в ушах, и он весь покрылся мурашками.

Ну конечно, кто бы это мог еще быть, кроме нее?

Кто настолько сам по себе, что в таком месте будет чувствовать себя максимально комфортно?

Он снова сел.

Только этого ему сейчас не хватало!

Побыл, понимаешь, собой, отдохнул!

Он посмотрел на свои руки – пальцы мелко тряслись.

Самое умное было сейчас уйти, но он почему-то не мог.

Он, ничего толком не видя, раскрыл книжку и попытался читать. Удавалось понять слова, даже отдельные фразы, но общий смысл от него ускользал.

«Гениальный творец», «людская молва», «детские травмы», «расторгнутая помолвка». Дальше что-то, кажется, о болезни и невозможности в те времена поставить точный диагноз.

Потом позади послышался какой-то слабый звук, и Андрей замер. Он вдруг отчетливо представил, что может увидеть, если повернется, точнее – кого.

Он не мог повернуться и в то же время не мог не повернуться. Его словно тянула назад некая сила, и какое-то время (минуту, час, а может быть, год) он боролся с собой.

В какой-то момент понял, что уже не сидит, делая вид, что увлечен чтением, а стоит, и стоит, повернувшись назад.

Она стояла сразу за последним столом и молча смотрела на него.

Ее большие глаза казались еще больше, на лице были удивление, словно она видела его впервые, еще какое-то, что ли, ожидание, и, возможно, страх. В руках у нее были какие-то, кажется, ноты.

— Привет, — сказал Андрей, или кто-то другой вместо него.

А может быть, никто ничего не говорил, и это ему только показалось.

Она медленно двинулась вперед.

Он вдруг понял, что она пройдет сейчас мимо него (путь к общей картотеке проходил как раз по проходу, в котором стоял Андрей), она буквально через пару мгновений окажется совсем близко, возможно, даже его заденет, и понял, что такого он, пожалуй, не выдержит. Одно дело смотреть на нее издалека, а другое дело, когда она окажется рядом. Что именно тогда случится, он не знал, только знал, что, если это случится, пути назад уже не будет.

Он попятился, пытаясь убраться с дороги, но уперся в отодвинутый им же самим стул. Какое-то время безрезультатно бился об него, как попавшая в сеть рыба, потом догадался задвинуть его под стол.

Он отступил, потом еще, и вдруг понял, что никуда не отступал, наоборот, вышел вперед и стоит теперь прямо перед ней, а она стоит перед ним и смотрит ему прямо в глаза.

Глаза у нее оказались не голубые или серые, как он думал, а зеленые, в карюю крапинку, нос был не прямым, а смотрел чуть вбок, как раз в сторону опущенного уголка губ. Губы были сухие и тонкие, без единого следа помады, а горизонтально через переносицу проходила едва заметная россыпь веснушек.

Все это он вспоминал уже после, все это отпечаталось в мозгу как фотография, а в эти секунды он ничего толком не видел, не слышал и не соображал.

— Можно пройти? — спросила она (потом он готов был поклясться, что ничего она не спрашивала, ничего не говорила и он тоже не раскрывал рта).

— К-конечно, извини, — сказал он (не говорил, богом клянусь, что молчал!).

Он был совершенно уверен, что отошел, чтобы ее пропустить, но тут же обнаружил, что не двинулся с места.

— Мне нужно взять книгу, — сказала она (да молчала она!). — Ты позволишь?

— Да, разумеется.

Он отошел (он мог бы поклясться всеми святыми, что он отошел!), но все-таки остался стоять.

Что происходит, он не понимал.

Это было какое-то наваждение или морок, если до этого он ни во что подобное не верил, то теперь вдруг поверил. Если бы ему сказали, что она ведьма и околдовала его, он бы в это тоже поверил, потому что это все выглядело именно так.

Он пытался отступить – честно пытался – но сделать этого не мог. Он пытался что-то сказать, но он не мог больше ничего сказать.

Потом он вдруг понял, что все так же стоит в проходе, но ее уже рядом нет, а стоит она перед шкафом общей картотеки, стоит молча и неподвижно, к нему спиной. Что произошло в промежуток времени до этого, он не помнил и так никогда и не узнал. То ли он пропустил ее, то ли она вынуждена была его обойти. Его трясло, спина вся была мокрой, он совсем не чувствовал ног.

Неизвестно, сколько бы это все продолжалось – он стоял бы, пялясь в ее тонкую спину, она стояла бы и делала вид, что ищет нужный ей ящик (она именно делала вид, он отчетливо в определенный момент это понял), если бы не прилетевший вдруг знакомый холодный запах духов.

Андрей рухнул на стул, отчаянно рванул на себя книжку, раскрыл, вперился взглядом в страницы.

— А вот и ты! — раздался голос Карины. — Что читаешь?

Она подошла, села на соседний стул. Несколько долгих мгновений Андрей пытался понять, почему она ничего не говорит про Еву – она же видела ее, видела, что кроме них двоих здесь никого больше нет, она не могла этого не видеть и не могла ничего по этому поводу не сказать.

— А! — сказала Карина, переворачивая обложку.

Фыркнула.

— Тоже мне, Моцарт нашелся!

Андрей осторожно поднял голову.

Евы у картотеки уже не было. И, кажется (он осторожно поводил глазами), вообще в зале не было.

— А там кто? — вдруг резко повернулась Карина к кабинкам. — Твоя эта, что ли?..

— Какая еще моя эта? — стараясь, чтобы вопрос прозвучал максимально естественно, спросил Андрей.

Голос у него был при этом какой-то чужой.

— Сам знаешь какая, не прикидывайся, — Карина встала, решительно прошла в конец зала к ведущему в отделение для кабинок проему.

Андрей посмотрел на нее с суеверным ужасом.

Как она догадалась? Все-таки видела?

Он вдруг испугался, что Карина сейчас откроет дверку, увидит Еву и устроит скандал. Она вполне была на такое способна. Но все обошлось – Карина постояла, сверкая глазами и раздувая ноздри (Андрей этого не видел, она стояла спиной, но он очень хорошо это представлял), потом вернулась к нему.

— Ни на секунду нельзя оставить одного, — проворчала она. — Только о своих бабах и думает.

Кажется, она успокоилась, во всяком случае, внешне выглядела как обычная, зашедшая забрать из библиотеки своего парня, Карина.

— А это все ерунда! — она кивнула на книжку Андрея. — Дешевая лирика! Я читала. Ни слова правды.

— Откуда ты знаешь? — спросил Андрей, чтобы что-нибудь спросить.

Она фыркнула.

Взяла книжку, покачала ее в руке.

— Ты серьезно? — спросила она.

— В смысле? — не понял он.

— Господи! — она завела глаза кверху. — Ты серьезно спрашиваешь меня о том, откуда я знаю?

Взгляд у нее сделался такой, словно Андрей совершил какую-то страшную ошибку. Он не знал, что это за ошибка, но он явно ее совершил. И теперь ему придется за это ответить – не сейчас, так после.

— Пошли! — сказала она. — У нас занятия через пять минут.

Андрей посмотрел на часы – ого! Сколько же он здесь, получается, провел времени? Ему казалось, что прошло каких-то двадцать минут, максимум – тридцать. А прошло целых полтора часа!

— Долго будешь сидеть? — недовольно спросила Карина.

— Что? — спросил он. — Ах да! Конечно...

Он вскочил, сбегал отнес книжку на место, вернулся к Карине, и они вместе под ручку вышли из читального зала, а потом и из библиотеки.

Глава 8

— И что, тебе ее жалко? — спросила Карина.

Они с Андреем были в ее комнате.

Он полулежал на ее кровати, она сидела рядом и занималась своими ногтями.

— Бедная Ева, скажите пожалуйста…

Она фыркнула.

— Я не знаю, она это сделала или нет, но мне на ее страдания совершенно наплевать. Сама виновата. Нужно уметь себя поставить. И отстаивать свое мнение.

Она бросила на Андрея косой взгляд.

Он изобразил на лице выражение, которое должно было означать, что ему совершенно начхать (моя хата с краю; вы меня не трогайте, и я вас не трону; и все в таком же духе).

— Носишься тут с ней, как с писаной торбой, — продолжила Карина. — Ева то, Ева се. Что я, не вижу?

Андрей вздохнул.

Это уже было неправдой. Ни с кем он не носился и даже не думал – он постарался отразить это во взгляде. Он вообще ни разу ни слова про нее не сказал.

— Ладно, прости, — Карина быстро наклонилась к нему, чмокнула в щеку. — Просто иногда мне кажется, что ты… — Она осеклась, поджала губы. — Но мне ведь кажется? — Она снова бросила на него косой взгляд. — Кажется, да?

Андрей изобразил страдальческое смирение.

— Просто у меня такое ощущение, что вокруг только и разговоров про эту вашу Белогорскую. Какая она бедная и несчастная, несправедливо обвиненная. И всем ее жаль!

Она резко всем телом повернулась к Андрею, сунула под него ногу.

— А меня вам не жаль? — вдруг вскричала она. — По-моему, это я несчастная и несправедливо обвиненная.

— Ну, конечно, — сказал Андрей, не уточняя, что именно «конечно»: конечно, ему ее жаль или конечно, она несчастная и несправедливо обвиненная.

— «Конечно»! — передразнила она. — Тебе лишь бы отмазаться. Говоришь – конечно, а сам даже не помнишь, о чем я тебе говорила.

— Я все помню! — уверенно сказал Андрей.

— Угу, помнит он, — проворчала она. Погрозила ему маникюрными ножницами. — Почем-то все считают, что нам тут легко. Точнее, что мне так легко. Мне-то, может, и легко, не спорю, но когда-то все было по-другому. Да! — она легко ткнула его кончиком ножниц в ногу. — Когда-то нам пришлось долго и упорно трудиться, чтобы получить то, что мы имеем сейчас.

— Да, разумеется, — сказал он, силясь понять, о чем она говорит, как это связано с тем, что она ему уже говорила (что?), и тем более как это связано с Евой (которую ему жаль).

— Господи, Андрей! — она увидела его выражение лица, все поняла. — Ну и как с тобой после этого разговаривать? Слушай, ты и правда не слушал, о чем я тебе тогда рассказывала, или все успешно забыл?

— Я всегда слушаю все, что ты мне говоришь, — уверенно сказал Андрей. — И всегда все помню.

— Ой ли? — усомнилась она. — Ну и о чем же я говорила?

— Ну-у… — протянул он, отчаянно пытаясь вспомнить (как вспомнить то, о чем ты не знал, или, может, и правда тогда ее не слушал).

— Господи! — она снова подкатила глаза. — И за этого человека я собралась выйти замуж!

— И этот человек сделает тебя абсолютно счастливой! — максимально уверенным тоном сказал Андрей. — Я тебе в этом клянусь!

Он с усилием отогнал от себя видение глядящих на него глаз Евы тогда, в читальном зале.

Карина забросила на кровать другую ногу. Ноги у нее были само совершенство, как, впрочем, и все остальное. С ее ног, да и с нее самой можно было лепить скульптуры. Ее саму можно было отлить в бронзе и поместить потом как эталон в палату мер и весов.

— Так вот, это сейчас кажется, что у нас в семье так все замечательно, — заговорила она торжественным тоном, устроившись поудобнее. — Но когда-то все было иначе.

Андрей всем своим видом изобразил полнейшее внимание и интерес.

Скоро он понял, что она действительно что-то такое ему когда-то рассказывала, но все это было довольно давно (когда они только еще познакомились), и его мозги тогда были заняты совершенно другим (тем, чем и бывают заняты мозги молодого парня, только и думающего о том, как затащить девушку в постель).

Ее прапрапрадед был знаменитым композитором, тем самым Глебом Немировым.

Знаменитым он стал далеко не сразу. Долгое время он оставался в тени другого композитора, своего однокурсника и друга – Владислава Белогорского.

Сам Немиров, как и многие гении, был совершенно не приспособлен к реальной жизни. Он был добрым, доверчивым и совершенно не умел никому отказывать. Многие этим пользовались, но особенно этим злоупотреблял тот, кого он считал своим другом – Белогорский.

Он буквально использовал его и его талант. Он беззастенчиво крал его идеи. Доходило до того, что он выдавал написанное Немировым за свое. Он даже увел его невесту – первую красавицу Петербурга Викторию Добровольскую (она разорвала помолвку и вышла замуж за Белогорского).

Это сильно подкосило прапрапрадеда Карины, но даже такое не испортило его отношения к лучшему другу. Он сильно страдал, но ни в чем того не винил. Продолжал доверчиво делиться идеями и позволять себя обворовывать. Так продолжалось до самой смерти Белогорского, и только после нее, когда Немирову уже было под шестьдесят, его талант, наконец, признали и он смог заложить основу для будущего благосостояния их семьи.

Но даже не это самое трагичное. Самое трагичное в том, что знаменитая «Третья симфония» Белогорского на самом деле ему не принадлежала. Написана она была Немировым, точнее, он создал главную тему, он создал все идеи и написал черновик основной линии.

Семья Немировых долгое время пыталась восстановить справедливость, но у них так ничего и не вышло. Доказательств не было, Белогорские умело подчистили все хвосты.

— Историю, как известно, пишут победители, — печально закончила Карина. — Поэтому все знают Белогорского, но никто уже не помнит Немирова. И в той книжке, что ты читал в библиотеке, описана как раз официальная версия. То есть, полнейшая ложь!

Андрей крякнул.

Наконец, все стало на свои места. Получалось, что эксперт Тальман не просто неудачный писака, но еще и человек, который продолжал распространять лживую легенду.

Он погладил Карину по ноге.

Да, им, конечно, не позавидуешь. Это все было страшно несправедливо.

Он стал прикидывать, как это все можно исправить.

— Это все бесполезно, — как будто поняла его Карина. — Моя бабушка тоже пыталась. Потом моя мама. Они двое – Белогорский и Немиров – много общались, много времени проводили вместе, периодами вместе много работали. Не все эксперты даже могут отличить, какой музыкальный почерк кому принадлежит. Некоторые даже считают, что написанное Немировым после смерти Белогорского на самом деле было написано последним, и Немиров просто это украл.

Она тяжело вздохнула.

— Этот спор продолжается уже больше сотни лет, и, наверное, никогда не закончится.

Она сбросила его руку со своей ноги (кажется, в попытке ее утешить он несколько увлекся).

— Я не хочу сказать, что то, что происходит сейчас с твоей Евой, это некий акт воздаяния, — сказала Карина. — Расплата за совершенное ее предком, но, по моему мнению, не стоит все-таки так увлекаться и растрачивать жалость на кого попало. А то так на всех жалости не хватит.

Она шлепнула его по вернувшейся обратно руке.

Андрей сел прямо.

— Слушай, но это же бред! — сказал он. — Зачем ей красть партитуру своего же предка?

Карина фыркнула.

— Спроси у нее сам – зачем!

— Не понимаю, — Андрей пожал плечами. — Правда. Чтобы продать?

Он хмыкнул – представил себе Еву в роли уверенно торгующейся с барыгой.

— Чужая душа, как известно, потемки, — сказала Карина, вдруг сама взяла его руку и положила себе на ногу.

— С таким же успехом можно обвинить любого другого.

— Кого? — она фыркнула. — Вадима? Может, самого Баренцева? Или Тальмана?

— Баренцева или Тальмана… — сказал Андрей, пожав плечами. — Легко! Тальман инсценировал кражу, справедливо решив, что на него никто не подумает – зачем эксперту самому похищать предмет своего исследования? Баренцев… Ну… Баренцев, например, проворовался. И теперь ему нужно вернуть деньги. А где их взять?

— Фу! — Карина опустила ноги на пол. — Ты готов на все что угодно, лишь бы ее оправдать.

— Я просто хочу узнать правду, — сказал Андрей.

— Скоро и узнаешь, — недовольно сказала Карина.

Андрей понял, что у нее пропало настроение.

Карина, у которой пропало настроение, это совсем не та Карина, которая кладет на свою ногу его руку или рассказывает историю семьи; это Карина, с которой лучше не связываться, а еще лучше — держаться подальше.

Он вспомнил свои предыдущие попытки ей это настроение вернуть и содрогнулся. Нет, пожалуй, он этого делать не будет. Хватит с него всех прошлых раз. Тогда он был молодой и неопытный, теперь же набил шишек и не хочет в двадцатый раз наступать на одни и те же грабли.

Он хлопнул себя по лбу, резко вскочил.

Сообщил, что у него, оказывается, индивидуальный час, о котором он совсем забыл, и, сказав, что ему пора, но потом он обязательно вернется («Как же, как же, пора ему!» — зло процедила Карина), вышел за дверь.

Глава 9

— Охота на ведьм началась, — констатировал Вадим, накладывая себе из большой стеклянной кастрюли.

— Что? — не понял Андрей.

Вадим мотнул головой назад через плечо.

Андрей сразу понял, что он там сейчас увидит. Оборачиваться не хотелось, но выбора не было.

Он коротко обернулся.

Кажется, ничего страшного пока не происходило.

Ева сидела одна за целым столом и выставляла с подноса принесенные тарелки. Поблизости от нее никого не было.

— Не началась, а вовсю уже идет, — сказала Оля. — С добрым утром, Вадик!

— «Охота на ведьм во всей красе», так надо было сказать? — язвительно спросил Вадим.

— Сволочи мы все-таки, — вздохнул Артем.

— Ага, настоящие подонки! — радостно поддержал его Антон. — Нет чтобы сразу – раз, и все! — Он сделал движение, будто сворачивает крышку с банки. — Чтоб не мучилась.

— А вот кое-кто считает, что она ни при чем, — очень тихо, так, чтобы услышал только Андрей, сказала-напомнила Карина.

— Что? — переспросила Оля – она сидела по другую сторону от Карины.

— Говорю, не судите, да не судимы будете! — сказала Карина.

— Да уж, — тяжело вздохнув и бросив взгляд сначала на Карину, потом на Андрея, сказала Таня.

Она выглядела какой-то несчастной, глаза ее были красными.

— Да она это, кто же еще, — тихо сказал Андрей Карине. — Украла вещь, которая раньше принадлежала их семье. Жаба, видимо, задушила.

— Слушайте, а вы не думали, кто это вообще может быть? — спросила Оля.

Артем и Вадим как по команде одновременно начали говорить о том, кто это может быть.

Артем считал, что это сделал кто-то из новичков – притом необязательно студентов, возможно, это был кто-то из персонала. По его мнению, нужно было составить список из всех, кто прибыл сюда не позднее чем с начала учебного года, и заняться ими вплотную.

Вадим считал, что нужно в первую очередь перебрать тех, кто имеет выходы на соответствующего профиля барыг, потому что продать такую вещь будет сложнее, чем украсть. Этим, разумеется, должна заниматься полиция, потому что у их здесь затеявшей свое расследование администрации для подобного нет ни опыта, ни средств.

Потом все насели на Антона – он единственный из всей «высшей лиги», кого уже вызывали на беседу к ректору. Потребовали от него сказать, какие вопросы задавались и что вообще там говорят. Антон, который уже не раз рассказывал и о вопросах, и о том, что там говорят, терпеливо все повторил. Оля ему не поверила, сказала, что он явно что-то скрывает, и какое-то время они с ним активно по этому поводу препирались.

С какого-то момента Андрей слушать перестал, занялся исключительно поглощением пищи и размышлениями на тему, кто на самом деле мог украсть проклятую партитуру. Потом вдруг понял, что уже какое-то время слышит раздающиеся за спиной шум и голоса.

Он совершил над собой усилие и заставил себя повернуться.

Ева уже закончила обед и, по всей видимости, собиралась уходить.

Напротив ее стола стояли две девушки. Одну Андрей знал, ее звали Светлана, она училась на курс старше (кажется, она была виолончелисткой), вторую – нет, но она, вроде бы, была со второго курса.

— …Я этого не делала, — спокойно сказала Ева.

— Мне все равно, Белогорская, — говорила Светлана. — Правда – мне наплевать. Ты или не ты. У меня через три дня прослушивание по видеосвязи. С Лондоном. Ты понимаешь, Белогорская?

Она наклонилась к ее столу.

— С Лондоном, Белогорская, ты слышишь? По видеосвязи. Которой у меня нет, потому что нет телефона. И его мне никто не отдаст, пока все не закончится. Ну что ты молчишь?

Ева встала, собираясь уйти, но вторая девушка перекрыла ей дорогу. Она была почти на голову выше Евы и как минимум в полтора раза тяжелее.

— Ставлю, что подерутся! — весело сказал Артем. — У меня есть десять баксов.

— Телефон ты сама отдала, — спокойно сказала Ева. — Тебя никто не заставлял.

— А формально она права! — громко прокомментировал Вадим. — Слышь, Светка, один ноль в ее пользу. Телефон-то ты сама отдала!

Светка медленно повернулась.

— Давайте вот только не будем, господин Старопольцев! — грозно сказала она. — Сама не сама. Это из-за нее. Все прекрасно это знают.

— Презумпцию невиновности еще никто не отменял, — сказал Артем. И уже тише добавил: — Я ставлю на Людку. Ну что, есть желающие выиграть десятку?

— Слушай, Белогорская, — сказала напарница Светки, Людка. — Ничего, как говорится, личного. Но кому-то придется пожертвовать собой ради блага большинства. И в этот раз это выпало сделать тебе. Поэтому ты просто пойди и признайся. Тебе в любом случае все равно здесь после такого не учиться.

— Ого! — воскликнул Вадим. — В ход пошла тяжелая артиллерия!

— Ну и что ты молчишь? — тихо спросила Карина Андрея. — Скажи что-нибудь.

Андрей сидел, весь внутренне сжавшись. Он в этот момент себя ненавидел, больше всего ему хотелось сейчас оказаться в каком-нибудь другом месте, подальше отсюда.

— Презумпцию невиновности, правильно сказал Артем, никто не отменял, — продолжила Карина. — Выступишь типа ее адвокатом. А что? Это будет даже забавно.

— Просто пойди и просто признайся, — продолжила Людка. — Это несложно. И все закончится.

— А иначе что? — спокойно спросила Ева. — Что ты сделаешь?

Ее противница какое-то время смотрела на нее сверху вниз, пытаясь испепелить взглядом. Ева без всякого выражения смотрела на нее. Она совершенно ее не боялась.

Андрей отчетливо вдруг представил, как Людка бросается на Еву, потом к ней подключаются остальные.

Нужно было что-то сделать, что-то предпринять, но что именно, он не знал. Предпринять что-то означало перейти черту, после которой возврата не будет. И все те усилия, которые он приложил для того, чтобы оказаться там, где он есть, и все усилия, которые он прилагал для того, чтобы там оставаться, — все они пойдут насмарку.

Он вылетит не только из высшей лиги – это было еще полбеды – он просто вылетит.

Вообще.

Навсегда.

И после этого ему или отчисляться, или сразу прыгать с моста. Потому что отчисляться нельзя – родители этого не переживут и никогда ему не простят. А быть одному, самому по себе, так же, как Ева, – такого он просто не выдержит.

Какое-то время он пытался сообразить, как прекратить то, что сейчас происходило, и при этом не допустить удара по репутации.

Светлана с Людкой продолжали говорить, Ева редко и односложно отвечала, Артем по очереди с Вадимом, кажется, то ли комментировали, то ли вели счет.

Потом, закончив обед, стали покидать свои места остальные, и Светлану увели ее однокурсницы, Люду – видимо ее парень.

Андрей со своими покинул зал в числе последних. Карина сразу же ушла на занятия (напоследок сказав Андрею какую-то колкость про представляемых преступникам законом адвокатах), Артем с Вадимом вышли на крыльцо (здесь был отдельных выход), остальные разошлись по своим делам

Андрей оглянулся – рядом уже никого не было, оперся плечом о колонну.

Н-да, охота на ведьм началась.

Слава богу, что никто никого не убил, и вообще дело ограничилось словами.

Он провел пальцем по ровной поверхности.

Можно подумать, того что случилось, недостаточно. Никто никого не убил, и ничего такого не сделал, значит, все порядке, угу.

И сам Андрей тоже ничего такого не сделал.

