Солнце Парижа. Часть 3. Закат. Чужие

Глава I

В глубокой тишине капли воды, падая в жестяной таз, производили отсчёт времени. «Странно. Пространство может застыть, но время – никогда, – невольно приходила затёртая до дыр мысль. – Если появилась мысль – значит, я проснулся», – тут же прозвучал в голове следующий вывод. Через секунду Андрей понял – это был не сон. Состояние, из которого он вынырнул, походило скорее на потерю сознания.

Сбросив с себя мутную пелену, он сосредоточился на тиканье природных часов – капли падали и падали в таз, уничтожая даже не время – они уничтожали его, отсчитывая последние мгновения его жизни.

Открывать глаза он не хотел – как будто это могло оградить его от настоящего мира. «Как-то по-детски, – усмехнулся про себя мужчина. – Если не вижу, то этого не существует». Но его ирония длилась недолго, через секунду всё его тело охватила нервная дрожь. Он начал задыхаться. Глаза открылись. Андрей ничего не увидел, или, точнее говоря, его глаза на какое-то время утратили способность видеть.

Однако мозг видел, только совсем не то, что его окружало. Ему казалось, что он смотрел кино в тёмном зале синема. Кино, как ему и полагается, было немым – даже звуки клавиш под шустрыми пальцами тапёра не слышны. Только в зале Андрей был один. Плёнка стрекотала, иногда прерываясь. Она прерывалась всего на секунду, другую, но он знал, что за этими секундами стояли дни, недели, месяцы. Знал. Знал, но только понаслышке. Сознание прерывалось часто – подобно той самой киноплёнке. Однако прерываться оно началось не сейчас, гораздо раньше – там, за гранитным постаментом в Риме. Остался только стук женских каблучков и склонившаяся женская головка. Шёпот? Нет, это уже вспышки увядающего сознания…

А потом были тюремные госпитали, сначала в римском Реджина Коэли, потом в марсельском Шаве. Они вытащили его с того света – «белые» люди, люди в белых халатах и шапочках. Он открывал глаза и видел склонившихся над ним «белых» людей, они были заботливы – врачи, медицинские сёстры – он снова закрывал глаза, «белые» люди исчезали… вместе с его сознанием. Андрей даже чётко не помнил своего путешествия из Остии в Марсель в трюме корабля под охраной карабинера в форме и при оружии. Всё происходило как в мутном тумане, как перед глазами, так и в голове.

Вот только мучил его один вопрос, касающийся человеческой глупости: «Зачем?» Зачем лечить человека, если потом тут же предать его смерти?

В том, что его ждёт именно такой приговор, Андрей ни капли не сомневался. Но его всё-таки поставили на ноги. Наверное, это был нечастый случай, когда пациент молился о печальном исходе своего лечения. Однако судьба была к нему не слишком благосклонна. А может быть, проведение здесь было не при чём – всему виной природа – природа, наградившая его отменным здоровьем.

Он закрывал глаза, делая вид, что лежит без сознания, но разве врача тюремного лазарета можно обмануть? Ответ был очевиден, и убийца Андре Градоф предстал перед судом. Ему казалось, что он переживает сновидение: его помыли, одели в простенький костюм, на пару размеров превышающий его собственные габариты и начали возить на судебные заседания во дворец правосудия. Странное здание в его глазах: монументальное сооружение прошлого века с классическими колоннами и греческим фронтоном. В его представлении – подходящее место для проведения небесного суда над ним. Может быть, Наш Небесный Судья решил сэкономить время и силы? И провести небесный суд здесь и сейчас? На Земле? Всё равно приговор уже определён. И там, и здесь.

Андрей даже уже не молился Пресвятой Богородице, не видя в этом святого смысла. Всевышний простит? Это было Его неоспоримое право. Он всё видел, Он всё знает. Оставалось только ждать. Недолго? Или нет? Ответа у него (разумеется, у Андрея) не было: Франция стала для него вторым домом, но только вторым, а то, что второе… если у тебя было когда-то первое… – Андрей хмурился, вспоминая о Гельсингфорсе – …второе всегда останется непонятым до конца. Французы спешили – его даже не отправили в Париж, в судебный округ по месту преступлений. Однако сам судебный процесс по его делу тянулся вяло, долго, с перерывами. Как будто никто не собирался торопиться.

«Иначе и быть не может, – флегматично пожимал плечами подсудимый. – Своё рождается в своей земле и в своей атмосфере». Действительно, окружающий его мир был под стать происходящему.

В то, что он был обречён, никто не сомневался, тем самым вызывая к нему равнодушие: да и к тому же русский! На сочувствие Андрей мог не рассчитывать. Узника сразу поместили в камеру на полуподвальном этаже. За тот небольшой жизненный срок, что остался у заключённого, он вряд ли успеет заболеть туберкулёзом, резонно посчитал начальник тюрьмы. Железная кровать, стол и стул – вот и вся незамысловатая обстановка его временного, очень временного жилища. Даже окно отсутствовало. Неудивительно, что судебные заседания стали отдушиной для его существования, пусть и временного, очень временного. Андрея выводили в тюремный двор и надевали кандалы. Он не дёргался, терпеливо ожидая окончания трудов охранника. Узник медленно поворачивал голову из стороны в сторону, оглядывая двор. Предметы для восхищения в прямой видимости отсутствовали: четыре серых тюремных блока образовывали Андреевский крест, в месте стыка зданий высилась церковь, храм святого апостола Андрея Первозванного. Насмешка судьбы? Хотя это сейчас было неважно. Андрей пытался вдохнуть полной грудью – не получилось, сильная боль сжимала всё тело. Мужчина сразу обмяк и начал медленно оседать. Если бы не вовремя подхвативший его полицейский, то лежать бы его распластанному, насколько позволяли кандалы, телу на мощённой мостовой двора.

Набросив ему на плечи старую шинель, в старенький тюремный Рено его затащили уже двое – полицейский и санитар. На деревянной скамейке внутри фургона он восстановил дыхание. К тому же автомобиль завёлся не сразу: что-то громыхало и скрипело, но всё-таки, в конце концов, машина затарахтела. За это время Андрей уже пришёл в себя, чтобы осознавать происходящее вокруг.

Фырча и скрипя, чёрный фургон покинул тюрьму через распахнутые ворота. Андрей с любопытством уставился в зарешёченное окно. А посмотреть было на что. За окном проплыло странное огороженное сооружение: огромная деревянная рама с болтающимися вдоль столбов верёвками возвышалась рядом со стеной тюрьмы.

– Нравится? – подмигнул сопровождавший его полицейский, заметив интерес заключённого к необычной конструкции. Андрей не ответил, продолжая смотреть в окно, но, очевидно, надзиратель и не ожидал другого, понимающе кивнув.

Конечно, Андрей узнал сооружение или, точнее говоря, понял. Скрытый символ Франции? Символ, знакомый со времён Людовика Шестнадцатого и Робеспьера. Особенно почему-то для русских. Он зябко передёрнул плечами. Слава Всевышнему, полицейский не заметил невольного движения арестанта – шинель скрыла – Андрею не хотелось, чтобы француз заподозрил Бог весть что. На самом деле его не испугал вид гильотины – это была инстинктивная реакция на орудие своего умерщвления – узник уже смирился с этим и даже видел некие положительные стороны в таком виде казни: мгновенный удар, и его душа отойдёт к Богу. Что же, так тому и быть. Равнодушие к своей судьбе? И он ни о чём не жалел? Андрей даже не думал на эту тему. Всё было предопределенно. Возможно, свыше. Возможно, природой. Хотя природа тоже в руках Божьих. Равнодушие… Оно отразилось даже на его внешнем виде: узник отказался от цирюльника, и его лицо начинало постепенно зарастать жёсткой щетиной. Начальник тюрьмы только равнодушно махнул рукой: вряд ли растительность на лице русского помешает лезвию гильотины.

Старенький Рено не спеша прокладывал свой путь в потоке снующих машин и пешеходов, а путь лежал в сторону Старого порта, к Дворцу Правосудия. Расстояние было небольшим, но хаос марсельских улиц сделал дорогу намного дольше, вызвав скуку на лице надзирателя, а потом и вовсе дрёму. Но никак не потерю бдительности, что он тут же и показал, когда арестант приподнялся, гремя цепями. Приоткрывшийся обеспокоенный глаз полицейский наблюдал за русским. Тот увидел что-то в зарешёченном окне.

– Приехали? – Андрей качнул головой. Надзиратель оглянулся, посмотрев в окно. В коридоре домов виднелось классическое здание с шестью большими колоннами.

– Думаю, вряд ли тебе удастся попасть туда, – полицейский саркастически улыбнулся, – по крайней мере, в ближайшее время, – густые усы надзирателя топорщились вверх от столь превосходной шутки. Но непонимающий вид Андрея вынудил полицейского всё-таки пояснить, хотя и нехотя:

– Это здание городской оперы, – хмыкнул тюремщик.

Андрей опустился на скамейку, храм искусства исчез из вида.

– Что там сейчас дают? – узник безразлично скользил взглядом по стенам зданий, проплывающих за окошком фургона, он ещё успеет выучить детали дороги, это явно не последняя его поездка во Дворец Правосудия.

– Что там дают? – на этот раз усы конвоира топорщились от недоумения.

«Да, немудрено. Интересоваться репертуаром местной оперы на пути к гильотине?» – Андрей не мог не сдержать невольной усмешки. Но вряд ли полицейский заметил усмешку, промелькнувшую на лице арестанта, – тюремщик был слишком занят странным вопросом, заданным не менее странным русским.

– Что сегодня будут играть на сцене Оперы? – Андрей решил ему помочь, продолжая смотреть в окно фургона. Полицейский был не только бдительным, но и сообразительным служакой, он сразу понял, о чём речь.

– В твоём положении я бы не стал думать о таких глупостях, – недовольно пробурчал тюремщик.

– А почему бы и нет? – Андрей с удовольствием бы закинул руки за голову и вытянул ноги, но цепи и кандалы на запястьях и лодыжках не позволяли ему это сделать. – Так и не скажешь?

– Я не любитель праздного времяпровождения, – опять послышалось недовольное бурчание со стороны полицейского, но уже через несколько секунд он вдруг растянул толстые губы в насмешливой улыбке, не скрывая издёвки. – Но если ты так настаиваешь… Х-м-м, я обязательно узнаю и расскажу тебе, – конвоир, по-видимому, был доволен собою.

«Неприятный тип. К тому же вечно тыкает», – узник поморщился, но он был не в том положении, чтобы ссориться с невольным компаньоном.

И, конечно, усатый тюремщик не упустил возможности через пару дней поведать русскому о том, что в недавно отстроенной после пожара Опере поют «Сигурда» Рейера.

– О, Нибелунги! Неисчерпаемый кладезь для вдохновения! – иронично выдохнул Андрей.

«Странный русский, ему бы о себе подумать, а не об орущих бездельниках на сцене», – наверное, такая мысль отразилась на лице усатого полицейского. Но всё это произошло несколько дней спустя, а сейчас фургон со скрипом остановился, конвоир с лязгом отодвинул задвижку и распахнул дверь, выглянув наружу в ожидании конвоя. Полицейские не торопились, поэтому усатый тюремщик милостиво разрешил Андрею встать с лавки и постоять. В кандалах? Ощущения не лишены парадоксальности: в цепях тянет встать и размять ноги.

«Это как неистребимое желание вдохнуть в Марселе свежий воздух Средиземноморья, а всегда получаешь спрессованный сгусток тёплой каши, – флегматично заметил про себя узник. – Тёплый плотный воздух Ривьеры, пробуждающий желание подставить лицо колючим, но таким возбуждающим порывам ветра с Финского залива».

Но предаваться ностальгии по безвозвратно ушедшему ему не позволил появившийся, наконец, конвой из четырёх вооружённых полицейских. С узника сняли кандалы и сопроводили к боковому входу в здание. Всё-таки некоторые крупицы любопытства ещё оставались в заключённом: он рассматривал фронтон и колоннаду, так напоминающие архитектуру местной Оперы. Нет, Андрей был категорически против своего выступления на сцене Дворца Правосудия. Пусть это выпадет на долю… заключённый бросил взгляд на площадь перед зданием… на долю месье, памятник которому стоял перед Дворцом. Правда, кому теперь интересно его мнение? Впрочем, как и мнение этого застывшего господина.

– Кто это? – не удержался от вопроса Андрей, оглянувшись на уже «старого» знакомого.

– Адвокат. Его, кажется, застрелили, – ответ усатого полицейского с пухлыми губами отличался лаконичностью.

Безрадостные символы местного правосудия не предвещали ему ничего хорошего, взгляд заключённого бездумно пробегал по потолочным сводам, украшенным барельефами философов, мудрецов и богинь правосудия. Тем временем его завели куда-то под лестницу, где он оказался в маленькой комнатке без окон. Его сразу усадили на стул перед монументальным столом, за которым важно восседал не менее монументальный мужчина в мантии.

«Опять какая-то ищейка? Разве им было мало? Я же всё рассказал, – Андрей с кислой миной вспомнил тюремные допросы, на которых он или качал головой, или кивал. Андрей оглянулся на сопровождающих за разъяснением. – Или из прокурорских?» – но он ошибся.

– Твой адвокат, – усатый тюремщик кивнул в сторону мужчины за столом, – мэтр Фуше и его помощник, – только сейчас узник заметил в углу скучающего молодого человека с блокнотом в руке.

«Фуше? Однофамилец министра полиции Бонапарта? В этой земле всё наполнено символизмом, – у заключённого не иссякали причины сохранять кислую мину. – Забавно. Символы передают суть вещей, не зря наша эпоха родила символизм», – несмотря на трагизм своего положения, в его голове плыли какие-то мысли о неизменности принципов жерновов французской ойкумены со времён Великой революции: Мария-Антуанетта, Робеспьер и вот теперь – Андре Градоф. Глупые, конечно, мысли, но они возникали как неизбежная реакция – отвлечься от предчувствия близкой и неотвратимой смерти…

– У вас есть только полчаса, так что поторопитесь, – звук голоса полицейского отвлёк Андрея от размышлений о неизбежной бренности бытия. – Мы будем за дверью, – конвоиры вышли из комнаты, но двери до конца не прикрыли. Кто знает, что ещё может вытворить этот безумный русский?

Теперь узник мог сосредоточить всё своё внимание на оставшихся в помещении. При ближайшем рассмотрении мэтр Фуше оказался не такой уж монументальной фигурой – всего лишь эффект, создаваемый адвокатской мантией на его плечах. Сколько ему было лет? Вряд ли кто-нибудь мог точно сказать: может быть пятьдесят, а может быть, и все семьдесят. И причина этой неопределённости буквально красовалась на лице адвоката: расчёсанные на косой пробор седые волосы, густая окладистая борода, из-под которой виднелось белое жабо, на носу служителя справедливого правосудия восседали круглые очочки, дужки которых тонули в волосах, а в довершение всего – на его макушке красовалась ермолка с помпоном. Наверное, главная деталь в его облике, невольно притягивающая всё внимание.

«Опять забавно, – хмыкнул про себя узник. – Театральные одеяния как нельзя лучше подходят к представлениям, которые разыгрываются в этой Опере Правосудия. Не случайно они так похожи», – забавное наблюдение не сильно подняло его настроение.

В фигуре помощника адвоката Андрей не нашёл ничего примечательного: молодой человек в коричневом сюртуке беззаботно вертел головой, иногда позёвывая в ладонь, и даже появление подсудимого не вызвало у него особенного интереса.

Долго поразмышлять на тему справедливости современных судебных процессов Андрей не успел – его отвлёк мужчина за столом. Прокашлявшись, он представился и уведомил с печальным вздохом о своём назначении в качестве защитника месье Градофа. Несмотря на густую растительность, скрывавшую мимику мэтра Фуше, можно было безошибочно понять, что он разочарован таким поворотом своей профессиональной судьбы.

«Бедняга. Он боролся против такого назначения до последнего, – наверное, Андрей должен был посочувствовать ему, но, увы, не мог. – Вот почему мэтр Фуше тянул до последнего, так и не появившись в тюрьме», – впрочем, подсудимого мало волновали перипетии ещё не начавшегося своего судебного процесса. К тому же вряд ли Андрей мог пожаловаться на несправедливость выдвинутых против себя обвинений.

Мэтр Фуше отличался деловой хваткой и сразу взял быка за рога:

– Месье Градоф, полагаю, нам надо выдвинуть свою версию случившегося, – наверное, он должен хитро улыбнуться, но из-за растительности на лице об этом можно было только догадываться. – Надо найти истинного, ну или предложить кого-нибудь на роль на истинного виновника…

Подсудимый взглянул на помощника адвоката, тот явно не собирался вникать в умозаключения своего патрона, продолжая позёвывать и безразлично бросать взгляды на навязанного им клиента. Он как будто присутствовал на бессмысленной, но такой естественной процедуре, что отказаться от неё являлось бы кощунством. Пожалуй, такое настроение было настолько заразительным, что Андрей невольно почувствовал желание зевнуть. Однако мэтр Фуше ни в малейшей степени не чувствовал витавшего в воздухе настроения, продолжая излагать свои мысли:

– В материалах Вашего дела фигурирует некая мадам Гумилеф, – француз, не отрываясь от бумаг перед собой, поднял указательный палец вверх, словно совершил открытие. – Мы будем утверждать, что всё это совершила эта самая мадам Гумилеф, а Вы были всего лишь безвольной игрушкой в её коварных руках…

«Как он глуп, этот адвокат, – первая мысль, возникшая у Андрея, но только первая; вторая была более рассудительной: – Выдумывать линию защиты, даже самую глупую – это его формальная обязанность, его ремесло… Ремесло? На самом деле его ремесло больше похоже на шутовство, сочиняет свою партию для неизменной композиции фарса…»

– Ну как Вам такая версия событий? – мэтр Фуше замолчал, триумфально откинувшись на спинку стула и подняв взгляд на подзащитного. Но, очевидно, не заметил на лице обвиняемого явного удивления своим адвокатским искусством.

«Хотя в какой-то мере деяния его пронырливого адвокатского племени можно назвать искусством, – всё-таки вынужден был признать Андрей. – В этом разыгрываемом изо дня в день спектакле они хотя бы немного играют, – подсудимый наблюдал мэтра Фуше, поблёскивающего на подзащитного стёклами очков, – иногда от души».

Тем временем француз инстинктивно оглянулся на своего помощника – тот был уже привычен к такого рода сценам, поэтому изобразил сосредоточенность, уставившись в блокнот, кивая и даже прекратив зевать. Однако старания адвоката пропали даром.

– Ни о какой мадам Гумилеф я не слышал и ничего не знаю по делу неизвестной мне дамы, – Андрей озвучил уже надоевшую за время допросов фразу.

– Ну что же, месье Градоф, – мэтр Фуше оторвался от спинки стула и, вытянув прямые руки вперёд, упёрся ладонями в столешницу. Весь его вид выражал решительность. – Нечто подобное… – он хмыкнул. – Я ожидал услышать. Судя по протоколам Ваших допросов, уговаривать Вас бесполезно.

«Тогда зачем ты мне всё это рассказываешь? – равнодушие Андрея родило неслышимую реплику. – Впрочем, местный театр накладывает свои требования к подготовке диалогов».

Не дождавшись ответа от подзащитного, мэтр Фуше продолжил:

– В таком случае Вам придётся согласиться на признание Вас невменяемым, – адвокат разочарованно развёл руками и оглянулся на помощника, тот с готовностью закивал, оторвавшись от блокнота, в который он ничего и не записывал.

– А может быть, во всём признаться? – Андрей не удержался от провокации. – Добьёмся снисхождения суда, и получу четверть века каторжных работ где-нибудь в Кайенне. Как Вам такой план? – подзащитный должен был усмехнуться, но не успел, его перекосило от боли, пронзившей плечо. Пришлось поморщиться, стиснув зубы.

– М-да-а, – протянул мэтр Фуше, поморщившись вслед за своим подзащитным. – Думаю, за такое количество убийств, среди которых полицейский, двадцать пять лет каторги… – мужчина за столом с сомнением покачал головой. – К тому же, думаю, Вам хватит там и пары лет, чтобы отправиться в мир иной, – адвокат продолжал покачивать головой, добавив: – Если ещё выдержите плавание в Кайенну. В адских условиях.

«В лечебнице для душевнобольных меня залечат за те же пару лет, превратив перед смертью в настоящего сумасшедшего», – у Андрея был ответ, но озвучивать его он опять не стал: бессмысленно спорить о том, что никогда не произойдёт, в смертном приговоре он не сомневался. Неудивительно, что из его уст прозвучал равнодушный ответ:

– Как Вам будет угодно, – узник пожал плечами. – Я не возражаю.

– Ну что же, – мэтр Фуше, оторвав руки от стола, довольно потёр ладони друг о друга, – тогда приступим к этой версии случившегося…

Пронырливый француз, несмотря на возраст, проявил завидную активность: он что-то объяснял, что-то диктовал помощнику, что-то спрашивал у подзащитного. «Занавес поднят, спектакль начался», – Андрей прикрыл глаза, совершенно не вникая в умозаключения мэтра Фуше, узник наслаждался тёплым и сухим помещением. Но удовольствие закончилось довольно быстро: дверь приоткрылась, и в комнату просунулась полицейская фуражка, потом показалось лицо хозяина головного убора – усатого служителя закона с пухлыми губами.

– До начала заседания осталось пять минут. Пора следовать в зал, мэтр Фуше, – сообщил полицейский твёрдым тоном.

«Прозвучал последний звонок, – узнику оставалось только пожать плечами. – Публику просят занять места согласно купленным билетам», – хотя в отличие от публичного театра здесь места назначались.

