Солнце в стакане

Название

Михаил Русанов

СОЛНЦЕ В СТАКАНЕ уходящие сумерки одиночества

АННОТАЦИЯ

© Михаил Русанов, 2015

Чтобы съездить с танцовщицей Викторией в Испанию на праздник настоящего фламенко, Виктор продаёт рукопись своего романа, над которым работал несколько лет. Понимая, что состоявшаяся поездка окажется последней точкой в его отношениях с Викой, он идёт на подобный шаг, предпочитая ценить в жизни только настоящее, только то, что есть сейчас, потому что в будущем нет никакой определённости, и вообще, в жизни слишком мало того, за что стоило бы держаться: друзья, дело, которому предан, любовь.

«Прозрачность» темы, несколько сюжетных линий, возможность узнать черты характера, присущие нам всем; реальность, без выдуманного героизма и па­фоса; поиск самого себя и своего места в сложившихся обстоя­тельствах, смелость иметь собственную шкалу ценностей; попытка остаться честным, прежде всего перед самим собой, как бы трудно это не давалось – вот основной посыл данного романа.

ISBN 978-5-4474-1886-1

Глава 1

Отступление 1

Двойственность собственной натуры воспринимается как данность. Подпись: снобизм.

Действительно, огромные различия в поведении, когда пьёшь дешёвый портвейн или марочный виски. Свойство натуры. Кто-то назвал это ублюдство характером.

(Из жёлтой папки «Маргинал и Кошка»)

Глава 1

Он видел разный снег, — колкий снег, хрустящий снег, снег мягкий, как вата, снег грязный и снег чистый, нестерпимо сверкающий под лучами солнца. Иногда снег бывал мокрым, переходящим в дождь. Бывал и сухим, обжигающим ладони…

Этим вечером снег был грязью. Оттепель.

Сазаров не собирался идти к Зальцману. Ему вдруг показалось глупым заказывать новый костюм. Глупо и расточительно. Зальцман сошьет качественно и красиво, но…

Сазаров представил, как вытянется физиономия Зальцмана, когда он не придет в назначенный час, закурил и направился в сторону книжного магазина. До закрытия оставалось полчаса. Продавщица уже надела норковое пальто, в котором выглядела за кассой нелепо. Выбрав томик ранних рассказов Хемингуэя, Сазаров заплатил. Продавщица с безразличным видом упаковала книгу в фирменный пакет из жёлтой оберточной бумаги. Словно рыбу на рынке, подумал Сазаров, обратив внимание на толстые пальцы продавщицы, схваченные яркими дешевыми колечками.

Выходя из магазина, он оступился.

Оттепель изменила город. За одну ночь серебро сошло с деревьев мутной водой. Всюду расползлись грязные лужи — явление странное для середины января. Никакого намека на крещенские морозы. Серое небо опустилось до самых крыш, и сквозь лоскутья облаков иногда был виден медный пятак луны. Одноглазое небо нагло подсматривало в замочную скважину. Огни ночных реклам и уличные фонари освещали город мутным, тусклым светом. Словно кто-то протер грязной влажной губкой огромное оконное стекло.

На автобусной остановке собралась толпа. Сазаров раздумывал, где бы ему провести остаток вечера, когда в десяти шагах от остановки раздался резкий сигнал клаксона, и кто-то закричал. Серый старенький Фольксваген уткнулся бампером в поребрик тротуара. Пожилой водитель выскочил из машины. Собралась толпа любопытных. Водитель помог подняться с земли растерявшейся молодой женщине. Она растеряно смотрела по сторонам. Кто-то подал ей пошлого вида песцовую шапку, упавшую с ее головы в момент удара. Сазаров подошел ближе. Ее взгляд задержался на нем, и скользнул дальше, в лица любопытных и сочувствующих. Мила, подумал Сазаров и потерял интерес к происходящему. Водитель усадил женщину в машину. Через секунду Фольксваген рванул от тротуара. Сазаров остановил такси.

— К «Старому дому», — он громко хлопнул дверцей.

— Полегче. — Скривившись, как от зубной боли, проворчал водитель.

Какое-то время такси преследовало Фольксваген. Затем он свернул с главной дороги в сторону городской больницы. Сазаров представил, как закажет ризотто с пармезаном и горошком, и перестал думать о невольной пассажирке Фольксвагена. Случайный взгляд при свете фар и незнакомая жизнь в тени. Стоит ли думать об этом больше пяти минут?

Два тусклых фонаря на тяжелых цепях в китайском стиле освещали вход в ресторан. В желтом пятне света перед входом никого не было. И вдруг:

— Не найдется сигареты?

У девушки пустой взгляд.

— Не курю. — Сазаров толкнул массивную дверь и вошел в ресторан.

Умер целый мир возможных причин и следствий.

Почему я отказал ей? Захотел. Прихоть. Возможно, я бы смог развеять ее скуку. Но кто развеет мое скверное настроение? Иногда мир похож на огромный абортарий. На помойку отправляются пустые надежды, несбывшиеся мечты, упущенные возможности. Хотя мусорное ведро не самое худшее место для вечных иллюзий… Надо обязательно заказать грамм стопятьдесят водки. Вряд ли это изменит настроение, но превосходно дополнит ризотто. Забавно. Только что тянуло с помойки сгнивших фантазий, а теперь явственно чувствуется вкус водки на губах.

Прав Зальцман. Нелепостей в жизни хватает. Как-то сержант в «учебке» разбил Савве лицо в кровь. Было это давно, вроде пустяк, но помнится до сих пор.

— Знаешь, вкус собственной крови на губах отлично способствует восприятию реальности во всей ее тошнотворной наготе. — Заметил тогда Савва, сплевывая кровавую слюну.

— Пережить это помогает лишь водка. — Ответил ему Сазаров…

Пряжкин поправил галстук. Сазаров выпил. Галстук совсем не шел Пряжкину.

— Завидую твоему умению пить.

— Каждый в чем-то талантлив. — Сазаров усмехнулся, ухватил вилкой огромную креветку, зачем-то потёр ею ломтик лимона, и съел. — Трудно разглядеть этот штрих в ком-то другом. Он затерт житейским ластиком. И слава богу. Иначе мы все давно бы удавились.

— Почему?

— Невыносимо видеть таланты других… Слушай, сними этот галстук. Он совсем не подходит к рубашке.

Возле стойки бара устроились две девицы. Они пили дешевое пиво, курили и смотрели в сторону входных дверей. Один раз они обратились к бармену. Поменялись пустые бокалы и пепельницы. Они скучали.

— Тебе нужны приключения? — Пряжкин проследил взгляд друга.

Сазаров пожал плечами.

— Ты невыносим. Ты трезвый несносен, а когда пьяный…

— Продолжай. — Сазаров наполнил рюмку…

Заказывая ризотто, Сазаров поинтересовался у официанта, здесь ли хозяин заведения? Получив утвердительный ответ, он попросил пригласить Пряжкина за свой столик. Лицо официанта вытянулось.

— Я думаю… — Начал он.

— А вы не думайте. Просто передайте Пряжкину мои слова!

Теперь Сазаров жалел об этом. Пряжкин раздражал. Дорогой костюм. Дорогие часы. Серебряная зажигалка. И небрежно завязанный «кричащий» галстук, с жирным пятном на конце.

— Ты в последнее время много пьёшь. За здоровье не переживаешь?

— Я не собираюсь жить вечно.

— Что за бред! Перестань. Мы же не гопники, цинично рассуждающие о жизни, словно она какая-то дешевая проститутка. Я тебя хорошо знаю, Виктор. Подобная простота тебе не свойственна.

— Ты все усложняешь.

— Я?! — Пряжкин рассмеялся. — Куда мне до тебя! С людьми сходишься хреново, расстаешься скверно. Тебе наплевать на себя. Согласен, с этим можно жить. Но тебе и на других наплевать, вот в чём проблема.

— Закажи еще водки.

— Ты еще эту бутылку не допил. Домой не собираешься? Я сегодня на машине, могу подвезти.

— Я еще посижу.

Пряжкин поднялся. Щелкнул дорогой зажигалкой. Пустил дым колечком.

— За ужин не плати. Угощаю.

— Не унижай меня.

— Мудак ты. Ладно, звони. Если не увидимся, помни про пятое февраля.

Пряжкин ушел. Сазаров проводил его взглядом и жестом позвал официанта.

— Повторите заказ.

Домой он добирался пешком. Ночью его мучили кошмары.

Утром ртуть сползла до минус десяти. Сазаров проснулся в полдень. Уняв головную боль стаканом джин-тоника и сварив крепкий кофе, он уселся за печатную машинку. Раз в месяц приходилось браться за правку статей г-на Лобова. Занятие скучное, но дающее ощутимое дополнение на хлеб насущный. Через два часа тщетных попыток «облагородить» несусветную чушь г-на Лобова, Сазаров все бросил, оделся и вышел на улицу.

Магазин «Видео-Арт» располагался в двух остановках от его дома. Он решил пройтись пешком.

Замерзший город выглядел опрятнее. От луж остались зеркальные блюдца. Они звонко похрустовали под ногами.

Сазаров вспомнил о Зальцмане, и легкий укол стыда заставил его остановиться. Достав сигарету, он долго мял ее в пальцах. Щелчок зажигалки, и все стало как прежде — легко и незатейливо…

В магазине толпился народ. Кто-то выбирал видеокассеты и dvd-диски, кто-то глазел на загорелые фигурки манекенщиц, демонстрирующих на экранах десятков телевизоров нижнее белье.

Сазаров подошел к девушке за кассой. Она всматривалась в маленькое зеркальце. Слишком яркая помада на губах вызывала у нее сомнение.

— Валерка у себя?

Она вздрогнула, улыбнулась.

— Честно говоря, я думала, что больше не увижу тебя. — Тихо прошептала Аленка.

Сазаров на всякий случай поддался назад.

— Я ждала тебя. — В глазах трогательная надежда, в голосе обида.

— Я был занят. — Сухо ответил Сазаров.

— Скотина!

Некоторые женщины находят прелесть в своих обманутых надеждах. Они не забывают их. Это всегда казалось ему странным.

Ничего не обещающий флирт, прогулка по ночному городу. Маршрут сугубо мужской — от одного кабака до другого. Потом не слишком теплая кровать, не слишком бурная ночь. После пустой разговор. Говорит она. Ты смотришь в серый потолок и куришь. Какую-то Катеньку бросил муж. (Скотина и ублюдок!) У какой-то Ирочке проблемы с беременностью. Доктора опасаются, что больше она не сможет иметь детей. А еще в западном журнале опубликовали фото известной актрисы. На фотографии она такая страшненькая, что даже не верится. Чёртова скука! При неловком прощании пустое обещание звонить. При встречах на вопросительный взгляд отвечаешь безразличием, понимая, что будущего нет. Проходит время, все забывается. А она помнит.

— О чем задумался? Опять пить будете? — Нотки разочарования.

Сазаров был уверен — у Валерки приличные запасы спиртного. Иногда в его кабинете витал аромат хорошего коньяка. Изредка появлялись марочные вина. Водка была всегда. Так же всегда могла отыскаться дешевая мадера. И не одна бутылка. Мадера была бы сейчас кстати.

— Нет. Сегодня вечером нам надо зайти к Зальцману.

— Я понимаю твою бывшую жену. — Вздохнула Аленка. — С тобой нельзя жить. Ты постоянно врешь.

— Может, сходим куда-нибудь, а? Не сегодня, — поспешил добавить Сазаров. — В будущем.

— Будущее — слишком не определенное понятие. А у некоторых его вообще нет. — Фыркнула Аленка.

— Рад был увидеть. — Идя к кабинету Валерки, он чувствовал ее презрительный взгляд на спине…

Зальцман был сама любезность. Он тут же выпроводил клиентку — дородную женщину, которой в пору был чехол от автомобиля, и занялся друзьями.

Валерка еле держался на ногах. Савва усадил его на широкий диван, обитый дорогой замшей. Диван знавал и лучшие времена, и, видимо, в памяти Зальцмана ассоциировался с приятными воспоминаниями. Валерка тут же уснул. Под его тяжестью диван заскрипел. Зальцман попытался поднять друга.

— Оставь его. — Сазаров уселся в глубокое кресло. — У тебя кофе есть? И пепельница.

Савва разочаровано смотрел на спящего Валерку.

— Есть. Тебе с молоком?

— Черный. И без сахара.

Считалось хорошим вкусом заказывать вещи у Зальцмана. Модельер он был отменный. Имел несколько призов со столичных конкурсов и показов.

— Его популярность растет на нашем тщеславии, — как-то заметил Валерка.

Слова дошли до Зальцмана. Он не разговаривал с Валеркой месяц.

— Я ждал тебя вчера.

— Забыл. — Сазаров закурил. — Процедура будет долгой?

— Снять мерки недолго. Куда-то спешите?

— Мне неуютно у тебя.

Савва заварил кофе и ухмыльнулся.

Через двадцать минут мерки были сняты. Молодые ассистентки Зальцмана знали свое дело.

— Сразу можешь не платить.

— Кредит? Пряжкин заплатил за мой ужин. Валерка угощает водкой. А ты открываешь кредит. Что с вами случилось? Валерка останется у тебя. Не возражаешь?

Перспектива увидеть чужую блевотину отразилась в глазах Зальцмана ужасом. Скорее всего, ночью Валерку одолеет тошнота. Факт, утром диван будет не в лучшем виде.

— Пусть спит. — Согласился Савва, досадуя, что не догадался уложить друга где-нибудь в углу.

Редактор ничего не хотел слышать про задержку статьи г-на Лобова. Петр Андреевич нервничал, повышал голос, стучал ладонью по столу. Сазаров смотрел в окно.

— Петр Андреевич, распорядитесь насчет аванса.

Редактор запнулся на полуслове. Он снял очки, протер стекла и удивленно уставился на Сазарова.

— Виктор, твои статьи хороши. Очень хороши для нашей маленькой провинциальной газетки. Но они не делают погоду в этом доме. — Редактор развел руками. — Понимаешь?

Сазаров понимал. Но ничем помочь Петру Андреевичу не мог. Не хотел. Как только редактор упомянул, благодаря кому Виктор работает в газете, разговор стал ему не интересен.

— Так как, распорядитесь?

— Сколько? — Устало спросил редактор, доставая портмоне…

Сазаров вышел из редакции газеты в скверном настроении. Статьи г-на Лобова представляли полный бред. После литературной обработки, доводки и дополнений, они выглядели более сносно. По крайней мере, их можно было читать. И все довольны. Лобов — тем, что статьи читают, Петр Андреевич — тем, что газета выходит. Сазаров получал копейки. Грёбанный круговорот вещей в природе.

Что-то менять он не собирался. Г-н Лобов числился среди главных учредителей газеты. Тут не многое поменяешь. Своё положение он воспринимал спокойно. Редактор был в большей зависимости. Сазаров мог в любой момент уйти. Такое случалось в прошлом, могло произойти и в будущем. А Петр Андреевич был привязан к газете. Он ее создал, и уходить ему было некуда.

Два года назад Пряжкин заявился к Сазарову и сказал, что для него есть работа. Виктор не стал отказываться. Не стал доискиваться причин, благодаря которым все так сложилось. Стечение обстоятельств, решил он. Позже кое-что прояснилось. Пряжкин в то время переживал бурный роман с дочерью г-на Лобова. Их познакомил Зальцман. От Пряжкина она узнала про Сазарова, на тот момент безработного журналиста. Она тут же похлопотала за него перед отцом. («Ну не сложилась карьера в Санкт-Петербурге. Ну, пьет человек, с кем не бывает. А журналист он хороший!») Дело тянулось полгода. Грянули выборы мэра. И г-н Лобов быстро смекнул, как можно использовать благодарность журналиста.

Странно все сложилось. Влечение нимфоманки (дочь Лобова мечтала снять штаны со всех знакомых мужчин), обернулось временной стабильностью в жизни спивающегося журналиста. А благодарность журналиста послужила причиной дружбы нынешнего мэра с г-ном Лобовым. Вроде бы долги оплачены. Но Петр Андреевич правку статей г-на Лобова почему-то каждый раз поручает Сазарову.

Виктор пересчитал деньги. Не густо. Неделю назад пришлось заплатить за квартиру на месяц вперед. Деньги одолжил Пряжкин. Надо вернуть ему часть. И за ужин заплатить. Решено. Вечером ужинаем в «Старом доме». Пряжкин удивится.

Сазаров усмехнулся и закурил.

Когда-то Пряжкин занимал у меня. Все изменилось. Мир. И мы. Мир стал тверже. Наверное, таким он был всегда. Железобетонным. Мы стали менее прочны. Играем в вечную игру — лбом об стену. Либо разбиваем голову, либо пробиваем стенку… Некоторые ищут чёрные ходы. Подставляются, лизоблюдничают, пытаются трахнуть других, но, в конечном итоге, трахают сами себя. Результат всегда один — за стеной другая стена. И разница лишь в том, что у одних разбиты лбы, а у других боль в заднице. Пресловутый выбор, долбанная, развращающая альтернатива. Хорошее — враг лучшего!

Рассмеяться бы, да что-то тошно. Сколько упущено, пока бился головой. Сколько мимо прошло, а ты не заметил, не оценил. Принял за бесценок, за безвкусную безделушку.

За спиной три года семейной жизни, работа в престижной крупной газете. Развод и увольнение. Бывшей жене оставляешь все имущество, на работе — безупречную репутацию. В активе — пустые карманы и клеймо алкоголика. Все начинаешь с начала, на пустом месте. Тебе тридцать пять, снимаешь маленькую квартирку в провинции, работаешь в мелкой газете, купленной с потрохами г-ном Лобовым. Относишься к этому не серьезно. Приходишь на работу с опозданием на час. Уходишь в обед. Где еще уважаемый Петр Андреевич найдет такого идиота, готового за копейки корпеть над статьями г-на Лобова? Вечером пустой разговор с незнакомцем за рюмкой в баре. Встречи с друзьями, которые приводят к тяжелым запоям. В общем, все как у людей. Только куда делось ощущение внутренней прочности? Кто-то скажет — неудачник. Плюнуть такому в лицо.

До вечера Сазаров сидел в кафе. Смотрел в окно на голубей. Мороз и голод сделали их необычайно наглыми. Они сбивались в стайки и жались на автобусной остановке к самым ногам людей. Голод поборол страх. Инстинкт выживания вошел в противоречие с самим собой. Кто-то кидал голубям семечки и крошки хлеба. Кто-то — дымящийся окурок. Вспомнился Хичкок. «Птицы». Жуть. За голубями пристально наблюдал облезлый серо-рыжий кот…

Валерка устроился возле стойки бара. Увидев Сазарова, он заказал рюмку водки и бутерброд с ветчиной.

— Вот и пресса пожаловала. Выпей.

Сазаров выпил.

— Ты как здесь? — Он вдруг ощутил голод и с жадностью откусил приличный кусок бутерброда.

— Не знаю. — Валерка тряхнул головой. — Проснулся утром у Зальцмана. Ничего не помню. Как я у него оказался?

Сазаров позавидовал. Напиться до беспамятства, погрузиться в черное небытие, и вернуться в новый день с разумом младенца, не ведающего за собой греха, — тут есть чему завидовать. Сазарова обычно тошнило. На утро он помнил все. Головная боль и стыд.

— Сегодня за ужин плачу я.

— Неужели? — Усмехнулся Валерка. — Продал свое перо?

— И очень удачно.

— Так и душу дьяволу недолго заложить.

— Пряжкин пугает меня циррозом печени, ты — муками ада. Есть о чем подумать. Но не сейчас.

— Ты слышал? — обратился Валерка к бармену, — мы закажем все фирменные блюда вашей паршивой кухни.

— Фирменные блюда стоят приличных денег. А насчет паршивости… Что-то я не замечал, что бы вы предпочитали ужинать в другом месте.

Бармен невозмутимо протирал бокалы белыми салфетками.

— Здесь нам самое место. «Старый дом» как раз для таких маргиналов как мы.

— Опять все запишите на счет хозяина?

— Ты испортил мне настроение. — Ответил Валерка.

Они сели за пустой столик. Валера принял из рук официанта бутылку водки.

— «Crystal». Отлично. Удивим Пряжкина.

Он заказал самые дорогие блюда. Сазаров, отметив про себя, что, оплатив заказ, у него еще останется немного, после недолгого раздумья заказал два пирожных.

— Зачем? — Удивился Валерка. — Закусывать этим водку — извращение.

— Для птиц.

— Ты меня пугаешь. Если тебе пришла в голову такая блажь, то почему бы не заказать сразу целый торт?

Сазаров щелкнул пальцами.

— Времена не те.

— Об этом не беспокойся. Идея бармена не плоха. Запишем на счет Пряжкина. Не так часто мы это делаем.

— Когда-нибудь мы его разорим.

— Это его проблема. Я бы на его месте не угощал бесплатно старых друзей. Выпьем за расточительную бескорыстность. — Он наполнил рюмки.

— И за г-на Лобова.

— Он-то тут причем?

— Пока у него чешутся руки написать хорошую статью, мне есть на чём заработать.

— Все мы паразиты.

Через час Валерка сник. Уронил голову на руки и уснул. Сазаров со злорадством ощущал в себе состояние, когда пьешь и не пьянеешь. Жуткое состояние. Позже оно обязательно сыграет скверную шутку. Земля уйдет из-под ног, и тело перестанет слушать разум. Утром будет хуже обычного.

Сазаров затушил сигарету и выпил…

Утром пятого февраля Сазарова разбудил телефонный звонок.

— Готов? — Голос в трубке отозвался головной болью.

— К чему?

— Сегодня турнир. Мы заявлены. Забыл?

Сазаров минуту раздумывал.

— Может, откажемся?

— Ты доставишь такое удовольствие Пряжкину? — Не поверил Валерка.

Сазаров положил трубку. Прав Валерка. Отказываться не стоит.

Администрация города и дирекция городского Дома Культуры организовали любительский турнир по боксу. Призовой фонд составил пятнадцать тысяч. Г-н Лобов не поскупился. Чествовать финалистов будут в «Старом доме». Принять участие в турнире мог любой желающий мужчина не старше сорока лет. Месяц назад о турнире была опубликована статья в газете. Заявки потекли рекой. Пряжкин заключил пари с Валеркой. Если Валерка дойдет до полуфинала, Пряжкин выставит три бутылки коньяка по 300 баксов за бутылку, — цена его уверенности. Валерка, подавая заявку, включил в список соискателей дармовых призовых Сазарова. Идея бредовая. До финала им не дойти. Рассчитывать на призовые не приходится. Но три бутылки коньяка…

Зальцман был откровенен:

— Вас обоих вынесут в первом раунде.

После звонка друга Сазаров принялся готовиться к турниру. Подготовка — отказ на один день от сигарет и просмотр на видео лучших боев тяжеловесов…

Зал ДК был полон. На сцене возвышался ринг. Компетентное жюри расположилось в первом ряду. Начальник городской милиции, заместитель мэра — кандидат в мастера спорта по дзюдо, и какой-то сантехник, в прошлом имевший второй разряд по боксу. Он принес три бутылки пива и теперь раздумывал, как бы незаметно выпить. Соседство с начальником милиции его беспокоило.

В первом же бою Валерка получил два нокдауна и рефери остановил бой.

Сазаров осознавал глупость своего решения. К черту все, думал он, перелезая через канат. Упаду под первым ударом. Специально лягу. Курить хочется.

Продержался он два раунда. Соперник разбил ему бровь.

Умывшись, Валерка растянулся в раздевалке на лавке. От него несло перегаром.

— Как тебя на ринг пустили? — Сазаров умылся, переоделся.

— Мятные леденцы. — Открыл секрет Валерка. — Жаль. Коньяк нам не видать. Надо завязывать с этим.

— С чем?

— Со всем. — Валерка сделал неопределенный жест рукой. — Позавчера познакомился с одной. Молода, красива. Посидели в кабаке до полуночи. Проводил ее до дому. Она пригласила зайти к ней. — Он усмехнулся. — Только в квартире я сообразил, что надо бы вино на стол поставить. Вышел в ночной магазин. Фонари не горят. Кругом тьма. Добрался до центральной улицы. Купил вино, конфет шоколадных. Тут началось самое интересное…

— Забыл номер дома?

— Я его не запомнил. Кругом тьма, дома все одинаковы.

— Такое может случиться с каждым.

— Ты ничего не понимаешь. Что она обо мне подумала? Сбежал, импотент… А если я встречу ее в городе? Как я буду ей в глаза смотреть?

— Как всегда. Ничего не помня, ничего не понимая.

— Пошел ты…

— Ты прав. Пойду.

— Встретимся в «Старом доме». Пряжкин человек. Может все-таки выставит одну бутылку. Ты как думаешь?..

Выйдя из раздевалки, Сазаров услышал глухой рев. В главном зале начался финал. На ринге сошлись два охранника из частной конторы г-на Лобова. Круг замкнулся — деньги к деньгам.

Ударил гонг. Рев. Первый раунд окончен.

Коридоры ДК пустовали. Все в зале. Перед входными дверями стояла тощая вахтерша. Она уставилась в миниатюрный экран переносного телевизора и смотрела какой-то сериал. Бокс ее не интересовал.

Сазаров поднялся на третий этаж. Здесь располагались маленькие репетиционные залы, радиорубка, театральная мастерская. Он услышал мелодию. Гитарный перебор. Пошел на звук. Перед дверьми без таблички остановился. Музыка стихла. Он открыл дверь. Небольшой зал. Четыре окна, сквозь которые сочился свет мутного зимнего солнца. Из мебели в углу лишь стул. На стенах большие зеркала. На стуле — дешевый магнитофон и сумочка. В центре зала, спиной к нему, — женщина. Бежевое платье с глубоким вырезом на спине. Края выреза обрамляли кружева, скатывались в длинный подол платья и венчали его ажурным полукругом. Кружева украшали и длинные рукава платья. Они колечками схватывали запястья рук. Волосы стянуты в тугой узел на затылке. Из узла они длинным хвостом ложились на обнаженную спину женщины.

Пауза затянулась. Она ждала. Вот правая рука ее дрогнула. Она подняла руку к узлу волос. Большой палец прижат к ладони. Остальные изящно выпрямлены. В левой руке раскрылся белый веер. Магнитофон щелкнул, и гитарный перебор залил маленький зал. Женщина сделала шаг и…

Руки ее ожили. Они взметались вверх, и веер порхал вдоль ее стройного тела. Ножки ее отбивали удивительный ритм, вторя гитарам. Резкие проходы по залу, взлет подола, открывающего на секунду бледные ноги, и… пауза. Медленный поворот. Склоненная голова, сложенный веер, плавное скольжение рук. И снова резкий взлет подола и быстрый ритм движений…

— Фламенко.

Сазаров непонимающе смотрел ей в лицо. Она улыбалась. Худое лицо, заостренный подбородок. Изогнутые брови, подведенные тушью. Нос с намеком на горбинку. Губы в помаде, отчего они кажутся больше и чувственнее. Серые глаза. Капельки пота на лбу. Выбившийся из узла локон волос прилип к губам.

— Фламенко.

— Красиво. — Сказал он и достал сигареты.

— Здесь нельзя. У вас бровь разбита.

— Знаю. Это…

— Подождите, — она быстро направилась к стулу, достала что-то из сумочки и вернулась. — Вот. У меня больше ничего нет.

Она приложила к его брови платок, смоченный духами с резким ароматом. Сазаров вздрогнул как от ожога.

— Ничего страшного. Где это вас так?

— Я был одним из них. — Сазаров указал на пол.

— Не понимаю. А, турнир?

— Несостоявшийся претендент на призовые деньги.

Представился Сазаров. Он узнал ее. Невольная пассажирка серого фольксвагена. Взгляд при свете фар.

— Что вы делаете сегодня вечером?

— Вас это сильно интересует? — Вопрос ее не удивил. Улыбка стала бледнее.

— Нет. — Признался Сазаров. — Вечером будут чествовать победителей в «Старом доме». Составите мне компанию?

— Вы не победитель.

— Понятно. А вы принимаете приглашения только от победителей?

— Мне нравятся мужчины, которые могут чего-то добиться.

— Я всегда ходил в проигравших.

— Когда придете домой, обязательно воспользуетесь йодом.

— Вы примите мое приглашение?

— В «Старом доме» сегодня не будет свободных мест. Вы сами сказали, что там будут праздновать победители. А вы не из их числа. — Она собралась закрыть дверь.

— Для нас места найдутся.

— С такой уверенностью, — она задумчиво посмотрела в его глаза, — нельзя быть всегда среди проигравших. Я приду. В восемь вечера ждите меня перед входом в «Старый дом». Теперь мне пора переодеваться.

Она подарила ему очаровательную улыбку и закрыла перед носом дверь.

Глава 2

Отступление 2

Несколько раз курил каннабиас.

Из напитков — дорогая водка, сухие марочные вина.

Коньяк — мимо.

По причине невозможности ограничиться двумя бокалами. (Мерить выпитый коньяк бутылками — моветон.)

А виски… лучше бутылками. Пусть моветон, зато по-настоящему.

Никогда не пробовал наркотики — кокаин, героин, что там ещё?, в общем, всю эту хрень. Не знаю, что такое анаболики.

У меня есть библиотека в две с половиной тысячи томов.

Я не слежу за котировками на бирже, не связан с криминалом.

А теперь самое смешное.

СМИ, освещающие «светскую жизнь», TV, и модные «гламурные» течения в литературе, пытаются убедить меня в том, что моя жизнь НЕ УДАЛАСЬ.

(Из жёлтой папки, «Маргинал и Кошка»)

Глава 2

Сазаров нервничал. Валерка с расспросами не приставал. В центре зала «Старого дома» танцевали люди. Пряжкин что-то оживленно рассказывал Юле. Они расположились возле стойки бара. Изредка его отвлекали официанты, он бросал им что-то резкое и продолжал развлекать Юлю.

Победитель турнира шумно праздновал победу в компании друзей, и, похоже, в ход пошли призовые.

— Она красиво танцует.

Сазаров мрачно посмотрел на друга. Столик располагался в самом углу, и они отлично видели весь зал.

— Я ничего не спросил. — Поспешил добавить Валера.

— Она стриптизерша, — Сазаров выпил, — это ее работа.

— Кого это волнует?

— Пошел к черту!

— Не понимаю… Как она согласилась придти с тобой? Если бы ее привел Зальцман или Пряжкин, тут было бы все ясно. Но ты… Вы давно знакомы?

— Несколько часов.

— Врешь.

— Отстань. Налей водки… Ты не заметил одну деталь. Пришла она со мной, но весь вечер проводит не за нашим столиком.

— Тебя тревожит такая мелочь?

— Нет.

— Я бы не думал об этом. — Валера наполнил рюмки водкой. — Она великолепно танцует. Я не встречал еще женщины, которая, имея в чем-то превосходство, не пользовалась бы этим. Такое поведение заложено в женской психологии. Приходится с этим считаться.

— Пить будешь, или мне одному предстоит осушить бутылку?

— Такой радости я тебе не доставлю.

К столику подошел Зальцман.

— Мне тоже налей. — Его раскрасневшаяся физиономия чему-то ухмылялась. Он с трудом удерживал равновесие. Какая-то девица изо всех сил поддерживала его. — Знакомьтесь, Марина.

Представил он подругу и покачнулся. Сазаров молча кивнул. Валера был более любезен. Он встал и предложил Марине сесть. Она тут же отпустила Зальцмана, который вынужден был опереться о стол. Сазарову пришлось усаживать Савву.

Ему только сок, — напомнил он Валерке.

Нет, — запротестовал Зальцман, — хочу водку.

Ты на ногах не стоишь. — Зло отрезал Сазаров.

На себя посмотри. — Обиделся Савва. — Я буду пить водку!

Валера смешал ему водку с яблочным соком.

Это его совсем убьет. Может, закажем ему кофе? — Сазаров посмотрел на Марину.

Ничего с ним не случится. — Марина закурила и поставила рюмку ближе к Валерке.

Тот усмехнулся. Марина взглянула на танцующих.

— Эта девушка, которая так выделывается, кажется, она пришла с вами?

Ты о ком? — Савва выпил, сморщился. — Гадость! Где Пряжкин?! Почему в его кабаке предлагают такое пойло?

Здесь всегда хорошая водка, — успокоил Сазаров.

Да? Значит, я действительно пьян. Мне показалось, что я выпил разбавленный самогон.