Ему стало тошно от себя такого, который «ничего такого не сделал», от себя, готового смотреть на все это, смотреть и не вмешиваться, поставившего свое благополучие и комфорт выше справедливости. Смотреть на то, как они делают это с Евой, с той, которую он…

Он решительно оборвал мысль.

Хватит!

Достаточно!

Он подумает об этом потом.

Или не станет думать.

Он постоял, вспоминая, какие у него дальше занятия и где, потом оттолкнулся от колонны и зашагал к лестнице.

Глава 10

Ева подошла к кабинету.

Ее индивидуальное занятие начиналось в четыре, сейчас было без пятнадцати.

Обычно она приходила точно ко времени, но сейчас решила, что лучше постоять здесь, чем в аудитории, обстановка в которой была далека от дружелюбной.

Ситуация постепенно накалялась. Слух о ее якобы виновности по-хорошему должен был сойти на нет, но этого не происходило. Было понятно – почему (потому что кто-то постоянно раздувал логично затухающие угли), но непонятно было, что с этим делать. Признаваться она не собиралась – не в чем ей было признаваться. Бросить академию ее никто никогда не заставит. Хорошо было бы найти этого доброжелателя и узнать, чем она ему не угодила. Насколько она знала, никому она зла не делала, ничью дорогу не переходила, никому не мешала.

Она встала у стены.

В коридоре, слава богу, никого не было.

Не то чтобы это сильно ее напрягало, она привыкла быть одна даже в шумной толпе, но так было спокойнее.

У Артура Валерьяновича Севостьянова (ее преподавателя) было занятие. Из-за закрытой двери доносилась музыка, потом музыка прекратилась и послышались голоса. Уже по самой музыке, даже не по музыке, а по манере игры, по почерку, она поняла, с кем занимался преподаватель.

Звукоизоляция здесь везде была отменной (как-никак высшее закрытое элитное заведение), и слов говоривших было не разобрать.

Впрочем, Ева, если бы захотела, могла прекрасно все расслышать и разобрать. Само здание, как и рояль в ее стареньком кабинете, могло все ей рассказать.

Дальше все получилось как-то само собой.

Только она стояла, на заднем фоне сознания проигрывая в голове одну из сочиненных недавно мелодий, как вот уже она прислонилась к стене и от нее к ней сами собой потекли звуковые волны.

— …Вы, Артур Валерьянович, тоже имели мотив, — говорил Андрей. — Тяжелая финансовая ситуация – все знают, что у вас квартира в ипотеку и долги. Вы имели возможность – как все преподаватели имеете доступ к ключам от всех кабинетов. И почти наверняка у вас нет алиби. Угадал? Сбыть ее вам мог помочь тот же Ганичкин, у которого – он сам однажды хвастался – есть связи в определенных кругах.

— Так вы что, Андрей, подозреваете меня? — спросил Артур Валерьянович без всякого при этом неудовольствия и обиды (даже с каким-то азартом).

— Нет, просто хочу показать, как беспочвенны подозрения против Белогорской. И притянуть можно почти каждого, даже вас.

— А ее разве кто-то подозревает? — спросил Севостьянов.

— А вы что, не видите, что происходит?

— Вы имеете в виду эти слухи? — Артур Валерьянович говорил спокойно, голос у него был низкий, приятно бархатистый.

— Это не слухи! — горячо возразил Андрей. — Это настоящая травля! И никто ничего не делает, чтобы эту травлю прекратить. Происходит черт знает что! Несправедливо обвинять человека в том, чего он не совершал!

— А вы считаете, что она этого не делала?

— У нас как будто действует презумпция невиновности, ее вроде никто не отменял!

— Вы, Андрей, не ответили на вопрос.

— Какой вопрос? А, считаю ли я, что она этого не делала? А зачем это ей? Какой у нее мотив? Ради чего, собственно?

— То есть отвечать на вопрос вы отказываетесь.

— Я кажется ответил. Не вижу причин, зачем ей это делать.

— Вы не поняли. Вопрос был не об этом. Вопрос был – верите ли вы, или нет. Вне зависимости от наличия или отсутствия причин.

— Я за справедливость! – горячо сказал Андрей. - За то, что нельзя обвинять человека просто потому, что этого кому-то захотелось.

— Все с вами понятно. Думаю, мой друг, вам нужно определиться, на чьей вы стороне, а не прикрываться терминами о справедливости и презумпции невиновности. Что вы так смотрите? Да, в каких-то ситуациях нужно делать именно так. И как только вы это сделаете, вам станет намного легче и проще. Я не говорю, что станет легко и просто, или что вы поймете, кто это сделал, или поймете, что вам делать дальше и жизнь в целом наладится, нет. Просто многие вещи станут понятнее. Появится если не свет, то свет в конце тоннеля уж точно. Если вы понимаете, о чем я.

— Не совсем понимаю, что я должен понять.

— Вы прекрасно меня поняли, Андрей, не прикидывайтесь. Вы умнее большинства остальных, я могу это утверждать с полной определенностью, потому что знаю вас уже третий год. Вы разрываетесь между тем, что вы, как вам кажется, должны делать и чему следовать, и тем, что вам хочется. Это проклятая правда жизни, так, запомните, будет всегда. Вам всегда придется делать этот проклятый выбор, но в вашем возрасте это особенно тяжело. Вам кажется сейчас, что вы делаете все правильно, следуя в том числе неписаным правилам, находясь в нужной и ПРАВИЛЬНОЙ тусовке, но пройдет время, и, возможно, вы будете думать иначе. Я не говорю, что вы будете потом страшно жалеть о том, что вы могли сейчас сделать, но не сделали, или что счастье было у вас под носом, а вы этого не понимали, нет, боже упаси, кто я такой, чтобы такое говорить?.. Но…

Он вздохнул, притом так, что стена мягко завибрировала.

Ева подумала, что знает, как он сейчас закончит, но он закончил иначе.

— Но приоритеты, безусловно, поменяются.

Он снова вздохнул.

— Вы хотите соблюдать правила, и это похвально. Вам кажется, что это сделает вашу жизнь более упорядоченной, дорогу прямой и простой, выведет вас на некие вершины, но подумайте, а так ли вам эти вершины нужны, и неужели счастье в том, чтобы дорога была прямой и простой? Впрочем, ладно, что-то меня потянуло сам не знаю куда... Видимо, каждый уже изрядно поживший человек стремится уберечь от ошибок представителей следующего поколения, но нужно ли это делать, вот в чем вопрос.

Он гулко закашлялся.

— Я, разумеется, подниму ваш вопрос перед Аполлоном Олеговичем и сам лично проконтролирую, чтобы это безобразие прекратилось. Ну а вам, Андрей, желаю определиться с выбором, если вы меня поняли, а вы, разумеется, поняли.

Зашуршали, кажется, ноты, заскрипели стулья.

Надо же, с удивлением подумала Ева.

Кого-то в кои-то веки волнует Белогорская.

Впрочем, кажется, понятно, почему.

И это – причина, почему Белогорская волнует Андрея – является еще более странной, чем сам факт волнения.

Что он вдруг в ней такого нашел?

Нет, она не считала себя уродиной, внешность, по ее мнению, у нее была на твердую троечку с плюсом, и случалось такое, что она даже нравилась мальчикам, но чтобы такой, как Андрей, без пяти минут муж такой, как Карина, оба из, мягко говоря, обеспеченных семей с предопределенным будущим…

Она непроизвольно начала развивать эту мысль, и поэтому отвлеклась и пропустила момент выхода Андрея из кабинета.

Это было как удар, как обрушившаяся волна.

Если тогда в читальном зале она вполне себя контролировала и не позволила сдерживающей плотине даже вздрогнуть, то здесь никакой контроль не помог (после, пытаясь разобраться, она поняла, почему такое случилось – никакой контроль тут был ни при чем, и он бы все равно ей не помог – просто пришло время случиться тому, что должно было случиться).

У нее словно выбило из-под ног землю, подняло на огромную высоту бездонной пропасти, и она какое-то время смотрела на все со стороны.

Смотрела, как они с ним стояли друг против друга, глядя в глаза, и окружающий мир вокруг осыпался, словно треснувший лед, как он медленно-медленно поднял руку, словно собираясь коснуться ее лица, но не коснулся и так же медленно ее опустил.

Как их накрыла тень выглянувшего в коридор огромного Севостьянова, и потом он, увидев их, просто молча и тихо закрыл дверь.

Как потом она сама отступила, подняла руки, словно пытаясь закрыться от него и всего того, что хлынуло вдруг в нее сплошным потоком.

Она поняла, что то, что случилось, – окончательно и бесповоротно, и что назад дороги нет. Что свой выбор она сделала, или сделал кто-то за нее, кто-то, кто даже не потрудился спросить ее мнения. Что ничего у них двоих так или иначе не получится, и даже не потому, что он был там, а она была здесь, а потому что он был таким, каким был, а она была такой, какой была, и ничего с этим поделать было нельзя.

И жить ей теперь с этим до конца ее дней.

Слава богу, ему будет легче. Не легко – нет, какой тут легко, при виде разверзнувшегося внутри него сразу стало понятно, что ни о каком «легко» речи не идет, но определенно легче.

Ее привыкший к бесстрастному анализу мозг мгновенно и с поразившей ее саму холодностью выстроил всю возможную схему-структуру дальнейших событий, и она сразу подумала, что, пожалуй, бросить учебу не такой уж и плохой вариант.

Мама, конечно, расстроится, но чего уж теперь.

— У меня занятие, ты позволишь пройти? — спросила она, а точнее, кто-то другой вместо нее.

Она обошла его, стараясь не коснуться (отчетливо, с пугающей ясностью поняла, что будет, если это произойдет, а также поняла, что он именно поэтому опустил свою руку).

Осторожно потянула ручку двери и перешагнула порог.

Глава 11

Письмо первое.

15 апреля 1868 г.

Здравствуй, дорогая Эжени.

Дела в целом у меня идут неплохо. Кажется, мой концерт возьмется играть сам Ставский, но это пока неточно. Лучше было бы, если бы это был Светлоликов, но об этом пока можно только мечтать. Самое главное, что меня, наконец-то, приняли в столице (если можно весь этот сумбур назвать словом «приняли»).

Очень жаль, что ты не можешь быть здесь со мной, мне очень тебя не хватает. Ты писала, что здоровье твое уже идет на поправку, обязательно напиши обо всем подробнее.

С Владиславом мы видимся чуть не каждый день, совсем как в старые добрые времена. И все почти как раньше, словно и не было этого пятилетнего перерыва и нашего с тобой отъезда. Даже шутки у Владислава и всех наших общих приятелей такие же.

Видел также его Викторию. Хочу быть с тобой совершенно честен. Как и всегда. Знаю, что ты меня поймешь так же, как и всегда понимала. Выглядит она впечатляюще. Словно и не было этих пяти или даже двадцати пяти лет. Когда я увидел ее, в груди у меня екнуло, и я уже решил, что все начнется сначала, но, кажется, обошлось. От былого чувства осталось только некое, если можно так выразиться, эхо. Или, как говорят наши врачи, – фантомные боли. Думаю, что даже если вдруг по какой-то неожиданной причине она вдруг воспылает ко мне нежными чувствами, бросит своего Владислава, семью и захочет упасть ко мне в объятия, я вполне буду способен себя контролировать и от ее предложения отказаться.

Мне нужна только ты. Ты всегда была той единственной, кто в меня верил, поддерживал и готов был ради меня на все. Кто другой смог бы вынести все то, что пришлось вынести тебе, находясь с таким, как я, – безнадежно больным поразившим меня тридцать лет назад страшным недугом под названием любовь. Нет страшнее болезни, я могу заявить это со всей уверенностью. От всего можно вылечиться, или, если не вылечиться, то отдать богу душу. От всего, кроме любви. Думаю, даже душа, не обремененная телом, в чертогах господних будет испытывать те же муки, которые испытывала при жизни. Мне же, кажется, удалось излечиться, чему я вижу две причины: первая — твое терпение и любовь, вторая – милость господня. Видимо, решил он вознаградить меня за годы смирения и упорного труда, за все невзгоды, которые мне пришлось вынести, за неудачи на профессиональном моем поприще.

Кстати о последнем. Кроме Ставского, о котором я писал выше, Владислав замолвил словечко, и мне предложили преподавать в императорской консерватории. Правда, преподавание — это слишком громкое слово. Буду приходить туда дважды в неделю рассказывать об истории музыки – ты знаешь, что я отлично владею этим предметом.

Злые языки (ты понимаешь, о ком я) тут же стали распускать прежние сплетни, но я решил не обращать внимания и быть выше этого (Владислав посоветовал мне то же самое). Все эти слова о том, что я стремлюсь быть ближе к нему ради карьеры и прочего – меня это больше не трогает. Он мой давний друг, мы сто лет друг друга знаем и всегда были готовы друг другу помочь.

Вот написал это все и понял, что сделал то, что поклялся никогда не делать. А именно – лгать тебе, дорогая Эжени.

Да, я действительно всегда стремился быть ближе к нему. Даже нет, не так – не стремился. Меня к нему тянуло. И это было сильнее меня. Так было всегда. Когда мы учились в консерватории, когда потом вышли, как говорится, в свободное плавание. Тянуло к его таланту. Ты ведь знаешь, какой я. И какой он. Ему все всегда давалось легко и играючи, тогда как мне для того же самого приходилось прикладывать массу усилий. У него всегда был его гений, у меня вместо гения — мои трудолюбие и упорство. Он просто щелкал пальцами, и у него мгновенно все получалось. Я же для достижения такого же результата выкладывал все, что у меня есть, – и при этом и даже близко не подходил к тому, что получалось у него.

Музыка словно живет в нем. Он видит через нее мир.

Сначала я страшно этому завидовал, но потом зависть переросла в нечто иное, чему я не могу подобрать определения. И одним из производных этого иного стала вот эта самая тяга. Меня ничего не могло оттолкнуть. Ни сплетни с пересудами, ни постоянное (пусть и незримое) присутствие рядом с ним Виктории. Это словно мое проклятье – я должен видеть его, должен его слышать, должен быть приобщен к его гению и результатам работы этого гения. Только это приносило мне некое подобие удовлетворения, какое должно было, наверное, приноситься фактами признания моего собственного таланта и которого у меня нет и, видимо, никогда уже не будет.

Ах, Эжени, если бы ты знала, как мучительно ощущать себя неспособным даже на сотую часть того, что способен он, и при этом не иметь никаких сил для того, чтобы отойти от него, не видеть того, что он делает, сбежать и попытаться жить самому. Невероятно, как у нас с тобой получилось тогда уехать – и в этом, я уже говорил, но скажу еще раз – я вижу только и исключительно твою заслугу. Твою и твоей любви ко мне.

Ах, если бы не ты! Не иначе как божье провиденье сделало так, чтобы наши с тобой пути вдруг пересеклись. Не иначе как оно заставило тебя полюбить меня, полюбить такого, каким я был, – с разбитым сердцем, искромсанной душой, всеми порицаемого и гонимого.

Ах, дорогая моя Эжени, как мало и редко я говорил тебе о том, как я тебе благодарен и как люблю тебя – единственного моего настоящего друга, человека, с которым я могу быть тем, кто я есть, перед кем мне не нужно прикидываться и кого-то из себя изображать... (здесь письмо обрывается)

Глава 12

Тальман Рафаэль Сигизмундович сидел в предоставленном ему кабинете и перебирал лежащие перед ним на столе листы.

Дверь в кабинет была открыта, Андрей встал, как бы спрашивая разрешения войти.

— Входите, молодой человек, — разрешил Рафаэль Сигизмундович. — Не знаю вашего имени…

— Андрей, — представился Андрей. — Добрый день.

Вошел и встал перед столом.

— Добрый день, Андрей, — Тальман посмотрел на него поверх очков. — Я Рафаэль Сигизмундович. Садитесь, в ногах правды нет.

Андрей сел на стоящий перед столом стул. Тальман был невысокий, плотный, с черными мелкими кудрями на голове и маленькими, близко посаженными глазками, на круглом лице.

— Интересуетесь историей?

— Интересуюсь, — сказал Андрей.

— А еще загадочными событиями, да? С детективной линией. Угадал?

— Да, — не стал спорить Андрей.

— Вы там, наверное, у себя перебрали уже все варианты. Кто бы это мог быть, зачем это сделал?

— Еще бы! — сказал Андрей.

— Ну и как? — спросил Тальман, снова посмотрев на Андрея поверх очков.

— Да так… — Андрей неопределенно пожал плечами. — С переменным успехом.

— И какой в вашем списке по счету эксперт-исследователь Тальман?

«Эксперт-исследователь» подмигнул.

— Где-то в начале списка? Думаю, даже в первой тройке.

— Сложно сказать, — уклончиво сказал Андрей. — Позиции постоянно меняются.

— Поня-ятно, — протянул Тальман.

Взял один из листов, поднял.

— Знаете, что это?

Лист выглядел не новым. На нем сверху и снизу были горизонтальные линии, и над ними какие-то мелкие надписи.

— Что это и что может рассказать опытному исследователю?

Тальман перевернул лист – с обратной стороны ничего не было.

Он вздохнул, положил лист.

— А ничего не может! — сказал он. — Это просто обложка одной из партитур.

Он хлопнул ладонью по столу.

— Проклятая кража! Чертов похититель, чтоб ему провалиться! Из-за него я застрял здесь, и вынужден заниматься черт знает чем! — Он брезгливо отодвинул от себя листы. — Ну а что еще прикажете делать? Я обещал Аполлону Олеговичу, что не буду распространяться о случившемся, а он, в свою очередь, обещал, что разберется с этим в кратчайшие сроки. Уехать я тоже не могу…

Он постучал по столу пальцами.

— Ну и каков мой мотив, Андрей? Могу я полюбопытствовать?

— Деньги, — подумав, сказал Андрей. — Что же еще?

— Фу! — Тальман поморщился. — Какая пошлость!

Он сел прямо.

— А как же желание коллекционера, желание обладать единственной в своем роде вещью? Не для кого-то еще, не для того, чтобы хвастаться перед другими. А лично для себя.

Он откинулся еще сильнее, отодвинулся вместе с креслом, вытянул ноги.

— Это же такой кайф – иметь то, чего нет ни у кого в мире! Владеть этим единолично. Не согласен?

— Не знаю, — Андрей неопределенно двинул плечами.

Ему такой мотив был совершенно непонятен.

— Ну это… я не знаю… — Тальман пощелкал пальцами, пытаясь подобрать слова. — Это вроде как тайна, которая известна только тебе одному. И когда холодными зимними вечерами ты лежишь в своей холодной постели, одинокий и всеми покинутый, презираемый обществом, это то, что согреет тебя, поможет не сойти с ума. Годится? Нет? Ладно.

Он поводил пальцами в воздухе.

— А как вам такое? Эксперт Тальман сам когда-то был музыкантом – а так и есть, я когда-то ездил даже с гастролями. И сам пытался сочинять. Белогорский писал гениально. А Тальман не смог. И теперь эта партитура жжет Тальману руки. Он не может ни спать, ни есть, только и думает о том, чтобы ее уничтожить. Пойдет?

— Уже лучше, — одобрил Андрей. — Даже, пожалуй, отлично. Очень убедительно.

— Ну вот! — Рафаэль Сигизмундович, довольный, потер ладони. Потом посерьезнел. — А есть и еще один вариант. На мой взгляд, самый убедительный. — Он посмотрел на Андрея. — Хотите послушать?

— Конечно, — сказал Андрей.

Он долго готовился, прикидывал, как разговорить господина эксперта, но тот сам охотно пошел на контакт.

— Собственно, я именно поэтому сюда и приехал. — Тальман сел прямо, пододвинулся к столу, положил на него руки. — Вам же, полагаю, известно о том, что некоторые исследователи считают, что вторая часть «Третьей симфонии» написана не Белогорским? И спор на эту тему ведется уже больше века. Первая часть – гениальна, она буквально наполнена оригинальными идеями, новаторскими находками, блестящими мелодическими ходами. Тогда как вторая в какой-то степени просто ее повторяет. Никаких новых идей, никаких находок. И некоторые – в том числе и ваш покорный слуга, — он коротко поклонился, — считают, что такое невозможно. Не мог великий гений, величайший талант своего времени, написать одну часть – поистине великую, и потом просто, грубо говоря, ее отзеркалить.

Он подался вперед.

— И вот здесь может крыться как раз нужный нам мотив!

Он сплел пальцы.

— Как я уже сказал, ваш покорный слуга тоже считает, что вторая часть написана не Белогорским. Но что если он лжет? То есть я – лгу. И наоборот, считаю, то есть считал, что вторая часть как раз написана гением. И вся моя научная карьера – карьера исследователя — построена как раз на том факте, что ноты – подлинны. — Он снова откинулся на спинку. — И вот в один прекрасный момент я узнаю, что ошибался. Что вторая часть написана не Белогорским. Неважно, как и откуда, не будем сейчас углубляться в подробности. Важно, что разгадка кроется как раз в хранящемся в вашем музее оригинале. И это страшный удар – по мне, моему самолюбию, моей карьере. Тогда я решаю отправиться в музей под видом исследователя, а затем похитить угрожающий разрушить мою карьеру документ. С тем, чтобы потом его уничтожить.

Он потер руки.

— Ну как? Убедительно?

— Да, этот вариант мне нравится больше других, — признался Андрей. — А вы и правда раньше считали, что вторая часть написана Белогорским?

— До какого-то момента – да, — сказал Тальман. — До тех пор, пока не начал заниматься вопросом всерьез. Но ты сам можешь во всем убедиться.

Он потянулся было к клавиатуре, потом, видимо, вспомнил, что выхода в интернет у них нет, убрал руки и досадливо поморщился.

— То есть сможешь, когда нам вернут наше конституционное право на свободу информации, — проворчал он. — Все есть в сети. Но если коротко – я уже десять лет как во всеуслышание говорю о том, что эти ноты написаны не Белогорским, но меня никто не слушает. — Он вздохнул. — И так считаю не только я один. Что мы только не делали, к каким способам не прибегали. Я даже сам лично специально натренировал нейросетевую модель. И она с вероятностью восемьдесят девять процентов подтвердила, что вторая часть написана не Белогорским.

Он положил ладони на стол.

— К сожалению, общество музыковедов очень консервативно. Нет более консервативных людей, чем они. Для них даже само словосочетание «нейросетевая модель» — как красная тряпка для инквизиторов, сжегших Джордано Бруно. Должны, видимо, пройти годы и десятилетия, должно смениться целое поколение нынешних так называемых экспертов, чтобы этим моим результатам поверили.

Он хлопнул ладонями по столу.

— Чтобы им всем провалиться, мерзавцам! — вдруг рявкнул он. — Это все из-за них. Если бы эти твердолобые фанатики не уперлись, меня бы здесь не было. Я бы не взял партитуру из музея, и ее бы не украли.

Он снова хлопнул ладонями.

— А зачем кому-то было подменять вторую часть? — спросил Андрей после паузы (Тальман сидел, вращая глазами и раздувая ноздри). — Какой в этом смысл?

— Смысл? — переспросил Рафаэль Сигизмундович. — Как это – какой?

Он уставился на Андрея.

— Ну, должна же быть какая-то причина, — осторожно продолжил Андрей (ему показалось, что Тальман сейчас снова взорвется).

— Причина? — снова переспросил Рафаэль Сигизмундович. — Говоришь – причина? Да, причина должна быть… Кхм… И она определенно есть.

Он, кажется, успокоился, взял себя в руки.

— Например, вторая часть могла быть утеряна. Или даже украдена. Или она могла быть просто не написана. Белогорский писал симфонию уже сильно больным, он умер, даже не дожив до премьеры. И, по свидетельству некоторых, последние дни был сильно не в себе. Ну и…

— И кто же ее тогда написал? — спросил Андрей.

— Ну, видимо, кто-то из тех, кто не хотел, чтобы труд великого человека пропал напрасно, — с таким видом, словно объясняет очевидные вещи, сказал Тальман. — Кто хотел, чтобы гениальное произведение было закончено, пусть даже и таким путем. Кто-то из его или друзей, или, возможно, по их просьбе.

Он покачался в кресле.