В зал судебных заседаний подсудимый был препровождён под охраной четырёх полицейских, а они были ему сейчас как нельзя кстати: после беседы с адвокатом боли усилились, и он едва волочил ноги. Залом суда оказалась большая комната с множеством скамеек, расставленных в особом порядке, как и полагается декорациям на театральной сцене: партер для зрителей, боковые с ограждениями для подсудимого и его защитников, а напротив – для присяжных, и над всем этим царил высокий постамент с местами для суда и прокурора.

Дальше всё покатилось в установленном порядке: ввели присяжных, своё место занял прокурор в чёрной мантии и, наконец, благообразные судьи в красных одеяниях. А потом… потом Андрей почти ничего не помнил. Боль в груди, слабость в ногах, туман в голове не позволили ему «наслаждаться» происходящим процессом, он лишь иногда бросал подслеповатый взгляд в почти пустой зал: кого могло заинтересовать дело неизвестного никому грабителя и убийцы, к тому же какой-то русский. К тому же заседания часто прерывались из-за здоровья подсудимого, точнее говоря, из-за отсутствия этого здоровья. В конце концов, суду это надоело, и в процессе был сделан перерыв на несколько недель. До выздоровления узника или… до прекращения суда по причине ухода подсудимого к праотцам.

Начальник тюрьмы долго колебался в такой ситуации, но после четверти часа размышлений он всё-таки сделал выбор: заключённого перевели на второй уровень в камеру с окном и приставили тюремного фельдшера.

«Почему произошло именно так?» – столь естественный вопрос перед Андреем не стоял, он понимал: спектакль должен продолжаться. А какой спектакль без главного героя? Прошла неделя, вторая, третья. Состояние узника заметно улучшилось, во всяком случае, для того, чтобы проводить во Дворце Правосудия по несколько часов, хотя бы через день. Так Андрей снова вернулся в суд.

Ничего как будто не изменилось. Подсудимый продолжал играть роль безнадёжно больного, плохо говорящего и подслеповато щурящегося на этот свет. Наверное, это должно было сыграть на руку мэтру Фуше, его стратегии защиты. Может быть. Но Андрей об этом не думал. Ему хотелось спрятаться в защитном коконе собственной немощи. Подтаявший шар в голове стал чувствителен к внешним воздействиям. Подсудимый что-то говорил, часто невпопад, старался больше сидеть, откинувшись на спинку скамьи и прикрыв глаза. Насколько спектакль оказался убедительным для суда и присяжных, сказать было трудно, но что можно было сказать определённо – это то, что поведение Андрея не производило никакого впечатления на самого мэтра Фуше.

После перерыва в судебном процессе по делу Градофа бородатый адвокат в ермолке изменился. Точнее говоря, он потерял своё пусть и пустое, но такое неотъемлемое свойство, как бьющий через край энтузиазм в заранее провальных делах: в начале процесса он энергично опрашивал свидетелей; размахивая руками, взывал к присяжным; смиренно сложив ладони перед собой, обращался к судьям. Вся эта игра на публику была насквозь фальшива, но… но законы драматургии правосудия требовали своего.

Однако сейчас мэтр Фуше подрёмывал на своей скамейке около ограждения вокруг подсудимого. К удивлению не только суда, но даже самого Андрея. Только верный помощник регулярно тряс патрона за рукав, возвращая того к скучной и унылой постановке на сцене Дворца Правосудия. Теперь речи адвоката не отличались живостью и искрами высосанных из пальца экспромтов. К тому же мэтр Фуше старался всё меньше и меньше выступать; правда, иногда, когда адвокат всё-таки начинал говорить, его речь отличалось монотонностью и несвязанной пространностью. Можно было подумать, что его мысли заняты чем-то другим.

Андрей отнёсся стоически к таким изменениям в своём защитнике, ему даже не пришло в голову поинтересоваться причинами такого странного поведения мэтра Фуше. Но разгадка пришла неожиданно. Хотя, что это меняло в его судьбе? Ответ был ясен как божий день – ничего.

Уткнувшись лицом в ладони, сложенные на поручне ограждения перед собой, Андрей как будто задремал, поэтому не представлял интереса даже для охранников полицейских, стоявших рядом. А уж тем более для курьера, принёсшего в коротком перерыве между заседаниями какие-то бумаги из конторы мэтра Фуше.

Посыльный, ехидно бросив взгляд в сторону дремлющего адвоката, подмигнул помощнику:

– Трудный день, месье Роже? – как будто посочувствовал он.

– Угу, – недовольно пробурчал помощник адвоката, оглянувшись на патрона и удостоверившись, что он их не слышит. – Скорее славный вечер… и скучные дни…

– И где же? – паренёк-посыльный сдвинул указательным пальцем кепку со лба, в его глазах зажглось любопытство. Он огляделся вокруг: адвокат дремал, скучающие полицейские неторопливо перебрасывались словами, а узник… Стоит ли вообще обращать внимание на этого русского?

«Ещё не казнили, но меня уже как будто нет на этом свете», – Андрей не видел, но прекрасно слышал болтовню молодых людей рядом с собой.

– В него, – помощник покосился в сторону мэтра Фуше, всё-таки понизив голос, – вселился полуденный демон…

– О, запоздалая страсть, – закатил глаза посыльный. – У него, кажется, трое детей и жена…

– Жена? – молодой юрист еле удержался, чтобы не прыснуть от смеха, едва успев прикрыть рот ладонью. Подавив приступ веселья, продолжил: – Какая к чёрту жена? Ты бы её видел…

– Кого? Мадам Фуше? – теперь настала очередь посыльного сдерживать себя от смеха.

– О, мадам Фуше! – помощника адвоката не покидало легкомысленное настроение, скучное течение процесса как нельзя лучше располагало к этому. – Мадам Фуше, я тебе скажу, это настоящее марсельское чудо! Возбуждает нестерпимое желание посетить дом терпимости…

– И он нашёл себе какую-то кокотку, месье Роже? – посыльный снова приподнял сползшую на лоб кепку, подмигнув.

– Какую-то? Ты шутишь? – выдохнул помощник адвоката. – Я бы полжизни отдал, чтобы найти такую дамочку…

– Неужели есть кто-то, кто может так дорого стоить? – прозвучало плохо скрытое ехидство посыльного: то ли кто-то может обходиться слишком дорого, то ли жизнь у кого-то слишком дёшева. Заметил ли это его собеседник? Возможно, да. Возможно, нет, но помощник адвоката продолжил сплетничать:

– О, нет, – он оглянулся на патрона, тот спокойно сопел над бумагами, только с закрытыми глазами – чрезвычайно опытный мастер своего дела! – Ты бы видел эту красотку! Блондинка в кокетливой шляпке. О-ля-ля! – парень причмокнул губами, приложив ко рту сложенные вместе кончики пальцы. – Он увивается вокруг неё, как чёрт вокруг монашки…

– А она что? – прозвучал вопрос заинтересованного посыльного. Он явно решил воспользоваться случайной передышкой в беготне по городу, чтобы развлечься.

– Она? – молодой юрист с задатками старого шалопая продолжил свой рассказ громким шёпотом. – О, она! Это настоящая баронесса. Я видел пару раз эту даму. Лицо прекрасного ангела, носик, губки, милые веснушки, огромные глаза.

– Огромные глаза? – недоверчиво переспросил посыльный, приподняв козырёк кепки.

– Да, огромные глаза, – очевидно, рассказчик был так охвачен впечатлением, произведённым на него неизвестной дамой, что не замечал тонкой иронии собеседника. – И более того, похоже, что они жёлтого цвета…

– Да-а ну, – присвистнул посыльный.

– Вот тебе и «да ну». Да, они жёлтого цвета, – гордо подтвердил молодой юрист, словно речь шла о чуде света, свидетелем которого он так неожиданно стал.

– И баронесса? – посыльный продолжал недоверчиво удивляться.

– Да, настоящая баронесса, русская баронесса, – с ухмылкой превосходства ответил помощник адвоката, как будто имел непосредственное отношение к даме мэтра Фуше. – Патрон болтал что-то о труппе Дягилева.

– Она балерина? – хмыкнул посыльный.

– Не знаю, – пожал плечами молодой юрист. – Может быть. А может, нет. Но это не главное. Какая разница? Она прекрасна и без танца. К тому же, я читал в газетах, труппа Дягилева гастролирует в Монте-Карло…

– Да… Далековато от Марселя, – присвистнул курьер.

– Угу, но это тоже неважно, – отмахнулся помощник адвоката, он был слишком охвачен темой беседы, ему не терпелось поделиться своими впечатлениями хотя бы с кем-то. – Потом она слишком богата, чтобы танцевать на театральных подмостках…

– Тогда зачем ей этот… – посыльный перешёл на еле слышимый шёпот, – старый сморчок?

– Сам не могу понять, – пожал плечами молодой юрист, оглянувшись на патрона. – Но она смотрит на него с постоянным удивлением. Это немыслимо!..

– Откровенно говоря, я тоже смотрю на него с удивлением, – ехидно усмехнулся посыльный, бросив взгляд в сторону дремлющего мэтра Фуше.

– Да, конечно, – помощник адвоката даже не улыбнулся, он явно думал о своём, пропустив реплику собеседника мимо ушей, и вскоре продолжил рассказ: – Они почти каждый вечер проводят время в ресторанах и варьете, допоздна. Вот поэтому мэтр и спит на ходу при любом удобном случае…

– У них роман? – раздался бестактный вопрос от посыльного, на мгновение у него вытянулось лицо, чтобы потом тут же прыснуть в кулак.

– Чёрт их знает! – прошептал в ответ молодой юрист.

– Вас мучают сомнения, месье Роже? – посыльный ещё раз подмигнул собеседнику. – Вы хотя бы имя её знаете?

– Ну эта крупица знаний о ней мне известна, – хмыкнул помощник адвоката. – Её зовут Дария Беринг…

– Баронесса Дария Беринг? Никогда не слышал, – паренёк не скрывал своего ехидства в голосе.

– М-да-а, – задумчиво протянул молодой юрист.

«Месье Роже?» – Андрей приподнял голову, вперив взгляд в молодого юриста, как будто впервые его увидел. Но удивил его не молодой человек, а то, что он только что сказал…

Подсудимый давно… Давно – значит, никогда… Андрей старался следовать этому правилу. Правило столь полезное в жизни. Стоит ли думать о том, что было когда-то? Петербург… Империя… Гельсингфорс… Княжество Финляндское… Париж… Франция… Какая к чёрту Франция! Даша, Даша Звягинцева… Но… Но… Но её никогда не было, как и не было Петербурга и Гельсингфорса… Не было? А разве так бывает, что солнца не бывает? Подсудимый давно не думал о Даше – думать было нельзя. Пусть её никогда не существовало. Ведь и его скоро не будет. Но он был не прав, жизнь ещё не закончилась и настырно вторгалась в голову даже обречённому на смерть.

«Значит, белокурая красавица с вечно удивлённым лицом и моей второй фамилией вновь появилась на горизонте?» – Андрей как будто пытался прочесть на затылке этого месье Роже причины появления некой «русской баронессы Дарии Беринг». Возможно, помощник адвоката что-то почувствовал и оглянулся. Показалось? Подсудимый продолжал сидеть, уткнувшись лбом в руки, покоившиеся на ограждении перед ним. Однако подумать об этом месье Роже не успел – заседание суда продолжилось, мэтр Фуше открыл подслеповатые глаза… Глаза, глаза. Они обладают неповторимым свойством – буравить предмет, пытаясь раскрыть его сущность, но по своему обыкновению всё это напрасно. Никто ничего не увидит, и никто ничего не познает – нерушимое правило распространялось и на этот случай с Андреем: он не увидел ни пары плачущих глаз из зала, не узнал ответа к загадке о русской баронессе.

Однако правило на то и правило, чтобы иметь исключение. И это нерушимое правило распространялось и на случай с Дашей Звягинцевой…

Манерная дама, подперев милую головку изящной ручкой, затянутой в перчатку, внимала излияниям уже изрядно подвыпившего мужчины в возрасте. Ничего примечательного – только окладистая седая борода и круглые очки. Это мог быть, кто угодно. Но это не был, кто угодно – мужчиной, сидевшим за столом, был достойный мэтр Фуше. Только вместо столь узнаваемой ермолки на нём красовалась шляпа-котелок. Однако сейчас не это было главным, так считал, и не без оснований, почтенный адвокат. С высот своего опыта познания мира – малолетние глупцы ехидно называют это старостью – он не просто знал, он ощущал главный источник влечения между высоко духовными людьми, к которым почтенный адвокат скромно относил и себя – это внутренняя красота и недюжинный интеллект, коими он не был обделён.

В несовершенном мире почти невозможно встретить родственную душу, но иногда случаются чудеса, что и произошло с мэтром Фуше: он встретил именно такую душу, вернее сказать, она сама его нашла. Появление светской дамы в адвокатской конторе случайным образом совпало с началом участия мэтра Фуше в навязанном ему процессе по делу русского эмигранта. Она зашла в контору по какому-то никчёмному вопросу, связанному с приобретением то ли квартиры, то ли дома, но, узнав о беде своего бывшего соотечественника… О, чудо! Она оказалась родом из России… Случайная посетительница так вошла в положение бывшего своего соотечественника, что приняла самое деятельное участие в его судьбе, оказав денежную помощь почти бескорыстному служителю Фемиды. А потом… потом начались приглашения в рестораны, театры и варьете, и всё за счёт роскошной дамы. Но это было объяснимо: чтобы наслаждаться обществом столь выдающейся личности, коей являлся мэтр Фуше, можно было пойти и на более грандиозные расходы.

А баронесса Беринг – именно так она представилась – с удовольствием проводила время с именитым адвокатом, с неподдельным удивлением слушая его пространные рассказы о хитросплетениях судебных процессов, в которых он так триумфально выступал и, конечно, выиграл. Благодарная слушательница умильно аплодировала, поражённая его талантами. Хлопки ладошками, облачёнными в перчатки, звуков не издавали, но в голове блестящего адвоката звучали серебряными колокольчиками, приподнимающими его над землёй. К тому же пара бокалов красного вина способствовали возникновению чудес. Однако, как только разговор касался темы суда над Градофым, мэтр Фуше напускал на себя глубокомысленный вид – ему нечем было порадовать столь наивную в судебных перипетиях собеседницу. Она умоляюще заглядывала ему в глаза, но, увы, маститый адвокат только неопределённо пожимал плечами: «Странные эти русские. Они так стремятся помочь друг другу. Даже в самом безнадёжном деле», – только и мог вздохнуть адвокат, он не понимал природы этих выходцев с далёкого и… безнадёжного севера.

У мэтра Фуше опускались руки в попытке рыть землю носом, чтобы вытащить голову подсудимого из-под лезвия гильотины – он дружил с правдой жизни и понимал всю тщетность таких попыток. Но не оказать услугу, пусть и пустую, прекрасной даме было выше его сил. Врачебная комиссия признала месье Градофа полностью вменяемым. Линия защиты разваливалась на глазах. Не видел это разве только слепой и… прекрасная баронесса Беринг. Она ждала результатов. Но что мог поделать мэтр Фуше? Ведь он, хотя и выдающийся, но всего лишь адвокат.

Русская аристократка явно начинала нервничать. Её приоткрытый ротик и большие глаза с удивлением взирали на мэтра Фуше, но это было уже не восхищение, это было скорее недоумение: «Неужели такой величайший деятель юриспруденции не в силах решить столь никчёмный вопрос?»

Приближающееся фиаско мэтра Фуше не осталось без внимания его помощника – месье Роже. Соперник? Вот дьявол! Он не соперник, ни в малейшей степени! Соперник мэтру Фуше? Смешно, разве может этот старик быть ему, чёрт возьми, соперником? Но почему, почему она выбрала адвоката? Этого старого дурака? А не его? Почему? Ответ очевиден: она наткнулась на то, что попалось ей первым, ярким и… необходимым? Необходимым? Но этот старый идиот не может быть ей необходимым! Ни при каких условиях! Просто она не наткнулась на него. А он не посмел подойти к ней. А должен? Должен! Должен!

Мысли проносились в голове месье Роже, проносились безумные мысли. Почему? Объяснить он не мог. Точнее говоря, не хотел вникать в причины своей злости. Да, что там вникать! Всё плавало на поверхности: месье Роже никогда бы не посмел подойти к такой светской даме, и не подошёл бы. Но она общалась с этим! Этим мэтром Фуше! И это давало ему полное право попытать счастье с русской баронессой. Она невольно приобрела доступность. И он обязательно будет для неё лучшей парой. Хорошая идея! Чем отличается хорошая идея от плохой? Месье Роже знал ответ: хорошая идея тем и хороша, что всегда воплощается в сюжет. И сюжет получился у него… или у кого-то…

Мысль превратилась в действие: дверца медленно отъехавшего от ресторана фиакра неожиданно распахнулась, и на переднее сидение плюхнулся молодой человек. Даша изумлённо подняла глаза: перед ней возник молодой человек, тут же закрывший за собой дверь экипажа. Где-то она его видела, но только вот где?

– Месье, не думаю, что я нуждаюсь в Вашем обществе. Прошу избавить меня от Вашего присутствия, – дама высокомерно приподняла головку, взглянув в сторону тротуара.

– Нет, нет, не изгоняйте, меня. Прошу, – новоявленный попутчик молитвенно сложил перед собой ладони, лицо мужчины утонуло в роскошном букете роз в его руках. – Прошу. Это Вам, – он тут же протянул букет Даше, открыв лицо.

Даша ещё раз окинула его взглядом, благо освещение улицы развлечений Марселя позволяло: темноволосый симпатичный молодой человек лет двадцати пяти в потёртом костюме и шляпе с узкими полями. Тем временем извозчик притормозил лошадей и грозно оглянулся на нежелательного пассажира, явно ожидая указания от дамы.

– Что Вы можете предложить? – Даша не спешила просить извозчика выбросить мужчину из фиакра.

– Я Роже, Роже, – затараторил молодой человек, очевидно, боясь, что ему не позволят выговориться, – помощник мэтра Фуше. Работаю в его конторе. Вы туда заходили. Я могу быть полезен не меньше, чем сам мэтр Фуше, – месье Роже выдохнул с облегчением: он успел представиться, как он надеялся, с самой лучшей стороны. И заинтересовать русскую красавицу. В конце концов, он не был полным идиотом и догадывался, что загадочную баронессу интересовало что-то более существенное, чем пустое внимание болтливого дурака-адвоката.

Взглянув на извозчика, Даша покачала головой и махнула рукой вперёд. Тот пожал плечами: «Такая мадам может позволить себе любые прихоти», – экипаж покатил вниз по Каннебьер, оставляя позади сверкающие вывески отелей и ресторанов.

– Вы догадливы, месье Роже, – Даша улыбнулась и приняла букет, признательно приблизив его к лицу.

«В чём? – машинально возник вопрос у мужчины, но он тут же выбросил его из головы: – Какая разница? Ведь она позволила находиться рядом с собой».

Как это у него получилось? Он угадал с цветами? Или с чем-то другим?..

Негромкий стук каблучков домашних туфлей по крашеным половицам – Даша размеренными шагами мерила квартирку, что снимала в районе Старого порта. Ей нравилось, чтобы окна выходили на море. Хотя постоянно снующие рыбацкие шхуны и пароходики-сухогрузы явно не добавляли романтизма в пейзаж за окном. Однако она не была привередлива и довольствовалась малым, но не в главном. А главным сейчас было…

«Очевидно, от этого глупого адвокатишки толку никакого, он не сможет вытащить Андрея из петли», – поморщилась Даша, вспоминая мэтра Фуше. – Пьёт, ест, болтает без умолку, упиваясь своим самомнением, – женщина усмехнулась: – Даже в постель не пытается затащить», – такое наблюдение совсем не покоробило барышню возвышенных чувств… «Тургеневскую барышню», – меланхолично поправила себя героиня разыгрываемой ею же самой пьесы. А ей так хотелось, так хотелось, чтобы представление состоялось. «Ведь у Андрея всё получалось. Получалось? – она остановилась и посмотрела на католическое распятие, висевшее над кроватью. – Получилось, – Даша выдохнула. – И теперь его ждёт гильотина».

Она пока не могла объяснить – даже сама себе: как цинизм, ставший в последнее время как будто частью её души, мог вдруг так сменяться отчаянием загнанного в угол животного. А, может быть, её наглая решимость и есть порождение отчаяния?

«К кому воззову, Владычица? К кому прибегну в горести моей, если не к Тебе, Царица небесная? Кто плач мой и воздыхание моё благосклонно примет, если не Ты, Пренепорочная, надежда христиан и прибежище нам, грешным? Кто лучше Тебя в напастях защитит? Услышь же стенание моё и приклони ухо Твоё ко мне, Владычиц, Матерь Бога моего…» – шептала молитву Даша, глядя на распятие и неистово сжимая нательный крестик на груди. Ей хотелось упасть на кровать и рыдать, рыдать, рыдать. Хотелось, но она продолжала исступлённо читать молитву, постепенно глаза высыхали, отчаяние снова уступало место холодному цинизму, граничившему со святотатством: Пресвятая Богородица не бросит, Она обязательно поможет в моих делах! Мысли начали расчётливо вращаться вокруг главного в её жизни – судьбе Андрея.

«А этого навязчивого французика, как он представился?.. – она на мгновение задумалась. – Да, месье Роже. Этого месье Роже надо использовать, обязательно использовать, – Даша опять принялась шагать из стороны в сторону, от окна к кровати и обратно, постукивая друг о друга сжатыми до белизны в костяшках пальцев кулачками – Но только как? Как?» – гениальная идея не шла и не шла. А должна, обязательно должна…

«Святая Дева Мария! Неужели так возможно? – месье Роже чувствовал, что его ноги отрываются от грешной земли, и он уносится куда-то ввысь. – Да, несомненно, эта земля греховна по своей сути, ибо по ней ступают смертные грешники, такие как я, как этот старикашка мэтр Фуше. Оттого земля и греховна, и может замарать ангелов, – ему казалось, что он не шагает по лестнице, ведущей в его каморку мансарды, он летит, не касаясь скрипучих ступеней. – Прекрасная Дария плыла по воздуху, – молодой человек мечтательно улыбнулся, достигнув двери своей квартирки, – и, прикоснувшись к смертному, может приподнять его над землёй, – месье Роже вспомнил, как русская баронесса позволила на прощание поцеловать ему свою изящную ручку. – Интересно, у неё под манто скрываются крылья?» – он открыл дверь и вошёл в свою квартирку, всё ещё сопровождаемый романтическими грёзами.

