Солнцепëк

Пролог

Пламя охватывало осколки витража, трескающегося от дрожи земли. Повсюду вязкий воск, гадко липнущий к ладоням. Ни звука, кроме тяжёлого дыхания вокруг.

Люди падали вокруг пылающего здания прямо в песок, вдыхая гарь. Дым забивал лёгкие, стягивая грудь. Как при рождественской ёлке, все впивались зрачками в ужасающий свет, ожидая чуда. Никто не понял, как мы к этому пришли. Но мы помним, с чего всё началось.

***

«И увидел я свет, услышал божественный глас и понял, что это мой час» — Грэг Солас

Акт первый | глава 1 - "Хевен Хилс"

Горькое тянущее чувство охватывало старый бар «Хевенхиллс», находящийся, как и его пьяные постояльцы, в тихом суеверии мечт. Звонкие чоканья рюмок заполняли шум барной стойки вместе с громкими криками мужиков о грядущем мире. Стаканы были наполнены некачественным виски, перемешанным с отфильтрованной водой и прочим разнообразием крепких напитков. Не все приходили сюда за ощущением алкогольной эйфории. Кто-то заходил просто поболтать с барменом, кто-то — выступить с религиозным сообщением, а некоторые — и вовсе поспорить о насущных проблемах. Антураж напрямую соответствовал публике: послевоенные плакаты, флаги и брошенные медали украшали грязные стены. Правда, следы пуль и ржавчины все еще выглядывали из-под красивой обертки прошедшей жизни, обнажая прошлое. Тут велись жестокие бои, рождались дети, умирали люди. Одно здание и столько воспоминаний. Признаться честно, не один «Хевенхиллс» имел насыщенную историю в этом городе. Каждый дом, каждый переулок — место пролитой крови. Но именно этот старый бар собрал в себе не только пелену воспоминаний, но и старался сохранить хрупкую связь людских душ. Его специально сделали живой капсулой машины времени, в рамках которой меньше религии, меньше переживаний, меньше боли. Глава Соласов возродил «Хевен» ради своих последователей, но кризис истощал население, убивая и любые оставшиеся взаимоотношения. Теперь «Хевенхиллс» — место конфликтов, животной агрессии и отчаяния.

А ведь всего лишь тринадцать лет назад, до войны, это место казалось совершенно другим: живым, словно имеющим смысл. Во времена «былой жизни», помнится, тут собирались молодые люди, с энтузиазмом рассказывающие о своем плане сбежать с этой планеты, завести семью и найти смысл жизни. Но каково оно сейчас? Пусто. Улетели единицы, смысл существования остался загадкой, и лишь харизматичный голос из радио, раздававшийся плавной мелодией, раскрашивал серые будни бара «Хевен». Каждый день, ровно в пять часов вечера, он зажигал сердца, заполняя душевный вакуум. Отцовская манера, плечо, на которое можно опереться и попросить защиты...

— Женщины и мужчины, мои дорогие дети, — начал голос. — Сегодня, в 21:00, на Харт-стрит я жду вас на грандиозном событии. Джереми, наш посланник и пророк, выступит со своей первой речью.

Люди заинтересованно оторвались от алкоголя, слушая новость, и неуверенно обменялись взглядами. Послышался стук рюмок о барную стойку.

— Додумался ведь! Наконец-то! — заливаясь противным смехом, прокричал кто-то из конца бара. — Держал своего сына почти что в заточении, ни слова ему сказать нельзя, ни двинуться. К этому как-никак приложила руку Ребекка.

Из толпы на него злобно зыркнули, а кто-то, не задумываясь, начал искать оправдания. В конце концов, приезжий мужик засомневался в речи Грэга Соласа — духовного лидера этого района. Каждая семья, без сомнений, может рассказать о вкладе этого мужчины в их жизнь, о своем спасении. Когда богатеи и победители «конкурса жизни» улетели с Земли, оставив ее умирать в хаосе и бесконечной войне, именно Солас дал людям дом, еду, а главное — смысл. Простой и человеческий. Смысл жить. Так что защита великой фамилии пришла быстро:

— Соласы делают так, как посчитают нужным. Если именно на сегодня назначено выступление, значит, это самый разумный вариант. Это наш пророк, — спокойно ответил кто-то из толпы.

Незнакомец, не впечатлившийся статусом семьи «солнца», вошел в конфронтацию, недовольно размахивая своими неуклюжими руками:

— Вы как стая голодных собак. За свое мясо порвете. Сначала проверьте, что вы едите. Грязь!

Этой фразы оказалось достаточно, чтобы привести весь бар в неимоверную ярость. Бутылки, вилки, даже мелкая, уже ничего не стоившая мелочь пошли в дело, влетая то в туловища, то в лица людей. Пронзительные крики, переходящие в рык, казалось, вот-вот сломают старые пластиковые стекла:

— Еретик!

— Гоните!

Словно суматохе, начавшейся после дерзкой фразы, конца и не будет. Слишком сильны были убеждения местной публики, потерянной и цепляющейся за любую возможность получить счастье, даже столь утопичное. Но узнаваемые острые силуэты за окнами, быстро перемещающиеся в сторону здания бара, быстро заморозили конфликт, хотя, конечно, пара кулаков все еще пролетела над злобными лицами. Видимо, о случившимся переполохе кто-то сообщил. Дверь открылась: в помещение зашли пятеро представителей закона или того, что можно было так назвать. Они были одеты в черные солидные комбинезоны, выполненные из ньюсатина. Универсальная ткань, созданная учеными для космического проекта. На поясах у бойцов красовалась кобура, из которой торчали новенькие пистолеты. Плазменные, с лазерной гравировкой эмблемы солнечной семьи. Отличалась от общей компании лишь одна девушка, стоявшая позади. Она скрестила руки, задрав голову, и демонстрировала недовольство, даже отвращение перед сложившейся ситуацией. На ее новеньком комбинезоне красовалась надпись «Эрика Солас», вышитая красными блестящими нитками, но казавшаяся уже запачканной в какой-то грязи. Она быстро пробежалась своими зоркими зелеными глазами по барной стойке, а затем по столикам, вглядываясь в лица пьянчуг. Фыркнув, девушка отвернулась, поправляя серые пряди на своем лице.

— Тишина! — раздался громкий голос офицера. — Вы что тут устроили?

Бойцы демонстративно приложили руки к кобуре, потирая пистолеты. Намек на возможное продолжение разговора был понят. У толпы мгновенно появилась детская испуганность на лицах. Они скукожились, не в силах противостоять, переминаясь с ноги на ногу. Им было четко ясно: если узнают об их поведении, доложат солнечным. А там — потеря имущества и еды или еще что похуже. После войны правила ужесточились, жизнь в обществе играла все меньшими и меньшими красками свободы, принося за собой насилие и лишь четкие рамки дозволенного поведения. Горько, но смириться у них вышло. Правда, зависимость не выветрилась из человеческого поведения, и алкоголь смело развязывал язык и руки. По этой причине «Хевенхиллс» не в первый раз получал визит «лучей» — гвардии Грэга. И, как и в прошлые разы, они быстро схватили особо буйных пьянчуг и уволокли их куда-то на улицу, забрасывая в фургон. Послышались стуки голов о металлический корпус. В помещении остались лишь двое: командир и старшая из Соласов — самые влиятельные представители. Оба приближенные к власти, но таковой не обладающие. Перед ними стоял мужчина лет 50 с виноватым, даже испуганным видом, в мятом черном фартуке, слегка грязном от жирных пятен. К нему пришли с разбирательствами, и он понимал, что за это придется отвечать.

— Я говорил тебе, Шон, тот раз был последним. Твое заведение приносит много неприятностей, — выдохнул командир с ноткой разочарования, подобрав стеклышко от дешевого виски. — Мы будем вынуждены закрыть твое заведение, ты понимаешь это.

Его лицо помрачнело, он нахмурился.

— Вместе с тобой.

Командир приблизился к лицу Шона, пристально въедаясь ему в глаза, но плохо скрывая свое сожаление за маской безразличия. Он был его хорошим другом со светлой юности, когда они оба мечтали стать пилотами и учились в авиационной академии. Но приказ оставался приказом, а дружба потихоньку распадалась. Шон тяжело вздохнул, потирая ладонью лоб, и оглядел пустые столики.

— Уилл... — Он тяжело покачал головой. — Ты прав, действительно прав. То, во что превратился «Хевенхиллс», должно быть закрыто.

Шон схватился за барную стойку, потирая ее пальцем. Он был крайне расстроен и обеспокоен.

— Но это последнее воспоминание этого города, место свободы, веры, — продолжил бармен. — По крайней мере, оно таким было.

Уилл отвел взгляд. Ему самому не было приятно прощаться с прошлым. А вот Эрике, сидящей за барной стойкой, это было безразлично, она казалась вовсе не заинтересованной в обсуждаемой проблеме. Оно и ясно: ей всего семнадцать лет, дерзкая молодость. Она недоверчиво смотрела на Шона, закатывая глаза и периодически отвлекаясь на помещение бара, опечаливаясь и окутываясь воспоминаниями. И тут Уилл строго приказал:

— Оно было, а теперь его нет. Здание можно переделать под столовую, так толку будет больше. Так будет лучше всем. Это место — исток всех конфликтов в общине. Сплоченность и вера людей сейчас — наша ключевая задача. Это приказ Грэга. Ты помнишь его. И ты ПОМНИШЬ, как он отзывался о тебе в прошлый раз. Мы закрываем «Хевенхиллс».

У Шона округлились глаза, а губы дрогнули, но он промолчал, покивав головой. Действительно, ему не простят подобных историй, а подставить семью своим поступком было бы слишком дорогостояще. Он натянул улыбку, потирая затылок:

— Ну, может, напоследок по пиву? — предложил Шон.

Уилл усмехнулся, но принял предложение. Шон начал перебирать бутылки, но на миг отвлекся, взглянув на печальную Эрику. На ее лице перемешивались отвращение и какая-то душевная грусть, она нахмурила брови, вглядываясь в висящий на стене плакат. Не секунды не думая, он достал откуда-то пакет яблочного сока и плеснул остатки в высокий стакан, протянув его девушке. Эрика удивленно взглянула на Шона, не проявляя к нему особого доверия, но в конце концов взяла стакан, прокручивая его в ладони и рассматривая его поцарапанное дно.

— Спасибо, — тихо сказала она куда-то в сторону. — Я думала, сок в дефиците у простых людей.

С искренним недопониманием вымолвила девушка, отодвигая стакан. Ей редко что-то вот так давали — не из-за должности или обязанности, а просто так. Это пугало ее, эта непредсказуемость намерений.

— Расстраиваешься из-за закрытия?

Шон глупо улыбнулся, стараясь понять причину состояния Солас. «Чего ж ей переживать? Она молодая еще...» — подумал он.

— Нет, — отрезала Эрика. — Я просто хочу быстрее забыть тут всё. — Она вздохнула, уткнулась взглядом в пол, пиная ногой барную стойку. — Мой отец... настоящий отец променял меня на это место. На лишний час с кружкой пива. — Она повела головой, охватывая взглядом весь бар. — И впоследствии — на свеженький билет на космодром, — усмехнулась девушка с колкой болью.

