Солнце сквозь соломенную крышу

Глава 1

Будильник зазвонил резко и пронзительно, но из сна он меня не вырвал. Годами выработанная привычка дала о себе знать, и я открыл глаза на пару минут раньше, чем раздался противный электронный звонок.

Каждое утро на протяжении долгих лет будильник оглашал дом своей трелью в одно и то же время, и каждое утро я изумлялся одной и той же вещи – абсолютной свободе действий. Я мог делать что угодно. Я мог продолжать валяться, а мог встать и приготовить завтрак. Мог включить телевизор, а мог выйти на улицу и стоять там с чашкой кофе. Я мог все.

Будильник поддерживал мою связь с реальным миром, служил этакой ниточкой, которая связывала меня и окружающую среду. Нет больше полковника Кэтфилда – есть старина Джош, сосед Джоши, который каждое утро почему-то придерживается своей глупой привычки вставать ни свет ни заря.

– Эй, сосед! – приветственно махал мне рукой Тим на протяжении уже нескольких лет, – как пробежка?

Я молча поднимал вверх большой палец и кивал ему, а он радостно скалился мне в ответ, а потом возвращался в свой дом, и я слышал, как он своим громким голосом зовёт жену. Наверняка просил ее положить ему побольше бекона в тарелку. Я был почти уверен в том, что так оно и было, хоть и не слышал, о чем они говорят. Такие парни, как Тим, не зовут жен просто так, чтобы сделать им сюрприз или поцеловать без повода. Он любил ее, по-своему любил, но его искренне изумляло, что у нее могли быть свои дела или интересы.

Когда я возвращался домой с пробежки, я снова был предоставлен сам себе. Во время бега все было просто: раз-два, раз-два, не сбиваться с ритма, пробежать определенное расстояние. Дома снова начинались трудности. Сколько времени принимать душ? Больше десяти минут или строго пять? А может, три, и не заморачиваться? Что надеть потом? Чем мне заниматься?

Я не работал каждый день, скорее, я сам себе устанавливал график. Меня взял в свою автомастерскую старый друг детства Олли, который, помимо прочих добродетелей, обладал любовью к чопперам и здоровенными кулаками. Когда я появился на пороге его мастерской, Олли от изумления выронил горелку, а потом проревел: «Джош, черт тебя дери!» и обнял меня так, что мои кости хрустнули. Так я и получил работу.

Я хожу на нее почти каждый день и провожу там куда больше, чем положенные восемь часов. Иногда я чувствую, что мне нужно побыть одному, и остаюсь дома. Олли все понимает. В такие дни на пороге дома я обычно нахожу лотки с запеканкой или курицей: Олли посылает ко мне жену.

Мне здорово повезло с другом, а вот со всем остальным не очень. Когда-то Маргарет звонила мне, пусть и пару раз в неделю, но звонила. Сейчас я не слышал звонка от нее уже очень давно и вряд ли ошибусь, если скажу, что прошло уже несколько лет. Я даже не помню, в чем там было дело, только смоталась она очень быстро: раз-два, я пришел домой, а вещей уже нет. Ни ее, ни нашего сына.

О Максе я тоже ничего не слышал уже очень давно. Помню его совсем маленьким, ему тогда было около четырех лет. Помню, что я что-то сделал, и поэтому их вещи исчезли из дома так быстро.

Когда я пытаюсь вспомнить подробности, мне становится плохо.

Поэтому я прекращаю думать о жене и сыне, одеваюсь и иду в мастерскую. Там мне нужно думать о совершенно других вещах.

***

– И тогда она говорит мне, мол, делай что хочешь, а вот я сегодня иду к Лизе, мы пьем шерри, а ты можешь хоть заночевать со своей бутылкой!

Все мужчины в помещении разразились негодующим гулом. Рассказчик, которого звали Боб Тирелли, был человеком плотного телосложения, с редеющими пшеничными волосами и удивительно подвижными чертами лица. Он как раз рассказывал про очередной конфликт с женой, когда вдруг из глубины гаража послышалось:

– Мэгги тоже могла отмочить что-то похожее…

Голос принадлежал мне, и я удивился не меньше, чем все присутствующие. Олли тут же оказался рядом и положил мне руку на плечо, а Тим, местный хохмач, преувеличенно бодро сказал:

– Ох уж эти женщины! С ними никакого сладу, а? Сэмми, лучше расскажи, как на рыбалку съездил?

Я закусил губу и вернулся к работе, а Олли помолчал, разглядывая меня, и сказал:

– Что, хреново тебе?

– Да вроде ничего, – отозвался я. Болт, с которым я возился уже пару минут, все никак не поддавался. – Сам не знаю, почему она вдруг на ум пришла.

Олли присел рядом и тихо сказал, вертя в руках какую-то разбитую фару, которую он подобрал с земли:

– У твоего парня ведь завтра день Рождения. Ты не забыл?

– Такое забудешь, – я все еще возился с болтом. – Я уже послал ему открытку.

– А позвонить?

– А смысл? – зло ответил я. – Она меня к нему не подпустит, а я не знаю его номер.

– Я думал, ее старики как-то помогут.

– Ага, как же. Я же для них тот самый псих, который чуть не угробил их дочери жизнь. Помогут мне в могилу сойти, вот что.

Болт наконец поддался, но радости мне это не принесло. Я плюнул и поднялся на ноги. Олли оглядел меня и спросил:

– Пойдешь домой?

– Нет, – я не раздумывал. – Хочу работать до последнего. Что там с той тачкой?

– Ну, пойдем, – Олли зашагал в другую сторону гаража. – Завалим тебя работой.

Совсем недавно, буквально с неделю или две назад, к Олли приехал какой-то сопляк на шикарном Мустанге кричащего алого цвета. Сопляку позарез нужны были деньги, а «эта развалюха», по его словам, была недостаточно крута для него и его подружки. Признаться, выглядел Мустанг и правда не очень, но мы сразу оценили: снять старую краску, подправить внутренности, покрасить заново, и это будет изумительный автомобиль. Над машиной мы работали вдвоем, но Олли не раз намекал, что в будущем она станет моей. Что я буду с ней делать, я не знал, но мне было приятно от его слов.

Подходя к тачке, я провел рукой по ее боку, и от этого прикосновения на душе сразу стало как-то легче. Я забыл, что совсем недавно вспоминал Маргарет, и забыл, что нужно придумать занятие на вечер, чтобы дома не сойти с ума. Вместо всех этих мыслей я с головой погрузился в работу, и на какое-то время существовал только я, радио старых хитов восьмидесятых, мои инструменты и машина под боком.

***

Я рывком сел в кровати и несколько секунд слушал, как сердце в груди отбивает нервный, рваный и слишком быстрый ритм. Протянув руку, я нащупал стакан воды на тумбочке и залпом его выпил. Протер лоб и обнаружил, что вся рука мокрая.

Было бесполезно пытаться заснуть, и самое худшее, что я мог сейчас сделать – это оставаться в кровати. Поэтому я встал, обул ноги в нелепые клетчатые тапочки и прошел в гостиную.

В гостиной был мини-бар, а в мини-баре был мой любимый виски. Я пил его чистым, со льдом, хотя знаю, что некоторые люди любят разводить этот напиток соком или колой, что еще хуже. Добравшись до мини-бара, я достал стакан и аккуратно наполнил его на треть, а потом залпом выпил.

Виски обжег горло, и в ушах зашумело. Я присел на мягкий диван и откинул голову назад, но в голове еще раздавался оглушительный грохот разрывающихся снарядов. Я даже поднес ладонь к лицу, чтобы убедиться, что на ней нет крови – до того реальным был мой сон.

С десяток лет назад это было не сном, а реальностью, и до сих пор я не мог с уверенностью сказать, что происходило на самом деле, а что – в моей голове. Маргарет считала, что мои фантазии слишком тесно переплелись с историей, и она не раз кричала на меня, когда я начинал рассказывать ей об очередном воспоминании.

– Замолчи! – кричала она, и ее красивое лицо расцветало пунцовыми пятнами гнева. – Хватит уже тащить эту дрянь из прошлого в наш дом! У тебя есть я, у тебя есть сын, ты жив, черт тебя дери, а ты все не прекращаешь ковырять эту рану!

Как я ни пытался, я не мог объяснить ей, что только так я не схожу с ума. Что только когда я слышу это своими же ушами, когда эти мысли обретают материальную форму в виде слов, только тогда я понимаю, что я еще не спятил, что я правда живой, что все это происходило на самом деле.

В первые пару лет она все надеялась меня изменить, надеялась, что я изменюсь сам. Я тоже хотел измениться, снова стать улыбчивым гражданским, которого она так любила, а не быть озлобленным угрюмым ветераном. Но годы шли, я все продолжал рассказывать ей свои «страшилки», а потом сделал что-то, от чего она уехала и больше не вернулась.

Я чувствовал, что мои ладони снова начинают дрожать, поэтому сразу же встал и подошел к столику, на котором стояли таблетки. Я расставил пузырьки с лекарством по всему дому – черт его знает, где меня может застать очередной приступ. Когда я подносил стакан с водой к губам, я был готов поклясться, что собираюсь делать глоток не воды, а крови. И я закрыл глаза. Я научился закрывать их сразу же, когда видел то, чего не должен был.

Затем я опустился на пол и спокойно отсчитал пару минут, за которые таблетка обычно начинала действовать. Когда я открыл глаза, руки почти не тряслись, да и в целом я чувствовал себя гораздо спокойнее. Так-то лучше. Стоит вернуться в кровать и просто почитать при свете ночника. А там, глядишь, и уснуть получится.

На моем прикроватном столике всегда лежала стопка книг, которую я постоянно пополнял. Детективы, какие-то философские романы, немного русской классики (досталась от отца), мифология, Вудхауз. Я было взял томик Стаута, но понял, что вряд ли смогу прочитать хотя бы страницу. Буквы прыгали перед глазам, а слова никак не складывались в предложения. Ладно. Есть еще один вариант, чем себя занять.

В итоге, я снова сидел и раскрашивал модели аэропланов. Эти деревянные дешевые модели становились удивительно хороши, если приложить к ним немного стараний и времени, а у меня и того и другого было в избытке. В качестве музыкального фона я поставил Честера Бёрнетта – ненавижу тишину. И все на какое-то время стало хорошо: легкие и неторопливые мазки, которые превращали обычные куски дерева во что-то красивое, ритмичная, но почему-то успокаивающая музыка, а еще обыкновенная какофония звуков ночного города. Все было спокойно, и назад в сновидения возвращаться совсем не хотелось.

Спустя пару-тройку часов я все же сдался и на удивление быстро уснул. На этот раз мне спалось хорошо – никаких кошмаров, абсолютно ничего. И утром я чувствовал себя удивительно нормальным, если бы не телефонный звонок, который перевернул все вверх дном и из-за которого я провел в гараже целых двое суток, почти не заходя домой.

Когда мой мобильный ожил, меня это удивило почти так же сильно, как если бы ко мне в дверь постучал Артур, тело которого я собственными руками опускал в могилу. Артура уже давно не было в живых, его просто – напросто не существовало, и телефонных звонков на мобильный телефон для меня не существовало тоже. Кто бы стал мне звонить? Олли знает мой домашний номер и запросто навещает меня, а других друзей у меня нет.

Мобильный телефон появился у меня очень давно, много лет назад, когда Маргарет была со мной. Она мне его и подарила – чтобы всегда быть со мной на связи. Только мобильный мне не слишком-то помог, когда она ушла. Я все хотел выбросить этот кусок пластмассы, но так и не решился – он напоминал мне о ней.

Телефон все звонил и звонил, а я не сводил с него глаз и думал: кто на другом конце линии? Это Маргарет? Это кто-то из моих боевых товарищей, которым стал известен мой номер? А вдруг это вообще ошибка, и звонок предназначен не для меня?

Наконец, я сдался и поднял трубку:

– Да.

– Пап?

И я почти выронил телефон из руки.

Голос не был мне знаком, и это было неудивительно. Прошло около двенадцати лет с тех пор, как Маргарет ушла. А может и больше, я не вел строгий подсчет. Я знаю, что некоторые люди считают дни, а то и часы с момента расставания, но я уже давно усвоил – чем больше ты забываешь, тем спокойнее тебе живется.

– Пап? – трубка не собиралась сдаваться.

– Да.

Макс ли это? Может, ошиблись номером? Да, скорее всего. Надо им сказать об этом…

– Я получил твою открытку, спасибо, пап… Она очень меня порадовала.

Теперь надо было сказать хоть что-то, но я понятия не имел, что. Надо бы пройти в гостиную, чтобы под рукой наверняка оказался пузырек. Просто на всякий случай.

– Я… рад, что тебе понравилось, – наконец выдавил я, прикрыв глаза. Дневной свет вдруг начал их резать. – С днем Рождения, парень. Ты уже совсем большой.

– Па, мне восемнадцать, – сказала трубка, и я уловил в голосе смешок.

Восемнадцать? Четырнадцать лет назад? Мэгги ушла так давно?

– Как летит время,- мой голос звучал хрипло и отчужденно, и мне захотелось себя придушить. – Э… как отмечаешь? Как мама?

– Все хорошо, пап, спасибо. Послушай, я тут подумал… Что если, я приеду? Как ты на это смотришь? Наконец увижу тебя. Я… я соскучился.

Мои пальцы ползли по столешнице и сомкнулись на успокаивающей и гладкой поверхности пузырька с таблетками. Сразу стало легче дышать.

– Конечно, приезжай, – я надеялся, что мой голос звучит достаточно бодро. – На выходные, а? Было бы отлично.

– Да, было бы отлично, – с облегчением выдохнула трубка. – Поделишься адресом?

Когда я появился в мастерской, я тут же нашел Олли и сказал, что мне нужно подняться к нему в кабинет по срочному делу. На языке простых людей: мне нужно выпить, причем в компании друга.

Олли выслушал меня, не перебивая, а потом разом опрокинул в себя стакан, полный Джим Бима, и сказал:

– Дела.

И тут же налил себе еще. Я, между тем, все тянул свою порцию и нервно вертел в руках пару гильз на цепочке, которую всегда носил на шее.

«Одна твоя, вторая моя», говорил Артур, «одна для сердца, одна для виска».

– Одна как подарок и одна как проклятие… – пробормотал я под нос.

– Что?

– Ничего. Задумался. – Я, наконец допил виски, подвинул стакан к Олли, и тот снова налил до краев. – Он и правда приедет, дружище. На эти выходные. В мой дом. Я не знаю, что делают в таких ситуациях? Прибираются? Готовят? Я не знаю, что мне делать. Где он будет спать? Что делать, когда я буду просыпаться? Вдруг я ему голову раздавлю после очередного кошмара?

– Спокойно, спокойно, – Олли выставил вперед ручищи, и я завороженно уставился на его огромные ладони. – У тебя же две спальни? И твоя запирается на ключ. Вот и все. Ты просто установи… что-то вроде правил дома и объясни их пацану. Сходите вместе выпить. Это сближает, я точно говорю. Время отцов и детей. Своди его в наш бар. Мы с парнями тоже можем туда зайти. Подсядешь к нам, познакомимся, и все пройдет гладко. А Лора передаст свой пирог или индейку, тебе даже напрягаться не придется.

– Зато ей придется, – пробурчал я. – Но спасибо. И да, я тут буду до вечера. Работы много.

– Как все идет? – Олли поднялся со стула, и я последовал его примеру.

– Лучше, чем я ожидал. Все не так страшно снаружи, как внутри. Вот там надо основательно все поменять, и я говорю не только про движок.

– Ну, я верю, что ты справишься. Ты у нас аккуратный педант, – хохотнул мой друг, и я улыбнулся краешком рта.

У Мустанга и правда было полно проблем, главным образом, с двигателем и ходовой частью. Салон тоже не мешало бы обновить, а покраской я собирался заняться в последнюю очередь. И, возможно, сменить диски. С этой машиной мне было легко, так же, как с пробежкой. Есть проблема – нужно ее исправить, и ничего больше, никаких лишних размышлений. Вот бы все остальное в жизни было так же просто.

Когда я работал, я не думал ни о чем другом. Я не думал о приезде Макса и, тем более, не думал о том, как к этому отнеслась Маргарет. Именно поэтому меня часто просили «глянуть» на сложные случаи: во время работы я все свое внимание уделял только ей, не отвлекаясь на посторонние мысли. Это позволяло мне с легкостью находить причины неполадок и лучшие варианты их устранения.

Когда поздно вечером я выходил из гаража, мне в лицо ударил теплый дождь. Его свежий запах тут же с головой окунул меня в воспоминания, из-за которых ушла моя жена.

Глава 2

Мы были в джунглях уже которую неделю, а я все не мог привыкнуть к этому запаху. Тяжелый, но свежий запах влаги и зелени, который невозможно встретить ни в одном из городов США. Я мог бы описать его как удушливый и пьянящий одновременно.

– Ух, тут дышать невозможно, – объявил Артур, потирая грязной ладонью лоб. – И как они здесь живут?

Под «ними» он имел в виду вьетнамцев – маленьких нелепых людей, из-за которых нас сюда послали и которые создали столько проблем армии Соединенных Штатов Америки. Хотя нет, не так: они создали проблемы правительству, а под призыв попали как раз-таки мы. И, признаться, я был не прочь объяснить засранцам, что с нами шутить не стоило.

– Просто привыкли, – я пожал плечами, морщась от все еще непривычной тяжести заплечного рюкзака и неприятного ощущения винтовки, бьющей меня по бедру при каждом шаге. – Те еще животные. Им тут самое место.

Мы с Артуром познакомились в тренировочном лагере и с ходу поладили. После тысячи изматывающих упражнений и десятков тысяч бесконечных ритуалов по чистке винтовки, мы договорились, что постараемся попасть в один и тот же отряд – и судьба нам улыбнулась. Оставив ужасы тренировочного лагеря позади, мы стали разведчиками – теми самыми людьми, которые должны были искать невидимые отряды врага среди необъятного и пугающего моря зеленых вьетнамских джунглей.

Как и Артур, я не слишком разделял мнение нашего сержанта об этой войне – он считал, что вьетнамцы слишком зарвались, и им следовало указать на их место. Тем не менее, я послушно добавлял свой ничего не значащий голос к общему хору, иначе никогда бы не стал "своим".

– Эти сукины дети подумали, будто имеют право устанавливать свою диктатуру! Поэтому, парни, вы поедете прямиком туда и расскажите им, как они неправы, с помощью ваших винтовок! – кричал нам сержант, и в ответ раздавался нестройный и дикий рев голосов новоиспеченных солдат, включая меня и Артура.

Подумать только, всего пару недель назад я драл глотку вместе с товарищами, выкрикивая какие-то глупые лозунги, а сейчас иду по совершенно незнакомой стране, в поисках совершенно незнакомых людей, которых хочу убить. Опьяняющее чувство.

– Эй, а что ты будешь делать, если мы наткнемся на желтолицего? – Артур отодвинул от лица очередную ветку, которая с неприятным звуком царапнула его каску.

– Накормлю его с ложечки! – хохотнул я, водя стволом винтовки по воздуху. – За маму и за папу!

Артур радостно засмеялся, откинув голову назад. Ему в лицо ударили первые капли дождя, и я навсегда запомнил эту картину: свежие крупные капли прозрачной влаги слезами застыли на его красивом молодом лице. Таким он навсегда останется в моей памяти – вечно смеющийся и юный, с бушующей дикой зеленью за спиной. Заживо похороненный под толщей жары и влаги – как и все мы.

***

Следующее утро тоже не задалось, хотя я втайне надеялся, что оно пройдет спокойно. Не успел я налить кофе в чашку, как раздался ставший знакомым звук – чертов кусок пластмассы снова ожил.

Даже не глядя на цифры, я поднял трубку и устало сказал:

– Я слушаю.

– Джош? – нервно спросила трубка, и я окаменел.

Господи. Вчера или четырнадцать лет назад? Я не помню.

–Джош, я все знаю, к тебе едет Макс, – голос в трубке набирал обороты, словно греющийся движок. Теперь он звучал увереннее и злее. – Так вот, я была против, но ему уже восемнадцать, и с этим я поделать ничего не могу. Но если хоть что-то случится, хоть малейшая…

Я нажал отбой.

Телефон снова ожил, но я знал, что стоит мне ответить, и я пропал. Да и что я мог ответить? Что даже не помню, что произошло? Дать одно из этих глупых обещаний, когда говоришь, что все будет хорошо, но на деле все окажется плохо?

«Пообещай, что будешь навещать меня», сказал когда-то Артур. И вот к чему приводят обещания. К тому, что ты живешь во лжи. Поэтому я налил себе кофе и почти не пролил его, пока трубка без остановки звенела.

Только спустя пять или шесть вызовов, трубка заткнулась. Я и так знал, кто звонил, поэтому просто запихнул мобильный в стол, и забыл о нем, потому что меня ждали куда более важные вещи. Я собирался прибраться.