За соседним столиком разбили бокал. Официант тут же все прибрал. Потом доложил Пряжкину. Пряжкин на секунду нахмурился, взглянул в сторону столика, где позволили себе такую оплошность. Заметив Сазарова, он улыбнулся. Юля тоже обернулась, кивнула, но, заметив Марину, сощурила глазки.

Она хорошо танцует. — Марина выпила. — Приезжая?

Почему? — Удивился Валера.

Сазаров наблюдал за ними с плохо скрываемой иронией.

Я не встречала ее раньше. В городе не так много мест, где можно потанцевать. Поверьте, я бы ее заметила.

В тебе говорит знаток. — Сказал Сазаров.

Или скрытая зависть. — Савва пытался попасть вилкой в кусок жареного мяса. Лоб его покрылся испариной.

Марина удивленно на него уставилась.

Я ей действительно завидую. Я сама не плохо танцую. Но она… Она профессионалка?

Стриптизерша.

Сазаров ожидал удивления, разочарования.

Понятно. У нее природная пластика. Сразу заметно. А еще отличная школа. Вы нас познакомите?

Зачем тебе? — Савва отложил вилку в сторону и взял ложку.

Не понимаешь? Вы ведь друзья Пряжкина? Мне Савва говорил…

И очень близкие. — Юлька уселась за столик, не ожидая приглашения. Сазаров не был удивлен. — Что вы пьете? Водку? Я тоже буду. С Пряжкиным невозможно разговаривать. У него сегодня голова забита какими-то идиотскими идеями. Марина, сделай одолжение, оставь нас на минуту. Мне надо поговорить с ними об одном важном деле.

Такой бесцеремонности никто не ожидал. Но Юля мило улыбнулась. Марина ответила ей тем же.

Конечно, дорогая. Ты же знаешь, я на чужую территорию не хожу без приглашения. — Марина потушила сигарету. — Я скоро вернусь.

Кто пригласил эту суку за столик? — Напустилась Юлька на мужчин, как только Марина ушла. — Я у вас спрашиваю или у стенки?

А в чем, собственно, дело? — Подал голос Савва. — Я пригласил, ну и что?

Не ожидала от тебя, Савва. Придти со шлюхой в приличный ресторан…

Она не шлюха. Марина прекрасная женщина, добрая и… У нее прекрасная фигура. Она великолепная модель, — понесло Савву. — Я предложил ей работу в ателье. Да. Ну и что?.. Кто-нибудь нальет мне выпить?!

Да ну тебя… По-моему, вы пропили свои мозги! — Зло сказала Юлька. — Дурачье.

Ты чего так взъелась? — Валера через силу сдерживал смех.

И Пряжкин ваш тоже идиот! — Она одним глотком опустошила рюмку и встала. — Если что, я возле бара!

Бросила она небрежно.

Вечер начинает превращаться в комедию. — Сазаров выпил. — Иногда женщин не понять.

Их не надо понимать, — Зальцман мутным взглядом смотрел перед собой. — Их любить надо.

Сазаров его не слушал. Марина и Вика танцевали. Вокруг них танцевали еще человек десять, но Сазарову они казались смазанными оттисками с танца этих двух женщин.

Савва уронил голову на руки. Сазаров пересадил его ближе к стенке. Зальцман тут же уснул. Ни громкая музыка, ни шум за соседними столиками не могли ему помешать пребывать в состоянии полного отчуждения.

Пряжкин так и не выставил коньяк. — Разочарованно сказал Валерка и взглянул на спящего Савву. — Не много ему надо. Завидую.

Тебе этого мало? — Удивился Сазаров. — Наливай.

Я тебя знаю не один год, Виктор. Надеюсь, ты будешь держать себя в руках, по крайней мере, до тех пор, пока не проводишь ее?

Обещаю. — Засмеялся Сазаров.

Ему впервые за весь вечер стало легко. Валерка осторожно тронул синяк, расплывшийся под левым глазом.

Выглядим мы не лучшим образом. Не беда, шрамы украшают мужчин.

Шрамы, но не синяки.

Ты видел последний бой Тайсона? Он сдает позиции.

Не видел… Давно мы на рыбалке не были. Летом надо обязательно съездить. Позовем Савву, Пряжкина…

Не рыбалка будет. Ты знаешь Пряжкина. Он пригонит целый фургон всякой всячины, и рыбалка превратится в выездной филиал его кабака.

Музыка на миг смолкла, шум голосов взметнулся волной, громче зазвенели бокалы.

— Вот и женщины. — Валерка встал. — Вика, вы все-таки решились присоединиться к нам? Рад. Марина, мое почтение, присаживайтесь… Что будете пить?

Водку. — В отсутствии Юли, Марина чувствовала себя раскованнее. Она закурила.

— Я тоже. — Вика села рядом с Сазаровым. — Только чуть- чуть. Я давно так не танцевала.

Неужели? — Сазаров помрачнел.

Правда. — Вика на секунду стала серьезной. — Для души…

Сазаров почувствовал озноб.

Спасибо тебе. — Неожиданно шепнула Вика.

Он выпил и встал.

— Ты куда? — Подозрительно спросил Валера.

— Закажу еще что-нибудь.

— Не задерживайся. — Вика с усмешкой посмотрела на него.

Сазарову захотелось сказать что-то гадкое, но он не нашелся. Ушел. Возле стойки бара он столкнулся с Пряжкиным.

— Что случилось с Юлькой? — Пряжкин пил коктейль и курил. Серебряная зажигалка небрежно лежала на стойке.

Сазаров щелкнул ею несколько раз.

— Ревнует.

— Кого?

— Не знаю. Всех нас. Странная она.

— Идиотка.

— Идиотом она считает тебя.

— Может она права?

— Наверное.

Пряжкин усмехнулся.

— У тебя нет настроения. — Он кивнул бармену, и тот сделал еще один коктейль. — Выпей.

— Что здесь?

— Водка, вермут, сок, еще что-то. Какая разница?

Сазаров попробовал.

— Ну как?

— Дерьмо. Лучше чистой водки ничего нет.

— Дело вкуса.

— Скорее привычки. — Сазаров выпил коктейль и посмотрел на бармена. — Любезный, мне водки.

Пряжкин облокотился на стойку.

— Наши привычки формируют вкус.

— Обойдемся. — Сазаров посмотрел по сторонам. — А где Юля?

— Ушла. — Пряжкин затушил сигарету. — Я разговаривал с Лобовым. Он хвалит тебя.

— К черту Лобова! Править чужие, глупые, никчемные статьи, разве этого я хотел?

— Сожалеешь?

— Ни о чем. Нет, вру. Конечно сожалею.

— О чем?

— Не могу напиться до беспамятства. Тошнота, и я все помню.

— Надо было в университете меньше читать Сартра. Кто она?

— Ты о ком?

— О твоей новой знакомой.

— Вика.

— Это только имя.

— Она танцует стриптиз по выходным в каком-то кабаке в Питере.

— Этого мало.

— Для чего?

— Она провела с тобой весь вечер, а ты ничего про нее не знаешь.

— Я не хочу знать… Кстати, мы тут летом на рыбалку собрались.

— Я поеду. А куда?

— Какая разница? — Сазаров устало посмотрел в зал. — Пойду я.

— Еще рано.

— Надоело мне здесь. Ты не обижайся. Все было замечательно. Валерке скажи, зайду к нему на днях.

— Опять в своей норе спрячешься?

Сазаров промолчал.

— Может, выпьешь еще?

— Последнюю, — согласился Сазаров.

Он безразлично смотрел, как искрится снег в свете фонарей, освещающих вход в ресторан. Домой не хочется. Возвращаться в ресторан — тем более. Лучи фар, проезжавших мимо машин, выхватывали из мглы кружащиеся снежинки.

— Уходить, не попрощавшись — твоя привычка?

Сазаров обернулся.

— Куда пойдем? — Вика зябко куталась в короткую шубу из волчьего меха.

Простой вопрос. Почему на него иногда так трудно ответить?

— Ко мне. — Виктор закурил. — Не возражаешь?

— У тебя хорошие друзья. Я давно так не отдыхала. Они встретили меня как хорошую знакомую. Спасибо тебе. Нам больше некуда пойти?

Она смахнула снег с его плеч.

— Я бы выпил еще… Ты красиво танцуешь.

— Это моя работа. — Вика усмехнулась. Сазарову стало неловко. — Пить тебе больше не следует. Где твой дом?..

В коридоре на стене висел огромный лист ватмана. На самом верху выделялась жирная надпись: «Желай что хочешь, но только уходя». Лист был весь исписан, — где шариковой ручкой, где цветными маркерами, а где и губной помадой. Номера телефонов и адреса, цитаты из каких-то книг, пожелания всего наилучшего и откровенные оскорбления в адрес хозяина. Сазаров не раз подумывал о том, что надо бы снять лист. Но новые надписи с упорным постоянством наплывали на старые, сжимались, горбатились, выискивая чистые клочки пространства. Лист ватмана, хранящий в себе частички чьих-то жизней, надежды, злобу, разочарование, — превратился в мозаику мироздания.

Вика мельком взглянула на лист.

— А у тебя бывает весело, — заметила она и прошла в комнату.

— Ты даже не представляешь насколько! — Тихо сказал Сазаров и отправился на кухню.

Ему хотелось выпить и уснуть.

Он сидел возле стены на полу. Рядом стояла полупустая бутылка испанского «каберне» и пепельница. Свет уличных фонарей проникал в комнату размытым бледным маревом. Он курил. На диване спала незнакомая женщина. Вика. Это только имя.

В его квартире женщины появлялись часто. Они приходили вечером, утром исчезали, оставив после себя легкий аромат духов и мокрые полотенца. Некоторые возвращались через несколько дней, но только для того, чтобы уйти навсегда. Он никого не удерживал. Зачем? Однажды он сделал попытку. Ничего хорошего не получилось. Результат — грязный развод, боль, и он три года не видел сына. Тени. Тени прошлого…

По вечерам, когда ты один и не очень пьян, они как химеры выползают из темных углов, впиваются в душу острыми когтями и терзают твою память. Настоящее краснеет от стыда и отступает под их натиском. Действительность растворяется в несбывшихся надеждах, и сожаление, мерзкое, противное, захватывает тебя. Оно ведет тебя в лабиринты прошлого, где каждый миг кровоточит, каждая секунда вызывает желание все исправить…

Это травит тебя.

Но каждый раз ты находишь в себе силы все принять, так как есть.

Какое требуется усилие отказаться от ничтожной, беспочвенной, но сладкой надежды все исправить. И уйти от соблазна предать самого себя…

Этого вполне достаточно, чтобы больше не пытаться.

Сазаров затушил сигарету. Завтра утром он заварит крепкий кофе. За завтраком она будет что-то говорить, а он отрешенно смотреть в окно. Потом она уйдет…

— Почему ты не спишь? — Накрывшись одеялом, Вика сидела на диване. — Налей мне. Ты много куришь. Я заметила. Это вредно.

Не спит. Давно? Начнешь отвечать и получится ночной разговор, когда мысли рвутся на язык, и любое сказанное слово приобретает вдруг совсем иной смысл.

Он сходил на кухню, вернулся с бокалом.

— Иди ко мне. — Вика пригубила вино. — Не сиди один. Говорят, лунный свет может свести с ума, если смотреть на него в полном одиночестве.

— Луны не видно. Снег идет.

— Когда нет луны, сойдут и фонари. Не сиди один.

Сазаров усмехнулся. Какой тон, какая уверенность. Откуда это в них?! Книжек начитались? Думают, в жизни тоже все так — пошленький романтизм, освещенный светом фонарей? Что они знают и умеют, имея красоту и молодость? Впрочем, это не мало, чтобы бойко торговать собой. Хорошо заменяет отсутствие таланта в чём либо ещё…

Жизнь не пошленькое удовольствие. Она — удар, который всегда надо уметь держать.

Сазаров посмотрел на нее. Она ждала.

О чем я думаю?! К чему эти глупые мысли? Она в моей квартире. Стоит ли думать о чем-то другом?

Он присел рядом с ней. Ее лицо, размытое полумраком, лишенное конкретных очертаний, показалось ему в эту минуту таким знакомым, близким. Прошлое… Тени… Он тут же прогнал эту мысль. Нет прошлого. Есть только всепоглощающее сейчас…

Г-н Лобов внимательно читал статью. Сазаров ждал без интереса. Петр Андреевич с укоризной смотрел на него.

— Да, умеете вы, Виктор, преподнести сюрприз.

Удовлетворенно заметил Лобов.

Петр Андреевич облегченно вздохнул. Сазаров закурил. Слова, подумал он. Конечно, через какое-то время они обернутся парой хрустящих бумажек, которые позволят провести один-два вечера в «Старом доме» и частично расплатиться с Зальцманом за костюм. Но сейчас это только слова, напоминающие сытое мурлыканье жирного кастрированного кота, который с удивлением обнаружил в своей миске вместо воды сливки.

— Вы, Петр Андреевич, очень умны, раз сумели привлечь в редакцию такого человека, как Виктор. — Лобов отложил статью.

Петр Андреевич покраснел. Сазаров знал — редактору невыносимо присутствие Лобова.

— Отличная статья. — Лобов улыбнулся. Кот, подумал Сазаров. Ей-богу, жирный, сытый кот. — Она должна появиться в следующем номере.

Лобов замолчал, давая редактору возможность возразить. Петр Андреевич не возражал.

— Вот и отлично. — Лобов встал. — Виктор, я бы хотел встретиться с вами через неделю. Позвоните мне, у меня есть для вас одно предложение.

Лобов ушел. Петр Андреевич смущенно посмотрел на Сазарова.

— Вот как бывает. — Сказал он.

— Да, бывает.

Выглядел Пётр Андреевич жалко.

Надо встать и уйти. Прекрасно понимая, что смущает редактора, Сазаров продолжал сидеть и курить. Он ждал.

— Лобов перечислит деньги на счет редакции через неделю, — вздохнул Петр Андреевич и достал портмоне. — Я почему-то уверен, ты не можешь так долго ждать.

Сазаров усмехнулся, молча взял деньги и, не считая, сунул в карман рубашки.

— Хочу дать тебе совет, — остановил его в дверях редактор. — В разговоре с Лобовым не иди напрямик. Поверь мне, сегодня прямая дорога не всегда самая короткая. Парадокс, знаешь ли.

Жертвы, подумал Сазаров, выходя из редакции. Всегда жертвы. Улыбнись, промолчи, солги, откажись от чего-то, — и жизнь наладится.

Наладится ли?

Он зашел в кафе напротив магазина «Видео-Арт», пообедал, выпил рюмку водки. Посетителей в кафе было немного. За стойкой скучала барменша, лицом напоминавшая испуганную птицу. Она была в возрасте и не очень вежлива. Сазаров заказал кофе. Надо дождаться закрытия магазина и встретить Валерку на улице. В другое время он бы не раздумывал. Но сегодня не хотелось видеть Аленку. Встреча с Лобовым — пренеприятнейшее начало дня. Не стоит усугублять скверное настроение собственной ложью. А Аленке придется лгать. Иначе нельзя. Почему? Всегда найдется десяток ответов, и ни один не будет честным до конца.

Жертвы. Пытаешься устроить свою жизнь — жертвы. Пытаешься кого-то не обидеть — жертвы. Чья-то глупость заставляет тебя идти на компромисс с собственной совестью — высшая жертва, принесенная на алтарь уродливого божества человеческой морали. Жестоко губить надежду!

А если надежда беспросветно тупа, если сама жизнь отнимает у нее право на существование, то должен ли ты поддерживать ее огонь, который питается нашей способностью сострадать?! Казалось бы, зайди в магазин, ответь резко и прямо, погаси тлеющие угольки надежды, не дай ни одного шанса. Легко? Лгать легче. Удобнее. Не так страдает собственная совесть. Опять жертвы…

— Чепуха. — Валерка выпил и с удовольствием стал уплетать тушеное мясо с овощами. — Выпей и не забивай голову всякой чепухой. Смотри на вещи проще. Аленка женщина не глупая. Ты зря в чем-то сомневаешься. Она все понимает.

Официант подал шашлыки.

— Н-да, — протянул Валерка. — Не будешь ты жить по-спартански.

— А зачем? Не хочу. Кому это надо? Ты сам хотел бы жить по-спартански? Отказывать себе в чем-то, чего-то не делать, чего-то не хотеть?

— Нет, — честно признался Валера. — Но я бы смог.

— Какая уверенность. Я не смог зайти к тебе в магазин. Пустяк. Не смог встретиться с женщиной, которая… Куда делась моя уверенность?

— Не говори глупостей. Ну и что? Что теперь, на стенку лезть?! Что будет, если мы начнем по поводу и без о чем-то сожалеть? — Он поднял рюмку. — Ты скверный человек. С тобой невозможно разговаривать. Скучно. Надо Зальцману позвонить. Вот кто умеет радоваться жизни. А потом к Пряжкину заглянем… Кстати, твоя бывшая звонила вчера. Второй раз за три месяца.

— Да?

Не интересно. Но не хочется разочаровывать друга.

— Ты бываешь непростительно глуп. Если спустя столько времени женщина что-то вспоминает, значит, ее настоящее хуже прошлого. Кого ты обманываешь? Не говори мне, что это пустяк. Знаю тебя. Ты все еще не равнодушен. И это ее шанс.

— Как насчет ненависти, обиды?

— Эмоции. Ты говорил, что уже давным-давно все забыл и простил.

Простил? Сазаров выпил. Простил. Разве можно не простить ветер, который унес воздушный змей?! Разве можно не простить море, которое позволяет щепкам-кораблям скользить по темным холмам волн, а потом своевольно губит эти щепки, словно насмехаясь над бессилием людей перед величием природы?

Он думал, что сможет не простить. Жгучая обида, оскорбленное самолюбие. Агония умирающей любви.

Они оказались слабы, эти прочные канаты, не выдержав натяжения времени. Один за другим они беззвучно лопались, и лишь тоненькая нить памяти, — сын, выдержала. Простил. По-другому и быть не могло. И все же Валера не прав. Простить — простил, но не забыл.

— Я дал ей номер твоего «сотового».

— Давай выпьем и позвоним Зальцману. — Сазаров затушил сигарету…

Ночь выдалась морозной. Черноту неба не могли рассеять точки звезд. Снег хрустел под ногами и искрился в рыжих пятнах света редких фонарей на объездной дороге.

Пряжкин по телефону вызвал такси и уехал с изрядно захмелевшим Зальцманом в «Старый дом».

— Через час не появитесь, — заявил он Сазарову, — отправимся вас искать. Не задерживайтесь. Столик будет накрыт.

Проводив такси, Сазаров вернулся в придорожное кафе. Валерка ждал за столиком. Зал был пуст. В такое время посетители редко заглядывали сюда. Разве что, какой-нибудь уставший водитель — дальнобойщик остановится и заглянет на чашку кофе прогнать сон.

— Они будут ждать нас через час.

— А Пряжкин говорит, — усмехнулся Валера, — что это меня трудно остановить! Раз будут ждать, приедем. Столик накроют? Отлично… Хочешь, я открою тебе секрет?

— Не люблю секреты, — Сазаров выпил.

— Я никогда не мечтал иметь свой магазин, — начал Валерка, не обращая внимания на слова друга. — Наверное, во мне умер неплохой кинокритик, как думаешь, а?

— Ничего не думаю. — Сазаров уставился в черный проем окна. — Надо было с ними уехать.

— Представь, я хотел учиться в музыкальной школе. Родители думали иначе. Может, они и правы, у меня нет слуха. Я до сих пор хочу научиться играть на саксофоне. Смешно?

Сазаров посмотрел на него с удивлением.

— Ты напился. Саксофон тебе не подойдет. Купи ударную установку и барабань на здоровье без умолку днями напролет. Пока какой-нибудь спившийся сосед не пристрелит тебя.

— Ты цинично превратил все в хохму.

— Выпей, — посоветовал Сазаров.

Через полчаса он вызвал такси и отвез Валерку в «Старый дом». Сославшись на головную боль, он отказался от предложения Пряжкина провести ночь в ресторане.

Мороз щипал щеки, хмель таял, и некуда было спешить. Ночной город успокаивал. По центральной дороге проносились редкие машины. В ночных магазинах толпились люди — мороз заставлял искать теплые убежища. Свернув с центральной в глубь микрорайонов, Сазаров оказался в полутемных дворах, из которых не видно ночного неба — фонари светили бледным неоновым светом. Выйдя на площадь, где возвышалось серое здание ДК, он остановился возле небольшого магазинчика. От ДК к магазину и обратно тянулись небольшие толпы молодых людей. Покупалось пиво, чипсы и сигареты. На втором этаже ДК глухо звучала музыка. Возле магазина стояли две милицейские машины. Стражи порядка, затянутые в форменные бушлаты, курили и снисходительно смотрели на разухабистую молодежь, которой после выпивки и мороз нипочем. Купив большую плитку шоколада и сигареты, Сазаров направился в ДК.

Глупая идея, думал он, вряд ли сейчас выяснится что-то определенное.

— Танцы? — Переспросила строгая вахтерша, не переставая проверять билеты молодых людей, спешащих поскорее оказаться на втором этаже. — Сегодня у нас все танцуют.

Сазаров объяснил, что он имел ввиду.

— Ну-у, — протянула вахтерша, подозрительно взглянув на него поверх очков. — Не знаю, как вам помочь…

Сазаров назвал имя.

— Она наверное из тех будет, кто платит за частные занятия. Знаете, некоторые оплачивают время и занимаются сами по себе. Если подождете, я попробую что-нибудь узнать.

Сазаров согласился.

— Как ее зовут? Вика? — Переспросила она минут через пять, пролистав замусоленный журнал посещений. — Здесь записана только одна Вика. Вот, записывайте телефон. Может, это и не она, сами разберетесь.

Сазаров достал плитку шоколада. Вахтерша улыбнулась.

— Все вы, мужчины, одинаковы…

Глава 3

Отступление 3

Рамки морали, жёсткие, и, казалось, незыблемые, всё же не могут устоять перед человеческой природой.

HOMO MARGINALUS.

Пустые, никчёмные размышления!

FELIS (кошка обыкновенная)

(Из жёлтой папки, «Маргинал и Кошка»)

Глава 3

Пряжкин уверенно вел машину. За окном — неровной стеной чахлые сосны в снегу. Свинец неба давит природу невыносимой тяжестью, в которой тонкой нотой звенит рассеянный свет мутного солнца. Сазаров вдавился в спинку сиденья. Хотелось спать.

В Юшкове остановились на полчаса. Позавтракали в кафе. Посмотрели утренние новости. Платил Пряжкин. Выпив чашку безвкусного кофе и съев бутерброд с ветчиной, Сазаров прогулялся вдоль рыбного рынка.

Торговые палатки раскинулись недалеко от автостоянки. Укутанные в ватные фуфайки тетки беззастенчиво лгали о достоинствах той или иной рыбины, свесившей мокрый скользкий хвост с грязного стола.

На автозаправке Пряжкин залил полный бак. До Санкт-Петербурга предстояло еще два часа пути. Два часа разговоров Пряжкина ни о чем.

Усевшись рядом с ним, нетерпеливо барабанившим пальцами по рулю, Сазаров включил радио. Чувство досады не уходило. Прошла неделя, а он еще чувствует себя идиотом. Семь цифр, написанных билетершей ДК на клочке бумаги, и ночь превратилась в кошмар. Он звонил Вике через каждый час. Никто не отвечал. Утром с досады выпил. Не помогло.

Она провела в его квартире всего одну ночь. Слишком рано делать выводы. Утром — пустая квартира, холодный чай. Ни записки, ни адреса. Одни ощущения — бархат ее кожи, блестящие глаза. Бледный, невыразительный голос. Исчезающее куда-то чувство одиночества — отступающая тьма от огонька дешевой зажигалки. Растворение реальности в мелкой луже псевдочувств, на миг вспыхнувших наглостью дорасти до истины. Желание веры. Но что-то держит.

В Санкт-Петербурге шел снег. Двадцать минут потеряли в автомобильной пробке на Володарском мосту. На набережной Карповки расстались. Пряжкин умчался улаживать дела, каким-то образом связанные с рестораном. Условились встретиться возле станции метро Ломоносовская в семь вечера.

Сазаров проследил, как Пряжкин лихо вписался в автомобильный поток, закурил и резким шагом направился в сторону серого пятиэтажного здания, где располагался офис издательства. Разговор с редактором вышел скучный и вязкий. Виктор так и не сказал редактору о романе. Зачем? Лежат листки в желтой папке уже год, никому не мешают. Ждут. Чего? На некоторые вопросы лучше не отвечать. Тем более не следует их задавать самому себе.

Под конец разговор потерял смысл. Сазаров сухо простился. Редактор обещал звонить. Виктора он проводил безразличным взглядом.

Спешить некуда, до встречи с Пряжкиным — целый день. Сазаров остановил такси. Доехал до набережной Фонтанки. Вышел возле дома-музея Ахматовой. Музей был закрыт. Он пошел вдоль набережной. Мелкий снег забивался под воротник. В кафе с неприхотливым названием «Закусочная» Сазаров заказал бутылку молдавского каберне. Сиюминутное желание, исполненное тут же, без проволочек, имеет ряд преимуществ перед долгосрочными прожектами, которые, кстати, не всегда могут воплотиться в жизнь. Визит в издательство оказался напрасным. Упущенная возможность увидеть свои рассказы опубликованными, компенсировалась бутылкой красного вина. Неравнозначная замена. Пресловутая синица, которая никогда не взлетит. Впрочем, кто требует от нее высокого полета?

Звонок сотового телефона показался неуместным. Сазаров продолжал есть. Официант в очках, болтавший о чем-то с барменом, посмотрел в его сторону. Звонок повторился. Сазаров вытер руки салфеткой.

— Слушаю.

— Привет.

Сазаров посмотрел на официанта. Тот ему улыбнулся. Придурок.

— Молчишь? Ты не изменился. Ты где?

— В Питере.

— Встретимся?

— Где и когда? — Вырвалось у него.

— Через час возле клуба «Метро», на Лиговке. Придешь?

Он не ответил. В трубке поплыли короткие гудки. Сазаров заказал пятьдесят грамм водки на посошок и попросил счет.

Снег белой пеленой завесил город…

Он узнал ее сразу. Татьяна стояла недалеко от VIP-входа в клуб. Курила. Снежинки блестели на меховом вороте короткой норковой шубки. Сазаров остановился в сторонке так, что бы она ни могла его заметить. Без шапки, подумал он, значит на машине. Три года. Она изменилась. Темный цвет волос, короткая стрижка. Подойти, сказать — привет, как дела? — и смотреть в ее глаза так, словно ничего не произошло. Это выше сил. Он закурил. Татьяна нервничала. Часто смотрела по сторонам. Если спросить про сына, то она, скорее всего не ответит. Год после развода он бегал у нее на коротком поводке. За возможность увидеть сына исполнял ее капризы. Нужны деньги? Пожалуйста. Достать билеты в закрытый дорогой клуб на светскую вечеринку? Нет проблем. Он в эти клубы не ходил. Она посещала их с другими мужчинами. Цинично, похоже на шантаж, и удивительно эффективно. Когда надоело, Сазаров махнул рукой и исчез. Три года тишины. Сын подрос.

Нет, ничего не скажет. Что-нибудь попросит. Но сейчас он ничего не может ей предложить.

Кто-то толкнул Сазарова. Он обернулся. Мужчина лет сорока небрежно извинился. Кашемировое пальто, дорогие часы. Мужчина шел к VIP-входу. Вечером он придет домой. Снимет дорогую обувь. Жена накроет изысканный ужин. Вечерние газеты, сигареты, кофе. Умные дети вовремя пойдут спать, — папе завтра рано на работу. Разговор ни о чем с супругой перед сном. Утром — острая бритва на щеках, кофе, пара бутербродов. Обязательный просмотр утренних городских новостей. И вдруг среди сводок — сообщение о молодой женщине, покончившей с собой минувшей ночью. Глядя на ее фото, он почувствует ком в горле. Нервно щелкнет зажигалкой. Вспомнит — вчера в обед звонил, говорил что-то резкое, ссылался на детей. Искал причину. Холодное лезвие на тонких венах…

Мужчина в пальто поздоровался с двумя молодыми девушками. Смеясь, они взяли его под руки.

Нет никакого лезвия, все будет по-другому. Мужчина придет домой, сядет на кухне. Будет пить кофе. Ему хочется водки. Он пьет кофе. Она молча повесит пиджак на спинку стула. Ей хочется плакать. Она сдерживает себя. Сядет рядом с ним и будет смотреть в окно на снег. Когда-нибудь он напьется. Она когда-нибудь заплачет. Швырнет его вещи на лестничную площадку. Громко хлопнет дверью. «Ну почему он тогда не захотел ребенка?!»

Мрачно.

Наверное, у него все хорошо. Семья, бизнес, друзья. Скука на лице? Это ничего не значит. Почему этот поц, довольный жизнью до чертовой скуки, не может быть счастливым?!

В кармане пальто глухо зазвенел мобильный. Сазаров взглянул на Татьяну. Она звонила. Звонила ему.

Вокруг толпились люди. Молодежь собиралась вокруг центрального входа в клуб. Люди посолиднее подтягивались к VIP-входу.

Никому нет дела, что мы здесь потеряли или нашли. Каждый день умирает чья-то любовь. Жизнь не справляет поминки.

Сазаров бросил окурок в урну и пошел по проспекту в сторону Обводного канала. Телефон замолчал. Что он мог сказать ей? И что он мог услышать от нее? Ничего. Или много всяких пустяков.

Когда-то она обвинила во всем его. Сказала, что он сам хотел этого. Добивался. Не мог как другие.

— Терпеть и ждать? — Поинтересовался тогда он.

— Простить, дурак. Простить. В конце концов, завести себе любовницу. Но жить с семьей! — Ответила она.

Он не смог принять такую ложь. До сих пор не научился. Не дано…

— Я могу поговорить с Викой?

— Слушаю вас.

— Прости, я не узнал тебя.

— С кем я разговариваю?

Сазаров повесил трубку. Бармен наполнил его стопку и отошел на другой край стойки, где Пряжкин разговаривал с Зальцманом.

— Он пьян. — Сообщил бармен Пряжкину.

Пряжкин посмотрел на Сазарова. Тот выпил и уставился в одну точку.

— Пустяк. Налей ему еще.

Бармен и бровью не повел. Наполнил стакан на треть.

— Коньяк?

Бармен усмехнулся.

— Либо его стошнит, либо свалит.

— Позавчера я ждал его в Питере. Он появился ровно в семь. Пьяный. Таким я его давно не видел. Виктор!

— Оставь его. — Зальцман облокотился на стойку. — Ему сейчас не до нас. Знаешь, я подумал, что Маринка похожа на Анжелину Джоли.

— Савва, ты перебрал. Она на нее не похожа. Совсем другой тип лица. А Сазарову надо выпить. — Настаивал Пряжкин. — Передай ему стакан.

Савва опередил бармена. Схватил стакан, выпил, скривился.

— Вызови такси. Отправим его домой.

— Переночует здесь. У меня хороший кабинет. Диван мягкий.

— Ему женщина нужна.

Пряжкин уставился на бармена.

— А что, — развел тот руками. — Так всегда бывает. Если спиртное не помогает, значит, нужна женщина.

— Неуверен. — Зальцман жестом попросил бармена повторить. Бармен показал ему бутылку, Савва кивнул. — Вряд ли он будет в восторге.

— Никто не собирается его спрашивать. — Пряжкин щелкнул зажигалкой, посмотрел в зал. Валерка спал, уронив голову на стол. — Надо Юльке позвонить.

— Лучше снимем ему проститутку. С Юлькой хлопот не оберешься.

— Может, Маринку попросим? Проводит его, потом вернется.

— Ты шутишь?

— Серьезен как никогда.

— Пошел к черту. Звони Юльке.

Теплый душ освежал. Сазаров посмотрел в зеркало. Трехдневная щетина, воспаленные красные глаза. Неприятный тип. Незнакомец. Не понравился.

Вика на кухне заварила кофе.

— Ничего не спрашивай. — Ответил Сазаров на ее взгляд, прошел в комнату, растянулся на диване.

Как он оказался в подъезде дома с Юлькой, — Сазаров не помнил. Было тошно. Чтобы не упасть, он обнял Юлю. На лестнице они столкнулись с Викой. Дальше провал. Что произошло? Неужели наконец-то пришло состояние, которого он так ждал — память отказывает, и стыд тонет в хмельном угаре? Можно предположить, что состоялся разговор. Неприятный, это точно. Звук пощечины. Юлька не могла поступить иначе. Стерва.…

Вика принесла кофе и гренки.