Уилл внимательно смотрел на Эрику, начиная с сжатых в хватку кулаков и заканчивая сверкающими от влажности глазами. Что-то вызывало в нем дискомфорт, даже тяжесть. Он помнил девушку с малых лет, знал, какая судьба ей выпала. Приемная дочь в неродной семье, сосланная быть солдатом с 14 лет. Да, она неплохо для своих лет разбиралась в оружии и вела бой, но такие моменты откровения каждый раз показывали Уиллу, что перед ним — ребенок, ищущий признания. При всем этом он каждый раз поражался ее стремлению совершенствоваться и идти дальше, быть лучше. Правда, Уилл понимал, что все это было стремлением выйти из цикла одиночества, последним инструментом надежды. Он вздохнул следом за Эрикой и взглянул на плакаты с космическими кораблями, висевшими ближе к подсобке, — причиной нахлынувших воспоминаний девушки. Они были демонстративно перечеркнуты крестами, напоминая, что теперь впереди — лишь новые другие возможности. «Странно, что их просто не сняли», — подумал Уилл. Шон тем временем по-щенячьи печально смотрел на Эрику.

— Но не важно. Все уже улетели, — закончила Солас.

— Ох, да. — Шон печально вздохнул. — Но у тебя все еще есть... семья, брат, Соласы.

Эрика напрягла губы, сморщив нос. Не самая любимая ее тема для разговора.

— У нас нет ничего общего с Джереми, — она закрыла глаза, опуская брови. — Он просто есть.

Шон и Уилл вопросительно переглянулись, подняв в замешательстве брови. Они были едины в своем мнении, но Шон как наставник был не лучшим. Уилл хотел отдельно обсудить с Эрикой всю эту семейную идиллию, но только тогда, когда она будет чувствовать себя в безопасности.

— Ладно, нам пора. Грэг ждёт тебя.

Командир аккуратно похлопал Эрику по спине, намекая, что их время тут подходит к концу. Он в последний раз посмотрел на плакаты в баре: «Светлое будущее!» — кричали надписи на них, а по центру — новонарисованный символ солнца, как глаз, пронзающий сознание.

— Спасибо, Шон, за все воспоминания. Без тебя бы эта дыра была бы полным разочарованием, — с тоской усмехнулся Уилл.

— Ха! — рассмеялся бармен. — Было бы за что благодарить! А теперь идите. Я куда-то пристроюсь. А «Хевенхиллс»... — Он провел пальцем по барному столику. — Наконец уйдет.

Уилл улыбнулся товарищу, ставя пустую кружку от пива на стол и поправляя свой комбинезон. Шон продолжал, становясь все мрачнее и мрачнее:

— Хевенс существовал как умел, со своим дерзким характером. Жаль, что я не смог поддерживать его подольше. Но Солас ужесточаеь политику, «Хевенхиллс» все равно бы пришлось уйти. И мне жаль, что я не смог контролировать порядок. - он потер лысеющий затылок - Это не последнее заведение, которое закроют.

На блеклых глазах Шона, как показалось Уиллу, выступили слезы — скупые, черствые. Он быстро смахнул их рукой, не давая задержаться подольше. А затем пошел к выходу, двое бойцов — за ним. Шон достал из кармана ключ, закрывая входную дверь и с особой нежностью проводя по ручке. «Хевенхиллса» больше нет. Шона пугало, куда и как могут пойти люди, проводившие тут время. Бар словно был сдерживающим звеном, как бы странно это ни было. И не потому, что тут можно было выпить и спустить горе, нет — для этого на территории как минимум есть и другие места. Скорее, это был последний элемент утраченного прошлого. А люди убьют за воспоминания и привычность. Шон знал каждого, кто приходил к нему, он знал, как терпение имеет границы. Наконец он оторвись от двери. Командир пожал Шону руку, попрощался и, махнув Эрике, приказывая следовать за ним, удалился. Она послушно последовала за ним.

— Эрика, — Шон остановил ее.

Эрика вздрогнула, инстинктивно оборачиваясь и сжимая кулаки.

— Да? — она прищурилась, стараясь предугадать следующую фразу своего собеседника. Её длинные пепельные волосы развевались на ветру, раз за разом закрывая взгляд Шона своими прядками.

Бармен с трудом улыбнулся, поглядывая на вывеску родного, но уже потерянного им места. А затем протянул руку. В открытой ладони был ключ от «Хевенхиллс».

— Возьми. Ты последняя, кто была здесь. Как сувенир. — Шон взволнованно замешкался, отряхивая штанину от пыли. — У тебя доброе сердце. Не потеряй его.

Эрика остановилась, почувствовав, как эти слова врезаются в нее. Волна дрожи пробежала по спине, колко впиваясь в позвоночник. Было сложно стоять прямо. «Доброе сердце», — повторила она про себя, смотря куда-то в пол. Солас кивнула в унисон Шону и забрала ключ из его морщинистой ладони. Вот он в руке — когда-то важный для людей, но вовсе не важный для самой девушки. Она посмотрела в глаза бармену, ловя его слезный взгляд, и развернулась, ускорив шаг. Несмотря на попытку уйти как можно быстрее, какое-то сдерживающее ощущение останавливало Эрику, вставая перед ней высокой стеной размышлений. Солас остановилась, собираясь с мыслями. Ее палец нервно стучал по кобуре. Не дав моменту пройти, она обернулась, тихо промолвив:

— Спасибо.

Глава 2 - Командир?

Эрика, спеша, догоняла Уилла, который почти дошел до небольшой тачки. Машина служебная, но хорошая, с уже привычными тут гравировками солнца и красно алыми номерами. Он остановился, проводя пальцами по двери автомобиля, ожидая опоздавшую и очень взволнованную после тяжелого дня Эрику.

— Не торопись, без тебя не уеду, — сказал он с долей дружеской усмешки.

Уилл запрыгнул в машину, Эрика села за ним, на переднее сиденье. Она откинулась головой на подушку, в последний раз наблюдая «Хевенхиллс». «И это — их память?» — задумалась юная Солас. Бар уходил под мрак с закатом, вместе с Шоном, который долго не мог отойти от двери. Свет внутри уже был потушен: Теперь окна выглядели как пустые предсмертные черные глаза, смотрящие куда-то вдаль без доли мысли. Лишь в нежном спокойствии ухода на тот свет они находили остатки покоя. Эрика крепко сжимала врученный ей ключ, да так, что тот знатно нагрелся от тепла рук. Горячий среди морального холода, он никак не приживался в ее пальцах. Смотрелся этот кусок металла как самый кривой ключ от какой-нибудь подсобки, даже на шее не поносишь. Удивительно, как он умудрялся не клинить.

Уилл включил кнопку «старт» на дисплее машины. Она завелась со звуковым приветственным сигналом и наконец тронулась с характерным хрустом. Колеса неуверенно зашевелились, скобля песок и камни, пролетающие под ними. Мужчина напряженно держался за руль, словно это редчайший экспонат в музее. Хрупкость. Уилл вел плавно, не торопясь, но с долей тревоги, которая неумело проскальзывала в стуке пальцев, стекающему поту и прикусанной губе. Вообще, тут давно у всех стоял автопилот, но командир предпочитал привычные способы перемещения. Вождение, особенно с коробкой, откидывало его в молодость двадцатых годов, когда он украл у отца машину и учился водить на собственном опыте, как получится. К сожалению, не получилось. Но так или иначе, урок был усвоен, а любовь к транспорту успешно зародилась. Забавно, как теперь технология поменялась местами с привычным окружением ушедших десятилетий. Машины, устройства, гаджеты, оружие — все в твоем распоряжении, пока дело не касается еды или простой части жизни, например, одного-единственного цветка.

Эрика тем временем перебирала между пальцами отданный ей ключ, устало присматриваясь то в окно, то в собственные ладони. Он символ такой же потухший, как и его прошлые владельцы. Мусор. Ключ уныло блестел на солнечном свете уходящего солнца, словно улыбаясь посмертной гримасой.

— Это Шон дал? — наконец заметил Уилл.

— Да, — ответила Эрика, прекращая играться с ключом, плотно сжав его в ладони, — под предлогом закрытия.

— Выкинешь? — сказал он отвлеченно. — Или оставишь?

Уилл оторвался от дороги, мельком взглянув на сжатые кулаки своей подчиненной. Он сбавил газу.

— Ну, — сказала Эрика безразлично, — может, и выкину.

Командир улыбнулся, вздохнув с долей досады:

— Держишь так, словно не хочешь даже отпускать. — Он откинулся на сиденье. — Оставь при себе, так, на память об одном из твоих рабочих дней.

Эрика ответила соглашающимся взглядом, сверкая зрачками, но не находя слов. Вернувшись к просмотру оконного кино, она прижалась щекой к холодному стеклу, вглядываясь в пролетающие улицы. Вот летит ее знакомая школа, которую ей пришлось бросить еще в пятнадцать. На удивление приличная, чистенькая, но пустая. Дети уже были дома, ждали речи спасителя по телевизору вместе со своими родителями, готовящими ужин. А некоторые счастливчики увидят выступление и в живую. Эрике не нравилось в школе, само понятие вечного нахождения в стенах отвращало: пытка, а не существование, как решила она. Интернат с религиозным уклоном... И как она попала в солдаты?

А вот и жилые дома. Подразваленные, треснутые, но еще стоящие на земле. Какие-то одноэтажные, какие-то двухэтажные. И все вдоль улицы, радостно смотрящие на дорогу. Каждый житель выставлял флаги солнца, украшал свой дом, как сказано в святой книге. Детишки особенно любили рисовать улыбающиеся солнышки, клея их на окна. И на фоне разрисованных окон стоял уникальный айди-номер проживающей семьи. Какие-то из них черные, какие-то красные (приближенные к семье), а для тех, кто редко следовал принципам солнца и пренебрегал словом божьим, стоял специальный «серый» номер. Контролирующие население отделы вели учёт на тему серости, наблюдали за динамикой. Владельцам серых номеров часто приходилось переезжать в другие города, оставляя солнечную общину позади. Под дулом пистолетов, побоями, даже казнями, но иначе никак. Ради их места готовы убить сотни людей за стеной города, приоритеты были расставлены. Пока ты работаешь на общину – община работает на тебя.

— Тебя, может, сразу довезти до дома солнца? — Уилл прервал просмотр бегущих улиц. — Чего тебе в участке-то преть, сразу и с братом встретишься, да и поддержишь его заодно.

Девушка промолчала, вздохнув. Она отлипла от окна и взглянула на мужчину.

— Давайте все же в участок, командир. Он роднее будет, — сказала Эрика с ноткой раздражения. Она сильнее сжала хевенхиллсовский ключ, потирая его зубчики.

— О, это точно! Как ты можешь отказаться от своей любимой банки тушенки, которую там выдают, — выпалил Уилл с позитивным настроем, подбадривая Солас. — И разных пушек, из которых можно попалить.

Он по-дурашливому сделал рукой знак пистолета, стреляя, и заулыбался. Эрика притупилась, но выдавила улыбку, поддерживая настрой своего командира.

— Да, — ответила она неуверенно.

— Знаешь, — Уилл резко сменил свой позитивный лад на спокойный, чуть уставший. И теперь эта фраза создавала в салоне какое-то совершенно другое настроение. — Ты напоминаешь мне мою дочь, — с тоской произнес он. — Нора. Тоже была дома только под предлогом смерти, все время где-то ходила, я ее видел-то раз в месяц.

Эрика еще больше притихла, наблюдая пустеющие глаза Уилла.

— И где она... сейчас? — аккуратно спросила Эрика.

— С матерью, далеко отсюда. — Уилл сжал руль. — Она... — он замешкался, — ее мать возненавидела меня после работы с Грэгом. Они уехали. Я хотел бы к ним. Но... — Мужчина вздохнул. — Я не могу бросить тут всё, своих людей.

Он затих, теребя край комбинезона. Эрика сжалась, одаряя его жалостливым взглядом.

— Мне жаль, — выдохнула она.

— Ничего страшного. Это мое дело, не твое. — Он положил свободную от руля руку ей на плечо. Эрика вздрогнула, но быстро успокоилась, убедившись, что она в порядке. — Просто хочу, чтобы ты знала, что ты не одна в вечных прогулках вне дома. Ты в целом не одна. Я думаю, вы бы подружились, тем более одногодки. О-о-о, вас было бы не остановить!