Признаться честно, когда я стал посреди гостиной, я будто впервые увидел свой дом. Я увидел тусклую пыль, покрывающую большинство поверхностей, неубранную одежду, увядшие растения. Я увидел, что моя крепость казалась совершенно нежилой, будто служила мне временной гостиницей – чистотой сверкали только кухня и спальня. Неудивительно – я почти не проводил время в гостиной, а о существовании остальных комнат (и особенно гостевой) даже не думал.

Работы предстояло много, но она меня обрадовала. Снова конкретные цели и конкретные задачи, снова предсказуемые результаты. Жизнь снова становилась чуть более понятной, и, на короткий промежуток времени, я мог спокойно выдохнуть.

Много часов спустя, на моем заднем дворе выросла целая гора мусорных мешком, а сам я, то и дело вытирая пот со лба, неустанно драил ванную комнату, гостевую и гостиную.

– Эй, Джоши, – Тим навалился на изгородь. – Что это на тебя нашло?

Я пожал плечами и неопределенно улыбнулся.

– Да ты никак влюбился! Втюрился по уши! Она придет на ужин, да? Старик, я так рад за тебя!

Его выдумка звучала настолько нелепо, что пришлось сознаться:

– Ко мне приезжает сын. Не виделись с ним после… ну, ты понимаешь.

Тим, казалось, обрадовался этой новости еще больше, чем возможности увидеть мою несуществующую подружку.

– Смотри-ка, приедет твой пацан! Вот это круто. Обязательно заходите, Лиза приготовит свой фирменный чили. Я вас жду! Это не обсуждается!

Его круглое лицо, пышущее энтузиазмом, исчезло за изгородью, а я возобновил работу. Оставалось еще слишком много дел.

***

Только ближе к вечеру я, наконец, стал доволен результатом. Не могу сказать, что дом блестел, но теперь он выглядел куда приятнее. По этому поводу я позволил себе ледяную бутылку пива и с некоторой осторожностью присел на диван.

Мне казалось, что я проделал титаническую работу – хотя наверняка, это было не так. Невольно подумал о том, каково приходилось Мэгги: воспитывать малютку-сына, содержать дом в идеальной чистоте, а по ночам не спать, потому что муж снова скатывается с кровати, скуля, как подстреленное животное.

Впервые за четырнадцать лет, помимо страха, жалости, и отвращения к себе, я почувствовал пробуждающуюся жалость к своей бывшей жене. Мы ведь так официально и не развелись – просто она сбежала, а я не удержал ее. И все эти годы я дрейфовал в одиночестве своего личного кошмара, а мой единственный якорь больше меня не удерживал, и я ненавидел его за это.

Неожиданно меня охватила злость. Захотелось уничтожить что-нибудь: разбить зеркало и осколком выцарапать из себя это нарастающее черное чувство. Борясь с тошнотой, я мигом поставил недопитую бутылку на стол, схватил ключи и уже через двадцать минут был в гараже.

Олли знал, что иногда мне нужно работать по ночам, так что дал мне запасные ключи. Я вошел в гараж, и из темноты на меня тускло сверкнули кошачьи глаза дремлющих автомобилей.

Я шел мимо них, этих неподвижных монстров, и вглядывался в каждую машину. Я знал все их истории: неумелый водитель, дорогой подарок от родителей, первая серьезная покупка с карманных денег. Наконец, я дошел и до своей старушки.

– Ну, привет, – я бережно погладил прохладный капот.

Быстрая прогулка по ночным улицам успокоила меня, а возле машины я как всегда ощущал безмятежность. Тут тоже все просто. Я знаю, как решить проблему, чтобы машина стала как новенькая. Вот бы с людьми было так же. Беда в том, что я не знал, что именно хотел бы в себе починить.

Хотел ли я избавиться от воспоминаний об Артуре, чтобы не высматривать в толпе спутанные русые волосы и не ощущать жирную грязную землю между пальцев? Хотел ли я навсегда вычеркнуть из жизни Маргарет и Макса, чтобы не бояться, что мне снова придется учиться любви? А может, я хотел добавить себе немного смелости и спуститься в подвал, чтобы уже никогда оттуда не выйти?

Я с силой потряс головой, отгоняя ненужные мысли, и сжал в кармане куртки пузырек. Пока у меня нет ни ума ни смелости, только соломенная голова и льняное сердце, поэтому время приняться за работу и перестать скулить. Только нужно поставить что-нибудь из музыки для настроения, и Фрэнк Синатра отлично подойдет.

Я все возился с начинкой машины и как раз дошел до смены аккумулятора, когда услышал шарканье шагов и неясный гул голосов. С трудом поднялся на ноги и потянулся – спина при этом отозвалась приятной ноющей болью.

– Кто бы сомневался! – Тирелли, в своем неизменном клетчатом комбинезоне и потертой бейсболке, шагал ко мне. – Опять ночевал тут?

– Вроде того, – я улыбнулся ему в ответ. – Смотри-ка.

Боб заглянул под капот.

– Поменял клеммы?

– Да, а сейчас еще и эту штуковину вставлю, – я указал на увесистый аккумулятор.

– А по поводу обивки думал? – это Ронни, наш младшенький. Мальчик хотел подзаработать во время летних каникул, но потом втянулся в работу да так и остался с нами.

– Кремовая, – я даже не задумывался.

– А родной цвет оставлять не хочешь?

– Пусть будет кремовый, – снова улыбнулся я. Мне и впрямь было хорошо.

– Будет просто супер, – хлопнул меня по плечу Тирелли.- За работу, парни, хэй!

Ребята разбрелись по мастерской, а я потер глаза. Должно быть, сейчас около семи утра, так что у меня в запасе есть еще пара часов, чтобы закончить запланированную работу. А потом – душ, пробежка и кое-какие дела. Все-таки я хотел отметить День Рождения своего сына, а он приедет уже завтра днем. Не хотелось бы встречать его заспанным и с пятнами машинного масла на одежде.

За пару часов я как раз успел закончить все, что хотел, и дождаться Олли. Он тут же пригласил меня к себе выпить по чашке кофе, и я с удовольствием согласился – ведь я еще даже не завтракал.

– Какие новости? – спросил здоровяк, передавая мне кружку.

– Макс приезжает завтра. Я подумал заказать столик у Эрни. Посидим, выпьем пива. Поговорим.

– Старик, ты молодчина, – Олли заглянул мне в глаза. – Я серьезно. Дом готов?

– Блестит и сверкает. Я тут подумал… – я запнулся. – Мэгги прикладывала так много сил, а я просто все просрал. Даже не подозревал о том, сколько она делает для меня. Для нас.

Олли нахмурился и достал из кармана мятую сигаретную пачку.

– Ты не виноват, – пропыхтел он, удерживая в зубах сигарету, – точнее, виноваты вы оба. Но перед Максом-то у тебя есть шанс оправдаться. Хотя мне все-таки интересно, что ты…

Он резко осекся, а я побледнел и почувствовал, как лоб стал предательски холодным и липким.

«Может, когда твои собственные мозги разлетятся по стене, ты успокоишься?!»

Ее голос прозвенел в моей голове, словно призрачное эхо, и тут же пропал. Я потряс головой, будто бы приходя в себя после сна.

– Так, – я поднялся, – пора домой и по делам. Постараюсь заскочить вечером.

– Если что, пошлю к тебе Лору, – отозвался Олли, – у нас сегодня пирог с мясом.

Я кивнул и, не прощаясь, вышел. У меня впереди был еще целый день – всего лишь один день, и мне нужно как следует собраться, чтобы не облажаться и в этот раз.

Глава 3

На остановке было совсем немного людей. Какая-то пожилая леди, которая держала в руках потрепанного вида переноску, в глубине которой что-то ворочалось и изредка повизгивало. Пара молодых людей, парень и девушка, жующие жвачку и глядящие на мир со свойственной подросткам смесью превосходства и скуки. Уставшего вида мужчина в помятых брюках и светлой рубашке, погруженный в чтение утренней газеты. И, разумеется, я.

Я здорово нервничал. Все время вертелся, придирчиво оглядывая то джинсы (слишком затертые?), то рубашку (рукав выглядит помятым). Я даже не курил, так что в руках постоянно вертел свои гильзы на цепочке, постоянно поглядывая на часы.

Наконец, вдалеке показалось небольшое пятно, которое быстро превратилось в блестящий автобус, и, по мере его приближения, у меня все больше потели ладони.

Ревущая машина остановилась, и из-под колес вырвались облачка пыли, словно огромный зверь выдохнул после долгой гонки. Двери с шипением отворились, и я невольно сделал шаг назад – нужно оценить обстановку и быстро сориентироваться.

И как я пойму, кто из этой разномастной толпы – мой сын?

Им мог быть тот высокий парень в очках, который сосредоточенно глядел в телефон, или беспечно выглядящий паренек, который то и дело поправлял лямку рюкзака и ощутимо нервничал. Ну почему я такой кретин и даже не спросил, как я узнаю Макса?

– Пап?

Голос за моей спиной заставил меня вздрогнуть, и я резко крутанулся на месте.

Передо мной стоял высокий темноволосый парень с темно-карими глазами, которые недоверчиво меня разглядывали. На секунду мне показалось, будто я прохожу какой-то тест и безнадежно проваливаю его.

– Макс? – таким же вопросительным тоном пробормотал я, жадно разглядывая лицо собственного сына. Четырнадцать лет! И от меня парень унаследовал совсем немного – разве что горбинку носа и худощавость. А вот глаза, подбородок, россыпь родинок и неуловимые жесты – это все от нее, от Маргарет. Мир вдруг подернулся мутной пленкой, и меня закачало.

– Все в порядке? – теперь Макс казался озабоченным, а это было еще хуже, поэтому я навесил на лицо приветливую улыбку безнадежно умирающего больного и раскинул руки для объятий.

Макс подошел ко мне все с тем же недоверием и обнял меня так бережно, будто боялся причинить мне вред. В его объятиях не ощущалось любви или тепла, но я не винил его, потому что знал – потребуется много времени, чтобы мы изучили друг друга. И эти выходные – только начало.

– Как добрался? – я задал этот дурацкий вопрос, чтобы избежать неловкого молчания, но Макс на это не купился.

– Я скучал, пап, – открыто и честно сказал он, и мне показалось, что передо мной вовсе не мой сын, а Артур, и что мы не на автобусной остановке, а в джунглях, где мой друг терпеливо дожидался меня у палатки…

– Я тоже скучал, – вырвалось у меня прежде, чем я с ужасом сообразил, кому именно я это говорю, но Макс ничего не понял, да и откуда ему было знать?

– Правда? – очередная ловушка, но я уже успел взять себя в руки. Теперь, я пристальнее и внимательнее разглядывал и родинки, и карие глаза, и прядь волос, которая все никак не заправлялась за ухо. И постепенно, я узнавал в Максе и самого себя, и Мэгги.

– Правда.

И это действительно было так.

***

Мы добрались до дома на такси, и, в порыве чувств, я расщедрился на неплохие чаевые, получив благословение от водителя и (по его словам) от Аллаха. Во время поездки мы с Максом обменялись ничего не значащими фразами, но так и нужно было, потому что для настоящих разговоров было еще не время.

Но теперь, когда мой родной сын впервые за четырнадцать лет переступил порог моего дома, я кожей почувствовал, что момент настал. Не было смысла тянуть и увиливать. Или мы говорим сейчас, и он действительно остается, или мы делаем вид, что все отлично, и я снова не увижу сына с десяток лет.

Макс, видимо, подумал о том же, поэтому, едва кинув сумку в кресло, он развернулся и сказал:

– Папа, почему ты даже не звонил?

Прямоту Макс явно унаследовал от матери. Я, в отличие от Маргарет, всегда старался подобраться к проблеме окольными путями, что не раз портило мне жизнь.

– Сын, я пытался, но…

Но что?

Твоя мать – стерва, которая вычеркнула меня из жизни?

Или же я сам – чудовище, достойное того, чтобы о нем все забыли?

– Твоя мама не приветствовала наше общение, и я решил, что будет лучше ограничиться открытками. Ты же получил их? – этот вопрос волновал меня, но Макс кивнул, и мне стало легче.

Он плюхнулся на диван и сказал:

– Ма никогда не рассказывала о том, почему мы тогда уехали. Я сам ничего не помню. Пытался спрашивать у нее, но она начинала так злиться – ты понимаешь. А потом я думал о тебе все чаще и чаще, и, наконец, решился приехать… Даже не знал, насрать тебе на меня или нет!

Последние слова он выплюнул со всей подростковой горечью, на которую был способен обиженный подросток, который только-только начинает взрослеть и узнавать, что мир не так совершенен, каким он себе его рисовал. И я сделал то, что должен был сделать еще несколько лет назад.

– Я люблю тебя, Макс, – сказал я, садясь рядом и обнимая его за плечи. – Я люблю и тебя, и твою маму, и я клянусь всем немногим, что у меня осталось, что это правда. И я действительно не помню, что случилось тогда, четырнадцать лет назад, но мы это выясним, и может быть, все станет немного лучше. А теперь скажи, ты голодный?

Макс поднял на меня глаза и слабо улыбнулся, и меня снова поразило, насколько он был похож на Мэгги и как ничтожно мало – на меня.

– Убил бы за классный бургер, – ответил он, и по моей коже пронесся легкий холодок.

– Тогда вставай, а сумку разберем потом. Я заказал нам столик у моего приятеля. Там делают отличные бургеры.

До паба Эрни было минут пятнадцать пешком, и дорога шла на удивление легко. Я спрашивал Макса про учебу, про его любимые книги, фильмы и музыку, про то, чем он занимается в свободное время и кем мечтает стать. Я настолько осмелел, что даже спросил, есть ли у него девушка. Парень замялся и кое-как рассказал про свою подружку Саманту, с которой они были вместе уже четыре месяца, а потом он неожиданно задал встречный вопрос:

– Па, а ты помнишь, как вы познакомились с мамой?

Конечно, я помнил. Я старался забыть многое, но так же сильно я старался держать в памяти все те редкие моменты, которые приносили мне радость. И знакомство с Маргарет было одним из таких моментов.

Все случилось до безобразия банально: мы столкнулись на выходе из магазина, и она уронила свой огромный, набитый под завязку пакет прямо мне под ноги. В то время как мои руки сами по себе собирали упавшие фрукты и упаковки конфет, я неотрывно смотрел на нее. Время будто замедлилось, и я замечал все: ее тяжелые каштановые кудри, которые обрамляли бледное лицо, ореховые глаза, в которых плескались досада и что-то неуловимое и диковатое, пухлые губы, родинку на скуле. Все девушки, которых я встречал до этого, по сравнению с ней казались плоскими и безжизненными. Они были карандашными набросками – Маргарет была произведением искусства.

Разумеется, я провел ее до дома, а потом выпалил: могу ли я снова с ней увидеться? Она было замялась, но тут ее окликнула мама, и Маргарет лишь рассмеялась, сказала, что будет ждать меня завтра в это же время, и упорхнула в дом.

И, конечно же, завтра я был там, на крыльце. Я помню, как ее мать в окне с неодобрением качала головой, а Маргарет только смеялась и рассказывала мне о всякой ерунде. Я помню, каким важным для меня было каждое ее слово, и я слушал ее так жадно, как не слушал никого на свете. И я помню ее привычку – во время звонка, она сперва тихонько покашливала, будто бы собираясь с мыслями, и только потом начинала говорить…

Мои воспоминания прервал противный звук – у Макса зазвонил мобильный телефон. Он улыбнулся мне с извинением и тотчас нажал на кнопку, и я мигом догадался, кто ему звонит. Кто бы сомневался.

– Да, мам, все хорошо. А что может быть плохо? Нет, все правда хорошо. Да… Что? Нет, мы гуляем. Ага, сейчас.

Он протянул мне трубку, и я с недоверием уставился на нее. Это еще зачем?

– Мама хочет поговорить с тобой, – в голосе Макса была примесь извинения и вины, и я, разумеется, поднес трубку к уху.

– Да.

– Я, пожалуй, приеду завтра вечером и заберу Макса. Он, конечно, взрослый парень и все такое, но я бы хотела лично отвезти его домой.

Звучало так, будто Маргарет была винтовкой, и каждое ее слово было пулей, которая прошивала меня насквозь.

– Хорошо, – сказал я, с беспокойством ощущая едва уловимую и знакомую дрожь в пальцах. – Я могу отправить тебе адрес сообщением.

– Вот и прекрасно, – резко сказала она и собиралась сказать что-то еще, но я вдруг выпалил:

– За что ты так меня ненавидишь, Мэгги?

Макс остановился как вкопанный и с величайшим изумлением посмотрел на меня. Я и сам застыл, и время вокруг меня, и прохожие, и автомобили – весь мир застыл огромным мыльным пузырем, готовый лопнуть. А она занесла над ним свою иглу… и опустила ее.

– Ты правда не помнишь?

Теперь голос в трубке был усталым. Теперь это был голос женщины, которая устала бороться и отстаивать свою правоту и злобу. Теперь там была только грусть.

– Я клянусь, я ничего не…

– Я расскажу тебе, когда приеду. Я расскажу и тебе, и Максу. И посмотрим, захочет ли он с тобой потом видеться.

Не дожидаясь ответа, Маргарет дала отбой, а Макс все так же стоял и смотрел на меня. Я виновато улыбнулся и вернул ему телефон.

– Мама все расскажет: и тебе, и мне. Ну что, двинули? Твой именинный пирог стынет.

***

В пабе было уютно и немноголюдно. Было около пяти-шести вечера, поэтому народ только начинал подтягиваться, а немногочисленные завсегдатаи приветственно кивали мне и салютовали бутылками пива.

Я любил это место. Во-первых, я неплохо ладил с Эрни, и он всегда приберегал мне местечко получше, то есть, в самом углу. А во-вторых, тут был хороший выбор пива и действительно вкусные бургеры.

– Вот и он! – Эрни помахал мне тряпкой из-за стойки, и я молча улыбнулся и пожал плечами. – Проходите, парни, столик готов!

Кивнув другу, я уверенно прошел мимо столов, стульев и людей и добрел до нашего стола. Надо признать, Эрни и правда постарался: стол был начисто отмыт от пролитого пива и кетчупа, ничего не липло к рукам, а в салфетнице было полно салфеток.

– Вот это сервис, – пробормотал я под нос, но Макс не уловил моих слов. Он растерянно озирался по сторонам, и мне впервые пришла в голову мысль, что, возможно, он привык совсем к другим заведениям.

– Эээ, все нормально? – я нервничал, задавая вопрос.

Макс открыл было рот, чтобы ответить, но тут из динамиков полилась песня Something в исполнении любимых «жуков», и он неожиданно широко улыбнулся:

– Вот это здорово!

И я с облегчением выдохнул. Все нормально. Мой сын тоже любит группу The Beatles.

Тут же у стола появилась одна из постоянных официанток Эрни, которая начала тут же строить глазки Максу. Он растерянно пялился на ее прелести, отчетливо выпирающие из тесной униформы, поэтому я пожалел его и сделал заказ сам.

– Два классических «Джо Блека» с фирменным соусом, картофель фри к каждому и, пожалуй, по пиву? Да?

Макс кивнул и, наконец, отвлекся от официантки.

– Отличное обслуживание, – ухмыльнулся он, и я улыбнулся в ответ.

Пока ждали еду, мы успели обсудить бейсбол, шансы Ред Сокс на победу в этом сезоне и множество никому не нужных, но таких важных вещей. А когда перед нами приземлились две огромные тарелки, похожие по размеру на НЛО, мое настроение поднялось окончательно.

– С Днем рождения, Макс, – я поднял бокал и легонько ударил им по бокалу сына; при этом, густая пенная шапка из моего бокала попала ему на рукав. – Я рад, что ты приехал.

Он улыбнулся:

– Я тоже рад, – сделав глоток, Макс блаженно улыбнулся. – И уверен, это не последний раз, когда мы празднуем вместе… пап.

Посетителей в баре прибавлялось, а мы просто сидели в своем углу, расправлялись с вкуснейшими бургерами в мире и обсуждали чепуху. На какое-то мгновение мне показалось, что я увидел Олли – это и правда был он, а с ним и пара ребят из гаража. Он махнул мне рукой, а я кивнул в ответ, и он, удовлетворенный, вернулся к беседе. Я был почти уверен, что он зашел сюда специально, убедиться, что я в порядке. И я правда был в порядке.

До сегодняшней ночи.

Я постелил Максу в гостевой спальне. Было жутко непривычно ложиться спать, зная, что в доме кто-то есть. Хотя Богом клянусь, до вечера я даже не помышлял ни о чем таком – ведь день и правда был чудесный, и я чувствовал себя абсолютно расслабленно, непринужденно болтая с сыном и запивая еду хорошим свежим пивом… Поэтому для меня самого произошедшее стало полной неожиданностью.

Засыпая, я вообще ни о чем не думал – полезная привычка, которую я выработал за годы учений, военных действий и одиночества. А потом, посреди ночи, что-то вдруг толкнуло меня, и я проснулся.