Правило обязательного воплощения хорошей идеи в жизнь – если, конечно, она хорошая – сыграло в истории молодого человека свою роль в очередной раз: купил новый костюм и туфли – и всё в надежде на продолжение знакомства с прекрасной русской. И Святая Дева Мария была благосклонна к чрезмерно пылкому французу. И знакомство… О, чудо!.. продолжилось. Продолжилось, но только надо было оказать всего лишь небольшую услугу. Небольшую?..

Ирония провидения: на этот раз наступила очередь Роже нервно мерить свою комнатку неуверенными шагами, заложив руки за спину. Хотя вряд ли в этом было что-то необычное: сколько людей в Марселе нервно вышагивают в своих клетках с кучей бед и забот на плечах и в голове? Но Роже было наплевать на беды и заботы марсельцев, как, впрочем, и всех остальных соотечественников. Его волновала только своя судьба, которая должна круто измениться… если только удастся сделать невозможное.

Месье Роже взлохматил голову – и без того непослушные волосы стали дыбом, выражая состояние его мозга. Сегодня вечером истекал последний срок ответа из Парижа от президента республики на прошение о помиловании приговорённого к смертной казни Андре Градофа. В отказе молодой юрист не сомневался, умозаключения мэтра Фуше о политической невыгодности казни русского эмигранта: «Лить воду на мельницу кровавого большевистского режима?» – только раздражали своей беспомощностью. А завтра ранним, ранним утром казнь всё-таки должна состояться. Если только…

Месье Роже решился, и, подойдя к койке твёрдым шагом, поднял холщёвый мешок – подарок баронессы, из которого тут же выудил странные вещи, странные для себя вещи. Развернув самую большую из них, молодой человек кисло усмехнулся: «Правда, странные, – в своих руках он растягивал чёрную рясу православного священника. – Забавный маскарад. Интересно, как я буду выглядеть в таком наряде?» – месье Роже оглянулся на старенькое трюмо с большим зеркалом…

Мэтр Фуше был слишком тёртым калачом в коллизиях, возникающих на поприще благодарного ремесла адвоката, чтобы не разгадать суть вещей, а тем более самих людей, и его новоявленная знакомая – Дария Беринг не стала исключением. Через какое-то время он догадался, что её интерес к русскому на скамье подсудимых был далеко непраздным. Пара-другая хитроумных вопросов, и маститому адвокату удалось узнать истинную причину столь горячего интереса баронессы в судьбе его подзащитного.

«Да, конечно, – мэтр Фуше удовлетворённо откинулся на спинку стула, блеск стёкол его очочков бесстыдно отражали наслаждение от чувства понимания собственных способностей или, может быть, от третьего бокала бордо. – От его ловкости ещё никто не смог увернуться».

Он вырвал у неё признание – на самом деле мадам Беринг приходится сводной сестрой его подзащитного и теперь от безысходности отчаянно пытается хоть как-то облегчить участь обречённого брата. «Печальная история, но ничего поделать нельзя», – только и мог пожать плечами маститый адвокат. И неудивительно, что он согласился исполнить последнее желание приговорённого – исповедоваться у православного священника: «И где я найду этому Градофу русского попа? А потом ещё и провести в камеру к осуждённому?» – мэтру Фуше, откровенно говоря, надоело это полностью проигранное дело, впрочем, он не расстраивался: шансов выиграть процесс у него не было с самого начала. Но с другой стороны… С другой стороны, галантность по отношению к щедрой клиентке была ему не чужда – он не без оснований считал себя адвокатом от Бога! Точнее говоря, почти столичного уровня. К тому же всё складывалось, как нельзя лучше: по счастливому стечению обстоятельств двоюродным дедом одного из его помощников – Роже, был православный священник из Ниццы. Вот этот родственник и должен был выручить мэтра Фуше в столь затруднительный момент.

Бордовое бордо отличался отменным качеством, утиный паштет прекрасно дополнял вино своим нежным вкусом. Бокал за бокалом, и предсказуемый результат – расслабляющая лёгкость в голове, и даже воспоминание о недавней встрече с начальником тюрьмы стало приятным: «В конце концов, ему удалось уговорить этого напыщенного индюка допустить к заключённому для исповеди священника обязательно его вероисповедания», – глупенькая пьяная улыбка возникла на лице мэтра Фуше, когда он вспомнил, как подсовывал в бумаги на столе начальника тюрьмы пятьсот франков. На самом деле его улыбку вызывали другие пятьсот франков из тысячи, переданной ему мадам Беринг для подкупа главного тюремщика; эти банкноты осели в его кармане, так и не попав по назначению.

«Люди настолько наивны в надежде облапошить простака Фуше!» – посмеивался про себя адвокат, глядя на печальную баронессу. Но она была так печальна! Мэтр Фуше расчувствовался: ему захотелось утешить прекрасную русскую. Хотя… Хотя что-то заставляло его поморщиться, и это не был четвёртый – или пятый? – бокал бордо, это было что-то другое. Светская дама, сидевшая перед ним, блистала неземной скорбью, но что-то было не то. На какое-то время ему показалось, что эта северянка, несмотря на искренние переживания, отражающиеся на лице, наполнена куском льда – огромным и колючим куском льда.

«Наверное, всему виной холодные сапфиры в её ушах. Как лёд в её стране, такой прозрачно синий, – попытался объяснить себе мэтр Фуше внезапно появившееся ощущение, он всё ещё находился под воздействием окружающей атмосферы. – Или?..» – что «или» адвокат не успел поразмыслить – принесли засахаренные фрукты и кофе. И ещё кое-что.

«Надо спешить», – адвокат грустно вздохнул, глядя на десерт, только теперь он смог понять печаль, одолевающую даму напротив. Мэтр Фуше аккуратно сложил записку, переданную ему официантом, и положил её на стол. Мадам Беринг вопросительно взглянула на бумажку.

– Всё готово, – многозначительно закивал адвокат, – меня ждёт православный священник. И я всё сделаю, как и обещал, – он принялся за очередной бокал: в конце концов, священник может подождать, а тем более приговорённый к смерти. Теперь этому русскому точно некуда уже спешить. Время как будто замедлилось. Но медленное время совсем не даёт преимуществ в познании мира: детали вокруг не становятся ярче, а наоборот ускользают, становясь для сознания расплывающимися мелочами. Стоит ли обращать на них внимание? Тонкие дамские перчатки, длинные рукава короткого жакета, пилюли, появляющиеся из сумочки с серебряной пряжкой. Успокоительное? Можно понять женщину, теряющую брата, пусть и сводного. Мэтр Фуше отвлекался на знакомых посетителей ресторана, отходил в туалетную комнату. И какая разница над чьим бокалом проплывает широкий рукав. И что-то падает вниз. И, может быть, не раз.

Неудивительно, что слово «сопровождать» должно передавать отношения между людьми: галантный француз должен сопровождать молодую даму, так заведено обществом, но физиология всё-таки сильнее – баронесса Беринг поддерживала мужчину, выводя того из ресторана на улицу, и даже больше того – через несколько минут хрупкая дама пыталась помочь своему кавалеру занять место в повозке. Её сил могло бы и не хватить, но в коляске уже сидел мужчина, бросившийся на помощь. Пассажир был одет в рясу священника с болтающимся на животе большим крестом и странную круглую чёрную шапочку, натянутую на голову по самые уши – откуда было знать марсельскому адвокату, что шапочка называлась скуфьей? Хотя вряд ли в момент штурма препятствия, возникшего перед ним, мэтр Фуше мог заинтересоваться названиями деталей одеяний священнослужителей ортодоксальной церкви. Бородатый священник ловко справился с задачей и втащил адвоката в коляску. На прощание мэтр Фуше оглянулся на свою спутницу.

– Госпожа баронесса… я отправляюсь к… Вашему брату с этим… достойным святым отцом… – прощался заплетающимся языком адвокат, потом громко икнул. – Простите, мадам… Но Вы можете… на меня положиться…

Он посмотрел на женщину долгим взглядом: она была так прекрасна и так печальна, даже его мутное сознание поддалось её очарованию до такой степени, что в его замедляющемся мозге невольно шевельнулась крамольная мысль: «Северная красавица так покорена мною, что, может быть, всё бросить и укатить с ней в Ниццу?» Из-под полей шляпки на него пристально смотрели удлинённые миндалевидные глаза – откуда было знать марсельскому адвокату, что искусный макияж в сочетании с хорошей дозой вина может творить чудеса? Но северная красавица перевела взгляд на другого пассажира коляски. Смиренно опустив глаза, она произнесла странную фразу на русском. «Странную? – адвокат пьяно ухмыльнулся. – Можно подумать, что существуют нестранные фразы на этом странном языке». Он не отличался способностями к языкам: откуда было знать французскому адвокату, что прозвучала самая обыкновенная просьба: «Благословите, батюшка».

К удовлетворению адвоката священник ответил на французском:

– Бог благословит, – и перекрестил мадам Беринг.

Голос показался мэтру Фуше знакомым, но его ощущения растекались в пространстве, вызывая сомнения в любом наблюдении окружающего мира. Женщина, перекрестившись…

«Неправильно, надо слева направо, а баронесса крестится… Или…» – сейчас мэтр Фуше, стремительно теряя способность сосредотачиваться, путался даже в привычном католическом молитвенном жесте. Что же говорить о знакомых голосах, звучащих в голове?

Женщина, перекрестившись, поклонилась священнику, дверца за мэтром Фуше захлопнулась, и коляска медленно покатилась по мостовой, исчезнув вскоре в темноте позднего вечера. С Дашей осталась только молитва Пресвятой Богородице…

Киноплёнка, прокручиваемая мозгом, закончилась – Андрей снова видел темноту: «Да, это неестественно, – он усмехнулся или, скорее, машинально покривился. – Плёнка закончилась. На полотне должно появиться белое яркое пятно, как будто свет в тоннеле. Но оно не появилось. Темнота. Выходить никуда не хочется, – как-то плавно потекли мысли. – Почему бы им не отрубить мне голову прямо сейчас? Так было бы намного удобнее для меня, – ухмылка исчезла с лица. – Возможно, я не в состоянии оценить своего счастья. – Андрей поморщился, во рту появился кислый вкус. – Интересно, это ощущение приближающейся смерти? – мужчина тут же попытался отогнать мысли с неприятным вкусом. – В конце концов, ему можно позавидовать: не каждому дано знать дату своей смерти с точностью до нескольких минут», – Андрей попытался успокоить поднимающуюся изнутри дрожь. И уже начал понимать, что бессилен справиться с собственным телом. Его сейчас начнёт выворачивать наизнанку. Он всё-таки заставил себя встать с койки и медленно двинуться к жестяному тазу, стоящему в углу. Мутная взвесь, поднимающаяся внутри, начала достигать мозга, ещё немного и Андрей лишит достопочтенную марсельскую публику представления, где ему определена главная роль, отдав Богу душу прямо сейчас. Наверно, сюжеты самых талантливых представлений строятся на одном герое… или всё-таки героине?

Да, героиня. Даша Звягинцева. Милая Дарья Дмитриевна. Её никогда не было. Она всего лишь приснилась ему. Андрею почти удалось очистить разум от её присутствия. Почти. Когда адвокат передал своему подзащитному записку, написанную её рукой, то он понял, что все его старания пропали втуне. Искусственно созданные заслоны в сознании рухнули в одночасье. Она существовала, она продолжает существовать, она будет существовать – в этой жизни. Замёрзшая вокруг сознания ледяная оболочка трескалась и разваливалась. Значит, Даша останется частью этой жизни, а он – нет. Плевать на всех, на всю планету, на себя – всё исчезнет. Его жизнь исчезнет – так он думал, так он полагал, но был не прав, тысячу раз не прав: в жизни без него он всё-таки остаётся, и этим оставшимся будет вечно удивлённое солнце. Его солнце. Но это невозможно, Андрей почувствовал, что сходит с ума. Он наткнулся на таз, уши наполнились звенящим звуком. Мужчина сжал ладонями виски, боясь, что разлетающиеся осколки сознания разорвут голову. Но произошло чудо: раздался скрип поворачиваемого ключа и лязг открываемого засова.

«Неужели помилование?» – ещё одна мысль, подтверждающая его безумие. Людям свойственна вера в чудеса, в чудеса божественной силы, но люди, принимая обыденные вещи за предвестников чудес, додумывают их сами, следуя самой простой логике. И в тоже время, не замечая истинных проявлений высших сил, отдают должное только собственным хитроумию и удачливости.

Тяжёлая дверь с ржавым скрипом открылась, пропуская в камеру тусклый свет коридорных светильников. Неожиданное действо заставило осуждённого вернуться к жизни. Он повернулся к входу, подслеповато щурясь. Свет недолго проникал в камеру, силуэт массивной фигуры тюремного надзирателя закрыл дверной проём.

– К тебе пришли, – возвестил он мычащим голосом хронически не высыпающегося человека, – поздние гости, – тюремщик не скрывал своего раздражения. – Начальник разрешил, – наверное, надзиратель должен был поморщиться.

«Интересно, кем он больше недоволен? Мною? Или своим начальником?» – голова осуждённого начала проясняться.

– Проходите, месье адвокат. Будьте осторожны, месье адвокат, Вы можете испортить свою мантию. Эти тюрьмы, месье адвокат, такие отвратительные заведения, – в нарочито заботливом тоне надзирателя Андрей уловил плохо скрываемую насмешку. – А вот и…

– Достойное для тебя место, – зацепился заключённый, обретя дар речи. Ему надо было расшевелить себя, пусть и таким образом.

– Скоро и ты попадёшь в достойное для себя заведение, – надзиратель не остался в долгу. – А вот и святой отец, чтобы проводить тебя туда, – силуэт тюремщика исчез, пропуская в камеру две другие тени – посетителей.

«Странные они какие-то, – Андрей отогнал подступающее безразличие, заставив себя сосредоточиться на любых мелочах. – Один из них как будто должен быть батюшкой. М-да-а, адвокат говорил что-то насчёт исповеди, даже настаивал»…

Вернее настаивала через него Даша. Зачем это ей? Впрочем, тургеневская девушка, ей так положено. На самом деле чепуха. Какая к чёрту исповедь? Зачем? Если Бог есть, то Он всё знает, и уже поздно каяться, а если Бога нет, то тем более не имеет смысла разыгрывать комедию. Но условности есть условности, и если кому-то это принесёт счастье, то пусть будет так…

«Второй, наверное, сам мэтр Фуше», – Андрей уставился на керосиновую лампу, оставленную у ног посетителей надзирателем. В царящей темноте узник почувствовал себя мотыльком, зачарованно тянущимся к свету. Один из силуэтов поднял лампу, это движение далось ему с трудом, причина была проста – с трудом стоящий на ногах спутник, которого он вынужден был поддерживать. Тот тоже в рясе? И тоже с бородой? Андрей встряхнул головой: кто из них священник, а кто адвокат?

Мужчина – он всё-таки был священником, тусклый свет упал на большой крест на груди – осветил помещение и тут же рванул к койке, не забывая тащить за собой своего спутника. Через мгновение его ноша свалилась на заскрипевшую кровать, а лампа оказалась на столе.

– И что дальше, батюшка? – Андрей продолжал поддерживать в себе интерес к происходящему. Судьба решила немного развлечь его перед смертью?

– Я не понимаю на вашем тарабарском, – раздражённый голос срывался на фальцет. – Прошу! Говорите по-французски!

– Чудны дела твои Господни, – только и мог пробормотать Андрей.

– Что Вы там бубните? – в ответ прозвучало злое шипение священника. – У нас нет времени. Помогите раздеть его. Быстрее! – мужчина в рясе возился с одеждой своего спутника.

Оцепенеть в недоумении? Настойчиво выспрашивать? Позвать надзирателя? Чепуха! Зачем? Какая разница, что делает странный батюшка? Даже если он хочет пристукнуть адвоката. Безразлично: приговорённому осталось жить считанные часы, беды мира его уже не касались. «Так что, если батюшка разделит моё общество на эшафоте, мне будет не так скучно», – наверное, что-то в этом роде промелькнуло в голове Андрея, и через несколько секунд он помогал стаскивать с мэтра Фуше адвокатскую мантию.

«Зачем он надел её?» – вопрос возник машинально, но Андрей его не озвучил – зачем?

– Еле натянул на него. В коляске не слишком развернёшься, – посетовал, громко дыша, священник, но ещё пара рывков, и он выдохнул с облегчением, мантия была снята с адвоката.

– Отдайте ему свой пиджак и, давайте уже скорее надевайте этот чёртов балахон, – неподобающе сану выругался священник.

– Как там Ваши богоугодные дела, святой отец? – неожиданно раздался из коридора голос надзирателя.

Священник оцепенел; наверное, в своих вспыхнувших фантазиях он уже коротал время на эшафоте. У Андрея от воображения уже ничего не осталось – всё ушло в мир иной, раньше самого тела. Он бросился к ногам священника и громко забормотал молитву. Это быстро привело в чувство батюшку, и он нараспев грозно пробасил в сторону заглянувшего надзирателя:

– Раб Божий отправляется в мир иной. Побойтесь Всевышнего. Имейте сострадание к грешнику! – прозвучала грозная отповедь от мужчины в рясе, иногда отчаяние придаёт невиданную храбрость.

– Простите, святой отец, – очевидно, пристыженный священнослужителем надзиратель поспешил ретироваться, бормоча себе под нос что-то насчёт чрезмерного великодушия начальника тюрьма.

– Давайте, поторапливайтесь! – снова начал погонять священник. Правда, скорее, чтобы успокоить себя, Андрей спешил, как мог. Он поменялся пиджаками с адвокатом – благо костюм, выданный ему для суда, был Андрею велик на несколько размеров, лихорадочно схватил мантию, но почувствовал, как священник вытащил из кармана пиджака адвоката какой-то мягкий комок и пузырёк.

«Наверно, для чего-то нужны, – спрашивать не было времени, Андрей надел мантию и нахлобучил шляпу с большими полями: – Нелепое, конечно, сочетание, но для маскарада подходит как нельзя лучше», – ухмыльнуться Андрей не успел, священник неожиданно прикоснулся к его лицу.

– Сначала срезаем лишнее.

Узник прикусил губу, мужчина в рясе больно схватил его за бородёнку и быстро срезал её ножницами. Ножницами? Этот батюшка отличался хитроумием: орудие парикмахерского ремесла было плотно привязано к обратной стороне его креста. Быстро обкромсав растительность на лице Андрея, священник перешёл к следующему этапу.

– Потом аккуратно наносим сандарачный клей, – забормотал батюшка, и узник вдруг почувствовал, как его щёки и подбородок покрылись чем-то липким, появился лёгкий запах смолы и спирта. – Даём немного подсохнуть, – бормотал мужчина в рясе, отдавая себе команды, опять же явно для собственного успокоения. – Поправим важную деталь, – священник снял с узника преждевременно надетую шляпу и, взяв половину от мохнатого комка, вытащенного из кармана адвоката, натянул её на голову Андрея. Так приговорённый обзавёлся шевелюрой мэтра Фуше – длинные седые волосы свисали к плечам.

– Времени нет, будем клеить остальное, – мужчина в рясе приложил к лицу Андрея накладную бороду, чтобы тут же, слегка придавив её, придать заключённому новый образ. Лежащего на койке адвоката тоже не забыли, его также постигла небольшая метаморфоза: у него была укорочена борода и пряди волос, прикрывающие шею и уши. – Не забудем последний штрих, – священник снял с мэтра Фуше его очочки и нацепил их на Андрея. – И запомните, что Вы пьяны в стельку… – продолжил шептать мужчина, но его прервал Андрей:

– Простите, но от меня совсем не исходит запах, – это нельзя было назвать хладнокровием, всего лишь равнодушие обречённого.

– Она хитра как дьявол, – голос священника начал дрожать, наверное, от нервного напряжения. – У Вас в кармане пиджака фляжка с коньяком. Привилегия адвоката – его почти не обыскивали, я подложил… – мужчина не успел договорить, как Андрей уже выудил из-под мантии плоскую баклажку. Пара глотков, проскочивших внутрь, и пригоршня, размазанная им по лицу, установили безошибочный признак его состояния.

– Думаю, святой отец, за это время Вы могли уже благословить для отправки к праотцам целую роту, – прозвучал из коридора голос надзирателя. На этот раз для заговорщиков это не стало неожиданностью – они были готовы, изобразив идиллическую картину: двое мужчин – один в церковной рясе, другой в адвокатской мантии – укладывали на койку безвольное тело исповедовавшегося узника.

Пока надзиратель осознавал происходящее, «адвокат», раскачиваясь из стороны в сторону, подошёл к нему и протянул баклажку с ароматной жидкостью.

«Какой же истинный француз откажется промочить горло глотком коньяка?» – тюремщик не относился к исключениям из галльских традиций, поэтому он не заставил себя уговаривать, взяв из рук нетвёрдо стоявшего мужчины сосуд с живительной влагой, чтобы тут же приложиться к нему: «В конце концов, на койке лежал без девяти часов покойник», – надзиратель чтил не только народные, но и христианские обычаи, и он сделал ещё один большой глоток. А тут ещё произошло событие, выходящее за грань разумного: священник сунул в руку надзирателя двадцать франков. Невероятное чудо! Служители религиозного культа обычно собирают деньги, а этот… А этот с неподдельной печалью в голосе попросил не беспокоить несчастного.