— Некоторые приписывают авторство Алексею Светлоликову, дирижеру и композитору, который впервые представил «Третью симфонию» публике. Другие считают, что это кто-то из учеников Белогорского, а их за все время было около двадцати с лишним человек. Сложно сказать. Но однозначно это тот, кто очень хотел, чтобы произведение было завершено и труд великого мастера не пропал зря.

— Ясно, — сказал Андрей. — Хорошая гипотеза. Я имею в виду – мотив, обосновывающий вашу вину. — Он вздохнул. — Жаль, что не пригодится.

— Да уж, — сказал Тальман. — Но ты еще подумай. Ты, кажется, парень с мозгами. Может, и придумаешь, как меня к этому притянуть. — Он подмигнул. — Не зря же ты, понимаешь, старался. Сам ведь знаешь. Любое дело нужно доводить до конца.

— Убедили, — Андрей встал. — Я как следует все обдумаю, ну и тогда...

Он важно кивнул.

— А можно я приду еще? Было интересно.

— Конечно! — Тальман вскинул руки. — Приходи в любое время. Всегда буду рад обсудить любую гипотезу. Как говорится, одна голова хорошо, а две лучше.

Он снова подмигнул.

— Спасибо, — сказал Андрей и вышел в коридор.

Глава 13

Андрей замедлил шаг – впереди послышались голоса. Впереди было фойе с выходом в актовый зал, и в это время там, по идее, никого уже быть не должно. Судя по всему, там происходили какие-то разборки.

Он встал.

Подобное на его памяти в стенах академии происходило впервые.

Да и не должно было такого здесь происходить – не то было заведение.

Он вдруг понял, в чем причина, и понял – отчетливо, с пугающей ясностью, что именно там происходит и кто участники. Точнее, один их участников.

Внутри у него все снова сжалось в тугой ком. Он едва подавил позорное желание сбежать.

На ватных ногах кое-как двинулся вперед.

Выглянул за угол.

Фойе было большим, с расходящимися в сторону светонесущего наружного витража стенами, его надвое рассекал ряд колонн.

Справа, почти в самом углу, стояли четверо – две девушки и двое парней.

Андрей знал всех четверых.

Одной из девушек была Ева, вторую звали Анжела. Парни – Коля и Паша. Все трое были сокурсниками Евы.

Ева стояла в самом углу, трое остальных преграждали ей путь к отступлению.

— Ева, ну слушай, — говорила Анжела. — Ну правда, ну мы же не звери какие. Мы здесь все взаперти. Мы как в тюрьме. — Она говорила проникновенным просящим голосом, сложив руки на груди. — Я не могу никому позвонить. Мне не может никто позвонить. Интернета нет. У Кольки через два дня должно было быть выступление. — Она обернулась на Кольку. — Слушай, я все понимаю, но и ты нас пойми. Неважно, кто это сделал. Ну правда. Какая теперь разница?

— Да что ты с ней говоришь?! — рявкнул вдруг Паша.

— Стой, Паша! Да подожди ты, не лезь!

Анжела отпихнула назад дернувшегося было к Еве Пашу.

— Да ничего все равно не случится, Ева, — продолжила она. — Главное, Баренцев снимет всю эту блокаду. Скажешь потом, что ничего не брала, да и все. У меня отец работает в полиции. Я знаю, как там все устроено. Ты главное ничего не подписывай. Да даже если подпишешь – фигня, потом всегда можно будет отозвать. Скажешь, что тебя заставили, ну или совесть замучила. Видела, как страдают другие, ну и...

— Предлагаешь сказать, что меня заставили вы? — ровным голосом спросила Ева.

— Нет, ну почему мы? — вскинулась Анжела.

— Ты смотри, сейчас насоветуешь, эта дура потом нас же и подставит! — процедил Коля. — Ты что, ее не знаешь? Она же больная на голову. Ей на всех наплевать.

— Да что вы с ней тут нянчитесь! — снова полез Паша.

Анжела закрыла Еву собой.

— Нет, ну про нас не говори, — сказала она. — Скажешь, ну… не знаю... Лиц не видела, голосов не узнала. Да это сейчас вообще неважно! — Она фыркнула. — Ну, мы там потом придумаем что-нибудь. Причину найти — ерунда. У меня отец мент, я же говорю. Он поможет потом все разрулить.

— Я этого делать не буду, я же сказала, — спокойно сказала Ева.

Коля вскинул руки, уронил, со стоном провернулся вокруг оси.

Потом отпихнул Анжелу, подошел к Еве. Наклонился, упер ладонь в стену рядом с ее лицом.

— Тебе, Белогорская, кажется, все уже объяснили! — процедил он. — До тебя что, никак не доходит? У тебя выбора нет, Белогорская. Понимаешь ты, нет? Бывает так, что он есть, но в твоей ситуации его нет. Ты пойдешь и признаешься. Вот прямо сейчас. Ты меня слышишь? Ну что ты молчишь? Что ты все время молчишь?

Он ударил ладонью по стене.

— Коля, не надо, — Анжела буквально повисла у него на руке.

Андрей через летающие перед глазами красные круги видел, как она повисает, потом отталкивает Колю назад. Его самого снова трясло, зубы стучали, он все пытался сделать шаг вперед, и каждый раз ему казалось, что он его делает, но через секунду он обнаруживал, что все так же стоит на месте. Нужно было что-то сделать, нужно было вмешаться, и ему казалось, что он готов вмешаться, и его уже, кажется, не особо волнуют последствия, но ничего сделать он почему-то не мог.

— Ты просто не понимаешь, что будет дальше, — уже из-за спины Анжелы говорил Коля. — Мы ведь тебе устроим такое, что ты сама станешь проситься. У нас времени много. Телефонов нет. Связи нет. Пожаловаться некому. Ты слышишь, Белогорская? Подумай. Как следует подумай.

Андрей все-таки совершил первый шаг. Потом почти совершил следующий, как вдруг слева в поле зрения появились какие-то мутные фигуры. Он проморгался – это были Таня и Оля.

— Андрей! — громко и радостно, как-то чересчур громко и чересчур радостно вскричала Таня, и чуть не кинулась к Андрею. — Вот ты где!

Все трое – Анжела, Коля и Паша – сразу отступили от своей жертвы.

— Карина тебя обыскалась! — так же громко продолжила Таня, оглядываясь почему-то на злополучную троицу. — Ты же ей обещал, ты забыл?

Что именно он обещал, она не сказала, видимо, не успела придумать.

— Да, точно! — неуверенно хрипло сказал Андрей. — Чертов склероз!

Он хлопнул себя по лбу.

Чувствовал себя он отвратительно. Ему хотелось провалиться сквозь землю и остаться там навсегда. Он старался не смотреть на вырвавшуюся, наконец, из окружения Еву, а также на оставшуюся и о чем-то активно и негромко переговаривающуюся тройку.

— Она наверху, — сказала Таня, подходя, и продолжила уже тише: — Или уже у тебя. Или… В общем, найдешь.

— Найду, — согласился Андрей.

— Что это тут только что было? — спросила Оля, отрываясь от раскрытой нотной тетради (она читала ее на ходу) и оглядываясь на троицу.

— Это была охота на ведьм, — процедил Андрей.

— Правда? — Оля проводила взглядом Еву. — И как, удачно?

Кажется, это ее ничуть не волновало. Ее не волновало, что на ее глазах травят ни в чем не повинного человека, она вообще, кажется, воспринимала это как некую не касающуюся ее игру.

Андрей посмотрел на нее.

И все они – все из его окружения, из его так называемой высшей лиги, воспринимали это как игру.

Господи, да что же с ними всеми стало? Или они всегда были такими, а он, Андрей, этого не замечал?

Он прикрыл глаза.

Хотел было вдруг сказать все, что он по этому поводу думает, но осекся. И даже не потому, что боялся последствий, а потому что не имел права такое говорить. Не заслужил он пока это право.

Сволочи, сказал про себя он.

Какие же мы все сволочи. Звери. Животные.

А эти так вообще…

Он посмотрел на троих участников недавнего конфликта. Подойти бы сейчас вот к этому Коле, или Паше. Взять за грудки и головой его, головой. Повозить гада по бетону.

— Что с тобой, Андрей? — спросила Оля.

— Что? — переспросил он, проводя рукой, чтобы отогнать видение возящегося по бетону гада.

— Карина, ты сказала, ждет? — спросил он.

— Она сказала, — Оля указала на Таню.

Вид у той тоже почему-то был несчастный и еще какой-то виноватый. И она поглядывала через плечо на чертову троицу.

— Ну тогда я пошел, — решил Андрей, развернулся и зашагал к лестнице.

Глава 14

«Ну и какие вести с полей?» — спросил-написал Слава.

Андрей лег поудобнее, перехватил телефон.

«Круг подозреваемых расширяется», — написал он.

«Он должен сужаться».

«У вас он может и должен, а у нас расширяется».

Они со Славой, не сговариваясь, решили вести каждый свое расследование (если это можно назвать словом «расследование»; больше это было похоже на игру). Слава потихоньку опрашивал своих, Андрей работал со своей стороны. Результатами не мог похвастаться ни один, ни другой. Все так или иначе опрошенные имели алиби, конкретного мотива ни у кого как будто бы не было.

«Что знаешь про Пашу?» — спросил Андрей.

«Бондаренко? — уточнил Слава. — Паша как Паша».

«А Коля?»

«Что – Коля?»

«Вот и я спрашиваю – что Коля?»

«Коля — его приятель».

«Ну и?»

«Что — ну и? Они вдвоем неровно дышат к одной барышне».

«Анжеле?» — спросил Андрей.

«Да, откуда знаешь?» — спросил Слава.

«Я экстрасенс».

«А что, есть какие-то намеки? Это сделали они?»

«Может быть».

«Стой! Я понял! Они это сделали, так?»

«Что сделали?»

«Вот ты мне и скажи, что они сделали».

Андрей какое-то время просто стучал пальцем по экрану, прямо над тем местом, где был изображен аватар собеседника.

Что тот имеет в виду? Что они сделали? Наехали на Еву?

«Много на себя берут», — наконец, уклончиво ответил он.

«Они всегда были такими, — мгновенно ответил Слава. — Папа у Коли какая-то шишка в Газпроме. Анжела вообще та еще звезда. Золотая молодежь. Типа тебя. Правда, не такие нудные. Не признают никаких лиг, типа сами по себе. Но вряд ли украли именно они. Кишка у них на такое тонка».

Андрей хмыкнул. На такое – тонка, а запугивать, значит, не тонка.

«Предположу, что предметом твоего интереса они стали из-за одной известной нам обоим особы», — написал Слава.

«Предположу, что ты знал о том, что это может случиться, но ни хрена не сделал», — в тон ему написал Андрей.

«А я тут вообще при чем? — Слава поставил два удивленных смайлика. — Это ты у нас Ромео, тебе и карты в руки».

— Сам ты Ромео! — вслух огрызнулся Андрей.

Отмазался, надо же. Еще один «моя хата с краю». Он одернул себя – а сам он разве не такой?

«Ладно, не бзди! — написал Слава. — Они лают, да не кусают. Ничего они твоей Еве не сделают. Я же говорю – кишка тонка».

Андрей вспомнил ударившую стену ладонь рядом с лицом Евы, и его аж всего затрясло.

Это у него, у Андрея, кишка тонка, подумал он.

Притом настолько, что он даже лаять не может, не то что кусать.

Трусливая сволочь. Слизняк.

Он схватился за колено.

Правильно Севостьянов сказал – нужно вам, Андрей Сергеевич, выбрать свою сторону. И тогда станет легче. Опять же, не легко – какой уж тут легко (он представил, что будет, когда или если он примет эту сторону), но однозначно легче. Не так сильно будет мучить проклятая совесть. Ну и вообще...

«Может, ты еще знаешь что-то такое, чем вдруг хочешь со мной поделиться?» — спросил он.

«У любви как у пташки крылья? — спросил Слава. — На эту тему?»

Андрей какое-то время подбирал какую-нибудь цитату, в меру едкую, в меру язвительную, показывающую его отношение к подобным инсинуациям, но так ничего и не вспомнил.

«Пошел ты», — написал он.

Слава прислал три хохочущих смайлика.

«Слушай, ну бросишься ты грудью на амбразуру, кинешься ее защищать, она же все равно не оценит, — написал он. — Я точно знаю, я с ней почти три года вместе учусь. Был у нас один на первом курсе. Звали Борисом. Такой весь из себя герой-любовник. Так вот он поспорил, что сможет ее, так сказать, расшевелить. И с треском провалился. Проспорил, кажется, целый ноут. Она непробиваемая. Ноль эмоций. Совсем. Но играет, конечно, здорово. И сочиняет тоже. Этого не отнять. Настоящая прапраправнучка своего прапрапрадеда».

— Я не собираюсь ни с кем спорить, — пробормотал Андрей. — Вот же привязался. И грудью на амбразуру тоже кидаться не собираюсь. Наверное.

Он сунул было телефон под подушку, потом вытащил обратно.

«Ну и?» — написал он, имея в виду, узнал Слава, кто пестует проклятый слух, или нет.

«Что „ну и“? — переспросил Слава. — Да не знаю я! Вокруг все время какая-то движуха. И, как правило, не в пользу твоей Евы. Можно ткнуть пальцем в каждого, не ошибешься. Настрой каждого колеблется от «просто недоволен» до «ненавижу», и каждый день расклад меняется».

«Как-то это слишком расплывчато».

«Ну уж как есть. К нам, кстати, приходил твой Севостьянов, полоскал мозги по поводу сдержанности, терпения и прочего человеколюбия. Имен, правда, конкретных не называл, но все и так поняли. Но, кажется, это не помогло. Даже, по-моему, стало хуже. Лучше бы он не приходил, ей-богу. У некоторых взыграл самый настоящий дух противоречия».

«У кого именно?» — спросил Андрей.

«Господи!»

Слава добавил смайлик, который означал вселенскую усталость (во всяком случае, Андрей интерпретировал его именно так).

«Слушай, ну чего ты от меня хочешь? Можно взять список нашей группы, ткнуть пальцем и точно тебе скажу, что не промахнешься. Клянусь. Понимаю, что она не виновата. Но у нее, видимо, карма такая. Не нравиться людям. Ну, за исключением некоторых извращенцев, вкус которых я обсуждать не берусь – я до их уровня, наверное, просто не дорос».

«Нормальная она, — не выдержал Андрей. — Не похожа на вас, идиотов, и это плюс ей, а не вам».

«Так кто ж спорит? — согласился Слава. — Я и говорю – не повезло».

«Значит, кто этот слух распространяет, ты не выяснил», — констатировал Андрей.

«Да не знаю я. Да и с ней, по-моему, и распространять ничего не надо, оно само получается. Карма, я ж говорю. Да и отсутствие связи, сам понимаешь, положительному разрешению не способствует».

— Помощи от тебя... — буркнул Андрей. — Карма у него. Отсутствие связи. Отмазался, понимаешь.

«Ладно, не бзди, Ромео, — написал Слава. — Как говорится, перемелется – мука будет. Будет еще и на твоей, то есть, на вашей с Евой улице праздник».

«Пошел ты», — снова написал Андрей.

Увидел тут же прилетевшие хохочущие смайлики и зашвырнул (на этот раз окончательно) телефон под подушку.

Глава 15

— Ну и что вы так смотрите? — спросила Карина.

Все они сидели в ее комнате – Андрей и Вадим с Олей.

— Вы хотите, чтобы это, наконец, закончилось или нет? Сколько можно терпеть это издевательство? Мне нужен интернет. Мне нужна вся моя связь, все контакты. Не знаю, как вы, но я девушка социально зависимая и мне нужно общение. Вы, конечно, мои друзья, и я вас очень люблю, но, честно говоря…

— Мы тебе осточертели, — закончил за нее Вадим.

— Слушайте, ну правда, ну до каких, как говорится, пор? — Карина вскинула руки. — Дело уже не в связи. Сидим тут, как заключенные.

Она вскочила, прошлась по комнате.

— Я же не призываю ничего фальсифицировать. Мы просто проверим, и все. Поищем. А вдруг? Нет – значит нет. То есть, даже не так. Нет – и хорошо. Но нужно что-то делать, нужно действовать! Хватит уже сидеть! Баренцев со своей Зернихиной ничего не делают, и, кажется, не собираются! Прошла уже почти неделя!

— Почему не делают? — сказала Оля. — Меня вот уже вызывали. И Вадика тоже.

— И это, можно подумать, страшно им помогло! — язвительно сказала Карина. — Это почти позволило им завершить все дело! И найти похитителя и украденное!

Она рванула на себя дверцу шкафа, сделала знак Вадиму отвернуться и стала переодеваться.

— Вы как хотите, а я иду! — сказала она.

— Будешь обыскивать все подряд? — спросил, не поворачиваясь, Вадим. — Тогда рекомендую начать с подвала. Там темно и можно спрятать хоть черта лысого.

— Очень смешно! — Карина фыркнула. — У меня, кстати, через неделю прослушивание по видеосвязи. И я не собираюсь терять такой шанс.

Она с силой по очереди вогнала свои прекрасные ноги в трико, щелкнула резинкой.

— Проверим все потенциальные места, — сказала она. — И начнем с мест, где могла быть главная подозреваемая.

— Презумпция невиновности, — напомнил Вадим (Андрей решил, что будет молчать).

— Так я никого и не обвиняю, — с усмешкой сказала Карина. — Пока – не обвиняю. Цель нашей миссии как раз все выяснить и расставить все точки над «i».

Вадим с Олей встали.

— Только мне тоже нужно переодеться, — сказала Оля. — Знала бы, зачем ты нас зовешь, оделась бы соответственно.

Она провела руками по белоснежным леггинсам и идеально выглаженной белой блузке (только такая, как она, могла так вырядиться на обычные посиделки у лучшей подруги).

Андрей тоже поднялся – так или иначе выбора у него не было.

Они покинули комнату, какое-то время подождали, пока сменит одеяние Оля, затем двинулись к ведущему в учебный корпус переходу.

— Ну и что дальше? — спросил Вадим, когда они встали у крайнего кабинета для индивидуальных занятий.

Он подергал ручку закрытой двери.

— Учись, студент! — Карина фыркнула, достала откуда-то, словно прямо из воздуха, связку ключей.

Вадим восхищенно округлил губы, потом оценивающе осмотрел Карину – карманов у нее не было, одежда была в обтяжку, где она прятала эти ключи, было непонятно.

Дверь открылась, они вошли.

Того, что их застукают, можно было не опасаться – времени было половина восьмого вечера, а последние занятия заканчивались в шесть. Преподаватели в это время были или у себя в квартирах-студиях, или в предназначенном исключительно для них баре с бильярдом.

— И что, ты думаешь, она сунула ноты за батарею? — скептически усмехнувшись, спросил Вадим. — Или предлагаешь отрывать стеновые панели? Одну за другой?

Стены и потолок во всех кабинетах были отделаны акустическими панелями, батареи закрывались дубовыми экранами.

— Будет проще, если мы начнем действовать и не будем задавать идиотских вопросов, — сказала Карина.

Оля первой подошла к экрану, закрывающему радиатор, и зачем-то сунула в проем оттопыренный, с длинным белым ногтем, палец.

Осмотр ожидаемо ничего не дал.

Они проверили за радиатором, в столе и под столом, в тумбе, под сиденьями всех стульев (вдруг злоумышленник, точнее злоумышленница, приклеила ноты снизу!). Подобным же образом проверили остальные кабинеты на этаже (всего двенадцать).

Андрей действовал автоматически, совершенно не думая о том, что он делает, а думая совершенно о другом, а именно о Карине. Нужно было ей как-то сказать, во всем признаться, но как это сделать, он не знал.

«Дорогая, я полюбил другую. Нам надо расстаться».

Казалось бы, две такие простые фразы, но на то, чтобы их произнести, не хватило бы никаких человеческих сил.

И что дальше? Скажет он, а потом...

Нет, что дальше, сразу после, как раз в целом понятно. Скандал, истерика, разборки с родителями, притом, возможно, как с одними, так и с другими. Долгий уверенный прессинг, в попытках заставить его передумать. Изгнание из «высшей лиги», всеобщее порицание и позор.

Ладно, это, предположим, он выдержит. Неизвестно как, но выбора у него нет. Обязан выдержать.

А потом?

Понятное дело, что с Евой ему не быть, она никогда даже в его сторону не посмотрит. И вот здесь начнется самое сложное. Если сейчас он еще как-то держался, за счет, наверное, некоего внутреннего баланса, то потом никакого баланса не будет. И ему останется только одно – лечь и умереть. Потому что без нее жить он не сможет.

Он тяжело вздохнул.

Отчетливо представил, как все будет происходить уже потом.

Ну что же, а какой у него еще выбор? С Кариной он так или иначе больше быть не может – ему тяжело на нее даже смотреть, не то чтобы все остальное. С Евой он тоже быть не сможет, так что все к одному.

— Ну что ты опять застыл? — спросила Карина.

Андрей понял, что стоит наклонившись, сунув руку за экран радиатора. Медленно распрямился, вытер руку об штанину, вслед за остальными покинул кабинет.

— Кажется, все, — сказал Вадим. — Теперь нам или в аудитории… Или можно вломиться сразу в комнаты. Какой там у нашей подозреваемой этаж?

— Этаж для лузеров – второй, — напомнила Оля.

— Ну вот, значит, второй, — согласился Вадим. — Ну что встали, идем?

— Стоп! — Карина подняла длинный палец. — Вспомнила! Есть еще одно место. Еще один кабинет.

Она повернулась, указала на отделяющую старый корпус от нового дверь.

— Помнишь, Андрей? — спросила она.

Андрей не ответил, впрочем, в его ответе она, кажется, не нуждалась. Решительно двинулась по коридору вперед.

Они двинулись за ней.

В кабинете никого не было, дверь была открыта. Рояль стоял на своем месте. Андрей понял, что искать здесь ничего не станет – просто не сможет. Это было выше его сил, это было настоящее святотатство, все равно что ворваться в святыню и начать там все переворачивать.

Вадим залез за батарею.

Оля, присев, долго рассматривала снизу крутящийся стул.

Карина заглянула под открытую крышку рояля, потом под крышку клавиш, зачем-то похлопала по стенам (они здесь были обычные крашеные, бывшие когда-то панели начали рассыпаться от старости, и их сняли).

— Что это за место? — спросила Оля, вставая и брезгливо вытирая пальцы о поверхность сиденья. — Первый раз его вижу.

Андрей хмыкнул – это было очень похоже на Олю. Проучиться в академии четыре года и первый раз видеть что-то или даже кого-то.

— Это ее место, — сказала Карина, выделив «ее». — Она любит здесь зависать. Андрей знает. Правда, Андрей?

Андрей неопределенно двинул плечами.

Что сказать, он не знал.

— Если что-то и должно быть, то оно будет именно здесь! — продолжила Карина, поднимая палец. — Так что ищем внимательно!

Она медленно повернулась вокруг своей оси, оглядывая помещение. Спрятать здесь что-либо было проблематично. Голые стены, такой же потолок (с остатками направляющих от панелей), широкий подоконник, окно с еще крепкой, но уже начавшей рассыхаться дубовой рамой. Батарея – обычная, чугунная, с облупившейся краской.

Они всё уже осмотрели, проверять было нечего.

Карина решительно повернулась к роялю. Какое-то время внимательно на него смотрела, потом задрала крышку еще выше, велела Вадиму ее держать, а сама полезла внутрь. Внутри что-то жалобно заскрипело-застонало, потом что-то дзинькнуло (каждый звук отдавался внутри Андрея неприятным уколом), потом Карина резко распрямилась, держа в руках пыльный листок.

— Ага! — торжествующе вскричала она.

— А по-моему, не ага, — сказал Вадим, когда она положила листок на опущенную им крышку. — И что это? — спросил он, осторожно касаясь листка пальцем.

— Как это что? — Карина перевернула листок. — Сам посмотри!

Вадим посмотрел, пожал плечами. Андрей подошел, тоже посмотрел. Листок был похож на тот, что он видел в кабинете Тальмана. Сверху и снизу горизонтальные линии, рядом с ними какие-то надписи.

— Ну блин, ну народ, ну вы че, не тупите! — воскликнула Карина.