Мне показалось, словно на меня что-то давит, со всех сторон сразу. Я лихорадочно огляделся по сторонам, и, само собой, ничего не увидел, но давящее ощущение не пропало. Наоборот, оно словно усилилось, и тут до моего носа долетел едва уловимый запах.

Гниение. Разложение.

Вокруг меня были трупы моих товарищей, которыми я обложился, чтобы меня не заметили вьетнамские партизаны. Со всех сторон, куда бы я не посмотрел, были они: Реймонд, Билли, Сандерс, Крис, Джесси. Их мертвые глаза смотрели одновременно на меня и сквозь меня, а окровавленные ладони с почерневшей от влажной земли кожей нежно касались моих губ, щек, волос, плеч.

Они были повсюду – американские мертвые мальчики, которые попались на глаза партизанам. И среди этого великолепия гниющей плоти билось только одно, насмерть перепуганное сердце.

Бум!

Я заорал и свалился с кровати – но в моем видении, я кричал совершенно беззвучно, пытаясь отпрянуть от нежных рук мертвецов.

Бум!

Я ударился о тумбочку и упал, но в моем видении не было ни дорогой мебели, ни бутылки виски на тумбочке, ни стопки книг – зато появился блеск штыка, который вьетнамец скоро вонзит в меня, чтобы проверить, правда ли я мертв.

Бум!

Я вопил, и вопль раздирал мое горло, но перед моими глазами все еще было серое лицо Сандерса, а где-то там, над ним – смуглая жилистая рука со штыком.

Бум!

Холодное лезвие бесстрастно пронзает спину Сандерса, и он подается вперед, прямо на меня, точно безвольная марионетка, которую дернули за нитки. Он наклоняется совсем близко, я чувствую идущие от него вонь и холод, и, против своей воли, сжимаю пальцы вокруг горла бывшего товарища, чтобы хоть как-то отдалить момент, когда штык пронзит меня…

Бум!

В моей голове взрывается маленький фейерверк, и я моргаю. Теперь я снова дома, и Сандерса нет, и нет больше штыка и вьетнамца. Есть только Макс, который зачем-то потирает шею, на которой явно видны следы чьих-то пальцев. Я удивляюсь – откуда они могли взяться? Но потом до меня доходит.

Макс откашлялся и хрипло пробормотал:

– Что это, нахрен, было?

– Сандерс, – пробормотал я в ответ, но Максу было плевать на то, что я сказал. Он смотрел на меня со смесью страха, недоверия и опаски, и я ощутил жгучее чувство вины.

– Кхм…давай поговорим завтра?

– Если я доживу до завтра, – выплюнул он и поднялся на ноги. Поколебавшись на мгновение, подал мне руку, которую я с благодарностью принял.

– Все нормально? Может, воды или еще чего-то? – неожиданно спросил он.

Я инстинктивно протянул руку, но она нащупала пустоту – ах да, ведь я опрокинул тумбочку. Впрочем, пузырек должен быть где-то здесь… А, вот и он.

Подняв с пола упаковку таблеток, я закинул парочку в рот, и мне стало чуть спокойнее. Теперь во взгляде Макса я явно читал: а папаша-то псих, кто бы мог подумать.

– Так что это было?

Он стоял чуть поодаль, руки скрещены на груди, и в его позе и глазах читалась воинственность. Но воинственность юношеская: как у молодого щенка или петуха, чьи инстинкты велят сражаться, но он совсем не знает, как это делать.

– Давай поговорим утром, – выдохнул я, чувствуя, что мышцы в теле расслабляются. – Пожалуйста.

Макс кивнул, все еще не сводя с меня взгляда:

– Учти – я запрусь. Не хватало еще, чтобы ты вломился ко мне, как Николсон в «Сиянии».

Я скривил губы, изображая подобие улыбки. Пусть это и была злая шутка, но я надеялся, он немного успокоился.

Глава 4

Проснувшись, я поморщился: все тело ныло. Так иногда бывало после кошмаров, и я вроде как привык к этому ощущению, но все равно неприятно просыпаться в состоянии развалины.

У меня никогда не было привычки подолгу валяться в кровати после пробуждения, поэтому я тут же встал и пошел в ванную. Таким образом, на кухне я появился полностью одетым и собранным – мне не хотелось, чтобы Макс видел меня сонным и помятым, хотя возможно, так было бы лучше.

Макс уже сидел за столом и пил кофе, вертя в руках какую-то книгу. Подойдя ближе, я увидел, что это было «Искусство войны».

– Война — это как огонь, люди, которые не сложат оружия, погибнут от собственного же оружия, – процитировал я по памяти, наливая в кружку кофе. – Ты читал?

– Нет, просто листал, пока ждал тебя, – Максу явно было неловко.

Я вздохнул и сел напротив. Смысл тянуть, если он все равно ждет ответов?

– Макс, слушай… – черт, как вообще начинать такие разговоры? – Мама рассказывала тебе… обо мне?

– Просто говорила, что ты ветеран Вьетнама, но я не расспрашивал. Если честно, это никогда меня не интересовало.

– Ясно.

Его это не интересовало. Как же я смогу объяснить ему все, через что прошел, что чувствовал, видел и слышал? Как объяснить современному восемнадцатилетнему подростку ужас, пробирающий тебя до костей, когда ты слышишь угрожающий стрекот АК-47? Как рассказать про крики, доносящиеся из ям, усеянных острыми кольями, на которые нанизаны твои товарищи? Как объяснить ему про запах Вьетнама, который навсегда въелся мне в кожу – свежесть джунглей, тяжелый запах мокрой земли и дурманящий запах напалма?

И как я могу рассказать про Артура, который был моим единственным и самым надежным другом и который погиб, спасая мне жизнь?

Мои пальцы тут же пробежали привычный путь от шеи до груди вниз по цепочке и погладили гильзы, висящие на шее, но Макс этого не заметил. Он вздохнул и сказал:

– Я знаю, что там было жарко, но я не думал, что… настолько плохо. Мама никогда не рассказывала, я никогда не задумывался – это все одно сплошное «никогда». Бред какой-то.

– Даже не знаю… – я попытался как-то начать разговор, но в голову не лезло ни одной мысли. – В общем, когда мне было восемнадцать…

– Пап, – Макс перебил меня, – не обижайся, но давай поговорим об этом потом. Чуть позже. У нас впереди еще целый день, хотелось бы провести его как нормальная семья. Если можно так сказать.

И что мне оставалось? Конечно, я молча кивнул и протянул ему кружку. Макс облегченно вздохнул и налил мне кофе.

– Позавтракаем вафлями? – предложил я.

И откуда-то из далеких глубин прошлого до меня донесся еле различимый смех Артура, который вскрывал консервы ножом и передавал их мне, пока вокруг нас просыпались заспанные джунгли…

Когда мы вышли, я невольно поежился. На улице было чуть прохладно, и за это я любил ранние подъемы – за то, что тебе казалось, будто во всем мире только ты один.

– Эгей, сосед!

Ну конечно. Во всей Вселенной мы одни, но Тим все равно будет подниматься раньше, чтобы разбудить тебя звуком своей газонокосилки.

Я изобразил дружелюбную улыбку и покосился на Макса, но он, истинный американский подросток, уже озарял наш двор и окрестности широченной белоснежной улыбкой прямиком из рекламы зубной пасты.

– Так это он, твой парень? Ух, здоровый! Пацан, ты что, борец ММА?

– Пока нет, но я учусь у лучших, – Макс похлопал меня по плечу, на что Тим радостно засмеялся, а я так и стоял, не понимая, что мне делать и как реагировать, но все еще удерживал на лице дурацкую картонную ухмылку.

Нам говорили, что война делает из простых и честных парней дрессированных собак, но чем гражданская жизнь отличается? Если на войне ты дрессированный служебный пес, то в обычной жизни ты просто цирковая шавка. Улыбнись, покрутись, еще, а теперь – голос! Голос, мальчик, голос! И тогда ты получишь печенье в виде добродушных соседей, приглашений на барбекю и дополнительного пива за счет заведения.

– Ну что, Джоши, вот и он, твой чемпион! – Тим, на ходу вытирая руки о светлые хлопчатобумажные брюки, уже направлялся к нам, ловко обходя изгородь. – Здорово, парень! Я Тим, сосед твоего старика.

– Макс, – крепко пожав руку моему соседу, Макс одарил его очередной улыбкой. – У меня классный па. Верно?

– Конечно! Никаких сомнений. А почему ты так редко приезжаешь в гости? По-моему, это первый раз, когда я тебя вижу.

Прекрасно. После попытки задушить собственного сына, я веду его на примирительный завтрак в забегаловку, но по пути мой сосед решает задать самый неудобный вопрос из всех возможных. Блеск.

– Это я виноват, все не мог вырваться, – Макс приходит мне на выручку, и я выдыхаю. – Далековато живем.

– Где? – Тим уже доставал из кармана мятую пачку Мальборо. – Эй, Лиза! Лиза! Иди скорей сюда, к Джошу приехал сын!

– В Нью-Джерси.

– Из Трентона, что ли?

– Ага.

– Да, далековато вас занесло. Что ж ты маму не прихватил? – хохотнул Тим, выпуская нам в лицо облако отвратительно пахнущего дыма.

«Чудовище!»

– Нам пора, –резко выпалил я и сам удивился тому, насколько грубо и непререкаемо это прозвучало. Вот он, полковник Кэтфилд, стоит прямо перед тобой, так что изволь отдать честь и выплюнуть свою чертову сигарету сей же миг, иначе вместе с ней ты выплюнешь свои зубы.

– Что? – Тим осекся, но все еще не до конца уловил перемену, произошедшую на его глазах. Меня это не беспокоило.

– Макс, вперед. Тим, иди в дом. Сейчас!

Сосед отступил назад; в его глазах я уловил плохо скрываемые раздражение, злость, обиду и недоверие. Эй, а куда делся старый добрый Джоши, который бегает вокруг домов каждое утро и этой своей привычкой, будем откровенны, немного подбешивает? Куда делся молчаливый парень, который работает в автомастерской простым трудягой? Откуда взялись эти гильзы на его шее?

Макс посмотрел на меня с испугом, но мне было плевать. Я не нанимался быть клоуном на дне рождения своего сына. Черт, я даже не собирался быть настоящим отцом до наступления этих выходных. С меня хватит, я исчерпал свой запас любезности и потому, без каких-либо угрызений совести, кивнул боязливо выглядывающей из-за изгороди Лизе и ускорил шаг.

Некоторое время мы шли молча. Я прекрасно чувствовал эмоции, исходившие от Макса – все те же раздражение и злость. Плевать. Наконец, передо мной простая задача – переставлять ноги, пока не дойдешь до нужного места. А все остальное не имеет значения.

– Ну и что это было?

Ух ты, воинственный тон. Ну да, ведь моему сыну стукнуло восемнадцать, гормоны и энергия переполняют его, но выплеснуть их некуда. Мне в этом плане повезло. Я с радостью выплескивал всю свою нерастраченную энергию и подростковый гнев на вьетнамских партизан.

– Это был сосед, который лез не в свое дело.

– Ты правда думаешь, что это причина, чтобы вот так грубить людям? Блин, да что с тобой не так? Ночью ты накинулся на меня, сейчас сорвался на этого Тима, а он кажется неплохим парнем. Ты умеешь вообще ладить с людьми или…

Я резко остановился, и Макс налетел на меня, но меня это не волновало. Почему они все так стараются не дать мне забыть?

– Вы все и понятия не имеете, через какое дерьмо я прошел. Я прошел через такую глубокую яму пахучего отборного дерьма, что имею полное право сжечь к чертям лужайку этого неплохого парня Тима, подпалить их дом, переехать Тима его собственной газонокосилкой, а потом арендовать тебе отдельный автобус прямиком до Нью-Джерси, и водитель будет петь «Знамя, усыпанное звездами» всю дорогу. Если ты приехал ко мне в надежде увидеть старого доброго парня, который усадит тебя на коленки, будет клеить с тобой модели самолетов, а потом жарить бургеры на заднем дворе, ты здорово промахнулся в расчетах. А теперь мы идем есть чертовы вафли. И ни слова больше.

Я знал, что он пойдет со мной, потому что у него оставались вопросы. Я также знал, что он ненавидит меня – что его план по воссоединению со стариком отцом провалился, ведь он ожидал совсем не этого. И я знал, что буду ненавидеть себя за то, что сказал и сделал – но что с того, если каждую ночь я ловлю во сне неживую холодную руку, утопающую в жирной и мокрой земле?

Оставшуюся часть пути ни он, ни я не сказал ни слова. Подойдя к знакомой забегаловке, которая подавала завтраки, я толкнул дверь плечом и прошел вперед первым. Возможно, хороший отец приобнял бы сына и сказал что-то вроде «Ух, сейчас поедим отменных горячих вафель!» Но я хорошим отцом не был, поэтому молча, не оглядываясь на Макса, прошел к любимому столику в самом углу и сел.

Макс уселся напротив и поджал губы. Материнский жест, до такой степени знакомый, что я даже усмехнулся.

– Теперь понятно, почему она ушла, – с вызовом сказал он.

О нет, мальчик, не начинай.

– Будешь вафли с беконом или курицей? Еще у них есть сладкие.

– Потому что ты просто не умеешь себя контролировать, – не сдавался он.

Я оторвался от меню и поднял глаза на сына – Макс вздрогнул.

– Я настолько плохо себя контролирую, что однажды отрезал голову человеку ножом, – сказал я. – Так что будь добр выбери свой завтрак и расскажи, чем занимается мама и каковы твои планы на колледж.

Макс открыл было рот, но ситуацию спасли две вещи: подошедшая официантка и телефонный звонок. Звонил телефон Макса, и я сразу понял, кто звонит ему в такую рань.

– Привет, мам,- сказал он до такой степени равнодушным тоном, что даже я понял бы, что что-то произошло.

Я не мог слышать, что говорила Маргарет, но мое ухо уловило несколько реплик, сказанных на повышенных тонах.

– После обеда будет супер, – ответил Макс, явно стараясь насолить мне своим подчеркнутым равнодушием. – Жду тебя.

Убрав мобильный в карман, он обернулся к ожидающей заказа официантке и попросил вафли с беконом и сиропом и стакан апельсинового сока. Приняв мой заказ (все то же самое плюс глазунья), официантка неспешно удалилась, а Макс наконец обратил на меня внимание.

– Мама заберет меня после обеда,- сообщил он тоном, каким амбициозные родители сообщают детям, что оплатили их учебу на юридическом. – Думаю, ты не против.

Я пожал плечами. Вафли были отменные.

Несмотря на то, что Макс постоянно елозил и поглядывал то в окно, то на посетителей, то на меня, это нисколько не портило мое настроение. Нельзя испортить то, что изначально не было хорошим. Вдобавок, я имел внушительный опыт мастерского игнорирования раздражающих факторов, так что мой сын мог бы стараться и получше.

– Не хочешь рассказать о том, почему ты стал… таким?

Вопрос вывел меня из прострации, и я моргнул. Макс раздраженно постукивал вилкой по краю тарелки, и я заметил, что он подчистую смел свой завтрак. Ну еще бы. Все-таки я знаю толк в забегаловках.

– Нет, – я помахал пустой кружкой, и официантка не спеша подошла, чтобы подлить в нее горячий кофе.

– То есть, ты просто будешь огрызаться на людей, но не объяснять, почему?

– Да.

– Класс.

Кофе обжигал губы, и я вспомнил, как мы пили такой же обжигающий кофе из жестяных чашек. Где-то дальше по улице раздался хлопок выхлопной трубы, и я невольно вздрогнул.

Макс открыл было рот, чтобы задать вопрос, но я опередил его:

– Я не собираюсь рассказывать о Вьетнаме, сидя в утренней забегаловке и набивая рот вафлями. Извини, но это так не работает. Я не могу рассказывать тебе о… вещах, а потом махать официантке и просить подлить мне кофе. Нет, Макс. Это не должно быть так.

– А как? – теперь он решил силой вытянуть из меня историю о моем прошлом, но ему явно не хватало гибкости и умения договариваться.

– Если мне не изменяет память, твоя мама собиралась рассказать нам обоим что-то важное. Может, она расскажет достаточно, чтобы ты все понял. Может, она даже расскажет что-то, что смогу понять я.

Он нахмурился, но промолчал – определенно неглупый малый. Но в армии долго бы не протянул – уж слишком любит поступать по-своему и совсем не умеет слышать и слушать людей. Хотя… возможно, я и сам таким был?

Глава 5

Будучи еще совсем «зеленым», я все никак не мог взять в толк, нравятся мне мои сослуживцы или нет. Я умудрился попасть в разведку, но некоторые из ребят вызывали у меня определенные опасения. Нет, мы вовсе не были похожи на Проект 100,000, но поначалу мне было страшно доверить свою жизнь кому-либо из них, пока я не познакомился с Артуром.

Артур Хоуп был изумительным человеком. Он был из тех, к кому сразу проникаешься доверием, как только он появлялся у вас перед глазами. При этом, он не был балагуром, клоуном, неформальным лидером или каким-то другим ходячим стереотипом. Он просто был… хорошим?

«Это моя винтовка. Таких винтовок много, но эта – моя».

Мы вместе с ним уверенно и громко говорили эти слова, наряду с остальными снайперами, пока наш инструктор одобрительно кивал, поглаживая лощеные бока собственной М40.

«Моя винтовка — мой лучший друг. Это — моя жизнь».

Артур был снайпером, я – его наводчиком. Как потом выяснилось, моя роль была бесполезна, если речь шла об Артуре.

Как-то я спросил его:

– Как ты попал в снайперы? Я слыхал, инструктор Коул говорил о тебе и, черт, он тебя хвалил!

В ответ Артур пожал плечами и улыбнулся:

– Они говорят, я смекалистый. Такие ведь нужны?

Я и сам был отнюдь не тупицей, но и предположить не мог, что именно подразумевалось под небрежно брошенным словом «смекалистый». И узнать мне это довелось на первых же учениях, когда, полный решимости помочь товарищу, я собирался до миллиметра точно сообщить ему расстояние, но он опередил меня:

– 260 метров, 763 метра в секунду, – пробормотал он и тут же выстрелил.

– 260 метров, – повторил я, чувствуя себя полным идиотом и наблюдая, как он идеально точно поражает цель.

Чуть позже, когда мы закончили стрельбу, а я все еще сгорал от стыда и непонимания происходящего, Артур повернулся ко мне и, словно извиняясь, сказал:

– Я… неплох в математике и вычислениях. Я очень быстро считаю в уме, и мне нетрудно высчитать скорость или определить расстояние на глаз. Извини.

Он извинялся так, будто в чем-то меня подставил, и в этом извинении я услышал десятки других: «извини» для одноклассников, перед которыми он был заучкой, «извини» для учителей, по сравнению с которыми он знал куда больше, «извини» даже перед родителями, которые не пожалели денег на дорогой колледж, а сын выбрал армию.

Может, дело было в том, что все это услышал именно я, а может, я просто понял, что с этим человеком могу спокойно идти в бой. Поэтому я улыбнулся и протянул руку:

– Ну ты крут. А что же тогда делать мне?

- Оставаться моим наводчиком. Даже доля секунды имеет значение – а я попусту трачу время на расчеты. Постараюсь больше фокусироваться на цели, а ты не стесняйся осаживать меня. Понял?

– Ага, – похоже, мне и правда повезло.

Похоже, мы оба будем становиться лучше.

***

Я съел последний кусок вафли и сожалением посмотрел на опустевшую тарелку. Было вкусно. Возможно, стоит заказать еще порцию?

Макс сидел, уставившись в свой телефон, и что-то подсказало мне, что он обменивается сообщениями с Самантой. Я понадеялся, что в этих сообщениях он не обсуждает своего чокнутого папашу.

– Ну наконец, – он поднял на меня глаза. – Я уже три чашки кофе выпил.

– Не многовато?

– В самый раз, – он поднялся. – Идем?

– Да, – я накинул куртку и положил на стол купюры. – А куда?

– Домой, – Макс посмотрел на меня как на идиота.

– Ладно, только заскочим в одно место. Это по дороге.

Я уже пару дней не появлялся в гараже и, признаться, начал скучать по Олли, ребятам и, конечно же, по своему красавцу Мустангу. Я не привык так долго находиться без дела, особенно когда не было обострений, и теперь хотел хотя бы одним глазком увидеть, как в гараже продолжает кипеть работа.

Мы вышли из закусочной, и я невольно поморщился: на улице появилось ощутимо больше людей. Обычно я старался просыпаться как можно раньше и почти сразу отправлялся в гараж, избегая толп и прохожих, но сейчас выбирать не приходилось.

Я ловко пробирался через толпу никуда не спешащих праздных людей, а Макс держался рядом, не отставая ни на шаг. Пара улиц, пара переулков, и вот мы стоим перед побитой ржавчиной вывеской «Гараж Олли».

На лице Макса отразилась смесь удивления и презрения: этот город и так подкинул ему сюрпризов, а теперь еще экскурсия на какой-то старый гараж.