«Он священник ортодоксальной церкви, а это другое… К тому же адвокат проиграл дело…» – тюремщик нашёл простое объяснение произошедшему. Но произошедшее не было лишено приятных моментов. В благодарность надзиратель хотел даже предложить мэтру Фуше помощь, но пока он запирал камеру, священник подхватил своего спутника, чтобы проводить того по тёмному коридору к выходу. Всё-таки тюремщик был существом благодарным, поэтому догнал посетителей: «Не стоит их бросать – могут заплутать», – хотя, откровенно говоря, это входило в его обязанности.

Дежурный на выходе из блока явно не разделял подъёма чувств своего сослуживца – барабанный стук по железной двери его каморки всколыхнул в нём волну недоброжелательства к посетителям в столь поздний час, а запах коньяка, исходящий от адвоката, только усилил его раздражение. И проявление его чувств не заставило себя долго ждать: дежурный, зло выругавшись, отворил входные двери с явным желанием взашей вытолкать неприятных посетителей. Он едва не забыл поставить отметки в их пропуска: если бы не напоминание коридорного надзирателя. «И, конечно, от него тоже исходил неприятный запах плодов провинции Коньяк», – редкий случай, когда так бесит, что кто-то обладает неприятным свойством, а ты – нет.

Схожая ситуация повторилась и на воротах тюрьмы. Караульный посветил в сторону странной пары: полупьяный адвокат в надвинутой на лоб нелепой шляпе и постоянно крестящийся священник в не менее нелепой рясе.

«Зачем только начальник даёт разрешения на пропуск таких цирковых персонажей?» – охранник поморщился от нахлынувшего раздражения. Он приоткрыл шторку, закрывавшую смотровое окно в калитке. Ничего подозрительного: только на противоположенной стороне улицы скучала одинокая коляска с поднятым верхом. Наверное, ожидала припозднившихся прохожих. А может быть, и этих посетителей тюрьмы Шаве. Караульный ещё раз поднял керосиновую лампу, чтобы осмотреть уходящих мужчин: «Приходили помочь приговорённому? Да, им самим помощь не повредит», – с таким мысленным посылом адвокат и священник были выпровожены за пределы тюрьмы. Под зорким оком караульного они, не торопясь, направились к коляске. Вскоре шторка смотрового окна захлопнулась: караульному надоело наблюдать за уходящими. Но другой взгляд – взгляд из глубины фиакра – никуда не исчез, он неотрывно следил за странной парочкой до последнего – до того самого момента, как мужчины запрыгнули в коляску. Там их ждала… Роже знал, что он не мог ошибиться, а она не могла обмануть его… Там их ждала баронесса Беринг.

Облик дамы в глазах появившихся мужчин был необычен, но именно в их глазах, точнее говоря, в их воображении, поскольку объект страсти всегда будет необычен в любом обличии: длинное шерстяное пальто, скрывающее фигуру, небольшая круглая шляпка с прямыми полями, надвинутая на лоб, воротник-стойка, закрывающий подбородок. Но эти две волнистые пряди! Они выбились из причёски и теперь так естественно падали на лицо, подчёркивая весь трагизм её ситуации. К тому же Даша то и дело нервно подносила руку к губам, словно целуя тыльную сторону своей ладони. Губы прикасались к ткани перчаток, раздражая кожу и возбуждая лихорадочную дрожь. Она поднимала, опускала взгляд, ей хотелось вовсе закрыть глаза, чтобы не видеть неторопливо бредущих к коляске странную парочку – Даша приоткроет веки, а мужчины будут уже с ней, рядом, но не смотреть на них – это было выше её сил – к ней шёл Андрей. Её Андрей!

Что касается мужчин, то чувства, охватившие их при виде дамы в фиакре, по своему эмоциональному окрасу почти не отличались.

«Святая Мария! – образ женщины заставил месье Роже на мгновение замереть. – Это… – романтический порыв кружил ему голову. – Это сошедшее с небес божественное создание!» – ради неё молодой юрист был готов на всё, к тому же это всё завершилось успешно – во всяком случае, так он полагал.

«Сатана или Всевышний! – Андрей ожидал увидеть Дашу, но не думал, что это произойдёт так скоро. – Кто из них шутит надо мною? – он пожирал её глазами. – Я не могу умереть, даже если смирился с этой участью. Не будет меня, не будет и её. Даже уйти из жизни мне заказано», – наверное, Андрей должен был горько усмехнуться или тяжело вздохнуть, или выразить что-нибудь в этом роде, он хотел было сжать её в своих объятиях и прошептать ей на ушко что-нибудь сентиментальное, но, увы, обстоятельства требовали от беглецов иного поведения.

Месье Роже (он же православный поп) схватил своего спутника за рукав мантии и прошептал:

– Изобразите пьяного и прикажите ехать на квартиру мэтра Фуше.

Изображать пьяного лже-адвоката Андрей уже привык, к тому же очки настоящего адвоката стали для этого хорошим подспорьем, создавая вокруг расплывчатый мир. Безвольно плюхнувшись рядом с Дашей, Андрей не заставил просить себя дважды.

– Милейший, гоните на мою квартиру… – для убедительности лже-адвокат громко икнул и тут же, обернувшись к даме, елейным голосом попросил прощения.

– Так куда везти? – обернулся к пассажирам недовольный кучер.

– Ко мне, – «адвокат» был недоволен не меньше. – Квартира мэтра Фуше, – фыркнул он.

Повернувшись к кучеру, месье Роже, усевшийся на переднее место, уточнил:

– Пожалуйста, на улицу Дюгесклен, семь, – а потом уставился на Дашу, неистово пожирая её глазами. Правда, со стороны всё это можно было списать на религиозный экстаз священнослужителя. Коляска тронулась.

– Месье Роже, я и мой брат Андре… – нервно сглатывая, начала Даша.

«Брат? – изумление длилось недолго, Андрей улыбнулся без опаски, улыбка утонула в накладной бороде и усах. Многогранник в голове завращался с безудержной скоростью, порождая вереницу догадок: – Значит, она влюбила в себя этого француза, убедила его устроить побег своему приговорённому брату. Наверно, так мне и удалось стать её братом, а ей моей сестрой, – он бросил на Дашу пристальный взгляд поверх очков. – Она изменилась? Неужели? Неужели за такое короткое время она смогла превратиться из наивной институтки…»

«В кого превратилась Даша?» – многогранник в голове вращался и вращался – грани блестели и блестели, однако ответа не приходило и не приходило. Или беглый заключённый был не прав? И никакого превращения не состоялось. Она была влюблённой женщиной. Обыкновенной влюблённой женщиной. Обыкновенной? Ему стало неприятно. Андрей почувствовал свою ущербность – ущербность как следствие зависимости, зависимости другого существа на земле от него самого. Невольно он стал причиной её безумия, ведущего к гибели этого милого существа. Пусть бы прекрасная барышня бросила его, пусть бы забыла о нём, пусть бы полюбила кого-нибудь другого.

«Нет, только не этого, – он покосился в сторону сидевшего напротив бородатого священника, продолжавшего сверлить своим взглядом милое существо в коляске. – Это невозможно, – Андрей поморщился, всё равно борода скроет любые проявления чувств на его лице. – Ни этого, ни другого, никого. У неё не будет никого, кроме меня. Не должно. Даже, если всё закончится печально, это будет нашей судьбой. Так должно быть», – цепочка лихорадочных мыслей крутилась по замкнутому кругу в пульсирующем мозгу, пока её не разорвал ряженный священник: он наклонился к уху Андрея и начал ему нашёптывать план действий по приезду в дом адвоката. Беглый узник в ответ только молча кивал.

Тем временем коляска рывками, пропуская припозднившихся прохожих, продвигалась по узким улочкам старого города, мужчины восседали как будто с постными лицами, благо маскировка позволяла – чего нельзя было сказать об их даме. Она тоже пыталась скрыть свои эмоции, однако получалось у неё это так неловко. Даша отворачивалась от своих спутников, стараясь смотреть в сторону – на проплывающие мимо здания. Дома уже готовятся ко сну? «Нет, они никогда не спят. Строгие и безликие, они за всеми следят, чтобы потом… – отвлечённые мысли должны были помочь ей успокоиться. – Потом? Потом они лепят из людей, как из мягкой глины, то, что в этот момент желает… – кто желает, она не знала, но определённо не Создатель. И даже парящая над городом где-то в вышине золотая статуя Богоматери храма Нотр-Дам-де-ла-Гард не могла убедить Дашу в обратном. Почему у московской гимназистки не возникало таких мыслей при поездке с отцом в Петербург? Те же здания в имперском стиле, те же классические площади, те же искусственные парки. Но в этом было что-то другое, и она знала: они равнодушно взирали на маленьких людей, на маленькую Дашу и не собирались никого лепить – это было излишне. Рождённый в Империи уже получил незыблемые каноны божьи и по внутренней своей природе следует им до конца жизненного пути, сопровождаемый безмолвными и монументальными символами. Необъяснимое явление: там, на далёком севере, дух оживляет монументы, здесь же камни двигают людьми. Странные мысли всплывали из глубины сознания – это было похоже на проявление помешательства. Впрочем, кто бы не сошёл с ума на её месте после всего пережитого? К тому же они ещё не достигли окончания безумного действа.

Однако долго удерживать взгляд на каменных соглядатаях Даша была не в состоянии, как и прерывистые рассуждения на темы, не имеющие к ней сейчас непосредственного отношения, не могли овладеть её рассудком. Она снова и снова оглядывалась на «брата». Господь Всемогущий! Как ей хотелось кинуться ему на шею, расцеловать каждую клеточку его тела, умереть в объятиях своего любимого – постыдное и греховное желание, но такое непреодолимое. Но разве может Всевышний внушить греховное желание? И так ли оно греховно?

Даша время от времени отводила пряди волос, ниспадавшие на глаза и щёки. Она не заправляла их в причёску, машинально отводила в сторону, то одну, то другую, а они возвращались и возвращались назад. Даша сосредоточенно следила за своими движениями. Но не только она. Ещё две пары мужских глаз – как бы они не притворялись – неотрывно наблюдали за дамой: догадывалась ли Даша, что сейчас для мужчин она являлась существом не из этого мира – существом, каждое движение которого вызывает удивление и восхищение. Они были трезвы и в своём уме, но всё-таки беглецов, только что вырвавшихся из центральной тюрьмы города, вряд ли можно было назвать людьми в здравом уме и рассудке в полном смысле этих слов.

Даша отвернулась, опустила глаза. Провела тыльной стороной раскрытой ладони по лбу, оба локона, обрамлявшие лицо, приподнялись, чтобы вновь одновременно упасть на лицо. Застенчиво взглянула на Андрея, печально улыбнулась. Подняла глаза на священника, улыбка стала… виноватой? Или ободряющей? И дающей надежду? А может быть… месье Роже только пожал плечами и закивал в такт плавно раскачивающейся коляски, однако долго кивать ему не пришлось – они подъехали к дому мэтра Фуше.

Лже-адвокат продолжил играть роль. Поднявшись и пьяно покачиваясь из стороны в сторону, он попытался поцеловать ручку баронессы, но, увы, промахнулся, и если бы не поддержка священника, то имел бы все шансы вывалиться из коляски. Помощь со стороны мужчины в рясе была не лишней, и когда «мэтр Фуше» выбирался на мостовую.

– У Вас в кармане пиджака ключи. Не забудьте, консьержа зовут Жак, – прошептал священник своему спутнику. – Будьте осторожны. Квартира на третьем этаже.

«Шёпот, шёпот, – Андрей запрокинул голову, на третьем этаже пятиэтажного здания горел свет. – Кажется, что эти голоса рождаются в моей голове. Как будто я сам веду себя по сюжету, – Андрей усмехнулся в накладную бороду. – Потом будет ночной поезд на Париж с вокзала Сен-Шарль», – в голове ещё звучал скороговоркой шёпот Даши при его неудачной попытке приложиться к её ручке.

«Вот только почему выдуманный сюжет так хорошо воплощается в жизни? – Андрей, достав ключ, отпирал входную дверь. – С другой стороны, что в этом плохого? – он вошёл полутёмный подъезд. – А может быть, мне всё снится? Только во сне возможно такое. Скоро я проснусь и снова окажусь в камере. В ожидании смерти», – беглец захлопнул за собой дверь, уверенно направившись к лестнице, располагавшейся за углом небольшого вестибюля. Полы широкого одеяния разлетались в стороны, чтобы через мгновение сворачиваться вокруг его ног, пытаясь замедлить его широкий шаг.

«Возможно, это похоже на жизнь – твоё окружение то разлетается в стороны, убегая прочь, то снова опутывают тебя, возвращаясь назад», – наверное, что-то пробежало в его голове, но заметил ли это сам Андрей? Вряд ли. Однако высунувшуюся из каморки физиономию пожилого мужчины в потёртом пиджаке он не мог не заметить. Консьержа в потёртом пиджаке…

В потёртом пиджаке. Люди опутывают, чтобы потом разлетаться в стороны. Время от времени каждый совершает такие поступки. Или, точнее говоря, наступают такие обстоятельства, которые заставляют каждого испытать центробежные силы и силы притяжения на собственной шкуре. Время от времени… И никто, и никогда не думает, что это может быть в последний раз…

Громко кряхтя, тюремщик открыл эту проклятую скрипучую дверь. Его обуревали противоречивые чувства: как сильно не выспавшегося – злость на проклятого заключённого: «Угораздило же назначить его казнь в мою смену», и как немного подвыпившего – жалость к несчастному грешнику: «Грех сердиться на отдающего Богу душу».

Осветив лампой камеру, надзиратель остался доволен: заключённый продолжал, посапывая, покойно возлежать на койке. В потёртом пиджаке.

«Действительно ли он виновен? – невольно возникала крамольная мысль. – Разве может настоящий преступник так спокойно спать в одном шаге от суда Божьего? – тюремщику даже стало жаль будить русского. – М-да-а, возможно, всё дело в том, что он русский. Это всё объясняет, – нашёл он причины необычного явления. – И религия у него… – надзиратель вспомнил не менее странного священника, исповедовавшего заключённого, – странная. Странная борода, странный крест, да и одеяние…» – надзиратель потряс головой, сбрасывая последние остатки сна: скоро должен прибыть конвой для сопровождения приговорённого к эшафоту.

С другой стороны, переживания, эмоции и иные душевные порывы не являются источником существования – служитель не самого притягательного заведения города решительно схватил за плечо лежащего мужчины: «Как это не печально, но ему пора, – он вздохнул. – Пора. Туда». Однако приговорённый никак не отреагировал на попытку разбудить себя. Надзирателю всё это надоело, он перевернул посапывающего смертника на спину и осветил того своей керосиновой лампой.

Ни у кого бы не возникло удивления, выронив он её из рук, но мужчина не выронил лампу. Как будто он видел на своём веку и не такое. Побелевшие пальцы судорожно сжали ручку лампы – вряд ли кто-нибудь сейчас был в состоянии разжать его хватку. На самом деле такого доводилось ему видеть не часто, точнее говоря, никогда: вместо заключённого на него смотрело незнакомое лицо пожилого мужчины с грубо обрезанной бородой. Хотя… Хотя, может быть, он его где-то видел? Но какая разница! Надзиратель поднял голову, пытаясь увидеть в углах камеры этого самого проклятого русского – тщетно, никого. Времени у тюремщика было в обрез. Закрыв за собой дверь, он ринулся, сломя голову к начальнику тюрьмы. Тот должен быть на месте – не каждый день происходят казни…

«Что… теперь… делать?» – звучал в голове праздный вопрос, но начальник тюрьмы его не озвучил – зачем? Бессмысленно – только показывать слабость перед дрожащим надзирателем. К тому же это был поверхностный вопрос, а мозг, как будто глубоко внутри, натружено работал над выходом из положения. Мужчина потёр похолодевший лоб: «Надо сказать, из безвыходного положения». Здесь он кривил душой: спасительная идея возникла у него почти сразу, как только его тело тяжело опустилось на койку рядом с мирно спящим адвокатом Фуше. Не узнать его начальник тюрьмы не мог. Сейчас в нём боролись чувства беззаветного долга и циничного прагматизма – но это длилось совсем недолго, уступив место лихорадочному страху перед прыжком с головокружительной высоты. Но дальше оттягивать прыжок было уже опасно.

– Беги к фельдшеру, – прозвучали не терпящим возражений тоном указания начальника тюрьмы. – Возьми у него шприц с сильным успокоительным, – он поднял взгляд на подчинённого. – У тебя на это пара мгновений. Фельдшеру скажешь, что русский не в себе, что его надо успокоить…

– Перед смертью? – в тусклом свете лампы мелькнула глупая ухмылка надзирателя.

– Шутишь? – нервы начальника не выдержали. Резко вскочив на ноги, он схватил подчинённого за грудки. – Шутишь, идиот? – злой шёпот должен был проникнуть в мозг неудачливого комедианта. Возможно, это и было так, но точно можно было утверждать, что ноздри начальника заполнились запахом спиртовых паров, и очередной приступ ярости стал неизбежен.– Запомни, остолоп, если у нас не получится, то ты… – он ткнул пальцем в грудь виновника свалившейся на его голову беды, – займёшь место исчезнувшего русского. Или это ты всё подстроил сам? – глаза хозяина марсельских казематов сузились. – Не так ли?

Царивший сумрак не позволил надзирателю увидеть всю ненависть в глазах начальника, однако нужды в этом не было – холодок, пробежавший по позвонкам и остановившийся где-то в районе паха, заставил дрожать поджилки.

– Я мигом, господин начальник, – надзиратель окончательно протрезвел и бросился к выходу.

– И смотри! Не приводи сюда самого фельдшера, – начальник поморщился. – И оставь лампу! – он снова опустился на койку и бросил взгляд на посапывающего адвоката.

– Да-да-да, – виновато затараторил тюремщик, кинувшись к столу.

– Скажи конвоирам, чтобы подождали, – прозвучал очередной приказ. – И принеси ножницы! – начальник бесцеремонно схватил спящего за волосы – от того никакой реакции.

– Обязательно, господин начальник! – выпалил надзиратель прежде, чем скрыться.

– Давай, поторапливайся! – подстегнул его командный голос.

Но вряд ли тюремщик слышал грозный возглас, его шаги уже раздавались в коридоре.

– Обо всём за вас надо думать, – пробурчал оставшийся мужчина, начиная успокаиваться, теперь он поверил: «Всё закончится хорошо».

«Вот только для кого?» – на этот вопрос отвечать не хотелось…

Глава II

«В одну воронку снаряд дважды не попадает». Знал ли месье Роже эту поговорку северян? Пожалуй, нет. А впервые услышал эту мудрость из уст прекрасной дамы, оказавшись в её гостиничных апартаментах. И при этом что-то почувствовал, и этим что-то была уверенность. Правда, французская – «одним камнем два удара» – могла внушить сомнения. Но знать мудрость и жить согласно ей – вещи разного порядка. К тому же, явление распространённое: отблески далёких земель так очаровывают, что теряешь голову, забывая о разуме родных краёв и отбрасывая интуитивную осторожность.

У месье Роже уже кружилась голова, хотя шампанского пригубить он ещё не успел: «К чему игристое вино? Когда… – он перевёл взгляд с бутылки в своих руках на молодую даму, сидящую напротив. – Когда передо мной явление, куда больше волнующее кровь».

Даша, подперев головку рукой, отстранённо смотрела в окно, словно что-то ожидая. Чёрное бархатное платье как нельзя лучше подходило к обстановке. Однако… Разве траур? Ведь они победили.

«Что она там увидела? – молодой человек мельком взглянул в сторону окна, но ничего, кроме чёрного бархата неба, не увидел. – И почему она не снимает шляпки?» – его взгляд снова сконцентрировался на собеседнице в чёрной шляпке с вуалью. Собеседнице? Но она молчала. Она молчала, но месье Роже постоянно вёл с ней диалог, пусть и безответный.

Впрочем, нет – он сам придумывал за неё вопросы и ответы: «Её вид многообещающий?» – невольная надежда. – «М-да-а-а», – но ответ звучал как-то неуверенно. – «Это только первое время, она ещё не знает меня…» – не замедлило появиться как будто здравое объяснение. – «Уже знает. Она знает, знает. Я совершил немыслимое…» – «Гордость за свой прыжок выше головы? И он даёт право на… – опять сомнение. – Не слишком ли самонадеянно?» – «Но почему бы и нет?» – еле уловимая прохлада, исходящая от Дарии, как будто ничего не значила. – «Чуть больше времени со мною, и она поймёт, обязательно поймёт, что все условности не имеют никакого значения для неё», – подбадривал он себя, доводя до полной уверенности. Или исступления?

– Там, на столике секретера, поднос с засахаренными фруктами. Прошу Вас, – её как будто отвлечённый голос прервал его диалог с самим собой. Она отвернулась от окна и смотрела на него. Сейчас взгляд русской можно было назвать отсутствующим.

«Нервное потрясение», – не заставило себя ждать простое объяснение, и он не спеша отошёл к нише, где стоял золотой шкафчик с резными фигурами атлантов. На откидной крышке секретера его ожидал серебряный поднос с десертом.

– И ещё, – она как будто вспомнила о чём-то важном. – Будьте любезны, принесите коньяк.

«Да, это нам, несомненно, поможет, – промелькнуло непроизвольно в его голове, пока он открывал дверки секретера в поиске напитка. – Странная традиция хранить коньяк в кабинетном шкафу», – но, наконец, его труды увенчались успехом, за очередной дверцей стоял хрустальный штоф с заманчиво темнеющей жидкостью. Месье Роже поставил сосуд на поднос и… не сумев совладать с собой, осторожно вынул граненую пробку, чтобы вдохнуть дурманящий аромат чуда, заключённого внутри хрустального куба. Это напомнило восточную сказку, по своему обыкновению, сулившую смельчаку неземное блаженство.