Уилл улыбнулся, обнажая зубы. Но что-то начало угасать в его глазах, постепенно теряющих азарт. Он убрал руку с плеча Эрики и провел пальцами по виску, поглаживая золотистые волосы, а затем сжал их — аккуратно, но достаточно для того, чтобы почувствовать в них какую-то опору. Его взор устремился вперед, теряясь в дороге. Эрика краем глаза заметила это напряжение в его лице и сразу одарила взволнованным взглядом. Но, почувствовав вину, отвернулась обратно.

Уилл переложил руку на дисплей, ища панель с радио. Он нажал на первую всплывшую в списке волну — «Nostalgy ФМ». Но вместо привычных мотивов песен 2010-х годов за включением лишь последовала уже знакомая речь:

«В 21:00 у дома солнца каждый из вас может посетить выступление Джереми — нашего будущего спасителя. После мероприятия у вас будет возможность попросить благословения и прощения у членов семьи Солас».

Уилл вздохнул, переключая волну на следующую. Там молодая девушка говорила о том, как правильно быть хорошей женой. Но не прошло и минуты ее рассуждений, как она прервала свою же программу речью об актуальном вопросе:

«Напоминаем, дорогие слушатели! В 21:00 у дома солнца каждый из вас может посетить выступление Джереми — нашего будущего спасителя. После мероприятия у вас будет возможность попро...»

Уилл влупил по кнопке выключения радио и принялся дальше разъедать дорогу взглядом.

— Командир? — неожиданно спросила Эрика.

— Да? — тихо ответил Уилл.

Девушка расслабила плечи и, наклоняясь вперед, потерла разбитые костяшки рук. Кожа на них заросла мозолями и ссадинами, которые она обычно старательно прятала под перчатками. Но на это задание она их забыла.

— Какой был мой приемный отец? — наконец вымолвила она. — Когда всё только зарождалось, когда вы начинали с ним работать.

Командир нахмурился, перебирая варианты ответов. Он потер подбородок, приоткрыв губы, и отрывисто, с расстановкой, произнес:

— Чистым. Амбициозным. Честным. Я знаю, у вас с ним всё сложно. Но поверь, он холоден, потому что любит, а не потому что ненавидит. Грэг — сложный человек, но дай ему шанс. Ради семьи. Семья — это самое важное, что у нас есть. И я знаю, как тебе тяжело быть в чужой обстановке, когда все родное осталось в прошлом. Но их, твоих родителей, их не вернуть. И сейчас мы можем держаться только за настоящее. Ты нужна Джереми, и он нужен тебе, вы родные люди. Грэг и Ребекка могут быть для тебя кем угодно, как бы они ни влияли на тебя, являясь приемными родителями, но он — нет. Он всегда будет твоим братом. Твоей семьей.

Эрика повернула голову вбок, словно что-то рассматривая. Но перед ней был лишь бардачок и нерабочий кондиционер. Она прикусила губу, прищурив глаза, и откинулась обратно на кресло, переключив свой взгляд на потолок. Левой рукой она сжала коленку, не давая себе тревожно постукивать, и, вжимаясь в подушку для головы, судорожно бегала глазами. «Я не нужна ему, — отрезала она в мыслях. — Он... наверное, не нужен мне. Я лишь могу сгладить его эго своим присутствием».

Эрика посмотрела на уставшего Уилла, не сводившего с нее глаз. В них была такая горечь и печаль, что в какой-то момент ее сердце йокнуло. «Но может... может, Уилл прав? На своем опыте... он видит гораздо больше, чем я». Девушка вздохнула. «Он всегда знал, как лучше... для меня». Она отлипла от сиденья, но все так же продолжала смотреть в потолок. Ей понадобилось какое-то время на ответ, но в итоге она сделала выбор.

— Вы правы. Я больше не могу думать о прошлом, — сказала Эрика с ноткой осуждения в свой же адрес. Ее руки дрожали, как бы она ни сдерживала их от тревожного «пляса», но в итоге у нее получилось угомонить их, сжав ключ в кармане.

Уилл улыбнулся, услышав положительный ответ, и сам словно вновь загорелся былым огнем. Пускай он и был в трех непотухших углях.

— Все еще хочешь в участок? — переспросил он.

— Нет, — отрезала Эрика, — теперь домой.

Командир развернул руль, поворачивая на центральную улицу. Вокруг уже были расклеены плакаты с лицом Джереми и цифрами времени выступления. На этой улице дома были заметно чище и дороже. Все больше белых оттенков, все больше патрулирующей охраны. И вот он — дом солнца, персональный бункер Соласов. И перед ним — статуя Грэга, каменная, огороженная небольшим заборчиком. Ее построили относительно недавно, что интересно — по инициативе граждан. Была вручена как подарок на день рождения отца семейства.

Уилл подъехал к запасному входу в солнечный дом, завернув в переулок. Эрика оглядела родные улицы напряженно, но смиренно. Перед дверью ее ждали два охранника. Она вышла из машины, по привычке хлопнув дверью. Но Уилл ее за это не ругал.

— Спасибо. Что подвез, — поблагодарила она. — До свидания. Сегодня еще на выступлении увидимся, да?

— Да. Увидимся. Пока! — Уилл по-дружески помахал ладонью.

Эрика выдавила улыбку, которая не очень у нее получалась, и пошла вверх по лестнице.

— Кстати, — окликнул ее Уилл, — совсем забыл. Ребекка звонила мне. Тебя выделили стоять рядом с Джереми во время речи.

Глава 3 - Мессия

Тихое постукивание ногой прерывало тишину светлой огромной комнаты. Ленты, висевшие на стенах, светились от прямых теплых лучей солнца: алые цвета, как кровь агнца, завораживали взгляд, обвивая портреты в золотых рамах. Пять масляных полотен в своей особой череде висели на стене, колкие глаза из которых, следя и контролируя, впивались в душу. И под каждым — подпись: Джереми, Грэг, Ребекка и Эрика Солас. Разделял их по обе стороны общий портрет, особенно креативно завитый в ленты и выделившийся своим масштабом настолько, что минимальная мимика, переданная художником, сразу въедалась в сознание. Терпкая улыбка главы семьи, обнимающего свою жену; молодая девушка, чье обделенное мазками кисти лицо стремилось поймать взгляд; женщина, словно отворачивающаяся от зрителя; сын, стоящий по центру, робко держащий книгу с золотой гравировкой. Его глаза были полны страха, печали, неуловимого отчаяния, но приправленного натянутой улыбкой чистосердечной любви.

Молодой парень лет 14, с зализанными длинными темно-серыми волосами, неуверенно вглядывался в портреты, продолжая нервно стучать ногой, словно отбивая часы, которые ему остались. Лица его отца и матери даже в своем художественном виде, как ему казалось, передавали их фирменный взгляд, который он так часто ловил: надежды, слишком большие. Он закрыл лицо ладонью, не выдержав зрительного контакта, и, вздохнув, откинулся на спинку кресла, сжимая листок с речью в руке. На потолке, открывшемся ему, было бескрайнее «белое небо», где-то обросшее паутиной, а где-то вычищенное настолько, что показывались темные дыры. Джереми еще раз бросил взгляд на семейные портреты, теперь вглядываясь в лицо сестры: ох, оно, оно смотрело на него с опаской, даже злобой. От этого на душе у него стало досадно. «Почему она отталкивает меня?» — в очередной раз пронеслось в голове. Родная сестра в неродном мире, но дальше всех. «Наверняка ходит где-то, наводит порядки… С Уиллом, да... Так его звали?» Как признавался он матери, ему было завидно свободе его сестры и ее независимости. Каждый день его мечты рождались лишь из мысли о бесконечных возможностях, любви, отсутствии неподъемной ответственности. Все еще безумно юный, но вечно подавленный Джереми любил смотреть, как соседские мальчики играют в баскетбол, как птицы украшают пустынный звон своим чистым пением. Всё простое казалось нереальным. Он еще раз поднес к лицу текст выступления, быстро пробегаясь по абзацам: «...И сегодня я, посланник и приверженец, наставляю вас: коль придет судный день, когда мы вознесемся...» Слова размыты, непонятны детскому сознанию. Джереми хотелось слепо всё запомнить, не задумываясь о написанном, и говорить то, что просят. Он сам не знал, что ему суждено в этом бесконечном перечне пророчеств, созданных его отцом, описанных на этом дряблом куске бумажки. Солас нахмурился, вглядываясь в листок. Он водил большим пальцем по абзацам, по стертым буквам, желая в конце концов проткнуть написанное и не задумываться.

За дверью тем временем послышались шаги. Смелые, но тихие, быстро передвигающиеся по длинному коридору. Послышался скрип.

— Джереми?

В комнату зашла женщина лет 40, с выразительной мужественной внешностью, но все еще очаровывающая своим видом. На ней была темно-фиолетовая рубашка с золотыми пуговицами, сверкающими и вырывающимися вперед в ее темном образе; черные атласные перчатки с незаметными крохотными бантиками и колье с зелеными камнями. Это была Ребекка. Она выглядела взволнованной, обебеспокоенной, но, завидев Джереми, заметно расслабилась.

— Всё еще повторяешь? — поддерживающе окликнула она.

Джереми положительно кивнул, сделав вид, что внимательно вглядывается в текст выступления. Ему не хотелось слышать лишних вопросов сейчас, и он предпочитал имитировать свою деятельность.

Ребекка украдкой прошлась по комнате, остановившись у своего портрета. Она осмотрела его сверху вниз и, усмехнувшись, сказала:

— Всё еще думаю, что это нужно перерисовать. — Она скрестила руки. — Посмотри, как ужасно они нарисовали бровь, у меня словно асимметрия.

Ребекка улыбнулась и развернулась в сторону Джереми, но тот все так же, не отрываясь, смотрел в свой листок. Она отвела взгляд куда-то в пол и двинулась в сторону окна, разглядывая уходящие лучи солнца. Оранжевые краски отражались на ее скулах и горбатом носу, еще давно сломанном во время войны. Улицы там, за окном, также озарились закатом, постепенно теряя цвет дня. И как же красив дуб в этой красочной жизни, один из последних тут, в городе, когда солнце играется в его оставшихся почках. Ребекка провела пальцами по оконной раме, вздохнув, и, отвлекаясь от расстилавшегося за окном пейзажа, вновь обратилась к сыну:

— Эрика будет сопровождать тебя на речи, — мягко сказала она. — Мне показалось, что вам нужно быть рядом, в конце концов вы — родная кровь друг другу. — Она поправила свой воротник. — Это мое решение.

Джереми еще больше отвел взгляд куда-то в сторону и в конце концов, кивнув головой, положительно ответил матери.

— Вам нужно держаться вместе, — Ребекка взглянула на Джереми предельно серьезно. — Я так чувствую. Неважно, что про нее говорит твой отец. Она тоже часть семьи.

Джереми помнил слова своего отца о его сестре, но они все время забывались в перечне собственных переживаний.

— Между прочим, Грэг искал тебя, — промолвила Ребекка с отстраненностью. — Он хотел сказать тебе кое-что, как наставление перед твоим выходом. Поторопись, ты же знаешь... — Она сделала паузу, взглянув на портрет мужа. — Он не любит ждать.

Ребекка провела своей нежной ладонью по щеке сына, прощаясь:

— Я встречу тебя перед выступлением. — Она улыбнулась и вышла в главный холл.