– Надеюсь, тебе в голову не пришли стереотипы, что отец и сын должны обсуждать тачки? – спросил он, но я даже не обратил внимания на его тон. За эти безумно долгие выходные мне наконец стало спокойно. Я бы даже сказал, потеплело на сердце, но до таких эмоций дело обычно не доходило.

– Можешь подождать снаружи, – я пожал плечами, – я быстро. Минут пятнадцать.

Он скривился, но ничего не ответил и снова уставился в экран телефона. А я зашагал к воротам.

Увидев меня, ребята заулыбались, махали руками, приветствовали.

– Смотрите, кто к нам пожаловал! Джош, ты что, выиграл миллион в лотерею и зазнался? Или нашел работу получше?

Я только растерянно улыбался, глядя на радостные лица товарищей, каждый из которых спешил пожать мне руку или похлопать по плечу. Тирелли, с неизменной ухмылкой и торчащим вверх вихром пшеничных волос, долго тряс мою руку и то и дело давал мне дружеского тычка, будто боялся, что я бросил гараж навсегда. Ронни робко улыбался мне, стоя рядом с восхитительным красавцем Форд Плимут угольного цвета. Все они, все до единого, искренне радовались моему визиту, и на долю секунды мне показалось, что я снова в армии – но теперь воспоминание не причиняло боль. Оно приносило радость.

Наконец, сзади раздался знакомый бас, и тяжеленная ручища Олли опустилась на мое плечо.

– Ну наконец-то ты объявился! – смеясь, сказал он. – Вы, за работу! Хватит пялиться. Это ж не призрак, а наш Джоши. Пошли пропустим по стаканчику?

– Не могу, там снаружи… – я бессильно указал пальцем на ворота, и Олли, как ни странно, все понял.

– Твой парнишка там стоит? Что ж ты его бросил? Ладно, не мое дело. Пойдем к твоему красавцу, и отпущу тебя. На следующей неделе объявишься хоть?

– Я приду завтра, – пообещал я, с удовольствием отмечая, насколько хорошо себя чувствую.

Мы прошли пару рядом машин, и я снова заулыбался. Мой Мустанг стоял на прежнем месте, и я заметил, что кто-то из ребят поработал над капотом и колесами. Олли перехватил мой взгляд и виновато улыбнулся:

– Ты извини, не могли удержаться. Решили чуть помочь тебе. Ронни все рвался заменить обшивку, но я пригрозил, что уши ему оторву.

– Ничего, – ответил я, с удовольствием кладя ладонь на прохладный металл. – Уже завтра с утра буду тут как тут.

– Ну как? – Олли слегка мотнул головой в сторону ворот, и я скривился.

– Потом. После работы поговорим.

Он не стал настаивать – это было бесполезно.

– Тогда не стой тут, а иди к мальчугану, – посоветовал Олли, – Все же он сегодня уезжает. Верно?

– Ага.

Я наспех попрощался с ребятами и не забыл улыбнуться Ронни – бедняга переживал, что сделал что-то не так. Выйдя из гаража, я выдохнул: позади оставалось понятное, приятное и простое. Впереди были Макс, сборы, разговор с Маргарет и, скорее всего, двойная доза таблеток.

Когда я подошел, Макс уже нетерпеливо переминался с ноги на ногу, будто не мог дождаться, когда мы отсюда уйдем.

– Развалюху свою здесь держишь? – небрежно спросил он, стараясь казаться умником. Ну да, какой отец, такая и машина, судя по всему.

– Да.

Он не стал спрашивать, что за машина, как долго я с ней вожусь, кто были те парни, которые приветственно обнимали меня за плечи на входе. По его лицу я видел, что он уже дома – разговаривает с матерью, встречается с Самантой, возможно, сидит в баре с друзьями. Какая идиллия – и где-то в прошлом останется отец в своем маленьком и неуютном Блэкстоне!

Я вспомнил, как на нашей свадьбе какой-то пьяный урод вдруг сказал Маргарет, дыша на нее тяжелым запахом бренди:

– Надеюсь, ты никогда не родишь от этого парня, пташка. Вот чего я вам желаю!

Мэгги окаменела, и я тоже. Куда делась хваленая реакция разведчика? Но я не успел даже руку поднять, как мужчина запутался в собственных ногах и повалился на пол, где мы его и оставили. Когда я повернулся к Мэгги, ее лицо было залито слезами, но макияж оставался безупречным – не зря мы отстегнули визажисту кругленькую сумму.

– Как он мог такое сказать?! – воскликнула она, пряча лицо в моей груди.

– Он просто завидовал, – успокаивающе пробормотал я, целуя ее в макушку. – Это твой бывший, что ли?

– Понятия не имею, – она наконец улыбнулась. – Видимо, притащил кто-то из моих гостей. Или твоих?

Мы синхронно рассмеялись, я махнул рукой и подозвал официанта, который оперативно подал Маргарет бокал. Инцидент был исчерпан, а вскоре после свадьбы Мэгги забеременела.

И сбылось пророчество пьяного идиота.

Дорога до дома заняла у нас совсем немного времени, и вскоре мы с Максом были на месте. Зайдя в дом, он тут же направился в гостиную, чтобы собрать вещи, ну а я прошел на кухню и налил себе немного джина, разбавленного тоником. Напиток приятно охладил и мое горло, и голову, и я решил, что могу уделить немного времени чтению, раз уж сын решил до конца играть в обиженную сторону.

Книги у меня были по всей квартире, поэтому я сел прямо там, на кухне. Наугад взял со стола лежащий томик, который оказался сборником рассказов Шекли – хороший выбор, этот писатель всегда поднимает мне настроение. И на какой-то период времени я погрузился в неведомые космические дали и увлекательные приключения, которые были для меня недосягаемы.

«Вот бы этих космонавтов перенести в джунгли Вьетнама! Как бы им помогли их лазерные пушки и супер-навороченное оружие?»

– Пап? – голос Макса вывел меня из благостного оцепенения, и я с сожалением отложил книгу. – Мама приехала.

При этих словах мое сердце заколотилось, как у зайца в силках. Маргарет тут, и мы с ней не виделись… вечность? Как мне себя вести? Что сказать? Черт, ладони начинают трястись. Я не выдержал и прямо при Максе кинул в рот пару таблеток – плевать, что он подумает. Главное, держаться достойно в ее присутствии.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась она – та самая девушка, в которую я безоговорочно влюбился много лет назад. Все те же тяжелые каштановые кудри, яркие карие глаза, чуть изогнутые губы, которые были готовы вот-вот ухмыльнуться, но не решались.

Маргарет стояла на пороге моего дома, не решаясь войти, а я стоял на кухне, не решаясь выйти. Макс смотрел на нас с подростковым нетерпением, которому так не хватало такта, и не понимал, почему оба родителя не могут, наконец, сдвинуться с места и что-то сказать.

Она сверлила меня взглядом, который я не мог угадать. Что в нем было – презрение? Любопытство? Страх. Непостижимо.

Но таблетки делали свое дело, и мое волнение постепенно сошло на нет. Ее взгляд был подобен штыку, который протыкал безжизненные тела моих товарищей – но теперь я был не на войне. И потому, медленно вдохнув и выдохнув, я сказал:

– Привет.

Она снова скривила губы, проходя в гостиную, но все же ответила:

– Привет. Готов?

Макс кивнул и понес сумку в машину.

– Угостишь содовой или что там у тебя есть? Ну и жара на улице.

Она вела себя так, словно мы с ней и не прекращали общаться, а сейчас она просто заехала в гости. Я покорно прошел на кухню и достал из холодильника баночку газировки.

– Сойдет?

– Да, почему бы и нет. Как вы провели время?

Ее взгляд был настороженным и хищным, полным недоверия. И правда, как мы провели время? Мог ли я навредить ее сыну? Может, что-то произошло?

– Почему ты не говорила, что у папы все настолько… плохо?

Макс уже вернулся и теперь стоял в дверях, скрестив руки на груди. И при этих, на первый взгляд, невинных словах, Маргарет моментально подскочила ко мне и занесла руку:

– Что ты…

Я перехватил ее и посмотрел ей в глаза. Да что, черт возьми, происходит? Я что, подписался на главную роль в каком-то спектакле абсурда и не выучил свою речь?

– Сядь.

Она присела на стул, не сводя с меня глаз.

– А теперь, – я снова вдохнул и выдохнул, – будь добра, объясни то, что хотела. Что я вам сделал? Что я натворил, Мэгги?!

Я не ожидал, что мой голос будет звучать так громко. Я не ожидал, что в нем прорежутся такие стальные нотки, от которых мои солдаты вытягивались по струнке. И чего я точно не ожидал, так это того, что Маргарет начнет отчаянно плакать.

– А ты не помнишь, сукин ты сын? – спросила она, давясь слезами. – Ты не помнишь, как наставил заряженный пистолет на своего ребенка?!

И на мою голову обрушилось небо.

Глава 6

День ничем не отличался от других – все та же удушающая духота, влажная земля, куча мошкары, вьющаяся вокруг нас. Мы обнаружили деревню, в которой, согласно данным, могли обнаружиться вьетнамские партизаны, и теперь не спеша продвигались к объекту.

Ни один из нас не издавал ни звука, но, проведя с ребятами столько времени бок о бок, я невольно научился читать их мысли по выражению лиц, мельчайшим деталям, по тому, как каждый втягивал воздух и с шумом выпускал его обратно. Крис всегда поджимал губы, если нервничал, а Сандерс слишком часто касался каски. Что касается Артура, он чуть приподнимал брови, словно решая сложную задачу в уме – но для него между полем боя и математикой разницы не было. Если поставлена задача и дано, что нужно получить по итогу, остается найти способ решения. Мне бы такой подход к делу.

Я всегда нервничал перед любой серьезной операцией, хоть старался этого не показывать. А что такого? Это абсолютно естественно. Покажите мне человека, который бы не нервничал перед тем, как расстреливать живых людей, и я подберу ему подходящий диагноз.

Забравшись на небольшой холм, мы улеглись на землю и начали наблюдение. Деревня казалась безлюдной, но другого мы и не ожидали – было бы странно, если бы вьетнамцы расхаживали по ее улочкам с плакатами и смехом, поджидая, пока мы не забредем на огонек. Сколько отрядов, подобных нашему, обжигалось на этой мнимой тишине и сколько солдат по итогу оказались в могиле из-за того, что слишком беспечно отнеслись к отсутствию людей в окрестностях.

Быстро договорившись между собой, определили: я и Артур на прикрытии, ребята идут в деревню. Спустя время мы увидели сигнал: чисто.

– Так уж и чисто, – пробормотал Артур, отряхивая с колен налипшую землю и листья.

– Проверим. Готов?

Он кивнул, и мы начали приближаться. Ребята заходили из дома в дом, и нигде не было ни следа партизан, которых мы искали. Пустые дома. Пустые улицы. Тишина и неестественный покой.

Артур отделился, изучая что-то на земле. Я зашел в последний дом, в котором уже находился командир Таннер. Увидев меня, он кивнул, но ничего не сказал, продолжая изучать потрескавшиеся стены и трещины в полу.

Я потел, сжимая в руках свою М16 и в сотый раз оглядывая все вокруг. Краем глаза я заметил, что Таннер чуть расслабился и уже открывал рот, чтобы подозвать остальных, но что-то дернуло меня посмотреть наверх.

Прямо на меня уставилась пара блестящих глаз на чумазом лице.

От неожиданности я слишком громко вдохнул, и Таннер молниеносно развернулся, но тут же его лицо разошлось в широчайшей улыбке:

– Эгей, – сказал он, улыбаясь, будто Санта-Клаус, – кто это тут у нас? Bạn khỏe không?

Ребенок широко открыл рот, уставившись на него, а Таннер продолжал:

– Tên của bạn là gì? Chàng trai tốt.

Вдруг я уловил что-то краем глаза. На периферии моего зрения, мельчайшее движение, но мне хватило его, чтобы застыть в ужасе.

«Огонь!»

Таннер жестом отдавал мне приказ, продолжая болтать с ребенком, словно с соседским мальчуганом. Мальчик слушал, и его глаза горели, а пальчики, крепко сжимающие СВУ, чуть расслабились.

«Огонь!»

По моему лицу бежали слезы. Они продолжали течь, когда в хижину ворвался отряд, услышавший звук выстрела, и они капали прямо на пыльное личико мальчика, который за секунду до смерти поверил в то, что кому-то в этом мире есть до него дело.

***

Я тупо смотрел в несуществующую точку на стене, а Мэгги сидела рядом, всхлипывая. Макс все так же стоял в дверях, но теперь он смотрел на меня с ужасом.

– Ты серьезно? – наконец произнес он, не сводя с меня взгляда. – Она сказала правду? Ты хотел меня застрелить?!

– Ты охренел?!

Я рявкнул эти слова так громко, что Мэгги вздрогнула и посмотрела на меня с укором, но мне было не до нее.

– Ты думаешь, я бы поднял руку на родного сына?

– После всего, что я насмотрелся – да.

Он выплюнул слова как приговор и вылетел на улицу. Я расслышал, что он дергает ручку двери, а потом Макс нетерпеливо и злобно крикнул:

– Мам, мы едем или как?

Маргарет поднялась и посмотрела мне прямо в глаза. Я не увидел в них привычной злобы или раздраженности, там было что-то другое… Сочувствие?

– Ты что, правда не помнишь? – она так жадно всматривалась в мое лицо, будто ответ был записан на нем светящимися буквами.

Я не ответил, и она продолжила:

– Как можно такое забыть? Я не верю, это просто невозможно!

И я понимал ее. Она цеплялась за свои убеждения, как за спасательный круг, окружала себя ложными фактами, потому что правда слишком ее пугала. Все эти годы она не верила, что весь ужас войны происходит со мной снова и снова: что на четвертое июля я слышу не фейерверки, а смертельные залпы, что по ночам задыхаюсь под тяжестью тел мертвых товарищей, что часто вижу перед собой не знакомые газон и дворик, а отяжелевшие от влаги зеленые листья незнакомых деревьев. Гораздо проще ей было поверить в то, что муж просто не способен взять себя в руки. Маленький мальчик, как будто ему досталось больше остальных. Скажи спасибо, что выжил.

Что я мог ей сказать? Она не слышала, вернее, не хотела слушать. Я не мог показать ей то, что вижу сам, а правда долетала до ее ушей в искаженном варианте, в котором не оставалось никаких первоначальных очертаний. И потому я продолжал молчать. Пусть думает, что хочет. Пусть Макс думает, что хочет. Это все вовсе не важно.

Она, наконец, дошла до двери и обернулась. Хотела что-то сказать, раскрыла рот, но тут дверь распахнулась, и на пороге снова появился Макс:

– Сколько можно? О чем тут можно разговаривать? О том, насколько поехавшим психом является мой папаша? Мама, хватит! Ты видишь, что ничего не поменялось за все эти годы, и теперь я понимаю, что ты поступила правильно, когда ушла!

Он боялся, и я это чувствовал. Он был почти готов поверить мне, но правда была слишком жуткой, и он боялся ее. Поэтому Макс пошел по стопам матери и выбрал ту же тактику: укуси первым, чтобы на тебя не успели напасть.

Я не отвечал ему, и он, отчасти разочарованный, пошел к машине. Я провел их глазами – Маргарет украдкой посмотрела на меня, прежде чем окончательно выйти на улицу и сесть в машину. Вот так моя семья и покинула меня – как и четырнадцать лет назад. Время, конечно, может менять некоторые вещи, но некоторые так и остаются неизменными.

К своему неудовольствию, я заметил, что у меня подрагивают руки. Пройдя на кухню, я плеснул в стакан щедрую порцию джина и выдавил туда половинку лайма, которая одиноко лежала в холодильнике. Горечь можжевельника и кислота цитруса немного взбодрили меня, но настроение оставалось донельзя паршивым.

Так вот в чем крылась загадка таинственного исчезновения моей жены – все оказалось проще некуда, проще, чем перезарядить винтовку. Я всего-то угрожал заряженным пистолетом своему сыну – только и всего!

И я начал смеяться.

Я смеялся и пил свой джин, а по моим щекам текли слезы. Ну и ну, а я все эти годы ломал голову! Просто наставил пистолет! Только и всего! Просто подставил сына под смертельную угрозу! Ха!

Продолжая смеяться, я налил себе второй стакан и вышел во двор через заднее крыльцо, но обо что-то споткнулся. Это что за черт?

Я нагнулся и поднял с земли увесистый лоток – Лора оставила запеканку, зная, что я не позабочусь о готовке. Видимо, ее предупредил Олли и рассказал, что я буду занят на выходных. И потому они с женой позаботились обо мне – они оба, Лора и Олли, они подумали о том, что мне будет некогда, что я могу быть не в настроении… Им не все равно.

Мои ноги подогнулись, и я сел на землю. Поднял крышку, и мне в лицо ударил восхитительный аромат сыра и мяса, несмотря на то, что запеканка была совершенно остывшей. Тогда я отломил немного, прямо пальцами, и принялся есть ее, сидя на крыльце дома – уставший и одинокий ветеран, который ест руками, а рядом стоит бокал с алкоголем. Моим щекам было мокро и горячо от слез, но я не мог перестать думать о единственных людях, которые любили меня. Их было всего двое, и это могли бы быть Маргарет и Макс, но судьба распорядилась иначе. Пусть будет так.

Странное дело, но без Макса дом почему-то казался опустевшим. Я слонялся из кухни в комнату, и из спальни в ванну, но не мог придумать, чем себя занять. Мои руки все еще дрожали, и я не мог взяться за раскрашивание моделей, а мысли двигались слишком хаотично, чтобы я сосредоточился на чтении. Оставалось одно – и вскоре, я опустошил всю бутылку.

Сделав последний глоток, я прикрыл глаза. Голова немного гудела, зато рой мыслей в голове чуть утих. И мне было бы совсем хорошо, если бы не голос:

– Ты совсем раскис, дружище.

Я с трудом разлепил глаза и покрутил головой в поисках источника голоса, но рядом никого не было. Между тем, невидимый собеседник продолжил:

– Посмотри на себя. И это ветеран Вьетнама? Да твои солдаты уссались бы со смеху. Тоже мне, полковник!

Я узнал эти насмешливые интонации и спокойную речь. В кресле напротив сидел Артур.

– Артур! – я потянулся к нему, но встать почему-то не получалось.

– Сиди, – он кивнул мне и поправил окровавленную каску. – Тебе сейчас лучше не вставать.

– Артур, а как же та засада? Помнишь, да? Я ведь тебе поверил – ты так ловко разыграл погибшего, и кровь повсюду, и даже кость, торчащая из перелома – ты так натурально все устроил! Господи, дружище, как же я скучал!

– И я скучал, Джош, – отозвался мой гость, сцепив пальцы рук в замок и выпрямившись. – Ну как ты? Вижу, что не очень. В чем дело? Не нашел себя на гражданке?

– Ничего не получается, – забормотал я, – совсем ничего. Я никуда не гожусь, друг, никуда. Никудышный отец. Отвратительный сосед. Я даже в наводчики тебе не годился. Я должен был умереть в той деревне, а не ты!

– Да? – мой мертвый товарищ вдруг криво улыбнулся. – Ну давай посмотрим, что там было. Я уже подзабыл, а ты?

Он вдруг кинул мне в лицо комок жирной липкой грязи, которая залепила мои глаза. А когда я наконец открыл их, я снова был там. Я снова был во Вьетнаме.

Глава 7

Я отчаянно моргал, пытаясь разглядеть хоть что-то, а глаза резало от беспощадных солнечных лучей и пыли. Голова моментально взорвалась от грохота и шума, но тело отреагировало само по себе, не особенно надеясь на отстающий мозг. Я сделал рывок в сторону и, словно со стороны, увидел, что наша группа разделилась.

Я, Артур и Сандерс откатились к хижине справа, а остальные рванули налево. Пока я соображал, что делать, тело снова не подвело: пальцы привычно пробежали по гладким бокам винтовки, и она запела в моих руках. По бокам слаженно работали Артур и Сандерс: нам не нужны были команды или отсчеты, чтобы выжить и прикрыть друг друга.

Эта деревня оказалась одной из проклятых “уснувших” деревень, как мы называли ее между собой. Уснувшая - потому что она вовсе не была заброшенной или пустующей. О нет, она как раз дремала, поджидая, пока очередная группа американских солдат не придет ее проведать. И именно разведчикам выпадает честь потыкать палкой в этот осиный разъяренный улей.

Разумеется, мы были готовы к этому - но когда поступает приказ проверить деревню, всегда есть пятьдесят процентов вероятности, что там все чисто, согласно поступившим данным. Что проверка окажется очередной формальностью, и можно будет стянуть шлем с головы и махнуть рукой: чисто!

Пуля прорезала воздух в паре сантиметров над моей головой, и я пригнулся еще ниже. Я не видел, что с остальными, но Артур и Сандерс справлялись неплохо. Я даже не успел сообразить, откуда по нам стреляют, но теперь сориентировался и изредка пускал в ту сторону отдельные очереди. Первостепенной задачей оставалось найти укрытие понадежнее.

