Солнце обреченных

Глава 1

С О Л Н Ц Е О Б Р Е Ч Е Н Н Ы Х

Историческая фантазия

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Санкт-Петербург

2 февраля 1881 года, понедельник

Набережная Лебяжьей канавки

Февраль 1881 года выдался в северной столице необычайно снежным и морозным, что было большой редкостью в городе, построенном среди чухонских болот. Обыватели радовались неожиданному счастью - с удовольствием прогуливались на санках, лепили снежных баб и по-детски играли в снежки. На городских катках, особенно в Летнем саду, собиралось много публики. Приходилось даже ждать, пока народу немного поубавится, чтобы, разбежавшись как следует, стремительно заскользить по ледяной поверхности.

День 2 февраля был солнечным и ясным, и это только добавляло наслаждения от настоящей русской зимы. Сугробы искрились под яркими лучами солнца, легкий морозец красил носы и щеки, и даже вечно суровые городовые казались чуть более приветливыми. Им тоже нравилась хорошая погода.

Вдоль набережной Лебяжьей канавки прогуливались двое, о чем-то оживленно беседуя. Время приближалось к обеду, многочисленные гувернеры и гувернантки со своими воспитанниками уже покинули Летний сад и разъехались по домам. Публики осталось мало, можно было говорить совершенно спокойно, не опасаясь чужих ушей. Лишь быстрые сани изредка проносились по улице да спешили куда-то вечно озабоченные чиновники и курьеры.

Один из собеседников, мужчина лет пятидесяти пяти, плотный, даже немного грузноватый, был одет в добротную бобровую шубу с широким воротником и такую же шапку. Случайные прохожие могли бы узнать в нем царского советника, бывшего начальника Третьего отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии графа Петра Андреевича Шуваловского. Правда, сейчас некогда всесильный чиновник находился в отставке и никаких официальных постов не занимал.

Граф что-то настойчиво втолковывал молодому человеку лет двадцати пяти, стройному, высокому, весьма приятной наружности. Это был поручик Лейб-гвардии Конного полка Михаил Романов, буквально месяц назад переведенный с Кавказа. Он внимательно слушал Шуваловского и зябко ежился. Офицерская шинель хотя и была на меховой подкладке, но от неожиданных морозов не спасала. К тому же петербургский климат явно отличался от кавказского…

- Надо же что-то делать, - убежденно говорил Шуваловский. - Государь, как вы знаете, хочет объявить Екатерину Михайловну императрицей, и тогда брак из морганатического станет законным, а ее дети обретут право на престол. Прецеденты, к сожалению, у нас уже имеются.

- Знаю, - рассеянно отвечал молодой человек. - Марта Скавронская, жена Петра Первого.

- Марта, которая стала Екатериной Первой. А нынешняя княгиня Юрьевская может превратиться в императрицу Екатерину Третью, если с нашим государем, не дай Бог, что-нибудь случится.

- Не говорите так, Петр Андреевич!

- Какие уж тут разговоры! Царь давно уже хочет сделать наследником князя Георгия, своего сына от Юрьевской. Мол, цесаревич Александр Александрович не слишком умен и к тому же к государственным делам не способен. Да и характером не вышел – чересчур вспыльчив. Если слухи окажутся правдой, то княгиня Юрьевская станет матерью нового наследника престола. А в случае преждевременной кончины Александра Николаевича - регентшей при малолетнем государе, фактической правительницей России. Хотя, скорее всего, править будет не она, а ее любимчик, граф Лорис-Меликов. Сегодня он министр внутренних дел, а завтра, глядишь, всесильный фаворит.

- Значит, опять бироновщина…

- Причем в самом худшем своем варианте. Поэтому речь пойдет уже не о наследовании престола, а о спасении самой России.

- Я все понимаю, граф, но поймите и вы меня, - перебил Шуваловского молодой человек. - Я не могу так. Это же император, помазанник Божий. Я присягал ему в верности, и нарушить клятву – значит стать государственным преступником. За это полагается виселица. Хотя я, как офицер, предпочел бы пулю в лоб... К тому же государь - мой родной дядя, не забывайте об этом.

- Но надо же на что-то решаться, Мишель. Коронация княгини Юрьевской, по слухам, произойдет достаточно скоро, вы же знаете, как ей не терпится. Она ждала слишком долго, целых шестнадцать лет…

- Да уж, тактом и терпением княгиня не отличается, - поморщился Михаил. – Не прошло и сорока дней после кончины государыни Марии Александровны, как она потащила императора под венец. Позор! Цесаревич, Александр Александрович, говорят, до сих пор не может простить отцу такой поспешности. Место на царском ложе еще не остыло, а его уже заняла Юрьевская…

Собеседники молча дошли до Лебяжьего мостика. Шуваловский залюбовался видом зимней Невы. По гладкому льду быстро неслись легкие ямщицкие сани и тянулись длинные обозы. Над белым безмолвием замерзшей реки парил золотой шпиль Петропавловской крепости. Его грозные равелины давно уже перестали служить для обороны города, а превратились в тюремные казематы.

- Нас посадят вон туда, - задумчиво произнес Михаил, показывая на Петропавловку, - то-то будет славно…

- Что ж, мы окажемся в хорошей компании, - философски заметил граф, - там сидели вполне приличные люди – князь Волконский, Пестель, Муравьев-Апостол, Каховский. Все благороднейших фамилий. Правда, сейчас в крепости содержатся какие-то разночинцы, нигилисты, но ничего, мы, несомненно, украсим собой их общество.

- Ну и мысли у вас, граф, прямо страшно делается.

- А вы смотрите на все оптимистичнее, Мишель. К примеру, сегодня у нас тишь и гладь, а завтра грянет революция. Помяните мое слово - доиграется граф Лорис-Меликов со своим либерализмом. При мне эти нигилисты-социалисты носа не смели высунуть из своих нор, а теперь чуть ли не в открытую готовят покушения на государя. Вот вам и дело будет – государя от черни спасать. Отличитесь, получите орден. А то сейчас господам офицерам из гвардии заняться нечем - война с турками закончилась, новой кампании не предвидится, вот они и пьянствуют от скуки.

- Лучше уж с турками воевать, чем с этими бомбистами, - признался Романов. - Верите ли, граф, иногда боюсь выходить из дома – все чудится, что какой-нибудь болван метнет в меня бомбу. Не столько смерти страшусь, сколько того, что погибну бездарно, не успев ничего полезного для России сделать...

«Господи, ну кому ты нужен, Мишель, разве что актеркам да кредиторам», – с тоской подумал про себя Шуваловский, но вслух произнес:

- Вот мы и вернулись к началу нашего разговора. У вас, князь, есть отличная возможность внести свою лепту в спасение Отечества. Тем более что это потребует от вас всего ничего – узнать, не собирается ли государь в ближайшее время покинуть Петербург и перебраться в Гатчину. Я слышал, что на этом настаивает буквально весь двор…

- Не думаю, что он куда-нибудь поедет. Я слишком хорошо знаю дядю: Александр Николаевич считает ниже своего достоинства бояться бомбистов. К тому же, как вы помните, он человек суеверный. Цыганка нагадала ему гибель от седьмого покушения, а пока было только пять. Вот он и не беспокоится… И, кстати, почему бы вам самому не спросить его об этом? Вы же не последний человек в Петербурге, вхожи во дворец…

- Это раньше я был вхож, - махнул рукой Шуваловский, – и к моему мнению прислушивались. А теперь я кто? Отставное лицо…

- «Над Россией распростертой встал внезапною грозой Петр, по прозвищу Четвертый, Аракчеев же второй», - продекламировал Романов. – Это ведь про вас господин Тютчев написал?

- Да уж, спасибо Федору Ивановичу, - скривился Шуваловский, - прославил, можно сказать, на всю Россию. Впрочем, я на него не в обиде: действительно, старался для Отечества, как мог, не меньше, чем министр Аракчеев при государе Александре Павловиче. Увы, результат оказался фактически тот же – выгнали со службы, не посмотрели на заслуги…

- У вас личные счеты с княгиней Юрьевской? – спросил Михаил. - Это ведь она стала причиной вашей ссылки в Лондон?

- Княгиня Юрьевская в то время была лишь княжной Долгорукой, - с легким пренебрежением ответил Шуваловский, - тайной женой нашего государя. При законной супруге, заметьте, и при взрослых детях. Впрочем, вы правы: именно из-за нее мне пришлось пять лет поторчать в Лондоне. Не скажу, что это была пустая трата времени, но здесь, в России, я принес бы гораздо больше пользы…

- Кто сильнее короля? – с усмешкой спросил молодой человек и сам же ответил: - Только его фаворитка.

- Дело не в личной обиде, - с горечью произнес Шуваловский, - а в том, что княжна Долгорукая стала чересчур влиять на императора, вмешиваться в государственные дела. Этого я не мог допустить. Государь должен сам принимать решения, а не зависеть от женских капризов. Которые, кстати, далеко не всегда совпадают с интересами России. Про Александра Николаевича верно говорят: он не склонится ни перед одним мужчиной, но податлив для женщин. Особенно для молодых и хорошеньких, добавлю от себя. А у княжны Долгорукой в то время было и то, и другое. Никто, разумеется, не пенял государю за его связь с прелестной девушкой, все понимали – он еще крепкий мужчина, а императрица, к сожалению, по болезни уже не могла исполнять свои супружеские обязанности. Но одно дело - легкое любовное увлечение, и совсем другое – серьезные отношения. Это уже нарушение всех наших традиций. А затем княжна Долгорукая стала княгиней Юрьевской…

- Говорят, она весьма преуспела в любовных делах, - заметил Романов. – Что делать, не везет России с царицами. Была одна умная, да и та оказалась немкой. Моя прапрабабка, Екатерина Вторая, - пояснил Мишель. - Все же, граф, я не вполне понимаю, что вы затеяли…

- Ничего, что пошло бы во вред престолу, поверьте. Вы же знаете, что на Александра Николаевича ведется настоящая охота. Бомбисты из «Народной воли» вынесли ему смертельный приговор. Три покушения за последние два года, одно страшнее другого. Взорванный царский поезд, выстрелы Соловьева… А в последний раз они подобрались совсем близко – заложили мину под самый Зимний дворец. Просто чудо, что государь не пострадал. Но, несмотря на это, Александр Николаевич проявляет поразительную беспечность - отказывается увеличить охрану, не хочет менять маршруты следования... А граф Лорис-Меликов ничего не делает, чтобы защитить государя. Это просто преступление! Более того, он предложил царю передать наше Третье отделение в подчинение Департаменту полиции, что означало бы уничтожить единственную силу, способную еще противостоять бомбистам. А это уже тянет на государственную измену…

- Мой сослуживец, поручик Теплицкий, рассказывал мне, как взорвали дворец. В тот день он шел в караульную, чтобы навестить своего приятеля по Финляндскому полку. Только поднялся на второй этаж, как громыхнуло. Повсюду дым, гарь, раненые, убитые... Анатоль не помнит, как выбежал на улицу. Говорит, что в церкви всем святым по свечке поставил, за то, что чудом спасся…

- Ну вот, видите, - сказал Шуваловский, - пора наконец предпринять решительны шаги. Присоединяйтесь к нам, и мы сможем помочь государю.

- А кто это «мы»? - настороженно спросил молодой человек.

- Мы - это группа людей, принявших близко к сердцу судьбу престола и России, - торжественно произнес Шуваловский. – Я, разумеется, не имею права назвать вам имена, но уверяю – это все весьма достойные люди, цвет общества, опора трона.

- И что вы намерены делать?

- Могу сообщить только в самых общих чертах. Мы задумали спровоцировать господ революционеров на очередное покушение. Они подготовят подрыв царского выезда, но в самый последний момент мы их схватим. Таким образом, одним выстрелом убьем сразу двух зайцев. Во-первых, ликвидируем опасную подпольную группу социалистов, а во-вторых, покажем государю, кто является истинным защитником трона. Тогда он поймет, что нельзя пренебрегать той пользой, которую оказывает престолу Третье отделение.

- Вы надеетесь, что он вернет вас на службу? – поинтересовался Романов. – Хорошо придумано. Но, боюсь, дядя не испугается ваших бомбистов, как не пугался их и раньше.

- Зато, по крайней мере, он будет более осторожным, - возразил Шуваловский, - и в этом уже заключается немалая польза. Кроме того, за решеткой окажутся опасные преступники, и общество от этого только выиграет.

- Пожалуй, - согласился Михаил. – Но как вы осуществите задуманное? У вас что, есть знакомые социалисты?

- Это уже наша забота, князь, - проговорил Шуваловский. - Ваша задача – узнать о планах государя. Сообщите мне, а я, со своей стороны, обещаю, что мы не забудем о вашей услуге.

- А как же княгиня Юрьевская и ее коронация?

- Надеюсь, что я смогу убедить государя не предпринимать поспешных шагов и подумать об интересах семьи и законного наследника престола. Я всегда хорошо ладил с Александром Николаевичем – до тех пор, пока в наши отношения не вмешалась Юрьевская. В тот раз у меня не получилось, но теперь, надеюсь, выйдет.

Шуваловский и Михаил Романов вернулись к Летнему саду, где вскоре расстались. Граф направился к поджидавшему его экипажу, а молодой конногвардеец – в полк. Благо, до него было совсем недалеко.

2 февраля, понедельник

Лиговский проспект

В квартире инженера Бураковского, что на Лиговском проспекте, дом №6, собрались несколько человек. Сам инженер вместе с семьей уже два месяца жил в Москве, где участвовал в строительстве нового железнодорожного моста, а квартиру, чтобы не пустовала, сдавал внаем своем знакомому – студенту Петербургского университета Евгению Поспелову.