Андрей присмотрелся. Это было похоже на заднюю обложку старинной нотной тетради, он такие видел в библиотеке и в их здесь музее.

— Думаешь, это от той партитуры? — спросила Оля, брезгливо касаясь листа.

— Ну а от чего еще, по-твоему? — спросила Карина.

— Даже если и так, это не доказывает, что ее взяла именно Ева, — резонно заметил Вадим.

— И ты, значит, туда же?! — Карина сверкнула на него глазами. — Тоже считаешь, что она ни при чем?

— Тоже? — переспросил Вадим. — А кто еще?

Он оглядел всех.

— Посмотрите на год! — сказала Карина. — Тысяча восемьсот шестьдесят восьмой!

Андрей вздрогнул – в этот год была написана Третья симфония и в этот же год умер Белогорский.

— «Отпечатано в типографии Альфреда Кренца»! — прочитала Карина.

Андрей снова вздрогнул. Откуда-то он помнил, что Белогорский, особенно свои последние работы, писал в тетрадях именно этой типографии.

— Думаю, это то, что нам нужно, — сказала Карина.

— И что дальше? — спросил Вадим. — Ну нашли мы фрагмент украденной партитуры… Возможно – ее. И что?

Карина огляделась.

— Думаю, самое умное — оставить его здесь, — сказала она. — А потом вызвать Баренцева, пусть смотрит и уже сам решает.

— Баренцева нет, — сказал Вадим. — Будет только завтра. Василина тоже, кажется, уехала с ним.

Карина, уже взявшая лист, замерла в нерешительности.

— Тогда заберем! — решила она. — А то мало ли. Нас четверо, все мы видели, где он лежал, и все сможем подтвердить. Так?

Она оглядела всех.

Вадим кивнул, Оля сделала неопределенный жест, долженствующий показать, что ей все равно, она устала и давайте уже быстрее что-нибудь делайте. Андрей продолжал молча стоять.

— Ну вот и отлично! — сказала Карина, так и не дождавшись от Андрея ответа.

Осторожно прижала лист к себе, повернулась к выходу.

— Все равно это ничего не доказывает, — повторил Вадим. — Мало ли, кто его сюда сунул? Мало ли, кто здесь играет?

— Ну вот и посмотрим! — сказала Карина и первой вышла в коридор.

Глава 16

Его звали Леша.

Они учились вместе в восьмом классе.

Он перевелся из другой школы в самом начале учебного года, и потом так же, в конце, перевелся куда-то в другую школу.

Он был высокий, с широкими плечами, короткой стрижкой и голубыми глазами. Он был спортсменом, легкоатлетом, прыгал с шестом.

Ева тогда была еще не так насторожена к людям и не закрывалась от всех, кого чувствовала.

Его она чувствовала. Его она почувствовала сразу, не успел он еще даже зайти в их класс. А когда зашел, сразу все про него поняла.

Леша долгое время делал вид, что ее не замечает, хотя – она поняла это сразу – она ему очень понравилась. И было понятно, почему он ее не замечал – она была сама по себе, ни с кем не общалась, ни в каких тусовках не состояла. Леша же был очень общительный, его все везде и сразу приняли, и первое время он был буквально нарасхват.

Он подошел к ней первым. Это было уже поздней осенью, сразу после уроков. Было темно, висящий на фасаде школы фонарь едва пробивался через осеннюю мглу.

— Что делаешь сегодня? — прямо спросил он. И тут же, не дожидаясь ответа, добавил: — Слушай, я знаю, что про тебя говорят, но мне наплевать. Правда. Можем куда-нибудь сходить, прямо сейчас. Или завтра. В любой другой день. Хочешь, в кино, да куда хочешь. А можем просто погулять.

Он стоял и смотрел на нее, а она – на него.

Она его чувствовала, поэтому ни в каких доказательствах чистоты его намерений не нуждалась – она сразу все поняла. Они пошли просто гулять, а назавтра в кино. В понедельник он молча убрал с ее парты все вещи соседа – Пашки Кравцова, и так же молча сел рядом.

Следующие полгода пролетели как один день. Они вместе шли в школу, вместе из школы, вечером он был у нее дома или она у него, или вместе гуляли.

Сказать, что их неожиданный союз произвел впечатление, это значит ничего не сказать.

Это был взрыв. Срыв всех шаблонов.

Всем сомневающимся или просто косо глядящим Леша недвусмысленно намекнул, что с ними будет, в случае если они посмеют только открыть рты, и все сомнения и косые взгляды сразу исчезли.

Не сказать, чтобы Еву вдруг приняли, и не сказать, что Лешу вдруг, как сейчас говорят, отменили. Было нечто среднее. В целом им обоим было плевать, он видел только ее, она видела только его, и это было прекрасно. Это было самое лучшее время в ее жизни, и, как все самое лучшее, оно скоро закончилось.

Она начала чувствовать конец заранее, примерно за несколько дней. Сразу поняла, что что-то словно сломалось, но не могла понять, что именно. Когда он пришел к ней вечером в пятницу, она уже знала, что это конец. Он выглядел страшно растерянным, и ей сразу стало его очень жалко.

— Я не знал, что так будет, прости, — сказал он. — Это вышло случайно. Но теперь уже поздно...

В окно она видела, как он выходит, берет за руку высокую статную девушку, и они вместе уходят во тьму.

«Я не знал, что так будет», — повторила она про себя.

В этот вечер она научилась не плакать, и еще — чувствовать неодушевленные предметы. Она и раньше их чувствовала, но теперь все было по-другому. И еще научилась закрываться от тех, кого чувствует.

Последнее пригодилось ей в жизни больше всего.

Глава 17

Письмо второе.

29 апреля 1868 г.

…Виделся снова с Викторией. На этот раз без свидетелей (долго рассказывать, как так получилось). Вспоминали былое и вместе смеялись. Мне, правда, было не очень смешно, точнее, совсем не смешно. Потому что, как ты сама знаешь, ничего смешного в совместных наших событиях не было.

Говорят, время лечит. Еще говорят, что когда-нибудь даже самые неприятные и постыдные вещи (что касается нежных чувств) будут вспоминаться с теплой грустью и ностальгией. Скажу тебе, что это не так. Те, кто это говорит, видимо, никогда по-настоящему не любили и по-настоящему не страдали.

Как я выдержал, особенно первую часть разговора, – совершенно не представляю. При этом с улыбкой на лице, иногда – со смехом.

Потом Виктория вдруг стала спрашивать про тебя. Вы с ней были едва знакомы, я знаю, как ты к ней относилась, и поэтому старалась избегать, и тем необычнее был этот ее интерес. Я сказал ей, что с тобой все в порядке, болезнь миновала, и сказал таким тоном, который ясно бы дал ей понять, что эта тема мне неприятна и касаться ее я бы не хотел. Она не поняла, или сделала вид, что не поняла. Спросила что-то еще – я сейчас не буду останавливаться на чем именно, это неважно. Потом она вдруг спросила меня, зачем я женился на тебе, если не любил. Представляешь – спрашивать меня… меня! который из-за любви к ней едва не лишился рассудка – почему я женился на другой женщине, если совсем ее не любил. Ты знаешь, дорогая моя Эжени, поначалу я совершенно растерялся, потом разозлился, затем злость переросла в настоящее бешенство, а потом я вдруг совершенно успокоился. Какого черта? – подумал я. Что в этом вопросе такого, и почему я не могу на него ответить, тем более что Виктория сама, думаю, знала ответ (или ей хотелось думать, что она его знает).

Я сказал ей, что женился на тебе, чтобы забыть ее. Да, я тогда не любил тебя, я вообще не испытывал к тебе никаких совершенно чувств, но потом все изменилось. И вот уже довольно долгое время ты для меня та единственная, которой, я надеялся, когда-то станет Виктория. Я люблю тебя, и люблю по-настоящему. Я могу рассказать тебе совершенно обо всем, я могу с тобой быть тем, кто я есть. И я очень рад, что все случилось именно так, как случилось, иначе бы я никогда не встретил единственную в своей жизни истинную любовь – тебя.

Это произвело на нее неожиданное впечатление. Честно говоря, я думал, что она спрашивает об этом ради того, чтобы подтвердить свои догадки и таким образом получить некое, может быть, извращенное удовлетворение, но все оказалось иначе. Она была искренне за меня рада. Она со слезами на глазах попросила у меня прощения за все причиненные мне вольно или невольно страдания. Она сказала, что видит в нас с тобой тех, кем и должны быть настоящие супруги, венчанные перед богом и богом же оберегаемые.

После этого, признаюсь, мне стало много легче. Словно вскрылся некий давно и сильно болевший гнойник. Я почувствовал себя освобожденным и дальше смог разговаривать относительно спокойно и без всяких обид.

Мы поговорили о разных вещах – о моем будущем концерте в исполнении Ставского (это уже решено!), о каких-то наших общих знакомых. Потом речь зашла о Миролюбовых (уже не помню, как мы на них вдруг вышли, но это неважно). Оказалось, что они до сих пор считают, что Виктория когда-то была моей невестой, обещала выйти за меня замуж, но потом, с появлением Владислава, расторгла помолвку и спустя какое-то время вышла уже за него. И так считают не только одни они, но и их знакомые. И у Виктории, которая попыталась рассказать им правду, сложилось стойкое ощущение, что они не только ей не поверили, но и сама правда, как таковая, им не нужна. Им больше нравится их версия, и именно в нее им хочется верить.

Представляешь, милая Эжени, насколько испорченными могут быть люди, предпочитающие пребывать в некотором выдуманном ими мире, лишь бы подпитывать свои соответствующие их ничтожным устремлениям эмоции?

Мы никогда с Викторией не были помолвлены.

Она никогда ничего мне не обещала.

Да, она принимала мои ухаживания, но делала это исключительно для того, чтобы меня не обидеть.

И мне казалось, что все об этом знают.

Но на самом деле это не так.

Да, когда я узнал о ее помолвке с Владиславом, признаться, я тогда в сердцах понаговорил много чего, но после я принес свои извинения и, как я считал, все всем объяснил. Оказывается, не все и не всем. Впрочем, не думаю, что это моя вина. Во всяком случае, мне очень хочется так считать. Потому что именно этот слух, на мой взгляд, бросает тень как на Владислава, так и на Викторию, выставляя их обоих в невыгодном свете.

Когда я сказал об этом Виктории, она поспешила меня успокоить и сказала, что лично ее репутация в глазах таких, как Миролюбовы, волнует мало, а уж Владислава тем более – я ведь знаю Владислава. Да, Владислава я знал и отлично знал, что его мало волнует, как мнение Миролюбовых и им подобных, так и мнение кого-либо еще.

Дальше случилось то, что я считаю, должно продемонстрировать конец периода наших с Викторией друг на друга обид и недомолвок и начало нового периода – отношений открытых и честных. Она сказала мне, что Владислав болен, болен уже достаточно давно, но тщательно от всех это скрывает. О его болезни знает только Виктория и врачи, к которым он обращался. Она страшно устала и измучилась, и ей очень нужно с кем-то этим поделиться, иначе ей, кажется, что она сойдет с ума.

Врачи не знают, что с ним. Диагнозы ставились самые разные. Начиная от ревматической лихорадки, заканчивая болезнью почек и дурной кровью. Один из эскулапов настаивал даже на сифилисе (что страшно Владислава развеселило, а саму Викторию чуть не отправило в психушку), но, слава богу, потом изменил свое мнение.

У него была сыпь на ногах, боли в суставах, случалась кровь в моче, приступы боли в животе. Болезнь то отступала, то снова возвращалась, но в этот раз все было еще хуже, чем до этого.

Я мог бы сказать тебе, что я был в шоке, но на самом деле это было даже сильнее, чем просто шок. Я видел его буквально недавно, он был несколько бледнее обычного, может быть, немного рассеян, но не более того. Я видел его, говорил с ним, мы, кажется, даже о чем-то шутили, но в тот момент я даже не представлял, что он может быть болен, да еще настолько серьезно.

Я тут же немедленно предложил свою помощь. Сказал, что готов сделать все, что потребуется, и Виктория может во всем на меня положиться.

Она очень обрадовалась, но в то же время смутилась. Она обещала Владиславу, что никому ничего не расскажет, и теперь, получается, нарушила свое обещание. Мы какое-то время пытались придумать, что нам делать, а потом пришли к, как нам показалось, устраивающему всех решению. О том, что я знаю о его болезни, мы Владиславу не скажем. Я стану помогать, но делать это незримо для него, о моей помощи будет знать только Виктория. Одновременно с этим я стану приглядывать за ним, окружу его невидимой заботой и вниманием, так, чтобы он ни о чем не догадался, но так, чтобы облегчить ему жизнь.

Не стану скрывать от тебя, дорогая моя Эжени, что этот факт – факт нашей совместной, известной только нам двоим тайны — втайне обрадовал меня. Это как бы сблизило меня и Викторию, но при этом в этом сближении не было ничего, что бы давало намеки на возникновение между нами неких нежных чувств или на некую надежду в будущем нашего с ней, например, воссоединения. Нет, это был всего лишь очередной (надеюсь, не последний) шаг нового периода наших с ней отношений, шаг нашего с ней сближения на пути к крепкой дружбе. В общем, вышел я от нее, с одной стороны, ошарашенный и сильно огорченный страшным известием, с другой стороны, очищенный, окрыленный и счастливый от того, что обрел нового друга и могу теперь этому новому другу помочь…

Глава 18

Он вошел в кабинет.

— Андрей, проходите, пожалуйста, присаживайтесь, — сказал Аполлон Олегович.

Сидящая на стуле сбоку его стола Василина Валерьевна подняла голову от лежащей у нее на коленях толстой тетради, приветливо улыбнулась.

Баренцев пересел на стоящий возле его стола стул. Андрей сел на стул напротив.

— Хочу сразу сказать, что это ни в коем случае не допрос, — сказал ректор. — Мы пытаемся разобраться в случившемся, составить, так сказать, общую картину. Для этого проводим такие вот беседы со всеми нашими как подопечными, так и персоналом.

Он положил руки на колени.

Андрей отметил про себя, что выглядит Баренцев неважно – бледный, под глазами черные круги, сами белки розовые, с полопавшимися капиллярами.

— Никто не собирается предъявлять никаких обвинений или высказывать какие-либо подозрения, — продолжил ректор.

Он переглянулся с Василиной Валерьевной.

— Итак. Где вы были, Андрей, в ту ночь, с половины одиннадцатого до половины восьмого утра?

— У себя в комнате, — сказал Андрей.

— Замечательно, — сказал Баренцев, снова переглянувшись с Зернихиной (та что-то пометила в своей тетради). — Приятно знать, что у нас такие законопослушные студенты. И все соблюдают режим и правила заведения.

Он натянуто улыбнулся.

— Это не я, — сказал Андрей. — Я ничего не крал.

Ректор поднял руки ладонями вперед.

— Мы никого, как я уже сказал, не обвиняем. Просто пытаемся собрать данные. Ситуация, как вы сами видите, довольно щекотливая. И мы пытаемся выйти из нее, так сказать, малой кровью. Значит, вы были у себя. — Он покивал. — И ничего подозрительного, так полагаю, не видели и не слышали.

— Ничего, — сказал Андрей.

— Тогда следующий вопрос. — Ректор снова поднял руки. — Не сочтите за попытку вынудить вас стучать на товарищей, но сами понимаете, какая у нас ситуация, и нам бы очень пригодилась любая информация.

«Эк он расшаркивается, — подумал Андрей. — Интересно, он так перед всеми или только перед представителями «высшей лиги»?»

— Может быть, Андрей, вы что-нибудь видели или слышали. Что-нибудь подозрительное. До кражи. Или уже после. Ну, знаете. Такое, что могло бы нам помочь.

— Нет, — сделав вид, что подумал, прежде чем ответить, сказал Андрей.

— Не торопитесь, — продолжил Аполлон Олегович. — Подумайте как следует. Может быть, кто-нибудь что-нибудь говорил. Или делал. Такое, чего не говорил и не делал раньше.

— Никто, — Андрей пожал плечами.

— Вы же много общаетесь, вращаетесь, если можно так сказать, в самом центре событий, — не отставал Баренцев.

Андрей посмотрел на него, потом на Зернихину.

Они что, уже знают о найденной обложке и пытаются его подловить?

Карина собиралась отнести обложку, как только ректор вернется, но, насколько Андрею было известно, сделать этого еще не успела.

Или успела? Но когда?

Баренцев с Зернихиной вернулись рано утром, Андрей у них был первым на сегодня «клиентом».

Он снова посмотрел на обоих своих интервьюеров. Даже если обложка уже у них – ну и что? Важным фактом лично он, Андрей, это не считает – мало ли что, кто и где не оставлял и не находил. Хотят его поймать на якобы лжи и сокрытии информации – ну пусть попробуют.

— Нет-нет, Андрей, вы нас неправильно поняли, — кажется, Баренцев заметил изменившееся выражение лица Андрея. — Повторю – мы никого, и тем более вас, не обвиняем и не подозреваем. — Он снова натянуто улыбнулся. — Просто до нас дошли сведения, что вы взяли на себя труд заняться своим расследованием. И подумали, что вы могли бы с нами поделиться информацией.

Андрей хмыкнул.

Значит, до них дошли сведения. И они подумали, что он мог бы с ними поделиться.

Значит, кто-то из тех, с кем они уже говорили, рассказал им про инициативу Андрея. И, кажется, про обложку они еще не знают.

— Да нечем делиться, — почти не соврал он. — Никто ничего не знает, не видел и не слышал. При этом мотив мог быть у многих. Если не у всех.

Он развел руками.

— Фактически это вообще мог быть любой.

— Любой? — переспросил Баренцев.

— Да кто угодно! — Андрей фыркнул. — Мотив — деньги, обладание единственным в своем роде ценным экспонатом, что там еще?.. Алиби тоже ни у кого нет – я имею в виду настоящего. Любой мог встать ночью, не разбудив соседа, если он у него был, совершить задуманное и вернуться никем не замеченным.

— Значит, любой… — медленно повторил Аполлон Олегович.

— Ну, у меня сложилось именно такое мнение, — сказал Андрей, пожав плечами.

Внимательно посмотрел на ректора – если тот хотел его подловить, сейчас был самый подходящий момент.

— Это могли быть, например, вы, — решив не давать ректору возможности воспользоваться этим моментом, сказал Андрей.

— Я? — удивился тот.

— Конечно! Почему нет? Вам нужны были деньги. Например. Потому что вы, ну не знаю… проиграли в казино или вам нужно на срочную операцию. Или не в деньгах дело. Вы, например, тайный коллекционер. Или возжелали обладать единственной в своем роде вещью. Совершили задуманное, а теперь изображаете активную деятельность.

— Отличное прикрытие, да? — подхватил Аполлон Олегович со смехом. — И именно поэтому я не стал вызывать полицию!

— Точно! — сказал Андрей.

— Кхм… — сказал Баренцев. — Никогда не думал об этом, но со стороны выглядит вполне убедительно. Как считаете, Василина Валерьевна?

Он коротко посмотрел на завуча. Та неопределенно двинула плечами, поджала губы – кажется, такой гипотезы она не оценила.

— Да, ситуация у нас, конечно, не позавидуешь, — со вздохом сказал Аполлон Олегович. — Поэтому мы были бы рады любой помощи. Вы меня понимаете, Андрей. Любой!

Андрей развел руками, как бы показывая, что готов помочь, но не знает, чем и как.

— Все что угодно, что может дать хоть малейшую зацепку. Хотя бы указать направление.

— Ну, направление у вас есть, — сказал Андрей. — У вас даже есть целый подозреваемый. Точнее, подозреваемая.

Он не скрывал саркастического тона.

— Ах, вы об этом... — Баренцев помрачнел. — Да, знаю. Ситуация очень неприятная. Мы всеми силами старались подобного избежать, но увы.

Он тяжело вздохнул.

— Но мы делаем все, чтобы ситуацию исправить, — уверенно продолжил он. — Проводим беседы, стараемся всеми силами пресечь все эти слухи...

Плохо стараетесь, подумал Андрей. Вас бы самого на ее место. Хотя бы на день. Посмотрим тогда, как вы бы тогда забегали. Устроили тут, понимаешь, свои беседы, а человек там страдает.

Он чуть не выдал все это вслух, но вовремя сдержался – он, конечно, типа «золотой ученик», и может себе позволить определенные вольности, но это было бы уже чересчур.

Видимо, не стоило сильно надеяться на ректора и администрацию, нужно было действовать самому. Знать бы еще – как действовать.

— Ладно, — сказал Баренцев после паузы (он поглядывал на Андрея, Андрей сидел с видом скучающего недовольства). — Думаю, на этом можно закончить.

Он хлопнул себя по коленям.

— Только я бы вас, Андрей, попросил. Если вы что-нибудь вдруг узнаете. Хоть что-нибудь. Даже если вам покажется это неважным – сообщите, пожалуйста, нам. Вы бы очень нам этим помогли. Ситуация непростая, я бы сказал – очень непростая. И сроки поджимают. Мы работаем на два фронта: с одной стороны, должны искать украденное, с другой – как-то сглаживать законное недовольство. А есть ведь еще недовольные родители, которым приходится объяснять, почему у них не получается пообщаться с любимым чадом как раньше.

Он в который раз переглянулся с Зернихиной – судя по выражению ее лица, она не одобряла его откровенности по отношению даже к «золотому ученику».

— Конечно, — сказал Андрей. — Если что-то узнаю – сразу скажу.

Разговор был, судя по всему, окончен, поэтому он встал, попрощался и вышел.

Глава 19

Уже в коридоре он постоял, осмысливая произошедший разговор.

Видимо, у них все еще ничего не было. И, кажется, Баренцев был в отчаянии. Его можно было понять. Время идет, дело не движется. Недовольство студентов и их родителей растет. И чем дальше, тем всё становится хуже. Если партитуру, вопреки уверенности ректора, вывезли за пределы академии, сейчас она уже далеко. И в полиции за такое по головке не погладят – мало того, что Баренцев скрыл факт преступления, он еще и поспособствовал тому, чтобы украденное было уже не найти. За такое его как минимум попросят с занимаемой должности. Кроме полиции будут еще и недовольные спонсоры, да еще и просто родители ущемленных в своих правах детей.

Андрей задумчиво потер ладони.

И еще эта «очень неприятная ситуация».

Какого дьявола они ничего не делают?

Беседы они проводили, понимаешь. Здесь нужно не беседовать, а...

Он сжал кулаки, зашагал по коридору.

Собеседователи, чтоб их!

Найти бы того мерзавца, кто разгоняет волну.

И зачем ему это нужно?

У самого, как говорится, рыльце в пушку, и таким образом пытается отвести от себя подозрение?

Он на ходу стукнул кулаком по стене.

Ну, если он его вычислит…

Он фыркнул.

И что вы тогда сделаете, Андрей Сергеевич?

Будете стоять и пыхтеть, как было позавчера? Если бы не Таня, неизвестно, чем бы все закончилось.

Он свернул в туалет – очень захотелось вдруг умыться прохладной водой.

Поплескался, стоя над раковиной, собрался уже выходить, как в одной из кабинок хлопнула дверь, и наружу вышел Коля.

Андрей замер, ладони его моментально вспотели. Он снова включил воду и стал машинально водить под струей руками.

— Здорово, — сказал Коля, включая соседний кран. — Руку не подаю, сам понимаешь.

Он коротко хохотнул.

«Не признают никаких лиг…», — отстраненно вспомнил Андрей слова Славы.

Типа сами по себе.

Да, по нему и видно.

Золотая молодежь, тоже мне.

Из грязи в князи, а туда же.

Вообразили себя элитой, чтоб их!

Андрей не удержался и фыркнул.

Яростно стряхнул руки, так что брызги полетели на Колю.

— Эй! — возмутился тот. — Ну вот, всего застремал.

Он попытался стряхнуть с себя капли.

И выражения соответствующие, подумал Андрей. Быдло оно и есть было. Как красиво его ни упакуй.

— У вас, я смотрю, проблемы? — сказал он.

Голос был словно не его.

— У нас? — удивился Коля. — Никаких. Абсолютно.

Он фыркнул.