На углу дома, за которым мы прятались, стояла еще одна хижина, а поодаль - дом, в котором должны были находиться ребята.

— Артур! — заорал я в перерыве между стрекотом оружия. — Давай туда!

Он мгновенно сориентировался и понял; хлопнул по плечу Сандерса и кивнул налево. Тот обернулся, поискал глазами нужный дом и кивнул.

— Два, три… Пошли!

Нам повезло — мы успели проскочить прежде, чем на нас обрушился новый ливень из пуль. Я тяжело дышал: горло сдавливало, пот заливал глаза, тряслись руки. Каждая такая стычка — будто впервые, и дикий адреналин смешивался с таким же острым чувством страха.

Очередная перезарядка вьетнамцев дала нам короткую передышку. Мы прислушались — была неестественная тишина.

— Надо проверить, как там парни, — пробормотал я на выдохе, ощущая, как печет горло.

— Иди, а я хочу вон в тот ангар, — Сандерс мотнул головой в сторону. — Палят оттуда. Я прикрою, а заодно попробую подстрелить их.

— Артур?

Мой товарищ приподнял брови, и на меня накатила тошнота.

— Я иду с Сандерсом, — решил он, — мы прикроем.

“Что за хрень?”, подумал я, но ничего не сказал. Кивнул парням и рванул в крайнюю хижину, надеясь, что успею раньше, чем в меня попадут.

Снова стрекот винтовок за спиной, но я уже сидел на земле, прислонясь к ненадежной и хлипкой стене. За все время, проведенное во Вьетнаме, я так и не смог понять, как люди могут жить в таких сооружениях - казалось, подует ветер и снесет и домик, и людей внутри, точно ураган, закрутивший Элли из Канзаса. Откуда вообще в моей голове вдруг появилась эта мысль?

Я не рискнул зайти в хижину через дверь, поэтому сперва тихонько позвал по имени Криса, Билли, Джесси, Реймонда. В ответ - все те же винтовки. Поэтому, без малейших угрызений совести, я пробил тонкую стенку и очутился внутри.

Они все были там - Крис, Билл, Джесси, Реймонд. Ни один не повернул голову в мою сторону и ни один не отозвался. Прямо по глазному яблоку Джесси ползала муха.

Я тут же рухнул на землю, и меня вырвало желчью. Она смешалась с пятнами камуфляжа, и на секунду мне показалось, что мой организм нарочно так отреагировал, чтобы выдать себя. Я прикрыл рот рукой, и тошнота вновь подступила к горлу. Я с трудом проглотил этот комок и послал его обратно вниз по пищеводу. Желчь неприятно обожгла желудок.

Они все были здесь, на полу хижины, сваленные вместе, как сломанные куклы. У кого-то окровавлено лицо, а у кого-то - пятно на шее, но все без исключения, окончательно и бесповоротно, мертвы.

Я вглядывался в их лица, забыв об осторожности и даже о том, что снаружи осталось еще два моих товарища. Присев на корточки, я поправил съехавшую на бок каску Реймонда - отчасти из уважения, отчасти, чтобы прикрыть то, что стало с его лицом.

Грохот снаружи прекратился, но я услышал нечто куда более пугающее: голоса. Они приближались к хижине, они определенно не принадлежали американцам, и я сделал то единственное, что давало хоть призрачный шанс на спасение.

Я рухнул на землю, приподнял тело Реймонда и накрылся им. Придвинул поближе Джесси, положил себе на грудь руку Билли. Она была отвратительно тяжелой и неестественной, будто инопланетная тварь, которая вот-вот оживет и вцепится тебе в грудь грязными ногтями. От тел отвратительно несло кровью, грязью и потом, а к этому запаху примешивался запах моей собственной рвоты.

Голоса усилились, а потом я услышал шарканье, будто по земле волокли тюфяк. Затем смех - тонкий злобный смех, а потом на меня упало что-то тяжелое, придавливая меня к земле. Звук падающего тела и смех вьетнамцев подавил мой вдох, а вот рвущийся крик мне удалось сдержать с куда большим трудом.

С самого верха кучи на меня уставился Сандерс. Лицо белее мела, челюсть уехала куда-то вбок. Нелепая и жестокая карикатура на моего боевого товарища, но самое жуткое: я никуда не мог скрыться от этого зрелища. Сверху - Сандерс, сбоку - Джесси и Билли. Реймонд неподалеку, и я даже могу разглядеть собственное отражение в его помутневших глазах. Очередная трупная муха приземлилась на нос Сандерса и разгуливала по нему, как игрок по бейсбольному полю.

Реймонд вдруг дернулся.

Я не понял, что произошло, но рука Билли сползла с моей груди. И снова тонкий смех.

Теперь дернулся Джесси.

Муха, недовольно жужжа, слетела с Сандерса и теперь бесцельно кружила в воздухе, ожидая, когда движение прекратится и можно будет сесть обратно.

Краем глаза я заметил блеск, и тело Сандерса дернулось, будто в конвульсии. Челюсть отъехала еще дальше. И я понял. Это были штыки, чертовы штыки. Они проверяли, живы ли мы, и когда очередь дойдет до меня, то меня можно будет считать готовым мертвецом.

Я не мог видеть этого, но я увидел — занесенная рука, блеск штыка, темные глаза вьетнамца, точно жуки, севшие на его кирпичного цвета лицо. И тут же снаружи раздалась бодрая трель винтовки.

Вьетнамец дернулся, блеск штыка исчез из поля моего зрения. Я услышал удаляющиеся шаги, одиночный выстрел, а потом приглушенный крик. Все это время я лежал не шевелясь, опасаясь того, что в хижине остался охранник или вроде того. Жужжание мухи стало таким надоедливым, будто она рассекала не воздух, а мои нервы.

Снова раздался ставший привычным звук шагов, и рядом со мной упало что-то тяжелое. Я скосил глаза и наткнулся взглядом на хрипло дышащего Артура. Мой товарищ подмигнул, но вышло неубедительно - отчасти из-за струйки крови, стекающей из уголка его рта, отчасти из-за бурого пятна на груди. К счастью, вьетнамцы ничего не заметили - но этот жест им и не предназначался. Мои глаза начали наполняться слезами.

Артур посмотрел куда-то в сторону и, убедившись, что никто не смотрит, снова повернулся ко мне:

— Я отвлек, — прохрипел он еле слышно, но я понял каждое слово, — успел. Угадал и отвлек.

Он откинул голову назад, но всем было плевать — снова раздался звук шагов. Теперь смех слышался за пределами хижины, а потом я почувствовал запах дыма и услышал треск.

Я с трудом спихнул с себя неподатливое тело Реймонда; при этом Сандерс съехал куда-то вбок. Крыша вовсю горела, и хижина быстро наполнялась дымом, но мне было плевать. Я стоял на коленях рядом с Артуром, сжимая его руку, а он все повторял, как заведенный:

— Успел. Успел. Успел.

Кровь из его рта потекла сильнее, а рука Артура вдруг вяло оттолкнула меня. Я не заметил, что огонь уже подобрался к циновке и вскоре должен перекинуться на башмаки Сандерса.

— Я отвлек, — Артур вдруг страшно захрипел и начал хватать воздух, кашляя кровью.

Я с трудом разжал его пальцы и высвободил свою руку. Он не заметил — с трудом втягивая воздух сквозь полное крови горло, он уже ничего не замечал.

Глаза словно резало стеклом — это были и удушливый дым, и слезы, которые не переставая бежали по лицу. Я на ощупь пробрался к стене и нашел ту самую дыру, которую пробил. В какой-то момент я подумал, что снаружи может быть засада, но на смену этой мысли пришла другая: а какая разница?

Вот что въелось в меня тогда в тот день и до сих пор живет в моей коже. Дым, сплетенный из горящей соломы, тяжести мертвых тел товарищей, хриплого шепота Артура и тонкого смеха вьетнамских партизан. И когда я в очередной раз вдохнул, все вокруг закружилось, и я упал на колени, точно в молитве, обращенной любому, кто готов был меня выслушать.

Глава 8

Я надрывно кашлял, а в мое горло точно напихали битого стекла — не продохнуть и не глотнуть воздуха. Уж и не помню точно, как я добрел до нашего лагеря, как рассказал о том, что случилось, как всю ночь сидел на койке без сна, перебирая четки — две гильзы на цепочке, которые я постоянно носил на шее.

Эти гильзы были для меня особенными: одна была моя, а вторая Артура. Мы обменялись ими после самой первой стычки со вьетнамцами, которая закончилась их сокрушительным поражением. Тогда мы трясли в воздухе винтовками, хохотали, хлопали друг друга по спине и вместе со всеми распевали песни. Тогда казалось, что наша армия просто непобедима.

А потом Артур подобрал с земли гильзы и сказал:

— Такому славному наводчику полагается награда. Держите, сэр! Вы достойно проявили себя в бою!

Я отдал честь, и он коснулся моего плеча концом винтовки, ну прям как королева Елизавета, посвящающая очередного сэра в рыцари. Артур ловко продел гильзы сквозь какую-то нитку и вручил мне.

Я принял этот дар с величайшим почтением, а потом, недолго думая, тоже подобрал пару штук и сделал такое же ожерелье и для Артура. Теперь мы были посвящены в рыцарей войны, и нам это казалось до жути забавным. Мы были точно как дети, которые играют на заднем дворе, находят кусок стекла и видят сквозь него совершенно новый и волшебный мир. Так и эти гильзы были нашей волшебной защитой, абсолютным гарантом того, что ничего плохого с нами не произойдет.

И вот теперь я сидел на койке, вертел их в руках и все не мог взять в толк: почему не сработало? Как так вышло, что наша волшебная защита не уберегла нас? Нет, не нас — Артура. Почему гильзы помогли мне, но не ему?

— Одна твоя, вторая моя! — кричал Артур мне в ухо, пока мы вместе с другими морпехами прыгали по кругу, радуясь победе, — одна для сердца, одна для виска!

Я хохотал, окруженный потными, грязными, смеющимися солдатами, которые кричали и смеялись. Помню, я все хотел спросить его: откуда он взял эти слова? Были ли это строки из стихотворения или любимой песни? А потом я понял — это были его собственные, от сердца. Помимо блестящего математического ума, Артур был поэтом, и, хоть он никогда не выставлял на суд свои произведения, я сразу понял, что эти строчки сочинил именно он. А теперь его не стало, но вот эти слова намертво въелись в память.

Когда я прикрыл глаза, я увидел лицо Сандерса, и мне стало дурно.

Так я и провел ту ночь, первую ночь после смерти ребят: на миг закрывал глаза, тотчас передо мной появлялось лицо мертвого товарища, и я с криком возвращался обратно. И все время я без перерыва вертел в пальцах свои гильзы, словно надеясь силой мысли и с помощью их надуманного волшебства вернуть Артура, Сандерса или Реймонда обратно. Но гильзы сработали только один раз, и этот раз был потрачен на меня.

Я закричал и упал на колени, и перед глазами снова появилась моя комната. В кресле по-прежнему сидел Артур, но на этот раз на его каске не было ни следа крови, а сам он выглядел бодрым и жизнерадостным.

— Вот видишь, — сказал он, меняя положение, чтобы усесться поудобнее, — я сделал это нарочно. Я подумал, что ты мог уцелеть, и поставил все на то, чтобы отвлечь узкоглазых.

— А если бы я был мертв?

— Я бы все равно умер. Мне прострелили ногу — далеко бы я не ушел.

— Ты бы мог спрятаться, — я все еще цеплялся за любую возможность обвинить себя и уличить его в неиспользованном шансе. — Спрятаться, перестрелять…

— Видишь ли, — Артур наклонился вперед, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, — я не хотел.

— Что?

Гильзы тихо звякнули одна об одну, когда он наклонялся.

— Не хотел. Я видел, что творят вьетнамцы, слышал крики ребят. И я сломался. Не хотел пыток, не хотел убивать. Я хотел помочь. И именно поэтому я… отвлек.

Он выпрямился в кресле, глядя на меня сверху вниз, а потом повторил:

— Отвлек. Успел.

— Замолчи, —на меня накатила дурнота. — Артур, хватит.

— Успел. Отвлек.

— Артур!!

— Он успел, — вдруг сказал новый голос, и из угла комнаты вышел Сандерс.

— Господи, —в моей голове словно орудовали ножами-пилами, — ребята… ребята, хватит.

— Отвлек! — это был Джесси, и его голос доносился из гостиной.

— Успел!

— Отвлек!

Меня била такая крупная дрожь, что клацанье зубов почти перебивало хор голосов, раздирающий мою голову на куски. “Таблетки”, подумал я и сам поразился этой связной мысли, “таблетки на комоде”. Я закрыл глаза, чтобы не видеть ни Артура, ни Сандерса, и на ощупь пополз к комоду. Ближе, ближе, вот и комод, а вот и сама склянка, которая совсем скоро дарует мне спасение, нужно только высыпать таблетки на ладонь и…

— Успел! — рявкнул голос над моим ухом, и я вздрогнул, от чего все таблетки рассыпались.

— Я не убивал тебя, сукин ты сын, ты сам это выбрал! — в отчаяньи проорал я, и вдруг все стихло.

Я осторожно приоткрыл глаза, но не увидел ни Сандерса, ни Артура. Так же осторожно я поднял рассыпавшиеся таблетки и поспешно закинул их в рот, опасаясь новой порции видений. Но вокруг меня никого не было — я был совершенно один. Все было по-прежнему, если не считать окровавленной каски прямо в моем кресле, и мне повезло, что я успел проглотить таблетки прежде, чем потерять сознание.

***

Когда я проснулся, голова просто раскалывалась, и неудивительно — я умудрился самостоятельно прикончить целую бутылку виски. Я обнаружил, что лежу на полу, поэтому я аккуратно поднялся, с опасением оглядываясь по сторонам.

Все было чисто — никакой крови, разбросанных касок и погибших товарищей. Гораздо сильнее меня волновало, который был час. Я обещал Олли, что выйду на работу, но, судя по всему, обещание сдержать мне не удалось.

Я нашел мобильный на кухне, куда пришел в поисках воды и кофе. Пока варился кофе, я быстро проверил аппарат и присвистнул: три пропущенных от Олли, сообщение от Макса, пропущенный от Мэгги?

— Мир сошел с ума, — сказал я кофейной машине, и внутри у нее что-то булькнуло в солидарность с моими словами. — Мир просто сошел с ума, и я вместе с ним.

Горячий кофе ощущался как кислород: я не просто пил, я впитывал его. После жуткой ночи, полной разговоров с покойниками, мне нужно было что-то простое и приятное вроде чашки обжигающего кофе.

Допив, я поставил чашку в раковину и задумался. На работу выходить сегодня я не собирался, а звонить Максу или Мэгги мне хотелось меньше всего. Я был бы рад повидать Олли и поговорить, но меня бросало в дрожь при мысли, что я расскажу ему о ночных визитах мертвых друзей. Поэтому я принял единственно разумное решение: включил проигрыватель и принялся за раскрашивание моделей.

Меня завораживал процесс превращения скучных деревяшек во что-то индивидуальное и интересное. Сам я считал себя довольно посредственным существом, так что мне было приятно, что я причастен к созданию чего-то красивого. А еще раскрашивание открывало передо мной невероятные возможности выбора, которого у меня не было ни в армии, ни в браке. В армии мной командовали старшие по званию, а в браке именно Мэгги была ответственна за большинство решений: в какой цвет мы красим кроватку Макса, какую марку автомобиля мы покупаем, какой кофейный сервиз выберем на кухню.

Когда я подумал об этом, я испытал одновременно грусть и раздражение, поэтому следующий аэроплан пал жертвой моего творческого эксперимента: с крыльями разного цвета и с радужными боками. Странный выбор для взрослого мужчины, ветерана Вьетнамской войны, но в этот момент я чувствовал себя таким бунтарем, каким не был даже в старшей школе, когда курил на площадке.

Стук в дверь заставил меня вздрогнуть и потерять управление кистью, от чего на боку самолета появилась широкая зеленая полоса. Сперва я испытал раздражение, но вдруг рассмеялся: это просто кусок дерева и просто зеленая краска. Это можно исправить, и нет никакого правила, чтобы бок самолета не был зеленым. Это то, что не поддается никакому контролю ни с чьей стороны!

Удивительно, но эта мелкая ошибка здорово подняла мне дух. Я шел к двери, улыбаясь, и улыбка не пропала с моего лица, когда за дверью обнаружился Олли.

— Здорово, приятель, —сказал он, озабоченно вглядываясь в мое лицо. —Ты как? У тебя тут что-то…

Он неловко дотронулся до щеки, указывая, где именно у меня что-то не так. Я небрежно вытер щеку ладонью и обнаружил следы краски.

— Проходи, —я мазнул ладонью по майке и отошел, давая ему пройти.

Олли нерешительно переступил порог, но после махнул рукой и сразу прошел на кухню. Он бывал у меня не раз и прекрасно знал расположение комнат, так что я молча последовал за ним.

— Кофе?

— Давай, —великодушно согласился он, внимательно меня разглядывая. — Ну как ты? Я ждал тебя. Да и парни тоже. Мы волновались.

И это простое признание разом сломало все хрупкое спокойствие, которое ненадолго царило в моей душе, пока я возился с аэропланами.

Я рухнул на стул и уцепился за свою кружку с кофе. Олли не торопил меня.

— Я… я не знаю, как тебе сказать… —пробормотал я, не глядя на него.

А правда - как? Само собой, я рассказал ему основные события прошедшей войны, он был в курсе, когда ушла Маргарет, был рядом, когда мне было плохо. Но я никогда не вдавался в детали, не желая пачкать хорошего человека своим прошлым.

— Просто говори, как есть, — ответил он, и мне стало ясно, что он готов выслушать все, что я скажу. Это было так, и поэтому я решился.

— Помнишь, я говорил, что понятия не имею, почему Маргарет ушла?

Он кивнул, и я продолжил:

— Когда она приехала забрать Макса, она напомнила мне кое о чем… О чем я сам забыл… Олли, я целился в него. Я целился в сына из заряженного пистолета. А знаешь почему? Потому что я уже убил ребенка! Я убил ребенка, и я думал, что Макс - это он. Тот самый вьетнамский пацан с гранатой! Вот о чем я думал, когда целился, но Мэгги не поняла и просто свалила, моментально исчезла из моей жизни, не желая понять! А я ведь не хотел убивать, но если бы я его не застрелил, он бы взорвал нас всех — и Таннер просто отдал приказ, но исполнил его я!

Я запнулся, потому что мне не хватало воздуха. Олли сидел как окаменевший истукан, с распахнутыми от ужаса глазами, но я видел, что он не осуждает меня - он сочувствует и вместе со мной переживает ужас и горе.

— Ты… убил ребенка? — наконец выдавил он, и я кивнул. — И ты решил, что Макс… О Господи…

— Да, Олли. Я не видел Макса, я видел того пацана с гранатой. И я знал, что мне надо застрелить его, но второй раз я просто не мог заставить себя сделать это — и Бог знает, что бы случилось, не вмешайся Мэгги. Я хотел объясниться, поговорить, но она собрала вещи и уехала в тот же вечер - а я провел весь вечер и всю ночь с призраком убитого пацана. А знаешь, что было сегодня, Олли? Почему я не вышел на работу? Потому что они говорили со мной. Клянусь, я видел их всех так же ясно, как и тебя: Артур, Сандерс, Реймонд, Джесси. Артур сидел вон в том кресле, с окровавленной каской, и все говорил о том, что успел. А потом появился Сандерс —оттуда. Олли, я думал, я не переживу эту ночь. Они… они кричали на меня!

Я и сам сорвался на крик, который приглушили слезы. Все это время Олли сидел, не говоря ни слова, а потом просто подошел и обнял меня. Я вцепился в его руки, а потом вывалил все: про Артура, про то, как он отвлек партизан, чтобы я успел выбраться, про приказ Таннера и про мух на глазах Сандерса. Я говорил, а он молча слушал, но с каждым моим словом его лицо становилось все тяжелее и жестче, словно мои признания отпечатывались на нем.

Глава 9

Я закончил говорить, но Олли все еще молчал, будто не до конца осознавая смысл сказанного мной. Наконец, он поднял голову, и я заметил, что его глаза были больными, будто он перенес тяжелую болезнь.

— Я даже не представлял, — хрипло начал он, — у меня в мыслях не было… Я подозревал, конечно, это же Вьетнам, но… черт! Почему ты раньше не сказал?

Он осекся на этом вопросе, потому что моментально понял, как глупо это прозвучало. Почему я раньше не сказал что? Что убил маленького мальчика или что накрылся трупами мертвых сослуживцев, чтобы меня не нашли?

Я даже представил себе, как это выглядело. Вот мы все в мастерской, парни делятся своими историями: кто-то рассказывает про охоту, а кто-то про то, как склеил в баре шикарную цыпочку. А потом очередь доходит до меня, и я как бы между делом говорю: знаете, сколько весит рука мертвого человека? А я знаю, давайте расскажу, как все было.