Если бы инженер знал, что под этим именем скрывается опасный государственный преступник Андрей Желябин, давно и безуспешно разыскиваемый полицией, то он, конечно же, не стал бы иметь с ним дело. Но Бураковский этого не знал, а потому легко согласился предоставить свою квартиру приличному молодому человеку.

Поспелов-Желябин произвел на инженера самое приятное впечатление – красивое, умное лицо, обрамленное густыми, темными волосами, аккуратная бородка, щегольские усики, дорогая одежда, явно сшитая у хорошего портного. Приятный голос, вежливые манеры – все выдавало в нем принадлежность к высшему обществу. Он не был похож на тех неряшливых, грубых студентов, с которыми Бураковскому приходилось иметь дело...

Андрей представился инженеру полтавским помещиком, прибывшим в Петербург для завершения юридического образования. Деньги, не торгуясь, заплатил за полгода вперед, пообещав, что мебель и старинные бухарские ковры (гордость инженера) останутся в полной сохранности. Бураковский со спокойной душой укатил с семьей в Москву, и Желябин стал временным владельцем квартиры.

Сейчас в ней собрался практически весь Исполнительный комитет. Большой круглый стол в гостиной освещала красивая старинная люстра - еще одна гордость инженера Бураковского. Сам Желябин сидел у двери, рядом с ним, облокотясь на спинку стула, расположился Игнат Грановицкий - молодой человек лет двадцати трех, брюнет с короткими, слегка вьющимися волосами, мягкими чертами лица и задумчивым взглядом. Чуть дальше, положив руки на стол, сидела невысокая девушка с простым, миловидным лицом – Софья Перова. Ее серые глаза внимательно смотрели на Желябина, а лоб слегка хмурился – она о чем-то напряженно размышляла.

- История движется слишком медленно, надо ее постоянно подталкивать, - убежденно говорил Желябин, - наша задача – быть механизмом, заставляющим ее вертеться быстрее. Убийство Александра Второго должно стать толчком к революции. Я уверен - убьем тирана, и народ поднимется…

- Все это, конечно, так, - перебила его Софья, - но наша организация слишком слаба - после недавних арестов у нас почти не осталось людей. Подготовленных бомбистов вообще почти ни одного... Полиция как с цепи сорвалась, ее агенты днем и ночью рыщут по Петербургу, проверяют все гостиницы, квартиры, расспрашивают дворников о подозрительных личностях. Лишний раз на улицу не выйдешь. Нам необходим тщательно подготовленный план покушения, еще одного провала мы не переживем.

- Такой план у нас есть, - вступил в разговор Николай Кибальчев, - позвольте, я покажу.

Из-за солидной бороды и серьезных манер Кибальчев выглядел гораздо старше своих товарищей, хотя по годам был почти ровесником. На встречах он чаще всего молчал, вступал в разговор лишь тогда, когда речь заходила о технических аспектах дела - он отвечал в группе за инженерную подготовку, поэтому к его словам прислушивались с особым вниманием.

Николай вынул из портфеля несколько листков, разложил их на столе и стал быстро рисовать схему. Карандаш легко летал по бумаге - чувствовалась уверенная рука чертежника.

- Вот, смотрите, это Невский проспект, это Малая Садовая улица, - Кибальчев показывал карандашом на схеме. - По воскресеньям царь обычно ездит на развод в Михайловский манеж и сворачивает как раз вот на этом углу. Если заложить мину под мостовую, то можно взорвать экипаж.

- Верно, - оценил идею Желябин, - но кто позволит нам копать на глазах у всей петербургской полиции? В Александровске у нас была будка обходчика, из которой мы и сделали подкоп под железнодорожные пути. А как здесь начнем рыть туннель?

Кибальчев достал из портфеля газету.

– Это сегодняшний выпуск «Вестника Петербурга», посмотрите в разделе «Частные объявления».

Желябин раскрыл листок и начал читать:

- «Продается чайный сервиз на двенадцать персон, в хорошем состоянии, обращаться по адресу…» Что за чушь?

- Да не там, ниже, - показал Кибальчев. - «В доме графа Мендена сдается внаем полуподвал». Адрес видите? Малая Садовая улица, как раз на углу с Невским. Подходит идеально, я проверил. Из подвала можно прорыть подземную галерею и заложить мину. Я могу подготовить динамит и рассчитать силу взрыва.

- А вдруг царь изменит маршрут? – спросила Перова. – Поедет не по Садовой улице, как обычно, а через Екатерининский канал?

- Тогда поставим бомбистов-метальщиков, - решил Желябин, - двух или трех человек. Скажем, здесь и здесь.

- А если он вообще покинет Петербург? – вступил в спор Грановицкий. – Я слышал, царя уговаривают перебраться на время в Гатчину.

- Нет, до середины марта он не уедет, - уверенно сказал Желябин.

- Откуда ты знаешь? – поинтересовалась Перова.

- У меня имеются точны сведения.

- От кого? Снова ты что-то скрываешь от нас, Андрей! А вдруг твой информатор – агент полиции? Ты выдашь и себя, и всю нашу организацию. Исполнительный комитет не может полагаться на случайных знакомых, нам необходима осторожность. После ареста Михайлина с конспирацией стало совсем плохо, - Софья укоризненно посмотрела на присутствующих. – Вы ведете себя беспечно, и если полиция схватит кого-нибудь, это будет провалом для всех.

- Могу сказать, что эти сведения дал человек, в котором я уверен, - произнес Желябин. – Я не могу назвать его имени, но информация абсолютно точная.

- Но кто он, твой знакомый? – не сдержалась Перова. - Его никто, кроме тебя, не видел, на встречу с ним ты ходишь один, имени не называешь…

- Не беспокойся за меня, Соня, - мягко проговорил Желябин, кладя ладонь на ее руку, - я буду очень осторожен. Ты же знаешь: полицейские ищейки еще ни разу не смогли выти на мой след.

- Я беспокоюсь не только за тебя, - покраснела Софья, - но и за дело, которому мы служим.

- Будь уверена - в случае ареста я никого не выдам, - тихо произнес Желябин, - а что касается конспирации, то я только о ней и думаю. Потому и не раскрываю имени своего человека – чтоб никто не смог назвать его, если вдруг попадет в лапы полиции.

- Как ты можешь такое говорить, Андрей! - возмутился Грановицкий. - Мы тоже умеем молчать. Или ты думаешь, что среди нас есть предатель?

- Я верю вам всем, - примирительным тоном произнес Желябин, - но береженого, как говорится, бог бережет. Поэтому давайте прекратим бессмысленный спор и примем к сведению, что царь не покинет Петербург еще месяца полтора. За это время мы сможем сделать подкоп и заложить мину, а также, надеюсь, успеем подготовить бомбы для метальщиков.

- И еще обучить их, - добавила Перова. – Кто займется этим?

- Я сделаю бомбы, – отозвался Кибальчев, - и сам научу, как ими пользоваться. Надо только решить, кто станет метальщиком.

- Предлагаю себя, - сказал Грановицкий.

- Нужны два человека, - напомнила Перова.

- Тогда возьмем Рыскова, - добавил Желябин.

- Не слишком ли он молод? – засомневалась Софья. - Всего двадцать лет. Вдруг испугается?

- Ничего, я с ним поработаю, - успокоил Кибальчев, – попрактикуемся где-нибудь на пустыре. Он не подведет.

- Хорошо, - решила Софья, - пусть будет Рысков. И еще нужно арендовать подвал в доме Мендена, чтобы рыть подкоп.

- Можно поручить это Богданову, - предложил Желябин. - Он уже один раз был «купцом», и хорошо себя зарекомендовал. Предлагаю организовать в доме лавку, тогда у полиции не возникнет подозрений.

- И удобно вывозить землю, - добавил практичный Кибальчев, - в мешках или бочках. В подвал – емкости, наполненные товаром, а оттуда – с землей.

- Верно, - согласилась Перова, - но одного Богданова для такого дела мало. Ведь надо еще, чтобы кто-нибудь постоянно находился в лавке, торговал, обслуживал посетителей.

- Тогда возьмем Анну Якимович, - предложил Желябин, - она вполне сойдет для роли купеческой жены. У нее и вид, и манеры, и говор – все, как нужно.

- Хорошо, - согласилась Перова, - но для обустройства лавки и закупки товаров необходимы деньги, хотя бы на первое время. А в нашей кассе почти пусто...

- Я постараюсь что-нибудь придумать, - сказал Желябин, - мне кажется, я знаю, кто нам поможет достать необходимую сумму.

- Таким образом, вопрос решен, - подвела итог Перова. – Николай, - обратилась она к Кибальчеву, - ты займешься динамитом и бомбами, а я и Андрей решим вопрос с лавкой. Я свяжусь с Богдановым и Якимович и предам им решение Исполкома. Соберемся послезавтра, здесь же, тогда и обсудим детали. А теперь пора расходиться, - Софья взглянула на напольные часы, стоявшие в углу столовой, - а то мы, кажется, сегодня засиделись.

В прихожей гости быстро разобрали пальто и шубы и по одному покинули квартиру. Желябин удержал Соню за руку.

- Может быть, ты останешься сегодня?

- Нет, Андрей, мы же договорились – никаких личных отношений, - мягко сказала Софья. - Они только мешают делу.

- Но ведь тогда, в Александровске…

- Тогда это было безумием, - густо покраснела Софья, - и мы едва не попались. Просто чудо, что нас не схватили жандармы. Пойми, Андрей, - ласково произнесла девушка, заметив страдальческое выражение на лице Желябина, - я очень тебя люблю и всегда буду любить. Но сейчас нам никак нельзя. Мы не можем ставить наше чувство выше интересов организации. Поддаться эмоциям – значит, проявить слабость, а мы не можем себе это позволить. Мы должны быть сильными, чтобы выполнить свою миссию. Иначе все жертвы, гибель наших товарищей – все будет напрасно.

Софья быстро поцеловала Желябина в щеку и выскользнула за дверь. Андрей дотронулся рукой до того места, где она прикоснулась губами. Легкая улыбка озарило его лицо, и стало ясно, что он совсем еще молод.

Желябин постоял пару минут в коридоре, потом вернулся в комнату – надо было поработать над планом. Софья, конечно, права – нельзя давать волю чувствам. Следовало полностью сосредоточиться на деле - осечки на сей раз быть не должно.

Глава 2

ГЛАВА ВТОРАЯ

8 февраля, воскресенье

Малая Садовая

Император ехал на воскресный развод караулов в Михайловский манеж. Карету, как обычно, сопровождали конные терские казаки, по трое с каждой стороны, еще один сидел рядом с кучером на козлах. Сзади в двух санях двигалась охрана. Александр Николаевич рассеянно смотрел в окно – за замерзшим стеклом проплывали знакомые петербургские пейзажи.

«Лорис-Меликов опять напомнил мне о бомбистах, - думал он, - уже второй раз за эту неделю. Все пугает... Твердит, что ездить в одно и то же время по одной дороге в Манеж небезопасно, могут устроить покушение. Советует или маршрут поменять, или хотя бы время перенести. Но как же его перенесешь? Уже почти сто лет в час пополудни – развод гвардии в Михайловском манеже. Традиция! Я тридцать лет езжу, и ничего, пока Бог миловал. Может быть, и на этот раз все обойдется. А Меликову надо сказать, чтобы лучше за своими агентами присматривал, приметные уж больно. Вот этот, например, на углу Малой Садовой. Стоит на самом видном месте, оглядывает улицу. Под студента оделся – шинелишка, фуражка, а у самого глаза так и бегают по сторонам. Холодно, небось, вон как с ноги на ногу прыгает, а не уходит - служба».

Царь удовлетворенно покивал головой. Он любил, когда люди ответственно относились к своему делу. Между тем карета повернула на Малую Садовую. Александр Николаевич мельком взглянул на трех- и четырехэтажные дома. На одном из них появилась новая вывеска – «Сыры и масло купца Кабазова». Лавка, видимо, открылась совсем недавно – с подвод только сгружали товар. Двое мужиков с трудом снимали с телеги большие бочки и вкатывали в подвал. Конвой императора с трудом разминулся с подводой, перегородившей почти пол-улицы. Есаул Демченко замахнулся нагайкой и грозно прикрикнул: «Посторонись, черти!» Грузчики испуганно прижались к лошадям, и карета, поднимая снежную пыль, промчалась мимо.

…Через минуту в сырную лавку вошел молодой человек, маячивший до этого на углу Малой Садовой. Снял фуражку, растер покрасневшие от мороза нос и уши.

- Что, Коля, холодно? – обратилась к нему хозяйка, женщина лет тридцати, с грубоватым, крестьянским лицом.

- И не говори, Аня, – отозвался Рысков. – Наверное, градусов двадцать, не меньше. Сделай-ка чайку, будь любезна, согреться хочу. А где Богданов?

- Он на улице, следит за грузчиками. Сегодня товар привезли, надо принять. Завтра с утра начнем торговать, а то из полицейского участка уже наведывались, интересовались. Хочешь, выйди на крыльцо, поговори с Юрием. Только помни – он теперь Кабазов, а не Богданов.

- Помню, - махнул рукой Рысков, – купец третьей гильдии, а ты - его жена. Кстати, хорошо вы тут все устроили, - Николай оглядел уютную комнату, – прямо как в настоящей лавке.