Джереми вновь остался один в этой огромной, но такой пустой комнате. Обессиленный, он встал с кресла и пошел к выходу. В глаза бросались его детские поделки, стоящие на полках, множество книг и свечей. Одарив комнату взглядом в очередной раз, Джереми удалился. Он вышел в длинный коридор, обустроенный тумбами с искусственными гвоздиками, пресно стоявшими в таких же имитированных вазах с эмблемами солнца. Создавалось впечатление, что все это изобилие цветов пленило душу обязательством. Каждый шаг тугой, тягучий, как в болотистом лесу. Казалось, что идут часы, пока Джереми перетаскивал ноги. И по сторонам — снова картины, гобелены вдоль стен. Одинаковые, повторяющиеся. Но тревогу общее окружение лишь подпитывало. Чем ближе был отцовский кабинет, тем сильнее билось сердце у Джереми. И нет, это не был страх — что-то другое. Что-то, что было сложно описать и понять в себе. Это чувство крутилось на языке, но никак не вырывалось наружу.

И вот она, дверь в кабинет: самая, на удивление, скромная, аккуратная, обделенная какой-либо роскошью. Лишь работа мастера, умело выцарапавшего единственную мелкую белую лилию по центру, обвитую лучами солнца, связывала этот проход хоть с какими-то ассоциациями достатка, присутствующими в этом доме. Джереми отворил дверь: широкий кабинет с множеством книжных полок празднично встретил его. Тут было очень светло и чисто, идеально расставлено и приспособлено. Но краски потекли, как только Джереми встретился взглядом уже не с приятным видом комнаты, а со знакомыми янтарными глазами. Это был мужчина лет примерно сорока семи, но под действием привлекательности выглядевший на сорок, одетый в строгий чистый пиджак с девственно белыми лацканами. Он рассматривал какие-то документы, лежавшие у него на столе, покуривая панателлу — редкую, недоступную даже для самих Соласов. Но сегодня вечером предвкушение разрывало все ограничения, и он позволил себе перебрать старые запасы.

— Здравствуй, — он приветливо улыбнулся, развернувшись в сторону Джереми и отложив рабочие бумаги, раскиданные по столу. — Рад, что ты зашел. — Грэг взял гильотину, лежавшую неподалеку, и отрезал тлеющую часть сигары, оставив ее в пепельнице. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он с любопытством.

Джереми был растерян от волнения, не мог найти себе места, переминаясь с ноги на ногу. Само по себе это состояние предельно ясно отвечало на вопрос Соласа, но тот молчал, ожидая ответа.

— Волнуюсь, — честно сказал мальчик. — Я так и не разобрался в тексте, который ты мне выдал. Точнее, — он засуетился, — я прочитал, конечно, много раз, но все эти фразы, смыслы... я не понимаю их. Как я могу говорить им то, чего не понимаю?

Грэг не ответил сразу. Он медленно прошелся вдоль книжной полки, перебирая рукописи.

— Понимание придет в процессе. Говори от себя, — спокойно произнес он, — что чувствуешь, что знаешь.

Джереми удивленно поднял глаза:

— Правда? — Он замешкался. — Но обычно…

— Я знаю, — мягко перебил его Грэг. — Но сегодня всё иначе. — Он развернулся к сыну, прожигая его уверенным взглядом. — Я доверяю тебе любое слово, которое ты захочешь привнести в эту реальность.

Закончив столь необычную для себя речь, Грэг развернулся к книжной полке позади своего рабочего стола: бесчисленное количество книг (что забавно, необязательно религиозной направленности) покорно стояли на своих местах. Мужчина взял с полки старую книгу и протянул ее Джереми: черная, как уголь, обложка с золотой надписью «Как солнце встало» со склеенным переплетом. Где-то в подсознании мальчика она жила — в детских воспоминаниях, историях, но после казавшаяся утраченной или даже приснившейся когда-то одним летним днем.

— Первая книга, прочитанная тобой, — сказал Грэг с ноткой ностальгии в голосе. — Написанная мною во времена войны. Ты, наверное, уже забыл ее. — Он усмехнулся, разулыбался, разрядив атмосферу. — Но оно и ясно, слог у меня не очень, да и ты тогда с такой скукой читал ее.

Улыбка ярко сияла на его лице, шутка — это не то, что появлялось в этом кабинете часто. Но улыбка резко сползла, уступив серьезной физиономии:

— Понимание приходит со временем, это нормально. И сейчас именно тот момент, когда ты должен сделать первый шаг.

Джереми с недоверием взглянул на отца. Он редко понимал, что именно тот говорил, да даже темы были совсем размыты для его сознания. Отец любил разговаривать с ним как с равным, казалось, забывая, что перед ним — не его боевой товарищ.

— Путь, который ты прошел за свою жизнь, отличается и будет отличаться от любой другой души в этом мире. — Грэг сделал шаг в сторону сына, накрывая его своим массивным силуэтом. — Ты помнишь это. И никто не сможет понять тебя лучше, чем ты сам. — Солас вздохнул, не прекращая свой серьезный тон. — Когда ты поймешь свое предназначение, ты пойдешь вперед без оглядок, без сомнений и вопросов. Поняв себя, ты заново откроешь для себя мир вокруг. — Мужчина провел рукой по обложке книги, задевая маленькие пальцы Джереми, неуверенно державшие отданную им биографию. — Эта книга — о том, как я понял свое предназначение. — Его взгляд затуманился, рассредоточился, словно перестал держать точку фокуса. — И я думаю, она будет полезна тебе.

Джереми похлопал глазами, смотря на обложку; у него оставалось много вопросов, исчезающих в напряженной атмосфере кабинета. Но он не решался их задавать. «А если предназначения у человека нет?» — хотелось ему вымолвить. В конце концов он бережно взял книгу в руку. Юный Солас взглянул на свои ладони, невесомо удерживающие рукопись, повертел её, пытаясь хоть в чем-то разобраться. Он судорожно листал страницы, которые будто множились и не прекращались. Отцовские закладки и пометки, зачеркнутые фразы, такая старая бумага, что пятна на ней казались запекшейся кровью. Глаза мальчика испуганно забегали. Джереми не понимал, что от него хотят. Он поджал плечи, сгорбившись, прячась. Ожидая ответ про выступление, он получает лишь автобиографию и всё тот же чулан неотвеченных вопросов. В душе стало колко, ком страха подступал к горлу. «Я не хочу. Я не хочу», — продолжало вертеться у него на уме. Джереми поднял взгляд на отца, осторожно, секунду помолчал, но не смог сдержать эмоций:

— Я боюсь, — в конце концов промолвил он, схватившись свободной рукой за локоть.

Грэг прищурился. А затем поднял бровь, раздумывая над своими действиями. Он не осуждал Джереми, лишь доля понимания проскользнула у него в голове, вышедшая из накопленного опыта. Мужчина аккуратно нагнулся к сыну, бережно кладя руки ему на плечи, поглаживая их. Мальчик взглянул на отцовскую ладонь: разбитая войной и набитая мозолями, но все еще с обручальным кольцом, она сжимала край его рубашки. Джереми было страшно отвести взгляд обратно к отцовским глазам. Он зажмурился, опустив голову, вжимая в себя подаренную книгу.

— Страх — это не слабость, — начал Солас. — Это знак, что ты стоишь перед чем-то настоящим. — Грэг артистично повел рукой, жестикулируя. — Знаешь, что делал я, когда мне было страшно идти дальше в неизвестность? — Его голос углубился. — В войне, когда все крушилось и расщеплялось прямо на глазах?

Он остановился на слове «война» с особым чувством утраты, боли, но при этом окутанным в пафос и нравоучение. Джереми сразу одарил его дрожащим, даже умоляющим взглядом, всматриваясь в его яркие суровые зрачки.

— Я шел вперед, — продолжил Солас после короткой паузы. — Ради тех, кто просыпался каждый день без цели. Ради людей. Ради улыбок на их лицах. — Убрав руку с плеча сына, он перенес ее прямо к лицу, обвивая его подбородок. — Ты выступаешь для людей, Джереми, потерянных и нуждающихся. — Грэг сделал скорбный вид, все дальше уходя в собственные воспоминания и эмоции. — Детей, женщин, мужчин, каждый день просыпающихся с мыслью, что жить дальше есть смысл, пока у них есть тот, кто направляет их.

Отец поднял вторую руку, делая жест своеобразного «направления», а затем переложил и её на щеку сына. Между их по-своему напуганными и безумными лицами уменьшалось расстояние, становилось все душнее. Жесткие руки Грэга и поддерживали Джереми в эмоциональном падении, которое он так хотел совершить, и сковывали его.

— Я хочу, чтобы ты стал направляющим, ведущим, помог мне закончить начатое, — Грэг все больше звучал пугающе, нестабильно. — Спасти их от коллапса, — он провел пальцами по щекам, — дать веру и любовь.

По телу Джереми пробежала дрожь, страх еще больше лился по венам, ему хотелось вырваться и сбежать, но, пока он тут, — бежать некуда. «Закончить что?» — Джереми не мог сладить с мыслями.

— Ты тот агнец солнечный, который убьет остатки тьмы, брошенной нам с небес. Своим словом. — Грэг взглянул на огромный символ солнца в кабинете. Агнец солнечный… — Я уже горжусь тобой, горжусь тем, что мы сможем построить.

Напряжение ушло так же быстро, как и пришло. Грэг переложил руки на плечи юного Соласа, улыбнувшись.

— Да, отец, — промямлил Джереми. — Спасибо, тогда до встречи.

Он молниеносно выскользнул из отцовской хватки, отворачиваясь и стремясь скорее пойти к выходу. Но Грэг остановил его, взяв за рукав:

— Ты сможешь. — Он поправил темно-серую прядь, спадающую со лба Джереми. Казалось, даже играл с ней. — А теперь отдохни, у тебя еще есть два часа.

Джереми кивнул, не зная что ответить. Книга неуклюже лежала у него в руках, сковывая душу. И с таким же скованным настроением мальчик оглядел комнату в последний раз, заостряя внимание на символе солнца. В конце концов неуклюже передвигая ногу за ногой. Грэг проследил за тем, как он выходит, даже улыбаясь с ноткой то ли ностальгии, то ли умиления. Ему эта сцена показалась очень чувственной. Затем мужчина вновь принялся разбирать документы.

Джереми закрыл дверь быстро, не задумываясь. И вновь перед ним лилия, гобелены. Возвращение в этот бесконечный коридор. Но образность пропала, оставляя перед собой скучные стены. «Может, я так привыкаю», — задумался Джереми и удалился в свою комнату.

Глава 4 - Два цветка

Эрика зашла в Солнечный дом, перебросившись сухим приветствием с охраной. Перед ней открылась забытая вторая прихожая здания с картинами тропических цветастых птиц. Тут обычно ходила только прислуга, да и то не оставаясь надолго, быстро пробегая то со швабрами, то с заплаканными лицами. А вот юная Солас тут присутствовала ежедневно. Все эти картины она видела сотню раз, и в каждый последующий все эти павлины и попугаи выглядели все нелепее и нелепее в пелене событий. Она быстро поднялась по лестнице на второй этаж, пройдя пару коридоров, пока не вышла в основной, «семейный». Тут была комната родителей, Эрики, Джереми, кабинет Грэга, ванная комната и, что неудивительно, комната «семьи» — созданная для религиозной связи, ритуалов и обсуждений. На самом деле, что происходило в этой комнате, кроме Ребекки и Грэга, никто и не знал. Лишь Джереми после своего первого выступления смог бы посетить её как новый, управляющий общиной член семьи. Странные звуки обычно доносились оттуда по коридору, словно сломанная пластинка доживает свои последние минуты. Впрочем, считалось, что там действительно стоит музыкальный проигрыватель, поэтому, возможно, догадки о странности этого помещения — лишь условность восприятия. Эрике всегда было интересно увидеть, что таит в себе эта комната, но ей как «бойцу семьи» такие надежды тщетны. Просто не суждено. Грэг выделил дочь на защиту семьи, «щит и меч» — вот её цель.