Олли тяжело поднялся и, распахнув дверцы шкафчика, принялся колдовать внутри. Я сидел, снова спрятав лицо в ладонях. Не хотелось ни смотреть на него, ни думать о чем-либо. Хотелось просто пустоты и тишины.

— А твоя детка ждет тебя, — до меня донесся голос друга, приглушенный дверцами шкафчика. — Мы, конечно, держим ее в порядке, но там работы — все еще непочатый край. Я надеялся, ты сегодня выйдешь, ударно потрудишься, приведешь малышку в порядок.

Я улыбнулся, вспомнив свою машину. И правда, за всеми этими семейными драмами я совсем забыл про нее.

— Ты бы видел, как на нее косится Тирелли, как лиса на курицу! Все ходит кругами и приговаривает, что если этот чертов Джош не объявится на неделе, он забирает машину и никого к ней не подпустит.

— Размечтался, — эти новости наконец вызывали у меня улыбку. — Знаешь что, давай-ка допьем что ты там намешал в кружки и двинем. Мне не помешает немного воздуха и работы.

— Вот это мой парень, — Олли одобрительно хлопнул меня по спине. — Пей залпом. Хорошо, да?

— Это же мой виски в кипятке?

— И немного тростникового сахара. Откуда он у тебя взялся?

— Стащил из забегаловки. Идем?

Мы вышли из дома, и я прищурился: было уже далеко за полдень. Часа три или четыре, но в гараже работа кипела круглосуточно, так что мое появление никого бы не удивило.

К мастерской мы шли молча: каждый думал о своем. Я видел, что Олли тревожит все то, что я ему рассказал, и что друг отчаянно пытается найти решение этой проблемы или способ помочь. Я не вмешивался - вдруг он и правда придумает что-то толковое. Сам я, как ни странно, не думал ни о чем — за последние пару дней в моей голове побывало столько мыслей и воспоминаний, что мне просто необходимо было немного покоя. Поэтому я даже удивился, когда очутился перед дверьми гаража: мне казалось, с момента выхода из дома прошло всего пару минут, а мы уже были на месте.

— Ну что, с возвращением домой, — сказал Олли, распахивая двери, и меня окутал знакомый и такой уютный запах машинного масла, краски и металла.

Это и правда было похоже на возвращение домой. Это было единственное место, где со мной не случалось ничего плохого.

— Да неужели! — проревел кто-то мне на ухо, и в поле моего зрения попали пшеничная шевелюра и клетчатая рубашка. — Кто это тут у нас!

— Тирелли, пусти, —я попытался высвободиться, но захват у него был просто железный.

— Еще бы чуть-чуть -и я бы оседлал твоего Мустанга! Ха!

Боб был крайне доволен собой и не отпускал меня еще минут пять. Остальные парни тоже подходили здороваться, трясли мою руку, справлялись о сыне и моем здоровье. Казалось, этим приветствиям нет конца, но я наконец освободился и направился к своей прекрасной машине.

— Заждалась, — я ласково погладил капот. — Ты смотри, новые диски. И кто это тебе помог?

Оказалось, что это был Ронни — все же не смог удержаться. Я шутливо пригрозил ему пальцем, но он знал, что я благодарен за помощь, и рассмеялся в ответ.

Работы действительно было еще много: я так и не притронулся к обшивке, нужно было подправить систему охлаждения и топливную систему, привести салон в нормальное состояние, а потом поработать над мелочевкой вроде установки магнитолы.

Тем не менее, Мустанг чувствовал себя куда лучше, чем пару недель назад. Он уже не глох сразу после попытки завести двигатель, сам двигатель теперь урчал мягче и больше не напоминал дерганный рык неизвестного животного, а зажигание срабатывало почти сразу. Автомобиль с благодарностью откликался на мои труды, и это по-настоящему радовало меня.

— Вот бы и людей можно было так починить, — тихо сказал я, обращаясь к Мустангу. — Тут подкрутил, там смазал, и никаких проблем. Было бы здорово, а? Уж я бы, по крайней мере, не отказался от ремонта.

Работа с четкими задачами, как и всегда, успокоила меня и отогнала прочь назойливые мысли. Я не забыл про Артура и помнил, как Таннер отдавал свою команду, но в гараже я словно отгородился от этих воспоминаний железным блестящим боком своей машины. Меня нет, я в домике - и ты меня не видишь. Такое было правило, когда мы были детьми - и никто не запретит мне применить его сейчас.

Я с головой погрузился в работу, и все звуки в гараже слились в единую и чарующую симфонию. Смех, тихие (а то и громкие) разговоры, лязг металла, урчание двигателей, пение Фрэнка Синатры на фоне — эти звуки баюкали меня, служили моим поплавком в реальный мир, не давали уйти на дно. Кто-то поставил возле меня стаканчик с растворимым кофе, а потом возле него появился сэндвич с ветчиной. Периодически меня хлопали по плечам, прощаясь или здороваясь, а я молча кивал в ответ, ни на секунду не отвлекаясь от своих дел. Умиротворение было ключевым словом, определяющим гараж Олли, и в тот момент я упивался им, ощущая себя больным пациентом, который наконец принял свое обезболивающее.

Мы с ребятами уже привели в порядок корпус и дно машины (признаться, там было немало ржавчины), и теперь моими первостепенными задачами были работа над двигателем и коробкой передач. Я хотел избавиться от оглушительного и хриплого рева Мустанга и превратить его в убедительное урчание исправно работающего мотора. Это была моя основная цель на ближайшие дни, и именно ей я посвятил всю свою концентрацию и внимание.

— Как дела? — Олли, оказывается, уже некоторое время наблюдал за работой.

Я взял стаканчик с остывшим кофе и одним махом выпил половину:

— Знаешь, за что я люблю такие автомобили? За их характер. Каждая такая машина — с изюминкой, каждая чего-то стоит. Тут у нас не просто набор железяк, а личность — как такую не любить?

— Значит, все идет хорошо, — Олли обтер руки о грязное полотенце, висевшее на боку, и прищурился. —Двигатель в порядке?

— Вроде да. Ну-ка заведи его.

Олли забрался в салон, а я остался над капотом, уставившись на двигатель и ожидая, когда он заживет. Олли провернул ключ, и Мустанг тут же отозвался приятным рокотом работающей машины.

— Есть! — я вскинул вверх кулак, и Олли показал мне большой палец.

— Хорошая работа, — сказал он, подходя ко мне. — По домам? Может, зайдешь к нам? Лора будет рада тебя видеть.

Я задумался. У меня была возможность ночевать в гараже и продолжать работу, но, с другой стороны, я и так неплохо потратил весь сегодняшний день — почему бы не отдохнуть?

— А пиво есть?

— Ждет тебя еще со вчерашнего дня, —улыбнулся Олли. —А к нему фирменные ребрышки.

То, как Лора готовила ребрышки, было ничем иным, как искусством, поэтому мое настроение окончательно улучшилось. Единственным, что могло мне его испортить, был мой мобильный телефон с несколькими пропущенными от Макса. Но я забыл телефон дома и не вспоминал о нем, поэтому в гости к Олли я шел в прекрасном настроении.

Если бы я был дома и поднял трубку, я бы узнал, что Макс сожалел о том, что произошло. Я бы узнал, что он говорил с Маргарет, и что она плакала. Я бы узнал, что он совсем не ожидал, что мне может быть настолько плохо. И я бы узнал, что он был рад меня видеть.

Но я ничего этого не знал и, заходя в дом Олли, я с широкой улыбкой поприветствовал Лору, а потом с наслаждением глотнул холодного светлого пива. Я заслужил передышку.

А где-то за много, много миль от гостеприимного дома Олли, в холодной и большой кровати плакала Маргарет, и ее каштановые волосы спутались в беспорядочные пряди. Она плакала тихо, чтобы Макс не услышал, но дети, даже повзрослевшие, всегда знают, когда взрослые плачут. Поэтому он тоже не спал, а ворочался в кровати с боку на бок, и не мог уснуть.

Макс думал об отце и о том, что отец наговорил ему, а что он сам наговорил отцу. Он думал о Вьетнаме и о том, насколько серьезным, оказывается, может быть посттравматический синдром. А еще он думал о маме - и о том, насколько ей может быть плохо.

Они ни словом не обмолвились о случившемся, пока ехали в машине. Маргарет задавала ему какие-то глупые вопросы про его подружку, про городок, в котором жил отец, зачем-то спросила про то, чем он сейчас занимается. Дома Маргарет сослалась на головную боль и ушла к себе, а потом не выходила из своей спальни. Предоставленный самому себе, Макс зашел в Интернет и начал искать информацию о ветеранах Вьетнама и причинах, по которым они странно себя ведут. Чуть позже его замутило, и он выключил компьютер.

Война во Вьетнаме была неприятной темой, которая требовала обсуждения — и, в то же время, побуждала людей всячески уклоняться от него. Для человека, который никогда не вникал в эту тему слишком глубоко, информация оказывалась шокирующей, пугающей и отталкивающей. Но Макс был обязан разобраться в ней — иначе у него просто не было шансов восстановить отношения с отцом.

Наутро, когда Макс спустился на кухню, он обнаружил мать курящей в окно. На его памяти, она курила всего пару раз в жизни, но в этот раз у нее была довольно веская причина, живущая в Блэкстоне. Тогда он сделал глубокий вдох и нырнул под ледяную воду ее деланного равнодушия:

— Мам, давай поговорим. О папе. И не делай вид, что тебе все равно. Я прошу тебя.

Она развернулась, и его обдало волной холода, будто к нему повернулась ледяная статуя. Он заметил, что ее глаза были красными и больными.

— Ну давай, — она сложила руки на груди и стала прямо над ним, будто желая утвердить свое превосходство. — Давай поговорим. Что ты хочешь знать?

Он не знал, какой вопрос задать и стоит ли вообще спрашивать что-либо, но рискнул и наугад вытащил из колоды вопросов самый первый:

— Ты была в курсе, что с ним? Ты знала, что ему… плохо?

Она посмотрела на него с таким выражением лица, будто он произнес самую большую глупость на свете. Ее брови взлетели вверх потревоженными птицами, а потом она рассмеялась — сухим и злобным смехом.

— Знала ли я? — почти выкрикнула она ответный вопрос, резко дернула стул и села, оказавшись лицом к лицу с Максом. — Конечно, знала! А уж то, что он хотел тебя застрелить, не просто знала, но и видела!

Макс сглотнул, но не сдался:

— По-моему, ему хуже, чем мы думаем, — тихо сказал он, избегая ее взгляда. — Мама, я ночевал с ним. Он правда видит... это. Он видит это и думает, что так оно и есть. И он просто не может перестать — не может это выключить. Это не в его силах. Мы не можем… ты не имеешь права его винить!

Теперь она посмотрела на него удивленно, будто он застукал ее за какой-то проделкой, а она не ожидала, что он так быстро ее уличит. Маргарет открыла рот, чтобы ответить, но тут же захлопнула его, словно боясь, что скажет совсем не то, что нужно. Ее пальцы забегали по столу, хватая то хлебные крошки, то окурок сигареты, то подставку для чашек. Они порхали от предмета к предмету, но ее глаза оставались неподвижны: она смотрела строго вниз, себе на колени, и в уголках глаз набухали тяжелые злые слезы.

— Не смей меня винить, — наконец сказала она, и ее голос надломился.

— Мама, — он попытался перехватить у нее инициативу, но не успел — она уже плакала навзрыд.

Он тут же обнял ее, укачивая, как ребенка. Она плакала глухо и отчаянно, и он не понимал, почему именно она плачет: потому что сбежала тогда от мужа, потому что сожалеет, что не сделала этого раньше, или потому что все совсем не так, как он думает.

Когда рыдания стали чуть тише, Макс тут же нагрел воду, чтобы сделать матери чай. Она не глядя выпила половину кружки, а потом тихо сказала:

— Я все еще люблю его. Представляешь?

Он посмотрел на нее с изумлением, и она продолжила:

— Я люблю его и не переставала любить, вот что я тебе скажу. Но мне пришлось выбирать между тобой и ним, и я выбрала тебя. Когда я увидела тот пистолет, я чуть с ума не сошла — а он просто не слышал меня. Ты понимаешь? Он будто слушал чьи-то приказы, но уж точно не меня. Поэтому я сбежала. Я люблю твоего отца, Макс, но я не смогла и не могу помочь ему справиться. Ему уже никто не поможет. Теперь ты меня понимаешь?

— Он назвал меня Сандерсом, — тихо ответил Макс, — кто такой Сандерс?

Она всхлипнула и крепче уцепилась в свою кружку.

— Его погибший товарищ, — наконец ответила она. — Они были в одной команде или в одном взводе, как это называется. Твой папа был единственным выжившим.

Маргарет подняла глаза и увидела, что на лице Макса появилось то самое выражение, какое бывало, когда он о чем-то всерьез задумывался. Она догадывалась, что за мысли бродят в его голове, но не мешала: он должен был решить сам.

Наконец, он откашлялся и хрипло сказал:

— Я думаю, я вернусь к нему. Так будет правильно. Я понимаю тебя - я правда понимаю. Но я также верю, что у меня есть шанс ему помочь. Ты ведь хотела бы этого?

Она несмело кивнула, и он продолжил:

— Тогда мы попробуем. Никому не должно быть так плохо.

Примерно в то же самое время, в далеком Блэкстоуне, его отец подумал о том, что ему давно не было так хорошо.

Глава 10

Когда я открыл глаза, моей первой мыслью было: “Как же мне спокойно”.

Я давно такого не испытывал. Я спал без кошмаров, вчерашний вечер удался на все сто, а сегодня я планировал весь день провести в гараже. Даже солнце, казалось, светило ярче, чем обычно, от чего и сам мир вокруг казался более живым и объемным.

Я наспех приготовил завтрак, мигом проглотил его и вышел из дома. Меня не раздражали люди вокруг, по пути мне встретились несколько миловидных девушек, которым я улыбнулся, а еще я кинул играющим детям их мяч, прилетевший мне под ноги. Казалось, будто моя жизнь резко качнулась в другую сторону - от кошмаров и жутких видений в сторону добра, тепла и света. И пусть я был уверен, что эта идиллия не продлится дольше одного дня, я был намерен насладиться ею на полную катушку.

Уже на подходе к гаражу мое внимание привлек посторонний звук. Я несколько секунд соображал, в чем дело, пока не догадался, что это мой сотовый. Оказывается, я машинально сунул его в карман куртки перед выходом, и теперь он разрывался на все лады, привлекая мое внимание.

— Да, — ответил я на вызов, даже не глядя на номер. Мне было все равно, кто мне звонит. Я не буду злиться.

— Пап?

Вот черт. Ну почему именно сегодня?

— Слушаю.

— Пап, прости меня, — голос у Макса был сбивчивый и нервный. — Я… слушай, давай я приеду и мы поговорим?

“У него все настолько плохо! Поехали отсюда!”

Солнце забежало за случайное облако, и из радужного и яркого мир превратился в тусклое серое нечто.

— Я на работе, — сказал я, — занят.

И повесил трубку.

Слушайте, вы можете сколько угодно винить меня, но мне было не до этого. Я не хотел говорить, не хотел налаживать отношения, не хотел раскрывать душу и получать сочувствие и жалость. Я и не ждал, что после всего, что я сделал, Макс и Мэгги поймут и полюбят меня - но у меня не было ни сил, ни желания строить что-то заново. Все мои силы уходили на машину — а она, в отличие от них, ничего не требовала.

Телефон зазвонил снова, и в этот раз я уже не сдерживался:

— Я сказал, что занят!

— Кэтфилд? — голос в трубке был незнакомый. — Извини, если не вовремя. Это Мэддс.

— Мэддс? — Какой, к черту, Мэддс?

— Ленни Мэддс. Мы были в одном взводе. Слушай, я тут проездом в Блэкстоуне, может, по стаканчику, а? Не виделись со времен службы. Я время от времени встречаюсь с ребятами, если есть возможность. Было бы здорово повидаться.

Я вспомнил его: здоровенный крепкий парень со светло-русыми волосами и бегающими глазами. Мы редко пересекались — я вообще мало с кем общался со своего взвода. С другой стороны, я и так жил жизнью краба-отшельника, так почему бы не встретиться со старым товарищем?

— Да, конечно, — ответил я, — моя работа заканчивается где-то в семь. Тут есть бар, прямо на Берч-стрит. Ты его точно найдешь — он тут один на всю улицу. Как тебе?

— Супер, — отозвался Мэддс, — тогда после семи встречаемся там. Бывай.

И он нажал на отбой.

Чертовы американские горки. Сперва ты просыпаешься в великолепном настроении, потом тебе звонит сын, который накануне на тебя наорал, а потом из ниоткуда, как черт из табакерки, появляется старый товарищ по службе. После всех событий, я был готов к чему угодно, но, на мое счастье, в гараже все было как всегда - без происшествий. Тирелли все так же угрожал, что угонит Мустанг, Ронни принес мне пончики с кофе, Джим пару раз прошел мимо моей машины с одобрительным покашливанием. Около двух ко мне подошел Олли и похлопал по плечу — пришло время обеда.

Мы сели прямо на улице за гаражом, и Олли развернул промасленную бумагу, извлекая из нее сэндвичи с курицей и беконом. Он передал один мне, и я вцепился в него точно человек, который не ел несколько дней.

— Лора — богиня, — пробормотал я с набитым ртом. — Ты ей это говоришь?

— Каждый день, — усмехнулся Олли, открывая баночку содовой. — Иначе того и гляди уведут. Она, кстати, передавала тебе привет и просила заходить почаще. Может, на выходные?

— Почему бы и нет. А теперь слушай, что со мной случилось за утро, — и я рассказал про звонки Макса и Мэддса.

— Парень раскаивается, — сказал Олли после моего рассказа. — Но и тебе пришлось тяжко. Я скажу, вам обоим нужно остыть. Нет-нет, я не виню тебя! Но имею в виду, отдохни. Выкинь из головы, что произошло. И потом сможешь с ним поговорить. А что касается Мэддса… Это у вас обычное дело?

Под этими словами он имел в виду ветеранов, и я не был уверен, что ему сказать. Я знал ребят, которые намеренно колесили по стране и искали бывших товарищей по службе. Они говорили, что эти встречи наполняют их жизнь смыслом, будто каждая такая встреча - это ощутимая и выполнимая цель, четкая задача. Некоторые откровенно тосковали по армии, и им было необходимо вновь и вновь оживлять в памяти воспоминания, которыми они так дорожили. Ну а некоторые, как Мэддс, просто не упускали возможность выпить с любым человеком, который когда-то был им знаком. По крайней мере, именно такое мнение у меня о нем сложилось, чем я и поделился с Олли. Тот задумался:

— Раз так обстоят дела, почему нет? Я не раз говорил тебе, что вся твоя жизнь завязана на моделях самолетов и гараже. Сходи и проветрись. Только если не считаешь, что эта встреча снова… ну, сделает все хуже.

Я уже думал об этом:

— Вряд ли. Война — это не только воспоминания о крови и смерти, Олли. Это товарищество, поддержка, взаимопомощь. Одно без другого не идет, но нужно помнить, что у любой медали две стороны. Когда я один дома, я смотрю только на темную сторону. Надеюсь, Мэддс напомнит мне и про светлую.

— Тебе виднее, — пожал плечами мой друг. — Просто будь аккуратен.

— Само собой.

После того, как мы расправились с сэндвичами, мы еще некоторое время посидели снаружи, на солнце. Я бездумно разглядывал облака и вдруг подумал о том, что они везде одинаковы — что тут, что во Вьетнаме. А вдруг прямо сейчас какой-нибудь вьетнамский солдат, с которым я сталкивался несколько лет назад, точно так же сидит сейчас на улице и смотрит в небо? Мне бы хотелось, чтобы так было. Каждый заслуживает мирной и спокойной жизни.

Ровно в семь пятнадцать я зашел в бар и огляделся. Я не надеялся узнать Мэддса — но надеялся, что он узнает меня. Так оно, собственно, и вышло. Рослый крупный мужчина с лысиной за дальним столиком приветственно махал рукой, обращая на себя мое внимание.

Я подошел, и он тут же встал, чтобы загрести меня в свои ручищи.

— Сколько лет! — радостно сказал Мэддс, пока я трещал костями в его объятиях. — Да ты ни капли не изменился! Только еще более хмурый. У тебя ж сынишка, нет?

— Ага, — он отпустил меня, и я наконец присел за столик, ощущая, как все кости в моем теле гудят.- Как ты меня вообще нашел?

— Поспрашивал ребят, — Мэддс кивнул официантке, и она тут же подошла к нам, растягивая губы в дежурной улыбке. — По пиву?

— Мне темное, — я мимоходом улыбнулся ей. Симпатичная девочка, а работает в такой дыре. Надеюсь, ее тут не обижают.

— Ну, как ты? — наконец спросил он серьезным тоном. Я тут же понял, что он имеет в виду.