По углам небольшой залы стояли шифоньер, грузный буфет и тяжелый дубовый шкаф, середину комнаты занимал круглый стол с шестью стульями. На белой скатерти стояли пузатый самовар и вазочки с вареньем и баранками. На окнах, за пестренькими занавесками, зеленели герани, а в углу перед иконами теплилась зажженная лампадка. Повсюду чувствовались заботливая женская рука и зоркий хозяйский глаз. Одна из дверей залы вела прямо в спальню хозяев, другая – на кухню и в коридор, откуда можно было попасть на двор и в саму лавку.

- Не в первый раз, знаю, что и как, - отозвалась Анна. – Соседи-то во все глаза за нами смотрят. Недавно девчонка прибегала, хозяйская прислуга, узнать, не нужно ли чего по дому. Любопытная больно, глаза по углам так и шастают. Поэтому ты, Коля, будь осторожней, не болтай лишнего. И в следующий раз заходи с улицы, как покупатель, так неприметнее будет.

Николай кивнул. Он взял чашку с чаем и стал пить маленькими глотками.

- Карета во сколько проехала? – спросила Анна, выглядывая в окно, выходившее на Малую Садовую.

По ней шел околоточный Семченко, надвинув, как всегда, шапку на самые брови и всем своим видом показывая, что никаких беспорядков на своем участке не допустит. Павел Матвеевич был мужчина серьезный, основательный и очень любил деньги. Он уже два раза наведывался в лавку: сначала проверил бумаги и разрешение на торговлю, потом зашел спросить, как скоро откроется заведение. Со всех окрестных лавок Семченко получал небольшую дань, рассчитывал, разумеется, поживиться и здесь. Юрий Богданов преподнес ему при очередной встрече полголовки голландского сыра, и Семченко остался очень доволен - поблагодарил и пообещал заходить регулярно, по-соседски.

Околоточный заметил в окне Анну, кивнул ей, та радостно заулыбалась в ответ. Когда Семченко скрылся за углом, хозяйка повернулась к Николаю.

- Без четверти час проехала, - ответил на ее вопрос Рысков, - по царю можно часы сверять.

- Ладно, поговори с Юрием и возвращайся назад, - решила Анна, - я тебе постелю в чулане. Поспишь до вечера, а как все разойдутся, начнешь копать. Потом тебя сменит Грановицкий. Он вчера уже наметил место, разобрал пол и приготовил лопаты. Земля там мягкая, не мерзлая, долбить не придется. Будешь вынимать грунт и складывать в пустую бочку, потом мы ее за город вывезем. Игнат поможет тебе сделать крепи, доски уже распилены. Если захочешь перекусить, крикнешь, я принесу еду.

Рысков допил чай и вышел на крыльцо. Богданов, ставший на время купцом Кабазовым, руководил мужиками, закатывавшими бочки в подвал.

- Осторожней, ребятушки, не уроните, - причитал он, суетясь возле грузчиков, - товар нежный, сыр да масло, они тряски не любят.

- Не боись, хозяин, все как надо сделаем, - весело отвечал один из мужиков, снимая крутобокую деревянную бочку с саней, - ты на чай не скупись, а то употели совсем - такую тяжесть таскать.

- Дам я вам на чай, дам, иродам, - причитал Богданов, - а вы побыстрее шевелитесь, мне сегодня еще сто дел сделать надо…

Мужики, почуяв хорошие чаевые, налегли. Через десять минут работа была сделана. Богданов, окончательно войдя в роль мелкого купчика, со вздохом отсчитал несколько монет. Грузчики лихо вскочили на подводу и скрылись за углом – поехали в ближайший кабак.

Юрий утер пот со лба и запер лавку. Кажется, с сыром и маслом все прошло, как по маслу. Он усмехнулся невольно получившемуся каламбуру и заметил стоявшего на крыльце Рыскова.

- Пойдем в дом, там и поговорим, - сказал Богданов, поднимаясь по лестнице, - а то у соседей ушки на макушке.

8 февраля, воскресенье

Зимний дворец

Обедать сели, как обычно, в пять часов пополудни. За длинным столом, помимо цесаревича, его семьи, великих князей и княжон, а также детей, было пять-шесть человек придворных - из самых близких. Предполагался тихий, семейный обед в узком кругу.

За окнами уже наступили ранние февральские сумерки, поэтому зал освещался только канделябрами. Люстры решили не зажигать - это придавало обеду особую приватность.

Все ждали появления государя. Члены императорской фамилии тихо переговаривались и поглядывали на входные двери. Великий князь Константин Николаевич беседовал со своим племянником, Мишелем. Молодой человек довольно бойко отвечал на вопросы, сыпал забавными историями, чем несколько раз вызывал улыбки у дам. Мишеля в семье любили - несмотря на безалаберность и некоторую глуповатость, он слыл приятным собеседником и остроумным рассказчиком.

Наконец двери зала открылись и на пороге появился церемониймейстер. Всегда невозмутимый и преисполненный чувства собственного достоинства, Савелий Прокофьич выглядел несколько смущенным. Он три раза стукнул о пол разукрашенным жезлом с ручкой из слоновой кости и торжественно произнес:

- Его Величество и светлейшая княгиня Юрьевская!

Присутствующие за столом дамы опустили глаза, мужчины, напротив, с любопытством стали оглядывать молодую женщину, вошедшую вместе с императором. На той было красивое жемчужное платье и легкая накидка из горностая. Государь весело кивнул брату, Константину Николаевичу, поприветствовал Мишеля и испытующе посмотрел на цесаревича, Александра Александровича. Наследник сделал вид, что не замечает отцовского взгляда, но его могучие плечи напряглись под мундиром. Царь прошел на свое место, княгиня Юрьевская вежливо ответила на приветственные поклоны и села рядом с ним – в кресло покойной императрицы. На скулах цесаревича заходили желваки, он быстро опустил глаза и уставился в пустое блюдо, стоявшее перед ним.

Подали первые закуски. Все ели молча, лишь изредка обмениваясь дежурными фразами. Княгиня Юрьевская чувствовала себя явно не в своей тарелке – часто обращалась к государю и о чем-то его спрашивала. Тот успокаивающе клал ладонь на ее руку. Один Мишель, казалось, не замечал общего смущения – продолжал весело рассказывать о своих кавказских приключениях. Придворные дамы изредка вставляли комментарии и негромко смеялись. Но общего разговора все равно не получалось: когда княгиня Юрьевская попыталась войти в беседу, за столом повисло недоуменное молчание.

Александр Николаевич сделал вид, что ничего необычного не произошло. Он оказывал Юрьевской повышенные знаки внимания и даже что-то нашептывал в ее маленькое ушко. Княгиня довольно улыбалась. Обед уже близился к концу, когда двери снова распахнулись и на пороге появилась молодая гувернантка, сопровождавшая хорошенького мальчика лет семи. К ним обратились взоры всех присутствующих.

- А вот и мой мальчик! – радостно воскликнул государь, выходя из-за стола.

Он поднял малыша в воздух и усадил к себе на плечи. Тот, нисколько не смутившись, стал возиться с пышными бакенбардами отца.

- Осторожней, князь Юрьевский! – шутливым тоном произнес Александр Николаевич. - Ты оставишь меня без бакенбард!

Малыш залился радостным смехом.

За столом царило глубокое молчание, лишь лицо наследника становилось все пунцовее. Казалось, его сейчас хватит удар.

- Дети, не пойти ли вам поиграть? – предложил Константин Николаевич, внимательно наблюдавший за разыгравшейся сценой. – Пусть он покажет, какой прекрасный английский паровоз ему недавно подарили.

- В самом деле, сынок, поиграй с мальчиками, - поддержала великого князя Юрьевская, бросая благодарный взгляд на Константина Николаевича.

Гувернантка увела мальчика, вместе с ним ушли и младшие члены императорской фамилии. Обед завершился в тишине, никто не проронил больше ни слова.

Затем все члены семьи перешли в соседний зал, где готовился к выступлению синьор Паротти, недавно прибывший из Италии. Паротти слыл большим мастером карточных фокусов и охотно развлекал ими великосветскую публику. Позвали детей, чтобы они тоже смогли насладиться искусством престидижитации. Выступление длилось около часа, синьору Паротти удалось развеселить зрителей, даже хмурый цесаревич несколько раз улыбнулся. А государь, наблюдавший за ловкими приемами фокусника, просто заливисто смеялся.

Георгий и другие дети обступили Паротти, требуя объяснений - куда исчезают карты из его рук? При этом тринадцатилетний Никки, сын цесаревича, по-дружески общался со своим семилетним дядей. Однако цесаревне, супруге Александра Александровича, это определенно не нравилось, и она сердито поджимала тонкие губы.

Наконец представление закончилось, все стали разъезжаться. Первым удалился цесаревич с семьей. Вслед за ними дворец покинул великий князь Константин Николаевич с супругой Александрой Иосифовной.

9 февраля, понедельник

Набережная Обводного канал

Гостиница «Английская» хотя и называлась по-иностранному, но была типично русской – тесной, грязноватой, с тараканами в номерах и ленивой, хамоватой прислугой. Единственными ее достоинствами считались невысокая плата и весьма удобное расположение. Купцов привлекала близость железнодорожных вокзалов, а также возможность доставлять товар на склад прямо по воде – по Обводному каналу. Поэтому «Английской» охотно пользовался небогатый торговый люд, заброшенный волею судеб в Петербург.

Зимой в гостинице останавливались купцы из Поморья, прибывшие в столицу вместе с обозами, полными замороженной рыбы. Здоровенных белуг, похожих на толстые бревна, сгружали с саней и затаскивали в холодные складские подвалы, чтобы затем развести по городским магазинам и ресторанам. Работа на набережной кипела целый день, одни обозы сменяли другие, купцы и приказчики сновали взад и вперед, поэтому на посторонних здесь не обращали внимания – своих дел хватало.

Этим и воспользовался молодой штабс-капитан интендантской службы, когда решил поселиться в «Английской». У него даже не потребовали проездных бумаг – полусонный портье равнодушно принял деньги, записал в регистрационной книге имя, фамилию и чин, а также цель прибытия – «по делам службы». После чего вручил ключи от пятого номера и предупредил: женщин на ночь не оставлять и шумных попоек не устраивать. В «Английской» живут приличные люди - солидные архангелогородские купцы, они рано ложатся спать и рано встают, поэтому беспокойства не любят. Капитан согласно кивнул и дал портье полтину. Тот искренне поблагодарил и обещал исполнить любое пожелание господина офицера.

Наблюдательный малый обратил внимание не только на щедрость штабс-капитана, но и на его веселость и молодцеватость, которые были свойственны скорее офицеру гвардии, чем интендантскому служаке, озабоченному скучными делами и бесконечной беготней по ведомственным кабинетам. И еще одна особенность бросилась портье в глаза - почти полное отсутствие у господина офицера багажа, если, конечно, не считать за таковой небольшой кожаный саквояж, с которым гость обращался очень бережно – даже не позволил мальчишке-посыльному отнести его в номер. Впрочем, штабс-капитан тут же объяснил - в саквояже находятся казенные деньги, он за них отвечает головой, а потому не может доверить багаж никому. Портье понимающе кивнул и предложил воспользоваться гостиничным сейфом, но приезжий сказал, что держит баул всегда при себе – так надежнее.

Во всем остальном новый постоялец ничем особенным не выделялся. Как и все интендантские, ранним утром уходил по делам, возвращался часов в шесть пополудни. Обедал тут же, в общем зале, после чего запирался у себя в номере. Иногда вечером шел в город и тогда возвращался поздно. Кожаный саквояж штабс-капитан всегда носил с собой и, похоже, действительно никогда не оставлял без присмотра. Даже во время обеда, садясь за стол, офицер ставил объемистую сумку возле своих ног. Жил постоялец скромно, чаевые оставлял хорошие, а потому никаких поводов заподозрить его в чем-нибудь противоправном не было.

А зря, ведь под личиной интендантского офицера Петра Федоровича Денисьева скрывался известный революционер Герман Лобатин, совершивший недавно дерзкий побег с каторги и разыскиваемый теперь по всей России. Агенты полиции сбились с ног, но найти беглеца не могли – трудно было заподозрить в щеголеватом штабс-капитане опасного социалиста.

…Герман лежал на кровати в расстегнутом мундире и читал французский роман, купленный в книжной лавке на Невском. Чтобы соответствовать образу интендантского служаки, он каждое утро отправлялся в центр Петербурга – якобы по делам. Но, разумеется, по министерствам и ведомствам не ходил, а большую часть времени проводил в Публичной библиотеке. Просматривал газеты, читал новые повести и романы в толстых литературных журналах. Лобатин провел на каторге почти четыре года и теперь наверстывал упущенное. Вечером иногда отправлялся в театр – он был страстным театралом и раньше старался не пропускать ни одной премьеры.

В дверь номера постучались. Лобатин быстро соскочил с кровати, достал револьвер,распахнул окно (оно выходило на задний двор гостиницы) и неслышно отодвинул дверной засов. После чего отошел в глубь комнаты и громко сказал: «Прошу!»

В комнату вошел Желябин. Андрей осмотрел убогий номер, взглянул на Лобатина, прятавшего револьвер за спиной, улыбнулся и произнес:

- А ты ничуть не изменился за те четыре года, что мы не виделись. Все так же осторожен и готов к схватке.

- Что поделать, - сказал Лобатин, убирая оружие, - с волками жить – по-волчьи выть. Ну, здравствуй, Андрей!

- Здравствуй, Герман!

Приятели крепко обнялись, после чего хозяин запер дверь номера и закрыл окно. Теперь можно было говорить спокойно.

- Как наши? – поинтересовался Лобатин.

- Неплохо, - ответил Желябин, - хотя есть серьезные потери – не все акции прошли гладко.