За окном был поздний вечер, оставляющий коридор в глухой темноте. А в доме солнца, как ни иронично, предпочитали не пользоваться светом без крайней нужды. Хотя, конечно, этот принцип часто нарушался. «Засиять можно лишь во мраке», — говорил Грэг. Впрочем, неизвестно, насколько такой контекст подходил к реальному, а не метафорическому освещению, но объяснениям всегда находилось место. Только оконный свет хоть как-то освещал этот унылый коридор. Дверь комнаты Джереми была приоткрыта, разбрасывая свет в коридор через узенькую щель. Было слышно, как он неуклюже ходит кругами, повторяя свою заурядную речь. Эрика задержалась на входе, вслушиваясь в его потерянное бормотание. Она заглянула в дверную щель, озаряя её своими ярко-зелеными глазами.

— Когда погаснет свет в душе народа… — повторял Джереми суматошно. — Он… я… я выйду из тумана… — Мальчик обреченно вздохнул, отбросил листы на стол и сел на стул, схватившись за голову. — Никуда я не выйду.

Он откинулся на спинку стула, царапая ладонь, трясущуюся и дрожащую. Его дыхание начало учащаться, он сжался, закрывая лицо руками. В глазах предательски подступала влага. А рядом, совсем рядом, на портрете — он же, идеальный. Эталон, мессия. Эта семейная идиллия в виде серии картин, в целом, не должна была существовать в комнате мальчика. Но по причине неких обстоятельств её почему-то перевесили из рабочего кабинета Грэга. Солас еще раз взглянул нарисованному себе в глаза. Пустые. Темно-зеленые. В отличие от нарисованного Джереми, у реального глаза начали сверкать вымученной яростью, дыхание учащалось всё быстрее и быстрее. Он схватил близлежащий карандаш и со всей силы бросил — нет, не в картину — в стену.

— Я никому ничего не смогу вернуть, — жалобно выдавил Солас.

Эрика вдумчиво поскребла дверную ручку, рассуждая, нужно ли ей сейчас прерывать эту сцену. Но какой-то внутренний долг все же подтолкнул её к входу. Дверь тихо открылась. Она остановилась в проходе, увидев во всей красе сжавшегося в клубок Джереми. Он не мог её услышать: оккупированный собственными переживаниями, мальчик забыл о существовании чего-либо вокруг него. Его сбитое дыхание, летающее по комнате, врезалось волной в девушку. Она растерялась, недоверчиво посмотрев на своего брата, выглядевшего как скорбная посеревшая фигура ангела на кладбище. Джереми словно на секунд десять даже перестал дышать. Эрика недоумевающе прищурилась, нахмурив брови. Ей Джереми всегда казался радостным бездушным пятном в истории их семьи, а теперь он перед ней — беспомощный. Непривычное оглушает быстро.

— Ты давно так? — прервав тишину, настороженно спросила она.

Джереми вздрогнул, молниеносно развернувшись к двери, и поймал взгляд сестры. На его лице читался страх, запутанный в детски-жалком выражении. В один момент мальчик решил, что это отец еще раз пришел со своей вечной речью о величии и миссии. Ох, если бы Грэг увидел его таким… Джереми был уверен, что он бы разочаровался, посмотрел на него и сказал: «Я ошибся в тебе». Это чувство было его главным ночным кошмаром, пугающим до основания души. Всё величие… нет, оно не нужно, оно не нужно, но вдруг это единственный способ, чтобы тебя любили? Кто он, если он — разочарование для отца? Джереми начал вытирать слезы ладонью, строя радостные наигранные гримасы.

— Эрика? — спросил Джереми испуганно. — Привет. Ты… — он нервно засмеялся, — решила всё-таки навестить? Как ты?.. — Голос Джереми дрожал, неуверенно произнося каждую букву.

Эрика пожала плечами, поведя бровью. Ко рту подступала неловкость и даже жалость, что виднелось по напряжению в губах. В душе ей захотелось его обнять, но сделать шаг вперед было сложно. Впереди — тина неуверенности.

— Сегодня у тебя важный день, надо было. Хоть Грэг и трясется над тобой, держит меня подальше. Не люблю терпеть его взгляд, — она сделала паузу, виновато закатив глаза, — но вот я тут.

Эрика наконец зашла в комнату. Пахло сыростью и чем-то соленым. Джереми старался не смотреть ей в глаза, поправляя темные локоны на своем лице. Он пытался отвернуться, но и не хотел отталкивать сестру.

— Даже неловко как-то, — он смущенно улыбнулся. — Ты сейчас с дела, да?

Эрика усмехнулась:

— Хэвен Хиллс, очередные пьяные драки. Прикрыли наконец-то этот сброд алкогольный.

Джереми сделал заинтересованное лицо, все еще по-щенячьи смотря на сестру исподлобья.

— О, интересно, — ответил он. — Жаль, что так… наверное. — Джереми затеребил рубашку. Его глаза бегали по комнате, стараясь найти объект, за который можно зацепиться. Но, увы, кроме белых стен смотреть ни на что не хотелось. Он беспомощно выдохнул: — Прости, голова не варит сегодня, — запутанно сказал Солас и подобрал со стола бумажки с речью. — Сижу, уже сотню раз всё перечитываю, понимаю, что ничего не осознаю, даже после наставлений отца. Но бежать-то некуда, а я, видимо, буду позориться.

Его голос, так же предательски, как и глаза, начал сдавать позиции, выдавая петухов. Мальчик сжал край рубахи, нервно постукивая ногой. Эрика взглянула на листки с речью. Помятые рассуждениями брата, они своим угловатым созвездием из сгибов напомнили ей разбитое стекло, треснувшее от нагрузки. Ну, может, осколки чего-то и стоят, если их переосмыслить. Девушка подошла к Джереми, ловя его измученный взгляд, и подняла руку. Она задумалась на секунду, смотря на его костюм, на его глаза. Этот взгляд она хорошо помнила, когда еще были живы родители, когда они были одни среди пустынных городов. Эрика аккуратно, почти невесомо поправила его воротник. Джереми удивленно взглянул на ее пальцы и, затаив дыхание, перестал улыбаться. Натянутая улыбка сползла с его лица, сбегая и оставив за собой смущенный, спокойный взгляд. Он разжал бумажки, которые так усердно сдерживал, оставив им шанс подышать. Волна сбивчивого дыхания, раздражавшего своим ритмом воздух, ушла. Осознав то, что произошло, Эрика отошла на шаг назад, заходя в безопасную зону личных границ.

— Окей, — выпалила она с дружеской усмешкой, — только если будешь позориться, то сделай это красиво. — Эрика скрестила руки на груди, сделав жест ладонью. Ей все ещё не хотелось расплываться в улыбке, но ее лицо заметно подобрело.

Джереми с выдохом расслабил плечи и распрямился, выходя из горбившегося образа страдальца. Что-то засияло на его лице, а в комнате резко запахло чем-то горько-сладким. Солас поднял глаза, осмелившись, и взглянул на Эрику, теряя зазрение совести.

— Да, точно! — раскинув короткую партию смеха, ответил он. — Но отец говорит, что меня начнут любить ещё больше после сегодняшнего вечера, несмотря ни на что. — Джереми еще раз взглянул на текст в листке, подняв его на уровень глаз. — Но я, знаешь, словно и не чувствовал этого обожания. Оно… ну, — Солас обнял себя за плечи, — оно названо, но его нет.

Эрика застыла. Беззаботные слова брата врезались в нее холодными осколками, а вся нежность куда-то пропала. На миг в комнате образовалась тотальная тишина, словно вакуум, поглощающий все эмоции. И только картины, мертво смотрящие на них, словно шептали что-то. Эрика тихо фыркнула, поведя голову в сторону. Складки образовавшихся на носу морщин выдавали явное несогласие с заявленным мнением, но начинать дискуссию по поводу ситуации у девушки не было желания. «Его нет?» — пролетело в голове. — «Скажи это той толпе, что тебе ликует». Солас прикусила губу, сильнее сжимая в хватке руки на груди.

— Мама сказала, что я буду тебя сопровождать. Ты знаешь, да? — уже без былой любви спросила Эрика.

— Да, знаю. Она приходила, говорила. — Джереми встал со стула, пройдя шаг в сторону сестры, и расплылся в честной улыбке. Видимо, её недовольство было им воспринято как отрицательное отношение к навязанной славе. — Знаешь, Эр, — окликнул он ее с тихой нежностью в голосе, — хотел бы я сейчас с тобой по патрулям, а не думать над смыслом своего существования. В конце концов, это легко и весело — быть как ты. — Защебетал он как ребенок: — Свободной.

Эрика оцепенела, не в силах ответить. Она промолчала, сжимая кулаки. Раны на пальцах, полученные в бою, словно вновь вскрылись. А все мозоли от вечной стрельбы впились в кожу, прожигая ткани и кости. На душе стало так колко, что воздух стал вязким. Он противно заполнял легкие, хотелось кашлять, но Эрика могла только стоять и слушать. Девушка нахмурилась и закрыла глаза, потирая их пальцами. Но от темноты закрытых век было невозможно спрятаться. Видны лишь вспышки выстрелов, кровавые лица людей, плачущие дети. Нет, Джереми не пережил бы это. «Посмотрим, как тебя раздавят», — пробежало в голове, но ударило куда-то в темя.

— Я буду у центрального входа, — строго сказала она.

Джереми испугался, увидев сжатые кулаки сестры. Он виновато посмотрел на неё, отшатнувшись, и открыл рот, не зная, что сказать.

— Эр… — проскулил Солас.

Эрика развернулась к двери и тяжелой походкой вышла из комнаты, остановившись у порога.

— Увидимся. — Эрика громко закрыла дверь.

Джереми хотелось провалиться под землю от чувства вины, а лучше — побежать за сестрой, объясниться, снова быть ближе. Но страх сковал его. Он опять схватился за голову, стуча по ней. Закрыл рот руками, прекращая поток необдуманных слов, и, прижавшись к стене, медленно спустился на пол.

Эрика быстро передвигала ногами, сбегая подальше от комнаты брата.

— «Ты нужна Джереми… он нужен тебе», — промямлила она слова Уилла под нос, идя по коридору. — Какая дура, пошла, как по завету из сказки, все исправлять. Тут нет шансов, — она злобно посмотрела в пол. Все вокруг размывалось. — Мне никто не нужен.

Эрика ускорила шаг, двери расплывались в силуэтах. Ей хотелось быстрее уйти, сбежать. Но её остановил знакомый силуэт впереди, в который в порыве эмоций она чуть не врезалась.

— Кто-кто тебе не нужен? — ответил голос спереди.

Эрика вздрогнула, попятившись. Перед ней стоял ее отец, только что вышедший из семейной комнаты. В руке у него был плотно сложенный небольшой белый комбинезон. На швах нитки сияли с жемчужным отливом, расцветая ещё ярче под голубым лунным светом. Грэг еще не успел закрыть дверь, но возможности вглядываться в виднеющиеся через щель силуэты мебели у Эрики не было. Важнее сейчас — морально пережить встречу с отцом. Грэг прищурился, разглядывая свою дочь, и слегка постучал мизинцем по комбинезону в руках. Он осмотрел ее сверху вниз, параллельно закрывая рукой дверь в комнату. На лице не было отвращения, ненависти, любви… ничего.

— Здравствуй, отец, — кротко ответила Эрика. — Я… я… — Она не знала, что сказать в свой адрес. Её руки задрожали. Говорить правду? Слишком опасно, пока это касается Джереми. Соврать? Грэг считает ложь. Но все-таки она выбрала ложь и, уверенно выпрямившись, промолвила: — Просто рассуждаю о речи людей в Хэвен Хиллс сегодня, сэр. Они говорили это про нашу общину. Мы с Уиллом там…

— Всё хорошо, я знаю, — спокойно перебил её Грэг. — Джереми в комнате?