Андрей медленно повернулся к нему всем корпусом. Он понял, что сейчас произойдет, он знал, что этого делать нельзя, но он больше не мог себя сдерживать. Все, что копилось в нем эти дни, все его сомнения, страхи, все это требовало выхода.

— Вы, я смотрю, решили, что вам все можно? — продолжил он, или кто-то другой вместо него, тот же, кто говорил странным чужим голосом.

— Да хорош, ты че?

Коля отступил – Андрей продолжал стряхивать воду, на этот раз прямо тому в лицо.

— Решили, что вы самые умные и имеете право. Да?

Андрей медленно наступал, Коля медленно пятился, пока не уперся спиной в ребро открытой дверки кабины.

— Да ты слышь, ты че хочешь, я не пойму! — Коля набычился.

— Подойдешь еще раз к Белогорской – убью, тварь! — выцедил Андрей.

— Тю-ю! — высвистел Коля. — Вот ты о чем!..

Брови его взлетели. Он толкнул спиной дверь, та захлопнулась, он еще отступил.

— А здоровья хватит, мажор? — он весело-злобно ощерился.

Андрей клацнул зубами. Напрасно Коля с ним так. Он, может, и мажор, и учился в соответствующих школах (целых трех), но порядки у них там были еще те. Особенно в последней. Откуда такому, как Коля, об этом знать? Так же, как знать о том, что пришлось делать Андрею, чтоб его там в конце концов зауважали.

Он отвел правую ногу назад, развернулся и провел короткую четкую «двоечку».

Голова Коли откинулась, сам он попятился, уперся в стену спиной. Потом яростно выдохнул, замахнулся и бросился на Андрея.

Андрей отступил и пригнулся, пропуская противника, потом развернулся и, уже не сдерживаясь, длинно, всем весом, врезал повернувшемуся Коле в челюсть.

Тот удивленно охнул, вскинул руками и упал на закорки.

Андрей размахнулся добавить ногой, а потом и еще, и опять, и так до тех пор, пока не вколотит мерзавца прямо в зеркальную плитку, и ниже, в бетон, в тугую влажную землю, потом увидел поднятые руки, исказившееся лицо, кровь на подбородке, и замер.

Постоял, пытаясь унять бешеную ярость, желание не просто бить, а ломать и рвать.

Присел, оттолкнул руки, которыми закрывался Коля.

— Если узнаю… что ты… или кто-то из твоих… даже косо посмотрел… убью!

Он говорил коротко, роняя слова, как чугунные чушки, а в конце влепил Коле пощечину.

— Ты, сука, понял?! — гаркнул он так, что зазвенели оконные стекла.

— Да понял я, понял, хорош уже! — прогудел Коля, пытаясь отползти назад.

— Смотри у меня, б…ский мажор.

Андрей встал, какое-то время смотрел на Колю, словно пытаясь понять, действительно ли он понял или нужно добавить еще, потом сплюнул прямо на Колю, бросил еще раз: «Убью!» — и вышел в коридор.

Глава 20

Аполлон Олегович покачался в кресле. Посмотрел на сидящую слева Зернихину.

— Я давно говорила, что нужно заканчивать, — сказала она. — Мы уже неделю, даже больше, в этом копаемся, а толку?

Она положила перед ним свою тетрадь со сделанными на собеседованиях записями.

— Вы как хотите, Аполлон Олегович, но я звоню в полицию. Ничем нам ваш этот Клюев не помог и не поможет. И Андронников тоже.

Баренцев прикрыл глаза. Нанятый им лично за свои деньги частный детектив Клюев и правда ничем им не помог.

Рекомендованный Баренцеву Андронников (недавний сотрудник органов), к которому они ездили вчера, тоже. Их действия ни к чему не привели.

Он смял какую-то бумажку со стола.

Нужно было сразу все обыскать!

Подумаешь, оскорбили чьи-то нежные чувства, вторглись в неприкосновенное личное пространство. Слишком много он, Баренцев, думает о последствиях. И как у него еще хватило смелости отобрать у всех телефоны?

Или нужно было пригласить Клюева сюда – тот именно это и предлагал сделать.

Чтобы его!

Баренцев хлопнул по столу.

Доосторожничался!

Слюнтяй, ч-черт!

— Давайте еще один день, а? — просительно сказал он. — Последний. И все. Если сегодня ничего не найдем, завтра я сам лично позвоню в полицию. Утром встану и сразу...

Он отмахнул рукой.

Зернихина поджала губы. Потом вздохнула и кивнула.

— Кто у нас там дальше по списку? — спросил он.

Ответить Василина Валерьевна не успела.

— К вам посетитель, — ожил динамик внутреннего коммутатора. — Карина Неклидова. Говорит, это важно.

— Неклидова? — Баренцев заглянул в список, в котором Неклидова была почти в самом конце. — Говорит, это важно?

— Пусть войдет, — разрешил он и вернул тетрадь Василине Валерьевне.

Дверь открылась, запуская Неклидову. Обычно одевающаяся, мягко говоря, вызывающе, сейчас она была в темно-зеленом длинном закрытом платье и в руке несла какой-то листок.

— Здравствуйте, — сказала она.

— Карина, доброе утро, — сказал Баренцев, указывая ей на стул. — У вас какое-то важное дело?

Карина неторопливо опустилась на стул, оправила платье, какое-то время смотрела по очереди то на Баренцева, то на Зернихину, словно решая, можно ли им доверить это важное дело. Потом поднялась, положила лист на стол Аполлона Олеговича, вернулась на стул.

— Что это? — спросил Баренцев, осторожно беря лист двумя пальцами.

— Мы нашли это в кабинете старого корпуса, — сказала Карина. — Там, где рояль.

— И? — Баренцев осмотрел лист.

Кажется, это была задняя обложка от нотной тетради.

— Было спрятано прямо в рояле, внутри, — продолжила Карина.

Аполлон Олегович увидел отпечатанный год — тысяча восемьсот шестьдесят восьмой. Вздрогнул – дата была знакомой, но что с ней было связано, он так сразу вспомнить не смог. Он передал лист Василине Валерьевне.

— О! — сказала она – судя по ее виду, она что-то поняла.

– Когда? — быстро спросила она. — Когда вы ее обнаружили?

— Вчера вечером, — сказала Карина. — Это ведь обложка от старинной нотной тетради, правильно? Нам показалось это подозрительным. И год соответствует.

— Соответствует чему? — хотел спросить Баренцев, но вдруг вспомнил.

Буквально задохнулся.

Тысяча восемьсот шестьдесят восьмой – год написания «Третьей симфонии» и год смерти Белогорского!

Он выхватил из рук Зернихиной лист.

Значит, это обложка от украденной партитуры!

Он вскочил, пробежал до окна, потом вернулся.

— Когда, вы говорите, нашли? — спросил он Карину.

— Вчера, — сказала она. — Вечером. Нас было четверо. Мы решили, ну, как бы это сказать… Ускорить процесс. Обыскали несколько помещений. — Она вытащила откуда-то связку ключей, встала, тоже положила на стол. — Прошу прощения за самовольство. И кражу ключей. Но мы все страшно устали от всего этого. В общем... Прошу нас понять и простить.

Она опустила голову.

— Понять и простить? — Баренцев чуть не подпрыгнул на месте от возбуждения. — Дорогая моя, да вас нужно не понимать и прощать, вас нужно...

Он подавил желание расцеловать Карину (это могло быть неправильно понято). Вернулся в свое кресло. Постарался взять себя в руки и успокоиться. Само нахождение обложки еще как будто бы ни о чем не говорило. Кроме того, что партитура еще может быть в стенах академии.

— Это правда важно? — спросила Карина. — Ну то есть, это как-то может помочь?

— Конечно! — сказал Баренцев, энергично кивнул. — Еще как!

Он продолжил размышлять.

И как это, интересно, им может помочь?

Черт возьми…

Спрятать ее мог кто угодно – кабинет с роялем не запирался.

И зачем прятать обложку, а где остальная часть?

— И еще кое-что, — сказала Карина. — Я не знаю, может, это ничего не значит…

Она замолчала.

— Ну что, говорите! — в возбуждении спросил Баренцев. — Важным может быть что угодно! Даже какая-то мелочь, которая кажется совершенно незначительной.

— Ну-у… — неуверенно протянула Карина. Разгладила платье. — Просто мне бы не хотелось, как бы это сказать, способствовать дальнейшему распространению слухов. Ей и так тяжело. Все и без этого считают, что это сделала она.

Она посмотрела по очереди сначала на Баренцева, потом на Зернихину.

— Ты говоришь о Белогорской?

Аполлон Олегович вскочил, снова сел. Он не заметил, что сделал то, чего никогда себе со студентами не позволял, – перешел на «ты».

— По-твоему, она может иметь к этому отношение?

— Даже не знаю, — Карина снова разгладила платье. — Просто… — она еще помялась. — С другой стороны, об этом, наверное, и так знают.

— Да о чем, говори уже! — снова вскочил Баренцев.

— О том, что это ее кабинет.

— Ее? Чей – ее? Белогорской?

— Ну да. Она приходит туда играть. Почти каждый день.

Баренцев посмотрел на Василину Валерьевну, та снова поджала губы.

— Я не хочу, чтобы из-за этого ее обвиняли, — строго сказала Карина. — То, что она играла в том кабинете и то, что там же были спрятаны ноты, то есть, обложка от них, еще не значит, что это сделала Белогорская.

— Ну конечно не значит! — энергично сказал Баренцев. — Разумеется, никто никого не собирается обвинять. Мы здесь не за этим. Но ты правильно сделала, что обо всем нам рассказала. И вы молодцы, что нашли эту обложку. Это тот редкий случай, когда инициатива, которая, как говорят, наказуема, наоборот должна быть вознаграждена. Ну то есть, — поправился он, — когда, скажем так, несанкционированные действия приносят положительный результат.

Он снова вскочил, пробежал до окна и вернулся.

Упал в кресло.

Мысли наконец более-менее упорядочились, он снял трубку внутреннего телефона и попросил секретаршу пригласить Тальмана. Принялся размышлять о том, что делать дальше, но ничего толком придумать не успел – секретарша сообщила о прибытии эксперта.

Рафаэль Сигизмундович был в несколько помятой одежде, с всклокоченными волосами, и вообще, судя по его виду, спал он мало и давно.

Они обменялись приветствиями.

— Взгляните, пожалуйста, Рафаэль Сигизмундович, — чуть дрожащим от волнения голосом попросил Баренцев, протягивая тому принесенный Неклидовой лист. — Что можете сказать?

Тот взял лист без всякого интереса, посмотрел, потом надел очки. Брови его взлетели.

— Откуда это у вас? — осипшим голосом спросил он.

— Значит, это она, так? — возбужденно спросил Баренцев. — Так?

— Да, это оно, то есть… Это от партитуры. Значит, вы ее нашли? Где она?

Тальман зашарил глазами по столу Баренцева.

— К сожалению, нет, Рафаэль Сигизмундович, — сказал Аполлон Олегович. — Нашли только обложку. И представляете где – в рояле кабинета старого корпуса. Ну тот самый, немецкий рояль, может, помните?..

— Да-да, конечно, — Тальман взъерошил шевелюру.

— Но только одну ее, представляете!

— Но вы хорошо все обыскали? — спросил Тальман.

— Конечно! — сказала Карина. — Будьте уверены.

— Мы все, разумеется, проверим, — сказал Баренцев. — Но думаю, молодым людям можно верить. Они, как и все мы, крайне заинтересованы в том, чтобы все, наконец, разрешилось.

Тальман снова стал разглядывать лист.

— Спасибо вам большое, Карина, — Баренцев подавил желание склониться и поцеловать ей руку. — Вы нам очень помогли.

— Пожалуйста, — сказала Карина, вставая. — Только я хотела бы еще кое о чем вас попросить, Аполлон Олегович, — сказала она. — Если позволите.

— Конечно, разумеется, — Баренцев с готовностью подался ей навстречу.

— Это касается того, что я уже говорила, — строго сказала Неклидова. — Пожалуйста. Не нужно никого ни в чем обвинять. Вы же понимаете, о ком я. Я думаю, нет, я совершенно уверена, что она здесь ни при чем.

— Вы о ком? — спросил Тальман, отвлекаясь от обложки.

— Неважно, Рафаэль Сигизмундович, — сказала Карина. — О ком бы ни шла речь, никого обвинять не нужно.

— Конечно, Карина. — Баренцев наклонил голову, сделался строг и торжественен, словно давал клятву. — Можете не сомневаться. Мы также приложим все усилия, чтобы прекратить конец этим слухам и травле. Не сомневайтесь.

Он проводил ее, открыл дверь, попрощался.

— И что теперь делать? — спросила Зернихина, когда он вернулся в кресло.

Баренцев вздохнул.

Первая эйфория схлынула, и теперь нужно было решать, что делать дальше. Он откинулся на спинку и, разглядывая внимательно изучающего найденный лист Тальмана, принялся размышлять.

Глава 21

Андрей ступил в читальный зал. Постоял у переднего стола.

И как, интересно, он собирается это сделать? И почему он решил, что это может быть здесь?

Он погладил столешницу. Это необязательно должно было быть здесь, но это МОГЛО быть здесь. И если он собирался ЭТО найти, лучшее место, с которого следовало начать, находилось именно здесь.

Библиотека была расположена в старом корпусе, который был построен еще в девятнадцатом веке. Именно в этой части здания ремонт последний раз делался еще при царе Горохе. А это значит – минимум всяких новомодных, в которых невозможно ничего спрятать, минималистских штучек, максимум старых добрых зашивок панелями настоящего дерева, огромных, уже на ладан дышащих, но тем не менее еще рабочих шкафов и прочих подобных громоздких (с укромными местами) элементов.

Он огляделся.

Вход в библиотеку начинался с просторного холла. Из него можно было, мимо стойки библиотекаря, попасть в фонд закрытого хранения (большое помещение, плотно заставленное стеллажами), в читальный зал, в котором Андрей сейчас находился и который имел зону индивидуальных кабин и выход в свое помещение для хранения (размером оно было едва не больше, чем фонд закрытого хранения). Здесь был также свой туалет и бытовка для персонала (со входами из холла).

В связи со всеобщей цифровизацией библиотекой пользовались постольку-поскольку, все должности библиотекарей были некоторое время назад упразднены, и студенты по необходимости сами могли приходить и брать нужные книги, самостоятельно оставляя записи в лежащем на стойке библиотекаря журнале (Баренцев все грозился данный процесс оцифровать, чтобы каждая выносимая книга автоматически заносилась в базу, так же, как и имя вынесшего ее студента, но дальше обещаний дело пока не двинулось).

Интерьер в зонах для читателей был еще то ли довоенный, то ли даже прошлого века (в этом вопросе Андрей был не силен) – настоящего дуба панели поясом высотой полтора метра от пола, деревянные фальш-балки по потолкам, старые, но еще крепкие, дубовых рам, высокие окна. Старые шкафы с тяжелыми дверцами, массивными карнизами (тоже то ли довоенные, то ли прошлого века). Относительно новыми были только столы и стулья читального зала – им было лет тридцать, может быть, сорок.

В помещениях хранения часть стеллажей были новыми металлическими, но основная часть была старыми, некоторые выглядели так, словно были ровесниками здания (вполне возможно, так оно и было).

Андрей еще постоял, раскачиваясь на пятках и прикидывая, сколько времени у него займет осмотр всей библиотеки, потом вздохнул (судя по всему, спать сегодня не придется) и приступил к делу.

Начал он с бытовки, затем заглянул в туалет (ну а почему бы и нет? на месте злоумышленника сам Андрей одним из вариантов всерьез бы рассматривал и туалет).

В читальном зале начал с панелей батарей, потом проверил все столы и стулья, и последними (это было самое трудное) занялся шкафами. Нотная тетрадь была чуть меньше стандартного формата А-три, поэтому спрятать ее между обычных книг или в них самих было невозможно – и это сильно облегчало поиски.

Он начинал с верхней полки.

Шкафы были высокими, под самый потолок, лестница была, но она выглядела так, что на нее было страшно смотреть, не то чтобы залезать. Поэтому он пододвигал стол, аккуратно ставил на него стул, забирался наверх. Доставал с середины полки стопку книг, прошаривал сзади рукой, возвращал книги на место. Полок в каждом шкафу было по четырнадцать штук, плюс нижняя отдельная тумба. Самих шкафов было шестнадцать.

Когда Андрей закончил с последним, он тяжело дышал и вытирал обильно струящийся пот.

Он посидел, отдыхая.

Все это имело смысл, если партитура была все еще здесь и ее не вывезли за пределы академии. Впрочем, Баренцев (далеко не дурак) считал, что она осталась в его заведении, значит, у него были на то основания.

С другой стороны, ее могли спрятать где угодно. Кроме старого и нового корпусов, соединенной с ними жилой части, были еще другие постройки. Котельная, два склада (один — бывшая конюшня), гараж, мастерская, КПП – чтобы обыскать все это, потребовалось бы несколько ночей и человек десять добровольцев. Андрей был один, и времени у него, судя по всему, было немного.

(И была еще территория, но об этом он даже думать не хотел.)

Он какое-то время колебался в выборе между фондом закрытого хранения и хранением при читальном зале, потом выбрал последний. С освещением здесь было намного хуже, чем в читальном зале, и Андрей скоро пожалел, что не взял фонарь. Металлические стеллажи он оставил на потом – их было мало, и они не выглядели надежным местом для того, кто бы решил спрятать здесь украденную партитуру.

Стол между рядов уже не пролезал, пришлось ограничиться стулом. На самый верх он взбирался прямо по полкам. Поступал так же, как и со шкафами читального зала. Книги стояли на полках двойными рядами, поэтому он извлекал из середины приличную стопку, пролезал за них рукой, потом возвращал книги на место.

К двенадцати часам ночи он закончил три ряда и сел отдыхать.

Осталось еще четыре ряда, потом два ряда металлических стеллажей, и еще примерно столько же (девять или десять) в фонде закрытого хранения. Потом были еще картотечные шкафы, стойка библиотекаря, и – самое страшное – стеновые панели. Впрочем, последние, скорее всего, можно было исключить. Закреплены они были не на гвозди-шурупы или тем более саморезы, а на старый добрый клей (во всяком случае, никаких шляпок Андрей не увидел). Вряд ли у злоумышленника было время, возможность и желание такую панель отковыривать, а затем возвращать обратно.

Он мрачно огляделся и еще раз посмотрел на часы. Такими темпами он не закончит ни к утру завтрашнего дня, ни к утру послезавтрашнего (даже если проведет здесь и весь завтрашний день). Он сказал себе, что это все равно лучше, чем без сна ворочаться в постели, представляя то, чему все равно не суждено случиться, и продолжил поиски.

Он решил не трогать следующий в очереди стеллаж, а начать с самого последнего – все какое-то разнообразие, да и самый последний выглядел самым многообещающим. На вид он был самым древним, древнее, кажется, даже, чем само здание. Темно-серое с красноватым отливом дерево непонятной породы, массивные стойки, мощные двойные полки, укрепленные продольными деревянными балками, увеличенная высота самих полок – здесь можно было ставить вертикально не только обычные книги, но и высокие нотные тетради (каких здесь и было в большинстве).

Здесь пришлось сменить тактику.

Приходилось не просто обшаривать между рядов, но и смотреть сами тетради. Андрей сначала терпеливо и педантично смотрел все по очереди, потом, когда понял, что так он не закончит ни к послезавтра, ни к новому году, стал смотреть те, где было наименьшее количество пыли. Дело пошло быстрее, но все равно недостаточно быстро.

К двум часам он дошел только до половины.

Страшно ломило спину, очень хотелось пить, да и перекусить бы уже не мешало. Он корил себя, что плохо подготовился, но отправляться, например, за водой не хотел – не уверен был, что сможет вернуться. Передохнув, он, пока были силы, полез сразу наверх. Прошерстил самую верхнюю полку (книги и тетради на ней смотрели прямо в голый потолок), перешел на расположенную ниже.

Он бы ничего не заметил, если бы не размеры нотных тетрадей. Эти были еще больше, чем стандартные (со сложным готическим шрифтом на немецком), манипулировать ими было неудобно, и он вместо того, чтобы поставить их на место, подальше от себя, поставил их ближе. Точнее, попытался поставить. Проклятые тетради вставать отказывались, и, промучившись какое-то время, он бросил их плашмя и спустился вниз, перевести дух.

Уже здесь его словно что-то кольнуло, и он вернулся наверх. Ощупал низ верхней полки. Она была из двух слоев дерева, так же, как и все остальные, но в части, ближней к нему, слоев было три, и тетради не лезли именно потому, что здесь им не хватало высоты.

Какое-то время он просто висел, ощупывая перепад (довольно приличный, сантиметров пять-семь), потом, шепотом обругав себя за то, что не взял фонарь, достал из кармана отвертку. Еще некоторое время потратил на то, чтобы найти подобие шлицов от винтов, шурупов или что там еще могло быть, потом вспомнил, что этим стеллажам, наверное, лет сто пятьдесят, не меньше, какие к черту винты?

Он подумал уже оставить все как есть – не станет же он и в самом деле разламывать клееное дерево (что здесь, что в читальном зале), потом нащупал некую щель и сунул в нее отвертку. Полка, точнее ее слой, подался довольно легко – она держалась на нескольких насухо посаженных в полку выше деревянных чопиках. Край ее опустился вниз, как трамплин, и оттуда на полку выпала нотная тетрадь.

Довольно долго Андрей просто висел и просто смотрел на тетрадь.

Она была старая, не очень толстая и внешне как будто не отличалась от таких же тетрадей на других полках.

И это была не вторая часть «Третьей симфонии» – у нее была другая обложка, у этой обложки была задняя часть, и само произведение было совершенно другим (Андрей бегло просмотрел листы). Между страниц были вставлены еще какие-то листки желтоватого цвета.

Вряд ли находка представляла какую-то ценность, возможно, ее спрятал кто-то из тогдашних студентов. Он подумал было засунуть ее обратно, потом решил, что, как будет время, покажет ее Тальману, и оставил себе.

Потом вернул полку на место, составил на место тетради и книги и спустился на следующую полку.

Закончил стеллаж он ровно в четыре тридцать.

Его заметно качало, горло и нос першили от пыли, страшно чесались и слезились глаза.

Он понял, что еще немного – и он просто рухнет прямо на пол и прямо здесь же и уснет, поэтому вернул стул на место, погасил свет и отправился к себе.

До подъема оставалось еще два с половиной часа, и он вполне успеет хоть немного поспать.

Глава 22

Ева положила руки на гладкую поверхность, какое-то время слушала, что играл ей старый рояль.

Потом осторожно подняла крышку, еще более осторожно коснулась клавиш.

Подняла голову.

Он был здесь.

Стоял в коридоре, совсем близко, но так, что она его не видела.

Он, видимо, считал, что она его не заметит.

Она поняла, что ждала его.

И что все изменилось. Что если раньше не было на свете человека, которого она стала бы ждать, то теперь такой человек появился. И она готова была ждать его сколь угодно долго.

Это было не плохо и не хорошо, это была данность.

Это называлось любовью, и что это такое, она знала отлично.

Любовь – это когда сначала тебе очень хорошо, а потом тебе очень плохо.

И чем тебе лучше, тем хуже будет потом – а хуже будет обязательно, такова была плата. С этим ничего поделать было нельзя, так все было устроено. Вселенная, как известно, любит равновесие и таким образом регулирует общий баланс. Выход здесь был только один – чтобы не было потом плохо, не должно быть и хорошо. Тогда равновесие сохранится и Вселенной не придется ни во что вмешиваться.

Она вдруг поняла, что пальцы снова против ее воли играют «Третью симфонию», и доиграли уже почти половину первой части.

Она позволила им делать то, что им хочется, тем более, что это вполне соответствовало ее душевному состоянию. Внутри, под слоем мрачной торжественности, прятался еще один слой, от которого во все стороны расходились горячие волны. Горячие волны, в свою очередь, вызывали приятное онемение конечностей и какую-то странную, терпкую и довольно болезненную эйфорию.

Пальцы закончили первую часть и сразу, без перерыва, буквально ворвались во вторую. Об официальной версии они и не вспомнили (кто бы мог подумать!), а заиграли свой вариант.