- Я слышал о ваших делах – подрыв царского поезда и минирование Зимнего дворца. Удивительно, что ты еще на свободе.

- Арестовали Михайлина и еще кое-кого из членов организации, но боевое ядро сохранилось, а это главное. Исполнительный комитет действует, связь с губернскими ячейками поддерживаем.

- Сколько же у вас осталось человек?

- Кроме меня шестеро, ты почти всех знаешь – Кибальчев, Грановский, Богданов, Анна Якимович... Есть и новенькие.

- А как же Софья Перова? Вы еще не женаты?

- Нет, - смутился Желябин, - она считает, что мы не можем себе это позволить – революция не терпит сантиментов. Наверное, она права...

- Я так не думаю, - задумчиво произнес Лобатин, - когда я сидел в Петропавловке, то понял, что надо жить сегодняшним днем, брать от него все, что он дает, иначе потом поздно будет.

- Я вижу, ты свято следуешь этому правилу, - улыбнулся Желябин, оглядывая приятеля, - выглядишь просто превосходно, как будто с курорта вернулся.

- Действительно немного отдохнул, - согласился Лобатин, - даже жирок нагулял. Но ничего, скоро будет дело, мигом в форму приду. И поскорее бы, а то уж я извелся совсем – поверишь ли, целыми днями только и делаю, что читаю газеты да журналы. Надоело…

Молодые люди сели за стол. Герман достал папиросы, одну прикурил сам, вторую предложил Желябину.

- Рассказывай, что вы планируете, - сказал он.

- Подрыв царского экипажа, когда Александр Второй будет проезжать по Малой Садовой. Мы под видом сырной лавки сняли подвал ну углу Невского проспекта и сейчас делаем подкоп. В него и заложим мину – Кибальчев обещал приготовить. На всякий случай поставим возле Екатерининского канала двух бомбистов, чтобы уж наверняка. Ты нам поможешь?

- Ты же знаешь, я не сторонник ваших методов борьбы, - ответил Лобатин, выпуская тонкую струйку дыма, - убийство царя, по моему мнению, ничего не даст. Вместо одного Романова придет другой, только и всего. Всех царей не поубиваешь! Но помочь вам, разумеется, готов. Что нужно в первую очередь?

- Деньги, - подумав, ответил Андрей. – Люди у нас есть, оружие тоже. Но для взрывчатки нужны химические вещества, а они стоят дорого. К тому же нам приходится содержать лавку, закупать товары, давать взятки полиции. И за съем конспиративной квартиры тоже требуют большую плату.

- И сколько же всего?

- Думаю, тысяч пять-шесть будет достаточно. Но они нужны сейчас – мы планируем провести акцию не позднее начала марта, пока царь не перебрался в Гатчину, там мы его уже точно не достанем.

Лобатин задумался. Поднялся из-за стола, походил по комнате, посмотрел в окно.

- Ладно, постараюсь что-нибудь придумать. Давай встретимся завтра, в это же время. Хочу предложить один вариант, может быть, и получится…

Андрей кивком поблагодарил и поднялся – встречу можно было считать законченной. Герман не стал его удерживать – он понимал, что чем реже их видят вместе, тем меньше шансов, что кто-нибудь узнает и донесет в полицию.

Глава 3

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

9 февраля, понедельник

Итальянская улица

Вечером играли у Павла Жемова. Ротмистр квартировал на Итальянской улице, рядом сМанежем, поэтому и собрались у него сразу после развода, часов в семь пополудни. Хозяин обитал в одной комнатушке своей большой, но запущенной квартиры, все прочие, в том числе две залы и гостиную, приспособил для карточной игры – поставил несколько ломберных столиков, диваны и десятка три стульев. Больше мебели не было.

Народу, как всегда, набралось много. Дым от трубок и папирос стоял густой, в проходах между столиками было уже не протолкнуться, а гости все прибывали и прибывали. Пришли не только сослуживцы по полку, но и многочисленные знакомые, в том числе и штатские. Жемова в обществе уважали за безукоризненную честность. В том, что касалось денег и карт, он был щепетилен до крайности. Об этом все знали, и его слово в спорных случаях являлось решающим.

Жемов слыл везунчиком – как в картах, так и в жизни. Он добровольцем ушел на турецкую кампанию и под Плевной попал в самое пекло. Половина полка полегла, а у него ни одной царапины. За храбрость Павел получил высокую награду - государь лично вручил ему золотую саблю.

После возвращения с войны ротмистр исправно тянул служебную лямку в полку, начальство к нему благоволило и закрывало глаза на страсть к картам. К тому же других пороков у него не было: пил крайне мало, никогда не буянил и вообще отличался редким самообладанием. Женским обществом ротмистр не интересовался. Говорили, что в юности у него случилась страстная любовь к молоденькой княжне Р., но девица, как это часто бывает, предпочла другого. С тех пор Павел о женитьбе не думал и жил бобылем – к радости многочисленных приятелей.

На вечерах у Жемова часто встречались весьма влиятельные особы, любившие пощекотать нервишки крупной игрой. Однако ротмистр держался со всеми ровно, ни перед кем не заискивал и никого не боялся. За это его любили друзья и побаивались недруги.

…Игра была в самом разгаре. Жемов держал банк, против него понтовал Мишель Романов. Вокруг стола столпились зрители, причем большинство сочувствовало поручику – он уже успел спустить немалую сумму. Мишель явно нервничал – его лоб покрылся крупными каплями пота.

- Однако здесь душно, - сказал поручик, упирая лицо платком, - нельзя ли приоткрыть окно?

- Отчего же, можно, - согласился Жемов и крикнул: - Эй, Степан, отвори раму!

Слуга, услышав зов хозяина, послушно влез на подоконник и открыл створку. В комнату ворвался свежий морозный воздух, дышать стало немного легче.

- Ну как, хорошо? – осведомился ротмистр.

- Да, благодарю вас.

- Продолжим?

- Разумеется.

С этими словами Мишель вынул из колоды карту и положил перед собой. Жемов метнул направо даму, налево – шестерку. Романов открыл свою карту – это был пиковый валет.

- Не боитесь ставить на пики? – усмехнулся ротмистр. – Говорят, они приносят несчастье.

- Я не верю в приметы, - отозвался поручик, - если уж везет, то везет во всем, а если нет – то и масть не поможет.

- Сегодня фортуна к вам, видимо, не благоволит, - заметил ротмистр, кладя направо бубнового валета.

- Черт, - выругался Мишель, бросая проигравшую карту под стол, - действительно, не идет игра…

Он встал, Жемов спокойно собрал лежащие перед ним ассигнации и жестом пригласил следующего игрока. Мишель отошел к окну, достал из кармана портсигар и вынул тонкую черную сигарку. Закурил от свечки, выпустил струю ароматного дыма и рывком расстегнул ворот мундира – в комнате все еще было душно.

- Не расстраивайся, - подошел к нему Анатоль Теплицкий, - говорят, не везет в карты, повезет в любви!

Мишель скептически усмехнулся:

- Что-то в последнее время мне в этом тоже не везет. Наверное, потерял где-то я свою удачу… Как с Кавказа перевелся, так не идет дело: и в карты проигрываюсь, и в любви получил отставку.

- Ты имеешь в виду свою обоже, Алину Иваницкую? Так у тебя с ней все вроде бы было хорошо…

- Было, - сквозь зубы сказал Мишель, гася сигарку о подоконник, - а теперь нет. Не поверишь, Анатоль, она мне с кем-то изменяет!

- С чего ты взял?

- Позавчера после спектакля зашел к ней, как всегда, в уборную, чтобы пригласить к Максим, а она и говорит: «Не могу сегодня, Мишель, устала очень, давай лучше завтра…» А вчера узнал от горничной, что после моего ухода Алина быстро собралась, взяла извозчика и была такова. Где провела вечер, никто не знает, но вернулась к себе почти под утро. Вот я и хочу выяснить, к кому Алина ездила, а потом вызвать мерзавца на дуэль и пристрелить.

- Тебе нельзя, Мишель, - рассмеялся Теплицкий, - если узнают о дуэли, мигом отошлют обратно на Кавказ.

- Тогда просто набью наглецу физиономию, - решительно заявил Романов, - это-то мне можно?

- Конечно, - согласился Теплицкий, - только стоит ли? Ведь все смеяться станут – Мишель Романов подрался, как извозчик, из-за какой-то танцорки! Брось, забудь про Алину. Вокруг столько хорошеньких девиц, глупо переживать из-за одной.

- Ты не понимаешь, Анатоль, - вздохнул Мишель, - я ее, кажется, люблю…

Теплицкий внимательно посмотрел на Романова и предложил:

- Может быть, пойдем, прогуляемся, все равно тебе здесь делать нечего – все уже спустил.

- Пожалуй, - согласился Мишель.

Приятели вышли на улицу, морозный воздух после душной комнаты был особенно упоителен, а черное бархатное небо над головами сияло тысячами звезд. Вдоль Итальянской улицы горели газовые фонари, под их светом снег сиял разноцветными искрами.

- Хорошо-то как, - вздохнул Теплицкий, - как в рождественскую ночь.

- Подмораживает, - поежился Романов и запахнул шинель поглубже, - завтра, наверное, на разводе заледенеем…

- Ты лишен поэтического воображения, - возмутился Анатоль, - в такую ночь полагается стихи слагать, а не о разводах в Манеже думать.

- Этим пусть мой кузен Константин занимается, - заметил Мишель, - а я вирши писать не умею. Пойдем лучше в дом, а то я уже замерз.

- Что ты хочешь, это же не Кавказ, - улыбнулся Анатоль, - кстати, ты уже обдумал предложение Шуваловского?

- А ты откуда знаешь про наш разговор? – удивился Романов.

- Мишель, - снисходительно произнес Анатоль, - я один из тех, о ком тебе говорил граф.

- То есть ты - заговорщик? – удивился Романов.

- Ни в коем случае, – успокоил его Теплицкий, - если хочешь, я – контрзаговорщик. То есть тот, кто выступает против всяких революций и революционеров.

- И много вас таких?

- Поверь, предостаточно. Если я назову тебе фамилии (чего я, конечно, не имею права делать), то ты очень удивишься. Это все будут люди, обладающие властью и немалым влиянием.

- Но зачем тогда вам я? – спросил Мишель. – Я в столице недавно, большого веса при дворе не имею…

- Нам важно одобрение всех членов царской фамилии, - сказал Анатоль, - только тогда мы сможем добиться нашей цели.

- И чего же вы хотите?

- Прежде всего - убедить государя отказаться от пагубных шагов, к которым его упорно подталкивают. По нашим сведениям, Лорис-Меликов подготовил записку, в которой изложил план неких политических реформ. По сути, это проект будущей конституции. Но согласитесь, Мишель, Россия к ней еще не готова. Попробуй-ка объяснить уездному предводителю, что его бывший крепостной имеет такие же права, как и он. Сразу же - крик о дворянских привилегиях, дарованных еще при царе Горохе! Наши помещики и так весьма недовольны тем, что государь освободил крестьян, а тут еще конституция… Может произойти раскол общества. Я понимаю: Александр Николаевич уже немолод, устал от дел, озабочен семейными проблемами. Так надо помочь ему и взять на себя груз ответственности за будущее России...

- А какая тебе, Анатоль, от всего этого выгода? – поинтересовался Романов.

- Абсолютно никакой, - спокойно ответил Теплицкий. - Пусть это звучит несколько высокопарно, но для меня интересы государства намного дороже личных выгод. Социалисты мечтают уничтожить мой дом, мою России, а я обязан ее спасти. В этом, наверное, и заключается мой интерес.

Молодые люди прошли немного, свернули с Итальянской на Садовую, остановились на углу. Романов достал еще одну сигарку, закурил.

- Может, махнем в Стрельню, к Картрин? – предложил он. – Нинель Шахова, говорят, чудо как хороша, а поет – просто соловьем разливается, и как танцует…

- Пожалуй, - согласился Анатоль, - но как же твоя Алина? Разве ты не поедешь к ней сегодня?

- Нет, она весь вечер будет у своей кузины, Магды Войцеховской, поэтому я свободен, как юный корнет.

- Ну что ж, тогда в Стрельню, - решил Теплицкий, и молодые люди направились к саням, поджидавшим их у дома Жемова.

10 февраля, вторник

Зимний дворец

Александр Николаевич читал докладную записку, подготовленную графом Лорис-Меликовым. «Я счел возможным, - говорилось в ней, - предложить Вашему Величеству воспользоваться этою минутою и завершить великие реформы Вашего царствования, остававшиеся еще не законченными и не согласованными между собою. Для чего необходимо предоставить земству и другим общественным и сословным учреждениям возможность пользоваться теми правами, которые даны им по закону, стараясь вместе с тем облегчать по возможности их деятельность. Земство - единственная живая общественная сила, могущая явиться для власти такою же несокрушимою опорою, какою являлось ранее, до освобождения крестьян, дворянство, и притом вполне благонадежною, так как большинство населения Империи составляют русские люди, искренно верующие в царскую власть. Вместе с тем необходимо дать печати возможность обсуждать различные мероприятия, постановления и распоряжения правительства с тем, однако, условием, чтобы она не смущала и не волновала напрасно общественные умы своими мечтательными иллюзиями. Также необходимо привлечь общество к участию в законодательстве и управлении страною в виде представительного собрания по образцу западноевропейского или бывших наших древних земских соборов…»

Александр Николаевич отложил бумаги и посмотрел в окно, выходившее на Неву. Слева, на стрелке Васильевского острова, прямо возле Биржи, горели сигнальные огни, обозначавшие путь для запоздалых ездоков. Справа мрачным силуэтом темнела Петропавловская крепость. Государь поднялся из-за стола и стал мерить шагами кабинет – от окна до двери и обратно.