— Хреново, — я не стал отпираться. — Постоянно мерещится всякая хренотень, сижу на таблетках. Меня бросила жена. А чего еще ждать? Сам как?

— Катаюсь по стране, — нам принесли наше пиво, и он с наслаждением отхлебнул. Я последовал его примеру. Пиво было холодным и свежим. — Завел семью, но не могу постоянно сидеть дома. Поэтому нашел работу, чтобы меня постоянно посылали в разные концы страны. Жена не против — она нянчится с малышом. У меня сын, ему три года. А твоему?

— Стукнуло восемнадцать. Сказать по правде, мы не виделись много лет… До прошлой недели.

И я рассказал Мэддсу, как все было и что случилось. Я не видел смысла что-то скрывать или утаивать — он был свой парень. Он прошел через то же, что и я. И я не чувствовал себя слабаком от того, что рассказал про свои проблемы. Для него это было нормой. Пугающей нормой солдата, который привык как раз к такому, а не к нормальной жизни. Который скорее согласится разминировать бомбу, чем выбрать нужный сорт хлопьев из десятка одинаковых пачек в супермаркете.

Мэддс слушал меня, слушал внимательно, пока его глаза бегали по помещению, ощупывая всех и каждого. Это был его фирменный взгляд — бегающие глаза. Если он не анализировал помещение и людей, он просто избегал прямого зрительного контакта. Я не помню, чтобы он хоть раз долго смотрел кому-то прямо в глаза. Кто-то мог бы сказать, что это признак невроза, но мне лично всегда было на это плевать. До тех пор, пока Мэддс не вредил мне лично, меня не волновало, какие у него проблемы на нервной почве, пусть хоть руки себе по локоть изгрызет.

Я наконец закончил свой рассказ и с наслаждением отхлебнул пива. Мэддс помолчал, вертя в руках орешки, которые он рассеянно брал из миски.

— Всем несладко, — бросил он, кидая орешек обратно. — Всем, с кем я говорил. Я просто подумал: раз уж катаюсь по стране, почему бы не объехать своих? Барроу застрелился. Ты слыхал?

Вот так вот просто, без обиняков: Барроу застрелился. Я снова восхитился невольной прямолинейностью Мэддса. Любой другой на его месте начал бы готовить мне почву: ты только не волнуйся, но тут такое дело… Мэддс предпочел взять быка за рога. Еще один плюс ему в карму.

— Вот черт, — Барроу был хорошим парнем и отличным солдатом. — Давно?

— Год назад. На четвертое июля.

— За Барроу.

Мы подняли бокалы и выпили. Проходящая мимо официантка стрельнула в меня глазами и улыбнулась, но в этот раз я не вернул ей улыбку.

Разумеется, чего-то такого можно было ожидать. В конце концов, сколько ветеранов ежегодно, ежемесячно и еженедельно пускают себе пулю в лоб, не в силах справиться с прошлым? И все равно, узнавать о таком было неожиданно и неприятно. Может, поэтому я и не стремился ни с кем поддерживать контакт. Мне не хотелось знать, кто еще из тех, с кем я был знаком, погиб. Мне хватило смертей моего отряда.

Мы просидели в баре несколько часов, неспешно потягивая пиво и вспоминая наших ребят. Вне службы, Мэддс оказался довольно разговорчивым и забавным парнем. Он рассказал мне про жену и про сына, про интересных попутчиков, которые попадаются ему по дороге, про свои вылазки в горы на охоту и рыбалку. Я похвастался Мустангом — Мэддс похлопал меня по плечу в знак одобрения.

Когда мы уже собирались расходиться, что-то дернуло меня спросить:

— Зачем ты все-таки встречаешься с нами всеми, Мэддс? Зачем тебе это?

Он посмотрел мне прямо в глаза; уголки глаз были красными и воспаленными:

— Чтобы помнить, что я жив. Видеть живыми вас и помнить о самом себе. Мне это важно, Кэтфилд. Ты понимаешь меня?

Мэддс отвернулся, и его глаза снова забегали по бару, от официантки на вошедшего человека и обратно. Я пожал ему руку:

— Я понимаю. Поверь мне.

Идя домой, под ночным небом, я думал о том, что определяет наше существование и ценность нашей жизни. Заключается ли это в том, что ты оставляешь после себя, или в людях вокруг нас? Есть ли критерий, который определяет, насколько полной жизнью живет человек? И почему некоторые люди, обладая всеми общепризнанными благами жизни, постоянно находятся в поиске, до самой смерти не находя покоя?

Наверное, в этом и состоит главная причина, по которой бывшие солдаты тихо заходят к себе в гаражи и вышибают мозги пистолетом сорок пятого калибра. Все думают, что у этих ребят есть все, чтобы жить полной жизнью и ни о чем не беспокоиться - жены и дети, работа, возможность пить холодное пиво каждые выходные и ремонтировать гараж. Но никто не задумывается о том, что им нужно на самом деле, что тревожит их и что представляет для них наибольшую ценность. Собственная принадлежность и значимость, осознание того, что ты способен на нечто большее, чем убийство себе подобных, постоянный груз вины и ночные кошмары - все это не помещается в маленькую нарядную коробку с этикеткой “счастливая американская семья”. Весь мрак и хаос лезут наружу, разрывая подарочную ленту и разъедая глянец упаковки. И вот уже на месте коробки бесформенное нечто; блестки и банты вперемешку с пулеметной лентой и дымящимися гильзами. А посреди этой мешанины, ровно по центру, стоит одинокая фигурка, которая не знает, к чему именно ей тянуться, поэтому она делает ровно то, что делала так хорошо на протяжении нескольких лет - и бам! Над ее головой расцветает фейерверк.

Почему я сам не поступил точно так же и почему все еще шагаю по городским улицам, пока мои товарищи, один за одним, послушными солдатиками возвращаются обратно в коробку для игр? Что отличает меня от них и что отличает их от меня? У меня не было ответов на эти вопросы, и вряд ли они были у кого-то еще. Но я и не искал ответы. Я вообще ничего не искал, просто существовал и выполнял свои ежедневные задачи. Может, в этом и есть весь секрет - в отсутствии поиска смысла жизни там, где его никогда не было.

Глава 11

Макс спустился к завтраку хмурый и заспанный, и это не укрылось от Маргарет. Она окинула сына взглядом и мгновенно поняла, чем он был занят ночью.

— Опять читал про Вьетнам в Интернете? — спросила она, ставя перед ним тарелку с золотистыми блинчиками.

— Ага, — Макс потянулся к стакану апельсинового сока.

Отец так и не поднял трубку и, разумеется, не перезвонил. Сперва Макс обиделся (я ведь его сын!), но потом попытался посмотреть на ситуацию с точки зрения человека, который живет по другим ориентирам, чем обычные люди. И за шелухой вроде отцовских обязанностей и долга он разглядел усталость и обыкновенное нежелание общаться с теми, кто не хочет его понять.

— Я хочу снова поехать к нему, на недельку. До колледжа еще уйма времени, — наконец сказал Макс, внимательно наблюдая за матерью. К ее чести, Маргарет выслушала новость спокойно, и ни один мускул не дрогнул на ее лице. Она ожидала чего-то подобного.

— А жить ты где будешь?

— В хостеле. Есть один неплохой вариант неподалеку от его дома. А у меня есть сбережения. Вроде бы все складывается.

Маргарет улыбнулась, и этого Макс от нее не ждал. Он думал, что мать начнет спорить, приводить доводы, почему ему не стоит ехать, прочтет пару нотаций на тему бездумной траты накопленных денег… А вместо этого она просто сидит напротив и улыбается, будто он только что сообщил ей радостную новость.

— Раз уж я не смогла ему помочь, то верю, что получится у тебя, — сказала она изумленному сыну. — В конце концов, ты такой же упрямый, как и он. Поглядим, что из этого выйдет. Но с деньгами я все равно тебе помогу, и не смей спорить. Только… попробуй позвонить ему еще раз, ладно?

— Ладно, — он широко улыбнулся ей, — поем и наберу.

В этот раз отец поднял трубку:

— Слушаю, — сказал он уставшим ровным голосом.

— Пап, я собираюсь приехать. Я уже присмотрел хостел и…

Где-то в глубине души Макс надеялся, что отец будет его отговаривать. Макс думал, что отец скажет: ну что ты! Тебе ведь есть, где жить, мы с тобой одна семья. Забудем про наши недомолвки и ссоры, жду тебя у себя ровно к семи, и мы вместе сядем за стол и поужинаем.

Но этого не случилось. Вместо радужных мечтаний, трубка сказала:

— Делай, как знаешь. Ты уже взрослый. Мне пора.

И в ухо Макса полились гудки.

***

Я повесил трубку, но не испытывал по этому поводу никаких угрызений совести. В конце концов, мой сын был взрослым, у него была своя жизнь, и к этому моменту он должен был уметь анализировать и сопоставлять желаемое и действительное. Желаемое — идеальный отец, который берет сына на рыбалку и катает на лодке. Действительное - угрюмый ветеран, у которого регулярно случаются галлюцинации, которые наносят вред окружающим.

Когда мне впервые диагностировали ПТСР, я не был удивлен. Это случилось почти сразу после того, как я попал обратно на гражданку, буквально спустя год. Да, само собой меня мучили кошмары, я был агрессивным, срывался на людей и испытывал необъяснимую панику при звуках, напоминающих выстрелы. Но так было у всех, верно? Это вовсе не означало, что я псих.

Маргарет была первой, кто забил тревогу. Ее пугали мои постоянные перемены настроения, то, что я был нелюдимым и иногда начинал то плакать, то хохотать. Ее пугало, что я постепенно становился кем-то другим, тем, кто явно не был тем славным парнем Джошем, который катал ее на машине по городу и рассказывал шутки. И она настояла, чтобы я пошел к доктору. Нашла телефон помощи ветеранам, назначила мне встречу, подвезла прямо до офиса.

Я вошел в здание, и на меня пахнуло стерильностью и доброжелательностью. Медсестра в регистратуре растянула губы в дежурной улыбке, подала мне какие-то бумажки на заполнение и велела подождать. Я послушно плюхнулся в неудобное кресло.

Напротив меня сидел здоровенный черный парень в камуфляжной форме. Он был похож на персонажа комиксов, но я не мог решить, был бы он плохим парнем или хорошим супергероем. У парня был шрам на щеке, а его глаза казались совсем черными и очень тяжелыми. Он изучал меня какое-то время, а потом с ходу спросил:

— Убивал?

Мне показалось, что я сижу на какой-то незапланированной исповеди, и что на самом деле я наблюдаю за собой со стороны, поэтому я ответил:

— Ребенка.

Черный присвистнул, а в его глазах промелькнуло уважение, приправленное сочувствием. Он протянул ко мне свою огромную руку и похлопал меня по плечу.

— Ты в нужном месте, брат. Черт, скорее бы мне дали таблеток. Там была целая деревня. Целая деревня узкоглазых засранцев. Понимаешь, да?

Конечно, я его понимал. Скорее всего, им поступил приказ о зачистке деревни, и, скорее всего, он с ноги открывал хлипкие двери небольших хибар, в которых прятались беззащитные мужчины и женщины, старики и дети. И я даже не задавал ему вопросов - я и так знал ответ.

— Мистер Кэтфилд! Джош Кэтфилд!

Медсестра выкрикнула мое имя и уставилась прямо на меня, как бы спрашивая: ну и чего ты тут расселся? Черный одобрительно подтолкнул меня в плечо:

— Двигай, брат. Только знаешь что?

Его пальцы так крепко вцепились в мою куртку, будто он хотел добраться до моей кожи. Черные глаза-колодцы не мигали:

— Лучше не забывай. Нужно помнить.

И с этими словами он разжал пальцы, осторожно и медленно, словно отдавая меня в чью-то власть, с которой он не смел спорить.

Я, как в тумане, прошел по коридору прямо до кабинета врача. Все время, пока я брел, передо мной были черные глаза, а в ушах звенело: “Нужно помнить”. Наконец, я осознал, что просто стою перед дверью, положив руку на ее ручку. Я помотал головой, будто отгоняя назойливые мысли, и вошел внутрь.

Доктор оказался мужчиной средних лет с усталыми глазами и щетиной. Он был довольно высоким — во всяком случае, так мне показалось, когда он встал, чтобы меня поприветствовать. Он протянул мне руку, и я, спустя секунды колебаний, пожал ее.

— Присаживайтесь, — он махнул на кресло рядом с собой, а сам вернулся за стол. — Джош Кэтфилд, так? Вас записала жена?

— Все верно, — мне стало неуютно. Если там, в коридоре, мне показалось, что я на исповеди, то в этом кабинете висела атмосфера судебного заседания. Сейчас мне зачитают приговор — сбрендивший солдат. А что меня ждет потом?

Каким-то образом док заметил перемену в моем настроении и ободряюще улыбнулся:

— Никто тут не будет вас судить, — сказал он, снимая очки и потирая переносицу. — Знаете, сколько ветеранов каждый день сюда приходят? И у каждого своя история, оценивать которую никто не имеет права. Поэтому прошу вас — не нервничайте. Я хотел бы, чтобы вы рассказали мне о том, что вас беспокоит.

Сперва я хотел сказать, что меня ничего не беспокоит, но подумал о Мэгги. Ей было страшно. И я решился:

— У меня случаются… видения. И мне неприятно от громких звуков.

Ну вот, сказал как в ледяную воду шагнул. Он наверняка сейчас запишет меня в психи, и не видать мне ни нормальной работы, ни Мэгги. Она уж точно не захочет встречаться с сумасшедшим. Ведь когда мы познакомились, все было нормально, и все эти видения и панические атаки появились совсем недавно.

Доктор испытующе посмотрел на меня, словно прикидывая, доверять мне секрет или нет, а потом просто сказал:

— Знаете, сколько людей страдают таким же расстройством? Это такая же естественная реакция разума на стресс, как слюноотделение при виде любимой еды. Вы не псих, не больной и не сумасшедший. Вы просто видели гораздо больше, чем мы все. И по правде, я вам не завидую. Но давайте попробуем это исправить.

И я доверился ему. Но знаете, в чем была главная проблема? Я сделал это ради Мэгги, но не ради себя самого. Я хотел помнить, потому что мне сказал об этом парень с бездонными черными глазами. Я хотел помнить, потому что нельзя забыть о том, как ты убивал людей по чужим приказам.

Именно поэтому, я продолжал высматривать Артура в каждом прохожем. Я продолжал видеть кошмары. Я все так же покрывался холодным потом, когда кто-то взрывал петарду.

Я не хотел забывать.

Но это был мой секрет, о котором никто и никогда не знал.

И теперь, спустя годы, я стою на кухне своего небольшого дома и спокойно наливаю себе чашку кофе вместо того, чтобы мириться с сыном и воссоединяться с семьей. Передо мной раскрывается вполне неплохое будущее - но моя беда в том, что я никогда не перестану смотреть в прошлое. Это всегда будет со мной, и я знаю, что я не один. Мэддс был точно таким же - я видел это по его глазам. Возможно, ему удалось провести жену и убедительно играть роль счастливого семьянина. Но счастливые семьянины не разъезжают по всей стране в поисках старых товарищей по службе, с которыми можно вскрыть старые раны за бутылкой дешевого пива.

По всей стране, сотни, тысячи и миллионы ветеранов, обезображенных войной, делят одну общую тайну - они не хотят забывать. И когда-нибудь это неминуемо нас погубит.

Глава 12

На остановке было прохладно, несмотря на то, что на дворе был июль. Макс плотнее запахнул свою поношенную джинсовку, к воротнику которой были приколоты несколько значков.

«Да где, блин, автобус», раздраженно подумал он, в который раз поглядывая на часы.

Часы были отличные – на прочном черном ремешке из кожи, с большим циферблатом под выпуклым стеклом. Часы достались Максу в подарок от Маргарет, а той их передал ее отец – по наследству, как он выразился.

Дедушку и бабушку Макс навещал нечасто – каждый раз, когда он приезжал к ним, бабушка слегка поджимала губы, как бы смиряясь с тем, что перед ней стоит живое напоминание об ошибке, которую совершила ее дочь. И, несмотря на то, что бабуля всегда обращалась с Максом вполне ласково и учтиво, он не мог избавиться от чувства, что она так и ждет, что он тоже оступится. «Прямо как свой отец», сказала бы тогда она.

Ну уж нет.

Земля под ночами чуть задрожала, и вдалеке показался автобус. К остановке отовсюду начали подтягиваться люди, и Макс нетерпеливо шагнул вперед, предвкушая момент, когда он снова увидит отца и обо всем с ним поговорит.

После того, как он решил поехать назад в Блэкстоун, он долго разговаривал с матерью. Она рассказала, каким был отец во время их медового месяца, и что она сразу в нем заметила.

- Он был таким вдумчивым,- сказала Маргарет, доставая сигарету из помятой пачки.- Не такой, как все. Какой-то нелепый, рассеянный, но вместе с тем – глубокий. Понимаешь? Это в нем или от природы, или из-за того, что он пережил. И меня это заинтересовало.

Макс впервые слушал о том, как она рассуждает об отце, и ему это нравилось. Все было так, словно он впервые с ним знакомился, пусть и через стороннего рассказчика. А так как ему предстояла вторая встреча, ему была необходима любая информация, которая бы помогла понять этого человека.

***

Автобус неспешно полз по широкой дороге, вальяжно проплывая мимо заправочных станций, одиночных домов и ферм. Макс покачивался на сиденье, бездумно глядя в окно и не обращая внимания, что на него то и дело наваливалась полная дама, крепко держащая в руках кричащего цвета сумочку.

В автобусе стоял терпкий и моментально узнаваемый запах: дешевая обивка, бензин, пот, чьи-то чересчур кричащие духи. Дама то и дело вздыхала и охала, периодически косясь на Макса, как будто подозревая (или втайне надеясь), что он окажется террористом и решит захватить автобус. Макс также был уверен, что водитель курит в окно, но проверить он это не мог, поэтому просто старался отвлечься от окружающих его запахов и звуков. Для этого он снова, в сотый раз, начал прокручивать в голове план своих действий.

Отец так и не перезвонил ему, не говоря о том, чтобы просто ответить на звонок - и это было ожидаемо. Поэтому Макс ехал без предупреждения - но с наличкой, чтобы снять комнату в мотеле. А еще он вез с собой свой детский альбом (мать настояла на том, чтобы он взял его), несколько комплектов сменной одежды и обостренное чувство подростковой решимости.

Получив очередной и довольно ощутимый тычок, Макс, наконец, развернулся и впервые обратился к даме:

- Осторожнее, пожалуйста.

Она ждала от него этих слов - и тут же вцепилась в него, как терьер в лисицу.

- А что мне сделать, если этот остолоп так трясет автобус? Подумать только, отдаешь круглую сумму за билет и трясешься, как дрова в грузовике! И так еще пять часов! А тебе сколько ехать?

Макс пожал плечами. Он не считал часы дороги.

Но женщине было скучно, она добилась реакции от собеседника, и не собиралась сдаваться.

- Такому молодому юноше как ты в самолете бы на море лететь, а не трястись в этом пыльном чемодане,- она намеренно выделила слово “чемодан”, будто бы водитель мог его услышать. Словно в ответ на ее слова, автобус особенно сильно подскочил на дорожном ухабе.

- Еду по делам,- коротко ответил Макс. Собеседница раздражала его. И что такого драгоценного, позвольте спросить, в ее дешевой сумочке с потертой ручкой и облупившимися боками?

- По делам, ишь ты,- дама чуть отстранилась от него и приоткрыла свою драгоценность; запустив туда руку, она пошарила по дну и извлекла на свет Божий несколько пластинок жевательной резинки. - Будешь?

- Спасибо,- Максу и правда захотелось освежить дыхание, как будто это помогло бы освежить обстановку вокруг.

- Так куда едешь?- деловито спросила женщина, энергично жуя. Теперь она казалась спокойнее, когда собеседник начал отвечать.

- К отцу, в Блэкстоун. Мы… повздорили.

- Едешь просить прощения? Хороший сын. Где это у меня было…- женщина снова запустила руку в свою бездонную сумочку. На этот раз она достала помятую фотографию.- Моя старшенькая. Тоже гордая, как ты. Но я жутко ее люблю. Как мы с ней ругались в свое время, страшно вспомнить. Но потом ей сделали предложение по работе и предложили уехать в другой конец страны - и мы тут же помирились, поплакали, и с тех пор она мне звонит почти каждый день.

Макс посмотрел на фото. На нем была изображена худощавая темноволосая девушка с плотно сжатыми губами и прищуренными глазами. Казалось, за секунду до того, как фотограф сделал снимок, она активно протестовала, но в момент съемки смирилась и позволила ему снять себя. Возможно, чтобы порадовать маму. А возможно, потому что ей так захотелось.

- Так что не сердись на папку,- продолжила женщина как ни в чем не бывало,- оно завсегда так. Сперва ты ругаешься, потом миришься. Всегда так было.

- А если он не захочет со мной разговаривать? - вырвалось вдруг у Макса.