Ева какое-то время машинально сравнивала играемый вариант с тем, СВОИМ, вариантом. Да, первый определенно был хорош, даже очень хорош. Но ни в какое сравнение не шел с придуманным ею.

В определенный момент она вдруг поняла, что Андрей уже не стоит где-то в коридоре, он стоит в кабинете, в двух шагах от рояля, и смотрит на нее.

Пальцы и не думали останавливаться. Мелодия почти неуловимо изменилась, стала свободней и легче, и Ева с удивлением поняла, что она, кажется, таким образом с ним (Андреем) заигрывает.

То есть не она, а ее пальцы.

Попыталась взять над ними контроль, но у нее ничего не вышло.

Андрей молча прошел к ней, присел рядом на корточки, а потом просто на пол.

Она продолжала играть, а он просто молча сидел.

Пальцы порхали, мелодия лилась, проникая во все, что было вокруг, – в тело старого здания, в саму Еву и сидящего рядом Андрея.

Ее эйфория становилась все сильнее и одновременно острее и болезненней, словно в сплетение отвечающих за удовольствие нервов воткнули лезвие и теперь медленно, но верно погружали его все глубже и глубже. Внутри Андрея же разыгралась настоящая буря – она отчетливо это чувствовала, так же, как чувствовала старый рояль, здание и извлекаемую потерявшими всякий контроль пальцами мелодию.

Потом мелодия кончилась, пальцы замерли, словно таким образом говоря, что сделали все, что должны были сделать, и теперь дело за Евой. Что именно она должна была сделать или сказать, она не знала.

Андрей продолжал молчать.

Почему он молчит, она, впрочем, знала – он боялся открыть рот, потому что это бы разрушило сдерживаемую им из всех сил построенную им внутри себя плотину и позволило прорваться наружу тому, что сейчас за ней бушевало.

Как именно это будет выглядеть – этот самый прорыв, она не знала и даже представлять не хотела, но понятно было, что ни к чему хорошему это не приведет.

Вселенский баланс, очевидно, нарушится, и за этим последует расплата.

Итак, что сказать, она не знала, ему же говорить было категорически противопоказано, и ей ничего не оставалось делать, как снова играть.

Проклятые пальцы снова потянули какую-то свою странную линию, и, как она ни старалась, усмирить их у нее не получалось. Они, видимо, решили, что раз это не делает она, это сделают они, и у них, кажется, неплохо получалось.

Состояние Андрея – она это чувствовала – стало меняться. Из бурно тревожного стало сначала просто бурным, потом и буря стала успокаиваться, точнее, не успокаиваться, а трансформироваться. Пальцы Евы словно что-то у него спрашивали, а он им таким образом отвечал. Это был скрытый от глаз посторонних, но понятный им обоим диалог – совсем скоро они уже не играли в вопросы и ответы, а просто ИГРАЛИ.

Это был полный контакт, который при обычном диалоге был невозможен.

Это было объяснение в любви, и это было единственное в мире объяснение в любви, где не было слов, не было взглядов или прикосновений.

Она продолжала играть, глядя перед собой, он продолжал смотреть в какую-то точку на теле рояля, и так могло продолжаться до скончания времен.

Слова были здесь не нужны. Взгляды и прикосновения – излишни.

Это бы только все испортило.

Здесь вообще ничего не было нужно – нужна была только музыка, и она у них была.

Потом вдруг разом все кончилось.

Ева поняла, что она уже совершенно одна и давно уже ничего не играет.

Что произошло и куда делся Андрей и был ли он вообще, она сказать не могла. Она знала только одно – это случилось, как она ни старалась, ее равновесие было нарушено, и его равновесие тоже. И с этим ничего поделать было нельзя, это теперь было навсегда, и как бы он и она ни старались, никуда друг от друга теперь им было не деться. Она смутно припомнила, что, кажется, он тронул ее за руку, их обоих снова словно ударило током, а потом…

А вот что было потом, как ни старалась, она так и не вспомнила.

Она еще посидела, наслаждаясь совершенно новым для нее, не похожим ни на что, что она испытывала до этого, чувством.

Будет расплата – пускай.

Теперь это неважно.

Теперь вообще все неважно.

Она медленно встала и медленно, как во сне, двинулась к себе.

Глава 23

Письмо третье.

Двадцать первое мая тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года.

Пишу тебе, дорогая моя Эжени, чтобы поделиться с одной стороны радостью, с другой – горем. Но обо всем по порядку.

Случилось наконец то, что я так давно ждал, – в МТ состоится премьера моей симфонии. Я не писал тебе, чтобы напрасно не обнадеживать (а не потому что хотел скрыть), но симфония понравилась Светлоликову, и он взял ее в работу! Репетиции закончились, генеральная репетиция прошла успешно, и уже назначена дата премьеры. Ты не напрасно в меня верила, дорогая моя Эжени, и я не обманул твоих надежд! Я не напрасно столько времени упорно работал, и мои усилия наконец увенчались успехом. Сколько лет я растрачивался на музыку для этих пошлых пьес, на музыку для этих чертовых водевилей. Но теперь все будет иначе! Не будет больше Немирова — пошлого композиторишки, теперь будет Немиров Композитор – вот именно так, с большой буквы, и никак иначе.

Да, кто-то приходит к этому сразу, такие, как Вячеслав, а кто-то идет к этому долго, как я. Путь у каждого свой, но финал один.

Финал – успех, слава, признание.

Нашлись сразу те, кто посчитал, что некоторые из идей моей симфонии очень похожи на идеи Владислава, некоторые даже осмелились утверждать, что я их украл. Что именно для этого я с ним. Ну что же, в лицо я мог бы сказать им, что они глупцы и мне жаль их, но тебе – тебе я могу сказать правду.

Возможно, так и есть. Но я не считаю, что я что-то украл, вовсе нет. Мы долго были с ним вместе, мы вместе работали, мы вместе отдыхали. Мы много общались и делились мыслями и идеями. Что-то нашло потом свое место у него, что-то у меня. Это нормальный процесс.

Впрочем, ладно, не будем об этом.

Я рассказал тебе о премьере только чтобы порадовать и совершенно не собирался в связи с этой премьерой огорчать. Огорчить еще будет чем, а именно – вторым известием.

Владиславу становится хуже. Врачи так и не знают, что у него за болезнь, и ничего сделать не могут. Ему не просто хуже – он умирает. Они прямо об этом не говорят, но ты же знаешь этих врачей. Мы с Викторией делаем все, чтобы ему помочь и облегчить страдания. И сам он ни в какую не хочет пойти нам в этом навстречу. Категорически отказывается принимать лекарства, отдыхать. Утверждает, что от лекарств ему только хуже, от них у него сбиваются мысли и портится все его вдохновение. Вместо отдыха он (словно всем нам назло!) затеял писать симфонию. Представляешь, моя дорогая Эжени, что значит в его состоянии писать что-то новое, а тем более такую масштабную вещь? Это не просто ухудшает его состояние, это фактически его убивает. Мы не знаем, что с ним делать. Вчера он собрал нас с Викторией и заявил нам, знаешь что?

«Я знаю, что я умираю, — сказал он. — Вы можете сколько угодно морочить мне голову и делать вид, что это не так, но вам двоим меня не обмануть» (и ведь как-то узнал, что мне известно о его болезни, хотя никто из нас об этом ему не говорил!).

«И раз так – я должен сделать то, что давно должен был сделать. Написать то, что давно нужно было написать. И именно это и будет настоящая музыка. Которая будет отличаться от того, что я делал до этого, настолько, насколько отличается великий роман от пошлых бульварных записок. И если вы хотите помочь – действительно по-настоящему помочь, я прошу вас мне не мешать».

Вот так, представляешь? Он едва стоял на ногах, он был весь покрыт сыпью, у него буквально только что спала температура – а он собрался писать свой «великий роман» (то есть, уже его писал).

Виктория не выдержала и расплакалась, а я растерялся и не знал, что мне делать. С одной стороны, нужно было уговорить его принять лечение, с другой стороны – я не мог не уважить его почти предсмертную просьбу… (здесь письмо обрывается)

Глава 24

Андрей вошел в приемную. Сидевшая за своим столом секретарша (сильно в возрасте, с ярко накрашенными губами и уложенной столбом прической; никак он не мог запомнить, как ее звали) подняла на него взгляд.

— Подождите пока, молодой человек, — сказала она. — Аполлон Олегович занят.

Справа на одном из стульев сидела Карина. Она была в темно-зеленом закрытом платье, с минимумом косметики на лице, руки ее лежали на коленях.

Андрей не видел ее уже два дня. Он совершенно не представлял, что ей сказать и как себя с ней вести.

Случившееся вчера с Евой провело между ним и Кариной черту, которую было уже не пересечь. Большую часть прошедшей ночи Андрей словно парил на вдруг выросших крыльях, но утром проснулся в совершенном раздрае, совершенно не понимая, что такое с ним вчера произошло. Он хотел Еве все сказать, хотел ей признаться, и неважно, что будет потом (а что именно будет – понятно, она его отошьет!), но почему-то так и не смог. Его словно прибило к полу, он сидел и не мог даже двинуться. В какой-то момент он был совершенно уверен, что его чувства взаимны, она словно сказала ему об этом своей музыкой, и он чувствовал абсолютное счастье, но потом, когда он коснулся ее, все вдруг ушло, осталась только эта странная болезненная эйфория, а утром он проснулся словно с похмелья.

Он прошел, осторожно сел за два стула от Карины. Какое-то время в приемной царила тишина, нарушаемая мягким шелестом клавиш.

— Вызвали? — спросил Андрей Карину, сам не зная зачем (и кто его тянул за язык?).

— Вроде того, — отозвалась, не поворачивая головы, Карина.

От ее ответа повеяло галактическим холодом.

— Меня уже второй раз, — продолжил Андрей (какого черта он делает?).

— Наверное, это важно.

У секретарши звякнул внутренний телефон, она приложила трубку к уху, что-то тихо ответила, вернула трубку на место.

— Неклидова, вы можете идти, — сообщила она. — Вы пока не нужны. Если понадобитесь, Аполлон Олегович вас вызовет.

Андрей посмотрел на Карину, чьи скулы едва заметно порозовели.

Значит, она уже там была.

Принесла, наверное, свою обложку? Вот, значит, зачем вызвали Андрея. И о чем станут спрашивать?

Он потер глаза.

После очередных ночных поисков страшно хотелось спать. За прошедшие двое суток он спал суммарно часа четыре.

«Вы тоже там присутствовали, Андрей? — спросит Баренцев. — Почему не сказали об этом, когда мы вас спрашивали? Вы же не могли не понимать, что это важно!»

Он про себя выругался.

И что он им скажет?

Он сжал кулаки.

Да ничего не скажет.

Да, знал! Нет, не сказал!

Почему не сказал?

Не посчитал нужным.

Но вы же понимали?..

Нет, не понимал. Не понимал, не придал значения, и вообще это не ваше дело.

Что значит не ваше – вы же понимаете, как это важно? Вы же понимаете, что мы все заинтересованы в том, чтобы все побыстрее закончилось?.. Или вы, Андрей, не заинтересованы?

— Жданов, проходите, Аполлон Олегович вас ждет, — сообщила секретарша.

Андрей встал. Карина тоже встала, собираясь уходить.

— Очень жаль, — сказала она, глядя ему в глаза.

— Что? — не понял он.

— Но у тебя еще есть возможность, — продолжила она.

— Ты о чем?

— Возможность сделать правильный выбор, — она подошла к нему вплотную.

Он с удивлением подумал, что она, оказывается, не такая уж и высокая без своих каблуков. Даже, пожалуй, и совсем невысокая. Но по-прежнему эффектная, этого не отнять. Даже в этом своем монашечьем платье. Внутри него шевельнулось что-то отдаленно похожее как будто на жалость, впрочем, тут же исчезло.

Он понял, что не чувствует ничего.

Совсем ничего.

Что даже если весь мир сейчас рухнет и останутся только они вдвоем, это все равно ничего не изменит. Никто и ничто, никакая сила на свете не заставит его к ней прикоснуться. Даже если от этого будет зависеть выживание человечества.

Он вдруг увидел ее такую, какая она есть, а не такую, какой она была для него.

Господи, да она же чудовище. Высокомерная, вечно всем и больше всего Андреем недовольная, вечно чего-то требующая. Воспринимающая окружающих только и исключительно через призму их для себя полезности.

Какого дьявола, где были его чертовы глаза?

— Подумай, — сказала она, — я все понимаю и готова простить. Но тебе нужно решить.

Она протянула к нему руку, тут же отдернула, обошла его по дуге и вышла за дверь.

Андрей какое-то время смотрел ей вслед, потом двинулся к кабинету ректора.

Аполлон Олегович сидел на стоящем перед его столом стуле, Зернихина на этот раз сидела справа на одном из стульев у стены. Вид у нее был недовольным и осуждающим, и это относилось то ли к вошедшему Андрею, то ли к тому, что сейчас будет происходить.

— Доброе утро, Андрей, — натянуто улыбнувшись, сказал Баренцев. — Садитесь, пожалуйста.

Он кивнул на стоящий в центре помещения стул. Какое-то время смотрел на опустившегося на стул Андрея, как будто подбирая слова.

— Ситуация у нас несколько щекотливая, — не очень уверенно начал он. — Недавно мы получили некоторые, кхм… сведения, и некоторые, кхм… материалы. Которые в некотором роде проливают свет на случившееся. Дают нам, так сказать, некоторую пищу для размышлений. Мы пока не готовы сделать никаких выводов, — он поднял руки, словно предупреждая возможные вопросы. — И для того, чтобы нам разобраться со всем окончательно, нам нужны дополнительные сведения. Или, кхм… скажем так, подтверждение этих сведений.

Он коротко оглянулся на завуча, та только поджала губы и отвернулась к окну. Баренцев покашлял.

— Не хочу, чтобы у вас, Андрей, сложилось впечатление, что мы заставляем, или нет, что мы просим вас, как это говорят, «стучать», или как это еще говорят, кого-то закладывать, но, кхм…. Ситуация серьезная, ситуация требует разрешения, и, думаю, вы могли бы нам помочь.

«Интересная преамбула», — подумал Андрей.

Он, конечно, «золотой мальчик», с отцом-спонсором, и все в таком духе, но, чтобы сам Баренцев так распинался… Видимо, их и правда серьезно прижало. Или у них настолько неприличный, просто из ряда вон выходящий вопрос.

Аполлон Олегович сел прямо, соединил пальцы рук, какое-то время их разглядывал.

— Мы получили некоторые данные, — начал он. — Неважно откуда. О том что, кхм… — он снова оглянулся на Зернихину явно в ожидании поддержки, но та продолжала, поджав губы, смотреть в окно. — В общем! — он хлопнул ладонями по коленям. Дальше заговорил быстро, как будто боясь передумать. — Мы знаем, что какое-то время назад вы видели некие ноты. Очень похожие на украденные. Видели у Белогорской. И мы бы были очень благодарны, если бы вы сказали, точно ли вы их видели, как они выглядели и когда точно это было. До кражи или после.

Приготовившийся к обороне со стороны направления от найденной проклятой обложки, Андрей растерялся. Такого он не ожидал.

Дьявол, откуда он узнал?

Он стиснул зубы.

Как она там сказала?

«У тебя еще есть возможность сделать правильный выбор»?

Вот, значит, что она имела в виду (правильный выбор – отказаться от Евы, подставив ее под удар; признаться, что он видел обложку, и не просто видел – а видел ДО кражи). И вот, значит, зачем она сюда приходила.

Черт, но откуда она узнала о том, что он видел у Евы проклятые ноты?

Все это пролетело у него в голове за долю секунды.

— Ноты? — переспросил он, чтобы потянуть время. — У Белогорской?

Он сделал вид, что задумался.

Проклятье, да как Карина вообще могла так с ним поступить?

Да нет, как раз она и могла.

Как раз она на такое способна.

Он сжал зубы.

И после этого она надеется еще что-то вернуть?

— Не припомню, — он медленно покачал головой, очень надеясь на то, что у него соответствующее выражение лица. — Может, когда-то...

Он пожал плечами.

— Подумайте, Андрей, — Баренцев наклонился к нему. — Мы ни в коем случае на вас не давим и, боже упаси, не заставляем. Но это очень важно. И от вашего ответа зависит… Очень многое зависит.

— Ну-у… — протянул Андрей, старательно делая задумчивый вид, он даже посмотрел на потолок, потом на ректора и снова на потолок (такая тактика срабатывала с учителями, когда он учился в шестом-седьмом классах).

— Да нет, — он снова поджал плечами. — Кажется, нет…

Он сделал паузу.

— Если и было, то давно, — добавил он чуть увереннее (тут главное было не переборщить). — Так давно, что я уже и не помню.

Он уставился на Аполлона Олеговича с выражением на лице честно выполненного долга.

— И вряд ли это была Белогорская, — подумав, рискнул добавить он. — С чего бы мне вообще запоминать, какие у нее там были вдруг ноты? Вот если бы, ну я не знаю... Алина.

Алина считалась второй красавицей после Карины.

Зернихина, наконец, повернулась, на ее лице мелькнуло что-то вроде одобрения (а может, Андрею это только показалось).

— Уверены, Андрей? — спросил Баренцев. — Подумайте, пожалуйста, еще. Это очень важно.

— Уверен, — сказал Андрей почти сразу – ему вдруг все это надоело. — Могу поклясться на Библии, если хотите.

— Я-ясно… — протянул Аполлон Олегович. — Ну что же…

Он погладил колени.

— Очень жаль. — Он помедлил и, видимо решив, что его реакция может быть неправильно истолкована, добавил: — Очень жаль, что эта нить у нас, кажется, оборвалась. И нам, кажется, придется начинать все сначала.

Он тяжело, картинно вздохнул, развел руками.

— Мне тоже жаль, — сказал Андрей. — Хотел бы помочь, но увы.

Он поймал взгляд Зернихиной, который как бы говорил ему, что не стоит перегибать и портить созданное впечатление.

— Страшно надоело сидеть взаперти, — все-таки добавил он. — Без интернета как без рук.

— Да, я прекрасно вас понимаю, — сказал Баренцев. — Мы точно в таком же положении. Ну, почти в таком же. И не меньше вашего хотим, чтобы все поскорее закончилось. — Он поднялся, как бы показывая, что разговор окончен. — Ну что же, спасибо за помощь. — Он сложил руки в замок. — Будем работать дальше. Если что-то узнаете – прошу, сразу ко мне. В любое время суток. Слышите – в любое!

— Конечно, — сказал Андрей, повернулся и вышел из кабинета.

Глава 25

Перед дверью комнаты Вадима Андрей постоял.

О виденных нотах знали только двое – Слава и Вадим.

Слава сказать не мог. Во-первых, он с Кариной был едва знаком (они просто здоровались, и то не всегда), во-вторых – они были из разных слоев, ну и в-третьих, непонятно, зачем ему это было нужно.

Вадим же с Кариной плотно общался, и при этом язык у него был как помело, он говорил все подряд, совершенно не думая о том, что говорит и насколько это уместно.

Андрей вздохнул.

И что он сейчас собирается делать? Зачем вообще пришел?

Он стукнул в дверь условным стуком, толкнул створку.

— А, кто пришел! — вскочил с кровати сидящий на ней в одних трусах Вадим. — Ты где вообще пропадаешь?

Он встал, внимательно посмотрел на Андрея.

— Да, друг, выглядишь ты не очень. Что, Карина совсем тебя заездила? — Он заговорщицки подмигнул. — Или это уже не она? — Он снова подмигнул. — То-то я гляжу, она все время какая-то злая.

— Она всегда такая, — буркнул Андрей.

Правда, какого черта он пришел?

Не станет же он его обвинять?

Если Вадим и проболтался, то сделал это не специально. Натура у него такая. Зато его можно брать на любые тусовки – он никогда нигде не теряется и никому не дает заскучать. Способен расшевелить даже участников вечеринки для тех, кому за девяносто.

— Да ты че такой мрачный? — Вадим хлопнул его по спине. — Смотри, я почти собрал передатчик.

Он взял Андрея за плечи, подвел к столу, на котором были разложены какие-то электронные потроха. Андрей осторожно потрогал пальцем какой-то, кажется, конденсатор. Он вспомнил – Вадим когда-то рассказывал, что раньше увлекался радиоэлектроникой. Посещал даже какой-то кружок, что-то даже сам собирал.

Андрей хмыкнул.

Он думал, что Вадим просто сочиняет, а оказалось, что тот и правда это умеет.

— Скоро у нас будет связь, — уверенно объявил Вадим. — А если мне повезет, и я все-таки выпрошу у Леши его давно умерший телефон – какого фига он так в него вцепился – то у нас будет и интернет. И без всяких симок. Зуб даю!

Он дернул себя ногтем за зуб.

— Ну а ты сам-то как? — вяло спросил Андрей.

— Я-то? — Вадим снова внимательно посмотрел на приятеля. — Я-то нормально. А вот ты, смотрю, нет.

— Слушай, это ты ей сказал? — спросил вдруг Андрей.

Он хотел спросить совершенно другое, но почему-то спросил именно это.

— Что сказал? — не понял Вадим. — Кому?

Андрей вздохнул – какого черта он спросил, кто его тянул за язык. Теперь придется объясняться – Вадим просто так не отцепится.

— Карине, — сказал он. — О нотах. Ну помнишь, которые я видел у Евы. Тогда еще, — он пощелкал пальцами – он и сам точно не помнил когда, он даже не помнил, до кражи это было или после.

— А, — во взгляде Вадима появилось понимание. — Значит, она все-таки рассказала.

— Все-таки? — переспросил Андрей. — Так ты знал?

— Не, — сказал Вадим, отводя его от стола и чуть не силой усаживая на кровать. — Предполагал. Оля вчера рассказала. То есть попыталась рассказать. Ну, знаешь, как бывает, когда одна подружка обещает другой ничего никому не говорить, но язык-то чешется, поэтому, как она ни старается, молчать не получается.

— Господи, — с тоской подумал Андрей.

Тут еще и Оля!

— Но моя Оля молодец, — явно довольный, сказал Вадим. — Она почти сдержала данное лучшей подруге обещание. Так что в основном я мог только догадываться о том, что та ей рассказала. Я так понял, что Карина знала о виденных тобой нотах у Белогорской и решала, стоит ли говорить об этом ректору или нет. И спрашивала у Оли, вроде как советовалась, что ли…

— Ну а ты? — мрачно спросил Андрей.

— Что я? — не понял Вадим.

— Да ты! — рявкнул вдруг, не выдержав, Андрей. — Какого черта рассказал ей ты!

— Я? — удивился Вадим. — Я рассказал? Кому, Карине?

Он посмотрел на Андрея.

— Ты, друг мой, смотрю, совсем не в форме. — Он усмехнулся. — Ну что ты так смотришь? По-твоему, я рассказал Карине о том, что ты видел у Евы ноты, похожие на те, что украли, после чего она побежала к Баренцеву? — Он постучал себя пальцем по лбу. — Я, друг мой Андрей, может, и звездобол, каких свет не видывал, но я точно не идиот. И знаю, что кому можно говорить, а кому лучше не стоит. Я что, не вижу, как ты на нее смотришь?

— На кого? — не понял Андрей – ему уже стало стыдно за свой взрыв.

— Тьфу ты, ну чтоб тебя! — Вадим хлопнул себя по голому волосатому бедру. — Блин, мать твою, Андрей! Хорош ты уже! Да все видят!

— Все? — переспросил Андрей. — Все видят – что?

— Что! — Вадим фыркнул. — Да ты как блаженный. Когда ее видишь. У тебя выражение лица становится как на тех иконах. Ты словно узрел не меньше чем чудо господне. Ей-богу. Ты бы сам себя видел.

Андрей сухо сглотнул – в горле все пересохло.