— Ты спал почти сутки.

— Я звонил тебе.

— Ты бросил трубку.

Сазаров промолчал.

— Обиделся? — Вика присела рядом. Нелепая желтая кофточка и джинсы ей удивительно шли.

— Нет. Тупость — характерная черта мужчин, когда речь заходит о женщинах. Я был очень пьян?

— Изрядно. Еле стоял на ногах.

Сазаров закрыл глаза. Аромат только что сваренного кофе успокаивал.

— Я звонил тебе. — Повторил он.

— И бросил трубку.

— Звонил всю ночь.

— Когда? Наверное, меня не было в городе.

— Да. Наверное. — Не хочется думать, где она была в ту ночь. Ревность? Сазаров сел. — Как ты здесь оказалась?

— Ты позвонил. Бросил трубку. Я приехала сюда. Встретила тебя с этой странной Юлей. Я ей не понравилась. Это точно. Еще в первую нашу встречу я заметила это.

— Не говори чепухи.

— Ты с ней спишь?

— Тебя это не касается.

— Неужели?

— Не сплю. И не спал. Но работаю в газете благодаря ей. И Пряжкину.

— Странная у тебя логика.

— Я с ней не сплю. Посмотри на кухне, там должна где-то быть бутылка водки. Впрочем, я сам. Выпьешь со мной?

— Если у тебя найдется вино.

Сазаров не нашел бутылку. Молча оделся.

Огромные снежинки неестественно медленно парили в воздухе. Хотелось просто стоять и смотреть, как они плавно ложатся на землю. Сазаров купил в ночном магазине водку и вино. Позвонил в «Старый Дом». Трубку взял бармен, сказал, что Пряжкин уехал с Валеркой в Питер. Сазаров хотел спросить про тот вечер, когда он ушел с Юлей, но не спросил.

— Если тебя интересует, куда я исчезла тогда, то я скажу тебе, я была в Питере. — Вика накрыла на стол: легкий салат, сыр, ветчина.

Сазаров налил ей вина, себе водки.

— Ты не должна оправдываться.

— У мужчин от этого сразу завышается самооценка.

— А я не хочу. Сделаем вид, что ничего не случилось.

Вика пригубила вино.

— Ты расстроился? Фальшь… Так легче, не правда ли?

— Так проще.

— Уверен?

Сазаров выпил. Фальшь. Как легко она нашла определение.

— У тебя есть мечта?

— Мечта? — Сазаров усмехнулся, посмотрел на Вику и счел за лучшее налить себе еще водки.

— У всех есть мечта. Только не все догадываются об этом. Все чего-то хотят, добиваются, и не подозревают, что путь свой строят от одной отправной точки — от мечты. Кто идет к ней, кто-то от нее. У тебя есть мечта?

— Не знаю.

— А большое полотенце у тебя есть? Я хочу принять душ. — Она поставила пустой бокал на стол.

Непосредственность. От мечты до ванны один шаг, две секунды, и вся жизнь.

— Есть халат.

Сазаров достал махровый халат из шкафа и бросил ей на колени.

— Я скоро. — Вика убежала в ванную.

Мечта. Есть привычки, привязанности. Привязанности управляют нами. Желание можно подавить, стать аскетом. Надежда сама задыхается от цинизма. Жажда утоляется похотью. Мечту можно сгноить реальностью. А привязанности… Они превращают человека в жалкое животное, в тупую овцу, которую ведут на заклание.

Или в смешного героя, чей удел гореть на костре собственного самолюбия. Жертвы. Надо уметь избавляться от привязанностей. В жизни очень мало прочного, за что стоило бы держаться, во что стоило бы верить. Трудно, горько, справедливо.

Искусство веры непостижимо. Оно либо есть, либо его нет. Ему нельзя научиться. К нему можно только придти. И жизни иногда не хватает на такой путь. Так стоит ли тратить жизнь на дорогу, которая может окончиться ничем, пустотой?

Мечта?! Чушь. Я перестал различать черту, за которой мечта превращается в цель. Эволюция — от наивной веры к здоровому цинизму, — подкрепленная изрядной долей алкоголя.

Вика вернулась, мокрые волосы, покрасневшее лицо, запахнутый халат. В нем она выглядела как-то по-домашнему. Давно забытое чувство уюта и невозможность что-то вернуть, удержать. Привязанности.

— Какие у тебя планы на завтра?

— Никаких.

— Так ты почти счастлив? А у меня репетиция.

— Не слишком ли категоричен вывод?

— Ты не счастлив со мной?

— Мы почти не знакомы.

— А как же любовь с первого взгляда?

— Не хочу тебя разочаровывать, но не в нашем случае. Любовь не всегда является залогом счастья. Она великолепная причина счастья, не спорю. Но иногда она может быть причиной жестоких разочарований.

— Ты просто циник.

— Извиняться не буду.

— А я счастлива. Думаю, ты тоже. Если человеку нечего делать, — значит, он всего добился или ничего не хочет.

— По-моему, это полный идиотизм, но никак не счастье.

— Ты всегда в таком напряжении? Так жить нельзя. Налей мне вина. Ты все усложняешь. А еще ты много пьешь, лжешь и несешь всякую чепуху. Я счастлива, когда танцую. Я счастлива, когда нахожусь рядом с тобой. Ощущения, схожие с танцем.

— Я плохой партнер.

— В этом вся прелесть.

— Не буду тебя огорчать.

— Хочешь, чтобы я ушла? Хам.

— Оставайся. Ночь. И провожать я тебя не собираюсь.

— Хам.

— На улице холодно.

— Я не собираюсь уходить. Сегодня, во всяком случае. Даже, если ты меня прогонишь.

Сазаров не спал. Четыре часа назад он думал только об одном, — упасть на диван и уснуть. Если не получится сразу, — выпить и провалиться в небытие. Не случилось. На часах — пять утра.

Стараясь не разбудить Вику, он встал. Прошел на кухню, поставил чайник на плиту. Достал из кухонного стола жёлтую папку. Три с половиной сотни листов машинописного текста не требовали дополнений. Чайник вскипел. Белая струйка пара ударила верх. Сигареты тлели одна за другой. Днем скажется — появится головная боль. Кофе остыл. Папка лежала на столе.

В бильярд-холле игра шла за одним столом. Заведение работало круглосуточно. Профессиональные игроки собирались здесь по ночам, облюбовав центральный стол. Игра шла по крупному. За стойкой бара молодой человек с серебряной серьгой в ухе переключал каналы кабельного телевидения. Сазаров заказал рюмку водки и бутылку пива. Заплатил за два часа игры. Выбрал кий и самый дальний стол. Над столом тут же вспыхнул свет, привлекая внимание «профи». Они посмотрели в его сторону и вернулись к своей игре. Хороших игроков в городе они знали в лицо. Сазаров играл довольно сносно, появлялся здесь не реже одного раза в две недели, но не на столько хорошо, чтобы вызвать у них настоящий интерес. Он выпил, расставил шары и сделал первый удар. Через полчаса позвонил в «Старый Дом». Никто не ответил.

Лакированное дерево бортов стола тускло блестело в свете низко висящей лампы. Зеленое сукно, кое-где запачканное мелом, лоснилось в желтом свете. Его давно пора заменить. Сазаров удачно загнал шар через весь стол в угловую лузу. Девятка ушла. Он перешел на другой край стола. Вернусь как можно позже. Никаких объяснений не будет… Так, тройка в седьмой, седьмой об борт и в лузу. Не получилось. Жаль. Точно, никаких объяснений. Слова имеют свойство все менять. Начнешь объяснять, — и выяснится, что хочешь ты совсем другое. Поэтому никаких объяснений.

Петр Андреевич попросил секретаршу принести кофе. Сазаров перечитывал отредактированную статью.

— Статья пойдет в двух ближайших номерах. Я бы не рассчитывал на быстрое решение администрации. Но интересы общества статья несомненно затронет. Спасибо, Людочка.

Секретарша поставила на стол две кофейные чашечки.

— Предупредите меня, что сегодня, после пяти вечера, мне необходимо побывать на городском телевидении.

Людочка исчезла. Сазаров проводил ее взглядом.

— Вы много сократили.

Петр Андреевич пожал плечами.

Решения администрации не интересовали Сазарова. Статья будет опубликована. Он свою работу сделал. Сделал профессионально. Получилось резко, зло, кое-где даже объективно. Петр Андреевич сгладил острые углы. Но даже в таком «кастрированном» виде статья заденет многих. За последние три месяца — единственная удача. Правки статей г-на Лобова — не в счет. Писать про наркоманию среди молодежи, про незаконные вырубки леса в районе, — все равно, что сражаться с ветреными мельницами. Все сочувствуют, но ничего не происходит. Петр Андреевич все понимает, сделать может немногое, — раз в три месяца позволяет Сазарову написать настоящую статью.

— Звонил Лобов. — Петр Андреевич снял очки. — Говорил про новую статью. Он хочет поговорить с тобой. Если у тебя есть время, позвони ему.

— Позвоню. Как на счет аванса, Петр Андреевич?

Редактор покраснел, написал записку.

— Зайди в бухгалтерию. Анна Дмитриевна устроит все в лучшем виде.

Обеденное солнце плавило серое небо. Темные облака продавливались, и острые лучи света на миг брызгали во все стороны. Лед, покрывающий лужи, начинал блестеть как зеркало. Сугробы искрились. Через минуту их снова поглощала серая тень, — становилось холодно и неуютно.

Сазаров пообедал в кафе, напротив магазина «Видео-арт». Выходя из кафе, он столкнулся с Аленкой. С мороза ее щечки горели, в глазах искрилась слезинка.

— Сазаров!

Она схватила его за руку, удержав в кафе.

— Уже уходишь? Составишь мне компанию?

— Спешу. — Солгал Сазаров.

— Валерки нет. Уехал в Питер за новинками.

— Я не собирался к нему.

— Врешь. Составь компанию, ну что тебе стоит.

Она усадила его за ближайший столик.

— Что будешь?

— Я уже обедал.

— А я хочу есть. — Она заказала шницель с картошкой и стакан сока. — Как дела?

— Как прежде.

— Неужели все так плохо?

— Тебя это радует?

— Видела Татьяну. Она вчера заходила в магазин.

— Умеешь ты все испортить. Валерке привет. Пусть позвонит. Приятного аппетита. Пока.

Татьяна в городе. Сазаров остановил такси. Доехал до ателье Зальцмана. Надо позвонить в гостиницу. Татьяне больше негде остановиться. Впрочем, кто скажет в каком она номере? Никто.

Савва пил кофе. Его стол был завален выкройками. Сазаров, не здороваясь, уселся в кресло. Савва удивленно уставился на него.

— У тебя много дел на сегодня?

— Нет. Надо сделать еще пару набросков, но это может подождать. Маринка ушла. Так что я свободен.

— Отлично. Вечером встретимся в «Старом Доме».

Сазаров встал, собираясь уходить.

— У тебя появились деньги?

— Есть немного.

— Ясно. Костюм твой готов.

— Дорого?

— Я не делаю дешевых вещей.

— Сколько?

— Не спеши. Можешь вообще не платить. Я подарю тебе костюм.

— Я заплачу. Может, через месяц. Устроит?

— Ты не заплатишь. Когда у тебя появятся такие деньги, ты, скорее всего, потратишь их на какую-нибудь чепуху. Умудришься спустить их за несколько дней. Так что не возражай, принимай подарок.

— Зачем мне новый костюм? У меня и старого нет. Ничего, обхожусь. Кому пришла мысль заказать мне костюм? Вечно с вами какие-то проблемы.

— Ты сам проблема. Я дарю тебе костюм.

— И он будет висеть у меня в шкафу? Слишком дорогой корм для моли. Пусть он висит у тебя здесь, пока я не уплачу.

— Удивляешь. Тебе не нужен новый костюм?

— Ты настолько щепетилен, что готов обидеться? Подарки мне не нужны. Так что пусть костюм висит у тебя. Если не возражаешь, я одену его один раз. На встречу с Татьяной.

— Ясно. Костюм будет пылиться долго.

— Ошибаешься. Танька в городе. Она обязательно позвонит мне.

Сазаров позвонил Вике. Никто не отвечал. Бармен налил ему стопку. Шестой раз за вечер. Сазаров выпил и вернулся за стол к Савве. Зальцману постоянно звонила Марина. Он оправдывался. Потом простился и уехал домой на такси. Сазаров опять оказался возле стойки бармена. Тот подвинул к нему телефон и стопку водки. Сазаров поблагодарил, расплатился, но звонить не стал.

Темно-свинцовые облака опустились низко. Сыпалась мелкая крошка снега, огни уличных фонарей не могли развеять серую липкую вязь морозного вечера. Сазаров остановился возле гостиницы, где недавно открылось казино. Каждый раз, проходя мимо гостиницы, он собирался посетить казино и всегда находил причину этого не делать.

Сейчас ему вспомнился прапорщик, командир хоз. взвода. Как-то они с Зальцманом обыграли его в покер. Играли всю ночь. Пили водку, ели говяжью тушенку, разогретую с луком. Сковородка стояла на «буржуйке» — походной печке в палатке прапорщика, и запах чуть подгорелой тушенки вызывал аппетит. Ночь была холодной. Зима в предгорьях Гиндукуша хлесткая, колкая. Вместо фишек ставили на кон сигареты. Одна сигарета — пятьдесят копеек. Прапорщик проигрался — несколько банок тушенки, три бутылки водки, пачка «беломора», забитая «травкой». Спустя сутки он погиб. Обычное дело, дивизион на марше, под колесами машин — извилистый серпантин горной дороги. Грязь, снег, солнца не видно. Навесной минометный обстрел с соседних гор. Колонна — как на ладони, отличная мишень. Сазарова задело по касательной осколком, бросило на землю. Горели два КамАЗа, солдаты выскакивали из горящих машин, вытаскивали раненых и убитых, падали на землю. Осколок мины угодил прапорщику в живот. Он упал в пяти метрах от Сазарова, присыпанного землей и снегом. Прапорщик был еще жив. Держал руками собственные внутренности. Кровь пропитала грязный снег под ним. Бессмысленные глаза, трещина рта в немом крике. Уродство боли, навсегда обезобразившее молодое лицо. Подоспели «вертушки» — прикрыли колонну огнем. Полчаса и все было кончено. Сазаров ничего не понимал, перед глазами — лицо прапорщика. Полчаса, час или несколько секунд? Время остановилось, стало липким, затем вдруг сжалось как пружина и распрямилось с огромной физической болью. Ему наложили тугую повязку.

— Он долго мучался? — спросил его пожилой майор, командир дивизиона.

— Не знаю. Несколько минут.

— Не хотел бы я так, — заметил суетившийся рядом сержант мед. службы. — Лучше пулю в лоб.

— Долбаёб, — устало сказал майор.

— Лучше вообще никак, — зло отрезал Сазаров.

Кто-то дал ему прикуренную сигарету.

Тело прапорщика завернули в брезент и уложили в кузов уцелевшего КамАЗа. Пошел крупный снег.

В тот февральский день погибло шестнадцать человек. Через три дня к Сазарову в полевой госпиталь пришли Зальцман и Пряжкин. Позже появился Валерка. Он шел с полевой кухни, принес все, что полагается, — жареную картошку, хлеб, тушенку. Они справили день рождения своего командира взвода. Там, на серпантине, осколки мины посекли ему спину. В госпитале он лежал на койке рядом с Сазаровым. Пили ту самую водку, — выигрыш в покер. Каждый тост начинался вопросом — приготовились? Тут же следовал ответ — приготовились…

— Витька!

Сазаров обернулся. Валерка шел через дорогу в распахнутом пальто и неуклюже махал рукой.

— Зайдем? — Он пожал руку Сазарову и, не дожидаясь ответа, направился в ресторан в гостинице. — Идем, идем. Я есть хочу.

Сазаров направился вслед за ним.

Расторопный официант быстро обслужил столик.

— Он был прав. — Валерка поднял стопку и посмотрел на Сазарова.

— Кто?

— Преображенский. Булгаков точно заметил, водку надо закусывать исключительно горячими закусками.

— Ты читал роман?

— Видел фильм. Евстигнеев великолепен. Роман не читал. Презираешь? Разве можно презирать друга за то, что он не читал роман? Почему ты смеешься? Что смешного я сказал? Я только что приехал, оставил два ящика DVD-дисков в магазине, почувствовал голод, встретил друга, а он смеется!

— Извини.

— Пошел к черту! Налей мне. Полный стол закуски, а рюмки пустые. Что нового в городе?

Сазаров подозвал официанта. Музыканты сыграли какую-то немыслимую джазовую вариацию. Уселись за столик. Им тут же принесли ужин. В ресторане было пусто. Наплыв посетителей ожидался ближе к полуночи. Волна азарта в казино спадет. И многие переберутся в ресторан.

— Тебя не было два дня.

— Ну и что?

— Что может произойти за два дня в этой деревне?

— Ты не любишь этот город. Знаешь, кто ты?

— Человек.

— Какой?

— Который не любит провинциальные города.

— Циник.

— Неудачник.

— Ты действительно так думаешь?

— Отстань.

— Значит, ничего не случилось? Это радует.

— Что именно?

— Хоть что-то не меняется в этом мире. Теперь выпьем. Есть повод. Я достал фильм «Вчера. Сегодня. Завтра». Марчелло Мастрояни и Софи Лорен. Я искал его два месяца.

— Так долго?

— Копий много. Но хорошее качество встречается редко.

— Старый фильм.

— Лучше многих новых. Шедевр. Помнишь, там есть одна сцена. Мара, героиня Софи Лорен, сидит на балконе. Она укутана простыней. На ней больше ничего нет. Она сидит, копается в цветочных горшках, что-то напевает. С соседнего балкона за ней наблюдает молодой священник. Вдруг звонок в дверь. Мара бежит открыть. Сцена длится несколько секунд. Великолепная фигура Софи Лорен, прикрытая простыней. Обнаженная спина. Верх совершенства. И стук деревянных каблучков по паркету. Представляешь?

— Не помню. А что священник?

— Мара соблазняет его сигаретами. Он влюбляется. И решает вступить в иностранный легион.

— Интересно.

— Не ври. Ты не помнишь. У тебя есть любимый фильм? Назови. Сделаю тебе подарок.

— Сейчас что, Рождество? Все хотят мне что-то подарить.

— У тебя нет любимого фильма. Скучный ты человек, Сазаров. У тебя нет любимого фильма, любимой девушки, любимой работы. Тебе не нравится этот город. Есть хоть что-то, что ты любишь?

— Еще я не люблю дешевые сигареты, безвкусный кофе, который подают в придорожных кафе, и пьяные разговоры про старые фильмы. Хотя нет. Есть один фильм. Он мне нравится. Я видел его всего один раз. Давно.

— Какой?

— «Под покровом небес» Бертолуччи.

— Джон Малкович и Дебра Уингер. Великолепные виды Африки. Что-то от Хемингуэя.

— Я не помню, какие там заняты актеры. Мне нравится настроение фильма. Человеческие взаимоотношения очень четко прописаны.

— Я поражен. Ты можешь понимать фильмы? Выпьем. Кстати, как дела у Пряжкина?

— Я его не видел.

— У него дела не очень.

— Не знаю.

— А что ты знаешь?

— Ты пьян. Что случилось у Пряжкина?

— Не знаю.

— Вот видишь.

— Так, слухи. Что-то с рестораном.

— Он хочет закрыть «Старый Дом»?

— Спроси у Зальцмана. Он должен знать.

— Я видел Савву. Он решил подарить мне костюм.

— Костюм бери. Ты тщеславен? В любом случае бери. Не надо обижать Зальцмана отказом.

— Я не отказываюсь. Ты не помнишь, кому пришла идея заказать мне костюм?

— Что ты прицепился ко мне со своим костюмом? Не хочешь — не бери. Не морочь мне голову. Ты пьян.

— У Пряжкина серьезные проблемы?

— Не знаю.

— Ты сказал, что у него проблемы!

— Ну и что? У всех проблемы.

— Валера!

— Что? Ну что? Честно, я не знаю. Одни слухи. Вроде на него питерские наехали.

— На Пряжкина где наедешь, там и останешься.

— Как насчет юристов?

— Это сложнее.

— А я что говорю.

— Ты ничего не говоришь. Молчишь как рыба.

— Я только и делаю, что говорю. Ты молчишь. Ничего не знаешь, ничего не любишь и к тому же молчишь. Сейчас кричать надо.

— Вот я и кричу.

— Ты не умеешь. И ты пьян как сапожник. Налей. Что у тебя с Викой?

— Она тебе понравилась?

— Мне Татьяна сегодня звонила. Она в городе. Спрашивала про тебя.

— Я знаю.

— Знаешь? Так какого хрена ты здесь сидишь?

— Это тебя не касается.

— Обиделся? Так тебе и надо.

— Пойду я. Сыграю в покер. Не хочешь?

— Я не игрок. Ты тоже. Буду пить. И тебе советую. Напейся сегодня.

Сазаров встал, Валерка наполнил себе рюмку. За столик тут же присели две девушки. Сазаров им подмигнул.

За рулеткой шла оживленная игра. Летящий по кругу шарик завораживал десятки взглядов. Столбики фишек покрывали почти треть стола. Сазаров сделал ставку, проиграл и сел за стол для игры в покер. Женщины с короткими стрижками и темными волосами привлекали его внимание. Вопрос — что я здесь делаю? — возникал каждый раз, как только он понимал, что опять ошибся. Крупье метнул ему карты. Две семерки, дама, десятка, туз. Жалкая пара. Он сделал ставку, сменил карты. Обмен ничего не изменил. Крупье открыл свои, ­– две пары. Сазаров бросил карты и сделал новую ставку. Крупье невозмутимо перетасовал новую колоду.

— Много проиграл?

Пряжкин сел за стол рядом с ним. Как всегда — костюм, галстук, серебряная зажигалка. Запах дорогого одеколона.

— Только начал. — Сазаров посмотрел карты. Две десятки, две дамы, семерка. Скинул семерку. Пришла десятка. Фул. Три плюс два. Можно играть. — Ты как здесь?

— С Юлькой. — Пряжкин закурил. — Часть развлекательной программы. Обязательная часть.

— У тебя действительно проблемы.

Крупье открыл карты. Тройка на девятках.

— Ваш выигрыш.

Сазаров взял фишки.

— Выпьешь? Угощаю.

Пряжкин согласился.

— Две по сто водки. — Заказал Сазаров, как только они устроились возле барной стойки.

— Ведешь себя как мот. — Пряжкин выпил. — Выиграл немного и чувствуешь себя богатым?

— Юлька не будет искать?

— Она играет в «блек джек». Я оплатил столик. С ее хроническим везеньем у меня есть еще минут двадцать.

Сазаров отыскал взглядом Юлю. Она сосредоточенно изучала манеру расклада карт крупье.

— Если она выиграет?

— Она никогда не выигрывает. Надоело мне все, Виктор. Если б знал, как надоело… Любезный, повтори!

Бармен поставил перед ними две полные стопки.

— Все так серьезно?

— Юлька милая. Отец у нее еще тот прохвост, но и он человек. Слово свое держит. Мне сейчас это необходимо. Скверно, что я это понимаю.

— Разве Лобов может помочь? Не отрицай. Валерка мне все рассказал.

— Лобов хорошо знает людей, которые вдруг заинтересовались «Старым Домом». Непростые люди, имеют всего и много. Помимо прочего, пару юридических контор. Лобов пронюхал об этом. Предложил помощь. Я пока ничего не ответил.

— Однако дочь его пригласил на свидание.

— Мерзавец, да?

— Я могу помочь?

— Не смеши.

— Я не могу помочь другу?

— Не можешь. Лобов тоже не сможет. И Юльку я пригласил просто так, сделать ей приятное, понял? И никакой я не мерзавец. — Пряжкин выпил.

— Понял. Юльке привет.

Сазаров заплатил за выпивку. Татьяна здесь не появится. Он пересчитал фишки, пожал руку Пряжкину.

— Валерка в ресторане. Составь ему компанию. Один он напьется и угодит в какую-нибудь историю.

Темный подъезд дома, дверь с кодовым замком распахнута, фонарь, пятно света, в котором искрится чистый снег. Мороз. Сазаров заплатил и отпустил такси. Где-то там, в городе, люди играют в казино, сидят в ресторане. Обычная жизнь со стандартным набором проблем и удач. А здесь — темный подъезд. Пустая квартира.

Звонок сотового телефона вывел из оцепенения.

— Привет. Молчишь? Всегда молчишь. Очень занят?

— Нет. — Сазаров ждал.

— Сходим куда-нибудь?

В «Старый Дом» Татьяна не пойдет. Ресторан при гостинице тоже не подходит. Она придет в изысканном вечернем туалете, а Зальцману звонить поздно.

— Я только что поужинал.

— Один? Не сердись. Ты где сейчас?

— Почти дома.

— Я приеду?

— Приезжай.

— Брось, Сазаров. Не прикидывайся, ты тоже хочешь меня увидеть. Назови адрес.

Он сказал. Быстро взбежал по темной лестнице на третий этаж. Опомнившись, спустился, включил свет на лестничных площадках и уже спокойно поднялся к себе. Кое-как прибрался в квартире. Поставил на стол фрукты и шоколад. Достал бутылку коньяка — подарок Пряжкина.

— Будем ссориться? — Повесив пальто, он пригласил ее в комнату.

— Раньше ты был более любезен.

— Я стал хуже. — Сазаров отвел взгляд от ее лица.

Аромат дорогих духов. Изящный брючный костюм, легкий макияж, подчеркивающий естественную прелесть ее лица, — все это волновало.

— Меня это не удивляет. Все мужчины становятся хуже, когда остаются без женщин. Что это за афиша у тебя висит? Смешно. Считаешь свои победы?

Сазаров не ответил.

Брючный костюм ей очень шел. Цвет костюма случайно или специально был подобран в тон к ее глазам. Таившаяся в них светлая зелень весенних лугов могла в минуты гнева потемнеть, как темнеют заливные луга в майскую грозу.

Сазаров поймал себя на мысли, что до сих пор помнит эту мелочь. Все значимые события и происшествия давно забыты. Затерялись в темных уголках подсознания. Но мелочи, незначительные детали, чуть заметные штрихи, продолжают играть легкой рябью на поверхности настоящего. В самый неподходящий момент, когда пьешь утренний кофе или ведешь пустой разговор с официанткой в придорожном кафе; когда переходишь улицу или покупаешь в супермаркете бутылку вина; когда улыбаешься незнакомке на улице, потому что она заметила твой взгляд, обращенный на ее стройные ножки, — эти слегка заметные штрихи, почти стертые, почти исчезнувшие, вдруг превращают рябь светлой грусти в бурю безысходной тоски.

Сазаров налил в рюмки коньяк, сел напротив Татьяны, раскованно расположившейся в кресле.

— Мы можем помириться? — Она осмотрела комнату. — Ты живешь один?

Сазаров выпил.

— Как сын? Где он?

— У него все отлично. Уже играет в компьютерные игры. Сейчас у моей мамы.

— Как ее здоровье?

— Дань вежливости? Ты ее никогда не любил.

— Она платила мне тем же. Но я пытался ее уважать… Зачем приехала?

— Соскучилась. Честно говоря, я сама не понимаю. Я не хочу что-то менять в своей жизни. Но я слишком много времени потратила на поиски тебя. Я имею право на компенсацию, — увидеть тебя, посмотреть, как ты живешь, поговорить.

— Выпей. У тебя все хорошо? Как дела у твоего… мм… мужчины? Кажется, он имеет свое дело?

— Кого ты имеешь ввиду?

— Даже так?

— Я пошутила. Он был директором в фирме по продаже недвижимости.

— Вспомнил. Как у него дела?

— Не знаю. Уже год как мы расстались.

— Сожалею.

— Лицемер.

— У вас были замечательные отношения. Ты убедила меня, что это любовь.

— Ты сам решил уйти.

— Хочешь шоколад? — Он наполнил рюмки, разломил плитку шоколада.

— Мерзавец. Ты толкнул меня на эту авантюру.

— Зачем возвращаться к прошлому? Ты мне все сказала тогда. Я с тобой согласился. Нет нужды повторять.

— Нет нужды, — повторила она, закуривая сигарету. — Как живешь? Судя по всему, у тебя здесь бывают разные женщины. Значит, нет той, единственной?

— Что ты хотела мне сказать в Питере?

— Ты не пришел.

— И все же?

— Честно? Я скучала.

— Я не шут.

— Хотела дать тебе шанс. — Она выпила коньяк, посмотрела на него. — Налей мне еще.

Сазаров почувствовал себя неуютно. Стоило ей переступить порог, сказать, — я скучала, — и он почти раскис. Телефонный звонок оказался кстати.

— Витек! — Голос Валерки был глуховат. — Я в «Старом Доме». Со мной Пряжкин и Юлька. Приезжай.

— Нет желания.

— Ты один?

— Это имеет значение?

— Здесь Вика. Ищет тебя. Хочет ехать к тебе домой.

— Сделай что-нибудь.

— Не понял. Ну ты даешь!

— Перестань. Все очень серьезно.

— Что-нибудь придумаю.

Сазаров положил трубку, закурил.

— Все очень серьезно, да? Это была женщина? Мерзавец. Я ухожу.

Татьяна вскочила, Сазаров не шелохнулся.

— Проводишь?

— Могу вызвать такси.

— Ну и пусть.

Он слышал, как она одевается, как снимает с вешалки пальто, как взвизгнули замочки на ее сапожках.

— Ты вызвал такси?

Она остановилась в дверях комнаты. Пальто было накинуто на плечи.

— Нет.

— Почему мы делаем глупости, Сазаров?

Он налил коньяк, подошел к ней. Она стояла в проеме дверей и смотрела мимо него. Глаза ее блестели.

— Почему мы не можем как другие?

— Выпей.

Она выпила.

— Я могу переночевать у тебя? Не хочу возвращаться в гостиницу.

— Жалеть не будешь?

— Я взрослая девочка, Сазаров. Жизнь иногда бывает такой паскудной, да?

— Мы сами делаем ее такой.

Сазаров снял с нее пальто.

— У меня только один диван.

Татьяна улыбнулась, взглянула в зеркало.

— Я скверно выгляжу.

— Не наговаривай на себя. Ты всегда красива.

— Ты лжешь с такой искренностью, что тебе хочется верить. Жаль, что я так не умею лгать. Иначе давно попросила бы прощения. Но ты все равно бы не простил, не так ли? Ответь мне, я веду себя как стерва? Ну что ты молчишь, Сазаров. Не молчи. Коньяк остался? Выпьем. Надеюсь, тебе больше никто не позвонит.

Глава 4

Отступление 4

Студенчество пропитано портвейном и угольной пылью на ночных разгрузках «товарняков».

Самиздатом.

Необходимостью чувствовать себя вне стаи.

Несостоявшимся красным дипломом.

Ублюдочным чувством зависти к тому фарцовому подонку, сдававшему сессии по «блату», и имевшему (во всех отношениях) самых красивых девчонок на факультете.

На пятом курсе он сдох на какой-то подпольной «кокаиновой» party от передозировки. По официальной версии. А по неофициальной — от двух «поставленных» ударов ногой в голову. Долги надо возвращать.

С его смертью исчезла зависть.

От этого стало ещё мерзостнее.

А настоящее… это друзья. Их не много. Они далеко. Но они настоящие.

Расстояние — лучший гарант «настоящности». Чем больше и дальше, тем выше гарант…

(Из жёлтой папки, «Маргинал и Кошка»)

Глава 4

Сазаров положил деньги в карман и застегнул куртку. Триста долларов — мелкий ночной выигрыш в казино. Есть уверенность на пару ближайших дней. Холодная ночь тут же развеяла хорошее настроение. Заморозки держатся с середины марта. До апреля остались считанные дни, но морозы стоят как в феврале.

Сазаров остановил такси. Шофёр зло спросил адрес. Ночные пассажиры вызывают опасения, зато тариф выше дневного. Приходиться рисковать.

— К «Старому дому».

— Двойной тариф.

— Согласен.

Сазаров откинулся на спинку сиденья. Сегодня можно не мелочиться.