Это была небольшая комната, расположенная в правом крыле дворца. Раньше ее использовали как малую гостиную, в которой царь принимал самых важных посетителей, но потом переделали в кабинет. В нем Александр Николаевич нередко засиживался допоздна, рассматривая различные указы, представления и постановления, и даже иногда оставался ночевать. Из кабинета можно было выйти на лестницу, ведущую на третий этаж, в комнаты княгини Юрьевской. Княгиня и дети, правда, в них уже не жили - вскоре после смерти Марии Александровны они перебрались в новые апартаменты.

Александр Николаевич очень любил этот кабинет - в нем хорошо работалось и спокойно думалось, ничто не отвлекало от мыслей. А подумать было над чем. В последнее время семейная жизнь государя совсем разладилась. Долгих шестнадцать лет он жил во лжи, являясь мужем сразу двух женщин - венчанной супруги, Марии Александровны, и гражданской жены, княгини Долгорукой. Шестнадцать лет он мучил их обеих…

Но вот, кажется, все уладилось - после смерти Марии Александровны (государь тяжело вздохнул и перекрестился) он наконец смог сочетаться законным браком с Катей. Однако опять все пришлось делать тайно, в присутствии только самых близких людей. Даже свою фамилию свою он дать ей не смог — жена осталась княгиней Юрьевской. Екатерина Михайловна была этим весьма недовольна и не преминула высказать свое мнение. Разумеется, не при всех, но позже, в их личных покоях.

Княгиня говорила обидные слова и, что самое печальное, возразить ей было нечего - она была абсолютно права. Сначала тайная любовница, потом тайная жена, а теперь вообще не пойми кто - вроде бы законная, венчанная супруга, но при этом ее положение при дворе все еще оставалось двусмысленным. Ни выехать, ни принять никого - сразу же за спиной раздается презрительный шепоток, а светские дамы так и норовят сделать вид, что не замечают ее присутствия. Наследник же, Александр Александрович, ненавидит Екатерину Михайловну...

Княгиня тогда говорила долго, нервно, заламывая руки и истерически всхлипывая. Ее лицо покрылось красными пятнами, а из глаз то и дело катились слезы. Александр, как мог, успокаивал жену, убеждал, что все образуется и когда-нибудь обязательно наладится… Но на душе у него было скверно: он так и не смог дать своей любимой женщине того, что когда-то обещал.

Катя настаивала на скорой коронации, а он старался уговорить ее повременить хотя бы полгода. И так многие осуждают его за поспешность - не выдержал положенного траура по Марии Александровне, сочетался браком. И даже то, что он полтора десятка лет являлся фактически мужем Юрьевской, ничего не меняло. Многие считали (и, наверное, не без оснований), что именно княгиня потащила государя под венец, не дождавшись сороковин со дня смерти прежней царицы.

Чтобы успокоить Катю, Александр Николаевич вынужден был пообещать ей, что коронацию проведут в марте, когда закончатся самые неотложные дела, связанные с последними реформами.

…Государь тяжело вздохнул и отошел от окна. Взгляд его упал на доклад Лорис-Меликова. Следовало дочитать бумагу до конца и дать на нее ответ. «Меликов предлагает перевернуть всю Россию, - думал Александр Николаевич, - учредить парламент по образцу земских соборов, дать свободу слова, снизить выкупные для крестьян и разрешить им переселяться в Сибирь… Но примет ли эти реформы общество? Британия сто лет готовилась к конституции, и то не обошлось без крови и насилия. А у нас? Еще двадцать лет назад никто помыслить не мог, чтобы освободить крестьян, а сегодня они строят фабрики и основывают пароходные компании. Бывшие крепостные стали миллионщиками, ходят во фраках, их дети учатся за границей… Но все равно Россия остается дикой, полуазиатской страной, и ничего с этим не поделаешь. Народ привык к кнуту и не понимает ничего другого. Если дать ему слишком много свободы, не обернется ли это новой пугачевщиной? И тогда снова русский бунт, бессмысленный и беспощадный, как писал господин Пушкин. Рабов следует отпускать на волю постепенно, в течение десятилетий, а не за несколько лет… Свобода ведь как молодое вино - может ударить в голову, особенно если головы эти юные и горячие. Как, например, у наших отечественных смутьянов - устроили поход в народ, перебаламутили крестьян, а когда те сдали их капитан-исправникам, решили убить государя и устроить революцию».

Александр нервно заходил по комнате. «Ну что я им сделал! – почти в отчаянии думал он. – Ведь, если посмотреть, при мне Россия получила больше свобод, чем за предыдущие сто лет. Крестьяне стали вольными, суды - независимыми, выборными, гласными. Но нет, им все мало! Организовали на меня охоту, травят, как зайца. Может, действительно, мне надо уйти? Сослаться на здоровье (годы-то уже немолодые), отречься от престола в пользу Саши, уехать с Катенькой и детьми в Ниццу, жить там спокойно, как частное лицо. Вилла на берегу моря, тихие семейные вечера, маленькие радости и легкие тревоги. Никаких государственных забот, реформ, революционеров. Впрочем, княгиня скорее всего не согласится – она мечтает о троне, чтобы стать полноправной государыней и заткнуть рот всем придворным шавкам. Как там у господина Пушкина, «не хочу быть столбовою дворянкой, а хочу быть вольную царицею»? И чем, спрашивается, все закончилось - разбитым корытом. Не дай бог, у нас так же получится».

Государь сел за письменный стол и взял в руки доклад Лорис-Меликова. Надо заставить себя дочитать его до конца. Через три недели должно состояться заседание Государственного совета, где доклад будет бурно обсуждаться. Следовало решить, что с ним делать - либо принять и тогда идти до конца, либо отклонить и тогда готовиться к самому худшему. Александр открыл очередную страницу и погрузился в чтение.

11 февраля, среда

Трактир «Копейка»

Товарищ начальника Третьего отделения собственной ЕИВ канцелярии полковник Владимир Александрович Геберт ждал своего агента. Встреча должна была состояться в трактире «Копейка» на Васильевском острове. Трактир полностью отвечал своему названию - в нем кормили весьма дешево. В «Копейке» обедали мелкие чиновники, студенты, приказчики из окрестных лавок. Народу всегда набивалось много, но никто ни на кого не обращал внимания, а потому можно было разговаривать спокойно.

Владимир Александрович сидел за дальним столом, в самом углу, и пил чай с сушками. На нем была старая, потрепанная шинель и мятая фуражка, с виду - типичный отставной чиновник. Зато такая одежда делала его совершенно незаметным среди пестрой публики, наполнявшей заведение.

В зал вошел Николай Рысков. Молодой человек подслеповато прищурился и стал всматриваться в полутемный зал. Наконец он увидев Геберта и направился к его столику.

- Садись, Николай, - приветствовал своего гостя Владимир Александрович, - чай будешь?

- Пожалуй, - согласился Рысков, - на улице холодно, замерз совсем, пока дошел. А можно рюмку водки – чтобы согреться? И поесть что-нибудь…

Полковник сделал знак рукой, и у столика возник половой. Геберт заказал маленький графин водки, мясных щей, расстегай и пирогов с яйцом и капустой. И чтобы поскорее! Половой понимающе кивнул и поспешил на кухню.

На столе появилась водка, и полковник налил две рюмки – себе и Рыскову, однако сам пить не стал – не привык употреблять с утра. Рысков же залпом опрокинул свою и закусил хлебом. Принесли щи, и он жадно набросился на еду. Полковник ждал, пока Николай насытится, ни о чем не расспрашивал. Наконец тарелка опустела. Геберт налил Рыскову еще одну рюмку, и Николай ее тоже выпил.

- Что, у Богданова в лавке так плохо кормят? – поинтересовался полковник, наблюдая, как Рысков расправляется с расстегаем.

- Так, - махнул рукой Николай, - вроде бы и сытно, а невкусно. Анна готовит неважно, а кухарку не держит – конспирация. Да и денег на прислугу нет. Работать приходится целый день, а кормят всего дважды – рано утром и поздно вечером, когда покупателей в лавке уже нет. Все боятся, что могут заметить постороннего человека и донести в полицию.

- Правильно боятся, - заметил Геберт, - околоточным даны строгие предписания - при всяком подозрении докладывать начальству. Кстати, как идет работа?

- Трудно, - Рысков покосился на водку, и полковник налил ему еще, - земля тяжелая, к тому же копать приходится в три погибели, чуть ли не на карачках. За неделю наломался так, что и спина, и руки, и ноги – все болит. А Богданов гонит – давай быстрее!

- Неужели все время один работаешь? – поинтересовался полковник.

- Грановицкий помогает да Кибальчев иногда спускается, но он в основном смотрит, чтобы галерея не обвалилась.

- А Желябин?

- Нет, только распоряжения через Богданова передает. Считает, что ему, как руководителю, нельзя в лавке светиться. А я думаю, что он просто брезгует с нами, простыми членами организации, общаться.

- Сколько уже прошли?

- Саженей десять, не больше. Говорю же – земля тяжелая…

- С такими темпами вы к марту не успеете.

- Ничего, поднажмем. Богданов обещал помочь, как только дела в лавке наладятся. Тогда он Анну за прилавок поставит, а сам в подкоп спустится.

- Кстати, Богданов и Анна живут вместе, как муж и жена?

- Нет, спят раздельно, я точно знаю. У них отношения чисто товарищеские, - ухмыльнулся Рысков. – Я было пытался к ней подкатиться, да она меня сразу отшила. У нее, думаю, на стороне кто-то есть.

- И кто же это?

- Не знаю, она не говорит, но раза два в неделю из дома на несколько часов уходит. Богданов делает вид, что ничего не замечает. Впрочем, мне особо расспрашивать не с руки, может показаться подозрительным.

- Ладно, сами выясним, - заметил Геберт. - А ты, Николай, постарайся поподробнее узнать у Богданова по поводу других членов организации. Скажи, что нужна помощь в подкопе – мол, один не справляешься. Не верится мне, что вас всего семеро, больно мало для того дела, которое вы задумали.

- Был еще Михайлин, - заметил Рысков, подвигая к себе блюдо с пирогами, - но вы его уже взяли.

- Это случайно вышло, - улыбнулся полковник, - считай, сам в руки попал, теперь в Алексеевском равелине содержится. А вот Желябин меня очень беспокоит – отчаянная голова, может выкинуть какой-нибудь фортель.

- Может, - согласился Николай, отставляя пустую тарелку и вынимая папиросы, - он никого не слушает, только Софью. Разрешите курить?

Полковник кивнул, и Рысков с удовольствием затянулся.

- Желябин все еще любит ее? – спросил Геберт.

- Нет, у них что-то разладилось, - задумчиво произнес Рысков, - по крайней мере, мне так кажется… Может быть, Софья разочаровалась в Андрее – слишком уж самоуверенным стал, считает себя чуть ли не революционным мессией. Впрочем, утверждать не могу.

Полковник задал еще кое-какие уточняющие вопросы, потом достал из кармана несколько купюр и протянул Рыскову. Тот быстро спрятал деньги под пальто.

- Эх, кабы не бедность, - вздохнул Николай, - не стал бы я с вами связываться. Товарищей предаю, как Иуда…

- Бросьте, Рысков, - поморщился Геберт, - вы делаете это не столько из-за денег, сколько из-за страха за свою шкуру. Когда мы вас взяли, вы что говорили? Помните, как рыдали у меня в кабинете, просили не сажать в тюрьму, не ссылать на каторгу? «Я все сделаю, обо всех расскажу, только не губите мою жизнь молодую». Так что бросьте юродствовать и занимайтесь своим делом, а мы займемся своим.

Полковник дал понять, что разговор окончен. Рысков допил водку, поднялся из-за стола и быстро вышел из трактира. Через десять минут заведение покинул и Геберт. Он направился на Литейный проспект, на одну из конспиративных квартир, чтобы переодеться и составить отчет о встрече. Следовало записать разговор с Рысковым как можно более подробно, чтобы позднее еще раз перечитать его и подумать над некоторыми деталями.

Глава 4

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

11 февраля, среда

Малая Охта

Желябин ехал на квартиру к Кибальчеву. Сначала долго трясся на конке, потом еще четверть часа добирался пешком. Николай жил на самой окраине Петербурга, на Малой Охте. Прежде это была пустынная местность – кругом одни болота, хилые рощицы да несколько летних дач, но в последнее время землю в пригороде стали бойко скупать застройщики. На пустыре возникли доходные дома, в которых охотно селились мелкие чиновники, приказчики с семьями и студенты – комната в них стоила намного дешевле, чем в Петербурге.

В одном из таких кирпичных «буфетов» (тяжелых, некрасивых, с уродливыми эркерами) Кибальчев снимал полуподвал. Николай представился управляющему ассистентом профессора по кафедре химии Технологического института, а помещение ему якобы было необходимо для проведения опытов. Управляющий, немолодой, одышловатый мужчина лет пятидесяти, обремененный чахоточной женой и несколькими разновозрастными детьми, не возражал – лишь бы деньги платили исправно и не шумели. В полуподвале Кибальчев изготовлял динамит и начинку для бомб.

Красное, мрачноватое здание доходного дома стояло в самом конце Лиственной аллеи. Желябин подошел к маленьким подвальным окошкам и постучал в раму, через минуту из парадного вышел Николай.

- Здравствуй, Андрей, - произнес он, – что-нибудь случилось?