Разумеется, он придерживался светских манер – месье Роже воровато оглянулся в сторону «татарской Венеры»: нет, она не могла видеть его, как впрочем, и он её. «Татарская Венера?» – всплыли какие-то обрывки экзотических представлений о русских красавицах ещё со времён Наполеона III. Молодой мужчина разозлился на себя: «В голове… В голове… В голове творится сумбур, какая-то мозаика рассыпающегося мозга», – он злился, хотя и понимал бессмысленность выходить из себя по поводу своего состояния: после пережитого было бы неудивительно, если он сошёл бы с ума, а пока всего лишь только дрожащие руки и чепуха в голове – но мужской самоуверенности никто не отменял. Месье Роже поднял поднос с драгоценным грузом: «В конце концов, его должна ждать долгожданная награда за то немыслимое свершение, что удалось ему какой-то час назад перетащить из мира несбыточных идей в настоящую жизнь», – он вернулся к ожидающей его даме и гордо поставил поднос перед ней. Она удивлённо взглянула на него, как будто увидела его впервые. Месье Роже на мгновение замялся: он так и не привык к её взгляду.

– Пожалуй, Вам не мешало бы избавиться от Вашей бороды, – Дария как будто даже засмеялась. Да, странное ощущение: холодно удивлённые большие глаза и в то же время такие тёплые мягко изогнутые губы.

«Или наваждение?» – месье Роже машинально прикоснулся к накладной бороде. Да, рясу они выбросили в мусорный ящик, но борода так и осталась на его лице. Он улыбнулся в ответ и отправился в туалетную комнату. Сколько времени там провёл месье Роже, избавляясь от последнего атрибута священника? Много, очень много – во всяком случае, так он полагал, считая секунды – ему не терпелось оказаться за столом с русской красавицей. Нетерпение стоило ему дорогого: молодой мужчина буквально срывал с кожи искусственную растительность. Больно. Но он терпел, как и подобает настоящему кавалеру. Результатом стали красные щёки и подбородок с остатками клея на коже. Месье Роже пустился лихорадочно тереть лицо мыльной водой. Вода была холодной, и оттого процедура причиняла ещё больше страданий: тем не менее, разжигать газовую горелку ему было некогда – он слишком торопился, чтобы заниматься такой мелочью. Месье Роже поморщился, взглянув на своё краснокожее отражение в зеркале, но тут же попытался успокоить себя, вытираясь бархатным полотенцем: «Могу я себе позволить быть наполовину индейцем? – он даже усмехнулся. – У госпожи баронессы тоже получается какой-то половинчатый образ».

Всё-таки его мучениям пришёл конец, и кое-как приведя себя в порядок, месье Роже вернулся к прекрасной даме в своём первоначальном виде. Правда, и на этот раз он не избегнул весёлой улыбки Дарии.

«Что же, позвольте, я исцелю Ваши раны. О, мой доблестный рыцарь», – как будто прозвучало в его голове витиеватое объяснение её улыбки, и прекрасная дама сама направилась к секретеру, чтобы вскоре появиться с фарфоровой баночкой. Внутри оказался крем, который незамедлительно начал ложиться на его раздражённую кожу. Прекрасная русская как будто смеялась, когда он пытался целовать её пальцы, мешая Дарии растирать крем по его щекам. Цветочный запах, кружащий голову, мягкое обволакивающее ощущение – мужчине казалось, что её ладони растворились в субстанции, покрывающей его сознание. В его руке появился бокал с шампанским, но он сейчас не был уверен, что искрящийся напиток сможет вскружить ему голову – месье Роже давно уже потерял её.

Бокал был выпит им до дна – сверкающие искры сознания теперь переместились на весь окружающий мир. Потом был второй фужер. Многообещающая улыбка не сходила с лица Дарии. Она была так мила, и так нежна. Или ему так казалось? Это было непривычно. Почему? Месье Роже пьяненько улыбнулся. Он привык к другому: баронесса в домашнем платье вышагивала твёрдым шагом по комнате, диктуя ему правила поведения в обличии православного священника, а он прилежно записывал. Русская напоминала ему капрала, натаскивающего молодого новобранца. Даже её одежда походила на униформу: платье до пят застёгнуто наглухо двумя шеренгами больших пуговиц, воротник-стойка подпирался галстуком-жабо, а на прямые плечи с длинными рукавами фонариком просились какие-нибудь огромные погоны…

– Мадам, почему Вы не снимаете шляпки и перчаток? – эйфория настолько вскружила ему голову, что он посмел задать столь неприличный вопрос. – О, понимаю! Аристократизм! Но теперь, когда желание исполнено, и не нужно больше таиться, Вы сможете, наконец, нанять горничную для… – месье Роже попытался сконцентрироваться на мыслях о повседневных заботах прислуги, медленно переводя взгляд с шампанского на даму, но почему-то не мог сосредоточиться.

Дария молчала, только улыбалась. О, как она застенчива и скромна в роли безусловной победительницы. С бокалом шампанского! И он тоже не стеснялся: ведь у них будет ещё коньяк! Увы, не все желания сбываются: его голова, несмотря на неимоверные усилия, клонилась к столу. Он продолжал сопротивляться, однако предательский поступок со стороны баронессы окончательно успокоил его: она встала, взяла из рук мужчины бокал и, погладив по плечам, мягко положила его голову на стол. Умиротворённый француз закрыл глаза и провалился в мир грёз…

Стук колёс, стук колёс. Стук колёс ночного поезда – Даша теперь знала: это её любимый звук – ночной поезд, уносивший их из Марселя в Париж. Незабываемое ощущение, постоянно покалывающее изнутри – сродни чувству из далёкого детства. Маленькая Даша знала, любящий тебя святитель Николай обязательно положит на Рождество под ёлку волшебный подарок – чудо для детского воображения – жестяную коробку или мешочек с шоколадом и леденцами. Она жмурилась от удовольствия: прошло столько лет, а в её руках как будто тот самый бархатный мешочек с вышитым ангелом. Даша машинально провела ладонью по подолу своего бархатного платья. А там внутри… Там внутри прятались большие конфеты «Мишка косолапый»: миндальное пралине между хрустящими вафлями – предвоенный рождественский изыск. Вложенная в мешочек карточка с Эйфелевой башней сейчас бы вызвала горькую усмешку. Дама стряхнула с себя воспоминания: Даша знала, в нескольких вагонах от неё за ней следует подарок всей её жизни…

Встретились они лишь на вокзале Сен-Шарль – мимолётная встреча – сдвинув шляпу на глаза, он топтался у погасшего фонаря в начале перрона, ожидая её.

«Подходящая замена эшафоту?» – он ещё не мог поверить в случившееся с ним, вещи вокруг напоминали несостоявшуюся казнь: по только что отстроенным ступеням он поднимался и поднимался к вокзалу, вспоминая, что на этом месте когда-то было кладбище.

– Ну, что стоишь, раззява? – на него вопросительно смотрел носильщик.

«Какого чёрта! Чего тебе надо?» – шляпа топчущегося под фонарём мужчины поползла вверх, приоткрывая его злые глаза, но он вовремя сдержался: привлекать к себе внимание руганью, пусть даже в редком потоке пассажиров и провожающих было не в его интересах.

– Давай шевелись! Бери чемодан, не то этот остолоп всё уронит, – как будто продолжил носильщик, но Андрей, уже освободившийся от наваждений – сейчас они могли быть уже опасными – осознал, что усатый мужчина перед ним молчит, а злой голос принадлежал даме, стоящей за спиной носильщика. И этой дамой была… Даша. Его Даша. Да, он ждал именно её, но ожидание и появление чуда – вещи совсем разного порядка, посещение храма ещё не означает встречу с Богом.

Носильщик, сочувственно покачав головой: «Угораздило же тебя, дружище, попасть в услужение к такой мегере», протянул большой чемодан, у него оставалось ещё три: в руке и подмышках. Подобострастно закивав, Андрей схватил багаж и последовал за высокомерной «хозяйкой», не удостоившей его лишним взглядом.

Вскоре они оказались у вагона первого класса, и скучающий кондуктор, изобразив умильную улыбку, проверил билет у пассажирки и пропустил их внутрь. Процедура посадки рафинированной дамочки в вагон ничем примечательным не отметилась: носильщик и «слуга» торопливо прошли по коридору, чтобы засунуть бесчисленный багаж под диван и на багажную полку в указанном пассажиркой купе. При этом манерная дама, отвернувшись от них, прикрывала нос и рот платком – явный намёк на не самый приятный аромат, исходивший от представителей трудового сословия. И снова Андрей увидел в тусклом свете сочувствующую улыбку на лице носильщика. Хотя продержалась она недолго, и причиной её исчезновения стали четыре франка, упавших в круглую фуражку вокзального служащего.

– А это твой билет, бездельник, – дама сунула Андрею небольшую картонку. – Надеюсь, вагон второго класса сумеешь найти? – не дождавшись ответа нерасторопного «слуги», впрочем, она и не собиралась его слушать, молодая женщина брезгливо фыркнула: – Ступай.

Счастливый носильщик, торопливо засовывая чаевые в карман, подмигнул менее удачливому собрату: «Всё-таки неплохая дамочка, просто надо знать к ней подход», – подталкивая в спину «слугу», он начал проталкиваться к выходу из вагона. Так Андрей опять оказался на перроне. Но, правда, ненадолго: носильщик показал ему вагон второго класса, куда новоиспечённый… Кто он теперь?.. «Из прислуг мы, барин, – улыбнулся про себя беглец, укладываясь на жёсткую полку в пропахшем табачным дымом вагоне. – Госпожа у меня весьма бережливая, ни франка не дала», – несмотря на царившие вокруг шум и гвалт третьего сословия, Андрей надломился и заснул…

Но каждому своё: кому-то четыре франка, кому-то отставка от гильотины, а что же оставалось Даше? Она отвела кружевной платок от лица – на белом батисте, надушенном лавандовой водой, алело пятно: дама кусала губы в кровь, чтобы держать себя в руках, лицедействуя в образе вздорной дамочки – стоило ей это немалых усилий. Уснуть она не смогла, не помогли ни шёлковое постельное бельё, ни успокаивающий перестук колёс, ни сладковатый ромашковый чай.

Чуть забрезживший рассвет Даша встречала с томиком французских стихов в руках – новомодный парижский поэт.

«Томас Лаэрт», – она провела ладонью по тиснённой буквам на обложке, пытаясь унять дрожь в пальцах, хотя и понимала, что это невозможно. Ей казалось, что вся её суть покинула тело и витает где-то в соседнем вагоне. Рядом с ним. А с ней осталась лихорадка, бьющая её изнутри.

«Чужая жизнь, чужая смерть, чужая ночь,

Всё тот же снег – и не поднять ресницы.

Уйду во тьму… Всё та же ночь…

Всё тот же сон мне каждой ночью снится.

Мы все привыкли верить – должно так.

И должен я, но это глупо и порочно.

Я верю только в силу бытия.

В тоску, в метель и в смерть я верю точно.

Уехал поезд, опустел вокзал,

И только снег в фонарных бликах кружит.

Никто не ждет, не будет ждать, да и не ждал.

И никому никто давно уже не нужен,

– Даша читала случайно открытую в книге элегию: –

В тебе одной моя отрада,

Но где же в этом мире я?

Под пеленою снегопада

Тревожно спит душа моя.

И этот мир – лишь плод фантазий,

Надежд безумных круговерть.

Тебя в нем нет… меня нет тоже…

Реальна тьма, реальна только смерть».

«Совсем не то, не то, – Даша замотала головой и захлопнула книгу. – Скоро истекут шестнадцать часов путешествия, и мир станет совсем другим», – она поджала ноги к груди. Положив книгу на колени, она уткнулась в неё подбородком. Ей хотелось сжаться в такой плотный комок, чтобы частицы тела не могли дрожать. После того, как самое страшное закончилось, её сознание помимо воли начало рассыпаться. Даша потёрлась лбом о шершавую ткань обложки книги, сжала кулачки: «Нет, нет, ещё рано, рано. Надо собраться. Обязательно собраться. Осталось совсем немного. И будет другой мир».

Она заставила себя встать с дивана, привести в порядок в туалетной комнатке купе, переодеться к выходу в ресторан. Даша ничего не хотела, но чашка кофе на виду других пассажиров заставит её снова взять себя в руки: «Шестнадцать часов, и возникнет другой мир…»

«Странное явление: время и пространство как будто смешались в единую сущность, потеряв свои самости, – женщина намеренно туманила себе голову отвлечёнными мыслями, прихорашиваясь перед большим зеркалом в купе. – Время создаёт новые миры уже не в будущем, время гоняет тебя по пространству, забрасывая в не существовавшие ещё вчера вселенные, но на самом деле они существуют, просто тебя там не было. И ты как будто перемещаешься по времени, – она поправила маленькую шляпку с прямыми полями и вуалью. – Всё-таки в имперской моде что-то есть», – она удовлетворённо улыбнулась сама себе.

Прекрасная дама была недалека от истины по поводу теории относительности, однако ошибалась в другом – никакой нужды в шестнадцати часах не было. Всего в пяти минутах неспешного шага от скучающей красавицы, сжимавшей белой ручкой чашечку чёрного кофе, в вагоне второго класса осоловевшие мужчины прикладывались к большой бутыли пузырящегося домашнего вина, заедая ломтями тёмно-серого хлеба.

В этой же компании оказался и Андре – взъерошенный субъект из прислуги. На первый взгляд, неплохой парень в неплохом пиджаке, несмотря на ноябрьскую погоду, но со значительным изъяном – у него совершенно не было денег, впрочем, как и самого багажа. Но у слуги был слишком счастливый, хотя и не очень здоровый вид, к тому же он не походил на еврея – так что ему предложили хлебнуть жидкости, столь будоражащей внутренности простого человека. Но не беда! Ведь потом его зубы вонзились в хлебный мякиш, по вязкости напоминавший судовую замазку, чтобы, прожевав, присоединиться к оживлённой беседе и насчёт жидовского правительства, и насчёт банкирского прислужника Пуанкаре, и насчёт…

– А цены?! Цены?! – потрясал кулаками усатый рабочий в картузе. – За лучшей долей в Париж?! Где работа?! Вот он… – мужчина ткнул пальцем в Андрея, – вместо денег хозяйский пиджак заработал…

Туман от табачного дыма дурманил голову, заставляя думать об иллюзорности происходящего. Время и миры смешиваются воедино…

Пространство и время… Даша притронулась к португальскому пирожному на блюдце: песочная корзиночка и заварной крем слились в единое целое. Наверное, озарение промелькнуло в Дашиной головке: в теории относительности не хватает третьей вещи, и не самой пустяковой.

«Ну, конечно, – она готова была хлопнуть себя по лбу. – Я же не дала ему ни сантима. Как же он там теперь? – она вскочила с диванчика, готовая броситься из вагона-ресторана к нему, но в последний момент ей всё-таки удалось себя сдержать. – Как я там покажусь? Это у всех вызовет подозрение!» – и она опустилась на диванчик. С горьким сердцем она принялась за пирожное, но вкус его был уже не тот…

Разные миры, разные ощущения – даже если вы родились в одной колыбели… С каким сердцем в этот момент сидел на корточках Андрей, вряд ли мог кто-нибудь сказать – даже он сам. Мужчина находился в состоянии, когда исчезает время и пространство, а вопрос денег становится смешным и никчёмным. И он не находился под воздействием гашиша или морфия – всё гораздо проще и доступнее: молодое бурлящее вино произвело молниеносный эффект. Повинуясь непреодолимой силе мутной и кислой жидкости, под смех случайных попутчиков Андрей ретировался в вагонный клозет, где почувствовал метаморфозу: ему казалось, что его тело превратилось в бутыль, полностью заполненную бродящей субстанцией из кислого вина и хлеба. Его затворничество длилось довольно продолжительное время, но, к счастью, по завершению испытания на прочность больше никто не приставал к городскому слабаку до конца поездки.

За оставшееся время ему удалось кое-как восстановиться, чтобы уже стоять на перроне Лионского вокзала рядом с выходом из вагона первого класса в ожидании «хозяйки». Она не заставила себя долго ждать. Андрей увидел в проёме распахнутой двери губернскую учительницу женской гимназии: серая юбка из толстой ткани до пола, не менее серый жакет, отороченный плюшевым мехом, на голове тёмно-бежевая шляпка-колокол.

«Она как будто выходит из прошлого, – он не мог не покривиться. – Как будто барышня выходит на Выборгском вокзале, поезд Гельсингфорс-Петербург прибыл», – Андрей подскочил к Даше. Та растерянно крутила головой, сжимая в руках холщёвую дамскую сумочку.

– О, да, Андре! Как хорошо, что ты появился вовремя, – дама схватила его за руку. – Прошу, позаботься о багаже. Возьми носильщика и такси, – она вытащила из сумочки и сунула ему в руку несколько купюр. – Ты так бледен, – Даша сжала его пальцы.

– Не волнуйтесь, мадам, всё будет хорошо, – Андрей выдавил улыбку, покосившись на проводника, но тот не обращал ни малейшего внимания на непримечательную пару в столь обыденных заботах. И вопрос: «Почему пассажирка так изменилась с прошлого вечера?» не возник – «серенькая дамочка» не вызвала даже мимолётного интереса у железнодорожника.

Пока Андрей тащил с носильщиком багаж скромной парижанки, она успела перехватить торговца газетами и, бросив полфранка радостно вспыхнувшему мальчишке («Ещё бы! Цена-то – двадцать пять сантимов за экземпляр!»), выхватила номер «Le Petit Parisien». Прищуренные глаза лихорадочно бегали по заголовкам и колонкам утренней газеты. Наконец, её взгляд остановился на последней странице. Наверно, она удивилась – по вечно удивлённому лицу определить было трудно, но внезапно округлившиеся глаза «губернской барышни» говорили о многом, она даже замерла на какое-то мгновение, так что Андрею пришлось выйти из роли: непочтительно подхватив под локоток «хозяйку», втолкнуть её в старенький красный Рено, нетерпеливо пыхтящий в ожидании пассажиров.

Плюхнувшись на переднее сидение, «слуга» тут же вспомнил о самом важном:

– Мадам, куда едим сейчас? – он обернулся к «хозяйке». Дама оторвалась от газеты.

– Что? – на него смотрели непонимающие глаза. – Сейчас?

Ему не хотелось переспрашивать, он покосился на водителя, но тот только зевнул: он видел и не такое.

– Да? – она встряхнула головой, чёлка выбилась из-под шляпки, кончики волос неприятно ударили по глазам. – Ах, да, Андре! Сен-Мишель, гостиница «Де Лаваль».

– Сен-Ми-и… – начал Андрей, повернувшись к таксисту, но водитель прервал его, буркнув:

– Понял, не глухой, – тарахтя, автомобиль тронулся, покидая площадь перед вокзалом, дама снова уткнулась в газету – заметку она уже выучила наизусть. Весь путь Даша неотрывно смотрела на расплывающиеся буквы, её головка превратилась в колокол – пустота, исчезли даже мысли – только язык колокола бил безответным возгласом: «Как такое могло произойти?»

Что может рассказать газета? Только факты или… «Но, что «или»?», – пустота в голове – неважный советчик. Буквы в её глазах превратились в звенящие камертоны: сегодня в пять утра около марсельской тюрьмы Шаве был приведён в исполнение смертный приговор русскому эмигранту Андре Градофу, занимавшемуся разбоем и убийствами. Но страшная участь сломила закоренелого преступника, на эшафот его еле затащили тюремщики – сам он был не в силах – поседевший и постаревший мужчина. Начальник тюрьмы, проявив невиданное милосердие, сопроводил в последний путь раскаявшегося злодея лично…

– Тащи, тащи, – зло прошипел начальник тюрьмы. – Держи спину, идиот, – его лицо исказила злобная гримаса. Всё это предназначалось тюремному надзирателю, подпиравшему приговорённого с другой стороны. Его усы виновато свисали вниз.

«Столько лет безупречной службы Третьей республике!» – начальник с ненавистью покосился на подчинённого. О, с каким удовольствием он потащил бы этого идиота вместо… Теперь его ненавидящий взгляд был направлен на осуждённого: «Проклятый адвокатишка! Это всё из-за него! Из-за него! Всё, конечно, ясно: судейский проныра получил немалый куш за устройство побега проклятого русского. Надеялся крючкотвор проклятый выйти сухим из воды. Решил сыграть с нами злую шутку? Ну, так пускай ответит за свой розыгрыш сполна!» – начальник тюрьмы отмахнулся от помощи конвоиров, он сам лично приподнял осуждённого, чтобы волочить того по ступеням эшафота к гильотине.

Лица приговорённого почти не было видно: короткая густая борода, длинные космы волос падали на лоб.

«Пришлось повозиться с этим чёртом», – коротко остриженные волосы на шее напоминали начальнику о его практике в парикмахерском искусстве: как мог, он оголил шею осуждённого, чтобы не раздевать его для гильотины.

– Давай, поторапливайся! – прикрикнул начальник тюрьмы на палача, поморщившись. – Нечего устраивать здесь шапито! – он нашёл следующий объект для своей ненависти, оглядывая немногочисленную толпу зевак, окружившую эшафот, несмотря на столь ранний час. – Зачем делать из несчастного куклу для развлечения?

«Что-то сегодня начальник излишне чувствителен», – палач недоумённо пожал плечами, но спорить не стал, взявшись за дело.

«Утро сегодня странное, – не мог не заметить палач, укладывая осуждённого на доску гильотины. – Этот больной русский довольно тяжеловат», – но подумать о странных превращениях, происходящих со смертниками, он не успел: на него снова начал покрикивать начальник тюрьмы. К тому же тюремный надзиратель суетливо крутился вокруг, пытаясь помочь палачу, но его помощь только мешала, вызывая раздражение и невольное желание у «слуги смерти» побыстрее завершить экзекуцию.