— И Каринка твоя вся уже изошла. Все углы пометила, ни одного не осталось. Поэтому такая и злая. — Он наклонился к Андрею и добавил тише: — Ты бы уже определился, что ли. Нет, я все понимаю, сам такой. — Он хохотнул. — Но у нас тут сам видишь – все у всех на виду. Но если ты все-таки хочешь, как говорится, за двумя зайцами, можешь на меня рассчитывать. Я тебе помогу и прикрою…

Он еще говорил что-то в том духе, что если Андрей хочет сразу с обеими, он ему поможет, это будет сложно, но у него, Вадима, в этом деле немалый опыт, и вот прямо сейчас он может предложить сразу несколько вариантов, но Андрей его уже не слушал.

Значит, все знали.

Даже Карина.

Ну, последнее как раз неудивительно, она вообще всегда знает все обо всех и все всегда видит.

Значит, она знала, но никак своего знания не выказывала, во всяком случае, до последнего времени.

Рассчитывала, что само рассосется?

Или, скорее, на то, что Андрею дадут отворот-поворот (очень логично, учитывая репутацию Белогорской)?

Может, думала: ну наиграется и вернется, бывает.

Он какое-то время прикидывал, могла ли Карина так думать — Карина, его Карина, которая привыкла брать все, что ей нравится, не привыкла к отказам и вообще шла по жизни с высоко поднятой головой, уверенно переступая через тела поверженных ею врагов.

Наверное, могла – а какой у нее был выбор?

Опускаться до уровня скандалистки и склочницы?

Нет, последнее было явно не в ее стиле.

И вот, значит, она ждет, пока все закончится, а этого никак не происходит.

Становится все хуже и хуже.

Тогда она решает – что?

Правильно – подставить соперницу. И тут как нельзя кстати подворачивается факт о виденных нотах. К тому же соперница и так уже ходит по самому краю, осталось только ее подтолкнуть.

Он стукнул кулаком по ладони.

Может, и слухи распространяла тоже она?

Он поразмышлял.

Нет, слухи уже точно не Карина. И не то чтобы это было не в ее стиле (ее стиль, как правило, это прямые мощные открытые удары, так чтобы соперник видел, так чтобы он понимал, откуда и от кого прилетело, и больше не смел разевать на нее пасть), а в том, что у нее просто не было возможности. Все слухи исходили и в основном крутились в премьер-лиге. А Карина и премьер-лига суть вещи несовместимые. Скорее небо упадет на землю, чем Карина снизойдет до даже общения с плебеями.

Нет, это точно была не Карина.

— Это точно не ты? — спросил он Вадима.

— Чего? — не понял тот – он как раз разглагольствовал об институте брака, с одной стороны, и полигамной сущности мужчин — с другой.

— Ну, говорил Карине не ты?

— Тьфу ты!

Вадим шепотом выругался, закатил глаза.

— Да понял я, понял! — Андрей поднял руки. — Извини.

Он уронил руки.

Ну, тогда это мог быть только один человек.

Он помотал головой.

Да нет, невозможно.

Чтобы Слава рассказал Карине?

Он не удержался от нервного смешка.

— Ты чего? — не понял Вадим.

— Да нормально, — сказал Андрей. — Все нормально.

— Так я и говорю – все нормально, — подхватил Вадим. — Нет, как говорится, худа без добра. Чтобы ты ни решил – все будет о’кей. Ну, может, не сразу, но все-таки будет. С бабами вот так. Это я тебе как специалист говорю.

Он снова подмигнул.

— Вадим, короче, если чё, за любой кипиш.

— Спасибо, — сказал Андрей.

Поднялся.

— Слушай, у меня там одно дело, я вспомнил…

— Ну конечно, какой разговор! Дело превыше всего!

Вадим проводил Андрея до двери.

— Рад, что помог. Натолкнул на нужную мысль.

Андрей кивнул и вышел за дверь.

Там постоял, потом отправился к себе. Он вдруг почувствовал себя страшно уставшим, совершенно вымотанным. Ни о чем больше думать не хотелось, делать тоже ничего не хотелось. Вечером предстояла очередная вылазка (с библиотекой он почти закончил, на очереди был пищеблок столовой, затем еще раз учебные кабинеты – мало ли, может, они что пропустили), и нужно было передохнуть.

У себя он упал на кровать и долгое время лежал, глядя в потолок.

Как и всегда в моменты пауз, его потянуло на мысли о Еве и к самой Еве (именно поэтому он пытался себя все время придумать себе какое-нибудь дело), и он, чтобы чем-то себя занять (отдохнуть, черт, не получится), не вставая с кровати, вытащил из-под нее найденные в хранилище ноты.

Раскрыл, собрал выпавшие листки, отложил пока в сторону.

Пролистал сами ноты.

Это был концерт для фортепиано и струнных. Сами ноты были уже поблекшими, листы были непривычно толстыми.

Он проиграл про себя мелодию нот.

Ничего необычного, стандартная для того времени композиция.

Он еще полистал, сам не зная зачем, потом отложил тетрадь в сторону и взял листки.

Это были какие-то письма. Всего их было четыре.

У части отсутствовали фрагменты, последние два (судя по датам) были представлены всего каждый на одном листке.

Андрей отсортировал их, выбрал первое и стал читать.

Глава 26

«Значит, это был ты, — написал Андрей Славе – решил сразу взять быка за рога. — Ты сказал Карине о виденных мной у Евы нотах».

«Ты о чем?»

«Да ладно, не придуряйся. Знал только ты»

«И насколько я помню — Вадим», - ответил Слава.

«Вадим ни при чем»

«Да ну?»

«И я даже знаю, почему ты это сделал. Не было никакого Бориса, о котором ты рассказывал. Который якобы пытался ухаживать за Евой. Это был ты. Я навел справки»

«Ерунда!»

«Я тебе мешал. Или ты мне позавидовал. Или приревновал. И ты ей рассказал. Чтобы мне отомстить. Так?»

«Пошел ты!»

«Нет, это ты пошел. Ты сдал меня Карине, сука»

«Это твой Вадим тебя сдал», - написал Слава

«У моего Вадима много недостатков. Он хам, нахал и балабол, но он не подлец»

«Ты, кажется, только назвал меня подлецом?»

«Да, назвал».

«И что дальше? Да, это был я. Я ей сказал. Доволен? Почему одним достается все, а другим ни хрена? Золотые мальчики и девочки получают себе все самое лучшее. В том числе и лучших девочек»

«Она для тебя трофей»

«Что?» — спросил Слава

«Ты и пишешь о ней как о трофее. А она не он. И она это сразу поняла. Поэтому у тебя не вышло»

«А для тебя, значит, нет?»

«Для меня — нет. Для меня все по-другому. По-настоящему».

«Во как!»

«Да. Я стеснялся, но теперь мне наплевать. Хочешь всем рассказать — давай. Выстави себя идиотом»

«Может, скажешь, что и ноты я украл?» — спросил Слава

«Тю! — Андрей усмехнулся. — Да у тебя кишка тонка подобное сделать. Ты способен только гадить исподтишка. И ты, гнида такая, в том числе знаешь, кто распускал эти слухи про Еву»

«Может, скажешь, что я их и распускал? Это тоже на меня свалишь?»

«Здесь не уверен. Вряд ли. Слишком уж ты такой весь из себя чистенький и правильный, и под все у тебя есть объяснение и философская база. В то, что ты рассказал Карине, в это я верю, и в этом я даже уверен. А в то, что ты сам распускал слухи, — нет. У тебя подленькая философия. Именно подленькая. Такая вот мелочная. И на подлость больше определенных размеров ты просто не способен. А такое распускание и есть подлость больших размеров»

«Э, как ты меня разложил. Прямо психолог»

«А не надо быть психологом, чтобы разложить такого, как ты. У тебя на лице все написано. Как я раньше не разглядел. Наверное, потому что лица-то толком и не видел»

«Да что ж такое, и в этом мне отказали! Даже великого подлеца из меня не получилось!»

«Да, увы. На великое ты не способен. Ты даже умрешь как-нибудь мелко, нелепо и, может быть, даже смешно»

«Ну да, куда уж нам до вас, героев-любовников. Ну, я тебя выслушал, теперь моя очередь. Готов? Нет? Неважно – лови. Ты золотой мальчик, всегда таким будешь. Ты не знаешь, что такое нищета или боль от осознания того, что у тебя, как бы ты ни старался, никогда не будет того, что есть у золотого мальчика с золотой ложкой во рту. Слишком разные стартовые условия. Вам совершенно не нужно напрягаться, все падает вам само. Вам даже бабы дают просто потому, что вы вот такие. Дают просто за возможность посмотреть вместе с вами в перспективу, что там, за их тухлым горизонтом, пусть даже у них все равно ничего этого не будет. Вы для них как сладкая сказка, уход от реальности. Но знаешь, в чем твоя уязвимость и в чем мое преимущество? Как раз вот в этом, в этой вот нашей с тобой разнице. Я родился и вырос голодным и злым и привык добиваться всего сам. И я добьюсь — потому что я голодный и, мать твою, злой. И пока ты будешь комфортно ехать в свое светлое, заготовленное для тебя будущее, я буду в это будущее лезть, работая изо всех сил, и в определенный момент окажусь так далеко, куда тебе никогда не добраться. Потому что, чтобы туда добраться, нужно изо всех сил работать и быть голодным и злым. А ты не привык ни работать, ни быть голодным и злым. Ты даже примерно не знаешь, что это такое. И нас, таких, как я, много, намного больше, чем вас».

«И это дает тебе право на подлость?»

«Ничто никому не дает право на подлость. Кроме любви. В любви, как известно, как и на войне, все способы хороши»

«Вот как теперь это называется? Любовь?»

«Да, именно так. Или любить можете только такие, как вы? Вы и это хотите у нас отнять?»

Бедный ты, бедный, подумал Андрей. Оправдал подлость любовью. А умеешь ли ты вообще любить? Знаешь, что это такое? Охотник ты наш. За трофеями.

«А ты молодец, — написал он. — И здесь не ударил лицом в грязь. Так красиво все свел, прямо загляденье. Хоть в рамочку и на стену. несчастный ты наш, всеми обиженный. Оказывается, то была любовь. Ради которой ты, как на войне, пошел на все. Даже на то, чтобы низвести предмет своей любви до уровня, когда та никому будет не нужна – ведь в этом был твой интерес, так? А потом совершить благородный поступок, подобрать ее с самого низа, осчастливить собой, в расчете на то, что она по гроб жизни тебе будет потом благодарна. Ну и, конечно, сразу даст, как без этого. Сука».

Он понял, что не в состоянии больше ничего ЭТОМУ объяснять и читать, что ЭТОТ там напишет еще. Что еще чуть-чуть – и он встанет, пойдет к нему и заставит все эти слова сожрать. Забьет их ему в его подлую вонючую глотку.

Он швырнул телефон под подушку, потом вырвал его оттуда и удалил и всю переписку, и контакт.

Какое-то время сидел, пытаясь унять крупную дрожь, потом сел за свое электрофоно.

Глава 27

Аполлон Олегович встал в нерешительности.

Оглянулся на Зернихину и приведенного охранника Алексея Лопухина. На лице первой было неодобрение, на лице второго – мрачная готовность совершить все, что от него потребуется.

Баренцев нервно сглотнул.

А какой у него теперь был выбор?

С момента кражи прошло девять дней. Полицию он не вызвал, хотя сделать это был обязан. Более того – отобрал у студентов все средства связи, лишил их выхода в сеть. Обеспокоенным родителям наговорил черт знает что. Самое меньшее, что его теперь ждет, — это увольнение. После такого скандала его никуда больше не возьмут. Разве что в сельскую школу учителем труда.

Теперь ему во что бы то ни стало нужно было найти чертову партитуру – это хоть как-то сгладит его вину и, возможно, поможет избежать судебного преследования.

Он посмотрел на закрытую дверь в комнату Белогорской.

Снова сглотнул.

Белогорская и ее соседка сейчас были на занятиях, освободятся не раньше, чем через три с половиной часа. Этого времени хватит с лихвой, чтобы провести обыск, при этом так, чтобы никто ничего не заметил (таково было обязательное условие чуть не закатившей скандал из-за очередного отказа вызвать полицию Зернихиной).

— Не беспокойтесь, Аполлон Олегович, — понял по-своему его колебания Лопухин. — Здесь никого нет и не будет еще до обеда. Я попросил Валентина, он проследит, чтобы никто не вошел.

Валентин был вторым охранником.

Лопухин достал связку ключей, вопросительно посмотрел на Баренцева, тот кивнул.

Охранник вошел первым, за ним остальные.

Аполлон Олегович решительно начал – полез под кровать,

Лопухин раскрыл одежный шкаф.

Василина Валерьевна, сложив руки, встала на пороге, всем своим видом показывая, что участвовать в этом не станет.

Баренцев закончил с кроватью (заправка была идеальной, будучи в армии сержантом, он не мог добиться от солдат такой аккуратности), занялся содержимым тумбы стола, потом самим столом (облазил и общупал его со всех сторон), потом переместился к комоду. Лопухин тем временем занимался тем же, но у соседки Белогорской (последняя вполне могла спрятать партитуру у ничего не подозревающей Васильевой).

— Первый раз видите женское нижнее белье? — не удержалась от язвительного комментария Василина Валерьевна, когда Баренцев закончил аккуратно раскладывать элементы этого белья на крышке комода (здесь руки его тряслись, ладони вспотели).

— Лучше бы помогли! — огрызнулся он. — Сами же видите…

Что она сама видит, договаривать не стал, злобно покидал белье обратно, грохнул ящиком, потом снова открыл его и уложил все аккуратно, как было.

Комментирует тут, — он покосился на внимательно следящую за ним Зернихину.

Каждый дурак может комментировать, но работать при этом почему-то не хочет никто.

Он закончил с комодом, отошел, потом вернулся – кое-что вспомнил. Вытащил и отсоединил пару ящиков, полез внутрь ощупывать заднюю стенку.

— Ничего, — сообщил ему закончивший свою половину Лопухин.

— Только полная дура стала бы прятать украденное в своей комнате, — изрекла Зернихина. — Белогорская далеко не дура.

— Может, лучше поможете? — не выдержал Баренцев. — Чем тут советы давать!

Зернихина фыркнула и не двинулась с места.

А, чтоб ее!

Баренцев вышел на середину комнаты, медленно повернулся вокруг оси, оглядывая помещение. Куда она могла ее спрятать?

Он снова сунулся было под кровать, но передумал. Посмотрел на часы – прошло всего лишь тридцать минут. Можно было успеть обыскать еще несколько комнат, знать бы, чьи именно (не станут же они обыскивать все подряд?).

Он притопнул ногой.

Сразу нужно было все обыскать, права была Василина Валерьевна!

Собрать всех в спортивном или актовом зале, а самим все прошерстить!

— Что будем делать, Аполлон Олегович? — спросил Лопухин.

— Меняемся, — решил тот. — Это теперь твоя половина, а та — моя. И давай повнимательней. И осторожнее, чтоб не осталось следов.

— Я внимателен, — чуть обиженно сказал Лопухин и снова начал со шкафа.

Еще через сорок пять минут Баренцев вылез из-под стола и снова встал в центре комнаты. Давно закончивший обыск своей половины Лопухин выжидательно уставился на него.

— Кажется, пусто, — ехидно резюмировала Василина Валерьевна. — Кто бы мог подумать? — Она снова фыркнула. — Можете попробовать еще раз, вдруг повезет. Но на этот раз поделите комнату поперек, а не вдоль. Хоть какое-то разнообразие.

Аполлон Олегович хотел сказать в ответ что-нибудь колкое, но передумал и только махнул рукой. Кажется, сгладить вину не получится, кажется, карьера трудовика — это еще не самое худшее, что его ждет. Из коридора вдруг послышался звук приближающихся шагов.

Зернихина выглянула, усмехнулась.

— Что там еще? — с раздражением спросил Баренцев. — Здесь же никого не должно было быть?

Лопухин шагнул к выходу, на ходу доставая рацию.

— Как дела? — спросила появившаяся в проеме за невысокой Зернихиной Карина Неклидова. — Есть успехи?

— Какого черта? — прошипел Баренцев Лопухину.

Тот виновато пожал плечами.

— Там нашу дверь кто-то закрыл, — сказала Неклидова. — Пришлось обходить через верх, а потом здесь.

Баренцев шепотом выругался.

Был еще проход через чердак, он совсем о нем забыл. Там когда-то хотели сделать зону отдыха, но пожарный надзор не согласовал, потому работы пришлось прекратить. Если дверь в жилую зону запирали (например, на ночь), студенты шастали через верх. Потом спускались, и проходили через второй этаж.

— Нашли, что искали? — спросила Неклидова.

Баренцев мысленно призвал на ее голову все громы и молнии – вот же упрямая дама.

— Ну вы, конечно, нашли где искать! — как ни в чем не бывало продолжила Неклидова, скорчив гримаску.

— И где же нам, по-твоему, надо искать? — уже не скрывая раздражения, спросил Баренцев.

— Пфф! — Неклидова фыркнула. — А вы разве еще не поняли?

— Не поняли – что? — в еще большем раздражении спросил Аполлон Олегович. — Что мы должны были понять?

— Ну ладно… — сказала Неклидова, некоторое время глядя ему в глаза. Пожала плечами. — Не думаю, что это уже какая-то особая тайна. Сами бы могли догадаться. Если нет здесь, значит…

Она замолчала.

— Ну, говори уже! — не выдержал Аполлон Олегович.

Неклидова снова фыркнула, сложила на груди руки и начала говорить.

Глава 28

Андрей вышел из библиотеки.

Да, писать Тальман не умел, это факт, но прочитанное заставляло задуматься.

Это действительно была история о Моцарте и Сальери, только в ином антураже и с другими персонажами.

Неприятный, конечно, тип этот Немиров. Чем-то похож на Славу.

И не сразу ведь поймешь, какой он на самом деле.

Андрей свернул в переход, ведущий в жилой корпус, прошел его, ступил на лестницу. Дверь, ведущая на этаж, оказалась заперта.

Какого дьявола? — он потоптался, дергая ручку (мало ли, вдруг заело?), потом поддал дверь ногой и двинулся в обход.

В обход – через второй этаж, подняться по другой лестнице, пройти через чердак – дверь с чердака на третий этаж не запиралась, в ней даже не было замка.

То, что что-то не так, он почувствовал, ступив на первую ступеньку ведущей вниз лестницы.

Он спустился, осторожно выглянул. Дверь в его комнату была распахнута настежь, на стене отражались тени каких-то людей.

Он весь подобрался.

Все студенты были на занятиях, раньше обеда никто сюда не вернется. Он один сбежал в библиотеку и теперь вернулся, чтобы уточнить кое-какие отмеченные им в найденных письмах данные.

Из проема вдруг спиной вперед выступила Карина.

— А, Андрей! — увидела его она. — Как дела?

Вид у нее был показно скучающим, она даже зевнула, но он знал ее давно и прекрасно видел, что она напряжена как натянутая струна.

— В гости зашла? — мрачно спросил он, ступая в проем.

Внутри было трое.

Завуч Зернихина, ректор Баренцев и охранник (кажется, Алексей).

Зернихина стояла к двери спиной, сложив на груди руки, охранник копался в ящиках соседа Андрея, Баренцев, сидя прямо на полу, открывал вытащенную из-под кровати большую картонную папку.

— Решили проверить порядок в комнатах? — громко спросил Андрей, внутри у которого при виде ректора с папкой все обмерло.

Василина Валерьевна вздрогнула, резко повернулась. Алексей распрямился и ударился затылком о выступающую над тумбой полку.

— Что это? — спросил Баренцев, доставая из папки аккуратно завернутую в целлофан партитуру.

Андрей не ответил.

Аполлон Олегович осторожно развернул целлофан, извлек партитуру.

— Так, — сказал он.

Повернулся к Андрею.

— Это ваше?

— Нет, — подумав, сказал Андрей.

Мысленно выругался. Чтоб ему, Андрею, провалиться. Нашел где оставить такую ценную находку.

— Тогда как это здесь оказалось? — продолжил Баренцев, осторожно перелистывая страницы.

— Понятия не имею, — сказал Андрей. — Думаю, подбросили.

— Значит, подбросили? — ректор коротко посмотрел на него. — Уверены?

Он воззрился на Андрея снизу вверх.

— Вы же понимаете, Андрей, как это все выглядит? И понимаете, что теперь будет?

— Да ничего не будет, — Андрей с максимально легкомысленным видом поджал плечами. — Насколько я помню правила, изъятие должно производиться сотрудниками полиции в присутствии понятых. Так вот, понятых я вижу, а сотрудников полиции — как бы нет.

— Послушайте, Андрей, — Баренцев осторожно положил партитуру на кровать, рядом положил папку и сам встал. — Мы не в суде и не в полиции. Никто вас пока ни в чем не обвиняет. Но украденные ноты нашлись не где-то, а у вас в комнате. И полагаю, что как минимум то, что вы должны сделать, это объяснить, как они сюда попали.

— Понятия не имею, — подумав, повторил Андрей. Он решил вести себя нагло. — Наверное, тем же путем, каким попали сюда и вы. Кто-то вошел, открыв ключом дверь, положил ноты и вышел. Так же как и вы, не спросив разрешения у хозяев и нарушив, таким образом, неприкосновенность жилья.

Баренцев тяжело вздохнул.

— То есть, объяснять вы отказываетесь?

— Ну а что я, по-вашему, сейчас делаю? — спросил Андрей.

— Ну вы же должны понимать, что так просто это не закончится, — с заметным уже раздражением в голосе сказал Баренцев. — Будет разбирательство, после которого вас скорее всего исключат. Несмотря на то, что ваш отец... Несмотря, в общем, на все его заслуги. Точнее – именно благодаря им вас всего лишь исключат. А не привлекут к уголовной ответственности.

— К уголовной ответственности? — Андрей фыркнул. — За что? За подброшенную улику? Я к тому же всегда могу сказать, что мне ее подбросили вы.

Он задрал подбородок.

Подумал – да пошли они к черту. Чего это он будет тут перед ними оправдываться? Обделались, понимаешь, по всем фронтам, и теперь ищут козла отпущения.

— Думаете, это выглядит настолько неправдоподобно? — Он усмехнулся. — Смотрите. На территории вверенного вам заведения происходит кража. Вместо того, чтобы вызвать полицию, вы пытаетесь скрыть этот факт. Вы забираете все средства связи, отключаете интернет, затеваете собственное разбирательство – ну, это вы его так называете. Которое длится целых девять дней. За это время преступник, если ему удалось вытащить партитуру за пределы академии, увозит ее на край света и успевает продать. Вы это понимаете, так же как понимаете, что крупно облажались, пытаясь спасти честь заведения, и теперь самое меньшее, что вас ждет, это увольнение с позором.

Он сделал паузу, расставил ноги пошире.

— Вы находите партитуру, и тут бы, казалось, самое умное было бы вернуть ее обратно, рассказав всем, что кражи не было, а это было всего лишь досадное недоразумение. Но вам этого кажется мало. Вы понимаете, что просто досадным недоразумением это уже не объяснишь, и решаете найти козла отпущения. И подбрасываете украденное одному из студентов, то есть, мне. Как вам такая версия?

Он хлопнул в ладоши. Его уже несло, и он не мог остановиться.

— Но такой фокус не пройдет. Никакой партитуры у меня ни вчера, ни даже сегодня утром не было. И Карина все подтвердит, — он повернулся к Карине. — Скажет, что мы вчера с ней делали здесь генеральную уборку и ничего постороннего здесь не было. А потом мы всю ночь провели здесь, вот в этой кровати. Так ведь, Карина?

Он точно знал, что она делать этого не станет, и точно знал – почему, но не зацепить ее он не мог (просто не удержался).

— Ничего! — сообщил, выпрямляясь, Алексей. — Я ничего не нашел.

Он словно не видел, что искомое уже обнаружено.

Баренцев от него только досадливо отмахнулся.

— Я ценю вашу фантазию, молодой человек, — сказал он. — Видимо, вы увлекаетесь детективами. Но, боюсь, все будет не совсем так, как вы описали. Точнее, совсем не так.

— Фью! — присвистнул Андрей. — Тогда у меня есть другая гипотеза. Хотите послушать? Вы сами похитили партитуру. Потом поняли, что просто так сбыть вам ее не удастся – очень сложно найти покупателя на подобную вещь, и решили вернуть ее обратно. И здесь вам опять понадобился козел отпущения. Уж не знаю, почему вы выбрали именно меня, но думаю, у вас были на то причины. Ну как? Так лучше?