Ранний завтрак в пустом зале, счёт, поданный сонным официантом. Удовлетворение от выигрыша тает как снежинка на ладони…

Дома он принял душ. После чашки кофе с обязательной сигаретой, сел за печатную машинку. Ночная игра от всего отвлекала. За карточным столом не место воспоминаниям, для которых ночь является надёжным пристанищем. Игра помогает уйти от них. Чувство бегства заглушается расстройством по поводу проигрыша или азартом, вечным спутником удачи. Каждая ночь заполняется чем-то, лишь бы не чувствовать одиночество. Днём проще. День сам наполняется чередой хлопот, зачастую пустых. Утром — редакция газеты, магазин «Видео-Арт», рюмка водки или стакан мадеры, недолгий разговор с Валеркой, обед в ближайшем кафе. Вечером с друзьями в «Старый дом», ночью — казино или бильярд-холл, если Вики нет в городе.

В последнее время она надолго остаётся в Питере. Говорит, наконец-то предложили хорошую работу, есть перспектива. Иногда звонит. За последние две недели ни разу не позвонила. Для беспокойства нет причин. Но всё сложнее чем-то заполнять ночь. Игра не всегда бывает удачной, у друзей не всегда есть время для вечерних разговоров под бутылку вина.

Закончив печатать переделанную статью г-на Лобова, Сазаров отложил листы в сторону и закурил. Пётр Андреевич ждёт статью только после обеда. Есть время для сна.

Виктор завёл будильник, взглянул на фотографию сына, и улёгся на диван. Мальчишка вырос, вытянулся. На фотографии он был во дворе дома, весь в снегу, и чему-то улыбался.

Странно, она всегда отвечала отказом на его просьбу увидеться с сыном. Но в последнюю встречу подарила фотографию…

Ночью всё случилось само собой. Он старался скрыть, что всё это время надеялся. Она пыталась сказать, что всё ещё возможно. Утром старались не смотреть друг на друга. Она молча оставила фотографию.

Иногда понять женщину означает увидеть целый мир, живущий по непонятным законам непонятной логики.

Сазаров небрежно положил статью на стол. Пётр Андреевич махнул рукой.

— Потом, всё потом. — Редактор снял очки и протёр линзы. — Скверно выглядишь.

Сазаров сел в кресло возле окна. Стёкла затянуты матовой дымкой. Мороз не спадал.

— Плохо сплю.

— Целую неделю?

— Почти. Каждую ночь тружусь для вящей славы г-на Лобова. Переделываю его статьи.

— Ты ему так и не позвонил.

— Забыл, — честно признался Сазаров.

— Но дело есть дело.

— Он вам не симпатичен, Петр Андреевич, признайтесь.

— Оставь свой сарказм. Ты должен позвонить.

— Должен?

— Ты получаешь деньги.

— Всё имеет свою цену, не так ли, Пётр Андреевич?

— Что ты хочешь от меня?

— Хорошо, я позвоню ему. Хотя я не в восторге от этой идеи.

— Вот и молодец. Статья Лобова пойдёт в ближайшем номере.

— Вы её даже не смотрели.

— Уверен, ты сделал всё в лучшем виде. И вот ещё что. Приведи себя порядок, Виктор. Ты скверно выглядишь.

Заиндевевший вечер медленно промерзал в холодную ночь. Выйдя из «Старого дома», Сазаров ощутил покалывание на щеках. Пустая улица, освещённая редкими фонарями, была похожа на декорацию к произведениям Кафки. Сазаров закурил. Огонёк зажигалки осветил его лицо. Ему не удалось поговорить с Пряжкиным. Пряжкин весь вечер был занят разговором с Юлькой. Она Сазарову не сказала ни слова. Не забыла встречу с Викой в подъезде. Злопамятна. Валерка не у дел. У него вышел спор с Зальцманом — кто кого перепьёт. Зальцмана под руки увела Марина. Валерка перешёл к стойке бара. Отвлечь его от разговора с барменом не представлялось возможным. Вечер испорчен, не успев начаться.

Из подъезда ближайшего дома вышли три тени. Не спеша двинулись в сторону Сазарова.

У Пряжкина серьёзные проблемы. Он чем-то обеспокоен. Ничего не говорит. Как только речь заходит о «Старом доме», он сразу замыкается, уходит от разговора.

Трое прошли мимо Сазарова. Два молодых подвыпивших парня в кожаных куртках, и рыжеволосая девушка в лёгком сером пальто не по сезону. Они ругались. Сазарову пришлось отступить, чтобы пропустить их. Он бросил окурок в урну и взялся за ручку двери, намереваясь войти в ресторан. Услышав хлесткий удар, он резко обернулся. Девушка лежала на тротуаре. Один из парней нагнулся и ударил её второй раз. Сазаров бросился на него. Толчком сбил с ног. Второй парень нанёс ему удар в лицо справа. Сазаров схватил его за куртку. Они повалились в снег. Изловчившись, Сазаров ударил наглеца локтём. Тот неожиданно взвизгнул, вывернулся, вскочил на ноги и бросился бежать. Тут кто-то ударил Сазарова по затылку. Звон разбитой бутылки, и что-то липкое потекло по шее за воротник куртки. Сазаров ткнулся лицом в холодный снег…

Он сидел на тротуаре. Улица была пуста. Сазаров тронул затылок, дёрнулся от боли, выругался. Поднявшись, он закурил, и направился в сторону центральной улицы. Зайти в «Старый дом» в таком виде он не решился. Не стоило беспокоить друзей по таким пустякам. Слов сочувствия от них не услышишь, а пьяные порывы к добру не приводят. Он остановил такси, водитель без интереса выслушал его. Сазаров предложил двойную цену.

В темноте он долго не мог попасть ключом в замок.

— У вас должна быть зажигалка.

Соседка стояла возле дверей своей квартиры. Пожилая женщина, она всегда улыбалась ему при встречах. Милая старушка, она была по-своему симпатична. Носила какие-то нелепые шляпки и старомодное пальто, которое ей очень шло. Пальто обладало некой элегантностью, а шляпки — детской наивностью.

Сазаров щёлкнул зажигалкой.

— Что вы делаете здесь так поздно?

— Я спустилась к Тамаре Викторовне, знаете, к этой милой женщине со второго этажа. Мы скоротали вечерок за разговорами под бутылочку её замечательной рябиновой настойки. А когда я поднялась сюда, выяснилось, что я забыла ключи от квартиры у неё. Тут вы появились. Признаться, я испугалась.

Сазаров усмехнулся. Открыв дверь, он включил свет в прихожей.

— Сегодня многие пьют. И попадают в нелепые ситуации.

— Да вы весь в крови! Я вам помогу. И не спорьте!

Она быстро вошла в квартиру Сазарова и закрыла дверь.

Где у вас бинт и йод?

Посмотрите на кухне. — Сазаров почувствовал усталость. Он снял куртку и присел на пол. — Как вас зовут?

Нина Фёдоровна. Зовите меня тётей Ниной. Все пожилые женщины становятся тётями, а потом бабушками. Вы не находите это забавным?

Нина Фёдоровна, вы всё найдёте на кухне. Если вам не составит труда, придумайте что-нибудь на закуску. В холодильнике есть бутылка водки. Я приму душ, и выпью с вами. Если вы составите мне компанию. Уверен, рюмка водки мне сейчас не помешает.

Мне тоже. — Нина Фёдоровна отправилась на кухню.

Сазаров принял душ. Смыл кровь и грязь с лица. Переоделся в старый халат, неумело заштопанный на правом локте.

Нина Фёдоровна постаралась, — стол был уже сервирован. Ломтики солёной кеты, уложенные на кусочки слегка поджаренного белого хлеба, вызывали аппетит. Кусок подогретой ветчины был разрезан и залит сметаной.

Ловко у вас получилось. — Он поставил на столик две рюмки, и сел в кресло.

— Пустяк. Ну вот, готово. Дайте-ка, взгляну на вашу голову. — Она размотала бинт и встала с дивана. — Так я и знала. У вас большая ссадина на затылке. Сейчас я сделаю вам перевязку. Йод я не нашла, зато отыскала зелёнку.

— Ну нет, — Сазаров был категоричен. — Это уже чёрт знает что такое!

— Как хотите, — не обиделась Нина Фёдоровна. — Тогда промоем ссадину водкой. Хорошо, что у вас стрижка короткая.

Она смочила край бинта водкой. Сазаров прикусил губу.

Шрам останется. Чем это вас?

Кажется, бутылкой.

Вы не производите впечатления человека, привыкшего к кабацким дракам. Чем вы занимаетесь?

Журналистикой. Пишу для городской газеты. — Он вскрыл бутылку водки. — Словом, бездельник. Мы с вами соседи почти год. За знакомство.

— Вы живёте здесь год и два месяца.

Так долго?

Да. И я вас знаю. Не удивляйтесь. Я замечаю, какие к вам ходят гости. Некоторые бывают у вас чаще других. Наверное, это друзья. Бывают и женщины. Не смущайтесь… Может, выпьем ещё по одной?

Извините.

Ничего. После сладкой рябиновой водка необычайно хороша.

Не сомневаюсь.

Это дело вкуса. Вот моя бабушка окончила институт благородных девиц. А водку пила не хуже иных мужиков. По крайней мере, так говорили те, кто ее помнил. А дед мой был штабс-капитаном. Он носил, знаете, такие золотые эполеты. На всех сохранившихся фотографиях он в форме. В форме он был просто неотразим. Наверное, поэтому мне всегда нравились военные. Он погиб в двадцать первом. А в год моего рождения был арестован мой отец. Это случилось в тридцать девятом. В блокаду погибла моя мама, и меня воспитала ее родная сестра.

Мне почему-то кажется, что вы были актрисой.­­­

Откуда такое мнение?­­­­­­­­­

Ваши руки. Они участвуют в разговоре. Нервные длинные пальцы передают трагизм, отсутствующий в интонациях голоса.

Вы наблюдательны. Десять лет я отдала театру. У театральных подмостков свой запах. Запах свежеструганного дерева и пыли. Он мне часто снится. Сочетание вечных изменений и незыблемых традиций. Декорация, в которой переплелись зависть, интриги, предательство, измена. Знаете, актеры ­ — самые низкие люди. Поверьте, я была актрисой. Не скажу, что это были счастливые года. Понятие о счастливых временах меняется с возрастом. В молодости не замечаешь каждодневных мелочей, которые приносят счастье в старости. Встал утром без головной боли, и ты счастлив. Нет ломоты в суставах, счастлив вдвойне. Под вечер удалось отыскать лекарство, которое, кстати, ни черта не помогает, но успокаивает, и ты чувствуешь себя на седьмом небе. А еще есть телеграммы от детей, нечастые звонки от немногих подруг, которые также стары, как ты сама… Вас удивили мои длинные пальцы? Я прекрасно играю на рояле.

У вас насыщенная жизнь.

Интересная. Прошлое может быть интересным. Будущее манит надеждой, но жить надо настоящим. Самое важное происходит с нами каждый день, сейчас. Даже, если это расстройство желудка, вызванное пережаренной жирной свининой, которая вам категорически запрещена.

За это стоит выпить.

Не откажусь. Я посмотрела фотографии на вашем письменном столе. Это юное создание — ваш сын? Похож на вас. На другой фотографии вы и еще трое. Они часто у вас бывают. Друзья? Вы в форме, с оружием. Горы. Вы воевали?

Пришлось.

Вы не хотите говорить. Понимаю. У каждого есть запретные темы.

Мне показалось, что вы готовы говорить на любую тему.

Если я коротко рассказала вам о своей жизни, то это ничего не значит. Мое одиночество так и осталось моим одиночеством. Вы увидели общий фон, детали остались в тени.

Иногда тень важнее света. Не совсем понятно, но вполне возможно.

Не тень. То, что мы хотим сохранить в ней.

Я не поспеваю за вашими мыслями.

Не удивительно. Вы только что перенесли удар по голове, последствие которого пытаетесь запить водкой в компании слишком разговорчивой старухи.

С которой до сегодняшнего вечера не был знаком.

Жизнь удивительна, не правда ли?

Жизнь как женщина со стервозным характером.

Уверена, вы верите в то, что говорите. Это уже много. Рада за вас. Стервозность придает жизни пикантность.

Все у вас получается как-то легко. Завидую.

Вы хотели сказать «дешево»? Не отрицайте. И все же я права, выпьем еще по одной, и я пойду. Вам надо отдохнуть.

В дверях Нина Федоровна остановилась.

— Сегодня странный выдался вечер. Каждый год я отмечаю этот день. Всегда одно и то же, — телеграммы от детей, бридж с Тамарой Викторовной, бутылочка ее замечательной настойки. Одинокий вечер — дверь в бессонную ночь. Сегодня все иначе.

— У вас день рождения?

— Мой муж погиб в этот день. Он был офицером. Погиб в Афганистане. Ему было всего сорок пять.

— Где ваши дети?

— У них своя жизнь. Эту дату я отмечаю всегда одна. Если бы я не забыла ключи, мы не столкнулись бы на площадке.

— — Да, странно. Спокойной ночи, Нина Федоровна.

Он оставил дверь открытой, чтобы лестничная площадка была освещена. Нина Федоровна спустилась к Тамаре Викторовне. Вскоре она поднялась. Сазаров подождал, когда она откроет замок, еще раз пожелал спокойной ночи, она в ответ улыбнулась. Он закрыл дверь. На столике стояла наполовину опустошенная бутылка водки. Он выпил рюмку, лег на диван и уставился в темный проем окна.

Г-н Лобов пригласил Сазарова вечером в ресторан. Сазаров провёл весь день в магазине «Видео-Арт», помогая Валерке разобраться с новыми поступлениями. Нанятые грузчики быстро разгрузили две машины. Почти все подсобные помещения магазина были заставлены новенькими телевизорами, видеомагнитофонами и коробками с видеокассетами. Три сменных продавщицы старательно расставляли видеокассеты по полкам. Тут же суетился бухгалтер, постоянно спрашивая о чём-то Валерку. Валерка морщил лоб, старался что-то вспомнить. Бухгалтер, худощавый мужчина в тёмном костюме видавшем виды, снисходительно улыбался, и что-то записывал в толстую тетрадь. Магазин был закрыт на один день. На дверях висела табличка — «закрыто».

— Каждый месяц одно и то же.– Валерка расписался в накладной, и грузчики уехали. — Приходится раз в месяц из лентяя превращаться в делового человека.

Сазаров уселся на подоконник и смотрел на девушек.

Послезавтра опять ехать в Питер. — Сокрушался Валерка.

Зачем?

Здесь не всё. Два десятка фильмов по спец. заказу будут готовы только послезавтра.

— Поеду с тобой. Прогуляюсь по Санкт-Петербургу.

— Прогуляйся до кафе. Закажи обед.

— Кто платит?

— У тебя нет денег?

— Хороший вопрос. Ладно. Ты платил за меня несколько раз в «Старом доме». Сегодня угощаю я.

— Закажи хороший стол. Я добавлю. Сотни хватит?

— Не суетись. Ужинать я буду в ресторане.

— Кто она?

— Будет деловая встреча.

— Значит, ужина не будет. Пара рюмок водки, чашка кофе, плитка шоколада. Следовательно, закажи сейчас хороший стол.

— Ты прав. Давай свою сотню. Алёнку пригласим?

— Конечно. Она слишком откровенно смотрит в твою сторону. Не надо лишать её надежды.

— Никаких надежд. Дружеская беседа за столом. Не более.

Сделав заказ, Сазаров сел за столик и уставился в огромное окно, в котором была видна вся улица. Через пять минут к нему присоединились Валерка и Алёнка. Дружеской беседы не получилось. Ели в полном молчании. Когда официант подал кофе, Алёнка спросила:

— Видел её?

— Кого? — Сазаров закурил.

Валерка отвернулся, чтобы скрыть усмешку.

— Жену.

— Я не женат.

— Перестань. — Алёнка съела кусочек шоколада. — Знаю, портит фигуру. Но ничего не могу с собой поделать… Ты знаешь, о чём я говорю.

— Видел. — Сдался Сазаров.

— Ну как?

— Что?

— Ты меня считаешь полной дурой?

— Нет.

— Тогда почему бы тебе ни сказать честно — что у вас происходит.

— Тебе не кажется что это моё личное дело?

— Я так и знала! Валерка, посмотри на него! Виктор, ты негодяй! Живёшь с одной, любишь другую. Как так можно?

— Это уже слишком. — Сазаров встал. — Я буду в магазине. У тебя выпить найдётся, или здесь заказать?

— Найдётся. Вот, возьми. Ключи от кабинета. Мадера в холодильнике.

— Сазаров взял связку ключей.

Когда он ушёл, Алёнка удивлённо посмотрела на Валерку.

— Что с ним?

— Ничего. Ничего серьёзного. Завертело мужика, вот и всё.

— Такой сам кого хочешь завертит. — Неуверенно сказала Алёнка и доела шоколадку. — Вот что ему надо? Скажи мне, что этому негодяю надо? Почему он ушёл от Татьяны? Она интересная женщина. Со вкусом. От таких не уходят.

— Он ушёл.

— Потому что дурак! Вот увидишь, он и от Вики уйдёт.

— Сегодня закончите с кассетами?

— Причём тут кассеты?! Ты то не будь идиотом!

— Почему, если мужчина уходит от женщины, то он сразу дурак? Может, это она дура?

— Мы дуры, потому что без вас не можем.

— Природа.

— Ничего вы, мужики, про женщин не знаете. Потому и уходите от нас. Только куда уходите?

— От одной дуры к другой.

— Вот именно. Пойдём, а то он всю мадеру выпьет в одиночестве.

На сцене играл оркестр. Столик, заказанный Лобовым, находился далеко от сцены.

— Не люблю когда отвлекают от серьёзного разговора.

— Надо было встретиться в другом месте. — Сазаров листал меню.

— В другое место тебя не заманишь. В редакции разговаривать не очень удобно. Тема щекотливая.

— Заказ подавать? — Официант вежливо ждал.

— Подавайте. — Распорядился Лобов.

Не дурно, отметил Сазаров, наблюдая как два официанта сервируют стол. Заказ был выдержан в немецком стиле: горячие колбаски, под густым красным соусом, салат из свежих овощей, обильно заправленный сметаной, в горшочках швабский суп с пореем, и свиной бок, запеченный в соли. В дополнении к этому два полтора литровых графина «лёвенбрау».

— У Пряжкина серьёзные проблемы?

— Хочешь написать статью? — Лобов налил пиво в высокие бокалы. Зернистая пена набухла плотной шапкой. — Или просто так спросил?

— Не думаю, что проблемы Славки интересны многим. Общественное мнение…

— Какое общественное мнение? Кто формирует это самое грёбанное общественное мнение? Маленькая провинциальная газетка, живущая на мои подачки? Она имеет лишь одно достоинство. Раз в четыре года помогает мне наладить подход к власть предержащим. Остальное — чепуха. Мои интересы сосредоточены в Санкт — Петербурге. Деньги я зарабатываю именно там. А здесь, так, по мелочи. Небольшая страховка на безбедную старость. Где большие деньги, там всегда риск. А здесь у меня тылы.

— Меня не интересуют ваши дела.

— Они и не должны тебя интересовать. Каждый занят своим делом. Иногда мы помогаем друг другу. Хорошее качество — готовность помочь другому. — Лобов ловко разделал свиной бок.

— Пряжкину вы не поможете.

— Не помогу. Он деловой человек. У него есть хватка. Но его интересы очень узки. Он зациклился на своём ресторане. Поддерживать его мне нет смысла. Я ничего не приобрету. А потерять могу. Пусть мелочь, но не приятно. Если ты беспокоишься о самом заведении, то успокойся. Ресторан останется. Хозяин будет другой. Пряжкин получит неплохую компенсацию. Он пока думает. Но я уверен в его решении.

— Почему?

— Почему не помогу? Ты об этом спрашиваешь? В городе появляются новые люди. С огромными возможностями. Их деньгам тесно в крупных городах. Думаешь, проблема в ресторане Славки? Речь идёт о больших проектах. О производстве. А ресторан Пряжкина… Знаешь, этот ресторан, в котором мы ужинаем, уже принадлежит им. Как, впрочем, и казино, и вся гостиница в целом.

— Кто-то покупает целый город?

— Журналисты… Все вы такие. Быстры на выводы. В город идут деньги. Разве это плохо?

— Сочувствую Пряжкину.

— Он выкарабкается. Попробуй бок. Отлично пропечён… Я оставил кое-что Петру Андреевичу. Посмотришь?

— Статья? Не понимаю. Зачем вам это надо?

— Каждый к чему-то стремится.

— Вас и так знают.

— Ты не думал, что многие занимаются в жизни совсем не тем, чем хотели бы? Жизнь ставит всё по своим местам. И часто эти места не отвечают нашему внутреннему стремлению. Удивил?

— Статьи ваши, мягко говоря, остаются…

— Не продолжай. Знаю. Потому и говорю с тобой.

— Зачем вам это? Дохода никакого. Вы чего-то не договариваете.

— Подробности тебя не касаются. Я хорошо заплачу. Это всё, что тебе надо знать.

— Цинизм — как норма жизни? Это мне понятно. Хочу предупредить. Мне не нравитесь вы, не нравятся ваши статьи и ваши бредовые планы, какими бы они ни были. Газета живёт на ваши деньги, которые и мне нужны. Так что… Посмотрю. Бок действительно великолепен.

Сазаров собрался уходить.

— Я вызываю у тебя неприязнь?

Сазаров не ответил.

— И всё же ты имеешь со мною дело.

В Синявино лопнула шина. Таксист долго менял колесо. Сазаров и Валерка позавтракали в кафе. Таксист всё ещё возился с колесом.

В Санкт- Петербург приехали после обеда. Заказ Валерки не был готов. Обещали подготовить всё к завтрашнему утру. Решили остановиться в гостинице «Киевская», рядом с автовокзалом на Обводном канале. Из номера Сазаров позвонил в издательство. Перекусили в ресторане гостиницы. Валерка был раздасован. Он поднялся в номер, развалился на кровати и уставился в телевизор. Сазаров поехал в издательство. Разговор с редактором был выдержан в вежливом тоне и, по большему счету, оказался пустым. Сазаров вернулся в гостиницу. Номер был пуст. На столе записка: «Отключать телефон — плохая привычка. Позвони мне». Сазаров спустился в ресторан. Заказал кофе с кусочком торта «Наполеон». За столик к нему подсела женщина лет двадцати пяти. Ее можно было назвать симпатичной, если бы не хроническое недосыпание, угадываемое по уставшим воспаленным глазам. Одежда, подобранная небрежно и без вкуса, отталкивала, и первое впечатление от ее вида было неприятным.

В гостиницах, находящихся рядом с вокзалами, междугородними автостанциями или с аэропортами, присутствует нечто, делающее их в чем-то похожими. В них всегда полно людей, уезжающих куда-то или встречающих кого-то. Особая категория людей. У этой категории нет возраста и выраженного социального слоя. Но она узнаваема. Узнаваема по ожиданию, по тревоге, по беспокойству. Проведи сутки в такой гостинице, и сам поддашься своеобразному духу дороги. Радость в преддверии неизвестного, нового будет соседствовать с беспокойством и тревогой.

Женщина мучительно силилась произвести благоприятное впечатление. Вставая из-за стола, Сазаров улыбнулся ей. На улице он позвонил Валерке.

— Ты где пропадаешь? — Голос Валерки тонул в глухом отзвуке музыки.

— Ты где?

— В клубе «Плаза». Приезжай. В гостинице можно свихнуться от скуки. А здесь отличное меню, шикарная программа. Приезжай.

— Через полчаса.

— Ты все знал. Так что не расстраивайся.

— Я похож на человека, которого надо успокаивать?

— Нет. — Ответил Валерка.

— Тогда в чем дело? — Сазаров смотрел на сцену.

Развязанная атмосфера клуба давила Сазарова. Он пожалел, что согласился составить Валерке компанию. На сцене три девушки исполняли топ-стриптиз.

— Не люблю оливки. Уйдем отсюда?

— Теперь досмотрим шоу до конца. — Сазаров выпил.

Девушки отработали свой номер. Зал проводил их со сцены овациями.

— Ты все знал. — Повторил Валерка.

— Фламенко она танцует лучше.

— Если хочешь…

— Хватит. Завтра утром заберем твой заказ и забудем об этом.

— Зальцман в Питере. Позвоним ему?

— Зачем?

— Завтра показ моды, организованный каким-то модельным агентством. «Алый парус», кажется. Агентство решило устроить рекламу своим моделям. Пригласили несколько модельеров. Савва в их числе. Можем поехать к нему. Думаю, он будет рад.

— Если завтра показ, то Зальцман будет работать всю ночь. Мы ему будем только мешать. Ты заметил, как много всего происходит вокруг нас, а мы ничего не знаем.

— Ты о чем?

— Пряжкину не отвертеться. Его заставят продать «Старый дом». Не понимаю.

— Ты разучился отдыхать. Думай о чем-нибудь другом.

— Давно здесь? Каким ветром вас сюда занесло? — Вика поцеловала Сазарова. — Как вы меня нашли? Валера, налей мне рюмку. Извини, Виктор, что так долго не звонила.

Джинсы, яркий свитер, на лице остатки сценического макияжа — яркая помада на губах, слишком резко подведенные глаза.

Она села за столик. Валерка налил ей водки.

— Так как вы меня нашли?

— Мы случайно сюда заглянули. — Сказал Сазаров.

— Пять минут назад. — Подтвердил Валерка.

— И успели выпить половину бутылки? Не убедительно. Признавайтесь, как я танцевала?

— Великолепно. — Валерка подал ей рюмку. — Но Виктор считает, что Фламенко ты танцуешь лучше.

— Он прав. Какие у вас планы? Я вас так давно не видела. Виктор, ты такой скучный. Давайте, сходим куда-нибудь.

— Тебе здесь не нравится? — Сазаров достал сигареты. Закурив, он взглянул на Вику.

— Ты зануда. Валерка, что с ним такое? Стоило оставить его одного на две недели, как он превратился в зануду. Сейчас я вас познакомлю с одним человеком, потом мы поедем куда-нибудь. Туда, где не так много людей и не так шумно.

— Самое время звонить Зальцману. — Сказал Валерка.

— Савва в городе? Вы что, сегодня здесь все собрались? Я так соскучилась по Савве. Вот уж кто понимает женщин.

На щеках ее вспыхнул румянец, — следствие выпитой рюмки.

Через десять минут к ним подошел мужчина в строго синем костюме. Он был гладко выбрит и имел слащавую улыбку.

— Умница, все было великолепно. — Обратился он к Вике. — Ты как всегда — прелесть.

— Знакомьтесь, Вениамин Олегович, хореограф. — Представила его Вика. — Виктор, журналист. Валера, кинокритик.

— Очень, очень приятно. — Вениамин Олегович подвинул стул к столику. — Можете звать меня Веня. Ты не говорила, что сегодня будут твои друзья. Как это мило.

— Я не знала.

— Почему я кинокритик? — Шепнул ей Валерка, наполняя рюмки.

— Ему необязательно знать, кто вы на самом деле. Этому щеголю вполне достаточно, что вы мои друзья. За знакомство!

— Вы хореограф? — Сазаров поднял рюмку. — Меня всегда поражала способность человека выразить через танец чувство и настроение. Вы, Веня, просто художник.

— Это слишком. — Смутился Веня. Робкая улыбка, вспыхнувшая краска на бритых щеках. — Хотя в чем-то вы правы.

— Виктор, перестань! Веня, не слушай его. Лучше расскажи про свои планы.

— Вика, зачем я буду обременять твоих друзей подробностями новой программы. Это скучно. Давайте, выпьем еще. Здесь как-то душно, вы не чувствуете?

— Веня делает новую программу. Мне отведена главная роль. Ты только ничего не думай. Стриптиз — это только деньги. А программа Вени — художественное произведение.

— Балет? — Не понял Сазаров.

— При чем тут балет? — Обиделась Вика. — Разве я говорю о балете?!

— Ты права. Я не понимаю. Валерка, звони Зальцману.

— Мы куда-то едем? — Спросил Веня.

— Да. — Валерка достал телефон. — На шоу моды.

Через сорок минут езды по ночному городу водитель такси отыскал Бронецкую улицу. Два десятка машин было припарковано на площадке возле главного входа в агентство «Алый парус». Трехэтажное здание агентства светилось, как рождественская елка, — из каждого окна брызгал свет. Савва ждал возле входных дверей. Он замерз — воротник легкой джинсовой куртки был поднят, руки в карманах.

— Останетесь на показ? — Спросил он первым делом.

— Завтра утром мы уезжаем. — Валерка пожал ему руку. — Это Веня, хореограф. Друг Вики.

— Да? Отлично. Привет, Вика. Прекрасно выглядишь.

Он провел друзей через охрану.

— Здесь все и будет происходить. — Говорил Савва, ведя их через огромный зал с длинным подиумом. — Там, за кулисами помещение, где модели будут переодеваться. Немногие имеют право там находиться. На втором этаже — импровизированные мастерские. Своеобразное ателье на выезде. Знаете, все надо подгонять, ну буквально все!

В здании царила суматоха. Какие-то люди в униформе стелили на подиуме широкий и длинный ковер. Молоденькие девушки, судя по всему модели, бегали с одного этажа на другой. Мужчины, кто в строгих костюмах, а кто в потертых джинсах и рваных футболках, подозрительно смотрели на друзей Саввы.

— Показ задуман как реклама модельного агентства. Но все боятся конкурентов. Велика важность! Здесь нет ни одного приличного модельера. — Объяснил Савва.

На втором этаже они задержались. Савве пришлось несколько минут что-то объяснять двум молодым парням. Парни были похоже на портных, — из множества карманов джинсовых комбинезонов торчали ножницы, какие-то шнурки и тесемки, складные метры. Обилие булавок разной величины, застегнутых на комбинезонах, создавало впечатление, что парни неравнодушны к хард-року. Это впечатление развеивалось цветными мелками, которые они держали в руках.

Незнакомые лица, множество платьев и костюмов, околосветские разговоры о тенденциях современной моды, о погоде на завтра, о кошмаре обильного, плотного завтрака, сказывающегося на фигуре, и, о ужас, о легкой царапине на кончике носа одной заплаканной модели, — все это приводило Вику в восторг. Веня чувствовал себя как рыба в воде. Он восхищался каждой тряпкой, каждым затейливым узором на ткани. Фасон того или иного костюма вызывал в нем бурю эмоций. Он уже видел, как это будет смотреться на сцене в движении и пластике. Вика подыгрывала ему.

На третьем этаже, в небольшой тесной комнатке, отведенной устроителями показа под личный рабочий кабинет Саввы, их ждал накрытый стол. Марина, сидя в глубоком кресле, определяла порядок выхода девушек на подиум. Несколько девушек внимательно запоминали номера и порядок смены костюмов. Завтра они будут блистать на подиуме. Может быть, одну из них заметит профессиональный фотограф. Пройдет время, и ее улыбка украсит глянец дорогого журнала мод.

Савва нашел, что сказать каждой из них. Они чему-то рассмеялись, защебетали в один голос, и растворились, оставив после себя легкий аромат дорогих духов.

— Почему я не модельер? — Усмехнулся Валерка, присаживаясь за стол. — Ты не ревнуешь Савву?

Марина рассмеялась.

— Ну тебя! Вечно думаешь о пакостях. Но если серьезно…

— Если серьезно, то не позавидуешь девушке, которая решит со мной пофлиртовать. — Савва открыл с хлопком бутылку шампанского. — За завтрашний показ!

— В легком флирте нет ничего страшного. — Сказала Вика. — За завтрашний показ. Савва, ты вне конкуренции!

Через полчаса Савву попросили спуститься на второй этаж. Сазаров пошел с ним. Он уговаривал Савву отказаться от придирчивости к своим подопечным, чем смешил его до слез. Побродив между столами, то и дело натыкаясь на передвижные стойки, завешанные готовыми к показу костюмами, вызывая недовольство обслуживающего персонала, Сазаров спустился на первый этаж. Прошелся по подиуму. Потом поднялся в кабинет Саввы. Валерка рассказывал анекдот. Веня хохотал. Он был пьян. Сазаров сел на диван в углу. Вика подсела к нему.

— Как ты оказался в Питере?

— Я не могу приехать в Питер? Все очень просто. Решил составить компанию Валерке. Завтра заберем его заказ и уедем.

— Ты не обижаешься?

— На что?

— Не прикидывайся!

— Нет.

— Точно?

— Я же сказал.

— Как тебе Веня?

— По-моему, он гей.

— По-моему, тоже. Точно не знаю.

— Он влюблен в тебя. Влюбленный гей. О чем мы говорим?

— Веня очень хороший.

— Не сомневаюсь. Подай мне бутылку

Вика взяла со стола бутылку и две рюмки.