Косое лезвие бесшумно упало вниз. Почти одновременно с падением головы приговорённого в плетёную корзину – наследие ещё Великой революции – раздался облегчённый вздох начальника тюрьмы: «Дело сделано. Безупречная служба Третьей республике продолжается, – он нашёл даже силы улыбнуться. – И Четвёртой, и Пятой… Республик много – тюрьма одна»…

Глава III

«Пути Господни неисповедимы», – наблюдение избитое, но обычно вспоминают о нём, когда встречаются с чем-то невероятным и обязательно неприятным. Почему неприятным? Грех высокомерия неискореним – всё приятное смертные приписывают себе. Обычно…

Париж город огромный и город как будто вечный. Однако пространство и время – понятия относительные. Думала ли об этих категориях Мари? Та самая четырнадцатилетняя сестрёнка инспектора Мартена – парижского полицейского, погибшего в Риме при задержании грабителя из русских эмигрантов.

С того времени для Мари прошла целая вечность, для города – одно мгновение, Париж уже окутал 1944 год. Мари почти не вспоминала о брате, она и себя не помнила: «Сколько воды утекло с тех пор. Да и преступник предан земле почти двадцать лет назад».

Город огромный. Правда, в нём часто не находилось места бомбам то и дело промахивающихся бомбардировщиков союзников – не нашлось приюта в самом Париже и для Мари: женщина с двумя детьми жила в Булонь-Биянкуре, заводском предместье города. Спеша по грязным мостовым с работы, казалось, что попадаешь во времена, предшествовавшие перестройке города бароном Османом. Кажется, кажется…

Конечно, торопливо перешагивая через апрельские лужи, Мари была далека от размышлений о реформаторе столичной застройки эпохи Наполеона III. Район отличался низкими ценами на жильё и близостью к заводам Рено. Впрочем, беды и заботы конвейера по сборке узлов трансмиссии были также далеки от её дум. Сейчас все её мысли крутились вокруг нового старшего инженера, появившегося в цеху.

Ей показалось… Показалось? Она была уверена, тысячу раз была уверена, что уже видела его. Сейчас ей не хотелось признаваться, где и когда это было: «Это было невозможно. Прошло столько времени, к тому же он давно мёртв. Должен быть мёртв!»

Она же видела собственными глазами… Должна была видеть… Если бы не ладонь тётушки Мадлен, закрывавшая ей глаза во время казни. Выпрыгнув из окна комнаты, куда парижских родственников убитого инспектора Мартена на время суда поселила марсельская прокуратура – благо, что жилище находилось на самом нижнем этаже – девочка крадучись увязалась за тётушкой, но опекунша всё-таки отловила непослушного ребёнка на площади перед тюрьмой.

Однако в зале суда ребёнок хорошо рассмотрел бандита и убийцу брата. Она неотрывно смотрела ему в лицо, смотрела и смотрела, как будто пыталась испепелить его своей ненавистью. Убить его своими чувствами ей не удалось, но запомнить – запомнила она его на всю оставшуюся жизнь…

Спешащая женщина вовремя успела схватиться за водосточную трубу: её нога заскользила по мокрым булыжникам: «Дьявол! – ругнулась Мари про себя. – Не хватает ещё порвать ботинки!» – её мысли отвлеклись от…

Сохранив равновесие, Мари продолжила свой путь: «Отвлеклась от чего? – она попыталась вернуть равновесие и мыслям. – Ах, да! Этот инженер. Он как две капли воды похож на казнённого убийцу брата, только постаревшего… Странное совпадение», – нет, всё-таки в голову лезли глупые мысли, не имевшие никакого серьёзного отношения к заботам вдовы капрала, погибшего в Арденнах ещё в сороковом. Ей надо было отоварить продовольственные карточки. Она как будто выкинула из головы нелепые подозрения – они её не забавляли…

Не удалось. Иногда бросая случайные взгляды на проходившего мимо инженера, Мари не могла избавиться от наваждения, что уже видела его. Когда-то.

«Усталость», – возникало простое объяснение, и женщина принимала его, не задумываясь. Да, чепуха, но эта чепуха непроизвольно заставляла обращать внимание на неприметные вещи, происходившие вокруг появившегося в цеху мужчины. Правда, необычных явлений вокруг него, на первый взгляд, было не так много. Его фамилия – Беринг. Немец? Однако по-немецки он говорил, хотя и с небольшим, но всё-таки акцентом. Мари и сама не отличалась глубокими познаниями в тевтонском, однако за четыре года оккупации научилась отличать австрийское произношение от эльзасского.

Мари трудилась на заводе Рено заведующей складом: ящики, баллоны, коробки. Она что-то выдавала, что-то принимала и всё записывала в толстые журналы учёта. Но ящики, баллоны и коробки были слишком тяжелы для женских плеч и требовали сильных рук. И министерство промышленности Третьего рейха проявляло неподдельную заботу о нуждах предприятия, снабжавшего вермахт тысячами автомобилей. Для тяжёлых и грязных работ – разгрузка и погрузка прибывающих грузовиков и эшелонов – выделялся не один десяток военнопленных. Неудивительно, что среди них было немало русских – оборванных, измождённых, голодных. Мари казалось, что по сравнению с ними она могла назвать себя Геркулесом. По-человечески ей было их жаль, но жизнь есть жизнь – каждому своё – вдове с двумя детьми и без того хватало переживаний. Женщине совсем не хотелось сталкиваться с заключёнными, когда они ворочали грузы на её складе. Однако работа есть работа, что и принуждало Мари приглядывать за имуществом. Вот почему она случайно, мельком увидела, как инженер Беринг вполголоса переговаривался с пленными русскими. Завидев вошедшую женщину, он тут же замолчал на полуслове.

«Он знает русский? – удивлённый взгляд Мари проводил мгновенно ретировавшегося мужчину. – И к тому же высокомерен», – инженер так быстро покинул комнату, что даже не поздоровался с ней. Странный человек.

Странности, странности… Одним из вечеров, топая от заводской проходной домой… «Поздно уже. Соседка опять будет ругаться, так недолго и лишиться её присмотра за детьми»… Мари неожиданно увидела инженера, неторопливо подходящего к чёрного цвета автомобилю.

«Конечно, Рено», – не могла не заметить про себя Мари – конечно, с долей ехидства. Из машины выскочила дама в длинном шерстяном пальто и шляпке без полей. Она обняла инженера за шею, они коротко поцеловались, и он галантно открыл перед ней дверь автомобиля. Проезжавшая мимо машина осветила лицо дамы.

«Красивая, – Мари успела рассмотреть внешность подруги Беринга. Или жены? Светлые волосы, прямой нос, большие глаза, удивлённо приоткрытый рот. – Ухоженная. Туфли-лодочки», – Мари поморщилась, потом, тряхнув головой, продолжила свой путь. В конце концов, жизнь удачливых счастливчиков всегда будет объектом чужого интереса… «Если, конечно, нет других забот», – хмыкнула женщина, стараясь внимательно смотреть под ноги. Из-за этих проклятых бомбёжек она давно позабыла, что такое освещённые улицы…

Дни шли за днями, и неделя за неделей, а апрель сорок четвёртого всё никак не заканчивался – так казалось Мари. Впрочем… Спешить жить? Зачем? Впереди не ожидало ничего радужного. Даже мысли о возможном окончании войны не радовали её: так и будет ходить на завод, так и будет растить двух сынишек, так и будет еле-еле сводить концы с концами.

Время равнодушно стучало по сознанию. Или само сознание отстукивало время? Но однообразный стук был нарушен неожиданным происшествием.

Ничто не предвещало беды. Всё шло своим чередом: военнопленные заведённым порядком разгружали прибывший вагон, Мари принимала документы от сопровождающего груз. Заключённые покинули склад, и кладовщица занялась пересчётом принесённых ящиков с деталями. С толстым журналом в одной руке и облупившимся карандашом в другой она погрузилась в сферу учёта, устранившись от остальных забот.

Однако её внутреннее уединение вскоре было нарушено: на склад неожиданно ворвались немецкие солдаты. Озлобленные лица с надвинутыми на лоб пилотками, тыкающиеся во все стороны стволы автоматов, гортанные команды, разлетающиеся туда же. Мари в ужасе прижалась всем телом к стене, надеясь слиться – даже не слиться – просочиться сквозь крашеную поверхность. Но такую возможность они ей не предоставили: один из немцев, схватив женщину за шиворот, бросил её на пол. Мари инстинктивно завизжала, упав на локти и колени. Перед её взглядом маячили грязные сапоги, но немец решил расширить ей обзор: он сорвал с Мари суконный берет и, схватив женщину за волосы, запрокинул голову женщины назад, уставившись ей в глаза.

– Где они? – в лицо Мари летела слюна рассвирепевшего немца, маленькие свиные глазки буравили несчастную. – Где они?

– К-к-кт-то? – дрожал не голос и даже не тело – вибрировала сама душа.

– Кто-о? – повторил немец. Казалось, что он хотел не только просверлить её взглядом, но и проткнуть своим криком ей уши. – Кто? – но, решив, что это может не возыметь нужного эффекта, для придания убедительности своим словам он пару раз сильно ударил женщину наотмашь по лицу. Голова Мари безвольно дёрнулась из стороны в сторону.

– Я… Я ничего… – задыхаясь, она пыталась ответить. – Ничего не знаю, – её всхлипы грозились перейти в рыдания.

– Повторяю ещё раз, – немец снова заговорил, стараясь вколачивать в её голову каждое слово. – Куда бежали пленные? – его гортанный немецкий акцент как нельзя лучше подходил к процедуре допроса, лишая подозреваемую малейшей способности к сопротивлению.

– Я не знаю, я ничего не видела, – Мари заискивающе смотрела ему в глаза, её наполнило чувство преданной комнатной собачки, готовой умереть за хозяина, и хозяин вдруг нашёлся – он возвышался перед ней.

Немец отшвырнул её в угол комнаты – комнатная собачка была бесполезна. Пока. Он что-то кричал на немецком, солдаты бегали, кого-то хватали, кого-то тащили на выход, что-то расшвыривали. Настала и её очередь. Один из солдат в серо-зелёной шинели с винтовкой, рывком подняв Мари с пола, потащил её на улицу. Там женщину ждал грузовик Рено с тентом. Скошенный капот авто нетерпеливо трясся.

«В нём обычно привозили заключённых для работы на заводе», – вспомнила Мари. Но теперь машина явно предназначалась для других пассажиров. «Для меня?» – женщина не могла поверить, но болезненный удар прикладом в спину заставил её расстаться с иллюзиями, она оказалась около автомобиля, второй удар, и Мари попала в сам кузов, даже не осознавая, как руки уже сидящих там нескольких работников завода подтянули её внутрь. За ней тут же запрыгнули два немца с винтовками, автомобиль громко зафырчал и тронулся в путь.

«Святая Мария! Что произошло? И причём… – Мари сидела на корточках, прижавшись спиной к борту кузова. – И причём здесь я? Они нас расстреляют? Мне же надо домой… Дети? – она обхватила голову руками. – Что будет с ними?» – её охватила дрожь – и совсем не от пронизывающего ветра, задувавшего между досками кузова, хотя на ней так и остался только халат и платье – дрожь била изнутри.

Дорога заняла какое-то время; объезжая завалы от обвалившихся домов, машину бросало из стороны в сторону – спина больно билась о доски – в кузове стоял разъедающий ноздри запах хлорки – немцы были помешаны на вопросе дезинфекции – но Мари не замечала ни текущего времени, ни окружающего мира. Машина вдруг остановилась – они приехали?

Борт откинулся, немцы выпрыгнули наружу – да, приехали. Они ударили прикладами винтовок по полу и замахали руками: «Наружу?» Задержанные, с опаской оглядываясь по сторонам, вылезли из машины. Перед ними высились серые стены старинного здания, в спину бил ветер с набережной Сены.

«Офревер, 16? Судебная полиция?» – у Мари перехватило дыхание. Бить их прикладами больше не пришлось – французы сами, без понукания побежали к указанным дверям. Мари то сцепляла, то разжимала пальцы – лестницы, лестницы, ажурные перила, массивные двери – у неё закружилась голова: спуски, восхождения. Её охватило ощущение приближающегося конца: «А как же дети?» – она была на грани истерики, но Мари считала себя сильной женщиной: «Святая Мария! Я смогу, я вырвусь отсюда, мне нельзя здесь оставаться. Меня же ждут дети», – несчастная повторяла про себя молитву, пока не попала в прокуренную комнату.

В тумане табачного дыма прятался монументальный стол, за которым сидел мужчина. Мари поняла это только по голосу – монотонный голос усталого человека, задающего изо дня в день одни и те же вопросы.

Мари отвечала на вопросы почти машинально: кто она, где живёт, с кем живёт, что делает на заводе, куда делся муж – она отвечала и отвечала, всё ещё не веря в творящееся вокруг себя. Наверное, так должен происходить небесный суд – облако, из глубины которого беспристрастный и невидимый судья задаёт скучные вопросы, заранее зная ответы. Неудивительно, что Мари не покидало ощущение кошмарного сна.

«Бесконечных снов не бывает. Не бывает, – истово убеждала себя Мари. – Сейчас разберутся и меня выпустят. Я же ничего не знаю и ни в чём не замешана». Однако жизнь всегда разрушает самые здравомыслящие расчёты. Так было и на этот раз.

Полицейский… «А кто это ещё может быть?» – Мари не сомневалась, хотя мужчина и был одет в штатское… вдруг начал спрашивать об её участии в организации побега русских пленных с завода. Остатки мыслей в голове Мари закрутились как щепки в водостоке.

– Ка-а-кие плен-ные? Ка-а-кой побег? – только и смогла выдавить из себя несчастная женщина.

Реакцию полицейского на её недоумение она не успела увидеть – дверь с шумом распахнулась, и в кабинет, стуча каблуками, вошёл мужчина. Мари вскинула голову: это был тот самый человек, что допрашивал её на складе. Только сейчас она осознала цвет его формы – чёрный. Эсесовец? Он что-то сказал на немецком вскочившему с приветственным жестом полицейскому. Тот тоже перешёл на немецкий. Вошедший мужчина продолжал говорить, бросая брезгливые взгляды на сидящую женщину. Мари сжалась в комок, преданно глядя в глаза эсесовцу. Закончив говорить, немец резко повернулся на каблуках и вышел из комнаты.

– Всё плохо, мадам, – полицейский постучал по столу карандашом, заставляя взгляд Мари оторваться от захлопнувшейся за немцем двери. – Пленные русские убежали через подвал. Подвал находится рядом со складом. Подвал был закрыт на замок после их бегства, – мужчина сделал паузу, закуривая; он как будто настраивался на долгий разговор.

– Значит, они там? – она попыталась собрать щепки своих мыслей в единое целое. – Их же нашли? В том подвале?

– Нет, уже не нашли, – хмыкнул полицейский. – Решётка на окне была выбита, и они убежали. Все убежали. На соседнюю улицу. И больше их никто не видел. Но… – он многозначительно потряс карандашом в воздухе. – Кто-то запер за ними дверь в подвал, и у них оставалось достаточно времени, чтобы исчезнуть задолго до того, как охрана догадалась проверить подвал.

«Охрана? Какое милое словечко для этих озверевших бандитов», – но она тут же отогнала это невольное сравнение, не в её положении думать в таком русле.

– У Вас же есть ключ от подвала, не так ли, мадам? – последовал неприятный вопрос. Мари только кивнула, предчувствуя неприятный поворот.

– Так что, мадам, Вы подозреваемая номер один, – бесцветный голос полицейского, исходящий из табачного тумана, погружал Мари в трясину, из которой ей уже не выбраться.

– Но у меня же дети. Двое, – всё, что пришло на ум растерянной женщине.

– Поздно, мадам, Вы о них вспомнили, – мужчина за столом не скрывал издёвки в голосе. Мари молчала, раскачиваясь из стороны в сторону и охватив плечи руками: «Они не могут так поступить с ней. Не могут», – её не покидала уверенность, что кошмар скоро закончится.

– Впрочем, Вы можете облегчить свою участь, рассказав всё о своих сообщниках. Где спрятались русские? – он устало выдохнул, но, не дождавшись ответа, продолжил: – Если будете сотрудничать с французской полицией, – мужчина намеренно сделал акцент на «французской», – то сделаем всё, чтобы не отдать Вас в руки немцев. А там, сами понимаете, – он развёл руками, – Вас ждёт концлагерь. Или того хуже, – полицейский пригнулся к столу, пробормотав заговорщическим тоном, – гильотина. А дети? А дети станут сиротами, – он откинулся на спинку стула, не отрывая ладоней от поверхности стола. – В приюте, – полицейский удовлетворённо улыбнулся.

«Мне показалось, – Мари не верила глазам. – Люди не могут быть такими бесчеловечными. Не могут!».

– Я расскажу, я всё расскажу, – женщину охватила решимость, хотя она понимала, что ничего рассказать не может. Её мысли лихорадочно метались в голове, пытаясь поймать в воспоминаниях хотя бы какую-нибудь интересную для полицейского мелочь. Мужчина продолжал удовлетворённо наблюдать за ней. Возможно, для него это представлялось шахматным этюдом, где роль фигур играли люди, а он в очередной раз красиво и непринуждённо одерживает победу.

Наконец, Мари что-то выхватила из вороха обрывков ненужных воспоминаний.

– Да-да, я кое-что припоминаю, – торопливо заговорила допрашиваемая, словно боялась что-то забыть или, что у полицейского испортится настроение. – У нас появился… – она нервно сглотнула. – Недавно у нас появился старший инженер…

– И что? – полицейский бросил взгляд на часы и нетерпеливо постучал карандашом по столу.

– Этот инженер… Я несколько раз слышала, как он говорил с этими пленными…

– Он знает русский? – в голосе мужчины прозвучал нескрываемый интерес.

– По-видимому, да, месье полицейский… – Мари подобострастно закивала.

– Инспектор, – мягко поправил её полицейский.

– Простите, господин инспектор, – она понизила голос, приняв доверительный тон. – Он говорил с ними по-русски. К тому же он всегда мог взять ключи и сделать с них слепки…

– И как же его зовут? – нетерпеливо перебил её инспектор, придвинувшись к столу и взяв бумагу.

– Старший инженер Беринг, – пожала плечами Мари.

– Как? Как? – полицейский, как будто удивлённый, снова откинулся на спинку стула. Мари показалось, что он даже прищурился, пытаясь проткнуть её взглядом – она его заинтересовала? И это к лучшему?

– Беринг, Андре Беринг… – подтвердила Мари лихорадочно. Перед ней забрезжила надежда.

– И у него есть жена, – инспектор уверенно продолжил за неё, на его остроносом лице появилось хищное выражение.

– Да, имеется, – Мари смотрела на него с недоумением.

– И как она? – он не скрывал зловещей улыбки.

– Как она? – недоумение у Мари никуда не исчезло.

– Ну Вы же видели её? Видели же? – его уверенный тон не допускал отрицательного ответа. Мужчина опять придвинулся к столу и зажёг сигарету.

– Да, наверное, видела, – Мари пожала плечами. Но дымящий в потолок инспектор ожидающе молчал, вынуждая её продолжить. – Я видела их на улице по соседству с заводской проходной, – женщина нахмурилась, припоминая детали случайно увиденного когда-то рандеву. – Дама лет тридцати пяти в дорогом пальто, светлые волосы, тонкие черты лица, большие глаза. Она красивая, – вздохнула Мари, сцепляя и расцепляя пальцы рук.

– Особых примет не заметили? – полицейский заканчивал этюд.

– Особые приметы? – она непонимающе вскинула на него глаза: «Какие могут быть у мадам Беринг особые приметы? Эта изящная дама и есть особое явление». Мари развела руками: – Она просто светская дама. Хотя… – женщина запнулась.

– И что «хотя»? – заинтересованно прищурился полицейский, придвинувшись к столу.

– Возможно, мне показалось, но у неё странное выражение лица…

– И какое же? – мужчина за столом подталкивал её в нужном направлении.

– Мне показалось, что у неё на лице постоянно играет удивление… – объяснила Мари.

– Постоянно? Вы так долго наблюдали за ней? – инспектор как будто вытягивал из неё любые мысли.

– Нет, дело не в этом, – Мари покачала головой. – Мадам Беринг… Думаю, что всё-таки это была жена господина инженера, – заметила женщина, но инспектор, промолчав, не стал уточнять это её умозаключение; Мари продолжила: – Она смотрела на мужа, потом взглянула на меня – и всё это с каким-то удивлением, как будто ожидала что-то необычное от предмета, на который обратила своё внимание…

– Вам это понравилось? – прозвучал необычный вопрос от сидящего за столом мужчины, выпустившего очередную струю табачного дыма в потолок. С наслаждением. Вот только от чего он получал удовольствие: от эрзац-сигареты или странного вопроса? И Мари, конечно, не поняла.

– А почему мне это должно понравиться, господин инспектор? Может быть, это человеческая странность? А может быть, просто случайность? – сейчас Мари не видела в своих наблюдениях ничего примечательного, ей надо было заинтересовать полицейского хотя бы чем-нибудь, добиваясь его расположения.

– Где они проживают? – инспектор снова поставил беседу на прагматичные рельсы, состроив бесстрастную личину.

– Я… Я… не знаю, – растерялась Мари, почему-то такой простой вопрос заставил её на какое-то время снова утратить логику понимания происходящего. Но ненадолго – её охватил истеричный всплеск.

– Я не знаю, я не знаю. Что Вы от меня хотите? – она с мольбой протянула к нему руки. Растрёпанные волосы упали на лицо. – Отпустите меня к детям. Пожалуйста, – ей казалось, что её блеющий тон может разжалобить кого угодно, но, очевидно, инспектор в своей жизни видел и не такое.

– И когда Вы были у этого месье… – полицейский почему-то усмехнулся. – Беринга?