- Нет, пришел просто проведать и еду заодно прихватил, - Желябин протянул небольшую сумку, в которой находились свежая булка, круг краковской колбасы, немного сыра и бутылка вина.

- Спасибо, - Кибальчев явно был доволен полученными подарками, - но что же мы стоим? Проходи в комнату.

Молодые люди вошли в парадное и спустились на несколько ступенек вниз. Николай отпер своим ключом дверь и пропустил гостя вперед, потом тщательно запер замок. Большая, полутемная комната (свет попадал в нее только из подслеповатых окошек, расположенных почти под самым потолком) была вся заставлена столами с ретортами и стеклянными колбами. В одной из них, разогреваемой на спиртовке, булькала какая-то бурая жидкость. Резко и неприятно пахло химическими реактивами, Андрей поморщился, но Кибальчев, кажется, даже не почувствовал запаха – уже принюхался. В дальнем углу подвала находился деревянный топчан, покрытый пестрым одеялом, возле него стояла простая тумбочка с книгами. Больше в комнате ничего не было.

Кибальчев освободил часть большого, квадратного стола и разложил принесенные подарки, потом открыл вино и разлил его по двум чайным стаканам – бокалов не имелось. Соратники молча чокнулись и выпили. Николай аккуратно порезал колбасу и принялся поедать ее вместе с булкой. Андрей осмотрел помещение.

- Ты ночуешь здесь же?

- Конечно, до квартиры ехать далеко, да и не всегда удобно.

- А что соседи, не мешают?

- Нет, пару раз заходили какие-то пьянчужки занять денег, и еще одна дама жаловалась, что из подвала плохо пахнет, а у нее от этого голова болит. Но я дал управляющему лишнюю трешницу, и он не стал разбираться. В остальном же здесь спокойно, никто ни к кому в гости не ходит и к себе не зовет - не принято. А управляющему главное, чтобы не было шума и драк, чтобы не пришлось околоточного вызывать - не хочет платить за беспокойство.

- Как дела со взрывчаткой?

- Я закончил расчеты. Получается, что понадобится не менее полупуда динамита. Взрыв произойдет из-под земли, сквозь булыжную мостовую, и это потребует усиленного заряда. К тому же, говорят, царская карета сделана с защитой – дно и бока обшиты стальными пластинами, как раз на случай покушения. Так что следует перестраховаться, заложить взрывчатки побольше.

- Успеешь до начала марта?

- Постараюсь. Кое-какие запасы остались еще с прошлого раза, а остальное доделаю.

- Нужны еще две-три бомбы, - напомнил Желябин, - а лучше четыре, для верности.

- Изготовлю, - кивнул Кибальчев, - лишь бы материала хватило.

Молодые люди еще выпили вина, закусили сыром.

- Скажи, Андрей, - осторожно спросил Кибальчев, - ты действительно уверен, что убийство царя необходимо? Мы уже два раза на него покушались, и все без результата, он как будто заговоренный. Может быть, это знак, что надо попробовать что-нибудь другое?

- Нет, - твердо ответил Желябин, - только его убийство взбудоражит болото, называемое Россией. Ты помнишь, мы уже пробовали другое – и в народ ходили, и с крестьянами разговаривали, и даже прокламации выпускали. Кончилось тем, что мужики сами сдали нас в полицию, да еще поколотили для порядка. Сейчас требуется что-то такое, что потрясет основание самодержавия, заставит общество ужаснуться и отречься от старой жизни. Убийство Александра Вешателя – самое подходящее дело. Царь виновен в бедствиях народа, в бездарных реформах, разоривших крестьян, в гибели наших товарищей. Нет, - твердо повторил Желябин, - только террор может все изменить, прочее же –лишь пустая трата времени и сил.

- Мужики, - вздохнул Кибальчев, - опять нас не поймут и, боюсь, поднять бунт не захотят. На рабочих же рассчитывать не приходится – это те же крестьяне, те же бывшие рабы…

- Я и сам бывший крепостной, - ухмыльнулся Желябин.

- Правда? – удивился Кибальчев. – Я не знал.

- Мои родители были дворовыми у помещика Савостина, Владимира Викентьевича, - стал рассказывать Андрей, - его усадьба располагалась возле села Петровского в Херсонской губернии. Это и есть моя родина…

До десяти лет, пока не вышел царский указ, Андрей числился крепостным, бегал среди дворовых мальчишек. И быть бы ему сейчас простым хлебопашцем или в лучшем случае мастеровым, если бы не дед, Михаил Афанасьевич. Старик выучил любимого внука грамоте и даже брал для него из барской библиотеки кое-какие книжки для прочтения - Пушкина, Жуковского, Никитина. Барин, узнав об этом, как ни странно, не выпорол холопа за воровство, а даже поощрил просветительство.

Владимир Викентьевич слыл среди местных помещиков либералом, человеком с весьма смелыми взглядами. Он отдал смышленого дворового мальчишку за свой счет в обучение. Андрей сначала ходил в уездное училище, потом в гимназию, закончил ее с серебряной медалью, затем поступил на юридический факультет Новороссийского университета в Одессе. Однокашники ничего не знали о его крепостном происхождении, считали, что Желябин родом из разночинцев. Но все равно смотрели на бедного сокурсника свысока – плебей, черная кость. Андрей жил впроголодь, кормился копеечными уроками и все мечтал – вот выучусь, стану адвокатом, буду защищать униженных и оскорбленных.

- А потом я прочитал Чернышевского, - продолжил рассказ Желябин, - и понял, что нельзя бороться с самодержавием и одновременно быть его частью. Я пробовал жить, как все, даже женился на дочери одного сахарозаводчика, но не выдержал – бросил жену, ребенка и ушел из семьи. Может быть, поступил подло, но иначе не мог – задыхался в этой барской атмосфере. Из университета выгнали за участие в студенческих волнениях, закончить учебу не дали. И тогда я решил – нужна революция, народный бунт. В прошлый раз мы действовали неправильно, нерешительно, вот и провалили дело, но теперь, я уверен, что у нас все получится!

- Хорошо, - согласился Николай, - допустим, мы убьем царя. Но ведь на смену Александру с двумя палочками придет Александр с тремя. И еще неизвестно, кто из них хуже…

- Поэтому и нужен террор, - резко перебил Желябин, - только он сможет уничтожить самодержавие как таковое. А затем предстоит сделать очень многое - провести Учредительное собрание, принять конституцию, избрать парламент, дать обществу свободы, в том числе печати, вернуть крестьянам землю, отобранную во время земельной реформы. Тогда Россия станет по-настоящему свободной страной. А почему ты спрашиваешь, Николай, – удивился Андрей, - разве ты сомневаешься в наших целях?

- Нет, - сказал Киибальчев, - я очень хочу сделать что-то настоящее, что навсегда останется в памяти. Но пока приходится заниматься изготовлением динамита и бомб. Кстати, Андрей, ты не задумывался над тем, что во время наших акций страдают невинные люди? В прошлый раз, когда мы взорвали Зимний дворец, погибло десять солдат и еще сорок были ранены. А это те же крестьяне, только одетые в мундир. Сам царь и его министры не пострадали...

- Революции не бывают без жертв, в том числе случайных, - поморщился Желябин. – Вспомни Мюрата, Робеспьера – сколько человек они послали на смерть во имя высокой цели – свободы! И среди погибших наверняка были случайные люди.

- Якобинский террор уничтожил и самих его творцов, - напомнил Кибальчев, – верно говорят: всякая революция, как Молох, пожирает своих детей.

- Пускай, - махнул рукой Желябин, - если это потребуется для дела, то я готов принести себя в жертву.

- А Софья? – спросил Кибальчев. – Ею ты тоже готов пожертвовать?

- Почему ты спросил о Софье? – удивился Николай.

- Брось, Андрей, - улыбнулся Кибальчев, - все давно знают про ваши отношения. Плохие из вас конспираторы…

- И что ты по этому поводу думаешь?

- Не следует посылать Соню на это дело. Я чувствую – наша акция будет последней: или царя убьем, или сами погибнем. А скорее всего и то, и другое.

- Попробуй ее отговорить, - ухмыльнулся Желябин, - лезет вперед, в самое пекло.

- Тогда постарайся убедить ее не участвовать в бомбометании, так по крайней мере останется жива.

- Разве твои бомбы не надежны? – удивился Желябин. – В прошлые акции они не подводили.

- Нет, с бомбами все в порядке, - подтвердил Кибальчев, - но у меня, Андрей, очень нехорошие предчувствия. Поверишь ли – почти каждую ночь снятся ужасы: то отрезанная голова, то туловище без ног. Просыпаюсь в холодном поту, потом до утра заснуть не могу.

- Если хочешь, принесу тебе снотворное, – предложил Желябин, - у меня есть знакомый аптекарь, приготовит порошок.

- Не поможет, - устало улыбнулся Кибальчев, - нам с тобой уже ничто не поможет…

Приятели посидели еще с полчаса, допили вино, доели сыр и колбасу. Потом Желябин стал прощаться. Перед уходом он еще раз уточнил сроки изготовления бомб - Кибальчев обещал снарядить первые уже через неделю и испытать на пустыре за речкой.

Через пять минут Андрей уже шел к станции – ему предстояло ехать через весь город в лавку Богданова. Там тоже было много дел…

12 февраля, четверг

Надеждинская улица

«О сем считаю своим долгом довести до сведения Вашего Высокопревосходительства с тем присовокуплением…» Николай Клеточкин дописал лист и взял следующий. Он обмакнул перо в чернила и принялся старательно выводить первую фразу. Закончив писать, тщательно вытер перо и отложил ручку в сторону. Можно было передохнуть несколько минут.

Документов на переписку ему давали много, поэтому приходилось часть их (конечно, не самые важные и, разумеется, не самые секретные) брать на дом. Начальство всецело доверяло младшему помощнику делопроизводителя и позволяло выносить бумаги из канцелярии. Вот и сейчас перед ним лежала целая стопка докладов, которые следовало переписать.

Николай задумчиво посмотрел в окно – на улице уже совсем стемнело. Вот уже два года как он служит в Третьем отделении. Служба, конечно, не самая трудная, да и платят прилично – сто рублей в месяц. Но об этом ли он мечтал, когда задумал посвятить себя высокому делу революции? Нет, конечно, ему хотелось совершить нечто необыкновенное, выдающееся, что навсегда впишет его имя в когорту бессмертных борцов за свободу.

Однако руководитель подпольной революционной группы Петр Иванович сумел убедить его пойти на службу в Третье отделение, чтобы таким образом приносить больше пользы. И Клеточкин действительно приносил - в его ведении находились шкафы с самыми важными бумагами, начальство поручало ему переписывать наиболее секретные документы, поэтому он мог заблаговременно предупреждать товарищей о готовящихся арестах и провокациях. У Николая была отличная память, он легко запоминал имена и адреса, а потом передавал сведения Исполнительному комитету.

С Петром Ивановичем Клеточкин познакомился на одной из петербургских студенческих вечеринок. Николай тогда числился вольнослушателем в Медико-хирургической академии, но к учебе относился прохладно. Во-первых, был намного старше своих сокурсников (ему уже стукнуло 32 года), а во-вторых, врачебное дело его не очень интересовало. Николай поступил в академию главным образом потому, что рассчитывал выйти на социалистов – он слышал, что среди студентов-медиков немало радикально настроенных молодых людей, близких к революционерам.

Николай хорошо знал, на что идет. К тридцати годам он наконец понял, чему должен посвятить свою жизнь - борьбе против произвола и тирании, царивших в стране. Конечно, к этому решению он пришел не сразу: за плечами были два года учебы в Петербургском университете на физико-математическом факультете, поездка за границу и даже непродолжительная служба секретарем в ялтинском суде. Немало было продумано, многое осмыслено, поэтому шаги, предпринятые им в Петербурге, нельзя было назвать случайными. Это были хорошо просчитанные шаги - как почти все, что он делал в жизни.

Клеточкин еще в ранней юности понял, что размеренное существование провинциального обывателя не для него. Он всей душой ненавидел чиновников, с которыми приходилось общаться в родной Пензе - умственно ограниченных, с ничтожными интересами, проводящих жизнь за картами, сплетнями и выпивкой. Долгие годы тянуть служебную лямку, подхалимничать, интриговать, брать взятки, радоваться прибавлению к окладу и очередной награде - нет, увольте, уж лучше сразу в петлю.

Николай с большим трудом вырвался на учебу в Петербург - родители были категорически против. Жизнь в дорогой и опасно-соблазнительной столице казалась им пустой тратой времени и денег. Однако Клеточкину удалось убедить отца пойти на значительные траты ради университетского образования – потом все это окупится сторицей. Не последнюю роль сыграл и отличный аттестат, полученный в гимназии.

Петербургский университет сильно разочаровал Николая. Почти все профессора придерживались утвержденного плана лекций и боялись выйти за его рамки, однокашники интересовались главным образом симпатичными барышнями с Бестужевских курсов, настоящего студенческого братства не было – каждый держался сам по себе. Тесной дружбы он ни с кем не завел – сокурсники почти не замечали тихого провинциала. К тому же здоровье Клеточкина, и так не слишком богатырское, в сыром и холодном Петербурге окончательно расстроилось, появились явные признаки чахотки. Николай отмучился два года и по совету врачей уехал в Крым – лечиться.