— Налей мне тоже.

Валерка и Марина смеялись над рассказом Вени. Он рассказывал, как однажды ему довелось в какой-то глухой деревне доить корову. Он был пьян. Рассказывая, он много жестикулировал. Было смешно.

— Он симпатичный и милый. И хореограф хороший. Ты не представляешь, что значит для меня хороший хореограф. Это как счастливый билет.

— Наверное.

— Не веришь. Я не прошу тебя верить. Прошу понять. Создание новой программы, помимо воображения, требует огромного знания, специфики жанра. К тому же у него хорошее образование. Он действительно хороший хореограф. Два месяца назад он вернулся из Испании. Представляешь? Он видел, как танцуют настоящее фламенко. Привез несколько видеокассет, снятых с натуры. Огромное количество записей разных вариантов музыки. Он поможет мне сделать программу.

— Значит, ты не скоро уедешь отсюда.

— Я не хочу пока об этом думать.

Вот как все происходит, подумал Сазаров. Обыденно, и совсем не жаль. Ничего не сказано и все ясно. Может, к лучшему. Нет той сосущей боли в груди. Нет тоски. И от этого почему-то противно.

— Давай выпьем еще. Завтра мы с Валеркой уедем. Кто знает, когда увидимся.

— Ты о чем?

— Ты же не скоро вернешься.

— Это моя работа. Как только появятся несколько свободных дней, обязательно приеду. Ты не будешь скучать? Впрочем, я хочу, чтобы ты скучал. Но ты никогда не позволяешь себе этого. Тебе бывает скучно, но не потому, что нет кого-то рядом. Ты мерзавец, Сазаров. Ты знаешь об этом?

Глава 5

Отступление 5

Я терплю сентенции Уэльбека.

Во-первых — это у «них».

Во-вторых — страх смерти, страх старения, страх деструкции некоторых функции организма, — у М. Уэльбека всё сводится к расстройству половых влечений, на фоне которых развиваются фобии, призванные показать окончательное одиночество человека, — всё это свойственно ЛЮБОМУ… ммм… homo sapiens, вне зависимости от географической или национальной принадлежности.

И уж совсем не имеет никакого отношения к нам, кошкам обыкновенным.

FELIS (кошка обыкновенная).

(Из жёлтой папки, «Маргинал и Кошка»)

Глава 5

В мягком свете торшера Нина Фёдоровна выглядела стареющей феей с манерами эмансипированной особы. Шляпка с обрывком вуали, жакетка и брюки абрикосового цвета, на плечах облезлый лисий хвост.

— Вечерний чай часто располагает к разговору. Если есть с кем поговорить. — Нина Фёдоровна съела конфету.

— Я предпочитаю алкоголь.

Сазаров залил взбитыми сливками кусочек торта и подал Нине Фёдоровне.

— Вы молоды. Это служит вам оправданием. — Она третий раз за вечер поправила шляпку. Шляпка ей очень шла. Нина Фёдоровна знала об этом, и не пожелала её снять. Она осторожно коснулась края шляпки, и едва заметным движением чуть сдвинула вниз. — Я произвожу впечатление человека, живущего прошлым? Старости свойственно жить воспоминаниями.

— В прошлый раз вы убедительно говорили про настоящее.

— Если дерево лишить корней, оно умирает. Печальная истина. Настоящее привлекательно тем, что всегда есть будущее. А прошлое делает интересным настоящее. Всегда есть возможность сравнить. Всё лучшее со мной происходит именно сейчас, потому что я могу взглянуть назад. Мне есть на что посмотреть. Есть с чем сравнить. Разве это не счастливая возможность старости? Люди боятся старости. Мне тоже иногда бывает стыдно за свой возраст. Ничего не поделаешь. Так стоит ли боятся неизбежного? Каждый возраст имеет свою прелесть. Надо это понять. И тогда кончится одиночество, — частый спутник старости… Вот вам совет. Пользуйтесь тем, что вы молоды. Не упускайте ни одной возможности насладиться этим. Иначе вам нечего будет вспомнить потом… И давайте пить чай. Впрочем, алкоголь в умеренном количестве тоже имеет особую привлекательность.

— У меня есть бутылка ликёра. Осталась после одной вечеринки. Будем добавлять его в чай.

Отыскав початую бутылку ликёра на кухне, Сазаров вернулся в комнату.

— Вас не было ровно неделю. Я ухаживала за вашими цветами, как вы просили. В первую нашу встречу их было гораздо меньше.

— Хозяйка делает ремонт в своей квартире. Месяц назад она принесла все свои цветочные горшки сюда. Так что, как видите, у меня здесь маленькая оранжерея.

— Что нисколько не портит эту квартиру. Вы ездили в Санкт–Петербург по делам?

— К женщине.

— К которой?

Сазаров засмеялся.

— Которая иногда здесь живёт.

— Наслышана про неё. — Нина Фёдоровна добавила в чай две ложечки ликёра.

— Да?

— Она довольно мила. Да. Но кое–кому она не нравится. Что вполне естественно… Я не позволила себе лишнее? Не вмешиваюсь в вашу жизнь?

— Вмешиваетесь.

— Вы всегда так откровенны? На вас это не похоже… Категоричность вашего ответа заставляет сменить тему разговора.

— Так не пойдёт. Это не честно. Рассказывайте, что вам известно.

Нина Фёдоровна улыбнулась.

— Несколько дней назад здесь побывала одна особа. Она была не одна. Её сопровождал мужчина. Он часто бывает у вас. У него такой огромный лысеющий лоб. Я закончила поливать цветы, и собиралась попить чаю, когда они появились. Не могла же я отказаться от компании? Ваше отсутствие расстроило женщину. А женская кофточка, небрежно оставленная на спинке кресла, привела её в ярость. Вашему другу стоило не мало усилий успокоить её. В разгаре этого срыва, я многое узнала про вашу девушку, про вас, и про мужчин вообще! Очень эмоциональная особа, да. А какие обороты речи она использовала!

— Представляю… Что же она хотела?

— Не знаю. Видеть вас. Кстати, мне удалось спасти вашу рукопись в жёлтой папке. Вы неосмотрительно оставили её на столе. Она была готова разорвать её в мелкие клочки. Потом я позволила себе прочитать её. Простите моё любопытство.

— Вам понравилось?

— Этот роман построен на личных заметках? Я так и думала. Мне кажется, вы пытались передать тревогу. Что–то от Сартра, что–то от Камю. Такое впечатление, что вы что–то упустили в жизни, куда–то опоздали. И вас это тревожит.

— Хотите ещё кусочек торта?

— С удовольствием. — Нина Фёдоровна взглянула на Сазарова с усмешкой. — Вы не так просты, как хотите показаться.

Нина Фёдоровна дождалась, когда опустеет бутылка ликёра. Под конец разговора Сазарову пришлось не чай разбавлять ликёром, а ликёр чаем. Нина Фёдоровна поведала ему, что Тамара Викторовна, соседка со второго этажа, заболела. Приезжала «скорая». Нет, нет, ничего серьезного. Но Тамару Викторовну увезли в больницу на три дня. Нине Фёдоровне пришлось ухаживать за кошкой соседки. Хлопотное занятие.

Прощаясь, Нина Фёдоровна поблагодарила за вечер.

— Представляете, как иной раз мало надо человеку, — сказала она. — Просто поговорить с кем–нибудь.

Пётр Андреевич уехал в Санкт–Петербург. Материалы г-на Лобова, уложенные в толстую папку, Сазаров получил от Светланы Ивановны. Эта стареющая блондинка много лет вела в газете рубрику криминальных новостей, и смотрела на Сазарова с оттенком плохо скрываемой неприязни.

— Сазаров, вы типичный алкоголик и разгильдяй! — Говорила Светлана Ивановна при каждой встрече с ним в коридорах редакции.

Сазаров благоразумно отмалчивался.

Дома он бегло просмотрел папку. Заметки, очерки, несколько статей.

Он позвонил г–ну Лобову.

— Буду признателен, — ответил г-н Лобов на вопрос «что с этим делать?», — если удастся из материалов состряпать книгу. О цене не беспокойтесь.

Точка. Повесил трубку. Размечтался! Чёрт знает что! С другой стороны — за мечту всегда приходится платить. Интересно, сколько г-н Лобов готов отсчитать? И что мне мешает помочь этому горе–публицисту? Ощущение, что меня покупают?

Ах, Нина Федоровна, Нина Фёдоровна, как тонко вы уловили намёк. Упустил. Опоздал…

Теперь приходится жить вот так. Деньги. Они всегда нужны.

Раз г-н Лобов не счёл нужным назвать цену, значит, думает, что вопрос решён. Нет причин для беспокойства, — всё имеет цену. Он может заплатить. А что, собственно, тут такого? Что так раздражает? Цинизм, возведённый в энную степень? Всё можно купить… Неудивительно, что при таком подходе, кто–то и на саму жизнь вешает ценник. Всё можно продать… Где та грань, перейдя которую начинаешь впадать в ханжество?

Всё можно продать. А раз так, не будем мелочиться.

Вечер выдался на редкость тёплый. Скоро все вечера будут такими, — пряными, влажными, с блестевшей мокрой зеленью, покрывающей деревья и кустарники. Но сегодняшний вечер имеет одну особенность. Он первый. Первый тёплый вечер, утопающий в долгих мягких сумерках.

Сазаров попросил шофёра остановить такси в квартале от «Старого Дома». Пешком прошёлся по аллее, потом через двор вышел на дорогу, идущую к ресторану.

Бармен поставил перед ним стопку водки.

— Валерка здесь. — Бармен взбил в шейкере замысловатый коктейль. — С Юлькой.

Сазаров выпил. Этим вечером посетителей в ресторане было куда больше обычного. Возле стойки бара собралась шумная толпа.

— Пряжкин здесь?

— Скоро будет. Правда, что дела у него не очень?

— Да. — Сазаров смотрел в зал, пытаясь отыскать лысеющий лоб Валерки.

— Что будет? — Бармен наполнил коктейлем высокий бокал, украсил лимоном и соломкой.

— Не знаю. У тебя нет причин беспокоиться. Классного бармена днём с огнём не найдёшь.

— Так то оно так, но всё же…

Сазаров протиснулся сквозь толпу, кого–то случайно толкнул, извинился.

Заметив друга, Валерка махнул рукой. Юлька попыталась его остановить.

Она холодно улыбнулась Сазарову.

— Дурак, — сказала Валерке, и встала из–за стола. — Я пошла танцевать.

— Пир во время чумы? — Сазаров проводил её улыбкой. — Пряжкин когда появится?

— Скоро. Ты когда вернулся? Я вчера звонил тебе. Постоянно занято.

— Я отключил городской телефон. Всю ночь читал материалы г–на Лобова.

— И тебя купили. — Валерка съел бутерброд. — О цене договорились? Сколько бы он ни предложил, проси больше. Если покупают, пусть покупают дорого.

— Зачем приезжала Татьяна?

— Вот так, да? Прямо с первых минут хочешь всё знать? Хотела поговорить с тобой. У тебя странная соседка.

— Очень милый человек.

— Злая старуха. Видел бы ты, как она на Татьяну смотрела. А Танька обиделась. Ты тоже хорош. Оставляешь на виду вещи своих женщин.

— Одной женщины. И вообще, что это значит?

— Ничего.

— Вот именно.

— А я о чём говорю?

— Вас нельзя оставлять одних. — Юлька кокетливо оправила платье. Села, сама налила себе в рюмку водку. — Вы тут же забываете, что с вами женщина.

— Пора привыкнуть к этой невоспитанности. — Неожиданно появился возле столика Пряжкин. Выглядел он уставшим. — Сегодня следует напиться. Но я выпью лишь три рюмки.

— Всего то? — Фыркнула Юлька.

— Не больше. — Пряжкин закурил. — Через пару месяцев устраиваю прощальный ужин. «Старый Дом» меняет хозяина.

— Ты твёрдо решил?

— Бесповоротно.

— Жаль. — Валерка налил ему полную рюмку. — Кончились бесплатные ужины в хорошей компании.

Пряжкин усмехнулся.

— Всё когда–то кончается.

— Что будешь делать? — Спросил Сазаров.

Решение Пряжкина не удивило. После разговора с г–ном Лобовым многое стало понятным.

— Получу деньги, там видно будет.

— Скучно с вами. Валерка пригласи меня танцевать.

Валерка вытер губы салфеткой и встал

— Конечно. — Он подал Юльке руку. — Прошу.

Пряжкин щёлкнул зажигалкой.

— Всё не так просто? — Спросил Сазаров.

Валерка и Юлька танцевали в центре зала. Юля смеялась.

Пряжкин выпил, подцепил вилкой ломтик лимона.

— Да. Обидно. Я превратил третьеразрядную забегаловку в приличное заведение. Потратил пять лет и уйму средств. А теперь оказался не у дел.

— Ты мог отказаться.

— Потерял бы всё.

— Ты и так теряешь.

— Тебе доставляет удовольствие постоянно напоминать мне об этом? Я теряю «Старый Дом». Получаю деньги.

— В этом мы похожи.

— О чём ты?

— Не обращай внимания. Я напился.

— Мне ясно намекнули, что это выгодно для меня. Представляешь? Какое лицемерие… Я им не конкурент. Пошли бы проверки. Налоговая, санэпидемстанция. «Старый Дом» стоит на муниципальной земле. Здание тоже не моё. Была оформлена аренда. Нашли бы к чему придраться. Так что займусь чем–нибудь другим. Открою компьютерную фирму… Чёрт, какая чепуха!

— Тяжело начинать сначала?

Пряжкин промолчал.

— Тебе не нравится завтрак? — Вика только что вышла из ванной комнаты. Она накинула его халат. Маленькая японка в огромном кимоно. — Не съел ни одного бутерброда, не тронул яичницу. Чай остыл. И не сказал ни слова за утро. Тебе не нравится, как я приготовила завтрак?

— Я не хочу есть.

— Пиво в холодильнике. — Она переоделась, — джинсы и светлая кофточка, села возле зеркала. Разложила перед собой косметичку. — И пиво не хочешь? Сдаюсь. У тебя нет аппетита, пиво не хочешь, чай вместо кофе. Ты чем–то расстроен? Может, ты влюбился?

Она резко обернулась к нему.

Сазаров сидел на диване. На журнальном столике — завтрак. Он взял бутерброд.

— Это не ответ. — Вика повернулась к зеркалу и стала подводить глаза. — Ты не ожидал вчера вечером увидеть меня здесь, не так ли? Понимаю, я должна была позвонить, предупредить, что приезжаю. Но я звонила. Не моя вина, что у тебя всегда отключен телефон.

Сазаров отчётливо понимал — она лжёт. Понимает, что говорит неправду, но не может остановиться. Делает это так мило, что ничего кроме улыбки ложь не вызывает.

— Как у тебя дела?

Вика повела плечами.

— Отлично. Делаю новую программу. Тебе привет от Вени. Мне кажется, что ты не очень хорошего мнения о нём. Почему? Ты нахамил ему, помнишь, на перроне вокзала. Ты уезжал из Питера в скверном настроении, и зачем–то грубо обошёлся с ним. Хамство срывать зло на других. Посмотри, я не слишком резко подвела глаза? — Она чуть двинулась в сторону, что бы он мог видеть её лицо в зеркале. — Ты ревнуешь меня к Вене?

Глаза её расширились, словно подобная мысль очень её удивила.

Актриса, подумал Сазаров, маленькая, хитрая актриса. Нет, такой фокус не пройдёт.

— Я не ревную

— Я люблю тебя. Но иногда мне кажется, что ненавижу. Нельзя говорить женщине, что ты её не ревнуешь. Такую обиду не каждая стерпит.

— Разве доверием можно обидеть?

— Всегда такой прямой, целеустремлённый, да? — Она накрасила губы. Пальчиком растёрла губную помаду. — А как же условности? Показать, что ревнуешь, одна из них. И доверие тут ни при чём.

— В Питере, на вокзале, мне показалось, что у нас всё закончилось.

Вика не обернулась, не прекратила накладывать лёгкий макияж. Но на секунду он уловил в зеркале её взгляд — чуть настороженный, чуть удивлённый.

— Что это значит?

— Ничего.

— Не смей так разговаривать со мной! Слышишь, не смей! Я не знаю, что тебе пришло в голову, но могу с уверенностью сказать, — всё это чепуха! Не смей. Ты не можешь меня бросить. — Она на секунду замерла. Сазаров видел, — на её виске дрогнула тонкая вена. — У тебя сегодня много работы?

— Нет. Надо подправить две статьи.

— Тебе надо отдохнуть.

— Я каждый день отдыхаю.

— Ты пьёшь каждый день. Приходи вечером в ДК. Напишу записку, тебя пропустят на вахте. Я буду репетировать отрывок новой программы. Потом пойдём ко мне.

— Сюда не вернёмся?

— Ты можешь хоть одну ночь провести у меня? Там тебя никто не побеспокоит.

— Меня и здесь не беспокоят.

— Уверен? Вчера тебе дважды звонили. Вынуждена была отвечать. Тебя то не было.

— Кто звонил?

— Женщины, милый, женщины. — Она закончила прихорашиваться, подошла к нему, легонько коснулась губами щеки. — Тебе следует разобраться со СВОИМИ женщинами. Оказывается, НАС слишком много вокруг тебя. Не провожай меня.

— В прихожей, на полке, лежит твоя кофточка.

— Да? А я её всюду искала.

В обед позвонил Пётр Андреевич. Вежливо спросил про материалы г–на Лобова.

— Пока ничего конкретного.

— За тобой две статьи, помнишь, ты обещал. — После недолгой паузы сказал Пётр Андреевич. — Завтра жду тебя в редакции. Утром.

Сазаров положил трубку и отключил городской телефон. Статьи давно написаны. Узнай об этом Пётр Андреевич, потребовал бы их на стол сегодня же. Впрочем, отчего не отдать их сегодня?

Выпив холодный чай, Сазаров по «мобильному» позвонил Зальцману. Ответила Марина. Сазаров не удивился. В последнее время Савва вообще не берёт трубку. Договорились встретиться через час.

Пётр Андреевич не был удивлён. Он снял очки, усмехнулся, и стал протирать линзы платком.

— Мог бы и завтра занести.

— Обстоятельства. — Сказал Сазаров. — Они постоянно складываются не в мою пользу.

— Деньги нужны?

— Вы проницательны.

Пётр Андреевич достал портмоне.

— Не понимаю тебя, Виктор. Займись материалами Лобова. Он хорошо заплатит. — Пётр Андреевич отсчитал полторы тысячи. — В счёт аванса.

Сазаров взял деньги и простился. Он не мог объяснить редактору, почему не спешит взяться за эту работу. Он и сам не понимал. Надеялся, наступит момент, и за одну–две недели всё сделает. А пока…

Пока аванс Пётра Андреевича.

— Привет. — Савва встретил Сазарова в мастерской, куда проводила его Марина. На шее Зальцмана висел матерчатый метр, в руках он держал ножницы и мел. — Я тебе звонил пару раз. Есть несколько минут? Я сейчас закончу. Марин, организуй нам столик в кабинете, хорошо?

Марина посмотрела на Сазарова.

— Как всегда. Стоит тебе появиться на горизонте, как всё сразу рушится. Савва, мы вечером должны идти к моим родителям. Отец очень хочет обсудить с тобой кое–что. Ты договаривался с ним, помнишь?

— Помню. Мы много не будем.

— Так я и поверила. — Вздохнув, сказала Марина и оставила их наедине.

— Всё так серьёзно? — Спросил Сазаров.

— Ты о чём?

— О тебе. О Маринке.

— А, да нет… — Смутился Савва. — Не знаю. Хотя… Какого чёрта ты меня об этом спрашиваешь?

— У тебя на лбу всё написано.

— Что ты врешь, а? Ничего там не написано.

— Она чувствует себя твоей законной супругой.

Савва ничего не ответил. Он несколькими движениями закончил раскрой материи.

— Прекрасно. — Сказал Сазаров.

Савва не понял, чем восхищён друг.

— Издеваешься?

— Завидую.

— Серьёзно? Если честно, я собираюсь сделать ей предложение.

— Ты закончил?

— Да. Пойдём. Выпьем, поговорим. Маринка отлично готовит. Она меня буквально закормила домашней стряпнёй. Сегодня принесла пиццу. Под рюмку, так просто великолепно.

— Пряжкина жаль. — Зальцман слегка захмелел после третей рюмки. Маринка, не выдержав и несколько минут их «мужского» разговора, ушла в примерочную, где две ассистентки Зальцмана непростительно долго возились с готовым костюмом. — Я предлагал ему деньги. Но сколько их у меня? Уверен, даже большая сумма не решила бы проблему.

— Планы у Славки большие. Хочет открыть компьютерную фирму.

— В такие моменты, главное, не опускать руки. Попробуй пиццу.

— Пробовал. Вкусная.

— Ничего ты не пробовал. Ешь один лимон. Так напиться не долго… Недавно видел Татьяну. Встретились вечером в ресторане гостиницы. По-моему, она была не в духе. Спрашивала про тебя. Я в общих чертах обрисовал ситуацию.

— Ты можешь конкретнее сказать?

— Что ты злишься? Сказал, что мотает тебя из стороны в сторону. И вообще, разбирайся сам. Позвони ей.

— Не хочу.

— Боишься?

— Да.

— Не понимаю.

— Я тоже. Костюм продал?

— Висит. Пылится. Забирай. Я тебе ещё тогда говорил, забирай. Платить не надо.

— Продай кому–нибудь.

— Что с тобой происходит? Ты в последнее время сам не свой. То, что тебя, как неприкаянного, бросает туда–сюда, ещё можно понять. Такое было не раз. Но ты ведь и внутренне как–то изменился.

— Тебе кажется.

— Неужели?

— Ты напился. Что скажет Маринка?

Сазарова пропустили на вахте, объяснив, как пройти в большой репетиционный зал.

Выкурив сигарету на лестничной площадке, он поднялся на второй этаж. Отыскал вход на балкон большого зала. В зале присутствовало человек тридцать, почти все свободные в данный момент работники ДК. Они сидели на первых рядах, ближе к сцене. Среди них Сазаров с изумлением узнал г–на Лобова и Юлю.

Вика ходила по сцене, говорила что–то резкое музыкантам. Сцена изменила её. Резкая, строгая, — такой Сазаров увидел её впервые. Собранная, уверенная в каждом своём слове. Два гитариста слушали её с заметным вниманием.

Волосы Вика распустила. При резком движении по ним проходила волна. Одета она была в изумительное платье. От пояса широким красным плиссе оно падало на пол. Верх — ярко зелёный и обтягивающий, с глубоким декольте. В этом платье не было той изящной элегантности, присущей наряду, в котором она танцевала в рассеянном свете солнца того морозного дня. Тогда было изящество. Сегодня — смешение цветов, грубый, резкий контраст, не лишённый привлекательности, фейерверк выплеснувшихся эмоций.

Вика вышла в центр сцены. Гитарное вступление, перебор, больше похожий на мерную дробь. И сразу — взрыв! Испания, далёкая и незнакомая… Сазаров незримо ощутил силу танца, идущую от самой земли, и дающую жизнь солнечным виноградникам. Вика отстукивала ножками дробь, то редкую, то частую, подол платья ожил и вился вокруг её ножек шустрой кошкой. Каждое движение начиналось от бедра. И каждое движение было соблазнительным до истомы. Плодородие равнин, виноградники на склонах холмов, шум воды и эхо гор. Всё тело пульсирует под аккомпанемент стука ножек. И вот уже руки взвились над головой, и медленно, под почти затухающий перебор струн, опускаются. В дробь вплетаются щелчки пальцев. Это уже не танец. Нет сцены, нет зала и любопытных, заворожённых зрителей. Есть женщина. Есть жизнь. Женщина срывает сочные гроздья винограда…

Вика замерла чем–то недовольная. Короткие, резкие замечания музыкантам, и всё сначала.

— Она хороша.

Сазаров обернулся. Юля, положив руки на спинку кресла, смотрела на сцену.

— Есть сигареты? — Она присела рядом с ним.

— Что ты тут делаешь? — Сазаров достал сигареты, щёлкнул зажигалкой.

— Не хотела обижать отца. Его попросили придти на репетицию спектакля, который ставится на его деньги. Не люблю подобные мероприятия. Но отец просил. А репетицию спектакля отменили. Кто–то из актёров заболел. Директор ДК предложил отцу посмотреть репетицию Вики. Я тоже осталась. Не жалею. На это стоит посмотреть. А тебя я сразу заметила. Ты не спустишься в зал?

— Нет.

— Она ждёт. Спрашивала меня. Отец удивлён вашим знакомством.

— Он знает Вику?

— Её отца… У Вики хороший хореограф. А этот костюм сшил Зальцман. Ты не знал? Странный ты человек, Сазаров, ничего не замечаешь.

— Когда кончится репетиция?

— Когда она захочет. Думаю, будет тянуть до последнего, или пока не появишься ты. Поздравляю. Кажется, у неё это серьёзно. — Юлька замолчала на минуту. — Не каждому разрешают проводить репетиции на главной сцене.

— Она платит за свои репетиции. Пойдём. Иначе она совсем изведёт музыкантов.

Лобов поздоровался сдержано. Не спросил, идёт ли работа над его материалами. Он повёл разговор о танце. Долго распространялся о своей поездке пятилетней давности в Португалию и Францию. Там тоже хорошо танцуют.

Заметив Сазарова, Вика быстро свернула репетицию. Несколько замечаний музыкантам, и она свободна. Люди в зале потянулись к выходу.

— Ты ничего не видел, — обиделась Вика. Потом улыбнулась. — Рада, что ты вообще пришёл. Я сейчас. Мне надо только переодеться.

Возле ДК г–на Лобова ждал автомобиль. Он предложил подвезти. Сазаров отказался. Юля демонстративно поцеловала его в щеку на прощание.

Вика взяла его под руку.

— Ты опоздал. Очень жаль. Кажется, у меня что–то получается. Всё благодаря Вене. Не обижайся. Он хороший хореограф… Как у тебя дела? Дописал статьи? Надо купить бутылку вина. Будет замечательный ужин. Без вина не обойтись.

Они шли по центральной улице. Зажглись фонари. На остановках собирались стайки молодых людей. Пили пиво.

Добравшись до конца улицы, они вышли на старую площадь. За ней начинался пригород с его деревенским укладом жизни, — невысокие, добротные, аккуратные рубленые дома, одноэтажные магазинчики, в которых продавщиц знает вся округа, яблоневые сады. И огромные посадки рябины и сирени. В уютном магазине, недалеко от недавно восстановленной церквушки, купили две бутылки итальянского каберне.

Полюбовавшись пригородом, утопающим в густеющих фиолетовых сумерках, они свернули в микрорайон.

— Ты напугал меня утром. Я не понимаю, что между нами происходит. Честно говоря, я не хочу понимать! Но знаю одно, так не должно быть.

— Мы не всегда получаем то, что хотим. — Сазаров выпил. Вино было превосходным, как может быть превосходным тенёк в летний зной, — не слишком жарко, не слишком прохладно.

Ужин оказался действительно замечательным. Телятина под соусом «бушемель», и гарнир из слегка обжаренных овощей. Пустяк, что соус, собственно, хорош для рыбы. Кусочки телятины, поджаренные в духовке, а затем припущенные в бульоне, под этим соусом оказались довольно пикантными. После ужина Вика принялась за десерт. Сазаров продолжал пить вино и есть нарезанный маленькими кусочками сыр.

— Сама виновата. Мне не следовало так часто уезжать от тебя.

— Не будем превращать вечер в момент искупительной исповеди. Тебе это не к лицу. А мне становится стыдно.

— Несносный. Ты… ты просто… невыносим! За что тебя женщины любят?

— И не говори… Ты серьёзно думаешь, что меня многие любят? Ошибаешься.

— Я тебя люблю. Этого недостаточно?

— Тебе так кажется. Впрочем… какая разница? Тебе хорошо со мной? Это главное. Мне с тобой тоже не скучно.

— Мерзавец. Мог бы сказать, что любишь меня.

— Люблю. Тебе легче?

Вика рассмеялась.

— Понравился ужин? А квартира? Ты первый раз у меня. Недавно был сделан ремонт. А ещё я поменяла люстру. Ну, как тебе?

— Ты прелесть. Умница. Когда собираешься в Питер?

Он заметил, как она на секунду замялась.

— Завтра, после обеда. Не хотела говорить. Мне надо закончить программу. Да и Веня… Осенью показ. Если всё пройдёт успешно, я получу место в столичном шоу.

— Молодец.

— Тебя это огорчает?

— Нисколько.

— Врешь. Ты расстроился.

— Было бы неплохо нам куда–нибудь отправиться. Вдвоём. Недели на две. Чтобы никого не было рядом. Отдохнуть от всего.

— Ты серьёзно? — Она вскочила с кресла, прошлась, танцуя, по комнате, потом бросилась к нему на диван. — Ты говоришь серьёзно?

— Да.

— Было бы здорово, — разочаровано сказала она, — но…

— Возьми отпуск.

— А что, и возьму. Ты иногда такой сообразительный. — Прошептала она ему на ушко. — А куда мы поедем?

— Не знаю. К морю, к солнцу. Может, в горы?

— Ты не шутишь? Значит так, я скажу Вене. Уверена, он возражать не будет. Потом я позвоню тебе. И мы решим куда отправиться.

Сазаров поражался переменам её настроения. От разочарования до наивного восторга рукой подать. Вика забыла утреннюю ссору, и радовалась мысли о предстоящем путешествии, как ребёнок радуется новой игрушке.

Сазаров с лёгким испугом понял, — добился чего хотел, но, возможно, цена будет слишком высока.

Вика позвонила через три дня на мобильный.

— Веня в восторге. — Радостно сообщила она. Ещё бы, подумал Сазаров. — Он готов поехать с нами. И я согласилась. Знаешь, куда? В Испанию! Представляешь? У меня будет возможность увидеть настоящее фламенко. Почему ты молчишь? Ты не рад? Я думала…

— Я очень рад.

— Ты не доволен. Ну хочешь, я скажу Венечке, что мы никуда не поедем? Проведём это время вместе в нашем маленьком городке.

— Ну что ты, конечно, нет. Всё отлично. Просто… Понимаешь, надо оформить загранпаспорта и визы.

— Веня всё устроит. Он обещал. У него много друзей. Даже в Испании.

Испания. Какого чёрта?!

Сазаров ужинал в ресторане гостиницы. Сразу оплатив счёт, он подвёл итог — три сотни в остатке. Как раз хватит сыграть две партии в бильярд и утром выпить пиво в «Старом Доме».

Испания. С паспортами, визой и билетами поможет Веня. А как быть с деньгами? Потребовать у г–на Лобова аванс за ещё не начатую работу? Даже если он заплатит, всё равно не хватит. Попросить в долг у Пряжкина или Зальцмана? Это последний вариант. Поездку Вики в Испанию надо, во что бы то ни стало, оплатить.

Он помнил, как дрожал её голос, когда она говорила про Испанию. И как блестели её глаза, когда они обсуждали идею уехать куда–нибудь вдвоём… Веня–Венечка… Да и чёрт с ним. Пусть едет…

Значит, решил он после четвёртой стопки водки, действительно, всё кончилось.

В бильярд–холле он провёл время до утра. Ему повезло выиграть пару партий у незадачливых игроков, Они не решились играть с профессиональными игроками. Наблюдая за Сазаровым, они сочли, что его опьянение будет им на руку. Их ждало разочарование. Сазаров играл зло.

Утром его разбудил Пряжкин. Как он оказался в «Старом Доме», Сазаров помнил смутно. Он умылся в кабинете Пряжкина. После уселся в зале за самый дальний столик и заказал пиво и порцию раков.

Уходя, Пряжкин сказал бармену:

— Если что, звони мне. У него опять срыв.

Сазаров услышал. Усмехнулся, и с жадностью набросился на раков. Красные, сваренные с перцем, укропом и лавровым листком, они грудой лежали перед ним на огромном блюде, возбуждая аппетит…

Глава 6

Отступление 6

…попытки «прикинуться» столь же интеллектуальными, при этом обозначив поле русской литературы в двух плоскостях — гламур и антигламур — это что-то!

Но мне совсем не по нутру гламур.

Да и антигламур тоже!

Так же — попса в музыке, в литературе, культуре.

Медийность всех этих персонажей.

И само слово — медийность…

Особенно, если мысли на эту тему «лезут» в голову с утра — ОБЫЧНОЕ время жестокого похмелья, когда желчность по отношению ко всему, даже к самому себе, так и распирает, и из перманентного состояния самоиронии превращается в жуткий цинизм!