– Я никогда, никогда не была у этого месье Беринга, – она истерично замотала головой. – В конце концов, Вы можете всё узнать у управляющего.

– Узнаем… – заверил её заулыбавшийся инспектор.

– Значит, мне можно идти домой? К детям? – неуверенно подняла на него глаза Мари, на её лице играла заискивающая улыбка, но ответить инспектор не успел – входная дверь приоткрылась, и в комнату заглянул мужчина в штатском.

– Инспектор! Ты скоро утонешь в этом дыму! Роже! Тебя срочно вызывает комиссар, – мужчина говорил по-французски.

– О, месье Роже! А как… как насчёт меня? – Мари прижала руки к груди.

– Крикни конвоиру, чтобы забирал, – инспектор явно обращался к заглянувшему мужчине.

Мари не успела осознать, что произошло, как в комнату вошёл полицейский в униформе.

– Господин инспектор, Вы не можете так поступить! – женщине показалось, что она падает в бездну. И тянущая к двери рука конвоира совсем не была протянутой ей рукой помощи.

Мари упиралась, как могла, постоянно оглядываясь на мужчину за столом и повторяя как помешанная:

– Вы не можете поступить так со мной. Вы не можете… – пока дверь, наконец, не захлопнулась за ней.

Оставшийся в кабинете инспектор начал собирать бумаги для похода к начальнику, но его одиночество длилось недолго: в кабинет заглянул тот самый мужчина в штатском, он был явно в хорошем настроении.

– И что там будет с этой истошной дамочкой? – весельчак плюхнулся на скрипучий венский стул рядом с дверью, закинув ногу на ногу и вытащив пачку сигарет.

– Ты не рассиживайся, сам сказал: срочно к начальству, – инспектор собрал тонкую папку. – Ну а насчёт задержанной, – месье Роже ухмыльнулся, – вопрос несложный: я вытянул из неё всё интересное, очень интересное, – он с довольной миной погладил бумаги на столе, – а у нас, если помнишь, нехватка людей для принудительных работ в Рейхе. Вот и заполним ряды добровольцев, – его глаза хитро прищурились. – Думаю, управление завода при таких обстоятельствах уже не будет возражать, – месье Роже направился к выходу.

– А как же её дети? – незваного посетителя явно охватил приступ добродушия.

– Дети? – хозяин кабинета распахнул дверь, приглашая коллегу к выходу. – Мир не без добрых людей. Как-нибудь пристроятся, – взгляд месье Роже рассеянно блуждал по лестничной площадке около кабинета, и даже беспорядочно снующие полицейские не могли отвлечь его от охвативших мыслей…

Тишину прихожей квартиры на бульваре Османа нарушил дребезжащий звук дверного звонка. Звонок прозвучал неприятно, и не потому, что не отличался благозвучностью, дело было в другом – в неожиданности: консьерж почему-то не позвонил с предупреждением о визитёре.

Горничная Полин вышла из своей комнаты, не скрывая раздражения: «Чем там занимается этот бездельник? Надо обязательно пожаловаться хозяйке! Пусть призовёт его к порядку!» – мстительность ей была не чужда.

Полин открыла дверь. На пороге стоял мужчина в сером плаще и мягкой шляпе с большими полями, скрывающими верхнюю часть лица. Нежданный гость отличался худощавым телосложением, на вид ему было лет тридцать пять – сорок, хотя сейчас его внешний вид интересовал Полин в последнюю очередь.

– Что Вам угодно, месье? – недовольно спросила она, сложив руки на белом переднике.

– Доложите мадам Беринг, что её хочет видеть месье Роже, – мужчина приподнял шляпу, горничную буравили въедливые тёмные глазки человека, который явно появился здесь неслучайно. Но в Полине опять не проснулся интерес к причинам появления на пороге незнакомца.

– Боюсь, что мадам слишком занята и принять Вас не сможет, – Полин поджала губы, давая понять о нежелательности его визита.

– О, простите, но, думаю, если Вы скажите, что пришёл её старый друг по Марселю, помощник адвоката, – мужчина как будто излучал вежливую просьбу, но прищуренные глазки смотрели уверенно.

«Уверенно и зло», – непроизвольно заметила Полин.

– Бывший помощник мэтра Фуше, – добавил незнакомец.

«Месье Роже», – попыталась запомнить Полин, но снова любопытство вытеснялось заботой о грибном кише, что стоял в печи.

– Хорошо, подождите, – холодно кивнула Полин и удалилась в гостиную – хозяйка должна быть там. Но долго горничная не задержалась. К её удивлению, мадам Беринг без колебаний решила принять его. И мужчина прошёл в гостиную, аккуратно прикрыв за собой двери.

«Всё-таки гадкая какая-то у него улыбочка», – не могла не заметить Полин, уходя на кухню: наверное, пирог должен быть готов…

– Как будто и не было двадцати лет с последней нашей встречи, госпожа баронесса – он действительно улыбался, но что вкладывалось в эту улыбку? Каждый мог толковать по-своему.

Перед ним за большим столом сидела Дария Беринг. Всё начинается сначала? Он плюхнулся без приглашения за стол напротив хозяйки.

– Я сильно изменилась?

Он ожидал любой реакции со стороны русской красавицы, но не такой: локоток на столе, щёчка на ладошке, большие желтые глаза, удивлённо приоткрытый рот, на столе перед ней какая-то книжка.

– Я подурнела? И утратила былую привлекательность? Месье Роже? – она говорила так, будто ничего не произошло. Её светлые волосы были собраны в огромный пучок на затылке, щёчки женщины обрамляли длинные пряди волос. Как тогда. Почти двадцать лет назад.

– Инспектор, – нервно сглотнув, поправил её мужчина. – Уже инспектор Роже.

«Она так мила и беззаботна, – глупое, идиотское наблюдение. Наверное, в этом было повинно слишком напряжённое сознание. – Я сюда заявился совсем не для того, чтобы восхищаться этой, этой… – он не мог найти эпитет, наиболее подходящий этой… Замкнутый круг. – Ну, её к дьяволу!» – мужчина охватил приступ раздражения – естественное явление, когда будущее становится настоящим, но совсем не таким, каким рисовалось в воображении. Но вместо дамы, раздавленной ужасом перед неминуемой и страшной расплатой… «Святая Мария! – он провёл бессонную ночь. – О, как она будет валяться в его ногах! Как будет плакать! Как будет умолять!» А что делать ему? Как поступить? Как вести себя с ней? Вот вопрос.

Прошлая ночь… Инспектор Роже то ворочался в постели с боку на бок, то застывал на спине, глядя в потолок. Никто не мешал ему: после последнего развода он жил один. Почему у него не получалось с женщинами? Почему? Они его раздражали: «Да что там раздражали! Они его бесили! Бесили до безумия. Они были глупы! Они были надоедливы! Они были неотёсанны! Вот для них у него было определение: настоящие деревенские гусыни, даже если мнят себя парижанками и даже если… – мужчина поднялся сел на кровати, – и даже если могут что-то в постели, – нащупал в темноте пачку сигарет и спички, – но жизнь не ограничивается одной постелью», – закурил. Сигаретный дым, щекоча нёбо, начал заполнять грудь. Это его успокоило.

«Или дало повод так думать, – усмехнулся он про себя. – Всего лишь средство для самоуспокоения. Иллюзорное средство, – инспектор Роже продолжал усмехаться, вспомнив из чего делаются эти сигареты: капуста, пропитанная никотином, – средство для ухода в иллюзию», – но мужчина знал настоящее средство для подлинной жизни.

Положив сигарету в бронзовую пепельницу на прикроватной тумбочке, он осторожно пошарил под кроватью и выудил на свет божий шершавую бутыль. Откупорил её зубами. В темноте, разбавленной отражённым светом луны, он уверенно схватил с тумбочки стакан, в который без промедления полилась струя домашнего вина, купленного им на ближайшем уличном рынке. Стакан, другой, и расслабляются не только члены тела, но и сам мозг. И мозг открывает тёмные лабиринты мыслей: «Неужели всё из-за неё? – месье Роже отмахнулся: – Прошло столько времени!» Ещё один стакан.

«Может быть, она меня сломала?» – забродило вино в голове, теперь расслабленный мозг мог извергать любой бред. Конечно, чепуха. Никто не в силах ничего сдвинуть в его голове. Ещё один стакан. И объяснение простое: она вновь появилась в его жизни. И сейчас свершится святая месть? Ещё одна чепуха. Всё идёт своим чередом: так сложились звёзды. И ему ничего не остаётся, как идти предначертанным путём. В конце концов, его мир должен двигаться, как должен. А каждому предопределено двигаться со своим миром. Отвергнуть свой мир – разрушить себя. В пепельнице тлела сигарета, пальцы сжимали сосуд с приятной жидкостью.

«Дорога всё-таки широкая – можно идти по середине, можно прижиматься к обочине», – мужчина улыбался. Он должен разобраться с этой русской аристократкой – она должна заплатить за свой обман.

Жалел ли месье Роже, что свёл знакомство с мадам Беринг? Что участвовал в авантюре по освобождению её «брата»? Нет, ни в малейшей степени. Чувство сожаления у него вызывало только то, что всё закончилось не так, как он рассчитывал. Даже судьба мэтра Фуше вряд ли оставила печальный след в душе месье Роже. Он бы мог даже посмеяться над гротескной кончиной напыщенного петуха… «Забавный розыгрыш», – сейчас месье Роже улыбнулся, а тогда… Тогда после таинственного исчезновения мэтра Фуше адвокатская карьера его молодого помощника закатилась навсегда. Оставшись без «любимого» шефа, он пытался пристроиться в какую-нибудь адвокатскую контору Марселя. Всё тщетно: адвокатуру в городе держали в своих руках еврейские семейства – ему там не было места. К тому же рекомендации о его работе на мэтра Фуше вызывали усмешки у адвокатской братии: «У мэтра Фуше? Того самого? Который пропал? И больше никогда не появился в Марселе? Забавные профессионалы или того хуже…». Однако скрыться при современных методах дознания невозможно – консьерж видел адвоката поздним вечером накануне исчезновения, поднимающимся к себе в квартиру на улице Дюгесклен, и семья Фуше была вынуждена «вынести мусор из дома на всеобщее обозрение», признав, что приличный – как оказалось только с виду! – служитель Фемиды сбежал с заезжей русской красоткой – то ли балериной из Монте-Карло, то ли шансонеткой из Ниццы. Смех и грех!

Откуда консьержу было знать, что переодетый в адвоката несостоявшийся русский «висельник» никуда не поднимался. Открыв окно под лестницей, он бесшумно выскользнул на улицу, оставив консьержа, а потом и полицию в полном недоумении. Ведь это была задумка месье Роже! Хитроумию помощника адвоката можно было только позавидовать. Месье Роже опять мог бы удовлетворённо улыбнуться, но мудрость приходит с опытом: можно выиграть все сражения и проиграть саму войну. Это он понял, когда очнулся в номере гостиницы «Grande Porte», и за плечо его трясла горничная.

– Месье! Месье! Вам пора! – на него был устремлён сочувствующий взгляд усталой женщины. Роже смотрел на её чёрный чепчик с кружевными оборками. Кто эта женщина? Что он здесь делает? Но прошло и десяти секунд, как он всё вспомнил. Вспомнил – и понял…

– Вещей нет, Вам несложно будет уйти, – заботливый голос горничной звучал как приговор.

Война проиграна, ему оставалось только откланяться, что он и сделал, несмотря на гудящую голову. Месье Роже покинул гостиницу.

Ему не удалось блеснуть на поприще адвокатской деятельности – его ждала стезя полицейского следователя в управлении Марселя. А дальше были война, Виши, потом Париж. Блестящая карьера! И теперь долгожданное её завершение…

– Это на случай, если, Ваша милость захочет напоить меня волшебным шампанским – он положил револьвер на стол и бросил рядом шляпу, широкие поля прикрыли пистолет.

– Ваша шляпа меня остановит? – теперь она опиралась милой головкой уже на обе ладони. Даша восхищённо улыбалась, глядя на своего визави.

«Она не обманет меня, как прошлый раз», – инспектор Роже был холоден и расчётлив – вернее сказать, горел желанием быть таким. На самом деле он всё ещё продолжал гадать: как ему поступить?

– Вы так же красивы, так же богаты. А я всё так же… – мужчина приподнял шляпу и посмотрел на револьвер, получилось непроизвольно. Инспектор Роже покривился: «А кем за эти полтора десятка с лишним лет стал он?» Покривился инспектор Роже злорадно: «Главное не кем стал, а кем станет».

– Может быть, всё-таки выпьем по бокалу? – она поднялась из-за стола.

– Вернитесь на место, мадам, – мужчина поднял пистолет. – Я не шучу. Мне не хотелось бы продырявить Вашу милую головку, – полицейский решил поставить все точки над «i». – Мне сойдёт с рук убийство жены члена подпольной банды. Возможно, супруга являлась сообщником, и мне удалось раскрыть антигосударственную группу предателей и саботажников. Как Вам такой поворот нашей истории, моя несостоявшаяся возлюбленная? – инспектор Роже, подмигнув, пытался придать себе развязанный вид.

– Долгое предисловие. Тогда налейте сами, – Даша пожала плечами и села, театрально изобразив молитвенное личико. Потом, не дожидаясь ответа, добавила: – Вон в том шкафу стоит бутылка шампанского. Мы всенепременно должны выпить за нашу встречу… – по её тону трудно было сказать: она шутит или говорит серьёзно?

– Как в прошлый раз? – инспектор Роже саркастически усмехнулся, но это было напускное – на самом деле он продолжал колебаться: что делать дальше? Ничего же не произойдёт страшного, если он на этот раз возьмёт дело в свои руки. И до конца.

Не выпуская из рук пистолета, инспектор Роже попятился спиной, шаг, другой, и его спина прижалась к шкафу.

– Правая створка, бесстрашный кавалер, – она разочарованно вздохнула.

«Уколола ведьма», – ему хотелось скрипнуть зубами, но не стоило показывать слабость перед этой… Он не знал, как ещё её назвать, но знал, что ему надо сделать. Инспектор Роже сжал кулаки: взять за шиворот и отстегать её, бить долго, до изнеможения, пока из неё… нет, из него самого не выйдет вся память.

Лихо перебросив револьвер из руки в руку, он нащупал медное кольцо на дверце и открыл шкаф, не спуская глаз с сидящей дамы.

– Верхняя полка. Найдёшь? – насмешливый тон Дарии начал его раздражать. Громко чертыхнувшись и продолжая всё-таки коситься в сторону хозяйки квартиры, он повернулся к шкафу, чтобы увидеть полку с лежащими в треугольных ячейках бутылками. Среди них должна быть бутылка с шампанским. «Вот она!» – это была последняя мысль, которая мелькнула в его голове прежде, чем в ней произошла вспышка боли, и почему-то раздался звон. А после наступила темнота…

Звон ему не привиделся, он продолжался ещё какое-то время – для инспектора Роже звуки исчезли быстро, в ушах же женщин, наблюдавших за падением полицейского, металлический звон продолжал раздаваться даже после того, как исчезли все остальные звуки.

Источник звука держала в своих руках Полин – это был старый латунный поднос. Несколькими секундами ранее эта кухонная утварь соприкоснулась с затылком инспектора Роже.

– Простите, мадам, киш готов. Когда прикажите подавать? – горничная говорила механически – как будто не осознавала произошедшего. Её взгляд прилип к лежащему на полу телу.

– Благодарю, Полин. Ты сделала всё верно. Очередной грабитель, – Даша встала из-за стола и неторопливо направилась к горничной.

– Но кто это, мадам? – Полин продолжала смотреть на мужчину у своих ног.

– Старый знакомый, – пожала плечами хозяйка. – Как-то разыскал меня после стольких лет.

Полин всё же оторвала взгляд от грабителя и взглянула на хозяйку. Даша нахмурилась, её нос забавно сморщился. Горничной показалось, что мадам Беринг слишком задумалась над ерундой, словно неожиданно увидела в гостиной скоропостижно скончавшуюся мышку на ковре.

– Надо позвонить в полицию, – твёрдо заявила Полин, направившись к телефону, но не смогла… Даша схватила горничную сзади, прижав её руки к телу.

– Полин, Полин, – хозяйка была так мила: положила на плечо Полине головку, больно уперевшись подбородком в шею, и зашептала на ухо француженке: – Он и есть полицейский. Инспектор… – Даша выдохнула: – Инспектор Роже, – горничная остановилась. Хозяйка не видела, но догадаться было нетрудно – на лице горничной застыло недоумение.

«Но звонить всё-таки надо», – Даша решительно схватила трубку, но тут же повернулась к горничной.

– Полин, сможешь связать его? – хозяйка посмотрела в сторону неподвижного тела на полу.

– О, да, мадам. Я поищу на кухне верёвки, – горничная торопливым шагом покинула комнату.

– Да, посмотри, – Даша уже хотела снова вернуться к телефону, когда её взгляд упал на предмет в руке Роже.

«Совсем лишилась разума, когда он появился, потом держалась, а сейчас совсем рассыпалась», – раздосадованная на себя женщина тут же кинулась к неподвижно лежащему на полу мужчине и вырвала из его руки револьвер.

Держа инспектора на прицеле, она вернулась к телефону и набрала номер – шуршание, треск; наконец, на том конце линии раздался щелчок, потом второй.

– Алло, управление завода Рено. Вас слушают, – раздался женский голос. Тревожный. Или Даше показалось?

– Мне… Мне… – она облизала пересохшие губы. – Ах, простите, мадемуазель, добрый день. Это жена…

– Да, мадам Беринг… Добрый день… – как-то растерянно ответила операционистка. Будто она услышала голос с того света. Или Даше показалось?

– Мне нужен… – начала объяснять женщина.

– Мадам, мадам, я ничего не понимаю, – девушка на том конце линии перебила её, понизив голос до шёпота. – Они разыскивают Вашего мужа…

– Кто? – выдавила из себя Даша, внутри неё как будто появилась натянутая струна.

– Полиция, гестапо… – операционистка нервно сглотнула и продолжила тараторить, впрочем, её шёпот становился всё тише и тише. Даше показалось, что собеседница прижимается к столу, настороженно оглядываясь вокруг. – Говорят, там была перестрелка. Ваш муж то ли бежал, то ли… – она снова нервно сглотнула. – Простите, мадам, говорят, убит. Говорят, он участник Сопротивления. На заводе идут облавы. Хватают всех без разбора. Мне самой страшно. Не знаю, что делать. Мадам? Вы слышите? Мадам? – девушка вопрошала к молчавшей Даше.

– Да… Я слышу, – струна внутри Даши начала вибрировать и чем дольше – тем сильнее.

– Я не знаю, мадам, что Вам и посоветовать, – на том конце линии раздался женский вздох. – Ой, простите, мадам, кто-то идёт… – раздался щелчок, потом послышались треск и шипение.

Даша медленно положила трубку на рычаг. Замедленность своих движений её не смутила, она знала: всего лишь естественный ответ на потрясение; и, по-счастью, длится недолго. Как только женщина отпустила трубку из рук – секунда, вторая, и Даша бросилась к секретеру, доставая на ходу ключи. Её руки методично метались по шкафчикам, доставая деньги, паспорта и запихивая их в большую кожаную сумку. Тем временем Полин уже вставала с пола, отряхивая фартук – она завершила работу по обездвиживанию лежащего на полу мужчины: запястья и лодыжки были крепко связаны бельевой верёвкой.

– Спасибо, Полин, – хозяйка взглянула на результат трудов горничной. – Лови, это тебе, – Даша кинула Полин тугую пачку швейцарских франков.

– Но, мадам? – горничная с недоумением смотрела на деньги.

– Бери, бери, – Даша, схватив сумку, бросилась в гардеробную, но на секунду остановилась, чтобы, оглянувшись, бросить: – И беги, беги. Не медли. Они скоро будут здесь, – хозяйка исчезла, оставив горничную в недоумении.

Однако это длилось недолго, зашевелившийся мужчина на полу заставил Полин последовать примеру Даши и покинуть комнату. Возбуждение, охватившее хозяйку, мгновенно передалось горничной: она кинулась на кухню, а потом, надевая на ходу пальто и платок, побежала к выходной двери, не забыв подхватить свою сумку. Пятью минутами позже квартиру покинула и хозяйка в странном обличии: рабочий комбинезон, серая куртка, волосы убраны под кепку.

Дверь захлопнулась, и Даша устремилась вниз по лестнице. Но добежать до выхода из парадного она не успела – громкие звуки голосов остановили её. Беглянка осторожно перегнулась через перила, её взгляд настороженно бегал по колодцу лестничных пролётов – сердце упало: немецкая речь, где-то плачущие всхлипы Полин, промелькнули мужчины в чёрной форме. Даша почти отбросила себя от перил, задержав дыхание, как будто её могли услышать. Что делать дальше? Такого вопроса перед ней не стояло. Она почувствовала себя загнанным зверьком, попавшим под власть животных инстинктов: «Бежать! Бежать!» – стучало в висках. И женщина на мысочках бесшумно – она так старалась! – бросилась назад: «Назад? В квартиру?» – «Бежать! Бежать!» – наступило время хаоса мыслей.

Беглянка оказалась около дверей своей квартиры. Нет, это станет ловушкой. Может быть, лучше на чердак? Но там заперто, да и по крышам ей не уйти. Мгновение задержки, и… дверь её квартиры распахнулась настежь. На пороге появился инспектор Роже. «Всё-таки у Полин не хватило опыта крепко стреножить его», – как будто где-то вдалеке мелькнула мысль.

У неё не было ни малейшего желания нажимать на курок, это получилось инстинктивно – и она нажала. Раздался закладывающий уши грохот, и как следствие – грузное падение тела инспектора. На лестнице уже звучал топот сапог. Сжавшись в комок, Даша нырнула за распахнутую наружу дверь. В этом иллюзорном укрытии она вытянулась, как ей казалось, в бесконечную струнку, затаив дыхание и пытаясь безуспешно слиться со стеной.