Здесь, не берегу теплого Черного моря, в ласковом, благодатном климате, он почувствовал себя намного лучше. Служил в нескольких местах, обзавелся кое-какими знакомствами и даже начал подумывать о женитьбе. Конечно, не на глупой дочери какого-нибудь местного помещика, а на девице из одного московского семейства, регулярно приезжавшего в Ялту на лето. Однако матримониальные планы пришлось временно отложить – внезапно скончались родители, надо было возвращаться в Пензу, улаживать дела. Доставшееся небольшое наследство Николай решил истратить на поездку за границу – он давно мечтал увидеть Вену, Париж, Дрезден, Женеву, побывать в лучших оперных театрах, посетить известные картинные галереи, пообщаться с передовыми людьми.

Путешествие заняло несколько месяцев и принесло немало пользы: Клеточкин осознал, что политическое устройство в родной стране абсолютно неправильное, что Россия отстала от западных стран по крайней мере на полвека и настала пора все решительно ломать. Причем делать социальные преобразования следовало только одним способом – через революцию.

После возвращения в Россию Николай окончательно перебрался в Петербург и начал восстанавливать старые знакомства. Он записался вольным слушателем в Медико-хирургическую академию и стал регулярно посещать студенческие собрания - надеялся найти людей, которые сведут его с революционерами.

И вот в большой и запущенной квартире на Подольской улице он случайно встретился с Петром Ивановичем. На вечеринку, как обычно, пришло человек тридцать, в основном студенты из Медико-хирургической академии и Технологического института. Пили крепкий чай с баранками, до хрипоты спорили о политике и, разумеется, вполголоса тянули под гитару «Дубинушку».

Клеточкин сразу выделил молодого человека с ясными, внимательными глазами и располагающей улыбкой. По годам он был немного младше Николая, но по знанию жизни и зрелости рассуждений - старше. Петр Иванович охотно общался на различные темы, но главным образом говорил о политике и социальном устройстве общества. Рассказывал о тяжкой доле народа, вспоминал Пугачева и Стеньку Разина, намекал на необходимость решительных реформ и принятия конституции. Николай кивал головой и соглашался со всеми доводами нового знакомца. Он, конечно, догадывался, что Петр Иванович – не настоящее имя (на самом деле это был Андрей Желябин), но с расспросами не лез, полагая, что, со временем он сам все расскажет.

И время настало. Через пару месяцев Петр Иванович поинтересовался, не хочет ли Клеточкин принять участие в одном деле, которое, несомненно, будет способствовать освобождению России? Николай почти сразу согласился. Задание было довольно простым – перевезти революционные прокламации из Петербурга в Москву и отдать на вокзале нужному человеку. Клеточикин понимал, что его проверяют.

Примерно полгода он был курьером – развозил по российским городам и весям листовки и газеты. Наконец ему доверили более важное дело – изготовление революционных воззваний. Николая поселили на конспиративной квартире и обучили работе на печатном станке. Клеточкин быстро освоил новую специальность и с энтузиазмом принялся за дело. Трудился он в основном один, хотя время от времени его навещал Петр Иванович.

Опасные задания стали для Николая необходимостью - они придавали смысл жизни. К тому же не нужно было больше мучиться, думать, кто виноват и что делать, а также сетовать, что годы-то идут, а он так и не смог совершить ничего выдающегося или хотя бы значительного. Все стало просто и понятно - шла борьба, и он принимал в ней самое непосредственное участие.

Однажды Петр Иванович пожаловался, что у жандармов повсюду имеются агенты, собственные глаза и уши, а его организация слепа и глуха. После чего сделал Клеточкину неожиданное предложение – стать информатором, пойти на службу в Третье отделение.

Николай долго отказывался – для него служить в Третьем отделении означало почти предательство. Но Петру Ивановичу удалось его убедить, доказать, что таким образом он принесет еще больше пользы, спасет от ареста многих товарищей. Скрепя сердце, Николай наконец согласился.

Для начала Петр Иванович велел Клеточкину поселиться в доме на углу Невского проспекта и Надеждинской улицы, в котором квартировали многие чиновники Третьего отделения. Николай снял комнату у вдовы жандармского полковника Анны Кутузовой.

Новый квартирант очень понравился Анне Прокофьевне – скромный, вежливый, с тихим голосом и обходительными манерами. Вина не пьет, женщин к себе не водит… Единственным увлечением Николая были карты, и он частенько составлял своей хозяйкой партию в вист «по маленькой». При этом спускал рубль-другой и жаловался на трудности с поиском приличного места службы. Молодому человеку без связей и знакомства трудно устроиться в Петербурге не хорошую должность...

Регулярные стенания, а также проигранные деньги возымели свое действие – Анна Прокофьевна решила помочь новому жильцу, составить ему протекцию. Она обратилась к близкому другу своего покойного мужа, генералу Дубельскому, и порекомендовала «приличного молодого человека из провинции». Генерал с должным вниманием отнесся к просьбе своей давней знакомой и принял Клеточкина на службу. Сначала, разумеется, простым агентом с окладом 30 рублей в месяц, но очень скоро Николай получил повышение – стал письмоводителем. Он буквально покорил начальство трудолюбием, аккуратностью, а главное – красивым, почти каллиграфическим почерком. Его назначили младшим помощником делопроизводителя и поручили переписывать самые важные бумаги. Соответственно вырос и оклад – до ста рублей в месяц.

Клеточкин получил доступ к секретным документам и стал приносить Петру Ивановичу поистине уникальные сведения – результаты агентурных наблюдений, содержание полицейских телеграмм, списки узников Шлиссельбургской и Петропавловской крепостей. Он стал для организации незаменимым человеком и неоднократно предупреждал товарищей о готовящихся облавах и арестах. Правда, общался он с Петром Ивановичем уже не напрямую (это было слишком опасно), а через специально выделенных для этого людей.

Так продолжалось почти дав года, пока жандармам не удалось схватить Александра Михайлина. Точнее, он сам попал к ним в лапы, причем почти случайно. После взрыва Зимнего дворца Александр решил (с наилучшими намерениями, разумеется, - для поддержания высокого революционного духа и пропаганды) разослать по губернским отделениям «Народной воли» фотографии главного героя террористической акции – Степана Халтурова, для чего заказал его фотографические портреты в некоторых ателье города.

В одном из них личность государственного преступника опознали и сообщили в Третье отделение. За необычным заказчиком установили тайное наблюдение и вскоре выяснилось, что это давно разыскиваемый социалист Михайлин. На следующий день его арестовали, а на квартире в Орловском переулке произвели обыск. Его результаты оказались весьма впечатляющими: агенты обнаружили несколько снаряженных бомб, револьвер, революционные прокламации, фотографии, а главное – коленкоровую тетрадь с шифрованными записями. Их удалось быстро расшифровать, и начались аресты по всему городу.

К счастью, благодаря своевременному извещению Клеточкина, большинство членов Исполкома успели скрыться. Но удар по организации был нанесен весьма ощутимый – это был почти разгром, сил оставалось совсем мало.

Николай продолжал исправно служить в Третьем отделении и поставлять информацию уцелевшим товарищам, в том числе самому Петру Ивановичу. Борьба не должна прекращаться ни на минуту. Вот и завтра у него будет встреча с одним из членов организации, и он, как обычно, передаст лист с шифрованными сообщениями. Они касаются планов Третьего отделения по внедрению своих агентов в ряды революционеров – об этом говорилось в документе, который Николай только что закончил переписывать.

Клеточкин вздохнул и собрался продолжить работу, но не успел – в дверь громко постучали.

- Николай Васильевич, Анна Прокофьевна приглашает вас на чай, - раздался голос прислуги.

- Иду, - отозвался Клеточкин, - только лист переписывать закончу.

Николай продолжал жить у Кутузовой (так было лучше для конспирации) и регулярно по вечерам играл с ней в карты. Добрая старушка угощала его вкусным чаем с вареньем и рассказывала занятные истории из жизни своего покойного мужа. Клеточкин делал вид, что с интересом слушает.

Общение с Анной Прокофьевной было необременительным, к тому же она была знакома со многими чиновниками Третьего отделения и могла оказаться весьма полезной.

Николай окончательно отложил перо и стал переодеваться к чаю – Кутузова любила, чтобы гости входили в ее комнаты при полном параде, в мундире или, по крайней мере, в сюртуке.

Глава 5

ГЛАВА ПЯТАЯ

14 февраля, суббота

Большая Подьяческая улица

Старший кассир Петербургского банка взаимного кредита Петр Мальцев посмотрел на часы – был почти полдень. Он вздохнул и убрал золоченый хронометр в жилетный карман - Лавр Феоктистович непривычно опаздывал…

Петр Маркелович очень хорошо запомнил этот момент, и потом, когда его спрашивали, во сколько произошло ограбление банка, он без колебаний отвечал – без четверти двенадцать.

Мальцев ждал купца первой гильдии Федорова и потому так часто сверялся с часами. Вчера вечером самый уважаемый и почетный клиент банка прислал с курьером письмо, в котором просил подготовить двадцать тысяч рублей (и непременно крупными ассигнациями!) к половине двенадцатого. В этом не было ничего необычного: Лавр Феоктистович вел в Петербурге оптовую торговлю зерном и часто брал крупные суммы для расчетов с поставщиками. Его просьбу, разумеется, тут же выполнили - деньги поместили в сейф, стоявший в углу зала. Управляющий, господин Лаверецкий, велел Мальцеву лично встретить и обслужить дорогого гостя. Поэтому Петр Маркелович и ждал Федорова возле входных дверей, ежеминутно поглядывая на циферблат. Время шло, но купца все не было.

Между тем в зал банка вошел неприметный штабс-капитан со знаками различия интендантской службы и направился к младшему кассиру Попкову, сидящему за небольшой деревянной перегородкой рядом со входом. Офицер поинтересовался, можно ли открыть счет и какие бумаги для этого необходимо заполнить. Василий (по возрасту младший кассир был еще юн, поэтому все звали его по имени) выдал необходимые формуляры и объяснил, как их заполнять. Господин офицер поблагодарил и отошел за конторку, где принялся изучать бланки. Петру Мальцеву запомнилась одна деталь - в руках у посетителя был черный кожаный саквояж, в котором интендантские офицеры обычно носят бумаги и деньги.

Штабс-капитан склонился над формулярами, Мальцев ждал у дверей купца Федорова, а Попков сидел за столом в своем закутке. Больше в зале никого не было – швейцар Иван Фомич находился снаружи (ему велели встречать Лавра Феоктистовича у подъезда), управляющий Лаверецкий только что ушел завтракать (он называл это по-английски - «ланч»).

Вскоре штабс-капитан закончил писать и отдал бланки Попкову, потом не спеша достал портсигар, вынул папироску и закурил. Василий вежливо попросил клиента отойти немного к дверям - он не переносил табачного дыма. Офицер пожал плечами, оставил саквояж возле стола и подошел к выходу. Петр Маркелович как раз посмотрел на часы – было ровно без четверти двенадцать.

Дальше все случилось так стремительно, что ни сам Мальцев, ни Попков, ни Иван Фомич ничего толком не могли объяснить. Возле стола сильно громыхнуло, в разные стороны полетели горящие тряпки и сразу неприятно запахло горелым – это, как оказалось, взорвался штабс-капитанский саквояж. Попков от страха забился под стол, где и просидел до приезда полиции, Петр Маркелович застыл, как столб, возле дверей.

В саквояже штабс-капитана, как потом выяснилось, была самодельная бомба, а также некоторое количество промасленной ветоши. Когда заряд взорвался (к счастью, небольшой, поэтому никто серьезно не пострадал), тряпки разлетелись по всему залу. Помещение сразу наполнилось черным густым дымом, стало трудно дышать…

Штабс-капитан тут же выскочил на крыльцо, громко крикнул «пожар!» и велел швейцару бежать за помощью. Тот, увидав клубы дыма, валившие из дверей, раздумывать не стал и мигом умчался за брандмейстерами. Офицер же быстро заскочил обратно, схватил в охапку Мальцева и потащил к сейфу. От растерянности Петр Маркелович не мог оказать никакого сопротивления – только мелко перебирал ослабевшими ногами. Достигнув сейфа, офицер вытащил из кармана револьвер (Мальцев очень хорошо запомнил черное дуло, направленное прямо ему в лицо) и приказал открыть железный ящик. Петр Маркелович никогда не был героем, а здесь и вовсе растерялся - молил Бога только о том, чтобы грабитель оставил его в живых.

Трясущимися руками Мальцев достал из кармана ключ и отпер дверцу. Штабс-капитан расстегнул китель и начал засовывать толстые пачки банкнот под жилет. Запихнув ассигнации, он привел мундир в порядок, быстро выскочил на крыльцо и через секунду смешался с толпой зевак, собравшихся на улице.

Вскоре в банк прибыли полицейские и пожарные, которые вытащили младшего кассира Попкова и почти бесчувственного Мальцева на улицу. Огонь скоро потушили (зал почти не пострадал), однако из сейфа, как выяснилось, было взято более тридцати тысяч рублей – все, что приготовили для купца Федорова, а также оборотная сумма. Лавр Феоктистови позже пояснил следователю, что письмо в банк он не писал и денег не просил – своей наличности хватало. Курьера, доставившего послание, так и не нашли. Из этого полиция сделала вывод, что имело место тщательно продуманное и великолепно выполненное ограбление.

Следователь Дятлов, получивший приказ заняться этим делом, показал Петру Маркеловичу, кассиру Василию и швейцару Ивану Фомичу фотографические карточки самых известных петербургских грабителей, но таинственный штабс-капитан опознан не был. Значит, решил Дятлов, преступление совершил какой-нибудь заезжий молодец, возможно, из поляков, славящихся отчаянными налетами на банки и кассы.