…тогда (тут то) понимаешь — всё дело в ТЕМЕ. В теме, на которую тот или иной автор «работает», или, в контексте ниже сказанного — использует!

ВСЕ темы вдруг проявляются… шлюхами. Та популярна, эта — не очень, эта «элитная», а той и вокзальный туалет люксом сойдёт…

Если при этом кто-то скажет, что завидую:

— Тебе эта ЭЛИТНАЯ шлюха не по карману!

То я…

(Из жёлтой папки, «Маргинал и Кошка»)

Глава 6

— Ты скоро? Аленка уже в кафе. Заставлять ее ждать некрасиво.

— Сейчас.

Валерка закончил возиться с бумагами, подошел к сейфу. Покрытый черным глянцем сейф возвышался в углу и своей несуразностью портил интерьер кабинета.

— На днях привез отличную мадеру. Осталось две бутылки. Как думаешь, стоит взять с собой?

— Бери. — Коротко ответил Сазаров.

Вчерашний вечер выдался не ахти какой. Небольшой проигрыш в бильярд усугубила ссора с Юлькой. Она присутствовала при игре. Колко язвила после каждого промаха Сазарова. Он угостил ее пивом. Кончилось все пустяковой ссорой и подозрительным примирением в «Старом Доме». Провожать дальше Сазаров отказался. Бармен вызвал такси. Юлька уехала не в духе. Сазаров остался в «Старом Доме». Жуткая пустота квартиры раздражала не меньше, чем компания Юльки. Сон не являлся панацеей. Часто снился сын. Щемящая тоска заставляла проснуться. Заполняя пустоту темной комнаты, она тащила за собой ненужные воспоминания…

— Бери, — повторил Сазаров, — мадера сейчас будет кстати.

Вино действительно оказалось хорошим. Сазаров смаковал каждый глоток. Аленка, попробовав, сморщилась.

— Как вы пьете такую гадость?

Сазаров заказал ей пиво.

Валерка строил планы: «Видео-Арт» нуждался в расширении. Аленка пыталась выяснить причину скверного настроения Сазарова. Он отшучивался.

Майский дождь, с грозой, с черными взбитыми тучами — штрих-код весны, подчеркнул взбухшую зелень листвы. Свежесть воздуха, всегда очевидная после дождя, в другое время способная опьянить, сейчас после двух стаканов мадеры, лишь чуть дразнила. Прикуренная сигарета все испортила. Все равно, что после бокала превосходного «Каберне» глотнуть горечь дешевого кофе. Сазаров бросил сигарету в урну.

Он шел, не выбирая дороги, никуда не спешил. В глубине микрорайонов — быстро высыхающие лужи. Во дворах, на едва пробившейся траве мальчишки уже вовсю гоняют мяч. А на центральной дороге, в еще пока прозрачном, как вымытое стекло, воздухе, — скорость, шум, бесконечное движение. Несколько минут в потоке людей на тротуаре, ставшем вдруг таким узким и тесным, обрывки фраз случайных попутчиков, оказавшихся рядом на несколько секунд, и снова мягкое очарование умытых дождем дворов, сбрызнутое легким благоуханием черемухи.

Жизнь, — кусочки слоеного пирога, залитые стаканчиком мадеры…

Он стоял возле дома Вики. Смотрел на окна на шестом этаже. Удивлялся. Бродил по городу, и вот, пришел туда, куда меньше всего хотел попасть. Вспомнил, с каким любопытством переступил порог ее квартиры. Чувствовал себя неуютно. Все знакомо — вещи, легкий смешанный аромат ее парфюмерии, и в то же время — все чужое. Размытые знаки и символы, смысл которых неуловимо растворяется в мерном ходе минут. В секундных ощущениях, толпой теснящихся в груди, сменяющих друг друга с поразительной быстротой.

Дым над песчаным остовом надежд. Подует ветер — и ни дыма, ни легких песчинок.

Утром Сазаров побывал на рынке. Купил овощей, зелени, также две бутылки домашнего молока. Свежесть нового дня, пестрая толкотня рынка, изобилие овощей и фруктов, приправленное незлым юморком продавцов. Продукты он отдал Нине Федоровне, пригласив ее вечером на чай. Нина Федоровна приняла приглашение и вечером заявилась с тортом, который испекла сама.

Сазаров еще работал. Он не успел закончить статью и теперь лихорадочно что-то дописывал. Петр Андреевич ожидал увидеть ее завтра. И, вообще, эта статья была его идеей.

— Отдам знакомому редактору. — Уверял он Сазарова неделю назад. — Деньги небольшие. Но статья пойдет в одном уважаемом глянцевом журнале. Это плюс. Сколько ты не печатался в Питере, — год, два? Вот видишь. Так что, принимайся за работу.

Публикация в солидном журнале — намек на возвращение.

Куда и зачем?

Вопрос, возникший после предложения Петра Андреевича, повис в воздухе.

Он молча позволил Нине Федоровне похозяйничать на кухне. Стало привычкой, — как только Нина Федоровна переступала порог его квартиры, она тут же брала на себя роль доброй хозяйки — суетилась на кухне, накрывала на стол, иногда позволяла себе побрюзжать по поводу огромного количества пустых бутылок, которые непостижимым образом скапливались на кухне.

Быстро приготовив всё к вечернему чаю, Нина Федоровна из кресла наблюдала, как Сазаров несколькими росчерками заканчивает работу.

— Почему вы не публикуете вашу книгу?

Вопрос застал Сазарова врасплох.

— Не знаю. — Он сел на диван. — Превосходный торт.

— Я могу вам помочь. У меня есть несколько знакомых в Санкт-Петербурге.

— Не надо. — Перебил Сазаров. — Я сам. К тому же, рукопись еще далека от окончательного вида.

Ложь. Ничего переделывать в рукописи он не собирался.

— Как хотите, — мягко сказала Нина Федоровна и поправила локон волос, выбившийся из-под шляпки.

Шляпка была летняя, с розочками. Нелепо, подумал Сазаров, но мило. Есть некое очарование в этом своеобразном вызове устоявшимся канонам вкуса.

— Вы заметили, что наши встречи все чаще проходят в молчании, — сменила тему Нина Федоровна, — мы обмениваемся парой фраз, потом молчим. Спрашиваем друг друга о пустяках и опять умолкаем. Поразительно, — но это совсем не означает, что нам не о чем говорить.

— Так бывает, когда люди совсем незнакомы.

— Или знакомы настолько, что без слов понимают друг друга. Я нахожу это очень даже милым. Вы единственный человек, с кем я познакомилась за последний год. Странно, да? Ваша квартирная хозяйка сторонилась меня, как черт ладана. Вечно ворчала по поводу моего туалета, — то шляпка ей не понравилась, то сумочка. Вот с Тамарой Викторовной мы сразу сошлись. Мы даже в чем-то похожи с ней. Обе уже далеко не молодые. Детей подняли. Теперь можно о себе подумать. Скажите, поздно? Ничуть… Впрочем, кого я обманываю, конечно, поздно.

— Что-то случилось?

— В обед позвонил сын. Сказал, что не сможет этим летом приехать погостить. Меня это слегка расстроило. В таком раздраженном состоянии я столкнулась с Тамарой Викторовной на лестничной площадке. Мы повздорили. Конечно из-за кошки. Завтра она придет ко мне мириться и принесет свою замечательную рябиновую настойку. Но сегодня настроение испорчено окончательно.

— Вы не обидитесь, если я задам вам не очень корректный вопрос?

— Надеюсь, не по поводу моей шляпки? — Притворно испугалась Нина Федоровна. — Знаете ли, личный вкус — очень щекотливая тема любого разговора.

— Ни в коем случае. У вас замечательная шляпка.

— Да? Умеете вы сказать женщине то, что она ожидает услышать. В вас чувствуется настоящий дамский угодник.

— Это слишком, — рассмеялся Сазаров.

— Нет ничего плохого в этом определении — дамский угодник. Так о чем вы хотели спросить? Не стесняйтесь. Я старая тетка, и найдется не очень много вещей, способных меня смутить.

— Почему вы не хотите переехать жить к детям? Мне кажется, здесь вы совсем одиноки.

Лицо Нины Федоровны на секунду изменилось. Она растерянно посмотрела на Сазарова, потом задумалась.

— А кто вам сказал, что там, у них, я буду чувствовать себя иначе? Одиночество, — состояние души. Можно уехать на край света, но и оно отправится туда за тобой.

Сазаров почувствовал неловкость. Нина Федоровна заметила это и вскоре, пожелав спокойной ночи, ушла.

В субботу Зальцман объявил о своих намерениях. Впрочем, никого не удивил. Все вздохнули с облегчением. Наконец-то! Кто действительно был рад — так это сам Савва. Известие отпраздновали в «Старом Доме». Юльку душила зависть. Она боролась с ней при помощи спиртного. Анекдоты Пряжкина не помогали. Валера и Аленка искренне поздравляли Марину. Зальцман заверил, что регистрацию брака оформят в конце июля. Свадьба обещает быть яркой и запоминающейся.

— Пижоны. — Юлька цедила очередной бокал джин-тоника.

Сазаров подарил Маринке очаровательный букет. Композицию он составил сам. Провел в цветочном магазине почти час.

— Очарование современной буржуазии. — Назвал он свое творение, чем вызвал у Маринки настоящий приступ умиления. Она расплакалась, толи от счастья, толи от смеха. Поцеловала Сазарова в щеку, успев шепнуть:

— Я… я так счастлива!

— Представляю, что будет на свадьбе! — Ехидно заметила Юлька. — Она так разревется, что весь макияж с лица смоет, то-то будет зрелище.

— Завидуешь? — Поддела, усмехаясь, Аленка.

— Конечно. — Нервно ответила Юлька. — Ей удалось то, что нам с тобой и не снилось. Подцепила из этой компании самого нормального. А нам с тобой придется довольствоваться только дружбой с этими охламонами. Никто из них не спешит сделать нам предложение. Нет, ну почему всегда везет кому-то другому? — Она посмотрела на Сазарова. — Все вы сволочи!

Валерка рассмеялся. Юлька бесцеремонно взяла его за руку и повела в центр зала, где медленно кружились в плавном танце Савва и Марина. Аленка хотела спросить что-то у Сазарова, но подоспел Пряжкин.

— Оставь его. Он всё равно не умеет танцевать

— Шут, — Аленка приняла его приглашение.

Поздно вечером зал «Старого Дома» опустел. Сазаров сидел с Пряжкиным за стойкой бара. Все разъехались. Бармен ловко наполнял их рюмки водкой. Они молчали. Сазаров щелкал зажигалкой Пряжкина.

— Хочешь, ночуй здесь. Оставлю тебе ключи от кабинета. — Предложил Пряжкин.

Сазаров отказался.

— Мне нужны деньги. Дашь?

— Сколько? — Пряжкин жестом попросил бармена открыть кассу, спрятанную в глубине барной стойки.

— Тысяч десять. Евро.

Пряжкин удивленно уставился на него.

— Собираешься купить в этом городишке квартиру?

— Я не собираюсь здесь жить.

— Синдром большого города? — Спросил бармен.

— Что?

— Говорю, привык к большим городам?

— Какая тут, к черту, привычка? — Пряжкин закурил.

— Сможешь найти такую сумму? — Сазаров смотрел перед собой.

— Месяца через два, когда получу расчет за «Старый Дом».

— Мне надо в течение недели, может быть, двух. Не позже.

— Не знаю. Обещать не буду. Но попробую. Тебе действительно так срочно надо?

— Да. Занимать больше не у кого. У Зальцмана свадьба на носу. У Валерки деньги, сам знаешь, есть. Но они всегда в деле. Пока он их вытащит, будет поздно.

— Ты можешь объяснить, что случилось? Не скажешь — дело твое. Это ничего не значит. Я все равно попробую помочь. Просто интересно.

— Хочу съездить отдохнуть.

— Отдохнуть?! Надолго?

— Не долго. Но далеко.

Пряжкин замолчал на минуту. Бармен поставил перед ними тарелочку с бутербродами — хлеб, масло, ломтики форели.

— Десять тысяч… Должно быть очень далеко. Позвоню тебе через два дня…

Вика приехала на один день, — за документами.

— Веня все организует. Шенгенская виза, билеты, гостиница. Через две недели уезжаем.

— Ты можешь задержаться на пару дней?

— Соскучился? Не могу. Пойми, времени так мало. Репетиции каждый день с утра до вечера.

Ужинали в ресторане гостиницы. Счет оплатила Вика. Сазаров сказал что-то по поводу эмансипации и добавил:

— Скоро это войдет в привычку, — и тут же рассмеялся глупости сказанного.

Вику это ничуть не рассмешило. Напротив, она обиделась.

— Никогда так не шути.

— Я смеялся над собой.

— Почему любое движение навстречу ты всегда воспринимаешь как посягательство, как агрессию? Это плохо — никому не верить. И глупо.

Ночевать Вика собиралась у себя, — рано утром на вокзал. От ее дома до него — рукой подать.

Душный вечер обволакивал город. Явственно ощущалось затянувшееся ожидание дождя.

Проводив Вику, и, договорившись о встрече утром на вокзале, Сазаров отправился в «Старый Дом». Пряжкина, вопреки ожиданию, он там не застал.

— Он с Валеркой в бильярд-холле, — подсказал бармен.

Валерка проигрывал. Пряжкин методично загонял шары в лузу. Валерка безучастно наблюдал за его точными ударами.

— Вот и пропащая душа объявилась. — Пряжкин взглянул на появившегося в дверях Сазарова и двумя ударами закончил игру. — Партия. Еще?

— Реванш. — Согласился Валерка.

Он собрал шары в пирамиду. Долго примеривался, наконец ударил. Ни один шар не попал в лузу.

— Я так не играю. — Сказал он разочарованно. — Витька, скажи хоть ты ему! Не красиво пятый раз обыгрывать друга.

— Игра есть игра. — Парировал Пряжкин. — Где тебя носит? С утра не могу дозвониться.

Сазаров не ответил. Он изучал расположение шаров на столе. Валерка отдал ему кий.

— Закажу пиво. Разбей его в пух и прах.

Пряжкин прошелся вокруг стола, выкурил сигарету и за десять минут закончил партию. Играл он профессионально.

— Десять тысяч собрать не смогу. Завтра в обед зайди ко мне в «Старый Дом». Дам семь штук. Извини, но остальные тебе придется занять еще у кого-то.

— Где сейчас можно купить букет цветов?

— Посреди ночи? — Удивился Пряжкин. — Нигде. А что?

— Ничего… Что за город! Кабаков — как грибов по осени в лесу, а приличного цветочного магазина, работающего круглосуточно, нет!

— Это идея. Займись. Открой.

— Не смеши. Цветы от Сазарова! Смех.

— Ты прав. Не все так просто, — смеялся Пряжкин. — Да и фамилия твоя скорее ассоциируется с рыбой, но никак не с цветами, — добил он.

— Должны же быть садоводы — любители, — размышлял вслух Сазаров.

— В старом городе их полно. Только кто тебя пустит ночью? Стучаться без приглашения — всех окрестных собак будить!

— Все так безнадежно? Ты же полгорода знаешь. Придумай что-нибудь.

— Вот тебе приспичило с цветами! — В сердцах сказал Пряжкин, но телефон достал. — Ладно, сейчас что-нибудь придумаем.

Под утро они втроем сидели за угловым столиком бильярд-холла. В пустом зале только для них играл ненавязчивый блюз Б. Б. Кинга. Они пили водку. (Идея Валерки). Свет в зале был потушен. Лишь над их столиком тускло горело бра, да еще над центральным игровым столом, на котором в ведерке из-под шампанского стоял огромный букет шикарных бордовых роз, светился зеленый абажур. На лепестках роз отблесками играла влага ночного дождя.

Михеич, которого они разбудили телефонным звонком, встретил их сурово. Его огромный, добротный дом они без труда отыскали в конце Юрьевской улицы старого города. Как Пряжкин нашел его телефон, для Сазарова осталось неизвестным. Михеич оказался разумным мужиком. В том смысле, что попросил разумную цену за поругание, как он выразился, собственного садика. Садик, между прочим, оказался огромной оранжереей, обустроенный со вкусом и знанием дела. За удовольствие собственноручно срезать понравившиеся цветы, пришлось еще чуть приплатить. У Валерки руки были исцарапаны шипами. Маленькое приключение, — на обратном пути они попали под проливной дождь, — примирило Сазарова с неурядицами прошедшего дня. Валерка и Пряжкин пребывали в хмельном умиротворении.

Букет роз, стоящий на бильярдном столе в пятне зеленого света посреди темного зала, являлся объектом их пристального внимания и ленивого спора о количестве шипов на одном стебле. Пряжкин уверял, что их должно быть четное количество, Валерка не соглашался с ним.

На мокром перроне Сазаров с трудом отыскал Вику. Народу было много. Уезжающие и провожающие суетились, ходили по перрону туда-сюда. Моросил мелкий противный дождь.

Он осторожно тронул ее за плечо. Она обернулась. Обида в ее глазах растаяла. Улыбка тронула уголки губ. Огромный букет роз, еще хранивший в себе отголоски ночной грозы, заставил ее забыть все, что она собиралась ему высказать. Бросить возле подъезда, ничего толком не объяснив, сбежать неизвестно куда! Как это понимать? Она полночи звонила ему домой. Сначала почему-то чувствовала себя виноватой. Потом разозлилась. У женщин всегда так — во всем виноваты мужчины! Непонятный парадокс — но женщины в этом действительно правы. Всегда и во всем виноваты мужчины. Потом пришла обида. И вот… Букет роз!

— Цветы обычно дарят при встречах!

— Букет для женщины не нуждается в поводе.

— Дурак! — Рассмеялась Вика. — Где ты их достал? Они такие огромные. Магазины не работают в шесть утра. Чью оранжерею ты разорил?

— Это имеет значение?

— Нет. Абсолютно нет. Даже не знаю. С тобой многое не имеет значение. И в то же время почти все приобретает размеры какой-то глобальной значимости. Ты странный, Сазаров.

— Ты меня боишься? Нет? Напрасно. Я жуткий человек.

Она поцеловала его.

Объявили посадку на скоростную электричку до Санкт-Петербурга.

— Первый раз меня провожают с цветами. Объясни, что это значит?

— Доброе утро, хороший день, замечательная весна самого лучшего года. Не знаю. Может быть, это залог твоего успеха? Начало времени встреч и прощаний с цветами, с музыкой, с грустью и нежностью. А может, это просто ответный жест за вчерашний ужин.

— Ты самый замечательный человек, — она прижалась к нему. — Я тебя не знаю. Ты всегда разный. Хочу признаться, читала твою книгу. Это случилось давно. Еще зимой. Тут нечему удивляться, и не делай такие большие глаза! Как бы ты ее не прятал, мое любопытство оказалось сильнее. А что тут такого? Я решила, ты ведешь дневник. От тебя всего можно ожидать! Думала, узнаю про твоих женщин! Представь, каково же было мое удивление. Прочитала от первого листа до последнего. И какое-то время мне казалось, что вот теперь я тебя знаю. Но все гораздо сложнее.

— И проще. — Добавил Сазаров. Он поцеловал ее и помог зайти в тамбур вагона. — Когда определитесь с днем отъезда, позвони. Привет Вене.

Моложавая проводница с рябым лицом смотрела на букет с завистью. Вика рассмеялась и помахала Сазарову цветами.

Пряжкин пересчитал деньги.

— Семь тысячи. Не скажешь, как далеко собрался?

Он подал пачку купюр Сазарову.

— За границу.

— Должно хватить.

— Еду не один.

Пряжкин долго смотрел на него.

— Если бы я не знал тебя, сказал бы, что ты идиот.

— Не так уж далеко от истины.

— Где возьмешь остальные?

— Завтра в обед встречаюсь с Лобовым. Звонил ему сегодня утром.

— Скверно. Этот жук своего не упустит. Выпьем? Коллекционное каберне. Из личных запасов. Все равно, скоро этому конец.

— Статью придется сократить. Не обессудь, но это надо сделать.

Сазаров не возражал. Возможность публиковаться в глянцевом журнале после такого периода молчания требовала компромиссов.

— Хорошо, что ты позвонил Лобову сам. — Петр Андреевич отвел взгляд. — Он звонит с самого утра. Нервничает.

— Сколько он готов заплатить?

Петр Андреевич снял очки.

— Не знаю. Но ему это очень надо. Так что думай сам. Хочешь кофе?

Петр Андреевич распорядился по интеркому. Секретарша подала кофе.

— Скажи мне честно, Виктор. Из его… ммм… материалов получилось что-то путевое?

— Нет.

— Так и знал. О чем вы будете говорить?

— Всегда есть тема для разговора. Я не понимаю, зачем ему это понадобилось. Из всего материала можно выстроить пару эссе и несколько статей на отвлеченную тему.

— То есть ни о чем?

— Понимаю вас, Петр Андреевич. Но помочь не могу. Мой отказ Лобову ничего не решил бы. Всю эту чепуху придется публиковать именно вам. Тут не позавидуешь.

С тем и ушел. Петр Андреевич остался. Растерянный, не очень уверенный в том, что понял сказанное, слегка удивленный и почти раздавленный правдой — действительно, всю эту чепуху публиковать предстоит именно ему.

Г-н Лобов опаздывал. Сазаров не нервничал. Если г-н Лобов звонил утром в редакцию, сверялся, действительно ли в обед встреча, значит, придет. Никуда не денется.

Официант подал заказ — легкий салат из мяса краба, бокал чешского пива. За соседним столиком тяжело сопел и отдувался полный мужчина. Он с удовольствием поедал кусочки жареной телятины, заправленной острым соусом, запивая все огромным количеством пива. Мышиного цвета мятый костюм, небрежно завязанный галстук, на лацкане — значок депутата городского совета. Когда появился г-н Лобов, мужчина слегка приподнялся над столом и кивнул. Г-н Лобов даже не заметил.

— Значит, наконец-то все готово? — Г-н Лобов заказал кофе. — Долго вы работали.

— Отнюдь, — разочаровал Сазаров. — Уверен, вы уже разговаривали с Петром Андреевичем…

— Да, да, — небрежно перебил г-н Лобов. — Он звонил мне час назад. Сказал что-то про эссе и несколько статей. Честно говоря, я не понял.

— Именно. — Сазаров не спеша доел салат, выпил пиво и вытер рот салфеткой. — Два эссе и несколько статей на отвлеченную тему. То есть ни о чем. То есть — ни-че-го.

Лобов молча уставился на Сазарова. Сазаров ждал. Официант подал кофе. Г-н Лобов не шелохнулся.

— Я полагал, — наконец нашелся г-н Лобов, — что вы с вашим журналистским чутьем сможете… Я на это надеялся, в конце-концов!

— Сколько вы готовы заплатить?

Г-н Лобов опешил.

— Но…

Сазаров достал из пакета желтую папку и положил ее на стол. Г-н Лобов с подозрением уставился на нее.

— Это готовая рукопись романа. Если вам нужна книга — то вот она. Уберете титульный лист. Поставите свою фамилию.

Г-на Лобова отпустило. Лицо его расслабилось, испарина, от волнения на миг выступившая на лбу, высохла.

— А вы хитрец.

— Вы не ответили.

— Вас так сильно прижало? Мне понятны мои желания и мотивы. Но что толкает вас? Какая-то цель, для достижения которой нужны деньги? Не очень-то верится. Исходя из того, что я о вас знаю, целей у вас никаких быть не может. Вы прожигаете жизнь в этом городе и, судя по всему, ничего менять не собираетесь. Вас это устраивает.

— Не буду вас разочаровывать. Думайте что хотите. Предположим, что это просто корысть. Мне тяжело пробить книгу в свет. Вам, с вашими финансовыми возможностями, не составит труда сделать это. А фамилия на титульном листе… Я не тщеславен. Денежная компенсация мне более необходима, нежели возможность созерцать свои инициалы на обложке.

— И вы мне говорили о цинизме! Сколько вы хотите? — Перешел г-н Лобов на деловой тон.

— Три тысячи евро. Хочу предупредить, книга может не вернуть вам этих денег, и, скорее всего, рукопись столько не стоит. Но мне нужна именно эта сумма.

— Почему бы вам просто не занять у меня?

— Я и так живу в кредит. Чувство не из приятных. А быть вашим должником — и вовсе скверная перспектива.

— Слухи. Обо мне говорят всякую чепуху! Впрочем, так и быть. Договорились. Три тысячи.

Г-н Лобов встал из-за стола.

— Вы не взглянете?

— Зачем? Верю, здесь все сделано профессионально. Зайдите ко мне завтра в офис. Мы все оформим юридически. Вы получите деньги.

Он взял папку и ушел.

Расплачиваясь, Сазаров заметил взгляд с соседнего столика. Полный мужчина улыбнулся ему. Улыбка вышла заискивающей. В чем-то мы похожи, подумал с омерзением Сазаров. Оба пресмыкаемся.

Ничего не было. Ни угрызений совести, ни сожаления. Впрочем, радости тоже. Труд, над которым работал полтора года, продан. Мысли, эмоции, чувства, размышления, образы, слова, слова, слова… Все продано. За три тысячи «евро». На самом деле, г-н Лобов все понял и пошел навстречу. Книга вряд ли вернет ему деньги. Ему важен престиж. А мне очень нужны деньги, убеждал себя Сазаров, покидая ресторан. Две-три недели в Испании с Викой — отличная цена за…

Но почему так пусто внутри? Словно сжали, выкачали весь воздух. Ушли не просто ощущения и чувства, ушли сами силы, рождающие их. Почва из-под ног. Небо над головой. Сердце в груди. Ничего нет. Ничего не слышно.

Когда-нибудь напишу новый роман, в котором не будет тревоги и ожидания. Только…

Только «когда-нибудь» ничуть не помогает сейчас…

И тогда пришел страх. На секунду. Всего лишь на одну секунду. Перед глазами встало лицо сына. Долгая, бесконечная секунда, полная отчаяния и паники…

Глубокий вздох, и она лопнула, бесконечная секунда страха, лопнула под натиском всезахлестывающей злости. На все понимающего Лобова, на Татьяну, на Вику, на толстого мужика в ресторане! На самого себя. Злость взахлеб, в немой крик.

Чувство жалости к себе — омерзительно. Но злость и жалость — понятия несопоставимые. Сазаров ни секунды не жалел о содеянном. Не жалел он и себя, уже в который раз за свою в общем-то, несуразную жизнь, опять сделавший шаг в никуда. Вот только пустота…

— Витька!

Он резко остановился. Аллея, идущая вдоль центральной дороги. Тополя и липы с огромными кронами. Вечер. Дождь. Он почувствовал, что промок до нитки.

— Виктор! — Он обернулся.

Аленка. Почему в ее глазах испуг?

— С тобой все нормально?

Сазаров улыбнулся.

— Да. А что?

— На тебе лица нет! Ты… бледный! Что случилось?

— Ничего.

Он достал сигареты. Промокли. С досадой бросил пачку в ближайшую урну.

— Пойдем.

Он взял ее за руку.

— Куда?

— Ужинать. Я чертовски проголодался. Поедем в «Старый Дом».

— Ты какой-то странный. — Она освободила руку.

— Бывает.

Он остановил такси и посмотрел на нее.

— Едем?

Она молча кивнула и сделала шаг к нему…

Бармен коротко обрисовывал ситуацию: — Сазаров третью ночь пьет. Пьет и не пьянеет.

Пряжкин от стойки бара взглянул на столик, за которым сидели Сазаров и две случайного вида девицы. Сазаров был серьезен. Девушки, напротив, смеялись над собственными шутками.

— Днем он тоже тут?

— Нет. Каждое утро уходит. Вечером опять появляется.

— Что пьет?

— Первую ночь — водку. С ним Аленка была. Теперь куда-то исчезла. Сегодня сухое красное. И вот, две девицы.

— Значит, выходит.

— Запой?

— Для него это нормальное состояние. Раньше, бывало, он уходил в запой. Я видел пару раз.

— Сильно пил?

— Как все. Только не хмелел. Страшное зрелище. За несколько месяцев до выхода из Афганистана зацепило нашего зам. командира. Крепко зацепило. Его увезли в Кабульский госпиталь. Хороший мужик. Питерский. Он с нами и был-то всего четыре месяца.

— Не срок, чтобы узнать человека. — С сомнением вставил бармен.

Тяжелый взгляд Пряжкина заставил его прикусить язык.

— Мы узнали. Он Зальцмана из такой передряги вытащил… Да. Пили мы тогда все. Валерка раздобыл где–то пару фляг браги. Вонючая, но с ног била. Мы были предписаны тогда к одному артдивизиону. Бывало, днями слонялись от нечего делать. Вот тогда у Сазарова был запой.

— ?

— Паренёк тот, питерский, теперь в инвалидном кресле. Несколько лет назад я случайно узнал — совсем спился. Сазаров как–то сразу, ещё тогда, почувствовал что ли его судьбу… Не верю я в предвидения. Но по другому объяснить не могу. Второй раз дело было, когда он от Таньки ушёл. Но тут, думаю, не в ней проблема.

— А в ком?

— У тебя дети есть? — Спросил вдруг Пряжкин, и, не дожидаясь ответа, пошёл к столику Сазарова.

— Давно я тут?

— Пьёшь, или вообще?

— Пью… И вообще.

— Три ночи пил. А вообще — сегодня пятый день. Почти сутки спал.

— Здесь? У тебя в кабинете?

— А где же ещё? Не за столом же тебя оставлять.

— У тебя тут умыться можно?

— За той дверью — туалет. Там есть кран и раковина.

— Я думал, у тебя здесь душ есть.

— И сауна! Не говори чепухи. Откуда у меня здесь душ?

— Не знаю. Но я думал.

— Иди, умойся. Кофе будешь? Или что покрепче?

Сазаров подумал минуту.

— Кофе. А где Алёнка?

— Я её не видел.

Сазаров пошёл умываться. Через двадцать минут он был умыт, побрит, и выглядел посвежевшим. Но глаза…

— Я воспользовался твоей бритвой.

Пряжкин махнул рукой.

— Присаживайся. Рассказывай.

— Нечего рассказывать.

— Уверен?

— Да.

Аромат дорогого кофе, щелчок серебряной зажигалки, дым сигарет Пряжкина. Свои сигареты Сазаров найти не мог.

— Не смотри на меня так. Я действительно ничего не помню.

— Да ну?!

— Не веришь? Ну, почти не помню. Смутно. Отрывками. Надо же! Всегда завидовал Валерке. Как он так умеет пить до беспамятства? Утром — ни стыда, ни угрызений. Меня обычно тошнит.

— На этот раз ты его обставил.

— И ничего хорошего, честно говоря, в этом нет. Как дурак ничего не можешь вспомнить. И, что самое противное, стыд никуда не уходит.

— Но хоть что–то помнишь? Не так уж часто я видел тебя таким, должна быть причина.

— У тебя когда–нибудь было здесь больно? — Сазаров ткнул пальцем себе в грудь.

— Сердечко шалит?

— Душа кочевряжится.

— Я не духовник.

— А я не на исповеди. Хороший кофе. Ты на машине? Домой отвезёшь?

Сазаров не мог понять, в какой миг оно его настигло. В кабинете Пряжкина, когда он умывался, или в разговоре за чашкой кофе, или когда Пряжкин вёз его домой. Мелкая заноза, раздражающая сознание. Чувство потери.

Теряешь ключи, зажигалки, бывает — деньги, записные книжки. Досадно, не более.

Сложнее, когда теряешь уверенность.

Хуже — когда куда–то исчезают чувства.

Тошно и мерзко — когда теряешь уважение к себе.

Любая потеря возместима. Кроме близких… и уважения.

Он ничего не терял. Ни ключи, ни записные книжки. Ни, тем более, уважение к самому себе. Но чувство потери достало его. Тянуло свои щупальца, неприятно холодило в груди.

— Здравствуй.

— Привет.

— Не поздно звоню?

— Я не ложусь спать рано.

— Помню. Но, может быть, ты не один? Молчишь. Всегда молчишь.

— Где ты?

— Далеко.

— Насколько далеко?

— Несколько лет, несколько часов, несколько встреч. Две сотни километров…

— Так серьёзно?

— Рассмешила? Я в Питере.

— А я здесь.

— Глупо, да?

— Как сказать… Теперь мы можем спокойно разговаривать. Сын рядом?

— Он уже спит.