Невидимые «сапоги» с гортанными возгласами пробежали внутрь квартиры. «Сейчас или никогда», – выстрелило в её мозгу, и женщина вынырнула из-за двери. И здесь её ждала неудача: прислонившись плечом к закрытой створке входной двери, стоял мужчина в плаще и шляпе, в руке он сжимал пистолет. Неудача? Нет, Даша уже так не считала: полицейский (несомненно, это был сотрудник парижской полиции, прикрывавший ворвавшихся в квартиру немцев) рассматривал, присев на корточки, тело инспектора Роже, отвлёкшись от лестничного пролёта. Прежде, чем мужчина успел обернуться, прозвучало ещё два выстрела из Дашиного револьвера. Женщина даже не оглянулась на упавшего уже за её спиной полицейского – она снова стремглав бежала по лестнице, превратившись из тонкой струны в напряжённый комок. Одна секунда, вторая, одна ступенька, вторая… Сколько их ещё? Наконец, они заканчивались, беглянке остался последний лестничный пролёт. Громкий топот сапог позади неё, очевидно, вёл свой счёт. Даша вынырнула из-за поворота, чтобы обозреть вестибюль. Впрочем, чтобы там ни было, единственный её путь – только вперёд. Она безоглядно бросилась вниз.

– Мадам! Мадам! – звучали крики Полин, но её предупреждения были излишни: Даша уже и сама видела двух вооружённых револьверами мужчин в длинных серых плащах, не скрывавших своих намерений. Позади них стояла кричащая Полин, а кричало в ней всё: и растрёпанные волосы, и съехавший на плечи платок, и округлившиеся глаза, и открытый рот, и поднятые в отчаянии руки.

– Мадам, – заговорил один из мужчин мрачным голосом – звучало как страшный вердикт. – Бросайте пистолет и следуйте с нами.

Второй мужчина ухмылялся, не сводя глаз с беглянки. Даша закусила губу: ей оставалось либо погибнуть, либо сдаться, что, впрочем, означало одно и тоже. И она решила, поднимая пистолет. В голове всплывала молитва Пресвятой Богородице. Всё шло к неизбежной развязке, и так бы и произошло, если бы не удар сумкой по голове одному полицейскому и сильный толчок в спину другому. Это было дело рук Полин. Оба полицейских тут же дёрнулись в стороны от нарушительницы заведённого порядка поведения арестованных. Даша воспользовалась выпавшим шансом, успев выстрелить в мужчин. Они испуганно бросились к стойке консьержа, надеясь найти там убежище. Полицейские на лестнице благоразумно попятились назад.

– Лежать! Всем лежать! – истошно завопила Даша. Продолжая кричать и стрелять куда попало, она схватила горничную за руку («Пресвятая Богородица! Как она только не попала в свою Полин!») и бросилась к выходу. Вовремя: пуля полицейского с треском вошла в косяк ещё не успевшей захлопнуться за убегающими женщинами двери. Около подъезда стоял небольшой фургон в ожидании, очевидно, арестованных. Но сегодня им удалось избежать такого продолжения истории, пробежав, не останавливаясь, мимо полицейского автомобиля. Хотя… Женщины бежали вперёд, спотыкаясь и не видя перед собой ничего. Это был путь в никуда. Через несколько секунд из дома должны были выбежать преследователи, а ещё через несколько секунд будут звучать выстрелы вдогонку – невозвратные билеты в никуда.

И всё бы так и случилось, если бы… если бы на тротуаре не возник мужчина в длинном плаще и шляпе. Он махнул им рукой. Но никакая шляпа, сдвинутая на лицо, не могла ввести в заблуждение Дашу. Это был… Это был Андрей. Она бросилась к нему, продолжая тянуть за собой Полин. Странное дело – Андрей вдруг исчез, но женщины вместо того, чтобы остановиться продолжали бежать – скорее по инерции. Метров за сто до поворота на соседнюю улицу как будто откуда-то из стены возникла мужская рука в кожаной перчатке, схватившая Дашу за рукав и рванувшая её к себе. Судорожная хватка беглянок не дала разорваться цепочке – уже почти падающая на мостовую Полин полетела вслед за хозяйкой, цепляясь плечами за стены.

«Неужели мы скрылись?» – пронеслось в разгорячённом мозгу Даши, у неё даже не возникло вопроса, чья это была рука. Она падала вниз, ладонь Полины не помогла – горничная летела вслед. Падали недолго – секунда, и она оказалась в объятиях Андрея; правда, долго насладиться нежностью в вертикальном положении у них не получилось – ещё секунда, и на них свалилась Полин, вся троица дружно рухнула на землю, точнее на каменные плиты.

– Андрей! Андрей! Ты жив! Ты жив! Спасибо, Пресвятая Богородица! – Даша с неистовым напором сжала лицо мужчины, осыпая его поцелуями, не давая ему ничего сказать. Её ладони, щёки, губы не чувствовали колючей щетины на лице мужа, пропадавшего несколько дней на заводе. «Он так и не побрился», – ей было приятно абсолютно всё – всё, что говорило о том, что он жив и рядом с ней.

Наверно, её безудержный порыв мог длиться сколь угодно долго, но у Полин сейчас напрочь отсутствовало желание умиляться идиллии двух любящих сердец.

– Мадам! Мадам! Нам надо убираться отсюда! Скорее! – Полин почти прижалась губами к уху хозяйки, будто стараясь вдуть свой громкий шёпот в голову Даши. Это было напрасно, её хозяйка вряд ли была способна сейчас о чём-то думать, кроме, как о муже. Но ещё до того, как горничная это поняла, Андрей уже поднял жену, а за ней и Полин и потащил женщин прочь. Иногда Париж – в некоторых своих местах – бывает очень даже неплох для беглецов: женщины попали в узкую щель между домами – чуть больше полуметра в ширину и на полметра ниже уровня мостовой. И вскоре Андрей выпихивал одну за другой своих спутниц из другого конца этого узкого прохода.

Так беглецы попали на соседнюю улицу, по которой они без оглядки побежали вверх по мостовой. Редкие прохожие отбегали в стороны, прижимаясь к стенам домов. Андрей бежал и бежал, буквально таща за собой жену и её горничную, ещё двадцать-тридцать метров, и они повернут за угол. Позади них раздались звуки беспорядочной стрельбы. «Совсем немного, осталось совсем немного», – стучало в голове Андрея – казалось, что в такт его мыслям сотрясается весь мир. Или это был грохот выстрелов? Странно: хватка Даши за его руку неожиданно ослабла, он не успел оглянуться, как почувствовал, что тело жены обмякло – Андрей с ужасом осознал… Нет! Нет! Он не осознал! Нельзя осознать то, чего нельзя осознать!

– Мадам!!! Мадам!!! – зазвучал в его ушах истошный крик Полин, Андрей понял, что уже тащит за собой упавшее на мостовую тело Даши. Он рухнул на колени, его руки прижались к её щекам.

– Мадам!!! – снова раздался крик над ним. Это привело в движение последнюю искорку здравомыслия в его сознании. Вскинув голову, он отчаянно заорал:

– Беги, Полин!!! Беги!!! Беги!!! Дьявол!!! Тебе говорю! – перекошенное лицо мужчины, волна его крика, переходящего в рычание, сделали своё дело – женщина, не помня себя, бросилась со всех ног вперёд и через секунду скрылась за поворотом, но Андрей этого уже не видел, его взгляд был прикован к лицу жены.

В отчаянии он сжал ладонями голову Даши, словно пытался не дать душе покинуть тело: «Ведь её солнечные глаза всё ещё смотрят на него, она видит! Видит его!» – Андрей убрал с её лица волосы, выпавшие из-под кепки, и попытался приподнять Дашу, чтобы понести на руках, но очередной грохот выстрела и последовавшая за этим острая боль в плече остановила его, он недоумённо оглянулся: размахивая пистолетами, к нему бежали полицейские, их громкий топот, казалось, заставлял раскачиваться из стороны в сторону всю мостовую. «Тише! Тише! Вы можете побеспокоить Дашу», – невольно прозвучало в его сознании прежде, чем он почувствовал сильный удар по голове, и мир исчез…

Гауптман СС Вернер Шенк раздражённо поморщился: кто-то стучал в дверь. Ощущение такое, что стучат прямо по голове. На самом деле он знал, кто его беспокоит – пять минут назад он сам звонил дежурному на входе в здание СД насчёт пропуска внутрь и сопровождения инспектора Роже из парижской судебной полиции. Да, это должен быть тот француз, ничего утомительного от этой встречи гауптман не ожидал, но так получилось, что утомительным и невыносимым сейчас для немца было всё: он не спал уже две ночи, проводя всё время на работе, на Авеню Фош, 84, и, возможно, его ждёт третья бессонная ночь. Шенк боялся смотреть в зеркало: ему казалось, что откуда-то, из потустороннего мира, на него смотрит незнакомое лицо с обвисшими щеками – лицо землисто-желтоватого цвета с красными кроличьими глазами – немигающими, если он их закроет, то уже никогда не откроет. Но он всё-таки их иногда закрывал, чтобы тут же впасть в мимолётное забытье.

Вот и сейчас гауптман сидел за столом, прикрыв веки, и так не хотелось их открывать.

– Да, войдите! – Шенк попытался придать голосу бодрый тон, насколько мог и насколько смог открыл глаза. В кабинет вошёл унтер-фельдфебель из команды охраны.

– Господин гауптман, к Вам господин Роже, – вот голос унтер-офицера действительно звучал бодро.

«Как я ему завидую. Он может спать. Ни о чём не думать, кроме как о себе. Обязанности как у заведённой куклы», – Шенк взял паузу, пытаясь сглотнуть слюну, но её не было. Охранник зябко передёрнул плечами: неприятный всё-таки этот гауптман.

– Да, пусть войдёт. Подождите за дверью. Это будет недолго, – наконец, Шенк что-то изрёк. Унтер-офицер облегчённо выдохнул и поспешил завести своего сопровождаемого в кабинет, чтобы тут же скрыться за дверью.

В комнату вошёл, прихрамывая, сгорбившийся мужчина, одной рукой он опирался всем телом на трость, другая висела на перевязи.

– Рад Вас видеть, инспектор Роже! Сердечно рад видеть Вас живым и в добром здравии, – на этот раз Шенк попытался придать голосу тон гостеприимного хозяина. – Прошу, садитесь! – немец кивнул на мягкий стул рядом со столом.

Роже с облегчением сел и вытянул ноги, шляпа съехала на затылок, открыв усталое лицо с ввалившимися щеками и темнеющей щетиной.

– Может быть, кофе? – гауптман продолжал играть роль радушного хозяина.

– Вы очень добры, господин Шенк, – проскрипел посетитель.

– Хорошее решение, и главное – правильное, – в ответ гауптман заскрипел суставами, зажигая керосиновую плитку и насыпая кофейный порошок в медную турку. – Понимаю, понимаю, что врачи не советуют, но наша жизнь – вещь эфемерная, и врачи её тоже не рекомендуют, и, боюсь, закончится она совсем не от этого ароматного напитка. Просто не успеет, – делано засмеялся немец, инспектор Роже вежливо улыбнулся. – Но, наверное, только кофе меня и спасает от того, чтобы не свалиться с ног, – продолжил Шенк уже усталым голосом. Француз как будто сочувственно закивал.

– Напитки – конечно, хорошее подспорье в нашем деле, но не они делают победу, а как ни странно – люди, – гауптман внимательно посмотрел на немногословного собеседника. Кофе закипел, и хозяин кабинета разлил его по небольшим чашкам, передав одну из них посетителю. Теперь француз благодарно закивал.

– И к этим людям, несомненно, относитесь Вы, месье Роже, – продолжал немец, периодически прикладываясь к чашке с кофе. – Благодаря именно Вашей работе удалось выявить банду врагов Рейха на заводе Рено, а мы это ценим, – Шенк прикрыл глаза, но совсем не для того, чтобы сосредоточиться на том, что говорил – он прекрасно помнил шаблоны официальных речей, восхваляющих достижения на ниве борьбы с врагами Рейха, благо достижений было немало, а врагов ещё больше – гауптману хотелось сосредоточиться на паузе, горьковатая до противности жидкость раздражала и обоняние, и вкус, заставляя сознание отвлекаться от единственного желания – поспать. Но самоконтроль есть самоконтроль. Шенк открыл глаза, одновременно растянув губы в тонкую улыбку.

– Вас представили к государственной награде. Но разве это главное? – опять риторический вопрос о главном. – А главное то, что мы Вас ждём на службе. Ваш ум… – немец поднял глаза к потолку, инспектор Роже последовал его примеру, но ничего, кроме старинной лепнины по углам, не увидел; впрочем, он и не увидел, что хозяин кабинета смотрел в потолок с закрытыми глазами. – Ваш ум оказался настолько догадливым, что без Вас, как без рук. Или точнее, как без головы, – гауптман хрюкнул; наверное, это было обозначение смеха. Но смеялся он недолго. Немец выдвинул ящик стола и достал тёмную бутылку.

– Сейчас наступили такие времена, – вздохнул Шенк с налётом печали, – что бутылка хорошего коньяка лучше, чем железный крест, – снова прозвучала шутка из уст гауптмана. – И наплевать, что там говорят врачи.

На этот раз инспектора Роже посетила неподдельная улыбка. Он с удовольствием покрутил бутылку. Однако его радость была недолгой. Инспектор как будто вспомнил что-то важное, тут же погасившее его улыбку, его лицо стало серьёзно-сосредоточенным.

– А что там насчёт этих… – начал француз, но гауптман перебил его:

– Ах, да! Да! Конечно! Вы месяц провалялись в лазарете и не знаете некоторых деталей дела, – Шенк улыбался с неприкрытым злорадством, и это явно доставляло ему удовольствие, он даже на некоторое время забыл прикрывать глаза. – Вы можете быть удовлетворены. Вы отмщены, – улыбка всё ещё висела на его лице. – И можете приступать к службе со спокойным сердцем. Хотя, да-а-а… – задумчиво протянул гауптман, улыбка чуть померкла. – К сожалению, довести дело до конца не удалось, – Шенк даже издал лёгкий вздох и продолжил рассказ: – Я хочу сказать, до логического конца. Конца, к которому Вы так стремились, поставив на кон собственную жизнь. Эта баронесса Беринг была застрелена при попытке бегства, умерла там же, прямо на мостовой. Её муж был схвачен. Но вот дьявол! – выругался немец, поморщившись. – Этот Беринг оказался хитёр, как сам дьявол, – неприятное воспоминание опять заставило его держать глаза открытыми. – Как только он очнулся в тюремном лазарете, этот русский умудрился схватить скальпель и напасть на охранника. И убил его, а потом устроил целую стрельбу из захваченного автомата. В перестрелке был убит. Думаю, что он устроил это не зря. В парижской полиции служат мастера своего дела, – улыбка снова вернулась к гауптману. – Ваши коллеги могут выбить любые сведения. Даже из деревянной куклы. Одно слово – молодцы! Некоторым сотрудникам гестапо следовало бы поучиться у них, – отвлёкся Шенк на приятную тему. – Ломать подозреваемых их конёк. Но, к сожалению, оценить и обдумать ограниченный набор улик и показаний и сделать правильный вывод… Таких, как Вы, инспектор, не хватает… Так что этому русскому терять было нечего, – немец опять вернулся к основной теме рассказа. – По сути, покончил жизнь самоубийством. Перескочил через неминуемый этап в своей жизни, мы позволили бы Вашим доблестным коллегам расстрелять его на кладбище Пер-Лашез, излюбленном французами место казней. А потом там же похоронить. Мы же чтим ваши традиции, – улыбка гауптмана стала саркастической. – Однако расстрела этот русский барон избежал и был похоронен сразу на этом кладбище – и здесь ему сопутствовала удача – рядом с женой, – сарказм не покидал немца. – Но всё равно, – на его лице промелькнуло разочарование, – ниточки, тянувшиеся от этих русских к остальным участникам банды, оборвались. М-да-а, – Шенк громко постучал пальцами по столу: очередное средство, чтобы не уснуть. – Мы уже забыли, что такое сон из-за этих бандитов. Радует только, что их не бесконечное число, в основном сбежавшие военнопленные и иностранцы, французы всё-таки нам верны, особенно в Вашем лице, инспектор. Вот только зачем в этом бандитском Сопротивлении участвовать русским аристократам? Этих балтийских баронов среди них больше, чем у нас в Кёнигсберге. Они же враги большевиков, с которыми наша героическая армия ведёт беспощадную борьбу на востоке. Если в Париже окажутся красные, они же первыми вздёрнут этих Берингов…

В дверь кто-то постучал, прервав речь порядком взбудораженного собственным рассказом гауптмана.

– Кто там ещё? – пробурчал недовольно Шенк, но потом крикнул: – Да, войдите!

Нарушителем порядка оказался унтер-фельдфебель, дежуривший за дверью.

– Господин гауптман… – начал он, но был сам прерван хозяином кабинета, замахавшим на него одними пальцами.

– Понял, понял: тебя уже ждут на посту. Всё мы закончили, – Шенк в упор посмотрел на инспектора. – Через неделю жду Вас на службе. Думаю, Вам этого хватит, чтобы окончательно встать на ноги, – гауптман перевёл взгляд на трость в руке француза. – Теперь ваш отдел я буду курировать лично, а такой сотрудник, как Вы будет мне особенно полезен, – сделав строгое лицо, Шенк кивнул: встреча закончена.

Инспектору Роже ничего не оставалось делать, как выбросить руку в нацистском приветствии и покинуть в сопровождении охранника кабинет. Впрочем, он не забыл о главном, торопливо засунув бутылку с коньяком в карман плаща.

Отдав пропуск постовому на выходе из здания СД, инспектор Роже неторопливо побрёл вдоль Авеню Фош, пока не наткнулся на небольшой сквер – для столь фешенебельного района это не было редкостью. Май месяц уже давно вошёл в свои права – зелёные деревья и раскидистые кусты были тому неопровержимым свидетельством. Мужчина выбрал пустую скамейку, хотя прохожих почти не было, а тем более отдыхающих. Плюхнулся, откинувшись на спинку, и положил трость и шляпу рядом с собой. Тут же достал из кармана гестаповскую награду: «Пожалуй, этот гауптман был прав – это гораздо лучше бирюльки на лацкан». Горлышко было запечатано сургучом. Полицейский никуда не торопился. Он начал неспешно тереть и постукивать здоровой рукой горлышко бутылки об острые края скамейки, и вскоре куски сургуча посыпались на землю, освобождая горлышко из плена. Особенное удовольствие доставляло вытягивание пробки зубами: наверное, это действо пробуждало забытое ощущение пещерного человека, добывающего всеми частями своего тела хлеб насущный. Сейчас в роли хлеба насущного выступал выдержанный коньяк, а в качестве субъекта первобытного общества – сам инспектор Роже.

– Вот только далеко ли мы ушли от этого общества? – недовольно проворчал он вслух, всё равно никого вокруг не было.

Прежде, чем приложиться к бутылке, мужчина, поморщившись, брезгливо сплюнул в траву – бесполезно, противный вкус эрзац-кофе гауптмана был неистребим. Оставалась надежда, что коньяк окажется сильнее. Инспектор сделал пару больших глотков, стараясь подольше держать напиток во рту. Закрыл глаза и, расслабившись, откинул голову назад – ждал эффекта. Полицейский не торопился. У него было ещё семь дней. Семь дней до… До чего? Пока он подбирал какой-нибудь ёмкий и в тоже время философский ответ, напиток начал действовать: кислая горечь от кофе исчезла, в голове начала появляться приятная лёгкость. Захотелось, чтобы всё вокруг стало эфемерным, лёгким и безобидным. Инспектор поднял веки. Он ошибался. Мир был совсем не таким. Его глаза смотрели на небо.

Странно, после того, как его выписали из лазарета, парижский небосвод почти не менялся, одно и тоже: серые размытые полосы от края до края. Полосы лежали несколькими слоями, плавно переходя друг в друга. Сейчас инспектор вдруг остро понял, чего не хватает. Да, конечно, он уже несколько дней не видел солнца. В Париже исчезло солнце?

«И только для меня?» – неспешно проковыляла мысль. Он оглянулся по сторонам: классическая архитектура с парковыми островками, почти дворцы. А что внутри? Инспектор пьяненько прыснул: «Гестапо!» Фальшивые декорации. Редкие прохожие, сгорбившись, куда-то спешили. «Актёры тоже никакие, хотя солнце и для них тоже исчезло, – усмехнулся полицейский и сделал ещё пару внушительных глотков. – Настоящие актёры ушли вслед за солнцем. Может быть…» – его вдруг осенила идея.

«Что там говорил гауптман? – на самом деле он хорошо помнил рассказ немца об убитом русском. – Перескочил через неминуемый этап в своей жизни? – инспектор Роже на этот раз сделал из бутылки маленький глоток, глоток наслаждения. – Да, надо перескочить. Точнее спрыгнуть. Нет больше Солнца в Париже. Ни для меня, ни для кого другого. И вряд ли когда-нибудь будет, – инспектор равнодушно хмыкнул. – Светило надо искать в другом месте. Может, гауптман всё придумал? И русские опять сбежали? – мужчина закупорил бутылку. – Возможно», – полицейский надел шляпу, взял трость. Взглянул на часы: «Если поторопиться, а вещей у меня немного, то можно ещё успеть на ночной поезд в Марсель…» – тяжело опираясь на трость, он заковылял к трамваю: сначала на квартиру, потом на Лионский вокзал.

Инспектор так спешил, что совсем не обратил внимания на двух невзрачных мужчин в серых плащах и широкополых шляпах, отделившихся от стены соседнего дома и торопливо последовавших за ним.