Эрика положительно кивнула, стараясь расслабиться. Пронесло… Но девушка понимала: это не потому, что она умеет врать, а потому, что у главы семьи были другие планы. Солас улыбнулся, похлопав её по плечу правой рукой.

— Неплохо выглядишь сегодня. После перепалок-то в баре. Помни, мама сказала, что ты сегодня у нас… на свету, с братом, — блаженно произнес Грэг. — Встретимся у центральной Церкви, оттуда пройдем до сцены.

Эрика кивнула:

— Да, отец, — почти безмолвно сказала она. — Спасибо.

— Отлично, не подведи. — Он посмотрел на неё с улыбкой. Что-то пробиралось сквозь его зубы… сквозь интонацию. Грэг качнул головой на прощание, а затем, словно и не встречая никого по пути, пошел к сыну, отряхнув правую руку.

Эрика посмотрела на него, вдаль идущего. Не оборачивается, голова строго вперед. Лишь след его парфюма в воздухе расползся длинным шлейфом. Она тихо ушла в противоположную сторону.

Глава 5 - Паперть

Темные облака укрывали небо, переплетаясь с порывами ветра. Они плыли куда-то небрежно, без желания продолжать свою скудную облачную работу. А работа людей тут, на земле, лишь сильнее их разочаровывала своей суетой и бескрайним гневом. Может, поэтому они хотят от нас избавиться? Все эти облака и природные газы, земля, воды и дикие, брызжущие слюной животные… Но их старания установить былой контроль были восполнены нашим самостоятельным судом над моралью. Прожить, аннигилировав собственный народ в погоне за величием и удовольствием, — реальность людского характера.

Все началось, когда объявились истинные владельцы земного, уже тогда умирающего, шара. «Они». Они преподнесли блага, заставили нас ползать на коленях. Вечные беседы и лекции о светлом будущем на космодроме, в космосе. Вечная, как это ни странно, любовь. Под гнетом цифрового развития, глобального потепления и разваленных держав человечество эту заботу съедало, причмокивая. В один миг мир даже ожил, стал раем в этой адской галактике. Закончились войны, решились проблемы бедности и неравенства.

А потом «они» решили улететь, оставляя свою новую полюбившуюся публику в привычном цикле самоуничтожения. Их генный эксперимент подошел к концу, с собой пришельцам понадобились лучшие представители человечества для создания новых и новых «раев». Земля оказалась слишком недееспособной после сотен лет уничтожения и эксплуатации, поэтому продолжение опыта в её зонах оказалось невозможным. 31 декабря 2032 года был объявлен конкурс «Лучший человек». Пятьсот миллионов призовых мест на девять миллиардов жителей Земли. День возможности сбежать превратился в начало войны…

И вот мы тут, на разрушенной земле, без сил, вновь против природы… Но солнце… Оно отстаивало наши грешные права перед судом свыше. Согревало, несло продовольствие и урожай, направляло. Грэг не рассказывал точно, как он почувствовал солнце, когда оно обратилось к нему. Образ вспышки, даже миража… но, почувствовав свет на своей коже, он спасся.

И вот оно, уже после всего, по утрам прорывается через серую пелену небес, озаряя улицы, а вечером превращается в алый закат. Интересно, ему было бы приятно видеть, что его узором украшают церкви, одежду, флаги, пайки с едой? Или ему было бы всё равно? А пока в его честь кричат люди на площади, истошно, из последних сил. Кто-то падал на коленях пред трибуной, толкая рядом стоящих, кто-то завороженно стоял и молился. Из колонок доносился тревожный отсчет: «65 минут», «55 минут», пока не зайдет на сцену солнечный пророк. Тут же были мужчины в экипировках, с тяжелыми бронежилетами черного цвета. На их лицах — усовершенствованные шлемы, созданные из остатков технологий пришельцев, а в руках — мощные плазменно-пульные пушки. Под ногами было липко, песок взмок и превратился в кашу от недавнего дождя, который, судя по погоде, был готов вернуться в двойном объеме. По бокам от сцены стояли бронированные джипы, словно забор ограждающие толпу от остатка мира и возвышающиеся над сознанием своим величественным видом.

Эрика пришла на сбор вовремя, даже чуть раньше положенного ей времени. Оставалось найти семью, чтобы пройти через эту живую стену из людей, извивающихся, как горсть червей в подтухшем мясе. И мухи тут же, раздражающе пролетавшие сквозь силуэты, ищущие, где найти открытую рану. Туши, туши, туши… Матери, дети, пожилые, молодые… Все в красных кровяных тонах одежды, с высокими сапогами, не дающими увязнуть в песке.

— Мама, я хочу домой… — послышалось сквозь крики скуляще, жалостно, из последних сил.

Эрика не хотела задерживаться взглядом на толпе. Слишком было сложно смотреть в глаза падших, ищущих спасения существ. Она молниеносно принялась искать знакомые голоса или силуэты, пробираясь к положенному месту встречи. Но там было пусто, словно её и не ждали. «Зашли внутрь церкви, значит», — решила Солас.

Перед ней — горсть людей, старательно пробивающихся поближе к зданию, будто нарывающихся на гнев рядом стоящих отрядов бойцов. И весь этот пляс душ шёл перед величественной чистой дверью Церкви. Она жила своей жизнью, во временном отрезке другой вселенной, не на этой земле, не на этой планете. Чистый гул, монотонно идущий из её щелей, бежал по ступеням, дрожащим от топота. А на лицевой части — Ребекка и Грэг, нарисованные темперой, с умиротворенным взглядом, оба в позе эмбриона, оба — скованные судьбою. Они обнимали солнце, сердце композиции, обвиваясь вокруг него. Это дверь центральной церкви, главной святыни города Солнца. Здание освещало улицу своим ярким сиянием свечей, пробирающимся через красочные витражи. Оно горело зеленым, голубым… всем разнообразием спектра цветов.

Эрика недовольно вздохнула, перебирая пряди длинных серых волос. Они путались у неё в руках от бродящего ветра, завиваясь на израненных пальцах. В груди становилось душно от толпы, визжащей и кричащей, давящей своим ожиданием. И тут какой-то особенно смелый молодой человек перепрыгнул ограждение церкви, убегая, как в последний раз, к ее дверям. К нему молниеносно подбежала охрана с дубинками, ударив в висок со всей силы. Мужчина упал, с головы полилась кровь.

— Отвести его к медбрату! — рявкнул боец, таща беднягу за шкирку. Он выкинул его обратно за ограждение, стоящее в десяти метрах от лестницы церкви, и принялся заниматься толпой, раскочегаренной произошедшим.

— Отойти! Или я применю оружие! — заорал один из бойцов «лучей». — Отойти!

Когорта жителей оцепенела, когда в их сторону направили пару бластеров и винтовку.

— Отойти, я выстрелю!

Публика настороженно, шаг за шагом, начала отходить от ограды, спотыкаясь, оставляя безопасное расстояние. Пока умереть, чтобы увидеть пророка, они готовы не были.

«Ну хоть проход очистился», — пробежало в голове у Эрики. Она уверенным шагом пошла к ограде Церкви, стараясь выключить на время собственный слух. Ноги предательски вязли в грязи, причмокивая. Толпа, остановленная солдатом, наконец заметила пришедшую к ним компанию в лице дочери Солас. Они пугающе развернули головы, но никак не решались подступать… Тихо подняв руки, люди скрестили запястья, расправляя пальцы, напоминающие лучи света. Это Знак солнца. Им здоровались с Соласами, повторяли при входе в церковь и повторяли при мольбе. И теперь им приветствовали Эрику. Бойцы, не имевшие возможности повторить символ, кивнули девушке. Они начали разгонять людей подальше от ограды, тыкаясь дубинами, дабы Солас без особой проблемы со стороны окружающей компании смогла пройти к семье. Толпа топталась в слякоти, перешептывалась, бросала заинтересованные взгляды. Эрика не имела запачканной репутации или власти, но её предостерегались. Много слухов шло, много наговоров. А сейчас их, похоже, интересовала даже не она сама. В основном таращились с какой-то дикостью на её церемониальный комбинезон, который девушке выдали для сегодняшнего события. Он был почти идентичен привычной униформе, лишь белые плечи выделяли его из сотен таких же бойцовских костюмов. Белый — цвет Джереми, никто из простолюдинов не мог его носить. Девушке невольно хотелось снять эту ткань, сжимающую сердце своим символизмом, натирающую образом брата, но так она ещё больше растеряет свое значение. Окончательно погибнет в глазах отца.

Как одноименные полюса, Эрика и люди: чем ближе соприкасались, тем дальше отходили друг от друга. Толпа образовывала ореол из собственных тел вокруг идущей Солас, поджимая плечи и руки. Взгляды горели по всему телу Эрики, не давая остыть.

— Спаси и сохрани ты брата своего, — взмолился кто-то. — Ты защитник! Убереги спасителя…

Опять оно: горький вкус желудочного сока подбирался к языку. Эрика не знала, как воспринимать такое отношение людей к ней, к ее судьбе… предназначению… Слава ли это? Личный выигрыш? Может, она тень истории семьи, поглотившая остатки света? Иногда Солас ловила себя на мысли, что должна быть вместо Джереми, спасать людей, давать им свежий воздух и смысл существования. Но, вероятно, ей просто хотелось честной любви, не приуроченной к брату.

Эрике было сложно разобраться в своих желаниях, в своей тяге, скручивающей ноги. Уилл говорил, что она гиперболизирует свою нужду в принятии до горделивого желания обожания. Ее это ранило где-то в основании души, там, где рос ее характер, где была построена жизненная опора. Но объектом обожания она не могла стать даже со своим статусом, со своей связью с пророком. А отнять «Солас» в паспорте, заменить на прошлую «Малори» — и что будет? Пустота, улетят последние надежды. Какая-то девка с бластером и хмурым характером, без опоры, одинокая, ищущая выход в военном деле, вредя людям по приказу. Но ей нравилось мечтать, думать, что что-то сможет измениться. Когда-нибудь, возможно, роли перетасуются. И кто будет во главе?

Проход к Церкви начал окончательно рассасываться, сгорбливая людей поодаль от ворот. И вот он, знакомый силуэт Уилла вдали: темные кожаные сапоги, лейтенантский плащ и собранные в хвостик блондинисто-седые волосы, ухоженно уложенные гелем. Он стоял с винтовкой, опираясь на дверь здания, и перекидывался фразами со своим напарником. В руках — сигарета фирмы «Worldship», его любимая спутница тревожных вечеров. Она дымилась, создавая серый нимб над головой, стремительно улетающий вверх, к таким же темным облакам.

— Командир! — окликнула Эрика, стараясь перекричать толпу.

Ее сопровождал боец в темно-синей униформе, буквально шагов на десять, после которых развернулся обратно к воротам успокаивать толпу.

Уилл улыбнулся, заметив знакомое лицо, и подозвал девушку рукой. Сигарета была моментально потушена о металлический кастет на перчатке, роняя пепел на прицерковный пол. Эрика аккуратно пробежалась вверх по ступенькам, стараясь не поскользнуться на слякоти, которая шуршала под ногами. Огни из Церкви озаряли лицо Солас красками, проблескивая то в прядях, окрашивая их, то в глазах, зажигая. Они слегка слепили глаза, играючи проникая в сознание своими оттенками. Все эти цвета напоминали Эрике детство, многообразие красок в душе, колыбель со свисающими ловцами снов, преломляющих свет в радугу, напоминали зелёную траву в ее с Джереми дворике, яркие вывески на карнавале. Пока все не превратилось в охру и песок, жизнь казалась удивительным кадром из мультика, приправленного волшебством.