— Да, конечно. Как у него дела?

— Хорошо. Иногда он бывает таким несносным и вредным, ты б только знал!

— Все дети такие.

— Да. Все дети такие.

— Он по-прежнему так забавно сворачивается калачиком под одеялом и чуть–чуть сопит?

— Ты помнишь?

— На фотографии, которую ты оставила, он такой большой.

— Растёт.

— Как у тебя дела? Теперь ты молчишь.

— Я хочу с тобой поговорить.

— Мы разговариваем.

— Я хочу видеть твоё лицо. Смотреть тебе в глаза. Я приеду через месяц. Встретимся?

— Раньше не сможешь?

— У меня дела, работа.

— У меня тоже. Через месяц меня здесь не будет.

— Уезжаешь?

— Да.

— Когда?

— Скоро.

— На долго?

— Как получиться.

— Когда? — Повторила она.

Сазарову показалось — расстроилась.

— Завтра. — Солгал он.

— Ты можешь не ехать?

— Могу. Но поеду.

— Почему?

— Не знаю. Так надо.

— Не ври мне! Ты собрался в отпуск? Отмени. Подожди месяц. Может быть…

— Извини.

Она долго молчала.

— Ты едешь не один? Конечно. Как я не догадалась! Что ты молчишь?! Пойми, мне очень надо встретиться с тобой, поговорить!

— Поговорим, когда вернусь.

— Не смей! Не смей бросать трубку! Негодяй! Я…

Сазаров отключил телефон. Через день — другой позвонит Вика. Они поедут в Испанию. Ни о чём не хочется думать. Ни о чувстве потери, ни о возможном возвращении прошлого. Возвращаясь, прошлое всегда мстит. Стоит ли за что–то держаться? Надоело копаться в душе…

Несколько недель с Викой в Испании. Отдохнуть, и, прежде всего — от самого себя. Остановиться в этом движении никуда. Остановиться на час, на день, на неделю. И вздохнуть полной грудью.

Непозволительная роскошь? Да. Но как хочется…

Глава 7

Отступление 7

А страсть… её рождает скользящий взгляд по наготе явлений, женщин и вещей…

Бред какой-то!

Но это понятно, ведь любая радость чуть-чуть пьянит… н-д-а.

Надо заканчивать с валерьянкой.

FELIS (кошка обыкновенная).

(Из жёлтой папки, «Маргинал и Кошка»)

Глава 7

Утренние тени медленно уползали, уступая место жаркому дню. Солнце, лениво встающее из–за гор, сонно смахивало сумрачность предгорий. В обед будет нестерпимо жарко, настолько нестерпимо, что кондиционеры в номере отеля начнут натужно и глухо шелестеть, не справляясь с невозможной жарой.

Напротив отеля расположился небольшой ресторанчик, обычно пустующий по утрам. Тенты, натянутые на добрых четыре метра над мостовой были слабым спасением от зноя, но умеренные цены и хорошая кухня делали своё дело — после четырёх часов дня здесь собирался народ с окрестных улиц, и отыскать свободный столик не представлялось возможным.

Сазаров выбрал дальний столик под тентом. Солнечные лучи в обед едва дотянутся сюда. Заказал завтрак — две сдобные булочки с клубничным джемом и чашку кофе. Риверо, как обычно, ни на шаг не отходил от Сазарова. Он сел напротив, заказал сухое кисловатое вино и принялся без интереса читать спортивную колонку в местной газете. Иногда он перебрасывался фразами с официантом, скучающим в проёме дверей ресторана.

Давний друг Вениамина, Риверо встретил их в аэропорту Хетафе. Его присутствие несколько развеяло натянутые отношения в их компании. Сазаров не знал испанского языка, Риверо не понимал по-русски. Но оба довольно бегло изъяснялись на скверном английском.

Риверо бросил газету на стол и попросил повторить заказ, — его стаканчик быстро опустел.

— Здесь недалеко живёт мой старый приятель, Боб Сантос. У него большой дом на берегу реки, лодка. Можем махнуть к нему, порыбачим.

— В такую жару? — Отмахнулся Сазаров. — Когда они приедут?

— Веньямо сказал — вечером. А там, как получится. — Риверо пожал плечами.

— Какого чёрта они туда поехали?

— Через три дня в поместье праздник. Со всей Андалусии соберутся люди. Веньямо хочет договориться. Такой праздник нельзя пропустить.

— Тебе нравятся деревенские праздники?

— Прежде, чем стать помощником режиссера в третьеразрядном театре, я почти два года изучал историю танца в Мадридском университете. — Сазаров с удивлением посмотрел на его тучную фигуру. Странный человек. Уже неделю он с ними, а всё ещё полон сюрпризов. — Танец и коррида — душа Испании. В это время года в любом большом поместье Андалусии проходят подобные праздники. За один вечер можно увидеть настоящее фанданго и хабанеру. Про фламенко не говорю, и аллегриас, и фарукка, всё будет. Яркое зрелище, праздник души.

— Вино будет?

— Я тебя таким угощу, век не забудешь.

— Они поехали в эту деревню?

— Ну да, я же говорю. В сторону Сьерра — Невады.

— Их нет вторые сутки. Приедут вечером. Что нам делать целый день?

— Поехали к другу. Порыбачим.

— Я не рыбак. Здесь есть где–нибудь местечко, где можно засесть на целый день?

— Выпить?

— Время провести. Не сидеть же здесь на солнцепёке и пялиться на вход отеля!

— Это можно устроить. — Риверо улыбнулся. — Вот что, подожди десять минут. Я сейчас.

— Ты куда?

Риверо уже переходил дорогу, спеша в отель. Вернулся он, действительно, минут через десять.

— Оставил записку Веньямо, чтоб не беспокоился. Пойдем?

— Не поедем?

— Тут не далеко. Полчаса, и будем на месте. Будем пить настоящую Мансанилью и Амантильядо.

Кабачок больше походил на деревенский — чистый, уютный, весь из дерева. Потолок над залом увешан огромными окороками, смазанными воском. Риверо объяснил, — свиные окорока целиком замачивают на несколько дней в сильно солёном рассоле, потом сушат на чердаке под жарким солнцем и при обязательном ветре несколько недель. Затем вывешивают здесь, под потолком, смазывают воском, оставляя не замазанным лишь небольшое пятнышко внизу. В пятнышко втыкают пластиковую чашечку, напоминающую перевёрнутый зонтик.

— Окорок сохнет, и туда стекает жир. Так делают хамон.

На каждый окорок крепят табличку с датой. Требуется несколько лет, что бы мясо достигло необходимой готовности.

Сазаров сел за стол, с опаской глядя на потолок — вдруг какой–нибудь окорок не очень прочно подвешен. Риверо весело крикнул что–то старику за стойкой. Старик улыбнулся, кивнул, и, обернувшись к двери за спиной, резко распорядился. Тут же появился молодой парень, лет шестнадцати, в рваных на коленках джинсах, со стремянкой. Расправив стремянку, он полез к потолку. Сазаров с интересом наблюдал, как он ловким движением срезал широким ножом два тончайших пласта свинины, и осторожно подал их поджидающему старику. Тот аккуратно свернул их, уложил на тарелки, украсил оливками, и поставил рядом по бокалу вина. После чего подал на стол.

— Пробуй, — Риверо сделал широкий жест.

Вино оказалось хорошим сухим, с лёгкой играющей кислинкой. Сазаров одним глотком осушил бокал и попробовал мясо.

— Превосходно.

Риверо сначала съел мясо, затем выпил вино. Поблагодарил старика, расхвалив вино и свинину. Старик удовлетворёно хмыкнул, сказал что–то немногим посетителям, наблюдавшим за этой сценой с улыбками, и рассмеялся. Молодой парень подал Сазарову меню.

Сидя на диване в холле отеля, Вика с нетерпением поглядывала на большие напольные часы. Часы стояли глубоко в углу в окружении импровизированной оранжереи, виден был только огромный циферблат в кайме жёлтого металла.

— Где вы шатались?!

Напустилась Вика на Сазарова и Риверо, как только они появились в холле. Риверо, интуитивно поняв смысл вопроса, счёл за благо ретироваться в сторону бара, где сонно клевал носом Веня.

— Стоило оставить тебя на день, как ты тут же занялся изучением винных погребков всех местных ресторанов! — Не унималась Вика.

— Что случилось?

Сазарову стало неприятно. В холле было пусто, но портье с любопытством смотрел в их сторону.

— Ничего. Я иду спать.

Она резко развернулась и почти бегом бросилась к лестнице. Сазаров пожал плечами.

— Удалось снять приличный дом. — Веня придирчиво осмотрел две бутылки сухого красного. — На четыре дня. Послезавтра поедем. Увидеть праздник — редкое везение.

— Два дня, что бы уладить этот вопрос?!

— Твой сарказм тут ни к чему, Виктор. Снять домик с пятью комнатами за три дня до праздника, — задача не простая.

— Надо было снять два домика. Вы с Риверо прекрасно ужились бы.

— Прекрати! Ты пьян! И вообще… Риверо?! Ну ты и хам!

Риверо с недоумением смотрел на них, не понимая ни слова…

Спустившись в холл, Сазаров спросил у портье на английском, куда подевался Риверо.

— Утром он и русские сеньор и сеньорита отправились на берег реки, к другу сеньора Риверо. Будут ближе к вечеру.

Сазаров поблагодарил, и вышел на улицу.

Вчера в номер он попал далеко за полночь. Вика спала. Не раздеваясь, он улёгся на диване. Утром никто не посчитал нужным его разбудить. Вот так вот значит, да?

Час он гулял по городу, без интереса рассматривая немногочисленные достопримечательности Ходара. Небольшой собор на центральной площади. Несколько фонтанов в парке. Памятник какому–то доблестному идальго, воздвигнутый очевидно в середине девятнадцатого века. Глазеешь на всё, как на цветные картинки в дорогом глянцевом журнале. Красиво. Любопытно. Душу не трогает. Приелось, что ли. В Мадриде пробыли всего лишь сутки. Малый отрезок времени, на который пришлось слишком много впечатлений. Итог — память хранит лишь названия. Ярлыки, за которыми размытые мимолётные образы. Недорогие магазинчики в Эль–Висо. Вильяверде, с разбегу бившая в Пласа де Торос. Множество кафе и ресторанчиков в центре Мадрида — Пласа Пуэрта дель Соль, Пласа Майор. Пересечение широких Ла–Прасперидад и Ла– Гиндалера, скопище дорогих бутиков. Прадо и базилику Св. Петра увидеть не удалось. Собор Альмудена с Королевским арсеналом впечатлял, но образы растаяли, Сазаров помнил лишь смутные очертания готических шпилей.

От Мадрида до Андалусии дорога занимает сутки. Риверо, лихо управляя своим «рено», твёрдо решил растянуть этот путь на неделю. Останавливались в любом мало–мальски интересном месте, слушали рассказы Риверо о славном прошлом какой–нибудь деревушки (переводил Веня), ночевали в недорогих отелях, и снова дорога. Подъезжая к Сьюдад–Реалю, пересекли Гвадиану, и повернули на восток.

— В Мансанаресе начинается прямая дорога до самого побережья. Жаль, что нам надо в Ходар. Перевалы Сьерра–Невады отличное зрелище. За ними сразу побережье. Море, песок, красотки…

Риверо улыбался, смотрел на Вику, ловил её ответные взгляды, и снова крепко сжимал руль, устремив взгляд на дорогу.

Уже здесь, в Ходаре, Сазаров попытался разобраться в своих впечатлениях. Оливковые рощи и широкие пастбища Ла–Манчи, виноградники вдоль Хабалона и Гвадианы, Гвадалквивир. Впрочем, Гвадалквивир изрядно обмелел. Они пересекли его в окрестностях Линареса. Риверо оправдывался:

— В сезон дождей он другой. И когда снега в горах сходят — тоже. Зато на западе, в низине, он очень широк.

Вика не расставалась с видеокамерой, купленной в Толедо. Звучные, экспрессивные испанские названия провинций, церквей и деревушек просились на язык, — но за каждым названием лишь размытость, утренний туман, что-то прекрасное и удивительное, но ускользающее… Каждому образу надо было уделять не один день, каждым видом небольших подгорных равнин любоваться не один час. Каждый восход и закат на Пиренеях — целая вселенная впечатлений. Сейчас они неимоверно сжались, превратились в кисло–горький концентрат. Только время способно разбавить его и превратить во вкус превосходного Амантильядо. В пурпур Мансанильи и аромат свежевыжатого оливкового масла. В прохладу и свежесть тёмных ущелий и в зной равнин. В развёрнутую панораму архитектуры, истории, вкуса и цвета…

Час бесцельного гуляния может утомить кого угодно. Сазаров отправился в кабачок, где вчера ему довелось попробовать ломтик вкусной свинины и бокал превосходного вина. Дорогу он вспомнил без труда. Старик за стойкой бара кивнул ему как знакомому. Посетителей оказалось не в пример больше вчерашнего. Уловив атмосферу общего ожидания, Сазаров сел за столик возле входа. Молодой парень, уловив взгляд старика, тут же подал на стол бокал вина и ломтик свинины. Подождав, пока Сазаров выпьет, и, приняв его улыбку за знак восхищения, он принёс меню. Не разбираясь в названиях, Сазаров повторил вчерашний заказ. Спустя четверть часа, получив небольшой перерыв, парень в рваных джинсах уселся на табурет возле стойки бара. Старик подал ему обшарпанную гитару. С минуту парень беспорядочно перебирал струны, настраивая инструмент. Потом лицо его стало необычайно серьёзным. Рядом появилась женщина. Зал встретил её радостными восклицаниями. Её чёрные как смоль волосы были затянуты в тугой узел на затылке. Лицо было неприятным, но выразительным. Брови в цвет волос, карие, миндалевидные глаза с цепким взглядом. Тонкий длинный нос с огромной горбинкой, не добавляющий ей привлекательности, и дряблый подбородок, небрежно скрытый двумя концами широкой шали. Возраст не определить, — может быть, сорок, может и шестьдесят.

Женщина обвела взглядом зал. Кому–то улыбнулась. Парень взял несколько аккордов, гитарный перебор возрос до жёсткого ритма и оборвался. Голос женщины взметнулся криком, упал до хрипа, и потекла мелодия богатого голоса и гитары. Сазаров силился разобрать слова. Слов не было. Жил только голос. Напевы муэдзина, призывающего правоверных на вечерний намаз, иудейский плач и цыганские страдания, — всё слилось под хлопки ладош посетителей и пристукивание её каблуков. Эхо тесных, обрывистых ущелий, просторы плодородных равнин, тень оливковых рощ, и ветер. Ветер, несущий зной и дожди из–за Андалусских гор в низину…

Вот что запомнится, никуда не исчезнет, не уйдёт.

В отель Сазаров вернулся в отличном настроении, нисколько не жалея об упущенной возможности порыбачить в компании Риверо, Вени и Вики.

Они встретились в баре отеля. Вика похвасталась уловом. Риверо, смеясь, рассказал, что рыб поймал его друг, Боб Сантос. Веня возбуждённо говорил о том, что именно так и надо отдыхать — речка, лодка, рыбалка, хорошая компания. Все были в приподнятом настроении, слегка подогретые молодым вином Боба Сантоса. Через час Риверо увёл Веню, обещая показать ему ночные развлечения Ходара.

— Вы там не слишком, слышите? — Напутствовал Сазаров.

— Не беспокойся. Его не обидят. — Смеялся Риверо, уводя захмелевшего Веню.

— Будешь что–нибудь пить?

— Не хочу. — Вика подвинула к себе вазочку с фруктами, выбрала персик. — Мы хотели позвать тебя, но Веня решил…

— Веня решил?!

— Не цепляйся к словам! Ты спал. Решили тебя не тревожить. Ты выглядишь уставшим в последнее время.

— Жара.

— Наверное. Ты злишься? Перестань. Дело во мне? Нет? Веня?! Это же глупо!

Сазаров согласился, — действительно, глупо.

— С тобой что–то происходит. — Решила Вика.

— Что нас ждёт в деревне?

— Не притворяйся, что тебе интересно.

— Не интересно.

— Веня всё устроил. У него здорово получается договариваться с людьми. Это не просто.

— Верю.

— Твоя злость всё портит.

— Так бывает. Всё не так, как я представлял.

— Ты не умеешь расслабляться. Всегда в напряжении. Ты тяжёлый человек.

— Выпьем? Тогда я один.

— Я пойду.

— Иди.

— Буду ждать тебя в номере. Слышишь?

— Да.

— Что с тобой? Послушай, Сазаров, я так не могу. Ты чего–то не договариваешь.

— Ничего. Иди. Я скоро.

— Можешь вообще не приходить! Я переночую в номере Вени.

Резким движением Сазаров схватил её за руку.

— Пусти! Больно! Отпусти!

Сжимая её руку, он выпил, бросил на стол деньги.

— Пойдём. — Встал, но, покачнувшись, тут же сел.

— Ты пьян! — Вика зло освободилась от его руки, отвесила звонкую пощечину. — Буду ночевать у Вени! Он хоть и гей, но не скотина!

— После прогулки с Риверо, он будет являть собой верх приличия! Из вас выйдет отличная пара! — Крикнул Сазаров вслед.

Склон холма покрывали редкие заросли тимьянника и гариги. Внизу раскинулась каштановая роща. Дальше, — в редких жёлтых пятнах голой почвы — тёмный ковёр равнины, зажатый с трёх сторон горами. Горы начинались небольшими холмами, постепенно вздымались, покрывались бурым, вытягивались в скалистые ущелья. Вершины скрывались в бело–сизых облаках.

Заложив руки за голову, Сазаров растянулся на покрывале. Ночью прошёл дождь. Утренний холодок, стелясь по земле, расползался по окрестным холмам. Вика, обхватив колени руками, сидела рядом, укутанная в лёгкую джинсовую куртку Сазарова. Лучи солнца из–за гор уже тронули облака. Едва заметно поползли вниз тени по горам. Облака, пронзённые лучами, вспыхивали на миг розовым, после приобретали нежно голубой цвет с белесым дымком. Спустя мгновение во все стороны брызнуло нестерпимо ярким светом. Солнце встало над горами. Сазаров зажмурился. Вика вскочила на ноги. Открыв глаза, он увидел её — стройная, вытянутая струной, приподнявшись на носки, она жадно смотрела на равнину.

Предутренние тени испарились. Тёмный ковёр равнины менялся, жёлтые пятна превратились в золотые блюдца. Луга на склонах дальних холмов дрогнули, двинулись, и замерли зелёно–жёлтым морем. Каштановая роща осветилась, вспыхнув изумрудом листвы. На равнине высветились кустарники маквиса и тамарикса.

— Чудо. — Вика обернулась к нему.

— Чудо здесь ты. А это обычный рассвет в горах. Если взобраться выше, так, что бы облака оказались под ногами, зрелище будет ещё фантастичнее.

— Да ну тебя! — Рассмеялась Вика. — Это не обычный рассвет.

— Они повторяются каждое утро. Всегда разные. И всегда похожие в своём постоянстве. На Финском заливе они ничуть не хуже.

— А деревню отсюда видно?

— Нет. Она за теми холмами.

— Значит, вот куда ты вчера исчез на целый день. Пропустил начало праздника.

Сазаров рывком сел, подвинул к себе плетёную корзинку с завтраком.

— Риверо всё предусмотрел.

— Как ты отыскал это чудное место?

Она присела рядом, достала из корзинки хлеб, разломила, поднесла к лицу, вдыхая сдобный аромат.

— Один старик показал. Риверо попросил его помочь мне. Соврал, что я художник, мол, ищу хорошую натуру для пейзажа. Старик показал этот холм… Жаль, что пропустил начало. Меня никто не предупредил.

Вика взяла его за руку.

— Это того стоило. Такой рассвет… Здесь хорошо. Ни о чём не хочется думать. А праздник… Самое интересное начнётся сегодня вечером.

Сазаров наполнил стаканчики вином. Сорвал травинку, провёл ею по лицу Вики. Она закрыла глаза. Ждала. Он поцеловал её.

Вино возбудило аппетит. Свежий хлеб с ломтиками сыра и подкопченного мяса утолил первый голод.

— Ты бросишь меня? — Спросила она. Сазаров посмотрел на равнину, на белые, ставшие почти прозрачными, облака. Вика прижалась к нему, заговорила быстро, глотая слова: — Не отвечай. Всё будет ложью. Что бы ты ни сказал. Ты рядом. Это главное. Молчи. Я знаю. Мы расстанемся. Но пока мы вместе. Ты рядом. Больше ничего не надо.

— Совсем?

— Ты смеёшься?

— Нет.

— Точно? Я тебе не верю. У тебя такой невинный взгляд. Это признак большой хитрости. Но если честно, и если ты не смеёшься, то…

— То что?

— Не смейся.

— Я не смеюсь.

— Ты улыбаешься.

— Но не смеюсь.

— Хорошо. Потому что если ты будешь смеяться, я тебя укушу.

— Да? Стоит подумать. По-моему, в этом что–то есть. Горы, рассвет, вино. И укус женщины…

— Я ничего тебе не скажу!

— А где же обещанный укус?

— Ну хорошо. Мне нужен ты и… танцы. Смешно, да?

Как мало. Как ничтожно мало. Иногда имеешь всего и много, но нет того чувства, которое теплится в груди, сейчас, после её слов, сладкой истомой. Утро, прекрасный вид в горах, рядом женщина. Женщина, которой ты нужен.

И если тебя что–то не устраивает, тогда хотя бы запомни этот миг, подумал Сазаров.

Вдруг стало важным запомнить всё до мелочей. Запомнить необычайную лёгкость. Она никогда не вернётся. Лёгкость вдоха и выдоха. Лёгкость взгляда и касания рук. Лёгкость слов и проплывающих облаков.

— О чём думаешь?

— Я часто бываю циничным?

— Не понимаю. Ты о чём?

— Так, ни о чём.

— Ты похож на капризного ребёнка.

— Почему? — Он рассмеялся.

— Слишком быстро меняется настроение.

— Да ну? Это свойственно женщинам.

— И детям. Ты злишься?

— Нет.

— Злишься. У тебя плотно сжаты губы. Серьёзный взгляд. И ты до сих пор не закурил. Мнешь в пальцах сигарету.

— Это легко исправить. — Он щёлкнул зажигалкой.

— Риверо скоро приедет?

Она потянулась, скинула куртку.

— Скоро. Тебе понравилось? Можем и завтра приехать сюда. Впрочем, одного раза достаточно. Не правда ли?

Владелец поместья пожелал непременно видеть их у себя на обеде. Приглашение передал Риверо.

Дом, с большой апельсиновой рощей, находился в двух километрах от деревни, и был связан с ней ровной дорогой. Пока добирались, Риверо поделился тем, что ему удалось узнать о гостеприимном хозяине. Дон Себастьян Масенто большую часть года проводил в Севильи, являясь заместителем председателя адвокатской коллегии. На праздник он неизменно берёт двухнедельный отпуск и приезжает сюда. Его семья владеет обширными земельными угодьями, часть из которых отдана в аренду небольшим фермерским хозяйствам. Земли эти принадлежали семье Масенто ещё до режима Франко.

— Милый пожилой человек. — Определила Вика, видевшая мельком дона Себастьяна на открытии праздника.

Дон Себастьян встретил гостей на гранитной лестнице, ведущей в дом. Одетый в легкую парку, в свои шестьдесят пять лет он выглядел бодро. Вежливая улыбка не сходила с его лица.

— Извините, супруга осталась в Севильи. Больна. Нет, ничего серьёзного. Просто давление. Да, жара.

Веня взял на себя обязанности переводчика.

Пригласив гостей в дом, хозяин распорядился насчёт обеда. За полчаса ожидания, он показал им свой дом. Небольшая библиотека, мини — оранжерея, две широкие веранды, с которых открывается изумительный вид на апельсиновую рощу.

В рабочем кабинете дона Себастьяна Сазарова привлекли две вещи. Аккуратный домашний алтарь, обустроенный в католическом стиле, и стеклянный шкаф, стоящий в нише между окон. В шкафу висел настоящий костюм матадора, — чёрная короткая куртка, расшитая серебром, и узкие чёрные брюки, с серебряной вязью и шнуровкой на боках. Шляпа с небольшими краями, опять таки чёрная с серебром и красным галуном вокруг. При всём изяществе, в костюме угадывалась определённая тяжесть. На груди костюма покоилась массивная золотая цепь с медалью. На ней был изображён поверженный бык, в хребте которого торчали три бандерильи. Внизу лежала мулета. Она искусно прикрывала небольшой помост, в который были вставлены две скрещённые шпаги.

Дон Себастьян не без гордости объяснил:

— Костюм деда, семейная реликвия. Он был настоящий эспада, матадор. Давным-давно выступал в Мадриде, на Пласа де Торос.

За обедом говорили о празднике и о футболе. Дон Себастьян оказался ярым приверженцем мадридского «Реала». Сазаров рассказывал о питерском «Зените». Дело дошло до лёгкого спора. Оба были чрезвычайно довольны.

— Сегодня всё начнётся с шествия. — Заговорил дон Себастьян о празднике. — Вам непременно надо это увидеть. Факелы, огромные чучела, костры. И, конечно, танцы.

— Любой желающий может участвовать? — Спросил Сазаров.

— Любой. — Перевёл Веня ответ дона Себастьяна.

— И мы?

Вика первой догадалась, что имел в виду Сазаров. Она обрадовалась, когда дон Себастьян пожал плечами, а Веня перевёл:

— Почему бы нет? Вы будете танцевать? Тогда вам понадобится костюм. Я позвоню в деревню. Устроители подыщут вам что–нибудь подходящее.

Садясь в машину Риверо, Веня только и говорил о том, какая это ответственность — танцевать на празднике. Сазаров так не думал. Праздник представлялся ему хорошим развлечением, и жаль упускать возможность повеселиться от души. Серьёзность Вени была ему не понятна.

Вокруг площади были расставлены столы, накрытые деревенской снедью. Хлеб из местной пекарни был горяч.

В центре площади, рядом с догорающими остатками огромного чучела, возвышался деревянный помост. С боку него, подальше от костра, разместились музыканты — человек двенадцать. Помост представлял собой импровизированную сцену, на которой ни на минуту не прекращалось действие.

Риверо плеснул в стакан вино.

— Пей! — сказал Сазарову, — всего лишь четвёртый стакан!

Сазаров потягивал вино без охотки, он был сыт, а на полный желудок не очень то и попьёшь.

На помосте два танцора разыгрывали бой быков. Под музыку один двигался как настоящий тореро, другой, в чёрном балахоне и с огромными тупыми рогами в руках, — изображал быка. Каждое его движение зрители приветствовали криками и свистом, каждый поворот тореро — аплодисментами.

В догорающий костёр подбросили дров. Языки пламени дернулись вверх, полетели искры. Площадь ярко высветилась в этой вспышке, и снова погрузилась в прозрачные сумерки.

Бой на помосте закончился. Музыканты отдыхали. Им поднесли несколько кувшинов вина. Один из них, закурив, стал медленно перебирать струны гитары.

Риверо оживлённо говорил с бородатым мужчиной, сидящим напротив. Сазаров взглядом поискал Вику и Веню. На помост взошли двое мужчин и женщина.

— Один из вариантов аллегриас, парный. — Объяснил Риверо.

Сазаров хотел сказать, что их трое, но танец начался резким движением женщины к одному из партнёров, и он обо всём забыл. В мелодию гитары вплелась тема женского голоса, глубокого, бархатного, с необыкновенной интонацией. Ничего подобного он не видел. Пронизанный щёлканьем кастаньет, полный чувственности и страсти, танец распалял зрителей. Послышались выкрики и хлопки ладош, сначала редкие и одинокие, то тут, то там. И вот уже вся площадь хлопает и заполняется криками, дополняя соло женского голоса.

— Свободная импровизация. Они интуитивно дополняют движения друг друга. Движение одного находит продолжение в другом, наполняется иным смыслом, и возвращается. — Взгляд Риверо мерцал. — Высшее мастерство. Живут чувства и инстинкты. Тело послушно влечению, вскормленному эмоциями.

— Всё проще. — Ответил Сазаров.

— Да. — Согласился смеющийся Риверо. — Проще. Чувства, выраженные пластикой танца. Но в душе мы немного поэты. Иначе — скучно. Проще — не интересно, и даже пошло. Там, где другие видят обыкновенный адюльтер, мы видим накал страстей, яркие краски жизни. — Он указал рукой на помост.

— Каждый второй — Дон Жуан?

— Точно.

Да он же пьян, понял Сазаров. Глаза Риверо блестели в неярких отблесках огня. Он выпил ещё один стакан вина, и затянул какой–то заунывный мотив.

Вокруг площади зажглись фонари. Охмелевшие и возбуждённые танцем и музыкой люди веселились, кричали друг другу, смеялись. Где–то нестройный хор затянул песню, тут же смолк под общий хохот, и опять затянул нотой выше. Незнакомые люди улыбались Сазарову, что–то кричали прямо в лицо, хлопали по плечу. Риверо, уловив что–то в хаосе разговоров, крика и смеха, замолчал на полуслове. Мужчина, с которым он пьяно спорил, с недоумением уставился на него, затем обернулся. Сазаров, решив выяснить, что же привлекло их внимание, взглянул в сторону помоста. Вика стояла в центре, — в чёрном облегающем платье без рукавов. Рядом с музыкантами суетился Веня. Постепенно гул над площадью стих. Разговоры стали тише. Нестройный хор, упрямо фальшививший, оборвался, послышались смешки и хлопки в ладоши. Двое музыкантов, — гитаристы, — взялись за инструменты. Вика бросила взгляд в сторону Сазарова. Улыбнулась. Риверо помахал ей рукой.

Вика танцевала своё фламенко. Сазаров был уверен, — присутствующие на площади не видели раньше ТАКОЙ интерпретации танца. Высокие каблучки отстукивали ритм. Движение бёдер и рук создавали неповторимый рисунок, передающий все нюансы чувств, которыми она жила в данный миг…

— Здорово. — Риверо аплодировал стоя. — Она великолепна!

Вика танцевала ещё. Потом её партнёром оказался молодой испанец. Сазарову он показался похожим на хищную птицу. В широких штанах, с голым торсом, он двигался то плавно, то резко. Гордое лицо, горящий взгляд, тени от костра, и Вика, полностью отдавшая себя танцу. Этот танец вызвал оглушительный восторг на площади. Вику носили на руках. Ей аплодировали, кричали комплименты. Веня был счастлив не меньше её.

Равнина вспыхнула в лучах встающего солнца. С холмов схлынули тени.

— Ей понравилось здесь? — Риверо сунул в корзинку пустую бутылку, достал другую, откупорил.

Сазаров кивнул, подал Риверо пустой стакан. Пряный, с легкой горчинкой, запах тимьянника смешался с букетом вина.

— Как она танцевала с тем парнем!

Сазаров криво усмехнулся на слова Риверо.

— Улыбаешься? Она выглядела счастливой. Слушай, почему мы не позвали их с собой? Веньямо здесь понравилось бы, уверен. Он такой впечатлительный.

Они рассмеялись.

— Им там больше нравится. — Ответил Сазаров. — Там танцы, музыка. А здесь… Рассвет, пустой разговор, и, в конце концов, молчание.

— Глубокомысленное?

— Я устал. Не надо искать глубину, наполненную чем–то иным, кроме простого желания ни о чём не думать.

— Жаль, что всё кончилось.

Сазаров растянулся на траве, уставился в небо. Вряд ли Риверо подразумевает что–то, кроме окончания праздника.

Глава 8

Отступление 8

Любая радость чуть-чуть пьянит. Но после обязательно приходит похмелье….

Цена любой улыбки может обернуться невыносимой головной болью.

Прощальные слова FELIS.

(Из жёлтой папки, «Маргинал и Кошка»)

Глава 8

Душный воздух, дрожащий от гула, идущего со стороны взлетно–посадочных полос, и потемневшее небо, неотвратимо превращающееся в чёрную пелену от Финского залива, — как пророчество дождя.

— Может, всё–таки передумаешь, и поедешь с нами?

Сазаров достал сигареты. Вопрос, продиктованный правилом вежливости, зачастую служит вуалью лицемерия. Вика не ждала ответа.

— Дождь будет.

Вика взглядом искала Веню.

— Позвони мне.

— Позвоню.

Обычная суета аэропорта не раздражала. Сазаров курил, смотрел по сторонам, стараясь скрыть чувство неловкости.