В банке, разумеется, было проведено собственное расследование – всех служащих, начиная с управляющего Лаверецкого и заканчивая младшим кассиром Попковым, тщательно проверили. Однако ничего подозрительного не нашли: у всех была безупречная репутация и вполне добропорядочное поведение. Ни тайных пороков, ни обольстительных любовниц – ничего. Дело вели почти три месяца, а потом отправили в архив – в надежде, что дерзкий налетчик рано или поздно попадется и тогда на него можно будет свалить все похожие преступления.

15 февраля, воскресенье

Николаевский вокзал

Герман Лобатин неспешно прогуливался по перрону – до отправления поезда оставалось еще полчаса. Пассажиры первого класса только начали прибывать на вокзал, поэтому народу было еще мало – лишь грузчики в белых фартуках катили тележки с багажом да мальчишка-газетчик бегал от вагона к вагону, предлагая свежий выпуск «Вестника Петербурга».

Лобатин подозвал паренька и купил номер. На первой полосе, как он и ожидал, была помещена большая статья о вчерашнем ограблении Петербургского банка взаимного кредита. Репортер с инициалами П.М. подробно, с деталями, живописал преступление, наделавшее много шума. Ушлый журналист умудрился поговорить с управляющим Лаверецким, который, вернувшись после ланча, к большому своему удивлению, обнаружил возле своего банка пожарных, а у себя в кабинете – полицейских, допрашивающих обоих кассиров и швейцара.

Аркадию Ипполитовичу пришлось пережить немало неприятных минут, ожидая своей очереди к Дятлову, проводившему дознание. Сначала ему сообщили, что в банке произошел пожар, потом он узнал, что, оказывается, это было дерзкое ограбление и из сейфа похитили весьма крупную сумму. Не удивительно, что на вопросы репортера господин управляющий отвечал рассеянно и невпопад. В конце статьи П.М. привел слова неких очевидцев, которые утверждали, что грабителей было трое, что они подъехали к банку на лихачах и что едва ли не с самого крыльца открыли пальбу из револьверов. Кассиров Мальцеве и Попкова связали веревками и засунули в шкаф, а швейцара Ивана Фомича оглушили ударом по голове. Совершив налет, преступники вскочили в коляски и умчались в неизвестном направлении, а здание банка, чтобы замести следы, подожгли.

Лобатин, прочитав эту галиматью, только усмехнулся и позавидовал богатому воображению неизвестного репортера. Скорее всего, газетчик прибыл на место преступления тогда, когда уже все давно закончилось, а потому довольствовался рассказами случайных свидетелей. Впрочем, статья была написано весьма бойко и, несомненно, стала украшением номера. Тема ограбления еще по крайней мере неделю будет обсуждаться на полосах местных газет, подумал Герман, пока ее не вытеснят более свежие и интересные новости.

Рядом с ним прошли двое полицейских, внимательно рассматривавших вокзальную публику. Но Лобатин даже не посмотрел в их сторону – еще вчера, сразу после налета, он переоделся в штатское и съехал из «Английской». Ночь провел в меблированных номерах госпожи Морозовой, а прямо с утра отправился на вокзал. Полиция и жандармы сбились с ног, разыскивая интендантского штабс-капитана, но тот давно исчез. Вместо него возник чиновник средней руки, направляющийся в Москву по служебным делам (разумеется, с новыми проездными документами и новым паспортом). Герман был одет в добротную шубу, на лице у него красовались холеная бородка и щегольские усики, и никто бы не смог узнать в респектабельном пассажире прежнего скромного офицера. В руках Лобатин держал дорогой портфель из телячьей кожи с бронзовыми накладками, внутри него находились похищенные деньги.

В конце перрона показался Желябин. Герман сложил газету и сунул ее в карман – решил прочесть позже, путь в Москву неблизкий. Андрей подошел к приятелю, и они вместе вошли в вагон. Проводник возился у самовара, готовя чай для пассажиров, в купе еще никого не было. Герман закрыл дверь на задвижку, плотно задернул шторы и лишь потом расстегнул портфель и извлек две пачки по пять тысяч рублей. Желябин спрятал деньги за пазуху.

- Спасибо, - поблагодарил он Германа, - нам пока этого вполне хватит. Куда ты теперь?

- Сначала в Москву – подожду, пока все успокоится, а потом за границу – надо наладить выпуск нашей газеты и доставить ее в Россию. Возьму в аренду типографию, куплю бумагу, краску... А весной, скорее всего, вернусь обратно, буду готовить освобождение наших товарищей из тобольской ссылки. Потом видно будет… А ты?

- Если получится то, что задуманли, ты о нас услышишь. В случае же неудачи постараемся перебраться в Москву – в Петербурге становится слишком опасно. Но от цели своей не откажемся...

- Жаль, - протянул Лобатин, - что ты тратишь свою жизнь на цареубийство. Мог бы использовать ее с лучшими целями.

- Моя жизнь за жизнь Александра Вешателя – по-моему, это справедливо, - возразил Желябин, - в конце концов, кто-то должен начать, показать пример. А там, глядишь, поднимутся мужики…

- Это вряд ли, - недоверчиво покачал головой Лобатин, - народ сейчас запуган, его на бунт ничем не поднимешь. Разве только новый Емелька Пугачев появится... Но откуда ему взяться – казаки и те про свою былую вольность забыли, служат царскими опричниками, разгоняют рабочие стачки и студенческие сходки. Нет, сейчас нужны другие дела, убийством царя революцию не сделаешь.

- Но мы все же попробуем, - упрямо повторил Желябин.

- Что ж, мешать не буду, - Герман застегнул портфель и убрал его на полку, - если понадобится моя помощь, ты знаешь, где меня искать.

Пришла пора прощаться – в вагон стали заходить первые пассажиры. Лобатин и Желябин коротко обнялись, и Андрей покинул купе. Герман проводил гостя до дверей вагона и долго смотрел ему вслед. Внезапно Лобатин почувствовал, что видит Андрея в последний раз, и на его душе сразу стало тяжело и пусто...

Конечно, по большому счету, они не были близкими друзьями, более того, по многим вопросам расходились во взглядах, но общая борьба сближает даже идейных противников. Теперь, наверное, им придется расстаться навсегда. Герман тяжело вздохнул и достал портсигар – до отправления поезда оставалось еще десять минут, можно было успеть выкурить папироску.

17 февраля, вторник

Пантелеевская улица

- Это просто безобразие! – начальник Третьего отделения жандармский генерал Леонид Семенович Дубельский был очень недоволен. – Посреди дня, почти в центре Петербурга совершается дерзкое ограбление банка, а полиция ничего не может поделать! Они, видите ли, думают, что это был какой-то заезжий гастролер – вот и все, что могут сказать… Владимир Александрович, вы уверены, что это был именно Лобатин?

- Абсолютно, - полковник Геберт достал из папки, лежащей на коленях, фотографическую карточку и протянул генералу, - его опознали оба кассира и швейцар.

- Герман Лобатин, которого мы разыскиваем уже столько времени, внезапно появляется в Петербурге и совершает ограбление банка… - задумчиво произнес Дубельский. – Что бы это значило?

- Очевидно, социалистам срочно понадобились деньги, - предположил полковник. – Кстати, Рысков подтверждает, что вчера вечером Желябин передал Кибальчеву пятьсот рублей на приобретение химических реактивов. Значит, у заговорщиков скоро появится достаточно динамита для проведения террористической акции.

- И когда этого можно ожидать?

- Не раньше начала марта, – ответил полковник, - Кибальчеву требуется еще изготовить бомбы, а для этого требуется время.

- Значит, март… - Дубельский внимательно посмотрел на Геберта. – Владимир Александрович, может быть, стоит арестовать их сейчас, не дожидаясь окончательного приготовления? Возьмем тепленькими, прямо на конспиративных квартирах, допросим, потом доложим государю…

- Конечно, арестовать заговорщиков можно, - согласился полковник, - но что это даст? Во-первых, государя подобными делами уже не удивишь – великое дело, схватили нескольких социалистов! Да их в России уже столько, что пройти по улице невозможно – непременно на какого-нибудь революционера наткнешься. Во-вторых, пропадет весь эффект от ареста. Одно дело по-тихому взять несколько заговорщиков, и совсем другое – схватить их прямо во время покушения, на глазах у самого государя. Покажем императору бомбы, подземный ход, заложенный динамит... Вот тут-то Александр Николаевич и поймет, кто является истинным защитником престола и готов ради него жертвовать своими жизнями. Заодно утрем нос министру Лорис-Меликову - в центре столицы целый месяц рыли подкоп, готовили покушение, а он ничего не знал. Такой некомпетентности ему не простят... После этого происшествия, надеюсь, Александр Николаевич передумает отдавать Меликову в подчинение Третье отделение. Граф Шуваловский, кстати, придерживается того же мнения относительно сроков – надо подождать, довести дело до конца.

- Вдруг социалисты что-нибудь заподозрят? – спросил Дубельский. – Уйдут, как в прошлый раз, в подполье. Ищи потом ветра в поле!

- Раньше у нас не было среди них своего агента, - успокоил генерала Геберт, - а теперь такой человек есть – Николай Рысков. В случае изменения планов он непременно свяжется со мной и сообщит. И тогда мы их точно возьмем – чтобы исключить любую неожиданность.

- А ваш Рысков достаточно надежный? – поинтересовался Дубельский. - Не испугается? Социалисты, говорят, весьма сурово обходятся с предателями…

- После ареста Михайлина с дисциплиной у них стало совсем плохо, - усмехнулся Геберт, - за конспирацией никто не следит, новых людей не проверяют. Будь у меня время, я бы мог внедрить к ним еще парочку своих людей. Можете не беспокоиться, Леонид Семенович, - заверил полковник, - я полностью контролирую ситуацию. Рысков, конечно, трус и боится за свою шкуру, но он очень любит деньги, а я обещал ему приличное вознаграждение.

- И сколько же?

- Тридцать золотых червонцев, как раз хватит на покупку небольшой лавки и заведения своего дела.

- А вы шутник, Владимир Александрович, - рассмеялся Дубельский. – Тридцать червонцев – как тридцать серебряников.

- Иуде – Иудина плата, Леонид Семенович, - серьезно отозвался Геберт.

- Согласен, - кивнул генерал. - Но что вы будете делать, если заговорщики решат задействовать еще и бомбистов?

- Очень просто, - с готовностью отозвался полковник, - я уже предпринял необходимые шаги - велел Рыскову самому вызваться метальщиком. Желябин полностью ему доверяет, возражений, полагаю, не будет. Перед самым покушением Рысков получит от нас специальный заряд. Его взрыв и станет сигналом к захвату всей группы.

- Государь не пострадает?

- Разумеется, нет. Пороха в бомбе будет совсем немного, зато эффект поучится отменный – грохот, огонь, дым!

- Хорошо, - подумав, произнес Дубельский, - я всецело полагаюсь на вас, Владимир Александрович. Надеюсь, что все пройдет именно так, как вы задумали. Тем не менее держите меня в курсе дела, я хочу знать все, что касается покушения.

Геберт склонил голову в знак согласия, а потом произнес:

- Еще один вопрос, Леонид Семенович, весьма деликатного свойства. Рысков сообщил мне, что у нас в Третьем отделении имеется агент социалистов, который снабжает их весьма ценной информацией.

- У нас? – Дубельский удивленно поднял брови. – Это совершенно исключено! В Третьем отделении служат исключительно проверенные люди, с прекрасной репутацией и безупречным прошлым…

- Я тоже так думал, - признался Геберт, - но потом стал сопоставлять факты и понял, что Рысков прав. Помните, два месяца назад мы взяли подпольную типографию?

- Конечно, - отозвался Дубельский, - великолепная операция — накрыли конспиративную квартиру в двух шагах от полицейского управления. То-то злился генерал Жариков, когда мы ему нос утерли!

- Верно, - согласился полковник, - только вот странность: в квартире никого не оказалось, и в засаду никто так и не попал. Создавалось впечатление, что социалистов предупредили.

- Случайность, - пожал плечами Дубельский, - им просто повезло.

- Возможно, - кивнул Геберт, - но таких случайностей за прошлый год я обнаружил целых три. Согласитесь, это уже закономерность. Полагаю, среди наших служащих действительно есть предатель. Я не знаю, кто он и каковы его мотивы. Может быть, это деньги, может быть, нечто совсем другое – любовь, высокая идея... Но в любом случае его необходимо выявить, причем в самое короткое время, иначе наша операция может провалиться.

- Что вы предлагаете?

- Предлагаю поручить это дело мне лично, я найду способ прищучить предателя. Однако мне потребуется доступ ко всем личным делам - как агентов, так и конторских служащих.

- Вы их получите, я отдам такое распоряжение, - Дубельский решительно хлопнул ладонью по столу. - Об одном только прошу - никому ни слова! Если кто-нибудь узнает, позора не оберемся!

Геберт кивнул головой и заверил, что привлечет к расследованию только самых надежных и проверенных людей. Дубельский несколько успокоился и отпустил полковника, но до конца дня так и не смог заняться делами – мысль о таинственном предателе не давала ему покоя. Он перебрал в уме всех служащих, но не смог найти ни малейшей зацепки – все казались людьми абсолютно достойными, с безукоризненной репутацией.

Леонид Семенович промучился до пяти часов вечера, а потом поехал в театр – развеяться и немного успокоить нервы. Давали «Севильского цирюльника», и на сцене блистала бесподобная Алина Иваницкая. Петербург уже несколько месяцев наполняли слухи о романе между ней и Мишелем Романовым, и это делало представление еще более занимательным. А присутствие на нем самого царского племянника придавало спектаклю особую пикантность...