Чем ближе к входу — тем ярче становилась реальность от идущего церковного света, оставляющего мрак вечера позади. Тень Эрики все дальше и длиннее падала на лица прихожан, цепляющихся за ограждение. А девушка все увереннее и увереннее уходила от них, пока не достигла порога церкви.

И тут небо пронзила вспышка.

Ба-ба-х!

Послышалось сверху.

Гром разбил темные облака, сотрясая землю. Вибрациями он пробежался по улице, отдаваясь между ног. За ним последовал резкий столп света. Молния пронеслась прямо над священным зданием, на миг воскрешая ушедший день. Сияние ослепило толпу, заставив их скукожиться, попятиться.

— Это он! — завопила какая-то женщина в толпе. — Сол!

Вспышки тут редко ассоциировались с чем-то благоприятным, несмотря на попытки связать их с божественным знаком. Прежде они взрывали дома, оставляя за собой нескончаемую полосу огня, убийственной дороги на тот свет. А их появление можно было предугадать по свисту в небе, исходящему от военных самолетов. Много кто не смог отпустить былой ужас даже спустя шесть лет с окончания боевых действий в США. Ожидание возвращающейся войны таилось в сердцах, пронизанных пулевыми ранениями. И лишь город Солнца, защищающий от внешних угроз, дающий веру, тормозил это страшное ощущение. Природная дождливая игра — путевка в прошлое, залитое страхом. Залитое руками существ, зовущих на борт, потерянными домами, тысячами убитых животных, гниющими трупами.

Эрика остановилась, почувствовав, как усилившийся ветер сбивает её со ступеней. Он заполнял пространство, хватал за руки, оставлял ее в какой-то беспомощности перед собственным влиянием. Солас вдохнула свежий воздух, пришедший к ноздрям. Приятное ощущение пробежалось в легких. Запах озона и петрикора приятно бодрил, но не мог убрать горькое послевкусие тяжелых криков. Эрика мельком взглянула наверх, подняв голову.

Ей захотелось посмотреть на разъяренное небо, ища знак и для себя. Тучи сгущались, образовывая злые гримасы. Не было звезд, не было луны… Лишь пелена угрюмого одеяла. Синие, черные оттенки неба окутывали каждый уголок Харт-стрит.

Послышался стук воды, с неба начало капать. Толпа заорала ещё громче, перекрикивая раскаты грома. Несмотря на посттравматический страх, им хотелось верить, что это божественный сигнал, наставление свыше. Даже в Эрике где-то в глубине души подпирала надежда, что все это — божий план. Ее жизнь — это план, судьба людей — это план. Что ее жизнью управляет не ее отец, не брат, а Бог. Так она чувствовала себя не такой униженной под давлением семьи. Может, только Всевышний может диктовать ей установки? Он не человек.

Ба-бах!

Прибежал второй раскат грома.

— Это знак!! Знаки, мои товарищи! — опять послышалось из толпы.

Негативный этот знак или положительный — каждый решал сам, исходя из своих убеждений. В писании сказано было, что нелегко дастся пророку восход на трон семейный, так может, оно сбывается? Может, прокуренные заплаканными сигаретами надежды имеют почву расти и разрастаться, доколе не превратятся в цветущий сад? Солас двинулась дальше. Ступенька за ступенькой — Эрика всё выше, люди — где-то сзади. Паперть³… Они в темноте, под дождем, в своей вере и жизни, совсем не освещены огнями Церкви. И сложно было понять, чем являлся каждый шаг на пути к семейному сбору — тысячью пронзающих игл или уставшей покорностью. Становилось скользко.

— Здравствуйте, — Солас отдала честь рукой, добравшись до командира. — Родители внутри? — Было видно, что она раздражена гнетущей обстановкой, но старается сохранить невозмутимый вид. Ее выдавали большие глаза, обвитые мутной горечью. Словно она вот-вот ослабит хватку и упадет прямо тут, на эти ступени, в ноги к Уиллу. Влажные волосы прилипли к униформе и лицу, рисуя узоры, увеличивая градус сомнения в ее зрачках. Эрика неуверенно их поправляла, убирая за ухо.

— Здравствуй! — Уилл кивнул Солас, преждевременно похлопав своего товарища по плечу. — Боб, я на секунду. Побудь на позиции, смотри за своими. Спасибо.

Уильям говорил со своими подчинёнными уверенно, чаще строго, но дружелюбно, не выходя из своего подбадривающего репертуара. Билл за весь свой опыт бойца и позже лейтенанта чувствовал людскую нужду в чем-то по-простому человеческом: понимании, мотивации, поддержке. Пока люди горели идеей, они чаще выживали. А идея рождалась из побуждений и подхода. Уилл всю жизнь старался найти этот подход, но так или иначе приходил к выводу, что лучшее слово для бойца — это или приказ, который не ощущается как шаг против себя и морали, или эмпатия, пусть и минимальная. Уильяма мало кто понимал в его убеждениях, но свои отряды он строил грамотно, пусть и не по привычным понятиям строгого воспитания. В конце концов, они не только его бойцы, но и люди.

Боб отступил от Уильяма, не спуская с глаз других бойцов, стоящих по периметру.

— Да, лейтенант, — подчинился он и спустился вниз по лестнице. Билл провел его взглядом вдоль ступеней, наблюдая, как тот велит бойцам собраться кучнее.

— Отлично, — промолвил он куда-то под нос.

Мужчина убрал винтовку за спину, освобождая руки. С кучей обвеса, начиная с коллиматорного прицела и заканчивая улучшенным магазином, на фоне Уилла она выглядела массивно. С ее мощностью при желании можно было прострелить трех-четырех человек, стоящих друг за другом. Калибр на это не влиял, лишь уникальное строение пули.

— Они внутри, — наконец окликнул Эрику Уилл, — ждут тебя. Пошли.

Он аккуратно взял ее за белоснежное плечо, стараясь не запачкать его своими грязными перчатками, и направил к двери. Эрика быстро протиснулась в открывшуюся щель, а Уилл подоспел за ней. Крики людей оказались позади. Гром, дождь, бойцы, слякоть растворились следом.

Командир с Солас зашли в притвор Церкви. Тут уже пахло ладаном, а из наоса², расположенного впереди, звучал орган. Именно он раздавался тогда плавным гулом на улице. Было спокойно, умиротворенно, тепло, словно в колыбельной. Вокруг стояли свечи, потрескивающие пламенем, на полках — тотемы, а с потолка спускались красивые ленты. Не было ощущения полной пожаробезопасности такой конструкции, но прихожане обычно закрывали глаза. Пол противно скрипел, потрескивая. На нём был постелен масштабный узорчатый красный ковер, соединяющий проходы внутри церкви и направляющий на «путь истинный».

Зайдя внутрь, первым делом Эрика и Уилл сделали ритуальный жест руками, такой же, как и те прихожане у ворот. «Ладошки как солнце — скрести, и будет нам мир», — говорил детский стишок. Ветер выл за окнами, судорожно надрываясь; он стонал, просился внутрь. Ему хотелось воссоздать хаос везде, но была ли нужда? Иконы с Грэгом и Ребеккой, висящие симметрично по бокам на входе, отлично восполняли это желание. Не своим видом, а тревогой. Так же, как и на двери, они были с закрытыми глазами, но плакали, сгорбившись над умирающим цветком. Над головами — нимбы: Ребекка с тонким золотистым, с точками по длине; Грэг — с закрашенным, словно подушка обвивающим голову. Джереми удостоился заиметь такой же портрет, но в основном помещении. А Эрика… Ее портрет висел в колокольне. На нее не молились, не просили благ, но она была там, где ее увидят только приближенные. Солас помнила этот портрет. Он совсем не такой, как у братца в комнате или в холле Солнечного дома. Там она — представитель хомо сапиенс, а тут — предначертанный боец. Защитник бога. Красно-алый нимб, по форме такой же, как и у Грэга, черная одежда, длинные волосы, словно взлетающие в воздухе, и такие же, как у матери и отца, рыдающие глаза. Он остался в памяти у девушки частично и по деталям. То, что отделяло ее, то, что пугало. Эрика была в этой Церкви пару раз за всю жизнь, но никогда не горела желанием возвращаться. Из-за портрета, из-за ощущения детского страха, из-за неопределенности.

— Погода просто отличная. Они действительно проведут речь сегодня? — с неумелым сарказмом выпалила Эрика.

Она смахнула с плеч воду, недовольно вздыхая.

— Не укрыто от дождя только тут, рядом с Церковью, — спокойно ответил Уилл. — У сцены все потолки уже натянули. Прямо при параде. А немного промокнуть Грэг, видимо, не против.

Билл снял с себя черный плащ, повесив на крючок гардероба. Обычно там был соответствующий работник, но с появлением всей семьи внутри посторонние были выведены.

— С охраной все тоже неплохо, Грэг доволен, — Уилл прикусил губу. — Все в полной готовности. Не уверен, правда, насколько… — мужчина притупился, задумавшись, — насколько далеко они будут готовы зайти ради защиты. Уже пять человек пострадали, кто-то в тяжёлом состоянии. Один из таких был перед церковью, хотел пробраться, ты видела. — Его речь заметно замедлилась, уходя в мысли: — Он не последний, все на взводе. А нашим приказали быть агрессивнее, я не смог ничего с этим поделать. Бойцы стоят справа, слева и сверху от сцены, за ней, перед ней, везде. И они сделают все ради безопасности Джереми.

— Сверху? — переспросила Эрика.

— Два снайпера. Поддерживающий и основной. Солас просил, на всякий случай.

Эрика задумчиво потерла подбородок, шаркая ногой.

— Против возможной давки в итоге придумали что-то? — спустя какое-то время спросила она.

— Да, как видишь, разделили зрительские места по секциям, добавили пространства, — безэмоционально ответил Уилл.

— Ага… — уставше промямлила Эрика. — Понятно.

Она сгорбилась перед проходом в наос, болезненно въедаясь взглядом в ручку двери. За ней — ее семья, отдача власти брату, очередная безуспешная история попытки найти смысл существования. Ее пальцы задрожали, обхватывая талию. «Успокойся», — прокомандовала она себе. — «Черт тебя дери». Ноги были ватными, хотели развалиться от прошедшей влаги. Пальцы не слушались, дергаясь и проникая в мышцы живота. Эрика болезненно выдохнула. Ей хотелось ударить себя за непослушание, но компания Уилла ее сдерживала. Она старалась схватить как можно больше воздуха на вдохе, чтобы тот взбодрил кровь, но попытки были безуспешными. Уилл обеспокоенно взглянул на вкопанную Эрику, пронзающую глазами дверь.

— Эрика, — подозвал ее Уилл.

Он приобнял ее за плечи, по-дружески невинно, и слегка похлопал по ним, все также стараясь не запачкать. Эрика вздрогнула, жалобно взглянув на командира. Его лицо было умиротворенным, словно неместным среди всего хаоса: Уильям медленно моргал, слегка расплываясь в улыбке, выдаваемой в морщинах.

— Что бы ни случилось за этими дверями… — начал Уилл, — я буду рядом.

Эрика встретилась с ним глазами, почти плача, с детской невинностью в подрагивании ресниц, которые она не могла контролировать. Она выдохнула с дрожью:

— Спасибо, — улыбнулась Солас. — Спасибо… — она зажмурилась. — Я смогу, — произнесла она вслух. — Я смогу.

Уилл тепло поднял уголки губ, наполняясь отцовским теплом. Он не мог перестать видеть в зелёных глазах Эрики карие глаза Норы.