Баренцев только покачал головой. Открыл папку, без особого интереса посмотрел на партитуру, обнаруженную Андреем в библиотеке, потом положил к ней свою первую находку, закрыл папку и взял ее под мышку.

— Полагаю, нам всем следует пройти ко мне в кабинет, где мы сможем обо всем поговорить, — мрачно сказал он.

— Легко! — сказал Андрей и первый вышел за дверь.

Глава 29

Письмо четвертое.

Двадцать восьмое мая тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года.

Не знаю даже, с чего мне начать, дорогая моя Эжени.

Мысли путаются, сбиваются. Но мне нужно обязательно все написать, так у меня, возможно, получится все упорядочить. И самому все лучше для себя понять.

Случилась катастрофа.

Дата моей премьеры перенесена на неопределенный срок. И причина – в новой симфонии Владислава. Он написал первую часть и показал ее Светлоликову. С тем едва не случился удар, ему даже хотели вызвать врача. Он забрал партитуру и буквально сбежал, никого и ничего не слыша. Утром он вернулся, они заперлись в спальне у Владислава (тот уже совсем не встает), потом он вышел оттуда и снова исчез на целые сутки. После чего он объявил о переносе моей премьеры и начале работы над новой симфонией. Как я его ни убеждал, что я только ни делал – он был непреклонен. Его даже не остановило то, что это поставит крест на его репутации. Сказать тебе, что для меня это было страшным потрясением, – это значит ничего не сказать.

Я всю жизнь к этому шел! Всю жизнь упорно работал! Я это, черт возьми, заслужил!

Пару дней я был буквально не в себе. Я не мог есть, не мог спать. Я думал, что сойду с ума, но, видимо, для меня у бога есть иное предназначение, поэтому он позволил сохранить мне мой разум. И даже дал мне сил вернуться к Владиславу. Я как-никак обещал ему быть с ним и ему помогать, я обещал это его жене – моей обожаемой Виктории (слово «обожаемой» было зачеркнуто), и я должен был обещание сдержать…

(здесь запись прерывалась и продолжалась новыми чернилами уже на другой стороне листа).

…Сегодня я снова иду к нему. Я обещал присутствовать, когда он закончит свою симфонию. Он хотел передать ее мне с тем, чтобы я потом передал ее Светлоликову. И я обещал, что я это сделаю. Он также завещал мне все свои черновики и взял с меня обещание, что я их заберу вместе с партитурой, не дожидаясь, когда он умрет. Также он заставил меня пообещать, что я использую их для сочинения собственных произведений – это его дар мне за то, что он принес мне столько страданий.

Он уже почти никого не узнает. Он едва садится. Руки у него дрожат, и иногда он просит, чтобы я ему их размял – это помогает ему снова работать.

Сейчас я иду к нему. Я сегодня иду к нему (кажется, я это уже писал) (здесь большая клякса).

Я собираюсь сделать страшную вещь.

Я собираюсь сделать то, за что потомки меня никогда не простят. А современники – проклянут. Ни те ни другие никогда не узнают о том, что я сделал, — но они все равно меня не простят и все равно меня проклянут. Прости и ты меня, моя Эжени. Я знаю, что ты меня простишь. Ты только одна это и сделаешь.

Всё...

Мне пора...

Я должен идти...

Глава 30

Андрей шел первым и первым увидел входящую в приемную Еву.

Внутри все всколыхнулось, Андрей страшным усилием воли подавил начавшую подниматься волну. Сейчас было не до этого, сейчас нужно было придумать, как выкрутиться из сложившейся ситуации.

Первым делом потребовать свой телефон – это однозначно.

Звонить отцу или сразу Лунскому, его адвокату, описать ситуацию.

И ничего никому не говорить.

И ни на какие вопросы не отвечать.

Вести себя свободно, даже раскованно, но не нагло.

Показать всем, что он знает свои права, что он не виновен, ну а дальше уже пусть разбирается Лунский, или кого там отец решит нанять.

Они вошли в приемную – он, следом Зернихина с Баренцевым, затем Карина и последним Алексей.

— Белогорская? — удивленно спросил Баренцев. — У вас ко мне какое-то дело? Это срочно?

— Срочно, — коротко сказала Ева, потом молча подошла к Андрею и молча и крепко взяла его за руку.

— Ха! — презрительно выдохнула Карина. — Что и требовалось доказать!

Андрей почувствовал, что куда-то проваливается, но очень скоро, почти сразу, это прошло, и он почувствовал себя значительно лучше, чем до этого. Он вдруг почти совсем успокоился, мысли перестали метаться, сделались четкими и упорядоченными.

— У нас срочное разбирательство, — сказал Баренцев, озадаченно уставившись на руку Евы в руке Андрея. — Без посторонних.

Он, видимо, что-то такое увидел у Евы на лице, потому что вдруг смутился, пробормотал:

— Впрочем, ладно, как хотите уже… хуже, думаю, не будет…

И сделал знак всем заходить в его кабинет.

Андрей с Евой вошли первыми, следом Зернихина, потом сам Баренцев. Он потянулся было уже закрыть дверь, как, бесцеремонно оттеснив его в сторону, вошла Карина. Он повернулся было, открыл уже рот, потом махнул рукой и, велев секретарше срочно вызвать Тальмана, закрыл дверь.

— Итак, дамы и господа, — начал он, когда все расселись – Зернихина на свое уже обычное место рядом с ректорским столом, Андрей с Евой на стулья справа у стены, Карина – на стул у стены слева. — Полагаю, нам есть что обсудить. Думаю, пока мы шли сюда, у Андрея было время подумать и принять правильное решение.

Он воззрился на Андрея. Тот сделал непроницаемый вид.

— Мы никого ни в чем не обвиняем, — продолжил Баренцев. — У нас не судебное разбирательство. Все, что здесь будет сказано, нельзя будет использовать в суде. Мы просто пытаемся разобраться в том, что случилось. И это в наших же общих интересах.

— По-моему, тут не в чем разбираться, — сказала Карина. — И так все понятно.

Андрей посмотрел на нее.

Да, вот уж воистину – любовь слепа.

И как он всего этого в ней мог не видеть?

Она же готова была его утопить.

И за что? За то, что он полюбил другую?

Он хотел хотя бы украдкой взглянуть на Еву, но решил, что сейчас, пожалуй, делать этого не стоит. Ему и без этого было почти все равно, что с ним будет дальше – настолько он сейчас был счастлив, а если он на нее посмотрит, после этого ему будет вообще на все наплевать. На все, кроме нее.

— Не думаю, что молчание в ваших интересах, Андрей, — продолжил Баренцев. — Рано или поздно мы так или иначе во всем разберемся. Как известно, все тайное рано или поздно становится явным. И не вижу никакого смысла затягивать эту агонию.

Дверь в кабинет резко распахнулась, внутрь буквально влетел Тальман.

— Вы нашли ее? — быстро спросил он. — Где она? Я должен ее увидеть!

Он пролетел к столу Баренцева, схватил протянутую ему папку. Чуть не оторвал застежку, впился в извлеченную сначала из папки, потом из пакета партитуру глазами.

— Слава богу! — он размашисто перекрестился.

Аккуратно отложил партитуру на стоящую слева у стены тумбу.

— А это у нас тут еще что? — спросил он, доставая вторую тетрадь. — О, какой раритет, надо же! — он с удовольствием причмокнул. — Немецкая печать, кажется, рисовая бумага… Или нет?..

— Рафаэль Сигизмундович! — позвал Баренцев. — Пожалуйста, не отвлекайтесь! Нам необходимо ваше экспертное мнение. Найденная нами партитура действительно та, что была украдена из музея, точнее из вашего кабинета?

— Так точно! — сказал Тальман. — Это она и есть.

— Вы уверены в этом?

— Абсолютно!

— Предлагаю вам еще раз посмотреть и убедиться, что это действительно она. Это очень важно!

— Я уверен, Аполлон Олегович! — сказал Тальман. — Абсолютно и совершенно! Это действительно она!

— Ну тогда…

Баренцев повернулся к Андрею.

— Тогда, Андрей, полагаю, вы понимаете, насколько все серьезно.

— Андрей? — переспросил Тальман, подслеповато щурясь на Андрея. — При чем тут, позвольте спросить, Андрей?

— Партитуру нашли у него в комнате, под кроватью, — сообщил ректор.

— Да вы что? — брови Тальмана взлетели. — Неужели?

— Да, — сказал ректор. — И он не хочет ничего объяснять. Утверждает, что ничего не знает и ему ее подбросили.

— Ну а вы? — спросил Тальман.

— В каком смысле – я? — не понял Баренцев. — Я хочу разобраться! Мы все хотим разобраться! И понять, что произошло.

— А вам не кажется, что это дело все-таки полиции? — спросил Тальман.

— Ну разумеется, это дело полиции, — Баренцев досадливо отмахнулся. — Как бы мне не хотелось, но шила, как говорится, в мешке не утаишь. И придется сделать то, что мне делать не хотелось и что бросит тень на наше заведение. — Он тяжело вздохнул. — Но для начала неплохо бы разобраться самим. Как вы считаете, Рафаэль Сигизмундович?

Тот пожал плечами.

— Не знаю, кто это сделал, — сказал он, — но точно не эти двое.

Он только сейчас заметил руку Евы в руке Андрея, и незаметно подмигнул Андрею.

— Ну, Аполлон Олегович, ну в самом деле. — Он повернулся к ректору. — Это право смешно. Неужели вы думаете, что у человека, укравшего партитуру, не хватило бы ума не держать ее у себя в комнате? Да еще под кроватью? — Он фыркнул. — Это даже не детектив, а какая-то дешевая комедия.

Он взял немецкую партитуру и стал медленно ее перелистывать.

— Детский сад какой-то. Вы правда настолько не уважаете своих учеников, которые все как один или талантливы, или очень талантливы, что думаете, что один из них мог быть таким идиотом?

— Я уже ничего не думаю! — повысив голос, сказал Баренцев. — Я уже и не знаю, что думать! Я знаю только, что ноты мы нашли у него! И что он отказывается что-либо объяснять!

— Он же вам сказал, что не знает, как они туда попали. И что, по всей вероятности, ему… — он осекся, стал ковырять ногтем торец листа. — По всей вероятности, ему их подбросили, — совершенно, кажется, сам не слыша, что говорит, закончил он. — Где вы это взяли? — он повернулся к ректору.

— Что? — не понял тот.

— Вот эту тетрадь! Откуда она у вас?

Тальман захлопал себя по карманам, потом схватил со стола ректора визитную карточку, потом шепотом выругался, отшвырнул карточку и выскочил в приемную. Оттуда вернулся с канцелярским ножом, какое-то время производил с ним и листом тетради какие-то манипуляции, потом выпрямился.

— Господи! — только и сказал он. — Этого не может быть!

Он схватил тетрадь, кинулся с ней к окну, сдвинул стоящие на подоконнике цветы, положил тетрадь.

Какое-то время ничего не происходило.

Андрей видел двигающиеся лопатки Тальмана, слышал скрип и шелест бумаги. Ева все сильнее сжимала его руку – кажется, она уже что-то поняла. Остальные смотрели на Тальмана кто с неудовольствием (Баренцев), кто с интересом (Зернихина), кто с почему-то опасением (Карина).

— Господи! — вскричал Рафаэль Сигизмундович. — Неужели такое возможно?

Он повернулся, держа тетрадь на вытянутых руках и глядя на нее как на величайшее чудо.

— Дорогие мои! — вскричал он. — Вы знаете, что это?

Он обвел всех торжественным взглядом.

— Это вторая часть Третьей симфонии!

— Э-э… — протянул Аполлон Олегович.

Перевел взгляд на лежащую перед ним украденную и найденную тетрадь.

— Тогда это, по-вашему, что?

— Да нет! — Тальман досадливо отмахнулся. — То, что перед вами, это ненастоящая вторая часть! Она написана не Белогорским! Вот — настоящая!

Он медленно прошел вперед, осторожно положил тетрадь на стол.

— Но это же… — Баренцев наклонился посмотреть.

— Да нет! — Тальман снова отмахнулся. — Этот концерт для фортепиано со струнными — это просто, как бы это сказать... Муляж. Кукла. Прикрытие. Кто-то заклеил оригинал, используя листы с этим концертом. А оригинал – «Третья симфония». Здесь, конечно, нужно будет еще провести исследования, но думаю, что я прав.

Он протянул руки, словно собираясь погладить страницы, но потом отдернул.

— Так вы не сказали, где вы нашли ее? — он повернулся к ректору.

— Это не я, — сказал он. — Это он.

Он указал на Андрея.

— Очень интересно, — Тальман повернулся к Андрею. — Где ее нашли вы?

— В библиотеке, — сказал он. — Она была спрятана между полок. То есть...

Он коротко объяснил про двойную полку.

— Ого! — Тальман схватился за подбородок. — Очень интересно!

Андрей смотрел на него, смотрел на партитуру, на торчащие из-под нее листки писем и, кажется, начинал все понимать. Он встал, свободной рукой достал письма. Они были не подписаны, на них кроме дат ничего не было. Он какое-то время вертел их в руке, пока Тальман что-то еще говорил (кажется, восхищался).

Ну конечно! Разумеется!

Господи, это же так очевидно (конечно очевидно после прочтения книги Тальмана!).

Эжени – это Евгения, супруга Немирова. Виктория – жена Белогорского. Владислав – это сам Белогорский.

Он взъерошил волосы.

Эти письма написаны Немировым.

Он чуть не силой сунул листки Тальману — тот обязательно должен был их прочитать. Тот сначала было отмахнулся, потом зацепился взглядом за первые строчки, замер, сгреб письма в охапку и снова кинулся к окну.

Андрей посидел, чувствуя, как успокаивается и упорядочивается кружащийся внутри него бешеный хоровод мыслей.

Все сходилось.

Белогорский, его симфония, и его дружба с Немировым…

Сомнения экспертов в том, что вторая часть написана не им...

Он посмотрел на глядящую на него с широко раскрытыми глазами Карину.

А ведь девичья фамилия ее матери — Немирова, Карина ведь когда-то ему говорила. Говорила, а он забыл.

Вот как после этого не поверить в божественный промысел?

— Ничего себе! — сказал, поворачиваясь, потрясенный Рафаэль Сигизмундович. — Вот это поворот!

— Да что там! — вскричал Баренцев. — Что там вы еще нашли? Говорите!

Тальман открыл и снова закрыл рот.

Андрей его понимал и понимал, какое потрясение тот сейчас испытывает. Во-первых, подтвердилась его теория о том, что вторая часть написана не Белогорским – в этом кабинете находилось железобетонное тому доказательство в виде найденной нотной тетради. Во-вторых, из писем он только что получил тому еще одно подтверждение. Говорить, пожалуй, он сможет не скоро.

— То, что мы нашли, точнее, я нашел, это вторая часть симфонии Белогорского, — начал Андрей (решил, что пора поставить точку в этой истории).

Говорить ему было легко, мысли текли плавно и свободно, и он чувствовал себя легко и свободно, ощущая перетекающие в него через руку Евы волны.

— А то, что хранилось в нашем музее, — это подделка. Но подделка не в прямом смысле, в том, в котором мы привыкли это понимать. И одни, и другие ноты были написаны в одно и то же время. Возможно, даже в одном месте – в доме Белогорского. Но те, которые мы привыкли считать нотами его авторства, были написаны на самом деле не им.

Он снова посмотрел на Карину – глаза у той были огромными, губы сжаты, она вся застыла и была похожа на изваяние.

Андрей перевел взгляд на Тальмана.

— Вы, Рафаэль Сигизмундович, помнится, сказали, что вторую часть написал кто-то из тех, кто не хотел, чтобы труд великого человека пропал напрасно. Кто хотел, чтобы гениальное произведение было закончено. — Он покачал головой. — Но все было не так. Вторая часть, то есть ее вариант, была написана по иной причине. Тот, кто ее написал, действовал из иных побуждений. Он не просто хотел, чтобы симфония была закончена, он хотел, чтобы она была закончена именно ТАК. Чтобы вторая часть была именно вот такой, превращающей гениальное произведение из гениального в произведение просто хорошее. Низводящее его до уровня крепкого, но все же середнячка. Это была его цель. Нанести гению удар, последствия которого будут ощущаться веками. Показать всем, что гений не такой уж и гений, каким его привыкли считать. Это даже еще хуже и изощреннее, чем просто уничтожить. Да, такое мог придумать поистине дьявольский ум.

Он снова покачал головой.

— Немиров страшно завидовал Белогорскому при жизни и продолжал завидовать после смерти. И написал свой вариант второй части, чтобы ему отомстить. Но даже у него не хватило духу все-таки уничтожить оригинал. И он его спрятал. Спрятал туда, куда у него был доступ и где, как он думал, его не найдут. — Он посмотрел на все еще не понимающего, но, кажется, начинающего прозревать Баренцева. — Немиров же работал здесь, у нас, Аполлон Олегович. Он сам об этом вскользь писал в своем письме. Раньше наша академия называлась Императорская консерватория закрытого типа. Так ведь, Рафаэль Сигизмундович?

Рафаэль Сигизмундович кивнул.

— Так вот, он не смог ее уничтожить, спрятал, подстраховавшись и замаскировав ее под другие ноты. Вместо нее подложив потомкам свой вариант. Который считался написанным Белогорским.

Он развел руками, как бы говоря, что все сказал.

Ректор громко сглотнул. Какое-то время царило молчание, только было слышно, как терзает воротник Тальман и громко дышит Баренцев.

— Ну а кто же все-таки украл партитуру? — спросила вдруг Василина Валерьевна.

— Кто? — удивленно переспросил Андрей – ему почему-то казалось, что это очевидно.

Он снова посмотрел на Карину.

Честно говоря, ему совершенно не хотелось ничего объяснять. Все это выглядело как некая месть, а он совершенно не собирался никому мстить. Даже ей.

— Партитуру украла Карина, — устало сказал он.

— Что?! – Баренцев уставился сначала на него, потом на нее.

— Девичья фамилия ее матери — Немирова, — сказал Андрей, помолчав. — Карина — потомок Немирова. И она, возможно, знала настоящую историю с подменой. Во всяком случае, она дважды пыталась изложить мне свой вариант истории Белогорского и Немирова. Несколько, скажем так, извращенный вариант…

Он покашлял.

— И еще она страшно ревновала меня к Еве… В общем-то с этого все и началось…

Он посмотрел на Карину.

— А теперь представьте. Ева, прапраправнучка человека, который, как Карина считала, украл славу ее предка, ставит под угрозу ее будущее счастье. Представьте, что она чувствовала. Потомок Белогорского, который, как она считала, украл славу у ее предка, еще и собиралась увести ее жениха.

Он обвел всех долгим взглядом.

— И она решила действовать. Она крадет партитуру. Распространяет соответствующие слухи. Не знаю, сама или через кого-то еще. Потом подбрасывает часть обложки, пытаясь всех убедить, что это должно указывать на Еву. И она же подбрасывает Еве в комнату украденную партитуру, с тем чтобы потом заставить руководство устроить там обыск. Да-да. Партитура там была, она же очень старалась вас в этом убедить, да, Аполлон Олегович? Вы же решились провести обыск после того, как Карина принесла вам обложку и попыталась вас убедить, что обложку спрятала Ева. Только я Карину уже подозревал, и предположил, что она может сделать что-нибудь в таком духе. Я проверил комнату Евы, нашел там подброшенную партитуру. Мне, честно говоря, и в голову не пришло, что Карина обвинит в краже меня. Поэтому я даже и не думал ее прятать. Спокойно оставил у себя. Под кроватью.

Он медленно потер пальцы.

— Почему Карина не подбросила украденные ноты сразу, зачем ждала почти полторы недели? Предположу, чтобы сполна насладиться страданиями соперницы. Измучить ее, уничтожить психологически и морально. Унизить. Чтобы это сделали накопившиеся всеобщие ненависть и раздражение. И у нее бы это получилось, если бы речь шла об обычном человеке. Но Ева оказалась ей не по зубам. – Он повысил голос, потому что Карина что-то собралась сказать, а он хотел закончить. — И понятно, почему она перевела стрелки на меня. Меня она уже так и так потеряла. Это была ее месть, как мне, так и сопернице.

— Чушь! — звонким голосом сказала Карина. — Ерунда! Дешевая лирика! Кто в такое поверит?

— Может, и лирика, — Андрей пожал плечами. — Может, и нет. Честно говоря, мне все равно.

Он отметил про себя, что на Карину больше подействовали его слова о том, что ему все равно, чем его разоблачение.

— Мне наплевать, — сказал он. — Абсолютно. Пусть разбираются компетентные люди. Полиция… Рафаэль Сигизмундович...

Он кивнул на Тальмана.

— Мы разберемся, — прокашлявшись, сказал тот. Кажется, он пришел, наконец, в себя. — Конечно. Не сомневайтесь, Андрей. Хотя думаю, что вы это уже сделали.

Он кивнул.

— Думаю… нет, я совершенно уверен, что все было именно так, как вы описали.

— Ну а теперь, думаю, мне пора, — сказал Андрей. — Нам пора.

Он сжал руку Евы.

Встал, повел ее к выходу.

Баренцев начал что-то спрашивать, но Тальман его оборвал, велел оставить молодых людей, наконец, в покое, и если господину ректору нужны ответы, он, Тальман, ему их предоставит.

Уже в коридоре Андрей встал, некоторое время стоял, не решаясь сделать то, что ему сделать страшно хотелось, потому что знал, что если это сделает, все уже никогда не будет таким же, как раньше, и он сам уже никогда не будет прежним Андреем.

Потом все-таки медленно повернулся и посмотрел Еве в глаза.

Глава 31

Ее пальцы закончили играть первую часть «Третьей симфонии», плавно перешли ко второй. Заиграли опять какой-то свой, угодный только им, вариант.

Некоторое время Ева позволяла им это делать, чувствуя растущее сидящего рядом Андрея восхищение, потом вдруг поняла, что играет то, что до этого было только у нее в голове и что она никогда до этого не играла. Тот самый ее вариант, тот самый единственный, лучший. Принадлежавший только и исключительно ей.

Она замерла.

Какое-то время смотрела на пальцы, потом на свое едва видимое в лаковой поверхности отражение.

Что она делает?

Это был ее вариант!

Только ее!

— Это очень здорово! — сказал он. — Говорю это как человек с приличным стажем игры. Это сам оригинал, да? Я угадал?

Она подумала, что ей нравится, что он говорит и как он говорит. И что нет ничего зазорного попробовать делать это самой. Не только ради необходимого минимума.

А… Просто попробовать...

С ним. Не с другими.

— Нет, — сказала она.

— Нет? — он страшно удивился. — Слушай, но это же... Я не знаю… Это гениально! Правда!

— Это я, — сказала она. — Это придумала я. Еще давно.

Подумала, что ничего страшного, оказывается, в таком способе общения нет.

Тем более с ним.

Когда ты говоришь не то, что необходимо, а то, что тебе хочется.

Она ведь когда-то была такой. Говорила то, что ей хочется, а не то, что необходимо. Еще до расставания с Лешей.

— Ты?! — восхищение в его голосе достигло апогея.

— Но это… — она помедлила. — Это не для других. Это только для тебя. Это как...

Она не договорила, посмотрела ему в глаза.

— Я понял, — сказал он. Обнял ее за колени. — Я понял...

«Для тебя», — повторила она про себя. — «Не для других»

Это…

Она не знала, как выразить это даже про себя.

Это – что?

Она сама?

Ее объяснение в любви?

Ее душа?

То, что соединит его и ее навсегда?

Она чуть коснулась клавиш, чувствуя идущие от них волны.

А она хочет, чтобы они соединились навсегда?

А он – он этого хочет?

Она посмотрела на него.

Да, он хотел.

Ничего сильнее он так не хотел, как того, чтобы соединиться с ней навсегда.

А она?..

Она прикрыла глаза, почувствовала его, его всего целиком, почувствовала себя, почувствовала их обоих единым целым и опустила пальцы на клавиши.