— Такси ждёт. — Вернулся Веня. Он был возбуждён, в глазах нездоровый блеск, скрывающий усталость.

— Ну, мы поехали?

Сазаров улыбнулся. Вика отвела взгляд. Ему стало легко. Мысль, что, возможно, и Вика испытывала в последние часы чувство неловкости по отношению к нему, кольнула противной злорадностью.

Она сухо поцеловала его в щёку.

Прощальный жест, хлопнувшая дверца такси, докуренная сигарета, и чувство свалившейся с плеч горы…

Подхватив спортивную сумку, он вернулся в здание аэропорта. Перекусив в кафе, отыскал пункт обмена валюты. В кармане — полторы тысячи евро. Всё что осталось. Разменяв пару сотен, он пополнил счёт своего мобильного телефона.

На улице — дождь. Остановив такси, Сазаров несколько секунд смотрел на тёмное небо.

— Едем? — Нетерпеливо поторопил шофёр.

Сазаров сел в машину.

— Автостанция на Обводном канале.

Не было уверенности, что он поступает правильно. Наверное, следовало поехать с Викой. Размолвка, омрачившая последние два дня в Испании, сейчас казалась пустяковой. Чувство неловкости и стыда, — Риверо оказался свидетелем их ссоры, — исчезло. И если бы он согласился, то… Кого он обманывает? Ничего не изменилось бы, неясность, размытость отношений — от этого никуда не уйти. Тупик. Пусть всё остается так, как есть — Вика с Веней в Санкт–Петербурге, а он уезжает. Со временем ход событий обязательно споткнётся. Образуется лазейка, выход из ситуации, о котором сейчас и не подозреваешь. Весьма смахивает на бегство? Жизнь вообще иногда напоминает сплошную беготню, — бежишь от кого–то, куда–то, зачем–то.

«Осторожность?! Я становлюсь осторожным… Только бы не забыть — из семян осторожности вырастают цветы трусости».

Автобус отправлялся с Обводного канала в 15.00. Купив билет, Сазаров решил оставшееся время провести с пользой. Он отправился на Невский проспект. Дождь превратился в настоящий ливень. Невский покрылся зонтиками. Прогулявшись пешком от Гостиного двора до Адмиралтейства, Сазаров промок до нитки, но был доволен, — он нашёл то, что искал.

В небольшом кафе на Лиговском пообедал. Аромат восточной кухни, порция лагмана, сочные манты, два больших стакана красной «Чашмы», — и день уже не кажется таким пасмурным, а расставание с Викой — таким окончательным.

Впрочем, что, собственно, произошло? Ни–че–го. Рано или поздно любые отношения заканчиваются. Или терпят качественные изменения. Что, впрочем, одно и то же.

— Уже закрыли?

Таксист быстро взглянул в сторону.

— Да. Хороший был кабак.

Сазаров согласился.

Там, где раньше светилось название, придуманное Пряжкиным, теперь висел огромный уродливый плакат зелёного цвета с яркой жёлтой надписью «Закрыт на ремонт».

— Давно в городе не были?

— Что? Три недели…

В квартире — ни пылинки, земля в цветочных горшках влажная.

Теплый душ, выглаженный махровый халат, горячий чай.

Надо купить бутылку сладкого вина или ликёра, и пригласить Нину Фёдоровну на вечерний чай.

Шесть цифр — домашний телефон Пряжкина, и… длинные гудки. Поиск в электронной телефонной книжке на своём сотовом, быстрый набор, и…

— Абонент временно отключен, или находится вне зоны действия сети.

Зато Зальцман оказался в ателье. Трубку сняла Маринка, спросила, как отдохнул, потом позвала Савву.

— Ты когда вернулся? Сегодня? Слушай, это же здорово! Надеюсь, не очень устал? Вот и отлично. В девять вечера жду… Как где?! У меня, здесь, в ателье. «Старый Дом» закрыли, так что… Знаешь?… Да, уже неделю… Соберёмся все… Пряжкин приедет вечером… Он сам сказал. Так что не беспокойся. Да, ты один будешь?… Да нет, просто так спросил. Пряжкин будет с Юлькой… Да, да, представь себе. Ну, до вечера? Смотри, не пропадай.

Через полчаса Сазаров был в ателье у Зальцмана. Оставил большую сумку. Зальцман удивился, но ничего не спросил. Сазаров сам объяснил:

— Не хочу таскать с собой. Пусть побудет здесь до вечера. А то мне ещё в редакцию надо.

Написать заявление оказалось минутным делом. Пётр Андреевич прочитал, попросил секретаршу принести кофе. Когда она ушла, оставив на столе две дымящиеся чашки, Пётр Андреевич достал из шкафа бутылку коньяка. Налил в кофе по две чайные ложечки.

— Просить тебя всё объяснить не имеет смысла, так?

Сазаров молчал.

— Загорел. Хорошо отдохнул? Знаешь, а я тебя понимаю. Конечно, эта газета слишком мала для твоих амбиций, но…

— Вы так плохо обо мне думаете?

— С каких пор тебя волнует, как о тебе думают? Впрочем, я рад за тебя. — Редактор снял очки. — Статья твоя имела успех. Ёё сократили ёще раз, но главное, что она была опубликована. Вот, возьми.

Пётр Андреевич достал визитку, положил пред Сазаровым.

— Телефон главного редактора. Позвони, может что–то и получится. И не надо отказываться, позвони. Для тебя это шанс. Ты же не собираешься искать другую работу в этом городе? Ну, вот видишь. Переберёшься в Питер, позвонишь главному, и, кто знает, может снова окажешься на коне. Так что не дури. Забирай визитку. Кстати, тебе ещё гонорар полагается. Получишь вместе с расчётом. Ну, что ты молчишь?

— Кофе остыл. Может, чистого коньячку?

— А что, сегодня можно.

Гонорар — копейки. Но в нынешней ситуации — манна небесная. Плюс расчёт через неделю. Для человека, оставшегося без работы, не так уж и плохо. Покупка, ради которой он промок на Невском, и его кошелёк опустел на восемьсот долларов. Так что… Хорошо, что Вика осталась в Питере. Здесь — разрыв, неясная, смутная будущность, вопрос погашения долга Пряжкину. Ощущение шага, но куда? Перспективы? Есть. Но перспективами женщину не удержать. К тому же, перспективы имеют одну особенность. Часто они так и остаются всего лишь упущенными возможностями… Хорошо, что Вика осталась в Питере.

План Валерки по расширению «Видео–Арта» ударно претворялся в жизнь. Соседнее помещение находилось в стадии ремонта — возле входа высились кучи мусора и битого кирпича. Сквозь большие окна был виден зияющий пролом в том месте, где недавно находилась стена, разделяющая «Видео–Арт» и соседний магазинчик.

— Зайдёшь? — Сазаров обернулся. Алёнка. Ест мороженое. В глазах — весёлые огоньки. Обтягивающие джинсы, жёлтая кофточка. Вспомнилось — «Девочка летом слушала гром, в становище молний писала в альбом…» — Давно не виделись. Где пропадал?

— Далеко. Отлично выглядишь. Изменила причёску? Тебе идёт.

— Спасибо. Отдыхал? Ладно, не отвечай. — Она замолчала. Сазаров курил. — Валерка у себя. Зайдёшь?

— Нет. Спешу. Скажи Валерке, вечером буду ждать его у Зальцмана, в ателье. Ты тоже приходи.

— Свидание? Шучу, не бойся. Приду… К неё спешишь? Удивился? А я знаю. Она в городе уже неделю. И я её только что видела. В летнем кафе, знаешь, за зданием городской администрации, в парке. Сидит. Пьёт пиво. Ждёт. Со мной поздоровалась сухо. Но я не в обиде.

— Кого ждёт?

— А кого она может ждать? Не прикидывайся. Если у вас свидание, то мне это не интересно. Я тебя смутила? Тогда почему у тебя такой растерянный вид?

— В летнем кафе? В парке?

— Я тебя не узнаю, Сазаров. Смешной и глупый. Ну, я пойду. Передам Валерке привет от тебя.

Она поцеловала его, растёрла пальчиком лёгкий след помады на его щеке. Улыбнулась. Ушла.

Татьяна в городе? Глупая идея. Но… Помнится, она хотела поговорить о чём–то. Настаивала на встрече. Ничего хорошего в этих встречах нет. Сына он не видит. Всегда находятся причины его отсутствия. Уже неделю здесь? Живёт, скорей всего, в гостинице. Значит, без сына. Значит, не стоит встречаться.

Возле каждого столика — высокий зонт, защищающий от солнца и дождя. Большая разноцветная палатка — кухня и мини бар. Три огромных холодильника, за стеклянными дверями которых огромный выбор пива. Есть и на разлив — из небольших алюминиевых бочонков. Дежурные закуски, разогреваемые в микроволновке. Три официантки не старше двадцати, за стойкой — хамоватый парень с серьгой и кольцом в брови. Гей? В глубине палатки, среди ящиков и упаковок, устроился немолодой мужчина в засаленном халате. Он ловко нанизывал куски мяса на шампуры.

Сазаров огляделся. Татьяна сидела в противоположном конце. Официантка обслужила её столик — бутылка немецкого пива, сухарики, ломтики твёрдого сыра. Сазаров заказал шашлык, кружку светлого чешского пива, и попросил подать заказ за её столик.

— Разрешишь? — Не дожидаясь ответа, он сел напротив неё.

Если она и была удивлена, то не подала виду.

— Выглядишь уставшим.

— Только что с дороги. Зато ты как всегда на высоте. Давно в городе?

— Почти неделю. Скверный городок. Отвратительная гостиница. Сколько раз давала себе слово не приезжать сюда. Не понимаю, что тебя здесь удерживает.

— Тем не менее, ты здесь уже неделю.

— Я же не виновата, что тебя можно найти только здесь.

— Как дела у мальчишки?

— Нормально. Может, мне тоже заказать шашлык?

— У тебя всегда один ответ. Могла бы рассказать подробнее.

— У тебя всегда один вопрос. Мог бы спросить про мои дела. Или тебе не интересно как я живу?

— Я закажу тебе шашлык. — Он жестом привлёк внимание официантки.

— Я передумала. Жарко. Закажи лучше ещё бутылку пива.

Парень за стойкой, похожий на гея, включил музыкальный центр, потёк какой–то попсовый шлягер, приторный как банановый ликёр. Воздух стал вдруг липким. Несколько секунд Сазаров не мог отделаться от этого ощущения. Глоток холодного пива, расстегнутая верхняя пуговица рубашки, и всё встало на свои места — кафе, люди за соседними столикими, подоспевшая официантка с дежурной улыбкой, он, Татьяна, пустой разговор.

— Повторите. — Сказал Сазаров официантке, сделав неопределённый жест рукой.

— Шашлык тоже? — Улыбка официантки стала шире.

— Только пиво. — Разочаровал Сазаров.

— Ты был груб. Испортил девочке настроение. — Татьяна достала сигареты.

— Странно, что тебя это удивляет. — Сазаров положил перед ней зажигалку.

— Нисколько. Я всегда знала — ты умеешь быть вежливым и грубым одновременно. Причём, у тебя это всегда выражается в такой изысканной, утончённой форме, что не все замечают. От этого бывает ещё больнее.

— В тебе говорит обида. Хотя я не понимаю, на что ты обижаешься.

— Тебя не интересует, как я живу. Ты интересуешься только сыном. Это обидно.

— Женщины часто находят повод на что–нибудь обидеться. На слово, на взгляд. У вас всегда «что–то не так». Это естественно.

— С каких пор ты стал знатоком женской психологии?

— С тех пор, как ушёл от тебя.

— Это упрёк?

— Перестань. Я уже давно ни о чём не думаю.

— А я думаю. Постоянно. Думаю о том, что если бы ты тогда что–то сделал, что–то предпринял… Я думаю о женщине, с которой ты провёл эти три недели неизвестно где.

— Забавно. Ревнуешь?

— Сейчас будет ещё смешнее. Помнишь, я просила тебя не уезжать? А ты уехал. Исчез. С ней. А я… После той ночи, когда я была у тебя, я думала, что…

— Я тоже думал.

— Ты уехал с ней! Сбежал, хотя я просила дождаться меня… Я сделала аборт.

— Аборт?! — «Господи, ну почему так невыносимо душно?»

— Хотела сказать тебе. Думала, что моё положение позволит нам что–то изменить. Позволит тебе о чём–то задуматься. Но ты уехал, так и не узнав. И я решила — зачем? Зачем что–то менять? Ещё один ребёнок? И я сделала аборт. Так то. Теперь забавно? Почти неделю я ждала тебя здесь, в этом городе, что бы сказать об этом. — Татьяна встала. Сазаров смотрел на неё. — Не провожай меня. Думаю, нам не стоит больше встречаться. Не звони мне. Хотя, о чём это я? Ты никогда не звонишь.

Сазаров остался в кафе. Он долго смотрел ей в след. В голове билась одна мысль — «ничего хорошего в этих встречах нет». Случайность, досадная мелочь, недоразумение, можно назвать как угодно, только ничего уже не изменить. Если бы он узнал перед отъездом в Испанию, если бы она тогда сказала об этом по телефону… Что бы он сделал? Запоздалый вопрос с множеством ответов. И ни один сейчас не имеет значения.

Она права, подумал цинично, стало ещё забавнее. С привкусом горечи. Злая ирония женщины, которую когда–то любил…

Маринка сделала знак Пряжкину. Он заметил, кивнул. В бокал Зальцмана плеснул яблочный сок. Сазаров видел, усмехнулся. Пьяный Савва пытался танцевать. Юлька и Алёнка поддерживали его с двух сторон. Он повис на них, выделывая ногами замысловатые па.

— Это того стоило? — Валерка взял рюмку.

Пряжкин встал, постучал вилкой по тарелке. Зальцмана подвели к столу. Он уселся рядом с Сазаровым. Пряжкин, дождавшись, когда сядут Юлька и Алёнка, сказал тост:

— За нас, мужчин. За вас, женщины. За то, что мы вместе. Мужчины и женщины должны быть вместе. Это страшная тайна жизни, которую многие знают, но делают вид, будто это им неизвестно.

— Слишком сложно. — Подал голос Зальцман. — Где мой бокал? Спасибо. За любовь!

— Ты о чём? — Спросил Сазаров Валерку.

— А ты не догадываешься?

— Я устал от сложности объяснений и туманности намёков.

— Ты продал книгу, залез в долги, и для чего? Что бы свозить какую–то… извини. Выпьем?

— Пошёл ты… Всё не так.

— Понятно.

— Думаешь, можно говорить об этом так просто, с оттенком пошлости?

— Я знаю, — очнулся Зальцман. — Я знаю, что такое пошло. Не верите? Я понял это в Афгане. Жизнь пошлая. И знаете, в чём её пошлость? Мы все умрём. Ха–ха. Смешно? А ещё… да, ещё… кто нальёт мне водки?… Что бы всегда идти вперёд, приходится предавать. Других или себя. Я это знаю. И это противно — знать. Это тоже пошлость жизни. Кто нальёт мне водки?

Пряжкин, развлекающий женщин анекдотами, посмотрел на него, потом на Маринку.

— Раз начал философствовать, значит, ему уже хватит.

— Как скажешь. — Пряжкин достал свою серебряную зажигалку. — Закурим, девочки?

Через секунду над их концом стола паутинкой заплёлся табачный дым, сизый в неярком свете двух старинных торшеров с матерчатыми абажурами. Где Савва раздобыл этот антиквариат, осталось неизвестным, но они очень гармонично дополняли интерьер его кабинета. Что–то щёлкнуло в музыкальной стереосистеме, и зазвучал гитарный перебор фламенко ДиДюЛи.

Для Сазарова это оказалось последней каплей.

— Куда дел сумку, которую я тебе оставил?

Савва замотал головой, очнулся, оглядел стол.

— В примерочной, в углу. Сходить?

— Сиди. Сам найду.

— Ты куда? — Спросил Валерка, когда Сазаров встал из–за стола.

— Сейчас приду.

Сумку он нашёл там, где сказал Зальцман.

— Это тебе. — Он поставил сумку перед Валеркой.

Все уставились на него. Зальцман даже привстал, что бы лучше видеть. Но тут же сел обратно.

— Что это?

— Открой.

Звякнул замок змейки, и в мягком свете тускло блеснула медь.

— Не самая дорогая модель. — Пояснил Сазаров. — Но в магазине сказали, что для начинающих самое то.

Валерка осторожно достал саксофон, подцепил тесёмку, вставил мундштук. Посмотрел на Сазарова.

— Обалдел? Это сколько же он стоит?

— Какая разница? Играть сможешь?

— Я никогда не играл.

— Тогда сначала выпьем. — Пряжкин уже наливал в рюмки водку. На его лице играла улыбка. Мягкая. Совсем несвойственная ему. — Ещё неизвестно, как ты сыграешь. Приготовимся?

Он поднял рюмку и посмотрел на Сазарова.

— Приготовимся. — Ответил Сазаров.

Слово «играл» не совсем точно передаёт музыкальные пассажи Валерки, но всё же. Он с упоением извлекал из саксофона звуки, то громкие, то тихие, иногда похожие на хрип какого–то животного, иногда — резкие, режущие слух. Не было композиции, целостности, просто один звук истекал из другого, и переходил в следующий. Но изредка у него получалось извлечь такое, что мурашки пробегали по коже, и к горлу подкатывал ком. В такие моменты Пряжкин просил всех выпить за удачную ноту, или за великого джазмена, который ещё никому неизвестен, но они имеют честь присутствовать при рождении его таланта.

Сазаров пил, смеялся, смотрел на друзей. Пряжкин задумчиво курил, уставившись в одну точку. Зальцман спал, растянувшись на диване. Алёнка и Юлька пересели ближе к Сазарову. Он опрометчиво согласился составить им компанию, и через час отправиться в ресторан гостиницы, в надежде, что Татьяна вряд ли появиться там в столь поздний час. На его сотовый пришло несколько сообщений. После очередного сигнала, он отключил телефон.

«Завтра. Завтра скажу что уезжаю. А вечером приглашу Нину Фёдоровну на чай. Не всё так плохо. Новое всегда начинается трудно. А книга, Испания… Тут жалеть не о чем. Будет что вспомнить. Завтра…»

ЭПИЛОГ

Эпилог

Десять месяцев спустя

Симпатичная официантка вагона — ресторана поставила перед ним чашку кофе. Сазаров поблагодарил, сделал глоток. Кофе был прекрасно сварен. Горяч. Две ложечки коньяка, добавленные расторопной официанткой, слегка изменили вкус, но не испортили аромат.

Через час поезд прибудет в Санкт–Петербург, пассажиры готовятся к выходу, в вагоне — ресторане ни одного клиента.

— Плитку шоколада «ИМПЕРАТОР», чёрный, без молока.

Он ответил на улыбку официантки, развернул шелестящую обёртку.

— Угощайтесь.

— Спасибо. Не спится? — Официантка присела за его столик.

— Нет. Скоро приедем. Тут не до сна.

— Да, — вздохнула официантка. Шоколад ей понравился, она взяла ещё кусочек. — Вообще то нам не полагается…

— Ничего. Угощайтесь. Всё равно, кроме нас, никого нет. Здесь можно курить?

— Нет. Но… курите. Думаю, до самого Питера здесь больше никто не появится. — Она принесла пепельницу и стакан чая. — Составлю вам компанию. Интересно?

— Хотите взглянуть? — Сазаров захлопнул папку.

Спросил из вежливости. Не было желания с кем–то делиться написанным за ночь. Тем более с официанткой.

— Вы так увлечённо читали… Если не возражаете.

«О чём мне с ней разговаривать? Пусть почитает. Это избавит от пустого разговора…»

— Это рассказ?

— Не знаю. — «Ну вот… Приходится что–то объяснять. Зачем я разрешил? Тщеславие…» — Наброски. Начало или конец романа.

— Хотите ещё кофе?

— Пожалуй. Только без коньяка.

Сазаров затушил сигарету. Рассказ? Почему бы нет? Отпечатанная за одну ночь банальная история, в которой всё ложь, и всё — правда, вполне может стать основой небольшого рассказа.

— Вот ваш кофе.

«На улице идёт дождь. Ранняя весна — гадкий утёнок на тонких ножках и с длинной шеей. Всё изменится одним днём. Я точно знаю.

— Здравствуй.

У неё такой вид, будто весь мир вращается вокруг неё.

— Привет. — Мне неловко.

Она — самоуверенная прелесть, знающая себе цену. Дождливый вечер, прикуренная сигарета, изрядно опустевшее портмоне, — что я могу ей предложить?

— Как поживаешь? — Она берёт меня под руку.

Что ответить? Я не видел её почти год. Приличный срок, чтобы забыть. Случись эта встреча полгода назад, я бы… А сейчас… У меня почти всё наладилось. Хорошая работа. Достаток. Друзья. По выходным вижу сына.

Мы проходим небольшой сквер, освещённый тусклыми фонарями. Останавливаемся возле ночного магазина.

— Мне надо купить сигареты.

Она остаётся ждать меня на улице. Стоит под зонтиком и смотрит мне в спину. Я покупаю сигареты, возвращаюсь. Мы снова идём сквером. Попадаем на площадь, на которой летом устраиваются гуляния с фейерверками и шашлыками. Сейчас площадь выглядит довольно мрачновато, как, впрочем, и весь город. Так бывает, когда одно время года сменяется другим. Но в этом кажущемся унынии всегда живёт ожидание нового и лучшего.

Мы заходим в ресторан гостиницы, занимаем столик и заказываем ужин.

— Приятного аппетита, — желает официант и оставляет нас одних.

— Прекрасно выглядишь. — Я наполняю её бокал вином. Она почти не изменилась, разве что чуть острее стал подбородок, но это её нисколько не портит.

— Как дела? Глупо, конечно, спрашивать, но разговор с чего-то надо начинать.

Её губы слегка вздрагивают. В уголках глаз намечается сеть морщинок. Она выглядит милой.

— Всё хорошо. Сейчас в отпуске. Хотела съездить к морю. Передумала. И правильно. Видишь, тебя встретила. А то, кто знает… Правда, расслабиться полностью не дают. Постоянно звонят из Москвы. Старая программа уже не популярна. Новая не создана. Лишь наброски. Не хочу об этом думать. Ты один? — Вдруг спрашивает она.

— Тебе это интересно?

— Нет.… Не слушай меня. Я сама не понимаю что говорю.

— Один. А ты? У тебя кто-то есть? — Я намеренно не вспоминаю наших общих знакомых.

— Есть. Вот именно — кто-то. Ничего серьёзного. Просто надо, чтобы кто-нибудь был рядом. Ты меня осуждаешь?

— Нет. Это твоя жизнь.

— А ты значит один?

— Да.

— Не верю. Вокруг тебя всегда вертелось столько женщин.

— Разве это главное?

Азарт. Мы распяты на кресте азарта. Когда уходишь от одной женщины к другой, за множеством причин, толкающих тебя на этот шаг, тенью присутствует азарт. Вспыхнуть, возгореть, возжелать… превратиться в пепел.

— Может это для тебя и не имеет значение, но я сожалею, что причинила тебе боль.

Боль? Мы оба знали, чем всё кончится. Женщина может смутить мужчину лишь в двух случаях: когда неожиданно говорит «да» и когда говорит, что сожалеет.

— Это был хороший урок.

— Я причинила тебе боль.

Прошло столько времени…

Азарт. Люди всегда будут его рабами. Рулетка, карты… Мужчины меняют женщин, женщины — мужчин, жизнь несётся по кругу, меняется, повторяется, возвращается на круги своя… Неизменным остаётся только азарт.

Были другие женщины. Случай сводил с ними на ночь или на неделю. Они приходили и уходили.

Абсолютной целью любой игры, безусловно, является выигрыш. Но настоящий игрок никогда не думает об этом. Ненасытное желание испытать судьбу, потрогать её руками, преследует его не только за карточным столом. Игра вторгается в жизнь. Игрока захватывает её процесс. Испытать напряжение нервов, почувствовать покалывание на кончиках пальцев, слушать как кровь толчками бьётся в венах, и сойти с ума от неверия в свою удачу когда... Почти любовь. Почти ненависть. Почти. Суррогат жизни…»

Сазаров взглянул в окно. Проплывающий мимо полустанок, прикрытый утренним туманом. Будка железнодорожного смотрителя. Огни семафора. Унылый пейзаж, фон чьей–то жизни. Странно, ведь сюда тоже кто–то хочет вернуться. Здесь чьё–то прошлое, настоящее, будущее.

— Интересно.

Она съела почти весь шоколад. Надо ещё заказать.

— Вы уверены? — Сазаров посмотрел на официантку и снова уставился в окно. У неё красивые глаза, тёмные, глубокие. Бедовые глаза. — Отвлекитесь на минутку.

— Да?

— Принесите ещё плитку «ИМПЕРАТОРА». Нет, лучше две.

«Напротив меня женщина. Когда-то я любил её. Или думал, что люблю. Она любила меня. Или мне так казалось. Всё кончилось. Не важно — как. Она ушла от меня, или я ещё раньше покинул её. Мы оба знали — так будет.

— Проводишь меня. — Она допивает кофе и аккуратно ставит чашку на блюдце.

Мы возвращаемся в дождь. Она открывает зонтик и берёт меня под руку.

— Я рада, что у тебя все в порядке.

Разговор не клеится. Мы останавливаемся. Серая «девятиэтажка». Шестой этаж. Тёмные окна.

— Зайдёшь? — Она отводит взгляд.

Я молчу. Она угадывает мои мысли.

— Его нет. Он живёт в Питере. У него там квартира, бизнес. Мы иногда встречаемся, я приезжаю к нему из Москвы, или он приезжает ко мне, иногда он приезжает сюда, если знает, что я здесь. Но у каждого своя жизнь, никаких обязательств.

Она пытается улыбнуться.

— У тебя есть выпить? Может, мне сходить в магазин?

— Нет! — В её голосе страх, будто я могу уйти и не вернуться. — У меня все есть.

Она вдруг прижимается ко мне и шепчет:

— Прости.

Моя самоуверенность тает на глазах…

Я просыпаюсь первым. Осторожно, боясь нарушить её сон, покидаю кровать, поправляю одеяло. Она спит удивительно спокойно.

Я выхожу на кухню. Только сейчас обращаю внимание, что в квартире сделан ремонт. Чистые светлые обои дышат новизной. Мне становится легко и спокойно. Сварить кофе для меня не представляет никакого труда. Можно не спешить. Суббота. Собираюсь поджарить гренки. Взбиваю несколько яиц. Нет белого хлеба — обидно.

Она появляется неожиданно, разомлевшая, в коротком халатике. Безмятежно потягивается.

— Доброе утро.

— Доброе утро, — отвечаю я, — Ты что будешь — яичницу или омлет?

— Я проснулась, а тебя нет.

— Ты пьёшь по утрам кофе?

— Забыл. Ты всё забыл. По утрам я пью чай.… Я испугалась.

— Ничего, это поправимо. Сейчас будет чай.

— Глупенький! — Она ерошит мои волосы. — Ничего не понимаешь…. Ты.… Не уйдёшь?

— Хочу сделать гренки. А у тебя нет белого хлеба. Пока ты приводишь себя в порядок, я схожу в магазин. Не волнуйся, я мигом.

На улице дождь. Я достаю сигарету, на ходу прикуриваю, поднимаю воротник, выхожу из подъезда и окунаюсь в утро нового дня.

В магазине покупаю сигареты и булку белого хлеба. Продавщица улыбается мне. Но куда ей соперничать с запахом поджаренных гренок, с ароматом крепкого кофе, с тёплыми руками самой милой женщины на свете, с взглядом карих глаз, с ожиданием смотрящих сейчас в окно.

Дождь. Весенний дождь. Он забирается за шиворот. Я промок до нитки».

В тамбуре разбито окно. Сазаров достал сигареты. Показались пригороды Санкт–Петербурга. Ещё минут двадцать, и поезд прибудет на станцию Ладожская. Сегодня воскресенье, значит, после обеда он увидит сына.

Татьяна стала более сговорчива в последнее время. Разрешает встречаться по выходным. Конечно, учитывая сколько времени прошло, этого мало. Она всё ещё злится. Я в её жизнь не лезу, в свою не пускаю. Зачем воду мутить, как говорит Валерка…

«Она ждёт меня возле подъезда. На её дрожащих плечах, прямо поверх халата, плащ. На ногах — домашние тапочки. Она замёрзла.

— Он приехал. Неожиданно. Обычно он предупреждает, звонит. — Губы её дрожат. — Я ему всё рассказала. Он ударил меня. Не сильно… Он любит меня…

Я отдаю ей пакет с белым хлебом. Дождь опять становится мерзким и противным.

— Не уходи! — Она цепляется за мою руку. — Не уходи! Он сейчас заберёт свои вещи и уйдет. Не уходи! Кто знал, что так получится…

— Никто. Конечно, никто. Знаешь, не удерживай меня. Я вернусь. Вернусь. Вечером… Тебе надо побыть одной. Любовь мужчины... его любовь - не окурок. Её нельзя так просто отбросить или растоптать. Иди домой, ты замёрзла.

— Ты вернёшься?

— Обязательно. — Я достаю сигарету. Но пальцы почему-то дрожат, не слушаются, а тут ещё этот проклятый дождь…

Она скрывается в подъезде, оставив на моей щеке поцелуй.

Погоня за удачей. Призрак… Мираж…

Он любит её. У меня нет причины этому не верить. Может быть, я сумел бы вновь почувствовать к ней что–то сильное, волнующее. Смешно. Глупая самоуверенность…

Час назад я почти любил. Сейчас почти живу...»

«Зачем я попросил номер её телефона?»

Официантка быстро написала несколько цифр на краешке последнего листа.

— Я позвоню.

— Буду ждать.

Оба лгали. Он не позвонит. Она не будет ждать. Вечером она едва его вспомнит. Завтра — забудет. Но приятно играть в игру, в которой формы приличия тесно переплетены с явной ложью, окрашенной в радужный цвет надежды.

На перроне Сазаров достал из барсетки сотовый телефон. Несколько не принятых вызовов. Одна sms-ка. Просмотрев номера, он стёр из памяти телефона все звонки. Из семи вызовов — пять от Вики. Сегодня он не будет ей звонить. Завтра — тоже. Сообщение от Пряжкина. «Опять не отвечаешь на звонки? Валерке плохо. Похмелье. Идём лечиться. Как доехал? Позвони. Жди в гости через неделю».

Коротко и по существу. Приятно. Раз в месяц Валерка и Пряжкин приезжают к нему в Санкт–Петербург. Звонят Зальцману и Маринке. Они тоже в Питере. Купили квартиру на Васильевском острове, рядом со своим новым ателье. Савва идёт в гору. Недавно вернулся из Москвы с показа своей осенней коллекции. Сам Юдашкин присутствовал, хорошо отзывался.

Сазаров посмотрел на часы. Время ещё есть. Татьяна всегда назначает встречи возле своего дома на Проспекте Просвещения, в три часа дня. Он успеет заехать к себе, принять душ, побриться. Потом купит обязательный букет роз для неё.

Она как всегда пригласит зайти, выпить чашку кофе.

Он, как обычно, откажется.

Она рассердится. Скажет в сердцах, что бы долго не гуляли.

Он возьмёт сына за руку, и они уйдут в сторону спортивной площадки во дворе. Подождут, пока она скроется в подъезде, и поедут в центр города, на набережную Невы. Мальчишке нравится смотреть на реку.

Часа через три они вернутся. У мальчишки будет новая игрушка. В этот раз он обещал ему огромный чёрный джип, который красуется в витрине магазина игрушек на Лиговском.

Татьяна будет ждать возле подъезда. Как всегда — чуть нервная, чуть сердитая. Может быть, сегодня он сделает исключение и согласится остаться у неё на ужин. Если пригласит…

— Куда? — Скучно, без интереса спросил шофёр такси.

— В центр, — ответил Сазаров. — Домой.

Шофёр неприязненно посмотрел на него. Потом усмехнулся. Ему не привыкать. В этом городе полно чудаков и психов. За день иной раз чего только не насмотришься — ни в одном кино не увидишь. Домой, так домой. Приедем в центр, там тариф подороже. Пассажир сообразит, что к чему, назовёт точный адрес, но поздно — цена уже подскочила вдвое.

— В центр. — Повторил Сазаров, откидываясь на спинку сидения. — Сегодня хороший день.

Машина развернулась, яркое утреннее солнце ударило в лобовое стекло. Сазаров почувствовал на лице тёплые лучи и закрыл глаза…

Конец