— Ну все, пошли, — промолвил он.

Дверь в наос распахнулась.

ПРИМЕЧАНИЯ:

¹Паперть – крыльцо, площадка или крытая галерея перед входом в православный храм, к которой обычно ведет несколько ступеней

²Наос – Главное внутреннее помещение (святилище) в древнегреческих храмах, где устанавливалась статуя божества

Глава 6 - Воск

Церковный дым трещал в лёгких, прорываясь в плоть, горько сжимающуюся от волнения. Фимиам¹ неопрятно бежал ввысь к расписанному потолку, заполняя дымом трещины и узоры, величественно смотревшие вокруг своими нарисованными глазами: глазами расписанных Джереми, Эрики, Ребекки и Грэга. Их бесконечные взгляды, видимые по всей общине, дома, в школах, в собственном утреннем отражении с молитвой в устах.

Многие из этих портретов создал Генри Форд — наизвестнейший художник в городе солнца. Церковный купол не исключение, возможно, даже кульминация его фанатизма: шесть месяцев без еды, с недостатком мелатонина, с горящей целью в глазах, с волнением в душе. Это была последняя работа Генри, закончившего своё существование после замечания Соласа о нарисованной складке. Теперь память о нём живёт и на этом потолке: картина над головой разрасталась лозами, бегущими вдоль силуэта семьи Солнца. Прорываясь шипами через тела, прутья удерживали их в круговой поруке собственного святого обязательства. Служить людям, быть одним с сотней грешных лиц. Какая бы судьба ни была уготовлена Соласам, все они истекали одной кровью. И лозы вскрывали эту правду тут, в церкви, когда каждый будет равен перед богом.

Прикрывая все порезы, наружу выходили бутоны, венками играющие в одежде, волосах и на руках. Алые, красные розы. И окружены Соласы ими. Вся семья изображена словно парящей, образующей солнечный круг — центр насоса. В груди нарисованного мессии — отверстие, налитое жидкостью, отражающей жизнь под собой. Зеркало, ловящее блеск свечей. «Вы — в его сердце. Каждый из вас», — говорил Грэг.

Но сердце Джереми неприятно ёкало в такт шагов, слышащихся вокруг, и никак не могло усидеть в мясной клетке, разрываясь. Язык скоблил зубы изнутри, пробираясь в щели, плотно, словно желая распасться кровью, закровоточить, никогда не говорить. В ушах писком отражалось бормотание вокруг.

— Я так рад... так рад, сын мой. Твоя судьба...

Конец фраз пропадал в глухой тишине сознания, сжирающей окружение, собственное тело, эго. Зрачки впадали в глазницу, стремительно уменьшаясь, теряя фокус. Взгляд мутнел, оставляя за собой золотой лик золотой церкви, сверкающей и ослепляющей. Объекты превращались в геометрические расплывчатые фигуры, лица — в искажённые измученные гримасы.

— Сегодня они увидят. Все... и тогда...

Спазм в голове заставил скорчиться.

— Джереми... — послышался женский голос.

Три силуэта мутно игрались в отражении на идеально гладком полу, блестящем от света пламени свечей. Ноги расходились в скольжении, шаркая по поверхности.

— Джереми... — словно завопил весь белый свет под топот падающих в мольбе людей. Но это была лишь иллюзия.

— Джереми, всё в порядке? Почему ты не отвечаешь? — забеспокоенно прошептала женщина.

Она растерянно смотрела в его замутненные глаза, не зная в силах ли помочь. В силах ли она исправить то, что они начали.

— Бекка, дорогая. – послышался голос. – без паники.

Грэг оставался воодушевленным в этой обстановке, его голос не менял настроения. Он аккуратно положил руку на плечо Ребекки, но та незаметно выскользнула, пробираясь ближе к сыну.

Пальцы Джереми не переставали дрожать в ее ладонях. Жемчужно-белые перчатки комбинезона плохо скрывали его напряжённые вены, бьющие пульсом, прорывающиеся сквозь святую ткань.

— Ребекка, — повторил Грэг, пойдойдя ближе.

Мальчик вздрогнул, услышав отцовский голос, прорывающийся сквозь его мысли. Он пришел в реальность, словно впервые осматривая мир. Мутное сознание ушло, оставляя за собой лицо матери. Испуганные глаза, сожаление, волнистые волосы, серьги.

Прямо за ней стоял Грэг, поправлявший свои иссиня-чёрные волосы. Уставший, но спокойный взгляд, вера, белые пряди, пиджак. Больше Джереми и не хотел рассматривать. Все что он принял - черты Ребекки, в зрачках которой отражался он сам. Его брови дрожали под стекающими каплями пота, непроизвольно поднимаясь.

"Что ты думаешь, отец?" – устало вертелось в голове

— Да, — ответил Джереми тихо спустя некоторое время, — я в порядке. Просто волнуюсь. — Он неумело улыбнулся, плотно сжимая зубы.

Бекка вздохнула, зажмурившись. Ее не удовлетворял его ответ. Она покачала головой, прикусывая губу.

— Хорошо, — выдохнула Ребекка. — Всё будет хорошо.

Она нежно провела рукой по щеке Джереми, не желая тянуть из него более ответы, на которые он не ответит

— Постой тут секунду, я хочу поговорить с твоим отцом, хорошо?

— Конечно — вымолвил Джереми.

Солас развернулась к Грэгу, пройдя с ним к витражу.

Джереми остался позади, топчась на месте, наблюдая как они уходят: Как уходит отец, идущий своей уверенной походкой, которой он обучился в армии. Как уходит мать, аккуратно цокая каблуками. Джереми запаниковал, смотря на их силуэты. Он и не знал, что волнует его больше: выступление или их мнение. Мнение о нем. "Может, они действительно скоро уйдут. Когда поймут кто я." Пролетело в голове. На его глазах выступили предательские слезы от этих мыслей. "Как и мама с папой.." Он тяжело выдохнул, стараясь сдерживаться, отталкивая эти мысли.

–Соберись уже. – приказал себе Джереми. Среди огромного пространства было на удивление тесно находиться. Дыхание сбивалось, издавая небольшой писк. Солас погладил себя по локтю, приобнимая. Его успокаивала любая тактильность и он использовал это, когда нужно было придти в себя.

Пальцы сжимались, царапая ногтями мягкую ладонь. Глубоко вздохнув, взгляд Джереми пал на играющееся пламя в свечах, пробегающее рядом. Яркое, святое, живое, зажигающее свет в его зелёных глазах.

С трудом передвигая ноги, Джереми сделал пару шагов вперёд к сиянию. Десятки свечей — новые, только начинающие гореть, неизменённые теплом пламени. Кроме одной. Воск оставил её в неприглядном умирающем состоянии.

Скоро она догорит, её заменят, пока цикл обновления не повторится, убирая погибающее, заменяя на вскоре такое же гаснущее. Но она всё ещё светит.

Джереми прищурился, хмуря брови. Он встал перед угасающей свечой, сбивая дыханием пламя. И задул.

***

Ребекка неуверенно шла за Грэгом, переодически оборачиваясь назад, в сторону Джереми. Она держалась рукой за голову, сжимая волосы.

— Грэг, — начала Бекка, вглядываясь в лицо своего мужа, столь спокойно улыбающегося в нервной обстановке.

Солас повёл бровью.

— Он не готов. Дай ему время, — с дрожью в голосе попросила Ребекка. — Мы перенесём выступление.

— Ты сомневаешься в нём? — медленно проговорил мужчина.

— Я боюсь за него, — Бекка бросила взгляд на Джереми, стоявшего позади. — Это только начало: эта речь, это переживание. Что потом? — строго спросила женщина. — Что будет дальше, когда он получит своё право принимать решения в семье?

Ребекка хмурилась, быстро дыша. Солас не отводил взгляда, осматривая жену, слушая каждое слово, чувствуя каждую эмоцию, исходящую от её сердца.

— Грегори... — вновь нежно произнесла Бекка. — Не убивай его этим. Я прошу тебя. Не убивай этим, — женщина сделала паузу, взглянув на портреты, виднеющиеся на потолке, — нас. Не убивай и нас.

Мужчина потёр бороду, царапаясь о бело-чёрные волоски. Он напряг брови, задумавшись. "Убить.." прошлась фраза Ребекки в его сознании. Взглянув на своё отражение в полу, Грегори внимательно присмотрелся к собственным глазам, отвлекаясь от присутствия Бекки.

Высокий силуэт без грамма сомнений в осанке, золотые радужки, израненные запястья, виднеющиеся из-под рубашки.

И взгляд. Словно не его. Дыхание нервно играло вокруг ноздрей. Солас прищурился, медленно моргая, не отрываясь от отражения. Взгляд. Словно не его. Мизинец дрогнул, нарушая гармонию силуэта. Грэг мгновенно перевёл глаза на жену, сжимая ладонь в кулак. Улыбка всё так же неестественно проглядывалась на лице.

— Пожалуйста, — умоляюще продолжала Ребекка.

Грэг странно хмыкнул, потирая костяшки на руках. Его зрачки дрожали, смотря на родные глаза Бекки, которые пылали испугом, сомнением и любовью.

Соласа обдала холодная волна, которую он не смог описать.

Роботизированно, с искусственными движениями, он приблизился к жене, нарастая над ней огромным силуэтом.

Грэг приподнял напряжённые руки в воздухе, ещё больше разрастаясь улыбкой. Он обнял Ребекку нежно, не вжимаясь. Его тяжёлые руки повисли у неё на плечах, аккуратно поглаживая волнистые тёмно-красные волосы.

Ребекка вздрогнула от неожиданности произошедшего, но расслабилась, принимая его. Женщина тяжело выдохнула, обняв Грэга в ответ, впадая руками в спину.

Она искренне любила его ещё до общины, до того, как трещины продолжили свой путь, строясь в бесконечные корни жизни. Грэг любил её не меньше. Но с каждым годом он словно отстранялся, сепарировал собственные чувства, создавая дорогу для сына. Ей было больно смотреть на то, как менялось его лицо изо дня в день, как нарастало его внутреннее напряжение. Чем дольше существовала община, тем сильнее он уходил в себя, тем сильнее он менялся.

Ребекке хотелось верить, что тот, кого она любила прежде, ещё тут, в этой груди и сердце. В конце концов, пройдя с ним войну, она не могла иначе.

— Бекка... — начал Грэг, гладя её по спине. — Он не такой, как мы, — спокойно произнёс Солас. — Он избран кровью и плотью всех тех, кто погиб за него и нас.

Ребекка нахмурилась, морща нос. Грэг почувствовал нарастание напряжения, прижал её крепче.

— Да, ему нелегко, — продолжил мужчина. — Но каждый из великих людей строил свой путь из силы, пришедшей с пережитыми... — он остановился, задумавшись. Что-то вертелось у него мёртвой петлёй в голове. — Событиями, — закончил Солас. — Джереми сможет. Это не обсуждается. Так было сказано, и так оно случится.

Бекке хотелось сказать, сказать честно мнение, изменившееся за эти годы, даже оттолкнуть это родное тело. Но она сдалась, обмякнув в его объятиях.

— Хорошо, — прошептала она с выступающими слезами.

Дыхание Солас на миг остановилось, не желая принимать воздух в лёгкие. На горло давила рука.

Грэг вздохнул, посмотрев краем глаза на Джереми. Взгляд стал мягче, окутался верой. Он сильнее прижал Бекку к себе, гладя по волосам.

— Я тут, Бек, — тихо произнёс он. — Я с тобой. Как и было всегда. Как и будет. И настало время выходить. Выйти к свету.

ПРИМЕЧАНИЯ

Фимиам¹ — это ароматическое вещество (обычно ладан) или смесь благовоний, сжигаемых во время богослужений