- Папка тоже человек,- невозмутимо ответила его дорожная Фемида,- Но любой родитель всегда послушает своего ребенка. Не сразу, но послушает. Так что не переживай. Будешь еще?

Макс покачал головой, отказываясь от очередной пластинки. Дама пожала плечами и откинулась на сиденье:

- Ну, тогда я подремлю. Разбуди как будешь выходить, ладно?

И, не дожидаясь ответа, она тут же прикрыла глаза. Макс вернулся к окну, за которым теперь мелькали деревья и столбы. Ему показалось, что автобус поехал быстрее, но скорее всего, это просто была игра воображения.

***

Я был настолько увлечен работой, что сперва не заметил настойчивого похлопывания по плечу. Один раз, второй, и только на третий (а то и пятый) я, наконец, отвлекся.

- А? – рассеянно спросил я, поднимаясь на ноги и отряхивая с джинсов осевшую на них пыль.

- Там тебя паренек спрашивает,- Тирелли стоял возле меня и переминался с ноги на ногу.- Похож на твоего мальца.

- Чего?

Я все еще не до конца соображал. Я же в гараже, так? Откуда Максу тут взяться?

- Ну пошли, чего стоишь,- Тирелли снова положил свою лапищу мне на плечо и повел к выходу.- Вон, смотри. Вроде он?

Я заморгал: в гараже Олли и правда стоял Макс, мой сын. Стоял и неуверенно озирался по сторонам, явно не в своей тарелке. От этой мысли я почему-то получил легкое удовольствие. Так-то. Не все мне чувствовать себя лишним.

Наконец, Макс увидел меня и обрадованно вздохнул. Он направился прямо ко мне, но остановился, увидев, что я не спешу к нему с отцовскими объятиями.

- Привет, пап,- начал он, оглядываясь на ребят. Все они были заняты своими делами, но я-то знал – каждый внимательно нас слушает.

Я молча кивнул. Этот неожиданный сюрприз испортил мое неплохое настроение, и мне это не нравилось. Я не хотел снова возиться с его капризами, придирками и плохим настроением. Мне и своего хватало.

- Эм, я подумал… Прости меня! Могу я остановиться у тебя, и мы поговорим?

- Нет.

Сморозил так сморозил, но я и правда так думал. Нет, я не хотел снова делить крышу со своим сыном, с которым еще совсем недавно пытался наладить контакт. Мне не хотелось снова переживать за то, не придушил ли я его ненароком во сне и в каком настроении он будет утром. Мне хотелось, чтобы все было как раньше.

«Но так уже никогда не будет», сказал голос в моей голове.

Кто это был? Артур, Сандерс или Реймонд? Может, Джесси? Неожиданно я услышал, как огромная муха с тупым стуком бьется в окно. Я вспомнил, как эти мухи роем взвились в небо, когда я, глотая воздух пополам с блевотой, вынырнул из кучи тел.

- Просто оставьте меня в покое, вы все,- с неожиданной злостью сказал я, развернулся и зашагал назад, туда, где стоял мой Мустанг. Туда, где было спокойно.

***

- Да, не повезло,- кто-то положил Максу руку на плечо. Он обернулся и увидел невысокого плотно сложенного мужчину, который перекатывал во рту не то табак, не то жвачку.

- А вы?...

- Боб, Боб Тирелли. Тружусь тут бок о бок с твоим сумасшедшим папашей,- Тирелли хохотнул, и все его плотное тело заходило ходуном.- А тебя как звать?

- Макс.

- Очень приятно,- мужчина наспех вытер ладонь об штанину и протянул ее вперед. Макс осторожно пожал ладонь, отмечая грубые мозоли. Да этот Боб настоящий трудяга.

Остальные мужчины стояли неподалеку, с интересом глядя на него. Макс сглотнул. Ему в голову пришла идея.

- А могу я поговорить с э… вашим руководством? - несмело спросил он. Мужчины почему-то засмеялись.

- О, разумеется! – Боб Тирелли прямо-таки выдели это «разумеется». – Эй, Ронни! Рон, чтоб тебя! Ну, поди сюда.

К ним откуда-то подбежал худощавый парнишка, на вид едва старше Макса. Паренек приветливо кивнул и во все глаза уставился на Тирелли.

- Ронни, будь другом, отведи Макса к мистеру Картеру,- Боб снова выделил слова «мистер Картер», и парни вокруг захихикали, будто он сказал какую-то шутку, понятную только им.

Макс хотел было сказать что-то едкое, но понял, что это ни к чему не приведет. Они не издевались над ним и не смеялись – просто он сказал что-то, что вызвало определенную реакцию. А ему был нужен этот таинственный мистер Картер, чтоб его.

Рон уже зашагал вперед, и Макс, спохватившись, последовал за ним.

- Твой папа такой крутой! – без вступлений и обиняков сказал Рон, оборачиваясь к нему со сверкающими глазами на лице.- Видел бы ты, что он вытворяет с той ржавой развалюхой!

- Эээ, я не в курсе…

- О,- Рон, казалось, смутился.- Я думал, он рассказывал. Гхм. У него есть эээ, старая тачка, Мустанг. Вот он ее чинит. Пропадает с ней сутки напролет. Конечно, он помогает остальным но Олли, ой, мистер Картер разрешает ему работать только с его машиной… Пришли!

Они остановились напротив небольшого кабинета. За свои восемнадцать лет, Макс уже повидал парочку кабинетов директоров и прочего управляющего персонала, и по одной двери мог догадаться, кто находится по другую сторону. Но на этой двери не было никаких опознавательных знаков – никаких табличек с именами, званиями и прочей ерундой. Если бы Макс не знал, он бы подумал, что эта дверь ведет в кладовку.

Ронни запросто распахнул ее (Макс при этом отошел назад), просунул голову внутрь и сказал:

- Мистер Олли, к вам сын Джоша. Вот.

И парень убежал назад в гараж, оставив Макса наедине с неизвестностью. Да, именно так это прозвучало в голове Макса, но вдруг отеческий и уставший голос сказал откуда-то из глубины кабинета:

- Чего стоишь? Заходи.

Макс опасливо вошел в комнатушку, назвать которую кабинетом не повернулся бы язык. Это, скорее, было похоже на кладовку, в которую каждый работник притаскивал и сваливал хлам. Здесь были бумаги, валяющиеся повсюду в странном хаотичном порядке, запчасти, канистры масла и – вишенка на этом безумном торте – огромный лакированный стол. Стол тоже был завален всякой всячиной, а за столом сидел мужчина с живыми умными глазами и пристально разглядывал Макса.

- Привет,- сказал мужчина, поднимаясь и с удовольствием потягиваясь. Макс отчетливо услышал страдающий хруст вставшего на место позвонка.- Я Олли. А ты сынок Джоша, а? Вы похожи.

Макс хотел было сказать, что вряд ли у него есть что-то общее с психом, который по недоразумению называется его отцом, но вдруг сообразил, что это сравнение ему льстит. Почему-то ему нравилось быть похожим на отца. Ему хотелось, чтобы так и было.

- С чем пожаловал? – теперь Олли Картер стоял почти вплотную к Максу и с любопытством разглядывал его. Того и гляди, схватит за ухо и оттянет его или велит показать зубы, будто лошадь на ярмарке.

И верно – с чем?

- Хочу у вас работать, - выпалил Макс. Ну все, дело сделано. Он это сказал.

Олли внимательно глядел на него несколько ужасно долгих безмолвных минут, а потом расхохотался и обрушил свою лапищу прямо на плечи Максу, чьи ноги слегка подкосились.

- Вот это да! Сын весь в отца, ну один в один! Хочу у вас работать! Ну-ка…

Он потянул не особо сопротивляющегося парня к выходу и вытолкнул его к ребятам.

- Знакомьтесь, ваш новый коллега и друг, Макс Кэтфилд! Кэтфилд, верно? Прошу любить и жаловать. И тебя, Джош, это тоже касается!

Макс увидел, как спина отца неопределенным образом шевельнулась и снова нырнула под капот Мустанга.

- …И пара баксов в час, усек? Все равно тебя всему придется учить, до большего пока не дорос. Выбирай, кого хочешь себе в напарники и смотри, не сильно косячь – или все буду вычитать из зарплаты! Жду тебя завтра, приходи во сколько хочешь. Парни, покажите ему все.

Макс думал, что Олли вернется к себе в кабинет, но вместо этого он направился к Джошу. Там, стоя у Мустанга, Олли несколько минут о чем-то тихо говорил с его отцом, а отец только молчал и чуть хмурился. Наконец, Олли хлопнул его по спине, на что Джош, наконец, улыбнулся, и вернулся к работе. У него отлично получалось фокусироваться на чем-то одном, не обращая внимания на внешние раздражители, одним из которых являлся сейчас Макс.

Решение работать в гараже Олли родилось у Макса спонтанно. Когда он просил Ронни отвести его к «мистеру Картеру», он и сам толком не понимал, зачем ему это. А потом, увидев его, Макс понял – этот человек ценит смелость, трудолюбие и честность. Он наверняка поймет, почему Макс вообще пришел в гараж и чего он хочет добиться. И нужные слова сами слетели с языка – вот так вот просто все вышло.

Осталось только понять, как объяснить все маме и как отнесется к происходящему отец – но, по крайней мере, в голову Максу не прилетел гаечный ключ. Значит, пока что все идет неплохо.

Глава 13

Макс уехал, и в доме стало пусто. Ожидаемо, но Маргарет все равно не любила эту пустоту.

Казалось бы, взрослый сын – все, дело сделано! Теперь можно жить для себя, открывать второе дыхание, сделать ультра-короткую прическу или уехать в горы на целый год. И тем не менее, Маргарет было неуютно. Она не любила оставаться одна дома.

Беда всех сильных женщин этого мира заключается в том, что им непременно нужен рядом хоть кто-то, кто их поддержит. Черпая в себе смелость, мужество и вдохновение, они устают настолько, что уже не могут черпать внутреннюю силу. Им нужен кто-то, кто даст им эту силу извне, кто-то, кто будет поддерживать горение их внутреннего огня. И только тогда они смогут продолжать двигаться вперед.

Сперва таким человеком был Джош, а потом – Макс. Иногда Маргарет испытывала угрызения совести за то, что взвалила на плечи сына такую ответственность, но она ничего не могла с собой поделать. Ее бесконечно утомили и вымотали те годы, которые она провела с Джошем после его возвращения из армии. И она до сих пор не восстановилась до конца.

Маргарет помнила, каким счастливым выглядел Джош, когда взял на руки новорожденного Макса. Она помнила и то, каким рассеянным он был, когда они пошли на первое свидание. У нее в памяти навсегда отпечаталась их свадьба и первая брачная ночь – и она казалась ей удивительной.

Но Мэгги помнила и другие вещи – плохие. Она помнила, как Джош выл нечеловеческим голосом и как на стене остались кровавые пятна. Она помнила его холодные руки на своей шее – ему что-то приснилось той ночью. Она помнила его глаза, когда он слышал петарды в соседнем дворе. Это были глаза раненого животного, которое в панике ищет укрытие и не может его найти.

И крики – о, она помнила каждый из них, помнила так ясно, будто они затихли секунду назад. Она ничего не могла сделать, пока Джош кричал, а когда она говорила с ним, он не слышал ее, но постоянно плакал и звал Артура.

Это Артур не давал Джошу покоя. Мертвый товарищ, который постоянно стоял между живым Джошем и его не менее живой женой. Иногда Маргарет казалось, что она видит его призрачную руку, которую мертвец упорно и терпеливо протягивал между ней и ее мужем. На ладони этой руки были обломанные ногти с черной каймой жирной вьетнамской земли, и эта рука грозила ей, как бы говоря: «Не отнимай его у нас, он наш и он остался с нами, там, на проклятой земле».

Поток ее тягучих, неспешных и беспокойных мыслей прервал телефонный звонок. В пустоте квартиры он показался ей выстрелом в висок. Маргарет вздрогнула и подошла к телефону.

- Алло?

- Мэгги, это ты? Это мама.

- Здравствуй, мама,- сказала Маргарет будничным голосом. Она еще не успела рассказать родителям, что Макс поехал к отцу, и теперь надеялась, что разговор этого никак не коснется.

Разговор, разумеется, был именно об этом.

- Мэгги, мы беспокоимся,- Маргарет тихонько хмыкнула в трубку.- Макс виделся со своим папашей, и чего ему это стоило. Как он сейчас?

- Поехал обратно к своему папаше,- выговорила она и устало прислонилась лбом к стене. Ну давай, добивай меня.

- Чтоооо? – трубка выдохнула звук «о» сплошным раскатистым басом, от которого, как Мэгги показалось, у нее в голове прошла вибрация.

- Мама, он уже совершеннолетний и сам решает, как ему…

- То есть, сперва этот… убийца разрушил твою жизнь, а сейчас разрушит и жизнь Макса? Закончит начатое, так сказать?

- Да пошла ты к черту!

Маргарет повесила трубку с такой силой, что чуть не оборвала телефонный аппарат. У нее тряслись руки.

Она прошла через комнату на задний двор, села прямо на крыльцо и достала из кармана мятую сигаретную пачку. Зачем-то повертела ее в руках, осмотрела со всех сторон и ловким, выверенным движением подцепила сигарету. Потом, с сигаретой во рту, Маргарет долго хлопала себя по карманам, пока не сообразила, что оставила зажигалку на столике в гостиной.

Зажигалка была тяжелая, настоящая Зиппо. На ней была изображена карта местности, а слово Вьетнам почему-то было разделено на два слога. Эту зажигалку ей оставил Джош: точнее, она просто забыла отдать ему ее, а потом, переехав в новый дом, так и не решилась вернуть. Зажигалка была ее ниточкой, которая хоть как-то связывала новую Маргарет с улыбчивой кареглазой девушкой из прошлого. Зажигалка согревала ее сердце.

Она несколько раз щелкнула колесиком (Зиппо была довольно капризной) и с наслаждением затянулась. Она и сама толком не понимала, почему так спокойно отпустила сына к отцу, хотя еще несколько лет назад клялась, что Джош больше никогда его не увидит. И вот, на тебе – оказалось, что Джош даже не помнит того, что произошло. И если поначалу Маргарет считала, что это просто дрянное оправдание, то после встречи с мужем она все же начала ему верить.

Небо над головой Маргарет понемногу затягивалось тучами, как бы деликатно намекая, что сидеть на крыльце ей осталось недолго. Летние грозы – зрелище прекрасное, но ты никогда не бываешь к ним готов. Казалось бы, еще минуту назад ты нежился под палящими лучами солнца, и вот уже тебя насквозь промочил холодный и резкий дождь.

«Интересно, а какие дожди идут во Вьетнаме?», подумала Маргарет, когда за шиворот ей упала первая капля.

Небо стремительно темнело.

***

Я не могу сказать, что я вовсе не замечал Макса. Наоборот, краем глаза я постоянно следил за ним и за тем, что он делает. К моему удивлению, парень справлялся неплохо – явно умеет водить машину и ухаживать за ней.

Ронни постоянно был с ним рядом, помогал советом, а кое-где и делом. Неудивительно: Ронни среди нас самый младший, а тут появился одногодка, которому нужна помощь. Я вздохнул – теперь Рон от Макса не отвяжется.

Я не задавался вопросом, почему Олли согласился дать Максу работу в гараже. Хотел ли он нас помирить или просто решил проверить, чего стоит мой сын? Мне это было безразлично. Я давно научился отметать лишние переживания и сомнения в сторону, сметать их в угол, точно пыль, расчищать пространство в голове для полезных идей и мыслей. И именно этим я сейчас занимался: раздумывал, с чего мне начать работу над салоном машины.

Двигатель и ходовую часть я уже привел в порядок – теперь нужно было поработать над внешностью моей лошадки. Возможно, если бы я задумался над этим, я бы заметил, что с начала работы над машиной кошмары тревожили меня чуть реже – но такого рода мысли были для меня слишком абстрактными. Я просто радовался тому, что мое самочувствие улучшается, но не пытался искать источник этого улучшения. Пусть все идет как идет.

- Привет,- сказал кто-то за моей спиной, и я вздрогнул. Я ненавидел, когда ко мне подкрадывались сзади.

Я обернулся и увидел Боба, который улыбался в свои густые усы с видом человека, задумавшего шалость. Все ясно.

- Пойдем, покурим,- со вздохом сказал я. Боб не отвяжется, уж я знаю, и за все года работы я научил распознавать его настроение, взгляд и ухмылочки. В этот раз мне досталось фирменное блюдо под названием «Пойдем-ка поболтаем кое о чем интересном».

Мы вышли из гаража, и я поежился. Солнце спряталось за неожиданно закрывшими небо тучами, и стало непривычно холодно. Боб тем временем хлопал себя по карманам куртки в поисках сигарет.

- Черт, Джош, не угостишь?

Я молча протянул ему сигарету, и он с наслаждением затянулся. Пока он дымил, я молча стоял рядом и разглядывал улицу перед нами. Небольшие дома, там и сям недорогие машины, а кое-где с криками и хохотом проносятся дети на велосипедах. Идиллия, мать его. Американская мечта.

- А твой пацан не промах,- Боб внимательно изучал меня, и в его лице не было ничего от шутника-добряка Боба. Такого Боба я знал, но он мне не нравился, потому что он был слишком проницательным.

Вместо ответа я пожал плечами, но моему товарищу этого было мало.

- Слушай, да что происходит? То ты сидишь в гараже, как сова на балках сарая, то вдруг тебе на голову падает родственник, а ты, вместо душевных объятий любящего папаши, играешь в недотрогу. Это как-то неправильно, что ли. Пойми, я не наезжаю. Просто хочу понять.

И я знал, что ему правда важно понять, потому что мы все были друзьями. И возможно, он расскажет об этом парням, а те, в свою очередь, будут думать, как мне помочь. Я не хотел этого, но голос в подсознании сказал: «А может ты, чертов упрямый ублюдок, хоть раз разрешишь людям помочь тебе, вместо того, чтобы вывозить все самому?»

- Заткнись, - процедил я, и к счастью, Боб меня не расслышал.

- А?

- Я не знаю, как объяснить, - мне вдруг стало душно, несмотря на прохладу вокруг.- Мы с Максом уже четырнадцать лет не общались, Мэгги меня ненавидит, а теперь, когда мой сын приехал, я только и делаю, что все порчу. Но я тоже устал, Бобби. Ты знаешь, как я устал? Когда дома тебе говорят «Улыбайся и будь хорошим мужем», когда на всех моих однодневных работах мне говорили «Улыбайся и будь хорошим продавцом», когда родители моей чертовой жены говорили «Улыбайся и будь хорошим зятем»? Но нельзя просто взять и сделаться хорошим мальчиком, когда ты убивал людей и когда тебя мешали с говном, и ты настолько в это поверил, что просто не можешь по-другому. Вот в чем беда, Бобби. Мне бы разобраться с тем, кто я есть. А уже потом разбираться с людьми вокруг.

Я выдохнул и достал сигарету, но Боб смотрел не на меня, а на кого-то за моей спиной. Я развернулся и наткнулся на взгляд Макса, в котором увидел то, от чего всегда старательно убегал.

- Только не надо меня жалеть,- бросил я ему и, не дожидаясь ответа, ушел. Где-то сзади до меня донесся приглушенный голос Макса и бас Боба, который что-то ему объяснял. Может, у Боба объяснения получатся лучше, чем у меня. По крайней мере, я надеялся на это.

***

- Убежал,- Макс проводил отца взглядом и с сожалением вздохнул. – Ну почему он никогда не говорит о таких вещах мне или маме? Или психует, или уходит в себя. А ведь чем больше я узнаю, тем больше я его понимаю. Черт, почему нельзя просто…

Боб положил ему на плечо тяжелую ладонь.

- Дай ему время. Поставь себя на его место: ты четырнадцать лет живешь один и вроде как привык справляться со своими кошмарами сам. А тут приезжает твой самый близкий человек, и все, что ты в себе прятал, всплывает наружу. Это как вскрыть гнойник. Вначале будет очень больно и очень грязно. А потом станет легче.

Макс недоверчиво посмотрел на дверь гаража, через которую только что прошел его отец. Казалось, будто за дверью ничего нет, только густая темнота, в которой изредка поблескивает металлическим светом что-то опасное и большое. Парень помотал головой, стряхивая налипшие мысли о ночных кошмарах и монстрах в шкафу.

- Ладно, - примирительно сказал он,- я просто останусь тут, осмотрюсь, привыкну. И папа привыкнет. Или нет. Не хочу загадывать, верно?

- Вот это подход,- Боб взъерошил ему волосы, и Макс вдруг подумал, что у того наверняка есть дети.- Пошли, будешь мне помогать. А потом вечером сходим с ребятами в бар. Любишь бургеры?

Макс вспомнил, как отец повел его в тот темный маленький бар, где подавали невероятные бургеры и где официантки улыбались ему, как своей первой любви. Это воспоминание окатило его теплой и приятной волной.

- Обожаю,- ответил он.